Выжить в битве за Ржев

Пролог

— Ловец, ответь Охотнику! — хрипло кричала рация, отброшенная взрывом от края дымящейся воронки, но еще каким-то чудом работающая.

Но тот, кого вызывали, ответить уже не мог. Его просто не стало. Он словно бы стерся из этой реальности. На том месте, где он только что лежал в своей снайперской засаде, клубился дым над глубокой и широкой воронкой. Не совсем обычной, параболической формы и с очень ровными оплавленными краями, которые нигде не осыпались.

Похоже, вражеская гаубица, называемая среди бойцов «три топора», выпустила на этот раз не просто высокоточный «Эскалибур», а что-то иное, не менее убийственное, но какого-то иного действия, возможно, экспериментальный снаряд с термобарическим зарядом. Во всяком случае, оплавленная почерневшая почва в воронке свидетельствовала о чем-то подобном. Когда боевые товарищи погибшего снайпера, переждав обстрел и посбивав вражеские дроны, корректирующие действия артиллерии противника, подтянулись к месту попадания, то воронку эту рассматривали долго и внимательно.

— Отвоевался наш Ловец, — проговорил высокий боец со шрамом на левой щеке.

— Да, Шаман, жаль парня. Отлично стрелял. Три десятка «немцев» положил только здесь, под Бахмутом, — сказал командир группы с позывным «Охотник».

— А теперь даже и хоронить нечего. Ничего от него не осталось. Словно бы испарился. Только одна рация уцелела, — заметил высокий с позывным «Шаман», внимательно осмотрев все вокруг воронки.

Они, разумеется, не могли знать, что в это время Ловец уже очнулся в другом месте и в ином времени…

Глава 1

В момент попадания он не успел почувствовать ничего. Была лишь очень яркая вспышка перед глазами, отчего он ослеп на какое-то время и потерял слух. Но эти неприятные ощущения продлились лишь какое-то мгновение, а потом, как только все вернулось к привычным параметрам восприятия, он обнаружил, что по-прежнему лежит на том же месте, на котором и находился. Только это самое место сохранилось вокруг него лишь в диаметре метров трех. Дальше во все стороны начиналась совершенно незнакомая местность, припорошенная снегом.

Никаких развалин города Бахмут вокруг не виднелось. Вместо них чуть поодаль, в сотне метров, наблюдались иные развалины, среди которых подальше тоже шел бой. Грохотала артиллерия, строчили пулеметы, отчетливо слышались выстрелы винтовок. Но бой шел за развалины не города, а какой-то деревни. Причем, все выглядело архаичным, словно все элементы этих развалин, форму бойцов и их вооружение повынимали из какого-то музея для съемок кино про войну. Но происходящее явно не имело ничего общего с кинофильмом.

Это было сразу понятно по нагромождению трупов рядом на просеке. Самых настоящих трупов, разорванных артиллерийскими снарядами и пулеметными очередями. Некоторые совсем свежие, еще парящие на морозе из развороченных внутренностей. Такую бутафорию не сделать. Он повидал достаточно много подобных сцен смерти там, откуда попал сюда, чтобы сразу же убедиться в том, что вокруг объективная реальность, хоть и ужасная, наполненная смертью. А еще здесь зима и холодно.

Последним веским доказательством переноса в иную реальность стал раненый, который хрипел от боли, хватаясь за перебитую под коленом ногу, пытаясь стянуть ее своим солдатским ремнем, чтобы остановить кровотечение, но у рыжеволосого парня с бледным веснушчатым лицом уже явно не хватало сил от кровопотери. Ловец бросился к нему машинально, даже не задумываясь. Тактическая медицина не была его сильной стороной, но оказывать первую помощь он умел неплохо. Да и аптечка оказалась на месте, как и все его боевое имущество. Главное, его снайперская винтовка конструкции Лобаева со всеми приспособлениями к ней уцелела.

Жгут удалось наложить быстро. Кровотечение остановилось. Да и обезболивающее, которое вколол Ловец пострадавшему, подействовало. Но раненый парнишка, которому он помог, вместо «спасибо» с ужасом уставился на него, пробормотав:

— Кто… вы? Парашютист, что ли? Я видел, как вы после вспышки появились…

Ловец умел быстро соображать и почти мгновенно ориентироваться в любой ситуации. Растеряться ему было несвойственно. Подготовка спецназовца позволяла преодолеть почти любые перипетии. За эти качества, а не только за меткую стрельбу, его и ценили там, откуда он попал сюда. И он сразу сообразил, что вид, конечно, для этой местности у него странноватый. В маскировочном костюме, да еще и с лицом, намазанным глиной, чтобы не выделялось, он больше походил на лешего, чем на обыкновенного человека. К тому же, бронежилет и тактический шлем, надетые под маскировочный камуфляж, придавали лишний объем. Тем не менее, он решил не вдаваться в объяснения своего появления, не опровергая версию испуганного парня.

— Свой я, раз тебе помогаю, а вспышка, которую ты видел, так то маскировка была для моего приземления, — спокойно сказал он обалдевшему парню. И тут же спросил:

— А ты кто такой и как тут оказался?

— Я Сурков Павел, ефрейтор 3-й роты, 2-го батальона. Мы отбили у немцев Можайск и пошли дальше… Ранило меня в ногу, вот и отстал от нашей атаки... — пробормотал рыжий.

— Знаешь, где мы сейчас и какая дата? — задал очередной вопрос Ловец.

Раненый чуть кивнул и ответил:

— Знаю. Сейчас двенадцатое февраля. Мы в урочище вблизи дороги от поселка Уваровка к селу Семеновскому. Нам поставлена задача взять деревню Иваники…

— А год не забыл? — перебил Ловец.

— Так ведь сорок второй, — удивленно пробормотал Сурков.

— Ну, раз год не забыл, то и молодец, — проговорил снайпер, не показав вида, что только что выведал у раненого очень важные сведения.

От полученной информации зависело многое. Ее предстояло использовать, как отправную точку для поиска своего места в этой реальности, куда Ловец угодил после попадания в него вражеского снаряда. Другой на его месте уже растерялся бы, но только не он. Ловец был не из таких. Он умел выкручиваться из самых скользких ситуаций. И он не сомневался, что сумеет найти верную стратегию поведения и в этих необычных обстоятельствах.

Он перечитал слишком много книжек про попаданцев, чтобы не верить в свое «попадание». Да и не было никакого резона не верить в реальность происходящего. Возможно, ему судьба дала второй шанс все исправить в своей жизни? Но, философствовать он не особенно любил, предпочитая действовать. И он начал поиск, решив первым делом найти командира раненого ефрейтора.

Осмотревшись, Ловец быстро оценил обстановку. Впереди атака советской пехоты на окраину деревни захлебнулась. Красноармейцы залегли в сугробах и воронках под сильным пулеметным огнем из двух хорошо укрепленных дзотов на опушке леса. Подступы к ним простреливались насквозь, а артиллерийская поддержка, судя по всему, либо запаздывала, либо была подавлена. Картина про войну с настоящими немцами, знакомая до тошноты по книжкам, фильмам и многочисленным материалам в интернете, теперь разворачивалась перед ним в жуткой, дымной реальности.

«Похоже, тут происходит Ржевско-Вяземская операция, раз недалеко от Можайска и февраль сорок второго. Значит, начинается та самая позиционная мясорубка», — пронеслось в голове снайпера холодной, тяжелой глыбой. Его знания о советских потерях в этой битве подсказывали чудовищные цифры. И он сразу понял, что даже просто выжить в этом аду — уже задача та еще. А пытаться изменить что-то кардинально казалось просто невероятным.

Но сидеть сложа руки — значило погибнуть. Он прикинул своим острым зрением расстояние до ближайшего укрытия — какого-то полуразрушенного сарая на краю леса, куда отползали раненые. Решение созрело мгновенно.

— Павел, слушай внимательно, — голос Ловца был тихим, но в нем звучала сталь, заглушающая свист пуль и грохот разрывов. — Я перетащу тебя к тому сараю. Там, вероятно, санинструктор работает. А мне нужно найти твоего комбата или ротного. Где КП?

— Комбат… — ефрейтор закашлялся. — Его, кажется, в самом начале накрыло… Ротный, лейтенант Громов, должен быть в овраге за разбитой ветряной мельницей, слева… Там наш НП…

Ловец коротко кивнул. Нашел какой-то кусок фанеры, принесенный, видимо, взрывной волной от деревенских построек, положил на него Суркова и потащил к сараю. Пули щелкали по замерзшей земле рядом, разрывы снарядов поднимали в воздух столбы мерзлой земли и сбивали снег с деревьев вместе с ветками. Но все это, к счастью, происходило немного поодаль. Самый интенсивный обстрел приходился на полосу атаки, и непосредственной опасности там, где Ловец эвакуировал раненого, пока не наблюдалось.

Тем не менее, опасность угодить под шальную пулю или осколок, конечно, никуда не делась. Потому каждое движение Ловца было отточенным, экономичным — его тело знало, как двигаться под огнем. Через пару минут он втолкнул раненого за относительно целую стену большого сарая, где девушка-санинструктор в окровавленном ватнике уже накладывала повязку на голову другому бойцу. Она ужаснулась виду вошедшего. И, чтобы не испугать, он сразу предупредил ее:

— Я парашютист.

Но она все еще боялась, глядя на него вытаращенными глазами. Потому он не стал задерживаться.

— Держись, браток, — бросил он Суркову и, не дожидаясь ответа, рванул дальше, к указанному оврагу.

Остатки ветряка с этой точки просматривались хорошо — старая, покосившаяся деревянная башня с оборванными лопастями. Спуск в овраг был крутой, и здесь, под обрывом, действительно кипела жизнь командного пункта: несколько бойцов с катушками полевого телефона, ординарец, пытавшийся разжечь костер из сырых сучьев под самым склоном, и лейтенант с забинтованной головой в потертой шинели, прижавший к уху трубку полевого аппарата. Он кричал в нее, хрипло, почти отчаянно:

— «Дубрава», я «Василек»! Повторяю: дзоты не подавлены! Атака остановлена! Несем серьезные потери! Требую огня на опорные точки семь-ноль и семь-два! Немедленно!

Ответ, судя по лицу ротного, был неутешительным. Он швырнул трубку, сжал виски руками. В этот момент его взгляд упал на Ловца. Удивление, мгновенная настороженность, а затем холодная ярость человека, у которого и так проблем выше крыши.

— Ты кто такой? Откуда здесь? — лейтенант Громов окинул его взглядом с ног до головы, задержавшись на невиданной длиннющей винтовке с необычным оптическим прицелом, на странном камуфляже.

Рука ротного потянулась к кобуре. Вокруг замерли.

— Я свой, прислан на помощь, — коротко и твердо сказал Ловец, сознательно опуская вопрос о звании и части. — Я снайпер, десантировался для помощи вам. Посчитали ваш участок трудным, вот и перебросили. Уже вижу, что у вас проблемы с теми дзотами.

— «Перебросили»? В разгар боя? В таком неуставном маскхалате? — Громов не верил ни единому слову, но его взгляд скользнул к необычной винтовке и остановился на ней.

Молодой, но уже опытный фронтовик сразу увидел перед собой незнакомое, но, судя по внешнему виду, очень грозное оружие. Возможно, новый экспериментальный образец для какого-нибудь ОСНАЗа, еще незнакомый в обычных войсках? Отчаяние и прагматизм боролись в сознании лейтенанта. Но он все-таки не стал отрицать очевидное, пробормотав:

— Да, проблемы есть, товарищ снайпер. Из нашего миномета немцев в дзотах не возьмешь, а полковая артиллерия молчит. Снова штурмовать в лоб означает еще больше людей положить, а результатов опять будет ноль!

— Мне не нужна артиллерия, — Ловец говорил спокойно, деловито. — Мне нужно минут двадцать и ваш приказ не стрелять в мой сектор. Ну и связь дайте для координации.

— Чтобы сделать что? — молодой лейтенант прищурился.

— Чтобы выбить их расчеты. Я беру на себя оба дзота. С этой позиции не выйдет, нужно сместиться левее, в ту березовую рощу. Оттуда будет хороший обзор на амбразуры.

Громов резко рассмеялся, звук его слов был сухим и горьким, когда он произнес:

— В ту рощу? Ты с ума сошел? Там же нейтральная полоса, простреливаемая вдоль и поперек! Ни одна мышь не проскочит.

— Я — не мышь, — парировал Ловец. В его глазах не было хвастовства, только холодный расчет. — И у меня нет выбора. У вас — тоже. Либо я пройду туда и устраню проблему, либо вы будете бессмысленно класть своих людей в пулеметном огне немцев еще несколько часов, пока вам не прикажут отступать. Дайте мне шанс поработать. Ведь вы ничего не теряете.

Ротный долго смотрел на него, оценивая. Грохот боя, стоны раненых, запах крови, пыль и дым — все это висело в воздухе тяжелым грузом. Лейтенант видел в этом странном типе, выдающем себя за парашютиста, присланного на помощь, либо сумасшедшего, либо последнюю соломинку. И он все-таки решил ухватиться за нее.

— Хорошо, — выдохнул ротный. — Сержант Кузнецов! Пойдешь с ним в качестве наблюдателя и связиста.

Потом он добавил, сверля попаданца глазами:

— А ты, — он ткнул пальцем в грудь Ловца, — если подведешь, знай: сам тебя пристрелю. Понятно?

— Понятно, — кивнул Ловец.

Он снял камуфляж, имитирующий не то растительность, не то просто груду тряпья в цвет бетонных развалин. Предназначенный для боев в городских руинах, в феврале в сельской местности он был неуместным. Но, ловко вывернув одеяние наизнанку, он оделся уже в зимний маскхалат, имитирующий снег и прогалины в нем. Проверяя свою винтовку и надевая на нее белый чехол, он сказал:

— Сержант, бери маскхалат и пошли. Ползком за мной за теми кустами, повторяй все движения.

Через пару минут они уже выползали из оврага. Нейтральная полоса перед березовой рощей представляла собой открытое, заснеженное поле, усеянное темными пятнами воронок, телами павших и кровавыми пятнами, застывшими поверх наста. Немецкие пулеметы по-прежнему строчили короткими, методичными очередями, прижимая к земле залегшую советскую пехоту.

