Виктор Дубинин

Взгляд на мир декаданса. Феноменология аристократического духа

Введение

Жизнь – кошмар, люди в ней – монстры, чувства – губительны, но как же это все в какой-то мере чарующе и увлекательно! Как писал Антон Павлович Чехов в рассказе «Палата номер 6»: «Нет ничего хорошего, что в своем первоисточнике не имело бы гадости», так также и в этом случае, лишь только после гранения трех вышеназванных вещей, они становятся весьма недурными, а некоторое даже очень славным.

Безалаберному наполнению нашего лихого времени нужен судья, строгий судья, отнюдь понимающий и вникаюший в сущность обозримых предметов. Что же, придется взвалить эту – порядком обесценившуюся (и давно) – ношу на себя, хотя ныне развелось судей много. Однако, они не есть я. Возможно вы спросите меня: "А кто дал тебе права судьи?" И отвечу я вам, – а кто забрал у меня право, приходящее с разумением? И есть ли это право, а не острая данность, в идеале – каждому? Почему мое своеобразие и желание его выразить должно быть моим правом, а не без регламентированной априорной возможностью, которая может быть реализована при просвещении?

Пребывая на корабле, что по жизни несет меня, зашел я в каюту, очи сомкнул. Однако за бортом был слышен треск бьющихся о него волн, раскаты грозы, свист ветра и барабанящий дождь по карме. Видать, это шторм разыгрался. Глаза я открыл и вышел на палубу, в объятья к ненастью... Но выйдя, за бортом я воззрел лишь мерзость болота, где словно на маленькой шлюпке, увяз по самые краи, в пучине хваткой трясины. Обведя глазом пространство, ударил в нутро меня хтонический страх. Вокруг темнота, глухой лес, тупое угуканье сов и загадочный шелест травы. И все вроде понятно, но страшно, ведь болото в лесу, а конца слизи зыбучей – не видать, даже глазом ухарским и освященным. И как дальше быть?

Не знаю, как так вышло, но куда-то не туда завела меня кривая... До какого-то момента все шло хорошо, будто просто: я радовался, смеялся, мечтал и не задумывался как будто ни о чем. Но в один миг, в один злосчастный час все круто поменялось. Все пространство поменялось, жизнь стала серьезней (стоит отметить – ненамного, как сначала могло показаться), да я ушел из отчего дома, закончилось детство, вместо него пришли мысли, взрывающие громким гвалтом мозг в моей голове. Я стал замечать то, чего раньше просто не видел, мое нежеланье мириться с общественным мироустройство обрело жизнь, мириться с укладом жизни в рамках и дарованных правах. Не просто замечать, стало мое тело, – а за ним и нутро – а чувствовать жгучим ядом, который циркулируя по венам приносит адскую боль. Люди, процессы, интенции первых – они так серы и скучны, еще хуже – они убийственно пошлы и, быть может, так бездушны. Несмотря на то, что ныне каждый творец, людьми правит безвкусица и филистерское самовыражение (собственно, как и мнение многих – безвкусно, лишено чего-то благородного). Возможно, сейчас я не пренебрёг труизмом, соглашусь, все это точно понятно каждому, каждый это замечает, но от чего всего вышеперечисленного меньше не становится? Что за фикционные возмущения?

Меня слишком часто бросает из огня да в полымя, из тишины в грохот, из любви в ненависть, а из страстной жизни в чарующую своим умиротворением смерть. Время и его субъекты убили во мне веру. Веру в чудо, веру во время и, наконец, веру в любовь. Однако помни – на время не обращают внимание только дураки! А в человека я и так имел честь и разум не верить (позже обратимся к вопросу «почему?»). Все это просто требует быть выраженным или меня разорвет! Чувствую за собой не то, чтобы миссию, но обязанность исполнить в жизни что-то некое, то, что может не каждый (к примеру, как хорошо владеть ораторским мастерством). С этими мыслями я сяду за стол и наполню бумаги лист ими. Хоть так чувствую усталость и физическую боль, в купе с духовной за собой; мне должно их превзойти, как и все в этой жизни, страдания в частности. Может, я слишком сентиментален и чувствителен, но с каждым днем от многих людей мне становится больней... Они так неразумны! Так безобразно беспорядочны! В конце концов, так бессмысленны.

Мне одиноко, отнюдь я не один. Это не физическое одиночество… то, чем я страдаю – можно назвать благородным одиночеством. Я понимаю, что меня никто не понимает, при том, что говорю я не дурно и, казалось бы, ясно. Сие благое одиночество раздирает мне душу, но способствует к делу, закаляет меня как сталь, и возводит против этого дряблого мира – сухого как изюм иногда – в миг пораженного дегенеративностью.

Во время работы над рукописями, в голову все чаще и чаще лезут укоризненные измышлизмы: «Зачем я это делаю? Для чего? К чему иду по такому пути? И зачем пишу это никому не нужное нытье? Ибо все равно никто не оценит, да толком не увидит». Только недавно внемлил: я творю для того, что так надо, труд есть движение, письмо это уже не субъектный я, но все-таки – Я, моя живая мысль, мой нежный смысл, отнюдь же грубо звучащий. Кто как не я? С особым трепетом констатирую: философия мертва ныне, ее убили – философы современности ее убили... тем, что, изучая ее не делают ничего принципиально нового. Топчась на месте, скалят друг дружке зубы, выпендриваясь кто знает терминов больше. Гаеры. Я, конечно, не зарекусь, но таки возрождать, а то и порождать что-либо новое – удел молодых.

Вертаясь к вопросу "а зачем?": в сущности, жизнь не имеет смыслов, мы – создаем их или, по крайней мере, существует всего-то один универсальный смысл жизни – закончить ее. Рано, поздно, когда-как – не важно, главное прожить и сделаться ничем. Но, поскольку, прежде чем статься ничем, ментально раствориться, отставив лишь труп за собой, мне хотелось бы породить что-либо большее. Идею, экстравагантность во мнении или виденьи. В своем пути к вершинам честных гор, я обязан мыслить, обязан помнить мысль и с честью уметь ею поделиться (признаюсь, для меня писать подобное тягостно). Я живу мыслями, и никак не найдя адекватного слушателя в близости (далее станет понятно почему) понимаю, надо законспектировать их хотя бы на бумаге. Ибо не даром говорится: "Дурак тот философ или мыслитель, что при освящении своего разума новой идеей, не хочет ею поделиться с другими!". Это нас и подводит. Тем не менее, мы всегда судорожно торопимся поделиться нашими измышлениями, однако все живое и все "господа" и дамы с большой, нескрываемой охотой показывают свое чуть ли не призрение к нам, и нашей мысли, в сущности – пренебрежение. Нет, даже не к мысли как таковой (ее просто не понимают, а то и даже не услышат), но к нашей способности суждения! И это, пожалуй, нормально и было таковым во все времена. Но на кой же тогда современникам делать вид образованный, обремененный умом, называя всех предшественников ведомыми слепцами, ставя себя по умолчанию выше?! Ведь отличия нет, ибо меняется лишь поводырь, ведомый ведомому рознь разве что годами. Наше теперешнее общество, подчас можно представить подобно шоколадной медали (не смейте смеяться, любезнейшие!), облаченной в якобы позолоченную фольгу; одна сторона – красивая, с выгравированным призовым местом и узором, но перевернуть ее, что там? А там – пустая гладь, быть может, с помятостью из-за свойства фольги... Переводя непосредственно из аллегории – тупость, узость, пустота и шаблонность, даже когда как людям кажется, что они выходят за рамки шаблона. И это еще мы не вспоминаем о том, что обертку можно снять... Без нее же, обнаженная шоколадная медаль выглядит уже не так утверждающе и обманчиво, все встает на свои места, и боже, с каким вкусом и наслаждением я сокрушаю нагую медаль своими зубами! Ах, какой вкус у безвкусицы (парадокс, не правда ли?).

Вот как бывает в универсуме: сначала херувимы изжигают тебя изнутри, плодя волну сомнений во миру. За ними же приходят серафимы, как высшие вершители, реализуют они сомнения, превращая их в демонов. И с ними предстоит борьба, их должно превозмочь. Это долго, это скучно и трудно, как физически, так и духовно. Однако выше путь простирается, к горам и лесам, где солнце встретит и позволит стать собою в себе, без всяких побочностей, кои сокрушим мы, идя по "священной" дороге!

Я не гонюсь никому помочь, во мне нет столько старомодного сострадания. Я хочу лишь пролить свет на драгоценности и дать им возможность стать богатыми за счет самих себя.

Ты – я, останемся же мы с тобою вдвоем пока летят страницы, наедине.

ЧАСТЬ I. Критика эпохи декаданса

ЧАСТЬ I

Критика эпохи декаданса

Мир декаданса – то, что упало на нас тяжким грузом, охватило руки и ноги с нашим рождением. Мир черни и ненастия для невинных чувственных сапфиров. И кто же знает когда наступил этот мир на головы человечества? Полагаю, он был им с самого первого вздоха человека чуть более разумного чем обезьяна, далее лишь только усугубляясь в своей боли судорожной кондрашкой. К превеликому сожалению, не можно достоверно узнать, когда погрязли светлые телеса все тех же, – но уже изрядно припудренных – приматов во грязи. Осмелюсь заявить, что самая природа человека направленна на его медленное приближение к апогею декаданса, более двух тысяч лет человечество шло к этому, и сейчас, оно как никогда близко к нему. Прогрессом называется декаданс, я же более уничижительно называю это бесчестной казуализацией, се есть главный атрибут слабого человека, ничего не стоящего человека, единицы из миллиона тысяч!

Сначала, человек придумал мораль и многобожие, чтобы придать своей жизни патетики (и намереваясь объяснить мир), понимания что такое «хорошо», а что есть «плохо». Затем, homo придумал одного бога, чтобы придать жизни еще больше стабильности, умаления ответственности, привнести безделия и бичевания, под эгидой благого страстотерпения. Теперь же, прикончив и этого бога, осталась мораль, но она более податливая стерва, нежели иные интенции, она меняется абсолютно добровольно с приходом нового поколения, только лишь номинально сохраняя свои основы, в конечном итоге, останется лишь ее имя, а изуродованные предикаты бурно порадуют потомков. Это ли не демонстрация того, что человек являет на свет идею для того, чтобы привести ее по итогу к обратному ее добродетелям месту?

Не хотел бушевать, да придется! Иначе же, как можно низвергнуть гнилые покосившиеся избушки с божественных гор? Бродя среди них, чтобы осесть и обжиться, надо совсем забыть свою личность, ее вольные нравы с тягой ко власти над собою и преимуществу в знании! Не буду медлить, дабы не задерживать тебя, дорогой читатель.

Говоря о вьючном скоте, кой и составляет собою поколение декаданса, стоит учесть то, что этот бич – явление не сегодняшнего дня, не только нашего опостылевшего поколения, а проблема с многовековой историей. Можно смело называть себя кретином, коли посчитаешь, что гнилье полезло наружу – на тело нашего якобы целомудренного общества – только в последние два десятилетия. Нет – воскликну я! – это не соответствует никакой действительности, хотя и кажется проблемой сугубо нашего дня.

Однако ныне эта чума банально показала зубки, а до сего зревши в закромах человечества, пожирала людей одного за другим, пока не достигла исполинских высот в этом деле, сделавшись тем, что позорно называют «нормальным современным обществом». У этого «нормального современного общества» есть свои корни, но наши дорогие предки просто не признают некоторой вины за собой, и прародители последних поступили бы также, были бы они только живы.

И трудно их не понять, ответственность – тяжелый камень, который даже творец едва ли способен поднять. Лишь отчаянные безумцы берут на себя эту терпкую и травящую ношу. А масса… а какое дело массе до нее? Всеобщим уделом признано только лишь страдание за ошибки вышестоящего, что вершит и погибает, совершив ужаснейшую ошибку – даря свободу стаду, которому не куда деться без пастуха.

С каждым столетием (если не десятилетием) люди упрощались, и так прошло две тысячи лет и результат на лицо, лицо со слюнявыми, не закрывающимися губами и мокрым от них же подбородком, да потупленным глазом, возможно даже одним. Из года в год мягчало тело человека, а мозг его растворялся в экстазе мирских благ. Оставаясь монстром, он уподобился кролику, который, в сущности, своей – бесплоден.

Судить по большинству ошибочно, большинство — это однотипная масса, надобно выводить оценку по единичным представителям рассматриваемого рода (даже не вида!). Но как же удержаться от того, чтобы не назвать навозную кучу – навозной кучей? Именно потому человечество – человечество, что в нем есть блестящее меньшинство. Да и, я так не люблю обобщать что-либо недурное. Что-то светлое как таковое – не терпит обобщения! Но речь пока что пойдет о перегоревшей лампе в ветхом сарае.

Думается мне, что когда-то мои слова будут еще лаской по сравнению с оскотинившейся – благодаря ее обитателям – реальности. Лет эдак через сто-двести.

Трепещи, поколение смрадной нормы и вонючей ванили, под поверхностью коей вьют логово трупные личинки! Я даю описанье тебе по твоим же заслугам. И ни в жизнь, не намерен тебя жалеть, ибо жалость воспринимается тобой как слабость (несмотря на то, что слабость сегодня в почете) и повод к убийству сострадающего. Нашему времени нужны не сломанные люди, но люди, которые ломают устои этого самого времени.

Поколение декаданса – это наш с вами, дорогие читатели, социум, те лица, кои мы видим, выходя на улицу и прибывая в местах наших повседневных дел. С виду, быть может, даже красивые (на любителя), а внутри до смеха тупые. Поколение декаданса – это поколение нытья и ничегонеделанья, но с большою претенциозностью, с широким знанием своих прав (то есть подачек, что всучили им, чтоб они не ревели). Эти люди свободны, но себе совсем не принадлежащие. Они убили бога, но получилось так, что стали его сосудами, носителями в себе. Низвергая мораль, они замарались ею с головы до пят, но предварительно опаскудили ее низостью, сделавшись ее лицом, лицом этого сервилизма. Каждый убивает бога тогда, когда посчитает это нужным, толи от простой немощи, толи из-за какой-то субъективной справедливости, а то и от другого прозрения или откровения с самим собой. После же, когда он оживает сызнова, все будет уже не так как было до того… Однако с ними, с субъектами декаданса, дело обстоит иначе.

Раньше была эра молчаливого дела, сейчас же – эпоха говорливого безделья.

Как раньше верили в бога, так сейчас верят в человека, но ничто не вечно. Во что же будут верить дальше? Касательно ценностей: представители нового общества разрушают прошлые, устоявшиеся идеалы и ценности, дабы заменить их теми же, но в более красивой обертке под гордым апломбом «для всех» и «гуманные». Новых ценностей они не создают, не более чем применяют старые выборочно, но ведь не скажешь, что это новшество. В тоже время представители его страдают биполярным расстройством или, может быть, шизофренией. Ибо как может быть объяснена нерафинированная жажда равенства, добившись которого (или почувствовав на себе его влияние) они негодуют? Но чего же мы можем просить от монументальной и всеобрамляющей стаи лицемерия и бесчестия? Настоящее колено будто бы лишено серьезности, чувства вкуса, благородного духа, взгляда в даль. За его плечами лишь смех и гиперболизированные психологические травмы, и все это в шкурке одичалого животного, когда-то бывшего вьючным (а может им и оставшегося). Это ведь совсем безынтересные люди, узко смотрящие люди… Общество потребления не может говорить ни о чем хорошем, ни в прямом, ни в переносном смысле, равно как и быть особенно примечательным. Жизнь превратилась благодаря ним в бесконечную шутку (А шутка теперь – вездесущая конъюнктура), на нужную чувственность, интеллигентность и здравость надеяться не приходится, собственно, как и на понимание.

Молодежь, зрелые люди нашей эпохи, эпохи декаданса олицетворяют собой инфантилизм, размазанный по лицу неудачника. Вот только проблема кроется в количественном преимуществе неудачников над людьми мысли и трудолюбия. Они, неудачники, очень крепко повязаны друг с другом цепями упадничества, посему всегда со всею силою и гнетом обрушивают на нас свой гнев и ненависть (ресентимент). Они не завидуют, ибо не понимают, чему надобно завидовать и что требуется постигать. С этим к нам приходит вопрос «что может дать новое поколение, кое не хочет иметь никакого развития, кроме духа упадничества и извечной прокрастинации?», на который я для себя уже давно ответил. Ничего они ни нам, ни вам, ни мне дать не способны. Другой вопрос: «а кто же может?».

Казалось бы, в эру, когда все поддается объяснению и без него априорно ничего существовать практически не может, молодое поколение оправдывает свое действо (как и существование) лишь парой тривиальных бранных слов. Поразительная безответственность и самоотдаленность от жизни. Что еще более примечательно, так это то, что такая тенденция чуть-ли не единственная новая вещь, которая не прогрессировала из старого, а является совершенно новым оправданием (по сути – ничем. На самом деле, даже оправданием это назвать – язык не поворачивается). Короче – это замешанная слабость и желчь в одном флаконе, бездарно приправленная всем «хорошим» и тянущее всех во круге за собой, благодаря обостренной язве ресентимента.

Старое поколение живет верой, надеждой, настоящее – нынешним днем. Мы... Я же живу чем-то свыше времени и обликов которых вот-вот мы достигнем. Мы с вами, друзья, идем слишком далеко впереди, чтобы наслаждаться жизнью по обыкновению. От жизни получаем удар, один за другим. Теряя многое, мы обретаем иное, но это иное радостью вряд ли можно назвать.

Даже если не спросят, отвечу: кто такие «мы»? Мы – те, кто, живя и наслаждаясь своим разумением до жизни и своего сознания, то есть многое осознавая – от своего груза страдает. И не дано знать мне, много ли нас или мало, возможно я один такой. Но мне хочется убеждать себя, что есть кто-то помимо меня, кто-то достаточно чуткий и черствый, но благородный или утонченный чтобы понять меня. Наверное, я чересчур сентиментален, но что с того? Ведь не смотря на то, что современный народец все больше и больше своими действиями и словами старается принудить меня быть приблудой и идиотом, я – остаюсь самим собой, всему вопреки… Мне представляется, что те, кто ценят, что у них есть голова, разум, они просто где-то прячутся, ибо не готовы поднять свои головы… И, с одной стороны, это понятно, их принудило к этому общество, – как пытается и меня – их багаж слишком дорог, они, наверное, чувствуют опасность для него во внешней среде, и даже очень вероятно, что их чувства, благодаря их понятливости и осознанности слишком хрупки (Отнюдь, бывало я встречал и особенно крепких, точно кремень персон, но они не чувствовали интереса к жизни, они ею не горели)… я понимаю это. Но, с другой стороны, мы должны быть сильны, мы должны осознать свое положение, мы не должны корячится от одиночества и интеллектуальной скуки во тьме пропасти, мы должны быть выше, утонченней, аристократичней и осознанней, парить орлом в небе над происходящем мракобесием! Но все получается так, что мы все прячемся отчего-то по закоулкам и углам. Все это сверхпонятно, но до боли грустно для меня. Я признаю, одиночество для нас — это во многом умиротворение, возможность действовать, развиваться, великая сила приходит с ним… но и великая боль с тяжестью. Нам надобно запомнить важную вещь: у всего в жизни есть свое место, наше место – превозмогать в блаженном созидании.

Страх и опасность надо искать в том, в чем обычно искать их не принято, к примеру в спокойной и размеренной жизни, следовательно, не уникальной, безвкусной и бесплодной, лишенной особых созидательных процессов, не подразумевающую бурных мыслительных потоков. Только тогда ты становишься тем, кто ты есть, не «Мы», а «Я». Оставим прямую линию прямым умам, наш жизненный курс проходит по кривой. Стабильность сама по себе пагубно влияет на, скажу так, одаренных личностей, на личность в принципе. Нам нужна бурная река, а не лужа!

Я и сознание благородного человека настолько многогранно и безгранично в своей сути, что он всенепременно его постарается как-то отразить в мире осязаемом, эмпирическими методами. Ибо не может эта величина быть сдержана только нами самими, она требует свободы, раскрытия! Он, вероятно, поражается своей мысли, своему разуму, себе. И один из многих серьезных вопросов может посеять в нем семя депрессии или разочарования, как характера: «Что, если я есть итерация доселе живущего человека?». Похожие вопросы, задаваемые самим себе, часто вызывают у нас очень неприятные чувства, чувства фальшивки или копии. Однако не стоит отчаиваться, гениальность мысли или идеи не отрицается фактом ее построения на чужих и относительно малоразвитых основаниях. В этом смысле, существует два варианта вида деятельности аристократического творца: 1– Созидание в надежде на улучшение идеи предыдущего автора; 2– Сотворение абсолютно нового тезиса (под ним разумеется также и дело) и из него вытекающих положений, то есть достижение полной своей самобытности. Стоит отметить, что чем дальше течет время, тем сложнее зарекомендовать себя человеку инициативному, как представителя второго вида.

Полное осознание своего я, своей, так скажем, величины открывает нам путь к истине – утверждаю – путь, а не саму истину!

Угадываю наперед – не благородные духом люди могут яростно возразить: "Ты – нытик, безумец, нам глубоко пофени, что ты говоришь! Как мы можем слушать тебя без присущего нам осуждения всего выдающегося, незаурядного, к тому же, если ты ненормален?" Да, я – безумен, и болеть нормой не желаю, если она так бичеподобна и заскорузла! Если ты не способен понять меня, а мои аргументы, дорогой читатель, считаешь не обоснованными то, кто же виновен в твоей интеллектуально-надэмперической импотенции? Какое мне дело, в таком случае, до других доказательств? Коли есть время – ищи сам свои ссылки и выдержки из книжонок, моя же жизнь коротка и не для того дана мне, чтобы веерить пальцы пред твоими очами. Для тех, кто же остался – я рад и буду вещать дальше.

Все дошло до того, что я, сидя на лавочке, во время променада, наблюдая бытность прихожу к тому, что в голову лезут мысли об ужасной иллюзии, окружающей меня. Все настолько по-гаерски несерьезно, монотонно, как по шаблону, точно я живу на заводе, где трафаретно штампуют какую-то дребедень. А когда я работаю над своими рукописями, в голову все время пробираются укоризненными обрывками те же самые мысли: «Зачем я это делаю…» Они появляются чаще и чаще.

Это уже вторая книга, которую пытаюсь написать исходя из своего мироощущения, первую я бросил, потому что, когда писал ее, испытывал что-то вроде не искоренимого буйного хтонического страха внутри себя. Несмотря на то, что я потрудился объяснить «зачем?» в предисловии, меня все-таки не покидает этот ментальный смог угнетения. Может это все из-за нездорового желудка? Но не об этом…

Запятнаю бесчестие (ибо есть еще куда мараться) посредственного представителя современного рода людского своими словами. Современный человек – латентный простачок (Простота, кстати, не лечится, но криком сигнализирует о не высоком духовном благородстве персоны) с неумным, недопонимающим взглядом и ворохом потаенных психологических «ушибов», коими он – вероятно не сознательно – кичиться. Он по определению крайне претенциозный, ну уж сильно ленивый невротик с синдромом либо сугубой логичности и рациональности, либо жестокой ограниченности. Его ранимость вроде как не знает пределов, тем паче, он груб и беден на уникальное мироощущение и его отражение в мире чувственном, понимание сего от других персон. Но опять же – какой прадокс, он – человек юмора! Человек, мыслящий, – а это каждый второй поныне – только юмором – последний человек.

Смех – самое банальное, что можно испытывать, смех — это удовольствие, никакого труда. У юмора должно быть свое место, там же место и смеху. Сейчас же он везде, куда ни глянь. Смех, как и юмор, сами по себе не плохи – плохи их переизбыток и не уместность. В связи с этим люди, видя нас снаружи судят ошибочно. Возможно, многие даже не могут воспринимать других как именно людей, также, как и себя. В некотором роде именно поэтому близорукое общество – губительно для бурной, мыслящей вне признанных категорий, в некотором роде меланхоличной личности, направленной на созидание великого. Другими словами, настоящее общество – убийца для уязвимого творца. И где как не чрез тенденцию несерьезности и глумления возможно это увидеть? Хотя и стоит признать, что везде должна быть толика веселья! Но, ныне выработалась новая методика работы человеческого сознания в контексте общества: человек считает, что все вокруг должно смеяться и располагать к себе за счет кривляния и клоунады. Заметьте, что сейчас труднее найти то общество, где за норму не взяты постоянные колкости в адрес собеседника и возведение объекта обсуждения до вещи, которую можно и даже нужно обсмеять. Куда ни бросься – всюду лицезреешь пропуск через юмор – точно фильтр – любую вещь. Таким образом общество скоро разучается понимать что-либо без глупейшей потешки, юмор вредит сакральности, как и сосредоточенности, но в большей же мере – ценности, что легко попустить курам на смех, то ценно быть может вряд ли. Улыбка, вызванная нежностью, заслуженным удовлетворением, достигнутым своими силами – бесподобна и притягательно нежна. От счастья должен быть смех! От любви! А не от каждого вздоха…

Современный человек — это оплот победившей женственности, жертва минувшей войны и безотцовщины, имя его mendicus (нищий человек)... И прав будет тот, кто подумает, что не все такие, но глазам своим я верю больше сказок об существовании абстрактных персоналий там, за пределами моей жизни и жизни многих других. Говоря прямо: антипод вышеописанному – встречается мне редко. Тем более, что мне за дело – брать в расчет тех, о ком я слышу только в сказках?

Считаю важным также отметить мною самое презираемое качество не то, что в человеке, а в мире в целом – я говорю о простоте. Простота – это бедность, такая же как дух современного человека – совершенно нищий – это неблагородство, это не имение чего-то за своими плечами. То обладает простотой, что не имеет привычки созидать и созерцать поразительное, а в случае же с предметом неодухотворенным (выразимся так) – это не имение какой-то изюминки, примечательности, способную вызвать у нас дотошность, одним словом – про-сто-та.

Не достает в нынешнем мире истинного благородства духа, все так жалки в погонях за какими-то абсолютно плебейскими идеалами, что вызывают тошноту и отвращение. Многие настолько ограниченные, что у них не принято в обиходе задавать вопросы, а если они их задают, то только лишь для того, чтобы поставить в затруднительное положение ответчика, подловить, унизить, но никак не просветиться.

Недаром я обронил фразу о «безотцовщине». Дело в том, что данная черта присуща в том числе и тем, кто имеет отца. Буквально теряюсь в догадках как сталось так, что институт семьи деградировал до такого скверного состояния, что даже при наличии отца очень многие дети растут женственными, никакими. А если отец есть, то часто он не является представителем чего-то высокого и благоманерного, в следствие чего подвергает ребенка воздействию умственной безропотности и плебейства, отчего и получается наш замечательнейший человек ресентимента. И очень часто, кстати, современный человек лишен – благодаря многим факторам внешнего воздействия – абстрактного мышления, кое очень нужно для вразумления. Например, переизбыток и легкодоступность информации любого качества, маргинальное и ведомое простотой большинство, падение высокой культуры – вот чего не стоит бояться, а стоит перемалывать, в первую очередь – в себе! А отсутствие абстрактного мышление ведет к чему? Правильно! К не абстрактному мышлению, которое, для удобства, можно называть – женственным мышлением. Уж извините дамы, но пока в жизни наблюдаю прерогативу практики подобного именно у девушек (особенно у юных, с исключением разве что учителей и других исключительных личностей), нежели мысль в ширь и даль, ко дну и свету – в высь!

Думаю, не секрет, что именно родители являют собой первый инструмент формирования нас, не только как человека в принципе, но и как личность. Именно они вкладывают – не формируют – свои добродетели, обычаи и традиции, нормы поведения и ценности, точно в месте с этим они вживляют в нас и свои идеалы. Бывает и так, что нашими руками они реализуют то, что им было не под силу, зачастую они стремятся вырастить единицу общества себе подобную, так как в себе видят они норму, или стараются превысить эту норму и сделать нас лучше, чем были они. Все это звучит так просто, как будто не несет в себе никакого подтекста, верно? Ах, если бы все было так чудесно в самом деле. Мне кажется, что такие люди как родители, в общем такое явление как семья, очень часто представляет собой оплот самого настоящего, ядовитого, подобно тине вязкого и приставучего эгоизма.

