Вызов

Глава 1. Куратор Илени

Иногда я думал, зачем мне это все.

Иногда я думал, на кой меня понесло в эти светлые.

От горького дыма першило в горле, и пульсирующая боль в голове то утихала, то нарастала. Прогалина в лесу была покрыта пятнами крови, и снег был покрыт пятнами крови, и разъеденная влагой каменная лестница, и повсюду валялись остатки темных големов, и чьи-то внутренности, и, почему-то, оленьи рога. На одном конце поляны орали, угрожая, и на другом орали, угрожая. Я бы хотел сказать, что мы, светлые маги, работаем быстро, четко, профессионально, но нет, мы так не работаем. Сплошной хаос и неразбериха.

Угрожали пленники – лесные разбойники, они же перекупщики запретных темных вещиц – произносили имена разных высокопоставленных лиц и в красках расписывали, что с нами скоро будет. Напротив изощрялся мой отряд, ничуть не уступая, потому что мы, светлые, учимся быстро, но в последнее время только плохому. С неба сыпалась снежная крупа.

Я прошел по поляне, стараясь смотреть под ноги и не замечать никого, и моргая, чтобы прогнать из поля зрения плывущие пятна. В стороне, под деревьями, было уже тихо; здесь лежали накрытые тела. Отряд молодых светлых магов с Пустынного берега преследовал темного голема; в лесу они наткнулись на испуганных людей, которые попросили о помощи…

Меня и мой отряд выдернули из отделения в Камышовой заводи среди ночи. Но мы не успели; мы успели отбить искалеченные тела. Трое светлых были еще живы, но они не дотянули до утра.

Остался заместитель командира Аниши. Ему повезло.

Аниши сидел на земле, раскачиваясь, и прижимал к груди голову своего командира, перебирая ее волосы. Я подошел ближе и взял ее за руку – ее рука была уже холодна. С такими ранами не выживают; мы дали ей сильное болеутоляющее, и она умерла во сне. Но каждый светлый знает, что, если повезет, его ждет именно такой финал.

Аниши смотрел пустыми глазами и что-то шептал. Ему чуть перевалило за двадцать, и он был недостаточно опытен, чтобы понимать, что доверять светлые могут только светлым. Лесные разбойники и торговцы темными вещицами, от которых сбежал темный голем, в котором проросли пять сердец и оленьи рога, не обрадовались, что на них вышли мы.

Я разжал его руки и положил погибшую светлую на землю; заставил его подняться и передал следующему за мной Лайто, который, в отличие от остальных, был собран и спокоен. Аниши вцепился в меня, горячо и бредово бормоча о своей вине, и о своей ненависти, и о том, как он благодарен, и я говорил успокаивающие слова, как и должен был.

Ни одно болеутоляющее не справлялось с моей головной болью.

На поляне как будто поутихло – и ко мне сразу же подскочили близнецы Элем:

– Командир, закройте глаза!

Возможно, ко мне хотели подойти другие подчиненные, но Марена и Мартин растолкали всех и взяли меня за руки, умоляюще глядя снизу вверх.

– Закройте глаза, мы приготовили для вас подарок!

Учитывая, что они были выше меня на голову, просительно смотреть снизу вверх было сложной задачей.

От их сияющих лиц меня мутило, и я зажмурился, чтобы мутило поменьше.

Меня трепетно взяли под руки и повели вперед. А потом вверх по лестнице.

– Открывайте, – горячо выдохнула Марена.

Когда-то наверху лестницы располагалось сезонное темное святилище. Сейчас оттуда доносился грохот – громить его еще предстояло долго. А ко входным вратам, которые просто стояли, отмечая границу между миром внешним и миром темным, был привязан главарь разбойников. Его рот затыкал кляп, а под ногами у него были аккуратно сложены старинные на вид книги и свитки, а поверху все было завалено хворостом.

– Командир, улыбнитесь хоть немного! – Мартин улыбался до ушей, протягивая мне факел.

Порой я думал, что вот бросить бы все и уйти в горы.

Я прикрыл глаза. Это была тяжелая ночь; и в ней было достаточно крови, и борьбы против темного наследия, борьбы, которая, хоть темных больше не было, все равно все чаще напоминала грязную бойню; и эти умирающие светлые, когда все знаешь наперед, но все равно пытаешься сделать хоть что-то и надеешься. Я ненавидел надеяться. Казалось бы, когда мы избавили страну от темных, новая счастливая жизнь вот-вот настанет.

И она настанет, надо потерпеть еще немного.

Совсем немного.

И я медленно, раздельно сказал:

– Это что, для вас шутка? Вы читали указания?

В глазах Элем мелькнул ужас.

– Это вы для нас написали? – умирающим голосом спросила Марена. – Вы написали для нас указания, а мы их не прочитали?

Порой мне казалось, что меня сделали командиром только потому, что я, в отличие от прочих, на самом деле умею читать.

– Или вы про то задание, – близнецы опасливо переглянулись, – где надо «собрать темные вещи, опечатать и передать в Контроль, обеспечить сохранность исторического здания, всех встреченных людей вежливо препроводить»…

Я потер переносицу, болезненно морщась. Последний год всем светлым отрядам выдавали по два задания: первое, официальное, и второе, гораздо короче, которое не терпело творческого подхода.

– Темные вещи уничтожить, темное здание уничтожить, людей здесь не было. Выполняйте, – факел, воткнутый в сугроб, зашипел, угасая. – И не надо ваших изуверств.

Но каждое уничтоженное темное наследие – уничтоженное темное наследие. Как бы ни было. Какой бы ценой. Мы на шаг ближе к нашему счастливому миру. Мы справимся.

Вниз по ступеням я спускался, вытирая кинжал. Я не любил жестокость. В моей жизни ее хватило.

И остановился, увидев, что внизу происходит. Солнце вышло, освещая промокший и грязный мир, светлые моего отряда отступали в сторону, все в драной измазанной кровью и големной слизью одежде, а навстречу им выходили воины в красивой и чистой броне. Потом появились носильщики с паланкином.

Я едва не повернул обратно и не ушел в горы прямо сейчас. Из паланкина, морщась и прижимая к лицу платок, спустился мой личный куратор Илени.

Куратор Илени носил одежды сезонной расцветки, в старинном стиле, но с учетом новых веяний. По заляпанной земле он ступал так, будто ничего не весил. У куратора Илени была приятная внешность, глаза доброй кобры и душевный голос. Куратора Илени ненавидело все светлое отделение Камышовой заводи. Одно время я надеялся, что под его личиной скрывается могущественный темный, которого можно раскрыть и избавить мир от зла, но куратор Илени был обычным человеком, и все, что он делал, он делал исключительно по зову души. Я небезосновательно считал себя опытным магом, которого сложно впечатлить, и только одни слова, произнесенные одним укоризненным голосом, заставляли меня каждый раз вздрагивать:

– …светлый Маро!

Вот эти.

Первым делом куратор Илени устремился к прибитому к земле голему, с живейшим участием наклонившись над месивом, все еще прижимая ко рту и носу платок, и с тем же укором сказал:

– Светлый Маро, возможно, это был последний из их рода!

Ага, сейчас.

– Таких чудищ десятками по лесам скачет. И вы легко можете их встретить, если соизволите выйти в лес один и без оружия. Куратор.

К сожалению, куратор Илени никогда не слушал хороших советов, и обниматься со своими любимыми темными монстрами в реальности не спешил. Я обвел взглядом нависающие над поляной деревья – гнилой бурелом, ямы со стоячей водой, овраги, предательски скрытые под слоем палой листвы – и меланхолично добавил:

– В этих лесах и темные могут бегать. Наш мир – темное место.

Поданная идея его увлекла:

– Вы считаете, что кто-то из темных мог выжить?

– Как настоящий светлый, я должен быть бдителен, – я поморщился; на самом деле я надеялся и небезосновательно верил, что нет.

Куратор Илени отвлекся и теперь разглядывал деревья с задумчивой поволокой во взоре. Я позволил себе замечтаться, как он бежит в лес искать темных и блуждает в темноте, а потом ломает в овраге ногу, а совы и лисы голодно воют над ним и клацают зубами, и спасательный отряд находит тихого Илени, спокойного Илени, благоразумного Илени. Но это были лишь мечты, а светлому нельзя мечтать – я едва не пропустил блеск, пробежавший по мертвой плоти.

И рванул куратора на себя, разворачивая и прикрывая собой, и подставил под рога наруч, другой рукой лезвием прибивая голема к земле. Илени сделал несколько шагов назад, сохраняя равновесие, и восторженно выпалил:

– Оно живо!

– Нет, оно мертво, – мой меч пронзил последнее, скрытое сердце, и теперь голем безопасно подергивался, больше не в силах подняться. – Но жаждать крови, плоти и людской боли – естественный инстинкт темных тварей.

Куратор Илени стоял слишком близко к твари, и я не сумел прикрыть его так эффективно, как мог бы. От оленьих рогов я успел защититься, но острые когти и шипы проехались по локтю, разрывая одежду и стесывая кожу. Я поправил рукав, наблюдая, как куратор Илени, разом потеряв к голему интерес, устремляется дальше под негодующие взгляды моих подчиненных.

– А где же те темные книги, которые вы должны были найти?

– Они упали.

– Куда? – с обидным подозрением спросил он.

– В костер.

– Темные книги очень сложно сжечь в обычном огне!

Все на свете сложно, если не стараться.

Куратор Илени вдруг стремительно взлетел по лестнице и остановился, увидев:

– Этот храм, который вы должны были разыскать, стоял здесь сотни лет! До вас.

– Он устал.

Легко ли, сотни лет простоять.

– Вы несете с собой хаос и разрушение, светлый Маро, – теперь глаза Илени вовсе не были добрыми. – Там, где вы пройдете, не остается камня на камне. Мы должны серьезно поговорить о ваших побуждениях. Жду вас в своем кабинете после возвращения.

От развалин приунывшего уставшего храма на меня с сочувствием смотрели Марена и Мартин. Я сделал им знак, что отвлеку куратора Илени на себя, пока они зачищают то, что мы не успели.

– Да вы ранены! – вдруг переполошился Илени. – А я держу вас на ногах. Вы должны возвращаться немедленно!

На моей накидке уже проступали пятна крови, и даже мелкие царапины, оставленные големом, чернели и вспухали нарывами. Я попытался объяснить, что такие мелочи не помещают исполнению задания, а моя кровь сама выжжет яд...

– Яд?! – ужаснулся он.

...но куратор Илени уже начал метаться и меня не слушал.

Очень скоро мне захотелось прикинуться мертвым, чтобы он от меня отстал, но столь малодушные побуждения были недостойны светлого.

А жаль.

***

Темные маги правили нашей землей всегда.

Мне было сложно представить это неизмеримое количество времени, и, наверное, способность представлять и не была в меня заложена.

Даже земля была не наша, их земля - темные подняли ее из моря, темные населили, нарисовали людей на своих свитках и раскрасили тряпичных кукол, и все мы, и светлые маги, и я, Маро из Камышовой заводи, были их творениями. Их послушными игрушками. Темные маги были сильны, талантливы, и меняли мир по своему желанию.

Темные маги обиделись, когда игрушки взбунтовались.

Меня всегда вдохновляла мысль, что мы сделали то, что никто не делал раньше. Мир, который мы получили, был чист и теперь полностью наш, и мы, светлые маги, и я, светлый Маро, так долго представляли, что он расцветет в наших руках.

Пока на расчищенной поляне прорастало странное.

Оставшиеся без хозяев темные вещи, преступники...

Контроль.

Когда первые зерна Контроля проникли в Камышовую заводь, Контроль занимал только один стол в подсобке. И за несколько лет можно было наблюдать, как Контроль растет и ширится, как он забрал себе всю подсобку, а потом переехал в отдельное поместье и выстроил там здание в современном стиле. Людей там с каждым посещением становилось все больше, и они все были заняты, но никто не знал, чем. Я прошел по одинаковым коридорам, украшенным одинаковыми разноцветными флажками и плакатами, а встречные работники приятно улыбались мне в лицо и шептались за спиной. Они все были обычными людьми и, большинство, приезжими, и порой мне казалось, что эти люди что светлого, что темного в глаза не видели.

Куратор Илени сидел за низким столом и, не отрываясь от развернутого свитка, кивнул мне на столик напротив. Я плеснул себе в чашечку воды из чайника, пролив половину, схватил кисть, ткнув ее в чернила, а потом в развернутую на столе бумагу. Куратор Илени утверждал, что рисование перед началом беседы помогает выплеснуть лишние эмоции и привести мысли в порядок; работало это или нет, у меня имелись крайние сомнения, но возить по бумаге кисточкой, изображая старание, было приятнее, чем с ним беседовать.

Официально Контроль занимался делами магии, потому что после памятной заварушки с темными магами власти, очевидно, решили, что маги со своими делами самостоятельно не справляются. Контроль хранил магическое наследие и должен был следить за гармоничным сочетанием магов и общества – сильно запоздало; на их попытки сочетать общество и темных я посмотрел бы, а у нас, у светлых, проблем не было.

Неофициально Контроль лез.

Лез повсюду, и каждый светлый имел о пользе Контроля свое личное выстраданное мнение.

– Вы пришли сюда в броне и дорожной одежде, светлый Маро, чтобы показать, что я выдергиваю вас с задания и не даю даже отдохнуть. И я, как совестливый человек, должен отпустить вас как можно скорее, – Илени даже не поднял головы. – Печально, что вы не хотите тратить на наши встречи время.

Кисть соскользнула, оставляя поверх прочих каракуль жирный черный росчерк. Я не то чтобы не хотел тратить – я не хотел появляться здесь никогда. Куратор Илени не внушал мне ни малейшего доверия, насколько может настораживать человек, который развесил мою мазню по стенам и днями напролет ею любуется.

– Давайте договоримся, Маро: или же вы идете навстречу и мы действительно заканчиваем быстро, или же вы идете домой и возвращаетесь ко мне завтра для хорошего обстоятельного разговора.

Это угроза.

Нет, это правда звучит как угроза.

– Не могу вас отвлекать.

– Я ваш личный куратор. У меня всегда есть для вас время. Вы можете обратиться ко мне с любым… – он прервал сам себя – я не надеялся, что от того, что понял, какую чушь несет – и поднялся, поворачивая к себе мой свиток. – У вас нет мира в душе, светлый Маро. Вы продолжаете гореть, а те, кто горит, быстро сгорают.

– Прекрасно. Люблю смотреть, как все горит.

– Разве об этом вы и ваши сородичи мечтали?

Зачем так. Мой рисунок не настолько плох.

– Весна в этом году поздняя, – куратор Илени замер, устремив взгляд в окно. А когда я так переводил тему, он осуждал. – Вам не кажется, что светлые становятся все более жестокими и злыми?

Да ты побегай на этой работе, и не так озвереешь. Но первое, что я уяснил в общении с Илени – держать язык на замке. На нашей первой встрече я не сдержал, и с тех пор куратор Илени стал моим личным куратором.

– Нет.

– Вы устали, светлый Маро. Отряд из Пустынного берега переформируют. Светлого Аниши назначат командиром, дадут ему в подчиненные новичков… и сколько, по вашему мнению, они продержатся? Вы сами сказали, что мир – темное место. И он не становится лучше, как бы вы ни старались.

Я сжал зубы и твердо сказал:

– Мы справимся.

Как будто у нас есть выбор. Не на болтунов же вроде Илени полагаться.

– Мир – тонко настроенная система. Вам не приходила мысль, что, убрав из мира темных, мы что-то нарушили, какое-то равновесие, баланс?

Я даже не сразу понял, не очередная ли это его странная метафора. Куратор Илени уже давно ходил вокруг да около, бросая туманные намеки и двусмысленные фразы, но я не думал, что он скажет – что он осмелится – сказать такое передо мной.

– Я рад только тому, – кисть хрустнула в руке, переламываясь, – что мы сумели выжечь эту мерзость прежде, чем вы, сумасшедшие темнолюбы, получили право говорить.

Темные были; темные держали эту землю в страхе; темных больше нет. Это все, что следует знать.

Илени не шевельнулся, не попытался уклониться, и только на дне его глаз я заметил тень страха – и остановился. Он был всего лишь обычным слабым и глупым человеком, одним из тех, кого я, светлый, должен был защищать, и он вряд ли осознавал, что говорит.

– Я не люблю темных и не против светлых, как вы считаете, – Илени чуть расслабился – понимание, что он действительно поверил, что я могу на него напасть, отозвалось внутри отвращением. – Я против бессмысленной резни и пролития крови, когда уничтожается все, что только может уничтожаться. Мне хотелось бы, чтобы все мы вместе жили в мире...

Если светлый начинает вести себя странно, на него жалуются в Контроль. Куда идти, если странно ведет себя Контроль?

– Темные никогда не будут жить с вами в мире, куратор Илени. Вы для них были забавной говорящей игрушкой, не больше, – я заставил себя разжать руку: обломки дерева проткнули ладонь, и крупные вишневые капли крови капали на бумагу. Как по мне, рисунок это определенно сделало лучше, потому что испортить его уже ничего не могло. Илени покачал головой – чуть ли не с восхищением:

– Как же вы ненавидите. Вам никогда не приходило в голову, что у вашей ненависти нет причин, и она подпитывается сама собой?

– Нет.

– Даже тот темный не хотел вас убить…

– Не успел.

Или хотел взять в плен, что хуже смерти.

Куратор Илени вздохнул, поднимаясь, и вернулся с аптечкой:

– Я чувствую, что вас мучает прошлое. Если бы вы рассказали, что произошло на самом деле…

Да с чего бы.

– Мой доклад – точная фиксация произошедшего, и вы всегда можете перечитать его в сто первый раз, – уверен, тот самый доклад изучен Илени с лупой. Я брезгливо отодвинулся, не собираясь принимать помощь, и с наслаждением добавил: – Но знаете что самое прекрасное, куратор Илени? Что бы вы там не выдумывали про баланс и мир, темные не вернутся. Никогда.

Он выпрямился и резко захлопнул крышку аптечки:

– Я определенно убеждаюсь, что вы нисколько не счастливы, светлый Маро. Рана на вашем сердце только становится глубже. Вы глубоко травмированы...

Я подпер голову рукой и с тихим отчаянием спросил:

– Чем?

– Вы глубоко травмированы, и даже не знаете, чем! У вас эмоциональное выгорание.

– Что это такое? В каких темных запретных манускриптах вы получили эти знания?

– Хватит, – мягко сказал он. – Я ясно вижу, что ваше душевное состояние неустойчиво, а постоянные переработки его ухудшают. Как ваш личный куратор, напоминаю вам, один из немногих личных кураторов, я отстраняю вас…

Нет. Он не может.

– …на месяц. Вам запрещено покидать пределы города, запрещено подходить к управлению, запрещено брать работу на дом и запрещено выносить книги из хранилища домой. Идите отдыхать, светлый Маро! И чтобы вам не было скучно, я обязываю вас отслушать тридцать часов курса «Современная этика».

– Вы не посмеете.

Он зловеще улыбнулся:

– Еще как посмею. Или лекции, светлый Маро, или я вот этой своей рукой прямо сейчас подпишу вам направление в наш лучший ведомственный санаторий. Я отдаю себе отчет, что вы и там будете бегать и повсюду искать тьму, но наши доктора, уверяю вас, имели дело и не с такими случаями. Ваш друг уже пожаловался наверх, что вам пятый год не дают отпуск, и я могу запереть вас надолго. Вы поняли меня?

Я поднялся и ледяным тоном ответил:

– Я счастлив повысить свой уровень бесполезных знаний.

Светлое отделение Камышовой заводи, в отличие от Контроля, окружали крепкие стены. Над ними едва поднимались крыши низких зданий, и там, за прочными дверьми, за закрытыми засовами, среди своих, можно было ощутить себя дома.

Я предвкушал, как окажусь в своем кабинете; как разложу перед собой письменные принадлежности, дорогую плотную красную бумагу, тушь с южных островов, лучшие кисти, и составлю отчет для господина Аллури, нашего светлого главы, носителя знамени Сефи, самого сильного светлого мага, неподкупного стража, человека, которым можно только восхищаться. Один его взгляд на написанные мной знаки наполнял сердце гордостью.

На работу меня не пустили.

Охранники преградили мне путь; они чувствовали себя неловко, извинялись и отводили глаза, но не отступали ни на шаг. На этот раз куратор Илени разошелся всерьез, хотя, видит свет, я такого отношения после хорошо проведенной операции не заслуживал. Я не был ни слабаком, ни неудачником, я всегда был успешен, и у меня не было еще ни единого провала… Что они будут делать без меня целый месяц? Что я буду делать?

Доклад для господина Аллури пришлось быстро написать здесь же, в комнате охраны. Краткие результаты задания я отправил раньше и мог не торопиться, но о поведении куратора Илени – о его определенно темном склонении – требовалось немедленно сообщить. Я в отчаянии посмотрел на неаккуратные столбцы знаков, которые были явно недостойны, чтобы на них смотрел мой глава, и попытался вновь пройти через ворота, чтобы забрать из архива старые дела, которые требовали повторного изучения – в свое время их с пометками вернул господин Аллури, и поэтому я считал должным читать их сколько угодно долго и внимательно. На что охрана ответила дружным умоляющим восклицанием:

– Командир Маро! Если мы вас пропустим, сюда придет этот…

Они разом передернулись.

– Этот... из Контроля. И твой приятель. Он уже приходил и скандалил, что тебя не отпускают с заданий.

– Какой приятель? – с нехорошим предчувствием переспросил я.

– Эмиль, – тихо ответил охранник.

Ну что же, был человек и хуже куратора Илени.

– Командир Маро… – неуверенно окликнул один из охранников и показал на лицо.

Я потер щеку, и на пальцах остались красные разводы – я прижимал к лицу поцарапанную руку и измазался в крови, и даже не заметил этого. Неудивительно, что на меня так смотрели. Может быть, мне действительно стоит выспаться – я уже не помнил, когда делал это в последний раз.

Камышовая Заводь была красивым городом.

Я определенно был в этом уверен, хотя обычно видел ее в предрассветных сумерках, когда вместе с отрядом отправлялся на задание, или же в полночной тьме, когда с задания возвращался. Идти по городу днем было непривычно, я его не узнавал даже.

Главный город, Сияющая столица, находился вверху, за перевалом. Местное светлое отделение, к которому я был приписан, вынесли в нижний город, Камышовую заводь, чтобы не мозолило глаза высшим господам. Деревянные домики с решетчатыми окнами и серыми черепичными крышами плотно обступали узкие улицы; с тех пор, как здесь повывели темных, даже дышаться стало легче, да и развалины уже снесли, а на месте пепелищ выстроили новые усадьбы.

Я снимал второй этаж дома у пожилой пары, милых старичка и старушки; они встретили меня прямо на пороге, с осуждением вручая целую гору писем. В своих комнатах я высыпал послания на стол, перебирая со внутренним холодком. Никогда раньше я не боялся писем, но то было раньше. Здесь были записки от знакомых из разных светлых отделений, но больше всего конвертов было от Эмиля.

Очень длинных и очень одинаковых посланий.

Когда ты приедешь.

Почему не отвечаешь.

Напиши хоть слово.

Я оперся локтями на стол и закрыл лицо руками, внезапно ощущая, как на плечи ложится свинцовая тяжесть.

Проснулся я, когда в комнате было уже светло. Вот что случается, когда не надо на задание – сразу успеваешь разлениться. У крыльца ждал посланец Знамени, который принес личное письмо от господина Аллури; я попытался выспросить у него новости, но он отводил глаза и говорил, что спешит.

Послание господина Аллури я разворачивал со внутренним трепетом. Мой Командир редко писал мне лично, потому что был всегда занят, а я был всего лишь одним из его стражей, и каждый раз был драгоценен. Должно быть, он сообщал, что меня снова призывают на службу – один из глав светлого Знамени мог отменить отстранение одним росчерком.

Размашистым почерком на розоватой бумаге господин Аллури выражал беспокойство моим здоровьем и надеялся, что отдых пойдет мне на пользу. Я перечитал несколько раз, убеждаясь, что смысл от повторного чтения не изменился, и только потом заметил в конце приписку оставить куратора Илени в покое и не просить обыскать его дом.

Мой Командир всегда был добросердечен, и куратору Илени ничего не стоило сыграть на этом. И, конечно же, мой Командир не будет тратить свой гнев на такую мелкую сошку, как куратор Илени. А я даже не мог встретиться с ним лично, чтобы доказать, что я в полном порядке!

К полудню я полностью извелся от скуки. Еще вчера я рассчитывал, что светлые моего отряда тайком проведут меня в отделение, или же вынесут нужные документы, но против прямых указаний господина Аллури они пойти не могли. Чтобы развеяться, я дошел пешком до главной заставы, а потом до Сияющего верхнего города, но не мог избавиться от мыслей, что прямо сейчас мои товарищи пропадают на задании или же готовятся к очередной битве. Что это будет за месяц. Бессмыслица.

Над деревьями показались синие крыши зданий, и я понял, что ноги сами вывели меня к школе горных вершин – одной из школ Сияющей, открытой для всех, куда часто приезжали какие-то ученые и мастера и вели беседы. Сегодня беседу вел Контроль.

В конце концов, я сошел с ума достаточно, чтобы пойти на лекцию. Этика чего-то там. Не думаю, что нормальному светлому было вообще полезно знать про какую-то этику.

Лекция уже началась, но меня, узнав мое имя, сразу пропустили, проведя к почетным местам. Большой зал был полон: отдельно сидели низовые служители разных ведомств, студенты множества местных школ и простой люд. Лекцию вели двое улыбчивых служителей Контроля, и я сразу ощутил, что о моем приходе они предупреждены и меня ждали. Два голоса красиво сочетались вместе, и они говорили складно; я пришел к середине беседы, пропустив начало – сейчас речь шла о темных, и я то выхватывал несколько фраз, то отключался, борясь с накатывающим раздражением.

Я был удивлен, что послушать про магов пришло столько народу. Но это для меня темные были угнетающей рутиной, а для окружающих, теперь уже, интересной диковинкой. Темные, в конце концов, были могущественны. Не удивлюсь, если кто-то из этих людей им завидовал.

– ...«Тьма» – полнота сил; бесконечный ряд неосуществленных форм, чистая возможность; и темные проявляют ее вовне, диктуя миру свою волю, и природа темных столь же глубока и подвержена страстям…

Конечно. Видели б вы, что они в бешенстве творят. Мне сильно не нравилось, что они говорят о темных в настоящем времени; темных следовало бы отнести к далеко прошедшему.

– Формы тьмы могут проявляться в нашем мире сами по себе и, не одухотворенные человеческим чувством, не скованные человеческой волей, несут разрушение и смерть. Наши светлые стоят на страже нашего мира; на границе того скрытого темного мира, но они лишь ощущают его, но не видят, и их сила – лишь частичка темной силы…

С чего это мы вдруг ваши.

– …и что мы добиваемся таким трудом и жертвами, темные могут выполнить легко.

Интересно, очень интересно, кто же это добивается, кто рискует собой, кто же эти «мы».

Мне все время казалось, что в их голосах звучит сожаление. Мы жили без власти темных магов уже пять лет, и кто-то ощутил не свободу, а пустоту.

Свобода или безопасность. Безопасность или свобода. Известный выбор. Не надо надрываться, не надо умирать. Вот только тьма требует плату.

– …темные маги делятся на три ветви. Инициированные: ритуалисты черпают силы из трав, камней, живых существ и темных книг; но большинство темных, истинные темные, рождаются со внутренним темным взором, который расцветает вместе со взрослением и растет вместе с мастерством...

– А третий вид? – спросил кто-то. Лекторы будто замешкались и скорбно опустили глаза, и я ощутил, что они довольны.

– «Призванные». Говорят, некоторые люди подавляют свой дар, закрывая глаза; но сила все равно вырвется наружу, и, не умея ей управлять, не человек возьмет главенство над тьмой, а тьма над человеком. Как видите, у темных нет выбора, быть им темными...

А, вот куда они клонят.

– Есть. Но они им не пользуются, – я встал со своего места, ощущая, как на мне скрещиваются все взгляды, и кратко поклонился. – Как многие заметили, я светлый маг. И мне, как непосредственному свидетелю темы, хотелось бы добавить пару слов.

Лекторы кивнули с благорасположением. Попробовали бы они меня остановить: если уж мне пришлось выслушивать этот бред, я не собирался терпеть его молча. Я прошел вдоль рядов сидящих людей, обращаясь ко всем и каждому, ловя их взгляды, ловя отголоски своих слов в их душах:

– Уважаемые лекторы правы. Темные – сильнее. Сильнее меня, сильнее любого из вас. Для самого хилого темного не составит труда убить всех, сидящих в этом зале. А теперь ответьте себе, зачем таким сильным существам сдерживать себя? Они не воспринимают нас за равных. Мы для них – цель, мишень, игрушки для забав. Если у вас есть вещь, которая понравится темному, темный отберет у вас вещь. Если темному понравится ваш дом, у вас заберут дом. Если темный приметит вашего близкого человека… или вас самих… – я выразительно замолчал. Люди вокруг глазели на меня, и, надеюсь, до них доходило. – А если темные сильнее всех – как вы их остановите?

Кажется, больше меня на эти лекции не пустят.

– Естественно, темный дар не обязывает совершать зло. Никакое врожденное свойство не может заставить человека творить зло, если человек сам этого не захочет. Но если те, кто владеет темным даром, раз за разом приносят боль и страдания – можем мы делать выводы, или мы слепы? – я остановился рядом с лекторами, возвышая голос и еле сдерживая кипящий в груди гнев. Жизнь без темных оказалась нелегкой, и кому, как не светлому, это знать; это мы оказались на острие удара, и мы служили щитом. Но кто мог предположить, что обычные люди так быстро устанут от собственной свободы и ломанутся обратно в клетку. – Естественно, темные хотели жить. И на каждого темного приходятся десятки, сотни убитых людей, которые тоже просто хотели жить. Они не владели усадьбами, деньгами и слугами, они не были ничем примечательны, их имена развелись на ветру и ушли в землю – и поэтому их жизни для вас ничтожны? Вы действительно хотите поговорить о том, как оправдать убийц, забывая об их жертвах?

Тишина в зале была оглушающей. Лекторы смотрели на меня с улыбками, даже не пытаясь останавливать.

– Вы говорите, что ни один темный не способен сдержать себя? – певуче спросила женщина. – Не способен на любовь, сочувствие, дружбу, добрые поступки?

Это был опасный вопрос. При всей убежденности, я не мог ответить на него однозначно. Если среди светлых были отщепенцы, то и среди темных, наверняка, тоже. В массе своей темные были катастрофой; но желающие отыскать в темных искру добра найдут исключение, если захотят, и именно исключение поднимут на знамя, хотя это совершенно неверно.

И я не говорил, что темные не способны на привязанность.

Вполне способны, просто у них есть специфика.

Я спрятал руки в рукавах, ощущая, как боль вновь сдавливает виски, и открыто ответил:

– Скажу честно. Я такого чуда не встречал.

– Благодарим светлого Маро за важное дополнение! – лекторы уважительно мне поклонились. – Надеемся увидеть вас на нашей следующей встрече. Тем более, скоро мы затронем тему светлых...

Люди вокруг начали переговариваться, бросая на меня опасливые взгляды, и я понял, что на следующую лекцию приду точно. И у меня было дурное предчувствие, что мне не понравится то, что я там услышу.

Обратно домой я возвращался таким усталым, словно весь день бегал по лесу за очередным творением темных. И лучше бы бегал.

Нам, светлым, говорили, что мы оказались бесполезнее темных и неспособны никого защитить. Пока шепотом, за спиной, на этих смешных беседах. Но скоро заговорят в лицо. Столько наших умирает, и все это бесполезно.

Хозяева дома посмотрели на меня как на злодея и передали очередное письмо. Всего одно, хотя в плохие дни Эмиль был способен за день отправить десять. Краткое, в отличие от прочих, написанное дрожащим, торопливым почерком.

«Мне неловко тебя отвлекать

Ты постоянно занят, но

Я нашел признаки темного проклятия рядом с домом».

Глава 2. Эмиль

Эмиль всегда был странным.

Светлый маг Эмиль был хорошим товарищем: надежным, верным, хладнокровным, безжалостным к чужим и внимательным к своим. Его семью убили темные; всю его родню, и молодую жену, и маленького ребенка. Он рассказывал эту историю одними и теми же словами одним и тем же монотонным голосом, и его глаза становились тусклыми и страшными.

Однажды, когда мы сидели на развалинах, он сжигал очередную темную книгу по страничке, читал ее и смеялся.

«А если вы погибнете, командир, я вас оживлю».

Эмиль считал меня своим лучшим другом. Очень трогательно.

Я всегда помнил, что он спас мне жизнь. Я помнил разрывающую каждую частичку тела боль, небо цвета тухлого мяса и лицо Эмиля, который тащил меня из развалин, все в саже и крови и с дорожками слез.

Я помнил… многое, что хотел бы забыть.

Но мы все вернулись с войны, а Эмиль не вернулся.

Из всего нашего отряда нас осталось двое, и ему было не к кому возвращаться. Его мучали кошмары; не раз среди ночи он стучал в дверь моего дома, и не раз я сидел у его кровати, держа его за руку, видя, как он ломается все сильнее.

У меня было стойкое ощущение, что нормальные друзья не смотрят на тебя, когда ты спишь, чтобы следить за твоим дыханием. Нормальные друзья не смотрят на тебя, как на лекарство, спасающее от мрака. В конце концов, меня начало тяготить, что, когда я возвращаюсь с задания, за дверьми управления меня уже ждет Эмиль; и, после очередной кровопролитной схватки с темным наследием, я снова и снова буду выслушивать детальные описания видений о собственной жестокой смерти. У меня пропало всякое желание возвращаться. И однажды я не выдержал и за руку привел его в Контроль, а себя упросил перевести как можно дальше. И это сработало.

Как оказалось, Эмиль вполне способен существовать без меня. От погибшей семьи ему осталось хорошее наследство, и он сохранил его и приумножил, восстановил старые связи, выстроил дом, принялся собирать красивые вещи и стал успешным богатым господином, и начал заваливать меня письмами со слезными просьбами простить его за прошлую навязчивость.

Когда мы встретились через долгое время, я его не узнал, зато он узнал меня. Короче говоря, от воспоминания о светлом маге Эмиле у меня начинал дергаться глаз и появлялось малодушное желание бежать прочь.

Я жалел Эмиля, но он уже мало напоминал человека, которого я когда-то знал, и я изменился тоже. Но не так-то просто сказать бывшему другу и человеку, спасшему твою жизнь, что отвали уже от меня наконец.

Не ответить на призыв о помощи я не мог. Признаться, за письмо Эмиля я ухватился как за счастливый шанс внятно провести этот месяц.

Эмиль жил в предместьях. Я проехал несколько станций по железной дороге – местное сообщение восстановили совсем недавно. Эмиль ждал на платформе, нервно оглядываясь, и сразу радостно бросился ко мне, словно и не верил, что я приеду.

– Маро! – и крепко обнял, и я осторожно обнял его в ответ. Светлая магия в нем почти затухла – я видел только отблески на самом дне прозрачных серебряных глаз, едва слышное эхо. Да и выглядел Эмиль нездоровым, и мне вновь стало неловко за то, что я бросил его в одиночестве. Но не могу же я навечно привязать себя к другому человеку. – Я боялся, что тебя не отпустят.

На это я смолчал. Отстранили меня все же не благодаря Эмилю, а из-за того, что я нахамил куратору Илени.

День был холодный и промозглый, и гравийная дорожка была покрыта водой и льдом. Эмиль держал над нами зонтик; двое дюжих молодцев, то ли носильщики, то ли охранники, шли в отдалении и не мешали, но сумку я им все равно не доверил.

– Ты знаешь, я живу на окраине, спокойно, – со стороны светлый маг Эмиль выглядел невысоким и щуплым; это не раз обманывало его противников, хотя я знал, каким быстрым и сильным он может быть в приступах ярости. А приступы ярости у него случались слегка чаще, чем то бывает у нормальных людей. Положение богатого наследника и удачливого собирателя красивых вещих придало ему некоторое изящество и холодность; сейчас он был одет в простую, но дорогую одежду, и вел себя оживленно, но нервозно. Впрочем, его можно было понять. – В моем саду начал сходить снег, я гулял в дальней части и увидел…

Поместье Эмиля стояло в холмах, вдали от всех – как он сам объяснял, оно продавалось за бесценок. Еще несколько лет я бы не посоветовал жить в такой глуши, но теперь в окрестностях Камышовой заводи стало тихо. Несколько деревянных зданий в старом стиле, простых, но красивых, были идеально вписаны в ландшафт, и, смотря на деревья с голыми серыми ветвями, и я почувствовал знакомый азарт. Если здесь есть тьма, я ее найду. Зайти в дом я отказался, сразу же приказав:

– Веди.

В эту часть сада действительно не заходили, судя по ее состоянию, никогда. Деревья здесь росли непонятно какого вида, все скрюченные, с торчащими отовсюду метелками веток, густо покрытые лишайником, как будто им то ли чего-то не хватало, то ли жизнь из них так и перла. Эмиль подвел меня к глубокому оврагу, все еще полному нерастаявшего мокрого снега, под которым бежал ручей, и указал на иву на склоне. Отпечаток темной магии я почувствовал сразу.

Я сам не раз задавался вопросом, что же такое эта темная магия. Мы, светлые, касаемся ее лишь краем. Силуэты, тени, эхо, неясные образы.

Темная магия – это изобилие, пресыщение сверх меры; когда мир наполнен силой настолько, что начинает искажаться и отбрасывать две тени. Темные темную магию именно видят, а мы, светлые, не видим в полной мере, но ощущаем и всегда можем сказать, где она есть. И сейчас я смотрел на овраг, и видел тьму: как будто поверх обычной картинки наложили другую, похожую, но иную; как будто неведомый мастер дорисовал тушью едва заметные детали.

Ветви ивы торчали плотным комом, и на них, в отличие от деревьев вокруг, уже зазеленели почки, и воздух рядом был влажным и теплым. С ветвей свисало множество металлических фигурок – полых трубочек и сосудов с дырками, которые позвякивали, ударяясь друг о друга, и свистели от ветра. Ствол дерева когда-то обматывала белая тканевая лента с красными знаками, но теперь она валялась на земле; корни нависали над оврагом, и под ними, на камнях, лежал скелетик вороны, омытый почти добела, с сохранившимися черными крыльями.

– На такое надо вызывать светлых.

Я не мог так сразу определить назначение ритуала, но, судя по свистулькам, это был какой-то род «заклятого места» с манком, который притягивал к поместью бродячие тени. Шла весна, и они как раз должны были проснуться.

– Я и вызвал. Светлого, – Эмиль наблюдал сверху, как я ползаю по оврагу, рассматривая каждый камушек. Но толку было немного: ритуал серьезно исказили тающий снег и талая вода. Я тщательно замерил и зарисовал место, не упустив ни единой мелочи, сделал несколько предположений и измазался в грязи. Очнулся только тогда, когда чуть не с головой нырнул в ручей, промок и замёрз.

– Как приятно наблюдать за увлеченным делом человеком! – весело прокомментировал сверху Эмиль. Видеть его успокоенным и приободрившимся было куда приятнее.

– У тебя есть враги? – спросил я самое простое, выбравшись из оврага. Эмиль сразу засуетился, накидывая мне на плечи шерстяное одеяло, которое забрал у то ли носильщиков, то ли охраны.

– Я ни с кем не ссорился, и слугам всегда плачу вовремя. Хотя я веду дела, и всегда мог кто-то позавидовать...

Или же припомнить, что Эмиль был светлым. На овраге я не успокоился, и дошел до ограды, только номинально отделяющей поместье от леса, карабкающегося на холм. Дикое место. Тут и люди не появляются, по-моему. Эмиль ходил следом, скоро устав и примолкнув; по земле потянулись холодные тени, и я сам начал замерзать.

Поместье состояло из главного здания с флигелями и отдельного павильона, который был закрыт из-за ремонта. С разрешения я обошел все по кругу, проверяя, не подобралась ли зараза опасно близко. Когда осмотр закончился, уже успело стемнеть; в доме как будто совсем не было людей, и даже спутники Эмиля куда-то пропали, и Эмиль сам вынес в главную комнату горячий суп и чай, и пояснил:

– Я сразу же отпустил слуг, чтобы не видели лишнего и не наводили панику.

А вот этого по правилам делать не следовало. Обитатели дома могли быть виновными, могли быть свидетелями. Эмиль как будто позабыл, что когда-то был светлым и боролся с тьмой – неужели настолько растерялся?

Повара Эмиля, похоже, готовить не умели, или же за готовку взялся сам Эмиль. Еда была полностью безвкусной, но, по крайней мере, горячей, и я наслаждался теплом и сухой одеждой, вновь проматывая перед глазами место темного ритуала. В розыске и поимке темных не было ничего сложного – темные были громкими и не скрывались. Заниматься настоящими расследованиями мы начали только в последние годы. Всех деталей темных обрядов я не знал, я же не темный, и в любом случае, то, что написано в темных книгах, сильно отличалось от вольной интерпретации тех, кто только собрался погрузиться во тьму.

Я задал несколько вопросов, которые обычно необходимо задать, и не нашел ничего особо полезного в ответах, и беседа плавно перешла на обычную жизнь.

– Ничего необычного не происходило, – повторил Эмиль. – Я только недавно приобрел старинную ширму; раньше она принадлежала одному темному дому, и ее вынесли из развалин...

Он развернул передо мной большой сверток: там, на тусклом золотом фоне, струился ручей с глубокой темной водой. Даже я, со своим отсутствием чувства красоты, мог признать, что что-то в этом было... особенное.

– Темные глубокие воды скрываются под сверкающим ликом... – Эмиль наклонился так низко, что, казалось, на его лицо падали отблески золотого света. – И эта красота была в руках у темной падали.

Темная падаль и сами не чужды красоты. Были.

– Иногда мне приходится скрывать, что я светлый, – сказал он, и его слова тяжелым покровом легли на комнату.

Эмиль взял чайничек, словно пытаясь взять паузу, и плеснул еще в мою чашку. Какой пыльный веник он заварил, мне было интересно, но, чтобы не обижать, пришлось сделать несколько глотков.

– Как будто мы – другие. Мы для них диковинки. Позолоченные защитные амулеты. Я тот еще мастер, но ты, Маро… ты бросаешься в глаза. Ты не замечал, как порой на тебя смотрят?

Конечно. Как на больного какого, и дорогу уступают.

– Как на надежду. Как на свет в ночи. Как на что-то яркое, которое хочется оставить себе.

Да меня все время пытаются отправить подальше. Например, куратор Илени.

– А еще этот личный куратор, которого к тебе силком приставили, – Эмиль сжал ручку чайника, говоря с искренней злостью. – Как будто с нами что-то не в порядке. Как будто за нами нужен надзор.

А Эмиль был в курсе дел.

Я пожал плечами, преодолевая неприятное согласие:

– Да наплевать.

Что с них взять, с обычных граждан. Эмиль вдруг встрепыхнулся и все-таки уронил чайник, расплескав заваренный веник по полу:

– Ты ранен?!

От движения одеяло сползло, и я с досадой поправил рукав, прикрывая показавшуюся повязку. На руку навязали пропитанную целебным зельем ткань, и потому повязка была заметна.

Эмиль тотчас же сделал попытку засуетиться вокруг, хватаясь за все подряд, и мне стоило большого труда не подпускать его близко, убеждая, что все порядке. Не могу поклясться, что у меня получалось.

– Ты рискуешь собой каждый день, Маро! – он только злился сильнее. – Пока что тебе везет...

– Это не везение. Я хороший специалист.

И регенерация у меня хорошая.

– Ты не можешь постоянно жить в таком темпе. Рано или поздно ты ошибешься.

Эмилю не шел образ ни курицы-наседки, ни куратора Илени.

– Прекрати, – мое терпение закончилось быстро; волнений за себя я не переносил. – Ты прекрасно знаешь, где мы с тобой работали, и где сейчас работаю я. Жизнь светлого опасна, и я знаю, на что я иду.

Он посмотрел жалобно – проклятие, я не переносил этот взгляд.

– Я уже видел тебя мертвым, Маро. Когда я нашел тебя в ту ночь, мне показалось, что ты мертв. Я бы убивал этого темного сотни раз!

Опять началось. Я это слышал сотни раз.

– Ты – мой единственный оставшийся в живых близкий человек, Маро. Что я буду делать, если ты умрешь? Что… что тогда будет со мной?

– Эмиль, – окликнул я, и он замер, должно быть, что-то расслышав в моем голосе. – Я отличу настоящее проклятие от постановки. Во что ты влип?

Корявых темных ритуалов я видел дополна. И даже самые корявые имели смысл.

Ритуал-«манок» в глуши, где люди не ходят. Не нацеленный ни на что. Чистенькая белая лента, явно не лежавшая под падавшим и тающим снегом. Дорогой белый шелк. Аккуратная, непомятая ворона. Все один к одному, как красиво, демонстративно сделано. Эмиль попытался запутать следы, используя снег и ручей, но только выдал себя. Все же тогда, пять лет назад, он был охотником на темных, а не ритуалистом, и у него не было опыта оперативных расследований, какой вынужденно получил я.

Хотя следователем я был так себе. Я просто очень хорошо знал Эмиля.

Он разом сгорбился и потух, и опустился напротив, пряча глаза:

– Прости. Я знал, что иначе ты не приедешь.

В жаровне потрескивали угли. Ветер снаружи ударил о створки и завыл в ветвях. Мне тоже хотелось завыть и побиться лбом об пол, но я не мог спустить с Эмиля глаз.

О, тьма. За что.

– Я увидел книгу у перекупщика, который продал мне ширму. Ее нашли там же, в разгромленном темном доме. Я взял оттуда ритуал, самый простой...

– Это все?

Он на мгновение замер, и ответил:

– Все.

Я достал из сумки бумагу и кисть и шлепнул перед ним:

– Пиши. Подробно. Когда, где, у кого. Где книга?

Он ушел, шаркая ногами, и его не было так долго, что я начал уже подозревать, не сбежал ли друг Эмиль огородами. Но он вернулся; в руках у него была скорее не книга, а стопка сшитых обугленных листков. Я бегло глянул на знаки и рисунки и застонал:

– Одна из копий "Книги образов". Эмиль, голову бы тебе оторвал!

Он вздрогнул и сжался, опустив голову еще ниже, и прошептал:

– Прости меня.

Волной накатила головная боль, еще худшая, что бывала у меня прежде, и сразу стало жарко, душно, и заломило виски. Я стиснул зубы и процедил:

– Завтра же мы с тобой зачистим место. За такое надо сдавать в управление наказаний...

Он испуганно поднял голову:

– Ты меня сдашь?

– Только потому что ты спас мне жизнь, Эмиль, я сам иду на преступление! Но ты поклянешься мне, что никогда больше не прикоснешься к темной магии.

На самом деле за такие выплясы в управлении серьезно не наказывали – теперь, если самозваный ритуалист просто глупец, а от ритуала никто не пострадал. Но беда в том, что начавшие изучать тьму на этом не останавливались.

– В чем хочешь, – надломлено согласился он. Я поневоле ощутил к нему жалость, вместе с подспудным отвращением.

– А теперь слушай меня, Эмиль, слушай внимательно. Мы были соратниками, товарищами по оружию, мой долг перед тобой огромен, и я тебе благодарен, и всегда буду. Но наши пути разошлись: я остаюсь светлым, и мой долг – сражаться с тьмой; а ты живи своей жизнью, или обратись за помощью, если не можешь.

У меня даже знакомый есть на примете, куратор Илени называется. Как придешь к нему, так сразу хочется вылечиться и поскорее уйти. И я сказал, то, что давно надо было сказать:

– Найди себе новых друзей, создай семью. Хватит цепляться за меня. Меня тяготит твое навязчивое внимание. Я всегда приду к тебе на помощь, но мы не друзья, так что прости, Эмиль. Хватит.

Он горько скривил губы, смотря в сторону, и мне показалось, что он готов заплакать.

– Ты... всегда был жестким и закрытым человеком, Маро. Твоя миссия была для тебя важнее всего.

Так что он от меня ожидает? Даже в управлении было много куда более жалостливых светлых, которые бы с удовольствием возились с Эмилем до конца его жизни, но я всегда знал, что моя жизнь не принадлежит мне. Я ощущал перед ним вину, но продолжать это было выше моих сил.

Давно пора было разорвать этот круг. Почему бы не сегодня.

– ...Я тебя понял.

Я молча придвинул к нему бумагу для признания и ушел в подготовленную комнату.

Уснуть после таких новостей было решительно невозможно. На душе было премерзко. Я представлял куратора Илени, который узнает, что мой бывший друг устроил темный ритуал, чтобы привлечь мое внимание, и меня бросало в холодный пот.

Сквозь бумажные перегородки просачивался свет. Эмиль оставался в главной комнате долго, а потом еще некоторое время ходил по своей спальне, не в силах успокоиться; я слышал его шаги, а потом он все же лег, потушив свет.

Непогода разыгралась все сильнее. Я чувствовал, как Эмиль светлыми заклинаниями пытается проверить, сплю ли я, но его дар был слаб, и притвориться не стоило труда. Пришлось ждать, пока его дыхание не стало спокойным и ровным: я проверил своими заклинаниями, убедившись, что Эмиль все же уснул.

И тогда бесшумно поднялся с постели.

В большом темном доме как будто совсем не было людей. Я крался по коридорам, ощупывая перед собой путь магией, и отодвигал перегородки: все постели слуг были заправлены, в очагах холодная зола. Но более ничего необычного в главном здании я не нашел.

Должно быть, охранники, которые сопровождали нас до поместья, ходили вдоль ограды, но я постарался тщательно проверить путь, чтобы случайно не попасться им на глаза. Снаружи шел дождь, и я изрядно промок, перебегая к павильону.

Деревянное здание под тяжелой изогнутой крышей было заперто на светлые сигнальные заклинания, странно истончившиеся – листы с начерченными знаками упали на землю бесполезными клочками бумаги, стоило к ним прикоснуться – заперто на сложный замок, с которым пришлось повозиться. В итоге я его сломал: я никогда не был особо аккуратен, и ситуация уже была достаточно неловкой, и, если я ошибаюсь, я завтра извинюсь перед Эмилем.

Внутри павильона было пусто. Гладкий деревянный пол, раздвинутые перегородки, несколько тонких колонн. Только в углу лежали завернутые в чехлы несколько ширм, да стояла одна, которую Эмиль то ли восстанавливал, то ли рисовал сам – от прикосновения меня вновь захватило странное неприятное чувство.

За свою жизнь я навидался разных темных ритуалов. И ритуал, который показал мне Эмиль, был слишком хорош и слишком громок для человека, которому случайно попалась темная книга.

Я прошел по полу, скользя по гладким доскам и вслушиваясь, как они поскрипывают. Прошел вдоль стен, отбивая по панелям определенный ритм, и, определив нужную, сдвинул в сторону. Между ложной стеной и внешней стеной вниз вела узкая лестница.

Внизу был просторный подвал, бывший погреб. Здесь остро и пряно пахло травами и каким-то благовониями. Луч фонарика скользнул по высохшим метелкам, свисающим с потолка, по сундукам вдоль стен, и по ряду темных ниш. Я приблизился, заглядывая внутрь – в каждой композиции из веток, высохших цветов, коряг, связанных тканью – уродливые символы искаженной природы. Сбоку находилось что-то вроде алтаря: между двух благовонных палочек медная чаша с чем-то засохшим внутри. У другой стены – стол со ступкой, посудой и горелкой; стол, на котором лежали что-то вроде металлических кандалов; стол, на котором остался развернутый свиток, в котором я сразу опознал вариант темной «Книги сезонов».

Темная магия пропитывала каждый предмет, где-то слабая, где-то сильная. Я не хотел делать никаких выводов, но подвал буквально кричал о своем назначении.