Ловец двинулся первым. Не ползком по-пластунски, а низкими, стремительными перебежками от воронки к воронке, используя малейшие складки местности. Его движения были призрачными, экономичными. Он не бежал в обычном смысле, он словно исчезал в одном месте и появлялся в другом. Сержант Кузнецов, крепкий, видавший виды молодой фронтовик, едва поспевал за снайпером, и в глазах сержанта читалось оторопелое уважение. Так они в роте никогда не бегали, потому что так стремительно перемещаться просто не умели.

Им повезло. Немцы, видимо, не ожидали одиночной вылазки на этом участке. Их внимание все еще было приковано к залегшей цепи на острие атаки. Пулеметные очереди прошивали воздух выше. Ловец, добравшись до первой березы на опушке, замер, словно слившись со стволом. Он залег, снял перчатку, подул на пальцы, согревая их, и плавно поднял винтовку, завернутую в белую материю перед выходом. Его взгляд через мощный оптический прицел скользнул по амбразуре дзота. Там в узком пространстве мелькнуло что-то вроде шлема немецкого солдата из пулеметного расчета.

Ловец прикинул расстояние через прицел с дальномерной сеткой — около 600 метров. Ветер слабый, слева. Температура явно ниже минус десяти, воздух плотный. Он сделал микроскопическую поправку. Его дыхание замедлилось, сердцебиение успокоилось. Весь мир сузился до перекрестия прицела и темного прямоугольника амбразуры. Он был не просто снайпером. Он был истинным «музыкантом». А для истинного музыканта первый выстрел — это камертон, задающий тон всей мелодии боя.

Палец плавно коснулся спускового крючка. Раздался щелчок выстрела. Среди постоянного треска винтовок и очередей пулеметов новый звук был почти неразличимым.

В амбразуре левого дзота пулемет замолчал. На секунду воцарилась недоуменная пауза. Из правого дзота словно бы ударили яростнее, пытаясь компенсировать невидимую угрозу. Но Ловец уже сменил позицию, переместившись на несколько метров вглубь рощи.

— Отлично! Эта огневая точка замолчала, — прошептал он сержанту, не отрывая глаза от прицела. — Сейчас начнется суета. Нужно поймать момент и снять того, кто полезет сменять пулеметчика.

Снайпер оказался прав. Через пару минут из-за замершего дзота, из траншеи, осторожно, короткими перебежками, двинулись две фигуры. Ловец позволил им добежать несколько метров. Они скрылись внутри. Прошла минута тягостного ожидания. Сначала один немец выбрался обратно, таща наружу труп пулеметчика. И вот в амбразуре снова мелькнула тень — это новый пулеметчик нацеливал пулемет.

Второй выстрел Ловца ударил в цель так же точно, как первый. Тень пулеметчика в амбразуре рухнула. Началась паника. По опушке рощи, куда теперь было направлено внимание немцев, ударили из минометов. Но Ловец и сержант Кузнецов быстро отползли на заранее намеченную запасную позицию, не попав под град осколков, страшно зашуршавших в ветвях замерзших деревьев.

— Теперь я начну бить по правому, — сказал шепотом Ловец, когда они с сержантом снова переместились.

Он точно выстрелил и добавил:

— Немцы сейчас всполошатся не на шутку и начнут искать меня здесь. Будут давить всем, что достает… А я буду уже вон там.

Он указал на дальний край рощи. Путь туда показался сержанту Кузнецову еще опаснее. Но выбирать не приходилось, и он резво пополз по снегу за сугробами и зимними кустами, лишенными листьев, следом за этим непонятным снайпером, присланным на помощь их роте столь неожиданно. И вовремя, потому что на то место, где они находились до этого, действительно, обрушился шквал огня.

Сам Ловец в это время думал о том, что мясорубка войны, названной потом Великой Отечественной, огромная и безжалостная, продолжала кровавую жатву своим чередом, перемалывая десятки тысяч жизней в окрестностях Ржева. И он, всего лишь один попаданец, оказавшийся на этом клочке заснеженного поля, один единственный «музыкант», настраивал свой убийственный инструмент в очередной раз, чтобы вписать в эту грандиозную симфонию смерти свою собственную смертоносную ноту. У него было с собой всего полсотни патронов, невиданная здесь винтовка со специальными прицелами и дополнительными «приблудами», а также смартфон с закачанной библиотекой по военно-исторической теме и знание, которое тяготило сильнее любого снаряжения. Он точно знал не только то, чем и когда закончится вся эта война, но и то к какой геополитической катастрофе придет в итоге страна, победившая в ней!

Глава 2

Лейтенант Громов не верил своим глазам. Два дзота, которые так недавно косили его роту, не давая закрепиться в развалинах деревенских домов, замолчали. А из траншей перед деревней немцы били беспорядочно, наугад. Нервы у проклятых фрицев, видать, сдали! Со своего НП, спрятавшегося в руинах старой мельницы, он видел в стереотрубу, как метались серые фигурки, как один за другим падали те, кто пытался вновь и вновь подбежать к амбразурам, чтобы заменить собой пулеметные расчеты, гибнущие один за другим от огня противника, которого немцы не видели, а лишь смутно предполагали, откуда могли лететь смертоносные пули, нацеливая туда все средства огневого поражения, которые имелись у них на этом участке переднего края.

Оценивая точность, Громов недоумевал. Это была не обычная стрельба, а просто какое-то тотальное уничтожение всех, кто пытался вновь и вновь занять место у пулемета. От того, с какой четкой, последовательной и почти предопределенной неизбежностью падали убитыми солдаты из немецких пулеметных расчетов, по спине у лейтенанта пробежал холодок. Один, второй, третий, пятый… И вот уже желающих спешить в дзот к пулеметам не осталось. И Громов наблюдал в свою стереотрубу, как высокий широкоплечий фельдфебель пинками загоняет туда солдат в серой форме. И они, словно испуганные мыши, снова становились за пулеметы на верную гибель от пуль этого непонятного снайпера, свалившегося, как снег на голову, в расположение роты…

«А ведь и вправду от этого типа большая помощь!» — спохватился вдруг ротный.

Он прекрасно понимал, что этот момент необходимо использовать. И медлить нельзя.

— В атаку! Вперед! — закричал Громов, выскакивая из-за мельничных развалин на краю оврага.

Он в эту минуту даже не думал о собственной безопасности, забыв про осторожность. Советский лейтенант понял, что шанс выполнить приказ появился, и упускать его нельзя. И он решился на новую атаку, пока немцы, отвлеченные снайпером, пытались бить по площадям, стараясь поразить невидимого им меткого стрелка, замаскировавшегося в роще на краю нейтральной полосы. Главное, — не дать фрицам опомниться...

Потрепанная потерями, залегшая под пулеметным огнем, рота красноармейцев поднялась и устремилась вперед. И на этот раз ее не остановили вражеские пулеметы. Немцы отстреливались из окопов вяло. Они были ошеломлены тишиной своих главных огневых точек, на которых держалась тщательно просчитанная со всей немецкой педантичностью оборона их опорного пункта возле деревни. А красноармейцы, наоборот, воодушевившись фактом, что вражеские пулеметы заглохли, ринулись в атаку с энтузиазмом, ворвались в немецкие траншеи и взяли деревню Иваники, вернее ее руины, за каких-то двадцать минут.

В пылу боя лейтенант на время забыл про странного снайпера. Вспомнил он о нем уже в наступающих сумерках, в подвале полуразрушенной деревенской школы, где на новом месте разместили КП. Ловец неожиданно вошел и встал перед ним, весь в инее, лицо слишком белое от чего-то, похожего на мел, намазанного на кожу для маскировки в снегу. Длинная необычная винтовка за спиной. Рядом — сержант Кузнецов с ППД в руках и с удивленным выражением лица человека, словно увидевшего чудо, но до сих пор не решающегося поверить в него.

— Как прошло? — коротко спросил Громов, разглядывая карту при свете свечи.

— Нормально. Расчеты пулеметов удалось ликвидировать. Фельдфебель, пытавшийся организовать оборону, тоже устранен. Примерные потери противника от моего огня — девять человек. Расход боеприпасов тоже девять, — голос Ловца был ровным, как линия горизонта, в нем не было ни торжества, ни усталости, лишь сухая констатация фактов.

Воспользовавшись моментом, он и сам внимательно взглянул на карту местности, которая лежала перед лейтенантом. Раненый ефрейтор не соврал. Они, действительно, судя по карте ротного, находились в деревне Иваники, километрах в пятнадцати от села Семеновское, которое лежало впереди за линией обороны немцев, прикрывающей подход к Минскому шоссе. В пяти километрах к западу имелась деревня Васильки. И больше никаких населенных пунктов поблизости. А позади, километрах в двадцати, осталось село Уваровка, примерно посередине между Можайском и Гжатском, который потом переименуют в Гагарин... По карте выходило, что они сейчас находятся юго-восточнее Гжатска, километрах в пятнадцати… И тут Ловца пробрало. Он узнал эту местность. В детстве был здесь один раз на братской могиле вместе с отцом. Именно где-то в этих полях и рощах, в этом самом месте, называвшемся в народе Долина Смерти, а официально — Долина Славы, погиб его дед…

Только вот ни деревни Иваники, ни соседней деревни Васильки в послевоенное время уже не существовало. Настолько жестокие в этих краях шли бои, что все деревенские дома оказались выжженными и разрушенными до основания. Тут находился Васильковский узел Гжатского укрепрайона обороны вермахта, прикрывающего подступы к Ржеву с юга. И немцев не удавалось выбить с этих позиций ни в ходе зимнего наступления под Москвой, ни позже. Аж до весны 1943 года немцы в этом месте удерживали плацдарм! «Вот куда меня занесло! Возможно, что не случайно, раз именно где-то здесь дедушка мой погиб», — подумал попаданец. Но его мысли прервал ротный.

— «Удалось ликвидировать», говоришь… — лейтенант повторил фразу и усмехнулся.

Потом он взглянул прямо в глаза снайперу и продолжил уже без всякой ухмылки: — Так вот просто взял и ликвидировал один девятерых… Откуда ты, снайпер? Как зовут тебя? Из какой ты части? Где твои документы?

— Документы сданы перед опасным заданием. Командование сочло нецелесообразным информировать подчиненных о канале переброски, соблюдая повышенную секретность. И я не имею права разглашать военную тайну. Мой позывной — «Ловец». И это все, что вам следует обо мне знать на данный момент.

— Это что же, твое руководство на самом верху, так получается? — произнес Громов после затянувшейся паузы уже совершенно серьезно.

Ловец коротко кивнул, подумав про себя, что почти не соврал, ведь его группу курировал сам Девятый…

Лейтенант Громов бросил карандаш на карту, пробормотав:

— И что же, мне, значит, придется верить тебе на слово?

— Придется, — сказал снайпер тихо, без эмоций.

И добавил:

— Я — лишь инструмент войны, товарищ лейтенант. Если разрешите, я осмотрю позиции, дам рекомендации по обороне на ночь. Уверен, что неприятель предпримет попытку контратаковать. Но я могу эффективно работать по немцам и ночью. Скорее всего, после полуночи противник подтянет подкрепления и малыми группами попытается просочиться за ночь с левого фланга, где у вас окопы третьего взвода рядом с болотом. Там посты расставлены кое-как.

— Откуда ты знаешь? — спросил ротный.

— Я провел предварительную разведку по дороге сюда со своей позиции, — ответил Ловец.

Громов снова оторвался от карты. Его лицо выражало заинтересованность.

— Какие еще рекомендации? — в голосе ротного сквозило раздражение, накопленное за очередной день созерцания крови, смертей и собственного бессилия что-либо изменить в лучшую сторону, но ему стало интересно, что же порекомендует снайпер.

И Ловец сказал:

— Я постараюсь, чтобы ваша рота, товарищ Громов, не перестала существовать к утру. У вас по списку числится сотня штыков. По факту в строю — сорок один человек, включая вас и меня. Окопы отрыты в мерзлой земле кое-как, на полштыка. Минометный расчет не имеет связи с наблюдателем. Да и вообще, связь у вас отвратительная, по проводам, которые все время рвутся от попаданий осколков и легко перерезаются диверсантами противника. Санитарный пункт расположен всего в двухстах метрах от передовой, на открытом месте. Он не заглубленный и неотапливаемый. В таком раненым остается только умирать. Трофейное вооружение почему-то не используете, хотя взяли те же немецкие пулеметы в дзотах целыми. Это — не оборона. Это — халатность.

В подвале повисла мертвая тишина. Ординарец замер с котелком у кое-как восстановленной и залатанной глиной печки-буржуйки, посеченной до этого осколками. Телефонист перестал крутить ручку аппарата. Все смотрели на лейтенанта. Тот побледнел. Не от страха, а от бешенства. От правды, сказанной вслух. Такой правды, которую знали все, но которую произносить было нельзя. Она обжигала, как плевок в лицо.

— Лучше замолчи, пока я не пристрелил тебя за пораженческую агитацию, — внезапно зло сказал из угла младший политрук Михаил Синявский, который до этого молчал.

Ротный политработник был немного постарше Громова и с усами на тощем лице, а колючий взгляд его карих глаз не сулил ничего хорошего. Но Ловец не смутился.

— Это не агитация. Это реальность, какая есть, — не моргнув, парировал снайпер. — Дайте мне три часа и пять-шесть опытных бойцов. Я постараюсь исправить ситуацию, поставлю растяжки на тропах, организую посты с перекрывающимися секторами обстрела, перенесу санпункт в захваченный немецкий блиндаж. И найду вашего минометного наблюдателя. Он, судя по всему, лежит мертвый возле дорожной развилки. А еще жизненно необходимо немедленно наладить связь с командованием, которую вы потеряли во время боя. Потом я хотел бы поспать пару часов, чтобы ночью выйти на охоту и выбить немецких часовых. У меня имеется «ночник» и «глушак». И я использую их, чтобы вы могли продвинуться на следующий рубеж без потерь под покровом темноты.

