Выжившие на Тартаре

Пролог

«Обеспечьте 10 процентов, и капитал согласен на всякое применение, при 20 процентах он становится оживлённым, при 50 процентах положительно готов сломать себе голову, при 100 процентах он попирает все человеческие законы, при 300 процентах нет такого преступления, на которое он не рискнул бы, хотя бы под страхом виселицы».

/Томас Джозеф Даннинг (T. J. Dunning) цит. соч., стр. 35, 36/

1. Корпоративный пролог, из которого понятно, что корпоративная жадность вещь постоянная, как восход солнца в любую эпоху.

Новая Женева. Швейцария. Нейтральная корпоративная зона на Земле. Головной офис консорциума Orbis Extract. Адрес: Orbis Tower, New Geneva Corporate District, Earth.

Высотная башня корпорации Orbis Tower поражала воображение: здание не просто возвышалось над городом — оно его затмевало и подавляло. Идеальный мрачный обелиск из чёрного стекла и воронёной стали, штаб-квартира пронзала низкое небо, словно острие хирургического скальпеля, аккуратно вскрывающее серую вату облаков. Никаких плавных линий или декоративных излишеств: только геометрия безупречного, выверенного до миллиметра хищного монолита, источающего холод еще до того, как к нему приблизишься.

Фасад, казалось, не отражал солнечный свет, а поглощал его, переваривая в глубине своих тонированных граней. Вместо мира снаружи стекло возвращало зрителю лишь его собственную искаженную тень — смазанную, укороченную, гротескно-изломанную — будто предупреждая о последствиях неподчинения масштабу. Внутреннее освещение пробивалось наружу не теплыми прямоугольниками окон, а редкими струящимися линиями цвета жидкого золота, стекающими по несущим пилонам, как вены на шее хищного зверя.

Вход в башню был оформлен как портал в иной мир. Многотонный козырек из цельного полированного гранита нависал над тротуаром без единой видимой опоры, нарушая законы физики и усиливая ощущение тревоги. Вращающиеся двери из латуни и хрусталя двигались с замедленной, церемониальной бесшумностью, втягивая в себя только тех, кто владел паролем пластиковой карты.

Над пандусом, в воздухе, лишенном запахов, витал дух стерилизованных денег, озонированной воды и дорогой кожи кресел, ещё не распакованных на сороковом этаже. Это был храм абсолютной власти, алтарь, у которого корпоративная элита истово молилась на саму себя, не замечая, что здание уже смотрит на них сверху вниз, как равнодушный идол, принимающий как должное жертвоприношения.

Огромные конференц-залы, прозрачные стены, рекламные ролики про устойчивое развитие, благотворительность и «этичное освоение дальних миров».

Полное название корпорации - Orbis Extract Consortium (сокращенно: консорциум «Орбис Экстракт» или просто Orbis Extract) крутилось яркими вспышками букв на огромном бигборде у входа в башню.

Как и официальный девиз — «Мы извлекаем ценности из невозможного».

Неофициальный же девиз, который ходит среди тех, кто знает корпорацию ближе:

«Если нельзя купить напрямую — покупай рычаги влияния. Это дороже, но это работает!».

Выбор места для корпоративной штаб-квартиры в Новой Женеве было не случайным: это и нейтральная юрисдикция, и удобный доступ к финансовым арбитражам, развитая сеть банков, трастов и фондов, репутация «международной деловой столицы и, главное, крайне слабый контроль национальных следственных органов.

То есть — идеальный фасад для того, чтобы продемонстрировать то, что принято выставлять напоказ с дебильной улыбкой широкой и не очень публике, и скрыть то, что не должно вылезти в публичную сферу от слова «совсем».

Официально Orbis Extract — это мега-крупный межпланетный консорциум, работающий в пяти направлениях.

Во-первых, добыча редких ресурсов (мифрил, астероидные металлы; магически активные кристаллы, редкоземельные элементы, сверхпрочные сплавы, минералы для телепортов). Во-вторых, колониальная инфраструктура (буровые станции, перерабатывающие комплексы, жилые модули, энергетические узлы, портовые склады, транспортные терминалы). В-третьих, биотехнологии (геропротекторные препараты, регенерационные сыворотки, препараты для адаптации к чужим планетам, иммунные усилители, магобиологические катализаторы). В-четвертых, маготехнологии (накопители, стабилизаторы источников, защитные амулеты, промышленные магические контуры, оборудование для магических шахт). Ну и в-пятых, частная безопасность (официально — охрана объектов, сопровождение грузов, защита персонала; фактически — собственная армия, разведка, диверсанты, ликвидаторы, вербовщики).

Но даже последнее — это то, что находится на поверхности! До чего докапываются любопытствующие, «страждущие» и конкуренты, решив, что раскопали всё — похлопывают по плечу с оценкой «силён!».

Истинное же управление корпорацией находится вовсе не в Новой Женеве.

Реальная штаб-квартира, настоящий центр принятия решений — закрытый орбитальный комплекс “Orbis Crown”, расположенный в частной юрисдикции между Землёй и Луной. Формально это: исследовательский центр, дата-хранилище, инвестиционный узел и корпоративный арбитражный центр.

Фактически — максимально защищённый штаб, центр корпоративной разведки; колоссальный архив компромата, узел связи с агентами; место заседания внутреннего Совета директоров, лаборатория по самым грязным проектам, которые нельзя реализовывать на Земле.

Сюда не попадают случайные люди. Даже большинство топ-менеджеров Orbis Extract никогда не было в настоящем центре управления.

Мартин Келлер, вице-президент по финансам. Головной офис консорциума Orbis Extract. 2310 год.

Мартин Келлер смотрел на отчет по полностью провальной операции добычи яйца из императорской кладки драконидов планеты Драк-Тубан и наливался яростью.

Пятьдесят лет назад одна из экспедиций высадилась на планете земного типа Драк-Тубан (созвездие Альфа Дракона, которое состоит из одной планеты земного типа — Драк-Тубан и одного газового гиганта — Драк-Тыш), вращающихся вокруг звезды белого карлика. Контакт произошёл быстро. Население планеты — драконианцы. Антропоморфные рептилии, рост около 2,5 метров, превосходные воины с высокоиерархичной и конкурентной военно-политической системой. Обладают двумя обликами: человеческий и полный драконий. Некоторые владеют навыком частичного морфа. Яйцекладущие. Кастовый уклад: каста воинов («Ветвь Борру») и каста магов («Ветвь Аннору»).

Это не первая инопланетная цивилизация, встреченная на пути землян по освоению большого космоса. Но точек соприкосновения с цивилизациями-«соседями» набралось не так уж много — пока на уровне осторожного изучения истории, культуры, ну и технологий, хотя эту информацию предоставляли крайне неохотно, словно прощупывая цену, которую человечество готово заплатить за знание. Поэтому и информация, просачивающаяся на уровень земного общества, оставалась удручающе скудной. А компетентные международные организации и правительства по разным причинам не спешили широко просвещать своих граждан: где-то опасались паники и краха устоявшихся институтов, где-то плели долгосрочные политические интриги, придерживая козыри для будущих торгов, а где-то — и это было самой тёмной из причин — уже прикидывали, как монетизировать инопланетные ресурсы, не привлекая лишнего внимания конкурентов и общественности.

Землянам скормили аккуратно отредактированную картинку: романтические статьи о «братьях по разуму», тщательно вырезанные из отчётов подробности об устройстве чужих социумов и полное молчание о том, что может представлять практическую ценность. В сущности, широкие массы знали ровно столько, чтобы восхищаться величием первооткрывателей, но не задавать опасных вопросов.

Вот и с Драк-Тубан — название планеты и единственной страны на единственном континенте — был подписан меморандум о сотрудничестве как с воинами, так и с магами. Но на Земле не то чтобы эту информацию скрыли, а скорее вывернули наизнанку. Мол, нашли планету, а на ней драконы. Учёные изучают. А маги быстро разнесли информацию, что кровь драконов усиливает магический резерв. И что в драконьем обличье это просто злобные и безмозглые животные, пожирающие своих жертв. Кто-то верил в эти россказни, кто-то нет, но именно эта ядовитая полуправда легла в основу общественного восприятия. О том, что драконианцы — разумная цивилизация с древними магическими традициями и сложнейшим кодексом чести, предпочитали не распространяться. Официальные каналы отделывались обтекаемыми формулировками, а те крохи подлинной информации, что просачивались в сеть, тонули в потоке сенсационных домыслов и откровенной лжи, щедро проплаченной заинтересованными сторонами.

Корпорация первой определила, что биологический материал от разных каст и особей различается кардинально. Поэтому началась охота на «элитный биологический материал».

Мартин Келлер нажал на виртуальном экране вызов начальника корпоративной разведки — Маркуса Шнейдера.

В роскошный кабинет зашёл высокий блондин в дорогом костюме и с брезгливым выражением лица.

— Я не буду спрашивать, как вы облажались с похищением яйца из императорской кладки! Я хочу знать, где яйцо? И на каком этапе стадия расследования? — Келлеру было не до мелких уколов в сторону своего частого оппонента, на кону стояла уже его карьера как главного разработчика операции «Яйцо».

Маркус вздохнул, он ненавидел и сильно завидовал оппоненту, но сейчас и ему было не до того. Операция реально с треском провалилась. И в этот раз реально были виноваты русские! И кто!? Даже не военные, а группа каких-то паршивых российских учёных!

— Нашими людьми было похищено одно из яиц императорской кладки в яйцехранилище храма Хорваг на планете Драк-Тубан.

Они покинули Драк-Тубан под видом туристов на межпланетном земном звездолёте «Галактика» на котором из Драк-Тубан возвращалась делегация российских учёных, среди них семейная пара: Мария Ильинична Марс-Коренёва – ксеноархеолог, маг первой категории, в России — это самая низкая категория и Панкрат Григорьевич Марс – космогеолог по образованию, специалист по геологии других планет и космических тел, маг четвёртой категории. Эта пара давно привлекла наше внимание, потрясающие находки, очень результативная работа в тандеме. Был даже проект их перекупить, но наш психолог дал отрицательное заключение. Указал на невозможность их покупки и твёрдое имперское мышление реципиентов — Маркус Шнейдер скептически скривился. Он вообще не верил в то, что существуют те, кто не покупается. И продолжил, — Есть подозрение, что Панкрат Марс работает на российскую военную разведку. Ещё одним членом делегации был их друг — Белобородько Николай Трофимович, гранд-маг, ксенобиолог и тоже подозрения в работе на Имперскую Службу безопасности.

По нашим сведениям, именно Марии Марс-Коренёвой, обладающей уникальным магическим слухом, удалось подслушать разговор наших агентов, касающийся кражи драконьего яйца, который она пересказала своим спутникам.

Из разговора ей стало понятно, что яйцо в переносном инкубаторе и командир корабля со своими помощниками в курсе и в доле. Собственно именно от них нам и стало известно о развитии событий. Также ей стало известно, что яйцо выкрадено по заказу нашей корпорации и предназначено для переработки на эликсиры значительного увеличения магического резерва.

Белобородько сумел связаться со своим начальством и описать ситуацию перед тем, как звездолёт вошел в гиперпрыжок. По показаниям нашего человека в конторе Императорской Службы безопасности, они успели договориться, что звездолёт встретит служба безопасности.

Часть экипажа – наши люди, были уже на Земле и подробно описали ситуацию. Мы через капитана сразу связались с оставшимися нашими людьми и приказали несколько изменить маршрут следования звездолёта. На этом связь со звездолетом прервалась. Звездолет «Галактика» не вышел из гипера ни по основному маршруту следования, где его ждала русская военная разведка, ни в той новой точке, которую мы определили капитану «Галактики».

Наши эксперты по гиперпереходам и служба безопасности нашли несколько фрагментов листов от обшивки корпуса звездолета достаточно далеко от мест предполагаемого выхода и считают, что он был уничтожен взрывом. Поиски продолжаются.

— Так, ясно. поиски прекратить! Широко осветить факт гибели звездолета по техногенным причинам. Обрубить все концы, связывающие нас с членами российской делегации. Выяснить ближайших родственников четы Коренёвых и Белобородько. Раз они смогли связаться с военными, то не исключено, что смогли и что-либо передать своим.

— Мы уже занимались этим. У супругов Коренёвых из близких — только брат жены и сын. Про Белобородько пока данных нет.

— Просто уничтожите этих контактеров. Они могут быть носителями опасной информации и теми, кто со временем может сделать выводы из всей этой ситуации. Надо ликвидировать любого, кто может связать воедино все эти нити ведущие на Драк-Тубан. Нам оттуда ещё много чего надо.

Из драконьей крови уже сейчас делают эликсиры, усилители, регенерационные препараты, стабилизаторы магического источника и дорогие алхимические составы. Драконья кровь усиливает магический резерв. Это уже огромные деньги!

А ещё удалось найти кое-что по вопросам драконьих маготехнологий на основе мифрила и той же драконьей крови. Это изменённые материалы различных свойств. Да нас с вами просто уничтожат за то, что мы порушили такую кормушку.

«Самый рентабельный на рынке товар — ложь».

ІI. Имперско-политический пролог из которого ясно: даже если ты сидишь на самом верху, ты не гарантирован от феерической брехни

Российская Империя. Императорская резиденция. Гатчинский дворец. 2324 год

Николай XII принимал плановый отчёт начальника Главного управления Имперской службы исполнения наказаний.

— Что у нас по Тартару? — спросил Государь.

Докладчик склонил голову.

— Ваше Императорское Величество, колония особого режима Тартар-Ω7 функционирует стабильно. Изоляция опасного элемента обеспечена. Внутренний порядок поддерживается. Медицинское снабжение, питание и контроль — согласно уложению.

Император задумчиво посмотрел на него.

— Жалобы?

— Единичные. В основном от родственников осуждённых. Проверки нарушений не выявили.

Государь кивнул.

Он не знал, что на Тартаре давно не было ни порядка, ни контроля.

Не знал, что администрация сидит в неприступной цитадели на острове Русский и предпочитает не вмешиваться в дела материков.

Не знал, что миллионы осуждённых брошены на произвол судьбы.

Не знал, что Orbis Extract продолжает вывозить мифрил. Десятилетиями контролирует Тартар через давно скурвившегося своего советника Ларионова, фальшивые отчёты, мифрил и каторжную систему.

Не знал, что голодные и бесправные люди стали самой дешёвой рабочей рабской силой во Вселенной.

Далеко в космосе, в ледяной темноте, планета-тюрьма молчала.

Как молчат заброшенные могилы.

«Абонент находится в зоне, поэтому временно не доступен».

III. Геополитический пролог, в котором становится ясно, что бывают места гораздо хуже тюрьмы.

Немного истории.

Тартар Омега-7 открыли сто девяносто четыре года назад.

Русская исследовательская экспедиция Императорской объединённой корпорации по космической деятельности «РосИмперКосмос» вышла к планете земного типа, затерянной вдали от оживлённых торговых маршрутов.

Планета была пуста.

Во всяком случае, так решили сначала.

Людей там не было. Городов — тоже. Только океаны, три острова-континента, странные животные, болота, пустыни, джунгли, ледяные берега и руины, смысл которых тогда никто не понял.

Прекрасное место для заповедника.

В СМИ того времени писали, что по версии учёных якобы когда-то на Тартар Омега-7 вроде как завезли настоящих драконов, как редкий биологический вид. Они прижились, размножились. Но с момента экспансии планеты были почти полностью истреблены охотниками, алхимиками и магами, потому что драконья кровь усиливает магический резерв.

А потом в недрах Тартара нашли мифрил.

Новый металл назвали в честь вымышленного металла из книг Джона Толкина. Сначала ценили только его прочность. Затем выяснилось, что мифрил обладает геропротекторными свойствами: на его основе можно создавать препараты, замедляющие старение и продлевающие жизнь.

Это открытие изменило всё.

Корпорация Orbis Extract первой поняла настоящую цену планеты. Совет директоров принял решение: мир не должен узнать правду.

Дальше началась работа, на которую в солидном обществе джентельменов не принято оставлять письменных документов .

Подкупленные учёные. Фальшивые геологические заключения. Меморандумы об истощении запасов. Закрытые сделки. Передача концессионных прав через подставные компании.

Но для окончательного захвата Тартара корпорации нужен был человек в самом сердце Российской Империи.

Таким человеком стал Андроник Николаевич Ларионов, один из советников Императора.

Когда-то он считался блестящим управленцем и человеком безупречной репутации. Всё изменили долги. Закрытые клубы, рулетка, карты, кредиты под честное слово — и однажды сумма стала такой, что ею можно было похоронить не только карьеру, но и весь род Ларионовых.

Именно тогда к нему и пришли люди Orbis Extract.

Они предложили помощь. Взамен — небольшие услуги.

Сначала Ларионов сопротивлялся. Потом ему показали, собранное на него, досье: долги, любовницы, любовники, неучтённые доходы, сомнительные сделки родственников.

Выбора ему не оставили.

Сначала он помогал закрывать глаза на «неточности» в отчётах. Потом продвигал нужные заключения. Затем подготовил докладную на имя Императора.

В ней говорилось, что запасы мифрила на Тартаре почти исчерпаны, добыча нерентабельна, научные программы можно свернуть, а удалённую планету разумно использовать как международную исправительную колонию строгого режима.

Ларионов писал красиво: о полной изоляции опасных преступников, о самодостаточной колонии, о высоких режимных требованиях, о возможности передавать отдельные зоны государствам-партнёрам, о безопасности Империи, ну и о выгоде бюджета.

Император утвердил проект.

Так появилась Международная исправительная колония строгого режима «Тартарский централ».

За следующие годы научные программы закрыли. Океанскую международную биологическую лабораторию «Возрождение» перевели на другую планету. Военную базу свернули. Орбитальную станцию Тета-42 передали Главному управлению Имперской службы исполнения наказаний.

Три крупнейших острова-континента распределили по зонам ответственности, согласно подписанных международных договоров.

Русская зона получила название — Земля Законоломна.

Американо-европейская — Исправительная Атлантида.

Индо-китайская — Закрытая территория Брахмапутры.

На острове Русский разместилась закрытая база администрации колонии.

Формально всё выглядело законно.

Фактически планета стала огромным полигоном для чужой жадности.

На должность начальника колонии, при лоббировании Ларионова, назначили Дмитрука Григория Опанасовича — человека, которого сам Ларионов держал на крючке за подпольную нарколабораторию и незаконное использование труда заключённых.

Именно Дмитрук подменил инструкцию по исполнению наказаний на документ, подготовленный Orbis Extract.

В новой реальности заключённым «предоставлялось свободное проживание». Это звучало почти гуманно, если не знать деталей.

На деле это означало: жилья нет, питания нет, охраны нет, медицины нет, закона нет. Выживайте как хотите!

Раз в пять лет можно было приобрести простейшие инструменты на орбитальной станции. Если, конечно, было на что покупать. Если хватало сил добраться до пункта обмена. Если по дороге тебя не убивали.

Люди сбивались в группы. Одни пытались пахать землю. Другие разводили животных. Третьи уходили в банды. Четвёртые попадали в шахты, где за похлёбку и соломенный матрас добывали мифрил для Orbis Extract.

Официально добычи почти не существовало. Официально запасы были истощены. Официально Тартар-Ω7 был просто планетой-тюрьмой.

В одном из старых интервью представитель администрации уверенно говорил:

«— Нет, посетить острова планеты Тартар Омега-7 нельзя. Это закрытая исправительная территория.

— Да, заключённые принимаются из всех стран, подписавших Соглашение о совместном использовании территории.

— Нет, исследовательские экспедиции не допускаются. Мы не можем гарантировать безопасность гражданских лиц.

— Да, остаточные количества мифрила ещё встречаются, но, согласно заключениям геологов, промышленная добыча нерентабельна».

Он говорил спокойно. Почти убедительно. Ведь никто из слушателей не видел шахт. Не видел бараков. Не видел рабских рынков. Не видел городов, где закон заменили нож, кулаки и страх.

Через десять лет после открытия колонии на Тартар начали ссылать магов.

Они быстро поняли: поодиночке им не выжить. Сначала сбивались в группы, потом начали собирать одарённых детей и увозить их на отдельный остров, где находился один из двух крупнейших магических источников планеты.

Так появился Остров магов.

Сначала — поселение и школа. Позже — Академия магических практик планеты Тартар.

Администрация закрывала глаза. Orbis Extract тоже. Пока маги не мешали добыче мифрила, их существование считалось допустимой странностью.

Прошли десятилетия.

На Тартаре выросли города, дороги, банды, рынки, шахты, нелегальные лаборатории и свои маленькие царства. Планета-тюрьма давно перестала быть исправительным учреждением. Она стала миром, где человечество воспроизвело всё худшее, что принесло с собой к звёздам: бордели, рабство, наркотики, грабёж, коррупция, ложь во всём и везде

Глава 1

Про то, как корпорация Orbis Extract слила операцию «Яйцо» и про то, как подставили главного героя

«В чём сила, брат?

— Сила — в правде: у кого сила — тот и прав»

Орбитальный комплекс Orbis Crown.

Закрытое совещание внутреннего Совета Orbis Extract. 2324 год.

На закрытом совещании внутреннего Совета Orbis Extract слово «провал» не произносили. А те, кто владел русским языком заменяли его на загадочное «pizdets».

Вообще в приличных корпорациях не принято употреблять вульгарные слова, для этого существуют такие выражения как «неблагоприятная динамика», «частичная потеря операционного контроля» или «накопление юридически значимых рисков». Но увы, смысл от этого не менялся. А наиболее близким по сути к данной ситуации было определение именно на русском.

Операция «Яйцо» провалилась. Не просто неудачно завершилась. Не просто дала ряд побочных эффектов. Не просто потребовала корректировки корпоративной, информационной, репутационной и экономической политики. Она провалилась так, как проваливается человек, решивший проверить глубину уличного сортира нырянием туда прыжком с разбега.

На огромном прозрачном экране в центре зала висела схема последствий. Красные линии, жёлтые узлы, чёрные отметки утраченных каналов.

Драк-Тубан для корпорации полностью закрыт прямым распоряжением драконьего императора. Доступ корпоративных структур приостановлен. Дипломатический надзор усилен. Независимые посредники под наблюдением. Контактные группы отозваны. Канал “Хорваг” сожжён: свой человек в яйцехранилище храма Хорваг арестован и находится под следствием. Канал «Галактика» утрачен полностью вместе с миллиардами заплаченными за «груз» и это не только яйцо, а и тонны другого бесценного био-материала. Свидетелей продолжают искать и трясти без срока давности.

Мартин Келлер сидел во главе стола и смотрел на экран так, будто тот лично оскорбил его семью, карьеру и квартальный отчёт.

С тех пор как он стал старше, лицо его почти не изменилось. Просто холод в глазах окончательно перестал изображать деловой интерес и стал тем, чем был всегда: раздражением хищника, которому мешают жрать законную (ну или не очень) добычу.

— Что у нас по зачистке проваленного проекта «Яйцо»? Мы вычищаем это дерьмо уже несколько лет, а результаты не утешительные. Спустя четырнадцать лет после операции «Яйцо» мы всё ещё обсуждаем её последствия.

Начальник корпоративной разведки Маркус Шнейдер тоже был на месте и сидел напротив. Несколько постаревший, но всё ещё блондин, на лице которого отразился целый ряд пороков цветущего европейского сада, плотоядно посматривающего на окружающие его джунгли. Дорогой костюм, безупречная осанка и выражение лица человека, который уже заранее ненавидит всех присутствующих за будущие обвинения: «Мы подчистили всё, что можно было подчистить», — сказал он.

Келлер медленно повернул голову.

— Нет, Маркус. Если бы вы подчистили всё, что можно было подчистить, мы бы сейчас обсуждали расширение программы на Драк-Тубане. А не сидели бы здесь и не смотрели, как одна операция пятнадцатилетней давности продолжает топить в дерьме трупы наших планов почти по всем направлениям.

За столом кто-то едва заметно кашлянул. Марианна Фосс, куратор закрытых проектов Тартара, сложила пальцы домиком и сухо сказала: «Формулировка «трупы наших планов» несколько неудачна».

— Зато точна как никогда, — отрезал Келлер. — Нас больше не пускают на Драк-Тубан. Вообще. Ни под собственным именем, ни через дочерние структуры, ни через благотворительные фонды, ни через исследовательские гранты. Даже наши фармацевтические цепочки режут на входе.

— Драконианцы усилили внутренний контроль, — сказал Шнейдер. — После исчезновения яйца из императорской кладки они стали крайне чувствительны к любым биологическим грузам.

— Какая неожиданность, — тихо сказал Келлер. — Разумная цивилизация почему-то болезненно реагирует, когда у неё крадут потенциального первого наследника из храмового яйцехранилища. Кто бы мог подумать!?

Шнейдер сжал губы: «Напоминаю, операция была утверждена Советом».

— Совет утверждал добычу биоматериала, — вмешалась Фосс. — Не международный кризис! Не потерю доступа к планете! Не исчезновение корабля! Ни местных, а тем более русских свидетелей. И не мальчика, который всё ещё жив!

В зале стало тихо. Слово «мальчик» прозвучало слишком просто. Почти неприлично просто для людей, привыкших к «объектам», «активам», «носителям» и «остаточным рискам».

Келлер коснулся сенсора. На экране всплыло досье:

«Илья Марс-Коренёв. Гражданин Российской Империи. Студент Императорской юридической академии. Сын Марии Ильиничны Марс-Коренёвой и Панкрата Григорьевича Марса. Племянник Андрея Ильича Коренёва.

Статус: жив».

На фотографии был высокий темноволосый парень с зелёными глазами. Ещё не осуждённый. Ещё не сломанный. Ещё живой. Просто студент, который, по мнению корпоративной машины, имел наглость родиться не в той семье.

— Вот это, — Келлер ткнул пальцем в изображение, — должно было быть закрыто и уже давно!

— Его не было в зоне операции, — сказал Шнейдер.

— Его родители были!

— Родители исчезли.

— Не подтверждено.

— По официальной версии звездолёт «Галактика» погиб.

— По официальной версии Тартар нерентабелен, — холодно заметила Фосс. — Не стоит в этом зале прикрываться официальными версиями. Они здесь для внешнего использования.

Шнейдер бросил на неё злой взгляд: «Обломки “Галактики” найдены. Основной корпус уничтожен. Маяки молчали. Экипаж не вышел на связь. Вероятность выживания была признана ничтожной».

— Была, — сказал Келлер: «А потом появились обрывки донесений о шатле, подобранном кораблём драконидов-воинов. Двое людей. Мужчина и женщина. Описание совпадает».

— Непроверенные данные.

— Именно. Непроверенные. Потому что нас больше не пускают на Драк-Тубан и вот прямо совсем не желает делится с нами сведениями русская военная разведка.

Фосс вывела на экран второе досье:

«Андрей Ильич Коренёв. Сотрудник Следственного управления ИСБ России. Родственник пропавших.

Статус: в глубоком космосе, поисковая экспедиция».

— Дядя мальчика тоже не закрыт, — сказала она. — Более того, он начал двигаться в правильном направлении. Драк-Тубан; «Галактика»; Белобородько, императорская кладка, драконье яйцо».

— Коренёв сейчас вне устойчивой связи, — сказал Шнейдер. — Его можно считать временно нейтрализованным.

— Временно — это не навсегда, — ответила Фосс. — А у нас сейчас вполне себе пожар в нашем борделе во время наводнения. Это не тот случай, когда можно позволить себе «временно».

Келлер молчал. Потом медленно спросил:

—Белобородько?.

На экране появилось третье досье:

«Николай Трофимович Белобородько. Ксенобиолог. Гранд-маг. Связи с российскими спецслужбами: вероятны.

Статус: не подтверждён».

— Вот это меня раздражает особенно, — сказал Келлер. — Как человек может четырнадцать лет находиться в статусе «не подтверждён»?

— Очень просто, — ответил Шнейдер, — он гранд-маг, разведчик и специалист по биологии чужих видов. Такие люди имеют мерзкую привычку выживать там, где должны были сдохнуть, и умирать так, что потом приходится зачищать полгорода.

— Значит, надо было не рассчитывать на его смерть, а гарантировать её.

Никто не улыбнулся. Келлер снова посмотрел на фотографию Ильи.

— Сын Марс-Коренёвых жив. Дядя жив. Белобородько не подтверждён. Яйцо не найдено. Драк-Тубан закрыт. Драконианцы перестали пускать наших людей даже под видом санитарных инспекторов. Российские спецслужбы копают, пусть и не понимают, что именно ищут. И вы называете это подчисткой?

Шнейдер наклонился вперёд:

—Мы можем устранить Илью.

— Нет, — резко сказала Фосс.

Шнейдер усмехнулся:

— Неожиданная гуманность?

— Не глупите. Смерть сына пропавших учёных, связанных с делом Драк-Тубана, привлечёт внимание. Особенно если дядя однажды вернётся и начнёт задавать вопросы. Нам не нужен труп в Империи. Нам нужно исчезновение в месте, где исчезновения являются частью ландшафта.

Келлер внимательно посмотрел на неё:

— Тартар!?.

— Да, — сказала Фосс, — Тартар.

На экране появилась карта планеты-тюрьмы.

Три острова-континента. Русская зона. Исправительная Атлантида. Закрытая территория Брахмапутры. Остров магов. Станция Тета-42. Красные точки шахт, которых официально не существовало. Зелёные точки лабораторий, которых тем более не существовало.

— Там у нас есть администрация, порты, шахты, посредники, экстракторы, долговые цепочки, маги, банды и люди в Совете Тартара, — продолжила Фосс. — Если мальчик попадёт туда, с ним можно будет работать. Наблюдать. Проверить имплант. Выяснить, есть ли у него семейные ключи. А если риск подтвердится — убрать без шума.

— Он студент-юрист, — сказал кто-то из младших директоров. — Не боевой маг. По нашим сведениям: не офицер, не агент.

Фосс посмотрела на говорившего с лёгким презрением:

— Именно поэтому он опасен.

— Простите?

— Боевой маг сжигает склад. Юрист выясняет, кому принадлежал склад, кто оформлял аренду, кто страховал груз, кто подписывал накладные и почему по документам вместо мифрила там лежал строительный камень. Марс-Коренёв учится в Императорской юридической академии, почти закончил обучение. Его родители уже один раз испортили нам операцию. Его дядя — следователь. Его возможный контакт — Белобородько. Если такой человек начнёт задавать правильные вопросы, он опаснее наёмника с плазменной пушкой.

Келлер одобрительно кивнул:

— Наконец-то в этом зале прозвучала дельная мысль.

Шнейдер недовольно постучал пальцами по столу:

— У нас нет законного или даже условно-законного способа отправить его на Тартар.

— Законного — нет, — сказала Фосс, — законно-оформленного — есть.

На экране появилось новое досье:

«Потап Сергеевич Наумов. Член Государственного Совета. Связи: политические, финансовые, криминальные. Уязвимость: сын Марк Наумов».

Рядом вспыхнула фотография Марка. Молодой человек с красивым пустым лицом и глазами человека, который уже давно прожил всё хорошее, но ещё не понял, что плохое только начинается.

— Наш британский филиал уже держит мальчика Наумова под контролем, — сказала Фосс. — Наркотики, долги, компромат, иностранная спецслужба. Его отец скоро окажется в положении, когда ему понадобится козёл отпущения. Очень похожий. Одинокий. Без защиты. Желательно такой, о котором никто не станет слишком громко плакать.

Келлер медленно улыбнулся:

— И мы дадим ему имя!

— Не напрямую, — сказал Шнейдер. — Через Балангарова. Через «аналитическую подсказку». Пусть Наумов думает, что сам нашёл решение. Такие люди охотнее верят в собственную подлость, чем в чужой план.

— А имплант? — спросил Келлер.

— При подделке данных наши люди получат доступ, — ответила Фосс. — Если в импланте есть скрытый сектор, ключ, сообщение родителей или след Коренёва-дяди, мы это увидим.

— А если не сможем открыть?

— Тогда тем более мальчик должен оказаться на Тартаре и скоропостижно не пережить местный климат.

Келлер откинулся в кресле.

Некоторое время в зале было слышно только тихое гудение систем жизнеобеспечения. За прозрачной стеной висела Земля — синяя, белая, прекрасная и совершенно равнодушная к тому, как над ней люди в дорогих костюмах решали, кому жить, кому исчезнуть, а кого оформить главным фокусом в чужом уголовном деле.

— Хорошо, — сказал Келлер. — Пусть Наумов спасает своего сына. Найдите у русских суд, который убедительно сделает вид, что верит доказательствам. Пусть пресса получит злобного террориста - предателя Родины. А Марс-Коренёв пусть отправляется на Тартар.

Он сделал паузу:

— Но запомните, если мальчик выйдет на Белобородько, яйцо или архив родителей, это перестанет быть локальной зачисткой, — сказал Келлер.

Фосс кивнула:

— Тогда включим протокол изъятия.

— Именно, — неожиданно согласился Келлер. — Изъятия, а не тупой ликвидации. Мёртвый носитель информации стоит дешевле живого. Особенно если у него в голове, импланте или личных вещах могут оказаться семейные ключи, маршрутные записи, коды Белобородько, след Коренёва-дяди или сведения по драконьей линии.

Шнейдер скривился:

— А если изъять не получится?

— Тогда включите протокол уничтожения, — спокойно сказал Келлер. — Но только тогда. Если объект уходит под защиту русских, драконидов, Академии или публичного расследования. До этого мальчик нам нужен живым.

— Живым? — переспросил кто-то из младших директоров.

Келлер посмотрел на него так, будто тот только что предложил сжечь пачку акций.

— Живым. Снять имплант, память, контакты, привязки, семейные ключи, всё, что он успел получить. А если вместе с ним обнаружится драконья линия, то сначала изъять линию. Потом уничтожить всё, что нельзя монетизировать.

В зале снова стало тихо.

Фосс сухо добавила:

— Я подготовлю корректировку директивы для Тартарского узла.

— Подготовьте, — сказал Келлер. — И проследите, чтобы местные идиоты поняли главное: стрелять в объект до первичного допроса можно только в одном случае.

— В каком?

Келлер погасил экран.

— Если он уже стреляет в них.

Шнейдер улыбнулся краем губ:

— Значит, операция продолжается?.

Келлер погасил экран:

— Операция «Яйцо» закончилась в тот момент, когда вы её провалили, Маркус. Теперь это называется иначе.

— И как же?

— Управление последствиями.

Он поднялся:

— А последствия, господа, имеют неприятную особенность. Если их вовремя не похоронить, они вырастают, получают юридическое образование и начинают задавать вопросы.

Кабинет члена Государственного Совета Потапа Сергеевича Наумова. Мариинский дворец на Исаакиевской площади в Санкт-Петербурге. 2324 год

Известный политик Потап Сергеевич Наумов сидел в своём кабинете и слушал начальника службы безопасности.

Точнее, не совсем своей. Когда Наумов ушёл в большую политику, бизнес он переписал на мать. Та, впрочем, предпочитала курорты, лечебные воды и молодых инструкторов по дыхательной гимнастике, а реальными делами компании «Все радости жизни» занимался управляющий Игнат Щёлкин.

Всё было налажено. Отлажено. Смазано, прикрыто и записано на нужных людей.

И вот теперь всё это грозило рухнуть.

Чем дольше Потап Сергеевич слушал начальника безопасности компании Евгения Балангарова, тем сильнее ему казалось, что волосы у него встают дыбом и опадают осенней листвой вместе с «крышей».

— Неделю назад пропал документ по закрытой договорённости с «Росметаллом», — докладывал Балангаров. — Там были условия перераспределения прибылей и сведения о четырёх новых разведанных месторождениях. После вашего поручения мы начали внутреннюю проверку. Сейф не взламывали. Его открывали ключом. На панели — только отпечатки Марка.

Наумов молчал.

— Ваш сын, — продолжил безопасник, — последний год плотно сидит на наркотиках. Сначала это не бросалось в глаза: студенческий кампус, клубы, закрытая тусовка, охрана. Но в июне прошлого года он на приморском курорте принял предложение друзей сыграть в казино. Прилетел туда с тремя девушками и охраной. Заказал дозу. Дальше, по его словам, помнит плохо.

— Короче, — сипло сказал Наумов.

— Доза, вероятно, была усилена. Сначала исчезли девушки. Потом охрана. Мы выяснили: охранников напоили спиртным со снотворным. Старший группы этот эпизод скрыл — по просьбе Марка. Да и ему самому огласка была не нужна.

Наумов медленно прикрыл глаза.

— Утром Марк очнулся в номере. Там его ждал неизвестный мужчина, говорящий с лёгким акцентом. Этот человек объяснил вашему сыну, что теперь его жизнь изменилась. Рассказал про долг, про видеозаписи, про наркотики, про развлечения с мальчиками в номере. Всё снято. Всё можно показать кому угодно и где угодно.

— Сколько?

— Проигрыш — астрономический. Но деньги были не главным. Марку предложили помощь: закрыть долг, оплатить лечение у нарколога, убрать следы. Взамен — мелкие услуги. Первое задание звучало так: «На этой неделе вашему отцу принесут папку с технической документацией. Нужно сделать копию».

Потап Сергеевич выдохнул сквозь зубы:

— И он сделал?

— Да. Более того, он решил, что легко отделался. Цитата: «Не бабло же тырить заставляют».

Наумов вздрогнул, как от удара.

— С тех пор Марк несколько раз передавал документы своим новым друзьям. По нашим данным, они связаны с Konfederasyon Güvenlik Servisi — Службой безопасности Конфедерации Великого Турана.

Потап Сергеевич схватился за голову и закачался в кресле. Потом издал тихий, протяжный звук — не то стон, не то вой.

Это был не просто скандал. Это был конец.

Конец карьеры. Конец репутации. Возможно, конец свободы.

— Продолжать? — спросил Балангаров.

— Да, — рявкнул Наумов. — Продолжай.

— Последнее задание Марк провалил. Ему поручили подложить взрывное устройство под машину главноуправляющего Третьего отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии (СЕИВК). Шеф полиции Павел Анатольевич Игнатов вышел раньше времени и заметил у машины парня в камуфляже. Лицо было закрыто маской. Марку удалось уйти. Сейчас он спрятан у наших друзей в корпорации Orbis Extract в британском отделении.

В кабинете повисла тишина. Потом Наумов поднял глаза.

— Евгений Григорьевич, думай. На кого это можно повесить всё это дерьмо? Быстро. Нужен кто-то похожий. Одинокий. Без защиты. Такой, кого особо искать не будут.

— Мы уже просчитали этот вариант, его одобрили также наши друзья из Orbis Extract — спокойно сказал Балангаров. — Илья Марс-Коренёв. Студент четвёртого курса Императорской юридической академии. Жил в одном студенческом модуле с Марком. Внешне похож: высокий, около метра девяноста, смугловатый, зелёные глаза, густые чёрные брови, вьющиеся волосы. Родители несколько лет назад пропали без вести. Круглый сирота. Формально воспитывается дядей, Андреем Ильичом Коренёвым.

— Дядя?

— Информации мало. Работает в каком-то НИИ. Сейчас, по нашим данным, в командировке в глубоком космосе. Связь нестабильная.

Наумов медленно кивнул.

— Добро. Работайте. И быстро. Если это срань всплывёт, плохо будет всем.

С вещественными доказательствами поступили грубо, но надёжно: несколько копий секретных документов подложили в шкаф Ильи, в учебники, в дорожную сумку.

Сложнее было с нейроимплантом.

Имплант устанавливался каждому гражданину Империи с пятилетнего возраста. Через него человек входил в сеть, получал документы, совершал платежи, учился, работал, жил. Но у этой удобной штуки имелась и другая сторона: она фиксировала почти каждый значимый эпизод жизни владельца.

Чтобы подменить данные, Наумову пришлось идти на поклон к столичному «смотрящему». За огромные деньги тот вывел его на хирургов, давно прикормленных преступным сообществом.

Илью усыпили во время студенческой вечеринки, вывезли в частную клинику и аккуратно внедрили в имплант ложные записи.

Дальше всё оказалось проще.

Судье дали понять, что экспертиза не нужна. Следствию — что дело политическое. Прессе — что пойман опасный террорист, завербованный иностранной спецслужбой.

Илья Марс-Коренёв был осуждён 23 апреля 2325 года Басманным городским судом по статье 65 Уголовного кодекса Российской Империи.

Приговор: отключение гражданского импланта и ссылка на планету-тюрьму Тартар-Ω7 сроком на двадцать пять лет и шесть месяцев.

Он пытался связаться с дядей.

Но Андрей Ильич Коренёв в это время находился в космосе, вне устойчивых каналов связи.

Так вся эта история прошла мимо единственного человека, который мог бы вмешаться. А Илья отправился туда, откуда почти никто не возвращался.

Глава 2

Про то, что иногда цель — просто выжить!

«А через пару сотен миллионов лет

разумные кальмары будут гадать,

какого хрена вымерли все лысые обезьяны.

«Астероиды, наверное! Вон сколько кратеров».

Земля, Российская Империя, Москва, Басманный городской суд

23 апреля 2325 года

— Именем Российской Империи, подсудимый Илья Марс-Коренёв признаётся виновным в совершении преступления, предусмотренного статьёй 276 Уголовного кодекса Российской Империи, и приговаривается к лишению всех гражданских прав, отключению импланта и ссылке на планету Тартар-Ω7 сроком на двадцать пять лет и шесть месяцев. Приговор окончательный, обжалованию не подлежит.

— БА-А-АМ! — судейский молоток грохнул по подставке.

Когда я услышал приговор, меня накрыла не паника, не ярость и даже не страх. Апатия. Глухая, вязкая, как болото. Будто внутри выдернули какую-то главную деталь, и весь механизм просто остановился и начал осыпаться трухой.

Конечно, многие осуждённые говорят, что они ничего не совершали.

Но я ведь действительно ничего не совершал.

Эта мысль билась в голове, как птица о стекло.

Двести семьдесят шестая статья. Шпионаж. Государственная измена. Содействие иностранной спецслужбе.

Где я — студент четвёртого курса Императорской юридической академии, и где шпионаж в пользу иностранного государства?

Да ещё какого!? Великий Туран. Страна, разросшаяся на обломках бывших лимитрофов, которые так и не научились жить самостоятельно, но очень любили сладко спать у полного чужого корыта и вкусно жрать объедки с барского стола.

Что я мог сообщить Konfederasyon Güvenlik Servisi — Службе безопасности Конфедерации Великого Турана? Или лично их хану Тарадаю Баркаласу?

Я. Студент. Но против меня были факты. Техническая документация с закрытого российского завода. Записывающие кристаллы. Образцы каких-то приборов. Всё это нашли у меня в жилом студенческом модуле. И главное — секретная информация в моём импланте. Вот это уже не укладывалось в голове.

Кристаллы можно подкинуть. Даже коробки с оборудованием — сложно, рискованно, но можно. Но имплант?

Нейронный имплант тридцать шестого поколения компании Neuro Breakthrough напрямую подключался к мозгу и крепился к коре. Его ставили гражданам Империи с пяти лет. Он был паспортом, связью, памятью, доступом к сети, кошельком и половиной жизни.

Как в нём оказались чужие данные? Ладно, не сейчас. Думать об этом надо будет потом. Разобраться. Проанализировать. Найти концы. Сейчас главное — выжить там, куда меня отправляют.

Мысли, словно спасаясь от настоящего, сами ушли в прошлое.

Каких-то двести восемьдесят лет назад земляне, выясняя отношения между собой и демонстрируя друг другу мускулы, ухитрились почти уполовинить население планеты войнами и несколькими ядерными ударами. Цивилизация медленно, но верно сползала в хаос.

Началом новой эры, как ни странно, стало падение астероида.

Астероид Трента, металлический класс М, диаметром больше километра, врезался в Тихий океан. Энергия взрыва была эквивалентна тысячам бомб, сброшенных на Хиросиму. Часть суши и островов смыло цунами. Миллионы погибли сразу. Ещё больше людей получили ожоги, лучевые поражения, травмы.

А потом у части выживших начали проявляться странности.

Телепатия. Ясновидение. Целительство. Некромантия. Управление стихиями. То, что раньше годилось для сказок, романов и дешёвых сериалов, вдруг стало частью реального мира.

Эти способности назвали естественно магическими.

Прошли десятилетия. Старые государства распадались, новые возникали на их обломках. Появлялись свободные территории — никем толком не контролируемые, ничьи и потому опасные. Крупные державы и корпорации начали изучать магию так же тщательно, как раньше изучали физику, биологию и ядерные реакции.

На стыке науки и магических практик появился первый стабильный телепорт.

И человечество, снова расплодившись, как тараканы на загаженной кухне, рвануло в космос.

Разведывательные шаттлы уходили к новым планетам, устанавливали там портальные маяки, а за ними приходили учёные, военные, корпорации, колонисты, авантюристы и прочие обязательные паразиты прогресса.

Станция ГОПП ИСИН-СН — МП1-ОР3-ТТ7/ТРТ-Ω7-ОΘ42

Перевалочная станция Тета-42

13 мая 2325 года

Перевалочная станция Тета-42 была вратами ада. А планета Тартар-Ω7 — главной страшилкой для заключённых из десятков стран и колониальных миров. Де-юре Тартар считался международной исправительной территорией. Де-факто находился под протекторатом Российской Империи.

Когда-то все радовались открытию планеты земного типа. Потом восторгались найденным там сверхпрочным металлом. Потом горевали, когда добывающая компания объявила, что запасы иссякли, а дальнейшая разработка нерентабельна.

Затем были десятилетия безвластия и пиратства. До тех пор, пока одна совсем оборзевшая банда не напала на российское исследовательское судно, перевозившее не только научное оборудование, но и несколько воинских подразделений для будущего полигона.

После этого российский протекторат над Тартаром уже никто не оспаривал.

Полигон и научные базы со временем перебрались туда, где была нормальная инфраструктура. А планету начали использовать как место ссылки для тех, кто, по мнению государств, приобретших право пользования планетой, ещё не заслужил смертную казнь, но уже не мог оставаться в обществе «цветущего райского сада» победившей демократии.

Сначала на Тартар ссылали заключённых — тех, кто проходил по главе «Государственные преступления». Потом туда стали отправлять и других преступников. Позже туда стали отправлять и магов, которых не могли удержать обычные тюрьмы.

Три острова-континента. Жаркий влажный климат ближе к экватору. Вечная мерзлота у полюсов. Болота, пустыни, джунгли, горы, старые руины и почти полное отсутствие официально признанных полезных ископаемых.

Идеальное место, чтобы навсегда «потерять» человека.

Больше всего меня потрясла не сама ссылка. Меня сломала блокировка импланта.

Существовать в двадцать четвёртом веке без импланта — пытка. Фильмы, музыка, ринет, работа, документы, платежи, общение — всё шло через сеть или рядом с ней. Потерять имплант значило лишиться не устройства. Органа.

Даже в камере предварительного заключения имплант работал, пусть и без внешней сети. Когда его отключили прямо в помещении суда, я вдруг почувствовал себя слепым, глухим и немым одновременно.

Дальше всё шло в полубреду. Камера. Перелёт. Портал. Снова камера. Снова перелёт. Следующий портал. Три недели дороги, которая каждый раз заканчивалась решёткой.

И вот теперь — Тета-42.

— Прослушайте важную информацию, связанную с вашим пребыванием на данном объекте.

Безжизненный голос робота раздался из потолка камеры.

— Вы находитесь на станции ГОПП ИСИН-СН, объект Тета-42. В течение суток вы будете перемещены на планету Тартар Омега-7. Вам выделена денежная линия в размере одной тысячи рублей. Средства могут быть потрачены в тюремном магазине без ограничений. Выбирайте с умом. Следующая возможность закупки появится через пять стандартных лет.

Я сидел на узкой лавке и смотрел в стену. Пять лет. Одна тысяча рублей. И целая планета, где тебя никто не ждёт.

Через некоторое время дверь камеры щёлкнула.

— Заключённый, встать лицом к стене. Руки за голову.

Я подчинился. После всех формальностей — наручники, проверка, сканирование — надзиратель сказал:

— Осуждённый Илья Марс-Коренёв, сейчас вы будете препровождены в тюремный магазин, где сможете воспользоваться правом, предусмотренным статьёй 12 Конституции Российской Империи, и приобрести необходимые товары. Следующая возможность будет предоставлена через пять стандартных лет. Время на закупку — тридцать минут. После этого вы будете этапированы на планету Тартар-Ω7. Права понятны?

— Да, господин начальник.

— Тогда пройдемте.

Магазин оказался не магазином. Скорее супермаркетом для самоубийц-туристов. Палатки, котелки, ножи, удочки, фильтры для воды, топоры, верёвки, компасы, карты, аптечки, оружие, спальные мешки, плащи, сапоги, инструменты. Всё за металлической сеткой, всё яркое, новое, заманчивое и наверняка втридорога.

Над рядами вырвиглазным неоном моргала реклама. Прыгали какие-то бесполые на вид промоутеры, вопящие про свой товар, как галки на помойке.

— Ты купи набор спасенья — сократи себе мученья! — надрывался молодой парень у витрины с чемоданчиками.

Рядом двое прыгали на каком-то латексном настиле и орали:

— Ты в болоте с крокодилом

на плоту заночевал?

Всё в порядке, ты с настилом —

на проблемы наплевал!

У стойки с навигаторами скучающий продавец вяло выкрикивал:

— Эй, сиделец, не тупи! Компас ты себе купи!

Витрины, зеркала, яркие упаковки — всё создавало почти праздничное настроение. Если бы не лица покупателей.

Злые. Серые. Угрюмые. Обречённые.

— Сюр, какой то!

Никто здесь не выглядел человеком, пришедшим насладиться шопингом.

— Пир во время чумы, — подумал я и поймал своё отражение в большом ростовом зеркале.

Высокий парень, метр девяносто. Смугловатое лицо, густые чёрные брови, вьющиеся волосы. Зелёные глаза — слишком яркие на измученном лице. Серый тюремный комбинезон из дешёвой ткани. Запавшие глазницы. Вид человека, который давно не спал и всё ещё не понял, почему его жизнь рухнула.

Ну и чёрт со всем этим дерьмом. Прорвёмся.

В центре этого рая для любителей выживания, за обшарпанной конторкой сидел пожилой продавец. На его лице крупными буквами читалась вся скорбь еврейского народа.

Я долго всматривался в него. Где-то я его уже видел. Мужчина признаков узнавания не подавал. Но глаза… глаза были внимательные. Очень внимательные.

И тут меня осенило: Наум Лейбович! Я видел его у дяди Андрея. Кажется, на работе. Кажется, один раз. Или два. Старый знакомый родителей? Сотрудник какой-то службы? Тогда я не прислушивался. Тогда мне казалось, что взрослые разговоры не имеют ко мне никакого отношения.

Как же я ошибался!

Показывать, что узнал его, я не стал. Только посмотрел прямо в глаза. Наум Лейбович едва заметно расслабился.

— Я вам вот шо хочу сказать, молодой человек, — произнёс он громко, с одесским выговором. — Деньги таки надо потратить так, шобы потом не работать испытателем.

— Это как? — не понял я.

— Испытателем нужды в самом необходимом.

Я невольно моргнул.

— Мой предок, Натан Самуилович, торговал на великом одесском Привозе, — доверительно сообщил продавец. — И если ви таки вернётесь ко мне за покупками через следующие пять лет, я расскажу вам прелюбопытную историю про то, как из бродячего цирка сбежал слон, увидел голого аборигена и очень удивился, как тот такой невзрачной штучкой добывает себе еду.

Надзиратель фыркнул.

Наум Лейбович повернул к нему голову:

— Гриша, на сколько вливается товарищ?

— На полный четвертак, — ответил охранник. — Двадцать пять с половиной.

— Ой, тогда у меня для вас есть просто отменное предложение, — сказал Громыко Наум Лейбович и понизив голос почти до Лопота:

— Всего за пять тысяч рублей я разблокирую ваш имплант и закачаю туда библиотеку фильмов, музыки, книг ну и там всякого по мелочам. Будете жить как маца в Песах: горячо, хрустко и без лишней влаги.

— У меня только тысяча, — сказал я, стараясь не выдать, как бешено забилось сердце.

Разблокировать имплант! Господи! Да я за это был готов целовать металлический пол станции.

— Да, — печально кивнул старик. — Но это целая одна тысяча на пять лет. Старый Наум, между прочим, идёт на очень большой риск. Однако он видит: молодой человек не собирается четверть века сидеть на берегу и смотреть, как мимо плывут чужие гешефты. Молодой человек отыщет на этой разносторонней планете чем и как расплатиться со старым евреем!

Он подвинул ко мне бумагу.

— Приложите пальчик здесь и здесь.

— Мне кажется, что это несколько незаконно, — пафосно сказал я, и стремительно приложил палец к первому биометрическому полю.

— Ах, какой правильный молодой человек! — почти прослезился Наум Лейбович. — Прямо душа радуется! Он наверняка двинется от места посадки к мысу Остюг и дождется мужчину по кличке Боцман, у которого таки есть что сказать новичку и как доставить весточку с деньгами бедному старому еврею, — при этом шустрые еврейские руки что-то стремительно рассовывали по карманам Ильи, а что-то даже примотали к талии. Боцман знает о планете больше, чем администрация, заключённые и половина магов вместе взятые. На первое время он поможет обжиться и ознакомиться с правилами проживания в этом достойном исправительном учреждении для воров, убийц, грабителей и политически неблагонадёжного контингента.

Я приставил палец ко второму полю, быстро пробежал глазами договор и подставил голову под прибор разблокировки.

Наум Лейбович работал стремительно. Одной рукой он возился с устройством, второй что-то совал мне в карманы, третьей — если бы она у него была — наверняка успел бы продать надзирателю носки по цене ботинок.

— Если к Боцману сразу не попадёте, — тихо сказал он, не прекращая улыбаться, — двигайтесь в сторону города Досюльный. Там ищите Трофимыча. Или людей, которые знают Трофимыча. Письма не терять. Особенно одно. Оно от вашего дяди.

У меня внутри всё сжалось.

— От дяди?

— Тише, молодой человек. У нас тут тюремный магазин, а не семейная драма.

— Время вышло! — появился надзиратель.

Наум Лейбович демонстративно вручил мне свёрнутую карту.

— Вот то, что ви просили! Самая подробная карта! Хорошей вам отсидки! Приходите к нам ещё!

Надзиратель покосился на него.

— Наум, ты опять всучил новенькому карту? Лучше бы котелок продал. Или кастрюлю.

— Ах, Гришенька, кстати о кастрюлях, если ты сегодня успеешь вернуться и угостишь старого Наума пивом, я расскажу тебе увлекательнейшую историю про бар «Голубая кастрюля» и старого Миколу, который однажды понял, почему это заведение так называется.

Через пять минут я уже шёл за охранником в зону отправки, слушал музыку через оживший имплант и листал список закачанных фильмов и кучу закрытых файлов, с которыми явно разбираться с в другой обстановке.

Наум Лейбович, старый вы гений! Два века вам жизни! Без импланта я бы тут просто сдох!

Жгло любопытство: что он рассовал по карманам и что примотал к талии? Но проверять при охраннике было нельзя.

Мы вошли в огромный ангар, заставленный десантными капсулами.

— Сейчас вы будете отправлены на планету Тартар Омега-7, — сообщил надзиратель. — Вы можете выбрать зону посадки: русская, индийская, китайская, американская или европейская.

— Русская, — ответил я.

Как будто у меня был выбор.

— Отлично. Капсула номер три. Обращаю внимание: все капсулы одноразовые. С момента посадки вы вольны делать всё, что угодно. Через пять стандартных лет будет всеобщее оповещение во всех населенных пунктах с координатами пункта отправки, где вы сможете снова воспользоваться правом закупки на станции. Права понятны?

— Да, господин начальник. Можно вопрос?

— Задавайте.

Я посмотрел на капсулу номер три. Потом ещё раз.

Капсула выглядела так, будто её использовали не один раз. И не десять. И после каждой посадки ремонтировали плевком, дерьмом наполовину с палками. проволокой и молитвой неизвестному богу технического обслуживания.

— Она точно одноразовая?

Надзиратель нахмурился.

— Что?

— Капсула. Она выглядит так, будто её уже раз сто использовали.

— Капсула прошла регламентную проверку.

— То есть не одноразовая?

— Осуждённый, проследуйте в капсулу.

Вот и поговорили.

Десять минут спустя меня пристегнули к креслу, люк закрылся, замки встали на место.

Капсула отстрелилась от станции. Я летел к планете.

Утешало только одно: десантная капсула, по сути, штука простая, как табуретка. Корпус, кресло, кислородный модуль, тормозной двигатель, автоматика посадки. Ломаться там почти нечему.

Ключевое — почти.

Я осмотрелся и нашёл камеру наблюдения. При ближайшей проверке выяснилось, что она не работает. Более того, она вообще ни к чему не была подключена: пустой пластиковый глазок без чипов и проводки.

Значит, можно было посмотреть подарки Наума Лейбовича.

Первое — письмо от него самого. Краткая инструкция по выживанию и письмо для Боцмана.

Второе — письмо от дяди Андрея.

Я замер.

Дядя был единственным живым родственником после исчезновения родителей. Корабль на котором они летели после пространственного перехода просто не вышел в заданных координатах. В наличии несколько обломков обшивки, но никаких сигналов маяка, ни тел, ни корпуса. Ничего.

Я пытался связаться с дядей в начале следствия. Безрезультатно.

И вот теперь письмо.

Третьим предметом оказалась небольшая холщовая сумка, примотанная к талии. Внутри — ручной набор для выживания: мультитул с насадками, складная лопатка, маленький топорик, ручка-нож, моток тонкого прочного шнура, огниво, иглы, рыболовные крючки и пачка местных денег с металлическими волокнами.

Я решил начать с письма дяди. Но не успел. Капсулу тряхнуло так, что зубы лязгнули. Потом был второй удар. Что-то зашипело, вспыхнуло, и в ногах разом стало жарко. Очень жарко.

— Да чтоб тебя…

Космический мусор… Не тот мусор, что остался на станции в форме надзирателей, а настоящий — железный, быстрый и абсолютно безразличный к моей судьбе.

Вспыхнул огонь. Я закричал. Ноги горели. Потом мир погас.

Планета Тартар-Ω7, остров Русский

Лазарет закрытой базы администрации ИК-698/834 ИСИН РИ «Тартарский централ»

Очнулся я феерически.

Резко сел, потому что под носом стояла такая едкая вонь, что годами не стиранные носки показались бы элитной парфюмерией.

Передо мной сидел доктор с пузырьком в руке. Рядом стоял высокий сухощавый мужчина с внимательными глазами.

— Я же говорил, что очнётся, — ухмыльнулся доктор. — Это, конечно, не нашатырь, но действует гораздо круче. Мы бадяжим это из местной флоры. И против насекомых отлично помогает!

Он убрал пузырёк и повернулся к мужчине:

— У вас пятнадцать минут, профессор.

Профессор шагнул ближе.

— Добрый день, молодой человек. Как вы себя чувствуете?

И тут я вспомнил капсулу. Огонь. Жар. Крик.

Я судорожно ощупал ноги, живот, руки. Никаких ожогов. Ничего не болело. Даже комбинезон был цел.

— Вроде нормально, — осторожно сказал я. — Но я ничего не понимаю.

— Это неудивительно. Мы нашли вас в горящей капсуле. Вы были без сознания.

— Я помню удар. Потом пожар. Потом начал гореть. Дальше ничего.

Профессор задумчиво кивнул.

— Двигатели капсулы отработали штатно, но внутренняя часть выгорела почти полностью. Честно говоря, я был уверен, что живых там быть не может. Решил удостовериться лично. И обнаружил вас.

— Живого?

— Горящего.

Я моргнул.

— Простите?

— Вы продолжали гореть. Но это был не обычный огонь, а магический. Я стабилизировал ваш источник, после чего пламя сошло на нет.

— Э-э-э…— Это был, пожалуй, самый точный комментарий, на который хватило моего юридического образования.

— Пожар послужил триггером, — продолжил профессор. — Ваш магический источник пробудился. Судя по всему, на остатках сознания вы рефлекторно создали щит. Под него попали вы, часть кресла, ваш вещмешок и одежда. Поэтому вместо обугленного трупа мы имеем живого молодого человека. Более того — потенциального мага. Поздравляю.

— Но источники ведь пробуждаются до двадцати лет.

— В большинстве случаев — да. Примерно в восьмидесяти процентах. Но иногда источник спит дольше. До сильного внешнего толчка, травмы, стресса или угрозы смерти. В вашем случае совпало всё сразу.

Я медленно выдохнул.

— И что теперь?

— Теперь у вас есть шанс.

— Мы на планете-тюрьме, профессор. Здесь слово «шанс» звучит как издевка.

Он едва заметно улыбнулся.

— Тюрьма тюрьмой, а предложение у меня есть. Почему бы вам не поступить в Академию магических практик планеты Тартар?

Я уставился на него.

— Вы издеваетесь?

— Нисколько.

— Я осуждённый. Меня только что сбросили на планету в горящей консервной банке.

— И тем не менее вы живы. Более того, вы пробудившийся маг. Это меняет многое.

Я хотел ответить, но вдруг понял, что уже несколько минут называю этого человека профессором просто потому, что так сказал доктор.

— А почему вы профессор?

Мужчина чуть склонил голову.

— Позвольте представиться. Кирсан Михайлович Чёрн. Профессор Академии магических практик планеты Тартар.

Он сделал паузу и добавил:

— И, возможно, первый человек на этой планете, которому действительно интересно, почему обычный студент-юрист оказался осуждён за шпионаж.

Глава 3

Слезай, приехали…

«Позавчера - жопа!

Вчера - жопа!

Сегодня тоже жопа!

Одно радует, ситуация стабилизировалась!»

Планета Тартар-Ω7, остров Русский. Лазарет закрытой базы администрации ИК-698/834 ИСИН РИ «Тартарский централ»

Первым делом я вскрыл письмо дяди Андрея. Пальцы почему-то дрожали. Письмо было старым. Дата — 23 марта 2324 года. Больше года назад.

«Илья, привет.

Если ты читаешь это письмо, значит, всё пошло по худшему сценарию, и я не смог выйти на связь в назначенное время.

Последние годы я занимался расследованием исчезновения твоих родителей. Официально их звездолет после пространственного перехода не вышла в расчётной точке. Неофициально история куда сложнее.

Твои родители возвращались с планеты Драк-Тубан в составе научной группы. Вместе с ними на борту находился наш общий друг — Николай Трофимович Белобородько, ксенобиолог и маг. Перед исчезновением корабля он успел передать сообщение: на борту происходило нечто, связанное с похищением драконьего яйца и не простого, а из императорской кладки.

Подробностей мало. Слишком мало. Но всё, что мне удалось собрать, говорит: твои родители не погибли случайно. Они вмешались в чужую операцию. Очень грязную и очень дорогую.

Год назад по закрытым каналам поступили сведения, что корабль драконидов-воинов, возможно, подобрал шатл с двумя людьми, по описанию похожих на твоих родителей. Связь с этим кораблём нестабильна. Он сам числится пропавшим. Но обрывки донесений есть.

Если это реально они, то вопросов встаёт ещё больше. Как они попали на отдельный модуль с космического звездолета? Где Николай Трофимович Белобородько? Что за история с яйцом?

Я вошёл в состав поисковой экспедиции как сотрудник Следственного управления ИСБ России и как родственник пропавших. Маршрут уходит в глубокий космос. Связь будет рваная, а местами её не будет вовсе.

Если со мной что-то случится или меня слишком долго не будет, я попросил Давидсона Наума Лейбовича присмотреть за тобой. Это старый сослуживец. Ему можно доверять. Полностью.

Не верь простым объяснениям. Не верь случайностям, если их становится слишком много. И береги себя.

Твой дядя Андрей».

Я перечитал письмо трижды.

Родители. Драк-Тубан. Драконье яйцо. Боцман. Трофимыч (Белобородько или нет!?). Дядя в глубоком космосе. Наум Лейбович, который «случайно» оказался продавцом в лавке на станции Тета-42.

Случайностей действительно становилось многовато. Но разбираться со всем этим надо будет потом.

Сейчас у меня имелись задачи попроще и позаковыристее: понять, где я нахожусь, как добраться до русской зоны, где искать Боцмана, как выйти на Трофимыча и стоит ли вообще соваться в Академию магических практик планеты Тартар?

Инструкцию Наума Лейбовича я прочитал быстро. Вывод был простой: безопасных мест на планете нет. Инфраструктуры — почти тоже.

Когда-то на Тартаре добывали мифрил — новый сверхпрочный металл, названный в честь вымышленного металла из книг Толкина. Потом официальные аналитики объявили месторождения выработанными, старатели разъехались, научные программы свернули, а планету постепенно превратили в исправительную колонию.

На деле же Тартар стал огромной свалкой человеческих грехов.

Банды, поселения, шахты, рынки, маги, рабство, самодельные законы, больше похожие на «жизнь по понятиям» и Совет Тартара, в который входили все, у кого хватало силы, денег или наглости.

Список «мест притяжения аборигенов» был короткий. Оба разведанных мест силы (многие почему-то были уверены, что если заночевать на этих местах, то станешь магом). Одно из мест теперь находилось на территории Академии магии и охранялось, а вот второе – в относительно «свободном доступе» на острове Багрец. Вот там-то и разворачивались побоища разной степени кровавости.

Ещё одно место пристального внимания - бывшая Океанская международная биологическая лаборатория «Возрождение» считалась законсервированной и частично разрушенной. Местные десятилетиями пытались прогрызть её металлобетонные стены, но пока без особого успеха.

Ну и свалка бывшей международной военной базы в пустыне Браваш. Там копались все, кто мог отбиться от крышевателей или договориться с ними.

Кроме Совета Тартара и теоретически легитимной Администрации планеты-тюрьмы, третьей силой были маги. Два магических источника, школа, Академия, Совет магов. С бандами они давно не воевали открыто: слишком дорого выходило обеим сторонам. Торговали, ругались, интриговали и делали вид, что так и было задумано.

С острова Русский меня выпустили, когда большое солнце уже стояло высоко, а второе, маленькое, огненно-красное, клонилось к горизонту.

На карте большое солнце значилось как Sol principalis. Главное солнце, значит. Спасибо Юридической академии и латыни, которую я считал бесполезной тратой времени, ну или изощренным издевательством над студентами-юристами.

Местные называли «Главное солнце» проще — Ярило.

Маленькое солнце на карте было подписано Sol paulo. И местные, не мудрствуя, звали его Солнышком.

Профессор Кирсан Михайлович Чёрн задерживать меня не стал. Предупредил, что лечение закончено, а значит, по правилам базы меня обязаны выставить за ворота.

— До Академии добираться придётся самому, у меня ещё на месяц-полтора работы на материках — сказал он. — Если выживете, это могут зачесть как вступительное испытание. Доступ к ИИ планеты TarInformation у Академии есть. Ваш маршрут, посадка, медицинские записи — всё будет видно.

После чего за полчаса показал мне простейший огненный узор, десять раз повторил, что «исчерпать источник в ноль» — замечательный способ умереть глупо и быстро, выдал небольшой накопитель, брошюру Академии и исчез по своим делам.

У службы охраны базы в их небольшом магазинчике, я купил дрын с гвоздями.

Официально это называлось «усиленная дубина общего назначения». Стоила половину тартарского талера, в народе именуемого просто деньгой. Сдачу мне выдали монетками — сатиками.

Потом я увидел её! Рогатку компании «Сварог».

Металлическая рукоять. Лазерный прицел. Прочный жгут. Компактная, удобная, почти родная.