В дальнем конце подвала была даже на вид тяжелая запертая дверь. Источник тьмы находился там. Голова вдруг закружилась, и я оперся о косяк, чтобы не упасть. Логовом темного ритуалиста оно выглядело, оно же им являлось. Собирая красивые вещи из поместий темных, Эмиль увлекся.

– Командир Маро. Я вас недооценил. Вы не доверяете абсолютно никому.

Я ничего не услышал; мои светлые заклинания меня не предупредили. Эмиль стоял прямо за спиной, держа лампу, и в тусклом свете его лицо напоминало застывшую маску. Я провел руками вокруг, не в силах выразить всю меру своего возмущения, и беспомощно выдохнул:

– Ты же светлый.

Он устало усмехнулся.

– Что мне от моей светлой магии? Светлая магия не спасла ни мою мать, ни мою сестру, ни мою жену, ни моего ребенка. Мой лучший друг смотрит на меня как на обузу. Мы все ошибались, Маро. Мы как дети, которые пытаются прутиками заколоть вепря.

Он сделал шаг вперед и вдруг скривился, чуть не до рыданий:

– Мне так тяжело, Маро.

Я поймал его за руку, поддерживая, и передавая часть своей силы, помогая стоять на ногах. На его глазах блестели слезы; сердце защемило, и я твердо сказал:

– Ты арестован. И открой эту дверь.

Голова вдруг закружилась совсем невыносимо, и ноги подломились. Я упал на колени, потом на бок, не в силах взять под контроль собственное тело; Эмиль схватил с верстака шкатулку.

На голову обрушился удар.

Кажется, он бил окованным железом углом.

Спасибо, друг Эмиль.

Должно быть, я отключился на мгновение, и в следующий момент обнаружил, что кровь уже стекает с виска и заливает глаз, а я не могу оторвать горячую и тяжелую голову от пола.

Эмиль возился у ниш, собирая что-то из каждой, и я чувствовал, как он пытается накинуть на меня сковывающее темное заклинание. Мой теперь уже точно бывший друг преображался на глазах: его походка, его жесты приобрели уверенность, и даже голос изменился, став холодным и властным.

– Я пригласил тебя в гости, Маро, а ты в гостях устроил обыск!

Я не хожу по гостям без дела.

Его магия давила с каким-то совершенным ожесточением, но я сопротивлялся. Любой светлый маг, если его не убили с первого удара, будет сопротивляться.

– Мой дорогой командир, что мне делать, если привлечь ваше внимание может только тьма? Скажите, сейчас вам со мной интересно?

Ну… да.

Эмиль опустился рядом со мной на колени, прежде убедившись, что его темные заклятия спеленали меня плотно, и доверительно сказал:

– А знаешь, что? Мы в самом деле не друзья.

Острые ногти впились в висок, разрывая рану.

– Я не решился травить тебя так сразу. Ты ведь заметишь.

Я сделал вид, что поддаюсь; я не попытался до него дотянуться, когда он так подставился, и это дало мне время собрать магию в кулак и влепить по нему со всей силы. Контуры его тела размылись и задрожали, вновь собираясь вместе; Эмиль резко вскочил, отшатываясь на несколько шагов. Я тоже старался его вырубить, и у меня тоже не получилось, а броситься за ним я не мог, и вся наша борьба напоминала нелепую возню улиток. Кровь гудела в висках, но боль была для меня привычна, я же светлый, а моя магия уже разошлась по телу, выживая отраву. Я с трудом приподнялся и прохрипел:

– Я предупредил наших, что если от меня не придет сообщение до полудня, сюда вышлют отряд. Тебя поймают, Эмиль. Не усугубляй.

– Даже так, – он кинул взгляд на лестницу, оценивая время, перспективы и последствия. – Даже так. Даже когда ты только ехал ко мне, ты уже мне не верил!

Вообще-то я держал в уме засаду темных ритуалистов, которые нападут на нас двоих, и нам потребуется подмога. Но на твоего друга не нападет темный ритуалист, если твой друг и есть темный ритуалист.

Эмиль обрушил на меня целый ворох темных заклинаний, похожих на палые листья. Я знал, что нужно держаться, и я держался. Какое счастье, что Эмиль не был прирожденным темным; он изучал темноту только по книжкам, но он уже был настолько сильным, что я едва с ним справлялся.

Я мог бы. Если бы мое самоисцеление шло хоть немного быстрее. Но Эмиль знал меня достаточно хорошо. И он отступил; я еще пытался его ударить, выставляя на его дороге мысленные преграды, но Эмиль свободно прошел мимо них, как через тонкий лист бумаги, зло усмехнулся и шагнул во тьму.

Боль раскалывала череп изнутри. Я с трудом поднял голову из кровавой лужи, ощупывая разбитый висок; перед глазами все плыло, и меня серьезно тошнило. По лестнице пришлось взбираться чуть ли не ползком; Эмиль оставил ее открытой, хотя мог бы запереть меня внутри, и не поджег павильон, хотя тоже мог бы. Снаружи уже рассвело, а самого Эмиля и след простыл.

Должно быть, он здраво оценил свои силы, и решил не тратить время на драку со мной, а выгадать время. Добить меня у него то ли не поднялась рука, то ли он понимал, что после этого от светлых не будет пощады. Для самоуспокоения я обошел, а скорее обполз главное здание, а потом сел на веранде, ожидая, пока сработает самоисцеление.

Я сказал Эмилю про светлых именно для того, чтобы его спугнуть. Темные тайны старых друзей еще можно ожидать, но отраву в чае – нет. Если бы я сумел продержаться до прибытия подмоги, или хотя бы занять Эмиля собой достаточно долго... но я не смог бы. Я и раньше-то его дольше нескольких часов слушать не мог.

Мой старый друг сошел с ума, решил стать темным магом и теперь бегает по полям от возмездия. Что ж поделать. Бывает. Я буду настаивать, чтобы его отправили лечиться.

Голова постепенно прошла. Хотелось пить, но, помня об отраве, я не решился брать воду даже из колодца. Благо, шел дождь; я подставил ладони под водосточную трубу, и так же умылся, и решил вернуться в подвал. Я должен был проверить, что за дверью, прежде чем прибудут светлые.

Эту дверь тоже пришлось выломать. С помощью магии и найденных инструментов. Из темноты ударил невыносимый смрад разложения, и я прикрыл лицо шарфом, уже понимая, что увижу внизу, но не позволяя мозгу как следует осознать это понимание.

Колдовские огни вспыхнули, стоило мне переступить порог. Тела лежали на каменном полу, головой к центру, все в одинаковой белой одежде, с прижатыми к лицам руками. Тронутые тленом и совсем свежие, мертвые, может, не более суток. В центре, к каменной плите, был прикован еще один человек.

Сначала я решил, что он мертв, причем давно. Его тело покрывали бугрящиеся шрамы и кровавая короста, где-то лоскуты кожи были срезаны. Темная магия наполняла комнату как запаянный сосуд, и источником ее было это существо, напоминающее иссохшийся скелет.

Я приблизился, преодолевая отторжение от темной магии, естественное для любого светлого, вглядываясь в страшные, и вместе с тем знакомые черты, как будто пришедшие из далекого прошлого, замкнутого за пятью дверьми, за пятью замками.

Губы мертвеца шевельнулись.

Рядом с его головой лежали срезанные веточки ивы с уже распустившимися зелеными почками.

Глава 3. Открой глаза

Красное.

Небо цвета тухлого мяса. Затянутая туманом дорога. Падающие листья.

Темный магистр Юлао был одним из самых молодых темных магистров.

Я сначала не понимал, за что его избрали, а потом встретил и как понял.

Истинный светлый не боится темных. Истинный светлый ничего не боится.

То, что я оказался снаружи, прижимаясь лбом к столбу, на котором держится крыша, хватая ртом воздух, судорожно цепляясь за ощущения – случайность. Я так и напишу в докладе.

Я, светлый Маро, в очередной раз отыскал тьму. Мир словно переломился и вывернулся наизнанку, начисто изменившись.

…Солнце вышло из-за туч, и все вокруг запереливалось и заблестело, обжигая глаза.

Однажды я бы поговорил с Эмилем. Однажды я бы ответил на все его письма. И Эмиль, последний человек из моего первого отряда, начал бы жизнь заново. В будущем счастливом мире все бы наладилось. Мечта, которую я хранил в сердце, только что осталась в подвале среди крови, гнили и грязи.

Но я был светлым. Светлый кодекс предписывает нам стойкость. Мои руки не хотели раздвигать дверные створки, мои ноги не хотели ступать по дощатому полу и спускаться по ступеням. Как будто если отвернуться и закрыть глаза, все станет по-прежнему. Но оно не станет, и я был должен.

В подвале ничего не изменилось. Убежать никто из участников не мог, тем более я. Я толком ничего не видел; перед глазами стояла пелена, и мысли прыгали то на одно, то на другое.

Эмиль.

Почему, Эмиль.

Кем были его жертвы? В чем, по мнению Эмиля, они провинились? Я наклонился к ближайшему телу и попытался отнять ладони от лица, и не смог. Но это была лишь задержка перед тем, что лежало на алтаре.

По венам прибитого к камню существа текла магия, темная и густая, но сам он уже был скорее артефактом из костей и остатков плоти. Его человеческая жизнь почти иссякла, и я не мог нащупать пульс, отчетливо понимая, что на жертвенном камне у меня теряется единственный свидетель.

Эмиль.

Друг Эмиль, ты чудовище.

Я прислонил к изуродованным губам существа плошку, шепча заклинания, вместе с водой вливая свою жизненную силу, но капли бесполезно скатывались вниз. Тогда я закатал рукав, доставая нож, и прижал лезвие к собственной коже, вырезая начальную строфу «Песни о первой весне». Кровь текла по пальцам, как текут в корнях живительные токи, и, как солнце льет лучи, пробуждая землю, вливалась в насильно открытый рот.

…знаки пели о том, как смеются, опадая, белые лепестки, и как сердце стучит все быстрее, и под ладонью, теперь прижатой к груди, что-то глухо толкнулось слитным двойным ударом, и два сердца, человеческое и теневое, вновь начали биться.

У этого существа было невероятное желание жить.

А я был невероятно упорным светлым, и это было мое главное и чуть ли не единственное качество.

Я ощущал, как тьма вцепилась в мою магию с жадностью, вгрызлась, отрывая по кусочку и запихивая в бездонную пасть. Я старался регулировать отдаваемую силу, прекрасно понимая, что этого не хватает, но если я позволю темному брать столько, сколько он хочет, он поглотит меня целиком. Мой свет был всего лишь жалким огоньком свечи по сравнению с его тьмой, и он горел во мраке, освещая так мало, и мог погаснуть в единый миг.

Голова скоро снова закружилась, и я привалился к жертвеннику. Оковы на темном сковывали его магию; и камень тоже пил его силы, иначе темного было бы невозможно удержать здесь. Колдовские огни отдалились и потускнели. Будет смешно, если светлый отряд найдет мой труп среди других мертвецов, рядом с темным. И что обо мне напишут – умер, пытаясь спасти темного мага? Как я объясню это господину Аллури? Господин Аллури не одобрит…

И я поднялся; я снова взял инструменты, отдирая вросшее в камень – и в тело – железо. Снял плотную верхнюю накидку, расстелил на полу, перевалил на нее худое тело, и с трудом потащил наверх.

Снаружи у меня закончились силы, и я уронил темного на землю и упал рядом. Солнце блестело в лужах и в талом снеге. Темный слепо смотрел вверх, и я не был уверен, что он еще жив.

Сверток с ним я сгрузил на сухое место, а сам упал в тающий сугроб, и теперь холодная вода просачивалась под одежду. Но умереть на воле под солнцем все равно лучше, чем в темном подвале. Даже в талой луже со льдом и грязной землей. В конце концов, я был светлым; а наша жизнь такая и есть, и так же заканчивается.

Очнулся я на одеяле, расстеленном на веранде. Марена придерживала меня за голову, а Мартин вливал в меня зелье, а я пытался что-то объяснить заплетающимся языком. Светлые из отряда мельтешили вокруг, сливаясь в пестрое пятно. Кто-то приходил, уходил, бегал и кричал, а мне невыносимо хотелось спать.

***

Как мне потом рассказали, от таких дел светлый отряд вызвал подмогу, и те перевернули поместье Эмиля вверх дном. Обыск продолжался до сих пор.

Поместье действующего темного мага под местной столицей. Что за ирония.

Меня доставили в наше светлое отделение, где, за несколько дней, пока меня залечивали врачи, меня пришли навестить все светлые не по разу. Когда я вырвался, то был, может, и не очень здоровым, но счастливым. В Камышовой заводи как будто ничего не изменилось; город готовился к ночи, уютный и сонный.

Добрые хозяева дома встретили меня на веранде:

– Вы наконец помирились с вашим другом?..

Должно быть, было что-то такое в моем лице, отчего они попятились. Я поднялся наверх, расстелив на столе бумагу для подробного доклада, и тут на меня навалилось все разом.

Светлый командир Маро. Человек, который считал себя моим другом, сходил с ума на моих глазах, а я бросил его в одиночестве.

Светлый Маро, который везде видит тьму, не увидел тьму прямо перед собой.

Светлый Маро, у которого не было ни единого провала. Я просто выпустил темного мага Эмиля из рук и смотрел ему вслед, хлопая глазами.

Светлый Маро, который победил темного магистра...

На самом деле, это темный магистр победил меня. Но я верил, что он достаточно мертв, чтобы мне никогда не пришлось вспоминать об этом.

Руки дрожали так, что я не мог вывести ни одного знака.

Я видел, как постепенно светлеет небо, затянутое серыми тучами. Наступало утро, и я был готов ко всему. Что меня низложат, возьмут под стражу, выкинут из светлых. Марена и Мартин пришли с рассветом, и вместе с ним прибыл посланник от господина Аллури. Я спустился к ним, стараясь гордо сохранять самообладание. Мои подчиненные не должны были видеть своего командира раздавленным.

– Никаких следов, – близнецы заговорили разом. – Но мы приволочем мерзавца к вашим ногам, он вам ничего не сделал?

«Эмиль», – чуть не поправил я, но сжал зубы.

Эмиль больше не был нашим товарищем и светлым магом.

И другом он мне не был.

Я покачал головой, но они только сильнее разволновались. Посланник Знамени терпеливо ждал в стороне, пока я не подошел к нему сам.

Мы молча прошли через перепутанные улицы нижнего города; через заставу поднялись в верхний город; молча прошагали мимо его величественных зданий, по широким проспектам, которые я едва замечал; к огромному подавляющему зданию Светлого знамени Сефи. И только у дверей зала для приемов господина Аллури посланник остановился и сказал:

– Мне жаль.

Я очнулся, впервые замечая, где нахожусь, и с трудом воспринимая его слова.

– Мне жаль, что так случилось с твоим другом, – повторил посланник, и двое низовых служителей открыли передо мной двери. – Ты не виноват.

Господин Аллури стоял ко мне спиной в дальнем конце зала, рассматривая бесконечные ряды табличек, подвешенных к стене. Говорили, что на этих табличках – имена всех светлых, работающих под знаменем Сефи. Свою я находил. Как только я вошел, он сразу повернулся.

Как я бы мог описать господина Аллури? Жесткое волевое лицо, на котором, казалось, годы не оставляют след, холодные глаза, наполненные внутренним светом, и величие, облекающее его фигуру, словно доспех. На него хотелось смотреть снизу вверх, перед ним хотелось преклониться, потому что не было человека более достойного, чем мой Командир.

Я едва мог смотреть не моргая на его свет.

Господин Аллури быстрым шагом преодолел разделяющее нас расстояние и крепко схватил меня за плечи, заглядывая в глаза, и облегченно выдохнул то ли в вопросе, то ли в утверждении:

– Ты в порядке.

Мир перевернулся, и я ощутил себя одновременно самым счастливым, и самым несчастным человеком.

– Я уже прочитал твой доклад – ты единственный человек из всех, кого я знаю, чьи доклады всегда читать приятно, Маро, – он улыбнулся, и я понял, что он пытается меня ободрить. – Я не стану тебя упрекать. Ситуация в такая, какая есть, и мы будем отталкиваться от этого.

Его суровая спокойная сила наполняла мой разум, заставляя трепетать. Господин Аллури поддерживал меня, несмотря на все мои ошибки, не позволяя впасть в отчаяние, и я испытал к нему горячую благодарность.

– В поместье бывшего светлого мага Эмиля найдено уже десять тел. Двое слуг, что встречали тебя на станции, исчезли вместе с Эмилем – вероятно, они сообщники. Найдены инструменты, книги, амулеты, и, судя по пленнику…

Он сделал едва заметную заминку, но я сумел скрыть свои чувства.

– … он в этом уже пять лет.

Господин Аллури говорил прямо, потому что считал меня достойным принимать правду без недомолвок. Он выделил, что Эмиль исключен из нашего круга – но я был благодарен, что он не опустился до оскорблений. Ведь когда-то Эмиль был одним из нас.

– То есть прямо сейчас рядом с местной столицей бродит темный ритуалист-самоучка, чьи намерения неизвестны, но который знает нашу структуру изнутри.

Господин Аллури мрачно кивнул:

– Мы найдем все его контакты, поднимем все связи. Откуда-то он получал материалы. Возможно, это ниточка, которая выведет к целой сети. Тьма оказалась гораздо сильнее, чем мы предполагали. И ближе. Если то, что мы видим, стало возможным… мы рано отпраздновали победу, Маро.

Я гнал от себя мысли, что Эмиль мог быть верхушкой чего-то более крупного; когда я думал об этом, то ощущал себя стоящим на краю пропасти.

– Темный магистр Юлао жив, – сказал господин Аллури, поняв, что я малодушно не готов это сказать. – Пять лет назад мы так и не нашли его тело. Очевидно, после нападения на тебя он был всего лишь ранен, и Эмиль вернулся и забрал его.

Эмиль так долго был со мной рядом.

Почему он так поступил.

Как сумел он ни разу не сказать мне правды.

Я спал спокойно, зная, что мой враг мертв. А он был всегда рядом. Я порой замечал у Эмиля ссадины, кровь на одежде; но я думал, что Эмиль царапает сам себя во время очередного приступа кошмаров. Да что я вообще о нем знал.

– Эмиль, очевидно, помимо прочего использовал его как источник информации. И мы не знаем, о чем он спрашивал, и чему темный магистр мог его научить.

– Зато, – я постарался скрыть нервозность за бравадой, – у нас есть свидетель!

Собеседник поморщился:

– Такой свидетель...

– Я выбью из него ответы!

– Вряд ли ты что-то сумеешь выбить, – аккуратно поправил господин Аллури. – Он в плохом состоянии и ни на что не реагирует. Врачи дают неблагоприятный прогноз.

Тем более, я в допросах был плох. Всегда лучше справлялся Эмиль.

– …но там, в подвале, он как будто пытался мне что-то сказать.

Или так показалось. Я потратил на него столько сил. Господин Аллури задумчиво потер подбородок, глядя на меня.

Темного выродка держали в тюремной больнице под надежной охраной. Перед его палатой господин Аллури иронично сообщил:

– А ведь ты в самом деле способен везде найти тьму. Кажется, я не буду приглашать тебя к себе домой.

Даже в такой ситуации он находил время, чтобы поднять мне настроение. Таков он был, мой Командир.

Темный лежал на кровати, весь в бинтах, и один взгляд на тощую изможденную фигуру вызывал отторжение. Я остановился на пороге, не в силах преодолеть себя.

– В доме Эмиля десять трупов в подвале. И мы не понимаем ничего из того, что там творилось. Хоть пляши вокруг него, хоть пой, но заставь его говорить, – приказал господин Аллури.

Я покорно дернулся вперед, и на локоть легла твердая рука.

– Я знаю, это будет трудно, – мой Командир выглядел усталым. Ему было тяжело нести ответственность за всех нас. – Ни один нормальный человек не подойдёт к темному добровольно. Но я доверяю тебе, как никому другому. Ты сумеешь добиться цели и не подвергнуть себя опасности.

Я верю тебе.

Конечно, он был прав. Я не считал себя достойнее остальных, бесстрашных, беспощадных и верных, но какое право я имел перекладывать на них этот груз? Или те, кто более чувствителен и добр, кто поможет даже темному – как я могу допустить, чтобы темный повредил им, воспользовался их добротой? Я светлый. Я исполняю свою миссию. В моей работе нет места брезгливости, личным чувствам и страху. Мой Командир не доверил бы мне задание, с которым я не способен справиться. Так отчего я стою на пороге и не могу…

Ноги словно онемели и не хотели идти. Но я заставил себя сделать шаг, и приблизиться к кровати, не в состоянии отвести взгляда от этих острых бледных черт. И, каким-то глубинным чувством ощущая, что не в силах остановить неминуемое, я видел, как темный поворачивает голову.

Белки его глаз покрывали грязные разводы. Темный магистр смотрел на меня, и в тусклом безжизненном взгляде брезжило узнавание.

Глава 4. Ты и я

Все стены в комнате были обиты тканью со строфами «холод сковывает реки». Такие же знаки были на потолке, на полу; и даже в маленьком решетчатом окошке в каждой секции был прорисован нужный символ. У кровати темного стояла капельница, вливающая в его тело целебный раствор. Рассматривать в обстановке было больше нечего, и я вынужденно перевел взгляд на самого темного.

Темный магистр Юлао был злым насмешливым гордецом. Он был моим последним заданием перед нашей победой. Из-за него я пропустил нашу победу. И в лежащей передо мной пустой оболочке от него ничего не осталось. В конце концов, было странно испытывать сильные чувства к брошенному кокону, который когда-то был моим врагом.

Хорошие темные маги не попадают в плен. Тьме не нужны неудачники.

– Темный магистр Юлао? – все же попробовал я.

Без отклика.

– Я – светлый Маро.

По-моему, это ему тоже не было интересно. Я на пробу сдвинулся в сторону, и темный вновь чуть повернул голову, явно следуя за мной. Хотя смотрел он как будто бы не в лицо, а немного в сторону. Реагировал, но не хотел говорить. На его месте я тоже не хотел бы.

– Мы встречались раньше. Ты. Я. Я пытался тебя убить. Ты пытался.

Я проклял свое косноязычие. Следовало правильно начать переговоры, но у меня не было хорошо подвешенного языка, как у куратора Илени, чтобы с порога нести благую чушь, и все слова, которые я смог наскрести по углам разом опустевшего разума никак не складывались в предложения.

– А потом тебя забрал Эмиль. Что ему было нужно?

Рука темного дернулась. Я подумал, что если у него поврежден язык или гортань, он и не может говорить – и хочет передать мне что-то через касания. Его рука была забинтована до кончиков пальцев и покрыта липкой мазью, но мерзко было вовсе не поэтому.

Сперва его ладонь лежала в моей спокойно, и только пальцы заметно подрагивали. Я только приготовился задать вопрос, когда они с силой сжались.

На миг мне показалось, что сейчас он сомнет мою ладонь как бумажную, перемолов в кашу мелкие косточки. Но рука темного разжалась и упала на кровать, и он закрыл глаза и обмяк.

Я зло постоял над ним, кривясь от боли, плюнул и ушел. И вот это слабый больной пленник, да простите, он такими пальцами может гнуть железо и ломать шеи.

Ночь была совершеннейше темной. Дул теплый ветер, который было так приятно вдыхать полной грудью даже в тюремном дворе; он гудел в ветвях и пытался сорвать с крыш черепицу. Запоздалая весна пришла.

– Вы спасли жизнь темному, и вы лечили его до нашего прибытия, – куратор Илени подкрался из темноты как беспощадная судьба и лучезарно улыбнулся. – Светлый Маро, я не ошибался насчет вас!

Я не знал, что меня оскорбляет больше: что куратор Илени считал, что я способен помогать темному добровольно или что я тупица, не понимающий нужд момента. То, что куратор Илени уже здесь, не удивляло – он как акула приплывал на запах крови. Куратор Илени был счастлив.

– Возвращаясь к нашему разговору… разве то, что сделал Эмиль, светлый, не настоящая жестокость?

– А для того, чтобы творить зло, быть особенным не нужно.

Мы, светлые, намного слабее темных, и у нас нет столько возможностей причинить вред, и мы вынуждены объединяться, уметь договариваться, ладить друг с другом; у нас был собственный кодекс, и все светлые, которых я знал, считали, что должны быть защитниками, а не мучителями; но мы все еще оставались обычными людьми.

– Да, Эмиль бросил тень на всех светлых, – я был вынужден это признать; и у меня не было пути назад: – И я приложу все старания, чтобы его нашли, судили, и казнили по закону.

Илени как-то смутился.

– Он был вашим другом…

Я тяжело посмотрел на него:

– Вот поэтому.

– Кажется, я могу предположить, почему темный реагирует именно на вас, – с деланным энтузиазмом перескочил на другую тему Илени. – Вы были последним, кого он видел перед тем, как попал в плен к Эмилю, и потому, наверняка, вы запали ему в память. Но надо еще поразмыслить…

Кажется, он хотел поговорить об этом, но сверху послышался шум.

Я взлетел по лестнице; в коридоре толпились люди, и один из светлых целителей стонал от боли, а кожа на его руке вздымалась и опадала, словно там росло и двигалось нечто, готовое прорваться вовне. Но господин Аллури успел раньше меня: растолкал столпившихся рядом людей и возложил на пораженное место ладони, и светлая магия, спокойная и полная ограничений заполнила коридор, останавливая темное проклятие. Целитель привалился к стене, бледный, тяжело дыша.

Я сжал кулаки, чувствуя, как пальцы тяжелеют от магии. Светлые целители – самые беззащитные люди из всех. Темный напрашивался, и охрана, и глава охраны Оуми, который пришел вместе с господином Аллури, полностью разделяли мое мнение.

– Не надо насилия, – куратор Илени не был магом, но его голос проникал в разум как отрава. – Учитывая, как с нашим гостем обращались ранее, обращались светлые маги, это спровоцирует нападение…

Гостем. Он сказал гостем? Что я только что услышал?

– Никому не приближаться, – властный голос господина Аллури не оставлял возможности для споров. Командир нашел меня взглядом и кивнул через чужие головы. – Маро. Успокой его.

Я заставил себя успокоиться.

Капельница валялась на полу. Темный забился в угол, обхватив голову руками, и темная магия окружала его ощетинившимся кольцом.

Вряд ли врачи ожидали от полутрупа такой резвости. Наверное, ему пытались вкатить успокоительное – но чтобы свалить темного, требовались запредельные дозы. На темных вообще почти не действовали ни яды, ни лекарства, зато самоисцеление работало у них на высшем уровне. Говорят, они способны отрастить заново потерянные конечности или внутренние органы.

– Тебе нужна перевязка. Никто не хочет причинить тебе вред, – я даже сам загордился, насколько сухо и равнодушно это прозвучало.

Темный даже не слушал. У меня никогда не получалось разговаривать с темными – убивать получалось, а разговаривать с ними я не успевал, зачем это.

Я сделал шажок внутрь комнаты, и темнота отодвинулась; я придвинулся еще ближе, и тьма вновь отступила, словно пропуская дальше. Темный чуть поворачивал голову, как дикое животное, ориентируясь на звук шагов, и у меня появилось ощущение, что он едва ли в полном сознании.

От движения его раны открылись: на бинтах проступили темные пятна. Особенно сильно залило багровым ткань вокруг запястий, там, где раньше были приковывающие к камню железные скобы. Я прикусил щеку изнутри, переступая через себя, ломая естественное отторжение – и отключил лишние мысли и чувства. Передо мной был не человек, а мое задание. Не больше.

Я опустился на пол напротив, чтобы не возвышаться над темным, и потянулся к нему – я светлый, моя воля тверда и непреклонна, мои руки не трясутся от напряжения, это только так кажется – и накрыл его пальцы своими. Темный заметно вздрогнул, не сопротивляясь, и я аккуратно отвел его ладони от головы и опустил вниз. Хорошо…

– Хорошо, – я нащупал брошенный короб с лекарствам и придвинул, доставая материалы для перевязки. – Тебе всего лишь надо промыть раны. Это не больно.

Хотя не уверен. Я сам слегка оторопел от того, насколько нежно-воркующим прозвучал мой голос, но, в конце концов, передо мной было всего лишь сломанное страдающее существо.

Мне случалось перевязывать светлых из своего отряда. Воющие от боли новички, слишком слабые и неопытные, чтобы запустить самоисцеление самостоятельно – вот где настоящий кошмар. Заботиться о светлых было правильно, то, что я делал сейчас, правильным не было. Но этого хотел мой командир Аллури, а его воля была правильной.

Верхние слои бинтов отходили легко, а вот нижние прилипли, и я рискнул использовать местное светлое обезболивание – темный не отреагировал. Его пальцы заметно дрожали, но он позволял мне действовать так, как мне удобно. Я отбросил в сторону грязные повязки, покрытые зеленой мазью и сукровицей, ополоснул руки, насвистывая про себя; запястья темного выглядели как голое мясо, и я промыл их обеззараживающей настойкой, высушил бумажным полотенцем и укрепил чистую повязку поверх. Поле зрение сузилось, оставив только бинты и раны, и, когда я отвлекся, темный уже закрыл глаза и уронил голову на грудь.

Я с долей испуга и разочарования убедился, что он дышит; покараулил врачей, пока они заканчивали перевязку, помог перенести бесчувственного, а потому удобного темного на кровать.

И очень долго мыл в умывальне руки. Но все равно оставалось ощущение чего-то липкого – прикосновения к мягкой податливой плоти. От запаха мыла уже начинало подташнивать. Я побрызгал водой на лицо, а потом запихнул голову под кран, но не сказал бы, что это помогло.

Улыбку Илени я проигнорировал, а улыбка господина Аллури осветила мои мрачные мысли.

– Иди домой, Маро, отдохни, – велел он. – Но тебе придется вернуться завтра.

Но, когда его свет мои мысли оставил, они стали еще мрачнее.

Во внутреннем дворике моего дома все еще лежал снег. Но прямо под снегом вся земля была покрыта мелкими желтыми цветами. Раньше она так себя не вела, подозрительно. Я растер стебель одного в пальцах и расчихался.

На следующий день я охранял врачей, которые проводили медицинские процедуры. Светлых, кроме меня, к темной твари больше не пускали, и на этот раз он вел себя спокойно, и врачи скоро успокоились тоже, полагаясь на меня. Темный восстанавливался быстро: я видел, как содранную кожу заменяет новая, и как разглаживаются рубцы. Но контактировать со внешним миром он по-прежнему не желал. Только тогда, когда дело дошло до глаз, темная магия резко усилилась; будучи опытными, врачи сразу попятились, и я указал им на выход.

Я подсел ближе, обмакивая сложенный бинт в лечебный раствор, поднес к лицу темного и наставительно сказал:

– Тебе надо промыть глаза. Иначе ты ослепнешь, они заплывут гноем, в них заведутся черви, они ссохнутся как изюм и вывалятся.

Здорово, на самом деле. Я ничуть не против, если с темным это случится.

Темная магия оставалась инертной. Темный не шевелился, позволяя стереть с век желтую корку; я заменил бинт и раствор и осторожными движениями прошел от внутренних уголков к внешним, а потом запрокинул его голову и раздвинул его веки пальцами, поочередно закапывая капли.

Темный не моргал.

На ощупь он был как деревянный истукан с движущейся головой, послушно принимающий то положение, какое ему придашь. Я совсем потерял бдительность, сосредоточившись, чтобы выполнить процедуру аккуратно, и совсем не ожидал, что, когда я попытаюсь встать, темный снова схватит меня за руку.

– Ты пахнешь горицветом.

Тихий шелестящий голос раздался так внезапно, что я вздрогнул. На моей руке остались бы следы от ногтей, если бы у темного оставались ногти, а так останутся синяки.

– Принеси мне его.

Эти слова как будто отняли у него последние силы: он опустился на подушку и отвернулся, закрыв глаза.

И вот это – первые слова, которые он пожелал сказать? Наверное, это было оскорбление.

Во дворе моего дома хозяева взяли меня под руки и подвели прямо к ярким желтым цветочкам.

– Цветок первой весны, – с нежностью сказали они. – Мы дожили.

Единственное, что в этом горицвете было примечательного – что он расцвел так рано. Пах у него только стебель, резким и не особо приятным запахом лекарств, и я снова начал чихать.

Деревце у окна, которое в моих глазах всю свою жизнь напоминало палку, тоже покрылось яркими алыми бутонами. Но к нему я даже приближаться не стал.

Весна – темное время.

Приказ командира священен, и между песнями и плясками было много градаций. Желтые цветы я принес.

Из приоткрытого решетчатого окошка падал тонкий луч солнца, и темный сидел, напряженно подавшись к нему.

– Я не хотел умирать, не увидев солнце, – тихо сказал он, и что-то неприятно царапнуло внутри.

Сегодня его глаза выглядели лучше. Издалека они даже казались целыми, но вблизи зрачок выглядел неровной выжженной дырой. Темный смотрел на меня, жутко и в упор, и сквозь меня, а потом поднял руку и коснулся моего лица кончиками пальцев.

Я не шевелился, хотя внутри все выло и корежилось. Вкрадчивые прикосновения сменились изучением; темный взялся за меня двумя руками, тщательно ощупывая нос, губы и щеки. Предположения подтвердились: если он и не был слеп, то видел плохо. Я терпел липкие от мази пальцы, и терпел, когда он чуть не ткнул мне в глаз.

– Совсем нет шрамов, – в свистящем бесплотном голосе не было и следа эмоций: темный просто отмечал для себя факт.

Мне пришлось вытерпеть и это.

Выдержка закончилась, когда он наткнулся на повязку, прикрывающую висок. Глубокую ссадину – спасибо, друг Эмиль, что не пробил мне череп – заштопали, но голова в том месте то и дело простреливала болью, а если ее трогать, то и вовсе. Темного повязка всерьез увлекла, и я вырвался, отходя подальше. Меня не пытались удержать – темный уронил руки на колени и вновь застыл.

Сначала я хотел кинуть ему принесенный сверток, но потом просто положил на одеяло. Темный наощупь развернул его и принялся трогать стебли, то ли забыв, что просил, то ли не веря, что я выполнил просьбу. А потом последовательно, мерно оборвал лепестки, и разодрал остатки на части, пока они не превратились в кашу.

Горицвет был ядовит, но он не сумел бы повредить темному.

– Какой сегодня день?

Последние желтые пятнышки, кружась, упали на пол. Я вышел из транса и ответил:

– Одиннадцатый день первого месяца…

– Весна, – тихо прошелестел он. – Хорошо. Расскажи мне, что снаружи.

– Решетка, – я приподнялся, поднимая ставень, и высунулся наружу. – Внизу охрана. Высокий забор…

Он хрипло рассмеялся. От жутких звуков засосало под ложечкой, и я вдруг подумал, что темный пять лет провел в плену. Наверное, ему требуется не это.

– На холмах снег, – я подумал, и добавил: – На реке лед. Ручьи в горах грохочут так, что слышно в городе. Небо… стало выше…

Припоминать детали было мучительно. Они как будто всегда были рядом, но я не обращал на них внимание. Темный вытянулся на кровати, словно схваченный судорогой, а в глазах его была мучительная пустота.

– Под моим окном зацвело дерево. Оно полностью покрыто цветами, а листьев нет, и я считаю, что это ненормально. И вот это, желтое…

– Дерево слива. А у твоего дома цветет горицвет, – перебил он с заметным раздражением. – Я уже говорил это. Он ядовит. У тебя на него аллергия. Это знак сезона, и ты должен знать об этом.

Мне кажется, пора браться за него всерьез. Он уже настолько пришел в себя, что огрызается.

– Весенний манок зовет ветер, – уже еле слышно, почти неразличимо прошептал он. – Пробуждение…

Я ощутил раздражение от всего, что только что наговорил, и усталость, и вышел.

В следующий раз я принес с собой целую охапку веток. Ветки сосны, ивняк и цветущую сливу. В коридоре меня поймал куратор Илени и одобрительно закивал:

– Вы все делаете правильно. Вам нужно создать доверительный контакт. Продолжайте выполнять его просьбы.

Допуск куратора Илени был очевидно высок. Но, вопреки своей явной лояльности тьме, соваться к темному он разумно не собирался. На самом деле, было важно, что темный заговорил. Неважно, с чего он начал – закончит он тем, что будет отвечать на наши вопросы.

Светлые охранники у дверей провожали меня сочувственными взглядами, но занять мое место явно не хотели бы.

Ветки я поставил в кувшин, а кувшин на стол в углу. В этот раз темный отозвался на мое появление гораздо живее – казалось, он меня ждал, и даже сел на кровати. И приказал:

– Подойди.

Это было что-то новое. Даже в его темной магии сегодня появилось иное звучание – я бы сказал, что в темном проснулось любопытство. Только ради исполнения миссии я приблизился и встал в шаге от кровати.

Темный наблюдал за мной, наклонив голову и сильно щурясь. И моя заминка, и мое подчинение мимо него не прошли.

– Светлый маг Маро, – полуутвердительно произнес он, выделяя каждое слово. – Такое твое имя.

Слышать свое имя, произнесенное этим неживым шелестящим голосом, было неприятно. Я наклонил голову, неосознанно копируя его жест, и ровно ответил:

– Да.

Темный поднял руку, проводя по кругу:

– Я сейчас в…

– Камышовая заводь.

Он показал открытой ладонью на меня, и я понял его жест:

– Знамя Сефи.

Он кратко усмехнулся, словно и не ожидал иного.

– Год?

В его молчании мне почудилось злое. Темные вели свой счет времени, бесконечные летописи, длинные годы, но я с наслаждением повторил:

– Пятый год от нашей победы.

– Пять лет, – тонкие изрезанные губы изогнулись в ухмылке, полной горечи и ярости. – И что же вы хотите от меня?

Я чуть было не начал перечислять, но внезапно ощутил, что – сейчас – вопрос задан не для того, чтобы потом ответить. И так же кратко сказал:

– Лично мне от тебя ничего не надо. Я делаю то, что мне приказано.

Казалось, такие слова его разочаровали. Темный привалился к стене, отводя взгляд, и презрительно бросил:

– Можешь идти.

Во двор я вылетел быстрым шагом, прикрывая глаза от солнца и ощущая себя больным. На каждую встречу с темным тратилось огромное количество сил; на то, чтобы быть вежливым; на то, чтобы притушить горящую внутри ненависть; и ради чего. Эта темная мразь был всего лишь пленником, и он мог бы вести себя смирно.

Я понимал, что он тоже нас ненавидит, и оставлял за ним это право. Учитывая то, что с ним случилось, темный держался очень хорошо. Но я чувствовал, что сегодня подвел господина Аллури.

В эту ночь я спал плохо.

Так плохо, что пришел спозаранку, еще до рассвета, и долго болтался по коридорам. И здесь меня нашел главный врач и торопливо посеменил навстречу, жалуясь на ходу:

– Ваш подопечный отказывается от еды!

Я посмотрел на подносы с мисками, которые тащили его сопровождающие, и скрипнул зубами. Но мой Командир полагается на меня. Как я могу поставить личные желания выше цели?

– Если ты не будешь есть, то умрешь, – вопреки желаниям, я поставил поднос на стол так бережно, что ни одна миска не звякнула. Состояние темного было нестабильным, и, если я буду показывать раздражение и швырять предметы, это только его спровоцирует. Самоконтроль – качество настоящего светлого. Вот, например, мой Командир…

Темный спокойно смотрел в потолок, и черты его лица казались странно расплывшимися, словно лишенными напряженной воли, что наполняла их ранее, и от этой перемены становилось не по себе.

– Для чего мне жить?

Это был очень интересный вопрос. Я могу начать считать, сколько раз за последнее время сумел сдержаться и не сказал «сдохни, тварь».

– …чтобы меня вновь пытали, а потом убили, получив ответы? Это бессмысленно.

Звучало разумно. Темный считал, что его пока не трогают из опасений, что любое давление его убьет, но как только он достаточно восстановится… И он был полностью прав, именно так все и произойдет. Разве что у меня вызывало подозрения, что где-то здесь шляется куратор Илени и помешает.

– До сих пор тебя никто не тронул. Говорят, что темные на то и темные, что сражаются до последнего. Незачем лишать себя шанса.

Я бы мог солгать ему что-то красивое, но я не умел настолько лгать.

– Разве тебе не хочется этого?

Не самый глупый темный.

– Я не сделал тебе ничего плохого, – я выразительно кивнул на миски. – Я вытащил тебя из подвала. Разве тебе не хочется возмездия для человека, который держал тебя в плену? Расскажи нам, что делал Эмиль.

– И ты будешь судить... своего друга?

Его лицо по-прежнему было безмятежно; но мне показалось, что на нем проступила тихая радость. Мысль о том, что придется сделать мне с тем, кого называли моим другом, явно поднимала его настроение.

– Да.

И было нечто странное в том, что темный назвал так Эмиля. Темные своеобразно воспринимали дружбу и уж точно считали, что дружба принадлежит только им. Едва ли магистру Юлао могло быть интересно, друг мне Эмиль или нет.

Он взял миску, по счастью, избавив от необходимости кормить себя с ложки. Я вполне был готов запихивать еду внутрь него силой, но кто бы мне разрешил. Да за последние несколько дней я перенес столько страданий, что светлее меня здесь никого нет.

– Я хочу, чтобы ты оставался здесь, – сказал темный.

Если бы надо мной не висело отстранение и личная просьба господина Аллури, я бы немедленно написал просьбу отправить меня на самое далекое и опасное задание.

До вечера я ждал, что темный вот-вот расколется и поведает мне то, зачем вынудил меня остаться. Но темный уснул. И все.

Кровать для меня поставили в комнатке, где ночевал дежурный врач. Тот моему появлению очень обрадовался, но все его разговоры вращались вокруг человека за стеной.

– Мы встречались ранее, – сказал я, когда мне окончательно это надоело. – Мы сражались.

Он выдохнул, восхищенно непонятно чем. Мне показалось, самим фактом магического сражения.

– Он убил всех из моего отряда. Одного за другим.

Как они кричали.

Наши жизни были достаточной ценой, чтобы избавить мир от темного магистра. Но их оказалось прискорбно мало. Я считал себя сильным светлым магом – до тех пор, пока его не встретил. Но Эмиль…

Он всегда был необычным, этот Эмиль.

Эмиль остался последним выжившим, и он ударил темному магистру в спину, пока темный магистр был занят мной. Эмиль вытащил меня из развалин, а больше я ничего не помнил.

– На него упало здание. Все это время я думал, что он мертв.

Врач слушал с таким сочувствием и вниманием, что я заподозрил, что его подослал куратор Илени.

Я долго не мог уснуть, смотря в темноту и прислушиваясь к тому, что происходит за стеной. А там ничего не происходило – и мои светлые заклинания мягко скользили по доскам, не проникая внутрь. Темные плохо определяют светлую магию, она слишком слаба для них, но я проявлял осторожность.

Казалось, я только закрыл глаза, когда меня потрясли за плечо. Нависший надо мной дежурный врач был испуганным и бледным, и я раздраженно сел на кровати, прислушиваясь к беготне в коридоре.

Свет как будто не проникал в комнату темного, останавливаясь на пороге, и даже лампа зажглась не с первого раза. Темный изогнулся на кровати, словно в судороге, глаза его закатились, а магия плескалась волнами боли.

– Обезболивающие больше давать нельзя. Попробуем вот это... – спешно разбуженный главный врач воткнул ему в предплечье шприц, и наклонился, наблюдая за отсутствием реакции. И он, и его помощник, и даже заглядывающие в комнату охранники, с ожиданием уставились на меня. Да я здесь эксперт!

Я выставил всех за дверь, пообещав, что буду применять особую магию – на самом деле свидетели действовали мне на нервы. Как светлый командир, я умел оказывать первую помощь и примитивно глушить боль. Подчиненным, попавшим в ловушки, поможешь либо ты, либо никто. Тогда…

Я смотрел на темного, на растянутое в звенящем напряжении тело, и медлил. Темное, злое чувство, щекотало внутри.

Разве то, что с ним происходило, не было справедливо.

Если бы Эмиль не напал на меня, а рассказал правду – вместо ареста я помог бы ему прятать тело? Перед глазами встало разочарованное лицо господина Аллури, и меня замутило от собственных мыслей.

Я проявлял боль, и она проступала на бинтах черными маслянистыми знаками песен, и я прогонял ее, стирал мысленно, или, устав, ладонью. Грубая работа. Наконец тело темного будто обмякло; теперь его била мелкая дрожь, а глазные яблоки быстро двигались под веками. Все выглядело так, будто ему снился кошмар.

Все это напомнило мне прошлое, когда я ночами сидел у кровати Эмиля, считая, что исполняю долг. Эмиля успокаивал звук голоса, и поэтому я читал ему книги, лучшую духоподъемную книгу, что я знал.

Наш светлый кодекс я зачитал громко, с выражением, потому что знал его наизусть. Но он был краток и емок, и надолго его не хватило, вдобавок, темный подозрительно притих, словно ему понравилось, а такой эффект светлый кодекс производить на темных не должен. Я уставился в стену, пытаясь вспомнить хоть что-то, и монотонно заговорил:

– Лодка бесшумно плывет по воде темной ночью под крышей из темных трав. И говорит один, и говорит второй – «нет, ты не прав, нигде нет приюта, и нам не вернуться назад». В дальних ущельях осенние листья бесшумно упали, не тронув ничей взгляд. Выпал снег и сошел, и тихо поет камышовка, и над берегом плачет сныть. Плачет луна над холмами, а я не могу забыть – как мне забыть, как мне позабыть? Две звезды вспыхнули в небе и пронзили друг друга лучами, и осколки упали в море, а море сожрала бездна меж снытью и тростниками, а лодке в дальних ущельях далеко…

Бесконечную и бессмысленную «Песню о реке и лодке» я по значимым причинам тоже знал наизусть. Скоро темный расслабился, и его дыхание выровнялось, и я замолчал.

– Говори дальше, – его голос был как ломкие сухие листья. – Со мной так долго не говорили.

Через час я устал, через два охрип и перешел на шепот. Звезды кружили за окном, а потом зашумел ветер и начался тусклый розовый рассвет. В виске стреляло болью, глаза слипались, но я оставался настороже, и потому сразу заметил, когда темный снова проснулся. На этот раз его взгляд был полностью ясным. Эта ночь пошла ему на пользу. А мне нет.

– У светлых такая слабая выдержка. Всего ночь без сна, а ты уже выглядишь усталым. Пока ты мне не понадобишься, и тебе следует идти отдыхать.

Я с трудом вырвался из оцепенелой дремоты, прокручивая в разуме его слова, и с нарастающим изумлением проговорил:

– Я тебе что, прислуга?

Темный вел себя, как все темные. Сначала приказал мне раз, я подчинился, приказал два, для проверки, и понял, что имеет надо мной власть.

– Усталость вызывает раздражение, это естественно, – темный говорил со мной терпеливым нравоучительным тоном. – Если бы ты был прислугой, ты бы мне служил, но раз ты мне не служишь, я говорю тебе отдохнуть.

Это прозвучало так, будто в слуги себе он выбрал бы кого получше. В висок воткнулись раскаленные спицы, и я разом лишился сил – мне хотелось только убраться отсюда и никогда больше не видеть темного магистра Юлао.

– Я запомню все это, – пообещал он мне в спину.

Глава 5. Задание

Как оказалось, чтобы выехать из города, мне требовалось разрешение и господина Аллури, и куратора Илени. И оба разрешили, стоило им увидеть мое перекошенное лицо.

Господин Аллури молча сжал мое плечо, и я понял, что он знает все, что я чувствую.

– Отомстить он желает, – выдал я краткие итоги, мысленно очистив их от ругательств.– Темные злопамятны. Но тянет время. Он думает, что, когда все нам расскажет, мы его убьем, а он не хочет умирать.

– Молодец, Маро, – сказал командир, и меня наполнила гордость. – То есть он хочет начать торг.

– А мы можем начать работать нормально и просто выпытать из него ответы?

– Ты хочешь его пытать?

Я задумался. На самом деле, у меня не вызывала радости эта мысль – после того, что я увидел в подвале, меня мутило от одной мысли о продолжении. Какая жестокость, куратор Илени, о чем вы. За эти пять лет я размяк.

– Я хочу, чтобы он скорее ответил на вопросы, а потом мы милосердно прервали его существование. Вот все, что я хочу.

С утра я забежал в свое отделение – но внутрь меня снова не пустили, поэтому я остановился поболтать с охраной. Людей из отделения словно вымело – в холмах освободилась из-подо льда темная река, и туда срочно сорвали всех, кто был на месте. Мой отряд все еще искал след Эмиля, и от них не было вестей; но мне по секрету передали, что узнан человек, у которого Эмиль покупал последнюю золотую ширму, и к нему высланы люди.

У прилавков я купил миску каши и сел за столик тут же, принявшись набрасывать наметки к докладу и стараясь не смотреть, что отправляю в рот. После прошлогоднего неурожая и холодного лета цены взлетели, и пустое вареное просо уже стояло поперек горла. Поневоле вспомнилось, что темного кормили куриным бульоном – я прогнал манящее видение и головокружительный запах и сосредоточился. Что тут поделать – может быть, в этот год повезет.

Многие из наших не выносили отчеты, но я любил излагать мысли на бумаге. Это помогало привести их в порядок и посмотреть на себя со стороны. С досадой признаю, что моему поведению последние дни явно не хватало утверждения светлости, зато хватало мерзких сюсюканий с темнотой, и темнота мной манипулировала.

С неба приятно светило солнце, воздух был свеж и чист, а на нагретых камнях грелись рыжие кошки. День сегодня был хорош, хотя любой день был бы хорош, если мне не приходилось идти в больницу, словно пропитанную чужой тьмой и страданием. На солнце набежала туча, и все вокруг приобрело тусклые серые оттенки; я вспомнил вопрос господина Аллури, и вновь решительно выбросил из головы. Хотя он возвращался, этот вопрос.

До отъезда еще оставалось время. Ворота школы горных вершин были открыты; на лекцию я опять опоздал, и лекторы встретили меня как родного. Кажется, эта беседа уже подходила к концу, а предыдущие несколько я пропустил, и так и не узнаю, при чем здесь этика.

– …могут ли темные испытывать привязанность? – лекторы переглянулись, улыбнувшись как-то хищно, и я подумал, не организовать ли за ними слежку. – Мир вокруг темных бесконечно переменчив: они привязаны к постоянству.

Они меня, что ли, ждали, чтобы про это сказать? Милые люди, вы не хотите знать, как темные умеют держать свое постоянное окружение за горло.

– ...а теперь можно сказать об обществе темных несколько слов.

А можно я нажалуюсь куда надо, и их прикроют.

– Темные вечно вынуждены бороться с тьмой внутри; с этим бесконечным океаном возможностей и форм. Воля – их главный инструмент; темный со слабой волей окажется поглощен тьмой.

– Должно быть, сложные люди, – высказал кто-то с задних рядов мысль одновременно гениальную и до неприличия глупую. Лектор с улыбкой кивнула:

– Представьте себе – всегда и все, все время держать под контролем. Надо понимать, что страсть темных управлять и подчинять не исходит от разума. Это глубинное свойство; каждый темный считает, что только он знает, как заставить мир работать правильно. Но, как напомнил нам в прошлый раз светлый Маро, темные тоже люди, и это может приводить к неприятным последствиям…

Я не о том напоминал. А лектор напомнила всем о светлом Маро. Ко мне начали оборачиваться, и я понял, что запал окружающим в душу.

– Темные – одиночки; им сложно взаимодействовать. Но, собираясь в группы, они выстраивают упорядоченную строгую иерархию. Мы говорим все верно, светлый Маро?

Меня здесь не только ждали, но и записали в часть программы?

– У каждого нормального темного мага была своя территория, соответственно силе, – хмуро отозвался я. – На которую другие темные могли заходить только с разрешения. Они собирались вместе только на свои сезонные игрища. Но темные не хотят быть одиноки, уважаемые лекторы, они очень любят командовать, и при этом никакой темный не любит, когда командуют им, поэтому без иерархии они начинают страшно грызться.