Эх… Бедные дети, те, что не могут обособиться и воспротивиться родителям до и после выхода из отрочества. Они настолько парою жалки, что не вызывают ничего кроме презрения, даже самой жалости такие бесхребетные люди заслуживают мало.

Сейчас все сталось так, что уже не знаешь, что есть норма в этой стезе, а что нет: толи полные семьи, толи безотцовщина… Ибо вижу то, что полная и любящая семья не становится ни коем образом гарантом становления достойного человека, не оберегает тебя от декаданса. Что там, что там – пируют на костях нежности и благородности маргиналы, кои мнят себя нормальным большинством. Ох, как же жаль, чем дальше в лес, тем меньше базисов, гарантий, но больше аномалий и бесполезных, малодушных девиаций.

Смешно затем смотреть на то, как маленькие философы вменяют в вину родителям то, что они породили их... Как мало они могут понимать о власти даровать жизнь, как мало они смыслят в том, что им снизошло. С одной стороны – трагедия жизни, с другой – величайшая возможность испить из кубка воли и власти, стать собой.

Относительно морали декаданса. Эгоизм

Интересно старик Кант обуславливал всю жажду, так скажем, «добра» или «правильности» творимого поступка в человеке категорическим императивом. Но я же думаю, все дело в воспитании и культуре человека. Когда две выше названные вещи закономерно разлагаются, тогда остается только жажда, но не дело. Об сем явственно сигнализирует повсеместное и далее только прогрессирующее нравственное разложение, превращающееся в нравственное, беспринципное уродство.

Ошибка Канта кроется в том, что он норовит загнать всех под одну гребенку. При том основываясь на метафизическом принципе, который с каждым новым поколением все чаще и чаще дает сбой. Не усомнюсь в том, что наступят года, в которые императивность атрофируется с концами или примет другую личину, вернее то, что под собою она обозначает. К тому же, когда понятия нравственности и нормы этики от культуры к культуре разнятся, не взирая на вот уже четко сформированные и общепризнанные (в идеале) общечеловеческие законы и ценности, а «добрая воля» – понятие очень растяжимое и исковерканное, сильно зависящее от времени и контекста, теория Канта уже не является удовлетворяющей. Представим таковой случай: человек рожденный и выросший в бесконечной, безлюдной пустыне. Представили? Теперь вопрос: «какова будет специфика его категорического императива?». Иначе говоря, будет ли в нем работать справно данный императив, в той итерации, в кой подразумевал ее Кант?

Нет, я не ставлю под полное сомнение метафизику морали. Однако, хочу сказать, что с определенной стороны метафизические понятия можно трактовать в достаточной степени манипулятивно. Ибо если мы и разумеем мораль как высший духовный императив, то только как сугубо индивидуальный. Иначе же, как мы объясним отчего все поступают совершенно по-разному? Тем более, не будем скрывать того факта, что любые добродетели выдуманы человеком, и закреплены в любой культуре методой формирования историческо-религиозного опыта. Нравственность, как и мораль, на мой взгляд, не являются свойствами врожденными, скорее таким свойством является способность к усвоению, принятию и созданию нравственных ипостасей.

Если с измальства приучать человека к насилию, то его императивом, вероятнее всего будет выступать это самое насилие. Хотя даже в таком случае, я могу допустить вероятность некоторой девиации такового человека, выросшего под покровом добродетели террора. При таких обстоятельствах возыграет воля человека к проявлению своеобразия, вопреки тем сложившимся установкам, что его окружали и прививались ему, возможно, годами или десятилетиями. Все-таки, в явно гениальном или утонченном индивидууме имеется имманентная тяга к сопротивлению против устоев, напрямую угрожающим его раскрытию и познанию.

Не смотря на практически полное умаление классических европейских духовенств, убийство людьми в себе бога, современная мораль лживой гуманности несомненно является выкидышем христианской морали (это можно было понять и выше. Я бы даже назвал ее «убогой квази-христианской моралью» с переиначенной формулировкой и понятиями, которые стремятся к разрушению всего наследия многовековых цивилизаций). Она, вне всякого сомнение, работает на ликвидацию человека индивидуального, в виду чего, он, личность тонкого склада, обязан совершить переоценку ценностей и не поддаваться конформности (О сем я писал еще в эссе «Purus homo»), ибо новая мораль постулирует инклюзивность, самость и толерантность, лощеную псевдосвободу… но глашатаи этого мракобесия лицемерно исполнять их адекватно не желают. Их удел – извечная неопределенность и компромисс со смертью! Они сосредоточены на том, чтобы ослабить и разъединить все целое, что только осталось, ибо все слабое приносит им деньги и популярность.

Учение бога и вера в него намного паче прививают людям нравственность и моральность, поддерживают порядок, нежели пресловутые гуманные человеческие ценности. Ведь ныне эпоха науки, и если не богом что-либо отрицается, то именно ею, а гуманность, всегда стоит близ подобного нигилистичного отрицания жизни; в свою же очередь, слабый в природе очень быстро занимает соответствующее место. Однако, люди думают, что ежели они научились объяснять мир и природу, то они в состоянии ее менять, глупое мальчишиство, дурачливость, полное наивности. Стоит отвергнуть слабость, откинуть сострадание к умалишенным агрессивным поборникам стадности, порвать в себе желание следовать выдуманной фантазии этих губошлепов, призывающей к смирению и уничижающую твою силу. Следует взять жизнь, перестать мириться с аскезой в себе, под которой прячется бессилие и творить, не взирая на установленные кем-то рамки! И в том же эссе (P.H.) я писал, что глупо надеяться на то, что все станут гениями (я утрирую), когда примут какую-либо доктрину, пропагандирующую развитие и свободу, поэтому повторюсь, стоит понять: дано сие не многим. Как ни крути, а все-таки останется загон для многих.

Фактически, ныне в информационном поле лидируют безбожные христиане, однако в отличии от подлинных христиан – эти пусты и неискренние, а если и душевны в своих пагубных идеях, то из-за своей глупости. От этих безбожников прет идиотией, лентяйством, безыдейностью, слащавостью и гаерским, юродивым дифиченством – ничем другим и не попахивает, но трусости в разы больше. Им лишь бы вынь да полож, без всяких усилий, ведь их главное оружие – потаенный ресентимент, нытье и нарочитое страдальчество (по суди – упадок), кои они продолжают поощрять и возводить в добродетели, подобно тому, как они практический возвели в норму культуру отмены. Они, те – кто хотят лишить основы, забрать у миро-бытия главное: все должно находиться на своем месте, без всяких оговорок. Эти декаденты славят изощренное жеманство и слабость, и напротив – хулят все связанное с силой и волевым духом, непримиримостью. Мало же кого найдется, кто может позволить себе сопротивление народу данной тенденции, а многие древние институты не брезгуют подпевать сим декадентишкам.

Для примера было бы достаточно одного только их желания уравнять мужчину и женщину абсолютно во всем, когда от природы – это два самых разных организма, что с физиологической точки зрения, что с психической и духовной. Или вспомним как эти глупцы сокрушаются, увидев любое проявление врожденной силы человека и его естественной воли к первенству с желанной победой. Они называют, брызжа слюной, его – дикарем, бездушным и нетолерантным. Сторонники гуманной морали мечтают превратить жизнь и бытие в детскую сказку, где им будет дозволен безусловный диктат над природой человека, над его духом и волею. И позже всем станет понятно, что сильные просто поменяются со слабыми и немощными местами; для униженных сильнейших возведут мизерабельный загон в загоне, дабы предать процессу их вымирания более нативный и не такой очевидный цирковой характер. В таком обществе, сильных ценят только при одной ярко выраженной черте – тупизне (или, проще говоря, слепом повиновении). Сильный физически, но тупой интеллектуально человек либо неисправимо ведомый, либо тривиально упертый. Его воззрения, как и мировосприятие не блещут уникальностью, а посему и опасности для гуманной морали никакой не несут. Они будут теми самыми обезьянами в зоосаде, представлять сильно далеких предков, когда-то живших сильных людей в более объемном смысле.

За последние лета, такое слово как «толерантность» подверглось бездумному опошлению со стороны гуманных лицемеров-декадентов. Сему удивляться не приходится, ведь там, где правит двуличие – всему приходит забвение, каждая истина покрывается наростом плесени, что, в сущности, называется «удобною правдою». Удобность которой сводится к возможности своевременно затупить углы. Так, в основе хорошие вещи, становятся грязной и недолговременной ложью для молодчиков-идеалистов, что на поверку исповедуют декаданс, и пусть даже думают иначе, такая ложь долго не задерживается в обиходе, однако сколько мусора и вреда учиняет нашей и без того бедовой жизни!

Вдаваясь в суть декадентов, можно разглядеть корни их дубовой упадочности в их неготовности признать подлинное положение дел, или признание их вышеупомянутым образом «удобной правды». Мол, знаете, «а красота-то дело так-то субъективное. Красота в глазах смотрящего! И вообще, зачем нам негодовать над чьей-либо некрасотой или слабостью? Это же дар природы, такими не становятся, а лишь рождаются». Удобно, не правда ли? Подмечу, что я не имею претензии к глупости, она такая какая она есть, но те, что учат ее публично оглашать и не стыдиться, превращают ее в опасное оружие против просветленного ума, таких оружий с каждым годом все больше и больше и именно в последнем их опасность, а не в сути! Отсюда моя злоба к слабому рассудку и низкому уму. Продолжу: значится, такие изъяны как отсутствие эстетики в человеке, его неуравновешенность, депрессивность, немощность, ничтожество, истеричность, неоправданное высокомерие, тупость, лень и т.д. – это неотторжимые от получателя подарки природы, для его индивидуальной натуры. А сила, воля, охота до покорения, жажда славы, своеобразия, уникального и не всегда удобного знания – грехи и не гуманны? Но отчего же? И то и другое всего-навсего ингерентные черты человеческой природы, ее бытия.

Самый банальный ответ на вопрос «почему?» – на слабости легче заработать неимоверно тупым бизнесменам-вертихвостам. Заработать можно и в денежном эквиваленте, и в толке накопления очков на счету новоиспеченной морали. Что до денег, то монетизировать любую «пожалейку», заметно выгоднее (возможно даже и легче), чем жить по чести и уму, чем и пользуются разной вшивости предприниматели и компании всего мира. У Шопенгауэра была замечательная цитата, коя отражает и подкрепляет мою позицию касательно сего вопроса: «Кто живет между людьми, тот всякий раз снова чувствует искушение признать, что нравственная испорченность и умственная неспособность находятся в тесной зависимости, вырастая прямо из одного общего корня. Что это, однако же, не так, обстоятельно доказано мною во 2-й части моего главного творения, гл. 19, § 8. Это заблуждение проистекает просто из того обстоятельства, что они обе часто попадаются вместе, а обстоятельство это вполне объясняется тем фактом, что та и другая слишком часто встречаются в мире, так что немудрено, если им иногда приходится жить под одной крышею. Но нельзя отвергать при этом, что они взаимно поддерживают друг друга к обоюдной выгоде, что и производит то безотрадное зрелище, какое представляют многие люди, а мир идет себе своим порядком. Именно неразумие благоприятствует отчетливому проявлению лукавства, подлости и злости, тогда как ум умеет искуснее их прятать. И как часто, с другой стороны, извращенность и испорченность сердца мешают человеку видеть истины, которые вполне по плечу его рассудку.» [А. Шопенгауэр, «Мысли»]. С некоторыми процитированными словами я согласен. В частности, с тем, что нравственная испорченность или даже безнравственность часто встречается в страстной паре с умственной беспомощностью, но зато и с подлой хитростью, что и демонстрирует ту самую пресловутую игру сожаления. Наши отличия лишь в общем понимании и трактовке самих выделенных понятий.

Чем еще блещет этот маскарад многоликих арлекинов, так это тем, что декадент поучает слабого забить свою скромность как свинью, всецело раскрепоститься, а сильного – посадить ее, подобно псу, на цепь. По установленной природой справедливости должно: неудачному, слабому – ниша слабого, сильному – ноша сильного. Это есть неизменный принцип бытия, и пренебрежение им еще скажется – найдетесь на удачу, далеко ли или близко ли нагонит нас рок – в будущем. Ибо упадочный и его проповедники при реальных трагедиях исторического масштаба всегда оказываются порабощенными или вовсе умерщвленными.

Ах, как ясно выразился Ницше на сей счет: «Что ягнята питают злобу к крупным хищным птицам, это не кажется странным; но отсюда вовсе не следует ставить в упрек крупным хищным птицам, что они хватают маленьких ягнят. И если ягнята говорят между собой: «Эти хищные птицы злы; и тот, кто меньше всего является хищной птицей, кто, напротив, является их противоположностью, ягненком, - разве не должен он быть добрым?» – то на такое воздвижение идеала нечего и возразить, разве что сами хищные птицы взглянут на это слегка насмешливым взором и скажут себе, быть может: «Мы вовсе не питаем злобы к ним, этим добрым ягнятам, мы их любим даже: что может быть вкуснее нежного ягненка».» [Ф. Ницше, «Генеалогия морали»].

И путь наш – имморальный – будет тернист, но через тернии к звездам! Покорятся нашей силе и воле страдания, мы будем вольны задавать тон жизни, а не скованными ждать и трястись, кабы мы попали на тот свет, и чтобы условия там были все по-баще, да по-баще или, чтобы нас, не дай бог, не осудили современники, за негуманность и противную мнению толпы волю. А кто в силах взять свою волю и сосредоточиться в ней, далее экстраполируя ее туда куда направлен взор его – сам должен устанавливать себе и там, где он может, свои ценности! И не желал бы я никому вселять насильно цели, но наш великий смысл – сломать общество декаданса. Ради себя, и в чем себя мы видим, не забывая, конечно же и об искусстве!

Во избежание дурных вопросов уточню, мне абсолютно не важны те ценности, кои вы хотите устанавливать исходя из моих слов. Если они будут лишены высоты Олимпа, если они будут плебейски и просты, не иметь играющей в вас созидательности и наполнены леностью с ярким бликом акедии, или просто падение всего чего возможно – они отвратны и не достойны внимания одухотворенного и поэтического человека! Дабы не получать подобных ответов – не надо задавать глупых вопросов. Оные вопрошания годны только относительно себя, вы – самый трезвый, касательно их, ответчик. А результат ваших самоответов, отлично даст понять и вам, и нам, вашу меру рассудочности и понятливости.

Но следует запомнить, что присуще благородному человеку, растворенному в потоке им же изливаемого творчества:

Я – начало и конец всего и вся.

Я – сам себе мораль.

Я – моя сила есть мое право.

Я – единственный и владыка над собою.

Я – как начало любви к чему-либо, ведь люблю я то, в чем вижу себя.

Я – есть истина. Истины либо не существует, либо «Я» есть истина.

Я – Этим все сказано.

Но совсем не стоит думать о том, что если ты устанавливаешь началом своей жизни Я, то сразу же становишься ты гадом. Да, ты эгоист, как и я, но мы ведь по ту сторону добра и зла, чего нам бояться быть честными, хотя бы с самими собой? Все что вне и в нас – черпается из нас же, и напрасно полагать иначе. Ведь как ты не поверни себя, – хоть на изнанку вывернись – получится что все чтобы ты не делал, исходит из твоего эгоизма и воли. Знаете, тут как с христианским экзистенциализмом, но лозунг немножко иной: «все позволена, за все будет отвечено». Однако создающие правила – живут по исключениям…

И если для этого надо убить в себе общепризнанного «человека», то не вижу смысла оставлять его в живых! Уж простите мне мой моветон. Однако, моя воля противится признавать такое попустительское отношение и намеренное искажение звания «человек»! Природа человека заключается в том, чтобы убивать в себе и других человека. Человек по рождению – уже человек, не верьте престарелым охломонам-моралистам. Ибо не может быть человек никем иным, и любой поступок совершаемый им есть человеческий поступок. Любая личность есть уже самый человек (учитывая слово «личность», даже сверхчеловек!). Разве что клинический умалишенный является блаженным, а не полноценным, с точки зрения своей дееспособности. Птица же не может совершить человеческое деяние, она исполняет себя сугубо как птицу, с человеком полностью аналогичная история. В этом кроется мой имморализм, жажда быть создателем, а не ведомым.

Только вот быть человеком – ничего еще не значит. Это не достижение, только лишь простое признания себя собою (все равно, что назвать червя – червем), не взирая на гарканье людей ресентимента. Персона может быть как ценна, так и дешева с точки зрения отношения к человеку. Люди, единственные кто могут творить искусство, созидать и формировать смыслы (также как мы придаем различные эстетические качества природным шалостям, по типу водопадов и живописных ландшафтов). И чем больше в человеке творчества, рассудка, интеллекта, живости и тяги к созиданию необычного, гениального, возможно, полезного и затейливо-своеобразного, тем более у него развит вкус и стоит он явно не на одной ступени с mendicus (нищим человеком), коего исключить абсолютно – не представляется возможным. Mendicus – это необходимый элемент нашей жизни, всего человеческого рода.

В первой книге Пятикнижия Библии повествуется история Адама и Евы, с тем самым змеем-искусителем и древом познания «добра» и «зла». Библия – книга безусловно великая и очень витиеватая касательно трактовок. В истории с изгнанием Адама и Евы из Эдема, я углядел Божий замысел о греховности познания «добра» и «зла», и трудно его не заметить, ибо Господь изгоняет пару скорее по причине их падкости, их ставшейся нечистоты, ведь знания чего-либо отвращают нас – тем или иным образом – от абсолютной чистоты тела и разума, на сие благое право в полной мере своей силы может претендовать только новорожденный ребенок. «22 И сказал Господь Бог: вот, Адам стал как один из Нас, зная добро и зло; и теперь как бы не простер он руки своей, и не взял также от древа жизни, и не вкусил, и не стал жить вечно». [Библия, книга бытия, глава 3-я]. Допускаю, что и Господь понимает в какой-то мере и свою не односторонность, потому как говорит «…стал как один из Нас…», и только поэтому он изгоняет провинившихся Адама и Еву, дабы они не смогли вкусить плодов и с других деревьев, которые доселе были им свободно доступны. Стоило бы Адаму насладится опосля полученных знаний вкусом и силою плодов прочих деревьев, и стал бы он подобным Богу всецело, стал бы таким же – выражусь грубо – запачканным ответственностью перед миром созданным Всевышним.

Таким образом, утверждаю, что, смотря со стороны христианства на такие вещи как «добро» и «зло» отрешенно, издалека и возвышаясь над ними, мы даже много ближе к Богу, чем тот, кто руководствуется в своей жизни исходящими из данных понятий положениями. Разрушая устоявшиеся критерии греховности и добродетелей, мы становимся более чистыми в помыслах, нежели вышеприведенный человек, посему никогда не вернуться ему в Эдем.

Но как бы высоко не зиждились мы над такими размытыми в своем смысле, но с четкими целями, понятиями как «добро» и «зло», должно отметить, что мне, как человеку, воспитанному в обществе, далеко не чуждо понимание и восприятие этих двух зол.

Мне не чужды добрые поступки и всеми известное ощущение от их проявлений и сотворений. Еще бы этому стоило удивляться! Это весьма закономерный результат общечеловеческого, многовекового прививания искусственных ощущений от определенных поступков. Добро не есть имманентная часть нашей психики, поскольку с детства наблюдая и подвергаясь намеренным воспитательным воздействиям (можно назвать это своеобразной психиколичностной вивисекцией) мы получаем логический результат в виде укоренившихся в бессознательных чертогах разума мировосприятиях и трактовках явлений. Даже эгоисту, думаю, приятно совершать «добрые» дела, разница лишь в том, что объекты, получатели его добра являются им же лично избранными персоналиями, группами, а не каждым первым попавшимся.

С детства, под эгидой добра нас поучали о скромности, сострадании, смирении, терпении, мужественности, самопожертвовании, справедливости, стремлении к стабильности и бесцветности, характеризуя это как положительная жизнедеятельность. Супротив же говоря, что злоба, соперничество, трусость, скупость, расточительство, самодовольство, громкость и экстравагантность не есть черты правильной, доброй натуры, а только щупальца греховного зла, окутавшего пропащего человека. Но с чего же нам допускать такую монументальную профанацию и подмену понятий?

Вообще, достойно отдельного внимания то сведение, что понятиям, что такое «хорошо» и что такое «плохо» нас учат еще с детских лет, сие подтверждает факт привития из вне таких понятий. Отвечая на вопрос: «Что же, ты оправдываешь трусость?» я отвечу следующее: нет, ибо, искореняя ценностный обман, я не стремлюсь поставить под сомнение дурновлияющие эффекты того или иного поступка, движимого той же трусостью, однако и тут можно вставить какое-нибудь «но», в угоду внутреннему релятивизму. Все эти априорно «добрые поступки», «злые поступки» par excellence (по преимуществу), выдуманы наиболее интеллектуально одаренными, управствующими людьми большинства, дабы поудобнее было натягивать вожжи толпе. Однако, думаю, что по мере роста человека будет закономерным становление его моральной самости, которая уже, на известных мне примерах, встречает противодействие, и обладатель коей подвергается различной клевете, получает уничижительное наименование «нигилист», и не всегда это будет безосновательно. Моральная самость есть самый наилучший демонстратив происхождения персоны из себя же, как личности в результате взросления и становления, а также самостоятельной гарантии своей деятельности, мировоззрения и других личностных черт. Моральная самость в детстве невозможна, в свете отсутствия у детей опыта и достаточных сведений о жизни, и разных поступках, их результатов и тому схожего, зато жизнь имморалиста с развитой моральной самостью не редко напоминает детство в том смысле, что она часто апеллирует к вопросу «почему?».

Два этих рассматриваемых понятия несут под собой противоприродный, противоестественный смысл, что для гениев служит немалой и часто непосильной, обманчивой, прижизненной преградой перед полным раскрытием и продуктивностью. И, если благородный человек идет по краю обрыва, это ли не есть рискованность, свойственная самопожертвованию? Его борьба, одного против тысяч тел и двух-трех авторитетных мнений, расселенных по этим телам, не заявляет о смелости? Терпение и отречение от мирских благ и стабильности? Дарение сладких плодов своих горьких, мучительных работ человечеству, не есть ли бескорыстный дар? По подобному описанию, гений – это по определению добродетельный человек, ибо так или иначе через мрачные страшные топи он приносит людям изготовленный своею рукою инструмент или предмет особенно одухотворенный, которым (прежде, конечно же изрядно изплевавшись) потом без надлежащей оценки пользуется совершенно каждая посредственность, принимая тот самый инструмент как уже неотъемлемую часть жизненной утвари. Но так сказать нельзя, потому как при жизни, гения, подобно остальным, запрягают и строго держат в удилах, называя это тихонько – скромностью и безмятежностью. Когда же дивный человек осознает свое беззавидное положение он, первым делом, надеясь на справедливость вышестоящего (часто учителя), пытается блеснуть умом перед ним, но получает лишь фиктивную хвалу и похлопывание по плечу, defacto оставаясь в загоне (Скорее всего, такое происходит либо из-за лени, либо из-за зависти и игнорирования. Но надо помнить – бывают, разумеется, исключения). Отнюдь проходит время, похвала без подобающего понятия и настоящей оценки надоедает ему, ведь она очень быстро становится бесполезной, он вынужден остепениться, взяться за борьбу с завистливой, гаерской толпой, подружившись при том, с до боли понятливым одиночеством.

Гений очень часто видит цену своих трудов объективно и смело заявляет о ней, иногда только преуменьшая их в значении, ежели он слишком пострадал от черни и ее длинных неосязаемых эмпирически ножей. В следствие чего, толпа клеймит его самолюбом, бесстыдным, наглым нахалом. И несметно свезет той самой черни, коли по итогу их безжалостных махинаций против духа уникума, он не озлобится на нее и не оставит громкий и явно видный след ответа в своем подарке их потомкам. А там, уже и до смерти одаренного индивидуума не далеко. Приходит час смерти, явление прекрасного окончилось. Только тогда, довольствуясь работой гения и читая его биографию становится понятно многим, что его можно называть хотя бы относительно добрым исходя из их же понятий, чем при жизни его преступно обделили. Так какой смысл в тяжком пути добродетельности, если соответствующие звание будет получено посмертно, когда при жизни тебя будут называть нахалом, нелюдимым единоличником и, возможно, жестоким человеком?

Взять тоже сострадание. В сущности, в нем нет ничего дурного, но вот объекты сострадания заставляют задуматься об этой добродетели. А общепринятый как бы догмат «сострадания достоин каждый» звучит примерно, как «каждый бедняк, лентяй, идиот и обманщик достойны быть такими же самодостаточными как мы, справедливые и трудолюбивые люди. А поскольку мы справедливые и трудолюбивые люди, то мы добьемся справедливости и для них! Ведь нами преследуются самые добрые, сострадательные чувства». Но, верно они, эти люди, на то так и называются, обладая сопутствующими свойствами, чтобы не быть как мы. Нет такой справедливости, которая гласила бы воздаяние за безделие, за то, что тебя вытянул другой, насильно привел к тебе в ложу самозванку, зовущую себя «Iustitia», и заставил ее возлечь с тобой. Я понимаю, тяжкого труда стоит признание того, что у всего и всех есть своя ниша в бытии и это есть справедливость. Исходя из эгоизма, нам самим должно определять себе равного, то есть того, кто в случае беды достоин сострадания, потому как он нам равен. И так можно разбирать каждый предикат присущий добру и злу. И все окажется неоднозначным.

Тогда, положим, что «добротность» или «худоба» поступка зависит от контекста. Например, повиновение, робость и смирение перед богом – добро, а раболепие, пресмыкание перед рабовладельцем или другим хозяином – скверна. Но так можно сказать со стороны богослова, а взглянув от лица работорговца мы получим ответ по смыслу обратный. По такому случаю, у нас оформляется очень забавный анекдот, ибо действие одно, лишь цель разнится, но как все лихо меняется от смотрящего лица, и от того, сколько власти сосредоточено в его руках. Самое же смешное, что с одной стороны просто больше глаз, тем самым отдавая прерогативу верности за количеством. Очень удобная подмена, однако лишь утверждающая выражение «нет добрых или плохих поступков, есть трактовка этих самых поступков». Если у нас есть поступок, качество или что-то прочее, что зачастую подпадает под категории «добра», но при случае может оказаться «злом», то в чем тогда его, собственно, положительность, самое «добро»? У нас есть поступок и есть контексты, и только так, исходя из индивидуально котируемых ценностей и используемых человеком моральных ориентиров, мы можем рассудить о поступке, которому требуется окрас. Получаем картину маслом: об субъективности «добра» и «зла», в зависимости от человека. И утверждение о том, что привычные смыслы двух разбираемых понятий котируемые большинством – ничего не стоят, ибо большинство не имеет такой же ценности как индивид.

Не бывает такого, чтобы человек относился к чему-нибудь исключительно как к сущему, как к данности. Даже если кто-то говорит: "хочешь не хочешь, а это данность, плохая ли, хорошая ли, а данность…" Он все равно задает окраску данности и заводит у себя нативное соответственное отношение к этому феномену, отличия лишь в варьировании терпимости от человека к человеку. Мир пока дуалистичен, но его дуализм основывается на людских трактовках. Как бы и кто бы не бродил вокруг да около, но он все равно приходит к тому, чтобы признать в поступке лидирующую позицию «добра» или «зла». Так и получается, что есть только черное и белое, но оно таково лишь только для нашего глаза, а в сущности – цвета не имеет и вовсе. Это надэмперический, метафизический и более здраво-объективный взгляд на мораль поступков и событий.

Одного я понять никак не могу – откуда столько злобы в людских телесах к человеку слова и дела? Зато я могу сказать, почему зол я! Ибо вода камень точит, огонь - закаляет сталь!