Охранники посмотрели на меня с подозрением, а кое-кто даже сочувствием, но продали.

Деньги, которые Наум Лейбович сунул мне на станции, оказались тартарскими талерами. Профессор успел объяснить, что в одной деньге сто сати. Булка хлеба в поселениях стоила около двадцати сатиков, пакет молока — сорок.

Параллельно ходил тюремный тартарский рубль, но на планете его не любили. Отовариться им можно было в основном на Тета-42, куда обычного заключённого пускали раз в пять лет. На базе тоже принимали, но ассортимент там был такой, что хотелось плакать и срочно заняться грабежом одновременно.

Настоящей валютой планеты был тартарский талер. Его выпускал Финансовый совет при Совете Тартара. Подделать талер считалось почти невозможным: в бумагу вплавляли микрочастицы мифрила.

Я собрался сначала добраться до мыса Остюг, найти Боцмана и передать ему записку Наума Лейбовича. А уже потом думать про Академию.

На выходе меня никто не встречал.

Хотя, как следовало из инструкции, к базе периодически подплывали все, кому было что предложить охране на обмен или желал что-то купить по мелочам в их лавке. Да и у якобы Администрации был организован небольшой магазинчик. Обычно капсулы с заключёнными сбрасывали в так называемых Диких землях. На остров Русский они попадали редко. Даже лечиться заключённые предпочитали у местных: за медиков на Тартаре шла настоящая война, и каждый уважающий себя посёлок держал хотя бы фельдшера.

Я впервые серьёзно задумался, правильно ли выбрал профессию.

Юрист на планете-тюрьме выглядел примерно так же полезно, как хрустальный бокал в драке табуретками.

Потом вспомнил, что я теперь ещё и начинающий маг. В активе — одно заклинание огненного шарика, немного денег, набор инструментов, рогатка, дубина с гвоздями и разблокированный имплант. Живём!

Настроение слегка поползло вверх. Ненадолго.

Дикие земли, русская зона Тартара-Ω7

— Паром отправляется! Пять сатиков до пристани у развилки!

Я заскочил на то, что называлось паромом.

Когда-то это, наверное, был металлический мультипаром метров тридцать в длину, предназначенный для пассажиров и груза. Сейчас он выглядел так, будто по нему стреляли из танков, потом тушили, потом снова стреляли.

Паромщик — пожилой мужик в потёртой жилетке, картузе начала двадцатого века и штанах-галифе — смерил меня взглядом.

— Ты куда лезешь, болезный?

— На нос хотел.

— На нос он хотел. Слева у пристани ивняк. Там засада бывает. То с арбалетами, то с ружьями, то с магом недоученным. Видишь подпалины? Это они мне однажды фаерболлом борт приласкали. А ведь уговор был! Потом ещё трупы за ними хорони. И хоть бы чего ценного оставили, ироды.

Вот уж действительно Дикие земли.

Я перехватил дрын поудобнее, достал рогатку и пересыпал в карман крупную гальку.

Убить меня было вполне можно.

Да, за плечами имелось пару лет самбо — дядя Андрей в своё время настоял так, что спорить не хотелось. Да, из рогатки я стрелял неплохо: приятель как-то затащил меня в Rogatka Club, и мы там периодически отрывались. Но одно дело тир, инструктор и мишени. Другое — незнакомая планета, арбалеты в кустах и люди, для которых ты просто мешок с вещами.

Паром медленно подходил к пристани.

Я всё-таки перебрался ближе к носу, но сел за плотную часть борта. Дрын положил рядом. Рогатку взял в руку.

Слева густел ивняк.

Я смотрел туда так внимательно, что перед глазами поплыли мушки. А потом будто щёлкнуло что-то в голове. Мир потемнел. Зелень стала полупрозрачной. И я увидел людей.

Один сидел в кустах с арбалетом. Двое устроились на деревьях. У одного из них тоже был арбалет. Я застыл.

Похоже, у начинающего мага обнаружилось второе заклинание. Или не заклинание. Или я просто тронулся умом от стресса. Разбираться было некогда.

Паромщик Агафон что-то скомандовал, и его помощник начал выносить на палубу мешки. Один пассажир, пригибаясь, потащил вдоль борта большую котомку.

Шелестнул арбалет. Мужик рухнул с простреленной рукой.

Я выцелил стрелка на дереве — у него была лучшая позиция — и без всяких торжественных предупреждений отправил ему голыш прямо в лицо.

Расстояние было меньше тридцати метров. Камень прилетел куда надо. Бандит сорвался с дерева мешком и плюхнулся в воду.

Второй на дереве запаниковал. Сначала завертел головой, пытаясь понять, откуда прилетело, потом полез вниз. Следующий выстрел отправил в отключку того, что сидел в кустах.

На этом удача решила, что сделала для меня достаточно. Первый бандит, с разбитой мордой, уже карабкался на борт. Пришлось отложить рогатку и взять дрын.

Дрын оказался прекрасен. Любитель пострелять снова отправился в воду. Лицо его окончательно потеряло остатки человеческого облика. Но я раскрыл позицию.

Последний бандит успел спуститься с дерева и вытащил из кобуры револьвер. Я прыгнул за бортовую шлюпку.

Грохнул выстрел.

— Ах ты ж сука…

Я перекатился обратно к своему месту, вскинул рогатку и выстрелил.

Целился в голову, попал в плечо руки с револьвером. Оружие звякнуло о камни. Второй голыш всё-таки достал стрелка в череп.

Я схватил свою котомку и метнулся к сходням.

Матрос продолжал выгружать мешки с таким видом, будто всё происходящее было обычной частью местного сервиса.

Стрелок лежал без сознания, но живой. Тот, что в кустах, начал ворочаться. Я поднял револьвер, проверил барабан и стал отходить к дороге.

И тут услышал скулёж. Тонкий. Жалобный. Почти нечеловеческий.

Я замер. В кустах стояла клетка. В клетке, свернувшись в комок, лежал ребёнок лет восьми на вид и хрипло выл на одной ноте. Я кинулся к нему, держа на мушке приходящего в себя бандита.

— Дяденька… — прошептал мальчишка. — Меня Ваня зовут. Они дедушку убили. Или… я не знаю. Он упал. Они меня хотели магам отдать. На какие-то элисиры и органы. Я не знаю, что это, но я хочу домой, я хочу к дедушке.

Дальше я помню плохо. Я хотел скастовать огненный шарик. Маленький. Учебный. Безопасный, мать его, узор. Вместо шарика из руки хлынул огонь. Не шар. Не струя. Стена.

Пламя накрыло бандита у кустов, второго, деревья, ивняк и деревянный пирс, от которого паром с неожиданной резвостью уже отчаливал.

Когда я пришёл в себя, вокруг была мёртвая тишина.

Я стоял в центре круга из выжженной травы. За моей спиной Ванька вжался в прутья клетки. Всё вокруг покрывал пепел. Не было ни кустов, ни деревьев, ни пристани. Только сплавившиеся камни по краю круга метров двадцать в диаметре.

Я осторожно посмотрел на ребёнка. На его лице был не ужас. Восторг.

— Ты тоже маг, как дедушка! — выдохнул он. — Дедушка говорил, что за мной приедут папа, мама и брат. Ты приехал за мной? Ты кто? Папа? Мама? Или брат?

— Вань, — сказал я, стараясь дышать ровно, — я пока не знаю. Давай сначала выберемся отсюда.

— Так бывает, — серьёзно кивнул он. — Дедушка рассказывал. Ты не расстраивайся. Вспомнишь.

Я достал мультитул и начал ломать замок клетки. Сама клетка была добротная. На Тартаре, подозреваю, добротная клетка тоже считалась имуществом.

— Вылазь.

Я отогнул дверцу и помог мальцу выбраться.

Он был худющий, грязный, в порванной одежде. И только когда оказался рядом, я увидел глаза. Большие, миндалевидные. Без зрачков. А на коже — местами — проступали пятна переливающейся чешуи.

Разговоры о внеземных цивилизациях на Земле ходили давно, но публично никто ничего не подтверждал. Контакты, меморандумы, слухи, утечки — всё это было где-то там, в закрытых докладах и сетевых помойках.

А теперь передо мной стоял ребёнок с глазами не-человека и чешуёй на коже.

— Вань, — тихо спросил я, — как звали твоего дедушку?

— Николай Трофимович. Мы бежали от плохих магов. Потом жили здесь. Дом завели. А потом на нас напали.

Губы у него задрожали.

— Он упал. Я думал, умер. Они меня забрали. Сундук забрали. Синхов тоже.

Николай Трофимович. Трофимыч.

Имя из письма дяди. Друг родителей. Ксенобиолог. Маг. Человек, связанный с исчезновением мамы и отца.

— Вань, всё наладится, — сказал я, хотя сам в это верил с трудом. — Я немного опоздал. Но теперь я здесь. Показывай, где это случилось.

— А домой можно? — спросил он. — Там мои игрушки. И дедушкины амулеты.

— Дом ограбили?

— Нет. Они напали, когда мы с ярмарки ехали. Сундук и синхов спрятали недалеко. Меня забрали, потому что боялись, что сбегу.

— Тогда веди.

К месту нападения мы добрались уже в сумерках.

Синхи оказались ездовыми животными, похожими на велоцирапторов с более мощным крупом.

Что с ними делать, я понятия не имел, зато Ваня уверенно раздавал команды, а я кормил, поил и старался не показывать, что побаиваюсь собственный транспорт.

Животные, к счастью, были привычные к людям и вели себя добродушно.

Мы нашли бандитскую стоянку, забрали свой сундук, ещё пару чужих мешков, синхов и всё, что могло пригодиться. Клетку мы тоже не забыли! Ночевать прямо там я не рискнул — ушли подальше.

Утром вернулись к месту, где напали на Николая Трофимовича.

Кровь была. Следы борьбы — тоже. Тела не было. Это одновременно пугало и давало надежду.

На земле валялись обрывки ткани, разбитый амулет и несколько документов, выпавших, видимо, из внутреннего кармана. Я аккуратно собрал всё и спрятал.

— Если тела нет, значит, дедушка может быть жив, — сказал я.

Ваня посмотрел на меня так, будто я вернул ему солнце.

— Правда?

— На Тартаре, как я понял, мёртвым стоит считать только того, кто сам лично подписал справку. И то с сомнениями.

Через несколько часов мы добрались до их убежища.

Это была пещера в скалах. Хорошая, сухая, укрытая от ветра. Но всё равно временное пристанище. Долго здесь жить было нельзя. Надо было выдвигаться по плану и решать трудности по мере их поступления.

Сутки ушли на сборы.

Я прикидывал, что можно увезти на синхах, когда Ваня удивлённо спросил:

— А когда фургон выкатывать будем?

— Что выкатывать?

— Фургон. Мы летом в американском секторе были. Дедушка там кому-то помог, и нам фургон подарили.

— Ну давай показывай фургон.

За скалами под навесом стояла конестога. Настоящая! С высоко поднятой передней и задней частью, громадным тентом и видом сухопутной каравеллы. Потрёпанная, побитая, но явно на ходу.

— Вань, а ты этой штукой управлять умеешь?

— Конечно.

— И запрягать синхов?

— Умею. А ты что, не помнишь?

— Пока нет.

Он сочувственно вздохнул.

— Ничего. Я научу. А то на Выселках через год Ганю выдавать в замуж будут. Я тебе скажу – хорошая партия! Так трактирщица Васка говорит, а она дело знает! — серьезно сказал Ваня, — Но отец у неё строгий. Сказал, у будущего зятя все умения проверит!

— Ганя, говоришь? А отец строгий!? Какая досада! — Я улыбнулся впервые за всё последнее время после следствия и суда почти по-настоящему.

Скарб у нас был скромный, побитый жизнью, но свой!

Несколько металлических и деревянных тарелок. Две ложки. Медный чайник литров на пять. Две алюминиевые кружки по литру каждая. Один чугунок, выглядевший так, будто им выстрелили из корабельной пушки. Помятый тазик. Кормушка для синхов. Одеяла, тощие подушки, одежда, набор для шитья.

Ничего не выбрасывали. Не до жиру.

Самым ценным оказался архив мага: дневники, письма, рукописи. Я завернул их в сухую ткань и спрятал в побитый, но всё ещё сундук.

Оружия почти не было. Только мой револьвер с несколькими патронами, рогатка и дрын с гвоздями.

Зато был фургон!

А фургон на Тартаре — это уже ну практически солидность и зажиточность.

Вечером мы сидели у входа в пещеру и допивали какой-то местный чай. Конестога стояла рядом, синхи жевали корм, Солнышко догорало у горизонта.

— Вань, — спросил я осторожно, — дедушка рассказывал, откуда ты?

— Конечно. Я с Драк-Тубана.

У меня похолодело внутри.

Ваня покопался в своей маленькой котомке, достал старый альбом и вынул оттуда фотографию, отпечатанную на тонком пластике.

— Вот мои родители, — сказал он. — Дедушка говорил: папа, мама и ещё есть брат. Только я забыл, кто есть кто.

Кружка выпала у меня из рук.

На фотографии стояли мои родители: Мария Ильинична Марс-Коренёва и обнимавший её Панкрат Григорьевич Марс, рядом, судя по надписи на обороте — Николай Трофимович Белобородько. На заднем плане роскошный храм со статуей дракона в два пятиэтажных дома в высоту.

Я сделал вдох. Потом ещё один. На пальцах заплясали огоньки. Только бы не спалить фургон. Только бы не спалить всё к чёртовой матери.

Ваня смотрел на меня огромными нечеловеческими глазами.

— Ты вспомнил?!

Я сглотнул.

— Да, Вань.

Голос прозвучал хрипло.

— Я вспомнил. Я — брат.

Глава 4

Наша жизнь — театр, не превращайте её в цирк

«Родители своему сыну - будущему магу:

— Смотри, сынок, будешь хорошо учиться — купим тебе волшебную палочку!

— А если я буду плохо учиться?

— Тогда пианино».

«Дикие земли». Материк. Российская зона. Великая Гиблая Топь.

— Вань, а ты в картах разбираешься?

— Нет… — он задумался, — дедушка запрещал играть в азартные игры.

Я чуть не свалился с облучка.

— Карта, Вань. Не карты. Географическая.

— Ааа… — просветлел он, — читать карты умею. Дед учил. А тебе зачем?

Я развернул потёртый лист и ткнул пальцем:

— Нам сюда. Мыс Остюг.

Ваня долго смотрел. Слишком долго для ребёнка.

Потом уверенно сказал:

— По тракту нельзя. Там люди. Лучше по болотной дороге. Вот здесь… — он провёл пальцем вдоль края топи. — Дольше, но безопаснее.

— Безопаснее? — переспросил я.

— Конечно, — кивнул он. — Там только звери.

Я промолчал.

Через час мы уже съезжали с подобия дороги в лес. Дороги, как таковой, не было. Просто направление. Синхи шли уверенно. Значит, Ваня не врал — здесь действительно ходили.

— Вань, — спросил я, — а почему топь «великая»?

— Потому что большая.

— Очень?

— Очень.

— А… комары там есть?

— Кто?

— Забей. А змеи?

— Есть.

— Крокодилы?

— Болоторы.

— И они… нападают?

Ваня задумался.

— Все нападают. Но дед говорил — животные понятные.

— А непонятные?

Он посмотрел на меня:

— Двуногие.

Я тяжело вздохнул.

— ВАНЯ. Это точно безопасная дорога?

— Конечно, — искренне ответил он. — Я не понимаю, чего ты боишься. Ты же маг.

Я помолчал.

— Вань… я знаю одно заклинание.

Он повернулся ко мне так резко, что синх фыркнул.

— Как одно?!

— Огненный шар.

— А щит?

— Нет.

— А искры? Потоки? Купол?

— Нет.

Пауза.

— Ты шутить? — осторожно спросил он.

— Хотел бы.

Он ещё секунду смотрел, потом выдохнул — Ты необычный.

— Спасибо, принимаю за комплимент!

Мы ехали дальше. Лес менялся. Деревья скрючивались, становились ниже, корявее. Земля под колёсами чавкала. Пахло сладковатой гнилью. Я уже начал привыкать к звукам: шорох, скрип, бульканье… будто само болото дышало.

И в этот момент на меня прыгнули. Я даже не понял, откуда. Бурое, быстрое, зубастое. Рефлексы сработали раньше мысли. Дрын — в руку. Удар. Тварь отлетела… прямо на спину синха.

— ЧТО ЭТО?!

— НЕ ЗНАЮ! — заорал я и запустил огненный шар.

На этот раз получилось. Тварь вспыхнула. И тут их стало много. Они высыпали из кустов — десятки. Вроде лягушки. Но не лягушки. С хвостами. С зубами и огромными клыками. С вытаращенными глазами.

— Гони!

Ваня не спорил. Фургон рванул вперёд. Я бил. Шар за шаром. Сначала маленькие. Потом больше. Потом слишком большие. Кусты загорелись. Дерево загорелось. Половина болота, кажется, тоже решила присоединиться.

И вдруг — тишина. Те, что выжили после огненных шаров - исчезли, разбежались.

— Всё… — выдохнул я. — Всё, тормози.

Ваня дрожал. Руки вцепились в вожжи так, что побелели. Я накрыл их своей ладонью.

— Всё. Главное мы живы и здоровы, остальное – ерунда.

Он посмотрел на меня. И я заметил. Глаза. Не просто без зрачков. В них появился вертикальный отблеск. А по скулам проступила чешуя. Настоящая. Живая. Переливающаяся разными красками.

— Вань…

Он резко отвернулся и вытер лицо: «Это когда страшно».

Я помолчал. Потом осторожно спросил: «Ванюш, а сколько тебе лет?».

Вопрос вырвался сам собой. У меня уже давно не складывалась картинка: на вид — лет семь-восемь, а говорит слишком грамотно, управляется с фургоном, знает травы, магию, синхов, болото, карты, ловушки и вообще ведёт себя не как ребёнок, а как маленький дедов ученик, которому просто не повезло с ростом.

Ваня покосился на меня: «Двенадцать».

— Двенадцать?!

— Ага. Только дедушка всем говорил, что восемь.

— Понятно, — медленно сказал я.

На самом деле понятно мне было примерно ничего. Все мои знания о драконах были почерпнуты из фантастической литературы, слухов, сетевого мусора и нескольких невнятных статей о планете Драк-Тубан, где каждое второе предложение начиналось со слов «по неподтверждённым данным».

Но кое-что начало вставать на место. Если Ваня действительно с драконьей кровью, то он мог расти иначе. Медленнее. Или просто выглядеть младше человеческого ребёнка. А Николай Трофимович, судя по всему, прекрасно это знал и не горел желанием делиться такими откровениями на планете-тюрьме, где за лишнюю каплю драконьей крови тебя готовы разобрать на флаконы.

Я ничего больше не сказал.

Но запомнил.

Дальше мы ехали молча. Пока я не решил проверить где же мы всё таки обретаем и неплохо было бы состыковаться имплантами с Ванюхой.

#я: — имплант, отсканируй карту.

#и: — принято.

Через секунды карта была у меня в голове.

— Вань, у тебя имплант есть?

Он посмотрел на меня как на идиота.

— Нет.

— Почему?

— Дед запрещал. Если в сеть попадёшь — найдут.

— Кто?

Он пожал плечами.

— Экстракторы.

Я замер.

— Кто?

— Те, кто ищут таких, как я. Дед говорил: если увидишь зелёную шестерёнку — беги. У него есть папка про это. Там на обложке та самая зелёная шестирёнка. Он говорил, что нужно эти сведения передать кому-то.

Я хотел спросить ещё. Хотел вытрясти из Вани всё: кто такие экстракторы, кого они ищут, почему дед прятал папку, и какого чёрта на планете-тюрьме у ребёнка есть враги с корпоративной символикой. Но фургон как раз вильнул, левое колесо ушло в жижу, синхи недовольно зафыркали, а из тумана справа что-то протяжно булькнуло.

Болото ненавязчиво напомнило: великие тайны — это прекрасно, но до них ещё надо дожить. Ваня натянул поводья, вывел синхов на более твёрдую кочку и больше ничего не сказал. Я тоже промолчал. Ваня молча вывел фургон на цепочку кочек. Я тоже молчал. Смотрел на чёрную воду, на кривые корни, на пузыри из глубины и думал, что Великая Гиблая Топь, при всей своей мерзости, хотя бы честная. Она не делает вид, что несёт прогресс, науку и корпоративную пользу. Она просто хочет тебя сожрать.

К вечеру мы добрались до сухой гряды.

Веретье - возвышенная сухая гряда среди Великой Гиблой Топи.

Остров посреди болота.

И тут началось шоу под названием «как я, городской пацан, выгляжу в дикой природе рядом с подготовленным человеком».

Ваня: распряг синхов, разжёг костёр искрами, поставил защиту, сделал сигналку!

Я начал чувствовать себя непутевым младшим братцем из сказки. Попытался сделать силки, сломал силки, сделал ещё одни, сломал и их, сделал ещё одни, которые с натяжкой, но сработали.

По всей гряде туда-сюда бегали птицы размером чуть меньше курицы. Ваня рассказал, что это уʼхи и они съедобны. Учитывая, что у нас из еды был подсохший каравай хлеба, небольшой мешок овоща по вкусу напоминавший картошку, банка с солью, и бутылка с маслом, похожим на подсолнечное, то птицу захотелось ну очень сильно.

Через два часа у меня получилось поймать… четыре птицы чем-то напоминающие перепелов. Я был горд!

Ваня — нет. Ему было не до этого. Он уже во всю этих птиц готовил. Ощипал, достал крупу… И делал это явно не впервой.

После обеда я в сундуке, куда сгрузил все записи Николая Трофимовича, отыскал папку с ядовито-зелёным логотипом шестерёнки на обложке. Надо было быстрее начинать знакомится с информацией. Пока мы ещё доберемся до Боцмана, а нас уже на каждом углу пытаются убить.

Итак, экстракторы. Новое действующее лицо. Но, погружаясь в чтение, я обнаружил, что не такое уж новое.

Николай Трофимович проделал огромную работу. Уж не знаю для кого он собрал такой обширный материал, но я прямо главным местом для приключений чувствовал, что это надо срочно передать Науму Лейбовичу, а уж тот по своим каналам найдет куда пристроить столь увлекательную информацию о человеческой жадности.

Если коротко, то «экстракторы» на Тартаре — полулегендарное местное название теневой сети Orbis Extract по поиску и изъятию «биомагических активов». Какая однако разносторонняя организация! Это не их официальное подразделение, формально такого отдела нет. Юридически — Orbis Extract ни при чём. Фактически — это их руки на Тартаре.

Экстракторы — это общее местное прозвище для людей, которые: ищут драконов, носителей драконьей крови, левеллинов, редких магов; скупают сведения о «странных детях» и необычных существах; передают заказы бандам, пиратам, работорговцам; забирают пленников у посредников; доставляют их в тайные лаборатории, шахты, склады или порты; уничтожают следы после операции.

Отдельным листом в папке лежала заметка с заголовком: «Коронные объекты».

Название меня слегка покоробило. От слова «корона» на Тартаре уже начинало пахнуть не властью, а стерилизованным корпоративным подвалом.

Трофимыч писал коротко, почти по-военному:

«Коронные объекты — цели, по которым местный контур экстракторов не имеет права принимать окончательное решение самостоятельно. Не путать с обычными биомагическими активами. Обычный актив можно украсть, продать, передать в лабораторию или уничтожить при риске раскрытия. Коронный объект сначала изымается живым.

Причины разные: объект может быть носителем ключей; объект может иметь доступ к архиву; объект может быть связан с древними системами Тартара; объект может быть привязан к драконьей линии, а ещё объект может вести к более ценному активу.

Уничтожение коронного объекта допускается только при угрозе его перехода под защиту внешней силы или невозможности захвата».

Я перечитал последний пункт дважды.

— Какая, однако, заботливая организация, — пробормотал я. — Сначала украсть, потом разобрать, потом, если совсем не повезёт, убить. Прямо гуманизм в дорогой корпоративной упаковке.

Ваня поднял голову:

— Что там?

Я сложил лист и убрал обратно.

— Ничего хорошего. Просто выяснилось, что у экстракторов тоже есть бюрократия.

— Это плохо?

— Вань, когда у людоедов появляется регламент, это обычно значит, что людоедов много и нам с этим придётся иметь дело! Но мы им накостыляем и победим!

Ваня улыбнулся. Собственно для этого я и выпендривался.

Дальше в папке были ещё сведения о том, что обычные жители Тартара не знают всей их структуры. Данные ксенобиологу-разведчику пришлось собирать по крупицам: из оговорок, пересказов фактов, где выдумки было больше, чем самих фактом, продираться через «забор» мифологизации, которой обросли экстракторы.

Для жителей «экстракторы» стали страшилкой:

— «Увидят чешую — заберут».

— «Покажешь глаза — продадут экстракторам».

— «Зелёную шестерёнку увидел — беги».

Я вспомнил, что незадолго до этого чудовищного инцидента, закончившегося судом, я читал интервью с одним из совета директоров компании Orbis Extract. Компания всегда была на слуху: «пионеры дальнего космоса», «покорители Вселенной», «первые в контактах с иным разумам», «защитники землян» — как их только не называла пресса.

Представитель Orbis Extract скромно заявлял: «Мы не ведём охоту на живых существ. Мы занимаемся ресурсами, инфраструктурой, медициной и промышленными поставками», космической разведкой для будущего всего человечества».

Официально — никакой связи с экстракторами планеты-тюрьмы. Если поймать конкретного «экстрактора», у него не будет трудового договора с Orbis Extract. Но в наличии имеются другие, весьма интересные документы: долговой контракт с фирмой-прокладкой; договор охраны с портовым складом; лицензия частного ловца; красивая бумага с печатью от торгового дома; жетон ярмарочной службы или вообще ничего.

Фактически же, экстракторы — это полевая сеть программы Orbis Extract по «Human Asset Acquisition»/«Изъятию человеческих и биомагических активов». Внутри корпорации их не называют «экстракторами» (это название — местный фольклор). Там используются сухие формулировки: поисковые группы; биомагический отбор; D-активы; аномальные носители; полевая селекция; изъятие нестандартного ресурса; первичный захват образца.

— О как! — я прямо задохнулся от такой незамутненной наглости, — А нехило компания развлекается на планете-тюрьме, которая под юрисдикцией вообще другого государства! Действительно, чего ж не разделать на органы дракона и сцедить на декокты его кровь, если за это платят... хорошо платят... А то, что дракон разумен, это житейские мелочи! Это он сам решил, что разумен. А мы его объявим страшным монстром!

Итак, Orbis Extract! — Сюжет продолжает стремительно закручиваться! Мифрил! Драконы! Чего я ещё не знаю про свою тюрьму, но знает Orbis Extract!?

Как же не хочется лезть во всё это дерьмо! Но я понимал: во-первых, надо защитить Ваню; во-вторых, это пока ещё тоненькая ниточка, которая может привезти нас на свободу и в-третьих, моя интуиция вопила о связи всей этой кучи дерьма с исчезновением родителей.

Так, архив продолжу изучать в дороге, а сейчас снова в путь.

— Вань, ты магию сколько учил?

— Десять лет.

— ЧТО?!

— Дед учил!

Я глубоко вдохнул.

— Научишь меня?

— Хорошо. Давай! Первое — магическое зрение. Закрой глаза. Почувствуй потоки.

Я закрыл. Ничего. Пустота.

#я: — имплант?

#и: — вы закрыли глаза.

— Да иди ты…

И вдруг… Что-то появилось. Огонь. Не глазами. Глубже. Я открыл глаза. И увидел то же самое. Но теперь — иначе. Вокруг руки Вани текли линии. Золотые. Правильные. Живые. И на секунду… Я увидел Ванины почти прозрачные крылья. Огромные. Сверкающие. Моргнул и всё исчезло.

— Видишь? — спросил Ваня.

— Даааааааа... Потрясающе!

И не соврал. Это во всех смыслах было волшебно!

Дальше обучение пошло быстро.Даже слишком быстро.

Огненный шар — слабый. Огненное копьё: начала сосиска, потом какой-то позор, а вот потом уже почти оружие. На третий день — нормальное копье с огненными всполохами. На пятый — уже опасное оружие.

А вот щит — не получался. Хоть и начал появляться.

И вот я, как прилежный Ванин ученик, тренирую этот долбанный щит. Ладно, ладно! Я помню, что он спонтанно получился в капсуле и меня спас! Но чего ж сейчас то не выходит!?

И вдруг: сначала — вспышка. Потом — удар. Я едва устоял. На меня свалилось нечто: тёплое, тяжёлое, пушистое, серо-полосатое.

— Кот!? Или не кот!? — Уши — как у зайца, а глаза традиционно кошачье-нагло-умные.

— Левеллин… это местный житель — восторженно прошептал Ваня.

— И что это за счастье нам привалило!?

— Их почти не осталось…

Кот сидел, вцепившись мне в рукав и при этом смотрел на Ваню, шипел на него и злобно что то вопил. Но так, без огонька.

— Он не любит таких, как я, — спокойно сказал Ваня.

— Почему?

— Потому что нас пытались использовать против них. Понимаешь, дед рассказывал, что левеллины — редкие полуразумные существа Тартара. После колонизации стали естественными спутниками магов. Ну как они выглядят ты видишь: напоминают крупных кошек с удлинёнными заячьими ушами. Их главная особенность — развитый интеллект и способность чувствовать магические потоки. Они не говорят, но понимают речь — и человеческую, и драконью.

Когда-то левеллины сами выбирали себе спутников, предпочитая сильных, но не жестоких магов. Союз с левеллином усиливал чувствительность к магии, помогал ориентироваться в аномалиях и предупреждал об опасности. Это была не служба — это было партнёрство.

Всё изменилось, когда о них узнали больше.

Выяснилось, что ткани левеллинов обладают уникальными свойствами: из них можно было создавать эликсиры, усиливающие магический источник, ускоряющие восстановление и даже временно расширяющие пределы силы мага. После этого началась охота.

Хуже того — некоторые фракции научились использовать существ с драконьей природой, чтобы находить и загонять левеллинов. Драконы (или носители драконьей крови) чувствовали их иначе — как источник силы. Их направляли на поиски, вынуждая вступать в противоестественный конфликт. Так началось истребление.

Левеллины быстро поняли угрозу, перестали доверять магам. Особенно тем, в ком была драконья кровь. Многие гибли вместе со своими спутниками. Остальные исчезли в глубинах Тартара.

Теперь встреча с левеллином — редкость.

И если он выбирает тебя — это не случайность. Это сознательный выбор.

— А он явно выбрал именно тебя, — тихо закончил свою речь Ваня.

— А я выбрал тебя!

Я посмотрел на кота, который перестал ругаться и явно прислушивался к нашему разговору. Потом посмотрел на Ваню.

— Значит так, — сказал я. — Или мы все резко начинаем дружить, или левеллин идёт мимо, как прохожий и наша семья про такого красивого и умного котика ничего не знает.

Кот вздохнул и… подошёл к Ване. Положил голову ему на колени. Ваня замер. Потом осторожно погладил. Кот замурчал.

Я усмехнулся.

— Ну вот. Семья растёт.

Я смотрел на болото. На клубящийся в отдалении туман. На подобие дороги впереди.

— Значит, теперь будем выживать втроём.

Кот довольно выгнулся:

— Мрмяаааа! Уамаваааау!!!

— Согласен! — почему-то я был уверен: это только начало!

Глава 5

Про то, как мы завели кота

«— Он в ужасном состоянии. Вообще не может летать!

— Вы кота мне принесли вообще-то. Он не должен летать!

— Это ветеринарная клиника или клиника отмазок?»

«Дикие земли», Материк, Российская зона Исправительной колонии ИК-698/834 ИСИН РИ. Большой Центральный тракт

Выехали мы на тракт далеко не сразу. Сначала были проблемы с котом. Левеллин ел так, будто не ел неделями. Пушистая шерсть скрывала худобу, но стоило провести рукой — под ней ощущались острые рёбра. Понятно было, что голодает давно.

— Его нужно не только кормить, — тихо сказал Ваня, — но и подпитывать магией.

Я попробовал. Осторожно, через пальцы. Кот вздрогнул… и начал есть ещё быстрее.

— Так, котяра, будешь нашим тайным оружием. Надо как-то замаскировать тебя под домашнюю зверушку. А имя тебе будет — Джокер! — Говорил я это потихоньку, как научил Ваня и я успел это же вычитать в учебнике мага, и так же потихоньку вливал через пальцы магию в Джокера.

Потом были ухи. Много ухов. Силки у меня работали посредственно, зато Джокер охотился идеально — будто выбирал жертву заранее. Ваня накладывал заморозку. Я вскоре тоже освоил заклинание. Собрали ящик — импровизированный «холодильник» — А жизнь то налаживается! Полный холодильник перепелок, то есть ухов!

Через какое-то время я остановил процесс.

— Всё. Ещё немного — и мы уничтожим местную экосистему.

Кот посмотрел на меня с лёгким неодобрением.

— Значит так… — я присел рядом, — снаружи ты обычный кот. Внутри — наша страховка. Договорились? Я влил немного магии.

Левеллин перекувырнулся в воздухе и приземлился уже в другом облике — потрёпанный, серо-полосатый, с рваным ухом. Обычный дворовой кот. Ну почти. Только крупноватый.

— Отлично! Итак, на людях ты Барсик. А Джокер — только для своих.

Кот важно кивнул, залез на кровать и моментально уснул.

— Измучился, — тихо сказал Ваня.

Левеллин замурчал. Глубоко. Почти… вибрацией.

А уже через несколько часов мы въехали на Большой Центральный тракт.

Фургон преобразился. Чистый тент, пусть и латаный. Печка — вычищена. Посуда — аккуратно разложена. Запасы — внушали осторожный оптимизм. Мы уже не выглядели как беглецы-погорельцы при пожаре во время наводнения. Скорее — как бродячие торговцы дешевым товаром. Или… как приманка…

— Тшшш… тшшш…тррррр… кыцкыц….

Фургон дёрнулся и остановился. Я выглянул. Перед нами стоял паук. Огромный. И… ждал.

— Ваня, медленно назад…

Я уже поднимался на облучок, вытаскивая револьвер. Паук выстрелил какой-то белёсой субстанцией.

Мне удалось увернуться. Мой ход – я выстрелил в ответ. Попал. Паук начал заваливаться — и в ту же секунду рядом с моей головой в полотно фургона вонзилась стрела. Засада!

Ваня среагировал мгновенно — в кусты ушёл огненный шар. Я заметил движение — рыжий хвост. Крик!

— Ваня, следи за дорогой! — Я прыгнул в кусты.

Джокер уже был там. Он вцепился в человека с арбалетом и рвал его с холодной деловитостью. Я подскочил и крутанувшись нанёс ногой удар в грудь. Мужик прилёг, и я стал связывать ему руки за спиной. Одна из рук была обожжена. Это Ваня постарался. На груди висел знак магического братства.

— Ах ты ж, сука, маг значит. Подрабатываешь разбоем!?

— Дай взглянуть, — Ваня спрыгнул с фургона и подошел, — подделка и даже не очень хорошая! Дедушка такой показывал и объяснил.

— Ну что… маг? — тихо сказал я,— Что ж, тащить нам тебя не с руки, да и полиции тут нет. Ваня, неси топор. Не пулю же на него тратить. Тут и прикопаем! — я сам себе не мог ответить на вопрос блефовал я или нет. Эта мразь натравила на нас паука-переростка, пыталась пристрелить меня. Но хватит ли у меня хладнокровия прибить связанного, вот прямо так, а не в угаре боя — большой вопрос.

— Не трогайте меня, — буквально завизжал бандюга, как будто мы его уже кромсали топором! — я всё расскажу! Думаете я не догадался! Вы же те самые наёмники! Вас маги наняли пропавших искать! Я знаю где они спрятаны! Я покажу!

Я задумался. Значит, где-то есть маги-заложники. Понятно, что их надо вытаскивать. Но сначала желательно разжиться информацией, чтобы самим не пополнить ряды этих магов или не остаться хладными трупами на обочине дороги.

— Рассказывай, да подробно. И не смей врать! Видишь этот амулет? Вытащил из кармана первый попавшийся, найденный в пещере мага Трофимыча, — это детектор лжи, вмиг распознает, когда врать начнешь. И начни с себя, как у тебя наглости хватило фургон наёмников грабить!?

— Дилан я, Дилан! Родился уже тут, в Хермосе. Ферму нашу спалили и я подался в банду Зратко Толстого. Тот как-то определил, что у меня есть способности, но совсем слабые. Позвал мага своего. И он сказал, что у меня дар заговаривать животных. Сварил зелье, усиливающее способности. Научил, что сам знал, специальность то не его. Так у меня появился Журжик. Это паук-камнеед с Дьявольского берега. Он плюётся клейковиной, которая разъедает кожу.

— Ну ты ж тварь!, — не удержался я.

— Нас Зратко заставлял! — заверещал опять Дилан.

— Ну да, а ты прямо всячески сопротивлялся! Давай дальше рассказывай!

— Кто этот маг, который усилил тебе дар?

— Не знаю имени…он чужой… не местный… прибился к нам давно… У него был… знак… — Дилан сглотнул, — круг… и внутри три линии… как когти…

Я переглянулся с Ваней.

— Я это уже видел. На обломках в пещере. На оборудовании Orbis Extract.

— Мы всегда работали на тракте. Но иногда получали «наводки».

— Откуда?

— Через кристалл… нам передавали… где будет добыча…

— Кто?

— Не знаю… его звали… «Ворон»… Я запомнил. Магов держат у города Василисков. В пещерах. там этих пещер полно. Есть какие пустые, а есть и те, что с василисками. Я заклинал и ходил почти свободно. А троих наших там схарчили. Зратко Толстый решил пройтись по малым поселкам у шахт. Разжиться чем можно. Мы в русской зоне редко бываем, народ больно драчливый, в основном сбываем что-нибудь.

— Сколько вас осталось охранять магов?

— Так-то всего нас двадцать два. Но в девять вечера, когда начинает садится большое солнце, отряд идёт грабить по посёлкам и нас остаётся трое. И зелье маг оставляет. Мы их во сне всё время держим. А то, кто знает на что они способны.

Я обратил внимание на то, что Ваня отошел и крутился возле трупа паука.

— Вань, ты чего там делаешь!?

— Разделывать собираюсь. За него зельевары и алхимики очень хорошо заплатят в Акатуе. Мы всё равно мимо ехать будем.

— Ладно, давай, говори если помочь надо. Нам всё равно раньше девяти вечера нельзя соваться в пещеры. Не справимся мы с двумя десятками бандитов. А ты, — обратился я к бандюге, — вставай, залазь в фургон и показывай куда править. Дернешься и Барсик тебе горло вырвет! — Барсик (он же Джокер) гордо выгнул спину и продемонстрировал всем желающим приличные когти.

Ехали долго. К вечеру появились какие-то хибары и Ваня рассказал, что это и есть окраина Акатуя.

Оставив, замотанного веревками, бандюгу на Барсика. Пошли в город. Сначала свернули к лавке знакомого Ване зельевара.

Ваня уже отлично мог убирать под кожу чешуйки, налагать лёгкий морок на лицо. На нём был технический комбинезон и он ничем не напоминал инфернального инопланетянина, как в первую встречу. А обычного подростка.

Зельевар долго ходил вокруг останков паука. Видно было, что товар хорош, но платить какому-то пацану много не хотелось. Потом резко спросил:

— Где взяли?

— Нашли.

Он не поверил. Покосился на Ваню. Очень внимательно.

— Вы… не из местных?

Я зажёг огонь.

— Мы из тех, кто торопится.

Он сдался: — Пятьдесят талеров.

Дальше пошло веселее. Зельевар отсчитал пятьдесят талеров и с тем, что было у меня, это была уже приличная сумма!

Часть талеров взяли мелочью и на обратном пути закупили пшеничных лепёшек, вяленого мяса, круп, масла, спичек и по мешку картофеля и батата. Ну и крынку сливок для нашего Барсика! И… наконец то патроны к револьверу!!! Т-рам пам пам!

Когда зельевар отсчитывал деньги, я заметил на его столе кристалл связи. С тем же символом: три линии, как когти. Он быстро накрыл его тряпкой. Слишком быстро.

По приходу посмотрели на обстановку. Дилан явно пытался дотянуться до металлической полоски, обшивающий с одной стороны деревянную дугу фургона. Чтобы распилить веревки. Получил снова когтями по морде от Барсика и успокоился.

Барсику же были торжественно вручены сливки. Я с умным видом спросил о непереносимости лактозы у данного конкретного кота. А Барсик в это время уже пил сливки из глубокой, явно собачьей, миски. Ничего не произносил, но смотрел на меня с жалостью, как на умственно отсталого идиота.

Наш цирк покатился дальше, но первые выводы уже назрели: планета-тюрьма, где нету законов, реальной власти, никаких правил, но из разных мест торчит непонятный, но весьма вонючий хвост компании Orbis Extract.

Ехали пару часов. Потом подождали полчаса в укрытии и стали свидетелем того, как бандитский отряд выезжает на тракт на синхах. Пора!

Пробирались к пещерам пешком. На фургоне было не проехать. Его оставили замаскированный ветками на обочине тракта.

Вдруг зашипел Барсик. Я сначала не понял, а потом увидел странное существо, которое местные называли василиском: эдакий противоестественный плод связи змеи с огромной в ширину головой и крокодила с тремя парами лап.

Существо встало на две задние пары ног, подняло передние конечности и между ними сформировался явно магический узор, который страшилище метнула в нас. Эффекта это не произвело никакого. Так как люди давно живут вдоль Великой Гиблой топи и маги научились делать амулеты, блокирующие парализующее действие узора. Такие амулеты есть практически во всех лавках русской зоны, торгующих магическими вещами. Меня этим амулетом снабдил Ваня.

А вот бандюги потеряли несколько человек, так как сами были из американо-европейской зоны и с василисками не сталкивались. Бывая же в российской зоне, двигались только по Большому Центральному Тракту.

Великая, но очень короткая, битва началась! Я палил в наиболее уязвимые места у василисков. Как мне объяснили ещё в городе, их брюхо и шея уязвимы и покрыты мягкой чешуёй, в то время как спину, голову и бока очень трудно повредить.

Хозяйственный Иван аккуратно складировал туши, надеясь забрать на обратном пути.

По извилистому ходу в пещере шли с час. Ещё дважды вступали в бой с тварями. И вот Дилан подал знак, что дальше соблюдаем тишину. Ведь ещё где-то два бандита. Они нашлись быстро. Сидели перед перекрытым деревянной дверью отнорком пещеры и играли в карты.

Я не стал задавать никаких дурацких вопросов, а просто и без затей попытался отправить бандюг в накаут, но те подняли арбалеты. Отпрыгнув в сторону, дважды выстрелил. Тела мешками свалились на пол. Он проверил живы ли. Одно тело было безусловно мертво. А вот второе ещё было живо, но явно умирало.

Зашёл в отнорок пещеры, который использовали как камеру. Жуткие условия поразили меня. На полу в повалку спали маги: два мужика и одна женщина средних лет. Ни еды, ни воды, ни отхожего места просто не было.

Я посмотрел на Дилана:

— Я не стреляю тебе в башку только потому, что соблюдаю договор.

Дилан, казалось сам был обескуражен зрелищем, видно, что он в самой камере впервые.

Ваня уже ползал по телам. Потом поднялся и горько произнёс: «их поили зельем с синявкой, они, считай, уже трупы».

— Неужели ничего нельзя сделать?

— Можно. Только убери от сюда Дилана, я ему не доверяю.

После того, как я отвёл Дилана в соседний отнорок, Ваня сказал: «поможет кровь дракона».

— Нет, Ваня! Никаких экспериментов на себе и ничего, что подорвёт твоё здоровье.

— Илья, там всего несколько капель. Единственное негативное последствие, я примерно два часа не смогу магичить.

— Ладно, давай попробуем.

Ваня копался в своих многочисленных карманах, что-то мешал в склянке, потом надрезал ладонь и капал кровь. Аккуратно по капле вливал в рты магов:

— Теперь только ждать.

— Вынести их мы сможем, но это нецелесообразно. Если вернется банда, то здесь отбиваться будет легче, проход узкий. Всем скопом они броситься не смогут. Да и амулетов от василисков у них нет — я рассуждал и параллельно вырвал дверь из проёма и поставил её горизонтально, чтобы можно было отстреливаться, обложил дверь какими-то мешками, которые складировали бандиты.

Раздался первый стон и зашевелились маги. Сначала конвульсивно, а затем стали открывать глаза. Первой открыла глаза женщина:

— Где мы?

— Вы в пещере возле города Василисков. Ещё в лагере у Черной Калькутты вас оглушили заклинанием сна. Часть смогла уйти. Вас втроём доставили сюда ради выкупа. Руководство Совета магов наняло наёмников для вашего поиска, — я старался медленно объяснять ещё не до конца пришедших в себя людей, — вас поили сонным зельем с синявкой.

— Почему мы живы?

— Потому что, совершенно случайно, у нас завалялся пузырёк с кровью дракона, — раскрывать подробности я не собирался. На этой планете верить кому-то было большой роскошью.

— Где достал?

— Где-то!

— Ты не понимаешь! — глаза женщины загорелись фанатичным блеском, — драконов не видели уже почти пол века. Когда-то их завезли сюда с другой планеты, ну так во всяком случае пишут. И они неплохо здесь обжились. А потом выяснилось, что резерв мага можно увеличить почти вдвое, если пить эликсиры на крови дракона. Только вот крови нужно много. Их истребили достаточно быстро.

— Вы хотите сказать, что сначала насильно перевезли на чужую планету, а потом уничтожили расу разумных драконов!?

— Ах, оставь это, мальчик! Это всё дурацкая теория профессора Кирсана Чёрна. Ну откуда у рептилии разум?

— Теории эволюции это не противоречит, таких гипотез и на Земле много. Или это очень удобно считать кого-то безмозглым, чтобы можно было без зазрения совести прибить и выжрать кровь!? Кроме того, известно о наличии полукровок с человеком! Это тоже не аргумент?

— Ну ты и мерзавец!

— Возможно, зато я не призываю убивать всё, что шевелится. А теперь поторопимся, потому что банда может вернуться в любой момент.

— Так, где ты говоришь, живого дракона раздобыл?

— Где-то!

Тогда я ещё не придал в должной мере значения такой настойчивости.

Клисса смотрела не на меня. И даже не на Ваню. Она смотрела на склянку, на оживших магов, на следы крови и слишком быстро складывала в голове не благодарность, а отчёт.

Я видел такие лица в юридической академии на практиках. Так смотрит человек, который уже решил, что стал свидетелем чего-то важного и теперь думает не «кого поблагодарить», а «кому доложить».

Возможно, я ошибался. На Тартаре, правда, ошибка обычно отличалась от интуиции только тем, что после неё тебя закапывали. И я всё таки обозначил границы:

— Ещё один вопрос на эту тему, и вы будете отсюда выбираться сами. Я так понимаю, что амулетов от василисков у вас нет.

— Василисков!?

— Василисков, василисков! вот это как раз такие твари с магическими способностями и возможностями сначала парализовать вас, а потом закусить вами. Или когда жрут уже вас, это не так увлекательно?

— Ладно, парень, твоя взяла, пока закроем эту тему.

— Не заставляйте меня жалеть, что мы спасли вам жизнь и потратили редкие ингредиенты.

— Хватит, Клисса, я слушаю уже тебя давно и ничего более отвратительного не слышал! Спасибо, парни! Мы ваши должники! Я Лиам Вильямс, маг третьей категории. Если вам не сложно, доставьте нас до пристани у мыса Остюг. Мы вызовем туда судно с нашего острова.

— Да, конечно, только надо подумать, как отсюда будем выбираться. Проблемы две. Первая: василиски. Уязвимые места — брюхо и шея.

— Файербол берёт?

— Берет и очень хорошо!

— Тогда я иду первым, — заговорил третий маг, — я Аджай Чандра, маг четвёртой категории. Я тоже вам благодарен, парни. Основная моя стихия как раз огонь. Буду идти впереди и при появлении угрозы толкать стену пламени.

— Проблема вторая — банда, которая вас захватила. Они сейчас мародерствуют где-то в окрестностях. С нами ещё член этой банды, которого мы взяли в плен и он помог вас отыскать. Я собираюсь отпустить его на тракте. Таков у нас договор.

— Какой может быть уговор с бандитом, — опять влезла со своим «бесценным мнением» Клисса Ксавье.

— Насколько я понимаю, — процедил я, поскольку дама уже конкретно достала, — с юридической точки зрения мы тут все преступники. Кроме того, никаких органов правосудия на планете не существует. Предлагаю поторопиться! Познакомьтесь, это мой брат Иван. Выдвигаемся.

До первой кучи василисков дошли быстро. Ваня уже понял, что забрать тушки не получится, ходил вокруг и вздыхал. Клисса ходила вокруг и брезгливо их осматривала. Аджай Чандра и Лиам Вильямс ходили вокруг и восхищались. Илья уже собрался прекратить этот хоровод, когда Аджай спросил: «Ваня, так зачем тебе, говоришь, эти тушки!?».

— Это наш заработок, мясо василисков съедобно, покупают и шкуру, и клыки.

— Тогда у меня для тебя подарок, — и Аджай вытащил из недр подкладки своего сильно потрепанного в приключениях плаща небольшое колечко. Вот, держи, пространственный карман на сто кубов, называется Нычка. Работает так: вот здесь нажимаешь и объект переносится в карман. Вот тут ещё одна кнопка, открывающая виртуальный экран, чтобы видеть всё, что есть в кармане и при необходимости достать.

Ваня просиял от счастья. Он быстро перебросал в карман два мешка из запасов бандитов, которые тащил на себе и туши василисков. Дальше продвигались без задержек. Но всё же немного не успели.

Вышли на тракт, когда с другой стороны из леса, почти навстречу вышла банда. Илья и Иван заняли позиции немного сбоку. Илья вытащил револьвер, так как своим магическим способностям пока не очень доверял, а у Вани в руках зажегся первый файербол.

А дальше всё было как в анекдоте «пришел лесник и разогнал всех нафиг». Вперед вышел Аджай и огромная стена пламени метнулась к банде. Несколько минут и от неё ничего не осталось кроме пепла.

— Спасибо, Аджай, ваше мастерство поражает! — Илья был впечатлён.

— Это ещё что, — улыбнулся довольный Аджай, — ты ещё не видел моего таракана Мурти! Он лучший на всех тараканьих бегах!

— Я в этом нисколько не сомневаюсь, уважаемый Аджай! — Илья повернулся к Дилану, — теперь ты. Я отпускаю тебя, как и обещал. Но если встречу снова на большой дороге, пощады не будет. Используй свой шанс, возможно, он последний. На ратуше в городе я видел объявление. На полях нужен маг. Отваживать вредителей. Эта работа как раз по тебе и оплачивается хорошо. Прощай.

— Я не знаю, что сказать, — замялся Дилан, — прощай и, наверное, спасибо, — он развернулся и зашагал в сторону города.

А Илья со товарищи шли по тракту до места стоянки фургона, потом снимали маскировку, потом уговаривали Клиссу всё-таки залезть в фургон. Она впервые видела эту конструкцию и не верила, что та может двигаться. Но увидев спящего на спине Барсика, полезла тискать его. Потом отбивали Барсика. Потом спорили кто будет сидеть на козлах. Ну тут уж всех разогнал Ваня.

Фургон медленно ехал по тракту в сторону пристани недалеко от мыса Остюг.

— Куда вы сейчас? — поинтересовался у Ильи Лиам Вильямс.

— У меня небольшое дело на мысе Остюг, а потом скорее всего, к вам в Академию магических практик. Меня приглашал профессор Кирсан Михайлович Чёрн.

— О! Тут я могу вам помочь, — обрадовался Лиам Вильямс, — вот несколько листов магической бумаги. Можно передать сообщение, но только тем, кого хорошо знаете и можете представить. Напишите мне и я пришлю за вами свою яхту.

— Спасибо, господин Лиам, это ценный дар! Мы непременно им воспользуемся.

— А хорошо, что всё закончилось, — решила вставить свои «пять копеек» Клисса Ксавье.

— Закончилось!? — ухмыльнулся Илья, — не думаю. По показаниям Дилана, организация вашей экспедиции на военную свалку за конкретным артефактом держалась в строжайшем секрете. Дилану удалось подслушать главаря банды, когда он разговаривал с кем-то, кого называл «мистер Ворон», по кристаллу. Из разговора стало понятно, что именно мистер Ворон слил подробности экспедиции банде и, что он входит в ваш Совет магов.

Целью был артефакт под названием «драконий инкубатор». Но захватить его не удалось.

— Это невозможно, — хором заорали все три мага.

— Ну, ну! Какое единодушие! Прямо восторг! Когда вас сольют в следующий раз и начнут убивать рядом может не оказаться фургона с братьями и котиком!

Глава 6

Про то, что маяк «осветил» нам больше, чем хотелось

«В конце концов всё будет хорошо.

Если пока не всё хорошо, то вы ещё не в конце концов».

«Дикие земли», Материк, Российская зона Исправительной колонии ИК-698/834 ИСИН РИ. Большой Центральный Тракт. Мыс Остюг.

— Невозможно. Ну невозможно, Ваня, понимаешь?: — Я смотрел как отплывает яхта Лиама и думал о науке логике. Молодцы, конечно, маги! Пойти в секретную экспедицию и попасть в заранее спланированную засаду – это возможно. Переместиться в Гиблую топь – это пожалуйста. Быть спасёнными одним подростком и одним студентом – это тоже в рамках нормы. А вот иметь предателя в Академии – это невозможно. Логика вышла из чата!

Ладно, пора выдвигаться дальше.

#я: — имплант построй маршрут, до мыса Остюг. Сколько нам туда добираться?

#и: — маршрут построен. Двигайтесь прямо двадцать километров. Затем не доезжая форта поверните направо. Время в пути составит полтора часа, в зависимости от загруженности на дорогах.

#я: — ты издеваешься? Какая тут еще загруженность на дорогах? Да и где ты дороги тут видел?

#и: — без комментариев.

Совсем уже обнаглел имплант. Но пора выдвигаться, нас ждет встреча с Боцманом. Это если он меня вообще ждет, так-то прошло две недели с момента моего эпического приземления в «одноразовой» капсуле.

Мы двигались вдоль очень красивого побережья. Если бы не тот факт, что это планета-тюрьма, то здесь был бы отличный курорт.

Песочный пляж, отличная погода, синее море, что может быть лучше для хорошего отдыха? Настроение – хоть пой.

— Барсик, хочешь вискас?

— Мря?!

— Ну корм такой специальной для котиков. «Ваша киска купила бы вискас!». Барсик осмотрел свое тело, заглянул под хвост и удивленно посмотрел мне в глаза.

— Мря!?!?

— Нет ну я понимаю, что ты не киска, но говорят, что это было райское наслаждение для котиков. Если когда-нибудь выберемся с этой планеты, то я куплю тебе целый мешок, — а потом посмотрел на братика, — Вань, а тебе купим робота-трансформера.

— Это что такое? — Ваня задумчиво почесал голову.

— Ну такая игрушка-робот может принимать разные формы, например, из машины превращаться в робота и обратно.

— А зачем это нужно? Он умеет стрелять?

— Ой, тьфу на вас! Посмотрите какие тут все серьезные!

Мы общались и продолжали двигаться вдоль берега.

#и: — через 500 метров поверните направо.

О! Да мы почти приехали, вон и маяк уже хорошо виден. Мы повернули и двинулись наверх к маяку. Сложно заблудится с такими ориентирами. Но меня начали терзать смутные сомнения.

— Вань, а вот скажи мне одну вещь. Когда тебе говорят, что надо найди человека, а в том месте только одно здание и это огромный маяк, ты ведь скажешь ищите смотрителя маяка? Так сказать ориентир для поиска.

— Эм, не очень понимаю, о чем ты.

— Я веду к тому, что здесь только один маяк и больше ничего, но мне не сказали, что Боцман – смотритель маяка. Мы сейчас двигаемся по хорошо просматриваемому мысу, и я не вижу ни одного здания и каких-то людей.

— Так может какая-нибудь пещера находится внизу в скалах?

— Хм, — задумался я.

Если тут что-то и есть кроме маяка, то оно явно скрыто. И это «что-то» может располагаться где угодно. Да вон, хоть в пещере около воды.

Мы медленно приближались к маяку, а моя самая лучшая идея заключалась в том, чтобы постучаться в дверь и спросить: не подскажете как найти Боцмана? Вроде говорили, что тут и пристань, где-то есть. С другой стороны, кто как не смотритель должен знать где тут пребывают разные корабли. Кто такой Боцман и где конкретно он швартуется.

В конце концов подкинем ему пару тройку монет для сговорчивости.

#и: — вы прибыли в точку назначения.

— Так, Ваня и Барсик сидите здесь и охраняйте наше добро (а добра то наше «передвижное шапито» нагребло прилично и это, не считая того, что припрятывалось в пространственный карман, прям куркули на выезде), а я схожу в гости к смотрителю, если он вообще там есть, — сказал я, спрыгивая с телеги.

Сам маяк был сделан из камня и по ощущениям размером с пятиэтажный дом. В общем — не маленький. А вот дом, притулившийся рядом под ним, вполне обычный – одноэтажная хибарка из дерева.

И начать, наверное, стоит с домика. Поэтому я подошел к нему и уверенно постучался.

— Есть кто живой? — прокричал я и прислушался. На мгновение мне показалось, что дома никого нет, но потом я услышал скрипящий голос:

— Иду, иду! Кого там шторм принес!?

— Мы ваши соседи, хотели соль попросить.

— Соль не дам! Самому мало… Стоп! Какие еще к черту соседи?! — буквально прорычал смотритель и с силой распахнул дверь.

На пороге стоял высокий сухопарый мужчина лет шестидесяти с проседью в бровях и бороде. Он был одет в старый свитер с выгоревшими вышитыми узорами и жилетку со всякой мелочевкой.

— Ну здравствуй сосед! Че приперся?! — мужчина смотрел на меня с подозрением.

— Вы знаете, это может показаться немного странным, но мы ищем здесь некого Боцмана, — я решил плюнуть на конспирацию, — Кроме вас нам не к кому обратиться…

— Ох молодой человек, а развейте, пожалуйста, мои сомнения! Давно ли вы находитесь в застенках этого прекрасного курорта? — он показал рукой на пляж, по которому мы недавно ехали.

— Четырнадцать дней, тринадцать ночей, — нахмурился я, — в смысле приземлился примерно две недели назад.

— Ага! — смотритель почесал свой затылок, посмотрел на наш фургон и продолжил, — а фургон, стало быть, приземлился вместе с вами?!

— О, это очень долгая, местами трагичная и поучительная история, но если вы хотите, то я обязательно расскажу её вам.

— Замечательно! Но перед этим давайте тогда уж познакомимся? — посмотрел он вопросительно на меня.

— Конечно, конечно, прошу прощения меня зовут Илья, — сказал я и вопросительно посмотрел на смотрителя.

— А меня зовут Григорий Матвеевич…, прозвище – Боцман, — представился смотритель и вопросительно посмотрел на меня.

— Аааааа, — многознательно протянул я, — тогда, уважаемый Григорий Матвеевич, у меня для вас есть письмо.

Я и протянул ему записку от Наума Лейбовича.

Боцман забрал письмо и указал на место сбоку дома: «Паркуйте свой фургон у конюшни-синхушни и проходите в дом, — потом развернулся и пошел внутрь дома».

А я, в свою очередь, пошел к фургону.

— Ваня, Барсик мы нашли нашего Боцмана, поэтому распрягаем синхов и идём внутрь.

Через тридцать минут мы все сидели около камина: я почесывал подпольного Барсика за ухом и рассказывал о наших приключениях.

— И вот так мы оказались здесь, — закончил я.

— Да уж, какая интересная история — Боцман задумался, а потом продолжил, — Наум Лейбович просил меня встретить вас, подыскать непыльную работенку, а заодно помочь вжиться в это общество. Но я вижу, что вы уже сами замечательно вжились. Учитывая, что подыскивать работу попросту глупо, если вас пригласили в Академию, и это лучшее решение на данный момент с любой стороны. Со своей стороны я могу только подробнее рассказать об этой планете. Как вам такая идея?

— Замечательно, спасибо!

— Тогда давайте начнем наш ликбез с того, что подымемся на маяк. Там это будет гораздо нагляднее.

Боцман встал и двинулся к выходу из дома. А потом мы дружной толпой пыхтели, подымаясь по винтовой лестнице на вершину маяка, в так называемую «фонарную комнату».

— Жилая зона планеты Тартар располагается на трех очень крупных островах или небольших материках (тут мнения географов расходятся), не считая бесчисленного количества мелких островов, — начал свой рассказ Боцман, — причем все эти острова поделены на языковые зоны: русская, индо-китайская и американо-европейская зоны. Наверняка вас спрашивали, где вы хотите приземлится.

— Да, что-то такое припоминаю. Как раз перед тем, как посадить меня в эту одноразовую капсулу, — я с улыбкой выделил голосом слово «одноразовую».

— А меня не спрашивали, ведь я здесь родился, — добавил Иван.

— Как вы знаете, мы с вами находимся на мысе Остюг. Если вы посмотрите на северо-восток, то можете увидеть земли русской зоны. Треть острова занимает Великая Гиблая Топь и «город Василисков». Как понятно из названия там проживают…

— Василиски, — пробормотал я, — не самые приятные соседи.

— Да! Я настоятельно не рекомендую соваться в болото без амулетов от василисков, но мы отвлеклись. Еще отсюда видно Большой центральный тракт и город Акатуй. А за болотом находится Нерчинская пустошь и город Досюльный, но их отсюда не видно. Вся восточная часть острова занята лесами и зачастую это место используется только охотниками.

Я рассматривал путь, который мы прошли и думал, насколько правильным было решение двигаться именно через болото. Если бы я знал, что там настолько опасно, то скорее всего воспользовался бы трактом. Тем временем мы медленно передвигались по часовой стрелке, и я увидел зеленое сияние, которое исходило от небольшого островка.

— Это остров Багрец, — Боцман показал на островок, там находится магический источник, но подробнее о нем тебе расскажут в Академии, тем более что сам я не очень в магии.

Мне пришла в голову отличная идея – проверить магическое зрение, но стало только хуже. Сияние стало настолько нестерпимым, что я прикрыл глаза и побыстрее отключил магическое зрение.

Боцман тем временем продолжал:

— На юге находятся безымянные (а по некоторым данным, Драконьи) острова, а чуть правее Свалка международной военной базы. Как понятно из названия изначально эта была именно военная база, но потом ее забросили и со временем она превратилась в свалку.

— за Свалкой, которая, кстати, расположена в пустыне Браваш, находится город Чёрная Калькутта и больше нет ничего интересного. Прямо перед нами находится остров Русский. Это административный центр планеты. Не в плане того, что эта точка находится в центре планеты, а в том плане, что именно на острове Русский располагается условная власть планеты. Но обстановку они никак не контролируют. Директор Базы редкостная сволочь и подонок, но пожаловаться на него пока нет возможности. Поговаривают, что он на финансировании у Корпорации «Orbis Extract». Про эту шарашку ходят легенды, вплоть до того, что тут всё принадлежит им.

— Откуда они вообще взялись!? Как им удалось столько под себя подмять? — Илья негодовал.

Боцман задумался над ответом: «Не скажу, что мне известно вот прямо всё, но уже многое. Изначально Orbis Extract выросла из старой транснациональной добывающей корпорации, работавшей ещё до полноценной космической экспансии. Она добывала: редкоземельные металлы, уран, платину, промышленные кристаллы, магически активные минералы после пробуждения магии. В этот период компания была неприятной, но обычной: лоббизм, подкуп, плохие условия труда, серые схемы. Следующая их стадия — это космическая экспансия. После открытия стабильных телепортов Orbis Extract стала одной из первых частных структур, которые начали финансировать разведку дальних планет.

Они не строили красивые города и не занимались «благом человечества». Они искали места, где: есть ценные ресурсы, слабый государственный контроль, возможность подкупить местную администрацию, перспектива объявить территорию опасной, допустимость работать без лишних свидетелей. Тогда же внутри корпорации родился главный принцип: «лучший рудник — тот, куда не пускают журналистов, учёных и прокуроров». Но они пошли ещё дальше: третьей стадией стал Тартар-Ω7. Эта планета для Orbis Extract стала идеальной находкой. Сначала все увидели просто мифрил — редкий сверхпрочный металл. Они сразу, вполне легально, приобрели лицензию на пользование недрами у Российской Империи.

Но лаборатории и исследователи Orbis Extract увидели больше: мифрил продлевает жизнь, мифрил взаимодействует с магическими источниками, мифриловые пласты на Тартаре образуют не хаотичные залежи, а структуру, древние руины связаны с драконьей цивилизацией. Именно с Тартара Orbis Extract окончательно превратилась из добывающей корпорации в корпоративно-разведывательную империю.

Формально это был консорциум нескольких компаний, которые занимались освоением удалённых миров. Фактически — структура, которая быстро поняла: в новых колониях законы сильно отстают от прибыли. А при должном умении без них вообще можно обойтись.

— Чем Orbis Extract занимается на самом деле? Я не понимаю, как можно было прощелкать клювом такую деструктивную организацию, — и Илья реально не понимал.

— Они неплохо заметают следы, у них для этого целые подразделения. Настоящая деятельность корпорации гораздо шире. Но эта истина стала нам открываться совсем недавно, когда мы тоже создали свою сеть информаторов на Тартаре. Основная их деятельность на Тартаре незаконная добыча мифрила. По другим направлениям Orbis Extract официально здесь почти не работает. По документам месторождения истощены и они якобы что-то добывают из отвалов и остатков шахт для научных целей. На деле же корпорация: контролирует тайные шахты, использует труд заключённых, вывозит руду под видом отходов, подделывает накладные, подкупает администрацию, скрывает реальные объёмы добычи. Замечены они и в рабстве через долговые контракты. Естественно они никогда не пишут в документах слово «раб», а используют формулировки: долговая отработка, трудовой контракт, компенсационное обязательство, колониальная аренда труда, восстановительный договор, временная передача трудового ресурса.

То есть, Юридически это выглядит как договор. Фактически же человек попадает в шахту, из которой почти невозможно выйти.

— Какая разносторонняя организация! — сарказм Ильи прямо сочился! — я так понимаю, что вы коллега Наума Лейбовича? — Пазл сложился. Илья пристально посмотрел на Боцмана, который рассказывал всё это с явным прицелом, и в прищуре цепкого взгляда, в позе и развороте плеч «на штатских плечах проступали погоны».

Боцман не дрогнул: «Илья, я понимаю твоё раздражение и твоё положение. Про тебя мы вообще не знали, когда поступили первые вопросы к Orbis Extract и пришлось начать распутывать этот клубок. Твоё положение отследил Наума Лейбович. И глупо не учесть этот фактор. Сейчас идёт сбор информации. Нужно не просто ликвидировать эту преступную помойку, но и повыдергивать все корешки, иначе мы век не расхлебаемся.

Сейчас твоя цель – выжить самому и помочь выжить тем, кто рядом. Мы здесь для того, чтобы раскопать всю эту кучу дерьма. Давай твои вопросы из серии: где мы были все эти годы, когда тут на нашей территории строили Тортугу, отложим до лучших времен. А сейчас поделимся информацией и договоримся про связь. Я вообще ещё год назад тихо и мирно занимался нелегалами на территории нашей обширной Родины. Слушать лекцию дальше будем!?