Благо, темных было очень мало, чтобы всерьез толкаться локтями. Слушатели смотрели на меня так увлеченно, словно не отказались бы, чтобы я рассказал им еще веселых историй. Про сезонные игрища, да, да, знаю я вас.

– А теперь территории, которые ранее поддерживал в порядке местный темный маг, защищают наши светлые, – подхватили лекторы, и я сразу почуял в их энтузиазме гниль. – Светлые, в свою очередь, глубоко коллективны. Светлые очень крепко держатся друг за друга; их общество построено на личной привязанности и взаимодействии. Ведь их магия состоит в том, чтобы не контролировать, а прислушиваться и отзываться на тонкие звучания мира…

Почему у меня ощущение, что нас одновременно хвалят и оскорбляют.

– А разве темные не должны быть светлым ближе, чем мы? – задал поперек вопрос человек в чиновничьей одежде. – Те маги, и эти маги.

Это что за намеки. Я его запомню. Я вас всех запомню, вы мне все подозрительны. Иначе зачем я сюда хожу.

– Небольшая демонстрация. Вот это свет… – лектор ударила металлической палочкой по гонгу, и по залу разошелся мелодичный переливающийся звук. – А это тьма.

Ее коллега влупил по гонгу колотушкой.

…Когда слушатели пришли в себя, и в ушах перестало звенеть, лектор сладко и певуче, словно держала во рту мед, объявила:

– Тьма для тех, кто привык ловить самые тихие звуки, еще невыносимей. Нам приятно слушать мелодию, отдыхая вечером у огня; но для того, чтобы предупредить город о пожаре, требуется гонг.

Звук гонга так и остался перекатываться в голове. Я поднялся самым последним, когда уже все разошлись, и лекторы неожиданно оказались рядом, заботливо заглядывая мне в лицо:

– У вас ничего не случилось?

Должно быть, они заранее приготовили аргументы для спора и надеялись, что я снова буду мешать. Я вспомнил прошедшие дни, ощущая, как дергается глаз, и ответил, что все прекрасно.

Они пытались меня задержать и, будто бы, беспокоились искренне. Возможно, укол в сторону светлых мне почудился, но я слышал подобное уже не раз. Светлые не справляются. Темные справлялись, а светлые нет.

Дорога от железнодорожной станции к поместью Эмиля раскисла. Река, что текла под старым каменным мостом, журчала между берегового льда, темная и непрозрачная. Я долго стоял над ней, вглядываясь в глубину. Скоро тепло разбудит спящих в омутах рыб и то темное, что еще там спит.

Ладно, признаю, мне не хотелось идти дальше.

Я вспоминал, как мы с Эмилем были здесь в первый раз. Стояла поздняя холодная осень, над твердой промерзшей землей качались метелки трав, а развалины старой усадьбы затягивали сухие стебли хмеля. Заходить в нее было опасно, потому что сверху легко могла прилететь рухнувшая балка, и позже Эмиль все перестроил. Я рыскал вокруг, определяя, нет ли здесь тьмы, а Эмиль, впервые за долгое время повеселевший и раскрасневшийся, говорил, что устал от воспоминаний, и хочет поселиться в тихом уединенном месте вдали от людей.

Тихом, уединенном

Вдали от людей.

Свет, как же раскалывалась моя голова.

Дом, где я узнал столько правды и лжи, и где я чуть по-глупому не умер, разобрали чуть ли не по частям, и на развалинах работала толпа экспертов. Как раз сегодня они сумели вскрыть тайник, откуда достали темные книги, и куратор Илени, который как всегда был в центре событий, смотрел на запечатанные свертки как на дорогой подарок.

– Вы должны опечатать это, занести в реестр, и передать в хранилище для изучения и уничтожения, – напомнил я ему.

Мы в нашем отряде переходили сразу к последнему этапу, чтобы время не тратить. Контроль, я был уверен, последний этап пропустит.

Неподалеку от дома было раскопано несколько глубоких ям. Я отвернулся, ощущая отчаяние.

– Светлый Маро, – женщина-эксперт подвела меня к отдельному столу под навесом, где лежали темные оковы, которые выглядели еще более отвратительно при свете дня, и были изрядно помяты, после того, как я их снимал. Рядом лежало множество непонятных темных штук, заляпанных бурым и изрезанных письменами, и некоторые понятные темные штуки, и некоторые, которые мне случалось испытывать на себе. Мне не хотелось к ним приближаться.

Все поместья темных были разорены. Но тогда, сразу, у нас не хватило сил что-то с ними сделать, и они мокли под дождями, стояли под снегом, и добрые люди вытащили оттуда все, выплеснув на рынок тьму, что годами копилась за стенами. Эмиль был прекрасным коллекционером. Я помнил, как он гордился каждой удачной покупкой, но меня никогда не интересовали подробности. В каждую нашу встречу я мечтал, чтобы он заткнулся.

– Вот это, – эксперт протягивала мне другие оковы, более тонкие, с вычурной резьбой. – Это оковы для светлых. Они более «мягкие» по силе, чтобы держать светлого связанным долго, не искалечив.

Изнутри оковы тоже были мягкими. Обитыми тканью. От такого издевательского проявления заботы мне стало совсем тошно. Так значит, светлые были следующей целью? И кого из наших он выбрал? Я ждал отмашки, когда мне позволят отправиться за Эмилем.

– Мы нашли несколько пробных попыток, – смущенно добавила эксперт.

– Отчасти здесь наша, Контроля, вина, – куратор Илени на темные пыточные инструменты смотрел с вожделением. – Мы наблюдаем за всеми светлыми, оставшимися в строю, а тех, кто сложил оружие и занялся мирной жизнью, упустили из виду. А они тоже продолжают ломаться. Возможно, раны, нанесенные вашему другу, оказались слишком глубоки. Хотя я ожидал вспышку насилия со стороны светлых еще раньше...

– Что вы несете, Илени? Имейте хоть немного уважения к тем, кто сражается и умирает ради вас!

– В том все и дело... – он прервал сам себя раньше, чем это сделал я. – Ну, простите. Я был не прав и не хотел вас задеть. Когда наш темный будет готов к разговору?

От «нашего темного» меня перекорежило. Илени это заметил, и, уверен, теперь он будет говорить так всегда.

– Все, что он вам скажет, будет наполовину ложью.

– Даже с половиной правды можно работать.

Я представил, как темный раскрывает перед Илени бездны тьмы, и Илени бросается в них с головой, и мы наконец получаем возможность избавить мир от зла, и решил, что это наилучшее развитие сюжета.

– Знаете, чего вы добьетесь? Этот темный отлежится и восстановится на наших харчах, а потом сбежит, убив врачей, охрану, всех, кто окажется на пути, потом заляжет на дно, начнет набирать силу и вербовать сторонников, и через полгода у нас будет полноценный темный гнойник, который будет трудно выкорчевать!

Хотя какая ему разница. Сражаться и умирать будет не он.

В глазах куратора Илени мерцали странные огни.

– Контроль учтет все, что вы сказали.

В следующий раз я встретился с куратором Илени, когда через несколько дней вынужденно вернулся в больницу. Мы столкнулись в дверях, куратора сопровождала охрана и милые люди из Контроля, и выглядел он таким довольным, словно скушал своего любимого темного мага на ужин.

– Идите скорее, – прошептал он как заговорщик, мимолетно сжимая мое плечо. – Вас очень ждут.

Я решил, что просто для самоуспокоения мне нужно любым способом напроситься к нему в гости и заглянуть в подвал. А вдруг.

За мое отсутствие все разительно переменилось. Темный был одет в больничную пижаму, его глаза прикрывала повязка, и до моего прихода он сосредоточенно тыкал пальцем в подголовный валик, словно в валике сосредоточилось нечто важное. Когда я вошел, он сразу же повернул голову; я понял, что меня узнали. Темный молчал, и я ощущал, что он недоволен; у меня даже появилось дурное ощущение, что сейчас он будет требовать объяснений, где я пропадал.

– Хочешь знать, о чем мы говорили? – его голос стал громче, но все еще был хриплым. – Они спрашивали меня про темные книги.

Чувство опасности взвыло. Темный полностью пришел в себя. Теперь он стал настоящим врагом. И теперь он, пленник, пытается наладить контакт со мной, вызвать мое доверие, чтобы получить преимущество? Ну что же, умно.

– Одна книга – Книга сезонов – подлинный темный трактат, в который тебе, светлый, даже заглядывать нельзя.

– Залезет мне в мозг, наполнит темным звучанием, изуродует разум, сведет с ума, и я сдохну в мучениях?

– Заболит голова. А потом он залезет в мозг, наполнит темным звучанием, изуродует разум, сведет с ума, и ты сдохнешь в мучениях. Или поумнеешь.

Он растянул губы в улыбке. Я должен был сразу и жестко прервать эту попытку оскорбления, но я застыл в ступоре от этой жуткой неестественной гримасы, и на автомате уверенно ответил:

– Да ладно.

Гримаса исчезла так же стремительно. В его лице теперь я видел нерешительность, которую он то же быстро скрыл.

– Вторая книга – плохая подделка. Третья, Цветочная книга… это копия, но хорошая новая копия в северной традиции каллиграфии. Тот, кто ее составлял, понимал не все, но разбирался в том, что делает.

– Ты намекаешь, что у нас где-то сохранилась темная традиция?

На этот раз темный замолчал надолго.

– Я не знаю, – наконец бесцветно ответил он. – Я пять лет провел в темнице. Это вам должно быть известно.

Он выглядел побледневшим и уставшим, как будто короткий разговор его вымотал.

Я искал в его лице надежду, но ничего не видел. В конце концов, мой враг остался в полном одиночестве. Даже добивать его было стыдно – но необходимо. Как последний жаждущий жить сорняк на распаханном поле. Господин Аллури назначил мне встречу на завтра, а сегодня сильно торопился, на ходу бросив мне, что в Сияющей идут секретные совещания. Я не мог дождаться.

Пока меня не было, из палаты выкинули все веточки, и она стала еще скучнее. В молчании под окном защебетала пташка, не умолкая ни на миг, и темный наклонил голову, будто вслушиваясь. Весна шла своим чередом, даже между этих решеток и мрачных стен.

Я вышел за дверь, чтобы только ее не слышать, перекинулся с кем нужно парой слов, вернулся обратно, и сообщил:

– Вставай и иди за мной.

Темный вздрогнул – но послушно, с тщательно скрываемым внутренним напряжением, встал и сделал несколько шагов, прихрамывая. И остановился на пороге. Я ждал в коридоре, наблюдая, как темный бледнеет все сильнее, но не трогается с места.

– Выходи. Ты можешь выйти.

И только тогда он резко шагнул вперед, словно пересилив себя.

Для нас открыли боковую лестницу. Темный спускался с трудом, опираясь на стену, и по дерганым движениям я улавливал, что ему больно, но не лез с помощью, пока он справлялся сам. Поворачивать назад было глупо. Перед выходом я сунул ему в руки теплую накидку, и темный начал ее комкать, очевидно не разбирая, что это такое и что с ним делать, и мне пришлось забрать одежду обратно, накинув ему на плечи и поясняя каждое свое движение.

– Это одежда. Снаружи холодно. Если ты заболеешь, куратор Илени съест мой мозг.

Хотя темный застыл и не мешал. Но когда я отворачивался, то заметил, как он щупает край накидки, трогает ткань, как недавно подушку.

Ворвавшийся через открытые двери белый свет даже мне показался ослепительным. Темный пошатнулся, и тогда я подставил руку, морщась от того, с какой силой он в нее вцепился. Снаружи был крошечный внутренний двор, буквально в несколько шагов в ширину, с каменными стенами выше человеческого роста, старым одиноким деревом и клочком сумеречного светлого неба далеко вверху. Темный отпустил меня и прислонился к стене; а потом стащил с лица повязку и замер, обратив лицо к небу.

Я не торопил.

Он прикоснулся к стене, собирая выпавший иней; провел по бугристому стволу дерева, как будто для него было важно касаться, ощущать, как будто без этого не мог поверить в их существование, и сказал:

– Почему ты делаешь это?

Как я мог объяснить. Потому что я не выдержал бы пять лет в плену? Я легко мог бы умереть в клетке, никогда снова не увидев солнце, и, глядя на темного, я сам начинал задыхаться? Я выполнял приказ господина Аллури, а выполнять приказы я умел хорошо. Пусть придумает сам, почему это я здесь постоянно должен думать.

– Я вызываю у тебя страх и отвращение, – темный вновь приблизился, отчетливо хромая, и я неохотно подставил плечо, помогая подняться на порог. – Я чувствую, как ты вздрагиваешь, когда я к тебе прикасаюсь.

Я постарался сдержаться. Теперь он явно насмехался.

– И сейчас. Хотя я не могу причинить тебе вред.

Тело горело под кожей. Я знал, что отмыться будет не так уж легко, но я должен был быть стоек, потому что неуверенность – награда врагу, и я сухо ответил:

– Это неважно пред моей миссией светлого.

По опыту известно, что после того, как я начинал говорить лозунгами, со мной старались свернуть беседу. Я этим пользовался.

Мы долго стояли в тишине, и птица на дереве, успокоившись, начала щебетать снова, и темный вновь усмехнулся, на этот раз, печально. С каждым разом эмоции получались у него все лучше.

– Маленькая пташка прилетела издалека, чтобы свить гнездо в тюремном дворе.

Что я мог на это ответить.

На утренней перевязке темный вел себя так вольно, словно делал всем вокруг огромное одолжение, что вообще находится здесь. Я прислонился к стене, наблюдая, как он запрокинул голову, позволяя промыть себе глаза, небрежно поблагодарил врача и перешел к завтраку так спокойно, как мог бы сделать нормальный человек.

Я старался не заглядывать к нему в тарелку. Господин Аллури прислал мне приглашение, и внутренняя сила, проступающая в знаках, начерченных его рукой, подсказывала мне, что чья-то судьба решится сегодня.

– Господин из Правобережья занял место в палате ритуалов? – небрежно спросил темный, не удостаивая меня взглядом.

– Это кто?

– Достроен ли дворец, белокрылая птица на пустошах осенних трав?

– Это где?

– …собрал ли мастер Миори третью антологию древних северных песен, как обещал? Мимоходом, светлый, а ты умеешь читать?

Если он старался меня задеть, то совершенно зря.

– Я умею читать, – обстоятельно ответил я. – У меня даже есть целая одна книга, и я ее читаю. Называется светлый кодекс. Если у меня возникает вопрос, мне достаточно его открыть и прочитать.

– Северная традиция копий книг – сдвоенные знаки под общей чертой и предельная простота, – сказал он после длинной паузы, словно понимая, что перегибает, и я в том же тоне сообщил:

– Я постоянно на заданиях. Мне некогда отвлекаться, и если я что-то не знаю, значит, для моей работы это бесполезно. Если тебе нужна новостная сводка, так и скажи.

Темный убрал поднос в сторону. Повисшее в воздухе напряжение было так же ощутимо, как его темная магия, и я начал первым:

– Ты сказал Эмилю, как устроить темный ритуал?

– Да.

– Так, чтобы ритуал привлек внимание.

– Привлек, – согласился он.

Даже после стольких лет в плену, он сумел использовать шанс.

– Это ты научил Эмиля делать оковы для светлых?

Он в подтверждении наклонил голову, и буднично сказал:

– Они были для тебя.

Я знал, что он желает получить мои эмоции, мое удивление и гнев, и не проявил ничего. Нельзя сказать, что я не предполагал подобного, но это не то, что хотелось бы предполагать. Возможно, Эмилю надоело, что я его не слушаю. По губам темного скользнула мимолетная довольная усмешка, предвосхищая все следующие вопросы:

– И, если твои хозяева не пожелали рассказать тебе больше, большего я сказать не могу.

Это он пытается вбить клин между мной и теми, кто отдает мне приказы? Только придя в себя, темная тварь уже темная тварь.

– И хватит подпирать стену, – он настолько обнаглел, что указывал мне открыто. – Незачем говорить на таком расстоянии.

И я действительно отлип от стены, только чтобы подойти к двери:

– Я пришел сказать, что я здесь в последний раз. Я передам с кем-нибудь новости.

В конце концов, зачем отказывать смертнику.

Я ненавидел новости. Когда мне приходилось их читать, я не видел там ничего нового. Голод на севере, мор на юге, перекрытые дороги на восток, бунты на западном побережье. И бесконечная колонка наших потерь.

К господину Аллури я пришел полностью собранный и готовый отправиться на задание немедленно. Господин Аллури встретил меня в одном из своих рабочих кабинетов, в уютной, почти домашней обстановке, что я воспринял как знак крайнего доверия, и с трепетом вытянулся, вслушиваясь в его значительные усталые слова:

– То, что я тебе скажу, обладает крайней секретностью, Маро.

Приговор последнему истинному темному будет вынесен сейчас, и они исчезнут – наконец-то – навсегда.

…– Вернуть темных?!

Глава 6. Темные не должны возвращаться. Часть 1

Когда я шел к господину Аллури, я постарался одеться торжественно. Мне казалось, что эта встреча будет особенной; я ощущал волнение и душевный подъем, и я взял у знакомых парадные одеяния, в весенних сезонных цветах, светло-зеленом, белом и розовом, и подвесил к поясу кисточку, которую все это время плел в тюремной больнице, и кисточка была такой красивой, что обзавидовался бы весь Контроль.

И вот я стоял нарядный перед моим Командиром и слушал.

Это.

– Точнее, они хотят вернуть хороших, предсказуемых, контролируемых темных, – поправил сам себя господин Аллури, и здесь у меня чуть не случился нервный припадок, но я был стабилен и устойчив, как все светлые, и я это преодолел, и всего лишь спросил:

– Где они таких видали?!

Мой голос не срывался. Я уверен в этом.

– Мне кажется, Контроль здоровых сильных темных с близкого расстояния не видывал никогда, – ответил господин Аллури полностью созвучно моим мыслям. – Но, так или иначе…

– Они хотят откатить все назад.

Мне самому было страшно, как прозвучали эти слова. Какими трусливыми ничтожествами нужно быть, чтобы пустить под откос все, что мы добились такими жертвами. Мы знали, на что шли, когда отказывались от сытой жизни, ломая клетку. Ради мечты, что будущее, только наше будущее, будет выстроено нашими руками… А оказалось, что у кого-то не руки, а клешни, щупальца, присоски какие-то.

– Они хотят использовать этого темного. Заключить с ним соглашение. Сотрудничать. Позволить ему вернуть в мир упорядоченную тьму, чтобы восстановить…

– Баланс.

Господин Аллури поморщился так, будто я сказал ругательство.

– Они видят в темном магистре Юлао спасение.

– И мы это позволим?

– Маро, Маро, – господин Аллури тяжело покачал головой и положил руку мне на плечо, и его рука была так тяжела, словно весь мир лег мне на плечи: – Мне ли тебя учить? Вывези его в лес и убей.

Ночью я не спал, смотря в темноту и бесконечно прокручивая в голове детали разговора.

– …я буду с тобой откровенным, Маро. У нас огромные проблемы. Страна разваливается на части. Мы слишком привыкли, что нас держат за горло и отдают приказы, и мы захлебнулись свободой.

Господин Аллури умолк, словно ему было трудно говорить, но оттого я проникся к нему еще большим уважением. Как полевой командир, я видел лишь узкий круг своих задач: наша светлая верхушка противостояла всему миру.

– Мир не состоит только в борьбе с тьмой, Маро... Беда уже здесь. В столичной житнице, провинции Спутанных трав, пятый год не могут собрать урожай. Колосья только начинают спеть, и их бьет мороз и град. Люди бегут. Пока в Сияющей им еще могут дать кров, работу и пищу, но лишь потому, что нас кормят южные провинции. Я был бы рад увеличить пайки светлым, но склады давно пусты. И мы уже отнимаем у юга все, – мой Командир до хруста сжал пальцы; но это были все эмоции, которые он проявил. – Контроль утверждает, что пять лет назад в темном сезонном святилище остановились весенние ритуалы. Что если провести новый, станет лучше. Власти в панике и готовы цепляться за что угодно. Если им скажут, что надо всем выйти и сплясать танец изобилия, все выйдут и спляшут, потому что это лучше, чем голод. А когда начнется голод, ты знаешь, что придет следом.

Я знал. Я читал сводки.

– Болезни. И тьма.

– Пока соглашательство с темным – всего лишь частная инициатива Контроля. Но если мы станем мешать, нас, светлых, обвинят во всех неудачах. Нами и так недовольны. Но если темный покажет свою гнилую суть; если он покажет, что не способен на сотрудничество; если проведенный ритуал даст лишь губительную вспышку тьмы – Контроль получит сильный удар.

От нарисованной передо мной картины кружилась голова; но я уже видел в ней некоторый смысл.

– Какова вероятность, что темных выжило больше одного? – я долго избегал этого вопроса; но на самом деле я знал ответ еще до того, как господин Аллури произнес это вслух:

– Наши архивисты хорошо постарались, собирая списки. И оказалось, что о судьбе шестой части мы ничего не знаем. Живы они, умерли, бежали или прячутся.

– …но если Контроль выведет их на свет – поймает тварей на этого темного как на наживку – мы добьем их одним ударом!

Расправимся с рассадником мерзости навсегда.

В этом был смысл. Был смысл в безумии Эмиля и в темном магистре Юлао. Весь полный тьмы мир стремительно приходил в порядок, потому что передо мной на пути к прекрасному будущему вновь сияла простая и понятная цель.

– Ты торопишься, Маро, – неодобрительно отозвался господин Аллури. Но он был нашим главой, а потому ему следовало быть предусмотрительным, и я смирил бушующее в душе пламя:

– Когда я шел сюда, я хотел попросить вас отправить меня за Эмилем, но теперь...

– Я не могу отправить тебя за Эмилем. Вы слишком тесно связаны. И я не хочу отправлять тебя с темным, но он не желает взаимодействовать ни с кем больше из нашего знамени, а доверять Контролю нельзя.

Что это за слова такие вообще – доверять Контролю?

– Я готов исполнить миссию, – мне вдруг захотелось склониться перед ним, как люди делали перед темными, но мы оба были светлыми, и я постарался выразить все чувства в голосе.

– Ты – мой верный страж, Маро, – лицо господина Аллури смягчилось, и только глаза оставались усталыми. – Лучше всего будет, если темный попытается сбежать, и ты его остановишь. Но действуй по ситуации: я оставлю решение за тобой. И, Маро, если тебе покажется, что темный становится опасным – немедленно избавься. Неважно, как будет убеждать или угрожать Контроль. Я тебя прикрою. Мои светлые для меня важнее, чем вопли Контроля. Я устал вас терять.

И я понял, что умру, но исполню свою миссию.

Нижний город, Камышовая заводь, стоял на берегу большого старого озера. И на берегу, среди сухих стеблей, были наспех выстроены длинные дома, вокруг которых толпились люди в бедной залатанной одежде. Я и не замечал, что их так много.

Я знал об особых южных дорогах, о вагонах с зерном, которые прибывали ночью, чтобы не привлекать внимания, и ехали дальше на север, и об отрядах светлых, которые были отряжены на их защиту. Север просил о помощи уже сейчас.

Пока в Сияющей люди еще не дошли до того, чтобы захватывать грузовые поезда силой. Пока.

Но никто не обещал, что будет легко. Это все еще лучше, чем было. По крайней мере, я мог просто идти по улицам, не боясь, что меня схватят и казнят.

Все ставни в кабинете куратора Илени были подняты. На столике в высокой вазе стояли ветки цветущей сливы с привязанными бумажными полосками.

– А вы знаете, что это часть темного ритуала контролируемого пробуждения? – я тронул бумажную полоску, читая первые строфы «сны под снегом». Все эти ветки, цветы, деревца в кадках – всего лишь средство управлять природой и указывать ей.

– Вы везде видите плохое, – куратор Илени вышел из соседней комнаты с подносом в руках, и поток солнечных лучей ворвался следом за ним.

Куратор Илени все еще носил зеленый и светло-зеленый цвета на домашней накидке, подчеркивая дружескую встречу, на которой не надо соблюдать сезонные традиции. На подносе стоял чайничек; куратор Илени аккуратно растер в ступке сушеные белые цветы, смешал их с чайным порошком и разлил по двум чашкам.

– Темный магистр Юлао желает, чтобы его сопровождали вы. Он доверяет вам.

Над чашками курился парок. На вкус зеленоватый чай горчил и пах жасмином и лимоном. На лицо куратора Илени постоянно выползала улыбка, которую он не мог сдержать:

– Длительный плен неизбежно оставляет раны и уродует психику. Магистр Юлао был близок к слому и потому уязвим, а вы освободили его, вы спасли его и вывели из тьмы страданий на свет. Ваш образ глубоко отпечатался у него внутри. Он успокаивается, когда вы рядом. Он хочет держать вас вблизи. Это неподконтрольно разуму, это сфера подсознания, которая нам неподвластна.

Ну пошло волшебство.

– Или же он разыгрывает перед нами доверие. И слабость.

Я бы так сделал на его месте. Притвориться, что расположен ко врагу, заставить смягчиться к себе в ответ, и тогда исподтишка ударить. Так поступают темные – отчего бы им так не поступать.

– …не могу полностью отрицать такую возможность. Но переоценить препятствие ничем не лучше, чем недооценить. Гениальный притворщик, которого вы описали, не провел бы пять лет в подвале светлого мага Эмиля. Темный магистр Юлао был прямолинеен – та его черта, о которой мы знаем. Его нынешние реакции нестабильны, но вполне искренни. Он расположен работать с вами…

– Или же он будет рад избавиться от человека, который оказался свидетелем его унижения и слабости. И потому постоянно будет напоминать об унижениях и слабости.

– Тоже не могу отрицать. Но я провел эксперимент! Вас удалили от нашего гостя на несколько дней, и тогда…

– Что? – мрачно осведомился я, и Илени слегка передернул плечами, будто вспоминая неприятное:

– Перемена действующих лиц ему не понравилась. Когда вы не появились в обычное время, он начал нервничать, и в дальнейшем его враждебность и недоверие к нам… и к вам… заметно возросли. Ваше отсутствие он воспринял как наказание по непонятным ему причинам, из чего следует, что он ассоциирует вас положительно…

То есть темный хамил мне не потому, что знал, что ему за это ничего не будет, а потому что был на меня в глубокой обиде? Я и раньше подозревал, что мышление куратора Илени отличалось нестандартностью, но раньше оно все-таки было более человеческим.

– А скажите мне, куратор Илени, правильно ли отправлять на задание столь травмированного нестабильного человека? Да еще, зная прошлое, в паре со мной? И этично ли ставить над людьми эксперименты?

– Все хорошо, – ласково ответил куратор Илени. – Я подписал заключение, что можно.

– Вы его боитесь, – внезапно осенило меня. – Вы даже не дали ему восстановиться. Вы хотите его использовать, пока темный не вошел в полную силу, пока он вынужден вам подчиняться.

Он опустил взгляд, размешивая лепестки в своей чашечке, и улыбаясь полной внутренней загадки улыбкой, потому что никто в самом деле не понимал, что в голове у Контроля, этих людей, которые просто сидят на веранде и пьют чай и считают, что знают все лучше всех.

– Что бы вы о нас не думали, мы вас внимательно слушаем, светлый Маро. Мы разумно осторожны.

Я отставил чашку, из которой едва пригубил, и встал, смотря поверх его головы. Я не был уверен, что мы встретимся снова, но мне хотелось оставить за собой последнее слово, и хоть как-то защитить себя и всех светлых разом:

– Ваш баланс – полная чушь. И ваше возвращение темных – полная чушь. Вы называете меня жестоким, когда я уничтожаю тьму, но для меня человеческая жизнь в приоритете. И если любые внешние силы угрожают людям, то тем хуже для них. Потому что я в самом деле люблю людей, а не свои извращенные представления о добре.

Куратор Илени тоже отодвинул чашку, складывая руки в широких светло-зеленых рукавах на коленях, и кротко вздохнул:

– А вы уверены, что ваши старания кому-то нужны?

Не понял.

– Видите ли, я тоже люблю людей. И я считаю, что людям нужно разнообразие. Постоянно нужны новые вызовы, чтобы их преодолевать. А еще я люблю светлых. Светлые – моя слабость. Но таким порядком светлых скоро не останется, светлый Маро, и я вынужден что-то делать! И признайте наконец правду. Власть темных держалась на силе и страхе. А вас, светлых, не боятся. И вы никогда не станете для людей достаточно хороши, как бы вы не старались, потому что никто не способен идеально соответствовать чужим ожиданиям. Но! – он резко хлопнул в ладоши, вновь возвращаясь к прежнему оживленному тону: – Вернемся к нашим делам. У вас перед магистром Юлао есть преимущество, и мы будем думать, как это преимущество сохранить. Важнее всего – не смейте его жалеть…

Он бросил на меня полный сомнения взгляд.

– Но с этим у вас сложностей не будет. И дальше…

Меня втягивали в мутную историю.

Господин Аллури вручил мне верительные грамоты, которые давали широкие права и возможность требовать помощь у любого светлого отделения; верительные грамоты, но рангом ниже, отдал куратор Илени. Впрочем, страна сейчас была в таком разобранном состоянии, что были места, где никакие разрешения не имели силы. Еще мне досрочно отменили недопуск к работе.

Я заплатил за жилье на два месяца вперед, обновил указания на случай своей смерти, написал письма всем родственникам, друзьям и знакомым, отправил подарки, которые хотел отправить позже, прибрался в кабинете, чтобы моему преемнику было проще и приятнее принимать дела, и решил, что готов.

Глава 6. Темные не должны возвращаться. Часть 2

Мне было интересно, каким образом Контроль договаривался с темным, особенно та часть, в которой куратор Илени посвящал темного в свою концепцию равновесия. Я не смог бы всерьез рассказывать такую чушь.

Темный стоял у окна уже одетый. Я давно заметил, что он старался лишний раз не двигаться, словно более безопасным ему казалось замереть на месте. Хотя он столько лет провел скованным, так что... так что... На нем была простая белая маска с черными линиями; это была наша светлая маска, потому что светлым, попавшим в плен, темные часто уродовали лица, чтобы было нельзя скрыться, даже сбежав. Она стала нашим символом; чем-то вроде знака сопротивления и знака страданий, и видеть ее на темном было злой иронией.

Маска позволит ему отгородиться от чужих взглядов – так сказал куратор Илени – позволит чувствовать себя спокойнее, и снизит агрессию. Я с трудом отвел взгляд и кратко сказал:

– Идем.

Мне совершенно не хотелось с ним говорить, и мне не о чем было с ним говорить. Я не представлял, каким образом я буду изображать сотрудничество, но ради дела следовало придумать.

Темный последовал за мной после заметной задержки. На этот раз порог он переступил решительно, и двигался не так скованно, как раньше, и хромота как будто исчезла. Я остановил его только перед внешними дверьми:

– Пока ты рядом со мной, тебе не причинят вреда. Но я обязан предупредить. Сейчас ты выйдешь в город, и вокруг тебя будут люди. Если ты попробуешь на них напасть – я убью тебя на месте.

Пока я еще способен это сделать. Темный наклонил голову, но, не видя его лица, я не мог бы точно сказать, что это обозначало.

Отряд Контроля ждал нас во дворе.

Решение не отпускать с нами светлых было правильным. Будь здесь светлые Знамени, темный магистр Юлао прожил бы ровно столько, сколько потребуется, чтобы сделать шаг за тюремные ворота. С теми, кого навязал Контроль, я перезнакомился заранее; по мнению Контроля, они были полностью готовы для важнейшего задания, по моему мнению, они были полностью готовы к тому, чтобы путаться под ногами и слушать то, что внушит им темный, а потому были двойной обузой. С ними шло несколько бывших светлых из восточной провинции Тива, с забавными украшениями в волосах и татуировками на лицах, и мне все время хотелось спросить, как они докатились до жизни такой.

При появлении темного они замешкались. Я ощутил, как покалывает кожу, концентрируясь, темная магия, и встал вплотную, готовясь вмешаться в любой момент. Опасный момент вспыхнул и миновал; командир отряда чуть выдвинулся вперед и почтительно, но без подобострастия, представился:

– Мое имя – Нэацу из провинции Спутанных трав. Мы будем сопровождать вас и оберегать от опасностей.

Темный не отреагировал никак.

Я понимал, что заранее настроен к контролерам пристрастно, но ничего не мог поделать. Мой собственный отряд уже долгое время не выходил на связь, и я волновался за них.

Мы, светлые, были уязвимы, и мы выживали, действуя вместе, и поэтому мы поддерживали в городах почтовые отделения, чтобы постоянно сохранять контакт. Контрольная дата еще не минула, но я все равно волновался. Мои светлые иногда работали без меня, их вели Марена и Мартин, но я был командиром, и я бросал свой отряд. Они были моей ответственностью, и я не мог их потерять.

Как я мог потерять Эмиля, последнего из моего старого отряда?

Я убеждал себя, что его падение началось не вчера; Эмиль вернулся на развалины и забрал темного сразу, а значит, гниль была в нем с самого начала. Но чувству вины было все равно. Эмиль постоянно был рядом – и его жизнь выпала из моего поля зрения. После войны многие светлые покидали службу и возвращались к мирной жизни; Эмиль ушел из светлых и перестал быть нашим.

Эмиль должен был держать пленника в своем старом доме на Хвойной заставе. Вряд ли он был способен управиться в одиночку, и тем более перевезти пленника сюда, в Камышовую заводь. Ему помогали.

Весь первый год после войны слился для меня в одну полосу. Сначала меня не выпускали из больницы и недобро обещали, что я не выкарабкаюсь; потом я возвращался с заданий, только чтобы отоспаться и выслушать Эмиля, то есть сначала выслушать, а потом отоспаться, если оставалось время. Я обитал, как и многие светлые тогда, прямо в светлом отделении – у Эмиля был собственный дом в городе. Сейчас я припоминал, что кто-то следил за домом, прибирался, готовил еду; и, с трудом выуживая чужие слова из памяти, я вспомнил, как Эмиль рассказывал, что нашел старых слуг семьи, которые сумели выжить. А значит, они видели много плохого, были верны Эмилю и ненавидели темных.

– Господин Маро!

Я очнулся и понял, что все стояли и ждали, пока я додумаю мысль.

Ворота открывались перед нами очень медленно. Темный только сделал несколько шагов наружу и вдруг пошатнулся, заваливаясь на меня. Я стиснул пальцы на рукояти меча, едва не вырвав его из ножен, но темная тварь уже снова встал на ноги и пошел дальше.

Чтобы успокоить бешено бьющееся сердце, потребовалось больше времени. Слова куратора Илени о сотрудничестве не имели никакого веса. Темные магистры не имели привычки оставлять в живых врагов, особенно тех, кто видел, как у темного магистра закружилась голова.

Мы отправлялись ранним утром в установленный для города день отдыха, и потому город еще спал, а на улицах почти не было людей. Утренний ледок хрустел под ногами. На станции тоже было пусто, потому что ее заранее оцепили. Старый паровоз, громыхая, едва подполз к платформе, и вдруг издал резкий свист, и темный толкнул меня и напряженно замер.

Темные магистры определенно не оставляют в живых тех, кто видел, как темного магистра пугает громыхающий поезд.

Мне хотелось схватить его за руки, заломить за спину и так держать, чтобы он не смог и дернуться. Именно такого обращения ждал от меня темный, но я не собирался оправдывать его ожидания, и я напоминал себе об этом, когда стоял так близко, чтобы касаться его локтем, но не ближе. Темный как будто успокаивался.

Два вагончика были старыми еще до войны. Один был полностью наш: Контроль сразу уместился в одном конце, а мы с темным в другом. Бывшие светлые подсели ко мне и попытались завести разговор об общих знакомых аж на Хвойной заставе, но я не слишком вежливо выпроводил их к остальным. Паровоз долго пыхтел, а потом все же со скрежетом сдвинулся, набирая ход. За решетчатыми ставнями замелькали дома пригорода; потом мы довольно долго ехали по темному ущелью, а следом вырвались на равнину, покрытую прошлогодней травой. Именно отсюда начиналась родная провинция Нэацу, с ее бесконечными полями.

Темный стащил перчатки и ощупывал спинку сиденья; потом он переключился на окно, ощупывая ставни и то и дело касаясь защелки, но постоянно убирая руку. Его пальцы все еще были забинтованы, и, похоже, плохо действовали. Или же он боялся. Я следил за бесплодными попытками, пока сам не разозлился, а потом потянулся к защелке – темный отпрянул, а защелка была ржавой и заевшей – и поднял ставень. Из открытого окна ворвался холодный ветер.

– Если станет холодно – скажешь, – слова сорвались прежде, чем я понял, кому их говорю.

– Мне не холодно.

Это были первые слова, которые темный сказал. Его голос звучал все еще глухо, но четко – и очень нехорошо напомнил мне голос темного магистра Юлао. Но в голосе темного магистра Юлао была напористость и сила, и высокомерное веселье, и ничего из этого не было сейчас.

Темный снял маску и подставил лицо ветру. Его зрачки расширились так, словно старались поглотить весь мир, и я не выдержал:

– Что ты видишь?

Паровоз стучал, вагончики ехали, темный молчал долго.

– Контуры. Образы. Весь этот мир чертит тьма, и он мой.

Скромно, но кто бы сомневался.

– Этот мир мой, потому что я часть мира, – понятия не имею, с чего темный взялся объясняться. Он вцепился в край окна и словно с мукой процедил: – И я. Принадлежу. Ему.

Я посмотрел на сведенные судорогой пальцы, которые он теперь даже сжать был не в состоянии, и буднично уточнил:

– Точно не холодно?

Мы не поладим.

День никак не мог начаться. Облака только становились ниже, прижимаясь к земле, а под ними копились сумерки. Мы должны были доехать на поезде до озерной станции, а там пересесть на паром, а дальше либо рано остановиться в деревне, либо подняться до следующей ночевки. Все зависело от состояния темного и от моего настроения.

На очередной станции поезд стоял очень долго. Наши из отряда пошли проверить, в чем дело, и тоже пропали. Оказалось, ночная буря повалила на пути старое дерево.

Темный все еще смотрел наружу, жадно припав к окну. Его мир был так долго замкнут подземельем и больничной палатой, что, должно быть, даже голое поле, два голых дерева и жалкая деревушка вдалеке были желанной картиной. Я поднялся и сухо бросил:

– Пошли.

Он шел за мной неуверенно, как будто не веря – а зря – но по лесенке спускался вполне ловко. Облака шли так низко, что, казалось, цепляли метелки трав. Как только мы оказались на платформе, с неба посыпалась снежная крупа, и я накинул капюшон.

Темный подставил ладонь, ловя снежинки. А потом запрокинул голову, закрыв глаза. В дневном свете он выглядел еще более болезненным и изможденным.

Он забыл маску, и один из машинистов уставился на него во все глаза, и я грозно зыркнул в ответ, заставив человека отойти. Увечья – не зрелище для развлечения.

Крупа сыпалась так густо, что скоро скрыла холмы, и деревушку, и паровоз едва проступал черной громадой, а дорога обрывалась впереди в белом сумраке. Оттуда доносился приглушенный стук топоров и скрежет пил. Я пошел на звук, но не дошел – мне преградили путь два контролера.

– Мы скоро поедем. Нам приказано не давать вам отвлекаться, – прямолинейно сказал один. Темный за спиной хрипло хмыкнул.

– Светлый Маро известен тем, что способен найти тьму повсюду, а мы не можем задерживаться, – так же прямолинейно сказали контролеры ему, и я аккуратно взял их под локотки и поволок за собой. Я запретил темному общаться с контролем, а контролю хоть кто-то запретил общаться с темным?

– Отвлекая его внимание на себя и вмешиваясь в ваше взаимодействие, вы нарушаете планы куратора Илени, – внушение я делал очень тихо и очень зловеще. – А вы знаете, что куратор Илени делает с теми, кто ему мешает?

Я не знал, но, судя по их побледневшим лицам, они знали.

Пути уже расчистили. Дальше дорога шла по старому мосту, под которым журчал темный ручей. Туда сбросили ветки, образовав запруду, и вода крутилась в водоворотах.

– Здесь нет тьмы, – нервно сказал контролер, которого я все еще держал. Я вгляделся в переплетение ветвей и резко предупреждающе крикнул, бросившись вниз.

Трое машинистов и двое контролеров отложили пилы и топоры и остановились на берегу ручья, опустились на колени, и легли в воду лицами вниз.

Людей вытащили из воды, но очнулись они только тогда, когда я раскидал ветви, сложившиеся в строфы песни покоя и очищения. Случайно или неслучайно – возможно, было что-то такое на дне ручья или же в нем самом, когда он только разбил лед, вырвавшись на свободу. Жертвы темного заклятия утирали мокрые лица и ничего не понимали. Впрочем, как и всегда. Отряд из Контроля подозрительно озирался кругом и теперь видел опасность в каждой щепке.

А где темный? Я потерял темного? Суток не прошло, а я уже потерял? Прекрасно, мастерство не потеряешь. За это время темный мог бы уже умчать навстречу свободе, чтобы я справедливо его ловил, но он даже не пожелал отлипнуть от вагона, наблюдая за происходящим со сложным выражением лица.

– Впечатляюще, – сдержанно сказал он.

Если он раньше не верил доброму куратору Илени, что мы готовы вернуть темных, то теперь поверил.

– Надень маску, – настойчиво напомнил я, когда мы вернулись на места. Темный взял маску, очерчивая контур пальцами, и спросил:

– Мое лицо настолько уродливо, что на него невозможно смотреть?

Да и на прежнюю его самодовольную рожу смотреть не хотелось.

Я смешался, не в состоянии ответить. Внешность темных никогда не была для меня уродливой или красивой – это была внешность врага. Рубцы и бугры уже разгладились, а гниющие раны затянулись, но его кожу по-прежнему покрывала бледная сеточка шрамов, и это выглядело неприятно. Но, что гораздо хуже, его лицо постоянно неуловимо менялось – словно через темного пыталось проявить себя множество форм, которые обычный человеческий глаз был не в состоянии охватить во всей полноте.

– Для темного сойдет, – выбрал я самый нейтральный ответ. – Но маску надень.

Поезд простоял еще некоторое время. В вагон принесли горячий чай и вареные клубни.

– Так значит, ты видишь тьму, – сказал темный маг.

Я не вижу тьму. Это тьма повсюду, куда я смотрю.

– Я внимателен.

– Мне не хватало такого человека в команде, – по обычному монотонному голосу было не разобрать, издевается ли темный, или просто забылся. – Люди, обычно, слепы.

– «Мама, меня нанимают на работу»? – я хмыкнул и отвернулся к окну. – Но как ты не заметил?

– Я заметил. Но зачем мне обращать внимание на мелочь, которая не может мне повредить?

Мелочь. Он назвал это мелочь. Но ерунда, чуть не погубившая пять человек, сейчас очень даже могла ему навредить.

– Вы уничтожили то, что не понимаете, и остались с тем, с чем не можете совладать, – по его лицу скользнула тень злой насмешки. – Почему ты до сих пор обычный командир отряда? Впрочем, я знаю. Управленец высшего уровня должен видеть полную картину. А тебе ставят цель, и ты несешься к ней, не видя ничего вокруг.

Можно было дать ему по зубам, и кто-то так бы и сделал, но это было низко, и меня слова темного не тронули. Я был светлым, и я точно знал, кто я, и в чем моя цель, а он был просто раненым зверем и дерзил от безысходности.

Его зрачки пульсировали, то сжимаясь, то расширяясь, и рваные края двигались в совершенно неестественном движении:

– Но, раз у тебя иное мнение, то почему, светлый, ты мне помогаешь?

Это был опасный вопрос. Это был первый вопрос, который бы я себе задал.

Изобразить обожателя темных я не сумею. Изобразить, что я ощущаю вину за сотни убитых темных? Никакую вину я даже близко не ощущал, наоборот, вспомнить приятно. Но я собирался дать ему нечто лучшее, чем убежденность. Сомнение.

Ведь еще больше, чем принимать подхалимство и верность, темные любят сбивать с пути. Крепко держать жертву и смотреть, как в ее глазах умирает все, во что она знала и верила. Нет большего лакомства, чем чужие принципы; и если темный увидит в них брешь, то вцепится и будет ломать, ломать, пока не растопчет в пыль. Подчинит себе. Это вызов и это цель.

Я молчал достаточно долго, чтобы это было принято за нежелание отвечать, и ответил достаточно твердо, чтобы это было признаком желания что-то скрыть:

– Это не мой выбор. Это мой приказ.

Он поверит, что в глубине души я признаю необходимость темных. Или же он захочет поверить и захочет, чтобы я это признал. Ведь эти скоты даже мысли не допустят, что можно обойтись без них.

Узкое длинное озеро лежало между холмами. К паромной переправе мы доползли уже после полудня, и здесь появились люди. На дощатой платформе сидели крестьяне с мешками, угрюмые лесорубы, и ждали только нас.

Я уже подумывал заставить паром сплавать два раза – в известной задаче, перевезти на тот берег светлого, темного и нормального человека и пять лет назад перевозить следовало темного, а все остальные пусть идут ножками, или плывут, в общем, кому их судьба интересна, и сейчас лучше было всех вместе не собирать. Но мы, светлые, обычных людей в сторону не двигали, и это только привлекло бы внимание.

Нас пропускали, расступаясь. Я чувствовал, как гудит темная магия как натянутая тетива, в любой момент готовая сорваться. Темный снова начал двигаться резко и дергано, словно позабыв, как ходить; его первая встреча с обществом прошла неудачно, потому что первым он встретился с одной из котомок, неаккуратно ее задев. Я сразу же отпихнул котомку в сторону, прикрывая темного, и хмуро сказал приподнявшемуся человеку:

– Что?

Как и положено светлому, мои слова были мудры и убедительны, потому что человек молча собрал свои вещи, забрал топор, и ушел в другой угол парома.

– Зараженный, – тихо зашептались крестьяне в залатанной одежде, и я понял, отчего они так косились на темного. И что мне нужно следить не только за тем, носит ли он маску, но и за тем, надел ли он перчатки.

Руки темного выглядели страшенно – в бинтах с пятнами мази. Я рывком стащил свою перчатку и обхватил голой рукой его руку, поднимая выше. Темный не сопротивлялся и вел себя как неживая кукла.

– Не заразен. Есть еще вопросы?

– Пусть снимет маску, – нахально предложил кто-то.

А если бы под маской был искалеченный светлый – каково ему было бы это выслушивать?

– Вы хотите, чтобы человек, пораженный темным проклятием, снял маску? – спросил я с большим вниманием, и дальше паром плыл в умиротворяющем, хорошем, полном молчании. Люди думали о своем поведении, и каждый раз вздрагивали, когда я на них смотрел. Наверное, их мучила совесть.

Озеро тихо лежало между холмов, будто спало. Гладкую поверхность покрывали прозрачные льдинки, и паром развигал их бортами, оставляя за собой след.

Озеро было глубоким. Когда я смотрел вниз, то видел только тьму.

На краю платформы стоял большой самострел. Он был грозным, старым и ржавым, и, по-моему, его никогда не поворачивали. Может быть, боялись на него даже дышать. Или считали, что раз его заклинило в одном положении, то так и надо. Тьма должна была проникнуться одним его видом: впрочем, вздумай на паром напасть тьма, людей бы ничего не спасло. Зато один вид оружия их успокаивал, а значит, стояло оно здесь не зря.

Как и положено светлому, я выглядел как человек, на которого можно положиться, и потому люди передо мной расступались, чувствуя за мной силу, уверенность, профессионализм. Ну, или они меня боялись.

Я согнал с места стрелка и сам встал рядом с самострелом. Повернуть его стоило больших усилий, зато потом я свободно водил им туда-сюда. Снег пошел хлопьями, и они ложились на воду и плавали там, прежде чем утонуть, и холмы выглядели тихими и умиротворенными, когда я смотрел на них через прицел.

Через окошечко прицела все выглядит лучше.

Весь мир стал медленным, нездешним, словно заколдованным. Снег поглотил все звуки; озеро поглотило цвет снега и стало мутно-бирюзовым. От парома шли волны, и снег на воде завивался в водовороты, в узоры.

Первый взрыв эхом разлетелся по холмам, встряхивая снег с веток. Вверх взметнулся столб воды.

Вообще, я не ожидал, что оно работает.

Снежный узор растекся по всей поверхности озера, и белые щупальца, потянувшиеся к парому, почти охватывали платформу. Я перебил самое большое, и теперь, в разрыве, под чистой водной гладью, были видны тени, скопившиеся в мутной бирюзе.

Темный рядом прерывисто выдохнул и вытянулся. В его движениях проглянуло что-то хищное: он придвинулся к ограждению, ловя каждое движение на воде и двигая голову вместе с тем, как я чуть сдвигал самострел. Даже в безликой маске и безликих наших форменных тряпках он выглядел чем-то выделяющимся. Как ядовитый паук среди блеклых беспомощных мотыльков. Я думал о том, следовала или тьма за ним по пятам, или же он намеренно притягивал ее к себе.

Я выстрелил снова; главный узор разделился на два, двумя водоворотами приближаясь к парому. Темный резко кивнул головой, словно давая одобрение; он сжал руки на ограждении так, что на перчатках снова проступили пятна, то ли от мази, то ли от крови и гноя от лопнувшей кожи.

Тьма была рядом, я чувствовал это: равнодушная, жестокая и бездонная, как озеро. Я провел самострелом вверх-вниз, выцеливая центр; легко сдвинул еще, и темный не выдержал:

– Левее!

Естественно, левее я брать не стал, хотя так было правильнее. Новый столб воды поднялся еще выше, и грохот заметался между холмов, срывая с озера заколдованную завесу. Снежные узоры разорвались, превращаясь в широкие снежные завитки, по озеру прошли беспорядочные всплески, нарушая покой, и оно вновь стало обычным.

Конечно же, темный мог определить тьму лучше. Но мне неплохо удалось и без него.

– Озеро просто пробудилось, – сообщил темный, когда мы уже сошли на берег. Он говорил прерывисто, словно ему не хватало дыхания, но увлеченно. – Потому что озера окрывают глаза весной. Оно хотело понять, что это за мусоринка попала в его глаза.

Я грустно посмотрел на него. Что бы оно ни хотело – я не дал шанса. Темным светлых не понять никогда. Тот, кто не успел ударить первым – тот умер.

Приозерная деревня выглядела печально. Мокрые почерневшие хижины под соломенными крышами беспорядочно сбились вместе, а многие изгороди покосились. Неудивительно, что бедные жители так косо смотрели на чужаков.

Гостевой дом стоял на склоне холма. С моим отрядом я бы за световой день добежал до самого храма, но тучи отливали синим, и я чувствовал в них мягкий холод готового выпасть снега, а идти под снегом и дождем по холмам с отрядом из Контроля и темным не было ни малейшей охоты. Я не был уверен, что темный путь выдержит; можно было бросить его на дороге, но что скажут о светлом, который бросает спутника на дороге.

Раз мы светлые.

Должны соответствовать. Мы выбрали это сами.

– Скоро пойдет сильный снег. Остаемся на ночевку здесь.

– Снег начнется с началом сумерек и продлится до полуночи, – тихим голосом сказал темный, и все одновременно посмотрели на него. Конечно, темный мог определить точнее, но он не должен был влезать в мое принятие решений.

– Остаемся на ночевку здесь, – повторил я.

Я лично прошел по всему дому, проверяя комнаты, и подобрал для темного ту, что запиралась. В стенах здесь были такие щели, что темный мог бы оторвать пару досок и сбежать, но для вида я планировал поставить охрану.

Я оставил темного под контролем Контроля всего минут на десять. И, хоть на краю разума маячила тревога, что я вернусь и найду гору трупов, я решил, что риск незначителен, и хотя бы бывшие светлые из Тивы не позволят темному напасть.

То, что что-то не так, я ощутил еще на лестнице. Светлые не позволили, о, нет. Светлые напали сами.