Тривиальные понятия «добра» и «зла» в привычном их использовании, следует оставить заурядности, пускай это будут их ценности. Только жизненный путь банального человека можно ограничить и уложить в рамки «добра» и «зла», ему нет ни дела, ни ума, ни, быть может, времени до переоценки ценностей. И время декаданса тому новое, еще более насыщенное подтверждение. Я бы даже выразился, что это совершенно новый феномен, когда морально-ценностные ориентиры перемешаны просто по принципу ленивости и легкой трактовки, поверхностной удобности поперек чести. Ценностные ориентиры духовно аристократических людей должны строится исключительно на своеобразности и сдержанной собою революционности, прогрессивности (и при том, он может быть самый заядлый консерватор, но он абсолютный новатор и в сим роде), в виду их необъятности и вышесказанной особенности. Посему аристократичный человек есть суть самый больший эгоист из всех, ибо эгоизм его разумен. Вот он – мой имморализм. Мне никогда не доставляло удовольствия следовать догматической конъюнктуре слепцов.

Пришло время оглянуться на столетия назад, и сдуть пыль с гениальной теории Ницше «о морали господ и рабов»!

«Существует мораль господ и мораль рабов; замечу при этом, что на более высших и сложных ступенях культуры появляются попытки к примирению их, еще чаще – смешение их, ведущее к взаимному непониманию, порою существование обеих бок о бок – даже в одном и том же человеке, в одной и той же душе» [Ф. Ницше, «По ту сторону добра и зла»]. Разве имеется у нас возможность отрицать теперешнее состояние общества? Разве можем мы в упоении не признать наш слабый век самым сложным для человеческого многообразия культур? Именно ныне, мы близимся к апогею смешения рабской морали с моралью господ, ибо каждая мелюзга ложно допускает свое властвование как над собою, так и над своею моралью, что разверзает ее личность, кидает из крайности в крайность и заставляет бежать от решений, от выбора к простому состраданию или презрению! От господ досталась декадентам надменность, гордость и презрение, кои всегда бьются о могучие стены, возведенные рабами и называемы состраданием, чувством равенства… отнюдь пробиваются стены си изнутри! Цезарь и Брут-христианин слились в современном человеке. Не создает человек сейчас новой ценности, а только лишь производит переоценку переоценки ценностей, он хватает то, что кажется пафосным и практичным в том смысле, что не выводит его из общности рабов, при этом создавая для него божественную иллюзию ауры своей индивидуальности; он – заботливый и самоотверженный эгоист в обществе заботливых и попечительных кровохаркающих эгоистов! Практичностью и мобильностью исключается благородное, отчего остается только презрение, дурное и хорошее определяется самозамкнутостью и полезностью для других.

«Очевидно, что моральная квалификация прилагалась прежде всего к людям, а затем уже, по аналогии, к поступкам» [Ф. Ницше, «По ту сторону добра и зла»]. О да, этого-то и не хватает, это-то и отличает имморалиста и аристократа мысли от раба чужих прихотей, он не действует сообразно фразе «судят по поступкам», он мыслит ей вопреки, ибо поступки, иной раз, подобны маскирующей ширме, но ежели мы услышим рассуждения человека, который, бывает, сотворяет «благородные» и «хорошие» дела, мы поразимся им! Не поступки, но сущность человека, его общее в купе с принципами определяют его же. И мысль, и слово, и взгляд (туда же и дело!) говорят нам о нем.

«Благородная каста сознает себя определителем ценности, она не нуждается в одобрении, она судит так: «Что вредно мне, то само по себе вредно», она считает себя элементом, придающим вещам ценность, создающим ценности. Эта каста почитает все то, что сознает в себе: такая мораль есть самопрославление…» [Ф. Ницше, «По ту сторону добра и зла»]. Учитывая написанное выше, вы чувствуете ту потаенную кастовость, общность современных рабов? Они стремятся определять ценность, но не могут позволить себе этого, потому просто заимствуют. И заявляя: «нам не нужна никакая оценка», они паче всего боятся именно ее, трепещут, когда им подобный или господа дают ее им, но при этом же, они грамотно лавируют в суждении «Что вредно мне, то само по себе вредно», оттого-то они и понабрались ограниченности во взгляде, ведь забыли, что подобное кредо оценки исходит не только из практического и материального, но и духовно, возвышенного! И, вопреки атрибуту благородного – придавать ценность, они вооружились свойством обесценивать что-либо, что сложно для них, что вытекает из только что описанного. Они не самопрославляют себя, но гнобят, тем самым накидывая себе цены в глазах схожих. «…На первом плане стоит ощущение полноты могущества, готового перелиться через край, наслаждение чувством высшего напряжения, сознание богатства, готового дарить и отдавать…» [Ф. Ницше, «По ту сторону добра и зла»]. Никакой полноты у современника декаданса и нет, в этом цимис смешения двух моралей! Не из-за переизбытка власти и своей высоты пользователь современной морали опускается до «добрых дел» и сострадания, а из-за ощущения своей, вот уже закипающей ущербности, он компенсирует, «очищается», о наслаждении «чувством высшего напряжения» не может быть и речи, поскольку своим расточительством и благотворительностью он стремиться снять и уйти от того или любого другого напряжения! Современный человек не готов дарить и отдавать, он вынужден делать это, ведомый ресентиментом: «Благородный человек тоже способен помочь несчастному, но совсем или почти не из сострадания, а из потребности, проистекающей от избытка могущества…» [Ф. Ницше, «По ту сторону добра и зла»]. Чуете разницу, дорогие квази-христианские моралисты?! «Благородный человек почитает в себе могущественного, имеющего власть и над собою, умеющего и сказать, и смолчать, он охотно проявляет суровость и твердость по отношению к себе и сам преклоняется перед всем суровым и твердым.» [Ф. Ницше, «По ту сторону добра и зла»]. И это в то время, как наши умнички с точки зрения своего «высокого» полета, стремятся уровняться с властолюбивым обществом (но ой каким слабым в разрозненности!) своими «благими» делами, искушаемые желанием прогнать от себя ощущение безвластности, незначимости, поддержав, однако же таковое у других, они творят свое добро; и им больно претит, когда они видят обратные мотивы в виде снисхождения у возвышенной персоны, которая не уступает и не делится (ибо целое – не делимо), а дает возможность, да еще и смеет проявлять избирательность.

«Вера в себя, умение гордиться собою, враждебное и ироническое отношение ко всякому «самоотвержению» – все это так же неотъемлемо относится к благородной морали, как и легкая пренебрежительность и осторожность по отношению ко всякому сочувствию, к «теплоте сердечной».» [Ф. Ницше, «По ту сторону добра и зла»]. И, опять же, наша мода направлена целиком и полностью на «бескорыстие», и иногда, подоплекой к сему «бескорыстию» являются деньги! За примерами далеко ходить не надо, ибо ли ни наш век, ни искусственно созданный фон наших культур известен такими душевными порывами, кои так и норовят поставить успешного пред неуспешным на колени? Властителя перед угнетенным или рабом. Зажравшиеся и развращенные от благ (но не от знания как их использовать), от меновых купюр, от чувства самобичевания на фоне прошедших великих лет, центральные цивилизации мира сего стремятся принудить каждого уподобиться их тенденции декаданса! Но главная проблема сего перформанса в том, что принуждением они лишь разжигают отвращение и презрение. Мало существует достойной возможности преисполниться в наше время, и не прослыть гаером, чтобы от переизбытка достатка всех мастей пойти к толпе с распростертыми объятиями. А сама же толпа все больше и больше скалит зубы, и встает в положение не нуждающихся, а требующих, достойных всего, еще больше – наивысшей степени уважения! Кстати, об уважении…

«Именно могущественные умеют чтить, в этом их искусство, их область изобретательности.» [Ф. Ницше, «По ту сторону добра и зла»] Цезарь почитал своих воинов, подчиненных, граждан и (о чудеса!) врагов; Наполеон любил и почитал свою гвардию. Они, эти исторические персоны, почитали своих подчиненных и народ за качества их духа, за мужество, шли навстречу к людям. Что же делает люд? Свергает и очерняет, чтит только наижесточайших тиранов, за то, что те забирают у них выбор. И трудно их не понять, имение выбора – тяжелая ноша, дальнозоркий глаз, солнечный день – путь к сомнению. Мало кто сейчас почитает за волю и дух, многие уважают исходя из критериев своей материальной бедности. Нищенствующие, несчастливые и недовольные извечно были склонны видеть в офицерских погонах лизоблюда, а в личном деле бесполезную трату времени. «Глубокое почтение к старости и родовитости, на котором зиждется всякое право, вера и предубеждение, направленные в пользу предков и в ущерб грядущим поколениям, типичны для морали могущественных.» [Ф. Ницше, «По ту сторону добра и зла»]. Об этом вообще стоит что-то говорить? Ресентимент толкает молодых к нигилизму, циничности и малодушности по отношению к прошлому, они умертвили значимость почтенного и опытного могущества преклонных лет. Хотя оно, се могущество, никуда и не делось, но его предикат уважения утерян. И тут же возникает вопрос, основанный на парадоксе: молодые требуют уважения и должного почтения, при этом отвергая тоже самое по отношению к старикам (да, трудно спорить, что бывают старики недостойные почитания), тогда спрашивается, за что вас, молодых, уважать? Об уважении одни лишь только слова да завывания, и никакого дела!

«Но чем особенно мораль господ чужда современным вкусам, это строгостью основного принципа, гласящего, что человек имеет обязанности только по отношению к равным себе … по отношению ко всему чуждому может поступать по благоусмотрению или «как подскажет сердце» и что эти поступки находятся, во всяком случае, «вне сферы добра и зла»: сюда может быть отнесено сострадание и т.д.» [Ф. Ницше, «По ту сторону добра и зла»]. Данный моральный атавизм именно и возникает в этом танце рабского и господского, нижайшие уважают только себе подобных (отнюдь от этого господами они не становятся, касательно их – это лишь иллюзия властности), сами презирая более глубоководных созданий-обитателей дна, в то время как успешному привили самоугрызение и страсть ко всему простому и неблагородному, жажду потакания интересам ущербного. То, что изначально было атрибутом человека высокого духа, превратилось в значительнейший ресентимент современного смешанного общества. Рабы уважают только себе равных, а господа шестерят перед ними для получения социально-политического гешефта (очень модная ныне практика в политических и медийных кругах. Тоже, по сути, лживая иллюзия), ибо жуть как бояться, что в современных средствах массовой информации прослывут твердыми и жесткосердечными, что значится сильными и непоколебимыми! Ведь наличие у кого-то силы, будет значить для современного декадентского общества призыв к оружию, тотальной борьбе, объединяющей всех рабов под кличем «сравняем Эверест с земною гладью! Не должно быть того, что нам недостижимо!». «Способность и обязанность к долгой благодарности и продолжительной мести – все это лишь по отношению к равным себе, изысканность в возмездии, утонченность в дружбе, известная потребность иметь врагов – все это типичные признаки благородной морали, которая, как было уже отмечено, не является моралью «современных идей»…» [Ф. Ницше, «По ту сторону добра и зла»] ни убавить, ни прибавить…

Каким является подавляющее общество, таким и будет его мораль. Коль скоро общество у нас обмягчало, но при сем влезло в шкуру лисы, его ценности убоги, но хитры и обманчивы! «Раб смотрит с недоброжелательством на доблести могущественного; он наделен скептицизмом, недоверием, утонченностью в недоверии ко всему тому, что там считается «хорошим», он старается убедить себя, что счастье там ненастоящее.» [Ф. Ницше, «По ту сторону добра и зла»]. И разве се не есть то самое рабское обесценивание? Нигилизмом и утрированным скептицизмом пропитан и желочен дух человечества, порабощен чудищем релятивизма. «Он выделяет и превозносит, наоборот, те свойства, которые облегчают жизнь страждущему…» [Ф. Ницше, «По ту сторону добра и зла»] И, поскольку в нашей морали превалируют рабские добродетели, вот в чем проявляется релятивизм: подобно рабам, они возводят в ценности все то, что отводит, дистанцирует массу от трудностей, от страдания, в обмен на то, чтобы страдал один. Современная смешанная мораль – это мораль парадоксов, у нее нет никакого базиса, только явно видимые черты-следствия, ведь кто, как не современники желают быть одновременно братскими и отрешенными? Такая мораль схожа со снежным комом, который скатившись с гор, чьи вершины меряются тысячами лет, вобрал в себя все, и достоинство, и грязь, по итогу оказавшись тут. Именно в этом и состоит феномен современной смешанной квазиморали, она – ненастоящая, вертится как флюгер и отрицает саму себя.

Не посмею мучать вас дальше сплошным цитированием, подытожу лишь тем, что скажу: данный афоризм по отношению к человечеству и его морали – концентрация актуальности, но, разумеется, время несколько порезвилось с самим человечеством. Когда читаешь эти строки, улавливаешь правдивость написанного, но анализируя, прикидывая все горизонты, ты не можешь-таки постановить окончательно, то есть, с трудом получаешь финальную картину господствующей морали в наши дни. Не думаю, что сильно ошибусь, ежели утвержу, что власть имущими постулируется мораль солидарности, снисходительности, мораль побежденного паразитом организма, а безвластные (но с правами, с правами, сударь! Экая забава, не забываем!) вооружились той же самой моралью, но при том, куда реакционне, куда более релятивистской, бездушной. Рабам всегда нужна правда, но они часто даже и не знают, зачем им эта правда требуется... Им нужна мораль мобильная, позволяющая жонглировать своими пороками и добродетелями, но они не придумали ничего иного, чем быть посередине, пожертвовав имевшими зачатками духа, одна лишь только польза и положение безответственного волочения по жизни привлекает их. И не надо думать, что их релятивизм есть что-то адекватное, нет, но существует затем лишь, чтобы легализировать свою лень и малодушие, сбежать от своей человечности. Они не имморалисты, ибо не создают новых ценностей, они лишь придают своей слабости красоты и оправдывают при случае свою мерзость выгодой, видя в чести и духе лишь фантастику.

Иметь чувство вкуса, значится уметь понимать себя и откровенничать с собой высвобождая из себя что-то едва вообразимое доселе и будоражащее, прекрасное или страшное новое. И не всегда это бывает нам приятно. Добавлю еще важную вещь: никто вас не оценит так правдиво как это можете сделать вы сами. Або кто, как не вы понимаете и чуете себя? А из правильной самооценки вытекает ваша воля к власти, жизни, что заявляет о себе велики творениями в искусстве или бытности.

Тем паче все написанное актуально в свете того, что настоящий мир — это мир, где будучи один, остаться самим собой все также трудно, как и при других. Не секрет, что люди в общем-то пусты и лживы, безнравственны и наглеющи. Никто не будет чист в общении с другим, ведь человеку имманентно скрывать свою подлинную натуру, этим занимается практически каждый из нас. Мы – слишком зависимые от мнения существа, от авторитетов разного качественного пошиба, до того, что даже оставаясь tet-a-tet со своим «Я», с душой и личностью, все равно экстраполируем на них чужое и во многом бесполезное «фи», но кто-то все же ближе к тому, чтобы быть самим собой. Внешняя угроза воздействует на нас беспрестанно: мир, окружение – заставляют нас отгораживаться от себя же, во всем повседневном быту, в кругу прочих людей и авторитетных собеседников, пытаясь и наш мир вовлечь в свои черные океаны, сковав нас еле разрываемыми путами… И я, подстать в некотором роде детерминисту, думаю, что история рода людского имеет цикличный характер. Все обязательно вертается вспять и повториться, только в другой итерации, с учетом специфики мирового прогресса… Не обольщайся, чернь, я чаю воскресенье высокой культуры и цивилизации, когда начнется цикл сначала! Возобновленный людьми прекрасными! Не бывать четвертому Риму, бывать – Риму, отцу людского света на земле!

Гегель пишет: «кто разумно смотрит на мир, на того и мир смотрит разумно». Но отчего миру становится умнее вслед за тобой? Тут как раз срабатывает обратное правило, чем умнее ты становишься, тем страшнее смотреть на этот мир. И пусть такая точка зрения излишне витальна, я в ней уверен целиком. Ибо когда твои познания растут, твое окружение, то, что казалось тебе нормальным становится для тебя чуждым и отвратительным. Твои изменения не влекут за собой изменения твоего окружения, но они могут ознаменовать твою потерю этого самого окружения.

Обратное же утверждает Ницше: «если долго всматриваться в бездну, то бездна начнет всматриваться в тебя». Не беспокойтесь об этом, у бездны – даже у живой – нет глаз. Учтите, мы – те, кто из нее выбрался.

«Мир не имеет по отношению к нам никаких намерений» пишет Витгенштейн. Да, мир намерений касательно нас не имеет намерений, но это не избавляет его от влияния на нас. Ибо под гнетом окружающей человека материи, включая других людей, создается этот самый человек, начиная с его зачатия, заканчивая становлением и трансформацией его личности. Подобные процессы имеет бессознательную природу в своей сути, другая же часть их, если мы понимаем под понятием «мир» также и людей, является сознательной и, местами, фонтанирует крайне умышленною направленностью намерений.

О ценностях декадентов

Обратится же мой взор к ценностям поколения упадничества! Их низость и топорность умиляют. И где же видано, стремясь выступить за все хорошее и против всего плохого человек смеет мараться грязью? О-о-о, да это все намедни и в будущем, около нас.

Но будем все-таки честны, какие люди – такой и спрос. В данном случае, я вижу, как мир дуально поделился. Пока единичные бриллианты утопают в зыбучих песках, сами пески скривили две рожи: либо упертую и филистерскую, либо крайне недалекую от наглости и слабую во вкусе. И тут раздается громом мой смех! Ведь придется знатно попотеть, если мы соизволим поискать относительно юного человека с сильным, диковинным духом, ибо природа издевательски обделила им нашу молодежь. Про зрелых и пожилых, разговор совсем другой. Там правила дела устанавливает узость и недоверчивость ко всему непростому, а не перенасыщение информацией. В сущности, это как всеми нами известная загадка о выборе и двух стульях.

Я презираю существующие признанные ценности за их слабость и двуличие на практике, но при том их высокая рабовладельческая сущность заставляет относится к ним серьезнее, чем требуется по правде. Здесь тот случай, когда берут количеством, а не качеством. Представленные нам, без права выбора ценности плодят – смешно выражусь – духовный (при том нищенский) коммунизм (все же они желают ощущать равенства во всех аспектах, с великим хотением того, чтобы со всех спрашивали также – по одинаковому строго) и толерантность и, нет, не надо ухмыляться, аморал все также будет намного не благотворнее влиять что на общество, что на его единицу, чем поборник высокой морали – по совместительству – аскетичный раб. Еще об персоне, коя представляет из себя апологет аморализма: человек без ценностей – ничтожен, пуст, смешон и не интересен, он двенадцать пополам выдуманной судьбы – ни больше, ни меньше.

В этом смысле, нет ничего хуже, чем последователи деструктивного (а он такой от и до) эфилизма (и антинатализма в определенном роде). Эта культурная импотенция, которая, гордо разворачивая английское слово “Life”, и провозглашая его своим названием, слишком много о себе мнит, между тем, абсолютно трусливо сдавая свои позиции пред ея непосредственной целью в отношении себя. Эфилисты и антинаталисты есть паразиты человеческой цивилизации, против которой они и выступают. И жаль, что такие великие мыслители как Шопенгауэр нередко приписываются косвенно в их ряды, когда места там найдется едва ли, для вторичной ноющей персоны Чорана. Вообще, очень трудно удержаться и не рассмеяться, когда подобные отщепенцы и откровенные декаденты-деструктивисты имеют наглость называть себя гонцами абсолютного объективизма и истины. Их истина заканчивается на действиях и противодействиях со стороны других личностей в их шарлатанский адрес. «У нас нет права обрекать на жизнь потомство», таков их девиз. И… они правы, у них нет сих прав, ибо то, что действует во вред абсолютно во всех ипостасях, от духовной, до научной и физической, то имеет сомнительное право на распространение своих идей в будущее. Если говорить просто, эфилизм – это культура неудачников и самый большой пример человеческого декаданса.

Ценности декадентов строятся на принципах всеобщего отказа от любой ответственности или забытьи своего исторического и культурного наследства, что разумеется – является проявлением малодушия в купе с трусостью и боязливостью брать в руки не только свою судьбу, но и судьбу чего-то чуть больше чужого (но чужда ли та корона, которая к твоему уму в самый раз?) нежели они сами. Но вот незадача! – наш мир, как и жизнь, еще не стали настолько толерантными и незлобивыми, чтобы отменить семейную, национальную или прочую поруку, за которую так не хотят расплачиваться декаденты, отчего очень громко рыдают. Это наглядно видно в политике, ну или за крайним примером, в извечном противостоянии «отцов и детей». Впрочем, кабы не тарахтели новиопы, все же маловероятен исход отмены поруки. Ибо не может отменить могучую, все разметающую силу тот, кто ее самой же – не имеет.

Ох как же ранит обиженок и декадентов то, что им недодали прав (дозволений, будем честны)! Но прелестный котенок опасным крокодилом стать не может, даже если облачился в его шкуру. Твои права только тогда твои, когда гарантируются исключительно твоей силой, а не чем другим из вне тебя. Тем же образом дело обстоит, к примеру, с феминизмом – убогой идеей, лишь с нотками некоторой объективности и полезности в своем эмбрионе. В сути – простая игрушка, для удвоения прибыли мировых капиталов. Если борьба за привилегии, вытекающая из феминизма, становится нормальной, то почему не оказать ей должный отпор? Ибо когда кто-либо слабый и ущемленный, обиженный и озлобленный претендует на привилегии, это значит, что он намеревается лишить их другого, сильно и достойного. Не вижу особенной причины недоумевать по этому поводу. Вы хотите борьбы? Вы хотите лавр? Что же, первое вы безусловно обязаны получить, а последнее, – хватит ли у вас сил дотянуться до них, выдержать их веса? Не скрываю, я – сторонник решительного и бескомпромиссного ответа на потуги феминизма претендовать на искоренение природной справедливости и мое мнение, со советующим статусом.

Говоря напрямую тебе, мой читатель, – не буду лукавить, напишу, как считаю – практический любым патетически идейным борцуном или ненавистником чего бы то ни было владеет и движет ресентимент. Этот факт, – как по мне – лежит на поверхности.

Выше изреченное, плотно закрепляет ингеретный детерминистскому явлению –декадансу – принцип: весь мир, каждое мнение, каждый человек, лето от лету, кровь от крови, теряет идею. И даже сами идеи и наследия цивилизаций в нашей интерпретации теряют свою сакральность вместе со своею основою (то бишь идея как вещь в себе размывается), и проповедуются только лишь ее ошметки.

Nota bene: Современное стадо на проявление своеобразия личностью, единицей выражает явную идиосинкразию, ибо та самая личность обычно являет собою апологет силы. Высокий человек (т.е. своеобразный и вольный) ответственен и за себя, и за безопасную реализацию своих намерений и творений, так еще и не брезгует, а с гордостью берется за то, что смог покорить. Этим самым он проявляет свою волю, свое стремление к полному раскрытию себя и обретению значимости. Ухарской же массе, остроумный (априори оригинальный) человек – не нужен, ибо заставляет он ее краснеть и извиваться в зависти, тем самым обостряя чувство собственной неполноценности толпы. Ведь первый мобилен и властвует над собой, а последние только по праздникам имеют что-то на подобии своеволия.

Затрагивая самобытность вьючного скота, можно сказать следующее: они показывают свою «уникальность» окрашивая волосы в цвета алкогольного прихода, борясь с трудолюбием и победой над жизнью своим помойным безделием и упадочной, нишевой софистикой. Их борьба… содрогается мое тело от смеха... Их «борьба» против толпы!

Размышляя над индивидуальность, мне удалось вывести некоторые, назовем их так законы/закономерности самости личности. Да, в некотором роде устанавливать закономерности чего-то единичного глупо, но эти черты есть та база, из которой строится доподлинная самость, эти законы подтверждают природную индивидуальность личности человека:

Первый закон очень схож с первым законом диалектики (упаси. Боже!) – Соприкосновение противоречий, жизненный синкретизм – часть индивидуальности кроется в синтезе и комбинации противоречащих и противоположных вещей, методов преодоления жизненного сопротивления. То есть, человек слагая вместе различные противоречивые вещи, вычленяет из них какой-то наиболее индивидуальный и новый метод действия, это, своего рода, постоянный прогресс и исследование, вышедшее из наложения друг на друга вещей, казалось бы, несвязных и супротивных друг другу, но, когда находится аристотелевская «золотая середина», или наиболее удовлетворяемый духу паттерн реакции, который, быть может, неожиданно окажется революционным и плодотворным. Под этим, я имею в виду не только какое-либо нарочито выведенное действие по отношению к вещи, но и в целом взгляд на жизнь.Личность как метафизическая единица бытия – полностью обособленный подход к жизни, сопротивление влиянию из чуждого сущего, оформление своей духовности, нравственности и мнения исходя из множества информационных объектов жизненного опыта. И хотя продукт соединения тех самых информационных объектов имеет синтетическую основу, он все же является позицией совершенно новой, духовно-близкой к узкому кругу или единственному лицу (конечно, не редки случаи, когда кто-то умудряется настолько опошлить свое виденье мира, что его взгляд принимают за целую идеологию многие, и начинаю активно ею покрывать свои действия. Ничто так не убивает сакральность, искренность и изящность предмета, как его активное потребление массой). Самость человека зависит от того, как много он вбирает в себя из вне, и как тщательно он это фильтрует и синтезирует, чем меньше анализа и работы над полученными данными, тем меньше самости в человеке. Думаю, во многом от метафизики личности зависит наличие качественного и самобытного вкуса персоналии. Проще говоря, следует созерцать жизнь больше, чем просто человек, требуется смотреть на нее с ее точки зрения.Слияние рациональности и иррациональности (Закон Нерона)– частое рассмотрение предмета жизни по принципу иррациональности пропущенной чрез призму рациональности, ибо даже в духовном, культурном, что очень часто бывает малологичным, прослеживается своя рациональность. В конце концов, любая иррациональность действует по своей внутренней рациональности. Так и с человеком самобытным, его действия зачастую происходят с применением и того и другого. Его индивидуальность кроется в иррациональной позиции, в которой выстраивается своя логика. Лишь нечто иррациональное, выраженное рациональным будет оригинальным. Игра мыслей, вот он – закон Нерона.В общем-то, человек априорно не имеет о чем-либо истинного, а не относительного мнения, даже если он столкнется с вопросом о чем-то, что его не совсем касается или касается едва ли. Более-менее здоровое и истинное мнение (по отношению к сознанию, то есть человек и правда думает об этом так, абсолютно искренне и его поведенческо-эмоциональный ряд это подтверждает. Истинность по отношению к сознанию – не равняется истинности по отношению к действительности) формируется столкновением с явлением или ситуацией, что аккумулирует либо создание своего уникального мнения (синтетический взгляд), либо, к сожалению, постановку чьих-либо воззрений (симуляционный взгляд), приправленных спецификой личного жизненного опыта. Человек склонен думать, что у него есть мнение по многим вопросам, но если вдаваться в подробности, то его у него не окажется от слова совсем. Задумайтесь, проживая свою жизнь, вам знакомы хотя бы понаслышке какие-либо процессы, происходящие в мире, но вас напрямую не затрагивающие, и у себя в голове вы склонны думать, что имеете как представление, так и мнение о сем процессе, но когда же доходит до практики, не редко возникает надобность экстренного и быстрого формирования реального мнения по вопросу, от чего, собственно, страдает его качество и объективность и часто даже индивидуальность, ведь в скороностном порыве легче взять за основу уже существующий взгляд. За то, каждый имеет гордость вторить всем без исключений, что у него есть мнение по каждому событию и прочему. Проще говоря: человек и его убеждения зачастую (быть может и всегда) мобилен – если удобно, ситуативен – его взгляды меняются с каждым днем. Он думает, что у него есть мнение по поводу какого-либо явления, но стоит подумать не о том, что у него есть мнение, а о самом объекте, который требует оценки, тогда уже, человек начинает формировать то самое мнение, кое также меняется день ото дня, толи от настроения, толи от погоды.