Комиссар смотрел на этого пришельца, на его странную снайперскую маскировочную форму, на рюкзак необычной формы и на мощную винтовку, похожую на противотанковое ружье с широким магазином снизу. Этот тип выглядел опаснее любого немца. Он вносил смуту в воинский коллектив. И он знал то, чего не должен был знать. Он даже говорил по-другому, используя какие-то непонятные словечки… Но, при этом, он здорово помог им взять деревню, выбив немецких пулеметчиков. И сейчас он говорил не только о спасении роты, а о развитии успеха. Потому Синявский снова затих, обдумывая ситуацию. Он не имел военного образования, призывался из рабочих, но, как члена партии с положительными характеристиками, его сразу назначили на младшую комиссарскую должность в роту к Громову…

— Кузнецов! — неожиданно рявкнул лейтенант Громов, совладав с эмоциями и вернувшись к здравому смыслу, который явно присутствовал в действиях снайпера. — Пойдешь с Ловцом и дашь ему бойцов из своего отделения.

Но тут опять вмешался Синявский. Он снова уставился на Ловца и строго произнес:

— Учти, если хоть один из этих людей погибнет из-за твоей выдумки, я тебя, парашютист, сам расстреляю. Запишем, как шпиона без документов, если что. Понял?

— Понял, — кивнул Ловец, и в его глазах мелькнуло что-то, что комиссар не смог прочитать. Не страх, не злость. Скорее, холодное сожаление. Как у врача, который видит, что пациент готов отказаться от лечения, потому что не понимает пагубных последствий…

***

Зимняя ночь выдалась темной, беззвездной, пробирающей до костей морозной сыростью. Ловец, сержант Кузнецов и несколько смертельно уставших бойцов в замызганных зимних маскхалатах, когда-то белых, а теперь больше напоминающих придорожный снег, смешанный с грязью, ползли по краю болота.

— Стой, — шепотом скомандовал Ловец. Все замерли. Он прислушался. Не к звукам, а к тишине. Дальше на кромке болота у самого леса кто-то был. Ловец взглянул в свой прицел ночного видения, примкнутого к винтовке. Одинокий немецкий патруль, заблудившийся или высланный в разведку. Два выстрела через прибор для бесшумной стрельбы оборвали жизни. Обе пули прилетели точно, сразив двоих немцев наповал так, что ни один из них даже не вскрикнул, упав замертво.

— Готово. Продолжаем движение. С этой стороны постов у них больше нет, — сказал Ловец, и в его тихом голосе не было ничего, кроме сосредоточенности.

— Как ты так стрелять научился в темноте? Ты что же, и ночью видишь… — начал Кузнецов.

Но он тут же осекся и замолчал, увидев слабое свечение в окуляре прицела, когда снайпер оторвал от него свой глаз. До сержанта начало доходить, что дело не только в умениях Ловца, но и в той специальной технике, которую использует снайпер.

А он лишь приказал шепотом:

— Отставить разговоры. Продвигаемся дальше.

И Кузнецов поймал себя на мысли, что охотно подчиняется этому малознакомому человеку, который умеет командовать четко, без лишних слов. О том, какое воинское звание у Ловца, он не имел ни малейшего понятия. Но для себя сержант уже сделал вывод, что, судя по боевой грамотности и опытности, Ловец обучен гораздо лучше их лейтенанта Громова, хотя тот и кадровый, окончивший военное училище перед самой войной.

В тот вечер Ловцу удалось сделать многое. Действуя решительно и быстро, он перестроил оборону роты на левом фланге. Он не командовал открыто — он предлагал, показывал, иногда одним точным решением исправлял очередную ошибку ротного. Бойцы, сначала недоверчивые и уставшие, видя холодную, лишенную суеты эффективность этого странного снайпера, начали охотно подчиняться ему. И он это сразу почувствовал.

Он расставил «растяжки» из гранат и кусков проволоки на заснеженных тропинках, по которым могли просочиться вдоль болота разведчики противника. Потом попросил бойцов перенести трофейные пулеметы и организовал сектора обстрела так, чтобы две огневые точки прикрывали друг друга. Затем нашел мерзнущую в сарае девушку-санинструктора по имени Полина и, почти не говоря ни слова, помог вместе с сержантом Кузнецовым и другими бойцами перенести тяжелораненых в относительно целый немецкий блиндаж, где уже теплился огонь в трофейной печурке. Нашел он и тело наблюдателя минометного расчета — молоденького младшего лейтенанта с развороченной грудью, все еще сжимавшего в руках полевой телефон. Связь тоже кое-как восстановили трофейным проводом.

Все это Ловец делал, словно бы, на автомате, а сам в это время думал о другом. Мысли его бились, как птицы в клетке, пытаясь осознать ситуацию, в которой он оказался, чтобы выбрать верную тактику дальнейшего своего поведения: «Дед погиб прямо тут, в этой долине. В марте сорок второго. От роты Громова, возможно, вообще никого не останется к тому времени. Почему я здесь? Может, для того, чтобы спасти своего деда от гибели? Или, может, потому, что это мой такой персональный ад? Не зря же говорили у нас там, что быть воином — жить вечно! Может, это и есть моя жизнь после смерти, и надо пройти то, через что прошел мой дед? Или все-таки тут что-то другое? Допустим, я здесь потому, что обладаю знанием, которое можно использовать для спасения ситуации? Но, многое ли я смогу один? У меня есть винтовка с устройствами, которые в этом времени — словно фантастический лазерный меч у нас там… Но, что я в состоянии изменить? Убить еще несколько десятков немцев? Так это — капля в море. Идти куда-то в верха, чтобы что-то там посоветовать руководству? Так это только в книжках получается... Они тут и сами с усами, слишком умных к стенке ставят и привет... А разбираться будут потом. Если будут... Но, интересный вопрос, если, например, спасти остатки роты Громова, дать им выжить и научить воевать эффективно, создать ядро, из которого вырастить умелых бойцов, то можно ли будет организовать нечто, вроде нашего «оркестра», в этих условиях? В любом случае, дело предстоит серьезное...»

Его размышления прервал сержант Кузнецов, присевший рядом на корточки у входа в блиндаж, отбитый у немцев, где Ловец наконец решил дать себе короткую передышку.

— Чай, — протянул сержант котелок с мутной горячей жидкостью. — С сахаром. Комиссар мне выдал. Видать, решил задобрить.

Ловец кивнул, принял котелок. Жидкость обожгла губы, но тепло разлилось по усталому телу, и он поблагодарил бойца:

— Спасибо.

— Это тебе спасибо, что выручил нас всех, — тихо сказал Кузнецов.

Глава 3

Сержант покрутил в пальцах самокрутку, но не закурил. Потом решился сказать снайперу:

— Я слышал, как ты с нашим комиссаром разговаривал. Ты осторожней с ним. Он дерзких не любит. По сути, он простой работяга с завода. Не злой. Но, он верит в партию и в Сталина. Сильно верит. И все, кто хоть немного сомневаются, те для него подозрительные. А ты и вовсе для него, как бельмо на глазу.

— Я заметил, — сухо отозвался Ловец.

— А откуда ты, на самом деле? — Кузнецов посмотрел на него прямо.

В его глазах читалась не подозрительность, а надежда познакомиться ближе с необычным парашютистом. И потому снайпер ответил.

— Я из Москвы, — Ловцу не хотелось врать этому парню с честными глазами, потому он и не соврал, ведь родился и вырос именно в столице, хотя и на окраине, в Южном Бутово.

— Москвич, значит? А я из Пензы, — сообщил сержант.

Ловец ничего не сказал, лишь отхлебнул еще мутного, чуть сладковатого чая с плавающими в нем чаинками.

Но, Кузнецов продолжил разговор:

— У тебя такая подготовка... такие штуковины, чтобы смотреть ночью, каких никто никогда в нашей роте не видел. Да что там в роте, во всем полку не видали... — он кивнул на снайперскую винтовку с примкнутым «ночником». — Тебя словно с Луны сбросили, чтобы нам помочь.

Ловец чуть усмехнулся, подумав: «Не с Луны, я, конечно, а из будущего, но сержанту про это рассказывать не стоит. Да и про то самое будущее ему лучше не знать…». Но, чувствуя, что Кузнецов ожидает от него некоторой откровенности и доверительности, совсем отмалчиваться он все-таки не стал.

— Сказал бы — не поверил, — наконец ответил Ловец. — Считай, что я из особого резерва. Нас слишком мало. Нас готовили для особых задач, доверили новое оружие и секретные приборы, как виртуозным музыкантам доверяют лучшие скрипки. И моя задача сейчас — чтобы вы здесь выжили и выполнили приказ.

— Нам приказали взять Иваники и держаться до подкрепления, — оживился Кузнецов.

Сержант пригнулся в окопе, чиркнул спичкой внизу, чтобы снаружи от немецких позиций невозможно было заметить отсвет. Потом Кузнецов затянулся, наконец, своей самокруткой, прикрывая огонек ладонью, а дымок от махорки смешался с морозным паром. Вскоре боец опять заговорил, но уже без прежнего воодушевления:

— Вот только, хрен его знает, прибудет ли это подкрепление к утру? А без подкрепления едва ли продержимся долго. Нашу полковую артиллерию немцы еще вчера разбомбили. И вряд ли за ночь новые пушки из тыла подтянут… Пулемет «Максим» в роте один остался исправный, да еще те два трофейных, что взяли сегодня. Но патронов в лентах негусто. Мины к миномету тоже на исходе. А к немцам танки на помощь подойти могут. У нас же против танков только два противотанковых ружья и гранаты…

Ловец закрыл глаза на секунду, прикидывая по памяти дислокацию и соображая: «Да, отсюда до Минского шоссе рукой подать. Немцы быстро подтянут резервы, используя дорогу. А наша артиллерия, судя по всему, понесла серьезные потери и молчит. Похоже, командование на этом участке просто не имеет ресурсов для быстрой замены... Впрочем, стандартная ситуация для начала 42-го: наступать приказали, а поддержать нечем. Вот и бросили эту роту Громова на убой, чтобы хоть чем-то сковать силы противника на какое-то время».

— Предполагаю, что будет приказ держаться до последнего, — тихо, но четко сказал Ловец. А потом, если повезет и не всех убьют, то следующей ночью остаткам роты прикажут отходить на исходные рубежи. Но, отход под огнем — это тоже риск погибнуть.

Кузнецов побледнел, даже стал заикаться:

— Ты... ты все уже знаешь наперед, что ли?

— Нет, просто инструктировали перед десантированием, какие на этом участке возможны варианты… — соврал Ловец.

Затем он отпил еще чаю, отдал котелок сержанту, замершему со своей самокруткой на дне окопа у входа в блиндаж, и добавил:

— Но, я теперь с вами. И мы не станем дожидаться гибели, а сделаем так, что немцы сами отойдут с этого узла обороны.

Сержант взглянул на него, будто на сумасшедшего, воскликнув:

— Как? Нас же всего сорок человек! А у них тоже потери, конечно, но резервов побольше нашего. Глядишь, за ночь целый батальон подтянут, да еще и с танками!

— Ну и что? Я проникну к ним в тыл, ликвидирую их офицеров и, если получится, то и командующего, тогда немцы потеряют боевое управление, — сказал Ловец, и в его голосе прозвучал холодный, почти хищный азарт.

— И как ты это сделаешь? — в голосе сержанта прозвучало сомнение.

Но, снайпер объяснил:

— У них тоже идет проводная связь к их переднему краю. И, если пойти по проводам, то можно отследить штаб. Ночью командиры у немцев собираются на совещание, получают приказы на утро. И я найду их и уничтожу. И сделаю так, чтобы утренний приказ не дошел.

— Один? В немецком тылу? — Кузнецов вытаращил глаза. — Да тебя там убьют за пару минут...

— Меня там даже не заметят, — возразил Ловец.

Он посмотрел на плоские прямоугольные часы с подсветкой и с меняющимися цифрами на светящемся фоне, испещренном какими-то непонятными символами, — еще один удивительный предмет, от которого сержант не мог оторвать глаз. А Ловец добавил:

— Сейчас я прилягу отдохнуть на пару часов, а потом уйду за 4 часа до рассвета. Этого времени мне должно хватить.

Сахар в чае оказался удивительно яркой нотой в этой морозной, пронизанной порохом и кровью реальности. Ловец допил, зажевав трофейной немецкой галетой из сухпайка, потом передал котелок Кузнецову и ушел внутрь, улегшись там на нары возле печурки. Другие бойцы, приданные ему лейтенантом Громовым, уже сопели во сне, вымотавшись за день. Он тоже закрыл глаза. Заставляя себя отдыхать, он осмысливал сделанное, мысленно прошелся по периметру, который удалось организовать: растяжки на тропах, выверенные сектора обстрела для пулеметов, вынесенный НП для минометчиков, которых он нашел и оснастил уцелевшим трофейным телефоном. Позиции двух расчетов истребителей бронетехники на флангах с замаскированными длинными противотанковыми ружьями… Примитивно. Уязвимо. Но для февраля сорок второго — совсем неплохо. Теперь противник, по крайней мере, уже не подберется незаметно и не застанет врасплох.

Маленькая трофейная печурка достаточно согрела блиндаж изнутри, но все равно что-то мешало Ловцу погрузиться в сон. И то был не храп бойцов, спящих рядом на грубо сколоченных нарах, а его собственный смартфон, спрятанный во внутреннем непромокаемом кармане, который лежал с момента переноса мертвым грузом. Отвернувшись к земляной стенке блиндажа, он взглянул на гаджет украдкой. Заряда осталось еще 78%. Может, сутки и продержится до полной разрядки. Но, вряд ли больше.

А ведь там на карте памяти сохранено много чего интересного для обитателей этого военного времени. Целая военно-историческая библиотека. Даже есть неплохая подборка по истории этой самой Ржевской битвы. Да и вообще по всей истории войн двадцатого века… А еще ТТХ вооружения, карты местности, пособия по тактической медицине и много чего еще полезного, но незначительного.

Там, откуда он сюда переместился, Ловец не боялся, что этот смартфон попадет в руки врагов. Ничего секретного он на нем не держал. Лишь то, что находилось в открытом доступе в интернете и было общеизвестно... Но теперь получалось совсем по-другому. И все эти сведения, там, в будущем, сугубо исторические, а здесь, получается, несущие подробную информацию о предстоящих событиях этой реальности, приобретали чрезвычайно важное значение, совершенно секретное! И именно этот факт мешал Ловцу заснуть.