— Извините, Боцман, я всё ещё обтекаю от молниеносного судебного процесса и такого же «нашего суда, самого гуманного суда в мире».

— А вот об этом ты мне напишешь максимально подробно. А сейчас продолжил лекцию о славном предпринимательском пути честного бизнеса Orbis Extract, имеющего «четыреста сравнительно честных способов отъёма» чужой собственности.

Ну тут осталось совсем мелочи из того, что нам уже известно: во-первых, опыты на заключённых. Тартар удобен тем, что заключённые лишены гражданских прав. Orbis Extract использует их для экспериментов: воздействие мифрила на организм, усиление магического резерва, регенерация, перенос драконьей крови, выживаемость в магически активных зонах, совместимость с мифриловыми имплантами, принудительная стабилизация магического источника.

Во-вторых, Охота на драконов и носителей драконьей крови. Это, как выяснилось, тайная программа высшего уровня. Эти суки из корпорации ищут: драконов (только не спрашивайте, откуда на Тартаре драконы и полукровки сейчас. Так то их останков достаточно находят. У меня несколько вариантов версий об этом, детей с драконьей кровью, потомков древних драконьих линий (это если правы те, кто пишет, что драконы на Тартаре были до нашего открытия планеты и развалины городов принадлежат именно им). Ещё проверяют результаты старых экспериментов, гоняются за драконьими яйцами и именно драконьими инкубаторами, фрагментами чешуи, крови, костей. Ну и уж совсем из области фольклора: якобы ищут людей, способных взаимодействовать с мифриловой сетью Тартара.

Одно ясно: для Orbis Extract дракон — не личность. Это мешок с ингредиентами: ключ к новым настойкам и вытяжкам, источник крови, биомагический аккумулятор, компонент технологии, возможный оператор древней системы.

Согласно нашим выводам — сокрытие разумности драконов — это один из главных грехов корпорации. Orbis Extract сознательно поддерживает версию: драконы — редкие, сильные, магически активные животные.

Почему? Потому что если признать их разумными, то: охота на них становится убийством, опыты становятся преступлениями против разумного вида, кровь становится не «ингредиентом», а частью тела разумного существа, дракон получает статус личности, а не биоресурса, старые маги и корпорация оказываются соучастниками геноцида.

А теперь посмотри на северо-запад: громаду тюремной базы отсюда, с высоты маяка, видно, хоть и не очень хорошо. Огромный по нынешним меркам форт возвышается над островом. Эдакая условная администрация, якобы чего-то решающая и контролирующая.

— Почему условная? — спросил я.

— Все три острова, по сути, живут сами по себе, и администрация никак на них не влияет. То есть, если они захотят что-то приказать, то им буквально не к кому будет обратиться. С другой стороны, спорить с ними себе дороже. Именно там ты может потратить свои тюремные рубли. Именно они тебя вывезут с планеты по окончанию срока и так далее.

— Там далеко на запад за островом горный хребет, — показал рукой на запад Боцман, — это американо-европейская зона. Прямо под хребтом находится Большой главный путь, по которому раньше двигались караваны в Академию. Но потом маги что-то начудили, и эта зона стала называться Дьявольский берег. Настоятельно не советую туда соваться! По слухам там постоянно происходит какая-то чертовщина и бегает огромное количество мутировавших тварей.

— А вон там, — Боцман показывал на север, — находится магическая академия и второй источник. На этом наша обзорная экскурсия подошла к концу, поэтому предлагаю нам вернуться к камину.

А мы были и не против. Всё таки маяк находился достаточно высоко над уровнем море и там было прохладно.

Мы вернулись к камину, и Боцман продолжил:

— Изначально я планировал подыскать тебе какую-никакую работу Илья, но поскольку обстоятельства изменились, то рекомендую все-таки отправиться в Академию. Как ни крути – это самый лучший вариант. Маги достаточно уважаемые люди и что ни говори - обеспеченные. Да и с даром надо что то делать. И это единственное место, где обучение идёт системно. Да, потом придется пять лет отработать на заданиях Совета магов. Но это лучше, чем если дар пойдёт в разнос.

Лучше всего зарабатывают маги-аграрии, но даже самый захудалый маг, который может заряжать артефакты, не голодает и имеет с этого свою копеечку, — Боцман вопросительно посмотрел на меня.

— Да, скорее всего мы так и сделаем, но хотелось бы все-таки немного отдохнуть и воспользоваться вашей гостеприимностью, — я в ответ посмотрел на Боцмана.

— О! Это самое малое, что я могу сделать для вас. В конце коридора как раз находится гостевая комната и в ней две кровати, вы можете там спокойно пожить, — Боцман показал вглубь дома, а потом продолжил, — одна проблема, все удобства находятся во дворе. Если вам надо помыться, то придется немного погреть воду, набрав её из бочки.

Ещё завтра обговорим связь на будущее. И последнее, наверно самое главное на данный момент для тебя — Боцман дождался, пока остальные члены нашей команды выйдут, — Илья, ты не виноват, но оказался на острие сразу нескольких крупных и весьма грязных операций в которые втянуты и ряд государств, и коммерческих корпораций, и кучи спецслужб и даже инопланетники. Отсидеться в стороне не получится. Так что сторону придется выбрать и двигаться согласно расписанным нотам.

— Боцман, я не против, но хотелось бы подробнее про список игроков, про «фишки» на игровом столе, ну и поточнее про то, кого вы представляете сами. И как вы видите моё участие в «вечеринке».

И учтите, что человек я крайне недоверчивый. Я вас нашел и вообще разговариваю только потому, что полностью доверяю Науму Лейбовичу, а ему полностью доверяет мой дядя. Я не отказываюсь вступить в бой бойцом, но абсолютно точно не готов сражаться вслепую. Но сегодняшнее откровение про Orbis Extract я оценил.

Уже вечерело, поэтому мы решили закончить разговор и все разошлись по своим делам. Я с Барсиком пошел смотреть на комнату, а Иван побежал мыться.

Комната оказалось не очень большой. Две кровати, шкаф, тумбочка стул. Но зато кровати были застелены, имели какой-никакой матрас. Надо будет помыться, поужинать и можно ложиться спать. Но когда я вышел на улицу, то обомлел.

— Ваня! Совесть поимей, сказали же, что воды мало!

Иван сидел в бочке по горло. Его лицо было расслаблено, а из воды шло много пузырей. Прямо джакузи.

Этот маленький прохиндей от удивления подпрыгнул и зачастил с объяснениями:

— Илья, я не брал воду.

— Ага и откуда она взялась?

— Так я накастовал её из морской, испарив соль. Потом нагрел.

Я подошел к бочке и потрогал воду, она была прямо горячая. А потом я включил магическое зрение и обомлел. Иван одной рукой подогревал воду, а второй рукой запускал пузырьки. В магическом зрении это выглядело как ядерный реактор в одной отдельной взятой бочке. Магическая вода, огонь и ветер. Ну дракончик, ну даёт.

— Так, заканчивай с водными процедурами, но далеко не уходи, я тоже хочу.

А потом вышел Боцман и позвал нас на ужин.

Глава 7

Многое становится на свои места, жаль что эти места в такой ж…

«Если вам кажется, что всё пошло ко дну, не спешите радоваться — возможно, это не дно, а всего лишь первый этаж подвала».

Порт Острова магов. Служебный модуль передвижной ярмарки Orbis Extract. Передвижной штаб экстракторов.

Снаружи модуль выглядел безобидно. Яркая вывеска. Дешёвые амулеты. Лавка с алхимическими добавками. Игрушки для детей. Сладости, от которых у взрослых болели зубы, а у продавцов росла выручка.

Внутри всё было иначе.

За двойной стенкой, куда не вели никакие двери для покупателей, находилась узкая комната без окон. Стол. Три кристалла связи. Карта Тартара. Несколько зелёных отметок. И эмблема в виде шестерёнки, которую здесь никто не называл логотипом.

Координатор Тартарского узла Orbis Extract смотрел на донесение и молчал.

На экране висели четыре строки:

«Илья Марс-Коренёв. Прибыл к мысу Остюг.

Сопровождение: мальчик, предположительно носитель драконьей линии.

Сопровождение: животное, вероятно левеллин под мороком.

При объекте могут находиться архивы Белобородько».

— Подтверждение по мальчику? — спросил координатор.

— Неполное, — ответил человек у правого кристалла. — Сведения от наблюдателя в Акатуе, от скупщика трофеев и косвенно от источника в группе спасённых магов. Было применение драконьей крови. Мальчик скрывает внешние признаки. Возраст не соответствует виду.

— Левеллин?

— Тоже неполное. Но несколько свидетелей видели крупного серого кота с аномальной реакцией на магические потоки. Один из наших наблюдателей утверждает, что животное меняло форму.

Координатор медленно провёл пальцем по карте.

— Марс-Коренёв сам по себе был остаточным риском от операции на Драк-Тубан. Теперь он идёт вместе с возможной драконьей линией, левеллином и архивом Белобородько. Прекрасно. Просто праздник управляемых последствий.

Из левого кристалла раздался мягкий голос:

— Верхний контур требует устранения риска.

— Верхний контур далеко, — сухо сказал координатор. — А Тартар здесь. Убьём Марс-Коренёва — потеряем мальчика. Убьём мальчика — потеряем материал. Убьём левеллина — получим только тушу, а нам нужен живой резонатор. Сожжём архив — не узнаем, что Белобородько успел передать.

— Значит, захват?

— Захват. Но не в порту Академии и не на острове магов. Там слишком много глаз. Вильямс уже отправил яхту.

— «Белая цапля». Капитан Самюэль Пейтон. Помощник Изосим Котомкин. Выход подтверждён.

Координатор посмотрел на карту мыса Остюг.

— Судно должно взорваться до швартовки.

Человек у правого кристалла поднял голову.

— До швартовки?

— Именно. Марс-Коренёв не должен попасть на борт. Если он погибнет, мы потеряем связку с остальными весьма товарными и дорогостоящими объектами. Если он доберётся до Академии, мы потеряем объект. Значит, ломаем маршрут, но оставляем объект на берегу.

— А экипаж?

— Расходный фон.

— Совет магов?

— Брентон обеспечит шум. Версия: неизвестный опасный адепт, нестабильный дар, внутреннее расследование, временный запрет на выход судов. Чем больше бюрократии, тем лучше.

— Объект пойдёт сушей?

— Обязательно пойдёт. Такие не сидят на месте. Тем более рядом ребёнок. Они выберут обходной путь, где нет прямой защиты Академии.

Координатор поставил на карте новую зелёную отметку.

— Разверните наблюдателей на дорогах к Акатую, у переправы и дальше к Чёрной Калькутте. Ловцов не светить. Чистильщиков держать в резерве. Марс-Коренёв нужен живым. Мальчик — живым. Левеллин — живым.

Он помолчал и добавил:

— Мёртвыми они стоят слишком дёшево.

Мыс Остюг. Маяк

Утро началось подозрительно хорошо.

Я проснулся на нормальной кровати. Не на земле, не в фургоне, не под телегой, не в пещере рядом с существами, желающими мною пообедать, а именно на кровати. Под головой была подушка, сверху — одеяло, рядом — довольный Барсик, отжавший у меня приличную часть кровати и развалившийся так, будто это его маяк, его комната и вообще весь мыс Остюг оформлен на него по наследству.

Ваня спал на второй кровати, укрывшись с головой. Из-под одеяла торчала только пятка и край хвоста, который он, кажется, снова забыл убрать мороком.

— Ваня, — тихо прошептал я, — хвост!

Одеяло дёрнулось.

— Я не сплю, — донеслось оттуда.

— Конечно. Ты просто изображаешь древнюю драконью форму отдыха.

— Угу, — хвост исчез.

Барсик открыл один глаз, посмотрел на меня с явным осуждением и снова закрыл. Видимо, в его картине мира воспитание младших драконов не входило в обязанности порядочного кота.

После вчерашнего ужина у Боцмана, организм пытался вспомнить, что такое сытость. А мозг — что такое отсутствие немедленной угрозы. Получалось плохо. На Тартаре, как я уже успел понять, если тебя прямо сейчас никто не режет, не травит, не продаёт, не жрёт, не сдаёт как товар в Orbis Extract и не пытается скормить болотной твари, это не значит, что всё хорошо. Это значит, что ты просто чего-то не заметил.

Я спустился в общий каминный зал. Боцман был уже на ногах.

— Давай позавтракаем и попробуем нарисовать твои планы на будущее.

Боцман принёс поднос с кашей, тарелки с сыром и одуряюще пахнущим свежим хлебом, интересно откуда? Значит какая то связь с городом есть.

Мы поели и расположились у камина.

— Я готов слушать, услышать и принять решение, — и я действительно был готов, — Не будем рубить собаке хвост по частям!

Боцман хмыкнул: «Вот смотри. Мы, а говоря «мы», я имею в виду контору твоего дядюшки, получили информацию по Тартару несколько лет назад. Почему не раньше — вопрос ни ко мне. Сейчас этим очень плотно занимаются в метрополии.

Я точно знаю, что твой дядя привлекал тебя к своей работе, то есть навык у тебя имеется. Но давить не буду. Захочешь учавствовать — скажешь. Но напомню, что по факту — ты уже участвуешь. Мы ещё не поняли, почему Orbis Extract за тебя так схватились, но такие данные к нам уже просочились. Наших людей на планете пока немного, но они есть и первые результаты тоже есть.

Всё осложняется тем, что за все эти годы Orbis Extract создала свою огромную сеть информаторов, которые якобы сами сбились в сообщество, называемое «экстракторы». У них многоуровневая структура.

— Почему их называют именно «экстракторами»?

— Слово двусмысленное и очень удачно раскрывающее именно суть их деятельности. Официально же Orbis Extract «извлекает ресурсы». Но на Тартаре это слово стало синонимом ужаса и преступлений за которые никто не несет ответственности: незаконно извлечь руду из земли, извлечь кровь из дракона, насильно выдрать магический источник из человека, украсть ребёнка из семьи, ну и самое распространенное: «извлечь» свидетеля из жизни.

Их знак — зелёная шестерёнка — вовсе не официальный логотип Orbis Extract для широкой публики. Зелёная шестерёнка — полевой знак. Его используют: на ящиках, на кристаллах связи, на жетонах полевых групп, на ярмарочных контейнерах, на амулетах отслеживания, на упаковках специальных препаратов, на документах закрытых перевозок.

— Почему именно шестерёнка, да ещё зелёная? — мне действительно было интересно.

— Ну это как бы символ промышленности и символ механизма, но главное — он символизирует, что ресурс должен быть встроен в систему. Зелёная она, скорее всего потому, что мифриловые микрочастицы дают зеленоватое свечение и зелёный цвет связан с биопрограммами. На Тартаре зелёная шестерёнка стала знаком страха.

Структура экстракторов на Тартаре весьма разветвленна. Верить нельзя никому. Самый нижний слой — наблюдатели. Туда они вербуют трактирщиков, лавочников, зельеваров, портовые грузчиков, паромщиков, врачей и фельдшеров, скупщиков трофеев, владельцев постоялых дворов, мелких (а иногда и не мелких) чиновники, учителей в посёлках. От них многое и не требуется: послушать и пересказать слухи, посмотреть на детей с магическим взглядом, если есть хоть слабенькие способности или через амулет, отметить магические всплески и засечь место, докладывать о левеллинах и другой «интересной» фауне, передать сведения о странных новеньких, сообщать о людях, скрывающих имплант.

Они могут даже не знать, что работают на Orbis Extract. Им платит «торговый представитель», «ярмарочный управляющий» или «скупщик редкостей».

Дальше идут скупщики информации. Вот это уже осознанные посредники! Они платят за конкретные сведения: «ребёнок с чешуёй», «маг с необычными способностями», «старик, лечащий драконьей кровью», «кот с заячьими ушами», «руины, которые светятся ночью», «у кого-то видели древние амулеты». Они не всегда участвуют в силовых операциях. Их задача — собрать карту целей.

Ну а дальше — ловцы. Именно их местные чаще всего и называют экстракторами. В ловцы чаще всего идут бывшие охотники, наёмники, маги-поисковики, звероловы, следопыты, бывшие военные, беглые преступники на службе у корпорации.

Их задача — найти и обязательно взять живым. Особенно живым! Потому что кровь, магический источник, мозг, память, реакция на мифрил — всё это ценнее, пока объект не испорчен, — лицо Боцмана перекосило и он рефлекторно потер небольшой шрам на щеке. Видно было, что это что-то личное. Но лезть со своим любопытством я не стал. А он продолжил.

— Дальше — перевозчики. Они доставляют «ценные активы» дальше. Используют разные способы: караваны синхов, пиратские суда, закрытые фургоны, портовые склады, ярмарочные обозы, шахтные вагонетки, медицинские капсулы, фальшивые тюремные этапы.

Документы на «груз» оформляют как на больного заключённого, должника, мага, признанного якобы опасным, животное, биоматериал, груз для лаборатории, трофей охотничьего братства.

И последняя группа — чистильщики. Это уже почти прямые люди Orbis Extract. Они появляются, когда что-то пошло не так. Их задачи: убрать свидетелей, сжечь строение, взорвать судно или другой объект, подделать или заменить документы, убить посредников, зачистить лабораторию, подставить какую-нибудь местную банду, распространить ложную версию событий.

Местные не разделяют корпорацию, ловцов, скупщиков и лаборатории. Для них все они — экстракторы.

Это пока самое главное и самое достоверное из всей имеющейся информации. У нас, к сожалению, практически нет людей в Академии магических практик. А там, судя по всему тоже не всё в порядке. Поэтому я тебе предлагаю побыть глазами и ушами Имперской Службы безопасности в Академии магических практик, — жестко сказал Боцман и пристально взглянул мне в глаза. — Мы же будем копать и в сторону твоей затейливой истории, как ты вот так сходу стал агентом Службы безопасности Конфедерации Великого Турана.

Думал я не долго. Мне нужно не просто выбраться отсюда, мне нужно было отмыть свою репутацию, а в одиночку я этого не сделаю. Кроме того, меня не просто жгла, меня сжирала ненависть на тех людей, которые посчитали нужным так меня подставить. Да и не понятно, что от меня вдруг понадобилось Orbis Extract!

— Я в деле, — твёрдо произнес и собрался идти писать большую докладную по своему феерическому делу. На душе стало полегче. Я был уже не один! У меня вдруг образовалась странная, но семья: я, мой брат-дракон и разумный, но не говорящий кот. И меня подвели к людям за спиной которых стояло государство! А жизнь-то налаживается!

— Постой! — окликнул меня Боцман, — давай так, напишешь всё по своему делу и собирайтесь, вызывайте яхту магов. Фургон можешь пока оставить у меня. Вот это вот носи постоянно на себе, — он протянул мне металлическую подвеску с кристаллом. — Это средство связи. У кристалла 56 ячеек, куда вводишь код лиц с которыми собрался общаться. Мой код «боцман» в первой ячейке.

В комнате я долго и нудно писал всё что знал или предполагал по своему делу. Всё как учили меня ещё на практики в военной прокуратуре. Я там заделался «великим бюрократом», как острили в мой адрес следователи. Они же за помощь по документам меня на БТРе прокатили.

Ну что ж, пора двигаться дальше. Я сел, достал из внутреннего кармана аккуратно сложенные листы магической бумаги, которые подарил Лиам Вильямс, и задумался.

Магическая бумага выглядела обманчиво просто. Тонкая, чуть шероховатая, с едва заметными серебристыми прожилками. На ощупь — как хорошая дорогая бумага из старых фильмов, где люди ещё писали ручками, подписывали контракты и верили, что бумажный документ способен кого-то остановить. Ха-ха три раза!

По словам Лиама, написать можно было только тому, кого хорошо знаешь и можешь представить. Бумага многоразовая, но не вечная. Со временем магические свойства исчезают. С магией оно как с бюрократией: вроде бы чудо, а всё равно без правильного адресата не работает.

Я положил лист на стол, взял карандаш Боцмана и начал писать:

«Господин Вильямс. Это Илья Марс-Коренёв. Мы добрались до мыса Остюг. Находимся у смотрителя маяка. Готовы последовать на Остров магов и в Академию. Со мной мой брат Иван и наш кот. Просим прислать за нами судно, если ваше предложение ещё в силе».

Я посмотрел на слово «кот». Барсик, не открывая глаз, фыркнул.

— А что ты хотел? — спросил я. — Не писать же: «с нами редкое шибко-разумное магическое существо, за которое половина местных алхимиков продаст родную бабушку, а вторая половина сначала продаст, потом украдет обратно и продаст повторно».

Барсик издал короткое: «Мрррр Муаааамав!.

— Согласен, «Кот» звучит надёжнее!

Бумага чуть потеплела, буквы вспыхнули синеватым огнём и исчезли. Я почувствовал лёгкий укол в пальцах, словно лист забрал не чернила, а крохотную часть моего внимания.

— Всё? — спросил Ваня, заглядывая на бумагу из-за моего плеча.

— Ну, письмо вроде ушло.

— Лиам пришлёт яхту?

— Надеюсь.

— А если не пришлёт?

— Тогда будем думать.

#и: — вероятность необходимости думать оценивается как высокая.

#я: — тебя никто не спрашивал.

#и: — тем не менее.

Я вздохнул. Имплант, конечно, вернулся к жизни. Но вместе с музыкой, картами и библиотекой Наума Лейбовича вернулся ещё и этот электронный хам с замашками преподавателя логики.

Ответ пришёл через час. На листе проступили строчки: «Илья, рад, что вы добрались. Яхта «Белая цапля» уже вышла. Капитан Самюэль Пейтон, помощник Изосим Котомкин. Должны быть у мыса до полудня. Ждите у маяка. На острове поговорим подробно. Лиам».

— «Белая цапля», — прочитал Боцман, когда я показал ему ответ. — Знаю такую. Быстрая. Магический двигатель, парусное дублирование, корпус лёгкий. Пейтон — нормальный капитан. Не герой, не дурак, а это на Тартаре почти высшая похвала.

— А помощник?

— Котомкин? Видел пару раз. Мрачный тип. Русский. Руки как якоря. Если такой улыбается, значит, либо у него праздник, либо он сейчас кого-то ударит.

— Обнадёживает.

— На Тартаре улыбчивым верят только покойники, — философски заметил Боцман. — Да и те недолго.

К полудню мы поднялись на площадку маяка. Боцман вытащил подзорную трубу, Ваня щурился в сторону моря, Барсик сидел у меня на плече в облике обычного потрёпанного, но очень крупного кота и делал вид, что вся эта суета ниже его достоинства.

Море было почти спокойным. Лёгкая волна, синяя вода, белая пена у камней, далеко — паруса. Я поймал себя на мысли, что если убрать из картины планету-тюрьму, заговоры, рабские шахты, магов-предателей и корпорацию, которая, кажется, торчала из каждого второго куста и из под каждого первого камня, то вид получался почти открыточный.

— Идёт, — сказал Боцман, не отрываясь от трубы. — Вон она. Видишь белый парус?

Я увидел. На горизонте к мысу приближалась яхта. Изящная, узкая, с высокими мачтами. Даже отсюда было понятно: судно не из тех корыт, на которых местные перевозят картошку, беглых каторжан и надежду на лучшее будущее.

— Красота! — вздохнул я.

И в этот момент яхта взорвалась. Не «бахнула». Не «что-то загорелось». Именно взорвалась.

Сначала вспышка — бело-синяя, неправильная, магическая. Потом глухой удар дошёл до маяка и ударил в грудь. Над водой поднялся столб пара, щепок, обломков и огня. Паруса разорвало в клочья. Корпус яхты переломился, как сухая лучина.

— Твою мать! — рявкнул Боцман.

Ваня побледнел. Барсик выгнул спину и зашипел так, что я впервые за всё время поверил: кот может быть оружием массового психологического поражения.

— Вниз! — скомандовал Боцман. — Быстро! Лодку на воду!

Мы скатились по лестнице почти бегом. Я успел только схватить револьвер, сумку с аптечкой и проклясть всех неизвестных богов технического обслуживания, магического судоходства и безопасности пассажирских перевозок.

Лодка у Боцмана оказалась не лодкой, а маленьким деревянным чудом, собранным из упрямства, просмолённых досок и ненависти к окружающей действительности. На корме стоял старый магомеханический движок, который кашлянул, плюнул дымом и вдруг заработал.

— Садись! — Боцман толкнул меня на банку. — Ваня, держись за борт! Кот пусть не мешает!

Барсик оскорблённо мявкнул.

— Потом жаловаться будешь! — рявкнул Боцман. — Сейчас спасаем живых!

Лодка рванула от берега.

До места взрыва мы добрались быстро, но всё равно слишком поздно для хороших новостей. На воде плавали обломки. Куски дерева, обрывки паруса, ящики, какая-то металлическая рама, перевёрнутый спасательный круг. В воздухе стоял запах гари, соли и палёной магии. Последнее я раньше не нюхал, но почему-то сразу понял: это оно. Как озон после грозы, только с привкусом железа и спёкшейся крови.

— Слева! — крикнул Ваня.

В воде барахтался человек. Он держался за доску, но явно терял силы. Боцман крутанул руль, я перегнулся через борт и едва не улетел следом.

— Держись! — заорал я.

Человек поднял голову. Лицо в крови, волосы прилипли ко лбу, глаза мутные.

— Не ори, — прохрипел он. — Я и так, видишь, несколько занят, пытаюсь выжить.

— Капитан? — спросил Боцман.

— Пейтон, — выдавил тот. — Самюэль Пейтон. Если вы ангелы, то я разочарован.

— Не ангелы, — сказал я, хватая его за ворот. — Хуже. Пассажиры!

Вдвоём с Боцманом мы втащили капитана в лодку. Он был жив, но выглядел так, будто его сначала взорвали, потом утопили, потом передумали и решили дать шанс пожалеть о том, что выжил.

Ваня уже шарил по нему руками, проверяя потоки.

— Рёбра, ожог, сильный удар головой. Жить будет, если не начнёт снова геройствовать.

— Никогда не геройствовал, — прохрипел Пейтон. — Я за деньги работаю.

— Разумный человек, — одобрил Боцман.

— Помощник был? Или ещё кто? — спросил я.

Капитан попытался подняться, но Ваня прижал его ладонью к лавке.

— Изосим, — выдохнул Пейтон. — Помощник. Котомкин. Был у двигателя.

Мы переглянулись. У двигателя. То есть там, где рвануло.

— Ищем, — коротко сказал Боцман.

Следующие десять минут растянулись, как допрос у скучающего следователя. Мы лавировали между обломками. Я вглядывался в воду так, что глаза начали слезиться. Ваня вдруг закрыл глаза, вытянул руку и повернулся к северу.

— Там, — сказал он. — Слабый магический очаг. Почти гаснет.

— Показывай!

Мы нашли Котомкина у обломка мачты. Он был без сознания. Огромный мужик, борода в саже, куртка разорвана, одна рука висит неправильно, на боку — страшный ожог с зелёными искрами по краю.

— Плохо, — прошептал Ваня.

— Дотащим, — сказал я.

— Илья…

— Дотащим!

Котомкина вытаскивали втроём. Даже без сознания он весил как грешная совесть всего Совета магов. Боцман матерился так цветисто, что у меня юридическая латынь постыдно свернулась в уголке и притворилась мёртвой. Барсик неожиданно вцепился когтями в рукав помощника и помогал тянуть, хотя выглядело это скорее как попытка кота утащить мамонта.

Когда Котомкин оказался в лодке, Ваня резко побледнел.

— У него в ране остаточный узор от взрывчатого заклинания. Если не снять, он сгорит изнутри.

— Сможешь?

— Попробую.

— Делай.

Ваня положил ладони над ожогом. На мгновение по его коже проступила чешуя. Я закрыл его собой от капитана, хотя Пейтон, кажется, видел сейчас только внутреннюю сторону своих век.

Маленькие пальцы Вани с коготками дрожали. Воздух над раной закрутился, будто его тянули невидимой ложкой. Зелёные искры сопротивлялись. Барсик вдруг подошёл ближе, положил лапу на руку Вани и тихо замурчал. Не мурлыкнул — именно замурчал — низко, глубоко, с вибрацией, от которой у меня заныло в зубах.

Узор на ране вспыхнул и рассыпался. Котомкин захрипел.

— Живой, — сказал Ваня и обессиленно сел на дно лодки. — Но ему нужен покой. И вода. И чтобы никто больше ничего не взрывал хотя бы час.

— На Тартаре такие просьбы считаются роскошью, — буркнул Боцман, разворачивая лодку.

К берегу мы шли быстро. Очень быстро. Но всё равно казалось, что лодка тащится, как чиновник к нежелательному разрешению вопроса.

Капитан хрипел на дне, Котомкин то проваливался, то снова цеплялся за возможность дышать, Ваня сидел рядом с ним белый как мел и держал ладони над страшным ожогом. Барсик стоял на носу лодки, выгнув спину, и не сводил глаз с горящих обломков.

У самой пристани волной к камням прибило крупный кусок обшивки.

Боцман уже собирался помогать мне вытаскивать раненых, но вдруг замер.

— Стой.

— Что?

— Не трогай.

Я посмотрел туда, куда он показывал.

Обломок был чёрный, искорёженный, с рваными краями. Сначала я решил, что это просто часть борта или днища. Потом заметил на внутренней стороне серую клейкую массу. Она размазалась по металлу неровным пятном, будто кто-то прилепил туда ком глины, а потом этот ком пережил очень плохой день.

— Это что ещё за дрянь? — спросил я.

Боцман присел рядом. Руками не трогал. Только наклонился, понюхал и резко отстранился.

— Пластик.

— Пластик?

— Пластичное взрывчатое вещество. Военное. Или сделанное по военным рецептам. На Тартаре такого добра хватает. Со старых складов, со Свалки, от контрабандистов. Но само по себе оно не липнет к днищу яхты и не решает: «А не взорваться ли мне красиво к полудню?»

Я включил магическое зрение. И тут увидел. В серой массе тлели остатки узора. Не огненного. Не защитного. Тонкая, почти распавшаяся сетка — как паутина из зелёных искр, вплавленная в вещество и уходящая в обугленный металл. Несколько линий уже погасли. Одна ещё пульсировала.

— Там был магический контур, — сказал я. — Таймер?

— Или дистанционный запуск, — мрачно ответил Боцман. — Но скорее таймер. Слишком ровно сработало на подходе.

— То есть это точно не авария.

— Конечно не авария. Аварии обычно не мажут взрывчаткой по днищу.

Я сглотнул и посмотрел на море. Там ещё дымились остатки «Белой цапли».

— Значит, нас пытались убить.

Боцман поднял на меня глаза.

— Нет.

— В смысле — нет?

— В смысле, если бы хотели убить именно тебя, рванули бы позже. Через десять минут. Когда яхта причалила бы, вы поднялись на борт, отошли от берега — и все красиво ушли бы на дно. Ты, Ваня, кот, экипаж, вещи, свидетели. Море всё спишет.

У меня внутри всё захолодело.

— Тогда зачем?

Боцман посмотрел на серое пятно, потом на раненых в лодке, потом снова на море.

— Загон.

— Что?

— Тебе показали: морем нельзя. Безопасная дорога закрыта. Теперь ты сам полезешь туда, где тебя удобнее взять. По суше. Через переправы, тракты, порты, лавки, постоялые дворы и прочие места, где у экстракторов уши торчат из каждой щели.

Я молчал. Барсик тихо зашипел.

— То есть яхта была не целью, — наконец сказал я.

— Яхта была дверью, — ответил Боцман. — Её захлопнули у тебя перед носом.

Он выпрямился и резко кивнул на дом:

— Всё. Потом думать будем. Сейчас тащим живых, пока они ещё живые.

На маяке началась возня. Боцман раскрыл сундук с лекарствами, который, по-моему, собирали ещё при первом заселении планеты. Там были бинты, склянки, сушёные травы, шприцы, амулеты и бутылка с надписью «не пить, даже если очень хочется».

— А если очень-очень хочется? — спросил я.

— Тогда сначала завещание напиши, — отрезал Боцман.

Пейтона уложили на кровать в гостевой. Котомкина — на стол в большой комнате, потому что кровать под ним могла просто капитулировать. Ваня возился рядом, подавая то воду, то повязки, то какие-то порошки из запасов Григория Матвеевича. Барсик сидел у двери и сторожил так, что даже сквозняк, кажется, обходил комнату стороной.

Капитан пришёл в себя первым: — Где я?

— На маяке, — сказал я. — Мыс Остюг. Ваша яхта уничтожена.

— Заметил, — хрипло ответил Пейтон. — Изосим?

— Жив.

Он закрыл глаза: «Хорошо!».

— Кто вас взорвал?

— Если бы я знал, — Пейтон поморщился, — я бы перед смертью хотя бы успел плюнуть в нужную рожу.

— Перед смертью отменяется, — сказал Ваня от стола. — У вас сотрясение, ожог и трещина ребра. Теперь только лежать.

Пейтон приподнял бровь: «Маленький доктор!?».

— Зато злой, — сказал я. — Лучше слушать.

Котомкин очнулся ближе к вечеру. Сначала просто открыл глаза. Потом посмотрел в потолок. Потом на нас. Потом спросил: «Судно?».

— Нет нашей больше красавицы, — сказал Пейтон с соседней кровати. — Есть мы. И это уже неожиданно щедро.

Котомкин медленно повернул голову: «Пассажиры?».

— Один новый адепт, — сказал я. — Один младший брат. Один кот. Комплект нестандартный, но зато почти без багажа.

Барсик оскорблённо мяукнул. Видимо вспомнил свою меховую постилку и два стальных тазика, которые у него были за миски.

— С багажом, — поправился я. — У нас кот состоятельный.

Котомкин попытался усмехнуться, но закашлялся.

— «Белая цапля» была яхтой господина Лиама Вильямса, — сказал он, когда отдышался. — Нас отправили забрать нового адепта. На борту были я и капитан. Больше никого.

— Взрыв произошёл у двигателя? — спросил Боцман.

Котомкин кивнул.

— Магический накопитель пошёл вразнос. Но сам он так не мог. Перед выходом я проверял контур. Чистый был. Стабильный.

— Значит, вмешательство.

— Значит, да.

Я присел рядом:

— Перед отплытием происходило что-то странное?.

Котомкин посмотрел на Пейтона. Тот едва заметно кивнул.

— Было, — сказал помощник. — Рейсом очень интересовался один член Совета магов. Абхай Брентон. Смуглый британец, с индийской кровью. Всегда в белом, говорит так, будто каждое слово продаёт отдельно и втридорога. Спрашивал, кого забираем, когда выходим, кто на борту, какой маршрут.

— И вы сказали?

Пейтон скривился:

— Я не идиот. Сказал: обычный рейс по поручению господина Вильямса. Без подробностей. Но когда член Совета спрашивает, ты не можешь просто послать его в море. Море обидится.

— Потом вокруг яхты крутились его помощники, — продолжил Котомкин. — Двое. Один высокий рыжий, другой лысый, с татуировкой на шее. Делали вид, что ищут грузчика. Потом выяснилось, что грузчик им не нужен.

— И ещё ярмарка, — сказал Пейтон.

— Какая ярмарка?

— Передвижная благотворительная ярмарка от Orbis Extract, — ответил капитан. — Открылась в порту вне срока. Обычно они приходят раз в месяц, а тут — внезапно, за день до нашего выхода. Палатки, лавки, зелья, инструменты, амулеты, дешёвые сладости для детей и дорогие ловушки для взрослых идиотов.

У меня внутри неприятно похолодело: зелёная шестерёнка, экстракторы, Orbis Extract…Взрыв яхты Лиама мог быть именно операцией чистильщиков, проведённой через портовых агентов и ярмарку Orbis Extract.

Ваня молча посмотрел на меня. По лицу у него ничего не изменилось, но я уже умел замечать. Плечи стали чуть выше. Пальцы сжались. Барсик поднялся и тихо подошёл к нему, боднул головой в колено.

— То есть, — медленно сказал я, — рейсом интересовался член Совета магов. Вокруг судна крутились его люди. В порту внезапно всплыла ярмарка Orbis Extract. После этого яхта взорвалась на подходе к мысу.

— Совпадение, — сказал Боцман. — На Тартаре все совпадения такие. Сначала совпадают факты, потом трупы.

Я достал лист магической бумаги. Рука в ярости почему-то держала пергамент ровнее, чем в спокойствии: «Господин Вильямс. “Белая цапля” взорвана на подходе к мысу Остюг. Капитан Самюэль Пейтон и помощник Изосим Котомкин живы, ранены, находятся у смотрителя маяка на мысе Остюг. По их словам, перед отплытием рейсом интересовался член Совета магов Абхай Брентон; вокруг яхты были замечены его помощники; в порту вне срока открылась передвижная ярмарка Orbis Extract.

На обломке днища обнаружены остатки пластичного взрывчатого вещества с магическим контуром таймера или дистанционного запуска. Взрыв был диверсией. Мы живы. Илья».

Буквы исчезли.

Ответ пришёл не сразу. Мы успели перевязать Котомкина, напоить Пейтона какой-то гадостью из бутылки «не пить» — Боцман уверял, что в малых дозах это лекарство, а в больших помогает не переживать о последствиях, — и поужинать молча.

Потом бумага вспыхнула: «Илья. Если заряд сработал до швартовки, это похоже не на попытку убить вас, а на попытку сорвать эвакуацию и оставить вас на материке. Оставайтесь на месте. Я попытаюсь добиться второго судна».

Через двадцать минут появилось второе сообщение:

«Не выходите в море. Ситуация хуже, чем я думал. Совет требует внутреннего расследования. До его окончания суда Академии не выпускают без согласования. Брентон заявил, что взрыв мог быть связан с «опасным адептом с неизвестным магическим даром».

Я не уверен, что смогу быстро прислать помощь.

И ещё. Чёрн считает, что это могло быть не покушение на вас, а срыв маршрута. Если бы целью была ваша смерть, заряд, вероятнее всего, сработал бы после посадки на борт. То, что яхту взорвали до швартовки, может означать другое: вас хотят оставить на материке и вынудить двигаться сушей.

Будьте крайне осторожны. Не доверяйте случайным проводникам, ярмарочным обозам, портовым служащим и людям, которые сами предлагают помощь.

Чёрн предупреждён.

Лиам».

Я перечитал сообщение дважды. Потом третий раз.

В юридической академии нас учили: если документ вызывает желание бить автора головой о стол, надо перечитать его спокойно и найти, кто в нём настоящий мерзавец.

Здесь автор мерзавцем не был. Мерзавцы стояли между строк.

— «Опасным адептом с неизвестным опасным магическим даром», — повторил я. — Это они обо мне или о Ване? — мы сидели на ступеньках маяка и пытались проанализировать ситуацию, раненые спали в доме.

— Оба варианта плохие, — сказал Боцман.

— Мне нравится третий: «обо мне, Ване и коте».

Барсик гордо поднял голову.

— Нет, тебя они пока вроде должны считать котом, — сказал я. — Не расстраивайся. Это наше стратегическое преимущество.

— Мря. Вуаааааааа! Ррррр!

— Да, я тоже считаю, что они дебилы.

Глава 8

Эх, дороги! Пыль да туман…

«Мужчина, ну шо же вы так убиваетесь?

Вы же так никогда не убьётесь!».

Мыс Остюг. Маяк

Спали в ту ночь плохо все.

Точнее, Пейтон и Котомкин как раз спали хорошо, потому что Боцман влил в них что-то из бутылки с надписью «не пить, даже если очень хочется». На мой осторожный вопрос, не противоречит ли это инструкции на бутылке, Григорий Матвеевич ответил, что инструкция написана для идиотов, а он дозировку знает.

Я не стал спорить. На Тартаре человек, который знает дозировку, автоматически переходил в категорию очень уважаемых специалистов.

Ваня сидел у окна и смотрел на море.

Как-то пристукнуто тихо сидел.

Барсик устроился рядом с ним на подоконнике, хвостом прикрыв Ванину ладонь. Со стороны это выглядело умилительно. Если не знать, что один из них дракончик, второй — левеллин под видом облезлого кота, а за окном где-то в темноте ещё дымят обломки яхты, которую взорвали специально, чтобы мы не смогли попасть в Академию.

— Илья, — наконец сказал Ваня. — Думаешь, они знают?

— Что именно?

Он даже не повернулся.

— Про меня. Про Джокера. Про дедушкин архив.

Я сел рядом на лавку. Дерево скрипнуло так жалобно, будто тоже хотело участвовать в разговоре, но передумало.

— Не знаю, Вань. Но подозревают точно.

— А если знают?

Я посмотрел на его профиль. На обычное человеческое лицо, на которое он снова накинул морок. На слишком взрослые глаза. На пальцы, сжатые так, что костяшки побелели.

— Тогда сидеть здесь и ждать — плохая идея.

— И плыть — плохая, — тихо сказал он.

— Плыть — теперь вообще не идея. Плыть — это добровольно залезть в коробку с надписью: «Дорогие экстракторы, мы сильно постарались не опаздывать».

Барсик издал короткое одобрительное:

— Мрррвуаааа!

— Да, — сказал я. — Формулировка юридически безупречна.

Боцман вошёл без стука. Видимо, у людей, которые живут на маяках и периодически спасают контуженных капитанов и их помощников из взорванных яхт, со стуком отношения складываются неважно.

В руках он держал карту.

— Не спите?

— А вы как догадались?

— У вас лица такие, будто вы всю ночь думали. На Тартаре это вредная привычка. От неё люди сначала умнеют, потом начинают замечать лишнее, потом долго не живут.

Он положил карту на стол и придавил углы кружками.

— Значит так. Море закрыто.

— Это мы уже поняли, — сказал я.

— Нет, — Боцман ткнул пальцем в сторону окна. — Вы поняли, что яхту взорвали. А надо понять другое. Вам закрыли не море. Вам закрыли простую и относительно беспроблемную дорогу. Разница существенная.

Я подошёл к столу.

— То есть нас не просто пугают.

— Нет. Вас ведут. Направляют. Сначала убрали безопасную доставку. Потом через Совет магов заблокировали суда Академии. Теперь, если вы хотите добраться до Острова магов, вам остаётся суша, переправы, порты и чужие караваны.

— А там наблюдатели, скупщики, ловцы и прочий зоопарк.

— Именно.

— Звучит так, будто идти туда не надо.

— Не надо, — согласился Боцман. — Но оставаться здесь тоже нельзя.

Ваня повернулся:

— Почему?

Боцман посмотрел на него мягче, чем обычно. Удивительное зрелище. Почти как увидеть, как гранитная скала пытается изобразить заботливую тётушку.

— Потому что маяк — не крепость. Я могу спрятать Пейтона и Котомкина. Они раненые, их можно выдать за рыбаков, контрабандистов, пьянь портовую, да хоть за родственников моей покойной совести. Но вас троих спрятать нельзя. Вы слишком шумные и заметные и, судя по всему, круги сплетен ужи пошли.

— Про нас? — возмутился я.

Барсик демонстративно зевнул.

— Один новый адепт с подставным делом, — начал загибать пальцы Боцман. — Один мальчик, которого экстракторы вполне могут подозревать драконьей линией. Один кот, который вообще не кот. Фургон, синхи, архивы, связь с Наумом Лейбовичем, ну о ней может и не знают ещё, хотя... через конвой... да с таким приземлением... Кто-нибудь уже скорее всего доложил. Дальше связь с Лиамом и связь со мной. Нет, Илья. Такую компанию спрятать можно только в эпической балладе. И то ненадолго.

— То есть выбор у нас между ловушкой и ловушкой?

— Наконец-то ты начинаешь понимать местную географию.

Я посмотрел на карту. Остров магов был к северу, за морем. Прямой путь по воде теперь закрыт. Не потому, что море стало опасным. Море всегда опасно. Просто теперь стало ясно: его контролируют. Не полностью, но достаточно, чтобы превращать хорошие яхты в дорогие обломки.

— Если они хотят, чтобы мы пошли сушей, — сказал я, — значит, на суше нас ждут.

— Ждут, — кивнул Боцман. — Вопрос только где.

— Тогда почему мы всё равно идём сушей?

— Потому что они ждут добычу, — сказал Боцман. — А вы пойдёте не как добыча.

Я хмыкнул.

— А как кто?

Григорий Матвеевич посмотрел на меня так, будто я задал глупый вопрос на экзамене по выживанию.

— Как боооольшая неприятность. Желательно вооружённая, нервная и с котом.

Барсик поднял голову и издал боевой клич:

— Мяяявуууууууяяяя!

— Да, — сказал я. — С котом особенно.

Ваня впервые за вечер улыбнулся. Слабо, но всё-таки.

Боцман провёл пальцем по карте.

— По берегу уходите восточнее. До форта у Акатуя. Там переправа через широкий пролив. Дальше — к порту у Форта под Чёрной Калькуттой, это уже индо-китайская зона, официально Закрытая территория Брахмапутры.

— Прекрасное название, — сказал я. — Сразу вызывает доверие. Особенно слово “закрытая”.

— Там ходят торговые суда, которые не подчиняются напрямую Академии. Контрабандисты, частники, старые караванщики, рыбаки, люди с очень гибким пониманием закона и очень твёрдым пониманием денег.

— Последних я уже начинаю уважать больше некоторых официальных лиц.

— Рано уважаешь. Они тоже продают.

— Всех?

— Почти. Но чаще тех, кто стоит дешевле и продать можно без последствий.

Я задумался.

— А мы сколько стоим?

Боцман усмехнулся:

— После твоего феерического приземления, обретения вот такой вот семьи и сегодняшнего? Дорого. Очень дорого. Поэтому и надо двигаться быстро, пока большая половина охотников ещё считает вас слухом, а вторая половина спорит, кому этот слух продавать.

Ваня подошёл к карте.

— А если они выставили наблюдателей у Акатуя?

— Выставили, — сказал Боцман.

— У переправы?

— Наверняка.

— У дороги на Чёрную Калькутту?

— Если у них есть мозги — да.

Я посмотрел на Боцмана.

— Вы так успокаиваете?

— Нет. Я экономлю ваше время на иллюзиях.

#я: — имплант, построить маршрут до форта у Акатуя.

#и: — маршрут построен. Рекомендуется следовать по прибрежной дороге, затем выйти на старый тракт. Ориентировочное время в пути: двое суток.

#я: — уровень риска?

#и: — высокий.

#я: — конкретнее.

#и: — крайне высокий.

#я: — ещё конкретнее.

#и: — статистический ответ не рекомендую.

— Замечательно, — сказал я вслух. — Даже имплант начал писать некролог прямо в навигационном режиме.

— Что говорит? — спросил Ваня.

— Что маршрут роскошный, живописный, но категорически не рекомендуемый им как туристическим агентством по Тартару.

Боцман кивнул:

— Значит, правильный маршрут.

— У вас странные критерии правильности.

— На Тартаре правильный путь редко бывает безопасным. Безопасный путь обычно уже чей-то.

Мы замолчали.

За окном шумело море. Где-то внизу скрипела лодка. В доме пахло лекарствами, дымом, мокрой одеждой и той самой тревогой, которая не орёт, не бегает, не машет руками, а просто садится рядом и ждёт, пока ты сам всё поймёшь.

Я посмотрел на Ваню.

— Мы не пойдём туда, куда они хотят.

— Но ты же сказал — сушей.

— Сушей, — согласился я. — Но не как они хотят. Не с проводниками от добрых людей. Не с ярмарочным обозом. Не через тех, кто сам предлагает помощь. Не раскрывая, кто мы, что у нас есть и куда мы идём.

— А если всё равно найдут?

— Тогда они сильно пожалеют, что искали и нашли.

Барсик довольно щурился.

— Мрррряаааавуа!

— Да, — сказал я. — Это касается и тех, кто полезет к боевому коту.

Боцман убрал карту.

— Пейтона и Котомкина оставите мне. Они транспорта не выдержат. Да и свидетели мне здесь полезнее. Капитан знает порт, помощник видел людей Брентона. Когда Лиам сможет действовать, они дадут показания.

— А если сюда придут?

— Значит, я встречу гостей.

— Один?

— Илья, я старый, но не декоративный.

Я хотел ответить, но передумал. Боцман был из тех людей, которым веришь не потому, что они обещают победить, а потому, что они заранее знают цену поражения и всё равно остаются.

— Фургон забирайте, — сказал он. — Я передумал. Сначала хотел оставить его здесь, чтобы не светились. Но пешком вы далеко не уйдёте, а фургон — это жильё, запасы и возможность быстро уйти с дороги. Только сделайте вид попроще. Уберите всё лишнее. Барсика — обычным котом. Ваню — обычным мальчишкой. Тебя…

Он задумался.

— А меня?

— Тебя обычным не получится. Поэтому хотя бы молчи почаще.

— Это удар ниже пояса.

— Это совет старшего.

К рассвету мы собрали вещи.

Пейтона и Котомкина оставили у Боцмана. Капитан ругался, что должен идти с нами, но при попытке сесть потерял сознание, после чего спор был признан закрытым большинством голосов присутствующих и одним злорадным «мрявуа» от Барсика.

Перед выходом Боцман сунул мне в руку большую увесистую корзину, прикрытую полотном.

— Что это?

— Еда, бинты, несколько амулетов и список мест, куда лучше не заходить.

— Длинный список?

— Это Тартар, Илья. Здесь вообще нет безопасных мест.

Я спрятал корзину в фургон.

— Спасибо.

Он кивнул на море.

— Помни: яхта была дверью. Её закрыли. Но если кто-то закрыл дверь, это ещё не значит, что он контролирует все окна.

— А если окон нет?

Боцман усмехнулся:

— Тогда делай пролом.

На рассвете мы выехали.

Дикие земли. Мыс Остюг. Дорога к форту у города Акатуй.

Два дня дороги прошли почти спокойно.

Ещё один раз из кустов вылезло нечто рогатое, бородавчатое и уверенное в себе. Оно долго смотрело на нас маленькими жёлтыми глазами, оценивая, кого удобнее съесть первым.

Барсик поднялся на козлах, выгнул спину и тихо, почти ласково промрявкал.

Я не понял ни звука. Но тварь поняла. Поняла, что в жизни бывают ошибки, а бывают роковые ошибки. Она осторожно попятилась, потом развернулась и исчезла в зарослях так быстро, будто её там ждали неотложные семейные обстоятельства.

— Убедительный у нас кот, — сказал я.

Барсик даже не обернулся. Просто сел обратно и сделал вид, что это был обычный рядовой эпизод.

К форту у Акатуя мы добрались к полудню третьего дня. Форт стоял на берегу широкого пролива, где вода была серо-зелёной и тяжёлой. Каменные стены, деревянные надстройки, причалы, склады, дым от кухонь, запах рыбы, дёгтя и немытого человечества.

Паром оказался огромной плоскодонной посудиной, на которую загоняли телеги, синхов, мулов, людей, ящики, клетки с птицей и одну очень недовольную козу. Коза орала так, будто уже знала будущее и оно ей не нравилось.

— Нам туда? — спросил я у Вани.

— Туда.

— Отлично. Обожаю общественный транспорт. Особенно когда он плавает, скрипит и выглядит старше Российской Империи.

Паромщик, толстый мужик с красным лицом, содрал с нас три талера за фургон, синхов, пассажиров и кота.

— За кота отдельно? — возмутился я.

— Кот крупный.

Барсик прищурился.

— Он услышал, — предупредил я.

— И что?

Барсик улыбнулся. Это всегда был серьезный дискуссионный вопрос: умеют ли коты улыбаться, но этот точно умел. Плохо, страшно и с демонстрацией зубов и очень убедительных клыков.

Паромщик сглотнул: «Ладно. За кота скидка».

— Мудрое решение.

Мы загнали фургон на паром, закрепили синхов и устроились у борта. Ваня сел рядом со мной, Барсик занял место на крыше фургона, изображая меховую статую презрения. Паром отошёл.

Первые полчаса всё было мирно. Пассажиры переговаривались, кто-то ел лепёшки, которыми торговали на пристани, кто-то ругался с козой, кто-то молился. Я смотрел на воду и пытался не думать о всей этой истории со взорванной яхтой. Получалось плохо.

— Илья, — тихо сказал Ваня. — Там…

Я проследил за его взглядом. Слева, из-за каменной гряды, выходили два судна. Низкие, быстрые, с косыми парусами и тёмными бортами. На носу первого торчала железная морда какого-то зверя. На втором — мачта была увешана тряпками, костями, оскаленным человеческим черепом. От всего этого веяло какой-то жуть, без намёка на возможность спасения.

Паромщик выругался: «Пираты!».

Пассажиры замерли.

— А охрана? — спросил кто-то.

Паромщик махнул головой на двух мужиков с ржавыми ружьями: «Вот вся охрана!».

— Великолепно, — сказал я. — Государственный правоохранительные органы в миниатюре, в очень микроскопической, практически невидимой миниатюре.

Пиратские суда расходились, беря нас в клещи. На палубах уже мелькали люди. Арбалеты, ружья, крюки. Один магический узор вспыхнул на носу первого судна.

— Ваня, щит сможешь?

— Смогу.

— Не сильный. Только от стрел. Не выжигайся.

— А ты?

— А я попробую сделать вид, что знаю, что делаю.

#и: — данная стратегия ранее демонстрировала неоднозначные результаты.

#я: — заткнись.

Я достал револьвер. Потом подумал и достал рогатку. Револьвер — это хорошо. Но патронов не вагон и даже не маленькая тележка.

Первый залп пришёл с правого судна. Стрелы и пули ударили в прозрачную золотистую плёнку перед бортом. Щит Вани дрогнул, но выдержал.

Пассажиры завизжали. Коза заорала громче всех, явно требуя вернуть деньги за билет и высадить её немедленно.

— Ложись! — крикнул я и запустил огненное копьё.

Не идеально. Не как у Аджая, который мог стеной пламени списать банду в графу «пепел». Моё копьё всё ещё слегка напоминало горящую сосиску с амбициями. Но амбиции у него были хорошие. Оно врезалось в нос первого пиратского судна, вспыхнул деревянный борт и поджог канаты.

Пираты удивились. Я тоже.

— Получилось! — крикнул Ваня.

— Не сглазь!

Барсик исчез.

Вот только что он сидел на крыше фургона, а через мгновение его не было. Зато на втором судне начался хаос. Кто-то заорал. Кто-то упал за борт. Кто-то выстрелил в собственного соседа. По палубе метнулась серая тень, которая совершенно точно не была обычным котом, но любой, кто успел бы это заметить, уже был занят сохранением конечностей.

— Барсик! — крикнул Ваня.

С пиратского судна донеслось довольное:

— МРЯ-А-А-А! Вуа-а-а! Шшшшш!

— Работаем, — сказал я.

Первое судно тем временем подошло слишком близко. На наш борт полетели крюки. Двое пиратов начали подтягивать судно к парому.

Я выстрелил одному в плечо. Второму Ваня отправил маленький фаербол под ноги. Пират подпрыгнул так высоко, что мог бы выступать в цирке, если бы выжил и сменил профессию.

Но их было много. Слишком много для парома, двух ружей, одного недоученного мага, одного маленького дракона и одного кота с завышенной самооценкой, пусть даже самооценка была обоснованной.

На носу первого судна появился человек в красном плаще. Он поднял руки, и над водой закрутился тёмный узор.

— Маг! — крикнул паромщик.

— Да ладно! — рявкнул я, кастуя заклинание, которое получалось уже на автомате — А я думал, это дизайнер интерьеров!

Узор мага-пирата сорвался к нам. Ванин щит вспыхнул, прогнулся. Мальчишка вскрикнул и стал оседать на палубу.

И тут меня накрыло. Это был не совсем страх и даже не совсем злость. Нечто другое: холодная, кристально чистая и местами даже рассудительная ярость. Перед глазами вспыхнула горящая яхта. Кровь на лице Пейтона, умирающий Котомкин с зелёными искрами в ране. Ваня, съежившийся на палубе. Хватит, суки пиратские, вы таки приплыли…

Я поднял руку. Попытался вспомнить щит. Тот самый, который получился в капсуле, когда я горел и не собирался умирать. Не получался он у меня на тренировках. Не хотел. Вёл себя как студент перед сессией: существует теоретически, но на практике отсутствует.

А сейчас — он появился. Это был не купол и уж совсем точно — не стена. Скорее вспышка перед ладонью, плотная и горячая. Тёмный узор ударил в неё и рассыпался. Маг в красном плаще успел удивиться. Я отправил в него огненное копьё. На этот раз не сосиску. А такое себе нормальное двухметровое огненное копье, превращающее в пепел всё на своем пути. Красный плащ вспыхнул. Маг прыгнул за борт.

Я увидел, как подымается с палубы Иван: «Ваня, левое судно!».

— Вижу!

Ваня поднял обе руки. Вода у борта второго пиратского корабля вдруг вспучилась. Не как обычная волна — как кулак. Огромный водяной кулак, подхваченный ветром и прошитый огненными нитями. Он ударил в судно сбоку. Треск дерева был слышен даже сквозь крики. Судно накренилось. С него на паром прыгнул Барсик. В зубах он держал чей-то кошель. Уронил мне под ноги и гордо сел.

— Ты сейчас серьёзно? — спросил я.

— Мрруа-фрр.

— Ах ты ж наш добытчик! И то верно! Не бросать же трофеи.

Первое судно горело. Второе черпало воду. Пираты прыгали за борт, кто мог. Те, кто не мог, кричали, ругались и обещали резко изменить жизнь, если их спасут.

Паромщик посмотрел на меня: «Спасать будем?».

Я посмотрел на пиратов. Потом на пассажиров. Потом на Ваню.

— Тех, кто без оружия и не пытается подплыть с ножом. Остальным пусть море проводит воспитательную работу.

— Справедливо, — я как наяву услышал у себя в голове Боцманов голос, выплывший из закоулков моей памяти.

Мы уже почти прошли мимо тонущего второго судна, когда Ваня вдруг побледнел: «Илья!!!».

— Что?

— Смотри, там кто-то есть. Не пират.

Он показывал на первое судно. То, которое горело, но ещё держалось на воде. Ближе к корме, у магомеханического блока, виднелась фигура. Старик. Его руки были подняты и прикованы цепями к металлическим скобам у борта.

— Паромщик! — крикнул я. — Подведи ближе!

— Ты с ума сошёл?!

— Уже давно! Подводи!

— Там огонь!

— Я заметил!

Паромщик ругался, но повернул. Может, потому что увидел моё лицо. Может, потому что Ваня уже снова поднимал руки. А может, потому что коза, наконец, замолчала, и это показалось ему дурным знаком.

Мы подошли настолько близко, насколько можно было без риска загореться всем паромом.

— Я прыгну, — сказал я.

— Нет, — сказал Ваня.

— Да.

— Я с тобой.

— Нет.

— Да.

Спорить времени не было. Мы прыгнули вдвоём.

Палуба пиратского судна была горячей, скользкой и накренённой. Прекрасное место, чтобы умереть глупо и с хрустом. Я едва удержался на ногах. Ваня приземлился легче, чем положено ребёнку, который вообще-то не должен иметь встроенный режим «драконья грация».

Старик был прикован толстыми цепями. Худой, седой, в закопчённой, местами прожжённой одежде. Лицо серое от дыма и усталости, глаза закрыты. На груди — металлический обруч с мифриловыми прожилками, от которого к двигателю шли провода и магические нити

— Они использовали его как батарейку, — прошептал Ваня.

Я ударил по замку топориком. Ноль эффекта.

— Не идёт, — сказал я и ударил ещё раз. — Вань, нужен другой способ.

Ваня приложил ладонь к замку: «Отойди!».

— Только не выжигай себя.

— Отойди!

Замок раскалился, щёлкнул и лопнул. Второй — следом. Я подхватил старика, когда цепи отпустили его руки.

Он открыл глаза. Мутные. Серые. Уставшие.

Ваня застыл: «Дедушка?…» — прошептал он.

Старик посмотрел на него. Сначала непонимающе. Потом глаза расширились: «Ванечка!?» — Голос был почти беззвучным.

Ваня сделал шаг, потом ещё один. Чешуя проступила у него по скулам, морок сорвался, глаза стали огромными, нечеловеческими, полными такого счастья и ужаса одновременно, что у меня перехватило горло.

— Дедушка! — крикнул он.

Старик попытался поднять руку, но не смог: «Живой…» — прошептал он. — «Нашёл…». Судно под нами тряхнуло.

— Потом, — сказал я. Голос прозвучал грубее, чем я хотел. — Сначала пробуем убраться отсюда живыми.

Мы потащили старика к борту. Он был лёгким. Слишком лёгким. Как человек, из которого долго по капле вынимали жизнь. И от этой лёгкости мне стало совсем нехорошо.

На пароме нам бросили верёвку. Барсик появился рядом, вцепился зубами в край стариковской одежды и помогал тянуть, как мог. Через минуту мы уже были на пароме.

Пиратское судно за нашей спиной окончательно переломилось и пошло вниз.

Ваня стоял на коленях рядом со стариком, держал его руку и плакал молча.

Я присел рядом: «Николай Трофимович Белобородько?».

Старик с трудом повернул голову.

— Да… А ты…

— Илья. Марс-Коренёв.

Он закрыл глаза. По лицу прошла тень. Потом — странная, измученная улыбка: «Значит… не зря…».

— Вы тот, кого называют Трофимыч?

— Да, для своих… Трофимыч.

Ваня всхлипнул и прижался к его руке: «Я думал, ты умер…».

— А я думал… что тебя забрали… — старик закашлялся. — Бежал от банды. Искал тебя. Нашёл след… потом меня схватили другие бандиты. Продали пиратам. У них магический двигатель старый… контур разваливался… нужен был маг, чтобы держать ход. Думали, старик ещё сколько-то послужит.

Барсик сел рядом и тихо коснулся лапой его плеча.

Трофимыч открыл глаза, увидел кота и очень медленно моргнул: «Левеллин…».

— Барсик, — сказал я. — Для чужих. Для своих Джокер.

— Хорошее имя, — прошептал Трофимыч. — Значит, у нас… ещё есть шанс.

Я посмотрел на Ваню, на старого мага, на дымящиеся обломки пиратских судов и на пассажиров парома, которые теперь смотрели на нас так, будто мы были не людьми, а ходячей инструкцией «как привлечь неприятности и выжить».

#и: — маршрут нуждается в перерасчёте.

#я: — даже не начинай.

#и: — принято. Но вероятность дальнейших осложнений составляет…

#я: — сказал же, не начинай.

Паром медленно шёл к противоположному берегу.

Мы потеряли яхту, морской путь, иллюзию безопасности и, возможно, последние остатки надежды попасть в Академию тихо.

Зато нашли Трофимыча!

На Тартаре, как выяснилось, удача тоже была с характером. Сначала она била тебя веслом по голове, потом всё-таки вытаскивала из воды. Не из жалости. Просто чтобы ты успел догрести до следующих неприятностей.

Я посмотрел на дымящееся море и крепче сжал револьвер.

— Ну что ж, — сказал я тихо. — Наш цирк гастролирует дальше.

Барсик довольно мявкнул.

Ваня сквозь слёзы улыбнулся. А Трофимыч, кажется, впервые за долгое время спокойно уснул.

Паром шёл медленно.

Не потому что паромщик внезапно проникся торжественностью момента и решил дать нам время насладиться видом дымящихся пиратских обломков, плавающих тел, продолжавшей негодовать козы и граждан, которые только что поняли, что общественный транспорт на Тартаре включает в себя бесплатный аттракцион «выживи, если повезёт». Нет. Паром шёл медленно потому, что его левый борт после пиратского обстрела выглядел как решето, магомеханический движок кашлял, плевался дымом и выдавал такие звуки, будто внутри кто-то пытался молотком застращать демона и убедить его вращать вал.

— До Даулатабад-форта у Чёрной Калькутты не дотянем, — мрачно сказал паромщик, вылезая из люка у кормы. — Вообще никак. Рулевая балка треснула, левый понтон набирает воду, стабилизатор перекосило. Если дальше идти, ляжем на бок посреди пролива. А там уже не пираты будут, а рыбы.

— Рыбы тоже платят за паром отдельно? — спросил я.

Паромщик посмотрел на меня с такой тоской, что я понял: юмор здесь пока не принимается.

— Ближайшая пристань — у Свалки, — сказал он. — Бывшая Международная военная база. Высажу там. Кто хочет дальше — пусть ищет другой транспорт, караван, чудо или доброго бога.

Пассажиры загомонили.

— На Свалке?!

— Ты с ума сошёл?

— Там же скраперы!

— Там ночью железо воет!

— Лучше обратно!

— Обратно — пираты!

— Пираты хотя бы живые!

Коза поддержала общее мнение фырканьем и протяжным воплем.

— Вот с козой я, пожалуй, согласен, — сказал я. — Хотя и не очень понял, что именно она предлагает.

#и: — вероятно, покинуть опасную зону.

#я: — с учетом того, что тут вся планета — опасная зона, потрясающий аналитический прорыв!

#и: — благодарю.

— Илья, — тихо позвал Ваня.

Я сразу забыл про паромщика, пассажиров и козью политическую программу.

Трофимыч лежал у борта на старом брезенте. Ваня стоял над ним на коленях и держал ладони у груди старика, не касаясь. Барсик сидел рядом, настороженный до кончиков усов, и смотрел так, будто готов был лично отогнать любую неприятность, которая подойдёт слишком близко.

Старик дышал тяжело. Не рвано, не страшно — просто так, как дышит человек, которому слишком долго не давали быть человеком.

На груди у него всё ещё оставался металлический обруч с мифриловыми прожилками. Мы уже оторвали от двигателя провода и магические нити, но сама дрянь держалась крепко. Тонкие фиксаторы уходили под кожу у ключиц и рёбер, а по краям металла время от времени вспыхивали зелёные огоньки.

И мне очень не понравилось, что они именно зелёные.

На Тартаре зелёный цвет вызывал у меня теперь не мысли о траве, весне и прочей пастушьей пасторали, а желание достать гранатомёт и вежливо спросить у окружающей действительности, кто здесь связан с Orbis Extract, пусть все строятся у стены.

— Что с ним? — спросил я.

Ваня не поднял головы:

— Его источник практически пуст. Его держали как часть контура. Не убивали сразу… просто заставляли работать вместо накопителя.

— То есть подключили человека к двигателю вместо устройства, — сказал я. Голос получился тише, чем я хотел. — Этого уже достаточно, чтобы искать и уничтожать тех тварей, кто придумал этот страшный агрегат и тех, кто его использует. Ваня, мы вылечим деда и мы найдём всех причастных.

Глава 9

Заплывшие не туда

«За буёк желательно не заплывать

даже в своих фантазиях и иллюзиях».

Восточное побережье Индо-Китайской зоны "Закрытая территория Брахмапутры". Недалеко от берега Свалки бывшей Международной военной базы.

— Обруч нельзя рвать силой, — сказал Ваня. — Фиксаторы завязаны на источник. Если сорвать — будет откат. Он может не выдержать.

— Понял.

Ваня на мгновение поднял на меня глаза. Кажется, он ждал обычной моей реплики. Про пиратов-изобретателей, инженеров-садистов или ещё какую-нибудь дурь, которой я обычно затыкал страх или растерянность. Но я не сказал ничего.

Потому что дедушка Вани лежал перед нами слишком тихо. А Ваня смотрел на него слишком безнадежно.

Ваня кивнул так серьёзно, будто я сформулировал точный медицинский диагноз.

— Его можно снять. Но надо развязать узор.

— Ты сможешь?

