Взбираясь на Олимп

Глава 1

Я не была смелой, пробивной девчонкой. Если я чего-то хотела, выбирала самый безопасный путь и робко шла вперед, за осуществлением задуманного. Мои действия никогда не выходили за рамки нравственности. И тут дело не в робости, так я устроена, есть порог, через который я никогда не смогу перейти. Или смогу? Теперь дело предстоит непростое, на кону моя мечта, и я приложу все усилия на то, чтобы осуществить ее. Обратного пути у меня нет, поэтому только вперед, без страха и сомнений, с высоко поднятой головой. Вперед!

Однажды родители привели меня маленькой девочкой в драматический театр на сказку «Снежная королева». Я знала, что такое театр, но вживую никогда не видела. Вид высокого белого здания с колоннами вызвал во мне восторженный трепет. На фоне серых многоэтажек и разноцветных вывесок магазинов здание театра выглядело, как мифический Олимп, в моем представлении. Внутреннее устройство театра поразило меня не меньше. Просторные галереи с портретами актеров и фотографиями сцен из спектаклей, старый зашарканный паркет с красными ковровыми дорожками, большие окна и тяжелые бархатные шторы — все вокруг было красиво. «Я во дворце», — думала я. Даже люди, которые пришли на спектакль, были красиво одеты: мужчины в костюмах, а женщины в вечерних платьях. Воздух был наполнен волнительным ожиданием, я осторожно вдыхала его и вместе со всеми готовилась увидеть чудо.

Мое место было в партере в третьем ряду, почти у самой сцены. Прозвенели звонки, заиграла музыка, медленно поднялся вверх красный бархатный занавес, и началось представление. Я вжалась в кресло, впилась глазами в сцену и зачарованно смотрела за действием, открыв от удивления рот. Я была достаточно взрослая, чтобы понять, что на сцене не настоящие персонажи, а люди, которые их изображают. О, что это за люди! Я наблюдала за каждым жестом, за мимикой, смеялась и плакала вместе с ними. А какие костюмы! Со мной произошла метаморфоза. Будучи спокойной и даже стеснительной девочкой, я вдруг почувствовала, как в моей груди разгорелось пламя, оно обжигало и толкало меня на сцену к этим замечательным людям — актерам, в их удивительный сказочный мир. Когда на сцене появилась красивая стройная женщина в белом платье, расшитом камнями, я на мгновение перестала дышать. Это была снежная королева. В тот момент я поняла, кем хочу стать. Я хочу стать актрисой!

Всю ночь после спектакля я не могла уснуть. Пламя в груди не затихало, а разгоралось сильнее. Перед глазами всплывали образы, запахи театра. Мое воображение рисовало его светлым, залитым золотистыми лучами Олимпом, где боги — актеры. Я закрывала глаза и в голове проносились сцены из спектакля; ангелочки, нарисованные на потолке в зале театра, оживали и кружились вокруг огромной люстры; пахло деревом и бабушкиным кремом. Поднимался занавес, и на сцену выходила снежная королева, в короне и драгоценных одеждах, она острым, холодным взглядом впивалась в самое сердце и звала в свое ледяное царство. В общем, я тяжело заболела театром. Подобное нужно лечить подобным, поэтому я решила поступать в театральный институт.

Моя подруга Наташа также, как и я, хочет стать актрисой. Я этому очень рада. Мы дружим с первого класса и расставаться с ней мне совсем не хочется, да и поступать вдвоем не так страшно. Рядом с боевой, никогда не унывающей Наташкой я чувствую себя увереннее и смелее.

Окончив школу, успешно сдав экзамены, мы упаковали в чемоданы свои самые лучшие наряды и отправились поступать в Nский театральный институт, который находился в двух часах езды от нашего города.

Подать документы в театралку оказалось очень просто. Никто не заглядывал в наши аттестаты, не считал набранные нами баллы ЕГЭ, никаких вопросов. Нам доброжелательно выдали карточки-пропуски для общежития (институт предоставлял на время вступительных испытаний общежитие для иногородних абитуриентов) и назвали дату и время первого тура творческого конкурса. Мы счастливые и довольные заехали в общежитие. Мы так радовались, будто уже поступили.

— Я уверена, что мы поступим, — говорила Наташа, — все так просто! Ты видела, какие замухрышки поступать собираются? Мы с тобой на их фоне красавицы, нас точно возьмут.

— Дело не во внешности, нужен талант, — говорила я.

— А я читала, что берут красивых. Если ты красивая, тебя всему обучат и ты станешь красивой актрисой, а если ты страшная, то никто с тобой возиться не будет. Ты хоть одну некрасивую актрису знаешь?

— Ну, красота это спорный вопрос. Кому-то красиво, кому-то нет.

— Ты меня слушай. Говорю тебе, что завтра мы с тобой пройдем первый тур.

Весь вечер мы репетировали. Читали друг другу стихи, басни. Приятное волнение окрыляло нас, и мы без конца хохотали и радовались. В комнате было три кровати, мы ждали, что нам подселят соседку, но никто не пришел. Вообще в общежитии было тихо.

— Слушай, наверное, поступающих будет мало. Может, человек пятьдесят. Кто захочет поступать в актеры? Это неприбыльная профессия. Денег платят мало, а в стране кризис. Как выживать? Нормальные ребята будут поступать в экономический или юридический, короче, будут получать денежные специальности. А вот такие идиотики, как мы с тобой, пойдут в театралку! Вот как думаешь, сколько таких, как мы с тобой, идиотиков?

— Не знаю. Я очень люблю театр и думаю, что есть такие, которые любят его также, как я.

— В нашем городе только мы с тобой в театралку собрались. Ну, здесь, среди местных, конечно, больше будет, потому что и город больше, ну, допустим, человек десять из местных будет поступать.

— А из других городов с области?

— Ну, ладно, может также по два человека с города. В общем, так и получается, что человек пятьдесят, как я и говорила. Вот сама подумай, кому это надо. Театр!

— Мне очень надо, — сказала я и закрыла глаза, представляя, что стою на сцене, обставленной красивыми декорациями.

— И мне! — присоединилась Наташка и тоже закрыла глаза.

Не знаю, что она себе представляла, но через мгновение она громко расхохоталась.

— Ой, Надька, а вот представь, что мы уже поступили! Я слышала, техника такая есть, нужно представить в деталях то, чего ты хочешь так, будто ты это уже имеешь, и тогда оно обязательно сбудется. Давай сделаем так?

— Давай.

Мы надели платья, туфли на каблуках, накрасились и начали представлять, будто мы уже актрисы. Мы дефилировали по комнате и раздавали автографы воображаемым поклонникам, позировали фотографам, получали цветы и принимали комплименты. Кривлялись друг перед другом и кричали «Браво! Бис!». Нахохотавшись, мы плюхнулись на свои кровати.

— Мы проделали огромный путь, чтобы попасть сюда, — сказала Наташка, — а сколько готовились, сколько нервов измотали. Вспомни, сколько посуды перемыли, сколько раз полы терли, чтобы деньги на поездку заработать. Мы поступим, по-другому быть не может.

Я не могла уснуть. Без конца повторяла стихи и все, что подготовила на творческий конкурс. Внутри меня все переворачивалось. Возросшее волнение перемешалось со страхом. Меня начало морозить. А если не поступлю? Вернусь обратно домой, пойду работать на завод или кассиром в продуктовый магазин. И быть мне тогда вечным зрителем, смотреть со стороны, как на сцене сотворяется чудо. Нет! Почувствовав, как возрастает ком в горле, я встала с кровати и начала бродить по комнате. Наташа крепко спала, отвернувшись к стене. Измотав себя размышлениями на тему «а что если», я встала на колени напротив окна. Светало.

— Боженька, я знаю, что ты есть, знаю, что ты слышишь просьбы людей и помогаешь им, если они того достойны. Прошу, помоги мне. Я понимаю, что моя просьба ничтожна, в сравнении с просьбами других людей. Ведь в мире происходит столько зла, несправедливости, люди страдают. Но я все равно прошу тебя, не отворачивайся от меня. Я в жизни ни сделала ничего плохого, никого не обидела. Помоги мне, боженька. Я хочу поступить в театральное, очень хочу. Ты только помоги поступить, с остальным я справлюсь. Дай мне силы и уверенности. И немножечко везения. Я буду тебе благодарна, — прошептала я, — нет, это неправильно. Боженька, помоги тому, кому действительно нужна помощь. И в первую очередь детям! Вот так будет правильно, а я сама справлюсь!

Я легла в кровать и уснула. Спала плохо и мало. Мы с Наташей встали рано, чтобы подготовится и еще раз отрепетировать все. Надели платья, туфли, волосы собрали в хвост — все как пишут в интернете. Наташка не сдержалась и накрутила волосы на плойку, у нее получился огромный пышный хвост. От косметики она тоже не смогла отказаться и наложила камуфляж.

— Давай я тебя накрашу, — предложила Наташа.

— Не надо, мы же читали, никакой косметики.

— Ну, чуть-чуть то можно. Иначе как они меня разглядеть смогут.

Закончив сборы, мы подошли к зеркалу. Высокая, крепкая, или как еще говорят, дородная Наташка была в мини платье цвета бордо и модных туфлях на высокой шпильке. Ее длинные русые волосы с рыжеватым отливом, собранные в высокий хвост, открывали круглое лицо с высоким лбом и пухлыми губами, тщательно накрашенными помадой. А рядом в синем платье в белый горох и в старых босоножках стояла я. Невысокая, худая, с красными от недосыпа глазами.

Наташка была из обеспеченной семьи. Ее отец владел сетью ювелирных магазинов. Родители Наташки сначала были против ее поступления в театральное, говорили, что это не ее. Но когда они узнали, что их дочь вместе со мной моет посуду и натирает полы в местной кафешке, чтобы заработать денег для поступления в театральный институт — передумали. Они серьезно отнеслись к выбору Наташи, поддержали. Наташкин телефон вздрагивал каждые пол часа после нашего прибытия в N., а из телефона раздавались одни и те же фразы: «Ну, как ты, все хорошо?».

У меня все иначе. Моя мама против моего выбора. Она считает, что мне нужна настоящая профессия, которая прокормит меня и моих будущих детей, если вдруг муж уйдет, как мой отец, и если второй муж тоже уйдет, как отец моего братика. Узнав о моем решении поступать в Nский театральный институт, она сначала долго ругалась, потом вроде бы смирилась. Но сказала, что помогать никак не будет. И если вдруг я приду к ней просить милостыню, спустит меня с лестницы. А если не поступлю и вернусь домой, то мне придется пойти работать, чтобы оплачивать свое проживание в маминой квартире. Именно этим я и должна была заняться после окончания школы, такой был план на меня у моей мамы. Что тут еще сказать, родителей не выбирают. Наверное, из-за страшной действительности, которая ожидала меня, останься я у себя в городе, меня так тянуло в сказочный мир театра, где можно стать кем угодно и прожить тысячи разных жизней, вместо одной ничтожной. Еще раз осмотрев себя со всех сторон, перекрестившись, мы отправились в институт на творческий конкурс.

Глава 2

Вывернув из-за угла дома, мы вышли на центральную городскую площадь. Городская площадь плавно переходила в набережную. За узорной оградкой, в объятиях солнечных лучей, блестела река. Лето, конец июля. Волнительный озноб изредка пробирал меня, но, глядя на Наташу, которая бойка шагала рядом, я успокаивалась и шла навстречу своей мечте.

— Как тут оживленно сегодня, — сказала Наташка, — наверное, митинговать будут.

Все скамейки на площади и набережной были заняты. Молодежь рассеялась по площади небольшими группами и что-то активно обсуждала. Я вслушивалась в их разговоры и пыталась понять, о чем они говорят с такими воодушевленными лицами, выпучивая глаза и размахивая руками. К концу площади нам с Наташкой пришлось прижаться вплотную друг к другу, чтобы пройти через толпу. Галдеж стоял такой, что перекрывал звуки проезжающего трамвая. И тут, по обрывкам фраз, которые до меня долетели, я поняла, что все эти люди — поступающие.

— Наташ, это же поступающие, — осторожно сказала я.

— Быть не может, слишком много, — ответила она, оглядываясь вокруг.

— Ку-ка-ре-ку, — прокричал в толпе громкий мужской голос.

— Чуть свет уж на ногах! И я у ваших ног, — продекламировал другой.

Сомнений не осталось, это были поступающие. Мы подошли к пешеходному переходу, который соединял площадь с центральной улицей. На этой улице располагался театральный институт.

— Смотри, — сказала я Наташке, кивая головой в сторону института.

Здание, прикрытое кронами двух толстенных тополей, было окружено народом. По обе стороны от института тянулись длинные очереди на пару кварталов.

— Одуреть! Вот и идиотики! — сказала Наташка.

— Вот тебе и пятьдесят человек, — сказала я.

Мы пробрались к институту. Две скамейки, стоящие у здания были завалены пакетами и дорожными сумками. Вокруг толпились молодые красивые парни и девушки, их было так много, что как говорится «плюнуть было некуда». Девушка, сидя прямо на асфальте, с листами в трясущихся руках нашептывала себе под нос знакомые строчки из Цветаевой. Рядом парень играл на гитаре и пытался петь Высоцкого. Другой высокий крепкий парень, размахивая руками, читал Маяковского. Под толстым тополем сидела девушка и рыдала, другие девушки сначала пытались ее успокоить, а потом почему-то сами начали рыдать. Мы с Наташкой стушевались.

— Надо было раньше прийти, — шепнула мне на ухо Наташа.

— Смысла нет раньше приходить, слушать после одиннадцати начнут, а сейчас только девять, — сказал голос из-за спины. — Вы так все нервы потратите, стоя тут, вон, видите, под деревом уже истерия началась.

Мы оглянулись, позади стоял высокий симпатичный парень.

— Я Павел, — представился парень, — Смаковский.

— Я Наташа, а это Надя, — представилась в ответ Наташка.

— Вы не местные? — спросил Павел.

Мы кивнули.

— Я так и понял. Подруги?

Мы снова кивнули.

— Ха. А если одна из вас поступит, а другая нет?

— Это ничего не изменит, мы так и останемся подругами, — уверенно ответила Наташка.

Мне было приятно слышать такое, я бы тоже так ответила. Но, когда я представила, что Наташка поступила, а я нет, мне стало неприятно. Я старалась выглядеть добродушной, улыбалась, но эта мысль не давала мне покоя. Похоже, что моя гордыня не могла смириться с тем, что подруга может поступить одна, без меня. С этой минуты я воспринимала Наташку также, как и остальных окружавших меня девушек — как конкурентку.

— Вы уже записались? — спросил Павел.

— Куда? — спросила я.

— Зачем? — спросила Наташка.

— Вон, видите, второкурсники сидят, — сказал Павел, указывая на двух парней, которые сидели на ступенях крыльца института, — они составляют списки. В институт всех сразу запускать не будут, только группами по десять человек. Идите, запишитесь, я уже записался в первую группу. Пойду первым, чтоб не мучится.

— А что все уже записались? — нервно спросила Наташка.

— Не, только самые наглые, хе. Остальные еще не вкурили, что к чему, — ответил Павел, — ну, идите.

— Как-то неудобно, — замялась я, посмотрев на второкурсников.

— Неудобно? Ты на актерское поступаешь или куда? Ладно, пойдем, — сказал Павел.

Он подвел нас к двум сидящим на ступенях парням. Один читал книгу, другой держал в руках папку с листами и грыз кончик ручки.

— Ребята, запишите девчонок, чтобы они тоже долго не стояли тут, — сказал приветливо Павел.

— Вы вместе хотите или по отдельности можно? — игриво спросил парень с папкой, указывая кончиком ручки на меня и Наташку.

— Нас вместе, — заявила Наташка.

— Как хотите, — засмеялся парень.

Парень записал наши имена, фамилии и сказал, что мы будем в третьей группе. Когда мы отходили от них, я услышала за спиной хохот, обернулась и увидела, как эти ребята перешептывались, глядя на нас, и что-то помечали в списках.

— Вы к Добровольскому тоже будете пробоваться? — спросил нас Павел.

— Да, будем ко всем, — ответила я.

— В прошлом году три мастера курсы набирали, а в этом только два — Огорельцева и Добровольский. Говорят, Огорельцева лютая баба. На курс себе только парней набирает, девчонок не любит.

— Я тоже девчонок не люблю, — сказала незнакомая девушка, незаметно присоединившись к нашему разговору.

— Это почему? — спросил ее Павел.

— Не терплю конкуренции, — ответила девушка.

— Это Таня, — представил нам девушку Павел, — а это Надя и Наташа.

— Татьяна Заречная, — поправила Павла девушка.

— Вот, может, вместе учиться будем, — весело сказал Павел.

— Вряд ли, — заявила Татьяна, оценив нас, — вас, Наталья, еще могут взять, а вот вы точно не пройдете.

— Это почему она не пройдет? — бойко заступилась за меня Наташка.

— Огорельцева низкорослых не берет, да и типаж не подходящий, — высокомерно сказала Заречная.

— Нормальный у нее рост, — сказал Павел, встав рядом со мной и начав соизмерять свой рост с моим.

— Что значит типаж? — поинтересовалась я.

— Внешность у вас не театральная. В театре есть амплуа, знаете? Ну, вот. Есть героини — это тонкие, изящные, чувствительные девушки, на вступительных они обычно страдают и рыдают, собственно, этим и будут заниматься в театре, играя драматические роли. Есть характерные — это яркие, активные, смешные девчонки, такие как Наталья. Таких для комедийных ролей берут. Тут главное харизма. В прошлом году взяли девчонку размером со слона, а почему взяли? Потому что харизма из нее перла, характерная актриса сказали. Есть роковые — это такие стервы, хотя если подумать, то настоящие стервы это те самые героини, которые любят пострадать. Ну, и травести — это девчонки-коротышки, которые до конца своих дней будут играть мальчиков, гномов, троллей, в общем, хрень всякую мужского рода. А вы, Надежда, ни то ни се, я даже не знаю, куда вас определить. Не возьмет вас Огорельцева.

— А Добровольский возьмет? — испуганно спросила я.

— Добровольский вообще только блондинок берет. Слабость у него к белокурым девушкам. Так что, я бы на вашем месте, Надежда, бежала в салон перекрашивать волосы, чтобы хоть какой-то шанс был поступить, — закончила Татьяна и отошла в сторону к другой компании.

— Расслабься, она специально тебе это сказала, чтобы ты слилась раньше времени, — успокаивал Павел, — конкуренции испугалась. Не бойся, пройдем!

Последующие два часа прошли как в тумане. Слова Заречной вонзились плотно в мозг, от уверенности в себе не осталось и следа. Наташка, наоборот, расслабилась, осмелела, знакомилась с поступающими, шутила. Видимо примерила на себя амплуа комедийной актрисы.

Дверь здания приоткрылась и из нее выглянула кудрявая голова женщины. Голова подозвала к себе парней второкурсников, пошепталась с ними и снова скрылась за дверями.

— Внимание! Первая группа, — громким звонким голосом произнес второкурсник.

Началась движуха. Озвучив фамилии, второкурсники запустили в здание первую десятку, в числе которых был Павел. Он помахал нам рукой и скрылся за дверями института. Остальные ребята, не ведающие о такой системе прослушивания, стали ломится к крыльцу и, наваливаясь на несчастных второкурсников, просили срочно записать их. Галдеж, крики, вопли, слезы. Второкурсники успокаивали ребят, объясняли им, что прослушаны будут все, никого не забудут.

— Почему они сразу всех не записали, просто сидели на ступенях и ничего не делали, — ругалась я, глядя на паникующих абитуриентов.

— Зачем им шевелится, они уже поступили, уже учатся. Это мы должны бегать и узнавать, что к чему. Вы в какой группе будете? — спросила Заречная вновь появившись из неоткуда.

— В третьей — нервно ответила я.

— Отлично, я буду очень выгодно выглядеть на вашем фоне, — ехидно добавила Заречная и скрылась в толпе.

— Вот нафига она это делает! — возразила Наташка, — Дура белобрысая! Какой дурак такую крысу себе на курс возьмет!

— А тут большинство — крысы, не обращайте внимания. В этом году самый большой конкурс, пятьдесят человек на место. Конкуренция. Как бы до убийства не дошло, — засмеялся неизвестный парень, подслушав наш разговор.

— Надя, ты не дрейфь, мы вместе все переживем, — подбодрила меня Наташка.

Через некоторое время, наверное, минут через десять. Из дверей стали выходить зареванные девушки и парни с бледными лицами. Среди них был Павел.

— Ну как? — спросила я, бросившись навстречу Павлу.

— Никак. Дура баба. Всех нас в ряд построила, осмотрела, как лошадей на ярмарке, в рот заглянула, зубы проверила. Короче, не взяла. Говорит, убогие мы, — мрачно ответил Павел и пошел прочь от института.

— А зубы тут при чем? — испуганно спросила меня Наташка.

— Кривозубых не берут, — крикнул кто-то из толпы.

— И беззубых тоже, — ответили на другом конце толпы, поступающие разразились нервным смехом.

— Когда в речи абитуриента слышат дефект, то его просят открыть рот. И если обнаруживается неправильный прикус — поступающему машут ручкой, — сказал один из второкурсников.

— А если с прикусом все в порядке? — спросила я.

— Тогда переучивать будут, если очень захотят, — ответил второй второкурсник, — Вместе со мной поступал один парень. Комиссия его прямо при мне нахваливала. Такой говорили фактурный, интересный. Но этот парень шепелявил и «р» у него никак не выговаривалась. Заглянули ему в рот, во рту все в порядке. Речевичка говорит, что переучить можно, но очень долго и много работать придется. Пошушукались все в комиссии между собой и говорят — нет, не возьмем. А парень-то правда талантливый был.

— А если с речью все в порядке, но зубы кривые — возьмут? — обратилась к второкурсникам девушка.

— Скорее нет, чем да. Это же сцена, у актера должна быть приятная внешность, тем более у девушки. Вот сама представь, пришла ты в театр, на сцене актриса, красивая, играет хорошо и роль у нее драматическая, непростая. Вот ты смотришь на нее, любуешься, веришь ей. А она выходит на авансцену и улыбается, ты видишь ее кривые зубы и вся картинка рушится, — ответил второкурсник.

— Зубы вообще-то поправить можно, как и прикус, — возмутился кто-то из абитуриентов.

— Конечно можно, но никто не собирается вас ждать. Если у вас есть какие то проблемы во рту, то вы должны были решить их еще до поступления. Вы поймите это — театральный институт, внешность такой же значимый фактор, как и талант. Да, бывает, что в институт поступают... странные ребята, но только по причине исключительной гениальности и это случается крайне редко. Мой личный опыт показывает, что если если у девушки кривые зубы, то ее скорее всего не возьмут, — объяснил второкурсник.

Девушка, услышав такой ответ, зарыдала, а абитуриенты начали заваливать второкурсников вопросами. Спрашивали обо всем: об обучении, о преподавателях, стипендии, даже о столовой и ценах на обед. Но чаще спрашивали о том, как поступить, что читать и как понравиться, запомнится приемной комиссии. Непрекращаемый поток информации с разных сторон давил, выматывал. Нервы сдавали, ревущих становилось все больше. Чтобы волна массовой истерии не захлестнула меня, я погрузилась в себя и занялась внутренними переживаниями.

— Идем, Надя, — окрикнула меня Наташка у дверей института.

— Уже? — испуганно крикнула я.

Я не заметила, как вошла и вышла вторая группа и настала очередь третьей.

— Иди давай, не трусь, — кто-то подтолкнул меня в спину.

Глава 3

Я шла, но ноги были будто не мои. Мне казалось, что я иду как робот, сотрясаясь и дергаясь. Наша третья группа вошла в здание института. Улыбчивая стройная девушка встретила нас в холле и провела краткий инструктаж, затем всех вместе повела за собой по узкому коридору. Все, что было сказано этой девушкой, вылетело из головы также быстро, как и залетело туда. Я шла, ничего не соображая. Девушка открыла перед нами двери аудитории и пригласила войти. Мы вошли внутрь и задеревенели в центре просторного помещения, не зная, что делать дальше. Даже Татьяна Заречная замялась и спряталась за спиной у парня с воспаленным лицом. Слева, перед большими окнами, в тумане солнечных лучей, стояли два стола, за столами сидела приемная комиссия — три женщины и один мужчина. На другой стороне помещения, напротив комиссии, рядами стояли стулья, на стульях сидели студенты театрального.

— Так, ты, прыщавый, и ты, кудрявая, — свободны, остальные — садитесь, — вот так сразу разделалась с нами Огорельцева.

Мы быстро отошли к стульями, а ребята, которых она забраковала, ушли за дверь.

— Кто первый? — равнодушно спросила Огорельцева.

Я была так напугана, что боялась голову поднять. Уткнулась носом в пол и разглядывала свои босоножки. Похоже, что другие делали то же самое.

— Вы в театральное поступаете или куда? Если боитесь — пошли вон отсюда. Не собираюсь тратить на вас время, — закричала Огорельцева.

По паркету зацокали каблучки, я осторожно подняла голову и увидела Татьяну Заречную, которая продефилировала в центр аудитории и, задрав повыше свой и без того вздернутый нос, отчеканила: «Татьяна Заречная, 17 лет». Члены комиссии пошептались, сделали себе пометки на листах. Я осторожно повернула голову и через плечо посмотрела на студентов. Они сидели с безразличными лицами и разглядывали каждого из нас.

— Начинайте, — сказала Огорельцева.

Заречная принялась читать Ахматову, затем Цветаеву, монолог Катерины из «Грозы» Островского и каждый раз Огорельцева ее перебивала и говорила: «далее». Так Татьяна рассказала всю программу. Мне не понравилось ее выступление, не потому что сама Заречная была мне неприятна, а потому что она старалась понравится всеми силами. Рассказывая свою программу Татьяна нагибалась вперед, будто сейчас упадет или напрыгнет на комиссию, прижимала руки к груди или возносила их к потолку, давила из себя слезу и пару раз шмыгнула носом, в общем, изображала героиню, как могла.

— Хорошо. Давайте песню.

Петь Заречная не умела, а может быть просто от нервов голос срывался и не вытягивал высокие ноты.

— Спасибо, жду вас на втором туре, — сказала Огорельцева.

— Спасибо, Даная Борисовна! — воскликнула Заречная и побежала за двери.

— Следующий, — попросила Огорельцева.

— Ничего себе, — подумала я, — она ее взяла? Значит, мне нечего боятся, ведь я могу рассказать намного лучше!

Следующим вышел парень. Невысокий, щуплый, сутулый, очень забавный. Волосы коротко острижены, уши торчат, высокий выпуклый лоб и большие наивные глаза, как у удивленного ребенка. Выглядел он простодушным, добрым парнем, располагал к себе мгновенно.

— Представьтесь, — надменно протянула Даная Борисовна.

— Петр Федоров, 17 лет, — ответил парень, широко улыбаясь.

— Петр Федоров, откуда вы?

— Дак из деревни я, из Федоровки, это что в двух часах от вас.

— Понятно. Начинайте, — немного брезгливо попросила Огорельцева.

— А с чего лучше, с басни или... — поинтересовался парень.

— Не важно, с чего хотите, — махнула рукой суровая женщина и добавила, — в вашем случае не имеет значения с чего начинать и так все ясно.

Парень не обратил внимания на тон недовольной женщины, выпрямился. Его осанка изменилась, лицо стало серьезным, взгляд засиял, глаза стали метать искры.

— Товарищи, на политическом положении долго останавливаться не приходится, политический вопрос теперь вплотную подходит к военному... — начал рассказывать Петр Федоров речь В.И. Ленина.

Среди студентов поднялся хохот, Федорова это не смутило. Он развернулся и начал ходить по аудитории, обращаясь к каждому с одухотворенным лицом. Федоров объяснял, разговаривал с каждым из нас, использовал жесты и был таким естественным и убедительным, будто он всю жизнь выступал перед людьми. Когда он закончил, кто-то из студентов зааплодировал, а кто-то крикнул: ура, товарищи! Я расплылась в улыбке и с восторгом смотрела на ссутулившегося обратно парня, с детским наивным взглядом.

— Достаточно, — холодно произнесла Огорельцева.

— Стихи теперь, да? — спросил Петр.

— Я сказала достаточно, — повторила Огорельцева.

— Я песню могу, — не понимал Федоров.

— Мне было достаточно, Петров, идите, — махнула рукой недовольная женщина.

— Я Федоров, Петр Федоров, — все также, не понимая, добродушно говорил Петр.

— Да хоть Вася Пупкин, идите уже, вы мне не подходите, — раздраженно крикнула Даная Борисовна.

— Да? Ну... Извините.

Парень ссутулился еще сильнее, поник и вышел за двери. Я была в недоумении. Заречную, такую неестественную, такую обыкновенную взяли, а парня, который заразил своим выступлением всех присутствующих — нет. Я не понимаю.

— Следующий, — властно потребовала Огорельцева.

Я вся вжалась в стул, как школьница, которая боится выходить к доске. Скосила глаза в сторону Наташки, она боялась не меньше моего. Делать нечего, пал или пропал. Я неуверенно поднялась и вышла в центр.

— Надежда Димитрова, 17 лет, — дрожащим голосом произнесла я.

Я посмотрела в лица членов комиссии. С краю сидела кудрявая женщина и по-доброму улыбалась, мне от ее улыбки сразу стало легче. Затем сидела еще одна женщина с равнодушным лицом, оценивающе смотрела на меня. И тут я встретилась взглядом с Огорельцевой. Ничего хорошего такой взгляд не обещал, но меня это не отпугнуло, а наоборот завело. Уж если погибать, то с песней! Огорельцева осмотрела внимательно мою фигуру, пошепталась с худощавым зализанным мужчиной из комиссии и спросила:

— Какой у тебя рост?

— Метр шестьдесят пять... был, — ответила я неуверенно.

— Был или есть? — спросили в комиссии.

— Ну, был, в школе... нас прошлой зимой измеряли. Может, я подросла, — подумав, ответила я.

В аудитории засмеялись.

— Ты русская? — неожиданно спросила Огорельцева.

— Да, — спокойно ответила я, а про себя начинала паниковать: А это здесь при чем? Что ей от меня надо? При чем тут русская или не русская?

— У меня папа из Болгарии... был, — добавила я.

— Был, да сплыл? — беспардонно спросила Огорельцева.

— А если я сейчас скажу, что мой папа умер, ей станет стыдно? Она извинится? У нее хоть что-то екнет в груди? — подумала я.

— С шести лет не виделись, — ответила я.

— В Болгарию вернулся, там климат лучше, — сказал зализанный мужчина. Огорельцеву его ответ рассмешил. А мне стало неприятно, обидно.

— Где вы только таких папаш берете, — сказала она и что-то отметила себе в листе. — Что так смотришь? Может мы тебя обидели? Сказали лишнего?

— Вам виднее, — вдруг ответила я.

— Правильно, нам виднее. Мы будем говорить все, что захотим, а ты стой и терпи, если поступить хочешь. Поняла? — с вызовом бросила мне Огорельцева.

— Поняла! — также с вызовом ответила я.

— Ох ты, да у нас тут характер! — засмеялась Даная Борисовна. — Таких, как ты, гордых, в театре за раз сломают. Поэтому, раз ты решилась поступать в театральное, оставь свою гордость за дверями здания. Поняла? — снова с вызовом бросила Огорельцева.

— Да! — еще более дерзко ответила я.

— Покажи ноги, — чуть подумав, попросила Огорельцева.

— Что? — не поняла я и тут же смутилась.

— Задери подол и покажи нам свои ноги, — уточнила Огорельцева.

— Я схожу с ума или она действительно просит меня задрать платье, — с ужасом обдумывала я слова Огорельцевой.

— Зачем? — не понимая, спросила я.

— Ты тупая? — набросилась на меня Даная Борисовна. — Делай что говорю!

Я влажными руками вцепилась в подол платья и приподняла его чуть выше колен.

— Выше, — скомандовала Огорельцева.

— Куда еще выше? — не понимала я.

— Твою мать! — выругалась Огорельцева. Высокая, в элегантном бледно-сиреневом костюме, с ухоженными золотистыми волосами, локонами сложенными в высокую прическу, она неуклюже вышла из-за стола и, сильно хромая на правую ногу, направилась ко мне. Я машинально стала отступать назад, но ее грубая рука успела схватить меня за подол и задрать мне его вверх, чуть не обнажив нижнего белья.

— Стой так, — скомандовала она и, хромая, вернулась обратно за стол.

Я замерла, сгорая от стыда.

— Вот, теперь мы видим, что ноги у тебя не кривые, — заключила она.

— Девушка, не нужно строить из себя недотрогу, — сказал мне зализанный.

А у меня уже слезы на глаза наворачивались.

— Можешь опустить платье, — небрежно бросила мне Огорельцева. — А если тебе что-то не нравится — пошла вон. С тобой еще не так будут в театре разговаривать. Там тебя вообще разденут и со всех сторон рассмотрят. Что? Не ожидала?

— Перестаньте, Даная Борисовна, зачем вы ее изводите, — вступилась за меня кудрявая женщина из комиссии. — Наденька, не бойтесь, все хорошо.

— Хорошо или нет, решать буду я. Я набираю курс. И вообще, Тамара Алексеевна, вы здесь зачем сидите?

— Я оцениваю вокальные данные поступающих, — оправдывалась кудрявая.

— Вот и оценивайте вокальные данные. Надежда, вы чего трясетесь? Я вас напугала?

— Нет, — охрипшим голосом выдавила я.

— Вот и отлично, прочтите нам что-нибудь, мы слушаем.

Я, запинаясь, забывая текст, путая слова, пробубнила стих Ахматовой. И остановилась. Слезы душили, я сдерживала их до сильного спазма в горле. Довольная моей неудачей, Огорельцева заявила:

— Вы нам не подходите, можете идти.

— Как? — прошептала я, чувствуя, как в груди режут осколки моей мечты.

— Вот так. Данные у вас никакие. Рост маленький, кожа смуглая, волосы черные. Дочь болгарина, — засмеялась Огорельцева, — езжай к папаше, там попробуй поступить. Там тебе и климат, и фрукты круглый год.

— Жаль, что мой папа не болгарин, а еврей, — вставил зализанный.

В комиссии засмеялись, а у меня потекли слезы, никто еще меня так не унижал. Это ее выражение «дочь болгарина» попало в самое сердце, именно так называла меня мама, когда от безысходности и злости пыталась излить мне свою ненависть на отца и вообще на жизнь. «Дочь болгарина», «нагуляла от болгарина, сейчас расхлебываю» — говорила она.

— Даная Борисовна, зачем вы так? — вступилась кудрявая.

— Ладно, даю тебе, Надежда, последний шанс. Вот у нас тут Тамара Алексеевна сидит, ей очень нужно оценить твои вокальные данные. Спой нам, — неожиданно ласково попросила Огорельцева.

— Что спеть? — шмыгая носом, спросила я.

— А давай «От улыбки хмурый день светлей», — заулыбалась Огорельцева.

— Вы серьезно? — строго спросила Тамара Алексеевна.

— Конечно! У нас тут театральный институт, нужно и поплакать уметь и посмеяться. Начинай! — скомандовала Огорельцева, и я начала.

Я пела, заикалась и вытирала слезы. Старалась. Это был последний шанс понравиться жестокой женщине.

— Я не могу на это смотреть, — сказала Тамара Алексеевна и отвернулась.

— Это вы, Тамарочка, в театре не работали, там такое каждый день происходит. Свободна, Надежда. Идите, — прервала меня Даная Борисовна.

Я попятилась к двери и вышла.

За порогом аудитории из меня хлынули слезы. Я заткнула себе рот руками, чтобы никто не услышал моих всхлипываний, и побрела по узкому коридору к выходу.

— Это конец, — думала я, — я облажалась. Я не смогла.

У выхода стояла молодая девушка, которая провожала нас до аудитории, она разбирала по стопочкам бумаги и бурчала себе под нос песенку. Она была симпатичная, высокая, с длинными стройными ногами, ее русые волосы волнами спускались до поясницы. Я невольно сравнила эту девушку с собой и вспомнила слова Огорельцевой, Заречной.

— Как я посмела думать о том, что смогу поступить, я ведь совсем не подхожу, совсем...

Мне стало гадко от самой себя, я захотела убежать, спрятаться, чтобы меня никто не увидел. Я тихо, не привлекая к себе внимания девушки, свернула на лестничную площадку и поднялась на верхний этаж.

— Подожду немного, успокоюсь, потом спущусь вниз и выйду на улицу, — решила я.

Глава 4

Я поднялась на третий этаж и оказалась в длинном коридоре. Справа окна, слева двери кабинетов. Стены в пролетах между дверьми были увешаны фотографиями в красивых рамах. Со снимков на меня смотрели студенты института, радостные, довольные. На других снимках были запечатлены сцены из спектаклей, репетиции, творческий процесс. Грусть и зависть проели дыру в моей груди, сдавили горло. Какой стыд. За минуты лишится своего счастья и даже не пытаться себя спасти! Но, что я могла сделать?

Всхлипывая, я присела на паркет и прижалась к холодной батарее под окном. Я пыталась успокоить себя, но становилось только хуже. Будущие актеры продолжали беспощадно улыбаться со снимков на стене. Всхлипывания становились все громче и незаметно перешли в тихий вой.

Вдруг, в нескольких шагах от меня, открылась дверь, и из нее вышел высокий мужчина с трубкой во рту. Он задумчиво прошел по коридору в сторону от меня, повернулся к окну и задымил, пристально разглядывая происходящее вдали. Одет он был в коричневые брюки и клетчатый пиджак. У него были густые седые волосы и черная с проседью аккуратно остриженная борода. Весь его вид выдавал в нем человека творческого. Наверное, он писатель, — подумала я.

— Что стряслось? — спросил он, не глядя в мою сторону.

Я отпустила батарею, поднялась с паркета.

— Извините, вы это мне? — спросила я тихо.

Мужчина медленно повернул голову ко мне и внимательно посмотрел в мое распухшее от слез лицо.

— Ваши всхлипывания мешают мне работать, — сказал он, отвернувшись обратно к окну.

— Извините, я сейчас уйду, — сказала я и зачем-то слегка поклонилась.

— Поступаете? — спросил творческий, высунув изо рта трубку, а после засунул ее обратно, щелкнув по ней зубами.

— Пробовала к Огорельцевой, но она меня... — я не сдержалась и снова разревелась, закрыв лицо руками и отвернувшись.

— Понятно, — равнодушно сказал творческий, — Ребята годами пытаются поступить. А вы хотели вот так сразу. Или думаете, что вы особенная, может у вас талант есть?

— Не знаю. Я не смогла нормально рассказать, — рыдала я, вспоминая прослушивание у Огорельцевой, — она задрала мне платье, а потом зализанный сказал, что не нужно быть недотрогой... но как же так... и все слышали, все видели, мне так стыдно...

Творческий стоял в стороне, дымил и даже не смотрел на меня. Но я почувствовала теплоту, которая исходила от него, мне захотелось рассказать ему все, поделиться своим горем, выплакаться. Я сдерживала себя, понимая, что жаловаться на женщину, которой я не понравилась, не правильно.

— Приходите завтра, — равнодушно произнес творческий и пошел обратно в кабинет.

— К Добровольскому? — спросила я.

— К Добровольскому, — повторил творческий.

— У меня нет шансов. Я — брюнетка, — обреченно сказала я.

— Чего? — спросил он, остановившись у двери кабинета.

— Среди поступающих есть девочка по имени Таня, она красивая и много знает. Огорельцева ее во второй тур пропустила. И вот эта Таня сказала мне, что Добровольский любит хорошеньких блондинок. Что у него всегда на курсе блондинки учились, и что мне нужно срочно перекрашивать волосы, если я хочу к нему поступить. А у меня денег не хватит, чтобы мои волосы так быстро перекрасить, они у меня вон какие, — заливаясь слезами, прошептала я и, взяв в руки свой густой хвост, показала его творческому.

Творческий безмолвно зашел в кабинет и закрыл за собой дверь. И зачем я ему это сказала, — думала я, — вот размазня! Не смогла сдержать себя. Вместо того, чтобы поговорить с интеллигентным образованным человеком, произвести хорошее впечатление, ведь я начитанная умная девочка, я стала жаловаться на жизнь и рыдать. Ну, не дура ли я?! Я развернулась и пошла к лестнице, дверь кабинета резко открылась, и из нее снова вышел творческий.

— Как вас зовут? — спросил он меня.

— Надя. Надежда Димитрова. 17 лет, — отчеканила я.

— Надя, у меня к вам одна просьба, которую следует исполнить незамедлительно. Вы поняли меня?

— Да, я вас слушаю, — ответила я, превратившись в одно большое ухо.

— Думайте своей головой, Надя! Вы в театральное поступаете или куда? Ни один здравомыслящий мастер не станет отбирать себе на курс девушек по цвету волос или по форме черепа или еще по черт знает каким внешним признакам. Талант, Надежда, важен только талант, способности! Эта Заречнова умная девочка, раз сумела так легко ввести вас в заблуждение. А вы, Надя, наивная дурочка, потому что поверили ей.

— Неужели обманула. Значит мой рост и волосы... — начала я.

— Это все бред! Выкиньте его из вашей головы, Надежда! И забудьте эту Огорельцеву, у нее свои стандарты, — рассерженно сказал творческий.

— Добровольский не такой?

— Добровольский не такой. Все адекватные преподаватели — не такие.

— Значит, у меня еще есть шанс, значит, я еще могу поступить!

— Конечно, можете!

— Боже! — радостно воскликнула я и хлопнула в ладоши.

Гора упала с моих плеч, я засмеялась, смущаясь, не зная куда деть навалившееся счастье. Переминаясь с ноги на ногу, чувствовала, как меня разрывает от радости. Я не могла сообразить, за что мне сейчас взяться: бежать репетировать, благодарить творческого, искать Наташку, чтобы все ей рассказать или уже прореветься наконец-то, как следует, чтобы прошла нервная дрожь, прицепившаяся ко мне после Огорельцевой.

— Достоевского читали? — неожиданно спросил мужчина, прервав мои терзания.

— Да. Идиот!

— Я?

— Нет. Я хотела сказать, что идиот мне очень понравился, — смутившись, поправила я.

— А Толстого? Сколько Толстых вы знаете? — продолжал творческий.

— Я знаю двух. Один Лев, другой Алексей, — отвечала я.

— Что у Алексея нравится?

— Гадюка.

— Почему?

— Мне главная героиня понравилась — Ольга. У нее непростая судьба, но, несмотря на все плохое, что у нее было, она не изменила себе, своему характеру. Окружающие люди, могли бы быть добрее к ней, но я думаю это все от того, что они чувствовали какая она сильная и из-за этого не могли спокойно жить рядом с ней. Хотела бы я быть такой же сильной и смелой, как эта Ольга.

— Чтоб застрелить Заречнову, которая вас обманула? — пошутил творческий.

— Нет, что вы, нет. Я не об этом — засмущалась я, — убийство это всегда плохо. Я о другом.

— Я вас понял, Надя, понял.

Творческий замолчал, и начал гладить свою бороду.

— Зачем он меня расспрашивает? Наверное, хочет убедиться, что я в своем уме. Это же ненормально, когда человек то в слезы, то в смех, то в смех сквозь слезы, — подумала я.

— Что вы читали Огорельцевой?

— Ничего. Я попыталась прочесть Ахматову, но после всего... я не смогла, — твердо ответила я, сдерживая в себе дрожь, появляющуюся при одном слове «Огорельцева».

— Прочтите мне.

— Как? А вам это интересно? — с энтузиазмом спросила я.

— Не то, чтобы очень, скорее любопытно, — загнул творческий.

— Здорово! С чего начать? Стих или басню? Или вы Ахматову хотите? — спросила я.

Я так обрадовалась, что могу рассказать свою программу. Я так долго и усердно готовилась, интересно было бы посмотреть на реакцию творческого. Он человек знающий, советы дельные даст, подскажет, как лучше читать. Как мне повезло! В ответ на мой вопрос творческий махнул рукой, что означало, что ему все равно и пошел в другой конец коридора. Я не стала дожидаться, когда он остановится и начала читать Ахматову, на половине он прервал и сказал: «что еще?». Я стала читать Цветаеву, Гиппиус, Блока, Есенина, Пушкина, а он все прерывал на середине и говорил: «что еще?». А я ему в ответ Пастернака, Рождественского, Волошина и Высоцкого.

— Лирику давайте, вы же девушка, — критиковал творческий.

Я прочла ему всю лирику, которую вспомнила. И каждый раз он прерывал меня, не давая закончить. Он стоял в другом конце коридора, оперевшись о подоконник.

— Давайте басни, — приказал творческий.

Я начала с Крылова «Мартышка и очки».

— Что еще? — прервал меня творческий абсолютно безразличным тоном.

Я начала другую басню, третью, четвертую, а он все повторял «что еще, что еще». А потом и вовсе говорит:

— Вы кроме Крылова что-нибудь знаете?

— Эзопа знаю немного. Сумароков еще есть.

— Начинайте, — скомандовал творческий, разглядывая фотографии на стене.

— А из Сократа что-нибудь знаете? — спросил он, обрубив перед этим своей фразой «что еще» все мои рассказы.

— Из Сократа? — переспросила я, — Не знаю.

— Плохо, — радостно сказал творческий и стал теребить рукой бороду.

— Неужели Сократ басни писал? — размышляла я вслух, — то, что он философ — я знаю, но что баснописец, впервые слышу.

— Плохо подготовились, Наденька, — засмеялся творческий.

— Я только одно его высказывание знаю — «женись несмотря ни на что. Если попадется хорошая жена — станешь счастливым, плохая — философом». Больше не знаю.

— Хоть что-то вы знаете, — серьезно, нахмурившись, сказал творческий. — Давайте к прозе. Что вы готовили из прозы?

— Шекспира, Достоевского, Пушкина, Островского, Казакова, Шаламова... — стала перечислять я.

— Шаламова? — перебил творческий.

— Да.

— Это который про лагеря писал? Для девушки вашего склада читать про лагеря неразумно, — покритиковал творческий и потом добавил, — Прочтите отрывок.

Я прочла, он выслушал все до конца.

— Это, конечно, смело, но не ваше, — рассмеялся он. — Вы девушка хрупкая, тонкая. Вам нужно лирику готовить, драматические отрывки героинь. Вы бы еще Солженицына прочли с вашей-то наружностью. Если говорить об амплуа, то вы героиня, роковой тоже могли бы быть, хотя нет, не знаю, смотреть нужно, — заключил творческий. — В общем, так, Надежда. У Добровольского прочтете Ахматову, Цветаеву, из прозы — Островского монолог Катерины из «Грозы». Басню Эзопа любую, на ваше усмотрение, Крылов уже в печенках сидит, из года в год его мучают.

— Ахматову, Цветаеву, Катерину, понятно. Но ведь другие девочки тоже самое читать будут. Может мне как-то выделится? — поинтересовалась я.

— Вы хотите поступить?

— Да. Очень.

— Делайте, что я вам говорю, и не ревите больше. Слезами делу не поможешь, — сказал творческий и направился в сторону кабинета.

— А песня? Я петь умею. Я в хоре для дома престарелых пела, — сказала я.

— Да что вы говорите, для дома престарелых, — не останавливаясь, повторил творческий.

— Я могу вам спеть! Я знаю русские народные песни, одну польскую, английские, джаз, да все что захотите спою! Послушайте, пожалуйста! И скажите, что лучше Добровольскому спеть, — напала я на творческого.

— Хорошо, послушаю. Как никак для Добровольского стараемся.

— Здорово! Можно петь? А что петь? — я радовалась, как ребенок.

— Удивите меня, — сказал творческий и отошел в сторону.

Это был тупик. Как удивить? Что такое спеть, чтобы удивить видавшего виды человека. Я прикинула возраст творческого и подумала, что бы могло ему понравится. Ладно, пан или пропал. Я начала петь песню Муслима Магомаева «Мелодия». Я спела всю песню, творческий не перебил меня ни разу, мне даже показалось, что ему будто бы понравилось.

— Ну как? — разрумянившись, радостно спросила я.

Творческий пристально посмотрел на меня. Во взгляде я почувствовала грусть. Он ничего не ответил и быстро зашагал в кабинет, громко хлопнув за собой дверью. Неужели я так плохо спела? А может, наоборот, хорошо? Эти творческие люди, их не понять. Все-таки, я спела хорошо! Наполнившись уверенностью и радостью, я подпрыгнула и побежала к лестнице, показывая фигу каждому улыбающемуся с фотоснимка лицу.

Я распахнула двери института и вышла навстречу солнечным лучам. Вдохнув теплый летний воздух, я почувствовала, как по душе разливается счастье.

— Прошла? — спросил второкурсник.

— Нет! — радостно ответила я и побежала вниз со ступенек крыльца.

Не успела я спрыгнуть с последней ступеньки, как на меня набросилась зареванная Наташа.

— Надя, Наденька, прости меня! — шептала она.

— Наташа, успокойся. Все хорошо, — отвечала я, все еще прибывая в нирване.

— Я должна была заступиться за тебя, должна была! А я струсила! Я видела, как она над тобой издевалась! Видела и ничего не сделала! Что я за подруга такая! Дрянь, а не подруга!

— Наташа, перестань. Ты самая лучшая подруга! — радостно заявила я. От моих слов Наташка съежилась и зарыдала.

— Наташа, что случилось? — испугалась я.

— Огорельцева ее во второй тур пропустила, — сказал второкурсник, поглаживая Наташку по плечу.

— Наташка, какая ты молодец! Я рада за тебя!! — искренне сказала я.

Наташка, вся покрытая красными пятнами, искривив рот и пуская пузыри из соплей, пыталась мне ответить.

— Не хочет она во второй тур идти, говорит, без тебя не пойдет, — ответил за нее парень.

— Ерунда какая. Наташка, ты чего?! — недоумевала я.

— А вот чего. Это ты мечтала стать актрисой, это ты должна была поступить. Ненавижу Огорельцеву, и себя ненавижу! Нааадяяяя, — снова разрыдалась Наташка и уткнулась в плечо второкурснику.

— Мы ее уже полчаса успокаиваем, — выдохнул другой второкурсник. — Прошла и ревет, первый раз такое вижу.

— А эта не прошла и радуется. Девчонки.

— Наташка, успокойся. Я к Добровольскому поступать буду, — оптимистично заявила я.

— Добровольский нормальный мужик, — поддержал меня второкурсник.

— Да. Ты, Натаха, лучше не реви, а помоги подруге подготовиться. Вот поступите обе, потом будете учиться и вспоминать, как вы тут спектакли устраивали у дверей института, — подключился другой парень.

Наташка оживилась, вытерла слезы, сопли, и схватив меня за руку, под смех второкурсников, потащила в общагу готовится поступать к Добровольскому. Умиротворение не покидало меня, я повернула голову в сторону института, посмотрела на окна. Третий этаж, где-то там сидит творческий и курит свою трубку. Занавески на одном из окон дернулись, выглянуло лицо. Наташка так сильно тащила меня за собой, что я не смогла разглядеть его. Может это творческий? Спасибо ему.

Глава 5

На следующий день измотанная Наташкиной муштрой, но все равно бодрая и уверенная в своих силах я стояла посреди той же аудитории, в числе первой десятки поступающих.

— Надежда Димитрова, 17 лет, — представилась я, стоя на том же месте, что и вчера.

В приемной комиссии сидело три человека. В центре — мужчина лет 30-35, видимо это и был тот самый Добровольский, который сейчас будет решать мою судьбу, справа от него сидела кудрявая женщина, Тамара Алексеевна, которая пыталась защитить меня от Огорельцевой, а слева от Добровольского сидел творческий. Я встретилась с ним взглядом и вся расплылась в улыбке. Легкое волнение мгновенно рассеялось и сменилось радостным нетерпением. Молоденькая девушка, которая инструктировала нас перед конкурсом, тоже зашла в аудиторию и присела к студентам.

— Начинайте, — скомандовал Добровольский, а творческий откинулся на спинку стула и, скрестив руки на груди, стал теребить бороду.

Я сделала все, как учил творческий. Рассказала басни, стихи, прозу. Меня удивило, что за все мое выступление меня ни разу не прервали и не сказали «что еще» или «дальше». Дело дошло до песни. И я снова запела «Мелодию» Магомаева.

— Спасибо, — сказал творческий.

— Неожиданно, Наденька, — сказала кудрявая женщина. И перегнувшись через спину Добровольского пошепталась с творческим.

— А мне вот хочется на вас с другой стороны посмотреть, у вас одна лирика, расскажите, что-нибудь другое, — произнес Добровольский.

Я растерялась и посмотрела на творческого.

— Другого хотите, Вячеслав Валерьевич. Надюш, расскажи нам отрывочек из Шаламова. Любой, на твое усмотрение, — попросил творческий, и в густой бороде показалась довольная улыбка.

Я рассказала. Добровольский задумался и начал задавать вопросы.

— Кого из классиков вы читали?

Я не успела ответить, меня перебил творческий.

— Она читала больше, чем кто либо из поступающих. У меня нет вопросов, мне все понятно. Надюша, присаживайся, — по-хозяйски скомандовал творческий и пригласил прослушивать следующего.

Прослушивание закончилось. Мы вышли из аудитории все вместе, все десять человек. И ждали результатов — кто прошел, а кто нет. Я была довольна собой. Все прошло так тихо, спокойно. Я почти не нервничала. Члены комиссии были очень доброжелательны. С уважением отнеслись к каждому выступающему, никому слова плохого ни сказали. В самой аудитории стояла удивительна атмосфера, совсем не хотелось уходить, наоборот, появилось желание остаться и послушать следующую группу поступающих и еще рассказывать самой снова и снова стихи, рассказы, все что угодно. Только бы видеть перед собой эти добрые искренние взгляды преподавателей.

К нам вышла девушка, та самая, инструктирующая, и тактично сказала, кто прошел во второй тур, а кто нет. Среди прошедших во второй тур было мое имя. Я прошла! Я вышла из института. Наташка, покрытая красными пятнами от нервов, ждала меня у крыльца в компании уже родных второкурсников.

— Ну? — с мольбой во взгляде спросила она.

Я радостно объявила ей, что прошла. Наташка завизжала на всю улицу и прыгнула парню второкурснику на шею, смачно поцеловав его в щетинистую щеку. Второкурсники, Сергей и Даниил, поздравили меня и сказали что самое страшное позади, но расслабляться не стоит. Щетинистый Даниил, вдохновленный Наташкиным поведением, обещал помочь, если возникнут трудности. Я отошла в сторону, чтобы прийти в себя и осознать, что все это не сон. Я сделала первый самый страшный шаг к своей мечте и у меня получилось. Приятное умиротворение и тихая радость грели душу, вдохновляли на светлые мысли.

Вокруг плакали девчонки, матерились парни, кто-то молча выходил из института. Я наблюдала за чередующимися вспышками радости и горя. Компания молодых ребят громко вскрикнула и радостно одаривала друг друга объятиями — значит поступили. Красивые девчонки захохотали и быстро побежали от института, значит тоже поступили. А вот эти жмутся к стенам, грустно заглядывают в окна — не поступили. Я заметила, что те, кто поступил, быстро покидали институт, будто торопились рассказать всему свету, что они прошли. Не прошедшие, наоборот, отходили в сторону, потерянно смотрели на стены, им не хотелось уходить, они плакали, тяжело и часто вздыхали, будто старались как можно глубже вдохнуть в себя этот заряженный творчеством воздух, чтобы он дал им силы для поступления на следующий год или помог пережить поражение, смириться. Я сочувствовала им, потому что понимала их боль, от этого все происходящее со мной обретало еще большую значимость и ценность.

Глава 6

Во втором туре творческого конкурса проверяли гибкость, пластичность и чувство ритма. Все, как должно быть в любом театральном вузе. Неожиданным было то, что Огорельцева и Добровольский проводили второй тур в один день, в одно время. Мне потом объяснили, что Огорельцева сделала так специально, чтобы отбракованные ею на втором туре абитуриенты не успели попробоваться к Добровольскому.

Среди нас были ребята, которые прошли первый тур и у Добровольского и у Огорельцевой. Это своего рода подстраховка. Шансы поступить в таком случае куда выше, чем у тех, кто прошел первый тур только у одного преподавателя. Но Огорельцева лишила всех возможности пробоваться сразу к двум мастерам, потому что ненавидела тех, кто пробовался ко всем сразу, лишь бы поступить. И теперь этим счастливчикам прошедшим конкурс у двух преподавателей, пришлось сделать рискованный выбор в пользу одного из мастеров. И уверенно идти в бой, без шанса на вторую попытку.

Нас толпой завели в здание института и развели по раздевалкам. Те, кто пробовались к Огорельцевой, толпились у раздевалки в одном конце здания, те, кто шли к Добровольскому, ютились у другой раздевалки в другом конце здания. Мы с Наташкой успели пожелать друг другу ни пуха и присоединились каждая к своей группе.

Потоком поступающих меня занесло в маленькую коморку, заполненную полуголыми телами. К моему ужасу раздевалка оказалась одна на девочек и на мальчиков. А мне нужно было переодеться в раздельный купальник так же, как и другим девчонкам и предстать в таком виде перед комиссией, прям как на конкурсе красоты. Я прижала к груди свою авоську с вещами и стала пробираться в самый угол, в надежде, что там меня никто не заметит.

Ребята переодевались, не закрывая дверей, не прикрываясь. Бросали вещи прямо на пол, так как свободного места просто не было. Узенькие скамеечки и дощечки с крючками, прибитые вдоль стен, были завешаны пакетами и сумками более шустрых абитуриентов. Одна девушка стояла в окружении парней, с обнаженными скульптурными торсами, полностью раздетая и натягивала на себя плавки от купальника. Другие девчонки тоже не стеснялись, в помещении то и дело мелькала чья-то грудь. Некоторые парни не упустили шанса сделать комплимент выдающимся формам одной из поступающих. Девушка продолжала переодеваться, не обращая ни на кого внимания.

— Вот это раскрепощенность. Я так не могу, — подумала я.

Крутившись на месте, я искала способ переодеться. Искала и не находила. Раздеться как все, не прикрываясь, я не могла, мне было стыдно. Я сильнее прижала к груди авоську с вещами и почувствовала, как лицо заливает краской от лицезрения в окружении такой откровенной наготы.

— Стесняешься? — спросил меня крепкий парень низким голосом.

Я кивнула в ответ, посчитав, что не зачем скрывать очевидное.

— Иди за мной, — позвал он и повел в другую сторону раздевалки.

Парень завел меня за дверь, затем достал из своего рюкзака большое полосатое полотенце и, растянув его в руках, прикрыл меня.

— Переодевайся, я подержу, а потом ты подержишь, — предложил он.

— Хорошо, — такой поворот событий меня обрадовал. Я не подумала о том, где и как буду переодеваться и как другие, более смышленые девчонки, не надела заранее на себя купальник.

— Я Денис, Лебедев, — представился парень, отвернув голову от меня.

— Я Надя.

— Знаю.

— Откуда?

— Мне рассказали, как тебя Огорельцева завалила.

— Да? — удивилась и смутилась я. — Еще не поступила, а уже слухи ходят.

— Привыкай. Поступишь, хуже будет.

— Если поступлю, — занервничала я.

— Ой, да куда ты денешься, — подбодрил меня Денис и по-доброму улыбнулся.

Переодевшись в раздельный черный купальник, я вместе с моим новым знакомым отправилась в потоке общей массы полуголых ребят к аудитории. Я шла, прикрывая руками грудь. Заметила, что Денису тоже было некомфортно. Хотя с его телосложением ему нечего было стесняться. Он был невысокий, крепкий, рельефный парень, к тому же довольно симпатичный, светловолосый, с голубыми глазами, крупными мужественными чертами лица.

На дверях аудитории висела табличка с надписью «хореографический класс». Перед этим классом нас разделили на две группы — на девочек и мальчиков. Маленькая, худая и очень нервная женщина завела первую партию девочек в кабинет и меня в том числе. Я случайно подвернулась ей под руку.

В хореографическом классе вытянутой прямоугольной формы вдоль стены были приделаны высокие зеркала, от пола и почти до самого потолка. Перед зеркалами стояли стулья и на них сидели члены приемной комиссии. На противоположной стороне были хореографические станки. Нервная женщина выстроила нас шеренгой перед станками на небольшом расстоянии друг от друга. Меня стало потрясывать.

В этот раз в комиссии было пять человек вместе с нервной, студентов не было. Еще бы, в такой давке только студентов не хватало. В комиссии я сразу заметила творческого, он сидел в белой рубашке, а его клетчатый пиджак висел на спинке стула. Рядом сидели две женщины и один мужчина. Добровольского не было.

Нервная, с коротким пергидрольным каре, по виду ей было лет тридцать, может чуть больше, чем-то очень недовольная сначала осмотрела нас, потом начала высоким писклявым голосом:

— Сейчас проверим вашу гибкость. Шпагат.

— Какой? — спросила одна из девушек.

— Какой можете, — равнодушно ответила нервная.

Я села в продольный. За два года до поступления я тренировалась каждый день, разрабатывала в себе гибкость и приобрела хоть какую-то растяжку. Другие девчонки тоже сели в шпагат, некоторые продемонстрировали еще и поперечный.

— Встали в мостик, — провизжала нервная женщина.

Я кое-как раскорячилась, но все же встала в нужную позу, а нервная, не торопясь, прохаживалась мимо нас и осматривала каждую девушку. Затем эта маленькая женщина приказала нам встать к станку и под аккомпанемент другой женщины из комиссии, усевшейся за фортепиано, стала показывать нам странные движения. Наша задача была — повторить.

Я увидела себя в зеркале, и мне захотелось смеяться. Поднимание и опускание рук одновременно с приседанием давалось мне легко, но выглядело это неуклюже. С танцами у меня всегда было плохо. Подсмотрев в зеркале за другими девчонками, я стала повторять иначе. Выпрямила спину, руки сделала мягче, перестала махать ими, как граблями, вообразила себя балериной, опытной, успешной, безумно красивой и востребованной. Сила самовнушения творит чудеса. По окончании упражнений я заслужила одобрительный кивок от преподавательницы.

Слово взял творческий:

— Девочки, всем спасибо. Я назову тех, кто останется, с остальными придется попрощаться. Выбор сделать очень непросто, потому что вы все красавицы. Итак, в следующий этап проходят...

Он стал зачитывать по бумажке фамилии тех, кто прошел и назвал меня в числе первых. Сердце заколотилось в ушах, волна жара прошла по всему телу, я мгновенно вспотела. В отражении зеркала я увидела блеск моих глаз и расплылась в улыбке.

Я с девчонками вышла из аудитории с улыбкой до ушей. Денис увидел меня, понял, что я прошла.

— Молодец! — крикнул он мне издалека.

— Мальчики первая группа, заходим, — командовала женщина хореограф.

В класс отправилась первая группа парней. Денис остался стоять в стороне. Я решила подойти к нему.

— А ты когда? — спросила я.

— Подожду немного, — скрестил он руки на груди.

— Боишься?

— Думаю, это нормально. Бояться.

— Согласна. Только незачем тебе. Ты вон какой, я бы тебя взяла, — я попыталась поддержать парня.

Парень от моей поддержки рассмеялся.

— Кто кого взял? — послышался знакомый голос.

— Паша, здравствуй! — обрадовалась я, увидев знакомое лицо с хитрым прищуром.

— Не ожидала меня здесь увидеть? А? — подошел вразвалочку к нам Павел.

— Я даже не знаю что сказать, ты после Огорельцевой был такой расстроенный.

— Поражения нас закаляют. И с новыми силами мы снова бросаемся в бой! И побеждаем! — продекламировал Паша, размахивая в воздухе рукой. — Кстати, слышал, как она тебя отшила, так что я еще легко отделался.

— Похоже, мое поступление к Огорельцевой уже стало достоянием общественности, — подумала я и от неприятного осознания закрылась руками и ссутулилась.

Дверь скрипнула, вышли мальчики. По их лицам было понятно, кто прошел, кого отправили домой.

— Девочки, — запищала неравная, — быстрее!

Второй поток девчонок продефилировал в класс.

— Паша, это Денис, Денис это... — решила я познакомить ребят.

— Павел Смаковский, — взял на себя инициативу Паша, — ваш будущий одногрупник, звезда больших и малых, короче, Паша, — играя, растянул Павел и протянул руку Денису.

— Денис, — ответил на рукопожатие мой новый знакомый.

Из кабинета послышались визжания женщины хореографа. Все затихли и стали прислушиваться.

— Да потому что не нужны нам деревянные. Вот что мы с тобой будем делать, ты кривая вся, — летело из-за дверей класса.

— Нет, ты считаешь, что ты лучше? Вот посмотри и скажи, кто лучше ты или она? Кого нам взять? — не успокаивалась хореограф.

— Жестко, — вставил Паша, и привычным движением хотел было сунуть руки в карман, но так как он был в одних трусах, просто похлопал себя по ляжкам и скрестил руки за спиной.

