Выжить в битве за Ржев. Том 9

Пролог

Подмосковный госпиталь пропах тем особенным больничным запахом, который въедается в стены за долгие месяцы. Ловец сидел на деревянной скамье в коридоре и смотрел в окно на размытый дождем пейзаж за мутным стеклом. Снаружи грохотала весенняя гроза. Яркие молнии вспыхивали над горизонтом. Казалось, они рвали на части хмурое небо конца апреля, затянутое серыми тучами. А крупные капли дождя барабанили по стеклу и по подоконнику, словно пытаясь разбудить тех, кто еще спал в палатах.

— Товарищ майор, — раздался сбоку женский голос. — Пациент проснулся после дневного сна. Можете проходить. Только не утомляйте его долгими разговорами.

Ловец обернулся. В дверях стояла медсестра средних лет в белом халате и с белой медицинской шапочкой на голове. Ее лицо казалось усталым, но глаза лучились радостью за сложного пациента, которого все-таки удалось выходить. Ловец поднялся с лавки и вошел в палату. Сова лежал на больничной койке. Бледный, осунувшийся, с глубокими тенями под глазами, но живой. Он повернул голову на скрип двери, и на его губах появилась слабая, едва заметная улыбка.

— Я рад, что ты пришел, Епифанов, — сказал он. — Думал, что больше не увидимся. Мне говорили, что операция прошла успешно, но инфекция одолела... Мне было так плохо, что даже не надеялся выжить.

Голос Владимира Селезнева, теперь уже капитана, звучал хрипло, но в нем чувствовалось, что силы постепенно к нему возвращаются. Ловец подошел к койке и опустился на табурет, стоявший рядом. Он смотрел на Сову, и внутри него поднималось что-то, чему он не мог подобрать названия. Словно тяжелая глыба льда, которая лежала у него на плечах, вдруг начала таять, отпуская, а на смену этой тяжести приходило облегчение.

— Но ты все-таки выжил, — сказал Ловец. — Это главное.

Сова усмехнулся, но усмешка вышла кривой. Попытавшись сесть, он поморщился от боли, которая все еще жила в его теле, и тихо проговорил:

— Ты спас нас всех. Не только я выжил, но и мои ребята... Ты никого не бросил. Даже этого одноногого старика с семьей... И даже того белогвардейского отпрыска, как его... Горбина. Я слышал, что его отправили в лагеря. Мне мои ребята сказали, когда вчера ко мне сюда заглянули проведать.

— Да, его не расстреляли, даже отправили на лечение в тюремный лазарет, — кивнул Ловец. — А после выздоровления он получит шанс искупить свою вину перед Родиной на лесоповале.

— А старик Воронов? — спросил Сова. — Как он там устроился на новом месте с семьей?

Ловец ответил:

— Их отправили в тыл, в эвакуацию. Старик сказал, что будет ждать победы в какой-нибудь деревушке в Сибири подальше от фронта.

Сова кивнул и поинтересовался:

— А как твой умный пес?

— Он в порядке. Сейчас на моей базе, — сказал Ловец. — Он спас детей. Он спас всех нас, показывал безопасный путь. Мы все обязаны ему жизнью.

Сова кивнул и проговорил:

— Да, он достоин самой большой награды. Жаль, что собакам не положены ордена…

Ловец поднял голову. В его глазах сверкнул тот огонь решительности, который Сова видел раньше. Огонь, который даже в самые трудные времена продолжает гореть внутри у храбрых людей.

— Я только что из штаба Жукова. Скоро новый рейд, — поведал он Селезневу. — И пес мой тоже пойдет, как и остальные мои бойцы. Война никуда не делась. Она будет продолжаться еще долго.

***

За пару часов до встречи в госпитале с Совой, Ловец стоял в штабе Западного фронта перед генералом Жуковым. Тот сидел за столом, уставленным телефонами, работая с картами и документами. Его лицо было усталым, но глаза смотрели остро и внимательно. Жуков поднял голову, когда Ловец вошел, и на его губах мелькнула тень улыбки.

— Рад видеть в добром здравии, — сказал генерал, голос его звучал сухо, но в нем все-таки чувствовалось уважение. — Присаживайся, Епифанов.

Ловец опустился на стул напротив. Жуков посмотрел на него долгим взглядом, словно оценивая, и потом проговорил:

— Я читал донесения. Твоя группа сделала почти невыполнимое. Информация, которую вы доставили, позволила нам выявить места, где перед новым наступлением нанесем удары по рокаде, чтобы немцы не смогли быстро перебросить резервы. Сейчас оперативная пауза из-за распутицы. Но вскоре наступление на Ржев продолжится. Мы готовим новую наступательную операцию.

Он замолчал и взял со стола папку с документами, открыв ее, прочитал выдержку из приказа.

— «За мужество и самоотверженность, проявленные при выполнении боевого задания», я представляю тебя к ордену Красного Знамени, — сказал Жуков, и в его голосе появилась та особая торжественность, которая бывает у генералов в такие моменты. — А также награждаю всех бойцов твоего отряда медалями «За отвагу».

Ловец смотрел на военачальника, известного своим крутым нравом и беспощадным отношением к личному составу, и в его душе боролись два чувства: гордость и горечь. С одной стороны, попаданец гордился, что теперь лично общается с такой значительной исторической фигурой, но, с другой стороны, он думал о тех, кто погиб. О тех, кто пожертвовал собой, прикрывая отход Совы. И о тех, кто погиб за эти месяцы в его собственном отряде. Ловец вспоминал про Машу, про Угрюмова, про комиссара Липшица и про остальных, кого знал лично, которые отдали свои жизни ради того, чтобы другие продолжали жить.

— Я не за награды воюю, товарищ генерал, — сказал попаданец тихо. — Я воюю за Победу. За тех, кто жив. И за тех, кто уже не вернется. Я хочу сделать так, чтобы меньше наших людей погибло на этой войне.

Жуков посмотрел на него своим тяжелым взглядом, потом кивнул и сказал:

— Знаю. Поэтому ты — лучший из моих диверсантов. Но награды нужны. Их должны видеть те, кто пойдет за тобой. Они должны знать, что ты — не простой командир, а заслуженный. С опытным командиром бойцам не так страшно идти в разведку.

Глава 1

Туман был густым, как кисель. Он стелился над водой плотными клочьями, скрывая берега, смешивая небо с землей, превращая мир в бесконечное серое ничто. Моторная лодка с изрешеченными пулями бортами и простреленным мотором все-таки оставалась наплаву. Пули пробили только верх, но ни одна из них не попала ниже ватерлинии. И суденышко дрейфовало по течению, двигаясь медленно, почти незаметно, легонько покачиваясь в тихом журчании воды. Но в этом почти безмолвном движении было что-то зловещее, словно поврежденная лодка плыла не по воде, а по реке времени, унося с собой мертвых и живых, смешивая их в едином небытии.

Франц Зибер лежал на дне лодки, прижавшись спиной к борту, и смотрел в серое небо. Его левое плечо горело огнем. Левая рука онемела. Кровь сочилась сквозь повязку, которую он наспех наложил, как мог, разрезав рукав ножом. Его часы при падении разбились, когда рука ударилась о борт лодки. От кровопотери он на какое-то время терял сознание и, очнувшись, не знал, сколько времени прошло. Может быть, час. Может больше. Он потерял счет времени, растворившись в этой белесой туманной пелене, повисшей над водой.

Перевязка, которую Зибер сделал себе сам, все-таки помогла. В его голове немного прояснилось, и он смог наконец-то приподняться и осмотреться. Вокруг него лежали тела солдат. Из тех, кто находился с ним в лодке, только один упал за борт. Остальные повалились на дно. Причем, двое упали на третьего. В темноте ночи, едва разбавляемой далекими пусками осветительных ракет, Франц не видел их лица.

Здоровой рукой он вынул из кармана электрический фонарик и осторожно посветил, используя синий светофильтр. Он узнал одного из солдат, который лежал сверху, и его окровавленное лицо застыло в середине лодки, прямо возле ног Зибера. Это был тот самый штабной радист, обер-ефрейтор, который посмел ему перечить. Кажется, его звали Фриц. Теперь же он был мертв, лишившись макушки от попадания пули, которая снесла парню верхнюю часть черепа. Рядом с его изуродованной головой стояла рация, простреленная и развороченная пулями.

Второй солдат лежал под убитым радистом. Этот был пулеметчиком, но его имя Зибер не запомнил. А кто лежал на самом дне под ним и вовсе было непонятно. Тот упал головой к корме, а ворочать трупы у Зибера не было ни сил, ни желания. Он организовал эту погоню слишком быстро, и ему не хватило времени, чтобы познакомиться с личным составом...

Теперь же всех тех, кто отправился с ним в эту погоню, перебили русские. Прежде, чем выключить фонарь, Зибер еще раз взглянул в лицо мертвого радиста. Его глаза, неестественно выпученные после удара пули в голову, смотрели в пустоту. И казалось, что он до предела изумился, выпучив глаза от понимания, что смерть настигла его так внезапно...