Он посмотрел на меня. Маленький, измученный, с красными глазами после плача. На скулах ещё мерцала чешуя, которую он даже не пытался спрятать. Хорошо хоть пассажиры были заняты паникой и не смотрели в нашу сторону. А те, кто смотрел, быстро отводили глаза после того, как встречались взглядом с прищуренным прокурорским взглядом Барсиком, кроме того ненавязчиво демонстрирующим свои серьезные клыки

— Смогу, — сказал Ваня. — Но мне нужен огонь. Ровный. Не сильный. И вода. Чистая.

— Огонь сделаю. Воду…вряд-ли…

Я оглянулся. Вода вокруг была. Много воды. Очень много. Но вся солёная, грязная и, с учётом свежих пиратских тел, энергетически-сомнительная.

— Я сделаю воду, — сказал Ваня. — Только держи огонь.

— Вань, ты уже выдохся.

— Дедушка умрёт, — Всё. Аргумент закрыт. Ни апелляционных, ни кассационных жалоб не принимается.

— Что мне делать?

— Садись напротив. Ладонь вот сюда. Нет, не на обруч! Рядом. Почувствуй металл. Не жги. Грей. Чтобы узор начал двигаться.

Я сел. Положил руку рядом с мифриловым обручем. Металл был холодный, хотя старик лежал под двумя одеялами и вокруг пахло гарью. В магическом зрении обруч выглядел мерзко: грязно-зелёная паутина, впившаяся в серые, почти погасшие линии источника Николая Трофимовича.

— Как греть? — спросил я.

— Как воду у Боцмана, — сказал Ваня. — Помнишь?

Я кивнул. Обычная реплика уже вертелась на языке. Что-нибудь про чайник, экзамен по бытовой магии и кафедру «не угробь пациента случайно». Но я проглотил её, и сказал совершенно другое:

— Помню, Ваня. Я помню. Мы справимся! Мы обязательно справимся!

Я сосредоточился. Маленькое ровное тепло. Не шар. Не копьё. Не «сжечь всех к чёртовой матери». А просто тепло.

Я вдохнул, выдохнул. Вспомнил не бой. Не яхту. Не пиратского мага. А бочку у Боцмана, где Ваня грел воду. Ровное тепло. Спокойное. Без ярости. Без страха. Почти домашнее.

Огонь под ладонью успокоился. Зелёные прожилки на обруче начали медленно шевелиться.

— Так, — прошептал Ваня. — Держи.

Он вытянул левую руку к морю. Вода поднялась тонкой струёй, словно её потянули невидимой нитью. Струя зависла в воздухе, закрутилась, побелела от соли. Крупинки соли осыпались на палубу, а чистая прозрачная капля вытянулась в длинную ленту и легла на грудь Трофимыча вокруг обруча.

Пассажиры замолчали. Даже коза заткнулась. А это, как я уже успел понять, было событием почти культового масштаба.

— Господи помилуй, — прошептала какая-то баба с корзиной. — Это ж дитё…

— Это лекарь, ученик лекаря, — отрезал я, не оборачиваясь. — И сейчас все сидят или стоят тихо и ему не мешают.

Не знаю, что подействовало больше: голос, револьвер на поясе или Барсик, который медленно обводил пронзительным взглядом с оскалившимися клыками невольных зрителей. Но тишина стала почти идеальной.

Ваня водил пальцами над обручем. Вода тонкими нитями проникала под металл. Там шипело, вспыхивало, пахло палёной медью. Трофимыч хрипел. Я держал тепло и пытался не думать, что мы делаем хирургическую операцию посреди пробитого парома, после нападения пиратов, без инструментов, под завывание повреждённого двигателя.

Я держал тепло и пытался не думать, что от моей руки сейчас зависит не учебное заклинание, не бой и даже не моя собственная шкура. От неё зависел человек, которого Ваня называл дедушкой

— Илья, меньше, — сказал Ваня.

Я «прикрутил» и эмоции и свой огонь.

— Ещё меньше.

Убавил.

— Держи.

Зелёная паутина на обруче собралась в один узел у левой ключицы старика. Ваня стиснул зубы. По его руке пробежали огненные искры. Он ткнул двумя пальцами в узел.

Тот взорвался маленькой зелёной вспышкой.

Трофимыч открыл глаза и сипло выдохнул:

— Не… кровью…

Ваня вздрогнул.

— Дедушка!

— Не смей… резать… ладонь… без нужды…

— Я не…

— Знаю… тебя…

И снова провалился в забытьё.

Я бы засмеялся, если бы не было так страшно. Старик был на грани смерти, но всё равно нашёл силы отругать ребёнка за потенциальное медицинское самоуправство. Настоящий дед.

— Узел снят, — прошептал Ваня. — Теперь шипы.

— Как?

— Надо одновременно раскрыть четыре защёлки. Вот здесь, здесь, здесь и здесь. Они внутри. Я один не успею.

— Что делать мне?

— Левой рукой держишь тепло. Правой — когда скажу, тянешь обруч вверх. Не сильно. Если пойдёт кровь — отпускаешь. Если я скажу «стоп» — отпускаешь сразу. Если скажу «держи» — держишь, что бы ни случилось.

Я посмотрел на него.

— Понял.

И очень надеялся, что правда понял.

Барсик вдруг встал, подошёл к голове Трофимыча, лёг рядом и начал мурчать. Не для удовольствия. Это было низкое, вибрирующее, почти механическое звучание. В магическом зрении от него расходились серебристые волны, выравнивая рваные линии вокруг стариковского источника.

— Джокер помогает, — тихо сказал Ваня. — Держит, чтобы источник не схлопнулся.

— Хороший кот.

Барсик не прекращая мурчать, чуть приоткрыл один глаз. Мол, конечно хороший. Даже — лучший! Прямо скажем — самый лучший! Можно было и раньше признать.

— Сейчас, — сказал Ваня. — Раз… два… три!

Я потянул. Обруч не пошёл.

— Ещё!

— Он не двигается!

— Держи!

Ваня ударил ладонью по металлу. Не физически — магией. Вода внутри защёлок разом превратилась в пар. Раздались четыре сухих щелчка. Обруч дрогнул. Я потянул сильнее.

Металл подался. Фиксаторы вышли тяжело, будто не хотели отпускать. На коже проступили четыре тёмные полоски.

— Повязку, — коротко сказал Ваня.

Я схватил первую чистую ткань из нашего вещмешка. Кажется, это была моя рубаха. Ну и ладно. Рубаха на Тартаре — расходник. Живой Трофимыч — нет.

Ваня приложил ткань, провёл пальцами. Кровь остановилась не сразу, но остановилась. Потом он достал из кармана маленький пузырёк, капнул на повязку и только потом позволил себе выдохнуть.

— Теперь надо, чтобы он дышал ровно, — сказал он. — И чтобы источник не сорвался обратно.

— Дышит, — сказал я. — Слышишь? Дышит!

Трофимыч задышал ровнее. Не хорошо, но хотя бы без этих жутких провалов и остановок.

Ваня осел рядом. Я успел его подхватить.

— Всё. Теперь ты сидишь и отдыхаешь.

— Я не устал.

— Вань, не спорь. Пожалуйста.

Он хотел возразить, но не смог. Я усадил его к фургону, сунул в руки флягу и лепёшку— Ешь.

— Не хочу.

— Ваня, ешь! А я тебя из рогатки научу стрелять!

Ванюха оживился:

— Не брешешь!? Точно научишь?

— Гадом буду!

Ваня запихивал себе в рот лепешку, а Барсик всё ещё мурчал рядом с Трофимычем. Обруч валялся у моих ног. Я наклонился и поднял его через тряпку.

Он был тяжёлый и холодный, по всей поверхности — мифриловые прожилки. На внутренней стороне — не пиратские царапины, а аккуратная маркировка: маленькая зелёная шестерёнка.

У меня внутри что-то щёлкнуло. И это было не удивление. Точно не оно. Это очередная монетка упала в копилку лютой ненависти.

— Ну конечно, — сказал я тихо. — А я уже испугался, что день пройдёт без вашей фирменной мерзости.

— Что там? — спросил Ваня.

Я показал ему обруч.

Он побледнел.

— Экстракторы?

— Похоже. Только теперь это уже не просто ловцы и кристаллы связи. У нас на руках устройство, которым мага подключали к двигателю как одноразовую батарейку. Значит их, с позволения сказать, деятельность гораздо серьезнее.

#и: — объект может представлять доказательственную ценность.

#я: — ты даже не представляешь, насколько.

Я завернул обруч в брезент и убрал в пространственный карман. Потом подумал и достал обратно.

— Нет. Если эту дрянь засунуть к нашим продуктам, у меня появится привкус гнили во рту.

— Положи в отдельный мешок, — сказал Ваня. — Дед потом посмотрит.

Слово «потом» прозвучало так осторожно, будто оно само боялось сглазиться.

— Посмотрит, — сказал я. — Обязательно.

Паром тряхнуло.

Снизу раздался металлический скрежет. Несколько пассажиров вскрикнули. Коза снова ожила и высказала всё, что думала о судостроении.

Паромщик выскочил к нам с лицом человека, который уже видел счёт за ремонт.

— Всем держаться! И молиться, у кого с этим хорошие отношения! Правый вал клинит!

— До Свалки далеко? — спросил я.

— Минут сорок, если это корыто не развалится раньше!

— А до Чёрной Калькутты?

Он посмотрел на меня как на идиота: «Молодой, до Чёрной Калькутты теперь только вплавь или через свалку бывшей Международной военной базы по пустыне Браваш. Хочешь — я тебе направление покажу!?».

— Благодарю, вплавь пожалуй откажусь. Сегодня я уже плавал в сторону горящих пиратов. Водная культурная программа выполнена надолго.

Паром развернулся почти поперёк течения. Повреждённый левый понтон низко сидел в воде. Несколько пассажиров черпали воду вёдрами. Двое охранников, те самые с ржавыми ружьями, внезапно проявили героизм и вместе с паромщиком забивали дыру досками от разбитого ящика.

Я помогал, чем мог. То есть таскал, держал, подавал, ругался и пытался выглядеть человеком, который понимает, как устроен паром. На самом деле я понимал только одно: если эта штука пойдёт ко дну, наш фургон, синхи, запасы, архив Трофимыча и все шансы добраться куда-либо превратятся в пропитание для обитателей глубин. Но вроде удалось немного законопатить дыры, частично вычерпать воду. Выглядело это чудовищно, но нам как-то было не до эстетики.

Минут через десять Трофимыч снова открыл глаза.

— Где… мы?

— На пароме, — сказал я, присаживаясь рядом. — Вы спасены. Напавшие пираты больше не проблема ни для кого. Мы должны были идти к форту у Чёрной Калькутты, но паром повреждён. Нас высаживают у Свалки бывшей Международной военной базы.

Он моргнул, явно пытаясь собрать услышанное в одну картину.

— В общем, — добавил я тише, — всё пошло не по плану. У нас это уже почти традиция.

Старик едва заметно улыбнулся.

— Ты… точно… Марии сын.

Я замолчал.

Старик напомнил о маме, просто, без пафоса и без объяснений. А внутри словно кто-то открыл старую запертую комнату на которую уже давно мысленно повесил похоронный венок.

— Вы знали мою мать?

— Знал… обоих… — он закрыл глаза. — Потом… расскажу. Не здесь.

— Вы правы. Здесь вокруг пассажиры, паромщик, коза и, возможно, половина из них — агентурная сеть Orbis Extract в виде людей, которые делают вид, что ничего не слышат, но внимательно всё слушают.

— Хорошо… думаешь…

— Стараюсь.

— Стараешься как раз плохо…, — он явно смотрел на меня магическим зрением, — скорее пытаешься стараться… Надо же! Маг!

— Рад вас слышать, Николай Трофимович, — сказал я.

Голос почему-то сел.

— Даже в таком виде.

Трофимыч тихо хрипнул. Похоже, это у него был смех.

Ваня подполз ближе:

— Дедушка, тебе больно?

— Больно… значит жив… — Трофимыч с трудом повернул к нему голову. — Ты вроде опять подрос и возмужал даже!

— Я нет. Это ты похудел.

— Это Илья виноват.

— Конечно, — сказал я. — Виноватый назначен. Даже суд не нужен. На Тартаре это вообще традиция.

Ваня впервые за всё время улыбнулся почти нормально.

Трофимыч посмотрел на него долго. Потом на меня. Потом на Барсика: «Семья… значит!?».

— Да, — сказал я. — Временно без официального оформления, но с высокой степенью взаимных обязательств. Коллектив у нас сложный. Но зато морально устойчивый. Местами.

Старик снова закрыл глаза.

— Спать… надо…

— Спите.

— У Свалки… осторожно. Там… не только лом.

— А что ещё?

Он не ответил. Провалился в сон-обморок.

Я ещё несколько секунд смотрел на него.

— Принято, — сказал я тихо. — Есть быть осторожными.

Почему-то именно это короткое предупреждение напугало меня сильнее, чем если бы он успел перечислить всех местных демонов поимённо.

К берегу мы подошли ближе к вечеру.

Сначала появились башни.

Не целые. Обломанные. Изъеденные ржавчиной. Чёрные, как зубы старого хищника. Они торчали из песка и камня, связанные обвисшими тросами и остатками мостиков. Потом — остовы ангаров. Потом — бетонные причалы, наполовину ушедшие в воду. Потом — гигантские скелеты машин, назначение которых я даже не пытался угадать.

Бывшая Международная военная база.

Когда-то здесь, наверное, стояли флаги, шагали строевые подразделения, гудели двигатели, взлетали корабли, офицеры орали на солдат, а инженеры писали отчёты о надёжности оборудования.

Теперь здесь была одна большая Свалка. Именно так — с большой буквы!

Слово «свалка» не передавало масштаба. Это было кладбище цивилизации. Горы металла, ржавые корпуса бронемашин, провалившиеся купола радаров, разбитые турели, контейнеры, трубы, куски обшивки, остовы десантных капсул, старые транспортёры, обломки роботов, бетонные блоки, торчащие из земли арматурой. Между ними ползли дымки костров. Где-то стучали молоты. Где-то визжала пила. Где-то вдалеке вспыхнула синяя дуга, и через секунду донёсся грохот.

— Вот она, — сказал паромщик. — бывшая Международная военная база в пустыне Браваш.

— Выглядит гостеприимно, — заметил я. — Прямо курорт для любителей столбняка.

— Лучше тут, чем в воде.

— Аргумент.

На берегу уже собирались люди. Много людей. Худые, загорелые, в кожаных фартуках, с крюками, ломами, арбалетами, ружьями, защитными очками, амулетами на шеях: скраперы или, как их ещё называли презрительно посторонние «Бравашские крысы». Сборщики. Те, кто годами жил на останках военной базы, выгрызая из прошлого всё, что можно продать, починить, переплавить или использовать, чтобы убить соседа.

Из разговоров соседей по парому стало понятно, что, живущие свалкой сами себя называли именно скраперами или скраперами Браваша. Видимо, от английского «scrap» — лом. Скраперы Браваша считали себя не мусорщиками, а наследниками военной промышленности. В Чёрной Калькутте же их называли именно бравашскими крысами.

Паромщик направил судно к полуразрушенному причалу.

— Слушай, — сказал я ему. — Они нас тут не разберут вместе с паромом?

— Если быстро сойдёте и не будете изображать богатых идиотов, то не должны.

— Богатых идиотов мы не изображаем. Мы бедные идиоты.

— Это безопаснее.

— Я уже начинаю понимать местную социальную иерархию.

Паром ткнулся в причал с таким звуком, будто у него окончательно лопнуло терпение. Доски сходней бросили на бетон. Пассажиры засуетились. Кто-то хватал мешки. Кто-то тащил клетку. Кто-то молился. Коза внезапно отказалась сходить, упёрлась всеми четырьмя копытами и впервые за день выглядела существом, обладающим здравым смыслом, в отличии от остальных.

Нам надо было решить задачу посложнее козы.

Трофимыч лежал без сознания. Ваня выжат. Фургон надо выгнать. Синхи нервничали от запаха ржавчины, дыма и чужих животных. Барсик был слишком заметен даже в облике кота, потому что обычные коты не смотрят на вооружённую толпу с выражением: «ну кто первый?».

— Ваня, справишься с синхами?

— Справлюсь.

— Только морок держи.

— Держу.

Он держал. Но я видел, как тяжело ему это даётся.

— Джокер, — тихо сказал я. — Будешь обычным Барсиком. Максимально обычным. Тупым, ленивым и бесполезным.

Барсик посмотрел на меня оскорблённо.

— Я понимаю, роль сложная. Но ты великий артист! Верю в тебя!

Он выпятил грудь вперед и принял горделивую позу, правда выпятилось в основном мохнатое пузико, но это такие мелочи для великого актёрища! Дальше он отвернулся, прыгнул на козлы фургона, свернулся клубком и мгновенно изобразил существо, которому безразлично всё, кроме сна. Получилось хорошо. Слишком хорошо.

Мы аккуратно перенесли Трофимыча в фургон. Уложили на одеяла, подложили под голову свёрнутый плащ. Ваня сел рядом с ним и сразу взял за руку.

— Я поведу, — сказал я.

— Ты умеешь? — спросил Ваня.

— После всего, что случилось, отсутствие умения — уже не повод чего-то не делать.

— Я сяду рядом и буду говорить.

— Вот это звучит разумно.

Мы выкатили фургон на причал.

Ну что ж на бывшую Международную военную базу в пустыне Браваш мы прибыли. Осталось малость: пересечь почти всю Индо-китайскую зону "Закрытая территория Брахмапутры".

Глава 10

Про то, как мы решили помарадёрить в пустыне

«Новое ПДД: Нет дороги — нет разметки!».

Индо-Китайская зона "Закрытая территория Брахмапутры". Свалка бывшей Международной военной базы в пустыне Браваш.

Буквально сразу выяснилось, что на Свалке у любого движения есть цена.

К нам подошёл широкоплечий мужик с железной пластиной вместо половины шлема и глазами человека, который видел много неприятного, но сам был ещё неприятнее. За ним стояли двое с арбалетами.

— Стоянка, проход, причал, безопасность, — сказал он.

— Поздравляю, — ответил я. — Хорошие слова. Сколько за каждое?

Он прищурился.

— За фургон пять талеров. За синхов два. За людей по одному. За кота…

Барсик приоткрыл один глаз.

Мужик запнулся.

— …кот бесплатно.

— Вот видишь, — сказал я Барсику. — Твоя репутация работает даже в режиме сна.

Мужик посмотрел на меня.

— Ты шутник?

— Нет. Юрист. Шутником я стал вынужденно.

— На Свалке юристов не любят.

— На Тартаре вообще мало кого любят. Это не мешает людям размножаться и брать плату за проход.

Он хмыкнул.

— Пять за всех. И уезжайте до темноты, если жить хотите.

— А если нам нужен лекарь?

Мужик посмотрел на фургон. На Ваню. На лежащего Трофимыча. Потом на меня.

— Лекарь есть. Но дорогой.

— Хороший?

— Живой.

— Вы меня прямо балуете качеством рекомендаций.

— Здесь хороших лекарей быстро покупают города, маги или шахты. У нас фельдшер. Старый военный. Руки трясутся только после третьей кружки. До третьей — лечит.

— Где?

Мужик показал крюком в сторону ангаров.

— Красный ангар с белой полосой. Спросишь Сан Саныча. Только смотри: дальше третьей линии без провожатого не ходи. Там старые поля, мины, проснувшиеся робо-железки и скраперы, которые считают, что если вещь плохо прибита, значит, она ничья. А если хорошо прибита — значит, надо взять инструмент побольше.

Я заплатил. Пять талеров улетели как голуби мира, если голуби мира питаются моими нервами.

Мы тронулись в указанном направлении. Свалка оказалась городом без права называться им.

Между горами железа тянулись кривые улицы. Дома собирались из контейнеров, бронелистов, старых десантных модулей и неизвестно откуда добытых окон всех видов, форм и размеров. В одном месте из корпуса бронетранспортёра сделали пекарню. В другом месте на турели от старого танка сидел сапожник. На длинной трубе висела вывеска: «Лом, чай, ремонт, слухи». Под ней сидели трое стариков и играли в кости на детали от какого-то прибора.

В воздухе витали запахи ржавчины, масла, озона, горелого пластика, жареной рыбой и общей безнадёги.

— Илья, — тихо сказал Ваня. — Дедушке хуже.

Я остановил фургон и бросил поводья.

— Пошли.

Я перебрался в фургон. Трофимыч был бледен, на лбу выступил холодный пот. Грудь поднималась тяжело, но ровно.

— Что это? — спросил я.

— Обратный откат, — прошептал Ваня. — Обруч долго тянул источник. Мы сняли его, а тело теперь пытается вернуть поток. Сил не хватает.

— Что нужно?

— Накопитель. Чистый. Или место силы. Или зелье восстановления источника.

— У нас есть хоть что-то из этого?

Ваня посмотрел так, что ответ стал понятен без слов.

Я полез в сумку. Брошюра Академии, листы бумаги, инструменты, патроны, амулеты, какие-то травы, деньги, проклятый обруч в мешке отдельно. Накопитель от профессора Чёрна у меня был. Маленький. Учебный. Он должен был помочь мне не умереть от собственной магической дурости.

Я достал его.

— Этот подойдёт?

Ваня замер.

— Это твой?

— Был мой, стал Николая Трофимовича!

— Илья, тебе он тоже нужен.

— Мне он гипотетически может быть понадобится, а может нет! Мне в принципе много чего нужно. Например, нормальный справедливый честный суд, реабилитация, отпуск, кофе и чтобы корпорации перестали охотиться на членов моей семьи. Но сейчас у нас есть дед, который может не дотянуть до врача. Используй.

Ваня взял накопитель очень осторожно.

— Он маленький.

— У нас всё маленькое, кроме проблем. Давай.

Он приложил накопитель к груди Трофимыча. Камень внутри металлической оправы вспыхнул тёплым оранжевым светом, потом начал тускнеть. В магическом зрении я увидел, как тонкая струйка силы вливается в рваный источник старика.

Трофимыч вдохнул глубже.

Но накопитель погас слишком быстро.

— Мало, — сказал Ваня.

— Но лучше?

— Лучше. Ненадолго.

Красный ангар с белой полосой нашёлся через пять минут. Он стоял у края старого плаца. Когда-то здесь, наверное, маршировали подразделения международной базы. Теперь на плацу сушили шкуры, ремонтировали телеги и торговали кусками военной электроники.

У входа в ангар висела табличка:

«МЕДПУНКТ. ЛЕЧИМ ЖИВЫХ.

МЁРТВЫХ НЕ БЕРЁМ. В КРЕДИТ НЕ ЛЕЧИМ.

ОРГАНЫ НЕ ПРИНИМАЕМ».

— Обнадёживает, — сказал я. — Особенно последняя строка.

Из ангара вышел старик в выцветшей военной куртке, с седыми усами и механической линзой на одном глазу.

— Кто при смерти? — спросил он.

— Надеюсь, никто, — сказал я. — Но вот этот близко.

— Заноси.

— Сколько?

— Сначала посмотрю. Потом ограблю.

— Честный подход.

— Я старый. Мне западло врать.

Сан Саныч оказался сухим, злым и деловым. Он велел уложить Трофимыча на металлический стол, выгнал всех любопытных, оставил меня, Ваню и, после короткого поединка взглядов, Барсика.

— Кот пусть останется, — сказал он.

— Почему?

— Если это обычный кот, он не помешает. Если не обычный, а тот про которого я думаю — может помочь. Кроме того, если я его выгоню и он обидится, у меня нет лишней руки.

Я посмотрел на Барсика.

— Слышишь? Ты уважаемый специалист!

Барсик важно выпятил свою широкую мохнатую грудь и сел на ящик.

Сан Саныч срезал остатки грязной ткани, посмотрел на следы от обруча, втянул воздух сквозь зубы.

— Кто ж его так?

— Пираты.

— Пираты такое не делают. Пираты цепляют мага к старому движку грубо. А это заводская работа. Видишь входные шипы? Видишь контрольный узор? Это не кустарщина.

— Orbis Extract? — нагло, глядя в глаза, спросил я.

Сан Саныч посмотрел на меня своим живым глазом, потом маго-механической линзой.

— Ты или очень умный, или не очень, но в обоих случаях рискуешь закончить свою жизнь плохо и коротко!

— На данный момент оба варианта спорные и финал мне совсем не нравится.

— Про зелёных вслух здесь не говорят!

— Даже в медпункте?

— Особенно в медпункте. У меня стены тонкие, а уши у людей, как правило, на месте.

Он достал из шкафа ампулу с густой янтарной жидкостью.

— Источник почти пустой. Тело истощено. Следы принудительного контура. Обезвоживание. Откат после снятия обруча. Кто-то недавно снял обруч, причём, на удивление, не убив пациента. Он жив! И раз живой — будем вытаскивать.

— Обруч снял наш Ваня.

Сан Саныч посмотрел на Ваню уже внимательнее:

— Мелкий — лекарь?

— Ученик дедушки, — тихо сказал Ваня.

— Хорошо учил.

Ваня сглотнул:

— Спасёте?

Сан Саныч посмотрел на него живым глазом, потом маго-механической линзой.

— Один — нет. Вместе — попробуем.

Ваня побледнел, но не отшатнулся.

— Что делать?

— Не реветь раньше постановки диагноза, для начала. Вы уже начали правильно. Обруч сняли, источник не добили, пациента до меня довезли. Это на Тартаре уже почти медицинское чудо. Теперь надо продолжить и не испортить то, что получилось.

У меня есть стимулятор крови, солевой раствор, противооткатный амулет и старый военный накопитель. Накопитель грязный, с примесью боевого огня. Молодому магу я бы не дал. Старому, у которого источник выжжен до дна, можно. Терять ему уже особо нечего.

— Что делать?

— Ты, — Сан Саныч ткнул пальцем в Ваню, — держишь воду и ровняешь потоки. Ты, — ткнул в меня, — подаёшь огонь, но не геройствуешь. Кот мурчит. Я колю, ругаюсь и делаю вид, что у нас тут нормальный госпиталь, а не ангар на бывшей военной помойке.

— Я не умею лечить.

— А тебе и не надо. Ты грел металл?

— Грел.

— Вот и грей теперь источник. Как печь зимой. А не как пожар в борделе.

— Все сегодня критикуют мой огонь. Я начинаю комплексовать.

— Комплексуй, разрешил Сан Саныч, но комплексуй тихо!

Он работал быстро. Поставил две трубки, вколол янтарную жидкость, приложил к груди Трофимыча потемневший амулет, похожий на сплющенную гильзу с рунами. Потом достал накопитель — старый, тяжёлый, с военной маркировкой, на боку которой ещё читалось: МИБ-Т7 / ЭНЕРГОБЛОК ПОЛЕВОЙ / НЕ ВСКРЫВАТЬ.

— А вы точно фельдшер? — спросил я.

— Нет. Я военный врач. Бывший. Фельдшером меня тут называют, потому что людям спокойнее платить фельдшеру, чем врачу, который видел ещё, как их дедов утилизировали по частям в старых колониальных войнах.

— Понял. Вопросов нет.

— И это самое правильное. Начали.

Следующие полчаса я запомнил плохо.

Был жар под ладонями. Был голос Вани: «ровнее, тише, держи». Было мурчание Барсика, от которого дрожали железные стенки ангара. Был Сан Саныч, коротко и зло отдающий команды. Был Трофимыч, который то уходил куда-то далеко, то возвращался, хватая воздух так, будто заново учился дышать

Один раз он открыл глаза и прошептал:

— Мария… не отдавай…

Я замер.

— Николай Трофимович?

— Яйцо… в инкубатор…

— Трофимыч!

Сан Саныч резко шикнул: «Не трогай, — резко сказал Сан Саныч. — Бредит. Потом спросишь. Сейчас держи огонь».

Наконец амулет на груди старика треснул. Накопитель погас. Барсик перестал мурчать и просто рухнул на бок, как серый мешок с лапами.

Трофимыч дышал. Ровно. Да, слабо, но ровно.

Сан Саныч вытер лоб рукавом: «Жить будет!».

Я сел прямо на пол. Не потому что решил. Просто ноги прекратили выполнять обязанности нижних конечностей.

Ваня тоже сел. Потом закрыл лицо руками.

— Точно? — спросил я и сам услышал, какой идиотский это вопрос.

Сан Саныч посмотрел на меня.

— На Тартаре точно только умирают. Всё остальное — с оговорками. Но до утра доживёт. А если вы не начнёте таскать его по дракам, пожарам, пиратам и прочим вашим семейным развлечениям, может и дальше доживёт.

Вот тут я наконец смог вдохнуть.

— Мы не специально.

Сан Саныч посмотрел на меня, на Ваню, на Барсика, на спящего Трофимыча.

— Конечно. Неприятности сами прыгают к вам в фургон.

— Верите? — спросил я устало. — Примерно так всё и происходит

— Верю!

Он накрыл Трофимыча одеялом.

— Ему нужен покой хотя бы сутки. Лучше трое. Много воды, бульон, слабая подпитка. И главное — никакой крови, — он резко посмотрел на Ваню. — Слышишь, мелкий? Никакой крови. Твоя кровь, простой мальчик Ваня, не лекарство на каждый тяжёлый случай. Ею слишком удобно пользоваться, пока однажды не поймёшь, что тебя самого уже считают аптечкой. И не надо смотреть на меня взглядом побитого котёнка, у меня опыт и аппаратура. Я практически сразу понял, кто есть кто в такой затейливой семье. Но беда в том, что аппаратура и опыт на этой планете не только у меня. Ваня, ты меня слышишь!?

Ваня опустил глаза: «Слышу».

— И ты, старший, следи.

— Слежу.

— Плохо следишь. Ребёнок еле на ногах стоит.

— Учту.

— Учти материально. С вас восемь талеров за лечение, два за препараты, один за молчание.

— Молчание у вас какое-то недорогое.

— Я беру не за качество, а за факт.

— А если доплатить, качество повысится?

— Если доплатить, я забуду, что видел «кота», который мурчит как полевой стабилизатор и его уши периодически, при сбивании магического контура, меняют форму на заячьи; мальчика, который чистит воду лучше штатного лечебного амулета, и старика с изделием зелёных на груди.

— Сколько?

— Ещё пять.

Я поморщился, но заплатил.

Деньги уходили быстрее, чем юридические иллюзии на Тартаре.

Сан Саныч спрятал талеры.

— Теперь слушайте. До темноты со Свалки не уходить. На дороге к Чёрной Калькутте после пиратской возни будет шум. Все, кто видел ваш фургон на пароме, к вечеру расскажут о мальчике-маге, огненном парне, коте и старике. Слухи побегут быстрее вас.

— Экстракторы?

— Они всегда слушают, где что необычное. А вы, ребята, необычные до неприличия.

— Что предлагаете?

— Есть старый ремонтный двор за третьим ангаром. Там можно поставить фургон. За пару талеров вас никто не тронет до утра. А утром или ищите караван к Чёрной Калькутте, или лезьте в Свалку глубже, если вдруг вам приспичит заработать, найдя что-то полезное. Продавать лучше в городе. Но туда ещё надо добраться.

— Что значит «найти что-то полезное»?

Сан Саныч усмехнулся.

— Это бывшая Международная военная база, парень. Здесь до сих пор находят вещи, из-за которых люди стреляют в друзей, родственников и случайных коз. Только учти: чем полезнее вещь, тем выше шанс, что она сначала попытается убить тебя сама, а потом уже подключатся все окружающие.

— На Тартаре это уже практически стандарт.

Мы перенесли Трофимыча обратно в фургон, но теперь хотя бы с нормальными повязками, амулетом стабилизации и инструкциями. Барсик ехал рядом с ним, выглядя выжатым, но довольным. Ваня держался из последних сил.

Ремонтный двор оказался полузакрытым пространством между двумя ангарами и грудой бронеплит. Там уже стояли три телеги, один фургон, две клетки с неизвестными животными и костёр, у которого сидели люди с лицами профессиональных выживальщиков.

Хозяин двора, женщина лет сорока с коротко стриженными волосами и рукой-протезом, взяла с нас два талера, показала место у стены и сказала:

— Ночью за линию фонарей не выходить. Если слышите шепот из старого Центра обработки данных напротив — не отвечать. Если увидите маленьких светящихся человечков — это не человечки. Если кто-то предложит купить «почти рабочий боевой дрон» — бегите. Особенно если дрон сам говорит, что почти рабочий.

— Спасибо, — сказал я. — Очень информативно. А туалет?

Она показала на будку: «вон та — синяя».

— А зелёная?

— Зелёная кусается разрядами. Сжигатель барахлит. В общем неисправна пока. Починим, когда будет чем.

Я посмотрел на Ваню.

— Запомнил?

— Синяя.

— Молодец. У нас с тобой явный прогресс в бытовой магии выживания, — мне хотелось как-то растормошить Ваню, которому столько досталось за последние дни.

Мы поставили фургон у стены. Синхов напоили, выставили кормушку и заполнили её кормом. Трофимыч спал. Ваня уснул почти сразу, сидя рядом с ним, и я аккуратно уложил его на одеяло. Барсик занял место между ними, положив хвост Ване на руку, а лапу — на край одеяла Трофимыча. Прямо семейная охрана.

Я вышел наружу.

Свалка жила ночной жизнью. Где-то стучали молотки. Где-то ругались. Где-то играла хриплая музыка из старого динамика. Над ангарами вставало Солнышко, красное и маленькое, подсвечивая ржавое железо так, будто весь мир был сделан из старой крови.

Я сел на ступеньки фургона. Предстояло многое сделать: оправить отчёт Боцману. Насколько я понял, он собирает информацию по всей планете, но сеть информаторов ещё очень хлипкая, ненадежная и мала по объему. А по сравнению с тем, как тут обосновалась Orbis Extract, так просто слёзы.

С отчетом я справился относительно быстро: наговорил все наши приключения на кристалл и заклинанием передающего импульса нажал одну из граней. Переправил и отчёт и даже кой-какие эпизоды видео, которые смог заснять на кристалл-запоминатель.

А теперь можно сесть и подумать о том, куда двигаться дальше.

Если мы сейчас радостно поскачем в Академию вслепую, нас там могут ждать те же люди, которые взорвали яхту. В Академию идти конечно надо. Но идти туда открыто и не подготовлено — значит прийти в пасть к тому, кто не только взорвал яхту, но и уже один раз слил магов Академии бандитам.

То есть Академия уже скомпрометирована, и началось это вовсе не с яхты. Лиам, Аджай и Клисса шли на Свалку за драконьим инкубатором. Шли тайно. Их маршрут кто-то слил банде через «Ворона». Значит, в Совете магов точно есть предатель.

Лиам рассказывал, что по имеющимся непроверенным источникам, драконий инкубатор якобы использовался не только для выведения драконят, но и позволял создать оптимальные условия для развития эмбрионов, в том числе и стабилизировал магический источник. Если сведения верны, драконий инкубатор — не просто «грелка для яйца», а древний артефакт, способный сохранить, пробудить и стабилизировать драконью природу.

За ним гоняются потому, что маги хотят доказать разумность драконов, восстановить утраченную на Татртаре драконью линию и понять связь драконов с мифриловой сетью Тартара. Для Чёрна и Лиама это научный, магический и моральный вопрос.

Бандиты гоняются не за сакральным смыслом артефакта, а за ценой. Им сказали: найдёте артефакт — получите огромные деньги. Для них это просто дорогая железяка, которую заказал «Ворон».

Orbis Extract, судя по слухам и имеющимся данным, нужен инкубатор для главного: если есть яйцо, даже повреждённое, эмбрион, носитель драконьей крови, инкубатор может стабилизировать их магические и энергетические потоки и сделать их управляемыми извне. То есть корпорация хочет не «вылупить дракончика», а получить ключ к производству и контролю драконьего ресурса.

А что у нас? У нас паром не дошёл до форта у Чёрной Калькутты. Мы вынужденно оказались на Свалке. Возвращаться опасно, идти дальше с раненым Трофимычем опасно, плыть нельзя, Академия под подозрением.

Пока приходит в себя Трофимыч можно попробовать больше разузнать и о самой планете, и о Свалке и о том, за чем охотятся маги – драконий инкубатор. Кроме всего, инкубатор, скорее всего, ключ к пониманию, кто именно слил экспедицию магов и зачем. Понятно, что если все охотятся за драконьим инкубатором, значит, он не просто археологическая железка.

Он реально может быть нужен и для Вани, и для драконьих яйц, и как доказательства разумности драконов, ну и для восстановления событий вокруг родителей Ильи; и конечно для того, чтобы подобраться к скотским программам Orbis Extract.

Инкубатор видимо сильно нужен Orbis Extract. Если Orbis Extract охотится за инкубатором, значит, артефакт опасно оставлять на Свалке.

Особенно если здесь уже работает такой «букет» специалистов: скраперы, скупщики, бандиты разных мастей, агенты «Ворона», экстракторы и непосредственно люди Orbis Extract.

Если мы сейчас уйдём, то такой козырь может оказаться в руках преступной корпорации и одному богу известно, сколько магов и драконов будет замучено, и как затейливо они могут его применить.

Раньше искать инкубатор было бы самоубийством. Но теперь с нами Николай Трофимович Белобородько — человек, который знает драконьи артефакты, подробности про мифрил и Orbis Extract и про Ваню. Да, он ранен. Но когда придёт в себя, он может указать: что точно искать, как оно выглядит, куда идти, что мародёрить, а от чего держаться подальше, как отличить драконий инкубатор от автоклава, посудомойки и пароварки и, главное, какую опасность он представляет. Накой он всем реально, а не на основании слухов?

Значит, задержка на сутки-трое выглядит оправданной: Трофимычу всё равно нужен отдых.

Для меня драконий инкубатор это прежде всего улика, доказательство. Если мы его обнаружим или следы поисков, это может доказать, что экспедиция магов была слита намеренно. А также, что «Ворон» связан с Orbis Extract, что корпорация охотится за драконьими технологиями (пока неизвестно какими), что Ваня не случайность, волшебно материализовавшаяся на Тартаре с Драк-Тубана, ну и что история моих родителей как-то связана с Тартаром.

По большому счету наш маршрут уже сорван. Значит выбирать приходится не между «Академия» и «инкубатор». А между: бессмысленно и радостно торопиться в ловушку, явно расставленную в Академии или использовать вынужденную остановку с пользой.

Глава 11

Как правильно готовиться стать настоящим расхитителем артефактов

«Вчера была ограблена художественная школа. Через полчаса полиция получила не только фоторобот, но и мультик про грабителя!».

Индо-Китайская зона "Закрытая территория Брахмапутры". Свалка бывшей Международной военной базы в пустыне Браваш.

На следующий день после завтрака мы все, кроме Николая Трофимовича, сидели у фургона.

— Нам надо в Академию, — тихо сказал Ваня. — Лиам ждёт. Чёрн ждёт.

— Надо, — согласился я. — Только есть маленькая проблема. В Академии нас ждёт не только Лиам и Чёрн.

Ваня поднял глаза:

— Ворон?

— Вот именно. Экспедицию магов на эту Свалку слили. Яхту Лиама взорвали. Брентон, скорее всего, уже вовсю рассказывает Совету сказки про жутко опасного адепта. Если мы сейчас придём туда напрямую с пустыми руками и без козырей в рукаве, нас встретят, обнимут, напоят чаем, а потом кто-нибудь очень вежливо или не очень сдаст экстракторам. А то и вовсе просто рванёт под нами очередную «яхту».

Барсик недовольно мыркнул.

— Да, согласен, яхта уже была. Второй раз будет неоригинально.

Я посмотрел на тёмные ангары бывшей военной базы.

— Маги шли сюда за драконьим инкубатором. Бандиты их ждали. «Ворон» знал маршрут. Большие уши Orbis Extract торчат из этой истории с зелёной шестерёнкой. Значит, инкубатор — не музейная железка и какая-то правда в упорно циркулирующих слухах о драконах на Тартаре есть. Это возможный ключ, пока не ясно к чему: к тебе, Ваня, к деду, к нашим родителям, к яйцу с Драк-Тубана, к драконам на самом Тартаре, а то и всей этой схеме с мифрилом.

— Но дедушке нужен ещё несколько дней покоя.

— Именно! Поэтому мы всё равно не можем гнать дальше прямо сейчас. Сутки он должен лежать. Может, двое. Вот эти сутки мы и используем. Не полезем вглубь, как идиоты с факелом и лозунгом: «вот они мы, отважные и придурковатые искатели артефактов, прибейте нас красиво!». Сначала расспросим Сан Саныча, скраперов, местных. Посмотрим, где искали маги. Найдём следы. Если повезёт — поймём, что именно здесь лежит и кто за этим охотится.

— А если не повезёт?

Я усмехнулся: «Ваня, мы на Тартаре. Тут «не повезёт» входит в базовую комплектацию».

Он помолчал.

— Ты думаешь, инкубатор нужен из-за меня?

Я не стал врать.

— Не думаю. что вот прямо из-за тебя конкретно. Ты тут относительно давно. И дед прятал тебя качественно. Иначе бы тут уже заказ по всей планете расклеен был. Возможно, для таких как ты носителей определенной крови. А ещё думаю, что если он зачем-то нужен тем, кто делает из магов батарейки, то оставлять его им нельзя ни в коем случае. Неплохо было бы знать: этот артефакт один или это ширпотреб ушедшей цивилизации.

Барсик спрыгнул с фургона и сел рядом, глядя в сторону ржавых ангаров.

— Вот, — сказал я. — Кот явно проголосовал за расследование.

— Мря-вуавуууу!

— Единогласно. Решение принято. В Академию мы пойдём. Но сначала выясним, какого чёрта все уважаемые и не очень люди готовы убивать за старую драконью грелку.

Если инкубатор нужен Orbis Extract, значит, он нужен и нам. Хотя бы затем, чтобы они его не получили.

Я достал мешок с обручем. Развернул.

Зелёная шестерёнка на металле почти не светилась, но я всё равно видел её слишком ясно. Ещё одна улика. Ещё один кусок схемы. Обруч, которым Трофимыча подключали к двигателю, может оказаться не просто устройством Orbis Extract.

Приглядевшись, на внутренней стороне, кроме зелёной шестерёнки, я увидел мелкие знаки — выбитый технический код:

«OE/HAA-D/BRV-17K/RETRIEVAL»

Так, «OE» — это Orbis Extract; «HAA», скорее всего, — Human Asset Acquisition, та самая полевая сеть программы Orbis Extract по изъятию человеческих и биомагических активов, что то ещё об этом было в записях Трофимыча; «D» — не очень понятно, но предположим, что это означает драконью линию; «BRV» — это точно — Браваш, с такой аббревиатурой мы уже встречались; «17K» — это тоже ясно — сектор 17-К; ну и RETRIEVAL — извлечение.

Таким образом, если устройство для мага-батарейки связано с сектором 17-К, значит, пиратов снабжали не случайным хламом. Именно в этом секторе Orbis Extract что-то извлекала, а может даже производила.

Даааааааа… Это уже не слух. Не байка. Не папка Трофимыча. Реальная железка, которой живого мага превратили в расходный элемент. Заводская работа. Мифрил. Полевой знак. Пираты как пользователи, экстракторы как поставщики, Orbis Extract как та вежливая сволочь, которая потом скажет: «Мы не ведём охоту на живых существ».

Я завернул обруч обратно.

#и: — рекомендуется обеспечить сохранность объекта.

#я: — обеспечим.

#и: — также рекомендуется пересмотреть маршрут.

#я: — мы должны были попасть в Чёрную Калькутту, а оттуда либо, если повезёт, на корабле в Америко-европейскую зону «Исправительная Атлантида», либо туда же, но через Плато Хайнань.

#и: — текущая позиция: Свалка бывшей Международной военной базы. Отклонение от маршрута значительное.

#я: — спасибо, навигатор. Без тебя я бы решил, что это спа-отель в ожидании круизно лайнера на другой материк.

Я посмотрел на тёмные громады ангаров.

Трофимыч сказал: «Там не только лом».

Сан Саныч сказал: «Здесь до сих пор находят вещи, из-за которых люди стреляют».

Из рассказов Боцмана, магов, капитана и его помощника ясно, что маги шли на военную свалку за драконьим инкубатором. И что «Ворон» слил их экспедицию и маршрут вероятнее всего Orbis Extract или их подельникам.

Возникает вопрос: а собственно зачем этим всем уважаемым и не очень людям инкубатор? Драконий! Если все охотятся за инкубатором, значит, у кого-то есть то, что можно туда положить. Яйцо? Драконий биоматериал? Проводить опыты с мифрилом?

А теперь мы оказались здесь. Не у форта под Чёрной Калькуттой. Не на условно-безопасном маршруте. А прямо у той самой Свалки бывшей Международной военной базы, где толпа страждущих зачем-то ищет артефакт, связанный с драконами.

Я тихо рассмеялся: Ну конечно!

Из фургона донеслось Ванино: «Что?».

— Ничего, брат. Просто маршрут опять построил сам себя.

Барсик в темноте недовольно мявкнул.

— Да-да, — сказал я. — Наш цирк не просто гастролирует дальше. Похоже, у нас внеплановое выступление на Свалке.

Я снова уселся под фургоном, достал изрядно потрепанную тетрадь, которую использовал для записей, и которую Ваня шутливо назвал «План по завоеванию Тартара». Что красиво изобразил буквами на обложке, а я не стал ни возражать, ни менять.

Так что мы имеем? Пока, в основном, один список вопросов:

1. Кто такой «Ворон»? Это Абхай Брентон или это другая фигура?

2. Что именно находится в секторе 17-К?

3. Что такое драконий инкубатор на самом деле?

4. Есть ли на Тартаре драконьи яйца или спящие драконьи кладки?

5. Как мои родители связаны с Ваней? Почему именно их он считает своими родителями?

6. Что Orbis Extract пыталась «извлечь» или извлекает в Браваше?

7. Почему считается, что древняя драконья технология связана с мифриловой сетью Тартара? Что вообще это за технология?

8. Как всё это можно использовать для реабилитации?

Пойду ка я прогуляюсь до Сан-Саныча.

Сан Саныч гремел какими-то склянками, но от разговора не отказался:

— Лет пятнадцать назад зелёные здесь копались. Не скраперы. Не бандиты. Слишком чисто работали. Лезли в старый санитарный блок. Там раньше был эвакуационный госпиталь и криохранилище для нестандартных биологических объектов. Потом вход завалило.

— Почему именно туда?

— Потому что под госпиталем был вовсе не госпиталь. Там был карантинный комплекс. Военные тащили туда всё, что не понимали.

— Сан Саныч, вам что-нибудь говорит надпись «БРВ семнадцать-К»?

Старый врач перестал перебирать ампулы.

— Говорит. Браваш. Сектор семнадцать-К. Это именно там — старый санитарно-карантинный блок. Туда до сих пор нормальные скраперы не ходят.

— Почему?

— Потому что нормальные скраперы хотят жить. Я же тебе объясняю, под госпиталем был изолятор для нестандартных биологических объектов. Военные тащили туда всё, что не понимали. Потом базу свернули, входы завалило, а вокруг остались минные поля, старые охранные контуры и железки, которые иногда вспоминают, что они боевые.

Отлично, — подумал я, — У нас есть какая-никакая карта без так нужных нам подробностей, код на железке, показания местного врача. Для Тартара это почти нотариально заверенный маршрут.

Следующее утро на Свалке началось с того, что кто-то громко ругался с железом. Железо, судя по звукам, огрызалось и не соглашалось.

Сначала послышался визг пилы, потом звонкий удар, потом короткое: «Ах ты ж паразитка!».

Потом что-то грохнуло так, будто с небес упал небольшой, но очень обиженный бронетранспортёр.

Я открыл глаза. Надо мной был тент фургона. Справа спал Ваня, свернувшись клубком и уткнувшись лбом в локоть Трофимыча. Слева Барсик изображал меховую подушку, но один глаз у него был открыт. Видимо, кот уже давно не спал, а просто контролировал качество моего пробуждения.

— Доброе утро, — сказал я.

— Мррррря, — ответил Барсик тоном: «добрым оно станет, если принесёшь еды… много…».

Трофимыч дышал ровнее, чем вчера. Всё ещё плохо, но уже не так, будто каждая новая порция воздуха проходит таможенный досмотр, вымогательство взятки и предварительное следствие. Ваня во сне держал его за руку. На пальцах мальчишки едва заметно мерцали золотые ниточки магии.

— Ваня, — тихо позвал я.

Он мгновенно открыл глаза.

Вот это было страшнее любой Свалки. Нормальные дети просыпаются медленно, хмурятся, не понимают, где находятся. Ваня проснулся сразу и уже через секунду проверял дедушку взглядом, рукой, магией и, кажется, каким-то внутренним драконьим радаром.

— Дедушке лучше, — сказал он.

— Ну хоть какие то хорошие новости.

— Ему всё равно нужен покой.

— Значит, план прежний. Ты остаёшься с дедушкой. Я снова схожу к Сан Санычу, поспрашиваю ещё кое-что про сектор семнадцать-К и экспедицию Лиама.

Ваня сел.

— Я с тобой.

— Нет.

— Илья…

— Ваня, ты вчера держал деду источник, снимал откат, кастовал воду, грел, лечил, не ел, почти не спал и вообще выглядишь как маленький профессор кафедры «сдохнуть можно, но некогда». Ты остаёшься.

Ваня нахмурился.

Барсик поднял голову и коротко мявкнул.

— Вот, — сказал я. — Даже кот согласен.

Барсик на секунду задумался, потом мявкнул ещё раз, уже менее уверенно.

— Не переобувайся в воздухе, представитель меховой либеральной демократии, — предупредил я.

Ваня посмотрел на меня исподлобья:

— Тогда Барсик с тобой.

Кот сразу сделал вид, что он тут вообще ни при чём, проходил мимо и случайно оказался членом семьи.

Я вздохнул:

— Ладно. Барсик со мной. Ты с дедушкой. Из фургона без нужды не выходишь. Морок держишь слабый, чтобы не выжечь себя. Если что-то странное — зовёшь меня через кристалл.

— А если ты не ответишь?

— Тогда зовёшь Сан Саныча.

— А если и он не ответит?

— Тогда Барсик уже кого-нибудь ест, а я, скорее всего, бегу обратно.

— Это плохой план.

— Это Тартар. Тут хорошие планы в принципе долго не живут.

Ваня хотел возразить, но из-под одеяла раздался слабый голос: «Илья… правильно… говорит…»

Мы оба замерли.

Трофимыч открыл глаза. Мутные, усталые, но уже осмысленные.

— Дедушка! — Ваня наклонился к нему.

— Не шуми… я ещё живой… не надо… мы ещё не на похоронах…

— Вам лучше? — спросил я.

— Лучше… чем быть батарейкой… хуже… чем хотелось бы…

— Нормальный такой диапазон.

Трофимыч попытался усмехнуться, но вышел только хрип.

— Куда… собрался?

— Узнать поточнее про экспедицию Лиама. Про сектор семнадцать-К. И про то, что вы вчера так изящно-художественно не успели договорить.

Старик прикрыл глаза:

— Не лезь… в семнадцать-К… без меня.

— Я и не собираюсь. Я пока только поспрашиваю, информацию пособираю.

Трофимыч открыл один глаз:

— Мария… тоже так говорила… «я только посмотрю»… Потом мы… украли кое-что у грабителей прямо в звездолёте, потом убегали от банды, угнали капсулу-шатл, нашли брошенную биостанция на орбите в созвездии Лиры, жили на ней, снова бежали.

— Расскажите!? — у меня всё сжалось внутри. Я и хотел всё знать о родителях и боялся услышать нечто такое, что уничтожит ту крохотную искорку, которая ещё надеялась на чудо.

— Расскажу! Когда точно будем знать, что нас не услышат.

— Они…

— Когда мы виделись в последний раз — они были живы. Остальное потом.

— Я понял.

Ваня посмотрел на меня.

— Вот видишь, — сказал он. — Это семейное, влипать в приключения и неприятности!

— Спасибо, Ванюха! Мне как раз не хватало наследственного диагноза.

Трофимыч сделал слабое движение рукой:

— Илья… ищи не артефакт… ищи следы тех… кто искал до тебя. Карты. Метки. Полевые журналы. Лиам… аккуратный. Он бы оставил схему. Или копию. Если их брали на выходе… что-то могло остаться.

— Где?

— Скраперы… любят мёртвые вещи… Но боятся мёртвых мест. Спроси… где сгорел лагерь магов, — После этих слов он снова устал и закрыл глаза.

Я посмотрел на Ваню:

— Вот теперь у нас есть почти солидный план.

— Какой то он неважный, — сказал Ваня.

— Зато семейный!

Барсик спрыгнул с фургона, потянулся, выпустил когти и посмотрел на меня так, будто он уже пожалел, что связался с людьми.

Через десять минут мы с котом шли к красному ангару с белой полосой.

Свалка днём выглядела ещё хуже, чем ночью. Ночью ржавчина, остовы машин и кривые дома хотя бы прятались в тенях и делали вид, что они часть пейзажа. Днём всё было честно: огромный город-свалка из металлолома, нищеты, чьей-то жадности, смотревшей на нас вырванными кусками обшивки, и старых политических ошибок.

Люди здесь тоже были элементами Свалки. В кожаных фартуках. В очках. С крюками, ломами и самодельными ружьями. У некоторых вместо рук были протезы. У некоторых вместо протезов — такая уверенность в себе, что лучше бы им поставили протезы, хотя бы на мозг.

На нас смотрели. Точнее, на меня смотрели как на свежего идиота, а на Барсика — как на очень опасного кота со свежим идиотом.

— А местные то тебя уже уважают!, — сказал я.

Барсик фыркнул и важно задрал хвост.

— Не зазнавайся. Кота бесплатно пропустили всего один раз. Карьеру ещё строить и строить.

Сан Саныч нашёлся у входа в медпункт. Он сидел на ящике, пил что-то из железной кружки и смотрел на проходящих людей так, будто мысленно ставил им диагнозы, считал стоимость лечения и заранее разочаровывался в платёжеспособности.

— Живы, — сказал он, увидев меня. — Уже неплохо.

— Вы тоже.

— Я тут давно. Меня Свалка переваривает плохо у нас с ней несовместимость.

— Сан Саныч, мне нужно узнать, где сгорел лагерь магов. Тех, что шли за инкубатором.

Он перестал пить.

— Кто тебе сказал про лагерь?

— Старшие товарищи, которые любят выдавать информацию порциями, чтобы молодые не расслаблялись.

— Трофимыч очнулся?

— Ненадолго.

Сан Саныч кивнул, но лицо у него стало жёстче.

— Лагерь был за второй линией, возле старой станции обеззараживания. Маги там остановились перед проходом к закрытым секторам. Ночью был шум. Потом огонь. Потом бандиты, которые делали вид, что ничего не знают. Потом пришли люди с хорошим оружием и плохими лицами.

— Экстракторы?

— Я тебе вчера говорил: про зелёных вслух здесь не говорят.

— Значит, да.

— Значит, ты плохо обучаемый.

— Это мне часто говорили преподаватели в Академии.

— И были правы.

Сан Саныч допил из кружки, поморщился и указал рукой в сторону ржавых башен.

— Туда одному не ходят.

— Я не один. Я с котом.

Барсик сел рядом и на пару секунд сняв морок показал, что кот — это временная юридическая формулировка.

Сан Саныч посмотрел на него: «Ну, с этим можно. Но всё равно не ходят».

— Тогда дайте проводника.

— Дам. Только он тебе не понравится.

— На Тартаре мне мало кто нравится. Я уже адаптировался.

Проводником оказался мальчишка лет четырнадцати, худой, чумазый, с глазами старого торговца и улыбкой человека, который ещё не решил, продавать тебя сейчас или попозже. Звали его Пуговица.

Почему Пуговица — я понял сразу. На его куртке было нашито штук пятьдесят пуговиц. Разных. Металлических, пластиковых, костяных, деревянных. Некоторые явно сняты с военной формы. Некоторые — с женских платьев. Одна, кажется, была частью какого-то взрывателя.

— Дальше второй линии три талера, — сказал Пуговица.

— Один.

— Два.

— Один и лепёшка.

— Два и лепёшка.

— Один, лепёшка и я не спрашиваю, почему у тебя на груди явно новая пуговица от офицерского кителя с гравировкой «комендатура».

Пуговица посмотрел на меня с уважением.

— Договорились. Только места опасные, что если вас убьёт? Деньги вперёд.

— Если нас убьёт, ты их всё равно не потратишь.

— Может, меня и не убьёт.

— Мне нравится твой оптимизм.

Я дал ему талер и лепёшку. Пуговица спрятал деньги так быстро, что я почти прослезился, глядя на этот профессионализм.

Мы двинулись вглубь Свалки.

Первая линия была условной: ржавые столбы, фонари, несколько сторожей и табличка: «Дальше без допуска — на свой страх и риск». Вторая линия выглядела серьёзнее. Там стояли бетонные блоки, старые пулемётные турели без стволов и несколько скраперов с оружием.

Один из них поднял руку:

— Куда?

Пуговица показал какую-то железку на шнурке:

— К станции обеззараживания. Старьё посмотреть.

Скрапер посмотрел на меня:

— Новенький?

— Почти.

— Маг?

— Недоученный.

— Это хуже. Не взрывай ничего.

— Постараюсь.

— Все так говорят! — Он пропустил нас.

За второй линией Свалка изменилась. Там уже не было домов из контейнеров и лавок с вывесками. Там начиналась настоящая мёртвая база. Огромные ангары стояли без крыш. Между ними тянулись провалившиеся бетонные дороги. Из песка торчали куски труб, кабели, антенны и обугленные остовы машин.

В одном месте мы прошли мимо робота. Он сидел у стены, присыпанный песком. Огромный, двуногий, с развороченной грудью и пустыми глазницами.

— Он мёртвый? — спросил я.

Пуговица пожал плечами:

— На Свалке лучше считать, что всё живое, пока не убедишься, что оно точно не кусается.

— А как убедиться?

— Обычно никак.

Барсик зашипел на робота. Робот не шелохнулся.

— Хороший знак? — спросил я.

— Нет, — сказал Пуговица. — Это значит, что он или мёртвый, или умный.

— Обнадёживает.

Станция обеззараживания нашлась за обвалившейся эстакадой. Когда-то это было невысокое здание из белого керамического бетона. Теперь белый цвет остался только в воспоминаниях архитекторов. Стены почернели, часть крыши просела, двери были вырваны.

Рядом виднелось место пожара. Слишком ровное. Слишком гладкое. Песок спёкся стеклянной коркой. Несколько металлических ящиков расплавились в комки. Один кусок ткани всё ещё висел на арматуре, обугленный по краям. На нём угадывался фрагмент знака Академии магических практик.

— Вот здесь маги стояли, — сказал Пуговица. — Потом ночью бахнуло. Потом пришли какие то левые люди. Потом ушли. Потом пришли наши. Но брать уже было почти нечего.

— Почти?

Пуговица пожал плечами:

— Наши любят говорить «почти», когда хотят вернуться и поковыряться основательнее.

— Кто возвращался?

— Разные.

— И?

— Один вернулся без руки. Дополз. Второй без памяти. Третий говорил, что нашёл шёпот в железной коробке. Потом утопился в бочке с охлаждающей жидкостью.

Я посмотрел на Барсика:

— Отличное место для семейной прогулки!

Кот выразительно посмотрел на меня взглядом «я тебя предупреждал».

Я включил магическое зрение. Мир дрогнул. Ржавые конструкции стали полупрозрачными. По земле тянулись слабые линии старых контуров. Большинство были мёртвыми — серыми, рассыпающимися. Но под спёкшимся песком кое-где светились обрывки чужой магии. Синие. Красные. И грязно-зелёные.

— Вот вы, родимые, — тихо сказал я.

— Что? — спросил Пуговица.

— Следы плохого настроения.

Я присел у обугленного ящика. На боку сохранилась часть восковой печати. Не Академия. Не Orbis Extract. Просто транспортная метка. Ящик вскрыли. Грубо. После пожара.

Пуговица покрутился рядом:

— «Там ничего нет».

— Ты проверял?

— Все проверяли.

— Все смотрели внутрь. А я юрист. Нас учат смотреть туда, где нормальным людям уже скучно и видеть то, что остальным кажется вообще ненужным.

Я провёл рукой по дну ящика. Внутренняя поверхность ящика заметно меньше наружной в районе дна: двойная стенка. Точнее, была когда-то. Огонь повёл металл, и край чуть отогнулся. Под ним виднелся узкий зазор.

— Мультитул бы сюда, — пробормотал я.

Барсик тихо мявкнул.

— Да, я тоже скучаю по нормальному набору инструментов.

Пуговица достал из-за пояса тонкий крючок.

— Два сатика за аренду.

— Ты сейчас серьёзно?

— Один сатик.

— После смерти и перерождения из тебя получится отличный нотариус.

Я взял крючок и поддел металл. Не сразу, но стенка отошла. Внутри обнаружился плоский тубус из тёмного материала. Края оплавлены, крышка помята, но цел.

Пуговица присвистнул:

— Вот это да…

— Руки убрал.

— Я просто смотрю.

— Смотри глазами, а не будущими неквалифицированно ампутированными конечностями.

Я осторожно достал тубус. На крышке был знак Академии и маленькие инициалы: «L.W.».

— Лиам Вильямс, — Сердце неприятно ударило в грудь воспоминаниями.

— Нашли! — сказал я.

Глава 12

Как правильно задолбать робота

«Первое, что сделал умный робот-пылесос

в моей квартире, пытался бежать».

Индо-Китайская зона "Закрытая территория Брахмапутры". Свалка бывшей Международной военной базы в пустыне Браваш. Станция обеззараживания.

И в этот момент за нашими спинами что-то щёлкнуло. Не громко. Но очень нехорошо.

Пуговица побледнел:

— Не двигайтесь.

— Почему? — спросил я, уже понимая, что ответ мне не понравится.

— Старая охранная система.

Из стены станции обеззараживания выдвинулся шар на тонкой металлической ножке. Потом второй. Потом третий. Все три повернулись к нам. Внутри шаров вспыхнули красные линзы лазерных прицелов.

— Нарушение периметра, — произнёс металлический голос. — Предъявите допуск.

— У вас тут до сих пор работают турели? — спросил я.

— Иногда, — прошептал Пуговица. — Когда хотят или по какому-то своему хитрому регламенту.

— Великолепно. Даже железо здесь с характером.

— Предъявите допуск, — повторила система.

Я медленно поднял руки:

— Добрый день. Мы представители… э-э… технической комиссии.

Пуговица посмотрел на меня как на больного. Барсик тоже.

— Код допуска, — сказала турель.

— Код допуска… — Я лихорадочно огляделся.

На стене рядом с дверью ещё висела старая табличка. Половина букв стерлась, но кое-что читалось:

«МИБ-Т7 / САНИТАРНЫЙ КОНТУР / ДОПУСК МЕД-БЛОК / BRV-MED…»

— BRV-MED, — сказал я.

Турели замерли.

— Неполный код.

— Разумеется неполный, — сказал я уверенно. — Потому что вы, уважаемая система, находитесь в аварийном состоянии. Согласно регламенту, при частичном повреждении санитарного контура вы обязаны перейти в режим ручного подтверждения через старшего медицинского техника.

— Старший медицинский техник не обнаружен.

— Потому что он умер много десятилетий лет назад. И это, знаете ли, уважительная причина отсутствия на рабочем месте.

Пуговица тихо застонал:

— Ты споришь с турелью…

— Я юрист. У нас так выглядит профессиональная деформация!

Турели жужжали. Одна линза стала ярче.

Барсик перестал быть котом. Не полностью. Но достаточно, чтобы воздух вокруг него дрогнул. Уши вытянулись, глаза стали глубже, а по шерсти прошла серебристая волна. Он посмотрел на турели.

Система щёлкнула.

— Обнаружен нестандартный стабилизатор энергетической активности.

— Это Барсик, — сказал я. — Он у нас временно исполняет обязанности старшего медицинского техника.

Пуговица закрыл лицо рукой.

Турель повернулась к Барсику.

Барсик издал низкое вибрирующее «мррр-фрррр».

Красные линзы моргнули.

— Режим санитарного сопровождения активирован. Не покидать зону безопасного коридора.

Турели втянулись обратно. Мы стояли молча.

Пуговица медленно повернулся ко мне:

— Ты сейчас уговорил старую военную турель признать кота врачом!?

— Не кота, а временно исполняющего обязанности. Юридически это не одно и то же.

Барсик гордо пошёл вперёд.

— Да-да, — сказал я ему. — Вечером выдадим тебе халат и круглую печать.

— Вааааумрау!

— И мясо тоже обязательно!

— Ну что, огласил я свой вердикт компаньонам, — пойдём пройдемся по Станции обеззараживания с нашим временно исполняющим обязанности старшего медицинского техника Барсиком! Раз нас приглашают! Строго по безопасному коридору!

— Ты сумасшедший! Здесь складывали головы и за меньшее любопытство!

— Можешь подождать здесь!

— Да вот прямо сейчас!

Мы подошли к груде бетона и арматуры когда-то бывшее зданием. На покореженном заборе висела вывеска «Станция обеззараживания, блок №4».

Во всём этом хаосе угадывалась старая заброшенная станция очистки и обеззараживания сточных вод. Бетонные лабиринты, бассейны-отстойники с остатками химикатов, ржавые трубы большого диаметра.

Станция была законсервирована, доступ перекрыт, но местные скраперы нашли лаз. Вытащили всё, что было в доступности у ворот. Дальше путь был перекрыт. Как рассказал Пуговица, по легенде, здесь когда-то была лаборатория экстракторов и сливались опасные биологические и медицинские отходы.

Мы зашли в натужно открывшиеся перед нами ворота. Дальше перелезли через куски бетона и оказались в зале фильтров грубой очистки. Рядом через весь зал проходил сливной желоб, заполненный мутной грязно-зеленоватой жидкостью. Венцом пейзажа был тело, наполовину погруженный в жидкость.

Я подскочил к телу: судя по всем признакам, перед нами труп. Пульс не прощупывался, отсутствует реакция на раздражители. Зажег фонарик и посветил в глаза: зрачки расширены, не сужаются, роговица помутневшая. Поднёс лезвие ножа к ноздрям и рту — поверхность осталась сухой.

Поза неестественная — тело лежит в такой позиции, которую живой человек не принял бы из-за боли или рефлексов (шея вывернута под невозможным углом, конечности «сломаны» без учёта суставов).

Ну и в наличии пулевое ранение — входное отверстие на затылке, характерный пороховой ожог на коже вокруг раны, выходное отверстие с фрагментами кости. Такое не перепутать с потерей сознания.

Да и трупные явления уже в наличии: багрово-фиолетовые разводы на спине или боку, которые не исчезают при надавливании; трупное окоченение — челюсть и конечности зафиксированы, не гнутся. Кожа неестественно холодная на ощупь.

Я с благодарностью вспомнил нашего педагога по криминалистике Ашота Нерсесовича.

К обычному смраду станции (хлор, сероводород) примешивался сладковатый, тошнотворный запах разложения, который невозможно спутать с химией. Нет признаков борьбы или попытки выбраться из едкой лужи — значит, человек был мёртв до попадания сюда.

— Это Джон Тейлор, журналист, — голос Пуговицы дрожал, — он появился на Свалке с месяц назад с двумя охранниками. Хвастался, что он первый журналист кому выдали разрешение посетить Тартар. Жил в палатке у бывшего центра обработки данных, рядом где фургоны и машины останавливаются. Приставал ко всем с расспросами. Пару раз его поколотили, но так, не сильно. А потом он пропал. Никто точно не знает когда, так как он часто ходил вглубь пустыни со скраперами.

