Выжить в битве за Ржев. Том 2

Пролог

На высоту 87,4 подтянули резервы. Красноармейцам дали приказ стоять насмерть, но удерживать важный плацдарм до последнего. Рота лейтенанта Громова вновь обрела штатную численность личного состава. И она теперь была не одинока. Вокруг холма окопался свежий батальон сибиряков, да и соседи подтянулись справа и слева. Немцы уже не могли легко окружить и взять эту высотку. Для этого им пришлось бы привлекать немалые силы.

А к двадцатым числам февраля 1942 года в районе Ржевско-Вяземского выступа сил для решительного прорыва у немцев не имелось. Они сумели выдержать натиск Красной Армии под Ржевом, отрезав от снабжения 29-ю армию, а под Вязьмой взяли в окружение 33-ю и разгромили советский парашютный десант в своем тылу. Но эти успехи дались немцам тяжело. И они сами находились в неустойчивом положении, оттого и сосредотачивали в эти зимние дни на Восточном фасе выступа все усилия на укреплении обороны.

Свежий снег выбеливал все до состояния стерильной чистоты, которая была чудовищной ложью, потому что под снегом никакой чистотой и не пахло. Здесь, в «Долине смерти», сложилась особенная мрачная эстетика: множество трупов под снегом, исковерканные снарядами деревья, черные глазницы воронок, сгоревшие остовы танков и всепроникающий, сладковато-тяжелый запах при малейшей оттепели, который не спутать ни с чем — вонь тысяч непогребенных тел. Глядя в оптический прицел, Ловец, прижавшись щекой к прикладу «СВТ», ворошил в памяти обрывки своих воспоминаний и кое-каких знаний. Ему вспоминался Бахмут в начале 2023-го года: горящие немецкие «Леопарды», вой РСЗО, назойливое гудение беспилотников, разрывы тяжелых снарядов, выжженный пейзаж промзоны, превратившейся в опасную пустошь индустриальных руин, где за каждым углом таилась смерть…

Теперь же его взгляд «музыканта», отточенный другой войной, скользил по Васильковскому узлу немецкой обороны, отмечая все особенности. Не сплошная линия, а сеть опорных пунктов, перекрывающих друг друга секторами огня. Узлы сопротивления в деревнях. ДЗОТы и позиции на высотах, умело вписанные в складки местности. «У немцев тактика ежей, — холодно констатировал аналитический ум снайпера. — А у нас нет ни подавляющего превосходства в артиллерии, ни мобильных резервов для взлома вражеской обороны. Бросают пехоту с легкой стрелковкой в лоб на немецкие пулеметы! Это не война на победу, а просто какое-то методичное умерщвление своих».

Ловец видел перед собой не просто страшное поле боя, заполненное мертвецами, заледеневшими на морозе и припорошенными снегом. Он видел неудачную войсковую операцию, которая закончилась провалом, из-за чего проламывание немецкой обороны вокруг Ржева, Гжатска и Вязьмы растянулось на долгие и очень трудные месяцы. Он знал, что будет здесь дальше: еще больше бесплодных атак, гибель 29-й армии, окруженной в промерзших лесах под Мончалово возле Ржева, и трагедия 33-й армии Ефремова под Вязьмой. Знание, принесенное из будущего, давило тяжестью, граничащей с бессилием.

Но разум попаданца, «музыканта», закаленного в горниле Бахмута, искал точки приложения, которые можно использовать для облегчения положения. И пусть он не мог изменить общий стратегический замысел Ставки, но можно же попытаться скорректировать положение на своем участке фронта в лучшую сторону? Пусть и ничтожном участочке с точки зрения стратегического замысла Жукова, командующего в это время Западным фронтом... Ведь это именно Жуков совместно с Коневым, командовавшем Калининским фронтом, пытался безуспешно ликвидировать немецкий Ржевско-Вяземский плацдарм, с которого враг все еще мог угрожать Москве, несмотря на то, что был отброшен от столицы достаточно далеко на других направлениях.

Глава 1

Внимание Ловца привлекло движение у немецкого блиндажа. Сначала вышел фельдфебель, за ним показался и офицер. Оба закурили, и офицер что-то говорил фельдфебелю, похоже, давал какие-то указания. Дистанция — около пятисот метров. Сложный выстрел в ветреный день из «СВТ». Ловец почти слился с мерзлой землей своего укрытия среди заснеженных елок. Это была его непосредственная боевая работа.

Раздался выстрел. Сухой, как удар сухой ветки. Фигура офицера осела. Не было понятно, убит ли он или только ранен. Не тот калибр, чтобы с первого попадания наповал. Фельдфебель, как ни странно, успел юркнуть в окоп.

Ловец понимал, что немцы уже предупреждены об опасности. Они знают, что на участке работают меткие советские снайперы. Потому немцы готовы быстро спрятаться. Но, к счастью, несмотря на всю их хваленную педантичность, своим собственным четким правилам они следуют не всегда. Оттого офицер, за которым Ловец охотился, все-таки вышел на открытое место и получил пулю.

«Музыкант» продолжал вносить свои ноты в происходящее. Для него каждый подобный выстрел не означал убийство в привычном понимании. Он был очередным маленьким тактическим успехом, позволявшим, например, сорвать управление немецкой ротой и спасти десятки своих солдат, которые могли погибнуть от огня на передке во время вражеской атаки, организованной подстреленным немецким офицером.

После выстрела на несколько секунд воцарилась тишина. Но ее тут же разорвали тревожные крики фельдфебеля. Потом раздались беспорядочные очереди из ближайшего немецкого пулемета, бьющего по предполагаемому месту выстрела на нейтральной полосе. Почти сразу же полетели и минометные мины, взрываясь в верхушках елей.

Но Ловца там уже не было. Он, соблюдая свое обычное правило смены позиции после выстрела, уже отполз к заранее намеченной запасной точке. Он не мог переиграть Ржевско-Вяземскую операцию. Он не мог остановить всю эту мясорубку. Но на своем пятачке земли, своим умением и винтовкой, своим знанием из будущего и холодным расчетом, он мог сделать эту бойню немного менее эффективной для врага и чуть более успешной для Красной Армии.

Попаданец прекрасно осознавал, что каждый спасенный им сегодня красноармеец — это живой шанс для успеха завтра. А каждый сорванный тактический локальный план немцев — крошечная трещина в их обороне и уменьшение потерь среди своих. Он был «музыкантом» с позывным «Ловец». И его добычей здесь, в этой мясорубке февраля 1942-го, должны были стать не только жизни врагов, но и шансы на то, чтобы эта проклятая «Долина смерти» стоила в итоге чуть меньше русской крови. И в этом он видел свой долг перед теми двумя отрезками реальности из разного времени, — из будущего и настоящего, — которые он теперь одинаково воспринимал за свои.

У него постепенно вызревал собственный план. Хотя, что такое план одного человека против военной машины огромной Германии, поглотившей большую часть Европы? Но Ловец не терял надежду, ведь он перестал быть одиночкой. У него появился статус «капитана ОСНАЗа», и вокруг сформировалась группа, его личный маленький «оркестр»: зоркий Чодо, хитрый Смирнов, ироничный Ветров и… его дед, Николай, который смотрел на него с безусловным доверием. А еще у него теперь были и Орлов, и Громов, и вся рота, которая поддержит огнем, если надо. И был Угрюмов — сложная, опасная и противоречивая фигура майора ГБ, но явно заинтересованная в успехе.