Зибер всмотрелся в сторону берега, но видел там в далеких вспышках ракет лишь смутные очертания деревьев, а над водой по-прежнему стелился туман. Белый, густой, липкий, он обволакивал все вокруг, словно стирая границы между темным небом и темной водой, между жизнью и смертью. И Зиберу казалось, что этот туман никогда не рассеется, что он плывет в нем, будто некое мистическое существо, подобное Харону, вынужденное находиться в одной лодке вместе с теми, кого уже нет в живых.

Он слушал, как лодка качается на воде. Медленно и равномерно, словно колыбель. Он убрал фонарик в карман и оперся на здоровую руку, чтобы переместиться. Под ним были лодочные доски, пропитанные кровью. Снова находясь на грани потери сознания из-за приложенного усилия, он соображал с трудом: «Кровь моя? Или их? Я уже не различаю. Она везде. Она прилипла к рукам и одежде. Она пахнет железом и смертью. Рядом со мной лежат солдаты. Но теперь они просто мясо. Бесполезная груда тел, которые еще недавно дышали, двигались, выполняли приказы. А теперь они мертвы. Кроме меня. Но почему я остался жив, когда они погибли? Я не знаю. Война не спрашивает. Она просто берет. Она убивает молодых, лучших, самых сильных, самых храбрых. А такие неудачники, как я, почему-то остаются. Наверное, война бережет нас, чтобы мы продолжали ее работу. Чтобы несли смерть другим. Чтобы выполняли приказы. Чтобы жили с этой тяжестью потерь внутри».

Но Франц не чувствовал скорби. Он чувствовал только ненависть и злость. Ненависть к русским. И злость на Ловца, и на всех его людей, которые расстреляли отряд Зибера и растворились в тумане, забрав с собой Сову. Злился Зибер и на самого себя за то, что снова недооценил врага, что попал в эту ловушку, когда русские успели затаиться на берегу и приготовиться к бою, чтобы расстрелять с берега его лодки на открытой воде.

Он ощупал здоровой правой рукой левое плечо. Повязка пропиталась кровью. Кровь уже не текла так интенсивно, а боль немного отступила, хотя и пульсировала вместе с ударами сердца. Он попытался приподняться, но боль в плече снова пронзила его тело, заставив застонать. Франц опустился обратно, чувствуя, как сознание опять начинает мутиться. Где-то внутри него, на границе между яростью и отчаянием, бились мысли: «Я должен выжить. Я должен добраться до своих. Я должен продолжить охоту на Ловца. Чтобы отомстить».

Внезапно он услышал звук. Тихий, почти неслышный стон. Зибер замер, прислушиваясь. Стон повторился. Он исходил из-под груды тел на корме лодки. Зибер напрягся. Снова достав фонарик, он посветил туда, откуда донесся звук, пытаясь разглядеть его источник. И тогда он увидел движение. Рука нижнего солдата, лежащего вниз лицом под двумя трупами, медленно шевельнулась. Судя по грязному маскхалату, это был Эйнингер.

— Отто? Ты жив? — пробормотал Зибер, и в его голосе послышалась надежда.

Мертвецы зашевелились, приподнимаемые снизу, и из-под тел возле кормы показалась голова. Бледная, перепачканная грязью и кровью, с глазами, полными ужаса. Это был снайпер Отто Эйнингер. Его лицо было искажено болью, но он дышал. Он был жив.

— Герр гауптштурмфюрер... — прохрипел он. — Я думал... Я думал, что вы тоже мертвы...

Зибер с трудом приподнялся на локте, превозмогая боль в плече. Его глаза расширились, когда он увидел, как Отто медленно выползает из-под тел своих товарищей. Снайпер двигался с трудом, его голову пуля задела несильно, по касательной, лишь вырвав клок волос и оставив кровоточащую полосу над левым ухом, а вот его правой ноге повезло меньше. Она была прострелена, выше колена, и он прижимал ее здоровой рукой, пытаясь остановить кровь, которая сочилась сквозь пальцы.

— Я думал... — повторил Отто, и его голос дрожал. — Я думал, что русские всех убили... Эти, которые устроили засаду на берегу... Я упал вниз лицом и не шевелился... Я притворился мертвым...

Зибер смотрел на него, и в его душе боролись два чувства: облегчение и возмущение. Он был рад, что Отто выжил. Но он также слышал то, что сказал снайпер. И слова Эйнингера «я притворился мертвым» прозвучали в сознании Франца, как удар хлыста.

«Чертов Отто! — подумал Зибер. — Он все это время был жив! Он обманул меня, притворившись мертвецом! А сам лежал на дне лодки и ждал, пока все кончится. Он ждал, пока умрут другие. Он ждал, пока умрут его товарищи. Он ждал, пока русские уйдут. И теперь, когда опасность миновала, он нагло выползает из-под тел других солдат».

Зибер смотрел на снайпера, чувствуя, как внутри у него поднимается что-то темное. Что-то, что он не мог контролировать. Ярость. Она приходила внезапно, как удар, как взрыв изнутри. В такие моменты Франц хотел кричать и крушить все вокруг. Его здоровая рука рванулась к кобуре с пистолетом. В этот момент он хотел пристрелить Отто за его обман. «Он притворялся мертвым. Он бросил своих товарищей. Он не принял участие в бою. Он дезертировал! За это расстрел на месте!» — промелькнули мысли в воспаленном мозгу гауптштурмфюрера. Но, он сдержался в последний момент, убрав руку с пистолета, потому что была еще и другая мысль: «Он нужен мне. Он единственный, кто остался. Он единственный, кто может помочь мне выбраться отсюда». Ярость уходила, оставляя после себя пустоту.

— Для чего ты притворился мертвым? — переспросил Зибер, и слова его звучали зло. — Зачем ты лег на дно лодки и притворился мертвым, пока твои товарищи умирали? Отвечай, черт возьми!

Отто вздрогнул. Он отполз к корме, прижимаясь спиной к борту лодки, и его глаза стали еще более испуганными. Он видел, как Зибер тянется к пистолету, как его лицо искажается от злобы и ярости. Снайпер знал, что этот человек способен убить. И Отто знал, что может умереть не от пуль русских, а от руки своего командира.

Снайпер бормотал, пытаясь оправдаться:

— Герр гауптштурмфюрер... Я не мог стрелять... Меня оглушило пулей в голову и пробило ногу. Я упал. А русские продолжали стрелять с берега… Мы же находились на воде... В тот момент мы были как мишени... Я хотел дождаться, пока огонь стихнет... Но на меня упали другие солдаты. И я не смог дотянуться до своего карабина, который выронил… Но я хотел...

— Ты хотел спасти свою шкуру! — заорал Зибер, и боль в плече лишь придала его голосу дополнительную силу. — Ты бросил своих товарищей! Ты притворился мертвым, пока они умирали! Ты — трус! Ты — дезертир! Ты не достоин носить немецкую форму!

Он попытался встать, но лодка качнулась, плеснув водой сквозь пробоины в бортах, и он рухнул обратно, застонав от боли. Повязка на плече снова промокла, и кровь, просочившаяся сквозь нее, потекла по руке, капая на дно лодки, смешиваясь с водой и уже с загустевшей кровью убитых солдат. Но Зибер не обращал на это внимания. Он смотрел на Отто, и в его глазах горел злой холодный огонь.

— Ты подвел меня, Эйнингер, — сказал он, и голос его стал тише, но от этого еще более опасным. — Ты подвел всех нас. Ты трус. Но сейчас у меня нет выбора. Ты единственный, кто остался. И мне нужна твоя помощь, чтобы выжить.

Отто кивнул, и на его лице отразилась смесь страха и облегчения. Он начал снимать с себя ремень, чтобы перетянуть раненую ногу, и его руки дрожали не то от кровопотери, не то от страха перед командиром. Зибер наблюдал за ним, и его взгляд был тяжелым, как свинец.

— Перевяжи меня, — приказал он, указывая на свое плечо. — Потом я помогу тебе.

Отто подполз ближе, осторожно перебравшись по трупам, чтобы не раскачивать продырявленную лодку. Его руки тряслись, но он начал разрывать индивидуальный пакет с бинтом, делая из него новую повязку для своего командира. Зибер смотрел на него, и в его голове крутилась одна мысль: он не простит Отто. Никогда. Но он нужен ему. И он будет использовать Эйнингера, как своего раба, пока тот не станет бесполезен.

***

Прошло несколько минут, и они перевязали друг друга. Рана на плече Зибера оказалась не слишком серьезной. Пуля прошла навылет и не задела кость. Отто получил контузию в голову и простреленную правую ногу, но это тоже было не смертельно. Они сидели на дне лодки обессиленные после кровопотери, устав перевязывать друг друга, и смотрели на журчащую вешнюю воду, которая медленно несла их куда-то в туман.

— Где мы? — спросил Отто, и его голос дрожал.

Зибер молчал. Он не знал, где они. Он светил синим лучом фонарика на карту, смотрел на компас, но ночь и туман скрывали все ориентиры. Он лишь определил, где находится восток, потому что оттуда слышались звуки выстрелов стрелкового оружия и грохот артиллерийской перестрелки. Судя по этим звукам, они были еще достаточно далеко от фронта. Похоже, разлившаяся вода несла их уже не к фронту, а от него.

