Warcraft: Мера возможного

Глава 1. Неправильное утро

Воду я нашёл раньше, чем понял, что нахожусь в чужом доме.

Проснулся от жажды, откинул одеяло и, не открывая толком глаз, сел на кровати. Под босой ногой оказалась прохладная доска. Я поморщился, поискал ногой тапок и, не найдя, встал босиком.

До двери было три шага. За ней следовало повернуть налево, обогнуть стол и поднять крышку небольшой кадки. Справа, на вбитом в стену крючке, висел ковш. Всё это я проделал почти не задумываясь.

Вода оказалась холодной, с лёгким древесным привкусом. Первый глоток я сделал осторожно: губы пересохли, на нижней появилась трещинка. Зато потом выпил почти весь ковш и потянулся за вторым.

Тут-то и проснулся окончательно.

В руке я держал деревянную посудину. Не декоративную, какие подают в ресторанах для достоверности, а старую, потемневшую возле ручки. На дне ещё перекатывалась вода.

Я посмотрел на ковш, затем на кадку. Крышку кадки сбили из нескольких дощечек. Вдоль стены стояла скамья, над ней висели связки трав. Дальше белел очаг с чёрной заслонкой. В углу лежали дрова.

Крана не было.

Я повернул голову. Стол. Три стула. Открытая полка с посудой. У противоположной стены широкая кровать, аккуратно накрытая выцветшим покрывалом. Над ней тканевый мешочек на гвозде. В углу сундук.

Утренний свет падал сквозь оконный переплёт полосами. Там, где они доходили до пола, особенно хорошо были видны соринки между досками. Снаружи скрипело колесо. Кто-то негромко разговаривал.

Я стоял посреди всего этого с деревянным ковшом в руке. Похоже, следовало вспомнить вчерашний вечер. Не получилось.

Я попробовал восстановить хотя бы последнее действие перед сном. Лёг в кровать? Выключил свет? Поставил телефон на зарядку?

Нет. Это были догадки, а не воспоминания. Я мог представить любое из этих действий, но ни одно не ощущалось случившимся со мной.

Капля с подбородка упала на рубаху. Я машинально протянул руку к полке, отодвинул сложенную ткань и достал полотенце. Замер.

Я знал, где оно лежит. Дом был чужим, а полотенце нашлось сразу.

Я вытер лицо, сложил полотенце и вернул на место. Потом сел на ближайший стул. Со всем остальным лучше было разбираться сидя. Требовалось понять, где я нахожусь, как сюда попал и почему ничего не помню. Начать можно было с чего-то простого. С собственного имени, например.

Я подождал. Имя не появилось.

Это было настолько нелепо, что я едва не задал вопрос вслух. Человеку не нужно искать своё имя. Можно забыть пароль, номер квартиры приятеля, название книги, которую когда-то собирался прочитать. Но собственное имя должно приходить раньше вопроса.

Я попробовал фамилию. Потом лицо матери. Дом. Работу. Улицу, по которой ходил каждый день. Стул подо мной коротко скрипнул. Только тогда я заметил, как сильно вцепился в его край.

За окном мужчина сказал:

– Да справа же. Справа от тебя.

Последовал стук. Потом тот же голос, уже тише:

– Ладно. Давай сюда.

Я прислушался к ударам молотка, выровнял дыхание и разжал руки. Дерево оставило на пальцах красноватые полосы.

Самое время было запаниковать. Ничего другого пока придумать не получалось. Но паника не предлагала даже первого полезного шага, поэтому я решил повременить.

На столе стояла солонка. Я знал, что это такое и зачем нужна соль. Помнил, как выглядит кристалл соли под микроскопом. Мог вспомнить массу ненужных сейчас подробностей про соль, электричество, телефонную связь и работу браузера.

У браузера бывали вкладки. Слишком много вкладок. Случайно закрытую можно было вернуть сочетанием клавиш. Каких именно, я тоже знал.

Как меня зовут, не знал. В груди стало неприятно холодно.

Я поднёс руку к лицу и рассмотрел пальцы. Узкая ладонь, тонкое запястье. У основания пальцев небольшие мозоли, на костяшке старый белый шрам. Ни колец, ни часов. На предплечье несколько почти заживших царапин. Руки выглядели молодыми. Слишком молодыми.

Я перевернул ладони, согнул пальцы, потом обхватил правой рукой левое запястье. Прикосновение чувствовалось с обеих сторон. Никакой задержки, ничего похожего на управление чем-то посторонним. Но руки всё равно казались чужими.

Мне полагалось быть старше. Насколько, сказать не мог. По ощущениям, где-то между двадцатью пятью и тридцатью. Я давно не ждал, что придёт взрослый и решит возникшую проблему, хотя сейчас от подобного предложения не отказался бы.

На коленях лежали края длинной рубахи. Плотная ткань немного царапала кожу; на плече темнело мокрое пятно. Я коснулся ворота и обнаружил тесёмки. Ладно. Дальше следовало посмотреть на себя целиком.

Поднимаясь со стула, я не рассчитал движение и задел ногой поперечину. Несильно, но остановился. Тело было легче привычного, рост меньше. Ничего не болело, голова не кружилась. Просто приходилось иначе выбирать шаг. Я обошёл стол, прислушиваясь к собственным движениям.

Возле очага я заранее перенёс вес на другую ногу и обошёл третью доску. Она скрипела. Я знал это, хотя ещё не наступал на неё.

На стене возле умывальника висело зеркало. Я подошёл прямо к нему, взялся за деревянную рамку и повернул к свету.

На меня посмотрел незнакомый юноша.

Несколько мгновений я просто смотрел на лицо, повторявшее мои движения. Моргнул. Поднял брови. Провёл пальцем по щеке. Юноша проделал всё то же самое.

Лет шестнадцати. Может быть, чуть старше. Худой, с прямым носом, ещё по-подростковому мягкой линией подбородка и бледной кожей. Волосы почти доходили до плеч: со стороны, на которой я спал, примялись, с другой торчали вбок.

Они были белыми.

Я наклонился ближе и раздвинул пряди. У корней тоже белые. Не отдельные седые волоски среди русых, а ровный цвет по всей длине.

Глаза оказались зелёными. Очень зелёными, с тёмной каймой по краю радужки. Я отвернул зеркало от окна, но цвет остался насыщенным.

Так быть не должно. Русые волосы. Серые глаза.

Откуда я это взял?

Я постарался представить того же мальчишку с другой внешностью. Получилась обычная мысленная картинка, не убедительнее попытки пририсовать ему бороду. А знание всё равно оставалось: раньше эти волосы были тёмными, а глаза серыми.

– Ну здравствуй, – сказал я отражению.

Голос тоже оказался чужим. Выше ожидаемого, немного хриплый после сна. Я прочистил горло и повторил приветствие. Теперь получилось лучше. Знакомее не стало.

Я повесил зеркало обратно и некоторое время стоял возле него, упершись ладонями в край умывальника.

Возможных объяснений хватало. Сон. Болезнь. Чья-то затея, смысла которой я пока не понял. Но ни одно не объясняло всего. Например, этих рук. Или того, как я нашёл воду в доме, который видел впервые.