— Я понял, надо вытащить труп из желоба и сообщить. А, кстати, кто тут у вас всем рулит?

— Совет Свалки.

— Ну вот туда и сообщить.

Сейчас я всё засниму на кристалл и осмотрю место.

— Добыча была интересной: под одеждой к телу была примотана битком набитая шкатулка с кристаллами памяти и папка с документами. От тела вёл явный след волочения.

Улики указывают на то, что убийство произошло не здесь — тело лишь сбросили в агрессивную среду, чтобы уничтожить следы.

— Плохо, — сказал я.

Пуговица сглотнул.

— Что плохо? Труп плохо? Так ясен пень, что не к радости.

— Нет. Плохо, что его сбросили сюда не сразу. Значит, убийца знал станцию. Знал, что здесь есть желоб с химией. Знал, что тело быстро разъест. И знал, куда тащить, чтобы никто случайно не нашёл.

— Ну нашли же, — нервно сказал Пуговица.

— Вот именно. Нашли мы и нашли слишком рано.

Барсик тихо зашипел. Не на труп. Не на желоб. На дальнюю стену.

Я медленно повернулся. Там, за бетонными колоннами и рядами ржавых фильтров, мелькнул свет. Узкая полоска. Потом другая. Потом послышался глухой металлический стук — ритмичный, тяжёлый, будто кто-то в глубине станции двигал ящики или запускал старое оборудование.

Пуговица побледнел ещё сильнее:

— Тут никого не должно быть.

— На Тартаре, судя по моему небогатому опыту, эта фраза обычно означает, что там таки кто-то есть. И это вовсе не добрая фея!

Я быстро завернул шкатулку с кристаллами памяти и папку в кусок непромокаемой ткани из вещмешка, потом сунул всё во внутренний карман под курткой. Шкатулку пришлось примотать ремнём к груди. Выглядело это, наверное, странно, но после путешествия с драконом, левеллином, полуживым гранд-магом и картой в старый медицинский блок меня уже трудно было смутить вопросами внешнего вида.

— Тело сейчас вытащим. Подымем вон под тот бетонный блок, подальше от этой едкой жидкости. Но делаем всё тихо.

Я сделал ещё несколько записей на кристалл: общий план зала, положение тела, желоб, следы волочения, шкатулка, папка, крупно — лицо Джона Тейлора, насколько оно вообще сохранилось.

Мы вытащили тело из желоба на сухой бетон. Не то чтобы это сильно улучшило ситуацию, но оставлять человека наполовину в химической жиже было как-то совсем за гранью.

Я порылся в кармане и достал маленький амулет стазиса из тех, что Боцман сунул нам «на всякий случай». Судя по всему, на Тартаре «всякий случай» наступал каждый день и иногда дважды до обеда.

— Что делаешь? — спросил Пуговица.

— Чтобы тело не разложилось окончательно, пока мы не решим, как его нормально похоронить.

— Тут так не делают, — тихо сказал он.

— Значит, начнём плохую местную традицию исправлять с одного журналиста.

Я приложил амулет к груди Тейлора, прямо поверх мокрой ткани. Камень дрогнул, вспыхнул слабым голубоватым светом и погас, будто ушёл внутрь.

— Всё, господин Тейлор, — сказал я негромко. — Извините, что пока только так. Но я вернусь. Обещаю.

Пуговица посмотрел на меня странно, почти испуганно.

— На Тартаре мёртвым лучше не обещать.

— Я юрист, Сёма. У нас профессиональная деформация: если пообещал — потом сам себе жить спокойно не дашь.

Из глубины станции донёсся голос:

— Кто там?

Мы замерли.

Второй голос, ниже:

— Турели кого-то пропустили. Система пискнула.

Третий:

— Скраперы?

— Скраперы сюда не лезут. Проверь ворота.

Пуговица прошептал: «Нам конец».

— Не драматизируй. Конец — это когда уже написали эпилог. Мы пока в середине истории.

#и: — текущие обстоятельства соответствуют резкому повышению угрозы.

#я: — спасибо, капитан очевидности.

Я огляделся. Ворота, через которые мы вошли, находились позади. Далеко, за завалами бетона. Впереди — зал фильтров, желоб, боковые проходы, лестница наверх и несколько огромных труб, уходящих в стену.

Барсик вдруг дёрнул ушами и низко мявкнул.

— Что?

Он прыгнул на бетонный бортик желоба и посмотрел в сторону бокового коридора. Оттуда шёл слабый ветерок.

— Выход?

— Мрр.

— Я принимаю это как «возможно, если ты не будешь тормозить, двуногое недоразумение».

Пуговица уже пятился к воротам.

И тут снаружи ударило по железу ворот. Раз. Второй. Третий.

Где-то за нашей спиной старые створки начали закрываться. Медленно, с визгом, но уверенно. Система санитарного сопровождения, чтоб её.

— Они блокируют вход! — заорал Пуговица.

— Заметил!

Я метнулся к воротам, но было поздно. Толстые створки сошлись с таким звуком, будто станция поставила на нас печать: «утилизировать».

Снаружи раздался приглушённый голос: «Закрыто!».

Другой ответил: «Там точно кто-то есть. Насосы включай. Хлорподачу тоже. Пусть их там растворит вместе с тем, кого нашли».

Пуговица посмотрел на меня огромными глазами: «Растворит!?».

— Не полностью, — сказал я. — Если это тебя утешает.

— Нет!

— Меня тоже.

Где-то под полом загудело.

Сначала тихо. Потом сильнее. Дрожь прошла по бетону. В желобе грязно-зелёная жидкость вспухла пузырями. Из боковых труб с хрипом пошла вода. Не чистая — мутная, с едким запахом хлора и старой химии.

Воздух сразу стал резать горло.

— Ткань на лицо! — скомандовал я.

Пуговица судорожно сорвал с шеи тряпку и прижал к носу. Я достал из кармана платок, смочил его водой из фляги и прикрыл рот. Барсик фыркнул, выгнулся и вдруг вокруг его морды дрогнуло серебристое марево.

— Ну конечно, — прохрипел я. — У кота встроенный противогаз.

Барсик посмотрел на меня с укоризной: мол, надо было рождаться приличным существом.

Хлорированная вода быстро поднималась в желобе. Потом перелилась через край и растеклась по полу. Там, где жидкость касалась старого металла, поднимался белёсый пар.

Пуговица закашлялся:

— Я не хочу умирать в отстойнике!

— Никто не хочет. Даже отстойник, наверное, против.

Я достал револьвер и выстрелил в ближайший замок на боковой решётке. Пуля ударила, срикошетила и ушла куда-то в потолок.

— Отлично, — сказал я. — Замок оказался более стойким механизмом, чем некоторые судьи к взяткам.

Барсик прыгнул к решётке, ударил лапой. Металл взвизгнул. Второй удар — и часть старого крепления вылетела из стены.

— Хороший кот! Идеальный! Лучший временно исполняющий обязанности старшего медицинского техника!

— Мрррра вуаву мрмям!

— Да! Именно так! С правом силового доступа! — я пытался разговорами отвлечь свою команду от нашей деятельности по пролезанию в узкий боковой коридор.

Там было темнее, ниже и хуже пахло. Под ногами хлюпала вода. Где-то в глубине работали насосы, гоняя по станции ядовитую жижу. За стеной снова послышались голоса.

— Они ушли в боковой!

— Пускай. Третий отсек тоже затопит.

— А если выйдут к трубам?

— Там решётка. Не выйдут.

— Ты уверен?

— Тут никто не выходил двадцать лет.

Я посмотрел на Барсика:

— Люблю, когда злодеи сами дают маршрутную информацию.

Пуговица с трудом дышал:

— Трубы — это плохо. Там узко. Там можно застрять. Там крысы.

— Обычные?

— Бравашские.

— Зачем я спросил…

Коридор вывел нас в помещение насосов. Огромный зал уходил вниз на несколько уровней. Металлические мостики, лестницы, трубы толщиной с фургон, старые контрольные панели, красные аварийные лампы. Часть оборудования неожиданно работала. Не всё, но достаточно, чтобы стало ясно: стало ясно: станция не умерла. Из неё сделали безотказного донора — вырезали почти всё, оставив минимум, чтобы органы работали на тех, кто присосался внутри и снаружи.

На нижнем уровне стояли люди.

Четверо.

В защитных плащах, масках и перчатках. Один катил контейнер с зелёной маркировкой. Второй запечатывал ящик. Третий проверял кристалл связи. Четвёртый держал ружьё.

Я сразу увидел знак. Маленькая зелёная шестерёнка на боковой стенке контейнера.

— Подпольный цех, — прошептал я.

Пуговица посмотрел вниз и тихо выругался:

— Они тут что делают?

На столах стояли колбы, герметичные сосуды, куски маготехнических контуров, старые медицинские блоки, ампулы с мутной жидкостью. В одном прозрачном контейнере лежало что-то похожее на кусок чешуи. В другом — серый пучок шерсти.

Барсик перестал двигаться. Совсем. Я почувствовал, как у меня внутри поднимается холодная ярость. Она была не моя. И чья — тоже понятно. Наша связь с Джокером постоянно росла.

— Тише, — прошептал я коту. — Не сейчас.

Барсик медленно повернул голову ко мне. В его глазах не было ничего кошачьего. Только умное, злое, древнее, желающее мстить.

— Я понял, — сказал я почти беззвучно. — Но если мы сейчас бросимся вниз, доказательства утонут вместе с нами.

Кристаллы памяти под курткой казались горячими. Но и свои я без дела не держал. Старался запечатлеть всё что видел и слышал.

Один из людей внизу снял маску и сказал:

— Тейлора точно нашли?

— Да какая разница? Насосы всё смоют. Если что-то и подняли, потом достанем из их трупов.

— А если это тот парень с котом с парома?

— Тем более. За него уже спрашивали. И даже бабла немеряно посулили.

Я замер.

Пуговица медленно повернул голову ко мне:

— За тебя спрашивали?

— Видимо, моя популярность растёт.

— Это плохо.

— Я уже догадался.

Человек у кристалла связи сказал: «Передай наверх: объект мог зайти на станцию. Возможный носитель при нём не обнаружен. Повторяю: носитель не обнаружен».

«Носитель»! Слово ударило сильнее хлора. Значит, они искали не только меня. Они знают или предполагают про носителя. И если Ваня остался у фургона…

— Пуговица, — тихо сказал я. — Нам надо выйти. Быстро.

— А я чем занимаюсь, по-твоему? Наслаждаюсь экскурсией?

Снизу один из людей поднял голову. Я успел дёрнуть Пуговицу за ворот и прижать к трубе. Луч фонаря прошёл по мосткам.

Барсик исчез. Вот просто был рядом — и нет.

Через секунду на нижнем уровне погасла одна лампа. Потом вторая. Кто-то вскрикнул.

— Что за…

Раздался звук, который я уже научился распознавать: Барсик объяснял человеку правила правильного поведения когтями.

— Наверх! — заорал кто-то. — Они здесь!

— Бежим, — сказал я, — мы рванули по мосткам.

За спиной грохнул выстрел. Пуля ударила в перила, металл звякнул. Пуговица пригнулся так резко, что едва не вылетел с мостика.

— Я передумал! — заорал он. — Мне мало заплатили!

— Доживёшь — обсудим премию!

Вода прибывала и здесь. Нижний уровень уже заливало. Хлорный пар поднимался белыми клубами. Глаза слезились, горло горело. Дышать становилось всё труднее.

#и: — концентрация токсичных испарений повышается. Рекомендую покинуть помещение.

#я: — вот прямо сейчас этим и занимаемся!

Впереди был проход с табличкой: «СЛИВНОЙ КОЛЛЕКТОР / ТЕХНИЧЕСКИЙ ДОСТУП». Половина букв отвалилась, но общий смысл оставался прекрасным: лезть туда не хотелось вообще.

Барсик возник из темноты рядом с нами. На морде у него было выражение делового удовлетворения. В зубах — кусок ткани с зелёной шестерёнкой.

— Потом похвастаешься, — прохрипел я. — Сейчас выход.

Мы влетели в коллектор. Труба была огромной. По ней мог бы проехать небольшой автомобиль. Или, учитывая местные реалии, фургон с нашим цирком, если очень постараться и не уважать подвеску. Внизу текла вода. Сверху свисали кабели. По стенкам шли наросты солей, ржавчины и чего-то, что лучше было не трогать.

— Куда? — спросил я.

Пуговица закашлялся и показал вперёд.

— Там развилка. Лево — в старые отстойники. Право — к аварийному сбросу. Если решётка не закрыта, выйдем за третьей линией.

— А если закрыта?

— Утопнем, задохнёмся или нас догонят.

— Вариативность радует.

Сзади послышались шаги.

— Они в коллекторе!

— Держите их!

— Документы, если есть, забрать!

Вот теперь всё стало окончательно понятно. Тейлор умер не из-за любопытства. Он нашёл что-то, спрятал это на себе и попытался вынести. Его догнали, убили, сбросили в химический желоб. Но убийцы не успели или не смогли найти шкатулку и папку. Может, спешили. Может, думали, что химия всё уничтожит. Может, журналист оказался умнее, чем они ожидали. И теперь эти доказательства были у меня под курткой.

Глава 13

Как правильно «давать по тапкам»

«В обход идти, понятно, Не очень-то легко.

Не очень-то приятно, И очень далеко!».

/песня «Нормальные герои» из советского фильма «Айболит-66» (1966 год). Музыка — Б. Чайковский, слова — В. Коростылев/

Индо-Китайская зона "Закрытая территория Брахмапутры". Свалка бывшей Международной военной базы в пустыне Браваш. Станция обеззараживания.

Технически я скорее всего нёс на груди причину, по которой нас сейчас очень хотели растворить. Почему не нашли их бандиты — вопрос не ко мне! Не стали раздевать, не успели, кто-то спугнул. Всё это плохо вязалось с обстоятельствами дела. Были у меня соображения и поинтереснее: маленький амулет привязанный к пакету. Возможно был амулетом скрыта. Тогда и на ощупь вещь было не найти, но похоже заряд себя исчерпал.

Мы добежали до развилки. Слева тянуло сыростью и гнилью. Справа — воздухом. Плохим, грязным, но воздухом.

— Право! — сказал Пуговица.

В этот момент впереди из боковой трубы вылилась волна хлорированной воды.

Она ударила по ногам, сбила Пуговицу, и мальчишку понесло назад. Я успел схватить его за рукав. Рукав остался у меня в руке.

— Да чтоб тебя!

Барсик прыгнул. Не как кот. Как серая молния. Вцепился зубами в ворот куртки Пуговицы и всем телом упёрся в стену. Я ухватил мальчишку за ремень и вытащил из потока.

Пуговица хрипел, отплёвывался и дрожал.

— Жив?

— Почти, — он дрожащей рукой отлепил мокрые волосы от лица. — В приюте говорили, что я необучаемый. Теперь я понял — я ещё и непотопляемый.

— Бухтишь, значит, жив.

Сзади появились фонари. Я развернулся и отправил в трубу огненный шар.

Маленький. Очень маленький.

Потому что вокруг были хлор, старые газы, химия и такая коллекция веществ, что любой уважающий себя химик либо заплакал бы от восторга, либо экстренно эвакуировался.

Шар ударил в потолок перед преследователями. Посыпалась ржавчина, пар, куски отложений. Кто-то заорал.

— Осторожнее! — закричал Пуговица. — Тут можно всё взорвать!

— Я в курсе!

— Тогда зачем кидаешь огонь?!

— Потому что словами они не впечатлились!

Мы побежали дальше.

Правая труба сужалась. Потом ещё. Потом пришлось идти пригнувшись. Потом почти ползти. Шкатулка с кристаллами больно давила в грудь. Папка под курткой мешала двигаться. Но я держал её одной рукой, будто это был не набор документов, а билет с Тартара.

Потому что, возможно, так оно и было.

Воздух становился свежее. Где-то впереди слышался скрежет металла.

— Решётка, — сказал Пуговица. — Если закрыта, всё.

Мы выползли в низкую камеру. Впереди действительно была решётка. Толстая. Ржавая. За ней — свет. Снаружи виднелся песок и кусок неба.

Решётка была закрыта.

— Ну конечно, — сказал я. — Было бы странно, если бы в этой дыре хоть что-то открылось просто так.

Пуговица бросился к замку.

— Не открыть. Она снаружи заварена.

Сзади снова донеслись голоса. Ближе.

Барсик ударил по решётке лапой.

Металл дрогнул, но не поддался.

— Ещё, — сказал я.

Барсик ударил снова. Потом ещё. Ржавчина посыпалась, но прутья держались.

Пуговица судорожно водил руками по стене:

— Здесь должен быть аварийный привод. Старые сбросы всегда с приводом. Где-то должен…

Он замолчал.

— Что?

— Он с той стороны.

— Замечательно. Проектировали явно оптимисты.

Я посмотрел на решётку. На замок. На прутья. На слабый свет снаружи. Потом на Барсика.

— Сможешь пролезть?

Барсик посмотрел на зазор между прутьями. Потом на меня. Потом снова на зазор.

— Не в смысле обычным котом. А… ну… как ты умеешь.

Он недовольно фыркнул. Потом стал тоньше.

Это было очень странно. Не уменьшился — именно стал текучим, как дым. Просочился между прутьями, на секунду застрял пушистым пузом, возмущённо мявкнул, потом всё-таки выпал наружу.

— Великий артист! — сказал я.

Снаружи послышалось сердитое копошение. Потом щелчок. Потом ещё один. Решётка не открылась.

— Что там?

— Мррррааааааа……. вуарррравууууу!

— Я понял, что тебе не нравится и они все твари тартарские. Что с приводом?

Ответом был удар. Потом скрежет. Потом такой звук, будто Барсик решил разобрать механизм на молекулярные составляющие. Сзади в трубе мелькнул свет.

— Они здесь!

Теперь было совсем не до шуток. Мой организм разом собрался и застыл на отметке «философско-пофигистское настроение». Нас пришли убивать. Я знал что с этим делать, уголовная специализация и практика в разных интересных конторах, начиная с полиции и заканчивая Императорской службой безопасности — были тому порукой. Но не факт, что у меня получится. Да и патронов — не вагон.

Я прицелился и выстрелил в сторону ближайшего из преследователей. Тело упало. Грохот в трубе был такой, что заложило уши. Прозвучал ответный выстрел, но меня уже на этом месте не было.

Выстрелил ещё дважды. Не знаю насколько результативно, но энтузиазм у преследователей явно поубавилось и они спрятались в обломках металла.

— Быстрее, Барсик!

Снаружи что-то лопнуло. Решётка дёрнулась. Но открылась только на треть.

— Пролезем! — сказал Пуговица.

— Ты — да. Я — спорно.

— Худеть надо!

— Сейчас не время для здорового образа жизни!

Пуговица протиснулся первым. Потом я передал ему папку и шкатулку.

— Если меня застрелят, несёшь это через Трофимыча Боцману, Трофимыч знает кто это. Потом Сан Санычу. Запомнил?

— А если меня застрелят?

— Тогда постарайся упасть на документы сверху.

— Плохая инструкция!

— Других нет!

Он взял свёрток обеими руками. Я полез следом. И, конечно, застрял. Не сильно. Но достаточно, чтобы жизнь стала богаче на унизительные подробности.

— Тяни! — прохрипел я.

Пуговица потянул.

Барсик снаружи вцепился зубами в рукав.

Сзади кто-то выстрелил. Пуля ударила в решётку рядом с моей головой. Ржавчина брызнула в лицо.

— Да помогите же, ваше пушистое медицинское начальство!

Барсик издал такой звук, что даже преследователи на секунду замолчали. Потом рывок — и я вывалился наружу, ободрав плечо, куртку и остатки собственного достоинства.

Мы оказались в сухом овраге за третьей линией. Над головой висело мутное небо Браваша. Воздух пах пылью, ржавчиной и свободой. Свобода, правда, тоже была условной, потому что из трубы за нами уже лезли люди.

— Бежим! — крикнул Пуговица.

— Нет.

— Что значит нет?!

— Если они выйдут, они нас догонят. Или сообщат своим.

Я поднялся, чувствуя, как горит горло. Внутри всё скрипело, но источник отозвался сразу. Огонь пришёл легко. Слишком легко.

— Илья… — Пуговица попятился.

— Спокойно. Сейчас будет ускоренная санитарная обработка.

Я не стал бить в людей, хотя и очень хотелось. Вместо этого отправил огненное копьё в старую трубу над выходом. Металл был ржавый, напряжённый, уже треснувший. Копьё ударило точно в стык. Труба взорвалась не пламенем, а паром.

Густое облако хлорной дряни рвануло обратно в коллектор. Преследователи заорали и отступили. Решётка с грохотом перекосилась, обвалив часть выхода. Не навсегда, но на несколько минут хватит.

— Ты псих, — сказал Пуговица с уважением.

— Я недоученный маг. Меня убедительно просили не взрывать ничего.

— Ты взорвал!

— Нет. Я практически нечаянно ускорил естественное разрушение инженерной конструкции.

— Это одно и то же.

— Юридически нет.

Барсик отряхнулся и с достоинством пошёл вперёд.

— Куда теперь? — спросил Пуговица.

Я забрал у него свёрток с документами и кристаллами. Проверил. Целы. Влажная ткань снаружи потемнела, но внутрь вода не прошла.

— К Сан Санычу. Потом к фургону. Потом будем думать, как сообщить Совету Свалки так, чтобы нас не убили раньше, чем они дочитают первую страницу.

— А если Совет Свалки в доле?

— Тогда будем думать и двигаться быстрее.

Пуговица посмотрел назад, на перекошенную решётку, из которой валил белёсый пар.

— Это был цех зелёных?

— Похоже.

— Там… то, что лежало в одном из контейнеров… шерсть…

— Я видел.

Барсик остановился, но не обернулся.

— Пока никому ни слова, пока не решим, кому можно верить, — сказал я. — Особенно про Барсика. Особенно про документы. Особенно про то, что мы вообще выбрались.

— А про труп?

— Про труп скажем. Но аккуратно. Джон Тейлор — журналист. Его убийство может быть важнее, чем кажется. Если он действительно получил разрешение посетить Тартар, значит, кто-то на большой земле ждёт его материалы. А если его убили здесь, значит, он нашёл то, что не должен был найти.

Я похлопал по свёртку под курткой.

— И теперь это нашли мы.

#и: — вероятность дальнейшего преследования крайне высокая.

— Да знаю я, — выдохнул я.

Горло саднило. Глаза слезились. Плечо болело. Куртка была порвана. От меня смердело хлором, трупом, дымом и юридическим упрямством.

Пуговица шёл рядом, уже не улыбаясь.

Барсик впереди двигался бесшумно, но хвост у него был распушён, а уши то и дело принимали настоящий, левеллинский вид.

Свалка шумела вокруг, как ни в чём не бывало. Кто-то торговал ломом. Кто-то стучал молотом. Кто-то ругался из-за цены на шестерню. Где-то жарили рыбу. Где-то дети гоняли по песку старый подшипник. Наш крайне ободранный вид не вызывал ни интереса, ни удивления.

Обычная жизнь на дне помойки.

А под этой обычной жизнью работал подпольный цех Orbis Extract. В старой станции обеззараживания. С химическими желобами, контейнерами, зелёной шестерёнкой и людьми, которые спокойно включали насосы, чтобы смыть труп журналиста и трёх незваных свидетелей.

Я крепче прижал к груди шкатулку с кристаллами памяти.

— Ну что, господин Тейлор, — сказал я тихо. — Посмотрим, что вы успели накопать.

Барсик коротко мявкнул.

— Да, — согласился я. — Сначала душ. Потом месть. Или наоборот, если душа не найдём.

Мы быстро вернулись за вторую линию.

Пуговица всю дорогу молчал, что для мальчишки с его лицом было почти чудом. Только у ремонтного двора он наконец сказал: «Я никому не скажу».

— Сколько?

— Ничего.

Я удивился.

Он посмотрел на Барсика.

— Я хочу жить.

— Разумный подход.

Я всё равно дал ему ещё один сатик.

— За молчание.

Пуговица спрятал монету.

— За такое молчание мало.

— Тогда считай, что это аванс на будущее.

Он кивнул и исчез между железными кучами. А мы с Барсиком побрели назад к нашему фургону.

В фургоне Ваня встретил меня взглядом человека, который уже успел придумать восемь вариантов моей смерти и один способ меня потом воскресить, чтобы отругать.

— Ты долго.

— Зато с подарками!

— Приятными!

— Взрывоопасными во всех смыслах!

— Тогда это не подарки, — сказал он, глядя как я достаю тубус, шкатулку, папку и всякую мелочевку.

— Согласен. Подарки обычно меньше пахнут гарью, проблемами и явным дерьмом.

Трофимыч не спал. Он смотрел с пониманием на тубус и с вопросом на всё остальное.

— Где нашёл тубус? — спросил он слабо.

— В сгоревшем лагере магов. В тайнике под дном ящика. Похоже, Лиам оставил копию.

— Остальное?

— Давайте всё по порядку.

Я аккуратно вскрыл тубус. Внутри лежала карта. Не новая. Полевая. На плотной маготехнической бумаге, с прожилками металла и тонкими линиями, которые в магическом зрении еле светились. Края были обожжены. Один угол почти полностью выгорел, но основная схема сохранилась.

Я разложил карту на полу фургона.

Ваня подался ближе. Барсик сел рядом. Трофимыч с трудом повернул голову.

На карте была Свалка. Но не та, которую видели обычные скраперы. Здесь она была разбита на старые военные сектора, уровни, зоны доступа и подземные переходы.

Я начал читать вслух:

— Командный бункер… энергетический узел… ангар десантных машин… склад маготехнических артефактов… подземный уровень «Браваш-3».

Ваня тихо выдохнул.

— Браваш-3…

— Знакомо?

Он покачал головой.

— Дедушка иногда говорил это название. Но всегда замолкал, когда я спрашивал.

Я посмотрел на Трофимыча. Старик закрыл глаза.

— Потому что… детям… не рассказывают… про места… где взрослые… вели себя хуже чудовищ…

На карте было несколько маршрутов. Один — красным, прерывистым. Видимо, путь экспедиции Лиама. Второй — синим, более старый. Третий — зелёным. Зелёный мне не понравился сразу, потому что на Тартаре зелёное редко означало траву, мир и экологию.

У сектора 17-К бумага была явно подчищена и это было до пожара. Кто-то явно пытался уничтожить или исказить именно эту часть, но полностью не успел или не смог.

Я осторожно прижал край ножом и прочитал пометку.

Почерк был чужой. Не печатная маркировка, а рука. Быстрая, нервная, с нажимом.

«D-инкубатор? Сектор 17-К. Под старым медицинским блоком. Не вскрывать без носителя».

В фургоне стало очень тихо. Даже Свалка снаружи будто приглушила стук, визг и ругань.

— Повтори, — сказал Ваня.

Я повторил: «D-инкубатор? Сектор 17-К. Под старым медицинским блоком. Не вскрывать без носителя».

Ваня побледнел.

— Носителя чего?

Я посмотрел на него. Потом на Трофимыча.

Трофимыч молчал слишком долго.

— Николай Трофимович, — сказал я. — Вот сейчас очень плохой момент для загадочного старческого молчания.

Старик открыл глаза.

— Носителя… драконьего генома.

Ваня сглотнул. Барсик тихо зашипел. Я медленно сел на ящик.

— То есть, если переводить с древнемагического на юридически понятный: эту штуку нельзя вскрывать без такого, как Ваня.

— Не совсем, — прошептал Трофимыч. — Не просто без такого… Без того, кого система признАет таковым.

— Отлично. То есть древняя драконья грелка ещё и выбирает пользователей. Прямо банковский сейф с характером.

— Это не грелка, — тихо сказал Трофимыч.

Голос у него был слабый, но в нём вдруг появилась такая тяжесть, что я перестал шутить.

— А что?

— Если это тот инкубатор… который я думаю… то он не только сохраняет яйцо. Он проверяет кровь. Память линии. Предположительно совместимость с мифриловой сетью. И может… пробудить то, что спит.

Ваня почти не дышал: «Во мне?».

Трофимыч посмотрел на него: «Не только в тебе».

Я почувствовал, как внутри становится холодно.

— В яйце? — спросил я.

Трофимыч закрыл глаза.

— Возможно.

— Значит, яйца на Тартаре есть.

Он молчал.

— Николай Трофимович.

— Я… не знаю точно.

— Но предполагаете.

— Да. По слухам, живых кладок почти нет. Официально драконы Тартара давно истреблены. Свежих яиц почти никто не видел десятилетиями. Есть разные местные байки: то якобы а старых руинах находили каменные яйца, то в глубине шахт слышали драконий зов», то поговаривали, что под мифриловыми пластами есть гнёзда. Но для большинства это фольклор. Достоверно находили «мертвые» яйца. Но многие маги считают их спящими или вообще находящимися в стазис-коконах.

— А вы сами их видели?

— вот на этот вопрос я даже ответить не могу. Я много чего видел, что называли «драконьими яйцами» — и каменные шары, и мифриловые капсулы, и какие-то чёрные овальные кристаллы. Ну и нечто, что реально выглядело, как яйцо и называлось владельцем, как “мёртвое яйцо” из древних руин. Даже реликвии, формой напоминающие яйцо, называли реальными драконьими яйцами. Хотя внешне они выглядели как магические артефакты.

— А кто-нибудь пытался вскрыть?

— Слышал про такое. Редко, но слышал. За вскрытое могут вообще не заплатить. Поэтому даже слухи редки. И больше похожи на уж совсем невероятные байки. Поговаривают, что внутри можно обнаружить и погибший эмбрион, и спящего дракона, застывшую драконью память в магическом кристалле, ну и генетический материал, что больше похоже на правду. Говорили даже о каком-то магическом ядре древней драконьей линии.

— То есть Orbis Extract охотится не только за яйцом с Драк-Тубана, но и за тартарскими древними яйцами?

— Насколько их вообще трудно добыть?

— Очень трудно! Они находятся не в пещерах у дороги с указателями, а в местах, куда нормальные люди не ходят. Опять же по разным непроверенным слухам: под старой военной базой в Браваше, в древних руинах, или в заброшенных мифриловых шахтах, ещё говорят о магических источниками и про зоны, где техника глючит, магия сходит с ума, а люди пропадают. Ещё бают, что якобы яйцо нельзя просто выкопать лопатой. Если неправильно снять защитный контур, оно или рассыплется, или сожжёт добытчиков, может уйти глубже в стазис, а может выпустить магический импульс, ну и уж совсем фантастический вариант: привлечёт левеллинов, василисков или ещё какую-нибудь местную зверушку.

— А схрена тогда нужен инкубатор?

— Утверждают, что драконий инкубатор нужен именно потому, что найденное яйцо само по себе почти бесполезно. А инкубатор якобы может отличить живое яйцо от мёртвого, пробудить спящий эмбрион, стабилизировать повреждённую драконью суть на определенную линию, например воинов определённого клана. Ну и, якобы, Может сохранять память и магическое ядро личности дракона, восстановить связь яйца с мифриловой сетью, не дать яйцу погибнуть при переносе. Я, как ксенобиолог верю только в последний тезис. Остальное под большим вопросом.

— Значит в каком-то виде яйца всё таки есть и за ними идёт охота. У кого же столько ресурсов. чтобы соваться туда, откуда с большой гарантией можно не вернуться!?

— Ну, прежде всего Orbis Extract.

— Ну куда ж без них на Тартаре!?

— Да. У них есть ресурсы, экскаваторы, маги, наёмники, лаборатории и экстракторы. Но они часто ломают то, чего не понимают. Поэтому им нужны такие специалисты, как я и такие носители, как Ваня, ну и сам инкубатор. Потом — маги Академии. Они могут, но не хотят «добывать» как ресурс. Чёрн и Лиам скорее хотят найти яйцо, чтобы спасти, изучить и доказать разумность драконов. Ну и разные банды, отдельные скраперы, если повезёт. Сами они не понимают ценности всего этого. Могут найти случайно и продать Orbis Extract или перекупщикам.

Я снова посмотрел на карту.

Сектор 17-К. Старый медицинский блок. Подземный уровень «Браваш-3». Не вскрывать без носителя.

— Что ж, картина проясняется, — сказал я тихо. — Мы нашли не карту. Мы нашли приглашение в пасть.

#и: — обнаруженная карта существенно повышает ценность текущего маршрута.

— Спасибо, — сказал я импланту. — Без тебя я бы решил, что это благотворительная экскурсия.

#и: — вероятность связи объекта с операцией «Яйцо» оценивается как высокая.

Я замолчал.

Потому что в этот раз электронный нахал был прав.

Ваня смотрел на карту. На сектор 17-К. На обожжённую пометку. На слова «без носителя».

— Илья, — тихо сказал он. — Они из-за этого будут охотиться за мной?

Я сложил карту не сразу. Сначала аккуратно провёл пальцем по обожжённому краю, будто мог так понять, кто держал её до меня: Лиам, его помощник, предатель, бандит или человек Orbis Extract.

Потом посмотрел на Ваню.

— Они и так охотятся, брат. За всеми носителями драконьей крови. Просто теперь мы знаем, в какую сторону эти твари бегут. Им мало просто выкачки драконьей крови на ингредиенты! Они хотят на неё ещё и воздействовать. Так сказать «улучшить продажные качества товара». Суки!

Барсик поднялся и положил лапу на карту ровно поверх сектора 17-К.

— Согласен, — сказал я. — Сначала кормим кота. Потом думаем, как нам не умереть в старом медицинском блоке.

Трофимыч слабо усмехнулся: «Марии… сын…».

— Да-да, я уже понял. Это не комплимент, а предупреждение. Причём предупреждение окружающим.

Снаружи снова загрохотало железо. Свалка жила своей обычной жизнью. А у нас на полу лежала карта, из-за которой, как сказал Сан Саныч, люди стреляют в друзей, родственников и случайных коз. И что хуже всего — теперь я отлично понимал почему.

— Так, вопрос по карте отложим на попозже, когда будем разрабатывать экскурсию в Сектор 17-К. Сейчас коротко расскажу с чем мы ещё столкнулись. Это требует более оперативного реагирования, — я коротко пересказал нашу эпопею на Станции обеззараживания и вытащил кристаллы, папку, пластиковый жетон журналиста и кусок ткани с зелёной шестерёнкой, добытый Барсиком в процессе насильственного санитарного аудита подпольного цеха.

Глава 14

Решение классического вопроса: «Что делать и кто виноват?»

«Нет такой репортёрской тайны, которая бы за деньги

не превратилась в обычный журналистский секрет»

Индо-Китайская зона "Закрытая территория Брахмапутры". Свалка бывшей Международной военной базы в пустыне Браваш.

Когда я закончил пересказывать нашу эпопею, некоторые эпизоды показывая с кристалла, в фургоне стало тихо.

Не просто тихо. Так тихо бывает перед тем, как кто-нибудь либо скажет очень умное, либо начнёт стрелять.

Трофимыч смотрел на шкатулку с кристаллами памяти. Лицо у него было бледное, с серым оттенком. После всего, что с ним сделали, он должен был лежать, пить бульон, спать и изображать приличного больного. Вместо этого старый гранд-маг пытался сесть, и взгляд у него был такой, что спорить с ним не рискнул бы даже Сан Саныч.

— Не открывать, — сказал он.

Я замер:

— Почему?

— Потому что… если журналист был не дурак… часть кристаллов могла быть с маяками. Часть — с защитой. Часть — с ловушками. А часть — с протоколом уничтожения, если полезет чужой.

— То есть рядовая такая журналистская шкатулка, — сказал я. — Просто с функцией «самоубийство для любознательного пытливого ума».

— Нормальный журналист… иначе не живёт… и не только на Тартаре…

— Судя по телу в хлорированном желобе, и это не всегда помогает. Тело, мы, кстати, спрятали среди бетонных плит. Если сможем — надо достать и хоть похоронить по-человечески.

Ваня сидел рядом с дедушкой, кивал мне а потом хмуро посмотрел на кристаллы.

— А если там всё испортилось?

— Не всё, — сказал Трофимыч. — Тейлор… был осторожен. Раз спрятал на себе… значит, самое важное продублировал.

Барсик потянулся к шкатулке лапой.

— Не лапать, — одновременно сказали я, Ваня и Трофимыч.

Кот оскорбился всей площадью своей необъятной морды.

— Джокер, — устало сказал Трофимыч, — не сейчас. Там может быть метка.

Барсик замер. Потом медленно убрал лапу и посмотрел на шкатулку уже не как кот, а как эксперт по неприятностям.

— Значит, сначала снять защиту? — спросил я.

Трофимыч отрицательно качнул головой:

— Сначала — полог тишины. И полог отсечения. И желательно… ложный шумовой след.

— Полог тишины!? У нас есть такая роскошь или то из чего это можно слепить на кружке «очумелые ручки»?

Старик посмотрел на меня так, будто я спросил у профессора хирургии, не завалялся ли случайно у него хирургический скальпель.

— У нас есть фургон. Есть кот. Есть драконёнок. Есть недоученный огневик. Есть обруч Orbis Extract. Есть соль. Есть медная проволока. Есть мой чемодан со всяким разным. Значит… есть всё.

— Люблю я всё таки магию! — сказал я. — В юриспруденции из соли, кота и проволоки обычно получается только обвинение в мелком хулиганстве с особым цинизмом.

Трофимыч попросил свой старый чемодан.

Ваня подал его бережно, словно там лежала не потертая коробка с ремнями, а семейная реликвия. Чемодан и был реликвией. Только, в отличие от приличных семейных реликвий, внутри лежали склянки, провода, обломки амулетов, куски неизвестных костей, металлические пластинки, несколько камней, пахнущих грозой, засушенная трава, маленькая пила, иглы, катушка медной проволоки и три предмета, о назначении которых я решил не спрашивать. Один из них на меня посмотрел.

— Это живое? — осторожно спросил я.

— Нет, — ответил Трофимыч.

Предмет моргнул.

— А оно в курсе?

— Илья, не мешай!

— Да я просто уточняю границы мёртвого.

Трофимыч уже не слушал. Он действовал медленно, но уверенно. Велел Ване насыпать по углам фургона соль. Мне — отрезать кусок медной проволоки и не пытаться «улучшить конструкцию неубиваемой ничем юридической инициативой». Барсику — лечь у двери и мурчать ровно.

Барсик возмутился.

— Не художественно, — пояснил Трофимыч. — Технически.

Кот фыркнул, но лёг.

Потом старик достал из мешка тот самый обруч, которым его подключали к пиратскому двигателю. Я хотел возразить, но он поднял палец.

— Из плохой вещи… можно сделать хорошую… если сначала вырвать у неё зубы.

Он снял с обруча тончайшую мифриловую стружку. Не ножом — магией. Металл будто сам отслаивался от внутренней кромки, превращаясь в серебристо-зелёную пыль. От этой пыли мне стало как-то гадостливо-неприятно. Как от подписи судьи под заведомо неправосудным приговором, который смело тянул на статью 305 Уголовного кодекса Российской Империи.

— Это безопасно? — спросил я.

— Нет.

— Спасибо за честность.

— Но если аккуратно, то даже полезно.

Он смешал стружку с солью, капнул туда что-то прозрачное из склянки и велел мне подать огонь.

— Маленький, — сразу сказал Ваня.

— Спасибо, профессор кафедры «не взорви фургон».

— Пожалуйста.

Я дал маленький огонь. Совсем маленький. Почти культурный. Смесь в старой крышке от котелка зашипела, вспыхнула и стала похожа на серый песок с серебристыми искрами.

Трофимыч рассыпал его тонкой линией по внутреннему периметру фургона. Потом привязал медную проволоку к четырём гвоздям, вбитым в углы, в центр поставил обломок старого накопителя и положил рядом одну из пуговиц, которую Пуговица, видимо, незаметно потерял или оставил как плату за нервный срыв.

— Пуговица пригодился даже отсутствуя, — сказал я. — Растёт мальчик.

— Любая вещь… которая много раз переходила из рук в руки… хорошо держит человеческий шум, — пояснил Трофимыч. — Пуговица подходит.

— То есть у нас будет полог тишины на воровской пуговице, соли и проволоке?

— У нас будет полог… который будет транслировать наружу, что тут обычный фургон, где храпит больной, сопит ребёнок и ругается молодой идиот.

— Почему идиот?

— Для достоверности.

Я открыл рот, но Ваня уже улыбался, а Барсик издал короткое довольное «мрр». Пришлось признать: всё весьма художественно и правдоподобно.

Трофимыч поднял руку. Воздух в фургоне дрогнул.

Не вспыхнул и не потемнел. Просто стал плотнее. Звуки Свалки — удары металла, крики, визг пилы, далёкий смех, ругань из-за чьей-то украденной шестерни — вдруг ушли куда-то в сторону. Не исчезли полностью, а стали как за толстым стеклом.

Потом, наоборот, снаружи появилось наше отражение. Я понял это не слухом, а ощущением: будто где-то рядом возникла чуть сдвинутая в реальности фальшивая копия фургона, в которой я что-то бурчу, Ваня сопит, Трофимыч хрипло спит, а Барсик время от времени издаёт кошачье брюзжание с интонацией «еды мало, меня не кормили никогда, люди тупые».

— Полог готов, — сказал Трофимыч.

Голос у него был еле слышный, но спокойный.

— Сколько продержится?

— Если никто не ударит в него специально — часа три. Если ударит — минуту. Если ударит гранд-маг — не продержится.

— Отлично. У нас есть три часа на «поговорить и обсудить», пока бандиты не догадаются спустить на нас гранд-мага, а он у них наверняка есть.

— Или пока какой-нибудь не очень чистоплотный гранд-маг, решив подзаработать… сам не найдёт нас.

— Вот умеете вы поддержать моральный дух.

Трофимыч протянул мне маленькую металлическую рамку с кристаллическими зажимами.

— Читалка. Старая. Не подключай к импланту напрямую. Сначала через рамку. Если кристалл кусается — рамка сгорит, а не мозги.

— Заботливо.

— Мне твои мозги… ещё нужны. Мария бы… не простила.

Я замолчал. Не потому, что нечего было сказать. Потому что сказать можно было слишком много, а времени у нас было три часа и куча кристаллов убитого журналиста. Жажда информации о родителях сжигала, но… сначала дело!

Шкатулка оказалась хитрой. Снаружи — обычная тёмная коробка, потёртая, чуть обожжённая, с защёлкой. Внутри — двенадцать кристаллов памяти. Девять маленьких. Два средних. Один крупный, чёрно-синий, с внутренними световыми прожилками. Плюс папка документов, пластиковый жетон журналиста и тонкая металлическая пластина, похожая на пропуск.

На жетоне было написано:

«JOHN TAYLOR.

EARTH INDEPENDENT PRESS POOL.

SPECIAL COLONIAL ACCESS / OBSERVER STATUS».

— Ничего себе, — сказал я.

— Что? — спросил Ваня.

— У нашего покойника был не просто журналистский пропуск. У него был специальный колониальный доступ наблюдателя. Это не бумажка на посещение зоопарка. Это уровень согласования через несколько ведомств.

— Кто мог дать? — спросил Ваня.

Я посмотрел на пластину.

На ней стояли несколько печатей. Международная служба пенитенциарного контроля. Земной комитет по колониальным территориям. Российская Имперская служба исполнения наказаний — внешнее согласование. И ещё одна, маленькая, почти незаметная — «СЕИВК / Канцелярия наблюдательного допуска».

Я тихо присвистнул:

— Вот это уже интересно.

— Что там? — спросил Трофимыч.

— Допуск ему пробили не только через международную журналистскую квоту. Тут есть след Собственной Его Императорского Величества канцелярии. Не Третье отделение напрямую, но наблюдательный контур. То есть кто-то на Земле очень высоко решил: пусть журналист слетает на Тартар и посмотрит, что там происходит.

— Или сделал вид, — сказал Трофимыч.

— Или сделал вид, — согласился я. — Но печати настоящие.

#и: — рекомендуется провести сверку маркировки допуска.

#я: — проводи, только тихо и без героизма.

#и: — локальная проверка возможна. Внешняя сеть недоступна.

#я: — ну хоть что-то.

Имплант проверил структуру печатей и выдал скучное, но важное заключение: подделка маловероятна. Шифр старый, но действующий. Допуск был выдан за пять недель до смерти Тейлора. Срок пребывания — девяносто дней. Цель — «подготовка независимого материала о состоянии международной исправительной колонии Тартар-Ω7».

— Независимого материала! — повторил я. — На Тартаре! Как мило!

Первый кристалл оказался дневником.

Изображение вспыхнуло над рамкой: лицо Джона Тейлора. Живого. Усталого. Небритого. С синяком под глазом и выражением человека, который хотел написать репортаж о новой постановке мюзикла с красивыми танцовщицами в театре-варьете, а оказался на дне мусорного бака с диктофоном.

Говорил он по-английски, но читалка сразу давала перевод в мой имплант.

«День третий. Официальный маршрут — станция Тета-42, административная база на острове Русский, короткий перелёт к Брахмапутре, затем Свалка Браваш как пример “самоорганизации заключённых”. Сопровождающие уверяют, что ситуация сложная, но контролируемая. Это ложь. Контроля нет. Есть сеть посредников, которая контролирует, что мне показывать. Уже дважды пытались забрать кристаллы под видом проверки безопасности».

— Умный был мужик, — сказал я.

На втором кристалле были интервью. Скраперы. Бывший шахтёр. Женщина, у которой исчез сын с «необычными глазами». Старик, рассказывающий про зелёную шестерёнку. Пьяный перевозчик, который сначала хвастался, а потом, увидев запись, пытался выкупить свои слова обратно.

Кристалл дрогнул, и над рамкой появилась картинка ночного склада. Зернистая, трясущаяся. Тейлор снимал из-за ящиков. Люди в плащах грузили контейнеры. На одном контейнере была зелёная шестерёнка и маркировка:

«BRV-17K / BIO-SAMPLE / HAA-D / COLD CHAIN».

— Вот оно, — сказал я.

Ваня побледнел. Трофимыч прикрыл глаза.

— Биологические образцы… из семнадцать-К, — тихо сказал он.

— И снова HAA-D, — сказал я. — Та же маркировка, что на обруче. Только здесь ещё «cold chain» — холодовая цепь. Значит, что-то возили в охлаждении. Живые ткани? Кровь? Эмбрионы?

— Или яйцо, — сказал Ваня.

Никто ему не ответил. Потому что все подумали то же самое.

Третий кристалл содержал записи контактов.

Тейлор говорил с женщиной по защищённому каналу. Имя в подписи: «Sarah Whitmore». Должность: главный редактор «Free Terran Inquiry», независимой сетевой платформы расследований.

«Джон, если ты подтвердил связь Orbis Extract с Тартаром, не геройствуй. Отправляй пакет частями. Нам нужен не красивый репортаж, а доказательства».

Тейлор отвечал:

«Сара, здесь не просто коррупция. Это рабские шахты, незаконные медицинские эксперименты, исчезающие дети, маги, которых используют как источник энергии, и что-то связанное с драконами. Местные боятся слова «экстракторы». Я нашёл старые военные сектора. Есть сектор 17-К. Все дороги ведут туда».

Я остановил запись.

— Земной контакт — Сара Уитмор. Редактор независимого расследовательского ресурса. Ей предназначалась часть материалов.

— Только часть? — спросил Ваня.

— Журналисты такого уровня редко держат один канал. Особенно если не идиоты.

Четвёртый кристалл подтвердил.

Контакт второй: «A.K. / legal relay». Голос был искажён, лица не было. Но меня кольнуло. Не знаю почему. Может, инициалы. Может, манера задавать вопросы.

«Тейлор, вы должны отделять слухи от фактов. Нас интересуют документы, цепочки собственности, маршруты вывоза, имена посредников и связь с администрацией колонии. Драконья тема — осторожно. Не пишите её в открытом канале».

Тейлор: «Вы говорили, что у вас есть личная причина интересоваться Драк-Тубаном».

Голос: «Я говорил, что есть причина не доверять официальным версиям. Не больше».

Я почувствовал, как у меня пересохло во рту.

— Поставь ещё раз, — сказал я.

Запись повторилась. Голос был искажён. Но отдельные интонации… эта сухость, привычка не отвечать прямо, фраза «отделять слухи от фактов»…

Дядя Андрей говорил почти так же. Не голосом. Манерой задавать вопросы, давать указания, вытаскивать информацию. Кто же это!? Он сам? Или кто-то похожий из их конторы?

— Илья? — тихо спросил Ваня.

— Не знаю, — сказал я. — Не уверен. Но «A.K.» может быть Андрей Коренёв.

Трофимыч открыл глаза.

— Твой дядя… мог пробить контакт. Не официальный допуск… но канал.

— А допуск?

Я открыл папку.

Там были копии запросов. Часть выгорела. Часть была испачкана. Но основное читалось. Остальное надо было восстанавливать.

Ходатайство на посещение Тартара шло от «Международного фонда пенитенциарной прозрачности» — звучало красиво, как всё, что обычно предназначено для прикрытия чьей-то задницы. Фонд направил журналиста как независимого наблюдателя.

К ходатайству прилагались письма поддержки.

Одно — от группы земных депутатов и правозащитников.

Второе — от редакции.

Третье — закрытая рекомендация через наблюдательный контур СЕИВК.

Подпись была не дядина. Но фамилия мне тоже кое-что сказала.

«П. А. Игнатов».

Я долго смотрел на строчку.

— Павел Анатольевич Игнатов, — сказал я.

— Кто это? — спросил Ваня.

— Главноуправляющий Третьего отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии. Шеф имперской полиции. Тот самый, под машину которого Марк Наумов должен был подложить взрывное устройство, а потом всё повесили на меня.

В фургоне снова стало тихо. Очень неприятно тихо.

— Значит, — медленно сказал Ваня, — человек, которого якобы ты хотел убить, сам помог журналисту попасть на Тартар?

— Похоже на то.

— Почему?

Я усмехнулся.

— Потому что Игнатов, возможно, а то и скорее всего, не поверил в моё дело. Или начал проверять Тартар по своим каналам. Или и то и другое. А может, он вообще копал под Orbis Extract, а моё дело оказалось одним из торчащих хвостов.

#и: — вероятная связка: покушение на Игнатова — подстава Ильи — отправка на Тартар — интерес Игнатова к Тартару.

#я: — Да, примерно так.

На пятом кристалле были финансовые схемы.

Тейлор снимал старые накладные, бирки, долговые контракты, списки «трудовых компенсаций». Названия фирм-прокладок повторялись:

«Bravash Salvage Cooperative».

«New Geneva BioLogistics».

«Orbis Relief Foundation».

«Horizon Colonial Medical».

«Green Gear Supplies».

— Green Gear, — сказал я. — Зелёная шестерёнка. Они даже не напрягались с названием.

— Зачем напрягаться, если никто не ищет? — тихо сказал Трофимыч.

Шестой кристалл был опаснее.

Тейлор записывал разговор из палатки. Судя по звуку — тайно. Голоса были плохо слышны, но читалка вытянула часть.

«…журналист копает не туда…»

«…приказ сверху: не трогать, пока не найдём, кому он сливает…»

«…если дойдёт до семнадцать-К, убрать…»

«…носитель ещё не подтверждён…»

«…Брентон требует ускорить изъятие…»

Я поднял руку:

— Стоп!

Запись остановилась.

— Брентон, — сказал Ваня.

— Абхай Брентон, член Совета магов, — сказал я. — Тот самый, который интересовался яхтой Лиама перед взрывом. И, похоже, не просто интересовался. Он в цепочке.

Трофимыч сжал пальцы.

— Брентон… не Ворон.

Я посмотрел на него:

— Почему?

— Слишком заметный. Слишком самоуверенный и самовлюбленный. Таких используют как дверь или ширму. За дверью… обычно кто-то другой.

— То есть Брентон может быть не «Ворон», а представитель «Ворона» в Совете?

— Или партнёр. Или покупатель. Или полезный идиот… высокого ранга.

— На Тартаре полезные идиоты какие-то слишком вооружённые.

Седьмой кристалл был частично повреждён. В нём оказались фотографии.

Станция обеззараживания. Подпольный цех. Контейнеры. Люди в масках. Один снимок был размытый, но на нём виднелась таблица на стене:

«D-LINE / SUBJECT COMPATIBILITY / INCUBATOR ACCESS».

Я перевёл вслух:

— Драконья линия. Совместимость субъекта. Доступ к инкубатору.

Ваня молча вцепился в край одеяла. Я сразу пожалел, что прочитал вслух, но поздно.

— Вань…

— Я нормально.

Но с ним было всё явно не нормально.

Это был двенадцатилетний мальчишка, переживший лавину ужасов и которого взрослые люди в белых перчатках называли «субъектом совместимости».

Барсик подошёл к нему и положил голову на колени.

— Они не получат тебя, — сказал я.

— Я знаю.

— Нет, ты не понял. Это не обещание доброго старшего брата в стиле «всё будет хорошо». Это юридический факт будущего времени: они не получат тебя, потому что если полезут, я их сожгу, закопаю, раскопаю, снова сожгу и сверху предъявлю иск за переработку и амортизацию лопаты.

Ваня всхлипнул и неожиданно улыбнулся.

— Иск?

— Обязательно. Посмертный. С компенсацией морального вреда коту.

Барсик одобрительно мявкнул басом.

Глава 15

«Приключения!» — радостно воскликнула ж#па.

«Сколковские ученые экспериментальным путем доказали,

что приключения не зависят от размера жопы.»

Индо-Китайская зона "Закрытая территория Брахмапутры". Свалка бывшей Международной военной базы в пустыне Браваш.

Восьмой кристалл оказался последним дневником Тейлора.

Он выглядел плохо. Очень плохо. Лицо осунулось, губа разбита, один глаз заплыл.

«Если я не выйду на связь, пакет «Лазарь» должен уйти Саре, A.K. и третьему каналу. Допуск пробит через людей Игнатова. Значит, в метрополии кто-то ещё понимает, что Тартар не колония, а чёрная дыра. Я нашёл подтверждение: Orbis Extract использует Браваш как узел вывоза. Сектор 17-К связан с D-инкубатором. Это не легенда скраперов. Они ищут носителя. Без носителя объект не открывается или открывается с непредсказуемыми последствиями. Я видел список. Там дети. Маги. Полукровки. Левеллины. Не знаю, сколько правды в слове «драконы», но теперь понимаю: если корпорация скрывала разумность вида, то это уже не коррупция. Это геноцид под видом добычи ресурсов».

Запись дрогнула. Тейлор посмотрел куда-то в сторону.

«Меня ведут. Двое охранников исчезли. Официальные сопровождающие делают вид, что это обычная Свалка. Если успею, спрячу первичный пакет на себе. Основной пакет…»

Запись оборвалась.

— Основной пакет где? — спросил я в пустоту.

Кристалл, разумеется, не ответил.

Зато ответил девятый.

Там была короткая зашифрованная заметка. Имплант повозился, читалка нагрелась, один край рамки почернел, но сообщение раскрылось:

«Основной массив не ношу. Слишком опасно. Тайник: Командный бункер, старый пресс-центр, под плитой с эмблемой МИБ. Маркер — три чёрные точки. Если меня убьют, ищите там. Если тайник пуст — значит, меня опередили».

— Ну конечно, — сказал я. — Мало нам было приключений на станции обеззараживания. Подготовки к походу в Сектор 17-К. Теперь у нас ещё командный бункер.

#и: — командный бункер отмечен на карте Лиама.

— Я уж вижу, — сказал я.

На карте командный бункер находился не так далеко от станции обеззараживания. Но между ними была зона старых охранных контуров и пометка: «нестабильные робо-системы».

— Звучит как парк развлечений, — сказал я. — Только вместо каруселей — боевые роботы с кризисом самоидентификации.

Последний, чёрно-синий кристалл, Трофимыч велел не трогать.

— Почему?

— Это не запись. Это ключ.

— К чему?

— К пакету. Или к связи. Или к смерти любопытных.

— Тогда пока не трогаем. Я сегодня уже достаточно любопытствовал в хлорном супе.

Мы разложили всё перед собой:

Карта Лиама;

Обруч Orbis Extract с кодом BRV-17K;

Кристаллы Тейлора;

Допуск с подписью Игнатова;

Финансовые схемы;

Фотографии контейнеров;

Запись с упоминанием Брентона;

Тайник в командном бункере.

Сюда же я добавил свои кристаллы с нашей феерической экскурсией на Станцию обеззараживания.

И всё это складывалось в такую мерзкую, но уже вполне ясную картину, что даже мой имплант, обычно любящий осторожные формулировки, выдал:

#и: — вероятность системной преступной деятельности Orbis Extract на Тартаре близка к предельной.

#я: — поздравляю. Ты открыл для себя истину, что будучи на самом дне, снизу ещё могут постучать?

#и: — моральная оценка не входит в базовый аналитический протокол.

#я: — зря. Полезная штука.

Я взял тетрадь «План по завоеванию Тартара» и начал писать.

— Итак, что успел нарыть Тейлор.

Ваня подался ближе.

— Первое. Он подтвердил, что Orbis Extract не просто где-то рядом со Свалкой, а имеет здесь подпольный цех и канал вывоза материалов.

— Второе. Он нашёл связь между сектором 17-К, D-инкубатором и программой HAA-D.

— Третье. Он знал, что корпорация ищет носителя драконьего генома или совместимого субъекта.

Ваня поморщился.

— Субъекта, — повторил он тихо.

— Для них — субъект. Для меня — брат. Разница принципиальная и, если потребуется, огневая.

Барсик одобрительно стукнул хвостом.

— Четвёртое. Тейлор был связан на Земле минимум с тремя каналами: редактор Сара Уитмор из Free Terran Inquiry, неизвестный A.K., вероятно связанный с моим дядей или напрямую являющийся моим дядей, и третий канал «Лазарь», пока неизвестный.

— Пятое. Допуск на Тартар ему пробили через международный фонд, журналистскую квоту и закрытое содействие людей Игнатова. Это важно. Игнатов может оказаться вовсе не врагом. Или, по крайней мере, не частью той схемы, по которой меня сюда отправили, а такая мысль меня посещала.

— Шестое. Охота на Тейлора началась, когда он дошёл до сектора 17-К, нашёл следы D-инкубатора, зафиксировал подпольный цех и понял, что речь идёт не о коррупции, а о драконьей линии, экспериментах и вывозе биоматериала.

— Седьмое. Брентон связан с этой цепочкой. Возможно, он не «Ворон», но точно не случайный любопытный член Совета магов.

Трофимыч кивнул:

— Хорошо… и логично мыслишь.

— Может и не так уж хорошо, но стараюсь. Мне уже говорили.

— И какие выводы? — спросил Ваня.

Я посмотрел на карту.

— Вывод первый: идти в Академию сейчас напрямую нельзя. Там нас ждёт Брентон или тот, кто за ним стоит.

— Вывод второй: оставаться на Свалке тоже нельзя. После станции обеззараживания нас будут искать и, скорее всего, уже ищут. Не сразу открыто, но будут.

— Вывод третий: у нас есть шанс ударить не мечом, а информацией. Если материалы Тейлора дойдут до Боцмана, а через него до Наума Лейбовича, дяди или людей Игнатова и выше — у Orbis Extract начнутся проблемы. Настоящие. Не местные.

— Вывод четвёртый: надо забрать основной пакет из командного бункера. Иначе всё, что у нас есть, — сильно, но неполно. А Тейлор явно считал основной массив важнее.

— Вывод пятый: к сектору 17-К мы полезем только после подготовки. С Трофимычем. С Ваней — только если другого выхода не будет.

— Я пойду, — сказал Ваня.

— Мы обсудим.

— Я носитель.

— Ты ребёнок.

— Я дракон.

— Ты мой брат.

Мы уставились друг на друга.

Барсик тяжело вздохнул, как старший родственник, уставший от человеческой тупости.

Трофимыч тихо сказал: «Оба правы. Поэтому… решать будем потом».

Я закрыл тетрадь.

— А сейчас — действуем. Первое: делаем копии всего, что можно скопировать. Второе: отправляем краткий пакет Боцману. Не всё. Только самое важное и без упоминания Вани как носителя. Третье: Сан Санычу сообщаем про труп, но так, чтобы он понял — шум поднимать рано. Четвёртое: Пуговицу держим рядом как проводника, но не посвящаем лишнего. Пятое: ночью или на рассвете идём к командному бункеру за тайником Тейлора.

— Почему на рассвете? — спросил Ваня.

— Ночью Свалка принадлежит тем, кто хорошо видит в темноте. Днём — тем, кто хорошо стреляет. Рассвет — компромисс между двумя видами смерти.

#и: — формулировка неточна, но стратегически приемлема.

#я: — Благодарю за высочайшее одобрение.

Трофимыч протянул руку.

— Кристалл связи.

Я дал ему кристалл Боцмана.

Старик подержал его в ладони, что-то прошептал, потом поморщился.

— Слабый канал. Но хватит. Говори кратко. Я прикрою.

Я наговорил сообщение:

«Боцман. Илья. Срочно. На Свалке найдено тело журналиста Джона Тейлора, Earth Independent Press Pool, допуск наблюдателя через международный фонд и канал Игнатова. У журналиста изъяты кристаллы с материалами о подпольном цехе Orbis Extract на Станции обеззараживания, маркировки HAA-D, BRV-17K, D-line, контейнеры bio-sample. Есть запись с упоминанием Брентона и охоты на носителя. Есть карта экспедиции Лиама: D-инкубатор, сектор 17-К, под старым медицинским блоком, не вскрывать без носителя. Основной пакет Тейлора спрятан в командном бункере, старый пресс-центр. Идём за ним. Ваню в сообщениях не упоминать. Подтвердите приём».

Я хотел добавить что-нибудь в стиле «живы, но пахнем хлором», но решил, что оперативные донесения иногда должны быть скучными. Хотя бы для разнообразия.

Трофимыч накрыл кристалл ладонью.

Полог тишины дрогнул.

На секунду мне показалось, что наш фургон стоит не на Свалке, а в глубокой воде. Все звуки ушли. Даже дыхание стало чужим. Потом кристалл вспыхнул и погас.

— Ушло, — сказал старик.

— Ответ?

— Если сможет… ответит.

— Если не сможет?

— Значит, канал слушают. Или он мёртв. Или занят. Или пьёт чай.

— Последний вариант самый страшный, потому что непонятно, что с ним делать.

Ваня уже собирал кристаллы обратно в шкатулку.

— Нужно спрятать.

— Да.

Мы сделали три комплекта.

Первый — оригиналы. Их завернули в ткань, положили в старую жестяную коробку из-под медицинских ампул и спрятали в пространственный карман Ваниного кольца, но не рядом с едой. После обруча у меня выработался принцип: улики отдельно, котлеты отдельно.

Второй — копии моих кристаллов-запоминателей. Их я спрятал в двойное дно сундука с инструментами.

Третий — пакет для Боцмана с копией всего. Его Трофимыч помог ужать и зашифровать.

Потом я сходил к Сан Санычу.

Не один. Барсик увязался со мной, потому что, видимо, должность временно исполняющего обязанности старшего медицинского техника предполагала инспекцию коллег.

Сан Саныч выслушал меня молча. Только когда я сказал «Джон Тейлор», он медленно снял очки.

— Значит, всё-таки нашли.

— Вы знали?

— Знал, что пропал. Догадывался, что живым не вернётся. Не знал, где тело.

— Совет Свалки?

Он помолчал.

— Сообщу тем, кому можно. Не всем. Если поднять шум сразу, зелёные уйдут под землю, а вас найдут быстрее.

— Они и так ищут.

— Тогда будут искать с энтузиазмом.

— Нам нужен проход к командному бункеру на рассвете.

Сан Саныч посмотрел на меня долго.

— Ты вообще умеешь не лезть туда, где тебя убьют?

— Теоретически да.

— Практика страдает?

— Сильно. Как-то по сравнению с пребыванием тут сильно померкли студенческие приключения в крупнейшей Императорской академии и ежегодная практика в полиции и Имперской службе безопасности.

Он выругался и достал из ящика старый жетон.

— Покажешь на второй линии. Скажешь, что идёшь по моему поручению за медицинскими архивами. Это частично правда. В командном бункере раньше был пресс-центр и архив санитарных потерь.

— А если спросят, зачем юрист подрядился искать медицинские архивы?

— Скажешь, что юристу всё равно, куда лезть, лишь бы не бесплатно.

— Убедительно.

— Пуговицу возьмёшь. Он знает короткий путь. И ещё…

Сан Саныч наклонился ближе.

— Если в бункере найдёшь тайник Тейлора, не вскрывай там. Забирай и уходи. Командный бункер любит слушать и слышать. Там старые системы записи могли пережить всё, включая разум.

— Системы записи с разумом?

— На Браваше у всего слишком много прошлого. И у железа тоже.

Когда я вернулся, ответ от Боцмана уже пришёл.

Кристалл выдал короткую хриплую запись:

«Принял. Дублировать всё при первой возможности. Игнатов — не враг, но канал к нему не прямой. A.K. может быть твоим дядей, но подтверждения нет. Брентона не трогать до доказательств. Основной пакет Тейлора забрать. Сектор 17-К не вскрывать. Ваню не светить. После командного бункера уходите со Свалки. Связь через меня. Живыми, Илья. Это приказ».

Я прослушал дважды. Потом третий раз.

— «Живыми», — сказал я. — Вот люблю конкретные приказы. Особенно плохо выполнимые в местных условиях.

Ваня посмотрел на меня.

— Мы выполним.

— Конечно. У нас кот — врач, дракон — лекарь, гранд-маг на больничном, юрист в розыске и маршрут через командный бункер бывшей военной базы. Что может пойти не так?

Барсик мрачно мявкнул.

— Да, согласен. Вопрос риторический и оскорбительно—наивный.

Полог тишины начал таять. Звуки Свалки возвращались: стук, ругань, визг, чей-то хохот, далёкий хлопок выстрела.

Обычная жизнь на кладбище старой войны.

Я посмотрел на карту Лиама, на кристаллы Тейлора, на Ваню, на Трофимыча и на Барсика.

Теперь мы знали больше. Гораздо больше.

Джон Тейлор пришёл на Тартар не ради красивого репортажа о тяжёлой судьбе заключённых. Он был чьим-то зондом. Земным. Опасным. Его провели через Игнатова, возможно, через дядю Андрея, через независимую редакцию и правозащитную ширму. Он нашёл не просто злоупотребления. Он нашёл контур преступления планетарного масштаба: Orbis Extract, Браваш, сектор 17-К, D-инкубатор, носители, драконья линия, Брентон, Академия, подпольный цех.

И за это его убили. А теперь его смерть легла на нашу дорогу ещё одним указателем.

Я убрал револьвер в кобуру, проверил патроны, потом посмотрел на Барсика:

— Ну что, ваше медицинское начальство. Завтра идём в командный бункер.

Барсик зевнул, показав клыки.

— Да, — сказал я. — Я тоже считаю, что это звучит как плохая идея.

Ваня тихо добавил: «Но нужная».

— Вот именно, брат. На Тартаре, похоже, все нужные идеи сначала выглядят как способ умереть оригинальнее соседей.

Трофимыч закрыл глаза и еле слышно сказал: «Значит… всё идёт правильно!».

— Спасибо, Николай Трофимович. Теперь мне стало несколько страшнее.

Снаружи кто-то снова заорал на железо. Железо ответило грохотом. Свалка жила. А мы готовились идти туда, где мёртвый журналист оставил свой главный голос.

Подготовка к походу в командный бункер началась с того, что мы попытались сделать вид, будто это вообще нормальная идея. Но получалось плохо.