— Мы должны добраться до берега, — сказал Зибер наконец. — Мы не можем оставаться в этой лодке. Она вся изрешечена пулями и постепенно наполняется водой. Она может пойти на дно в любой момент.

Они поискали на весла, но не нашли. Рация была разбита. Ракетница отсутствовала. Подать сигнал о помощи они не имели возможности.

— Мы станем грести прикладами, — сказал Зибер, поднимая здоровой рукой карабин. — Будем грести до тех пор, пока не достигнем берега.

Отто посмотрел на него с ужасом. Ему казалось, что это безумие. Грести прикладами по течению, в тумане, не зная, где они находятся. Но и он понимал, что выбора нет. Снайпер поднял свой карабин с разбитым оптическим прицелом и начал грести, чувствуя, как контуженная голова кружится, а раненая нога пульсирует от боли.

Они плыли долго. Час. Два. Может быть, больше. Время потеряло всякое значение. Но когда берег наконец показался из тумана, Зибер почувствовал, как внутри него поднимается холодное удовлетворение. Он кое-как поднялся на ноги и выбрался из лодки, шатаясь, потом упал в грязь на сырой берег.

— Мы доплыли, — проговорил он. — И мы живы.

Отто вылез следом, сильно прихрамывая, и упал рядом на прошлогоднюю полусгнившую траву. Они лежали на берегу, глядя в серое светлеющее предрассветное небо, и молчали.

Зибер смотрел на небо, и в его глазах горел тот яростный огонь, который не гаснет никогда в глазах человека, одержимого местью. Он поднялся, опираясь на карабин, не обращая внимания на боль в плече, и повернулся к Отто.

— Мы не проиграли войну, — сказал он. — Мы проиграли только один бой. И это не конец. Это только начало.

***

Спустя несколько дней, Зибер сидел на жесткой деревянной скамье в приемной генерала Вальтера Моделя, положив перевязанную левую руку на марлевую перевязь. Он выглядел уставшим, измученным, но его глаза горели тем же огнем мести, что и тогда, на берегу. Рядом с ним сидел Отто, который с тех пор ходил, прихрамывая. Но ходил. Он опускал глаза, стараясь не встречаться взглядом со своим командиром. Он боялся его. Боялся того, что Зибер мог сказать Моделю о его поведении в бою, недостойном истинного арийца. Снайпер боялся, что его обвинят в трусости и расстреляют.

Внезапно дверь открылась, и из кабинета вышел адъютант.

— Гауптштурмфюрер Зибер, генерал примет вас, — сказал он, и в его голосе послышалось сочувствие.

Зибер поднялся, выпрямился и вошел в кабинет. Вальтер Модель сидел за столом, склонившись над картой. Его лицо было сосредоточенным. Но, когда он поднял глаза на Зибера, в них мелькнуло что-то, похожее на понимание.

— Я получил донесение о том, что случилось с вашим отрядом, — сказал он, и голос его звучал спокойно. — Мне жаль, что вы потеряли столько хороших бойцов.

Зибер застыл перед генералом, как статуя, стараясь не выдать эмоций. Он приготовился к тому, что его будут ругать. Что его обвинят в неудаче. Что он будет понижен в звании или отправлен в штрафной батальон. Но Модель смотрел на него иначе. В его взгляде не было упрека. Только уважение к выжившему солдату, который потерял все, но не сломался.

— Вы проявили упорство, Зибер, — сказал Модель, и в его голосе послышалась искренняя похвала. — Вы преследовали русских диверсантов с завидным упорством, несмотря на все трудности, по воде, в тумане, без связи, без подкрепления. Вы потеряли почти всех своих людей, но вы все-таки сберегли одного из них и выжили сами. Это — свидетельство вашей воли. Вашей истинно арийской стойкости.

Зибер моргнул. Он не ожидал таких слов. Он думал, что Модель обвинит его в провале. Но вместо этого он слышал сдержанную, но все-таки похвалу. Это казалось удивительным. Но Франц не показывал своего удивления. Он продолжал стоять, глядя прямо перед собой.

— Эти русские диверсанты оказались гораздо более подготовленными, чем мы думали, — продолжил Модель, и его голос стал задумчивым. — Они умеют не только хорошо воевать зимой. Они смогли тактически грамотно использовать и весенний паводок. Они знали, где вода поднимется, где будут затоплены наши огневые точки и окопы, где мы не сможем их достать. Мы недооценили их. И за это мы заплатили жизнями наших солдат.

Он замолчал, глядя на карту, где разноцветные линии, надписи, значки и стрелки сплетались в причудливый узор войны вокруг Ржева. Потом он повернул голову и посмотрел на Зибера.

— Я позабочусь об усиленной охране объектов на рокаде, — сказал он. — Мы не допустим, чтобы ситуация с проникновением русских диверсантов в наш тыл повторилась. На этот раз они ушли с информацией. И эта информация может быть использована против нас. Но я постараюсь свести урон нашей обороне к минимуму.

Он встал из-за стола и подошел к Зиберу. Его лицо было спокойным, но в глазах горели лукавые огоньки.

— Я назначу вам символическое наказание, Зибер, — сказал генерал, и в его голосе послышалась сталь. — Вы упустили врага. Но вы не сдались. И это заслуживает уважения. Поэтому я даю вам новое задание. Вы опять соберете отряд. И вы отправитесь в тыл к русским. Ваша задача — нарушать их коммуникации. Нужно сорвать подготовку Жукова к новому наступлению на Ржев. Я дам вам необходимые полномочия. И вы будете действовать по своему усмотрению. Главное — сеять хаос и панику в тылу у русских. Я знаю, что вы это умеете.

Зибер стоял неподвижно. Он понимал, что генерал дает ему еще один шанс проявить себя лучшим образом. В его глазах горел тот холодный огонь, который появляется у людей, получивших второй шанс. Он кивнул, и в его голосе прозвучала уверенность:

— Я сделаю это, герр генерал. Я соберу новый отряд. И я буду действовать. Я не подведу вас.

Вальтер Модель смотрел на него долгим взглядом. Потом кивнул и сказал:

— Я знаю, что вы не подведете, Зибер. Идите. Выздоравливайте и готовьтесь.

Зибер повернулся и вышел из кабинета. Война продолжалась. И он предвкушал, что сможет отомстить Ловцу. За своего брата. За свою гордость. За тот день, когда он потерял почти всех арийцев, кроме Отто, но не потерял свою жизнь.

Глава 2

Из дневника старшего санинструктора Отряда Особого Назначения штаба Западного фронта Полины Алексеевны Макаровой.

Окрестности станции Панино. 26.04.1942

На рассвете я должна была эвакуировать раненых, поступивших в наш полевой медпункт из-за перегруженности медсанбатов 246-й стрелковой дивизии, в расположении которой находилась наша полевая база. Полуторка, выделенная нам для перевозки, стояла у лесной опушки, готовая к выезду. Бойцы грузили носилки, и я проверяла, все ли готово. На небе только начинало светать, но мы знали: времени мало. Утро обещало ясную погоду. И немцы могли начать авианалет в любую минуту. Потому нужно было успеть преодолеть опасный участок до госпиталя, пока дороги еще были безопасными.

— Поля, мы готовы, — сказала Валя Терехина, подойдя ко мне. Ее лицо было усталым, но в глазах — привычная решимость. — Десять раненых. Тяжелых — четверо. Остальные — средней тяжести. Поехали?

Я кивнула. Мы забрались в кузов, где уже лежали раненые, укрытые плащ-палатками от утреннего холода. Полуторка надрывно заворчала мотором и, подпрыгивая на ухабах, поехала по разбитой лесной дороге. Накануне прошел дождь. И колеса месили грязь. Но мы не застряли и вскоре выехали на основную шоссейную дорогу. То, что я там увидела, заставило мое сердце сжаться. Дорога была запружена обозами и войсками. Колонны солдат, телеги с лошадьми, грузовики, тащившие по грязи пушки: все это двигалось в одну сторону. На запад. В сторону фронта, в сторону Ржева. Наступление продолжалось.

Я смотрела на лица солдат, проходящих в маршевых колоннах мимо нашей машины. Они были молодыми, еще не измученными фронтовыми буднями, но уже утомленными долгим маршем, с бледными лицами, но веселыми глазами. Они шли бодро. А навстречу им брели те части, которые отводили с фронта. Те шли совсем с другим настроением, и лица их показались мне скорбными. Они видели смерть каждый день. И от каждой роты возвращались не больше половины. Кто-то тащил на себе какие-то мешки. Наверное, трофеи, или же личное имущество погибших товарищей. Кто-то просто шел налегке только с винтовкой. Но во взглядах у многих было столько тоски, что я невольно отворачивалась.