Проверять сон ударом головой о стену я не собирался. Во сне это вряд ли помогло бы, а в остальных случаях только добавило бы проблем. Я выбрал более приятный способ. Ещё раз умылся.

Вода холодила кожу. Полотенце цеплялось за пересохшие губы. В зеркале появился мокрый юноша с аккуратно приглаженными белыми волосами. Теперь он хотя бы выглядел человеком, с которым можно разговаривать.

Выходить к людям в одной рубахе не хотелось. Одежда нашлась в сундуке возле кровати, на которой я проснулся. Я уже знал, что искать: штаны под запасной рубашкой, свёрнутый пояс сбоку, сапоги у стены за дверью.

Сундук разделяла съёмная перегородка. С одной стороны вещи были сложены аккуратно, с другой лежали так, будто кто-то несколько раз искал нужное в спешке и перестал притворяться, что собирается убрать за собой.

На колене штанов виднелась небольшая заплата в цвет ткани. С изнанки швы оказались ровными. Кто-то постарался, чтобы они не натирали кожу. Пальцы задержались на стежках.

Мне полагалось знать, кто это сделал. Наверное, раньше я знал. Сейчас вспоминалось только, что штаны удобные и не стоит надевать их для работы со смолой.

Я перестал рассматривать заплату и оделся.

Пояс оказался длинноват. Пальцы сами нашли нужное отверстие и подоткнули свободный конец под ремень. Я повторил движение медленнее, затем попробовал то же самое, глядя в сторону. Получилось.

Сапоги пока отложил. Носки ещё требовалось найти, а выходить за пределы двора я не собирался.

Рядом с кроватью стоял низкий табурет. На нём миска с водой, почти сухая тряпка и кувшин. Под табуретом обнаружился таз с засохшими тёмными потёками на стенке. Возле кровати пахло травяным отваром. Похоже, здесь ухаживали за больным.

Я потрогал лоб, снова посмотрел на зажившие царапины на предплечье. Жара, если он и был, не помнил. Ничего не болело; ложиться обратно и звать на помощь не хотелось.

Я переставил миску на подоконник и приоткрыл окно. Деревянную защёлку пришлось чуть приподнять, прежде чем повернуть. Эта мелочь тоже оказалась мне известна. С улицы потянуло дымом и влажным лесом. Где-то близко пекли хлеб: следом пришёл запах тёплой корки. Желудок отозвался очень определённо.

С памятью происходило что-то непонятное. С голодом всё было в порядке.

Проходя через общую комнату, я ещё раз осмотрел её. Теперь не торопясь: здесь должно было найтись что-нибудь, что поможет узнать хозяина.

Ни портретов, ни фотографий. На кровати две подушки. Под столом корзинка с починкой, из неё высовывался свёрнутый чулок. Возле очага в доску были вбиты три колышка для полотенец. Средний расшатался, и край тяжёлой ткани лежал на полу.

Я невольно поправил полотенце. Колышек наклонился ещё сильнее. Пришлось снять полотенце и повесить на соседний колышек поверх другого. На полу осталась чистая полоска там, где ткань касалась досок.

Раньше кто-то непременно заметил бы такую мелочь и поправил. Не стал бы неделю обходить свалившееся полотенце. Почему-то я был в этом уверен.

Широкая кровать была заправлена тщательнее моей, край покрывала подоткнут. На скамье рядом лежал гребень. Двух зубцов не хватало, остальные стали гладкими от долгого использования.

Приближаться не хотелось. Не из страха. Я заранее знал: человек, которому принадлежит гребень, не выйдет через минуту из другой комнаты и не спросит, куда я его переложил. Я оставил всё на месте и пошёл к двери.

Засов скользнул в пазу. Нижний край двери задел пол; пришлось слегка потянуть ручку вверх. Весь дом был полон таких привычек, без которых пользоваться им оказалось бы неудобно.

На пороге лежала полоса солнца. Я вышел в неё и остановился.

Лес.

В первую очередь я увидел именно его. За невысокими домами поднимались деревья: тёмные стволы, молодая листва, просветы неба между ветвями. Вдали лес сливался в зелёную стену, ближние деревья стояли поодиночке между огородами и сараями. На краю чьего-то двора росла яблоня, подпёртая кривой жердью.

К калитке вела короткая утоптанная тропинка с травой по краям. На дороге ещё не высохли следы дождя, глубокие колеи блестели в тени. Через лужу положили две плоские доски. Женщина с корзиной прошла по ним так уверенно, будто ходила этим путём всю жизнь.

У соседней ограды работал мужчина в закатанных до локтей рукавах. Он придерживал жердь, а мальчишка лет десяти подбирал в ящике гвоздь.

– Этот?

– Подлиннее.

– А этот?

– Этот кривой.

Мальчишка провёл по гвоздю пальцами, словно достаточно было не согласиться с замечанием, чтобы железо выпрямилось. Мужчина забрал гвоздь, положил на обрезок доски и несколько раз ударил молотком. Проверил, повернул, ударил ещё.

Я наблюдал за ними и понемногу переставал чувствовать себя человеком, которого вот-вот попросят уйти с чужого крыльца.

Ничто вокруг не ждало моей реакции. Двое работали. Женщина продолжала свой путь. Под стеной грелась кошка, лениво повернувшая голову на скрип колеса. На верёвке сохла одежда; один рукав набился в другой, и ветер никак не мог его вытряхнуть.

Ни машин, ни проводов.

Даже привычного, как выяснилось, далёкого городского гула не было. Зато в лесу непрерывно перекликались птицы. Иногда из этой смеси звуков выделялся отдельный крик, и я поворачивал голову, пытаясь найти птицу.

Мужчина у ограды заметил меня и кивнул. Уже собрался вернуться к работе, но присмотрелся. Я почувствовал, как ветер шевелит белые волосы возле щеки.

Он смотрел несколько мгновений. Не перекрестился, не выронил инструмент. Что-то тихо сказал мальчишке и снова поправил жердь. Мальчишка, в отличие от него, уставился открыто.

Я поднял руку в приветствии. Он тоже поднял, забыв, что держит гвозди. Несколько штук посыпались в траву.

Отец посмотрел на него. Мальчишка опустился на корточки.

Пришлось отвернуться, чтобы не улыбаться слишком заметно. По крайней мере, ради моей внешности никто не собирался созывать всё поселение. Люди удивились и продолжили заниматься своими делами. Это обнадёживало.

Я спустился на ступеньку. Дерево приятно грело стопы. Возле перил стоял глиняный горшок с несколькими зелёными ростками. Земля в нём растрескалась, хотя на дороге ещё не высохла вода. Горшок был под крышей.

Я вернулся за ковшом, набрал немного воды и полил ростки. Земля потемнела, вода впиталась, по краю осталось несколько капель. Хотя бы результат этого действия не вызывал вопросов.

Чьи это ростки, я не помнил. Но не выбрасывать же их только поэтому.

– Адриан!

Я повернулся прежде, чем успел подумать. По дороге шла полная женщина с корзиной на локте. Другой рукой она поддерживала небольшой горшок, завёрнутый в полотенце. На рукаве белела мука, платок съехал к затылку.