Я разложил на полу фургона всё, что у нас имелось для выживания, расследования, самообороны и торжественного попадания в очередную задницу: револьвер, патроны, рогатку, мешочек с голышами, мультитул (вспомнил как мне его отчаянно не хватало на станции обеззараживания), тонкий шнур, пару амулетов от василисков, три фляги, сухие лепёшки, фонарь, кристалл-запоминатель, жетон Сан Саныча и карту Лиама.

Барсик сидел рядом и смотрел на этот натюрморт так, будто оценивал не снаряжение, а шансы похоронной команды.

— Мря вуавввааа уав, — сказал он.

— Согласен, — кивнул я. — Вид у нас как у людей, которые собрались грабить военный объект с рогаткой, котом, верой в глупость строителей фортификационных сооружений и их пользователей.

— Не грабить, — строго сказал Ваня. — Забрать доказательства.

— Естественно! Зайти в чужое охраняемое помещение и забрать документы не нами туда положенные! Так, конечно, это звучит несколько лучше, но командный бункер вряд ли оценит тонкость протокольного определения.

Трофимыч лежал на одеялах, но не спал. После полога тишины он выглядел ещё хуже, зато глаза стали яснее. Это было обидно: организм у него почти разваливался, а мозг, зараза такая, работал лучше, чем у большинства здоровых людей.

— Не бери всё, — сказал он. — Чем больше несёшь… тем медленнее бежишь.

— Я рассчитывал не бежать.

Трофимыч посмотрел на меня.

— Понял, — вздохнул я. — Оптимизм вычеркиваем из списка снаряжения как избыточный вес.

Ваня подвинулся ближе к карте.

— Я пойду с тобой.

— Нет.

— Илья…

— Нет, Вань.

— Я могу держать щит. Я могу лечить. Я чувствую потоки лучше тебя. И если там будет что-то драконье…

— Именно поэтому ты не пойдёшь.

Он замолчал. А я сразу почувствовал себя последней сволочью. Что, впрочем, не означало, что я был неправ.

— Вань, послушай. Тейлор прямо написал: они ищут носителя. Боцман отдельно сказал: тебя не светить. Если мы в командном бункере нарвёмся на старую систему распознавания, датчики, зелёных или просто на какого-нибудь любителя продавать детей с чешуёй, ты станешь главной целью. Не я. Не Барсик. Не Пуговица. Ты.

— Но ты можешь погибнуть.

— Могу. Но если пойду с тобой, можем погибнуть оба. А если тебя возьмут живым, так будет только хуже.

Ваня отвернулся.

Барсик поднялся, подошёл к нему и боднул головой в плечо. Ваня машинально погладил его, но лицо оставалось каменным.

— Значит, я опять должен сидеть и ждать?

— Нет, — сказал Трофимыч. — Ты будешь держать фургон.

Ваня посмотрел на него.

— Это не «сидеть». Это важнее. Если Илья вернётся с погоней, ему нужен будет безопасный вход. Если его не будет слишком долго, тебе нужно будет решить, уходить или нет. Если зелёные придут сюда, тебе нужно будет не геройствовать, а увести меня и документы.

— Дедушка…

— Ванечка, — тихо сказал Трофимыч, — охранять самое важное труднее, чем бегать по бункерам.

Ваня сжал губы, но спорить перестал.

Я мысленно поставил Трофимычу памятник. Небольшой. Мобильный. Чтобы можно было возить с собой и использовать в переговорах с упрямыми драконятами.

— Значит так, — сказал я. — В бункер иду я, Барсик и Пуговица. Ваня остаётся с Трофимычем. Если мы не возвращаемся до полудня…

— До какого полудня? — спросил Ваня.

— До ближайшего. Не надо так смотреть. Если нас нет до полудня, ты ждёшь ещё час. Потом связываешься с Боцманом и Сан Санычем. Если связи нет — уходишь с фургоном к ремонтному двору на отшибе, про который говорил Сан Саныч.

— А если тебя там держат?

Я помолчал.

— Тогда я постараюсь очень громко ругаться.

Ваня не улыбнулся:

— Это плохой план.

— Это уже почти семейный девиз.

Трофимыч подозвал меня пальцем. Я наклонился.

— Руку.

Я протянул ладонь. Старик положил на неё маленькую металлическую пластинку с тусклым камнем посередине.

— Что это?

— Глухарь.

— Птица?

— Амулет. Глушит простейшие метки слежения. Один раз. Минут на десять. Если почувствуешь, что тебя «зацепили» поисковым узором, сломаешь камень.

— А как я почувствую?

— Будто кто-то холодным пальцем ведёт по позвоночнику.

— Прекрасно. Очень люблю инструкции, после которых хочется заранее лечь в гроб и потренироваться.

Трофимыч достал вторую вещь — тонкую серебристую нить, свернутую кольцом.

— Это Ване.

— Мне? — Ваня подался вперёд.

— Если фургон начнут смотреть магическим зрением, бросишь нить в огонь. Получится вспышка бытового шума. Две-три минуты вас будут видеть как обычный фургон с больным стариком, мальчиком и котом.

Барсик оскорблённо фыркнул.

— Не просто котом, — поправился Трофимыч. — Большим уважаемым котом.

Барсик смягчился. Видимо, должность временно исполняющего обязанности старшего медицинского техника имеет значение.

Потом пришёл Пуговица.

Не вошёл — возник у колеса фургона, как местный дух мелкой торговли и карманной экспроприации.

— Сан Саныч сказал, вы меня искали.

— Да. Завтра на рассвете ведёшь нас к командному бункеру.

Пуговица посмотрел на меня, потом на Барсика, потом снова на меня.

— Два талера.

— Один.

— Там командный бункер.

— Один и завтрак.

— Два и завтрак.

— Один, завтрак и я не рассказываю Сан Санычу, что ты уже продал одному скраперу его старый жетон, а потом каким-то образом вернул его обратно в ящик.

Пуговица прищурился с уважением.

— Ты опасный человек.

— Я юрист. Нас долго тренировали быть неприятными, опасными и очень занудными!

— Один, завтрак и половина добычи, если найдём железо.

— Мы идём не за железом.

— Все так говорят.

— Мы идём за журналистскими документами.

Пуговица заметно погрустнел:

— Бумага?

— Кристаллы.

Он снова оживился:

— Если там будут пустые кристаллы…

— Не будут.

— Тогда один талер, завтрак и право первым смотреть под ноги.

— Это ещё что значит?

— Если я первый смотрю под ноги, я первый вижу мину. Если я первый вижу мину, вы все живёте. Это услуга.

— Логично. Договорились.

Я протянул ему лепёшку. Пуговица взял её, понюхал, откусил и сел на ступеньку фургона так естественно, будто всю жизнь был частью нашего передвижного цирка.

— К командному бункеру коротко можно через старую галерею связи, — сказал он с набитым ртом. — Но там иногда поёт стена.

— Поёт?

— Ну… гудит. И люди потом забывают, зачем пришли. Один скрапер зашёл за кабелем, вышел через два дня с сапогом в руках и спрашивал, где его караван с синхами.

— А длинно?

— Через плац и упавшую антенну. Там роботы.

— Живые?

— Не совсем. Но стреляют как живые.

Я посмотрел на Барсика.

— Что выбираем? Поющую стену или роботов?

Барсик мрачно мявкнул.

— Да, согласен. Оба варианта выглядят как загаженное мухами меню в плохом ресторане.

Пуговица проглотил лепёшку и принялся за плошку каши. Аккуратно, явно смакуя, каждую ложку. Видно, что для него это лакомство.

Кашу мы варили даже не на воде, а на молоке, используя просроченные армейские пакеты с сухим молоком. Крупа была местная. У нас её было пару мешков из запасов Трофимыча. И кое-что докупили в Акатуе. Крупу делали из злака, который выращивали фермеры. По вкусу что то среднее между перловкой и пшеном.

Готовили я или Ваня, на печке, установленной в фургоне на двух маго-технических кристаллах, которые надо было подзаряжать примерно раз в 3-4 дня. Запасов мы нагребли немало и в пещере Трофимыча, и по пути в Акатуй и в самом городе, но всё имеет тенденцию истощению, как запасы, так и деньги. Скоро вопрос встанет ребром.

На этом этапе моих философских рассуждений оживился Пуговица, со вздохом отдавший, вылизанную до блеска металлическую миску:

— Есть ещё третий путь. Через кухонный тоннель. Там раньше столовая была. Потом её завалило. Потом откопали. Потом опять завалило. Сейчас можно пролезть. Если не толстый.

Он посмотрел на меня.

— Я не толстый, — сказал я.

— Но плечи есть и они не маленькие.

— Большие плечи — это не недостаток.

— В тоннеле — очень даже.

В итоге выбрали кухонный тоннель. Не потому, что он был безопасным. Просто он звучал как место, где нас хотя бы не должны были сразу опознать старые военные турели. Максимум — прибьет какая-нибудь древняя «кастрюля» на турели с боевым прошлым. На фоне остального это казалось приемлемым риском.

До рассвета оставалось несколько часов.

Я проверил патроны. Их оказалось чертовски мало. Вот ещё тоже проблема проблем. Их неприлично мало для человека, который собирался в командный бункер бывшей военной базы. Поэтому я снова достал рогатку и насыпал в карман отборных металлических шариков, которые Пуговица выменял у какого-то скрапера за обещание «потом принести очень полезный слух».

— А слух какой принесёшь? — спросил я.

— Что один юрист с котом полез в командный бункер.

— Это не слух. Это компромат.

— Тем более полезный.

Барсик тем временем занимался собственной подготовкой. Он спал. По крайней мере, выглядело это именно так. Но когда Пуговица попытался рассмотреть его уши поближе, кот не открывая глаз показал один средний коготь. И где только подсмотреть успел? Ну не мог он увидеть как я в Акатуе с лавочниками торговался. Не мог и точка!

Пуговица мгновенно отодвинулся.

— Он точно кот?

— На территории Тартара это вопрос философский, — сказал я. — Для налоговой — кот. Для медицины — исполняющий обязанности старшего медицинского техника. Для врагов — последняя ошибка.

Ваня молча собрал мне маленький свёрток: бинт, пузырёк с дедушкиной настойкой, сухие лепёшки, флягу, кусок ткани, пропитанный чем-то резким.

— Это от хлора, — сказал он.

— Надеюсь, завтра обойдёмся без хлора.

— Ты всегда надеешься на невозможное.

— Я оптимист с юридическим образованием. А это почти диагноз.

Он сунул мне свёрток в руки и вдруг обнял. Крепко. Молча. Я замер на секунду, потом обнял его в ответ.

— Вернусь, — сказал я тихо.

— Живым.

— Живым.

— С пакетом.

— С пакетом.

— И без новых дырок.

— Вот тут уже как пойдёт.

Он отстранился и посмотрел на меня так, что я поднял руки:

— Ладно, ладно. Постараюсь без дырок.

Трофимыч подозвал меня ещё раз.

— В бункере не верь голосам.

— Каким именно?

— Любым. Старые командные системы могли записывать фразы, имитировать приказы, вызывать по имени. Если услышишь мать, отца, дядю, меня, Ваню — не отвечай.

У меня внутри неприятно похолодело:

— А если это будет настоящий человек?

— Тогда он сможет подойти и пнуть тебя. Голосу в бункере не верь.

— Принято. Если меня зовёт родная мать из вентиляции, я продолжаю идти.

— Именно.

— Ненавижу Браваш.

— Правильно, — сказал Трофимыч. — Значит, будешь внимателен.

Перед самым рассветом Свалка стала странно тихой. Не замолчала — просто сменила дыхание. Ночные пилы и ругань утихли, дневные молоты ещё не начались. В сером предутреннем свете ржавые башни выглядели как кости исполина, которого когда-то убила война, а потом долго обгладывали люди.

Я застегнул куртку, проверил кристалл связи, сунул жетон Сан Саныча во внутренний карман.

Пуговица уже стоял у фургона. На куртке у него появилась новая пуговица — чёрная, с тремя маленькими точками.

Я прищурился:

— Это откуда?

— Нашёл.

— Конечно.

— На удачу, — сказал он.

Я посмотрел на три точки и вдруг вспомнил запись Тейлора: «Маркер — три чёрные точки».

— Пуговица, — медленно сказал я. — Где ты её нашёл?

Мальчишка пожал плечами.

— У старого пресс-центра. Давно. Там таких несколько было. Я думал, просто метка скраперов.

Мы переглянулись с Барсиком. Кот перестал зевать.

— Ну что ж, — сказал я. — Кажется, мёртвый журналист начал оставлять нам хлебные крошки ещё до того, как мы узнали, что голодные.

#и: — вероятность релевантности находки высокая.

— Уже догадался.

Ваня стоял у входа в фургон, бледный, но собранный. Трофимыч лежал за его спиной, положив руку на кристалл связи. Барсик спрыгнул на землю и бесшумно пошёл рядом со мной.

— Если что-то пойдёт не так, — сказал Ваня.

— На Тартаре это не «если», а «когда», — ответил я. — Поэтому действуем по плану.

— Плохому.

— Зато нашему.

Пуговица повёл нас между грудами ржавого металла к серому силуэту командного бункера.

А я шёл за ним и думал, что где-то там, под плитой с эмблемой старой Международной военной базы, нас ждёт основной пакет Тейлора.

Голос мёртвого журналиста.

Возможно, билет с Тартара.

Или очередная дверь в комнату, где снизу снова постучат.

Глава 16

Бетон помнит приказы дольше, чем те, кто их отдавал

«Вчера потянуло на подвиги… сегодня оказалось .это были приключения»

Индо-Китайская зона "Закрытая территория Брахмапутры". Свалка бывшей Международной военной базы в пустыне Браваш. Командный бункер.

Командный бункер выглядел так, как и должен выглядеть объект, который пережил войну, эвакуацию, разграбление, три десятилетия мародёрства и всё равно считал себя важной персоной.

Он сидел в земле, как старый зуб в воспалённой десне: сверху — покосившиеся бетонные надстройки, ржавые антенны, обвалившиеся переходы, остатки бронированных створок. Сбоку торчала башенка наблюдения без стекол, похожая на пустую глазницу. Над главным входом ещё угадывалась выцветшая эмблема МИБ — Международной военной базы: круг, три звезды и стилизованный щит.

— Красиво, — сказал я. — Прямо место, где хочется хранить журналистские материалы, завещание и запасной комплект нижнего белья.

Пуговица поёжился:

— Главным входом не пойдём.

— Слава богу. А то я уже начал переживать, что день, как обычно, пройдёт без здравого смысла.

— Через главный вход ходят только идиоты, зелёные и те, кто не знает про турели.

— И кто обычно возвращается?

— Зелёные. Иногда.

Барсик бесшумно шёл рядом. В обычном режиме он изображал крупного серо-полосатого кота, который просто вышел прогуляться с двумя сомнительными людьми. Но хвост у него был слишком ровный, уши слишком настороженные, а глаза слишком умные для существа, которому по статусу положено интересоваться мышами, сливками и моральным унижением хозяина.

Кухонный тоннель обнаружился за завалом из старых плит и коробов вентиляции. Пуговица уверенно нырнул между двумя бронелистами, отодвинул кусок сетки и показал на тёмную дыру:

— Туда.

Я посмотрел на дыру. Потом на Пуговицу. Потом на Барсика.

— Это тоннель?

— Нуууууу… Когда-то это был тоннель.

— А сейчас?

— Сейчас возможность проникнуть внутрь.

— Замечательно. Очень люблю, когда инженерные сооружения переходят в философские категории.

Ползти пришлось почти сразу. Первые десять метров я ещё пытался сохранять достоинство. На одиннадцатом понял, что достоинство осталось снаружи, рядом с ободранной курткой и иллюзиями о нормальном человеческом существовании.

Пуговица двигался впереди легко. Он был худой, мелкий и, кажется, состоял из костей, воровских инстинктов и пуговиц. Барсик просочился следом за ним с такой грацией, что я почти возненавидел всех четвероногих.

— Не пыхти, — донеслось впереди.

— Это не пыхтение. Это юридически мотивированный протест грудной клетки против архитектурного насилия.

— Тише!

Я замолчал. В глубине бункера что-то щёлкнуло. Потом за стеной послышался голос:

— Личный состав, приготовиться к проверке допуска.

Голос был женский. Спокойный. Металлически чистый. И настолько неуместный в этом ржавом подземном кишечнике, что у меня по позвоночнику пробежал тот самый холодный палец, о котором предупреждал Трофимыч.

Я замер.

— Метка? — прошептал Пуговица.

— Не похоже. Похоже на старый ИИ.

— Не отвечай.

— Я и не собирался устраиваться на службу в мёртвую столовую.

Голос повторил:

— Личный состав, приготовиться к проверке допуска.

Барсик тихо шипнул. Не испуганно. Предупреждающе.

Мы выбрались из тоннеля в помещение, которое когда-то действительно было кухней. Огромные котлы, перевёрнутые столы, разбитые пищевые автоматы, ржавые ленты раздачи. На стене висело меню.

«Завтрак: каша обогащённая. Чай. Белковый блок».

— Обогащённая чем? — спросил я.

Пуговица пожал плечами:

— Если найдёшь целый блок, не ешь. Один скрапер ел. Потом два дня светился.

— Хорошо, что ты уточнил. А то я как раз собирался попробовать столетнюю военную кашу обогащённую белковым блоком. Это отвратительно даже на слух.

На выходе из кухни висела старая табличка: «ПРЕСС-ЦЕНТР / ЗАЛ БРИФИНГОВ / АРХИВ САНИТАРНЫХ ПОТЕРЬ».

— Нам туда, — сказал Пуговица.

— Отлично. Давно мечтал попасть в пресс-центр. Правда, не в мёртвом бункере, не за архивом убитого журналиста и не с котом, которого турели признают врачом, но мечты вообще редко исполняются строго по техническому заданию.

Мы пошли по коридору. Бункер слушал.

Это чувствовалось кожей. Не метафорически. Реально. Где-то за стенами спали старые микрофоны, сенсоры, маготехнические контуры. Большинство умерло. Некоторые были полуживыми. Некоторые притворялись мёртвыми, что на Тартаре считалось почти местным видом спорта.

#и: — фиксирую слабые электромагнитные импульсы. Вероятны активные системы наблюдения.

#я: — не поверишь, но я уже не только сам догадался, но и чувствую на своей шкуре.

#и: — также фиксирую акустический контур.

#я: — значит, молчим умно.

#и: — рекомендуется молчать вообще.

#я: — вот сейчас было обидно.

Пуговица вдруг поднял руку. Впереди, у поворота, на потолке висел шар. Небольшой, чёрный, с треснувшей оболочкой. Похожий на дохлую лампу.

— Камера? — прошептал я.

— Плохая лампа, — сказал Пуговица. — Иногда стреляет.

— Прекрасно. Даже освещение тут с криминальным прошлым.

Барсик прыгнул на стену, оттолкнулся, взлетел к шару и ударил лапой. Раздался сухой хруст. Шар погас окончательно и упал на пол. Из него высыпались мелкие детали.

Я подобрал одну:

— Линза целая.

— Продать можно, — оживился Пуговица. — Такие берут на первой линии.

— Уже начинаем зарабатывать?

— А чего добру пропадать?

— Выживание — это когда даже смерть пытается окупить дорогу?

За поворотом нас ждал первый живой сюрприз. Точнее, полуживой.

Старый обслуживающий робот стоял посреди коридора. Низкий, на четырёх ногах, с манипуляторами и круглым корпусом. На боку ещё читалась надпись: «СЕРВИС-КУХНЯ-12». В одном манипуляторе он держал половник. Во втором — нож. В третьем — старый армейский пистолет.

— Почему у кухонного робота пистолет? — спросил я.

Пуговица шепнул:

— Свалка.

— Аргумент.

Робот повернул голову:

— Нарушение режима питания, — произнёс он.

— Мы не голодные, — сказал я.

Пуговица посмотрел на меня с укоризной.

— Ну, почти не голодные.

— Нарушение режима питания, — повторил робот и поднял пистолет.

Я рухнул на пол. Выстрел прошёл над головой и выбил кусок стены. Барсик исчез. Пуговица метнулся вбок с такой скоростью, что пуговицы на его куртке звякнули, как касса в плохом трактире.

Я выстрелил в ответ. Попал роботу в корпус. Тот качнулся, но не упал.

— Да что ж у вас тут даже повара бронированные!

Робот двинулся на нас. Пистолет щёлкнул — осечка. Потом он занёс нож.

Барсик ударил его сбоку. Не лапой — всем телом. Робота снесло к стене. Пуговица, проявив чудеса профессиональной наглости, поднырнул под корпус и выдернул из брюха какую-то связку проводов.

Робот дёрнулся:

— Обслуживание прекращено, — сказал он печально и рухнул.

Я сел, отдышался.

— Он что, расстроился?

— Они иногда обижаются, — сказал Пуговица.

— На что?

— На жизнь.

— Я его как никто понимаю.

Трофеи оказались неожиданно полезными: пистолет с двумя патронами, нож приличного качества, целая силовая ячейка, три медные катушки, две линзы, набор кухонных термопластин и маленький рабочий сервопривод.

— Это всё на продажу, — сразу сказал Пуговица.

— Пистолет оставим.

— Он старый.

— Я тоже после этой недели не свежий, но пока функционирую.

Барсик достал из-под робота половник и гордо положил мне под ноги.

— Спасибо. Продадим как артефакт древней военной кухни.

— Мрр вруауавууу!

— Да, с легендой будет дороже.

Дальше бункер снова заговорил. Сначала голосом неизвестного офицера:

— Всем журналистам оставаться в пресс-зоне. Вопросы о потерях согласовывать через штаб.

Потом голосом женщины:

— Санитарный доклад засекречен. Повторяю, санитарный доклад засекречен.

Потом вдруг голосом Вани:

— Илья?

Я остановился. Пуговица врезался мне в спину.

— Не отвечай, — прошипел он.

Я сжал зубы. Голос повторил:

— Илья, я здесь.

Барсик резко ударил хвостом по моей ноге. Больно, но Очень вовремя.

— Спасибо, — прошептал я. — Принято.

Голос сменился. Теперь это была мама. Ну не совсем. Но настолько похоже, что у меня всё внутри оборвалось.

— Илюша…

Я закрыл глаза. Вдохнул. Выдохнул.

— Считыватель, — сказал я самому себе. — Просто считыватель с ментального слепка. Бункер, чтоб тебя перекосило, ты плохо знаешь мою мать. Она бы начала с вопроса, почему я без шапки и что это за замечательный кот.

Барсик довольно мявкнул.

Голос оборвался.

Пуговица смотрел на меня с новым уважением.

— Ты правда с голосом матери спорил?

— Нет. Я спорил с военным объектом, который решил сыграть на семейной драме с помощью маго-технического устройства и заложенной программы, да ещё и плохо работающей.

Пресс-центр мы нашли через двадцать минут.

Он оказался большим залом с рядами кресел, подиумом, разбитыми экранами и стеной, на которой всё ещё висела эмблема МИБ. Пол был покрыт пылью, обломками, пустыми гильзами и старыми табличками с надписями на разных языках.

На центральной плите перед подиумом была та самая эмблема: круг, три звезды, щит.

И рядом — три маленькие чёрные точки.

Не нарисованные. Вдавленные в бетон чем-то горячим.

— Вот она, — сказал Пуговица.

Я присел.

— Спасибо, господин Тейлор. Не самый уютный сейф, но я оценил драматургию.

Плита была тяжёлая. Очень тяжёлая. Я попробовал поддеть её мультитулом. Мультитул сказал «нет» всем своим несчастным металлическим телом.

— Нужен рычаг, — сказал Пуговица.

— Нужен подъёмный кран, бригада рабочих и цивилизованный мир. А мне чашку кофе и место в партере, смотреть на всё это действо.

Барсик подошёл к плите, понюхал, потом положил лапу на одну из трёх точек. Точка вспыхнула слабым синим светом.

— О, — сказал я. — А вот это уже интересно.

Пуговица отступил.

— Не люблю, когда бетон светится.

— На Тартаре вообще мало хорошего начинается со светящегося бетона.

Я достал чёрно-синий кристалл. Тот самый, который Трофимыч назвал ключом. В руке он стал тёплым.

#и: — обнаружен ответный контур. Вероятна функция доступа.

#я: — значит, ключ к пакету, а не к смерти любопытных?

#и: — варианты не взаимоисключающие.

— Спасибо. Очень поддержал.

Я приложил кристалл к эмблеме.

Три точки вспыхнули. Плита щёлкнула и приподнялась на палец.

— Есть! — выдохнул Пуговица.

Барсик сунул когти в щель. Я поддел мультитулом. Пуговица нашёл обломок арматуры. Втроём — точнее, вдвоём и одним очень мотивированным котом — мы сдвинули плиту.

Под ней был металлический контейнер.

Плоский. Чёрный. С герметичными замками. На крышке — наклейка:

«LAZARUS / MASTER PACKAGE / DO NOT TRUST LOCAL RELAY».

— Не доверять местному каналу, — перевёл я. — Умница, Джон.

Контейнер весил прилично. Я вытащил его, осмотрел. Ни зелёных шестерёнок, ни явных мин, ни проводов.

Пуговица протянул руку.

— Не трогай.

— Я просто…

— Просто жить хочешь? Тогда не трогай.

И именно в этот момент зал ожил.

На стене включился один экран. Потом второй. На них пошли помехи. Потом появилось лицо военного диктора. Старого. Мёртвого. Цифрового.

— Несанкционированный доступ к архиву пресс-центра. Ожидайте прибытия службы безопасности.

— Знаете, — сказал я, поднимая контейнер, — ждать прибытия службы безопасности в мёртвом бункере мне категорически не хочется.

Из боковых дверей выдвинулись две старые турели.

Пуговица пискнул. Барсик зашипел.

Я прыгнул за ряд кресел. Первая очередь прошла по подиуму, подняв фонтан пыли и крошки. Вторая ударила по стене.

— Пуговица!

— Я тут!

— Выход!

— Назад нельзя! Там сейчас закроет!

— Другой выход!

— Через архив санитарных потерь!

— Как обнадёживает!

Я высунулся и отправил в ближайшую турель огненное копьё. Не сильное. Бункер был старый, рядом архивы, контейнер с доказательствами и куча непонятных газов. Я уже научился уважать последствия. Иногда.

Копьё ударило в основание турели. Та дёрнулась, задымилась, но продолжила стрелять.

Барсик метнулся по стене, перепрыгнул на экран, оттуда — на турель, и вцепился в кабельный пучок. Турель заверещала, закрутилась и дала очередь по соседней.

Вторая турель ответила.

Они начали убивать друг друга.

— Какая трогательная корпоративная культура, — сказал я. — Самоликвидация отдела безопасности.

Пуговица уже был у боковой двери.

— Сюда!

Я схватил контейнер, сунул за пазуху пару упавших деталей от турели — линзовый блок, обгоревший датчик, силовую катушку — и побежал.

— Ты что делаешь?! — заорал Пуговица.

— Трофеи! Нам есть надо!

— Великий Тартар! Ты под турелями мародёришь?!

— Не мародёрю, а компенсирую моральный вред и реальные подтвержденные убытки!

Барсик догнал нас, неся в зубах кусок кабеля с серебристой оплёткой.

— Вот! Кот понимает экономику выживания!

Архив санитарных потерь оказался узким помещением с металлическими шкафами. Часть шкафов была раскрыта. Часть расплавлена. Часть кто-то вскрывал уже давно.

Но бежать пришлось не по залу, а между рядами, лавируя вокруг ящиков и обломков. За нами хлопнули двери.

Старый голос объявил:

— Карантинный протокол активирован.

— Только не хлор, — сказал я. — Сегодня без хлора. У нас был хлор. Мы уже культурно обогатились.

К счастью, вместо хлора включились красные лампы и где-то сверху зашипела система блокировки.

Плохо было другое. Из дальнего прохода вышли люди. Не роботы. Люди в серых плащах, масках и с оружием. На рукаве у одного мелькнула зелёная шестерёнка.

— Ну здравствуйте, родимые, — сказал я. — А я уж боялся, что день пройдёт без фирменного обслуживания Orbis Extract.

Их было трое. Один поднял ружьё.

Я не стал ждать официального обмена любезностями. Револьвер прыгнул в руку сам. Первый выстрел ударил стрелку в плечо. Второй — в бедро второму. Третий я оставил себе. Потому что патроны — это не юридические претензии, бесконечно их писать нельзя.

Третий успел бросить магический узор. Не боевой. Поисковый. Он липко метнулся ко мне, и я вновь почувствовал холодный палец вдоль позвоночника.

Глухарь! Я сжал пластинку Трофимыча и сломал камень. Амулет вспыхнул серым светом. Узор лопнул, как мыльный пузырь.

— Спасибо, дедушка, — выдохнул я.

Барсик ударил третьего в грудь. Тот улетел в шкаф, шкаф обиделся и рухнул на него сверху. Пуговица тем временем проявил себя как истинный профессионал: сорвал с пояса раненого сумку, выдернул у второго нож и пинком отправил под шкаф маленький кристалл связи.

— Чтобы не орали, — пояснил он.

— Растёшь.

— Я стараюсь.

Мы не стали добивать раненых. Связали их собственными ремнями, забрали оружие, патроны, кристалл связи, два жетона с зелёной шестерёнкой, карту сектора и кошель с талерами.

— Это тоже доказательства, — весомо сказал я.

Пуговица посмотрел на кошель.

— А деньги?

— А деньги — вещественные доказательства с функцией покупки еды.

Архив вывел нас не к кухне, а в вентиляционный коридор. Потом в старую галерею связи. Стена там действительно пела. Низко. Противно. Будто бетон вспоминал всё, что слышал, и пытался напеть это обратно.

Я держал контейнер обеими руками. Барсик шёл рядом, периодически оглядываясь. Пуговица молчал. Когда молчит четырнадцатилетний торговец слухами — это тревожный симптом.

На выходе из бункера нас попытался задержать ещё один робот. Маленький. Круглый. С щётками.

Он выкатился из ниши, пискнул и сказал:

— Уборка невозможна. Помеха.

— Мы помеха? — уточнил я.

— Помеха.

— Барсик, не убивай. Он коллега. Тоже страдает от людей.

Робот подумал, развернулся и уехал.

— Умный, — сказал Пуговица.

— Первый разумный представитель местной администрации.

Мы выбрались через кухонный тоннель уже на свету.

Серый рассвет сменился жёлтым утром. Свалка гремела, стучала и ругалась так, будто ничего не произошло. А я стоял у выхода из мёртвого бункера, прижимая к себе основной пакет Тейлора, и впервые за всё время почувствовал не страх, не злость, не усталость, а странное холодное удовлетворение.

Мы нашли голос мёртвого журналиста. И он, похоже, собирался кричать очень громко.

Глава 17

Где мусор становится товаром, а товар — мусором

«На свалке не спрашивают «откуда?» —

спрашивают «меняешь или так отдашь?»

Индо-Китайская зона "Закрытая территория Брахмапутры". Свалка бывшей Международной военной базы в пустыне Браваш.

До фургона мы дошли не сразу. Сначала пришлось зайти на рынок первой линии. Не потому, что я внезапно решил устроить шопинг. Просто после вылазки в бункер стало окончательно ясно: героизм героизмом, доказательства доказательствами, а есть хочется ежедневно. Пить — тоже. И желательно чем-то кормить синхов, Ваню, Трофимыча и пушистого начальника медицинской службы.

Рынок первой линии жил активной и бурной жизнью. Тут продавали всё, что могло не убить покупателя сразу: лепёшки, сушёную рыбу, крупу, фильтры, патроны, ножи, проволоку, запчасти, воду, слухи, мази, амулеты, старую форму, новые проклятия, «почти рабочие» приборы, «химию» на все случаи жизни во всех смыслах этого слова и море всего еще, включая абсолютно неидентифицируемые штуки.

Над одним прилавком висела вывеска:

«ЕДА. ВОДА. НЕ СПРАШИВАТЬ, ИЗ ЧЕГО».

— Честная торговля, — сказал я. — Почти трогательно, что то вроде этого: «Нашу воду пить устанешь и козлёночком не станешь!».

— Ты в рекламе не подрабатывал?

— А как же! Закон — это упаковка. Совесть — это продукт. А юриспруденция — искусство продать вам упаковку без продукта так, чтобы вы остались довольны!

Пуговица повёл нас к скупщику по имени Харя. Это имя, как выяснилось, было не прозвище, не погоняло, не позывной, а предупреждение. Харя был широким, лысым, с лицом человека, который однажды решил не спорить с гравитацией и победил.

— Что несёшь? — спросил он.

— Трофеи с командного бункера, — сказал Пуговица.

Харя посмотрел на меня.

— Ты был в командном?

— Нет. Мы нашли всё это в кустах рядом, практически в подарочной упаковке. Но кусты были бронированные и стреляли.

Харя хмыкнул.

Выложили на стол добычу: линзы, силовые катушки, сервопривод, термопластины, кабель с серебристой оплёткой, старый пистолет без одного патрона — его я всё-таки решил продать, потому что ржавый механизм вызывал у меня ещё меньше доверия, чем предвыборная речь кандидата в депутаты. Нож оставил. Патроны оставил. Жетоны зелёных не продавал, разумеется. Кристалл связи тоже.

Харя долго вертел детали.

— Три талера.

— За всё? — возмутился Пуговица. — Тут одна катушка стоит два!

— Тогда иди продай всё порознь.

— Семь, — сказал я.

Харя посмотрел на меня с интересом.

— Ты кто такой?

— Юрист.

— Пять.

— Семь и фляга чистой воды.

— Пять и кружка технической.

— Шесть, фляга чистой, мешок крупы и не спрашиваю, почему у тебя под прилавком ящик с маркировкой санитарного блока, который официально завален.

Харя медленно улыбнулся.

— Опасный юрист.

— Мне уже говорили.

— Шесть. Фляга. Полмешка крупы.

— И сушёная рыба коту.

Барсик поднял голову.

Харя посмотрел на Барсика. Барсик посмотрел на Харю.

— Рыба коту бесплатно, — сказал Харя.

— Мудрый торговец.

На вырученные деньги и обмен мы купили две фляги чистой воды, крупу, сушёную рыбу, лепёшки, немного масла, корм для синхов, пять патронов к револьверу по цене, от которой у меня чуть не началась гражданско-правовая истерика, и дешёвый плащ взамен моей ободранной куртки.

Я подумал, что Ваня мог наделать нам любое количество пресной воды из морской — море то рядом. Но магический резерв даже у него не бесконечен и сейчас он нужен весь на лечение Трофимыча.

Пуговице я выдал талер и завтрак.

Он посмотрел на деньги, потом на меня.

— Я могу ещё пригодиться.

— Это звучит как угроза.

— Как деловое предложение.

— Принято. Пока держись рядом, но не слишком близко. И не продавай слухи о командном бункере.

— Какие слухи?

— Отличный пацан!

Когда мы вернулись к фургону, Ваня встретил нас так, будто всё утро стоял на краю пропасти и вежливо уговаривал себя туда не прыгать.

— Живой, — сказал он.

— С минимальным количеством новых дырок.

— Илья!

— Почти без дырок. Плечо старое. Новое только самолюбие, но оно давно расходник.

Трофимыч приподнялся на локте.

— Пакет?

Я положил контейнер на пол.

— Пакет «Лазарь». Под плитой с эмблемой МИБ. Маркер — три чёрные точки. Всё как у Тейлора.

Барсик бросил рядом кусок кабеля, рыбу и половник.

— А это вклад медицинского начальства в семейный бюджет.

Трофимыч посмотрел на половник.

— Боевой?

— Практически да. Участвовал в конфликте с кухонным роботом.

— Оставь. Пригодится.

— Я даже боюсь спрашивать где.

Контейнер открывали под новым пологом. Трофимыч настоял. В этот раз полог получился слабее — сил у него было меньше, но зато мы уже точно знали, что бункер, как и много тут, любит слушать, рынок любит продавать, а зелёные любят искать.

Чёрно-синий кристалл подошёл к замку контейнера. Три световые жилы внутри него вспыхнули, замки щёлкнули.

Внутри лежали шесть кристаллов памяти, плоский накопитель военного образца, пачка тонких пластиковых листов и маленький герметичный цилиндр с надписью:

«LAZARUS RELAY / THIRD CHANNEL».

— Третий канал, — сказал я.

Трофимыч выдохнул:

— Вот теперь… начинается настоящее представление.

Анализ занял почти два часа.

Первый кристалл содержал полную копию материалов Тейлора: дневники, интервью, фото, видео, финансовые схемы.

Второй — списки перевозок. Не слухи. Не пересказы. Накладные. Номера контейнеров. Даты. Маршруты: Браваш — Чёрная Калькутта — остров Русский — Тета-42 — внешние орбитальные перевалки. Фирмы-прокладки. Коды грузов.

«BIO-SAMPLE».

«MAG-ACTIVE MATERIAL».

«DEBT LABOR TRANSFER».

«HAA-D / RESEARCH ASSET».

«MYTHRIL WASTE / LOW VALUE».

— За бесценок, суки, вывозят, — сказал я, глядя на бумаги о партиях мифрила. — Твари. Они вывозили мифрил как отходы.

Третий кристалл был страшнее. Там были списки людей. Имена. Возраст. Происхождение. Особые признаки: «ребёнок, глаза без зрачков», «девочка, чешуйчатые пятна на шее», «маг-целитель, быстрый откат после травм», «левеллин, живой, состояние удовлетворительное», «носитель D-линии, не подтверждён».

Ваня молча сидел рядом. Барсик лёг ему на колени и не шевелился. Я дальше не стал читать о драконах вслух.

Четвёртый кристалл содержал записи связи. Там были не только Брентон. Там мелькали портовые управляющие, люди администрации Тартара, посредники Свалки, какие-то лица в белых масках. И один код, повторявшийся несколько раз:

«CROW-NODE».

— Узел Ворона, — сказал я. — Значит, Ворон — это не только человек. Это канал.

— Или сеть, — сказал Трофимыч.

— Или человек, который любит, чтобы его считали сетью.

Пятый кристалл был предназначен для Земли. Там Тейлор уже сам сформировал доклад. Структурированный. Сухой. Без журналистских красивостей.

«Предварительное заключение о системном нарушении международного статуса исправительной колонии Тартар-Ω7, незаконной добыче мифрила, торговле заключёнными, похищении биомагических активов и признаках преступлений против разумного вида».

— Вот это уже не статья, — сказал я. — Это бомба.

#и: — юридическая значимость массива крайне высокая. Материалы допускают проверку через внешние реестры.

#я: — а значит, это можно не просто публиковать. Это можно нести в следствие.

#и: — уровень следствия должен быть имперским.

— Да, — сказал я. — И даже выше.

Шестой кристалл был коротким.

На нём Тейлор смотрел прямо в камеру.

«Если вы это нашли, значит, меня, скорее всего, уже нет в живых. Не доверяйте местной администрации. Не доверяйте официальным сопровождающим. Не доверяйте первому каналу связи. Передайте пакет Саре Уитмор, A.K. и каналу «Лазарь» по каналу через N. Если есть возможность — людям Игнатова. Внутри Империи это единственные, кто может пробить стену до самого верха. Тартар нельзя чистить простой проверкой. Тартар нужно вскрывать как гнойник».

Запись закончилась. В фургоне было тихо.

Я медленно закрыл крышку контейнера.

— Теперь понятно, почему его убили.

Трофимыч кивнул.

— Теперь понятно… почему убьют и нас… если узнают.

Кристалл связи Боцмана ожил сам. Мы все вздрогнули.

Голос был хриплый:

«Илья. Канал короткий. Слушай внимательно. Для передачи большого пакета используй контакт на первой линии. Лавка «Ржавый чайник». Хозяйка — Рива Моисеевна. Пароль: «Наум просил узнать, кипит ли вода». Ответ должен быть: «Вода не кипит, она делает вид». Ей отдашь не оригиналы, а шифрованную копию. Она передаст через старый банковский ретранслятор Давидсона. Дальше пакет уйдёт в Имперскую службу безопасности и по закрытому контуру к Игнатову. Оригиналы держи при себе. После передачи уходите со Свалки. Повторяю: уходите и где-нибудь затаитесь. Это уже уровень Императора».

Запись оборвалась. Я уставился на кристалл.

— Уровень Императора, — повторил Ваня тихо.

— Да, брат. Похоже, что мы хоть и находимся в яме с дерьмом, но неожиданно нашли лестницу наружу. Она очень длинная, очень опасная и вся в дерьме.

Трофимыч закрыл глаза.

— Если пакет дойдёт… Николай XII узнает.

— А если узнает Император, — сказал я, — кому-то в Новой Женеве, на Orbis Crown, на Тартаре и в Совете магов станет очень неуютно.

Барсик тихо мявкнул.

— Да, — сказал я. — И нам тоже. Но теперь у нас хотя бы есть чем бить.

Пол ночи мы делали копию. Это оказалось не так просто. Пакет был огромный, защищённый, с контрольными суммами, магическими печатями и таким количеством страховок, что я мысленно извинился перед всеми журналистами, которых когда-либо считал просто людьми с диктофоном и завышенным самомнением.

Трофимыч и имплант работали вместе. Я подавал кристаллы. Ваня держал слабый стабилизирующий контур. Барсик мурчал, сглаживая сбои.

К утру у нас был шифрованный пакет для передачи.

Не 100% копия, но достаточно полный, чтобы в Имперской службе безопасности начался пожар. Правильный пожар.

Тот, где горят не люди в шахтах, а кабинеты, схемы, счета, карьеры и чужие неприкосновенные задницы.

К лавке «Ржавый чайник» я пошёл с утра. Один. Формально один. Барсик, разумеется, считал иначе и шёл следом в режиме «обычный кот, который случайно умеет убивать».

Лавка стояла между точкой продажи воды и мастерской по ремонту фильтров. На вывеске был нарисован чайник, настолько ржавый, что выглядел как честная реклама.

За прилавком сидела пожилая женщина с острым носом, серебряными волосами и глазами, которые оценили меня, мою куртку, кота, походку, оружие, усталость и уровень проблем быстрее, чем я успел сказать первое слово.

— Чего надо?

— Наум просил узнать, кипит ли вода.

Она не изменилась в лице:

— Вода не кипит, она делает вид.

Я выдохнул:

— Тогда мне нужен чайник для очень горячего сообщения.

Рива Моисеевна закрыла лавку на перекладину.

— Проходи. Кота тоже бери. Если он кот.

Барсик важно вошёл.

— Все спрашивают, — сказал я. — Никто не радуется ответу.

В задней комнате стоял старый банковский ретранслятор. Настоящий. Сейф, кристаллическая рама, медные кольца, маготехнический блок и эмблема давно закрытого банка Давидсона.

— Пакет большой? — спросила Рива.

— Очень.

— Плохой?

— Настолько плохой, что после него хорошие люди смогут наконец начать стрелять по плохим законно.

Она посмотрела на меня с одобрением.

— Люблю законность. Особенно когда она приходит с обыском к разным тварям.

Я вставил кристалл.

Рива ввела код. Потом второй. Потом приложила палец к старой биометрической пластине. Ретранслятор загудел.

— Адрес?

— Имперская служба безопасности. Закрытый контур Боцмана. Дальше — Игнатов. По возможности — A.K.

Рива подняла бровь.

— У тебя дорогие адресаты, мальчик.

— У меня ещё более дорогие враги.

— Это хуже.

— Я уже догадался.

Передача шла семь минут. Самые длинные семь минут за последнее время. А у меня последнее время было богато на минуты, когда очень хотелось не дышать, не двигаться и не вспоминать, что ты вообще зачем-то родился.

Наконец ретранслятор щёлкнул. На панели вспыхнула надпись:

«ПРИНЯТО. ПЕРВИЧНЫЙ УЗЕЛ ДОСТИГНУТ».

Рива отключила питание.

— Всё. Дальше не спрашивай. Чем меньше знаешь, тем дольше живёшь.

— На Тартаре это не работает.

— Работает. Просто недолго.

Я вышел из лавки уже другим человеком. Нет, вокруг ничего не изменилось. Свалка всё так же гремела, торговалась, ругалась, жарила рыбу, чинила железо и делала вид, что не стоит над пропастью. Но теперь где-то далеко, через грязные каналы, старые банковские узлы, людей Боцмана, Наума, и, возможно, Игнатова, ушёл пакет Тейлора.

Доказательства.

Не слухи. Не эмоции. Не жалобы родственников. Не байки скраперов. Документы. Видео. Имена. Маршруты. Коды. Списки. Печати. Связи. То, что можно положить на стол следователю. А потом — Императору.

Когда я вернулся к фургону, Ваня сразу понял.

— Ушло?

— Ушло.

Трофимыч открыл глаза:

— Приняли?

— Первичный узел достигнут.

Старик долго молчал. Потом сказал:

— Значит… теперь они начнут шевелиться.

— Кто?

— Все.

Барсик забрался на ящик и улёгся поверх карты Лиама, демонстративно придавив лапой сектор 17-К.

— Да, — сказал я. — Теперь все начнут шевелиться. Orbis Extract, Брентон, Ворон, Боцман, Игнатов, возможно дядя Андрей, а если повезёт — и сам Николай XII.

Я сел на ступеньку фургона и посмотрел на Свалку.

Где-то там был старый медицинский блок. Под ним — Браваш-3. Сектор 17-К. D-инкубатор. Носитель. Драконья линия. Яйца, мёртвые или спящие. И корпорация, которая считала всё живое ресурсом, если на нём можно заработать.

Но теперь у нас появился шанс. Не победить сразу. Не очистить планету одним письмом. Не снять с меня приговор за один вечер. Но шанс ударить туда, где они не привыкли получать удары: в документы, счета, цепочки, подписи и доклады на высочайший стол.

— Ну что, — сказал я тихо. — Господин Тейлор, ваш голос ушёл.

Ваня сел рядом:

— А теперь?

Я посмотрел на него. Потом на Трофимыча. Потом на Барсика, который делал вид, что спит, но слушал каждым усом.

— А теперь, брат, самое сложное. Нужно дожить до момента, когда этот голос услышат.

Снаружи Свалка грохнула чем-то тяжёлым.

Я вздохнул.

— И желательно по дороге не дать нашему передвижному цирку окончательно стать катафалком.

Барсик открыл один глаз и коротко мявкнул.

— Да, — согласился я. — Сначала ужин. Революции, расследования и походы в пасть древним драконьим технологиям на голодный желудок не делаются. Даже юристам нужна каша.

Ваня впервые за день улыбнулся почти по-настоящему.

А где-то далеко, очень далеко от Свалки Браваш, через цепочку старых ретрансляторов уже шёл пакет «Лазарь».

И мне очень хотелось верить, что на этот раз мёртвый журналист всё-таки успеет поговорить с живыми.

Орбитальный комплекс Orbis Crown.

Закрытое совещание внутреннего Совета Orbis Extract.

Земля висела за прозрачной стеной синей декоративной деталью, которую кто-то зачем-то забыл убрать из кабинета. В зале было холодно, тихо и очень дорого.

Мартин Келлер смотрел на доклад так, будто документ сам был виноват в собственном содержании.

— Повторите, — сказал он.

Маркус Шнейдер помолчал ровно столько, чтобы все поняли: хороших новостей не будет.

— Журналист Джон Тейлор ликвидирован. Тело сброшено в санитарный контур станции обеззараживания в Браваше. Основной лагерь проверен. Личные вещи изъяты. Два охранника устранены. Сопровождающие обработаны. Следы маршрута частично вычищены.

Келлер медленно поднял глаза:

— Материалы?

Шнейдер чуть заметно напрягся:

— Не обнаружены.

В зале стало так тихо, что было слышно, как где-то в стене мягко шепчет система климат-контроля.

— Не обнаружены, — повторил Келлер. — Какое элегантное выражение для слов «мы опять всё просрали».

— Мы считаем, что часть первичного пакета могла быть при нём. Наши люди ничего не обнаружили. Но это мог быть и артефакт скрыта и пространственный карман и ещё бог знает что. Но химическая среда станции должна была уничтожить носители.

— Должна была, — сказала Марианна Фосс. — Это не ответ. Это просьба к Мирозданию и надежда быть услышанным.

Шнейдер бросил на неё короткий взгляд:

— По данным группы, тело не успели проверить артефактами. В районе станции возникло вмешательство неизвестных. Включали насосы, хлорподачу, блокировали выходы. Считалось, что свидетели уничтожены вместе с возможными уликами.

— Считалось? — Келлер улыбнулся без радости. — Мне нравится, как у нас на Тартаре всё время считается что-то и главное непонятно как считается. Запасы мифрила считаются истощёнными. Драконы считаются животными. Заключённые считаются свободно проживающими. А свидетели считаются мёртвыми. Великолепная бухгалтерия. Только почему-то живые потом начинают бегать с документами.

Он ударил пальцами по столу.

— Какого чёрта журналиста вообще пустили туда?

Докладчик из отдела внешних прикрытий сглотнул:

— Всё выглядело безобидно. Он шёл через совершенно левую контору — «Международный фонд пенитенциарной прозрачности». Группа болтунов, правозащитников и грантовых паразитов. Мы решили использовать его втемную. Или, при необходимости, договориться с Тейлором. Слишком много негативной информации стало уходить с Тартара по невыявленным каналам. Нужно было успокоить общественность и верхушку Олимпа.

— Олимпа? — переспросил Келлер.

— Прежде всего российскую политическую верхушку, международные комитеты, наблюдателей…

— Я знаю, что вы подразумеваете под словом «Олимп», — отрезал Келлер. — Я не понимаю, почему мы решили сыграть в рулетку с левым журналистом, вместо того чтобы сделать красивый фильм про трудовое перевоспитание, чистые бараки и счастливых заключённых с лопатами.

Фосс сухо сказала:

— Потому что красивая ложь работает лучше, когда её рассказывает человек, считающий себя независимым.

— И где теперь этот замечательный независимый специалист?

— Мёртв, — ответил Шнейдер.

— А его материалы?

Шнейдер промолчал. Келлер откинулся в кресле.

— А это значит, что он не мёртв окончательно.

На экране вспыхнуло новое досье.

«Илья Марс-Коренёв.

Статус: жив.

Местонахождение: Тартар-Ω7.

Последняя фиксация: Браваш, Свалка бывшей Международной военной базы».

Келлер закрыл глаза на секунду.

— Конечно! Ну конечно! Кто ещё мог оказаться рядом с мёртвым журналистом, зелёными контейнерами, сектором 17-К и нашим очередным санитарным пожаром?

Шнейдер произнёс осторожно:

— Марс-Коренёв попал на Тартар, как и планировалось. Но выжил. Более того, замечен в активном посещении различных закрытых мест. Передвигается в фургоне с неустановленными пока лицами. С ним видели мальчика, старика, проводника-скрапера и крупное животное, предположительно кота.

Фосс медленно повернула голову:

— Предположительно?

— Свидетели расходятся в описаниях.

— На Тартаре свидетели расходятся в описаниях только в двух случаях, — сказала Фосс. — Когда они врут. Или когда видели то, что лучше бы не видеть.

Келлер посмотрел на досье Ильи:

— Это не может быть игрой русской Имперской службы безопасности?

— Не похоже, — ответил Шнейдер. — Если только его не решили использовать втемную. Его дело прошло грубо. Слишком грубо для аккуратной операции ИСБ. Скорее он сам пытается выжить и цепляет всё подряд.

— Вам хочется сыграть в русскую рулетку? — тихо спросил Келлер.

Никто не ответил.

— Тогда не ждите, пока этот мальчик что-то нароет. Его родители уже однажды сунули нос куда не следовало. Дядя до сих пор не закрыт. Информация о Белобородько всплыла, по нашим данным — он жив, но неизвестно где находится. Тейлор исчез вместе с материалами. А теперь Марс-Коренёв ездит по Бравашу в фургоне, как передвижная следственная группа.

Фосс спросила:

— Приоритет?

— Приоритет меняется, теперь это - полное уничтожение, — сказал Келлер. — Илья Марс-Коренёв должен быть ликвидирован. Без задержания, без доставки, без экспериментов. Если при нём материалы Тейлора — изъять. Если изъять нельзя — уничтожить вместе с ним. Лиц рядом проверить. Особенно мальчика.

Шнейдер кивнул:

— Материалы журналиста продолжать искать?

— До последнего кристалла. Проверить станцию обеззараживания, командный бункер, рынок первой линии, скупщиков, проводников, ретрансляторы, все лавки связи. И подготовьте пасторальную легенду.

— Какую именно?

Келлер усмехнулся:

— Образцово-показательная планета Тартар с местами исполнения наказания. Самоорганизация заключённых. Трудовая адаптация. Магическая академия как пример гуманного перевоспитания. Свалка Браваш — центр переработки военного наследия. Несколько счастливых лиц. Дети с хлебом. Старик у печки. Кот, если хотите.

Фосс холодно добавила:

— Только надёжные лица.

— Только надёжные, — подтвердил Келлер. — И на этот раз, господа, без живых независимых журналистов.

За прозрачной стеной медленно поворачивалась Земля. Келлер погасил экран.

— У Последствий наших проколов снова выросли ноги. Отрежьте их.

Глава 18

Скелеты в шкафу

«Нет у нас всё таки свободы слова! Один мужик отсидел 15 лет всего лишь за одну единственную фразу: "Всем лечь на пол, это ограбление!"»

Индо-Китайская зона "Закрытая территория Брахмапутры". Свалка бывшей Международной военной базы в пустыне Браваш.

Вечером Свалка впервые за долгое время шумела где-то далеко.

Не потому что стала тише. Нет. Браваш вообще, кажется, не умел молчать. Там всегда кто-то пилил, ругался, бил железо железом, торговался за дохлый генератор или доказывал соседу, что именно его дед первым нашёл тут работающий светильник на кристалле и прикрепил его к торчащей арматуре и поэтому вся улица обязана платить ренту.

Вокруг нашего фургона Трофимыч снова поставил полог тишины.

На этот раз без фокусов с мифриловой стружкой, солью и пуговицей. Старик просто сел, положил руки на колени, что-то тихо прошептал — и мир отодвинулся. Будто нас накрыли стеклянным колпаком.

Я понял — пора! И пристально посмотрел на него:

— Николай Трофимович, если вы опять скажете «потом», я, возможно, совершу преступление против старших товарищей в особо циничной форме.

Трофимыч устало усмехнулся:

— Мария… говорила почти так же.

У меня внутри что-то сжалось. Ваня сидел рядом. Очень прямо. Слишком прямо. Барсик лежал у него головой на коленях, но не мурчал. Смотрел на Трофимыча внимательными глазами левеллина.

— Пора, — сказал старик. — Вы оба имеете право знать.

Я молчал. Он долго собирался с силами. Потом начал.

— Мы возвращались с Драк-Тубана на земном звездолёте «Галактика». Делегация учёных. Официально — после конгресса по ксенобиологии, ксеноархеологии и контактной этике. Неофициально… мы только начали нащупывать настоящие связи с драконианцами. Не с теми сказками, которые людям скармливали по сетям. А с цивилизацией.

Он посмотрел на Ваню:

— Разумной. Древней. Горделивой. И очень осторожной.

Ваня не шелохнулся.

— Твои родители, Илья, были среди немногих людей, кому драконианцы начали доверять. Мария Ильинична… она слышала магию так, как другие слышат музыку. А Панкрат Григорьевич умел смотреть на камень и понимать, где у планеты сердце. Они… редкая пара.

Я сглотнул.

— Вы говорили, мама что-то услышала?

— Да. На «Галактике». Случайно. Хотя потом я много думал, что у Марии случайности имели привычку становиться судьбой. Она проходила по служебному коридору и за переборкой услышала разговор. Не полностью. Обрывками. Но достаточно.

Трофимыч прикрыл глаза, словно снова слышал чужие голоса.

— Говорили, что яйцо выкрадено из императорской кладки. Из храмового яйцехранилища Хорваг. Что это вторая попытка. Первое яйцо погибло при транспортировке, потому что перевозили его как дорогой груз, а не как будущую жизнь. На этот раз они взяли земной инкубатор, стабилизаторы, подкупили людей на корабле. Храмовый инкубатор было не утащить. Это огромная конструкция. А они собирались тихо выкрасть и доставить яйцо заказчику.

— Orbis Extract, — сказал я.

— Тогда мы ещё не знали всей глубины этой помойки. Но название прозвучало. И ещё прозвучали причины, зачем заказчику собственно яйцо. Эликсиры увеличения магического дара. Декокты для оборудования по поиску мифрила. Биоматериал для стабилизаторов источника. За это платили такие суммы, что у нормального человека кровь бы замёрзла от понимания, сколько убийств уже заложено в смету.

Ваня тихо спросил:

— Они хотели убить ребёнка?

Трофимыч посмотрел на него.

— Да, Ванечка. Они не считали тебя ребёнком.

Я сжал кулаки.

— Мама рассказала отцу?

— Сначала Панкрату. Потом мне. Они пришли ко мне ночью. Мария была белая, как мел. Панкрат молчал, но я его хорошо знал. Если он так молчал, значит, внутри уже считал, чем можно пробить переборку, кому сломать шею и как угнать половину корабля.

— Значит, я в отца, — пробормотал я.

— Ты в обоих, — сказал Трофимыч. — И это иногда пугает.

Барсик тихо мявкнул, будто подтвердил диагноз.

— Мы пытались действовать по уму, — продолжил старик. — Связаться со службой безопасности, дождаться выхода из гипера, передать сигнал. Я успел отправить короткое донесение. Очень короткое. В нём были слова: «драконье яйцо», «императорская кладка», «Orbis Extract», «экипаж замешан». Но мы поняли: если просто ждать, яйцо вывезут, спрячут или уничтожат. На корабле были их люди. В том числе среди технической команды.

— И вы решили украсть яйцо у воров, — сказал я.

— Мария сказала: «Мы не крадём. Мы возвращаем ребёнка из рук убийц». После такой формулировки спорить было трудно даже мне.

Я впервые за вечер хоть и натянуто, но улыбнулся.

— Да, это точно мама.

— Дальше всё пошло быстро. Панкрат отключил часть внутренних датчиков. Мария отвлекла дежурного мага. Я вскрыл отсек медицинского груза. Там стоял инкубатор. Земной. Хороший, дорогой, но всё равно земной. Для драконьего яйца он был как тёплая коробка вместо материнского сердца и магической подпитки. Я сразу понял: долго яйцо не протянет.

Ваня опустил глаза.

— Нужен был драконий инкубатор?

— Да. Но где его взять на человеческом звездолёте? Мы забрали земной инкубатор вместе с яйцом и ушли к аварийным капсулам. Панкрат предложил брать капсулу-шатл. Маленькую, но с гиперрывком на короткую дистанцию. Не для путешествий — для аварийной эвакуации.

— И вы угнали шатл, — сказал я.

— Да. Если когда-нибудь будешь писать юридическое заключение, сформулируй красиво.

— «Вынужденное перемещение имущества в целях предотвращения особо тяжкого преступления против разумного вида».

Трофимыч хрипло засмеялся и закашлялся:

— Марии бы понравилось.

Я отвернулся на секунду.

Трофимыч продолжил уже тише:

— Уйти далеко мы не могли. Топлива и расчётных координат почти не было. Ближайшая точка, куда можно было прыгнуть, — старая биостанция на орбите в созвездии Лиры. Она числилась законсервированной. Мы надеялись: пересидим, починим связь, передадим сигнал, дождёмся помощи.

— А она была брошенной, — сказал я.

— Именно. Брошенной и мёртвой на первый взгляд. Но нам повезло. Часть герметичных отсеков держала кислород. Были законсервированные продукты, техническая вода, старые лаборатории. Связь разбита. Внешние маяки мертвы. Но жить можно. Временно.

— Сколько?

— Почти год.

В фургоне стало совсем тихо.

Я представил родителей на мёртвой биостанции. Без связи. С драконьим яйцом. В космосе, где помощь могла быть рядом, но не слышала.

— Мария ухаживала за яйцом, — сказал Трофимыч. — Разговаривала с ним каждый день. Пела. Читала вслух. Рассказывала про Землю, про тебя, Илья. Про то, что у неё есть сын, упрямый, умный и вечно задающий вопросы не вовремя.

Я закрыл глаза:

— Не надо…

— Надо, — мягко сказал он. — Ты должен знать: она не забывала тебя ни на день.

Ваня сидел, прижав ладони к коленям:

— Она говорила со мной? Когда я был яйцом?

— Да, Ванечка. Каждый день. Иногда часами. Панкрат ворчал, что яйцо скоро заговорит раньше, чем вылупится. А Мария отвечала: «Вот и хорошо, будет кому спорить с Ильёй».

Я всё-таки не выдержал и тихо засмеялся. Смех вышел какой-то сломанный.

— Панкрат чинил связь, — продолжил Трофимыч. — Я занимался инкубатором, биосистемами и шатлами. Наш и второй, брошенный на станции. Он был в плохом состоянии, но лучше, чем ничего. Мы понимали: если нас найдут, бежать придётся мгновенно.

— А яйцо?

Старик посмотрел на Ваню.

— Оно выжило. Не должно было, но выжило. Думаю, из-за Марии. Не только из-за магии. Из-за запечатления ещё до рождения. Она стала для тебя якорем.

Ваня прошептал:

— Мамой.

— Да.

Трофимыч говорил медленно, но каждое слово ложилось тяжело:

— Однажды скорлупа пошла трещинами. Не как у птиц. Не как в земных учебниках. Сначала по инкубатору пошёл свет. Потом появился звук. Не плач. Скорее… звон. Мария держала руки на стекле и плакала. Панкрат стоял рядом с гаечным ключом, потому что это был единственный способ не показать, как он боится.

— А вы? — спросил я.

— А я делал вид, что всё контролирую. Как всякий специалист, у которого на глазах происходит чудо, полностью выходящее за пределы его знаний.

Барсик тихо фыркнул.

— Из яйца вылупился маленький дракон. Настоящий. Слабый. Тёмно-золотистый. С крыльями, с прозрачной ещё чешуёй, с огромными глазами. Мария взяла его на руки. Он посмотрел на неё глаза в глаза, магия к магии и… всё. Запечатление полностью завершилось. Он признал её матерью.

Ваня дышал часто-часто:

— Потом?

— Через несколько дней начался первый морф. Мы перепугались до полусмерти. Драконёнок свернулся, засветился, температура прыгнула, источник раскрылся так, что у нас половина старых приборов вышла из строя. А утром в одеяле лежал обычный младенец. Ну… почти обычный.

— Ваня, — сказал я.

— Мария назвала тебя Иваном, — сказал Трофимыч, обращаясь к Ивану. — Панкрат сначала хотел что-нибудь героико-драконианское. Сложное. Чтобы язык сломать и враги боялись. Мария сказала: «Будет Ваня. Ему и так жизнь досталась непростая, пусть хоть имя будет тёплое».

Ваня закрыл лицо руками. Я положил ладонь ему на плечо.

— Она положила в твои вещи фотографию, — сказал Трофимыч. — Общую. Она, Панкрат, я. И ещё снимок Ильи. Сказала: «Если с нами что-то случится, он должен знать, что у него есть брат».

У меня пересохло во рту:

— Она знала?

— Мария слишком хорошо понимала, в какой игре мы оказались. Панкрат — тоже. Мы починили связь, но когда начали слушать эфир, стало ясно: нас ищут. Не официальные спасатели. Грабители. Люди Orbis Extract. Наёмники. Те, кто потерял яйцо, но не потерял желание получить деньги.

— Но вы успели передать координаты?

— Да. Передали короткий пакет. Не знаю, кто его принял. Возможно, ваши. Возможно, драконианцы. Возможно, вообще никто. Связь была рваная. Но почти сразу мы перехватили чужой обмен. Они вычислили сектор. И шли к нам быстрее, чем помощь.

Трофимыч замолчал. Я уже понимал, что будет дальше, но всё равно спросил:

— Тогда вы разделились.

— Да. Решение было плохим. Но других не осталось. Я должен был уходить первым. Со мной — Ваня и инкубатор. Как ксенобиолог я имел больше шансов сохранить ребёнка и понять, что делать, если его морф или очаг пойдёт вразнос. Мария и Панкрат должны были дождаться пиратов и уйти вторым шатлом в другую сторону. На глазах у преследователей. Чтобы их потянуло за ними, а не за мной.

Ваня поднял голову.

— Они остались, чтобы спасти меня?

— Тебя. И яйцо. И правду.

— А ты? — спросил я. Голос получился чужим. — Ты согласился?

Трофимыч посмотрел мне прямо в глаза.

— Нет. Я орал. Матерился. Угрожал. Говорил, что они сошли с ума. Панкрат сказал: «Коля, не изображай героя, у тебя плохо выходит. Твоя работа — сохранить ребёнка». Мария дала мне тебя, Ванечка, на руки. И сказала: «Если выживешь, а мы — нет, скажи Илье, что я любила его каждую секунду».

Я не заметил, как встал. Просто оказался у выхода из фургона, упёршись руками в косяк.

Дышать было трудно.

— Они успели уйти? — спросил я.

— Почти.

Это слово ударило сильнее всего.

— Пираты появились раньше. Два малых корабля и один тяжёлый. Они увидели мой шатл, уже уходящий в прыжок. И след второго старта. Успели дать залп. Один — по мне. Второй — по шатлу Марии и Панкрата.

Ваня прошептал:

— Они…

— Я не видел взрыва, — жёстко сказал Трофимыч. — Слышите оба? Не видел. Мой шатл сорвало в аварийный гиперпереход. Координаты сбились. Один двигатель повреждён. Обшивку пробило. Я потерял сознание, потом очнулся уже не там, где должен был быть. Поэтому я не скажу, что они погибли. Я скажу только правду: после этого я их больше не видел.

Я медленно повернулся.

— Но Orbis потом говорил об обломках.

— Orbis говорит то, что выгодно Orbis. И речь шла об обломках «Галактики». А нас к этому моменту давно на «Галактике» не было. Я видел слишком много «погибших», которые потом возвращались с ножом, документами или ребёнком на руках.

Барсик одобрительно мявкнул.

— Я вышел из аварийного прыжка возле кислородной планеты, — продолжил Трофимыч. — Шатл трясло, двигатель умирал, навигация врала. Ваня был в стазисе. Инкубатор — тоже. Я не знал, где мы. Видел планету, видел большую орбитальную станцию. Но лезть туда сразу не хотел. Если это люди Orbis, нас бы взяли прямо в шлюзе.

— Это была Тета-42? — спросил я.

— Да. Но тогда я не знал её названия. Я спрятался за астероидным мусором, подполз к глухому борту станции, прожёг техническое отверстие и пробрался внутрь. Думал: найду аварийную связь, отправлю сигнал, заберу Ваню и уйду.

— И услышали русскую речь.

— Русскую, английскую, хинди, китайскую. Я чуть не расплакался от радости. Минут пять. Потом послушал внимательнее и понял, что попал не домой, а в филиал ада с бухгалтерией главного ответственного за котлы!

— Orbis Extract.

— Станция формально была тюремной перевалочной. Фактически — узел вывоза мифрила, людей, биоматериала и всего, что на Тартаре можно было украсть, выкачать, разобрать или продать. Я слышал разговоры. Видел контейнеры. Документы. Зелёную шестерёнку. Тогда я впервые понял, насколько глубоко они вросли.

— Почему не связались с ИСБ?

— Потому что не знал, кто на станции их человек, а кто нет. Любой официальный канал мог сдать нас через минуту. У меня был ребёнок-дракон в стазисе, повреждённый шатл и дырка в борту станции, которую скоро должны были найти. Пришлось уходить на планету.