Он еще не решил, что же делать со всем этим? Словно бы смартфон стал цифровым призраком знаний из будущего. Но скоро, когда разрядится аккумулятор, он сделается бесполезным, как и все остальное электронное оборудование, предназначенное для обвеса снайперской винтовки. Впрочем, можно подзарядить. Зарядное устройство имеется в тактическом рюкзаке. Только бы где-нибудь найти электрогенератор…

А еще он думал о том, что его дед, рядовой Николай Денисов, находился, получается, где-то в этих местах неподалеку. И это тоже не давало Ловцу покоя. Мысли о спасении деда становились для него не какой-то глупой сентиментальной мечтой, а настоящей тактической задачей с неизвестными переменными. Вот только, для ее решения нужны были определенные ресурсы: свобода маневра, информация о распределении личного состава на фронте и соответствующий статус, позволяющий принимать решения на командном уровне. Все то, чего у него сейчас и близко не имелось.

Ловец отлично знал, что пока он был привязан к этой роте, к этому участку фронта, он оставался не более, чем достаточно эффективным, но отдельно взятым инструментом. Он не имел здесь никакой власти. Даже все сорок человек в роте не подчинялись ему. Только сержант Кузнецов со своим отделением, который был «придан» к нему для помощи устным приказом Громова. Вот и весь «оркестр». Семь человек, включая его самого... Негусто…

С этими мыслями, положив под голову свой рюкзак и обняв винтовку, Ловец все же заснул. А сержант Кузнецов стоял в карауле, обеспечивая его отдых и сон бойцов своего отделения. Кузнецов был не лыком шит. Как старослужащий, попавший на фронт с первых дней войны, он старался придерживаться уставных требований, интуитивно понимая, что уставы пишутся кровью. Но сейчас, вроде бы, все происходило по инструкции, как положено. Ведь сам ротный распорядился придать отделение, которым командовал сержант, снайперу. И теперь долг сержанта состоял в том, чтобы этого необычного снайпера охранять. Так, во всяком случае, он решил для себя.

Немцы пока, вроде бы, не собирались контратаковать. Над их позициями за промерзшим болотом время от времени взлетали осветительные ракеты, но заметной активности не наблюдалось. Они вообще-то не любили воевать ночью, но иногда нарушали это свое правило. Впрочем, на какое-то время все затихло на передовой. Лишь где-то в стороне гремела по-прежнему канонада, да еще высоко пролетели в сторону Можайска самолеты со стороны противника. Бомбардировщики, судя по глухому надсадному звуку моторов.

Внезапно кто-то тронул Кузнецова за плечо. Он вздрогнул и обернулся. В отсвете от очередной вражеской осветительной ракеты сержант узнал Ловца. Тот уже был на ногах, выглядел бодрым, с рюкзаком за плечами и с винтовкой в руках. Два часа пролетели незаметно. И сержант, слегка задремав на морозе, даже не услышал, как снайпер проснулся и подошел.

— До рассвета четыре часа. Я ухожу. Передай лейтенанту: на рассвете, как только услышите сильную стрельбу и взрывы в тылу у немцев, будьте готовы атаковать в том направлении. Рвануть вперед и смешаться с ними — это единственный шанс, чтобы не накрыли артиллерией. Потому надо будет действовать быстро, пока враги не опомнились.

Кузнецов молчал, переваривая услышанное.

— А если у тебя не получится? — хрипло спросил он.

— Тогда вашей роте уже будет все равно. Все просто умрут. Но, пока я жив, у вас тоже есть шансы выжить, — цинично сказал Ловец, проверяя ночной прицел с тепловизором.

Убедившись, что заряда батареи хватит еще на одну вылазку, он добавил:

— По-моему, лучше действовать активно, чем просто ждать, когда вас задавят немецкие танки и «ганомаги» с пехотой.

Он закончил приготовления и собрался уходить. Но, напоследок бросил:

— И еще, сержант. Если комиссар захочет меня остановить или арестовать по возвращении... Постарайся его отвлечь. Он может стать серьезной помехой, объявив, например, что я без его ведома ходил в тыл противника. А мне никакая идеологическая борьба сейчас не нужна. Моя задача, — чтобы ваша рота не погибла...

Ловец не стал ждать ответа. Улучив момент, когда одна осветительная ракета погасла, а следующую немцы еще не запустили, он растворился в ночном мраке так же бесшумно, как и появился. Кузнецов еще долго стоял неподвижно в окопе, сжимая свой автомат с диском и глядя в пустоту, где только что был этот странный парашютист, свалившийся к ним, словно из ниоткуда. Ведь никто из выживших бойцов роты в тот момент не видел никакого парашюта... Вспышка какая-то необычная, очень яркая, была замечена в той стороне, но и только. Не зная, что и думать про этого Ловца, сержант разбудил одного из бойцов, чтобы тот сменил его в карауле у блиндажа, а сам встряхнулся и поплелся к лейтенанту Громову, чтобы передать безумный план снайпера. План, в который он, против всякой логики, все-таки верил.

***

Таясь в складках местности, вылавливая для перемещения моменты между взлетами осветительных ракет, а, когда становилось светло, прижимаясь к мерзлой земле и изображая из себя маленький сугроб, Ловец благополучно пересек нейтральную полосу, превратившуюся ночью в хрустальное от инея поле смерти с остовами нескольких сгоревших советских танков. Поглядывая в тепловизор, он вовремя замечал в зеленоватой мгле окуляра теплые пятна немецких часовых и просто обходил их. Он не собирался ввязываться в стычки. Он был тенью, скользящей в самом сердце вражеского расположения.

Как и сказал сержанту, он обогнул немецкие передовые окопы и пошел вдоль провода связи. У края болота возвышалась высотка: небольшая лесная горка, на обратном склоне которой ютились несколько блиндажей, прикрытых накатом из бревен и замерзшей земли. К ним вели хорошо натоптанные тропы. Подальше, возле лесной дороги, Ловец заметил несколько легких штабных автомобилей, замаскированных сетками. И, самое главное, — проводные линии связи сходились к главному большому блиндажу.

«Бинго. Похоже, здесь у них батальонный КП, а то и полковой», — холодно констатировал он для себя.

Ловец занял позицию на склоне пригорка под разлапистой старой елью, укрытой среди нескольких подобных деревьев, припорошенных нетронутым снегом. Отсюда открывался отличный вид на вход в главный блиндаж и прилегающую к нему территорию. Затаившись, вскоре снайпер увидел, как внутрь вошли несколько немцев. Ловец прикинул варианты. Штурмовать в лоб — самоубийство. Ведь подле блиндажа располагался опорный пункт с пулеметом, где солдаты постоянно несли караул. Нужно было как-то выманить офицеров наружу или создать ситуацию, когда их управление будет парализовано.

Впрочем, как говориться: на ловца и зверь бежит. И вскоре его внимание привлекла группа из трех немцев, вышедших покурить. Они встали под навесом, прикрывая свои бензиновые зажигалки от предрассветного ветра. Он внимательно рассмотрел их в ночной прицел. Знаки различия на своих офицерских шинелях они и не думали скрывать. Один — майор, еще двое — обер-лейтенант и лейтенант. Отличные мишени. Ловец заранее установил на винтовку глушитель. Три выстрела — почти беззвучные. И три тела осели в снег. Из блиндажа выскочил еще один человек, наклонился к упавшим, но, он не был офицером, по виду обычный солдат, возможно, связист, и снайпер пока позволил ему жить, чтобы не тратить на незначительную цель еще один ценный заряд.

В блиндаже началась суета. Ловец видел, как силуэты солдат из караула метнулись к подстреленным. Кто-то пытался дозвониться по полевому телефону на какой-то другой командный пункт. Но снайпер предусмотрел и это. Ранее, продвигаясь вдоль телефонных кабелей, он установил на один из них жучок для прослушки. Теперь в его наушниках раздавались обрывочные фразы на немецком, который он знал неплохо:

«...Майор Берг и обер-лейтенант Штайнер убиты! Лейтенант Хорст тяжело ранен! Какой обстрел? Нет, выстрелов не слышно... Может, миномет? Или партизаны? Проверьте связь со второй ротой!.. Шмидт, возьмите людей, осмотрите периметр!»

Ловец усмехнулся. Немцы думали о неожиданном обстреле или партизанах. Но, вовсе не предполагали, что смертельная угроза — это всего один человек, устроивший охоту на их командный состав.

Глава 4

Воспользовавшись паникой и суматохой, Ловец бесшумно выбрался из-под ели и сменил позицию. Он переместился ближе к дороге, ведущей к штабному бункеру, попутно перерезав провода немецких полевых телефонов. Его новый план был смел до безрассудства. Из рюкзака он извлек несколько мин собственного изготовления, — собранных им уже здесь, в этой реальности, из трофейных деталей, которые удалось раздобыть на захваченных немецких позициях в деревне. Под прикрытием темноты и продолжающегося хаоса у КП, он подкрался к дороге и установил мины под днища двух грузовиков с прицепленными легкими полевыми орудиями. Еще одну мину, — самую большую, — он сунул под полугусеничный бронетранспортер «Sd.Kfz. 251», стоявший в стороне, больше известный, как «Ганомаг».

Пока Ловец работал с минированием, центр внимания противника находился возле штабного блиндажа-бункера. Взвод солдат охраны во главе с унтер-офицером быстро высыпал из соседних блиндажей, заняв круговую оборону вокруг штаба. Трупы офицеров куда-то унесли. Немецкие солдаты зажгли электрические фонарики, но это им мало помогало. Они шарили тусклыми лучами по ближайшим кустам и деревьям, всматриваясь в силуэты промороженных веток, выхваченных из темноты, но ничего интересного не замечали. Потом включили зенитный прожектор и стали шарить уже мощным световым лучом по склонам, заросшим лесом.

Это снайперу совсем не понравилось. Ловец залег, выждал, пока они повернут световой поток в другую сторону, переместился подальше и активировал радиовзрыватель одной из мин под тем грузовиком, в кузове которого находился этот прожектор, который он тоже успел заминировать. Как раз рядом с тем грузовиком стояли бочки с горючим. Раздался грохот, и вспышка от взрыва осветила всю поляну перед штабным блиндажом, а бочки, в которых оказался бензин, сразу загорелись ярким оранжевым пламенем, превратив ночь в день. Прожектор, установленный на грузовике, перестал существовать, как, впрочем, и его расчет.

Немцы заметались возле своего штаба, пока жаркое бензиновое пламя плавило снег и с треском поглощало лесную растительность на склоне холма. В эту секунду Ловец четко увидел человека, выскочившего из штаба: лицо пожилого гауптмана, искаженное яростью, отчаянием, недоумением и страхом. Он что-то кричал, отчаянно жестикулируя.

Снайпер выстрелил. Но, немецкий офицер так дергался в своей истерике, что Ловец промазал. Но, второй раз выстрелить в гауптмана он не успел, поскольку тот быстро юркнул обратно в свой бункер. Впрочем, Ловец успокаивал себя после промаха тем, что мертвого командира немцы в этой ситуации быстро заменят каким-нибудь упоротым и амбициозным лейтенантом, а вот такой гауптман, старый кабинетный служака, отправленный вместо пенсии на передовую, который истерит от неожиданного нападения на штаб, сходит с ума от внезапной смерти своих камрадов, от неизвестности и беспомощности, который боится высунуть нос из бункера, — такой психологически неустойчивый тип как раз был сейчас очень кстати и гораздо хуже для системы управления немецкого батальона, чем любой офицер, обладающий выдержкой.

Ловец отошел на безопасное расстояние. Снова, пользуясь темнотой и неразберихой у немцев, он забрался на возвышенность с другой стороны. И там снайпер достал из рюкзака ценный, хоть и наполовину разряженный гаджет — портативный прибор РЭБ с подключенным к нему сканером частот и с разборной антенной, которую он быстро собрал и подсоединил к небольшой коробочке, начиненной микросхемами. Быстро определив частоты немецких радиопередач, он нацелил антенну подавителя на узел связи с передающими антеннами, растянутыми между мачтами на выровненной площадке склона, и включил режим генератора помех на основных частотах немецких тактических раций. И тут же радиосвязь вражеского батальона превратилась в шипящий, скрежещущий вертеп.

Теперь музыкант начал вторую часть представления. Прицеливаясь из своей винтовки, он стал методично отстреливать в темноте всех, кто пытался наладить связь. Телефониста, выбежавшего с катушкой кабеля. Офицера связи, жестикулирующего у запасной рации в задней части грузовика связистов. Застрелил и курьера, пытавшегося использовать мотоцикл с коляской для передачи донесения в виде пакета.

За полчаса Ловец превратил организованный тыл вокруг штаба батальона в изолированный и охваченный огнем и паникой ад. Почти все штабные офицеры были мертвы, а оставшийся гауптман заперся в бункере. Пожар разгорался. Связь не работала. Техника была обездвижена минами. А главное — у врагов не имелось ни малейшего понятия, что происходит в действительности. Они предполагали неожиданную атаку советских диверсантов-парашютистов, артналет кочующих в ночи минометчиков или действия партизан, но явно даже не помышляли о том, что так может действовать одиночка, невидимый ночной охотник, устроивший охоту на штаб их батальона.

Растерянный уцелевший гауптман командовал неумело. Ему не доставало хладнокровия, чтобы взять ситуацию под контроль. И в тылу немецкой обороны быстро воцарился хаос. Сработали сигнальные ракеты, застрочили пулеметы, стреляющие наугад куда-то в лес в сторону партизан, которых там не было и в помине. Наблюдая за всем этим, Ловец спокойно, собрав свое снаряжение, переместился на заранее намеченную позицию в стороне. Его работа здесь, возле немецкого штаба, была сделана. Он смотрел в сторону советских позиций, туда, где сидела в окопах на краю деревни рота Громова. Теперь все зависело от них. Услышат ли они его «музыкальную импровизацию»? Поверят ли ему? Решатся ли на прорыв к высоте?