Светлые прижимали темного к стене, стояли с боков, а один из них, Сона, стоял перед ним, и я как раз успел увидеть, как он резко бьет темного в живот:

– ...ты, мразь, должен молчать!..

Я ворвался в их круг, схватил Сону за шиворот и отшвырнул назад. Светлые, светлым чутьем почуяв перемену обстановки прижались к стенам. Сона рванулся обратно, и я с наслаждением бросил в пышущее яростью лицо:

– Ты отстранен.

Свет, хоть кому-то из них это сказать. Его лицо разом лишилось красок, и я уже знал, что услышу дальше.

– Предатель!

Ну, я был готов.

– Охранять, – я повелительно указал контролерам на Сону. Темный продолжал стоять, опустив голову, и я ухватил его за предплечье, в который раз удивляясь его податливости. Показывать ему ссору между светлыми я не собирался. Командир Нэацу, все это время растерянно стоящий невдалеке, поспешно отступил, и я на ходу сквозь зубы бросил: – За мной.

Я был готов к обвинениям, но от того удар не вышел слабее. Вот так я выгляжу для светлых – перебежчиком, стелющимся перед хозяевами-темными? Я не мог раскрыть, что таков план – но во мне так легко усомниться?

Я запихнул темного в комнату, задвинул засов, и приказал контролерам его охранять, и пригрозил, что если они ступят внутрь хоть на шаг, я запру их всех вместе в сарае и сожгу, не дав написать даже прощальный доклад.

И, кипя от злости, вернулся обратно.

Нас, светлых, никто не заставлял быть хорошими. Мы назывались так, чтобы отличаться от темных, и мы приняли наш кодекс, чтобы отличаться от темных. Потому что если мы будем поступать как темные, если мы не сможем предложить людям ничего лучшего, чем темные, зачем и за что нам бороться?

Врезать обнаглевшему темному было логично и оправданно, раз мы враги, а жестокие времена требуют жестоких мер – Если бы мы были на равных, но мы не были на равных, и это было нисколько не оправдано в глобальном смысле. Каждый из нас – частичка будущего мира, лицо будущего мира, а что это за лицо, издевающееся над пленником.

Пусть мы строили наш счастливый мир с кровью на руках, потому что во время войны мягкими быть нельзя, иначе разорвут, не было смысла опускаться еще ниже.

Именно об этом говорил светлый кодекс. Я верил в его правоту, и в целесообразность, и немного в счастливое будущее, хотя не думал, что успею его увидеть.

Сона нервно ходил по комнате, и сразу бросился ко мне.

– Простите меня! – он был изрядно напуган. – Но этот темный, он…

Темный магистр Юлао серьезно отметился в восточных провинциях. И в северных, и в южных, и в западных, очень активным он был, этот молодой магистр Юлао.

– Ты был светлым много лет. Если твоего доверия не заслужило ни светлое знамя, ни Контроль, что ты делаешь среди нас?

А этот вопрос я с удовольствием задам куратору Илени. Очевидно, он поделился с бывшими светлыми только текущим заданием, а желанием вернуть темных не поделился, в чем я видел примечательный образец лицемерия.

– Но этот темный, он...

– Назвал мои способности впечатляющими?

– Да!

– Предсказывает погоду?

– Да! Он разговаривает! Он смеет говорить без разрешения! Он смеет открывать рот рядом с вами, с нами, он смеет, – Сону начало трясти, – жить! Столько наших мертво, а темная сволочь ходит по нашей земле. И он еще указывает вам, как бороться с тьмой!

…я гладил его по голове, утешая, и тоскливо глядел в стену. Я старался быть хорошим командиром, таким, как господин Аллури: господин Аллури говорил мудрые слова, с которыми невозможно спорить, и все шли исполнять его приказы широкими шагами с чистотой в сердце и сиянием в глазах. У меня получалось что-то другое.

– Командир Маро, вы должны быть с нами, – Сона бормотал сквозь всхлипы, но к сожалению, разборчиво, – Мы не должны такого допускать. Темные больше никогда не должны подняться. Темные должны трястись от страха в нашем присутствии. Мы должны вбить в грязь любой росток…

С чистотой во взоре и сиянием в сердце Сона только что избивал пленника. Но как я мог обвинять его в том, что с удовольствием сделал бы сам?

Безгласные бесправные тени. Учел ли куратор, что многие светлые если и готовы вытерпеть темных, то только на таких условиях. Слова Соны вызывали однозначно нехорошие воспоминания – подобную программу я слышал от темных, и как же они обижались на ответную реакцию.

Мы слабы, нас вбить в грязь не получилось, трястись от страха из-за темной гнили, ха, еще что-нибудь смешное расскажите.

– Ты поступаешь недостойно, Сона.

Он вздрогнул.

– А твое самоуправство едва не поставило нашу миссию под угрозу. У тебя есть приказ, и ты обязан его выполнять. Этот темный – ценен. Мы выполняем строго секретное задание, противостоя ужасной угрозе...

Безумным идеям куратора Илени. Но как еще я мог объяснить.

– Так значит, это правда? – совсем неуверенно спросил он. – Угроза? Тьма все сильнее... Неужели все настолько плохо, что мы вынуждены обратиться к темному, к этому темному?

Зря я так сделал. Теперь рядом с выдуманным Балансом с одной стороны и пока эфемерной охотой на темных с другой, посередине будет стоять Неведомая Угроза.

– Ты покидаешь отряд и возвращаешься в Сияющую, где получишь от господина Аллури все объяснения.

Мой Командир, простите.

Другие светлые из Тивы ждали в коридоре.

– Вы сопроводите контролера Сону обратно в Сияющую. Проследите, чтобы с ним ничего не случилось по пути, – приказал я им.

Итак, от опасных я избавился. Остались бесполезные.

– Я сожалею, – печально сказал командир Нэацу. Я был полностью уверен, что если бы мы добились успеха, благодарности бы принимал Контроль, а если бы Сона забил темного насмерть, то все бы считали, что это сделали светлые.

Куратор Илени подобрал удивительный отряд – там были люди, которые не думали вообще, и люди, которые думали слишком много, но о своем. Охранники у комнаты темного стояли навытяжку и как будто в самом деле старались, но в моих глазах это уже не могло их исправить.

– Вы потеряли мое доверие. Завтра я и темный идем к святилищу без вас.

Нэацу не решился спорить.

Я не мог перестать думать, почему темный не сопротивлялся. Против светлых с численным перевесом, пусть и бывших, он бы сейчас не справился, но он не должен был так безучастно принимать побои. Он сдерживал себя, чтобы потом ударить исподтишка? Или же Эмиль сумел вбить в него принципы подчинения?

Эмиль мог бы.

«Эмиль должен был это сделать. Иначе он не сумел бы удержать темного магистра в плену. Это светлых на самом деле тяжело заставить; власть и подчинение – это одно и то же, и обе стороны заложены в темных. В больнице он напал инстинктивно и сам же остановился; у него определенно есть какой-то блок».

Так сказал куратор Илени. По-моему, куратор Илени мог объяснить что угодно через что угодно.

«Он вас тоже боится, вы этого не замечали?»

Вот, о чем я говорил.

Темный стоял там же, где я его поставил. Сона бил всерьез, но вряд ли темному это могло повредить. Это было бы очень неудачно, если бы ему отбили внутренние органы, о нашем обращении с пленными и так ходят плохие слухи.

Согласно замыслу, мне следовало извиниться. Извиняться перед темным было против сердца. Оправдываться, что отряд набирал не я – глупость. Все произошедшее было отвратительным непрофессионализмом. Какой стыд.

– Я приношу извинения за действия отряда, – сказал я, уже стоя перед темным. – Их поведение было абсолютно недопустимо. Они больше не следуют с нами, и будут примерно наказаны.

Он слушал меня холодно и непроницаемо.

– Я правильно понимаю, что ты зарабатываешь себе плохую репутацию среди радикалов?

Очевидно, да.

– Я делаю то, что считаю верным.

– Интересно будет посмотреть, как ты будешь убивать других светлых, если придется.

Я проглотил и это, чтобы не начинать ссору.

– Я требую возмещения, – наконец сказал темный. – Мое доверие к вам серьезно пошатнулось, и я хочу видеть, что вы действительно раскаиваетесь. Но наказывать своих подчиненных сам, передо мной, ты, конечно, не будешь?

Я стиснул зубы.

– Я веду отряд. Все их ошибки – мои.

– В таком случае я требую возмещение от тебя. Признание вины.

Да ну его!..

Я мог рассмеяться ему в лицо. Мог заставить его идти дальше силой. Но чтобы достичь цели, надо чем-то жертвовать.

– Я принимаю это.

Кажется, темный сам не ожидал подобного исхода. Он молча наблюдал, как я закатываю рукав, снимаю перчатку, заклятые браслеты, разматываю слои ткани с защитными знаками.

Его тоже можно было понять. Его положение было шатким. Он не мог на нас положиться. Мне нужно доказать, что мы идем на уступки, иначе я подведу Командира. Я твердо протянул руку, стараясь не думать, насколько это унизительно.

Я светлый. Разве может он запятнать мой свет? Нет, естественно.

Темный как будто колебался. Но он взял мою руку, поддерживая легко, словно стараясь не притрагиваться, и неощутимым движением, почти не касаясь кожи, прочертил линии.

«Вина».

В руку вгрызлась боль. Но только в первый момент, а дальше под кожей поселились обжигающие черви, и они ползали, ползали...

Я знал, что темному будет приятно видеть, если я потеряю контроль, будет приятно видеть мучения светлого, и именно этого он желает, и именно это его успокоит. Но я не собирался доставлять ему ничего приятного. Я ведь представлял всех светлых. И я смотрел на темные пятна, стремительно расползающиеся от его пальцев.

– Сделаешь темный герб – и наше сотрудничество закончено.

Он не ответил, но, должно быть, понял, что я серьезен.

На коже остались размытые грязные следы пальцев.

Я принялся возвращать на руку всю тканевую защиту. Наверное, можно было выкрутиться иначе. Но я обещал темному безопасность и не исполнил обещание. Поведение Соны было моей ошибкой, и решение принять наказание было моей ошибкой, а значит, я заплатил за них справедливо.

Охранники вместе с командиром Нэацу все еще стояли у двери и внимательно слушали. Может быть, ждали момента, чтобы пойти к темному и объединиться. А может, хотели проверить, хорошо ли я с темным обращаюсь, и не подвергаю ли его разным пыткам и наказаниям. А может, у них тоже был тайный приказ вывезти темного в лес и убить. Но в исполнении своих приказов я полагался только на себя.

– Развернулись и идите отсюда писать объяснительную вашему совершенно некомпетентному куратору Илени, – вежливо посоветовал я им.

И остался сидеть под дверью.

«День первый.

Нет больших испытаний, что я не мог бы перенести ради нашей общей Светлой Идеи и Вашего Имени, Господин Аллури…»

Рука задрожала и поехала вниз прямо на имени. Сначала мне показалось, что меня бьет озноб от пережитой боли, но это сквозило из огромных щелей. Ночью сильно похолодало.

Я обдумал эту мысль, обдумал еще раз, а потом стукнулся затылком о перегородку и снова поднялся.

В комнате темного стоял невыносимый дубак. Сам темный забился в угол, закутавшись во все тряпье, которое было, и сейчас выглядел не грозным, а жалким. И что напишут в моем личном деле, «не убил пленника при попытке к бегству, потому что заморил, не дав сбежать»? Это бросит тень на меня, на всех светлых, на господина Аллури, не говоря о наших планах. Я остановился перед дрожащим от холода противником и брезгливо приказал:

– С вещами за мной.

Моя комната была самой лучшей и теплой. Я так старался, ее выбирая, а займет ее темный.

Темный остановился на пороге, прижимая к себе одеяло, и нехорошо кривя губы:

– А если я откажусь?

– Попробуй со мной поспорить, – я забрал свой так не разобранный вещевой мешок и вышел, со стуком задвинув за собой перегородку.

Некоторое время внутри комнаты было тихо, а потом, судя по шагам, темный начал нагло обустраиваться, как и полагается темным. Потом его шаги приблизились, и он постучал о перегородку прямо над моей головой.

– А что подумают остальные?

Что я хороший, благородный светлый маг, несомненно.

Но для того ли я становился светлым, чтобы какие-то темные без конца указывали, что мне надо думать, что обо мне подумают? Я вздохнул, усаживаясь у двери удобнее, и спрятал лицо в воротнике.

«Господин Аллури, нет больших испытаний…

…нет больших…»

Глава 7. Персики цветут

– Проваливайте на ту сторону холмов, – все так же вежливо сказал я людям из Контроля с утра. – Там встретимся. До свидания.

Господин Нэацу сидел на завалинке и жалобно моргал на меня глазами, но я был непреклонен.

С утра я успел сбегать до почты, отправив полное укора и недоумения письмо куратору Илени, а еще подробный доклад, который сочинял всю ночь. Если куратора Илени снимут с должности, то хотя бы от одного чудовища этот мир будет избавлен.

Темный был бодр и полон сил. Я успел подремать пару минут, прислонившись к двери.

До границы деревни мы дошли молча. Все еще заметная тропинка вела вверх по холму, среди высоких росистых трав, прелых и почерневших после зимы. Я остановился, чтобы оценить будущий путь. Теперь, оставшись с темным среди холмов, я становился уязвимым, и темный это поймет, и он проявит себя, потому что он притворяется и выжидает, и он сам выберет свою смерть. На душе было спокойно.

Солнце разогнало туман, и бросая в долину первые, еще слабые лучи. Темный разглядывал рукава, промокшие от росы, с прилипшими к ткани пушинками, а потом вытянул руку, разглядывая нечто невидимое, пляшущее между пальцев:

– Пылинки в солнечном свете… – эта слабая улыбка и шепот были так неуместны. – Они прекрасны, вы видите?

– Не прекраснее, чем искры над горящими темными дворцами.

– О, да вы ценитель!

Я молча прошел мимо.

Темный догнал меня очень скоро. Его хромота как будто совсем исчезла; он с радостью избавился от маски, и теперь смотрел на меня искоса, наклонив голову, как будто изучающе:

– Почему вы так нерадостны, светлый Маро? Улыбнитесь. Вы же победили. Улыбайтесь же!

Лицо темного на мгновение исказилось, как будто он считал себя вправе требовать. Я поморщился от слишком громкого восклицания и веско сообщил:

– Улыбки неуместны до полного торжества света.

– Разве это не приносит вам удовольствие…

– Удовольствие расхолаживает. Наш путь – терпение и стойкость.

– Разве не за это вы боролись? Тьма ушла…

– Тьма ушла, дураки остались.

Он даже сбился с шага. Я подавил зевок и сумрачно осведомился:

– А ты почему так весел?

– Моя жизнь день ото дня становится только лучше. Отчего мне не быть? – даже зная, что пристрастен, я все равно считал, что в его тоне прозвучало издевка. Темный по-прежнему смотрел куда-то чуть в сторону от моей головы, и от этого возникало ощущение, что он обращается не только ко мне, но ко всем невидимым светлым. Он как будто ослабил давление, меняя тактику; и во вкрадчивой усмешке, зазмеившейся по его губам, был вызов: – А вы так терпеливы для светлого. Я сказал уже столько неподобающего, и мне казалось, что вы накажете меня за подобные слова…

О, свет, здесь все меня искушает. Но я не поддамся.

– Мне все равно, что ты говоришь, – не могу сказать, что я сказал это без удовольствия. Рано или поздно мое отношение следовало выразить. – Ты темный, и потому твои слова не значимы. Высоким скалам все равно, кто мечется от ярости и выкрикивает оскорбления у их подножия. Мой Командир полагается на меня, и ради его похвалы я готов немного потерпеть пустой шум.

Такой ответ ему не понравился. Я ощутил это по промелькнувшей на его лице злой гримасе, но темный сумел сдержаться. Но, кажется, это разочаровало его окончательно, и дальше вежливого обращения я стал недостоин:

– А твой Командир, кто он?

О.

Я ждал этого.

Он не знает моего исполненного всех достоинств Командира господина Аллури? Как он может?!

– Так, я понял, – сказал темный.

Солнце уже высоко поднялось в небо, но ветер оставался холодным.

– Хватит, я понял. Хватит! – сделал темный еще попытку. Но мне все равно казалось, что эффекта недостаточно. Преклоняться и трепетать от одного упоминания имени господина Аллури – естественно для темного…

– Я ненавижу твое начальство, – странным голосом сказал темный маг, прикрыв глаза. Я перевел дыхание, чтобы сообщить, что мой любимый Командир господин Аллури обязан вызывать у темных яростную ненависть, но я уже сказал о моем Командире кратко, но достаточно, и не стоило трепать великое имя попусту.

Вдоль дороги появились первые персиковые деревья. Это я знал точно – их принадлежность намеренно отмечалась в тех материалах, которые мне выдали. Святилище Второй Луны находилось на горе и расцветало весной. Первые деревья были совсем еще молодыми и тонкими, но на них уже набухали бутоны. Я смотрел на них со странным чувством, как будто припоминал давно забытое – не то чтобы я совсем не замечал раньше ничего вокруг, но перед глазами давно уже было черно. Темный молчал; должно быть, наконец проникся нашим скрытым противостоянием светлого и темного, вибрирующей незримой враждебностью под маской союза…

Темный магистр Юлао пригнул к себе ветку, сминая бутоны в пальцах и вдыхая аромат одновременно мечтательно и высокомерно:

– Знаешь ли ты, что сказал господин Миори, проходя здесь во время весеннего цветения?..

Да кто такой этот господин Миори. В наших списках на уничтожение его не было, а больше я не знаю никого.

– Нет, – я даже не дал ему начать. – А знаешь, что сказал господин Аллури?

Он заметно вздрогнул:

– Мне кажется, я пожалею.

Я перевалил через гребень холма – дорожка вела дальше, мощеная плоскими камнями, и персиковые деревья обрамляли ее розовой пенной каймой – и радостно сообщил:

– «Сожгите здесь все к..!»

Цветы раскрывались прямо на глазах – махровые лепестки с тонким нежным оттенком. все деревья оделись в белый, и все вокруг покрылось белой завесой: одно за одним, одно за другим, так, что уставал взгляд. Я даже чувствовал сильный сладкий запах.

– Знаменитые сады на дороге к святилищу, – дольше молчать темный уже не мог. Кажется, он пытался наговориться за все года, проведенные в заключении настолько сильно, что его не смущал даже никудышный собеседник. – И в дни Второй луны сюда съезжались все мастера, чтобы полюбоваться ими. Деревня по ту сторону наполнялась жизнью, горели огни, множество домов для гостей открывали двери, и всю ночь напролет звучали лютни и флейты. Шли ритуалы… Святилища больше нет, а они все цветут. Удивительно, как вы, светлые, их не тронули, с вашей страстью к разрушению.

Он пробормотал что-то про «сжечь» и «так грубо», не замечая натянутой тонкой веревки; но я успел схватить его за плечи и бросить на землю, прежде чем сработал самострел.

Вторая стрела разодрала мне куртку на плече. Третьей не было. Я легко хлопнул пальцами по ране, заговаривая кровь, и схватил темного за запястье, раскрывая его ладонь. Он поймал первую стрелу голыми руками, но острый край и зазубрины разрезали кожу.

Темный не пытался вырваться. Я ощущал, как он напряжен, как трепещет темная магия, когда я разгибал податливые пальцы, когда поливал царапины обеззараживающей жидкостью. Я поступал так, как должно светлому; я мог бы этого не делать, но я подумал об этом слишком поздно.

Плечо я перевязал какой-то тряпкой. Жалко куртку, хорошая была куртка.

– Остался еще с войны… надо же, – темный сразу же шагнул в сторону, стоило его выпустить; повел плечами, поправил одежду, изо всех сил стряхивая мои прикосновения, и обошел разряженный самострел кругом, а потом выдернул из персикового дерева вторую стрелу. Она была еще и ржавой.

– Говорят, для каждого дерева здесь убивали человека. Вскрывали грудь, вкладывали внутрь семечко и зарывали в землю.

Из раны, оставленной стрелой на персиковом дереве, медленно сочились красные капли. Темный стер их и облизал палец, и пожал плечами:

– Это тоже искусство – из безобразного делать прекрасное.

Я достал из заплечного мешка бинт, задумчиво растягивая его в руках и представляя, как хрипел бы темный, задыхаясь, и перевязал рану на дереве. Вот поэтому господин Аллури переменил свой приказ. Мы не знали, остались ли жертвы здесь; и чувствуют ли они боль.

Мы шли все дальше, среди пышного никому не нужного цветения. Я чувствовал себя отравленным белым цветом.

После полудня темный пошел заметно медленнее. Я нашел родник, рядом с которым, должно быть, останавливались прежние путники, и нашел место для привала в стороне от родника, потому что не хотел останавливаться там, где останавливались они.

Темные господа расстилали на траве плетеные циновки; слуги приносили им яства и цветы и ставили белые шатры; а вода звенела между камней одинаково и сейчас, и тогда.

– Ты будешь готовить еду для меня? – голос темного звучал насмешливо. Он ходил вокруг костра, заглядывал в котелок и кривился; я знал, что темные считали оскорбительным прислуживать и требовали заботиться о себе других. Но это были только его проблемы.

– Ты думаешь, я приму пищу из твоих рук? Такое доверие еще надо заслужить, – я протянул ему горячую миску. – Жри, что дали.

Он хрипло рассмеялся:

– Я проходил посвящение в лабиринтах, где были только слизни и те, кто обитают во тьме, и ваша светлая клика думает, меня напугает...

– Хочешь, улиток тебе наберу.

Он взял миску и внезапно уронил ее на землю.

Пожалуй, это было обидно.

То, что он презирает обычный труд и мои старания, он уже выразил словами. Взгляд темного заметался по поляне, и я с удивлением заметил в нем страх – и по тому, как дрожат стиснутые пальцы, вдруг понял.

– Не выделывайся. Ты не в своем поместье, – я поставил рядом с темным свою миску, забрал упавшую и ушел к роднику.

Ледяная вода журчала по камням. Отсюда, через переплетенные голые ветви, я все еще видел темного – он дождался, когда я уйду, обернул руки тканью и набросился на еду так поспешно и жадно, будто боялся, что в наказание я оставлю его голодать. Может быть, глубоко внутри своей головы, он все еще был в плену.

Мне случалось голодать. Мне не понравилось.

Когда я вернулся, темный с отвращением разглядывал свои руки, трогая новую восстановившуюся кожу, которая, очевидно, была слишком чувствительна к теплу и холоду. При моем появлении он сразу спрятал руки в рукавах, но я не обратил на него внимания – я доел кашу, что осталась в котелке, снова спустился к роднику и вернулся, принявшись собирать мешок, а темный сидел на месте, и темная магия нервно металась вокруг него.

– До ночевки близко.

Темный встал. Мне показалось, что если бы он что-то сейчас держал в руках, то швырнул на землю от души.

– За кого ты меня принимаешь? – его голос наполнился леденящей яростью и сломался; и темный расхохотался как безумный. – За какого-то светлого? Тебя шатает от порыва ветра, ты не умеешь ничего, я смотрю на тебя и чувствую, как твоя кровь гниет от этой грязной тряпки, и ты говоришь, что это я не выдержу? Я проходил по темным тропам, я переживал то, что ты и представить не можешь, да встреться мы раньше!..

А мы встретились. Раньше.

Я не стал вставать, потому что у меня не было такого желания, и ответил, продолжая завязывать вещевой мешок:

– Ты угрожаешь и кричишь, потому что тебе страшно и унизительно принимать помощь и быть таким же слабым, как обычный человек, но высшее достоинство проявляется в слабости. И я не говорил, что ты не выдержишь. Не надо кричать.

Даже куратор Илени не мог бы сказать, что я был плохим учеником и зря ходил на встречи.

Темный молчал до вечера.

– Персиковый павильон. Что от тебя осталось, – горестно сказал он только тогда, когда мы вышли к месту ночевки. И, как по мне, совершенно несправедливо. Стены остались, крыша осталась, наш отряд недоработал.

Когда-то темные, следующие к святилищу, останавливались здесь для отдыха и очистительных ритуалов. Внешние галереи прогнили и ступать по ним требовалось осторожно, но внутри можно было переждать ночь. Мне не нравилось это место, но оказаться во тьме, копящейся под сенью белых садов, хотелось еще меньше. Я окружил дом красной нитью, завязав концы в сложный узел, и подвесил ко входной перекладине заклятый колокольчик.

Я поставил перед темным ужин и сел неподалеку, вновь отвернувшись. Царапина от стрелы была пустяковой, но, что хуже, она пришлась на старые раны, оставшиеся от голема. Меня беспокоило, что они никак не затягивались, только покрывались мокнущей коркой, и на повязке постоянно оставались пятна. Такого не бывало со мной ранее; и раньше я не подставлялся так беспечно под удар. Не было ничего страшного, чтобы попасть под удар, закрывая другого, раз я ни на что не способен иначе. Но, возможно, куратор Илени в чем-то прав, и я начал ошибаться.

Я потрогал красные вздувшиеся края вокруг корки и напоказ вздохнул.

– Мне больно на это смотреть, – темный наблюдал за мной все это время, даже придвинувшись ближе. Его зрачки увеличились и пульсировали, и должно быть, он пытался рассмотреть подробности. Теперь он говорил короткими, рублеными фразами: он был из тех людей, что тяжело принимают поражения, а потеря самоконтроля должна была приниматься им как поражение.

– А что, ты разбираешься в лечении?

– Естественно, – он оскорбленно скривил губы. – В настоящем лечении, а не том, что сейчас показываете вы. Настоящее мастерство глубоко проникает в суть вещей.

Я даже не стал спорить. Всем известно, какие сложные операции проводили темные. И над кем.

– И ты предполагаешь, что сумеешь лучше? – от щедро вылитого обеззараживателя онемело все плечо. Я стиснул зубы, ощущая, как боль проникает под кожу, и накрыл рану чистой тканью. – Я тебе не доверяю и отказываюсь.

На внутренних перегородках сохранились рисунки – рассыпавшиеся по бледному фону цветы персика, почти стертые, почти растворившиеся в серой мгле, как и весь прошлый мир, что шел за ними. Я расстелил постель у дальней стены и со спокойной душой лег. Никто не сможет меня упрекнуть, что я вел себя недостойно светлого. Я поступаю правильно, а темный нет.

– Даже не пробуй сбежать или напасть на меня.

Мало ли, вдруг он не догадается. Я специально показал, что ранен, чтобы его подтолкнуть. Напасть на спящего – что может быть проще для темного. Ведь я поступаю правильно, а он нет, и потому он заслуживает смерти.

После долгого знакомства с Эмилем я всегда чувствовал через сон, как на меня смотрят.

Темный маг, я бы сказал, пялился.

Я не спал в полной мере – я был наполовину в полудреме, внимательно слушая, что происходит вокруг. И я слышал, как темный встал – я слышал острожные мягкие шаги и приготовился к нападению, но он стоял рядом и смотрел, и это длилось так долго, что я успел устать ждать.

А потом он передумал и бесшумно двинулся к выходу. Точнее, он наверняка думал, что бесшумно, но каждое его движение меняло мир вокруг, и я слышал это всем светлым чувством. Я слышал, как дрожат доски, покорно прогибаясь под его ногами, и как зашелестели травы у порога, приветствуя его, и как темный миновал мой защитный круг, едва заметив, уходя все дальше.

Я тщетно боролся с выползшей на лицо улыбкой. Я так привыкну улыбаться, и меня в отряде не узнают. Я мечтал об избавлении от темного с момента нашей встречи. Пусть он сбежал, а не напал, пусть испугался, что со мной не справится; но он наконец сорвался. Я собирался подождать до рассвета, давая ему время, а потом вернуться к Контролю и поднять тревогу.

Мои счастливые видения были легки и свободны, и сияющи, как будущее, которое настанет; но они портились, как запах цветов, который силен до удушья, но не может скрыть тяжелый дух крови, и тени, тени тревог и страшных знамений, обступали меня, все сжимая круг…

Тьма нахлынула внезапно. Громко стукнула перегородка; половицы заскрипели, отмечая чужие тяжелые шаги, и незваный гость навис прямо надо мной и бодро возвестил:

– Вставай, светлый!

Я чуть не подскочил, хватаясь за оружие прежде, чем осознал его слова. Темный сделал шаг назад, но настроя не утратил:

– Солнце уже поднялось!

Я закрыл глаза и упал на матрас. Разочарование, горькое разочарование, вот все, что я ощущал сейчас.

Сквозь дыры в крыше светили поздние звезды. Темный мог бы исчезнуть, развеяться, как ночной морок, но вместо этого он принялся ходить по комнате и шуметь, рассуждая:

– Я проверил дорогу до святилища. Но как ты дожил до этого момента, светлый? Это ваше, светлых, пристрастие – бесчестно резать глотки спящим, так как тебе можно быть настолько беспечным? Ты спишь, хотя солнце уже встало…

Так нет солнца, не ври.

– …даже когда я вошел! Как можно спать так крепко в ночи, отданной бесконтрольной тьме, полагаясь на эту ничтожную, бесполезную деревенскую магию…

Может быть, он даже не издевался. Возможно, он просто не видел в своем поведении ничего такого.

– Ты что сделал с моим защитным кругом?! – я рывком поднялся и вышел наружу. Нить была разорвана; заклятый узел, растоптанный, валялся в пыли; колокольчик исчез. Стебли травы вокруг дома были скручены вместе, в причудливые узоры. И то тут, то там, из травы торчали кривые уродливые фигуры из связанных веток.

Белые лепестки облетали на землю. Из-под коры сочился красный сок. Дурнота и звон в ушах нахлынули с новой силой.

– Мне стыдно смотреть на то, что ты называешь защитным кругом, светлый, – темный магистр Юлао смотрел свысока, гордо вскинув голову. В предрассветных сумерках его лицо вдруг стало пугающе красивым и властным. – Его сломает крылом любая тень. Я бы перестал уважать себя, если бы устроил ночевку под такой защитой…

Я посмотрел на фигурку из веток, которую он все еще держал в руках, и тяжело вздохнул:

– Это что за кривули?

Он всю ночь вязал веточки. Как мог он вот так растоптать мои мечты.

– Это искусство, светлый!

Абсолютно неприспособленный к жизни человек.

Чем он думал, какими путями добрался до того, чтобы окружить светлого темными защитными кругами – я спрашивать не стал. Вряд ли он задумался о последствиях хоть на миг. Оставаться в доме я не мог, и потому собрал вещи и вышел, что от меня и нужно было.

Последняя фигурка, сломанная, валялась на земле. Темный с отвращением разглядывал скрюченные пальцы.

Может быть, темный решил, что его побег обречен на неудачу. Может быть, мое поведение показалось ему подозрительным. На его месте я бы рвался на свободу, позабыв обо всем.

Туман стоял стеной прямо за границей круга, и в нем потонули и звезды, и все вокруг. Под сырым мхом прятались скользкие камни, которые скоро превратились в неровную лестницу. Мне все время казалось, что что-то следует за нами, но, когда я оборачивался, то видел ли призрачные белые деревья и притаившуюся ночную тьму под ними. Темный шел чуть позади, и я постоянно чувствовал на себе его внимательный взгляд.

Я поднялся к воротам святилища, отодвинул тяжелый засов и толкнул мощную створку. Взошедшее солнце превратило туман в тонкую прозрачную кисею, еще скрывающую очертания предметов. Я выбрал место, которое счел подходящим, и, когда сноп золотых лучей торжествующе разорвал дымку, достал термос.

Приятно было пить чай на фоне зарождающегося утра и темного святилища.

– …что вы… как вы… как вы могли? – темный повернулся вокруг своей оси, и было истинным наслаждением видеть на этом самодовольном лице растерянность.

…развалин темного святилища.

Пепелища.

Очень красиво.

Когда-то весеннее святилище было прекрасным садом с изящными павильонами на вершине холма; вершине холма, наполненном могилами, как улей сотами. Отряд зачистки снес святилище до основания. Только от главного здания осталась груда досок.

Ворота оставили, потому что отряду это показалось веселым розыгрышем. Некоторые сторонники темных еще приходили в святилище после, и ворота их обманывали.

– Нужна ли вам еще помощь, темный магистр Юлао? – предупредительно осведомился я.

Темный магистр Юлао пожелал рявкнуть так, что я чуть не выронил термос.

– Не называйте меня так! – яростный приказ перешел в хрип; темный прижал ладонь к горлу, нервно кашляя, и сипло продолжил: – Теперь я недостоин этого имени.

Ладно. Хорошо. Я ничуть не против и дальше называть его темным. Имя он не заслужил.

Вспышка злости как будто заставила темного мага успокоиться. По крайней мере, теперь он оглядывался так, словно в разрушенный храм ему пришлось поверить. А потом начал мерить выжженную землю шагами, саркастически кривясь.

– Ты думаешь, светлый, я буду проводить порочные кровавые темные ритуалы под твоим осуждающим взглядом? Ты думаешь об ужасных мерзостях, что творились здесь? Вы боитесь тьмы и вы совсем не понимаете суть. Мы, темные, мастера Изменений; мы отмечаем каждый момент перемен, и мы крутим колесо так, как нам удобно. Мастера собирались здесь, чтобы сочинять стихи, слушать музыку и веселиться, отмечая приход весны. Она не придет, пока мы не позволим.

Что-то было в его словах – как тихий плач об утерянном. Солнце холодно светило из тусклой синевы. Персиковые сады розовыми волнами плескались у подножия холма.

Ветер тоскливо свистел.

Ворота уныло скрипели.

Лично я неплохо проводил время.

Темный опустился на колени и провел по земле несколько линий и сразу их стер, и зачерпнул золу, просеивая сквозь пальцы:

– Я бы сочинил подходящую случаю песню, но в моей голове пусто. Я забыл, как звучит музыка; я едва ли помню, как ощущать веселье. Но суть в том, чтобы кто-то пришел сюда, чтобы это цветение не пропало даром, никем не замеченным. Чтобы увидеть, – его лицо исказилось; темный смотрел вдаль пустым взглядом, – что весна пришла.

Ветер налетел на холм с новой силой; ворвался в ряды деревьев, безжалостно засыпая землю белым, и все вокруг засверкало и загудело, и я ощутил, как тьма откликается – как будто где-то далеко на старой иве звенит ветровой манок.

И что-то изменилось.

Я не сразу понял, что такое это что-то, а потом понял, что головная боль исчезла. Это было невиданное, неестественное состояние; я как будто лишился чего-то, и надолго погрузился в себя, пытаясь осознать заменившую боль пустоту, а потом спросил:

– Почему ты согласился помочь?

Темный продолжал чертить на земле бессмысленные линии, сразу их стирая. Но он ответил сразу.

– В эту землю, – его голос был уставшим и тихим, – было вложено много труда, пока вы, светлые, все не сломали. Я прекрасно понимаю, что каратели знамени Сефи только ждут повод, чтобы разорвать меня на части. Возможность побыть на свободе не выглядит плохо. По крайней мере, это придает моему существованию смысл.

Я стоял за его спиной; он не двигался с места и только с вымученной насмешкой предложил:

– Если ты хочешь меня убить – убей уже.

Мне захотелось прикоснуться к рукояти меча. Ощутить вырезанные на ней строгие знаки. Я не собирался исполнять указания врага – хотя мне хотелось опустить лезвие на эту беззащитную шею, и чуть больше хотелось сделать это, смотря ему в глаза и ловя в его глазах понимание смерти. Но он не мог предложить это так просто. Я помнил идею, пришедшую ко мне в кабинете господина Аллури, и все не было просто.

Темный как будто с разочарованием хмыкнул и поднялся.

Я остановился перед самыми воротами; словно упершись в невидимую стену. Потом протянул к ним руку и толкнул.

Оно стояло прямо за воротами. Как будто на тонкий рисунок выплеснули чернила, и они растеклись по бумаге. Мертвые змеиные головы, не пережившие зиму, волоклись сзади по мху и прошлогодним листьям; живые головы тянулись ко мне, а в черной хлюпающей глубине Существа перемещались осколки белых ребер, сходясь и расходясь, словно зубы.

Множество белых костей лежало под корнями. Старые персиковые деревья гнулись под тяжестью белых соцветий, источая сладкий аромат.

– А ты в самом деле притягиваешь тьму, – темный ничуть не выглядел удивленным. – Оно все это время ползло за нами. Шло по зову твоей крови.

– Пожалуйста, – я распахнул ворота шире, отступая в сторону, и достал меч.

Тварь то кидалась, то надолго замирала. Я никак не мог ее достать, но я никуда не торопился. Возможно, оно даже не хотело меня убить; всего лишь сдавить кольцами и уволочь за собой, чтобы питаться, вытягивая соки, до следующей зимы. В ее змеином извиве тел было что-то притягательно-чуждое; эта плодородная дикая земля все время рождала чудовищ, которые дремали в глубоких норах между реальностью и безумием, и порой мне казалось, что если я всмотрюсь дольше, то пойму, откуда они берутся, но уничтожать было все-таки приятнее. И проще.

Темный остановился поодаль. Он смотрел прямо на нас, и на лице его горел жадный азарт:

– Эй, светлый. Я тебе помогу, если ты попросишь о помощи.

Я едва не пропустил удар, но все же успел в последний момент. Темный неодобрительно покачал головой.

Ну что же, это заняло время.

Много времени.

...последняя змеиная голова со шлепком упала на гнилые листья. Я бессильно уронил руки вдоль тела. По правой стекала кровь, и промокший рукав противно лип к коже.

– В моих глазах упрямство не красит людей, – сказал темный.

– Очень переживаю за тебя.

– Ты же понимаешь, светлый, что поступил глупо? Ты потратил силы и ослабил себя, а мог бы воспользоваться мной и ослабить меня. И все ради...

– Не перетруждайся, прошу. Мы, светлые, способны справиться сами.

Я собрал сухие ветки в высокий костер, не обращая внимания на рассуждения «ты взял его измором; бедное существо издохло от стыда, не вынеся твоих смехотворных попыток». Даже если так, какая, в конечном итоге, разница.

– Интересно, – настиг меня тихий голос. – Ты, не самый слабый...

– О, благодарю.

– ...и сражения для тебя настолько тяжелы. Так сколько же обычных светлых гибнет на заданиях? Неудивительно, что ваше командование обратилось к нам.

– Сколько бы ни гибло. Оно того стоило.

– А погибшие тоже так думают?

Он резко обернулся, не дав ответить, что, конечно же, да; по изрубленному телу твари прошла судорога, и оно распалось на змей, на ветки и прошлогодние листья, словно забыв, чем только что было – и собралось снова. С земли поднялось трое.

Я слышал, как капли моей крови, пролившейся на землю, зовут их и манят. Темный протяжно выдохнул и обернулся ко мне с довольной усмешкой:

– Не будь упрямым. Ты не справишься.

Я через силу поднял меч. Но лишь потому, что я досадовал на навязчивость тьмы, а не от усталости.

Естественно, я бы справился. Требовалось быть ловким и требовалось быть быстрым, и хорошо бы, если бы я хоть немного мог не думать, но не думать я не умел. И даже если я не справлюсь и глупо провалю миссию, темному тоже будет тяжело оправдаться, что он позволил мне погибнуть, если он в самом деле собрался сотрудничать с Контролем. Мы проиграем оба. Мой Командир осудил бы меня; он мог бы мне сказать: «Маро, ты не умеешь останавливаться» или «Маро, ты зациклен на мелочах»...

Под тихий свист чудовища остановились. Темный стоял рядом, протянув к ним руки, и они подползли к нему, ласкаясь о бледные изуродованные пальцы, даже когда эти пальцы начали обхватывать змеиные головы, одна за другой ломая шеи.

Он потратил совсем немного времени, расправляясь с тем, что так наивно ему доверилось. Чудовища распластались у его ног, чтобы больше никогда не подняться, а темный стоял над ними, как победитель, и предложил с торжествующей издевкой:

– А теперь можешь меня поблагодарить.

Я оперся о меч и напомнил:

– Я не просил.

– Мне все же пришлось вмешаться.

– Я не просил тебя, – я наконец сумел выровнять дыхание. Бои давались нелегко: я часто получал мелкие раны, я уставал, я рисковал жизнью, но это было нормально, бой есть бой. Но теперь я увидел, как сражается темный. Ему было легко.

Эти скоты всегда делали так. Убивали и смеялись.

– Да, – вдруг холодно сказал темный. – Я помог. Ты не просил. Ты использовал меня. Вынудил помочь, потому что разумный человек всегда уступит безрассудству. Не нарушил своих чистых принципов. Умно, светлый, умно, но не слишком честно.

Я вытер меч и только тогда сказал:

– Ни слова не понял. Если ты сам не отвечаешь за свои поступки, не надо перекладывать ответственность на меня. Ты помешал мне уничтожить тьму собственными руками, и я тебе нисколько не благодарен.

Кто же виноват, что у него первого сдали нервы.

Костер горел ярко. Я скидал туда обломки досок, еще оставшиеся от темного святилища, и был очень доволен.

По ту сторону холмов начиналась вторая провинция, Пустынный берег. Местность здесь была глуше, сады исчезли вовсе, и над землей свободно катился ветер и тащил с собой сырость еще далекого океана.

Отношение темного ко мне испортилось окончательно, что не могло не греть душу: по крайней мере, он больше не пытался со мной заговорить. И только когда впереди в сгустившихся сумерках, еще далеко, показались огни деревни, темный внезапно согнулся и начал хохотать. Сквозь всхлипы и кашель были различимы только отдельные слова:

– …ловушка… не верил… в самом деле провели ритуал! Я каждый миг ждал, что ты нападешь. У тебя было столько возможностей!

Я остановился, терпеливо пережидая его истерику. Мы все равно не успевали спуститься к ночи.

– Глупый, глупый светлый!

Может быть, может быть.

Темный отсмеялся, прикрыв рот ладонью, и вдруг тихо сказал:

– Я запомню это. Когда я был в полной твоей власти, ты не воспользовался этим. Когда я был слаб и уязвим, ты вел себя благородно. Я запомню. Может быть, я кровавый убийца, но я хорошо помню добро и зло, и я держу слово.

Перед самой деревней хлынул ливень.

Глава 8. Туманная луна

Возвращались мы поздно.

Множество огоньков рассыпалось по склонам, отражаясь в воде каналов. Теплым рассеянным светом горели лампы за бумажными перегородками. Деревня по ту сторону холмов выглядела оживленной. Не всех жителей в свое время перевели на сырье для ритуалов.

Командир Нэацу встретил нас гораздо раньше условленного места, и отряд был очень рад нашему возвращению, почти столь же, сколько удивлен.

По моему, люди куратора Илени не верят в нашу способность сотрудничать и успех предприятия.

Моросил дождь. Мне следовало отчитаться в местном отделении о провале и попросить, чтобы меня подлатали. Уходить снова в промозглую полночь не хотелось, но что тут сделаешь, если ты светлый.

Раньше Полуночье было небольшим городом, но сейчас захирело и превратилось в деревню – пока еще самую большую на Пустынном берегу. В крошечном светлом отделении меня встретили с радостью. В караулку набились, наверное, все служащие, и кто-то ради гостя пришел из дома и поднялся с постели. Почти все были новичками, как и везде на Пустынном берегу, и на меня смотрели с пиететом.

Здесь же ждал ответ на доклад, который я отсылал два дня назад из приозерной деревни. Экстренное послание господина Аллури было полно тревоги.

«Он стремится показать и утвердить свою власть, – наперекор взволнованному тону, строй знаков был ясен и чист, как разум моего Командира. – Он хочет сломать тебя и подчинить, как поступают темные по отношению к тому, что смеет им противостоять. Но я не позволю причинять моим магам вред. Ты слишком честен и прям для этой тьмы. Тебе не следует приносить себя в жертву для исполнения миссии. Этот темный не стоит жертв – ты для меня ценнее».

Последние слова я прочитал несколько раз, а потом прижал свиток к сердцу, ощущая, как сердце взволнованно бьется. Теперь я полностью укрепился в намерении дойти до конца.

Если существует один темный, могут существовать и другие. Если эта гнусь продолжает существовать, мы, светлые, должны обнаружить их первыми. И я это сделаю. Контроль может считать, что поиск ведут они; но, на самом деле, поиск будет идти под моим контролем. Будущее зависело от меня, и его тяжесть была велика, но я был готов нести этот груз.

Уничтожать послание было тяжело как никогда.

Вернулся я под утро, наобщавшись с ночной сменой. В комнате темного горел свет.

Судя по несмятой постели, темный даже не прилег. Сейчас он наматывал круги по помещению, резко остановившись, когда я постучал. Я снова испытал то неприятное чувство, будто от меня ждут оправданий, куда я пропадаю, не оставаясь рядом неотлучно. Но темный полностью зависел от меня, и неопределенность собственной судьбы, должно быть, его мучила.

– Несколько дней отдыха, – мне определенно требовался отдых; я понял это со всей ясностью, когда забыл то, что хотел сказать еще. – Передай мне, если тебе что-то нужно.

Темный нахмурился, но ответил:

– Тетрадь, кисть и карту.

Надеюсь, он будет рисовать себе путь на свободу. Карту я взял у себя, и чистую тетрадь тоже, убедившись, что на них нет важных пометок, вернулся, положив их перед темным, вышел и остановился.

Обдумывая произошедшее, подбирая слова, которыми я опишу последние дни господину Аллури, я понимал, что поступил необдуманно. Я хорошо держался почти до конца, изображая желающего сотрудничать светлого, но потом все равно сорвался. Позволил себя измотать; едва не пошел на открытый конфликт. Что я пытался доказать? Разве следует доказывать, кто прав? Известно, кто, мы, светлые. Враг быстро догадается, что я притворяюсь и вовсе не собираюсь возвращать темных. Решаться было трудно, но это была моя ошибка, и я должен был ее искупить.

Я вновь вернулся и остановился на пороге; как будто бы колебался; как будто бы мне было тяжело произнести все это, и это так и было:

– Светлых гибнет очень много. Это правда. Я потакал своей гордыне и поставил задание под угрозу. Отсюда и в дальнейшем я прошу тебя о помощи.

Темный изумленно вскинул голову. И оценивающе протянул, словно не веря:

– Должно быть, это было тяжелое решение…

Надо всего лишь это перенести. Вытерпеть до конца и забыть. Что значит минута унижения перед темным пред теми надеждами, что мой Командир на меня возлагает?

– …и если это сумел признать такой, как ты, то с адекватными светлыми, возможно, вполне можно работать.

Похвала от чистого сердца? Это не про наших темных.

– Хотя мы оба всего лишь следовали нашим желаниям, – я едва заметно церемонно поклонился, прежде чем уйти.

Когда я в следующий раз открыл глаза, снова была глубокая ночь, а я все равно не чувствовал себя отдохнувшим. Но, на ясную голову, набросал отчет, а потом красиво переписал на чистовик.

И снова я совершал ошибки. Последние слова вчера были лишними. Я снова не удержался и задел темного. С темными нельзя обращаться как с людьми, но рискованными поступками я ставил под угрозу задание. Я часто понимал подобное после составления отчетов, но делать продолжал.

Вокруг закрытой комнаты я наклеил заклинательные сигналы, не слишком, впрочем, усердствуя. Охрана отчиталась, что пленник ведет себя тихо, и в глубине души я подосадовал на хорошее поведение. Мог бы уже склонить кого-нибудь ко тьме, проявляя злую волю.

Темный сидел среди смятых листов, и лицо его напоминало погребальную маску. Я расправил один лист – дрожащие черточки на бумаге были похожи на следы птичьих лапок – и одобрил:

– Еще немного практики, и будет совсем как мой почерк!

– Когда-то я учился каллиграфии, – неподвижная фигура вдруг согнулась, с ненавистью разглядывая изуродованные руки. – Я бы отрубил эти пальцы…

– Звучит как навык, которому можно обучиться снова, – я резко остановил сам себя. Он не был моим подчиненным, которого стоило утешать и поддерживать, и здесь никому не нужны были утешения. – А зачем? Учился зачем?

Ради моего Командира можно было постараться, но сомневаюсь, что у темного был такой замечательный Командир.

– Это дисциплинирует, – пожалуй, темный не был открыто презрителен или высокомерен; но он постоянно держался так, будто был на несколько ступеней выше нас всех. – И разве вы не слышали о том, что во всех умениях следует добиваться идеала?

Я слышал о темном пути.

Я не знал, чего темные добивались, но они много об этом говорили. Многое слышал.

– Это что-то про «тренировать идеальный взмах меча так, чтобы он на лету перерубал волосок и человеческую шею»? – я счел, что ежедневную проверку темного на этом можно завершить – он существовал, к сожалению – и напоследок полупрезрительно бросил: – Меня дисциплинирует мой долг.

– Я удивлен, что ты стучишь, прежде чем войти, – сказал темный в спину. А я надеялся, что хотя бы сегодня уйду от него без моральных потерь.

– Это всего лишь вежливость.

– Я в самом деле удивлен, – настойчиво повторил он. – Что ты считаешь должным быть вежливым по отношению ко мне.

По спине прошел холодок, и мне как никогда захотелось оказаться как можно дальше отсюда. Но я смог только нервно хмыкнуть:

– Мне от подобных тебе ждать снисхождения бы не пришлось, верно?

Мне следовало промолчать, но у меня никогда не получалось.

Только оказавшись за стенами гостиницы, я смог вздохнуть полной грудью. Общение с темным выродком душило, и я просто сбегал, чтобы не быть с ним рядом.

В отделении предупредили, что меня ожидает особый гость, и проводили на внешнюю галерею. Ночь была тепла, от земли поднимались испарения, и в тумане восходила огромная луна.

На мгновение мне подумалось, что это мог быть мой Командир, но это была глупая легкомысленная мысль. Темный силуэт на веранде зашевелился, зажигая свечи, и я внезапно ощутил, что в гостинице было не так уж и плохо.

К веранде я шел очень медленно, но все же дошел. Мне некуда было деваться.

– Вы так на меня смотрите, светлый Маро. Неужели вы думали, что я вас брошу? – куратор Илени, который не покидал город без паланкина, куратор Илени, всегда прячущийся под защитой Контроля, все равно был здесь. Он аккуратно придержал рукав, наливая мне чай в маленькую чашечку, и придвинул ближе коробочку со сладостями: – Как ваш личный куратор, я обязан взять вас за руку и не отпускать, пока веду к нашему новому счастливому миру. Берите. Я сделал это для вас.

И все как-то навалилось разом.

Внутри коробки лежали колобки из рисовой муки, и поверх каждого – цветок персика. Я задержал дыхание, как наяву ощущая сладкий запах, смешанный с тяжелым запахом крови. У куратора Илени было изумительное чувство неуместности.

– Поздравляю вас с успешным выполнением первого задания, – тщательно натренированным жизнерадостным тоном объявил Илени, и столь же тщательно выученным угрожающим тоном я ответил:

– Объяснитесь.

Он внезапно повернулся:

– Вы только посмотрите на эту луну! По моему мнению, созерцание природы возвышает…

– Вы профнепригодны, господин Илени. Кто вам продал диплом на должность куратора?

Он вздохнул и искоса посмотрел на меня:

– В прошлую нашу встречу вы задали вопрос – как сделать так, чтобы магистр Юлао проникся к вам доверием, а не откинул, как плохое воспоминание? Я знал, как поведет себя бывший светлый Сона из Тивы, потому что я сам его отбирал. Но вы показали себя блестяще. Вы показали, кого вы поддерживаете на самом деле. Что на вас можно положиться. То, что вас назвали предателем… мы можем уделить время, чтобы обсудить, почему вам так важно мнение окружающих…

– Нет!

– …но это поставило вас и темного на одну сторону, заставило его чувствовать родство. Мне пришлось пожертвовать его отношением к Контролю, чтобы улучшить отношение к вам. Я полагаюсь на вас, светлый Маро.

Я не на стороне темных.

Я не на их стороне.

– Вы поставили не на того человека.

Он покачал головой:

– Вы недооцениваете себя. Вы ответственный, добрый, привлекательный, общительный, вызывающий симпатию…

Я отмер:

– Я?

– Вам просто надо раскрыться.