Когда каждая блоха хочет самовыражаться и борется за оное право, она забывает, что свобода самовыражения может применяться и в ее сторону в виде мнения, критики как ее действий, так и вкуса. Ее свобода – быть собой, моя свобода – высказывать свое глумление над ее безвкусным пониманием свободы и самовыражения. Лишь сила эвристической самообороны, мысли и ораторского мастерства в связи с великой волею может гарантировать свободу индивидуума, он – сам себе право, его заботою является обеспечение себе отведенного судьбою места.

Вообще, с каждым новым днем моей жизни, моих наблюдений за обществом и отдельными людьми, я начинаю ловить себя на мысли: Общество как таковое провозгласило свои ценности на основе гуманистической «светской» морали (о ней мы говорили выше). Но при этом, за отдельным человеком я наблюдаю такой набор феноменов, как существование сугубо нижайшими категориями. Такой человек, который наиболее распространен там – куда ни плюнь, по сути обманывается, ведь мнит себя хозяином своего бытия, а на деле он только квази-хозяин своей жизни, в нем царит лень и нарочито, будто бы притянутое за уши, тугоумие и узость. Вот только ему все равно необходимо признание социальной группы (в этом мало чего удивительного, ибо будем честны, многие люди в принципе бессознательно хотят не иметь больших расхождений с общественной нормой), ему нужно, чтобы его мнение относительно соответствовало повестке конъюнктуры, но сам же хочет являться неформалом, в окружении где неформалами в сущности являются ни только лишь все – а всецело все! Во многом, у молодежи намечается путь избавления от морали в классическом ее понимании. Намечается житье – выражусь так – лишь по базовым, легко формируемым человеческим ценностям, не требующих особой мозговой и какой-либо около духовной деятельности. Они хотят, чтобы каждый уважал и не покушался на другого по умолчанию, не за что, что еще раз говорит о паталогической боязни ответственности и силы!

Мораль вроде бы и отмирает, но давит натиском живее всех живых! В следствии таких обстоятельств возникает дразнящий словно куртизанка и раздражающий точно современник социальный парадокс. Получается, что при постулирующихся гуманных ценностях, норма обзавелась заповедью о том, что аморальным быть вполне не дурно, и даже не порицаемо. Однако, не вижу ничего вводящего в ступор, ибо не впервой доводится наблюдать подобное лицемерие. К тому же, одно другое – не исключает. Тут только вопрос в том – чему теперь больше сокрушаться? И что отомрет первым?

Более же всего заботит не имение воли в людях, чтобы статься силой, а не только частью удобной массы. Еще трагичней выглядит то, как в обществе принялось за норму высмеивать и ненавидеть мудрость! Для такого явления я выдумал специальный термин охисофия – не любомудрие, собственно, обратно-пропорциональный термину философия. В обществе декаданса примитивность, терпение к тупости и простоте стало вежливостью, а настоящая культурность и аристократичная манерность прослыли томным моветоном. Хотя чего я требую? Когда люди в наше время грешат косноязычием и неверной трактовкой смысла слов. Подчас ты тщательно подбираешь слова и пытаешься изъясняться тонко – они клеймят тебя «душным», также получается и тогда, когда ты не терпишь их охломонства и безалаберности при выражении своих мыслей, дел... Опять же, у этой людской идиосинкразии починаются корни еще издревле. Тенденция идиосинкразии общества ко всему возвышенному и утонченному, сложному и нежному – стара как самая наша цивилизация. Однако предикаты времени меняются, в старину люди не могли позволить себе всем этим интересоваться, в свете специфики бедной жизни и недоступности образования, сейчас же – доступно все, но существо массы не меняется, теперь его интересует только чванство и лень, ненависть к познанию и труду.

Хотя наш с вами язык, как любой другой, является наиважнейшим аспектом бытия и коммуникации, также и хода мыслей. Здоровая и грамотная, красивая речь есть самый что ни на есть один из главных инструментов не то, что мысли, но и философии. Вообще, речь сама по себе значительно многое говорит о достаточном количестве людей, исключением может быть некоторый представитель аристократического духа. Что касается последнего, тут важным является факт умения выразить грамотно и понятно свою мысль... Но перейдем к другому, более дерзкому воззрению.

Наметившая современная тенденция дуалистичности взгляда на язык и речь прямо выказывает степень узости кругозора спорящего и негодующего народа. Существует два ярко-популярных взгляда на культуру нашего с вами общего языка:

Язык разговорный и письменный должен следовать строгому регламентированному порядку, с исключениями токмо в виде каких-либо литературных частных изречений. Прескриптивизм есть основа правильности и эстетичности любого языка, что подкрепляется лингвистикой и ее особым неотъемлемым в данном вопросе статусом.Язык – это поле, поросшее травою, которую время от времени необходимо скашивать, чтобы поле могло порости сызнова. Именно поэтому аспекты чистоты и грамотности языка должны быть умалены. Подобное же таким моментам как: заимствование иностранных слов, не несущих в себе никакой созвучности с общим кладезем слов принимающего языка и эстетичности; видоизменение звучаний привычных слов, употребление их вне предписанных нормами местах (во-первых – в смысле сочленения предложения, а во-вторых – смешение и игнорирование стилей речи, присущих для каких-либо отдельных ситуаций). И прочее, прочее, прочее.Исходя из двух ныне существующих сильных позиций, оптимальным решением было бы внять Аристотелю и вывести «золотую середину», впрочем, на мой взгляд все к тому и клонится. Однако зачастую принятие «золотой середины» за идеал говорит о страхе и безвкусии избирателя, отсутствии целого.

Язык, неважно русский ли или другой – это величайшее изобретение человеческого гения, это есть основа всех человеческих культур. И загонять такое чудное безтельное созданье в клетку, все равно что ограничить волю и фантазию художника. Владеть языком во всех его стезях есть не наука, не искусство… а их квинтэссенция! И хотя я отрицать не стану, что использование строгих норм и стандартов обязательны для должностных положений, документаций и официальных отчетно-коммуникативных процессов, в остальном – язык должен отражать душу и быть настоящим зеркалом эстетики души, и мысли личности. Язык, используемый нами, – могли бы вы только представить жизнь без него! – он подобен арсеналу смыслов, впитанных нашим сознанием, и наша задача внести их в мир, эти смыслы, по средствам слов и связных изречений. Слова, они как наша маска, именно по ним тоже часто судят нас, как и по телесному обличию. Не стоит чураться красоты своей индивидуальной речи, но и не следует под красотой скрывать декадантство, выраженное необразованностью и неумением совсем уж хоть сколь-нибудь да говорить.

В сим и расходятся мои взгляды с представителями первого пункта и сразу же второго. Для прескриптивистов я слишком волен и красноречив там, где этому не место, по их мнению, а для бестактных языковых анархистов и мусорщиков – до боли придирчив и посягателен на их, ни гроша не стоящую, свободу! Поэтому, когда какое-то излишне высокомерное лицо считает нужным вклиниваться в нормы моей речи, и вздумывает поправлять меня – то получает ответ из разряда «гуляй-ка дальше, дядя (или тетя), не тебе судить меня за языки, и им учить!». Так как в жизни я владею своей речью и ее смыслами на достойном уровней, – благо жизненный опыт дал мне возможность напитаться знаний и умении в виду моего частого участия в различных дебатах – обвинить меня в недостатке ума не могут. Конечно, случается, что меня могут не понят, оправдав это сложностью моей речи, но чья ж это проблема? Как я уже и писал – тем, кто норовит влезть в твой монастырь движет один только ресентимент, прикрытый якобы воззванием к наукообразию.

Красота и стиль в речевых (в т.ч. и письменных) вопросах играют исключительную и важнейшую роль (как сказано, за исключением официально-деловых случаев, там все же выше всего понятность). И так не только в словесности, так в жизни в целом. Ведь жизнь, она хоть и страдание, но не лишенная красы, которую лишь только мы готовы погубить во славу мелочным божкам в воротничках и галстучках.

Чувство эстетического в людях безоговорочно деградировало, и они, скот, это объясняют вкусом, кой на деле будет только безвкусицей и примитивностью. Даже в этом мы можем усмотреть ненависть к созиданию и прекрасному созерцанию. Чем проще текст, чем меньше смысла и пошлее звук, тем популярнее это у баб ветрогонок, чмодья и бакланов. Впрочем, иногда их «Прото–Я» все же указывает им на объективную эстетику, но и оно не в силах взять верх над их упрямством.

Конечно то, что я сейчас напишу – в нем я практически не вижу никакого смысла. Что толку рассуждать о том, чего при жизни не увидишь? Короче – и до нас, и после, обществу требуется жесточайшая иерархия. Несомненно, власть к интенции и прогрессу должна бы зиждиться на аристократичных и благородных плечах (благородных духом, а не толщеной кармана!). Я подразумеваю здраво воплощенную в жизнь меритократию, которая сейчас же страдает болями, исходящими из лжи и кумовства да лизоблюдства. Сие открыто демонстрирует нам необходимость дисциплины, здравого понятия такта ведения любой деятельности и придачи ей адекватной оценки.

Власть состоит в силе, и чем дольше продолжает течь жизнь, тем с большею явью вырисовываются образы понятности сих берегов. Это касается не только государственного устройства, но и нашей бытности. И хотя крепкая и авторитетная власть строится на силе – под которой, собственно, и разумеется ее заслуженный делами и позицией авторитет, в неделимой совокупности с заметной материальной и интеллектуальной мощью – такой фактор как плюрализм мнения, мысли и творчества должен находится в приличном количестве. За примерами далеко ходить не следует. Взять хотя бы только период существования великолепной Римской Империи. Что нам демонстрирует Рим? То, что Рим – это отец цивилизаций (Греция же – прадед), это несоизмеримая сила, порядок и одновременно бескрайняя свобода, почитание традиции, культуры и искусства, что свидетельствует нам о царении в данном государстве аристократичного духа, следственно чести и достоинства, мудрости и мощи. Изучив и рассмотрев многих императоров, государственное управление, отношение к религии, силу и наследственность эллинистической мысли, нам ничего иного кроме как восхититься и не останется.

В противном случае, власть, основанная на силе, рискует впасть в стать той власти, которую называют варварской. И в виду активной паразитической деятельности которой, обычно и гибнет организм-носитель высокого духа. А его останками, то бишь самим бесплодным духом, довольствуются те самые варвары-декаденты.

Бесконтрольная, безграничная «свобода-от» и демократия в социально-политическом контексте, как и экономическом становятся благодатной почвой не только для разложения великой культуры, тонкого дорогостоящего вкуса и нравов, но и для зачатия тоталитарного режима, ибо при таком раскладе явно найдутся те грубые и примитивные группы лиц, кои не побрезгуют жестокостью и кровавостью при взятии бразд власти в свои мозолистые руки. Все примитивное – жестоко и жаждет особого внимания, что в жизни, что в политике и социуме. Именно поэтому я презираю советский период (в отдельной особенности Сталинский) нашей истории, и это не взирая на то, что коммунизм априорно не несет в себе ничего великого, кроме как колоссальной трагедии. Под чем подразумевается полное умаление индивидуальности, не важно, в экономическом или в другом плане, то не может претендовать на высшее звание, почитаемое место в истории человечество, даже несмотря на то, что иногда этот бульон из отбросов испускает благовоние разряда «первый человек в космосе» или «7-я симфония» Шостаковича.

Никакие «блага для всех!», никакие «кто был ничем, тот станет всем!» не способны оправдать ущербность квинтэссенции и апогея интеллектуальной деятельности людей ресентимента. И не будет тогда бедности, не будет тогда зависти, ибо если нет нигде достатка – нечему будет и завидовать, а так как бедны все, значит все равны и добродушны, токмо дотоле пока режим не рухнет и вся несамостоятельность, незащищенность не выйдет у воспитанников червленой чумки на поверхность.

Одна беда – нежны мы и не воинственны, а посему всегда власть, так выразимся, интеллектуальной и культурной элиты незлобива, направлена во внутрь и реализацию той самой свободы, взращиванию ее ветвей. А не на войны, убийство и закрепощение, да безустанное качание прав. Господа способны к разрухе и войне, только при своем становлении, находясь на шаткой ступени эволюции – опасном начале, где все представляет угрозу их жизни и возвышению. Кратче – когда особенно стоит вопрос о выживании при зарождении. Зато через года, они делают массивные порывы к тому, чтобы отразить то, что зреет и кипит в их закулисье, дабы подарить миру и окружающим (не только тем, кого они ощущают себе равными – а по своей великой слабости – практически каждому. В этом и кроется немалая толика ошибки) радость и удобство, изысканность. Изучая историю, можно понять сколько добропорядочных и одухотворенных цивилизаций сгинуло под натиском неисчислимых варваров. И тонкость древней Греции не устояла перед сим и величественность, с, казалось бы, незыблемой культурно-интеллектуальной мощью Рима не устояли перед неотесанностью, грубостью и жестокостью аборигенов, дети которых и поныне с упоением прожигают мир на остатках былых чистых цивилизаций. Так можно обратиться за примером к истории любого уголка земли, везде все складывается похожим методом.

Результат такой истории прост: современный декадент уцепляется и тянет к себе нечто внешнее, ему не принадлежащее, дабы подстроить это под свою лень или вовсе самому под это прогнуться и использовать в разложении окружающего мира. И кто-то, может быть, возразит мне пискляво: «это нормально!», нет… Если явление представляет собой что-то "нормальное", то есть закономерное и всеми признаваемое как таковое (нормальное), то это не исключает нашей с нею борьбы. Нет такой штуки, кою мы не могли бы сломать или преодолеть, кроме той, что исходит от природы и является сугубо природным фактором, ибо природа есть справедливость и самый что не на есть императив.

Все что происходит и случилось есть норма. Нормальным не считается то, что не случилось. Если существует сама вероятность происхождения феномена, то есть природа допускает такую возможность, значит – это нормально.

Вы, наверное, задумались «а кто же такой, этот твой аристократический человек в полном смысле слова?». Аристократический человек, аристократия (в смысле духовном) – это тот тип людей, который абсолютно независим и самобытен на столько, на сколько может себе сие позволить. Иначе говоря, это человек или духовно-интеллектуальный класс, что пренаполнен чистейшей самостью. Сама эта самость формируется из его воли и силы, что характерно проявляется в виде творения искусства, изобретении механических или технических новшеств, или прочего созидания. Короче – чего-то принципиально нового или развития старого. Именно такие люди, благодаря своему эгоизму и его насыщенной силе, порождают культуры, технологии, религии и все-все-все.

Аристократ, вопреки своему названию может быть и материально беден, но зато душа его подобна богатому прииску. Его мучают вопросы необычной природы, на которые он пытается найти и дать ответ путем творческим, научным, путем особого страдания. Аристократ, это синоним словосочетания «гениальная, неуемная личность». Крайне чуткая до жизни вершина, отчего, бывает, и изнывает в благом одиночестве, правда благость коего он не всегда понимает.

И принято обычно, что какая бы то ни было аристократия ленится на горбах мирян и батраков. Однако в этом случае крестьянство никак не стимулирует, не кормит силу духовного аристократа. Зачастую наоборот, предчувствие аристократического духа вызывает неимоверную жажду борьбы с ним у духовного крестьянства. Зачастую – существует один парадокс – человек аристократического склада придумывает нечто, что позже становится фундаментом жизни «крестьянина». Последний даже догадываться не будет, что живет тем, что открыл тот, кого он либо недооценивал, либо презирал с высоты своего не высокого полета. Именно в этом и кроется самость господина своей жизни.

Так-то мы и близимся к иерархическому эгоизму! Иерархический эгоизм – каждый может быть настолько эгоистом, насколько это в его силах и что из этого он может реализовать. Отнюдь запомните: только равный достоин уважения и интереса в состязании, низший – презрения. Один из самых больших грехов человека – это сострадание, но и великая человечность кроется в нем, если сострадаешь ты равному, ибо понимаешь его страдания. Другое дело – кого мы считаем равными.

Не удивляйтесь, что все дороги ведут к эгоизму, вернее берут начало из него и в нем же находят свой конец. Человек, в течении двух тысячелетий привык считать эгоизм чистым злом. Но делает ли эгоизм злом субъективное мнение пары десятков людей, кои и заклеймили его оным? Как я выше объяснил – нет. Толпа, как и всегда, просто идет по той дороге, по которой ее ведут, дабы не брать на себя бремя ведущего. Мамонт не может позволить себе вольное рассуждение.

Не каждый может быть полноценным эгоистом, ведь не каждому дана воля, из чего проистекает иерархия. Однако иерархия не обязана строиться на нравственности, но воздвигнется она на воле благородного человека. Надо понимать еще и то, что эгоизм — это не только наполнение и растрата себя, это прежде всего ответственность за себя, свои поступки и страдания, за прошлое, настоящее и будущее. Parexcellence (по преимуществу) в бедах личности виноват сам же ее носитель. Кто держит ответ за себя, свою волю и власть, тот и есть эгоист. Ибо он единственный кто вкушает сладкие золотистые плоды победы и расправляется со своим горем, порождая из него свою новую мощь, и делиться этим с кем попало он – не желает!

Штирнер утверждает эгоизм как основу человека, с этим спорить не вижу смысла. Но также он провозглашает о том, что человек должен только лишь пользоваться, наслаждаться и растрачивать себя, и все ему подвластное. Я же считаю, что вершина эгоизма – это неповторимое самовыражение личности. Штирнер мыслит фантастическое общество и мироустройство, я же гляжу на явь. Так же Штирнер писал о неких «призраках», под этим названием он имеет ввиду навязанные идеи, которые покоряют человека и заставляют служить и расточаться в их пользу. Примером таких идей выступает патриотизм и религия. Опять же, я согласен с некоторым негативным окрасом данной вещи, но, если человек способен создать идею, которой суждено поставить личности других на колени перед ней – это достойно уважения и должного почтения.

Все дело состоит в воле, она же дает источник силы. В каком-то смысле я согласен с Ф. Ницше и А. Шопенгауэром, всем белым светом, в том числе и людьми – движет воля к власти. К власти над телом, к власти над мыслями, к власти над властью, то есть природой. Власть человека соразмерна его воле и силе (из воли черпается сила, но власть проистекает как из силы, так и из воли. Не имение одного означает пониженную потребность быть собой, или же не желание признавать себя, как начало начал своей жизни). Воля к власти, порождаемая врожденным пороком воли, силою субъекта есть его сопротивление как внешнему, так и внутреннему воздействию разных явлений и других личностей. С этими аспектами неразрывно связана иерархия эгоизма, не даром существует слабовольный (или совсем безвольный) тип людей, однако от этого не эгоистичными они не становятся. Власть – это свобода. И только волевая личность может обуздать и подчинить себе свободу. Этот процесс не имеет никакой другой рамки, кроме как границы, отведенной вам жизни. Так, я утверждаю, что эгоизм отвечает за наибольшее проявление воли человека или же что эгоизм происходит и бесперебойно зависит от воли.

И размышляя о воли к власти, и всем сопутствующим, я пришел к выводу, что если Иисус из Назарета был реальной исторической личностью (в чем я почти полностью уверен), то он был одним из самых сильных людей мира сего. В сущности, он, будучи всего-то будто бы миссией из многих в Иудее, своими словами и страданиями, смертью смог сломить устоявшийся тогдашний мир. Вот он – апогей воли к власти. Иисуса Христа признали сыном божьим, властителем всего и вся существующего. Это та самая власть над властью, власть над природой. Этим только историческая персона Иисуса достойна уважения. Даже после смерти он менял мир, заставляя возбухать многих и невежд, и интеллигентов в свой адрес. Не каждому дано переменить так сильно мироустройство, начать новое летоисчисление и воздвигнуть небесные ценности. Погрузившись в историю тех лет и событий, можно постановить: Иисус Христос – имморалист того времени. Ибо, как и было уже написано – он смог установить свои ценности наперекор всему старому римскому миру. Что ж, он подал хороший пример для нас.

Ныне принято считать, что любой человек может увеличивать силу своей воли, однако я с подобным мнением не согласен. Все предрешено по рождению, за человеком остается лишь надлежащие развитие и доведение до возможного абсолюта, максимы. Чего нет, тому и не быть. Сколь булыжник не ограняй, а алмаза не получишь. И убедится в сем достаточно легко, наметанный глаз еще в детстве или юношестве сможет определить волевого и гениального человека в будущем, поскольку он и в юности таков, просто еще не распустился в достаточной мере. Кто был ничем – тем и останется.

Воля (также подразумеваю и развитую волею силу) и вопрос (неверие), вот два феномена движения человека в материи... Вопрос – движет, сила (воля) – покоряет. Но воля есть главное слово.

Где есть место силе и власти, там нет места надежде и большому состраданию. Исключением могут выступать лишь случаи порождения ошибки из-за минуты малейшей слабины, где воля и ее сила, потом вновь все же обретают первенство. И не верьте тем, кто утверждает, что быть слабым и уметь проявлять слабость есть подлинная сила. Слабое за свой счет сильным никогда не станет, это для нее противоприродное состояние.

И вы со спокойной душой можете принять меня за волюнтариста. В какой-то парадигме, я действительно являюсь им. Но исключительно, в смысле человеческой воли. Конечно, я не могу с полной уверенность утверждать, что неодухотворенные объекты не могут обладать какой бы то ни было волей. С этим мне еще предстоит разобраться. Отнюдь я уверен – человек все-таки самый высший участник волевого процесса. Из кого, как не из человека она исходит более всего? Разве, что от природы и материи, но я утверждаю, что материя и природа – это есть апогейвласти. Кто стоит над ними, тот стоит над властью или же обладает ей в максимально возможном объеме. Волюнтаризм по моим понятиям хорош прежде всего тем, что именно согласно ему человек несет за себя и свои беды ответственность. Это своеобразное проявление высокой самостоятельности персоналии, проявление собственной воли.

Почему природа есть власть? Природа – это начальная точка нашего существования, это главнейшая основа (отмечу, что под природой я разумею все естество). Диктатор нашей биологической жизни, нашего бессознательного. Хотя, если человек обременен самой же природой разумом, то и духовные вещи имеют свою основу в природных ипостасях. Неслышимое слово природы, которое отражается через детей ее, как одухотворенных, так и неживых есмь воля к жизни, сопротивлению!

Наши врожденные достоинства и недостатки есть следствие превентивной природной справедливости. Своеобразная плата за жизнь и поступки наперед. Iustitia (справедливость) с точки зрения человека – субъективна, другая же исходит от природы – главной чинительницы справедливости. Мы – не природа, мы – ее дети, мы не знаем, что природа разумеет под справедливостью, как ребенок никогда полностью не поймет мучения и переживания собственной матери. Однако надо понимать, справедливость – не бог, бог тоже, скорее всего, творение людское. Бытие и все в нем сущее – Авгиевы конюшни, природа как Геракл для элементов сего множества, очищает, и очищает на основании естества, а ни чьих-либо причуд.

И вспомним мы, как патетично к природе апеллируют «славные» парни, герои романа де Сада «120 дней Содома»! Это есть пример настоящих дурманов, полное представление, апологетика релятивисткой морали или же вовсе аморализма, так называемого и пресловутого либертинажа. Под дырявой ширмочкой природного Герцог Бланжи и его триумвират содомитников, самым что не наесть театральным и, якобы философским образом оправдывают свои сластолюбивые и похотливые действия. И, из далека, если смотреть замыленным глазом, бьюсь об заклад, некоторые могли принять их за имморалистов и всадников апокалипсиса природы. В то время, как они пользовались сугубо синтетическими, неприродными принципами, обратными любой общепринятой нравственности (такой же синтетике) – ничего нового они не провозглашали, но зато утверждали, что тяга к преступлению есть ничто иное, как законодательный глас природы в их голове. Да, природа дала им возможность сделаться сущим хуже, чем зверь, но она не подразумевала, что при рукотворных, так называемых «злых» взглядах, они смогут трансформироваться в нечто совершенно антиприродное, ибо ни где нет в природе животного или чего другого, чем движила бы жажда к жестокости и насилию, чтобы существо могло получить удовольствие только в учинении смертоубийства или разврата. Это, к слову, о природной справедливости, ох какой-же потаскушкой она может стать в руках аморалов! Имморалисты со своими благородными и смешными ценностями тут и рядом не шлялись, куда уж им до великолепных либертинов…Теперь, отбросим же лирику, вернемся, непосредственно, к самой природе.

Одно из самых больших испытаний дарованное природой для человека – это путь способности признать себя таким, каков ты есть здесь и сейчас, каким был и понимание того, каким ты хочешь стать, руководствуясь, своими исключительными и индивидуальными врожденными параметрами, навыками и приметами. Конечно, многие пренебрегают природным даром, стараются влезть в свой организм при помощи хирургии и прочего, без веской на то причины. Но это не более чем истязание светлого и, в то же время, изощренного базиса, представленного нашим телом. Еще страшнее, когда засоряют мир внутренний, – формируя малодушную, с позволения сказать – личность. И все-таки, тот человек есть справедливый и храбрый, достойный уважения, который не чурается признать себя тем, кто он есть и занять свое место в жизни, созидая с него, из толпы.

Любая отмена и пренебрежение врожденными, имманентными характеристиками и свойствами уничижительна для человека. Ни выше, ни ниже ты не станешься от потуг переплюнуть то, что дано. А вот будешь ли ты человеком – откидывая свои главные черты, заявляющие о твоей человечности – вопрос совершенно другого рода. Дуб без корней и с искусственными руками вместо листьев – дубом мы назвать можем только исходя из опыта, ибо визуально – этот дуб вроде бы дерево, напоминающее дуб, но дерево и дуб он лишь потому, что он визуально вроде как похож на дуб, что является деревом. У чего нет корней, иначе кроме как пустышка или нечто, назвать мы не можем, ведь еще не придумали название такому, только что мною придуманному явлению. Правда от того, что эта «пустышка» поверхностно выглядит как дуб, дубом его это не делает, ибо он уже не исполняет функции оного. Абсолютно также и с человеком, кой отрекаясь от своих имманентных свойств, называет себя по-прежнему – человеком.

Свобода кроется во власти над собой и ее максимальной выраженности путем созидания! Чем необыкновенней, чем более нов и неповторим продукт руки творца – тем более он отражает свободу (как пример, взять того же А.С. Пушкина), что кроется в разуме и реализуется телом. Свобода – быть индивидуальностью и при этом иметь не только себя в распоряжении (что, по сути, является, конечно, самым важным), но и уметь что-то создать, ударив сапогом о земь, оставив ярко выраженный след! Одним из признаков тонкого, аристократичного духа является ингеретное желание изъявить свою дифферентность без всякой лишней патетики, под которой я имею ввиду то, что не стоит лезть туда, где ты – ничто, уже при жизни, и человек чистый, знает где его место, где он – есть все.

Дифферентная персоналия – в свою очередь – имеет намного больше шанса как-либо закрепиться в истории, соответственно и ценность имеет более высокую, но оттого не менее экстравагантную. Что может быть более великим, кроме как возлегая на смертном одре понимать: «ты – вечен»? Так будет и с ценностями в общем: то, что ценно многим, в два раза дешевле того, что ценно одному. Поскольку что-либо общее – не уникально в своей первичной природе, в сознании человека, не идентично и не единично. Оно не может уйти со своим единственным носителем. Во многом так, поскольку ценности одного, из которых исходит действие, привносят какое-либо новшество, коим любуются, наслаждаются и используют уже те самые многие. У Сальвадора Дали были своеобразные ценности, мироощущение, равно как и у Ван Гога с Теслой и Оппенгеймером.