Ловец посмотрел на часы. До рассвета оставалось меньше получаса. Пора было давать условный сигнал. Он достал из рюкзака трофейную немецкую ракетницу, которую успел прихватить при взятии деревни Иваники. Он зарядил ее зеленой ракетой — сигналом, что «задание выполнено» по своему условленному коду, переданному лейтенанту Громову через сержанта Кузнецова. Потом он направил ствол ракетницы в небо, так, чтобы ракета, взлетев, продолжила свою траекторию не в сторону советских позиций, а в глубь немецкого тыла, подальше от КП.

Вспышка зеленого огня в небе, медленно падающего от пригорка у болота за лес, была видна отовсюду. Для немцев это добавило уверенности, что атака партизан или спланированная диверсия русского ОСНАЗа происходят у них в тылу. И они кинулись в том направлении. Но, тут сработала главная мина, заложенная Ловцом. Тот самый «Ганомаг» с десантом, разместившимся уже внутри, который решили срочно перебросить с высотки на поиск партизан, взорвался на выезде с поляны перед штабом, заблокировав дорогу и обдав взрывной волной с осколками все вокруг. Но, для роты Громова это был сигнал к действию. Ловец услышал сначала редкие, потом все более частые выстрелы со стороны советских позиций. Это красноармейцы, выполняя его план, начали демонстративную атаку — шумную, но осторожную, чтобы создать видимость начала наступления крупными силами. И ему оставалось только вовремя снять немецких пулеметчиков.

В панике немцы наконец-то совершили роковую ошибку. Тот самый пожилой штабной офицер, вынужденный принять командование после гибели майора, но теряющий контроль над ситуацией, приказал срочно отходить на запасной рубеж обороны к следующей высотке. Солдаты, лишенные связи и внятных приказов, услышав пулеметные очереди и выстрелы спереди, увидев неожиданную гибель своих пулеметчиков и взрывы сзади, со стороны штаба батальона, поддались стадному чувству, подумав, что их берут в клещи. Начался неорганизованный отход с позиций, превратившийся в паническое бегство, когда Ловец задействовал остальные радиовзрыватели, подняв на воздух еще две немецкие машины.

Затаившись, он наблюдал в тепловизор, как теплые пятна немецких солдат выскакивают в ночи из своих передовых окопов на склоне холма над болотом и начинают движение вглубь леса, прочь от этого проклятого места. Ловец давал им уйти, потому что боеприпасов для снайперской винтовки оставалось уже совсем немного. Но его задача состояла не в том, чтобы перебить их всех, а сломать у врагов волю к сопротивлению на этом участке, заставив их запаниковать и отступить. И он сделал это!

Он сам едва успел переместиться на новую позицию, когда со стороны наших раздался мощный, согласованный залп по пригорку почти из всего, что было у роты: три пулемета, миномет, несколько автоматов и винтовки. Это была уже не демонстрация, а настоящая атака. Немцы, и так деморализованные, побежали со всех ног, бросив часть вооружения. Ловец наблюдал за этим, лежа в укрытии. Его миссия здесь была выполнена.

Рота Громова выжила и даже отбросила врага, сходу взяв небольшую высоту над болотом. Но в мозгу у Ловца уже строились новые планы. Смартфон в его кармане был теперь не просто привычным гаджетом. Он стал самым настоящим ключом к этому миру исторической реальности. И Ловец начал прикидывать, как этим ключом лучше воспользоваться. Не ради глобальных изменений — это казалось ему слишком опасным и непредсказуемым. А ради того, чтобы сократить бессмысленные потери, ради малых, точечных вмешательств. Ради спасения конкретных людей. Вроде его деда. И ради того, чтобы такие, как честный сержант Кузнецов и упрямый лейтенант Громов не сгинули в мясорубке, а увидели Победу.

Рассвет застал снайпера в лежке на склоне холма, наблюдающим, как красноармейцы занимают оставленные немецкие окопы на склоне. Он видел в свой компактный, но мощный бинокль лицо Громова, озаренное первыми лучами солнца и невероятным облегчением. Видел, как Кузнецов ищет его глазами в перелеске.

Но, Ловец не вышел к ним сразу. Ему нужно было сначала разобраться с собой. И с тем, какую легенду он теперь представит здешнему командованию. Слишком много всего он успел провернуть. И долго таиться от начальства теперь не получится. «Особый резерв» — это было хорошее начало. Но пора обзаводиться более весомыми «документами» и покровительством от начальства повыше.

Он рассуждал о том, что, возможно, он купит себе здесь определенный статус теми самыми знаниями, сохранившиеся в смартфоне, которые нужно постараться преподнести не как данные из будущего, а как блестящую собственную аналитику и интуицию вышестоящему начальству. И первым шагом к этому, допустим, станет точный рапорт о дислокации немецких резервов в районе Минского шоссе на ближайшие трое суток. Источник знаний он, конечно, не раскроет, а скажет, что получил сведения от немецкого офицера, которого потом пристрелил, благо, он задержался именно для того, чтобы собрать документы с трупов, подстреленных им немецких командиров. Во всяком случае, такой план он себе намечал на ближайшее время.

Его не слишком пугало даже то, что скоро закончатся боеприпасы к его винтовке из будущего. Он и из обычной старой снайперки стрелял очень даже неплохо. А глушитель и «ночник» можно приспособить и туда. Это не большая проблема. Вот только, подзарядить надо будет все «приблуды» от генератора, который бойцы Громова только что затрофеили у немцев в штабе батальона. И тогда можно воевать дальше привычным ему способом, пусть даже убойное расстояние сократится, и уже не все пули попадут в десятки. Но этого будет вполне достаточно, чтобы получить статус очень эффективного снайпера-разведчика с безупречной репутацией в глазах начальства, которому разрешат свободный поиск. И тогда он, конечно, найдет своего деда…

Ловец рассчитывал на честную сделку. Он решил для себя, что будет давать советским генералам сведения и подсказки. Но, не просто так и не сразу, а дозированно, в обмен на что-то существенное для себя. Например, в обмен на собственную неприкосновенность со стороны всяких там политорганов и статус свободного охотника на немцев.

Он глубоко вздохнул, вдохнув морозный воздух, пахнущий порохом и кровью. Путь домой, в будущее, был закрыт навсегда. Ему никогда больше не увидеть родных... И он прекрасно понимал это. Но, он привык к войне еще там, до переноса сквозь время. И здесь, в этом суровом прошлом, у него появилась новая цель. Он надеялся вписаться в эту военную реальность на своих условиях. Но, он еще не понимал, что в этом отношении был слишком самонадеян и даже наивен. Ведь им уже заинтересовались. Причем, достаточно быстро, как только с его же помощью была налажена связь комроты с вышестоящим начальством.

***

Лейтенант Громов стоял на краю немецкого окопа, опираясь о его заиндевелый бруствер, и смотрел на задымленную низину. Бойцы, оставшиеся у него под командованием, осваивались на захваченных позициях. Сорок человек… Нет, уже даже меньше. Один паренек из недавних призывников, которых бросили на фронт почти необученными, погиб при штурме высоты, выскочив вперед всех. И вражеский стрелок, прикрывающий немецкое отступление, сработал точно. Убили паренька наповал, прямо в лоб. Громов видел, как тело повалилось назад, словно подкошенное. Жизнь здесь стоила дешево, отбиралась быстро и без лишних слез. Впрочем, лейтенант уже свыкся с этим. Рота праздновала успех. Ведь взяли высоту за селом Иваники почти без потерь, отбросив немцев. И все благодаря тому странному снайперу...

«Ловец…» — мысленно произнес Громов. — «Где он теперь? Вернется ли?»

Когда они взобрались на горку, снайпера нигде не было. Только пожар, трупы немцев и подорванная техника. Потому чувство благодарности в душе лейтенанта боролось с настороженностью и даже с легкой обидой. Этот человек ворвался в его роту, словно ураган, перевернув весь заведенный порядок с ног на голову. Он не побоялся сказать горькую правду, которую Громов и сам, разумеется, прекрасно знал, но не хотел признать.

И снайпер оказался прав. Он спас роту от гибели в первом же бою, а потом обеспечил выполнение приказа и вот этот последний успех, на который в роте никто не надеялся, и которого вообще никто не ожидал еще несколько часов назад. Этот Ловец делал то, что было нужно, а не то, что приказано начальством. Он проявлял собственную инициативу, не боясь брать всю ответственность на себя. И это работало!

«Но кто он такой? — мучил себя вопросом Громов. — Парашютист? Диверсант из ОСНАЗа? Снайпер особого резерва? Или… все-таки какой-то шпион, как подозревает политрук Синявский?» Последняя мысль была самой страшной. Но, если он шпион, то зачем было спасать роту, обреченную на гибель, рисковать собой, громить штаб немцев, обеспечивая деморализацию врагов, удерживавших высоту? Нет, не похоже ни на какого шпиона. Его действия были слишком эффективны и слишком опасны для него самого, чтобы быть игрой. Он воевал и не щадил врагов по-настоящему.

— Товарищ лейтенант, связь! — Ординарец, паренек по фамилии Витюк, подал трубку полевого телефона.

Связисты наконец-то протянули линию на новое место от старого КП, и Громов взял трубку, сказав в нее:

— «Василек» на проводе!

— «Василек», я «Дубрава», доложи обстановку! — в трубке послышался знакомый хриплый бас майора Соколова, их комбата, который, как ни странно, уцелел при разгроме прежнего батальонного КП неожиданно прорвавшимися немцами.

Громов кратко изложил:

— Взята высота 87.4. Остатки немецкого батальона отброшены на полтора километра к западу. Потери минимальные. Захвачены трофеи. Исправными взяты: три пулемета, два миномета, зенитное орудие, две полевых пушки, два грузовика, одна штабная автомашина, склад с боеприпасами, радиостанция и штабные документы.

Глава 5

О своем новом помощнике-снайпере Громов не хотел сходу докладывать комбату, но пришлось.

— Молодец, «Василек», сделал невозможное, — в голосе майора прозвучало неподдельное удивление. — Но только не темни! Как тебе удалось? Ты же только вчера полдня мне канючил, жаловался, что в роте сорок человек осталось с одним «Максимом», артогня нет, а немец кроет так, что головы не поднять. И тут на тебе: меньше, чем за сутки не только деревню взял, но и дальше продвинулся, высотку занял! Да ты там какие-то чудеса вытворяешь! С чего вдруг? Откуда такая храбрость на грани безумия?

И Громов рассказал про снайпера. В трубке повисло молчание. Потом майор, явно удивленный еще больше, проговорил:

— Хм, а почему ты сразу не доложил о его появлении?

— Так ведь связи не было... — пробормотал Громов, оправдываясь.

Снова повисла пауза, потом майор произнес:

— Позывной «Ловец» у него, значит, и с музыкантом себя сравнивает? Ладно, разберемся, что за тип. Ты вот что, держись там. Укрепляйся на этой высотке. Срочно высылаю к тебе подкрепление.

— А артиллерией поддержите, если немцы на танках попрут? — осмелел лейтенант.

Но, майор сказал:

— Ты же мне доложил только что о захвате немецких пушек и склада боеприпасов. Да еще и снайпер этот «из особого резерва» у тебя неожиданно появился. Вот и используй пока. Действуй там, не проспи контратаку фрицев. Жди подкрепления.

Майор прервал связь. Громов положил трубку. «Держись!» — это был не приказ, а констатация факта. Ничего, кроме его измотанной роты, здесь, на рубеже, не было. Соседей из других частей, которые должны находиться справа и слева, он давно не видел и не слышал. А обещанное подкрепление, если и придет, то, наверное, как всегда, не скоро. Да и будет, как обычно, немногочисленным, ведь в два последних раза присылали на подмогу всего одно отделение… Между тем, немцы соберутся с силами быстро и могут прорваться в обход. Они это умеют. Лейтенант снова подумал о Ловце. Тот говорил о необходимости активных действий, о том, что пассивная оборона — это смерть. Может, он прав? Но, как же активно воевать с остатками роты против целого немецкого батальона?

— Товарищ лейтенант, — тихо позвал его сержант Кузнецов, подходя с другой стороны окопа.

Лицо сержанта было серьезным, в глазах застыла тревожность, когда он сказал:

— Ловец вернулся. Он под обрывом, за выгоревшим склоном, внутри блиндажа. Просит вас, чтобы переговорить.

— Один? — поинтересовался ротный.

— Один. Усталый, но целый, — подтвердил сержант.

Громов кивнул и, пригнувшись, двинулся вдоль траншеи, обходя все еще тлеющий участок леса на склоне. Комиссар Синявский, стоявший неподалеку и беседовавший с комсоргом роты сержантом Синельниковым, заметил это движение. Его взгляд стал прищуренным, цепким. Он что-то сказал Синельникову и неспешно пошел следом за Громовым, держась, правда, на почтительном расстоянии. Кадровый военный и бывший заводской литейщик не очень-то ладили между собой.

***

Ловец сидел на катушках с проводом в блиндаже, устроенном на обратном скате высоты, используемом под склад и мастерскую немецкими связистами. Он снял свой необычный маскхалат, снял и бронежилет, под которым оказалась странная камуфляжная куртка без знаков различия с высоким горлом. Его винтовка стояла прислоненной к стене, стволом вверх. Он чистил оптику прицела кусочком специальной салфетки, движения его были медленными, усталыми, но точными. Рядом с ним, выбрасывая выхлоп наружу через трубу, выходящую наверх сквозь крышу блиндажа, тарахтел трофейный бензиновый генератор немецких связистов «DKW-C1», вырабатывая электричество, которое освещало помещение без окон единственной тусклой электрической лампочкой. Но, помимо нее, к генератору проводами были подключены и разнообразные устройства, используемые снайпером. Увидев Громова, он не встал, лишь кивнул ротному.

— Рад, что ты жив и вроде бы цел, — констатировал лейтенант, останавливаясь в проеме входа.

— Пока что, — ответил Ловец, и, подняв глаза, тоже перешел на «ты», ставя себя на одну ступень с лейтенантом, а, может, и выше. — Вижу, что твоя рота уцелела. Кстати, поздравляю тебя, Серега, с взятием высоты.