Он понимал, что не изменит ход всей битвы. Но он может стать тем самым «камешком», который застрянет в шестернях отлаженного немецкого механизма военной машины. Тем, кто заставит Вальтера Моделя не справиться с натиском красноармейцев на каком-то, пусть даже маленьком, участке. И этой прорехи может хватить для того, чтобы начать тот самый прорыв, который изменит все и спасет сотни тысяч жизней тех, кто должен был погибнуть здесь, в этой проклятой мясорубке. И в первую очередь попаданец собирался спасать жизнь рядового Николая Денисова, своего деда.

Мороз выедал остатки тепла из тела, но в мыслях у Ловца горел холодный, ясный огонь мести оккупантам, не чистый адреналин, как после того разговора с Угрюмовым, а трезвое понимание возможных дальнейших ходов. Теперь, когда первая и самая опасная игра с майором государственной безопасности сыграна, и его новая легенда принята системой, можно было строить планы и действовать дальше. Не только заботиться о выживании деда, но и о большем.

«Ладно, генерал Модель, — мысленно бросил вызов Ловец, меняя позицию в очередной раз. — Ты — мастер обороны. А я другой. Я из будущего, где твою тактику давно разобрали по косточкам. И я пришел сюда не просто выживать. Я пришел охотиться на таких, как ты. И моя охота начинается. За моей спиной стоит Угрюмов, а он — элемент системы, значит, и я теперь — тоже. Вот и посмотрим, чья система окажется эффективнее».

***

Когда он вернулся с очередного своего «разведывательного» выхода, очередной день войны только начинался. Ловец сознательно предпочел идти на дело в одиночестве, чтобы не подвергать никого из своих «учеников» ненужной опасности. Подкравшись незаметно поближе к немецким позициям, ему удалось подстрелить вражеского офицера. И эта маленькая военная удача создавала уже сама по себе неплохое настроение. Но тут вдалеке, со стороны вражеских окопов, послышался нарастающий гул. Ловец взглянул на небо, где из-за низких облаков выныривали самолеты с черными крестами. И в этот момент наблюдатели со всех сторон заорали: «Воздух! Ложись!»

После вчерашних безуспешных атак немцы задействовали новую тактику — штурмовку с воздуха. Невысоко, на бреющем полете, один за другим проносились «Мессершмитты Bf 109», поливая советские траншеи свинцом из пулеметов и сбрасывая небольшие бомбы. Для измотанных, зарывшихся в землю красноармейцев, это стало очередным испытанием на прочность. Мощный рев моторов заставлял бойцов вжиматься в снег, молясь про себя, чтобы очереди и осколки легли мимо.

Ловец быстро сориентировался: его молодой дед и Смирнов держали правый фланг, где траншея была частично разрушена прошлой бомбежкой и представляла собой лишь цепь воронок с развалинами блиндажа в конце. Немецкая пехота, пользуясь авиационным прикрытием, снова пошла в атаку. Пулеметы на этом фланге оказались разбиты попаданиями бомб, и красноармейцы оборонялись только из винтовок и автоматным огнем ППШ.

И вот в этот момент, сквозь дым и чад, появился он. Не «Мессер», а более тихоходный, но страшный в своем предназначении пикировщик «Юнкерс Ju 87 Stuka». Его угловатый силуэт с торчащими, не убираемыми шасси, похожими на страшные лапы хищной птицы, выскочил из облаков в полукилометре и быстро приближался. В пикировании он шел прямо на их окоп, стреляя из пулеметов и готовясь сбросить свои маленькие, но смертоносные бомбы.

— В укрытие! — не выдержал и заорал Смирнов, видя, как штурмовик заходит на боевой курс прямо на них с Денисовым.

Но, прятаться было некуда. Открытая большая воронка, в которой они залегли, не спасала от атаки сверху. Николай прижался ко дну, лихорадочно перезаряжая свою винтовку. А Смирнов начал отчаянно строчить из ППШ в небо, хотя это было бесполезно.

Ловец же не двигался. Он лежал на краю воронки, и его взгляд, холодный и расчетливый, внимательно следил за самой машиной. Его аналитический мозг, отключив страх, работал на пределе. Он видел перед собой не только вражеский боевой самолет, а цель. Сложную, быстро движущуюся, но вполне пригодную для того, чтобы в нее попасть.

Но как попасть пулей из «Светки»? На такой скорости, с такого ракурса? Это было трудно, но возможно, если дать правильное упреждение. Ведь он же сбивал дроны там, под Бахмутом... Нужна была лишь кучность и скорострельность, недостижимая для оружия, вроде «Мосинки». Однако у Ловца была самозарядная «СВТ». И было понимание, что, если этот вражеский «лаптежник» четко отстреляет свою очередь и сбросит бомбы, то Николай Денисов вряд ли уцелеет.

Штурмовик, снижаясь и стремительно приближаясь в своем пикировании, уже включил сирену и начал бить очередями все ближе. Земля перед воронкой вздыбилась фонтанчиками грязи и снега. Еще немного, и дед погибнет! И тогда Ловец вскинул «Светку». Его мир сузился до перекрестья прицела ПУ, плывущего на фоне серого, быстро растущего силуэта. Он учел скорость, угол, ветер почти инстинктивно. И начал стрелять. Не одиночными, а настолько быстро, насколько позволяла механика «СВТ».

Раз-два-три-четыре-пять! Отстрелянные гильзы вылетали одна за другой. Вот только, большая часть пуль, — он это чувствовал, — прошла мимо, прошила крыло или фюзеляж, не причинив серьезного вреда. Но один, возможно, два выстрела оказались удачными...

«Юнкерс» вдруг резко клюнул носом вправо, сорвавшись с линии атаки. И самолет вместо того, чтобы атаковать, начал падать, заваливаясь куда-то вбок от своей цели, теряя высоту и управление. С пронзительным воем он понесся в сторону, прочертил по полю перед позициями на склоне холма огненную борозду и взорвался на нейтральной полосе.

Наступила секунда ошеломленной тишины, даже на поле боя все словно замерло. Немецкая пехота, видевшая гибель своего штурмовика, замедлила атаку. Красноармейцы в траншеях не сразу поверили своим глазам.

Смирнов медленно опустил ППШ, глядя на Ловца с немым вопросом. А дед пробормотал:

— Как же так попасть в самолет... из винтовки?

Николай Денисов смотрел на Ловца, как на явление с другой планеты. В его глазах читался не просто восторг, а нечто большее — осознание того, что он стал свидетелем невозможного. Это был для него даже не снайперский выстрел, это было настоящее чудо! И его совершил человек, который за минуту до этого лежал рядом с ним в грязи.

Ловец, тяжело дыша, оторвал щеку от приклада. Его пальцы сами разжались, выпуская винтовку. Он не чувствовал триумфа. Только леденящую пустоту после всплеска адреналина и понимание, что ему, его деду и Смирнову дико повезло. Одна пуля из всех, посланных им в небо, нашла критическую уязвимость во вражеской летающей машине.

— Это удача, — хрипло сказал он больше себе, чем другим. — Мне просто повезло.

Но эффект от этого «везения» был ошеломительным. Немецкая атака, деморализованная потерей штурмовика, захлебнулась. Цепь пехотинцев залегла, а затем начала отползать назад под огнем воспрянувших духом защитников высоты.