Государство как оплот декаданса

Государство – это синоним насилия по методам закона и всеобщего молчания, обязанности. Однако насилия вынужденного, но оттого не лишенного на право быть критикованным. Все больше и больше идет тенденция к тому, что его никто не любит и не желает быть его частью, однако требуют его покровительства или, хотя бы снисхождения от богов сего Олимпа для плебса. Между тем, каким бы государство насильником над волей человека не было, пришли лета, когда и оно при своих возможностях, проявляет себя неполноценно (если уж выражаться грубо – убого). Власть в руках неразумного народа, где все равно находится кто-то «народнее», дабы быть во главе. Закон – отравлен. Его функция не здорова и больна, она словно не способна полноценно исполняться. А те, кто подселил в главный регулятор паразита – этим спокойно пользуются, вне всякого на то дозволения.

Возможно, современное государство есть стимулятор декаданса, за счет своей слабости и ведомости в одной ситуации, но в тоже время волевой власти в другом, еще более абсурдном инциденте. И за примерами ходить не надо, достаточно только обратиться к опыту своей жизни, читатель, как тебе не составит труда разыскать такой пример. Нынешняя страна есть истовая демонстрация смешения моралей рабов и господ.

Каждым днем народная масса предает государство, а государство предает массу. И в этом их слияние, из коего вытекает эра декаданса. Ныне государство не отражает подлинную волю народа и даже не является его ангелом-хранителем в известной степени, лишь занимается гнусной инсинуацией по отношению к гражданину. Но, собственно, народ тоже не блещет ни целомудрием, ни благодетельностью в общем. Все они лишились уважения, идеи и, им кажется, что они могут сойти со своего места, но это не так, ибо как бы они не пытались надеть маску – они творят все то же, но вместо ветра к ветренным мельницам приходит торнадо, с которыми они уже не в силах справиться и даже удержаться не упавши. Их эгоизм болен, он – не разумен.

И государство, – оплот и вершина человеческой цивилизации – и сам народ воображая себя вольнодумцами и вершителями чего-то серьезного – обратились в клоунов, что только мыслят практическими примитивами (иногда, простыми эвфемизмами), и бездельничают (последние две вещи более характерны народу как таковому, нежели государству, ибо даже самая ленивая власть что-либо вынуждено делает, иначе она просто перестанет являться властью). Ведь вспомните, кто ныне лица государства? – Они не вселяют ни страх, ни уважение, ни гордость. Об аристократичности, величественности и избранности, тем более не идет речи. Герои умерли, не оставив себе приемника, поскольку жизнь их происходила в борьбе и созидании, остались лишь дети рабов.

Лев забавится с котятами, время от времени пожирая их одного за другим, но котят бесчисленно много. Все это – игра, и ни лев, ни котята никак не возьмут в толк, к чему это приведет. Но мы же с вами знаем, что рано или поздно лев отожрется и сдохнет, на смену придет его маленький сын-львенок. И тот львенок будет многим нежнее и нерешительнее своего отца, зато все также игрив. Он будет не последним королем в этом заповеднике. Закономерно, через десятилетия будет править лев без гривы, без когтей и клыков, но чертовски жирный лев. Бесчисленные плодовитые котята не те, кем кажутся. Они – слабость, которая изводит благом и самопожертвованием августейших животных.

Тем временем наши власть имущие господа подчинили нашу землю, чтобы та жила впроголодь по отношению к ним. Они тешут нас номинальными свободами, которых, соглашусь – по больше, чем было 50 лет назад, но не 30.

Государство наградило каждого дурака мнимой свободой, свободой мысли и импотентного самовыражения, что возымело обратный эффект – очевидно ожидаемому – в виде всепоглощающего обскурантизма и обманчивого эгалитаризма. Добавлю, что несомненным признаком здравости общества и государства представляется элитаризм, но не тот пасквиль, каким мы «награждены» сейчас. Где под коронами блеют сомнительные лица, там о высоком даже думать трудно.

Смотря на сей абсурд, мне кажется, что бороться с государством – не имеет смысла. Это то, чего победить практически за гранью реальности. Мы, как единица и личность – будем, несомненно, задавлены и затравлены хорошо отлаженным (в дурном смысле) аппаратом. Государство сродни смерти, в одиночку ты ничто против него. Не дальнозорок тот, кто думает обратное. Нам надо крепчать там, где нам под силу брать власть, осваивать новое и становится Аполлоном во плоти. А там, глядишь, уж и подстать будет сделаться тем, кто сменит жалкую оперетку на задорную и многообещающую оперу!

Мною предпочтительней быть выше глупых игр в политику и идеологические координаты. Единице не интересно государство как таковое, и игры с ним, пока они не касаются его дел или того хуже – претендуют на ликвидацию его ремесла и заточение суверенного разума. Пока я могу жить и созидать – до государства мне дела совершенно нет. Так же и с политической идеологией. Мне нет дела до игр людей, что в большей своей мере движимы ресентиментом. И, которые с большим желанием норовят влезть в чужой дом и установить там свои правила, исходящие от имени благих концепций и «добрых» намерений во имя идей, кои можно сравнить с детскими потехами. Чтобы же их установить, они желают заручиться легитимностью – согласием общественности, дабы придать полноту власти своим действиям, народность и оправданность охоте на ведьм.

Политика – это дело нужное, нужное и тонкое, но здравых людей нынче в ней надо еще поискать. А благородные люди в этой стезе теперешним днем – не в почете. Их до бразд правления никто не допустит, эта очевидность, сомневаюсь, что требует более подробных разъяснений, новейшая история приводит вам свои наглядные аргументы.

Родина, культура, религия

Православие есмь основа основ русской государственности и цивилизации. Глупо было бы полагать иначе. НО! Всегда найдется такое «но», которое умеет встать ребром. Не правда ли? И я даже не подразумеваю под этим «но» языческие начала нашей славянской культуры, язычество — это неотъемлемый атрибут каждой этнической группы или национальности на начальной стадии ее развития. Посему, несколько некорректно было бы выводить из этого исторического рудимента хоть сколь-нибудь значимую проблему. Однако этим самым «но» оказывается факт отмирания религиозной составляющей нашего народа и, как следствие, того самого государственного единства русского народа, который в настоящий момент входит в состав малоидейной и беспочвенной нации «россияне».

С каждым новым десятилетием православная составляющая нашего государства теряет свою значимость, приобретая лишь шутовской, сосем несерьезный вид. И это бы не было такой великой трагедией для нас, если бы в месте с тем не трещала по швам и наша культура. Да, за подобные суждения от старших поколений в меня полетят камни, но нельзя молчать, видя преддверия смерти. Мне говорит все и все в округе, приставляя палец ко своему рту, вкладывая в этот жест всем известный смысл: "не говори то, чего никто не услышит..." Но молчать о таких великих трагедиях просто нельзя, это даже, на мой взгляд, весьма преступно.

Когда старшее поколение иезуитски бьет челом, не понимая зачем и к чему, единично и выборочно читая и повинуясь определенному священному писанию (просто лишь потому, что так заведено). Молодое поколение гаерски пляшет на костях православия (и любого другого вероисповедания), абсолютно без большого сознания разводя хулу. И тем это забавнее, чем больше среди молодых людей, верящих в гороскопы, астрологию, таро, избирательную гуманность и прочее мракобесие. Куда бы не пал суровый взгляд, везде он оставляет после себя печать лицемерия. И есть ощущение, что ничего, кроме потери сакральности религиозной традицией не поменялось.

Отдельного упоминания заслуживают мои ортодоксально-христианские современники. Как по мне, так они едва ли не те единственные, кто заслуживает уважения. Не своей силой, а своей аскетичностью, своим непосредственным участием в сохранении исконной культуры. К тому же, на моем опыте, большинство разумных людей, готовых к диалогу, я встречал среди верующих персон. Удивительно. Отнюдь обобщать не приходится, всегда существует обратная сторона медали.

Так как православие — основа русского (также и восточнославянского) культурно-религиозного мира, я не могу просто взять и отказаться от этого. Как я уже и писал, сила эгоиста, утонченного человека кроется именно в таланте брать ответственность и за свое происхождение, и за историю своего народа. Так, что те, кто просто отказываются от православия, других элементов нашей культуры – вызывают хохот. Они, откидывая свою ответственность, откидывают и свою индивидуальную, вытекающую из своей национальной принадлежности силу. Отказ от многовековых столбов не влечет за собой преумножение собственной уникальности и возвышения (особенно, когда так поступает каждая блошка). Выбирая между традиционной православной Россией и безбожной, слепо-либеральной Россией «светлого» будущего, я, будучи отступником выберу первое. Ибо отказ от наследства светлых умов, нашему обществу ничего не прибавит, а сплоченности и защищенности никакой ждать и вовсе не придется (они и так в упадке). Несмотря на то, что по моему мнению, гарантом собственной независимости и самодостаточности выступает всегда только сам человек, нельзя просто так откидывать убогие костыли в виде государства и общности, выстроенной на этнокультурных традициях и обычаях, одним из которых всегда была религиозная часть. Отпрыски без рода и племени не заканчивают хорошо. Я не говорю о коллективной ответственности, я говорю о силе человека иметь тот набор данных и вещей, которым он награжден по рождению. Это его удача, не более. Та самая природная превентивная справедливость.

Я не имею тенденции к бесконечному полету в облаках, поэтому четко вижу православие как один из главных столбов истиннорусского государства, даже не в ущерб другим этническим группам, проживающим на территории нашей страны. Вообще, факт того, что религиозный аспект является государствообразующим из виду терять априори не стоит. Государство без четко выраженной религиозной стороны – государство лишь на половину, неполноценное государство.

Вне зависимости от моего мнения по обязательности религиозного взгляда, сам я — отступник. Атеистом называть себя мне претит, да и се мало имеет общего с реальностью. Атеизм ведь, как и та же самая сопряженная с ним наука, в сущности, есть религия. Вера во многие объяснения является религией, мало кого наука – вопреки народному мнению – заставляет мыслить самостоятельно, одна вера сменяется другой. Я же стараюсь (только лишь стараюсь) не верить ни во что того, чтобы не вызывало у меня истовой личностной бури. По-хорошему требуется либо откинуть любой идеал, либо превратить его в базис, исток для дальнейшего нашего роста. Идеалы тема тонкая, требующая углубленного обдумывания. Ежели рассматривать идеал, как то, к чему требуется стремиться, то тогда он имеет мало смысла, ибо он не будет статичен, по его достижению нужно будет возводить новый идеал, который нивелирует новодостигнутый эталон. Думаю, как я и выразился раньше, идеалу должно быть основанием. Но идеалу требуется жесточайшая оценка. Только жесткостью и дисциплиной изначально устанавливается и поддерживается абсолют, как начало того неожиданного и нового, что по своим качественным характеристикам превзойдет былой идеал. Ибо даже природная не идеальность, с какой-то точки зрения может показаться идеалом, идеалом субъективным. Но субъективность есть дело естественное.

Вернувшись же к вопросу православия. Рядовому человеку нужно во что-то верить, это самое что ни наесть парадигма бытия, на то такой человек и рядовой, что жизнь его без веры заметно потеряет и в результативности, и в смысловой стороне вопроса. В контексте государство русского, могу сказать, что быть православным — уже быть наполовину русским, вторая же половина зависит от генетики и корней, эти аспекты некоем образом нельзя вычесть из общего примера.

От одного становится не по себе мне: от того, что я так близок к отлучению от Господа. Как же так может повестись, что, грубо говоря, человек, что может показаться атеистом (при том, резким на словцо) говорит о необходимости, и даже неотъемлемости религии от русскости нашего человека? Я — русский. И из-за своего отступничества отказываться ни от своей полноценной русскости, ни от своего славянства – не собираюсь. Но я обладаю объективным воззрением, взглядом духовного аристократа – в коем всегда имеется своя скептичность и тяга к вольной трактовке – и на государственное устройство, и на социальные аспекты. Это мой бич, это моя абсурдная сторона. При всем этом, я думаю, ни для кого не секрет, что чем дальше в лес, тем труднее из него вернуться. Когда взгляд многогранен, уровень понимания высок, а чувство ответственности все же не страшит, трудно остаться в благоговении и в религиозном течении. Таким самообманом мне было заниматься банально больно, я чувствовал себя обманщиком, себя, других… но чувствовал также и то, что разрывать свои православные узы с Родиной будет чем-то не совсем правильным. В свете этого, я принял решение, оно далось достаточно тяжко, но я был не отвратим пред ним. Будучи, скажем так, экстравагантным для наших реалий политеистом, я не побрезгую и не пострашусь сказать пару слов в защиту православного русского мира. Я питаю большое уважение к людям верующим ортодоксально, особенно интеллигентным и тонким, но и правды умолчать – хотя бы для себя – я не в состоянии. Возможно, мне не будет места ни в традиционном русском государстве из-за сего, ни в любой другой России, однако таков мой выбор, я имею смелость, видя пред собой гору по дороге домой, подняться на нее и преодолеть ее, имея на плечах сидор, груженный кирпичами для своего же дома. Только у человека без места нет бремени какой-либо высокой ответственности. В этом вся простота его жизни.

Знаете, аналитика как таковая, в принципе вещь – не богоугодная. Но не стоит путать аналитику по отношению к полученным и изучаемым знаниям с самими знаниями, тем паче с познанием. Ведь познание доступное лишь только в одном розово-сверкающем (или же сером, кому как угодно) цвете, и апелляции к знаниям в рамках проторенных троп, не содержащие никакого, кроме как кем-то уже определенного подтекста сами по себе – довольно богоугодны.

Всегда получается так: сердце – верит, мозг – разрушает веру.

Не только несогласие со смиренностью вытесняет меня из христианства, я не чувствую надобности мирского обрядоисполнение, питаю отвращение к челобитничеству, и, не то, чтобы я считал это «показухой», скорее я считаю, что та скромность, что дарована мне не позволяет выпускать свою веру за пределы своего сознания. А человек без веры, кто он? Он – пустота, как я и говорил, Бога – убили, и на его место возвели человека, но близок тот день, когда нормальным станет и смерть человека, кого же убьют после?

Быть может, человек уже мертв? Возможно ли, что он умер? Его не убили, он просто почил, в виду страшной подхваченной хвори, называющейся «изживанием». Ведь мало кому сейчас есть дело до самой сущности humanum, принято думать, что нет души, а человек ныне лишь банальный носитель чего-то чужого, по мимо сего, он еще и чертовски пуст, его некогда богатая культура – без остановки продолжит падать к низу, как подстреленная дивная дикая птица. Не далек час, когда окончательно и повсеместно закрепится такое воспринятие человека, как что-то не более разумнее, чем букашка, по сути, банально – живая плоть. Когда наступает время, при коем человечество в основном созидает только разрушение своего наследия и повально обесценивает все высокое, духовное, что имеет, – будь то музыка или картины – то, что же мешает провозгласить смерть человека, и вырождение его в vacui tangibile (осязаемая пустота)?

Но все же, мне думается, что человек верующий, хотя бы отчасти – многим сильнее человека абсолютно неверующего, ибо вспомним, кем свершались подвиги, великие дела? Людьми, которые имели определенный базис, силу и уверенность в своей правильности, личностями смелыми до того, чтобы признать, что после смерти их ждет другая, истинная жизнь и всевозможный ответ за свои дела. А чего же атеист? Это пустой гаер-комар, что норовит впиться в кожу и только и делать, что сосать кровь. Да, есть те атеисты, что блеснули умом и за одно делом, но их так мало… и напротив атеистов юродивых, беспринципных и исповедующих декаданс – пруд пруди. Они бездействуют, глумятся, разрушают, паразитируют на великой истории и культуре, но сами импотентны, настроены на поражение, не имеет абсолютно никакой великой цели, кроме мнимой истины, что, по их мнению, исключает собою Христа.

Что же до вопроса "а существует ли Бог?", то я отвечу просто: никакой разговор с пастырем, батюшкой, верующим любой масти, не заставит меня или другого относительно разумного человека поверить в Него, поскольку только сам Бог может изменить мое мнение в вопросе Его действительности. Другое дело, каким образом это будет сделано. Я считаю, что даже под таким углом все начинается из человека и им же оканчивается. Кто знает, божественная ли та сила, которая переменяет или укрепляет в нас мнение о том, существует ли Он? И говоря так, можно возразить: "Бога не существует!", конечно, Его нельзя увидеть или прикоснуться к Нему, Его "существование" имеет под собой метафизическую природу, что разумеет под собой выход за кордоны не только физики, но и времени, взгляда, ощущения и любого другого понимания нашего мира, доступное человеку когда-либо живущему. Взирая на сие мною описанное, я не берусь отвечать на вопрос «Существует ли Он над нами?». Проживу, закончив свой цикл, тогда только узнаю…

Однако другого вопроса достойно любознательное и беспринципное, в отношении познания сознание: «Зачем мы нужны ему, зачем богу игра с нами?». С подобными вопросами проще простого опарафиниться, ибо наши ответы будут слишком человечны для истины, которая-то, того, в отличие от разума, и не жаждет. И как можно больше дальнозорким буду я, не исключив того, что не прав, скажу: судилище нужно всесильному, ему также нужна игра, дающая не сколько власть, сколько сладкое ее ощущение, подтверждение ее действительности!

Как не взгляни, а достоинство Бога покоится еще и в том, что он – подобно чудесной женщине – порождает гениальных и прекрасных людей…

Достаточно досадно наблюдать за тем, как православие в самом полном смысле идет, так или иначе, в небытие, как и другие христианские церкви. Грустнее то, что сам я к этому прилагаю некоторые усилия, но так или иначе, по-другому быть не может. Либо свет знаний превратится в вечный огонь, либо благоговейный мрак окутает и свяжет нас пред натиском зверей из-за кордона и нутра. Каждый делает этот выбор сам. Жалко, что некоторые делают выбор лишь номинальным образом.

Как-никак и утверждать обратное тому, что произошла потеря всем религиозным присущей сакральности, будет крайне по-детски и идеалистки. В эпоху декаданса, когда даже самые сердечные дела прогоняются через призму юмора, приобретают форму жалкого фельетона, нагло обесцениваются, не следует ожидать серьезного отношения к религиозным чувствам. Но даже при таком раскладе, потуги канувшей в лету великой силы воспользоваться законом, для защиты своих до боли ранимых чувств – смешны, тем паче абсурдней, учитывая в какое время мы живем, и кто эти самые чувства обуздать не может. Подобное, отбивает всякое сопереживание и страсть к нашей общей исторической причастности. Тогда же, думаю порой я так: война должна быть направлена не против Бога, а супротив его воинов.

Существует и третья неразрывная с понятием русского человека часть вышеупомянутого примера, о которой я умолчал — это этнокультурная принадлежность. Культуру, язык, как и веру нельзя не брать в расчет. Без них русский человек — не русский.

Вообще, времена современного декаданса характеризуются крупной и всесторонней глобализацией. Что безусловно ведет к краху национальной и культурной идентичности. Все начинается с убиения и погребения политической индивидуальности, а заканчивается вычурной современной итерацией полного коммунизма. Когда границы стираются не только на политической карте, в экономике, и предположим, интернете, а еще и в личностном плане.

Поддержание и познание этнических и региональных традиций, помогает нам проложить путь из большей идентичности, в наш личный индивидуализм. Однако подобные аспекты нашей жизни не должны подвергаться оголтелому фанатизму (разумею общую идентичность), но заслуживают широкого поощрения. Такие знания лишь способствуют развитию вашей интеллигентности, их бояться или пренебрегать ими – не стоит. Но те идеи, что касаются непосредственно русской культуры, русского мира в целом, ныне испытывают очень сильные проблемы, буквально корчатся в жутчайших болях. Русская традиционная жизнь, самая наша культура, движима третьими силами к пропасти.

Не смотря на мои речи, и прочие воззрения, представленные в этой главе, не спешите клеймить меня правым традиционалистом или кем-то еще, мне претит быть одесную, ассоциироваться с какой-либо группой. Конечно, каждой овчинке когда-то суждено стать частью большего, частью стада, и не важно какое наименование будет у сего стадо, щепетильность скрывается в самой сущности стадности. Аристократ действует обособленно, его политика исходит из ее пользы для его созидания и созерцания, возвышенности духа, то же, что вредит этому – подлежит в его глазах забвению. Говоря иначе: аристократ духа не выбирает к какому стаду присоединиться, он выбирает, какому стаду импонировать и где звучание его губной гармошки более к месту.

Наше наследие, наша сила в ответственности подвержена опасности, она страдает этими днями от весьма значительного угнетения. Причем, на нашу культуру (в том числе и веру) нацелились охотничьи карабины, как на жар-птицу, не только из-за рубежа, но и первоочередное тут, в нашей же стране.

Славянская цивилизация находится в упадке, но по сравнению с европейской – она еще полна жизни как никогда прежде. Ибо в нас есть еще чувство, пускай и специфичной, но воли, силы, истории и обязанности перед миром. Вспоминая же былую великоевропейскую культуру, хочется просто плакать не прерываясь! То, что мы наблюдаем сейчас, чуть западнее нас – это великий позор, литерально портрет декаданса. Закат Европы начался с 30-х годов прошлого столетия, с воцарения Германского Рейха и Советского союза (я не равняю Рейх и СССР, лишь отдаю им должное в их влиятельности на историю человечества, европейского в частности), и, их до конца не удаленные метастазы подарили большой толчок к развитию того, что мы имеем сейчас. Знаю, звучит смешно, особенно для молодых людей, но это есть правда, которую игнорировать нет ни сил, ни уже даже простой возможности. Падение всякого величия, клоунада и повсеместное гаерство, как лиц верховенствующих, так и рядовых представителей стран. Чего стоят только все предпринимаемые действия Европы, кои направлены непосредственно в разрез с интересами обыкновенного европейца. Европа потеряла прежние признаки Европы, теперь главным характеризующим фактором территории называемой до сих пор «Европою», является ее губчатость и вонючесть; всасывая все без должного фильтрования, принимая любую заокеанскую или заморскую отрыжку на веру и руководствуясь ею, она губит первым делом себя. Ее спасет только великая и обширная трагедия, как и все прежде увядшее на земле.

Славянство же, мало по малу, ведет к декадансу отсутствие вменяемых лидеров. Те, что есть никоем образом не имеют отношения к славянству, они первоочередно – политики, им нынче не до сего же! Тем паче, коли мы учтем количество всем известного произвола на местах против того самого славянства, в гордо позиционирующихся странах, где чтят и поддерживают традиционные ценности, мы – горше опечалимся; отсутствие идеи, как русской, так и всеславянской также бьет топором прямо по шее славянства, почти отсекая голову от плеч; больно говорить подобное, но многие славяне – русские в частности – не готовы и даже не понимают всей серьезной сути вопроса, идеи сохранения славянских ценностей и не только русских! Нет же, славяне не обязаны объединится в тесную панславянскую страну, но они обязаны поднять огромный щит над тем, что над ними нависает и вот-вот уже спикирует на их грешные головы…

Наши же вышестоящие мотиваторы декадентства стремятся повторить подобный опыт западной цивилизации, как это у нас исторически принято, с нашей спецификой. Хотя стоит заметить, что последнее время, что-то заиграло по-новому, они будто бы местами образумились.

Я думаю, каждый наслышан о проблемах миграционной политики. Так это бесконтрольное (доселе. С этим как раз начинают бороться) засилие и своеобразное порабощение русского народа и его быта, только вершина айсберга! Чего стоит только самая идея децентрализации России и деление ее на национальные республики, без учета интересов государствообразующего титульного народа. Что же там, в республиках происходит… это само по себе тихий ужас. Русскому народу прививают толерантность и смирение за грехи прошлого времени (были бы это грехи!), пока всем и каждому из представителей квази-национальностей (кои являются этнической группой, а не национальностью, исходя из терминологии и общего контекста) даруются привилегии, квоты и как бы должная безнаказанность на их родине и в других, русских (а также прочих) областях и краях. При всем этом, еще и среди этих самых квази-национальностей существует разрыв их равности перед российской «многонациональностью». Какому-то региону повезло больше (навскидку, без всякой точности, например южным) или меньше (тем, что далее Урала). И идея с льготами и какими-никакими дотациями, спецификами, в сущности, ведь – неплоха, но доколе она будет существовать в ущерб русскому народу, то она – омерзительна. И я не собираюсь аккумулировать или декламировать ненависть к другим народам России или в принципе разжигать какую-либо национальную рознь. Я просто хочу – коли уж наше государство постулирует равность всех перед законом и его беспристрастность – чтобы все было в таком случае законно и для всех одинаково законно. Хотя я и не буду отрицать, что ближе мне русское государство, я исхожу из того, что мы имеем на данный момент. Закон, как и проводимая государством политика в сторону его граждан, должны, обязаны быть здоровыми и ладно реализующимися. Иное предлагать просто опасно.

Нельзя, обсуждая свою Родину, – и провозглашая своею Родиною место, село рождения – абстрагироваться от страны. Ибо от страны зависит положение твоей Родины. Родина как понятие и явление не является метафизическим. Как меняется страна, так изменится и Родина. Иной раз, можно заявить, что Родина находится в закрепощении и тяжком рабстве у страны. К примеру, взять период с 1917-е года по 1991-й (и может быть, чудь даже дальше). Мы видим абсолютное порабощение каждого аршина русской и других земель. Насильное выживание с них всего русского и православного, навязывание нашим краям ценностей чуждых, лицемерных и кровавых, тех, что имеют в лице врага своего каждую единичную своеобразную личность. Только низкий, мизерабельный человек позволяет себе бороться со своей же культурой! Отнюдь двумя словами – победила чернь, пришла мораль плебея на русскую землю. Аристократия, многое ее наследство было диким образом разрушено, под омерзительные улюлюканья коммисарья и душегубов. И этот плебс таки сумел всего за какие-то 70 лет привить и внушить многим народам навязчивую положительность о коллективизме, скромности, слепом низко вознаграждаемом трудолюбии! Такое кощунство может построить миллионы заводов, открыть миллионы школ для воспитания одноликого стада… но душу вылечить – никогда. И полетят в меня камни, но ни один десяток обманутого и зверски воспитанного народа не стоит целостности души подлинно аристократичного человека.

Естественной задачей аристократичного человека является контркультура массовости. Он не придерживается вкусов мух, он сам создает культуру на основании своих истоков. Это является одним из основных катехи́тезисов (основополагающая теория из полного перечня базисов, единичный тезис из множества основ) моего труда.

Человек, в особенности прекрасный человек, в свете своей горечи всегда должен стремиться стать демиургом чего-либо такого, чего доселе никогда не было. На худой конец, ему должно превзойти то, что уже известно, в следствие его несостоятельности на поприще уникальности высшего разряда. Да, существенная часть вопроса состоит и в том, что всегда следует усваивать правду о себе исходящую из себя же. Но таковая правда достигается токмо накоплением всеми известного жизненного опыта. Судить же раньше времени, тоже не стоит.

Тут так и напрашивается очевидная аналогия с государством: реальное государство есть та штука, которая реализует себя новыми великими деяниями, коль угодно – подвигами. Если же таковое исторически-цивилизационное явление живет, всецело опираясь на старое, пережитое и скрепное, то такое государство – исторический рудимент. Времени, истории, в конце концов людям требуется прогресс, требуются победы, дабы государство не чудилось им кандалами, а его законы злой шуткой. Замени в сем абзаце слово «государство» на «человека» и смысл едва ли поменяется, однако везде стоит помнить о дозе принимаемых и порождаемых перемен, да новшеств…

Как-то, мой учитель истории в училище сказала: «Гениальные дети должны принадлежать государству, не себе, а народу». Это, выходит, экспроприация гениальности. Отнюдь, посмею не согласиться и возразить! Несмотря на то, что я писал про историческую ответственность и силу, забота гениального ребенка, а позже и взрослого человека состоит в том, чтобы у него был повод обратиться к народу и к государству. Государство и народ не обладают правом, при всей своей зубоскальности в образе улыбки, закрепощать и присваивать себе индивидуальную мощь гения человека вольного и безграничного духом. К сожалению, они имеют варварскую, несметную силу по отношению к утонченному человеку. Но почему же им не следует прибегать к силе и рабству, под лживой вывеской «взаимопомощи», а стоит создавать условия для того, чтобы гению в радость сталось работать как на народ, так и на государство? Потому, что тоталитаризм и пренебрежение созидательным, творческим гением ведет к озлоблению этого самого гения. И потом, совсем не стоит удивляться, услышав об учиненных им злодеяниях, и единственною виною выше писанного гения будет только отсутствие должного терпения и понимания, взгляда в будущее. Альтернатива постижима только методой правильного воспитания общества и верхов, и приучения их к уважению, а не пользования подобным человеком. Однако ж, не думайте, я прекрасно знаю, как работает политика и социум…как они будут работать всегда, посему, мы дадим бой, бой умственный и интеллектуальный, творческий, бескровный и может даже тихий!.. При попытке посягнуть на нашу свободу созидания.