Ротный оторопел, заметив перемену в тоне снайпера, но, не стал возражать против нарушения субординации. Ведь Громов даже не знал точно, имело ли что-то подобное место, или нет: воинское звание у этого снайпера вполне могло быть, на самом деле, повыше его собственного. Выглядел он постарше, и рядовым Ловец явно не был, а с такими знаниями, какие он проявлял, явно оканчивал военное училище...

Потому Сергей Громов сделал паузу, выбирая слова прежде, чем проговорил:

— Спасибо. Без тебя мы не справились бы. Но я до сих пор не понимаю, как ты добился, чтобы немцы убрались с холма?

Ловец поправил что-то в проводках возле работающего генератора, потом снова взглянул на лейтенанта. В его глазах была та же усталость, что и в движениях, но взгляд оставался острым, живым, когда он внезапно объяснил довольно подробно:

— Я создал управляемый хаос. Уничтожил командный состав их батальонного КП, нарушил связь, подорвал технику. У меня были с собой радиодетонаторы, и я использовал для их установки трофейную взрывчатку, которую удалось раздобыть на захваченных немецких позициях в деревне. Еще я перерезал им проводную связь и, чтобы заглушить помехами немецкую рацию, применил анализатор спектра частот. Подстроив вручную нужную частоту на своей «глушилке», я переключил в режим генератора шума. Аналоговые устройства бессильны против таких сигналов помех. Отсутствие связи деморализовало немцев в штабе и парализовало управление. Тут был важен психологический эффект. После того, как я пристрелил офицеров, которые вышли покурить, весь фокус внимания немцев и вся охрана штаба сконцентрировались вокруг штабного бункера и места убийства офицеров. Это был эпицентр кризиса. Но, при этом, они действовали тактически грамотно, пытаясь обезопасить свой командный пункт и найти диверсантов, которых, как они думали, проникло к ним в тыл достаточно много. И потому стоящая в отдалении техника в этот момент воспринимались ими, как второстепенная, безопасная зона. Я этим и воспользовался, создав несколько очагов паники: сначала снайперский огонь по КП с уничтожением офицеров, потом взрыв грузовика с прожектором, затем возможная атака «крупных сил», еще взрывы и моя зеленая ракета, направленная в сторону немецкого тыла. В такой нервной обстановке пожилой гауптман, оставшийся у них из командования, не справился. И солдаты стали действовать не по команде, а по своим инстинктам, которые подсказывали им, что невидимый в ночи противник берет их позицию в клещи. Лишенные связи и внятных приказов, немцы поддались панике и стадному чувству, подумав, что их окружают. Это классический военный сценарий потери управления, когда почти одновременно уничтожено высшее звено командования и нарушена связь, из-за чего ротные и взводные командиры не могут получить приказы и не могут скоординироваться между собой. Иными словами, я создал для немцев иллюзия окружения. Но не только я. Твоя атака с фронта сильно помогла в этом.

— Откуда же ты взялся такой умный… — только и протянул Громов, выслушав Ловца. Потом добавил:

— Похоже, эти немцы были просто идиотами, раз испугались атаки моей горстки бойцов…

Но, Ловец перебил:

— Вовсе нет! Немцы решили, что их с тыла атакует достаточно крупный отряд диверсантов или партизан. Дальше паника сделала свое дело. Взрывы, стрельба и горящий лес с тыла среди ночи, да еще со стороны батальонного КП, вместе с атакой с фронта. Для любого солдата с боевым опытом в окопе все это вместе означает признаки начала окружения. К тому же, имело место отсутствие воли к быстрому наведению порядка наверху. Оставшийся в живых гауптман — не боевой командир, а штабная крыса. Он отдал приказ на отступление к запасному КП, потому что в его понимании ситуации это было вовсе не «бегство», а организованный отход. И он не принял во внимание, что такое внезапное решение только усугубит панику на передовой, превратив передислокацию в неорганизованное бегство. Потому я не считаю немцев идиотами. Это не глупость, а крах их системы управления на отдельно взятом участке под воздействием точечных, грамотно нанесенных ударов в критически важные узлы, когда я выбил их офицеров, лишил их связи и осуществил подрывы. История знает множество примеров, когда подразделения, теряя связь и командование, начинали отход не только под непосредственным огневым воздействием, а даже под влиянием слухов и общей неразберихи. А тут, считай, мы с тобой достигли успеха через деморализацию и дезорганизацию противника.

— Как ты сумел все один?! — не удержался Громов от восклицания, хотя уже знал ответ.

— Подготовка позволила. Да и запас кое-каких полезных «приблуд» с собой имелся, — Ловец пожал плечами, отложил оптический прицел и чистящую салфетку, взял винтовку и начал ее разбирать, чтобы тоже почистить.

— Я никогда такую не видел, — заметил лейтенант, присев рядом на бухту кабеля и внимательно рассматривая оружие и дополнительные приспособления к нему.

— И никогда больше не увидишь. Потому что моя винтовка изготовлена в единственном экземпляре по индивидуальному заказу, — поведал снайпер.

Тут Громов обратил внимание на боеприпасы к винтовке, проговорив удивленно:

— Так у нее патроны к крупнокалиберному пулемету 12,7-мм Дегтярева — Шпагина, образца 1938 года, что ли? Это что же получается: не винтовка, а целое противотанковое ружье?

Снайпер усмехнулся, проговорив:

— Да, Серега, внешне похожие на те, что от ДШК. Но, тоже спецзаказ. Внутри порох другой, да и пуля цельнометаллическая, обеспечивающая отличную кучность. Особые это патроны, предназначенные именно для снайперской стрельбы.

— Вооружение у тебя серьезное, ничего не скажешь. Да еще все эти электрические приборы твои, которых я тоже никогда не то, чтобы ни видел, а даже и не слышал, что такие где-то есть, — пробормотал лейтенант.

Снайпер опять усмехнулся, но на этот раз ничего не сказал, лишь смотрел немного с хитрецой, продолжая чистить оружие. Тогда Громов сам сказал:

— Ну, раз у тебя такие серьезные возможности, то сразу и в победу нашу верится больше.

И тут Ловец произнес:

— Будет победа. Обязательно будет. Только не сразу. Враг очень хорошо подготовлен к войне. И его нельзя недооценивать. На немцев сейчас почти вся Европа работает. Потому воевать до победы нам несколько лет придется. Дойти до Берлина — это не так-то просто.

— Но, если воевать грамотно, вот, как ты сейчас показал, то и успех скорее придет. Это и я понимаю, — проговорил ротный, который уже вполне спокойно воспринимал Ловца, как равного себе, а то и умнее, тем более, после подробного рассказа снайпера о том, как ему удалось одолеть немцев на холме.

А Ловец проговорил, вздохнув:

— Эх, Серега, все это пока тактика малых дел. И только. Немцы опомнятся. Думаю, что к полудню подтянут артиллерию и свежие силы. Возможно, танки. Оборона роты на этой высоте — это ловушка. Отсюда удобно простреливать подступы, но и накрыть артогнем твою роту тут тоже очень легко. Если бы их артиллерия не понесла потери и не была сейчас занята на других участках, то уже накрыли бы обязательно. Так что, лучше подумать, что можно сделать, чтобы не стать мишенями.

— А что я могу сделать? Если только отойти обратно? Но, приказ дали держаться здесь! — удивленно пробормотал ротный.

— Чтобы держаться, не отходить надо, а продолжать действовать, — сказал Ловец. — Нападение, вот лучшая защита.

Он встал. И его рост, теперь без объемного камуфляжа, без бронежилета и шлема, со снятыми ботинками на толстой подошве, оказался обычным, не богатырским, а средним. Он был, на самом деле, не выше самого Громова, в котором было 177 сантиметров, но, в отличие от ротного, в его осанке чувствовалась пружинистая сила. Да и в плечах Ловец казался все-таки пошире. Лейтенант рассматривал его внимательно, а снайпер продолжал говорить.

— Пока враги в замешательстве, нам нужно ударить снова. Не по фронту, не в лоб, а по флангу. Здесь, — он ткнул пальцем в карту, захваченную им у немцев вместе с документами убитых офицеров, — в двух километрах к северу обозначена их артиллерийская батарея, поддерживающая этот участок. Там стоят полевые гаубицы 105-мм. Если их вывести из строя, контратака захлебнется, потому что вы тогда спокойно сможете использовать против атакующих те легкие пушки, которые захватили. Снаряды к ним есть на захваченном складе. Потому, если все сделать с умом, то у твоей роты появится время, чтобы дождаться подкрепления.

— Два километра по вражеской территории днем? Это же безумие, — глухо сказал Громов.

— Это единственный разумный шанс, — парировал Ловец. — Сидеть и ждать, когда вражеские гаубицы обрушат снаряды тебе на голову, — вот настоящее безумие. Дай мне нескольких людей и минометный расчет — не для атаки, а для отвлекающего огня с другой позиции в условленное время.

Громов чувствовал правоту слов снайпера, на занятой высоте над болотом он ощущал ту же гнетущую неизбежность, что и перед атакой на Иваники. Но отдать людей на заведомо гибельную, чрезвычайно рискованную, с его точки зрения, вылазку было очень трудно…

И лейтенант пробормотал:

— Кого я тебе дам? При штурме этого холма еще один боец у нас погиб и трое ранены.

Но, у Ловца имелся готовый ответ:

— Сержанта Кузнецова и его отделение. Они уже в курсе моих методов. И они выжили вчера в нейтралке.

— Выжили пока что, — раздался голос от входа.

В проеме входа в блиндаж возник младший политрук Синявский. Его взгляд был суровым, не предвещающим ничего хорошего, когда он сказал ехидным тоном:

— Продолжайте, товарищ «парашютист». Я тоже хочу послушать ваши «гениальные стратегические планы». Особенно про атаку днем на артиллерийскую батарею силами нескольких бойцов.

Ловец встретился с ним взглядом. Между ними словно пробежала искра, когда он сказал Синявскому довольно резко:

— Это не стратегия, товарищ младший политрук! Это всего лишь тактическая необходимость. Цель — не уничтожить батарею штурмом, а незаметно подобраться и вывести ее из строя, хотя бы на время. Нужно отвлечь внимание расчетов, подкрасться, заложить заряды, уйти. Я тут нашел подходящие немецкие мины. Сержант Кузнецов и его люди обеспечат прикрытие и отход.

— А если вас обнаружат? Если эти бойцы погибнут из-за вашей авантюры? — Синявский шагнул вперед. — Кто тогда ответит? Вы, человек, у которого даже документов нет, но который появляется из ниоткуда и начинает здесь командовать?

— Я не командую, — спокойно ответил Ловец. — Я предлагаю решение. А отвечать придется всем нам своими шкурами, если часа через три немецкая артиллерия превратит эту высоту в лунный пейзаж вместе с тем, что осталось от роты.

Синявский покраснел. Его рука дрогнула у кобуры нагана. И он не знал, что сказать, выдавив из себя лишь нечто нечленораздельное:

— Ты!..

— Хватит! — резко оборвал их Громов. Он встал между ними.

Его голос, обычно сдержанный, прозвучал твердо и властно, по-командирски:

— Решение принимаю я. Факт остается фактом: этот человек без документов помог нам выжить и выполнить задачу. Уже дважды. Он грамотный специалист, оснащенный самым лучшим оружием и специальными средствами. Кому попало такое не выдадут. И потому я склонен доверять его оценке обстановки.

— Лейтенант, вы не думаете о последствиях…

— Я командир роты, — отрезал Громов. — И я несу ответственность за жизни бойцов и выполнение приказа. А ваша задача — это политическая работа и боевой дух личного состава. Как вы с ней справляетесь, пусть решает политотдел. Но, тактику оставьте мне и ему. — Он повернулся к Ловцу. — Ты уверен, что успеешь? И что знаешь точное расположение батареи?

— Уверен, — сказал Ловец, и в его голосе не было сомнения. — У меня есть разведданные. Источник… заслуживает доверия.

Но… он снова солгал. Источником была лишь карта, найденная у мертвого штабного офицера, и смартфон с картами обстановки в этой местности в 1942 году, скачанными когда-то из интереса к истории того сражения Великой Отечественной, в котором погиб его дедушка. Но, об этом он не хотел сейчас говорить.

— Ладно, Ловец, — выдохнул Громов. — Бери Кузнецова и его ребят. Минометчикам я отдам приказ на отвлекающий огонь. Условный сигнал — красная ракета. Если ее не увижу к 13:00, буду считать твою группу погибшей.

— Договорились, — кивнул снайпер, уже почистив свою винтовку и собирая ее обратно.

Синявский молча смотрел на них, его лицо было непроницаемой маской. Потом он резко развернулся и ушел.

— Он донесет на нас наверх, — тихо сказал Громов, глядя ему вслед.

— Пусть доносит. Посмотрим, что это ему даст, — пожал плечами Ловец. — Но сейчас я должен сделать свою работу.

Глава 6

В штабе 9-го армейского корпуса, размещенном в Гжатске, начальник контрразведки, офицер незаметной внешности, майор Густав фон Браухвиц, отложил очки в футляр и медленно, с видом усталого человека, потер переносицу. Перед ним на старом письменном столе, принадлежавшем раньше какой-то советской партийной конторе, лежали два противоречивых документа. Слева — сухой, лаконичный вчерашний рапорт от начальника оперативного отдела о стабилизации фронта на участке 87-й пехотной дивизии. Справа — сегодняшнее донесение фельджандармерии, отчет уцелевшего унтер-офицера связи и сводка потерь 2-го батальона 187-го пехотного полка этой же самой дивизии.

Майор взял последнюю бумагу и перечитал ее еще раз. Высота 87.4, контролирующая подступы к деревне Иваники и, что важнее, прикрывающая дорогу на Семеновское, была потеряна. Причем, потеряли ее не в ходе ожесточенного многочасового штурма превосходящими силами противника, не под непрерывной бомбежкой и не под сокрушительным ударом артиллерии. Она была оставлена после ночного нападения неизвестных диверсантов, в котором батальон потерял почти весь командный состав штаба. Погиб и начальник связи. Были уничтожены три автомашины, бронетранспортер и склад горючего. Потери личного состава в ходе ночного инцидента — 17 человек убитыми, включая опытных пулеметчиков, выбитых приоритетно. И все это, судя по разрозненным показаниям выживших, — дело рук небольшой, возможно, даже одиночной диверсионной группы! «Предположительно, партизаны или десант», — написал в предварительном заключении начальник контрразведки дивизии.