— Наши опять наступают, — тихо сказала Валя, сидевшая рядом со мной. — На смену разбитым батальонам идут пополнения. Но их снова положат в лобовых атаках на немецкие пулеметы…

Я молчала. Я знала, что это правда. Но произнести это вслух было слишком больно. Мы не жалели своих людей. Командиры клали красноармейцев тысячами на этой проклятой немецкой оборонительной линии «К». Ее штурмовали с января, сражались за деревни месяцами. Но продвижения почти не происходило. Немцы сделали из этих опорных пунктов настоящие крепости. И красноармейцы каждый раз откатывались назад, снова и снова оставляя землю на нейтральной полосе, устланную трупами боевых товарищей. И это деморализовало бойцов, подрывало их веру в победу, было хуже любого ранения.

Вдруг с неба донесся знакомый неприятный звук. То был нарастающий гул моторов. Я подняла голову и увидела, как из-за легких облачков, подсвеченных рассветными лучами, выскакивают зловещие темные силуэты. То были «Юнкерсы». Немецкие пикировщики. И они начали атаку.

— Воздух! — закричали со всех сторон. — Ложись!

Я рухнула на дно кузова, прикрывая собой раненых. Завыла сирена. Где-то рядом прошла пулеметная очередь, и прогремел первый взрыв. Земля содрогнулась, и я видела боковым зрением, как высоко в воздух взметнулись комья земли, обломки деревьев и части человеческих тел. Раздались крики, а потом последовал еще один взрыв. И еще. Сирены выли, а бомбы падали одна за другой, превращая дорогу в подобие ада.

Я слышала, как кто-то из раненых молится. Как кто-то ругается матом. Как кто-то кричит от боли и страха. Но я не могла помочь, не могла успокоить, даже не могла поднять голову. Я только прижималась к раненым, чувствуя, как страшная вибрация от взрывных волн проходит сквозь мое тело.

Когда самолеты улетели, наступила тишина. Удивительная звенящая тишина, нарушаемая только криками и стонами раненых, и треском огня, охватившего некоторые машины. Я подняла голову и огляделась. Дорога была изуродована. Воронки зияли повсюду, несколько грузовиков горели, искалеченные лошади бились в агонии, переворачивая повозки. Люди лежали на земле — кто-то мертвый, кто-то еще живой, но уже неспособный подняться по причине множественных ранений.

— Поля! — крикнула Валя. — Ты жива?

— Да, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал бодро. — Проверь раненых. Мы должны помочь им прежде, чем ехать дальше.

И мы помогали, перевязывали, кого возможно, а еще несколько самых тяжелых погрузили к себе в полуторку, которая каким-то чудом осталась на ходу. Набив в кузов раненых до предела, мы с Валей втиснулись в кабину рядом с шофером и снова поехали, объезжая горящие остовы машин и воронки. Но через полчаса атака повторилась. Снова раздался гул моторов и вой сирен немецких «лаптежников». И снова с неба ударили очереди, а потом прозвучали взрывы. Снова вокруг была смерть. Я потеряла счет времени. Я потеряла счет всему. Но мы снова не пострадали. Проскочили. Перед нами лежала долгая дорога, кажущаяся бесконечной, разбитая, усеянная трупами и сгоревшей техникой. Но деваться нам было некуда: нас гнала вперед необходимость двигаться дальше, чтобы поскорее довезти раненых до госпиталя.

Ближе к вечеру мы добрались до тылового лазарета. Там сразу передали раненых немолодому фельдшеру, и я почувствовала, как внутри меня отпускает напряжение. Хотя бы кого-то мы все-таки спасли! В лазарете нас накормили горячей гречневой кашей с тушенкой, и я даже улыбнулась, когда фельдшер пошутил, что мы, девушки-медики, самые храбрые и стойкие из всего женского пола. Я улыбнулась, но улыбка была вымученной. Я думала о тех, кого мы оставили на дороге навсегда. О тех, кто не дожил.

***

Уже в темноте мы выехали обратно. Дорога выглядела пустынной. Луна вышла на безоблачное небо. И лунный свет, подсвечивая туман, стелющийся над болотом, начинавшимся от дороги, создавал вокруг призрачную картину. Но теперь на дороге никого не было. Ни машин, ни маршевых колонн, ни патрулей. Только пустота, сгоревшая техника и воронки.

И вдруг водитель, не очень молодой, но все еще рядовой, резко остановился возле очередного сгоревшего грузовика, застывшего на обочине.

— Дальше не поеду! — сказал он, и в его голосе послышался страх. — Наших патрулей не видно. А вдруг немцы прорвались? Вдруг их диверсионная группа расстреляет нашу машину? Нам на инструктаже говорили, что есть такая опасность. Давайте подождем попутную воинскую колонну и поедем с ней вместе.

Я смотрела на него, и внутри меня поднималась злость. Мы столько выдержали, пережили сегодня страшную бомбежку, и теперь он боится возвращаться? На вид сильный мужчина, а боится, что мы пропадем в темноте? Но я понимала: он просто человек. Он просто устал на войне. Как и все мы.

— Вы, Полина, старшая по званию. И я предупредил вас о возможных последствиях, — сказал он мне, и в его голосе слышалась боязнь. — Если что, отвечать будете вы.

Я сжала кулаки, а потом приказала:

— Доставай оружие. Автомат под сиденьем. Проверь его и будь готов стрелять по моей команде.

Сама я проверила свой пистолет, тот самый трофейный «Вальтер», из которого отстреливалась зимой в лесу. Валя достала небольшой «Браунинг». Тоже трофейный. И мы двинулись дальше. Через несколько часов добрались до поселка Панино. Станция горела. Пламя поднималось к небу из горящих цистерн на путях, и в его свете были видны силуэты красноармейцев, снующих между вагонов.

Не заезжая на станцию, мы проехали дальше к мосту через речку. Но там нас остановили саперы.

— Стой! — крикнул один из них, когда мы приблизились. — Мост разбомбили. Сейчас мы чиним. Дело не быстрое. Езжай в обход.

— По какой же дороге нам ехать? — спросила я.

— Сама решай, — ответил он. — Немцы сегодня прорвали фронт и просочились диверсионными группами. За реку соваться не советую.

Я стояла у разрушенного моста, глядя назад на горящую станцию, и не знала, что делать. У меня не было карты. Не было связи. Только усталость и желание побыстрее вернуться на базу отряда.

И вдруг я услышала знакомый голос.

— Товарищ старший санинструктор!

Я обернулась. Ко мне бежал санинструктор из дивизионного санбата. Совсем молодой паренек Саша Хазин. Он был весь увешан мешками, перекинутыми через плечи на ремнях, а в руках тащил сумки, и его лицо было перепачкано сажей от пожара.

— Хазин? — спросила я, не веря своим глазам. — Ты как здесь оказался?

— Артналет на станцию был, — сказал он. — Машина загорелась, водителя убило осколками. Вот я имущество и спасал, какое смог, с собой сумки потащил, которые уцелели. А вы как здесь?

— Раненых в тыловой госпиталь отвозили, теперь на базу отряда возвращаемся, — сказала я. — Так что грузись со своими сумками. В кузове пусто.

— Спасибо, товарищ Макарова! — радостно выпалил паренек.

Но, прежде, чем залезть в кузов грузовика, Хазин с удивлением оглядел меня с головы до ног.

— А вы знаете, что начальство очень за вас беспокоилось, Полина Алексеевна? — сказал он, снимая поклажу и складывая в машину. — Кто-то пустил слух, что к дороге прорвались диверсионные группы немцев. Вот и волновались все. И комиссар Вербицкий, и лейтенант Еремеев, и старшина Панасюк, и даже дивизионный комиссар Виктор Васильевич Синицын. Все очень переживали, чтобы вы этим диверсантам не попались. Но, слава Богу, с вами все хорошо. Наверное, это ангел-хранитель вас спас.

Я усмехнулась. Если бы командиры знали, сколько раз мы рисковали жизнью за этот день! Сколько раз смотрели смерти в лицо. Сколько раз думали, что это конец. Но мы уцелели, остались живы и вернулись в Панино.

— Хазин, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, — ты же комсомолец. А говоришь, как несознательный религиозный элемент.

Я строго смотрела на его совсем еще мальчишеское лицо, освещенное отблесками далеких пожаров. А он опустил глаза и пробормотал:

— Ой, Полина Алексеевна, за сегодняшний день я столько страшного увидел! Столько смертей! А вы целы-невредимы. Как же это объяснить, если не чудом?

Я не знала, что ответить. Может быть, нам просто везло. Может быть, нас охранял тот самый ангел-хранитель, о котором он говорил. А может быть, мы просто не имели права умереть. Не сейчас. Не тогда, когда столько больных и раненых людей зависело от нас.

Мы поехали в объезд. Хазин сказал, что знает дорогу. Он кричал из кузова водителю, куда поворачивать. Он знал, куда ехать. И это придавало мне сил после трудного дня.

***

Наконец мы добрались до нашей базы в лесу. Когда машина остановилась, я услышала знакомый голос:

— Стой! Кого там посреди ночи несет?