Марта.

Я узнал её сразу. Она жила за поворотом, в доме с яблоней возле навеса. У неё был муж. Имени я сейчас не вспомнил, зато знал: одолженные у него инструменты нужно возвращать лично в руки.

– Ты куда собрался? – спросила Марта. – Я же сказала, сама принесу. Зачем на улицу вышел?

Она подошла к калитке и остановилась. Посмотрела на волосы, потом мне в лицо. Ладонь чуть сдвинулась под полотенцем, горшок накренился.

– Давай подержу, – сказал я.

– Погоди.

Марта поставила горшок на скамью, сняла корзину с локтя и только тогда приблизилась. Взяла меня за подбородок и повернула к свету.

– Свет милостивый. Это когда?

– Утром увидел.

Она отвела волосы с моего лба и приложила ладонь. Я не отстранился. Возможно, человеку без памяти полагалось с подозрением относиться к чужим прикосновениям, но я слишком обрадовался тому, что меня узнали.

– Жара нет, – сказала Марта. Проверила собственный лоб, потом мой ещё раз. – И глаза. Совсем другие.

– Раньше были серые?

Она посмотрела внимательнее.

– Ты сам-то видишь нормально?

– Вижу.

– Голова кружится?

– Нет. Я хотел…

Я не закончил. Объяснение предстояло долгое, а Марта уже смотрела на мои босые ноги.

– В дом иди. Обсудим.

Я подхватил горшок со скамьи. Марта открыла рот, собираясь возразить, но, увидев, что я держу его легко, взяла корзину.

На пороге она привычно приподняла дверь за ручку.

– Опять цепляет, – заметила она. – После дождей совсем разбухла.

Я отступил, пропуская её. Горшок грел ладони даже через полотенце. Пахло горячим молоком и кашей. На несколько мгновений всё остальное отошло на второй план.

Марта освободила край стола для корзины, сняла с полки миску, потом заменила её другой.

– У этой трещина, – пояснила она, заметив мой взгляд. – Холодное ещё можно наливать. Под горячее лучше не надо.

Я поставил горшок на подставку. Пальцы сами придержали ручку в нужном месте, не касаясь трещинки у основания.

Марта увидела это и немного успокоилась.

– Садись.

Я принёс ложку, отодвинул стул и сел. Она положила передо мной хлеб, достала банку масла и только после этого открыла горшок.

Пар поднялся к лицу. Каша оказалась густой, с тонкой молочной корочкой у стенки. Я попробовал осторожно, обжёг кончик языка, подождал и съел ещё ложку.

Марта следила за мной так, будто от моего аппетита зависело что-то очень важное. Возможно, зависело.

– Вот, – сказала она. – А вчера три ложки кое-как скормила.

– Я болел?

Марта перестала заворачивать крышку в полотенце. Я положил ложку рядом с миской.

– Не всё помню. В комнате таз, вода… Я понял, что за мной ухаживали. Только сам почти ничего не могу вспомнить.

– Меня узнаёшь?

– Да. Ты Марта.

Она дождалась продолжения.

– Живёшь за поворотом. У вас яблоня возле навеса.

– А Игната?

С именем пришёл и обрывок воспоминания: широкая ладонь, короткие ногти с въевшейся тёмной полоской. Игнат всегда забирал инструмент, прежде чем продолжить разговор.

– Помню, – сказал я. – Кое-что. Не всё.

– Дом узнаёшь?

– Знаю, где что лежит. Вода, одежда. А что было вчера, не помню.

Марта медленно села напротив. До этого она всё время стояла или что-то делала. Теперь я встревожился ещё сильнее.

– С головой не шути, Адриан. Нехорошо станет, сразу скажешь.

– Скажу.

– Не через три дня.

– Сразу.

Она помолчала, глядя на мои руки. Потом перевела взгляд на кровать у стены. Я посмотрел туда же.

Ответ пришёл прежде, чем она успела спросить. Родители.

Там спали родители юноши, в чьём теле я сейчас сидел перед Мартой. Их вещи остались в доме. Самих здесь не было, и возвращения никто не ждал.

– Они погибли? – спросил я.

Марта сжала губы и кивнула.

Несколько секунд я пытался понять, что чувствую. Жалость была. Неприятная пустота под рёбрами тоже. Но не то горе, с которым полагалось задавать такой вопрос.

– Расскажешь?

Она потянулась через стол и положила ладонь на мою руку.

– Мост размыло. Вы домой ехали, уже после дождя. Повозка в воду ушла. Тебя ниже вытащили, а их не успели.

Перед глазами мелькнула мокрая ткань. За ней пришли тяжесть рукава, тянувшего руку вниз, и холод. Затем всё исчезло.

– Давно?

– Пять дней прошло. Позавчера похоронили. Ты тогда уже совсем в жару был.

Мне вспомнился горький вкус. Чей-то голос возле кровати. Попытка повернуться на бок и невозможность устроиться удобно. Обрывки не складывались в рассказ. Я не знал, что было настоящим воспоминанием, а что возникло после слов Марты.

Марта всё ещё держала мою руку. Ждала. Наверное, ей казалось, что сейчас я окончательно пойму и начну расспрашивать. Или не поверю. Или заплачу.

Я не мог сделать ничего из этого честно.

Вместо лиц вспоминались бытовые мелочи: здесь кто-то садился чинить одежду, на этой полке не любили оставлять мокрое, хорошие ножницы не разрешали брать для верёвок. Людей за привычками я не находил.

Я опустил взгляд на ладонь Марты. На покрасневшие пальцы, порез возле ногтя, аккуратно заштопанный рукав. Она сидела передо мной сейчас. С ней я мог говорить.

– Ты за мной ухаживала?

– Не одна. По очереди приходили. Ночью тоже.

– Спасибо.

Марта кивнула и убрала руку.

– Ешь. Потом ещё поговорим.

Я взял ложку. Марта поднялась подлить мне воды и, проходя мимо, коротко коснулась плеча. Это было легче вынести, чем ещё один вопрос о воспоминаниях.

Несчастье произошло до моего появления. Я не мог его изменить и пока даже не понимал, что унаследовал, кроме тела и дома. Но изображать чужое горе ради того, чтобы правильно выглядеть в глазах соседки, не собирался.

Оставалось не быть грубым. Не отталкивать помощь только потому, что она предназначалась другому. И не притворяться, будто я уже во всём разобрался.

Марта накрыла оставшуюся кашу крышкой.

– Жар у тебя к утру спал, – сказала она немного погодя. – Я уходила, ещё лоб горячий был. Игнат потом заглядывал. Говорит, уснул наконец.

Я посмотрел на дверь в маленькую комнату. Там ещё стояли миска с водой и таз, пахло отваром. Похоже, утро и вправду сильно отличалось от ночи.

– А волосы вчера были обычные?

– Конечно обычные. Я же тебя обтирала. Заметила бы.

– И глаза серые?

– Как у матери. – Марта всмотрелась в моё лицо. – Теперь совсем другие.