ЧАСТЬ II. INCIPIT TEMPORIS. RADIIS NIGRIS

ЧАСТЬ II

INCIPITTEMPORIS. RADIISNIGRIS

Рожденный в счастие тягот мирских, закалялся дух человека, тело его сотворялось с годами сильней и сильней как у льва, свирепого мира сего и царя всех царей. Так двадцать лет без заботы, без какой-либо мысли провело дитя Небожителя на тверди земной. Но нещадное время пришло, остался дом отчий за спиной человека, вышел он в мир, орел покинул гнездо.

С приходом во мир без опор и без чести, ощутил человек сладкий смрад свободы разврата, бесчинства манящего мира иллюзий. Отринуло бывшее дитя богов от себя все бесценное, впало в объятия Танатоса покорившего Логос. И последнего дало ранить в себе дитя рода людского.

Долго продолжалось мотовство души человека, расхолаживание его нрава и ума. Вместе с тем изнывало, страдало и молодецкое тело. Рассудок юнца принадлежал общинному мнению, частием стада величало его что-то внутри и извне. Он любил выпить, подумать о девах, с ними, как с бестиями и их подпевалами в грязных одеждах, коих есть имя доподлинно-честное блудоум, а не венец сотворения, пускался в гнусность и в пропасть, туда куда звали, устремляя свой шаг поскорей, в сторону ту, которой и нет. А биение сердца и крики души продолжались, душили не переставая нутро все юнца. Отнюдь человек не ломился назад, ничего не внимал.

Не одну луну человек ни провел без сомнений. Душа разрывалась, плоть тянуло к пороку в смирении с общим, с целиной безысходного мира. Неизбежным казался человеку самоотверженный труд для души же его. Не слушал он и рассказы-наказы старых прожженных изувеченных лиц, что были с ним пока наравне. Не ведая дел своих, пускался он к бездне бездн захолустья.

Юным падая в темную бездну, обезлюдил мир душ, обрамляющий члены его. Ухватился перстами юнец, по воле судьбы и силе случая за обрывистый край, казалось бы, изувеченных скал. Взобрался он, встал хило на возвращенную твердь. Пред ним от земли до небес возносился рукотворный, но явно божественный камень. Подошел человек и взглянул на него. Поверхность камня хмурилась смыслом, словно лицом, презиравшим смотрящего на него человека. Слова возлегали на каменном лике, они были знакомы, но по первому взгляду – чужды. Лишь начал читать их человек, тут же раздался мгновением свет отовсюду, и после сразу пропал. Раскрыв зеницы, человек ужаснулся чему-то… Он света больше не видел, но чуял его присутствие, оно было могущественным, тьму разрезая звало. Он понял, что должен его снова найти, душа, свеча в сердце его должна горше разгореться, помочь найти ему путь.

Пред тем как уйти, в поиск пуститься, обратил взор свой на камень глаз человеческий вновь. Удивление взяло лицо человека. Ибо то был не камень, а надгробие полное мысли, завет, завещание сродной комете со схожей судьбой, коей предначертан был тяжкий путь по вершинам и тропинкам глухих безлюдных лесов. Осознал взирающий, надгробие – первый его проводник, родственный духу наставник прошедших времен, что настоящее сумел пророчить ясным умом. И пусть слова на камню уж сильно были по складу тернисты, и точно шипы тривиальнейших роз кололи все сущее, человек дочитал изнывая от мысленной боли. Но время пришло, прочтен весь текст на надгробьи…

В путь отправляясь, промолвил тихо: «Спасибо…» молодой человек. Пробираясь сквозь руины ветхих заветов, форсируя бурные реки, речи болванов, леса, знаменующие глухость народа, и взбираясь на горы подобные гордыне глупцов, герой на пути видел все те же камни, надгробья, дольмены великих и сильных умом. Не пропускал их мимо себя человек, прекланяясь пред ними их изучал, не брав все на веру, помня, читая в мыслях, превращал то, что хранили в себе те дольмены в оружье, острейше заточенное под смертный бой. Он откинул поросшую мхом, бездыханную мораль, все старые нравы, узость свою и предков былых, оставив лишь то, что называют сакральным, то, что в сердце таится и его так питает… то, без чего был он не собою, а кем-то искусственным, кем-то другим.

Под камнем одним человек воззрел еще больший свет, не подвластный деяниям Хроноса. И подошел к нему человек. То был голос вселенной, однако не тот, что приходит из вне, другим был тот светлый глас. И, человек спросил у него: «Кто ты, мой громкий оплот? Что делаешь ты над могилой?». Отвечал ему свет: «Я – твой божественный друг, вновь из-под земель восставший. Мне имя не свет, но Логос не так, казалось, давно убиенный. Я буду с тобою покорять всю невзгоду твоего же пути… И ты сам мне это позволишь». Ничего не успел сказать человек, только лишь во всю удивиться, и стался един с ним сий синий свет. Он голос без слову и шума услышал у себя в голове, как тот его внутри закружил, живою энергией обдавая мозги. Пошли – сказал Логос внутри головы – я покажу тебе путь, подспорьем буду служить в битвах разума с сущим и с бытием.

Возвращаясь из бездны в мир волокит и сует суеты, человек, порядком окрепши, вновь начал ведать веянья вонные тлена порочного, низкого и безобразного, словно смерти души. То были ждавшие духи, что рано почили, теперь же хотев лишь других за собой увести. Они обрамляли силуэт человека, пытались склонить еще раз к себе, их лица были веселы, людским отдавали как никогда. В попытках отрока вернуть, они брались за полы одежд его, за плечи и руку, но он вырывался ладонью рот свой прикрыв, лишь изредка издавая тихие, едкие, колкие фразы. Лицо духов кривилось, их гулкие крики становились все больше смертельны. Человек ощущал, как попал он в пески, ему было трудно, и больно от побиений не чувственных, ибо все клинки духов проходили сквозь тело, метя прям в сердце персоны. Логос взглядом суровым своим отгонял таких духов, но и он не всесилен, хотя очень силен. Он спасал телеса человека из покрывала зыбучих мерзких песков, но был он не тросом, а спичкой.

Вот близились горы, дольмен за дольменом под голос благой синевы. Все позади, пришел бывший юноша в город. Город – богат и был также велик, имя ему было Истязующий Эрос, град всех градов, души и сердец в бытийных пустотах. И городом тем, что был так могуч, правила величавая нелицезримая сила. Сила жестокого Эроса раскрыла врата своих внутренних мест, безголовыми обетованной. И вышла оттуда девица небес, ее звали Ева, она была самым прекрасным чудом из чудес на земле… И вторила силе она, направила мощи на сердце пришлого гостя. Как закрутила Ева разум людской, как повела его за собой. Вероломно закрыв уста старому Логосу… Ее извечно манящие младые чресла водили за собою отпрыска человека. Она хотела быть всем для него, чтобы она стала его и наукой, и жизнью, потом только смертью. Ею движило то, что людям знакомо… а Логос молчал и сказать-то не мог совсем ничего.

Так было долго, все бегал сынок, все с Евой водил хороводы. Однажды, пред очередным нежно-женственным поцелуем, приметил меж уст Евы он клык, не рода людского. Со дня на день, с луны на луну, изменилось все в городе том для человека. Улицы залились тьмой, куда не пойди – поодаль всегда чуется зов утраты годов и амбре горькой крови. Сызнова Ева пришла к человеку. С собой она звала, за руки тащила его, говорила про сладости жизни, без заботы и с счастьем, что свалятся к нему будто с голубою тверди небес. Стоит только пойти с нею в града оплот, к сердцу могучего Эроса.

По жилам прошла кровь, возвещающая о том, что обет, данный Евой есть только пустые слова, ни капли в них счастья, а только гарант отреченности уже пред собою. Пойти ли с ангелом-Евой, иль продолжить пути? Двойство обуревало персону, ему было так хорошо, словно во сне, но невозможно же жить с очами во тьме, тому, что за ними всегда нужен свет, с рождения и до самой кончины. Логос сызнова скинул все путы и закричал во все мочи. И тяжко тогда вздыхал человек, отбросил он думы о Еве, и руку ее, не целуя, и молеб вихрь жалких, не слушая – отвернулся, отринул, ушел без ненужных прощаний. Покинул он Эрос, победил в себе смерть. Но корил себя за такое странник со дна, ибо думал, ему такого уже не видать никогда. Но то был совсем не ему предначертаны путь. В нем не было истинны, в нем не было боли, за которой лежит всемогущий ответ, не истин он был, не воздающь…

И была Ева, казалось, ярой и чистой любовью. Но силою полнилось все в человеке... Любовью не может быть объята сила, и сильный всегда там, где нету любви. Чистота эта, создавала лишь выбор, и выбор был сделан не в пользу любви.

Чем дальше был Эрос, тем чаще созерцал человек, как сияла мысль прекрасной натурой, и вела его мысль освещая дорогу. Он шел за мыслью, она брела вместе с ним безотъемно. Так помогала ему дочь несравненного уставшего Логоса.

Когда близились самые высокие горы, где свет над верхами виднелся из самой далекою дали, очутилось созданье в пустотах синего цвета. Холод бессилья, потери надежды, брал власть в свои руки над его телом. А духи лудовые все паче и паче разили, благами склоняя аристократический дух, на свой пир приглашая, на вид уже истощенный организм человека. Они сеяли в мозг ему картины сюжета, где вина океан, сладкогрудые ухарские девы ему улыбались, в округе друзья и друзей друзья его почивали, и жадно тянули объятья свои. Но уверено было нутро индивида – это обман, положенье для легких людей, простецкого склада, всего лишь иллюзья, что смысла в себе никогда не имела…

Однако в дороге по ледовым просторам, лета от лета взывали к нему исполины, посланники лжи, будто бы сами послы Немезиды, кою сами воздвигли, придумав смеясь.

Кладезь знаний велик был у странника, и слуги божков самоназванных, гаеры сильной безмолвной и глупой руки, глашатаи линий и точных фигур, что идут с низов на верха и рядящих самость иных персоналий сие быстро прознали. Бывало, когда заметят великое падение духа во снега глубочайшие – высокий чин предлагали, работу вершителя судеб скота, чего только они ему не сулили, дабы такой клондайк оказался пот пятою у них… но «нет» твердил изнуренный, продолжая путь к вершинам познания.

Будучи как бы при братьях и сестрах, всегда при милом слове, был странник все же один. Изнывал он от боли и мук, чинивших ему одиночеством, но вот сходили и таяли льды вместе со снегом, когда их точно не стало, и с одиночеством – время пришло – родилось примиренье. Логос хоть был и друг, но не тот, которого знают…

Путник, то тут, то там видавший только свет, как казалось, исходящий с надгробий, узрел – чем больше надгробий он видит, тем явственнее разумеет: они – не источник, а лишь проводник. Чем дальше шел человек, тем менее чуял он свет, однако ясно стал созерцать его уже наяву. И Логос запел ему песнь: «Белое небо... в нем чистота, и ни звезд, ни комков облаков, ничего в нем от краю до краю совсем-то и нет. Но нужно оно для другого! Скоро время придет, – говорил голос внутри – и на небе возвысится то, для чего пустота будет полем. Прорастет, раскинет ветви свои, и ты все поймешь, когда вкусишь плоды полевые, когда соки воли прольются в тебя, когда запахи смысла и знаний ноздри твои собою заполнят».

Выйдя к широкой реке что, напоминала собою местами то Обь, то Ла-Плату. Сел странник на земь, схватился за голову в недоуменье, однако шел час за часом, день за днем, неделя за неделею и месяц за месяцем, и вот к брегу осторожно прибился искореженный челн. Не теряя ни часу, человек встал над челном. В нем сидел ровный, едва видимый черный образ, кой озарял лишь таинственный свет. Он прошептал: «Садись, человек»… В лодку спустился страдающий странник, затем, судно отчалило и медленно плыло к супротившему берегу той спокойной реки.

Взглядом въедался человек в фигуру, покрытую темным сукном, только лишь спустя пол пути понял, что везет его ни Харон, а тень его самого. Лицо было похоже, и крепкое тело говорило все то же, что говорит и сам человек. Оставшийся путь странник с большою силою пытался спросить и выкликать смысл из уст своей тени, но та все молчала, закрывая глаза. Вот уже едва ли юнец, почти уж разбился об новые орды изжигающих с ног и до лба колебаний, как лодка застыла. Побережье виднелось за краями судна и тени, послышался гулкий приказ, что, в сущности, более был наставлением: «Ты – это я, все скоро поймешь, поднимись, покори последнюю стать своих мук, взберись ты на гору. Все сразу узреешь, все сразу поймешь». Приняла человека с новою силою твердь той земли.

Взбираясь на гору, все выше и выше, читалось все пуще, что то – не просто гора, а целый Олимп, где царит настоящая воля, свобода познанья, оттуда ключом бьют истоки души и сердечных порывов.

Ни за один год преодолел герой гору, но все же взобрался и встал наверху. Окинул он все что минуло, что зиждилось снизу своим истощенным будто от голода взглядом. Но то не пугало его уже ни по чем. Супротив, его удивляло, что вокруг одна темнота, ни солнца-ярила, ни лампы большой, ничего не хранила вершина той самой горы.

Опустил он очи свои и обратил во внутрь тела своего, в закоулки бескрайней души. И пришло к нему осознанье вселенского маха. Он есть тот свет, он – то самое детище и вместе с тем прародитель черного солнца… И черное солнце взошло над горами, все пустынные просторы и земли, водные глади, рельефы, ландшафты, леса и поля омывая, своими темными лучами, что несли в себе истину, знание, мудрость и новую жизнь. Смотрел человек на черное солнце, – он был его луч, а солнце было его благодатью, его родителем и в то же время ребенком. Все сталось как надо, человек стал человеком, который истерзанный жизненным боем, воем глупцов, и страстями судьбы, стал наконец-то собою… Он совершил немыслимый путь, себя обретя, ведь он есть начало, длинная нить между ним и своим же концом. И солнце довольно играло…

Философия смерти и возрождения духа

Смерть и возрождение – это два самых монументальных, богоподобных и основных столпа сей моей мысли, изложенной на бумаге. Эти два события настолько могущественны в своей связи и в том, что из них следует, что оставлять их без внимания – было бы преступлением. Особенно в ту пору, когда декаданс правит душами человечества, когда те малейшие очаги благого огня на бедовой земле заливают собой дети тусклого неба.

Смерть – это освобождение духа, возрождение же – это его новая окаймленная мудростью формация, новое рождение духа. Разумеется, не требуется понимать смысл сего моего заявления буквально, о физической смерти речи не идет, только жизни души и разума. В добавок, позволю себе дать определение духа: дух – это метафизическая сторона человека, его сила, духовный опыт, иногда вытыкаемый из физического, и его врожденные способности; беспрерывное созерцание жизни нутром и зависимость мыслей от осязаемого мира, мотивация их реализации; вещь, объединяющая личность, чувства в принципе, сознание и дело человека в понимании высшего, то, чего никто другой как личность прочувствовать, следовательно и прожить – не сможет; дух есть относительно беспрерывно мобильная (т.е. имеет в некоторых случаях свойство постоянно изменяться) касательно мира и внутриличностных процессов единица. Лаконично выражаясь (что было упомянуто и выше) дух – это сила. Возможно, кому-то может показаться, что произошло смешение понятий «духа» и «души», однако же, я считаю, что душа есть основа духа (она есть жизнь), и если она есть, то она не объяснима, но говоря по-человечески, душа – это индивидуальная сущность каждого человека. Дух может умереть и переродится в мирском понимании, душа – нет.

Когда происходит смерть духа? Тогда, когда приходит к человеку осознание о его положении в жизни, тогда, когда его очи наконец размыкаются широким кругом и видит он, что он сам – не он. Возможно, таковой период начинается с неудачи (или череды оных), которая приводит к затяжной депрессии, что в свою очередь, уже наводит на размышления, целью которых является побудить его на результативное, действенное самопознание. Сам процесс смерти духа – это Phantasma perceptio (фантомная апперцепция), ибо этот процесс только в зачатке, со смертью приходят лишь образы, через которые не всегда наблюдается суть. Самосознание берет верх над конформистским бытием песчинки в пустыне. Думаю, что подобное также имеет место при кризисах среднего и более старшего возраста, однако бывают и исключения в виду наступления кризиса в более ранний период при субъективном ощущении себя (ну, знаете, ох уж это субъективное самоощущение!). Молодому человеку в порядке вещей не задумываться о себе, как о чем-то высоком, он не проявляет аберрации (отклонения) от стандартного молодецкого пути «бунтаря» по средству ничегонеделанья. И только субъективный возраст, может поспособствовать исключительности в этом процессе. Когда начинается погибель духа, человек начинает уже всерьез понимать себя как личность, у которой имеются другие свойства кроме обиды и прав. Но прошествие вечера не есть еще наступление рассвета.

Случилась смерть, и нет как будто тебе места на земле, все – враги, нет никого позади тебя, кто готов оказать тебе помощь, а впереди лишь толпа с камнями, оголтелая, озверелая стая… И будто бы сама жизнь со своею дочерью Кармой отвернулись от тебя. Ты чуешь бренность бытия, нищету в округе, отсутствие смысла в любых своих действиях, тем паче огромную охоту пасть ниц и забиться в угол. Но если в тебе хватит сил, если твой дух инклинациирован (условно предрасположен) [см. мое эссе «PurusHomo»] к борьбе, к возвышенности, созиданию и, в сущности, своей тонок, то ты вступишь в подземное царство, что представляет собой тропу к возрождению. И надо лишь осознать свою подлинную силу, как твоя стойкость, подстрекаемая волею к власти, взыграет и понесет тебя к возрождению!

Да, к сожалению, не каждому выпадет справиться и достойно преодолеть бездну, даже если он очень тонок, он может быть обделен силою, его душа не выдержит, ему не хватит воли к жизни; сама по себе тонкость подразумевает под собой такую опасность, даже при наличии большого таланта и инициативы. Но сильнее всего помогает пример. Каждому страннику бездны необходим путеводитель, смысл если угодно. Когда путник узнает, что он не один такой, пусть даже в контексте всей истории, то есть учитывая почивших личностей прошедших веков с похожею участью, его воля и желание превозмочь, добираясь до Эвереста – повысится. Нам, иногда, так нужно знание о том, что мы такие не одни, чтобы в нас вновь взыграли могучие чувства и силы, чтобы мы отбросили любое желание сдаться, задушили каждую мысль о поражении… но как жаль, не все находят того, кем можно вдохновиться, дабы начать свой путь и не сгинуть на нем.

В бездне происходят самые страшные и тяжелые испытания, кои можем себе только помыслить. Человек ломает себя, изничтожает свою лень, прививает себе тягу к умственному труду, дружится со своей волей, для своей самореализации, и, самое чудное – он может познакомиться со своим талантом, со своей фатальностью, то есть призванием. И далее, отдаваясь ему, возвышать себя им, пусть даже если талант, превращенный в дело, несет под собой несоизмеримые тяготы созидания и раздумий, отреченности и много бессонных ночей. Бездна – это не то, что тебя может окружить извне, это ты сам, в поиске своего Вавилона в просторах своей души. Таков путь каждого философа…

Я написал, что в бездне происходят самые страшные состязания со смертью, что только можно себе вообразить, отнюдь с возрождением наступают те жизненные трудности, кои до того мы и не могли себе представить, phantasma perceptio заканчивается и наступает момент, когда все становится ясным, человек находит себя в деятельности и преодолении (отнюдь, сомнения никогда не заканчиваются!). Они, эти трудности, несут под собой опасность выдворить новоприбывшего покорителя своей судьбы с достигнутой вершины обратно в бездну, чтобы он сызнова проделал свой путь, и так нередко случается, потому, как и должно так случаться, дабы мы были живыми, а не статичностью. Но чем же кроме новых страданий будет возрождение? Что оно есть? «Я понял себя, я есть я! Я знаю кто я и зачем я живу!» Таким будет твое возрождение, эти слова откроют врата к истинности твоей природы.

Если отодвинуть портьеру романтики, то, проще говоря, весь этот процесс можно наименовать кризисом становления аристократического духа. Путь смерть-бездна-возрождение представляет собой три отрезка времени, которые отражают собой временные периоды самоощущения, самопонятия и действия, или поражения. Каждый отрезок имеет свое название за счет характерных чувств, эмоций и происшествий, что наступают именно во время того или иного этапа. Смерь – осознание всей нищеты, всей малодушности того, что тебя окружает и непосредственно разъедает и самого, наступившее внезапно отчаяние, что защемляет в духе всю исходящую из него волю и стремится сделать человека массой, а того и гляди, довести до ухода из жизни; бездна (своего рода чистилище) – время, когда личность, исходя из своей предрасположенности и инициативности ищет как можно понять и/или обрести свое отражение в мире, в деятельности, проще говоря – ищет свое место, и, именно в этот момент велик риск провала и падения, в зависимости от сил персоны, коими она располагает, бездна – это своеобразная максима экзистенциального ужаса; возрождение – нахождение своего места, самого возможного идеала, той тверди с которой должно взлетать и копать, преодолевать новооткрывшиеся трудности. Одно из самых пугающих во всем этом бедствии (а конкретно в бездне) благородства то, что ся сказка может не иметь конца, и затянуться вплоть до конца дней.

Нужно отметить, что данная периодизация имеет важное значение, ибо процесс поиска себя не всегда увенчается успехом, да и если человек по итогу находит свое место, это еще не значит, что жизнь становится легкой. Это дорога приобретения мудрости и знаний, для их конвертации в логос и жизнь. Считаю, каждому человеку на пути к мудрости должно освободить свое "Прото-Я" и позволить ему со всею силою воскликнуть "Деутерос-Я" должное: "Я – это я! Я есть я!" [см. мою статью «"Прото-Я" и "Деутерос-Я". Стороны сознания»]. Иначе, разумный человек рискует так и остаться на обочине людского бытия лени и низости, в особенности, если его мозг и уши отдадут предпочтение советам и наставлениям людей массы, вместо того, что говорит ему сознание и подсознание (то есть его природа).

Вся эта дорога обозначает под собой испытание личностной возможности найти умиротворение и целостность с самим собой, как с «Прото-Я», так и с «Деутерос-Я», найдя способ направить их в одно русло. В этом и кроется соединение своего внутреннего мира с эмпирическим ощущением происходящего. Когда наша душа под чувственным покровительством сознания не разрывается от того, что мы говорим одно, а делаем другое, или имеем так много рвения самовыразить себя, но боимся хохота прочих людей, не можем сказать того, что таким тяжелым грузом лежит у нас на сердце… в надежде взяться за жизнь мы упускаем то, что выходит за рамки бездейственной надежды. Не имение монообразного склада сознания, тела и души ставит крест на перспективе занятия своего узаконенного судьбой места, оно лишает нас воли к действию, к самому делу. Трусость, сожаление, старомодная лицемерная мораль в целом, общественное мнение о субъекте как об элементе того самого общества, делает из человека не дифференцированную самость с соответствующим духом, а барана из общего стада, которому не нужно ни дело, ни мысль.

Коли что-то внутри персоны вторит ей: «Твори! Делай! Говори!», и она чувствует какое-то, даже малейшее желание – ей стоит взяться за дело и начать пробираться сквозь дебри и другие трудности.

Вопрос существования души является крайне дискуссионным. Там, где одни видят метафизический внутренний мир человека, другие набор химических реакций и процессов. Однако душа — это чистая реакция сущего на существующее, цель души таится в знании реакции и ее изменении у человека на мир и метафизику. По сути, тело является выражением реакции чего-то высшего и индивидуального. Наши кулуары трудно объяснимы, но именно они-то и олицетворяют бурю в пустыне, жизнь без которой становится невозможной, гром, даже среди ясного неба; это возможность, дозволенная нам душой. И все равно, не вижу конца моим метаниям и рассуждениям о сущности и существовании данного буйства. Но душа, пожалуй, является тем, что принято называть личностью, дух – ее руководитель и движитель (да, сила есть двигатель базиса!). И вся эта трихотомия в нашем теле образует загадку. И до сего, и в ближайшем будущем, не могу себе помыслить большей тайны, чем наше сознание и его части, что стоит над ним и, уж тем паче, над плотью. Сия триада есть неотъемлемые детали нашей экзистенции, тот, кто страдает недостатком некоторых ее элементов – едва ль живет полной жизнью. Тот, у кого нет души – никогда не испытывает сомнений на счет своих действий, тот, у кого не достает духа – все свое существование проводит в бездействии или в пресмыкании.

Может сложиться впечатление, что я убеждаю всех и каждого банально брать и что-либо делать, и делать то, единственным значимым качеством которого будет лишь самобытность. Отнюдь разочарую: мало просто взять и произвести что-то безвкусное, тем паче еще и однократно. Вообще, надо бы запомнить раз и навсегда: не каждый способен на оное. Мои слова никоим образом не поддерживают те навозные кучи «творцов-однодневок», которые в бесчисленном количестве производят поныне вокруг сплошное убогое «искусство» или, еще лучше, советуют, как жить комфортнее и правильнее, и строят на этом свой пустой образ, ну, еще и бизнес, ко всему прочему. Вся эта эстрадно-интернетная шелуха – люди несерьезные, люди «комфортные» и без малейших ценностей, без хотя бы мизерабельной самости – ее нет поскольку, не будет зрителя у трубадура – не станет и самого трубадура. Все эти гаеры, нововоспетые дельцы, держатся исключительно на том, что видно, а не на том, что они есть сами по себе.

Продукт, творение и другие отвечаемые вкусу вещи остаются в веках. Они могут быть со временем осквернены детьми людей, живших дотоле, но в своей сущности ценности не потеряют, ибо они как были одни, – созданные особым рвением души произведением и квинтэссенцией человеческого гения, сами в себе будоражащие нутро наслаждающегося свидетеля наличием широкого спектра сильных смыслов – так они такими и останутся, даже если их материальная составляющаяся изничтожится временем. А посмотреть на новизну, так и задаваться вопросом «будут ли помнить сие чрез лет сто?» не потребуется. Не тыкая ни на кого пальцем, куда не обратись, везде увидим мы низость души посредственного человека, который нарекает себя творцом искусства, распевая такие песенки, слова коих заставляют еще больше разочаровываться, что в их слушателях, что в первоназванных дельцах. Куда не ткнись – каждый художник, каждый певец и того лучше – творец чего-то еще более «ценного», чем мы можем себе представить. Но разбирая смысл этих работ, виднеется только падение человеческого сознания, скудный его диапазон интересов и взглядов, они созидают свое отребье по принципу «что вижу, то и пою» или «чем больше пошлости, тем ширше будет мой охват». Происходит неуемное мотовство нрава и сказ об этом, как о процессе полностью своевременном и правильном. И хотя, все также среди полчищ всех этих арлекинов «нового искусства» и «новой науки» присутствуют те самые алмазы мысли и души, их слишком мало, легкодоступность и низкий порог вхождение в купе с размякшими критериями оценки от толпы и даже специалистов – делают свое дело, стирают грани, поражают вкус и вытесняют из мастерских стоящих кузнецов. Те же, кто ныне и намедни популярен – он не живет своей созидательной идеей, он существует мнением других, грязной универсальной бумажкой, которая так развращает почти любого человека, что его и не узнать, они становятся совершенно иными, нежели были дотоле.