— Ой, а чего это он в трусах, — пронеслось в голове.

— Да забыл я шорты, — поймал мой взгляд Паша, — к тому же сказали можно и так. Главное, чтоб не горбатый и не кривоногий. Ха! А там уж, в трусах ты или в шортах никто даже смотреть не станет.

По аудитории быстро затопали шаги. Скрипнула дверь, в коридор вышла зареванная девушка с красным от подбородка до ушей лицом. Вышла и так хлопнула за собой дверью, что стекла зазвенели в оконной раме.

— Я тебе щас как хлопну! Нахалка! Дверями тут хлопать будет. Я тебя запомнила, — выглянула из кабинета голова нервной и засыпала угрозами вслед девушки.

Абитуриенты прижались плотнее друг к другу и зашушукались. А я про себя подумала, как хорошо, что для меня это так быстро закончилось.

— А танец будут смотреть? — спросила девушка разгоряченную женщину.

— На тебя в первую очередь посмотрим! — заявила хореограф и скрылась за дверями класса.

— Ух, чего то, как то... — заежился Павел.

— Угу, — подтвердил Денис.

Мне тоже стало не по себе. Воздух стал слишком плотным, душным, закружилась голова.

— Я пойду, подышу немного, — сказала я мальчикам.

— А ты то, что трясешься, прошла ведь, — улыбался Павел.

— Не знаю, я приду к вам. Я быстро.

Я пошла по коридору, обходя скопления абитуриентов. Чем дальше от класса, тем оживленнее и громче вели себя абитуриенты. Некоторые девчонки сгруппировались по два-три человека и шушукались, разглядывая других девочек; девчонки-одиночки выглядели, как неподступная крепость, молча стояли, игнорируя все и всех; парни, наоборот, вели себя слишком раскованно, болтали, шутили, обсуждали фигуры девчонок и пытались с ними заговорить. Вдалеке сгруппировались уже переодетые для следующего этапа, прошедшие отсев, ребята. На первый взгляд довольные и расслабленные, они болтали между собой, но некое напряжение скользило в их натянутых улыбках, резких движениях, в их нарочито громком смехе.

Я решила заглянуть к Наташке, узнать как у нее дела, подбодрить, но, дойдя до противоположного крыла института, развернулась и пошла обратно. В крыле Огорельцевой стояла гробовая тишина. Студенты по одиночке, молча, стояли с отрешенными лицами. Они выглядели так, будто уже не прошли, будто уже все кончено для всех них. И напряжения в атмосфере было столько, что казалось, лампочки начнут лопаться.

Мне стало не по себе. К тому же перспектива случайно встретиться с Огорельцевой меня пугала. Я лишь мельком просмотрела стоящих ребят в поисках Наташки, не найдя ее, зашагала обратно к моим мальчикам.

Мое внимание привлек стенд с фотографиями. Вдоль стены, напротив входа в институт были размещены фотографии преподавателей. Я решила отвлечься и утолить любопытство, изучив, возможно, своих будущих педагогов.

Сразу в глаза бросилась черно-белая фотография шикарной, дьявольски красивой, по-другому не сказать, женщины. И это была Огорельцева — заслуженная артистка РФ, лауреат премии «Золотая Маска», лауреат премии губернатора. Ниже были перечислены ее регалии еще на пару строк.

— Надо же, такая талантливая, красивая и такая жестокая, — подумала я.

Далее шли фотографии прочих преподавателей, среди них встретилась Тамара Алексеевна Пригожая — преподаватель по вокалу, тоже с регалиями. И вот, я нашла творческого. Серьезное задумчивое лицо, аккуратная бородка, прямой открытый взгляд. Так, сейчас узнаем, как его зовут.

— Константин Сергеевич... Добровольский. Заслуженный артист РФ, режиссер, драматург. Ой, — прочитала я и ощутила дурноту. Я присела под портретом творческого-Добровольского и пыталась осмыслить увиденное.

Из нашего крыла послышались радостные крики и знакомый хохот. По коридору в обнимку шагали Павел и Денис, улыбаясь своими белоснежными улыбками.

— А я ей говорю, я не сутулый, это я нагнулся, чтобы вас разглядеть! — захохотал Смаковский. — А она мне — нечего тут разглядывать, а я — да как же, мадам, только незрячий не увидит такой очевидной красоты! Хахаха!

— Это ты, конечно, загнул! Могли бы и взашей прогнать.

— Но ведь не прогнали! Прошел! Интеллект! Смекалка!

— И наглость.

— Ну, куда без этого. Театральное все таки!

— Наде плохо, — заметил меня Денис.

— Ты чего тут? — подошли ко мне парни.

— А мы прошли! — радостно затянул Павел.

— Я очень рада за вас. Вы мне скажите, там в комиссии Добровольский сидит?

Парни промолчали. Я поднялась и снова взглянула на портрет.

— Это он, да? Это Добровольский? — тыкала я пальцем в бородатую щеку на фото.

— Ты чего, Надюх? Биб-биб, ту-ту, приехали? — уставился на меня Павел.

— Мальчики, кажется, я — дура!

Пришлось вкратце рассказать парням о моем знакомстве с творческим, который впоследствии оказался Добровольским. Парни удивились и захохотали.

— Ты как так? Идешь в институт и не знаешь к кому идешь? — удивлялся Павел.

— Ребят, я похоже от нервов все напутала. Я думала, что Добровольский — это вот этот, — объясняла я и тыкала пальцем в фото молодого мужчины по имени Вячеслав Валерьевич Кайгородов. Ребята посмеялись над моим недоразумением.

— А ты, Надюха, везучая девчонка! Умеешь к преподавателям подкатывать, — шутил Пашка.

— Не говорите никому, пожалуйста, мне так стыдно.

— Да ладно, не реви, радоваться надо. Никому не скажу!

— Я тем более, — серьезно добавил Денис.

— И вообще, пойдемте переоденемся, а то я тут в трусах по святому месту расхаживаю, — сказал Павел и, обняв нас за плечи, повел в раздевалку.

Глава 7

В раздевалке было несколько человек и куча пакетов, сумок и просто разбросанных по полу вещей. Мы прошли через вещевые дебри и заглянули за дверь. Денис перед выходом положил в свой рюкзак мою авоську, сказал, что так надежнее, я была не против, а рюкзак свой он поставил за дверь. И сейчас там было пусто. Мы посмотрели по сторонам, обыскали каждый угол и ничего. Были другие вещи, но рюкзака не было. Спросили у ребят про пропажу, нам сказали, что никто ничего не видел и вообще им не до этого.

— Этого еще не хватало, — запаниковала я.

Паша побежал расспрашивать всех, кто попадался ему на глаза, результата это не дало. Никто ничего не видел. Даже всезнающая вахтерша тетя Нюся.

— Хорошо, что телефон дома оставил, — сказал Денис.

— А я деньги в общаге под матрас сунула, с собой только пятьдесят рублей взяла и сарафан для танца, — сказала я.

— Ты в коридор выйди и повтори погромче, чтобы все слышали, где у тебя заначка, — выглянул из коридора Паша.

— Ой, правда, простите.

— Святое место говоришь... — обратился к Павлу Денис.

— Ну, знаешь, бандиты тоже в церковь ходят, — ответил Павел.

— Ребята что делать? У меня ведь танец. Как я его в купальнике буду? Еще и перед творческим, который Добровольский, — совсем отчаялась я.

— Надюха, если надо будет, и в трусах станцуешь. Не реви! Слушай, а может это конкуренция такая, а? — зашептал нам Паша. — Узнали, что вы прошли, взяли вещи и на улицу бросили куда-нибудь, да хоть в мусорку, а? Слить вас хотели.

— Конкурс большой, все может быть, — подтвердил Денис.

— Стоит проверить.

Не успели мы и слова сказать, как Пашка в одних трусах ломанулся на улицу искать рюкзак. Долго не было юного сыщика. В коридоре началась движуха, поступающие засуетились и потянулись в раздевалку переодеваться. Объявили следующий этап конкурса — танец.

— Денис, страшно, — занервничала я.

— Прорвемся! Если вещи так и не найдем, то выйдем и вместе станцуем, хочешь?

— Я не очень в танцах.

— Разберемся, не паникуй раньше времени.

В коридоре послышался бодрый голос Пашки.

— Неужели нашел! — подумала я.

Мы с Денисом переглянулись и выскочили в коридор. Пашка, как коршун, кружил вокруг молоденькой девушки, которая сопровождала нас на первом туре.

— Вот ребята иду я значит, заглядываю в каждую мусорку, а навстречу прекрасная незнакомка, — начал рассказывать нам Павел.

— А я иду и вижу навстречу парень в трусах, ну, думаю, наш, — засмеялась девушка.

— А я на пару кварталов вперед прошел, чтобы наверняка все урны проверить. Искать, так искать! — смеялся в ответ девушке Павел.

— Сейчас на танец будут приглашать, — вмешался Денис.

— Тасечка, — Павел опустился на одно колено перед девушкой и поцеловал ей ручку, — помогите, и я буду ваш вечный должник.

— Что-нибудь придумаем, — засмеялась девушка, — пойдемте со мной.

Девушка повела нас по коридору за собой. Пока мы шли, узнали, что девушку зовут Таисия, и что она здесь работает библиотекарем и по совместительству заведует костюмерной, также решает всякие организационные вопросы. Девочка принеси-подай, как она сама про себя сказала. Мы спустились в подвал, Таисия включила свет.

— Ооо... — затянул Пашка, окинув взором длинные вешалки с костюмами и коробки с реквизитом.

Небольшой подвал был полностью оборудован под костюмерную. Я почувствовала, как перед нами, еще не поступившими, институт раскрыл одну из своих тайн. На вешалках висели разноцветные костюмы, платья разных эпох, мужские рубашки с пышными рукавами, на полках рядами стояли коробки, ниже высокие мужские сапоги в ряд и женские туфли с пряжками. В углу из коробки торчали шпаги, в дальнем углу комнаты стояли два столика с зеркалами и в отражении мы увидели себя. Хмурый Денис, наконец, улыбнулся.

— Давайте прикинем. Какой у вас будет танец? — спросила Таиса.

— Мы танцуем вальс, — заявил Денис.

— Втроем! — добавил Павел.

— Подождите, какой еще вальс втроем, а как же мой русский народный? — запротестовала я.

— Русский народный? Огорельцева бы посмеялась, — кинул мне Паша и направился разглядывать костюмы.

— А что? Это плохо, да? Русский народный плохо? — накинулась я с расспросами на Дениса.

— Я думаю, что хорошо, — засомневался Денис.

— А вот и нет! — отрезал Паша. — Надюха, судьба тебе очередной раз подкинула фортовую карту. Твой сарафан сейчас вместе с вещами Лебедя лежит в комиссионке, либо в какой-то урне, до которой я не успел добраться. Это ли не знак! Нет сарафана, значит не надо танцевать этот русский народный. Я в приметы верю. И вообще, Надюха, не хорошо товарищей подставлять. Раз уж решили вальс втроем, значит вальс втроем.

— Кто решили? Когда решили? — не понимала я.

— О, смотрите, плащ Дракулы! — воскликнул Паша, игнорируя мой вопрос, и вытащил с вешалки черный плащ с красным подкладом и воротничком стоечкой. — Можно?

— Да, конечно, — позволила Таисия примерить Пашке плащ.

— А! Круто! — залетал в плаще по костюмерной Павел.

— Вам нужно придумать историю, с чего начинается танец, почему вы вдруг начинаете танцевать, чем заканчивается танец и почему он заканчивается, в комиссии это оценят. На сцене ничего не происходит просто так, у всего есть причина. Не все абитуриенты этим заморачиваются, поэтому если вы ко мне прислушаетесь, думаю, у вас будет небольшое преимущество, — посоветовала нам Тася.

— Тасечка, душа моя, что бы мы без тебя делали, — подлетел с комплиментами Павел.

— Это все прекрасно, но какая история, если у нас даже танца нет! — паниковала я.

— Да, все у нас есть! Говорю же, вальс втроем. Я все придумал... короче... средневековье.

Паша прошелся мимо вешалок и снял с одной пышное платье.

— Ты, Надюха, с Лебедем на балу, танцуете, значит... и все такое. И тут ба-бах! Влетаю я, — Пашка демонстративно пролетел по костюмерной. — Вытаскиваю шпагу, протыкаю ей Лебедя, ты, Лебедь, красиво так падаешь, умираешь, а я своими вампирскими чарами охмуряю тебя и ты, Надюха, прыгаешь на меня — победителя, потом мы танцуем, но только немного, потому что в танцах я не очень, это не самая сильная моя сторона.

— Чего? — уставился на него Денис.

— Говорю, в танцах я не очень, — повторил Павел.

— Я не об этом, — нахмурился Денис, — ты сейчас серьезно?

Пашка кивнул в ответ с серьезным лицом.

— Думал ты прикалываешься. Я просто хотел попросить Надю станцевать со мной и все. А ты сразу вальс втроем, еще и вампир какой-то.

Я стояла молча, не находя нужных слов.

— А тебе жалко что ли? Да, короче, ребята, чего вы такие скучные, давайте выделимся, давайте запомнимся. Ну, кто еще в костюмах тут будет — никто, нам счастливый билетик выпал, — Пашка подмигнул Тасе, девушка чуть засмеялась. — Давайте им воспользуемся. Я тоже хотел попросить Надю станцевать со мной, потому что, повторюсь, в танцах я не очень, а вальс это всегда красиво, там особо не заметно, умеешь ты плясать или нет. Ну и почему бы нам не превратить все в один интересный номер. И ты станцуешь и я станцую, а если будет мало, то Надюха потом еще свой русский народный покажет, ну?

— Я не против просто... вампир, ну как то это... может тогда другую историю придумаем?

— А чем тебе моя не нравится?

— Подождите, вы серьезно, вот так сходу ходите придумать номер и показать его? И от этого номера будет зависеть пройдем мы дальше или нет? Вы серьезно? — недоумевала я.

А Павел, уверенный в гениальности своей идеи, уже натягивал на себя белую рубашку с рюшами и высокие сапоги поверх штанов с лампасами.

— Кто не рискует... — начал Павел.

— Тот не рискует, — оборвал Денис.

— Таиса, может вы... — решила я обратится к самому разумному в нашей компании человеку.

— Тася. Можно просто Тася, — добродушно поправила Таиса.

— При чем тут Тася? Наша судьба в наших руках. Один за всех и все за одного, — негодовал Пашка и ткнул в нас шпагой.

— Ребята, вот если бы вы пробовались к Огорельцевой, то я бы рекомендовала вам быть серьезней, но вы идете к Добровольскому, а он очень добрый мужчина и любит пошутить. Поэтому я за Пашину идею, — неожиданно высказалась Тася.

— Говорю же! Слушайте меня! У меня харизма! — важно восклицал Пашка.

— Ага, интеллект, смекалка... Помню, — пробурчал Денис.

— Вы серьезно? Бал, вампир? — не понимала я.

— Граф Смаковский, сударыня, — Павел поклонился перед Тасей, жестом попросил ее ручку и поцеловал. — Ну, чего стоите, давайте, быстро, быстро!

Пашка захлопал в ладоши и мы с Тасиной помощью начали влезать в костюмы.

Глава 8

Когда мы всей командой поднялись из костюмерной в коридор, галдеж абитуриентов смолк. Мы в гробовой тишине продефилировали к хореографическому классу, в котором, судя по всему, уже начались прослушивания. Я в огромном пышном платье желтого цвета, увешанном рюшами и кучерявом парике. Хмурый Денис был одет на манер английского лорда, бог знает каких веков. Его недовольное лицо украшали приклеенные рыжие усы. Позади чеканил шаг граф Смаковский в белой рубахе с открытой грудью, вампирском плаще, с зализанными назад темными волосами. Нашу делегацию возглавляла Тася. Я была в ужасе от происходящего, но почему-то продолжала в этом участвовать.

— Уже начали? — дружелюбно спросила Тася абитуриентов.

В ответ ей лишь кивнули, в нашу сторону полетели колючие взгляды. Я холодной, потной рукой вцепилась в Дениса, он был словно каменный. Весело было только Смаковскому, который вошел в роль графа-вампира и все время причмокивал. Из кабинета вышли ребята, я толком не успела разглядеть кто вышел и в каком количестве.

— Так, теперь мы! — ошарашила нас Тася.

— Нет! — запротестовали мы с Денисом.

— Вообще-то, я следующая, — недовольно встала в дверях девушка в черном платье, с ярким алым цветком в волосах.

— Да, пусть идет, — махнул на нее испуганный Денис.

— Извини, нас ждут, ты будешь после, — не церемонясь, Тася развернула девушку от дверей.

— Так, все как репетировали, я пошла, — Тася раздала нам последние напутствия и вошла в класс.

Да, мы успели отрепетировать. Тася оказалась действительно хорошим организатором, она не только успела нарядить нас, но и придумала наш выход и уход. Я больше всего переживала за танец. Радовалась, что платье длинное и что никто не увидит моих трясущихся, заплетающихся ног.

В аудитории заиграла музыка. Павел подошел к дверям и чуть приоткрыл их. Музыка стала громче. Денис обхватил меня за талию, я нервно посмеялась и вцепилась в него своими потными руками.

— Не паникуй, — сказал мне Денис дрожащим голосом. Я, естественно, стала паниковать еще сильнее.

Мы ворвались в класс под легкую классическую музыку и закружились по аудитории в танце. Я семенила ногами и наступала Денису на обувь. Он не подвал виду, и мы продолжали кружится. Вообще, танцевать вальс должна уметь любая девушка. Это самый простой танец для кого угодно, но только не для меня. Танцы мне всегда тяжело давались, а вальс — это на вроде алгебраических уравнений — не понимаешь, значит уже не поймешь никогда.

Кое-как я прокружила по зале пару кругов с прекрасным, в отличии от меня, партнером Денисом. Мы остановились в загадочной позе и ждали, когда зазвучит музыка, под которую должен влететь в аудиторию граф Смаковский. Но что-то пошло не так. Вместо музыки из колонки прозвучали слова:

— У вас диарея, запор, вздутия, проблемы со стулом, устранить проблемы кишечника поможет... — оборвались слова рекламы.

Тася быстро закнопала в телефоне, подключенном к технике. Я с ужасом вцепилась в Дениса и заметила, как с его лица поплыли усы. Правый ус кренился все ниже и ниже и уже касался кончиком нижней губы и... шлеп. Усы упали мне на грудь. Мою веру в то, что этого никто не заметил оборвал короткий сдавленный смешок. И действительно, как можно было такое не заметить, ведь мы, повинуясь рекомендациям Таси, застыли в позе прямо перед комиссией.

Пальцы Дениса давили мне на ребра. Музыка, наконец, заиграла и в помещение влетел граф Смаковский. Влетел в прямом смысле. Я услышала громкий шлепок и скосила глаза в сторону двери, в пороге распластался наш дракула.

— Матерь божья, — шепнул в комиссии женский голос. Пальцы Дениса сдавили меня еще сильнее.

Дракула Павел поднялся, оправился и залетал по аудитории. Не знаю, как описать то, что было на лицах членов комиссии. Творческий сощурил глаза и чуть приоткрыл рот, пытаясь разглядеть что-то. Тощая как-то странно поднесла руку к лицу и застыла в таком положении. Я скосила глаза на Дениса, искала в нем опоры, поддержки. Денис был бледен. На его лбу выступил пот. Он тяжелым, уставшим взглядом смотрел сквозь меня. По выражению его лица я поняла, что он глубоко сожалеет о нашей затее с танцем «втроем».

Весело было Смаковскому. Он подлетел к нам, держа руками полы плаща, а-ля летучая мышь, и оттолкнул от меня Дениса. Но Денис не оттолкнулся, потому что, чтобы оттолкнуть такого крепкого парня, нужно очень постараться, а худому Паше это вообще не по силам. Денис не оттолкнулся, как было задумано, а остался стоять на месте. Павел не растерялся схватил меня и начал танцевать со мной.

Паша, очень высокий, своими длинными шагами крутился по залу слишком быстро, я не успевала за ним и бежала в прямом смысле, спотыкаясь о подол платья. Это проклятое платье было больше меня. Тася зацепила мне его булавками на талии и в области груди. От бешеной скачки булавки расстегнулись, мое платье поползло вниз так же, как усы Дениса. Если бы не бешеный ритм танца, оно быть может продержалось бы. Но Смаковского было не остановить, он вошел во вкус и вдруг решил меня подкинуть. Подкинул, но сначала наступил мне на подол платья. Я взмыла в воздух, платье с хрустом слетело с меня. В спину воткнулись Тасины булавки. Смак на мгновение застыл, созерцая мой бюстгальтер, но не растерялся, заплясал еще быстрее. Песня продолжала играть. Паша, как ни в чем не бывало, тащил меня по кругу, я успела вцепиться взглядом в Дениса, пыталась глазами попросить его о помощи, нужно было остановить это безумие.

Безумие остановилась. Паша не выдержал собственного темпа, запутался в сапогах, которые были ему на пару размеров больше и повалился на меня. Я успела схватиться за Дениса и так мы втроем улеглись на паркет. Бутерброд, я по серединке.

— Это что сейчас было, — раздался голос творческого.

Мы продолжали лежать.

— Денис, ты зачем усы наклеил? — спросил он.

— Для атмосферы, — выдавил из себя Денис, удерживая на себе наши с Пашкой тела.

— Понятно, понятно, — серьезно произнес творческий. — Можете идти.

Мы вышли за дверь. Денис лицом будто состарился лет на пять, я прижимала к себе платье, а Паша прижался к дверям аудитории, слушал.

— Смеются! Смеются! Говорят и смеются! Нормально, ребят, — замахал нам Пашка.

— Это был самый большой позор в моей жизни, — тихо выговорила я.

— Да погоди ты, то ли еще будет! — засмеялся Смак.

Пашка отошел от дверей, расположился на полу и стянул с себя сапожищи.

— Ну и калоши, я вам скажу, — засмеялся он.

— Зачем ты их надел? — Денис вышел из оцепенения.

— Да как! Для атмосферы! — Пашка повторил слова Дениса и они оба засмеялись. Я тоже присоединилась, напряжение немного спало. Мы окончательно развеселились, когда после полуторачасового прослушивания остальных ребят, к нам вышла Тася и зачитала фамилии прошедших конкурс. Мы были среди них. Пашка ликовал. Денис, наоборот, еще сильнее задумался, но хотя бы начал улыбаться. Я же воспринимала все, как сон. Страшный, захватывающий, невероятный сон. Осталось совсем немного и моя судьба будет окончательно решена.

К нам в коридор вышел творческий. Он поздравил тех, кто прошел все этапы конкурса и объявил следующее испытание. Нужно было придумать этюд без слов на свободную тему. Этюд — это небольшая сценка с каким-то событием. На фантазирование было дано двадцать минут.

Наша тройка в числе первых оказалась в аудитории и представила на суд свое гениальное творение. Главным гением, как и в случае с танцем на троих, снова оказался Пашка. Когда наше представление закончилось, я почувствовала, как ко мне потихоньку подкрадывается очередной приступ позора.

— Вы бомжи что ли? — спросил нас творческий.

— Да, мы бомжи! — гордо подтвердил Пашка. Творческий засмеялся.

По Пашкиной задумке нам нужно было изобразить бездомных и своей актерской игрой вызвать чувство жалости и сострадания у комиссии. Решив сделать акцент на драматургии, Пашка заставил нас ползать по паркету, жаться к батареям и отбирать друг у друга воображаемые пирожки.

— Матерь божья, что мне с вами делать, — смеялся Константин Сергеевич.

— Мы все, что угодно можем, вы только скажите, мы все сделаем! — рекламировал нас Пашка.

— А почему вы втроем все делаете? Вы друзья? — спросила женщина хореограф.

— Да какие друзья, пока в трусах стояли познакомились, — ответил Паша, но потом взглянул на недовольного Дениса и тут же поправился. — Да, мы друзья.

— Надя, а ты как в эту компанию попала? — поинтересовалась у меня Тамара Алексеевна.

— Надюха всегда с нами! Мы еще в первый день подружились! — ответил за меня Паша, я лишь кивала головой, подтверждая его слова.

— Надя, чем они тебя намазали? — весело спросил Константин Сергеевич.

— Дак сажа это! — снова вмешался Смак.

— Где вы ее взяли?

— В соседнем квартале вчера шашлыки жарили, я туда смотался и вот, — отчитался Пашка, сильнее размазывая сажу по моему лицу. Творческий закрыл лицо руками и громко засмеялся.

— Ладно, черт с вами, приглашаю на собеседование, троих, — сказал он.

— То есть мы прошли? — уточнил Денис.

— Прошли, прошли, — подтвердила Тамара Алексеевна.

Глава 9

Бесконечно долгий день. Я была без сил. Вымотана, эмоционально истощена. Я провела в стенах института около трех часов, но по ощущениям казалось, будто я здесь целую вечность. Из около двухсот поступающих до последнего, финального этапа конкурса прошли только сорок. Мы сидели все вместе в фойе института, кто на скамейках, кто на полу, и ждали очередного испытания. Все были уставшие.

Я несколько раз пробиралась в крыло, где проходили прослушивания у Огорельцевой, но Наташки так и не застала. Связаться с ней не было возможности, расспрашивать хмурых, побелевших от страха абитуриентов я не стала, а телефоны мы с собой не брали, чтобы никто не украл, пока мы будем прослушиваться. И правильно сделали, рюкзак Дениса так и не нашли. Тася отдала мне свою сменную одежду — лосины и футболку. Оказалось, что она бывшая студентка театрального, закончила курс в позапрошлом году, но работать по специальности не захотела. Ей предложили место при институте, она согласилась. Пашка не отходил от нее. Все время шутил и засыпал словами благодарности за помощь при прослушивании. Вот у кого было полно сил и энергии!

Мы с Денисом сидели на полу, прижавшись плечом друг к другу. Оба молчали и наблюдали за очередным каламбуром Смаковского. Тася смеялась, а я думала о своем последнем рывке. Я прошла самое трудное, дошла до финала и сейчас мне предстоит пройти простое собеседование. И если мои ответы устроят Добровольского, я попаду на курс. Стану актрисой. Моя мечта так близко, что можно дотянуться до нее рукой и даже коснуться, но только кончиками пальцев.

Нас по одному начали приглашать в кабинет на третьем этаже. Тот самый кабинет, из которого выходил творческий, он же Добровольский. Страха у меня уже не было, все нервы я оставила в хореографическом классе, вместе со стыдом. Абсолютно спокойная я вошла в кабинет.

Добровольский сидел за круглым столом, курил трубку. Через открытое окно пробивался летний теплый воздух с запахом зелени. В кабинете стоял стеллаж с книжками, папками, а в углу на тумбе самовар и набор чашек с блюдцами. Одна чашка из набора, наполненная чаем, стояла на столе перед творческим.

— Ну что, Надя, рассказывай, — начал он, не поднимая на меня глаз, перебирая одной рукой бумаги на столе, другой придерживая трубку.

— А что рассказывать? Все хорошо.

— Товарищи у тебя хорошие, — улыбнулся Добровольский.

— Да, отличные, — согласилась я.

— А кто из них наиболее талантливый, как думаешь? Кого мне взять?

Я пришла в ужас от такого вопроса и, не понимая, что я должна сказать, смотрела на творческого.

— Что молчишь? — улыбался он.

— Они оба талантливые, хорошие парни. Берите сразу двух!

— У меня как раз осталось два места. Могу взять тебя и кого-то из них, с кем тебе будет удобнее работать?

Я почувствовала, как у меня начал дергаться правый глаз.

— Я не знаю, — прошептала я.

— Надо знать Наденька. Ты же будущая артистка или нет? — он поднял на меня глаза и впился проникновенным взглядом в самую душу.

— Это предательство.

— Разве? Об этом никто никогда не узнает.

Белый тюль на окне зашелестел, поймав поток воздуха из окна.

— Я буду знать. Константин Сергеевич, вы опытный человек и лучше меня знаете, кого вам взять. Выбирайте, пожалуйста, сами.

— Как знаешь, — равнодушно ответил он. — Каких театральных режиссеров ты знаешь?

— Захаров, Любимов, Товстоногов... — быстро начала соображать я.

— У кого бы ты хотела сыграть в спектакле?

— У Захарова.

— Почему?

— Он — гений.

— А остальные нет?

Я замялась, почувствовала, что ответила неправильно.

— Они тоже талантливые, — попыталась исправить ситуацию я.

— Ты так считаешь? — Добровольский кинул на меня строгий взгляд. Душа ушла в пятки — не возьмет!

— Я что-то не так сказала, да? — спросила я осторожно.

— Почему ты так думаешь? — творческий щелкнул зубами по трубке.

— Мне показалась, будто вы недовольны, — честно призналась я.

— Хм, отчего же, мы просто общаемся, здесь нет правильных или неправильных ответов. Кто твой любимый драматург?

— Не знаю, мне многие нравятся, — отвечала я, боясь называть фамилии.

— К примеру? — настаивал мужчина.

— Шекспир, Сенека, Еврипид, мне очень греческая трагедия нравится.

— А из русских?

— Островский, наверное, — подумав, ответила я.

— Наверное? — снова кинул на меня строгий взгляд Добровольский.

— Я не много из русских читала, больше зарубежных.

— Ясно. Кто из зарубежных тебе не понравился?

— Ой... Ну... — замялась я. Я ведь могу назвать фамилию его любимого драматурга! Не думаю, что он захочет взять себе на курс студентку, которой не нравится то, что нравится ему.

— Не задумываясь, что в голову приходит? — настаивал он.

— Бернард Шоу, — ответила я на свой страх и риск.

— О, как, — протянул творческий. — Что конкретно тебе не понравилось, какое произведение?

— Дом, где разбиваются сердца.

— И что не понравилось? — допытывался Константин Сергеевич.

— Все. Я, наверное, просто не поняла. Вот Пигмалион мне понравился, там все понятно.

— Бывает, бывает. Кому-то Пушкин не нравится, кому-то Достоевский, вам, Надежда, Шоу не понравился. Бывает, — сказал творческий и отстранился от разговора, уткнулся в свои бумаги, задымил трубкой.

— Я опять что-то не так сказала? — спросила я после долгой паузы, но ответа не последовало. Вот так, своей болтавней я уничтожила все возможности поступить. Проделав огромный путь, сдаваться я не собиралась.

— Мне нравится Шоу, Пигмалион — хороший! То есть хорошая пьеса! Мне там все понятно было. Я не говорю, что совсем не нравится та пьеса, я просто ее не поняла. Такое ведь может быть, что и Пушкина и Достоевского не понимают? — затараторила я.

— Да? Кто? Кто не понимает Пушкина и Достоевского? — серьезно и строго спросил Добровольский, запустив трубку в рот. Я совсем опешила. Невозможно было понять, что происходит.

— Человеки, то есть люди! Люди!

— Как они посмели! — стукнул кулаком по столу творческий, от чего я подпрыгнула на стуле.

— И я так думаю! — я нервно закивала головой, соглашаясь.

— Эти бестолочи ни черта не понимают!

— Ага, я тоже. То есть да! — кивала я, вцепясь руками в сидушку стула.

Творческий начал подниматься из-за стола, яростно всматриваясь мне в глаза. Его вид стал настолько жутким, что у меня задрожали коленки. Я вся вжалась в стул, съежилась, а он, выпустив очередное облако дыма, рассмеялся.

— Эх, Надя, Надя. Хорошая ты девчонка. Я отобрал тридцать ребят и у меня всего десять бюджетных мест. Только десять. Все талантливые и интересные. Девять мест я отдам ребятам, потому что хороших парней всегда мало. Парни всегда нужны. И одно место отдам девушке, — совершенно спокойным тоном сказал он.

— Ты скажи мне, у тебя есть возможность учится на платном? — серьезно спросил он меня.

— Это как? То есть вы меня берете?

— Да, беру. Ты сможешь найти деньги на обучение, на жизнь в этом городе? Ты же приезжая. Подумай, Надюш, может это слишком дорого для тебя. Может, маме позвонишь, посоветуешься с ней.

— Так. Меня берут, но на платное. Это примерно 100.000 рублей за семестр, плюс найти жилье, плюс еда, плюс... Как вообще и где найти столько денег? — судорожно соображала я.

— Я не могу предложить тебе другого варианта, — честно сказал творческий.

— Я согласна! — выпалила я.

— Хорошо подумала?

— Да, — подтвердила я, чувствуя, как слезы начинают капельками стекать по щекам.

— Тогда увидимся первого сентября, — улыбнулся Константин Сергеевич.

Я застыла на месте, не веря своему счастью.

— Правда? Вы меня берете?

Добровольский усмехнулся.

— Иди давай и пригласи ко мне пана Смаковского или кто он там? Граф?

Я вышла в коридор. Холодный пот покрывал мое лицо, ноги тряслись, пол был словно вата. Лица студентов снова радостно смотрели на меня с фотографий на стене. А я не могла определиться — радоваться мне или плакать. Да, меня взяли, но где я найду столько денег?! Это самая радостная и одновременно самая ужасная новость.

Я спустилась вниз в фойе. Поступающие молча смотрели на обливающуюся слезами меня.

— Ну? — набросился на меня Пашка, одетый все в те же трусы.

— Иди, Паша, он ждет тебя, — тихо проговорила я.

— Надюха, ты чего? Не взял? — допытывался Смак.

— Взял. На платное.

— Надюха! — радостно завопил Паша, схватил меня в охапку, поднял и затряс в воздухе. Денис тоже подключился с поздравлениями.

— Я пошел! — весело сказал Пашка и убежал на собеседование.

Меня начали буравить косые взгляды девочек, еще не прошедших последний этап. В их глазах была зависть.

— Что грустишь? Поступила ведь! — пытался развеселить меня Денис.

— Денис, у меня нет столько денег, — зашептала я ему на ухо.

— Родители пусть помогут.

— Денис, у меня только мама, да еще брат маленький.

— Надя, заработаешь сама!

— Сто тысяч!! Это кем мне надо пойти работать?

— Успокойся. У нас большой город. Здесь официанты зарабатывают по двадцатке в месяц, плюс чаевые каждую смену, сама прикинь. Это одна работа, а если две, то вообще хорошо получается. Ты легко заработаешь нужную сумму.

— А жить мне где? В общагу меня не возьмут.

— У меня будешь жить, — серьезно сказал Денис.

— Или у меня, — добавила Тася, присоединившись к нашему разговору.

Я разревелась.

— Ну вот, — Денис крепко обнял меня, и погладил по голове.

— Надя, это не безвыходная ситуация. Это все нервы. Завтра утром на свежую голову поймешь, что со всем справишься. У нас здесь ребята с такими проблемами учились, не представляешь. И все справлялись, все доучивались до конца. И ты справишься! — успокаивала Таиса.

В фойе показался Смак.

— Ну что, братцы, встречайте вашего нового артиста больших и малых! — заявил он, позируя перед всеми в своих труселях.

— Взяли? — заулыбалась Тася.

— Так быстро? — удивился Денис.

— Да, на платное взяли, — ответил Смак. — А ты чего ревешь?

Не помню, как я оказалась в общаге, вроде кто-то провожал. В комнате уже сидела Наташка, расстроенная. Огорельцева перенесла последний этап отбора — собеседование на завтра, предварительно всех унизив и обозвав последними словами.

— Даже если я поступлю, как буду у нее учиться? — недоумевала Наташа.

— Ты потерпи, не нужно так быстро сдаваться. Это она сейчас такая, а потом привыкнет к вам и полюбит. Помнишь нашу училку по русскому, как она нас ненавидела, а потом когда ее нашей классной сделали, как мы сдружились? Каждую пятницу с ней в классе чаи пили и истории рассказывали. А как в кино ходили, на концерты, помнишь?

— Может ты и права. Ты прости, что не подождала тебя, так мерзко было, вроде и хочется и колется.

— Я понимаю, у меня тоже все не просто.

— С деньгами решим вопрос, не переживай. Правильно тебе твой Денис сказал, заработаешь. А если помощь нужна будет, то мои родители помогут.

— Это слишком, не надо.

— Перестань, они тебя любят, помогут, чем смогут.

Глава 10

На следующий день я сидела на скамейке у института и ждала Наташку. Летний ветер легонько касался крон тополей. Зареванная девчонка выскочила из дверей института и пробежала мимо меня. Строптивая Огорельцева разделывала под орех, выжимала последние соки из поступающих на собеседовании. Хорошо, что для меня все это закончилось, но нет ощущения расслабления, наоборот, сильный напряг из-за того, что нужно срочно искать приличную сумму денег. Зазвонил телефон, я ответила.

— Алло.

— Привет, ты где? — заговорил голос из телефона.

— Я тут, — не понимала я.

— Это Денис. Лебедев.

— Ой, Денис? — я не могла вспоминать, когда успела дать ему свой номер.

— Мы вчера договорились, что пойдем искать тебе работу. Давай мы сейчас со Смаком подберем тебя.

Похоже, я вчера действительно была не в себе, потому что не могла вспомнить ничего о наших договоренностях.

— Со Смаком? — переспросила я.

— Ну, с Пашей, Смаковским.

— Ого, — еще больше удивилась я, — я у института, моя Наташка собеседование у Огорельцевой проходит, я ее жду.

— Ясно, сейчас будем, — ответил Денис.

Ребята быстро добрались до института, мы встретили друг друга смехом и крепкими объятиями. Парни были бодры, веселы и серьезно настроены найти мне работу. Наташка присоединилась к нам с радостными новостями и не очень радостным выражением лица. Огорельцева предложила ей учиться на платном, а все бесплатные места отдала парням. Наташка, превозмогая свою неприязнь к Огорельцевой, согласилась на платное обучение и обрадовала родителей. Те, в свою очередь, экстренно начали искать жилье в N. и к сентябрю обещали найти квартиру нам на двоих. Это была приятная новость, значит, проблема с жильем решена, уже легче.

— Вот, видишь, как хорошо, — сказал Денис.

— Фартит тебе, Надюха, — присоединился Смак, — и с Добровольским, и с поступлением, и с квартирой сейчас. Будто сам Бог велел, чтоб ты поступила.

И правда, все складывалось прекрасно. Я шла в компании друзей, улыбалась теплому солнцу и каждому прохожему.

— Я все равно не понимаю, почему ты не можешь подработать у нас в городе, — возмущалась Наташка.

— Да потому что тут больше платят. Город большой, значит, денег больше вертится, — парировал Паша.

— И мне не нравится, что ты целый месяц будешь жить с ним, — Наташка ткнула пальцем в крепкое плечо Дениса.

Так как квартира будет только в сентябре, а работу мы решили искать уже сейчас, то Денис любезно предложил мне пожить у него это время. Его родители на все лето уехали в отпуск, оставив квартиру в распоряжении сына.

— Что значит с ним? Это Денис вообще-то! — не успокаивался Смак.

— Можешь не беспокоится. В целости и сохранности будет твоя подруга, — спокойно отвечал Денис.

— Ага, знаю я вас, — надулась Наташка.

— Прям таки знаешь? — заигрывая, сощурил глаза Смак.

— Не клейся ко мне, ты не в моем вкусе, — забубнила Наташка.

— Дак, и вы, сударыня, не в нашем, — смеялся Паша.

— Успокойтесь, давайте еще раз посмотрим, — примирил обе стороны Денис и раскрыл газету с вакансиями.

— В частную клинику требуется уборщица, — читал Денис.

— Полы мыть что ли? — брезгливо спросил Паша.

— Я могу, — заявила я.

— Нормально. Звони, — согласилась со мной Наташка.

— Хочешь, чтоб твоя подруга харчки вытирала и унитазы драила? Нет, не подходит, — возмутился Павел, — заразу еще какую-нибудь подцепишь. Дальше смотрим.

— Тут все с опытом требуют, — сказал Денис.

— Опыт это ерунда. Главное — харизма! — начал Паша.

Мы с Денисом не выдержали и рассмеялись, а Паша не шутил, был серьезен.

— Ты, Надюха, не переживай, у нас уже есть опыт совместной деятельности, так что мы тебе поможем любое собеседование пройти.

— Читаю дальше, — начал Денис, — маляр, массажист, менеджер — все с опытом работы.

— О, вот смотрите, — оживилась Наташка и начала читать объявление, — примем на работу массажистом красивую молодую девушку от 18 до 30 лет. Без опыта работы. Полностью обучаем. Зарплата от 50.000 рублей плюс приятные бонусы. Надюха! Сказка не работа! Всему научат еще и заплатят сколько! И бонусы, бонусы! Все, звони туда!

— Ага, щас! — обрезал Денис.

— Ты чего? — возмутилась Наташа.

— Знаешь, кого по таким объявлениям набирают? — с умным видом заявил Павел.

Мы с Наташкой пожали плечами. Паша шепнул нам на ухо название самой древней профессии, Наташка заохала, а я смутилась.

— Нет, мы тут ничего толкового не найдем, — объявил Денис, но все равно продолжил листать газету.

Мы сидели на ступеньках старого закрытого кинотеатра. Красивый полукруглый вход и старые расписанные вандалами стенды под афиши будоражили мое воображение. Я сидела и представляла, как к кинотеатру подъезжает черный лимузин и из него выходит красивая актриса в красном платье, в сопровождении элегантного кавалера. Вокруг папарацци, все щелкают вспышками, а она гордо идет по ступенькам на премьеру своего фильма. Напротив кинотеатра стояло трехэтажное здание с высокими тонированными окнами от пола до потолка. У двери, с вытянутой позолоченной ручкой, стоял мужчина в черном, видимо охранник.

— Ас-тар-та, Астарта, ресторан. — прочитала я надпись на дверях, — как интересно. Если снаружи такая красота, то внутри, наверное, вообще глаз не оторвать.

— Нравится? — спросил Паша.

— Да.

— Работала бы там?

— Да, а кем?

— Это мы сейчас узнаем, — ответил Паша и направился через дорогу к охраннику.

— Паша, ты куда? — крикнула я ему вслед.

— Харизма, интеллект, смекалка, — проговорил сам себе Денис и свернул газету, — не удивлюсь, если он тебе сейчас вот так сходу работу там найдет, совсем не удивлюсь.

Мы втроем уставились на Пашку, беседующего с охранником. Пашка был высокий, а охранник оказался еще выше. Пашка замахал нам руками и позвал меня.

— С Богом, — подтолкнул меня Денис, Наташка промолчала.

Я подошла к дверям ресторана.

— Здравствуйте, — поздоровалась я.

Охранник ничего не ответил, осмотрел меня и достал телефон.

— Танюш, — заговорил он в трубку, — тут девочка на работу хочет устроиться. Да. Нормальная. Студентка. Да, хорошо.

— Жди, — приказал охранник.

Мы стояли молча. Пашка с умным видом рассматривал небо, охранник сверлил меня взглядом. В его правом ухе торчал черный наушник, он приложил к нему руку и с каменным лицом сказал мне:

— Проходи.

— Хорошо, спасибо, — испуганно сказала я, и бросив взгляд на довольное лицо Пашки, вошла внутрь.

В небольшом коридоре меня встретила девушка в коротеньком черном платьице и таком же коротеньком белом фартуке. Провела меня мимо гардеробной и завела в большой зал.

В зале на большом расстоянии друг от друга стояли круглые столики. В глубине зала, у стены, была сцена, на сцене стояли музыкальные инструменты и стойка с микрофоном. Широкая лестница вела на второй этаж. На втором этаже также стояли столики, они были ограждены друг от друга тяжелыми бордовыми шторами. Посетителей практически не было. Девушка провела меня через барную стойку, и мы спустились в подвал. В подвале стоял еще один охранник и прикрывал собой вход в коридор с несколькими дверями. Девушка провела меня к одной из дверей, мы вошли внутрь.

Я оказалась в просторном кабинете, облицованном деревом. В углу кабинета стоял квадратный горшок с большим бонсаем. В центре стоял стол из красного дерева, за столом сидел мужчина, а за его спиной, на стене, между двух резных панелей, извивался нарисованный черный дракон.

— Это по работе, Владимир Петрович, — рапортовала девушка и, как мне показалось, чуть склонила голову перед мужчиной.

— Спасибо, Танюш, — ответил мужчина приятным низким голосом.

Танюша вышла. Я осталась один на один с Владимиром Петровичем. На нем была белая футболка поло с расстегнутыми пуговицами, его черные густые волосы были зализаны назад, на руке блестели часы на металлическом ремешке.

— Присаживайся, студенточка, — указал он на кожаное кресло напротив.

Я плюхнулась в кресло, оно оказалось мягче, чем я предполагала. Голубые глаза забегали по моему лицу, опустились ниже, я почувствовала себя очень неуютно. И тут же в голове мелькнула вакансия из газеты, где требовались молодые неопытные массажистки.

— Как зовут? — спросил он.

— Надя, — робко ответила я.

— Местная?

— Нет.

— Где учишься?

— На театральное поступила.

— На театральное? — оживился Владимир. — А почему робкая такая?

— Не знаю.

— У моего друга брат театральное окончил, потом в театр поступил, ушел, не понравилось ему.

Я кивала головой.

— Официанткой будешь работать? — спросил он.

— Да, буду, — уверенно сказала я, — сколько платить будете?

— Стандартно. Работать будешь посменно, двадцатка в месяц выйдет, если будешь дополнительно смены брать, я тебе сверху еще накину. За красивые глаза тоже добавить могу, — улыбнулся он.

— Не надо, — отрезала я. И в голове снова промелькнула проклятая вакансия.

— Не надо, так не надо. Чаевые, что получишь, все твое. Ни с кем делиться не надо. Тебе восемнадцать-то есть?

— Почти! В ноябре день рождения, — испугалась я, вдруг не возьмет.

— Хорошо, давай пока официально трудоустраиваться не будем. Ты работай, я заплачу. Не бойся, не обману. Слово даю.

— Хорошо, — сказала я, встала и протянула руку. Я в фильмах видела, что с такими дяденьками сделки через рукопожатие заключают.

Владимир засмеялся, задрав голову, встал, он оказался довольно высоким, перегнулся через стол и пожал своей теплой ладонью мою руку.

— Увидимся, — сказал он мне напоследок.

Танюша проводила меня обратно к выходу и ввела в курс дел. Записала мои контакты, вместе со мной выбрала дату первого рабочего дня. Я смущенная и радостная вышла на улицу. Ребята все так же сидели на ступеньках старого кинотеатра. Смак корчил рожи Наташке, та его в ответ поколачивала. Денис был как обычно сосредоточен и серьезен, смотрел вдаль.

— Значит я с родителями квартиру искать буду, а ты уже и при жилье и при работе, — внезапно возмутилась Наташка.

— Совсем уже ку-ку? Подруга проблемы свои решила, могла бы подбодрить, порадоваться за нее, — вступился Смак.

— Ты вообще не лезь, не твое дело.

— Это наше общее дело, — вмешался Денис.

— Не у всех такие богатые родители, как у тебя. Некоторым приходится все своим трудом добывать, а не на готовенькое лететь, — не успокаивался Смак.

— Перестаньте, все хорошо. Не ссорьтесь, — я попыталась успокоить ребят.

Наташка была всем недовольна, причины я не могла понять. Она стала пугать меня тем, что передумает и не пойдет в театральное, а лучше на юридический поступит, как мама говорила. Ее слова еще больше распаляли Пашу и под конец прогулки их было уже не разнять. На каждом слове они цеплялись друг к другу, очевидно, это была их первая и последняя совместная прогулка. Денис был спокоен и сдержан. Я понимала, что перспектива жить с незнакомым парнем в одной квартире должна хоть немного пугать девушку. Невинную девушку. Но страха не было и смущения тоже. Я чувствовала себя с ним безопасно, надежно. Как с братом или лучшим другом.

С понедельника меня ждали на новой работе, а это значит, мне нужно было съездить домой, забрать вещи и переехать к Денису. Пообещав моему братику, что буду звонить и навещать его во время каникул, упаковав свои немногочисленные пожитки под безразличным взглядом мамы, я отправилась в N. к Денису, который из-за своей чрезмерной пунктуальности уже ждал меня на вокзале. Через пару часов я оказалась в крепких руках Дениса и, обсуждая все на свете, мы отправились в его квартиру.

Трехкомнатная квартира находилась в самом центре города. Денис разместил меня в гостиной. В просторной комнате был огромный телевизор, подвешенный к стене, минималистичный шкаф без ручек и непривычно мягкий кожаный диван. Парень заказал пиццу, мы разместились прямо на полу и включили «Убить Билла». Оказалось, что Денис фанат Умы Турман, в его комнате на стене висел плакат актрисы в образе Беатрикс Киддо, в знаменитом желтом костюме и с окровавленной катаной в руках. Рядом на стене висел плакат Барышникова, что меня очень удивило.

Все, что я смогла узнать про Дениса, так это то, что он немногословен, замкнут, что его отец занимается бизнесом, и в будущем он должен унаследовать семейное дело. Пока родители Дениса были в отпуске парень работал на фирме отца. Я не вдавалась в детали, потому как видела, что Денис без особого желания говорит о своих родителях и вообще о себе. Зато обо мне он слушал все подряд. За один вечер я рассказала парню всю свою жизнь. И в благодарность за откровение заручилась его поддержкой.

Утром у меня начался мой первый рабочий день в новом городе. Коллектив оказался не очень разговорчивым так же, как и посетители. Мне выдали форму: короткое черное платье и белый ажурный фартук. Я бегала с блестящим круглым подносиком в руках от столика к столику и старалась схватывать все на лету. В первый же день мне предложили поработать подольше, потому что официантка не вышла на работу, я осталась и вернулась к Денису поздно ночью почти без ног. Так прошел месяц и я действительно заработала приличную сумму, а для моего родного города просто огромную, но даже этой огромной суммы сейчас не хватало, чтобы покрыть и трети обучения, к тому же ни копейки я не тратила на себя. Жила за счет Дениса.

Чтобы хоть как то отблагодарить друга за помощь, я готовила ему. Варила супы и прочее. Опыт у меня имеется. Когда у мамы были кризисы, она часто уходила из дома и оставляла нас с братиком одних. Нам помогала соседка — тетя Зина. Она же и научила меня готовить. А потом возвращалась мать, грязная, пьяная, и жизнь снова превращалась в кошмар. Милый братик, я очень скучаю по тебе.

За этот месяц я немного привыкла к жизни в большом городе. К высоким ценам на продукты, одежду и прочие товары. Зарплата была хорошая, по моим подсчетам к концу учебного года я накоплю нужную сумму, чтобы покрыть обучение и при этом смогу обеспечить себе скромное существование в съемной Наташкиной квартире.

Глава 11

Наступило долгожданное 1 сентября. Я вместе с моими друзьями сидела в актовом зале Nского театрального института. Нам вручали студенческие билеты. Сначала на сцену пригласили студентов Огорельцевой. Заречная, вся вытянутая со вздернутым вверх лицом, приняла студенческий из рук ректора так, будто сделала ему одолжение.

— Самая противная девчонка у них на курсе, по-любому станет любимицей Огорельцевой, — съехидничал Павел мне на ухо.

Серди парней с курса Огорельцевой выделялся высокий брюнет с правильными чертами лица. Девчонки сразу оживились и зашушукали.

— Петух какой, — фыркнул Смак.

А потом ректор произнес: «студенческий билет вручается Наталье Холкиной». Я захлопала и встала с места. Денис и Павел, посмотрев на меня, тоже встали и захлопали.

— Чего радуетесь, дебилы? — спросила Инна, обернувшись на нас.

— Это моя подруга Наташка, мы вместе поступили, здорово, правда? — сказала я.

— Ясно. А вы чего лыбитесь? — строго зыркнула на ребят Инна.

— Инна, мы с тобой только познакомились, а ты уже изо всех сил демонстрируешь нам свои лучшие качества, — проговорил Смак, Инна закатила глаза и отвернулась.

Курс Огорельцевой сел на свои места. Наташка, найдя меня взглядом, замахала мне студиком, я помахала ей в ответ.

— Приглашаем на сцену, наших будущих актеров. Студенты Nского театрального института, мастерская Константина Сергеевича Добровольского, прошу!

— Это я, я! Я будущая актриса!! — летало у меня в голове. — Это самый торжественный момент в моей жизни!

Мы пошли через ряды к сцене. Инна рысью выпрыгнула с места и каким-то чудом уже стояла на сцене, позировала перед зрителями в зале, показывая себя со всех сторон. Я выбежала на сцену последняя и пристроилась рядом с Лебедем и Смаком. Нас вызывали по списку и вручали студенческие. Счастье во мне возрастало. Вот-вот назовут мое имя и я официально стану студенткой театрального! Это то, о чем я мечтала. Боже, как я счастлива. В зале аплодировали и визжали.

— Ты чего ревешь? — спросил Денис.

— От радости, — засмеялась я.

— Приглашаю нашу студентку Надежду Димитрову, — произнес ректор.

Я направилась к ректору. Деревянный пол хрустел под ногами, в зале аплодировали студенты. Ректор пожал мне руку и вручил студенческий билет. Синий. Замечательный. Я вернулась на место с переполнявшими меня чувствами. Наташка, сидя рядом с Заречной, махала мне рукой. Среди сидевших в первых рядах парнях я увидела знакомых второкурсников, те кричали мне «молодец». Я смутилась и вцепилась в плечо Дениса.

Пашка получил свой студенческий и замахал рукой Тасечке, которая сидела в первом ряду рядом со своей мамой Тамарой Алексеевной. Да, оказалось, что Таиса дочка нашей преподавательницы по вокалу. Они были очень похожи, как внешне, так и по характеру. Обе голубоглазые, с маленьким носиком и аккуратными тонкими губами, добрые, открытые, честные.

После получения студенческих мы разошлись по аудиториям. За каждой группой и преподавателем закреплялся свой класс или как еще говорили «мастерская». Наша мастерская представляла собой небольшой уютный кабинет с кирпичными стенами, выкрашенными в черный цвет, и старым потертым паркетом. В мастерской были три двери. Одна в одном конце помещения и две в другом, друг напротив друга.

Я чувствовала себя Гарри Поттером в тайной комнате, все было пропитано творчеством и волшебством. Каждая трещинка на паркете хранила воспоминания о предыдущих студентах, о репетициях, о слезах от неудач и радости. Мне хотелось поскорее начать постигать азы магии перевоплощений, окунуться в творчество с головой и позволить ему наполнить всю мою душу.

Добровольский сел на стул посреди комнаты, а нам предложил сесть полукругом напротив него. В комнате не было больше стульев, поэтому мы сели на пол.

— Я поздравляю вас всех с поступлением, — заговорил Добровольский, — Я рад, что буду заниматься с вами. Вы все очень талантливые ребята. В каждом из вас есть та искра творчества, которую я буду аккуратно раздувать, дабы она превратилось в огромное пламя, зажигающее сердца людей и согревающее вашу душу. Я сделаю из вас актеров и актрис.

После его слов в мастерской повисла тишина. Мы, как маленькие дети, переглядывались и улыбались, будто нам раскрыли секрет, который никому нельзя рассказывать.

— Давайте познакомимся, — предложил Добровольский, выждав паузу. — Предлагаю по очереди представиться и рассказать пару слов о себе.

— Меня зовут Инна Широкова. Я хочу стать актрисой и сниматься в кино. Я считаю, что у меня есть все данные, чтобы добиться успехов в этой сфере.

— Насчет данных не знаю, но наглости у тебя аж до луны и обратно, — не удержался Паша.

Ребята засмеялись и Добровольский тоже.

— Это называется амбиции, — холодно ответила Инна.

— Хорошо. Дальше ребята, — Добровольский аккуратно увел ребят от конфликта.

— Я Павел Смаковский. У меня хорошо развита интуиция.

— Это точно, — тихо добавил Денис, я засмеялась.

— Я хотел поступить в театральное, хотел, но не мечтал, как например, Надюха, — продолжил Паша и неожиданно вплел меня в свой рассказ. — У меня мама в театральном училась, не здесь, в другом городе. Она у меня не местная. Когда она заканчивала учебу, ей предлагали работу в театре, но она отказалась, так как в ее жизни появился мой отец. И на момент выпуска из института в мамином животе уже плавал я. Естественно, ни о какой работе в театре не могло быть и речи, папа взял маму и привез ее сюда. Мама родила меня и три года сидела со мной дома. Когда у нее наконец-то получилось пристроить меня в детский сад, она пошла пробоваться в наш драмтеатр, но ее не взяли. Она пошла в Тюз, в молодежный театр — везде отказ. Ну и короче, тогда она решила создать свой театр. Открыла небольшую театральную студию и стала с детками заниматься. Спектакли, концерты и все такое. И меня, естественно, к театру приучила. Мне сначала, честно скажу, не очень нравилось, а потом полюбил я это дело, втянулся. И когда встал вопрос куда поступать, я выбрал театральное. Но если бы не поступил, я бы не расстроился. Стал бы, ну не знаю, бухгалтером или юристом. Вот так. Нет, вы не подумайте, я рад, что поступил! Просто я считаю, что все в жизни не случайно. Если суждено мне стать актером — стану. Вот.

— Фаталист, — сказал кто-то из студентов.

— Пусть будет так, — согласился Пашка.

— Спасибо Паша. Интересно. Дальше, — произнес Добровольский.

— Меня зовут Надежда Димитрова... — робко начала я.

— Надюха! — перебил меня Смак.

— Я рада, что поступила. Для меня это такое счастье, — я говорила с остановками, потому что чувствовала, как слезы подступают, чувства переполняли, рвались наружу. Я студентка театрального, рядом со мной друзья и добрый Добровольский, который сделает из меня актрису, а в моей сумочке лежит синий, замечательный студенческий билет, который завтра утром подтвердит мне, что все это не сон.

— Не реви, Надюха! — снова вмешался Смаковский.

— Я, правда, очень рада, — выговорила я, придушив в себе будоражащие меня эмоции.

— Да поняли мы уже, — выпалила Инна.

— Спасибо, Надюш, дальше, — скомандовал Добровольский.

— Я Денис Лебедев. С детства занимаюсь балетом, пробовал поступить в хореографическое училище, но меня не взяли, сказали, что слишком крупный. Тогда я понял, что стучу не в те двери. И начал заниматься театром. Сначала не нравилось, а потом, как говорит Смак, втянулся. Жалею, что сразу не пошел этим путем, много времени на танцы потратил, но ничего, думаю мне это пригодится.

— Интересно. Что танцевать умеешь? — поинтересовался Добровольский.

— Да, почти все. Вальс, румба, джаз. Балетные партии могу. Мама из меня Барышникова сделать хотела.

Мы засмеялись. Трудно было представить, что такой крепкий, крупный парень может танцевать балетные партии.

— Заинтриговал, — не удержался Паша, — покажи что-нибудь из балета, а?

— Да, да, — поддержали идею остальные ребята и захлопали.

Я тоже захлопала. Вот так, оказывается я ничего не знаю о моих друзьях. Ну ладно Паша, мы с ним редко виделись, но Денис. Я жила с ним целый месяц бок о бок и не разузнала о нем ничего.

— Да ну вас, — отмахивался Денис.

— Значит не можешь, значит врешь. Перед Надюхой выделываешься, — не успокаивался Паша.

— Ничего я не вру!

— Тогда покажи! Константин Сергеевич, ну, надавите на него по-профессиональному, по-преподавательски, ну, интересно сил нет, — настаивал Паша.

— Да, да, — подключились студенты.

— Денис, мне уже и самому стало интересно, — засмеялся Добровольский.

— Вот пристали... я же в брюках! — защищался Денис.

— Сымай! — крикнул кто-то из девчонок, а остальные поддержали.

— Мне в трусах тут прыгать?!

— А ты стесняешься что ли? Или трусы дырявые? — задирал его Смак.

Добровольский смеялся вместе со всеми. Денис тем временем встал и под девчачьи ахи охи снял брюки. Вышел в середину. Суровый, вечно хмурый парень, начал плавно поднимать руки, подключились ноги. Все движения были очень мягкими, легкими. Денис закрутился на месте, затем отошел в сторону, разбежался и в прыжке сделал шпагат. Его сильное крепкое тело на мгновение застыло в воздухе и мягко опустилось на паркет. Денис выполнил еще пару движений, затем остановился и присел в поклоне.

— Лебедь, красава! — захлопал Смаковский.

Все стали аплодировать.

— Денис, ты меня удивил, — сказал Добровольский.

— Да ладно, — отмахивался Денис, заметно краснея, и натягивал на себя брюки.

— Денис, нет слов, — прошептала я ему, когда он вернулся на место, — почему ты не рассказал мне?

— Перестань. Это не то, чем стоить гордится, — опять нахмурился Денис.

Мы продолжили знакомиться, ребята также рассказывали о себе. Многие старались упомянуть о своих достижениях, кто хорошо поет, кто танцует, некоторые демонстрировали свои навыки. Но никто не мог переплюнуть Дениса. Денис Лебедев удивил и затмил всех.

— Я рад, что вы все разные. Нам предстоит пройти интересный путь от простых упражнений, отрывков из пьес, до полноценных спектаклей.

Добровольский подробно рассказал нам, чем мы будем заниматься первый семестр, и дал указание — прийти на следующее занятие в хорошем настроении, с улыбкой на лице. Так закончилось наше первое занятие. Окрыленные мы выбежали в коридор. Мне не хотелось расставаться с Добровольским. Он был очень добрым, уютным и от него исходило тепло, которое вызывало во мне безграничное доверие к нему. Возможно, все это из-за того, что в детстве мне не хватало отца.

В коридоре на нас набросились старшекурсники и объявили, что нам предстоит пройти посвящение в студенты. Всей толпой нас привели в местный бар «Богема», в котором уже веселились студенты Огорельцевой. Молодежь выпивала, танцевала. В основном здесь были студенты и выпускники творческих специальностей. Музыканты, художники, артисты — своеобразная творческая тусовка. Как мне рассказали наши всезнающие второкурсники Даниил и Сергей, владельцами бара были молодая пара — выпускник из театрального и художница. Пара создала уютное место для отдыха творческих людей.

Высокие книжные стеллажи под потолок, уставленные старыми книгами и винтажными вещицами, выглядели волшебно. Деревянные столики по периметру помещения, черные диванчики для больших компаний, сцена с настоящими музыкантами, вживую исполняющие зажигательные хиты 80х.

Наше посвящение проводила девушка-ведущая. Она по очереди вызывала на сцену первокурсников, остальные ребята становились под сценой и вытягивали вперед руки. Студент подходил к самому краю сцены и поворачивался спиной к толпе, затем складывал руки на груди и падал, а внизу его ловили крепкие руки однокурсников.

Задачка на первый взгляд казалась простой. Когда очередь дошла до меня я взобралась на сцену, подошла к краю, повернулась спиной, скрестила руки на груди и... Испугалась. Я замерла на краю с широко раскрытыми глазами.

— Надюха, давай! — крикнул мне Пашкин голос.

— Да! Минутку, — замялась я.

Ребята засмеялись.

— Димитрова, давай короче, мы веселиться хотим, — нервно добавила Инна.

— Сейчас, сейчас.

— Расслабься, отпусти себя. Ребята поймают тебя, доверься им, — обратился ко мне музыкант, стоявший на сцене вместе со своей группой.

— Да, — согласилась я.

— Этот момент больше не повториться, наслаждайся им, пока есть возможность.

Я отбросила страхи, снова прокрутила в голове свой долгий путь, поступление, вручение студенческого. Падаю. Это было непередаваемо. Внутри меня все перевернулось и встало на место, когда я почувствовала, как мое тело опустилось в теплые руки ребят.

— Ура! — закричали студенты.

Я засмеялась. На втором этаже стоял парень, облокотившись на перила и наблюдал за происходящим. Я встретилась с ним взглядом и мне стало неуютно. На фоне всеобщего веселья и радости его суровый, почти осуждающий взгляд и строгое выражение лица выглядели странно. Очевидно, что ему все это не нравится, тогда зачем он здесь?

Хлопнула хлопушка, музыканты взялись за инструменты, начались танцы. Пашка не отходил от Таси. Крутился вокруг нее, как кот. Денис танцевать отказывался, говорил, что танцы ему опротивели. В толпе меня отыскала Наташка и мы вместе крутились и кривлялись под заводную музыку. Не умея танцевать, я быстро вымоталась и вся употела.

— Воды, пожалуйста, — попросила я бармена на барной стойке.

— Держи, — протянула мне свой стакан Татьяна Заречная, которая сидела за браной стойкой в компании незнакомой девушки.

— Не бойся, не отравлю, — улыбнулась Татьяна. Незнакомая девушка оценивающе посмотрела на меня. Это была очень красивая девушка. Высокая, стройная, с длинными белокурыми волосами. У нее были идеальные черты лица и милая белоснежная улыбка. Я засмотрелась на ее красоту, взяла стакан Заречной и без задней мысли сделала большой глоток. Мое горло словно ошпарило кипятком. Я закашляла, Заречная засмеялась.