Я кивнул. Ещё один обрывок памяти подтвердился.

– А сам как? – спросила Марта. – Кроме головы.

– Хорошо. Ничего не болит. Только есть хочется.

– Это правильно.

Она положила мне добавки. Подождала, пока я начну есть, и понемногу вернулась к обычному разговору. Пожаловалась, что крышка этого горшка всё время теряется среди остальных. Сказала, что принесла масло и сегодня мне никуда ходить не надо. Напомнила, где лежит хлебный нож, хотя я уже заметил его на краю полки.

Я слушал и узнавал немного больше, чем она говорила. Марта знала этот дом не хуже своего. Прежний Адриан часто бывал у неё. Она могла попросить его что-нибудь занести или передать, а сейчас сдерживалась, чтобы не поручить дело человеку, который только встал с постели.

– Воды достаточно? – спросила она.

– Почти полная кадка.

– Хорошо. Я скажу Игнату, чтобы потом проверил.

– Сам принесу, если понадобится.

– Вот с этого всё обычно и начинается.

Я улыбнулся.

– Я не собираюсь прямо сейчас тащить бочку.

– Ведра хватит.

Она тоже улыбнулась, но спор закрыла движением ладони.

Некоторое время мы говорили о самых обыкновенных вещах. О дороге после дождя, о соседском мальчишке, который к вечеру принёс охапку дров, а половину рассыпал возле крыльца. О кошке, ухитрившейся стащить рыбу из закрытого навеса.

– Снизу пролезла, – предположил я.

– Снизу доска прибита.

– Со всех сторон?

Марта посмотрела на меня.

– Я Игнату то же самое сказала. Только сначала он уверен, что такого быть не может, а уже потом идёт смотреть.

Я понемногу расслаблялся. Еда, разговор и человек напротив делали комнату менее чужой. Непонятным оставалось почти всё, но хотя бы разбираться с этим не приходилось в одиночестве, сидя на краю кровати.

Пока я доедал, Марта укладывала в корзину пустую банку и заметила перевешенное полотенце.

– Средний опять вылез?

– Наклонился. Я полотенце снял.

– Давно бы починить. А его всё забивали обратно. Подержится немного, и снова.

– Посмотрю.

– Сегодня ты ешь и отдыхаешь.

– Я пока только смотреть собирался.

Марта окинула взглядом мою рубаху, штаны, мокрые волосы и покачала головой. Похоже, она знала, насколько надёжно подобное обещание. Потом вернулась к тому, что беспокоило её с порога.

– Может, дар пробудился?

Ложка остановилась у меня в руке.

– Какой дар?

– Магический. А какой ещё? Волосы, глаза. От болезни люди седеют, конечно, но тебе шестнадцать. Да и не так.

Шестнадцать. Я запомнил число, но сейчас меня занимало другое.

– Думаешь, магия?

– Я не знаю, Адриан. В таком разбираться надо. Спросить у кого-нибудь знающего.

Она сказала это так же буднично, как посоветовала бы отнести сложный замок мастеру, а не ковырять ножом.

– Здесь есть кто-нибудь?

– Здесь нет. В Штормграде искать надо.

Я медленно положил ложку. Марта поправляла полотенце возле горшка и не догадывалась, что произнесла самое важное слово за всё утро.

– Где?

– В Штормграде. – Она подняла глаза. – Ты дорогу-то хоть помнишь?

– Сейчас пытаюсь.

– Через Златоземье. Только не говори, что уже собрался. Тебе сегодня и до колодца хватит.

Златоземье.

Я перевёл взгляд на окно. Лес за домами, мокрая дорога, солнечные пятна на траве.

Элвинн. Название нашлось и в здешней памяти. Я повторил его про себя и понял, почему остальные слова отозвались так быстро.

Не потому, что когда-то ездил здесь на повозке.

– Адриан?

– Слышу.

– Что с тобой?

– Кое-что вспомнил.

– Плохое?

Я посмотрел на неё. Обычная женщина принесла соседу завтрак и теперь ждала ответа на простой вопрос.

– Пока не знаю.

Марта ещё немного изучала моё лицо. Видимо, решила, что без жара и с хорошим аппетитом я могу позволить себе некоторую задумчивость.

– В Штормграде я мага видела, – сказала она. – Шёл по улице, а рядом огоньки летали. Куда он, туда и они. Средь бела дня.

– Какие огоньки?

– Светящиеся. А какие ещё? – Она задумалась. – Один впереди, два возле плеча. И ничего у него в руках не было. Даже фонаря.

– Красиво, наверное.

– Красиво. Только зачем днём-то?

У меня впервые за утро возник ответ, который не требовал никаких уточнений.

Я бы тоже так ходил.

Она ещё немного рассказала о той поездке. Впрочем, огоньки занимали Марту меньше, чем лавка, возле которой она их заметила. Там продавали отличные иглы, а купить удалось только несколько: деньги к тому времени почти закончились.

Я слушал, стараясь не перебивать.

Что за маг? Как выглядел? Когда это было? Кто сейчас правит в Штормграде? Что слышно о севере? И вообще, какой год?

Последний следовало задать раньше остальных. Но Марта уже настораживалась после каждой моей долгой паузы. Она пришла покормить больного юношу, а не выяснять, сколько лет исчезло у него из памяти.

На столе лежала перетянутая бечёвкой пачка бумаг. Там могла найтись дата. Не найдётся, спрошу отдельно. Для этого незачем рассказывать о другом мире.

– А у меня раньше ничего такого не получалось? – уточнил я.

– Огоньков?

– Вообще магического.

Марта задумалась, но ненадолго.

– Не было. Разве я бы забыла?

– Ясно.

– Ты бы сам молчать не стал, – добавила она. – Сразу побежал бы показывать.

Я посмотрел на белую прядь возле плеча. Похоже, теперь кое-что придётся выяснять, прежде чем показывать.

Марта начала собираться. Я встал, принёс полотенце и придержал, пока она заворачивала ещё одну миску, найденную на полке. Та, оказывается, тоже была её.

– Не всё сразу забирай, – сказал я. – А то окажется, что в доме вообще ничего своего нет.

– Горшок оставляю. И ложку. Ложку потом вернёшь, я её узнаю.

Она показала маленькую выемку на ручке. Я послушно посмотрел.

Приятно, что мне уже доверяют чужую ложку, а не только запрещают вставать с постели.

– Верну.

– Вечером зайду. Остынет, разогрей. Только возле очага пока не возись долго, и на улицу далеко не ходи.

– Хорошо.

Спорить из-за прогулки до собственного крыльца я не собирался. Просто открыл дверь.

На пороге Марта снова посмотрела на мои волосы и машинально убрала прядь со лба. Отдёрнула руку, будто вспомнила, что я уже не маленький.

– Нехорошо станет, позови. Я рядом.

– Позову. Спасибо за завтрак.

– Поел бы ещё вечером, тогда и спасибо.

Она спустилась во двор. У калитки обернулась:

– Когда захочешь, приходи к нам. Просто посидеть. Игнат сегодня муку ждёт, опять будет выяснять, почему мешки легче, а таскать их тяжелее.