Я слишком много уделяю чести сим паладинам декаданса, однако, что последнее надо бы сказать, так это то, что именно такие персоналии, помимо общей людской массы, являются сильным обозначением царствующего в мире декаданса, и не только возвещают о его сильном присутствии, но еще и укрепляют его силу и власть над народом, над традицией любого процесса, от политического, до экономического. Они плодят нищету, распущенность, отреченность от великого, слабость и ненависть к борьбе за утонченную жизнь.

Любой пройдоха может назвать мою философию упаднической, пессимистичной (а то, сказать что небо – синее, пади может не каждый!)… Но это пессимизм (если это он), который способен породить жизнь, при его осознании и особенно нежной реализации! Да и так, мне по барабану, говоря на чистоту, кто и что там посчитает. Я пишу так, как вижу и ощущай сей кошмар чрез призму всех составляющих способов виденья сего мира, мрак, который не донимает меня в самих только снах (к слову: иметь здоровый четкий сон, дружить со сном – это удел нормальных, не плодородная почва...), скорее же наоборот, там рассеиваясь. Этот страх, это съедающее одиночество в мысли, оно также прекрасно, насколько и губяще. Однако страх – брат правды…

Я не прячусь от страданий духа за спиной у конечного (считай синоним "жизни"). И, многие встреченные мною люди не понимали меня и недолюбливали такую мою честь. Ибо я говорил им, что жизнь есть прежде всего страдание, и только потом лишь – удовольствие. Бегство же от муки оставляет тебя в тумане и неведенье, но знатно подталкивает в сторону иллюзии близкого счастья: самый тупой человек на земле – о, чудо! – самый счастливый человек на земле. У меня хватает смелости и сил для того, чтобы жить с этой болью, жить с одиночеством, эхом ее страдания и путами забвения. Я не гнушаюсь пройтись по этим глубинам, которые, в сущности, мелководье, дабы изничтожить ржавые загоны и окропить эти глубины черным светом. У меня есть страхи и ужасы, но они есть только мои проказы, и я их убийца и эксплуататор.

Принятие философии смерти, вхождение в бездну начинается с одного – со страдания, но не физического, а духовного, морального, метафизического. Это есмь проблема чувственного человека, что живет делом, и его творение есть проекция его жизни с одной стороны, и что-то совершенно новое с другой. А если неотъемлемой, извечно присущей частию от лица жизни является страдание, то, соответственно, теми же цветами и отдает творение такого человека. Однако бездна для аристократа духа, как второй сенситивный период в жизни. Именно в бездне мы особенно чувствительны к чему-то новому или к тому, что так по-скотски пропустили до того.

Весь путь по бездне и после нее есть страдания, сопротивление тому жизненному догмату, кой гласит, что все сущее на земле имеет одну из многих, самую обременительную обязательную функцию – сломать тебя по-разному. И, быть может, кто-то скажет: «Как прекрасный цветок, растущий на земле, может противодействовать тебе?» и очень просто – скажу я, самое его существование и понимание того, что он не вечен заставляет нас думать о плохом, тем более, если мы увидим в непосредственном действии такую человеческую традицию, как искоренение природы и тотальную урбанизацию. Сам факт наличия понятия о смерти прекрасного цветка есть сопротивление с его стороны в нашу, и нет сему исключения.

Из сопротивления мира нашему духу починается страдание аристократа мысли. Но не была бы утонченная душа таковой, если бы не было у нее такой судьбы, другое дело сопротивление от личности по отношению к миру. Страдания даны не для того, чтобы с ними смиряться, а для того, чтобы их преодолевать. Чем больше и крупнее страдания, тем слаще их послевкусие, хотя в основе вкус их не однороден. Однако после их трудного преодоления и перелома, голову обрамляет лавровый венок. И чем больше боли в жизни определенного человека, тем более ясным становится дозволение, данное самим же собою на порядочную гордость за свою несломленность, за смелость и упорство, должное терпение и силу. Было бы совершенно недалеким и бесчестным поступком не признавать сего самостоятельного дозволения за подобным человеком. Именно поэтому, столь и погружены в раздумья люди с нездоровым или привередливым телом, мы чувствуем за собою право на гордость, право на цену мысли. Кто бы мог подумать, что больной желудок творит такую страшную мотивацию?! Чем больнее тело, тем здоровее дух! Ибо он не страшится разрушать мечты и грезы, он обращает веру в пепел. Он заявляет то, чего боится стадо – здравомыслия! Ведь не остается в нем ничего более здорового, чем мысль, ему приходится искать здравие в ней, он говорит о силе и воле! Пока здоровый человек чувствует себя сильным и без угрозы, тупо удовлетворяясь своей иллюзией, что не требует от него игры, больной идиосикразирует, смотрит и видит, отрекаясь от страха и вкушая ответственность, за которой следует награда в виде часов спокойствия. И пока один больной изъявляет жажду к жизни, приветствуя последнюю, тысячи здоровых открещиваются от ее естества. Могло показаться, что я уничижительно отношусь к здоровым, но это вовсе не так. Банально продолжаю утверждать, что у каждого свое место в нашем мире, у здоровых – здоровое и исполнительное, у больных – больное и мыслительное. Значимые поступки совершают зачастую физически не обделенные люди, тогда как предсказывают и утверждают их, телесно страждущие личности. Здоровым быть, часто лучше, нежели хворать.

Люди говорят, мол мудрецы и умные персоналии научаются на ошибках других, отнюдь – это не так. В этом случае все работает также как и в сострадании, пока ты не пройдешь сквозь те же побиения что и друг твой, его беды ты не поймешь, собственно, и сострадание твое будет лишь изнеженной фальшью. Пока один раз не ошибешься, вкуса ошибки не узнаешь. Но всегда будет лучше не попадать в до боли неприятный инцидент, располагающий к негативному опыту – это и называется мудростью. Еще следует помнить и о том, что твоя жизнь – это твоя жизнь и как ни поверти, а все выходит так, что, либо твоя индивидуальная судьба, предначертанная лишь тебе, представляет собою всю твою боль; либо же, если отмести наличие четкой и уготованной судьбы, виновником будет строго сама личность как субъект бытия. Посему запомни: "мои проблемы есть мои проблемы", ты – их прародитель, тебе их и решать. И решение твое есть выказывание воли к власти, жажды к жизни. Когда человек опускает руки и единственным его оружием остается всего лишь бесконечное нытье и жалобы на жизнь, тогда он теряет всю волю, тогда он – пропал и больше не имеет в себе сил идти дальше, и редко бывает так, что он вновь подымается с такого низкого пути на прежний – благородный. Никто не решит за личность проблему, существующую исключительно для оной личности. Если же все-таки повезло, и к человеку пришел ангел, дабы решить его невзгоду – не стоит расслабляться и принимать на строгую веру то, что так будет всегда, повторюсь, лишь мы выступаем гарантом для уровня качества нашей жизни. Так же это предполагает и то, что наше место бывает широким, аристократ, найдя свое место, жаждет расширение его границ, что выражается в познании и овладение чем-нибудь новым, поэтому жизнь требует движения, требует штурма. Кощей, чахнущий над златом, никогда не станет живее, ибо всю свою долгую жизнь ждет он одного – своей смерти –, но в ожидании, не думая о ней как о чем-то важном и большем –, что кроется в хрупкой игле за семью замками, и рано или поздно, но она к нему нагрянет, нагрянет весьма охотно, возможно даже пред тем, как взять то, что должно, она повеселится с ним немного. И только тогда, в порыве скоротечных сожалений об упущенном – из-за экстаза полной комфортабельности – приключении духа, он поймет, насколько мещанской была его жизнь, насколько низким и бедным на силы был его дух. Именно в сем кроется таинство посредственного человека, который в конце концов, попадает в бесконечность, что в общем-то, все равно будет тупиком.

Между тем, человеку априори нужен враг, но враг уважаемый, достопочтенный, не всегда одухотворенный или живой, но именно тот противник, сущность которого вызывает у нас понимание того, почему он силен и важен. Иметь врага – это естественно для нашей природы, так как враг — это очередной двигатель человеческого сознания, мотор личностного развития, то, что также помогает при противостоянии познать нам себя. И именно одним из таких врагов служит комфорт и его друг – стабильность.

Дабы статься собою, надо восстать против всех. Ты – правда, коя по смерти канет в лету, другие – обойдутся без тебя, как и ты без них. Ты – умрешь, но будешь вечен для себя, их – не станет, как только ты сомкнешь глаза. Твое – при тебе до гроба, чужое – временно и беспардонно к тебе. Их голоса злобны, стремятся загрузить душу твою, личность твою своими заветами, будь апостолом себе, веди себя по-своему же пути, ибо ты – чистота, нравы других лишь помойные крики для навязывания тебе чуждой судьбы, противной воли. Развей и разбей множество, укорени и запомни единицу. Найди тех, кого посчитаешь себе равным или прими одиночество наше.

18 Если мир вас ненавидит, знайте, что Меня прежде вас возненавидел.

19 Если бы вы были от мира, то мир любил бы свое; а как вы не от мира, но Я избрал вас от мира, потому ненавидит вас мир.

20 Помните слово, которое Я сказал вам: раб не больше господина своего. Если Меня гнали, будут гнать и вас; если Мое слово соблюдали, будут соблюдать и ваше.

(Ин. 15:18-20)

Одиночество закипает и охлаждается по определению в духе и теле утонченного человека день ото дня. На то он и аристократичен, чтобы быть индивидуальностью, чтобы не иметь, по справедливости, и своевременности должного места в обществе.

В виду того, аристократ духа зачастую бывает несколько эгоцентричен, индивидуален и фульминантен (молниеносен, быстр и педантичен или же напротив, сильно нерасторопен), на него оказывается большое давление со стороны окружающего его мира. И, такой человек из-за своей чувствительности, вкуса и некоторой обостренности, не может никак найти вразумительный и обоюдно удобоваримый контакт с конъюнктурой, она отвергает его образ жизни и мысли из-за его воли, жажды свободы мысли и познания, а он попросту не приемлет взбалмошности, несправедливости и некомпетентности многих, следствием чего становится уже обязательная черта для творца или гения – духовное одиночество. Гения либо бояться, либо слишком недооценивают, отчего и происходит его остракизм. Невозможность найти, выражаясь условно, родственную душу, изначально зверски ранит самочувствие человека… Однако позднее, в бездне, человек не смиряется с сим, но научается с этим жить и работать. Ибо одиночество порождает боль, а боль порождает сопротивление, жажду жить и выбраться из бездны. Одиночество и бездна для аристократа духа – нераздельны. В «Purus Homo» я писал: «одиночество – самый верный и надежный инструмент «Чистого человека», будь он только на стадии предрасположенности или уже вполне себе идущий. Одиночество – это консолидация всех сил и знаний в самом себе, и их направление в нужное тебе дело. Одиночество как феномен – очень хорошее по своей сути состояние, ведь именно при его непосредственном присутствии в твоей жизни происходит становление, самопознание, принятие и изменение, таковое переформатирование своего образа мысли и существования. И если выучиться с ним жить, при этом не страдая по недостатку межличностного общения с другими людьми, то сам по себе ты воспрянешь, станешь по-настоящему независимым, твое мышление перейдет на новый уровень, на новый образец работы и от сего твоя деятельность будет обдуманней, будет нести в себе объективизм и рациональный посыл, хотя не исключаю – и при таком мышлении возможно где-нибудь по жизни предать логику, но кто всегда жил логично – весьма вероятно – долго не жил». И по сей день я согласен с базисом данной цитаты, с исключением лишь моментов наименований чего-либо в ней «хорошим» или «плохим». Главное, чтобы сие одиночество не было потрачено на леность и безделие, иначе проку от него как от какой-нибудь безделушки, что разъедает тебя своей глупостью.

Аристократ – он всюду один, как Цезарь, без свиты и охраны, никому не дано его понять сразу и безвозмездно. Когда человек одинок, не подвластен пустому разговору среди ежедневной суеты и людей, тогда он предстает пред лицом смерти. Ибо чем меньше голосов бьется о наши уши, тем паче видят наши очи лико ее. Быть одному, всюду лишь с самим собой – все равно, что быть при смерти, ходить по краю обрыва... Состояние одиночества, пусть даже и иногда прерываемого, сродни тому, что представляет из себя ничто, то есть сама смерть. В результате сего выявляется чистота разума такого человека, его самобытность, и без малого объективность, поскольку суждения его в большей степени беспристрастны к настоящим субъектам бытия, хотя, хочу подчеркнуть, – эти вещи не являются строго обязательными атрибутами, и их количество и качество всегда случайны в зависимости от личности, интеллектуального уровня и уровня образованности. Так-то ознаменуется смерть, как процесс переживаемый, когда ты есть, но для других ты несущественен и твои действия не зависят от оценки множества. Опять же, как и было мною писано в более ранней работе «Purus Homo»: «одиночество – есть самый верный путь к самопознанию и преобладанию той ментальной зрелости, что необходима человеку для получения удовольствия от того, какой он есть сам. Не оскотинившийся, а самопризнанный и самовоспитанный. И глупо будет полагать, что, пройдя через одиночество, все как один станут людьми в истинном понимании этого феномена. Вообще, каждый философ должен понимать, что его знания и учения достойны понять лишь ограниченный круг лиц, весь мир не может остепениться, а кому-то с рождения не дано понимание».

Парадигмой жизни и образа мысли аристократа, – говоря и завышая патетику до небес – ребенка дьявола, весьма вероятно может быть тайное благоговение пред всем чистым и невинным, над чем мы так часто глумимся. Как пример: будь то дети со свои ухарским, бесшабашным и любопытным детством, или религия – вера в благо и доброту. Такова наша природа, тосковать по этим и схожим идеалам из-за их утопичности, при этом существуя по колено в грязи тупости и бестактной наглости. Все ж таки, чтобы жить без лишнего ощущения ненужности, мы принимаем или формируем идеи, чью величину охотно завышаем, – собственно, так и надобно делать – отдаем им себя. Отдельным дурным царствующим фактом будет обратный процесс со стороны окружающих нас масс людей без лица, этим, а не только умением восхищаться пред великим и грациозным, мы и отличаемся от них.

У Германа Гессе есть замечательный роман под названием «Демиан», который демонстрирует природу утонченного и вдумчивого человека, показывает его раздумья, метания по жизни, которые я бы назвал «метанием по метафизическим мукам», чья метафизичность таится в безопытности и затруднительной описуемости на практике, их неповторимости и изменчивости, возможно, даже необъяснимости. В романе, Гессе показывает, как способен трансформироваться сознательный и чуткий человек, когда встречает себе подобного, пускай и мимолетного (может быть, даже несуществующего!) собеседника. Весь путь, от смерти и до возрождения, такой человек охотится за мыслью, быть может, за чем-то совершенно новым, стремится расширить свое мировоззрение и научиться ощущать не ощутимое, при этом прибегая к закромам души и искусству, в том числе и искусству душевного разговора. В целом, идея, арка о божестве по имени Абраксас, соединяющем добро и зло в себе есть на самом деле квинтэссенция существа высокого и самобытного человека.

Человеку аристократического склада требуется более высокая цель для выхода из бездны, нежели той, что посредственные люди привыкли ставить себе в приоритет, например такую банальность как "заработать много денег". Ничего кроме духа, идеи и дела не может двигать тонкой натурой, а по соседству с этим не может быть никаких сладких грез и нежного чаяния спасения из вне, но об сем несколько позже…

Но не смотря на все то, о чем я писал в трактате, я не возьмусь отрицать одного присущего свойства человеку, мотивирующимся одиночеством – жажды быть услышанным… Что нам, людям специфичным или другим гениям нужно? Чего, одного самого дорогого нам не достает абсолютно всегда? Я отвечу как оно есть, по существу: нам только и надо, что подробного понимания нас и нашей мысли, хотя бы от одного-единственного человека. Все-таки это наше самое сокровенное желание, без исполнения которого попросту неохота жить. И когда-нибудь такой момент настает. Обидно только то, что он может настать слишком поздно, когда мы уже совсем стары и немощны, по одинокому безохотны, смиренны и спокойны для суеты сует.

Поспешу также дополнить, что несмотря на такую черную окраску одиночества, не следует воспринимать противоположное ему как нечто более лучшее. Поддаться групповому образу жизни, не уметь жить на едине с собой – много хуже любого страдания, учиненного одиночеством. Вообще, задавать себе смыслом жизни другого человека – верх безвкусицы и близорукости. Именно это и демонстрирует вашу слабость. Оправданием подобного может служить только то, что это ваш ребенок, кровь от крови, плоть от плоти, ведь ребенок – это продолжение вас. В других же случаях, человек производит замещение своих ценностей существом другого человека, возводит его в ранг своеобразной и искаженной высокой идеи. Но что это такое, как ни слабость – замещать свою метафизику духа, выраженную в принципах и убеждениях, что проявляются чрез разумную жизнедеятельность, мимолетным и конечным, иногда обманчивым и ненадежным, другим словом – чужим? Другой – никогда не будет хлопотать за тебя, думать о тебе и интересоваться о тебе больше, и качественней, чем ты за себя (опять же, выше я назвал особое исключение из правила). Его забота, его интерес, есть предикаты его же эгоизма, чтобы через тебя получить удовлетворение для себя, и мало важен тот факт, приятно или не приятно будет тебе самому. Самость, она – превыше всего и, по способу эгоизма, всегда работает на себя, хотя, ты этого вовсе и не осознаешь. Этот процесс, есть процесс врожденный для человека.

О, ты веришь в любовь?.. Я верю в красоту разума, тела, интереса, не более.

Тишина лечит, лечит также как и корежит, ибо это испытание не каждый горазд пройти, но именно преодолев его мы становимся собою. И не стоит слушать тех, кто пренебрежительно относится к одиночеству, презирая его и уничижая тех, кто видят в нем нечто более, чем просто черту человека, якобы указывающую на его неудачливость. Ибо гонители одиночества есть те люди, которые наименьшим образом отражают свою суть, поскольку отчасти ее вовсе не имеют. То, во что верит или не верит человек, что он презирает и уровень его осознанности многое, если не все, говорит о нем самом, следовательно, личность, привыкшая к вниманию, к постоянному шуму вокруг есть только аккумулятор, что без энергии толпы не имеет смысла.

Как известно, человек может быть собой только в отрыве от социума. Но получить обыкновенное человеческое счастье и разделить его, может только с кем-то. Парадокс.

Раннее, я утверждал синтетическую (созданную исключительно людьми), дуальную природу мира. Так оно и есть, паче того и в более обширном смысле. Имею в виду личность человека, его связь с миром и взгляд на него. За примером далеко ходить не стану, опишу все по своему случаю. После анализа своей личности, я выделил два существующих, абсолютно синтетических столпа, которые и формируют обобщенное представление о мире и модель поведения в нем. Этими столпами являются религиозный (про христианский) и философский конструкты. Если придавать этим основам более ярко выраженное олицетворение, то я могу обозвать первый столп Христовым, а второй Ницшеанским, однако, ни ортодоксальным слепым христианином, ни ницшеанцем я – не являюсь. Суть в том, что мое христианское прошлое в купе с нынешним чаянием на нечто великое и одухотворенное скрывающееся за занавесой ослабевшего и стагнирующего мирского духовенства, к тому же подбадриваемое с детства привитыми моральными установками – ровно наполовину определяют мой взгляд на жизнь. Таким же образом обстоит дело и со второй стезей, столп ницшеанский лишь потому, что Ницше разрушил для меня представление о строгости и бесспорной правильности морали, однобокость моего суждения была порушена, он открыл для меня путь в философию (и другим философам) и дал мне желание учиться критическому мышлению и мудрости. И, упрощая всю систему, для быстроты – я называю это внутренней борьбой во мне Христа и Ницше. Иронично, будто бы «добро» и «зло» схлестнулись в битве на поле моей личности или сознания. Иисус призывает меня держаться предикатов веры, как неотъемлемой части русского человека, как будто насильно вызывает у меня желания сострадать тем, кого я не считаю достойными этого, верить в жизнь после смерти, низвергать и противодействовать всякому мракобесию, держаться морали, быть человеком традиции; и супротив – Ницше призывает к переоценке, к жесточайшей критике всего комфортного и устоявшегося, ибо оно губит мою силу, установить свои идеалы и ценности, знать себе и своей силе ценность и иметь непоколебимую честь, возыметь справедливость, которая не делает снисхождений, стать не слушателем, а поэтом! Это сложная борьба, и для каждого она своя.

Отнюдь, отказаться от одного столба, значит предать забвению и другой. Именно их борьба между собой ведет мои взгляды к прогрессу, ибо если человека никогда не берут сомнения, следовательно, рассуждения, то он – баран. Весьма вероятным и справедливым будет вопрос: «Почему множество, лучше, чем целостность?», что ж, логично, что предыдущего предложения могло не хватить для раскрытия сути, однако, мне кажется, все знают, что с пожилыми людьми спорить очень трудно в виду их своеобразной закоренелости, так и здесь – часто целостность угрожает личности упертостью во взглядах. Впрочем, думаю, у многих людей обстоит все также, различия лишь в идеях, ценностях, в их качественности, и в целом в богатстве этих самых противоборствующих личностнообразующих столбов. Предполагаю так же, что чем больше их количество, тем не менее хуже, чем когда столб всего-то один, поскольку это отражает неумение их обладателя найти общий язык с собою. А того, кто пытается усидеть на всех стульях – нигде не жалуют.

Сами эти основы – синтез нашего опыта, они рукотворны, правда чужими руками, но чем больше человеку лет, вероятнее, тем более они преображаются. Весь смак состоит из диаметральности и противоречий, ибо на этой почве возникает самость, что развивается пока идет борьба. И можно предположить, что существует вероятность возведение новой основы самой самостью, и тогда разрушение старых устоев будет закономерным и безболезненным. Всем должно быть известно, что если что-то рушиться или стирается, то на его месте обязано родиться и укрепиться новое, в противном случае, ничего, кроме как беды можно не ждать.

Феноменология аристократического духа, сильного и несломимого, заключается не в аморальном, циничном и пренебрежительном поведении, а прежде всего в духовном, в неосязаемом рвении к истине, к чему-либо возвышенному и благородному. Эта революционность, свобода и сила касается первоочередно мысли и внутреннего состояния. Посему и стоит именно в таковом контексте анализировать философию, к примеру, Ницше, Шопенгауэра или Штирнера, более того, и других мыслителей.

Казалось бы, Фридрих Ницше – декадент декадентом (прежде всего в виду того, что сам именует себя оным в «Eccehomo»), но какая же в нем сила! И по такому же примеру можно взять любого творца, не важно, философа, музыканта, политика, поэта или художника. Вы, наверное, заметили, как подобные исторические личности, жившие вот уже о-о-очень задолго до нас, влияют на людей и по сей день? Однако ж, тут все просто: аура человека, жившего или существующего есть пассивная, зависящая во многом от произведенного субъектом продукта (или какого-либо действия), сила воли к власти. Это можно назвать малодушно «осадком» от человека, частью его бессмертного.

Если какой-либо человек, его образ селиться в вашем сознании, притягивая при том к себе все ваши мысли, знайте, так работает его пассивная, бессознательная воля к власти, воздействию которой вы подверглись. Бессознательная воля есть непосредственное орудие сильного духа, его метафизическое, не прямое влияние на другого человека, возможно даже лично и не знакомого. Это все равно что к вам прибьется и покорится дворовая собака, при том, что вы ее даже и не подкармливали, в свою очередь, под вашим влиянием она будет, может быть, преображаться…

Что же такое философия смерти и возрождения духа? Это умение отказаться от несбыточной мечты, опрокинуть в себе силу иллюзии и развеять фикцию чего-то, чего никогда не увидишь, к тому же, что все перечисленное зачастую соседствует с наполненным надеждою безделием и нищетою действия.

Очищать скверну умопомрачительных мечт может не каждый... ибо если какая-либо навязчивая колкая мысль один раз удосужилась взбрести в голову, то выгонять ее оттуда – бесполезно. И это просто мысль, вещь абсолютно плодотворная в своем существе; мечта же гораздо обширнее, поскольку сама полна мыслей, но в ней и ею стимулируемые мысли, зачастую не имеют никакого побудителя к действию, они направлены на утешение, на побег от реалий, чарующий эскапизм. Бог и его Царствие – являются частию подобной мечты… И тут нет никакого противоречия в моих словах. К Богу, как трансцендентной сущности никак нельзя приблизиться, уйти от него или скрыться от его взора, ибо он везде и нигде, он есть синоним слова парадокс. Да и мы слишком часто судим о боге через манипулятивные и филистерские темные очки слепца, и почти никогда, не допускаем того, что Господь выше мирского понимания, что отрицает истинность человеческой мечты о нем. Нам остается только трактовать, а не внять суть его существа.

Сложно победить свои имманентные или бессознательные мечты и грезы, нежели страхи и страдания. Ибо от победы над первыми удовольствия никакого не чувствуешь, лишь свободу. Но счастие ли в свободе? А надо ли побеждать свои мечты? Эти вопросы больно сложнее, чем любой арифметический пример, начиная от 2+2. Думаю, тут важен контекст и смысл, беснующийся в самой мечте. Но что же до свободы, так она в своем начале, как предмет идеальный, мысленный – безоговорочно хороша, отнюдь стоит только ей начать реализовываться, точно в тот же час мы будем «счастливо» наблюдать самое грандиозное падение гиганта. Самая природа человека (и не только его) подразумевает не наличие у него свободы, зато беспрерывное и весьма интересное разглагольство о ней. Человек не может быть свободен покуда не рождается из ничего, и не являет собою бесплотного духа. Пока же он не свободен по умолчанию от родственности, от тела, мыслей, страстей, эмоций и мнения, ему не бывать свободным даже эмпирически, хотя для многих физическая свобода ставится намного выше любой другой. Однако, не думаю, что попытка изничтожения в себе беса в лице мечты, будет чем-то слишком дурным, тем более, следует уразуметь, что, если персона прилагает усилия дабы осуществить мечту, следовательно, она – существенна, что отрицает ее статус «мечты» и переводит в «цель», ибо цель – реализуема, в отличии от мечты и грез.

Чуть выше я выразился, мол Бог – это мечта, сие утверждение требует глубокого осознания, мечта эта не преподносится в классическом смысле понятия «мечты», все Христово есмь парадокс или абсурд; божественная мечта – все также мечта, она достойна критики как мечта, но недостойна полного изничтожения как простая мечта. Естественно, многое зависит в данном случае от личностного позиционирования, я имею в виду, что аскетичное челобичнечество пускай и достойно мирского уважения (не за силу воли, а за сдержанность и специфичную храбрость), но оно – бесполезно, ибо результат неосуществим, коли мы знаем, что Царствие Божие трансцендентно для нашего нынешнего сущего, в виду его нахождения за рамками человеческого понимания и существования по таким же принципам. И душа, которая отправляется после смерти тела в загробный мир, нами навряд ли будет ощущаться совершенно также, как об этом думают христиане. Ведь если божья благодать в образе того света существует, то она не будет устроена так, как мы себе представляем на земле. Я считаю, что только после смерти, мы узнаем, что там есть, а пока ты на земле, следует найти в себе силы и направить свой дух по рвистой колее духовности и благородности, своеобразного имморализма в принципе своего существования.

Мечты и страхи – явление лежащие на одной плоскости, и имеющие некоторые схожие эффекты, такие как затуманивание мысли, наслоение на нее пудры и оборачивание в обертку сказки и кошмара. Первые изменяют наше преставление о бытии в пользу фантастики, эзотерики и часто обращаются к удаче; вторые аналогично искажают образ созерцаемого, придавая ему те черты, что ему не присущи, например, как страх выступления пред толпой, когда твои мысли порабощены вытекающей из страха мыслью того «что обо мне подумают люди? Что я скажу им? Они лишь только посмеются!». Да, все это может случиться, но какое до этого дело, ежели не допустить чужой воли повлиять на твою самость? Все эти вещи – это психологический обман, мотивирующий к побегу от существования, от творения, от жизни. Страхи существуют для их покорения, завоевание новой мощи, мечты – для искоренения, дабы воззреть явь не обманываясь понапрасну.