– Раскроюсь я тогда, когда ваш темный после ваших экспериментов меня распотрошит.

– Не могу отрицать этой вероятности, – аккуратно согласился куратор Илени. – Чем больше доверия к вам испытывают, тем страшнее будет разочарование.

Это звучит как угроза. Лицо Илени было в тени, и глаза его были туманны и черны, как весенняя ночь.

– Несмотря на то, что, к моему величайшему сожалению, вы отправляете господину Аллури гораздо более подробные доклады, чем мне, я уже могу делать выводы. Мы намеренно замкнули вас и магистра Юлао друг на друге, отрезав его от общения с другими. Ведь когда люди вынуждены долгое время сосуществовать вместе, они начинают…

– Ненавидеть друг друга?

Откуда он знает, какие доклады я шлю господину Аллури? Я ни капли не верил, что мой Командир показывает посторонним, что я пишу ему. Если только куратор Илени не использовал свои рычаги власти и не заставил показать. Насколько же тяжело пришлось моему Командиру…

– Привыкать, – осуждающе поправил собеседник. – Мне передали ваше самое последнее сообщение. Именно магистр Юлао пытался наладить с вами контакт; он постоянно обращался к вам первым – вы помните? – и это вы постоянно его отталкивали, но он пробовал снова.

Я бы ничуть не удивился, если бы куратор Илени потребовал пожалеть одинокого и несчастного темного магистра Юлао, с которым мерзкий светлый так грубо обращался.

– …и это значит, что, несмотря на то, что задание у вас, ему это нужнее, – слегка неожиданно заключил Илени.

– Я просто был единственным, кого он мог достать.

– В том и дело! Наверное, вы думаете, почему я не отправил с темным большой отряд, и его не принесли к храму в паланкине? – он сделал торжественную паузу. Признаться, я об этом не задумывался: я ни мгновения не верил, что куратор Илени отдаст кому-то свой паланкин, и что он настолько заботится о ком-либо, будь то его любимые темные маги. – Потому что только трудный путь, пройденный вместе, разделенная пополам последняя корочка хлеба, формирует настоящее товарищество!

Про корочку мне особенно понравилось. Естественно, делиться я бы не стал. Пришлось бы все отдать темному, ведь он болен, а я и так продержусь.

– Если темный будет меня пытать, я вас сдам как главного идеолога.

– Всегда есть риски, - обескураженно ответил он.

Луна светила, ничего не освещая. Издалека я слышал бормотание воды в реке и редкие всплески – река будто кому-то жаловалась. Лакомство, которое принес куратор, было действительно вкусным. В этом он постарался, в этом я ничуть не сомневался.

Куратор Илени глубоко вздохнул и вновь повернулся ко мне, опираясь на фонарь. Луна жила только в его глазах:

– Признаться, меня беспокоит то, что случилось в озерной гостинице. В сообщении бедняги Соны восклицательных знаков было больше, чем слов. Я понимаю, что вы делаете, Маро. Вы рискуете, – его лицо осветилось гордостью мастера за ученика, – вы поставили себя под удар, чтобы показать, что идея и данное слово для вас превыше всего. Но вы не должны поощрять в отношении себя насилие…

Я не понимал, почему они так привязались к этому случаю. Мой Командир, естественно, беспокоился за меня: а куратор Илени просто любил прицепиться к случайно выбранным словам и поступкам и начать выматывать душу.

– Мы начинаем опасный период – магистр Юлао начинает полагаться на вас. Но вы имеете дело с глубоко травмированным человеком, который может сорваться в любой момент. Не провоцируйте его. Не проявляйте грубость, не угрожайте и ни в коем случае не причиняйте ему физический вред. Будьте терпеливы и осторожны...

Да, да. Начинаем – «мы», убьют, если что, меня, пострадают светлые, а куратор Илени выйдет чистым и без потерь. Все, что нужно знать о кураторах и Контроле.

– Не волнуйтесь, – ласково сказал куратор. – Все идет по плану.

– По чьему плану, Илени?

– Моему, – он сложил руки, разглядывая меня умиленным взглядом. Как предмет. Не как человека. – Вас невозможно не полюбить, светлый Маро. Вы мой главный проект, и я в вас верю.

…– А что с урожаем? – спохватился я перед самым расставанием. – Был в проведенном ритуале толк?

Куратор Илени с доброжелательным любопытством наклонил голову, и я понял, что в моих вопросах нет толку – и что все ответы куратор Илени приготовил заранее:

– Откуда же знать? Весна только началась. Мы бросим зерно в землю – и увидим.

***

Беседа с куратором Илени не выходила у меня из головы, и когда я шел до гостиницы, и когда поднимался на второй этаж, чтобы проверить темного. Я не припоминал ни одного периода в своей жизни, когда мне приходилось столько думать и сомневаться.

– Где ты ходишь? – требовательно спросил темный магистр Юлао, и я остановился, словно уперевшись в стену.

Простите, что.

– Где ты постоянно ходишь ночью? Зачем светлым выходить на улицу ночью? Ночь принадлежит тьме.

– Вот потому я и выхожу, – темные должны смущать умы, но к такому заходу даже я не был готов. Только крайнее изумление не позволило отреагировать как должно, хотя сейчас я не мог придумать, как должно. В моей работе что светлый день, что темная ночь, все едино.

– А потом ты спишь дни напролет. Тебе требуется очень много времени для отдыха. Это ненормально.

Кажется, после общения с обычными слабыми людишками, которым нужен сон каждый день, его ждет много открытий. У меня создалось впечатление, что темный пытается меня задержать; зацепиться за что-то, что меня касалось. Людям из Контроля было запрещено с ним разговаривать, и он, должно быть, чувствовал себя отрезанным от жизни. Я не изолировал его намеренно, хотя считал это правильным, но теперь слова куратора Илени постоянно крутились в голове.

В любом случае, было проще сразу понять подтекст, чем поддерживать беседу, и я сказал прямо, как и полагается светлому:

– Что-то нужно от меня?

– Мы тратим время, – в глазах темного мелькнул раздраженный острый блеск. Нежелание разговора он считал, и тоже перешел к сути. – Разве вы вытащили меня из темницы, чтобы я впустую сидел в четырех стенах?

Я хотел ответить насмешкой, но над некоторыми вещами насмешка была неуместна, и я ответил искренне, что получилось ничуть не лучше:

– Разве тебе не требуется, как говорят, одиночество… время наедине с собой и своими мыслями?

Он мгновенно оскалился:

– Одиночества. Жизни взаперти. У меня было вдосталь. Сыт ими по горло. Я хочу выйти в город.

– Хочешь город – будет тебе город, – и развернуться к нему спиной я смог по-нашему, по-светлому. В своей соседней комнате плотно сдвинул створки, закрепив засовом, и прислонился к ним спиной.

«Мой мудрый Командир, господин Аллури. Этот темный запрещает мне гулять по ночам, утверждая, что там опасно».

Страшно, страшно-то как.

Брезжило утро, тусклое и туманное.

Тонкий слой снега, выпавшего за ночь, уже растаял. Ветви ив над рекой усеивали капли влаги. Река делила городок пополам, заключенная в высокие каменные стены, и мы прошли вдоль нее, потому что больше идти было некуда. Едва ли темный наслаждался прогулкой: вся его живость разом исчезла, стоило ему переступить порог комнаты и оказаться среди посторонних людей. Он шел надменно выпрямившись, глядя только перед собой, и мучительно вздрагивая при каждом громком звуке. Один раз из переулка послышались человеческие голоса и смех, и темный чуть не шарахнулся в сторону. Он постарался это скрыть.

Туманные утра навевали на меня печаль, впрочем, как и все остальное в моей текущей жизни. Я остановился на мосту, вглядываясь в черную сонную воду, и просыпал вниз купленный по дороге корм, и из глубины, лениво шевеля плавниками, поднялись большие жирные карпы. Золотые, белые, с оранжевыми пятнами.

Раньше карпы жили в пруду в темном поместье. Их выпустили в реку, потому что карпов, в отличие от темных, было жаль. И пять лет они жили здесь, и они были прокляты, и потому их нельзя было есть, и у нас были подозрения, отчего они так велики. Темные тоже любили своих рыб больше, чем людей.

Я чувствовал, как сердце человека рядом быстро нервно бьется: я сделал передышку специально, чтобы он успокоился. Стоило появиться рыбам, как темный резко выдохнул, наклоняясь над водой.

В том, как он смотрел на кормление рыб, было нечто трогательное – нечто чистое – искра человечности, которая мелькала в нем порой. И, повинуясь мимолетному впечатлению, я протянул ему кулек.

И сразу пожалел.

По белой маске не читались эмоции. Вряд ли темный понял мой жест. Я ждал издевки чуть ли не с нетерпением.

Он взял.

Мне захотелось прыгнуть в воду и уплыть отсюда, до самого моря и еще дальше. Темный ничего не сказал: он неловким движением бросил вниз несколько крупинок, и карпы подхватили их, ничуть не задумываясь, кто сейчас их кормит.

Туман низко клубился над рекой, иногда задевая ее краем. Становилось теплее.

– Я хочу принести извинения, – еле слышным бесплотным голосом сказала тьма. – Мной действительно управляли эмоции, а не разум.

Я не поверил в то, что услышал. Не может быть, чтобы после того, как я признал правоту его слов, он признал правоту моих. Темный смотрел на рыб, совсем не замечая, какой эффект вызывают его слова.

– И я жалею, что подверг тебя ритуалу вины. Зная, как слабы светлые, воздействие было чрезмерным… Мне следовало учитывать это.

Его отпечаток на руке, о котором я постарался позабыть, сразу же заныл и зачесался. Я не испытывал никакой радости от таких признаний: никому не нравится, когда мир не оправдывает ожиданий. Темные никогда не просят прощения.

Я бы подумал, что темный притворяется, пытаясь вызвать мою симпатию и воспользоваться этим. Подумал про любого другого темного. Но из нашего общения я успел вынести, что магистр Юлао не будет притворяться ради такой ерунды, как мое расположение.

– Впервые вижу темного мага, который готов признавать ошибки.

– Не сочтите за оскорбление, но вы не похожи на человека, общение которого с нами было хоть немного близким, – подчеркнуто вежливо ответил магистр Юлао и снова начал бесить.

– Хватит менять обращение, – я тоже постарался успокоиться. – Обращайся ко мне на «ты». Мы не друзья.

Он обернулся с наигранной живостью:

– Когда вы успели приобрести ко мне такое доверие? Мы не друзья.

Головная боль, отступившая в последние дни, успешно возвращалась снова.

– Я тебе не темный господин. Бросай свои темные иерархические штуки.

– Не могу, – спокойно ответил он. – Я не так воспитан.

Большой карп выпрыгнул из воды и в брызгах упал вниз.

Вода под мостом вскипела – рыбы, только что лениво подставляющие наблюдателям блестящие бока, теперь кусали друг друга, рвали друг друга, били хвостами. По реке плыли красные разводы.

Я бросил вниз легкое оглушающее заклятие, и только тогда они расцепились.

– Я не применял магию, – темный сделал шаг назад. Мне показалось, что он испуган. – Зачем мне это делать?

– Я тебя не обвиняю, – я успокаивающе выставил вперед открытую ладонь. Мне показалось, что его требовалось успокоить. – Такое случается.

Карпы бледными тенями вновь плескались в волнах. О только что произошедшей драке напоминали только рваные плавники. Я быстро перешел на другой берег, надеясь, что мы не привлекли внимание.

– И часто случается? Вспышки ярости у живых существ? – темный быстро улавливал суть.

Вспышки чувств и безумия. Достаточно часто, чтобы казалось, что Знамя не справляется.

– Возможно, здесь утопили какого-нибудь темного, – дружески предположил я, – и его труп до сих пор лежит на глубине, и бедные рыбки глодают кости…

– Возможно, – спокойно согласился темный маг. – А ты смешной светлый.

Пожалуй, темные для баек про трупы темных не были благодарными слушателями.

Туман лип к телу. Тут и там я замечал на деревьях уже зеленые набухшие почки.

Весна – время для тьмы. Все то, что спало под землей, под крепкими запорами, за прочными дверьми, брошенные зерна, семена тьмы – все прорастает. Тьма открывает двери. Мы сами не знаем, что умирает в нас каждую зиму и что пробуждается каждой весной.

На той стороне реки, куда мы перешли, была улица зажиточных домов. Все прятались за высокими стенами, некоторые были заброшены, но только в самом центре был большой заросший пустырь.

Темный остановился перед покосившейся оградой.

– Здесь жил темный маг, – сказал я понятную нам обоим вещь.

– Здесь жил господин Эсо, Господин песен, – отрешенно откликнулся темный. – Он был моим другом.

Так значит, у него все же было какое-то намерение.

– У темных нет друзей.

Он ничего не ответил. На воротах красной краской был начерчен презрительный и тревожный знак. Темный толкнул их, входя внутрь.

Темная усадьба была в разрухе, как и полагается темной усадьбе. Сохранились только боковые галереи, сад был вырублен, а искусственный пруд давно зарос. Я задержался у ворот, потому что темный сломал печать, запрещающую входить, и пришлось оставлять сообщение, что это произошло по моему приказу.

– Я часто бывал здесь, – темный снял маску и смотрел вокруг пустым взглядом. – В городском доме собиралось изысканное общество. Сколько заклинаний было сложено здесь, сколько знаков начерчено, черных знаков на белой бумаге, под белой луной на черном небе, наблюдая на белых камнях черную тень от горной…

Внутренний дворик сохранился, сохранилась белая галька, валуны, которые никто не укатил. Но горная сосна, растущая посередине, была сломана, и уцелела одна кривая ветвь.

– …а дерево-то за что?

Я пожал плечами. Откуда мне знать? Лес рубят, наверное, для чего-то.

– …господин Эсо был мастером кисти. За один его свиток можно было купить всю эту деревню. Мне никогда с ним не сравниться… – темный крепко зажмурился и открыл глаза: – …так было раньше. От моих умений ничего не осталось. И здесь ничего не осталось.

Это мы, мы, светлые, мы хорошо работаем.

Он еще постоял, словно вновь собирая мир воедино, а потом встряхнулся, прогоняя видения, вытянул из рукава полоску бумаги и небрежно шлепнул на доски рядом со мной.

– Я думал, стоит ли заговаривать об этом, но, раз речь зашла о мастерстве…

Это был один из листков с замыкающим знаком, которые я ради охраны клеил на двери в его комнату. Я искоса поглядел на знак и не стал оправдываться. А что он ожидал – я не могу находиться рядом с темным и его не контролировать.

Темный расстелил рядом чистый лист бумаги и провел угольком две дрожащих линии; со злостью смял лист, схватил ветку и размашистыми движениями вывел на гальке контур знака:

– Вот, как должен выглядеть настоящий знак-преграда. Можно его перечертить.

Я посмотрел на знак. На темного. На знак. И обратно. То есть темный не только содрал и унес мой знак, вместо того, чтобы им охраняться, он еще поучает меня, как надо?

Темный нахмурился и резко ткнул на край рисунка:

– Несмотря на то, что мои руки не те, что прежде, я начертил вполне понятно. Он не может быть для светлых слишком сложен! Вот это ключ-река, а вверху нераскрытый бутон, как символ непроявленных намерений, оставшихся скованными. А теперь можете повторить. Вот вам ветка.

Это было, несомненно, очень щедро.

Где мои счастливые времена, когда я мог бы заорать «как ты смеешь?!» и снести обидчику голову. Я сам не понимал, как до сих пор сохраняю спокойствие. Возможно, так и выглядят пережитые годы.

– Ты же прекрасно понимаешь, – а, возможно, и совершенно точно, мой спокойный голос был свидетельством светлой выучки и глубокого внутреннего самообладания. – Что я не приму никакие знания от тебя.

Темный опустил свою ветку и сказал:

– Очень глупо.

И затаил злобу.

Хотя это выглядело, будто он обиделся, но он очевидно ее затаил.

«Господин Аллури, мой Командир, у меня есть подозрение...» – я сел на остатки пола галереи, рассеянно глядя на полустертый рисунок.

Что темный маг желает меня унизить и заставить сомневаться в себе, демонстрируя превосходство? Естественно.

Что темный маг желает сбить меня с верного пути, подсовывая свои поганые знания? Несомненно.

Скорее всего, он считал себя самым умным.

– Могу лишь предполагать, до чего вы сейчас додумались, – темный сломал ветку пополам, а потом еще раз и еще раз, и высыпал обломки под ноги. – О, эти светлые. Никто больше не посчитает тебя более опасным! Светлых стоит держать только затем, чтобы они тебя восхваляли…

– Держи себя в руках.

Он резко заткнулся.

Мне хотелось со всей силы приложить его о доски. Но я светлый. Я умею держать себя в руках. Жалкий темный маг бесится, потеряв самоконтроль, а я наблюдаю это со снисходительным спокойствием. По-моему, ничто лучше не показывает мое превосходство.

– Я хочу видеть, где похоронен хозяин этого дома, – сказал темный после долгого молчания.

Я точно знал, что господина Эсо в речке не топили, потому что пожалели речку, а если и топили, то выловили. С тем отрядом, что здесь работал, я был знаком хорошо – очень милые люди.

Кладбище было на окраине деревни, на холме, под темной сенью криптомерий. С высоких ветвей капала вода; на могилах лежал снег. Здесь высадили зимние пионы, но за ними никто не следил, и они пожухли и почернели от холода, и не могли цвести. Мощеная дорожка вела дальше. Я бывал здесь.

Могила темного мага была на окраине, провалившаяся, заброшенная, заваленная гнилыми ветками и древесным сором. Ее отмечал только воткнутый в землю проржавевший меч – чистое суеверие. Я не был рад это видеть: по моему мнению, господина Эсо следовало бросить в поле или зарыть в овраге, чтобы о нем знал только ветер и дикие лисы.

– Такая блистательная жизнь – вот и все, – тихо сказал мой спутник и попытался своими руками, не предназначенными для грубой работы, убрать ветки. У него ничего не получилось, и он достал еще одну полоску бумаги и привязал ее к дереву. Сколько бы темный не тренировал каллиграфию, эти расплывшиеся кривые знаки было невозможно прочесть.

Я пытался злорадствовать, но что-то мешало. В конце концов, я ничуть не верил в его скорбь.

– И от нас ничего не осталось, – темный отвернулся, возвращая на лицо маску, и пошел прочь первым.

Где-то здесь были похоронены светлые из отряда Аниши. И я сразу их увидел – на почетном месте, под каменными плитами. Здесь пионы цвели под снегом, на глянцевых зеленых листьях блестели капли, а мясистые алые бутоны клонились под собственным весом. Как красные раны под белым снегом. Красные лепестки устилали камень. А за первым рядом могил был второй, а за ним еще могилы. Они теснились так близко, что, казалось, им не хватает места.

– В этой местности что, мор? – темный остановился рядом.

– Это светлые, – я пытался подсчитать могилы, но все время сбивался. – Это все светлые.

Они все умерли.

Могилы были свежими. Они умерли уже после того, как мы победили.

Только сейчас я увидел, что этот участок пышного цветения выделяется среди голых деревьев и мокрого камня. В этом было нечто неправильное, искаженное, больное – как в оранжевых карпах, вдруг рвущих друг друга. От алых пятен рябило в глазах.

Темный встал ровно на границе земли и камня, не приближаясь к светлым могилам, и сказал:

– Здесь был кто-то с темными мыслями. И очень темным сердцем.

***

Командир Аллури, послание 3354, Вторая Луна, пункт назначения – Полуночье

«Жизнь становится все опаснее: тьма обступает нас со всех сторон. Что за причина вести себя опрометчиво? Я прошу вас не гулять по ночам, мой верный последователь светлый Маро».

Глава 9. Куколка превращается в бабочку

То есть где-то рядом темный маг.

Весь мир потемнел перед глазами. В глубине души я все-таки надеялся, что никого не найду.

– Где-то рядом источник темной магии, – темный сделал шаг назад, вскидывая голову; его голос приобрел живость и глубину, и я почти был уверен, что эта тварь улыбается. – И он имеет глубокие чувства к местным светлым.

Светлому отделению на Пустынном берегу не везло. Это было одно из тех отделений, состав которого сменился уже несколько раз. Близость к Сияющей сыграла плохо – всех способных магов забрали туда, остались слабые, они гибли, на их место приходили новые, еще менее обученные, которые гибли еще быстрее. Население Пустынного берега было слишком мало, отделение Пустынного берега слишком незначительно, чтобы его усиливать – им просто закрывали брешь.

Но ошибки Пустынного берега были мне понятны, и мне была понятна его участь. Свалить все беды на темного мага было бы так просто и приятно.

– Я могу его найти, – темный магистр Юлао вытянул руку и щелкнул пальцами. – Если ты меня попросишь. Давай. Я жду.

Я не верил, что темный, обнаружив следы собрата, так легко их нам выдаст – я бы никогда не выдал светлого темным. Я не верил в успех, который сам идет в руки – мне за своим успехом все время приходилось гоняться. Но что я мог сделать? Сказать «нет, не ищи тьму»? Я сложил ладони перед грудью и умиленно улыбнулся:

– Пожалуйста. Сделай это.

Если темный решил, что у меня нет гордости, он был глупцом, не знающим, на что можно пойти ради желанной цели.

На тропинке я обернулся – темный стоял у могил и пытался распрямить скрюченные от щелканья пальцы и шипел сквозь зубы.

Командир Нэацу сидел на веранде гостиницы и рисовал углем, глядя на уходящие вверх по склону крыши. Когда я вошел, он сразу же вскочил. Какие все вокруг меня творческие люди, а.

«С командиром Нэацу делайте что хотите, – сказал куратор Илени в нашу встречу. – У него приказ выполнять все ваши приказы, и он его исполнит, будьте уверены».

Хорошего человека куратор Илени ко мне бы не приставил.

– Темный маг увидел лежащее на Полуночье проклятие и будет проводить ритуал, – ровным голосом сказал я. – Вы соберете нужное.

– Это хорошо, – всегда печальное лицо Нэацу осветилось тихой радостью и полным доверием. – Хорошо, что наше сотрудничество приносит пользу...

Я даже не собирался рассказывать ему правду.

Раньше, только наткнувшись на следы темного мага, я бы поднял на ноги всех. Теперь даже для экстренного сообщения пришлось ждать вечера, когда я обычно навещал светлое отделение. И даже местным светлым я не мог довериться, не полагаясь на их молчание. Контроль не должен ничего заподозрить. Знамя должно узнать о тьме первым.

Мы, люди, стали такими разобщенными и слабыми.

Магистр Юлао потребовал воду из всех ручьев, впадающих в реку; пыль со всех дорог, ведущих в деревню; семь прошлогодних трав, листья деревьев с каждого склона, золу из брошенного костра в полях и множество подобных вещей. Люди из Контроля пробегали в поисках до следующего дня. Темный маг рвался начать рано утром, но я был уверен, что тьма перетопчется до обеда, и тьма перетопталась, и я смог спокойно выспаться. Отдохнуть в следующий раз получится не скоро.

Местом под ритуал я выбрал бывшее темное поместье. Во-первых, там никто не ходит; во-вторых, мы уже туда вломились – и ему не повредит, оно же темное. Людей из Контроля я поставил на страже и запретил входить внутрь.

Солнце светило ясно и ярко. От него болели глаза. Полуночье безмятежно лежало под ногами, и сердце, как бывало часто, защемило от нежности – перед хрупкостью и беззащитностью ни о чем не подозревающей мирной жизни. На дальних холмах, между голыми деревьями, виднелись серые крыши светлого отделения, первой базы на Пустынном берегу. Я держал эту жизнь в руках так бережно, как только мог.

На песке на внутреннем дворе была криво набросана карта окрестных мест. Темный отмерял на весах сухие травы. Я видел, как он дрожащей ложкой зачерпывает порошок и аккуратно подносит к чашкам – но в последний миг его рука дрогнула, и он просыпал все мимо, и перевернул весы.

Я кинул на доски собранные лепестки пионов и обошел темного кругом, замечая, что его глаза похожи на две пустые дыры, а из прокушенной губы бежит струйка крови, и забрал порошок и весы:

– Указывай.

Я надеялся, что в моей попытке сдержать эмоции и опущенной голове он прочтет сожаление.

Брезгливость и злорадство недостойны светлого, и поэтому я держал их глубоко в сердце. Я не испытывал сожалений и не собирался ползать перед темным на коленях, моля о прощении – тем более, темный ненавидел нас за пережитое и за утраченное мастерство, и в мольбах не было проку. Я не умел прощать, и не ждал, что это умеют другие.

Магистр Юлао вытер кровь и после короткого молчания спокойно сказал:

– Этот мир желает говорить с нами. Надо лишь правильно задать вопросы.

Естественно. Многое зависит от правильной постановки допроса.

Следуя его указаниям, я заварил сомнительное зелье и собрал карту – камни и мох вместо гор, дорожки из пыли, черепки вместо зданий. Карта вышла хороша, если бы только темный не лез под руку.

– Раньше я не понимал, что за удовольствие наставникам возиться с глупыми учениками, – он уже пришел в себя и нашел развлечение в том, чтобы комментировать каждое мое движение. – А теперь я вижу, как славно, когда кто-то выполняет кропотливый скучный труд, внимая мудрым наставлениям...

То есть он даже среди темных считал себя лучше всех. Я украсил мхом очередную горку камней и кивнул:

– Хороший наставник – великая честь и удача! Всем моим умениям я обязан моему Командиру, господину Аллури.

Темный толкнул ногой поднос с размятыми в кашу листьями пиона и сухо сказал:

– Это плохо перетерто. Ты не стараешься.

Остывшее зелье из семи трав и, судя по цвету, кирпича, темный разлил по чашкам, и протянул одну мне:

– Ни одно мое движение не скроется от вашего взора. Будете ли вы сопровождать меня в дальнейшем поиске?

На самом деле я понятия не имел, что он делает, но делал вид, что слежу и понимаю. Вряд ли он так нагло решился бы меня отравить.

– Для светлого невозможно воспринять магию такого уровня, – темный задумчиво следил, как я осторожно отпиваю зелье. – Поэтому я добавил своей крови, чтобы она послужила усилением.

Тошнота подкатила к горлу, и я выплюнул все, что не успел проглотить, и согнулся, откашливаясь.

– Нельзя быть такими неженками, – темный вновь наполнил чашку и закатал рукав, сдирая корку на уже начавшей затягиваться ране. Даже его кровь имела мерзкий гнилостный оттенок. – Пей снова.

«Мой Командир, господин Аллури, мне кажется, что-то идет не так».

В глазах темного был вызов. Я был уверен, что ему не нужна помощь. Это была проверка. Насколько мы способны принять темную магию? Насколько я способен принять? Насколько я готов на самом деле с ним работать, а не кривиться, выдавая истинное отношение?

Выдать истинное отношение я не мог.

Зелье проскользнуло внутрь склизким невыносимо горьким комом.

«Мой Командир, господин Аллури. Я понимаю ваш гнев, но я прошу снисхождения к моим оправданиям».

Я прижал ладонь ко рту, пытаясь глубоко дышать. За свою жизнь я пробовал вещи и хуже – хотя бы в тот год, когда мой отряд заперли зимой в горах облавы темных.

«Чтобы заманить тварь в ловушку, надо предложить наживку. Или самому притвориться доверчивой жертвой. Вы учили меня так. Задание оправдывает меня».

Темный поставил между нами низкий столик и окунул ладони в перемолотые лепестки:

– Снимай перчатки. Снимай все, что у тебя там в десять слоев намотано.

На мое предложение справиться с ритуалом самому он только повторил приказ.

Яркие лепестки пиона, пропитанные тьмой, оставляли на коже различимый след. Темный втирал их резкими механическими движениями, явно стараясь закончить быстрее, и я старался не двигаться, когда он закончил с одной рукой, перешел ко второй, а потом отодвинулся и надел маску.

– Я скрываю лицо, потому что немного людей способны смотреть в лицо тому, кто вершит колдовство, – он открыл шкатулку и вытряхнул на стол последний элемент ритуала, то, что люди из Контроля искали дольше всего. – Возьми ее. Я могу повредить.

Я бережно поднял со стола куколку бабочки. Она уже становилась прозрачной, и внутри можно было разглядеть контур крыльев. Темный положил руки на столик, развернув ладонями вверх, и спокойно ждал, подняв на меня маску.

– Это полностью безболезненно.

Если бы я верил хоть слову.

– Подожди, – я ушел, вернулся и кинул ему на руки белое полотенце.

– Это что? – темный смотрел на ткань с недоумением, и даже каким-то возмущением, а потом поднял ее двумя пальцами, как будто полотенечко сделало ему плохое лично.

– Я закрываю твои руки, чтобы создать преграду. Не думаю, что тебе приятно проводить ритуал со светлым.

Я считал, что отлично придумал. Темный выглядел так, будто его оскорбили.

– Я темный маг, – казалось, он едва сдерживался. – Я прошел все обучение, которое нужно для темного мага. Я прошел все испытания, которые полагаются возвышению.

Мне показалось, что он готов поведать очередную хладную историю о своем ученичестве, но он сдержался.

– Истинный темный маг должен уметь принимать все многообразие жизни...

Да ладно.

– Находить удовольствие в самых тонких оттенках...

А вот это многое объясняет.

– Последнее, что способно меня напугать – необходимость проводить ритуал вместе с такой надоедливой помехой, как светлые, – белая маска наклонилась к плечу и обвинительно произнесла: – Это ты боишься.

– Да, – я аккуратно разгладил ткань и положил руки поверх. – Боюсь.

Признать собственное несовершенство для темного было настолько… неподобающей вещью, что мое признание его обезоружило. По крайней мере, больше он ничего не сказал. Я не хотел лишний раз прикасаться к этой отвратительной твари, но куратор Илени не одобрит, если я буду честным.

Ощущение гладкой ткани приносило обманчивое успокоение. Я чувствовал бездну, что таилась за ней, и только полотенце стояло между мной и тьмой. А потом куколка бабочки дернулась в ладонях.

Я не мог пошевелиться; тело стало неподвижным и тяжелым, и я бился в нем, как в коконе, а темная магия – темная магия магистра Юлао была слишком велика и беспредельна, и я тонул в ней, захлебываясь, а она заполняла меня целиком, растворяла меня в себе, выкручивала, меняла, во множество форм, и мои слабые, тонкие крылышки...

Белая маска не отражала эмоций, я беспомощно скользил по ней взглядом, не в силах ни за что зацепиться; и тогда я рванулся вверх, к свету, возвращая контроль и нарушая контакт.

– Ритуал полностью безопасен, – терпеливо повторила белая маска. – И я никоим образом не желаю причинить тебе вред.

Я нервно вышагивал у противоположного края веранды и не мог прекратить.

Я был светлым. Я пережил многое, как и все светлые. Светлый кодекс предписывал мне быть стойким, невзирая на обстоятельства; моя миссия учила переступать через себя ради высшей цели.

Порой мне казалось, что моя миссия слишком много от меня требует.

– Я постараюсь действовать... – темный замешкался; возможно, он хотел сказать что-то доброе, что он будет обращаться бережно и с несчастной бабочкой, и с этим тем светлым, но такие определения не могли прийти ему в голову. В уговорах темного было нечто зловещее: как все темные твари, он хотел затянуть меня в свои темные сети, растворить и поглотить. – Иначе. Попробуем еще раз.

Нет, я не хочу.

Я напомнил себе, что люди в опасности. Что я должен уничтожить темную гнусь, и я не поступлюсь ничем, ради!..

– Лицо попроще.

– Что?

– Лицо попроще сделай, – повторил темный. – О, тьма, я снисходителен и мягок как никогда, так почему я вынужден уговаривать принять мою помощь, а это неблагодарное светлое отребье только смотрит на меня, как будто хочет растерзать? Светлые не понимают доброты. Как низко я пал.

Да уж не ниже меня.

Как и всякому темному, ему был незнаком горящий внутри огонь и священный очистительный пыл, и потому я сделал лицо проще и вложил в его руки свои.

На этот раз я отследил Проявление тьмы до мелочей. И я не дал ей проявиться, я выставил на ее пути неодолимую преграду, и я выжег ее из границ своего тела, и…

Ах да. От меня не это требовалось.

– Куда?! – в голосе темного звенела ярость. Он резко наклонился вперед и схватил меня за запястье.

Разумеется, только мои прекрасные, отточенные инстинкты были тому виной, но я сам не понял, как оказался у противоположной стены. Почему мои прекрасные, отточенные инстинкты заставили бежать, а не скрутить перешедшего границы темного, я тоже не понял, но счел это случайностью.

Отлетевший столик покачнулся на двух ножках и упал. Темный скомкал ткань и отшвырнул в сторону:

– Мы даже не начали! Тебя даже не успела коснуться тьма! Я думал, светлые более стойкие.

Я тоже так думал.

«Мой Командир, господин Аллури…» Я остановился, не завершив мысленно фразу. Следует хорошо подумать, как оправдать мою неспособность дойти до конца. Я рискнул ради будущей выгоды, но сделал только хуже. Решаешься – не отступай; я не смог.

Но прежде всего оправдаться следовало перед темным магистром Юлао.

– Я светлый, – я легко пожал плечами. – Я верное оружие системы, мой путь ясен и прям, в голове моей сияют приказы в белой пустоте, все, как полагается правильным светлым. Ты полностью прав: не стоило ждать от меня многого.

– Не надо отступать так скоро, – вдруг сказал он. – Ты запаниковал. Это нормально для неподготовленного человека. Но ты настойчив и умеешь идти к цели, а даже этого нет у большинства…

Вообще-то, я сказал это, чтобы от него отвязаться, а не для того, чтобы меня утешали.

– Я признаю свои слабости, – я заставил себя подойти, и, растягивая время, вернул столик на место, прежде чем подойти к темному, и уронил куколку бабочки ему в ладони. – Это выше меня. Продолжай сам.

– Не доверяешь, – неприятно ухмыльнулся он.

– Я доверяю тебе поиск. Помочь темным в твоих интересах.

Магистр Юлао был как будто разочарован. Он долго смотрел на меня, а потом с тихим презрением сказал:

– Я бы не стал вам доверять, если бы не видел лучше вас, в какую яму вы себя загнали.

Вот и поговорили, вот и пришли к конструктивному итогу. Как хорошо, что я запретил людям из Контроля входить, и они не видели весь этот балаган.

– Ты ничего не понимаешь в этой жизни, светлый. И не пытаешься понять. Так смотри же.

Мало чему на свете я был так благодарен, как этим бледным пальцам, изъеденным болезнью уродливым пальцам, которые скрывали ту извращенную мерзость, что шевелилась, что росла под ними. Я хотел бы не смотреть, но не мог отвести взгляд. Потом темный раскрыл ладони – на его руке едва шевелилась только вылупившаяся из кокона полуживая лимонная бабочка.

Ей потребовалось время, чтобы обсушиться и набраться сил. Я с омерзением и жалостью следил, как она ползает по ладони темного, собирая сладкий сок, и как расправляет крылышки и поднимается в воздух. Лимонное пятнышко порхало над игрушечными домами, и над рекой, и над холмами, и я затаил дыхание, ощущая, как темный тоже подается вперед.

Бабочка опустилась на крышу светлого отделения.

Тяжелый темный взгляд чуть не придавливал к земле.

– Все же светлые.

Лимонное пятнышко лежало на песке и больше не шевелилось. Мимолетная жизнь не продлилась и несколько мгновений, и, исполнив чужую волю, бабочка умерла так же рано, как родилась.

Темному не понравилось, что я приказал ему остаться, и, когда я уходил, его взгляд обжигал спину.

По лазурному небу бежали кудрявые облачка. Их тени скользили по холмам как волны. Тропинка, по которой я шел, поросла молодой травой, и деревья вокруг зазеленели свежей и яркой поступью весны.

Я вспоминал последнюю встречу с отрядом из Пустынного берега. Встреча была полна смертей. Смерти были так привычны, что я потерял к ним чувствительность.

Светлое отделение Пустынного берега стояло полупустым. На главном дворе новички учились сражаться. Не было никаких признаков, что неизвестный темный пробрался сюда и готовится напасть. Оставшаяся причина, по которой темный маг мог быть в нашем отделении – пленник.

Был то выживший домочадец из поместья господина Эсо? Или же кто-то со стороны? Я заранее предполагал, что могу увидеть. И темный тоже предполагал. Что бы он сделал, если бы увидел? Напал на светлых? Он понимал, что я их защищаю, когда зло смотрел мне вслед.

– Где командир Аниши? – я постарался найти среди светлых кого-то знакомого, но не смог. По их заминке, по тому, как они переглянулись я понял, что они скрывают что-то.

– Я командир Мируо, – женщина, только что объяснявшая прием двум новичкам, быстро подошла ближе, и с запинкой добавила: – Командир Аниши… болен.

Или же чем-то… занят. Чем-то, во что меня не хотят посвящать.

Я посмотрел на вооруженных людей, преграждающих путь, и вежливо попросил:

– Проводите меня, пожалуйста, в подвал. Сразу.

Так сразу проводить в подвал меня не захотели. Мне пришлось их растолкать и обойти все павильоны самому, и пока я обходил, то успел мысленно составить опись всего встреченного бардака и вещей, которых Пустынному берегу недоставало. Недоставало всего. Светлые ходили по пятам, становясь все более напряженными, и то и дело пытались вырваться вперед и подмести передо мной пол.

Темница для преступников, которых должны были переправлять в Сияющую, оказалась в самом последнем здании. Прямо у входа мне под ноги бросился завал из старых досок; за ними в таинственном полумраке стояли банки с маринованными грибами и вишневым компотом.

– Мы собирались прибраться, – с честными глазами сказала командир Мируо. – Сегодня!

Я добрался до дальнего угла, обнаружив здесь бочку с соленой рыбой. Соленая рыба была для Пустынного берега главной пищей и в холоде темницы отлично хранилась, но тьме среди селедки и компота точно не было места. Я задвинул крышку:

– Так где Аниши?

– Командир очень сильно болен… – начал было один из светлых.

– Почему об этом не доложили?

– Он простудился, – Мируо явно хотелось говорить уклончиво, но она уже понимала, что это не сработает, и опустила плечи, тяжело вздохнув: – После того, как он вернулся с задания… после похорон… он заперся в павильоне очищения и больше не выходит.

Холодное предчувствие сжало виски. Они все жалели Аниши. Они хотели дать ему время справиться с потерей.

– Он вернется к своим обязанностям, – убежденно сказала Мируо. – Он справится.

Лучше бы они сообщили сразу.

В павильоне очищения неофиты проводили свою последнюю человеческую ночь, размышляя, действительно ли они хотят стать светлыми. Это была наша новая традиция, чтобы никто потом не жаловался.

Когда меня впервые привели в павильон очищения, уже после войны, ради традиций, я вошел, прошел его насквозь и вышел, и спросил, можно ли здесь немного пожить, потому что мне жить негде, а можно ли привести сюда друзей и отпраздновать, в общем, лучше бы подумал.

Дорожку обступали старые каменные стены, на которых цвели магнолии. Гладкие глянцевые листья блестели в полумраке. Головы цветов уже осыпались, и нежные белые бутоны лежали на земле. Символ нашего служения – короткого, но прекрасного, и с известным финалом.

Я чуял здесь тьму.

Следовало вырубить их под корень. И сжечь. Я все время пытался вырваться из мрака, пробивая себе путь, и не мог.

Невзрачное здание павильона очищения уже показалось впереди. Дожди смыли краску, оставив серые доски. Я поднялся на веранду и резко раздвинул створки, и закашлялся.

Внутреннее помещение было полно дыма. Дым поднимался из курильниц, стлался над досками, синеватый, полный удушливых благовоний, но он не мог заглушить другой, резкий чужой запах. На стенах висели тусклые бронзовые гонги, которые ничего не отражали. За ширмой, которая стояла напротив входа, был различим силуэт, похожий на ворох тряпья.

– Аниши.

Здесь было очень холодно. Я видел, как при каждом слове изо рта вырывались клубы пара.

Ворох тряпья шевельнулся.

– От вас ничего не скроешь, светлый Маро, – надтреснутый тусклый голос перешел в кашель и непонятное хлюпанье.

Я едва ли узнал в нем голос Аниши. Я стремительно пересек зал и отодвинул ширму; Аниши сидел под лоскутными ватными одеялами, вздрагивая, а перед ним по полу были разбросаны именные таблички.

Все это время он смотрел на таблички своего погибшего отряда. Я протянул к ткани руку и остановил в воздухе.

– Там, где я ступаю, цветут цветы. Когда я смотрю на небо, солнце светит ярче, – ворох тряпья начал приподниматься, одно за другим сбрасывая одеяла, а под ними что-то потрескивало и хлюпало, и понимание, которое я так долго гнал от себя, которое единственное было верным, больше невозможно было не видеть. То, что раньше было Аниши, повернуло ко мне лицо, на котором уже не осталось человеческих черт – только белая поверхность, покрытая багровыми струпьями и множеством черных влажных отверстий, из которых тянулись тонкие нити слюны и крови. И тьма, пробужденная, полная жизни и силы, загудела вокруг меня. – Я так долго пытался это сдержать. Простите меня, светлый Маро.

Глава 10. На Пустынном берегу

Хотел я того или нет, но некоторые слова Илени, встречи с куратором Илени, застряли в моей памяти. Как тот день больше года назад.

Был поздний вечер последней луны, шел снег. Все работники Контроля уже разошлись; я вернулся с задания, и зубы только перестали стучать от холода. В отделении Контроля хорошо топили, и я считал, что прихожу сюда погреться.

– Представьте себе старое дерево, – сказал куратор Илени. – Старое гнилое дерево, чьи корни высасывают из земли все соки, чья крона закрыла небо и не пропускает солнце. И слабые, тонкие побеги, растущие в вечной тени. Что будет, если мы уберем дерево? Пойдут они в рост? Солнце их сожжет.

Я не любил игру в аналогии – ими можно было доказать что угодно, но все же ответил:

– Да. Мы слабые обезображенные неволей ростки, выросшие в тени и никогда не знавшие настоящего света. Такова наша судьба. Наше поколение должно будет принести себя в жертву, стать основой, на которой взрастут новые, здоровые и свободные.

Куратор Илени часто глядел на меня вот так – со смесью жалости и печали.

– А если кто-то не хочет приносить себя в жертву и становиться основой?

– От вас этого и не ждут. Кто-то пожертвует за вас.

Я брезгливость тоже сдержать не смог. Но это странное выражение на лице Илени становилось только сильнее.

– И все же, – сказал он. – Я сомневаюсь, что на свободном месте вырастут цветы. В полный рост там вымахают крапива и бурьян.

***

Первым делом я открыл в павильоне все двери, впуская свежий воздух, затушил все курильницы и пинком вышвырнул их наружу. Потом сгреб с пола все таблички, складывая в сумку.

Существо в одеялах раскачивалось на месте, всхлипывая.

– Я думал, что если не буду есть, это тело умрет от голода. Но оно хочет жить, – то, что раньше было Аниши, издало хнычущий плач и согнулось, упираясь в доски.

Я стоял над дрожащим ворохом ткани, и меня не оставляла одна мысль.

Темный магистр Юлао знал все заранее.

О, как он теперь жалел в Полуночье, что не видит моего лица.

– Столько времени. Столько времени вы скрывали это!

Светлые Пустынного берега переглядывались, опустив головы, и молчали.

– Зная, насколько это опасно… насколько опасно для всех!

– Светлый Маро… – жалобно пробормотал кто-то, и я яростно прошипел им в лица:

– Да, светлый Маро. Радуйтесь, что это светлый Маро, который возится с вами все время, а не Первый отряд знамени!

Они испуганно вздрогнули.

Я прошел вдоль нестройного ряда, вновь неприятно поражаясь, сколько же здесь полузнакомых новичков – смена светлых на Пустынном берегу шла очень быстро. Они все отводили глаза, и сейчас с ними можно было делать все, что угодно.

– Именно вы виноваты, что положение стало настолько плохо!.. Ладно, – я остановился, показывая, что с трудом успокаиваюсь, надавил пальцами на переносицу и приказал: – Павильон – сжечь. Я вычищу отсюда заразу. Командир…

Командир Нэацу поклонился, и его подчиненные – теперь без опознавательных знаков – пронесли мимо носилки, накрытые мешковиной. Перед ними поспешно открыли ворота.

– Я забираю его с собой. Не трогать! – рявкнул я, и дальний светлый отдернул руку. – Он может быть заразен!

Даже если бы светлые хотели меня задержать, они бы не смогли. Но они даже не хотели. Я жестом указал наставникам отойти в сторону, и они с заминкой повиновались, глядя на меня испуганно, но с полным доверием.

– Надеюсь, все понимают, почему нужно молчать. На юге мор, и если в провинции узнают, что здесь был человек с известными симптомами, начнется паника. Ждите указаний.

– Командир Маро, – вперед выдвинули наставницу Мируо; должно быть потому, что сегодня она со мной общалась больше всех, и они считали, что это меня задобрит. –Аниши вернется?

Надеюсь, мое молчание было достаточно мрачным и многозначительным.

– Я напишу вам.

Но они все равно не боялись достаточно. Как будто одно мое присутствие обещало хороший исход.

На дороге я обернулся. Позади, со склона холма поднимался столб дыма, оставляя на чистом небе грязную копоть. Головная боль, в чье прекращение я так наивно и неосторожно вновь посмел поверить, горячими угольями тлела внутри.

Темный магистр Юлао ждал внизу вместе со второй половиной отряда. Я все еще надеялся, что, оставшись без моего присмотра, он начнет вести себя нормально, то есть сговариваться с Контролем за моей спиной, вместо этого темный надрал охапку переспевших одуванчиков. У кого-то здесь были важные государственные проблемы, например, у меня, а у темного магистра были одуванчики.

– Светлый Маро, – с наслаждением сказал он и подул на одуванчик, так, что пушинки полетели мне в лицо. – Я никогда себе не прощу, что пропустил, как вы орете на светлых!

Я отогнал пушинки и с досадой напомнил:

– Ты темный маг.

– Я темный маг, – согласился он и подул на второй одуванчик. – Несомненно.

Что же это такое, совсем никуда не годится, почему он не сплел венок.

Люди Контроля тащили носилки и не жаловались. Я дождался, пока стены светлого убежища скроются вдали, и когда Полуночье останется далеко позади, и когда нас надежно укроют заросли ольхи и вяза, и тогда приказал остановиться. Контролеры поставили носилки и быстро расступились.

Аниши лежал под плотной тканью и не шевелился, и даже не моргнул, когда я ее откинул.

– Вставай.

Среди людей всегда ходили особые, «скрытые» темные маги – люди, в которых темный дар не проснулся в срок. Темные не принимали их и не считали их магию подобной своему тонкому совершенному искусству – эта тьма прорывалась как гнойный нарыв. Мне казалось, что они выделяются изначально; какая-то метка, порча, внутренняя гниль, которая не позволяет им стать светлыми. Темный дар не может проснуться в светлом.

Я бы не смог это пережить.

Аниши перевалился на землю и даже не сумел подняться – то ли ослабел, то ли не смог справиться с телом.

– Со мной всегда было что-то не так. Все наши умирали, а я всегда оставался жить. Я думал, что это знак, а оказалось, я темный маг, – его голос отдавался эхом, словно говорили одновременно несколько голосов. – Я благодарен вам. Я не мог представить, что будет, если они узнают… этот позор… мои товарищи, моя семья… мне не хватило воли решить все самому. Вы сохраните мою честь.

Он сумел подняться только на колени, и опустил голову, открывая мне беззащитную шею:

– Убейте меня.

Птицы пели в кронах, и зеленые острые листочки на глазах распускались из почек, и все вокруг сияло чистым светом, и пело, дышало теплом и жило. Холодная черная дыра в груди становилась все больше.

Аниши ждал.

Я наклонился и потянул его вверх:

– Вставай. Иди своими ногами, людям тяжело тебя нести.

– Да, вы не можете убить меня здесь, – он дернулся, издав то ли всхлип, то ли хлюпанье. – Моя грязная кровь не должна пролиться на чистую землю. Вы должны убить меня в полосе прилива, во время, когда день погас, а ночь еще не наступила…

Как-то он слишком много от меня хочет. Даже не знаю, ради кого я стал бы так напрягаться.

– Аниши, – я растерял все слова. И потому опустился на колени рядом с ним и обнял, прижимая к себе.

Я бы не пережил, если бы стал темным магом.

Я бы не…

А вот он должен был.

И вот настал тот миг.

Я вдруг заскучал по светлому Соне и его товарищам. Они были так себе людьми, зато нормальными, а их эмоции были ненужными, зато человеческими. Люди Нэацу посмотрели на Призванного, как будто для них это было в порядке вещей. Я, конечно, снова выполнил задание и нашел темного, но это не тот темный.

Магистр Юлао отстал. Я видел, как он вежливо прикрывает рот ладонью, наверное, едва сдерживаясь, чтобы не расхохотаться; а потом он и вовсе закрыл лицо маской. Надеюсь, ему приносило глубокое душевное удовлетворение, как я пытаюсь доказать, что темные нужны и важны.

– Мир меняется, – разливался я певчей птичкой, которую только по недосмотру не приняли в Контроль.

– Светлые принципы остаются неизменными, – сурово отвечал темный маг Аниши. Отрастил себе десять глаз и думает, что может со мной спорить.

Он шел медленно, спотыкаясь, как будто позабыл, как передвигать ноги, но целеустремленно. Желание меня переубедить возродило в нем волю к жизни.

– Мы уничтожаем темных не потому, что они темные, а потому, что они причиняют вред.

Он смешался:

– Вообще-то…

Ну, вообще-то, нет. Но если бы мне попался хоть один хороший темный, я бы его не тронул. Наверное. Но мне не попадалось.

– Никогда не поздно начать!

– Темные – зло, и должны быть уничтожены.

– Ты не зло, Аниши. Ты мой товарищ. Зачем мы делаем то, что делаем, если должны судить своих как темных!

Он резко качнул головой:

– Это лицемерие. Я не могу допустить, чтобы вы пошли против себя ради… меня.

Да в кого ж ты такой умный, в кого такой принципиальный.

На самом деле он был прав. Я солгал светлым Пустынного берега, потому что боялся вызвать их панику – от того, что темный оказался среди них. Одним из них. Я не мог отправить Аниши в Сияющую без надежного сопровождения, и я не был уверен, что любой светлый, который его встретит, его не убьет. Потому что убивать темных – естественное желание каждого светлого.

Это меня заставлял мыслить шире на бесконечных встречах личный куратор Илени. Это я должен был помогать темному магистру Юлао и притворяться, что делаю это по собственной воле. Это мой друг провалился во тьму из-за меня. Я был готов.

Я вспомнил все, что говорил куратор Илени. Я вспомнил все, что не пропустил на беседах об этике. Я развернул огромное полотно, где мир, лишенный опоры, шатается и падает; где тьма, лишенная оков, в которой ее держали темные властители, как ураган рушится на нашу беззащитную страну; я говорил про тлен, гниение и распад, и про то, чем ярче наш свет, тем чернее тени, и про то, что мы проигрываем, отступаем шаг за шагом. Любой умеющий чувствовать человек после такой речи должен был возлюбить тьму немедленно.

– …наш мир погибает. Как ты думаешь, кто его спасет?

– Вы, – чистым без капли сомнений голосом ответил Аниши. Я мысленно застонал.

– Нет, Аниши, ты.

– Я темный маг. Я никого не могу спасти.

Аниши слушал меня еще меньше, чем я куратора Илени.

Ну что же. Даже куратор Илени не может сказать, что я не пытался. Пришла пора единственного верного средства.

Я резко остановился и холодно отчеканил:

– Светлая гильдия, знамя Сефи и я, светлый Маро, нуждаемся в твоей помощи. Или ты хочешь сказать, что темный дар способен тебе помешать?

Существо рядом со мной остановилось так же резко, поводя головой из стороны в сторону, словно прислушиваясь к неслышному мне шепоту из теней. Остановилось так, словно получило единственно возможный ответ, и множество голосов сливаясь, сплетаясь воедино, провозгласили:

– Нет, командир.