— Как?

— В грузовом отсеке шатла. Обычного транспортника, который шёл на остров Русский. Я спрятал Ваню и инкубатор в контейнере с медицинским барахлом. Сам туда же залез. Очень не рекомендую. Особенно если рядом перевозят дезинфицирующую жидкость и тряпки, пропитанные ядреной химией.

— Потом вы сбежали с острова Русский.

— Да. Тихо. Ночью. У меня были навыки, магия, немного удачи и огромное желание не попасть в руки тем, кто уже один раз украл ребёнка ради декокта в пробирке.

Ваня вдруг спросил:

— Ты сразу стал моим дедушкой?

Трофимыч посмотрел на него так мягко, что у меня снова защипало глаза.

— Нет. Сначала я был испуганным старым дураком с младенцем на руках, которого непонятно чем кормить, как прятать, как лечить и что делать, если он во сне выпускает хвост. А потом ты однажды вцепился мне в бороду и сказал первое слово.

— Какое?

— «Де».

Ваня моргнул:

— Не «дед»?

— Нет. Просто «де». Но я был человеком научным, поэтому интерпретировал сказанное исключительно в свою пользу. У меня появился внук!

Я фыркнул, не выдержав. Ваня тоже улыбнулся сквозь слёзы.

— Ты рос быстро и медленно одновременно, — сказал Трофимыч. — Телом — иначе, чем человеческие дети. Источником — страшно быстро. Я начал учить тебя магии, потому что не учить было опаснее. Твой дар надо было раскачивать, стабилизировать, держать в форме. И прятать. Всегда прятать. Глаза. Чешую. Кровь. Силу.

— Поэтому ты запрещал имплант, — сказал Ваня.

— Да. Официально импланты на Тартаре не запрещены. Их по приговору даже не всем блокируют. Кроме того, есть умельцы с оборудованием, которые могут имплант разблокировать. Но любая сеть — риск. Любой врач — риск. Любой добрый человек с вопросами — риск. Мы выживали как могли. Пещеры, фургоны, чужие поселения, поддельные имена, обмен трав, лечение, редкие заработки. Я всё время пытался выйти на Императорскую службу безопасности. Я был их агентом. Не кадровым оперативником, не героем из дешёвых фильмов, а научным специалистом на связи. Но каналы были сожжены. Тартар глушил всё. Orbis слушал слишком многое. А каждый неправильный сигнал мог привести охотников к тебе.

— И всё равно вас нашли, — тихо сказал я.

— Да. Рано или поздно на Тартаре находят всех, кто слишком долго остаётся живым. Меня нашли как мага и не раз. Но серьезным был только последний случай.

В фургоне снова повисла тишина. Я сел напротив него.

— Значит, мои родители спасли Ваню. И, скорее всего, яйцо с Драк-Тубана, это именно Ваня. А потом увели за собой погоню.

— Да.

— Они могли выжить?

Трофимыч долго молчал.

— Могли. Мария была очень очень умелым магом, хоть и не высокой категории. Мне кажется, что она умышленно не проходила переаттестацию. Панкрат же был неубиваемым упрямым геологом, который однажды трое суток сидел под завалом и потом жаловался только на плохой чай. Их шатл получил удар, но я не видел прямого уничтожения. Если они ушли в аварийный прыжок, их могло выбросить где угодно. К драконианцам. В дальний сектор. На заброшенную станцию. В плен. В такую дыру, откуда сигнал идёт годами.

— Или они погибли.

— Или погибли, — сказал он честно. — Но пока я не видел тел, я не поставлю точку.

Я кивнул. Внутри не стало легче. Просто боль получила форму. А с формой уже можно было работать. Как с делом. Как с уликой. Как с врагом.

Ваня тихо сказал:

— Я не помню маму. Только… не знаю. Не лицо. Не слова. Какие-то эмоции.

Трофимыч ответил не сразу. Он смотрел на мальчишку долго, почти виновато, будто пытался найти в себе такие слова, которые не ранят.

— Так и должно быть, Ванюш. Ты был совсем новорождённой крохой. Ты её помнишь, но не головой. Не глазами. Не словами. Источник помнит. Запечатление — это не обычная память. Иногда ты тянешься к теплу, к голосу, к руке, которой давно нет рядом. Иногда тебе становится спокойно от чужой песни, хотя ты не знаешь, где её слышал. Иногда внутри вдруг болит так, будто ты кого-то потерял, хотя сам ещё не умеешь объяснить кого. Это она.

Ваня прижал ладони к груди.

— Значит, она правда моя мама?

У меня что-то болезненно сжалось под рёбрами. Я пересел ближе, обнял его за плечи и притянул к себе.

— Да, брат. Наша.

Ваня уткнулся мне в бок. Несколько секунд мы молчали. Трофимыч сидел напротив, старый, измученный, виноватый и упрямый. Человек, который столько лет тащил на себе чужого ребёнка, чужую тайну, чужую надежду — и почему-то всё ещё считал, что сделал недостаточно.

И тут Ваня всхлипнул, шмыгнул носом и вдруг сказал почти сердито:

— А ещё у нас есть дед Трофимыч.

Трофимыч моргнул.

— Что?

— Дед Трофимыч, — повторил Ваня уже увереннее. — Мой дедушка.

Старик как будто завис. Не магически. По-человечески. Сидел, смотрел на Ваню и явно не понимал, куда девать лицо, руки, возраст, вину и внезапно свалившееся на него счастье.

— Ванюш… я же не настоящий…

— Настоящий, — перебил я, — самый что ни на есть настоящий!

Трофимыч перевёл взгляд на меня.

Я вытер ладонью лицо и сказал максимально серьёзно, насколько вообще мог в тот момент:

— Николай Трофимович, у нас тут всё очень просто. Ваня — мой брат. Вы — дедушка Вани. Следовательно, вы — мой дед тоже.

Он открыл рот. Потом закрыл. Потом снова открыл.

— Илья…

— Нет, возражения не принимаются. Срок апелляции истёк до начала рассмотрения. Семейное решение вступило в законную силу немедленно.

Ваня вдруг тихо засмеялся сквозь слёзы.

— Да, дедушка. У нас теперь так.

Трофимыч отвернулся к окну. Слишком быстро. Но я всё равно успел увидеть, как у него дрогнуло лицо.

— Дурачьё вы оба, — хрипло сказал он, — но дурачьё видать моё!

— Возможно и дурачьё, — согласился я. — Но теперь это внутрисемейная проблема.

Барсик, до этого лежавший рядом и делавший вид, что его вся эта человеческая сентиментальность не касается, поднял голову и коротко мявкнул.

— Мря-вуааааава!

— Вот, — сказал я. — Кот подтвердил. А у нас, как известно, кот — высшая инстанция, он у нас на Тартаре всё начальство заменяет, в данном случае это было разъяснение Верховного суда.

Трофимыч тихо, совсем по-стариковски выдохнул. Потом протянул руку — сначала к Ване, потом ко мне. Неловко, будто боялся, что мы отстранимся.

Мы не отстранились. Ваня сразу вцепился в него обеими руками. Я накрыл его ладонь своей.

Рука у Трофимыча была сухая, горячая и дрожащая.

— У меня, значит, теперь два внука, — сказал он почти беззвучно.

— И кот, — напомнил я.

Барсик довольно заурчал.

— И замечательный кот, — послушно поправился Трофимыч.

— И фургон, — добавил Ваня.

— И проблемы, — сказал я.

Трофимыч посмотрел на нас обоих. В глазах у него всё ещё стояла боль — старая, глубокая, не на один разговор. Но рядом с ней впервые появилось что-то другое. Не надежда даже. Дом-крепость!

— Ну что ж, — сказал он, и голос у него предательски дрогнул. — Раз такое дело… буду дедушкой. Куда ж я теперь денусь.

— Никуда, — сказал Ваня и прижался к нему крепче. — Теперь нельзя.

Я кивнул.

— Юридически закреплено.

И впервые за весь этот разговор стало чуть легче дышать.

Барсик поднялся, подошёл к нам, втиснулся между мной и Ваней и тяжело вздохнул, как существо, которому опять приходится склеивать двуногих. И показать, что братьев вообще то реально не двое, а вовсе даже трое:

— Вуууурвуа! Миииааяяяявуууооо!

— Точно, Джокер! Ты как всегда прав и ты молодец! Три брата это три брата! Сила!

Трофимыч устало улыбнулся и прикрыл глаза.

— Теперь вы знаете главное. Orbis хотел яйцо. Ваши родители план сорвали. Ваня выжил. Я выжил. Правда выжила. И теперь она снова на поверхности.

Я посмотрел на карту Лиама, на кристаллы Тейлора, на Ваню, на старика.

— Тогда у нас меняется парадигма.

— Какая? — спросил Ваня.

— Практически научная! Раньше мы хотели выжить, добраться до Академии и понять, кто меня подставил. Теперь всё шире. Мы ищем родителей. Доказываем, что драконы разумны. Ломаем схему Orbis Extract. И вытаскиваем на свет всё, что они похоронили на Тартаре, Драк-Тубане и где только успели. Потом развешиваем верхушку организации и исполнителей на фонарях либо в переносном, но желательно всё-таки в прямом смысле.

#и: — объём задач существенно превышает текущие ресурсы группы.

— Знаю, — сказал я. — Но юридически это не основание отказываться от иска.

Ваня шмыгнул носом:

— А практически?

Я посмотрел на него. Потом на Барсика. Потом на Трофимыча.

— А практически — сначала ужинаем. Потом спим. Потом идём за доказательствами. Потом лезем в сектор 17-К.

А потом посмотрим, кто кого первым найдёт: мы правду в обязательном порядке или Orbis свою могилу, тоже строго в обязательном порядке.

Барсик тихо мявкнул.

— Да, — сказал я. — Прежде всего кормим кота. Это главная семейная обязанность.

Глава 19

Пока они ищут

«Встречать конец света лучше в бомбоубежище

с годовым запасом провизии!»

Индо-Китайская зона "Закрытая территория Брахмапутры". Свалка бывшей Международной военной базы в пустыне Браваш.

План родился из трёх вещей: карты Лиама, документов Тейлора и моего устойчивого желания не умереть в ближайшие сутки.

— Нам нужно логово, — сказал я.

— База, — поправил Ваня.

— Логово звучит честнее. Особенно если учитывать, что нас ищут Orbis Extract, зелёные, Брентон, Ворон, местные посредники, вероятно администрация, возможно отдельные идиоты из Совета магов и просто люди, которым хочется заработать на нашей шкуре.

Барсик мрачно мявкнул.

— Да, и наверняка те, кто считает, что мы им не доплатили за рыбу.

Трофимыч сидел, укрывшись одеялом, но глаза у него уже были не больные, а рабочие. Это означало: дед всё ещё разваливался, но мозг снова начал выстраивать кому-нибудь путь к неприятностям.

— Про Сектор 17-К… надо помнить, но прямо сейчас действительно нельзя, — сказал он. — Нужно переждать волну. Они будут прочёсывать Браваш, рынки, бункер, станцию обеззараживания, ретрансляторы. Потом расширят круг.

Я ткнул пальцем в карту.

— Значит, уходим отсюда. Но не далеко от цели. Вот полуостров Кач. Тут отмечены старые гидропонные фермы. Тейлор упоминал их в документах: заброшенные теплицы, мутировавшие растения, аварийный водозабор, старый паром от маяка к рынку под Чёрной Калькуттой. И главное — подземный технический тоннель к коммуникациям старого медицинского блока.

Ваня наклонился ближе:

— К Сектору 17-К?

— Не прямо в него. К внешнему кольцу. Скрытый подход. Снаружи выглядит как заросшая аграрная помойка, внутри — шанс пролезть туда, где нас не ждут.

Пуговица, который до этого сидел на ящике и делал вид, что его тут нет, поднял руку.

— Там растения людей едят.

— Замечательно, — сказал я. — Значит, это элитное жильё с охраной.

— Я серьёзно.

— Я тоже. На Тартаре любая недвижимость делится на две категории: где тебя убивают соседи, и где тебя убивает интерьер. Второе хотя бы можно подрезать секатором.

Пуговица долго смотрел на нас, потом вдруг сказал:

— Возьмите меня.

— Куда? — спросил я.

— В команду.

Фургон замолчал всеми своими осями. А мы задумались.

Пуговица сжал кулаки. Мальчишка был мелкий, худой, весь в пуговицах, замызганных разноцветных шнурках и с какой-то отчаянной привычке жить на бегу.

— Меня не Пуговица зовут, — сказал он вдруг. — Это так… кличка.

Он помял край своей куртки. На ней пуговиц было столько, будто мальчишка пытался пришить к себе всё, что однажды могло пригодиться.

— Семён я. Семён Рябой. Настоящую фамилию не знаю, эту приюте дали. Там всем давали, кто без фамилии.

Он говорил неровно. Не как человек, который рассказывает историю. Скорее как тот, кто выкладывает из карманов последние вещи и сам не знает, возьмет ли кто-нибудь такой товар или нет.

— Мать на работах померла, на полях работала, там подолгу надо было и били их. Отца не знаю. Может, работник такой же был из бараков. Может, охранник.

Ваня молчал. Трофимыч тоже. Даже Барсик перестал делать вид, что ему всё безразлично.

— В детском бараке нас много было, — продолжил Пуговица. — Тридцать с лишним. Голодали почти всегда. Потом меньше стало. Кто заболел, кто сбежал и сгинул, кого забрали зелёные. К десяти годам половины не осталось. Потом барак закрыли. Сказали — склад будет нужнее. Нас раскидали. Я убежал.

Он поднял плечи, будто это было совсем не важно.

— Жил где придётся. Под рынком. В старой вентиляции. Под пирсами. В теплицах тоже. Там тепло, если лианы не злые. Я тихо ходить умею. Воду находить умею. Замки простые открывать. Трубы чинить. Железо отличать: что продать, что оставить, что трогать нельзя, потому что рванёт. Ещё могу еду достать.

— Достать? — уточнил я.

Пуговица посмотрел на меня исподлобья.

— Ну… взять. Где что плохо лежит.

— То есть украсть.

Он насупился.

— Я у бедных не беру. У малых тоже. И у тех, кто сам еле живой. А вот если жирный торговец обвешивает, или бандит кошель наружу выставил… так это он сам виноват. На Тартаре нельзя кошель наружу выставлять.

— Юридически спорная, но эмоционально понятная позиция, — сказал я.

Пуговица явно не понял половину слов, но по тону решил, что его пока не гонят. Он посмотрел на Ваню. Потом на Трофимыча. Потом быстро отвёл глаза.

— Я не прошусь на шею садиться, — сказал он тише. — Я работать буду. Всё, что скажете. Воду таскать. Синхов чистить. В дозор ходить. На рынок бегать. Я места знаю. Людей знаю. Где обманут — тоже знаю.

Он замолчал, сглотнул и вдруг выдавил:

— Только я обратно один быть не хочу.

В фургоне стало тихо.

— Я один уже был, — сказал Пуговица. — Долго был. Там всё просто: заболел — сам виноват: или помрешь или сам выздоровеешь. На раздачу куска хлеба не успел — сам виноват. Уснул не там и тебя схарчили — сам виноват. А у вас не так. Совсем не так.

Он кивнул на Ваню.

— Вы за своих дерётесь, помогаете. Даже когда кажется, что глупо. Даже когда опасно. Даже когда проще бросить.

Потом посмотрел на меня и добавил совсем тихо:

— Я тоже могу быть своим. Если возьмёте.

Барсик встал, подошёл к Пуговице и понюхал его куртку. Пуговица замер так, будто от кошачьего решения зависела не должность, а жизнь.

Кот подумал. Потом боднул его лбом в живот.

Пуговица резко выдохнул.

— Принят, — сказал я.

Он моргнул.

— Насовсем?

— Насовсем, если сам не сбежишь, не сподличаешь, не предашь!

— Я, я нет… никогда…Я не сбегу, и я не предатель и не стукач, — быстро пролепетал он.

— Значит, правда берёте?

— Правда.

— Если кот утвердил, с меня как с юриста остаётся только оформить протокол. Но сразу предупреждаю: дисциплина, честная доля, Ваню не светить, нарытые документы и материалы не трогать, слухи о нас не продавать.

— А если очень дорого?

— Тогда особенно не продавать.

— Это тяжело.

— Добро пожаловать в семью. Тут вообще многое тяжело.

Так у нас появился Семён Рябой по прозвищу Пуговица. Первый официальный специалист по поиску добычи, по рынкам, щелям, вранью без злого умысла и сомнительными проектами выживания на Тартаре.

До полуострова Кач добирались по ночам, долго, сделав большой круг на север, сбивая с преследования. Потом вдоль залива к полуострову.

Фургон шёл сначала вдоль старой дороги, которую карта называла «Большой дорогой», а реальность — «цепочкой ям с амбициями». Синхи тянули тяжело, но упрямо. Барсик сидел на крыше и изображал горгулью. Ваня держал слабый маскирующий контур. Трофимыч спал вполглаза, что у гранд-магов, видимо, считается лечебным режимом.

Индо-Китайская зона "Закрытая территория Брахмапутры". Полуостров Кач. Заброшенные гидропонные фермы.

К утру показался полуостров. Кач был низкий, влажный, зелёный и подозрительный. Сказывалось то, что не так далеко за проливом начинались настоящие джунгли. Блестела вода, справа тянулись заросли, а впереди торчали скелеты теплиц: ржавые дуги, битое стекло, мутная плёнка, перекрученные трубы. Над всем этим стоял запах сырости, гнили, йода и чего-то такого, что явно не должно было иметь листья.

— Дом, милый дом, — сказал я.

— Там шевелится, — сказал Ваня.

— Ветер?

— Нет.

Из ближайшей теплицы медленно выполз стебель толщиной с мою руку, пощупал воздух и спрятался обратно.

Я вздохнул:

— Снимаю вопрос. Дом, милый дом, как декорации к фильму-ужасов.

Теплицы оказались не полностью мёртвыми. Часть систем ещё работала: капельный полив, водосбор, старый насос, две солнечные мачты и маготехнический накопитель, который гудел, как больной шмель. Центральный корпус зарос лианами, но стены держались. В подвале нашёлся сухой отсек, бывшая кладовая и люк вниз.

Трофимыч осмотрел люк и кивнул:

— Технический ход. Старый. Завален местами. Но направление верное. Если расчистить… можно выйти к коммуникациям медицинского блока.

— То есть к Сектору 17-К у нас будет вход через заросшую ферму, подвал, технический ход и, возможно, через желудок растения-людоеда, если оно нас раньше съест.

— Примерно так и есть. И это даже не юмор, — сказал дед.

— Отлично. Люблю, когда план звучит как диагноз.

В тот же день на Трофимыча вышел связной.

Он появился у маяка, когда мы проверяли старую пристань. Невысокий мужчина в сером плаще, с лицом рыбака и глазами человека, который лично руководил ячейкой боевиков, набранной из обитателей океана.

— Николай Трофимович? — спросил он.

Я положил руку на револьвер. Связной даже не посмотрел.

— От Боцмана. Канал Игнатова. Императорская служба безопасности.

Трофимыч назвал половину фразы. Связной ответил второй половиной. Потом выложил на бочку свёрток: кристаллы связи, чистые носители, два амулета глушения, лекарственный набор, деньги, патроны, тонкую пластину с шифром и маленькую коробку с имперской печатью.

Пуговица тут же вытянул шею.

— Это деньги?

— Нет, — сказал связной.

— А так-то выглядит, как кошель которым богатые люди с наемниками рассчитываются.

— Это ценнее денег! — связной поднял указательный палец вверх.

Пуговица сразу напрягся. На Тартаре фраза «ценнее денег» означала либо оружие, либо лекарство, либо такую штуку, за которую тебя сначала прибьют.

И он был недалек от истины.

Связной осторожно снял с коробки имперскую печать. Внутри лежала тонкая пластина тёмного металла размером с ладонь. Ни камней, ни украшений, ни богатого блеска. Только серебряные линии, которые медленно двигались по поверхности, будто кто-то сложил карту не на бумаге, а прямо в металле.

Трофимыч напрягся.

— Пространственная складка?

— Да, — сказал связной. — Класс «Полигон ВП-М» модернизированный. Стационарно-мобильный военный лагерь, но без наполнения. Это уже сами! Передано распоряжением по каналу Игнатова и Боцмана. За материалы Тейлора, за данные по Orbis Extract, за обруч и за всё, что вы уже вытащили.

— Полигон? — переспросил я.

— Это не карманное кольцо и не сумка. Внутри полноценная территория. Размером примерно со среднее село. Пустая, но стабильная. Можно хранить имущество, ставить фургон, размещать мастерскую, теплицы, склады, жильё и даже поля распахивать, если будет чем. Можно находиться внутри живым людям и животным. Можно прятаться.

Пуговица открыл рот. Закрыл. Снова открыл.

— То есть… прям село?

— Без домов, — уточнил связной. — Но площадь есть. Ровная основа, воздух, световой контур, слабая климатическая стабилизация, водосборная яма, несколько приличных площадок под строения, зона под посадки. Всё остальное делаете сами.

Пуговица медленно повернулся ко мне. Глаза у него стали совершенно круглыми.

— Илья…

— Нет, — сказал я на всякий случай.

— Мы теплицы заберём.

— Сёма…

— Все.

— Сёма.

— Ну не все-все. Только хорошие. И трубы. И насосы. И бочки. И поливные гребёнки. И мачты. И стекло, которое целое. И которое почти целое. И железо. И два трактора за теплицами стоят поломанные.

— Дыши.

Он вдохнул, но по лицу было видно: внутри него уже началась инвентаризация планетарного масштаба.

Связной продолжил, будто ничего странного не происходило:

— Объясняю главное. Это не другое измерение. Не портал. Не мир за стеной. Это магическая складка нашего пространства. Как ткань, которую стянули, завернули внутрь и закрепили на якоре. Снаружи она выглядит как артефакт. Внутри — как большая закрытая территория.

— А стены? — спросил Ваня.

— Есть. Не стены в обычном смысле. Граница. Если подойти к краю, увидите внешний мир, но искажённо. Как через воду, дымку или стенку мыльного пузыря. Трогать можно, но давить, бить, жечь и пытаться прорваться нельзя. Не получится, а складку можно повредить.

— Что будет, если повредить? — спросил я.

— В лучшем случае всё, что внутри, вывалится наружу. В худшем — складка схлопнется неаккуратно.

— Неаккуратно — это как?

Связной посмотрел на меня.

— Парень, ты не хочешь этого знать!

— Принято. Не хочу. Продолжайте.

— Внутри время идёт обычно. Жить можно. Дышать можно. Растить растения можно, если принесёте грунт, воду, световые кристаллы, накопители, удобрения и всё, что нужно для хозяйства. Сам по себе «Полигон» ничего не производит. Это не райский сад. Это пустая защищённая территория, которую можно обустроить.

— А спрятаться? — спросил Трофимыч.

— Можно. Если вход закрыт, обычным поиском не взять. Простая магия, сканирование, следовые амулеты — мимо. Но от серьёзных пространственников и военных сканеров полной защиты не гарантируем. Долго держать рядом с сильными пространственными разрывами нельзя. В зоне подавления магии открытие может сорваться. Внутри лучше не устраивать взрывы, больших пожаров, дуэлей гранд-магов и экспериментов с древними драконьими артефактами.

Все почему-то посмотрели на меня.

— А что это сразу я? — возмутился я. — Да я ещё ни одного древнего драконьего артефакта не взорвал.

— Пока, — сказал Трофимыч.

— Вот это как то даже обидно звучит.

Связной взял пластину двумя пальцами.

— Предполагалась привязка к Николаю Трофимовичу Белобородько. У него допуск, профиль и опыт.

— Нет, — сразу сказал Трофимыч.

Связной нахмурился.

— Почему?

— Потому что мой источник только восстанавливается. Для такой складки нужен устойчивый якорь. Я сейчас не устойчивый якорь, я старый сарай после урагана, который держится на упрямстве и плохом характере. Если меня тряхнёт откатом, «Ковчег» поведёт.

— Можно сделать временную привязку.

— Нельзя, — отрезал Трофимыч. — Не с таким объёмом. Делайте на Илью.

Я даже не сразу понял, что речь обо мне.

— На меня?

— На тебя, — сказал Трофимыч. — У тебя источник свежий, грубый, но сильный и большой. И ты всё равно у нас ходячий катализатор неприятностей. Ощущение, что телу бойца дали юридическое образование и он с шашкой наголо встревает во все приключения разом изредка вспоминая про закон, судебную практику и разъяснения Верховного суда.

Логично, чтобы убежище было привязано к центру нашего родного катаклизма.

— Ну, спасибо, дед! Как-то необычно быть признанным официальной точкой генерации всех бедствий и катастроф.

Связной посмотрел на меня внимательнее.

— Привязка неприятная, но терпимая. Пластина станет якорем. Носить ближе к телу. Открытие — жестом и ключевым словом. Без вас полноценный вход невозможен. По резервному ключу ИСБ доступ возможен только в случае вашей смерти или длительной потери связи с якорем.

— Даже после смерти я попаду под служебную инвентаризацию?

— У Империи серьёзное отношение к имуществу.

— Вот теперь я окончательно спокоен.

Трофимыч поднял руку.

— Делайте.

Связной приложил пластину к моей ладони.

Сначала ничего не произошло. Потом металл стал холодным. Не просто прохладным — ледяным, как будто в ладонь положили кусок айсберга. Серебряные линии вспыхнули и поползли по коже тонкими нитями.

Мир дёрнулся. Не исчез. Не изменился. Просто рядом вдруг расправилось пространство.

Я увидел серую равнину под светлым пустым небом. Далеко-далеко тянулась линия границы — полупрозрачная, дрожащая, как стенка гигантского мыльного пузыря. За ней мутно двигались искажённые силуэты внешнего мира: маяк, бочка, связной, фургон, Ваня, Трофимыч, Барсик. Всё было рядом и одновременно далеко.

Внутри «Полигона» стоял тихий ровный свет. Не солнечный и не ламповый. Скорее такой, будто сама складка помнила, что живым существам не нравится вечная темнота.

У входа была большущая площадка, выложенная бетонными плитами. Сбоку по центру стояло древко с развивающимся флагом Российской Империи. «Плац» – догадался я! Куда ж без него!

А дальше — пустое пространство, где и правда могло поместиться село. Не город. Не крепость. Но улица, с десяток дворов, теплицы, склады, мастерская, загон для синхов и ещё место останется.

Потом видение схлопнулось. Я снова стоял у бочки. Пластина лежала в ладони, тяжёлая и тёплая.

— Привязка принята, — сказал связной. — Назовите складку.

— А имя обязательно?

— Желательно. Так проще открывать. И якорь лучше слушается.

Пуговица тут же выпалил:

— Амбар!

Я посмотрел на него.

— Сёма, это территория размером с село. В начале которого гордо реет знамя на военном плацу.

— Ну… большой амбар.

— Нет, — сказал Трофимыч. — Для амбара слишком велико. И слишком важно.

Ваня тихо сказал:

— Ковчег.

Пуговица нахмурился.

— Это как корабль?

— Как место, где спасаются, — ответил Ваня.

— И откуда можно нанести упреждающий удар! — сказал я.

И после этого спорить стало как-то глупо.

Я сжал пластину.

— Ковчег.

Серебряные линии коротко вспыхнули.

Связной кивнул:

— Имя принято.

— Кстати, — мне было интересно, — плац!? — И я посмотрел на связного.

— Основа комплектации!

— Ну и отлично! Плац трогать не будем! Провинившиеся будут позорно мести плац метлой! Вручную!

— А позорно это как? — поинтересовался Пуговица!

— Это скорбно, с осознанием всех своих просчетов, неблаговидных поступков и чтобы на лице было полное раскаяние. Я тебе потом про систему Станиславского расскажу!

— Не хочу про систему, давайте про хозяйство. Значит, так, сначала надо в Ковчег фургон загнать. Потом сделать синхушню для синхов. Потом теплицы. Потом склад. Потом мастерскую. Потом отдельно хранилище для продуктов. Отдельно склад для железа. Отдельно тоже для железа, ну для того, которое может рвануть. Поля под картофель, овощи, местные злаки: толкуне́ц и· сыти́цу из которых мы кашу варим…

— Пуговица, остановись! Давай все трудности преодолевать по мере их поступления.

Энтузиазм Пуговицы несколько сник, я почувствовал себя гадом и реабилитировался, настроив вход в убежище «Ковчег» для каждого.

Связной засобирался в путь.

— Это не подарок, — сказал он. — Это инструмент. Боцман сказал: если это семейство всё равно не может сидеть тихо, пусть хотя бы имеет куда прятаться и не бросает полезное имущество при каждом бегстве.

— Передайте Боцману, что его вера в нас трогательна, — сказал я. — Особенно часть про бегство.

— Передам.

Трофимыч передал ему одну из копий всех добытых материалов. Связной взял контейнер двумя руками, как нечто очень тяжёлое, хотя весил тот немного.

— Связь раз в четыре дня. Через маяк. Если срочно — заказываете Боцману зелёный огонь в фонарном помещении маяка, не больше минуты. Вас ищут. Браваш уже трясут. Про полуостров пока не знают.

— Узнают, — сказал я.

— Все всё узнают. Вопрос — когда.

Трофимыч передал ему одну из копий всех добытых материалов. Связной взял контейнер двумя руками, как нечто очень тяжёлое, хотя весил тот немного.

— Дойдёт? — спросил я.

— Если я не дойду, дойдёт тот, кто снимет это с моего трупа. Если он не дойдёт, с его трупа снимет следующий.

— Обнадёживающая логистика.

— Так работает Имперская безопасность, — сказал связной и ушёл.

Быт начался с уборки. Это было унизительно. После заговоров, драконьих яиц, мёртвых журналистов, Орбиса, Ворона и добычи стольких данных мы героически соскребали плесень, чинили крышу, что-то сразу отправляя в убежище, что-то оставляя до полной починки. А ещё мы спорили с капустой.

Не обычной капустой. Местной. Она росла в третьей теплице, была фиолетовой, тихо потрескивала и при приближении поворачивалась к человеку кочаном.

— Она смотрит, — сказал Ваня.

— У неё нет глаз.

Капуста повернулась ко мне.

— Это не доказательство, — сказал я. — На Тартаре многие смотрят без глаз. Некоторые ещё и далеко посылают. Качан снова заскрипел.

Пуговица оказался гением растений. Я не преувеличиваю. Мальчишка, который вчера торговался за лепёшку, сегодня ходил между грядками, щёлкал пальцами по трубам, нюхал землю, разговаривал с ростками и каким-то образом понимал, какие лианы можно резать, какие кормить солёной водой, а какие лучше уважительно обходить.

— Вот это не трогать, — говорил он. — Оно злое.

— Растение злое?

— Нет. Обиженное.

— А разница?

— Злое сразу ест. Обиженное — вынашивает планы мести!

В лице Пуговицы у нас точно появился свой завхоз Ковчега, человек, который с серьёзным лицом пересчитывает трубы, бочки, насосы, мясо Барсика и «железку непонятную, но абсолютно точно нужную»!

Мы восстановили почти все теплицы. Смонтировали их в Ковчеге. В одной посадили овощи из запасов: корнеплоды, зелень, бобы. Во второй оставили мутантов, но подрезали, подвязали и отделили канавой с солёной водой.

Через неделю у нас был восстановлен жилой бревенчатый барак, который мы переделали под дом и собрали уже в убежище. Ещё через три дня у нас была вода, отдельная кухня, замаскированная под ещё одну теплицу, сторожевой контур, грядки и расписание дежурств.

Еще через неделю распаханные с помощью небольших культиваторов небольшие поля под местные злаки.

А потом снова появился связной.

Трофимыч вдруг спросил: «что-то пакету Тейлора?

— Пакет дошёл. Первичная проверка подтверждает: материалы подлинные. Но не все открылись.

Я насторожился.

— В каком смысле?

— В прямом. У Тейлора был профессиональный журналистский контур. Земная редакционная система. Наблюдательский допуск, личная печать, биомагическая подпись и цепочка подтверждения подлинности. Часть архива открывается только его личным идентификатором.

— Который где?

Связной посмотрел на меня без всякой радости.

— При теле, где ж ему ещё быть.

Внутри стало неприятно тихо.

Пуговица, до этого сиявший над Ковчегом, сразу сдулся.

— Нам опять надо на станцию обеззараживания?

— Да, — сказал связной. — У наблюдателей такого уровня его делают подкожным жетоном. Чтобы нельзя было просто украсть сумку и подделать авторство материалов.

— Прекрасно, — сказал я. — То есть нам нужен кусок журналиста.

— Нам нужен его журналистский ключ, — сухо поправил связной. — Без него пакет всё равно ценен. Но с ним это уже не просто сведения. Это заверенное свидетельство международного наблюдателя. Его можно будет тащить в суд, в прессу, в дипломатические каналы и им можно бить по морде тем, кто будет утверждать, что «ничего такого не было».

— А Orbis об этом знает? — спросил Трофимыч.

Связной помолчал.

— Если их аналитики не совсем идиоты — догадаются. Особенно когда поймут, что пакет ушёл. Они вернутся на станцию. За телом, за ключом или хотя бы чтобы всё сжечь.

Я посмотрел на Трофимыча. Потом на Ваню. Потом на Пуговицу.

— То есть идти надо сейчас.

— Идти надо, но это реально опасно, — сказал связной.

— У нас тут вообще все глаголы опасные. Идти опасно, сидеть опасно, спать опасно, есть подозрительно, знакомиться смертельно. Что по срокам?

— День-два. Может, меньше. Браваш уже трясут. Если они свяжут станцию обеззараживания с пакетом Тейлора, туда придут чистильщики.

Пуговица тихо сказал:

— А тело там.

Все посмотрели на него.

Он насупился.

— Ну что? Лежит же. Он человек был. Его в химической канаве бросили. Илья ему амулет положил. Обещал вернуться.

Я хотел сказать, что сейчас речь не о похоронах, а о ключе, доказательствах и грядущей зачистке. Но слова застряли.

Потому что Сёма был прав.

— Сначала ключ, — сказал я. — Потому что без него Тейлор, возможно, умер почти зря. А если успеем — заберём тело. Кремируем. Нормально. Неизвестно, сможем ли мы ещё раз туда вернуться.

Трофимыч кивнул.

— Я пойду с тобой.

— Вы ещё не восстановились.

— Поэтому и пойду. Если там личная печать наблюдателя, её надо снять правильно. А если вокруг тела стазис, химия и остаточные контуры станции, лучше не доверять это одному начинающему магу с юридическим образованием и склонностью переть на всех врагов буром, выжигая всё на своём пути.

— Дед, твоя вера в меня традиционно согревает.

Барсик поднял голову и коротко мявкнул.

— Ты тоже идёшь, — сказал я. — Без вариантов.

Пуговица шагнул вперёд:

— Я с вами.

— Нет.

— Я станцию знаю. Ходы знаю. Где пол проваливается, где труба живая, где дверь открывается не туда. Без меня дольше будете. А долго там нельзя.

Я посмотрел на него.

— Сёма…

— Я не маленький. И я очень полезный.

Вот против этого аргумента у меня защиты не было.

— Ладно. Идём втроём и кот.

— Вчетвером, — поправил Пуговица.

Барсик оскорблённо прищурился.

— Простите, — сказал я. — это на нервной почве.

Глава 20

Журналист переехал

«Какое же это облегчение, когда понял, что странные звуки в доме — это всего лишь привидение, а не что-то, что нужно отремонтировать.»

Индо-Китайская зона "Закрытая территория Брахмапутры". Свалка бывшей Международной военной базы в пустыне Браваш. Станция обеззараживания.

К станции обеззараживания мы прибыли под вечер. Идея, как обычно, была херовая, но нужная, как не крути. На Тартаре эти два понятия вообще подозрительно часто ходили парой, будто состояли в незаконном браке без регистрации.

С нами пошли я, Трофимыч, Пуговица и Барсик. Ваню я оставил в Ковчеге. Формально — присматривать за синхами и хозяйством. На самом деле — потому что не хотел тащить ребёнка туда, где лежал мёртвый журналист, тело которого мы однажды уже не смогли вытащить.

Пуговица по дороге молчал. Это настораживало. Обычно Сёма в мёртвой части Свалки хотя бы шептал: где мина, где старый кабель, где железка полезная, а где железка полезная, но сначала попытается откусить руку. Сейчас он только шёл впереди, сжимая в ладони короткий ломик.

— Не нравится мне тут, — сказал он наконец.

— А раньше нравилось?

— Раньше мы тут добро искали. А теперь за покойником пришли.

— Не за покойником, — сказал я. — За человеком.

Пуговица покосился на меня и больше ничего не сказал.

Станция встретила нас тем же запахом хлора, сырости, старой химии и чего-то такого, что даже Барсик счёл личным оскорблением. Он шёл впереди, низко пригнувшись, уши у него вытянулись сильнее обычного, а шерсть на загривке стояла серебристой щёткой.

— Плохо? — спросил я.

— Врррррр фря! — ответил Барсик.

— Поддерживаю. Тоже считаю, что архитекторы этого места были людьми с тяжёлым детством, цельнолитыми чугунными игрушками, привинченными к батарее и полным отсутствием вкуса.

Трофимыч остановился у входа, опираясь на посох. После болезни он всё ещё ходил осторожно, но взгляд уже стал прежним: внимательным, цепким и совсем не стариковским.

— Амулет стазиса точно на нём?

— Да.

— Хорошо.

— Дед, почему эта реплика в твоём исполнении звучит как «фигово, но любопытно»?

— Потому что ты начинаешь учиться понимать интонации старших.

— Дедушка, не злоупотребляйте новым статусом.

Трофимыч едва заметно усмехнулся, но тут же посерьёзнел.

— Илья, стазис на мёртвом теле в таком месте может сработать странно. Особенно если смерть была насильственная, рядом химические стоки, магические отходы и незакрытые информационные кристаллы.

— Переведи с магического на юридический или хотя бы на человеческий.

— Если повезло, тело просто сохранилось. Если не повезло, амулет мог зацепить не только плоть.

Пуговица замер.

— Это как?

Трофимыч посмотрел вглубь коридора.

— Иногда человек умирает, но его последний волевой импульс остаётся. Особенно если он держался за дело. За обещание. За страх, что правда исчезнет вместе с ним. Обычно это быстро рассеивается. Но стазис мог этот импульс удержать.

— То есть там может быть призрак? — спросил Пуговица очень тихо.

— Не совсем призрак, — сказал Трофимыч, скорее слепок души и сознания. Но многие это и называют призраком.

Мы дошли до зала грубой очистки.

Тело Джона Тейлора лежало там, где мы его и оставили, на сухом бетонном выступе в стороне от желоба. Амулет на груди едва светился голубым. И я с неприятным холодком понял: тело действительно почти не изменилось. Мокрая одежда высохла пятнами, лицо осталось серым, чужим, неподвижным. Но не разрушенным.

— Сработало, — сказал я.

— Сработало, — подтвердил Трофимыч. — И слишком хорошо.

Барсик подошёл ближе, понюхал воздух и вдруг выгнул спину. Не зашипел. Не мявкнул. Просто застыл, как натянутая струна.

Свет амулета дрогнул. В зале стало холоднее. Пуговица отступил на шаг.

— Илья…

Я тоже это увидел.

Над телом стоял человек.

Не совсем человек. Прозрачный, тонкий, будто его нарисовали дымом на стекле. Высокий, худой, с резкими скулами и усталым лицом. В груди у него мерцал тот же голубоватый свет, что и в амулете.

Он смотрел на нас. Или пытался смотреть. Глаза были мутные, как у человека, который долго-долго просыпался в месте, где просыпаться не положено.

— Вот теперь, — сказал я негромко, — мне очень хочется услышать, что это штатная работа амулета.

— Нет, — сказал Трофимыч.

— Конечно нет. Штатное у нас здесь вообще редко бывает.

Призрачный человек шевельнулся. Его губы дрогнули. Сначала звука не было. Потом в воздухе прошелестело:

— Не… трогайте… пакет…

Я медленно поднял руки ладонями вперёд.

— Джон Тейлор?

Дух повернул голову. Движение вышло рваным, будто он вспоминал, как это делается.

— Кто… вы?

— Илья Марс-Коренёв. Мы нашли ваше тело. Нашли кристаллы. Нашли пакет. Часть материалов уже ушла по каналам Имперской службы безопасности.

Дух замер. Голубой свет в груди стал ярче.

— Дошло?

— Что то дошло и открылось, что то нет, — сказал я. — Ваши материалы живы, господин Тейлор.

Он закрыл глаза. И впервые стал выглядеть не мёртвым, а просто очень уставшим.

— Sarah… — прошептал он. — Free Terran… tell Sarah…

— Сара Уитмор? Редакция Free Terran Inquiry?

Дух резко открыл глаза.

— You know (Ты знаешь)?

— Знаем. Не всё, но достаточно, чтобы понять: вы пришли сюда не за красивым репортажем.

На прозрачном лице мелькнуло что-то похожее на горькую усмешку.

— Nobody comes here for beauty (Сюда никто не приходит за красотой).

— Ну, не знаю, — сказал я. — Местные виды на химические стоки прямо просятся на открытку: “Тартар. Жаль, что вы здесь”.

Пуговица испуганно посмотрел на меня.

— Ты с покойником шутишь?

— Я нервничаю.

— Так молчи, когда нервничаешь!

— Поздно учить. Я уже вырос юридически испорченным.

Дух смотрел на нас с непониманием. Потом вдруг тихо, почти беззвучно, рассмеялся. Смех был слабый, сухой, как шелест бумаги.

— Russian (русские)?

— Виноват.

— Я должен был это знать (Я должен был это понять).

Трофимыч подошёл ближе.

— Господин Тейлор, вы понимаете, что с вами произошло?

Дух посмотрел на него.

— I died (Я умер).

— Да.

— They shot me. Not here. Dragged me. Chemicals. I remember burning. Then blue light (Они выстрелили в меня. Не здесь. Меня тащили. Дальше химикаты. Я помню, как разъедало кожу. Потом синий свет).

Он посмотрел на амулет на своём теле.

— You did that (Ты это сделал)?

— Я, — сказал я. — Не хотел оставлять вас в этой дряни. Думал, стазис просто сохранит тело до похорон.

— Funeral (Похороны), — повторил он медленно.

— Да. За этим мы и пришли. Забрать тело. Кремировать огнём. Похоронить нормально. Насколько слово «нормально» вообще применимо к Тартару.

Дух посмотрел на своё тело. Лицо у него изменилось. Стало странным — не испуганным, не грустным, а окончательно понимающим.

— If you burn it… what happens to me (Если ты это сожжешь… что со мной случится)?

Я посмотрел на Трофимыча.

Тот не ответил сразу.

— Вы привязаны не совсем к телу, — сказал он наконец. — Амулет стазиса стал якорем. Тело удерживает материальный след, амулет — магический, а ваша воля держится за незавершённое дело по расследованию. Если мы просто уничтожим тело и снимем амулет неправильно, вы можете рассеяться.

— Die again (Умру снова)?

— Возможно.

Пуговица сглотнул.

— Так нельзя.

Дух медленно повернулся к нему.

— Why (Почему)?

Пуговица насупился.

— Потому что один раз уже хватит. У нас тут не склад, где списанное по два раза выбрасывают.

Тейлор долго смотрел на мальчишку. Потом кивнул.

— Smart kid (Умный ребёнок).

— А то, — пробормотал Пуговица. — Я добро считаю. И людей тоже.

Трофимыч достал из сумки тонкий медный провод, мел, маленький кристалл и пластину Ковчега, которую я обычно носил под одеждой. Пластина сразу отозвалась теплом.

— Есть вариант, — сказал он. — Мы можем перепривязать вас к пространственной складке. К Ковчегу.

— К нашему большому пространственному карману, — пояснил Пуговица.

— К защищённому внутреннему пространству, — сухо поправил Трофимыч.

— Я так и сказал.

— Не совсем.

— Ну, главное, понятно.

— Ковчег — не место смерти, — продолжил Трофимыч, обращаясь уже к Тейлору. — Там есть стабильный контур, свет, граница, якорь и живые люди. Если вы согласитесь, вы станете не пленником тела, а хранителем собственного свидетельства. Сможете говорить, если будет достаточно силы. Возможно, сможете просматривать свои кристаллы, помогать с материалами, вспоминать детали.

— And leave (И уйти)?

Трофимыч помолчал.

— Не знаю. Возможно, когда ваше дело будет завершено. Когда правда выйдет наружу. Когда те, кто вас убил, получат своё.

Дух усмехнулся.

— Justice (Справедливость)?

— Здесь это слово пока считается экзотическим животным, — сказал я. — Но мы работаем над разведением вида.

Тейлор посмотрел на меня внимательнее.

— Why would you do this (Зачем вы это сделаете)?

Я хотел ответить привычно. Что-нибудь про профессиональную солидарность с покойными свидетелями, оскорблённое чувство процессуальной справедливости и редкий случай, когда журналист после смерти доставляет меньше хлопот, чем при жизни. Но не стал.

— Потому что вас убили за правду, — сказал я. — Потому что ваше тело бросили в химическую канаву, как мусор. Потому что Orbis очень хочет, чтобы вы замолчали. А я в последнее время плохо переношу, когда Orbis получает желаемое.

Дух молчал.

— И ещё, — добавил я. — Я обещал вернуться.

Голубой свет в амулете дрогнул.

Тейлор посмотрел на своё тело. Потом на нас.

— I agree (Я согласен).

— Он согласен, — сказал я.

— Я понял, — ответил Трофимыч. — Сёма, мелом круг. Не криво.

— Я криво не делаю, — обиделся Пуговица.

— Ты пишешь «насос» с двумя ошибками.

— Зато насосы считаю правильно.

— Сейчас считай линии.

Пуговица быстро начертил круг вокруг тела. Трофимыч разложил провод по краю, поставил кристалл у головы, пластину Ковчега — у груди, рядом с амулетом стазиса.

Барсик сам вошёл в круг и лёг у ног Тейлора.

— Джокер, — тихо сказал Трофимыч, — когда начну, держи контур.

Барсик закрыл глаза и замурчал: низко и глубоко. Так, что старый бетон под ногами отозвался дрожью.

Свет амулета потянулся к пластине Ковчега тонкой голубой нитью. Дух Тейлора вздрогнул. Его силуэт стал прозрачнее, потом ярче, потом на секунду распался на множество светящихся пылинок.

— Держи! — резко сказал Трофимыч.

Я схватил пластину обеими руками. Мир дёрнулся, и где-то внутри меня распахнулась серая равнина Ковчега. Пустая территория под ровным светом. Далёкая дрожащая граница. Наше новое место. Наше убежище. Наше село, которого пока ещё только заполнялось разрозненными элементами, но которое Пуговица уже мысленно заставил трубами, бочками и поливными гребёнками.

Голубая нить вошла туда. Не как вещь, как то, что ей теперь будет принадлежать.

Тейлор вскрикнул без звука. Амулет на теле погас. А рядом со мной, уже не над телом, а возле самой пластины, возник его силуэт. Бледный, но более плотный.

— Welcome, — сказал я хрипло. — То есть добро пожаловать в наш Ковчег. Правила простые: не пугать детей, не трогать мясо Барсика, не спорить с Пуговицей по поводу инвентаризации без крайней необходимости.

Пуговица шмыгнул носом.

— И не переставлять трубы.

Дух Тейлора посмотрел на него и тихо сказал:

— I will try (Я постараюсь).

— Он постарается, — перевёл я.

— Слабая формулировка, — буркнул Пуговица. — Но для духа сойдёт.

Трофимыч тяжело выдохнул и сел прямо на бетон.

— Всё. Привязка прошла.

— Он теперь с нами? — спросил Пуговица.

— Пока да.

— А тело?

Я посмотрел на Джона Тейлора. Вернее, на то, что осталось от его земной части. Потом на его дух.

— Можно? — спросил я.

Тейлор долго молчал. Потом кивнул.

— Burn it. Not here. Take out your journalist badge. It's on your right wrist (Сожгите это. Не забудьте извлечь журналистский жетон. Он на правом запястье).

Мы завернули тело в старую плащ-палатку, которую принёс Пуговица. Несли молча. Даже я молчал. Бывают моменты, когда сарказм стоит оставить в кармане вместе с патронами: может пригодиться позже, но сейчас не время.

Нашли почти на выходе из станции сухую площадку между двумя бетонными плитами. Трофимыч нашел журналистский жетон и магически извлек его. Потом начертил знак, чтобы огонь не пошёл дальше.

Пуговица положил рядом маленькую металлическую табличку, найденную у входа.

— Что это? — спросил я.

— Знак памяти о месте смерти. Потом, когда будет могила в Ковчеге, в неё положим.

Дух Тейлора стоял рядом с пластиной. Ветер проходил сквозь него, не шевеля ни волос, ни одежды.

Я поднял руку.

Огонь пришёл сразу. Не боевой. Не злой. Тихий, ровный, чистый. Я впервые понял, что огонь может не только убивать и защищать. Он может завершать.

Пламя охватило остатки тела.

Пуговица снял свою дурацкую кепку. Трофимыч склонил голову. Барсик сел рядом, обвил хвостом лапы и смотрел на огонь не мигая.

— Джон Тейлор, — сказал я. — Журналист. Свидетель. Человек, которого убили за то, что он слишком много увидел и слишком много понял и не смог смириться с увиденным. На Тартаре вас попытались стереть. Не получилось. Ваши материалы ушли. Ваш голос остался. А мы, по мере сил, постараемся сделать так, чтобы те, кто вас убил, однажды очень сильно пожалели об этом.

Дух Тейлора смотрел на огонь.

— Thank you, — сказал он.

— Не за что, — ответил я. — Но имейте в виду: теперь вы числитесь в нашей команде. Пуговица вас обязательно внесёт в список.

— Уже, — сказал Сёма.

Я повернулся.

— Что «уже»?

Он показал кусок картона, на котором кривыми буквами было написано:

«Ковчег.

Живые: считать отдельно.

Кот: один.

Дух журналиста: один. Герой. Помнить!».

Я посмотрел на Тейлора.

— Видите? Это абсолютно точно официальное признание.

Дух впервые улыбнулся почти по-настоящему.

Огонь догорел быстро. Остался пепел и несколько тёмных фрагментов, которые Трофимыч аккуратно собрал в металлическую банку, туда же положил металлическую пластинку с места кремации.

— Заберём в Ковчег, — сказал он. — Сделаем место памяти. Не пафосно-роскошное. А героически-честное.

— Честное лучше роскошного, — сказал я.

Дух Тейлора стоял рядом с нами. Уже не у тела. Не у химического желоба. Не в месте, куда его бросили как ненужную вещь.

Он смотрел в сторону Ковчега.

А я вдруг понял, что наше хозяйство снова выросло.

Фургон. Синхи. Теплицы. Барсик. Пуговица. Трофимыч. Ваня. Теперь ещё и дух убитого журналиста, который знал слишком много но умер не зря.

— Ну что, господин Тейлор, — сказал я. — Пойдём домой.

Он посмотрел на меня.

— Home?

Я помолчал.

— Да. У нас это слово пока на стадии строительства. Но процесс идёт.

Барсик коротко мявкнул.

Пуговица прижал банку с прахом к груди и серьёзно сказал:

— И надо обязательно доску красивую сделать. Для памяти.

— Вот видите, — сказал я Тейлору. — У нас тут с уважением. Правда, иногда через инвентаризацию.

И мы пошли обратно. Точнее, попытались.

Первым остановился Пуговица. Просто замер посреди коридора между двумя бетонными блоками, поднял руку и даже дышать стал тише.

— Что? — шепнул я.

— Не так.

— Что именно?

Он показал на ржавую трубу, лежавшую поперёк прохода.

— Её раньше не было.

Я посмотрел на трубу. Обычная труба. Ржавая, старая, никому не нужная. На Свалке таких труб было примерно как грязи, пыли и поводов умереть.

— Сёма, тут вся местность из таких труб состоит.

— Эта чистая снизу, — так же тихо сказал Пуговица. — Её недавно положили. И не кинули. Поставили. Вон следы.

Трофимыч присел, провёл пальцами над бетоном и резко нахмурился.

— Растяжка.

Я очень аккуратно убрал ногу, которую уже почти поставил рядом.

— А день то перестает быть томным.

Барсик вдруг припал к земле и беззвучно оскалился. Не на трубу. Влево, туда, где между обломками старого корпуса темнела щель технического прохода.

Из пластины Ковчега, висевшей у меня под рубахой, донёсся еле слышный голос Тейлора:

— Not alone.

Я застыл.

— Он сказал, мы не одни.

— Я и без покойника догадался, — прошептал Пуговица. — Слишком тихо.

И тут по бетонной стене рядом с моей головой щёлкнуло. Не выстрел — тише. Камешек? Нет. Дротик. Тонкий, чёрный, с зелёным кончиком. Он вонзился в стену и начал шипеть, оставляя на бетоне масляное пятно.

— Лечь! — рявкнул Трофимыч.

Мы рухнули почти одновременно.

Второй дротик пролетел над нами и ударил в трубу. Та вспыхнула зелёным светом. Растяжка сработала с сухим щелчком, но не взорвалась — вместо этого по земле расползлась липкая сеть, похожая на паутину из тёмного стекла.

— Ловчая, — процедил Трофимыч. — Живыми хотят.

— Какая неожиданность, — сказал я, перекатываясь за бетонный выступ. — Orbis снова проявляет своё изрядно загаженное человеколюбие.

Из щели выскользнули трое. Серые плащи, закрытые лица, короткие арбалеты с магазином под дротики. У одного на рукаве мелькнула зелёная шестерёнка.

— Ключ, — сказал тот, что был впереди. — Тело не нужно. Отдайте ключ, и мальчишка останется жив. Он качнул арбалетом в сторону Пуговицы.

Пуговица побледнел, но ломик из руки не выпустил.

— Это он про меня? — прошептал он.

— Видимо.

— Передай ему, что я хрен сдамся.

— Сёма, формулировка прекрасная, но потом.

Трофимыч поднял ладонь. Воздух перед нами дрогнул, и вокруг на мгновение стало мутно, будто кто-то накинул на мир старую мокрую марлю.

— Илья, — сказал он тихо. — Ковчег открыть сможешь?

— Сейчас?

— Лучше здесь и сейчас, чем в ловчей сети. По команде.

— А если они следом?

— Не пустишь.

Первый серый поднял арбалет.

Барсик сорвался с места.

Не прыгнул — исчез. Серое пятно метнулось вдоль стены, взлетело на обломок, оттолкнулось и рухнуло на стрелка сверху. Тот заорал, арбалет дёрнулся, дротики ушли в потолок. Один разбился, и на бетон брызнула зелёная кислота.

Пуговица уже двигался. Маленький, грязный, быстрый. Он нырнул под руку второго, ударил ломиком по колену, потом схватил с земли горсть пыли и швырнул ему в лицо.

— Это за Тейлора! — заорал он.

— Сёма! — рявкнул я. — Назад!

Третий серый успел повернуться к нему.

Я ударил огнём.

Не копьём. Щитом. Широким, низким, как распахнутая дверь печи. Пламя встало между Пуговицей и дротиком. Дротик сгорел в воздухе, не долетев полуметра.

— За спину! — крикнул я.

Пуговица не стал спорить. Умный мальчик. Беспризорник, может, и без академического образования, но с инстинктом выживания там всё было на отлично.

Трофимыч тем временем бросил на бетон маленький мешочек. Тот лопнул, и пространство вокруг нас наполнилось резким запахом соли, горелой меди и чего-то травяного.

— Глаза закройте! — скомандовал он.

Все сработали по команде.

Снаружи кто-то выругался. Потом ещё один. Потом раздался звук, будто три человека одновременно решили наступить не туда, куда собирались.

— Что это было? — спросил я, не открывая глаз.

— Слепящий контур. Старый. Но как-то ещё работает. Сейчас! Открывай Ковчег!

Я схватил пластину под рубахой. Металл был горячий. Слишком горячий. Ковчег, похоже, не любил открываться посреди ловчей сети, боевого контура и территории, на которой кто-то только что пытался превратить нас в аккуратно упакованный груз.

— Ковчег, — сказал я.

Ничего.

— Илья! — крикнул Пуговица.

Один из серых уже прорвался сквозь дымку. Лицо закрыто маской, в руке короткий нож с зелёной полосой по лезвию. Барсик висел у него на плече и явно пытался юридически доказать, что у конкретно у этого двуногого шея лишняя.

Я прижал пластину к груди так, что края впились в кожу.

— Ковчег, мать твою, открывайся! Свои идут!

Мир дёрнулся.

Перед нами распахнулась вертикальная щель. Не дверь. Скорее разрез в воздухе, за которым виднелась серая ровная земля, мягкий свет и далёкая дрожащая граница. Наше пустое внутреннее село. Наш недостроенный дом. Наше место, где хотя бы на минуту можно было не ждать дротика из каждого угла.

— Внутрь! — рявкнул Трофимыч.

Пуговица прыгнул первым. Прижимал к груди банку с прахом Тейлора так крепко, будто нёс не металл, а живого младенца.

Барсик отлепился от серого, полоснул его на прощание по маске и сиганул следом.

Трофимыч толкнул меня в плечо:

— Ты последний! Якорь закроет вход только после тебя!

— А вы?

— Я старый, но не декоративный!

Он ударил посохом по бетону. Из трещин вырвался белёсый пар, и серые на секунду отшатнулись.

Я шагнул в разрез, но задержался на пороге.

Первый серый уже поднял руку. В ней был уже не арбалет, а плоский чёрный кристалл. На его поверхности зажглась зелёная шестерёнка.

— Якорь! — крикнул он. — Он якорь!

Вот теперь стало совсем неприятно.

Трофимыч обернулся:

— Илья!

Я вытянул руку и метнул огненное копьё.

Не в человека. В кристалл.

Попал. Кристалл вспыхнул, взвыл тонким стеклянным голосом и разлетелся зелёными брызгами. Серый отшатнулся, зажимая обожжённую руку.

— Передайте, суки, Orbis, — сказал я, — что доставка тела отменяется. Журналист переехал.

И шагнул внутрь.

Трофимыч ввалился следом почти сразу. Не вошёл — именно ввалился, потому что за его плечом уже тянулась тёмная ловчая нить. Я схватил его за ворот, Пуговица — за рукав, Барсик — за край плаща зубами. Все вместе мы дёрнули.

Трофимыч оказался внутри.

Щель начала закрываться.

Снаружи серые бросились к нам. Один успел сунуть руку в проход. Барсик посмотрел на эту руку с оскорблённым интересом.

— Мря.

— Не жри всякую гадость! — сказал я.

Барсик вздохнул и просто ударил лапой. Рука исчезла снаружи вместе с очень искренним криком. Разрез схлопнулся. И наступила тишина.

Мы лежали на серой ровной земле Ковчега. Я — на спине. Трофимыч — поперёк меня. Пуговица — рядом, всё ещё сжимая банку с прахом. Барсик сидел у нас на головах с видом существа, которое единственное сохранило достоинство.

Вывалились мы в этот раз рядом с фургоном. И тут из-за фургона донёсся голос Вани:

— Илья?!

Я поднял руку.

— Живы.

Ваня подбежал, увидел нас, банку, посох, обожжённую дыру на моём рукаве и очень медленно спросил:

— Вы просто сходили за ключом?

— Да, — сказал я невозмутимо. — Культурно. Почти без приключений.

Пуговица сел, вытер нос рукавом и сердито сказал:

— За станцией следили.

— Уже не только следили, — буркнул Трофимыч, садясь. — Теперь знают про Ковчег. Не весь контур, но знают, что у нас есть пространственный якорь.

Ваня побледнел.

— Это плохо?

— Это Тартар, — сказал я, пытаясь отдышаться. — Здесь «плохо» — базовая комплектация.

Из пластины Ковчега тихо прозвучал голос Тейлора:

— They know too much (Они слишком много знают).

Я посмотрел на прозрачный силуэт, который начал проступать у края площадки.

— Добро пожаловать в клуб, господин Тейлор.

Пуговица вдруг поднялся на ноги.

— Так. Раз за нами охотятся, надо всё пересчитать.

Я моргнул.

— Сёма, мы только что чуть не попали в ловчую сеть.

— Вот поэтому и надо. Если будем бегать, надо знать, что где лежит. Сколько у нас чего. Что на продажу, а что в запасы. Хватит ли продуктовых запасов на год, а лучше на пять!

Я только вздохнул. Пацан, который ещё вчера зачастую работал за лепёшку дорвался до семьи и до относительного благосостояния! Пусть считает себе!

— Илья, ключ нашли? — спросил Ваня.

Трофимыч поднял тонкий редакционный идентификатор.

— Есть.

— Так, прах есть, — Пуговица посмотрел на банку. — Кот на месте. Дедушка есть. Илья есть. Я есть. Дух журналиста тоже есть. Значит, потерь нет!

Барсик фыркнул.

— Прости, Барсик, — сказал Пуговица. — конечно же не просто кот, а высший разум и большое медицинское начальство!

Я посмотрел на них всех: на Ваню, на Трофимыча, на Пуговицу, на Барсика, на едва заметный силуэт Тейлора в мягком свете Ковчега.

Потом лёг обратно на серую землю.

— Отлично. Раз потерь нет, предлагаю официально признать операцию успешной.

— А то, что вас чуть не поймали? — спросил Ваня.

— Это рабочие моменты.

Трофимыч хмыкнул.

— Когда-нибудь твои «рабочие моменты» доведут меня до инфаркта.

— Дедушка, по правилам семьи вам нельзя умирать. У нас уже есть один дух журналиста, второй штатной единицей пока не предусмотрен.

Барсик коротко мявкнул. Ваня наконец выдохнул. Пуговица сел прямо на землю и начал что-то выводить на куске картона.

Я повернул голову.

— Что пишешь?

— Учёт.

— Сейчас?

— Сейчас самое время.

На картоне кривыми буквами появилось:

«После станции.

Ключ журналиста — один.

Прах журналиста — один.

Дух журналиста — один, новый.

Враги — много, считать потом.

Ковчег — хороший. Открылся вовремя.

Илья — живой, но опять чудит».

— Последний пункт спорный, — сказал я.

— Не спорный, — ответил Пуговица. — Я завхоз. Мне виднее. И, кстати… — он начал разворачивать какую-то страшно замызганную рогожку из которой вывалился тот самый арбалет из которого метались дротики, — вот успел, а сколько там ещё добра осталось… Эх!

Коллективный гомерический хохот разнесся по всей территории убежища «Ковчег» отпуская пружины ужаса, непримиримости и осознания понятия, что на этот раз мы снова «на коне»!

Глава 21

Быт, который не заест, хотя…

«На рынке.

— А эта клубника магически модифицированная?

Продавец: — Почему вы спрашиваете?

Клубника: — Да, почему вы спрашиваете?»

Индо-Китайская зона "Закрытая территория Брахмапутры". Полуостров Кач. Заброшенные гидропонные фермы.

Через несколько дней после возвращения со станции обеззараживания мы окончательно перестали делать вид, что у нас просто временная стоянка.

Во-первых, за станцией следили.

Во-вторых, серые успели увидеть, что у нас есть пространственный якорь, то бишь солидный такой пространственный карман.

В-третьих, Тейлор, чей дух теперь периодически появлялся у края плаца Ковчега и смотрел на наши хозяйственные потуги с выражением очень воспитанного культурного шока, тихо сообщил:

— They will come again.

— Он говорит, что они придут снова, — перевёл я.

— Пусть сначала найдут, — буркнул Пуговица.

— Найти — вопрос времени, — сказал Трофимыч. — Не весь Ковчег. Не вход. Но сам факт пространственного укрытия они уже знают. Значит, будут искать якорь. Будут искать нас. Будут давить на рынки, паромы, скупщиков, знахарей, наемников, лавки, порты.

— То есть жить надо тихо, — сказал Ваня.

— Жить надо так, будто завтра придётся сматываться за десять минут, — поправил Трофимыч.

Пуговица поднял голову.

— Тогда надо всё посчитать.

— Сёма, ты и так всё считаешь.

— Неправильно считаю. Раньше считал, что есть. Теперь надо считать, что можно быстро забрать, что спрятать, что продать, что съесть, что посадить, что починить и что рванёт, если его дёрнуть.

— Последняя категория мне особенно близка, — сказал я.

— Ты в ней не имущество, — серьёзно ответил Пуговица. — Ты отдельная головная боль. Потому что сначала шашку наголо, потом мордобой, а потом, на телах забредших не туда: «ой, я ж юрист, с вас столько-то за проведенную консультацию!».

— Нуууууу… у каждого свои маленькие изюминки в характере.

Пуговица только скривился, равзводя широко руками, показывая размер моей «изюминки».

После этого у нас началась новая эпоха. Эпоха великой тартарской хозяйственности или Эра Учёта, Контроля и Складирования запасов на случай взрыва планеты!

Мы укрепили входные точки Ковчега. Трофимыч поставил сторожевой контур: если я открывал вход в небезопасном месте, пластина начинала греться и тихо материться магическим способом. Ваня научился держать связь с якорем на коротком расстоянии. Барсик назначил себя начальником внутренней безопасности и теперь регулярно обходил фургон, теплицы, плац, стройматериалы для будущей синхушни и ящик с мясом. Ящик с запасами мясом особенно!

Пуговица завёл настоящий список.

Не тот, где «дух журналиста — один, новый», а большой. На старой дверце от шкафа, которую он нашёл в бытовке и объявил «главной учётной доской». Писал он криво, с ошибками, но с таким видом, будто составлял инвентаризацию имущества Императорского двора перед эвакуацией.

«Ковчег.

Фургон — один.

Синхи — четыре, кормить.

Кот — один, не кот.

Дедушка — один, лечить.

Ваня — один, беречь.

Илья — один, следить, чтоб не чудил.

Дух журналиста — один, герой, помнить.

Теплицы — четыре почти живые.

Трубы — много, но мало.

Поливные гребёнки — хорошие, не отдавать вообще.

Еда — дней на 7, сильно мало.

Кухни нормальной — нет.

Уʼхи — вкусные, но пока бегают сами».

— Последний пункт особенно оскорбителен, — сказал я.

— Почему?

— Потому что звучит так, будто уʼхи нарушают наш суверенитет.

— Они и нарушают. Мы их ловим, а они убегают.

С этим спорить было трудно.

Так родилась первая поездка на рынок у форта под Чёрной Калькуттой.

Не прогулка. Не торговый рейс. А операция по превращению нашего странного семейного цирка в хоть сколько-нибудь жизнеспособную базу.

Нам нужны были соль, мука, масло, семена, рассада, ткань, инструменты, корм синхам, дешёвое железо, нормальные петли, проволока, сетка, бочки, новости и, как торжественно объявил Пуговица, «кухня, которая не падает, не дымит в лицо и кормит больше трёх человек сразу».

— То есть полевая кухня, — сказал Трофимыч.

Пуговица замер.

— Такая бывает?

— Военная. На колёсах. Котёл, печь, бак для воды, сушильный отсек.

Сёма посмотрел на него так, будто только что услышал описание святого артефакта.

— Нам надо. Вот прямо надо сильно!

— Нам много чего надо, — сказал я.

— Нет, Илья. Нам прямо очень-очень это надо.

Поскольку нас искали, а нормальных амулетов личины у нас ещё не было, обходились подручными средствами: старые потёртые технические комбинезоны, найденные в бытовке, волосы, подкрашенные соком растений, мутные очки с треснувшей оправой, сажа на скулах и общий вид людей, у которых в жизни всё плохо, но они уже привыкли.