Фон Браухвиц, кадровый офицер, прошедший Польшу и Францию прежде, чем осесть в отделе «Абвер-3» на Восточном фронте, ненавидел неопределенность. Он презирал слова «предположительно», «возможно» и «вероятно». Война представлялась ему точной наукой, сродни математике, где известные переменные — сила, позиция, снабжение — давали предсказуемый результат. Здесь же была неизвестная величина и непонятная причина, заставлявшая его делать предположения. И это раздражало его сильнее, чем сам факт потери высоты.

Он поднял голову и взглянул на двух офицеров, стоящих по стойке «смирно» перед его столом. Гауптман Райнер Шульц, начальник его оперативной абвергруппы при корпусе, человек с лицом бухгалтера и глазами хищной птицы. И лейтенант Эрих Хагенау, его собственный адъютант, молодой, но уже достаточно опытный, воюющий против русских с самого начала, осторожный и педантичный.

— Гауптман Шульц, — голос майора был тихим, оттого еще более опасным. — Ваше заключение. Все-таки партизаны?

Шульц слегка кашлянул и высказал свое мнение:

— Маловероятно, господин майор. Местные партизанские группы, по нашим данным, слабы, плохо вооружены и действуют далеко в тылу, обычно, против наших коммуникаций. Их тактика — мины на дорогах, нападения на обозы. Но не ночные атаки, вроде этой, на укрепленный штаб батальона с одновременным уничтожением командного состава и систем связи. Это почерк профессионалов.

Майор уточнил:

— Значит, вы склоняетесь к версии, что действовал русский ОСНАЗ? Диверсанты-парашютисты?

Шульц постарался, чтобы ответ звучал убедительно.

— Возможно. Но есть несоответствия. Во-первых, никто не видел парашютов в небе. Во-вторых, выжившие солдаты с передовой, те, что находились в окопах, единодушны: еще до происшествия в штабе батальона, перед самым отходом из деревни Иваники, они подверглись снайперскому обстрелу с фронта. Пулеметчики выбивались с поразительной точностью. Один из фельдфебелей утверждает, что пули приходили беззвучно, или звук выстрела был крайне глухим, совершенно незаметным на фоне другой стрельбы, которая в это время производилась обеими сторонами. Причем, выстрелы оказывались очень точными и убойными. Попадания причиняли страшные раны. На месте гибели пулеметчиков нашли пули от патронов 12,7 мм, словно от противотанкового ружья или крупнокалиберного пулемета. Это совсем не характерно для русских снайперов, которые используют стандартные винтовки. Кроме того… — Шульц сделал паузу, выбирая слова, — вызывает вопросы масштаб разрушений на КП батальона. Взрыв бронетранспортера был такой силы, что убило пехотинцев в кузове. Это указывает на использование значительного количества взрывчатки, которую диверсанты физически вряд ли могли пронести с собой на большое расстояние в глубокий тыл без обнаружения.

— Ваш вывод? — нетерпеливо спросил фон Браухвиц.

— Я склоняюсь к версии о действии специальной разведывательно-диверсионной группы, но заброшенной не способом парашютного десантирования. Похоже, они сумели просочиться в тыл со стороны фронта и использовали тайники, заложенные русскими заранее на этом участке, еще до нашего наступления на Москву. И, они явно координировали свои действия с фронтальной атакой, предпринятой русской пехотой. Их целью мог быть не просто захват высоты, а дестабилизация всей линии обороны на стыке 187-го и 189-го наших полков, создание бреши для возможного последующего прорыва крупных сил.

Майор тяжело откинулся на спинку стула, скрипнувшую под его весом.

— Прорыв? Вряд ли. По моим данным, у них нет здесь сил для прорыва. Русские исчерпали свои резервы, предназначенные для контрнаступления под Москвой. Или вот-вот исчерпают, — в его голосе прозвучала уверенность в своей правоте. И он добавил:

— Я думаю, что тот гауптман, который принял командование батальоном, проявил непростительную слабость. Паника, порожденная его трусостью штабной крысы. Вот что это было!

— С вашего разрешения, господин майор, я вставлю свое наблюдение, — тихо сказал лейтенант Хагенау. — Из доклада следует, что связь была нарушена не просто перерезанными проводами. Радисты докладывали о мощных помехах в эфире. Рация в их штабе захлебывались в этот момент шумом. Это еще раз подтверждает мнение, что действовали профессиональные диверсанты, которым известны наши частоты связи и у которых есть соответствующая аппаратура для глушения.

Фон Браухвиц нахмурился. Технические детали выходили за рамки привычной для него картины боя с русскими. Помехи… Бесшумные выстрелы… Точечное уничтожение ключевых фигур в управлении батальоном. Это пахло чем-то новым, каким-то экспериментальным русским подразделением, умеющим просачиваться в тыл незаметно. Ведь никаких парашютов в небе ни один немецкий наблюдатель в этом районе, действительно, не заметил.

— Что вообще известно о русских на этом участке? Может, у вас есть информация от пленных? — спросил майор.

Шульц открыл свою папку с оперативной информацией.

— Да, несколько дней назад от них был перебежчик. Он дал показания, что командует 3-й стрелковой ротой 2-го батальона некто лейтенант Сергей Громов. 24 года. Выпускник военного училища. Воевал с начала войны. Характеризуется перебежчиком, как достаточно грамотный, но ничем не выдающийся командир. До вчерашнего дня эта рота не проявляла особой активности, неся серьезные потери в попытках безуспешных атак наших позиций. И вдруг… такой внезапный всплеск эффективности.

— «Вдруг» не бывает, — отрезал майор. — Либо этому русскому лейтенанту прислали какое-то существенное и хорошо обученное подкрепление, либо… дали грамотного советника. Возможно, снайпера. Или же координатора группы диверсантов.

Майор встал и подошел к карте, висевшей на стене. Его палец ткнул в точку у деревни Иваники, затем провел линию к Минскому шоссе. И он вновь заговорил:

— Ночью они взяли высоту. Их следующая логичная цель — попытаться развить успех, ударить по нашей артиллерийской позиции «Вальдхаус», которая прикрывает этот сектор. Или по узлу связи у развилки. Русские диверсанты такого класса способны на весьма дерзкие вылазки, пока мы не опомнились.

— Артиллеристы батареи «Вальдхаус» уже предупреждены о ночном нападении. Батарея приведена в повышенную готовность, — доложил Хагенау.

— Недостаточно, — фыркнул фон Браухвиц. — Гауптман Шульц, я поручаю вам это дело. Срочно направьте туда дополнительное охранение. И возьмите нашу оперативную группу. Подключите специалистов связи и радиоперехвата. Я хочу не просто отбить эту диверсионную атаку. Я хочу поймать этих диверсантов. Постарайтесь взять их живыми, если возможно. Мертвыми — в самом крайнем случае. Мертвые не говорят, а мне нужно понять, с чем мы имеем дело. Какая-то новая русская диверсионная структура с новым оружием? Или просто стечение обстоятельств и трусость наших офицеров? Разберитесь с этим, Шульц!

— Так точно, господин майор, — четко ответил гауптман, в глазах которого вспыхнул азарт охотника.

А его начальник добавил:

— И еще одно. Не теряйте времени. Помните, что русские прямо сейчас закрепляются на этой высоте. Они не должны чувствовать себя в безопасности. Мы нанесем удар. Высота должна быть возвращена. Только так последствия их временного успеха будут устранены. Противник нашел слабое место в нашей, казалось бы, безупречной обороне, и ударил в него с хирургической точностью. Если эту «занозу» не вырвать немедленно, ее воздействие может распространиться на другие участки фронта, подобно инфекции. Мы имеем здесь дело не с обычным для красных командиров давлением массой, а с отточенным и умелым острием. И это острие необходимо сломать. Исполняйте!

Когда офицеры вышли, фон Браухвиц остался один. Он снова посмотрел на карту. Маленькая высотка у болота казалась ничтожной точкой. Но, она нарушала стройную линию немецкой обороны. И за неожиданным ночным происшествием в этом месте явно стояла какая-то загадка. Интуиция подсказывала майору, что все там не так просто, а неизвестность его всегда сильно нервировала. И ее нужно было устранить. Методично и без сантиментов. Его аналитический ум уже нащупал контуры новой, неизведанной опасности. И теперь с его подачи немецкая военная машина, медленная, но неумолимая, начала разворачиваться в сторону роты Громова. Не просто для того, чтобы отбить обратно позицию возле болота. А чтобы понять, а затем и уничтожить ту самую «неизвестную величину», которая представляла серьезную угрозу.

Фон Браухвиц взял бумагу и начал писать рапорт наверх:

«Довожу до вашего сведения, что участок обороны на рубеже Васильки – Иваники, несмотря на второстепенное значение в свете основных задач по удержанию Ржевского выступа, в течение последних суток стал ареной крайне тревожных событий. Считавшийся обескровленным и неспособным к серьезным наступательным действиям противник, — остатки 3-й роты 2-го батальона 1203-го полка 354-й советской дивизии, — восстановил боеспособность и предпринял серию высокоэффективных ударов, что привело к потере деревни Иваники и ключевой высоты возле этой деревни.

Имело место внезапное и полное уничтожение расчетов двух пулеметных дзотов на передовой у д. Иваники. Установлено, что расчеты пулеметов MG-34 были выбиты сверхточной снайперской стрельбой с применением крупнокалиберных патронов 12,7 мм. Все наши пострадавшие убиты выстрелами в голову или верхнюю часть туловища с дистанции, оцененной не менее чем в 600 метров. Попытки восстановить огневую точку приводили к немедленной гибели следующих расчетов. Это позволило противнику практически без потерь занять деревню к вечеру.

Той же ночью произошла диверсия на командном пункте 2-го батальона 187-го пехотного полка в лесном массиве у высоты 87,4. От снайперского огня погибли командир батальона майор Берг, начальник штаба обер-лейтенант Штайнер и два офицера связи. Смертельные выстрелы произведены с большого расстояния в условиях ночной темноты теми же крупнокалиберными патронами, что исключает случайность, указывая на неразрывную связь двух этих эпизодов убийств. Одновременно возле штаба были совершены подрывы техники и склада с горючим, а также повреждены телефонные линии и созданы помехи радиосвязи. Гауптман Фридрих Рейнхард, принявший командование батальоном, не сумел совладать с возникшей паникой, приказав отходить ко второй линии траншей.

Инцидент показал нехарактерную для русских слаженность и расчет времени. Анализ действий противника заставляет сделать вывод о наличии на данном участке диверсионной группы противника, поскольку данные действия выходят за рамки стандартной тактики РККА, для которой характерны лобовые атаки, плохая координация и значительные потери. Мы же наблюдаем удивительную снайперскую работу, причем, даже ночью стрельба ведется на предельных для лучшего снаряжения дистанциях и с феноменальной точностью. Это подтверждает наличие у противника оптики исключительного качества и приборов ночного видения, о которых нам ничего не было известно.

Я просмотрел трофейные новые образцы русского вооружения и снаряжения, попавшие к нам за последние месяцы. Ничего даже отдаленно похожего. Это не их уровень. Слишком качественная оптика и стрельба ночью совершенно не характерны для русских. Создается впечатление, что мы столкнулись с чем-то новым. Возможно, русские получили какой-то опытный образец от кого-то еще, предположительно от своих союзников, и испытывают его здесь, на нашем участке.

Наши осведомители в тылу у русских молчат. Никакой информации о переброске спецгруппы в этот район не отмечено. Приходится признать высокий уровень подготовки операции, разведки и скрытности. Диверсанты действуют малыми группами (не более 6-8 человек), бесшумно преодолевают наши инженерные заграждения, точно знают расположение КП, узлов связи и графиков патрулирования. Все указывает на то, что мы имеем дело с какой-то новой специальной диверсионной структурой русских.

Учитывая обстоятельства, я приказал абвергруппе найти и устранить угрозу в кратчайший срок. Кроме этого, прошу вашего разрешения:

1. Срочно направить на данный участок контрснайперов.

2. Рассмотреть возможность выделения наряда сил для помощи абверкоманде в проведении операции по захвату или ликвидации диверсионной группы противника.

3. Усилить охрану всех штабов и узлов связи на участке фронта, ввести круглосуточное патрулирование с использованием служебных собак и прожекторов.

4. Разрешить применение тактики «выжженной земли» на нейтральной полосе перед нашими позициями для лишения противника укрытий».

Глава 7

Лейтенант госбезопасности Андрей Горшков сидел в душной, прокуренной комнате штабного барака в недавно освобожденном Можайске и чувствовал, как у него начинает болеть голова. Перед ним лежало три документа, и каждый был хуже предыдущего.

Первый — бодрый оперативный доклад от майора Соколова о том, что рота лейтенанта Громова, «проявив инициативу и героизм», отбила у немцев деревню Иваники и важную высоту 87,4. Обычная фронтовая риторика с приукрашиванием реальности для начальства.

Второй — куда более тревожная объяснительная записка от того же майора Соколова в особый отдел, приложенная к первому докладу по настоянию комиссара полка, получившего рапорт от своего подчиненного с передовой, от младшего политрука из роты Громова. В этой записке говорилось о «нештатной ситуации», о том, что в роте Громова в разгар боя объявился неизвестный, назвавшийся снайпером «из особого резерва» с позывным «Ловец». И именно он, оказывается, «способствовал успешному выполнению боевой задачи, проявляя высокую профессиональную выучку». При этом, документы он не предъявлял, объясняя их отсутствие повышенной секретностью своего задания, что, мол, сдал их командованию перед боевым выходом. А оружие и экипировка у него — неустановленного образца. Подчеркнутая сдержанность майора Соколова сквозь строчки кричала: «Разберитесь, черт возьми, что за тип, это же ваша епархия!»