— Я не пью, — прокашлявшись, я протянула стакан обратно Татьяне.

— Я тоже, — ответила Заречная и, переглянувшись со своей знакомой, засмеялась.

От выпитого глотка мне сразу стало дурно, голова затуманилась, лицо начало гореть. Бармен подал мне стакан воды, легче мне не стало. Я чувствовала, как подступает нездоровое расслабление и возникает неутолимое желание поговорить. Лучшее решение в данной ситуации — пойти домой.

Наташка танцевала со своим одногрупником — высоким красивым брюнетом, я ее отвлекать не стала. Она бы мне такого не простила. Денис на диванчике общался с парнем. Его я тоже решила не беспокоить. Денис очень замкнутый парень, ему нужно больше общаться, открываться людям. Если я скажу ему, что ухожу, он вероятнее всего отправиться меня провожать. Не буду отвлекать его. Смаковского нигде не было видно, как и Таси. У меня сразу возникли романтические соображение на этот счет, но я отогнала от себя эти мысли. Пашка слишком шибутной для такой взрослой и статной девушки. Скорее всего ей нравятся парни иного склада. Я еще раз оглянула своих однокурсников, мысленно порадовалась за нас всех и пошла к выходу.

Бар находился в административном здании, чтобы выйти на улицу, мне сначала нужно было выйти из самого бара, а потом преодолеть площадку с лифтами и лестничный пролет. Кто бы мог подумать, что один глоток спиртного может так плохо сказаться на психическом и физическом состоянии человека. Я пробралась через площадку с лифтами, лестница, ведущая к выходу выглядела бесконечно длинной, меня немного водило из стороны в сторону. Позади стукнула дверь бара, я услышала быстрые шаги. Толчок в спину, моя нога слетела со ступеньки, я не удержалась, шлепнулась назад и съехала с оставшихся ступеней на пятой точке.

— Ты чего?! — возмутилась я.

— Не лезь под ноги, — ответил мужской голос.

Молодой парень, даже не повернувшись ко мне, начал открывать входную дверь.

— Хамло! — выкрикнула я, окончательно осмелев от подсунутого Заречной зелья. Я сама не заметила, как запустила в парня балеткой, которая слетела с моей ноги пока я падала. Балетка приземлилась точно в белобрысый затылок. Послышался глухой шлепок. Сначала мне стало смешно, а потом страшно, потому что незнакомец остановился и развернулся. Он подобрал мою балетку и подошел ко мне.

— Обалдела? — сказал он, злобно нависая надо мной. Я увидела его холодное, отстраненное лицо. Это тот самый парень, который стоял на втором этаже бара, когда я падала со сцены.

— Нет, — испуганно сказала я.

Он шлепнул моей балеткой мне по голове и вышел. Я от шока не сразу поняла что к чему, потом бросилась следом за ним.

— Мой туфель!

Я выскочила на улицу. Фонари освещали спину в белой футболке, удаляющуюся дальше по улице.

— Стой! Отдай туфель! — кричала я ему вслед.

Парень остановился, развернулся к мусорному баку и выбросил туда мою обувь, пошел дальше.

— Дурааак! — закричала я, бросившись спасать мою обувь. — Черт белобрысый!

Парень скрылся в дали. Я стояла у мусорного бака и боялась заглянуть внутрь. Пересилив чувство отвращения, я открыла крышку и заглянула внутрь. Моя балетка лажала поверх банановой кожуры и обгрызенных булок. Тут же в моем сознании пролетели кадры из американских фильмов, в которых героев тошнило в мусорные баки, и в которых бандиты выбрасывали в баки оружие или части расчлененного тела.

— Не надо думать, просто сунь руку и достань!

Я схватилась за краешек балетки и с визгом перебросила ее из мусорки на тротуар. Надеть обувь, побывавшую в мусорке я не смогла. Сняв второй туфель, я босиком отправилась домой. Благо наша с Наташкой квартира находилась недалеко, дошла быстро и без приключений.

Глава 12

Мой первый учебный день незаметно перетек во второй, третий, я не поняла, как прошел месяц. В первый же день мы всей группой остались ночевать в стенах института. После занятия актерским мастерством, получив первые задания, мы были так воодушевлены, что не могли позволить себе пойти домой. Мы репетировали весь вечер и всю ночь, кто не выдерживал — засыпал на матах, которые мы предусмотрительно разложили на полу вдоль стен. Самые стойкие репетировали до конца — до начала следующего учебного дня и как ни в чем не бывало отправлялись на занятия.

У нас было много интересных дисциплин: история театра, история драматургии, этикет, французский язык, вокал, хореография и прочие необходимые предметы, которыми обязан был овладеть будущий артист.

Наша речевичка (преподаватель по сценической речи) по фамилии Шпица лупила нас длинной пластиковой линейкой за каждое произнесенное в ее присутствии слово-паразит. Ее заботами мы быстро избавили нашу повседневную речь от слов: типа, ну, как бы, что ли и от нашего любимого «че».

Шпица любила бить прямо в лоб, так, чтобы от линейки на лбу оставался красный след. Если по институту ходил студент с красным пятном на лбу — все знали что это, от кого и за что. Несмотря на свой нестандартный подход к обучению, Шпица была отличным преподавателем. Через несколько занятий я почувствовала, как сильно изменился мой голос. Я стала говорить громче, увереннее, перестала мямлить и проглатывать окончания слов. Оказалось, у меня был говор. Проживание в маленьком городке наложило свой отпечаток, я окала и неправильно ставила ударения в некоторых словах. Шпица обозначила мои проблемы и я упорно прорабатывала их каждый день. Моей целью было не просто убрать говор и научится говорить правильно, я хотела говорить также, как Шпица — четко, живо, интересно, используя интонацию, передавая речью свое настроение. Также мне предстояло научиться смеяться. Я смеялась неправильно, беззвучно.

Хореография была самой тяжелой дисциплиной для меня. Нас поделили на группы. В первой группе были ребята, которые занимались хореографией и, естественно, умели танцевать, во второй — те, кто не умели ничего. Я была во второй. Нашу группу почему-то обзывали «буратинки» и занимался с нами Селезнев Георгий Адамович — это тот зализанный мужчина, который сидел в приемной комиссии вместе с Огорельцевой. В нашей группе было всего три девчонки. Георгий Адамович придирался к женской части группы по любому поводу, к парням он был расположен. Во время наших занятий он обзывал меня и девчонок разными неприятными, а иногда и неприличными словами, и нахваливал парней. На хореографии я зажималась, все больше убеждаясь в том, что танцевать мне просто не дано.

У нас были странные занятия по сценическому движению. Как нам объясняли наши замечательные второкурсники, эта дисциплина нужна для того, чтобы мы лучше чувствовали свое тело на сцене. На занятиях мы выполняли физические упражнения, делали кувырки, перекаты, бегали, прыгали, отжимались. Все это очень сильно напоминало обычные уроки физкультуры в школе, только более углубленные. Странными эти занятия были от того, что нами руководил неопрятный взъерошенный мужчина. Он невнятно отдавал нам команды, мы не сразу понимали, что нам нужно делать. Чем больше он говорил, тем больше воздух в помещении наполнялся запахом перегара. Иногда мужчина без всяких объяснений выходил из аудитории и больше не возвращался. Оставшееся время мы откровенно бездельничали, потому что никто нами не интересовался.

— Хорошие занятия, мне нравятся, — смеялся Смак, как кот растянувшись на гимнастическом бревне.

Я не была с ним согласна. В конце года мы будем сдавать экзамен по этой дисциплине. И что мы будем делать? Прошел месяц, мы так ничему и не научились.

Самой любимой дисциплиной у меня было актерское мастерство. Я с горящими глазами слушали каждое слово Добровольского. На первом курсе мы должны были заниматься упражнениями и этюдами. Занятия актерским меня вдохновляли, я чувствовала, что могу горы свернуть. Еще ни один человек не говорил мне, что я молодец и что у меня все получится. За моей спиной вырастали крылья и я начинала верить в себя. Придумав с Денисом и Смаком очередной этюд, я выскочила из нашей мастерской и побежала по лестницам на третий этаж. У дверей кабинета я почувствовала запах табака. Я постучала в дверь.

— Можно?

— Войдите, — ответил уже родной голос.

— Константин Сергеевич, мы сделали! Теперь все как надо...

Мой голос оборвался. Волна негодования и злости заставила гореть мое лицо и уши. За одним столом с Добровольским сидел парень из бара. Тот самый, который столкнул меня с лестницы и сунул мою балетку в мусорный бак. Добровольский сидел рядом с этим белобрысым хамом, они, как старые приятели, распивали чаи.

— Что, Наденька, готовы? — обратился ко мне Константин Сергеевич.

— Да, — насупившись, ответила я.

— Сейчас приду.

Я окинула взглядом нахального парня и вышла из кабинета. Кто он такой и что здесь делает?! Может он учился у Добровольского и зашел проведать своего учителя? Они так непринужденно сидели за столом. Интересно, он узнал меня? А если он расскажет Константину Сергеевичу про меня? А что он расскажет? Это он меня толкнул, он виноват! Я из-за него босиком домой шла! Я, конечно, тоже виновата, но это не считается, я же была под действием Зареченского яда. А если он скажет Добровольскому, что я была пьяна?! Это будет кошмар! Что мне делать? Успокоиться. Все отрицать. Сохранять спокойствие.

Добровольский, как обычно, в приподнятом настроении вернулся к нам в аудиторию. Я расслабилась, так как он вернулся один, белобрысого с ним не было. Добровольский снял свой клетчатый пиджак, надел его на спинку стула.

— У меня для вас хорошая новость, — загадочно произнес он, усаживаясь на стул. — Со следующей недели у вас будет новый преподаватель по сценическому движению.

— А старый где? В запой ушел? — не сдержался Смак.

— Пашка, я тебя понимаю. Олег был отличным преподавателем в свое время, но алкоголь убивает, — ответил Добровольский. — Так больше не могло продолжаться. Его держали здесь за былые заслуги, на мой взгляд слишком долго держали. Нужно думать в первую очередь о вас, а уже потом о своих дружеских связях. Я поговорил с ректором и мы нашли решение этой проблемы. Сейчас беседовал с вашим новым преподавателем. Обговорили план работы. Будет интересно.

— Не может быть, — мысленно протянула я.

— А как зовут?

— А кто такой?

— Сами все увидите, сами все узнаете, — отвечал Добровольский.

— А он молодой? — поинтересовалась Инна.

— Молодой.

— Симпатичный? — оживилась Инна.

— Чуть красивее обезьяны, — пошутил Добровольский и перевел беседу на наши этюды.

Глава 13

— Чего трясешься? — весело спросил Пашка.

— Да просто, — нервно ответила я.

— Заранее боишься нового препода?

— Наверное.

— Брось. Смотри, Инка не боится, наоборот, прихорашивается.

Инна забаррикадировала собой подступы к единственному в раздевалке зеркалу и тщательно красила ресницы тушью.

— Что смотришь? — резко бросила мне Инна.

— Ничего, — растерялась я.

— Димитрова, что ты как пришибленная. Будь проще, веселее. Бери пример с подруги. Наташка твоя уже со всеми перезнакомилась-передружилась, а ты... Все со своими Леликом и Боликом ходишь.

— Не завидуй, — вступился Паша.

— Было бы чему. Дружеский совет даю.

Про Наташку Инна точно подметила. Моя подруга сильно изменилась. Она действительно быстро завела себе новых друзей и была очень активна, общительна, весела со всеми, кроме меня. Мы практически перестали общаться. Случайно столкнувшись со мной в институте, она делала вид будто не видит меня. На общих занятиях она предпочитала сидеть рядом с Заречной, с которой крепко сдружилась. В нашей съемной квартире я все чаще чувствовала себя лишней. Наташка на правах хозяйки должна была первой принимать душ, пользоваться чайником и спать комфортно на кровати. Одна. Поначалу мы спали вместе, но однажды она как бы невзначай заметила, что оплачивать аренду квартиры и при этом не высыпаться — не справедливо. На следующий день я спала на раскладном кресле, а Наташка одна в большой кровати. Иногда мы перебрасывались парой слов, но это было бытовое общение. Она отдалилась от меня, стала чужой, наверное, так же, как и я для нее. Я не понимаю почему так произошло. Каждый раз приходя домой, я вся сжималась, потому что чувствовала ее безмолвное давление. Это была ее квартира, она могла в любой момент выставить меня на улицу. Я боялась этого, чувствовала себя виноватой, но изменить ситуацию не могла. Идти некуда и взять на себя половину арендной платы я пока что не могла. Мой заработок еще не покрыл и половины платы за семестр. В деканате мне позволили производить оплату помесячно. Каждый месяц как на пороховой бочке, хватит-не хватит. Я экономила на всем. На работе меня кормили, а после окончания смены мне разрешали взять с собой то, что осталось. Я таскала домой одноразовые контейнеры с едой. Наташка всегда брезгливо смотрела на них и один раз не смогла промолчать, подметив, что ей противно видеть в холодильнике чьи то объедки и еще противней смотреть, как я их ем. Мне было неприятно, но я молчала. В Наташке проявилось новое качество — умение радоваться чужим страданиям. Она стала жестокой, не только по отношению ко мне. У себя на курсе она вместе с Заречной травила девчонок и даже парней. Я не узнавала свою подругу.

— Ау, Димитрова, ты здесь? Препод пришел, быстро в зал, — вывела меня из моих рассуждений Инна.

Девушка снова заняла позу перед зеркалом и стянула вниз свой топ, открыв декольте.

— Не старайся, чего нет, того нет, — не удержался Смак.

— Смаковский! Я тебя прибью, и никакая Тасечка тебе не поможет, — вспылила Инна.

— Тасю не трогай, — серьезно пригрозил Пашка.

— Что такое? Уже оприходовал дочку певички?

— Инна, у меня характер простой. Если человек слов не понимает — я бью.

— Паша, мой характер тоже простой. Если мне кто-то угрожает — я пишу заявление в полицию. Инна развернулась на пятках, махнула волосами, собранными в хвост и вышла из раздевалки, виляя бедрами.

В просторном зале мы выстроились в шеренгу. В углу, возле техники и колонок, возилась белобрысая голова. Все было очевидно. Это тот самый парень из бара, но я до последнего верила в лучшее. Я надеялась, что когда повернется его голова, лицо окажется другим.

— Построились, — приказал уверенный голос, парень развернулся к нам лицом.

Мы прижались друг к другу, вытянулись и притихли.

— Меня зовут Дмитрий Анатольевич. Я ваш преподаватель по сценическому движению, — представился он.

Его голос эхом разносился по помещению, отпрыгивал от стен и бил меня по раскрасневшимся от стыда щекам. Это он! Его высокомерное лицо, этот безразличный холодный взгляд. Главное не отчаиваться, нужно верить в лучшее. Может он меня даже не вспомнит.

— Вы сильно отстали по программе, будем наверстывать, — говорил он. — Сразу поговорим про дисциплину. На занятие вы приходите вовремя, лучше за пять минут до начала и самостоятельно разминаетесь, готовитесь. Подстраиваться под вас я не буду, ждать тем более. Один прогул — ставлю вас на учет, два прогула — отчисление. Не выполнение заданий — незачет на сессии. Незачет на сессии — отчисление. Запомнили?

— Что-то он мне не нравится, — шепнул мне Смак.

— Начнем с разминки. Тридцать кругов бегом, на время. Даю вам три минуты. Не успеете — штраф.

— Какой? — весело спросила Инна.

— Увидите.

— Я готова ко всему, — попыталась флиртовать Инна.

— Тогда ты бежишь сорок кругов за три минуты. Вперед! — рявкнул наш новый преподаватель и мы помчались.

Дмитрий Анатольевич тем временем включил музыку. Заиграла песня группы Nickelback. Я их знаю, мой братик их обожает. Мы в пене и мыле вымучили несчастные тридцать кругов не за три минуты, минут за десять. Дмитрий Анатольевич приказал всем принять упор лежа и отжиматься под счет.

— Я в армии? — возмутился мне на ухо Пашка, но сделал это тихо, шепотом.

Отработав штраф, мы начали повторять курс школьной физкультуры. Мы делали кувырки, перекаты, стойки на лопатках, пытались сделать стойки на голове и прочее. В школе по физкультуре у меня всегда было отлично, поэтому я без труда выполняла все упражнения. Но к концу занятия так вымоталась, что не осталось сил сделать элементарную березку.

Когда наш новый преподаватель объявил, что урок окончен, мы с ребятами выдохнули и повалились на пол.

— Предлагаю собраться сегодня в восемь, то, что я увидел, мне не нравится, — заключил Дмитрий Анатольевич.

— У нас школа олимпийского резерва или театральный институт? — не выдержал Смак.

— Второе, — спокойно ответил Дмитрий Анатольевич.

— Вы правы, мы сильно отстали. У нас через три месяца зачет! Что мы будем показывать? Как задыхаемся и умираем на двадцатом кругу? Ребята, сегодня все приходим к восьми часам. Я приду. И спасибо вам, Дмитрий Анатольевич, что взялись за нас, прежний преподаватель был никакой, — Инна не теряла надежды и снова пустила в ход свои чары.

— Жду всех к восьми, — сказал наш учитель, игнорируя взгляды Инны.

— Я не смогу, у меня работа, — как-то само вырвалось у меня.

Холодный, равнодушный взгляд вонзился в меня.

— Тебе же хуже, — ответил Дмитрий и вышел из зала.

— Он шикарный! — протянула Инна, распластавшись на полу.

— Идиот какой-то, — не выдержал Смак. — Мне не комфортно в его присутствии.

— Видели какие у него волосы? А если распустить, стянуть футболку... — фантазировала на полу Инна. — Сегодня в восемь! Надо подготовиться. А ты, Димитрова, опять выпендрилась. Работа у нее, какая работа, когда тут такое творится. Нет, вы скажите он классный? — обратилась Инна к другим девушкам в зале. Девушки с ней согласились. Все, кроме меня. Никакой классности в этом высокомерном хаме я не увидела.

Моя вечерняя смена в ресторане перетекала в ночную. Когда появлялась возможность подработать, я всегда соглашалась. У меня был идеальный график. В любое время я могла взять выходной и почти всегда была возможность подменить кого-нибудь, соответственно заработать больше нормы. У нас часто менялись официантки. Незаменимая Танечка не уставала обучать новеньких девушек работе. С начальником я виделась редко, при встрече он всегда был общителен и спрашивал меня про мои дела, учебу, он был приятным человеком. При общении я всегда сохраняла дистанцию и никогда не говорила больше чем нужно, отвечала коротко и быстро возвращалась к работе. Устроившись на кухне, я набрала с кнопочного телефона Пашку.

— Привет. Как отзанимались?

— Отзанимались? Мы все еще здесь! — заворчал Пашкин голос.

— Все еще? С ним?

— С ним.

— Блин, — похоже, мне стоило взять отгул и остаться на занятиях. Как бы не возникло проблем.

— С меня уже семь потов сошло.

— А Денис как?

— Денис отлично, он уже домой ушел.

— Как так?

— А он у нас не только балерун, но еще и акробат оказывается. Залез на брусья и как начал, мы все рты раскрыли, Анатольевич его и отпустил. Говорит, к тебе претензий не имею, можешь отдыхать.

— Дела...

— И не говори. Все, помру щас!

— А про меня ничего не говорил?

— Кто?

— Ну. Анатольевич.

— Зачем ему про тебя говорить? Он не особо разговорчив. Сказал только, что тем, кто игнорирует дополнительные занятия, будет сложнее. Ладно, Надюха, давай, нам опять что-то тащить надо. Весь вечер таскаю, как разнорабочий какой. Вот тебе и театр. Все, отбой.

Я поправила свою рабочую форму, стряхивая с себя дурные мысли. Все будет хорошо, это просто дополнительное занятие, я и без него со всем справлюсь. У меня по физкультуре пятерка была! Я очень спортивная!

— Отдыхаешь? — раздался из-за спины голос начальника.

— Добрый вечер, Владимир Петрович, я только на минутку отлучилась, — начала оправдываться я.

— Все в порядке, не нервничай. Надюш, подработать хочешь?

— Да, — осторожно ответила я.

— У меня есть к тебе одно предложение. За смену плачу двойную цену.

— Что нужно делать?

— К Танюше подойди, она тебе объяснит.

— Хорошо.

Танюша провела меня в подвал, мы прошли мимо кабинета Владимира Петровича и зашли в соседнюю дверь. За дверями оказалось небольшое помещение с овальным столом, покрытым зеленым сукном. Танюша объяснила мне, что здесь проводят досуг друзья Владимира Петровича. Они собираются за этим столом и играют в карты на деньги. Я должна буду выполнять роль официанта — приносить из бара напитки и закуску, обеспечивать комфорт во время игры. Меня такое предложение не смутило, наоборот заинтересовало. Лучше обслуживать маленькую компанию, чем бегать по всему ресторану. Деньги, конечно, тоже сыграли свою роль. Я согласилась и приготовилась к встрече гостей.

— Запомни, веди себя достойно, сдержанно, не говори лишнего, ты здесь в качестве обслуги, не больше. Старайся не смотреть на игроков, когда они играют, поднеси напитки и отойди в сторону, жди когда тебя снова позовут. Не привлекай к себе внимания, — наставляла меня Танюша.

— Я поняла.

— И еще. Рассказывать об этих играх нельзя. Это частный закрытый клуб, только для своих.

— Да, конечно.

Постепенно, один за другим приезжали гости. Я встречала их в коридоре и провожала за игровой стол. Когда все гости собрались, а их оказалось всего пять человек, началась игра. Крупье раскидывал карты, мужчины играли в покер. В маленькие блокнотики они записывали суммы, и вырвав лист с числом, бросали его в центр стола — так они делали ставки. Вслух суммы не озвучивались. Владимир Петрович не принимал участия в игре, он сидел рядом с крупье и следил за своими гостями. Как он сам признался ему нравилось наблюдать за лицами. Я выполняла свои обязанности. Обновив напитки, я становилась в углу комнаты и ждала новых указаний.

Начальник объявил перерыв. Гости изъявили желание прогуляться по ресторану, чтобы размять ноги и посидеть в баре. Я в это время принялась прибирать на столе. Я складывала на поднос бокалы и тарелки с закусками. В помещение вернулся мужчина.

— Привет, — бросил он мне раскинувшись на стуле.

— Добрый вечер, — ответила я, не смотря в его сторону.

— Студенточка? — спросил мужчина.

— Да. Учусь.

— В театральном?

— Да, — удивилась я его осведомленности и развернулась к нему.

— Петрович подсказал. Нравится учиться?

— Да.

— Здесь деньги на учебу зарабатываешь?

— Да.

— Самостоятельная, молодец.

Мужчина был высоким, среднего телосложения. На вид ему было лет за тридцать. У него были светло-русые волосы и серые глаза. На правой руке я успела разглядеть массивный перстень. Меня пугало его общество, хотя на вид он был довольно приятным и вежливым, но внутреннее беспокойство подрывало меня покинуть помещение как можно скорее.

— Я могу тебе помочь, — предложил он.

— Что? — не поняла я.

— Я могу оплатить тебе обучение.

— Не нужно, спасибо. Я сама.

— Для меня это мелочь, а для тебя существенная помощь.

— Я не принимаю таких подарков, — смутилась я, почуяв неладное.

— Это не подарок, — он с любопытством смотрел на меня и улыбался, ждал моей реакции. Я быстро смела со стола крошки и пошла к выходу.

— Ты очень красивая девушка, знаешь? — мужчина остановил меня, взяв рукой за предплечье.

Я серьезно посмотрела ему в глаза.

— Я оплачу тебе год в институте, если ты согласишься провести со мной время.

— Мне это не интересно, — резко отрезала я

— Подумай, — предложил он.

— Уже подумала, — я дернула рукой и выскочила в коридор.

Это было мерзко. За кого он меня принял? Я похожа на проститутку? Я оглянулась в зеркало в зале и осмотрела себя, пытаясь понять, как меня видят посторонние. Короткое черное платьице чуть прикрывает худые коленки, милый ажурный фартучек напоминает советскую школьную форму. Волосы убраны, лицо без косметики. На ногах мои многострадальные черные балетки. Я нормально выгляжу. Почему он сделал мне такое предложение?

Перерыв окончился мужчины вернулись к игре. Я снова стояла в углу и молча наблюдала. Все мое внимание было приковано к спине «мецената». Черная рубашка, джинсы, неторопливые вальяжные жесты. Мужчина, сорвав куш, протянул руки к бумажкам на столе и обернулся на меня. Уверенный, хищный, хитрый взгляд. Меня передернуло.

— Красавчик, Сань, — обратился к мужчине Владимир Петрович, хлопая в ладоши.

— Победители берут все, — ответил мужчина, сверкая на меня глазами. Я отвернулась и сделал вид, будто ничего не заметила.

Игра была окончена. Мой начальник сразу рассчитался со мной в своем кабинете, а я тактично уведомила его, что больше не буду участвовать в его играх.

— Тебя кто-нибудь из них обидел? — поинтересовался Владимир Петрович.

— Нет. Просто не мое, — слукавила я.

Начальник принял мое решение. Моя смена была окончена, я немного помогла сотрудникам на кухне и отправилась домой, прихватив с собой пару контейнеров с едой. До дома я всегда добиралась пешком, чтобы экономить деньги. На перекрестке я заметила, что за мной едет машина. Ночью машин на дороге практически нет. Черный внедорожник упрямо повторял мой маршрут и медленно следовал за мной на каждом повороте. Я прибавила шагу. Машина поравнялась со мной, окно опустилось из машины донесся голос.

— Садись, подвезу, — предложил мужчина. Это был Саня, сорвавший куш, тот самый Саня, бессовестно предложивший мне сомнительную сделку.

— Нет, спасибо, я пешком, — отрезала я.

Машина вывернула с дороги на тротуар и перекрыла мне путь. Из машины вышел мужчина. Он спокойно, расслабленно подошел ко мне. От него пахло дорогим парфюмом и алкоголем.

— Передумаешь? — заулыбался он.

— Нет.

— Решай. Мое предложение по оплате учебы все еще в силе.

— Не интересно.

— Хорошо. Оплачу два года, это четыре семестра. Деньги получишь вперед. Согласна?

— Нет.

— В чем проблема?

— Я не хочу проводить с вами время, — чуть не по слогам проговорила я.

— Почему? Ты девственница? Не вопрос, так даже интересней. Я буду нежным.

Мне стало мерзко от его слов, от его наглости. Я почувствовала себя нагой и грязной.

— Да подожди ты, — он снова схватил меня за руку. — Цену себе набиваешь. Правильно. Сколько хочешь? Для меня деньги не проблема.

— Я вызову полицию, — нервно ответила я, ощущая дрожь в теле. Мужчина лишь усмехнулся на мою угрозу.

— Вызывай. Ты не знаешь с кем связалась.

Его рука опустилась мне на талию и пошла выше по спине.

— Не трогайте меня, — осипшим от страха голосом выговорила я и толкнула мужчину в грудь.

— Хочешь поиграть актрисочка. Давай поиграем.

Он впился мне в губы. Это был наглый, пошлый, развязный поцелуй. Я дергалась, изворачивалась, стискивала зубы. Нужно было срочно что-то предпринять, иначе произойдет необратимое. Рядом стояла его машина и ему не составило бы никакого труда впихнуть меня в нее и увезти в неизвестном направлении, а там, на месте, он бы дал волю своим желаниям. И никакими деньгами я бы не смогла это исправить.

В момент, когда он отстранился от меня, я смогла вывернуться из его рук. Он был пьян, это дало мне преимущество. Я бежала прочь что есть сил. Бежала дворами, не оборачиваясь, крепко прижав к себе пакет с контейнерами. Я свернула в квартал, потом в другой, избегая открытые трассы, я пробралась к дому и пулей влетела в подъезд.

Когда я вошла в квартиру, меня била дрожь. Я была потная, насквозь. Оказывается, от страха потеют. На часах был четвертый час, на сон оставалось совсем немного. Наташка крепко спала в своей кровати. Я убрала контейнеры с едой в холодильник на нижнюю полку. Остальные полки были забиты разнообразной Наташкиной едой. Приняв душ, я устроилась на раскладном кресле. Меня все еще трясло. Так сильно хотелось поговорить, прижаться к близкому человеку, услышать: "успокойся, все будет хорошо".

— Наташ, — тихо шепнула я, — мне тебя не хватает.

В комнате было холодно. Я закуталась в плед, но меня все равно морозило. За окном проехала машина, нарисовав фарами полоски на потолке. Все наладится, главное, что со мной все в порядке. Я жива, здорова. Меня никто не тронул, не обидел, не успел.

Глава 14

Занятия по актерскому всегда вдохновляли меня и помогали очистить голову от дурных мыслей. Выполняя простые упражнения, мы по-тихоньку осваивали азы перевоплощения. На первом курсе нам нужно было научиться изображать животных. Задачка оказалась сложнее, чем казалась на первый взгляд. Например, чтобы изобразить элементарную кошку, нужно было изучить ее повадки, ее походку, ее характер. Мы искали видео в интернете и изучали по ним животных. Цеплялись за черту или повадку животного и старались точно передать ее.

Мне было сложно отпустить себя, расслабиться. Во время этюда, когда мне нужно было изображать животное, в моей голове то и дело проскальзывала мысль — а как я выгляжу со стороны, а что обо мне подумают? Под изучающими взглядами одногрупников я зажималась и быстро вылетала из нужного состояния. Добровольский был очень тактичным преподавателем. Он никогда не повышал голос, никогда не критиковал, не ругал, только подсказывал, объяснял. Его любимая тактика — подсказать так, чтобы студент решил, что это он сам до всего додумался и выдал нужный результат. Мы учились. Кто-то учился быстро, схватывая все на лету, кто-то медленнее, кому-то было совсем тяжко.

— Надюш, ты молодец, ты очень точно вначале передала состояние, я его уловил, потом ты немного растерялась. Это нормально, такое бывает. Мы все учимся, — говорил Константин Сергеевич. — Нужно научиться абстрагироваться от всего что происходит вокруг. Четвертая стена, зрителей нет, есть только ты.

Я снова попыталась изобразить лань. По задумке я прохаживалась по воображаемому лесу, ела травку, прислушивалась, потом, испугавшись, упрыгивала прочь. Вот такие короткие этюды помогали нам вжиться в профессию.

— Чего дерганая? — спросила меня Инна после моего этюда.

— Нормальная, — ответила я, все еще прокручивая в голове вчерашнее преследование.

— У тебя плохо получается. В прошлый раз лучше было.

Инна бьет прямо в лоб. Да, у меня плохо получается. Нужно больше стараться, больше репетировать, заниматься. Нужно сконцентрироваться на учебе и выкинуть из головы этого придурка на джипе. Еще раз полезет — пойду в полицию.

— Как вам новый преподаватель? — поинтересовался Константин Сергеевич.

— Узурпатор, — выкрикнул Смак. Ребята поддержали такое мнение. Добровольский засмеялся, теребя по-привычке бороду.

— Димка хороший парень, — сказал он.

— Димка? Вы с ним в каких отношениях? — оживилась Инна.

— В самых теплых. Я его давно знаю. Он здесь учился, два года как выпустился. Парень смышленый, ответственный, доверьтесь ему, он знает, что делает.

— Вот так новости! — удивилась Инна. — Я ему все занятие глазки строила, а он меня отжиматься заставил!

— Глазки строила?! — смеялся Добровольский.

— А как иначе? Он вон какой. Я не могу оставаться равнодушной, когда вижу таких парней! Это уже дело принципа. Мне еще никто не отказывал!

— Не верю, — вставил Пашка.

— Смаковский, иди свою Тасю окучивай, — вспылила Инна.

— Тааак. Вернемся к нашим слонам, — Добровольский переключил внимание ребят на работу.

Ребята по очереди показывали свои наработки. У нас были кошки, собаки, гуси, обезьяны, рыбы, птицы и даже кальмары. Были ребята, которые хотели выделиться, но они перегибали палку. Их этюд был наигранным, животное получалось карикатурно, а нам нужна была достоверность.

Инна была кошкой. Она мягко ступала по паркету, выгибалась, облизывала лапу. Пашка, смотря на нее, с трудом сдерживал смех. Денис показывал моржа, это было очень смешно. Он, как обычно серьезный, с всунутым под черные лосины и футболку зимним пуховиком, от этого раздутый, словно шар, с намазанным черным носом, ползал по паркету и показывал представление. Он был дрессированным моржом. Я ему помогала. Он выполнял элемент, а я бросала ему воображаемую рыбку. Добровольский был очень доволен этим этюдом. А я искренне радовалась за Дениса. У Смака с этюдами дела шли не очень. Он либо чересчур старался, либо сильно хохмил.

— Спасибо, Паша. Я так понял это был конь? — спросил Константин Сергеевич, посмотрев очередной шедевр от Смаковского.

— Козел. Это был козел, — расстроенно ответил Пашка.

— Я сразу поняла, что ты козел! — сказала Инна. — Еще когда на вступительных тебя увидела, — добавила она со смехом.

Константин Сергеевич всегда поддерживал ребят, у которых не получались этюды. Он говорил, что такое бывает. Если не получаются животные, крест на себе ставить не нужно. Только на втором курсе, когда мы будем разыгрывать отрывки из пьес, станет понятно, у кого есть перспективы в театральном деле, а у кого нет.

Ребята продолжали показывать этюды. Две девочки изображали львиц. Одна была мамой львицей, а другая маленьким львенком. Гордая львица вышла к нам и легла на пол. Ее взгляд передавал спокойствие, силу. Львенок прыгал по паркету, играл со своим хвостиком, а затем уткнулся носиком в мамин бок. Львица повернула голову на свое неспокойное дитя и ее взгляд наполнился нежностью и любовью. Меня это тронуло. Я почувствовала то, чего у меня никогда не было — нежность мамы, ее заботу, тепло. Девчонки засмеялись, этюд закончился, я попросилась выйти. Меня душили слезы. Казалось бы, простой этюд, какие-то животные, а меня задело. Вот оно, то самое состояние, которое требует от нас Добровольский. Девчонки сумели его передать, а я почувствовала. Я добежала до раздевалки, взяла телефон. Мне срочно захотелось позвонить брату.

— Колька, привет!

— О, Надя! Привет! — заговорил в трубке звонкий голос брата.

— Как у тебя дела? Соскучилась по тебе сильно.

— Нормально все. Маму опять в школу сегодня вызывали.

— Что опять?

— Да ерунда. Я пошутить хотел, немного не получилось. Юбку училке поджег.

— Юбку? Коля, так нельзя. Ты мужчина, ты мой любимый братик. Веди себя хорошо, ладно? А то я буду очень переживать за тебя и не смогу учиться. Двоечницей стану.

— Нет, ты хорошо учись! Переживать за меня не надо. Сам разберусь. Лучше скажи, когда приедешь?

— На каникулы хочу новогодние приехать. Зачеты сдам и сразу к тебе.

— Надь. Тут мама вещи твои выкинула и мою старую кровать. Я теперь на твоей сплю. Знаешь, если ты приедешь, она тебя не пустит.

— Разберемся, Коль. Мне главное тебя увидеть. Я потом тебе еще позвоню, ладно?

— Конечно, звони. Давай учись там, чтобы я потом мог на тебя по телеку смотреть.

Разговор с братом сделал свое дело. Я ощутила прилив сил, почувствовала близость родного человека. За окном полетели первые снежинки. Мир сложный, но очень красивый. Это чудо — жить и видеть всю эту красоту. За моей спиной оказалась Наташка. Не знаю, как давно она здесь стоит, похоже, что разговор с братом слышала.

— Привет, — я осмелилась поздороваться с ней. В теперешних наших отношениях даже простое приветствие является роскошью.

— Утром виделись, — резко ответила она. — Можешь сегодня не приходить домой?

— В смысле? — испугалась я.

— Только сегодня. Мне надо.

— Я не знаю, — я растерялась. — А куда мне идти, где ночевать?

— Может на работе? Или у своих друзей!

Я стояла напротив Наташки, как в оцепенении. Что на нее нашло? Почему она так себя ведет? Она совсем другая.

— Наташ, у тебя что-то случилось?

— У меня все отлично. Сегодня не приходи, — ответила она и ушла.

— Извини, Денис, мне больше не к кому обратиться.

— Нормально.

— Думала попросить Пашку, но он в последнее время сильно занят.

— Да, — усмехнулся Денис, — провожает Тасю до дома.

— Думаешь, между ними что-то есть?

— Интерес точно есть. С Пашкиной стороны очевидный, с Тасиной не уверен. Но она терпит его преследования уже больше месяца, значит, у нее интерес тоже имеется.

— Знаешь, у них когда все это началось, она от нас отдалилась, мы больше не болтаем на переменах, вместе в столовку не ходим.

— Стесняется, наверное. Она старше Пашки лет на пять, в добавок мама — преподаватель. Не хочет провоцировать слухи.

— Все и так уже все знают.

— Согласен. Но это не наше дело. Пусть шифруются, если хотят.

Мы под руку с Денисом шагали по первому снегу. Снежинки хрустели под ногами. Вечерние фонари подсвечивали блестящую дорогу. Мой друг провожал меня из института на работу.

— Ты не против, если я представлю тебя родителям, как свою девушку?

— Зачем? — его вопрос меня ошарашил.

— Не подумай лишнего, просто так будет проще. Мне.

— Хорошо. Правда мне немного некомфортно, обманывать.

— Я понимаю. Это будет ложь во спасение. Я встречу тебя после работы.

— Не нужно, я могу сама дойти.

— Наберу тебя, как подойду, удачи, — сказал Денис и свернул в квартал.

Денис, ты даже не представляешь, как я рада, что ты меня встретишь. Я оглянулась по сторонам в поисках черного джипа. Пусто. Со служебного входа я вошла в ресторан.

На работе все было спокойно, я была настороженна, боялась, что объявится «Саня». Я подготовилась к встрече, изучила ближайшие отделения полиции и не выпускала из виду нашего охранника. Наверное, мне нужно было уволиться, я рискнула остаться. Эта была идеальная работа для меня. Идеальные условия для студентки, отличная зарплата, всегда сытая еще и с собой еду можно взять. И самый важный момент — мне еще нет восемнадцати. Правда, до моего дня рождения оставалось чуть меньше месяца. Все же я рискнула остаться. Мне здесь нравится.

Денис встретил меня после работы и проводил до своего дома. У порога квартиры нас встретили его родители. Его отец с первого взгляда показался мне человеком требовательным, жестким, деспотичным. Мама Дениса была женщиной мягкой, доброй, но отстраненной. У нее был потухший уставший взгляд и ссутулившиеся плечи. Первым делом нас повели ужинать. Мы все уселись на кухне за столом. Мне было неуютно, потому что меня, как девушку Дениса, разглядывали со всех сторон.

— Наконец-то сын домой девчонку привел. А то я уже начал сомневаться в твоей ориентации, — говорил отец Дениса. — Подумал, ты из этих.

Денис молчал. Отец не шутил, он был серьезен, говорил с напором, продавливая. Мама держалась отстраненно, была где-то в своих мыслях, хоть и сидела с нами за одним столом.

— Вот скажите мне, Надя, что в мужчине главное? — обратился ко мне отец Дениса.

— Доброта. Честность. Верность, — отвечала я, обдумывая каждое слово.

— Это все романтизм. С возрастом пройдет. Любая взрослая женщина скажет тебе, что главное в мужчине — это деньги. Вы, Надя, надеетесь актрисой стать, правильно?

— Да. Надеюсь, — формулировка вопроса мне была неприятна.

— И на что вы жить будете?

— Справлюсь.

— Справитесь, если на панель пойдете, — бесцеремонно заявил отец Дениса.

— Отец, — Денис подал голос.

— Если ты не хочешь, чтобы твою девушку драли мужики за деньги, начни думать головой, а не жопой! Забирай документы из института!

— Не надо так с ним, — мягко вмешалась мама.

— Тебя спрашивали? — резко бросил ей отец.

Мама Дениса согнулась еще больше, наклонила голову над тарелкой и надела на лицо дежурную улыбку, чтобы скрыть внутреннюю боль.

— Я пахал всю свою жизнь, чтобы выстроить бизнес. Выстроил! В одиночку! И мой сын вместо того, чтобы с благодарность принять и развивать дело отца решает стать артистом!

— Я не хочу продолжать твое дело, мне это не интересно, — спокойно ответил Денис.

Отец Дениса сжал кулаки, стиснул челюсть. Я почувствовала, что Денису сейчас прилетит в прямом смысле этого слова. Мои руки сами легли ему на шею, я инстинктивно приобняла парня и притянула к себе, чтобы защитить его от опасности. Отец бросил на меня полный ненависти взгляд и отстранился.

— Обсудим еще раз. Поговорим. Позже, — заключил он.

После ужина мы закрылись в комнате Дениса. Его мама заботливо передала мне чистое полотенце и попросила сына постелить чистое белье. Мне было очень неловко, ведь она думала, что мы пара.

— У тебя чудесная мама, — сказала я Денису.

— Согласен. У нее удивительное чувство прекрасного.

— Это как?

— Она чувствует музыку, разбирается в живописи, умеет находить красоту в уродстве. В отце как-то нашла. Она в молодости танцовщицей была, у нее куча наград и кубков. Студия танца своя была, постоянные конкурсы, соревнования. Отец постепенно закрыл ее от всего. Сначала запретил поездки, потом попросил сократить количество учеников, чтобы мама больше времени семье уделяла. А однажды собрал все ее кубки, грамоты, награды и выкинул. Сказал, что нужно быть женой и матерью, а не блядью, которая в стразах и пайетках жопой крутит. Мама согласилась. Когда я учился в хореографическом, все мои успехи она воспринимала как свои. Сейчас я вырос, танцевать меня не тянет. Я уже сам не знаю чего хочу. Маму жалко, она такая нежная. Откроет свой шкаф, а там платья для выступлений, она посмотрит на них, рукой проведет по ткани, вышивке, перьям, закроет шкаф. И так каждый день. Он сломал ее. И меня сломать хочет. Дело времени.

— Неправда! Ты очень сильный. Он тебя никогда не сломает.

— Вода камень точит.

— Да, только вода — это ты, а он — камень.

Денис замолчал. С серьезным лицом начал возиться с постельным бельем. Мне очень хотелось отвлечь его, вывести из состояния обреченности.

— Я вообще танцевать не умею, — сказала я.

— Элементарное дело.

— Кому как. Вот если б твоя мама меня поучила.

— Не надо. Не давай ей ложной надежды. Если отец узнает, что она снова за танцы взялась, я ее больше не увижу. Давай лучше так. Иди сюда.

Денис бросил возиться с бельем и подошел ко мне. Положил мою руку себе на плечо, свою руку аккуратно опустил мне на талию.

— Я — вперед, ты — назад. Я — назад, ты — вперед.

Мы не танцевали, просто топтались на месте туда-сюда, но даже на эти простые шаги мне нужно было время, чтобы запомнить их.

— Теперь покружимся, — предложил Денис. Мы осторожно начали описывать маленький круг по комнате. Иногда я наступала ему на ноги, но он тактично не реагировал. Такой серьезный, непростой парень очень нежно вел меня за собой. В какой-то момент мы прижались друг к другу сильнее и от этой новой близости мне стало неловко.

— Я братику сегодня звонила. Его опять к директору вызывали, представляешь, он поджег юбку учителю? — я попыталась скрыть свое смущение пустой болтовней.

— Мне бы на такое смелости не хватило.

— Вот. Человеку десять лет, ни комплексов, ни границ, ничего не ощущает. Может что посоветуешь, как на него повлиять можно?

— Любить надо. Даже за поджог юбки. Надо любить.

У меня сердце сжалось от его слов. Мне страшно было представить, как парень жил все эти годы с деспотичным отцом, как на его глазах менялась любимая мама. Какую глубокую рану он скрывает под своей маской серьезности. Бедный Денис.

— Ты встречалась с кем-нибудь? — спросил он меня.

— Нет.

— Вообще?

— Вообще.

Денис засмеялся, а я принялась оправдываться.

— Когда мне встречаться? Я училась и работала. У меня дома братик, сам знаешь. На маму нельзя было рассчитывать, она у меня резко меняется в настроении. Поэтому я сама планировала нашу жизнь. Когда еду приготовить, когда брата в садик отвести, потом в школу его собирала. Я всегда была чем-то занята.

— Тебе кто-то нравился?

— Денис, я этого не помню. Правда. Наверное, если бы было какое-то сильное чувство, я бы его не пропустила, но, увы, ничего. Думаю, все впереди. А а у тебя как? Встречался с кем-нибудь?

— Встречался.

— Надо же! И где она сейчас?

Денис засмеялся.

— Почему она? Может, это он. Может, мой отец прав насчет меня.

— Денис, мне все равно. Ты такой хороший парень. Люби кого хочешь.

— Учту, — улыбнулся Денис.

— Значит, ты никогда ни с кем не целовалась?

— Что ты пристал ко мне! — я не выдержала его расспросов.

— Смущаешься?

— Ничего я не смущаюсь! Было бы кого смущаться! — возмутилась я. — Не целовалась. По своей воле не целовалась.

— Это как? — не понял Денис.

У меня в голове сразу всплыли воспоминания прошлой ночи. Джип, тошнотворный запах алкоголя и мужского парфюма, чужие мокрые губы, властные руки.

— Лишнего спросил? — обеспокоился Денис, остановив наш танец.

— Извини, просто вспомнила, — ответила я, вытирая слезы.

Денис взял в свои ладони мое лицо, взглянул серьезно своими голубыми глазами.

— Рассказывай.

Мы сели на пол возле дивана и я все ему рассказала, за исключением карточных игр. Денис слушал внимательно, когда мне снова захотелось плакать, он мягко погладил меня по голове и заверил, что будет встречать и провожать меня до работы, каждый день. Отпираться было бесполезно, Денис был человеком слова, сказал — сделал, и ничто и никто его не переубедит.

— Посмотрим кино? — предложил Денис.

Мы стянули на пол одеяло, к дивану положили подушки и легли на них спиной. Денис включил на ноутбуке боевик. Мы посчитали, что именно этот жанр должен поднять нам настроение. После боевика последовала комедия, после мы включили мелодраму. Мы смотрели фильмы и комментировали действия героев, разбирали их поступки. Я смогла расслабиться и забыться. Денис отличный парень и прекрасный друг. Мы с ним немного похожи. Я не помню, как мы уснули, проснулась я на полу, лежа на его плече, укрытая до самого носа полосатым пледом.

Глава 15

Зачетная неделя подходила к концу. Я успешно сдала все дисциплины, даже зачет по хореографии выстрадала. Георгий Адамович дал понять, что у меня нет данных и что он переступает через свои принципы, ставя мне хорошую оценку. Я уже привыкла к подобным его заявлениям, закалилась на них, поэтому страдать не стала. Пашка с Денисом также, как и я, без проблем сдали все отчетности. Приближался новый год. Институт был украшен мишурой, расписными шариками из папье маше и серебристым дождиком. В холле установили высокую искусственную елку и рядом поставили почтовый ящик для анонимных писем с поздравлениями. Девчонки бросали в ящик не только письма с поздравлениями, но и анонимные признания в симпатии.

Инна, будучи старостой нашей группы, разносила подарки преподавателям. Мы всей группой предварительно скинулись на пакеты с мандаринами и коробки конфет для наших учителей. Более оригинального подарка придумать не смогли. Тася в ярком новогоднем свитере разносила новогоднюю почту. Вручала конвертики и записки студентам. Пашка следил за каждым ее шагом и сильно куксился, когда она болтала с другими парнями. Нам с Денисом уже давно все было очевидно, но мы не давили на Пашку, не приставали с расспросами, молча ждали его признания.

Наташка в обществе Заречной продолжала меня игнорировать. Даже с днем рождения не поздравила. Я не стала афишировать свое совершеннолетие одногрупникам, потому что мне не на что было угощать ребят. Таким подлым образом я отказалась от своего праздника, а на сэкономленные деньги купила себе наконец-то пару теплых свитеров из секонд-хенда и отправила посылку брату. Приехать на каникулы домой у меня не получится. Мне нужно больше работать.

Мы с Наташкой дружили с первого класса, и каждый год отмечали дни рождения друг друга. За эти одиннадцать лет она не могла не запомнить дату моего дня рождения. В праздничный день бывшая подруга проигнорировала меня, ни сказав ни слова. Я не удивилась, но это было неприятно. Глубоко в себе я хранила надежду на то, что мы с Наташкой снова будем дружить. Пусть Наташкино поведение говорило об обратном, я все равно верила в лучшее.

— Димитрова, иди сюда, — позвала меня Инна. — Возьми оставшиеся пакеты, поможешь мне.

— Слушаюсь и повинуюсь, — мысленно согласилась я.

Вместе с Инной я прошлась по аудиториям, поздравляя педагогов. Собственно, я не поздравляла, не успевала и рта раскрыть, все делала Инна. Она торжественно зачитывала из открытки абзац стихов и вручала подарок. Я выступала в качестве носильщика. Оставался последний комплект подарков. Инна заметно оживилась. Мы подошли к аудитории, в которой проходили занятия по сценическому движению. Аудитория была пуста. Рядом находилась небольшая коморка — кабинет преподавателя. Дверь была не заперта.

— И где он? — спросила Инна, оглядывая небольшое душное помещение с окном, маленьким столом и скамейками вдоль стен.

— Давай просто оставим подарок на столе и уйдем, — предложила я. Дмитрий Анатольевич ни разу не припомнил мне мое поведение в баре, в его отношении ко мне не было предвзятости. Он относился ко мне также, как и к остальным студентам, но я все равно старалась лишний раз не напоминать ему о себе и избегала лишних встреч.

— С ума сошла! Такие вещи нужно лично в руки отдавать! — возмутилась Инна. Очевидно дело было не в подарке, Инна искала способ сблизиться с преподавателем.

— Его нет. Я ждать не стану.

— Подожди ты!

Инна аккуратно уложила подарок на стол, вырвала из блокнота лист и начала писать.

— Дорогой, Дмитрий Анатольевич. Не вульгарно звучит?

— Нормально, пойдет.

— Мне не надо нормально, мне надо хорошо! Так. Милый, нет, оставлю дорогой. Поздравляем. 1 курс, 12 группа. Нормально?

— Конечно, нормально. Все, пойдем.

— Куда ты так торопишься?

— Мне здесь некомфортно.

— Глянь, есть кто в коридоре? — попросила меня Инна.

Я выглянула в коридор.

— Пусто.

Инна подошла к одежде, висящей на крючках прибитой к стене планки. Она провела рукой по джинсам, потрогала кожаный ремень и воткнулась носом в футболку.

— Что ты делаешь?

— Шшш. Я вдохновляюсь.

На скамейке лежала черная спортивная сумка, Инна заглянула внутрь и сходу выудила рукой документы.

— Инна! — осуждающе шикнула я.

— Смотри какой, — Инна без стеснения раскрыла кожаную обложку и разглядывала страницы паспорта.

— Инна, убери на место, — беспокоилась я.

— Итак, что у нас есть. Ему двадцать три года, родился в марте. Значит, овен. Это удачно, обожаю упрямых баранов. А фамилия... Идеально, просто идеально. Угадай как?

— Не знаю, убери на место и пошли отсюда!

— Холод. Дмитрий Анатольевич Холод. Его фамилия так подходит к его глазам.

— Ага, и ко всему другому. Инна! Хватит! — я стояла в дверях и просматривала коридор.

— Успокойся. Сейчас я только прописку сфоткаю и все.

— Прописку? Зачем?

— Димитрова, тебе хоть раз в жизни кто-нибудь нравился?

— Инна, давай быстрей! Кто-то идет! Черт.

По коридору шел Дмитрий Анатольевич. Уверенным быстрым шагом он приближался к дверям своего кабинета. Когда он вошел в кабинет, мы с Инной стояли у стены, прижавшись друг к другу. Инна улыбалась во весь рот, а я от страха и стыда не знала куда глаза спрятать.

— Дмитрий Анатольевич, мы пришли вас поздравить с наступающим новым годом, а вас нигде нет, — наигранно изображала невинность Инна.

— Ясно, — коротко ответил он и бросил стопку разноцветных конвертиков на стол. Освободившимися руками он начал собирать распущенные волосы в полухвост. Инна недовольно взглянула на стопку на столе. Думаю, она прикидывала количество потенциальных соперниц.

— Это вам подарок от нашей группы, там мандаринки и конфетки, - сказала она.

— Понял. Спасибо.

Инна стояла и в упор смотрела ему в глаза.

— Что еще?

— Ничего. А вы на капустник придете?

— Может быть.

— Придите, пожалуйста.

— Посмотрим.

Я потянула Инну за руку и вытянула ее из кабинета. Довольная девушка плыла следом за мной по коридору, прижимая к груди телефон.

— Видела какие у него волосы?

— Инна, это не перебор? — спросила я девушку, указывая на ее телефон.

— Успокойся, Димитрова, и держи язык за зубами.

Поведение Инны меня напрягало. Мне было неловко и стыдно за ее поступки. Ее шуточное увлечение Дмитрием Анатольевичем перерастало в одержимость. На новогоднем капустнике, в котором участвовали студенты театрального и через забавные сценки-постановки поздравляли со сцены преподавателей, Инна посвятила целый номер новому преподавателю.

— Кувырок или стойка на лопатках — вот в чем вопрос! — начала свой номер Инна.

Я стояла за кулисами и радовалась, что меня не задействовали в этом действии. Инна белым стихом выражала свою симпатию к новому преподавателю и восторгалась его педагогическими качествами, в это время другие ребята исполняли на сцене кувырки и стойки. Мне почему-то было за них стыдно.

Холод сидел в первых рядах рядом с Добровольским. Его фамилия ему действительно подходила. Безразличное выражение лица, холодный, отстраненный взгляд. Полнейшее равнодушие к происходящему. Инна тем временем воспользовалась проектором и по команде на экране стали появляться фотографии.

— Ужас! Откуда она их взяла?! — я, сгорая со стыда за одногрупницу, высказалась вслух.

— Соцсети, — разъяснили мне одногрупники.

Я, конечно, знала, что такое соцсети, но у меня их не было. Может, я бы и хотела попробовать завести свою страничку, но как это сделать с кнопочного телефона? Нет и ладно. И вообще, что должно быть у человека в голове, чтобы выставлять свои личные фото на всеобщее обозрение. Комплекс неполноценности? Хотя по фотографиям Холода нельзя было сказать, что у него есть такие. Инна продолжала петь дифирамбы Дмитрию, подкрепляя слова снимками на экране.

— Самый сильный и спортивный, — говорила Инна.

На экране высветилось фото Дмитрия на сноуборде, затем летняя фотография, где наш преподаватель, с веревками на плечах, стоял топлес на фоне какой-то горы, потом снимок, где он стоит на руках на вершине этой же горы.

— Веселый, молодой.

Фотография с вечеринки, где Дмитрий, улыбающийся во весь рот, танцевал в окружении друзей, меня удивила. Трудно было представить, что веселый парень со снимка и парень, сидящий с каменным лицом в зале, — один и тот же человек.

— С добротой в глазах, активный.

Где она доброту разглядела? Его доброту под микроскопом не увидеть. На экране возникла фотография со студенческих времен. Дмитрий стоял на сцене в пиратской шляпе, расстегнутой белой рубашке и со шпагой в руках. Снова улыбка во весь рот. И волосы. В этом я, пожалуй, соглашусь с Инной. Волосы у него шикарные. Длинные светлые локоны ниже плеч, я парней с такой внешностью только в американских фильмах видела.

— Вот такой он наш любимый, дорогой и уже совсем родной Дмитрий Анатольевич!

Инна закончила свое шоу, спустилась со сцены и вручила преподавателю красную коробочку с бантиком.

— А это что? — спросила я у ребят за кулисами.

— Что-то от себя, мы не в курсе, — пожали плечами ребята.

Мое участие в капустнике было незаметным. Я выскакивала на сцену с подтанцовкой и, стоя в дальнем ряду, пыталась танцевать, таскала реквизит, выполняла роль массовки. Другие ребята были более активны и ставили номера под себя, чтобы и педагогам угодить и себя показать. Мне на подобное не хватало смелости и воображения, я не знала, что я могу такого показать, чем удивить, поэтому роль массовки меня не огорчала. Мне приятно просто быть задействованной в творческом процессе.

Одногрупники предложили встретить новый год всем вместе в баре «Богема», а перед этим сходить на каток. На каток я согласилась, а в бар идти отказалась. Мой начальник хорошо платил за работу в новогоднюю ночь. Чем больше народа, тем больше зарплата. В нашем ресторане за месяц до конца года были забронированы все столики. Я не хотела упускать такой хорошей возможности заработать.

На центральной площади города, рядом с драматическим театром, была установлена елка и тут же был залит огромный каток. Жители города с удовольствием придавались зимней забаве в канун праздничной ночи. На катке было людно и шумно. Мы с Денисом встретились заранее и вместе пришли на каток. Здесь же взяли в аренду коньки, и вышли на лед.

На коньках я каталась также, как и танцевала — никак. Денис держал меня за руку, вместе мы объезжали каток по кругу в поисках наших одногрупников. По пути нам встретились Тася и Пашка. Они катались вдвоем за ручку, не замечая никого вокруг. Мы с Денисом по-доброму посмеялись над Пашкой и его тайной симпатии, которая уже давно совсем не тайная, но отвлекать парочку и создавать им дискомфорт своим присутствием мы не стали. В ярком розовом шарфе, рисуя лезвием узоры на льду, каталась Инна. Заприметив нас, она быстро сменила траекторию и подъехала к нам, окатив стружкой снега от резкого торможения.

— Димитрова, и на катке ничего не можешь? — съехидничала она. Я промолчала в ответ.

— Дай мне Надюху на минутку, покажу ей кое-что, — обратилась она к Денису.

— Вернешь в целости и сохранности, — строго ответил Денис, передавая мою руку Инне.

— Расслабься, не обижу.

Инна быстро покатила меня вдоль катка и остановилась у бортика.

— Смотри, — сказала она, указывая на противоположную сторону.

Я долго вглядывалась в толпу, пытаясь понять, кого она мне показывает и наконец увидела. Дмитрий Анатольевич в белом свитере и жилетке поверх него, со своими собранными в полухвост волосами общался с высокой блондинкой. У девушки были длинные распущенные волосы, на ногах черные обтягивающие стройные ноги леггинсы, а сверху также, как у Холода, был надет белый свитер и жилетка. Они выглядели, как пара. Она ему что-то рассказывала, улыбаясь и хитро всматриваясь в его глаза. Он выглядел отстраненным, но изредка улыбка проскальзывала на его лице. Девушка отъехала от него, сделала красивый пирует. Я увидела ее лицо и поняла, что мы с ней уже встречались. Это была та девушка из бара, с которой беседовала Заречная.

— Видала? — возмущенно бросила мне Инна.

— Наверное, это его девушка, — предположила я.

— Бывшая девушка, бывшая, — раздраженно поправила меня Инна.

— Да какая разница...

— Большая разница! Это кикимора его кинула, понимаешь, она бросила его, такого парня, а сейчас опять к нему подкатывает, — негодовала Инна.

— Ты откуда знаешь? — удивилась я ее осведомленности.

— Справки навела. Это белобрысое чучело зовут Элиза Белинская. Она училась на одном курсе с Холодом, только в параллельной группе. Наш Дмитрий Анатольевич запал на нее и как собачонка бегал за этой мочалкой первые два курса. Кстати, не только он. Все парни с ума сходили. Еще бы, она вон какая. Красивая. Со всех сторон смотрю, ни одного изъяна, чучело! На третьем курсе Элиза оттаяла и из всех ухажеров выбрала нашего Димку. Повстречались они недолго, Элиза потом променяла нашего мальчика на богатого спонсора. Разбила парню сердце.

— Какая разница кто с кем учился, с кем встречался. Поехали, это не наше дело.

— Димитрова, ты совсем дура! Не понимаешь, что он мне нравится? — со всей серьезностью обратилась ко мне Инна.

— Он же твой учитель, Инна, так нельзя.

— Вот зануда. Ты такая же скучная и отсталая, как твой секондхэндовский свитер! — выпалила она, а я задумалась, откуда она могла узнать про свитер.

Изящная Элиза кружила кругами вокруг Дмитрия. Ее белые локоны красиво развивались на ветру. Она развернулась спиной к Дмитрию, покружилась на месте, отъехала от него, сделала красивый поворот, снова завертелась и вернулась обратно.

— Смотри, что творит, — негодовала Инна.

Инна схватила меня за руку и поехала по направлению к парочке.

— Дмитрий Анатольевич, вот это встреча! — изобразила удивление Инна.

— Привет, — коротко ответил Дмитрий.

— А мы всей группой на каток пришли, новый год хотим вместе отпраздновать. Можете присоединиться к нам, мы потом все вместе в Богему пойдем.

— Ясно. У меня другие планы, — ответил Дмитрий.

— Мы будем отмечать в другом месте, — вмешалась в разговор Элиза, делая акцент на слове «мы».

— Планы меняются, имейте в виду, Дмитрий Анатольевич, мы вам всегда рады. Мы вас ни на кого другого не променяем, — бросила в ответ Инна, я дернула ее за руку.

— Поехали к ребятам, — предложила я Инне.

— До свидания, Дмитрий Анатольевич. Счастливого нового года.

Инна попрощалась с преподавателем и мы поехали.

— Ты зачем это делаешь?

— Знай Димитрова, я так просто не сдаюсь.

Инна оставила меня у бортика и укатила, сказала мне, чтобы я сама добиралась до Дениса. Я искала глазами друга, и снова зацепила взглядом Холода и его девушку. Элиза все также кружилась вокруг него. Она отъехала ближе к центру катка и решила сделать очередное вращение. Компания хоккеистов налетела на девушку и сбила ее с ног. Парни быстро уехали, а Дмитрий Анатольевич бросился к девушке. Он бережно поднял ее со льда, стряхнул снег с ее одежды. Они перекинулись парой фраз и Холод повел девушку к выходу, поддерживая рукой за талию. Элиза, не смотря на падение, сияла.

Меня не напрягало работать в праздничную ночь, наоборот. Через веселый настрой гостей ресторана я наполнялась радостным ожиданием и предвкушала грядущий праздник. Приглашенные артисты пели со сцены старые американские песни в стиле джаз, с потолка свисали нити блестящего дождика, мигали гирлянды. Атмосфера требовала поверить в чудо и загадать желание в полночь. Я поддалась воодушевлению и в мыслях обдумывала свое желание. Я хотело многого, но загадать нужно только одно.

— Все, ухожу. Меня уже мой заждался, — сказала моя сменщица, — в машине ждет. Смотри: третий столик я закрыла, они допивают чай и уходят; за шестой и седьмой отнесла заказ, надо будет рассчитать; за двенадцатый, в вип ложу, только проводила гостей, минут через десять подойди.

Я приняла инструкции от сменщицы и приступила к работе.

— Добрый вечер, меня зовут Надежда, я буду вашим официантом. Вы готовы... сделать заказ?

Я обратилась к посетителям и не сразу поняла, кто передо мной сидит.

— Готовы. А вы готовы его принять? — спросил меня мужчина.

Этот терпкий парфюм, липкий взгляд. Это был «Саня». И он был не один. Рядом с ним сидела Элиза. Что она делает рядом с этим типом? Где Холод?

— Извините, — меня осторожно подвинули в сторону мужские руки, за стол плюхнулся Дмитрий Анатольевич. Он поднял на меня свои холодные голубые глаза и замер.

— Что будешь, Дим? — обратился Саня к Холоду.

— Кхм, сейчас выберу, — Дмитрий Анатольевич раскрыл меню.

— Ты же та девчонка с катка? Ты вместе с той, которая в розовом шарфе, была, да? — спросила меня Элиза.

— Да, это была я, — согласилась я.

— Ты на театральном учишься? — уточняла Элиза.

— Да.

— Димка у тебя занятия ведет?

— Да, — отвечала я, стараясь не смотреть на «Димку».

— Студенточка, — проговорил Александр. Мне было не комфортно называть его Саней даже мысленно. Все таки он был старше меня, минимум лет на десять.

— И как он тебе? — обратилась ко мне Элиза, поглаживая свои длинные волосы наманикюренными ногтями.

— Кто? — я вопросительно посмотрела на девушку.

— Димка. Как педагог, хороший?

Я повернула голову в сторону «Димки», похоже, что его наша беседа не интересовала, он изучал меню.

— Нормальный, — максимально непринужденно ответила я.

На мой ответ Дмитрий Анатольевич отреагировал сдержанным смешком.

— У Дмитрия Анатольевича много скрытых талантов, — добавил Александр.

— Но о них мы говорить не будем. Я выбрал, — сказал Дмитрий и сделал заказ. Элиза и Александр тоже сделали заказ и попросили по алкогольному коктейлю, Холод отказался.