Я улыбнулся. Марта коротко кивнула в ответ и пошла по дороге. Возле соседней ограды её остановил мальчишка, что-то показал на ладони. Она посмотрела, сказала пару слов и направилась дальше.

Я задержался у двери, наблюдая за ней. За последние полчаса дом стал другим. Предметы остались на местах, но теперь я знал, кто принёс еду, кто наполнил кадку, почему возле кровати стоит таз. Кто-то отложил собственные дела, пришёл сюда, просидел ночь, вернулся утром с горячим горшком. Помощь не возникла сама собой.

Это стоило запомнить.

Я закрыл дверь и некоторое время держался за ручку.

– Warcraft, – сказал я негромко.

Слово прозвучало странно. Чужой язык, деревянная дверь, запах каши за спиной. Всё это никак не складывалось в одно целое.

Я помнил экран. Не стол перед ним, не комнату и не человека, сидевшего рядом. Сам экран: изображение, цвет, движение. Иногда вспоминалось желание увеличить громкость или перемотать назад. Почему я смотрел именно тогда, оставалось неизвестным.

Картины сменяли друг друга. Знакомая улица под синими крышами. Заснеженная крепость. Эльф с глазами, светящимися совсем не так, как мои. Человек с молотом. Его я узнал сразу, хотя несколько минут назад не сумел представить собственное прежнее лицо.

Артас.

За именем потянулись события. Одни я помнил ясно, другие отделяли друг от друга огромные пробелы. Попытался расставить всё по порядку: здесь известен результат, но не причины; там помнится разговор, только непонятно, до или после какой битвы он состоялся.

Готовой книги в голове не было. Скорее полка со знакомыми вещами, которые не всегда удавалось найти с первого раза.

Даларан я помнил по-разному. Целые башни. Разрушение. Другие виды города, каким он стал гораздо позже. Легко увлечься самым знакомым образом и забыть, что здесь он пока может не иметь ничего общего с действительностью.

Я сел за стол и налил воды.

Всплывали имена, за каждым из которых тянулась вереница будущих неприятностей. Я знал достаточно, чтобы понимать: уютным лесом и соседкой с кашей этот мир не ограничивается. И достаточно мало, чтобы пока не строить уверенных планов по его переустройству.

Сначала нужно узнать год. Потом выяснить, что происходит вокруг. Память могла подсказать вопрос, но не заменяла ответа живого человека.

За окном поднялся ветер. По полу пробежала тень листьев. На столешницу упала белая прядь, и я убрал её за ухо.

Эльфы. Вот о чём хотелось подумать вместо очередной катастрофы.

Они здесь существовали. Не рисунки и не люди с накладными ушами. Настоящие, со своими домами, занятиями, манерой разговаривать. Можно встретить эльфийского мага и спросить, как он учился. Увидеть работу дворфийского мастера. Пройти по городу, который прежде умещался на экране.

Я представил такую встречу и поймал себя на улыбке. Любопытство никуда не исчезло вместе с биографией. Хорошо хоть что-то важное я привёз с собой.

Правда, первых встречных не стоило разглядывать так, будто они обязаны подтвердить каждое моё ожидание. Я уже достаточно заметно смотрел на соседского мальчишку. С эльфийкой такая привычка могла оказаться ещё менее удачной.

Я сделал глоток воды и вернулся к ближайшему вопросу.

Магия.

Марта предположила, что волосы и глаза изменились из-за пробуждения дара. И сама же призналась, что не разбирается. Принимать её догадку за истину было рано. Но после Штормграда и Златоземья я уже не мог просто отмахнуться.

Здесь можно научиться колдовать.

Я поднял ладонь и медленно сжал пальцы. Никакого отдельного запаса силы внутри не чувствовалось. Ни тепла, ни покалывания. Ни голоса, готового всё объяснить. Рука оставалась рукой.

На столе стояла кружка. Я представил рядом огонёк, похожий на тот, о котором говорила Марта. Маленький свет, не пламя. Посидел несколько секунд.

Ничего.

Представлять я умел и раньше. Это ещё не означало, что действительность обязана соглашаться.

Я опустил ладонь. Волшебные слова вспоминались преимущественно как названия заклинаний. Произносить их по очереди в надежде на удачное совпадение было занятно лишь до тех пор, пока я не представлял, что одно действительно сработает. Дом деревянный, на столе бумаги. Для первых опытов стоило выбрать место получше. И понять, что именно я собираюсь делать.

Зато теперь я знал, чего хочу после этого утра. Мне хотелось попасть туда, где магию изучали и применяли. Посмотреть на приборы местных чародеев. Узнать, зачем в посохи вставляют камни, какие знаки вырезают на металле и сколько труда скрывается за вещью, которая со стороны выглядит просто красивой.

Даларан вспоминался первым.

Я бы охотно начал с самого скучного занятия, лишь бы там объясняли что-нибудь настоящее. Даже с устройства магического светильника. Особенно с него: после похода за водой спросонья я уже видел несколько причин обзавестись таким дома.

Но прежде требовалось убедиться, что у меня вообще есть дар. И перестать искать магию в каждой вещи. Я уже с подозрительным интересом разглядывал даже солонку: узор на крышке был весьма затейлив.

Я взял её, повернул и обнаружил под крышкой соль.

Для начала тоже неплохо.

Горшок с оставшейся кашей я отнёс к очагу, подальше от солнца. Хлеб завернул в ткань. На столе сразу стало свободнее.

С мытьём посуды оказалось сложнее. Миска помещалась в таз, а кувшин нет. Стоило неудачно наклонить его, и вода бежала по стенке прямо на рукав. Я успел это проверить, прежде чем нашёл подходящую ёмкость. Она стояла внизу, под скамьёй. Широкая, невысокая, с двумя ручками.

Я переставил её, сполоснул посуду и вытер стол. Простое занятие почему-то доставляло удовольствие. После уборки комната больше походила на место, где можно жить, а не только разгадывать собственное происхождение.

Верхнее полотенце сползло с крайнего колышка.

Я поймал его и посмотрел на пустующий средний. Вот задача, с которой можно разобраться. В прежней жизни я, возможно, умел делать мебель. Или не умел. Память не сообщала. Зато устройство вешалки было достаточно понятным, чтобы обойтись без приглашённого специалиста.

В доске было три отверстия. Крайние колышки сидели крепко, средний болтался. Саму доску держали два гвоздя; расшатывать их не требовалось. Я потянул неисправный колышек, и тот вышел почти без усилия.

Снаружи дерево отполировали полотенца, а конец, скрывавшийся в отверстии, был обмотан тонкой полоской ткани. Потемневший лоскут местами расползся на нитки. Под ним дерево оставалось сухим, без гнили. Видимо, колышек уже подгоняли таким способом.

Я снял остатки ткани и вставил его обратно. Теперь он болтался ещё свободнее. Стало быть, прежняя починка помогала. Просто прослужила сколько могла.

Отверстие было овальным, нижний край потёрся сильнее. Можно снова что-нибудь намотать. Но хотелось, чтобы полотенце оставалось на месте подольше, а не до ближайшей стирки.