Это был старшина Панасюк. Он стоял у въезда вместе с бойцами из караула, которые держали в руках автоматы. В тусклом свете фар, притушенных светомаскировкой, я сразу узнала его по мощной богатырской фигуре, которая возвышалась над остальными. Потом рассмотрела и лицо нашего главного пулеметчика, — суровое, с тяжелым подбородком, словно бы высеченное из камня. Но, когда Панасюк узнал меня, на его лице сразу появилась улыбка.

— Полина? — переспросил он. — Ты ли это?

— Да! Добралась, как видишь, до своих, — сказала я, открыв дверцу машины и расталкивая Валю, которая заснула по дороге у меня на плече.

Он подбежал ко мне и обнял, сжав так крепко, что я чуть не задохнулась.

— Мы-то уже тебя сегодня всем отрядом помянули! — сказал он. — Думали, что вас немцы убили или в плен взяли! Диверсанты на дороге замечены.

Я улыбнулась, но внутри у меня была лишь усталость.

— Нет, — сказала я. — Немцев не встречали. Только самолеты немецкие нас бомбили. И я рада, что наконец-то добралась. Дорога и без того очень выматывает.

Потом я сидела у костра возле нашего полевого палаточного лазарета. Вокруг меня были мои боевые товарищи — пережившие бомбежку на станции, помогавшие целый день устранять последствия вражеского авианалета, уставшие, но не сломленные. Мы делились хлебом, пили горячий чай и вспоминали тех, кого потеряли. Тех, кто сегодня погиб под осколками бомб.

— Война — это не только смерть, — сказал комиссар Вербицкий, глядя на огонь. — Это еще и надежда. Надежда на то, что мы выживем, а враг будет разбит и повержен. Что мы победим.

Я смотрела на него, и мне казалось, что он говорит о чем-то очень важном. О том, что держит нас на плаву. О том, что заставляет жить дальше во всем этом продолжающемся кошмаре, несмотря ни на что.

— Да, — сказала я. — Надежда. И вера в то, что мы не зря все это делаем. Что жертвы не напрасны.

Мы замолчали, глядя на звезды, которые начинали загораться на темном небе. Война продолжалась. Но мы были живы. И это было главное.

Похоже, первомай мы в отряде по-прежнему встретим в палатках. Но это почти никого не расстраивало. После того, как немецкий авианаводчик на своей «раме» постоянно кружил в небе над станцией, а потом в ясную погоду обязательно прилетали бомбить «Юнкерсы», превращая вагоны и цистерны на путях в решето, охваченное огнем, мы поняли: лучше спать в палатках на еловых ветках в густом лесу, чем проснуться с осколками в спине в теплом станционном бараке. Даже лесной шалаш в этих прифронтовых краях надежнее любых станционных построек. Шалаш или палатка под деревьями не привлекают внимание. Их невозможно заметить с воздуха. Они просто есть — сырые, холодные, но вполне безопасные. Мы нарочно устроили свою базу в чаще леса, подальше от открытых мест.

Когда я ушла к себе в палатку спать, где-то вдалеке снова заухали пушки, но я привыкла к ночному грохоту. Я закрыла глаза и подумала о Ловце. О Коле. О том, что он, возможно, тоже где-то там, в темноте, смотрит на звезды и думает о нас. И я знала: он вернется. Он обязательно вернется. А я ждала его здесь, оставаясь живой. И даже невредимой вопреки всем опасностям.

***

Дорога до базы заняла больше времени, чем рассчитывал Ловец. Разбитые весенней распутицей грунтовки, сожженные деревни, колонны войск — все это замедляло движение, заставляло петлять, объезжая воронки и обгоревшие остовы машин. Но он торопил шофера, заставляя гнать машину вперед, чувствуя, как внутри нарастает странное беспокойство. Смесь усталости, тревоги и той особенной пустоты, которая появляется после долгого рейда, когда адреналин уходит, а на его место приходит осознание всего, что ты видел и пережил совсем недавно, едва не погибнув.

Рядом с Ловцом на заднем сиденье «Эмки» лежал Афганец. Пес дремал, положив голову на лапы, но его уши то и дело поднимались, ловя звуки от встречных машин, доносившиеся сквозь гул автомобильного мотора. Пес тоже устал. Они оба устали. Но они возвращались домой. К себе в отряд.

Машина въехала на опушку, когда солнце уже клонилось к закату. Ловец увидел палатки, шалаши, землянки, фигуры людей, снующих между ними, и почувствовал, как внутри словно расслабляется какая-то пружина. Здесь, среди своих, среди тех, кто прошел с ним через ад войны, он мог позволить себе быть проще и человечнее. Хотя бы на какое-то время.

Глава 3

Не пролечившись в госпитале и трех дней, Франц Зибер снова получил вызов к генералу. Он сидел на жестком стуле в приемной, положив забинтованную левую руку на перевязь. Рана в плече еще болела, но уже не так сильно, как в первые дни. Боль стала привычной. Он почти сроднился с ней. Она напоминала ему о том, что он жив, что он еще может сражаться, что история его жизни пока не закончена.

Следом за ним, прихрамывая, приковылял, опираясь на костыль, Отто Эйнингер. Зибер приказал ему сопровождать себя повсюду. Этот человек теперь стал его личным денщиком, Trommelstütze, «держателем барабана». Это понятие восходило к средневековой рыцарской традиции, когда каждый уважающий себя рыцарь имел оруженосца или слугу. Или много оруженосцев и слуг, количество которых зависело только от достатка этого рыцаря. В вермахте тоже имелись солдаты, освобождавшие офицера во время службы от бытовых забот. Они ухаживали за формой, готовили пищу, таскали чемоданы и выполняли массу других мелких поручений своего начальника.

Обычно, наличие подобного денщика было привилегией лишь старших офицеров, но Зибер решил использовать в этом качестве Отто. Ведь Эйнингер теперь полностью зависел от него и считал себя обязанным гауптштурмфюреру. Поэтому он не роптал. Его лицо было бледным, осунувшимся, на голове все еще белела повязка, как и на ноге, но в глазах горела та же решимость, что и у командира. Они оба знали: скоро им предстоит новое задание. И они оба понимали, что это может быть их последним шансом что-то исправить в своей военной карьере.

Дверь кабинета открылась, и адъютант вышел, кивнув Зиберу и сказав сухо:

— Гауптштурмфюрер, генерал готов вас принять.

Зибер поднялся, выпрямился, стараясь не морщиться от боли, и вошел в кабинет, поприветствовав генерала, как полагается. Вальтер Модель сидел за столом, склонившись над картой, расстеленной перед ним. Его лицо было сосредоточенным, в правом глазу поблескивал монокль, но, когда он поднял глаза на вошедшего, в них мелькнула тень улыбки.

— Присаживайтесь, — бросил он коротко.

Голос генерала звучал спокойно, но в его глазах не было сочувствия к раненому, который еще не выздоровел, как уже снова подлежал безжалостному использованию в интересах военной машины Германии. Зибер сел напротив, ожидая приказа. Модель некоторое время молчал, глядя на карту через монокль, а затем поднял взгляд на гауптштурмфюрера.

— У меня есть для вас новое задание, — сказал он. — Важное и срочное. Наша разведка получила информацию, что в районе железнодорожной станции Панино развернута база советского особого диверсионного отряда. Возможно, что там базируется тот самый отряд, который вы уже знаете. Отряд Ловца.

Зибер почувствовал, как внутри него поднимается горячая волна ярости. Неужели там этот самый Ловец? Он схватился пальцами здоровой руки за больную и начал ее нервно разминать. Модель заметил его волнение. Он слегка усмехнулся, снял монокль и повертел в руке. Но в его взгляде Зибер прочитал не насмешку, а понимание.

— Да, я знаю, что это для вас личное дело, — продолжил генерал. — Именно поэтому я хочу, чтобы вы возглавили эту новую операцию. Вы будете совершать диверсии на железной дороге, корректировать авиационные и артиллерийские удары по советским позициям в районе станции Панино. Ваша задача — парализовать коммуникации русских, сорвать снабжение, создать хаос. И если вам заодно удастся уничтожить Ловца или хотя бы нанести серьезный урон его отряду, то, возможно, я сочту это успехом, который перечеркнет все ваши прошлые неудачи.

Зибер кивнул. Внутри него разгорался тот яростный огонь, который всегда появлялся, когда он думал о Ловце. Огонь мести. Огонь одержимости. И с этим огнем внутри он был готов идти до конца.

— Я сделаю это, герр генерал, — сказал он, и голос его звучал твердо. — Я не подведу вас.

Модель кивнул, но в его взгляде появилось что-то новое. Что-то, что заставило Зибера насторожиться. Генерал отвел глаза и некоторое время молчал, словно взвешивая слова, которые собирался произнести.

— Есть еще одно новое обстоятельство, — сказал он наконец. — Вам придется работать на передовой и в тылу противника в тесном сотрудничестве с офицером из дивизии «Das Reich». Штурмбанфюрер Генрих Райнер будет вашим куратором. Он отвечает за полевую разведку и организацию диверсий в прифронтовой полосе в тылу у русских. Он хорошо знает ту местность, его люди уже действуют в том районе. Вы будете подчиняться ему оперативно, хотя я оставляю за вами право на самостоятельные решения в рамках вашей миссии.