Дай волю чувствам гнева, радости, злости, добра, благой скверне, романтике, мысли свободы, думке заточения, радости, грусти, печали, любви, воодушевления, гордости, тихости и многому-многому-многому! Концентрируй в них силу и волю свою, забыв про пороки и негласные правила, устои, новомодные лощеные обычаи, установленные розовыми сообществами. Защити себя, защити разум, позволь мудрости жить и пусти сию длань в свою работу, в любовь к своей жизни, к делу своему, к тому, что посмертно печатью оставит тебя на нашей земле. И путать не стоит, лукаво подменяя понятия, тут нет призыва ко злу, я стремлюсь лишь сказать, чтобы буря жила в деле, в писании, начертании, созерцании и созидании! То, что названо плохим, тоже есть энергия, тоже есть сила, нереализация и пустое подавление которой приведет к самобичеванию и бессмысленному трусливому страданию. Главное помнить о чести, о сдержанности по отношению к тем, кто тебе претит. Борьба и выживание должны быть бескровны и с высоким чувством вкуса, ощущением чести и, разумеется, под покровом высочайшей выдержки и самодисциплины духа с телом. Это борьба прежде всего духовная, направленная на победу в себе самом и воцарении аристократического духа, признание своей утонченности и изгнания всех внешних влияний из своего духа, стремление к чистоте в деле и после только в теле. Явственно, что без должного самоудержания от хаоса ментальное тело твое, а после и плоть будет страдать, будет подвержено наказанию. Великая воля есть символ дисциплины, результата душевного противоборства.

Важно внять и запомнить: умирать не страшно, страшно всю жизнь только и делать, что думать о смерти или о счастье. Однако мы – тот непосредственный создатель и проводник мысли, что вбирает в себя неумолимый Эрос и бесконечный Логос, безостановочно стремится к самому Танатосу. Мы – творец, явление временное, а наша дело и мысль – вечны.

Искусство рассуждать. О рациональном и иррациональном.

Подобравшись к этой незыблемости, к этому священному и старому граалю, главной драгоценности аргументальной базы всея человечества, я предупрежу вас: мне нет никакой заботы как вы меня поймете! Читай, откинув все чуждое, но пробуди же в себе себя, и тогда, быть может, ты поймешь меня. Ничем другим, кроме как мелодией не является эта книга, именно се и делает ее книгой человека и для человека. Должно думать о своем, когда ты читаешь книгу, но не о том же, о чем думают и что чают другие. Мое слово не лежит к муравьям, оно – посмейтесь! – предназначено для животного, еще лучше, для человека!

Скажу же в качестве прелюдии: мое дело сказать, не моя забота – принятие сказанного. Какой резон художнику или поэту думать о его принятии и понятости? Он ведь поэт, не писарь. А все прочие диалектические распри и споры стоит оставить детям, с их дихотомичной картиной мира, где есть две царствующие стороны – «добра» и «зла», «правда» и «неправда», иногда, может быть и третья, но это лишь реверанс «здравому смыслу».

Заложенная Сократом добродетель истины смущает объемного, не линейного по своим взглядам человека. Но отчего же я осмелился упомянуть неоспоримую твердыню-истину? От того же, что речь моя пойдет о логике (что утверждает истину), о ее опошленном виде, в котором она принята на вооружение декадентами, как, в общем-то, и целая наука! Истина, наука – вещи, которые взяты, как грозное орудие современным обществом, некоторыми, так сказать, «благородными» людьми, для того чтобы их плоскость и вульгарность нельзя было пошатнуть. Этим я говорю вам, что единственный выходит на бой с общностью, это спор с единственно крепкими их добродетелями! Иррациональный, обесценивший «истину для всех» дух бросает вызов машине, чьи механизмы одухотворены, но безропотны! Я указываю на нечто схожее с тем, как Христос низвергает языческих богов. Это танец первобытной воли и духа против безобразных дрыганий материи и плотского, безответственности и наглости, продиктованными синтетическими догматами.

Когда лесоруб современной науки и скоротечности наносит по многовековому древу удар топором, он почему-то всегда плохо метит и отрубает сук, на котором сидит. Одна беда – он никак не познает ошибки, ибо его заднице предстоит еще много встреч с древними ветвями, но и они когда-нибудь закончатся! И, нам остается только быть благодарными за его сумасшедшую безостановочность, ибо сам себе он капает могилу.

Сейчас, я скажу вам такую крамолу, отчего стервятники современности и стражи декаданса не только устремятся заклевать меня, но их и скорежит до неузнаваемости! Истина, логика, вера, любовь, страдания... в конвенциональном понимании – самые большие предикаты ресентимента. Си вещи самые самоотрицаемые и неустойчивые на земле предметы; за чертов нигилизм и приютили их к себе декаденты! Они порождают грезы или не имеющие отношения к реальности фантазии, их запах располагает нас к самопоглощению и самоотрицанию… они формируют общность.

Человеку так льстит быть подчиненным какой-то шляпе, что и не выразить словами! Кто самое вьючное и домашнее животное? Без сомнений — это человек! Будучи великим властителем и свободолюбцем, он всегда при сем еще и раб. Но ваша вера в науку непоколебима! Вы непокорны и не посмеете усомниться в величине вашего взглядотворного господина, который слишком много говорит, отнюдь испокон веков бездействует. Ох, господа наукофилы, быть может, вы еще доверяете и тому, что чувствуете себя людьми? Бедная аксиоматика твердит вам – разглагольствуя совсем не естественным языком – что вы, я есть люди. Но надо же быть слепцом, чтобы не сомневаться в аксиомах. Когда-нибудь и хлоднокровный гигант (на глиняных ножках) падет, и тогда вашему разочарованию не будет предела! Кем надо быть, чтобы без малейшего сомнения нарекать себя человеком в наши времена? Всего лишь человеком!

Пока декаденты, руководствуясь наукой, лишают жизнь сакральности, сводят борьбу с жизнью ради нее самой на нет; методично ведут науку к самоотрицанию (при поддержке госпожи Истины), следственно приучают человека к рьяному нигилизму, или наивности, уничтожению смыслов, наполняют саму жизнь лишь простотой, изгоняя из нее романтику и возвышенность, истина задает схожие тона, помогая декадентам в их неосознанных намерениях. Истина – это одна сплошная манипуляция, тем паче, вопросы о ней. Мне не нужна истина, так как я не вожделею несуществующего, мне нужно искусство! А, как известно, в искусстве нет истины, в творении правят эмоции и чувства, свой взор на мир! Я не отрицаю истину как таковую, я делаю с ней то, что привыкли делать теперешние молодые со многими вещами – обесцениваю, и ищу способ, найти истину достойную апологета духа. Ибо в чем же цена правды? А цена она только для слушающих ее, строящих в соответствии с ней свои лживые намерения, она не имеет ценности для ее источника, как и сама по себе – бесценна! Как уже и писал, человек есть настоящая истина! Любезно предвкушая и предвосхищая то, что могу попасть в когорту бедных релятивистов, попросту отрицающих истину, оголтело и безвкусно, скажу: истина аристократа лихо отличается от «истины для всех». Сила истины, исходящей от аристократа, заключается в ее волевой концентрации, она рано или поздно, становится истинной для многих. Только то может быть истиной, что побуждает к чему-то возвышенному, оттого природа и есть истина, ибо что как не природа побуждает к искусству и движению? Истина должна хранить в себе энергию, вызывающую взрыв! Та истина, которая не имеет подобного – истинной зовется лишь номинально. В великом существует самая что ни на есть восхитительная истина, и не имеет особого значения, случилось ли то великое или еще нет. И, стоит запомнить, что истина, не подвластна критериям морали, от того-то цены и не имеет. Стремясь посеять семя вопроса, мудрец воскликнет: «Быть может, истина во взгляде?!», когда истина кроется в вопросе.

Заметьте, как злы всегда все эти поборники «истины для всех», как они не терпеливы и неуживчивы, что, безусловно, не делает им ни благородности, ни уважения. Они ведомы и, может быть, даже глупы. Один раз, они уверовали в истину – не всегда даже в ней разобравшись! – и теперь несут ее в массы. Их главным отягчающим свойством является то, что они считают, что истина одна на всех, и их истинная самая истовая! Стоит ли переубеждать таких персон, что они просто слепы и по-рабски тираничны? Ведь не из них исходит истина, а они на выгуле, у нее на поводу.

Почему же истина нигилистична? Она сеет сомнения, она отрицает смысл; в руках аморалиста – отрицает вовсе жизнь, поскольку находится за рамками морали. А то, что называют истиной сквозь призму моральных воззрений – не может быть истиной, ибо мораль изобретена человеком, она не естественна, истина же, всегда гуляет рядом с естеством. Человек, в виду субъективной природы своего сознания не способен распорядиться истиной достойным ее образом, для него она работает в убыток, губящим манером. Кто же, как не человек, руководствуясь истиной, может разрушить концентрат субъективного, но жизнеутверждающего? Например, как это часто происходит с наследием архитектурных объектов, когда, во имя удобства, позволяют разрушаться чему-либо великому, тысячелетнему. И так происходит не только с сооружениями, но и с идеями, укладами и прочим. Вообще, разрушая сказку о «добродетельной истине», стоит отметить ее прозрачность и изменчивость, она слишком опасна своим влиянием, и, о парадокс, своей возможностью быть истрактованной! Придет время, как и религию, спустит на дно науку истина, также будет и с искусством… Отнюдь, нет вины истины в этом. Однако, дабы предупредить ее опасность в руках многих, следует придать ей статус простой данности, не имеющей высокой или совсем неизмеримой цены.

Когда люди встречаются с правдой, выясняется, что они боятся ее, они идиосинкразируют, она их сжигает, и пылает так ярко, так монструозно и грациозно, что заставляет бежать от нее; людей покоряет желание скулить и прятаться, зажиматься в щели, разрушать себя и окружающих, погружаться в бездну, вскидывать щит невежества пред светлоликой аурой истины. Зачем же полевым мышам иметь в своем распоряжении правду? Их Карфаген будет разрушен в любом случае, никакая правда не отвратит положенного конца. И, при всем их ужасе, поддаваясь своей филистерской натуре, они все равно возводят истину в абсолют, слепо водружая на ее царственную женскую голову оливковый венок, когда место там в самый раз сподобает терновому.

Но разве может плешивая и вшивая псина морали претендовать на статус добродетеля, ежели она, сломив весь гордый нрав царя царей Озимандия, заставила бы его даровать свободу каждому своему подданому? И тот наш царь, лихорадочно вдохнув запах истины, понял, что человек рожден быть свободным – быть человеком, бесповоротно смяв свое величье, дал ее своему народу, разрушил царство. Однако истинна была, как и всегда в прочем, лишь только где-то рядом! И хаос водрузился на его земле. Истина отобрала право у истории и, Озимандий не пустыней будет обречен быть полностью забытым…

Аристократу духа, благородному индивидууму нет дела до истины, ему нужен след или автопортрет! Когда-то он освобождается от вопросов истины, его донимает только построение своей правды, которую он, собственно, все также обзовет все той же «истинной».

В случае, когда народ апеллирует к логике, кажущейся правильной и целиком верной, он самостоятельно загоняется в границы. И как же поэту над сим не сокрушаться, не злиться от этого?! Ибо вьючный скот, забирая как раз таки истинную свободу у аристократа духа к самовыражению, формирует иллюзию собственной. Их свобода к безделию, нравственной неопрятности, бесчестию и безвкусице формирует нехилую пропасть для творца. Человек, который восторгается своей иллюзорной свободой и якобы проявляет ее теми действиями, которые явно заявляют об отсутствии вкуса в нем, намного меньше свободен, чем человек, который прямо знает о том, что он несвободен. Вторым и будет наш поэт!

Человеку важно наличие иллюзии, ему нужна картинка, ощущение, факт ему совсем необязателен. Ибо уже самая картинка дает возможность оправдания чего-либо низкого, какой-нибудь немощи. Так есть со свободой, так обстоит дело с мнением, с правом, так повелось и с логикой. Людь боится, что его действия будут неоправданны, он трепещет от мысли, что его существо покажется противоречивым. Их "свобода" основывается на том, чтобы жить оправданиями, чему послушно служит так называемая рациональность. Но артисту же совсем не страшно от того, что он хочет быть звездой; от того, что он звезда, ему достаточно и того, что он горит! Так же и с аристократом, он – свой главный аргумент! Скоту нужны аргументы, художнику – искусство. Многим требуется иллюзия, одному же нужна отрешенность и приобщенность одновременно, без всякой лжи или правды, при том, безотносительно к чему-либо; единица сохнет по парадоксу, ибо парадокс есть базис ее сущности, без того бы она и не была бы единицей. Персональная логика, выведенная из парадоксального образа мыслей, и задает темп и вектор развития мажора (временами и минора конечно же) благородного духом человека.

"Личность" боится показаться (обратите внимание, показаться, а не быть!) никчемной, она бежит от этого; общество не рискует признать кого-то никчемным. И так эти захудалые театралы, духовно голодного театра и разыгрывают из своей никчемности шутку, ведь того, что высмеяно бояться невозможно. Собственно, так у них и получилась синонимичность слов «шутки» и «жизни». Еще бы, за что не возьмешься – все смешно! Но временами, временами приходит к ним осознание, – обычно, когда они наконец-то оказываются на едине с собой – тогда-то, коленки их и до того очень кроткого и легкого духа дрожат и подкашиваются, его голова обращается к небу, и глаголит устами их тела вопросы об их заурядно-незавидном (о боги, им же завидуют!) положении. Представитель заурядности, раб обычая – не тот, кому надлежит строить свою лачугу у подножья Везувия. В декаденте нет борьбы, он не воин, а там, где нет битвы – нет и истины, ибо за нее стоит умирать. Личность же, рождается в борьбе и личность – это беспрестанный танец с кинжалами истины и цепями противоречий. Для войны и поиска истины, зачастую достаточно одного лишь зеркала...

Когда я начинал свое письмо, с каждой выведенной буквой, мучался вопросом о логичности рисуемой мною философской картины, виденьем замеченных в будущем противоречий. Но кто сказал, что мир, человек и их законы должны укладываться в рамках логики? Кто мнит себя настолько всемогущим, чтобы задавать такое направление? Ибо логика инструмент мерзотнейшей простоты, всего-то на всего апогей человеческой мысли для структурированности потока оной, и связанности неосязаемого с материальным – малодушная закономерность. С чего бы мне считаться с каким-то человеческим конструктом, очередной людской мерой виденья всего? Какое мне дело до этого! Желаю выйти за рамки, а не уложится в них! Удавка рационального, эти оковы и их цепи трещат перед моим иррациональным мировосприятием, и я считаю, что не все в мире поддается (и должно) объяснению. Ведь куда ярче и интересней, многограннее то, что можно лишь выразить, а не истрактовать однобоко и точно. Мое нутро предпочитает не быть филистером, а быть бесконечностью. Но вновь не подумайте, я не стремлюсь отрицать логику как таковую, отнюдь не вижу смысла для того, чтобы иметь, в сущности, мрачные вещи, без огонька! Ошибкой будет признать власть рационального над собой, над своими поступками; признание только своей власти над собой во всех ее проявлениях ведет к чему-то новому, к чему-то неясному, тому, что есть сама жизнь – непредсказуемости и бескрайнему восхищению, чье кострище пылает от палок красоты и вычурности. Дух и интуиция диктуют иррациональное, у собаки же не может быть интуиции, поэтому дорога к спору ей закрыта.

Логика ведь, вещь субъективная (как и все выдуманное человеком). У каждого она своя. Попробуй-ка отыскать такую логическую цепь, которой придерживается абсолютно каждый человек на земле. Да и, в сущности, как мы давно уже поняли, большинство – не ментор правдивости… Субъект на то и субъект, чтобы мыслить и делать чрез призму личного; объект же, по определению просто исполняет себя и свою функцию, без всяких взглядов, предпочтений и возвышенных условностей.

Логика применима в бытности, но революционные, иррациональные события ей подвластны в самой малой ипостаси. Тогда иррационально мыслящий разум использует логику как инструмент, дарующий иррациональному категорию рационального. Если брать во внимание и рассуждать из суждений Витгенштейна о логике: "Логика наполняет мир; границы мира являются также ее границами. Поэтому мы не можем говорить в логике: это и это существует в мире, а то – нет. Ибо это, по-видимому, предполагало бы, что мы исключаем определенные возможности, а этого не может быть, так как для этого логика должна была бы выйти за границы мира: чтобы она могла рассматривать эти границы также с другой стороны. То, чего мы не можем мыслить, того мы мыслить не можем; мы, следовательно, не можем и сказать того, чего мы не можем мыслить." То иррациональности, совершенной не умалишенным человеком, быть не может. Тогда неординарные, необъяснимые действия таких же личностей, кои приводят к чему-то необычному, революционному, быть может, прогрессивному и полезному либо «надлогичны», либо "суперлогичны". Ну, а в целом, если мы не можем помыслить того, чего нет, то как же двигается прогресс? Новые объекты собираются из крупиц известных, любая неизвестность основывается на известном.

Поскольку мы не можем утверждать обратное тому, что абсолютное большинство людей живет исходя из логических принципов, мы можем заключить, что философы и другие неординарные люди пользуют либо надлогический метод, либо иррациональный. Либо же мы делаем вывод: логика дана не всем и только гении пользуются ею в полной мере сего понятия. Иначе, как же объяснить такую корреляцию между ведомым большинством и ведущим меньшинством? Если человек мыслит только эмпирически, настоящим, грубо говоря, фактически, поступая сообразно последнему, то чем он отличен от животного, исключая лишь то, что он находит объяснение факту?

Неужели меня должны раздосадовать мои противоречивые и веселые слоги? Почему я или кто-либо, что-либо должны быть объяснимы? Я едва ли должен быть понимаем, уж тем более объясним!

Философ обязан быть вне всего, он подписал этот контракт полюбив мудрость. Именно этим руководствуясь, мы прибегаем к метообъектным суждениям, суждениям, которые пропитаны индивидуальностью и абстрогированностью от времени и прочих мнений; на такое суждение не распространяется воздействие снаружи, умаляются все даруемые предикаты у подсудимого! Иногда, философ не брезгует отстраниться даже от своих человеческих начал, дабы рассудить требующимся образом о чем-либо. Это ли не есть любовь к мудрости? Тенью сомнения окидывает все точное подлинный философ, это наш тяжкий дар, который и делает нас такими похожими на царя Мидаса. Только философия спасает от крайностей, но каждый философ есть царь Мидас, что рыщет в поисках Пактолы, дабы найти избавление от дионисийского дара. Ну, без поиска ведь и жизнь не может называться жизнью.

Взять туже математику не как искусство, а как оружие человека. Как и любая другая точная наука, всегда она направлена на казуализацию жизни, искоренение этим всего человеческого. Казуализация, упрощение никогда не ведет к расцвету, лишь к гниению... К закономерному спаду чего-то в сути прекрасного, к его концу. Кстати, о сути, некоторые думают, что мы живем в математике и по математике, но самая математика есть только инструмент, маска под которой скрывается истинная сущность мира. Математические законы схожи с тем, как ребенок на доступном ему языке объясняет для себя и сверстников еще еле понятные (или в принципе все) вещи, о существовании которых он знает или догадывается. Она есть суть деньги – меновой эквивалент. Но это уже другой разговор…

Да будет она, рациональность – или лучше по имени? Логика! – презренна. Оправдание насилия и наказания, детище злобного человека, слишком человеческий инструмент!

Идея о построении собственной, полностью индивидуальной и самодостаточной философской концепции труднореализуема и слишком идеалистична. Ибо мир изменчив и, одновременно, больно уж детерминирован. Всегда найдется тысяча и одна лазейка для того, чтобы возвести концепцию в противоречие себе, или поставить ее под сомнения притянув за уши какие-либо другие аллегории, основанные на глупых, но жизненных ситуациях (житейских). Последнее я называю argumentum levitatis (аргумент к тривиальности, в самом что не на есть плохом смысле). А толпе нет дела до поиска чего-то более сакрального и весомого за ширмой «противоречивого» или парадоксального. О какой системности или системах может тогда идти речь, если человек меняется каждый божий день?!

Что же, думаю, важно понимать, что в моей философской «системе» равно важны оба взгляда на жизнь, как субъективный, так и объективный. Однако также важно понимать и то, что субъективный подход в иерархии, направленной на субъект, является преимущественным. Кстати, о системах!

Системы слабо требуют признания для художника, так как он – ребенок иррационализма. Думаю, что любая жизнь есть целый по-своему хаотичный мир, который работает по своим и относительно-общим законам; посему весь мир либо бессистемен, либо носит в себе (и выстроен по ней) структуру трагизма!

Мы не готовы к парадигме парадокса, человечество слишком боязливо относится к противоречию, в котором, par excellence и кроется свобода и изящество мысли. Однако, весь этот побег из Эдема не может продолжаться вечно. Это ведь своеобразная замкнутость, се видно по примеру каждого минувшего века. Но перед тем, как мы вновь окажемся в Эдеме, придется преодолеть Тартар. И, только те, кто сможет осилить путь, эту драму и трагедию, тот поймет, о чем я говорю. Очевидным будет для нас скорая суматоха, я как педагог ручаюсь вам за се... Я это вижу. А пока, муравьи собираются в ульи, безуспешно пытаясь сплотиться. Каждый муравьишко мнит себя королевой, но королев давно нет, есть только их образы, витающие в пространстве ауры объяснимости. Отличие лишь в том, что истовые муравьи представляют собою несоизмеримую силу, продиктованную инстинктами, а наши "короли" и "королевы" инстинктов не имеют!

Какой же все-таки человек трусливый зверь. Говоря такие вещи, я ссылаюсь на собственный опыт, ибо никогда не будет чувствовать себя беспомощным Бог, кроме как, если как-то раз взглянет на землю и не увидит там ни одного упоминания о распятом на кресте. А он все помнит, он все думает об этом! Лишая человека ценностей, мы выбиваем землю из-под его ног. Его камертон – расщепился, что означает лишнюю трудность для не художника – придется малевать каракули самостоятельно, однако и тут природа нашего сознания позволяет нам сызнова поддаться лени и, просто порыскать глазами вокруг. Как же тяжко быть тривиальным созерцателем шедевров? Особенно, когда шедевры превращены в пошленькие забавы для умалишенных.

Логос, как голос жизни

Мир и наша жизнь — это череда бесконечных цикличных событий, кои создают или переиначивают различные смыслы и, все время влияющих на новые и новые происшествия. Однако с рассветом экзистенциализма, си смыслы безбожно умоляются сознанием человека, его культурой. Когда фигура бога была попрана, духовенства разбиты и низвергнуты с позиций, которые позволяли им предавать значимость, формировать постулаты, тогда мрак поселился в сердцах, а очи разума окутала пелена великих сомнений, человек перестал видеть то, что прячется за горизонтом.

Широкое использование материалистической диалектики погрузило жизнь во смерть, в то время как ошметки метафизики пытались поддержать жизнь, питая людей грандиозными смыслами. Но и эти ошметки ныне разбито лежат у нас за спиной, они – пройденный этап, потерявший свою значимость. И речь не только о религии и боге, даже романтика, и та была заражена декадансом. Ибо мой опыт говорит мне, что человек современности намерено отказывается от смыслов, дабы не обременять себя какой-либо ответственностью. И трудно не понять этих современных людей, иной раз и я поддаюсь этой злорадствующей и ехидной меланхоличности, коя устремляет свои руки к ключевым смыслам, и одним лишь прикосновением перста разрушает то, во что ты, казалось бы, истово веришь.

Жизнь человека – это игра в смыслы, без смысла люди не живут, они – существуют, доедая сучки и сглатывая грязную воду бытности, и, им этого достаточно, чтобы безропотно волочиться под эгидой интенций главенствующего общества, существующей весомой культурой. Ведь несмотря на то, что, казалось бы, сейчас празднует свою победу идея об индивидууме, вся эта «индивидуальность» субъектов есть лишь образ, изготовленный по трафаретному шаблону; каждый, кто думает, что он «не такой как все» и представляет собою всех, ибо, увидев одного, ты видишь всех.

Как-то, мне довелось спорить с несколькими людьми о смыслах, заключенных в различных картинах. Они говорили мне: «Но разве не может человек написать картину, не закладывая в нее смысл?! Глупо искать и утверждать везде смыслы», таковой инфантильный, нигиллистичный подход просто убил меня, особенно, после того, как я спустя месяцы убедился, что эти их взгляды разделяет большая часть молодых людей. И, ведь не все они были глупы или необразованны! Картина не называлась бы картиной, если бы не имела столь задираемый невежами смысл. Паче того, она есть квинтэссенция смыслов!

Я же сказал им, и повторю сейчас: «Чем больше человек ищет и находит смыслов в словах, в вещах, в делах, тем живее его душа, тем более широк его дух, соответственно, тем более дотошна его аналитика и критичность мышления, жажда жизни». Со смыслом, как с кантовской «вещью в себе» – мир достоин жизни пассионарной личности, ибо уже одна такая личность скрывает в своих кулуарах крупные смыслы. Для такой личности каждый день как головоломка над загадкой собственного существования, каждая неделя, как открытие чего-то нового. Ибо «Я есть смысл в себе» и квелая серость обывательщины не в силах сломить сей догмат.

Выше я уже описывал факт отказа от фантазий, посему не стоит обманываться и искать смыслы в фантазиях и грезах – это смысловые галлюцинации. Тут ведь, что будет примечательным с точки зрения благородного человека, то, что не им владеет смысл, а он – его властитель. Сама такая персоналия имеет достаточно силы, чтобы формировать смыслы и исходить не из них, а для них, подкармливая их своей жизнью, словно собственных домашних зверят. Именно се я имею в виду, когда повествую о «смысле в себе» – не личность живет во благо логоса, а логос здравствует благодаря мне; и, поскольку «я есть смысл», не существует власти идеального над достойным человеком, никакого второго, третьего или четвертого лица в этой связи нет, данная связь носит внутренний, личностный характер. Это выражается с помощью – также упомянутого мной – здорового эгоизма.

Именно такой подход составляет подлинную индивидуальность, настоящую пестро цветущую самость личности. Он есть смысл, и он может развить этот смысл, сделать его смыслом для многих, то бишь он сохранит его дольше, чем позволяет ему прожить самая жизнь. Смысл и личность есть единое целое – человек.

Думаю, многие не поймут этой моей мысли, так как одно только упоминание эгоизма отвергает непонятливые резвые массы. Но когда человек живет ради себя – разумеется, не в материальном плане – в нежнейшей и утонченнейшей связи со своей волей к власти, то он обретает истинную самость, он становится значимым, он – утверждает жизнь.

Давайте вспомним, что я говорил о эгоизме, да, он может быть больным! Некоторые люди, являясь свободными, – иногда даже силой дорвавшись до свободы – они умудряются растратить свой эгоизм, вернее будет даже сказать, что они растрачивают свою личность и теряют над собственным эгоизмом власть. Тогда заводится старая добрая песнь о мотовстве или скупости, тогда личность вновь попадает под контроль предмета или лени!

Все в этом мире по отношению к человеку требует подчинения, ровно также как и эгоизм, и смыслы. У каждого предмета, явления, материи, субстанции и прочее-прочее-прочее, у всего наличествует воля к власти, ничего и никто не оставляет без внимание возможность подчинить кого-либо. Да, народ думает, что мир гармоничен, люди в нем регулируют свои взаимоотношения путем обоюдного согласия, а предметы и природа вообще не имеют, или имеют слишком слабое воздействие на человека. Но это не так. Человек, утопая в своей глупости, умудрился одновременно возвысить себя, назвавшись самым умным и феноменально развитым организмом в рамках известного нам пространства, и в то же время назвать себя букашкой, позорным обывателем, дабы тривиальным жестом скинуть с себя плащик обязанностей, причастности к чему-либо.

Так и оказывается, что смыслы требуют игры, потому, как и человек требует постоянной игры. И человек играет, играет то как непоседливый ребенок, то как маленький проныра-шкед, а иногда, позволяет себе игру достойного гроссмейстера.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге