Выжившие хотят спать

Глава 1

ВЫЖИВШИЕ ХОТЯТ СПАТЬ

В сумрачном подземелье с пеньками догоревших свечей десятки людей лежат вповалку. Некоторые мертвы. Большинство спит, но сон глубок – от него до смерти ближе, чем до пробуждения. Два тусклых, слабеющих фонаря освещают теплую одежду темных тонов. Тихое дыхание. Стоны. Бормотание. Эти звуки бессильны против тишины кладбища.

Один из спящих вскрикивает во сне, дергается. Переворачивается на другой бок. Его вскинутая правая рука по инерции опускается на лицо соседа. Хлесткий звук удара. Сосед дергается.

И открывает глаза – просыпается. Из носа медленно течет кровь. Он садится, оглядывается, в глазах – страх и недоумение. Он замечает у себя кровь, но это не действует с такой силой, как вид неподвижных тел и отсутствие хотя бы одного неспящего. Что-то – он сам не знает, что – вынуждает его трясти лежащую рядом молодую женщину, затем ближайших соседей. Всех подряд. Женщина просыпается медленно, не сразу понимает, где она. За ней просыпается еще несколько человек.

Некоторые не просыпаются, несмотря на тряску. Он задерживает на их телах руку. Так и есть – холодная, окоченевшая плоть. Умерли? Во сне? От чего? Он не говорит ни слова другим, как будто звук голоса станет катализатором нового несчастья, он просто показывает проснувшимся на тех, кто уснул навеки, и они понимают его без слов.

Непродолжительная заминка заканчивается суетой: небольшая группка будит остальных – вырывает из когтей смерти как можно большее количество народу. Большинство просыпается с трудом. Есть те, кто уже не проснется.

Плач детей. Матери укачивают их, успокаивают, и это тоже происходит без слов. Выжившие смотрят друг другу в глаза. Что-то говорить – тратить энергию, им это известно, а сколько им еще терпеть, этого не знает никто. Они смотрят друг другу в глаза, и это похоже на чтение мелкого шрифта: нужно напрягаться, хочется отвернуться, не читать до конца. Но читать приходится, и смысл становится понятен.

Каждый из них понимает: им нужно как можно больше спать, это – основа надежды на выживание, но с этого момента кто-то обязательно должен бодрствовать. Не спать.

Иначе никто никогда не проснется.

1. ЗНАК

Он смотрел, как она вздрагивает во сне, и внутри у него все обжигала тоска.

Прежний мир больше не существовал, остался лишь его призрак, враждебный, дурно пахнущий. Как и остальные выжившие, они превратились в перекати-поле, и впереди их ждала постоянная, изматывающая игра в прятки со смертью. Вопрос был лишь в том, насколько у них хватит сил?

Иван погладил спящую Еву по лицу, поднялся с колен, выглянул из окна. Место, где они остановились, настолько удобное, что он неосознанно ждал неприятностей. Продуктовый магазин, полный консервов, который до сих пор никто не разорил, казался крошечным раем. Но разве рай находится посреди ада? Что-то Иван упустил, и они скоро уйдут отсюда. Даже ночевать не останутся.

Из окна просматривался перекресток и противоположная сторона улицы. Ряд полуразрушенных катаклизмами, временем и выжившими людьми зданий. Тихо. Даже крыс не слышно. Странно, что в здании нет помета этих тварей. До сих пор не добрались? Разве есть такие места?

Ивану померещилось движение на улице, он прижался щекой к стеклу.

По улице кто-то двигался. «Шатун»! На последней стадии, едва переставляющий ноги, он брел, спотыкаясь, вскидывал голову, но сомнений не возникало – обречен. Еще немного, и он заснет на ходу. Заснет, чтобы уже никогда не проснуться.

Во сне застонала Ева. Иван покосился на нее, затем проводил взглядом шатуна.

Через несколько минут появился еще один. На этот раз женщина средних лет, одета тепло, несмотря на летнюю погоду. Похоже, она борется давно. Снова застонала Ева. Такое чувство, что шатуны мешают ее сну.

Иван отвернулся, посмотрел на Еву. Захотелось прижаться к ней, ласкать, благодарить и снова благодарить за то, что она есть. Господь, если это Он наслал Великую Катастрофу, наконец-то, отыскал средство, чтобы мужчина и женщина ценили друг друга, чтобы необходимость друг в друге была замешана на физической смерти. В нынешние времена человек не мог выжить один. Сейчас, чтобы проснуться, его нужно будить. Только вмешательство извне вытаскивало его из состояния, которое плавно переходило в смерть. Сон – брат смерти? Чье это изречение? Китайское? Теперь, если хочешь жить, спать можно только по очереди. Если есть с кем. В противном случае не поможет ни воля, ни хитроумные приспособления. Только человек мог сейчас разбудить человека, не шумовое устройство, падающий тяжелый предмет, льющаяся на голову вода. Можно подумать, что лишь телесный контакт с другим живым существом способен извлечь сознание спящего на поверхность.

Мимо магазина проковылял очередной шатун – молодой мужчина. Многовато их в одном месте. Ивану это не понравилось, желание убраться из магазина окрепло. На последнем издыхании шатуны становятся агрессивными, и, если их много, это может быть по-настоящему опасным. Перед кончиной у них обостряются все чувства.

Иван хотел выйти, убедиться, что шатуны скрылись из вида, сонливость вынудила его переменить решение. Лучше не рисковать. Он разбудил Еву. Иван тормошил ее несколько минут – она мало поспала, сон отпускал ее неохотно.

Он передал ей старые, до сих пор идущие часы, постучал по циферблату.

– Мне нужно поспать. Один час. Слышишь, Ева?

– Час?

– Да. Мы уйдем отсюда. На ночь здесь лучше не оставаться.

Она хотела что-то спросить, но промолчала.

– Разбудишь меня через час. Ни минуты больше.

Она коснулась губами его щеки.

– Спи, не волнуйся. Мог и не говорить ничего. Ты все время твердишь: ни минуты больше.

Она гладила его руку, дрема подхватила его сознание.

Откуда у них эта потребность во сне?

Сосед Ивана, работник какого-то НИИ, который находился в той же группе, где Иван и Ева пережили Великий Холод, высказал предположение, что именно из-за длительного бездействия, ожидания и стресса у человека в организме произошли определенные изменения. Сколько длился Великий Холод, точно не знал никто. Не было ни весны, ни лета, одна бесконечная зима. Даже ночь не сменялась днем. Был лишь один способ бороться с этим – как можно больше спать.

Засыпая, Иван вздрагивал. Он снова переживал тот момент, когда однажды проснулся от сильного подземного толчка. Ева – она уже не спала – смотрела на него расширенными глазами и не могла говорить. Казалось, где-то глубоко под землей взорвали самую гигантскую бомбу во Вселенной. Многоквартирный дом, куда они с Евой недавно переехали, не развалился на части. Это выглядело противоестественно, что соседние дома стоят невредимые. Что-то тряхнуло землю, но разрушений не было. Это оказалось только начало.

Великий Холод пришел, когда первоначальная паника сходила на нет. Дальше небольшого шока и кое-где локальных беспорядков дело не пошло. Холод ударил внезапно, и все-таки какие-то часы – пока температуры не стали зашкаливать ниже всех мыслимых пределов – у людей были. Другой вопрос, что мало кто понимал, куда бежать, какое убежище надежней и как быстро его надо достичь, чтобы не оказаться отрезанным от последнего призрачного шанса.

Ивану и Еве повезло лишь потому, что они пошли на поводу у своих соседей. Те бежали к ближайшей станции метро, паника заразила Ивана и Еву. Так они оказались в числе спасенных, но кто знает, не лучше ли было умереть еще тогда?

Почему-то Ивану вспоминался и снился именно подземный толчок, бегство к метро при первом морозе посреди лета. Это был предел, разделивший Прежнюю Жизнь и теперешнее существование. То, что происходило в метро, превратилось во что-то смутное и неправдоподобное. Казалось, Иван слышал эту история с чьих-то слов, историю неинтересную и потому плохо запомнившуюся. Сплошное ожидание и нервная, изматывающая дележка принесенных извне продуктов. К счастью, группа, где оказались Иван и Ева, избежала кровавых разборок. Стычки, мелкие, без серьезных последствий, случались всего пару раз. Затем возникла еще одна проблема: они все чуть не умерли во сне. Каждый хотел спать, и они спали, спали, спали – так было легче, меньше хотелось есть, пить, меньше оставалось времени на раздумья и терзания. Вскоре они заснули все. Если бы не случайность – разбитый спящим соседом нос, Иван не проснулся бы и не разбудил остальных. Дальше появилась еще одна причина для споров: дежурить одному или нескольким? Каждый хотел урвать себе лишние минуты сна, но как разделить дежурства поровну и проконтролировать, что все честно?

Когда появилась весть, что Холод ушел, и люди поднялись на поверхность, Иван и Ева прибились к новой группе. Ими двигала тщетная надежда, что где-то будет лучше, чем раньше. Вся их прежняя жизнь проходила под знаком принадлежности к какой-то группе, не так ли? Избавиться от этого оказалось непросто.

На поверхности были такие же растерянные люди, они наблюдали множество оттаивающих трупов и замерший технический мир. Без человеческого фактора все превратилось бы в ненужный хлам даже без последствий от низких температур. В новых условиях группы напоминали скорее стаи, беспредел явил себя быстро. Иван и Ева отбились от своей группы, едва не став жертвами. Окружающая действительность лишь подтверждала, что отныне по доброй воле люди не создадут сообществ, они разобьются на пары или мелкие группы. Сколько это продлится, неизвестно, но теперь никто и не планировал на годы или месяцы вперед.

Иван и Ева были вместе изначально. Молодожены, общие интересы, на мир смотрят одинаково, психологическая и сексуальная совместимость. Но любой из этих факторов давно превратился в набор слов, важным было лишь осознание факта, что поодиночке их ждет смерть. Все остальное – интересы и взгляды – превратились в вещи, что остались в брошенной квартире. Они бы не помешали, но их нет, и лучше не терзаться, забыть о них навсегда.

Иван медлил, не желая оставить Еву одну даже ненадолго.

Он выглядела такой беззащитной. Бодрствующая она казалась девчонкой, которую легко обидеть. Худая, голенастая, небольшая грудь, удлиненный, неправильной формы подбородок, большие глаза. Волосы грязные – только ради этого надо устроить ей ванну в ближайшее время. Ее никак не назовешь шикарной, но для Ивана она была родная – это перевешивало многое другое. Кроме того, понятие женской красоты теперь стало иным.

Иван оглядел себя. Застиранные джинсы, старая клетчатая рубашка, доживающие свой век ботинки. Лица своего он не видел давно, но, судя по всему, последний год внешности его не улучшил. Чтобы меньше возиться с гигиеной, Ева брила ему волосы на голове и вполне серьезно планировала делать то же с собой. Пока Иван ее отговаривал, но с каждым разом все с большим трудом.

Он подходил к двери, когда Ева повернулась во сне, легла на спину, раскинув руки. Иван замер, вернулся, присел на корточки. Он потрогал ее живот. Живот казался еще более выпуклым, чем раньше. Его уже можно рассмотреть под одеждой.

И как Иван не заметил этого до признания Евы?

Пять недель назад Ева впервые сказала, что вроде бы беременна. Вроде бы! Иван лишь усмехнулся. Во время Великого Холода пронесся слух, что дети больше не рождаются. Это казалось естественным – какие дети в такое время? Время шло, женщины не беременели. Маленьких детей уже не осталось. Выжившие выросли. И это не выглядело странным и зловещим катаклизмом. На кого рожать новое поколение? Кто стал бы родителем в здравом уме?

Когда спустя неделю Ева подтвердила собственный диагноз, признавшись, что месячных нет более трех месяцев, но она сама долго не верила в истинную причину, Иван не знал, радоваться ему или горевать. Он решил не заглядывать так далеко, постарался об этом забыть.

Напоминанием стал живот Евы, не ее слова. Иван погладил ее живот, нехотя поднялся, вышел из здания. Он вытянул из-за пояса топор, перехватил поудобней. Далеко он не пойдет. Надо убедиться, что в нужном направлении тихо, безлюдно. Из города лучше уйти на рассвете. Если ночь застанет в пути к другому населенному пункту, есть риск стать жертвой собак. Крысы так не хозяйничали в городах, как собаки, сбившиеся в стаи, на дорогах. Неужто раньше это были друзья человека? Сейчас они превратились в самодостаточную массу. Они размножались, чтобы пожирать самих себя. Если рядом не было иных существ. Именно из-за собак, не только из-за крыс, люди не могли оставаться на одном месте подолгу.

Вечером из города выходить нельзя. Надо найти новое пристанище. Менее приметное и простенькое, но пристанище. Можно устроить там склад консервов. На всякий случай. Они с Евой уже возвращались туда, откуда, казалось, уходили навсегда. Все, что нашлось в магазине, с собой не унесешь, и смысл оставить тайник с припасами есть.

Насколько все было бы проще, будь у них возможность осесть на одном месте! Не надо постоянно куда-то идти, можно сделать запасы продуктов и необходимых вещей, многие из которых не возьмешь с собой в путь. Но это нереально. Сидеть на одном месте – еще опасней, чем куда-то идти. Собачьи стаи все чаще появляются в городах. Если они учуют человека даже в большом многоквартирном доме, можно не сомневаться – кольцо оцепления обеспечено. Не помогут ни разные выходы, ни этажи. Но даже не будь собак, не дадут жить крысы. Сначала появится одна, затем с десяток, а после, если человек по-прежнему будет находиться в этом месте, они полезут сотнями, обнаглев, не обращая внимания, что кто-то убивает их сородичей. Всех не убьешь, и каждая гадина рассчитывает на собственную удачу. Своих тоже можно жрать, если не перепадет с человеческого стола.

Иван шел медленно, часто останавливался, оглядываясь, прислушиваясь к тишине. Заходящее солнце грело ему спину. Он ориентировался, что они выйдут из города в восточном направлении. Значения это не имело, но всегда приятно начинать переход, когда солнце светит в лицо. Они постепенно шли из родных мест в юго-восточном направлении: день начинается с того, что идешь навстречу солнцу, оно незаметно смещается, человек вместе с ним смещается в южную сторону. Ева однажды заметила, что ощущает эту странную потребность – как можно чаще подставлять лицо солнцу, если день не пасмурный.

Подумав о Еве, Иван улыбнулся. Человек в силах привыкнуть к чему угодно. Вот и Иван привык. Сколько было раньше терзаний по мелочам в Прежней Жизни? Сейчас все страхи и тревоги направлены на то, чтобы выжить, чтобы Ева была сыта, достаточно поспала, чтобы ее не жгла та же тоска, что иногда не дает покоя Ивану. Страхи и тревоги растворяются в этой беготне наперегонки со смертью. Временами Ивану казалось, что все не так плохо, а то, что всегда может быть хуже, эту истину он не забывал. Когда ему довелось видеть, как падает в забытьи шатун, чтобы вскоре умереть, Иван понял, что не имеет права жаловаться ни на что.

На широком перекрестке Иван задержался. Дальше он идти не собирался – помнил, что Ева спит и беззащитна. Пристанище нужно искать до этого перекрестка, чтобы недалеко носить консервы. Его внимание привлекло трехэтажное кирпичное здание. Похоже на супермаркет в Прежней Жизни. Облезлое, с дырявой крышей, но выглядит крепким, кое-где в окнах даже уцелели стекла! Там наверняка есть несколько выходов и масса мелких подсобных помещений. Можно оборудовать тайник, устроиться самим. Возможно, они с Евой уйдут не завтра, через день-два. Надо отдохнуть, пока есть возможность, никогда не знаешь, что ждет впереди. Собачьих следов нигде не видно, нет признаков присутствия банд, которые ищут рабов. В этом городе вообще минимум признаков того, в какую помойную яму превратился мир.

До возвращения нужно заглянуть в супермаркет. Иван повернулся, что-то на асфальте впереди привлекло его внимание. Он приблизился. Это был какой-то знак и надпись мелом, разобрать мешали многочисленные трещины на асфальте. Иван пригнулся.

Жирная неровная стрелка указывала в восточном направлении.

Рядом была надпись корявыми буквами: «ИДИ ЧТОБЫ ВЫЖИТЬ».

Глава 2

2. НЕОБРАТИМОСТЬ

Грэг оскалился. Он наблюдал за этой парочкой с утра, но они никак не могли определиться с временным пристанищем. Они бродили по городу, время шло, и Грэг чувствовал, что сонливость стучится к нему все настойчивей.

Он напал бы на них давно, его не пугал крупный мужчина, но Грэг понимал: реакция женщины, на глазах которой погиб ее партнер, непредсказуема. Куда проще добиться ее союза, действуя по первоначальному плану. Для этого Грэгу нужно дождаться, когда женщина уснет.

Он выругался – у него слабели ноги. Все сложнее следить, используя частые короткие перебежки. Грэг знал, что в городе находится стая собак – видел собачий кал. Твари, раз уж они заявились в город, наверняка бродят, прочесывая квартал за кварталом. Остается надежда, что их задержит кто-то другой, прежде чем они наткнутся на эту парочку, которая была для Грэга последним шансом.

Парочка остановилась перед двухэтажным зданием с зияющей пастью пустого дверного проема. В Прежней Жизни это мог быть жилой дом, почта или какой-нибудь развлекательный центр. Мужчина заглянул внутрь, женщина осталась снаружи. Она оглядывалась, но Грэг был спокоен – успел занять хорошую позицию в кустарнике, наискосок от потенциального прибежища парочки. Наконец-то! В предвкушении спасения Грэг посмотрел на эту женщину, как мужчина. До этого он даже не думал об этом.

Темная, чуть крупновата, красивая фигура. И лицо привлекательное.

Его глаза закрылись, и Грэг вскочил, рискуя обнаружить себя, ущипнул бедро, сдавил сосок на груди. Его качнуло. Время для него истекало.

Партнер брюнетки вышел, они о чем-то поговорили и… двинулись дальше. Проклятье! Грэг едва не заорал на них. Они шли, разглядывая здания, мужчина постоянно оглядывался, и Грэг не рискнул покидать укрытие. Днем он уже терял их из вида, но он был не такой сонный, силенок было побольше. Тогда он их быстро нашел.

Ему захотелось позвать их, попытать счастья стать третьим. Он с трудом удержался. Нет! Они его не примут. Он практически шатун, таких все опасаются. И зачем он им? Кто знает, что у него на уме? Вдруг он подослан бандой? Нет, они не рискнут, и Грэг упустит свой последний призрачный шанс. Скоро он перестанет соображать, и все будет кончено. Надежда таяла, но все-таки была.

Грэг собирался выскочить из кустарника, перебежать улицу, когда парочка остановилась, о чем-то посовещалась. Грэг пригнулся. Он щипал себя, щипал, ему хотелось кричать от боли.

Парочка вернулась назад, остановилась у двухэтажного здания. Оба рассматривали дом и не говорили ни слова. Грэг почувствовал ликование. Скоро, очень скоро кто-то из них заснет и, скорее всего, это будет женщина. Если повезет не на все сто, заснет мужчина, и брюнетка останется рядом, он убьет ее. Жаль, но выбора нет. Главное – жизнь, секс – лишь дополнение. Без которого можно обойтись.

Грэг уже существовал в паре с мужчиной. Аркадию было лет под пятьдесят, он страдал одышкой, и у Грэга было много возни и споров с партнером, но Грэг засыпал, будучи уверенным, что проснется. После вечно потеющего и быстро устающего Аркадия партнер брюнетки – вполне приемлемый вариант. Грэг смотрел на застывшую парочку, и перед глазами было красное, в слезах лицо Аркадия. Этот кретин умудрился сломать ногу на ровном месте, кость торчала наружу, за ним тянулся кровавый след, сам Аркадий причитал, умоляя Грэга помочь ему. Что можно было сделать? Сколько прошло бы недель, прежде чем Аркадий смог бы ходить? В его состоянии спать нужно было еще дольше, и однажды – Грэг был в этом уверен – Аркадий заснул бы до того, как разбудить Грэга.

И Грэг оставил его. Аркадий вопил, умолял, угрожал, но в реальности Грэг был в такой же безвыходной ситуации. Ему просто повезло, что он наткнулся на брюнетку с партнером. Да, сначала ему повезло, что Аркадий вообще вернулся – дополз до Грэга, вырвал его из сна-смерти. Он мог потерять сознание от болевого шока или ослабнуть, и Грэг бы спал, не зная, что больше не проснется. И на том спасибо.

Парочка почему-то медлила, Грэгом вновь овладела паника. Какого черта? Сколько можно выбирать? Его уже трясло, тело требовало сна, и Грэг понял, что ясным сознание останется не дольше получаса.

Партнер брюнетки осмотрел улицу, обнял женщину за талию, потянул к дверному проему. Они вошли внутрь.

Грэг тяжело дышал и боялся пошевелиться, как если бы это было плохой приметой и могло вспугнуть парочку. Чтобы глаза не закрывались, он до крови кусал язык. Пока боль отгоняла сон. Но страх нет – каждую секунду Грэгу мерещилось, что из дверного проема выходят две фигуры.

Минуты, медленно умирая, вонзались в тело порциями снотворного. Грэг не выдержал – теперь сон могло побороть только движение – и вышел из укрытия, опираясь на палку, побрел через дорогу к зданию.

Хуже всего, если мужчина брюнетки решил сидеть внутри, никуда не выходить, да еще следить за улицей.

Грэг приблизился к углу здания, когда из дверного проема появился мужчина. Грэг замер. Он хотел податься вправо, чтобы его скрыл угол, но опоздал – мужчина его заметил. Они стояли, смотрели друг другу в глаза, их разделяло шагов десять, никто не шевелился. Противник вдруг показался Грэгу шире, выше, гораздо мощнее, чем на расстоянии. Даже не будь Грэг измотан, вопрос, одолеет ли он мужчину, был спорным. Противник напрягся, готовый отступить под защиту здания, внезапное нападение невозможно.

Грэг, пошатнувшись, повалился на землю. Это вышло само собой, здесь было и отчаяние, изможденность, и надежда, что его состояние вызовет сострадание и, глядишь, его просто возьмут третьим, и, конечно, мысль, что это единственный способ заманить противника в ловушку. Грэг дернулся пару раз, застонал, что-то невнятно причитая, затих. Палку из правой руки он не выпустил.

Он лежал, понимая, что с закрытыми глазами, не шевелясь, он выдержит минуту-две. Невероятным усилием воли он подавил желание повернуть голову и посмотреть, что делает партнер брюнетки.

Легкий шорох шагов. Мужчина приближался, медленно, осторожно, но усилия Грэга дали результат. Теперь он для противника неопасен, он в отключке, это даже не шатун, от которого не знаешь, чего ждать. Теперь, когда Грэг не отличается от трупа, если принять его одиночество, он – законная добыча бодрствующих. Кто знает, что у него в карманах? Пройти мимо и не проверить может лишь глупец.

Партнер брюнетки глупцом не был. Он подошел к Грэгу, потрогал его плечо носком ботинка. Пнул сильнее, склонился.

– Эй!

Голос был каким-то странным, невнятным. Грэг понял, что засыпает. Не осталось времени, чтобы чуть-чуть выждать и действовать наверняка.

С криком Грэг ударил противника палкой по голове. Вскинулся и снова ударил, на этот раз сильнее. Шокированный, противник застонал, хватаясь за голову. Грэг, не останавливаясь, нанес пять ударов, пока мужчина не повалился на землю. Грэг бил еще трижды, вкладывая всю силу.

Мужчина затих, глаза смотрели куда-то в сторону, вокруг головы темно-бордовым нимбом растекалась кровь. Грэг, пошатываясь, всмотрелся в его лицо, попятился. Захотелось прилечь на минуту, нет, на пару секунд, потребность была ужасающей, Грэг даже опустился на корточки, разглядывая землю. С усилием он поднялся. Ему показалось, что он все равно не дойдет, но если и так, нужно еще разбудить брюнетку, сказать ей пару слов, обязательно что-то сказать, иначе она поймет, что он прикончил ее партнера.

Грэг сжал зубы, глядя на дверной проем здания, двинулся вперед, почти не шатаясь.

Грэг тряс брюнетку, глаза его закрывались, некоторые слова получались невнятными. Она просыпалась медленно. Неудивительно – спала она недолго.

Она открыла глаза, несколько секунд смотрела на него, не узнавая.

– Виктор?

Грэг убрал с ее плеча руку, отступил на шаг. Сейчас главное, чтобы в его движениях не было агрессии.

– Мне надо… поспать…

Брюнетка увидела, что это не Виктор. Она вскочила, ее вопль прозвучал, как удар. Грэг, пошатнувшись, отошел еще на пару шагов. Брюнетка метнулась к выходу, но неуклюже, оступилась, с трудом удержала равновесие.

– Виктор!

Грэг сел на пол, стоять было свыше его сил.

– Не выходи! Его убили… Не выходи, они еще не ушли.

Брюнетка выскочила из здания. Застонав от боли в прокушенной губе, Грэг поднялся, проковылял к выходу.

Брюнетка металась по улице и звала Виктора. Грэг оперся о дверной косяк, напрягся, чтобы его голос можно было услышать.

– Останься со мной! Прошу… Твоего мужа больше нет… Не уходи!

Она заметила тело Виктора, бросилась к нему.

Грэг помедлил, убрал руку от дверного косяка, шагнул вперед, направляясь к своей черноволосой надежде на продолжение жизни. Она причитала над телом, трясла его. Грэг остановился, на ходу он уже не мог говорить.

– Оставь его! Прячься… или нас заметят.

– Ты убил его!

Грэг мотнул головой, это движение едва не вынудило его повалиться.

– Это не я… Я не убивал… Прячься!

– Убийца!

Вытянув руки перед собой, Грэг пошел к ней. Он не смог бы с ней справиться, но в теперешнем состоянии брюнетка этого не понимала. Она вскочила, попятилась.

– Не подходи ко мне! Ты убил его, сволочь!

– Это не я! Я хочу спать… Не уходи.

– За что ты его убил?

Грэг хотел сказать еще пару слов, но сознание помутнело, все стало безразличным. Он повернулся влево, как будто выбирая место, хотя в реальности не осознавал, что делает. Он заснул до того, как грузно повалился в траву возле тротуара и свернулся калачиком.

Черноволосая застыла, глядя на него. Она переводила взгляд с мертвого мужа на спящего незнакомца, и уверенность, что он был убийцей, пошатнулась. Вернее, это показалось неважным.

Важным стало то, что она одна – одиночество показалось упавшей на голову крышей. И хотя одиночество не было полным – поблизости спал незнакомец, он был еще жив в отличие от мужа, но брюнетка, глядя на него, не была уверена, что даже в самый последний момент у нее хватит духу подойти и разбудить его.

Она опустилась на землю, закрыла лицо руками, беззвучно заплакала.

3. ФАТУМ

Иван придержал Еву за локоть.

– Смотри. Вот здесь.

Они остановились на перекрестке, он указал ей на знак и надпись.

Ева долго рассматривала буквы и стрелку. Иван тронул ее за руку. Она покосилась на него.

– Что это?

– Не знаю… Кто-то оставил. И не так давно. Пару дождей – и все бы смыло. Свежая надпись.

Ева осмотрелась, на лице – беспокойство.

– Где мы ночуем?

Он указал на трехэтажное кирпичное здание.

– Здесь. Я уже проверил. Есть пару отличных мест. Пошли.

– А консервы? Мы же мало взяли.

Иван глянул на небо. Солнце висело над горизонтом.

– Знаешь… я хотел проверить, нет ли поблизости еще таких знаков…

Ева заглянула ему в глаза.

– Зачем?

– Хочу узнать, куда они ведут.

– Ты же сам сказал, что мы уйдем из этого города.

– Сказал. Но… мало ли что это за стрелки. Мы же никуда не спешим.

– Хорошо. Но скоро стемнеет. Ты хотел устроить тайник для еды.

Он повернулся, потянул ее за собой.

– Ладно. Две ходки сделаем. Завтра, как рассветет, я поищу знаки.

В сумерках они принесли вторую партию консервов. Иван сложил их в тайник в небольшом служебном помещении, где вряд ли бы кто-то решил разместиться на ночь – неудобно и выход всего один, замаскировал по мере возможности. Вдвоем они заняли просторное помещение на третьем этаже, с несколькими выходами. Отсюда просматривалась улица, подступы к центральному входу.

Они перекусили и, прижавшись друг к другу поблизости от окна, смотрели на небо. Разговор Ивана крутился вокруг знаков, но Еве это не нравилось, она не поддерживала беседу, и он решил, что один из них должен лечь спать. Первым заснул Иван. После полуночи Ева разбудила его, незадолго до рассвета они вновь сменили друг друга.

Рассвело. Иван, разбуженный Евой, какое-то время любовался ею, прислушиваясь к тишине, накрыл жену, чтобы при появлении постороннего она не сразу бы оказалась в его поле зрения, вышел.

Он торопливо перемещался по близлежащим улицам, выискивая надписи мелом, как стая собак, взявшая след человека. Он отгонял вопрос, зачем ищет эти знаки, понимал, что из города им все равно лучше уйти. Иван знал, почему вчера Ева не хотела обсуждать эту тему. Здесь было два варианта. Либо кто-то заманивает простаков, используя слово «ВЫЖИТЬ», либо какая-то группа людей действительно налаживала нормальное сосуществование.

В последнее верилось с трудом. Точнее не верилось абсолютно. Слишком много «но». И самое главное из них – Иван с Евой лично убедились, чем заканчивается коллективное сосуществование в мире после Прежней Жизни. Даже если главные в группе – достойные люди, даже если у них лишь благие намерения, многие мелочи дают о себе знать, превращаясь в мелкие трещины в борту общего корабля. Результат один. И все-таки странная, нелогичная надежда куда-то толкала, противиться ей было сложно.

Иван вспомнил, как однажды определил для себя отличие между полами, будь то человек или животное. Речь шла об опытах с мышатами. Самцы норовили протиснуться в какую-то щель, где их ждала смерть в виде кота. Самочки никуда не лезли, довольствовались тем, что есть в загончике. С «женской» логикой спорить тяжело.

Вряд ли Ева довольна жизнью, но у них была хоть какая-то стабильность, плюс ее беременность. Ева не хотела никаких экспериментов, и он ее понимал. Всегда может быть еще хуже. Надеяться на лучшее… Надеяться можно, но лучше не предпринимать ничего, что не несет никаких гарантий. В противном случае можно уподобиться тем самым мышатам-самцам.

Иван заметил, как впереди расступаются высотные дома, и улица уходит в одноэтажное предместье. Мост через железнодорожные пути, по краям два высоких дерева, как два вышибалы на выходе, и все – через несколько кварталов города нет.

Иван заколебался, оглянувшись. Знаков больше нигде не было. Он все исходил в этой части города. Если тот, кто оставлял знаки, стремился, чтобы их увидели, Иван не мог их не заметить. Мелькнуло едва уловимое разочарование, но облегчение тоже было: теперь не надо терзаться, спорить с Евой, гнать от себя страх ошибки.

Иван прошел к мосту, чтобы убедиться, что он не разрушен, и они смогут перейти. За горизонтом, куда стремилась лента железной дороги, показался краешек солнца. Мост был в порядке.

Посреди моста кто-то начертил мелом стрелку. Она указывала на восток.

Они оставили мост и знак на нем позади, но продвигались медленно. Город не заканчивался, не желая выпускать их из своего чрева. Иван смотрел под ноги, и Ева замечала эти взгляды.

– Ищешь знаки?

– Просто смотрю… – он помолчал. – Я вот думаю, не поздно ли выходить из города? Скоро полдень…

– Останемся здесь еще на одну ночь?

– Похоже на то. Городок немаленький.

– Как он назывался раньше? Ты мог бы догадаться?

Иван покосился на нее. Ева впервые заинтересовалась названием города. Прежде это не имело смысла, но что изменилось сейчас?

– Не знаешь? – спросила Ева.

– Здесь несколько зданий, похожих на институты. Плюс курган, несколько памятников, тот же всадник и гусляр – такого в мелких городах не строят. Плюс река, достаточно широкая.

– И что?

– Ту реку, что была Днепром, мы прошли… уже пару недель будет, если не месяц. Это не Гомель. Брянск или Орел. Или Курск. Не помню, в Курске есть река? Если и есть, не такая широкая. В Орле – Ока. В Брянске – Десна. Но если бы это Орел, значит, мы где-то перешли бы Десну… – он помолчал. – Или Десна в верхнем течении узкая, и мы ее не запомнили?

– Брянск или Орел?

– Скорее всего, Брянск.

– Иван, если не уходим из города, давай остановимся где-нибудь пораньше? Все равно окраина близко.

Резкая смена разговора вызвала у Ивана заминку.

– Сейчас что-нибудь найдем. Устала?

Ева хотела ответить, но ее взгляд застыл. Иван глянул на нее, покосился по сторонам. Несколько долгих секунд он искал причину такой реакции.

– Что?

– Ты слышал?

– В чем дело, Ева?

– Кажется… выла собака. Может, ошибаюсь… но что-то я слышала.

Когда вокруг тишина, перепутать один звук с другим невозможно. Но оглушающая тишина порождает иллюзии. Особенно, если человек чего-то боится. Иван ничего не слышал, надеялся, что Ева ошиблась, но решил подстраховаться.

– Пойдем. Быстрее…

Они прошли мимо двух домов, пересекли несколько захламленных участков, которые когда-то были задними дворами, вышли на соседнюю улицу. Иван держал Еву за руку, она едва поспевала за ним. Они снова углубились в участки, вышли на параллельную улицу, резко изменили направление, двинулись назад.

Иван остановился, снял рюкзак, покопался внутри.

– На всякий случай… оставлю подарочек. Самую малость.

Он достал небольшой пакетик, раскрыл его, взял щепотку молотого перца, бросил на дорогу.

– Давай пробежимся.

Через два квартала, запыхавшиеся, они остановились. Иван прижал Еву к себе, она положила голову ему на плечо.

– Молодец. Бегаешь быстрее меня.

– Да уж… Мне сейчас только бегом заниматься.

– Прости. Зато они нас уже не достанут.

Полной уверенности не было, но стало спокойней, хотя присутствие в городе собак – мрачный, опасный факт. Иван и Ева тем более не могли покинуть город сейчас. За его пределами шансы выжить станут минимальными, если стая покинет город в том же направлении и возьмет след. Иван указал на здание без входной двери на противоположной стороне улицы, Ева кивнула, вдвоем они направились через дорогу.

Когда они выходили на тротуар, оба увидели в оконном проеме мелькнувшую тень. Ева подалась назад, Иван выхватил топор, закрывая собой жену.

Глава 3

Два разных страха играли в перетягивание каната: Анна не подходила к спящему незнакомцу, но и не уходила прочь оттуда, где рядом со спящим находился труп ее мужа.

Она знала, что в одиночестве обречена, но была уверена, что не заставит себя разбудить человека (и тем самым спасти и его, и себя?), который, судя по всему, убил ее мужа. Есть шанс, что незнакомец сказал правду, и Виктора убил кто-то другой. Но даже в этом случае Анна не могла смириться с тем, что дальше ее жизнь станет общей с жизнью незнакомого человека. Сейчас совместное сосуществование предполагало такое переплетение чувств, интересов, времяпрепровождения, что никакой Прежней Жизни было не под силу настолько тесно соединять людей.

После полудня появились первые признаки сонливости. Анна удивилась: из-за своего горя сон казался немыслимым. Время шло, потребность усиливалась, нарастала. Они с Виктором бродили долгие часы, прежде чем Анна уснула в новом убежище, но спала она от силы полчаса и теперь на собственном опыте убеждалась, что человек со всеми своими идеалами, заявлениями и стремлением – горсть праха, не больше.

Обычная физическая потребность, приправленная осознанием того, что без посторонней помощи все это закончится смертью, приглушила боль от смерти мужа, страх от присутствия незнакомца и понимания, что он – единственная надежда выжить. С каждой минутой тускнело неприятие того крайнего варианта, на который Анна могла рассчитывать.

Как ни странно, страх и горечь от того, как блекнет в ее глазах факт смерти мужа, породили последний всплеск упрямства: Анна пошла прочь, отгоняя все здравые мысли. Она шла, будто толкала сама себя, но преодолела всего пару кварталов. Жить хотелось сильнее, нежели следовать неким принципам, слабеющим с каждой минутой. Подавленная, вытирая слезы, она вернулась и долго смотрела на спящего незнакомца (убийцу мужа?). Анна несколько раз порывалась его разбудить и отойти, чтобы он не мог схватить ее, если у него были такие планы. Принять, что он так же нуждается в ней, как и она в нем, что причинение вреда Анне для него равносильно причинение вреда самому себе, принять это было тяжело.

Анна так и не прикоснулась к незнакомцу, хотя примирилась с мыслью, что это – неизбежно, как восход солнца. Она решила, что сделает это в самый последний момент, когда терпеть станет невмоготу. Анна не тешила себя надеждой, что ее ситуация изменится – она может поменять этого незнакомца на другого и только. Но что-то не пускало ее совершить то, что подсказывал ей здравый смысл, и чему единственной альтернативой была бы смерть.

К началу следующего дня сон одурманил ее, но Анна еще сопротивлялась. Ее упрямство было направлено в другую сторону: оттянуть неизбежное как можно дольше, а не бороться с ним. Чтобы не заснуть, она ходила вокруг спящего, несколько раз заглядывала внутрь здания, которое отыскал Виктор. Так она отвлекалась, отвоевывая у сна очередные несколько минут.

Внезапно ей послышался какой-то звук. Снаружи. Она выглянула в окно и заметила пару – мужчину и женщину. Эффект был такой, что Анна хотела закричать, но не смогла, так ее переполнили эмоции. Она рванула наружу.

Пара наверняка не нуждалась в ней, как нуждался бы одинокий человек, но Анна этого не осознавала. Для нее пара была желанней, чем еще один незнакомец, пусть даже он не имел бы отношения к смерти Виктора. Пара казалась Анне гарантией жизни, гарантией того, что ее не обидят, защитят, а то, что ее могут просто использовать по своему усмотрению, как не использовал бы одиночка, в голову ей не пришло.

Выбежав, Анна едва не споткнулась. Она расставила руки, неловко, как ребенок, лицо ее растянулось в улыбке сумасшедшего.

– Спасите! У меня мужа убили… я одна.

Женщина, напуганная ее резким появлением, стояла позади мужчины, тот держал поднятым топор с длинной рукоятью. Оба молчали и следили за каждым движением Анны.

– Не оставляйте меня… с ним.

Она указала на спящего, и мужчина с женщиной заметили его.

– Он сказал, что не убивал, что моего Витю убили другие… Но вокруг никого не было… Мне страшно… Не бросайте меня… возьмите с собой.

Анна споткнулась, повалилась вперед, попыталась встать, но сил не осталось – последняя энергия уходила на то, чтобы внятно говорить. Она встала на четвереньки, поползла, задрав голову, глядя на мужчину с топором, на женщину.

Она выглядела жалкой, никчемной, но не отталкивающей. Если бы не мутнеющее сознание, Анна заметила бы в глазах женщины сострадание. Она бы заметила, что мужчина с топором растерян. Это придало бы ей сил.

Анна этого не видела – сон все-таки одолел ее, и она завалилась на тротуаре.

Тишину улицы нарушало дыхание двух спящих людей. Иван и Ева переглянулись, но какое-то время еще стояли, разглядывая брюнетку и мужчину с курчавыми рыжеватыми волосами. Иван не знал, как быть. Он чувствовал, что и Ева в тупике: на этот раз спорить с ней не придется, у нее просто нет собственного мнения. Этого они не ожидали, и раньше не заговаривали о том, как быть в таких вот ситуациях.

Если они уйдут, спящие погибнут. Взять с собой? И к чему это приведет? Третий человек, возможно, мог быть полезен, во всяком случае, в ближайшем будущем они с Евой могли бы подыскать ему пару, но выбрать одну женщину казалось каким-то половинчатым кощунством. Брать с собой обоих, это – группа. Какие у них сложатся отношения? Кто будет принимать окончательные решения? Если именно рыжеволосый убил мужа брюнетки? Прояснить что-то можно, лишь разбудив обоих. И все равно: что Иван и Ева узнают? Это не расследование в Прежней Жизни, свидетелей нет и не будет, как и детектора лжи, как и возможности найти, изучить улики.

Ева посмотрела на Ивана.

– Что делать?

Он покачал головой.

– Черт его знает… Пройти мимо… Как-то не по себе от этого.

– Они погибнут.

– И я о том же.

Прежде встреченные в пути оказывались либо шатунами, либо представляли опасность, пусть лишь по причине того, что сами ожидали от встречных агрессии. Брюнетка просила помощи, умоляла их, и такое случилось с Иваном и Евой впервые. Несмотря на свой жалкий, потрепанный вид, она выглядела миловидной, неагрессивной, она не дошла до стадии шатуна и не представляла никакой опасности.

Ева подошла к брюнетке.

– Мы не можем их бросить.

– Лучше всего попозже их разбудить… и отправить вместе. Сделаем доброе дело, разойдемся красиво. Как тебе?

Ева кивнула.

– Им же надо поспать?

– Конечно. Больше сна – меньше проблем.

– Затянем их в дом.

Брюнетку перенесли легко. С рыжеволосым помучились: грузный. Иван не позволил Еве напрягаться, потащил мужчину сам, Ева только помогла преодолеть порог. Они положили брюнетку и рыжеволосого в разных концах помещения, какое-то время стояли и рассматривали их. Иван и Ева успели отвыкнуть от людей, и теперь, вблизи, незнакомцы вызывали у них непонятные, смешанные чувства.

– Иван, если он действительно убил ее мужа?

Иван пожал плечами. Могло быть, как угодно.

– Выясним, когда разбудим. Кто-то должен поспать. Давай я.

– Давай.

– Только два часа. Тебе нельзя перенапрягаться.

– За два часа не перенапрягусь. Ложись.

– Буди, если что.

– Ложись, ложись. Спокойного сна.

4. ПРОБУЖДЕНИЕ

В оконные проемы их пристанища дышала ночь. Всходила луна, тьма слабела.

В карманах рыжеволосого ничего особенного не было. У него даже сумки или котомки не оказалось. У брюнетки нашелся рюкзак, все-таки она странствовала в паре с мужчиной.

Версия про убийство показалась Ивану правдоподобной. Рыжеволосый – кандидат в шатуны. Увидев пару, он мог позариться на этот шанс – заменить мужчину брюнетки. Лучше этим голову не забивать. Для них с Евой это не столь важно. Разбудив их, Иван будет осторожен, вместе они проведут минимум времени. Здравствуйте, вставайте, спасибо, не надо благодарностей, теперь не в обиду – аста ла виста, ребятки. И все.

Куда важнее не наделать ошибок, не столкнуться с собаками, спокойно покинуть город. Но идти на разведку – и оставить свой запах там, где сейчас его нет – риск привести собак к пристанищу. Плюс уговор с Евой, что Иван бодрствует от силы три часа, после чего – выспится.

Нужно было занять время, луна заглянула в оконные проемы, и он испытал импульс. Иван достал из вещмешка твердые краски, выбрал левую от окна стену (она освещалась лучше всего), подошел. Какое-то время он смотрел перед собой, будто сомневался, не зря ли все это затеял. Последний такой порыв был месяца два назад, Иван подумывал, что больше писать картины на стенах ему не захочется. Он ошибся – захотелось.

В Прежней Жизни он только начинал и был настроен зарабатывать картинами, пусть не громадные деньги, хотя бы такие, чтобы назвать себя профессионалом. Сейчас он не помнил, к какому направлению и стилю относил собственные работы, к какому их относили всяческие специалисты или коллеги. Не считая того, что теперь он не мог использовать холст, бумагу или дерево, писание картин было неким ирреальным выбросом. Теперь не имело смысла что-то продумывать, предугадывать, что скажут критики, просчитывать воздействие на зрителя, беспокоиться, как быстро творение будет продано, если продано вообще.

И самое главное – теперь не имело смысла доказывать что-то самому себе! Не секрет, что ни критики, ни зрители, никто бы то ни было не имеет такого влияния на творца, как он сам. Нечто внутри требует, требует, требует. Если даже человек убеждает себя, что ему ничего не надо, просто есть семья, просто надо доказать, чего-то в этой жизни по-настоящему добиться. И чтобы не было в жизни Ивана сейчас, после Великой Катастрофы, один заметный плюс имелся: он брался за картину лишь потому, что не мог не дать жизнь очередному творению. Быть может, и в Прежней Жизни было нечто похожее, но сейчас все его действия были напрочь лишены наслоений и условностей. Его даже не интересовало мнение Евы, его женщины, его единственного друга, единственного потенциального зрителя. Ивану было достаточно ее поцелуя, когда она видела картину, и то, что она подолгу любовалась ею. А слова… слова казались лишними – Ева ничего и не говорила.

Разнообразие красок у Ивана было скромным, не было даже всех цветов радуги, с другой стороны теперешний мир сам обходился без множества красок, показывать нечто слишком разнообразно и ярко показалось бы фальшью.

Иван начал будто с опаской, но постепенно так погрузился в работу, что вряд ли осознавал, что делает. При этом любой шорох снаружи не остался бы незамеченным, но анализ собственного труда становился недоступен. Его несло по течению, он отдавался ему все больше и больше, все, как и раньше.

Перед взором встало одно из лиц Прежней Жизни. Имя этого человека стерлось у Ивана из памяти, он лишь помнил, что это – школьный учитель рисования. Однажды учитель сказал незначительную фразу, которая в тот момент была непонятной, но сейчас всплыла в мозгу Ивана – по-видимому, лежала там подобно зернышку, пережидающему зиму, чтобы в нужный момент, уготованный Создателем, дать росток. Человек будет творить даже в самых немыслимых для жизни условиях, жизнь человеческая переплетена с творчеством так же, как с потребностью спать, есть и пить.

Вряд ли этот учитель рисования был пророком, но в отношении творчества не ошибся. Иван стал тому подтверждением. Жажда писать была подобна обычной жажде, и не утолить ее означало умереть.

Когда Иван закончил, он был выпотрошен так, что догадался: еще немного – и он не разбудит Еву. С усилием он отвел взгляд от стены, чтобы не отвлечься на оценку собственного творения, не потерять драгоценные минуты. Слабея, он разбудил Еву, глянул на часы – его вахта продлилась чуть больше двух часов.

– Прости, милая, больше не могу… не дотянул.

Она поцеловала его, не сказав ни слова.

Иван сидел на полу и созерцал на стене картину.

Когда Ева разбудила его, чтобы смениться, она ничего не сказала, только задержала взгляд на муже дольше обычного, поцеловала его, и этот поцелуй тоже был долгим. Иван догадался, что она восхищена его новым творением.

Рассвело, нужно было выглянуть из здания, присмотреться, прислушаться, но Иван медлил – его внимание приковала картина, жутковатая и величественная одновременно. Ему ничто не мешало: снаружи – тишина, никаких признаков собак, жена, брюнетка и рыжеволосый спят. Впереди – длинный день.

Фон картины был мрачным: главенствовали черный, темно-серый и темно-синий цвета. И на дальнем плане – зловеще-багровый. Основу занимало изображение какого-то участка или поля, где вперемешку лежал мусор, хлам, обломки какого-то строения, трупы, части тел человека и животных, сломанные кресты. Некоторые предметы не поддавались интерпретации. Все это усеивало изображаемое пространство на всю ширину, и лишь где-то на периферии багровели отсветы то ли пламени, то ли пожара. Там мог гореть город, извергаться вулкан или вообще полыхать весь мир. Это художник оставил на усмотрение зрителя. Но все эти отголоски и следы то ли конца света, то ли небывало жуткой, но все-таки локальной катастрофы бросались в глаза не сразу. Сперва внимание приковывала центральная часть картины.

Красный, четко выписанный цветок, напоминающий тюльпан. Он не занимал много места, но эффект был сродни огоньку в полумраке – лишь он приковывает взор, кроме огонька и нет ничего. Сказать, что цветок красивый, было все равно, что ничего не сказать. Он был прекрасен. Возможно, это впечатление усиливал жуткий фон, где рядом со стеблем виднелись пальцы отчлененной от тела руки, затылок то ли отрубленной головы, то ли заваленного землей трупа. Разрушение, смерть, обломки, трупы – все это порождало нить сравнения, а ведь человеческому сознанию неуютно в иных координатах. Именно небольшой объем цветка на картине еще больше усиливал контраст. Займи красные лепестки большую часть картины, и она бы что-то потеряла.

Вариантов понимания было множество. Цветок мог вырасти из хаоса смерти и разрушения – трупы и обломки, как удобрение или катализатор для столь красочного создания. В этом случае напрашивалась идея, что Жизнь нельзя уничтожить даже Всемирной Катастрофой. Цветок мог остаться последним, что пощадила или не одолела смерть и бойня. В этом случае возникала мысль, что самое чистое и прекрасное становится наиболее устойчивым против тлена. Цветок мог стать символом Возрождения, и тогда тот, кто не особо стесняется в своем философствовании, без труда мог прийти к мысли, что после Апокалипсиса, уничтожившего все бренное, унылое, посредственное, новую жизнь начнут воистину божественной красоты существа и растения. Правда, этот вариант умалчивал насчет людей – присоединятся они к Тюльпану и Компании или путь в новую эру им заказан?

Иван попытался отстраниться, понять, какие ассоциации картина вызывает у него. Его не смущало, что написал картину он и теперь пытается ее интерпретировать. Как сказал один его знакомый писатель из Прежней Жизни, такой же начинающий, как Иван – художник, он стремится стать первым читателем собственных книг, а не писателем. Нечто должно водить твоей рукой, а разум, эта заноза в Божественном существовании, отдыхать или, по крайней мере, не мешаться под ногами, извините, руками.

Иван никуда не спешил, прошло время, но он так и не смог выразить словами то, что видел. Все обозначения, четкие словесные определения казались ненастоящими, искусственными, и он вспомнил свое собственное мнение: истинная картина лишь теряет, если ее втиснуть в узкие рамки логических объяснений. Лучше полагаться на ощущения, но и с ними нужно осторожней.

Глядя на цветок, Ивану было тепло. Это напоминало, когда в холодную ветреную погоду находишь тихое место, где горит огонек. Тело замерзло, и огонек, тепло от которого вроде бы не может охватить сразу и спину, и грудь, и ноги, кажется обволакивающим тебя одеялом или комнатой с прогретым воздухом, где сквозь большие окна видна промозглая серость окружающей действительности, но ее вид лишь усугубляет эффект тепла, порождает долгожданное успокоение, примиряет с тем, что в мире существуют не только приятные вещи и явления, вызывает странное умиротворенное равновесие в душе.

Иван ненадолго сосредоточился на отдельных деталях картины: отрубленная кисть руки, голова трупа, доска, торчащая из земли, которая испачкана то ли кровью, то ли какими-то выделениями умирающего человека. Детали, так же мастерски прописанные, не отталкивали, не вызывали рвотного рефлекса, казалось, красота цветка в глазах человека примиряла его с тем, что есть не только Прекрасное.

Вернувшись к действительности, Иван понял, что времени на разведку осталось немного. На пороге Иван прислушался к городу. Ничего, что наводило бы мысли о стае собак, он не обнаружил. Все казалось обычным: тишина, отсутствие людей, полуразрушенные здания. Застывший мир не страдал комплексом однообразия.

Побродив по кварталу, Иван вернулся назад, перекусил, разбудил Еву. Она улыбнулась мужу, села и какое-то время смотрела на картину. Иван не хотел прерывать ее, а без договоренности лечь спать не решился.

Почувствовав его нетерпение, Ева посмотрела на него.

– Потрясно. Я горжусь, что это сделал мой муж.

Иван улыбнулся, но не нашел, что сказать. Банальное «спасибо» показалось непозволительным.

– Жаль, что картину нельзя взять с собой.

– Я могу выломать часть стены, но вдруг мы сюда еще вернемся? Будет сквозняк.

Она засмеялась.

– Вставишь на место, – она помедлила. – Когда мы разбудим их?

– Давай я посплю. Потом ляжешь ты. Еще лучше разбудить их завтра утром.

Ева напряглась.

– Ты что-нибудь слышал?

– Нет. Но лучше рискнуть и обождать здесь, чем покидать город, пока не уверены, что собаки ушли.

– Хорошо. Тогда ложись.

Глава 4

Они уединились: Иван был с ней нежен, они долго не могли намиловаться, никто не желал спать, лишь далеко за полночь Ева задремала. Иван смотрел на нее, снова ощущая эту противоречивую смесь – блаженство, счастье и обжигающую, щемящую тоску. Когда пришло время смениться, он не сразу заставил себя поднять жену.

Наступило утро, и они разбудили брюнетку. Она моргала, не соображая, что с ней, где находится. В глазах мелькнул испуг, но вид Евы и ее мужа успокоил женщину. Она представилась, они с ней познакомились.

Иван улыбнулся ей.

– Ну что, Анна? Выспалась?

Она кивнула.

– Я так… вам благодарна… что вы меня не бросили.

Она покосилась на спящего. У нее на лице отразились противоречивые чувства. Иван понимал, что перед тем, как разбудить рыжеволосого, надо поговорить с Анной.

Ева спросила:

– Ты видела этого мужчину раньше?

Анна покачала головой.

– Но ты не уверена, что это… что из-за него погиб твой муж?

– Не знаю… Не уверена. Но рядом… никого не было.

Иван и Ева переглянулись. Вчера они договорились, что не допустят ненужных сантиментов, будут стоять на своем. Если предположить, что именно рыжеволосый сделал Анну вдовой, по сути, это ничего не меняет. Она ему нужна так же, как и он ей. Добро пожаловать в новый мир!

– Анна, – сказал Иван. – Чтобы выжить, нужно забыть о прошлом. Понимаешь, о чем я? Тебе нужен партнер, неважно мужчина или женщина. Хотя лучше мужчина.

– Можно мне пойти с вами?

Иван отвел взгляд – сделал вид, что отвлекся на рыжеволосого. Казалось, Анна сейчас не сдержит слезы, и Ева сжала ее руку.

– Тебе нужна пара, – сказала она. – Мы бы все равно искали тебе человека. И кто знает, кого бы нашли. А так нам повезло – человек есть.

Анна отодвинулась, словно рыжеволосый встал и пошел к ней.

– Нет, нет, только не он.

– Почему?

– Он тебя не устраивает? – спросил Иван. – У нас нет выбора. Может быть, во всем городе мы не найдем нормального одиночку. Либо это будет шатун, а с ними опасно связываться. Либо мы встретим пару, но вряд ли они станут нас слушать. Ты даже не представляешь, как тебе повезло.

Анна опустила голову, она сдерживалась, чтобы не разрыдаться.

– Мне страшно… Возьмите меня с собой.

Иван помедлил.

– Какое-то время мы будем идти все четверо. И ты познакомишься с этим человеком поближе. Но быть вместе все время мы не сможем.

– Почему?

Иван замялся. Действительно, почему? Однозначного ответа не было. Быть может всякое. Многое зависит от людей. Нельзя утверждать, что группа даже из десяти человек обязательно закончит совместное сосуществование трагично и распадется. Нельзя.

Иван почувствовал, как Ева коснулась его локтя, он встретился с ней взглядом. Она чуть заметно кивнула. Иван не был уверен, что правильно ее понял, но возможности выйти, пошептаться не было – это усилит проблему с Анной. Они теряли время, беседа все больше напоминала уговоры ребенка, в теперешнем положении это просто смешно.

– Анна, всякое случается. Может, мы будем вместе, может, нет. Никто не знает. Тебе нужно настроиться, что в случае каких-то проблем мы разобьемся на пары.

Ева снова сжала Анне руку.

– Не бойся. Мы живы, это главное. Этот мужчина может стать для тебя подходящим. Не бойся, мы рядом. Мы же не бросили тебя.

Иван спросил:

– Давай разбудим его? Согласна?

Анна нехотя кивнула.

Рыжеволосый в отличие от Анны быстро пришел в себя – сел, огляделся, широко улыбаясь.

– Ого, нас четверо? Благодарствую, я уж и не мечтал остаться в живых. Даже не верится, черт подери.

Он размял руки, помассировал ноги, продолжая улыбаться, задержал взгляд на Анне. Та поежилась, отвернулась.

– Меня зовут Грэг. А вас?

Все по очереди представились. Анна сказала свое имя так тихо, что Грэг переспросил, и за Анну ответила Ева.

– Анна? – Грэг заулыбался шире. – Мое любимое женское имя. Хотите верьте, хотите проверьте.

Он хихикнул, его жизнерадостность непроизвольно вынудила улыбнуться остальных.

Несмотря на это, Иван внимательно наблюдал за Грэгом. Он следил за ним, анализировал его жесты, слова, пока они ели, пока Грэг рассказывал, откуда он, что с ним было в Прежней Жизни, что он пережил уже после Всемирной Катастрофы. Не то, чтобы Иван рассчитывал, что по каким-то жестам или несоответствиям уличит Грэга во лжи. Даже если Грэг – убийца, Иван и Ева отправят Анну вместе с ним. Теперь между понятиями лжи и правды не было такой разницы, как в Прежней Жизни. Иван просто изучал человека, с которым, судя по всему, какое-то время придется идти вместе. Хотя бы до той поры, пока Анна не привыкнет к Грэгу, пока у нее не поблекнет образ погибшего мужа. Это время придет, придет, сомнений нет. Человеческая память слаба, так слаба, что в этом мире уже не осталось ничего более хлипкого и податливого, нежели память человека.

Когда-то Иван удивлялся, почему человек, повзрослев, не помнит ничего, что было с ним до трех- пятилетнего возраста? Становясь старше, Иван убедился, что детство здесь ни при чем – нередко взрослый не может вспомнить, что делал в определенный день в прошлом году. Конечно, на события, оставляющие след, необходимо больше времени, чтобы они поблекли и стерлись, но что такое десяток-другой лет по сравнению с Вечностью?

Грэг почти не лукавил, рассказывая о себе. Он признался, что бросил своего последнего партнера по несчастью, когда тот сломал ногу. Грэг понимал: его откровенность будет в плюс, никто не сможет в чем-то его обвинить – наверняка каждый поступил бы точно так же, в противном случае оказался бы обречен на пару с несчастным. Единственный опущенный момент – слежка за Анной, ее мужем и удары ему по голове. Об этом можно было сказать – тактично умолчал.

После полудня Ева незаметно предложила Ивану выйти на разведку с Грэгом, ей остаться с Анной. К этому моменту Анна расслабилась, но небольшой перерыв в общении с Грэгом мог пойти ей на пользу. Выяснить, считает ли она Грэга убийцей своего мужа, не представлялась возможным, пока он не спит, да в этом и не было срочной нужды: Анна стала спокойней.

Грэг согласился на вылазку.

– Сам хотел предложить. В городе были собаки, – он глянул на Анну. – Не возражаешь, я тебя ненадолго оставлю?

Анна не возражала. На пороге Грэг улыбнулся ей, как будто между ними уже были какие-то отношения.

Иван и Грэг не спеша проверили близлежащие кварталы. Грэг выглядел бодрым, довольным. Неудивительно, подумал Иван – после того, что ему светило, в последний момент найти нормальных людей, которые к тому же позволили ему выспаться.

Когда Грэг спросил, что его партнер ищет на земле, Иван понял, что веселая безалаберность Грэга отчасти напускная. Грэг тоже следил за ним, раз заметил, что Иван ищет следы. Наверняка Грэг задавался вопросом, что ждет его впереди, куда они пойдут, как сложатся отношения с Анной. Его шутки, улыбки оказались всего-навсего защитой, единственной формой, какую он мог себе позволить. Иван не колебался и рассказал про знаки.

Странно, но веселость Грэга ушла, он притих.

– Хрень какая-то. Я нигде ничего такого не видел.

Они повернули назад, к своему пристанищу, где их ждали женщины. По пути Грэга привлек дом, который когда-то был магазином.

– Я быстро, – сказал.

Иван помедлил, двинулся следом. Не то, чтобы возникла необходимость контролировать Грэга, но пока Иван не хотел оставлять его без внимания.

Грэг копался в разном хламе, заполнявшим пространство за прилавком. Иван быстро осмотрелся. По его мнению, здесь не было ничего стоящего. Грэг повернулся, усмехаясь, в руке он что-то держал. Искусственный цветок, гвоздика.

– То, что надо, – заявил он.

Вернувшись назад, Грэг вручил цветок Анне. Та, поколебавшись, взяла его. И улыбнулась. Иван, встретившись взглядом с Евой, догадался, что жена расслабилась: теперь она не сомневалась, что новая пара состоялась, и отправить их в самостоятельное путешествие можно в любой момент.

Они поужинали, вскоре стемнело. Пришло время спать. Грэг вызвался бодрствовать первым.

– Я же последний спал, так? – он улыбался, глядя на Анну. – Значит, дежурить первому мне.

Иван заметил, как нахмурилась Ева. Этот вопрос они с ней не обговорили – детская оплошность. Еве это предложение не понравилось. Они не могли доверить Грэгу свои жизни. Не сейчас.

Иван взял ситуацию в свои руки:

– Меняться будем мы с Евой. Вам надо поспать, и тебе, и Анне.

– Не боись, выспался я. Расслабьтесь.

Иван покачал головой.

– У нас все давно налажено. Не хочу сбиваться с ритма. Не хочешь спать – посиди со мной. После ляжешь. Лучше послушай совета. Ты был на грани. Неизвестно, что нас ждет впереди. Умнее воспользоваться возможностью, пока она есть.

Ева заметила, что Грэг заколебался, слова Ивана его не убедили, и она поддержала мужа:

– Грэг, мы с Иваном вместе с самого начала. И всегда были вдвоем. Мы привыкли. Нам только хуже будет от этих лишних часов ночью.

– К хорошему быстро привыкаешь, – сказал Иван. – Когда расстанемся, а так, скорее всего и будет, это станет лишней занозой. Извини.

– Как хотите. Мне все равно. Разбудите, если что.

Но он не лег. Женщины заснули, Иван сел у порога, рассматривая улицу. Он надеялся, что Грэг заснет до того, как Ивана сменит Ева, в противном случае надо предупредить ее, чтобы была осторожна.

Грэг встал, прошел к противоположной стене, где лежала Анна. Прежде чем улечься, он подошел к Ивану.

– Вздремну. Чего вдвоем сидеть? – он повернулся, чтобы уйти, но обратился снова. – Только не забудьте утром разбудить. Мало ли…

Он хихикнул, показывая, что это шутка, но Иван догадался: Грэг хотел контролировать ситуацию, как и сам Иван. Он нервничает и вовсе ни в чем не уверен. Однажды его спасли, но кто знает, что у этих людей на уме, разбудят ли его снова. Логика осталась в Прежней Жизни.

– Не забудем, – сказал Иван. – Спокойной ночи.

5. ПЕРЕКРЕСТКИ

На восток они прошли считанные километры, железная дорога, вдоль которой они двинулись, пересеклась с крупной трассой, и там Иван увидел длинную стрелку. Кто-то выдолбил ее в полотне трассы, местами глубоко, местами не очень, с кривой «шляпкой». Она достигала в длину два шага. И указывала на север.

Они остановились, разглядывая окрестности. Иван посмотрел на Еву, она почему-то отвела взгляд.

– Пойдем по трассе… Там и города будут, и вдоль железки идти не удобно.

Вот и ответ на вопрос Евы, сменят ли они направление движения, если найдут стрелку, которая указывает не на восток. Она молчала, Грэг тоже ничего не сказал. Похоже, он не заметил стрелки, его привлекло нечто другое. На следующем крупном перекрестке стало ясно, что именно.

В сотне метров у обочины стояли два автомобиля: темно-зеленый «Форд» и белая «Мазда». Едва уловимое движение первой заметила Анна. Она ахнула, вскинула руку, и остальные увидели высокого мужчину в тулупе. Он выскочил из-за деревьев на другой стороне трассы, пошел к двум машинам, и не сразу стало ясно, что это шатун. Лишь в нескольких шагах от «Форда» он пошатнулся, едва удержал равновесие, размахивая руками, будто хватался за что-то невидимое. Он замер, наклонив голову вперед, как боксер, готовый выдержать очередной удар и пойти в атаку.

Ева схватила Ивана за руку.

– Там кто-то есть. В машине.

Все четверо без слов сместились под защиту деревьев на своей стороне трассы, прошли вперед.

Тулуп подошел к «Форду», ударил рукой по капоту. Ему ответил девичий визг. Правая задняя дверца распахнулась, оттуда выскочила женщина среднего возраста, рыжеволосая, крупная, потянула за собой девушку лет пятнадцати. Пока Тулуп обходил «Форд», опираясь рукой о крышу салона и багажник, Рыжая с девушкой забрались в «Мазду».

– Он поймает их, – сказала Ева – Почему не убежать в лес?

Четверка поравнялась с машинами, все остановились.

– Ребята, – пробормотала Анна. – Вы поможете им?

Тулуп стукнул кулаком по лобовому стеклу, разбил руку – брызнула кровь. Закричала девушка. Видно было, как Рыжая удерживает ее в салоне.

– Бегите, – сказала Ева. – Он вас не догонит.

– Похоже, он преследовал их еще в лесу, – заметил Иван. – Он на пределе, но запас еще есть, а они устали.

Тулуп заревел, снова ударил по стеклу, смещаясь к задней дверце.

– Да помогите же им! – сказала Анна.

Грэг ухмыльнулся.

– Может, еще и погибнуть за них? С шатуном не так-то легко сладить.

Тулуп стукнул в стекло задней дверцы. Рыжая вцепилась в ручку дверцы изнутри.

Анна пихнула Грэга.

– Он же убьет их!

– Аннушка, всех не спасти. И что потом с ними делать? Взвалить на свои шеи?

– Просто спасти их!

Иван, поддавшись импульсу, пошел вперед.

– Не выходите. Я один.

Анна снова пихнула Грэга.

– Помоги ему!

Грэг сделал шаг-другой, остановился. Все происходило быстро. Иван закричал, отвлекая Тулупа. Тот вскинул голову, в глазах – ничего осмысленного, одно безумие.

– Эй! Ложись, поспи! – голос Ивана дрожал.

На бегу он подобрал пригоршню земли, остановился по другую сторону «Мазды» и, когда Тулуп взревел, огибая капот, чтобы добраться до новой жертвы, бросил ему землю в лицо. Тулуп заморгал, споткнулся, покатился с трассы на обочину. Рев его ослаб, он пытался встать, но тщетно. И все же гарантировать, что он больше не поднимется, Иван бы ни рискнул.

Он повернулся к женщине в машине.

– Выходите! Пока он не встал.

Рыжая удержала девушку в салоне, посмотрела на Грэга. Тот, ухмыляясь, вышел из-за деревьев, развел руки в непонятном жесте – то ли «вот какие мы», то ли «ну и бардак тут у вас».

Рыжая суетливо вытянула что-то из рюкзака, вскинула руки с зажатым в них пистолетом. Девушка завизжала. Иван не поверил своим глазам, но повалился в сторону. Вовремя. Рыжая выстрелила. Пуля пробила лобовое стекло, и маленький осколок царапнул Ивану щеку. Грэг отпрянул под защиту деревьев, толкая Анну назад.

Иван перекатился подальше от трассы, привстал и, не разгибаясь, отбежал под защиту ближайшего дерева. Еще одна перебежка, и стало ясно, что опасность позади.

Ева поспешила к Ивану. Грэг схватил Анну, потянул за собой.

– И ты, дуреха, просишь: спасите их, спасите! Кого спасть? Самих чуть не угробили.

Анна, шокированная, молчала. Ева с разбегу обняла Ивана.

– Цел?

– Цел, не волнуйся…

Грэг хмыкнул.

– Следующий раз мы подумаем, когда Аннушка попросит спасти мир.

Он засмеялся, его никто не поддержал. Анна тихо спросила:

– Почему она… в шатуна не стреляла?

Иван обернулся.

– Кто его знает… Забыла с перепугу… Или патронов один-два было – берегла на крайний случай.

– Крайний случай?

– Она решила, что мы из банды. Что мы просто отбили ее с девочкой у шатуна.

– И что с ними теперь будет?

Ей никто не ответил. Никто просто не знал.

Автобус относился к разряду междугородних. Он выглядел целее машин, скопившихся возле нескольких полуразрушенных зданий, где на перекрестке трассы и второстепенного шоссе раньше располагались придорожное кафе, автомойка и туалет. Дорогу заполняли несколько перевернувшихся автомобилей и один громадный рефрижератор. Возможно, они перекрыли путь, может, причина была иной, но автобус казался брошенным. Пассажиры ушли, оставив тяжелые сумки, у кого они были, в проходе между сидений, взяв с собой лишь ценное и необходимое.

Великий Холод многих застал не только дома, на диване или во время перемещений по родному городу, но и в пути, этим людям пришлось еще хуже, в незнакомой местности. Если только понятие хуже уместно.

Грэг попросил обождать, а лучше составить ему компанию, пошел к автобусу. Это было его чертой – осматривать места, где можно чем-то поживиться не только в отношении еды. Он говорил, что никогда не знаешь, где и что можно найти, и как это получится использовать в дальнейшем. Стоило признать: у него было какое-то чутье. На предыдущем перекрестке Грэг нашел пару небесполезных вещей: зажигалку (она каким-то образом еще работала), две шерстяные женские шапки (подошли и Анне, и Еве), зеленого слоненка – точилку-игрушку (Анне вещица так понравилась, что она сутки не выпускала ее из рук, как талисман), пачку вполне пригодных носков (они подошли и женщинам, и мужчинам). После этого у Ивана не хватало духу требовать от Грэга идти рядом и никуда не лезть.

Грэг забрался в автобус через пустой проем, где раньше была дверь. За ним последовала Анна – она вела себя с Грэгом все уверенней, казалось, с тех пор, как они вместе, прошел не день-два, а месяцы. Вчера вечером Ева шепнула Ивану, что скоро Грэг и Анна станут удаляться перед сном в укромное место, на что Иван, улыбнувшись, пробормотал: они выросли, их можно выпускать из гнезда. Их пример хозяйственной семейной пары заразил Еву, она составила им компанию.

Иван посмотрел на небо, нахмурился. Близились сумерки. Вряд ли путники достигнут хотя бы мелкого городка. Иван задержал взгляд на кромке леса, между ним и зданием лежало широкое поле.

– Эй! – Иван заглянул в салон. – Давайте быстрее. Скоро ночь.

Грэг что-то негромко ответил. Хихикнула Анна.

Иван покосился на нее, увидел лишь спину. Считанные часы назад она была на грани истерики, ни в какую не желала идти с Грэгом, а сейчас напоминает девушку-подростка, которой удалось познакомиться с понравившимся парнем. Или ее так отпускает стресс?

– Смотрите! – голос Анны. – Вам понравится.

Грэг обернулся к ней.

– Ого. Хвалю. Пригодится. Ладно, топаем отсюда, тут один хлам. Выгребли все, что можно.

Они выбрались из автобуса. Иван увидел в руке Грэга бинокль, черный, небольших размеров.

– Смотри, – Грэг поднял руку с биноклем. – Теперь никакие собаки не страшны.

Иван не стал спорить, что бинокль, конечно, поможет, но это не панацея от собак: увидеть их раньше – не значит, скрыться. Мелькнула мысль, что нужно найти такой же бинокль, когда они расстанутся с Грэгом и Анной.

Грэг приложил бинокль к глазам, не спеша повернулся вокруг своей оси, издал радостное восклицание, передал бинокль Анне, та уступила очередь Еве.

– Вещица, черт подери! – сказал Грэг. – Теперь таких не делают. Некому.

Он засмеялся, довольный своей шуткой. Иван покосился на него.

– К ночи мы еще будем идти. Предлагаю отправиться к лесу.

Грэг хмыкнул.

– Предлагаю остаться здесь. Нам в лесу на деревьях что ли сидеть, если собаки явятся?

Иван выдержал небольшую паузу, чтобы говорить спокойно. Попытки править балом проявлялись у Грэга все настойчивей. Иван подозревал, что начни он нервничать, доказывая свою правоту, право руководить, Грэг осмелеет, а после и обнаглеет.

– В зданиях удобней, чем в лесу, не спорю, но сюда стая заявится гораздо быстрее. Если мы их увидим, бежать будет поздно. Нас тут закупорят. В лесу нет открытой местности, можно запутать следы.

Ева поддержала мужа:

– Да, Грэг. Ты предложил не самый удачный вариант. Идем к лесу.

Грэг улыбнулся, развел руками.

– Ладно. Хотите грибочков насобирать? Чем бы дитяти ни тешилось, лишь бы не плакало.

Иван хотел осадить его, но решил оставить это до следующего раза.

Глава 5

Сквозь кроны деревьев мерцали звезды. Их число постепенно уменьшалось – небо затягивало тучами. Близился дождь. В верхушках сосен гулял, усиливаясь, ветер.

Они устроились в глубине леса, на берегу ручейка – прошли по нему метров сто для надежности, несмотря на бурчание Грэга. Иван остановился, понимая, что дальше пропускать мимо ушей высказывания Грэга нельзя, его опередила Ева:

– Грэг, ты устал? Я бы понесла тебя на руках, но мне это не под силу. Разные весовые категории, понимаешь? – она улыбнулась. – Тебе с нами не нравится? Мы никого силой не держим.

Как ни странно, Грэг поспешил разрядить обстановку.

– Да шучу я, неужели не ясно?

На этом недовольство закончилось. Вскоре они нашли удобную впадину, где до темноты подготовили плотный навес из ветвей типа крыши шалаша, куда все, кроме Ивана, и забрались.

Иван заметил, как поднялась Ева, шагнула к нему. Он был уверен, что она спит. Как оказалась, она выдержала паузу, дожидаясь, когда затихнет Грэг – хотела поговорить с Иваном наедине.

Она обняла мужа, положила ему голову на плечо.

– Ложись первым. Неужели не устал?

Иван покачал головой:

– Давай, как обычно. Без экспериментов.

Она ничего не сказала, и это было согласием. Они помолчали. Иван подумал, что жена задремала, но она заговорила:

– Мне кажется, что в Прежней Жизни, ну, если бы ничего не случилось, мы с тобой были бы идеальной парой. Ни ругани, ни пререканий, ни недовольства. Все тихо, мирно, весело.

Иван вздохнул.

– Кто знает… У нас с тобой не было детей. Почти у всех проблемы начинались, когда появлялись дети. Так что без детей – не считается. Кстати, как там у тебя?

– Хорошо, – она погладила себя по животу. – Растет, я чувствую. Скоро будет заметно даже под широкой одеждой. Знаешь, вчера, пока вы с Грэгом отходили, я… похвасталась Анне. Она удивилась, но поверила сразу.

Ивану это не понравилось, но укорять Еву он не стал – все равно поздно.

– Кстати, о Грэге и Анне. Не пора ли нам пустить их в свободное плавание?

Ева ответила не сразу.

– Разве они нам мешают? Мне кажется, с ними… как-то надежней. Не так одиноко. И Анна… мы с ней могли бы стать подругами.

– Хочешь сказать, нам вообще не надо с ними разделяться?

– Не знаю… Там видно будет. Я понимаю, с Грэгом вы вряд ли станете друзьями…

– Дружба тут ни при чем. Дружба, это когда вокруг полно народа, а ты выбираешь кого-то, с кем общаешься чаще, с кем вы понимаете другу друга лучше остальных. Вокруг нас полно народа?

Ева улыбнулась.

– Не надо так буквально. Грэга мы угомоним. Я помогу. Он не такой уж и противный. Просто еще не привык.

– Дело не в его характере. Каким бы он ни был… что толку, если я ему не доверяю? И ты, в общем, тоже. Даже не знаю, когда я соглашусь, чтобы он дежурил, пока мы спим. И будет ли такое вообще? – Иван помолчал. – Ему хорошо. Дрыхнет себе, ни за что не беспокоится, за него все решают, и он еще фыркает, если не согласен.

Ева обняла его.

– Чего ты завелся? Успокойся. Решай ты, я спорить не буду, – ее голос стал тихим. – Ты – мой муж, мой законный хозяин. Я готова тебе подчиняться. Накажи меня, если я плохо себя вела.

Иван почувствовал возбуждение, рука Евы уже расстегивала ремень его штанов. Анна – подруга Евы? Это понятие почему-то приобрело вес. Иван понял, что ни в чем не уверен.

К новому городу они подошли к полудню. Их привело усеянное мелким мусором шоссе. Они покинули трассу, уходящую на северо-восток, и пошли на север, зная, что там их ждет город, хотя, не зная, насколько крупный. Дорожные указатели, как и прежде, не подсказали название города, один из щитов указывал, что до Москвы столько-то километров – разобрать цифры было нельзя. Часа через полтора они были на месте. Городок оказался небольшим, без высотных домов.

Грэг потребовал, чтобы они задержались тут на пару дней. Его робко поддержала Анна – она еще в лесу жаловалась, что подустала, и Ева обещала ей отдых, как только они достигнут ближайшего города.

Пока они искали подходяще здание, оказалось, что прошли почти весь город. Возвращаться не хотелось, они заняли первый попавшийся дом, полуразрушенный, но внутри нашлась почти целая комната, откуда просматривались все подступы и сам дом. Грэг не предложил нести караул, сразу растянулся на полу, подложив куртку под голову. Иван с неудовольствием поймал себя на мысли, что это его задело, пусть он и не мог предложить иной вариант. К Грэгу присоединились женщины. Иван взял бинокль, подумал забраться на крышу.

После беглого осмотра он убедился, что без длинной лестницы забраться нереально. Можно использовать свой крюк с веревкой, но без помощника это опасно, много возни. Иван вышел из дома, осмотрелся. Напротив, через один дом, он заметил целую крышу. Это ни о чем не говорило, сам дом был едва живым – в стенах такие дыры, что можно сказать, их нет. Дом напоминал гриб с доживающей свой век ножкой.

Иван перешел улицу, убедился, что вокруг тихо, вошел в дом. Путь на чердак оказался доступен. Иван взобрался на крышу, сел, чтобы не свалиться, посмотрел в бинокль.

Город просматривался почти полностью. Виднелась часть шоссе, которое привело их в этот город с юга. Две дороги вели из города в северо-восточном и восточном направлениях. Выделялись останки двух заводов – возможно, в Прежней Жизни город рос и жил за счет этих предприятий. Иван подумал, не сходить ли туда на разведку, и улыбнулся, понимая, что мыслит отчасти, как Грэг. Какое-то время Иван рассматривал церковь – она выделялась в городе сильнее всего: белое на темном. Город выглядел мертвым. Иван бы не удивился, что кроме них тут вообще нет ни одного человека. Он наблюдал, пока не пришло время будить Еву.

Он спустился, разбудил жену, поцеловал ее, тут же уснул. Когда его затрясла Ева, ему показалось, что прошли считанные минуты. Так и было. Ева не просто будила его, чтобы смениться, она тормошила его и была чем-то напугана.

Иван сел, глянул на жену. Она сказала всего одно слово:

– Шатун.

Иван прошел в соседнюю комнату, которую отсутствие стен превратило в открытую веранду, выглянул на улицу.

Бритоголовый шатун, мощный, со свирепым лицом человека, который не сдается до конца, брел по улице, поглядывая, когда удавалось приподнять голову, на их временное пристанище. Сомнений не было – он учуял, что в доме кто-то есть, и у него еще оставались силы.

Ева сжала Ивану руку.

– Это не тот, – голос растерянный. – Это еще один.

Иван замер.

– Первый где? Прошел?

Ева не ответила – она не знала.

Бритоголовый остановился, и какой-то момент казалось, что он шлепнется и не встанет, но он удержался. Он зарычал, опустив голову вперед, пошел к дому.

Иван попятился, толкая Еву назад, к комнате. Увидел доску, подхватил ее, уложил ее перед входом, единственным местом, возможным для шатуна в его состоянии, придавил парой булыжников, найденных здесь же. Был шанс, что шатун споткнется и не встанет. Иван выглянул, рассматривая подступы к крыльцу, увидел еще одного шатуна – именно его первым заметила Ева.

Мужчина средних лет, худой, не такой опасный с виду, хотя Иван знал, что у шатунов на конечной стадии сила не соответствует их внешнему виду, в них будто дьявол вселяется. Вот на кого смотрел Бритоголовый. Появился шанс, что они отвлекут друг друга, но это Ивана не успокоило – действия шатунов непредсказуемы.

Он обернулся к Еве:

– Буди их!

В дом, держась за дверной косяк, вошел Худой. Невероятно, но он не задел, казалось бы, неодолимую для себя преграду. Ивана он не заметил – его беспокоил противник за спиной. Худой оперся о стену, на большее его не хватало – он держался, чтобы не сползти на пол.

Иван поднял топор. Он понял: опасен Бритоголовый, Худой почти на нуле. Будь Худой один, он бы лежал с закрытыми глазами, погружаясь в сон, из которого не суждено всплыть. Но страх – великое горючее, и Худой напоследок заправился. Снаружи взревел Бритоголовый, под его ногами с шорохом откатывались мелкие камешки.

Шатуны оставались для Ивана загадкой. Казалось бы, человек на пределе: идет по инерции, на автомате, одно движение в сторону, и он упадет. Физические силы иссякли, потому он и превратился в шатуна, он уже практически без сознания. Но стоит увидеть нормального человека или другого шатуна, как из некоей пустоты появляется дополнительная энергия. Шатун по-прежнему ничего не осознает, но некий инстинкт толкает его на штурм последней возможности выжить, а выжить в его ситуации можно лишь с помощью постороннего. Шатун потому и становится шатуном, что бредет в поисках того, кто сможет его разбудить. Но шатун не стремится заключить постороннего в объятия, улыбнуться, нет, им управляет агрессия, и он способен сделать то, что ему лишь повредит: уничтожить последнюю надежду. Абсурд, но дополнительную энергию порождает злоба, страх и ненависть, а не благие намерения.

Бритоголовый споткнулся о доску, упал, но остался на четвереньках – голова задрана, на подбородке пена, глаза безумные. Он пополз к Худому, и тот, даже заметив противника, не смог сделать ни шагу.

В дверном проеме показалась Ева. За ней виднелась застывшая Анна. Грэг, бурча, садился, протирал глаза.

Бритоголовый привстал, вонзился головой в пах Худому. Тот глухо крикнул, сполз по стене на пол. Иван замер – сейчас нужно проявить терпение, не шевелиться, и Бритоголовый истратит остатки энергии на Худого. Не вышло. Из соседней комнаты послышался голос Грэга:

– Да что там такое?

Этого оказалось достаточно – Бритоголовый заметил Ивана, через секунду-другую Еву. Опираясь о замирающего Худого, Бритоголовый встал! Иван хотел рвануть к выходу, но поблизости оставалась Ева, шатун мог выбрать и ее. Иван попятился, держа топор перед собой, закрывая жену.

– Спокойно, спокойно… Ложись, поспи, – он говорил медленно, тихо, надеясь, что голос звучит убаюкивающее. – Мы разбудим тебя, обещаю. Тебе нужно поспать.

Бритоголовый взревел, подался к Ивану, быстрее, чем можно было ожидать. Иван, пригнувшись, шагнул вправо, как будто уходя от удара.

– Бегите! – крикнул он. – В окно!

Грэг растерялся, заметавшись по комнате. Ева толкнула Анну к окну – единственному выходу, кроме дверного проема, и та неожиданно споткнулась, упала.

Бритоголовый повернулся к женщинам. Иван колебался всего секунду. Он мог подставить Бритоголовому подножку, обхватить его за корпус и ударить о стену, просто повалить на пол, ударить ногой, не ввязываясь в борцовский контакт, но Иван знал: шатун на пределе обладает ирреальной силой, и, если Бритоголовый схватит его, за исход ручаться нельзя.

Иван сделал то, что давало гарантии: дважды ударил шатуна топором по шее. Это было убийство, но выбора не осталось: ни уйти, ни отбиться без ущерба для себя.

Шатун рухнул, заливая кровью пол.

6. НАПРАВЛЕНИЕ

Иван поцеловал спящую Еву, глянул на Грэга и Анну, вышел наружу. Он решил забраться на крышу и снова осмотреться. Через пару часов, когда придет время будить всех, они позавтракают и отправятся в путь.

Вчерашний день с его драматическим эпизодом закончился спокойно. Иван пару часов чувствовал противную дрожь, но это прошло. Двух ударов шатуну хватило, чтобы все забрызгались кровью. Пришлось искать воду, отмываться, менять пристанище – даже убрав тело Бритоголового, никому не улыбалось ночевать в залитой кровью комнате. Они перебрались в соседний дом, неудобный, но после шатуна это казалось мелочью. Бродить по району никто не стремился.

Позже, ближе к вечеру, и Ева, и Иван замечали нескольких шатунов, но те проходили мимо, и тот, кто дежурил, не будил остальных. Даже Грэг не говорил о том, чтобы остаться в этом городе на пару дней. В сумерках он вызвался поискать поблизости еду, с ним пошла Анна. Иван не стал их удерживать. В глубине души он рассчитывал, что парочка просто ушла, не прощаясь. Они вернулись, правда, ни с чем. Иван хотел сказать Грэгу о том, как тот себя вел при появлении шатуна, но не решился. Скоро они расстанутся, неважно, подруга Анна Еве или нет.

Когда Грэг и Анна легли, Иван заговорил об этом с Евой. Он ожидал, что она не согласится, скажет что-то в защиту того, чтобы Анна оставалась рядом, но Ева зашла с другой стороны:

– Давай завтра решим. Поздновато для таких разговоров.

Он не смог возразить.

Иван взобрался на крышу, приложил бинокль к глазам, осмотрелся. Когда они с Евой останутся вдвоем, этой вещицы им будет не хватать. И как Иван раньше не подумал о бинокле?

Шатунов видно не было. Иван еще раз сосредоточился на восточной окраине – там, где они покинут город. Внимание что-то привлекло – камни с неровными краями, небольшая кучка. Они были не просто разбросаны, кто-то сложил их в виде какой-то формы.

Иван убрал от лица бинокль. Снова приложил, присмотрелся.

Так и есть. Камни сложены.

Он поспешил вниз, убедился, что на улице тихо, никого нет, быстро пошел в нужном направлении. В голове возник сумбур. Он не забывал знаки мелом, но они почему-то медленно отступали на второй план. Неужели опять?

Недалеко от камней Иван остановился, разглядывая подступы к улице. До окраины близко, вокруг даже не руины, а жалкие остатки некогда жилых деревянных домов. Он медлил, как будто не хотел увидеть то, что увидит, хотя понимал, что не ошибся.

Он пошел вперед, опустил взгляд на землю.

На обочине дороги из камней сложили стрелку в метр длиной. Неровная, из камней разного объема, но сомнений не было – стрелка указывала в северо-восточном направлении. Иван закрыл глаза, медленно глотнул воздуха, выдохнул. Он испытал странное желание разбросать камни ногой, убеждая себя, что здесь нет никакого знака. Он занес ногу, потрогал носком ботинка самый крупный камень. И вспомнил кое-что, увиденное, когда они входили в этот город.

Иван поспешил обратно. Утро набирало силу, приближалось время поднимать всех. Иван решил разбудить хотя бы Еву – он собирался оставить их одних чуть дольше и рисковать не хотелось. Путь к южной окраине займет время, а то, что он не заметил шатунов, не доказывало их отсутствия. Кроме того, кто-то ведь оставил эти знаки, и каковы его намерения, опасен он или нет, неизвестно.

Ева проснулась быстро – выспалась.

– Мне надо пройтись, постараюсь быстро. Их пока не буди, жди меня.

– Что-то случилось?

Он замялся, не рассказать ли после?

– Я нашел знак. Из камней. Его выложили, не нарисовали. После обговорим.

Ева не задерживала его расспросами.

Иван не сразу нашел место, где они вчера вошли в город. Он обошел пару лишних кварталов, заодно убедился, что знаков больше нет. Он подошел к разбросанным камням, которые вчера не привлекли его внимания. Мельче, чем на восточной окраине, не так бросаются в глаза из-за обломков и мусора. Они лежали между разрушенным полотном дороги и сохранившимся кирпичным забором одного из частных домов Прежней Жизни.

Иван смотрел под ноги, потому и заметил камни, но знаки он искал другие и, оставив камни без внимания, вспомнил о них случайно, увидев знак в противоположном конце города.

Сказать с уверенностью что-то определенное было нельзя. Казалось, камни разбросали ногой после того, как сложили в линию, может и в стрелку (сказать, куда она указывает было нереально), но точно так же стрелку могли не доделать. Если вообще можно говорить, что кто-то что-то не доделал или поломал. Камни могли лежать так благодаря стечению обстоятельств. Хотя поблизости камней вообще не было.

Иван присел, взял один камень, взвесил его в руке, разглядывая, словно это могло навести на какой-то след. Холодный после ночи, шершавый, мокрый от росы, камень ни о чем не поведал.

Опустив его на землю, Иван подошел к дому, где можно было легко взобраться на крышу веранды, помедлил, взобрался на нее, выпрямился во весь рост. Бросив взгляд на камни, посмотрел в бинокль. Сначала он исследовал землю, которая была в поле зрения, и перед тем, как слезть, глянул вдаль – на ленту шоссе у леса.

По шоссе кто-то двигался. Иван напрягся, до боли вжимая бинокль в лицо.

Собака.

За ней появилась еще одна. Иван застыл, не в силах пошевелиться. Несколько секунд он уговаривал себя, что видит парочку отбившихся мелких псов, такое тоже бывает, ничего страшного.

Из-за пригорка ленивой лентой вытекла громадная стая. Беззвучная из-за расстояния, из маленьких вертлявых фигурок, стая медленно, но неумолимо сокращала расстояние, направляясь к городу. Многие из собак низко держали морды – они шли по следу, сомнений не было.

Иван едва не сорвался с крыши веранды, заставил себя спокойно слезть на землю, побежал.

Глава 6

Иван ворвался в убежище.

– Буди их, Ева!

Она ничего не спросила, бросилась к Анне и Грэгу, затормошила их – спали они плечом к плечу. Анна открыла глаза, села, Грэг отмахнулся, закряхтел – пробуждение всегда давалось ему тяжело.

Иван, согнувшись, восстанавливал дыхание. Последние кварталы он бежал с максимальной скоростью. В груди застрял горячий осколок, ноги сводило судорогой. Он и в Прежней Жизни не был любителем бега, сейчас для него, постоянно уставшего, с бесконечными переходами и неважным питанием, бросок через весь город стал испытанием, опустошившим запасы энергии.

– Вставай! – Ева пнула Грэга и оставила его.

Грэгом занялась испуганная Анна. Ева без слов схватила Ивана за плечо.

– Собаки, – выдохнул он. – Большая стая.

Грэг и Анна стояли в дверном проеме, глядя на Ивана, потного, с раскрасневшимся лицом.

– Что нам делать? – спросила Анна.

– Уходим. Они идут там же, откуда мы пришли – с юго-запада. Пойдем дальше.

Грэг подошел к главному входу, выглянул.

– Если уйдем, они нас догонят. Надо здесь пересидеть. Сбить след и… затаиться.

Иван посмотрел на Грэга. Он предложил это из чувства противоречия или не до конца уяснил ситуацию?

Иван заговорил сбивчиво – дыхание еще не восстановилось:

– Городок маленький. Они учуют нас. Даже если они найдут шатуна, стая слишком большая, им будет мало. Если они найдут нас, мы – трупы. Если уйдем, есть шанс, что они тут задержатся, и мы скроемся.

Он взялся за вещмешок, проверил, что уложено. Анна беспомощно посмотрела на Грэга. Тот не собирался уступать.

– Уйти из города – самоубийство. Они… возьмут след.

Иван ничего не сказал, Грэг подошел вплотную.

– Послушай… Можно сбить след.

– Ты не видел стаи. На всех перца не хватит, кто-нибудь из них услышит наш запах. Пока вы спали, я исходил полгородка.

Последний аргумент лишил Грэга остатков задора. Анна уже собирала вещи. Через несколько минут они спешили к окраине. Иван заколебался, надо ли показать Еве знак. Было не до того. Ева сама заметила камни.

Она остановилась. Грэг проследил за направлением ее взгляда.

– Стрелка? Вы про эти знаки говорили?

Иван потянул Еву за собой.

– После обсудим. Дыхание береги.

Через полсотни шагов Иван высыпал перец длинной полосой. Пустой пакет он бросил на землю.

– Надо раздобыть еще. По возможности.

Они шли на пределе возможностей, пока город не скрылся вдали.

Они не останавливались до вечера.

Иван ловил себя на мысли, что вот-вот прикажет всем пробежаться. Не будь с ним беременной Евы, его бы ничто не сдержало. Он понимал, что вынудил всех на рискованный ход. За пределами города меньше запахов, которые задержат собак, собьют след, меньше шансов встретить шатуна, который, принесенный в жертву, может стать для них спасением.

После полудня они перешли вброд речку, продвинулись вниз по течению на десяток километров, обнаружили широкий приземистый дуб, и Ева предложила ночевать на развилке ветвей. Если стая еще идет по их следу, внезапный конец им не грозит.

Перед тем, как забраться, поужинали. Грэг посматривал на Ивана, и тот догадался: затевается разговор.

– Выходит, – заговорил Грэг. – Мы идем по знакам?

Иван ответил не сразу. Он переглянулся с Евой, она хотела что-то сказать, но он ее опередил:

– Нам попалось по пути несколько знаков. Мы просто идем.

– Ты говорил, раньше они были нарисованы мелом. И еще что-то написано.

– Раньше – мелом, сейчас знак – из камней. Надпись была только одна.

– Мне кажется, надо свернуть куда-нибудь в сторону. Пока не поздно.

– Почему? – спросила Ева.

Грэг ухмыльнулся.

– Что хорошего в этих знаках? Какой-нибудь псих заманивает простаков. Может, не псих. Я слышал, где-то начался каннибализм. Короче, с этими знаками можно попасть, куда врагу не пожелаешь.

Иван и Ева переглянулись. Грэг ждал реакции, жевать перестал. Иван сказал:

– Надо от собак подальше уйти. Найти город покрупнее. О знаках я сейчас не думаю. Увидим – тогда решим.

Уклончивый ответ лишил Грэга стимула для углубления в тему, он зевнул, доел и сказал, что пора баиньки. На веревках они забрались наверх, устроились.

Первым дежурил Иван. Он смотрел на звезды, и, к его удивлению, спать не хотелось. К концу своей смены он почувствовал, как его выворачивает: захотелось писать. Писать было не на чем, завтра их ждал переход на неопределенное расстояние, и смениться было необходимо.

Что же рвалось наружу сегодня? Он так и не узнал, разбудив Еву. Засыпая, он видел красный цветок среди трупов, мусора и разрушений.

7. СТЫЧКА

Они шли по той же трассе на северо-восток – дорога уклонялась в направлении Москвы. Вчера, перед закатом, на очередном перекрестке они увидели еще один знак. «Шляпку» нарисовали каким-то мазутом, саму стрелку выдолбили в полотне трассы. Первый вариант «синтеза», словно у кого-то, пустившего в ход мазут, его не хватило и пришлось доделывать иным способом.

Все четверо рассматривали знак, но никто ничего не говорил. Сказывалась усталость. Хотелось быстрее найти ночлег.

Ночь снова провели в лесу. Удобного для ночлега дерева не нашли, устроились поблизости от тех, куда можно быстро взобраться. Грэг захрапел, как только опустил голову на рюкзак. На дневном привале Ева прошептала, что дежурить вызывается Анна. Против Анны Иван ничего не имел, но позволить ей дежурить и по-прежнему игнорировать Грэга? Вряд ли это правильная линия поведения.

Когда Иван разбудил Еву, она снова предложила подключить Анну, он не согласился. Иван не сразу заснул, несмотря на усталость. В лесу стояла мертвая тишина, именно мертвая – здесь не выжил никто. В отличие от людей у птиц, зверей и пресмыкающихся не было бомбоубежищ, глубоких подвалов, метро. Ивана переполнила тоска, даже сидящая рядом Ева не могла ее отогнать. Он так и заснул, испытывая усиливающуюся внутреннюю боль, будто принял яд.

Ближе к вечеру, после непродолжительного отдыха (Грэга пришлось будить, как всегда), они поравнялись с небольшой деревней справа от трассы. Грэг обнаружил на обочине покореженный прямоугольник дорожного указателя. На нем выжили три последние буквы «……ОВО», что ни о чем не говорило. Населенных пунктов с такой концовкой было немерено: Иваново, Воробьево, Дмитрово, Попково – список продолжался бы до бесконечности. За населенным пунктом виднелся железнодорожный переезд.

Грэг оглянулся на Ивана и Еву, и ему не пришлось говорить, что он хочет. Грэг подмигнул Анне, та пошла за ним, но обернулась на Ивана.

Тот кивнул:

– Осторожней.

Грэг, улыбаясь, предложил:

– Давайте тут ночлежку устроим.

– Это – деревня. Слишком маленькая территория, опасно.

Грэг и Анна двинулись к домам. Ева обняла Ивана одной рукой.

– Пошли вместе. У них даже ножа нет.

– Побереги силы, – он помолчал. – И вообще… Тебе не кажется, это входит в привычку?

– Что входит?

– Надо расходиться.

– Почему? С ними я чувствую себя… уверенней.

– Самообман. При чем тут уверенность? Случись что-то, они нам ничем не помогут. Тебе… не так одиноко с Анной, и все.

– Этого мало? Чтобы идти вместе?

– Недостаточно.

Ева помолчала.

– Представь, если все будет благополучно, и у нас… родится ребенок? Мне понадобится помощь женщины. Недолго, но это очень важно.

Упоминание о ребенке смутило Ивана. Он обнял жену, погладил ее живот.

– Не волнуйся. Решим еще, что и как… Или… за нас решат обстоятельства.

Анна и Грэг скрылись в полуразрушенном доме, вышли, зашли в следующий. Наступил черед третьего дома.

Иван чертыхнулся.

– Он обойдет все дома? Тут давно все растащили.

Ева усмехнулась.

– Вдруг он верит в чудо?

– Ага, тот который… Ему б поспать, пожрать да цацки чужие в руках повертеть. Кем он был в Прежней Жизни? Вроде менеджером?

– Да. В каком-то крупном магазине.

Иван взял Еву за руку, они пошли за попутчиками.

Грэг и Анна вышли из третьего дома. Лицо Грэга было хмурым (поживы никакой нет) и сосредоточенным (все еще может быть).

– Грэг, – Иван старался говорить спокойно, но твердо. – Все не обойдешь. Но поверь, здесь ничего нет. Слишком мелкое селение.

Грэг ухмыльнулся.

– Еще один дом, – он указал вперед. – Видишь? Он вроде целее.

– Там тем более ничего не будет.

– Посмотрим. Это ж по пути.

Иван хотел возразить, но его руку сжала Ева. Вместе они подошли к дому неопределенного цвета, с целой крышей и одним застекленным окном фасада. Грэг и Анна вошли во двор, скрылись в пустом провале двери.

Иван подался к окну, заглянул.

Первое, что он увидел, был Грэг, входящий в комнату, и лицо Анны. Иван уловил движение на полу, усеянном темными дырами. Пустую комнату заполнил визг Анны.

Как по команде из дыр полезли крысы. Две твари повисли на ногах Грэга, он вскрикнул, ударами кулака скинул их, отпрянул следом за убегавшей Анной. В оглушенных тварей вцепились десятки сородичей, но остальные, кто оказался в стороне, понеслись за людьми.

Крысы, подпрыгивая, бросались на спину Анне и Грэгу, большинство срывалось, становясь жертвами напиравших сзади сородичей, но некоторые удержались, вгрызаясь в одежду. Анна обезумела.

Иван бросился к калитке, на ходу доставая из рюкзака пакет, полный комочков, завернутых в толстый полиэтилен. Ева помогала ему, подавая по одному комочку в руки, он протыкал их толстой иглой и бросал в извергавшийся из дома поток крыс. Воздух заполнила жуткая вонь. Комочки задержали тварей, внесли сумятицу, в борьбе появились трупы и раненые среди своих, это задержало крыс – они все чаще бросались друг на друга.

Визжавшая Анна едва не сбила Ивана, когда он остановил ее на выходе со двора. Ева помогла сорвать с нее крыс. Иван толкнул Анну на улицу, она упала. Иван с Евой занялись Грэгом – тот остановился, топча тварей ногами, лупил себя по голове и плечам. Иван вскричал:

– Срывай их!

Грэг не слышал. Отмахиваясь, он мог разбить Еве лицо, Иван подножкой свалил его на землю. Они сорвали последних грызунов, рывком подняли Грэга на ноги.

Когда они отбежали, оттягивая приходившую в себя Анну, Иван оглянулся, увидел, что крысы их не преследуют, и решил, что можно отдышаться. Грэг повалился на землю, свободной рукой ощупывая места, где полазили крысы. Анну обняла Ева. Иван смотрел на злополучный дом.

Грэг покосился на Ивана:

– Что ты им швырял? Деликатесы прятал?

Вместо Ивана ответила Ева:

– Мясные консервы. Иван придумал. Мы зовем антикрысин. Нас как-то самих чуть не сожрали.

Иван потер рукой о землю.

– Еще попробуй, отмойся…

Грэг потянул носом, ухмыльнулся:

– Будто кто-то… кучу наложил. И не раз.

– Благодаря этому вы живы. Сильный запах сбил многих крыс с их первой цели. Все пожелали прорваться к самому вкусному, возник хаос.

Анна спросила:

– Разве крысы любят падаль?

– Наверное, у них, как и у нас, что-то изменилось.

Ева сказала:

– Может, новые поколения тварей пожирали оттаивающие трупы людей. И теперь для них испорченное мясо – деликатес?

– Откуда их столько в доме? – спросил Грэг.

– Кто-то долго там находился. И не сразу ушел, даже когда первые твари появились. Они и набежали.

– Похоже, этот кто-то стал их первым ужином или обедом.

Иван пожал плечами.

– Пошлите. Весь антикрысин выбросили.

Они уходили, оглядываясь. Они миновали последние дома, впереди приближалось небольшое здание за переездом – домик железнодорожного работника. Разбитые каменные ступеньки, провал окна, покосившаяся, но выжившая крыша.

Иван заметил взгляд Грэга.

– Больше никто никуда не лезет. Проходим мимо.

Грэг остановился, глядя вперед. Замерла Анна. Иван проследил за их взглядами.

Справа в поле зрения появились двое стариков – мужчина и женщина. Они катили к трассе груженую тележку на двух колесах.

Попутчики следили за тем, как старик и старуха с натугой вкатили тележку на потрескавшийся асфальт, направились через железнодорожный переезд. Какая-то вещь едва не свалилась с тележки, старик подхватил ее, водрузил на место.

Грэг усмехнулся:

– Нахапали! Не они сидели в доме с крысами? Не проверить ли нам, что у них за добро? Вдруг поделятся, им же легче.

Иван сказал:

– Забудь.

– Их всего двое... Их даже пугать не придется.

– Забудь, я сказал.

Грэг посмотрел на Ивана.

– Боишься что ли?

– Грабить мы не будем. Это последнее дело…

– Кто говорит про грабеж? Мы просто посмотрим, что у них. И попросим поделиться. Вежливо. Черт, да забудьте вы о правилах Прежней Жизни!

Ева сказала:

– Грэг, это не очень мудрая идея.

– Думаешь, у них есть пушка, которая стреляет?

– Даже если они без оружия, Иван прав: не надо нам… этим заниматься. Это старые люди, им недолго осталось. У нас есть самое необходимое.

– Может, нам самим недолго осталось?

Иван пробормотал:

– Говори за себя, не за других.

– Да шучу я… Мы будем жить долго и счастливо, вот нам и понадобится то, что для тех, кто одной ногой в могиле, не имеет никакой ценности.

– Если ты с нами, тема закрыта. Пусть идут своей дорогой.

Анна взяла Грэга за руку.

– У них нет ничего… Всякий хлам.

– Пошлите, обгоним их, убедимся, что там только хлам. Обещаю ничего руками не трогать.

Иван покачал головой.

– Пусть уходят. Мы не будем с ними пересекаться.

– Они еле сунутся. Мы до вечера здесь промаемся. Пошлите. Не буду я их трогать, больно надо… Если вы такие правильные…

Иван повернулся к Грэгу, встал у него на пути… Крики впереди вынудили его оглянуться.

В оконном проеме домика на переезде возник вооруженный арбалетом чернобородый мужик. Он высунул арбалет, навел на стариков.

– Стоять! Проверка на дороге!

Из домика выскочил второй – худой, лысеющий, заросший черной щетиной. В руке он держал пистолет. И он бежал в сторону четверки застывших людей.

Иван толкнул вправо Еву, Анну, потянул их прочь с трассы.

– Бегите! Вдоль железки… Быстрее!

Они понеслись мимо деревни, удаляясь от трассы.

– Стоять, крысы! – закричал Щетина.

Иван обернулся. Щетина сокращал расстояние.

Пришли в движение старики. Старик потянул тележку дальше, стараясь изо всех сил. Старуха запричитала. Чернобородый не повторялся – он выстрелил из арбалета, старик рухнул. Тележка опрокинулась, из нее вывалилась часть вещей.

Щетина вскричал:

– Стоять! Пристрелю!

Беглецы сместились к деревенской окраине, путь лежал мимо покосившихся заборов по узкой тропе. Тропа уходила вправо, и беглецы уходили из поля зрения Щетины. Ненадолго – дальше окраина снова тянулась влево, впереди была маленькая речушка.

– Уходите в деревню! – вскричал Иван. – Прячьтесь!

– Стоять, крысы!

Иван оглянулся. Щетина остановился, прицелился, выстрелил. Иван пригнулся, вильнул в сторону к забору. Пуля ударила в дерево.

Вот и смещение вправо. В заборе показался проем. Иван решился – прыгнул в проем, пытаясь выхватить топор. Заметил на земле узкую доску, прогнившую, но для удара будет достаточно. Он подхватил ее, поднял, замер. Ошибаться нельзя – у Щетины огнестрельное оружие. Паникой обожгла мысль: что будет с Евой?

Появился Щетина. Он заметил движение, но направить оружие на Ивана не успел – на его руку обрушилась доска. Щетина заорал одновременно с выстрелом. Пистолет отлетел.

Щетина, схватившись за руку, присел, второй удар Ивана повалил его на землю.

Впереди его ждала Ева, бледная, с растрепанными волосами. Пот блестел на лице, она тяжело дышала и, несмотря на риск, остановилась, как только услышала выстрел.

– Живой! – она бросилась к нему.

– Уходим. Я остановил его, но он жив.

Вдвоем они нагнали Анну. Она запыхалась, остановилась. Увидела, что Щетина исчез, увидела бегущих к ней Ивана и Еву, подождала их. Остановился Грэг.

– Вперед! – крикнул Иван.

Никого не пришлось убеждать. Они перебежали по шаткому мостику узкую речку. С полкилометра тянулась окраина деревни, затем они сместились к железнодорожному пути.

Грэг повалился на землю.

– Все! Хватит… За нами все равно никто не бежит…

Рядом опустилась Анна. Иван видел, что и она хотела остановки, не хватало дыхания попросить. Иван помог Еве сесть.

– Ты как?

– Терпимо… Беременным физкультура полезна.

Она через силу улыбнулась, Иван ее не поддержал. Грэг пробормотал:

– Вот уроды… Если б не старики с тележкой… нам бы конец.

– Их убили… – сказала Анна. – Ради чего? Ради пары рюкзаков?

Иван, не глядя на нее, сказал:

– Они не собирались нас убивать.

– Этот страшила… он же стрелял!

– Он стрелял в меня, не в вас. Вы скрылись из вида, он решил подстрелить хотя бы меня. Может, он хотел меня ранить, не убить. Или подстраховаться – вести под прицелом пистолета легче двух женщин и мужчину, чем двух женщин и двух мужчин.

– Куда вести?

– Они из банды. Они налегке – без рюкзаков. Устроили засаду в надежде на пленников. Один из них потому и выскочил, что мы стояли и ждали, когда пройдут старики. Им пришлось себя обнаружить. Они ищут рабов.

– Но второй… выстрелил в старика?

Иван пожал плечами.

– Тот был старым. Долго он протянет? И откуда мне знать, что у них на уме?

Грэг сел, оглядываясь:

– Значит, где-то поблизости банда?

– Или не поблизости. Может, тут всего пару человек, и это такой рейд.

– Это они сидели в том доме, – сказала Ева. – Пока из-за крыс стало невмоготу.

– Ты права, – Иван поднялся. – Тот дом – подходящее место для засады. Любой путник, проходивший мимо, замечал, что он выглядит целее, шел туда, как в ловушку. Из-за крыс они выбрали другое место.

– Что нам делать? – спросила Анна.

– Пройдем вдоль железной дороги, сделаем круг и вернемся к трассе. Только будем осторожней.

– Вернемся? – повысил голос Грэг. – Где-то поблизости целая банда!

– Банда может быть где угодно. Не обязательно возле трассы. Подъем. Тот с бородой мог прикончить стариков и пойти по нашему следу.

Глава 7

8. ПРОДВИЖЕНИЕ

Километра через полтора справа от железной дороги за узкой речкой показалась деревушка. Иван решил перейти железную дорогу и пройти по лесу так, чтобы не попасть в поле зрения тех, кто мог находиться в ближних домах.

Идти было неудобно. Женщины после пробежки были измотаны сильнее обычного. Грэг, понурый, брел без единого намека на свою желчь, высокомерие и готовность к спорам. Ивану было жаль Еву, лишь ради нее одной он мог предложить привал, но он не хотел рисковать. Позади остались те, кто был опаснее стаи собак. Кто знает, может, убийцы старика – следопыты нового времени? Информации о том, что их окружало, было по-прежнему мало. Иван хотел достичь крупного поселения, с домами, где можно следить за подступами, место, которое немного уровняет шансы, если суждено столкнуться с людьми с огнестрельным оружием.

Еще километр. Они перешли вброд речушку. Пара сотен метров – и снова деревня, на этот раз слева от железной дороги. Иван опять приказал перейти на другую сторону, углубиться в заросли. Так они миновали деревню, вышли к железной дороге, Иван заметил, что она повернула на север. Как по заказу. Он уже думал, сколько им пройти, прежде чем повернуть влево и сближаться с трассой.

Слева потянулась заболоченная почва, справа вдоль железной дороги показались дома. На этот раз на деревню не похоже. Что и подтвердилось, когда они вышли к вокзалу, не очень крупному, но это был городской вокзал. Они остановились на расстоянии, рассматривая местность, угрюмое потемневшее от времени здание, грязные улицы. Иван не мог решить, нужно ли обойти вокзал или они найдут там какую-то информацию. Грэг молчал, посапывая, косился по сторонам, наверное, ему хватило приключений на сегодняшний день.

Все решила Ева:

– Пошлите отсюда… – она прижалась к Ивану. – Мало выходов… Опасно.

Иван пошел первым, остальные за ним. Оглянувшись, он заметил непонятное ему выражение на лице Анны, но ничего не спросил – не хотел отвлекаться.

Вскоре они увидели девятиэтажный дом. Не считая церкви с потускневшими голубыми куполами, разъеденными темными пятнами, дом выглядел самым высоким зданием в городе.

Иван кивнул в его сторону:

– Там и осмотримся по сторонам, и остановимся.

Ева заметила:

– Если это обычный дом Прежней Жизни и… если подняться наверх, выходы могут легко перекрыть.

– Стратегия ты наша, – Иван через силу улыбнулся. – Стану богатым – куплю тебе армию.

– Иван, я серьезно.

– Сначала зайдем мы с Грэгом. Вы подождете, – он посмотрел на Грэга. – Проверь дом в бинокль.

Грэг достал бинокль.

– Пусто. Все уехали на курорт. И писем, кажись, не оставили. Можем взять пентхаус. Девочки есть, осталось нахапать водки. Кстати, можем заказать – на входе стоит портье…

– Грэг, хватит! – потребовала Ева.

– У него так стресс выходит, – сказал Иван.

Грэг хотел ему что-то сказать, но его опередила Анна:

– Я знаю, где мы. Я здесь была…

Все посмотрели на нее. Ева улыбнулась:

– Ты была здесь проездом? В Прежней Жизни или…

– Я когда-то жила недалеко отсюда. На востоке, километров тридцать, есть город. Всего день пути, – она повернулась, указывая направление. – Там мой родной город.

Казалось, у нее начнется истерика, и Ева обняла ее.

– Все хорошо… Видишь, ты оказалась в родных местах.

Иван обернулся к Анне.

– Как назывался город?

– Он… ну, это… Он… Я не помню… – она зарыдала.

– Ладно, не надо. Скоро стемнеет, надо найти ночлег.

На нее не обращали внимания, Анна успокоилась, только шмыгала носом, подавленная, смотрела по сторонам.

Они приблизились к девятиэтажке. Ее окружало открытое пространство, оставить Еву и Анну поблизости было нельзя, лишь на приличном расстоянии. Иван нахмурился, его это не устраивало. Мало ли кто следил за ними из девятиэтажки. Если этот кто-то увидит, что женщины остались одни… Иван не хотел рисковать.

Он покосился на Грэга. Не предложить ли ему остаться с женщинами, чтобы Иван вошел в дом один? Его опередила Ева:

– Пойдемте вместе. Пусть каждый найдет себе дубинку или длинную палку.

Разумное предложение.

Они вошли в девятиэтажку без происшествий. Без логической причины Иван выбрал левый подъезд, вошел первым. Шли, заранее сговорившись, каждый на определенном расстоянии. Замыкал цепочку Грэг. Он сжимал в руке тонкую, но крепкую палку. Ева держала в руках черенок то ли лопаты, то ли граблей. Анне ничего не нашли, да она и отказывалась, не желая ничего брать в руки. Ее решили не напрягать.

Иван поднимался наверх медленно, часто останавливался, прислушиваясь, остальные невольно подстраивались под него. Снаружи тускнел дневной свет. Бойницы окон подъезда были узкими, с каждым этажом сгущался полумрак.

К девятому этажу Иван услышал, как тяжело дышат Ева и Анна. Он замер на несколько ступенек ниже восьмого этажа, поджидая их, сделал знак, чтобы они остановились. Подтянулся Грэг.

– Стойте здесь, – прошептал Иван. – Я зайду туда один.

Он поднялся на девятый этаж. На площадке остановился, прислушиваясь. За мгновение до того, как он замер, ему померещился тихий шорох, но было ли это в реальности и, если да, за какой дверью, он определить бы не смог. Или это был звук снизу, где остановилась Ева и Анна?

Время шло, сумрак заполнял подъезд. Иван приблизился к ветхой двери слева от себя, прислушался. Он потянулся к дверной ручке, когда пустой дверной проем на другой стороне площадки показался ему более подходящим. Иван пошел к квартире напротив. Он еще не дошел до проема, когда за спиной со стуком распахнулась дверь, и длиннобородый тип с длинным ржавым ножом выскочил на площадку. Иван вскинул топор перед собой.

Длиннобородый не напал на него. Он побежал вниз, прыгая через три-четыре ступеньки. Иван с предупреждающим криком помчался следом. Ева и Анна попятились, перед ними встал Грэг, но он тоже отступал, и втроем они оказались между седьмым и восьмым этажами. Длиннобородый не напал на них – метнулся к одной из квартир восьмого этажа. Навстречу ему выскочила женщина в халате, из квартиры послышался девичий крик:

– Мама!

Длиннобородый толкнул женщину в квартиру, захлопнул за собой дверь – металлическую, невредимую. Иван застыл на площадке, попятился, руки противно дрожали. Из-за двери послышался крик девушки, скрежет каких-то сдвигаемых тяжелых предметов.

Иван спустился на площадку между этажами.

– Сваливаем отсюда, – сказал Грэг.

– Постойте…

Женщины, напряженные до предела, едва сдерживались, чтобы не побежать вниз.

– Мы их сами напугали, – сказал Иван. – Они не опасны.

– Ты видел его тесак?

– Слышишь грохот за дверью? Баррикадируют дверь. Они просто остановились здесь.

– Какого черта он был на девятом, а остальные засели ниже? Похоже на засаду…

– Здесь дверь хорошая. А наверху… Может, он пошел туда осмотреться, и тут мы появились. Расслабьтесь, они не опасны.

Суета за дверью квартиры на восьмом этаже прекратилась, наступила тишина.

– Опасны, не опасны, мне они не нравятся. Соседями решил обзавестись? Как в Прежней Жизни?

– Подождите здесь, я быстро на девятый… Вот что, пошлите-ка вместе. Уверен, кроме этой семьи, тут больше никого нет.

Они поднялись на девятый этаж, зашли в квартиру, в которой прятался Длиннобородый. Признаков того, что здесь недавно жили люди, не было. Иван был прав: Длиннобородый поднимался сюда ненадолго.

Иван взял у Грэга бинокль, какое-то время изучал окрестности, но это мало что дало – сумерки смазали видимость.

– Надо остановиться здесь.

– Что? – Грэг выхватил у Ивана бинокль. – Пошлите хотя бы в другой подъезд.

– Стемнело, лучше не рисковать.

– Лучше подождать, пока Длиннобородый полезет на нас с тесаком?

– Они закупорились в квартире и вряд ли выйдут.

– Загнанный зверь опасен, знаешь такое? Этот любитель тесаков подумает, что мы ждем их в засаде, надеясь взять измором. И решит, что лучше напасть самому.

– Не скажу, что ты совершенно не прав, но… Мы сами забаррикадируем дверь. Мы выше, для них путь свободен. Захотят – просто уйдут.

Анна сказала:

– Я хочу домой. Пошлите завтра в мой город.

Иван замялся. Анна смотрела на него. Грэг опустил бинокль, повернулся к ним.

– Нужно вернуться к трассе, – сказал Иван.

– Пожалуйста. Я хочу увидеть… дом.

– Зачем нам к трассе? – спросил Грэг. – Там больше шансов наткнуться на банду.

– Банда может быть где угодно.

– Хочешь вернуться к своим значкам?

Иван помедлил.

– Чем идти, куда глаза глядят… Можно хотя бы выяснить, куда ведут эти знаки.

– Никуда они не ведут. Какой-то придурок забавляется. Или кто-то устраивает ловушку. Та же банда. Кто-то придумал такой вот нехитрый способ. Заманить всех безголовых.

Иван посмотрел Грэгу в глаза.

– Кажется, пришел момент расставания. Ты хочешь в одну сторону, мы в другую. Всех все устраивает.

– Иван, – прошептала Анна. – Не уходите от нас. Мы потом сможем вернуться.

Вмешалась Ева:

– Завтра решим, ночь уже – все равно сейчас никуда не пойдем.

– Располагайтесь, – сказал Иван. – Я дежурю первым.

В доме было тихо. Иван сидел в прихожей с топором в руках, прислонившись спиной к стене, прислушиваясь к тишине на площадке, к дыханию спящих в комнате.

Его выворачивало, так хотелось писать картину, но он понимал: сегодня – не подходящая ночь для нового творения. Осознание этого угнетало. Этажом ниже находился крепкий мужчина, вооруженный тесаком, и, хотя он заботился о защите своей семьи, это не исключало нападения. Грэг был недалек от истины: решив, что его загнали в угол, и выбора нет, Длиннобородый мог решиться на что угодно.

Борясь с нестерпимым зудом, Иван несколько раз подходил к окнам, выглядывал в ночь, даже на балкон вышел. Вокруг царила тьма, и это лишь усиливало желание погрузиться в работу.

Через час Иван разбудил Еву. Он хотел спать, но они договорились кое-что обсудить, как только окажутся наедине.

– Я хотела тебе предложить… Еще пару дней назад…

– Предложить что?

– Давай идти, как получается.

– Мы так и делаем.

– Ты понял, о чем я. Пока мы шли по трассе, пока видели знаки и все было нормально, я ничего не имела против. Но теперь…

– Что теперь, Ева?

– Нам пришлось свернуть в сторону, и раз так получилось, давай не гнаться за призраком.

Иван молчал. Хотелось перенести этот разговор на утро, но он понимал: от того, что они решат, зависит, когда и как это утро для них начнется.

– Иван, поверь, сначала у меня тоже появилась какая-то надежда. Но сколько это будет продолжаться? Куда мы идем? Кто нас направляет? Мне все больше это не нравится, любимый.

– Это лишь ощущения. У нас появилась хоть какая-то осмысленность – идти по знакам. Нужно проверить, что они значат.

– Не боишься разочароваться?

– Боюсь. Но так можно всего бояться и ничего не искать.

– Что ты хочешь найти? Царство небесное? Месяц назад ты сам сказал: кругом одно и то же. Нигде ничего не осталось от Прежней Жизни. Нам просто надо держаться вместе, родить и сохранить ребенка.

– Зачем же ты держишься за Анну?

– Когда мы с ними… мне не так одиноко. Мне тебя вполне хватало. Помнишь, я даже шутила, что сейчас наступила истинная жизнь: люди проводят время лишь с теми, без кого физически не смогут жить. Все остальное, без чего можно выжить, отбрасывается, как ненужное.

– Без Анны ты не умрешь.

– Да, не умру. Но она – моя подруга. В чем-то она мне нужна. И она сама не хочет расставаться.

– Черт, раньше я думал, что это женщины разделяют мужчин, создавая те самые ячейки общества.

– Бывает по-всякому. И нет сейчас никакого общества, чтобы еще на ячейки делить.

– Именно – нет. И рано или поздно консервы закончатся, нужно будет сеять хлеб, разводить домашних животных.

– Боже! Давай подумаем, что с нами будет лет через тридцать. Как раз выйдем на пенсию. Может, уже сейчас озаботимся пенсионным фондом?

– Давай без иронии. Все, что я сказал, не смешно.

– Не заглядывай так далеко. На нашу жизнь консервов хватит, и то, что будет потом, мы не сможем контролировать.

– Ты же хочешь, чтобы у нас не только родился, но и вырос ребенок.

– Не забегай так далеко. Счастье, что мы живы. И счастье, если ребенок будет с нами, просто будет расти.

– Значит, хочешь, чтобы Анна была рядом? И Грэг?

– Хотя бы ближайшее время. Потом что-то изменится, и я сама тебе предложу расстаться с ними.

– Или не предложишь.

– Или не предложу. Но пока не меняй ничего, раз так лучше.

– Только нет разницы, куда идти. Неужели сложно подчиниться мне и какое-то время идти по знакам?

Ева медлила с ответом.

– Мы будем осторожны, – сказал Иван. – Если знаки приведут к какой-то группе людей, мы… просто развернемся и уйдем.

– Но если это не группа людей… Что еще ты рассчитываешь найти?

– Не знаю…

– Знаки оставляет какой-то человек. И он вряд ли нас знает. Значит, оставляет всем, кто их увидит. Куда они могут вести?

– Гадать бессмысленно. Ты уговоришь Анну повернуть на восток, к трассе? Вместо этой ностальгии с отчим домом?

Ева покачала головой.

– Видел ее состояние? Я ее понимаю. Нам пора отдохнуть дня три-четыре, а она знает свой город.

– Знает город? Не смеши меня. Города изменились, все изменилось. Она даже название забыла!

– Название не так важно. Нам надо отдохнуть. Потом мы вернемся к трассе.

– Когда?

– Боишься опоздать?

– Задержка во времени может иметь значение.

– Может не иметь. Мы не знаем, о чем речь, куда ведут знаки, и я предлагаю: не беспокойся. Если суждено куда-то опоздать, все равно опоздаем.

Иван вздохнул.

– Надо поспать.

Она улыбнулась, обняла его.

– Поспи, милый.

Утром вставали с трудом – чувствовалось, что им нужен отдых более продолжительный, чем одна ночь. Усталость скапливалась постепенно. Каждый дневной переход приближал их к тому, что однажды утром они никуда не пойдут и останутся на одном месте минимум два-три дня.

В этом смысле стремление Анны оказаться дома как нельзя лучше совпадало с тем, что им нужно остановиться и отдохнуть до тех пор, пока в гости не зачастят крысы. Наверняка город был уже не тем, как в Прежней Жизни, но знания Анны могли пригодиться. Оставалось надеяться, что она не будет требовать ночевать непременно в ее бывшем доме, если он окажется неподходящим местом.

Когда незадолго до рассвета Иван и Ева менялись последний раз, она сказала ему, что больше не станет перечить насчет знаков – решать, идти по ним или нет, теперь будет Иван. Нужно лишь, чтобы Анна побывала в родном городе, после чего проблем с ней не будет.

Уверенности, что до соседнего города хватит дневного перехода, не было. Иван разбудил всех, как только рассвело. Пока они перекусили, пока спустились вниз, встало солнце. Перед выходом Иван рассматривал в бинокль окрестности и заметил парочку шатунов. Оба были на последней стадии, один едва удерживал равновесие во время медленной неуклюжей ходьбы.

Город остался позади, когда на асфальте шоссе, ведущего на восток, они увидели стрелку мелом. Широкая, со шляпкой на всю дорогу, она указывала на восток. Первой ее заметила Ева. Иван, не ожидавший здесь знаков, остановился. Ева прошептала:

– Видишь, все равно бы пошли в эту сторону.

Ни Грэг, ни Анна ничего не сказали. Анна в нетерпении смотрела вдаль, Грэг выглядел уставшим и сонным. Иван подумал, что эта стрелка, возможно, не имеет отношения к тем знакам, которые вели их на северо-восток, это сделал кто-то другой, пусть даже цели были в чем-то схожи. Иван ничего не сказал вслух. Чуть позже, когда город за спиной скрылся из вида, пришла уверенность, что эта мысль была глупой. Это были те же знаки, из одной цепочки, «скованные» одной целью. Эта стрелка выглядела ровнее, словно ее оставил кто-то другой, но это ничего не меняло.

Они прошли мимо двух деревень, пересекли железную дорогу, и шоссе потянулось в юго-западном направлении. Теперь удаление от прошлого маршрута значения не имело – они шли в направлении знаков.

В этот день на дороге не случилось ничего примечательного, они позволили себе один короткий привал, чтобы подкрепиться. Даже Грэг не попытался поспать во время остановки. Всем хотелось добраться до города прежде, чем наступят сумерки. И им это удалось.

До захода солнца оставалось несколько часов, когда они подошли к железнодорожному переезду, и впереди показались дома. Анна остановилась, уставившись на дорожный указатель:

– Я вспомнила, – прошептала она.

Иван проследил за ее взглядом. Буквы на выжившем дорожном указателе давно стерлись, угадывались только две последние «……СК».

– Козельск. Я жила раньше в Козельске, – она помедлила. – Тот город, откуда мы пришли – Сухиничи.

Анна заулыбалась. Грэг ухмыльнулся.

– Одно название краше другого.

Ева повернулась к нему.

– Грэг!

– Пошли, Анна, – сказал Иван. – Веди к своему дому.

Глава 8

9. ПРОБЛЕМА

Они прошли вдоль железной дороги, пересекли ее и оказались на центральной улице города. По размерам и внешнему виду он почти не отличался от предыдущего, только церквей оказалось больше, больше виднелось руин зданий, которые могли быть в Прежней жизни заводами.

Они свернули на неширокую улицу, где в прошлом стояли вполне добротные для глубинки частные дома. Недалеко от поворота Анна остановилась. Она сдерживалась почти минуту, затем разрыдалась. Ева обняла ее, поглаживая по спине. Иван решил не тратить времени и проверить дом, на который смотрела Анна. С первого взгляда он заметил значительные разрушения. Для одной ночи подойдет, но, если они собрались задержаться на несколько суток, необходимо что-то другое. Соседний дом выглядел надежней. В половине окон уцелели стекла.

Иван посмотрел на Грэга.

– Встань на входе во двор. За ними присматривай.

Иван пошел к дому, Грэг занял позицию между женщинами и крыльцом дома. Иван возвратился быстро, на немой вопрос Грэга покачал головой. В стенах – широкие пробоины, пол в провалах, ходить невозможно. Иван прошел к соседнему дому, подал знак Грэгу, чтобы тот оставался на месте.

В доме было пять комнат. Задняя дверь отсутствовала, но косяк был в порядке, можно использовать одну из внутренних дверей, закрыть ею черный вход. Парадная дверь целая, только замка нет. Починка не займет много времени.

Иван вернулся к женщинам. Анна посмотрела на него. Он улыбнулся, подбадривая.

– Как смотришь на то, чтобы остановиться у соседей? В твоем доме, к сожалению, не так удобно.

– Это дом моих родителей.

– Из соседского ты бы могла на него смотреть.

Иван обернулся, кивая на двухэтажный дом с гаражом на другой стороне улицы – он стоял наискосок через пару домов.

– Этот тоже выглядит хорошо, уцелел, но сойдет и соседский.

Анна посмотрела на двухэтажный дом.

– Там жила семья из Москвы. Они приезжали только на лето. При деньгах были. Зимой-осенью там все время жил охранник.

– Ого, – Грэг оживился. – Наверное, валяется пару пушек.

– Вряд ли оружие уцелело, – сказал Иван. – Но проверить не мешает. Завтра наведаемся.

Ева повела Анну к одноэтажному дому, мужчины пошли следом. Иван сбросил рюкзак во дворе, остановился, ожидая, пока Ева и Анна войдут в дом. Он рассматривал дома на улице, прислушиваясь к тишине, пытаясь убедиться, что они на этой улице в одиночестве.

Из дома вышел Грэг.

– Двери завтра подделаем?

– Я еле живой… Но лучше сделать их побыстрее.

– Слышь, давай я первым подежурю.

Иван медлил, не зная, как отреагировать.

– Спасибо, ложись спать. Я еле живой в смысле, что не хочется никуда идти, что-то делать. Но дежурить – не проблема. Через пару часов разбужу Еву, высплюсь.

– Как хочешь… Слышь, ты Аню буди. Она мне сказала, что ей… типа стыдно, что вы с Евой дежурите, а она дрыхнет каждую ночь.

– Я подумаю.

Грэг кивнул, поворачиваясь к крыльцу. Иван сосредоточил внимание на противоположной улице. И услышал шорох.

Шатун возник неожиданно, похоже, находился где-то за домом во дворе, и они его не заметили. Коренастый, лицо в ссадинах, он двигался без единого звука. Глаза бессмысленно смотрели перед собой, но Грэга он видел.

– Грэг! – крикнул Иван.

Грэг обернулся, попятился и оказался отрезан от входа в дом. Он мог просто отступать, но по какой-то причине прижался к стене дома, как если бы его загнали в тупик, принял стойку.

Иван действовал по инерции. Он не успел бы остановить шатуна до того, как тот бросится на Грэга, метнуть топор не решился. Он бросил рюкзак – подхватил его, швырнул без размаха. И попал шатуну в плечо. Тот рухнул, как от увесистого валуна, не дойдя до Грэга два шага. Шатун ударился о стену дома, неуклюже сполз на землю.

Грэг отступил на пару шагов.

Из дома выглянула Ева, за ней возникла Анна, вскрикнула.

– Все кончилось! – крикнул Иван. – Он не встанет.

Шатун повалился на бок. Попытки встать были слабыми, он рыл землю руками, постепенно затихая. Дыхание его слабело. Неудивительно, что Иван сбил его рюкзаком. Наверняка его сон, если это можно назвать сном, быстро перейдет в смерть.

Грэг тихо выругался.

– Пошлите в дом, – сказал Иван. – Он уже не опасен.

Анна посмотрела на Ивана.

– А с ним что? Так и оставим?

– Что ты предлагаешь?

– Если ему дать поспать, разбудить? Мы поискали бы ему пару.

– С ума сошла! – крикнул Грэг.

Иван сказал:

– Всех не спасти. Если каждого шатуна возвращать к нормальной жизни… Может, я ошибаюсь, но мне кажется, он так истощен, что ему уже не поможешь.

– Шатуны опасны, – сказала Ева. – Как удержать его в узде, пока ищешь ему пару?

Иван глянул на небо.

– Пошлите в дом.

Ева подняла Ивана, и он сказал, что на рассвете пойдет на разведку, но один, и потому разбудит Анну.

– Я ей доверяю, – сказал он. – Да и спать не ложусь. Просто для надежности, чтобы с вами ничего не случилось.

– Умница. Может, разбуди меня?

Иван задумался.

– Отдыхай. Ты уже не одна, вот и отдыхай за двоих.

Она улыбнулась, поцеловала мужа.

– Будь осторожней. Иди, взгляни, что у тебя получилось. По-моему, неплохо.

Она легла, Иван прошел в соседнюю комнату, где на стене ночью писал картину. Он был измотан, руки не слушались, но его выкручивало так, что его внутреннее стремление и потребность оказались сильнее, побороли физическую усталость. Благодаря его состоянию он даже не понимал, какой цвет использует, нужно ли больше освещения, все ли он правильно подготовил. Из-за этого интерес к картине возрастал, но где-то в глубине таился страх: вдруг там мазня? Вчера он был измотан, и неудачи могут быть всегда. Даже если человеку дано свыше, и последние его десять картин – шедевры, одиннадцатая может не соответствовать их уровню.

Иван сел по-турецки, уперся спиной о противоположную стену, откинул голову и лишь тогда посмотрел на картину, довольный собой, что так долго сдерживал нетерпение.

На картине царили два цвета – белый и черный. Левая половина была белой, правая – черной. Это могли быть две лавины, идущие навстречу друг другу. Или две гигантские волны. Или две армии, например, Добра и Зла. Узкое пространство между ними, казалось, сужалось незаметно для человеческого глаза, в этом пространстве крохотные кляксы фигурок нескольких человек – один тянет второго, который споткнулся, третий ползет на четвереньках, четвертый неловко спешит за ним – выглядели так, как должны были выглядеть букашки в сравнении со всей планетой. Фигурки спешили преодолеть это узкое пространство… чтобы спасись? Уйти с пути двух стихий, когда они сойдутся? Сложно было утверждать, что стихии сходятся, точно также они могли расходиться или же находиться на своих местах вечность. И все-таки ощущение, что они сходятся было бесспорным, возможно, из-за спешки и страха, переполнявших фигурки. Должны были эти несчастные выбрать одну из сторон или же цвет, контраст означал вовсе не принадлежность к Добру и Злу? И что одна стихия, что другая была также опасна для букашек-людей?

Вопросы в голове Ивана проскользнули медленно, незаметно, как вырванные со дна, уносимые течением водоросли. Он и не собирался искать на них ответы – неблагодарное дело. Довольный, как если бы расслаблялся несколько часов, Иван встал, погладил картину на стене рукой – своеобразное прощание до завтрашнего дня, выглянул в окно, прислушался.

Видимость улучшалась, и он разбудил Анну.

– Выспалась? Подежуришь? Я хочу ненадолго выйти, осмотреться.

Анна закивала:

– Конечно. Иди. Еву и Грэга я в три секунды растолкаю, если что.

Иван улыбнулся.

– Насчет Грэга я сомневаюсь. Что за три секунды.

Улыбнулась и Анна.

– Ну, за десять секунд.

– Ничего не бойся. Я скоро вернусь.

Он вышел, выяснив у Анны, что из города раньше вели дороги как на восток, так и на север, вернее на северо-восток, в направлении Калуги. Город был небольшим, Иван рассчитывал управиться быстро.

Он шел вдоль главной улицы в восточном направлении. Шел медленно, часто останавливался, рассматривал окружавшие его дома в бинокль, прислушивался, исследовал землю. Ближе к восточной окраине на широком перекрестке он остановился. С этого места можно было продолжить путь на восток, повернуть влево – на север, либо вправо – на юг. Внимание Ивана отвлекали дома, и он не сразу заметил знак. Он уже спрашивал себя, в какую сторону ему пройти в поисках знаков и как далеко. Знак мог быть уже за городом. Хотя Иван рассчитывал, что знак укажет на север, уверенности в этом не было. С таким же успехом знак мог показать на юг. К счастью, вопрос решился.

На обочине лежали несколько кусков бордюра впритык друг к другу, один с локоть длиной, три других чуть длиннее. «Шляпку» стрелки выложили небольшими камнями. Знак указывал на север. Иван какое-то время рассматривал его, как будто некие детали могли дать ему информацию о том, кто оставил знак. Снова появились прежние вопросы. Как давно человек, оставивший знаки, прошел здесь? День-два назад? Час? Месяц? Человек оставляет знаки для конкретной личности или же «всем, кто увидит»?

Иван посмотрел на часы, подумал, что времени достаточно, и пошел на север. Километра два, и дорога повернула на северо-восток. Впереди был мост через узкую речку, за ним – предместье, в прошлом наверняка деревня-спутник города.

Иван прошел к мосту, рассматривая окрестности в бинокль. Когда он убрал бинокль, в глаза бросилась черта голубым мелом. Знак! Он указывал в северо-восточном направлении.

Когда Иван возвратился и встал на пороге, Анна не появилась. Несколько долгих изматывающих секунд он ждал, и внутри бушевала паника: где она?

Вскинув топор, он бросился к комнате, где спала Ева. Ева лежала на прежнем месте, дыхание ровное. Рядом лежала спящая Анна, но Грэга не было. Вздох облегчения сменился напряжением: где он? Какого черта спит Анна?

Иван проверил дом, но Грэга не нашел. Сбежать без Анны он не мог. Если Анна разбудила Грэга, решив смениться (не рискнула будить Еву), куда он пошел?

Что-то подсказало Ивану, что Грэг совершает свой обычный набег, хотя вряд ли пошел далеко. Где-то у соседей? Иван вышел на крыльцо, осмотрелся. Взгляд задержался на двухэтажном коттедже на другой стороне улицы. Было тихо, никакого движения, но уверенность, что Грэг там, крепла с каждой секундой.

Иван пересек улицу, прошел к дому через дворик, заметил, что дверь открыта. Вчера дверь была заперта. Иван встал на пороге, не заходя в дом. Послышался приглушенный звук, то ли шаги, то кто-то передвигал какие-то предметы.

– Грэг?

Все стихло. Приглушенные шаги, и появился напряженный Грэг. Его лицо расплылось в улыбке.

– О, это ты! А я тут…

– Зачем один ушел? Ты оставил их спящими!

– Тут пару шагов. Я на минуту.

– Я уже минут пять, как вернулся. Не мог меня обождать?

Грэг вытянул из кармана зеркальце и женские часики.

– Лучше глянь, что нашим бабам нашел. Моя давно про часы говорила. Это отдам ей, Еве – зеркальце.

Он протянул руку с зеркальцем, Иван не взял, и Грэг сам засунул зеркальце ему в карман.

– Бери. Ева порадуется. Бабы любят подарки.

– Спасибо, конечно, но больше так не делай.

– Как?

– Анна сказала тебе, что я пошел проверить обстановку? Ты не должен был оставлять их спящими.

– Хватит бухтеть, лучше посмотри, что я еще нашел.

Он исчез в доме, Иван вошел за ним. В сумрачной широкой комнате первого этажа, на грязном сломанном диване лежали два гладкоствольных ружья, одно – одноствольное, второе – двустволка. Грэг, довольный, подхватил оба.

– И патроны, целая коробка! Шикарно? Только двустволка, кажись, не контачит, сломана.

Иван взял двуствольное ружье, осмотрел. Что-то было с замком. Грэг похлопал его по плечу.

– Видал? А ты: «зачем пошел»? «Зачем пошел»?

– Ты не понимаешь! – Иван едва сдержался, чтобы не заорать.

– Ты же пошел один. И ничего, нормально.

– Я оставил кого-то, кто не спал!

Грэг уже не улыбался. Иван подумал, что это похоже на нотации подростку. Следующий раз надо просто не допускать таких ситуаций. И лицо Грэга сейчас ему не нравилось, но главная причина была в Еве – пока они тут разбираются, она беззащитна.

– Вернемся – обсудим, – сказал Иван. – Пошли. И ружье не здесь разбирать. Что тут еще было? Ты все осмотрел?

– Гараж под домом, в гараже – джип. Стекла целые, ни царапины. Солярки полно. Кажись, эта джипяра даже заведется, если попробовать.

– Зачем он тебе?

– Кататься легче, чем на своих двух идти.

– И далеко уедешь? Солярки не наберешься. Пошли назад.

Они вышли с ружьями наперевес. Они пересекли улицу, когда Иван замер на обочине. Какое-то неуловимое движение в конце квартала вынудило его остановиться. Иван медленно, будто нехотя, повернул голову.

На перекрестке стояла собака.

10. ПИРШЕСТВО

Грэг обернулся, глянул на Ивана.

– Ты чего? – он не видел собаку.

К собаке присоединилась еще одна, крупнее, такая же вертлявая. Кажется, они еще не заметили людей.

Иван толкнул Грэга вперед, уходя из поля зрения животных.

– Собаки.

Грэг прижал приклад ружья к плечу, направил дуло в сторону перекрестка. Непроизвольная реакция. К двум собакам присоединилась третья, четвертая.

– Свихнулся? – Иван толкнул Грэга, потащил во двор. – В дом!

На крыльце Грэг опять прицелился в собак, теперь уже невидимых, но Иван затолкал его в дом, захлопнул дверь. Вид у Грэга был такой, словно он собирался ринуться в бой.

– Застрелишь всю стаю? – Иван держал его за локоть.

Грэга передернуло, и он будто очнулся.

– Уходим! Буди Еву! Анна!

Иван закрыл ему ладонью рот.

– Тихо! Может, пронесет: не учуют.

Грэг сорвал руку Ивана.

– Еще можно уйти!

– Поздно!

Иван прошел в комнату к окну, выглянул. Тихо, ни единого признака, что собаки поблизости. В затылок Ивану задышал Грэг.

– Их же нет. Давай слиняем!

– Они услышат нас! А так… хоть какой-то шанс.

Молчание. Иван поспешил в соседнюю комнату, там из окна просматривался соседний двор, подходы с тыла, часть улицы.

– Надо баб разбудить, – сказал Грэг.

– А смысл?

– Если собаки нас учуют и окружат дом…

– Пусть Ева и Анна узнают об этом как можно позже.

Грэг невнятно выругался.

– Может, шавки тут не появятся?

– Так-то лучше, Грэг. Думай о хорошем. Пока это все, что мы можем.

Они сместились в общую комнату, какое-то время молчали. Грэг дышал, как во время бега. Иван едва сдерживался, чтобы молчать, не материться, проявляя слабость в глазах Грэга. Именно Грэг был причиной того, что Иван внешне ничем не проявил свое внутреннее состояние. Будь он один, кто знает…

По улице одна за другой протрусили две собаки. Средних размеров, вытянутые, с короткими ногами, серые, шерсть скатанная. Первая не поднимала морду от земли, вторая вертела головой, рассматривая дома.

– Твою мать, – Грэг сжал зубы. – Нашли, твари…

– Еще нет, – прошептал Иван. – Пока…

Первая псина остановилась, принюхиваясь. Именно там, где Иван и Грэг переходили улицу. Грэг сжал Ивану плечо.

– Может, их всего парочка? – слова чуть угадывались, так тихо он говорил. – Или… десяток?

– Их много, Грэг. Иначе бы они не пришли в город.

Собака двинулась к дому, где в Прежней Жизни обитали соседи семьи Анны. За ней двинулась вторая. На улице появилось еще три псины. Стая нашла людей.

Серым потоком стая растеклась по улице, заполнила окрестные дворы ручейками. Твари убедились, что поблизости больше никого нет, и, ослепленные нежданной добычей, они никого не упустят. От мертвого шатуна во дворе ничего не осталось за несколько минут. Псы вертелись, огрызаясь, сбивали друг друга, запрыгивали на спины, тыкались в бока, скребли лапами землю, слюна стекала с клыков, и они блестели, как обглоданные кости. Это был хаос, но хаос упорядоченный. Их становилось все больше, они окружили дом, кольцо сжималось.

Как по команде десятки глоток исторгли вой. Двое мужчин в доме сжались, словно их начали бить. Казалось, собаки знали, что можно подавить людей звуками, лишить их желания отбиваться. Сквозь вой послышались глухие удары – собаки бросались на дверь, проверяя прочность. В ударах не было напора, твари лишь наслаждались удачей, прелюдия перед пиром.

Грэг вскинул ружье, упершись дулом в стекло. Иван взялся за дуло, опустил его.

– Бесполезно. Побереги патроны.

– Они разбегутся, вот увидишь. Один грохот заставит их…

– Не вздумай! Даже если взять факел и размахивать, пройдешь считанные метры. Задние ряды будут напирать, и передние не отступят, даже если захотят. Их слишком много! Они просто пожрут тех, кого ты подстрелишь.

Грэг затравленно смотрел на серое буйство за окном.

– Что ты предлагаешь? Открыть дверь? Чтобы это быстрее кончилось?

– Я не предлагаю открыть дверь, я слова об этом не сказал. Я предлагаю беречь патроны.

– Зачем тебе патроны? Если от них толку нет?

– Кто знает, что будет дальше. Лучше умереть от пули…

Иван замолчал. Грэг опустился на пол, закрыл лицо руками. Удары в дверь усилились. Опять завыли псы.

– Надо забаррикадировать дверь, – сказал Иван. – Не выдержит…

Он прошел в прихожую, посмотрел на комод. Попробовал сдвинуть – тяжело. Но сейчас это то, что надо.

– Помоги!

Грэг не пошевелился. Иван немного сдвинул комод. Собаки за дверью услышали скрежет, залаяли. К ним присоединилась вся стая. Иван подумал, что сейчас увидит разбуженную Еву, но даже бешенство стаи оказалось бессильно. Спящие не хотели просыпаться. Возможно, для Евы лучше остаться спящей. Если только ничего не изменится, но что могло измениться? Даже если стая найдет новые жертвы, часть стаи отсюда не уйдет. Им все равно будет мало.

– Грэг, мудак ты этакий! Помоги!

Грэг встал, как во сне посмотрел на потуги Ивана, но присоединился, и они подперли дверь комодом.

– Хорошо хоть окна высоко от земли, – пробормотал Иван.

Он прислушивался к яростным звукам за дверью и не заметил, как Грэг ушел в спальню.

– Грэг? Не делай этого! Не буди их!

Иван поспешил в спальню, но опоздал. Анна, разбуженная, уже растормошила Еву. Грэг, опустившись на колени, смотрел в пол, словно каялся перед Анной. Та, шокированная, еще не пришла в себя. Ева в отличие от нее сразу поняла, что происходит. Она бросилась к Ивану, и тот обнял ее, позволил ей уткнуться в свою грудь. Он хотел ей что-то сказать, найти хоть какие-то слова утешения, но сейчас они все будут фальшью.

Ева продержалась недолго – она зарыдала. Ее плач подхватила Анна.

Глава 9

Спустя два часа ничего не изменилось. Собаки с небольшими перерывами штурмовали дверь, выли, лаяли, огрызались друг с другом. Неугомонные, они перемещались вокруг дома, но меньше их не становилось, кольцо даже стало плотнее.

Иван сидел между комнатой и прихожей, чтобы следить за дверью и комодом. Заднюю дверь тоже забаррикадировали, но там еще напора не было.

Ева сидела на диване в общей комнате, глядя в пол. Изредка она поглядывала на Ивана, смотрела в окно, снова застывшим взглядом упиралась в пол. Анна лежала на спине посреди комнаты, глядя в потолок. Ее била мелкая дрожь, иногда она морщилась, когда вой становился затяжным, и, если к ней обращались, она не улавливала смысл сказанного. Грэг сидел рядом, голова опущена, кисти рук свисают меж коленей.

Иван подошел к Еве, сел рядом, обнял.

– Ложись, поспи.

Она покачала головой.

– Ложись, так будет легче.

– Не хочется. Я… не смогу заснуть.

Иван чувствовал, что шок отпускает, и жалкое подобие мыслительного процесса восстанавливается. Ужас перед неминуемой смертью не мог бесконечно доминировать над всеми другими чувствами. Он проголодался и вдруг осознал, что еще не готов похоронить себя. И еще понял, что нужно растормошить остальных. Хотя бы ради себя.

– Послушайте, – Иван похлопал Еву по коленке. – Мы еще живы.

Ему никто не ответил, казалось, его никто и не слышал.

– Живы! – он повысил голос.

Ева прошептала:

– Даже будь у нас много еды… сколько мы продержимся? Скоро появятся крысы…

Иван закрыл глаза. Против крыс он возразить не мог. В этой ловушке они еще могли рассчитывать на чудо – пересидеть стаю, несмотря на голод, надеясь, что ее что-то отвлечет, и собаки уйдут. Но для этого нужно время, а времени у них были считанные дни. Наверняка крысы потянутся в этот дом еще раньше, привлеченные скоплением собак.

Анна пробормотала:

– Это все из-за меня… Я привела вас сюда. Я просто хотела… домой.

Иван присел с ней рядом.

– Не надо корить себя, Анна. Лучше подумай, что мы сейчас можем сделать?

Анна снова впала в прострацию, молчал Грэг, ничего не говорила Ева. Иван разозлился. Казалось, он один пытается поднять плиту, которая придавила им ноги, но никто не собирается ему помочь, хотя он точно так же старался для других, как и для себя.

Он схватил Грэга за плечо, повернул к себе.

– Какого черта молчишь? Предложи хоть что-нибудь! Мужик ты или нет?

Грэг, измученный, как после длительного перехода, посмотрел на Ивана.

– Я хочу спать.

Иван рывком поднял его.

– Спать? Маленький хочет спать! Надо бороться! Я не хочу, чтобы меня сожрали собаки! Я не для этого жил! Я хочу спасти свою жену! У тебя тоже есть женщина, а ты раскис, как пацан, которого мамочка потеряла!

Ева потянула Ивана на себя, разжала его руки.

– Не надо. Он ничего не сделает. Как и ты… Не трогай его.

Грэг посмотрел на Еву, кивнул в сторону окна.

– Если б добраться до этого дома с гаражом. Машина наверняка на ходу. Завести ее и… пофиг все собаки.

Иван с тоской посмотрел на забитое собаками пространство.

– Если б я мог ходить по воздуху… Придумай что-нибудь получше.

Иван ждал, что Грэг ответит, огрызнется, что-то внутри у Ивана хотело этого, но тот молчал – был подавлен, чтобы спорить и выгораживать себя.

– Будь у нас куски мяса, – сказала Ева. – Небольшие, чтобы швырять с крыши… Швырять в огород, подальше от дома… Но собак слишком много – они разбегутся ненадолго, мы не успеем перебежать улицу. Если бы кто-то швырял, а кто-то бежал…

– У нас нет мяса, – сказал Иван. – Если б на эту улицу парочку шатунов… Но вчетвером мы не успеем.

Расстроенный так быстро исчезнувшей надеждой Иван прошел к кухне, встал на пороге. Из глаз потекли слезы, он не пытался их сдержать. Они с Евой – трупы! Все, никаких шансов вырваться! Это их судьба: пройти столько городов, следуя таинственным знакам, мечтать о ребенке, и все для того, чтобы наполнить собой желудки одичавших собак.

Он сполз по дверному косяку на пол. По ту сторону двери его учуяли, и яростная атака едва не выбила дверь. Рычание, стук когтей по деревянной обшивке. Иван невольно поднялся, взгляд зацепился за холодильник и кухонные шкафы – достаточно, чтобы забаррикадировать кухонный проем, если вдруг твари прорвутся…

Иван замер, не в силах поверить пришедшей в голову мысли. Медленно, будто он мог забыть, Иван вернулся в гостиную. Он еще не сказал ни слова, но остальные, даже Анна, посмотрели на него. Они почувствовали какое-то изменение в нем, их инстинкт, обостренный до предела, не нуждался в словах. Даже новая волна завываний снаружи ничего не меняла.

– Грэг, – Иван не узнал свой голос. – Если машину завести… думаешь, на ней можно подъехать вплотную к окну? Так, чтобы из дома забраться прямо в машину?

Грэг кивнул.

– Как ты доберешься до машины?

– Я кое-что придумал.

Иван объяснил им свою мысль. Они замерли, не в силах поверить, что у них появился шанс. Призрачный шанс, но теперь они могли что-то делать, не ждать, когда придет смерть. Все это выглядело хрупким, ненадежным, в какой-то степени это даже ухудшало их ситуацию, но сейчас каждому из них трудно было анализировать непредвзято. Теперь никакой риск не заставит их отказаться от этой лазейки.

– Для начала, – Иван посмотрел на Грэга. – Нужно решить, кто из нас побежит за машиной. У тебя как с бегом? Здесь короткая дистанция.

Грэг пожал плечами.

– Не знаю… Давно не бегал.

– Я тоже не каждый день бегаю. Ладно, я побегу. Стометровку и шестьдесят метров я всегда бегал неплохо. Даже хорошо.

Ева выдавила улыбку.

– Первый раз слышу, что ты хорошо бегал.

Она пыталась разрядить обстановку, ободрить его, за это Иван был ей благодарен.

– Это было моей маленькой тайной. Типа приятного сюрприза.

Она не выдержала, заплакала, уткнулась ему в грудь.

– Мне страшно… Не ходи никуда…

– Не волнуйся. Я выбегу, если они хлынут за дом. Они купятся на эту уловку, вот увидишь. Секунд пять-семь-десять, но мне этого хватит, – он отстранился от Евы. – Давайте за дело, время идет…

Они забаррикадировали кухонный проем, в последний момент убрали кухонные шкафы от задней двери. Задняя дверь содрогнулась от давления снаружи, но выдержала. Иван настоял на том, чтобы оставить щель, достаточную для ружья. Собаки снаружи неистовствовали, чуяли, что враги что-то затевают.

– Сможешь попасть в дверной замок? – спросил Иван.

Грэг пригнулся, просунул дуло в щель между шкафом и тумбочкой, поставленной на лежащий поперек входа холодильник.

– Постараюсь.

– Когда они ворвутся, обязательно подстрели кого-нибудь. Они займутся трупами, это их задержит.

Он встал, посмотрел на Ивана.

– Ключ торчал в замке зажигания. Я про джип. И солярка в гараже, в канистрах.

– Хорошо.

– Ворота закрыты изнутри на засов, открыть можно только вручную. Выбить джипом можно, но ворота крепкие, вдруг заглохнешь?

– Разберусь. Надо сначала туда попасть.

– Если ты откроешь ворота… собаки сразу ворвутся. Надо успеть запрыгнуть в джип.

– Успею. Вы тут держитесь. Главное – не дрогнуть.

Иван размялся, разогрел мышцы ног. Грэг пристроился у баррикады в кухонном проеме.

– Готов? – крикнул Иван.

– Да!

Иван и Ева подняли шпингалеты окна. Теперь окно можно распахнуть одним рывком.

Собаки завыли. Ева поморщилась. Анна стояла в дверном проеме. Иван посмотрел на женщин.

– Несите рюкзаки, под окном положим. Сначала все приготовьте, потом будет не до того.

Анна и Ева притянули вещи.

– Иван, – заговорила Ева. – Их так много… Если они полезут, давя друг друга, они могут скинуть тумбочку или сдвинуть шкаф.

– Так просто они не пролезут. Час у вас будет, я постараюсь вернуться раньше. Меня больше беспокоит, смогу ли я к окну вплотную подъехать.

Ева выглянула в окно.

– Сможешь.

Иван встал к окну, закрыл глаза, помолчал. Женщины ждали его сигнала. Они и хотели этого, и не хотели. Но выбора не было.

Иван оглянулся на Анну.

– Иди к нему, – он глубоко вдохнул, уперся плечом в стену возле окна и закричал. – Давай, Грэг!

Пауза длилась секунды две, не больше, но нервное напряжение превратило их в бесконечность.

– Грэг! – заорал Иван.

Его крик перешел в грохот выстрела.

Пробоина в двери на месте замочной скважины сделала преграду хлипкой. Один напор и – дверь не выдержала, поддалась. В кухню ввалились полдесятка собак. Грэг выстрелил снова. Одну собаку размазало по дверному косяку и стене, троих ранило. Скулеж раненых заглушил вой сотни глоток. Прыгая друг на друга, собаки заполнили кухню. Баррикаду кухонного проема сотряс первый удар. Тумбочку едва не столкнуло. Анна закричала, упершись в нее, удерживая на месте. Грэг выстрелил третий раз. Кухонные стены заляпало кровью, но ни грохот, ни скулеж новых раненых стаю не остановил: собаки врывались, запрыгивали, протискивались.

Иван отступил на шаг, готовый запрыгнуть на подоконник. Ева взялась за оконную ручку. Перед домом еще были собаки, но их становилось все меньше с каждой секундой, они уходили из поля зрения, спешили на задний двор.

– Еще немного, – вырвалось у Ивана. – Еще, жди, жди, жди…

Собаки исчезли из поля зрения, словно их тут и не было. Иван не успел ничего сказать, и Ева распахнула окно. Иван запрыгнул на подоконник, но прежде сделал то, во что сам не поверил – поцеловал Еву в щеку. Прыжок – и он уже стоял на земле. Воздух содрогался от визга, воя, лая, но в пределах видимости не было ни одной твари.

Иван побежал, успев осознать: как хорошо, что нет части забора.

Собаки заметили его, когда он пересек улицу. Иван понял это по изменившемуся гвалту за спиной. Новая волна воя сотрясла воздух. Даже сквозь этот вой послышался приближающийся шорох десятков лап, несущихся следом.

У него была фора, он должен успеть, но страх замедлил его бег, сковал ноги, последний десяток метров до крыльца Иван одолел с трудом. Форы почти не осталось, когда он захлопнул дверь за собой.

В боку закололо, пот на лице вынудил зажмуриться. Иван с трудом закрыл дверь на замок, подпер ее тумбой для обуви. Дверь сотряслась от удара, в рычании десятков тварей Ивану послышалось разочарование. Яростные звуки лучше окон показали Ивану, с какой скоростью собаки окружили дом в поисках другого входа.

Иван позволил себе отдышаться, все-таки бегун из него сейчас никудышный. Он вымотан, ослаблен, бегал давно, сказалось и напряжение. Когда он выглянул из окна, дом был в плотном сером кольце. Часть собак металась от одного дома к другому, они сталкивались друг с другом, затевали схватки, побежденных тут же разрывали на части. Но этого стае было мало – блокада двух домов не стала менее плотной.

Вид обезумевшей стаи действовал на нервы, лишал решимости, но хуже всего оказалось одиночество. На миг Иван испытал панику при мысли, что джип не заведется, и останется лишь умереть, когда придут крысы, умереть, даже не увидев на прощание Еву. Беременную Еву.

Иван закричал, прогоняя от себя наваждение, такое яркое, словно он видел это собственными глазами. Он прошел к гаражу, дверь была приоткрыта. Иван заглянул внутрь. Полумрак вынудил его воспользоваться спичками, но глаза быстро привыкли. Кое-как он залил в бак горючее, завинтил крышку. Иван медлил – оттягивал момент, когда станет ясно, останется он здесь или же выедет на джипе, чтобы спасти Еву. Дверь гаража дрожала от непрекращающихся ударов, но Иван отстранился от этого.

Он забрался в машину, не закрывая дверцу, помедлил. Ключ торчал в замке зажигания. Иван взялся за ключ рукой, через секунду руку убрал. Гараж располагался под домом, стены толстые, цементный пол, похоже на небольшой подземный бункер. Температура во время Великого Холода не могла быть здесь критической, но кто знает, что стало с техникой. Когда они решались на этот план, Иван пожалел, что Грэг не успел проверить джип – сейчас Ивану было бы легче.

Он вспомнил о зеркальце в кармане куртки. Он так и не подарил его Еве! И Грэг не напомнил, забыл про свой подарок – часики. Им было не до того, какие подарки – лишь бы выжить. Сейчас Иван едва не заорал от обиды.

Он повернул ключ. Джип чихнул… и не завелся. Иван повернул снова. И еще. Черная волна отчаяния захлестнула мозг. Двигатель ожил, заурчал. Машина была на ходу. Иван медленно отер пот со лба рукавом куртки. Он весь взмок за эти последние секунды. Все еще не веря, что появился реальный шанс, Иван утопил педаль газа. Джип отозвался усилившимся звуком. Иван улыбнулся, выжал сцепление, тронул машину с места. Джип дернулся, проехал два метра, коснулся бампером ворот гаража.

Собаки снаружи заглушили урчание двигателя. Под их напором прогнулись ворота. Иван вышел из джипа. Сейчас он не имел права на ошибку. У него только одна попытка открыть ворота и вовремя забраться в джип. Он решил, что лучше потратить время и потренироваться – совершить пару рывков от ворот к распахнутой дверце водителя. Всего лишь пару метров, но какими длинными они сейчас казались.

Один раз он ударился коленом о бампер. Попробовал еще пару раз – получалось неплохо. Он запыхался, сел передохнуть. Дрожали руки и ноги, хотелось поговорить с кем-нибудь, а лучше с Евой, потребность такая сильная, что мелькнула мысль: не забраться ли на крышу и закричать, чтобы Ева выглянула в окно, что-нибудь ответила? Он встал, прошел к выходу из гаража и лишь тогда осознал, что делает – все это вышло у него непроизвольно. Конечно, глупость – лезть на крышу, звать Еву. Он потеряет время, энергию, плюс риск, что он свалится с крыши или вообще туда не заберется, а это неизбежное разочарование. Лучше сосредоточиться на жизненно важном.

Иван быстро подошел к воротам, рывком убрал засов. Мгновение он стоял и смотрел, как появляется щель, как собачья лапа просовывается в нее. Он отпрянул к машине, едва не захлопнул дверцу, но удержал ее, когда первая тварь ворвалась в гараж. Иван запрыгнул в салон, захлопнул дверцу, и в ту же секунду дверцу сотряс удар.

Ворота из-за напора собак распахнулись, и в гараже стало светло.

Появившаяся в считанных сантиметрах собачья морда вынудила Ивана шарахнуться на пассажирское сиденье. Тварь ткнула в стекло носом, еще раз и еще. Она не понимала, почему не может добраться до жертвы, невидимая преграда была выше ее понимания. Появились другие твари, расталкивая друг друга, они пытались запрыгнуть в салон, забрызгивая стекло слюной и кровью разбитых морд.

Несколько собак запрыгнули на капот. Видимость в салоне ухудшилась. Ивану показалось, что трещит лобовое стекло, это вынудило его выйти из прострации. Он не ожидал, что самым тяжелым окажется момент выезда из гаража. Ни бег через улицу, ни подготовка джипа, ни открыть ворота – именно выехать. Разъяренные, бешеные глаза и влажные клыки были так близко, только руку протяни, не помогало осознание того, что тварям до него не добраться. Еще немного, и нечто парализовало бы Ивану волю, злоба и ярость придавили бы его физически, но какой-то звук в лобовом стекле – наверное, сказывалось давление массы тел – вырвал его из этого состояния.

Он сел за руль, глядя на педаль газа, лишь бы не смотреть в глаза животных, слегка вдавил ее, и двигатель с готовностью отозвался. Иван нажал на сигнал. Несколько собак шарахнулись, но скорее от неожиданности, общая ярость лишь взмыла на новую высоту. Иван медленно тронул машину вперед. Куча серых тел на капоте поредела – некоторые соскользнули. Заскулили попавшие под колеса. Иван увеличил скорость и выехал из гаража. Масса вокруг не отступала. Это поколение бывших лучших друзей человека не знала техники. Нечто громадное и движущее, где сидела жертва, возможно, и напугало их, но не настолько, чтобы победить ярость и голод. Их было слишком много, дальние ряды напирали, еще не понимая, что происходит, на раздавленных особей накидывались живые, а джип все давил и давил тварей, и ничего не менялось.

Иван дергался, когда под колеса попадали сразу несколько собак. Он не спешил, надеясь, что это позволит собакам не попадать под колеса, но тщетно – они лезли и лезли, то ли не понимая, что умирают, то ли игнорируя смерть. Его замутило от треска костей и визга умирающих, затем он увидел в окне Еву, и это помогло: он сосредоточился на том, что должен сделать. Даже картинка, которую он увидел в зеркальце заднего вида, случайно бросив в него взгляд (сплошное месиво из мертвых или раненых тел и ожесточенное пиршество живых), не помешала ему.

Иван пересек улицу, въехал во двор. Собаки обезумели. Некоторые заскакивали на капот, удерживались, ухудшали видимость. Они чуяли, что жертва по какой-то причине недоступна, но она была рядом, никуда не убегала, и это бросало собак на бесконечный штурм. Иван осознал, что две человеческие пары собрали вокруг себя не одну стаю и даже не две. Быть может, твари перемещались меж городами именно таким способом – несколькими враждующими группировками. Когда голод давил, они утоляли его после непродолжительных кровавых стычек. Но если удавалось найти группу людей, они становились единой массой.

Чтобы псы на капоте не мешали, Иван дал задний ход, сбросил собак, подъехал к стене дома правым бортом. Из окна выглядывали Анна и Ева. Иван увидел отчаяние в их глазах – нужно еще подъехать так, чтобы правая задняя дверца оказалась напротив окна, как можно плотнее к фундаменту.

После трех попыток, ободранной стены и покореженного бока джипа Иван, наконец, поставил его так, что ни одна тварь не могла протиснуться и помешать людям. Он опустил стекло в правой задней дверце, перебрался на заднее сидение и помог перебраться из дома в салон Еве – она была первой. Он сжимал ее плечи, руки, пока Ева протискивалась в салон, будто убеждался, что это она, живая, что это не сон, и они опять вместе.

Следующей была Анна, побледневшая, потная, но улыбавшаяся, с безумными от счастья глазами. Еще бы – ее вытащили из логова смерти. Грэг подал ружье, забрался сам – ему помогала Анна. Иван вернулся на место водителя, оглянулся, убеждаясь, что все в салоне. И нажал на акселератор.

Джип рванулся вперед, подминая обезумевших собак.

Глава 10

11. ПРИСТАНИЩЕ

Собаки преследовали их до самого выезда из города. Иван не рисковал, ехал на средней скорости, и псы не отставали. Казалось, они будут бежать вечно, отцепиться от них не поможет даже скорость.

Когда джип отъехал от дома, покинул улицу, Анна зарыдала. Грэг засмеялся, громко, как обезумевший. Он опустил стекло, высунул ружье, выстрелил в собаку. Ее ранило, она завертелась, на нее набросились сородичи, Грэг опять засмеялся. Возможно, и Анну, и Грэга так отпускал стресс. Ева сидела на пассажирском сидении, держала Ивана за плечо, точь-в-точь ребенок, которого нашли не так давно, но из памяти не стерся кошмар потери.

Ближе к выезду из города преследователи поредели. Анна затихла, перестал смеяться Грэг, помрачнел. На очередном повороте он снова высунул ружье из салона и выстрелил по собакам. Иван ничего не говорил – он был сосредоточен на дороге. Грэг не мешал ему.

Когда они пересекли мост, оставляя город позади, Иван увеличил скорость, и собаки отстали окончательно. Через несколько минут Ева обернулась:

– Их больше нет.

Джип стремился вперед, как и люди, сидевшие в салоне.

– Надо отъехать, как можно дальше, – сказал Иван.

Ева положила голову ему на плечо.

– Не мешаю?

– Нет, все нормально, – он усмехнулся. – Я как будто всю жизнь это делал.

– Что?

– Ездил на джипе, а ты лежала у меня на плече, вот что.

Ева положила ему руку на колено, погладила. Он услышал, что она плачет, но не сказал ни слова. Молчали и Грэг с Анной.

Следующий час прошел в молчании. Иван заметил, что заснула Ева, за ней Грэг и Анна. Никто даже не предупредил его, они просто отключились. Иван чувствовал сонливость, она становилась все назойливее, наглее. Он понял, что дальше рисковать нельзя – нужно остановиться.

Он проехал уже не одну опустевшую деревеньку, оказался на пустынной трассе, это подходило лучше недавнего скопления на большом перекрестке или угрюмых домов на дороге. Он остановил джип, задумался, заведется ли двигатель, если его заглушить, рискнул – повернул ключ в замке зажигания. Тишина после работающей машины показалось удушающей, полной неприятных неожиданностей, ожидавших своего часа. Тишину нарушало лишь дыхание трех спящих людей.

Иван вышел из машины, осмотрелся. Он медлил – понимал, что Ева поспала не так уж много, лишних пятнадцать-двадцать минут будут кстати. Чтобы избежать непоправимой ошибки, Иван ходил рядом с джипом туда-сюда, пока терпеть стало невмоготу. Он пытался о чем-то размышлять, но мысли путались. И он разбудил Еву. Она ничего не сказала, когда он буркнул:

– Два-три часа, не больше.

Проснулся он от того, что его трясла Ева. Она стояла рядом с водительской дверцей. Ему показалось, что он только-только закрыл глаза.

– Там кто-то идет, – Ева указала рукой назад. – По дороге.

– Сколько я поспал?

– Не знаю… час, чуть больше.

Иван потянулся к биноклю, посмотрел в него.

Трое мужчин в комбинезонах защитного цвета брели в их сторону. У одного из них из-за плеча виднелось дуло висящего за спиной оружия. Возможно, они видели стоящий впереди на трассе одинокий джип, но пока не обращали на него особого внимания.

Иван обернулся к рулю, схватил ключ зажигания.

– Садись.

Она обошла капот, села на пассажирское место. Иван повернул ключ, и джип ожил. Он тронул машину, набирая скорость постепенно.

– Посмотри, что они делают, – попросил он.

Ева взяла бинокль.

– Остановились, разговаривают… Снова идут, смотрят в нашу сторону. Думаешь, они из банды?

– Все может быть. Лучше не рисковать. Давай, поспи еще. Я разбужу тебя.

Она ничего не сказала, но глаза не закрыла, не устроилась удобней, просто сидела, смотрела перед собой. Иван посматривал на нее, но, в конце концов, она задремала.

Солнце клонилось к закату. Иван ненадолго остановился, быстро перекусил, не заглушая двигатель, поехал вперед, выискивая место для ночлега. Когда он переехал реку, решил сделать просто: съехать с трассы в лес и поставить машину так, чтобы тут же выскочить обратно на трассу, если возникнет необходимость.

Не сразу, но он отыскал подходящее место, развернул джип, убедился, что с дороги его не видно, заглушил двигатель. Некоторое время он не будил Еву, прислушиваясь к тишине в лесу, поглядывая на трассу. Он походил вокруг, убеждаясь, что к ним не так-то просто подобраться вплотную, если только не воспользоваться темнотой. Появилась мысль, что где-то можно поискать горючее для машины. С другой стороны, джип ничего не гарантировал, поиски могут занять немало времени без всякой уверенности на успех. Если бы добраться до крупного города, шансы бы увеличились, но доедут ли они туда на джипе? И куда укажут знаки… если только он их увидит снова?

Он разбудил Еву.

– В лесу? – спросила она.

– Обещаю, следующий раз переночуем в каком-нибудь доме.

– Я не против леса. Наоборот.

Он протянул ей зеркальце.

– Это тебе. Презентик. Забыл раньше отдать, да и не до того было.

Она заулыбалась, обняла его, посмотрелась в зеркальце.

– Симпатичное. Мне нравится. Спасибо, мой хороший.

– Будь осторожна. Из машины без надобности не выходи.

Горючее закончилось назавтра незадолго до полудня.

Они выехали из леса на рассвете, Иван чувствовал себя относительно выспавшимся. Перед выездом разбудили Анну и Грэга: они размялись, перекусили, сходили в кустики. Грэг, задумчивый, по большей части молчал, ни намека на его прежнюю болтовню. Анна была подавлена. Молчала и Ева. Казалось, их не отпускало вчерашнее бегство, собачий вой, терзаемые живыми сородичами трупы позади джипа.

Они ехали по трассе на север, и все указывало на то, что впереди будет крупный город. Брошенные машины, мусор, валяющиеся на обочине вещи попадались все чаще.

– Насколько я помню, – прервал долгое молчание Иван. – Если от Козельска ехать в сторону Москвы, должна быть… Калуга?

– Да, – отозвалась Анна. – Калуга. Я узнаю дорогу. Мы когда-то ездили тут с отцом.

– Надо объехать город, – сказал Грэг.

– Почему? – спросила Ева.

– Одного города было достаточно. Вам не кажется?

– Боишься, что собаки пойдут по следу?

– Ни черта я не боюсь. Стай и без тех шавок хватит. Но чего соваться в осиное гнездо? Там наверняка и без собак дерьма хватит.

– Грэг, вне города нарваться на собак еще больше шансов. И впереди не такая мелочь, как предыдущий городок.

– В городе мы отдохнем, – сказала Анна.

– Как хотите. Потом не жалуйтесь, что я вас не предупреждал.

Желание Грэга поспорить быстро иссякло, Иван решил не вмешиваться. Все это отголоски потребности Грэга стать главным хотя бы ненадолго, проявить себя. Он сам хорошо понимал, что им нужно войти в город – ни лес, ни поле не давали большей безопасности, при этом не давали ни припасов, ни более-менее подходящих условий для остановки на пару дней.

Грэг молчал недолго.

– Я так понимаю, многое зависит от разных значков. Если они покажут в обратную сторону, в город мы точно не заедем.

Иван посмотрел на Грэга в зеркальце заднего вида.

– Они не покажут в обратную сторону. Не надейся.

– Откуда уверенность?

И тут джип заглох. Они встали, Грэг рассмеялся. Вынужденный, неестественный смех.

– Канистры в багажнике нет? – спросил он. – Ты же мог взять там, в гараже. Вот о чем надо было подумать, не о значках.

– Грэг! – Анна ударила его по колену.

– Слышишь ты… – Иван повернулся к нему. – Я спешил завести машину и вытащить вас. Там было не до канистры.

– Да ты что?

– Грэг! – крикнула Анна. – Ты не прав!

– И еще, – Иван заставил себя улыбнуться. – Лишняя канистра ничего не изменит. Понравилось кататься – ищи солярку, а мы пойдем пешком.

– Иван, – сказала Анна. – Не обращай внимания, он просто устал.

– Хватит перед ним распрягаться, – Грэг оскалился. – Устал я? Что за хрень ты несешь?

– Замолчи!

– Да, – сказал Иван. – Лучше заткнись.

– Я сделаю так, как считаю нужным.

– Все! – Иван распахнул дверцу. – Свободны! Ева, пошли. Господа идут в другом направлении.

Анна растерянно смотрела на Ивана, переглянулась с Евой. Та колебалась, глядя, как Иван надевает рюкзак, засовывает за пояс топор.

– Иван, – заговорила, поборов растерянность, Анна. – Не уходите. Давайте вместе войдем в город. Может, потом… разойдемся. А пока… Не обращайте на него внимания, мы все устали. Хотели отдохнуть у меня дома, но не получилось. Все наладится, я обещаю.

Она так посмотрела на Грэга, что тот промолчал, хотя и ухмыльнулся, демонстративно отвернувшись.

Иван заколебался. Ева подошла к нему, сжала ему пальцами кисть руки, сделав вид, что поправляет рюкзак. Он посмотрел на нее. В ее глазах была просьба, и он встряхнул головой, будто прогоняя наваждение.

– Пошлите вперед. Кто желает.

Он пошел прочь от джипа, остальные потянулись следом. Последним, помедлив, двинулся Грэг. Когда его лицо не могли видеть другие, взгляд у него стал злым и жестким.

Знак они увидели через несколько часов, когда впереди показался город. Знак был выведен на трассе куском разбитого красного кирпича – его осколок валялся в трех шагах от острого конца «шляпки».

Эти несколько часов прошли тревожно. По дороге им дважды попадались шатуны. Второй раз шатунов было двое, они шли друг за другом, агрессивные по отношению к брошенным машинам или столбам, оставшимся от линий электропередач, но друг друга они не видели. Оба раза группка сходила с дороги, уступая путь обреченным, но пока еще опасным людям. Грэг молча следовал указаниям Ивана, держась позади всех.

Он ничего не сказал, когда Иван и Ева остановились перед знаком: Иван несколько минут рассматривал стрелку, кусок кирпича, Ева смотрела вдаль. Грэг молча ждал, и трудно было поверить, что еще сегодня он провоцировал Ивана упоминанием о знаках. Иван поднял кусок кирпича, но, как и раньше, никакой новой информации не получил: кто, когда и зачем оставил после себя знак – это по-прежнему оставалось недоступным. Оставив кирпич себе (пригодится для очередной картины), Иван посмотрел в бинокль, взял Еву за руку, и все двинулись дальше.

Справа от шоссе потянулся жилой микрорайон. Слева шел сплошной кустарник, появились редкие дома, и снова кустарник. Удивительно, но изредка среди сплошной черноты мертвых растений виднелись зеленые островки – мелкие деревья и кусты с листьями. Жалкие, словно прячущиеся от взгляда, но они были. Несмотря на смертельную рану Великого Холода, Природа давала знать, что еще жива.

Через полкилометра появился загроможденный техникой перекресток. Иван изучил его в бинокль. Никого не было. Они пошли дальше. Справа тянулся жилой квартал, слева дома сменились поймой маленькой речки. Один крупный перекресток, несколько мелких, грязных от разбросанного мусора, и они подошли к реке покрупнее. Ока.

Иван минут пять изучал противоположный берег: крыши домов, шпили церквей, черные костлявые верхушки деревьев. И никакого движения. Во всяком случае, так выглядело с расстояния. Вечерело, до сумерек оставалось не так много, но им надо было углубиться в город. Если по их следам идет стая, чем ближе к окраине, тем меньше шансов, что стаю отвлечет на себя кто-то другой.

– Вроде тихо, – сказал Иван. – Можно идти.

Они перешли мост без происшествий, поглядывая на медленно текущую внизу воду, на втором перекрестке свернули налево. И вышли к парку с остатками былых развлечений: карусели, игровые площадки, здания, где помещались кафешки и рестораны. Ивану не понравилось место – оно напоминало мышеловку, где мышей ловили не так уж редко, со стороны чувствовалась аура опасного и хлипкого пристанища. Они прошли вдоль парка и свернули направо, возвращаясь на прежнюю улицу.

Через несколько кварталов Иван заметил беспокойство женщин. Солнце повисло над крышами домов, еще немного – и сумерки вынудят день поблекнуть. Нужно что-то выбирать. На ближайшем крупном перекрестке все обратили внимание на здание, где на первом этаже в Прежней Жизни, скорее всего, располагалось увеселительное заведение. Окна были целыми, из них просматривался весь перекресток. Наверняка есть несколько выходов, можно подняться на верхние этажи, взобраться на крышу.

– Нормальное местечко, – сказал Грэг.

– Да, – согласилась Ева.

– Дай ружье, – сказал Иван.

Грэг передал ему, и они вошли за Иваном внутрь. Ресторан-бар в несколько залов и в два этажа: перевернутые столы, масса битой посуды и стекла. Зато были консервы и спиртные напитки. Ряд разноцветных бутылок в баре. Целых бутылок! Как будто кто-то специально их собирал. Лишь пол бара указывал, что изначально бутылок было еще больше.

– Мать вашу! – Грэг бросился к бару. – Даже виски есть! Джим Бим! Ого! Джек Дениелс! Мать вашу! Джонни Уокер! Голубой ярлык! Вы знаете, что это такое?

Он повернулся к остальным, потряс бутылкой, подняв руку.

– Потише, – сказал Иван. – Я не уверен, что мы тут одни.

Грэг не обратил на это внимания.

– Больше сорока лет! Сорок лет выдержки минимум! Блин, голову на отсечение даю, вы такого в глаза не видели!

Иван вышел из бара, Анна и Ева за ним. Перестав улыбаться, Грэг взял с собой бутылку и вышел следом. Они обследовали кухню, подсобные помещения и остановились на комнате с двумя целыми дверьми (в одной из них торчал ключ!), диваном, рядом пыльных кожаных кресел. За тяжелыми выцветшими шторами просматривался перекресток. Из комнаты можно было выйти в коридор, спустится на первый этаж или пройти в зал второго этажа. Другой выход вел в подсобные помещения и на кухню. Возможно, раньше здесь был офис владельца или директора ресторана, а может, находилась комната для особо почетных гостей с нелегальными карточными играми или интимными услугами.

Темнело с каждой минутой. Иван предложил устраиваться на ночь.

– Завтра обследуем эту домину получше. Надеюсь, мы тут одни.

– Завтра мы будем пить виски и веселиться, – заявил Грэг. – А дам я научу смешивать крутейшие коктейли!

Грэг корчил рожи и напоминал безобидного смешного подростка, вырвавшегося в поход с ровесниками, злого, вредного, но все-таки безобидного. Несмотря на предложение Ивана «перенести веселье на завтра», он вылакал полбутылки дорогого виски прямо из бутылки, причмокивая, ахая, и захрапел.

Первым дежурил Иван. Когда через пару часов он разбудил Еву, она сказала, что следующей будет дежурить Анна.

– Ладно, – сказал Иван. – Только я хочу с ними расстаться. Утомил меня этот Джонни Уокер.

– Давай, мы сначала пройдем город, а там видно будет.

– Видно будет? Ты всегда так говоришь.

– Иван, ты же его видел – он, как подросток. Иногда напрягает, пытаясь доказать, что он – мужик, но иногда может и рассмешить. Много у нас поводов для смеха?

– Чаще он напрягает. Гораздо чаще. Или ты хочешь, чтобы у нас был личный шут? Так легче в дороге?

– Я не про дорогу. Мне хочется устроить небольшую вечеринку.

– Что?

– Не пугайся. Просто устроим застолье. Мы с Анной что-нибудь приготовим, кажется, есть из чего. Наш Джонни Уокер научит, как пить Джонни Уокер. Потанцуем, расслабимся.

– Ева, я не понял. Вспомним Прежнюю Жизнь? Зачем?

– Ни зачем, просто так. И не Прежнюю Жизнь. Мы лишь разнообразим теперешнюю.

– Разнообразим?

Ева вздохнула.

– Ложись спать. Завтра объясню.

– Завтра уже наступило.

– Ложись. Беременным надо угождать. Забыл?

12. АЛЧНОСТЬ

Назавтра веселье отложили. Каждый отдежуривший постоянно хотел спать. Разбудив следующего, он вызывался лечь под одеяло снова. Даже Грэг, которого разбудили, чтобы он перекусил и допил бутылку виски, вызвался «еще малость покемарить».

В здании и на улице стояла тишина. Нужно было использовать эти условия и отдохнуть. Днем, в очередное дежурство, Иван поработал на стене ресторана на втором этаже. Как обычно, он не стал сразу рассматривать, что получилось, сделал это после сна. Ева разбудила его, сказав, что пропустила очередь Анны:

– Не забудь картиной полюбоваться. Кажется, нас навещал какой-то гений.

Иван прошел в ресторан, выглянул на улицу, убедился в ее пустынности и посмотрел на стену.

Картина напоминала триптих: три разные части на одном полотне. В центре главенствовала унылая серость: водный поток меж двух отвесных стен, на нем рябь от падающих капель дождя. Из воды торчали какие-то предметы, в одном углу – человеческая рука, в другом – голова уходившего под воду.

Слева четко выписана булыжная мостовая и повозка с возницей. Тощий, шляпа надвинута на лоб, скрывая лицо. Он замахивался кнутом на лошадь, натягивал поводья, чтобы она взяла в сторону – впереди, норовя угодить под колесо, лежал булыжник. Небольшой, но достаточный, чтобы повозку тряхнуло, а может, и сломало колесо. Лошадь, испуганная (возможно, из-за предыдущего удара возницы), косилась на зрителя, она отклонялась влево, но удастся ли ей в конечном итоге миновать булыжник, сказать наверняка было нельзя.

Справа сидел старик, уставший, лысоватый, и наблюдал за мальчиком, который вроде бы скакал на одной ноге, глядя в пол. Он напоминал детей, играющих в «классы», возможно, под ногами, куда направлен его взгляд, было что-то начертано. На заднем плане находились какие-то окна без рам, за ними – то ли холмы, то ли крыши домов, разобрать невозможно. Но какой-то вид из этого помещения со стариком и мальчиком открывался.

В целом триптих был неярким, каким-то ускользающим. Тоже было и со смыслом. Единственное, что Ивану пришло на ум (породила его левая часть триптиха), это фраза «Камень на дороге управляет повозкой». И больше ничего.

И все же Иван был доволен: ему не держать ответ перед критиками и фанатами его искусства, от него не ждут объяснений или просто комментариев. Зато он снова выдал нечто, чем одарил его Бог.

Так прошел еще день. Ивану хотелось выйти и пройти пару кварталов, но он не рискнул оставить Еву без своей защиты: здание большое, его еще не проверили. Можно, конечно, разбудить ее, но тогда оба бодрствуют – Ивану было жаль упускать возможность выспаться как можно больше. Разведка того не стоила.

В течение дня через перекресток прошли несколько шатунов. Один падал, поднимался, шел дальше. Двое других были не на такой стадии, но от усталости агрессия была почти незаметна. В сумерках очередной шатун, худой и высоченный, попытался проникнуть в ресторан – стучал в двери, выкрикивал что-то непонятное, как будто на иностранном языке. Дежурила Анна, но пришло время поднимать Ивана. Анна, испуганная, растормошила его, объяснила, что происходит. Иван схватил ружье, спустился на первый этаж, прошел в вестибюль. Шатун заметил сквозь стекло людей, удвоил усилия – забился в истерике, брызгая слюной. Тщетно: толстое стекло было ему не по силам. Он бился минут пятнадцать, пока не сломал руку, лишь тогда отошел прочь, поплелся дальше, но далеко не ушел – упал и вскоре затих. Иван тяжело вздохнул и посоветовал Анне не терять драгоценное время. Она ушла.

Никто точно не знал, сколько может спать человек до того, как сон перейдет в смерть. Иван, как и Ева, предполагал, что это достаточно индивидуально, чтобы рассчитывать определенное время. Зависело это и от того, насколько прежде был измотан человек. Разница между отдохнувшим спящим и тем, кто перед сном рисковал превратиться в шатуна, была существенна. Потому Грэга разбудили на вторые сутки. Он проснулся, живой и голодный, принялся за еду и затянул тему, о которой упоминала Ева: «нам нужна вечеринка». Но прежде нужно было не только подготовить коктейли и еду, даже Грэг не стал с этим спорить.

Все вместе они обследовали здание, поднявшись на верхние этажи. Раньше там располагались офисы, конторы и магазины. Местами кабинеты выглядели совершенно нетронутыми, в основном же всюду царили разгром и грязь.

В коридоре на пятом этаже они обнаружили первый собачий скелет. Затем еще несколько. Поднявшись на крышу (люк отсутствовал), двое мужчин и две женщины замерли. Крышу усеяли человеческие скелеты. Среди них были видны собачьи, но их было значительно меньше.

– Господи, – прошептала Ева. – Тут было под сотню людей.

– Вот именно – было, – в голосе Грэга не было ни издевки, ни насмешки.

Анна уцепилась за его руку.

– Откуда их столько?

Иван, переступая через кости, прошел к краю крыши, приложил к глазам бинокль.

– Здание большое, места много, – сказал он. – Наверное, здесь изначально оказалось много людей. Их обнаружили собаки. Набежали несколько стай, проникли внутрь. И людям пришлось подняться на крышу. Но не помогло. Лестница не такая крутая, собакам она вполне по силам.

– Как они с улицы прошли? Двери же целые, неужто не закрыли?

– Кто знает, как было? Дверь могли не закрыть. Дверь мог распахнуть не вовремя кто-то из тех, кто решил здесь спрятаться последним.

– Сейчас уже неважно, – сказала Ева.

– Вот именно. Но я бы проверил другие входы.

– Пошлите отсюда.

Глава 11

Два запасных выхода закрывали двери, не очень крепкие, но забаррикадировать их оказалось несложно: мебели поблизости было в избытке.

После «кладбища» на крыше все молчали, Грэг лакал виски, женщины принялись за готовку. Расположились в зале на втором этаже. Иван чистил ружье подручными найденными средствами, посматривал в окно.

Калуга выглядела гораздо оживленнее Брянска. С крыши Иван за какую-то минуту улавливал движение в разных концах города, и не факт, что это были шатуны, скорее наоборот. Города, по размеру примерно одинаковые, по насыщенности теперешнего населения разнились. Причина? Близость к Москве с ее системой метрополитена, некая гарантия против Великого Холода, если он снова навестит этот мир? Или дело в знаках? Знаки видят все, кто проходит этой дорогой, знаки вряд ли предназначены исключительно группе Ивана, они выписаны для всех, кто их увидит. Остальных группа Ивана не может видеть, но, если бы они «застряли» на одном месте, если могли бы сделать это физически и понаблюдать, наверняка бы увидели массу подобных ходоков, бредущих наудачу, в слепой надежде. Неважен характер, возраст, пол и здоровье этих людей, неважно и то, кем они были в Прежней Жизни – стоит любому из них увидеть знак, указывающий направление, и это дает ему хоть какую-то цель, а не ломаную кривую перекати-поле, которая, возможно, подходит этому своеобразному растению, но вряд ли удовлетворяет человека.

Если людей в городе немало, с одной стороны это – дополнительная опасность стычек, с другой – больше шансов уцелеть, если город навестит громадная стая собак. В одном выигрываешь, в другом проигрываешь, извечное равновесие.

Когда Грэг пошел за следующей бутылкой, он заглянул в офис и обнаружил в сейфе пачку банкнот: евро, доллары, российские рубли. Вернулся он улыбающийся, как если бы деньги еще имели хоть какую-то ценность.

– Вы только посмотрите! – он потряс пачкой в руке. – Хватит, чтобы купить половину этого кабака!

Ева засмеялась.

– И кто продавец? Кажется, кабак можно забрать бесплатно. На недельку от силы. Пока не придут крысы. Вот этим ничего покупать не надо.

– Крысы придут, крысы придут. Чего плакать заранее?

– Грэг, не бурчи, никто заранее не плачет. Ты лучше готовься: скоро будет тушеное мясо с ананасами и киви.

Ева и Анна разожгли маленький костерок в кухонной мойке, на нем сейчас готовилось мясо в огромной ребристой сковороде.

– С консервированными ананасами, – заметил Грэг. – С консервированными, ты забыла сказать. Так что…

– Сейчас слово «консервированные» можно не говорить, сейчас все такое, другого нет, но пальчики ты все равно оближешь.

Так и случилось. Скоро они принялись за обед, шикарный в сравнении со всем, что было до этого. Еды было вдоволь, еда была вкусной. Иван улыбался, глядя на жену и мысленно благодарил ее за идею расслабиться и шикануть. Это было кстати.

Грэг где-то раздобыл шапку Санта-Клауса, напялил, обмотал шею разноцветными лентами, смешал массу коктейлей и тыкал бокалами в остальных.

– Вы только оцените! Это Большой Бен! А это Эй-Эм-Би-Эй! Четвертое Июля! Барбикан! Епископ! Вы вообще такое пробовали? Даю свой зад на отсечение – нет!

Он заржал, довольный сравнением.

Иван заметил:

– Я, конечно, не спец по коктейлям, но, если не ошибаюсь, для каждого коктейля нужен лед. И еще шейкер, не просто: налил, подлил, долил, взбаламутил.

Улыбка у Грэга исчезла, но ненадолго.

– Сейчас забудь не только слово «консервированный», но и слова «лед для коктейлей».

Он снова заржал. Иван промолчал: однако нашелся ведь, бестия. Впрочем, лучше к нему не цепляться, спокойней будет. Сам Грэг, похоже, решил перейти в атаку. Он встал, держа очередной бокал с коктейлем.

– Зацените: коктейль Бэретт. Виски Бурбон, ликер Гальяно, ликер Амаретто. Виски в два раза больше, чем ликера.

Ева не выдержала:

– В прошлой жизни ты, наверное, был барменом. До того, как стать менеджером.

– В прошлой жизни я был всем! Думаете: менеджер – а-а, фигня какая-то. Я все, что угодно мог. Вот ты, Ева, кем ты была?

– Врачом-терапевтом. Правда, почти не поработала, только институт закончила. Практика началась и…

– Да-а, – Грэг скорчил физиономию. – Гоп-компания! Одна – воспитательница в детском саду, вторая – врач. Ну, и – низкий поклон людям творчества – художник. Или ты по совместительству кочегаром был?

– Не угадал, коктейльный специалист. Я занимался разным художественным оформлением, зарабатывал. Так что и так и этак – художник.

– Ладно, один хрен, господа гуманитарии. Из вас только я был человеком дела. Только я один реально вращал экономику.

– Жаль, что это не помогло, – сказала Ева. – И мир все равно ухнул в бездну.

– А это, дорогуша, как писали в контрактах, «обстоятельства непреодолимой силы». Это ни от кого не зависело. И, если б не этот всемирный кабздец, мир вперед толкали бы такие люди, как я. А не гуманитарии.

– Толкатель ты наш.

– Грэг, прекрати, – потребовала Анна.

– Да, Грэг, давай перейдем на другую тему. О твоем вкладе в прогресс человечества мы уже поняли: великий. Давай о чем-нибудь другом.

– Только не иронизируй, дорогуша. Не стоит.

– Грэг, тебе надо встряхнуться, покажи себя в деле, мачо. А то болтать любой горазд.

Ева потянула Ивана танцевать, напевая одну из стареньких композиций Прежней Жизни – шведской группы «Роксет». Громко, выверено – аппаратуры не понадобилось, чтобы понять, какую мелодию она выбрала. Грэг, приоткрыв рот, наблюдал за ними. Анна переводила взгляд с него на танцующую пару.

– Грэг! – выкрикнула Ева. – Твоя дама ждет! Не ты ли хотел вечеринку с выпивкой и телками?

Грэг потянул Анну за собой, сначала хмурый, недовольный, – он делал ей одолжение – но постепенно танец его раззадорил, обе руки переместились на ягодицы Анны, разминая их. Он целовал ее, облизывая щеки и шею, Анна закрыла глаза, они смещались к выходу из зала.

Ева засмеялась, прошептала Ивану на ухо:

– Менеджер наш тот еще кобелино.

Грэг потянул Анну к выходу.

– Пойдем-ка, мой персик. Надо кое-что сделать…

Через минуту Иван и Ева услышали стоны Анны. Парочка ушла не очень далеко, а может это громко кричала возбужденная Анна.

Ева, глядя на Ивана, улыбнулась. Он не улыбался, смотрел на нее, не мигая.

– А мы чем хуже? – прошептала Ева.

Иван быстро расстегнул ее джинсы.

Анна смотрела на Грэга и колебалась. Разбудить или нет?

Он шумно дышал, открыв рот, правая рука закинута за голову, левая – на животе. Он казался беспутным, беззащитным, немного смешным, каким угодно, только не опасным, не способным на мерзкий поступок.

– Разбуди меня, когда отдежуришь, – попросил он Анну. – Этот стенописец боится, чтобы я не спал, когда спит он… Так вот я им докажу, что мне можно доверять. Его разбужу я, а не ты. Отдежурю и разбужу.

Они лежали на диване, тесно прижавшись, голые, расслабленные, что тут говорить, удовлетворенные. Анне было так хорошо, как никогда не было. Она никак не ожидала такого мощного удовлетворения. Предыдущий секс с Грэгом был обычным, хотя и приносил ей удовольствие, был каким-то поспешным. Она не могла расслабиться по-настоящему, была скованна, ее терзала какая-то вина, но сегодня все вышло по максимуму. Ее так расслабил алкоголь? Или она наконец-то осознала, что Грэг теперь – вся ее жизнь, во всех смыслах?

Она коснулась рукой его плеча, слегка встряхнула. Грэг пошевелился, дыхание стало тише, но, конечно, этого мало – не проснется. Анна по-прежнему колебалась. Иван доверил ей охранять их сон и жизнь, но разговора про Грэга не было. Что он ей скажет назавтра, когда его разбудит Грэг, не она?

Анна так и сказала на просьбу Грэга:

– Иван просил, чтобы его разбудила я.

Грэг приподнялся на локте, заглянул ей в лицо. Анне показалось, что он сейчас закричит, но он улыбался.

– Ты моя женщина?

– Грэг, причем здесь…

– Нет, скажи. Моя?

– Твоя.

– Вот. Разбуди меня, я хочу с тобой еще покувыркаться. Чтобы никто не слышал, как мы этим занимаемся. Сейчас мы не совсем одни, понятно? – он помолчал. – Ты видела, какую хрень он намалевал на стенке?

– Не знаю, мне понравилось…

– Понравилось?

– Немного тоскливо становится, но… понравилось.

– Не смеши меня. Эта мазня тебе понравилась? Он чокнутый и рисует всякую хрень. Ладно, разговор не о нем, пусть делает со стенками, что хочет, только бы не ломал, – он хмыкнул. – В общем, разбуди меня. Поднимем твоего стенописца и вместе ляжем спать. Рядышком.

Он поцеловал ее, и сейчас Анна вспомнила этот поцелуй – прикосновение губ и короткой бороды. И она решилась – зажгла свечи, которых было в избытке (они уже делали так вечером, когда стемнело), потрясла Грэга сильнее.

Он просыпался медленно, долго сидел, что-то бормотал, и Анна предложила:

– Ты же не выспался. Ложись еще поспи.

Он не лег. Он приложился к бутылке, из большого чана, куда они принесли воды, всполоснул лицо и руки. И раздел Анну, поставил ее на четвереньки. Спустя минуту она уже кричала, а он, поглядывая на спящих Ивана и Еву, скалился, бормотал пошлости, пока, не выходя из Анны, не завалился с ней на бок.

Когда она отдышалась и встала, натягивая одежду, он улыбнулся:

– Ложись спать. Ложись, не спорь.

Она заколебалась, не зная, как настоять на том, чтобы разбудить Ивана. Она не хотела обидеть Грэга, но и не подчиниться Ивану тоже не хотела. Грэг, ленивый, удовлетворенный, сел у окна с бокалом коктейля и выглядел так, что Анна поняла: пусть дежурит, все нормально. Так им всем будет легче, и недоверие Ивана закончится. Быть может, именно сейчас ее решение поможет наладить их отношения.

Она подошла к нему, поцеловала.

– Поднимешь меня через час, я еще подежурю и разбужу Ивана? – она хотела угодить Грэгу, не нарушив требования Ивана.

– Тебе так хочется самой разбудить господина художника?

Она кивнула.

– Завтра я скажу ему, что ты дежурил, что все было нормально, и тебе можно доверять.

Он помолчал, допивая коктейль.

– Ладно. Разбужу – посмотрим. Ложись.

Она помедлила, легла, потушив свечи. Со своего места у окна он чувствовал ее взгляд: она еще колебалась, не засыпала. Он улыбался, она не могла видеть эту улыбку, и он улыбался. Он победил. Еще до того, как он услышал ее ровное дыхание (заснула!), он поздравил себя с победой.

Иван сидел у него в печени, зло копилось постепенно, но неумолимо. Грэг понимал, что должен ему отомстить, и он отомстит! Время пришло! Теперь этот придурок никогда не проснется, а его баба пойдет с Грэгом, и он сделает из нее покорную лошадку. А нет – так ей же хуже. Грэг вышвырнет ее, и она пополнит ряды обреченных. Она достала его не меньше своего муженька. Она вроде бы пыталась разряжать обстановку, не допуская, чтобы Иван о чем-то спорил с Грэгом, но при этом ее сарказм, ее ирония и подколки делали только хуже. Она… издевалась над ним. Да, именно так. Возможно, она сама этого не хотела, но это ничего не меняло. Неосторожное убийство тоже убийство. И ей придется заплатить.

Грэг встал, отшвырнул бокал. Звон разбитого стекла показался в предутренней тишине ружейным выстрелом, но Грэг улыбнулся. Если разбить всю имевшуюся в ресторане посуду, ни Иван, ни Ева не проснутся. Замечательно! Ори, танцуй, пой – ничто их не разбудит, пока Грэг лично не сделает это.

Его переполняла какая-то странная энергия. Казалось, сон не понадобится ему в ближайшую неделю. Конечно, это не так, но сутки он продержится, к этому времени Анна поймет, что должна быть на его стороне, иначе… партнершу можно и поменять.

Грэг решил собрать вещи, прежде чем разбудить женщин и дать понять Еве, как ее жизнь изменилась. С каждой минутой рассвет набирал силу, но внутри было еще темно, и Грэг зажег свечи. Он потянулся к рюкзакам, вернулся, навис над Иваном. Лицо у того было безмятежным.

– Ну, что? – Грэгу захотелось плюнуть ему в лицо, но он не решился. – Так кто из нас круче? Тот, кто сдохнет во сне или тот, кто будет жить дальше, иметь двух баб и пить виски? Чего молчишь, умник? А, прости, не заметил – ты дрыхнешь, вот в чем дело. Я, конечно, могу тебя разбудить, но ты будешь нервничать, наложишь в штанишки, а я же добрый. Так что сдохни, не зная, что сдох!

Грэг корчил рожи, дурачился еще с минуту, пока самому не стало неприятно. Опустошенный, злой, он вышел.

Ева не могла понять, что происходит. Ее разбудила Анна, не Иван, лицо у нее было напряженным, улыбка неестественной. Казалось, Анна будила ее так, словно не хотела этого делать или… оттягивала то, что делала?

Ева подняла голову, села.

– Проснись, – прошептала Анна, и голос ее тоже казался не таким, как обычно.

Ева увидела Ивана, спящего – та же поза, в которой его оставила она сама. Ева огляделась. Грэг стоял на пороге с ружьем в руке и ухмылялся. Даже в этот момент она не поняла, что происходит, хотя и могла бы догадаться. Она все еще не верила, что такое может быть.

– Доброе утро, Ева, – в голосе Грэга была едва уловимая фальшь, как у доктора, который раздумывает, как скоро сообщить очередному пациенту неутешительный диагноз.

– Почему Иван спит? – она потянулась к нему.

– Не надо! – Грэг приподнял дуло ружья. – Пусть спит.

Анна отвернулась. Несколько долгих секунд Грэг и Ева смотрели друг другу в глаза.

– В чем дело? – тихо спросила Ева, хотя догадка обжигающей кислотой проникла внутрь. – Я хочу его разбудить.

– Не надо, я сказал!

Она затормошила Ивана, и Грэг шагнул к Еве, схватил за локоть, рывком оттянул ее на другую сторону дивана.

– Хочешь, чтобы я нечаянно пальнул в его умную голову? Хочешь? Будь умницей и слушайся папу.

– Ты что себе позволяешь? Не хочешь быть с нами – проваливай. Забери все, что хочешь, рюкзаки забери, ружье, антикрысин. И проваливай.

Грэг присел на край дивана, улыбнулся. Если минуту назад он нервничал, не зная, как удержит ситуацию под контролем, теперь он улыбался, успокоившись.

Анна повернулась к нему.

– Грэг, я прошу…

– Заткнись! И не мешай, я же просил, – он посмотрел Еве в глаза. – Говоришь, забери все, что хочешь? Так вот: я забираю тебя. А этот… останется здесь.

– Ты еще пьяный после вчерашнего? – Ева смотрела ему в глаза. – Или в чем причина?

– Давай ты не будешь читать мне морали, подкалывать меня, пытаться меня надоумить или, не приведи Господи, напугать. И просить-упрашивать ты меня тоже не будешь. Только разозлишь.

– Грэг, – прошептала Анна.

– Заткнись! Заткнись, сука! Еще слово – и я заберу ее, а тебя оставлю. Только перед этим прострелю ему голову. Чтобы ты не надеялась на удачный обмен, – он улыбнулся, успокаиваясь. – Так о чем это мы?

– Не делай этого, – сказала Ева. – Ты ничего не выигрываешь, оставляя его умирать. И зачем я тебе? Одни проблемы.

– Зачем? Как тебе сказать… Я всегда мечтал, чтобы у меня было две бабы. Две, представляешь? С одной утром покувыркался, с другой вечером, – он засмеялся. – Я этого вполне заслуживаю.

– Даже не мечтай.

– Почему же?

– Я никуда не пойду.

– Да неужели?

– Лучше убей меня сразу, с тобой я не пойду.

– Пойдешь, пойдешь…

– Нет! Понесешь меня на руках, только много ты так пройдешь?

– Не хочешь бросать своего хахаля?

– Он муж, не хахаль.

– Очнись, овца! Нет больше ни мужей, ни жен! Никого нет! Покажешь загс, где вы лобызались после росписи? Или покажешь свидетельство о браке?

– Я с тобой не пойду. Хочешь – убей сразу.

Грэг склонился в ее сторону, глаза стали злыми.

– Крошка, кажется, у тебя заметный животик? Неужто тебе не жалко будущего ребенка? Угробишь и его вместе с собой? А ведь дети, говорят, больше не рождаются. Цени, что у тебя появился живот.

– Сволочь!

– Да, есть немного. Так что насчет ребенка? Пойдешь со мной – позволю родить, буду ему хорошим папочкой. Неужто тебе этого не хочется? Неужто ты убьешь его в чреве? Разве ты не знаешь, что он давно живой, с момента зачатия? Он все слышит, чувствует, по-своему понимает. Он даже что-то говорит, только мы его не слышим. Ты должна это знать, мамочка.

– Какая ты сволочь…

Анна приглушенно зарыдала, Грэг покосился на нее, снова посмотрел на Еву, улыбнулся.

– Это реальность, иначе нельзя. Не жалко ребенка, который ждет от тебя любви и пищи, что ж…

Ева бросилась на него, он с легкостью отшвырнул ее, повернул на живот, прижал лицом к дивану, задышал ей в затылок.

– И еще кое-что. Ты не только пойдешь со мной, ты будешь удовлетворять меня, как только я попрошу. Иначе умрешь вместе со своим выродком! Ты поняла меня? Поняла?

Ева молчала, тяжело дыша, и он сдавил ее шею.

– Скажи: поняла или нет?

– Поняла, – прошептала Ева.

– Так-то лучше. Привыкай к покорности. Тебе же будет лучше. Нет такой кобылки, которую нельзя объездить. И без фокусов, ты не такая глупая! Теперь собирай свое тряпье!

Довольный, он стоял у дверного косяка, наблюдал за женщинами. Их страх и покорность возбуждали его, он готов был устроить оргию прямо сейчас, но нет – он будет осторожен. Сейчас, пока рядом Иван, спящий, но живой, Ева опасна, с ней не расслабишься. Когда они будут далеко отсюда, а Иван станет лишь воспоминанием, тогда Ева ляжет под него и не станет ерепениться.

На секунду им овладело желание убить Ивана прямо сейчас, убить и перечеркнуть все надежды Евы, он едва удержался от этого. Нет, она нужна ему покорной, убийство Ивана станет для нее последней чертой. Так она еще будет надеяться на чудо, людям свойственна эта глупость, даже конец света ничего в этом смысле не изменил. Если оставить Ивана живым и уйти, надежда будет таять постепенно, медленно, день за днем, постепенность сгладит боль, Ева сама не заметит, как привыкнет к тому, что она и Анна идут лишь с одним мужчиной. Если даже самую сильную боль растянуть на тысячелетие, боль перестанет быть болью, она просто выдохнется. Грэг будет терпеливым, и Ева станет его женщиной не только потому, что сила на его стороне. Не только поэтому.

Когда все было готово, Ева встала, подавленная, с опущенной головой:

– Дай мне с ним попрощаться. Просто поцеловать его, пошептать на ухо, как сильно я его любила. Пожалуйста. И я пойду с тобой.

Он хотел возразить, когда она заговорила, но последняя фраза стала решающий.

– Только быстро.

Ева медленно подошла к Ивану, опустилась перед ним на колени, закрыла лицо руками, убрала руки, наклонилась к нему. Резко затормошила его.

– Иван! Иван!

Глава 12

13. БЕЗЫСХОДНОСТЬ

Грэг не ожидал этого, что стало ошибкой. Он схватил Еву, потянул на себя, но она так ухватилась за Ивана, что тот проснулся. Грэг понял, что опоздал.

Но был и другой вариант.

Он отступил на пару шагов, вскинул ружье.

– Не дергаться! Ева, в сторону! Не отойдешь – я убью его! А так оставлю в живых, обещаю. В сторону! Или я…

Ева поднялась, отступила влево. Иван спросонья не понимал, что происходит, он медленно сел, осмотрелся.

Не опуская ружья, Грэг шагнул к Анне, подтолкнул ее к Ивану.

– Свяжи ему руки. Вон веревка, возле сейфа. Раньше тут кто-то уже занимался садо-мазо, а нам польза. Вяжи, я сказал!

Анна подчинилась: взяла веревку, подошла к Ивану. Тот пришел в себя, посмотрел Грэгу в глаза. Грэг ухмыльнулся.

– Одно движение, и я пристрелю тебя, потом Еву. Нафиг вы мне упали? Если же позволишь связать тебе ручки-ножки, я оставлю ее в живых… и позабочусь о ней. Что ты выберешь?

Иван ничего не ответил, несколько секунд он смотрел Грэгу в глаза, но тот взгляда не отвел. Иван посмотрел на Еву. Она заплакала.

– Не надо, Ева, – прошептал Иван.

– Он правильно говорит, – Грэг толкнул Анну. – Вяжи ему руки, я сказал!

Иван завел руки за спину, Анна связала их.

– Крепче! Хорошо завяжи!

Анна перевязала, на этот раз плотно. Грэг зашел за Ивана, проверил веревку.

– Теперь ноги. Вяжи!

Анна занялась ногами Ивана. Ева стояла и косилась на Грэга, готовая броситься на него. Грэг покачал головой, улыбнулся.

– Не надо. Пойми, от выстрела можно и не умереть. Не сразу, в смысле. Будешь мучиться. К тому же я могу попасть в Ивана.

– Сволочь…

– Заткнись! Еще слово в мою сторону… и будешь смотреть, как он умирает. А так… он просто уснет. Он даже не превратится в шатуна. Просто уснет без проблем. Видишь, веревки – это гуманно.

Ева хотела что-то сказать, но сдержалась. Грэг наклонился, проверил связанные ноги Ивана. Ева, быстро вытащив зеркальце с ручкой, бросила его на диван. Звук падения она заглушила кашлем. Иван видел, как она бросила зеркальце.

Грэг выпрямился, посмотрел на Еву, но ничего не заметил.

– Все, Иван, – сказал он. – Приятно было познакомиться. Всего тебе самого хорошего.

Иван хотел что-то сказать, но все слова сейчас бессмысленны, они лишь разозлили бы Грэга, задержали бы его, тем самым забрав у самого Ивана драгоценные минуты. Он даже не посмотрел на Грэга, уткнувшись взглядом в пол. И он не смотрел на Еву, когда она выходила следом за Анной. Он не хотел прощаться, он найдет ее. Он еще жив, и у него есть шансы выбраться отсюда.

Грэг, помедлив, вышел следом. Иван услышал, как снаружи повернулся ключ – Грэг закрыл его. Послышался звон отброшенного в сторону ключа, приглушенный смех Грэга. Он подстраховался. Иван мог перекатываться по полу, мог таким образом достичь кухни ресторана, найти там нож, какое-нибудь стекло, сделать хоть что-то, но сейчас, с запертой дверью, он терял все шансы освободиться. Нужно потрудиться даже со свободными руками, чтобы выломать дверь. Связанному можно не пытаться.

Ивану захотелось рыдать, как маленькому: такого отчаяния, даже не страха, чего-то похуже, он не испытывал ни разу в жизни. Ощущения были тем сильнее, что смерть ждала не только его, то же самое угрожает Еве. Еве и ребенку.

Удивительно, как все меняется, когда становится еще хуже. Как бы ни было плохо, всегда может стать еще хуже. Иван всегда знал и помнил об этом, но знание само по себе ничего не меняло. Изменял лишь практический опыт. Когда Великий Холод разрушил прежний мир, это выглядело чертой, после которой ничего нет – все самое худшее уже случилось. Потом люди приспособились, жизнь потянулась дальше, и, хотя смерть шла позади в считанных шагах (иногда кожей затылка ощущалось ее противное дыхание), оказалось, что они живы, какой бы ни была эта жизнь, и умирать не хотелось – теперь снова было что терять, точь-в-точь, как в Прежней Жизни. Подумать только! Мир ухнул в бездну, но… ничего не изменилось! Надежда, эта лживая сука, все что-то нашептывала, человек ей верил, жил дальше, бежал наперегонки со смертью.

Этот противоестественный слалом, не прекращавшийся месяцами, в конечном итоге, добился того, к чему стремилась Надежда: Иван и Ева забыли, что время их уходит, забыли, что в этом мире они не смогут выжить – их уничтожат собаки, крысы или банда, рано или поздно это случится. Слишком много препятствий, чтобы обходить их без единой осечки до самой старости. Они забыли обо всем, и теперь в их сознании собственная жизнь, хоть и полная опасностей, выглядела вполне естественной. Теперь у них мог родиться ребенок, теперь и Надежда была не особо нужна – они просто жили. И когда повстречали Грэга и Анну, ощущение обычной жизни только усилилось. Лишь теперь, потеряв Еву и своего будущего ребенка (пусть даже на время), Иван осознал, что их жизнь в последнее время была призрачной, но они не обращали на это внимания. Зачем? Такой же неустроенной и хрупкой была Прежняя Жизнь, а ступени в Бездну бесконечны: в сравнении с теперешней минутой вчерашний день казался пронизанным счастьем, светлым будущим, долгими-долгими вечерами с любимой женщиной и ребенком, которого она еще родит.

Иван понял, что плохо видит: на глазах выступили слезы. Они не прекращались, и он, разозлившись, подтянулся к дивану, прижался к нему лицом, потерся.

Когда он приподнял голову, взгляд уперся в зеркальце.

Зеркальце лежало в углу – между спинкой и боковиной. Иван поразился: как он мог о нем забыть? Он видел, как Ева бросила его, но не понял, зачем она это делает. В тот момент потрясение от происходящего было сильнее, горечь от ухода Евы мешала соображать. Ева предугадала, что Грэг закроет дверь, и у Ивана не останется шанса выбраться из помещения, чтобы уже в ресторане разбить бутылку, найти что-то острое, чем можно разрезать веревки. Даже сейчас зеркальце не казалось стопроцентным решением, но это был хоть какой-то шанс.

Иван закрыл глаза, попытался ни о чем не думать, успокоиться. Получилось, хотя и не сразу. Мысль, куда поведет Еву Грэг, пронзала мозг, не желая откладывать решение на потом.

Когда Иван поборол страхи, призраками заполнявшими комнату, он испугался, что заснет. Он подтянулся, сел, приготовился и, оттолкнувшись ногами, забрался на диван. Он подполз к зеркальцу, обхватил зубами ручку, привстал, скатился на пол. Теперь нужно разбить зеркальце – получить осколки. Иван лежал на ковре, истлевшем, но ткань все равно смягчила бы удары. Иван перекатился ближе к двери, где ковра не было. Он не знал, чем покрыт пол, но материал был твердым. Иван положил зеркальце на пол, отполз, чтобы оно оказалось под ногами. Помедлив, он поднял ноги, резко опустил их.

Треск. Иван приподнял голову, глянул. Зеркальце треснуло, но не разбилось. Иван набрал воздуха и нанес два удара один за другим. Посмотрел. Несколько мелких осколков, отлетевших в сторону, не годились, зато подходил один крупный.

Иван перекатился к зеркальцу грудью, рассмотрел осколок, повернулся на спину, осторожно нащупал его пальцами. Порезы от такого осколка – мелочь, но потери крови, пусть и незначительной, не хотелось. Это может сказаться, когда нахлынет слабость, и за ней подкрадется сон. Когда Анна связывала его, Иван напряг руки, теперь он расслабился, появилась небольшая амплитуда движений.

И все равно ему пришлось долго мучиться, прежде чем что-то получилось. Веревка была качественной, осколок недостаточно крупным, пальцы быстро устали, пришлось сделать паузу. Затем еще одну. И еще. Веревка не хотела поддаваться, Иван вспотел так, что пришлось закрыть глаза, чтобы пот не щипал их, хотелось пить, с каждой минутой сильнее, и даже мысль, что он быстрее умрет от жажды, нежели освободится, вскоре показалась вполне реальной.

Несколько раз, выдержав паузу, Иван пробовал разорвать путы, но тщетно. Приходилось снова подтачивать веревку осколком, и когда она разорвалась, он даже удивился. Освободив руки, он растер запястья. Невероятно – на пальцах не оказалось ни одного пореза. Даже не освободив ноги, Иван подался к ведру с водой, которую они использовали для умывания, выпил ее в два подхода.

Отдышавшись, он разрезал веревку на ногах, размял суставы, поднялся. Дверь показалась еще одним серьезным препятствием, Иван убедился в этом, попытавшись выбить ее сначала плечом, затем ударом ноги. Возможно, через сотню таких ударов дверь бы не выдержала, но для Ивана такая нагрузка была некстати, не считая потери времени.

Он обследовал комнату и в сейфе нашел пустую железную коробку. Неясно, что там хранилось ранее, это было неважно, зато материал был крепким, в руку коробка легла надежно.

С десятого удара Иван сломал замок. Дверь, капитулируя, распахнулась. Лишь на пороге Иван осознал, насколько спертым был воздух в помещении. Он забрал рюкзак, благо его оставили, хотя Грэг достал оттуда все необходимое, покинул комнату, прошел в кухню ресторана. Он нашел нож, закинул в рюкзак консервы (как это Грэг что-то оставил?), нашел пластиковую бутылку и наполнил ее водой, она неприятно пахла, но выбора не было – Иван все еще хотел пить. Поколебавшись, он прихватил с собой маленькую бутылку виски. Хоть какой-то допинг, если станет невмоготу.

Ему хотелось посидеть на дорожку, он должен был успокоиться, минута ничего не решала, впереди его ждала дорога, где нельзя допускать ошибки, но страх за Еву, страх потерять ее навсегда гнал его прочь, словно кто-то стегал плетью.

Повесив рюкзак за спину, приспособив нож сбоку на ремне джинсов, Иван допил воду, вышел из ресторана.

Время приближалось к полудню.

Горечь потери, угрожающей остаться невосполнимой навсегда, лишила Еву энергии, она едва шла. Грэг подталкивал ее, что-то приговаривая, по его мнению, шутливое и успокаивающее, но Ева его не слушала.

Когда здание, где остался связанный Иван, скрылось из виду, Ева подумала, не рвануть ли в сторону и затеряться среди домов? Она не решилась. Через сотню-другую шагов, пока она это обдумывала, пришло понимание, что Грэг ее нагонит. Почему-то Ева была уверена, что он бросит Анну, но Еву не упустит. Было еще одно но: упустив Еву, Грэг вернется в ресторан, можно не сомневаться. Для чего Еве бежать, как не для того, чтобы вернуться к мужу и освободить его? Для нее самой, оставшейся в одиночестве, Иван – единственный шанс. Грэг вернется сразу же и тогда, опять можно не сомневаться, убьет Ивана. Просто, чтобы лишить Еву последнего шанса, если только она не выберет Грэга. Конечно, Ева не будет этого знать и вернется к Ивану. К мертвому.

Убежать в этой ситуации означало то же, что прибежать через час обратно к Грэгу. С той разницей, что теперь она лишит себя и Ивана последнего призрачного шанса на воссоединение.

Километра через полтора Ева испытала новый приступ страха, когда они подошли к широкому перекрестку, где кроме перпендикулярной улицы была и железная дорога. На перекрестке был выписан знак, указывающий на север.

До этого Ева не успела задуматься, в какую сторону их с Анной поведет Грэг, и лишь сейчас осознала, что после ресторана они пошли в том же направлении, которое планировали вчетвером. Это ее удивило. Не то чтобы Грэг должен был запутать следы на всякий случай, если Иван вдруг освободится, кажется, Грэг в это не верил, но логичней предположить, что прежняя неприязнь к решениям Ивана вынудит его идти, если не обратно, на юг, хотя бы повернуть на запад или восток.

И вот этот знак. Ева сжалась. Если раньше Грэг вел их по инерции, не особо вникая, куда и в какую сторону, лишь бы уйти подальше, теперь этот знак, выписанный куском красного кирпича, наверняка подтолкнет его что-то изменить.

Как Иван отыщет их след?

Грэг медлил. Он постоял, рассматривая дома и дорогу в бинокль, покосился на знак. Он заметил, как Ева быстро глянула на него, ухмыльнулся.

– Что? Твой мачо был бы рад. Но увы… Этих детских каракуль он больше не увидит. Пошлите.

Он подтолкнул Еву вперед, в северном направлении, куда и указывала стрелка. Похоже, он почувствовал удивление Евы, может, заметил взгляд Анны, тоже не ожидавшей такого решения.

– Не нравится? Да мне плевать на эти стрелки! Я иду сам по себе. И на эту хрень меньше всего смотрю.

Что-то подсказало Еве: он лжет. Во всяком случае, не договаривает. Будь иначе, не было бы и той поспешности, с которой он открестился от направления и знаков. Судя по всему, Грэг сам хотел выяснить, что это за стрелки и куда они ведут. Ранее он спорил с Иваном лишь потому, что хотел принимать решения, доминировать, но, оказавшись без конкурента, ничего не изменил.

Ева суматошно соображала: как предупредить Ивана? Если он выберется из ресторана и дойдет до этого перекрестка, не решит ли он, что Грэг выбрал иное направление? Единственное, что пришло ей в голову, было опасным, но выбора не было.

Она прошла с десяток шагов, остановилась, неуверенно, с виной во взгляде, покосилась на Грэга. Тот приподнял дуло ружья.

– Топай вперед и будешь счастлива.

– Мне надо… по-маленькому.

– Да неужели? Терпи. Сделаем остановку, тогда и сходишь.

– Я уже не могу терпеть. Я еще в ресторане хотела…

– Чего там не сходила? В царских условиях?

Ева не ответила, потупилась. Главное сейчас – не переиграть.

– Я тоже хочу, – сказала Анна.

Грэг скривился.

– Чертовы бабы! Обоссались, понимаешь… Давайте по-быстрому!

– Только не смотри, – попросила Ева.

– Только не смотри, – передразнил ее Грэг. – Выкинешь фокус, так фокусницей и помрешь. Я не шучу.

– Я писать хочу!

Грэг чертыхнулся, прошел чуть вперед, оглянулся.

– Что встали? Давайте!

Ева и Анна отошли с дороги к дереву, безжизненному, с обломанной верхушкой. Ева, поколебавшись, заглянула Анне в глаза и сразу поняла: она может ей доверять. На всякий случай обе спустили штаны, и Ева, сняв рюкзак, покопалась в нем, извлекая мелкие предметы: платок, бусы, крестик на цепочке. Поколебавшись, она бросила платок рядом с дорогой. Вокруг было немало разного мусора, оставалось надеяться, что Грэг платок не заметит.

– Лучше отдай мне, – прошептала Анна. – За мной он не так смотрит.

– Я буду отходить по-маленькому, вдвоем так не получится.

– Давай быстрее.

Анна вырвала вещи у Евы, рассортировала их по карманам.

– Сколько можно? – закричал Грэг.

Они быстро встали, натянули штаны, поспешили к нему.

Через полкилометра был еще один перекресток, и Ева снова попросилась по-маленькому.

– Слушай ты, – Грэг скривился. – Твои дурацкие выходки меня огорчают. На что ты надеешься?

– Хочу по-маленькому.

– Хочешь задержать нас, чтобы он тебя догнал? Он не выйдет оттуда! Он там сдохнет, можешь это понять?

– Я – беременная! Беременным надо часто ходить в туалет! Не слышал такое?

Грэг запнулся. Растерянный, он еще злился, но возразить Еве уже не мог.

– Да, беременные всегда так, – сказала Анна. – Она и раньше чаще отходила в сторону, просто ты… не обращал внимания.

Грэг отвернулся.

– Далеко не отходи. Десять шагов максимум. Не вздумай дать деру.

На этот раз он обернулся без предупреждения, когда она еще натягивала джинсы. Он рассматривал Еву, пока она выходила на дорогу, за его спиной Анна, отступив на пару шагов, положила у тротуара бусы.

Несколько секунд Ева с трудом сохраняла спокойствие, она даже хотела изобразить обморок, чтобы удержать внимание на себе, но Грэг бусы не заметил. Он посмотрел вперед, и женщины переглянулись. Ева поблагодарила Анну взглядом, та быстро улыбнулась одними губами. Ева могла быть спокойна: Анна на ее стороне. И это при том, что сейчас, без Ивана, Ева превратилась в ее конкурентку. В критической ситуации Грэг мог выбрать Еву, оставив Анну.

Несмотря на кажущуюся спешку, они продвигались не очень быстро. Несколько раз Грэг осматривал здания, где ранее располагались крупные продовольственные магазины. Ему нужно было не только осторожно заходить внутрь, но и следить за Евой и Анной, и эти осмотры проходили медленно.

В третий раз, уже близко от окраины города, Грэг связал руки и ноги Еве, приказал ей сесть напротив здания. Анну он взял с собой. Ничего сносного не обнаружив, он вернулся с ней к Еве, развязал ее, и они двинулись дальше.

На окраине города они оказались после полудня. Грэг остановился, рассматривая в бинокль ближайший перекресток, там, где улица, по которой они шли, переплеталась с Калужской объездной дорогой. Анна переглянулась с Евой. Они поняли друг друга, и Анна заговорила:

– Давай останемся где-нибудь здесь. Скоро вечер.

– Вечер еще не скоро. Полдня впереди.

– Грэг, пожалуйста. Пока рядом есть дома. Переночуем, и завтра с утра пойдем. Куда нам спешить? Отдохнем.

– Заткнись! Если не хочешь остаться здесь… одна.

Анна замолчала, избегая смотреть на Еву. Спорить с Грэгом было опасно. Их план остаться в Калуге не удался.

Они двинулись в северном направлении, и когда вышли на Калужскую объездную дорогу, Анна замедлила шаг, пропуская Грэга вперед, бросила назад точилку – зеленого слоника. Чтобы заглушить звук, она вскрикнула, сделав вид, что споткнулась, упала на руки, выругалась.

– Пьяная, что ли? – беззлобно спросил Грэг. – Вставай, не на пляже.

Анна встала, стараясь, чтобы Грэг смотрел на нее, не назад. Ева оглянулась, бросив взгляд на точилку. Слоник означал, что у Анны не осталось мелких вещей Евы, которые она могла оставлять на дороге для Ивана. Теперь они могли выбрать что-то еще лишь на привале, покопавшись в рюкзаках незаметно для Грэга.

Перекресток скрылся из вида. Знаков больше не было.

Глава 13

Минут пятнадцать Иван стоял на ступенях перед входом в ресторан и мучительно решал, в какую сторону двинуться. Он потерял время, слишком много времени, пока боролся с веревками и дверью офиса. Фора у Грэга оказалась приличной, и она увеличится, стоит Ивану пойти не в том направлении.

Перекресток подразумевал шансы угадать один к четырем. Двадцать пять долбаных жалких процентов! Ему хотелось орать! Иван сдержался: он привлечет шатуна, усилит собственную жажду, потеряет энергию, но самое главное – потеряет еще немного времени.

И он решился – пошел в северном направлении. Он подумал, что продвинется на пару кварталов и, если интуиция ничего не подскажет – вернется. Почему-то он верил, что Грэг, если допустить, что он все же опасался освобождения Ивана и потенциального преследования, выберет именно это направление, как самое маловероятное.

И все-таки с каждой сотней шагов уверенность Ивана слабела, он едва сдерживался, чтобы не повернуть назад. Паника росла. Он лишь сейчас осознал: догнать Грэга он может, выбрав направление наудачу. Стоит ему ошибиться раз-другой, вернуться к ресторану и снова выбрать неправильное направление, он уже никогда не отыщет Грэга. Расстояние между ними увеличится, сократить его за день-два не получится. Если только не идти ночью, но что можно увидеть в темноте? Можно пройти мимо дома, где Грэг с женщинами остановится, пройти, остаться незамеченным и не заметить их самому. И день-два – это много. Сутки он продержится, но дальше… К концу второго дня он будет кандидатом в шатуны. Даже в Прежней Жизни два дня – много, сейчас потребность во сне куда сильнее, пожалуй, сутки без сна, в ясном сознании – максимум, на что он может рассчитывать.

С каждым шагом он либо сокращал расстояние между собой и Евой, либо увеличивал. Идти до конца в одном направлении? Идти, пока он найдет Еву или не упадет в забытьи, чтобы умереть?

Иван остановился. Нет, Грэг вряд ли пошел на север: он так злорадствовал насчет этих знаков, он не хотел им следовать. Зачем Иван пошел этой дорогой? Какой черт его дернул? Иван оглянулся. Когда он вернется, ему предстоит выбор один к трем. Правда, было ощущение, что назад, в южном направлении, Грэг не пошел: там остались собаки. Нет, только не туда.

Один к двум? Фифти-фифти? Восток или запад? Иван повернулся, приготовился пробежаться, все-таки оглянулся через плечо в последний раз, заметил впереди перекресток. Поколебавшись, он быстро направился к нему.

Знак он увидел сразу, словно чувствовал, что в этом месте кто-то, оставляющий стрелки, нарисует еще одну, слишком подходящее место. Видеть знак и понимать, что придется идти в другую сторону, не просто идти, быть может, никогда уже не видеть этих знаков, оказалось тяжело. Иван с тоской посмотрел вперед, рассматривая улицу, повернулся, побрел назад.

Резко остановился, медленно повернул голову, снова посмотрел назад. Что-то его задержало, он сам не мог понять что. Помедлив, он прошел вперед, миновал знак. Теперь он рассматривал все, будто ощупывал дрожащими руками: дома, тротуар, улицу, деревья, мусор… Точно, именно среди валяющихся на земле предметов что-то привлекло его внимание.

Он прошел еще немного. Остановился, замер.

Желтый платок у бордюра раньше принадлежал Еве! Это был ее платок! Иван бросился к нему, упал на колени, схватил кусочек материи, такой дорогой, этот знак от любимой, Ариадны нового времени, дающей шанс ему выйти оттуда, где его стережет смерть. Он прижал платок к лицу, вдохнул запах, из глаз выступили слезы, но теперь он не пытался их остановить или вытереть. Слезы счастья в этом не нуждались.

Подумать только: считанные мгновения и – он повернул бы назад, и это был бы конец всему! Что вынудило его задержаться, оглянуться через плечо? Удача? Везение? Сила собственного желания? Страх за Еву? Или это была Судьба? Или… так решил Создатель?

Улыбаясь, смаргивая слезы, Иван поднялся. С нежностью он сложил платок, спрятал в нагрудный карман. Он понимал, что впереди есть еще перекрестки, и не факт, что Грэг по-прежнему выберет северное направление. Но спешки это не отменяло. Впрочем, теперь ему надо идти так, чтобы тщательно осматривать обе стороны улицы. И при этом не забывать, что Грэг не должен заметить его раньше, чем Иван заметит Грэга. У него ружье, и найти подонка лишь для того, чтобы оказаться на мушке… Иван не должен этого допустить.

Вскоре он нашел бусы. Затем настал черед крестика на цепочке. Иван поцеловал его, спрятал, поспешил вперед, вскоре вышел из города. И заметил зеленого слоника. Теперь, вне города, на трассе, шансы настичь Грэга увеличивались.

Иван улыбнулся, поспешил вперед, едва сдерживаясь, чтобы не перейти на бег.

14. ПОИСК

Они шли до самой темноты. Они миновали две деревни, где даже Грэг не захотел остановиться и шарить по округе в поисках снеди, полезных вещей, несколько перекрестков с второстепенными дорогами. Не помогли ни просьбы Анны, ни «усталый» вид Евы, которая правдоподобно плелась, едва переставляя ноги.

Когда Анна заговорила об остановке в третий раз, сказав, что Еве надо поесть хотя бы ради ребенка, Грэг заорал на нее, угрожая. И все-таки через две сотни шагов он сошел на обочину и выделил минут пятнадцать, чтобы подкрепиться.

Он связал Еве ноги, присел в десятке шагов и приказал Анне находиться рядом с ним. Судя по всему, по пути он несколько раз уловил взгляды между женщинами и решил держать их порознь. Ева оставалась на виду, лишь в туалет ей было позволено отойти так, чтобы Грэг ее не видел. Она поднялась, взяла рюкзак, но ее остановил окрик Грэга:

– Зачем? Там у тебя детский горшок? Оставь.

Еве пришлось подчиниться. И она осталась без вещей, которые можно было оставить Ивану, как знаки. Она думала написать что-то на земле, но в том месте, куда она отошла, Иван вряд ли заметит буквы. Ближе к дороге, где она сидела, за ней следил Грэг.

Что-то оставить необходимо, и Ева действовала спонтанно. Отломив две небольшие веточки с кустарника, она вернулась на прежнее место, незаметно воткнула их в почву так, словно они тянулись друг к другу, при этом она сделала вид, что перевязывает шнурки ботинок. Она оглянулась, и знак показался ей малозаметным. Будет большая удача, если Иван заметит эти жалкие веточки и догадается, кто их оставил, но выбора не было.

Ева надеялась на ночь. Должен ведь Грэг поспать хоть немного! Анна на ее стороне, она разбудит Еву. Похоже, им придется расстаться, Ева не была от этого в восторге, но необходимо выжить и спасти Ивана. Все остальное даже не второстепенно.

Ева так надеялась на ночь, что ближе к сумеркам ее терзала нервная дрожь. Как поступит Грэг? Что он придумает, чтобы обезопасить себя? Он не дурак, чувствует, что Анна симпатизирует Еве. Что стоит ей разбудить и развязать Еву, пока Грэг спит? И после, когда Ева окажется далеко, Грэг Анне ничего не сделает – он зависит от нее. Или Грэг рассчитывает запугать Анну?

Предстоящая ночь была решающей. Если ничего не получится, сложно надеяться на вторую ночь. К этому времени Иван выдохнется, если он вообще идет по их следу. Или Грэг вообще не собирается останавливаться ночью? От него можно ожидать, что угодно. При этой мысли Еве стало дурно.

Впереди появилась деревенька. Позади и слева от нее сближаясь с трассой, тянулся железнодорожный путь. Грэг несколько минут изучал мертвые дома в бинокль, подтолкнул женщин, указывая им на один из домов – приземистый, с небольшой верандой у входа. Крыша выглядела целее, чем у соседних домов.

В доме оказалось три небольшие комнаты и кухня. Грэг выбрал проходную комнату, откуда был вид на улицу. Они перекусили, Грэг указал Еве на место у батареи. Он связал ей руки, ноги, прикрепил конец веревки к батарее. Поколебавшись, он подергал за батарею, она держалась крепко.

– Долго будешь привязывать? – спросила Ева. – Спать неудобно.

– Будешь паинькой, будешь спать нормально. Но пока ты у нас еще не паинька.

Ева промолчала. Когда Грэг отвернулся, она переглянулась с Анной, но понять, что она думает, было сложно. Грэг достал наручники, поднял их, показывая, как некий подарок для любимой, улыбнулся.

– Все просто, крошка. Я сплю первым, потом ты меня будишь. И чтобы тебе в голову не пришло разных глупостей, нас соединит вот эта вещица.

Ева застыла. Усилием воли она вынудила себя лечь, свернулась калачиком. Спать она не собиралась, пока не заснет Грэг, но лишний раз дразнить его неразумно. Грэг подошел к громоздкому шкафу, пригнулся, попробовал его приподнять.

– То, что надо, – пробормотал он.

Грэг взял руку Анны, застегнул наручник, вынудил ее сесть на пол, пристегнул второй наручник к ножке шкафа. Анна посмотрела на него.

– А если кто-то появится? И я не успею тебя разбудить?

Грэг улыбнулся.

– Лучше молчи.

Он скатал свитер, положил под голову, перед тем, как лечь, отшвырнул ключ от наручников к противоположной стене. Глянул на Анну, но в темноте ее лицо было не рассмотреть.

– Через три часа разбудишь, и я сниму наручники. Всего три часа. Для твоей же пользы.

Он сразу заснул. Анна выдержала паузу, позвала его вполголоса. Он не ответил.

– Ева? Спишь?

Ева приподнялась, села.

– Нет, – она помолчала. – Что нам делать?

Анна вздохнула.

– Не знаю.

– Чертов шкаф никак не приподнять?

Анна попробовала сражаться со шкафом.

– Нет, не смогу…

Они помолчали, и Анна предложила:

– Ложись спать. Пока можно.

– Я так не смогу. Не смогу жить без него, не смогу жить с Грэгом.

– Хотя бы ради ребенка тебе надо…

– Нет! – Ева вскричала, и они обе замерли, прислушиваясь к дыханию Грэга.

Он не пошевелился.

– Сегодня нам не повезло, – сказала Анна. – Следующей ночью я что-нибудь придумаю. Вряд ли нам снова попадется такой шкаф.

– Бесполезно.

– Почему?

– Он придумает еще что-нибудь.

Анна не нашлась что сказать. Помолчав, она с виной в голосе прошептала:

– Я не могу приподнять этот шкаф.

– Ты тут ни при чем, – Ева говорила чуть слышно.

– Поспи, Ева. Завтра я что-нибудь придумаю.

– Иван не выдержит. Не сможет не спать две ночи. Пока я вернусь за ним… – она разрыдалась.

Анна ждала, пока подруга успокоится.

– Поспи, прошу. Завтра тебе понадобятся силы. Кто знает, когда сможем поспать еще.

Ева ничего не ответила, но через несколько минут Анна услышала ее ровное дыхание. И Анна расплакалась.

В Прежней Жизни в этом здании находилась новая школа: три этажа, четыре разных выхода. Сверху здание выглядело, как буква Н. Банда Волка обосновалась здесь пару месяцев назад.

Они заняли третий этаж. Качественная отделка и минимум повреждений позволили не бояться проникновения крыс кроме как через лестницы, по которым поднимались и люди. По прибытии Волк приказал заложить кирпичом входы так, чтобы оставить лишь два узких, не шире обычной двери, проема – их было легко контролировать. Но это оказалось неважным.

Волк уже заметил, что чем больше скапливалось людей, тем меньше агрессии проявляли крысы. Кроме того, тварям постоянно перепадало после гладиаторских боев, не было смысла штурмовать основное скопление людей. Волк был доволен. Иногда он поражался, насколько умны крысы, но мысли на них долго не задерживались. Он много спал на правах вожака, и когда бодрствовал, наслаждался жизнью: пил, ел, развлекался с женщинами, которых удавалось захватить. Единственное, что его беспокоило, это перерывы в поставках пленников. Иногда группы, отправленные на охоту, возвращались ни с чем. Неужто людишек становилось все меньше и меньше? Не обратить ли внимание на шатунов? Ринат утверждает, что дать шатуну поспать – и еще один раб готов.

Волк стоял у окна с бокалом вина, разглядывая крыши домов и купола Успенского Собора (вот уж что совсем не пострадало от катаклизмов, но соваться туда не хотелось). Солнце отражалось на куполах, и Волк щурился. Он не спал почти четыре часа, и для него это было много. Он чувствовал расслабленность от алкоголя, приятную тяжесть в желудке, сонливость проявляла себя все настойчивей.

В его отдельный закуток типа небольшой комнаты зашел Арни. Мощный, высокий, прозванный так за схожесть с Терминатором из старого фильма Прежней Жизни, он был вторым человеком в банде после невысокого, но широкоплечего, с громадной грудной клеткой Волка.

Они посмотрели друг другу в глаза.

– Борода на горизонте, – сказал Арни. – Возвращается.

– Кого-нибудь ведут?

– Они вдвоем с Ринатом. Едут на великах.

Волк нахмурился. Значит, сон придется отложить почти на час. Впрочем, час это – немного, Волк не успеет почувствовать дискомфорта.

– Я посплю, – пробормотал Арни: наполовину вопрос, наполовину утверждение.

Волк покачал головой.

– Сначала послушай, что скажет Борода. Если этот болван никого не нашел, следующий раз пойдешь ты.

Арни скривился.

– Толку идти мне?

– У тебя мозгов побольше. Черт тебя раздери, ты – моя правая рука. Если эта девка существует, если Лысому не померещилось, я хочу ее найти.

Арни пожал плечами и вышел. Он не разделял энтузиазма Волка по поводу женщины, которая, по словам Лысого, была беременной! Что с того, если даже Лысому ничего не померещилось? На кой черт такая баба? Залазить на нее неудобно, да и вообще… Волку папашкой захотелось стать?

Волк допил вино, крякнул, вышел в импровизированный холл. Пятеро из его приближенных спали, трое из них с женщинами. Одна из женщин, самая молоденькая, спала с искаженным лицом, даже во сне ее не отпустил страх. Ее привели только вчера, и Волк подумал, что сегодня, за неимением «свежей крови», можно попробовать и эту девку. Она была довольно блеклой, громко кричала, когда ее раздевал Кувалда, но этот крик почему-то возбудил Волка. В крайнем случае, он заставит девку заткнуться. Или наоборот потребует, чтобы она кричала. Она сделает все, что захочет от нее Волк. В ее теперешней реальности Волк был Богом.

При этой мысли он хихикнул. Свято место пусто не бывает? Действительно, если Боженька отвернулся от сего Мира, кто-то должен занять его место!

В Прежней Жизни он был ничем непримечательным уголовником. Так, разные мелочи. Грабеж, мошенничество, угроза убийства и неудачная попытка торговать наркотой. Как его тогда не пришили? Он выжил, выкарабкался и гнал от себя мысль, что его не добили специально. Он уже не представлял для конкурентов опасности. Злопамятный, он рассчитывал отомстить, но, так сказать, руки были коротки. Он свирепел, понимая, что является тонким стратегом, организатором, сочетал в себе силу, ум, бесстрашие, действовал на ближайшее окружение кнутом и пряником, но по-прежнему, уже долгие годы, оставался не выше гопника из соседнего двора. Один старший «коллега», многому научивший Волка, а сейчас медленно загибавшийся от туберкулеза, когда по старой памяти они вдвоем напились, высказал предположение, что время для Волка неподходящее. Все стали цивильными, откровенное насилие не в моде, борьба идет в сфере финансов, торговой конкуренции и во Всемирной Сети. На этом фоне Волк словно попал не в свое время. Это раньше можно было оставаться, пусть и подонком, но мужиком, сейчас выигрывали только скользкие и желеобразные гниды-хамелеоны. Бесхребетные и постоянно менявшие окрас, они, тем не менее, обложились высокими стенами, и, не входя в правящую верхушку, до них было не добраться. Оставалось перебиваться разной мелочью, надеясь, что на судьбе написано умереть своей смертью.

И вот пришел Великий Холод. Для кого-то – горе, конец всему, а для кого-то это оказалось таким долгожданным шансом. Кто-то смог не поддаться панике, собрать вокруг себя людей, не каких-нибудь, первых встречных, а подходящих. Кто-то смог создать некое подобие организации, добиться того, чтобы крысы, обнаружив группу людей, не лезли в наглую, а держались поблизости, как вассалы, опасные, готовые вцепиться в глотку сюзерену при малейшей слабине с его стороны, но все-таки вассалы, а не хозяева, вынуждавшие покидать места. И собаки – они проходили мимо лагеря Волка, они крутились неподалеку, рассчитывая поживиться, как в старые добрые, но они не совершали безрассудных попыток атаковать. А говорят: безмозглые твари. Нет, не безмозглые, раз признали чье-то первенство. Волк оказался одним из немногих, кому Великий Холод пришелся кстати. У него были планы, далеко идущие, вполне реальные. И беременная девка на фоне повсеместного бесплодия могла сослужить определенную службу. Он, правда, еще не разобрался, чем для человека стал сон, и почему те, кто может себе это позволить, спят все больше и больше. Впрочем, вряд ли это серьезная проблема, в конце концов, спать – не мешки ворочать, чтобы добыть пропитание.

Волк уселся в кресло, потянулся, зевнул. Храп стоял невероятный, но эти звуки Волку не мешали. Рабы – те, кому сейчас было дозволено поспать – находились в другом крыле, и взгляд Волка ничто не раздражало. Он зевнул еще раз, раздражаясь, почему Борода никак не дойдет, но в этот момент показался Арни. За ним мимо часового на входе прошел Борода.

Волк посмотрел на него, не говоря ни слова. Борода покачал головой.

– Ни черта. Никаких следов, – сказал он. – Может, они свалили куда-нибудь на восток, может, их сожрали собаки. Всяко могло случиться.

Волк молчал, разглядывая Бороду. Приказать, чтобы его проучили? Впрочем, если наказывать кого-то из своих боевиков, нужно, чтобы в дальнейшем они не смогли отомстить. Значит, убить или покалечить. Волку показалось, что поступить так с Бородой – слишком круто. Подобной расправой Волк породит недовольство. Его должны не только бояться, но и уважать.

Именно Борода, который уходил с Лысым и еще одним боевиком в дальний дозор с целью посмотреть, как обстоят дела южнее, первым заметил, что у одной девки, улизнувшей от них в составе небольшой группы, как-то странно выделялся живот. Позже Лысый, тоже видевший дамочку, догадался, что она, возможно, беременна. Они будто чувствовали, что для Волка это будет представлять интерес, и по дороге назад взяли восточнее, рассчитывая снова найти беглянку с ее компанией. Из-за этого им пришлось далеко от пристанища бросить мотоциклы, когда закончилось горючее, и дальше идти пешком, пока они не нашли припрятанные заранее велосипеды. Потеря мотоциклов была мелочью, техники хватало, а вот новость о беременной взволновала Волка. Возвращаясь, они видели непонятные знаки, и уже во время отчета перед Волком Лысому пришла мысль, что знаки, быть может, были там, где шли беглецы. Это напоминало притянутую за уши фантазию, но Волк ухватился и за это. Он позволил Бороде выспаться и отправил его назад с самым толковым в банде следопытом.

И вот все зря. Если и была девка с животом, она растворилась в неизвестности вместе со своими дружками. Волк поразмыслил и решил не сдаваться. У него были люди, и эти люди будут делать все, что он им прикажет. Ну, почти все.

– Нам нужна эта девка. Не мне, нам. Понятно?

Арни и Борода кивнули.

– Арни, разбуди Лысого. Пусть соберется и тебя соберет. А ты поспи. Возьмете «коней». Только канистры не забудьте, сколько потянете. Прошерстите трассу, но не только М-3, прощупайте второстепенные дороги. Понятно?

Арни кивнул. Вот кто говорил минимум слов, и это Волку нравилось. Арни даже во сне не храпел.

– Идите! – Волк зевнул и поплелся к кровати.

Глава 14

Ситуация ухудшалась с каждым часом. Иван чувствовал это. Силы покидали его медленно, почти незаметно, но подступавшую сонливость спутать с чем-то было нельзя.

Он давно не видел ни знаков, ни вещей, оставленных Евой. Минула ночь, он протоптался на небольшом участке дороги, опасаясь, что пропустит в темноте что-то важное, и теперь проклинал себя за то, что не шел все это время вперед. Быть может, он нагнал бы Еву, они с Грэгом должны были остановиться и поспать, он «сжег бы» их фору, но теперь шанс потерян. Нужно было рискнуть, но он в который раз решил сделать все обстоятельно, даже на краю гибели он не мог избавиться от этой привычки, возможно, толковой в Прежней Жизни (да и тут сомнения), и уж точно никуда не годившейся теперь, когда все медленно соскальзывало в бездну.

Сколько раз за их недолгую семейную жизнь Ева корила его за попытки все просчитать, выяснить все досконально, а уж потом действовать. Она удивлялась, как в творческой личности, которая совершенно не склонна к иной практической деятельности, уживались подобные черты, которым, казалось, в ней не было места. Не пытайся контролировать окружающий мир, говорила она ему, надорвешься. Ему не хватало бесшабашности, как коту Леопольду из старого мультика не хватало злости, Иван знал это, но в который раз никак не использовал знание о самом себе.

Когда вчера сумерки перешли в ночь, и видимость стала нулевой, он не просто опасался пропустить место стоянки Грэга, он считал ошибкой двигаться дальше. Сейчас, при свете дня, ошибка, казалась совсем иной. Все относительно? Значит, что бы он ни делал, это всегда будет ошибкой и одновременно правильным решением? Смотря, что держать за знаменатель. В его ситуации основой было спасение Евы, и все, что к этому не вело, было ошибкой.

Силы уходили, он уже не мог идти достаточно быстро, чтобы знать наверняка: он двигается быстрее Грэга с двумя женщинами, и расстояние сокращается. К полудню он пересек железную дорогу, вошел в небольшой городишко (или крупную деревню), заметил, что параллельно с ним тянется трасса, остановился, не в силах решить, идти ли через городок или выйти на большую дорогу.

Эта остановка показала ему, как он измотан. Пока он шел, запас энергии казался реальным, стоило сделать паузу, и он понял, что ему лучше не останавливаться и уж точно не садиться. Иначе он не встанет.

Иван почувствовал страх. Вчера, да и сегодня утром, он не впускал страх в душу, удавалось отвлечься благодаря сосредоточенности на поисках следов Евы, сейчас в его броне возникла молниеносная брешь, и этого оказалось достаточно.

Как назло, ближе к трассе ненадолго мелькнул шатун. Мелькнул, скрылся, Иван его не рассмотрел, но судя по шатающейся походке, не приходилось сомневаться, кто это был. Он явился, словно неумолимое и откровенное подтверждение ближайшего будущего Ивана. Вот, что его ждет! И ничто в мире не позволит этого избежать. Если только… он не отыщет Еву.

Иван зарычал, ударил себя по щеке ладонью. Боль немного встряхнула, но у него мелькнула мысль, не так ли начинается состояние, которое нормального человека превращает в шатуна? Он пошел вперед, через городок, параллельно трассе. Он надеялся, что Грэг, этот хапуга и проныра, не пропустит столько домов. Ночь они пережили, Иван их не нагнал, чего Грэгу бояться? Он должен вести себя так же, как прежде. Должен проверить магазины. Здесь одна центральная улица, и, если Грэг с Евой еще здесь, Иван их увидит.

Он медленно миновал деревню, пересек железнодорожную ветку-тупик. Перешел маленькую речушку, вошел в очередную деревню. Параллельно тянулась трасса. Иван заметил, как много энергии уходит на то, чтобы рассмотреть дома по обе стороны улицы, изучить тротуары, дорогу, по которой он шел. Любой поворот головы требовал усилий. Но не смотреть по сторонам и не тратить на это энергию, было рискованно.

Сон усиливал натиск. Страх усиливал натиск. Иван осознал: его хватит от силы еще на пару километров. Однако надежда в последний момент встретить Еву еще жила. Правда, тут была проблема. Если он встретится с Грэгом, шансы одолеть его выглядели призрачными. Он слишком истощен. Сейчас он меж двух огней, и каждый выглядит роковым.

Миновав деревню, ему стало чуть-чуть легче. Не отвлекали дома и переулки, пару километров он двигался на автомате. Он снова пересек железную дорогу, вступил в очередную деревню. Пустынная улица по-прежнему вела на север. Смотреть по сторонам стало невмоготу. Иван просто шел через не могу вперед.

На пороге одного из домов кто-то сидел. Иван скосил глаза. Это был старик – он улыбался, глядя на Ивана. Иван зажмурился, медленно открыл глаза. Старик исчез. Его нигде не было. Иван прошел совсем немного, когда боковым зрением уловил кого-то. Он повернул голову.

Старик опять сидел на прежнем месте.

День перевалил за середину, когда они вошли в очередную деревню. Еву трясло. Она как будто чувствовала, что где-то там, позади, из Ивана уходит жизнь. Она уже не могла терпеть. Она не могла мириться с тем, что потеряет Ивана навсегда, и даже ребенок (на рассвете он шевелился!) у нее в животе перестал быть гарантией, что она подчинится.

На входе в деревню Анна незаметно сблизилась с Евой, пока Грэг в бинокль изучал дома, трассу слева, дорогу впереди, прошептала:

– Будь готова…

Всего два слова, но надежда вспыхнула. Ева поразилась, как мало нужно, чтобы поверить в лучшее. Это быстро прошло. Что могла сделать Анна? К сожалению, они не могли поговорить, даже обменяться продолжительными взглядами, оставшись незамеченными Грэгом. Можно рассчитывать на ночь, но ночь так далеко – Иван не выдержит. И еще нужно время, чтобы ей вернуться, найти его.

Прошлым вечером тоже была надежда, но Грэг приковал Анну наручниками, и надежда быстро исчезла. Анна тщетно успокаивала Еву. Ей ничего не оставалось, как разбудить спящего рядом Грэга и заснуть самой. Он, конечно, снял с нее наручники, но теперь он не спал, и Анна была бессильна. Она попыталась умолять Грэга, но он пригрозил, что изобьет ее, и она замолчала.

В дальнейшем Грэг не совершал ни единой ошибки, следил не только за дорогой, следил, чтобы Анна и Ева не разговаривали. Из всего этого можно сделать лишь один вывод: они против него бессильны.

Одна деревня перешла в другую. Анна тронула Грэга за локоть.

– Еву тошнит, такое бывает у беременных. Ей надо отдохнуть хоть полчаса. Да и я устала. Куда мы вообще несемся?

Ева была уверена, что последует очередное «Заткнись!». Грэг промолчал, оглядываясь по сторонам. Он указал рукой на небольшой дворик, где, оставаясь незамеченными, они могли видеть центральную улицу. Туда они и вошли, расселись, достали консервы. Поев, Анна сказала, что отойдет.

– В кусты ходить по одной, – пробормотал Грэг, хотя Ева подобного желания не изъявила.

Еве хотелось посмотреть на Анну, но она боялась, что этим как-то помешает подруге. Анна стремилась выйти из поля зрения Грэга, хотя причиной действительно могла стать естественная потребность.

Анна отошла, покосилась на Грэга – тот рассматривал улицу. Анна попятилась. Ева чуть не вскрикнула: Анна собирается удрать? Зачем? Скрыться, найти Ивана самой и настигнуть Грэга с Евой? Осознание этого парализовало Еву. Она хотела закричать, остановить подругу (абсурд!) и не смогла даже промычать, привлечь внимание Грэга. Уверенность в замысле Анны была так сильна, что Ева удивилась, когда подруга приблизилась к забору и попыталась отодрать доску.

С виду доска едва держалась, и Анна рассчитывала завладеть ею без проблем, быстро и тихо. Выдираемая доска заскрипела. Грэг оглянулся. Анна на мгновение растерялась. Ева следила за ней, и ей это было заметно. Грэг ничего такого не заметил. Анна быстро исправила ситуацию: она замерла, глядя куда-то за дом.

– Ты чего? – Грэг встал, поспешил к ней.

Анна перехватила доску удобней, кивнула туда, куда был направлен ее взгляд.

– Там кто-то выглядывал… Какой-то мужик.

Грэг вскинул ружье, оскалился.

– Эй! – крикнул он. – Чего надо?

Анна попятилась. И оказалась у Грэга за спиной. Тот держал угол дома на прицеле, ждал развития событий.

– Шатун что ли? – пробормотал он.

Анна вскинула доску. Замахнулась.

До последнего момента Ева не понимала, что задумала эта миловидная брюнетка, воспитательница в Прежней Жизни, не слишком резкая, чтобы ждать от нее подобного, пусть даже ситуация была критической. Не ко времени Ева вспомнила утверждение Ивана, что любой анализ человеческой личности, попытки предугадать, что человек собой представляет и как он поступит в той или иной ситуации – чушь. В любом человеке существует набор противоречивых качеств, в любом, иначе он не был бы человеком. К сожалению, сам человек все сводит к определенным схемам: если есть такое-то качество, значит, должно быть эдакое и не должно быть вот такого-то. В реальности бывает, как угодно. Человек, поступивший одинаково в 99-ти случаях, необязательно поступит так же в сотом, и это будет нормально, и вовсе не будет исключением. На человека влияет столько разных нюансов, из прошлого, настоящего, даже будущего (в подсознании он что-то знает!), столько разных потерь, приобретений, страхов, надежд, мечтаний, потребностей, скрытых и явных, целый список, уходящий в бесконечность, что все анализы и расчеты превращаются в лотерею.

Анна опустила доску на голову Грэга. Он вскрикнул, выронил ружье, схватился за голову. Анна попятилась, он медленно осел на землю, но сознание не потерял.

Ева вскочила. Она была растеряна. В этой мысленной суматохе она больше поражалась, как Анна решилась на удар (она могла его убить!), нежели думала, какую выгоду можно извлечь ей самой. Грэг, сжимая голову, стонал.

– Беги! – крикнула Анна.

Она поспешила к Еве. Она шаталась, как будто это ей ударили по голове.

– Аня, я…

– Беги!

Анна на ходу схватила рюкзак Грэга, раскрыла его, что-то вытянула.

– Аня!

– Возьми консервы, нож… вот…

– А ты?

– Не бойся!

– Он убьет тебя!

– Он меня не тронет! Иди же! Мне надо глянуть, что с ним.

Анна оглянулась. Грэг стоял на коленях, держась за голову, и медленно раскачивался из стороны в сторону. Анна одела рюкзак Еве на спину, вытолкала ее со двора.

– Прости меня, Аня, прости за то…

– Ты меня прости. Спасибо за все!

– Тебе спасибо. Тебе!

– Найди Ивана!

– Да, да, я найду его, обещаю.

– Я всегда буду о тебе помнить.

Она с силой толкнула Еву в спину и поспешила к Грэгу, который пытался встать. Ева оглянулась на нее лишь раз. Нужно спешить. Чтобы жертва Анны оказалась не напрасной.

15. ПРЕПЯТСТВИЯ

Чертов старик появился снова. Иван видел его краем глаза, голова сама собой поворачивалась в его сторону, и это было растратой энергии.

Старик ничем не мешал, но его присутствие – еще больше его ухмылка – раздражали. Кроме того, он постоянно исчезал, что раздражало еще сильнее. Иван не понимал, видит ли он один и тот же дом, на пороге которого сидел этот странный тип, или же старик незаметно перемещался по мере того, как шел вперед, вернее, плелся сам Иван. Чтобы выяснить такие детали, нужно напрягаться, но Иван чувствовал: он на пределе.

В какой-то момент Иван заметил: крыльцо, где сидит, старик, по-прежнему из трех ступеней. Ивана замутило, он закрыл глаза. Старик, его ухмылка, ступени, на которых он сидел – все говорило о том, что Иван топчется на одном месте. Иван открыл глаза, пытаясь сохранить равновесие. Не может быть! Иван был уверен, что здания на другой стороне, там, где не мелькал старик, меняются. Иван прошел уже не один дом! Справа, где появлялся-исчезал старик, чуть впереди, дома тоже менялись.

Вот крыша, от которой кое-что осталось, раньше она была провалена. Вот фасад бледно-зеленого цвета, сейчас был бурый, грязно-черный, псевдо-коричневый.

Старик опять появился где-то на периферии зрения.

– Прекрати.

Иван вздрогнул, скосил глаза в сторону и не сразу осознал, что слышал собственный голос – хриплый шепот, отдаленно напоминавший нормальные человеческие интонации. Понадобилось определенное усилие, чтобы понять: Иван сказал это старику на крыльце. Казалось, он раздвоился, наблюдая за Иваном-актером, на то, чтобы понять смысл сказанного, самому Ивану теперь необходимо время. Отчасти это было забавно. Если бы ни страх, ни потребность идти вперед, он мог бы встать и насладиться новым опытом.

Но главное – он идет вперед, чего бы это ему ни стоило. Плевать он хотел на старика и его крыльцо, доказательств, что он все еще движется, у него хватит. Иван сосредоточился на цвете домов, которые он медленно, но верно оставлял позади. С цветом было легче – не надо вглядываться в детали типа количества ступенек, целостности крыши или стен.

Не сразу он понял, что удивляется: перед ним был оранжевый фасад, следующий дом был окрашен в пунцово-пурпурный. Оба – идеально сохранились, ни малейших пятен. Иван снова наблюдал за Иваном-актером, удивление, как чужая вещь из рук в руки, медленно передалось ему, но теперь в этом не было ничего забавного. Лишь смутная подоплека, – Иван никак не мог осознать какая – зловещая и отдающая неприятным душком. Ему вдруг стало тяжело, очень тяжело, но сквозь сумрак, надвигающийся на его рассудок, Иван понял: цвет дома выглядит необычным для зданий этой местности в Прежней Жизни. Неужели кто-то (каков шутник!) поселился здесь или просто выкрасил парочку домов в невообразимые цвета? Ради поднятия собственного настроения?

Плач младенца был тихим, едва различался, но звук вынудил Ивана обернуться. Пусто. Лишь дома – неповрежденные крыши, фасады яркой расцветки. Когда они здесь появились? Он не заметил, как вошел в новый квартал? Мысли текли медленно, как остатки варенья из перевернутой банки, нехотя, но Иван все еще боролся. На периферии сознания промелькнуло лицо Евы, испуганное, напряженное. Иван зарычал, склонив голову вперед, сделал пару шагов. Его пошатнуло, но он снова пошел вперед. Он дойдет! Нечто уже бомбардирует его уставший, готовый сдаться мозг, но сам Иван не собирается сдаваться! Он должен спасти ее и себя! Он выдержит столько, сколько понадобится!

Глаза скосились в сторону, и он увидел, как перед стариком прыгает через скакалку маленький мальчик, лет пять-шесть, не больше. Он находился к Ивану боком, голову повернул к старику, и лицо его было не рассмотреть. А старик... старик поверх плеча мальчика смотрел на Ивана. И не улыбался. Быть может поэтому, увидев, как у него шевелятся губы, Иван услышал его слова. Он не прочитал слова по губам, именно услышал, но для этого нужно было видеть! Некогда было – да и не было сил – выяснять, как такое возможно. Иван просто принял на себя слова, как принимают на себя посланный через все поле мяч. Принял, чтобы с небольшой задержкой – опять Иван-актер в действии – осознать смысл.

– Ляг, поспи…

Иван ничего не ответил – просто не мог. Он не улыбнулся, не покачал головой, лишь сделал еще один шаг, и этим выразил свое несогласие.

Он смотрел перед собой на дорогу. Он опустил голову, но каким-то непостижимым образом все равно увидел, что старик нахмурился. Причем это было не просто недовольство, старик испугался за него, старик переживал! Перед глазами уже появились красные точки, но Иван понял, что раньше уже где-то видел этого старика и мальчика тоже. Видел! Где? Когда? Это не имело значения, но могло иметь.

И снова старик:

– Ляг… не сопротивляйся…

Иван встал, как будто слова породили невидимое препятствие. Захотелось плакать, рыдать. Проиграл? Иван почувствовал, как внутри восстает звериная сущность. Невероятно, но он ощутил небольшой всплеск энергии. Галлюцинация? Второе дыхание?

Невидимый младенец заплакал громче – капризный, требовательный звук, но теперь в его плаче угадывалась какая-то мелодия. Колыбельная? Мальчишка перед стариком все прыгал через скакалку.

– Посмотри! – это был старик.

Иван приподнял голову, исподлобья глянул вперед.

Бурлящий – без единого звука, только визуально – вал воды, грязный, с бахромой пены, приближался к нему, поглощая все, что встречалось на пути. Дома и деревья просто исчезали за его серой, с белой оторочкой плотью.

Возникло спонтанное желание: бежать навстречу, принять последний бой. За дорого продать свою жизнь этой адской действительности. Иван не сделал этого. Казалось, чья-то мягкая рука легла ему на плечо, и, вконец обессиливший, выдохшийся, он опустился на землю, свернувшись калачиком. Он заснул прежде, чем руки по инерции прижались к телу.

Вокруг было пусто. Лишь полуразрушенные дома невидяще смотрели перед собой пустыми проемами окон.

Глава 15

Анна рыдала, Грэг стонал. Она рыдала так, как могла бы убиваться, останься она в одиночестве. Это был шок: смесь эмоций, порожденных расставанием с Евой, с тем, как случилось расставание, с осознанием того, что теперь они с Грэгом вдвоем, что теперь они – не группа, но главное – в нее вцепились последствия ее удара Грэгу по голове.

Она сделала ему больно, она рисковала его покалечить, даже убить. Человека, вокруг которого вращался весь ее мир! Она рыдала и не могла к нему подойти. Не из страха. Ее не пускал стыд, как если бы она избила маленького ребенка, и теперь понимала, что вообще не имеет права к нему прикоснуться. Но кроме нее никого рядом не было, и Грэгу нужно помочь.

Он больше не пытался встать, похоже, боль не пускала его. Он лег на бок, изредка открывая и закрывая глаза. Кое-как успокоившись, Анна приблизилась, опустилась на колени. Она заметила кровь, протянула руку к его голове, но Грэг вскрикнул, отшатываясь.

– Сейчас! – она метнулась к рюкзакам, достала флягу с водой, платок.

Когда она поднесла флягу к его рту, Грэг отмахнулся, едва не выбив флягу из ее рук.

– Драная кошка! Что ты сделала?

– Прости, я…

– Я убью тебя! Убью!

Анна поморщилась, его ненависть вынудила ее отступить. Она колебалась, не зная, как быть. Она не была медиком, в теперешних условиях она мало что могла сделать, но нужно хотя бы убедиться, что кровь не идет, смыть ее, приложить к ране материю. Тем не менее, Анна ничего не предпринимала. Насколько она изучила Грэга, ему нужно выпустить злобу. Он не мог быстро примириться с тем, как она с ним поступила, и Анна решила, что нужно терпение.

Они с Грэгом не выживут друг без друга! Она нужна ему точно так же, как он ей. От этой мысли ей стало легче. Она опустилась перед ним на корточки.

– Попей. Пожалуйста. Пару глотков.

Грэг хотел что-то выкрикнуть, но пересохшее горло оказалось сильней. Он приложился к фляге.

– Я посмотрю голову, – прошептала Анна. – Надо смыть кровь…

Она привстала, осмотрела его голову.

– Я убью тебя… – он сказал это по инерции, в словах не было силы, и слова перешли в стон.

Она намочила платок, осторожно стерла кровь, снова намочила ткань, приложила к ободранной коже черепа. Визуально серьезного повреждения не было, доска лишь содрала кожу, но кто знает, нет ли сотрясения? Она стояла над сидящим Грэгом, держа руку прижатой к его голове. Казалось, она передает ему тепло своих чувств, компенсируя отсутствие бинта, йода, обезболивающего. Он пробормотал что-то еще, жалкие остатки злобы, но тихо и неразборчиво. Она погладила его по плечу.

– Убери руку, – проворчал он, но не сделал попытки увернуться, когда она продолжила гладить его по спине и затылку.

Приглушенный звук поблизости вынудил ее выпрямиться, посмотреть по сторонам. Она подумала, что видит шатуна, что было некстати, но через секунду поняла, что эти трое в полном порядке. Они медленно шли по улице в сторону Анны и Грэга. И они были вооружены. У одного, здорового и мрачного, в руках было ружье, второй, с черной бородой, держал пистолет, третий, с громадной проплешиной на голове, шел с арбалетом.

Анна пригнулась, и ее лицо оказалось вровень с лицом Грэга. Он хотел заорать, но она прикрыла ему рот рукой.

– Там трое… с оружием.

Грэг поморщился, тихо застонав, попытался встать. Сначала Анна сдавила его плечо, удерживая на месте, но поняла, что троица заметит их, поравнявшись с участком. Укрыться в доме они не успевали – крыльцо вот-вот окажется в поле зрения троицы. По этой же причине отпадала попытка прошмыгнуть за угол дома.

Анна потянула Грэга ближе к улице – так их закроет кустарник. Если лечь на землю, и, если им повезет… Грэг снова застонал.

– Тише…

С опозданием она догадалась, что ружье осталось в траве. В открытом противостоянии это ничего не решало – трое вооруженных, но, кто знает, как они поступят, если противник начнет отстреливаться. Может, пройдут мимо?

Они легли в траву, замерли. Стояла тишина, никого не было видно, и Анне показалось, что она ошиблась. Что-то похожее отразилось на лице Грэга, и на всякий случай она приложила к его губам ладонь. Она держала руку на его лице, когда сквозь ветви зарослей заметила одного из вооруженных. В просвете показалось его лицо. Бородатый. Правее от него шел Лысый. Каждый из них осматривал дворы, дома, улицу.

Кого они ищут?

– Глухо, – подал голос кто-то из троицы. – Нет тут никого.

– Тихо!

Троица замерла, как если бы они что-то услышали. Они не дошли до участка, где находились Анна и Грэг, шагов десять. Пауза длилась недолго, но Анна вся взмокла, с трудом оставаясь неподвижной. Капля пота стекла со лба в глаз, Анна заморгала, прогоняя щиплющее ощущение.

Троица пришла в движение. Они поравнялись с укрытием замершей пары, и Анна вновь увидела лицо Чернобородого. Секунду казалось, что он смотрит ей в глаза, затем он отвернулся, чтобы изучить противоположный участок. Она бесшумно выдохнула. В следующее мгновение страх с новой силой сжал ее. Она узнала Чернобородого! Один из той парочки, что устроила засаду на железнодорожном переезде, а после нападения на стариков преследовала Анну, Грэга, Ивана и Еву! Они шли за беглецами по пятам?

Она догадалась: они слышали крики Грэга! Стал понятен их напряженный вид, медленное продвижение с тщательным осмотром улицы. Захотелось уткнуться лицом в траву, и лишь страх, что это породит какой-нибудь шорох, вынудил Анну не двигаться. Троица прошла мимо, но удалялись они так медленно, что с тем же успехом могли стоять на одном месте, перекидываясь репликами. Анна ощутила взгляд Грэга, повернула к нему голову. Он был зол, напуган, в глазах застыл вопрос.

Анна медленно поднялась на локти и колени. Ничего не произошло. Она не слышала троицу, никого не видела сквозь просветы в кустах. Она выпрямилась, стоя на коленях. Вытянула шею.

Улица выглядела пустынной, и Анна встала в полный рост.

– Что там? – спросил Грэг.

Он неуклюже поднялся, вставая рядом, и в этот момент Анна заметила, что троица возвращается. Она отпихнула Грэга, отпрянула сама, но уверенности, что ее не заметили, не было.

– Быстрее в дом, – сказала она.

Когда Арни услышал крик (или ему показалось, что услышал), они присели пообедать. Задний дворик дома выглядел уединенно, сквозь пробоины в стенах просматривалась улица. Каждый – и Лысый, и Борода – развернули свой собственный паек. Сидели рядом, но каждый вел себя отстраненно. Арни задумчиво смотрел перед собой в одну точку. Лысый искоса следил за партнерами по охоте. Борода все внимание уделял еде – жевал тщательно, наслаждаясь, забыв о внешнем мире.

Арни был приближенным Волка, и его опасались, держась на расстоянии, но не только поэтому. Арни бывал часто погружен в себя, редко развлекался с новыми женщинами, по большей части молчал, высказываясь лишь по просьбе Волка. Не считая своих габаритов и здоровья, казалось, он меньше всего подходил для своей теперешней жизненной роли, при этом он не выглядел мягким, но его жестокость была какой-то упорядоченной, продуманной, его темная сторона находилась в крепкой узде, и управлял ею сам Арни, не его инстинкты, соблазны и обычная выгода. Во многом он превосходил Волка, и лишь отсутствие честолюбия, страсти стать первым, сделало его правой рукой главаря. Аскетизм – вот, что было подоплекой в большинстве его действий. Он даже питался гораздо скромнее своих напарников: сейчас его обед состоял из сухарей и паштета в крохотной – в его руках – баночке.

Он повернул голову в сторону центральной улицы деревни.

– Кто-то кричал, – Арни говорил тихо, лениво, выражение его лица не изменилось, но он свернул еду, засунул ее в рюкзак. – Пошли.

Борода, увлеченный едой, ничего не понял. Когда Арни встал, забросив рюкзак за спину, Борода вопросительно на него посмотрел. Лысый, прищурившись, глянул по сторонам.

– Я ничего не слышал.

Арни перехватил винтовку.

– Я слышал.

Лысый привстал.

– Может, послышалось? – ему очень не хотелось прерывать еду. – Тихо вроде…

– Может, послышалось. Проверить надо. Если это не те, кого мы ищем… Приведем назад кого-нибудь другого. Лучше, чем ничего. Волк смягчится.

Борода с сожалением посмотрел на консервированные сардины, быстро уложил их назад. Лысый невнятно выругался. Арни даже не посмотрел на него – он уже шел через полуразрушенный дом к улице. С опозданием напарники присоединились к нему, пристроившись по бокам и чуть сзади.

Они прошли по центральной улице, вглядываясь в дома, дворы и переулки. Их «железные кони» – мотоциклы – находились в рощице возле трассы. Гул их двигателей был негодным помощником в охоте за группой, в которую входила беременная, и Арни приказал оставить технику, как только они выехали на трассу из города. Они проигрывали в расстоянии и скорости, но выигрывали в силе и эффективности – извечное равновесие. Впрочем, как только они обследуют группу деревень возле трассы, возможно, логичней будет преодолеть на мотоциклах определенный участок трассы в южном направлении.

В какой-то момент Арни показалось (на этот раз действительно скорее показалось), что он уловил какой-то шорох. Все трое замерли, но вскоре двинулись дальше. Приблизился конец деревни, после которой тянулась соседняя, но что-то, возможно, интуиция, потребовала от Арни вернуться и проверить все заново. Пройти по задним дворам – пустить парней по обеим сторонам, самому остаться на улице. Если здесь кто-то кричал, этот кто-то вряд ли находился в соседней деревне, наверняка где-то на пройденном участке.

Арни остановился, глядя назад, высказал свои соображения. Борода остался равнодушным, Лысый, который рассчитывал продолжить обед, был недоволен. Для Арни его недовольство значило не больше спрятавшегося за облака солнца. Светит оно или нет, температура все равно примерно одинаковая.

Они двинулись назад, и внезапно Арни померещилось какое-то движение, впереди по правую руку. Видел он чью-то голову? Какие-то доли секунды – слишком мало, чтобы сказать наверняка. Арни уже хотел отправить напарников на задние дворы, но все изменилось.

– За мной, – он пошел вперед, через пару шагов побежал.

Он бежал бесшумно, удаляясь от помощников, и Лысый поразился, как подобная махина может перемещаться с такой легкостью. Таким Лысый его еще не знал – не довелось наблюдать. Борода, несмотря на габариты, обогнал Лысого, но двигался он неуклюже, с надрывом.

Арни остановился, и они нагнали его. Он рассматривал ничем не примечательный, плохо сохранившийся дом, и пауза затягивалась. Лысый не выдержал, тихо проговорил:

– А че тут? – он поднял арбалет.

Арни ответил не сразу:

– Когда мы проходили здесь… в дверном проеме… было пусто.

Теперь дверной проем наполовину – нижняя часть, не больше метра – загораживала покореженная дверь. Ее положили на ребро изнутри.

Анна едва не закричала от ужаса. Она с трудом разобрала слова здоровяка из троицы, но смысл был понятен: их обнаружили. Она была готова проклясть себя за то, что, увидев внутри входную дверь, валявшуюся на дырявом полу, прикрыла дверной проем.

Возможно, бандиты все равно попытались бы зайти в дом, но так она лишила себя и Грэга даже призрачного шанса остаться незамеченными. Ей не хватило лишь немного хладнокровия!

Увидев, что троица по какой-то причине возвращается, Анна не должна была прятаться с Грэгом именно в этом доме. Нужно было рискнуть и пробраться дальше. Но паника при мысли, что их заметили, швырнула ее, как ветер бабочку. Она лишь сообразила сделать крюк на угол дома и схватить ружье. Грэг стонал, перемещаясь, как пьяный, и на его помощь рассчитывать не приходилось.

Когда они прикрыли дверной проем и замерли в комнате рядом с прихожей, время потянулось так медленно, что Анна почувствовала изнеможение. После этой противоестественной паузы звук шагов снаружи хлестнул ее обжигающей плетью. Грэг попытался отобрать у нее ружье, но она не позволила. Она опустилась на одно колено, направила дуло в дверной проем.

И снова долгая, садистская тишина. Анне померещился шорох на заднем дворе – благо нигде не было стекла, и все звуки свободно проникали в дом. Она хотела обернуться к задним окнам, уверенная, что дом окружают, но снаружи заговорили, и она поняла, что троица выжидала. Последние сомнения в том, что их нашли, исчезли.

Паника вновь толкала ее на какие-то действия, Анна осталась неподвижной лишь потому, что бежать было некуда. Стоит выскочить на задний двор, их услышат, и на открытом пространстве, особенно из-за состояния Грэга, их шансы станут минимальны. В доме надежда оставалась. Вопрос был лишь в том, насколько важно банде захватить парочку людей, вооруженных и готовых отстреливаться. Готовы они рисковать жизнью, штурмуя дом?

Мягкий шорох шагов подтвердил ожидаемое развитие событий: кто-то, возможно, сразу двое, шли к дверному проему. Анна почувствовала слабость – она едва не выронила ружье. Руки заколотились, сердце полезло куда-то к горлу, на лбу выступила испарина. Мелькнула мысль (Анна уже думала об этом несколько минут назад) закричать, предупреждая, что в доме вооруженные люди, и они не собираются сдаваться. Быть может, это отпугнет банду, они отступят. С горечью и ужасом она осознала, что надо стрелять, как только кто-то покажется в поле зрения, стрелять без предупреждения. Анна прислонилась плечом к дверному косяку, едва уловимые шаги приближались.

И тут ей помог Грэг. Он вновь попытался забрать у нее ружье, она сжала руки, возвращая хоть какую-то концентрацию, в следующее мгновение увидела плечо, руку, лицо Чернобородого. Рядом с ним появился Здоровяк.

Пуля выбила кусок щепы в дверном косяке. Здоровяк схватил Бороду за плечо, рывком убрал его из поля зрения Анны, и следующая пуля через дверной проем сотрясла кустарник на улице. Останься Борода на месте, Анна подстрелила бы его. От понимания этого у нее сперло дыхание, она выпустила ружье, как будто оно стало горячим, тут же подхватила его.

– Эй, кретины! Не стрелять! Мы вам ничего не сделаем!

Анна не видела, кто кричал, но была уверена, что это Борода – сквозь гнев прорывалась истерия едва не погибшего человека.

– Уходите! – Анна выкрикнула прежде, чем обдумала ответ. – Уходите, у нас ружье!

Пауза – в реальности не больше трех секунд – показалась минутной. Они услышали другой голос – спокойный и уверенный, голос здоровяка:

– Мы ищем женщину с животом. Беременную. Мы ей ничего не сделаем.

– Пошел ты… – голос Грэга был слаб, но его наверняка слышали.

Анна поспешила исправить ситуацию:

– Ее нет! Она ушла! С мужем! С нами их больше нет!

Здоровяк какое-то время молчал:

– Не бойтесь! Она нам нужна! Мы хотим… защитить ее! Хотите – пойдете с нами. Нет – просто отпустите ее.

– Ее тут нет! – в голосе Анны появились истерические нотки. – Это правда!

Слова вызвали недовольство Бороды:

– Хватит заливать, ты… стерва! С тобой по-хорошему говорят!

Скорее всего, его осадил Здоровяк, заговорил сам:

– Откуда нам знать, что это правда?

– Нас тут двое! – выкрикнул Грэг, поморщившись.

Пауза. И снова Здоровяк:

– Давайте проверим! Кто-нибудь, без оружия, зайдет к вам. И проверит!

Грэг прошептал:

– Лжет, гнида…

– Согласны?

– Нет! – крикнула Анна. – Уходите! Я вам не верю! Вы убьете нас! Или сделаете рабами.

– Нам нужна только беременная!

Анна не ответила, ее трясло. Было ясно: от них не отстанут. Быть может, троица искала в первую очередь Еву, но другая женщина, пусть и без живота, им тоже пригодится. Развлечься, рабский труд, да мало ли что у этих сволочей на уме.

Здоровяк снова подал голос:

– Подчинитесь! И останетесь живы. Иначе… у вас нет шансов. Нас здесь не трое, гораздо больше. И все вооружены, – пауза. – Так что? Можно зайти, посмотреть?

Смутная тень упала на дверной косяк. Анна уперла в плечо приклад ружья, приподняла дуло. Здоровяк осторожно заглянул в дверной проем, помахал руками.

– Нет! – Анна пыталась унять дрожь в руках. – Не входи!

Приподняв дуло, – сейчас она точно не хотела убивать – Анна вдавила спусковой крючок. Здоровяк исчез вместе с грохотом выстрела. Заорал Борода:

– Стерва! Ты пожалеешь!

И Здоровяк:

– Зря! Очень зря!

Анна переглянулась с Грэгом и беззвучно заплакала.

Глава 16

Лишь один раз Ева поймала себя на мысли, что, возможно, бегство было ошибкой, и нужно было остаться – хотя бы родить ребенка, если не повезет, и Иван не сможет отыскать ее сам. Она отогнала эту мысль, но само ее появление оставило неприятный осадок.

К этому моменту она устала. Было максимум три-четыре часа пополудни, сонливость еще не проявляла себя, усталость была психологической, она окапалась не в теле, где-то в душе. Страх хлестал и хлестал, Ева продвигалась медленно, и от этого удары невидимой плетки становились еще болезненней. Она рассматривала не только дома и дворы, она изучала асфальт дороги, бордюры, стволы деревьев. Когда она покидала деревню, легче не становилось. Обочина дороги и заросли вдоль нее тоже требовали внимания.

Ева спешила, изредка узнавая путь, по которому шла вместе с Анной и Грэгом. Она в ужасе отгоняла мысль, что ей делать, когда наступит ночь. Идти?

К вечеру она вновь приблизилась к очередной деревне, где уже была день или два назад. Равнодушное солнце медленно клонилось к горизонту, забирая последние шансы Евы, и, взглянув на него, она разрыдалась, пусть и понимала, что это глупо. Возникло и крепло чувство, что Иван так и не выбрался из того ресторана, а в том, что она не заснет и доберется до города, Ева сомневалась.

Она шла по деревне, подвывая, стирая слезы, и не заметила шатуна. Невысокий, плотный, с длиннющими руками, похожими на клешни краба, он вывалился справа из очередного захламленного двора, неуклюже двигаясь ей наперерез. Он сипел, как будто пытался побороть боль или нес на себе что-то тяжелое, но ни этот звук выдал его. Шатун шаркал ногами по земле и, зацепившись за очередную трещину на дороге, выбил асфальтную крошку.

Шорох привлек внимание Евы, и она обнаружила, что шатун находится всего в пяти шагах. Прежде она не могла подпустить кого-то настолько близко – она искала Ивана, рассматривая все, что ее окружало. Даже увидев опасность, она не сразу приняла меры. Глаза шатуна, воспаленные, прожигающие насквозь, парализовали ее. В них плескалась безумие, боль, ярость и… детский страх. Эта странная смесь (как она вообще уловила все это?) не столько пугала, сколько притягивала, а расстояние сокращалось. К ней уже тянулись руки-клешни.

Спасла Еву неловкость шатуна. Его повело влево от нее, совсем немного, этого оказалось достаточно, чтобы она поднырнула у него под рукой и отскочила на пару шагов. Расстроенный неудачей, шатун заревел. Звук хлестнул Еву по ушам, зажмурившись, она побежала прочь. Шагов через двадцать она оглянулась, и Краб удивил ее. Он бежал следом, сокращая расстояние!

Она задыхалась, при таком темпе у нее не было шансов, требовалось укрытие. Слева она увидела дом, там не было двери – чернотой зиял дверной проем, но в доме были низкие окна без стекла. Несмотря на панику, Ева сообразила, что это шанс. Шатун мог двигаться быстро лишь по инерции, только путь без препятствий позволит ему настичь жертву.

Ева побежала влево через двор. Перед самым окном она оглянулась. Ее резкий уход в сторону задержал Краба. Он едва не упал, притормаживая, чтобы изменить курс, теперь он снова двигался неуклюже.

Ева забралась в окно, опустила ноги на изъеденный временем и непогодой пол. Краб, опустив голову, набычившись, вновь набрал скорость. Ева решила, что возьмет его измором. Если даже он протиснется в окно, она уйдет из дома через дверной проем. Если он вбежит в дом, у нее будет время выбраться через окно наружу.

Краб снова удивил ее. Не снижая темпа, он побежал прямо на нее, вынудив отступить от окна вглубь дома, и ударился всей массой о стену под окном. В последний момент его повело влево, и лицом он впечатался в оконную раму. Дом тряхнуло, как от удара автомобиля. Брызнула кровь – Краб распорол лоб и щеку, один глаз сразу заплыл. Он взревел и… пытаясь длинной рукой дотянуться до застывшей и такой близкой Евы, ударился снова. Второй удар свалил его. Выкрикивая что-то нечленораздельное, он кое-как встал, пытаясь сфокусировать взгляд единственного покрасневшего глаза, подался к окну, просунул обе руки в оконный проем, но на большее сил у него не хватило. Он не сдавался, продолжив реветь и дергаться, как эпилептик, в тщетной попытке дотянуться до жертвы. Кровь пузырилась на губах, он плевался красным, глаз вытекал. Ева могла уйти через дверь, но была вероятность, что Краб последует за ней. Надежней было ждать, но для этого она была вынуждена контролировать его – то есть смотреть.

Когда шатун ослаб и повалился на землю, хрипя, из последних сил сражаясь за жизнь, Ева опустилась на пол и заплакала, не в силах сдержаться. Даже страх, что она незаметно уснет, не мог остановить жгучие, как кислота, слезы.

16. ПОДЖОГ

Часы тянулись, и Анне казалось, что в последние дни не было ничего, кроме бесконечного ожидания на пару с Грэгом в этом полуживом доме.

Снаружи стояла мертвая тишина. Ее нарушало лишь собственное дыхание. Не верилось, что троица надеется на их оплошность и по-прежнему ждет, когда они выйдут. Не верилось также, что бандиты ушли, отказавшись от своей добычи. Одно противоречило другому, а истина откроется, когда Анна и Грэг покинут дом. Но уход из дома казался самоубийством.

Ожидание измотало Анну. Ближе к вечеру Грэг предложил ей поспать, взял ружье, занял ее позицию. Анна не смогла заснуть. В любой момент могло произойти нападение, и пока Грэг, заторможенный, время от времени ощупывающий голову, разбудит ее, все будет кончено. Анна предложила прилечь ему, и Грэг ненадолго забылся беспокойным сном. Как только Анне померещился смутный шорох, она разбудила его. Тревога оказалась ложной, но Грэг отказался ложиться снова. Ему стало немного легче.

Она в очередной раз прокрутила в голове последние фразы бандитов, которые слышала перед тем, как все погрузилось в тишину. Здоровяк решил убираться, раз нет той, кто им нужен. Лысый немного поспорил, но Здоровяк одним словом (Заткнись!) решил проблему. И она услышала шорох шагов – удалялись несколько человек. Был ли этот разговор приманкой? Бандиты не смогли убедиться, что в доме всего два человека.

– Что будем делать? – спросил Грэг, и Анна от неожиданности вздрогнула.

Какое-то время она молчала.

– Ты веришь, что они ушли?

Грэг пожал плечами.

– Нам придется выйти отсюда. Рано или поздно.

Анна сжала зубы, сдерживая эмоции – ей захотелось разрыдаться. Подумалось, что при определенном везении сюда вернется Ева с Иваном. Если только они найдут друг друга. Если это случится, Иван наверняка пойдет этой дорогой.

Анна покачала головой. Она не о том думала. Если бандиты, затаившись, ждут их, ни Ева, ни Иван не помогут. Анна осознала, что максимум, на что она способна – это переждать в этом доме ночь. Утром, в крайнем случае, днем, они с Грэгом выйдут из дома, и будь что будет. Если они так важны для бандитов, они выдержат столько, сколько понадобится – их трое, они могут меняться.

– Давай переждем ночь и… выйдем. Если они захотят, они будут ждать хоть неделю. Согласен?

– Нет, – тихо сказал он.

– Что нет? – она не поняла, к чему относится отрицание.

– Мы выйдем не завтра утром, – пауза. – Мы выйдем ночью. Перед рассветом. Так нам… хоть что-то светит.

Она задержала на нем взгляд, недоумевая, как сама не додумалась до этого. Вместе с тем она почувствовала странную гордость за Грэга, что он предложил что-то дельное.

Арни жевал сухарь, искоса посматривая на луну. Она взошла, как чей-то гигантский любопытный глаз, заглядывающий не только в самые темные углы, но и в человеческие души.

Арни ухмыльнулся. Луна, его неизвестная никому подружка, появилась кстати. Задуманное можно было выполнить и в темноте, но это смутное, обманчивое освещение подходило лучше. Лунный свет с его фальшивым обещанием помощи усыпит бдительность тех, кто затаился в доме.

К Арни, пригибаясь, приблизился Лысый. Как преданная собака, он вопросительно смотрел на здоровяка. Он засиделся без дела, ожидание давалось ему нелегко. Арни хотел привести пример Бороды, который днем стоически просидел на корточках несколько часов под окном фасада, пока они рассчитывали, что страх вытолкнет беглецов наружу, но передумал. Арни решил не тратить энергию на слова, без которых вполне можно обойтись.

Простейшая уловка не удалась, и Арни нехотя признал, что невидимая осада рискует затянуться. Сомнений не возникало: беглецы выдохнутся первыми и выйдут наружу. В крайнем случае, в этом им помогут крысы – уж эти твари неотвратимы, как кара Господня. Но времени было жалко. Что-то подсказывало Арни, что женщина в доме сказала правду: беременная ушла. С каждым часом интуиция все настойчивей шептала о напрасном ожидании, но без доказательств Арни не рискнул уходить. Скорее всего, беременная уходила все дальше от этого места, но сейчас выбора не было.

Первоначальным планом Арни было атаковать беглецов ранним утром. Когда Борода, измученный и недовольный, подал Арни знак, тот позволил ему убраться от дома. Борода медленно отполз на соседний участок, и Арни расположил двоих напарников так, чтобы они контролировали дом со всех сторон. Стало понятно, что беглецы затаились и готовы сидеть минимум до завтра. Подсказкой стало желание Лысого покурить. Он курил какую-то жуткую дрянь и не мог без нее обходиться. Часами, но не сутками. Он все требовал, требовал, и уже в сумерках Арни сдался – позволил Лысому затянуться. Чтобы тот не засветился, Арни направил Лысого в дом напротив временного прибежища беглецов. На всякий случай Арни предупредил Бороду и пошел вместе с Лысым – проконтролировать его. Благо из дома напротив можно было наблюдать.

Когда Лысый чиркнул спичкой и долго разжигал свою «сигарету», Арни смотрел на маленькое, какое-то игрушечное пламя, и его губы тронула плотоядная улыбка, словно он сам был огнем, который вот-вот разгорится и поглотит все ненужное в округе.

– Небольшой пожар будет кстати.

– Что? – Лысый его не понял, впрочем, ему было все равно: он делал первые затяжки, и остальное его не интересовало.

Как только «сигарета» закончила свое существование, Арни отправил Лысого за соляркой. Путь предстоял не близкий, но Лысый обернулся быстро. Он вернулся незадолго до полуночи, и ему разрешили поспать.

И вот час Икс настал. Несколько бутылок с горючим готовы, напарники рвутся в бой, луна поддерживает их своим светом. Арни достал из рюкзака кнут, смотал его, касаясь пальцами толстой кожи. Прикрыв глаза, он наслаждался: кнут казался живым удавом, готовым подчиниться хозяину столько раз, насколько у того хватит сил. Арни с трудом подавил желание проверить кнут в деле – сбить пару листьев, не повредив соседних, избирательно сломать тонкую ветку, может, и уколоть Лысого – не повредив ткани, обжечь ему бедро самым кончиком, выслушать поток его ругательств.

Арни отдал последние распоряжения, и напарники разошлись, каждый в своем направлении. Лысый обошел дом, чтобы контролировать тылы убежища беглецов. Арни пополз к зарослям напротив фасада – здесь он рассчитывал встретить выбегающих из дома. Борода должен был обогнуть дом, как можно тише поливая ветхие стены соляркой.

Когда дело было сделано, и появились первые языки пламени, Арни не удержался от эффекта, который рвался из него наружу. Он поднял кнут и щелкнул по мертвому асфальту. Звук в ночной тишине был приятен, как голос матери.

Арни улыбнулся и взмахнул кнутом снова. И еще раз.

Анне послышался смутный шорох. Даже сомневаясь, что ей не померещилось, она почувствовала: что-то происходит. Грэг сидел безучастно, и она толкнула его в плечо. Он напрягся, вслушиваясь в ночь.

Послышался какой-то плеск, звук тут же растаял. Анна и Грэг застыли. Теперь сомнений не было: снаружи что-то затевается. Троица не ушла и что-то предприняла среди ночи. Анна едва сдержала крик – последнее истеричное предупреждение врагам. Не было смысла, одни минусы. Она покажет бандитам свой страх, либо спровоцирует их, если они поблизости, ничего не делают, и ей все померещилось.

Оба ждали, и когда снаружи послышалось шипение разгорающегося огня, ни Грэг, ни Анна не сразу поняли, что именно издает тихий неприятный шелест. Анна уловила запах дым, следом за этим слабый отсвет огня, и все стало ясно.

Она подалась к окну.

– Нас подожгли!

Грэг удержал ее за руку.

– Постой. Вдруг нас просто пугают? Может, огонь погаснет…

Анна сомневалась в этом, но она так не хотела выходить, лучше тянуть до последнего – в доме еще можно находиться. Некоторое время они перемещались по комнатам, вглядываясь через пробоины окон в темень, тронутую отсветами разгорающегося огня. Никого они не увидели, ни малейшего смутного движения, но сомнений не было – их подожгли. Стало жарко. Анна встретилась с Грэгом взглядом, и оба без слов поняли: нужно выходить. Пока не поздно.

Грэг забрал у нее ружье, и Анна не возражала. Ее накрыла жаркая волна страха, она даже поразилась, что еще вчера стреляла в бандитов, долгие часы держала ружье в руках и целилась в дверной проем. Казалось, это случилось не с ней, с какой-то другой женщиной, Анна лишь впечатлилась напряжением постороннего человека, как своим собственным.

Огонь лизал дверной проем, и Грэгу с Анной пришлось выскочить, чтобы избежать ожогов. Грэг замер перед крыльцом, дуло ружья дергалось из стороны в сторону, его руки дрожали. Анна толкнула его вперед – ее спина и ноги не выдержали жара. Грэг прошел еще пару шагов, остановился. Ничего не происходило, никто не нападал. Мелькнуло облегчение: пожар – случайность, бандиты ушли еще вчера.

Грэг пошел к дороге, Анна за ним, облегчение превращалось из пересыхающего тоненького ручейка в набирающий обороты поток, когда ночной воздух прорезало что-то тонкое и черное, похожее на змею. Кнут обхватил ружье, вырвал его из рук Грэга, и, лишь когда ружье улетело за кустарник, Грэг осознал, что безоружен. Скорость, с которой это произошло, поразила, и оба, Грэг и Анна, застыли, не в силах как-то отреагировать.

Из зарослей показался Арни. В отсветах разгорающегося пожара он напоминал киборга-убийцу из фантастического триллера, никак не живого реального человека. Его улыбка – провал черного рта – усилила впечатление. Его напарники – Борода и Лысый – появились с двух сторон, зажимая беглецов в клещи, и они гораздо больше напоминали живых людей.

Арни пошел к мужчине и женщине.

– Каково? Даже опомниться не успели. Поэзия, не оружие!

Он наслаждался тем, как использовал кнут. Анна вцепилась Грэгу в спину. Он дрожал, но пытался побороть страх, хотя бы внешнее его проявление.

– Отпустите нас, – не выдержала Анна.

Лысый заржал. Борода плотоядно рассматривал Анну.

– Их двое, верняк, – сказал он.

Арни медленно, наслаждаясь прикосновениям к коже, смотал кнут.

– Отпустить? – он, казалось, задумался. – Если вы нам поможете… Я подумаю, что можно сделать.

За их спинами трещал огонь, пожирая давно умерший дом.

Ева шла, чувствуя, как силы покидают ее. Так долго она еще не бодрствовала, и никакое стремление не могло восполнить основной физической потребности нового мира.

Прошедшая ночь далась нелегко. Она просидела полночи в доме, где спряталась от шатуна. Он долго хрипел, не желая отдать жизнь, скреб руками и ногами землю, она ждала, уткнувшись лицом в колени, и в голове была пустота. Какое-то время она просидела после того, как шатун затих, вышла, стараясь не смотреть на неподвижное тело, хотя темнота все равно не позволила бы ей увидеть детали. Ева прошла не больше сотни шагов, присела на крыльце ближайшего дома. Здесь она ждала рассвет, не желая в темноте пропустить какой-то след, оставленный Иваном, либо пропустить его самого.

Когда на небе появилась светлеющая серая полоса, она почувствовала, как в животе толкается ребенок. Раньше это порождало оптимизм, ирреальную радость, раньше хотелось парить и петь, сейчас Ева заплакала, ощутив в голове ту же пустоту, как в момент ожидания кончины шатуна. Выплакавшись, она двинулась вперед.

Как ни странно, страх слабел – его вытесняло, медленно и незаметно, безразличие. Ноги гудели, во рту пересохло. Усилия требовались не только для того, чтобы рассматривать дома и дорогу, но и для мысленной поддержки цели – спасти Ивана и собственную жизнь. Усталость, этот циничный кредитор, высасывала свое. Вопрос, что ей делать, когда появится угроза превратиться в шатуна, еще впечатлял, но как-то вполсилы.

После полудня она вошла в очередную деревню и не могла вспомнить, проходила ли здесь вместе с Грэгом и Анной. Оставалась надежда, что другой дороги назад не было. Тишина мертвого селения, привычная для лесной дороги, навалилась на нее, лишая остатков воли. Она поняла, что надо передохнуть, хотя бы немного. Был риск, что она уже не встанет, но пока еще призрачный. Если она отдохнет, ей станет легче, она сможет идти до заката. Но вторую ночь ей не пережить. Эта мысль кольнула ее, но слабо – усталость, лишая всего, действовала, как местный наркоз.

Справа через два дома была скамейка со спинкой, всего пару шагов от дороги. Ева подошла, сняла рюкзак, присела, из груди непроизвольно вырвался стон. Она ненадолго закрыла глаза, но, опасаясь уснуть, открыла, выпрямила спину.

Посередине улицы, напротив нее, на асфальте был какой-то рисунок. Ева увидела бы его сразу, если бы не решила присесть, и ее внимание сосредоточилось на скамейке. Несколько секунд она смотрела на него, вскочила, подалась вперед. Ноги задрожали, появился странный жар.

Рисунок казался детским. Четыре человечка стояли, взявшись за руки. Два мальчика (или мужчины?) и две девочки. Понять половую принадлежность можно было лишь по платьям-треугольникам девочек. В остальном фигурки выглядели одинаковыми. Голова-круг, ноги-палки, неуклюжий овал-тело. Здесь не было стрелки, не было слов, но Ева почему-то решила, что это как-то связано с тем, что они видели раньше. Та же неловкость, красный кирпич вместо мела или мазута, опять посреди дороги в конце (или вначале?) деревни.

Она вскинула голову, будто надеялась застать того, кто оставил рисунок, прошла с десяток шагов вперед. Успокоившись, она вернулась к скамейке, забрала рюкзак, снова пошла вперед, рассматривая дома. Неожиданный знак-рисунок придал энергии. Теперь Ева не ленилась обходить каждый дом в отдельности. Эта была страховка, требовавшая времени и дополнительной энергии, но Ева не сомневалась, что делает это не зря. Она продолжала огибать дома, рассматривая задние дворы, даже когда снова почувствовала, как уходит энергия. Она беззвучно молилась, чтобы надежда и предчувствия не подвели ее. Она буквально требовала у реальности своего Ивана.

И она его увидела.

Он лежал в траве на обочине, свернувшись калачиком, рядом был его рюкзак. Ева замерла, как если бы опасалась, что увиденное окажется видением. Страх, что Иван мертв, мелькнул где-то так далеко, что она его не почувствовала. В животе толкнулся ребенок, и Ева, как от толчка в спину, побежала к мужу.

Опустившись на колени, она уловила его дыхание, радостно вскрикнула, приникла к нему. Она гладила его бритую голову, целовала лицо, шею, сжимала руками плечи, грудь. Из ее глаз текли слезы. Она собиралась разбудить его, не только, чтобы убедиться, что все нормально, отыскав Ивана, она осознала, что потребность во сне стала просто катастрофической.

Она не успела потормошить его, как прежде – Иван проснулся сам. Ее напористые ласки сделали свое дело.

Глава 17

17. ПЛЕННИКИ

Анна и Грэг сидели рядом, спинами к шершавой стене. Они находились внутри дома напротив прежнего сгоревшего пристанища. В комнате кроме них был Борода, и он постоянно контролировал пленников. Их не связали, и это казалось не оплошностью бандитов, а признаком их уверенности в своих силах.

Анну терзал страх. Грэг казался безучастным, ее трясло. Она видела взгляд Бороды, и то, что он ничего не предпринимал, лишь ухудшало ее состояние. Бандиты ждали, и Бороду распирало от предвкушения – он пытался это скрыть, но у него не получалось.

Здоровяк сказал, что отпустит их. Если они помогут найти беременную, одну или с ее мужчиной, неважно. Анна этому не поверила, впрочем, ей было так страшно, что она плохо воспринимала обещанное Здоровяком. Они с Грэгом угодили в яму, из которой выбраться без помощи со стороны нереально – их не отпустят просто так, никак не использовав. Теперь она не только не беспокоилась о Еве, подруга превратилась в некую абстракцию, в одну из прошлых жизней. Собственный инстинкт самосохранения плотной пеленой скрыл от нее остальной мир.

Поверила троица, что пленники не знают, где сейчас Ева, или нет, им ничего не оставалось, как ждать – они рассчитывали, что беременная по какой-либо причине вернется сюда. Потому сделать то, от чего распирало Бороду, они не спешили – дополнительный риск, отвлекаясь, упустить беременную. Это лишь временно отдаляло весь ожидающий Анну и Грэга кошмар.

Пленникам разрешили поспать, но ни ему, ни ей заснуть не удалось. Перспектива не проснуться казалась не самым страшным итогом, но, пока они были живы, внушила такой же ужас, как и похотливые взгляды Бороды. Когда кто-то из бандитов перекусывал, пленникам ничего не предлагали, и это лишний раз доказывало, как плохи их дела. Лишь ближе к закату этого долгого мучительного дня Здоровяк предложил Анне и Грэгу по куску консервированного хлеба. Оба жадно уничтожили еду. Подобие сытости ослабило страх, и это, в свою очередь, вызвало приступ сонливости, против которого простым смертным даже в их положении было не устоять. Первым заснул Грэг, через минуту за ним провалилась и Анна.

Разбудили их на рассвете. Спросонья, пока еще не вернулся прежний страх, Анна удивилась, зачем их подняли? Легче контролировать пленников спящими. Или они не заслуживали такой роскоши – спать, пока их новые хозяева бодрствуют? Впереди снова была неопределенность, и все же в сравнении с ней вчерашний страх не так сильно раздирал душу.

С ними опять находился Борода. Вскоре появился Лысый, они с Бородой о чем-то пошептались, Борода остался недоволен, хотя, как показалось Анне, уступил Лысому. Тот прошел вглубь дома, и спустя пару минут Анна уловила тихий храп. Борода сместился к окну, теперь его внимание обратилось на улицу, и Анна догадалась: спит не только Лысый, но и Здоровяк – бодрствует один Борода. Это немногое меняло – Борода по-прежнему следил за ними, не выпускал ружье, между ними была целая комната, но надежда у Анны появилась. Она попыталась взглядом объяснить Грэгу, что надзиратель теперь у них один, Грэг ее не понял, она не хотела рисковать и отвернулась. Грэг выглядел подавленным, но она верила, что при случае он поможет Анне, нужно лишь уловить подходящий момент. Например, когда Борода выйдет разбудить напарника?

Момент представился часа через два. Борода несколько раз поглядывал на пленников, как будто в чем-то сомневался, Анна изо всех сил постаралась сделать вид, что ничего не заметила и сидит ко всему безучастная. Борода колебался минут пять, он даже остановился на пороге комнаты, где, судя по всему, спал Лысый. Затем он вышел из дома, и Анна услышала плеск льющейся струи – Борода вышел по нужде. Ее будто ударило током, и она подскочила. Она двигалась, и мозг анализировал происходящее с опозданием. Она потянула за собой Грэга, в его глазах появилось недоумение.

– Он вышел, остальные спят.

Она потянула Грэга за собой, к дальней комнате. Грэг пытался ее остановить, но она, обернувшись, так глянула на него, что он выпустил ее руку и поспешил следом. Возле окна, взбираясь на раму, Анна заметила, что в углу комнаты спит Лысый. Рядом с ним лежал арбалет. Но времени не было, арбалет не станет защитой, если Борода настигнет их.

Она спрыгнула. Грэг взбирался неуклюже, непростительно медленно, Анна рывком потянула его на себя. Спрыгнув, он устоял на ногах, и они рванули прочь. Десяток шагов, и Анна споткнулась, упала. Она ударилась о кирпичный обломок, вскрикнула. Боль парализовала ногу, хотелось обхватить ее и лежать. Грэг помог Анне подняться, теперь она ковыляла и бежать не могла. Боль постепенно отпускала, но слишком медленно.

Они пересекали соседний задний двор, Анна подвывала от отчаяния и боли, вспыхнувшей, как только она попыталась ускорить темп. Сзади раздался треск кустарника, выкрик Бороды:

– Стоять, суки!

Он возник за их спинами на расстоянии всего десяти шагов. Похоже, он не входил в дом, услышал, как они убегали, сразу бросился вокруг.

– Прострелю ноги! Стоять!

Грэг задержал Анну, они замерли, тяжело дыша. Влажные лица, обезумевшие глаза. Тщетно – теперь может быть только хуже. Борода оскалился.

– Допрыгались! Особенно ты, шалава!

Он упер ей дуло в спину, толкнул к дому. Грэг стоял на месте, и глаза его выдали – он был готов рискнуть, вцепившись в Бороду, и тот ударил его прикладом по колену. С криком Грэг повалился на землю. Борода дважды ударил его ногой в живот. Анна бросилась на него, он с легкостью оттолкнул ее. Вновь ударил Грэга, схватил Анну за волосы, поволок к дому. Она попыталась вырваться, но дикая боль вынудила подчиниться.

В доме он ударом ноги поднял Лысого, тот вскинулся, ошалело оглядываясь.

– Буди Арни! Эти твари чуть не слиняли!

Борода потащил Анну назад, к Грэгу. Тот все еще кряхтел, пытаясь встать. Борода ударил его прикладом ружья по голени. Грэг взвыл, повалился, обхватив ногу. Борода швырнул Анну на землю, придавил ее, стал раздевать.

Появился Лысый.

– Свяжи его! – крикнул Борода, борясь с Анной. – И помоги с этой сучкой!

Подошел Арни. Равнодушный, потирая заспанные глаза, он смотрел, как Лысый связал Грэга и присоединился к Бороде. Анна какое-то время сдерживалась, но вскоре закричала. Чуть позже она захотела умереть.

В очередной раз Иван и Ева свернули с дороги в заросли, где долго ласкали друг друга. Она что-то шептала ему, бессвязное, но полное тепла, любви, благодарности и детского удивления. Он, как немой, выражал все лишь взглядом, жадно прижимаясь к каждому сантиметру ее тела. Их физическая близость была пропитана такой нежностью, словно сексом занимались души, не тела.

Когда, успокоившись, они лежали плечом к плечу, он легонько поглаживал ей живот.

– Толкается? – единственное, о чем он спросил за долгие километры с момента их воссоединения.

– Часто.

Он молчал, молчала и она. Их переполняло нечто, что даже счастьем можно было назвать с натяжкой. Ближе всего было понятие обычного возвращения домой после долгой-долгой разлуки, долгих-долгих ночей, когда вероятность возвращения в мыслях, пропитанных тревогой, приближалась к нулю. И это тоже можно было назвать счастьем, но разумней было вообще обойтись без определения, которое, как ранее говорил Иван, лишь обедняло само ощущение или чувство.

Когда она разбудила его, он минуту-две не мог понять, кто она, и где он находится. Затем он вцепился в нее так, что ей стало больно – она не оттолкнула его, не попыталась разжать его руки. Боль была какой-то сладкой, если такое понятие вообще применимо к боли. Она была не против и даже хотела, чтобы эта боль длилась, сколь угодно долго. Что это вообще такое в сравнении с тем, чего они избежали?

Она не сказала бы точно, сколько они так просидели, но не менее получаса. Прервать затянувшуюся паузу ее вынудила потребность во сне – вот уж чего не обойдешь и не объедешь. Она легко коснулась губами его уха и прошептала:

– Мне нужно поспать. Срочно.

Он кивнул, глаза расширились, будто он спешил запечатлеть ее бодрствующей в памяти именно в эти мгновения.

– Разбуди через час, – попросила она. – Мне хватит. Ночью досплю.

Он снова кивнул, сел и положил ее к себе на руки, как ребенка, которого нужно укачивать. Она прижалась лицом к его животу и через считанные секунды заснула.

Он заметил у нее на руке свои часы, улыбнулся. Умиротворенный, он сидел, не шевелясь, как если бы мог помешать неспокойному хрупкому сну. Он лениво, блаженно смотрел по сторонам, и каждая травинка, каждый камешек или разрушенный дом были родными, они знали и чувствовали то, что происходило у него в душе. Впереди была неизвестность, их жизни могли оборваться в любой день и час, но в данный момент, здесь и сейчас, они были вместе, никто и ничто не могло их разъединить.

Ему не хотелось ее будить, но основной причиной, почему он это сделал, была не просьба Ева, а собственное желание увидеть ее глаза, улыбку, услышать смех, ощутить ее поцелуй. И он знал, что она тоже этого хочет, что она не променяет это на сон.

Когда он разбудил ее, она сразу разделась. Он последовал ее примеру. Снимая одежду, они отошли на ближайший задний двор – максимум, что они себе позволили из того, что не относилось к близости.

В дальнейшем эти наполненные близостью остановки не позволили им существенно продвинуться вперед. Наступившая ночь застала их между деревнями, и они устроились в кустарнике, шагах в двадцати от обочины. Снова они наслаждались друг другом, никто не спешил погрузиться в сон, лишь через час после полуночи Иван не без усилий выплыл из неги, став прежним Иваном.

– Спи первая.

Она кивнула, но только через полчаса оторвалась от мужа, чтобы снова лечь ему на руки. Иван наслаждался звуком ее равномерного дыхания, как густым плодовым вином. Ощущение ее вздымавшегося-опускавшегося живота под его рукой еще больше усиливало то, из-за чего все у него внутри сладко ныло. Он смотрел на нее, на небо, на траву, вдыхал тихий ночной воздух и с каждой секундой понимал: ему нужно поработать, каковы бы ни были условия. В рюкзаке у него был набор красок, а холст-стену заменит потрескавшееся, как старый пергамент, дорожное полотно.

Он не сразу приступил к задуманному – не хотелось беспокоить Еву, пусть он и не смог бы ее разбудить, осторожно высвободившись и уложив ее на землю. Ему казалось, что лишние минуты контакта благотворно повлияют на ее сон, и он оттягивал момент, когда станет невмоготу. Медленно, но верно он возвращался к самому себе прежнему. Их «новый медовый месяц» подходил к концу, впереди снова маячила проза новой жизни. Потеряв и снова отыскав Еву, он получил невероятные доселе ощущения, но, как и все, в этой реальности, блекло даже самое яркое. Прежде он не спешил говорить и спрашивать, как Ева сбежала от Грэга, как вообще нашла его, Ивана, что происходило в дороге, этого ему даже не хотелось, как чего-то лишнего, что испортит умиротворение. Сейчас он понимал: завтра это будет первым, о чем он ее спросит. Он не думал о мести, само понятие мести стало каким-то иным, блеклым и ненужным, как давно неиспользуемая вещь. Но Грэг с его ненавистью и упрямством наоборот мог желать новой встречи с Евой и Иваном, предполагая, что они пойдут той же дорогой. Кто знает, что у него сейчас на уме? Об этом не стоило забывать.

Пока Иван сидел в ночи, перед мысленным взором несколько раз всплывали видения, которые сопровождали его перед погружением в сон: старик, мальчик, оранжевый и пунцовый дома, серый вал приближающейся воды. Иван отгонял эти мысли, они его почему-то пугали. Он уже дал себе установку, не забивать голову попытками разгадать и понять, если некие объяснения вообще существовали. Он практически находился в состоянии измененного сознания, в этом случае также, как и во сне, всегда были детали, которые нельзя было перенести в реальность. Тот же пунцовый дом мог быть символом, который не поддавался расшифровке, а мог быть всего лишь бессмыслицей. Иван выжил, не превратился в шатуна, и этого было достаточно.

Ева заворочалась, и он воспользовался моментом, чтобы высвободить руки и уложить ее на землю. Накрыв ее курткой, он достал краски, воду. Медленно приблизился к дороге, огляделся, прислушиваясь. Никого не было видно, но Иван понимал, что, погрузившись в работу, сильно рискует. И все же он не верил, что, отыскав Еву, снова потеряет ее, став жертвой шатуна или такого же безымянного путника, как он сам. Его распирало, и он не мог игнорировать, сдерживать собственный дар, требующий выхода. Этот риск становился неизбежным злом.

Когда он закончил, сил хватило только, чтобы вернуться к Еве и разбудить ее.

Солнце вставало над лесом, ленивое, заспанное и такое желанное.

Иван и Ева стояли на дороге над картиной в два шага шириной. Ева уже видела ее. Казалось, она еще не изучила картину, хотя это было не так.

Иван поразился, насколько точно подобрал цвета. В темноте он работал скорее интуитивно, нежели осознанно выбирая краски. Солнце могло быть серым, горы – оранжевыми, но нет – все соответствовало тому, как в работе при достаточном освещении. И все же полумрак сказался: картина была близка к абстракционизму Прежней Жизни – слишком много было расплывчатых линий. Прежде Иван в таком стиле ничего не писал.

«Расплывчатость» сказалась не просто на восприятии, даже на логическом осмыслении того, что видишь. Ева протянула руку:

– Смотри, тут не два человека, а три… Нет, четыре! Видишь?

Отчасти это напоминало вариант детских рисунков из разряда «Найди десять отличий» или «Найди индейца». Иван нахмурился, всматриваясь в правую нижнюю часть картины, и признал, что Ева права. Он сразу заметил двух человек, карабкающихся на отвесные скалы, и теперь было странно, что не рассмотрел еще двух.

Большую часть картины занимали скалы – серые, с большим количеством уступов, они как будто стремились вверх, чтобы заполонить собой все пространство, выпихнуть из картины даже небо. С уродливыми наростами – горными пиками, скалы представляли собой неодолимую мощь. На первый взгляд, на первое ощущение. Небо, серо-голубое, подернутое розовым отблеском восходящего солнца, напоминало ребенка, испуганно жавшегося в угол, чтобы уступить дорогу страшному взрослому. В то же время от гор исходило ощущение колосса с гнилой печенью и не работающими почками. Ощущение это, судя по всему, порождала трещина прямо по центру, узкая внизу и постепенно расширявшаяся кверху.

Уникальный обман зрения, своеобразная игра нанесенных красок и настоящей трещины в асфальте дороги. Эффект дополняло солнце, пробивающееся в верхней части трещины, с сильным ощущением того, что солнце встает с каждой секундой, и его краешек вот-вот покажется над зубчатыми вершинами. Если бы Иван работал днем, не было бы сомнений, что он осознанно использовал трещину в центре скал, накладывая краски вокруг нее с дотошной точностью. Но как он добился такой детальности в полумраке? Хотелось пощупать трещину рукой, настолько она гармонировала с картиной и казалась единым целым. Именно эта трещина придавала уверенность зрителю, что неприступные и монолитные скалы, рано или поздно, расколются посередине. Солнце ли этому было виной или иные обстоятельства, оставалось на усмотрение фантазии. Обстоятельствами могли стать не только неумолимое время, сила стихий, но и упорство, с которым на скалы взбирались люди.

Крохотные фигурки, цепляясь всеми конечностями, карабкались на вершины скал. Сложно было сказать, были это двое мужчин и две женщины, но Ивану подобное распределение полов пришло в голову в первую очередь. То же самое сказала и Ева. Возможно, уверенность в этом возникла потому, что люди были разбиты на пары. Одна пара находилась правее и значительно ниже. Именно эту пару не сразу заметили Иван и Ева. Казалось, шансы этой пары перебраться через скалы были под вопросом. От них «исходили» усталость и отчаяние. Но и первая пара была далека от вершин. Впереди их ждали казавшиеся непреодолимыми уступы, и, если бы не та часть, которую они прошли до этого, без снаряжения альпинистов, сложно было поверить, что они вообще достигнут цели. Они карабкались вверх, и это ирреальное упорство вполне могло быть тем катализатором, которое породили трещину в скалах.

Ева отступила, огляделась по сторонам. Иван некоторое время рассматривал картину, в который раз поражаясь, насколько творчество и сам творец отстоят друг от друга, и что за связь между ними вообще позволяет делать то, что происходит в конечном итоге.

Он глянул на Еву. Выражение ее лица он не понял:

– В чем дело?

– Я не сказала тебе, что видела рисунок… Четыре человека, двое мужчин и две женщины. Мы прошли мимо, не заметив его, а я забыла.

Вчера, после их встречи, им было не до рисунков на асфальте, даже не до знаков-стрелок.

– Что за рисунок?

– Как будто его оставил тот, кто рисовал знаки.

Иван нахмурился. Он пожалел, что не увидел рисунок. Ева подробно описала, что видела, и свои ощущения.

– Они держались за руки? – спросил он.

– Да. Как будто шли вместе. Все время.

Он помолчал, собирая вещи в рюкзак, закинул его на плечи. Она, казалось, ждала его реакции, какого-то вывода. Они пошли по дороге вперед.

– Не знаю, что ты думаешь насчет этого, – заговорил он. – Ни Грэга, ни Анну я не стремлюсь увидеть снова. Признаться, я их вообще не хочу видеть. Никогда.

– С чего ты взял, что рисунок связан с ними?

Он посмотрел на нее.

– Ты же об этом подумала?

Она не ответила, не кивнула, но Иван уже отвернулся – он и не ждал от нее подтверждений. Они оба понимали: рисунок каким-то образом имеет отношение к ним и к Грэгу с Анной.

Глава 18

Впереди показались первые дома, и Ева схватила Ивана за руку.

– Здесь. В этой деревне.

Она уже рассказала ему все до мелочей, как шла с Грэгом и Анной, как сбежала при помощи Анны. Взяв ее за руку, Иван сошел с дороги в заросли и какое-то время изучал в бинокль дома. Тихо, никакого движения. Анна не выдержала затянувшейся паузы:

– Надо пройти. Это ближе к той окраине.

Иван опустил бинокль.

– Грэг мог вернуться сюда. Чтобы видеть всех, кто входит в деревню. Если решил нас ждать.

Они помолчали.

– И что делать?

– Предлагаю обойти деревню. Зачем рисковать?

Она молчала, напряженно глядя перед собой, и он покосился на нее.

– Что не так? Не согласна?

– Я хотела увидеть… что тут случилось. После меня.

– Увидеть что?

– Мало ли… Я боюсь за Анну. Она ударила его! Доской! Кто знает, что он с ней сделает?

– Он с ней ничего не сделает! Она – его жизнь, без нее ему останется два-три дня жизни.

– Ты прав. Но… это же Грэг.

Иван помедлил.

– Если он не сдержался, если совершил что-то непоправимое, какой смысл рисковать, чтобы узнать, что Анны нет в живых? Мне кажется, лучше остаться в неведении. Безопасней.

– Но… если она выжила? Вдруг он ее ранил, не убил? И ушел, оставил ее одну? – она встретилась с Иваном взглядом. – Она рисковала ради меня. Сама, я ее к этому не склоняла, ни мольбами, ни слезами.

Он молчал. Он думал о рисунках и не зал, как быть. Ева, похоже, думала о том же.

– Вспомни о рисунках, – сказала она. – Кто знает, что они значат.

– Хватит рассуждать. Пошли. Только медленно.

Они обошли деревню справа параллельно задним дворам. Со стороны деревня казалась коконом зелени, в темных пятнах видневшихся домов, уцелевших крыш и выживших заборов. Не будь у Ивана бинокля, убедиться на расстоянии, что они ничего не пропускают, было бы нереально.

Они шли медленно, Иван изучал очередной дом, переводил внимание на дом или два с другой стороны улицы, и они перемещались дальше, стараясь, чтобы их скрывали кустарник или деревья. Несколько переулков, уходящих с другой стороны улицы вглубь деревни, были недоступны, но, если Грэг ожидал гостей, он расположился где-то на центральной улице. Но даже с центральной улицей бинокль ничего не гарантировал.

Было немало закоулков, откуда Грэг мог наблюдать за улицей, оставаясь незамеченным для человека с биноклем. Анна, раненая или мертвая, могла лежать перед фасадом одного из домов. Чтобы убедиться на все сто, надо было идти по улице, заглядывая в каждый дом, но это неправильно: Грэг с ружьем, у них ничего нет.

– Смотри, – прошептала Ева.

Иван остановился. Они смещались между парой очередных домов, и он поглядывал в сторону дома, который они прошли. Ева указывала на что-то впереди.

– Сгоревший дом, – сказала она. – Здесь. Мы остановились перед ним.

Иван не спеша изучил почерневшие стены, торчащий угол провалившейся крыши, участок, соседние дома, в том числе тот, что стоял напротив.

– Уверена, что здесь?

– Видишь, кустарник перед домом, буквой «Г»? Дальше, перед соседним участком, остатки забора в зарослях. С улицы почти не видно, а сам все видишь, – она помолчала. – И дом напротив – крыльцо с козырьком. Я запомнила.

– Что-то никого не видно.

– Он что, сжег ее?

– Что за фантазии? Успокойся.

– Если это не Грэг свихнулся, тогда кто? Кому понадобилось палить дом?

– Не знаю. Я бы советовал проваливать отсюда побыстрее, но ты, конечно, потребуешь убедиться, что там, перед домом, нет Анны.

– Потребую? Разве ты не хочешь проверить, что там случилось?

Он взял ее за руку.

– Пошли. Может, какие-то вещи найдем. Лишним не будет.

Иван не решился выйти сразу на задний двор сгоревшего дома. Кто знает, что тут произошло? Свихнувшийся Грэг мог поиграть в пироманьяка, а затем, пригорюнившись, сидеть, созерцая собственное творение в ожидании неизвестно чего. С ружьем на коленях, конечно.

Иван повел Еву к предпоследнему от сгоревшего дому. Он шел медленно, с частыми остановками, внимание уходило именно на дом, к которому они приближались. Приблизившись вплотную к задней стене, Иван шепотом попросил Еву остаться, сам забрался в ближайшее окно. Перед этим он оглядел комнату, прислушался, выждал нескольких минут, и лишь затем полез в дом.

Дом оказался пуст. Иван выглянул из кухонного окошка возле черного входа – он располагался в торце дома. Никакого движения не было, но что-то Ивану не понравилось. Возможно, сказывалось напряжение, но Ивану показалось, что это интуиция. Где-то поблизости была опасность.

– Иван?

Не выдержала паузы, пока он ходил по дому? Разозлившись, он поспешил назад, едва не угодив ногой в дырку в полу. Когда он выглянул из окна, постарался говорить спокойно.

– В чем дело?

– Тебя так долго нет.

– Милая, так нельзя. Тебя могут услышать.

– Прости. Никого не видно?

– Сейчас пройдем к соседнему дому. Только… Послушай, ты будешь спорить, но… Останься тут. Я пройду один. Не спорь хоть сейчас.

– Ладно. Только побыстрее.

На углу дома он остановился, рассматривая видимую часть улицы, дома напротив и дом, к которому направлялся. Ему померещился какой-то неясный звук. Шутки воображения? Он обернулся, Ева стояла у него за спиной.

– Будь здесь. И оглядывайся чаще, – он помедлил. – Не выходи, пока не вернусь.

Она кивнула, в глазах застыл страх. Иван быстро, но бесшумно пересек открытое пространство, замер возле окна. Дом заполняла тишина. Он видел голову Евы – она выглядывала из-за угла дома. Возникло сильное желание вернуться и сказать, чтобы она ушла оттуда, вообще покинула двор и спряталась в зарослях. Иван не сделал этого. Ева не уйдет, но мелькать туда-сюда – лишний риск обнаружить себя. Сжав зубы, как из-за боли, он заглянул через окно в дом, перебрался через пустой проем внутрь.

Дом был идентичным соседнему, Ивану показалось, что он здесь уже был, так быстро сориентировался. Он задержался у окна возле черного входа в торце, окно выходило на участок сожженного дома. Иван собирался пройти к окнам фасада, чтобы лучше изучить дома напротив и саму улицу. И замер.

Из дома напротив сожженного вышел вооруженный мужчина. Иван узнал его. Борода!

Первой мыслью было предупредить Еву. Иван сдержался. Это далось ценой серьезного усилия – он будто стоял на скользком склоне, и ветер хлестал, стараясь сбросить его вниз. Паника и страх за Еву переплелись в тугой комок в груди, и на какой-то момент показалось, что он не сможет дышать.

Если он покажется резко, напуганный, есть риск, что он вынудит Еву выйти к нему. Кто знает, не появился ли Борода с целью прочесать окрестности? Ивану повезло, что его не заметили, когда он проходил участок между домами.

Или он ошибается?

В него будто плеснули ледяной водой. Мысль, что его заметили, но в открытую не реагируют, показалась реальной и логичной. Вышедший и топчущийся перед домом Борода – лишь отвлекающий маневр? Его дружки перейдут улицу в другом месте, скрытые от глаз Ивана, чтобы зайти в тыл его временному убежищу?

Рискуя, что его заметят, Иван выглянул из окна, сместился к окнам фасада, посмотрел на улицу. Борода исчез в доме. Если бы Иван не заметил его появления, он решил бы, что вокруг никого нет, и можно спокойно продолжить путь. Ему просто повезло.

Паника не утихала. Если кто-то, незаметный до поры до времени, идет к нему, Ивану с Евой нужно уходить. Они обнаружат себя, но так у них будет хоть какая-то фора. Но если никто его не заметил, он себя обнаружит, и это станет роковой ошибкой. Не зная, как быть, он прошел к заднему окну, выглянул, прислушиваясь. Угол соседнего дома, где пряталась Ева, не просматривался, выбираться здесь он не рискнул. Иван поспешил к окну, через которое проник в дом. Он выбрался наружу, сделал пару шагов, чтобы Ева могла увидеть его. Из дома, где прятался Борода, участок между Евой и Иваном просматривался, рисковать было нельзя.

Евы не было. Иван ждал, страх усиливался. Где она? Борода мог снова появиться на улице, пройти пару десятков метров и заметить Ивана. Он удержался от порыва вернуться к окнам фасада и убедиться, что ничего не изменилось. Под прикрытием дома он решил пройти двор и углубиться в заросли – одолеть опасный участок под защитой кустарника, выйти Еве за спину. Тоже опасно – он не мог знать, нет ли дружков Бороды в соседних домах или где-то во дворе. Ивана заметят, и он не узнает об этом, пока не станет поздно. Ползти по земле? Медленно, зато шанс остаться незамеченным. Он засунул для удобства топор за пояс, опустился на колени, но медлил.

Если даже Борода с дружками спалили дом, если схватили Анну и Грэга или убили их, чего они ждут? Понимание кольнуло его острым лезвием. Борода знал, что Анна и Грэг шли еще с одной парой. Неужели бандиты, перед тем, как убить Анну и Грэга, выяснили, что Иван и Ева могут пройти этой дорогой? Зачем им здесь та же мышеловка, что на железнодорожном переезде? Здесь не трасса: народа, который можно превратить в рабов или просто ограбить, немного.

Из-за угла дома появилась голова Евы. Иван ждал этого, но эффект неожиданности оказался сильнее. Ева увидела его, и даже с расстояния он заметил, как тает напряжение на ее лице. Еще секунда – и она бы вышла из укрытия.

Иван вскочил, замахал руками, прикладывая указательный палец к губам. Ева нахмурилась. Как в немой пантомиме, он указал ей, что там, на другой стороне улицы, в одном из домов кто-то есть, и лучше Еве не выходить. Она поняла. Иван несколько раз указывал на нее пальцем, указательным и средним пальцем изображал идущего человека, то есть ее, и делал отрицательные жесты. Ева поспешно закивала: все поняла. В свою очередь она «спросила», придет ли он?

Иван помедлил, не зная, как знаком объяснить ситуацию. Он снова указал в сторону улицы, сделал отрицательный жест и постучал по часам – надо выжидать. Он замахал Еве, чтобы она ушла в заросли. Помедлив, Ева ответила, что не уйдет. Иван покачал головой, снова сделал жест, чтобы Ева не выглядывала из-за угла. На этот раз она его не поняла.

Они смотрели друг на друга, напряженные и растерянные, словно разделенные каньоном, где кто-то спалил мост, узким каньоном, дающим возможность видеть лицо партнера, но все равно непреодолимым. Иван вспомнил, что время идет, а он не знает, что происходит на другой стороне улицы. Он сделал еще один отрицательный жест для Евы и указал на небо: когда солнце сядет, и придет темнота – он закрыл ладонями глаза – он вернется к Еве. До тех пор она не должна выходить. Ева кивнула, и он забрался в дом через окно.

Когда он приближался к окнам фасада, собираясь выглянуть, в доме на другой стороне улицы послышались крики. Кричала женщина. Анна! Ей вторил неприятный мужской смех.

18. ТЕРЗАНИЯ

Время тянулось бесконечно. Казалось, оно вознамерилось потягаться с Вечностью. Иван измучился, ожидая, когда придет темнота, и он окажется с Евой. Страх за нее, страх, что она не выдержит воплей Анны и выйдет из укрытия, терзал его несколько часов после того, как слышались женские крики. В них был животный ужас, хотелось заткнуть уши. Иван надеялся, что Ева не узнала голос Анны.

Несчастная кричала недолго – полминуты, не больше. Крик оборвался, возможно, ей просто закрыли рот, чтобы она не выдала засаду. Что они с ней делали? Иван гнал от себя эту мысль, но жуткие образы, как наглые, непрошеные гости, протискивались в его сознание и плясали перед глазами подобно окровавленным листьям, под которыми обнаружился труп. Они не убили Анну, по крайней мере, еще днем она была жива. Напрашивался вывод: ее превратят в рабыню, она уйдет вместе с ними. С Грэгом было неясно. Жив, сидит, связанный, рядом с Анной, над которой измываются?

Ивана передернуло. Он был зол на Грэга, до сих пор зол, он вряд ли пожелал бы ему что-то хорошее, но он ни за что не пожелал бы ему того, что происходило менее чем в сотне метрах от самого Ивана. Даже, совершив предательство и обрекая Ивана на смерть, Еву – на потерю своего мужа, даже несмотря на это Грэг не заслуживал подобной участи.

Ивана терзали сомнения. Они с Евой могли уйти, но был ли какой-то шанс спасти несчастных? Вряд ли бандиты подпустят к себе, не готовые к схватке. Ведут они себя тихо, осторожно. Крик Анны – это даже не оплошность. Они вооружены, у Ивана лишь топор. Пробраться в темноте и пойти в рукопашную – это напоминало дешевого супергероя из блокбастеров Прежней Жизни, с нелогичной фантазией. В реальности это – ничем не обоснованный риск с невысоким процентом успеха. И ради чего? Погубив себя, Иван погубит и Еву с будущим ребенком. Без этого можно обойтись, но Ивана терзали сомнения, уйдет ли Ева, не обдумав, как помочь Анне. После того рисунка?

Дневной свет поблек. Иван, следуя интуиции, занял позицию у окна фасада, чтобы видеть дом на другой стороне улицы. Он ждал, что люди внутри как-то проявят себя. Их внимание и скрытность должны дать слабину.

В боковом окне шевельнулась чья-то голова. Иван с удивлением заметил Лысого – тот высунулся из окна и рассматривал улицу. Иван догадался, что из этого окна бандиты следили за дорогой. Из него просматривался участок, который разделял Еву и Ивана. Оставалось благодарить Создателя, что Иван прошел между домами незамеченный.

Голова Лысого исчезла. Спустя минуту, когда Иван решил, что это все, что ему удалось увидеть за вечер, из дома вышли Здоровяк и Борода. Близились сумерки, но Иван смог рассмотреть лицо Здоровяка и догадался, что он в этой группе главный. Парочка рассматривала улицу, говорили они вполголоса, но тишина позволила Ивану улавливать почти все.

– Сколько нам здесь торчать? – спросил Борода.

– Тебе здесь плохо? С брюнеткой?

Борода хмыкнул.

– Дома было бы лучше.

– Дома? Считаешь лагерь своим домом?

– А ты нет?

Здоровяк пожал плечами.

– Дом везде, где ты захочешь. Или нигде. Четыре стены, где стоит кровать, стол и посуда – разве это дом? Фикция. Когда-то было полно народу, для которого в посуде и коврах был тот самый дом. И, видишь, чем закончилось?

Борода нахмурился.

– Ладно, Арни, я понял, понял. Тут хорошо, да, не спорю. Но когда мы уйдем отсюда?

Здоровяк помедлил.

– Еще не решил.

– Мы сидим на одном месте, мы их не ищем. А не рванули они другой дорогой? Вдруг мы их уже проворонили?

Здоровяк отозвался не сразу.

– Твоя правда.

Борода слегка удивился.

– Может, свалим отсюда? Скажешь Волку, что никого не нашли. Или что… девка погибла, и мы… Ладно, ладно, я пошутил. Просто скажешь, что нужно было хотя бы эту сладкую парочку доставить по назначению, – он хихикнул. – Самое страшное: Волк отправит нас заново.

– У тебя понятие страха другое, напарник. Не будем о страхе.

Они помолчали. Здоровяк, повернувшись к дому, бросил:

– Завтра уйдем, уговорил. Днем.

– О! Другая болтовня! Охеренно!

Здоровяк оглянулся.

– Только бабу пока не трогайте. Орать – народ привлекать. Ей до лагеря еще топать. Пусть оклемается. Ты ж ее на руках не понесешь?

– Дойдет, не боись. Я ее вежливо попрошу, – Борода заржал.

Здоровяк ушел в дом. За ним, осмотревшись по сторонам, ушел Борода. Иван наблюдал еще пару минут, в боковом окне померещилось какое-то движение, но уверенности не было. Наверняка кто-то из бандитов следит за улицей и ночью. Тьма усиливалась. Иван ждал темноту, чувствуя, что бандиты уже не выйдут из дома.

Судя по их словам, Грэг и Анна живы. Иван пересек дом, выбрался наружу. Ему померещилась тень Евы за углом соседнего дома. Он выждал минут десять, опустился на землю, пополз.

Когда он обогнул угол, ее руки вцепились в него, как руки ребенка в мать. Он еще не встал, а Ева опустилась к нему, впившись губами в его губы.

Глава 19

Тьма, слабея, отступала под медленным, почти незаметным напором серой полосы на востоке. Иван поглядывал на спящую Еву и думал, не пора ли ее разбудить. Он предполагал, что бандиты уйдут на рассвете, и хотел, чтобы к этому моменту Ева была готова. Его также беспокоило то, что он мало спал.

Они находились в доме, за которым весь день пряталась Ева. Удачное место для слежки за бандитами и в то же время казавшееся не очень опасным.

Когда незадолго до полуночи Иван и Ева соединились, у них вышел спор. Ева отказалась уйти в лес. Она уговорила Ивана остаться поблизости от бандитов, чтобы видеть, как они покинут убежище. Она еще надеялась, что Анна и Грэг живы, и что они с Иваном смогут что-то для них сделать. Она выбила у Ивана недолгую отсрочку: сколько смогут, они пройдут следом за бандитами и пленниками, и вдруг – кто знает, как повернется судьба – подвернется счастливый случай. Двое бандитов заснут, третий совершит такую нужную для пленников оплошность.

Иван не хотел этого и все-таки уступил. Что-то внутри переворачивалось при мысли о том, что ждет Анну, останься она в живых. Но больше всего Ивана смущали рисунки. Некто, остававшийся неизвестным, кроме «традиционных» знаков нарисовал две пары, держащиеся за руки. То же самое, очень близкое по смыслу, получилось у самого Ивана, на его картине. Он предположил, что они с Евой пройдут за бандитами сколько смогут, и все решится само собой. Он будет осторожен, не позволит себе ненужного риска и тем самым очистит совесть. И Еве ничего не останется, как признать, что они с Иваном бессильны что-то изменить.

Иван медлил, поглядывая на Еву, и время постепенно переродило серый рассвет в утро. Бандиты не показывались. Иван нехотя разбудил Еву. Она улыбнулась и, не глядя по сторонам, ничего не спрашивая, смотрела на Ивана, пока тот не пробурчал:

– Ты как в кровати, у себя дома.

– А что? Ты против?

– Вставай. Перекуси, приготовься. Они могут выйти в любой момент.

«Любой момент» долго не наступал. Иван подумал, не скрылись ли бандиты ночью, в темноте? Все указывало на это – тишина, никого не видно, время уходит. Как долго им с Евой сидеть в засаде?

Из дома показался Борода. Он вышел внезапно и совершенно бесшумно. Иван вздрогнул, так резко все случилось. Борода держал ружье, за плечами – мешок.

Ева прижалась к Ивану, глядя на типа на другой стороне улицы. Ее руки слегка подрагивали. Иван, обхватив Еву рукой, прижал ее к себе сильнее. К Бороде вышел Здоровяк. Несколько минут они молча рассматривали обе стороны улицы и видимые им дома. Здоровяк что-то тихо сказал, и Борода вернулся в дом. Спустя минуту оттуда вытолкнули Грэга. Припухшее лицо, затравленный взгляд, он нехотя вышел к улице. Следом показалась Анна. Она будто пряталась за растрепанными волосами. Иван услышал тихий стон Евы и сильнее сжал ее руку, упреждая любые звуки. Анна шла неуклюже. Иван с дрожью внутри осознал, что знает причину ее походки.

– Молчи, – попросил он Еву.

Пятеро людей – четверо мужчин и женщина – двинулись в северном направлении. Иван выдержал паузу, и они с Евой пошли дворами. Несколько раз Иван выходил на дорогу, в бинокль рассматривал идущих бандитов и пленников. Идти следом за ними было нелегко. Сказывалось напряжение, опасность засветиться. Хотя Иван ни разу не заметил, что бандиты оглядываются, риск оставался серьезным.

Они миновали еще одну деревеньку, вышли к трассе. Здесь идти стало легче – вдоль обочины, под прикрытием деревьев. Бандиты шли по трассе чуть больше часа – одолев четыре-пять километров, они свернули на второстепенное шоссе в северном направлении, трасса потянулась на северо-восток.

Иван приложил бинокль к глазам.

– Впереди город. В городе следить еще опасней.

– Надо узнать, куда их доставят.

Иван выдержал паузу:

– Ева, останься здесь, прошу. Я сам все сделаю. И вернусь.

– Если мы потеряемся? Мало ли что…

– Мы им не поможем. Бандиты приведут их в свой лагерь, там их дружков еще больше. Если б эти гады заночевали в лесу или в пустой деревне, но сейчас… Разве я не прав?

Она какое-то время молчала, вглядываясь вдаль.

– Давай хотя бы попробуем.

Иван пошел вперед, Ева за ним.

Впереди показались первые дома, и бандиты с пленниками исчезли из поля зрения. Иван и Ева ускорили шаг. Им приходилось нелегко. Иван старался, чтобы они шли вдоль самых домов, не по дороге, оставив себе возможность скрыться максимально быстро. Вдоль домов земля была усеяна мусором и разными обломками. Идти, глядя только вперед, было неудобно. Ева несколько раз оступалась и едва не падала. Иван болезненно стукнулся ногой о камень.

Они миновали частный сектор, пересекли вокзал и заметили бандитов – они сворачивали вдалеке на очередном перекрестке. Иван думал, что упустил их, и теперь поспешил вперед. Когда до перекрестка оставалось не больше полусотни метров, впереди послышался нарастающий гул мотоциклов. Иван схватил Еву за руку, они побежали к фундаменту ближайшего здания – массивной трехэтажки, в густую траву. Они повалились на землю в тот момент, когда из-за поворота вырвались два мотоциклиста. Несколько долгих секунд, и мотоциклисты скрылись, не заметив лежащих в траве мужчину и женщину. Помедлив, Иван вскочил, рванулся к углу дома, выглянул. Ева присоединилась к нему.

Они увидели трехэтажную школу Прежней Жизни, где на школьном дворе, окруженном козлами и колючей проволокой, вокруг сжавшихся Анны и Грэга скапливались вооруженные мужчины. Здоровяк вошел в здание, Борода и Лысый остались, что-то отвечая своим дружкам. Слышался неприятный смех. Один из мужчин похлопал Анну по ягодицам. Она как-то вяло отпрянула. Грэг замахнулся на подонка, но удар сбоку свалил его на пыльную землю. Послышался многоголосый смех. Кто-то пнул Грэга по ребрам. Анна бросилась к нему, запричитала.

Иван покосился на Еву и встретился с ней взглядом.

– Мы им ничем не поможем.

Ева не ответила. Она заплакала.

Они переночевали неподалеку от школы, в небольшом одноэтажном домике. Иван хотел бы дежурить всю ночь, для надежности, но с потребностью во сне спорить нереально. Он слышал вопли и смех, катившийся от здания школы, как рокот прибоя от близкого, невидимого во тьме моря, несколько раз гремели выстрелы, и он беспокоился, не совершил ли ошибку, расположившись так близко от пристанища банды – нет ли у этих скотов привычки, напившись, устраивать зачистку близлежащих кварталов? Не желая меняться с Евой, оставив ее один на один с этими звуками в ночи, он держался, сколько мог, но это ничего не изменило: ему пришлось прервать ее сон.

Когда незадолго до рассвета Ева разбудила его, Иван решил, что уходить надо сейчас, пока темно. Он предложил ей перекусить и собраться. Ева молчала, глядя в сторону, и он подумал, что ей, наверное, хочется спать.

– Анна и Грэг живы, – сказала она. – Разве ничего нельзя сделать?

– Видела, сколько там людей?

– Они же когда-то спят. Большинство из них. Если нам последить пару дней?

– Они все в здании. Со стороны ты ни за что не определишь, что у них и когда происходит. И где сейчас держат Анну и Грэга.

Она помолчала.

– Видел дерево? С другой стороны школы? Оттуда, в бинокль, можно кое-что увидеть.

Иван представил расположение потенциального наблюдательного пункта.

– Почему ты так хочешь их спасти? Вернуть долг Анне?

– Не знаю… Во мне все противится, когда думаю, что надо взять и уйти. Мне становится дурно. Но ты не думай – я не собираюсь жертвовать тобой и собой. Я только хочу… чтобы мы не спешили. Вдруг еще что-то можно сделать?

Он подошел к окну, выглянул. Шум со стороны школы постепенно затихал и вот прекратился. Нагулялись? Его передернуло.

– Дерево стоит слишком близко к школе.

– Туда можно пробраться ночью.

– Подумала, что будет, если нас увидят? Сбежать не удастся. Да и крона там не очень густая. Могут заметить.

– Оттуда можно увидеть, что происходит внутри.

– Всего не увидишь.

Они замолчали, а тьма уходила, уступая место рассвету.

– Надо что-то решать, – сказал Иван. – К дереву уже не пробраться – светает. Скоро и отсюда будет опасно уйти. Видела, как по округе шныряют эти скоты?

Ева встала.

– Хорошо. Наверное, я просто не соображаю. Не хочу смириться с тем, что потеряла Анну. Еще на что-то надеюсь.

Такая перемена насторожила Ивана – он не понял, что за этим последует. Она посмотрела на него, подобрала рюкзак.

– Пошли. Сам же сказал: лучше уйти, пока не рассвело.

Покидая город, они молчали. Опасаясь, чтобы она не передумала, Иван ничего не спрашивал. Ева ничего не объясняла. Они вышли на открытое место – замусоренную площадь, где высокое здание, наверное, было автовокзалом в Прежней Жизни. Иван рассмотрел окрестности и вокзал в бинокль, никого не заметил, но решил, что надежней обойти открытое пространство по узким улочкам.

Они вышли к железной дороге, двинулись вдоль путей и оказались перед улицей, которая, скорее всего, была центральной и выводила из города. Светлело с каждой минутой. Иван решил не таиться, увеличить скорость, и они с Евой пошли по тротуару. Иван часто прикладывался к биноклю. Они так никого и не встретили.

Город закончился, они перешли мелкую речку и вскоре вступили в деревню, протянувшуюся вдоль трассы больше, чем на километр. Кроме шатуна, пытавшегося преодолеть полуразрушенный забор во дворе одного из домов, они никого не увидели.

Они прошли вдоль двух деревень, расположившихся по обеим сторонам трассы – одна как бы принимала от другой контроль над трассой, пересекли еще одну речку, крупнее, снова вступили в мертвую деревню. Пустынная и тихая, она отделялась от соседней всего лишь несколькими сотнями метров, и Ева с Иваном вошли в очередное селение.

Здесь им пришлось задержаться, ожидая, пока не уйдут два шатуна. Одним был щуплый подросток, другим пожилой мужчина. С пожилым Ева и Иван едва не столкнулись. Иван вовремя потащил Еву за высохший кустарник на обочине перед одним из домов. Пожилой, покачиваясь, двинул дальше, не заметив их, и наткнулся на подростка – тот вышел из пространства между двух домов, направляясь в ту же сторону, что и пожилой. Сотню метров они прошли почти что рядом, не замечая друг друга, затем, как по команде, повернули головы, уставились друг на друга и сцепились. Пожилой, более мощный, оказался измотан сильнее, и подросток его одолел: сбил с ног, разодрав пожилому лицо, пнул не менее десятка раз и, помедлив, словно решая, не добить ли противника окончательно, пошел прочь к выходу из деревни. Он шел, держа голову, как если бы к чему-то прислушивался.

– Пусть уйдет подальше, – сказал Иван, и Ева не возражала.

Прождав какое-то время, они вышли на дорогу, убедились, что шатун-подросток исчез.

Деревня заканчивалась на широком перекрестке – здесь пересекались две трассы. Иван поднял бинокль. На севере от перекрестка, в километре или чуть больше, начинался город, с виду не больше предыдущего.

– Хочешь кушать? – спросил Иван. – Или просто передохнуть?

Она молчала, глядя вперед, и он проследил за ее взглядом. Что-то лежало (или было нарисовано?) на земле. Иван ни один раз спрашивал себя, когда же они увидят знаки, их все не было, и тревога постепенно росла: куда же идти? В том же направлении?

Не сговариваясь, они пошли вперед. Десять шагов, и они замерли. Корявые фигурки с детского рисунка как будто взирали на них. Их было четверо, и они держались за руки. Два мальчика и две девочки.

Иван закрыл глаза и покачал головой.

В затхлую темную комнату без окон полился тусклый свет – кто-то открыл двери. На пороге стоял Кувалда (так его вчера называли дружки) и два помощника. Все трое – с пистолетами.

– Эй, рыжий, – сказал Кувалда. – Подъем. Дело есть.

Грэг жмурился, видеть, к кому обращался Кувалда, он не видел, но понял, что зовут его. Подавив стон, он медленно поднялся.

– Шевели копытами, – сказал один из напарников Кувалды, с порванным ухом и глазами навыкате. – Иначе без копыт останешься.

Троица заржала. Грэг заметил, что ржут бандиты постоянно. Казалось, они сбрасывали напряжение не только издевательствами над рабами, пьянкой или сексом, но и этим тупым смехом, порожденным тупыми шуточками, которые и шуточками нельзя назвать.

Кроме Грэга в комнате находилось еще человек пять. Двое сильно избиты (один стонал всю ночь), еще двое невредимые, зато взгляд затравленный – это ощущалось даже во тьме.

Собственное состояние Грэг не смог бы объяснить внятно. Он мучился от того, что уже сделали с Анной, в то же время внутренний голос убеждал его, что Анна ему – никто. Они вместе не так долго, помочь ей он не в силах, нужно думать о себе. Но тупая ноющая боль внутри не утихала – разгоралась. Вчера его с Анной разделили, и неизвестность вместо того, чтобы примирить его с ситуацией окончательно, наоборот усиливала терзания.

Ночью пленники в этой комнате спали, пока около получаса назад их не разбудили, приказав ждать. Грэг не спал полночи, сон все не шел, и, сдавшись ближе к рассвету, ощущал себя не выспавшимся. Грэг поравнялся с Кувалдой, не рискуя смотреть ему в глаза. Порванное Ухо упер ему в грудь дуло пистолета.

– Стояночка, – он хмыкнул.

– Теперь ты! – Кувалда показал на мужчину со светлой щетиной, который держался относительно с достоинством, во всяком случае, явного страха не выказывал. – И ты! Встали!

К Грэгу и Светлой Щетине присоединился третий – длинноволосый и худощавый. Порванное Ухо влепил ему подзатыльник.

– Копыта резче поднимай! Сунешься, как пьяная муха.

Троица снова заржала. Длинноволосого трясло, он смотрел в пол, ссутулившись, превращаясь в самую желанную жертву. Бандиты вытолкали пленников из помещения в коридор, закрыли дверь. Кто-то изнутри запричитал, умоляя отпустить его домой. Это развеселило бандитов, и Порванное Ухо передразнил несчастного.

Пленников провели в другое крыло, там пол устилали спящие рабы, вокруг витал запах пота и страха, несмотря на несколько пустых оконных проемов. Порванное Ухо зацепился за ногу одного из спящих, выругался, ударил раба по ноге, тот заворочался, застонав, но не проснулся. За деревянной перегородкой спали уже не рабы – на матрацах, развалившись, лежали полдесятка бандитов. За ними был дверной проем в просторную светлую комнату, на пороге стоял Борода. Он зевал – судя по всему, только что проснулся – и смотрел на приближающихся пленников. Задержав взгляд на Грэге, он оглянулся внутрь комнаты:

– Они здесь.

На пороге появился Волк. Заспанный, как и Борода, он прищурился, рассматривая пленников, задержал взгляд на Светлой Щетине, посмотрел на подчиненных. Стал изучать пленников.

– Времена нынче тяжелые, – Волк говорил медленно, будто нехотя. – Приходится добывать для людей не только хлеб, но и зрелища.

Борода хмыкнул. Волк покосился на него, и тот сделал вид, что его звук относился к пленникам, не к словам главаря.

– Слушать внимательно! – Борода хлопнул по плечу Длинноволосого. – Глаза не прятать!

Пленник вздернул голову, но взгляд его норовил упереться в пол.

– И я решил устроить небольшое шоу, – продолжил Волк. – Побегаете наперегонки с собачками. Кто первым добежит, останется жив. Остальных, извините, скушают.

Он помолчал, как если бы ожидал уточняющих вопросов. Длинноволосого затрясло. Грэг сжал зубы, чтобы сдержать собственную дрожь. Светлая Щетина держался лучше всех.

– Это необходимо, поверьте. Ваши жизни помогут остальным. Жизнь вдвойне приятна, когда осознаешь, что ее отняли у твоего ближнего, не у тебя.

Борода заржал, его смех подхватили Кувалда и Порванное Ухо с напарником.

– И еще о хорошем. Тот, кто выживет, имеет шанс стать одним из нас, не рабом. Вам есть ради чего стараться. А еще чел-победитель получит бонусы, как говаривали в Прежней Жизни, – Волк осклабился, довольный собой. – Это и жрачка, и бабы.

Он встретился взглядом с Грэгом.

– Ты, к примеру, мог бы получить свою бабу обратно. Как тебе такой бонус? Она у тебя ничего, чертовка. Правда, шипела, угрожая, когда поняла, что орать без толку.

Кувалда, Борода и Порванное Ухо заржали. Грэг подался вперед, заглядывая в комнату, на пороге которой стоял Волк. Борода, останавливая, ткнул ему в грудь дубинкой, но Грэг успел рассмотреть широкую кровать, покрытую шкурами. Там лежала обнаженная Анна, полуприкрытая одеялом. Она спала и от этого еще сильнее казалась растленной и униженной.

Грэг понял, что сделает только хуже, но осознал это уже после того, как отпихнул Бороду, рванул вперед, и Волк под его напором попятился.

– Убью! – Грэг выплюнул слово, как будто метнул чем-то тяжелым в подонка.

Волк сделал шаг в сторону, и Грэг, пытавшийся его ударить, промахнулся. Он едва удержал равновесие, замешкался – он, скорее, стремился к Анне, нежели пытался избить Волка. Тот, воспользовавшись заминкой противника, схватил палку, ударил Грэга в живот. Грэг выдохнул, сжавшись. Волк ударил еще раз, и Грэг согнулся, хватая ртом воздух. На спину обрушился град ударов Бороды, подоспел и Кувалда.

Волк, тяжело дыша, отшвырнул палку, поправил сбившиеся волосы.

– Сука, – пробормотал он, рассматривая хрипевшего Грэга – несмотря на количество ударов, сознание он не потерял, хотя был на грани. – Кувалда, кажется, ты любишь мужиков?

Кувалда хмыкнул.

– Я не мужиков люблю, а разных козлов опускать.

– Вот и займись. Этой швалью. Чтоб понял, кто он такой. Вместо него надо бы подобрать другого. Хотя… пусть этот побегает.

Борода кивнул, и Кувалда пнул Грэга, схватив его за волосы.

– Ну, что, сладенький? Готов к любви и обороне?

Бандиты заржали. Рваное Ухо предложил:

– Пусть его красотка посмотрит. Вдруг ей понравится? Разбудить?

Глава 20

19. ПРЕИСПОДНЯЯ

Стемнело. Иван и Ева ждали какое-то время, прежде чем пошли к дереву. В усиливающейся тьме оно казалось громадным, больше, чем было в реальности.

В здании и на территории школы усиливалось какое-то движение. Ивану это не нравилось, он едва не предложил Еве не спешить и переждать ночь подальше от дерева, на безопасном расстоянии, но это означало, что они потеряют целый день, снова дожидаясь возможности взобраться на дерево под покровом очередной ночи. Он промолчал, и они медленно пошли вперед, пригибаясь, останавливаясь, дважды распластавшись и вжимаясь в землю.

Они вернулись в город незадолго до сумерек и почти не отдохнули. Подремали, каждый по полчаса. И почти все время молчали, как молчали с того момента, когда увидели на пересечении двух трасс по-детски корявый рисунок. Иван подумал, что Ева как будто знала, что именно они найдут по дороге, но от вопросов воздержался. Знаков, указывающих направление, как в предыдущие дни, не было, и без них путь стал дорогой в никуда. Иван удивился, как они жили раньше, до того, как встретили эти корявые стрелки, подарившие им надежду. Раньше они были перекати-поле, и теперь это выглядело болезненной бессмысленностью, пережить которую после теплившейся веры казалось нереальным. Теперь, чтобы возвратить веру и надежду, им нужно вернуться за парой, освободить которую нереально, причем мужчина из пары уже однажды их предал. Все это выглядело абсурдно, и в тоже время не более абсурдно, нежели знаки на дороге, которые оставлял неизвестно кто и неизвестно зачем.

Они почти достигли дерева, осталось шагов двадцать, не больше, когда на территории школы один за другим вспыхнули костры из заранее сложенного хвороста. Из здания потянулись улюлюкающие, галдящие бандиты. В руках некоторых были зажженные факелы, и ночь дрогнула, отступила. Иван и Ева припали к земле.

Вскоре они выяснили, что с территории школы не наблюдается массового исхода: бандиты, продолжая галдеть, к чему-то готовились, но выходить за колючую проволоку не собирались. Иван и Ева проползли оставшееся расстояние и вновь сделали паузу, размышляя, что происходит. Ева тронула Ивана за плечо.

– Полезем на дерево?

Иван ответил не сразу.

– Мы уже здесь. Давай попробуем.

И они попробовали. Еву Иван подсадил, и она кое-как вскарабкалась, но Ивана подсадить было некому, самому дотянуться до нижней ветки или ближайшей развилки ветвей оказалось нереально. Пришлось воспользоваться веревкой. Было неудобно, Ивану казалось, что с территории школы его вот-вот заметят, ему мешал полумрак, он весь взмок, прежде чем оказался на развилке ветвей рядом с Евой.

Гвалт с территории школы усилился. Иван и Ева могли видеть гораздо больше, нежели с земли. Они взобрались еще выше, выбрали оптимальное место.

Из здания вывели человека – даже с помощью костров было сложно рассмотреть его – и потянули за ограждение. Ему связали руки, повалили на землю. Обрабатывали его двое: один хлестал кнутом, второй бил его длинным шестом. Несчастный вопил, и Ева отвернулась, зажала уши. Иван, несмотря на страстное желание не просто отвернуться, вообще убраться с дерева и покинуть город, заставил себя смотреть, чтобы ничего не пропустить. Он понял: это не наказание ради извращенного развлечения, с тем же успехом можно избивать человека возле здания, на территории школы. Подонки к чему-то готовятся.

Те, кто избивал пленника, изредка останавливались, прислушиваясь к ночи, вертели головами, их дружки по другую сторону ограды замолкали. Избиение возобновлялось. Пленник затих, по-видимому, потерял сознание от боли, но его быстро привели в чувство, что-то сунув под нос.

Последовала очередная передышка в экзекуции, и бандиты заулюлюкали.

– Пришли! – послышались крики. – Ага, пришли черти! Милости просим!

Иван напрягся. Он мог догадаться о ком идет речь, но нечто внутри противилось происходящему, и мысли, словно покалеченные, как тот несчастный, ворочались медленно и тяжело. Ясность наступила, когда во тьме завыли собаки. Иван рассмотрел несколько юрких теней, метавшихся между светом и тьмой. К ним подоспели сородичи, и мрачная волна потянулась к территории школы. Вой подхватили десятки глоток.

– Линяйте! – заорал кто-то.

Двое палачей рванулись к отверстию в заграждении, и его, как дверью, закрыли козлами с колючей проволокой. Собаки не спешили. Избитый кое-как приподнял голову, и вид приближающихся тварей придал ему сил – он закричал от страха, пополз к козлам, закрывшим вход. Он что-то залепетал, умоляя спасти его, это вызвало лишь взрыв хохота.

Собаки осмелели. Казалось, они убедились, что это не ловушка, и несчастный – их законная добыча. Никто не хотел остаться последним. Они рванули к растерзанному человеку, и в результате свалки пострадали свои же сородичи. Их уничтожили следом за человеком.

Теперь отвернулся Иван. Когда он посмотрел на территорию школы, псы, терзаемые новым ожиданием, отступили, люди выносили козлы с колючей проволокой, образуя обособленный ряд по периметру защитной линии. Узкое пространство росло, вытягивалось, как змея, пока, не обхватив всю территорию, закольцевалось там, где началось.

Собаки опять завыли. Кажется, им готовили новое угощение. Иван задался вопросом, как долго сможет наблюдать это? И, самое главное, ради чего? Они с Евой забрались на дерево, рассчитывая на разведку в дневное время, на ночное «представление» они не настраивались. Иван осознал, что Ева смотрит на происходящее.

– Ева? Может, не смотри? Ты могла бы поспать…

– Почувствую, что надо отвернуться, отвернусь. Не бойся за меня.

Больше он вопросов не задавал. Даже отвернувшись, она все равно бы слышала происходящее.

Из здания вывели трех человек, пинками подогнали к выходу с территории. Один из них – он шел последним – едва переставлял ноги, и его толкали особенно рьяно. Он дважды падал, его с криками поднимали, присоединяя к собратьям по несчастью. Из кучи бандитов в него кинули пластиковой бутылкой и консервной банкой. Пленник никак не отреагировал, даже не повернул голову. Весь его вид был пропитан безразличием. Человек, который смирился с чем бы то ни было.

– Это же Грэг, – сказала Ева, и в то же мгновение Иван узнал его.

Кувалда и Лысый открыли проход, и с территории появился доступ в «кишку», которая оплетала лагерь.

Из тьмы к лагерю подались собаки. Подались и замерли, все еще на почтительном расстоянии. В задних рядах продолжилась возникшая при движении толкотня, но первые ряды держали линию в нетерпеливом ожидании. Кого-то в середине ранили, псина завыла, но агония продлилась недолго: невезучую тварь быстро уничтожили сородичи. В центре своры возникло волнение, но те, кто находился впереди, не поддались соблазну – шанс первым добраться до людей выглядел предпочтительней. В нетерпеливом сдерживании угадывался некий ритуал: было ясно, что происходит это не впервые.

Когда Грэга вместе с Длинноволосым и Светлой Щетиной толкнули в «кишку», которая стала ареной или садистской беговой дорожкой, где победитель получает жизнь, он все еще плохо воспринимал происходящее. Подавленность, возникшая после того, что с ним сделали, – все это видела Анна, кричавшая громче самого Грэга, – расплющила его неподъемной плитой, и, казалось, ничто уже не выведет его из подобного состояния. Для него больше не существовали ни боль, ни страх, смерть же была предпочтительна, если допустить, что хоть какое-то желание у Грэга осталось. Звуки – и смех Кувалды, и вой собак – были приглушены, все происходило противоестественно медленно, как при замедленной съемке, или под воздействием некоего медицинского препарата.

Кувалда, заржав, потянул козлы на себя, отгородившись от пленников, рядом с ним Борода длинным шестом с крюком на конце потянул соседние козлы, закупорив «кишку». Собаки подались вперед, но неуверенно – не время, ожидание еще не закончилось.

Длинноволосый, вскричав от страха, бросился вперед по узкому проходу, но через десяток шагов напоролся на козлы: еще раньше «кишку» перекрыли, чтобы беглецы не помчались вокруг лагеря раньше времени – все должно происходить в отведенное время, иначе, как кричал Кувалда, будет нечестно.

Парень взвыл, слезая с колючей проволоки, и его вой вызвал новый взрыв хохота, и свежую порцию собачьего лая. Он распорол лицо, руки, плечо, и твари, почуяв кровь, подались к самой ограде. Несчастный шарахнулся, хотя его не могли достать, вновь напоролся на колючую проволоку – на этот раз спиной. Некоторые из зрителей попадали на землю от хохота. Грэг наблюдал за этим вяло, как жуткую историю в кинотеатре, а находился здесь вживую.

Светлая Щетина по-прежнему держался мужественно, в это сложно было поверить, наблюдая оскаленные собачьи морды всего в полуметре от его ног. Некоторые бандиты посматривали на него, наверняка под впечатлением. Он потянул Грэга за плечо, вынудил его подняться.

– Встань, – сказал он. – Приготовься!

Светлая Щетина пихнул его вперед, к Длинноволосому, который метался между тем, чтобы вжаться в колючую проволоку, и тем, чтобы, поборов панику хоть немного, остаться на одном месте. В очередной раз поранив спину, он застыл, расширенными глазами созерцая клыки, блестевшие слюной в свете костров и факелов. Псы пытались преодолеть пространство между колючей проволок, слишком узкое даже для них, но это было нереально. Под напором стаи некоторые твари в переднем ряду получали раны о проволоку, с воем пытаясь отступить. Казалось, преграда вот-вот не выдержит, и, несмотря на боль и кровь, собаки ее сомнут.

Борода и Кувалда обернулись к Арни. Тот, невозмутимый, единственный, кто не кричал и не радовался происходящему, смотрел на собак, именно по ним определяя момент, когда зрелище перейдет в решающую стадию. Бандиты теряли терпение, как и собаки, требовательные возгласы раздавились все чаще, крепла ругань, смех незаметно перерастал в недовольство.

Никто не видел, как подал знак Арни, но это заметили Борода и Кувалда. Борода шестом передвинул козлы, закрывавшие пленникам путь по «кишке». Кувалда повернулся к козлам, закрывающим доступ в «кишку» собакам. Он должен был выдержать паузу: людям давалась фора. До преследования оставались считанные секунды, и твари, обезумев, давя друг друга, огрызаясь, рванулись к месту, где находился Кувалда.

Из пленников ситуацию оценил лишь Светлая Щетина. Грэг находился в трансе, Длинноволосый, прежде пытавшийся протаранить колючую проволоку, растерянный, замер, как кролик в свете фонаря охотника. Он попятился, когда Светлая Щетина, потащив за собой Грэга, направился к нему.

– Беги же! – крикнул Светлая Щетина Длинноволосому, встряхнул Грэга. – Переставляй ноги! Мы еще живы!

Крики оживили Грэга, но не настолько, чтобы почувствовать страх и бороться за жизнь – происходящее по-прежнему не могло вывести его из продолжительного шока. Светлая Щетина проволок его мимо самого узкого места в «кишке», откуда Борода убрал козлы, толкнул Грэга вперед, и тот, споткнувшись, упал. На этот раз Светлая Щетина его не поднимал – он обернулся, разглядывая, что происходит сзади.

Кувалда просунул шест меж мотков колючей проволоки, чем вызвал восторг зрителей и вой сотен тварей, подцепил крюком крестовину, замер. Секунды все еще работали на беглецов, но их время истекало.

– Давай! – заорал Борода, и его крик подхватили несколько десятков глоток.

Кувалда напрягся, приподняв козлы, и передвинул их на полметра, открывая тварям доступ в «кишку». Несколько секунд ни одна псина не могла ворваться внутрь – давя друг друга, они образовали затор, пока подобно грязной воде, пробивающей путь тоненькой струйкой, одна собака, за ней вторая не протиснулись вперед, и за ними твари хлынули потоком.

Немногие видели, как в то мгновение, когда Кувалда передвигал козлы, Светлая Щетина, позади которого на земле сидел Грэг, похожий на полоумного и немощного, вместо того, чтобы бежать, сделал то, чего ни один из присутствующих от него не ожидал. Он ухватился за колючую проволоку основной ограды и с криком потянул на себя – козлы, вспарывая неподатливую землю, сместились, сужая и без того узкий проход. Ладони Светлой Щетины окрасились кровью, черной в свете костров, боль исказила лицо, но второй рывок был еще сильнее и яростнее. Проход сузился наполовину.

– Помоги! – крикнул Светлая Щетина Грэгу, и тот, пораженный происходящим, неуклюже встал.

Бандиты перестали орать, наблюдая происходящее. Некоторые из них подались к ограде вплотную, но неуверенно, не зная, как быть.

– Продай жизнь дорого! – крикнул Светлая Щетина с очередным рывком.

Проход сузился до минимума – собака могла протиснуться, лишь ободрав бока. Псы мчались к человеку, который стремился сплести колючую проволоку основной ограды с козлами внешней стороны «кишки». По рукам у Светлой Щетины текли ручейки крови, в стороны летели кровавые брызги. Светлая Щетина теперь кричал беспрерывно, кричал от боли и усилий.

Грэг сделал к нему шаг и замер, он напоминал пьяного. Еще немного, и Светлая Щетина соединил бы козлы, зацепил бы колючую проволоку наружной и внутренней сторон «кишки». Ему это не позволили. Двое бандитов, скинув куртки, бросили их на колючую проволоку, ухватились за козлы, потянули на себя. Светлая Щетина взревел, снова перетянув козлы ближе к себе, один против двух, держась за колючую проволоку голыми, разодранными руками.

Первая собака всей массой ткнулась в него, и Светлая Щетина отлетел бы прочь, его удержала колючая проволока – он застрял в ней, как муха в паутине. Без рук, которые он не смог бы освободить быстро, Светлая Щетина попытался отбиваться, одной ногой, и тварь вцепилась ему в бок, вторая вцепилась в бедро. Третья собака, прыгнув, повисла на плече. Твари кромсали его живьем, он не отступал или не мог отступить, кричал от боли, дергался, не в силах отбиться, но его агония все еще сдерживала свору, как плотина быструю и наглую горную речку, за которой останется последнее слово.

Никто из бандитов не смеялся, ничего не комментировал – все застыли, будто не верили увиденному. Они жаждали чего-то похожего, но все-таки это было не то: слишком неожиданно, жутко даже для них.

То, как твари пожирали живого человека, не желавшего отступить, встряхнуло Грэга. Жуткая агония несчастного, но мужественного парня привела Грэга в чувство. Он попятился, побежал прочь. С десяток шагов, и одна тварь, прорвавшись, помчалась за ним следом. Ее сородичи задержались, миновали долгие секунды, прежде чем, просачиваясь по одному, они бросались в погоне за ускользающей добычей.

Грэг бежал, бежал и бежал. Чужая смерть, тяжелая, как продуманная садистом казнь, вернула ему инстинкт самосохранения, и следом, как по накатанной дорожке, появились страх перед смертью и любовь к жизни. Он слышал тяжелое дыхание нагонявшей его псины, оно приближалось с каждой секундой, мелькнула отчаянная мысль, что надо обернуться, встретить собаку лицом к ней, иначе она собьет его или намертво вцепится в ногу, удерживая его до подхода сородичей. Страх не позволил ему это сделать, Грэг даже не обернулся.

Сквозь панику он подумал: все, конец. Дыхание псины, казалось, обжигало его затылок. Впереди показался Длинноволосый. На бегу он слегка поскользнулся и напоролся на колючую проволоку. Она вошла ему в тело, вцепилась в одежду, и он барахтался, беспомощный, как щенок, который не в силах протиснуться под щель перевернутой будки. Грэг пробежал мимо, не останавливаясь. Он заметил страх в глазах Длинноволосого, мольбу и злость на конкурента, но собственный страх затмил все вокруг. Длинноволосый протянул к Грэгу руку, то ли пытаясь схватить его, то ли надеясь на помощь, а через две-три секунды он уже орал: псина вцепилась ему в ягодицу.

Бандиты заржали. Большинство из них уже отвернулись от погибшего Светлой Щетины, потребность в зрелище подмяла под себя впечатление от смерти первого из беглецов, и они помчались вокруг здания школы, чтобы видеть все детали дальнейшего преследования.

Грэг бежал к тому месту, откуда начался его спринт. Длинноволосый был обречен. Спустя недолгую паузу к первой псине присоединились сородичи, и крик страха сменился воплем боли. Вопль оборвался быстро: несчастного подмяли серые тела, перегрызли глотку, и пир оказался скорым. Твари уже мчались следом за третьей жертвой.

Борода и Кувалда встали с шестами возле прохода. Те из бандитов, что поставили на Грэга, улюлюкали и подбадривали его, один даже побежал параллельно с ним вдоль ограды, споткнулся, остался лежать, но орать не перестал.

В какой-то момент у зрителей возникла уверенность, что беглец не успеет, и его накроют собачьи тела, замолкли даже те, кто болел за него. Грэг выдыхался, расстояние от ближайшей собаки сокращалось.

Арни приблизился к Кувалде и Бороде.

– Открывай!

Кувалда бросил на него взгляд, Борода заколебался.

– А если собаки ворвутся? – спросил он.

– Пара-тройка вам не повредит. Разомнетесь. Открывай!

Борода и Кувалда приподняли козлы и перенесли их на метр, открывая проход на территорию лагеря. Все замерли. Прекратил вопли лежащий фанат Грэга. Грэг приближался, глаза выпучены, на лице блестит пот, напоминающий в полумраке и отсветах костров густо намазанное масло.

– Готовсь! – подал голос Арни, и Кувалда с Бородой приникли к шестам, готовые перенести козлы на прежнюю позицию.

Стало тихо, даже псы перестали выть – те из тварей, кто находился далеко от последней жертвы, встали, будто могли видеть развязку происходящего. Было слышно, как трещит умирающее дерево в кострах. Треску аккомпанировал лишь топот ног Грэга.

Он пролетел через проход, и в то же мгновение, едва не задев его, Борода и Кувалда сдвинули козлы, закрыв проход. Псина, за ней следующая, мчавшиеся за Грэгом, влетели в колючую проволоку, и ночь снова ожила: завыли собаки, заорали люди. Грэг споткнулся, упал, сотрясаясь в попытках глотнуть воздуха, слюна текла, на лицо налип песок и трава. Две собаки в колючей проволоке забились, оглашая воздух душераздирающим воем. К ним спешили сородичи, чтобы растерзать в тупике «кишки», растерзать и быстро убраться прочь. Их сопровождали вопли бандитов, некоторые кидали в них камни, еще несколько тварей, напоровшись на проволоку, продлили кровавое пиршество.

Кувалда, державший шест, бросил его, обернулся к Грэгу, осклабившись.

– Моя школа! – заорал он, но в общем шуме его никто не слышал.

Грэг привстал на локтях, его вырвало. И его сознание погрузилось во тьму.

Глава 21

Ева задремала, обхватив ствол ветви руками, привалившись к ней грудью и головой. Иван поддерживал ее, не понимая, как они упустили такую важную мелочь: как спать на дереве? Кто-то один должен был использовать то время, когда оставалось лишь ожидание.

Иван поразился – и в тоже время обрадовался – тому, что Ева заснула после жуткого зрелища с Грэгом и двумя несчастными растерзанными. Иван до сих пор был под впечатлением, хотя на востоке небо посерело, бандиты отгуляли, завалившись спать, крики несчастных наложниц смолки, и собаки, хоть и не ушли, по-видимому, еще рассчитывая на поживу, рыскали поблизости от лагеря молча.

Он всматривался в лагерь, размышлял и ждал. Под легким ветерком шепталась листва. Скоро рассветет, он поднимется чуть выше, предварительно разбудив Еву, и с помощью бинокля попытается выяснить хоть что-то. Иван ждал этого и в то же время опасался. Что даст наблюдение? Что он сможет один, без оружия, против такой группировки, пусть даже большинство из них спит? И еще ограда из колючей проволоки…

Что-то в связи со сном промелькнуло где-то на периферии сознания, мысль ценная, но Иван упустил ее, не успев сосредоточиться. Он нахмурился, прикрыв глаза, но нет – что-то любопытное улетучилось без следа.

Из-за этой потери, которую оценить уже нельзя, тревога окрепла, как личинка, у которой предостаточно гниющей плоти. Стоило признать: они с Евой бессильны что-либо сделать. Грэг выжил, наверное, и Анна жива, но это не имеет значения. Они во власти скотов в человеческом обличье. И все-таки при мысли спуститься вниз и уйти, пока не рассвело, перед глазами Ивана вставали картинки – похожие друг на друга, но, кажется, сделанные разными людьми – с четырьмя фигурками, неуклюже, наивно обозначающими двух мальчиков и двух девочек. Или же двух мужчин и двух женщин. И еще отсутствие прежних знаков. Это было дополнительным гвоздем в крышку гроба для здравомыслия и желания игнорировать некую тайную подоплеку происходящего. И нежеланию этой подоплеке подчиниться. Иван признал, что даже прежние просьбы Евы ни при чем. Она позволила ему уйти, оставив Анну и Грэга, но вовсе не она и ее просьбы вернули их назад.

Что-то вырвало Ивана из тревожных раздумий, из-за которых он отстранился от лагеря, ночи и подступающего рассвета. Смутный шорох вынудил его опустить голову, всмотреться во тьму под деревом. Померещилась смутная тень, и он догадался, что одна из собак пробежала мимо дерева. Ивану показалось, что внутри у него застыл кусок льда. Он перестал дышать. Прежде он не допускал мысли, что твари могут обнаружить их здесь, на дереве. Происходящее в лагере, как магнит железные стружки, притягивало все внимание, как его, так и собак. Казалось немыслимым, что нечто отвлечет тварей от потенциальных жертв возле лагеря. Пиршество закончилось, но тварей было слишком много, чтобы утолить их голод тремя людьми и каким-то количеством собственных сородичей. Большинство – раззадоренные, раздразненные, но не удовлетворенные – продолжали суетиться вокруг лагеря, что-то искать, на что-то надеяться.

Иван закрыл глаза, как будто это имело какое-то значение и могло хоть чем-то помочь. Он хотел помолиться, чтобы тварь проскользнула мимо и больше не приближалась к дереву, хотел сильно, но ужас, парализовавший при мысли, что будет с ними в противном случае, лишил возможности вспомнить хоть какие-то слова.

Наступила мертвая тишина – шорох собачьих лап растворился в ночи. Ушла? Чувствуя, как сердце разбивает грудную клетку, Иван открыл глаза, его губы уже растягивались в улыбке. Он услышал глухое рычание. Он не видел собаку, но по звукам стало ясно: она не ушла и стоит под деревом.

Она рычит, задрав голову кверху. Она учуяла людей на дереве.

С минуту Иван не хотел этому верить и еще надеялся, что внимание собаки направлено на что-то в ночи. В Прежней Жизни он сказал бы, что собака заметила кошку, но этих славных созданий больше не существовало, во всяком случае, Иван с Евой не встречали их с того дня, как вышли из подземелья на поверхность.

К собаке присоединилась еще одна тварь. Вторая псина тоже зарычала, приглушенно, вроде бы неуверенно. Иван не шевелился. Он держал надежду, как громадную птицу, готовую вырваться, с чьим напором он мог справляться лишь считанные секунды. Рычание снизу усилилось. Несколько серых теней – Иван различил это движение сквозь ветви – метнулись к дереву, привлеченные сородичами. Одна из собак привстала на задние лапы и царапнула ствол когтями передних. Отпали последние сомнения: кроме Ивана с Евой на дереве никого нет – вездесущие твари учуяли именно их.

Иван сжал зубы, вцепился свободной рукой в ствол, будто хотел разодрать само дерево. Он едва не содрал ноготь, боль вынудила его разжать пальцы. Снизу рычание переросло в завывание. К дереву поспешили новые собаки. Их становилось все больше.

Иван посмотрел на Еву, и понял, что на глазах у него выступили слезы. Страха смерти не было, он боялся лишь за Еву и ребенка. Он был готов пробежать по «кишке» подобно Грэгу десять, сто кругов наперегонки с собаками, если бы это подарило Еве жизнь и свободу, но никто и ничто не могло ему в этом помочь. Они угодили в ловушку, и, в отличие от того дома в маленьком городке, надежды не было вовсе. Утром бандиты, привлеченные странным поведением тварей, догадаются, что на дереве люди. Если даже собаки уйдут (хотя что может увести их отсюда?), Ивану и Еве не удастся сбежать незамеченными.

Иван прижался к спящей жене, шум снизу усиливался, и он непроизвольно – пусть и знал, что этого не случится – ждал, что она вот-вот проснется. Ему предстоит разбудить ее, когда шансы выжить оказываются минимальными, точнее нулевыми. Иван воспротивился этой мысли. Не будить? Тянуть до последнего, и она пусть спит? Выбора-то нет. Пусть лучше умрет во сне, нежели ее разорвут твари или бандиты сделают наложницей? Даже разбуди он ее, вдвоем они не спустятся вниз, пока их ждут собаки – лучше погибнуть от истощения. Заснуть вдвоем?

Или пусть бандиты найдут ее? И она выживет – у нее «живот», неужели сейчас, когда никто уже не рождается, подонки причинят ей вред?

Иван приник к спине Евы, вдохнул запах ее волос, сжал ее в объятиях, жадно, словно ее уже отбирали. Он понял, что это единственная альтернатива: отдать ее тем тварям за колючей проволокой. Жуткая альтернатива. Если отбросить этот один-единственный жалкий шанс, остается заснуть вместе с ней, – и больше не увидеть ее глаза, не сказать ей ни слова? – но даже это сейчас под вопросом. Чтобы сон перешел в смерть, нужно время, им понадобится два-три дня, за эти часы бандиты, привлеченные собаками, могут обнаружить женщину и мужчину на дереве, снять их и разбудить!

Отчаяние, затопившее его душу при мысли, что даже заснуть, чтобы умереть, они не смогут, вынудило Ивана так сильно прижаться к Еве, что он непроизвольно разбудил ее. Она вскинула голову, огляделась.

– Иван?

Он едва не закричал от злости на самого себя.

– Спи, спи, прошу, время еще…

– Собаки? – она дернулась, склонив голову, глядя вниз. – Что они делают?

Бесполезно. Она все поймет! Он развернул ее к себе, обнял, целуя шею.

– Прости. Прости меня. Что не уберег.

– Нас учуяли?

Он отстранился, кивнул.

– Поспи еще немного…

Она прижалась к нему, он обнял ее, и они замерли. Собаки внизу разрывались, услышав их голоса. Иван и Ева не шевелились, не говорили, просто молчали, оба закрыв глаза, будто призывая в свои мысли пустоту, которая прогонит тревогу хотя бы на какие-то минуты.

Листья беззвучно шевелились, не мешая им. Беззвучно приближался рассвет.

20. ОБРЕЧЕННЫЕ

Иван заметил в лагере движение.

Там уже обратили внимание на странное скопление собак у большого дерева. Кто-то из бандитов окликнул другого, вскоре из здания вышел Здоровяк. Он приблизился к колючей проволоке, какое-то время стоял там, разглядывая дерево. Он что-то сказал Бороде и медленно вернулся в здание. Дальше ничего не последовало, но Иван догадался, что решение загадки бандиты оставили до утра. Полумрак слабел, но еще скрывал немало мест, и рассмотреть с расстояния, кто находится на дереве, было бы нелегко даже днем. Борода и еще один бандит – оба вооруженные – остались следить за стаей и не отводили от дерева взгляда.

Иван мягко отстранился от Евы, заглянул ей в лицо. Он ожидал красноты от беззвучных слез или бледности, заметной даже в слабом свете предрассветного часа. Ничего этого не было. Она была напряжена, но вполне контролировала себя. Она встретила его взгляд.

– Надо решить, что делать, – через силу сказал Иван. – Пока не рассвело.

Ее состояние – то, как она держала себя в руках, – придало ему сил, подействовало, как некое допинг-средство. Он слегка сжал ее локоть, подбадривая, и ему померещилась на губах Евы легкая улыбка – наметилась и тут же исчезла.

– Они поняли, что на дереве кто-то есть?

Иван кивнул.

– Заснуть вдвоем, чтобы никому не достаться, мы не сможем. Есть, конечно, шанс, чтобы эти скоты не вылезут из лагеря, не прогонят собак, чтобы выяснить, кого они тут нашли. Есть, но я в это не очень-то верю, – он помолчал, собираясь с мыслями. – У нас остается один вариант: один из нас прячется в верхушке, в надежде, что его не заметят, второй спускается, как только эти скоты прогонят собак.

– Этим человеком буду я, – быстро сказала Ева.

Он замотал головой, хотя знал: без него Ева умрет, если только в течение одного-двух дней не встретит такого же одиночку, который еще не превратился в шатуна, что маловероятно. Если же Иван останется на свободе, некий призрачный шанс воссоединится с Евой остается, как и шанс, что Еву не тронут и оставят в живых, пока она хотя бы не родит. Иван знал это, но реакция была непроизвольной, она была сильнее доводов рассудка. Он не мог вот так отдать Еву, без каких-либо попыток защитить, это было выше его сил! И не должен был это делать.

Ева хотела что-то сказать, но он прикрыл ее рот ладонью, продолжая мотать головой из стороны в сторону. У него мелькнула мысль не поддаться ситуации, оставить все, как есть: затаиться на дереве и не реагировать на требования бандитов. Сбросить того, кто рискнет забраться наверх.

Никудышная затея. Они начнут стрелять и не отступятся, время на их стороне: они возьмут потенциальных пленников измором.

Ева медленно отвела его руку от своих губ. Обняла его, погладила по колючему затылку, где отросли короткие волосы. Как мать, успокаивающая своего ребенка.

– Отпусти меня. Сам спрячься. Так останется хоть какая-то надежда. Пойми, погибнем не только ты и я, но и наш ребенок. Хотя бы ради него… надо попытаться. Может, они не убьют меня, не будут издеваться, и я смогу родить. Я так этого хочу… Ради этого я готова на все. И я буду ждать тебя, надеяться, что ты как-нибудь освободишь нас.

Он едва не заорал: как он это сделает? Не выпустить этот вопрос-крик – для этого понадобилось невероятное напряжение.

– Как мне… вас освободить? – прошептал он. – Их слишком много.

Она обхватила его голову руками, заглянула в глаза.

– Если большинство из них заснет? Если я уговорю их главаря, что я, единственная беременная женщина в лагере, хочу для них станцевать? И пусть на меня посмотрят все? Как можно больше?

Пока они предавались молчанию, прижавшись друг к другу, она, оказывается, продумывала, что можно сделать. Иван в который раз подивился ее выдержке. Похоже, именно боязнь за ребенка сделала ее такой сильной.

– Я постараюсь выдержать как можно дольше, и они пусть не спят. Когда все закончится, спать будут все, кроме часовых. И тогда… может, нам повезет?

Он закрыл глаза, внутри у него свирепствовала боль. Слишком много «если». К тому же собаки, колючая проволока. Одного часового хватит, чтобы остановить Ивана, как только он попытается преодолеть ограду. Он ничего не сказал вслух. Не хотелось губить надежду хотя бы у нее. Или она точно также не верила в то, что он освободит ее, и предложила хоть какой-то вариант? Ради него же? Скорее всего, так.

– Хорошо, спустишься ты, – ему стало больно от этих слов. – Так хотя бы… останешься в живых. Я попробую. Когда стемнеет, я… что-нибудь сделаю. Я не уйду отсюда.

Она закрыла ему губы ладонью.

– Давай помолчим. Просто побудем вместе. Ты и я. И наш ребенок, – она прижалась к нему.

Иван заплакал. Он долго сдерживался, чтобы плакать беззвучно – и, чтобы Ева не видела его слез, – но не вышло, плач перешел в рыдание. Успокоившись, он глянул в сторону лагеря и занялся вещами, решая, что оставить себе. Время шло, рассвет набирал силу.

Ева тронула его за плечо.

– Пора? Взбирайся повыше.

Он покачал головой.

– Еще есть время. Я полезу наверх, как только они выйдут. Вдруг они вообще сюда не сунутся? Я лучше побуду с тобой эти минуты. Не волнуйся, я смогу забраться так, чтобы меня не заметили. Тут хорошая крона.

Она молча смотрела на него, кивнула. И разрыдалась. Теперь была ее очередь – так долго сдерживаемое напряжение прорвало оборону. Иван обнял Еву и гладил ее по животу, пока она не успокоилась.

Иван подтянулся еще немного, глянул вниз. Вряд ли его заметят снизу. Он мог забраться еще выше, но в этом случае был риск, что его увидят из здания, со второго или третьего этажей. Он достиг предела.

Из-за спешки Иван ободрал руки, кожу жгло, при этом он по-прежнему ощущал на спине прикосновение руки Евы, когда она, заметив оживление в лагере, вынудила его расстаться с ней. Он мог опоздать, и Ева потребовала, чтобы он спешил.

Будет ли это ее прикосновение последним? Иван сжал зубы, прикусив губу, почувствовал во рту вкус крови. Ледяной волной его обдала мысль, что собаки, даже если их прогонят бандиты, забрав Еву и не обнаружив Ивана, вернутся и снова учуют его. В этом случае он лишится даже малейшей попытки пробраться в лагерь. Об этом они с Евой не подумали – попробуй, заметь все мелочи. Впрочем, это бы ничего не изменило, кроме дополнительного напряжения: у них нет иных вариантов. Остается надеяться, что Ивана спасет высота. Или же твари уйдут отсюда, хотя бы на время. Иван попытался присесть, и у него это получилось. Неудобно, но кое-что. Теперь легче ждать темноты. День только начался, и силы ему еще понадобятся.

Он приник к биноклю, но с этой позиции даже с помощью бинокля не смог видеть сквозь листву выход из лагеря. Он рассмотрел входную дверь школы, где шныряли бандиты, изучил видимую часть ограды, опустил бинокль. Ему захотелось окликнуть Еву, в последний раз. Он сдержался – слишком большое расстояние между ними, его могут услышать. Собаки гавкали, но приглушенно, они тоже заметили суету в лагере, и осознали, что добыча на дереве от них ускользнет. Но они не уходили.

Снизу послышались голоса, выкрики. Иван почувствовал запах дыма. Он увидел, как от входа в лагерь выдвигается десяток человек с зажженными факелами.

Некоторые собаки заскулили, часть попятилась от дерева. Ева сидела на самой нижней развилке и остановившимся, невидящим взглядом смотрела на приближающихся вооруженных людей. Среди них шли Здоровяк, Борода, Кувалда и Лысый. Борода вскинул ружье, прицелился и выстрелил.

Одна из собак заскулила, повалившись на землю. Сородичи разодрали ее и отступили, с кусками мяса в пасти, дожевывая на бегу. Они уступали место тем, кто был сильнее, но уступали неохотно, огрызаясь.

– Пошли на хер, шавки! – вскричал Лысый и тоже пальнул.

Собаки побежали прочь. Несколько бандитов заметили Еву, раздались удивленные восклицания. Ева сидела, распахнув куртку, и ее живот в этой позе выделялся особенно. Эти вооруженные бесбашенные мужики ожидали увидеть здесь кого угодно, только не эту женщину «с животом». Она почувствовала, куда, в первую очередь, направлены эти взгляды, и ее рука – непроизвольно, как отдельное существо – погладила живот. Все стало понятно тем, кто еще не разглядел живот.

Один из бандитов высказался первым:

– Да она ниче! Я бы ей…

– Тихо! – Борода поднял руки, сдерживая реплики, покосился на Здоровяка. – Арни, мы такую искали? С животом в смысле?

Арни ничего не сказал, он прошел к стволу дерева, остальные задержались, не совсем понимая, что происходит. Кроме Бороды и Лысого – остальных Волк и Арни в известность не ставили.

Ева выдавила улыбку.

– Спасибо, что отогнали этих тварей! – если не знать, что предшествовало этой ситуации, не знать про мужчину наверху, голос Евы звучал вполне естественно.

Арни молчал. Ева смотрела ему в глаза, взгляда не отводила, губы оставались растянуты в улыбке. Ее начала бить мелкая дрожь, но она ее умело скрыла.

– Вы снимите меня отсюда?

– Ты здесь одна?

– Да, одна.

– И еще не превратилась в шатуна? – он улыбнулся, сделав вид, что шутит, но он не шутил. – Смотрю, тебе повезло. Кстати, как ты туда забралась?

Ева суматошно соображала. В спешке, подавленные вынужденным расставанием, они многое не продумали. Их беспокоило, оставят ли бандиты Еву в живых, как станут с ней обращаться в первые минуты. Но никто из них – ни Ева, ни Иван – не подумали о том, что кто-то из бандитов задаст такой простой вопрос: она одна и до сих пор не шатун?

– Они меня бросили, – сказала она. – Разбудили и сразу ушли. Я думала, они хотят сделать вылазку и вернуться. Но… потом пришли собаки.

– Кто они? – спросил Арни.

– Мужчина и женщина. Любовники. Они меня подобрали, но… мне кажется, они боялись, что я убью кого-нибудь из них. Особенно женщина боялась.

– Мужчина и женщина? Как они выглядели?

Перед глазами у нее мелькнули Анна и Грэг, пробежка Грэга наперегонки со смертью. Здоровяк напоминал опытного проныру из контрразведки, а не представителя банды. Спросить о внешности – тонкая ловушка. Здоровяк не знает то, что знает она, и рассчитывает, что она себя выдаст, описав Анну и Грэга.

– Он – невысокий, с выбритыми висками, а она… – Ева поморщилась, пожав плечами: высокомерие по отношению к представительницам женского пола сейчас соответствует правилам игры. – Она совсем не запоминается, груди нет, зад отвислый.

Лысый хохотнул. Хмыкнули пару бандитов.

– Так как вы туда забрались? – спросил Арни.

– По веревке. У них была веревка. Они забрали ее с собой, – она вновь погладила себя по животу. – В моем положении я и без собак отсюда не слезу.

Арни оглянулся на Бороду.

– Лестницу.

Борода жестом позвал с собой еще двух, они поспешили к лагерю.

Арни посмотрел на Еву.

– Подожди немного. Еще не засыпаешь? Тебе надо показаться одному человеку. Он искал тебя.

– Кто он?

– Его зовут Волк.

Глава 22

Когда козлами за ними закрыли проход в лагерь, внутри у Евы все сжалось. Ей стало невыносимо тяжело. Увидит ли она Ивана? Что ее ждет? Не переборщит ли она со своей игрой?

Ева старалась, чтобы Арни не видел, как она изучает обстановку, но странным было бы вообще не проявлять любопытства.

Когда они вошли в здание и увидели ряды спящих рабов, она сказала:

– Ого… И сколько вас тут?

Арни искоса глянул на нее. Позади неотступно следовали Лысый и Борода.

– Много. Иди прямо.

Она решила молчать. С помощью живота Ева хотела выделить себя из числа обычных пленниц, и то, что получалось, – пока получалось – превзошло самый оптимистичный прогноз. Но не стоило вскидывать голову слишком высоко. Здесь не лагерь каких-нибудь террористов Прежней Жизни. У тех хотя бы оставались какие-то цели и принципы, пусть и гнилые, оставались и некие сдерживающие обстоятельства. Но этих людей уже ничто не сдерживало, а цели… какие у них могли быть цели? Это был хаос во плоти, и этот хаос должен был поражать все, что оказывалось у него на пути.

Они поднялись по ступенькам наверх, прошли еще несколько импровизированных комнат. Жалкий быт: матрасы, низкие столики, какие-то коробки, заменявшие комоды и шкафы, но в сравнении с тем, как существовали остальные выжившие, это было нечто.

Здесь бандиты не спали, они пялились на Еву, на ее живот, во взглядах была не только алчность, но и недоумение. Они чувствовали, что с этой девкой что-то не так, и таким людям – кто уже давно не полагался на работу мозга – справиться с необычной ситуацией без подсказки извне было нелегко.

Борода и Лысый косились на них, будто предупреждая, что с похабными репликами, какая жалость, придется подождать. Арни вообще не обращал на них внимания. В какой-то момент Еве показалось, что он даже за ней не особо присматривает, что он… о чем-то задумался.

Они остановились перед комнатой с охранником, и Ева, еще ничего не рассмотрев, поняла: здесь ей предстоит встреча с тем, кого Арни назвал Волком.

Охранник собирался окликнуть хозяина, Арни жестом придержал его и тихо, как если бы не хотел, чтобы Борода и Лысый его услышали, спросил:

– Слышь, звать-то тебя как?

– Ева.

– Как первую женщину на Земле? Вот уж совпадение… Кто отец? – он скосил глаза вниз. – Кто «живот» сделал?

Ева помедлила. Первой реакцией было сказать правду и описать Ивана. Какая разница, кто-то же должен быть отцом будущего ребенка? Но Ивана надежней оставить в покое: если он, не приведи Господи, попадется, его наверняка убьют, хотя бы из ревности, что лишь у него могут быть дети. Или нет? Или его наоборот возвысят? Чтобы не ошибиться, надо подумать, это требовало времени, но его не было.

Ева открыла рот, просто, чтобы потянуть время, но внезапно ее озарило. Она поняла, что пришедшее сейчас на ум – наиболее верное решение. В крайнем случае, всегда можно сослаться на забывчивость, что-то изменить в своих словах.

– Я не знаю, – она придала голосу растерянность. – У меня давно не было мужчины. То есть… у меня его никогда не было. Как-то пыталась один раз… со своим парнем, но… вроде ничего не получилось. Вроде бы.

Арни, прищурившись, посмотрел на нее, смотрел искоса, но такое ощущение, что в упор. Он не то чтобы пытался убедиться, что она не лжет, скорее, взгляд был оценивающим. И… несколько – совсем чуть-чуть – удивленным.

– Хорошо, – он отвернулся, кивнув охраннику. – Волку говори правду и только правду. Ничего кроме правды. Как в суде. Договорились?

Ева кивнула, и своей лапищей он мягко направил ее в дверной проем светлой комнаты.

Человек – он сидел и встал ей навстречу! – вызвал у Евы ассоциацию с крепким ухоженным бочонком, которому приделали такие же крепкие ноги и руки. Он напомнил ей, как одевались люди в Прежней Жизни. Брюки и рубашка, правда, темные, легкая вельветовая куртка. На ногах – мягкие кожаные мокасины. Голова не бритая, как у большинства, короткие волосы зачесаны назад. Выбрит, что тоже выделяет его из толпы его подчиненных. Его губы кривились в полуулыбке: уголок рта поднимался, но это не выглядело отталкивающе.

Похоже, он пытался произвести на Еву впечатление. Она не сразу заметила столик у окна. На тарелках – на нормальных человеческих тарелках – лежала еда: консервированные фрукты, мармелад, конфеты, что-то мясное.

– Прошу, – Волк сделал жест в сторону стульев и столика. – Угощение для нашей гостьи.

Он вопросительно посмотрел на нее, как бы ожидая благодарности или подтверждающей реплики, что она голодна, и все это кстати.

– Мне бы поспать? – она говорила неуверенно: не ошибка ли это?

– Сначала нам с тобой надо покалякать. Выдержишь? Поспать мы всегда успеем, – он улыбнулся, наверное, смягчая отказ.

Она кивнула, присела на стул.

– Угощайся, – Волк перевел взгляд на Арни.

– Мне остаться? – спросил тот.

Волк заколебался.

– Будь рядом. Я позову. Ты еще ничего не узнал?

Арни помедлил, глядя на Еву.

– Она сказала, что не знает отца ребенка. Вернее, у нее еще не было мужчины, – он склонил голову. – Если я все правильно понял. Так, Ева?

– Да, – тихо отозвалась она.

Волк был озадачен, но попытался это скрыть. Арни вышел. Волк принялся за еду, не задавая вопросов, и она последовала его примеру. Ел он не так галантно, как был одет, но и не урчал, не брызгал слюной, не чавкал. Ева же проголодалась давно и потому не стеснялась.

Зачем она ему? Сексом с ней толком не займешься, если только не ради садизма и тому подобного, но этим, к счастью, пока не пахло. Держать, как рабыню с надеждой, что она родит еще одного раба? Невыгодно – пока это еще случится, и сейчас с «животом», который все больше и больше, работница из нее никакая. Зачем?

Что им с того, что она единственная, кто забеременел после Великого Холода? Напрашивался лишь один ответ: ребенок или способность его родить. Но и с этим все не просто. Сложно представить, что для Волка или кого бы то ни было сейчас так важно иметь наследников. Какие сейчас дети? Для чего? Нет ни будущего, ни надежд! Дети сейчас – даже не лишний якорь, а бомба замедленного действия. Именно из-за детей – забота, страх за них, отсутствие необходимых условий, да мало ли других нюансов – можно не выжить в тот момент, когда возможно выжить при их отсутствии. Лишь инстинкт матери, у которой в животе растет ребенок, позволял игнорировать это громадное количество минусов.

Однако Волк – не беременная женщина, не гуманист, надеющийся на возрождение рода человеческого. Его положение не способствует любви к детишкам. И «живот» у Евы еще небольшой, пройдут месяцы, прежде чем она родит, а кто ныне заглядывает так далеко?

Насытившись, Волк откинулся на спинку стула. Съел он умеренно – на столе еще осталось много чего. Глядя на его габариты, верилось в это с трудом. В его руках возникла салфетка, – невероятно! – он промокнул губы, похоже, довольный собой. Ева чувствовала: ни салфетки, ни кожаных мокасин ранее Волк не использовал, по крайней мере, ни в этом лагере. Настолько важно произвести на нее этакое впечатление? Смысл? Вдруг это не восхитит, но вынудит ее посмотреть на Волка, как на психа? И самое главное – Волк в силах заставить Еву делать и говорить, что угодно. Где объяснение?

Волк откашлялся.

– Скажи, может ли быть так, как все это выглядит?

– Вы о чем?

– О беременности. Может быть так, что твой «живот»… – он помедлил, подбирая слова. – Непорочное зачатие?

Ева уткнулась в тарелку, приняла задумчивый вид, пожала плечами. Он ждал – его ожидание плавало в воздухе, как сигаретный дым. Она подняла на него взгляд, кивнула.

– Это может быть и так. Кажется, если б это было от того парня… Тогда живот вырос бы давно. На несколько месяцев раньше.

– Ты не обманываешь? То есть не ошибаешься в сроках?

Она подумала, что первый вопрос точнее. Она посмотрела в окно, нахмурилась, будто подсчитывая в уме, покачала головой.

– Не должна. Хотя… в последнее время все, как в тумане. Я так боялась за него, – она погладила живот. – Я же осталась одна, затем повезло: встретила ту пару. Но я все равно боялась. И ребенку нужно питание. И чтобы я не нервничала, ничего не боялась. Тут они меня бросили, и собаки кругом.

Она мысленно остановила себя: стоп. Только излияний не надо, это похоже на оправдания. Она еще не совсем понимала, к чему ведет Волк, нужно быть осторожней.

Она грустно усмехнулась.

– Кто теперь считает дни? Они сливаются друг с другом.

Волк осклабился.

– Да уж. Непорочное зачатие… – он будто пробовал слова на вкус. – Как ты себя чувствуешь? Там у тебя все нормально?

Она кивнула.

– Только спать хочу. Да и питаться надо лучше.

– Ага-ага. Потерпи, скоро поспишь, – он помедлил, глядя на нее и что-то обдумывая. – Знаешь, мы искали тебя.

Он не спрашивал, он утверждал. Она изобразила вопросительный взгляд. И ждала продолжения.

– Один из моих людей видел тебя. Они еще не знали, что ты нам нужна, и… напугали вас. Но потом они тебя искали. Может, в том, что ты к нам пришла сама, есть скрытый смысл?

Она не знала, как лучше ответить на этот вопрос – говорить то, что он хотел услышать, было опасно – и пожала плечами.

– Ты нам нужна. Не мне лично, всем этим людям. С виду они – сущий сброд. Им нужно только жрать и спать с женщинами. Причем, если женщины сопротивляются, так даже… забавно. Они хуже животных, но они все еще люди. Правда, все крепче и крепче забывают об этом, – он вздохнул, помедлил. – Я мог бы насадить жестокую дисциплину, подавить беспредел, но… это ненадолго. Это как перегородить бурную речку. Рано или поздно, она сломает плотину. Или найдет обходной путь. Нужно что-то другое, не просто наставить пушку в затылок.

Он встал, выглянул в окно, прошелся, скинув вельветовую куртку. Ева решилась заговорить.

– Я что могу сделать?

Он сел на прежнее место, глядя на нее в упор.

– Ты еще не поняла?

Солнечный луч заходящего солнца, пронизав листву, коснулся лица Ивана, и он осознал, что едва не заснул. Встрепенувшись, как птица, вырвавшаяся из петли в последний миг, Иван посмотрел в сторону лагеря. Ожидание и неизвестность измотали его покрепче дороги. Пожалуй, в таком состоянии он протянет куда меньше, нежели, когда шел по улицам и переулкам.

В который раз он вспомнил, как уводили Еву. Ее не трогали, не отпускали угрожающих реплик, но ему пришлось до боли вжаться щекой в кору, чтобы сдержаться и не обнаружить себя. Нечто внутри твердило ему: последняя минута, когда он видит беременную жену, и этих минут могло быть больше, если бы он пошел с ней, пусть даже превратившись в раба или бегуна в «кишке», эти минуты могли превратиться в часы или даже – вдруг повезет – дни, много дней.

Еву увели утром, еще день не прошел, но казалось, что минули недели. Одиночество сжимало его болезненно, как жвала гигантской твари, но в этом не было страха собственной смерти, ему физически не хватало присутствия Евы.

В течение дня он не раз менял позицию на дереве, правда, осторожно – он помнил о собаках внизу – и всматривался в здание, такое угрюмое и примолкшее в сравнении с тем, что он видел вчера. Он все ждал: вот-вот выйдет Ева, вокруг рассядутся бандиты, и она – вопреки всему: воспитанию, гордости, стыду – пустится в танец, который измотает ее, но измотает и бандитов. Ничего не произошло. С каждым часом невидимые жвала сдавливали его сильнее, не помогала ни здравая – вполне обоснованная – мысль, что представление откладывают до вечера, ни понимание того, что чем ближе к ночи исполнится задуманное, тем у него больше шансов. Часы давили, как плиты, и все, что они могли безмолвно обещать в будущем, все это превращалось в прах, никчемный и мешающий свободно дышать.

Незаметно подкрались сумерки. В кроне дерева они окрепли намного быстрее. Иван спустился ниже, признав, что увидеть что-то ценное в окнах уже немыслимо. Даже днем он видел лишь изредка мелькавшие головы, но это все. Отчаяние налетало порывами ветра, будто пытаясь скинуть его с дерева. Он то успокаивался, напоминая себе, что в лагере необычная тишина, нет пьяных выкриков и умоляющих воплей несчастных наложниц, что само по себе хороший, обнадеживающий признак, то готов был спрыгнуть с дерева до наступления темноты, так сильно начинала терзать его тревога, что он бездействует, пока с Евой происходит что-то страшное и непоправимое.

Постепенно он спустился на нижнюю развилку, и лишь там осознал, что спешит, забыв о собаках. Если Иван даст себя обнаружить, он все погубит, последнюю призрачную надежду. Он вслушался в ночь, напрягая все чувства. Ничего. Вряд ли эти твари проявляют дьявольскую хитрость, затаившись в подступающей тьме.

Когда он достал веревку, сомнения остановили его. Рано. Если он хочет чего-то достичь, нужно выждать, когда минует полночь. Вспомнился вчерашний вечер, когда шла подготовка к забегу в «кишке». Вчера в это время уже что-то начиналось: суета, выкрики, разведение костров. Сегодня ничего похожего нет. И дело не только в Еве – наверняка вчерашнее «развлечение» происходит далеко не каждый день: с таким темпом никаких рабов не хватит. Если так, есть надежда, что собаки не явятся, раз им все равно ничего не светит – они должны это предчувствовать. Возможно, они ушли бы еще вчера, до полуночи, если бы не учуяли Ивана и Еву на дереве.

Стемнело. Небо усеяли звезды, но их свет, призрачный и немощный, положение Ивана не ухудшил. Никаких изменений не произошло. Иван какое-то время ждал, надеясь, что Ева исполнит задуманное, но надежда слабела, и он воспринимал близость неудачи первоначального плана все менее болезненно. Он смирился с этим еще днем.

Когда он спустился с дерева и убрал веревку в рюкзак, стало окончательно ясно: если даже Еве не причинили вреда, она уже ничем не поможет Ивану и самой себе. Только он извне мог что-то изменить, но что ему под силу?

Понимая, что это больше напоминает штурм неприступной скалы, он медленно пополз к лагерю. Несколько часовых он заметил, еще не достигнув ограды. Все-таки их слишком много, он надеялся, что бандиты более беспечны. Иван вжался в землю, мысленно настраивая себя бороться и не отступать. И ему это удалось: он почувствовал смутный, нарастающий прилив сил, ушли ненужные мысли, которые лишь мешали, и он уже не оценивал, просто делал. У него была лишь эта ночь: при свете дня шансов нет абсолютно. Медленно, с частыми остановками, он пополз по периметру, отыскивая места, которые окажутся наиболее приемлемыми для того, чтобы преодолеть ограду. Днем он изучал возможные места, но не особенно на это рассчитывал. Ночью часовых больше, места их расположения меняются.

Иван преодолел половину общей протяженности ограды, оказавшись ближе к юго-западной стороне здания. Здесь за оградой была ровная и открытая местность, но именно здесь впервые оказался отрезок, где не было часовых. Северную сторону ограды закрывал густой кустарник, там один часовой находился непрерывно, второй периодически прохаживался. Возможно, юго-западная часть просматривалась из центрального выхода здания и широкого крыльца – двери выходили на юг, здесь горел костер – и казалась достаточно надежной, чтобы не оттягивать сюда лишнего человека. Быть может, сказывалась близость отхожего места, но, во-первых, Иван почти не слышал запаха, во-вторых, с другой стороны ограды был точно такой же «туалет», бандиты вряд ли были настолько восприимчивы к вони, чтобы это играло существенную роль.

Иван задержался, восстанавливая дыхание. Он выждал – здесь за долгий промежуток прошел лишь один часовой – и убедился: совершать попытку надо в этом месте. Костер освещал отрезок ограды, но его свет был обманчиво ярок. Если действовать медленно и осторожно, Иван окажется по ту сторону прежде, чем его обнаружат. Другой вопрос – как ему действовать потом, как пробраться в само здание и с какой стороны это сделать, но об этом лучше не думать.

Не вставая с земли, не поднимая голову, Иван достал небольшой алюминиевый совок. Вещица лежала у него давно, еще до того, как они с Евой встретили Анну и Грэга, он не раз думал, не выкинуть ли ее, чтобы уменьшить вес рюкзака, но все время ее было жалко. Теперь за скупердяйство себя можно благодарить. Делать подкоп руками или даже ножом – куда сложнее. Совок – тоже не лопата, но все же.

Он принялся за работу, и продвижение оказалось слишком медленным, изначально Иван рассчитывал на темп повыше. Чаще стал появляться часовой, Ивану приходилось замирать, ожидая, пока тот уйдет. Монотонность действий вновь позволила опасным мыслям проявить свое воздействие.

Что дальше? Бандитов – много, он – один, без оружия, не знает, в каком месте здания держат Еву. И – разве можно об этом забыть? – ему надо освободить не только Еву, но и Анну с Грэгом, а это сокращает шансы – и без того несерьезные – выбраться живым из лагеря. Забрать Еву тоже будет чудом, но зачем они вообще рисковали и возвращались сюда, если не освободят хотя бы Анну?

Это лишь рассуждения. Преодолеть ограду, кого-то спасти и выбраться наружу – одно это выглядит непосильной задачей. Если даже ликвидировать часового, вооружиться, нереально перестрелять остальных, в темноте. Один оставшийся в живых разбудит остальных. Всех, кто способен стрелять и драться. Если бы бодрствующих было всего несколько человек, максимум два-три, Иван мог бы убить одного за другим: сначала «снять» того, кто перемещается, затем выйти к северной стороне, недоступной взгляду тех, кто находится перед главным входом возле костра…

Иван застыл, будто совок наткнулся на камень. Такое чувство, что кто-то ткнул его в грудь чем-то твердым. Мысль, пришедшая так внезапно, казалось, едва не подбросила тело над землей. Как он не подумал об этом раньше?

Не в силах двигаться медленно и осторожно, он полез в рюкзак, а сердце трепыхалось, как птица в клетке, в которой приоткрыли дверцу.