Третий документ был основной причиной всей суеты и начинающейся мигрени лейтенанта Горшкова. Это был рапорт Михаила Синявского, младшего политрука роты лейтенанта Громова, отправленный через каналы политуправления. Этот Синявский, судя по всему, был парнем дотошным. Он не просто описал странного снайпера. Он детализировал: «разговаривает без акцента, нагловатым тоном, самоуверенно», «на нем неуставной камуфляжный костюм сложного кроя, явно фабричного, а не кустарного производства, имеющий разную двухстороннюю фактуру, отчего, при выворачивании наизнанку, летний камуфляж легко меняется на зимний»; «шлем неизвестной модели под камуфляжным чехлом»; «рюкзак необычного вида в камуфляже и с широкими лямками». И, очень важная деталь: «длинная снайперская винтовка с магазином снизу под патроны для ДШК, с оптическим прицелом необычной конструкции, позволяющим видеть в ночи, и с дополнительными насадками на ствол».

Но, самый главный интерес представляла та часть, которую Горшков перечитал уже трижды: «При беглом осмотре приборов, крепящихся к винтовке неизвестного, замечены надписи на английском языке: «NIGHT VISION», «RANGE FINDER», «SIGNAL SUPPRESSOR». Также замечены у снайпера необычные часы без стрелок, вместо которых время показывают светящиеся цифры, элементы электропитания незнакомого типа и устройство, напоминающее малогабаритную радиостанцию с разборной антенной, с миниатюрными клавишами и со шкалой светящихся цифр». Горшков затянулся очередной папиросой, пытаясь унять пульсацию в висках. Мысль, которая немедленно пришла в голову, — немецкий диверсант-провокатор, — отпала почти сразу. Немец вряд ли стал бы светить английскими надписями на своем оборудовании. Да и тактика, описанная политруком Синявским и майором Соколовым, — вылазка в тыл немцев и уничтожение их батальонного штаба, — это совсем не похоже на почерк абвера. У них другие методы для создания провокаций. Они стараются все обставлять так, чтобы немцы, на самом деле, не пострадали.

Может, все-таки действует свой, из какого-нибудь засекреченного подразделения ОСНАЗа? Возможно, испытывает какую-то новейшую секретную аппаратуру, предоставленную союзниками? Но, кто дал приказ? Почему нет согласования с госбезопасностью? Почему не предупредили командование на месте? Эти вопросы оставались открытыми. Они и заставили Горшкова срочно заниматься этой проблемой.

Перечитав еще раз рапорт Синявского, лейтенант госбезопасности прикидывал в уме версии. Ему пришло на ум, что под личиной необычного снайпера вполне может скрываться агент иностранной разведки. Американский или британский опытный диверсант. Но, Горшков не мог понять, какая тогда может ставиться перед ним цель? Просочиться на передовую под личиной «помощника для русских», завоевать доверие, продемонстрировать «чудо-оружие» не скрывая надписей на английском, а потом… Что потом? Собрать данные о реальном состоянии наших войск, о моральном духе в частях, о потерях на передовой? Но, какой в этом смысл, если сам агент подвергается серьезному риску? Возможно, цель иная, политическая.

Допустим, — рассуждал Горшков, — они решили пойти на подобный риск, чтобы создать провокационный прецедент, продемонстрировать «превосходство» западных технологий над советскими, раздуть потом в своей прессе некую «правду» о похождениях их бравого рейнджера, вероятно, потомка беглых белогвардейцев, на фронте у русских, чтобы наши красноармейцы выглядели на фоне англичан или американцев неумехами? Чтобы потом, допустим, союзникам было легче вести переговоры в верхах с позиции силы, выторговывая для себя какие-то уступки от СССР? Или, что еще хуже, этот «Ловец» — первая ласточка какой-то тайной миссии по установлению прямых контактов с командованием на уровне фронта, в обход московских инстанций? Может, подобная миссия имеет дальней целью завоевание авторитета союзниками в наших войсках, чтобы расшатывать политическое единство страны и осуществить подготовку военного переворота против руководства Советского Союза?

Горшков потушил папиросу, раздавив окурок в жестяной пепельнице. Паранойя мучила его, но, в данном случае, она казалась ему самому оправданной. Он позвонил в звонок. В кабинет вошел сержант госбезопасности Илья Щукин, его помощник.

— Илья, срочно. Два распоряжения. Первое: в роту Громова немедленно направить опергруппу. Тихо. Без шума. Откомандировать сержантов госбезопасности Иванова и Ахметова под видом фронтовых разведчиков из подкрепления. Пусть проверят заодно трофейное имущество и допросят пленных. Но, их основная задача — установить наблюдение за неизвестным снайпером с позывным «Ловец». Все его имущество постараться тщательно тайно осмотреть и доложить мне подробно. Никому пока ничего не объяснять. Если командир роты или комиссар будут задавать вопросы — сослаться на приказ Особого отдела.

Щукин кивнул:

— Слушаюсь. А второе распоряжение?

— Второе. Срочно запросить через комитет по ленд-лизу и наше торгпредство: не поставлялись ли в экспериментальном порядке, может быть, в единичных экземплярах, приборы ночного видения или специальные снайперские комплексы американского или английского производства. И если да, то кому именно они были переданы на территории СССР.

— Есть.

Когда помощник вышел, Горшков подумал о формулировках для предстоящего доклада вышестоящему начальству. Но, пока получалась какая-то ерунда: «Проявляя высокую профессиональную выучку неизвестный снайпер... способствовал успеху...» Вот ведь в чем подвох. Если этот тип — враг, он ведет себя абсурдно, помогая нашим. Если свой — то действует с абсолютной, пугающей самостоятельностью, как хозяин положения. Кто же он, черт возьми?

Любой неучтенный элемент, тем более столь высокотехнологичный и загадочный, был потенциальной миной под фундаментом всего фронта. И долг Горшкова, как он сам его понимал, состоял в том, чтобы эту мину вовремя обезвредить. Пусть даже с возможной гибелью того американского или английского парня, кто, быть может, искренне хотел воевать с немцами самым эффективным способом вместе с советскими бойцами.

Продолжая рассуждать, Горшков наконец-то сформулировал доклад начальству: «На передовой обнаружен агент союзников, английский или американский, внедрившийся в наши боевые порядки под видом парашютиста-снайпера из Особого Резерва на участке Иваники – Васильки с целью демонстрации превосходства западного вооружения. По моему распоряжению ситуация взята под контроль, на место направлена оперативная группа». Продолжая писать свой рапорт, лейтенант госбезопасности думал о том, что союзники союзниками, но на своей земле порядок должны наводить мы сами.

***

А где-то там, на заснеженной высоте у болота, Ловец, подзарядив немного свои гаджеты от трофейного генератора, готовился к выходу в сторону немецкой батареи, как раз думая о том, как бы осторожно наладить связь с высоким командованием, чтобы предложить свои «аналитические услуги» и продать их подороже. Он и не подозревал, что две мощные, безликие машины тайной военной бюрократии, — немецкого «Абвера» и советской контрразведки, — уже синхронно развернулись в его сторону, словно волки, учуявшие добычу, чтобы добраться до него и перемолоть в своих жерновах.

Его яркая тактическая победа оборачивалась для него стратегической ловушкой. Но, он пока не знал об этом. Лишь дурные предчувствия на грани интуиции подсказывали ему, что опасность нарастает. Впрочем, он был готов ко всему. Ирония момента состояла в том, что теперь за ним самим начнется настоящая охота. Не только со стороны немцев, которые, без сомнения, уже в курсе ночного погрома в своем тылу. Но и со стороны своих. А от своих, как известно, спрятаться куда сложнее… Тут повалил снег, сильно сократив видимость и поглотив звуки. И Ловец решил, что при такой погоде будет гораздо больше шансов подобраться незамеченным к позициям немецких гаубиц.

Мягкий снег крупными хлопьями обильно посыпался из низких облаков, затянувших февральское небо плотной серой пеленой. Самое подходящее время для новой диверсии в тылу немцев. Видимость сократилась до минимума, а все звуки приглушались рыхлым свежим покровом. Для наблюдателей противника — сущий ад. Для того, кто собирался просочиться через нейтральную полосу — подарок судьбы.

Ловец проверил снаряжение в последний раз. К винтовке попаданец примкнул глушитель и тепловизор. Батареи успели зарядиться только наполовину, но и этого хватит на одну вылазку. В рюкзаке лежали трофейные немецкие мины, переделанные в управляемые заряды с таймером. Там еще имелась и кое-какая пища, концентраты из НЗ, но Ловец не собирался есть их на глазах у бойцов, а только где-нибудь в гордом одиночестве, как, например, он подкрепился этим утром в блиндаже немецких связистов, пока его не нашел сержант Кузнецов. Теперь сержант и его отделение снова были с ним рядом. Закутанные в белые маскхалаты, они выглядели напряженными, но решительными. Они уже видели, на что способен этот странный снайпер, и теперь доверяли ему гораздо больше.

— Помним план, — тихо сказал Ловец, собрав группу вокруг себя, когда они уже оставили позиции своей роты позади. — Мы не собираемся брать немецкую батарею штурмом. Наша цель — вывести ее из строя. Задача вашего отделения — прикрыть мне спину, занять позицию на опушке леса. К пушкам я подберусь сам. Как услышите взрывы на батарее — дадите сигнал красной ракетой нашим и будьте готовы прикрыть мой отход огнем. Я постараюсь перестрелять погоню, если они решатся. А вы отойдете к точке сбора. Там встретимся. Никакого геройства. Если нас обнаружат раньше — немедленно отходите по этому маршруту. Понятно?

— Понятно, — хором прошептали бойцы. В их глазах читалась готовность.

— Пора, — Ловец взглянул на свои цифровые часы и сверил их с обыкновенными часами сержанта. У них в запасе было три часа до крайнего срока запуска красной ракеты, чтобы пройти два километра к батарее, сделать свое дело и вернуться обратно.

Они начали движение не цепью, а растянутым клином, растворившись в белой мгле с Ловцом впереди, как вожаком их стаи. Он шел, внимательно осматриваясь и не забывая постоянно сканировать местность через тепловизор. Зеленоватое монохромное изображение, пробиваясь сквозь снег, показывало лишь холодные стволы деревьев да редкие теплые пятна — вероятно, зайцы или птицы, потревоженные артобстрелом. Ни одного человеческого силуэта.

Пересечь нейтралку удалось на удивление легко. Немцы, видимо, все еще приходили в себя после ночного погрома и усиленно охраняли свой новый КП, сместившийся западнее. Их передовые посты были редки. Судя по всему, фрицы мерзли и прятались греться в свои блиндажи при первой же возможности. Ловец замечал в тепловизор одиноких часовых, безуспешно пытающихся согреться прыжками на месте, и бесшумно обходил их стороной.

Старая карта не соврала. Через сорок минут они миновали немецкие траншеи второй линии, благополучно обойдя минное поле по руслу замерзшей речки, и достигли края леса, откуда, согласно карте, должна была просматриваться батарея «Вальдхаус». Ловец жестом приказал залечь. Сам он пополз вперед, к самой кромке деревьев. Перед ним расстилалось поле, пересеченное глубоким оврагом. И там, на противоположной его стороне, у темного пятна небольшой рощи, стояли четыре полевых гаубицы «leFH 18», аккуратно обтянутые заснеженной маскировочной сетью.

Но что-то было не так. Ловец прильнул к окуляру тепловизора. Расчеты у орудий отсутствовали. Никого не было видно и у блиндажей, торчащих из-под снега в самой роще. Лишь у дороги, ведущей к батарее, стояли три бронетранспортера «Sd.Kfz. 251» с пулеметами, и вокруг них копошились десятки теплых силуэтов. Явно не расчеты орудий, а взводы охраны. Солдаты двигались беспокойно, расчищая от снега траншеи защитного периметра батареи. Офицер, судя по форме головного убора, что-то указывал, жестикулируя.

«Ждут, — холодная мысль пронзила сознание Ловца. — Немцы всполошились после ночного происшествия и теперь боятся, что кто-то может неожиданно подойти к их батарее. И все это очень похоже на ловушку».

Он отполз назад к группе.

— Проблема, — тихо сказал он Кузнецову. — Охрана батареи усилена. Приготовили фрицы нам засаду.

Сержант побледнел, спросив тихо:

— Что будем делать? Отходить?

Ловец задумался на секунду. Отступать — значит оставить роту Громова под угрозой артналета. Атаковать в лоб заведомую ловушку — самоубийственно. Но был третий вариант. Не уничтожать батарею, а сделать так, чтобы она не могла вести огонь какое-то время. И не обязательно для этого вплотную подходить к орудиям. Достаточно взорвать склад со снарядами, который находился где-то рядом, но за периметром охраны самих пушек.

— План меняется, пока оставайтесь на месте, а я найду их склад с боеприпасами, — сказал он сержанту.

Он снова подполз к опушке, тщательно изучая карту и местность в тепловизор. Склад боепитания должен быть где-то здесь. Немцы отличаются осторожностью, значит, основной склад боеприпасов обязательно будет чуть в стороне от орудийных позиций, чтобы случайный попавший снаряд не отправил на воздух всю батарею.

Наконец тепловизор выхватил два теплых силуэта. Часовые, стоящие отдельно на тропинке в роще возле какой-то землянки. Приглядевшись, приблизив картинку, Ловец заприметил тропинку, утоптанную в снегу, ведущую к этой землянке прямиком от орудий. Землянка разместилась в корнях огромного поваленного дерева, но, все снаряды, похоже, не помещались внутрь. Рядом со входом четко выделялись правильные геометрические контуры ящиков, укрытых брезентом и припорошенных снегом. То, что надо! А рядом продолжали переминаться с ноги на ногу часовые.

— Я нашел их склад боеприпасов, — сообщил Ловец сержанту Кузнецову. — Он метров на двести левее батареи. Там всего двое часовых. Я постараюсь ликвидировать их бесшумно, пока остальные немцы заняты усилением обороны возле пушек. Ваша задача — создать отвлекающий шум. Ровно через двадцать минут я буду уже на позиции, дайте несколько длинных очередей в сторону переднего края охраны батареи. Со стороны, противоположной складу. И сразу отходите к точке сбора. Я справлюсь один. Взорву склад и догоню вас.