Я кивнул и пошел вперед, теперь уже ни в чем не сомневаясь.

– Пугающе. Какой у вас, у светлых, упор на авторитеты, – еле слышно сказал темный.

– Каждый светлый будет служить своим так же верно, как я господину Аллури.

Правила лгут, принципы ломаются; этот мир меняется так быстро, что в нем не на что опереться. Только на людей, может быть. Но как раз этого я не сказал.

– Даже не знаю, кого мне жаль больше, – еще тише сказал он. – Тебя или его.

Мы прошли через прибрежную рощу – сосны на песчаных дюнах, изогнутые, скрюченные, сильный свежий ветер в кронах, сухая серая трава под ногами – и деревья раздвинулись, открывая широкую белую косу и темно-синие волны.

Нечто уродливое стояло прямо в полосе прибоя. Огромный монумент во много человеческих ростов, похожий на темного трехрукого идола. С трех перекладин на толстых цепях висели железные кольца, которые сталкивались от сильного ветра и гулко звенели.

Это был знак владычества – знак контроля над территорией темных магов Пустынного берега. Его было видно издалека, и он встречал всех, кто приближался с моря. Бесполезный брошенный памятник уже не существующего прошлого.

Мы миновали его в молчании. Еще долго в спину неслись звуки ударов.

Яркое пятно под корнями я заметил издалека. Это была ткань – белая ткань с мелким набитым синим рисунком. Потом ветер принес запах мертвечины.

– Не приближаться! – мы сказали это одновременно с командиром Нэацу. Я подал знак, чтобы все оставались на месте, и подошел ближе, закрыв лицо шарфом.

Человек лежал ничком у корней. Его одежда была потрепанной, но неповрежденной. И когда я перевернул его на спину, не обращая внимание на запах, то не увидел ран. Это действительно был выходец с юга, и он был мертв уже несколько дней. Темная магия если и была здесь, то пряталась внутри тела.

Ночи сейчас еще весенние. Любой человек, не нашедший убежища, мог бы погибнуть от холода.

Я выставил руку, и темный, уже шагнувший к телу, на нее буквально натолкнулся.

– Я хочу посмотреть, – в его голосе послышалось раздражение.

– Люди из Полуночья посмотрят.

– Если я вырежу из тела щитовидку, вскрою мозг и достану еще некоторые железы, то я могу узнать…

– Нет, ты не будешь копаться в мертвечине и брать ее с собой.

Запреты он вынужденно принял, но очевидно не понял.

Люди командира Нэацу начали забрасывать тело валежником, чтобы сохранить до прибытия следователей. Темный демонстративно встал в стороне, показывая обиду настолько очевидно, что это было даже смешно. Я не был обязан ему ничего объяснять, но, как хороший светлый, я был должен:

– Он прибыл с юга, на юге мор. Если ты подцепишь заразу, тебе не страшно, а другим страшно.

Темный моментально вернулся в приподнятое состояние духа:

– Оставили страну на светлых!

«И все мгновенно развалилось» считывалось без труда, и я ответил с сарказмом:

– Такой вы ее оставили – таково было ваше правление, что вы лишили страну не только свободы, но даже умения самостоятельно дышать.

Я мог бы спорить об этом до бесконечности, но темный даже не стал продолжать, двинувшись к воде.

Он чуть было не зашел в волны – я обогнал его и встал на пути. Я бы мог схватить его за руку, но, как говорил куратор Илени, это жест агрессии – хотя что по мнению куратора Илени не жест агрессии, если он даже безобидное мордой об стол называет немотивированной жестокостью – и я старался быть вежливым.

Мне кажется, мне пора поднять допуск и убрать от меня личного куратора. Я не сделал ничего настолько плохого, чтобы заслужить на столько лет куратора Илени.

Длинная волна почти дошла до моих сапог и с шипением откатилась. Темный как будто глубоко вздохнул, поворачивая маску, и нараспев произнес:

– Что я слышу, правда ли это? Думал ли я, что вновь увижу эту синюю горечь, пустоту синевы, ветер, который скребется внутри пустой ракушки?..

Он взял край маски, как будто собираясь ее снять, и я сказал:

– Нет.

Он опустил руку.

Сильный ветер уносил слова. На песке нас ждали люди Контроля и Аниши, который смотрел себе под ноги, но все равно мог увидеть – а я совсем не хотел этого.

– Ты знал, что здесь Призванный?

Темный маг не стал отрицать, не стал тратить время на ложь. Я почти чувствовал, как под маской его губы изгибаются в издевке:

– Вы, светлые, сами виноваты. Вы заперли тьму и убрали тех, кто отмыкал путь, но тьма найдет выход и сама сломает двери. Она найдет новые воплощения. И первыми, кого она призовет, будут светлые. Впрочем, светлые плохой материал. Убей его.

– Отчего? – я враждебно скрестил руки на груди. – Ты темный. Он темный.

Он издал презрительное "пфф":

– Среди наших задач – было очищение мира от ошибок. От уродливых, испорченных ростков. Этот светлый – он боялся отличаться от других, я уверен. И он запер свою дарованную силу внутри, и она там умерла, а сейчас наружу льется гной. Скоро гниль пропитает его целиком, и он забудет имена людей, и их голоса, и он станет одним из мириад существ, которые прячутся в двух шагах от человеческих теней. Которых светлый Маро убивает без счета, – белая маска вдруг приблизилась вплотную: – На светлом Маро кровь множества темных. Так почему не еще одного?

Я мог бы сказать, что Аниши светлый – естественно, я заботился о своих больше, чем о чужих, иначе какой смысл называть их своими. Я видел каждую попытку Аниши бороться с тьмой – в основном бесполезную.

Я мог бы сказать, что если светлые под ударом, Аниши как раз нельзя убивать. На его примере можно изучить, как происходит Призыв и что можно сделать, чтобы защитить остальных. Но это не та причина, которую стоит произносить вслух.

Если темный хотел поймать меня на противоречиях, ему это не удалось. Я не видел в своей жизни никаких противоречий.

– Но ты стоишь передо мной, и ты жив. Если я оставил жизнь одному темному, так почему не могу другому?

Почему этот ублюдок, темный магистр Юлао, должен жить. А неудачливый светлый из несчастного светлого отделения – нет.

Люди Контроля бросились врассыпную, а потом окружили Аниши, и я поспешил к ним.

– Тебе все равно придется! – крикнул темный в спину.

Вокруг Аниши прыгала рыба. Эта рыба уже давно сдохла и высохла на солнце, ее расклевали птицы, от нее остались голова да хвост, но она самостоятельно выкопалась из песка и прыгала, разевая мощную пасть, вспомнив всю свою живую жизнь. Я подцепил ее сапогом и откинул прочь.

– Я чудовище, – обреченно сказал Аниши. Сказал с каким-то удовлетворением, словно вновь и вновь находя подтверждение своим словам.

Нет, ты волшебник.

– Это всего лишь рыба, – я обернулся к командиру Нэацу, подошедшему ближе. Его глаза были спокойны и туманны, как синий рассвет над морем. – Это мелочи. Скажите, господин Нэацу?

Попробуй он только не сказать, что нужно.

Командир Нэацу подумал и кивнул:

– Это же не куратор Илени...

Нет, если высохший полусгнивший куратор Илени выкопается из песка и будет вокруг прыгать – это будет совсем не ерунда, согласен.

– Все мелочи, кроме куратора Илени, – твердо сказал командир Нэацу.

Как приятно проводить время среди мудрых людей.

На расстоянии полудневного перехода светлое отделение держало гостевой дом. Люди Контроля начали хозяйничать в нем как у себя, как, впрочем, и поступал Контроль. Я приказал нагреть воды – я не думал, что если умыть Аниши, ему станет лучше, но сделать это все равно следовало. Всю его одежду покрывали проступающие кровавые пятна, и я подозревал, что когда мы выйдем к мирному населению Пустынного берега, мирное население это напряжет.

Командир Нэацу задумчиво прогуливался снаружи и, в отличие от подчиненных, даже не пытался изобразить, что занят.

– Вас не смущает ваше задание? – задал я давно напрашивающийся вопрос.

По лицу командира Нэацу было видно, что нет.

– Господин Илени – самый умный человек, которого я знаю. Он не ошибается. Не сомневайтесь, светлый Маро: если он выбрал вас, значит, это был наилучший выбор.

Что за выспренная ложь. Не ошибается только мой Командир господин Аллури.

Люди из Контроля приготовили ужин, чем уже второй раз за наше знакомство показали полезность – первый раз, когда несли носилки. Еду темному я принес лично и сразу ушел.

Аниши сидел на веранде. Я устроился рядом и развернул бумаги, которые были присланы по моему запросу. Дом стоял над землей на высоких сваях; воздух наполнял шум моря; ветер в лесу ломал деревья. Здесь было хорошо.

– Я не буду есть. Мне не нужна еда, – Аниши даже не посмотрел на миски. – А вам нужна.

На ужин был суп из амарантовой крупы и зеленых клубней. Это было вполне съедобно – по крайней мере, это можно было съесть. Если разыграется шторм, люди из Контроля пообещали, что соберут на берегу водоросли.

– Изматывая себя, ты ускоряешь обращение. Окажи мне услугу – позаботься о себе сам, – я обхватил теплую миску ладонями и протянул ему. – Ты пробовал морить себя голодом. Это сработало? Тогда почему продолжаешь?

Темных действительно можно было не кормить. Но сейчас я был уверен, что его тело пожирало само себя. Отказаться от еды, которую предлагает командир, Аниши не мог, и неохотно обхватил миску завернутыми в ткань руками. Еще мне было интересно, где у него рот и чем он говорит; но он жалобно попросил:

– Отвернитесь.

И мне пришлось отвернуться. Я слышал только шорох ткани и шуршание, как будто множество шершавых языков вылизывают глиняные стенки, а потом стук поставленной миски.

В донесениях, которые мне прислали, была краткая сводка происшествий от светлых отделений провинций. Следовало определить, куда двигаться дальше. Можно было идти туда, где плохо, но плохо было везде. Я пробежал глазами стопку листов, морщась от колонки потерь, и остановился.

Провинция Над Облаками жила, как и все. Отделение подробно и в срок отчитывалось, как зачищает оставшиеся после войны банды; как обрубило путь контрабандистам; как сжигает дома темных, сжигает вещи темных. На Воробьиной заставе было всего семнадцать светлых. Двое погибло сразу после войны и были заменены, и больше нет потерь.

Больше нет потерь.

Чудовищная в своей непривычности фраза.

На месте господина Аллури я бы выслал туда проверку. Но я ничуть не сомневался в предусмотрительности господина Аллури: просто у нас было столько отделений, просящих о помощи… не было сил проверять тех, кто о помощи не просил. Выжившие светлые прямо свидетельствовали об одном: давление тьмы в этой малой затерянной в горах провинции, куда не вели прямые дороги, было меньше, чем везде.

Я развернул чистый лист. Светлых из Воробьиной заставы я лично не знал, но я знал людей, которые знали их, и я в любом случае мог написать им с просьбой о содействии.

Кисть застыла над бумагой, не касаясь.

За прошедшее время я встретил уже троих тёмных, и все они были связаны со светлыми.

Но что с нами будет, если мы станем сомневаться в своих, перестанем доверять даже своим? Темные бы хотели такого добиться. Я пересилил нехорошее внутреннее предчувствие, возникшее, очевидно, из моего желания повсюду искать врагов, и принялся заполнять лист аккуратными знаками, тщательно подбирая слова.

– Светлый Маро прав.

Темный магистр ступил на доски аккуратно, как будто долго решался, стоя в тенях. Без маски.

Он сделал это специально, он сделал это специально, я точно знаю.

Время замедлилось. Я видел, как Аниши поворачивает голову, и все еще не мог заставить свое тело двигаться – а потом Аниши бросился на темного, я сделал Аниши подсечку, и мы покатились по полу.

Темные твари приятно протыкаются мечом. Скрутить одержимого светлого, не повредив, было непросто. В итоге мне удалось сжать локтем его шею; Аниши со свистом дышал, и у меня была неприятная уверенность, что он остановился только потому, что понял, что борется со мной.

Аниши заметно дернулся, наблюдая за темным, и я с силой его встряхнул, сжав горло сильнее. И с оптимизмом, с которым только и можно было выжить в нашей жизни, сообщил:

– А вот это темный маг, которого направили вместе с нами.

Я планировал их познакомить, но только тогда, когда буду готов.

Только сейчас начала ощущаться боль от ушибов: кисти рук пекло, и щеку – Аниши определенно пытался выцарапать мне глаза.

Его тело задвигалось под тканью, и я с отстраненным интересом увидел, как его шея удлиняется и выворачивается – как будто откликаясь на мои слова – так, что теперь мы смотрели друг другу в лицо. Отверстия на его лице закрывались и открывались часто-часто, и над ними лопались красные пузыри. Темные сгустки и слюна выплескивались из них, заливая кожу и тонкими ниточками стекая на одежду.

Не будь передо мной светлый, я бы уже снес ему голову. Но светлому простимо.

– Времена поменялись. Знамя работает с темными. Очень хорошо, что теперь нам будешь помогать ты!

Отверстия на его лице раскрылись очень широко, так, что я углядел на их дне нечто белое, и резко позвал:

– Аниши.

Он зажмурился и обмяк, и я убрал руку, опасаясь, что его придушил. Но свистящие голоса звучали вполне ясно:

– Я хотел сказать вам, чтобы вы бежали… я вас прикрою… но я…

– Светлого Маро не нужно защищать от меня, – темный начал с насмешливым подъемом, но умолк, стоило ему поймать мой взгляд. Я выпустил Аниши, сразу распластавшегося по полу, и шагнул к нему.

Темному хотелось попятиться, когда я приблизился, я это чувствовал. Но он остался на месте – темный магистр Юлао был до отчаяния горд. Я прошел мимо и открыл двери, приглашая темного мага зайти в дом, и со стуком створки за нашими спинами.

После яркого уходящего дня здесь было темно. Я чувствовал в темном опаску – и вызов. Словно он раз за разом проверял границы моей лояльности.

– Провинция Над Облаками, – я вытащил доклады, теперь, после драки, мятые и покрытые пятнами, напоказ перебрал и вручил ему нужный. – Если поверить словам Контроля, что убрав темных, мы нарушили баланс и усилили внешнюю тьму, то в провинции, в которой существуют темные, будет…

– …спокойнее, – продолжил темный. Как будто мы понимали друг друга с полуслова.

Он взял донесение как будто бы с трепетом, что я доверяю ему вещи, написанные светлыми; или это только казалось. И сказал как будто хотел завязать разговор с обычной подначки; или же нет.

– Светлый Маро хорошо ищет врагов.

– Светлый Маро хорошо ищет врагов, – эхом отозвался я, прислушиваясь, что происходит снаружи. Там ничего не происходило.

– Я хотел сказать, что ты прав, говоря об обращении. Тьма меняет наши тела. Делает их сильными. Мы, истинные темные, готовы – мы проходим испытания, мы тренируем выдержку и самодисциплину, мы берем ее под контроль – а Призванные слабы. Ослабляя себя, они только ослабляют свой разум, и тьма берет вверх.

Такой длинный ответ на вопрос, который я не задавал, звучал как свидетельство о сдаче. И теперь я мог снизойти:

– Что с этим можно сделать?

– Идешь как обычно напрямик? Неужели ты думаешь, что ты первый, кто с этим столкнулся, и первый, кто пытается что-то с этим сделать? Ничего нельзя сделать.

«Хочу посмотреть, как ты убиваешь светлых», – так он сказал?

– Я попытаюсь.

– Вы такой заботливый, светлый Маро.

Я прижал ладонь к груди и с достоинством поклонился. В его глазах плеснула жгучая горечь:

– Каково это – заботиться о том, кого потом убьешь?

Как будто одно мешает другому.

– Мне знакомо такое чувство, сопереживание. Даже не знаю, как его объяснить... тому, кто никогда не испытывал.

– Он чуть на тебя не кинулся, – темный придвинулся чуть ли не вплотную – но все же остановился, не пересекая невидимую черту. И чуть не ткнул пальцем мне в щеку, обрисовывая царапину – но не коснулся, быстро сжав кулак. – Ты самоуверенный человечек, с твоей слабой и хрупкой светлой магией, которая горит как огонек во тьме и делает из тебя мишень. Будет приятно увидеть, как светлый Маро захлебывается кровью, когда его разрывает на части тот, кого он не считает своим врагом.

Пожалуй главное, что я вынес из нашего недолгого общения – темному магистру Юлао прискорбно не хватало самоконтроля.

– Ну что же. Если я не справлюсь, то буду сам виноват.

Он едва не зашипел от злости:

– И поставишь под угрозу задание?

– Только ты здесь уникален. Не я. Меня заменят.

Уникален темный; незаменим господин Аллури, мой Командир. И, как ни больно это признавать, таких магов, как я, верных и послушных, у господина Аллури полно.

Аниши оставался на месте, и я сел рядом и заговорил о том, о чем должен был сказать, и обо всей нашей истории в прекрасной трактовке Контроля. Мне все равно нельзя было говорить ему правду.

– Я должен вас защищать, – только и сказал он. – Я должен был вас защищать.

И я знал, что никогда не скажу, что светлые Пустынного берега, возможно, погибали из-за него. Его неконтролируемая тьма могла притягивать другую тьму. Но они уже мертвы, и с этим ничего не поделать.

Аниши позволил поднять себя на ноги; и отвести в комнату, где уже приготовили чан с горячей водой, и не сопротивлялся, когда я разматывал слои ткани, словно он заранее смирился с приговором.

Я сумел не измениться в лице. Аниши выглядел как мое типичное утро. После троих бессонных суток на задании: так же страшно и бредово. Но я видел все свои утра, поэтому что уж тут.

Его тело изменилось, словно отрастило себе десяток лишних суставов и ребер; словно оно хотело поменять форму, но остановилось на середине преображения. Те же дыры, что на лице, были повсюду: самая крупная была на животе, и в ней что-то шевелилось и поблескивало. В них всех что-то шевелилось. А еще у него были руки: множество хрупких недоразвитых рук.

– Чудовище, – повторил он.

Я опрокинул на него шайку с теплой водой. Лучше действительно не стало, зато он отвлекся. Красная вода стекала на пол: откуда в человеке столько красного цвета.

– Что это? – я и сам прекрасно понял, что значат длинные шрамы и ожоги по всему его телу, но отпускать эту тему не собирался.

Аниши конвульсивно дернулся и с мукой застонал:

– Я пытался. Я пытался убрать это. Оно жрет меня изнутри.

– Я запрещаю тебе себя калечить, – я помог ему надеть чистое. Впихнуть жуткую тварь в человеческую одежду было непросто, но я ли не светлый, чтобы решать сложные задачи. – Будь ты чудовищем, разве я смог бы к тебе прикоснуться? Ты считаешь, что я смог бы вытерпеть тьму рядом с собой?

– Все знают, что светлый Маро не выносит касание тьмы, – сдавленно ответил он.

Ах, если бы. Если бы у меня была эта роскошь.

– Я вас ранил, – Аниши умоляюще посмотрел на меня. Для этого ему даже не пришлось поворачивать голову – отверстия на его лице сами переместились.

Я только хмыкнул: завтра от царапины не останется и памяти. Я ничуть не поверил наговорам темного о нападении – темный старался нас рассорить.

– Я должен вам сказать. Вы должны знать. Когда я на нее смотрел, мне хотелось сделать ее глубже. Рассечь до кости. Сорвать кожу вместе с мясом. Ваша магия звучит так слабо, и мне хочется вырвать ее наружу. Ничего во всем мире мне не хотелось бы больше.

Красные разводы пятнали пол. Мне казалось, его уже не отчистить.

***

Следующий день начался с далекого звука гонга. На пустынном берегу поднимался ветер.

Идти сегодня было тяжелее. Ноги вязли, волны катились с шумом, ветер поднимал мелкий песок, редкие сосны скрипели. Я заставил Аниши идти рядом и зачитывать скучные донесения, на которые мне не хватило времени вчера. Методика работала: голос Аниши почти перестал двоиться, вернувшись к обычному, и движения перестали выглядеть нечеловеческими. Я показывал ему, что все в порядке; чем больше он приходил в себя, тем больше походил на себя. Я отдал ему запасную маску, которую нес на тот случай, если темный маг свою потеряет.

Темный шел чуть в отдалении. Я чувствовал, что ему хочется по обыкновению подойти и что-нибудь сказать, например, когда тучи над морем дойдут до берега и когда начнется дождь, чего я, светлый, не знал; но Аниши ему мешал. Темный магистр Юлао злился.

Я ждал, когда он предложит помощь.

Он не убьет Аниши; в этом нет выгоды. Темному было бы приятно, если бы Аниши напал на меня; если бы мне пришлось убить Аниши; приятно, что Аниши стал моей обузой, моим слабым местом, и это было достаточным поводом держать его в живых. Аниши – удобный инструмент, чтобы мной манипулировать; чтобы показать свою полезность; чтобы привязать меня сильнее.

Пусть считает, что я от него зависим. Чем более безопасным я выгляжу для него, тем более беспечным он будет, и тем полезнее для моей миссии. Проиграет тот, кто заговорит первым, но я был всего лишь глупым светлым, и мог притвориться, что ничего не понимаю.

Если он не предложит помощь в следующие несколько дней, я попрошу ее сам, пусть это будет стоить дороже. Но ни тогда – в прошлом – ни сейчас темный магистр Юлао не отличался терпением.

Так что я решил не торопиться и сегодня устроить себе отдых от темного магистра Юлао.

Дождь хлынул ровно в то время, которое темный мог предсказать. Дождь плотный и холодный, и деревья были слишком редкими, чтобы найти под ними укрытие, но впереди я видел соломенные крыши. Рыбачью деревню давно забросили, и на единственном сохранившемся доме был знак светлого отделения.

Дом оказался занят. Под навесом суетились люди; у пристани качались длинные лодки. Здесь останавливались путешественники, плывущие вдоль Пустынного берега дальше, в Сияющую; раньше лодок плавало много, а сейчас здесь были только эти. Наверное, можно было договориться, чтобы нас взяли с собой.

У дверей мне преградили путь. У этих людей были очень живописные лохмотья: и очень хорошее оружие.

– Пошли прочь, – сказали мне.

Понятно, с собой нас не возьмут.

– В прежние времена – когда в стране был порядок – те, кто нарушал порядок на дорогах, уже валялись бы на брюхе в собственной крови, вымаливая прощение, – негромко, но отчетливо сказал темный.

– Раньше были темные, – насмешливо сказал ему один из преградивших путь. – А вы, светлые, пошли вон отсюда.

– Ты не смеешь так обращаться к светлому Маро! – Аниши чуть не взвился от негодования. Все же он был молод; и ему было стыдно, что это происходит в его провинции.

Я убрал с лица мокрые волосы, искоса глядя на стоящих под дождем спутников, и особо не вслушиваясь в поток грязных оскорблений про светлого Маро, уродов в масках, всех нас и светлых в целом. Это был не первый раз, когда меня посылали, когда я был на задании, и каждый раз я не считал это правильным.

От короткого удара человек заткнулся и сложился пополам, и я скучно произнес:

– Пропустите нас и предъявите груз на досмотр.

Будь я истинным светлым, я бы решал проблемы одним словом, но я был лишь на пути к совершенству. Что говорили обо мне, меня интересовало мало: но допустить оскорбления светлых я не мог. Кто станет нас слушать после этого.

Отлетевшего человека подхватили собратья и оттащили в сторону. На его место заступил иной, высокий и в аккуратной хорошей одежде. В отличие от тех, кто таскал груз с лодок, он был охранником. Или кем повыше.

– Светлые, – человек явно расслабился, увидев, что здесь не отряд. Люди из Контроля его не впечатлили: вряд ли он даже знал, кто они такие. – Мы всегда рады светлым. Пусть сейчас за вас не заплатят.

Ну и муть сейчас носит по дорогам. Я едва удержался, чтобы не покачать головой от жалкой попытки сделать оскорбление вежливым. В свое время я был весьма ценен: сначала они платят, чтобы меня найти, а потом вопят, что к ним притащилась такая дрянь. Что за люди, право слово.

Человек попытался панибратски обхватить меня за плечи. И вспыхнул черным пламенем.

– …не смейте, – тьма распускалась вокруг Аниши как черный бутон, лепестками ярости и наслаждения. Люди не успели закричать; я не успел ничего сделать; Аниши не успел договорить, как они упали. – ...извинитесь.

Я указал людям из Контроля на тела, и придержал его за руку, не давая снять маску, обнял за плечи и аккуратно развернул, отводя в сторону.

– Вы столько делаете для них. Как они могли? Как они могли вас трогать грязными руками? Как я мог не вступиться? – Аниши беспорядочно бормотал, все время пытаясь вывернуться. – Я ведь их не убил?

Уже не было смысла в успокоительной лжи. Он понял все сам. Я задумчиво посмотрел на пристань и сказал:

– Зато теперь у нас есть лодки.

Под навесом лежал перевозимый на лодках груз, и сразу стало ясно, почему нас не хотели пускать. Одна из корзин была доверху наполнена жемчужинами – крупными и полными внутреннего сияния, теми, что покупаются у бедных ныряльщиц за мелкую монету, а потом продаются втридорога. Я опустил в корзину руку, пересыпая жемчужины сквозь пальцы. Я знал все это.

В других тюках были ткани – драгоценные старинные ткани, одежды, с вышитыми тончайшими иглами цветами и птицами.

– Интересно, сколько из этого в прямом смысле слова снято с мертвых темных? – жемчужины посыпались вниз с тихим шорохом. Темный магистр отвел руку от корзины и провел чуткими пальцами по ткани, отслеживая узор. Я проигнорировал его вопрос.

Очевидно, некоторые сняты.

Интересно, этим людям не брезгливо?

Я понял, что мы имеем дело с контрабандистами, как только увидел лодки. Честные торговцы и путешественники давно уже не плавали вдоль Пустынного берега. Чтобы пуститься в опасный путь в начале весны, требовалась большая выгода. Не темная магия, не темные знания, но богатства, накопленные темными.

В последней корзине во много слоев были завернуты три вещи, которые стоили всего остального. Зеркальце; тушечница; свиток. Я развернул его, глянув внутрь, и кинул в огонь.

Почти кинул. Темный рванулся вперед, как будто хотел его схватить – выхватить из моих рук, задержать в моих руках – но остановился в последний момент, сжимая пальцы в кулаки. Лепестки пламени почти лизали ткань.

Он все еще не решился открыто противостоять мне. Хорошо.

– Книга ручьев и опавших листьев, – напряженно сказал темный. – Ее больше никто не прочтет. Зачем тебе уничтожать ее? Ломай все остальное, но не трогай книги. Что ты хочешь за нее?

Я задержал свиток над огнем, наслаждаясь полным вниманием, а потом отвел руку и кинул обратно, к прочим темным вещам.

Темные книги не так просто сжечь на обычном огне. Но я мог бы постараться. Я умел. Темный магистр ничуть не сомневался в моей способности, и я хотел, чтобы он видел мои уступки.

Аниши сидел на пристани под дождем и раскачивался на месте, обхватив себя руками. Мне следовало придумать, что сказать, пока я шел к нему.

Мы могли бы расспросить контрабандистов, откуда они взяли темные вещи. Знают ли они о погибшем человеке с юга. Но не теперь. Мне случалось убивать не только темных; и не так уж редко. Я не испытывал к преступникам жалости, но не ожидал такой скорой расправы.

«Мой Командир, господин Аллури: мы устроили смертельную драку за старый сарай».

Но хорошие люди будут в прекрасном будущем, и хорошие правильные поступки будут в прекрасном будущем, а обыденная жизнь была именно такой.

Глава 11. Это Другое. Часть 1

На рассвете я вышел на берег моря, чтобы успокоить шторм. Лодки бились разноцветными бортами о пристань, длинные волны катили грязно-серую пену. Я думал рассказать им о том, как блестит рябь под светом солнца и как море ленивой синевой лежит в своих берегах, но меня не пожелали слушать. Ветер поменялся и толкнул в грудь, мягкий, теплый и влажный, но и только.

Темный магистр следил за моими попытками, насмешливо кривя губы. У него было очень живое лицо, несмотря на все шрамы, и он умел передать все эмоции, которые хотел показать. Я ждал, что он скажет про светлых; но он ничего не сказал, молча выступив вперед и повернув к морю открытую ладонь. Волны застыли, превратившись в голубые завитки на бумаге, и я ощутил, как на мир падает тень чужой воли.

И волны зашумели снова, все так же неизменно. Магистр Юлао отвернулся; его почерневшее лицо было страшным.

Должно быть, он ненавидел всех нас, отнявших его дар. Он никак не мог восстановиться полностью – к счастью, потому что в тот момент, как восстановится, наш отряд сразу перестанет быть живым.

Если бы он что-то сказал про светлых, сейчас я бы вернул издевку. Но он промолчал, и я промолчал.

Когда мы вышли в море, волны так и не успокоились и окатывали лодку брызгами. Берег то и дело скрывался серыми валами, еще более унылый, и сосны там тоже были серо-зеленые.

– Я плавал вдоль этих берегов, – темный кутался в непромокаемую накидку, морщась каждый раз, когда на него лилась холодная вода. – На моей лодке был навес и хорошие гребцы.

– Ну прости, – в тон ему ответил я. – Красивую темную лодку у преступников мы отберем в следующий раз.

– Зато гребцы у нас хорошие, – влез командир Нэацу. Взгляд, которым одарил его темный, был понятен, но командир Нэацу не понял.

Аниши сидел у моих ног, безучастный ко всему. Со вчерашнего вечера он утратил голос, и он не реагировал почти ни на что, откликаясь только на мои приказы. И, глядя на него, я не переставал думать о том, что такая участь может ждать других светлых. Потерять облик, потерять человеческие глаза, превратиться в немую игрушку тьмы. А дальше угасание и безумие.

Темный следил за берегом, будто действительно видел его когда-то вот так, издалека, и теперь погружался в воспоминания, и я только уверился в этом, когда он напевно сказал:

– «Качают волны – в руках мое горе, и берег не виден – поднимаются выше…»

Отчасти в том, что мы отплыли в шторм, был виновен я. Но свет вел меня вперед. И я знал, что непогода могла длиться на Пустынном берегу многие дни, а я бы не выдержал многие дни на пустынном берегу вместе с темным, читающим стихи.

Теперь мы плыли на лодке в шторм, а темный магистр читал стихи. Я бы мог продолжить его слова, но я не хотел.

– На некоторые вещи так приятно смотреть со стороны, – я вытер соленые капли, брызнувшие прямо в лицо. Темный брезгливо отряхивал накидку и прятал в рукава замерзшие руки. – На хрупкую былинку, чужую судьбу, огонь над городом. Проплывая мимо в разукрашенной лодке сочинять песни. Но не так уж весело оказаться внутри?

Темный резко обернулся; его глаза ярко блеснули из-под капюшона.

– Ты укоряешь меня, светлый, – его голос, вопреки ожиданиям, был оживленным; вместо злости в нем был готовый зазвучать смех. – Вы говорите мне, светлый Маро, что в один момент своей жизни я сбился с Пути и отказался от истинного соприкосновения с миром, найдя его неудобным? Никто не смел сказать, что магистр Юлао изнежен – но так заканчивают многие темные. Это наш порок.

Он скинул капюшон и запрокинул голову к небу. Лодку подхватила широкая волна и швырнула вперед, и мир зазвучал – как будто темный впервые нащупал в нем нужные струны.

– Надень обратно, – сказал я. – Надень.

К концу пути губы его посинели, и он даже не смог разжать пальцы, чтобы опереться о борта лодки и сойти на берег. Я спрыгнул на песок и огляделся: люди Контроля близко к сердцу приняли мой приказ не приближаться к темному, и все взаимодействие с тьмой оставили мне. И я протянул тьме руку.

Тьма смотрела на мою руку так, будто я протягивал змею. Но это был красивый жест, подобающий светлому, и я был в ладу с собой, а что чувствовал магистр Юлао, мне было безразлично.

Его пальцы были ледяными. Уверен, он тщательно запоминал все подобные жесты, чтобы отомстить за каждый. Темные не любили, когда в них не видели силу.

Вновь начался дождь, и люди Контроля собирали вещи, торопясь до сумерек. Магистр Юлао повернулся к морю, к бушующим волнам: мне показалось, что он плачет, но плакало небо, плакали скалы и песок, и разве человеческие слезы можно было различить.

***

Деревушка Оми, от которой начинался путь в четвертую провинцию, запомнилась мне крайней разрухой и тем, что здесь нельзя было докупить провизии даже за большие деньги. Еще жители Оми считали, что выходить за порог в такие грустные времена – большая ошибка, и поэтому что днем на улицах никого не было, что ночью деревня вымирала.

На то, чтобы сдать лодки и направить донесения о контрабандистах и погибшем человеке с юга всем нужным людям, пришлось потратить несколько дней. Еще мне передали письма, которые с запозданием шли по берегу через десятые руки.

– Светлые зависимы от средств связи, – сказал по этому поводу темный магистр Юлао. – И от необходимости постоянно быть на связи.

Я хотел поспорить, но не смог оторваться от чтения.

Когда мы прибыли, Оми было подо льдом и снегом, но уже к полуночи поднялся сырой теплый ветер и с тех пор не стихал, продувая выделенный нам дом насквозь. Комнаты выстудило настолько, что даже разведенный в очаге огонь не помогал. Тяжелее всего было пережидать бесконечные весенние ночи; но сначала я строил гнездышко для Аниши из всех оставшихся одеял, потом пытался уложить его спать, а спал он неспокойно, его мучили кошмары, так что время я проводил не бесполезно, пусть и тягостно. Аниши больше не снимал маску.

Может быть, он больше не восстановится.

Может быть, мне следовало исполнить его просьбу и позволить ему уйти достойно.

Может быть, я взял на себя слишком много, думая, что смогу ему помочь.

Тьма – это приговор. Скольким еще он будет вынесен?

Огонек в лампе давно потускнел. Знаки на бумаге слились в одну линию («отчет о прибыли и убыли населения в пятнадцатой провинции» – очень интересно, очень загадочно), и я лег на бок. Аниши лежал напротив, а в очаге между нами переливались алые угли. За дровами я ходил днем, потому что мне было скучно.

Погасла лампа. Бумажные перегородки дрожали и стучали от ветра. Аниши резко дернулся и со всхлипом сел; от прикосновения он отшатнулся и оттолкнул меня прочь, и я не стал настаивать, вернувшись на свое место. Кошмары выматывали его тоже, и он реагировал все злее.

Я слышал, как Аниши снова улегся. Прошло достаточно времени, прежде он снова пошевелился, и я приоткрыл слипающиеся глаза, смутно отмечая, что он перебирается ближе к очагу. Протягивает руки над углями, придвигаясь к теплу...

Погружает руки в алые угли.

В рывке я задел чайник, и вода плеснула вниз, поднимая столб пара. Аниши выворачивался с силой и молча, пытаясь меня оттолкнуть, но для чего мне нужен был весь мой боевой опыт, как не для того, чтобы удерживать темных магов от сования пальцев в огонь?

Короче говоря, время я проводил скучно, но иногда весело.

Только бы не помять письма.

Приближающихся шагов я не услышал; услышал только голос:

– Не поможет.

Свет, а этому что не спится.

Темный бесшумно отодвинул перегородку и стоял перед белой линией. Линия не могла его удержать – я начертил ее, чтобы она предупредила меня, если ее переступят, но темный как будто воспринимал ее всерьез.

Аниши отвлекся, и я смог прижать его к полу. Там, где я держал его руки, ожоги уже пропадали – но на ладонях кожа вздувалась волдырями и рвалась, и тьма выплескивалась наружу.

– Даже если отрубить руки – тьма вырастит новые. Ее не заглушить ее, не заставить замолчать, – в темном удовольствии, что лилось с языка магистра Юлао, можно было затопить всю комнату. Как и всегда, когда нечто происходит, начинают сбегаться посторонние и давать советы.

– Входи, – приказал я. – Зажги свет.

Он сделал, что велено, и встал прямо за спиной. Я чувствовал опасность каждым позвонком, и почти чувствовал, как он дышит в затылок. Это было ложное ощущение, но оно пугало.

– Вы думаете, светлый Маро, что этому существу снятся кошмары и ему больно? – спросил темный маг так, будто в самом деле хотел разобраться. Почему я сказал ему войти, а «убирайся» даже не пришло мне в голову? Как говорил куратор Илени, это была бы значимая ошибка нашего взаимодействия, но все же. После того, как все закончится, мне придется возвращать восприятие темных в норму.

Аниши наконец перестал вырываться, подавленно замерев. Я хотел бы затянуть его раны, но он напоминал сеть, в которой невозможно заштопать все дыры.

– Это не так, – темный поставил зажженную лампу на пол и обошел меня по кругу. – Видите ли, светлый Маро, весь мир для темного мага – картина; или кукольный театр. Можно дорисовать нужное; исправить; добавить декорацию; сделать так, как нравится. Но никто не спрашивает кукол, хотят они плыть по озеру на лодке или тонуть.

Будь мы в допросной, это стало бы великолепным признанием.

– А для темного, который не контролирует себя, все люди вокруг – непослушные куклы. Которых хочется либо переделать, либо сломать. Ведь хочется? – он наклонился над Аниши и подцепил белую маску, сдвигая в сторону. Я оттолкнул его плечом, не давая завершить движение. – Но я могу научить, как управлять этим.

Вот оно. Наконец-то.

Огонек в лампе замерцал, бросая на стены длинные летящие тени. Я чувствовал, как Аниши подбирается перед броском, излучая ненависть. В его горле клокотали все непроизнесенные слова, и он выплюнул их на пол вместе с кровавым сгустком:

– Не приму... знаний...

«От тьмы». Я перехватил его за плечи. Из-под маски тянулись розовые нити.

И все это ждет обращенных. Собственное тело, ставшее сосудом для мерзости, которое будет постепенно превращаться в груду истерзанного мяса.

– А придется, – магистр Юлао брезгливо отступил. Но брезгливость была не более, чем маской: она не скрывала живого извращенного любопытства. – Не примешь – однажды очнешься с руками по локоть в чьей-то грудной клетке. Например, светлого Маро.

Светлый Маро вызывает у тьмы исключительно глубокие чувства, я давно заметил.

– Давайте пойдем спать, – сделал я самое разумное, как положено светлому, предложение, которое никто не оценил.

Я заставил Аниши выпить заготовленное заранее снотворное; концентрация была гораздо выше, чем требовалось человеку, но, по крайней мере, оно подействовало. Прибрался и поставил чайник – у нас кончилась заварка, но вода ведь была – и сообщил постучавшимся в двери людям из контроля, что все как обычно, то есть в порядке. Командир Нэацу как всегда опоздал со своим беспокойством, хотя, возможно, в этом был тонкий расчет.

– Кукле тяжело осознать себя живой, – темный никуда не ушел. Не для этого он приходил. – Но под правильным руководством все проходит гораздо легче. Изящнее. Особенно если не упираться, пытаясь навсегда остаться в пустой скорлупке.

Я поставил перед ним чашку:

– То есть для темных, темные – единственные люди?

– Единственные живые. А светлые почти живые – но все еще вещи. Бунт вещей, кто бы мог подумать!

Проиграть вещам – как вы на это смотрите?

– Я согласен, – я сделал мрачную паузу, показывающую, насколько тяжелым было решение, и твердо продолжил. – Помоги ему. Что ты хочешь взамен?

Темный выглядел разочарованным. Казалось, он готовился к длинной беседе, полной бессмысленных двусмысленных слов, и согласие обломало ему половину удовольствия.

– Ничего, – холодно ответил он. – Я ничего не прошу взамен. Достаточно, если ты скажешь, что ты нуждаешься в моей помощи и принимаешь ее.

Это было просто – просто слова. Почему-то я чувствовал онемение, когда произносил это:

– Я, светлый Маро из Знамени Сефи, нуждаюсь в твоей помощи и принимаю ее.

Если бы он что-то сказал, я бы, пожалуй, подумал еще раз. Но темный кивнул, пряча затаенную в уголках губ улыбку, и молча вернулся в свою комнату.

Я добился ровно того, чего хотел. Но оставалось неприятное чувство, что враг тоже добился, а я даже не понимал, чего.

Запах горелого мяса и тьмы все еще за заполнял комнату. Возможно, мне так казалось.

Я проверил, крепко ли спит Аниши, еще раз осмотрел его руки и раздвинул ставни, впуская ночь и ветер; кивнул караульным и вышел наружу, из дома, за ворота, вниз по ступенькам на улицу.

С соломенных крыш капало. В туманном свете лампы из земли пробивалась мокрая черная трава.

В горах ревели освобожденные ото льда ручьи. Дорожка, которая вела от селения наверх, в четвертую провинцию, не выглядела привлекательно. Я остановился у околицы, мысленно поднимаясь дальше, по холмам, по скалам и через туман. Зимой этот путь был непроходим, а дома в Оми заносило по крыши.

«Мы опознали всех жертв, найденных в поместье Эмиля, – письмо, которое я бережно хранил, было написано рукой господина Аллури. Я впервые задумался, многим ли людям он пишет лично. – Все были наняты слугами в поместье за последние три года; все из разных мест; все когда-то служили в поместьях темных».

Возмездие вполне в духе Эмиля.

«Тех, кто служил темным»...

Мой свет.

Темным служило много людей. После войны мы искали только тех, кто серьезно запятнался – остальных оставили в покое. Они меняли имена, уезжали, следы терялись, они могли быть будущим зерном зла – но их было слишком много, а нас мало.

Эмиль, должно быть, постарался, выбирая именно этих, и собирая их вместе. И, если я хоть немного его знал, захоронение было не единственным.

«Эмиль долго добивался, чтобы такого ценного мага, как ты, перевели в Камышовую заводь. И я решил, что он прав, и ты нужен нам здесь».

Из всех известных людей, Эмиль, пожалуй, знал больше всех. И только у него одного был замысел. Он мог бы долго оставаться незамеченным – статус бывшего светлого хороший невидимый щит – но он сам себя подставил, когда вызвал меня. Или же он всегда знал, что я это увижу.

Но ради чего, Эмиль.

Между деревьями раздался громкий треск – как будто ветка сломалась под ногой. Я крутанулся на месте, выхватывая меч и чутко прислушиваясь: ветер постукивал ветвями, капала вода. Вдали у кромки деревьев мелькнуло что-то белое, и я не сразу распознал, что это всего лишь привязанная к веткам ткань.

Я прошел вдоль сухих стеблей, повисших на ограде, улавливая каждый звук – ночь была полна пения воды, в маленьких ручьях, в желобах, во мху и скользкой прошлогодней траве под ногами. Даже с моим светлым зрением я видел только контуры, а вместо леса – сплошную черную массу.

На дереве, которое стояло на границе леса, был повязан белый шелковый шарф. Я снял его, осмотрел и тщательно ощупал, но не нашел следов заклинаний. Я не чувствовал никого вокруг – но меня не составляло ощущение, что там, в черноте леса, среди переплетенных ветвей, что-то было. И оно манило, наполняя тело дрожью предвкушения – потому что тьма – потому что опасность – это то, к чему следовало...

Человек, бегущий по тропинке из селения, не скрывался. Я узнал Райцин, человека из контроля, и пошел навстречу.

– В деревню идет светлый отряд, – запыхавшись, она глотала слова. – Вам нужно немедленно увести темных!

Светлый отряд тоже не скрывался. На другом конце деревни, на спуске с холмов мелькали фонари, и я пересмотрел мнение о бесполезности Контроля – они все-таки выставили наблюдателей. Когда мы добрались до гостиницы, светлые входили в поселок.

Будить темных, несмотря на всю браваду, люди контроля побоялись. Магистр Юлао проснулся за мгновение до того, как я коснулся его плеча; я ощутил, как он напрягся и замер, и сразу отдернул руку, и приказал:

– Вставай. Мы уходим.

Он приподнялся с заметной медлительностью, оглядываясь, как будто не мог прийти в себя до конца; я впихнул ему в руки мешок, в который смел все, что попалось.

Аниши я едва растолкал, с трудом заставив его встать, и передал людям контроля чуть ли не на руки. У входных ворот слышались громкие голоса: светлые точно знали, куда идти, а контролеры потратили время, пока бегали и искали меня по деревне.

Голоса…

Сердце глухо забилось.

Я не заметил, как вышел наружу и неровным шагом пересек внутренний двор. В падающем наискось дожде расплывался свет. Через полуприкрытые ворота был виден кусочек лестницы и люди в длинных дождевиках.

Почему они шли всю ночь? В этот дождь и холод?

– Где. Наш командир? – голос Марены был громким, но хриплым. Я шагнул в сторону, прижимаясь к стене, но все равно не мог ни уйти, ни отвести взгляд. Они были такими маленькими и уязвимыми среди этого мрака.

Как мой отряд узнал, что я здесь? Хотя, учитывая, как между нами передается информация, неудивительно, что им кто-то сказал.

– У светлого Маро есть свое задание, – командир Нэацу преграждал им путь с твердостью, которую специально берег только для этого момента. – У вас свое. Вам не следует ему мешать. И этот гостевой дом занят моим отрядом.

– Он наш командир. Как мы можем ему помешать? – Марена поднялась на ступеньку. В свете фонарей ее волосы вспыхнули ярким ореолом, я с дрожью заметил, насколько она бледна. Мартин встал рядом с сестрой, и остальные придвинулись ближе. – Во что ваш Контроль его втянул?

Я стиснул запястье. Они всего лишь хотели меня увидеть. Будь я хорошим командиром, они бы мне не мешали.

– Куратор Илени согласовал его кандидатуру с…

Я видел, как голова Нэацу мотнулась, и он чуть не отлетел на ступеньки, если бы контролеры его не поддержали.

Марена коротко засмеялась. Мартин наклонился вперед и с неторопливой угрозой отчеканил:

– Ваш кураторский подонок – куратор Илени – может катиться во тьму к темным, которых он так любит.

– Светлый Маро, – почти невидимая в темноте Райцин коснулась моего локтя. – Вам надо увести темных.

Я стиснул запястье до боли.

Будь я хорошим командиром, я бы вышел за ворота. Не допустил ссоры. Не допустил, чтобы они срывались так сильно. Все светлые не терпят Контроль; мой отряд не выносит Контроль и моего личного куратора Илени.

Но на мне висели двое темных.

Двое темных ждали на краю двора, и я отвел взгляд, чтобы не встречаться взглядом, и возвел невидимые стены, дополнительно блокируя тьму.

Насколько унизительно было, тайком и прячась, убегать по переулкам от собственного отряда. На берегу реки я тоскливо обернулся.

В селении снова было темно и тихо. Только в гостинице огни горели ярко, но и оттуда не доносилось ни звука. В конце концов, что мои светлые могут сделать с обычными людьми.

Они так и не завершили свое задание. Как хороший командир, я должен был быть с моим отрядом. Если бы я мог поглядеть на них хотя бы еще раз, убедиться, что все в порядке. Я должен быть не здесь и не с…

– Знакомые?

Я вздрогнул, отвлекаясь. Надеюсь, мне удалось скрыть ненависть прежде, чем темный ее заметил.

Что бы он ни сумел услышать, привлекать внимание к моему отряду было опасно. Темные любили такое использовать.

– Командир Маро считает, что эти светлые настолько не умеют повиноваться, что даже он не сможет им приказать?

Ему настолько не хватило моего прошлого подчиненного Эмиля?

– Командир Маро считает, что магистр Юлао слишком ценен, – я передал наскоро начерченную записку с приказами Райцин и указал ей вернуться обратно, – чтобы подвергать его хоть малейшему риску.

Я был плохим командиром. Но подвергнуть угрозе приказ господина Аллури я не мог.

Тропинка в холмы шла прямо от берега. Я чуть не свернул себе шею на склоне, оборачиваясь, и только тогда смог прекратить.

***

Размытая тропа вела вверх и вниз, по камням и корням, над пропастями, где в тумане гудела вода. Иногда приходилось карабкаться, хвататься за ветви, чтобы не упасть – мне казалось, что раньше здесь были провешены веревки, но их сняли.

По провинции Над Облаками проходили многие отряды зачистки. Чтобы выбить отсюда местного темного владетеля, потребовалось много крови.

Я шел вперед, постоянно оглядываясь на спутников – Аниши тенью следовал за мной, опустив голову и не спотыкаясь, но как будто не проснувшись, а темный отставал на десяток шагов. Не потому, что ему было трудно идти, а потому, что брезговал идти рядом.

Иногда я делал остановки, и темный маг нас догонял. Мне было интересно, может ли он уйти, но даже когда разрыв между нами становился большим, даже когда туман становился настолько плотным, что темный маг терялся из виду, он все равно шел следом как привязанный.

Перед перевалом тропка совсем потеряла приличный вид и пошла зигзагом, лепясь к скале. Зато через дымку наконец начала просвечивать бледная синь, а потом брызнули лучи солнца.

– Господин павильона нарциссов держался до последнего. Предпочел умереть, сражаясь, – мы поднялись уже на перевал, и у ног темного клубилась белая пустота. Мне казалось, что оттуда, из ущелий и пропастей, вместе со влажным теплом все еще доносился трупный запах. – Но я всегда считал, что пока человек жив, он может бороться.

Темный маг смотрел на меня так, словно искал для себя оправдания. Ведь темный магистр Юлао, в отличие от господина павильона нарциссов и множества других темных господ, выбрал оставаться в живых любой ценой.

– Умер нам на радость, – и оправдание мне было легко дать. Темные были грозной силой, и что от них осталось, – роскошные вещи, которые растаскивали мародеры, не понимая их значения, обломки, пыль. – Имеет смысл выживать: будущее в руках у живых. Стойкий не страшен, но тот, кто просачивается через преграды мира как вода... Нам говорили, что темные магистры таковы.

Эмиль, ты так плохо слушал.

«Мой Командир, господин Аллури. Темный магистр Юлао – самый молодой темный магистр в истории; очевидно, он недостаточно хорошо знает, как быть темным магистром, так что я ему рассказал».

Темный маг как-то криво усмехнулся:

– Ты сам едва ли следуешь своим словам, светлый.

Выживать любой ценой? Я не смог бы.

– На то я и не темный магистр.

Я сказал только хорошее, но темного все равно задело.

На перевале висели связки разноцветных бусин. По бусине на каждого погибшего светлого. Ни одна связка не упала и не развалилась, а значит, за ними смотрели, и это был хороший знак.

Погибших темных, даже с приближенными и слугами, было гораздо меньше. Всегда меньше. Каждая их смерть оплачена множеством наших – но раз нас, светлых, гораздо больше, и мы не ценны, и в этом наше главное преимущество, мы могли себе позволить.

– Мне рассказывали про захват четвертой провинции, – темный прошел мимо бусин, напоказ стараясь не прикасаться. – Говорили, что раненые замерзали в снегу прежде, чем к ним приходила помощь, и только их крики и стоны слышались сквозь снегопад. Кровь замерзала, и, когда в долину потекли ручьи, их вода была...

Красной? Вряд ли.

Метель глушит звуки; хлопья снега, кружась, падают на тела, на кровавые пятна. Я хмыкнул и достал термос. Сколько бы крови ни пролилось, она вся уйдет в землю, и никто не заметит.

Облака ходили под ногами, у верхушек синих холмов, и в них перекатывался далекий гром. Бусины, синие и красные, умиротворяюще постукивали. Темный попытался еще что-то рассказать про ужасы и смерть, но я хотел смотреть на перевал и пить чай, а он мог разглядывать хвоинки, или росу на траве, или что там интересно темным магистрам.

Мы не успевали спуститься до темноты, и я едва успел найти укрытие, прежде чем ночь пала на землю. Жалкая горная хижина прижималась к земле, крыша поросла травой, внутри было тесно и холодно как в леднике, а по углам скреблись мыши. Или не мыши, но я не считал разумным проверять. Желание дожидаться отряд командира Нэацу на перевале сразу отбило. Здесь ветер дул сильнее, у нас совсем не было еды, а еще я держал в мыслях, что мой отряд может подниматься тоже. Действовать малой группой мне было приятно и привычно – во время военного хаоса между светлыми часто терялась связь, и каждый поступал так, как считал нужным.