Паром отходил от маяка утром. Старое корыто с паровым сердцем, капитаном без двух пальцев и табличкой: «Пассажиры сами отвечают за конечности».

— Честно, — сказал я. — Почти как брачный договор.

Рынок у форта был больше бравашского и пах рыбой, специями, мокрым деревом, пОтом и деньгами.

Мы стали периодически продавать там детали, кабель, линзы, пару отремонтированных фильтров, ещё позже — первую зелень и пресную воду. Воду опреснял заклинанием Ваня. Продавали в разлив из пятидесятилитрового бидона.

Сами покупали соль, муку, масло, семена, рассаду, ткань, инструменты, корм синхам, железо и новости.

Новости были плохие. Нас искали. Сильно искали.

Описания гуляли разные: русский юрист, мальчик, старик, кот-чудовище, вор-коротышка, фургон, дракон, призрак журналиста и «банда, укравшая секретный половник командного бункера».

— Половник прям хоть с собой таскай, — сказал Пуговица. — Настоящая легенда.

— Легенды часто заканчиваются костром.

— Но до костра можно навариться на слухах подороже.

Барсик, сидевший в мешке с прорезью для морды и изображавший особо жирный меховой товар, посмотрел на нас с таким презрением, что я поспешно купил ему вяленой рыбы. В лечебно-профилактических целях.

Полевую кухню мы нашли в одну из поездок на рынок в дальнем ряду, где торговали вещами с военной базы. Ржавая, помятая, с одной треснувшей топкой, без двух колёс и с надписью «ВП-12. Пища — тоже оружие».

— Берём, — сказал Пуговица.

— Она выглядит так, будто участвовала в двух войнах и проиграла обе.

— Зато котёл целый.

— Сёма…

— И бак для воды. И сушилка. А трубу можно поправить. И колёса найдём. И если её в Ковчеге поставить, у нас будет еда на всех, чай на всех и кипяток на всех.

Он сказал это так, что спорить стало невозможно. Не про железку говорил. Про дом.

Торговец запросил цену, за которую можно было купить живого синха, половину парома и моральное удовлетворение в рассрочку. Пуговица торговался с ним так, будто родился под прилавком, вырос в ящике с гайками и был вскормлен сдачей с обманутых покупателей.

Через двадцать минут мы купили полевую кухню за треть цены, мешок запасных заклёпок, две кривые оси, кусок сетки и неожиданно — клетку с живыми уʼхами.

— Они зачем? — спросил я, глядя на десяток круглых птиц с деловыми мордами.

— Разводить, — сказал Пуговица.

— Мы теперь фермеры?

— Мы теперь не дураки. Уʼхи быстро несутся и хорошо размножаются. Едят почти всё. Мясо вкусное. Перо на подушки. Помёт на грядки.

Ваня смотрел на уʼхов с восторгом.

— Они смешные.

Один уʼх посмотрел на него, подпрыгнул и с силой стукнулся клювом о прутья клетки.

В эту поездку обратно мы возвращались как караван бедствия: я тащил часть кухни, Ваня нёс клетку с уʼхами, Пуговица прижимал к груди мешок семян, Барсик оскорблённо сидел сверху на котле, а Трофимыч изображал старика, который ко всему этому не имеет никакого отношения.

Когда мы ввалились в Ковчег, началось строительство.

Полевую кухню поставили у будущего дома, рядом с водосборной ямой. Пуговица тут же объявил место «кухонной стороной» и начал командовать так, будто всю жизнь мечтал не о семье, а о возможности законно заставить взрослых таскать железо.

— Котёл сюда. Нет, не так! Если ветер от границы пойдёт, дым к синхам потянет. Дрова туда. Бак повыше. Трубу надо чистить. Илья, ты не стой красиво, держи вот это.

— Я, между прочим, держу общий моральный дух.

— Держи трубу. Она важнее.

Пока мы с Ваней чинили топку, Трофимыч накладывал на бак простейший контур очистки воды. Не полноценное чудо, а так: чтобы кипяток был кипятком, а не биологическим экспериментом с неприятным финалом.

Барсик лежал на котле и грелся, пока я не заявил, что мех в суповой части хозяйства противоречит санитарным нормам. Барсик ответил взглядом, в котором санитарные нормы долго мучились и умерли.

С загоном для уʼхов вышло хуже.

Пуговица построил его из сетки, старых тепличных дуг и верёвки. Получилось, на мой взгляд, почти надёжно. На взгляд уʼхов — приглашение к спортивному мероприятию.

Первый уʼх сбежал через три минуты. Второй — через дыру, которой до этого не было. Третий перелез сверху, хотя я готов был поклясться, что птицы с таким телосложением не должны знать слово «перелез».

— Они тупые или гениальные? — спросил я.

— Голодные, — сказал Пуговица.

Барсик поймал одного беглеца лапой, прижал к земле и посмотрел на нас: мол, вот как работают профессионалы.

— Не ешь! — хором сказали мы.

Барсик оскорбился.

Уʼх тоже.

К вечеру загон укрепили. Уʼхов пересчитали четыре раза. Каждый раз получалось разное число, пока Барсик не спихнул с крыши кухни ещё одного, который спрятался в трубе.

Пуговица внёс в список:

«Кухня полевая — одна, битая, но наша.

Уʼхи живые — десять. Потом было девять, потом один нашёлся. Считать утром.

Загон — один. Дыр много, чинить.

Барсик уʼхов не ест. Под присмотром».

Первый ужин из новой кухни был торжественным.

Каша чуть пригорела. Чай пах дымом. У котла подтекало. Труба свистела, как грустный паровоз. Но мы сидели на серых плитах Ковчега, вокруг нас стояли фургон, теплицы, загон с уʼхами, синхи жевали корм, А над плацем лениво колыхался имперский флаг.

Тейлор появился у края света и долго смотрел на всё это.

— Strange camp, — сказал он.

— Странный лагерь, — перевёл я.

— Дом, — поправил Ваня.

Пуговица сразу кивнул:

— Дом. Только ещё склад надо.

— И синхушню, — сказал Ваня.

— Нормальную мастерскую и лабораторию, — добавил Трофимыч.

— И табличку «посторонним вход воспрещён, нарушители скармливаются Барсику», — сказал я.

А потом Кач напомнил, что хозяйство на Тартаре не бывает мирным. Растение попыталось съесть Ваню.

Ну, наверное, термин «съесть» несколько преувеличен. Оно попыталось! Мы расчищали дальний проход, когда из зарослей рванула зелёная плеть. Быстрая, как выстрел. Она обвила Ваню за пояс и потащила к раскрытому цветку приличного размера. Цветок был красивый: белый, с золотыми прожилками… и с зубами.

— Ваня!

Я ударил огнём, но растение тут же выставило влажный лист-щит. Пар взметнулся облаком. Ваня попытался раскрыть крылья, но плеть сжала сильнее.

Барсик взревел и прыгнул.

Пуговица оказался быстрее всех. Он не побежал к Ване. Он метнулся к корневому узлу, схватил мешок с известью, который сам же утром притащил, и швырнул в центральную воронку под стеблем. Растение дёрнулось.

— Соль! — заорал Пуговица. — Сыпьте сверху соль!

Я опрокинул туда большую банку с солью. Растение замерло, но добычу не отпускало. Пуговица уже резал тонкие питающие усики ножом. Я присоединился.

— Не стебель! Усики! Стебель больно сожмёт!

Я резал, где он показывал. Барсик вцепился в плеть зубами. Ваня вспыхнул золотым светом и ударил изнутри щитом.

Плеть лопнула. Я поймал его на руки, мы оба рухнули в грязь. Цветок завизжал. Да, именно завизжал. Потом захлопнулся и втянулся в заросли.

Пуговица стоял белый, дрожащий, с ножом в руке.

— Я говорил, оно обиженное.

Ваня закашлялся, потом посмотрел на него:

— Спасибо, Сёма.

Пуговица моргнул. Кажется, его давно никто не называл по имени так, будто это имя что-то значит.

— Да ладно, — сказал он. — Ты же наш. Вот прямо совсем-совсем наш!

Я лежал в грязи, прижимая Ваню к себе, и понял: вот теперь и Сёма точно совсем наш.

Вечером мы сидели у печки. Трофимыч молча обрабатывал Ване синяки и порезы. Барсик демонстративно ел рыбу, как ветеран боя. Пуговица ковырял ложкой кашу, но улыбался.

— Значит, план такой, — сказал я. — Живём тихо. Чиним теплицы. Копим ресурсы. Продаём лишнее через рынок у форта. Держим связь с ИСБ и с Боцманом. Изучаем ход к медицинскому блоку. В Сектор 17-К не лезем, пока не будем готовы.

— А когда будем готовы? — спросил Ваня.

Я посмотрел на люк в подвале.

Там, в темноте под полуостровом Кач, начиналась дорога к месту, где Orbis прятал драконью правду.

— Когда будем готовы настолько, чтобы был шанс выкарабкаться оттуда. Ну или Когда наше логово перестанет быть убежищем, — сказал я, — и станет засадой.

Барсик одобрительно мявкнул.

Пуговица поднял ложку:

— А растения?

Я посмотрел на зубастую темноту за окном.

— Растения тоже включим в план. Раз уж у нас настолько удивительно-тепличные условия.

Утро началось с того, что Пуговица принёс с рынка плохие новости и три горячие лепёшки.

Новости были бесплатные, лепёшки — нет.

— Про вас спрашивали, — сказал он, усаживаясь на ступеньку фургона. — Описывали: высокий тёмный парень, мальчишка, большой кот, старик, фургон.

— То есть весь наш цирк, — сказал я.

— Не весь, — Пуговица покосился на Барсика. — Про кота сказали: «подозрительно крупный». Про наше привидение – вообще ничего.

Барсик приоткрыл один глаз.

— Это они ещё плохо его знают, — сказал я. — Могли сказать: «пушистый подозреваемый, склонный к насильственному медицинскому вмешательству».

Ваня сидел у печи и молча жевал лепёшку. После рассказа Трофимыча он стал тише. Не слабее — именно тише. Как будто внутри у него теперь жило слишком много новых голосов: Марии, Панкрата, биостанции, яйца, побега, выстрелов в космосе.

Трофимыч выслушал Пуговицу и сказал:

— Значит… простого маскарада мало, нужны полноценные личины.

— Амулеты новой внешности? — уточнил Ваня.

— Нет. От артефактора-профессионала. Но его здесь взять негде, а самодельные сложно держать. Они жрут силы и срываются от любого нормального сканирования. Нужны амулеты с личинами. Простые. Грубые. Чтобы чуть искажали имеющийся образ и, главное, чтобы глаз скользил мимо.

— То есть сделать нас другими? — спросил я.

— Немного другими и незаметными.

— Это будет сложно. Я, например, с детства был личностью яркой, юридически неприятной и плохо поддающейся маскировке.

Трофимыч посмотрел на меня.

— Тогда тебя сделаем самым скучным.

— Это незаконное посягательство на мою индивидуальность.

— Зато зело полезное посягательство.

К вечеру у нас появился целый набор «незаметности имени Трофимыча». Старик ковырялся в своём чемодане, Ваня резал тонкие кожаные шнурки, Пуговица притащил с рынка всякий хлам: старые пуговицы, битые медные монеты, треснувшие амулетные оправы, кусочки зеркального стекла.

Барсик наблюдал за процессом с выражением крупного эксперта, который ухитрился нанять неквалифицированных рабочих.

Первый амулет повесили на меня.

— И что? — спросил я.

Ваня посмотрел и фыркнул.

— Ты стал похож на неприятного склочного торговца скобяным товаром.

— Это очень печально.

— Зато безопасно.

Второй амулет получил Ваня. Его лицо будто стало проще: обычный худой мальчишка со Свалки. Ни странных глаз, ни слишком правильных черт, ни того внутреннего света, который я уже привык видеть даже без магического зрения.

Мне стало неприятно.

— Не нравится, — сказал я.

— Мне тоже, — тихо ответил Ваня. — Но так надо.

Пуговица получил личину «ещё более грязного Пуговицы», на что обиделся:

— А я что, без амулета недостаточно убедительный?

— Ты слишком запоминающийся, — сказал Трофимыч. — Пятьдесят пуговиц — это не маскировка. Это объявление с надписью «вот он я».

— Пуговицы — стиль.

— Стиль убивает.

— На Свалке всё убивает.

— Поэтому будешь носить амулет.

Барсик амулет носить отказался. Категорически. После третьей попытки повесить на него кожаный шнурок я получил взгляд, в котором ясно читалось: «ещё раз — и ты будешь ходить с личиной не просто торговца скобяным товаром, а сильно покоцанного торговца».

— Ладно, — сказал я. — Кот остаётся котом.

Барсик довольно зевнул.

— Но обычным.

Он посмотрел на меня взглядом «ты ходишь по оху#нно тонкому льду».

— Ну… почти обычным. Очень крупным. Волшебным красавцем. Уважаемым начальником с медицинской практикой.

Так и договорились.

***

Рогатку я обещал Ване давно. И, как всякий честный человек, долго надеялся, что он забудет. Он не забыл.

— Ты обещал, — сказал он однажды утром, когда мы отошли от фургона к сухой гряде за ремонтным двором.

— Ваня, у нас впереди командные бункеры, экстракторы, сектор семнадцать-К, Брентоны, «Вороны» и корпорация, которую хочется закопать глубоко, сверху залить бетоном с осиновым колом по центру, чтобы никто поднять не смог эту нечисть.

— Ты обещал научить меня стрелять из рогатки.

— Аргумент железный. Ладно, пошли подальше! Приступаем.

Учился он, конечно, неправильно. То есть слишком быстро.

Сначала я объяснил стойку, хват, натяжение, прицеливание. Рассказал, что рогатка — это не игрушка, а оружие, особенно если руки растут из правильного места, а не из протокола допроса свидетеля в сильно измененном состоянии сознания. Рассказал как пользоваться прицелом.

Ваня слушал очень серьёзно. Явно млел, держа в руках профессиональную рогатку. Дитё! Как есть дитё!

Первый камешек улетел мимо банки. Второй попал в край. Третий сбил банку. Четвёртый пробил ржавую жестянку насквозь.

Я посмотрел на него:

— Ты точно раньше не стрелял?

— Нет.

— Откуда ж ты такой талантливый на мою голову!?

— Ты сам учил: обстоятельства разные и надо дышать ровно.

— Я много чего говорю. Не всё надо запоминать настолько дословно.

Через час он уже уверенно бил по мелким целям. Через два — сшибал камешками сухие шишки с ветки. Через три — попал в бегущего уʼха.

Птица была местная, размером с перепела, с глупым круглым телом и неожиданно деловой мордой. После попадания она кувыркнулась в траву так драматично, будто погибала на сцене Императорского театра.

Ваня побежал к добыче, сияющий:

— Попал!

— Вижу. Поздравляю. Сегодня мы с куриным бульоном, а ты теперь гроза для мелкой пернатой шпаны.

В этот день мы набили почти десяток уʼхов. Половину — Ваня. Пару — я. Остальных добыл Барсик, который сначала делал вид, что охота ниже его достоинства, а потом принёс сразу трёх и положил перед нами с выражением: «учитесь, дети».

Потом из кустов выскочило нечто, отдаленно похожее на зайца, которого в детстве пугали радиацией, кормили протеином и один раз случайно скрестили с кабаном.

— Это что? — спросил я.

Пуговица, увязавшийся с нами ради бесплатного зрелища, радостно сказал:

— Прыгун-резак. Мясо вкусное. Только зубы ядовитые, но пользуются спросом у зельеваров. Надо быть осторожным, он задними лапами может кишки выпустить.

— Н-да… на Тартаре даже заяц не может быть просто зайцем.

Тварь оскалилась и прыгнула в сторону Вани.

Он успел вскинуть рогатку. Выстрелил. Металлический шарик попал зверю прямо в лоб. Прыгун-резак рухнул, прокатился по пыли и затих.

Я медленно взял в руки свою навороченную профессиональную рогатку и снова протянул Ване.

— Это был царский выстрел! Держи. Теперь она лично твоя! Это подарок!

Он замер.

— Но это же твоя.

— Была. А теперь твоя.

— Но…

— Ваня, оружие должно быть у того, кто умеет им пользоваться. Пользоваться мастерски. И, кроме того, ты заслужил! А я себе сделаю новую.

— Из чего?

Я посмотрел на сухое кривое деревце у края гряды.

— Из дерева, упрямства и юридической зависти.

Новую рогатку я вырезал вечером. Получилась страшненькая, грубая, но очень рабочая. Пуговица сказал, что её можно продать как «антикварный охотничий артефакт доимперской эпохи».

Я сказал, что если он попробует, то станет первым человеком, проданным вместе с рогаткой как комплект.

С добычей возник вопрос хранения.

Уʼхи, прыгуны-резаки, куски мяса, заваренные мешки с рыбой, мешок местных корнеплодов — всё это на жаре Свалки портилось быстрее, чем репутация чиновника после профессионального обыска.

— Нужен холодильник, — сказал я.

— Холодильник требует стабильного холода, — сказал Трофимыч. — А холод требует энергии.

— У нас есть два маго-технических кристалла.

— На них печка работает.

— Значит, холодильник должен не холодить.

Все посмотрели на меня с медицинским интересом.

— Что? — спросил я. — Иногда отсутствие логики приводит к правильному выводу.

Трофимыч задумался. Потом подозвал Ваню. Потом они оба полдня возились с деревянным ларём, медными пластинами, остатками старого накопителя и куском мифриловой пыли, которую старик счищал магией со всякого металлического старья буквально крупинками.

В итоге получился «холодильник». Он не холодил. Вообще.

Я засунул руку внутрь и сказал:

— Там тепло.

— Не мешай, — ответил Ваня. — Он не холодит. Он останавливает.

— Кого?

— Время для продуктов.

Трофимыч пояснил:

— Малый стазис. Не настоящий. Очень грубый. Мясо не стареет. Хлеб не черствеет. Молоко не киснет. Но живое туда не класть.

Пуговица сразу отодвинулся от ящика.

— А если случайно?

— Будешь свежим, — сказал я. — Долго. Но не живым.

С тех пор холодильная камера стала главным сокровищем убежища после документов, карты, кристаллов и Барсика. Барсик, кстати, быстро понял, где теперь лежит мясо, и начал сидеть рядом с ящиком как налоговый инспектор у прибыльной лавки.

Растение попыталось снова съесть Ваню на третий день. Мы возвращались с охоты, когда из-под ржавой балки вдруг выстрелил зелёный отросток, обвил Ванину ногу и потянул его к куче листьев, которые до этого убедительно изображали невинную ботанику.

— Эй! — Ваня упал, но не растерялся. В руке вспыхнул огонь.

Я уже поднял револьвер. Барсик прыгнул. Но раньше всех завопил Пуговица:

— Не убивать!

— Оно регулярно пытается сожрать Ваню!

— Оно маленькое и обиженное!

— Но уже с аппетитом!

Пуговица кинулся к растению, вытащил из кармана кусок сырого мяса и сунул прямо в раскрывающуюся зелёную пасть. Отросток замер. Потом отпустил Ваню и занялся мясом.

— Ты с ума сошёл? — спросил я.

— Оно не злое. Просто очень голодное.

— Пуговица, оно попыталось закусить моим братом. И это уже не первый раз.

— Так оно ж не знало, что нельзя.

Ваня сел, потирая ногу:

— Теперь знает?

Растение тихо чавкало.

— Теперь узнает, — уверенно сказал Пуговица.

Он присел перед зелёной кучей и начал с ней разговаривать. Серьёзно. Как с человеком. Объяснил, что вот это Ваня и есть нельзя. Илью тоже нельзя, потому что тот нервный. Барсика тем более нельзя, потому что последствия будут абсолютно катастрофическими. Трофимыча нельзя из уважения к возрасту. А вот обрезки мяса, которые дает кто то из двуногих, можно.

— Назову его Листик, — объявил Пуговица.

— Почему Листик? — спросил я.

— Потому что он — мордочка в листиках.

— Логично.

С того дня растение стало жить возле нашего фургона. Не совсем возле — чуть в стороне, под балкой. Пуговица подкармливал его мясными и овощными обрезками, разговаривал с ним, иногда гладил листья.

Вечерами у нас сложился ритуал. Чай. Не всегда хороший. Иногда травяной. Иногда с дымком. Иногда с привкусом железной кружки, старой печки и бедности. Но чай.

Мы садились у нашего дома в убежище: я, Ваня, дед, Пуговица, Барсик. Рядом всегда был Тейлор. Обсуждали день, планы, слухи, добычу, цены на рынке и способы не умереть завтра.

И каждый вечер приходил Листик.

Сначала осторожно. На тонких отростках-корешках, шурша листьями по пыли. Потом замирал за спиной Пуговицы и выглядывал одним листом.

— Он стесняется, — объяснял Пуговица.

— Он дважды пытался съесть Ваню, — напоминал я.

— Он больше не будет.

Листик яростно замахал листьями, мол «гадом буду, но Ваню есть не буду».

Ваня однажды протянул ему кусочек лепёшки.

Растение осторожно взяло её маленьким отростком, понюхало, подумало и спрятало куда-то внутрь себя.

— Видишь, — сказал Пуговица. — Он уже не обиженный. Он просто хочет общаться.

Я посмотрел на Сёму, на Пуговицу, на Ваню с фирменной рогаткой, на Барсика у стазисного ящика, на Трофимыча с кружкой чая.

Потом вздохнул.

— Теперь у нас есть ещё и ручное хищное растение. Семейный портрет становится всё более затейливым с нотками сюрреализма, дадаизма и концептуализма.

Барсик одобрительно мявкнул. Листик робко помахал листом.

— Листик дальше тоже с нами пойдёт? — спросил я.

Пуговица посмотрел на меня как на человека, который вообще ничего не понимает в семье.

— А куда его? Тут оставим? Его ж обидят.

— Он сам кого хочешь обидит.

— Всё равно наш.

Барсик подошёл к бочке, понюхал пластину, потом посмотрел на меня и издал короткое:

— Мря.

— Однозначно!

Я как обычно балагурил, но мозг просчитывал ситуацию: нас ищут. За нами охотятся. Orbis уже знает слишком много. Сектор 17-К ждёт под землёй. Родители всё ещё где-то между надеждой и страшными предположениями. Но у нас впервые появилось не просто место, куда можно спрятаться. У нас появилось то, что жалко бросать. А значит, мы действительно начали обживаться.

Глава 22

Одна война — два фронта

«Раньше мы гадали. Теперь мы будем знать.

Разница — в количестве стволов и глаз.»

Санкт-Петербург. Гатчинский дворец.

Гатчинский дворец в этот день был тише обычного. Не той торжественной тишиной, которая сопровождает приёмы, балы и прочие мероприятия, где половина присутствующих делает вид, что слушает музыку, а вторая — что не считает чужие титулы и состояния. Нет. Это была другая тишина. Рабочая. Холодная. Та самая, в которой решения не объявляют, а принимают.

Николай XII сидел за длинным столом Малого кабинета и смотрел на тонкую папку с красной полосой по корешку.

На папке было написано всего два слова:

«Тартар-Ω7. Предварительно».

Этого оказалось достаточно, чтобы настроение у Императора испортилось ещё до начала доклада.

Напротив стоял представитель Императорской службы безопасности. Без лишних украшений, без свиты, без обычной бюрократической шелухи. Только он, папка, несколько кристаллов памяти и лицо человека, которому предстояло сообщить Государю, что где-то в пределах его Империи десятилетиями гноилась такая язва, от одного описания которой хотелось не создавать комиссию, а вызывать военно-космический флот.

— Докладывайте, — сказал Николай.

— Ваше Императорское Величество, по материалам, добытым нашими людьми на Тартаре, а также по сведениям, переданным группой Марс-Коренёва, Белобородько и связанными с ними источниками, предварительно установлено следующее.

Он сделал короткую паузу.

— Фактический контроль администрации над планетой-тюрьмой отсутствует.

Император не пошевелился:

— Продолжайте.

— Остров Русский и база администрации сохраняют только внешний статус управляющего центра. Реальное положение на материках определяется местными группировками, Советом Тартара, магическими структурами, бандами, посредниками, работорговцами, цепочками сбыта товара, включающего в том числе и человеческие и инопланетные биологические органы, биоматериал, мифрил и многое другое. Большинство сбытовых сетей прямо или опосредственно связано с корпорацией Orbis Extract. Пенитенциарный режим как система фактически полностью разрушен. Медицинское обеспечение, питание, безопасность, контроль за осуждёнными и исполнение приговоров существуют только в отчётах.

— В отчётах, — повторил Николай.

— Так точно. По имеющимся данным, отчёты фальсифицировались системно. Через Главное управление исполнения наказаний шла картина стабильной международной колонии строгого режима. На месте — рабские рынки, долговые шахты, незаконная добыча мифрила, похищение магов, детей и лиц с биомагическими особенностями.

Докладчик переключил кристалл. Над столом возникли изображения: контейнеры, зелёная шестерёнка, обруч с мифриловыми прожилками, списки перевозок, тёмные кадры станции обеззараживания.

— Orbis Extract использует Тартар как закрытую ресурсную территорию. Мифрил вывозится под видом отходов, низкосортного сырья и научных образцов. Дополнительно выявлены признаки программы по изъятию так называемых «биомагических активов»: магов, левеллинов, носителей драконьего генома и иных лиц, представляющих интерес для магобиологических экспериментов.

— Людей, — тихо сказал Император.

— Так точно, Ваше Величество. Людей. И, по некоторым данным, возможно, представителей разумного нечеловеческого вида.

Николай поднял глаза:

— Возможно?

— В материалах есть сведения о драконах Тартара и Драк-Тубана. Корпорация сознательно поддерживала версию, что драконы являются животными. Это позволяло им рассматривать кровь, ткани, яйца и носителей линии как ресурс. Если разумность будет доказана, речь пойдёт не только о незаконных опытах, но и о преступлениях против разумного вида.

— И это тогда, когда мы только подписали Меморандум о сотрудничестве с драконами Драк-Тубана.

В кабинете стало совсем тихо.

— Как получилось, — медленно спросил Император, — что пенитенциарное учреждение ничего не контролирует, творится беспредел, ссылаются невиновные, ведётся разработка ресурсов на планете, принадлежащей Империи, а мне годами докладывают о стабильной работе колонии?

Докладчик побледнел, но не отвёл взгляда.

— Предварительный ответ: фальсификация докладов, лоббирование проекта планеты-тюрьмы в интересах Orbis Extract, подкуп должностных лиц, внедрение агентуры в администрацию, судебные и следственные органы, а также возможное влияние в Управлении дворцового коменданта и отдельных структурах Большого двора.

— Во Дворе? — спросил Николай уже совсем тихо.

— Проверяем. Но некоторые данные уже есть.

Император посмотрел на изображение обруча, которым мага подключали к двигателю как расходный накопитель.

— Открыто действовать рано, — сказал представитель ИСБ. — Этот нарыв надо вскрывать разом. Не только восстановить реальную обстановку на Тартаре, но и вырвать корни в Империи и за её пределами. Кто лоббировал передачу планеты под международную колонию. Кто проталкивал закрытие научных программ. Кто обеспечивал ложные геологические заключения. Кто покрывал и продолжает покрывать вывоз мифрила. Кто проводил неправомерные судебные решения, включая дело Ильи Марс-Коренёва.

Николай прикрыл глаза. Фамилия Марс-Коренёв теперь звучала не как имя одного осуждённого. Она звучала как нитка, за которую потянули — и из стены вылезла вся гнилая проводка, облепленная дерьмом.

— Ваши предложения?

— Увеличить количество нашей агентуры на Тартаре. Скрытно. Без огласки. Начать проверку всех лиц, связанных с продвижением идеи планеты-тюрьмы. Отдельно — судебные решения по политическим и государственным составам, где прослеживается интерес Orbis Extract или связанных с ними структур. Первым — дело Марс-Коренёва.

Император кивнул:

— Дальше.

— Выявить сотрудников Orbis Extract и их агентуру в Управлении дворцового коменданта, Большом дворе, ИСИН, судебном корпусе, портах, орбитальной логистике и внешних ведомствах. Начинать доказывание вины, получение информации, фиксацию цепочек. Пока без арестов, кроме случаев угрозы утечки.

— Войска? Ситуация зашла так далеко и так глубоко, что, боюсь, без силовой операции не обойтись.

— Предлагаем начать скрытое накопление сил на базе в соседнем секторе под прикрытием охраны научной экспедиции, изучающей астероидные поля. Официально — ротация охранных подразделений и усиление защиты учёных. Фактически — накопление войск, техники, медицинских модулей и средств блокирования орбитальной инфраструктуры.

Николай долго молчал. Потом сказал:

— Делайте.

Докладчик склонил голову.

— И ещё, — добавил Император. — Оживите нашу агентуру на Западе. Я хочу знать, куда идёт мифрил с Тартара. Кто оплачивает этот банкет. Какие банки, фонды, лаборатории, правительства и частные конторы в этом участвуют. И какие у них ещё планы на мою планету.

Он сделал ударение на последних двух словах: «Мою планету!».

Второй доклад был назначен через час.

Докладчик от Двора вошёл уверенно. Слишком уверенно для человека, который собирался говорить о Тартаре после того, как Император уже видел фотографии рабских шахт, магов-батареек и контейнеров с биоматериалами.

Это был аккуратный придворный чиновник из тех, кто умел произносить слово «международный» так, будто оно само по себе заменяет совесть, армию и Уголовный кодекс.

Он не знал, что ИСБ уже копает. И потому говорил свободно.

— Ваше Императорское Величество, вопрос Тартара, на наш взгляд, не требует вмешательства. Следует отметить большой вклад международных организаций в развитие пенитенциарного дела на удалённых территориях. Проект Тартар-Ω7, несмотря на отдельные шероховатости, является уникальным опытом коллективной ответственности.

Николай смотрел на него без выражения. Чиновник воодушевился.

— Представляется разумным открыть дискуссию в ООН и профильных правозащитных организациях. Провести международный форум. Возможно, сформировать независимую комиссию для изучения и последующей пропаганды опыта исправительного дела на Тартаре.

Император слегка наклонил голову:

— Пропаганды?

— В хорошем смысле, Ваше Величество. Как примера гуманной изоляции опасных элементов без перегрузки земных пенитенциарных систем. Кроме того, ряд партнёров выражает обеспокоенность тем, что Российская Империя слишком жёстко трактует свой суверенитет над Тартаром.

В кабинете похолодало.

— Что значит — слишком жёстко трактует?

Докладчик впервые запнулся:

— Есть государства, которые в своё время не признали провозглашение суверенитета Российской Империи над Тартаром. Они считают, что с учётом международного характера исправительной территории…

— Что? — перебил Николай.

— …возможно, стоило бы рассмотреть совместное международное подчинение отдельных зон. Хотя бы в форме наблюдательного управления.

Император медленно поднялся. Чиновник замолчал.

— Есть страны, — тихо сказал Николай, — которые не признали провозглашение суверенитета Российской Империей над Тартаром?

— Формально да, Ваше Величество, но вопрос скорее дипломатический…

— И вы реально считаете, что к мнению этих шавок нужно прислушиваться?

Докладчик побледнел так резко, будто из него вынули каркас.

— Я лишь передаю позицию части экспертного сообщества…

— Экспертного сообщества, — повторил Император. — Это теперь так называется группа людей, которые предлагают мне добровольно вынести российскую планету, открытую Российской Империей под международное управление после, как выяснилось, десятилетий вранья, коррупции и неучтённой добычи ресурсов?

— Ваше Величество, я не имел в виду…

— Именно это вы и имели в виду.

Николай нажал кнопку на столе:

— Доклад оставить. Докладчика — вывести. Его связи, контакты, финансовые интересы и переписку за последние десять лет проверить. Вытрясти всё! Но пока без огласки.

Чиновник открыл рот, но гвардеец у двери уже сделал шаг вперёд. Через минуту кабинет снова стал пустым.

Император подошёл к окну.

За стеклом лежал ухоженный парк. Дворец. Империя. Порядок. Камень, золото, сталь, древние гербы и новые орбитальные линии снабжения.

А где-то далеко, за портальными цепями и военными секторами, планета-тюрьма Тартар-Ω7 продолжала гнить под красивыми отчётами.

Николай XII вернулся к столу и открыл чистый лист. Писал он сам. Без секретаря.

«Первое. Усилить агентурную сеть на Тартаре.

Второе. Подготовить скрытую войсковую группировку под видом охраны научной экспедиции.

Третье. Начать проверку лоббистов проекта Тартар-Ω7, судебных решений, администрации ИСИН, дворцовых структур и лиц, связанных с Orbis Extract.

Четвёртое. Дело Ильи Марс-Коренёва — в особую проверку.

Пятое. Западные каналы Orbis Extract, вывоз мифрила, покупатели и конечные выгодоприобретатели — установить.

Шестое. До особого распоряжения — без огласки.

Седьмое. Нарыв вскрыть разом».

Он поставил подпись.

Потом добавил ниже, уже не как резолюцию, а как личную пометку:

«Тех, кто замазан и в отношении которых информация подтвердится — карать не только показательно, но и окончательно».

Индо-Китайская зона "Закрытая территория Брахмапутры". Полуостров Кач.

Мы уже достаточно долго оставались на полуострове. Это было опасно, да и информации здесь не получить. Надо двигаться дальше. Убежище практически обустроено. Дом, баня, кухня, комнаты, запасы труб, остатки гидропонного обурудования (что-то уже восстановленного, что-то ещё нет), большая синхушня, где было уже восемь синхов.

Но имея такое обширное владение не отменяло того, что нас много, а фургон один. Ковчег есть, но наружу-то всё равно надо выезжать, а один фургон уже не тянет и людей, и товары, и прикрытие. Решили думать про второй.

Фургона нового ещё нет, а у нас уже всё распланировано: первый фургон по имени «Сарайчик» — жилой, семейный, походный.

Второй фургон — пока без названия — хозяйственный: полевая кухня, инструменты, ящики, клетки с уʼхами, корм, бочки, ремонтный стол, складывающийся навес.

Второй фургон нашёлся не как находка, а как тяжелый медицинский диагноз. В принципе, всё что имело хотя бы гипотетическую ценность мы уже перетаскали в убежище. Но Пуговица смог удивить. Он привёл нас к заросшему, практически развалившемуся транспортному сараю. Сарай стоял боком, крыша провалилась, двери перекосило, а вокруг росли такие кусты, что даже Барсик сначала посмотрел на них с уважением.

— Там добро, — сказал Пуговица.

— Сёма, если «добро» само шевелится и жрёт что ни попадя, мы его не берём!

— Оно не шевелится. Оно колёсное.

Это прозвучало достаточно тревожно, чтобы мы пошли все.

Внутри под слоем пыли, сухих листьев и паутины стояло нечто большое и прямоугольное. Когда-то это, видимо, было аграрным транспортным фургоном: крытая платформа для ящиков с урожаем, инструментов и мешков. Теперь оно выглядело как гроб для очень-очень крупного шкафа.

Тент сгнил. Одного колеса не было. Второе торчало под углом недозавёрнутой запчасти, разочаровавшейся в жизни. Боковина была пробита, дышло погнуто, а внутри свил гнездо кто-то крупный, пернатый и крайне недовольный нашим визитом.

Я посмотрел на Пуговицу.

— Это хлам.

Он посмотрел на меня как на человека, который только что плюнул в святыню.

— Это фургон.

— У него нет колеса.

— Колёса есть на рынке.

— У него бок пробит.

— Зашьём.

— У него тент умер.

— Новый натянем.

— У него дышло кривое.

— Выправим.

— Сёма, у него вид человека, который давно подписал отказ от реанимации, четыре раза!

— А мы все четыре раза отказы не приняли, — упрямо сказал Пуговица.

Трофимыч обошёл конструкцию, постучал посохом по раме, провёл ладонью над ржавым металлом.

— А рама то целая!

Пуговица просиял так, будто старик только что зачитал решение суда в пользу истца.

— Вот!

— Оси так себе, но не мёртвые. Дышло реально можно выправить. Платформа крепкая. Под хозяйственный фургон самое то.

— Под хозяйственный? — спросил я.

— Ага, тот который у нас по плану обоз «Куркуль» — развлекался дальше Трофимыч.

Пуговица только вздохнул. У него в глазах загорелись та куча всего, что надо взять с собой в дорогу: от мешков с зерном до запасов овощей и клеток с уʼхами.И куча другой материальной части счастья, которая отличает беспризорника от завхоза.

— Сюда кухню поставим, — сказал он. — Там ящики. Тут сетку. Сбоку корм. Под днище — трубы. На крышу — лёгкие дуги. А сзади можно клетку для уʼхов. Нет, две клетки. Одну для уʼхов, вторую для того, что ещё поймаем.

— Меня пугает последняя часть плана.

— А меня радует, — сказал Ваня.

— Вот поэтому вы оба под наблюдением, — благодушно прокомментировал Трофимыч.

Барсик запрыгнул внутрь, понюхал пол, чихнул и выразительно мявкнул.

— Высшая меховая инстанция требует санитарной обработки, — перевёл я.

— Будет, — важно сказал Пуговица. — Сначала вытащим.

Вытащить оказалось сложнее, чем признать фургон фургоном. Корни держали его за колёса, как кредитор должника. Лианы вросли в заднюю ось. Какой-то местный куст решил, что вся эта конструкция является его личной опорой и активно не одобрял переезд.

Ваня резал лианы водяными струнами. Я поджигал только то, что разрешал Трофимыч, нацелившийся пополнить свою коллекцию «ах каких редких растений» для разных зелий. Он постоянно ругался, потому что я всё равно поджёг пару раз лишнее. Барсик гонял крупного пернатого жильца, который громко ругался и отказывался признавать выселение законным. Пока Пуговица не приманил его большой клеткой в которой когда-то я нашел Ваню с большой плошкой полной зерна.

Большущий, грязный и пока неидентифицируемый птиц сглотнул вязкую с голодухи слюну, но запах был таким осязаемым, таким роскошным, что он открыл большущие глаза и тут же увидел полную миску вкуснятины. Он ел жадно, но всё равно не смог съесть всё, так и уснув, закрывая своё сокровище крыльями.

А Пуговица всё командовал.

— Не туда тянешь! Дышло сломаешь!

— Сёма, я, между прочим, тяну магией.

— Магией тоже можно сломать!

— Это дискриминация начинающих магов.

— Это хозяйство, которы некоторые не берегут!

Через час фургон выкатился из сарая с таким скрипом, будто возмущался возвращению к общественно полезному труду. На свету он выглядел ещё хуже.

— Красавец, — сказал Пуговица.

— Где? — спросил я.

— Внутри.

— Внутри у него паутина и помёт.

— Не в этом смысле.

К вечеру мы уже работали над ним в Ковчеге. Старую полевую кухню поставили на платформу, закрепили болтами и проволокой. Трофимыч усилил раму простейшим контуром. Ваня поставил на бак водоочистку. Я выправлял дышло и сделал вид, что именно так и планировал хряснуть молотком себе по пальцу.

Пуговица купил на рынке два колеса, которые «почти подходили». По-тартарски это означало: если очень захотеть, помолиться, подточить, подбить, пригрозить и заклинить клином — подойдут.

Подошли.

На следующий день у нас появился второй фургон.

Не красивый. Не быстрый. Не новый. Зато наш.

Сбоку Пуговица углём вывел:

ФУРГОН «КУРКУЛЬ».

Я посмотрел на надпись.

— Сёма, это не название. Это прям угроза.

— Это правда.

— Может, назовём его как-нибудь понежнее, например «Амбарчик»?

Пуговица обиделся.

— Сам ты Амбарчик! Это хозяйственный фургон. Под завязку набитый продовольствием, запчастями, посудой!

Ваня подумал и сказал:

— Тогда «Хозяйчик».

Пуговица скривился, Барсик, сидевший на крыше нового фургона, коротко рявкнул.

— Всё, — сказал Пуговица. — Кот утвердил Куркуля!

Так в нашей команде появился второй фургон — «Куркуль». На нём ехала полевая кухня, инструменты, клетки с уʼхами, мешки корма, бочки, запасные трубы, два насоса, которые «ещё не умерли», большая часть Пуговициного счастья и отдельная клетка с чем-то достаточно крупным, пернатым, с перьями, точащими произвольно в разные стороны, которого Пуговица выманил из будущего фургона клеткой с зерном. Это нечто категорически отказалось покидать так понравившуюся ему хату с едой и водой.

— Сёма, стесняюсь спросить, кто это!? Нет, откуда он взялся я помню, а вот что он делает в клетке у нас в фургоне «Куркуль» на жордочке в клетке с полной плошкой еды и воды.

Пуговица сначала понурился, а потом сцепил зубы и с вызовом на меня посмотрел. Это Базар (ну можно Базарик), мы же у него дом отняли, а у него крыло повреждено. Я пытался вынуть его из клетки, а он ни в какую. Только кричит громко, как на базаре. Ну я и не стал больше вытаскивать. По честному-то это его фургон.

— Базар кирдык! — грянуло из клетки!

— Бля… да ведь это попугай, как же я сразу не рассмотрел! Для полного набора цирка на колёсах нам только попугая не хватало.

Пуговица что-то снова попытался возразить, но я махнул рукой!

— Перестань, мы кормим десяток уʼхов, восемь синхов и не обеднеем кормить одного травмированного попугая. Тем более, как ты говоришь, мы захватили его собственность.

— Кирдык чел!

— Поговори мне ещё! У тебя пока в команде права слова нет!

— Говори, Базар говори! Базарик хороший!

— Это апофеоз!

Я вдруг понял, что мы теперь уже не просто беглецы. Мы стали обозом. И это звучало почти солидно. Если не смотреть на то, из чего именно этот обоз собран.

— Пофеоз Базарик! Пофеоз Базарик! Кирдык чел! — разошелся Базарик.

— Крррр-тыц крык — проскрипел подкравшийся Листик!

— Вуааааа-мавввввввууууу! — басом вставил свои пять копеек Барсик!

— Так, народ! Слушайте сюда! Митинг в поддержку Базарика закрыт! Он поступает в распоряжение Семёна Пуговицы и назначается помощником заведующего складом.

— Базарик хороооооший!

Глава 23

Мы и Базарик на задании

«Такое ощущение, что топор войны стал беспилотным

и теперь его хрен зароешь.»

Индо-Китайская зона "Закрытая территория Брахмапутры". Полуостров Кач.

Кристалл Боцмана ожил вечером, когда мы как раз решали важнейший стратегический вопрос: можно ли считать Листика и Базарика членами семьи, если первый уже три дня никого не пытался съесть, а заодно стал караулить холодильник вместе с Барсиком, точно зная, что там мясо и любимые лепёшки, а второй признавал в основном Семёна и деда, так как именно они его подкармливали при каждой встрече.

— Илья, Трофимыч рядом? — спросил Боцман.

— Рядом. Лежит, делает вид, что лечится, и морально давит на окружающих своим неминуемым выздоровлением.

— Передай ему. Поступил официальный приказ.

Трофимыч приподнялся на локте. Ваня тут же подложил ему свёрнутое одеяло.

Кристалл хрипнул и выдал сухой голос Боцмана:

— В отношении Белобородько Николая Трофимовича, ранее числившегося пропавшим без вести, прежнее решение судом отменено. Новым решением суда он восстановлен на работе в должности старшего научного консультанта Имперской службы безопасности. Компенсационные выплаты за весь период вынужденного отсутствия перечислены на закрытый счёт. До особого распоряжения поступает в распоряжение агента Боцмана.

Трофимыч моргнул.

— То есть… я опять на службе? И теперь, совершенно случайно, не внештатный, а штатный, да ещё и старший консультант. О как!

— Не радуйся, — сказал Боцман. — Тебя восстановили ровно для того, чтобы законно нагрузить работой. Деньги тоже пришли. Так что больше не изображай бедного больного старого мага. У тебя теперь официальный оклад, компенсация и куча обязанностей.

— А дело Ильи? — спросил Ваня раньше меня.

В кристалле стало тихо.

— Делом Ильи Марс-Коренёва уже занимаются, — сказал Боцман. — И занимаются серьёзно. Но вам всем сейчас приказ: сидеть тихо и не отсвечивать.

Я посмотрел на наш дом, наши теплицы, фургон, Барсика, Листика, Базарика, Пуговицу, Ваню, Трофимыча, летающего под потолком Тейлора и понял, что фраза «сидеть тихо» в отношении нашего отряда звучит как издевательство над здравым смыслом.

— Боцман, вы уверены, что звоните по правильному номеру?

— Поэтому я решил совместить ваше удаление подальше с пользой для дела, — невозмутимо продолжил он. — Через пролив, в джунглях напротив Кача, пропал наш агент. Позывной Кедр. Последний выход был из точки, где, по картам, ничего нет, кроме непроходимой зелёной мерзости. Что он там делал — неясно. Сигнал оборвался трое суток назад.

— Непроходимые джунгли, пропавший агент, неизвестная цель, возможно ловушка, — подвёл я итог. — Вот теперь я знаю, что такое «сидеть тихо» в исполнении Императорской службы безопасности.

— Вам надо посмотреть. Если Кедр жив — вытащить. Если мёртв — найти его электронный носитель. Если ещё найдёте что-то связанное с Orbis — копировать и уходить. Без героизма.

Барсик фыркнул. Листик скрипнул. Базарик опять крикнул что то про «кирдык».

— Мои домашние тоже поняли, что последнее требование невыполнимо, — сказал я.

Но деваться было некуда. Нам всё равно надо было уходить с полуострова. Мы слишком засветились. Перетаскав остатки нашего обширного имущества, на два фургона мы всей толпой выдвинулись к цели.

Через пролив переправились на удивление спокойно. Договорились с паромщиком, который возит к рынку. Сейчас время было «не рыночное», поэтому согласовали всё быстро.

Хорошо, что у нас Листик есть — сказал Пуговица, провожая взглядом каменистый берег полуострова.

— Почему?

— Он джунгли чувствует. Растения с ним разговаривают.

— Они ему что, родственники?

Пуговица пожал плечами:

— Ну ты же с Ваней тоже не совсем одинаковый, однако ж родня.

Аргумент был настолько неожиданный, что я даже не нашёл, чем возразить.

Паромщик увидел Листика, какое-то время рассматривал его, потом ещё раз посмотрел на нашу компанию и надолго замолчал. Позднее флегматично ткнул пальцем в Листика:

— За этого будете платить как за животное или как за пассажира?

Листик показал зубастый бутон.

— Как за ветерана боевых действий, — сказал я. — Со скидкой.

И это он ещё Базарика не видел, который не любил расставаться со своей клеткой у которой даже дверцы не было, но выходил он неохотно. Видимо никак не мог привыкнуть, бедолага, к тому, что зерно и другая еда есть всегда.

Причалили хорошо. Ничего не сломалось, в нас не стреляли, что уже само по себе было приятным сюрпризом. Паромщик отсчитал сдачу, не глядя на монеты — он всё ещё косился на Листика, который деловито ощупывал корнем поручень.

— Вам-то куда? — спросил он. — Тут на полмили вглубь только лианы да гниль. А дальше — вообще не ходят.

— Нам надо во-он туда, — Трофимыч махнул в сторону зелёной стены.

Паромщик хмыкнул.

— Тогда вам лучше к старой колее. Тут раньше узкоколейка была, шахту обслуживали. Рельсы до сих пор лежат — по ним лианы не растут. Секрет простой: шпалы из местного дерева, оно, когда гниёт, такую химию выделяет, что никакая зелень рядом не селится. Дорога — как просека. Заброшенная, но колея целая.

— Далеко?

— Полторы мили вдоль берега по старой плохой дороге на север. Увидите ржавый ангар — там начало. Только дрезины нет, пешком придётся.

До ангара добрались за час. Он действительно оказался ржавым до такой степени, что непонятно было, на чём он вообще держится. Но крыша ещё стояла, а внутри обнаружилась старая эстакада для погрузки — удобное место, чтобы спокойно всё перетасовать перед тем, как сворачивать лагерь.

Я раскрыл складку. Убежище развернулося широко, пахнуло сухим воздухом и немного пылью. Внутри ровными рядами стояло всё наше имущество: дом, баня, синхушня, склад, где было всё: от ящиков с консервами до запасных колёс.

Загоняли фургоны долго. Трофимыч чувствовал себя неважно, что случалось периодически, и руководил процессом лёжа в гамаке, который мы предусмотрительно натянули между двумя погрузочными балками.

— Левее, левее. Теперь правее. Илья, ты чего такой нервный? Это всего лишь два фургона в четырёхмерном пространстве. Элементарная операция.

— Деда, ты сейчас договоришься, — пообещал я, — я тебе буду потом УПК РИ пересказывать в вольной интерпретации.

Базарик, который всю дорогу сидел в клетке с видом оскорблённой невинности, вдруг ожил, высунул голову и прокомментировал:

— Кирдык!

— Заткнись, — хором сказали мы с Пуговицей.

Базарик явно обиделся и повернулся к нам своим ощипанным хвостом.

Листик деловито ощупал корнем воздух вокруг складки и, кажется, остался доволен. По крайней мере, он никого не пытался съесть.

Барсик зашёл в складку последним, обнюхал колёса и чихнул. Коты вообще не очень то любят пространственные аномалии, созданные не ими, но выбирать не приходилось.

Через час мы были готовы.

Я запечатал убежище, поправил лямку рюкзака и оглядел отряд. Трофимыч, кряхтя, выбрался из гамака и опёрся на трость. Ваня проверял крепления аптечки. Пуговица держал кадку с Листиком, а на плече у него сидел Базарик — клетку мы оставили, попугай явно напрашивался на роль штурмана. Барсик тёрся о мои ноги. Тейлор привычно парил под потолком ангара.

— Значит так, — сказал я. — У нас есть колея, есть направление и есть приказ Боцмана «без героизма». Вопросы?

— Есть один, — подал голос Пуговица. — Мы вообще умеем ходить без героизма?

— Нет, — честно сказал я. — Но попробуем. Выдвигаемся.

Узкоколейка ждала нас — две ржавые полосы, уходящие в темноту джунглей. Шпалы действительно пахли чем-то едким, и трава между ними росла хилая, желтоватая. Лианы нависали сверху, но рельсов не касались — замерли в метре, словно отодвинутые невидимой рукой.

Было тихо. Слишком тихо.

— Вот теперь я понимаю, что значит «сидеть тихо» в исполнении Имперской безопасности, — прошептал я. — Это когда вокруг всё сидит тихо. Потому что боится.

Трофимыч хмыкнул:

— Или потому что жрёт.

И мы пошли.

Индо-Китайская зона "Закрытая территория Брахмапутры". Джунгли.

Джунгли встретили нас странной тишиной. Не той, когда ничего не происходит. А той, когда происходит слишком много всего одновременно, просто ты этого не видишь.

Узкоколейка уходила вперёд двумя ржавыми нитями. Шпалы давно почернели от времени, кое-где провалились в землю, но сама насыпь держалась. Именно поэтому мы и выбрали этот путь. Тащить фургоны через настоящий лес было бы самоубийством.

Листик шёл впереди. Точнее, не шёл. Перебирал корешками, словно огромный зелёный паук, и время от времени останавливался.

Тогда вокруг него начинало происходить что-то странное. Лианы чуть заметно отодвигались от рельсов. Колючие ветви прижимались к стволам.

Один раз огромный красный цветок размером с ведро медленно закрылся и сделал вид, что его здесь вообще нет.

— Интересно, что он им говорит? — спросил я.

— Не знаю, — признался Пуговица. — Наверное: «Не трогайте этих странных идиотов. Они мои».

— Удивительно рабочая формулировка.

Листик скрипнул листьями.

— Видишь? — обрадовался Пуговица. — Согласен.

— Или пообещал начать с тебя.

Пуговица задумался.

— Тоже вариант.

Мы двигались уже часа два.

Чем дальше уходили от побережья, тем старше становился лес. Деревья здесь были совсем другими. Не просто большими. А древними.

Некоторые стволы поднимались метров на пятьдесят и терялись где-то в зелёном полумраке. Между ними висели целые мосты из лиан. Иногда казалось, что наверху существует ещё один лес — отдельный мир, который смотрит на нас сверху и не очень радуется гостям.

Барсик всё чаще поглядывал по сторонам. Тейлор кружил под кронами.

А Листик начал нервничать. Сначала мы этого не поняли. Потом он вдруг остановился и замер. Поднял несколько листьев вертикально вверх. И тихо заскрипел.

— Что случилось? — спросил Ваня.

Листик не ответил. Зато ответили джунгли. Где-то далеко впереди послышался тяжёлый глухой удар. Будто упал огромный камень. Потом ещё один Потом всё снова стихло. Мы переглянулись.

— Очень не хочу знать, что это было, — сообщил я.

— А мне наоборот интересно, — признался Трофимыч.

— Поэтому ты учёный, а я ещё и живой.

Листик неожиданно свернул с рельсов и подошёл к склону насыпи. Постоял Потом начал разгребать мох. Через минуту из зелени показался камень. Не валун. Кладка. Правильная. Обработанная. Я присел рядом. Под слоем мха обнаружился угол стены. Старой настолько, что часть блоков буквально срослась с корнями деревьев.

— Руины? — спросил Ваня.

Трофимыч опустился рядом и провёл рукой по камню.

— Да.

— Чьи?

Старик долго молчал.

— Очень хороший вопрос.

Листик снова тихо заскрипел. На этот раз звук был совсем другим. Настороженным. Словно растения вокруг говорили ему что-то неприятное.

Трофимыч медленно поднялся.

— А вот это уже интересно.

— Что именно?

— Листик не ругается.

— И?

— Обычно он ругается постоянно.

Секунду все молчали.

— Деда…

— Что?

— Это был очень плохой аргумент.

— А всё равно настораживает.

Листик резко повернулся и пошёл дальше по узкоколейке. Быстрее прежнего. Словно куда-то спешил.

И почему-то именно тогда у меня впервые появилось ощущение, что агент Кедр пропал здесь совсем не случайно.

Мы шли по последним известным координатам агента Кедра.

— Непроходимые джунгли, значит, — сказал я. — Ага. Просто никто не догадался взять с собой местного переговорщика по понятиям с лианами.

— Я говорил, Листик полезный, — гордо заявил Пуговица.

— Ты говорил, что он обиженный. Полезность появилась в процессе перевоспитания.

Листик впереди нас деловито шуршал корешками по шпалам. Лианы перед ним расходились, колючие ветви втягивали шипы, а один хищный цветок, уже раскрывший пасть на уровне моей головы, увидел Листика и поспешно сделал вид, что он вообще папоротник.

— Вот, — сказал Пуговица. — Уважение.

— Это не уважение, — буркнул Трофимыч. — Это пищевая дипломатия.

Базарик, сидевший у Сёмы на плече, вдруг вытянул шею и гаркнул:

— Пофеоз Базарик! Кирдык чел!

— Спасибо, штабной аналитик, — сказал я. — Очень своевременный прогноз.

Через два часа мы нашли первую странность: старый каменный выступ, почти полностью скрытый мхом. Трофимыч провёл ладонью по стене и нахмурился.

— Это не природное.

Ваня включил магическое зрение и тихо присвистнул:

— Внизу пустота. Большая.

Листик вдруг засуетился, полез под переплетение корней и выдернул оттуда ржавую металлическую табличку. На ней едва читалось:

«ГЕОЛОГОРАЗВЕДОЧНАЯ ШТОЛЬНЯ № 4. ДОСТУП ЗАКРЫТ».

— Ну конечно, — сказал я. — В непроходимых джунглях случайно стоит вход в старую штольню. Совершенно обычная экскурсионная прогулка.

Вход нашли за каменным обвалом. Часть плит кто-то недавно сдвигал. Внутрь уходил тёмный наклонный тоннель. Стены мерцали зеленовато-серебристыми прожилками.

— Мифрил, — тихо сказал Трофимыч. — И, судя по всему, его тут немало.

— А по официальной версии он почти весь истощён, — напомнил я.

— По официальной версии ты государственный изменник, работающий на турецкую разведку, — сказал старик. — Верить официальным версиям на Тартаре вредно для здоровья.

Штольня быстро перестала быть человеческой. Сначала шли нормальные подпорки, рельсы, старые кабели, обломки буровых головок. Потом тоннель расширился, стены стали гладкими, будто их не рубили, а выращивали. На камне проступали странные узоры. Не буквы. Скорее линии потоков.

Ваня остановился. Глаза заволокла пелена.

— Это точно драконье, — прошептал он.

Барсик выгнул спину, но не шипел. Листик прижался к Пуговице и свернул часть листьев. Даже Базарик замолчал и втянул голову в плечи, что для него было почти подвигом.

Дальше сеть тоннелей расползалась в стороны, как корни под землёй. В некоторых местах проходы были обрушены взрывами. Причём не древними: края свежие, с копотью, с осколками промышленной взрывчатки.

— Кто-то пытался закрыть часть ходов, — сказал Трофимыч. — Или наоборот — вскрыть.

— И, судя по следам, не очень аккуратно, — добавил я.

Голоса мы услышали ещё через полчаса.

— Шевелись, дед! — орал кто-то впереди. — Скажешь, где жила идёт, получишь воду!

Ответа не было. Только кашель. Мы переглянулись.

— Кедр? — одними губами спросил я.

Трофимыч неопределённо пожал плечом:

— Возможно.

Банда устроилась в старой камере выработки. Десятка полтора человек. Синхи, ящики, буровой агрегат, два старых магофонаря, клетка у стены. В клетке сидел мужчина лет сорока пяти, избитый, с разбитой губой и руками, стянутыми за спиной. На плече у него темнело пятно крови. По описанию — Кедр.

Рядом валялись образцы руды. И ящики с маркировкой Orbis Extract, грубо замазанной краской, практически ничего не скрывшей.

— Судя по всему, они пробуют восстановить выработку, — прошептал Трофимыч. — Местные бандиты. Но кто-то дал им карты и оборудование.

— И клетку, — мрачно сказал Ваня.

— План? — спросил Пуговица.

— План простой, — сказал я. — Сначала создаём юридически значимый и планово-регулируемый хаос.

Барсик исчез первым.

Через секунду у дальнего ящика кто-то завопил так, будто ему разъяснили налоговое законодательство когтями по внутренней стороне бедра. Все повернулись туда.

Ваня выстрелил из рогатки. Металлический шарик сухо щёлкнул по каске ближайшего стрелка. Тот рухнул без звука.

Трофимыч поднял руку, и по полу поползла тусклая серая вязь. Воздух стал густым. Пыль зависла в нём хлопьями. Двое бандитов, рванувших к клетке, вдруг замедлились, будто побежали через мёд.

— Аккуратно, деда, — прошипел я. — Ты у нас официально больной консультант, а не осадная артиллерия.

— Я хоть и частично лежачий, но ещё не покойник, — огрызнулся Трофимыч.

Пуговица метнулся в сторону, ухватил Базарика обеими руками и зачем-то подкинул его вверх.

— Сёма! — ужаснулся я.

Но попугай распахнул крылья, пролетел над камерой, как ощипанный боевой дирижабль, и заорал:

— Кирдык! Кирдык чел! Базар хороший! Пофеоз! Пофеоз!

Бандиты рефлекторно задрали головы.

Этого хватило. Листик вцепился корнями в пол, вытянул две длинные плети и хлестнул сразу по ногам троих. Одного сбил с ног. Второго обмотал по пояс. Третьего подтянул к себе и начал подозрительно ощупывать бутоном.

— Не жрать! — заорал Пуговица. — Потравишься ещё! Выплюнь каку!

Листик возмущённо зашуршал, но выплюнул бандита в сторону, прямо головой о каменную стену.

А я, как последний выдающийся идиот, забыл, что я маг. Ну вот совсем. Стоило только рассмотреть в каком тяжелом состоянии узник бандитов.

Вместо того чтобы спокойно встать, оценить расстояние, ударить огнём, поставить щит и вообще вести себя как человек с даром, я рванул вперёд с револьвером в одной руке и ножом в другой.

Первый бандит выскочил из-за бурового агрегата с коротким копьём. Я ушёл вбок, пропустил наконечник мимо рёбер, ударил его рукоятью револьвера в висок и добавил коленом в живот. Он согнулся. Я дёрнул его на себя и швырнул под ноги второму.

Второй оказался быстрее. Нож сверкнул у лица. Я почувствовал, как лезвие чиркнуло по щеке. Горячо и обидно!

Я подсёк его, но он успел ухватить меня за куртку, и мы вместе врезались в ящики. Что-то хрустнуло. Над ухом просвистел арбалетный болт и вонзился в доску так близко, что мне захотелось написать жалобу в небесную канцелярию.

Барсик вылетел из темноты серой молнией. Прыгнул стрелку на грудь, ударил лапами, и человек с арбалетом упал, захлёбываясь матом, страхом и собственной кровью.

— Мрррвааа Фрннннааааа! — высказался Барсик.

— Ты молодец! — выдохнул я, пытаясь встать.

Тут меня приложили по спине чем-то тяжёлым. И всё.

Вот именно в этот момент мозг наконец-то озарило, что я не только студент-юрист с навыками самбо, но ещё и маг. Очень злой маг.

Я поднялся медленно. Передо мной стоял здоровенный бандит с ломом. За его спиной ещё трое пытались обойти Ваню, который держал щит и одновременно отстреливался из рогатки.

— Илья! — крикнул Ваня. — Слева!

Я не стал поворачиваться. Просто ударил. Огонь сорвался с руки не шаром и не копьём. Широкой хлёсткой дугой, как раскалённый бич. Он прошёл передо мной, слизнул край лома, вспыхнул на рукаве здоровяка и ударил в пол у ног тех троих.

Камень хлопнул паром. Бандиты заорали и отскочили.

— Вот! — крикнул Ваня. — Так сразу надо было!

— Я вспомнил! — крикнул я в ответ.

— Поздно вспомнил!

— Зато эффектно!

Один из бандитов оказался магом. Слабым, но вредным. Он метнул в Ваню серый жгут. Жгут ударил в щит, продавил его и расползся по краям, как грязная паутина. Ваня зашипел сквозь зубы.

Тогда Трофимыч, ругаясь себе под нос, ткнул тростью в землю. По полу прокатилась волна. Серый жгут дрогнул и рассыпался пеплом.

— Не трогай ребёнка, сволочь, — сказал старик очень тихо.

Мне даже не захотелось шутить. Маг-бандит повернулся к нему, но зря. Потому что сверху на него спикировал Базарик.

— Кирдык сволч! — радостно сообщил попугай, впитавший новое слово, и вцепился тому в волосы.

Маг завопил, замахал руками, потерял концентрацию и получил от Вани огненным шариком под ноги. Не смертельно. Зато убедительно.

Он подпрыгнул, упал на спину, а Листик тут же аккуратно приложил его плетью по затылку.

— Вот теперь можно сказать, что ботаника победила магию, — сказал я, переводя дыхание.

Оставшиеся бандиты попытались сдаться одновременно, но получилось у них плохо, потому что Барсик считал, что капитуляция без предварительного укуса юридически ничтожна.

Через несколько минут всё закончилось.

Кто-то лежал. Кто-то стонал. Кто-то был связан корнями Листика и смотрел на него с религиозным ужасом. Базарик важно расхаживал по ящику Orbis Extract и повторял:

— Базар хороший! Кирдык чел! Сволч кирдык!

— Термины несколько не правовые, но по результатам боя формулировка принята, — сказал я.

Кедра вытащили из клетки. Замок пришлось ломать. Агент был жив, но держался на упрямстве, боли и, вероятно, служебной дисциплине.

— Позывной? — спросил Трофимыч.

— Кедр, — прохрипел тот. — А вы?

— Белобородько. Позывной Гэндальф.

Кедр попытался сфокусироваться.

— Вы же пропали.

— Уже нашёлся. Меня восстановили. Даже деньги выплатили.

— Поздравляю, — сказал агент и потерял сознание.

— Культурный человек, — заметил я. — Даже в обморок упал после поздравления.

Всё это я проговаривал кидаясь с Ваней к нему. Начал аккуратно вливать в Кедра зелье укрепления организма и регенерации, пока Ваня сканировал его внутренние органы.

— Перелом ключицы, множественные ушибы, несколько открытых ран, кровопотеря, — быстро сказал Ваня. — Помоги положить его на что-то плоское. Будем штопать. Мне Пуговица поможет.

— Я? — испуганно спросил Сёма.

— Ты, — твёрдо сказал Ваня. — Держишь свет, воду и не паникуешь.

— Я не паникую.

Базарик с плеча Сёмы радостно подтвердил:

— Паник! Паник! Кирдык!

— Совести у тебя нет, Базарик, не паникую я, не паникую, — вздохнул Пуговица.

— Илья, надо осмотреться, — Трофимыч скользил взглядом по камере.

Мы с Трофимовичем обыскали ближайшие помещения. Документы нашли в металлическом сейфе у бурового агрегата. Старые папки Orbis Extract.

Не полевые записки. Не местная антихудожественная самодеятельность. А полная развёрнутая программа захвата планеты: «Этап первый: дискредитация запасов мифрила»; «Этап второй: закрытие научных программ»; «Этап третий: лоббирование пенитенциарного статуса»; «Этап четвёртый: международная фрагментация управления»; «Этап пятый: контроль логистики, администрации и судебного потока осуждённых»; «Этап шестой: биомагические активы и драконья линия»; «Финальная цель: фактическое внешнее владение Тартаром при формальном сохранении протектората Российской Империи, затем принудительная смена власти в Российской Империи и передача планеты в собственность корпорации за заслуги или по минимальной стоимости».

Я читал и чувствовал, как внутри становится холодно.

— Они не просто пользовались бардаком, — сказал я. — Они его спроектировали.

Трофимыч закрыл папку:

— Это надо Боцману. Срочно.

Остальную часть шахты пришлось отложить. И это было почти физически больно: впереди уходили вниз драконьи тоннели, мерцали стены, где-то глубже жила древняя сеть, а мы стояли у входа в доказательство, от которого могла затрещать вся схема Orbis Extract.

Но Кедр хрипел, его рана начала темнеть, а Ваня тихо сказал:

— Ему нужен доктор. Быстро.

Боцман ответил через кристалл почти сразу.

— Держитесь на месте. Присылаю большую грузовую капсулу эвакуации. Пол часа до сброса. Маяк ставьте открыто.

— Капсулу? Большую? Грузовую? — переспросил я. — С неба?

— Нет, из вежливости пешком пришлю, — рявкнул Боцман. — С неба, Илья. Не стойте под ней. Это приличного размера бронированная грузовая воздушная яхта.

Мы вытащили Кедра к старому входу. Ваня держал ему источник. Трофимыч прижимал повязку. Пуговица лихорадочно собирал трофеи и трофейные документы в мешок. Документы собирал все подряд, было не до сортировки. Базарик сидел сверху на мешке и орал на каждого связанного бандита, который шевелился. Барсик сторожил пленных так, что те даже дышали по разрешению. Листик обиженно тащил за ногу связанного бандита, явно считая его законной добычей.

— Не есть, — устало сказал я.

Листик выпустил ногу и демонстративно отвернулся.

В небе сверкнула точка. Потом раздался глухой хлопок, и между деревьями, ломая ветки и поднимая пар, опустилась большая грузовая эвакуационная капсула с имперской маркировкой.

— Вот теперь, — сказал я, глядя на неё, — я начинаю верить, что дело действительно дошло до серьёзных людей.

Барсик мявкнул.

— Да, — согласился я. — И это означает, что неприятности тоже станут серьёзнее.

Базарик встрепенулся и очень вовремя добавил:

— Сволч кирдык! Паник! Паник! Пофеоз кирдык!