Я отнесла на кухню заказ и через круглое окно в дверях изучала вип ложу. Ситуация была странной, я не понимала, что могло связывать Александра, Холода и Элизу. Видно, что они знакомы давно и это все, на что была способна моя логика. Страха перед Александром я больше не испытывала, думаю, взрослый мужчина понял с прошлого раза, что я не желаю иметь с ним никаких дел. Присутствие Холода неожиданно придало мне уверенности и храбрости. Я искренне не понимала, как я могла испугаться пьяного типа, когда можно было просто врезать ему как следует. Почему я так злюсь? Что меня так раздражает? Я уже поняла, что дело не в Александре, тогда в чем?

Работа кипела, гости веселились. Я осторожно разносила заказы, обходя танцующих людей. Приближалась заветная полночь. Мы расставляли на столики свечки и готовили для гостей бенгальские огни. В полночь каждый готсь должен был зажечь свой огонек и загадать желание. Ведущий со сцены подогревал публику смешными шутками на тему новогодних желаний.

— Рассчитай меня, — потребовал Холод.

За их столиком чувствовалось напряжение.

— Хорошо, одну минуту, — согласилась я.

— Зачем? Я заплачу, — вмешался Александр.

— Не уходи, останься с нами. Как встретишь новый год, так его и проведешь, — проговорила Элиза, протягивая к Дмитрию руки.

— Рассчитай, — Дмитрий был непреклонен. На его лице читались недовольство и растерянность.

Я быстро сбегала за счетом. Дмитрий Анатольевич вложил нужную сумму в расчетную книжку с чеком.

— Оставайтесь, — бросил он своим друзьям и без промедления покинул ресторан.

— Дима, не уходи, — крикнула ему вслед Элиза.

— Пусть идет, — успокоил ее Александр. — Успокоится, потом поговорим.

Элиза нервно взялась за стакан с коктейлем и, вытащив из него трубочку, в миг опустошила содержимое. Александр ободряюще погладил ее по спине.

— Что я могу сделать для вас? — мне нельзя было просто отойти от столика, такова политика ресторана. Нужно убедиться, что гости ни в чем не нуждаются.

— Ничего, — резко ответила Элиза. Ее поведение быстро изменилось. Она больше не выглядела изящной, красивой, воздушной девушкой. Смеряя меня тяжелым взглядом, она хищно улыбнулась мне.

— Я воспользуюсь тобой, когда мне будет нужно, — сказала она. Ее фразу можно было трактовать двояко.

Новогодняя ночь пролетела быстро, дольше ждали. Под утро, проводив последних гостей, я собирала с пола оборванный с потолка дождик и думала. Думала про непростую Элизу, мастерски изображающую из себя хорошую девочку, думала про Александра, который ни разу за вечер не сделал и намека на его предложение, вел себя так, будто мы видимся впервые. Также я думала про Холода. Я вспоминала его студенческие фото, которые использовала Инна в своем номере-поздравлении. Что с ним случилось? Куда делся веселый, открытый парень со снимков, почему он стал таким... холодным. Может я стала думать о нем из-за чаевых, которые он мне оставил? Это была довольно крупная сумма для обычных чаевых и я не понимала, с чего вдруг я удостоилась такого внимания с его стороны. А может это своеобразная плата за мое молчание, чтобы я не болтала о встрече трех знакомых за столиком ресторана? Я и без чаевых не стала бы говорить о этом. Я в чужие дела не лезу, у меня своих проблем хватает. Ну вот, я так и не успела загадать новогоднее желание. Ладно, в следующем году повезет.

Глава 16

— Что ты как деревянная? — злилась на меня Инна.

— Я на таких огромных каблучищах ни разу не стояла, — оправдывалась я.

— Димитрова, у нас экзамен, понимаешь, экзамен! Надо было другую девчонку в номер брать. Учись! Стой ровно! Не так. Что ты как... Это твоя проблема, ты ее решай! Если накосячишь на экзамене, упадешь, ногу сломаешь — я тебя прибью, поняла?

— Поняла.

Близился конец первого курса, а вместе с ним экзамен по актерскому мастерству. Я нервничала. На экзамене нужно было показать упражнения, этюды с животными и этюды с наблюдением за людьми. Мы в прямом смысле наблюдали за интересными людьми в общественных местах и потом, на занятиях, старались изобразить понравившегося нам человека. Мы погружались в образ, передавали мимику, жесты, походку, пробовали раскрыть характер. У меня подопытных было достаточно. В ресторане я часто наблюдала за клиентами, в каждом я научилась подмечать интересную деталь. На занятиях я делилась своими наблюдениями, за второй семестр я умудрилась показать более двадцати этюдов. Добровольский хвалил меня. Он говорил, что в актерской профессии внимательность — это самая важная черта.

На этюдах наш экзамен не заканчивался, также мы должны были сделать пародии на известных исполнителей и оформить все наши номера в полноценный концерт. За организацию, естественно, взялась Инна. Сначала идея пародий очень вдохновила меня, но потом я зашла в тупик, так как не знала, кого я могу изобразить. Другие ребята быстро определились с номерами, у некоторых было по два-три номера. Пашка удивил всех выбором, он решил сделать пародию на Ободзинского и все время напевал слова из песни «эти глаза напротив». Денис был более прогрессивным в выборе исполнителя. Тася помогла ему раздобыть белый парик с длинными пушистыми волосами. Наш тихий, задумчивый Денис собирался устроить на сцене рок-н-ролл под песню «final countdown». У Инны было два номера. В первом она была Ларой Фабиан, исполняла нежную, красивую песню в длинном белом платье и парике, во втором она была вокалисткой группы ВИА ГРА. И так как в этой группе три исполнительницы, она выбрала пару девчонок для подтанцовки, конечно же таких, чтобы выигрышно смотреться на их фоне. Одной из этих девчонок была я.

— И снова раз, два, три, поехали, — командовала Инна.

Мы друг за дружкой выходили на сцену и подходили к стойкам микрофонов. Инна стояла ближе к залу, я с одногрупницей чуть дальше, чтобы не затмевать собой восходящую звезду. У меня болели ноги, я никогда не носила таких высоченных каблуков. Открывая рот под фонограмму, извиваясь, словно гусеница, я репетировала этот нелепый номер, мысленно ругая себя за то, что согласилась на все это.

— Уже лучше, завтра поработаем в хореографическом классе, — Инна закончила репетицию.

— Ну, как оно? — засмеялся Смак.

— Никак. Сам видел, — обиженно ответила я.

— Забей. Лучше со своим номером определись.

— Я не представляю, что мне показывать. Идей никаких.

— Новости. У нас совместный урок с курсом Огорельцевой, — Денис вошел в зал и поделился с нами новостями.

— Как-то все не складывается сегодня, — заметила я.

— Угомонись, забубнила. Туфли жмут? — снова засмеялся Пашка.

— Издеваешься? Я на них еле стою, а нужно ходить и пританцовывать.

— Какие танцы? Так, с ноги на ногу переваливаетесь, — не унимался Паша.

— Даже это дается мне с трудом!

Я сняла туфли и босиком пошла в раздевалку. Нужно было переодеться к занятию по сценическому движению.

— Димитрова, отнеси журнал преподу, — снова настигла меня Инна.

— Почему я?

— Потому! Эта крыса белобрысая, я про Элизу, сегодня в институт приперлась. Холод, как ошпаренный ходит. Я к нему со всей любезностью, добротой, а он как гаркнул, еще и посмотрел так, будто прибьет сейчас. Не хочу накалять. У нас итак с ним все тяжело идет.

— У тебя с ним? — удивилась я ее словам.

— Димитрова, не тупи. На журнал, отнеси.

— Не хочу, проси другого.

— Какая смелая стала! Огрызаться научилась! Тебя таким манерам в мафиозном ресторанчике научили?

— В каком?

— Короче, держи, неси. Просить больше некого. Все уже разминаться ушли. Одна ты тут торчишь. Иди давай.

Она сунула мне в руки журнал и вышла из раздевалки. Я побрела в учительскую коморку. Двери маленького кабинета были открыты. На полу валялась сумка, вещи были разбросаны. Я подошла к столу, положила журнал и обратила внимание на белый лист с золотым тиснением. На столе в виде элегантной карточки с вензелями лежало приглашение на свадьбу. Элиза и Александр — два имени были напечатаны витиеватым шрифтом.

Пазл сложился. По словам Инны в институт приходила Элиза, после ее прихода Холод стал сам не свой, значит она принесла ему это пригласительное. Пригласительное на свою свадьбу? Своему бывшему парню, который очевидно любит ее до сих пор. Жестокая девушка. А что насчет Александра? Может это тот самый мужчина из ресторана? Вряд ли. Еще пару месяцев назад он предлагал мне секс за деньги, а сейчас женится? Не может быть, наверное, это другой Александр. Даты свадьбы не было. Может это шутка такая? Чтобы Холода позлить, на эмоции вывести. Не знаю и знать не хочу. Не мое дело, не интересно.

— Все изучила? — резко спросил голос за спиной.

Я развернулась. Такого Дмитрия Анатольевича я еще не видела. Он был очень зол. Правый уголок рта опустился вниз, нахмуренные брови прикрывали колючий холодный взгляд. Я замотала головой и вышла из кабинета.

— Ну, отнесла? — подбежала ко мне в аудитории Инна.

— Да. Сегодня будет непросто.

Занятие началось с построения. Две группы выстроились в шеренги. Моя Наташка косилась в мою сторону, но все также держала дистанцию. Заречная красовалась в ярком розовом гимнастическом купальнике и черных лосинах. Ее образ напомнил мне фитнес модель из 90х. Аудитория для занятий была просторной, но все же нас сегодня было слишком много. Дмитрий Анатольевич перемешал две шеренги, поделил студентов на группы и предложил заняться акробатикой. По иронии судьбы я попала в группу к Заречной и Наташке. С нами было еще двое парней с курса Огорельцевой. Я чувствовала себя лишней в их компании. Мы взяли себе мат и начали выполнять кувырки, сначала одиночные, затем парные.

— Давай, иди ко мне, — передо мной раскрыл свои объятия Кирилл.

Я посмотрела на Наташку и увидела равнодушие и безразличие в ее глазах. У меня не было желания выполнять упражнение вместе с Кириллом. Он показался мне неприятным, скользким парнем. Все-таки Огорельцева набрала студентов под стать себе. Я выполнила задание вместе с Кириллом. Все мои действия сопровождались хихиканьем и комментариями Заречной. По ее мнению я все делала не так и была не гибкой, не спортивной, не сильной, не удачной и не красивой. Используя эпитеты по отношению ко мне она все время подставляла «не», чем очень забавляла компанию. Наташка молчала. Меня радовало, что она не поддерживает свою новую подругу. Это вселяло мне надежду, что с Наташкой еще не все потеряно.

Холод был нервный, говорил резко. Но в его поведении я заметила рассеянность. Он любил подмечать малейшие ошибки, всегда делал выговор, если кто-то нарушал технику безопасности или легкомысленно подходил к выполнению упражнений. Сейчас он молчал. Он был с нами и вместе с тем, где-то очень далеко. Наверное, он также, как и я, хотел, чтобы занятие поскорее закончилось.

Мы перешли к акробатике. Мне нравилось делать флажки, парные равновесные упражнения. Вообще мне все давалось легко. И похоже, что причина этой легкости заключалась в Денисе. Я всегда занималась с ним в паре и чувствовала себя безопасно и комфортно, даже когда меня нужно было подкидывать в воздух. Сейчас мне было тяжело. Кирилл не думал о моей безопасности, он думал о себе, о том как поскорее выполнить элемент, получить «хорошо» от преподавателя и разлечься на матах, рассматривая ребят, шепотом обзывая каждого неприличными словами.

— Давай уже, лезь, — предложил он мне, чуть присев.

Мне нужно было встать ему на колено, затем забраться на спину, потом встать ногами ему на плечи, после чего он должен был подняться во весь рост и осторожно пройтись, разведя руки в стороны. Я, стоя на его плечах, должна была удерживать равновесие, во время его ходьбы. Это упражнение мы называли башней.

Я забралась парню на плечи и мне стало нехорошо. Я впервые ощутила страх высоты. С Денисом у меня ничего подобного не было. Сейчас мои ноги тряслись, выпрямить спину и развести руки в стороны было невозможно.

— Отпускай меня, — требовал Кирилл. Я крепко держалась за его голову, не могла преодолеть внутренний страх.

— Цирк! Мы тебя до вечера ждать будем? — возмутилась Татьяна Заречная.

— Минутку, — выдавила я.

Кирилл не стал меня ждать, резко отдернул мои руки от своей головы. Я выпрямилась и пыталась поймать равновесие.

— Подожди, не иди, — попросила я, шатаясь из стороны в сторону.

— Надя, Наденька, Надюша, так нелепа, неуклюжа... — иронично начала Заречная.

— Так труслива и робка, — добавил парень из группы.

— Что охота дать пинка, — подключился Кирилл и пошел. Пошел, игнорируя мою просьбу.

— Стой, стой! — просила я. — Остановись, я слезу.

— Остановите поезд, я схожу, — пропел Кирилл. Заречная смеялась громче всех. Кирилла так забавляла ситуация, что он решил разнообразить свою ходьбу легкими прыжками. Я вскрикивала на каждом.

— Дмитрий Анатольевич, — позвала я преподавателя.

— Зачем так сразу, с козырей. Учись сама решать проблемы, — сказала мне Заречная.

Я с мольбою посмотрела на Наташку. Наташа молчала, смотрела на других ребят, игнорируя происходящее. Дмитрий Анатольевич не торопился подходить, он был занят другими. В общем шуме сложно было услышать мой мышиный писк, как выразился Кирилл.

— Денис! — выкрикнула я. Кого еще я могла попросить о помощи?

Я не могла поднять глаз, я смотрела на пол и думала, как и куда мне спрыгнуть, чтобы не сломать ноги.

— Добавим экстрима, — предложил Кирилл и пошел в сторону гимнастического бревна. Бревно было сдвинуто к стене с окном.

— Не надо, не надо, стой! — кричала я. Кирилла мои крики забавляли. Он обхватил руками мои ноги, не давая мне спрыгнуть и взобрался на бревно. Я оказалась на высоте, примерно трех метров от пола. Кирилл, шатаясь шел по бревну, я от страха забыла, как дышать.

Почему я позволяю этому происходить? Почему я просто не схвачу его за волосы и не врежу ему кулаком в лицо? Почему я терплю? Все время терплю. Всегда терпела. Чего я боюсь? Жалкая, беззащитная девчонка. Замухрышка. Убогая. Согласна со всем. Я убогая. Прямо сейчас я могу вылететь в окно и я даже не предпринимаю попытки исправить ситуацию. Что со мной не так?

— Нравится? — издевался Кирилл.

— Надя, тебе в цирковое надо было поступать, а не в театральное! — шутила Татьяна.

— Отпусти меня, — со всей серьезностью я сказала Кириллу.

— А то что? — нагло огрызнулся парень в ответ.

— Я вырву тебе волосы, — набралась смелости я.

— Дура, я тебе сейчас сам что-нибудь вырву, — сказал парень. — Иди, ты свободна.

Кирилл с насмешкой отпустил мои ноги и развел руки в стороны. Я прикидывала, куда мне спрыгнуть.

— Надя! — раздался крик. Это был Денис, он бежал ко мне с другого конца аудитории. Я посмотрела на него и почувствовала облегчение. Спасение пришло. Моя нога от перенапряжения съехала с плеча Кирилла, я потеряла баланс и полетела с плеч парня в сторону окна.

— Надя! Уйдите все! Зови Холода, быстро! — знакомый голос отдавал указания. Шум, беготня. Я открыла глаза, передо мной было лицо Дениса. Он был бледный.

— Ты как? — спросил он меня.

— Она сама виновата, могла бы остановить меня, могла бы слезть. Я тут ни при чем, — говорил в стороне Кирилл.

— Болит? — снова спросил меня Денис.

— Ничего не болит, — ответила я, поднимаясь с пола и осматривая свое тело.

— У нее шок, сейчас Холод придет, посмотрит. Инка за ним побежала, — сказал Пашка. Он тоже выглядел обеспокоенным.

— Со мной все нормально, — заявила я, поднимаясь на ноги.

— Не нормально, Надь. У тебя щека и бровь вздулись, ты головой на ручку от окна прилетела. Еще рука... — говорил Денис.

Я пощупала свое лицо и ощутила два пульсирующих бугра, один над глазом, другой на правой скуле. Еще я заметила, что моя правая рука странно двигается, почти не сгибается кисть.

— Перелом, наверное, — предположил Пашка.

— Не похоже, пальцами шевелит, вроде, — додумывал Денис.

— Что здесь? — в аудиторию вошел Дмитрий Анатольевич.

Встревоженная Инна показала на меня рукой. На лице Дмитрия мгновенно вспыхнула ярость и тут же сменилась тревогой. Он подошел ко мне. Парни по-очереди рассказывали, что произошло, как я упала, откуда, каким местом приземлилась, дружно поставили мне диагноз и последними словами обозвали Кирилла, который выглядел, как пришибленная собака и все твердил, что он здесь ни при чем. Я думаю, что он больше переживал за свое возможное отчисление, а не за мое состояние.

— Занятие окончено. Я с Надей еду в травму, Кирилл идет в деканат писать объяснительную.

— Какую еще объяснительную? — вспыхнул Кирилл.

— Такую. Напишешь по какой причине ты, взрослый парень, подверг студентку опасности и нанес ущерб ее здоровью. Мне причина очевидна — слабоумие, если ничего другого не придумаешь, так и пиши.

— Я ничего не делал! Она сама упала! — противился Кирилл.

— Уйди с моих глаз, — почти шепотом произнес Дмитрий Анатольевич, глядя в глаза Кириллу. Парень нервно вышел из аудитории, громко хлопнув дверью.

Друзья довели меня до раздевалки, Денис и Пашка помогли переодеться. Инна тоже хотела поучаствовать, но ребята ее не подпускали. Мы вышли на улицу. У института стоял серебристый BMW, в машине сидел Холод. Он вышел и помог мне усесться на переднее сидение, пристегнул ремень. Пашка и Денис перекинулись парой фраз с преподавателем и замахали мне руками, очень глупо улыбаясь. Я понимаю, они пытались поднять мне настроение. Я помахала им в ответ распухшей рукой. Было странно видеть свою руку в таком состоянии и я совсем не чувствовала боли.

Мы отправились в ближайший травмпункт. В машине было чисто, идеально чисто. Блестящая панель с кнопочками, кожаная оплетка руля без единого залома, чистые коврики, чистые стекла. Я осторожно разглядывала салон, немного смотрела на водителя. Холод был собран, недоволен.

— И как ты допустила такое? — он нарушил молчание.

— Сама не знаю, — честно призналась я.

— Надо было стукнуть по шее, чтобы не лез. Видишь, что придурок, зачем связываешься?

— Я не знала, что он... Настолько придурок. Я не знала, что так далеко зайдет.

— Опасные слова. Уже взрослая. Пора разбираться в людях. Пора знать наперед, куда зайдет.

— Согласна.

— Я тоже виноват. Не вовремя вышел. Мне тоже нужно знать наперед, что может произойти. Исправлюсь.

Мы приехали в травмпункт. В регистратуре у меня попросили паспорт и полис, ни того, ни другого с собой не оказалось, только студенческий. Холод умеет убеждать, за пару минут он договорился с женщиной и нас пропустили на второй этаж к врачу. От кабинета врача тянулась длинная очередь. Среди посетителей было много мужчин неопрятного вида, некоторые сидели с разбитыми лицами.

— О, ребятишки, — обратился к нам мужчина, меня окатило волной перегара.

Холод нашел мне свободное место подальше от пьяной компании, сам встал напротив.

— Мы здесь надолго. Покажи, как у тебя рука, — попросил Дмитрий.

Я протянула ему распухшее запястье. Он осторожно осмотрел мою руку, затем лицо. Над правым глазом нависала набухшая бровь, и я ее могла видеть. Холод приложил свою ладонь к моей щеке. Мы встретились взглядами.

— Сейчас приду, — сказал он.

— Ты куда? — растерянно бросила я ему вслед, не заметив, как перешла на «ты».

— Пойду к врачу.

Холод ушел. Я сидела одна в длинной очереди. Травмы были у всех разные. Кто-то сидел с замотанной рукой, кто-то странно выпячивал вперед ногу. У мужчины был сломан нос, на его лице была размазана застывшая кровь. Я разглядывала людей, подмечала интересные детали, старалась отвлечь себя. Хлопнула дверь кабинета, в коридоре послышался разговор на повышенных тонах.

— Почему я должен бросить пациента с разбитой челюстью и идти осматривать какую-то девушку! — возмущался мужчина в белом халате.

— Потому что она симпатичнее и от нее не пахнет перегаром, — парировал Холод.

— Ко мне в первую очередь ведут срочных, с тяжелыми травмами! Мне ваши опухлости и синяки в самом конце смотреть нужно! — маленький крупный мужчина быстро семенил ногами по коридору. Дмитрий, сдерживая улыбку, указывал путь. Мужчина подошел ко мне.

— Что тут? — обратился ко мне врач.

— Рука, — ответил за меня Дмитрий.

Я показала врачу свою распухшую руку. Мужчина покрутил мое запястье и резко дернул. Рука хрустнула, я вскрикнула. Слезы хлынули из глаз.

— Нежнее можно?! — заступился Холод.

— В постели будешь нежнее!

Врач покрутил еще немного мою руку. Я закусила нижнюю губу и отвернулась, чтобы не видеть этого.

— Все, вправлено, — констатировал врач, опустив мою руку.

— Просто вывих был? — уточнял Холод.

— Снимок надо для уверенности. Идите вниз, там рентген сделайте.

— Понятно, а с лицом как? — не отпускал врача Дмитрий.

— А что с лицом? — пухлые цепкие пальчики забегали по моему лицу. — Сколько пальцев видишь?

— Два, три, один, — считала я выставленные перед моим лицом пальцы.

— На свет посмотри. Боли есть?

— Нет. В руке только сейчас немного ноет, — отвечала я.

— Ушибы, сотрясения нет, глаз в порядке, — заключил врач. — Неси снимок, выпишу мазь, повязку сделаем, — сказал он Холоду.

— Спасибо, — Дмитрий улыбнулся врачу.

— Иди с глаз моих, — сказал в ответ врач и вернулся в кабинет.

— Как ты его из кабинета вытащил? — шепнула я Дмитрию Анатольевичу, пока мы проходили по коридору через очередь.

— Знаю его. Он мне плечо вправлял. Классный мужик. Лучший в своем деле, поэтому и очереди такие большие, из других районов все к нему идут.

— Понятно. Вежливости ему только не хватает, — нахмурилась я, вспомнив, как неожиданно врач вправил мне руку.

— Харизма, — улыбнулся Дмитрий.

Я засмеялась. В памяти сразу возник Смаковский и наши вступительные экзамены. Слово харизма у меня навсегда будет ассоциироваться с Пашкой. Мы сделали снимок. Дмитрий был очень внимателен ко мне, чуть не за руку водил меня по больнице, за меня общался с персоналом, постоянно спрашивал, как я себя чувствую. Я вспоминала, как бережно он поднимал со льда Элизу, когда ту сбили хоккеисты и представляла, каким нежным и заботливым может быть Дмитрий со своей любимой девушкой.

Наши больничные дела закончились. Я вышла из травмпункта с перевязанной рукой и неприятной ноющей болью в запястье. Дмитрий быстро доехал до аптеки, сам купил все необходимое по рецепту. В машине он распаковал мазь от ушибов и нанес мне ее на бровь и скулу. Его движения были осторожными, нежными. Я сначала хотела взбунтоваться и намазаться самостоятельно, но увидев его заботу, сопротивляться не смогла. Его холодные глаза смотрели внимательно. Тонкие пальцы легко касались моей кожи. Я сидела на переднем сидении и любовалась совершенно новым человеком, каким предстал сейчас передо мной Дмитрий Холод.

— Плохо, что компресс сразу не сделали. Это я упустил, надо аптечку завести. В институте даже зеленки нет, — сказал Дмитрий, закончив обрабатывать мое лицо. — Дело сделано, можно и расслабиться. Перекусим?

— Можно, — согласилась я, пытаясь утихомирить рукой урчание в животе.

Дмитрий заехал в кафе взял нам в дорогу по горячему бутерброду и пару пончиков с горячими напитками.

— Неудобно есть левой рукой, боюсь я тебе все уделаю, — с набитым ртом проговорила я.

— Не парься, уберу. Куда тебя везти? Домой?

— В институт.

— Зачем? Репетируете?

— Да, ребята хотели помочь мне с номером.

— Пародии делаете?

— Да. У меня не получается. Не могу номер придумать.

— Значит много думаешь. Надо отпустить себя. Перестать оценивать себя, перестать думать о том, что подумают другие. Наплевать на других. Наслаждайся процессом, каждым мгновением.

— Так легко говоришь.

Он засмеялся.

— В жизни все просто. Сложности мы сами создаем.

— А вывих долго заживает?

— За месяц у тебя все пройдет.

— Долго.

Рука не успеет зажить к экзаменам, значит я не смогу в полном объеме сдать программу по сценическому движению. Я не стала затрагивать эту тему, не хочу чтобы это выглядело так, будто я хочу поблажек из-за травмы.

— А как ты вывих плеча получил?

— Скалолазанием занимался. Полез на гору с ребятами. Прошел больше половины. Нужно было отдохнуть, дать организму немного восстановиться. Но мне так хотелось залезть туда первым. И я полез дальше. Сорвался. Вывихнул плечо.

— Ужас, а дальше? — пережевывая сладкую сдобу, я требовала продолжения. Дмитрий Анатольевич вел машину и продолжал рассказ.

— Я прошел больше половины, спускаться вниз из-за какой-то травмы, по-моему, было глупо, я полез дальше. Практически на одной руке я добрался до вершины. Два часа карабкался. Да, меня обогнали, потому что я не мог идти в прежнем темпе, приходилось дольше примиряться, перенаправлять силу, менять маршрут. Но я влез.

— Больно было?

— Не без этого.

— Оно того стоило?

— Да. Но сейчас я бы так не сделал. Максимализм, острое желание жить и выжимать из жизни максимум. Я был ослеплен своей целью, не думал ни о чем другом. Юность, она такая.

— Ты так говоришь...

— Как?

— Будто тебе лет шестьдесят.

Он засмеялся. Мы подъехали к институту. Выходить из машины совсем не хотелось. Легкая беседа, забота, чувство защищенности, мой преподаватель, сам того не зная, подарил мне то, в чем я так давно нуждалась. Он оказался совсем другим. Я была неправа на его счет.

— Дмитрий Анатольевич, — всю дорогу я общалась с ним на «ты», и он ни разу не поправил меня, сейчас, у стен института, нужно возвращаться к привычному обращению. — Тогда, в баре, я неправильно повела себя. Вы извините меня, некрасиво получилось.

— Не понимаю, о чем ты, — Дмитрий серьезно посмотрел на меня, затем широко улыбнулся. Я поняла, что конфликт исчерпан.

В институте нас встретили Денис, Пашка и Тася. Они расспрашивали меня про мое состояние, разглядывали лицо, руку, хором ругали Кирилла, жалели меня. Мне было приятно их внимание. Холод передал меня в руки моим друзьям и отправился в деканат, мы с ребятами начали думать над моим номером.

— Бери любого исполнителя! Какая разница кого изображать! — умничал Пашка.

— Не надо любого. Тебе должно быть комфортно. На тебя будут смотреть, оценивать. Нужно выгодно себя преподнести, показать характер, — говорила Тася.

— Надо расслабиться и получать удовольствие, — сказал Денис.

— Холод также сказал, — заметила я.

— Вы разговаривали? — удивился Пашка.

— Думал они всю дорогу молчать будут?! — возмутилась Тася.

— Нет, то есть да. Он не похож на человека, который станет болтать.

— Ты его совсем не знаешь. Он хороший, скажи, Надь? — обратилась ко мне Тася.

— Да, — немного подумав, согласилась я.

— Вот, видишь. У меня появилась идея. Надя, ты хорошо поешь, это твое преимущество. Когда другие будут открывать рот под фанеру, ты будешь петь вживую, — предложила Тася.

— Слишком сложно, не хочу заморачиваться.

— Придется, моя хорошая.

Глава 17

Наступил наш долгожданный экзамен. Я пыталась влезть в черное боди, которое притащила мне Инна. Кружевная ткань практически не тянулась, плотно облегала тело и неприлично подчеркивала то, что я обычно скрываю. Обмотанная эластичным бинтом рука сильно портила образ. Но заживление протекало стремительно, еще пару недель и я навсегда расстанусь с этой повязкой.

— Вот это сюрприз! — вскрикнул Пашка, когда увидел меня. — Вот это я понимаю, виагра!

— Не смешно, эта штука мне мала, — возмущалась я, прикрывая грудь.

— Лебедь, плыви сюда.

Денис вышел в растянутой белой майке, в белом растрепанном парике, короче говоря, в образе. Увидел меня и замер.

— Впечатлился, Лебедь? — смеялся Смак.

— У меня все готово, как у вас дела? — к нам подошла бодрая Инна в пурпурном боди и рыжем парике. Ее образ так и кричал «посмотрите на меня». Она обошла застывших парней и увидела меня. Эмоции на ее лице сменялись одна за другой. От удивления, восторга она перешла к злости и неприкрытой агрессии.

— Что за новости! Убери это! — накинулась она на меня, пытаясь натянуть на мою грудь ажурную ткань.

— Не надо, выглядит идеально, — вмешался Пашка.

— Идеально? Это порнография! Ты знаешь, где находишься? — отчитывала меня Инна.

— Этот... купальник мне мал! — объясняла я, с трудом вспоминая название данного вида одежды.

— Не трогай ее, — подал голос Денис, выйдя из оцепенения.

— Ты вообще не вмешивайся, — бесновалась Инна.

— Если переживаешь, что смотреть будут только на нее, а не тебя, то правильно делаешь, — подлил масла в огонь Пашка и рассмеялся. От его слов глаза Инны вспыхнули.

— Раздевайся! Ты не выйдешь в этом на сцену!

— Еще как выйдет, иди, остынь. Сама дала ей такой костюм, успокойся, — Пашка пытался разрулить ситуацию.

— Я хочу, чтобы она сняла его с себя, немедленно, — не успокаивалась Инна.

— Инна, все готово, скоро наш выход, — к нам подбежала одногрупница.

— Я не выйду с ней! — завопила Инна.

— С ума сошла от зависти, — неудачно пошутил Смак.

— Ты, гнусный подхалим, подкатил к дочке препода и думаешь, что теперь тебе везде дорога открыта?! Это мой номер! Все должны смотреть на меня! А не на эту дешевку! — выпалила Инна.

— Я не буду участвовать, — сдалась я. — Честно, мне не очень нравится этот номер, так что я не расстроюсь, если понаблюдаю за вами из-за кулис.

— С ума сошли? Инка, в себя приди! У нас номер, мы так долго репетировали. Никто на нее смотреть не будет, ты будешь в центре, все внимание только на тебя, — одногрупница, переодетая к номеру в белое боди, приводила в чувство Инну.

Инна позволила уговорить себя и согласилась на мое участие в номере. Мы по очереди выходили на сцену под музыку, нас встречали в зале визгами и свистом. Я чувствовала себя скованно и желала только одного — скорее уйти со сцены. Старалась двигаться плавнее, делать меньше резких движений, моя грудь подпрыгивала и стремилась вылезти из неудачного костюма. Когда номер закончился я быстро убежала за кулисы в объятия Дениса. Его ладони кольцом сомкнулись на моей талии.

— Ты очень красивая, знаешь? — прошептал он мне.

— Да брось ты, готовься, сейчас твой выход. Ни пуха.

Я проводила Дениса на сцену. Зрители ликовали. Яркий артистичный парень раскованно двигался по сцене, размахивал львиной гривой и отрывался под гитарное соло. Денис умеет удивлять. Девчонки в зале визжали громче всех.

— Инна тебе этого не простит, — за кулисами меня нашла Тася. — Зачем ты прячешь всю эту красоту под странной одеждой?

Тася разглядывала меня и проверяла на ощупь материал боди.

— Что не так с моей одеждой? — поинтересовалась я.

— Ты, как пацан. Джинсы, футболки. А ты вон какая, хорошенькая, не прячь себя.

— Мне так удобно, в платьях по дорогам не побегаешь, — ответила я, вспоминая мои забеги от института до работы.

Тася вызвалась помочь мне подготовиться к моему номеру. Она подобрала для меня платье из костюмерной, нашла подходящий парик и мастерски загримировала. Сделав свое дело, наша Тасечка побежала в зал смотреть выступление Смаковского. Пашка, в образе, со странным и очень смешным выражением лица, одухотворенно раскрывал рот под фонограмму, щеголяя по сцене в клетчатом костюме с алой розой в руке. Он спустился в зал, прошелся вдоль рядов, нашел Тасю и подарил ей розу, затем пригласил на танец. Тася вся раскраснелась, но согласилась. Мы с Денисом встретились взглядами из противоположных сторон кулис и засмеялись. Как долго они еще будут скрывать свой очевидный роман? Неужели они думают, что об их взаимной симпатии никто не догадывается?

Рядом с Тасей сидел Холод. Устроившись в кресле, он подпирал рукой голову. Интересно ему или скучно — понять было сложно. Его присутствие меня радовало и смущало. Дмитрий Анатольевич проявлял много внимания и заботы ко мне. Без проблем поставил мне "отлично" на экзамене, в котором из-за травмы запретил мне практически все, а свою оценку обосновал моими прошлыми заслугами. Однажды он увидел, как я пытаюсь сделать себе повязку. Левой рукой наматывать эластичный бинт неудобно. Он подошел ко мне и очень осторожно перевязал руку. Я помню, как его горячие пальцы касались моего запястья, я чувствовала его тепло даже через ткань бинтов. Я бы никогда не подумала, что такой холодный, отстраненный человек, может быть таким нежным.

Номер Пашки закончился, на сцену установили рабочий микрофон. Настал мой выход. Мои ладошки мгновенно вспотели, ноги задрожали. Денис ободряюще кивнул и помахал рукой из-за кулисы. Я вышла на сцену под музыку и подошла к микрофону. Контакт с залом. Я запела. Голос, словно чужой, плавно полился из колонок. Для номера я выбрала образ Уитни Хьюстон и вживую исполняла песню «Run to you». Зрители молчали, наблюдали за мной, за каждым моим жестом, за лицом, слушали голос. Где-то на втором куплете меня отпустило, я расслабилась и позволила себе насладиться моментом. Я на сцене. Я пою. Я делюсь со зрителем своим самым сокровенным, дорогим, раскрываю им свою душу.

Этой песней я выражала свое стремление к прекрасному, к моей мечте. Понимаю, песня была о любви, но она у меня вызывала иные ассоциации. И как петь про любовь, если я никогда не любила? Конечно, можно было представить эфемерного принца и петь ему, но я решила спеть ее себе. Я пела про верность и благодарность себе. Я благодарила маленькую девочку Надю, которая однажды захотела стать актрисой и набралась смелости исполнить свою мечту. Я благодарила ее за настойчивость, за веру. Я закончила песню, зал аплодировал. Я была бесконечно рада, до слез. Прекрасное завершение учебного года.

Летние каникулы я проводила в городе, работала. Наташка уехала к родителям, квартиру оставила мне. В институте проходили творческие конкурсы, набирали новых студентов. Я решила посетить один из них. Мои друзья, как и я, с любопытством наблюдали за абитуриентами. Мы словно вернулись на год назад и вместе с поступающими заново переживали волнение и страхи за свою судьбу. Мы изменились за этот год, повзрослели, стали уверенней.

Я вышла из аудитории, мне нужно было отправляться на работу, но перед этим я хотела сделать одно дело. Зажав в руке пузырек с зеленкой, я решительно зашагала в сторону кабинета Дмитрия Анатольевича.

— Привет, Надь, — поздоровался со мной в коридоре незнакомый парень.

— Привет, — ответила я.

После моего выхода в черном боди в номере «виагра» со мной начали общаться парни с института. Поначалу я сильно смущалась, потом привыкла, но если наша беседа затягивалась, а парень намекал на продолжение, я быстро заканчивала разговор, ссылаясь на занятость. Парни не входили в мои планы, мне было не до них.

Я подошла к кабинету. Обдумывая каждое слово, преодолевая смущение и внутренний страх, дернула за ручку. Два полуобнаженных тела, окутанные солнечными лучами, сплетались в объятиях. К красивому сильному торсу парня прильнула стройная девушка с белокурыми волосами. Она была в джинсах и красном бюстгальтере, ее блузка, также, как и его футболка, валялась на полу. Маленькое душное помещение, два разгоряченных тела и один ненужный свидетель.

— Двери закрой, — резко бросил мне Дмитрий.

Элиза довольно защурилась, подцепила зубами его губу и страстно прошлась руками по его крепким мышцам, демонстрируя мне свою власть над парнем.

— Оглохла? — снова обратился ко мне Холод.

Я вышла из кабинета и пнула дверь ногой. Нервная, раздраженная шла к выходу. На пути мне попалась Даная Борисовна. Она была как всегда очень элегантна. Бежевый брючный костюм, уложенные волосы, дорогие украшения на руках.

— Дочь болгарина, кто тебя так взъерошил? — с насмешкой обратилась она ко мне. — Слышала ты неплохо поешь, молодец. Только на одном голоске далеко не уедешь. Кстати, из-за тебя отчислили моего студента. Я этого не забуду.

Кирилла после инцидента на занятии отчислили. Говорят, что на отчислении настоял Холод. Я не стала ничего говорить в ответ Огорельцевой, это было бесполезно и опасно. Ее не переубедить, а за попытку спорить с ней можно заделаться ее врагом. Как известно, враги Огорельцевой долго не живут. Имею в виду не живут в профессии. У нее много связей, поэтому ее слушаются и стараются ей угодить. Оставив на столике вахтерши тети Нюси флакончик с зеленкой, я вышла из института. Погода была прекрасная, а на душе было гадко.

Глава 18

Бар «Богема» был переполнен. Радостные первокурсники активно со всеми знакомились, с восторженными глазами делились впечатлениями от вступительных экзаменов и не стеснялись заявлять о своих мечтах и целях. Кто-то поступил на театральное, чтобы в будущем сниматься в кино, кто-то грезил театром, были ребята, которые мечтали создать свой собственный театр и гастролировать с ним по миру, также были и те, кто поступил просто из любопытства. И как такое может быть? Я годами готовилась к поступлению, потратила кучу нервов, пролила литры слез, я знаю режиссеров, драматургов, я много читала, изучала, а они... Не мне их судить, но все равно обидно.

Легкая музыка не напрягала, я сидела за барной стойкой, пила свой безалкогольный мохито. Думаю, мои одногрупники также, как и я, испытывали легкое чувство эйфории, глядя на веселящихся первокурсников. Прошел всего год нашей учебы, а мы уже ощущали себя такими опытными, мудрыми, взрослыми. Новые студенты воспринимались нами, как дети, которые еще ничего не знают и не умеют.

— О Димитрова, а где твоя охрана? — ко мне подсела Инна.

— Пашка занят, Денис не смог прийти.

— С Пашкой все понятно, а вот с Денисом нет. Его в институте не было. У него все нормально?

— Нормально.

Я не собиралась откровенничать с Инной о состоянии дел моего друга. У Дениса были проблемы дома. Отец продолжал на него давить, настаивал на отчислении из института, постоянно оскорблял, говорил, что актерство — это работа для педерастов, ни во что не ставил мечты и интересы своего сына. Однажды летом мне позвонил Денис и попросился переночевать у меня, я, конечно, согласилась, тем более Наташки не было. Он пожил у меня на съемной квартире пару дней, пока отношения в семье не приняли более благоприятный характер. Сейчас произошел очередной конфликт с отцом и Денис сообщил мне, что появится в институте только на следующей неделе. Я очень за него волновалась, но что нужно было сделать в данной ситуации не знала. Денис запретил мне делиться подробностями его жизни с кем либо, даже Пашка ничего не знает.

— А ты почему не на работе? — попыталась съехидничать Инна.

— У меня выходной, — спокойно отвечала я.

— Все лето в фартучке перед людьми бегала, да?

Я кивнула и отпила глоток из стакана.

— У тебя неплохо получается. Тебе надо было в сферу услуг идти. Жалко будет, если такой талант пропадет, — смеялась Инна.

Я, привыкшая к ее манере общения, уже не реагировала на колкости.

— Хочешь удивлю?

— Нет.

— Смотри.

Инна открыла мне фотографию на своем телефоне. На снимке был Холод. Он стоял у костра без футболки и мешал ложкой в котелке.

— Летом в поход ходила. Через знакомых напросилась в группу и пять суток провела в лесу бок о бок с Дмитрием Анатольевичем. Представляешь?

— Нет.

— Там еще речка была, мы все купались, ночью на звезды смотрели, песни под гитару пели. Ты знаешь, наш преподаватель раньше в рок группе выступал?

— Не удивлена.

— Только он больше не поет, даже гитару в руки брать не хочет. И все из-за этой белобрысой курицы. Представляешь, как одна кикимора может парня сломать? Ты просто представь размах трагедии. Он для нее все, а она ему так в душу нагадила, что парень до сих в себя приходит. Как сильно он ее любил.

— Почему любил? До сих пор любит.

— Нет, Элиза в прошлом, она замуж выходит.

— Дурдом какой-то. Если она выходит замуж, почему они...?

— Что они?

Я не хотела сплетничать и обсуждать чужую личную жизнь мне было неприятно. Почему Инна решила делиться именно со мной своими успехами в борьбе за внимание нашего преподавателя мне было непонятно. Я хотела закончить разговор и придумать подходящий повод для капитуляции. В одиночку общество Инны мне не потянуть.

— Инна, мне все это не интересно.

— А что тебе интересно? В ресторане бандитов обслуживать?

— Какие бандиты? Туда нормальные люди ходят, обычные.

— Угу, конечно, — говорила Инна, потягивая через трубочку свой коктейль. — Говорят, туда местная власть ездит в карты играть на деньги, слышала про такое?

— Что?! — я выпучила на нее глаза, — ничего подобного!

Откуда она могла узнать? Может у нее в «Астарте» есть знакомые?

— Девчонки там неплохо зарабатывают. А ты все в обносках ходишь. Ты, наверное, из скромности мало просишь за свои услуги?

— О чем ты?

— О том самом. Ты не стесняйся, туда дяденьки богатые ходят. Смело проси семестр оплатить, а лучше все обучение, все оплатят, еще и на одежду нормальную сверху накинут.

Мы буравили друг друга взглядами, когда до меня наконец дошло, о чем она говорит, Инна захохотала, а я от возмущения покрылась краской.

— Димитрова, какая ты дура. Не зря говорят, что провинциальные девушки плохо соображают.

— Не хочу больше с тобой разговаривать.

— Не надо. Иди со своей Наташкой поговори. Пусть она тебя уму разуму научит.

В баре показалась моя бывшая подруга в компании неизвестных ребят. Во главе компании, как обычно, была Заречная, Наташку держал под руку какой-то мужчина.

— Она у тебя по-сообразительнее будет. Втягивается, понимает что к чему. Молодец, карьеру быстро сделает.

Наташка сильно похудела, постриглась, теперь у нее каре. Жалко, у нее были шикарные волосы, золотистые, как рожь, и длинные, до самых ягодиц. Она немного стала похожей на Заречную. Впалые щеки, бледное лицо, худые ноги, стянутые мини юбкой. Она посмотрела на меня и кивнула. Я кивнула в ответ. Вот и все общение.

На занятиях по актерскому нам нужно было выбрать отрывки из произведений и подобрать себе партнеров. Добровольский настоятельно рекомендовал выбирать отрывки из произведений русских классиков, особенно советовал Островского, Чехова. Начинался настоящий театр. Ребята выбирали отрывки в соответствии со своим амплуа. Меня очень привлекали комедийные роли, но Добровольский сказал, что это не для меня. Я ему бесконечно доверяла и выбрала пару драматических отрывков. В одном я играла с Денисом, в другом с Пашкой. Мы снова, как и на первом курсе, репетировали почти круглосуточно, я разрывалась между учебой и работой.

Глядя на окрыленных первокурсников, воодушевленно парящих по институту, я чувствовала себя неполноценной. Во мне пропал былой запал. Нет, мне все также нравился театр, я все также хотела стать актрисой, просто все стало привычным, обыденным. Еще мне было очень одиноко. Я глушила чувства работой, если был выходной, придумывала себе занятия, чтобы не оставаться один на один со своими мыслями.

На занятиях по сценическому движению мы изучали сценический бой. Дмитрий Анатольевич учил нас правильно падать, достоверно драться, наши занятия походили на репетицию боевика. Мы делились на пары, отрабатывали движения, а потом в группах ставили небольшие сценки с элементами боя.

— Я пацифист! Я не бью женщин! Извините, даже в шутку, даже для урока не стану! — возмущался Пашка, когда его поставили в пару к девушке.

— Кого ты из себя изображаешь? Тоже мне рыцарь! — тут же вмешалась Инна.

— Хорошо! Я смогу бить только одну женщину, ее! Поставьте меня в пару с Инной.

— Вы двое меня уже запарили, — ответил Дмитрий Анатольевич.

Ребята засмеялись. За год наши отношения с преподавателем потеплели. Мы позволяли себе шутки в его присутствии, он также шутил в ответ. Мы привыкли к его музыке, к его требовательности. Каждое занятие он начинал с любимого трека Nickelback, который мы уже могли всей группой спеть наизусть. В целом, преподавателем он был хорошим, классным. Ребята его полюбили, даже Пашка. Я — нет. Дело не в происшествии в его учительской коморке, а в том, что он мне просто не нравится. Эти его волосы. Его дырка в ухе. Его шрамик на ключице. Его запах, голос. Его руки.

— В этом семестре на зачете покажете только элементы, потом, в конце учебного года, будет экзамен. На экзамене нужно будет показать готовые, отрепетированные, продуманные от и до номера, естественно, основной упор делаете на сценический бой. Все придумываете самостоятельно, понимаете? Самостоятельно. В номере должны быть начало, завязка, конфликт и конец, — рассказывал Дмитрий Анатольевич.

— Должна пролиться кровь! — сказал кто-то из студентов.

— За кровью к Таське, у нее на складах должна быть, — добавил Холод. Пашка поежился от его пренебрежительного отношения к своей возлюбленной.

— И вы даже не поможете? А если вдруг мне понадобиться консультация? — заластилась Инна.

— Подсказать могу, со стороны посмотреть, посоветовать. Но это должно быть ваше детище. Сам себе режиссер, сам себе постановщик.

— Сам себе каскадер.

— Сам себе травмпункт.

— Никаких травм, — остановил поток фантазии студентов преподаватель и добавил: где аптечка — знаете.

После моей травмы Дмитрий Анатольевич завел огромную аптечку. В ней было все: бинты, таблетки, мази, вата, нашатырь, компрессы, жгуты и даже шприцы. Он подробно объяснил нам что и как может быть использовано и при каких травмах. В общем, сам подготовился и нас подготовил.

Мы продолжали занятие. Я отрабатывала в паре элемент, который у меня никак не хотел получаться. Нужно было бросить мою партнершу через бедро так, чтобы она сделала кувырок в воздухе и приземлилась на ноги. На словах звучит фантастически, но на деле все довольно просто. Ребята делали этот элемент на раз, а я не могла. Наверное, дело в том, что я самая маленькая и худая на курсе. На фоне наших девчонок я выгляжу ребенком.

— Давай еще раз, — подбадривала меня одногрупница.

— Давай, — выдохнув, согласилась я, не скрывая своего отчаяния.

— Долго мучиться будешь? — к нам подошел Дмитрий Анатольевич и обратился ко мне.

— Я стараюсь. У меня не получается.

— Твоя рука прошла, схалтурить в этот раз не получится, оценку придется отрабатывать.

— Я не собираюсь халтурить! — возмутилась я. — Я просто не могу! У меня не получается! У меня сил не хватает.

— Здесь сила не нужна.

— Тогда что нужно? Объясните, я не понимаю, — все больше раздражалась я.

— Успокойся, я объясню, — невозмутимо смотрели на меня холодные глаза.

— Я спокойна!

— Покажи, как ты делаешь, — попросил он, выждав небольшую паузу.

Я приобняла партнершу, которая была чуть не вдвое выше и шире меня, и попыталась перекинуть ее.

— Ты тянешь ее, поэтому она падает. Нужно задать импульс и отпустить, она сама все сделает. Пробуй еще раз.

Я попробовала снова, не получилось. Теперь упала я.

— Ты вцепилась в нее, и она утянула тебя за собой.

— Я уже ничего не понимаю, — процедила я, сдерживая раздражение.

— Иди сюда, — он подозвал меня к себе.

— Смотри, вот я тебя держу, совсем легко, видишь? — он аккуратно прижал меня к себе.

— Вижу, — пробурчала я, ощущая его близость.

— А сейчас, оп.

В миг я перевернулась в воздухе и встала на ноги, не успев сообразить, что произошло.

— Зачем так резко? — возмутилась я, от страха вцепившись в его футболку.

— Не резко. Нормально, — холодно ответил он.

— А мне было резко, — я не хотела уступать.

— Препираться со мной будешь?

— Не было таких планов.

— А какие были? На халяву получить зачет?

— Почему вы так обо мне думаете? — моему возмущению не было предела.

— Сужу по твоим действиям.

— Я вам говорю, у меня не получается. Это не потому, что хочу схалтурить, просто не могу сделать. Я не понимаю.

— Смотри еще раз.

Он снова притянул меня к себе. Мы были слишком близко друг к другу. Он чуть подтолкнул меня бедром, я сделала оборот в воздухе.

— Поняла? — спросил он.

— Нет, не поняла, — я поняла лишь одно, мне было принципиально важным «не понять».

— Еще раз, — он снова притянул меня к себе, я сделала быстрый оборот.

— Поняла?

— Нет, не поняла!

— Еще раз.

Мы снова выполнили упражнение. От частых оборотов у меня закружилась голова, я присела на мат.

— Теперь понятно? — равнодушно спросил меня Дмитрий Анатольевич.

— Нет, блин, не понятно! — выпалила я. Ребята замолчали, прекратили выполнять задание и с осуждением наблюдали за мной. Я испугалась. Я позволила себе лишнего, я это поняла, мне было страшно поднять голову и посмотреть ему в глаза.

— Я тебе все показал, объяснил, слушать меня ты не хочешь, разбирайся сама, — сказал он и пошел к ребятам.

— В жизни своей разбирайся, — вырвалось у меня.

Дмитрий Анатольевич остановился. Его спина, не спеша, развернулась, он посмотрел на меня.

— Повтори, — потребовал преподаватель.

— Ничего, — я ощутила стыд за свои слова.

— Я сказал повтори, — с нажимом снова потребовал он.

— Извините, — я опустила глаза.

Я не знаю, что на меня нашло. Зачем я это ляпнула? Мне сложно контролировать себя в его присутствии. Я все время вспоминаю Элизу. Я помню как она обнимала его, как нагло смотрела на меня, как показывала мне свое превосходство. И почему меня это так задевает? Какое мне вообще дело, что между ними происходит?

— Для тебя занятие окончено. Выйди из аудитории, — сказал он мне.

Я покинула помещение, не поднимая головы, стыдясь своих слов, своего поведения. Воспользовавшись свободным временем, я зашла в деканат, чтобы внести плату за обучение. В этот раз я платила вперед, сразу за два месяца. Моя бесконечная работа летом радовала своим результатом. У меня появились мои первые накопления, я с уверенностью могла заявить, что с оплатой учебы в этом курсе проблем не будет. Но из-за постоянной работы, без выходных, иногда в две смены, я совсем измоталась. Летом, когда все отдыхали, у меня даже не было возможности приехать в родной город к брату. Чувство вины давило на меня. Я стала замечать за собой нервозность, вспыльчивость и неприятную апатию.

— Знаешь, если на твоем курсе кого-нибудь отчислят с бюджетного места, то это место можешь занять ты. С разрешения Константина Сергеевича, кончено. В таком случае ты будешь учиться на бюджете, у тебя будет место в общежитии, даже стипендию сможешь получать, — сказал мне декан.

— Правда, так можно? — удивилась я.

— Да. Хочу, чтобы ты об этом знала. Если возникнут трудности, не отчаивайся, приходи, что-нибудь придумаем, — улыбнулся декан.

— У меня все хорошо, — заверила я. — Спасибо за информацию, буду иметь в виду.

Это была отличная новость. Если бы мне дали бюджетное место, я бы съехала от Наташки, увольняться бы не стала, но смело взяла бы отпуск и не ограничивала бы себя в отгулах. Заработанные деньги можно было бы тратить на себя, откладывать на свое будущее, пересылать часть домой. Проблема в том, что бюджетники крепко сидят на своих местах, отчисляются ребята с платного. Обучение не дешевое, многие ушли с курса. Нас было тридцать, за первый курс мы потеряли десять студентов. Были такие, на которых сам Добровольский возлагал большие надежды, но в процессе обучения ребята быстро сдулись, перестали ходить на пары. Конечно, у меня появилась надежда, но радоваться я не спешила. Все ребята с бюджетных мест серьезно относились к учебе и в будущем видели себя в театре, либо в кино.

— О чем задумалась? — Тася подловила меня в коридоре у деканата.

— О будущем.

— Вот об этом я и хотела с тобой поговорить. В институте, ближе к новому году, будет проходить кастинг. Один хороший режиссер вместе с моей мамой будет ставить мюзикл Нотр-Дам. Набирают молодых ребят с хорошим голосом. Я объявление ближе к делу развешаю, но тебе сейчас говорю, чтобы ты могла подготовиться.

— Мюзикл?

— Да, тебе бы подошло. Ты как раз на Эсмеральду похожа, — сказала Тася, поправляя мои волосы.

— Это отличная возможность. Я хочу! А как мне готовиться? Я не знаю, что нужно делать, — совсем растерялась я.

— Моя мама может с тобой позаниматься, — шепнула мне на ухо Тася и заговорщески подмигнула.

Глава 19

Тася разместила объявление о кастинге в мюзикл на самом видном месте в холле института. Желающих принять участие в мюзикле было достаточно. На проведение кастинга выделили два дня в конце зачетной недели. Студенты готовились, репетировали, подбирали репертуар. На кастинге нужно было исполнить любую песню, раскрывающую вокальный потенциал. Мне повезло, мама Таси — Тамара Алексеевна позанималась со мной и выбрала мне подходящую композицию. Судя по всему, она была за то, чтобы я принимала участие в мюзикле, но состав участников утверждал режиссер. Нужно было понравиться ему.

В преддверии новогодних праздников многие студенты пробовали заработать. Ребята устраивались ведущими в клубы, вели корпоративы, придумывали развлекательные или танцевальные номера и выступали с ними на разных площадках. Пашка устроился аниматором. После учебы бегал по домам и поздравлял деток с новым годом. Оказывается, образ деда Мороза пользовался малой популярностью. В основном дети хотели видеть зверей, персонажей современных мультиков, героев боевиков и компьютерных игр. Пашка собрал целую коллекцию различных костюмов и искренне наслаждался своей работой. Ему нравилось приходить в незнакомый дом и устраивать в нем праздник, нравилось видеть улыбки детей, дети его обожали. Он даже всерьез задумался открыть свое дело и дарить людям праздничное настроение.

У меня с заработком все было стабильно, в подработках я не нуждалась. Конечно, заработок на творчестве намного интереснее работы в ресторане, возможно стоило подыскать себе более креативную работу, но я боялась потерять свое пригретое место.

— Димитрова, иди сюда! — подозвала меня в институте Инна.

— Что?

Рядом с Инной стояла Заречная.

— У меня к тебе предложение, — начала Инна. — Помнишь наш номер «виа гра»? Таня предлагает выступить с ним в клубе, она там организатором подрабатывает. Наши ребята уже кучу номеров показали, за деньги разумеется. Вот и я хочу подзаработать, да и тебе лишняя копеечка не помешает, правда?

— Даже не знаю, — засомневалась я, наблюдая загадочную улыбку на лице Заречной.

— Боишься? — заметила Татьяна.

— Не боюсь, у меня работа. Не получится, — говорила я.

— Мы под тебя подстроимся, — настаивала Татьяна.

— Димитрова, давай. Первое выступление на большой публике. Нам за него еще заплатят. Не сливайся! Что ты опять, как овца заблудшая, давай с нами! Ну? — уговаривала Инна.

— Репетировать опят придется, — вздохнула я.

— Пару раз прогоним и нормально. Там репетировать-то два притопа, три прихлопа, — говорила Инна.

— Не знаю, — все еще сомневалась я.

— Наташа придет, тоже выступать будет, — сказала Заречная.

— Да? — удивилась я. — А какой у нее номер?

— Она индивидуально выступает, для вип-клиентов.

— Димитрова, ну? — требовала от меня ответа Инна.

— Ладно. Мне опять твой купальник надеть придется?

В оговоренное время я приехала к клубу. С выданным Заречной пропуском меня впустили внутрь. Моим глазам потребовалось немного времени, чтобы привыкнуть к ярким вспышкам света в затемненном помещении. Клуб был большим. Большой танцпол, две сцены, с танцующими девушками в бикини, барная стойка, зона для отдыха. Громко звучала музыка, люди танцевали, шумели. Яркая розовая подсветка на черном глянцевом полу вызывала у меня неприятные ассоциации. Развязная, вульгарная атмосфера клуба мне не нравилась.

Я обратилась за помощью к девушке хостес, меня проводили в подсобку, где находилась просторная гримерка, одна на всех. В помещении были ярко накрашенные девушки в откровенных нарядах. Они суетились перед зеркалами и готовились к выходу на сцену.

— Уже пришла? Быстро ты, — встретила меня Заречная. — Переодевайся, готовься. Девчонки скоро подойдут, задерживаются.

— Ладно, — согласилась я.

Я пристроилась в уголок и начала переодеваться. Я влезла в Инкин черный боди, она снова дала мне его, в этот раз без капризов, хотя я лично предлагала ей подобрать для меня другой наряд, чтобы не привлекать к себе внимания. Поведение Инны меня удивило, она сказала, что не против, если на этот раз я окажусь в центре внимания. Девушка в бикини вызвалась меня накрасить, я была не против, потому что сама краситься совсем не умела. Застегнув на ногах ремешки от босоножек на высоченных каблуках, я была полностью готова. Девчонок все еще не было. В гримерку с громким хохотом ввалилась Наташка. Она странно смеялась, яркий макияж делал ее практически неузнаваемой.

— О, и ты тут! — обратилась она ко мне.

Я кивнула ей в ответ. Наташка пристроилась рядом со мной и начала поправлять свой макияж. От нее неприятно пахло алкоголем.

— А почему ты еще не на сцене? — в гримерку зашла Заречная и спросила меня.

— Девчонок жду.

— Зачем их ждать? Они уже здесь, — сказала Наташка, кисточкой поправляя макияж.

— Где? — не понимала я.

— Они с другой стороны, уже за кулисами. Идем! — позвала Заречная.

— Почему они мне ничего не сказали? — возмутилась я.

— Этого я не знаю, — развела руками Татьяна.

— Вот такие у тебя друзья! — засмеялась Наташка.

— Не друзья, мы просто учимся вместе, — сказала я ей.

— Мне все равно, — ответила мне Наташа.

Я пошла за Татьяной. Заречная, в мини юбке и пиджаке, провела меня коридорами в темное помещение.

— Куда мы идем? — не понимала я.

— В вип зону. Там своя сцена, вы будете выступать на ней.

— Я думала мы будем на большой.

— Нет, ваш номер заказали особые клиенты. У них сегодня новогодний корпоратив. Вы будете выступать перед ними. За этой дверью находится сцена, она небольшая и ограждена от зрителя стеклом. Зритель находится в темном пространстве, свет только на сцене, то есть тебя видят, а ты никого не видишь. Так даже удобнее, если ты стесняешься.

— Я не стесняюсь.

— Это хорошо. Девчонки зайдут с другой стороны. Главное качественно отработайте свой номер. У меня репутация, мне форс мажоры не нужны, поняла?

— Поняла.

— Готова?

— Да.

— Заходи, я пойду музыку включать.

Заречная открыла передо мной дверь, я без задней мысли вошла в темное помещение квадратной формы. Постепенно мои глаза привыкли к интимному освещению, я увидела стеклянную стену, подсвечиваемую снизу и сверху. Я была словно на витрине. Кто был за этой стеной, я не знала, но чувствовала, что на меня смотрят.

Мое волнение усилилось, когда зазвучала музыка, не та, под которую мы репетировали. Я все еще стояла одна и всматривалась в стекло, в котором отражалось мое раскрашенное лицо. Интенсивность подсветки сменилась, свет стал более рассеянным, затем сменился цвет подсветки с белого на более мягкий желтый. За спиной хлопнула дверь, ко мне присоединились девчонки. Я быстро встала с краю, подготовилась к номеру. Девчонки начали танцевать. Это были плавные извивания под медленную, чувственную музыку. Я растерялась.

— Что вы делаете? — шепнула я в сторону девушки в рыжем парике.

— Танцуй, — странно ответила Инна.

— Мы это не репетировали! — не понимала я.

— Номер заменили, танцуй! — шикнула она мне.

— Я не умею! Что вообще происходит?

— Просто повторяй за мной, — с напором приказала Инна.

Я не понимала, что происходит. Это было похоже на подставу, но я отгоняла от себя эти мысли и пробовала танцевать. Почему номер заменили, почему мне ничего не сказали, не предупредили? Конечно, зная характер Инны, можно было предположить, что она не посчитала важным сообщить мне об изменениях и мое кривое выступление в данном случае ей пойдет на руку, потому что все внимание будет только на нее. Ладно, оттанцую номер и домой. Впредь в подобных авантюрах я не участвую.

Я продолжила танцевать, ненавязчиво повторяя движения девчонок. В стекло ударили. Это был удар со стороны зрителей. От неожиданности я вздрогнула и отскочила. Девчонки засмеялись и, сгибаясь от смеха, ломанулись в сторону дверей.

— Что здесь происходит? Инна! — испугалась я и схватилась за рыжий парик.

Искусственные волосы скатились с головы и остались у меня в руке, девушка повернулась ко мне лицом, я поняла, что это не Инна. Это была девушка с Наташкиного курса. Она истерично смеялась и пыталась открыть дверь, которую кто-то крепко держал с обратной стороны.

— Все, я больше не могу, выпускай, — кричала в дверь девушка, дергая на себя ручку.

Дверь открылась, показалась Заречная и утащила девчонок за собой, меня оставили одну. Я дернулась следом к дверям, к одной, потом к другой, обе были закрыты. Музыка продолжала играть, в огороженном стеклом помещении включился свет.

Компания молодых ребят смотрела на меня через стекло. Это были одногрупники Наташки в перемешку с незнакомыми мне ребятами. Они смеялись, тыкали в меня пальцем, кто-то вовсе не обращал на меня внимания, сидел, уткнувшись в телефон. В их помещении было дымно, на полу стоял кальян, там же валялись пустые бутылки, вещи. Их было больше десяти человек. Прямо перед стеклом стояла Инна. Она была в своей повседневной одежде. Похоже, что выступать она не собиралась. Вытянув в руке телефон, она с радостным выражением лица снимала на видео мой позор.

— Что ты делаешь? — обратилась я к ней через стекло.

Шумоизоляция не позволила мне услышать ответ. Но, судя по бурным эмоциям на лице, она получала удовольствие от происходящего.

— Откройте двери, придурки, — не выдержала я и стукнула по стеклу.

Инна захохотала и перекинулась словами с ребятами. В компании я увидела Наташку. С наполненным бокалом в руках она сидела на коленях у своего одногрупника Адама — любимчика Огорельцевой. Высокий, фактурный брюнет, сидел на низком диване, расставив ноги, и оценивающе разглядывал меня через стекло. В его руке был микрофон, он поднес его ко рту и сказал:

— Танцуй, — его приказ прозвучал в колонках за моей спиной.

— Иди к черту! — ответила я и снова хлопнула рукой по стеклу.

— Осторожно, не поранься, — засмеялся Адам.

Мне не нравятся эти игры, надо бежать отсюда. Я снова бросилась к дверям и стала лупить по ним кулаками.

— Не порти имущество, денег не хватит, чтобы расплатиться, — говорил Адам.

— Она заработает, — прозвучал в колонках Наташкин голос.

Это настоящее предательство. Я развернулась к неадекватной публике, нашла глазами Наташку и посмотрела на нее. Ей было весело. Она смеялась вместе со всеми. Ее поведение было неестественным, наигранным. Я предположила, что она перебрала с алкоголем, но даже это не может оправдать ее поведение.

— Наташ, Наташа, — я стучала по стеклу, пытаясь обратить на себя внимание подруги.

Наташка демонстративно отвернулась от меня и стала прижиматься к Адаму, нашептывая ему на ухо.