Аниши лег в углу, который я считал самым теплым, и больше не шевелился. Темный маг ворочался и кашлял. Я положил вещевой мешок под голову, смотря на звезды через ветхую кровлю, поморщился от твердой поверхности и достал футляр.

– Чтобы тебе лучше спалось.

Темный не пошевелился, но я продолжал держать книгу Ручьев и опавших листьев на весу, наблюдая, как в его глазах недоверие борется с жаждой.

– Почему… ты отдаешь ее мне?

– Если бы я оставил ее в гостинице, более ты ее бы не увидел. Мне надоело ее нести, неси ты.

– Почему ты отдаешь ее мне? – резко повторил он.

– Не думаю, что темный магистр Юлао узнает что-то новое, – я положил свиток рядом с ним и подтолкнул. – Ты обещал Аниши помощь. Можешь считать это ответным даром.

Я сказал ровно то, что думал: темная книга в руках магистра Юлао не сделает его опаснее, чем он есть.

Прояви жестокость. Прояви милость. В сравнении она будет более ценима. Куратор Илени рассказывал о полезных вещах – правда, на примере поведения разных плохих людей, но я вел себя так ради дела. Будь хорошим доверчивым светлым, который даже перед врагом не хочет чувствовать себя обязанным. Я чувствовал, что каждый такой жест понемногу теснит темного к краю: но и во мне что-то надламывалось.

Темная книга в руках у темного магистра не причинит вреда. Он должен был ее прочесть еще во время обучения. От того, что он сможет прикоснуться к своему потерянному прошлому, ничего не изменится.

Мой Командир, господин Аллури, вы простите меня?

– Я не просил плату, – мои последние слова темному не понравились. Должно быть, он хотел, чтобы я чувствовал себя обязанным.

– Тогда можешь не считать, – я поднялся и лег снаружи, успев заметить, как темный подхватывает свиток, стремительно разворачивая.

Светильник в хижине горел еще долго. Сквозь дверной проем я видел, как темный маг нежно скользит пальцами по шелку, по вышивке, по неровностям краски, и лицо его сияет лихорадочным внутренним светом.

Мертвец висел невдалеке от дороги.

На прочном суку, чуть раскачиваясь. Я закрыл шарфом лицо и обошел его по кругу: у него были связаны руки, лицо поклевано птицами, а на груди висела табличка:

«Тьма».

– Готовы похвалить местных светлых, светлый Маро? – темный маг подошел к мертвецу чуть не вплотную, разглядывая его с огромным любопытством. Я не слышал в висельнике магии: скорее всего, он был из тех преступников, что копаются в темных вещах.

Учитывая количество болезней, которые сейчас бродят по стране, за брошенную мертвечину я на местных светлых мог только наорать. Выставлять казненных людей напоказ было скорее в традиции темных. Но в чужие отделения не ходят командовать.

На заставе, которую мы прошли с утра, нас пропустили радостно, стоило показать подорожную.

«Ясность мыслей и холодный разум», – гласила табличка, висящая на большом столбе слева. «Позволят отличить свет от тьмы», – говорила та, что висела справа.

Цитата из нашего кодекса. Приятно.

Хотя что тут отличать, где темные, там и тьма. Даже думать не надо.

После висельника начались засеянные поля. Каменистые клочки земли на склонах холмов, на которых едва ли что-то росло. Люди работали там по колено в грязи. На дороге появились местные, поодиночке или в компании, и нас встречали без враждебности, но настороженно, как и положено встречать чужаков. Крестьяне, к которым я обратился, с опаской косились на маски моих спутников, но, узнав, что я светлый, согласились поговорить – хотя толку от них было мало: они не знали ни о какой тьме, и только твердили, что светлые их защищают.

Я слушал землю, но не слышал обычной для тьмы избыточности: земля была бедной и будто так и не проснувшейся после зимы. Но даже в первой провинции люди держались близко к жилью и не рисковали уходить далеко – а здесь уходили. По сравнению с дикой разрухой других провинций провинция Над Облаками выглядела бедненько, но чистенько. Зато разруха в других провинциях была разнообразнее.

Я пытался представить, как в прекрасном будущем люди будут гулять по горным тропинкам, просто потому, что им захотелось, и улыбаться незнакомцам, зная, что встреча не несет зла – и не смог.

Аниши молчал все время, как ни пытался я его разговорить; он шел тяжело, подволакивая ноги, и вблизи я слышал влажное причмокивающее дыхание, словно множество язычков касались маски с той стороны. После спуска с перевала меня не оставляло ощущение взгляда в спину. Он исчез только после того, как я развел на обочине дымный костер из прошлогодней травы и рассыпал пепел по дороге.

К Воробьиной заставе мы подошли к полудню. Деревню окружала стена, а у ворот размашисто было выведено:

«Тьма пятнает любого, кто к ней приблизится».

«Удаление от тьмы – единственный способ сохранить чистоту».

Так мило.

Интересно, умеют ли местные читать, или им просто буквы красивые.

У ворот нас встречал стражник – добродушный молодой парень с дубинкой на поясе, который сразу провел нас в самый большой дом, где был готов обед, а на обед была целая вареная курица.

От запаха мне стало дурно.

– Ты думаешь, это отравлено? – темный перегнулся через стол, заглядывая в мою тарелку. Я обнаружил, что ложка в руке дрожит и аккуратно положил ее обратно. Я не был уверен, что смогу столько съесть.

– Отвык. Взамен в Сияющую пытались завозить рыбу, – я вспомнил задание, связанное с этой рыбой, и меня затошнило. – Но ее изнутри полностью сожрали черви.

Пришлось сжигать прямо в бочках.

– О, – кажется, темный впервые осознал особенности снабжения пятого послевоенного года. И тоже отодвинул от себя тарелку, с наигранной иронией заметив: – Интересно, едят ли на Воробьиной заставе воробьев?

Не знаю, как здесь, а мы ели.

Дом был просторным и чистым, а хозяева приветливы даже к людям в масках, и все дома в деревне тоже были хорошими и крепкими, с островерхими соломенными крышами до земли. И, как я заметил во время осмотра деревни, ни один не был заброшен.

– Вон там наш пост, – стражник, вызвавшийся показать нам окрестности, указал на белые стены, видные между деревьями на противоположном холме. Небольшая крепость контролировала и деревню, и дорогу. – Там постоянно есть кто-то из светлых. Вы прибыли раньше, чем обещали, но, думаю, вас с нетерпением ждут...

Он держался скованно, но смотрел на меня бесхитростно и открыто, иногда косясь темного мага и Аниши – без брезгливости, с обычным человеческим любопытством. Хотя Аниши, как я признавал со все нарастающей тревогой, если и был похож на светлого, то на светлого, с которым сильно что-то не так.

– Я навещу завтра с утра, – я перевел взгляд ниже, на реку, текущую между холмов, и резко спросил: – Почему они заброшены?

Пожалуй, это были старые поля деревни: они еще сохранили форму и остатки межи. Заросшие брошенные, хорошие поля на ровном пространстве долины.

– Это плохая земля.

– Да? – я вспомнил жалкие террасы на склонах холмов.

– Эта земля принадлежала господину, – стражник как будто оглянулся и понизил голос. – Здесь жил человек его поместья... Темный маг.

– Поместье сожгите, темных убейте, поля заберите. Или?

Он сглотнул и вжал голову в плечи и еле слышно произнес:

– Там ведь была тьма.

– Тьма в земле? Земля порождает чудовищ? Урожай отравлен?

– Там был самый лучший урожай, – было странно смотреть, как здоровенный парень превращается в бледную тень. – Каждый год из деревни забирали человека.

Темный маг вдруг громко хмыкнул, и стражник очнулся и покраснел от возмущения, и я начал спускаться вниз по тропинке, не давая разгореться ссоре. На встревоженные крики в спину о том, что туда нельзя, я только поднял руку:

– Я светлый. Мне позволено.

Поля действительно были хороши. Здесь до сих пор, среди сорняков, росла пшеница, перепревшая под снегом и гниющая.

– Не хотят есть зерно с плодородной земли, – с сарказмом отозвался темный. – Какие гордые.

Вот. Вот чего нам в первой провинции не хватало. Гордости. Но если в первой провинции откажутся работать на темных землях, первая провинция вымрет с голоду.

По берегам реки росли пеньки. А когда-то рос плодовый сад. К темному поместью когда-то вела дорога, ворота – от них ничего не осталось, а на месте здания было воткнуто множество флагштоков.

«Уничтожить тьму»

«Низвергнуть тьму»

«Стереть тьму»

«Выжечь тьму»

Обидно встречать людей, чей энтузиазм и увлеченность выше, чем твои.

Под серым небом серое поле, на сером поле серые флаги, на серых флагах черные знаки. Полотнища ткани колыхались на ветру как единое существо из множества черных фраз. Я прошел между ровных рядов, пытаясь отделаться от ассоциаций с сохнущим бельем. Все было правильно. Все было в порядке.

– Я не чувствую здесь настоящей тьмы, – темный пропустил между пальцев одно из полотнищ и сразу отбросил в сторону. – Вижу светлых, которым нечем заняться.

Почему же, наши заняты – они вытащили из светлого кодекса все цитаты с тьмой. Магистр Юлао выглядел расслабленным – но он с самого начала не выказал ни волнения, ни поддержки от моего выбора четвертой провинции. Если темный и знал о каких-то своих других темных, они были не здесь.

Я сорвался с места, поворачивая к лесу, и темный раздраженно повысил голос:

– А ты, светлый, что скажешь?

Остановился я только тогда, когда нашел подходящую поляну. Ее не было видно со стороны, но с нее просматривались все подходы, и только тогда сказал:

– Я пойду в крепость. Вы ждете здесь. Если я не вернусь до заката – вы уходите обратно к перевалу.

Темные замерли под деревьями. Магистр Юлао сложил руки на груди и размеренно, словно стараясь сдерживаться, произнес:

– Ты говорил, что пойдешь туда с утра.

– Я говорил, чтобы они ждали меня завтра с утра. Вот карта, – я достал стопку бумаг и поочередно сунул ему в руки. – Если вы не встретитесь с отрядом командира Нэацу, то это письмо вы должны направить на первом же пункте в Контроль; вот это господину Аллури; вот это письмо для содействия от местных; вот это письмо для любых светлых, если вас заметят. Не перепутайте. Вот здесь, я их подписал. И – везде указано, что вас двое. Указаны приметы. Он. Ты. Не ты один.

Аниши стоял рядом; я заметил, что он держит край моего рукава, помедлил, но вытащил из его пальцев ткань. Я не оставлял его в безопасности. Я мог только надеяться, что темный маг Юлао сочтет его жизнь более полезной, чем смерть. А вот местные светлые едва ли.

Если я что-то понимаю в светлых, скоро они придут ко мне сами. Шли последние часы, пока они еще не видели Аниши. И попробуй мы уйти, это будет принято за побег.

Я был уверен, что темный вскроет все и прочитает, как только я отвернусь, но он не тронулся с места, я легко взмахнул рукой на прощание, сохраняя внешнее спокойствие:

– До заката.

– Если ты считаешь, что там опасно, то зачем идешь?

Я остановился на полушаге, неприятно удивленный напряженным тоном. Хотя, возможно, я уже был на взводе.

– Светлый всегда навещает светлых. Если я не приду к светлым, светлые придут ко мне. А с учетом местной… атмосферы, видеть вас им нельзя. Аниши, – я шагнул в сторону, чтобы обойти Призванного – он тоже шагнул в сторону, и мне пришлось обхватить его за плечи, отодвигая. – Там не опасно. По крайней мере, для меня. Я уверен, что скоро вернусь. Но никогда не лишне подстраховаться.

Я ожидал найти в Над облаками такое же беспомощное светлое отделение, как на Пустынном берегу, со всех сторон окруженное тьмой. Может быть, в этот раз не стоило отрываться от отряда Контроля. Может быть, в этот раз мне не следовало соваться в незнакомую провинцию с обузой из двоих темных магов вне закона. Я надеялся, что мои страхи преждевременны, и я вернусь быстро и посмеюсь над ними. И даже если темный магистр Юлао задумает сбежать, я просто натравлю на него местных фанатиков.

А я думал, что знаю всех наших фанатиков лично. Я начинал в первом отряде.

Укрытие действительно не было видно и с двух шагов. Я чувствовал, как темные смотрят в спину.

У ворот крепости снова висели две таблички.

«Долг светлых – преграждать дорогу тьме»

«Долг светлых – сковать тьму, отрезать пути, похоронить в прошлом».

Избыточность – тоже тьма, как говорил господин Аллури.

Стража не ожидала меня увидеть, но открыла ворота и провела в один из внутренних двориков, и даже принесла чай. Внутри крепость выглядела уныло – местные серьезно имели что-то против всего красочного и жизнерадостного.

Я поднял чашечку, взбалтывая жидкость. Было тепло и душно: небо затягивала белая пелена. Внутренний дворик был сплошь засыпан белой галькой. После прошлых холодных ночевок болело горло.

Светлых в провинции Над Облаками было всего семнадцать. И они справлялись лучше, чем все отделение Сияющей. Их авторитет был выше, чем у всего отделения Сияющей. Из провинции Над Облаками не бежали люди.

Я поставил чашку обратно, не сделав и глотка.

– Вы можете оставить вещи здесь, – вежливо предложил человек, который принес чай. Круглое румяное лицо светилось почтением и интересом.

Расставаться с оружием не хотелось, но к своим не приходят вооруженными. Мы прошли через второй двор, точно такой же, как первый, и вышли к зданию с очередной табличкой.

«Без пощады».

Это уже действует на нервы. Почему у нас такого нет.

Я замедлил шаг и, преодолевая себя, шагнул за порог. Створки сомкнулись за спиной.

Рот и нос закрыла ткань с резким сладким запахом; руки перехватили, не давая сопротивляться; и вот тогда я ощутил тьму.

Глава 11. Это Другое. Часть 2

– Светлый маг не должен забывать, кто его враг.

Я с трудом разлепил глаза.

Болело все, но сильнее, почему-то, веки. Я был прикован к стене; подняв голову, я видел свои руки, перехваченные железными обручами, но не мог пошевелить и пальцем.

Хорошо. Такое в моей жизни бывало. С этим можно работать.

– «Тьма может выглядеть безобидной; может выглядеть полезной. Но мы все – ее пленники; чтобы разорвать оковы, мы не должны сомневаться».

Сначала мне показалось, что человек, стоящий передо мной, посмел тронуть неприкосновенное – мой светлый кодекс. Но, судя по обложке, этот экземпляр отобрали у другого светлого. Как раз когда я сумел сконцентрировать взгляд, человек перелистнул страницу и продолжил читать с выражением:

– «Темные маги считают, что в мире нет иной воли, кроме их воли. Бессмысленно ждать исполнения обещаний; исполнения договоров. Они не верят в чужое право на выбор даже когда умирают. Этого не исправить: то, что не может быть исправлено, должно быть уничтожено».

Издевается, тварь.

Я должен был вступиться за честь светлого кодекса, но я ясно чувствовал, что в таком состоянии неспособен выдать достойный моей должности монолог. Монолог – потому что не позволять же себя перебивать? Но пока дыхание сбивается, высокомерное молчание – вот, что я выберу.

– «Тьма слишком сильна…»

У человека была простая одежда, невзрачная внешность и мертвые глаза. Тьма ощущалась в нем только вблизи – как мощная река, скованная льдом. Как дерево, которое выглядит здоровым снаружи и полностью гнилое внутри. Неудивительно, что я не почуял его сразу. Но даже если я еще не уничтожил всю местную тьму – это пока.

Мне все говорили, что я вижу тьму, но никогда еще я не угадывал так быстро. Теперь осталось самое приятное – дожить до момента, когда я смогу доложить об этом господину Аллури.

– «…мы не победим, если будем проявлять снисхождение», – язык шевелился с трудом, но единственно верные слова моего Кодекса слетали с него сами собой. – Я знаю это наизусть. Спасибо.

Я ждал удара, потому что заранее известно, чем все закончится, но темный словно не заметил оскорбления.

– Так значит, кодекс вы читали, – он аккуратно закрыл книгу, заложив в нее цветную закладку, и положил на столик. – Так почему вы ему не следуете?

Закладка для светлого кодекса была единственным ярким пятном в комнате – из парчи, с золотым шитьем. У меня появилось слабое, очень слабое ощущение, что что-то идет не так.

Вся комната была белой. Белый пол, голые белые стены. И только напротив меня в нише стоял белый кувшин с корявой сухой веткой. Темный маг придвинулся к невысокому столику и замедленно, словно заторможенно, взял то, что я опознал как свой именной жетон, и ровным невыразительным голосом зачитал:

– Командир Маро, – и посмотрел на меня, словно соотнося меня с именем. – Итак, командир Маро. Есть ли у вас объяснение, что вы делаете в нашей провинции без отряда, в одиночестве, в компании темных магов?

Какие наивные эти темные маги. Докладные я пишу только для своих начальников. Я усмехнулся и заявил в ответ:

– Кто вы такие? Сколько вас? Что вы здесь делаете? Что вы сделали со светлыми?

Судьба светлых провинции Над Облаками едва ли была счастливой. Я сомневался, что они до сих пор живы. Но если темный настроен поболтать – пусть болтает. Твари много о себе мнят, и часто выдают лишнее, особенно если их разозлить.

Темный дослушал перечень вопросов со вниманием, и мне показалось, что он их даже запомнил.

– Имена неважны, – негромко ответил он. – Вы можете звать меня Хранителем из Оми.

– Хранителем чего?

– Этой земли.

– От чего?

– От тьмы.

Я подумал об этом.

Подумал еще.

Ничего не придумал

– На этой земле проросла тьма. Выпила из нее все соки ради своего цветения, – на его бледном лице впервые появился оттенок чувств. Что-то, похожее на вдохновение. – Мы храним мир и порядок, командир Маро. Над Облаками – наш дом. И мы защищаем его.

– А власти в курсе?

Между его бровями залегла мучительная складка:

– Как истинные светлые, мы только исполняем свой долг.

– Простите мою дотошность, – я всерьез задумался, не открываю ли ему нечто новое. – Но вы темные.

Он замер, словно на мгновение ушел в себя. Словно с его лица стерли все эмоции, оставляя чистый лист – а потом снова заполнили словами:

– «Темным человека делает не тьма, а поступки. И поступки делают человека светлым». Нет более ценного дара, чем найти свой путь и быть на правильной стороне. Тьма повсюду вокруг нас, светлый Маро. В нашей воле не давать ей ходу и бороться с ней. Мы все испорчены и виновны, но у нас есть целая жизнь на искупление.

Понятно. Опять сумасшедшие захватили власть в дурдоме.

Теперь он приблизился вплотную, и я заметил на его лице шрамы. Небольшой, рассекающий бровь, и крупный, идущий от глаза к подбородку, тем более видный на покрасневшем лице. Еще один уходил под ворот. Шрамы выглядели старыми; странно – обычно темным не составляло труда их залечить.

– И вы тоже, светлый Маро. Вам следует подумать над вашим поведением.

Однажды куратор Илени сказал, что если бы светлые и темные могли остановиться и поговорить, война бы закончилась. После поучающих темных, темных, плачущихся мне о своих бедах, темных, требующих подумать о поведении, я в этом сильно, очень сильно сомневался.

– Вы, светлый маг Маро. Как вы встретились с этой мерзостью?

Даже каждый первый встречный темный знает, как правильно назвать темного магистра Юлао.

– Вы, светлый маг, как вы могли?

Я не выдержал и рассмеялся:

– Я слышал, что некоторые темные пытаются вызывать у пленников ощущение нереальности и сомнения в собственном разуме. Ты очень стараешься, молодец, продолжай.

Темный меня не слышал:

– Где они?

– А вам зачем?

– Я не позволю тьме ступать по моей земле, – было занимательно наблюдать, как тьма просыпается в нем; как кипящим водоворотом отражается в глазах. – Тьма должна быть уничтожена.

Это я мог объяснить. Насколько то, что происходило в этой белой комнате, подлежало объяснению. Темные не жили в мире; темные, владеющие и управляющие землей, могли нападать на тех, кто вторгся на их территорию незваным. Посягнул на власть. Я не знал, сколько времени осталось до заката, ушли темные маги или все еще меня ждут; я никогда бы не выдал Аниши, и, хоть выгораживать магистра Юлао было более чем странно, я все равно был светлым, и на допросах темных обязан молчать.

Темный обхватил мои запястья так, что кандалы ударились о стену, а цепи зазвенели:

– Разве светлый кодекс предполагает это? Светлый Маро. Почему вы защищаете их? Может быть, вы сочувствуете?

То бред несут, то оскорбляют. Типичный темный плен.

– Кажется, вы забыли, что такое тьма. Но я вам напомню.

Ветер ударил по ставням снаружи. Ощущение темной магии холодными мурашками пробежалось по внутренностям; что-то ворочалось в груди, слепое и сильное, прорастая сквозь меня, выкручивая, ломая…

…биться в едином ритме, быть частью, преклониться, раствориться в едином стремлении, стать струной, на которой тот, кто имеет право, будет играть мелодию, стать основой…

Когда я выберусь отсюда – а я выберусь – я последние запасы самой лучшей бумаги и особой туши, которую уже не делают, и на красном фоне белым начертаю:

«Мой командир, господин Аллури – если темные маги есть здесь, где еще они могут быть? Магистр Юлао знает что-то важное; и ради нашей общей цели…»

Не ради темного. Ради цели. Пусть на моей могиле так напишут. И только попробуют перепутать.

– Где они?

Свет. Страдаю ни за что.

На сухих ветках в нише набухали почки, распускаясь цветами. Мне казалось, что я слышу этот приторный сладкий запах, и горло, вместе с кровью, забито лепестками. Ведь весна приходит, даже если ее не замечаешь, даже если не хочешь ее видеть, и она меняет, она ломает, и люди – всего лишь пища для ее расцвета.

Я очнулся в темноте на горизонтальной поверхности от того, что меня кто-то трогал.

Однажды мы с отрядом остановились в заброшенном доме, и ночью мне на лицо упал большой паук.

Паук был приятнее.

Я ощущал прикосновения к одежде; рукам; лицу. Осторожные, но вместе с тем жадные. Примерно так ощупывал мое лицо магистр Юлао, пытаясь понять, кто перед ним. Я был одинок среди тьмы, а тьма изучала меня, словно стремясь добраться до сердцевины, до того света, что всегда горит у нас внутри – разорвать на части и сожрать.

Стукнула створка, и прикосновения мгновенно исчезли.

– Вы невежливы, – характерную особенность Хранителя из Оми тянуть слова было сложно перепутать. Обращался он не ко мне. – Вы не коснетесь Света так просто.

Они поехавшие.

– Нам извиниться, когда он проснется? – неуверенно спросила тьма.

– ...не надо.

Я надеялся, что приду в себя, когда на меня выльют холодную воду: темные всегда так делали. Но вместо этого я ощутил, как мое лицо аккуратно вытирают влажной тряпкой; как разжимают зубы, вливая жидкость с непонятным вкусом. А потом Хранитель из Оми поднял мне веки и прямо в открытые глаза сказал:

– Просыпайтесь, светлый Маро. Их нашли.

…когда твои спутники – беспомощные идиоты.

Крепость темных выглядела прилично и капитально. Приземистые прочные строения, однотонные толстые стены и мощеные камнем дворы без травинки или деревца.

Как будто отобрав крепость у светлых, вместо того, чтобы разбить пруд с золотыми рыбками, засадить цветами и раскрасить, темные вынесли, вырубили и убрали все, абсолютно все, оставив чистоту и пустоту. По пути нам встретились прислужники, которые подметали чистые дорожки; прислужники с ведрами, которые намывали без того блестящие камни; неподвижно стоящие стражники и нехарактерно дисциплинированные темные в нехарактерно простой одежде. Все с почтением склонялись перед моим спутником – и все провожали меня одинаково жадными взглядами.

Серые полотнища с цитатами из кодекса колыхались на ветру, и от их движения кружилась голова. Перед глазами то и дело вставал туман, и мне казалось, что наш кодекс уже умер, а я иду по бесконечному могильнику с почетными погребальными надписями.

– Как видите, мы здесь хорошо справляемся, – голос Хранителя из Оми звучал неуместно среди давящей тишины.

Так значит, меня вели окружным путем именно для того, чтобы похвалиться. Я едва не сказал, что для нормальной темной крепости не хватает золотого шитья и павлинов, особенно павлинов.

Очевидно, эти темные сумели пережить бойню на перевале. Не погибли ни от клинка, ни от снега. И спрятались так, как никто другой бы не смог. Очевидно, они знали, что я прибуду – я ведь сам их предупредил. И за мной наблюдали от первой заставы. Будь со мной обычный светлый отряд, темные бы сидели тихо – их бы давно обнаружили, не сиди они тихо – но появившиеся на пороге другие темные маги заставили их выползти на свет. Воробьиная застава была всего лишь первым населенным пунктом провинции, в крепости я насчитал уже шестеро темных, и, судя по отношению, Хранитель из Оми был кем-то из главарей. Можно было принимать поздравления – на себя, порождение тьмы Аниши и темного магистра Юлао я в первой же деревне поймал крупную рыбу. Идеально подобранная команда. Просто методика еще не отработана.

А я ведь чувствовал опасность. Но все равно шел прямо в ловушку. Потому, что был не в состоянии признать, что сейчас, на пятом году нашей победы…

Снова в опасности.

Снова прятаться.

– Светлые живы? – я все еще надеялся, и мне стало гораздо легче, когда сопровождающий с какой-то обидой ответил:

– Конечно же. Мы должны бережно обращаться со столь ценными сосудами.

Меняются времена и провинции, но воспринимать светлых как людей все еще никто не может.

– Вы напали на меня.

От воспоминаний все тело ныло прямо под кожей. Но это именно то, что делают темные. Темные любят причинять боль.

– Мы не напали на вас, светлый Маро. Я приехал на заставу ради вас. Чтобы уберечь вас.

Я опустил взгляд, расправляя рукава из некрашеного полотна. На моей старой одежде остались пятна крови, и мне принесли новую, чтобы я шел в ней красивый, и ничуть не выглядело, что меня только что пытали. Хранитель из Оми уже успел спросить, как я себя чувствую: я расхохотался ему в лицо, но он не обиделся.

– Вы здесь говорите столько слов. Прячетесь за светлым кодексом. Вы думаете, никто не видит, кто вы на самом деле? Что именно вы делаете?

Хотя по большему счету они не делали ничего, что не могли бы делать светлые. Хранитель из Оми придерживал меня за локоть, стоило мне не так ступить. Смотрел с беспокойством, как будто готовясь подхватить, если я начну падать, с глубокой всепоглощающей заботой и легким укором, и от этого взгляда мороз шел по коже.

– Это хорошая книга. Многие светлые слишком слабы, чтобы ей следовать, но книга очень хорошая.

– И строят светлые хорошо.

– Строят хорошо, – согласился он.

– Могу я их увидеть?

Я не винил светлых четвертой провинции, которые высылали лживые отчеты и покрывали темных. Что в руках темных они могли сделать. Обвинять их будут другие, более компетентные люди, после того, как спасут.

– Пока не можете, светлый Маро, – Хранитель из Оми говорил терпеливо, как будто с ребенком. – Вас коснулась тьма.

– Двое погибших после войны светлых – беречься отказались?

Мне показалось, что наконец я прошиб его защиту: он зажмурился, словно от невыносимой муки, и промолчал.

И мы пришли.

Самое большое и капитальное здание в крепости занимала тюрьма. Учитывая интересы людей вокруг, неудивительно.

Но сейчас из множества камер с начищенными решетками была занята только одна. Аниши и темный были прикованы к стене очень основательными кандалами; на голову Аниши был надет мешок, что показывало насколько мы, светлые, превосходим по силе воздействия, а магистру Юлао не досталось мешка, просто досталось.

Тоже неудивительно.

При моем появлении магистр Юлао постарался гордо выпрямиться. Его глаза горели в полутьме как уголья; яростью и насмешкой. И он, и Аниши были дополнительно прибиты к стене железными крюками, не дающими ни пошевелиться, ни соскользнуть. От каждого вздоха темного из дыры в груди сочилась кровь, и пятно вокруг крюка становилось больше.

– Посмотрите на них еще раз, – Хранитель из Оми подтолкнул меня вперед, а один из тюремщиков подсветил фонарем. – Безумное чудовище и гнусное сосредоточие зла. Как вы могли вступить с ними в союз?

Смотрю. Описание верно. Что я оставил, то мне вернули. Бесконечное мгновение я сам не знал, что ответить – но магистр Юлао знал.

– Этот светлый! – он держался с таким высокомерием, словно это мы все были у него в плену. И чуть не врезался затылком в стену, чтобы смотреть на нас свысока еще выразительнее. – Этому глупому светлому можно простить, но вам? Союз со светлым. Какой стыд.

…а что, мы теперь не друзья? Тюремщик замахнулся, чтобы его ударить, но Хранитель из Оми его остановил; магистр Юлао закашлялся, не сразу восстановив дыхание:

– Я пользовался им, чтобы он провел меня через светлые заставы. С каким наслаждением я ждал… когда сотру эту самоуверенность и наглость, – теперь он смотрел только на меня; тьма гудела, обжигая чистой, концентрированной ненавистью, – заставлю молить о пощаде, когда раскрою горло и запихну обратно каждую страничку этого кодекса, по капле отнимая дыхание, и заставлю пожалеть…

После всего, что мне здесь наговорили, это звучало так привычно, так по-родному.

– Слушайте, светлый Маро. – сказал Хранитель из Оми над ухом. – Вот она, ваша тьма. И ради этого человека вы жертвовали собой?

Магистр Юлао расхохотался.

Было в его поведении нечто наигранное, неестественное: он еще ни разу настолько не терял над собой контроль. Ему не было резона вести себя так.

Если только.

Если…

Выгородить меня. Да нет, он просто пользуется возможностью сказать правду.

Тюремщик врезал по металлическому крюку, и темный захлебнулся воздухом.

– И все-таки порча проникла в вас глубоко, светлый Маро, – Хранитель из Оми стиснул мое запястье жесткими сильными пальцами и протянул ладонь в воздух; один из прислужников тотчас передал ему нож, и Хранитель из Оми вложил нож в мою руку, смыкая пальцы поверх. – Но вы еще можете вырезать ее с корнем. Убейте их.

Нож я, конечно, взял.

Я едва смог удержать его на весу. Я был слишком слаб; и при таком численном перевесе мое сопротивление будет беспомощной попыткой.

Темные любили игру «убей своих друзей». Убей друзей быстро, или мы будем убивать их долго. Меня мутило от запаха крови, полутьмы и узнавания.

У меня еще оставалось положенное светлому чувство красноречия и убеждение в собственной правоте – прежде всего убеждение в собственной правоте, конечно, красноречие было мне положено, но не досталось – но я с трудом представлял, как доказывать темным врагам, что другие темные враги во-первых, не темные, во-вторых, не враги.

– Это Аниши, – мне показалось, что фигура в мешке вздрогнула, отзываясь на свое имя, – светлый из светлой обители Пустынного берега. Он не виноват, что тьма выбрала его. Он не выбирал такую судьбу.

У меня появилось дурное ощущения, что я на очередной лекции по этике – только сейчас я не сижу в зале, задавая каверзные вопросы, а стою перед залом.

– Тьма – это не вопрос выбора. Темный маг все равно будет творить зло, – Хранитель из Оми положил ладонь мне на плечо. Я попытался брезгливо вырваться и не смог. – Наш мир несправедлив, светлый Маро. Плохие вещи случаются с хорошими людьми. Ваш товарищ уже мертв. Он не виноват, что тьма захватила его тело; что тьма ломает его кости, гложет мясо, дергает за вены как за ниточки, заставляя себе служить. Ради его памяти; ради остатков его личности, которые горят в бесконечном страдании, ради того, что Аниши из Пустынного берега когда-то был светлым – сделайте последнее, что вы для него можете сделать.

Красноречие досталось Хранителю из Оми. Да они сейчас откатят весь прогресс, которого я добился с Аниши, все мое убеждение откатят.

Я был готов возразить, и Хранитель из Оми словно уловил намерение, и как беспомощную марионетку развернул ко второму пленнику:

– Вы слишком добры, как и многие светлые – именно в этом ваш изъян. Но разве найдете вы слово в защиту этого отродья? Которое настолько вас ненавидит?

Меня просят убить темного магистра Юлао, а я отказываюсь. Обидно вдвойне.

Кончик лезвия уперся в бледную кожу над воротом. Как раз туда, где смыкались розоватые шрамы. Зрачки темного были как черные дыры в никуда. Он встретил мой взгляд с насмешкой. А мог бы смотреть с мольбой. С надеждой.

– Мне уже разрезали горло, – доверительно прошептал он. – Когда мне следовало быть тише.

Куратор Илени, я передумал, я согласен на врачей, беседы и санаторий. Мне кажется, мне все это нужно.

По коже скользнула яркая багровая капля. Я завороженно проследил, как она скатилась вниз, окрасив кончик лезвия. Как острое лезвие без усилий прорезает плоть. Одно легкое движение.

Я рванулся прочь, сумев вывернуться, и прижался к стене. Хранитель из Оми поднял руку, останавливая подручных. Он не двигался с места, но я ощутил, как меня загоняют в угол.

– Этот человек – мое Задание, – я сам знал, насколько был беспомощны мои слова; и Хранитель из Оми знал.

– С тёмными невозможно договориться. Невозможно, светлый Маро.

– Мой Командир поручил его мне.

– Послушание похвально, но ваш командир отдал вам неправомерный приказ. А вы его исполняете.

– Мой командир не может отдавать неправомерных приказов!

– И все же, – Хранитель из Оми с бесконечным терпением покачал головой. – Отдал. Вас в жертву чудовищу.

– Этот светлый Маро! – было видно, насколько магистру Юлао тяжело говорить. И насколько он не может молчать. – Ради благосклонного взгляда своего командира будет беречь меня, даже если я буду вытирать об него ноги!

Тюремщик ударил по железному крюку вторично. Магистр Юлао сумел не закричать, но было видно, что он едва сдержался. Но какие у магистра Юлао претензии к Моему Командиру? Мой Командир даже на меня не смотрит, а если бы посмотрел, я бы да, эх…

– Этот человек владеет знаниями, которые уже утеряны.

– Никаких полезных знаний ни для вас, ни для остальных – у темных нет.

Да знаю я. Но про единственное знание, которое было значимым, я сказать не мог.

– Наша страна погибает, – все красивые слова, которые говорил куратор Илени, разом вылетели из памяти, и я собирал их с трудом. – Светлые погибают. Мы не справились: если мы не вернем контроль над тьмой, если мы не вернем темных, нам конец! Вы отодвинули светлых в сторону: вы своей силой спасаете четвертую провинцию. Так почему вы у нас отнимаете наш шанс?

Хранитель из Оми вытаращил глаза:

– Вернуть темных? Что за бред.

Надо же, как мы с ним совпадали.

– Светлые доверчивы. Светлые слабы, – с каждым словом он как будто отпускал себя, прощая меня за все мои недостатки. – Если вам тяжело сделать это самому – я сделаю это для вас. Просто дайте мне разрешение.

– Нет.

– Вам не обязательно смотреть, – Хранитель из Оми почти умолял. – Признайте, что тьма должна умереть. И вы спасете себя!

Его прежде спокойное лицо покрылось потом; темного била крупная дрожь, словно мой выбор был куда более важен для него, чем для меня. Он мог сорваться в любой момент и убить пленников – в наказание. Я должен был показать не агрессию, не сопротивление – я должен был показать слабость: если Хранитель из Оми желает переубедить меня, исправить, я должен удержать его интерес. Пока Хранитель из Оми будет верить, что может меня заставить, магистра Юлао он не убьет.

Я выпустил нож из рук, позволив ему прозвенеть по камням, и тускло, обреченно сказал:

– Я был когда-то человеком, уничтожающим тьму. Я убивал, я сжигал дома и книги. Я все отдал ради уничтожения тьмы – и стало ли ее меньше? Я отказываюсь продолжать. В этом нет будущего.

Я знал, что пожалею. Я видел это в похолодевших глазах Хранителя из Оми и в поднимающейся волне его гнева. Я посмел не повиноваться темному магу, а за это следует расплата; и я видел в его глазах жалость.

Надеюсь, переубеждать меня будут не при магистре Юлао.

Магистр Юлао уже увидел все, что я хотел. Чего бы это мне ни стоило.

…– Мне совершенно не хочется причинять вам вред. Более того, одна мысль, что мне необходимо причинить вред светлому, мне ненавистна. Но я вынужден.

Огоньки светильников вспыхивали и гасли, вспыхивали и гасли, и также тьма то отступала, то наваливалась душной массой.

– Что с вами сделали пять лет мира, светлый Маро? Вы устали сражаться? Вы забыли, кто ваш враг?

Я хотел сказать, что я никогда не переставал сражаться; и что, в отличие от него, я ничего не забыл. Но дыхание не слушалось. На меня возводили напраслину, и я даже не мог ответить.

– Вас видели с этим темным. Вы разговаривали с ним, вы подали ему руку, когда он споткнулся. Эта земля залита кровью светлых; вы топчете их кости – вы не чувствуете, насколько им больно?

Мне больно.

Теперь хотя бы свои руки я видел – они были прикованы к широкой доске прямо передо мной. Хранитель из Оми как раз закончил свежевать правую ладонь и теперь копался внутри, острыми стальными инструментами, между белого и красного. Я боялся, что он заденет что-то, что я не смогу уже исправить.

Свет горел у меня внутри, позволяя ощутить себя – ощутить свое намерение – не отступать. Бороться за то, что я даже не считаю верным.

– Когда огонь потухает, всегда приходит тьма. Если вы сгорели полностью, светлый Маро – вы можете больше не сражаться, мы позволим вам жить в мире – но вы сделали ошибку, и вы должны ее исправить. Вы должны заслужить право на прощение.

Каждая ошибка требует платы.

Когда-нибудь они устанут. Тогда я смогу восстановиться. И придумать, что делать дальше. Надо подождать. Ты должен уметь ждать, Маро, так мне говорили, и я умею.

– Пожалуйста, светлый Маро.

Он то угрожал, то умолял – но не останавливался.

– Командир, – голос человека, который принес инструменты, которого я не мог разглядеть, дрожал. – Он всего лишь светлый и ничего не понимает. Позвольте я просто избавлюсь от этой мерзости!

– Нет, – Хранитель из Оми был бесконечно терпелив. – Нельзя спасти того, кто не желает быть спасенным.

Прямо напротив стояли ширмы с белыми журавлями. Они летели, и летели, словно мечтали вырваться за пределы бумаги на свободу. Тьма стекала с их крыльев.

– …вы такие же палачи. Нашли новое удобное оправдание.

Темные маг замолчали и повернулись ко мне, вслушиваясь в каждое слово.

– Мы служим свету, от которого вы отвернулись. Поэтому в ваших глазах темнота, – Хранитель из Оми смотрел так ласково и заботливо, как умел только мой командир, но в глазах моего Командира было безбрежное спокойствие, а в глазах этого человека – пепел и безумие. – Вы не первый, кто потерялся и ищет дорогу, светлый Маро. Я тоже заблуждался, и тоже ошибался: и мне помогли. Если вы не поймете, тьма поглотит вас целиком. Но я не позволю.

И я понял.

Это было бы смешное возмездие, не будь оно таким страшным.

***

Я стоял на берегу реки, а река несла вдаль черные воды, и алые листья, которые пропадали в ней, и тонули в ней. Я был всего лишь картинкой, нарисованной одним небрежным движением кисти, вышитой шелковой нитью по золотой глади, среди алых деревьев и черной воды. В моей жизни никогда не было такой яркой осени.

Он стоял на другом берегу реки, более реальный, чем я, более живой в этом ярком мертвом мире. Река вилась у его ног водоворотами. И он протянул мне руку – с насмешливым снисхождением.

И я ее не принял.

Первым, что я увидел, когда открыл глаза, был магистр Юлао, склонившийся надо мной с расчетливым любопытством.

Да что б моих врагов так будили.

Темный быстро поднялся, отшагнув назад, и бросил в сторону:

– Вот видишь – он цел.

А что было в стороне, я не видел – все боковое поле зрения заполняла чернота.

Самоисцеление работало: горячие волны прокатывались по телу, и перед глазами вспыхивали золотые и алые пятна. Я попытался опереться на локоть, потому что как бы магистр Юлао сюда ни попал, следовало убираться как можно быстрее, и тьма заняла все пространство. Меня с силой вздернули на ноги: камера перевернулась перед глазами, и я чуть не упал, если бы меня не держали.

На голове у Аниши по-прежнему был мешок, но это ему не мешало. По его голым рукам, которыми он цеплялся за меня, как будто не он меня держал, а держался за меня, по ранам и синякам, вились алые и золотые нити.

Я совсем не чувствовал правую кисть, и, когда ее увидел, понял, что к лучшему. А потом понял, что зря смотрел, потому что Аниши упал передо мной на колени, подхватывая мою ладонь, словно собираясь на нее подуть, убирать боль – я ощутил, что он пытается использовать исцеление, но вместо него заскользили алые нити, золотые нити, и синие, и я вырвал руку, прижимая к груди.

– Оставь его.

Бамбуковая решетка была отодвинута в сторону, а стражи стояли неподвижны, вшитые в стену золотыми и алыми нитями. Я чувствовал, что они силятся освободиться, провожая нас затянутыми пленкой взглядами – как вода, затянутая льдом.

Я чувствовал нити, опутавшие все обиталище, дрожащие нити, полные тьмы, нити поздней осени перед тем, как все умрет. Но и поздняя осень не длится вечно.

Магистр Юлао прошел мимо скованных стражей легким шагом:

– Темные маги, отрицающие свою темную магию, запершие тьму внутри себя. Жалкое зрелище.

Я полагал, что мои прекрасные спутники не убили всех вокруг, потому что смогли только сковать, не убить; но магистр Юлао пользовался этим, потому что кто иначе его стал был слушать.

– И как это жалкое зрелище взяло вас в плен? – мой голос прозвучал так сипло и слабо, что я зарекся говорить, пока голосовые связки не восстановятся. Но темный обернулся, внимательно прислушиваясь, и лучезарно улыбнулся.

Его улыбка сияла в темноте. Какой кошмар.

Хранитель из Оми лежал среди обломков письменного столика, среди рассыпанных бумаг. Один из обломков пробил его насквозь, пригвоздив к полу, а кровь выплеснулась на свитки, на доски, застывая множеством знаков.

Удержать на месте.

Мой командир должен видеть тебя.

Я моргнул, и знаки вновь расплылись, превращаясь в бессмыслицу.

Когда мы вошли, он повернул голову, с трудом проталкивая слова через окровавленные губы:

– Ты лгал.

– Да, – магистр Юлао улыбнулся ему такой же широкой улыбкой, какой улыбался в оковах. – На самом деле мы лучшие союзники. И я забираю обратно то, что не ваше.

И такой же лживой. Он двигался по-прежнему нервно и дергано, когда пинком перевернул один из сундуков:

– Светлый Маро наверняка желает забрать оружие?

Я бросился к своим вещам, под раздраженным взглядом подхватывая светлый кодекс. Среди вещей многого не хватало; было жаль, я подбирал их под себя, но мой светлый кодекс – единственное, что я не мог заменить.

Теперь Хранитель из Оми смотрел на меня. Его раны были серьезными, но самоисцеление работало, удерживая его в сознании. Я не боялся смотреть ему в глаза, но мне было бы легче, если бы там было хоть что-то кроме жалости и вины:

– Не смог вас спасти. Мне помогли, а я...

Я ступил прямо в кровь, не обращая внимания, что стираю знаки:

– У кого вы были в плену?

Он что-то прошептал беззвучно; я не различил ни званий, ни имен, и только горечь:

– Я стольким обязан...

И мне стало печально и грустно.

– Светлый Маро, – магистр Юлао вновь оказался рядом, протягивая мне меч. – Желаете ли вы уничтожить тьму?

В его глазах был азарт; и потаенные, скрытые надежда и неуверенность. Я забрал меч левой рукой и сунул его в ножны, и медленно, взвешивая за и против еще раз, произнес:

– Нет, не желаю. Мы искали темных – мы нашли темных. Разве мы должны их убить?

Магистр Юлао злился, пока мы выбирались из обиталища, пока уходили в холмы, и когда заклинал ручьи и листья, чтобы запутали наш путь, тоже злился.

«Мой Командир, мой господин Аллури. Я не убил Хранителя из Оми не для того, чтобы злить магистра Юлао, и даже не для того, чтобы произвести на него впечатление. Где-то Над Облаками остались пленные светлые, наши товарищи, пусть даже они столько времени повиновались темным. Тот, кто называет себя Хранителем из Оми, какими бы безумными ни были причины, считает нужным их беречь. Убрав его, я бы разрушил иерархию захватчиков – оставшись без управления, темные погружаются в анархию и хаос и чинят насилие над теми, кто слабее...»

Я крутил слова так и эдак, но не был доволен. Будь у меня надежный верный отряд, я бы попробовал вырезать темных, но с тем, что у меня было, можно было только уносить ноги. Глупо было сдохнуть, даже не послав Знамени весть о происходящем. Я чувствовал, что выбился из сил, и отступить разумно, но все равно злился.

Уходили мы напрямик через горы. Это был сложный путь; но я был уверен, что если светлые отряды в сложных обстоятельствах где-то здесь шли зимой, то и я пройду. Где-то. В горле першило, и я заговорил только тогда, когда был уверен, что смогу что-то сказать:

– То есть вы могли освободиться, когда меня увидели.

– Мог ли я иначе полюбоваться, как светлый Маро жертвует собой ради меня? Упрашивает своих пленителей не трогать темных? – что-то было в его тоне, выдающее, что он этим наслаждался. Темный оглянулся на идущего позади Аниши, снова, как в камере, реагируя на вспыхнувшую тьму, и уже нормально ответил: – Нет, не мог. Мне требовалось, чтобы они отвлеклись. Время, чтобы они растащили мою кровь повсюду. Но видеть, с каким страхом твою жизнь держат кончике лезвия… трогательно.

Я не упрашивал. Я приводил логические доводы.

– Да, – согласился я. – Наверно, хорошо, когда тебя защищают.

– И это говорит мне человек, к которому я только что явился в камеру, чтобы волшебным образом спасти? – он отреагировал как-то жестко. – Ради которого сдался в плен? Есть ли в тебе хоть капля благодарности, светлый?

Я задумался и равнодушно ответил:

– А. Спасибо. А зачем?

Если бы они не сдались, я бы выкрутился сам. Впрочем, дело не в этом – темные четвертой провинции оказались для магистра Юлао такой же неожиданностью, как для меня, и он хотел посмотреть на них ближе. Хотя его явление в моей камере, конечно, выглядело мило.

– Я хочу жить, – холодно повторил магистр Юлао. – И у меня нет желания возиться с твоей заменой.

– Он сказал, что я могу вас спасти. Он сказал, что моя магия может вас спасти...

Я чуть не вздрогнул, быстро оборачиваясь к Аниши. В его голосе больше не было постороннего эха – его голос звучал как прежде, так, как я уже успел забыть.

Он по-прежнему шел в мешке, и я потянулся, чтобы снять ткань. Он схватился за мешок руками, на которых под грязным разводами уже зажили все раны, но я потянул настойчивее, и он сдался. Я ожидал еще десятка глаз или явления очередного лика тьмы, но под мешком...

Было прежнее лицо. Человеческое лицо.

Мне только почудилась тень, раздвоение, какое я видел у магистра Юлао. Аниши смотрел на меня широко открытыми глазами, не отрываясь, и тень исчезла, затаилась на дне огромных черных зрачков, расширенных, несмотря на яркий свет. В его глазах была чернота и солнце и бездонная бездумная пустота:

– Если я смог использовать свой порченый дар для вас, значит ли это, что мое существование оправдано, мой командир?

Как будто Аниши наконец собрал себя воедино, собрал часть за частью вокруг пустоты. А в центр поставил меня.

Я коснулся его плеча и тепло улыбнулся:

– Спасибо, Аниши.

Понятия не имею, как я выйду к своему прекрасному будущему с такими вводными.

Идти пришлось долго. Сумерки поглотили холмы, и камни под ногами, и тогда я позволил себе остановиться. И не рухнул на землю, а расчетливо лег под березу, повернувшись ко всему миру спиной.

– И все же, светлый Маро, – темный упал рядом; он тяжело дышал, руки, на которые он опирался, дрожали. Но мог бы упасть чуть подальше от меня. – Понравились ли вам искренние ревнители света? И какое светлое зверье настолько поломало им разум?

Мне не понравилось. Отвратительно.

Какие-то гнусные темные считают, что знают светлый кодекс лучше, чем я.

Лучше.

Чем я.

Даже не знаю, как мне это пережить.

– Я отправлю запрос в архив и узнаю.

– И... для чего же. Светлый Маро?

– Выразить почтение.

– Все правильно сделали! – объявил Аниши. – Есть, чему поучиться.

Глава 12. Крыло ласточки

Капли воды сыпались с листьев, когда я тащил ветви и бросал вниз. Все вокруг зелено, все вокруг лето, летние дожди.

Я помнил этот день, помнил торжество и весну так же ясно, как алый шелк, который пробивался сквозь листья.

На поляне, где все случилось, остался только разбитый паланкин. Кровь уже впиталась в землю – кровь всегда уходит в землю, и ничего не остается. Тела почти все спрятали, и место прибрали – охоту следует вести незаметно. Но я все еще не мог успокоиться.

Это я узнал, каким путем поедет темная мразь. Это я следил за ними. И меня не пустили в бой.

Опять.

То, что я ценный разведчик, и меня не хотят светить в случае неудачи, мне уже говорили. Да, в отличие от остальных, меня пока не знали, и я мог появляться в городе; и все равно это звучало разочаровывающе. Я ухватил последнего мертвеца и поволок по земле, потому что это единственное, что я мог сделать – помочь убраться.

Среди наших тоже были погибшие. Их тела лежали в стороне, мы потом заберем их, чтобы похоронить – чтобы темные их не нашли. Я разговаривал с ними еще утром, когда они были живыми. Быть мертвым грустно; но жизнь делает оборот, и мы идем дальше.

– Маро, – Осиа остановила меня, покачивая головой с каким-то осуждением; она была из тех, кто вечно требовал не путаться под ногами. – Оставь. Тебя зовет командир.

Как можно передать весь восторг и трепет?

Приближенные собрались в стороне. Главную темную нелюдь захватили живьем, в круг из белой льняной нити, в круг из нити некрашеной шерсти. Господин Ринио из высокого замка, прежде такой важный, такой высокомерный, не боящийся ничего, стоял на коленях, связанный, а из глубокой раны на животе лилась кровь, прямо на роскошные синие одежды. Это мешало ему колдовать: все силы уходили на то, чтобы закрыть рану. Я чувствовал его гнев, его жалкое непонимание, почему он не может приказать, сокрушить своей властью людей, что стояли кругом и беззвучно читали заклинания.

В этом была слабость темных. Темные все еще не понимали, не научились бояться и не видели волну, которую подняли.

Командир стоял перед врагом. На его спокойном холодном лице не было эмоций – только воплощенное беспощадное намерение. Мне показалось, что он что-то сказал темному, но я этого не расслышал.

Рот темного был заклеен бумагой с золотящимися на ней знаками. Слушать его здесь никто не собирался.

Ощущение тьмы нахлынуло внезапно. Клубящейся, склизкой, царапающей все чувства одновременно. Мне показалось, что она забирается в голову и сворачивается там давящим клубком, прямо за глазами. Но командир повернулся ко мне – как будто стремительный ровный неживой свет залил тьму, принося успокоение. Наш командир защищал нас: рядом с ним никакой тьме не было места.