Немцы откатились на исходные, чтобы перегруппироваться и подсчитать потери. А на высоте 87.4 уже к обеду вовсю поползла легенда «по солдатскому радио». Сначала среди бойцов роты Громова, потом через связистов и дальше к соседям справа и слева, и в тылы. Бойцы пересказывали друг другу рассказ о снайпере, который из обычной винтовки сбил немецкий штурмовик. Кто-то добавлял, что он сделал это с одного выстрела. Кто-то — что у него волшебное оружие, присланное самим Ворошиловым. Реальность, как всегда, была проще и невероятнее одновременно.

Вечером, когда стемнело и наступила тревожная передышка, Николай, чистя свою винтовку, не выдержал:

— Товарищ Ловец... как вы такое сделали? Этому можно научиться?

Ловец, оторвавшись от чистки собственного оружия, посмотрел на юношу. В его глазах горел восторженный огонь энтузиазма, но уже не слепого восхищения, а жажды знания, стремления постичь мастерство.

— Можно, — сказал он после паузы. — Но тут больше все-таки сработало простое везение. Учиться надо тому, как не допустить, чтобы самолет вообще вышел на тебя в прицел. Как маскироваться, как выбирать позицию, как предугадывать действия врага. Учиться надо тому, чтобы выживать, Коля. А не тому, чтобы совершать подвиги. Подвиги часто случаются с мертвыми. Понял?

Николай кивнул, но в его взгляде читалось, что урок усвоен лишь наполовину. Он видел чудо: вражеский самолет, сбитый из винтовки. А чудеса, как известно, меняют людей. Даже если чудотворец открещивается от своего чуда и называет его везением. Ловец же понимал, что эта история не умрет. Она быстро дойдет до командования. До того самого майора Угрюмова. И добавит еще один, совершенно невероятный штрих к его и без того загадочному портрету. Снайпер, способный сбить самолет из винтовки? Это уже выходило за рамки даже самых смелых предположений о «технике из будущего». Это пахло чем-то мистическим, легендарным. И это делало его одновременно и ценнее, и уязвимее. Ведь теперь и немцы, наверняка, точно узнают, на какой позиции его искать…

Но сейчас, глядя на своего живого и невредимого деда, совсем молодого, который смотрел на него с неподдельным уважением и верой, Ловец понимал — что бы ни думало о нем начальство, он выполнил свою главную задачу за этот день. Он удержал позицию. И сберег самое дорогое, что у него было в этом проклятом 1942-м: собственного предка.

Не отвечая на вопросы Николая, Ловец поднялся и пошел к Орлову. Ему нужно было знать, как восприняли этот инцидент с самолетом «сверху». Он шел по траншее, ощущая на себе взгляды бойцов — уже не просто любопытные, а почти благоговейные. Слова «наш снайпер» теперь произносились в отношении него с особым уважением, перешедшим в какой-то суеверный трепет.

В блиндаже особиста царило непривычное оживление. Орлов, бледный и возбужденный одновременно, разговаривал по полевому телефону, почти не замечая вошедшего Ловца.

— ...Да, товарищ майор, лично видел! «Юнкерс» загорелся и рухнул на нейтральной полосе… Ловец стрелял из самозарядной... Да, из СВТ... Нет, не ПТР, именно снайперская «Светка»... Я понимаю, что это звучит... Так точно! — Орлов положил трубку и обернулся.

Его взгляд поверх очков, обычно холодный и аналитический, сейчас горел странной смесью восторга и удивления.

— Ты слышал? Я сейчас с Угрюмовым говорил. Он потребовал подтверждения. Три раза переспросил. Потом сказал: «Зафиксируйте в рапорте, как уничтожение воздушной цели метким огнем стрелкового оружия». И приказал никому не распространяться о деталях. Но, как это сделать? Все уже видели… Черт возьми, Ловец, как ты сумел?

— Повезло, — буркнул попаданец, усевшись на ящик поближе к печке. — Попал, вероятно, в пилота. Случайность.

— Прекрасная случайность, которая спасла полвзвода и сорвала атаку немцев! — улыбнулся Орлов.

Потом добавил:

— А знаешь, ротный Громов ничего не видел. Когда я сказал ему, он сначала не поверил, потом выскочил из своего блиндажа, посмотрел на дымящиеся обломки... Вернулся, сел и минут пять молчал. Потом сказал: «Значит, он и вправду не просто капитан. Он... охотник за самолетами какой-то. Может, особый зенитчик?» — Представляешь, что придумал себе! А впрочем... Даже я начинаю верить, что ты, капитан, и вправду из какого-то особого резерва, о котором мне знать не положено.

После необычного происшествия и особист Орлов, обычно немногословный, разговорился... А Ловец по-прежнему молчал. Эффект превзошел его ожидания. Он не планировал становиться живой легендой. Это было опасно. Но в этом имелся и плюс — теперь его статус как «уникального специалиста» стал неоспоримым даже для таких скептиков, как лейтенант Громов.

— А знаешь, что бойцы говорят? — спросил Орлов.

— И что же? — поинтересовался Ловец.

Орлов горько усмехнулся.

— Они теперь смотрят на тебя, как на живой талисман, как на святого или на шамана какого-то. Говорят: «Пока этот... чудотворец на нашей высоте, мы ее удержим», — Орлов понизил голос. — Ты понимаешь, что бойцы теперь от тебя будут ждать чудес? А это вредно с идеологической точки зрения…

— Я не чудотворец, — холодно прервал его Ловец. — Я такой же боец, как все остальные здесь, на передовой. И моя задача — не летающие мишени сбивать, а офицеров вражеских уничтожать и жизни своих беречь. Скажи Громову, чтобы укреплял оборону, а не на чудеса надеялся. Немцы эту историю тоже скоро узнают. И отреагируют. Так что жди или артналета на наш участок, или вылазки диверсантов.

Глава 2

Затишье, как и обычно в «Долине смерти», оказалось коротким. На следующий день после того, как Ловец сбил самолет, немцы с самого утра начали методичный и точный артиллерийский обстрел. На этот раз на высоту обрушился не слепой шквал огня, как раньше, а неспешная, почти хирургическая работа артиллеристов. Снаряды, — и не только калибра 105-мм, а и более тяжелые от 150-мм полевых гаубиц «sFH 18», — ложились не по площадям, а прицельно: в уцелевшие пулеметные гнезда, в места вероятного скопления красноармейцев, в любые подозрительные складки местности. Взрывы следовали один за другим, разрушая блиндажи, траншеи, наблюдательные пункты и ходы сообщений на небольшом холме и возле него, выкорчевывая деревья, сметая сугробы и замерзшие кусты, и ровняя все это с промороженной землей.

Ловец, затаившись в свежевырытой «лежке» чуть в стороне от основных позиций на склоне холма, чувствовал холодный пот на спине. Это была не обычная работа немецкой артиллерии. Тут чувствовался выверенный целенаправленный огонь. Они искали его, чтобы уничтожить! Должно быть, вчера примерно засекли, откуда с холма был сбит «Юнкерс». И теперь, вероятно, немцы использовали корректировщиков артогня с полевыми радиостанциями.