— Вы меня достали! Откройте двери! — закричала я, чувствуя, как в горле образовался спазм.

— Жди. Я иду, — бросил мне через микрофон Адам и вальяжно покинул помещение.

Инна замахала мне рукой, притянув внимание на себя, она скорчила мне рожу и, подойдя к стене, нажала на выключатель. Свет в помещении с гостями погас. Я снова видела перед собой только стекло со своим отражением.

— Вот и я, — ко мне вошел Адам.

— Вы с ума сошли!

— Немного.

— Так. Отойди, дай мне выйти.

— Станцуй для меня и я тебя отпущу.

— Не подходи, — сказала я, выставив вперед руки.

— Уже подошел, — Адам развел мои руки в стороны, подошел вплотную и выдохнул мне в лицо. Запах был отвратительный. Смесь табака и алкоголя.

Он положил свои руки мне на бедра и начал покачивать ими из стороны в сторону.

— Убери руки! — выкрикнула я и оттолкнула его.

— Я лишь хочу, чтобы ты станцевала для меня. Тебе сложно? А так, согласна? — Адам достал из кармана джинс пачку денег и бросил мне в лицо.

— Тебе нужны деньги? Танцуй. Я хочу, — он требовал своего.

— Что ты себе позволяешь! Я напишу заявление в деканат и тебя отчислят.

— Меня никто не отчислит, даже с твоим заявлением. А вот тебя могут.

— Это с чего?

— Все знают каким местом ты деньги в Астарте зарабатываешь.

— Вы все с ума сошли? Я работаю официанткой! Официанткой! Понимаешь?

— Нет. В деканате тоже не поймут. Здесь, как и везде решают связи. У меня связи есть, а у тебя?

— Что тебе нужно от меня?

— Сегодня я хочу танец, — он ухватил меня рукой за промежность, сжал в кулак ткань боди и притянул к себе.

— Будешь со мной и у тебя будет все, работа, роли, деньги. У меня отец в министерстве.

— Пошел ты!

Я изловчилась и ударила парня коленом в живот, он этого не ожидал, удар получился хороший. Адам согнулся, а я не стала тратить время понапрасну, обхватила его сбоку и бросила через бедро. Адреналин зашкаливал. Уроки сценического боя меня спасли. Пока Адам приходил в себя и неуклюже пытался подняться с пола я рванула к дверям. Я била ее ногами и руками, громко кричала.

— Заречная! Открой! Быстро!

— Сейчас я тебе открою, — невнятно промямлил с пола Адам.

Я стянула с ноги туфлю, ухватила ее за каблук и подошла к стеклу.

— Заречная! Если не откроешь, я разнесу это стекло и вас всех! — я паниковала, мне было страшно. Изображая бесстрашие, я начала стучать по стеклу. Тем временем Адам успел подползти ко мне и схватить меня за ногу. Я пыталась стрясти с себя его руки, но не переставала кричать и сыпать угрозами в адрес Заречной.

— Ненормальная, мы пошутить хотели! Что ты тут устроила?! — показалась в дверях Заречная с возмущенным лицом.

Я резко дернула ногой, избавляясь от рук Адама и бросилась к дверям. Толкнув Заречную, я бежала в коридор, из коридора в гримерку. Схватив в охапку свои вещи, не переодеваясь, я выскочила из клуба на мороз в черном боди и одной босоножке. Мне казалось, что за мной гонятся мои однокурсники, но преследователей не было. Пробежав пару кварталов, я завернула за угол многоэтажного дома и быстро переоделась. Меня трясло, но не от холода.

Что я им сделала? Почему они решили так поступить со мной? Почему Инна подставила меня? А Наташка, что с ней происходит? Этих почему было очень много. Также я спрашивала саму себя, какого черта я опять позволила издеваться над собой? Наверное, я действительно дура.

— Димитрова! Стой!

Я обернулась на голос, за мной бежала Инна.

— Димитрова, ты чего? Обиделась? Мы просто пошутили.

— Чего вы хотели от меня? Нашли дурочку, над которой можно издеваться?

— Расслабься, это был просто розыгрыш, ты все приняла слишком близко.

— Просто розыгрыш? Ты меня подставила. Вы заперли меня с Адамом в той комнатушке и наблюдали со стороны, как он меня лапает. Ты вообще снимала все на телефон!

— Что ты такая скучная? Мы просто веселились, думали, ты к нам присоединишься. Скоро праздник, новый год, перестань. Это просто шутка. Давай к нам. Хочешь выберем какую-нибудь замухрышку и поиздеваемся над ней? Давай? Увидишь, тебе сразу полегчает.

— Ты пьяная? — я заметила, как в свете уличных фонарей неприятно блестели ее глаза.

— Это так важно? Димитрова, присоединяйся, пойдем, повеселимся.

— Веселитесь без меня.

— Уверена? Это отличная возможность наладить связи, познакомиться хоть с кем-то помимо твоих Лелика и Болика. Вы же не будете дружить вечно. Окончите институт и разлетитесь кто куда. О будущем нужно думать заранее. Идем? — предложила Инна и протянула мне руку.

— У нас разные пути, — ответила я, отвергнув ее предложение.

— Как знаешь. Кстати, хотела тебе сказать, держись подальше от Холода.

— А он здесь при чем? — опешила я.

— Я по твоему дура? Думаешь я не вижу, как ты смотришь на него? Как тебя выворачивает в его присутствии. Говорю сразу, у тебя нет шансов, даже не пытайся.

— У меня даже мыслей таких не было! — возмутилась я.

— Не ври мне. Я тебя насквозь вижу. Провинциальная замухрышка. Строишь из себя святую. Со мной не прокатит, я тебе быстро глотку перегрызу!

Разговор с Инной завел меня в тупик. Я предположила, что вся эта афера с номером в клубе была подстроена ей из ревности. Странно, я не давала повода. Мои отношения с Холодом были исключительно рабочие. Даже хуже, с его стороны я чувствовала, на мой взгляд, предвзятое недовольство, а с моей стороны была обычная неприязнь. И к чему тут ревновать? Влюбленные девушки безумны, но все таки я не могла предположить, что в Инне кроется столько коварства. Буду начеку.

Я долго бродила по улицам. Примерно через полтора часа моих блужданий я оказалась на съемной квартире. Включив в коридоре свет, я увидела на полу разбросанную одежду. Я зашла в комнату, на кровати прямо в обуви лежала Наташка. Я не выдержала.

— Вставай! Вставай, слышишь? — я пыталась растормошить спящую подругу.

— Не кричи, без тебя тошно, — пробубнила Наташа.

— Тебе тошно? Ты предала меня, Наташа! Я тебе доверяла, всегда, не смотря ни на что! Ты была моей Наташкой, моей лучшей подругой! Я до последнего верила, что у нас с тобой все наладится. Я верила тебе, а ты меня предала.

— Уйди, — она махнула на меня рукой.

— Нет, не уйду!

Я стянула с нее одеяло, включила свет. Наташка была вся в синяках и ссадинах.

— Где ты так?

— Уйди, не твое дело.

— Наташа, ты себя губишь. Эта Заречная и ее друзья — плохая компания.

— При чем тут Таня? Не лезь, ты все равно не поймешь.

— Попробуй объяснить, а я попробую понять. Может тебя обидел кто? Может в полицию надо заявить?

— Отстань ты! Это не твое дело и не лезь ко мне! Скажи спасибо, что я тебе в своей квартире жить позволяю, тебе этого мало? Все лето тут жила, парня к себе водила, думаешь, я не знаю?

— Это был Денис! Он пожил у меня пару дней, у него проблемы были.

— Денис! Знаю я какие проблемы! Ты с первого дня со своим Денисом нюхаешься, то с Денисом, то с Пашкой! Какие замечательные друзья. На меня тебе вообще плевать! Ты просто пользуешься мной! Без меня ты бы на улице жила!

— Не говори так, я всегда к тебе хорошо относилась! Это ты от меня отдалилась, ты начала игнорировать меня, ты меня на кресло спать отправила!

— Не ори, голова болит, — съежилась на кровати Наташка, обхватив руками голову.

— Наташа, как бы ни было, я до сих пор считаю тебя своей подругой. Мы же с первого класса вместе, мы столько всего пережили. У нас так много хороших воспоминаний. Я не злюсь на тебя, я вижу, что у тебя проблемы. Наташ, давай вместе со всем разберемся. У нас с тобой все получится. Давай попробуем вернуть нашу дружбу, — предложила я Наташе и попыталась погладить ее по голове.

— Дура ты! Не видишь, я ничего не хочу, ни тебя, ни дружбы твоей, — вспыхнула Наташа и ударила меня по руке.

Глава 20

После моей прогулки по морозу в кружевном боди и одной босоножки я заболела. Болела долго, почти две недели. Беспомощно лежала пластом дома. Наташка меня не беспокоила, также, как и я ее. Мы общались по бытовым вопросам, пару раз она даже сбегала до аптеки мне за лекарствами. Наша дружба с Наташкой закончилась. Мы стали чужими друг другу, и были вынуждены поддерживать хоть какое то общение из-за совместного проживания. Мое чувство обиды и желание наладить все, вернуть как было, выболело вместе с моей затяжной простудой, мне было все равно. Я мысленно отпустила Наташку и сначала почувствовала ноющую пустоту, но постепенно пустота сменилась легкостью.

— Привет больным, это Паша, — раздался в телефоне бодрый голос.

— Привет, — прохрипела я в ответ.

— Ты долго еще дома валяться будешь?

— Мне лучше, только горло никак не проходит, я его уже всем, чем можно полоскала, результата нет.

— Слушай, кастинг в мюзикл перенесли. Прослушивание будет завтра. Если ты хочешь участвовать, то приходи. И горло давай лечи. Может тебе таблеток принести?

— Спасибо, у меня все есть.

— Все, давай, до завтра.

— Сказал? — услышала я голос Таси.

— Ну. Горло у нее, — сказал Пашка Тасе и отключился.

Весь день я наполаскивала свое горло, мазала его бальзамом, пила горячий чай. Результата от моих стараний не было. Я понимала, что кастинг мне не пройти, но все же решила прийти в институт, чтобы понаблюдать за другими ребятами. Наблюдение в нашей профессии важный навык. Добровольский настоятельно рекомендовал нам посещать экзамены и зачеты студентов других курсов, чтобы наблюдать со стороны, учится видеть ошибки, подмечать интересные моменты и использовать все это в своей работе.

В институте друзья радостно встретили меня. Среди студентов была суматоха, многие хотели участвовать в мюзикле, но кастинг не только перенесли, но и сократили на один день. Длинные списки желающих показать свои вокальные данные были развешены в холле, в них же я нашла свое имя.

— Жалко, значит не судьба, — прохрипела я, нацеливаясь ручкой на свое имя.

— Не дури, давай подождем. Все наладиться, — остановил меня Пашка, не позволяя мне вычеркнуть свое имя из списка.

— Не наладится. Слышишь меня? — с трудом выговорила я ему.

— Мы тут с ребятами придумали кое-что, идем, — повел меня за собой Смак.

Мы прошли в подвал, оборудованный под костюмерную. Здесь мы выбирали себе наряды на вступительных. Внутри нас ждали Тася и Денис.

— Как ты? Не полегчало? — поинтересовалась моим состоянием Тася.

Я отрицательно замотала головой в ответ.

— Мы считаем, что место в мюзикле — твое. После того, что произошло в клубе, ты просто обязана сыграть главную роль!

Я вопросительно посмотрела на Дениса, потому что только ему я рассказала о своих клубных приключениях.

— Это не я, — ответил на мои взгляды Денис.

— Вот. Смотри. Только не принимай все слишком близко, — сказала Тася и поднесла мне свой телефон. — Огорельцевские ребята загрузили это видео в свою группу. Его посмотрели уже больше тысячи человек.

Тася включила мне смонтированное видео. Я с растерянным глупым видом, в черном боди и на каблуках нелепо танцую под песню «провинциальная дурочка». Крупным планом мое лицо и части тела. Ближе к концу я стучу каблуком в стекло и со злобным взглядом выкрикиваю: «я разнесу... вас всех». Мои слова замиксовали и повторили несколько раз.

— Это все? — старательно изображая равнодушие, спросила я.

— Надя, это вызов! Они сделали это из зависти и чувства конкуренции, — негодовала Тася.

— О чем вы? Какая... кхе-кхе конкуренция, — прокашляла я.

— Такая! Ты себя недооцениваешь. Ничего, мы тебе поможем. Я знаю несколько способов быстро вернуть голос. Все-таки моя мама преподаватель по вокалу, — сказала Тася и хитро улыбнулась.

— Итак, присаживайся сюда, — пригласила она меня на табуретку и поставила передо мной на пол электрическую плитку с кастрюлей, наполненной водой. — Сначала попробуем сделать ингаляции, потом ты выпьешь молочный напиток со специями, если не поможет, будем пробовать другие варианты.

— Готовься. Морально. Так просто мы не сдадимся, — засмеялся Смак.

Когда вода в кастрюле забулькала, Тася капнула в нее пару капель эфирных масел, выключила плитку и накрыла меня пледом. Я вдыхала приятные ароматы и стремительно покрывалась потом. Чувствуя, как от жара у меня начинают заворачиваться губы, я попросилась наружу. Тася строго отказала, сверяясь с запущенным таймером. Ждать дольше я не смогла и вынырнула наружу.

— Я сейчас умру, — выговорила я, жадно вдыхая свежий прохладный воздух.

— Ого, ты как рак! — засмеялся Пашка.

— Вареный рак, — согласился Денис.

— Так, ладно. На первый раз хватит, — командовала Тася.

— На первый раз? — переспросила я. Перспектива еще одной ингаляционной экзекуции меня пугала.

— Несите молоко.

По команде Таси Пашка принес стакан с молоком. Молоко от добавленных в него специй стало желто-коричневым и имело очень специфичный запах. На вкус было не мерзко, но и не приятно. Под строгим контролем Таси я выпила приготовленный напиток. Вместе с ребятами мы стали ждать результатов.

— И? Эффекта нет, а прослушивание уже началось, — нахмурился Пашка.

— Что там дальше по списку было? — спросил у Таси Денис.

— Давайте прейдем к медикаментам, — предложила Тася и вытащила пакет с брызгалками и мазями для горла.

— Бесполезно, пробовала, — сказала я.

— Попробуем еще.

Тася забрызгивала мне горло разными средствами, мазала шею мазями. Мы выжидали по пол часа и пробовали новый препарат. Одержимость ребят лечением моего горла меня настораживала. Слишком упорно они старались меня излечить. Когда стало понятно, что медикаментами дело не спасти, в ход пошли народные средства. Мне намотали на горло капустный лист и заставили выпить пару сырых яиц.

— Ну? Ну? — требовал от меня результатов Пашка.

— Гну! — прохрипела я ему. — Может хватит? Не судьба, ребят. В другой раз.

— Подожди, а что там про Фредди и пиво? — спросил Денис.

— Что за Фредди? Какое пиво? — испугалась я.

— Перейдем к тяжелой артиллерии? — засмеялся Смак и вытащил из рюкзака пару бутылок пива.

— Это чего? — я округлила глаза.

— Пашка в интернете прочитал, что Фредди Меркьюри, тот самый, горло пивом лечил. Я, конечно, не одобряю, но, знаешь, на войне все методы хороши! — сказала Тася.

— Не согласна, — я замотала головой.

— Как думаете, ей его холодным можно или лучше подогреть? — спросил ребят Пашка.

— Давайте подогреем, — с умным видом предложил Денис.

— Вот плита, вот вам кастрюлька, — подготавливала реквизит Тася, — давайте. Поспешим.

Костюмерная быстро наполнилась ароматом хмеля. Ребята со знанием дела подогрели мне содержимое двух бутылок и разлили теплую жидкость в несколько стаканов.

— Мне это не нравится, — запротестовала я, отодвигая от себя стакан.

— Нравится, не нравится — пей, моя красавица, — весело настаивал Пашка.

— Я боюсь, — призналась я.

— У нас все под контролем, — бодрил меня Смаковский.

Я по совету Пашки в один приход осушила стакан, мне тут же сунули второй. Было противно. Осушив второй стакан, я ощутила приятную легкость и нездоровый энтузиазм. Я попросила ребят посмотреть в интернете новых способов вернуть голос и заверила их, что я намерена перепробовать все, чтобы достойно показать себя на кастинге. Ребята обрадовались моему порыву и вложили мне в руки третий стакан.

— По-моему, есть некоторые... улучшения! — выговорила я вполне здоровым голосом.

— Я говорил! Я говорил! — радовался Пашка.

— А я до последнего не верил, — признался Денис. — Смотри, у нее глаза в разные стороны смотрят.

— Так, давайте быстро последний стакан. Нам нужен результат, — торопила Тася.

Содержимое двух бутылок было выпито мной. Эффект явно был. В горле прошел спазм, я могла спокойно говорить, осталась лишь легкая хрипотца.

— Надо было еще одну бутылку взять, — сетовал Пашка.

— Ей и так хватит, смотри как разморило, — говорил Денис.

— Добить бы чем-нибудь, — думала вслух Тася.

— Перестаньте, я и так спою! Всем понравится! А если нет, то я им... того самого... — хорохорилась я.

— Может мне еще за бутылкой сбегать? — предложил Пашка.

— Не успеем, — сказала Тася и начала рыться в своей сумке. — Брызгалки, мазалки ей не помогли, яйца сырые тоже. Я кучу специй притащила, кто же знал, что проблему можно иным способом решить.

— Специи! Слушай! А если мы ей глинтвейн по-быстрому сварим? — загорелся идеей Смаковский.

— Куда ей? Она не то что петь, стоять не сможет, — протестовал Денис.

— А мы поддержим! — настаивал на своем Пашка.

— А я согласна! — воскликнула я.

— Таська, тащи наше вино, — попросил Паша.

— Наше? Откуда у вас тут вино? — спросил друга Денис.

— Ну, мы с Тасей... У нас тут в костюмерной вроде как...

— Гнездышко любовное? — расплылась в улыбке я.

— Нет, куда там! — отрицал Павел.

— Смак, все уже давно все про вас знают.

— Как это знают? — возмутилась Тася, вывернув из-за стойки с костюмами с бутылкой вина в руках.

— С конспирацией у вас не очень, — ухмыльнулся Денис.

— Мы просто друзья с Пашей, — отнекивалась Тася.

— Друзья, которые втихаря в костюмерной распивают красное вино и наверняка целуются, — заявила я.

Пашка молчал, а на щеках Таси заиграл румянец.

— Так, давайте делом займемся! Вот вам вино, варите, я пойду посмотрю, что там с прослушиванием, — быстро сменила тему Тася и вышла.

Парни взялись за дело. Я наблюдала за ними, сидя на табуретке, и наслаждалась легким расслабленным состоянием. Меня потянуло поговорить, я болтала всякую ерунду и мне было приятно, что меня внимательно слушали или делали вид, что слушают.

— Осталось пятеро, потом Надя, — к нам вернулась Тася.

— Ой, как быстро! — засмеялась я.

— Надюху развезло, — подметил Пашка.

— Перестань, я нормальная! — протестовала я.

— Может не будем добивать? — предложил Денис.

— Я зря старался?! — Пашка слил в стакан ароматный красный напиток.

— Пахнет, ммм, обалденно. Давай сюда, — я потянула руки к стакану.

— Похоже на алкоголизм, — недовольно скрестил руки Денис.

— У нас нет выбора, — говорила Тася, — голос правда почти восстановился, надо добить!

— Давайте сюда вашу отраву! — я выхватила из рук Пашки стакан и выпила его в один приход.

Напиток был очень ароматным. С каждым глотком по телу расплывалось приятное тепло, я согревалась изнутри. Сделав последний глоток, я закашлялась.

— Ну? — требовали результата ребята.

— Что ну? Хорошо, — ответила я здоровым голосом, вытирая пот со лба.

— Сработало?! — удивленно переглянулись парни.

— Давайте еще раз намажем шею, чтобы закрепить.

Таська побежала к сумке, вытащила мазь и намазала мне шею. Мои мысли были скомканы, мне трудно было сосредоточиться на чем-то одном. Я еле поднялась с табуретки, шатаясь и болтая всякую ерунду, позволила Тасе переодеть меня в длинное платье с разрезом на бедре. Я поймала себя на мысли, что мои друзья хотят моего участия в мюзикле больше, чем я. Меня растрогала их забота, я расплакалась.

— Все нормально, не плачь, мы же тебя любим, — говорила Тася, провожая меня по коридору к аудитории, в которой проходило прослушивание.

— Меня никто никогда не любил! Вы мои самые близкие люди! Я вас так люблю, — искренне распылялась я перед друзьями.

Пашка заглянул в аудиторию, мы ждали его команды. Тася поправляла мой наряд. Денис заметно беспокоился.

— Мой хороший, ты так мило переживаешь за меня, — я потянулась к парню и погладила его по щеке.

— Войдешь, споешь и быстро обратно, поняла? — строго ответил на мою ласку Денис.

— Ну конечно, сладкий.

— Не нравится мне это, — беспокоился Денис.

— Немного переборщили, — согласилась Тася.

— Вы чего, со мной все хорошо. Мне так легко!

— Это пугает, — сказал Денис.

— О, Димитрова, а ты чего тут с конвоем стоишь? — вышла из аудитории Инна.

— Иди куда шла, не мешай, — ответил за меня Денис.

— Зачем так грубо? Я между прочим тоже в кастинге участвую, — заявила Инна.

— Зря, — усмехнулась я.

— Это почему? — возмутилась она.

— Потому что главная роль достанется мне, — сказала я, удивившись своей неизвестно откуда взявшейся смелости и наглости.

— Ничего не попутала?! Мышь! Тебе мало того, что в клубе было? — вспыхнула Инна.

— Иди ко мне, я тебе на ушко шепну, — подозвала я к себе Инну. — Иди, иди, не бойся. Это про Дмитрия Анатольевича.

Инна придвинулась ближе и я схватила ее за волосы.

— Ааа! Дура, отпусти! — завизжала она.

— Нравится ролики монтировать, да? Тебе на режиссерское надо было поступать! Такой талант! Еще не поздно перевестись. Актриса из тебя все равно никакая, может фильмы снимать будешь. Нет, для фильмов мозгов не хватит, а вот тупые видяшки в интернет сливать — это твое, это ты сможешь, — кричала я, дергая ее за волосы.

— Девочки, успокойтесь, — Тася пыталась разжать мой кулак и высвободить волосы Инны.

— Я тебя отчислю! — визжала Инна.

— Мечтай, кикимора! — отступать я не планировала.

— Надя, отпусти ее, — Денис пытался вразумить меня.

— В чем дело? — в дверях аудитории показался Холод.

— Дима, помоги, — обратилась к нему Тася.

Дмитрий Анатольевич быстро вырвал из моих рук Инну. Взъерошенная девушка с испуганным лицом проверяла свои волосы и ощупывала скальп на предмет проплешины.

— Наша очередь. Надюха, заходи, — вышел из аудитории Смак. — А что у вас тут?

— Эта дура на меня напала! — пожаловалась Инна.

— Молчи, ничтожество. Ик, — пафосно заявила я. — Смотри на меня и учись!

Я шагнула к аудитории и наступила на подол платья. Оступившись я налетела на Пашку и отскочив от него, по инерции, попала в руки Дмитрию Анатольевичу.

— Ой, простите. Ик. Надо же. Вы такой мягкий, теплый. Уютный, — без задней мысли я водила ладонями по широкой груди преподавателя и вслух делилась своими впечатлениями. — А я думала вы твердый и холодный. Ик. Как камень.

— Совсем спятила?! — зашипела Инна и хотела накинуться на меня, но Денис предупредил ее атаку, заломив ей руки за спину.

Я нахально подмигнула Инке и, еще раз демонстративно проведя рукой по груди преподавателя, зашла в аудиторию.

— Ну, начнем! — громко произнесла я и захлопала в ладоши.

В аудитории рядами стояли стулья, на стульях сидели студенты и преподаватели. Все, кому было любопытно пришли посмотреть на прослушивание. После моего эффектного входа все внимание было приковано ко мне. Я обошла ряды стульев, вышла на подготовленное место. В первом ряду сидела Тамара Алексеевна вместе с коренастым мужчиной в очках, с очень строгим выражением лица, наверное, это и был тот самый режиссер.

Тася подбежала к парню, который включал музыку. Пашка с Денисом пристроились у стены, позади рядов, вместе с ними стоял Холод. Ребята по очереди ему что-то объясняли. Зазвучала музыка, это был минус песни Селин Дион «all by myself». Я выпрямилась, поправила платье, откинула волосы назад, начала петь.

Песня была очень душевной, переживательной. Я старалась проникнуться смыслом, посылом, но в какой то момент почувствовала, как сильно меня начало мутить. Ряды студентов смазались, поплыли. У меня закружилась голова. Я посмотрела вперед на Пашку с Денисом, на Дмитрия. Взглядом зацепилась за моего преподавателя и, игнорируя бурю в кишечнике, продолжила петь.

Отстраненный, холодный, я пела и смотрела ему в глаза. Все остальное закручивалось в водоворот и притягивало меня к полу, статичными оставались только его глаза. Если бы не эти неприятные эффекты — последствия моего лечения, то это выступление можно было бы назвать лучшим. Я понимала песню, чувствовала ее, мне не приходилось выдавливать из себя эмоции, врать зрителю. Я легко брала высокие ноты и, несмотря ни на что, наслаждалась своим выступлением.

Песня была спета, судя по аплодисментам, выступлением была довольна не только я, но и студенты и сама Тамара Алексеевна. Мужчина рядом с ней уткнулся в свой блокнотик и делал в нем пометки. Мне нужно было покинуть помещение и это было непросто. Меня штормило. Я сделала шаг и меня резко повело в сторону. Тася во время подскочила ко мне и взяла под руку.

— Все в порядке? — спросила ее мама.

— Надюша недавно тяжело болела и до сих пор не очень хорошо себя чувствует. Но дело идет на поправку! — быстро пролепетала Тася и повела меня к выходу.

Мы вышли в коридор. Вместо Таси меня подхватили Денис с Пашкой. Ребята повели меня по коридору института, я еле переставляла ноги. Чтобы ускориться, Денис взвалил меня себе на плечо и понес. Перед глазами калейдоскопом кружились камешки на бетонном полу. Я перевела взгляд выше и тут меня озарило.

— Денис, какие у тебя обалденные ягодицы! — восхитилась я и сжала в руках пятую точку парня.

— Давайте быстрее. Нужно ее изолировать, — поторопил ребят Денис, сдерживая смех.

Они завели меня в знакомую учительскую коморку и уложили на скамейку. В помещение вошел Холод.

— Пусть отлежится, потом отведите ее домой, — сказал преподаватель.

— Лучше такси вызвать, удобнее будет, — вмешалась Тася.

— Как хотите, главное обязательно до дома проводите. Одну не оставляйте, — наставлял Дмитрий.

— Само собой! Мы по-вашему совсем того что ли? — возмутился Пашка.

Холод усмехнулся.

— Учитывая ваши методы лечения, оставим вопрос без ответа, — сказал он.

— Лежи, Надюха, отдыхай, — говорил мне Пашка.

— Что? Но я не хочу! — возмущалась я.

— Лежи давай, не возмущайся. Мы тебя здесь закроем, никто не зайдет, не увидит. Инка уже по институту слухи пустила, что пьяная Димитрова драку с ней затеяла.

— Когда успела? — вслух подумала я.

— Не переживай, разберемся. Отдыхай, ладно? — сказал мне Денис.

— Не хочу я, у меня столько сил. Я бы еще раз спела, — ворчала я, скручиваясь калачиком на скамейке и чувствуя, как меня непреодолимо потянуло в сон.

— Мы не сомневаемся, — погладила меня по голове Тася и чем-то сверху накрыла.

Я провалилась в мягкий теплый сон. Жесткая деревянная скамейка казалась мне самой мягкой кроватью. Я спала и фоном слышала где-то в далеке разговоры, смех. Мне было очень комфортно, спокойно, я не о чем не беспокоилась и просыпаться совсем не хотелось. Я, нехотя, открыла глаза и увидела фигуру парня. Он стянул с себя одну футболку, затем надел другую. Я прошлась взглядом по его спине, зацепилась за ремень на джинсах и быстро закрыла глаза.

— Проснулась, — спросил он.

— Да, — ответила я, не открывая глаз.

— Как себя чувствуешь?

— Отлично.

Я поднялась со скамейки, резко ударило в голову, затошнило, во рту возник привкус сырых яиц, специй и скисшего молока.

— Меня тошнит, — успела выговорить я и меня тут же вывернуло. Дмитрий Анатольевич успел подставить пакет. Содержимое моего желудка оказалось в черном полиэтилене.

— Извините, это ужасно. Мне так стыдно, — выговорила я и откинулась обратно на скамейку.

— Нормально. Воды выпей, — Холод указал на столик и приготовленный стакан с водой. Я взялась за стакан, Дмитрий Анатольевич вышел из кабинета вместе с пакетом.

Мое лицо горело от стыда, голова раскалывалась, а в животе назревала революция. Что бы я еще раз повелась на Пашкины авантюры — ни за что! А почему только Пашкины? Денис с Тасей тоже внесли свою лепту.

— Сейчас придут твои товарищи и отвезут тебя домой, — вернулся Дмитрий Анатольевич.

— Хорошо, — я опустила от стыда голову. Осознавая все свои действия, я понимала, что эксперименты с лечением могут закончиться для меня отчислением.

— Вы меня не сдадите? — осторожно спросила я, чтобы понять настрой преподавателя.

— Не сдам, — недовольно ответил он и продолжил собирать вещи в свою спортивную сумку.

— Ты на все готова ради карьеры? — неожиданно спросил он и вонзил в меня свои холодные глаза. Я уловила неприятные нотки в его интонации и почувствовала будто меня облили грязью.

— Нет! Я не такая! — уверенно отчеканила я.

— Уверена? — с неким отвращением бросил он мне.

— Вы меня совсем не знаете.

— Сужу по тому, что вижу.

— Вы ошибаетесь.

— Проверять не стану. Не интересно, — ответил он и вышел из своего кабинета.

Я ощутила сильное чувство вины. Хотелось бежать следом и повторять, что он не прав. Я поняла, что мне было важно, что он обо мне думает. В кабинет ворвался Пашка, он весело поприветствовал меня и начал хохмить, изображая меня в состоянии аффекта. Следом вошел Денис, спросил меня про мое состояние. Ребята помогли мне собраться и на такси довезли до дома.

Весь следующий день я мучилась. Болело все, кроме горла. Голова раскалывалась, будто по ней всю ночь стучали сковородкой, крутило живот, из-за чего большую часть дня я провела в туалете. Есть я не могла, тут же наступала рвота. Усилиями ребят в моем организме выработалось отвращение к алкоголю и яйцам.

Я была рада, проснувшись на другой день после моих страданий, ощутить себя здоровой. В институте я увидела себя в списке прошедших кастинг. Меня взяли на роль Эсмеральды. Мюзикл будут играть в двух составах, меня определили во второй. Радоваться я не могла, потому что внутри остался осадок, после разговора с Холодом. Я не считаю, что я что-то сделала неправильно. Никому не навредила, только себе. С чего он на меня взъелся? Я не из тех, кто ради цели готов идти по головам.

Глава 21

Репетиции мюзикла проводились индивидуально с каждым артистом и строго после учебы. В мюзикле были задействованы не только наши студенты, но и ребята с других институтов. Все участвующие отличались сильными вокальными данными. Когда наши партии были отточены, режиссер начал собирать мюзикл. Всех участвующих пригласили в студенческий театр, который находился на противоположной улице от института. Я вошла в зрительный зал. На сидениях уже сидели мои будущие партнеры. Я с улыбкой на лице пошла вдоль рядов и, проходя мимо ребят, поздоровалась. Ответили лишь двое, остальные сидели, уткнувшись в телефон, и не обращали ни на кого внимания. Я нашла себе место во втором ряду, села одна. Подсесть к кому-нибудь и завязать знакомство я побоялась. Ребята не были настроены на дружелюбный лад. В воздухе чувствовалось напряжение.

— Привет, — ко мне развернулся парень с первого ряда.

— Привет, — я поздоровалась в ответ.

— Эсмеральда? — спросил он.

— Угу. А ты?

— Гренгуар, — улыбнулся парень.

— Ооо, — с восторгом протянула я.

— Что так?

— Обожаю! — призналась я, вспомнив любимые партии из мюзикла.

— Значит сработаемся, — засмеялся парень.

В зал вошел режиссер вместе с Тамарой Алексеевной и молодой девушкой. Девушка гордо вышагивала, звонко цокая каблуками. Режиссер объявил нам, что сначала репетиции будут проводить с первым составом и на другой день со вторым. В день, когда артисты не были задействованы в репетициях режиссер настоятельно рекомендовал приходить в театр и наблюдать за работой другого состава. Рекомендовал, но не настаивал. Часть ребят покинули зал, это были артисты второго, моего, состава. Я осталась. Я была, как ребенок, не могла усидеть на месте, мне не терпелось увидеть процесс репетиции. Будучи в стороне, не задействованной, я все равно ощущала себя частью большого, прекрасного чуда, которое вот-вот начнет вырисовываться на сцене. По телу пробежали мурашки. Это будем мое первое полноценное представление, мюзикл, в котором будет задействовано больше десяти человек. Масштаб ощущался даже в мелочах. У нас был звукорежиссер, хореограф, были декорации, костюмы, нас обещали загримировать и каждому актеру подбирали индивидуальный грим.

Режиссер пригласил на сцену парня, с которым я разговаривала. Ему прицепили микрофон, он начал исполнять вступительную песню. От удивления я раскрыла рот. Он пел великолепно. Мурашки бегали по телу каждый раз, когда он брал высокие ноты. Невероятно приятный тембр и довольно симпатичный парень. Парень спел свою партию, режиссер вернул его обратно в зал. Возвращаясь к своему месту, он посмотрел на меня и подмигнул.

— Ну как? — спросил он, обернувшись ко мне со своего места в первом ряду.

— Восторг! — ответила я.

— Марк, — улыбнулся парень и протянул мне руку.

— Надя! — я протянула руку в ответ.

— Ты во втором составе?

— Да.

— Я в двух.

— Это как?

— Не нашли другого Гренгуара, — без грамма бахвальства сказал Марк. Я даже уловила в его голосе сожаление.

— Не удивительно. Ты очень круто поешь! — я сделала искренний комплимент парню.

— Наверное, — грустно ответил Марк и отвернулся.

На сцену пригласили девушку, которая пришла на репетицию вместе с режиссером. Ее звали Аглая. Она была стройной красивой длинноволосой блондинкой, сходу напомнила мне Холодовскую Элизу. Она прошагала в центр сцены, позволила надеть на себя микрофон и запела. Спела она неплохо, режиссер был ей доволен. Она приняла его похвалу, как данность и бросила на меня испытывающий взгляд. Я не поняла, что она хотела этим сказать или показать, но все же дружелюбно улыбнулась ей в ответ.

Репетиция проходила интересно, я слушала ребят, запоминала указания режиссера. Я с нетерпением ждала следующего дня, чтобы самой принять участие в процессе.

На другой день в зрительном зале студенческого театра ждал репетиции второй состав артистов. Из первого состава пришло всего два человека, среди них была Аглая. Ее присутствие нервировало меня. Я поймала себя на мысли, что не хочу петь перед ней, не хочу, чтобы она меня слушала и оценивала. Мы обе исполняем одну роль, а это значит, что нас будут сравнивать. Я готова к поражению, готова оказаться хуже, но только в честной борьбе. Я не хочу, чтобы она использовала мои слабые стороны и делала из них себе преимущества.

Режиссер снова пригласил на сцену Марка. Я вновь насладилась его пением. Настала моя очередь. Я поднялась на сцену, мне прицепили микрофон, я начала исполнять свою партию. Аглая, не дослушав песню до конца, встала с места и с торжествующей улыбкой вышла из зала. Конкуренцию я проиграла. Ощутив поражение, я не отчаялась, а просто отпустила себя и стала наслаждаться процессом. Ведь я исполняю свою мечту. Это важнее и ценнее раздутого самомнения высокомерной девчонки.

— Неплохо, — улыбнулся мне Марк, когда я спускалась со сцены.

— Мне до тебя далеко, — сказала я в ответ.

— Неправда.

Репетиция пролетела незаметно. Я быстро включалась в процесс, без пререканий выполняла все указания режиссера и, конечно, получала удовольствие от процесса. В холле театра меня встретил Денис.

— Готова? — спросил он меня.

— Даже не знаю, — задумалась я.

— Привет, — мимо проходил Марк, — твой парень? — спросил он меня и указал на Дениса.

— Нет, мы учимся вместе. Он мой друг.

— Привет, друг. Марк, — Марк протянул руку Денису.

— Денис, — ответил на рукопожатие Денис.

— На каком курсе? — поинтересовался Марк.

— Мы на втором, — ответила я.

— Класс.

— Сам где учишься? — сурово спросил Денис.

— В политехе. Я будущий айтишник.

— Что? С таким голосом?! — недоумевала я.

— И не такое в жизни бывает, — равнодушно ответил парень. — Куда собираетесь?

— Репетиция у нас, — ответил Денис.

— У нас экзамен по хореографии, Денис помогает мне с номером, — уточнила я.

— Интересно.

— Не особо. Я ужасно танцую.

— Не выдумывай, — не согласился со мной Денис.

— Он просто очень добрый, — я потрепала по русым волосам нахмуренного парня.

— Можно будет прийти? — неожиданно спросил Марк.

— Куда? — не поняла я.

— На экзамен, — уточнил он.

— Конечно! Обязательно приходи! То есть нет. Лучше не приходи. Это будет ужасно.

— Я по-твоему зря стараюсь? Ужасно ей будет, — возмутился Денис.

— Денис, извини. Я просто пошутила. Я очень боюсь нашего препода, он всегда меня разными словами называет. Говорит, что я бревно, кривая и все такое. У меня уже комплекс появился.

— Обязательно приду! Комплексы надо убирать! — подмигнул Марк.

Мы поболтали еще немного. Марк оказался приятным собеседником, даже Денис перекинулся с ним парой фраз. Мы попрощались и отправились каждый в свою сторону.

— Вроде нормальный, — резюмировал Денис.

— Вроде? — засмеялась я.

— Поющий парень — это странно, — проворчал Денис.

— Да что ты говоришь?! А танцующий — нормально?

— Ладно, проехали, — усмехнулся он.

В хореографическом классе было пусто. Лампочки тускло освещали станки вдоль стен, тускло подсвечивали в зеркале мое отражение. Денис намеренно не включал свет, чтобы я могла расслабиться и без мешающих мыслей повторять за ним движения. Отключить голову было трудно. Я постоянно контролировала свое тело, проматывая в голове упреки Георгия Адамовича.

— Что ты опять делаешь? — не выдержал Денис.

— Я не знаю, я просто не могу.

— Все ты можешь. Хватит думать, выключи свой мозг.

— Денис, наверное, мы выбрали слишком сложный танец. Для меня.

— Дура. Какой то зализанный пидор наговорил тебе гадостей и ты ему поверила?

— Денис! Не говори так.

— А как еще тебе говорить? Говорю прямо. Ты красивая, у тебя все красивое: руки, ноги, талия — ты прекрасна со всех сторон. Ты очень гибкая, нежная, веселая. Почему ты веришь этому идиоту, вместо того, чтобы поверить мне?

— Потому что он преподаватель, а ты друг.

— И?

— Он объективен, ты меня жалеешь.

— Я сдаюсь, — выдохнул Денис и пошел к скамейкам, обхватив голову руками.

— Денис, извини. Танцы — это не мое.

Парень сидел на скамейке, уткнув голову в колени. Я села перед ним на корточки и погладила его по голове. Он поднял голову и посмотрел на меня.

— Слушай, — начал Денис, — меня отец к себе в фирму устроил.

— Все таки добрался до тебя.

— Я сам попросился. Чтобы он мать не трогал. Не об этом сейчас. Надя, давай заключим пари.

— Какое?

— Ты отключаешь мозг и делаешь все, что я говорю, танцуешь так, как мне нужно. И если тебе ставят на экзамене «отлично», то я оплачиваю тебе семестр учебы в институте.

— Откуда у тебя такие деньги?

— Я же говорю, на отца работаю. Эти деньги ерунда. Он мне слишком много платит, а меня тошнит от этого. Он будто откупается за все свои темные дела. Я не хочу ничего брать у него, эти деньги надо вложить во что-то хорошее. Понимаешь, чтобы перекрыть все его зло добрым поступком.

— Это очень много.

— Я очень хочу, чтобы ты поверила в себя.

— Денис, ты слишком хорош, чтобы быть моим другом. А если не получу «отлично»?

— Исполню любое твое желание.

— Любое?

— Да.

— Станцуешь для меня тот самый танец, который ты Пашке на спор показывал?

Денис молча уставился на меня.

— Чтобы еще раз эту хрень? — возмутился он.

— Ну Дениииис. Если играть, то по крупному, — настаивала я.

— Это очень унизительно, чтоб ты знала.

— А для меня в принципе танцевать — унизительно. Ну, что, договорились?

— Ладно, — согласился Денис и мы пожали друг другу руки.

Мы продолжили репетировать наш танец. Для экзамена нужно было самостоятельно подготовить хореографический номер. Я сразу же обратилась к Денису за помощью, мой друг без раздумий согласился. Из Дениса мог бы получится хороший преподаватель, я чувствовала себя рядом с ним спокойно. Он очень понятно, доступно объяснял мне, что нужно сделать. Когда у меня не получалось, спокойно просил повторить элемент, не срываясь на мне и не требуя от меня сразу высоких результатов. Постепенно мы подготовили отличный номер, осталось только проработать детали.

— Давай поддержку, — сказал Денис.

— Хорошо.

Поначалу мне было страшно выполнять поддержку. Мое падение напоминало о себе. Но как только я оказалась в крепких, надежных руках Дениса, все мои страхи рассеялись. Этот парень никогда не уронит.

Я разбежалась и прыгнула, Денис мягко поймал меня и поднял над собой. Я зависла в воздухе, словно птица и рассмеялась. Это был детский восторг и гордость за себя. Я смогла, не отступила, не сдалась, смогла.

Денис аккуратно поставил меня на пол. Его руки продолжали держать меня за талию. Я обняла его за плечи и с благодарностью посмотрела парню в голубые глаза. Нахмуренные брови, плотно сжатая челюсть, многие боялись Дениса из-за его сурового вида. Но я знала, что передо мной стоит самый добрый человек.

Он склонил ко мне голову, я подумала, что сейчас он мне что-то скажет, но Денис приблизился и поцеловал меня. Это было неожиданно, осторожно и очень нежно.

— Денис? — обратилась я к парню.

— Ничего. Давай отдохнем, — парень отстранился от меня и нервно отошел в сторону.

Мы сели с ним на скамейку. Он завязал разговор на постороннюю тему. Я бы хотела узнать, что для него значил этот поцелуй, но, судя по реакции Дениса, это была ошибка, и он пытался скрыть свое смущение активной болтовней. Я решила его поддержать и сделала вид, будто ничего не произошло. Мы болтали, ели булочки из столовой, которые Денис заботливо купил заранее.

— Что за парень этот Марк? — спросил Денис.

— Не знаю. Просто парень. Мы мало общаемся. Я не ожидала, что он решит заговорить с нами, а потом еще и на экзамен попросится. Мы на репетициях вообще не общаемся. Вроде вместе одно делаем, но каждый сам за себя. Странно так.

— Так везде. Думаешь в театре с тобой дружить будут? Где есть конкуренция, там нет места дружбе.

— Это грустно.

— А что у тебя с Холодом?

— С кем? — выпалила я.

— Он к тебе придирается, иногда на пустом месте.

— Ты тоже заметил? Я думала, мне это кажется.

— Ты с ним не ссорилась? У вас никаких контр нет?

— Нет. Может это все из-за инцидента с кастингом?

— Вряд ли, он сам предложил отнести тебя к нему, чтобы никто не увидел. Чтобы не отчислили. Инка бузила, он с ней поговорил, она успокоилась. Но когда она все же пошла в деканат писать донос на тебя, он и там ее прищучил. Понимаешь? Я думал, между вами что-то есть.

— Ничего нет. И быть не может. Он со своей Элизой встречается. У него явно проблемы с головой, раз он до сих пор любит эту высокомерную, алчную особу. Там вообще все мутно. Она вроде замуж выходит и все равно к нему бегает.

— Ревнуешь?

— Я? Кого? Этого придурка? Мне по-твоему заняться нечем? И почему он ко мне придирается? Я что, хуже всех?

Я встала со скамейки и начала распаляться, в резких выражениях обрисовывая Денису мое отношение к Дмитрию Анатольевичу. Я не понимала, откуда у меня столько агрессии к нему. Я заверяла Дениса, что такой парень, как Холод, может понравиться только эгоистичным дурам, без капли самоуважения.

Глава 22

— Я видела этот свитер в секонде, я права? — обратилась ко мне при всех Аглая.

— Да, я купила его там. В секонде, — без стеснения ответила я.

— Классный свитер, — сказал Марк и прошелся рукой по вязаному рукаву моей кофты. — Ты, Аглая, значит тоже в секондах одеваешься, да? Не знал. Я думал, ты из состоятельной семьи.

Кто-то из ребят в зале засмеялся.

— Это была шутка, Марк! А она на нее повелась, — вспыхнула Аглая.

— Шутка? Эх, а я поверила. Из тебя бы получилась хорошая актриса, — ответила я.

— Скоро премьера мюзикла, там и проверим, кто из нас лучшая актриса.

Я давно научилась не реагировать на выпады в мою сторону. Сначала меня учила Заречная, потом Инка, даже Наташка. Я была подготовлена, закалена, поэтому нападки Аглаи меня не волновали. Тем более рядом со мной был Марк, и он всегда был на моей стороне.

Наши репетиции продолжались уже пару месяцев, мюзикл был практически готов. Ребята с нетерпением ждали премьеры, но наш режиссер был недоволен. Он хотел внести больше действия и элементов театра в свою постановку. К процессу подключили наших студентов. Дата премьеры отодвигалась на конец учебного года, что меня не очень радовало, потому что мне предстояло пройти нервную сессию с кучей экзаменов.

Мы с Марком дурачились на сцене. В костюмах, на фоне декораций, мы пели друг другу смешными голосами и кривлялись, изображая разных персонажей. В помещении были только мы и звукорежиссер, остальные отправились прохлаждаться. Наш режиссер уехал по делам, объявив перерыв, репетиция затягивалась до вечера. На работе я взяла отгул и могла полностью расслабиться. День обещал быть насыщенным, полным творчества и веселья.

— Сыграем в игру? Пишем на листах название песен, потом складываем в одну кучу и тянем по очереди. Что вытянул — то и поешь. Идет? — предложил Марк.

— Идет, — я согласилась.

Каждый разорвал тетрадный лист на пять частей и на каждой части написал название песни. Мы переглядывались и подшучивали друг над другом. На своих листочках я записывала самые девчачьи песни, чтобы посмотреть, как Марк будет выкручиваться. Он, похоже, делал то же самое, подбирал для меня «подходящий» репертуар.

— Девушки вперед, тяни, — улыбнулся Марк.

Я вытянула лист и прочитала название.

— Нет!

— Попала. Будет забавно. Сейчас найду тебе текст, — Марк оживленно начал искать слова песни в телефоне.

— Не надо, я ее наизусть знаю.

— Откуда? По тебе не скажешь, что ты такое слушаешь, — удивился парень.

— У меня есть брат. Колька. Он обожает рок! Ему соседка гитару достала. И когда он учился играть, то заставлял меня ему подпевать. Я разучила с ним все его любимые песни, и мы вместе устраивали дома концерты. Он играл, я подпевала.

— Крутая сестра.

— Я ужасная сестра. Брата уже почти два года не видела. Шлю ему подарки, а он звонит и говорит, что не надо ему ничего, просто меня увидеть хочет.

— Приедь.

— Все сложно, Марк. Наша мама, она такая...

— Не надо. Не хочу лезть не в свои дела. Лучше спой мне.

— А минус будет?

— Легко.

Марк побежал к звукарю, вместе они покопались в ноутбуке, через пару минут из колонок раздался рев гитар.

— Жги! — крикнул Марк и показал мне рукой козу.

Я в костюме Эсмеральды вышагивала по сцене и исполняла рок. Наверное, со стороны это выглядело презабавно. Посторонних в зале не было, я позволила себе оторваться. Марк не выдержал и присоединился ко мне. Высокий парень с темными волосами до плеч и серьгой в виде крестика в ухе отрывался не меньше моего. Вместе мы допели песню и получили аплодисменты от нашего звукаря.

— А ты драйвовая девчонка, — с нескрываемым восторгом сказал Марк.

— Ты тоже ничего, — изобразив королеву, ответила я.

— Где все?

Я посмотрела в зрительный зал и увидела Холода. Дмитрий Анатольевич в клетчатой рубашке поверх черной футболки стоял напротив сцены, запустив руки в карманы джинс.

— Режик где? — пренебрежительно повторил он.

— Он уехал по делам. Но он скоро вернется. А тебе зачем? То есть вам зачем? — совсем растерялась я.

— Ребят привел. Массовку вам для мюзикла подготовил, — отвечал Дмитрий Анатольевич, равнодушно разглядывая декорации.

— Придется подождать, — осторожно сказала я.

— Ясно. Привет, — бросил он Марку.

— Привет. Дима, — без энтузиазма ответил Марк.

Холод вышел из зала, хлопнув за собой дверью.

— Вы знакомы? — поинтересовалась я у парня.

— Учились в одной школе, — выдохнул Марк.

Приехал режиссер, репетиция продолжилась. Холод вводил в действие своих подготовленных студентов, среди которых была Инна. Режиссер сделал правильный ход, добавив в представление небольшие сценки с танцами и элементы сценического боя, мюзикл стал более динамичным.

Холод по-хозяйски ходил по сцене, раздавая указания ребятам. Марк в его присутствии был задумчив и молчалив. Когда Дмитрий Анатольевич спускался со сцены в зал, он прошел мимо артистов и ощутимо задел меня плечом. Я ойкнула, он даже не посмотрел в мою сторону. Мне было все равно, что с его настроением, я думала о предстоящем экзамене по сценическому бою. Шансы получить от него хорошую оценку стремились к нулю.

К сессии я была готова. Интеллектуально, морально и физически. Я успешно сдавала дисциплины, удерживая высокую планку, задранную на первом курсе. Учиться я любила, а главное — умела. Экзамен по актерскому мастерству прошел замечательно. Я поняла это не только по высокой оценке Добровольского, но и по колючим взглядам Инны и Заречной, которая пришла посмотреть наш экзамен.

На экзамене у Холода я вместе с Пашкой и Денисом показывала два номера, которые мы с ребятами с горем-пополам поставили. Пашка хотел выпендриться и превратить номер в настоящий боевик. Себя он видел в роли главаря-мексиканца-наркобарона, Денис должен был быть добросовестным полисменом, а я любовницей главаря, которая встанет на сторону добродетели и вместе с полисменом будет лупить главного злодея. Пашкин сценарий был интересным, но пол часа избивать друг друга, хоть и не по-настоящему, мы с Денисом отказались. Пашка расстроился, обиделся. На долго его не хватило, его буйная фантазия сгенерировала множество вариантов, мы с Денисом были вынуждены поддержать друга и показать один номер в его режиссуре. На этот раз задумка была проще. Я была секретаршей, Денис — боссом, а Пашка — вором, который должен ограбить банк. Я в юбке, блузке и туфлях на шпильке махала ногами, лупила Пашку, пока он не отключил меня, ударив головой о стол. Потом Пашка разбирался с Денисом. Конечно, победить должен был Денис. В Пашкиных фантазиях, несмотря на все безумие, добро всегда побеждает.

Второй номер мы решили сделать с Денисом вдвоем, но Пашка заинтересовался и подключился. Мы хотели показать номер в стиле мистера и миссис Смит, а с Пашкой у нас получился бермудский треугольник. Такое название мы дали нашему номеру, потому что в нем вообще ничего не было понятно, что откуда и куда. Смак был доволен, он видел в этом свежую струю, незашоренное видение жизненных ситуаций. Надо отметить, что зрители были в восторге, они прохохотали все наше действие.

После экзамена Холод объявлял оценки. Мы встали вокруг него и взволнованно ожидали результатов.

— Денис — отлично, — сказал Дмитрий Анатольевич и протянул зачетку Денису.

— Смаковский — отлично.

— Я вам говорил, а вы не верили! — воскликнул Пашка, обращаясь к нам с Денисом.

Когда очередь дошла до меня Холод объявил:

— Димитрова — удовлетворительно.

— Почему? — приняв из рук преподавателя зачетку, я набралась смелости и задала вопрос.

— Не дотягиваешь до хорошей оценки, — пренебрежительно ответил он.

— Где не дотягиваю? В каком месте? — возмущалась я.

— Везде, — резко бросил.

Моему возмущению не было предела. Я так готовилась, старалась, сколько шишек себе на репетициях набила, а он взял и поставил мне тройку, тем самым испортив мою идеальную зачетку. Красного диплома мне не видать и все из-за него. Я психанула, вышла из класса и так громко хлопнула за собой дверью, что стекла в окнах затряслись.

Перемывая мысленно косточки преподавателю я зашла в нашу мастерскую, где наш курс занимался актерским, устроилась на полу у сцены и от обиды заплакала.

— Кто посмел обидеть мою любимую девочку? — раздался родной голос.

В помещении оказался Добровольский. Он взял стул, подошел ближе и устроился в паре метров от меня. На нем был его легендарный клетчатый пиджак.

— Рассказывай, кто этот мерзавец? — с напускной суровостью потребовал Добровольский.

— Мне три поставили за экзамен. Я так старалась, мы с ребятами целых два номера показали. Им пятерки поставили, а мне три.

— Димка?

— Он.

— Значит, на то были причины.

— Он сказал, что я не дотягиваю. Я с ним не согласна!

Добровольский достал свою трубку из кармана пиджака, щелкнул по ней зубами и хотел прикурить, но опомнился. Ему можно было курить только в его кабинете, он придерживался этого правила. Я заметила, что его тянуло к трубке, когда он о чем-то начинал размышлять.

— Константин Сергеевич, я свободен, можем ехать, — в мастерскую вошел Холод.

— Димка, зачем девочку обидел? — обратился к нему Добровольский.

Я быстро вытерла слезы и изобразила самое безразличное выражение лица.

— Жаловаться пришла?

— Я не жаловалась!

— Думаешь, поплачешься мастеру, он тебе оценку в зачетке исправит. Это так не работает.

— У меня даже мыслей таких не было!

— А какие были?

— Никаких не было. Почему вы со мной так разговариваете?

— Как-то по-особенному нужно?

— Элементарной вежливости мне будет достаточно.

— Ты стала слишком высокого мнения о себе. Главная роль в мюзикле тебе так голову вскружила?

— Что вы такое говорите? Это не правда.

— Правда в том, что если бы не твои близкие отношения с Тасей, то эта роль досталась бы другой. Умеешь заводить нужные знакомства.

— Тася не имеет к этому никакого отношения!

— Хорошо устроилась. Вечерами репетируешь с сыном предпринимателя и он бежит оплачивать твое обучение. В театре трешься возле племянника режиссера. Думаешь таким образом заполучить очередную роль?

— Ты с ума сошел?! Я не понимаю, о чем ты? — в гневе я перешла на «ты».

— Не отрицай очевидное, я не слепой. Несмотря на всю мою неприязнь к подобным тебе алчным, наглым карьеристкам, готовым идти по головам, я поставил тебе объективную оценку. Нужно было снять корону с головы и нормально заниматься. На экзамене ты хотела выкрутиться за счет парней — не получилось. Я оценивал каждого, отдельно. То, что ты показала на экзамене — это уровень первого курса. Вот и получи соответствующую оценку. Не довольна, можешь оспорить мою оценку. Собери комиссию, пересмотрите видео, весь экзамен был записан. Я все сказал. Константин Сергеевич, жду в машине, выходите.

Холод вышел. Я чувствовала, как стучало в висках и как от гнева начало гореть мое лицо. Константин Сергеевич сидел молча, уставившись в пол, и покусывая трубку. Стыд и ужас, которые обрушились на меня, лишили меня речи. Я не знала что сказать. Для меня было важно мнение Добровольского и выглядеть в его глазах алчной карьеристкой было для меня подобным смерти. Он был мне дорог. Мне хотелось кричать во все горло, что все это неправда, что меня оболгали, хотелось доказать и показать всем, что я совершенно другой человек.

— Он не прав. Я не такая, — это единственное, что я смогла сказать Добровольскому.

Как бы я не распалялась, мне здесь никто не поверит. Мое слово против слова Холода. С чего он так на меня обозлился? Что я ему сделала? Сначала найду Дениса, потом со всем разберусь.

Я выбежала из мастерской и побежала в столовую. Каждый экзамен наши ребята отмечали в столовой, отличники скидывались и покупали на всех сладкие коржики и по стакану компота. В столовой я нашла Дениса, схватила его за руку и, вытащив из-за стола, отвела в сторону.

— Ты оплатил мое обучение? Уже? А как же наше пари? Так не честно! — накинулась я на него.

— Кто тебе сказал? — удивился Денис, и немного подумав, предположил: — Холод?

— Он сейчас такое перед Добровольским устроил! Объясни, почему ты оплатил обучение, не дождавшись экзамена? А если я получу иную оценку?

— Во-первых, я в тебе уверен. Во-вторых, что сделано, то сделано. Когда я пришел вносить деньги за твое обучение, в деканате был Холод. Подписывал какие-то бумаги. Я объяснил ситуацию, сказал, что хочу помочь подруге, что у меня есть деньги, но попросил оставить все в тайне. Меня заставили написать расписку, что деньги вношу по своей воле и все такое. Может уже расскажешь, что у тебя с ним?

— С кем?

— С Дмитрием. Анатольевичем.

— Денис?! Между нами ничего нет. Если б было, ты бы узнал об этом первым. Он просто по какой-то причине взъелся на меня.

— Как знаешь, — отмахнулся Денис, явно не веря моим словам.

— Не хмурься, лучше подскажи, у нашего режиссера есть племянник?

Про племянника Денис ничего не знал, а мне нужно было понять вокруг кого я, по мнению Холода, трусь. На заключительных репетициях мюзикла я приглядывалась к ребятам, наблюдала за парнями. Мне приходилось общаться со всеми, все таки в одном представлении участвуем, иногда возникают вопросы технического характера. Чаще я общалась с Марком и это было больше, чем просто общение по рабочим вопросам. Мне было с ним легко и интересно. Он меня понимал, я немного понимала его. Спросить в лоб у него про режиссерского племянника я не решалась, мне было неудобно. Холод на репетициях не появлялся. Зато он появился на премьере. Сопровождал за кулисами ребят с первого состава и на другой день пришел помогать нам, второму составу.

— Вчера был аншлаг, сегодня меньше народу, — я подглядывала в зал из-за кулис.

— Конечно, кто захочет два раза подряд смотреть одно и тоже, — возмущенно согласилась со мной девушка из массовки.

— Только настоящий ценитель искусства, — вмешался Марк. — Умные люди понимают, что каждый артист по-своему раскрывает персонажа, передает эмоции. Не будет двух одинаковых Эсмеральд. Сегодня не будет так, как вчера.

— Творческий! Он пришел! Он здесь, — я заметила в зале задумчивого мужчину с аккуратной бородой.

— Кто? — спросил Марк.

— Это мой преподаватель.

— Уверен, ему понравится. Волнуешься?

— Конечно! А ты?

— Есть такое.

— С твоим голосом можно вообще ни о чем не волноваться, — подбодрила я парня.

— Все готовы? — за кулисами показался Холод. — Начинаем.

Началось представление. Я стояла за кулисами и нервно ожидала своего выхода. Меня бил легкий озноб и немного тряслись коленки. Несколько раз я прокручивала в голове самые сложные фразы на французском и очередной раз удивилась своей способности быстро запоминать большие объемы текста даже на иностранном языке.

На сцену вышел Марк и начал исполнять свою партию. Близился мой черед. Кто-то из девчонок с массовки попросил меня перенести с одной стороны кулис на другую бутылки с водой, чтобы артисты могли во время утолить жажду. Я согласилась и осторожна пошла по темному узкому проходу между стеной и украшенным декорациями задником. Я дошла до середины пути и услышала, как передо мной что-то громко упало и звякнуло, облив меня плотной липкой жидкостью. Я быстро перешагнула через непонятный предмет и дошла до кулис. Ребята встретили меня испуганными глазами.

— Что случилось? — подбежала ко мне девушка.

Я осмотрела себя и увидела темную красную с едким запахом жидкость. Это была краска. Мой костюм был испачкан, также как и мое лицо и волосы. Я поставила на пол бутылки с водой и увидела у стены уже давно заготовленные одноразовые стаканчики и выстроенные в ряд бутылки. Меня подставили.

Я рванула обратно через задник. И перескочив к другим кулисам, побежала в гримерки. Ребята суетились, каждый думал о своем выходе, никто даже не обратил на меня внимания. Вдалеке стоял Холод и инструктировал ребят, я без раздумий побежала к нему.

— Дима. Дмитрий. Помоги, — в панике зашептала я, проглатывая слезы.

— Эсмеральда! К выходу! Где Эсмеральда? — закричали у кулис.

Холод осмотрел меня, в его глазах мелькнули гневные огоньки.

— Я не хотела. Я не знала, — шептала я, размазывая по платью краску, в надежде оттереть ее.

— Надя! Давай быстрее, скоро твой выход! — торопили меня ребята.

Им было все равно. Они видели в каком я виде, но все же требовали идти на сцену. Холод бросился к кулисам. Издалека я слышала, как он объяснял ребятам, что им нужно сейчас сделать, те покорно согласились. Дмитрий бросился обратно ко мне и повел в гримерку.

— Раздевайся! — приказал он. — Быстро!

Я трясущимися руками пыталась расстегнуть платье. Дмитрий Анатольевич послал девчонок за новым платьем, тем, в котором выступала вчера Аглая.

— Что ты возишься! — прикрикнул он на меня и начал разрывать на мне испорченный наряд. Он сорвал с меня последние лоскуты ткани, я предстала перед ним в одном белье. Не обращая внимания на мое смущение, он схватил со столика полотенце, вылил на него из бутылки воды и начал оттирать мое лицо и волосы. Я послушно стояла на месте и не отрывала от него глаз. В гримерке были еще ребята, они молча наблюдали за нами. Из всех присутствующих только Холод стал мне помогать. Я чувствовала себя жалкой, мне хотелось рыдать, но я себе этого не позволяла. Дмитрий закончил с лицом и начал оттирать мой живот. Краска пропитала все платье и оставила на коже красные разводы. Холод был осторожен и при этом все делал очень быстро. Он не задерживался взглядом на моем белье, не позволял себе шуток, гневных высказываний и нравоучений. Он все делал правильно.

Девчонки вернулись из костюмерной и сказали, что платья Аглаи нет, вместо него они нашли какой-то ляпистый сарафан. Холод одобрил их выбор и приказал помочь мне влезть в новый наряд. Девчонки засуетились, Дмитрий побежал проверять происходящее на сцене. Среди помогающих была Инна, я всматривалась в ее лицо и пыталась понять, ее ли это рук дело. Она либо не имела к происшедшему никакого отношения, либо очень хорошо притворялась. В ее глазах я видела панику и даже сочувствие ко мне.

Когда Холод вернулся, я была готова.

— Быстро на сцену, — скомандовал он, предварительно осмотрев меня со всех сторон.

Я послушно побежала к кулисам. У меня было еще примерно полминуты в запасе.

— Посмотри на меня, — ко мне подошел Холод. — То, что произошло — это не важно. Важно то, что сейчас будет происходить на сцене. Все только в твоих руках. Сейчас тебе никто не помешает, я буду за этим следить. Поняла?

— Угу, — соглашалась я, пристально глядя в холодные глаза.

— Закрой глаза, настройся, досчитай до пяти и выходи.

Я последовала его указаниям. Когда я вышла на сцену, меня охватил сильный мандраж. Я почувствовала, как ко мне прилипли взгляды всего зрительного зала. Начало партии, пою. У меня получилась грустная, потерянная Эсмеральда. Инцидент с краской подпортил мой настрой. Я вернулась за кулисы и готовилась к следующему выходу. В гримерках послышались возмущенные крики режиссера. Девчонки позвали меня на разговор.

— Это что было? Где твой костюм? Что за лохмотья ты на себя нацепила?! — возмущался режиссер.

— Меня облили краской, — начала оправдываться я.

— Мне плевать! Это мой мюзикл, я его поставил. Вы все должны показать высший класс, сделать все идеально! А ты? Кем ты себя возомнила? Кто дал тебе право перекраивать мою работу?!

— Дядь, не надо, ее правда краской облили, — заступился за меня Марк.