– Ты сильно рисковал, Маро, – командир Аллури протянул мне нож. – И я хочу тебя наградить. Я хочу показать тебе, что темные не высшие неуязвимые существа: их можно убить.

Конечно, темных можно убить. Я никогда в этом не сомневался. Я пришел сюда убивать темных.

На совершенном смертоносном клинке скользнул солнечный блик. Но я не мог, не был достоин прикоснуться. Командир чуть повернул руку:

– Но, если ты не готов...

– Вы дадите мне своё оружие?!

У меня было собственное, и вполовину не настолько хорошее – ведь этот нож принадлежал командиру.

В его глазах затеплилась улыбка:

– Конечно, Маро. Это всего лишь кусок железа. Важен человек, который его держит.

Я принял нож с волнением, крепко обхватывая рукоятку.

Темный повернул голову, смотря на меня – в его глазах мелькнуло обидное удивление, а потом, наконец-то, вспыхнувшее осознание. Я ухмыльнулся в ответ. Насколько же больно высокому господину Ринио, использовавшему людей для отработки своих навыков, понимать, что его тоже используют для тренировки. Я не был достоин, но раз командир так решил.

По щеке темного, сбоку, шел ряд маленьких черных знаков. Темные изо всех сил старались выделиться.

Светлым было запрещено иметь отличительные знаки, чтобы нас невозможно было вычислить.

Я обошел темного, все еще ощущая на себе пронзительный горящий взгляд, схватил за волосы и приставил нож к горлу.

Кончик лезвия вдавился в кожу, и я вдруг испытал мгновенное колебание. Рука почему-то не двигалась: должно быть, я боялся сделать что-то не так перед моим Командиром. Я никогда не делал это раньше. Но я видел, как это делают другие.

– Давай, Маро, – командир ободряюще кивнул.

Я резанул со всей силы.

Хлынула кровь; темный задергался, но не умер.

– Еще, – сказал командир Аллури.

У меня получилось далеко не сразу. Мне показалось, что под конец лезвие взрезало что-то хрустящее и шкрябнуло по позвонкам, но, скорее, я это выдумал. И ощущение тьмы исчезло – исчезла боль, скопившаяся за глазами.

Я выпустил волосы, позволяя телу упасть на землю. Руки разом ослабели; в голове была блаженная пустота.

Командир Аллури наклонился, окуная белый платок в кровь, еще текущую из разорванной шеи; подождал, пока ткань пропитается, и свернул, а потом взял у Приближенного меч и одним ударом перерубил темному шею.

– Ты молодец, Маро, – он обошел мертвеца и крепко обхватил меня за плечи, теперь улыбаясь открыто и радостно. Приближенные смогли прекратить песнопения, и собрались вокруг, поздравляя приглушенными голосами; и подошедшие светлые смотрели с гордостью.

И все-таки, это был прекрасный день.

На рукавах остались пятна. Я порядком измазался в крови: пройдет много времени, прежде чем я смогу смыть ее.

***

– Что означает «это неправильные темные»?!

С карниза вспорхнули присевшие отдохнуть ласточки. Куратор Илени поднес к губам чашку, скрывая улыбку. Я был уверен, издевательскую.

– Вы же сами понимаете, светлый Маро. Эти темные отказались от своих знаний, и, практически, их сила – бить светлым кодексом по голове. Вы молодец. Вы быстро движетесь вперед. Вы нашли темных, которые идентифицируют себя как светлых, а теперь, пожалуйста, найдите темных, которые идентифицируют себя темными.

Подживающие раны на руках зачесались с новой силой.

В управлении Ласточкиного крыла я проводил уже несколько дней, перемещаясь от одного допроса к другому. Сначала меня допрашивали светлые, потом Контроль в присутствии светлых. Я ожидал, что целая провинция под пятой темных вызовет скандал, я ожидал, что сюда немедленно перебросят войска, и они придут и всех убьют. Меня внимательно слушали, и больше ничего не происходило.

Потом мне сказали, что наша армия где-то и чем-то занята, и если темные четвертой провинции все эти годы сидели тихо и не ползли наружу, нет нужды предполагать, что они поползут сейчас.

– Да вы боитесь, – я не мог сказать, что меня озарило только сейчас, но сейчас я был уверен. – Вы хотите найти темных, но вы боитесь и темных, и того эффекта, который их возвращение вызовет.

– Разумный человек действует осмотрительно. Ситуация сложная, и требует наблюдения и аккуратного подхода…

– Вы боитесь. Вы думали, что я достану для вас из подземелий зашуганных изгнанников, которые будут целовать вам ноги за милость вновь считаться людьми.

А не вот это вот.

– Куратор Илени, а вы вообще часто встречали живых темных? Или вы, так сказать, теоретик?

– Я уверен, такие несчастные тоже есть, и вы их найдете. Вы успешны, светлый Маро, у вас все получается, – изящно закруглился он, даже не скрывая, что юлит, переходя на лесть. – А нам не следует торопиться. Все население четвертой провинции в заложниках. Неизвестно, что... эти люди могут сделать в случае угрозы. Но, как ваш личный куратор, я могу открыть вам небольшой секрет: господин Аллури обещал приехать лично.

Только теперь я смог выдохнуть. Господин Аллури не покидал Сияющую с конца войны, и если он готов приехать, четвертая провинция в надежных руках.

Я не знал, как спасти светлых и всех людей, что остались Над Облаками в руках безумцев. Но мой Командир, я уверен, знает.

Сейчас мы с куратором сидели на полностью открытой веранде: плотные зимние занавеси сняли, и весь сад сиял свежей зеленью, над которой летали бабочки, пчелы и прочие твари. Высоко в лазурном небе с криками метались ласточки.

Пятая провинция представляла собой одного огромное залитое водой рисовое поле и небольшой, но важный административный центр. Путь сюда я помнил смутно, кроме момента, когда на полдороги нам внезапно встретился идущий навстречу отряд Контроля. Все свободное время от допросов я спал – но и сейчас я чувствовал себя сонным.

Куратор Илени отставил чашку в сторону, приобретая серьезность. Я заметил, что он не отпил и глотка.

– По поводу того, что с вами произошло в четвертой провинции… Я не стану заставлять вас говорить о том, о чем вы не хотите говорить.

Четвертый день не заставляете. Я едва скрыл зевок. Что там произошло? Мне кодекс читали. Ничего.

– ...Но я всегда вас выслушаю, когда вы будете готовы. Я скажу о другом. Произошедшее показало все наши слабости. Ваш отряд блокировал наш отряд. Вы ушли в незнакомую провинцию, никого не подождав, без поддержки. Как назвать это, светлый Маро?

Структурный хаос.

«Вы строите будущее не в одиночку, Маро». Я помнил горячность, с которой это было сказано – неуместную для куратора –помнил, каким взволнованным и рассерженным куратор Илени был. Я понимал, что мне повезло, и будь в четвертой провинции настоящие враги – что Контроль, что светлые выглядели бы перед ними жалко.

Илени тяжело вздохнул, но почему-то не стал продолжать нотации:

– Думаю, мы все учли ошибки. И я расстроен вашей неискренностью. Я не смогу вам помочь, если вы будете скрывать от меня настолько важные обстоятельства... как Аниши.

Аниши.

Его осматривали – и не сказали ничего нового. Сумеет ли он удержаться на грани – неизвестно. Нужен ли нам новый темный маг – тоже.

– Не смотрите на меня как на врага, – Илени оперся локтями о колени, наклоняясь вперед. Он все еще носил одежду белого цвета, хотя ее время уже прошло, и вблизи я с удивлением заметил темные круги у него под глазами и ранние морщинки. – Я не хочу причинить нашему...

– Моему.

– Нашему товарищу вред. Я не отдам приказ о его уничтожении.

Он сказал это так, как будто кто-то мог отдать. Но я не знал. Я еще не получил ответ от господина Аллури.

– …Вы удачно убедили магистра Юлао его обучать – магистр Юлао, очевидно, стремится передать свои знания, это видно и по обращению к вам… Я дам положительное заключение о его пригодности к работе. Вы убеждены, что его не следует отдавать вам в помощь?

И вот такие люди работают личными кураторами. На месте Контроля, я бы Илени с поста выкинул.

– Мне кажется, для Аниши будет лучше, если держать его от меня на расстоянии.

– Вы согласны, что фанатичная приверженность кумиру – это нездорово?

– Конечно. Мой мудрый Командир всегда так говорит!

Лицо Илени приобрело какой-то унылый вид. С кухни принесли вареный молодой папоротник и печеные бамбуковые ростки, и я отвлекся: принимать пищу в компании Илени поначалу казалось мне диким, но потом я решил, что Контроль достаточно выпил мне крови, чтобы я получил компенсацию. Илени следил за мной с задумчивыми видом, не мешая.

– О вашем сотрудничестве с магистром Юлао, – наконец сказал он. – Пришло время пойти навстречу.

А я что делаю все это время. Да я не иду, я бегу уже.

– Он прямо сказал, что мечтает меня убить.

Или вы невнимательно вдоль и поперек читали мои донесения. Я помнил, что темный меня спас; и помнил, с каким чувством он высказывал угрозы. Но это меня успокаивало. Все же в конце я предам магистра Юлао; мне было бы тяжелее его предавать, если бы он в самом деле мне верил.

– Но ведь не убил, – резонно возразил самый поддерживающий личный куратор.

Ну, когда убьет, поздно будет.

– Слова имеют силу. Магистр Юлао вернулся, чтобы вас спасти: а вы помните все неприятное, что он сказал, чтобы защитить вас. И он тоже запомнит, что вы сказали и сделали. Сейчас я открою неприятную вещь, светлый Маро. Магистр Юлао зависим от вас, и ему приходится под вас подстраиваться. А вы, – куратор Илени положил ладонь на стопку листов моего доклада, чуть постукивая по ним пальцами, и нехорошее предчувствие вспыхнуло с новой силой, – явно показываете, что он для вас – помеха, которую вы едва терпите. И я уверен, что вы делаете это намеренно. Вы в неравном положении, вы стоите выше и вы находите способ его уязвить, даже не проявляя прямую агрессию. Это некрасиво, светлый Маро. Магистр Юлао продолжает попытки наладить с вами контакт, но однажды он устанет. Вы не получите доверие, если у вас даже нет желания его получить.

Если куратор Илени думал, что после его слов у меня появлялись умные мысли, он ошибался. Чаще всего в моей голове оставалась звенящая пустота. Очень зря в этот раз я отдал в Контроль полную версию доклада, а не сокращенную, как обычно.

– У вас непростой характер, светлый Маро. Постарайтесь быть мягче. Вас не окружают враги. Я понимаю, что из вас долгое время вытравливали человечность…

Меня именно что окружают враги.

– Вы достаточно показали, что вам не нужна тьма. А теперь проявите симпатию. Проявите интерес. Если он будет делиться знаниями – выслушайте. Дайте позитивное подкрепление. Покажите, что его попытки действуют.

– Илени, – слова царапали горло. – Вы сами понимаете, что мне предложили?

– Вам принципы, или выполнять задание?

Задание.

В коридоре я столкнулся с командиром Нэацу. Я не видел его с расставания в Оми, и теперь с внутренним холодком рассматривал распухшее лицо с еще не сошедшими следами синяков и руку на перевязи. Отряд командира Нэацу так и не сумел последовать за нами: хотя и мой отряд тоже ничего не узнал.

– Ничего страшного, – контролер попытался легкомысленно улыбнуться. – Райцин вовремя принесла вашу записку, и они прекратили... Нам доплачивают за работу со светлыми. Все знают, что это опасно.

Илени позвал его из-за дверей, и командир Нэацу с готовностью откликнулся.

Он шел к куратору Илени с радостью.

А светлые опасны.

Вот так они нас видят? Вот так со своей стороны смотрит на нас этот надоедливый, вечно путающийся под ногами Контроль? У светлых были обоснованные претензии к контролерам, но мне не доставляло большого удовольствия гадать, могли ли мои светлые просто покалечить или убить Нэацу за то, что он отказывается отвечать.

Впридачу ко всем невеселым событиям, из-за темных мне пришлось жить в отделении Контроля. И, несмотря на то, что мне выделили отдельный павильон над прудом и обращались как с дорогим гостем, это не был дом.

Когда я вернулся, магистр Юлао разговаривал с Аниши. Я приостановился, заслышав за приоткрытыми ставнями его голос, и тихо пошел вдоль стены.

– Как выглядит эта комната? Как выглядит этот город? – голос темного был успокаивающим, почти убаюкивающим. Аниши молчал. – Сильно ли он изменился?

Контроль не должен был допускать, чтобы они оказались вместе без моего надзора, но допустил. Наедине темные могли обсуждать только свои секретные темные вещи, и я хотел это слышать.

– Как выглядит светлый Маро?

А. Что еще темные могут обсудить.

– Откуда он родом? Что он делал эти пять лет? Какую еще одну книгу в своей жизни кроме светлого кодекса он прочитал?

– Командир Маро сдал экзамены в Южной школе гонга, – осуждающе сказал Аниши. – И он знает пять главных сборников классической поэзии наизусть.

Какой-то злой навет.

Экзамены я сдал, потому что господин Аллури намекнул, что хорошо бы мне где-нибудь поучиться и сдать. Мне казалось, что такие неважные вещи должны подождать мирного спокойного будущего, но потом я понял, что светлые должны быть примером для остальных. Когда на мне не висел Эмиль, у меня внезапно появилось свободное время, так что я прошел экзамены и ушел дальше на боевые задания, потому что о дальнейшей учебе речи не шло, и, очевидно, именно этого господин Аллури от меня хотел.

И никакие пять сборников, несмотря на хорошую память, я не знал – я знал их всего лишь в большей степени, чем те окружающие, которые ничего не знали. Во время войны большую часть времени занимала не ловля темных, а ожидание и попытки сбежать и спрятаться от темных по лесам. Скука. У меня было время на чтение.

Когда я подходил к дверям, Аниши только входил во вкус:

– …его лик прекрасен и грозен, как шторм после бури…

Да, я такой. Эти светлые, которые сегодня посмотрели на мой лик и посоветовали идти спать дальше, просто ничего не понимают. Вообще у темных было мое вменяемое подробное описание, и они рисовали плакаты для розыска, похожие на правду.

Я отодвинул створку, прерывая несомненно интересную, но ненужную беседу. Они как будто смутились; Аниши посмотрел на меня так, будто хотел что-то сказать, и, опасливо – на темного, и быстро поднялся и вышел. Я хотел бросить кошель рядом с темным, но в последний момент передумал и просто положил:

– Это твое. Тебя наняли сторонним экспертом в одно из бесконечных учреждений Контроля. Радуйся! Ты теперь не безработный, и это твое жалование.

Темный посмотрел на кошель как на гадюку. Потом взял его в руки и вытряхнул монетки на ладонь, и его лицо приобрело такое забавное, занимательное выражение.

Куратор Илени долго распинался, какое преимущество принесет нам этот шаг. Я устал говорить, что Контроль никогда не сумеет заплатить темному магистру столько, чтобы темный магистр не принял это за издевку.

– За день? – вежливо спросил темный.

Но положение следовало спасать.

– За год, – устало ответил я. – Нет, за пол-луны. Я получаю столько же.

Теперь темный смотрел на монетки с еще большим интересом:

– Тем, кто собирал в моем поместье листья для осенних костров, я платил больше.

– Очевидно, это была более важная и нужная работа.

В комнату залетела бабочка и билась между бумажных перегородок. Во всей этой комнате, где только что оживленно разговаривали два человека – без меня – сейчас осталось только пустое молчание, и я ощущал себя как в бумажной коробке, которая может смяться от одного удара.

Темный ссыпал монетки обратно в кошель и положил на стол, касаясь ткани кончиками пальцев, бессознательно поглаживая вышивку, как он делал раньше, когда хотел разобраться, что перед ним. И сказал:

– Вы мне платите.

В его голосе было удивление и тот крошечный внутренний излом, который я уже замечал.

– И я могу их потратить.

Кажется, куратор Илени не был так уж неправ. Я согласно наклонил голову, и темный поднялся, бросая чуть ли не с вызовом:

– Сейчас.

Я прошел мимо него, дергая на себя створки и выпуская бабочку наружу, а потом вернулся обратно, через всю комнату, раскрывая перед темным двери в коридор.

С неба лился такой ослепительный свет, что болела голова. Стояли ясные дни, и все было ярким и чистым и каким-то бессмысленным. Чистота полностью пропитывала город вместе с солнцем и весенней пылью: Ласточкино крыло было полностью отстроено заново. Люди беззаботно улыбались, не зная, какая опасность притаилась совсем близко и какие тени скользят под поверхностью. Я надеялся, что им не придется узнать.

В своей прежней жизни магистр Юлао едва ли сам ходил по лавкам, но сейчас делал это с увлеченностью. Пожалуй, ему нравилось ощущать вещи – стебли растений, серебряные иглы, колокольчики, ткани. Я опасался его реакции на толпу, но темный будто не замечал никого, обращаясь исключительно ко мне.

«Посмотри, достаточно ли эти ростки бамбука зеленые».

Или «Посмотри, достаточно ли четкое плетение линий на узоре».

Или «Действительно ли этот лен белый, как снег, потому что если нет, то его выбеливали неправильно, и это не будет работать».

Вовсю пользовался, что я не могу отойти ни на шаг и вынужден перед окружающими помогать своему товарищу. Белая маска делала его неуязвимым.

В результате первое жалование темный маг просадил за пару покупок, потому что повсюду требовал самое лучшее, и даже то мало ему нравилось. Я понимал, что нужно ему для колдовских целей; зачем нужен черный лакированный ящичек со множеством отделений, обязательно самый дорогой из имеющихся – не очень, если только темный не предполагал, что это будет таскать кто-то другой. Я послушно выполнял все требования, мысленно блуждая далеко.

Можно признать, что я был слишком груб и резок. Можно признать, что куратор Илени прав. Темный тоже сдерживался, скрывая ненависть за внешней приветливостью, а раз у него получалось быть приветливым, значит, я не могу быть хуже. Я не знал, верит темный мне или нет, неважно – я буду продолжать исполнять задание. Возможно, это сработает, а если не сработает, я сделаю все, что в моих силах.

Полоска неба между темных крыш была ослепительной чистоты. Между новых крыш с новенькой черепицей и новыми выкрашенными балками. Пять лет назад на месте Ласточкиного крыла не было ничего. Я подбирал удачный момент и никак не мог подобрать, и наконец решился. Темный все еще ощупывал ларец («для провинции сойдет»), и я улыбнулся самой теплой улыбкой и в точности повторил его мягкий тон:

– Жизнь идет своим чередом. В этом есть нечто удивительное, правда?.. – и осекся.

Белая маска показывала мало эмоций, но темный заметно напрягся, и даже сделал шаг в сторону.

Надо было про погоду.

Пожалуй, не стоило улыбаться так сразу.

Пожалуй, пока он не начал спрашивать, все ли со мной в порядке, я просто пойду в следующую лавку и сделаю вид, что ничего не было.

Следующая лавка была с письменными принадлежностями. В бумаге и туши я немного разбирался, но темный прикипел к кистям, отвергая одну за другой, пока продавец не достал из-под полы простой прямоугольный футляр:

– Вот эта. Больше такого не делают.

Я сразу вынул футляр у него из рук, внимательно осматривая, и, не найдя ощутимой тьмы, передал темному. Тот взял футляр, ощупывая, и быстро открыл, чуть не уронив от поспешного движения. Его руки, держащие кисть, дрожали.

– Школа быстрого потока.

Как будто он прикоснулся к чему-то очень знакомому.

Кисть была удлиненной, с жестким вытянутыми ворсом, собирающимся в безупречный острый кончик, и еле заметным клеймом на деревянной ручке. Конечно, больше не делают. Школу быстрого потока сожгли семь лет назад.

– Господин Эсо их любил. Говорил, что она требует не только твердой руки мастера и уверенности, но и способности следовать воле материала…

Я с беспокойством посмотрел на продавца, перед которым темный маг решил поведать про всех знакомых темных магов, но продавец в темных магах не разбирался и радостно кивал помощнице. Помощница, сосредоточенно считающая сумму покупки на счетах, посмотрела на выложенные монеты и с сожалением покачала головой:

– На кисть не хватает, господин.

Темный очнулся в один миг. Не думаю, что раньше он слышал фразу «деньги кончились», но это определенно что-то должно было перевернуть в его мировоззрении.

– Хорошо, – он опустил руку и медленно, сдерживая дрожь, закрыл футляр, и поставил на стол. – Не сказать, чтобы мне было, кому писать.

Я мрачно посмотрел на футляр, вспоминая, как темный сжимал кисть – как осколок самого себя – и достал кошелек.

Едва хватило.

– Контроль оплатит, – сообщил я на улице прежде, чем темный начал бы возражать.

Чуть не влез в долги ради тьмы. Тьма, вот она, действие налицо.

Куратор Илени жил на территории Контроля – на противоположной стороне от меня – в павильоне в саду. Мне пришлось несколько раз громко постучать, прежде чем ставни открылись. Я посмотрел на растерянное заспанное лицо – спит ночью, зараза – и с наслаждением объявил:

– Вы говорили, что я могу приходить к вам в любое время.

Застывшее на его лице отупевшее выражение того стоило. А потом куратор Илени протер слипающиеся глаза и резко подобрался:

– Что случилось? Да. Конечно. Проходи.

Даже про вежливость позабыл.

Когда я отодвинул главные двери, куратор Илени уже сидел в приемной комнате, накинув поверх ночных одежд лиловую накидку, и разливал по чашкам чай. В его движениях все еще проглядывала сонная медлительность, но на меня он поглядывал с беспокойством и вниманием, как глядел частенько во время наших встреч.

Я сел напротив, расправив одежду, и торжественно произнес:

– Я купил темному магу кисточку для письма. И я хочу поговорить об этом.

Слушал куратор Илени отменно. Он задавал нужные вопросы («сколько человек, вы говорите, это видело? Как вы думаете, о чем они думали?»), выдавал эмоции такие, какие нужно, там, где нужно, и без пререканий прослушал историю несколько раз, потому что я вспоминал все более и более ужасные подробности, и продержался до того момента, когда мне самому надоело.

Еще ему как будто действительно было интересно.

– Ну что же, – сказал он, когда я закончил. – Мы можем обсудить…

– Я все сказал, – я встал и вежливо наклонил голову: – Спасибо.

И ушел.

Так как это не было запланированной встречей, он не мог меня задержать и заставить остаться. Мне очень хотелось обернуться и посмотреть, зол ли куратор Илени так, как я надеялся, или же успел придумать очередное самовнушение, что все идет правильно.

Наутро куратор Илени прислал целый короб с колобками из амарантовой муки, на словах передав, что ему очень жаль, что я ушел так рано. Это было бы весьма ко времени завтрака, если бы темный маг окончательно не решил, что мы, светлые, по ночам не работаем, а ходим по гостям.

Записку на лиловой бумаге, перевитой шнуром, посыльная отдала мне с большой торжественностью. И вот тут Илени все испортил.

«Вы говорили, что ваш поступок был спонтанным, и поэтому вы не считаете его правильным. Не беспокойтесь: именно то, что он был спонтанным, и то, что после вы растерялись, прежде всего показывает вашу искренность.

Благодарю вас, светлый Маро. Не бойтесь. Приходите еще».

Все-таки, оплатит Контроль или нет? Я повертел записку в руках, так и не найдя смысл, и сжег.

Глава 13. Страна воды

Когда я сообщил, что собираюсь наблюдать, чему плохому магистр Юлао собирается учить Аниши, магистр Юлао будто обрадовался; и ответил, что для меня постарается объяснить еще доступнее.

Еще сквозь сон я слышал, как он бродит по комнате с самого рассвета, что-то двигая и расставляя ширмы. Темный подошел к подготовке с увлеченностью: но, если вспомнить эти недели, он брался за любое дело, лишь бы отвлечься.

Занятие было назначено на утро. Аниши был ему вовсе не рад: Аниши забился в угол, казалось, готовый кусаться и визжать как дикая кошка, если ему попытаются предложить какую-нибудь тьму. Я сел за столик, подперев щеку рукой и стараясь держать глаза открытыми и поддерживать необходимую для светлого бдительность. За раздвинутыми дверьми блики играли на воде пруда, а над ними носились бирюзовые стрекозы. Большинство темных ритуалов идут через боль, и я был готов вмешаться в любой момент.

Темный расстелил ткань – одну из тех, что выбирал со мной, с узором «снегопад» – и выложил на нее зеркальце, свечу, лист с начерченным знаком, кисть для письма, колокольчик и фарфоровую чашку, и широким жестом предложил Аниши:

– Покажи мне, в каком из этих предметов заключена тьма.

Аниши выбрался из угла, поняв, что сегодня с ним ничего плохого делать не будут, растерянно замер над предметами и после долгого колебания указал на зеркальце. Оно было старым: тусклую поверхность покрывала патина.

Я покачал головой, замечая, что темный повторяет мое движение. Аниши обернулся на меня и неуверенно указал на свечу:

– Это? – потом на колокольчик: – Это?

Он был в некотором роде прав – если мы имеем дело с конкретным магическим ритуалом, скорее всего там будет зеркало, или свеча, или колокольчик.

– Все, – сказал я. – Они все заключают в себе тьму.

Темный с интересом склонил голову к плечу:

– И что же темного в кисти или чашке, светлый Маро?

Да потому что все вокруг тьма.

– Кисть создает слова. Чашка – просто обожженный кусок глины; но при этом она может нести в себе воду. Они все являются большим, чем сами по себе в своей сути.

Он одобрительно кивал. Мне показалось, что если бы я был учеником, то сейчас последовала бы похвала, и поэтому замолчал. Пауза затянулась, словно меня ждали, а потом темный вновь повернулся к Аниши.

– Я знаю, что представляют люди, когда говорят о тьме. Но, как сказал светлый Маро, тьма повсюду: в самых безобидных вещах и явлениях. Чашка может быть чашкой; чашка может быть смертью; чашка может быть озером; ты можешь налить в нее чай и предложить светлому Маро и его обрадовать, и она будет средством создать мост между вами; и это все еще тьма. Тьма в бесконечности форм и смыслов и их трансформации; мы, темные – всего лишь мастера изменений.

Его речь текла успокаивающе и плавно, и я поймал себя, что начинаю подчиняться мелодии. Так вот с чего он зашел. С нормализации тьмы. Еще и заставил меня произнести это собственными словами.

– Так почему...

«Все темные начинают творить зло?» Я проглотил окончание фразы. Мне здесь следовало убедить Аниши, что тьма это хорошо, а не наоборот.

– Да? – с готовностью отозвался магистр Юлао. – Я готов ответить на ваши вопросы, светлый Маро.

Я молча покачал головой. Он взял чашку – на изящном белом фарфоре его ломаные пальцы выглядели еще более уродливо – и поднял выше:

– Скажите мне, светлый Маро. Будет ли она теперь тьмой?

Аниши вздрогнул от резкого звука. Я посмотрел на осколки фарфора и сухо ответил:

– Чашки больше нет. То, что не существует, не может быть тьмой. Но осколки – худшая тьма. Вдвое худшая тьма. Они несут в себе память о том, чем были когда-то, но больше не являются. На этом работают многие ритуалы – кости, развалины, мертвые.

– Мой наставник говорил «затухающее эхо». Нарушение, превращающее целое в осколки, поднимает волны…

– Понятия не имею, что он говорил. Я практик.

Темный собрал осколки, тщательно выкладывая их по порядку:

– Весна, лето, осень, зима, пред-существование, полнота бытия, затухание, молчание. Несмотря на то, что мы действуем на втором этапе, когда трава поднимается из воды в полный рост и над ней летают светлячки, больше всего тьмы в том, что только что существовало; или еще не проявлено, готово произойти, – он сгреб осколки, сжимая их в кулаке. – Но если я разотру их в порошок, тьма исчезнет. Именно это делают светлые. Светлые останавливают изменения. Наша страна проходит через стадию осколков и эха – именно оттуда всплеск тьмы, и стадию молчания – отсюда скудность и неурожаи. Но нельзя полностью гасить волны. В том, чего нет, тьмы нет, но и жизни нет.

Он разжал руку, высыпая на стол белое крошево, и резко сказал:

– На сегодня хватит. Я устал.

Я вздрогнул, вырываясь из наваждения, и переглянулся с Аниши, столь же недовольным оборвавшимся на середине рассказом.

А этот темный сумел зацепить. Людей привлекают слова, которые как будто заключают в себе большее, чем они являются. Я встал, подавая Аниши знак следовать за мной.

Бывший светлый выглядел сбитым с толку:

– Он говорит ложь? Я не должен слушать?

Я смотрел в эти ищущие глаза, и мне было противно от того, о чем мне приходилось молчать. Магистр Юлао выбрал идти к тьме по самому окружному пути. Я бы мог сказать прямо – если я собирался вновь спихнуть Аниши в безумие, а я не собирался.

– Нет. Слушай. Но всегда держи в голове, что для тех темных, с кем мы сражались, свеча подобна солнцу, жизни, смерти и человеку, но также нет никакой разницы между человеком и свечой.

– Но это не одно и то же, – напряженно сказал он, кажется, начав понимать.

– Помни об этом.

Потому что для тьмы – одно. У меня было отвратительное ощущение, что я за руку веду его к пропасти, а он послушно идет, полностью мне доверяя. Что я буду делать, когда Аниши перестанет видеть разницу?

– Командир, – окликнул он, бросая быстрый взгляд на павильон, словно колеблясь, и понизил голос. – Тогда, когда мы были в крепости Воробьиной заставы. Мне кажется, он намеренно ждал дольше.

Магистр Юлао сидел на месте, меланхолично тыкая пальцем в колокольчик и слушая, как тот дребезжит.

– Светлый Маро, – по его лицу скользнула понимающая улыбка. – Я не стану бросать в воду человека, который изначально боится воды.

Всего лишь покажешь, как красиво сверкают на воде блики, летают стрекозы, как она прохладна и свежа, и человек сам пойдет в омут.

– Светлый Маро, если вы хотите что-то сказать – скажите. Не надо молчать.

Да меня с задания снимут.

– Разве тебя обучали так? – я помнил про лабиринты и слизней, и про все методы, о которых слышал. Чтобы менять мир, нужно уметь быть жестоким.

Улыбка магистра Юлао словно потемнела:

– Меня учили в классическом стиле. «Подчини тьму или умри». Это хороший способ. Легкий. Он всегда работает. Но я стал магистром только после того, как понял, насколько мир прекрасен, – он подставил руку влетевшей через поднятые ставни стрекозе. – И без нашей воли. Это даже пугает.

Я так и оставил его – разглядывающим сидящую на рукаве стрекозу с прозрачными слюдяными крыльями.

«Мой командир, господин Аллури. У меня не было информации о количестве темных, действующих в четвертой провинции, и поэтому...»

Я потер запястье, недовольно рассматривая знаки. Почему я не узнал, сколько в четвертой провинции темных? То, что на самые простые вопросы Хранитель из Оми нес витиеватую чушь, не было мне оправданием.

Темные всегда были слишком горды, чтобы притворяться кем-то. Но Хранитель из Оми сумел.

«Нам всем необходимо быть на правильной стороне, – так сказал куратор Илени. – Нам всем необходимо знать, что мы хорошие. И если нам сумели внушить, что те, кто мы, неправы и плохие, наш мозг защитит нас».

«Неизвестными методами...»

Почему же, известными.

«...темным было внушено, что они должны следовать светлому кодексу. Я оставил Хранителя из Оми как свидетеля, который может указать на светлых, которые провели настолько бесчеловечный рискованный эксперимент».

Я бы хотел увидеть светлых, сумевших такое сделать, но после они выкинули темных в сугроб, даже не проверив, точно ли те мертвы? Осуждаю.

Причины, которые казались мне верными, когда я уходил из крепости, на бумаге выглядели как жалкие оправдания. Прошел через темное логово и никого не тронул. Насколько было бы приятнее отчитываться о вырезанной темной крепости. Но куратор Илени был прав: четвертую провинцию я засчитывал как свою ошибку, а свое поведение видел неудовлетворительным.

Я отложил письмо, недовольный каждым словом. Все получалось криво, косноязычно – я бы мог написать господину Аллури доклад в стихах и классических созвучиях, но это не исправляло суть. Мне было бы легче, получи я от господина Аллури хоть несколько слов – но чем дальше я от Сияющей, тем медленнее будут идти письма. Это только куратор Илени следует за мной по пятам.

Рука ныла не переставая. Восстановление шло своим ходом, и повлиять на него было невозможно – только перетерпеть. Но сильнее всего зудела метка, оставленная темным. Я закрыл ее тканью, чтобы не смотреть и не вспоминать, потому что когда вспоминал, становилось только хуже, но на этот раз я не выдержал и сдвинул повязку.

Символ вины размазался, превратившись в бесформенные пятна. Но теперь я отчетливо видел в них словно прорисованные тонкой кистью скалы над бурным морем и цепочку значков. «О высокие скалы бьются волны...»

От ярости все поплыло перед глазами. Я пытался прийти в себя и когда накидывал верхнюю одежду, и когда обходил дом, но ярость только горела все ярче и ярче.

Темный вновь сидел над тетрадкой, пытаясь что-то вычертить там кистью. Он поднял голову, такой спокойный, такой будто ни о чем не подозревающий, тварь, и настороженно замер.

– Это что?! – я закатал рукав и ткнул пальцем в рисунок. Темный отшатнулся, но потом придвинулся ближе: – Что ты сделал с меткой?

– ...об этом, – он вдруг расслабился, и я с изумлением увидел, как по его лицу скользнула снисходительная улыбка. – Раз я признал, что отпечатал вину поспешно, то я решил заменить ее на что-то более... подходящее. Все же твоя стойкость, светлый, заслуживает поощрения.

Он сказал это чуть ли не с гордостью. Как будто преподнося давно подготовленный подарок.

Меня затрясло. То есть он не только контролирует метку, он еще целые поэмы на ней пишет?

– Убирай.

– Это похвала, – похолодевшим тоном добавил темный, очевидно, чтобы до недалекого светлого точно дошло.

– Убери это.

Он сощурил глаза, лишаясь остатков дружелюбия:

– Нет.

Это вызов? Он считает, что уже набрал достаточно силы, чтобы бунтовать?

– Это была похвала, светлый. Я сделал столько вещей, которые были тебе не по нраву, так почему именно это?

Потому что все остальное темный делал, потому что я ему позволял; и только метка пробила все барьеры и показала, насколько я беззащитен.

Темный выглядел оскорбленным. И не планирующим отступать. Он думает, что ради сотрудничества я буду прощать все? Я могу надавить на него; отнять все, что ему было дано, даже самый малый клочок свободы. Раздавить, растереть в пыль…

Я вспомнил усталое лицо господина Аллури, когда он смотрел на бесконечный ряд табличек погибших, потому что господин Аллури понял бы меня и поддержал, и только поэтому удержался на самом краю и в последнем усилии процедил сквозь зубы:

– Подарок должен быть приятен для одаряемого.

Темный оставался недвижным; я смотрел на него в упор, надеясь, что он поймет, что это его последний шанс. И он сломался.

– Не понимаю, – сказал он и, нарушая свои же собственные привычки не прикасаться, словно полностью захваченный этим непониманием, ткнул пальцем в метку и провел, размазывая рисунок.

Я встряхнул рукой, возвращая рукав на место, и молча вышел, внутренне выворачиваясь от его прикосновения и от собственной безобразной истерики. Вечернее небо приобрело тот самый глубокий синий цвет с зеленоватым оттенком, и от холода колотило только сильнее.

Мой Командир, господин Аллури, это провал.

***

«Я не хочу вас задеть, светлый Маро, но первая часть вашего кодекса сочинялась буквально на коленке, когда все вокруг бегали и резали друг друга. Неудивительно, что она сплошь про то, кого, почему и как надо уничтожать».

Я закрыл глаза и снова открыл, наблюдая за тянущейся за окном равниной. Поезд шел по низкой насыпи, между полей, сплошь залитых водой, и он отражался в воде, и облака тоже отражались в воде, так, что небо и земля сливались.

«Согласитесь, именно поэтому некоторые цитаты производят… гнетущее впечатление. Но времена изменились, светлый Маро. Даже у вашего кодекса есть вторая часть».

А вторая часть тоже сочинялась на коленке. Я сам видел. Но я действительно больше любил вторую часть: первая была мне полностью понятна, она была в моей крови и в моей сути, но вторая – вторая была недостижимым финалом, к которому я мог только идти.

Темный сидел напротив. Солнечный свет ложился на его лицо, превращая в размытое белое пятно с черными дырами, устремленными наружу. С утра он держался настороженно и почти все время молчал, должно быть, не зная, чего от меня ожидать.

Поезд остановился у лодочной станции и уехал дальше, рассекая бесконечное серебряное пространство. Я показал отдыхающей страже документы и забрал лодку, встав на носу и отталкиваясь от неглубокого дна шестом.

Над затопленной дорогой росли два ряда ив. Верхушки деревьев отражались в воде, и лодка плыла прямо по отражениям, и мне казалось, что я падаю.

Куратор Илени утверждает, что я веду себя неподобающе для светлого. Куратор Илени утверждает, что я недостаточно усердно исполняю задание. Хорошо. После вчерашнего срыва я решил сделать еще попытку. Вряд ли я мог сказать что-то, что бы понравилось магистру Юлао. Но магистру Юлао очевидно нравилось наблюдать за миром вокруг. Я долго думал, куда в округе можно сводить темного мага, и нашел.

Из воды уже поднимались молодые ростки – ровными зелеными линиями до далеких холмов. А над ними стояли столбы с натянутыми веревками, а на веревках висели флажки и металлические палочки, которые звенели, ударяясь друг о друга.

– Я видел картины Школы быстрого потока – там был любимый мотив, – я оттолкнулся шестом, огибая невысокий пригорок. – Множество беседок среди ив для любования половодьем.

Я считал это хорошей подводкой к беседе, но у темного вдруг стало такое лицо, что я замолчал.

Беседка стояла над водой. Плакучие ивы укрывали ее длинными прядями, лакированные столбы поддерживали изогнутую крышу. Между ними висел гонг, и к нему, привязанные к потолочным балкам, шли все веревки.

Темный ступил на отполированные доски и сразу потянулся к металлическим палочкам, разглядывая выгравированные на них строфы. Там была начерчена «Песнь весны»: и когда ветер ударял палочки друг о друга, они пели. У нас, у светлых, не было великой силы; и мы не могли день и ночь толпой читать заклинания над одним полем. Над полями пятой провинции Песнь весны повторялась, может быть, тысячу раз – ветер читал ее вместо нас.

Я внимательно наблюдал за лицом темного, ища насмешку; его губы изогнулись в непонятной гримасе, и он сказал только:

– Изворотливо. Ты хочешь показать мне, светлый, что вы, светлые, умеете не только разрушать?

Над водой поднимался пар. Вдалеке, в туманной дымке, двигались сеялки. Сияющая очень рассчитывала на пятую провинцию и присылала сюда лучшее, но если товарищи с севера не сумеют запустить заводы, нам всем конец, а если мы не справимся, им конец, но мы справимся.

И я привел темного сюда именно чтобы показать ему другую, мирную жизнь, зная, что это зрелище будет ему невыносимо.

Потому что темные терпеть не могут быть выброшенными на обочину.

Он мог стоять в стороне, любуясь разрухой и нашими бедами, но в стороне от чужого благополучия он не удержится.

– Пятая провинция была заброшена, – так же сдержанно ответил я. – Здесь почти не велись бои, и поэтому ее удалось восстановить.

Темный прошел по настилу и остановился на краю беседки, поглаживая деревянную опору, и я внезапно подумал, что в этой беседке, словно сошедшей со старинного свитка, среди ив, одетых в молодую зелень, среди картины, созданной для любования, он выглядит на своем месте.

– «Гармония воды и неба; плакучие ивы над спокойной гладью…» Я знаю, какую именно картину вы повторили. Мастер Тонэкоми нарисовал ее, и много других. Они все были похожи.

При упоминании мастера Тонэкоми в памяти что-то шевельнулось. Я был заранее уверен, что очередной приятель магистра Юлао такая же мразь, как все остальные.

Беседки, ивы, высокая вода. Школа быстрого потока рисовала картины, чтобы земля цвела. Мы повторяли их, чтобы обмануть тьму и упорядочить тьму по образцу, уже утвержденному. Но – эта мысль всегда приходила мне на ум и никогда не нравилась – было ли повторение образцов в нас заложено? Мастер Тонэкоми любовался тяжелой работой людей в полях, монотонной, ритмичной, и тем для темного мага очаровательно красивой, так же, как полет ласточек над водой или колыхание гибких ветвей. Мастер Тонекоми создавал мир, а мы были частью пейзажа.

Магистр Юлао не заметил моей заминки, переключившись на гонг и обходя его по кругу. Гонг был старый, с прозеленью.

– ...в момент, когда колотушка касается гонга, тьмы больше, чем в прозвучавшем звуке, – темный скользнул пальцами по старой бронзе, и остановился, глядя куда-то в прошлое. – Так он говорил.

Я не успел его остановить. Глубокий рокочущий гул разнесся над водой и множество колокольчиков зазвенели разом, заполняя поля единым резонирующим звуком.

– Кто тебя просил?!

Темный отступил на несколько шагов, когда я выхватил у него из рук колотушку.

Светлые Ласточкиного крыла так старались уравновесить систему. Если из-за меня, из-за того, что я притащил сюда эту дрянь, у них что-то сломается, я себе не прощу. Я напряженно вслушивался, ожидая, когда мир начнет искажаться под чужой волей, но ничего не слышал, кроме затихающего рокота.

– Я ничего не нарушил, – на лице темного была не злость; и даже не страх; растерянность. – Я не желал зла.

Как будто он не предполагал, что ему, за его такую прекрасную магию, не будут благодарны.

Легкое колыхание пробежало по воде, качая зелень. Облака плыли прямо между ростков.

Гонгом раньше отбивали время работ. Заставляли людей двигаться, будили землю, заставляя рис расти.

Я несколько раз глубоко вдохнул, чтобы успокоиться и чтобы прогнать из головы звон – бесполезно – и сказал:

– Господин Эсо – каллиграф, мастер Тонэкоми рисует. А ты что умеешь?

– А я был магистром, – темный чуть повернул голову, все равно продолжая смотреть на меня в упор, и растянул губы в неестественно широкой улыбке: – Я был как вы, светлый Маро. Я умел убивать людей.

И вот это куратор Илени уговаривал меня выслушать? Я был прав, куратор Илени нет. Беседы с темным никуда не вели. Но темный не собирался отпускать меня так просто.

– Так значит, светлый Маро знает картины Школы быстрого потока, – сказал магистр Юлао мне в спину. – Светлый Маро многое знает. Ты далеко не так необразован, как хотел показать. Ты знал те вещи, о которых я спрашивал. Ты просто... не хотел со мной разговаривать?

Дошло.

Я приказал Аниши держать язык за зубами, но он уже успел выболтать достаточно. Я отбросил неуместное чувство, что меня обвиняют, и громко хмыкнул от неожиданности:

– Как ты себе это представляешь? Я, светлый, обсуждаю поэтические сборники с тобой, темным? Это невозможно. Какого расположения ты требуешь от меня к темным? После всего.

– Но вы требуете от меня доверия. После всего.

Мутное раздражение всколыхнулось снова.

Я счел за лучшее вернуться к пристани, оставив темного блуждать в своих мыслях. Что-то он стал много требовать.

Холм, укрепленный корнями ив, едва выступал над водой. Когда-то здесь стоял темный монумент, наводящий страх на пятую провинцию, но мы его разбили, и изъеденные временем камни лежали на земле. Я оперся о них спиной и прикрыл глаза.

Те, кто еще не называл себя светлыми, лежали здесь. До нашего восстания в стране не было спокойно и мирно, как бы ни хотели уверить в этом темные; бунты вспыхивали тут и там, темные, конечно, гасили их, и погасили здесь, втоптали в грязь, стерли пятую провинцию с карт и лишили имени.

Потом пришло знамя Сефи и показало, что свобода выгрызается огнем и кровью.

От нагретых солнцем камней шло тепло, и мне казалось, что я чувствую незримую поддержку. Я не знал этих людей, никого под безымянными надгробиями, сколько их было; они были слабы, но они были первой ласточкой. Мы пришли следом и мы сумели отомстить.

Они умерли – но теперь их кости лежали в покое под мирными небесами. Всем важно ощущать, что поступаешь правильно, и в такие моменты я ощущал свою правильность еще сильнее. Однажды я останусь в такой же безымянной могиле под ярким солнцем. Я не хотел, чтобы друзья поставили мне памятник и рыдали над ним, и не хотел даже оставаться в памяти, я хотел умереть не зря.

– Не трогай, – приказал я, и только тогда открыл глаза.

Темный остановил руку над камнем. Я успел уловить на его лице открытое, уязвимое выражение, как будто он хотел сказать что-то в своем духе – но от резкого окрика оно мгновенно исчезло, как захлопнулась дверь.

– Что меня всегда удивляло в светлых, – неприятно протянул он и не сразу, но отодвинул руку. – Это ваше тупое нечеловеческое стремление идти дальше. По трупам своих.

Вряд ли ему понравился запрет касаться обломков темного монумента, но мне казалось, что, прикоснувшись, он осквернит память тех, кто лежит под камнями.

Я не ответил на его выпад: слова темного мага были также незначимы, как назойливый комариный звон. Знамя доказало свою правоту, и мне не требовалось делать это снова.

Темный оступил, но не отступился, разглядывая меня с тем же привязчивым комариным вниманием, и я смотрел в ответ, прищурясь. Солнце было за его спиной, зажигая воду и небо серебром, а его превращая в тень.

– Я думал, светлый Маро спит, – темный старался сделать тон проще, но недовольство все еще проступало явно. – Надо же, светлый Маро не спит уже полдня. Как могли победить такие сони?

Ну, дайте хоть сейчас выспаться. Я знал, что, пока идет мое восстановление, или когда я встречаюсь со своими, или когда я слушаю ценные указания куратора Илени, темный маг сидит взаперти и смотрит в стену. Как будто общество врага было ему веселее. Как могли победить такие беспомощные существа, как темные маги?

Темный кивнул, как будто приходя к согласию сам с собой, и вынес заключение:

– Твое восстановление ненормально. Ты чем-то болен? Или вот это…

Я отклонил голову, не давая ему ощупать шрамы, которые остались после того, как Эмиль постарался проломить мне висок, но темный все равно не понял, потому что я был вещью для изучения, а никто не ждет запретов от вещей – и тогда я перехватил его руку.

– Хватит, – я держал за запястье, не сжимая, но твердо придерживая. – Мы работаем вместе, и я стараюсь быть корректным, но я не вижу никакого стремления с твоей стороны. Держись в рамках. Я не собираюсь терпеть твоё хамство.

Он дернулся, пытаясь вырваться – в недоумении, почему не может даже сдвинуть меня с места. Было большое искушение держать его дольше, сжать пальцы так, чтобы хрустнули кости, смять, заставить наконец умолкнуть. В его глазах за злостью я видел подавленный, загнанный в угол страх.

Я разжал пальцы, легко оттолкнув его в сторону, и выпрямился.

Темный отступил, прижимая к себе руку.

В локоть, ровно в то место, где он прикасался к своему локтю, вонзилась раскаленная игла. Боль прокатилась под кожей, по костям, по венам, отдаваясь в плечо, и я понял, что не могу пошевелить пальцами. Темный поднял бешеные глаза и отчетливо проговорил:

– Я прощаю тебя. На этот раз.

Я врезал ему левой рукой.

Это было неправильно.

Чудесно.

Восхитительно.

За все, что приносит счастье, приходится дорого платить, но, свет, как же я был счастлив. Простите меня, господин Аллури.

Я старался. Я пытался быть снисходительным ко врагу – и вот чего стоили все мои уступки. Твари не понимают доброту. Если бы я сразу расставил все по местам, он бы не обнаглел вконец.

Я понимал, что разрушаю все, чего добился, но сердце мое пело, когда он откинул голову, даже не пытаясь вытереть бегущую из носа кровь. Я ждал нападения, и, в конце концов, мы были врагами, и только это было правильно.

…звук гонга вернулся, ударяя по ушам, сминая выставленную защиту как бумажную, и меня вместе с ней. Я не заметил, как мир перевернулся; только ощутил спиной доски пристани, и то, что темный упирается коленом мне в грудь, а рукой прижимает мою голову к доскам, сдавливая с такой силой, что череп готов был лопнуть…

Весь мир плыл красными и белыми пятнами, но я думал о том, что его ладонь все равно оставалась холодной.

– Избить бы тебя до полусмерти, чтобы головы поднять не смел, – ровно сказал магистр Юлао. – Пылинка под ногами, поднятая вверх ураганом.

Кровь бежала у него из носа, капала с подбородка.

«Мой командир Аллури... »

Гонг все еще грохотал в голове, и я продирался сквозь звуки, отвоевывая свое тело, смотря темной мрази прямо в глаза, и не отвел взгляд, когда он замахнулся.

«...можно он умрет сейчас?»

Это было правильно, и только это.

И с чудовищной, невозможной несправедливостью – темный маг остановился. Сжал кулак до побелевших пальцев, отодвигаясь с мучительным усилием, и чуть не плачуще выдохнул:

– Я прощаю тебя. И на этот раз.

«Дорогой Командир, этот темный на меня неправильно посмотрел, и я вспорол ему живот».

Были же хорошие времена.

«Мой дорогой Командир, ради положительного закрепления необходимого результата я ударил его по лицу всего один раз, а потом не ударил, чем продемонстрировал свойственные нам великодушие и...»

Сорвался как новичок, только пришедший в отряд. Я был готов, что теперь меня снимут с задания. Мало того, что я допустил открытый конфликт, мало того, что я повел себя недостойно светлого, поставив личные эмоции выше необходимости – темный магистр Юлао уже восстановился настолько, что стал опасен. Мне было бы неловко объясняться за мертвого темного мага, и ещё более неловко вешать на местное отделение собственный труп. Смог бы темный маг меня убить? Этот вопрос занимал меня столь же сильно, как вопрос, почему не стал.

А теперь ради пользы дела я изображал из себя поверженного светлого мага. Я бы мог передавить темного своей силой – наверное и все еще – но тогда он уже не заговорит добровольно, а я не был уверен, что сумею вытащить тайны силой. Магистр Юлао должен чувствовать себя сохранившим позиции, потому что чем неосторожнее он станет, тем быстрее заговорит.

«Мой Командир, господин Аллури…»

Противно.

Доски чуть поскрипывали от шагов; темный ходил кругами и пытался вытереть кровь, но кровь не унималась, и он только размазывал ее по щекам и ладоням, каждый раз смотря на руки, как будто не понимал, что происходит. А потом он остановился и заговорил:

– Вставай.

Я даже не обратил на него внимания. Я был занят, я страдал.

– Вставай, – настойчивее повторил он, и его голос забавно раздваивался.

Солнце палило с высоты, и горячий воздух колыхался в горле как плотный кисель, разливаясь в груди болью при каждом вдохе. Но хуже были пятна, висящие перед глазами, вгрызающиеся в голову, и они не становились меньше. Самоисцеление работало. Но оно не могло ни сделать мои кости крепче, ни убрать шум из моей головы.

Я приподнялся, чуть не отшатнувшись, когда темный вновь оказался близко – но реакции не хватило, и поэтому это вполне могло выглядеть, что я гордо отвернулся. Наверное.

– Возможно, это было слишком… – в голосе темного звучала неуверенность. – Если я что-то сломал, я исправлю.

А кто исправит мою объяснительную командиру Аллури?

Ком в груди окончательно перекрыл дыхание, и я выплюнул его в воду, морщась на красные разводы. Мне хотелось сказать что-то, что бы оставило за мной последнее слово, что-то, что не звучало бы угрозой, что-то, что подводило бы мудрый итог произошедшему, но нечего было сказать.