Инструменты нашлись в небольшом ящике у двери в закуток. Нож с коротким толстым лезвием, старое шило, деревянная колотушка, моток бечёвки. Отсек для чего-то длинного пустовал. Я узнал ящик, но не вспомнил, чего там не хватало.

На дне лежали обрезки дерева. К одному из них, подходящему по толщине, я приложил старый колышек и наметил длину. Потом остановился.

Ножом можно снять лишнее, а вот отделить нужный кусок без пилы будет уже сложнее. Обнаруживать магический дар благодаря отрезанному пальцу не хотелось.

Пришлось поискать другой обрезок. Он нашёлся под полоской кожи. Короткий, сухой, с ровным срезом на одном конце. Подгонять его требовалось совсем немного.

Я вынес стул на крыльцо. Там было светлее, да и стружки не пришлось бы собирать по всему дому. Сел спиной к солнцу и принялся понемногу снимать дерево.

Первые стружки вышли слишком толстыми. Лезвие зарывалось, поверхность получалась неровной. Я повернул заготовку, повёл нож иначе и сразу почувствовал разницу: в одном направлении дерево поддавалось гораздо охотнее.

Нож был острым, но одного этого не хватало. Где-то приходилось резать коротко, придерживая лезвие пальцем за обух, где-то удавалось снять длинную ровную полоску.

Я поймал себя на том, что перестал думать о белых волосах. Теперь меня занимало другое: как плотно подогнать конец и при этом не расколоть доску. Старый колышек немного сужался. Я вернулся в дом, приложил его к отверстию и проверил, как он входил прежде. Потом вышел обратно и осторожно снял ещё немного.

– Ты чего делаешь?

У калитки стоял мальчишка от соседской ограды. Держал что-то завёрнутое в тряпку и переводил взгляд с моих волос на нож.

– Вешалку чиню.

– Папа сказал, это вам вернуть.

Он приподнял свёрток.

Я положил нож на сиденье, подошёл и взял свёрток. Внутри оказалась маленькая ножовка с потёртой рукоятью. Пустое место в ящике сразу обрело смысл.

– Спасибо.

– Она у нас с прошлой недели. Папа раму делал, а потом…

Мальчишка замолчал и уставился на край свёртка. Я не стал помогать ему договаривать.

– Положу на место. Вы ограду закончили?

Он с явным облегчением кивнул.

– Осталось сверху. Папа сказал, сам сделает. Там высоко.

– Гвозди нашлись?

Мальчишка посмотрел на меня настороженно.

– Все почти.

– Значит, надо смотреть под ноги.

– Они возле ящика упали.

– Тем более.

Он перевёл взгляд на мой обрезок дерева.

– Это вместо старого?

– Попробую. Старый слишком свободно сидит.

Мальчишка подошёл ближе, но остановился у нижней ступеньки. Я сдвинул ногой стружки к краю крыльца.

– Посмотреть хочешь?

Он поднялся. Заодно рассмотрел волосы, теперь уже почти в упор. Я терпеливо дождался конца осмотра.

– Марта сказала, ты выздоровел.

– Похоже на то.

– А волосы?

– Утром такими стали.

Он подумал.

– И больше не потемнеют?

– Пока не знаю.

– А ты пробовал помыть?

Я провёл ладонью по приглаженным прядям.

– Пробовал. Не смываются.

Мальчишка кивнул: самый необходимый способ проверки мы обсудили. О магии он не спросил. Наверное, волосы сами по себе были интереснее причины.

Я вернулся к заготовке. Теперь можно было ровно отпилить лишнее со свободного конца, но работать на весу не стоило. Пришлось принести скамейку и подложить обрезок, который не жалко задеть. Мальчишка придержал заготовку с дальнего конца. Я убедился, что пальцы у него не на пути ножовки, и сделал несколько движений. Тонкий кусочек упал на крыльцо.

– Папа не так держит, – сказал мальчишка.

Я отложил ножовку.

– Покажи.

Он положил старый колышек поперёк скамьи и прижал ладонью ближе к краю.

– Вот. Тогда не качается.

Я попробовал. Действительно, так было удобнее.

– Спасибо.

Мальчишка пожал плечами, но остался рядом.

Мы пошли примерять. Новый колышек вошёл наполовину и застрял. Я слегка нажал ладонью. Не идёт.

– Забить надо, – предложил помощник.

– Потом не вытащим, если слишком толстый.

Я покачал заготовку, осторожно вынул и рассмотрел светлую потёртость на боку. Здесь она упиралась в край отверстия. Снимать требовалось именно в этом месте, а не со всей поверхности. Мальчишка заглянул через плечо.

– А, там мешает.

– Похоже.

На крыльце я срезал тонкую стружку, затем ещё одну и снова примерил колышек. Теперь он вошёл глубже, под небольшим углом вверх, и сидел плотно. Я потянул его на себя, потом вниз. Взял колотушку и коротко осадил через ненужный обрезок, чтобы не разбить торец. Доска не треснула. Колышек не вылез.

Оставалось проверить полотенцем. Я сложил его вдвое и повесил. Конец больше не касался пола.

Никакого чуда. Просто вещь заработала как положено.

Но мне понравилось.

Мальчишка посмотрел на старый колышек.

– Этот выбросишь?

– А тебе нужен?

– Можно из него мачту. Только конец обрезать.

– Для лодки?

Он кивнул и показал руками размер. Совсем маленькая лодка для канавы за огородами. В прошлый раз заваливалась набок, а новый парус ещё не был готов. Я отдал ему деревяшку.

– Спроси сначала у отца, чем лучше закрепить. Я в лодках не очень.

– Он сказал, у меня парус большой.

– Тогда попробуй поменьше.

Мальчишка задумался, словно предложение было разумным, но обидным для самой лодки.

Со двора напротив его позвали. Он поспешил к калитке, потом вернулся на пару шагов.

– Тряпка наша.

Я отдал и тряпку. Он завернул в неё колышек и убежал.

Я остался у двери, слушая, как он что-то объясняет отцу. Доносились отдельные слова: волосы, ножовка, мачта. Из всей истории моего пробуждения соседям досталась именно такая версия. Я был не против.

Потом собрал стружки, протёр инструмент и убрал его в ящик.

Просто обмотать старый колышек новым лоскутом было бы быстрее. Зато я немного освоился с руками, получил обратно ножовку и поговорил с человеком, который не ждал от меня тяжёлых признаний.

Полотенце висело там, где ему полагалось. Я прошёл мимо, коснулся колышка пальцами и отправился мыть руки.

После возни с деревом хотелось пить. Я налил воды и вынес кружку на крыльцо. Сел там, где только что лежали инструменты. Солнце поднялось выше крыши, но под навесом оставалась тень. По дороге проехала телега с двумя бочками. Возница кивнул соседу и придержал лошадь возле лужи.

Ничего особенного не происходило. Впервые с пробуждения это показалось мне достоинством.

Я разглядывал двор. Дрова под крышей, сарай, огород, дорожка к калитке. Небольшой кусок земли. Всем этим кто-то занимался; теперь предстояло либо продолжать самому, либо договариваться с другими.