Зибер замер. Имя Генриха Райнера было ему знакомо. О нем ходила молва как о человеке жестком, своевольном, не прощающим ошибок. Райнер был из тех успешных молодых офицеров, которые привыкли все делать по-своему и не терпели чужого мнения. Зибер слышал, что Райнер уже не раз отправлял подчиненных в штрафные части за малейшие провинности и даже расстреливал некоторых. И теперь ему предстояло работать с этим человеком. Но, перечить Вальтеру Моделю он не решался. Приказы не обсуждаются. Особенно приказы таких военачальников, как Модель, который уже завоевал себе репутацию гения обороны.

— Я понимаю, герр генерал, — сказал Зибер, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Я готов к сотрудничеству.

Модель внимательно посмотрел на него. Он видел, что Зибер не в восторге от такого поворота, но предпочел не комментировать это.

— Райнер уже проинформирован о вашем скором прибытии, — сказал он. — Он будет ждать вас послезавтра в штабе оперативной группы линии «Кенигсберг». Вы получите все необходимые инструкции на месте. Надеюсь, за сутки вы еще немного подлечитесь. А потом долечитесь за те дни, когда будете подбирать себе новую группу.

Зибер кивнул, встал и щелкнул каблуками.

— Яволь, герр генерал.

Он повернулся и вышел из кабинета, оставляя Моделя одного с картами и планами новой операции. В приемной его ждал Отто. Снайпер поднялся, опираясь на костыль, когда командир вышел, и на его лице читался немой вопрос.

— Ну что? — нетерпеливо спросил Отто, когда они вышли на улицу. — Что вам сказал генерал?

Зибер остановился и посмотрел на серое небо, затянутое облаками. Внутри него боролись два чувства: холодная решимость и тревога. Он знал, что должен выполнить задание. Но он также знал, что работать с Райнером будет нелегко. Тем более, когда он сам далеко не в лучшей физической форме после ранения.

— Мы едем на линию «Кенигсберг», — сказал он коротко. — Новое задание. Диверсии, корректировка огня, поиск и уничтожение базы Ловца. Но есть одна проблема. Нам придется работать с одним типом из дивизии «Das Reich». Штурмбанфюрер Генрих Райнер известен скверным характером.

Отто побледнел. Его глаза расширились, и он переспросил:

— Тот самый Райнер? Который отправил на расстрел целый взвод, заподозрив в дезертирстве?

— Тот самый, — ответил Зибер. — Но нам с тобой нужна эта новая работа. Мы должны выполнить задание генерала любой ценой.

Отто кивнул, но в его глазах читался страх. Он уже слышал о Райнере достаточно, чтобы знать: этот человек не прощает ошибок.

***

Из дневника Полины Макаровой. Окрестности станции Панино. 28.04.1942

С самого утра работа была нелегкой: раненых переносили из грузовиков на руках, койки ставили в брезентовых шатрах, где сырость просачивалась сквозь стены, но мы не забывали поддерживать огонь в походных печурках, и внутри становилось сносно.

— Поля, ты как? — спросила Валя, когда мы закончили перетаскивать последний ящик с перевязочным материалом, разгружая грузовик с медикаментами, присланный нам комендантом станции, поскольку склады немецкие бомбы разрушили, и складировать медицинское имущество там стало некуда. Валя стояла у входа, вытирая пот со лба. Ее лицо, обрамленное черными волосами, отросшими до плеч за последнее время, было усталым, но карие глаза смотрели с той привычной решимостью, которая появляется у людей, привыкших к войне.

В последнее время я сдружилась с этой девушкой. Ведь и она тоже была москвичкой. И тоже добровольно ушла на фронт. Только не из мединститута, как я, а из медучилища. И она, в отличие от меня, не бросала учебу, а окончила ее. С осени прошлого года воевала на передовой, вытаскивала раненых под огнем. Не робкая девушка. Немного, правда, прихрамывает после ранения на Варшавском шоссе, когда немцы напали на нашу колонну. Но это уже почти незаметно. Нам с Валей есть, что вспомнить. И мы друг друга хорошо понимаем.

Я попыталась улыбнуться. Но улыбка вышла кривой, а Валя поняла: я держусь из последних сил.

— Устала, конечно, — сказала я. — Но ничего. Мы справимся.

Мы справились. Мы всегда справлялись. С того самого дня, как я попала в этот отряд, с того самого дня, как Ловец вытащил меня из немецкого лагеря для военнопленных, я научилась справляться. Научилась даже раньше не плакать на передовой, когда рядом умирают люди. Научилась перевязывать раны, даже когда руки сводит от холода, и они дрожат. Научилась смотреть в глаза смерти и не отворачиваться.

Валя подошла ближе и взяла меня за локоть.

— Ты молодец, Поля, — сказала она тихо. — Я знаю, как тебе тяжело. Но ты держишься. Ты — сильная.

Я покачала головой. Я не чувствовала себя сильной. Я чувствовала себя пустой, как эта станция Панино после немецких бомбежек, выжженная, обугленная, порушенная, но все еще действующая. Как земля, которая хранила в себе уже миллионы осколков, но продолжала рождать траву.

— Я просто делаю то, что должна, — ответила я. — Мы все делаем.

Мы замолчали. Где-то в лесу слышались голоса. Это красноармейцы из артиллерийского дивизиона, который разместили неподалеку, на берегу лесной речки, тоже обустраивались на новых позициях. Кто-то ругался, кто-то смеялся, и эти звуки доносил до нас ветер. Война продолжалась. И даже приближающийся весенний праздник не мог остановить ее.

***

День тянулся медленно. Мы ждали, что немцы снова начнут бомбежку или артобстрел. Ждали, что привезут новых раненых.

— Слышала, к празднику обещали усиленное питание, — сказала Валя, когда мы в обед сидели у входа в землянку и ели гороховый суп, сваренный из концентрата, глядя на серое небо, которое начинало проясняться. — Говорят, американскую тушенку привезут. И водку.

Я усмехнулась.

— Водка всегда пригодится, — сказала я. — Хотя бы для обработки ран. Цистерна с медицинским спиртом, который нам должны были выделить, на путях сгорела после бомбежки. А тушенка хороша. Я помню ее вкус. Еще в том ледяном лесу под Вязьмой мне дали пару банок десантники. Она была зимой как спасение.

Валя кивнула. Она тоже помнила. Она тоже прошла через ледяной ад замерзшего леса во вражеском тылу. Мы обе прошли. И мы обе знали цену даже такой маленькой радости, как банка тушенки или глоток водки, который согревает изнутри и напоминает, что ты еще жива.

Валя заметила:

— Снабжение сейчас уже получше, чем зимой. Но все равно тяжело. Подвозят сюда с перебоями. Дороги разбиты, машины вязнут в грязи. Вот и получается, что бойцы не сытые, иммунитет у всех пониженный, витаминов не хватает, и каждый второй чем-то болен.

Я помолчала. Лишь кивнула. Вспомнила, как мы хоронили бойцов, умерших от тифа и истощения. Как они лежали на нарах бледные, с запавшими глазами, и не могли встать. Как мы пытались их кормить, но они отказывались от еды, потому что организм уже не принимал пищу. Как они умирали тихо, почти без звука, и мы не могли им помочь.

— Зима была очень тяжелой и затянулась, — сказала я. — Но теперь уже настоящая весна. Будет теплее. И, может быть, станет полегче.

Валя посмотрела на меня с сомнением. В ее глазах было то же, что и у меня — усталость и надежда, смешанные в единый коктейль, который мы пили каждый день, каждый час, каждую минуту.

— Ты думаешь, станет легче на фронте? — спросила она.

Я не знала, но очень на это надеялась.

— Должно стать, — сказала я. — Пора уже нам начать побеждать.

***

Ближе к вечеру приехали подводы с ранеными. Телеги, запряженные тощими лошадками, медленно двигались по разбитой дороге, и мы сразу поняли: сегодня не до отдыха. Еще много работы нас ждет вечером. Санитары засуетились, помогая раненым выбраться из повозок, и мы с Валей принялись за осмотр.

Среди раненых был и тот самый сержант, которого я запомнила по лечению в нашем лазарете. Как только нам начали сюда раненых присылать, так он тогда пришел один из первых, раненый в левую руку. А теперь он же сидел на телеге и берег правую ногу, перевязанную несвежим бинтом. Он смотрел в небо, где над лесом кружил немецкий разведчик.

— Эта чертова «рама» всю дорогу над нами висела, — ругался он, когда я подошла перевязывать его рану. — Как только мы выезжали из леса на открытое место, немецкая авиаразведка сразу появлялась. Будто ждала нас специально.

Я подняла голову и посмотрела на самолет. Он кружил низко над краем леса, почти касаясь верхушек сосен, и я почувствовала, как внутри меня поднимается чувство тревоги. Неужели немцы знали, где мы? Может, они выслеживали тот самый артдивизион, который недавно разместили по соседству с базой нашего отряда, но от этого было не легче. Получалось, что теперь враги отслеживали все наши перемещения. Как назло, стояла хорошая ясная погода. И немцы ждали момента, чтобы нанести удар.

— Придется уходить глубже в лес, — сказала я. — Это место уже небезопасно.

Сержант усмехнулся, но в его усмешке не было веселья.

— Знаешь, сестричка, — сказал он, — мы воевали под Ржевом всю эту зиму. Видели такое в Мончаловском лесу, что вам и не снилось. И я тебе скажу: если эта «рама» увидит нас, она передаст координаты немецкой артиллерии. И через двадцать минут тут будет кровавое месиво. Они, фашистские гады, бьют точно.

Я закончила перевязывать его рану и помогла дойти до койки в одной из палаток нашего лесного лазарета. Он тяжело оперся на мое плечо, и я почувствовала, как его тело дрожит, — от боли, от усталости, от весеннего холодного ветра, который пронизывал до костей.

— Мы справимся, — сказала я ему. — Мы уже справлялись и не с таким.

Он посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на уважение.

— Ты смелая девушка, — сказал он. — Таких, как ты, мало. Нам нужны такие на передовой.

Я ничего не ответила. Я просто помогла ему дойти и уложила на койку, накрыв плащ-палаткой.

***

Всю вторую половину дня мы занимались обычной работой: лечили раненых, хоронили умерших, ждали чего-то. Я не знала, чего именно я жду. Может быть, вестей от Коли? Может быть, какого-то знака. Может быть, чуда? И оно случилось!

Вечером, когда солнце уже скрылось за горизонтом, я услышала звук мотора. Ехала легковая машина. Она приближалась, и я выскочила из нашей большой палатки с печкой, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. Я побежала к дороге, не думая о том, что даже не накинула телогрейку, что на мне только гимнастерка, юбка и сапоги, а вокруг снова стало холодно. Я просто бежала на звук. Я чувствовала, что это приехал Коля. И я не ошиблась! Когда машина остановилась, я увидела его. Он вышел из автомобиля, одетый в шинель, и я заметила, как он осунулся еще больше, как под глазами залегли глубокие тени. Но он был жив. И он был здесь!

Глава 4

«Эмка» затормозила у входа в медпункт. Из палатки выбежала Полина. Она была без телогрейки и без пилотки, с распущенными волосами, которые отросли ниже плеч и развевались по ветру. Она как раз расплела косу… Но ее лицо, измученное и бледное, озарилось улыбкой, когда она увидела Николая. Ловец вылез из машины, и прежде, чем успел сказать хоть слово, Поля бросилась к нему и обняла так крепко, что он почувствовал, как дрожит ее тело.

— Ты вернулся, — прошептала она. — Я так боялась за тебя... Какое счастье, что ты живой!

— Я здесь. Все в порядке, — ответил он, прижимая ее к себе и целуя.

Афганец выпрыгнул из «Эмки» следом за хозяином, подбежал к Полине и ткнулся носом в ее руку, виляя хвостом. Она отстранилась от Николая, опустилась на колени, обняла пса, и Ловец увидел, как по ее щекам текут слезы.

— Ты тоже вернулся! — сказала она псу, гладя его по голове. — Молодец, хороший мальчик.

Ловец смотрел на девушку и чувствовал, как внутри поднимается тепло. Полина стала его новой опорой, его бухтой спокойствия в этом ужасном воюющем мире 1942 года, его якорем в безумном мировом шторме этой войны. Но в его груди пульсировала еще одна душевная боль. Клавдия. Что с ней? Он должен был увидеть и ее. Он должен был убедиться, что и она жива. Пусть даже они теперь не вместе…

— Поля, — сказал он, и голос его прозвучал хрипло, — я вскоре должен снова уехать. Сделаю необходимые распоряжения по отряду и поеду на несколько дней. Мне нужно проведать кое-кого из бойцов, продолжающих лечение в госпитале Юхнова. Нельзя бросать своих…

Полина перестала гладить собаку и подняла на Николая глаза. В них было удивление, смешанное с болью. Она знала, почему он собирается в Юхнов. Она всегда знала, что по-настоящему он любит не ее, а эту самую Клаву, которая там...

— К ней? Так сразу? — спросила она, и в ее голосе послышалась горечь.

— Да, — ответил он, не в силах лгать. — Я должен увидеть Клавдию. Я должен знать, что с ней все в порядке.

Полина медленно поднялась, вытерла слезы и посмотрела на него с той особенной стойкостью, которую он так в ней ценил.

— Хорошо, — сказала она. — Поезжай. Я понимаю.

Ловец хотел сказать ей что-то еще, объяснить, что это ничего не меняет между ними, что он вернется, что они все обсудят потом вместе. Но слова застряли в горле. Вместо этого он посмотрел на Афганца и сказал:

— Оставлю его с тобой. Так будет лучше. Он устал, ему нужно отдохнуть.

— А ты? — спросила она. — Ты тоже устал. Может, останешься хотя бы на пару дней?

— Не могу, — ответил он. — Я должен провести совещания, раздать указания, а на рассвете поеду.

Полина кивнула, поманила за собой Афганца и пошла к своей палатке.

***

Объект-12 недалеко от Можайска. Секретная лаборатория.

Сергей Ильин, назначенный старшим научным сотрудником, стоял у верстака и смотрел на то, что они с коллегами создали за последние дни. Перед ним лежал прибор ночного видения. Громоздкий, тяжелый, неуклюжий, он больше напоминал киносъемочную камеру, чем компактный ночной бинокль из тех самых «Образцов Угрюмова», как теперь в честь покойного майора госбезопасности были официально наименованы все те вещи, которые он откуда-то получил при жизни, но происхождение которых оставалось загадочным.

Новый прибор, сделанный учеными из шарашки, мало напоминал тот уникальный миниатюрный аппарат в корпусе совершенного дизайна, функции которого они пытались повторить. Корпус нового изделия был грубо скреплен болтами, линзы — выточены из оптического стекла вручную, электроника — собрана из радиоламп, больших зеленых и красных резисторов, бумажных конденсаторов, дросселей и трансформаторов с особыми обмотками. Но Григорович уверял, что прибор заработал.

— Я закончил подсоединение блока питания, — раздался голос Григоровича, который стоял у соседнего стола, копаясь в проводах с паяльником в руке. — Можно испытывать. Гасите свет.

Ильин подошел к стене и выключил рубильник. Помещение без окон погрузилось во мрак. Но Григорович щелкнул тумблером, и прибор загудел, засветился тусклым зеленоватым свечением, и Григорович на мгновение замер, глядя на экран, представляющий собой миниатюрный кинескоп, на котором проявились очертания противоположной стены лаборатории, возле которой ближе к углу стоял младший научный сотрудник Илья Журбин.

— Работает, — прошептал Сергей Ильин. — Черт возьми, прибор работает!

Ильин видел изображение в зеленоватых тонах, пусть пока и не такое яркое и четкое, как у оригинального прибора, но все же достаточное для того, чтобы различать силуэты в темноте.

— Невероятно, — сказал он. — Мы в нашей лаборатории создали прибор ночного видения, который работает!

Илья Журбин, стоявший в углу, подошел к ним и тоже заглянул в окуляр. Его лицо озарилось улыбкой. И он проговорил:

— Мы сделали это!

— Теперь нужно закончить винтовку, — сказал Ильин. — Я тоже времени даром не терял. Почти закончил. Осталось только немного доработать механизм по оригинальному образцу. К сожалению, таких сплавов у нас нет, потому получится тяжелее. Но не намного. Зато калибр впечатляющий: 12,7 мм, под патрон от ДШК. Я подобрал особую пороховую смесь и выточил пули для снайперской стрельбы вручную из бронзы. Будут и другие: бронебойные. По моим расчетам, мощность позволит пробивать бортовую броню немецких танков не хуже противотанкового ружья, но со снайперской точностью.

Ильин чувствовал, как внутри него разливается гордость. Они прошли долгий путь. Еще недавно они сидели в тюрьме, куда их запрятал капитан госбезопасности Сергеев, а теперь они снова трудились в хорошо оснащенной лаборатории, создавая приборы, которые могли изменить ход войны. Но, в то же время, в груди у Ильина шевелилась тревога. Он понимал, что все эти приборы, взятые за образцы, происхождение которых оставалось неизвестным, таили внутри себя еще многие тайны уникальных технологий. Угрюмов где-то добыл их незадолго до своей смерти. Но вот где? На этот вопрос по-прежнему не было ответа.

Хотя ученые из шарашки склонялись к тому, что вещи эти из другого времени, и потому они не могли их скопировать полностью. Технологии, используемые в них, казались слишком сложными для понимания. Но, Ильин и его коллеги были готовы разгадывать все эти научно-технические загадки постепенно, одну за другой, потому что отгадки представляли собой ключи к чему-то большему, к настоящим рывкам в науке. И не беда, что пока параметры этих приборов выходят за пределы понимания и не поддаются полному воссозданию. Терпение и труд откроют новые горизонты и здесь. Во всяком случае, Ильин на это надеялся и был готов работать ради этого. И новые изделия, создаваемые на основе Образцов Угрюмова, становились тому подтверждением.