— Маркуш, помолчи. Краской облили. У нее есть голова на плечах. Почему ты позволила этому произойти? Твой костюм — твоя ответственность. Я даже виновных искать не стану. Это все на тебе будет. Ты хоть представляешь, какие люди в зале сидят?! Что ты делаешь? Что ты делаешь на сцене? Что это за Эсмеральда такая? Ты забыла все наши репетиции? Это твой первый и последний мюзикл. Сегодня отработаешь и больше на эту сцену не выйдешь. Аглая будет играть и за первый и за второй состав. Я все сказал.

Режиссер бросил на меня гневный взгляд и вышел. Мне хотелось кричать, рыдать и колотить все вокруг. Но вместо этого я стиснула зубы и пошла к кулисам готовится к выходу.

— Надя, не парься, я с ним поговорю. Он мой дядя, он меня послушает, — шептал мне на ухо Марк.

— Не надо, и так противно. Лучше подумай, кто мог меня так подставить?

— Глашка.

— Кто?

— Аглая. Она давно к моему дяде подмазывается, несмотря на то, что он ей в деды годится. А тут еще эта должность на телевидении. В общем, уверен, что она.

— Это мерзко. Марк, больше ни слова.

Я отрабатывала свои партии, старалась. Выбрасывала все лишнее из головы и проживала на сцене жизнь молодой цыганки. Но как только я оказывалась за кулисами, на меня опускалась печальная реальность. Самое обидное — это то, что мне было очень стыдно. Стыдно перед всеми. Я чувствовала себя виноватой. Я испортила мюзикл, я подставила ребят, которые усердно трудились над представлением. Я все разрушила. Я во всем виновата.

Выходя вместе с другими артистами на финальный поклон, я видела довольные лица зрителей, слышала их аплодисменты и при этом чувствовала себя ничтожеством. В каждом взгляде я видела упрек. Слезы душили, но улыбка не сходила с моего лица. Представление окончено, занавес опущен. Радостные ребята бросились обнимать друг друга и поздравлять с премьерой.

— С премьерой, — ко мне из-за кулис подошел Холод.

Я посмотрела на него и, не выдержав внутреннего напряжения, уткнулась ему в грудь и заплакала. Он не оттолкнул. Просто стоял, позволяя мне выплескивать свои эмоции.

Ребята уходили со сцены переодеваться и поглядывали на нас. Холод молчал, не уходил, не торопил. Его футболка начала пропитываться моими слезами, но я не думала останавливаться, только крепче ухватилась за него. Переодетый Марк вернулся на сцену. Я никого не хотела видеть, даже его. Обняв за талию Холода, я отвернулась от Марка в другую сторону. По шагам поняла, что парень ушел.

В зале и гримерках стало тихо, все разошлись. Я громко всхлипывала, слез больше не было. Теплая ладонь опустилась мне на голову.

— Успокоилась? — тихо спросил Дмитрий.

Я закивала головой в ответ и, нехотя, отпустила парня. Мокрая ткань футболки прилипла к его телу. Меня это рассмешило. За такое короткое время я смогла выреветь целое озеро.

— Извини, — сказала я, указывая на мокрое пятно на его животе, и покинула сцену.

Я переоделась, собрала все свои вещи и, бросив прощальный взгляд на яркую афишу нашего мюзикла, покинула здание театра. На улице меня встретили мои друзья: Пашка, Денис и Тася. Они накинулись на меня с цветами и дружно поздравляли с премьерой, хвалили меня, с восторгом вспоминали мои выходы на сцену. Их реакция меня добила. Слезы новым потоком хлынули из глаз. Я поделилась с друзьями тем, что произошло со мной. Их реакция была бурной, агрессивной. Пашка собирался шлепнуть по лысине режиссера за недостойное поведение, Денис хмуро уверял, что это не последний в моей жизни мюзикл и что не стоит так сильно переживать, Тася порывалась рвануть к Аглае и вырвать все ее крашенные волосы. Я молчала. Мне хотелось, чтобы этот день поскорее закончился и чтобы меня никто не трогал.

Долго переживать из-за случившегося не получилось, сессия шла своим чередом. Я смогла забыться учебой и старательно готовилась к последнему экзамену. С влажными от нервов ладонями я стояла в хореографическом классе, в нескольких метрах от меня стоял Денис. По периметру помещения сидели зрители, среди них я нашла Георгия Адамовича и Марка. Преподаватель сидел, закинув ногу на ногу, нетерпеливо постукивая карандашом по своей тетрадке. Марк сидел с букетом цветов. Из колонок зазвучала музыка, я приготовилась к танцу.

Наш номер был полностью поставлен Денисом. Я всегда знала, что где-то в глубине души Денис настоящий романтик и что вся его хмурость — напускное, прикрытие нежной чувственной натуры. Он выбрал танец из фильма «грязные танцы». По началу я была в шоке от его выбора, потому что танец предполагал откровенные движения и раскрепощенность, а я, будучи уверенной в собственной убогости, негибкости, и кривизне, не могла позволить себе таких движений. Но заключенное между нами пари немного снизило важность происходящего и принесло в номер элемент азарта. Я смогла понемногу расслабиться. Денис очень верил в меня и говорил в мой адрес только противоположное тому, что говорил обо мне Георгий Адамович.

Мы начали наш танец. Денис был бесподобен. Его прекрасное атлетичное телосложение так красиво сочеталось с плавными движениями. Наверное, после этого номера все девчонки влюбятся в нашего Дениса. Мне нравилось танцевать с ним. После моей неудачи в мюзикле я стала проще относиться к моим творческим работам. Не придавала им большого значения, чтобы в случае неудачи сильно не страдать. Я отдала себя процессу, отключила все мысли и вошла в кураж. Все наблюдающие за нами люди перестали существовать, были только я и мой лучший друг Денис, мы танцевали, веселились и получали удовольствие друг от друга.

Отойдя на несколько метров от Дениса, я готовилась к поддержке. Разогнавшись, я прыгнула, парень с легкостью поднял меня вверх. Я застыла в воздухе, словно птица и загадала желание. Все что я хочу — это просто быть счастливой. Мне не нужна карьера, не нужна слава, восторженные взгляды, аплодисменты, нет. Это все не мое. Я так не могу. Хочу простого человеческого счастья, чтобы жить и радоваться жизни.

Экзамен закончился. Георгий Адамович протянул мне зачетку и в ней я увидела «отлично».

— Скажи спасибо Денису, это он тебя вытянул, — пренебрежительно бросил он мне.

Марк встретил меня в холле, вручил букет и предложил прогуляться. Экзамен по хореографии был заключительным в моей сессии, впереди меня ждали каникулы. Я гуляла с Марком по набережной и не верила, что так быстро пролетели целых два года моей студенческой жизни. Еще чуть чуть и выпускной. А что потом? Все-таки театр?

— Он тебе нравится? — спросил Марк.

— Кто?

— Холод.

— Не знаю что тебе сказать. Мне сложно понять, что он из себя представляет. Он то хороший, то противный гад! Вот так.

— Противный гад? Точно подметила, — с грустной усмешкой сказал Марк.

— Ты о чем?

— Мы учились в одной школе. Так как я из творческой семьи, меня с детства тянуло на сцену. Будучи школьником я собрал свою группу и мы выступали с концертами. Все было классно, мы готовились поехать на конкурс. К нам в школу перевели Диму. Дерзкий старшеклассник сразу привлек к себе внимание. Парни хотели с ним дружить, девчонки старались ему понравиться. Холод узнал про мою группу и напросился прийти на репетицию. Я согласился. Димка пришел в сопровождении парней и толпы девчонок. Все были веселые. Мы начали репетицию. Все шло как обычно, до тех пор, пока Холод не решил спеть вместо меня. Я был не против, мне было даже любопытно посмотреть на него в роли вокалиста. Он оказался очень артистичным парнем. Он знал как надо петь, как надо двигаться, чтобы привлечь к себе внимание. Все были в восторге. Ребята из моей группы предложили Холоду выступить с нами в «Богеме». Ты, наверное, уже знаешь этот бар. Холод принял предложение. В Богеме в тот день случился аншлаг. Мы выступали все вместе на сцене, исполняли известные хиты. В центре внимания был Дима. Все словно сошли с ума. Девчонки тянулись к нему, забирались на сцену, лезли целоваться. Моя малоизвестная группа за одно выступление приобрела до тысячи новых поклонников и все из-за него. Естественно, после такого фурора вокалистом в нашей группе стал Холод, а я ушел на второй план. Так решила моя группа. Группа, которую я сам собрал. Я писал песни, сочинял музыку, Холод все это исполнял. Набравшись смелости, я все же брал иногда микрофон в руки и сам исполнял свои же песни, но меня не слушали, кричали что хотят его. Это было больно. Так я стал просто гитаристом, подпевалой у лидера рок-группы «Дантэ». Это я так назвал группу, название сыграло со мной злую шутку. Наша группа ездила по конкурсам, выступала на радио, Холода любили, его хотели, а меня даже не знали как зовут. Я не знал, как долго я еще смогу это терпеть. После школы Дима поступил в театральное. Его артистизм не давал ему покоя, он хотел его развивать. Но в театральном он влюбился в какую-то девчонку и эта девчонка растоптала его. Он забросил учебу, забросил свой спорт и нашу группу. Я понял, что у меня появился шанс вернуть себе лидерство. Я уговорил мою группу выступить с концертом в клубе. Когда я вышел на сцену и начал петь, люди в толпе скандировали его имя. Они не хотели меня, им нужен был он. Дерзкий красавчик, срывающий с себя футболку, обнажающий свой идеальный пресс. Им нужна была картинка, а не моя душа, которую я изливал в своих песнях. Концерт отменили, потому что нас освистали. Ребята из группы сказали, что вокалист из меня никудышный, что если Холод не вернется, то лучше разойтись, распустить группу, либо найти нового вокалиста. Для меня это был удар. Я понял, что больше не смогу петь. Каким бы талантливым я не был, он лучше. Самое обидное, что увидев его состояние после разрыва с девушкой, я пошел ему помогать. Я пошел помогать человеку, который сломал меня. Я таскал его на природу, ходил с ним в турпоходы, придумывал ему развлечения. Он немного пришел в себя и вернулся в группу. Я был рад. Я понял, что хочу, чтобы он был главным, лишь бы мое творчество жило. Пусть его устами, но моя музыка будет долетать до сердец людей, находить отклик. Мы продолжили выступать в клубах, барах, везде, куда нас приглашали. Он изменился. Стал резким, тяжелым, нервным. Девчонки липли к нему, как безумные, он их использовал, относился к ним, как к мусору, а они были этому рады. Однажды он использовал мою. А я, как последний дурак, продолжал таскаться за ним, приводить его на репетиции, следить за его состоянием на концертах, чтобы он не перебрал с алкоголем. Нам предложили контракт на запись в студии. Это было большое достижения для всех нас. Но Дима отказался. В самый важный момент он ушел. Сказал, что больше никогда не будет петь в моей группе и никогда не поверит ни одной девушке. Он ушел. Моя жизнь рухнула. Все мои мечты, надежды зависели от человека, который растоптал меня. Ему было все равно. И сейчас ему все равно. Ему всегда было все равно. Это было примерно три года назад.

Мы долго шли вдоль набережной. Я перебирала в руках стебельки букета.

— Молчишь?

— Не знаю, что сказать.

— Будь с ним осторожнее. Влюбит в себя, сломает, потом забудет.

Глава 23

На каникулах я все-таки съездила к себе домой. Денис очень помог мне с оплатой обучения. Мне было стыдно принимать такой щедрый подарок. Несмотря на все его отговорки и убеждения о том, что он сделал это от чистого сердца и что ему от меня ничего не нужно, я все же пообещала ему, что верну всю сумму до копейки, когда закончу учебу и устрою свою жизнь в городе. Воспользовавшись ситуацией и появившейся у меня свободной суммой денег, я купила себе билеты до родного города.

Брат был счастлив. Он встретил меня на вокзале и мы долго гуляли по городу. Я узнала о его школьных успехах и отметила, как сильно он вырос, повзрослел. Колька предложил зайти домой и проведать маму. Я согласилась, хоть понимала, что она мне не будет рада.

Мама встретила нас на пороге квартиры. Она совсем не изменилась. То же выражение лица, тот же взгляд с упреком.

— Чего надо? — резко бросила она мне.

— Просто в гости приехала, — осторожно ответила я, все еще чувствуя страх перед этой женщиной.

— Гостей не принимаем, только родственников. Колька заходи домой, — приказала она сыну. Брат послушно вошел в квартиру и выглядывал из-за маминой спины.

— Мам, я к Коле приехала. Можно мы с ним в комнате немного посидим, — попросила я.

— К Коле она приехала. Хвост поди прижали, вот и примчалась снова к мамке на шею сесть!

— Мам, зачем ты так? У меня все хорошо. Я ведь тебе каждый месяц деньги отправляю, мне твоих не надо.

— Ты меня своими деньгами еще попрекать будешь?! Я не просила тебя мне ничего присылать, а то, что ты отправила, возвращать не стану. Я всю жизнь свою на тебя положила, неблагодарную. Смоталась от нас лучшей жизни искать, вот и мучайся теперь сама, нас в свои проблемы не втягивай. И к Кольке не лезь.

— Мам, я просто в гости, соскучилась.

— А мы нет. У нас и без тебя все хорошо. Повидались и хватит, — сказала она и хлопнула передо мной дверью. Я слышала за дверями Колькин голос и громкие мамины высказывания в мой адрес. Повидались. Главное, что я увидела братика и дала ему немного денег, чтобы он мог сам себе что-нибудь купить. С тех денег, что я присылала маме, Кольке, как оказалось, почти ничего не доставалось. Родителей не выбирают. Я давно смирилась с этой простой истиной и старалась не зацикливаться на проблемах в семье. Как бы не было больно, всегда нужно двигаться вперед.

Снова закрутилась студенческая жизнь. На третьем курсе наш Пашка решил заделаться бизнесменом. Он открыл таки свою студию праздника и предлагал людям услуги аниматора, ведущего мероприятий. Договорившись с местными творческими коллективами, он также организовывал творческо-развлекательную программу для праздников, приглашая артистов, танцоров, певцов на мероприятие. Интерес Пашки к учебе погас, он был весь в работе, стал чрезмерно ответственным, важным. Таська тоже вела себя странно. Мы с Денисом решили, что у ребят разладилось в отношениях. Но глядя, на то, с какой нежностью Пашка смотрел на Тасю, мы верили, что все у них будет хорошо.

На занятиях по актерскому Добровольский объявил нам, что мы теперь «жопытные» артисты и можем приступить к репетиции полноценного спектакля. Мы отработали актерскую базу на отрывках, настала пора подняться на ступень выше. Мы все были очень рады, воодушевлены и чувствовали себя действительно «жопытными» артистами. Добровольский любил шутить и изменять слова. На его занятиях мы всегда много шутили и упражнялись в остроумии. Постепенно все крылатые фразы нашего учителя, так крепко проросли в нашу жизнь, что мы не могли точно вспомнить, откуда в нас это и когда оно к нам прицепилось. Мы породнились с нашим мастером. Наша любовь к нему была взаимной. Константин Сергеевич был лучшим педагогом. Он умел вселить в каждого из нас надежду и веру в себя и свой талант. Одной фразой, улыбкой, шуткой он мог сделать студента счастливым, подарить ему хорошее настроение на весь день. Добровольский хорошо знал человеческую душу со всеми ее достоинствами и пороками. Он видел нас насквозь. Я им восхищалась.

В нашем будущем спектакле мне досталась интересная роль. Она не была главной, но мне подходила идеально. Я с радостью приступила к репетициям. О моем участии в мюзикле Добровольский не вспоминал, будто ничего не было. Я была ему за это благодарна. Константин Сергеевич рассказал нам про нашу новую дисциплину, которую внедрили нам по его просьбе. Теперь у нас будет фехтование. В некоторых театральных институтах данной дисциплины касаются поверхностно, так как в театре, при необходимости, актера обучат необходимым движениям. Добровольский же хотел полностью погрузить нас в этот предмет, чтобы мы обучались по старой классической системе подготовки актера. Для него было важно сделать из нас достойных артистов.

Мы сидели в коридоре и ждали, когда у первокурсников закончится занятие по сценическому движению. Инка была на нервах. Пошел уже третий год, а она не думала отказаться от своей цели — заполучить сердце преподавателя.

— Каждый год одно и тоже, — недовольно заворчала Инка, услышав издалека восторженные голоса первокурсниц.

Двери аудитории открылись, к нам вышли раскрасневшиеся молоденькие студентки.

— Видели какие у него руки? — говорила одна.

— А волосы, волосы! — восторгалась другая.

— А если распустить? — мечтала третья.

— Дуры. Ни на что другое у вас фантазии не хватает? Лишь бы раздеть, да волосы распустить. Он вообще-то человек, у него душа есть. Характер! А не только руки, ноги, голова и волосы, — злобно пыхтела Инка.

— Точно! — озарило первокурсницу. — Еще у него есть пресс, с кубиками.

— Мы сегодня много чего разглядели, — засмеялась другая, бросив на Инну хитрый взгляд.

Первокурсницы рассмеялись, обнялись и пошли все вместе в раздевалку.

— Что за люди? Никакого уважения к старшим! — возмущалась Инна. — Димитрова, похоже я старею.

— Я тоже, — согласилась я, глядя на молодежь и вспоминая себя на первом курсе.

— Тебе тоже кажется, что они все странные и наглые.

— Да, — засмеялась я.

— Неужели мы тоже были такими?

— Ты точно была такой, — подметила я. — Такой ты и осталось, только успокоилась немного, притихла.

— Ну, спасибо, — едко ответила Инна. — Ты тоже изменилась. Была серой мышью, стала крысой.

— Это почему? — не сдерживая смеха, поинтересовалась я.

— Зубы отрастила, укусить можешь. Но знай, я крыс не боюсь.

— Опять угрозы. Тебе еще не надоело?

— Ладно, Димитрова. Еще два года потерпим друг друга, потом разойдемся и не встретимся больше.

На занятиях по фехтованию мы соблюдали предельную осторожность и под строгим надзором преподавателя сначала отрабатывали движения с деревянными палками и только потом со шпагами. Шпаги были не настоящие, бутафорские, пораниться ими было невозможно и все же мы были бдительны. Безопасность на занятиях Холода была на первом месте.

Дмитрий Анатольевич обмолвился о том, что наши занятия будут длиться всего лишь семестр, до нового года, и что никакой отчетности по данной дисциплине нет. Эти занятия своего рода факультатив, на который мы ходим по настоятельной рекомендации Добровольского. Он добавил, что если кому-то не интересно, то приходить на занятия не обязательно и посмотрел в мою сторону. Я не поняла его взгляда и заверила, что мне интересно и что я буду ходить.

Инка напоказ растрогалась, выразила огорчение по поводу скорого прекращения занятий, сказала, что ей будет очень не хватать общения с Дмитрием Анатольевичем. Ребята присоединились к словам Инны. Холод предложил не раскисать, а заняться делом и обещал прийти на наш спектакль.

Закончив занятия в институте, я побежала на работу. Сегодня у меня две смены — вечерняя и ночная. В городе пахло гарью. Чем ближе я подходила к зданию ресторана, тем сильнее становился едкий запах. Черное облако дыма выглядывало из-за дома и тянулось в высь. Вероятно, пожар. Я прошла пару кварталов, завернула на улицу, ведущую к старому кинотеатру, и увидела объятое огнем здание. Горел наш ресторан.

Черные клубы дыма вырывались на улицу из разбитых окон. Наша Танюша — правая рука начальника, босиком бегала перед зданием и пыталась заглядывать в окна. Я подбежала к ней.

— Таня, что у вас произошло?

— Нас подожгли! Нас подожгли! — кричала она.

— Кто?

— Не знаю. Владимир Петрович, он внутри! — истерично кричала девушка.

— Надо вызвать пожарников, скорую, милицию, всех! — я потянулась за телефоном.

— Я уже всех вызвала. Никто не едет! Он внутри! Он сгорит! — рыдала Танюша и пыталась хоть что-то разглядеть в клубах дыма.

Я набрала по телефону пожарных, мне заявили, что по адресу уже направлены две машины вместе со скорой. В дверях ресторана показался наш начальник. Он вынес на себе двух молодых парней, уложил их на асфальт, прокашлялся и снова бросился к дверям.

— Нет, нет! Не ходите! Владимир Петрович! — бросилась к нему Танюша.

Он оттолкнул от себя девушку и вошел в черный едкий дым. Я подбежала к парням на асфальте, они были бледные, слабо и медленно дышали. Танюша в отчаянии бросилась в двери за начальником.

— Таня! — все, что успела выкрикнуть я. Девушка скрылась в черном дыму.

Подъехали пожарники, развернули шланги, начали тушить пожар. Я сообщила им, что в здании находятся люди. Молодые парни в пожарной форме без раздумий бросились в здание. Они вытащили Владимира Петрович и еще нескольких ребят, Танюшу вынесли последней и уложили на носилки скорой помощи.

— Ты зачем туда полезла? — набросился на нее наш начальник, кашляя, ругая девушку охрипшим голосом.

— Если с вами что-то случиться... я не смогу... — все что сказала Танюша, с нежностью глядя в глаза Владимиру Петровичу, и потеряла сознание.

Пожар потушили в течение часа, пострадавших не было. Владимир Петрович до последнего был на месте происшествия, давал показания, с горечью наблюдал за тлеющими развалинами — остатками своего ресторана.

— Жаль, очень жаль, — сказал он и позволил увезти себя в больницу.

На следующий день после занятий я была в городской больнице. С двумя пакетами фруктов я приехала навестить Танюшу и Владимира Петровича. Сначала я поднялась к моему начальнику, палата Танюши находилась этажом ниже.

Крепкий, видный мужчина сидел на больничной койке в махровом халате и разгадывал кроссворд.

— Какие люди, — улыбнулся мне мужчина.

— Вот, витамины вам принесла, — я поставила на тумбочку пакет с фруктами. — Как вы себя чувствуете?

— Так. Не очень, — ответил он и закашлялся. — Астарту жалко. Столько сил в нее вложил. Столько лет жизни. Все сгорело. Ты как? Учишься?

— Учусь, — закивала я.

— Работу новую ищешь?

— Нет еще.

— Не затягивай с этим. В этом я тебе помочь больше не могу. Как и всем другим моим сотрудникам. Бывшим сотрудникам. Ничего. Отстроюсь заново. Тогда и поговорим. Ты еще к кому-то? — спросил он, указывая на второй пакет.

— К Танюше.

— Да, зайди к ней, — засуетился Владимир Петрович, нервно поправляя свой халат.

— Так, мой дорогой, укольчики, — в кабинет вошла медсестра в коротеньком халатике.

— Опять? — выдохнул мужчина.

— Ничего, потерпишь, — медсестра игриво виляла бедрами, привлекая к себе внимание мужчины.

— Поправляйтесь, Владимир Петрович, — попрощалась я с бывшим начальником и направилась к выходу.

— Всего хорошего, Надя, — сказал он мне вслед.

В дверях я столкнулась с мужчиной. Знакомый парфюм, черная рубашка, зачесанные назад темные волосы.

— Какие люди. Студенточка. Пришла проведать бывшее начальство? — хитро щурясь, обратился ко мне мужчина.

— Саня, заходи, — позвал друга Владимир Петрович.

— А ты уже уходишь? Может подождешь, я тебя подвезу. До института. У меня как раз в том районе дела, — не пропускал меня Александр.

— Я сама.

— Повзрослела. Давно тебя не видел.

— Как ваша невеста? — я решила поставить мужчину на место и прекратить его заигрывания.

— Не жалуется, — ни чуть не смутившись, ответил он.

— Рада за вас. Нашли свое счастье.

— Нашел, — нагло отвечал он, пристально глядя на меня.

— Ну-ну, не приставай к девочке. Не для тебя, — окликнул друга Владимир Петрович.

— Если не для меня, то для кого? — еще более нахально уставился он, расставив руки на дверные косяки, не давая мне прохода.

— Надя, иди, не обращай на него внимания, — устраиваясь на койке и оголяя руку для укола, сказал Владимир Петрович.

Я откинула с дверного проема руку Александра, протиснулась между мужчиной и дверью, и быстро зашагала по коридору. Неприятная встреча.

Танюша лежала в отдельной палате. В глаза сразу бросился роскошный букет из белых лилий и роз, стоящий на больничной тумбе. Палата девушки была наполнена цветочными ароматами. У Тани было отравление, она надышалась едким дымом и тяжело восстанавливалась. К двум ее худеньким ручкам были прицеплены капельницы. Она выглядела очень уставшей, ее кожа была бледной, под глазами были темные пятна. Чуть улыбнувшись мне уголками рта, Танюша указала взглядом на стул рядом с ее койкой. Я села к ней.

— Спрашивай, — тихо попросила она, разглядывая пышный букет.

— Зачем? — у меня был только один вопрос. Она могла погибнуть в пожаре, но все равно бросилась вытаскивать своего начальника.

— Люблю, — ответила она и маленькие капельки заблестели в ее глазах.

Я поднялась со стула, присела к ней на койку и нежно смахнула слезы, поправила волосы, сохранившие запах гари.

— Всегда любила. Он знает. Но видит во мне только свою помощницу. Танюшку. Это он меня так назвал. Меня даже мама так никогда не называла. Он для меня все, — говорила Таня, не отрывая взгляда от букета.

— Ты говорила, что это был поджог, но официальная версия — неисправность проводки.

— Правду никто не узнает. Правду говорить нельзя. Будь моя воля, я бы посадила этого мерзавца.

— Кого?

— Холода.

— Кого?! — я встрепенулась, услышав знакомую фамилию.

— Александр Холод. Так называемый друг Владимира Петровича. Это из-за него нас подожгли. Приехали братки в черных масках, все разнесли, а потом закидали ресторан бутылками с горючей смесью.

— Не понимаю, — взволновалась я.

— И не надо. Не лезь в эти грязные дела, потом не отмоешься. У Холода много связей, но и врагов достаточно. Натворил дел, прикрылся другом, для него раз плюнуть. А Володя, он... слишком добрый. Понимаешь, это все не для него.

— Ты не знаешь, у Александра есть брат? — сдерживая дрожь в голосе, поинтересовалась я.

— Брат? Не в курсе. Держись от него подальше, ладно? Просто игнорируй. И не дерзи, его это заводит. Ты хорошая девчонка, не порти себе жизнь.

Я вышла из палаты Танюши взволнованной. Меня терзали сомнения, но вывод напрашивался сам. Александр и наш Дмитрий Анатольевич — братья. Если это так, то каким образом можно объяснить свадьбу Элизы? Встречалась с одним братом, а замуж пошла за другого? Санта Барбара. Но они даже не похожи. Александр и Дмитрий, как две противоположности. Нет, сходство есть. У них похожие глаза. Холодные, пронзительные, смотрящие сквозь.

В раздумьях я дошла до нашей с Наташкой квартиры. Там меня ждала еще одна шокирующая новость. В узкой прихожей стоял собранный чемодан. Наташка собирала в дорожную сумку оставшиеся вещи.

— Ты куда? — тревожно спросила я.

— Домой, — ответила она, вытирая рукавом кофты нос.

Ее лицо было распухшим и красным от слез.

— Наташ, что случилось?

— Доигралась. Все, закончилось мое актерство. Надо было родителей слушать и в юридический поступать.

Наташка швырнула к порогу дорожную сумку, села на пол и разрыдалась.

— Наташ, — бросилась я к ней, — что случилось? Миленькая моя. Наташка. Кто тебя обидел? Расскажи. Только не плачь, мы со всем разберемся.

— Ни с чем мы не разберемся! Это все ты со своим театром! Мне это надо было? Зачем я потащилась за тобой? Жизнь, она другая, не такая, как на сцене, не такая, как в твоих фантазиях. Она жестокая и больно бьет, если ошибаешься! Я себе всю жизнь испортила твоим вонючим театром!

Наташка ругалась на меня, кричала, винила меня в своем поступлении. Говорила, что это я сманила ее поступать на театральное. Кричала что, я ей судьбу испортила. Потом эмоции сменились холодностью и отчужденностью. Наташка выглядела потерянной, ее вид меня пугал, но объясняться передо мной она не желала.

— Я еду домой, — спокойно заявила она. — Сегодня забрала документы из института. Квартира оплачена до конца месяца, живи. Потом сама карабкайся.

Она взяла в руки чемодан и сумку и пошла к выходу. Я хотела ей помочь, она наотрез отказалась. Из окна я видела, как водитель такси укладывает ее вещи в багажник машины. Наташка, не оборачиваясь, садиться, хлопает дверью. Машина уезжает.

Глава 24

— Денис, я осталась без всего. Без квартиры, без работы. Мне сегодня нужно съехать. А куда? Работы для студентов нигде нет. Моих накоплений не хватит, чтобы снять новую квартиру. Хорошо, что ты за семестр заплатил, иначе я бы не справилась, — жаловалась я парню.

— Как все не вовремя, — выдохнул Денис, взъерошив себе волосы руками.

— Что у тебя случилось? — спросила я его. Было видно, что парень переживает и причина его переживаний не в моих проблемах.

— Как обычно. Недостойный сын великого отца. Очередной конфликт дома. Сначала нужно решить вопрос с жильем. Тут я тебе помочь не могу. Меня самого скоро из дома выгонят. Можно спросить Пашку или Тасю.

— Тасю? Я ее давно не видела. Может она приболела.

Пашка появлялся в институте только, чтобы отрепетировать свои сцены в спектакле и сдать задания по дисциплинам. Все свое время он посвящал работе. Поймав Пашку у выхода из института, мы с Денисом решили с ним поговорить, но он от нас отмахнулся.

— Ребят, давайте потом. И так проблем выше крыши. На работу надо, — быстро проходил мимо нас Пашка, надевая на ходу свое новое черное пальто.

— А Тася где, все в порядке? — успела спросить я.

— Нормально все. Все. Потом, — быстро ответил в дверях Пашка и побежал на работу.

— Какой важный стал, — подметила наша вахтерша тетя Нюся. — А вы когда домой?

— Решим одну проблему и пойдем, — ответил Денис.

— Наташеньку то жалко, подружку твою. Хорошая девочка была. Домой уехала, — говорила тетя Нюся.

— Да, жалко, — согласилась я.

— Она ко мне иногда заходила, мы с ней чайку попьем, пирожков поедим, побалакаем.

— А она вам не говорила, почему она ушла? — аккуратно спросила я, в надежде пролить свет на причину Наташкиного отъезда.

— А кто я ей такая, чтобы со мной откровенничать? Мы о мелочах, о ерунде всякой житейской болтали. Кто захочет старой бабке проблемы свои рассказывать? Вы, молодежь, сами все решать хотите. Вот на горячую голову нарешаете, потом жалеете. Зря она из института убежала, всего два годика оставалось. Потерпела бы, справилась. А если бы не справилась, то мы бы помогли. Не чужие люди все таки.

Я посмотрела на нашу вахтершу, взвесила каждое ее слово и решилась на откровенность.

— Теть Нюсь, мне жить негде, — сказала я.

— Совсем негде?

— Совсем, сегодня со съемной квартиры съехать надо.

— Ты в деканат сходи или с Добровольским поговори, — предложила старушка, поправляя парик.

— Нет-нет. Не нужно их впутывать. Я сама разберусь.

Мне было неудобно и стыдно просить о помощи Добровольского, тем более идти со своими проблемами в деканат. Я боялась, что меня отчислят, когда узнают, что у меня практически не осталось денег.

— Вот и я говорю, все вам самим решать надо, — ворчала старушка.

— А можно Надя временно в институте поживет, но так, чтобы никто не узнал? — неожиданно спросил Денис.

— Это запрещено, — подумав, ответила тетя Нюся.

— Теть Нюсь. Войдите в положение. Денег нет, работы нет, студентка, из квартиры выселяют. Я свои проблемы разрешу и помогу Наде. Она просто временно здесь перекантуется, — уговаривал Денис.

— Перекантуется. Меня за такое и уволить могут.

— А вы сделайте вид, будто ничего не знаете. Не заметили. Вы же в театральном институте работаете. Сыграйте. Мы в долгу не останемся.

Старушка засмеялась, поправила парик. Каждую смену тетя Нюся появлялась в новом образе. У нее был доступ к парикам из костюмерной, за находчивость и чрезмерную тягу к преображениям ее никто не ругал. Наоборот, тетя Нюся с ее париками стала легендой нашего института. Первое время мы с ребятами пытались угадать, в каком образе вахтерша предстанет перед нами. Угадать было невозможно. Вкусы неунывающей старушки менялись стремительно. Если сегодня она встречала студентов в черном каре, то на завтра она легко могла нацепить на себя высокий парик с кудрями в стиле барокко, украшенным павлиньим пером. Сейчас на тете Нюсе был короткий рыжий парик и в нем она была похожа на маленького гномика.

— Мне от вас ничего не надо. Коли нужда такая, помогу. Но где же ты спать будешь? — развела она руками.

— Я знаю где, — сказал Денис. — Там, где есть маты.

Денис помог перевезти мои вещи с квартиры в институт. Вещей у меня было немного — один дорожный чемодан. Тетя Нюся, отдала ключи от аудитории, в которой проводил занятия Холод. Я разложила вещи по пакетам, самое необходимое взяла с собой, а чемодан спрятала у тети Нюси в ее вахтерской коморке.

— Райку я предупрежу. Она нормальная. Поймет, — говорила о своей сменщице тетя Нюся. — Мы и не из таких передряг вылазили. Все наладится, Наденька. С таким помощником все будет хорошо.

Старушка похлопала парня по спине и вернулась на свой пост. Денис еще раз осмотрел мое новое пристанище. Соорудил из матов мне кровать, притащил плед и подушку из костюмерной.

— Извини, что не могу помочь, — хмурился Денис.

— Ты очень помог. Всегда помогаешь.

Денис взял меня за руки, но в глаза не смотрел. Сведенные к переносице светлые брови выдавали тяжелый мыслительный процесс.

— Я бы хотел сделать больше для тебя. Нет возможности, — сказал он, с усилием отпустил мои руки и вышел из аудитории.

Ночь в институте бесконечно тянулась. В окна светили фонари. Батареи громко гудели, прокачивая в себе горячую воду. Деревянный пол скрипел, рисуя в моем воображении шаги возможного свидетеля моей новой жизни. Я не спала. Мне казалось, что я не одна. Мысленно я представляла, что по аудитории ходит Холод. Недовольно смотрит на сооруженную из матов кровать, подходит к магнитофону и включает свои любимые песни.

Я вспомнила, как на последнем занятии он подошел сзади, приобнял и показал, как правильно нужно делать выпад со шпагой. Спиной я чувствовала его твердую грудь, ощущала приятный запах парфюма. Я помнила, как он собирал свои распущенный светлые волосы в полухвост, каким требовательным и серьезным он был, когда у меня что-то не получалось. Все пространство пропитано им, в каждом сантиметре я ощущаю его присутствие. Даже в этих жестких матах, на которых я лежу. Он всюду, но не со мной.

Утром я быстро привела себя в порядок. Почистила зубы, умылась и сполоснулась в раковине. Маты расставила по местам, стерла следы своего присутствия. Раньше всех в институт пришел Денис. Он принес мне завтрак — два пирожка с картошкой и мясом. Устроившись за столиком у тети Нюси, я пила чай и завтракала.

Учеба шла своим чередом. Я немного нервничала из-за моего нового пристанища. Если о нем узнают, мне будет очень стыдно. Но самое страшное — это отчисление. Мне срочно нужна новая работа, иначе придется, как и Наташке, вернуться домой. Разница в том, что Наташкины родители любят свою дочь и без упреков примут любое ее решение, лишь она была счастлива, мне дома никто не будет рад, за исключением Кольки. Какая страшная жизнь меня ждет, если я все таки вернусь домой.

На перемене меня встретил Добровольский и попросил зайти к нему в кабинет. Я быстро глянула на Дениса и последовала за преподавателем. Мы вошли в кабинет, за столом сидел Холод.

— Присаживайся, Надюш, — предложил Константин Сергеевич.

Я села на стул напротив Дмитрия Анатольевича и мгновенно вспотела.

— Раскусили! Узнали! Отчислят! — подумала я и начала придумывать оправдания своему поступку.

— Я тут подумал, — начал Добровольский, усаживаясь к нам за стол, — почему бы нам не поставить еще один спектакль.

— Спектакль? — не поняла я.

— Да. Видишь ли, Наденька, я драматург со стажем, я пишу. У меня есть одно небольшое произведение, которое я давно хотел с кем-нибудь поставить. Ты хочешь поучаствовать?

— Я?! — одновременно с восторгом и с ужасом уточнила я.

— Ты. Ты талантливая девочка, Надя. У тебя большое будущее. Я хочу помочь тебе раскрыться.

Я быстро кинула взгляд на Холода, чтобы проверить его реакцию на слова Добровольского. Холод был спокоен, потягивал чай из кружки.

— У меня небольшая камерная пьеса на троих, — продолжал Константин Сергеевич. — Я хочу задействовать тебя, Димку, то есть Дмитрия Анатольевича и Адама с курса Огорельцевой. Вы очень подходите и по типажам и по характерам. Что скажешь?

— Я? — меня затрясло от радости, гордости и счастья. Из всех студентов выбор Добровольского пал на меня. Моя самооценка взлетела до небес.

— Конечно я согласна! — радостно согласилась я.

— Хорошо, вот, держи сценарий. Сегодня после занятий приходи ко мне, разберем, а на следующей неделе приступим к репетициям.

Я взяла из рук преподавателя сценарий и счастливая вышла из кабинета. Пройдя несколько метров, я пристроилась к батарее, прямо на том месте, где рыдала после неудачного прослушивания у Огорельцевой, и начала читать пьесу.

Пьеса была про сложные отношения. Женщина страстно и всем сердцем любит хладнокровного, бесчувственного красавца, которому нравится играть на ее чувствах. Ситуацию меняет третий герой, который привлекает внимание героини на себя, чем вызывает ревность самовлюбленного эгоиста. Итог: все остаются у разбитого корыта. Бесчувственный красавец неожиданно для себя начинает испытывать сильные чувства к женщине, но женщина не может ответить взаимностью. Ее сердце разбито, она становится жестокой и мучает своей холодностью своего бывшего возлюбленного. Третий герой является невольным свидетелем того, как жертва становиться палачом, а палач жертвой.

— Сложно, — отметила я про себя. Но если Добровольский решил, что я справлюсь, значит я действительно имею все шансы на успешную карьеру в театре.

После занятий Добровольский принял меня в своем кабинете, и мы вместе внимательно прошлись по сценарию, разбирая самые важные моменты. Я делала пометки на полях, задавала уточняющие вопросы. Роль самовлюбленного эгоиста досталась Холоду, чему я даже не удивилась. Типаж у него действительно подходящий. К следующему занятию я должна была заучить свой текст, чтобы мы могли приступить к полноценным репетициям.

Моему счастью не было предела. Я забыла обо всех своих проблемах, меня даже не пугало участие Холода в спектакле, не пугало и то, что в сценарии присутствовала сцена с поцелуем. Мне было все равно. Я горела творчеством, мне не терпелось поскорее приступить к репетиции. Всю ночь я учила свою роль под светом фонарей. Я бродила по просторной аудитории, репетировала сама с собой. Разговаривала с воображаемым Холодом и выдавала ему яростные реплики из текста. Весь мир перестал существовать, были только я и мой будущий спектакль.

К репетиции я выучила всю роль, Добровольский был доволен. Мы сидели с ним в нашей мастерской на стульях перед сценой и ждали, когда освободится Холод. Константин Сергеевич первым делом хотел проработать наши совместные сцены, а потом уже вводить Адама.

Хлопнула дверь в мастерскую, на пороге показался Дмитрий Анатольевич. Уверенным шагом подошел к нам, кивком головы поздоровался со мной.

— Здравствуйте, — ответила я ему.

— Здорово, что мы с вами здесь собрались. Приступим к делу. Надюш, на время репетиции я прошу тебя обращаться к твоему преподавателю на «ты», хорошо? — сказал Добровольский.

— Хорошо, — немного смутившись, согласилась я.

— На сцену, — скомандовал Константин Сергеевич.

Мы поднялись на сцену и начали репетицию небольшого отрывка. Все шло просто замечательно. Холод был невероятно органичным на сцене, его роль давалась ему легко, чувствовался опыт. Добровольский практически не делал ему никаких замечаний, только подсказывал с какой стороны лучше подойти и как встать, все остальное Дима делал сам. Интуитивно он чувствовал, как нужно расположить себя в пространстве, как сказать фразу, как посмотреть, как прикоснуться ко мне. Мне было до него далеко. Я чувствовала некую зажатость и не решалась самостоятельно выстраивать свое действие. Константин Сергеевич не давил на меня, мягко подсказывал, направлял.

Мы зашли в тупик, когда понадобилось изобразить любовь на грани ненависти. Мне нужно было сжать свою внутреннюю пружину до предела и потом резко ее отпустить, дав волю эмоциям. У меня не получалось.

— Вам нужно вывести друг друга на эмоции. Это страсть, — подсказывал Добровольский.

Дело не шло. Я по кругу проговаривала фразы, которые не находили во мне отклика, и следовательно не получали должной эмоциональной окраски.

— Давайте так, я вас оставлю наедине. Попробуйте сделать это без меня. Не торопитесь. Потихоньку, помаленьку. Я пока чайку попью у себя в кабинете. Как будете готовы — позовите меня, — сказал Добровольский и вышел из аудитории.

В помещении повисла тишина. Холод стоял на другом конце сцены и равнодушно смотрел на меня. Я не знала, что мне нужно делать, что нужно сказать, ждала указаний от него.

— Нравится? — небрежно бросил он мне.

— Ты о чем? — не поняла я.

— Получать то, что хочешь.

— Ты про этот спектакль? Да, я рада, что буду в нем играть.

— Умеешь прокладывать себе дорогу.

— Что ты имеешь в виду?

— Все. В театре тебе понравится. Там любят упрямых, настойчивых, до безумия жаждущих показать себя.

— Вы меня с кем-то путаете.

— Не путаю. Я тебя насквозь вижу, — с вызовом сказал он мне.

— Не нужно сравнивать меня с вашей Элизой. Если вам отказала девушка, не стоит мстить мне за это, — не выдержала я и ляпнула, что первое пришло в голову.

— Я что, маленький мальчик, чтобы мстить? — резко отреагировал он.

— Этого я не знаю и не хочу знать. Так уж вышло, что мы с вами будем играть в одном спектакле, будьте добры, проявите свои лучшие качества, если таковые имеются, и давайте сотрудничать, как бы нелегко нам обоим не было, — напряжение нарастало, я решила выстроить границы, чтобы не расшатать наши хрупкие взаимоотношения.

— С бездарными сложно сотрудничать, больше часа пытаемся отрывок сделать.

— Ах, спасибо, что вы, Дмитрий Анатольевич, согласились на эту авантюру и, превозмогая себя, терпите меня, такую бездарность, — вспыхнула я и ощутила непреодолимое желание врезать ему по голове.

— Бездарность, — повторил он, больно ударив по моему самолюбию. — Ты же по особому прослушиванию поступила. По особому конкурсу прошла.

— Какой особый конкурс, о чем ты? — я не понимала, к чему он клонит.

— Я о твоем коридорном прослушивании. О том, как ты песенки пела Добровольскому. Понравиться пыталась. Слезы из себя давила, на жалости играла.

— Какой же ты мерзкий! — его спокойный тон в сочетании с той гадостью, что он говорил выводили меня из себя. — Если бы был особый конкурс, то я бы поступила на бюджет, а я учусь на платном. У меня денег едва хватит, чтобы прожить еще два месяца. Меня из съемной квартиры выгнали, я экономлю на всем. До этого я работала в официанткой, терпела усмешки таких же мерзких типов, как ты, а иногда и пошлые намеки и даже откровенные заигрывания и предложения переспать. И мне, представь, сейчас очень жаль, что я потеряла эту работу, потому что другую я просто не могу найти. Если бы у меня был особый конкурс, неужели моя жизнь была бы такой? Пускай вы про меня плохо думаете, но ведь Добровольский не тот человек, который будет брать к себе на курс по особому прослушиванию. Я его очень уважаю, я обожаю этого человека и мне противно, когда появляются подобные слухи, которые дают повод усомниться в его честности.

— Бурная реакция, значит попал в точку. И не надо мне рассказывать про свою несчастную жизнь. Многим приходится еще хуже, чем тебе. Мне наплевать на твои проблемы с жильем, работой или ты так хочешь чувство жалости к себе вызвать? Неудачный ход, ничего, кроме отвращения, я к тебе не испытываю. Ты такая же, как все эти мечтательницы театралки. Болеете театром, идете по головам, за роль на что угодно пойдете, надо будет предать — предадите, надо будет переспать — переспите. Не надо строить из себя правильную, честную девушку.

— Как ты можешь так говорить? Ты меня совсем не знаешь.

Мои эмоции зашкаливали. Я перепрыгивала с «вы» на «ты» и обратно. Я была в ужасе от его слов. Он поливал меня грязью, как бы между прочим, не делая на этом акцента, будто у меня все это на лице написано и всем и без него давно известно, какая я ничтожная сущность. Я дошла до крайней точки кипения. Мне хотелось доказать, ткнуть его носом в его наглую ложь и показать, что он не прав по отношению ко мне.

— Мне не нужно знать тебя, чтобы сделать вывод о том, какая ты, — он подошел ко мне вплотную и нагло смотрел на меня с высоты, как на вошь. — Твое лицемерное поведение выдает тебя. Как ты подмазалась к Тамаре Алексеевне, потом к ее дочке, добралась до мюзикла, но там тебе по рукам дали. С Маркушей начала дружить, в надежде лакомый кусок от его дяди заполучить. Добровольскому пятки лижешь, а он тебе по доброте роль предлагает. Переживал за тебя старик, боялся, что после мюзикла ты сломаешься, вот и решил тебя реанимировать. Только толку, труп не оживишь. А ты ходишь такая важная! Видела бы ты себя со стороны, не задирала бы так нос. Выглядишь, как обезьяна, бегаешь, прыгаешь, улыбаешься, перед всеми педагогами заискиваешь. Именно поэтому они о тебе так хорошо отзываются. Я же не вижу в тебе никакого таланта. Думаю, что все таки был коридорный конкурс, потому что Добровольский взял тебя из жалости на платное, ты же можешь слезу пустить, когда надо, а он просто очень добрый человек. Вот и учится теперь бездарная обезьяна в театральном институте, занимает место какого-нибудь действительно стоящего человека. Неужели заплачешь. Нет? Ты даже не можешь нормально эмоции показать, как мы будем играть? Ты абсолютна ничего не можешь. Лучше бы взяли Инну, она у вас и красивая и талантливая.

От потока его грязных слов, я застыла, сдерживая слезы, сжимая до боли руки в кулак. Эту битву я проиграла.

— Что ты молчишь, давай, сделай что-нибудь. Ответь мне. Неужели ты плачешь? Какая ты убогая. Точно убогая.

Он схватил меня за руку и тихо зашептал:

— Ты ничего из себя не представляешь. Возомнила себя актрисой, неужели мечтаешь в театре работать, а может и в кино? Что ты молчишь? Я тебе отвечу наперед, что таких убогих обезьян, как ты, никуда не возьмут.

— Ненавижу, — выпалила я и отвесила обидчику пощечину. Это была не театральная, а самая настоящая пощечина. От удара у меня зачесалась рука, а у него на лице медленно стало проступать красное пятно. Насмешка исчезла с лица Холода, он резко схватил меня за горло и прижал стене.

— Убогая обезьяна, — процедил он сквозь зубы и вцепился в меня своими губами. Это был требовательный, властный, наглый поцелуй. Я сопротивлялась, била его кулаками, тянула за его длинные волосы. Он отпрянул, довольно ухмыляясь, его глаза блестели. Я собрала последние силы и отвесила ему еще одну пощечину, заставляя его голову повернуться в бок.

— Браво, — прозвучало из аудитории. В мастерской стоял Добровольский, довольный увиденным, он гладил себя по бороде и с хитрым прищуром улыбался. — Это очень хорошо.Теперь повторим все то же самое, только с нашим текстом.

Я была выжата. В какой момент в аудитории оказался Добровольский, я не знала. Также я не знала, сколько он успел услышать из нашей перепалки. Было гадко. Та самая пружина внутри меня лопнула, сломалась. Слезы сами потекли по щекам. Холод занял место в мизансцене, приготовился. А я все также стояла у стены, вжавшись в нее и не могла собраться с мыслями. То, что он мне говорил — это его настоящие мысли или он сделал это специально, чтобы вывести меня на эмоции? Как бы оно не было, мне было больно и обидно. Я испытала шок.

— Наденька, давай, занимай место. И начинай, когда будешь готова, — говорил Константин Сергеевич.

— Я не могу, — шепотом призналась я.

Я пошла со сцены, но никак не могла понять, как мне с нее сойти, будто отупела. Подойдя к одному краю сцены, я развернулась и пошла к другому, потом я вспомнила, как это нужно делать и спустилась. Подошла к Добровольскому и повторила: я не могу. Затем пошла к выходу и покинула аудиторию.

Лучшим местом для моих переживаний была костюмерная. Тихая гавань, куда приходили уединиться Пашка с Тасей. Я спряталась за стойкой с костюмами, села на пол и позволила себе выплакаться. Холод сделал это, чтобы расшевелить меня, он так не думает. Обидные слова снова и снова прокручивались в моей голове. И почему мне опять так важно его мнение? Почему мне важно, что он думает обо мне? Если бы эти слова сказала мне Инна, мне было бы все равно. А что, если я действительно ничего из себя не представляю, и он просто сказал мне правду? Эта версия показалась мне самой верной, я начала верить в собственную бездарность и убогость.

Зашелестели вешалки с одеждой, уверенной поступью в костюмерную вошел Холод. Увидел меня, присел напротив.

— Как дела? — спросил он.

— Нормально, — ответила я, изображая равнодушие.

— Я не хотел тебя обидеть, цель была другая.

— Я понимаю, — согласилась я, мысленно выдыхая и понимая, что все сказанное им было для того, чтобы расшевелить меня и заставить выдать нужную эмоцию. — Просто... было неприятно.

— Я стралася, — улыбнулся он.

— Старался?!

— Тебя легко вывести на эмоции. Главное понять, куда давить.

— Ужасные слова.

— Это театр, привыкай.

— Почему ты опять так говоришь? Что плохого тебе сделал театр?

— Я увидел всю его суть. Изучил его изнутри. Жалко будет, если тебя там сломают.

— Никто меня не сломает!

— Конечно, пару обидных слов и ты уже бежишь слезы лить.

— Так не всегда!

— Ладно. Извини, если обидел. Было классно, хоть ты и сдулась под конец.

— Сдулась?! — возмутилась я. — Вот, — сказала я и указала ему на его красную щеку, с проступившими следами от моих пальцев, — так тебе и надо.

Он лишь рассмеялся.

— На сегодня закончили. Добровольский не захотел тебя больше мучить. Мне выговор сделал. Так что если ты закончила реветь, то собирайся, подвезу куда надо.

— Спасибо, я сама, — непринужденно отказалась я.

— Все еще дуешься?

— Нет. Вовсе нет. У меня тут еще дела, надо кое-что поделать, порепетировать, почитать. Ты езжай, а я сама доберусь, — я мягко выпроваживала парня.

— Как хочешь, — Холод настаивать не стал.

Всю ночь я провошкалась на матах. Обидные слова не давали мне покоя. Я придумывала множество самых гадких фраз и в своем воображении давала отпор обидчику. Но все мое бесстрашие и желание отомстить рассыпались от одного воспоминания его теплых, требовательных губ. Мое тело горело. Никогда прежде я не испытывала ничего подобного. Когда меня поцеловал Александр, мне было мерзко, противно, когда это сделал Денис, я не ощутила ничего, но после Холода меня словно охватила лихорадка. Я скинула с себя плед, сняла футболку. Жар не отступал, он доводил меня до исступления. Прикосновения холодного мата к горячему телу сводили с ума. Это была тяжелая ночь, полная новых ощущений и запретных желаний.

Глава 25

Шел второй месяц моего тайного проживания в институте. Мои накопления стремительно уменьшались, а найти новую работу с подходящим графиком никак не получалось. Денис помогал мне с питанием, он подкармливал меня в столовой, всегда приносил с собой завтрак для меня и тайно подкладывал мне в сумку булочку или пару яблок на ужин. Из-за стресса и неполноценного питания я сильно похудела, у меня появились темные круги под глазами. На качестве репетиций это не отразилось. Наоборот, вымотанная я меньше думала о том, как я выгляжу со стороны, как на меня смотрят люди и что они обо мне думают. Я была, как робот, по команде выдавала нужное состояние и отрабатывала в полную мощность.

На репетициях Холод был немногословен, иногда очень странно на меня поглядывал. Мне было не до него. Все мои мысли кружились только вокруг необходимой суммы, которую предстоит заплатить в следующем семестре. Денег не было, совсем. Вечером, когда я в очередной раз перебирала в голове варианты возможного заработка, я услышала шум на втором этаже. Судя по звуку, разбилось что-то стеклянное. Я решила проверить.

Осторожно поднявшись на второй этаж, я услышала движение в одном из кабинетов. Выдавать свое присутствие было нельзя, но интерес взял верх, я приложила ухо к дверям. Непонятная возня и скрежет ногтей по полу. Может там собака? Звуки не были похожи на человеческие, я чуть приоткрыла дверь и заглянула через маленькую щелку внутрь. На полу лежала Огорельцева. Растянувшись на животе, она царапала пол ногтями, пытаясь дотянуться до пышного прицепного хвоста с локонами, который лежал рядом с ней.

— Даная Борисовна, что с вами? — я перепугалась за женщину и бросилась помогать.

— Ты? Кто? — невнятно выговарила она.

— Это Надя. Надя Димитрова.

Я перевернула женщину и усадила ее на пол. Важно было разобраться, что с ней произошло. У нее был потрепанный вид. Брюки лопнули на боку, из ткани торчали нитки, макияж был размазан, тушь с ресниц стекла под глаза, образовав черные разводы, взъерошенные волосы стояли колом. Огорельцева дотянулась таки до своего хвоста и приципила его себе на голову, вид от этого лучше не стал. Она посмотрела мне в глаза. Недовольно, пренебрежительно, высокомерно.

— Ты. Ты пришла сюда, чтобы посмеяться надо мной? — Огорельцева выдохнула мне в лицо запахом перегара.

— Что вы, я просто услышала шум. Пришла проверить, а здесь вы.

— Смейся! — Даная Борисовна меня не слышала. — Смотри, каким ничтожеством они меня сделали!

Сильная женщина уткнулась в свои ладони и расплакалась, словно ребенок.

— Даная Борисовна, вы шикарная женщина. Зачем вы так говорите? Вас все боятся и боготворят.

— Меня боятся. Ха! Боготворят! Боготворят, потому что боятся. Этих тварей нужно держать в страхе. Все должны бояться меня!

Настроение женщины менялось мгновенно. Слез уже не было, в глазах застыла ярость, накрашенные губы обнажали неприятный оскал.

— Ненавижу таких, как ты. Молодых и перспективных. Смотреть противно на твою смазливую рожу.

Огорельцева вцепилась ногтями мне в лицо. Я оттолкнула ее от себя, длинные ногти женщины неприятно хрустнули на моей щеке.

— Вам нужно домой, — говорила я, ощупывая свою щеку.

— Я не хочу домой, — со всей искренностью призналась Даная Борисовна и изобразила беспомощность. Со всей жалостью она смотрела на меня, искала во мне защиты, поддержки, будто и не пыталась разодрать мне лицо минутой ранее.

— Придется поехать, — настаивала я.

— Мой дом — это склеп. Я умру в нем!

— Не надо так. Все наладится.

Я аккуратно поднимала пьяную женщину с паркета.

— Все это искусство, эти возвышенные слова, все это только слова. На деле это унижение, боль, жестокость. Выживет тот, кто умеет быть жестоким. Я ведь была такой же, как ты. Такой же дурой. Невинный доверчивый взгляд, глаза на пол лица. Меня использовали. Много раз. А потом я их всех. Вот так у нас принято, у людей высокого искусства.

Огорельцева, шатаясь, подошла к столу. На столе стояла недопитая бутылка замысловатой формы с коричневым содержимым. Даная Борисовна привычным жестом влила остатки в стакан и хотела выпить. Я выхватила у нее стакан и выплеснула содержимое на пол.

— Ах ты, нахалка! Я тебя отчислю! — возмутилась она.

— Давайте сначала отвезем вас домой.

— Не указывай, соплячка. Я сама решу, что мне делать. И когда. Где мой костыль?

Я огляделась. Деревянной трости нигде не было. На полу, возле стола, я нашла старую черно-белую фотографию в рамке с разбитым стеклом. На фотографии счастливая молодая женщина нежно обнимала за шею мужчину. Я присмотрелась и поняла, что на снимке Огорельцева.

— Дай мне это, — властно потребовала Даная Борисовна, указывая на фотоснимок.

Я очистила рамку от остатков стекла, чтобы она не поранилась, и передала ее женщине в руки. Огорельцева с тяжелым вздохом взглянула на снимок и слезы снова заблестели в ее глазах, на этот раз не наигранные, настоящие.

— Как ты мог, так со мной поступить. Ты убил меня, мой милый, — шептала она, водя пальцем по снимку.

— Вызови мне машину. Быстро! — резко скомандовала Огорельцева, мгновенно переключившись с одного состояния на другое.

Я побежала к тете Нюсе, обрисовала старушке ситуацию. Вахтерша развела руками и вызвала такси. Машина приехала быстро. Я поднялась за Огорельцевой и увидела, что женщина уснула прямо на полу, в обнимку с фотографией в рамке.

— Даная Борисовна, Даная Борисовна, вставайте, машина приехала, — говорила я над ухом женщины.

— Не трогайте меня. Я устала, — отмахнулась от меня она.

Я смотрела на нее и думала, как поступить. Может ее вообще оставить здесь, в кабинете, просто принести мои подушку и плед для удобства. Но утром ее могут увидеть. Нехорошо. Какой бы стервозной она не была, это все таки живой человек. Женщина. Я не могу ее так оставить. Я попыталась поднять спящую. Обхватила ее руками за туловище и приподняла. От моих стараний женщина проснулась. С изумлением увидела себя в моих руках, встрепенулась, крепче ухватилась за меня и приказала: вези меня домой.

Мы спустились вниз. Всю дорогу я придерживала ее и практически тащила на себе. Я надела на Огорельцеву ее дорогую соболью шубу, намотала на голову и шею женщины платок. Поговорив с тетей Нюсей, мы решили, что я должна поехать вместе с преподавательницей. В таком состоянии Огорельцева может не дойти до своей квартиры. Тетя Нюся сказала, что будет ждать меня, когда я вернусь.

Я быстро оделась, подставила плечо шатающейся женщине и вывела ее к такси. Мы устроились в машине и поехали. Такси остановилось у элитного дома в центре. В холле нас встретил консьерж и без лишних вопросов выдал нам ключи от квартиры. Огорельцева немного пришла в себя и предпочла передвигаться самостоятельно. Она сильно хромала на правую ногу и без трости с трудом, но все же самостоятельно, вышла из лифта, подошла к дверям квартиры и открыла их ключом. Она вошла внутрь, я следом за ней.

Белый мраморный пол отражал кристальную люстру и две колонны в античном стиле, приделанные к стенам. Огорельцева запуталась в собственной шубе, я помогла ей раздеться.

— Чего рот разинула? — строго сказала она.

— У вас красивый дом, — не скрывая восхищения, ответила я.

— Это не дом, это склеп.

Женщина попыталась расстегнуть себе сапоги, но похоже наклонить голову не получалось из-за головокружения. Я снова пришла на помощь.

— Зайди полюбуйся, раз пришла, — Огорельцева пригласила меня войти и скрылась в квартире.

— Я лучше пойду. До свидания.

Ответа не последовало. Это, конечно, в духе Огорельцевой игнорировать правила общения. Но я все-таки пошла следом за ней, чтобы удостовериться, что с ней все хорошо.

Женщина стояла у шкафчика с алкоголем, искала очередную бутылку.

— Даная Борисовна, пожалуйста, не надо.

— Я сама решу, что надо, - рассерженно отвечала Огорельцева, пытаясь найти необходимое.

Она громко хлопнула в ладоши, включился большой свет. Еще одна кристальная люстра, только больших размеров осветила просторную залу с белым роялем и большим масляным портретом во всю стену. Молодая Даная Борисовна в образе нимфы, обернувшись полупрозрачной тканью, сидела возле арфы.

— Как тебе? — спросила она, увидев мою реакцию на портрет.

— Это очень красиво.

— Конечно. От меня в молодости все с ума сходили. Подарки каждый день дарили, один дороже другого. Бриллианты, картины, квартиры, отдых в любой точке мира. Все хотели иметь меня. Ты же знаешь какого это, когда тебя хотят? Когда тебя так страстно желают, что бросают к твоим ногам все: деньги, любые сокровища, богатства и свою гордость. Было у тебя такое?

Я хотела сказать нет, но вспомнила Александра с его непристойным предложением и поежилась. Огорельцева рассмеялась. Она все поняла по моей реакции. Даная Борисовна была очень проницательной женщиной, от этого ее боялись еще больше.

— И что же? Ты, воспользовалась своей юностью, своей красотой? — спросила она.

— Нет, кончено.

— От чего так?

— Потому что не люблю, — искренне ответила я. В моем представлении любая близость с мужчиной может быть только по искренней любви и то, на что намекала Огорельцева, было для меня дикостью. Даная Борисовна взглянула на меня с уважением, а может мне это просто показалось.

— Любовь это испытание. Для одних благо, для других кара. Я любила. После всего, что со мной сделали, я смогла полюбить. Я даже была счастлива. Жаль, что недолго. Тогда меня обожали, а сейчас. А сейчас, что от меня осталось?

— Вы очень красивая женщина, у вас еще все впереди.

— Все впереди? — переспросила она с вызовом и рассмеялась. Женщина начала стягивать с себя брюки.

— Даная Борисовна, что вы делаете? — я не понимала, что происходит.

Рваные брюки упали на пол. Женщина встала боком и показала мне огромный уродливый рубец, тянущийся от бедра до середины голени.

— Как тебе? Я все еще красивая?

Я не понимала, что могло с ней произойти, где она могла получить такую. Я видела что, она хромает, все время ходит с тростью, но я никогда не задумывалась о причине.

— Из-за этого, дорога в театр для меня закрыта, — сказала она, указывая на ногу. — Все, что я могу — это преподавать всяким бездарям, вроде тебя. Меня сразу списали со счетов, как только поняли, что я не смогу нормально ходить.

Она искала глазами куда присесть, ей было тяжело стоять без опоры. Я поняла ее взгляд и принесла ей табуретку, что стояла у стены.

— Это для ноги! — недовольно заворчала женщина. — Дай мне тот стул.

Я последовала указаниям и принесла ей стул. Огорельцева села, откинулась на спинку, а на табуретку уложила свою ногу. Ее колено было сплошь в шрамах, его будто несколько раз разбирали и собирали, оно было деформировано.

— Страшно? — просто спросила она, без гонора, без напускной агрессии.

— Да, — честно призналась я.

— Я была молодой, красивой, перспективной. Афиши с моим именем висели во всех городах и даже за границей. Карьера шла в гору, личная жизнь налаживалась. Я встретила Рената. Мы любили друг друга. Хотя, как потом оказалось, любила только я, а он позволял мне себя любить. Я забеременела на самом пике своей карьеры. Посоветовавшись с Ренатом, мы решили, что лучше сделать аборт. Он так решил, а я, дура, согласилась. И правда, ради чего отказываться от главных ролей, славы, перспектив? Ради ребенка? Еще чего. Это просто ребенок, просто еще один человек в моей жизни. Я сделала аборт. Мы жили дальше. Я работала, как проклятая, отгоняя от себя тревожные мысли. Я чувствовала, что меня ждет крах. Может из-за моего поступка я сама себя накручивала и ждала наказания. Оно свершилось. На премьере спектакля меня столкнули с крутящегося подиума, мой костюм попал в механизм и меня закрутило в металлических шестеренках вместе с ним. Помню только, как я стою на краю этого проклятого подиума, улыбаюсь зрителям, слышу аплодисменты, действие меняется, подиум крутится, я чувствую толчок в спину и наступает темнота. Затем боль, хруст, крики. Я говорила всем, что меня столкнули. Я это знала. Мне не верили. Премьеру отменили, меня отправили в госпиталь. Начали оперировать. Нога была раздроблена, ее собирали по частям. Медицина того времени — это отсутствие необходимых препаратов, малоквалифицированные врачи и морфин вместо обезболивающего. Во время операции мне занесли инфекцию и поняли это только через месяц, когда из незаживающих ран начал сочиться гной. Последовала повторная операция, затем еще одна и еще. Меня мучали адские боли и, как следствие, появилась морфиновая зависимость. Даная Огорельцева исчезла с афиш, мое имя больше не мелькало в газетах, из театра меня уволили.