Воздух гудел от гаубичных снарядов, и земля содрогалась от разрывов. Рядом в основной траншее взрывом почти накрыло Ветрова и Смирнова, копавших поглубже боковое укрытие — очередную «лисью нору». Оба отделались легкой контузией и мелкими царапинами, но взрывной волной Ветрова приложило посильнее. Его отшвырнуло на противоположную стенку окопа, и он, оглушенный, минут десять не мог прийти в себя, полулежа в траншее и беззвучно шевеля губами. Из носа у него шла кровь, которую он долго еще вытирал рукавом ватника.

Николай Денисов, находившийся в это время в блиндаже, где они хранили боеприпасы и снаряжение, и где Ловец укрыл свой ящик с хрупкими приборами из будущего, отделался лишь тем, что его засыпало землей. Но Коля откопался сам, отряхнулся, и первым делом кинулся к ящику — проверить, не поврежден ли? Ловец, выбравшись из своего укрытия и увидев эту картину, испытал странное чувство. Парень, сам едва пришедший в себя после легкой контузии, первым делом беспокоился не о себе, а о «секретных приборах командира». Это была уже не просто ответственность и дисциплина, а настоящая преданность.

— Жив? — хрипло спросил Ловец, подбираясь к деду по заваленному наполовину землей боковому ходу сообщения.

— Так точно, товарищ командир, — проговорил Николай, откашлявшись и размазывая пальцами грязь по лицу. — С вашими секретными приборами все в порядке. Ящик цел. Земля только на него сползла немного...

Смирнова, вроде бы, вообще не задело, потому что он как раз в этот момент ковырял саперной лопатой внутри «лисьей норы». Он кинулся к Ветрову, поднял его и начал отряхивать от земли, которая осыпалась ему на голову сверху, когда парень потерял ушанку, унесенную взрывной волной. И тут какой-то сибиряк из пополнения крикнул им:

— Эй, братушки! Там вашего начальника прибило! — он кивнул назад, в глубину позиций.

И вся группа, кроме Ветрова, который еще не совсем пришел в себя, кинулась в сторону блиндажа Орлова, не обращая внимания на продолжающийся вражеский обстрел. Оказалось, 150-мм снаряд угодил почти в дальний угол блиндажа особиста. В тот самый, откуда наружу из склона холма торчала антенна. Рация была разбита вдребезги, самодельную печку, сделанную из железной бочки, разорвало, а радист-шифровальщик погиб на месте. Орлову, сидевшему в этот момент не у печки в углу, как обычно, а на ящике возле входа, очень повезло — его только контузило и завалило бревнами. Его откапывали целым взводом.

Когда Орлова, бледного, потерявшего весь свой обычный опрятный вид и очки, вытащили на свет с окровавленной головой, его первым вопросом, обращенным к Ловцу, был:

— Что со связью? Надо срочно восстановить связь с Угрюмовым…

В его близоруких глазах читалось не просто служебное рвение, в них застыл какой-то животный страх. Он понимал, что потеря связи с начальником в такой момент, когда необходимо вызвать контрбатарейный огонь, равносильна потере защиты. Без Угрюмова он здесь, на этой проклятой высоте, — всего лишь младший лейтенант НКВД с разбитой рацией и неясными полномочиями, которого обычные пехотинцы, вроде ротного Сергея Громова, в лучшем случае терпели, а в худшем — ненавидели.

Ловец молча кивнул, думая о том, что и его собственный план, созревавший в голове последние дни, тоже требовал связи и координации с Угрюмовым. План был простым, почти безумным, но основанным на его знании будущего и тактике из другого времени. Но, все планы потом, а пока немцы, почуяв неладное на этом участке, перешли к методичному выдавливанию. Скорее всего, они больше не полезут в лоб, но будут давить артиллерией, контрснайперами, мелкими диверсионными вылазками, чтобы измотать, выявить слабые места, заставить ошибиться. А уже потом, когда нащупают все слабости, подтянут побольше сил и задавят окончательно одним ударом. Классическая тактика Вальтера Моделя, мастера обороны, в том числе и активной. И против этой тактики лобовые контратаки красноармейцев были точно так же бесполезны. Нужно уничтожать систему управления у немцев, иначе толку не будет...

— Связь восстановим. Ты, Костя, главное, не волнуйся. Тебе сейчас волноваться нельзя после контузии, — сказал Ловец, глядя на бледное лицо Орлова и его окровавленный лоб.

Вокруг особиста суетилась, накладывая повязку, девушка санинструктор Полина, та самая, с которой попаданец столкнулся почти сразу же после своего переноса сквозь время. «А она даже очень ничего, если ее нормально одеть и причесать», — внезапно поймал себя на мысли снайпер, встретившись взглядом с красивыми крупными глазами русоволосой девушки, обладающей вполне статной фигурой. Между тем, обстрел высоты 87,4 продолжался с немецкой методичностью. Еще один тяжелый снаряд взорвался неподалеку, уничтожив пулемет «Максим» и разорвав его расчет в кровавые клочья.

Орлов пробормотал:

— Нужно немедленно вызвать Угрюмова, чтобы он приказал нашей артиллерии ударить в сторону их батарей… Тогда немцы перестанут бить по нашим позициям так прицельно…

— А без распоряжения большого начальника, наши артиллеристы, значит, нас огоньком не поддержат? — спросил Ловец, заранее зная ответ, что все взаимодействие между родами войск в Красной Армии происходит совсем даже не напрямую, а очень опосредованно.

— Угрюмов координирует… — пробормотал Орлов. — Без связи с ним нам всем здесь крышка!

— Так проводной связью можно воспользоваться из блиндажа Громова, — предположил Ловец.

Но Смирнов, который тоже помогал разгребать завал и теперь стоял рядом, сказал, указав рукой на воронки у подножия холма:

— Нет, товарищ капитан, провода вон там проходили в сторону деревни Иваники, а теперь все осколками посекло. Пока связисты соединят, нас здесь уже с землей сравняют проклятые фрицы.

Но, Ловец возразил:

— Нельзя ждать, нужно убрать их наблюдателей и корректировщиков!

— Как? — простонал Орлов, прислонившись замотанной бинтом головой к стенке траншеи. — Они на той стороне долины, на высотках выше нашей. Туда не подберешься днем. А ночью они освещают все ракетами перед своими НП.

— Подберусь, — холодно ответил Ловец. — У меня есть кое-что для них. Но мне нужно подготовить диверсию. Надо создать видимость атаки, чтобы отвлечь их внимание. Хоть на полчаса.

Вражеские снаряды продолжали прилетать в расположение, а Ловец думал о новом рискованном боевом выходе. Он мог пройти там, где не пройдет обычный разведчик. Но и ему нужна была «завеса». И ему нужно было, чтобы кто-то направлял этот отвлекающий удар. Кто-то, у кого есть хоть какая-то власть над здешними пехотинцами. Орлов для этой роли не годился — его после контузии трясло мелкой дрожью.

Взгляд Ловца упал на лейтенанта Громова, который, хмурый и небритый, тоже с повязкой на голове, руководил обороной высоты под вражеским артиллерийским огнем. Лейтенант командовал, пытаясь сохранить людей и, одновременно, укрепить оборону, несмотря на потери. Он предполагал, что после артобстрела немцы обязательно снова попробуют штурмовать. Так, во всяком случае, подсказывал лейтенанту фронтовой опыт. С Громовым они не были друзьями, но между ними установилось некое уважительное отношение, напоминающее нейтралитет и граничащее с взаимным признанием профессионализма, отчего они общались на «ты», несмотря на различие в званиях.