Мне не хотелось оставаться здесь навсегда.

Мысль возникла без торжественного решения. Несколько спокойных дней в этом доме я мог представить. Даже недель: разобраться с собой, привести вещи в порядок, поговорить с соседями. Но дальше неизменно видел дорогу.

Город с магами. Место, где можно учиться и делать то, чего здесь пока не умеет никто из моих знакомых.

Это не значило, что надо сегодня собрать мешок и уйти, не объяснившись с Мартой. Я не знал ни дороги, ни расходов, ни даже того, что сейчас с городом, куда меня тянуло. Просто понимал, чего хочу.

Жить хорошо.

Ничего постыдного я в этом не видел. Удобный дом, интересное дело, люди, с которыми приятно проводить время. А раз уж вокруг существовала магия, хотелось узнать, как далеко с её помощью можно зайти.

Начать, пожалуй, стоило с кружки. Не в смысле заклинания. Просто её сколотый край цеплял губу, стоило повернуть не той стороной. В доме нашлись бы другие, но почему-то я всё утро пользовался этой.

Я провёл пальцем вдоль скола. Острый край уже стёрся. Скол появился давно, но кружкой по-прежнему пользовались. Вещь оставалась полезной, только каждый раз приходилось помнить, как её держать.

Таких мелочей хватало. Дверь нужно приподнимать. Оконную защёлку сначала сдвигать вверх. Горшок придерживать там, где ручка ещё цела.

Я не считал прежних хозяев неумехами. У людей всегда находились дела поважнее маленького скола. Но будь у меня возможность легко делать вещи такими, какими хочется, я бы, наверное, начал с подобных неудобств. Встречать каждое утро без необходимости договариваться с собственной дверью было заманчиво.

Я допил воду, вернулся в дом и наполнил кружку снова. Поставил на стол.

Там лежала толстая тетрадь с потёртым кожаным корешком и завязкой, которой давно не пользовались. Бумага внутри была шероховатой, чуть желтоватой, местами с видимыми волокнами. Возле сгиба страницы уже не ложились ровно.

Я открыл её и начал читать. Тесным почерком записана покупка ткани. Ниже имена и суммы, перечёркнутые после расчёта. На полях размеры доски, одно число обведено.

Я понял почти всё сразу. Буквы при этом выглядели незнакомыми. Присмотревшись, я убедился: они заметно отличались от тех, которыми я мысленно записывал слова. Но смысл местного текста понимал без усилий.

Я прочёл одну строку вслух и прислушался. Речь тоже была другой. Не набор непонятных звуков, а язык, на котором я только что разговаривал с Мартой. Знакомый изнутри и непривычный, стоило сравнить с тем, что осталось от прежней жизни.

Я произнёс то же самое иначе, на языке, который считал своим. Получилось.

Послушал себя и решил больше не делать этого при открытом окне. Пока я не знал, как здесь относятся к неизвестным языкам. Беловолосому юноше с пропавшей памятью и без того хватало поводов для вопросов.

Ещё одна странность: я не помнил, как учился читать. Ни человека, который объяснял местному Адриану буквы, ни первого исписанного листа. Но навык остался, как осталось движение руки, застёгивающей пояс.

Я поискал имя владельца и нашёл на внутренней стороне обложки. Адриан. Другой почерк, крупнее и неровнее. Одна буква исправлена, рядом тёмное пятнышко от случайной капли. Я провёл по нему пальцем.

Похоже, юноша, который это написал, умер.

Теперь я мог сформулировать это предположение прямо, без обходных вопросов. Несчастье, болезнь, последняя ночь. После неё очнулся человек с другой памятью и другим ощущением собственного возраста.

Доказательств у меня не было. Я не видел никаких душ и за одно утро не собирался выяснять, как устроена смерть. Но присутствия второго человека не чувствовал. Никто не пытался отобрать руки или вставить слово в мои мысли.

Остались вещи. Несколько умений. Узнавание лица Марты. Знание, что ковш висит справа. Я закрыл тетрадь ладонью и немного посидел.

Мне не хотелось притворяться прежним Адрианом больше, чем требовалось для обычного разговора. Обещать помнить то, чего не помню. Изображать чувства, которых нет. Но отказываться от имени только потому, что оно досталось таким способом, тоже было незачем. Своего я всё равно не знал.

– Адриан, – произнёс я.

Теперь имя звучало почти привычно.

Я открыл тетрадь с конца. Несколько листов оставались чистыми. Взял перо, проверил чернильницу. На чернилах подсохла тонкая плёнка; я осторожно сдвинул её деревянной палочкой.

Писать оказалось труднее, чем читать. Сначала я слишком сильно нажал, и линия расползлась. Потом перо зацепилось за неровность бумаги. С третьей попытки, ослабив нажим, я вывел вполне приличное слово.

Адриан.

Под ним указал место: Элвиннский лес.

Следующую строку оставил для даты. Первое попавшееся число из хозяйственных бумаг могло только сбить с толку. Лучше спросить Марту, когда придёт вечером.

Следом записал название города: Даларан. Посмотрев на него, я добавил два коротких вопроса: как добраться и как учат.

Эти строки ничего не решали. Но теперь мысль о будущем не терялась, стоило мне отвлечься на другую вещь.

Я повертел перо между пальцами и положил рядом с тетрадью. Мелькнула мысль о карандаше, но пока обходился и без него.

В доме было тихо. Только снаружи шуршали листья и время от времени поскрипывала ограда. Солнечная полоса на столе понемногу смещалась к моей руке.

Я потянулся за кружкой, которую отставил к дальнему краю, освобождая место для бумаг. Не дотянулся. Руку не убрал. Всё ещё смотрел на название города и почему-то ждал, что кружка окажется ближе.

Она скользнула ко мне.

Раздалось сухое шуршание глины по дереву, потом тихий стук у неровности столешницы. Я замер с вытянутой рукой. До ручки кружки оставалось несколько сантиметров.

Сначала я посмотрел на стол. Кружка стояла перед небольшой зарубкой. А прежде была за ней. Я хорошо это помнил: сам отодвинул её, чтобы не задеть локтем.

Я убрал руку. Кружка осталась на месте.

По затылку прошёл холодок. Не от страха. Так бывает, когда вдруг замечаешь ответ на вопрос, над которым собирался просидеть ещё долго.

Я наклонился, проверил ножки стола, провёл ладонью по столешнице. Дерево сухое, стол стоит устойчиво. От окна едва тянуло. Не такой уж лёгкой была кружка, чтобы её двигал ветер.

Можно ещё поискать верёвку. Я всё-таки приподнял кружку и заглянул под неё. Никакой верёвки.

– Ладно, – сказал я негромко.

Я вернул кружку обратно. Поставил так, чтобы край донышка почти касался зарубки. Будет ориентир, когда снова начну сомневаться в собственных глазах. Протянул руку. Ничего. Подождал ещё немного и опустил ладонь.

Значит, дело не в руке. Или не только в ней. В первый раз я думал о другом и успел что-то сделать раньше, чем заметил.