Жизнь остановилась. Я лежала в больнице почти пол года, за все это время Ренат ни разу не навестил меня. Он звонил, писал письма и все время ссылался на занятость. Говорил, что ему приходится много работать, чтобы оплатить счета за мое лечение. Я ему верила и все прощала. Разобравшись с ногой, я начала бороться с зависимостью. Легла в наркологическую клинику. В клинике я узнала, что Ренат женится. Женится на молоденькой девушке, артистке, которая заменила меня во всех моих спектаклях. Я узнала об этом из газеты. Там же было написано, что молодые ждут ребенка. Я не поверила желтой прессе, звонила Ренату, писала ему. Наконец, от него пришло письмо, в котором он признался, что никогда меня не любил, что это был яркий, но мимолетный роман. У него сейчас семья, молодая жена и прелестный сын.

Я почувствовала себя полной дурой. Сложив все факты, я рассчитала примерное время беременности его жены и поняла, что Ренат изменял мне. Когда меня перемололо в механизме, его женушка уже была беременна, и он не просил ее сделать аборт, он женился на ней. Все то время, пока я лежала и мучилась адскими болями, жила от одной дозы морфина, до другой, он занимался подготовкой к свадьбе, нежился в теплой кроватке со своей молоденькой невестой. Это был удар для меня, но сдаваться я не собиралась. Мне помогли мои любовники, те, которых я когда-то использовала. Они устроили меня в клинику в Германии, я более менее восстановила свою ногу, научилась самостоятельно ходить. Зависимость не прошла, я просто переключилась на алкоголь.

Когда я вернулась домой, используя свои связи, я вытеснила эту наглую актриску ото всюду. На улице полно симпатичных дурочек, мечтающих о славе, бери любую и продвигай. А я к тому времени уже работала в институте. Материала было достаточно. Я быстро нашла замену пигалице, отнявшей у меня жизнь. Спектакли с ней отменяли, на ее место брали другую, более перспективную, мою протеже. Я оставила ее ни с чем. Ренату я тоже перекрыла кислород. Его компания развалилась, осталось лишь наследство его матушки, которое быстро утекало в руках молоденькой жены. Они развелись. Его актриска нашла себе более выгодную партию, а Ренатик прибежал ко мне. Он рыдал, стоя передо мной на коленях. Молил меня вернуться, начать все сначала. Я ему отказала. А когда он ушел, я попыталась покончить с собой, но не смогла. Испугалась. Так и живу. Одна. Мужчины мне стали противны. Я им не верю. А в женщинах я вижу конкуренток. А конкуренции, как ты уже догадываешься, я не терплю. Детей у меня нет. После всего, что со мной случилось, их не может быть. Как тебе моя история? Все еще считаешь меня красивой женщиной?

— Да, — после долгой паузы ответила я. — Вы красивая женщина. Теперь я вас понимаю.

Мне все стало понятно. Ее поведение, слова — это все следствие огромной внутренней боли, которую женщина до сих пор хранит в себе. Мне стало неудобно, что я позволяла себе плохо о ней думать, считала ее бесчувственной.

— Я могу что-нибудь сделать для вас? — спросила я Огорельцеву.

— Да. Уйди.

Я не стала задерживаться и быстро покинула квартиру Данаи Борисовны. Ее откровение навсегда изменило мое отношение к ней. Посчитав свои оставшиеся после поездки на такси деньги, я приняла решение идти до института пешком. Промерзнув до костей, я дошла до здания института и постучала. Тишина. Было поздно, фонари уже не светили. Я стучала в двери минут двадцать, пока мне не открыла сонная тетя Нюся. Она уснула, не дождавшись меня. Не раздеваясь, я устроилась на матах. Накрылась сверху пледом и уснула.

На следующий день я сидела вместе с моими одногрупниками в нашей мастерской и ждала Добровольского, который сильно задерживался. Опоздания были ему не свойственны, он отличался пунктуальностью и всегда приходил на занятия за пару минут до начала. Мы с ребятами поняли, что дело неладное.

В аудиторию вошел ректор вместе с Огорельцевой. На женщине не было и следа от вчерашних приключений. Она, как обычно, была одета с иголочки, крупные светлые локоны элегантно опускались на голубой пиджак, макияж подчеркивал строгую, неподступную красоту. Женщина, опираясь на трость, бросила на меня хищный взгляд, я не выдержала и отвернулась.

— Ребята, у меня есть для вас плохая новость, — заметно нервничая, начал ректор. — Константин Сергеевич сейчас находится в реанимации. Ночью у него случился инсульт. Мы следим за его состоянием, всю необходимую помощь он получает. Временно вашим мастером будет Даная Борисовна. Она будет заниматься вашим спектаклем, по всем вопросам обращайтесь к ней.

— Мы попали, — сказал вслух кто-то из студентов.

Глава 26

Трагедия с Добровольским встревожила всех. Студенты переживали, преподаватели волновались. Каждый день мы ждали новых новостей. Новости были одинаковые: состояние стабильное. Мне, как и другим ребятам, хотелось знать больше деталей, подробностей, нам этого не давали, а в больницу к Добровольскому никого не пускали.

Огорельцева взялась за нас со всей своей дотошностью и вместо Константина Сергеевича ставила наш спектакль. В отношении ко мне она сохранила прежнюю уничижительно-высокомерную форму общения. Откровенно говоря, после ее ночного откровения, я на другое и не рассчитывала. Все-таки это Огорельцева.

Меня мучал кашель и постоянное чувство голода. Я сильно простыла после ночной прогулки по городу. Как назло в институте отключили отопление. Пятый раз я пыталась дозвонится до Дениса, ответа не было. Наконец, мне пришла от него смс: все хорошо. Его не было в институте пару дней, я волновалась за парня.

Перекусив едой из банки, которую принесла мне из дома тетя Нюся, я ждала, когда все студенты покинут институт, чтобы занять свое место на матах. Меня сильно морозило и похоже поднималась температура. Этого мне еще не хватало.

— Димитрова, совсем страшная стала, — подловила меня в коридоре Инна. — Болеешь?

— Наверное.

— Слушай, говорят ты с Дмитрием Анатольевичем в одном спектакле играть будешь, это правда?

— Не переживай, этот спектакль отменили. Огорельцева не хочет тратить на него свои силы.

— А ты шустрая. Имей в виду, если позволишь себе лишнего, я тебя сотру.

— Ты опять за свое?

— Димка — мой.

— Инна, он мне не нужен. К тому же ты сама говорила, что он на таких, как я, даже не посмотрит. К чему тогда твои угрозы?

— Предупреждаю, на всякий случай. Где ты так зацепилась? — спросила она, увидев царапины на щеке.

— Ерунда, забей.

— А чего трешься тут? Домой иди, поздно уже.

— Я Дениса жду, он обещал прийти, — соврала я.

— Ладно. Давай, Димитрова, не болей, — попрощалась со мной Инна.

Я дождалась, когда институт опустел и устроилась на сооруженной из матов кровати. В помещении было холодно, батареи не грели. Я надела всю теплую одежду, что у меня была, накрылась сверху пуховиком, пледом, притащила из костюмерной ковер и прикрылась им сверху. В этой берлоге я пыталась уснуть.

Сон не шел. Я много думала. Переживала за Добровольского, за Дениса. Вспоминала Наташку, моего Кольку. Жалела себя. Меня морозило. Кашель усилился, не давал расслабиться. Я сбегала до уборной и попила из крана холодной воды. Мое состояние мне не нравилось. Лоб был горячим, а меня колотило от озноба. Я юркнула в свою нору вместе с головой, дышала в получившийся кокон, чтобы скорее его нагреть. Для лучшего эффекта я нацепила на себя шапку, намотала на шею шарф и надела варежки.

Чтобы расслабиться и отвлечься от холода, я начала вспоминать веселые моменты из моей студенческой жизни, иногда просто фантазировала на тему своего будущего. Мое сознание начало путаться, я проваливалась в сон. Сквозь накатившую дрему я услышала треск деревянного пола, скрип двери. В аудитории включился свет. Я вынырнула из своей норы, свет резал глаза, я закрыла их руками и сквозь пальцы пыталась увидеть, что происходит.

Ко мне приближались шаги. Я разглядела джинсы, черную куртку, лицо. Это был Холод.

— Собирайся, — сказал он мне, остановившись напротив, — даю тебе десять минут.

Я, испытывая огромное чувство стыда и страха, начала разбирать мою кровать. Холод не стал напрягать меня своим присутствием и вышел в коридор. Я попала. Теперь меня ждет только одна дорога — домой. Представляю лицо Инны, когда она узнает, что лохушка Димитрова два месяца спала в институте на матах. А когда меня отчислят, она будет стоять в первых рядах и махать мне ручкой. Зачем он вдруг пришел сюда? Что забыл? Я управилась меньше, чем за десять минут, вышла из бывшей спальни. Холода я нашла у тети Нюси. В его руках был мой чемодан.

— Собралась? — весело подмигивая, обратилась ко мне тетя Нюся.

— Да, — ответила я, не понимая ее игривого настроения.

— Поехали, — скомандовал Холод и пропустил меня вперед к выходу.

Мы сели в его машину. Поехали. Я молчала. Он молчал. Наконец, на втором светофоре он сказал:

— Временно поживешь у меня.

— И как это понимать? — подумала я и кивнула головой в знак согласия.

В машине работала печка. Потоки теплого воздуха приятно обдували лицо, я уткнулась носом в шарф и разглядывала пролетающие за окном дома, магазины, вывески. Ночной город был красив. Неоновые гирлянды и праздничные инсталляции на витринах напоминали о грядущем празднике. В центре города, наверное, уже начали устанавливать елку. Красивый город, не хочу уезжать отсюда. Кашель проскакивал через шарф, Холод не реагировал. За оставшийся путь мы не проронили ни слова.

Машина заехала в уютный квартал. Холод остановил машину на стоянке перед домом. Он шел впереди с моим чемоданом в руках, я шла следом, не задавая вопросов. Мы зашли в подъезд и поднялись пешком на пятый этаж. Лифт не работал. Дмитрий Анатольевич достал из кармана ключи, открыл железную дверь.

— Заходи, — он пропустил меня вперед.

Выдохнув, я шагнула в темноту. За мной вошел Холод, включил свет. Я увидела компактную прихожую, обставленную мебелью в светлых тонах. На крючках висели мужские куртки, некоторые из них я уже видела. На полке для обуви рядами стояли кроссовки, возле, на полу, черные домашние тапочки. Эта мелочь заставила меня улыбнуться.

Квартира была двухкомнатной. Мы сняли верхнюю одежду, Холод показал мне комнату, в которой я буду жить. Он занес в нее мой чемодан и указал на раскладной диван со словами: твое. Потом вышел и закрыл за собой дверь. Я осталась в комнате одна.

На оранжевом раскладном диване стопкой лежало чистое постельное белье и махровое полотенце. Значит, он не случайно оказался в институте, он приехал туда, чтобы забрать меня и поселить у себя. Откуда он узнал? Может, тетя Нюся выдала меня? Я вытащила из чемодана домашнюю одежду — шорты и футболку, переоделась. Рядом с окном стоял письменный стол, по следам оставшейся пыли я поняла, что на нем стоял ноутбук. Напротив был комод для вещей, над ним висело большое зеркало. Над диваном была приделана небольшая книжная полка. Обстановка была уютной. Я постелила на диван белье, опробовала на мягкость мою новую кровать. Непривычный комфорт. И все-таки, зачем он притащил меня сюда? Наверное, из жалости. Мне самой себя жалко. Я подошла к зеркалу, увидела в отражении свое осунувшееся бледное лицо, темные круги под глазами. Живот громко завыл. Я была голодной. И накатила на меня жалость к себе. Я села на пол, оперлась о боковину дивана и позволила себе тихонько поплакать, так, чтобы никто не услышал. Возможно на моем настроении сказалась усталость, возможно дело в моих внутренних переживаниях, я плакала, вытирая слезы уголком махрового полотенца.

— Устроилась? — в комнату без стука вошел Холод. — Чего ревешь?

Я быстро вытерла слезы, приняла серьезный вид.

— Кушать хочу, — призналась я.

На его лице возникла улыбка, которую он тут же спрятал под маской безразличия.

— Пойдем, покормлю тебя, — он позвал меня за собой.

Я вышла из комнаты и по коридору проследовала за ним на кухню.

— Садись, — указал он на угловой диванчик.

Кухня была небольшой, современной, с красивым кухонным гарнитуром. На стене висел большой телевизор. Холод вытащил из холодильника кастрюлю, набрал из нее черпаком в кастрюльку поменьше, поставил на плиту. Большую кастрюлю вернул на место в холодильник.

— Какой хозяйственный, — подумала я.

Дмитрий Анатольевич включил телевизор и занялся нарезкой хлеба. Мог бы сказать, чтобы я сама все сделала, нет, стоит, старается, хлеб кусочками нарезает, в тарелку складывает. Чем я обязана такому вниманию?

Пара минут и передо мной появилась тарелка с супом. К моему изумлению это оказался борщ. Неужели сам сварил? Рядом с супом Холод поставил тарелку с нарезанным кусочками хлебом и чесноком. Это будет самая вкусная еда за последнее время, от запаха горячей пищи все внутри сжалось от блаженства. Я принялась за еду, Холод сидел рядом, смотрел телевизор.

— Спасибо, было очень вкусно, — поблагодарила я его, с удовольствием съев борщ в прикуску с чесноком.

— Чай будешь?

— Да, — я согласилась без раздумий.

Холод вскипятил чайник и подал мне чашку чая, на стол поставил корзинку с булочками. Я была в восторге. Как мало нужно человеку для счастья. Горячий чай согревал и расслаблял. Горло согрелось, кашель отступил. По телевизору шел боевик, мужчины бегали, стреляли, все взрывалось. Я засмотрелась и не сразу заметила на себе пристальный взгляд.

— Что? — я встретилась взглядом с Дмитрием Анатольевичем.

Он приложил свою ладонь к моему лбу.

— У тебя температура.

— Ага, — согласилась я, откусывая кусочек от сладкой булочки.

Холод достал с холодильника коробку, поковырявшись в ней, вытащил градусник.

— Мерь, — протянул он мне градусник.

— Угу, — с набитым ртом согласилась я.

Градусник пропикал. 38,2. Холод строго взглянул на меня.

— И на что ты рассчитывала, оставаясь там? Чего ждала? В больницу захотела? - строго начал он.

Я замахала руками, не в силах объяснить, рот был забит едой.

— Поражаюсь человеческой глупости.

— Дмитрий Анатольевич, только пожалуйста, не говорите никому. Я сама разберусь со всем, мне только работу надо найти, — быстро проглотив еду, обратилась я к нему.

— Разберешься, — повторил он, показывая своим видом недоверие.

— Правда, я сама. Сама со всем справлюсь.

— Может тебя обратно в институт отвезти? Будешь снова на полу спать. Уверен, без отопления, через пару дней окажешься в больнице.

Я опустила глаза. Обратно в институт мне не хотелось. Холод хотел еще что-то добавить, но передумал.

— Живи здесь. Я рассказывать ничего не стану, но и ты не говори, что живешь здесь. Закончила? — спросил он, указывая на мою чашку. Я закивала головой. Он намешал мне в стакан какой-то кислый порошок и дал таблетку. Проследил, чтобы я все выпила.

— Дмитрий Анатольевич, спасибо, — я искренне поблагодарила парня.

— Когда мы дома, мне не выкай. Меня это раздражает, — холодно ответил он.

— Хорошо. Ладно. Я запомню, — затараторила я и смачно чихнула.

— Чистить зубы и спать, — скомандовал он.

Когда я выходила из ванной, услышала телефонный разговор. Холод разговаривал с кем-то из своей комнаты.

— Устроились. Не переживай. Разберемся. Я не буду ничего говорить. Лучше о себе подумай. Нужна будет помощь — обращайся.

Я быстро юркнула к себе и растянулась на мягком диване. В коридоре щелкнула ручка двери, Холод отправился в ванную. Странный он, что-то не договаривает. Пусть так. Главное, что он ничего не расскажет и что на время моя проблема с жильем решена. Я написала смску Денису, ответа не было. Его затяжное отсутствие и немногословность меня пугали. Меня быстро потянуло в сон. Сытая и согретая я уснула, вдыхая запах чистого постельного белья. Я спала крепко, без снов.

Когда я проснулась в комнате ярко светило солнце. В постели было слишком хорошо, чтобы вставать, но я заставила себя подняться. Взглянула на телефон, он был разряжен. Вчера меня так разморило, что я забыла подключить зарядник. На кухне было слышно активное шевеление. Я вынырнула из постели и бегом запрыгнула в ванную. Привела себя в порядок, вышла на кухню.

У плиты возилась крупная женщина лет за шестьдесят в ярком халате с цветочками.

— Здравствуйте, — я осторожно привлекла ее внимание на себя.

— О, проснулась. Садись завтракать, — предложила женщина и начала расставлять на стол тарелки.

— А где Дмитрий Анатольевич? То есть Дмитрий. Дима, — поинтересовалась я, не замечая следов присутствия моего преподавателя. Мне было очень непривычно и немного неловко называть его Димой.

— На работу уехал, в институт.

— Давно?

— Давненько. Время-то двенадцатый час.

— Уже?! Мне нужно ехать, — спохватилась я.

— Стой, стой. Тебе ехать нельзя. Димочка сказал, что ты приболела, надо тебе отдохнуть.

— Димочка. А вы... его мама?

— Нет, что ты, — засмеялась женщина. — Я Зоя Степановна, соседка. Подрабатываю на пенсии. Готовлю, завтраки, обеды, прибираюсь, когда надо. Холостой парень со всем не справится.

Я быстро закинула в рот пару оладушек, запила их глотком чая и побежала собираться в институт.

— Поешь хотя бы нормально, куда на голодный желудок! — возмущалась женщина.

— Извините, опаздываю!

Я помчалась в институт. У меня была репетиция. Огорельцева не терпела опозданий. Ребята рассказывали, что она отчислила со своего курса двоих за опоздания. Я не могла позволить себе совершить подобную оплошность. В коридоре института я столкнулась с Холодом. Увидев меня, он недовольно поморщился и преградил мне дорогу, вызывая на разговор.

— Что ты здесь делаешь? — с напором начал он.

— У меня репетиция.

— Иди обратно. Лечись.

— Я не могу! У меня репетиция. Огорельцева мне голову оторвет! К тому же я себя отлично чувствую. Твои пилюли меня вылечили.

— Мои пилюли нужно принимать еще пару дней и лежать дома, разглядывая потолок.

— Как закончу, сразу вернусь и выпью все, что скажешь, а потом рассмотрю твои потолки, — быстро выпалила я, опасаясь получить по шее за опоздание.

Глаза Дмитрия Анатольевича сверкнули, моя дерзость ему не понравилась. Он кольнул меня своим холодным взглядом и недовольно проговорил:

— Не слишком ли ты...

— Почему ты еще здесь? — его прервал властный голос Данаи Борисовны.

Женщина в алом костюме гордо шла по коридору, опираясь на деревянную трость.

— Я уже иду! — заверила я женщину.

— Дмитрий, вы будете мне нужны, — обратилась она к Холоду, дойдя до нас. — У меня есть планы на следующий год, нужен совет. Технического характера. Как освободитесь, зайдите ко мне. Будьте добры, — вежливо обратилась она к нему, не скрывая при этом своего высокомерия. Холод согласился.

— А ты быстро на сцену. Пошла, — прикрикнула на меня Даная Борисовна, ткнув мне в лоб своей тростью.

Репетиции затянулись до вечера. Огорельцева была недовольна всем. Ей не нравилась пьеса, которую выбрал для нас Добровольский, не нравились мы — полные бездари, не нравилось тратить свое драгоценное время на работу, которую ждет провал. Так она говорила. Ее слова меня не задевали, я знала что глубоко в душе, там куда никто не смотрит, она другая. Добрая, внимательная, заботливая. Ранимая. Вся ее агрессивность и жестокость — это стена, которую она выстроила вокруг себя, чтобы больше никто не смог сделать ей больно.

Репетиция закончилась я вышла из института и увидела на парковке машину Холода. Парень сидел внутри. Я обошла парковку стороной и быстро пошла к светофору. Если мы живем в одной квартире, это не значит, что я должна сама лезть к нему в машину. Пешком дойду, дорогу помню. Серебристая BMW подрезает мне путь, в окне строгий взгляд и легкий кивок головы, приглашающий сесть в машину. Недолго терзаясь внутренними сомнениями, я соглашаюсь. В его машине играет рок. Он молчит и даже не смотрит в мою сторону.

— Кому пишешь? — наконец заговорил он, увидев, как я набираю сообщение в телефоне.

— Денису. Его давно в институте не было, на звонки не отвечает, на смски иногда. И пишет одно и то же: все хорошо, не переживай, увидимся. Я волнуюсь. Он мой друг.

— Нормально все. Он парень — разберется, — спокойно ответил Дима.

— Ты просто многого не знаешь, — переживала я. Что-то внутри меня подсказывало, что дело серьезное и что причина всему снова отец Дениса.

Когда я полностью оправилась от болезни, Дима предложил мне заехать в одно место. Он остановил машину на парковке возле старого кинотеатра. Напротив стояло обгоревшее здание, в котором находился ресторан Астарта. Похоже, что Владимир Петрович не спешит с восстановлением. Через разбитые окна было видно нарисованные граффити внутри бывшего ресторана.

— Идем, — Холод пригласил меня в здание кинотеатра.

Мы вошли внутрь и чуть не врезались в леса, расставленные перед самым входом. Вокруг бродили рабочие, одни красили, другие штукатурили, по зданию разлетались режущие, пилящие звуки. Люди здоровались с Димой, обращались к нему на «вы». В коридоре мы столкнулись с молодым мужчиной в очках. Он что-то записывал себе в блокнот. Дима представил ему меня.

— Вот тебе еще одни рабочие руки. По мелочи ей дай что-нибудь. Пусть красит, мусор убирает, пыль вытирает. График свободный. Пришла — работает, не пришла, значит учится. Студентка. Оформи.

— Отлично, сделаем, — повиновался мужчина. Он подозвал к себе женщину и, передав ей мои данные, попросил ее оформить меня.

— Ты нашел мне работу? — тихо обратилась я к Холоду.

— Я тебе ее дал, — холодно ответил он.

— Дмитрий Анатольевич, у нас есть вопросы по камерному залу. Уделите пару минут, — позвал Диму другой мужчина.

— Что стоишь? — бросил он мне. — Работай.

— А что мне делать?! — возмутилась я его приказному тому.

— Это мы сейчас придумаем, — меня взял под руку мужчина в очках и повел на второй этаж.

Мне выделили два кабинета. Нужно было вынести из них кучу хлама, подмести, вытереть пыль, подготовить кабинеты к ремонту. Я таскала стопки старых пожелтевших бумаг, выцветшие афиши, обломки мебели. Выносила весь мусор через запасной ход и скидывала его в кузов грузовой машины. Дима пришел проверить, как я работаю.

— Как закончишь, позвони, — сказал он, явно наслаждаясь моим видом. Я была вся в строительной пыли и краске. С расставленных по коридору лесов то и дело капали капли краски и прилетали шматки густой штукатурки.

— Зачем? — изображая безразличие, спросила я.

— Приеду, заберу.

— Не надо. Я сама.

— Как хочешь, — ответил он и недовольно дернул бровью.

Я успела очистить от хлама только один кабинет. Задача оказалась сложнее, чем выглядела. Мужчина в очках выдал мне зарплату в конце смены и похвалил за упорный труд. Оценив мой вид, он предложил взять на следующую раз сменную одежду.

— Извините, а Дмитрий Анатольевич здесь кто? Тоже работает? — аккуратно поинтересовалась я.

— Дмитрий Анатольевич владелец этого кинотеатра. Мы все на него работаем.

И что мне с этим делать? Мало того, что я живу в квартире своего преподавателя, я еще и работаю на него. Ничего, это временно. Главное, чтобы никто не узнал. Особенно Инна. Она этого не переживет. И мне пережить не даст.

Глава 28

Дима был очень заботливым, нежным и осторожным. Он не торопился развивать наши внезапно возникшие отношения. Мы общались, вечерами смотрели фильмы на его ноутбуке, он помогал мне с учебой. Если бы не поцелуи, то наши отношения можно было бы назвать дружескими. Мне не нравилась его чрезмерная осторожность. Я боялась, что недостаточно хороша для него, и все время сравнивала себя с Элизой. А его сдержанность подстегивала меня искать в себе изъяны.

В новом семестре я пришла в деканат с поличным. У меня не было денег на обучение, но была работа. Рассказав все, как на духу, я просила у декана отсрочки и уверяла его, что соберу нужную сумму. Поведение декана меня удивило.

— Можешь больше не волноваться на этот счет, — спокойно сказал он.

— Почему? — удивилась я.

— С этого семестра ты переведена на бюджет. Тебе уже выделили место в общежитии, можешь заезжать. И еще, как хорошая студентка, ты будешь получать стипендию.

— Это как так? — я была в недоумении.

— Перед новым годом ко мне заходил Денис Лебедев. Он забрал документы из института и попросил, чтобы его бюджетное место я отдал тебе. Я пробовал его отговорить, убеждал остаться, но он все решил. Я отчислил Дениса и отдаю его место тебе. Поздравляю.

— Нет, — вырвалось у меня и на глаза навернулись слезы.

Я выбежала из деканата и набрала Дениса. На этот раз он ответил мне сразу.

— Привет, — я услышала родной голос.

— Денис, я была в деканате. Зачем ты это сделал?

— Значит, декан сдержал слово, я рад.

— Зачем ты отчислился? Что все это значит?

— Понял, что это не мое, — равнодушно отвечал парень.

— Как такое может быть? У тебя так хорошо получалось. Все было отлично. Ты же такой талантливый. Денис?

— Не страшно. Буду искать себя в другом.

— Ты так легко об этом говоришь.

— Я сейчас на все смотрю иначе. Вижу всю картинку, полностью.

— Денис, когда мы сможем увидеться?

— Не знаю. Когда-нибудь.

Я почувствовала холодность в его ответе, в его манере общения, будто со мной говорил не Денис, а другой человек.

— Денис, у тебя все хорошо?

— Да.

— Может, я тебя обидела?

— Нет, о чем ты? Давай, мне надо идти. Пока. Холоду привет, — быстро попрощался со мной парень и закончил разговор.

Я не могла понять, что произошло с моим другом. Он сильно изменился, отстранился от меня. Стал холодным. Я надеялась, что все наладиться, что Денис вернется ко мне и мы с ним будем общаться, как прежде. И все же внутри меня что-то оборвалось.

В институт приехал Добровольский, точнее его привезли. Симпатичная молодая женщина катила по институту инвалидное кресло, в нем сидел Добровольский, сильно похудевший, осунувшийся. На нем не было его любимого пиджака, ноги были накрыты пледом. Константин Сергеевич с застывшей мимикой на лице кивал студентам в знак приветствия.

Мы с ребятами обступили нашего преподавателя, начали задавать вопросы. Спрашивали про здоровье, делились успехами, жаловались на Огорельцеву. Константин Сергеевич молчал. Он не мог говорить. Иногда у него получалось промычать пару слов, но не больше. Он улыбался и кивал нам головой. Я не выдержала и разрыдалась. Мне больно было видеть его беспомощность. Активный, творческий, всегда жизнерадостный человек, которого я любила, которым восхищалась, был прикован к инвалидной коляске.

— Как он выдержит это, как справится с таким испытанием? — мысленно переживала я.

У Добровольского было много планов на будущее. В его блокноте были записаны пьесы, которые он хотел поставить. Он мечтал выпустить сборник своих рассказов и пьес. Я часто видела, как он задумчиво записывал в блокнот наброски для своих будущих произведений. И что теперь? Мне было больно видеть его таким.

Добровольский приехал к нам на репетицию. Огорельцева прогоняла наш спектакль, показывая ему свою работу.

— Вот, что смогла сделала. Не самый лучший материал, конечно. Но в грязь лицом не ударим, — не без напускной важности сказала она по окончании репетиции.

Константин Сергеевич пытался что-то сказать, шевелил губами, тянул голову вперед.

— Ладно, у меня нет времени. Мне еще с моими оболтусами позаниматься надо, — не церемонясь, заявила Огорельцева и указала Константину Сергеевичу на дверь.

Добровольский снова пытался сказать, не получалось. На его лице отобразилось разочарование, смятение и смирение.

— Зачем вы так? Он хочет нам что-то сказать! — не выдержала я.

— И что? Я тут до вечера должна стоять и разбирать его бормотания? — ответила мне Даная Борисовна.

— Как вам не стыдно! — я спрыгнула со сцены и присела у колен Добровольского.

— Это наш преподаватель и мы его в обиду не дадим! — уверенно заявила я Огорельцевой.

— Верно, — поддержали меня наши ребята.

— Говорите, я попробую понять, — предложила я Добровольскому.

Мужчина улыбнулся, в его глазах заблестели слезы, но он сдержался. Сухие губы зашептали, я приподнялась к нему ближе.

— Ни-на. Ни-на, — шептал он.

— Нина? Я Надя, — его слова меня напугали. Неужели его состояние настолько плохое, что он меня не узнает?

— Все в порядке, это он свою жену вспомнил, — успокоила меня молодая женщина, которая его сопровождала.

— А жена-то здесь при чем? — фыркнула Огорельцева.

— Папа рассказывал мне, что у него на курсе учится девочка, которая очень напоминает ему Нину.

— Я бы так не сказала, — заявила Огорельцева, смерив меня взглядом.

— Хоро-шая, — прошептал Константин Сергеевич. Я нежно взяла мужчину за руку и преисполнилась к нему самой чистой любовью и нежностью.

— Константин Сергеевич, хочу, чтобы вы знали, вы мне очень дороги. Вы столько для меня сделали. Вы помогли мне поверить в себя, почувствовать себя нужной, важной. Вы каждое занятие говорили мне, что я талантливая. Вы верили в меня, как никто никогда не верил. Вы для меня больше, чем просто учитель, вы мне, как отец. Вам сейчас тяжело, знаю, чувствую. Хочу сказать, что я всегда рядом. Я готова помочь вам. Вы можете на меня рассчитывать.

— Мы все готовы помогать, — подключились ребята.

Ребята по очереди спускались со сцены и подходили к Добровольскому, благодарили его за вовремя сказанные правильные слова, за поддержку, за дружеский совет, за юмор, заботу и тепло. Мы окружили нашего преподавателя и давали ему почувствовать и понять, как много он для нас значит, как сильно мы его любим. Огорельцева молча покинула аудиторию.

После занятий я встретилась с Холодом на улице. Он сидел на скамье возле института и ждал меня.

— Тяжелый день, — я подсела к нему.

— Ты про Добровольского?

Я кивнула в ответ.

— Да. Жалко мужика.

— Ты знаешь что-нибудь про его жену Нину? Он нам никогда про свою личную жизнь не рассказывал.

— Нина была певицей. У нее был прекрасный голос, она выступала в опере. Добровольский влюбился в нее сразу, как только увидел. Он сам мне об этом рассказывал. Он посещал все ее спектакли, тайно присылал ей цветы на день рождения.

— Почему тайно?

— Потому что он был женат на другой. Это был несчастливый брак. Жена его не понимала, пилила, требовала денег. В общем, она была очень приземленной женщиной, Добровольский не разрывал отношения из-за дочери. Терпел, терпел и не вытерпел. Развелись. На тот момент Нина вышла замуж. Константин Сергеевич не стал лезть в чужую семью, наблюдал со стороны и продолжал присылать букеты. Через семь лет супружеской жизни Нина развелась со своим мужем. Она не могла иметь детей и негодяй бросил ее. Добровольский понял, нужно действовать, либо сейчас, либо никогда. Он подловил ее после спектакля у служебного входа. Используя все свое обаяние, он сумел заболтать женщину до утра. Они просидели всю ночь в парке на скамейке, рассказывая друг другу о своей жизни и поняли, что были созданы друг для друга.

— Невероятно романтично, — заулыбалась я.

— Да. Я бывал у них в гостях, еще когда Нина была жива. Идеальная пара. Она умерла от рака примерно пять лет назад. За пол года сгорела у него на руках. Добровольский предполагал, что это все из-за ее желания иметь детей. Она чувствовала себя неполноценной, процедуры всякие делала, по бабкам бегала. Не могла смириться.

— Тяжелая история.

— Знаешь, он не признался ей, что это он дарит цветы на день рождения. Ему нравилось смотреть, как она улыбается, получая очередной букет с запиской от влюбленного незнакомца.

— Она на наверняка разгадала, что это он.

— Я тоже так думаю. Если собрать все его записки, написанные ей за все эти годы, то получился бы неплохой томик поэзии. Он писал ей стихи.

Я не стала говорить Диме про мой перевод на бюджет. Думаю, он и так все знал. Денис все продумал и поставил Холода в известность. Только я опять ничего не знала. Меня ждало место в общежитии, но мне не хотелось уезжать от Димы. Мне казалось, если я сообщу ему, что у меня появилась возможность съехать, то он сразу выставит меня из дома. Мы станем реже видеться и в итоге наши отношения прекратятся. Моя неуверенность и его осторожность давали почву безумным мыслям и я охотно в них верила.

Я рано освободилась с работы, Холода еще не было. В его комнате на полу стопками валялись футболки и штаны. На днях, придуриваясь во время просмотра боевика, мы решили повторить сцену боя из кинофильма. Я снова припомнила моему преподавателю о своей незаслуженной тройке за экзамен и старалась своими навыками и умениями показать ему, что он был не прав. Наша театральная потасовка закончилась тем, что мы разбили зеркало на дверях шкафа-купе. Холод обрадовался, он давно хотел избавиться от старого шкафа, но никак не мог придумать уважительной причины. Шкаф был без единой царапинки. И сейчас, пользуясь случаем, он быстро разобрал незамысловатую конструкцию и вынес все на помойку. Я засмеялась, вспомнив тот вечер. Нам было весело. Дима был таким искренним, открытым. Он снял с себя маску строгости и позволил себе быть простым парнем, который любит подурачиться.

— Мой Дима, как я боюсь потерять тебя, — подумала я, поднимая с пола его футболку и прижимая ее к лицу. Наши отношения были хрупкими, я это чувствовала. Мы словно выстраивали карточный домик, который мог развалиться в любой момент, от малейшего ветерка.

В квартиру позвонили, я радостная побежала открывать дверь. Вместо Димы на пороге я встретила Элизу.

— Привет. Какая неожиданность, — улыбаясь во весь рот, поприветствовала меня она.

Без приглашения, по-хозяйски она зашла в квартиру. В руках у нее была дорожная сумка.

— Надо же, ничего не изменилось, — говорила она, осматривая стены квартиры.

Она сняла с себя пальто, разулась, прошла в комнату Димы.

— Он все-таки разломал его, — засмеялась она, увидев пустоту на месте шкафа.

— А ты... зачем приехала? — осмелилась спросить я.

— Как зачем? Я приехала к Диме. Буду здесь жить.

Элиза на носочках прошла мимо наваленных на пол вещей и пристроила на кровать свою сумку. Открыла ее и начала вытаскивать из нее вещи.

— А Дима в курсе? — я пыталась понять, что происходит.

— Знаешь, я решила сделать ему сюрприз.

— Он ему не понравится.

— После нашей новогодней ночи, ему все понравится.

— Что было в новогоднюю ночь? — насторожилась я.

— Говорят, что было, того не вернешь. Не в нашем с Димой случае. Новый год я провела в объятиях моего любимого. А ты что здесь делаешь?

— Живу.

— А, понятно. Можешь собирать вещи и уходить. Временная подстилка ему больше не понадобится. Когда нужно будет, я сама согрею его.

— Что прости? Подстилка? Я? — возмутилась я.

— А что такое? Говорю тебе очевидные вещи. Если ты надеялась на что-то большее, извини. Мы с Димочкой всегда любили друг друга. Такие отношения не забывают.

— Погоди, ты ведь замуж выходишь? И вроде как за его брата. Правильно? За брата?

— Вокруг Димки всегда вились топлы девчонок, вынюхивали, пытались нас поссорить. Но не одна так и не смогла нас разлучить. И ты не сможешь. Свадьбы не будет. Можешь переключить свое внимание на Холода старшего, я не против. Мой Димочка, мой мальчик, — она подняла с пола футболку парня и вдохнула ее запах.

— Как я соскучилась, — ее острые красные ноготки перебирали Димины вещи. — Помню как он после института приводил меня сюда. Какой у нас был потрясающий секс! Сначала здесь, прямо на полу, потом на этой кровати, потом на кухне. Он такой пылкий. Ты уже сама это знаешь. Молодому парню необходимо снимать напряжение, особенно такому горячему, как Дима. Вот он и привел тебя в дом. Я не злюсь, не ревную. Это была необходимость. Я отработаю все сполна.

— У нас ничего не было, — не выдержала я.

— Перестань. Говорю же, не ревную.

— Ничего не было, — я жестко проговорила по слогам.

— Даже так, — удивилась она.

Элиза подошла ко мне вплотную, я ощутила запах ее сладкого, приторного парфюма. На ней было черное обтягивающее платье, подчеркивающее ее идеальную фигуру. Она была выше меня на полторы головы, чтобы посмотреть ей в глаза, мне пришлось задрать голову.

— Значит, он пригрел тебя из жалости. У тебя же с финансами какие-то проблемы, как я помню.

— Нет никаких проблем!

— Не злись, девочка. Если он за все это время ни разу не воспользовался тобой, значит ты ему не интересна. Боже, а ведь я думала, что между вами что-то есть. Это же смешно. У Димочки безупречный вкус. Посмотри на себя. И на меня. Сделай выводы.

У нее зазвонил телефон, она подбежала к сумочке.

— Угадай кто? — Элиза хитро сощурила глаза и неприятно улыбнулась мне.

— Да, любовь моя, — говорила она в телефон нежным голоском. — А я уже дома. У тебя, малыш. Обустраиваюсь. Да. Ты все-таки избавился от этого шкафа. Когда приедешь? Я так соскучилась. Может закажем еды? Ты не против японской кухни? Устроим романтический ужин. Только я и ты. До встречи, любовь моя. Целую.

— Собирайся и вали отсюда! — совершенно другим голосом приказала она мне.

Первым делом я захотела позвонить Диме, но рука дрогнула. Я лишняя, я всегда была лишней. Он все еще любит ее. Любит. Вот она, причина его осторожности. Я ей в подметки не гожусь. Она вся такая изящная, только нутро у нее гнилое. Яблочко наливное с глиной сердцевиной. Я вернулась в свою комнату, вытащила чемодан, собрала вещи. Уже в такси я увидела пропущенные звонки от Димы. Не хочу его слышать. Гадко.

Я доехала до студенческого общежития. Меня разместили в трехместной комнате. В комнате уже жили две девчонки со второго курса. Девчонки были любопытными, шумными. Они много расспрашивали про учебу, поступление, про парней с моего курса. Мне совсем не хотелось говорить, тем более о всякой ерунде. Я сделала усилие над собой, натянула на лицо дежурную улыбку, которой я научилась в Астарте, и мило отвечала на все их вопросы. Холод больше не звонил мне.

Мы встретились с ним на следующий день возле института, он предложил пройтись, я согласилась. Предстоял непростой разговор.

— Я не приглашал ее. Сама притащилась. Как приехал, сразу выставил ее за дверь. Она не вернется, не переживай.

— Не переживаю. Я буду в общаге жить. Меня ведь на бюджет перевели, знаешь?

— Да. Да. Денис хороший парень. Отличный друг. Повезло тебе, — Холод говорил резко, быстро, нервничал. — Если она тебе наговорила чего, не воспринимай всерьез. Между нами ничего нет.

— А между нами? Что у нас?

— У меня без изменений. Ты мне нравишься.

— Так нравлюсь, что ты даже не позвонил мне вчера? Не интересно было узнать, куда исчезла твоя девушка? — спросила я, впервые упоминая себя в статусе его девушки.

— Звонил, ты не отвечала. Понял, что в общагу поехала.

— И? Ничего не предпринял?

— Что я должен был сделать? Бежать за тобой? Умолять вернуться? Ты собрала вещи и ушла из моего дома, значит не захотела больше там оставаться. Взрослый человек, сама принимаешь решения, переубеждать тебя я не собираюсь.

— Просто тебе все равно. Знаешь, Денис бы мне раз десять позвонил, чтобы узнать, как я, нужна ли помощь. А если бы я не ответила на звонок, то он бы сам приехал. А ты?

— Не сравнивай меня с Денисом, — сквозь зубы процедил он.

— Тебе все равно. В твоей жизни есть только Элиза и этот дурацкий Nickelback! — выпалила я.

— Как ты задолбала меня с этой Элизой, — злобно бросил он. — Ее уже давно нет в моей жизни. Ее нет! Ты понимаешь?

— Не надо на меня орать. Это в твою квартиру вчера приперлась твоя бывшая, нюхала твои вещи и рассказывала мне, какой у вас прекрасный секс! Знаешь, как я себя чувствовала? Мне было мерзко!

— Надо было сразу звонить мне.

— А смысл? Ты не подпускаешь меня к себе. Эта дурацкая дистанция. Я даже не понимаю, кто я для тебя. Как к кому ты ко мне относишься? Наверное, я для тебя просто смешная девчонка, с которой можно вечерком посмотреть кинчик.

— И что в этом плохого? Или ты хотела, чтобы я тебя сразу в кровать потащил? Не терпится расстаться с девственностью?

— Ты отвратительный!

— Прозрела?

— Как ты можешь так говорить со мной?

— А что не так? Ты позволяешь себе кричать на меня, по-твоему я должен молча слушать? Я не послушный мальчик, как твой Денис, из которого ты веревки вила. По команде не прибегу.

— Не смей так говорить о Денисе! Он мой друг!

— Если он тебе друг, нафига ты с ним целовалась? Я видел вас в аудитории.

— Это в прошлом и тебя это не касается!

— Значит, твое прошлое неприкосновенно, а в моем можно капать?!

— Между нами с Денисом никогда ничего не было. С моей стороны ничего. Это он поцеловал меня, а я даже не восприняла это всерьез. Мы друзья и только. А ты со своей бывшей новый год отмечал! Ты все еще любишь свою Элизу, а мне мозги пудришь!

— Ты ничерта не знаешь, несешь полную чушь. Ведешь себя, как истеричка.

— А ты хам! Холодный эгоист! Надо было посильнее тебе тогда в баре по голове приложить. Зачем я вообще с тобой связалась.

— Хорошо поговорили. У меня были другие планы. Поменяем. Оставайся в своей общаге. Нас больше ничего не связывает.

Глава 27

Как бы там не было, новая работа мне нравилась. Кинотеатр преображался с каждым днем. Уже был отремонтирован большой зал на шестьдесят человек. Я любила прохаживаться между мягкими сидениями, обтянутыми красной тканью, или просто сидеть где-нибудь в последних рядах, представляя фрагменты из фильмов на большом экране. Приятно было видеть, как на моих глазах преображается старое запущенное здание. Открытие кинотеатра планировалось на осень будущего года. Все рабочие, включая меня, усердно трудились, чтобы к заданному числу представить посетителям уютный, камерный кинотеатр.

Наша совместная жизнь с Холодом протекала без происшествий. Мы жили в одной квартире при этом пересекались только на кухне. Иногда мы вместе ездили в институт, иногда он забирал меня с института и отвозил на работу. Виделись часто, разговаривали мало. Я была бы рада узнать его лучше, но я не знала с какой стороны к нему подойти.

Близился новый год. Денис все еще не появлялся в институте. Огорельцева грозила отчислить его. Пару раз я смогла дозвониться до друга, но ничего нового я от него не узнала. Он снова сказал мне, что все у него хорошо, что скоро увидимся. Я просила Пашку поговорить с Денисом по-мужски и выяснить, в чем дело. Пашка отмахивался, говорил, что у него своих проблем хватает. Вот тебе и дружба. Тася, также, как и Денис давно не появлялась в институте. Ее мама, Тамара Алексеевна, говорила, что с Тасей все в порядке. У всех были свои тайны.

Однажды после занятий ко мне подошел Холод и позвал меня срочно проехать с ним до одного места. Я удивилась, раскрывать подробностей он не стал, сказал, что все узнаю на месте. Я быстро собралась, села к нему в машину и мы проехали на вокзал.

— Сейчас посадит меня в поезд и отправит домой, — подумала я.

Мои хмурые мысли сменились радостью, когда я увидела Дениса. Он стоял на перроне и махал мне рукой, рядом с ним лежала дорожная сумка. Я бросилась в объятия друга. Как сильно мне его не хватало.

— Что с тобой случилось? — спросила я, увидев царапины и синяки на его лице.

— Привет. Собрался? — к нам присоединился Холод.

— Да. Спасибо тебе. За все, — говорил Холоду Денис, прижимая меня к себе.

— Удачи тебе на новом месте, — Дима пожал руку своему студенту. — Общайтесь, я буду в машине, — сказал он мне.

— Денис, что происходит? — не понимала я.

— Это я рассказал Холоду про твои проблемы с жильем, и я попросил его помочь тебе.

— Зачем?

— Потому что так было нужно. Я не смогу больше заботиться о тебе.

— Денис, мне от тебя ничего не нужно. Я сама о себе позабочусь.

— Да. Ты можешь. Именно поэтому я попросил Холода присмотреть за тобой. Не обижайся. Поверь мне, так надо. Так лучше для тебя.

— Но что случилось? Почему ты весь в синяках?

— Попробуй догадаться. Мой отец. Он сильно избил меня, потом мою маму. Я отделался синяками, а мама... Я похоронил ее в прошлом месяце.

— Что? — его слова болью отозвались в моем сердце. — Почему ты ничего не сказал мне?! Почему? Ты был один все это время? Денис!

Я заглянула в его глаза и увидела в них страшную пустоту. В них не было привычного интереса, тепла, в них даже не было видно следов боли и переживаний. Осталось только пустота.

— Ты для меня самый близкий человек. Почему ты не сказал? — крикнула я, стукнув его в грудь.

— Мне так проще. Не люблю когда меня жалеют.

Я не выдержала и разрыдалась, уткнувшись ему в куртку. Его руки бережно обняли меня. Через шапку я почувствовала, как он поцеловал меня в макушку.

— Отца посадят. Я поеду к маминым родственникам. Мне сейчас тяжело быть здесь.

— Ты вернешься? — со страхом спросила я.

— Вернусь.

— А институт как? Огорельцева тебя загрызет!

— Все будет хорошо. Не переживай.

Пассажиры заторопились в поезд. Я понимала, что Денису нужно ехать, но не могла отпустить его. В его объятиях было так хорошо, спокойно. Он всегда помогал мне, всегда. Даже, когда у самого возникли проблемы, он не переставал думать и заботиться обо мне. А я поступила, как эгоистка. Меня не было рядом, когда ему нужна была помощь. Пусть он говорит, что ему так проще, я должна была быть с ним.

— Нужно ехать, — тихо сказал он.

— Денис. Извини меня, — сквозь слезы проговорила я.

— Глупая, за что?

— Я должна была...

— Ничего не должна.

Он потянулся ко мне, чтобы поцеловать, наши губы чуть соприкоснулись, он замер.

— Все будет хорошо, — сказал он, отпуская меня.

Денис быстро зашел в вагон поезда. Я осталась одна. Снег сыпал крупными хлопьями, бил в лицо, смешивался со слезами. Я вглядывалась в окна вагона, искала его. Были только чужие лица, чужие глаза. Его нет. Поезд тронулся. Я бежала следом, в надежде увидеть его еще раз, посмотреть в его голубые глаза, прикрытые густыми ресницами и нахмуренными бровями. Чем дальше отдалялся поезд, тем больнее мне становилось. Я потеряла его. Моего Дениса. Моего друга. Он уехал, оставив меня надеине с чувством вины и горьким привкусом потери.

— Ты знал, да? Ты все это время знал? — в машине я набросилась на Холода.

— Да. Знал.

— Почему не сказал?! — кричала я.

— Он попросил, — спокойно отвечал Дима.

— Это неправильно. Он мой друг. Я должна была знать. Я должна была быть рядом, понимаешь?

— Это было его решение. Если любишь — принимай.

— Люблю! Но принять не могу. Я себя виноватой чувствую. Он всегда был рядом, всегда помогал и в трудную минуту остался один. Это неправильно. А я думала только о себе, о своих проблемах, еще и его грузила. Понимаешь, какая я сволочь?! Мы с ним с самого начала вместе. Мы друзья. Конечно, у меня есть Пашка и Тася, но с ними у меня не такая крепкая связь, как с Денисом. А сейчас он уехал, и я совсем одна. Почему он не сказал мне?

— Потому что любит.

— И что? Я тоже его люблю!

— Он тебя по-настоящему любит. Не как подругу.

— Да какая разница!

— Большая! — грубо отрезал Холод.

Я задумалась. От осознания очевидного мне стало еще хуже, еще тяжелее. Все поступки Дениса, вся его нежность по отношению ко мне раскрылись с иной стороны. Какая я дура. Он никогда не относился ко мне, как к подруге. Его забота, его слова, тот поцелуй на репетиции. Я не воспринимала его всерьез, никогда. Ужасно. Мой бедный Денис. Прости меня.

В канун нового года я была по полной занята на работе. Сама напросилась. Настроения не было, отмечать было не с кем. В кинотеатр завезли специфическое оборудование для залов. Я была девочкой на побегушках, носилась с инструкцией между двух этажей, таскала необходимые детали, провода.

— Долго еще бегать будешь? — в холле меня остановил Холод.

— А в чем дело? — с важным видом спросила я.

— На каток поехали, — неожиданно предложил он.

— Зачем?

— Праздник. Новый год.

— Мы вдвоем пойдем? — я не могла понять, в чем подвох. Мы не были близки, практически не общались и тут вдруг такое предложение.

— Кого-то еще взять хочешь?

— Нет.

— Тогда собирайся, поехали.

— Ладно, — я сбросила с себя провода и побежала переодеваться.

Новогодняя елка по традиции украшала центральную городскую площадь. Каток был заполнен веселящимся народом. Из колонок звучали новогодние песни. Длинными рядами выстроились красные палатки с горячей выпечкой, напитками и сувенирами. Праздничная атмосфера врывалась в жизнь со всех сторон. Мне не было весело.

— Совсем не умеешь? — спросил Дима.

— Денис пытался меня научить, безрезультатно. Мы всегда вместе катались. Он брал меня за руку и ехал, я за ним, — с грустью вспомнила я наши с Денисом зимние забавы.

— Не будем нарушать традиции, — сказал Холод и протянул мне руку.

Я отпустила бортик и подъехала к нему. Остановилась, вцепившись в его свитер.

— Ты так не замерзнешь? — спросила я, проверяя кофту на толщину.

— Нет.

— Хоть бы шапку надел, — заворчала я.

Он усмехнулся, взял меня за руку и поехал, я за ним. Холод ехал быстро, но осторожно, часто оборачивался, проверяя, как я плетусь следом. Мне стало жарко, я расстегнулась и сняла варежки. Моя ладонь снова оказалась в объятиях его руки. Кожей я ощутила шероховатость его ладони и тепло. Эти простые ощущения отозвались в груди, заставили щеки покрыться румянцем. Холод развернулся и взял меня за обе руки. Он ехал спиной вперед, через плечо просматривая себе путь сквозь толпы людей. Я зачарованно смотрела на его профиль, губы. Вспомнила наш поцелуй на репетиции, а после мою ночь томления. Я никогда не относилась всерьез к моей симпатии к Холоду. Да, он мне нравится, это я поняла давно. Я гоню от себя эти мысли, так как считаю, что о взаимности не может быть и речи, мы слишком разные. Такой парень больше подойдет уверенной Инне или распрекрасной Элизе. Я для него простовата. Не стоит фантазировать. Все же мои ладони вспотели.

Мы подъехали к бортику, Дима предложил мне выпить по стаканчику чая и перекусить новогодним пирожком. Я, конечно, согласилась. Он быстро перемахнул через борт и, широко шагая в коньках, отправился к ближайшей палатке. Чтобы не скучать, я решила проехаться вдоль борта. Шаг, другой. Ноги немного разъезжались и меня заворачивало в сторону. Сначала мне было смешно от собственной неуклюжести, а потом я испугалась. Ноги вывезли меня в центр катка, с трудом я развернулась и наперерез движущейся толпе пробовала ехать обратно.

— Какая цаца! — увязался за мной парень.

— Отвали придурок! — я сходу отшила парня, почувствовав от него запах алкоголя.

— Давай научу тебя. Раз, два, — парень взял меня за руку и покатил за собой.

— Не трогай меня!

— Слышь, она не хочет. Давай я, — с другой стороны прицепился еще один парень. Такой же пьяный, как и первый.

— Отвалите от меня, — я пыталась освободиться от их рук.

— Что не веселая такая? Новый год ведь! Радоваться надо, — говорил один.

— Грустно ей, надо развеселить! Давай прокатим ее, с ветерком, — предложил другой.

Парни взяли меня под обе руки и рванули в сторону. Я заорала, что есть сил. От скорости с меня слетела шапка, волосы растрепались. Парни резко развернулись, управляя мной, как куклой, и поехали на следующий круг.

— Ну, как? Стало веселее?

— Идиоты, отпустите меня, — кричала я.

— Что такая дерзкая? Мы тебя катаем, а ты нас идиотами называешь. Сейчас отпустим, влетишь в борт и шею себе свернешь, хочешь?

— Больные придурки. Сами себе шею сверните!

— Пока-прощай, — сказал парень. Они разогнались и отпустили меня. Я въехала в борт и громко ударилась. Когда я поднималась со льда, то увидела Диму, который несся ко мне через весь каток.

— Ты как? Где больно? — он помог мне подняться и обеспокоенно осматривал меня.

— Нормально. Нигде не болит.

— Где шапка?

— Не знаю.

— Надюх, жива? — услышала я знакомый голос.

— Пашка? — я с изумлением уставилась на подъезжающую ко мне парочку.

Смаковский, собственной персоной, осторожно катился по льду, придерживая за руку и талию Тасю. Тася была румяная, счастливая и нежно придерживала свой округлившийся живот.

— Точно нигде не болит? — не отставал Холод.

— Да точно! — занервничала я. Я не хотела, чтобы ребята напридумывали себе лишнего.

— Могу вас поздравить? — спросила я, указывая на живот девушки.

— Можешь, — весело ответила Тася.

— Мы тебя тоже можем поздравить? — тихо спросил Пашка, указывая на Холода, который отряхивал мне ноги и куртку от снега.

— Не говори ерунды. Меня два пьяных придурка с ветерком прокатили.

— Мы видели, — сказал Тася.

— Так, держите ее, я поеду шапку искать, — сказал Холод.

Он поправил мои взъерошенные волосы и поехал на поиски моей шапки.

— Так, так, так. Окрутила парня, да? Давно вы шуры-муры крутите? — подмигивая глазами, расспрашивал Пашка.

— Ничего мы не крутим. Мы просто покататься приехали!

— Вот как оно нынче называется. Покататься! — не отставал Пашка.

— Слушай, это вы с Тасей — два конспиратора, до последнего все скрывали. И продолжаете скрывать. Мне ни слова ни сказали! Друзья!

— У нас была на то причина, — мягко ответила Тася.

— Мы с Димой ничего не скрываем, потому что между нами ничего нет!

— Мы с Димой, значит, — не успокаивался Пашка.

— Ну тебя! — я легонько толкнула парня.

Холод вернулся с моей шапкой, но отдавать мне ее не стал, сказал, что она холодная и вся в снегу, такую надевать нельзя. Неугомонный Пашка позвал нас погреться в кафе, которое находилось рядом с кортом. Холод, к моему удивлению, согласился. Два придурка, прокатившие меня по катку, показались у выхода с корта.

— Это они? — обратился ко мне Холод, заметив мой настороженный взгляд.

— Не обращай внимания, они пьяные. Не соображают, — отмахнулась я.

Дима так не думал. Он направился к парням.

— И что он сделает? — вслух задумался Пашка.

Дима разговаривал с парнями, указывал на меня рукой. Парни смеялись. Когда Холод отвернулся, один из них набросился на него и начал бить по голове. Я вскрикнула, Пашка побежал на помощь. Помощь Холоду не понадобилась. Он легко скинул с себя одного обидчика, и ударил в нос другого. Пашка прибежал на все готовенькое и только пару раз пнул ногой каждого.

— Зачем? Видно же, что они неадекватные, — возмущалась я Холоду.

— Кто-то должен был это сделать, — равнодушно ответил он.

— Тебе не больно? Тебя не задели? — беспокоилась я.

— Не задели. Идемте, — позвал он нас за собой и пошел к кафе.

— Между вами ничего нет, да? — тихо шепнул и подмигнул.

— Дурак! — я толкнула парня в плечо.

В кафе мы заказали по пирожному и чашке чая. Тася аппетитно расправлялась с десертом, молодой папа умилялся и напоминал, что на сладкое налегать нельзя, вредно для ребенка.

— Как у вас все быстро закрутилось, — заметил Холод.

— А чего ждать? — не понимал Пашка. — Я с первого взгляда понял, что моя! Пока у Таськиной мамы живем, но это временно! Работа есть, квартиру в ипотеку возьму. Будем вить гнездо.

— Только не распространяйтесь об этом. Мы не скрываемся, но и кричать о своем счастье не хотим, — попросила Тася.

— Болтать не стану, — сказала я.

— Уверен, о вашем счастье всем давно известно, — предположил Холод.

— Да, слухи разлетаются быстро. Вы сами не боитесь? — спросил Пашка.

— Чего? — не поняла я.

— Преподаватель и его студентка. М? — сдерживая улыбку, сказал Пашка.

— Мы не встречаемся, — отрезала я, чувствуя как мои щеки начинают краснеть.

— Мы просто живем вместе, — неожиданно подключился к разговору Холод.

— Да! — подтвердила я.

Ребята расплылись в довольной улыбке.

— Шустрые! — подметил Пашка.

— Нет, это не то, что ты подумал! — до меня дошло, как ребята восприняли наши слова, я начала оправдываться.

— Все я правильно подумал! Мы сразу поняли, что между вами что-то есть. Эти взгляды были не просто так. Правда, Тася? — ликовал Смаковский.

— Я рада, что у Димы наконец появилась девушка. Хорошая, — добавила Тася.

— Вы все неправильно понимаете. А ты почему молчишь? — обратилась я к Холоду.

— Что я должен сказать? — изображая безразличие, он посмотрел на меня.

— Что мы... что мы... Не знаю, — совсем растерялась я.

— Угу. Аккуратнее там живите. Мы с Таськой тоже сначала просто жили, а потом вот, — сказал Пашка и нежно погладил животик своей любимой, девушка чмокнула парня в щеку, от чего он еще больше засветился счастьем.

У Холода зазвонил телефон. На экране высветилось «Э.». Мои догадки подтвердились его очевидным нежеланием отвечать на звонок и косыми взглядами ребят, которые также заметили кому принадлежит входящий вызов. Я не хотела, чтобы он отвечал. Он ответил.

— Да, — резко сказал он в телефон. — Занят. Отмечаю с друзьями. Это больше не мои проблемы. Наслаждайся, это та жизнь, которой ты хотела.

Он резко оборвал разговор. Его настроение заметно ухудшилось. Пашка попытался разрядить обстановку своими шутками и смешными историями с работы. Вернуться к прежнему общению не получалось. Холод предложил мне ехать домой, я согласилась. Попрощавшись с ребятами, мы сели в машину. Выехали на главную улицу, у него снова зазвонил телефон.

— Что опять? Я все сказал. Меня это не касается. Обратись к своему жениху или уже мужу. Мне все равно, кто он тебе. Элиза. Разбирайся сама. Я все сказал.

Он закончил разговор. Я не стала задавать лишних вопросов. Кто я такая, чтобы лезть в его жизнь? Телефон снова зазвонил, Холод сбросил. Настойчивая девушка продолжала названивать. Дима отключил звук на телефоне. Когда мы доехали до дома, он проверил телефон.

— Иди домой, я отъеду на двадцать минут и вернусь, — сказал он мне.

Я с улыбкой на лице согласилась и одна отправилась в квартиру. Я слышала, как за спиной продавливают снег колеса его машины. Он торопился. Может он спешил, чтобы скорее вернуться обратно, ко мне, а может ему не терпелось увидеться с Элизой. На душе заскребли кошки. Все так хорошо начиналось.

Я ждала его в квартире. Немного прибрала, вытерла пыль. Накрыла на стол. До нового года оставалось пара часов, а Холода все не было. Я волновалась, но позвонить ему не решалась. Под бой курантов в телевизоре я встретила новый год. Поела заготовленных Зоей Степановной салатов, выпила бокал сока. Он не приедет. Он с другой. Я ни на что не надеялась и все же мне было грустно. Праздничный стол пришлось свернуть. Я прибралась на кухне и отправилась к себе в комнату.

Ночью я услышала возню у входной двери. Я встала с постели и вышла в коридор, заглянула в глазок. По другую сторону двери стоял Холод, он пытался открыть дверь. Ключ громко царапал по замку, но не мог в него попасть.

— Он пьяный? — подумала я.

Наконец ключ попал в замок, дверь резко открылась, в коридор ввалился Дима.

— Что случилось? — спросила я, помогая парню устоять на ногах.

Дима не ответил, начал раздеваться. Он снял куртку, скинул кроссовки и побрел к себе в комнату, не включая свет. Я за ним.

— Чего тебе? — обратился он ко мне.

— Хочу знать. Что происходит?

— А что происходит? — ухмылялся он. Он стянул с себя свитер, обнажил свой торс и с лукавой усмешкой начал расстегивать ремень на джинсах.

— Дима, подожди. Что с тобой? — его состояние меня пугало. Нездоровый блеск в глазах, запах алкоголя, нарочито вызывающее поведение.

— Смотреть будешь? — нагло ухмылялся он, расстегивая ширинку джинс.

— Не надо так со мной. Я беспокоюсь за тебя.

— Беспокоишься.

Он подошел и встал совсем близко, я задрала голову и посмотрела ему в глаза, ощущая тепло его тела. Он стянул резинку со своих волос, светлые пряди рассыпались на плечи и грудь. Он был очень красив. Его руки обхватили меня за талию и прижали к телу. Губами я коснулась его горячей груди. Парень приподнял меня и поцеловал. Нагло, развязно.

— Что ты делаешь? — возмутилась я, чувствуя, как мое тело отказывается сопротивляться.

Холод повалил меня на пол, придавил своим телом и продолжил целовать. Мое тело горело. Мне хотелось ответить на его ласку, но разум диктовал свои условия.

— Дима, перестань. Хватит, — нехотя, я отталкивала его от себя.

— Что? — спросил он.

— Так неправильно. Мы мало знаем друг друга, к тому же ты пьяный.

— Какая разница, — с упорством он начал изучать руками мое тело.

— Большая. Ты мне нравишься, по-настоящему, я так не хочу.

— Сейчас захочешь, — его поцелуи начали опускаться ниже. Здравомыслие норовило покинуть меня.

— Прекрати. Почему ты такой? — я вцепилась в его волосы и потянула на себя.

— Какой?

Он схватил меня за руки и развел их в стороны, навис надо мной.

— Противный! — я злилась на себя за свое желание отдаться порыву страсти, и за свою невозможность проигнорировать голос рассудка.

— Ты только что сказала, что я тебе нравлюсь.

— Да. Несмотря ни на что, нравишься. Я понимаю, что тебе когда-то сделали больно, но может хватит страдать? Может нужно отпустить и жить дальше?

— Давно отпустил.

— Тогда что происходит?

— Может просто сделаем друг другу приятно? Это интереснее, чем болтать.

— Ты отвратительный.

— И я тебе нравлюсь, — по-хозяйски его руки проникли под мою ночную футболку, мое тело реагировало на его прикосновения.

— Стой! Стой! — я нашла в себе силы сопротивляться.

— В чем дело?

— Не хочу так. У меня еще никогда... я ни с кем...

— Ты девственница?

Мне стало неловко от его вопроса.

— Да, — ответила я, ощущая стыд.

— Это все меняет.

Он слез с меня, лег рядом на пол, наши головы соприкасались.

— Что у тебя произошло? — отдышавшись, спросила я его. — Ты ведь ездил к ней, да?

— Зачем тебе?

— Хочу понять.

— С Элизой меня давно ничего не связывает. Я не умею прощать предательства.

— Тогда почему ты в таком виде? Пьяный валяешься на полу. Ко мне пристаешь.

Он засмеялся.

— Пьяный, потому что брата встретил. К тебе пристаю, потому что нравишься.

Информация про брата пролетела мимо, так как я услышала то, что заставило меня покрыться мурашками.