Григорович выключил прибор тумблером, потом включил свет в помещении, вздохнул и сказал:

— Теперь нам нужен тот человек, кто сможет испытать все это в реальных боевых условиях, кто понимает, как использовать эти приборы.

— Вы говорите о майоре Епифанове, коллега? — спросил Журбин из своего угла. — Кроме него, пожалуй, других кандидатов не просматривается.

Ильин кивнул и проговорил задумчиво:

— Я тоже подумал именно о нем. Епифанов уже работал с оригинальными изделиями. Он знает, как их использовать. Только он сможет оценить наши разработки по-настоящему. Ведь это же он инструктировал нас, как обращаться с Образцами Угрюмова.

В этот момент дверь лаборатории открылась, и на пороге появился Теймураз Габуния. Именно этот человек Берии после смерти Сергеева являлся начальником над шарашкой с кодовым названием Объект-12. Он был в штатском костюме, но его настороженно-внимательные глаза, привыкшие к смертям и к работе с секретными материалами, выдавали в нем сотрудника органов государственной безопасности. Он подошел ближе и посмотрел на прибор, лежащий на столе.

— Итак, — сказал он, — вы позвали меня, чтобы продемонстрировать продвижение в работе. Так продемонстрируйте!

Ильин выпрямился, чувствуя, как внутри него нарастает напряжение. Габуния был не просто начальником. Он был тем, кто заставлял их работать на износ, не давая отдыха. Он был из тех немногих, не только знал о наличии артефактов Угрюмова, но и понимал их истинную ценность. Габуния имел инженерное образование, работал еще вместе с Владимиром Бекаури в ОСТЕХБЮРО. И он требовал копирования образцов любой ценой. Причем, требовал от имени Берии, которому непосредственно подчинялся, и который его и прислал на Объект-12, чтобы взять исследования уникальных образцов под свой контроль.

— Да, товарищ Габуния, — ответил Ильин. — Мы создали прибор ночного видения на основе одного из Образцов. И он работает. Мы также почти закончили сборку крупнокалиберной снайперской винтовки, которая совмещает в себе функции не только стрелкового оружия, но и противотанкового ружья. Осталось лишь завершить финальную обработку. И мы готовы к испытаниям.

— Тогда приступайте, — приказал Габуния.

Ученые снова выключили свет в лаборатории, продемонстрировав работу нового прибора ночного видения начальнику.

После испытания прибора, Габуния подошел к столу, взял в руки аппарат, поднял его достаточно тяжелый десятикилограммовый корпус и повертел его перед глазами. На лице у Теймураза появилось что-то похожее на удовлетворение.

— Хорошо, — сказал он. — Очень хорошо. Но мне нужно больше. Мне нужно, чтобы вы создали еще несколько таких же приборов, но поменьше размерами и с питанием от батарей, как переносные радиостанции. Чтобы можно было их использовать красноармейцам. И работу над этой вашей танкобойной винтовкой ускорьте. И… — он замолчал, глядя на Ильина, — я хочу, чтобы вы нашли способ разобраться и с остальным, что откопал Угрюмов. Есть мнение, что ваша теория может быть верной. И все эти вещи перемещены сюда из иного времени.

Ильин вздрогнул. Он знал, о чем говорит Габуния. Те самые даты маркировки на деталях. И вся эта сверхминиатюрная электроника, слишком сложная и необычная. Они пытались изучить ее схемотехнику, но пока лишь смогли понять, что используются полупроводники очень маленьких размеров...

— Мы пытаемся, — сказал он Теймуразу. — Но эти устройства работают по принципам, которые мы только еще стараемся понять. Нужны другие технологии и другие научные знания, которых у нас пока не имеется.

Габуния усмехнулся, и в его усмешке было что-то зловещее. Он подошел к Ильину вплотную, и его взгляд стал тяжелым.

— Угрюмов был умным человеком. Он знал, что делает, — сказал Габуния. — Он получил эти устройства каким-то образом. И я хочу знать, каким именно способом он мог перетащить все эти вещи сюда из будущего.

Ильин молчал, чувствуя, как его сердце колотится в груди. Он понимал, что Габуния не отступит. И он также понимал, что попытка разобраться в том, откуда Угрюмов получил все эти свои образцы, может быть опасной. Но Ильин знал, что у него нет выбора.

— Я попробую работать и в этом направлении, — сказал он наконец. — Но, чтобы разобраться, потребуется время. И доступ к материалам.

Габуния кивнул, явно довольный ответом.

— Время пока есть, — сказал он. — Но не слишком много. Нам необходимо опередить немцев в гонке технологий, чтобы победить их. Если ты не справишься, я найду кого-то другого.

Он развернулся и направился к выходу. Но уже в дверях остановился, обернулся и добавил:

— И еще. Я хочу, чтобы вы подготовили эти образцы к полевым испытаниям. Я найду того, кто сможет их испытать в боевых условиях, кто не боится смерти и умеет хорошо стрелять.

Ильин замер. Он понял, что Габуния уже решил, кого он выберет. И, с большой вероятностью, этим человеком снова будет Епифанов. Доверить такое секретное снаряжение кому-то другому просто нельзя...

***

На следующий день Зибер и Отто прибыли под Зубцов, в расположение оперативной группы на линии «Кенигсберг». Место для штаба было хорошо укреплено: умело сработанные опытными саперами дзоты, бетонные доты, траншеи полного профиля, колючая проволока и минные поля. В воздухе чувствовалась та особенная напряженность, которая бывает на передовой, где каждый день может стать последним. Хотя линия фронта и проходила сейчас не здесь, а километров на пятнадцать восточнее, эта запасная линия укреплений, подготовленная на случай прорыва русских, выглядела очень внушительно.

Прибыв на место, Зибер и Отто предъявили документы на посту, и их проводили в штабной бункер. Внутри было сумрачно, пахло сыростью, кофе и табаком. За столом под электрической лампочкой, питаемой от генератора, сидел человек лет тридцати в форме штурмбанфюрера СС. Он был худым брюнетом с бледным лицом и проницательными серыми глазами. Его взгляд был тяжелым, колючим, как у человека, привыкшего оценивать людей с первого взгляда.

— Гауптштурмфюрер Зибер, — произнес Райнер после обмена обычными приветствиями, и голос его звучал холодно. — Я наслышан о вас и о вашем рапорте с просьбой приступить к служебным обязанностям немедленно, не дожидаясь полного выздоровления после ранения. На это не каждый способен. И это ревностное отношение к службе делает вам честь. Генерал Вальтер Модель в личной беседе рассказал мне о ваших успехах... И о ваших неудачах…

Зибер почувствовал, как внутри него поднимается раздражение, но он подавил эмоции. Он выпрямился и ответил немногословно:

— Я готов выполнить любое задание.

Райнер усмехнулся, и в его прищуренных глазах сквозила ирония.

— Это хорошо, что вы готовы, — сказал он. — Надеюсь, вы все-таки сосредоточитесь на успехах на этот раз.

— Я постараюсь, — сказал Зибер.

Райнер посмотрел на него уже без всякой иронии и произнес серьезным начальственным тоном:

— Вам потребуются все ваши способности. Потому что задание будет сложным. Мы получили информацию, что база отряда русских диверсантов находится в районе станции Панино. Но точных координат у нас нет. Вы будете работать с моей разведгруппой, чтобы их выявить. Кроме того, мы должны нарушать коммуникации русских на этом участке. Наши артиллерия и авиация будут готовы к ударам по разведанным координатам, но им нужны точные цели. И вы добудете эти координаты.

Зибер молчал. Внутри него кипела ярость. Райнер говорил с ним так пренебрежительно, будто он давно служил у этого штурмбанфюрера на побегушках, а не был назначен самим Вальтером Моделем командиром особой группы. Но Зибер снова сдержал эмоции, понимая, что сейчас не время для конфликтов. Сначала нужно все выяснить, уточнить обстановку, а уже потом думать о том, как обойти этого выскочку.

— Я готов, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Райнер кивнул, явно довольный его сдержанностью. Он открыл папку, лежащую перед ним, и начал объяснять детали операции. Зибер слушал, стараясь запомнить каждое слово. Но в его голове уже зрел план. Он знал, что Райнер будет мешать ему. Он знал, что этот человек не упустит возможности поставить его в неловкое положение. Но он также знал, что Ловец ждет его. Что где-то там, в лесах и болотах этот русский диверсант готовится к новой операции. И Зибер был полон решимости найти его и уничтожить.

Когда совещание с новым куратором закончилось, Зибер вышел из бункера и вдохнул свежий воздух. Отто ждал его у входа. Хромой снайпер посмотрел на командира с тревогой.

— Ну что? — спросил он.

Зибер усмехнулся.

— Нас ждет веселая работа, Отто, — сказал он. — Этот Райнер попытается вертеть нами. Но я не буду плясать под его дудку. Мы найдем Ловца и убьем его. Но у нас будет свой собственный план.

Отто кивнул, и в его глазах мелькнула решимость мстителя.

— Я готов, герр гауптштурмфюрер, — сказал он.