Я попробовал восстановить последние мгновения. Название города. Жажда. Желание взять кружку, не отвлекаясь от записи. Я не просил её двигаться, не воображал сияния, не выбирал красивого слова. Просто ожидал, что дотянусь.

Протянул пальцы ещё раз и остановился.

Нет. Опять тянусь рукой к слишком далёкому предмету. Мышцы напрягаются, плечо поднимается. Обычные движения. К сухому шороху, который я только что слышал, они отношения не имеют.

Я придвинул стул, устроился удобнее и положил обе ладони на край стола.

Передо мной была кружка. Я хорошо видел ручку, скол, тёмную полосу возле донышка. Попросить приблизиться? Обращаться за содействием к посуде не хотелось даже сейчас.

Сделать самому.

Я удерживал это намерение, стараясь не подменить его движением руки. Сначала ничего. Потом возникло странное ощущение: будто я узнал усилие, которого никогда прежде не прикладывал. Стоило отвлечься от кружки и сосредоточиться на самом ощущении, как оно ускользало.

Я чуть наклонился вперёд. Кружка дрогнула. На этот раз я проследил всё движение. Край донышка пересёк зарубку и остановился с другой стороны.

Обе руки лежали на столе. Я посмотрел на них, потом снова на кружку.

– Так.

Слово вышло совсем тихим.

Казалось, стоит резко встать или громко заговорить, и новое ощущение исчезнет. Нелепый страх, но ничего лучше я пока не придумал: сидел неподвижно и пытался понять, что сделал.

На дополнительную руку это не походило. Ни пальцев, ни прикосновения к глине. Скорее я знал, где кружка, и мог потянуть её в нужную сторону.

Я попробовал ещё немного. Донышко прошуршало по столу. Кружка двинулась быстрее, чем я ожидал, и пришлось поспешно её остановить. Она встала. Не опрокинулась, не полетела мне в лицо. Остановилась там, где я перестал тянуть.

Я выдохнул.

И засмеялся.

Смеху я удивился почти так же, как движению кружки. Он получился коротким, растерянным, но настоящим. Я провёл ладонью по лицу. Убрать улыбку не удавалось.

Магия.

Хотелось назвать её точнее. Телекинез? Возможно, здесь его именовали иначе, относили к определённому искусству или начинали преподавать лишь после трёх лет скучных упражнений. Я пока не знал.

Зато кружка переместилась. Не в воображении, а по настоящему столу, сдвинув светлую пылинку возле зарубки.

Я встал и ополоснул руки у умывальника. Просто чтобы сделать что-нибудь привычное. Взглянул в зеркало. Незнакомый беловолосый юноша улыбался. Теперь его лицо нравилось мне гораздо больше.

Вернувшись за стол, я взял кружку. Повертел на свету, осмотрел донышко. Та же глина, тот же скол, та же чуть неудобная ручка. Кроме перемещения, ничего не произошло.

И всё-таки держал я её иначе. Несколько минут назад это была посуда, с которой приходилось мириться. Теперь хотелось сохранить даже скол. Хотя бы пока не научусь делать вещи получше.

Я поставил кружку подальше от края стола. Закрыл чернильницу. Тетрадь отодвинул, взяв за обложку, чтобы не смазать записи. Затем повернул кружку ручкой в другую сторону.

Надо проверить: вдруг я каким-то образом зацепился именно за ручку? В первый раз хотел взяться за неё. Для этого хватало простого опыта. Я посмотрел на кружку и попытался подтянуть её, как прежде.

Она поехала. Значит, ручка не нужна.

Теперь я остановил кружку заранее, не дожидаясь, пока она приблизится к ладоням. Отпустил смутное ощущение, которым удерживал её. Посмотрел немного в окно и снова повернулся к столу.

Кружка послушалась и после паузы. Это было важно. Получалось не только случайно и не только сразу после первого успеха. Я сам выбирал, когда начать.

Я сдвинул её вбок, на несколько сантиметров. Остановил. Вернул к середине стола.

С каждой попыткой становилось понятнее, что делать. Легче не становилось: я и прежде почти не напрягался. Просто всё реже хотелось помогать руками и всё лучше удавалось удерживать внимание там, где нужно. Что именно я делал, по-прежнему не понимал. Объяснить другому так, чтобы он повторил, не смог бы. Но разницу между представлением и действием уже чувствовал.

Можно сколько угодно воображать сжатый кулак. Пальцы от этого не обязаны двигаться. А потом просто сжимаешь его, не решая, какую мышцу задействовать первой. С кружкой было отчасти похоже. Хотя я не поручился бы, что это сравнение хоть что-нибудь объясняет.

Я потянулся за пером и остановился. Записать результат стоило. Но сначала хотелось ещё посмотреть.

Взгляд перебежал от кружки к ложке, потом к стулу и закрытой двери. Поднять книгу. Поднести свет. Удержать деталь, пока работаешь инструментом. Повернуть её, не перекладывая из руки в руку. Возможности возникали одна за другой.

У очага висело полотенце. Я вспомнил, как пришлось устраивать заготовку на скамейке и как мальчишка придерживал её, пока я пилил. С такой помощью дело пошло бы совсем иначе.

Я посмотрел на пальцы, покрасневшие после работы, с чернильным пятном у ногтя. Мастером магия меня не сделала. Но я уже видел, где она пригодится человеку, который знает своё дело. Хотелось скорее стать таким человеком.

Вместо длинного описания я записал на чистом месте: двигать предметы. Подумал и добавил: получилось намеренно.

Не слишком научно. Зато точно соответствовало тому, что я знал. Ни цены, ни пределов, ни устройства способности эти пробы не раскрывали. Усталости я не чувствовал, но нескольких движений кружки было мало для выводов. Вопросов стало больше, чем утром.

И это меня совершенно устраивало.

Снаружи проехала ещё одна повозка. В колее негромко плеснула вода, кто-то поздоровался с соседями. Я обернулся к окну. У ограды мальчишка показывал отцу маленькую лодку. Тот присел рядом, придержал её за край и указал на что-то возле мачты. Мальчишка спорил, но слушал. Через минуту оба уже склонились над лодкой.

Я несколько мгновений смотрел на них, затем вернулся к столу. Не хотелось ни выбегать на улицу с демонстрацией, ни немедленно запирать окна. Марта видела изменившуюся внешность и уже подозревала дар. Когда немного разберусь, можно будет показать ей что-нибудь безопасное. Тот самый огонёк, которому не нужно масло, например.

Пока мне требовалось побыть одному.

Я освободил середину стола. Кувшин переставил к стене, тетрадь закрыл и убрал подальше от воды. Комната понемногу приходила в порядок.

Кружка ждала посередине стола.

Я сел, закатал рукава и на секунду прикрыл глаза. Хотелось запомнить это утро целиком: холодную воду, имя, произнесённое Мартой, солнечное крыльцо, запах свежей стружки. И глиняную кружку, которая сдвинулась без моего прикосновения.

Я открыл глаза. У неё были бока, ручка, сколотый край и донышко, пока ещё стоявшее на дереве.

Мне стало очень интересно, обязательно ли ему там оставаться.

– Ещё раз.