— Если нравлюсь, почему ты всегда такой холодный со мной?

— Сейчас было холодно? — он повернулся ко мне и лег на бок, подперев рукой голову.

— Я не про это! — смутилась я. — Почему ты держишь дистанцию? Чуть раскроешься, потом сразу стену выстраиваешь. А после экзамена, помнишь? Помнишь, как ты меня пропесочил перед Добровольским?

— Конечно, помню, — его глаза улыбались.

— Зачем ты это сделал?

— Говорю же, нравишься.

— И как это понимать?

— Так и понимай. Спасаю себя от самого себя. Меня напрягает твоя будущая профессия.

— Опять за свое. Все актрисы — зло.

— Да. У меня с недавних пор сильное отвращение ко лжи, а тут сама профессия предполагает врать, юлить, играть на чувствах. Ты иногда такая наивная, что я теряюсь. Думаю, ты либо играешь, пытаешься впечатление хорошее произвести, либо ты на самом деле такая недалекая.

— Недалекая?! — возмутилась я и шлепнула его ладонью в грудь.

— Ай, — наигранно проговорил он.

— Я не хочу снова почувствовать себя идиотом. Влюбленным идиотом, который ничего не видит, не замечает. Все, топай к себе, — сказал он, убрав прядь волос с моего лица.

— Топай? — возмутилась я.

— Спать хочу. Хочешь остаться здесь, со мной? — он соблазнительно взглянул на меня, сощурив глаза.

— Еще чего. Пьяный ты не такой красавчик, как думаешь. Пойду к себе.

Я поднялась и вышла из его комнаты. Устроившись на раскладном диване, я смотрела в потолок и улыбалась. И как мне теперь спать? Неужели у меня есть шанс? Я ему нравлюсь. Нравлюсь.

Утром я услышала, как поворачивается ручка на двери. В комнату вошли. Я вжалась в подушку, не шевелилась. Я чувствовала, за моей спиной стоит Холод. Мне было стыдно смотреть на него после вчерашнего, еще я боялась, что он откажется от своих слов, скажет, что во всем виноват алкоголь. Я решила оттянуть момент его признания и старательно изображала сон.

— Хватит притворятся. Я вижу, как ты моргаешь, — сказал он.

Я зажмурилась и натянула на лицо одеяло.

— Вылазь. Поговорим, — попросил он.

— Нет, я сплю, — сказала я из сооруженного кокона. Я не хотела, чтобы он сразу с утра разрушил все мои фантазии на наш счет.

— Как знаешь, — проговорил он.

Я услышала как щелкает дверная ручка, вынырнула из одеяла и взглянула на дверь.

— Попалась, — изобразив уход, Холод остался в комнате.

— Ладно. Я не сплю, — сдалась я.

— Двигайся, — он присел ко мне на диван. — Насчет вчера. Извини. Перебрал.

— Проехали, — с грустью ответила я. Вот и разрушились все мои фантазии.

— Но от своих слов я не отказываюсь. Ты мне нравишься. И насколько я помню, я тебе тоже.

Мое лицо под его пристальным взглядом мгновенно покрылось краской. Я закивала в ответ.

— Давай не будем торопиться. Хорошо? Пусть все идет своим чередом, — предложил он.

— Ладно, — согласилась я, не совсем понимая, что он мне предлагает.

Дима отправился в душ, я встала, заправила диван. Его комната была открыта, я заглянула внутрь. Из ноутбука играла музыка. Песню я узнала сразу. Это был Brayan Adams, песня please forgive me. Я посмотрела на пол, вспомнила, как Холод обнимал меня, целовал, каким настойчивым был. Он понемногу открывается мне, постепенно, проверяя. Я не обману тебя, Дима, не предам. Никогда.

Раздался звонок, звонили в дверь. Холод выглянул из ванной. Мокрые волосы прилипли к обнаженному торсу, мышцы красиво играли на молодом сильном теле. На поясе у него было намотано полотенце.

— Открой, это доставка, — попросил он меня.

— Ладно.

Я открыла дверь квартиры, на пороге показалась Инна. Ее радостная улыбка исказилась гримасой ненависти, когда она увидела меня. Я стояла в ночной футболке, из ванной выглядывал полуголый Холод.

— Чего тебе? — обратился к ней Дима. Он подошел к дверям, придерживая рукой полотенце и оставляя вокруг себя шлейф свежего аромата.

— Дмитрий Анатольевич. Я пришла. Поздравить вас, — растерялась Инна. — С новым годом. Подарок вот. Принесла.

Девушка протянула Холоду красную коробочку с бантиком.

— Не стоило. Что-то еще? — равнодушно спросил он.

— Нет. Нет, это все, — смутилась девушка.

— Надь, возьми, — попросил меня Дима, указывая на коробочку, и вернулся обратно в ванную. Я протянула руки к подарку Инны, но девушка гневно дернула его на себя.

— Шалава. Я тебе это припомню, — прошипела она мне и бросилась вниз по лестнице вместе со своим подарком.

— Зачем ты так? — крикнула я Диме, закрывая входную дверь.

Парень вышел из ванной уже переодетый в домашние шорты и майку.

— Она меня прибьет. Подловит в коридорах института и задушит. Знаешь, как ты ей нравишься? Она с первого курса с ума по тебе сходит.

— А ты? — игриво спросил он.

— Дима, я серьезно. Можно было по-мягче. Она даже подарок отдавать не захотела.

— Это ее проблемы. Я ей давно дал понять, что она мне не интересна.

Снова раздался звонок в дверь.

— Иди сам открывай, — сказала я и спряталась за дверями его комнаты.

Дима открыл дверь. Поговорил с кем-то. Вернулся ко мне в комнату и из-за спины вытащил букет цветов. Это были нежные розовые пионы. Мне никто никогда не дарил цветы.

— Держи, — он передал мне букет и поцеловал в щеку. — С новым годом.

Глава 29

Не знаю, как я вытянула сессию. Расставание с Холодом меня подкосило. Я много нервничала, плакала, не спала. Выйти на работу в кинотеатр мне не позволяла гордость. Пашка предлагал устроить меня к себе в фирму в качестве аниматора. Я должна была ездить на праздники и развлекать детишек. Но я отказалась. Не было сил на улыбки и радость. Я нашла привычную скучную подработку в кафе. Снова бегала с заказами от столика к столику.

Наш спектакль прошел отлично. Меня даже похвалили, только я совсем ничего не почувствовала. Отработала, как робот, и забыла. Состояние Добровольского не улучшалось. Он по прежнему приезжал к нам в институт в сопровождении своей дочери и мог только наблюдать за процессом и подбадривающе улыбаться своим студентам. Мы были рады ему в любом состоянии. Из-за неспособности преподавать, нашу группу полностью передали под власть Огорельцевой. Предстоял последний учебный год, который нужно было закончить дипломным спектаклем. На нашу выпускную работу заранее были приглашены театральные режиссеры, заинтересованные в сотрудничестве с молодыми и перспективными артистами. Простым языком, у каждого из нас появился шанс по итогу дипломной работы попасть в театр. Главное — понравиться режиссеру, зацепить. А как зацепить, если исполняешь маленькую эпизодическую роль? Еще до начала репетиций я поняла, что я в пролете. Огорельцева с барского плеча выделила мне эпизод на пару минут, на этом мое участие в будущем спектакле заканчивалось. Конечно, я хотела большего, придется радоваться тому, что есть.

Для своих студентов Даная Борисовна запланировала грандиозный спектакль. Она решила поставить «Сон в летнюю ночь» по Шекспиру. В своем спектакле она планировала задействовать весь технический арсенал сцены вперемешку со своей буйной фантазией. С нашего курса она набрала ребят для массовки, я была в том числе, так что у меня получилось целых два небольших эпизода. По самооценке било, но я держалась.

Собрав всю массовку на сцене, Даная Борисовна раздавала указания. Мы должны были быть феями и парить под потолком сцены. Я была в ужасе. На репетиции присутствовал Холод. Он отвечал за наши полеты под куполом и все технические вопросы. Огорельцева с удовольствием эксплуатировала смекалистого парня, а я старалась даже не смотреть на него.

На нас нацепили ремешки, подцепили их к тросам и по очереди поднимали вверх. Тела студентов зависали в воздухе, Огорельцева смотрела на все это со стороны. Когда очередь дошла до меня, я струсила.

— Подождите, не поднимайте меня! — попросила я.

— Димитрова, не придуривайся. Быстро в воздух, — ворчала Огорельцева.

— Сейчас, сейчас. Дайте мне минутку, — попросила я.

— Ты себя кем возомнила? Королевой английской? Поднимайте ее! — командовала женщина.

Парни за кулисами натянули мой трос, я взмыла в воздух.

— Ааа! — кричала я.

— Чего орешь? — крикнула мне Даная Борисовна.

— Страшно!

— Чего страшно? Тебя парни держат, все надежно, все продумано. Устроила тут, артистка. Дмитрий, подстрахуйте ее.

Под собой я увидела лицо Димы. От одного взгляда на него у меня все внутри перевернулось. В зависшем состоянии я повторяла движения за хореографом, изображала из себя фею. Огорельцева ворчала, ей не нравилось мое выражение лица. Она просила легкости, безмятежности. Мне было слишком страшно. С вымученной улыбкой я болталась на тросе под потолком и ждала, когда меня спустят.

Огорельцева дала отбой. Парни за кулисами, спускали тросы, приземляли фей.

— Стойте! Не так быстро! — взвизгнула я.

— Снимайте ее уже оттуда, — прикрикнула на парней Даная Борисовна.

Я быстро опустилась вниз и попала прямо в руки Холоду. Он снял с меня ремешки, отстегнул трос. Мы стояли так близко, что я могла почувствовать его запах и увидеть, как под его футболкой бьется сердце.

— Ты как? — спросил он меня.

— Нормально. Высоты боюсь, — ответила я, не поднимая на него глаз.

— Это нужно преодолеть! — на сцену, опираясь на трость, забралась Огорельцева. Она быстро зыркнула на нас с Холодом, прищурилась. Уголки рта приподнялись в улыбке.

— Ты должна все уметь. И на сцене и над сценой и под сценой. Ты же в театральном учишься, — проговорила она мне. — Что же вы, Дмитрий, не научили свою студентку.

Парень отодвинулся от меня и согласился с Огорельцевой. Страхи нужно преодолевать.

Репетиции шли ежедневно. Наша группа вынуждено перемешалась со студентами Огорельцевой. Мы не дружили между собой, так как были слишком разными. Мастера набирают студентов под себя, под свои идеалы, взгляды. Огорельцева и Добровольский были двумя противоположностями, соответственно и мы, студенты, не могли найти общего языка. Константин Сергеевич учил доброте, внимательности, Огорельцева — необходимости идти напролом, безжалостности. Совместные репетиции вынудили нас поддерживать более менее приветливые взаимоотношения. Обе стороны не были этому рады, за исключением Инны. Она давно вписалась в компанию Заречной и заделалась ее подругой.

После вечерней репетиции я задержалась. Мне не давала покоя моя роль феи. Страх высоты протянулся за мной с первого курса и мешал работать. Я прощупывала руками снаряжение для подъема над сценой, проверяла тросы, карабины и пыталась убедить себя в безопасности этого действа. Мое уединение нарушил Адам. Парень уселся в первом ряду и наблюдал за мной.

— Чего тебе? — обратилась я к нему.

— Что тебе в нем понравилось? — спросил меня Адам.

— Не поняла.

— Я о нашем дорогом и всеми обожаемом Дмитрие Анатольевиче.

— Тебя это никак не касается, Адам.

— Касается. Хочу знать, почему ему ты дала, а мне отказала.

От его наглости и развязности я оторопела.

— Разум потерял?

— Не дерзи, актриска. Лучше прыгай ко мне, — он похлопал себя по коленям, приглашая меня присесть на них, — поедем с тобой в ресторан, поужинаем, потом в магазин. Куплю тебе одежды нормальной. Салоны, косметологи, все, что захочешь. Видишь, какой я заботливый, все для тебя готов сделать. Будь со мной поласковее и я о тебе позабочусь.

— Адам, предложи свои услуги кому-нибудь другому.

— Подумай, хорошенько подумай. Ты девчонка смышленая, я давно за тобой наблюдаю. Правильная. С характером. Мне такие нравятся. Со мной у тебя будет больше перспектив, чем с Холодом.

— При чем тут Холод?

— Да ладно, брось. Инка уже растрезвонила про ваши отношения. Чем же он тебя так очаровал?

— Не твое дело.

Адам рассмеялся и вальяжно поднялся ко мне на сцену. Я сразу начала искать пути к отступлению. Крепкая фигура парня преградила мне путь. Высокий брюнет обхватил меня руками за талию и притянул к себе.

— Димитрова. С виду тихая, скромная девочка, а сама с преподом на его же квартире кувыркаешься. Это заводит, — он шептал мне в ухо.

— Убери свои руки, — я попробовала освободиться от его хватки.

— Не ломайся.

Адам потянулся ко мне целоваться, я с размаха отвесила ему пощечину.

— Дура, — парень быстро пришел в себя. — Подружка твоя по-сговорчивее была. Быстро в койку прыгнула. Потом бегала за мной. В ногах ползала.

— Не говори так о Наташе.

— Та еще шалава Наташа твоя. Ты ее защищаешь, а она тебя так полоскала, какие слова говорила. Все мне про тебя рассказала. Как там у нее дела?

— Не знаю.

— А что так? Поругались?

— Не твое дело.

— Это правда. Когда она ко мне с тестом прибежала, я ей также ответил.

— Каким тестом? — не поняла я.

— Залетела. Говорила, что от меня. Я не поверил. Через нее столько мужиков прошло.

— Заткнись!

— Не злись ты. Я между прочим поступил по-джентельменски, не стал разбираться кто отец, отвел в клинику и заплатил за аборт.

— Что?!

— А ты разве не знала?

— Ты просто чудовище!

— Тебе же нравятся плохие парни, — он снова приблизился ко мне, сальным, липким взглядом прошелся по частям моего тела. — Я все сделаю для тебя. У меня есть связи. Возможности. Могу актрису из тебя сделать, в театр устроить. Скажу пару слов отцу и все решено. Будешь играть главные роли, а я буду приходить на твои спектакли. М? Одумалась?

— Адам. Никогда больше не подходи ко мне. Не разговаривай со мной. Не смей даже смотреть в мою сторону.

Я оттолкнула парня и пошла к выходу.

— Глупая. Подумай. Не понимаешь от чего отказываешься, — крикнул он мне вслед.

По дороге в общагу я набирала Наташку, номер был не доступен. Надо ехать! Сейчас не могу, учеба. Запланирую поездку на зимние каникулы. Приеду, поговорим. Не отвертится. Я не собиралась отчитывать бывшую подругу, заниматься нравоучением, мне важно было понять, что она в порядке. При нашем расставании Наташка плохо выглядела, много плакала, странно себя вела, это я подметила сразу. Но вызнать у нее причину такого состояния, у меня не получилось. Пусть мы больше не друзья, я должна поддержать ее. Я это чувствую.

В общежитии меня ждал сюрприз. Инна решила заночевать у подруг и устроилась в соседней комнате. Я давно жду от нее подлости за Холода, но до сих пор она себя никак не проявляла. Ее присутствие, пусть за стеной, нервировало меня. Темнело, я отправилась в душевую. Закрыв двери на щеколду, я включила горячую воду в душе, чтобы нагреть помещение. Когда я намыливала шампунем голову, услышала шорохи и смех за дверями.

— Занято, — крикнула я. — Еще десять минут и свободно.

— Димитрова, шибко там не намывайся. Воды не хватит, всю грязь с тебя смыть, — выкрикнул из-за дверей голос Инны.

— О чем ты?

— О том самом. Не надо спать с чужими мужиками. Шалава.

— Инна, ты бредишь. Между мной и Холодом ничего не было и нет.

— Мне уже все равно. Завтра о тебе весь институт узнает.

— Что узнает?

— Что ты шалава.

Женский смех зазвенел за дверями душевой. Инна была не одна. Предчувствуя пакость, я быстро расправилась со своими волосами и собралась на выход. Я отодвинула щеколду, дернула за ручку, дверь не поддавалась. Я толкнула дверь плечом, результата не было.

— Инна, не смешно, — крикнула я.

Мне никто не ответил. Дверь была забаррикадирована. Провести ночь в душевой мне не хотелось, я начала кричать, звать на помощь и бить кулаками в деревянную дверь. На мои призывы никто не откликался. В душевой становилось прохладно и я снова включила горячую воду, чтобы согреться. Клубы пара поднимались к потолку, становилось теплее.

Ближе к утру меня освободили дежурные по общежитию. Они делали обход и увидели книжный стеллаж, приставленный к дверям душевой. Женщины не стали допытываться у меня, кто это сделал. Им было не до меня. Они были уставшие, сонные. На моем этаже было тихо. Искать Инну и устраивать скандал я не стала, не было сил. Я поспешила переодеть влажную одежду и спрятаться под теплым одеялом. Мои соседки крепко спали, я устроилась на своей койке напротив и вместе с ними досыпала оставшиеся для сна часы.

Инна была первой, кого я увидела в институте. Не теряя времени, я принялась высказывать ей свое возмущение.

— Совсем обалдела? — я преградила ей путь и схватилась рукой за ворот ее рубашки.

— Димитрова, ты что? Обезумела? — изображая дуру, она хлопала глазами, всем видом показывала недоумение.

— Ты закрыла меня в душе! Я всю ночь на холодном полу провела!

— Да? Правда? Чем докажешь, что это была я?

— Ты такая дрянь, Инна.

— Нет, Димитрова. Эту роль будешь играть ты.

Инна также схватила меня за ворот футболки.

— Кстати, что там с твоей подружкой? Она правда залетела и аборт сделала? Какая жестокость. И неизвестно кто отец, она ведь под всех подряд ложилась, — прошептала мне в лицо Инна.

Я вспыхнула и резко толкнула девушку, девушка не растерялась и ответила мне тем же. В порыве ярости я дернула ее за рукав рубашки и оторвала его. Не знаю как, но между нами завязалась драка.

— Она совсем спятила, уберите ее от меня! — вопила Инна, когда на помощь прибежали ребята.

— Надя, хватит, все, не надо, — меня обняли теплые руки, голос Димы приводил меня в чувство.

— Я на тебя заявление напишу! Пусть тебя отчислят! — грозила взъерошенная Инна.

— Держись от меня подальше! — не уступала я.

— Все, все, идем, — Холод взял меня в охапку и потащил к себе в преподавательскую коморку.

Когда я отдышалась и успокоилась, он принес мне стакан воды, осмотрел меня. Я была в царапинах от Инкиных когтей.

— Что у вас случилось? — спросил он, замазывая царапины зеленкой.

— Ничего, — буркнула я.

— Я не против драк, бей кого хочешь. Только прежде о себе подумай. Глупо вылететь с последнего курса.

— Учту.

Я сидела, насупившись, на его столе. Он закончил с царапинами. Так сильно хотелось броситься ему на шею, в объятия, рассказать все, пожаловаться, поплакаться. Гордость не позволяла. Мы расстались, он так решил. Я ему не нужна. Нечего тратить время на пустые фантазии. Я сухо поблагодарила его за помощь и отправилась на репетицию. До репетиции не дошла, меня пригласили в деканат. Похоже, мне сейчас прилетит за драку.

Мои предположения оказались верны, я получила строгий выговор. Отчислять меня не стали, потому что Огорельцева в нашем с Инной конфликте заняла мою сторону. Против такого покровителя даже ректор не смог бы идти.

— Это не единственная причина, по которой я тебя пригласил. Я бы хотел поговорить об Адаме Вознесенском, — начал ректор.

— Я вас слушаю.

— Понимаю, Адам завидный парень. У него влиятельная семья, связи. Чтобы избежать проблем, я прошу тебя перестать его преследовать.

— О чем вы? Я его не преследовала, скорее наоборот, — возмутилась я.

— Родители Адама не допустят, чтобы к их сыну приставала девушка с сомнительной репутацией.

— Что значит с сомнительной?

— Я о твоей работе в эскорте, — немного помедлив, сказал ректор.

— Что?! Этого никогда не было! Кто вам это сказал? У кого хватило наглости придумать такое?

— Я не буду называть имен.

— Вы понимаете, что это неправда? Вас обманули!

— А видео из клуба, выложенное в сеть? Хочешь сказать, что та танцующая девушка в полуголом виде — это не ты?

— На видео я, — со стыдом призналась я. — Меня подставили, это была Инна.

— Я понимаю, что раньше ты была в стесненных обстоятельствах, нужны были деньги на учебу, жизнь. Зарабатывала, как могла. Но сейчас ты на бюджете, жилье есть, до выпуска осталось меньше года. Успокойся, веди себя прилично. У нас творческий институт. Прокладывай себе дорогу талантом, а не... другими средствами. Пусть это будет наш последний разговор на данную тему.

— У меня нет слов, — я была в шоке.

— У меня тоже. И не привлекай Инну к своим делам. Она моя племянница.

Я чувствовала себя грязной, униженной, беспомощной. Мне не к кому было обратиться, не с кем поговорить. Нужно держаться. Дотерплю до выпускного, а после забуду все, как страшный сон.

На репетиции ребята странно косились на меня, а может мне это чудилось. В каждом взгляде я видела упрек и насмешку. Инна сияла. Наполненная счастьем она крутилась возле Холода, помогала ему раскладывать тросы. По команде Огорельцевой нас подняли в воздух и мы начали выполнять плавные движения руками и ногами, изображали полет.

— Надя, расслабься! Ты как буратино, а мне нужна плавность, гибкость, — критиковала из зала Даная Борисовна.

С расслаблением у меня сегодня не задалось. Отработав сцену, я ждала, когда меня наконец-то спустят. Девчонки по очереди спускались вниз, мой трос резко дернулся. Мои внутренности сжались, сердце замерло. Плашмя я упала на деревянный пол сцены. Открыв глаза, увидела перед собой Диму. Парень был взволнован.

— Осторожно, тихонько поднимайся, — он помогал мне встать на ноги.

Обошлось без травм, высота была несерьезная. Всего пара метров. Огорельцева просила не поднимать меня выше, чтобы я сильно не пугалась.

— Кто это сделал? — обратился к ребятам Холод. Он проверил тросы, крепления и нашел бракованный карабин.

— Я вас спрашиваю, кто? — требовал признания он. Ребята были удивлены не меньше его. Или мастерски изображали удивление.

— Ты вертелась возле меня, когда я собирал тросы, твоих рук дело? — повысив голос, Дима обратился к Инне.

— Почему вы так со мной разговариваете? — занервничала девушка. — Считаете, я на такое способна? Вы серьезно?

Холод молчал, буравя ее взглядом, ребята тоже молчали.

— Я вычислю того, кто это сделал, — пригрозил Дима. — Девушка это или парень, мне плевать, вы ответите за это.

— Но это не я, — снова начала оправдываться Инна. — Почему вы сразу на меня подумали? Может она сама это сделала, чтобы жалость к себе вызвать!

— Инна, заткнись, — грубо приказала Огорельцева.

— Зачем вы так? — девушка закрыла лицо руками и выбежала из зала.

Даже если это сделала она, наказания ей не видать. Не станет ректор наказывать свою племянницу. Угрозы Холода не помогут.

Глава 30

Виноватых в моем падении не нашли. Холод бродил по институту мрачнее тучи, на меня смотрел с какой-то злостью. Огорельцева освободила меня от роли феи, наверное, пожалела. Воспользовавшись случаем, я решила поблагодарить ее за то, что она заступилась за меня в ситуации с Инной. Я собрала ей небольшой новогодний подарок и зашла к ней в кабинет.

— Можно? — я постучала и заглянула в дверь.

Женщина пригласила меня войти кивком головы.

— С новым годом, — я поставила перед ней на стол свой скромный подарок.

— Взятка? — спросила она.

— Благодарность. На взятку вам у меня средств не хватит. Это за то, что заступились за меня в деканате. Ректор рассказал мне. Я была удивлена, думала вы на Инкину сторону встанете. Я вам вроде как не нравлюсь.

— После института куда думаешь пойти? — она неожиданно поинтересовалась моей жизнью.

— В театр хочу.

— В какой?

— Куда возьмут, туда и пойду.

— Ты не обижайся, что роль тебе маленькую выделила. Ты способная девочка. Менять что-либо уже поздно, поэтому оставим все как есть. В театр без проблем попадешь. Тем более с такими благодетелями.

— Вы о ком?

— О нем самом.

Женщина лукаво улыбалась. Неожиданно было видеть ее в таком положительном, игривом состоянии. Я испугалась, подумав, что она говорит об Адаме.

— Я про Димку Холода, — уточнила она.

— Холод?! — мое лицо начало гореть.

— Что такое? Вы разве не вместе? — хитро улыбаясь, поинтересовалась Огорельцева.

— Нет, — ответила я, с грустью вспомнив про наше расставание. — У нас все закончилось, не успев начаться.

— Не закончилось. Это он уговорил меня снять тебя со спектакля. Волнуется. Переживает за тебя. Я была против. На мой взгляд ты должна была остаться. Маленькое недоразумение не повод сдаваться. Страхи и боль нас закаляют. Уболтал поганец. Доводы какие заумные приводил. Я сначала не понимала, какое ему вообще дело до тебя, а потом я прозрела. Не смогла отказать голубоглазому пареньку и сняла тебя со спектакля.

— Я не знала. Он не сказал.

— И не скажет. Вспоминаю, как он смотрел на тебя, когда ты под потолком болталась. Так смешно. Влюбленные такие дураки, — засмеялась женщина. — И я когда-то была такой.

Меня удивляло поведение Огорельцевой. Она была слишком открыта, расслаблена и говорила со мной как-то по-дружески.

— Нравится тебе Димка? — шепотом спросила она.

— Нравится, — ответ сам вырвался наружу.

— И чего ты ждешь?

— А что я должна делать?

— Взять его и сделать своим, — Даная Борисовна изобразила захватывающее движение рукой и звонко, по-девичьи рассмеялась.

— Даная Борисовна, я так не могу.

— Мне бы твои годы, Надя! Ой, все, иди отсюда, — Огорельцева махнула на меня рукой, я вышла из ее кабинета.

Я не знала, как реагировать на неожиданную информацию. Холод волнуется, переживает. За меня? Почему он тогда так злобно смотрит? В любом случае, нужно поблагодарить его. Эти тросы пугали меня до жути. Навстречу вышел Холод. У меня появилась отличная возможность выразить благодарность.

— Дима? — я позвала парня, совсем позабыв про институтское «Дмитрий Анатольевич».

— Я занят, — он быстро прошел мимо, даже не взглянув на меня.

Вот так. Ошиблась Огорельцева. Наверное, Холод попросил заменить меня из соображений безопасности. Очевидно, что меня подставили и, чтобы исключить повтора ситуации, он просто убрал меня. Вот и все. Ничего лишнего. Не стоит забивать голову нелепыми мыслями и думать «а вдруг», лучше подготовиться ко встрече с Наташкой.

Родной город встретил меня серым смогом и колючей изморозью. Однотипные многоэтажки, разбитые здания, испорченные вандалами памятники — больше всего я боялась остаться здесь навсегда. Родители Наташки радостно встретили меня на пороге своей квартиры. Похоже, они не знали о нашей ссоре. Сама Наташка выглядела спокойной, выставлять меня за дверь не стала, наоборот, пригласила к себе в комнату.

— Ну, как оно? — начала она. — Еще чуть-чуть и выпускной.

Наташка улыбалась, но улыбка была вымученной. Ее густые волосы сильно поредели, стали тусклыми. Глаза глубоко впали, как и щеки. На ней была просторная футболка, в вырезе я увидела торчащие ключицы. Наташа нервно ковыряла ногти на руках.

— Да. Еще чуть-чуть, — сказала я, рассматривая девушку.

Что-то кольнуло в груди. Передо мной стояла моя родная Наташка, моя подруга. Как мы умудрились потерять друг друга? Я крепко обняла девушку.

— Я все знаю, все знаю. Наташенька, хорошая моя. Если бы я знала раньше, если бы ты мне рассказала... Как тебе было тяжело, как ты страдала. Я бы очень хотела быть рядом с тобой тогда. Ты мне важна, Наташ. Я тебя люблю со всеми твоими закидонами. Настоящую дружбу не убить. Ты моя Наташка. Моя боевая, веселая девчонка. Моя подруга, которая всегда меня защищала и поддерживала. Теперь моя очередь поддерживать тебя.

Руки подруги обняли меня в ответ. Наташка заплакала навзрыд. В комнату вошла мама Наташки, в руках она держала небольшой подносик с заварочным чайником, двумя чашками и блюдом с печеньем. Она увидела рыдающую дочь, оставила подносик на столе и, не вмешиваясь, покинула комнату.

— Все пройдет, со временем, — я успокаивала подругу. — Поплачь, легче станет. Я с тобой.

— Я так виновата, так виновата, — причитала Наташа.

— Перестань, что было, то прошло. Все прошло.

Когда Наташка успокоилась, привела себя в порядок, мы устроились на диване вместе с подносиком и начали исповедь. По очереди мы раскрывали друг перед другом все свои тайны, все, что накопилось за время учебы в институте.

— Я так завидовала тебе, — призналась Наташа. — У тебя были друзья, работа. В институте тебя постоянно хвалили, в пример ставили. Ты была такой смелой, независимой. А я всю жизнь на шее у родителей сижу. С друзьями мне не повезло. Заречная сначала изображала из себя подругу. Интересовалась мной. Мы гуляли вместе, она мне город показывала. Потом она познакомила меня со своими друзьями. Все вместе мы начали ходить на встречи с какими-то взрослыми мужчинами. Богатыми. На этих встречах мне делали разные предложения, непристойные. Я отказывала, это было дико для меня. Я не вписывалась в компанию Заречной, но Таня упорно пыталась сделать из меня себя. У нее почти получилось. В институте Огорельцева унижала меня на каждом занятии, от моей самооценки ничего не осталось. Я очень хотела вернуться домой, а потом смотрела на тебя и продолжала терпеть. Надька, я сейчас понимаю, что тебе тоже было тяжело, но тогда я видела веселую, энергичную девчонку, у которой все в жизни получается.

— Как сильно ты ошибалась.

— Ну, прости меня. Я ведь не знала всего. Я злилась и на себя и на тебя. Стала очень нервной. Потом влюбилась в Адама. Он мне сразу понравился. Красивый, эффектный. Я всячески старалась привлечь к себе его внимание, а когда мне это удавалось, он начинал расспрашивать про тебя. Меня это сильно бесило. Прости, я ему столько про тебя насочиняла, чтобы он перестал смотреть в твою сторону.

— Не помогло.

— Он очень своенравный, бескомпромиссный. Привык получать все, что хочет. Я его любила, а он меня использовал. Когда забеременела, сказал, что ему все равно. Он говорил, что ребенок не от него. Заречная активно пускала слухи о моих якобы многочисленных контактах, а ее друзья это подтверждали. Они столько грязи на меня вылили, за всю жизнь не отмоюсь. Я говорила Адаму, что это вранье, умоляла его не верить и спрашивала совета, как дальше быть. А дальше ты уже все знаешь. Я думаю, он испугался, что ребенок может быть действительно от него и избавил себя от проблем. А я идиотка, даже сопротивляться не стала. Испугалась.

— Наташ, не вини себя. Ты была одна. Напуганная, растерянная. У тебя еще все впереди. Помни о том, что произошло и больше не позволяй никому так с собой поступать.

— Я много думаю об этом. Срок был небольшой и все же. Стыдно, гадко. Страшно.

Я крепко обняла подругу. Еще раз повторила, что все будет хорошо, все наладится и успокоится.

— А что насчет тебя? — поинтересовалась Наташа.

— А что такое?

— Я про Дмитрия Анатольевича, — с улыбкой произнесла Наташка. Новость о моих взаимоотношениях с преподавателем заметно подняла Наташке настроение. В глазах появился интерес, она даже пару раз пошутила надо мной. — Что будешь делать?

— Ничего. Это тупик, Наташ. Все, что могло быть уже было, а для большего мы не подходим друг другу.

Мы проболтали с подругой до самой ночи, мне пришлось остаться у нее с ночевой. Наши отношения стали прежними. Я смогла понять Наташку, а она поняла меня. Мы повзрослели, поумнели и поняли, что нет ничего дороже крепкой дружбы. Тяжелые ситуации легче пережить, когда рядом близкий человек.

Я не успела навестить брата, Наташка обещала присматривать за ним пока есть возможность. На будущий год моя подруга собиралась поступать в юридический. Родители оказались правы, театральное — не для нее. Довольная, с приятной теплотой в душе и спокойствием я покидала свой город. В электричке я переписывалась с Наташкой. В куче сообщений от подруги я не сразу заметила смску с приветствием от Марка. Мой давний знакомый по мюзиклу активно призывал к диалогу. После мюзикла мы поддерживали общение смсками. Перекидывались парой фраз. Этого мне было достаточно, большего я не хотела. Сейчас Марк приглашал меня на встречу. Настроение у меня было отличное, я согласилась.

Переодевшись в общежитии, я отправилась в бар «Богема». В баре, как обычно, было оживленно. Марка я увидела сразу, он стоял на сцене с другими музыкантами.

— Привет, — я подошла к парню и поздоровалась.

— Надя! Вовремя, — Марк спрыгнул ко мне со сцены. — У нас сейчас концерт будет. Я снова ребят собрал. Хочу начать все заново.

— Круто. Интересно тебя послушать.

— Устраивайся, скоро начнем.

Я нашла свободное место на диване, разместилась. В баре было много наших студентов, то и дело мелькали знакомые лица. У барной стойки я заметила Заречную, поедающую сладкий десерт. Она выглядела нервной, дерганой. Огорельцева выделила ей главную роль в будущем спектакле, Татьяна была этим горда. На репетициях у нее не всегда получалось выдать нужный результат, девушка тяжело переживала свои неудачи и срывалась на друзьях, даже на Инке.

Ведущий объявил начало концерта группы «Данте». Поклонницы в зале завизжали. Марк вместе с группой начал исполнять свои песни. У него неплохо получалось. Публика была довольна. Единственное, что меня смущало — это чрезмерное любование Марка собой. Я видела наигранность в его жестах, движениях, парень хотел всем понравится. Похоже, у меня произошла профессиональная деформация, я видела фальш на сцене и это вызывало во мне отвращение.

Решив отвлечься, я прошлась по бару и завернула в дамскую комнату. Дернув за дверцу кабинки, я увидела Заречную, сующую себе два пальца в рот и выворачивающую содержимое желудка в унитаз.

— У тебя все в порядке? — спросила я ее.

— Если скажешь кому, — начала угрожать Татьяна.

— Успокойся, мне это не нужно. Лучше о своем здоровье подумай. Ты сильно похудела, плохо выглядишь.

— Хочешь мою роль заполучить? — зашипела Заречная, вытирая рот тыльной стороной ладони.

— Мне не нужна твоя роль, очнись.

— Я тебя предупредила. Это будет мой спектакль! Главная роль — моя! Держи язык за зубами, Димитрова. Мне дорогу лучше не переходить, — снова засыпала угрозами Таня и вылетела из туалета.

Заречная мне сразу не понравилась, еще на вступительных. Высокомерная, хитрая, продуманная. После рассказов Наташки, я только убедилась в правильности моего первого впечатления. А сейчас я вижу, что у девушки проблемы и мне ее жалко. В стремлении быть лучшей она гробит свое здоровье, физическое и психическое.

Я вернулась в зал. Мое место на диванчике заняли, пришлось встать у сцены и наблюдать за концертом стоя. Мне быстро наскучило выступление Марка. Да, у него был прекрасный голос, но он совершенно не умел себя подать. И эта его наигранность, фальшивость... В мюзикле он был совсем другим. Может, потому что тогда он позволил себе расслабиться и насладиться процессом, а сейчас изо всех сил старается внушить людям любовь к своему творчеству. Насильно мил не будешь. В зале громко закричали девчонки, крики были адресованы не выступающей группе. Марк остановился, перестал петь. Его лицо побледнело. Я выглядывала через спины людей, пыталась разглядеть причину бурного поведения толпы.

— Данте, Данте, Данте! Песню. Данте, — начали скандировать ребята. Лозунги были адресованы кому-то в зале. Толпа завизжала еще громче, на сцену запрыгнул Холод.

Я раскрыла рот от удивления. Холод остриг свои волосы. Больше не было его знаменитого полухвоста, вместо него на голове была короткая стрижка. Новый образ делал его еще привлекательнее. Он выглядел дерзко, уверенно, свободно. На нем были бежевые штаны, белые кроссовки и черная футболка с глубоким вырезом. Девчонки взревели в зале и начали протискиваться ближе к сцене. Я уперлась ногами в пол, не позволяла столкнуть себя с места.

— Давно не виделись, — сказал в микрофон Холод. Его голос приятно прозвучал в колонках и заставил мое сердце биться быстрее.

— Ты вернулся? Ты снова в группе? — выкрикнула девушка из зала.

— Нет. Это был интересный опыт для меня. Я благодарен ребятам музыкантам, которые терпели меня все это время, — весело заговорил в микрофон Холод. Парни музыканты дружелюбно улыбались ему, было видно, что они ему рады. Марк, наоборот, встал в стороне и недовольно разглядывал стены бара. — Я не могу вернуться по ряду причин.

— Данте, мы хотим только тебя! — крикнула еще одна девчонка из зала. Ее поддержали аплодисментами.

— А я только вас, — не растерялся Холод и привел своим ответом публику в восторг. — Хочу воспользоваться случаем и исполнить для вас что-нибудь. Какие пожелания?

Девчонки начали выкрикивать названия песен. Каждый хотел услышать свое.

— Так. Я не могу исполнять песни из репертуара группы Данте, — уточнил Холод и покосился в сторону Марка. Марк делал вид, будто ничего не замечает.

— Давайте на мое усмотрение? — предложил Холод зрителям. Его предложение было принято радостными криками. Дима-Данте переговорил с музыкантами, парни начали играть вступление песни.

Холод начал петь. У него был сочный, живой голос с приятным тембром. На высоких нотах проскальзывала доводящая до мурашек хрипотца. Мой мир перевернулся. Я впервые увидела Диму в таком амплуа, он был великолепен. Парень свободно двигался по сцене, заигрывал с публикой. Выбранная им песня идеально подходила ему. Это был классический рок, дерзкий, смелый и свободный, такой же, как сам Дима. Зрители пребывали в восторге также, как и я. Весь бар ожил, все следили за молодым харизматичным парнем.

— Еще! Давай еще!

— Бис!

— Данте, Данте.

Зрители не хотели отпускать парня со сцены. Я тоже. Вместе со всеми я аплодировала и выкрикивала «бис». Дима улыбался своей обезоруживающей улыбкой. Он прекрасен, когда улыбается. Его глаза встретились с моими, улыбка сошла с лица парня. Дима задумался, отвернулся. Музыканты также уговаривали его исполнить еще одну песню. Парень согласился.

На сей раз я смогла распознать выбранную им песню. Это был Bon Jovi, Always. Я словно впала в ступор, когда он начал петь. Забыла как дышать. Мурашки, не прекращая, бегали по моему телу, мне хотелось плакать, улыбаться, смеяться, кричать. Смесь несочетаемых эмоций. И как молотком по голове мысль: я его потеряла! Больно. Из груди рвалось наружу сильное чувство, которое я отказывалась воспринимать всерьез все это время. Это чувство оформилось в очевидное «люблю» и рвалось на сцену, к Диме. Я не могла оторвать глаз от Холода, я хотела, чтобы его руки обнимали меня, а не стойку микрофона, чтобы он пел только мне, а не на весь зал, чтобы улыбался своей улыбкой каждый раз, когда видит меня.

Собрав всю силу воли, я не заплакала и аплодировала вместе со всеми Диме-Данте. Его выступление было лучшим за сегодняшний вечер. Марк ему в подметки не годится.

— А теперь продолжим наш концерт, — подошел к микрофону Марк, отталкивая в сторону Холода. Публика недовольно завыла.

— Мы хотим Данте! — крикнули из зала.

— Никакого Данте, только я и моя музыка, — отрезал Марк.

— Нам не нужна твоя музыка!

— Ты скучный!

— Данте лучший!

Зрители больно били по самооценке Марка своими высказываниями. Парень взорвался.

— Ты для этого сюда приперся? Решил меня унизить? Снова? — набросился он на Холода.

— Мне до тебя дела нет. Ни до тебя, ни до твоих песен, — спокойно отвечал Дима. — Я мимо проходил, решил зайти. Ребят увидел на сцене, вдохновился. В баре правило свободного микрофона, если кто-то хочет и может — поднимется и поет. В чем проблема?

— В тебе проблема! Ты все портишь! — крикнул Марк.

— Это ты все портишь, вали отсюда! — поддержали Диму из зала.

— Вы знаете, что это он развалил мою группу? — обратился к зрителям Марк.

— Ты сам ее развалил. С тобой невозможно работать. Ты мальчик с большим эго и низкой самооценкой, — сказал Дима.

— Данте лучший! — снова выкрикнули из зала.

— Я создал Данте! Я его создал! Как вы не понимаете? Это был мой образ! Он его украл! У меня! — не успокаивался Марк.

— Надеюсь, это лечится, — закончил разговор Холод и спустился со сцены в зал.

Марк в порыве ярости снял с себя гитару и со всей силы ударил ей о край сцены. Гитара звонко треснула и развалилась на две части. Молодой музыкант покинул свою группу. Концерт закончился.

Я искала глазами Холода. Хотела увидеть его еще раз. В дверях мелькнула его спина в черной футболке, я побежала за ним. Он шел быстро, я успела застать его на ступенях. Испытав чувство дежавю, я хотела окликнуть его, но не смогла сказать ни слова. Он увидел мое отражение в дверях и обернулся.

— Что? — спросил он меня.

— Ничего, — тихо ответила я.

Парень поднялся ко мне, встал напротив.

— Уверена? — уточнил он.

— Угу, — промычала я, не поднимая глаз. Меня разрывало внутреннее желание открыться ему, признаться в своих чувствах. Я не могла себе этого позволить. Он немного постоял напротив, потом развернулся и ушел.

Меня ждал последний семестр. Четыре года пролетели, как один день. Я сильно изменилась. Наивная, слезливая девочка Надя выросла. Трепет и восторженные чувства при мыслях о моей будущей профессии больше не беспокоили меня. Я поняла, что театр — это большой труд и нездоровая конкуренция. Отрепетировав свой несчастный отрывок из будущего спектакля, я бродила по институту, разглядывая старые фотографии на стенах. Меня остановил Вячеслав Валерьевич Кайгородов — бывший преподаватель института. Он уволился из-за конфликта с Огорельцевой. Даная Борисовна не терпела, когда с ней спорили, а Вячеслав Валерьевич не переваривал навязывания себе чужого мнения. Конфликт вспыхнул на ровном месте, ни одна из сторон не желала уступать. Тогда Огорельцева сделала ход конем и поставила ректора перед выбором: либо она, либо Кайгородов. Ректор выбрал Огорельцеву. Вячеслав Валерьевич написал заявление и покинул стены института. Он был отличным режиссером, его сразу приняли на работу в местный театр, что сильно огорчило Огорельцеву. Женщина хотела сломать обидчика, не получилось.

— Надя, добрый день, — поздоровался со мной Вячеслав Валерьевич.

— Здравствуйте.

— У меня к тебе предложение. Я собираюсь поставить один экспериментальный спектакль, мне нужны талантливые актеры. Добровольский всегда о тебе хорошо отзывался, ты лучшая из девчонок на его курсе. Хочу предложить тебе роль.

— Мне? — удивилась я словам Кайгородова.

— Тебе, тебе, — улыбнулся мужчина. — Ну, как? Согласна?

— Конечно! — воодушевилась я.

— Супер. Спектакль будем ставить в новом кинотеатре, который напротив сгоревшей «Астарты».

Глава 31

Отремонтированный кинотеатр работал ежедневно и приглашал жителей на кинопросмотры в свои уютные камерные залы. Один из залов был закрыт, в нем проводились репетиции будущего спектакля. Афиша, наклеенная на стенде в фойе, приглашала любителей искусства на премьеру современной пьесы. Дата премьеры была объявлена заранее, спектакль подгоняли под конкретное число. В режиссерах числились двое: В.В. Кайгородов и Д.А. Холод.

На первой репетиции я познакомилась с актерским составом, все ребята были студентами нашего института. Нас было четверо — две девушки и два парня. Нас проводили в зал для репетиций, мы увидели огромную металлическую конструкцию на сцене. Пьеса была современной, нестандартной. Кайгородов собирался раскрыть содержание пьесы через образы и метафоры. Его планы приводили меня в восторг. Это было что-то новое, необычное, то, чего я раньше нигде не видела.

Металлическая конструкция состояла из сваренных между собой перекладин, балок и трубок. Все это крепилось к механизмам на потолке и во время действия поднималось вверх и опускалось вниз. Актерам предстояло играть внутри этой конструкции, передвигаться в ней, падать с нее на маты. Поначалу я немного испугалась, а потом меня охватил азарт. Вячеслав Валерьевич умел разжечь в актере внутреннюю искру и заразить желанием творить. Я погружлась в процесс и испытывала невероятные ощущения. Это был настоящий театр. Огорельцева, при всем ее таланте, никогда не смогла бы поставить такой спектакль. Она бы до такого не додумалась. Общаясь с Кайгородовым, мне стала понятна причина их конфликта. Огорельцева была талантлива, а Кайгородов был гением. Даная Борисовна просто не вытерпела конкуренции.

На репетициях присутствовал Холод. Контролировал процесс, подсказывал актерам, как лучше сыграть в той или иной ситуации. Меня он игнорировал. Ни разу не сделал мне ни одного замечания. Я старалась не обращать на него внимания, концентрировалась только на Кайгородове и его указаниях.

Спектакль мы собрали быстро. Мы были готовы показать его раньше назначенной даты, но Кайгородов добивался совершенства и проходил с нами по нескольку раз самые сложные моменты. Мы находились внутри поднятой вверх конструкции, когда в зале выключился свет.

— Всем стоять на месте, сейчас разберемся, — объявил Кайгородов.

Я решила занять положение по-удобнее и присела возле металлической балки. Не сориентировавшись в пространстве, с криками я провалилась в дырку между балками и полетела вниз. Моя нога застряла в конструкции и я повисла в воздухе вниз головой.

— Держись! — крикнул из зала Дима.

— Всем не двигаться, стойте на месте! Дима, смотри за ними, — скомандовал Вячеслав Валерьевич.

Быстрые шаги приближались, я услышала, как кто-то забрался на сцену.

— Я здесь, — подсказывала я. В темноте было видно лишь красные огоньки датчиков пожарной безопасности на стенах и больше ничего.

— Держу, — это был Холод. Его руки нашли меня.

— Дима, я зацепилась. Ногой, — сказала я парню.

— Сейчас, сейчас, — успокаивал Дима. Он приподнял меня вверх.

Я высвободила ногу, обвила парня за шею, он помог спуститься на сцену. Мы стояли вплотную друг к другу. Его руки держали меня за талию, мои руки были у него на плечах. В темноте все чувства обострились. Я не хотела отпускать его, меня к нему тянуло. Его горячее дыхание касалось моего лица. Поддавшись чувствам, я прильнула к нему еще ближе и потянулась лицом вверх. Губами я поймала его дыхание. Мое тело вспыхнуло, когда наши губы соприкоснулись. Это была не случайность, это был поцелуй.

Ребята что-то говорили внутри подвесной конструкции, я их не слушала. Все мои мысли были сосредоточены вокруг моих ощущений. Мягкие губы нежно целовали меня, горячие руки держали крепко, не хотели отпускать. Мои пальцы осторожно изучали его лицо. Волосы, лоб, брови, скулы. Мне нравилось прикасаться к нему, нравилось чувствовать кожей его прикосновения. В жизни не испытывала подобных чувств.

В зале резко включился свет, мы отпрянули друг от друга. Глаза резало, сердце бешено стучало. Привыкнув к свету, я посмотрела на Диму. Он был таким же взъерошенным и обескураженным, как и я. Парень прочистил горло и вернулся в зал. Репетиция продолжилась. Кайгородов мучил нас не долго, через полчаса все разбрелись по домам. Я осталась.

Происшедшее не давало мне покоя. Я бродила вокруг декорации, прикасалась к холодным металлическим балкам и вспоминала Диму. Что произошло между нами? Как это назвать? Кратковременное помутнение? Он бы не стал целовать меня, если бы я ему не нравилась. У меня есть шанс. Только я понятия не имею, что мне делать.

Я вышла из зала в коридор, направилась к выходу. В одном из залов показывали фильм. Звуки выстрелов доносились из-за закрытой двери. Было довольно поздно и сеансов на это время не было. Из любопытства я приоткрыла дверь и заглянула в небольшой зал. На экране мелькали дерущиеся актеры, судя по всему, это был боевик. В зале сидел только один человек. Это был Дима. Я поднялась по ступеням, прошла ряд кресел и села рядом с ним. Он молчал, на меня не смотрел. Его рука опустилась на подлокотник, телом он наклонился ближе ко мне. Осторожно, прокручивая в голове кучу мыслей, я подвинулась к нему. Мы соприкоснулись плечами. Он не отпрянул. Тогда я опустила свою ладонь поверх его. Он высвободил свою руку и тут же накрыл мою ладонь своей. Атмосфера накалялась, мне становилось жарко. Я смотрела на его профиль, подсвечиваемый светом экрана.

— Дима, — шепотом произнесла я.

Парень повернулся. По его серьезному выражению лица невозможно было понять, что он чувствует. Он смотрел на меня. Его глаза изучали мое лицо. Взгляд прошел по щеке, собранным в пучок волосам, мочке уха и, минуя мои глаза, остановился на губах. Дима наклонился ко мне и поцеловал.

Чувства захватили мой разум. Со всей страстью я отвечала на его поцелуй, он не останавливался. Его руки касались моего лица, в его прикосновениях было столько нежности. Мы не могли оторваться друг от друга. Холод поднялся, не прерывая поцелуя, потянул меня за собой. Я следовала за ним, не смотря под ноги, опираясь руками на его грудь. Дима поднял меня на небольшую сцену под экраном. Яркие вспышки взрывов на экране отображали наше внутреннее состояние.

Прервав поцелуй, Дима снял с себя футболку. Я увидела красивое спортивное тело. Мне очень захотелось прижаться к его груди и я позволила себе это сделать. Наши губы снова нашли друг друга. Между нами возникла страсть, которую мы долгое время сдерживали в себе. Она вырывалась наружу, приятно обжигая нас, доводя до исступления.

Выплеснув друг на друга все свои чувства, воплотив свои тайные желания, мы лежали на сцене обнаженные в объятиях друг друга. Дима завернул меня в свою футболку и крепче обнял.

— Все хорошо? — шепотом спросил он.

— Да, — ответила я и заглянула в его голубые глаза.

Дима стал моим первым мужчиной. Я не хотела, чтобы меня касался кто-нибудь кроме него. Я была только его и для него. Другие парни в миг перестали для меня существовать.

— Дима, я люблю тебя, — я откровенно призналась парню.

Он крепко обнял меня и поцеловал в макушку.

— Надя, милая, — шептал он, чередуя слова с поцелуями, — я не умею говорить красивых слов. Бываю резким, вспыльчивым, упрямым. Я вел себя, как придурок. Ты так давно нравишься мне, но я всячески отгонял от себя эти мысли. В день, когда мы расстались, я ощутил сильное чувство. Я осознал, что люблю тебя. Люблю тебя уже давно. И я чувствовал себя полным идиотом, понимая, что потерял тебя. Злился на себя, не знал, как тебя вернуть.

— Дима, как хорошо, что я навернулась с этой металлической штуки, — засмеялась я. — Я такая счастливая. А как давно ты меня любишь?

— Похоже, что с самой первой встречи, — улыбнулся парень.

— Ты про бар? Это была ужасная встреча! — я вспомнила наше с ним знакомство и от стыда уткнулась ему в грудь, пряча свое лицо.

— Я тебя раньше увидел. Еще до бара.

— Где?

— В институте. На вступительных.

— Не может быть. Тебя там не было. Я бы тебя запомнила! — не верила я, перебирая в памяти фрагменты своего поступления.

— Я был в кабинете с Добровольским.

— Не может быть.

— Да. Мы сидели с ним в его кабинете, обсуждали жизнь. Я делился своим разочарованием от театральной жизни и от творчества в целом. После института меня пригласили в театр. Я согласился. То, что я там увидел, повергло меня в шок. Домогательства сексуального характера, алкоголизм, унижения, культ пороков и извращение человеческой души. Молодые девушки ложились под жирных ублюдков, чтобы получить главную роль или заполучить необходимые связи. То же самое происходило с парнями. Взрослое поколение занималось сводничеством, зарабатывая на продаже услуг своих коллег. Для меня театр был храмом. Я даже не позволял себе на сцену в обуви подняться. А потом увидел все это и глаза мои открылись. Добровольский убеждал, что все не так. Говорил, что мне просто не полезло с театром и с людьми в целом. Я смеялся. Константин Сергеевич умеет обратить любую проблему в веселую шутку. Мы болтали и услышали плачь. Неравнодушный Добровольский пошел проверить. Я подслушивал, дверь была приоткрыта. Какая-то девчонка жаловалась на Огорельцеву и очень мило изъяснялась. Ты была забавная и искренняя, я не мог тебя видеть, но по голосу представлял, как ты выглядишь.

— У меня нет слов, — я была поражена услышанным. — И что же, угадал, как я выгляжу?

— Да. Добровольский сразу увидел в тебе потенциал. Нет, сначала глаза. Он вернулся в кабинет и сказал: «там такие глазища, на пол лица, ресницы до бровей, а сама плачет». Он решил тебя немного помучить и расшевелить, чтобы ты поверила в себя и смело шла к нему на прослушивание. Когда ты запела, это было сильно. Понимаешь, ты спела любимую песню его жены. Совпадений не бывает. Попала прямо в душу. Твоя наивность сразу вызвала во мне интерес. Когда ты ушла, я вышел из кабинета и выглянул в окно. Искал тебя среди студентов. И нашел. Маленькая худенькая девчонка с огромными глазами и заплаканным лицом. Ты посмотрела прямо на меня и улыбнулась. Мне стало так тепло от твоей улыбки. Думаю, именно тогда для меня все началось.

— Невероятно, — я обняла его за шею, прижалась и вдохнула запах его волос. — Мой Дима.

— То, что сейчас между нами произошло, для меня много значит. Давай расскажу тебе все про себя, чтобы у нас больше не возникало ссор. Я держал дистанцию, потому что не мог решиться на серьезные отношения. Хотел, но не мог.

— Все из-за нее?

— Да. Я был влюбленным идиотом, позволил использовать себя. Моя мать была замужем за важным мужчиной. После нескольких лет сложной супружеской жизни она не выдержала и ушла к другому, родила меня. От первого брака у нее остался сын, мой сводный брат. Но он с нами не жил. Бывший муж не давал ей забрать его. Мама прожила не долго. Когда мне было четырнадцать, она умерла. Она могла бы прожить дольше, если бы не угрозы и запугивания от ее бывшего. Она боялась за меня, много нервничала, ее сердце не выдержало. Человек, который даже после развода считал мою маму своей женщиной, застрелил моего отца, а меня забрал к себе и усыновил. Он просил меня называть себя отцом. Это было невозможным для меня. Я звал его по имени - Анатолий. Да, у меня его отчество и оно не настоящее. Моего отца звали Александром, так же зовут моего сводного брата. Я несколько лет жил в семье убийц. Анатолий проникся ко мне, стал чрезмерно опекать меня. Говорил, что я копия моей матери. Меня пытались втянуть в семейные дела, я отказался. Переубеждать меня не стали. Я получал все, что хотел. Анатолий радовался моим успехам, а на своего родного сына забил. Сашка с первых дней пытался прессовать меня, но я всегда был спортивным и не боялся давать сдачи. Сводный братик частенько ходил с фингалом под глазом, что еще больше привлекало ко мне внимание его отца. Анатолию был нужен сильный и независимый приемник. Я верил в справедливость и ждал, когда она его настигнет. Дождался. Анатолий умер от инфаркта. В его завещании я был указан, как единственный наследник. Все, что было у мужчины, он завещал мне. Сашка взбесился, воспользовался связями и изменил завещание. Мне достались лишь пара зданий, включая старый кинотеатр и квартира. Брат ликовал, что обставил меня, а я радовался, что лишние проблемы обошли меня стороной. Саша никак не мог поверить, что я не хочу заниматься их семейными грязными делами. До конца искал скрытые мотивы моего равнодушного отношения к его поступку, подозревал меня во всем. Обо мне писали в газетах, выставляли меня наследником, обсуждали мои финансы. Я оставался единственным наследником только на словах, на деле всем заправлял брат. Элиза всегда искала выгодную партию. Когда правда о моем состоянии вскрылась, она изменила мне с моим братом. Он сманил ее деньгами и связями, она ушла к нему. Брат был в восторге, наконец-то ему удалось сделать мне по-настоящему больно. Я чувствовал себя идиотом. Вокруг было столько очевидной фальши, я был слеп. Элиза сломала меня, я не мог доверять никому. Расстался с друзьями, стал замкнутым, не хотел ни с кем общаться. Когда понял, что ты мне нравишься, начал подозревать тебя в неискренности, выискивал в тебе пороки и, когда не находил, сам их придумывал, накручивал себя. Я вел себя глупо, извини.

— Все в порядке. Теперь я тебя понимаю.

— Элиза не долго радовалась отношениям с братом. У них была запланирована свадьба, но пришлось все отменить. Брат перешел дорогу не тем людям. Характер у него поганый, как у его отца в молодости. Элиза испугалась и решила вернуться ко мне. Тогда в институте она пыталась соблазнить меня. Я переодевался, она накинулась на меня, начала срывать с себя одежду. Я поддался. Хочу, чтобы ты все знала. После мне стало мерзко от самого себя. У меня больше не было к ней чувств, я не мог объяснить себе, зачем я это сделал. Элиза решила, что имеет надо мной власть. У брата за спиной она звонила мне, искала встречи. Безжалостная, алчная, гнилая. В новогоднюю ночь мне пришлось поехать к ней. Она кричала в телефон, что ее убьют, что убьют брата. Я не хотел ввязываться в этот цирк, но потом мне написал брат и попросил о помощи. Я понял, что дело серьезное и поехал к ним на квартиру. Саша был избит. Сильно. Элиза собирала чемоданы и даже не думала помочь своему жениху. Она решила, что я приехал за ней. Странные мысли. Я отвез брата в больницу. Узнал, что за ним охотятся, выбивают долги и извинения. Мне пришлось вступиться за него, заплатить из своих средств. Всю ночь я пробыл в доме у местного авторитета. Напился. Вернулся к тебе и меня понесло.

— Если бы я только знала. Спасибо, что рассказал. Теперь ты мне еще дороже. Я люблю тебя. Только тебя.

Он внимательно посмотрел на меня, провел рукой по моему лицу. Ему не нужно было говорить мне ни слова, все читалось в его глазах. Прежний холодный, колючий взгляд сменился нежностью, заботой, чуткостью. Я была счастлива.

Глава 32

Время пролетело незаметно. Я отыграла спектакль Кайгородова и Холода. Критики высоко оценили их совместную работу. Даже сама Огорельцева была на премьере. Женщина сильно изменилась по отношению ко мне, стала мягче. После премьеры она поделилась со мной своим впечатлением от моей работы, похвалила. Я была рада показать себя, свой потенциал. Эпизодическая роль в дипломном спектакле не дала мне возможности проявить себя, все внимание было к Заречной. Татьяна с трудом отыграла дипломную работу, а после угодила в больницу с расстройством пищеварения. Жертва во имя искусства. Стоит ли оно того? Могу сказать точно — не стоит.

Я чувствовала себя самым счастливым человеком, когда в институте ко мне подошел режиссер драмтеатра и предложил работу. На его решение повлияла моя работа с Кайгородовым, он видел меня в спектакле и заметил потенциал, который все так усердно искали в молодых актерах. Мало быть талантливым, нужно быть перспективным, интересным, гибким, вдохновляющим режиссера на создание шедевров. Я за собой подобных качеств не замечала, однако отказываться от работы в драмтеатре не стала. Это была моя мечта и я позволила ей сбыться. Позже я узнала, что режиссер драмтеатра тесный знакомый Огорельцевой. Я предполагала, что Даная Борисовна замолвила за меня словечко. Не понимаю, чем я смогла смягчить ее строптивое сердце, но наши новые взаимоотношения мне нравились.

Мы с Димой старались не проявлять чувств друг к другу в институте. Нужно было соблюдать дистанцию, потому что он — преподаватель, а я — студентка. Это было очень сложно. Иногда он не выдерживал и затаскивал меня в свою коморку, мы могли часами целоваться и нежиться в объятиях друг друга. Конечно, все вокруг знали о нас. Пересекая порог института, сбросив с себя все обязанности и условности, мы прилипали друг к другу и проводили все время вместе. Дима забрал меня из общежития, мы жили в его квартире, в его комнате. Я наслаждалась каждой минутой, преведенной с ним. Он полностью открылся мне, доверился, я в свою очередь доверилась ему.

В красивом голубом платье, которое купил для меня Дима, с красивой прической я сидела в зале института и ждала, когда ректор назовет мое имя. Мы получали дипломы. Учеба закончилась, впереди взрослая жизнь. В зале сидел Добровольский. Дочка привезла отца на торжественное мероприятие. На этот раз мой любимый преподаватель был одет в свой легендарный клетчатый пиджак, что вызывало у меня теплые воспоминания и улыбку. В зале сидела Тася с маленькой дочкой на руках. Дочка была копией отца. Пашка был горд собой. Наташка отказалась приезжать, не хотела видеть никого со своего курса, особенно Адама. Мне не хватало Дениса. Он не звонил мне, не писал. Я не делала первый шаг, боялась что Дима неправильно поймет меня. Я многим обязана Денису. Мысленно я направила свою благодарность парню.

Наконец, ректор назвал мое имя. Я вышла на сцену получать заветный диплом об окончании театрального института. Синяя корочка приятно легла в руку. Я — актриса. Диплом мог бы быть красным, но Димина тройка подпортила мне репутацию. Глазами я нашла его среди зрителей и засмеялась. Кто бы мог подумать, что все так обернется.

Выпускники устроились в зале, а преподаватели и студенты вели праздничный концерт. Молодые ребята показывали свои номера, преподаватели говорили длинные воодушевляющие речи. На сцене оказался Дима. Как преподаватель он поздравил нас с окончанием.

— Я не уйду просто так. У меня есть сюрприз, — добавил Дима.

На сцену вышли ребята с гитарами, это была группа Данте. Марка с ними не было. После случая в баре его никто не видел. Мне он не звонил, не писал. Марк открыл свое истинное лицо перед всеми. Под приятной внешностью и красивыми словами скрывался высокомерный нарцисс, не терпящий конкуренции. Я ошибалась на его счет.

— Одна девушка в гневе как-то сказала мне, что в моей жизни есть только дурацкий Nickelback, — сказал со сцены Дима. Я закрыла рот руками и уставилась на него. Парень засмеялся.

— Как вы знаете, в мои обязанности входит не только обучение технике сценического боя, но и привитие правильного музыкального вкуса, — шутил Холод. Ребята в зале засмеялись. — Я с ребятами из группы Данте исполню для вас песню. Кто не подпевает, тот не был на моих занятиях.

Конечно же это был Nickelback. С первых аккордов присутствующие узнали песню, с которой мы начинали каждое свое занятие у Холода.

— If today was your last day, — начали подпевать в зале.

Я не выдержала и тоже начала подпевать. Это было лучшее поздравление от преподавателя. Нам было радостно и в то же время грустно. Четыре года пролетели, как один день. Выпускники испытывали смешанные чувства, кто-то плакал. Мы расставались, покидали родные стены, любимых учителей. Все конфликты и вражда остались в прошлом. По итогу всех этих лет хочется сохранить в своей памяти только хорошее.

Дима закончил песню, парни на сцене продолжали играть. Холод вытащил из-за кулис букет пионов и спрыгнул со сцены. Он подошел ко мне, вручил цветы. Под громкие аплодисменты и улюлюканья зрителей Дима взял меня за руку и повел к выходу. Я смущалась, прикрывала лицо ладонью, шла следом. Нам не нужно было больше держать дистанцию. Наши институтские роли окончены.

Теплый солнечный день вторил моему душевному настрою. Два тополя шелестели кронами, прощаясь со мной. Дима усадил меня в свою машину и мы поехали.

— Куда едем? — игриво спросила я, вдыхая аромат цветов.

— Отмечать! — подмигнул мне Холод.

Мы ехали навстречу солнцу и новой жизни. Я была счастлива и благодарна судьбе за незабываемый опыт, за новые возможности, за дружбу, за любовь.