— Громов! — крикнул Ловец, и ротный обернулся. — Поговорить надо. По делу.

Через несколько минут они уже оказались рядом в окопе, и Ловец изложил суть. Кратко, по-деловому высказался о том, что немцы выбивают их с высоты своей артиллерией. И выбьют, если прежде не вышибить у них глаза, сняв наблюдателей и корректировщиков на господствующих высотах. Туда непросто подобраться на расстояние выстрела, но он, Ловец, может попробовать. А для этого нужна отвлекающая атака или, хотя бы, убедительная огневая демонстрация на левом фланге, ближе к деревне Иваники, чтобы немецкие наблюдатели перенесли огонь орудий туда.

Громов слушал, не перебивая. Когда Ловец закончил, лейтенант спросил:

— Ты уверен, капитан, что проберешься и сделаешь дело? А не угробишься по пути? Да с меня же потом твое начальство голову снимет, случись что с тобой!

— Уверен, — сказал Ловец, и в его голосе не было бахвальства, только холодная расчетливость. — Если вы создадите много шума хотя бы на полчаса, я сниму их ближайший наблюдательный пункт. Это даст нам передышку на несколько часов. А за это время можно восстановить связь.

Громов долго смотрел на него, будто взвешивая. Потом резко кивнул.

— Ладно. Проверю еще раз новеньких сибиряков. Бойцы из свежего пополнения еще не нюхали пороха как следует, зато рвутся в бой. Сейчас попробую послать связных к батальону в Иваники. Авось, помогут нам. Тогда устроим вместе с ними для фрицев «концерт» у развалин мельницы. На полчаса. Больше не обещаю — патронов жалко, и людей тоже. А дальше — твое дело, капитан.

— Договорились, Серега, — Ловец встал. — Я выдвигаюсь на нейтралку прямо сейчас, а как начнется ваша атака, так подбираюсь поближе и снимаю немецких наблюдателей.

***

Готовясь к выходу, Ловец проверил хорошо ли пригнаны разгрузка, бронежилет и шлем, трофейный «Люгер» в кобуре и боевой нож. Винтовку — свою «Светку», — тщательно закамуфлировал марлей, слегка сероватой, но все-таки неплохо напоминающей снег.

Николай, помогавший ему проверять снаряжение, смотрел на все это с благоговением. Для него эти предметы, вроде шлема и бронежилета, были словно магическими артефактами. Он не спрашивал, только подавал то, что было нужно командиру, его движения были точными и бережными.

— Ты остаешься здесь с Ветровым и Смирновым, — сказал Ловец своему деду, показывая ему отметки на карте. — Ваша задача — держать этот участок, если немцы, несмотря на шум атаки Громова, решат провести разведку боем сюда. И будете прикрывать мое возвращение, когда я вернусь тем же путем.

— Так точно, — тихо ответил Николай. В его голосе не было ничего, кроме решимости. Но в глазах, когда он в последний раз посмотрел на Ловца, мелькнула тень того самого юношеского беспокойства за командира, которое он так старательно скрывал.

На этот раз «музыкант» не хотел рисковать своим «оркестром», прекрасно понимая, что необходимых диверсионных навыков ни у кого из «учеников» пока нет. Действовать предстояло очень четко, а даже Смирнов, подготовка которого была лучшей, чем у других, мог совершить неосторожное движение в самый неподходящий момент и провалить все дело. Потому в этом боевом выходе Ловец надеялся только на самого себя.

Вскоре готовый к бою снайпер вышел из блиндажа. Облаченный в свой лохматый маскхалат, со «Светкой» в маскировочном чехле, Ловец не пополз прямо на высоты, занятые врагами. Это было бы самоубийством. Вместо этого он выбрал путь по дну промерзшего, занесенного снегом распадка, русла промерзшего ручья, который петлял в обход почти под самым носом у немцев. Немцы считали его непроходимым из-за колючей проволоки и мин. Но Ловец знал другое — еще во время своего прошлого выхода в немецкий тыл он разметил в памяти безопасный маршрут, обходя минные постановки по приметам: сломанным веткам, неестественным бугоркам снега над трупами и по вездесущим воронкам от разрывов.

Он двигался, как тень, бесшумно, используя каждый сугроб и каждую кочку, занесенную снегом, чтобы затаиться. Хмурое серое небо и мелкий снег, который снова пошел, вместе со снежными вихрями поземки под ветром делали видимость неважной. Потому заметить одинокого и осторожного пластуна на промерзлом пространстве, усеянном трупами, было не так-то просто. Он в прошлый раз присмотрел это место еще и по той причине, что овражек проходил между двумя ДЗОТами первой линии, которые имели прямо перед собой мертвые слепые зоны, не простреливаемые и плохо просматриваемые из пулеметных амбразур. Его маскхалат не шуршал, а обувь, обмотанная тряпками, не оставляла четких следов. Для его обнаружения и поимки надлежало устроить между этих ДЗОТов специальную засаду, лучше с собаками. Но, засады там не обнаружилось и на этот раз. Ведь немцам казалось, что вряд ли кто-либо в здравом уме полезет прямиком на два ДЗОТа по распадку, усеянному минами и перегороженному колючей проволокой.

Благополучно миновав первую линию, через сорок минут Ловец уже карабкался на склон господствующей высоты, откуда корректировался артиллерийский огонь. Немецкий наблюдательный пункт располагался не на вершине, а чуть ниже на склоне, в развалинах блиндажа, который, видимо, немцы специально не восстанавливали, чтобы он выглядел заброшенным и не привлекал внимания. Вот только, подходы к нему простреливались перекрестным огнем еще с двух пулеметных точек, расположенных над передовыми ДЗОТами первой линии.

Когда Ловец отложил винтовку и подобрался к первой пулеметной точке справа с подветренной стороны, противник его не услышал. Двое немцев сидели в ямке, обложенной мешками с песком, вмерзшими в сугроб. Немцы не были слишком внимательными, поскольку в этот момент курили, грелись у крошечного костерка, зажженного в ржавой металлической емкости, похожей на бидон, и болтали друг с другом о какой-то веселой фройлен, поглядывая на то, как на позициях русских с противоположной стороны долины рвутся снаряды. Они чувствовали себя в безопасности — их позиция находилась в паре сотен метров за линией передовых траншей, расположенных у подножия возвышенности. Оба пулеметчика совсем не ожидали, что смерть внезапно приползет к ним со спины.

Сплошной второй линии траншей на холме не было. Обойдя пулеметную точку ползком по широкой дуге, Ловец залег сзади и чуть сбоку. Там он вытащил нож. Черненное матовое лезвие не отражало свет, не давая бликов, которые могли демаскировать... Выждав, когда новый порыв ветра бросит в лица пулеметчикам очередную порцию снежной крошки, заставив их на мгновение зажмуриться, он сделал еще несколько бесшумных движений и оказался рядом. Первый немец, тот, что смотрел в сторону высоты 87,4, почуял неладное в самый последний момент — он начал оборачиваться, когда твердая рука в тактической перчатке уже зажала ему рот, а острое лезвие ножа перерезало горло. Раздался лишь тихий, булькающий выдох. Второй, с цигаркой в зубах, тоже обернулся, но даже не успел понять, что происходит, как клинок уже вошел ему в сердце. Тело немца обмякло без звука. Ловец аккуратно уложил оба трупа и двинулся ко второй пулеметной точке.

Глава 3

Отвлекающая атака, на которую очень рассчитывал снайпер-диверсант, все никак не начиналась. А промедление для него было смерти подобно. Его же в любой момент могли заметить враги, а сдать назад, отступить, не выполнив боевую задачу, которую поставил себе сам, Ловец тоже не мог. Ведь там, на высоте 87,4, под методичным немецким артобстелом продолжали гибнуть люди. Более того, непосредственная опасность угрожала и его деду Николаю Денисову!

Но наконец-то с той стороны, где поле отделяло высоту от деревеньки Иваники, от развалин мельницы возле оврага донесся яростный треск. Это заработали станковые пулеметы «Максим». И несколько отделений из роты Громова рванули вперед, усиленные бойцами сибирского батальона, закрепившегося в деревенских развалинах. Стреляя из десятков винтовок, автоматов ППШ и даже из ручных пулеметов Дегтярева, сибиряки шли в атаку, поддерживаемые огнем минометов.

Громов сдержал слово, создавая полную иллюзию разведки боем. Немедленно с немецкой стороны яростно застрочили пулеметы, завыли минометные мины. Вся немецкая оборона на этом фланге ожила, как потревоженный улей. И главное — артогонь с господствующих высот ослаб и сместился на угрожаемый участок. Вражеские артиллерийские наблюдатели переключились на новую угрозу, корректируя теперь по радио попадания снарядов не по высоте 87,4, а по руинам деревни Иваники.

Для Ловца это стало сигналом действовать еще решительнее. Шум отвлекающей атаки со стороны развалин мельницы стал его лучшим союзником. Он заглушал любой незначительный случайный звук. Окрыленный устранением вражеского пулеметного расчета и начавшейся атакой роты Громова, Ловец подхватил свою винтовку и, пригнувшись, бросился вдоль сосновой поросли еще выше по склону, стараясь быстро обойти наблюдательный пункт корректировщика сзади и зайти ко второй пулеметной точке с тыла.

Но, он кое-чего все-таки не учел. Маленький окопчик за елками, а в нем — еще двое солдат с карабинами. Со своей позиции из-за уступа холма они не видели тех пулеметчиков, с которыми только что расправился Ловец, но вот второй пулемет и НП корректировщиков из этого окопчика, расположенного ближе к вершине холма, просматривались отлично. Снайпер снова залег, переводя дух и наблюдая. Его пока не заметили, но дальше начиналось открытое место. И потому этот окопчик со стрелками становился новым препятствием, которое следовало устранить.

Ловец замер, вжавшись в снег под низкой, но раскидистой елью. Сердце колотилось нервно и глухо. План подхода к цели, который казался безупречным, дал трещину. Двух стрелков в окопчике он проглядел, а они, между тем, перекрывали ему подход к главной цели. Обойти их было нереально — склон выше обрывался крутыми выступами, покрытыми ледяной коркой. Проползти там незамеченным по открытому пространству под взглядами немцев — чистое самоубийство. Оставался один вариант: убрать и их. Бесшумно и быстро, пока шум атаки у мельницы маскировал все остальное.

Но здесь была загвоздка. Он видел обоих немцев. Один, постарше, высокий, темноволосый и жилистый солдат, всматривался в сторону атаки красноармейцев. Несмотря на то, что происходило все это достаточно далеко, немец приготовил к бою карабин. На всякий случай. Судя по всему, бойцом этот был опытным. Второй, молодой, голубоглазый и светловолосый, почти мальчишка, стоял в беспечной расслабленной позе, положив свой карабин на бруствер. И он задумчиво смотрел в другом направлении, как раз в сторону второй пулеметной точки и НП. И Ловец понимал, что, напади он на одного, второй успеет поднять тревогу. А нужно было действовать наверняка…

Спокойно, почти механически, мозг снайпера начал просчитывать варианты: «Расстояние — пятнадцать метров. Ветер — порывистый со снегом, сносит звук. Но, использовать «Светку», даже с глушителем, — все равно слишком шумно, другие фрицы услышат. Значит, только нож. Можно проползти еще чуть вперед и рвануть из-за елок. Тогда бросок до окопа займет всего пару секунд, но как достать ножом сразу двоих? Да и более опытный немец может не растеряться, а успеть выстрелить!»

И тут взгляд Ловца упал на железную бочку в нескольких метрах за окопом, лежащую на боку и явно пустую, со вскрытой пробкой. Если в нее что-нибудь кинуть, то немцы, наверняка, отвлекутся. Идея, безумная и простая, родилась мгновенно. Осторожно Ловец отковырял камень размером с кулак от мерзлой земли под елью, потом взвесил в руке этот нехитрый «метательный снаряд». Второй рукой он положил свою «Светку» на землю и снова обнажил нож. Потом снайпер сделал глубокий, успокаивающий вдох, решив, что сначала отвлечет немцев, а уже потом нападет на них.

Ловец пригнулся под елкой и резко кинул камень с бокового замаха. Достаточно тяжелый камушек пролетел по дуге и шлепнулся точно в оцинкованное железо донца немецкой бочки метрах в пяти за окопчиком и чуть левее. Звук удара по металлу получился отчетливым, — как будто туда прилетело что-то более серьезное и грозное, не камень, а граната. И, в то же время, звук этот, сносимый ветром в сторону, не потревожил немцев на других позициях. Его распространение поглотил фоновый шум, который обеспечивала атака Громова. Как раз в этот момент с позиции у мельницы ударил очередной минометный залп, и грохот разрывов наложился на треск пулеметов.

Но оба немца мгновенно среагировали на звук позади них, хотя каждый по-своему. Молодой просто резко обернулся, уставившись на бочку, а тот, который постарше, рефлекторно пригнулся в окопе, видимо, ожидая взрыва, что сразу выдало в нем «стрелянного воробья». В любом случае, их внимание было полностью отвлечено в другую сторону. Ловец выскочил из-под ели и за две секунды преодолел разделявшие их метры. Это был его шанс.

Первой жертвой пал молодой стрелок, все еще стоявший спиной. Ловец, заскочив в окоп сзади, левой рукой резко зажал ему рот и откинул голову, а правой — отработанным движением полоснул лезвием по горлу, глубоко и решительно. Теплая кровь брызнула на снег. Тело неопытного солдата вермахта затрепетало и обмякло.

Но обстрелянный фронтовик уже начал разворачиваться, поднимая карабин. Его глаза расширились от ужаса, когда он увидел незнакомую фигуру в непонятном камуфляже, нависшую над телом товарища. Он открыл рот, чтобы крикнуть своим и одновременно пытался выстрелить. Ловец не дал ему времени, среагировав быстрее. Он бросился вперед с проворством голодного тигра и вогнал нож в грудь немецкому солдату. Одновременно другой рукой Ловец попытался отвести от себя ствол вражеского карабина, уперев его в мерзлый бруствер окопа. Немец захрипел, но нажал на спуск. Впрочем, выстрел почему-то не прозвучал. Видимо, произошла осечка. Порадовавшись удаче, Ловец, резко выдернул клинок и нанес еще один удар, контрольный в шею. Ветеран захлебнулся кровью и затих.

Наступила относительная тишина, которую нарушал лишь отдаленный гул боя и собственное тяжелое дыхание Ловца. Он стоял в окопчике в ближнем тылу немецких позиций над двумя трупами. Руки снайпера едва заметно дрогнули после дикого напряжения короткой безжалостной схватки. «Еще двое мертвецов. Господи, сколько уже я отправил в ад этих фрицев?» — спрашивал себя попаданец в этот момент. Но счет убитых врагов сейчас был неважен. Важна была лишь цель. Он вытер окровавленный нож о шинель мертвого ветерана вермахта, вложил клинок в ножны и вылез из окопа. Теперь путь к пулеметной точке и НП артиллерийского корректировщика был окончательно свободен.

Ко второй пулеметной точке удалось подобраться значительно проще. Там сидел возле пулемета всего лишь один немолодой солдат, греющий руки над ржавой самодельной жаровней. Он даже не услышал, как Ловец подкрался сзади. Один быстрый, безжалостный удар ножом — и дело было сделано. Потом несколькими точными и быстрыми движениями Ловец разобрал вражескую «машинку смерти» и раскидал ее части подальше для того, чтобы «МГ-34» невозможно было бы быстро воспользоваться.

Наконец он оказался у развалин блиндажа — впереди находился замаскированный НП. Из-под груды обломков и натянутого белого брезента, закрывающего прорехи и имитирующего снег, пробивался свет и слышались голоса. Ловец приник к холодным, обледеневшим бревнам. Внутри, судя по голосам, находились трое. Один, отдающий четкие команды, — офицер-корректировщик. Второй — связист, повторяющий что-то в микрофон рации. Третий, вероятно, рядовой солдат или ефрейтор, монотонно выговаривал цифры, докладывая показания дальномера.

Попаданец помнил, что, обычно, немцы корректировали огонь артиллерии со своих разведывательных самолетов, получивших в народе прозвища «Костыль» и «Рама». Оттуда и наводили огонь гаубиц, пользуясь радиосвязью. Да только при низкой облачности эта схема не работала. Потому и был вынужден выдвинуться офицер-наблюдатель на передний край.

Снайпер всей грудью глубоко вдохнул морозный воздух. План оставался прежним: действовать тихо и быстро. Но справится ли он не с двумя, а с тремя противниками? Ловец настроился на новую схватку, как учили, и внутри него исчезла даже малейшая тень сомнения в своих силах. Осталась только холодная, отточенная решимость хищника, доводящего свою охоту до конца. Все снова решали секунды. Он откинул маскировочный брезент и решительно шагнул внутрь.

Первым от удара ножа пал радист — он сидел возле радиостанции ближе всех к выходу. Ловец, двигаясь мимо него, резко полоснул радисту ножом по шее. Перерезав артерию, он даже не замедлил движения, а сразу же бросился к офицеру, сидящему на раскладном табурете перед грубой столешницей и делающему какие-то пометки на карте. Тот начал поворачивать голову, рука рванулась к кобуре на поясе. Но, немец не успел. Ловец, навалившись всем своим весом, блокировал его руку, прижал его к столу, сильным ударом всадив нож глубоко в бок между ребер, отчего клинок вошел прямо в сердце. Офицер судорожно задергался и затих. Третий, ефрейтор, стоявший возле дальномера «Entfernungsmesser 34», установленного на треноге и выглядывающего в щель между бревнами, застыл, как вкопанный. В его глазах читался какой-то первобытный животный ужас. Он открыл рот, чтобы закричать, но Ловец был уже рядом. Короткий, мощный удар основанием ладони по шее — и немец осел на колени. Добивающий удар ножом в основание черепа закончил дело.

Внутри блиндажа наступила тишина. Лишь потрескивание дров в маленькой печке, дымок от которой первым издалека указал Ловцу, где засел немецкий офицер-наблюдатель, да шипение в телефонной трубке рации. Воздух быстро наполнился резким запахом крови и испражнений. Теперь корректировать огонь на их высоту 87,4 было некому. Ловец стоял среди трех трупов врагов, его сердце бешено колотилось от впрыска адреналина в кровь, но дыхание оставалось ровным.

Он быстро собрал трофеи: карты с нанесенными позициями артиллерии, офицерский блокнот с кодами, шифровальная тетрадь радиста, документы убитых. Он вывел из строя рацию «Torn.Fu.b1», проскользнул мимо тел убитых им немцев и выбрался из блиндажа на свежий воздух, оставив за собой только смерть. Это был не обычный снайперский бой на расстоянии. Это, на этот раз, была работа диверсанта, настоящая бойня, тихое уничтожение противника с помощью ножа. Дело грязное и безжалостное, но необходимое. Ведь на войне, если ты не убиваешь врагов вовремя, то они обязательно убьют тебя и твоих товарищей. Жестоко? Да. Но тут уж не до сантиментов…

Выбравшись наружу, он подобрал свою «Светку». Воздух, холодный и чистый, после спертой атмосферы немецкого НП с запахом крови и смерти, ударил в легкие. Он сделал несколько глубоких вдохов, пытаясь унять сердцебиение. Возвращался Ловец тем же путем, двигаясь уже на автомате, тело само знало дорогу. Шум атаки возле мельницы стихал — Громов отводил людей обратно. Очередная атака красноармейцев на немецкие позиции не добилась ни малейшего успеха. Впрочем, основная задача была выполнена. Немецкая артиллерия замолчала.

Снегопад усилился, и Ловец достаточно быстро пересек нейтральную полосу в обратном направлении без особых проблем. Он достиг расположения своих на холме и скатился в траншею как раз в тот момент, когда на немецких позициях началась настоящая паника. Потеряв связь с корректировщиком на НП, артиллеристы, конечно, подняли тревогу по каналам связи с немецкими передовыми позициями. А высланные патрули быстро обнаружили мертвецов. В отместку немцы открыли беспорядочную стрельбу, но стреляли они в пустоту, наугад, охваченные страхом перед невидимым врагом, который безнаказанно проник на их высоту.

В блиндаже, который немного привели в порядок после артобстрела, Ловца встретили радостно. Николай, увидев его окровавленную одежду и пустой взгляд, побледнел, но не отпрянул. Он молча подал Ловцу термос с чаем и предложил постирать маскхалат.

— Цел? — спросил Смирнов. Его голос был необычно мягким.

Ловец лишь кивнул, не в силах говорить. Он скинул маскхалат, снял разгрузку, затем выложил на стол захваченные карты и документы, залитые пятнами крови.

— Вражеский НП… ликвидирован. Все убиты… — он сглотнул комок в горле. — Этих корректировщиков у немцев больше нет.

В этот момент в блиндаж вошел Громов.

— Твои сибиряки молодцы, Серега, — хрипло сказал ему Ловец. — Шум у мельницы был в самый раз.

— А ты, капитан, не промах, — Громов посмотрел на него, на кровь на маскхалате, на трофеи, и в его глазах не было ни осуждения, ни страха. Было лишь уважение. — Ты сделал дело. Артогонь по нам прекратился. Совсем.

За ротным пришел и Орлов, который выглядел уже получше и сообщил, что связь по проводам как раз восстановили, и он уже может связаться с Угрюмовым.

Особист взял трофейные карты и документы. Потом, бегло просмотрев их, сказал:

— Здесь же координаты немецких батарей! Срочно передам товарищу майору. Пусть наносят удар, пока у немцев паника!

Примерно через час загрохотала советская артиллерия. Сначала тяжелые орудия, потом — рев реактивных «Катюш». Багровые сполохи разрывов озарили небо над немецкими тылами. Контрбатарейная борьба запоздала. И все-таки это была кара, месть за убитых и раненых в этот день красноармейцев на высоте 87,4 и вокруг нее.

Ловец сидел на нарах, уставившись в пустоту. Николай молча налил ему горячего, крепкого, почти черного чая. Ветров, уже пришедший в себя после сегодняшней контузии, смотрел на него с немым восхищением, смешанным с ужасом. Смирнов чистил оружие, но его взгляд постоянно возвращался к Ловцу, будто пытаясь разгадать загадку этого человека. Он понимал, что перед ним не просто капитан из ОСНАЗа, а храбрый до безумия человек с несгибаемой волей. Мало кто мог бы провернуть такое и вернуться невредимым…

После советского артиллерийского удара установилась звенящая тишина. День сменился ранними зимними сумерками. Но, спокойствие было обманчивым, зыбким, купленным кровью. Ловец закрыл глаза. Он не чувствовал триумфа. Только леденящую пустоту и тяжелую усталость во всем теле. Но где-то глубоко внутри теплилось холодное удовлетворение. Он выиграл очередной раунд в этой борьбе, пусть даже на какое-то время пришлось стать безжалостным убийцей, чтобы спасти своих. И, глядя на живого и невредимого Николая Денисова, он понимал — оно того стоило. Все еще впереди. Почти вся война. Но сейчас его дед был в безопасности. А это он считал самым главным.

Глава 4

Штаб 5-й армии, передислоцированный при отступлении, недавно снова вернулся в Можайск. Он располагался в чудом уцелевшем во время боев двухэтажном здании. В просторном, но холодном кабинете пахло дымом, кожей, прелым деревом и плесенью. Командарм-5, генерал-лейтенант Леонид Александрович Говоров, стоял у стола, заваленного картами, и вчитывался в свежую шифровку. Его лицо, серьезное и мужественное, с прищуром внимательных глаз и с седеющей щеткой усов, выдавало не столько усталость, сколько глубочайшую нервную концентрацию. Он еще раз пробегал глазами донесение своей армейской разведки о событиях на высоте 87,4 у деревни Иваники.

«...Сбит немецкий пикировщик «Ju-87» точной стрельбой из самозарядной винтовки «СВТ-40» капитаном ОСНАЗа с позывным «Ловец»... Силами указанного капитана ликвидирован передовой наблюдательный пункт вражеских артиллерийских наблюдателей-корректировщиков, в результате чего противник был лишен возможности управления артиллерийским огнем на данном участке...»

Говоров отложил листок. Он знал, что на войне чудес не бывает. И очень редко кому выпадает столь невероятное везение, как этому капитану. Что это? Фанатичная храбрость или высочайший профессионализм? Но, этот «капитан Ловец», судя по всему, обладал сразу всеми тремя качествами: и удачей, и храбростью, и профессионализмом. Его действия были не просто дерзкими — они были тактически безупречны. Убрать «глаза» вражеской артиллерии — это на порядок повышало шансы красноармейцев удержаться на высоте, которая вклинилась в первую линию обороны немцев именно из-за грамотных, хотя и очень рискованных действий все того же капитана...

Вот только, масштаб сил и средств, выделенных для удержания этой самой высоты, далеко не самой важной на участке фронта, за который несла ответственность 5-я армия, вызывал вопросы: батарея «Катюш», артиллерийская поддержка целого артдивизиона, батальон танков и даже эскадрилья штурмовиков «Ил-2». Все эти ресурсы выдернули с других участков, где тоже приходилось противостоять немцам с не меньшим напряжением сил. Особенно сейчас, когда оперативная обстановка вокруг Ржевского выступа, от Вязьмы до Ржева, складывалась столь сложно… Но, Говоров все-таки изыскал резервы. Решение было принято под давлением старого друга и долга перед ним...

В дверь тихо постучали. Вошел заместитель, исполняющий обязанности адъютанта, которых официально не было в Красной Армии. Хотя фактически они имелись у каждого военачальника, скрываясь под названиями помощник, заместитель или порученец…

— Товарищ генерал-лейтенант, к вам майор государственной безопасности Угрюмов, — доложил бравый старший лейтенант.

Говоров кивнул, не отрываясь от чтения последних донесений, проговорил:

— Впусти его, Горелов.

Петр Угрюмов вошел, сняв папаху. Его полушубок был в инее. А лицо пылало от мороза снаружи, отчего старый шрам от удара саблей еще больше выделялся уродливой белой полосой через всю левую щеку от виска к подбородку. Но в глазах у майора ГБ горела та же деятельная энергия, что и у Говорова. То был решительный взгляд инициативного человека, привыкшего, если надо, решать проблемы в обход прямых указаний сверху.

— День добрый, Леня! — просто приветствовал генерала Угрюмов, без лишних церемоний опускаясь на стул в углу возле печки.

Но, Говорова такая фамильярность не смутила, он ответил тем же тоном:

— И тебе добра, Петя! Вот, читаю доклады. Этот твой капитан ОСНАЗа — либо гений, либо сумасшедший.

— Он — мой лучший инструмент, — с гордостью произнес Угрюмов.

Говоров медленно поднял глаза от бумаг, разложенных на столе, и проговорил:

— Ты просил резервы. Я их дал. Наскреб последние. Нарушил все мыслимые нормы снабжения для этого клочка земли, для безымянной высоты, которая на оперативной карте лишь одна из многих точек напряжения. Объясни мне, Петр, почему? Не потому же, что он сбил немецкий самолет? На войне сбитые самолеты падают каждый день...

Угрюмов объяснил:

— Этот капитан — бесценный специалист, словно виртуозный музыкант, маэстро, каких единицы на свете. То, что он умеет… Этого не может никто другой. У него особенный талант. И он один истребляет немцев с эффективностью целого подразделения. Так что спасибо, что поддержал и его, и меня.

— Для этого я нарушил все инструкции… — сверкнул глазами Говоров.

Тишина в кабинете командарма стала густой. За промороженным окном хрустел снег под ногами часовых. Угрюмов смотрел на генерала, и в его беспощадном взгляде сквозила отнюдь не просьба, а очередное напоминание.

— Помнишь тридцать седьмой, Леня? — тихо спросил Угрюмов. — Кабинет на Лубянке, допросы о твоей службе в Комуче и у Колчака. О твоем брате, служившем у Врангеля. О «вредительстве» на курсах «Выстрел». Показания, которые у тебя выбили… Те бумаги… они могли привести тебя к расстрельной стенке. Ты знаешь… Но… они не дошли до людей наверху. Дело рассыпалось, и заседание «тройки» в отношении тебя так и не состоялось.

Говоров не дрогнул. Только пальцы, державшие карандаш, слегка побелели, когда он тихо пробормотал:

— Помню. Но такое лучше не вспоминать…

— Тогда я был следователем с доступом к твоему делу. Увидев твою фамилию, я вспомнил о тех днях, когда мы вместе бились плечом к плечу на фронтах Гражданской, когда ты уже перешел к красным... Потому я потерял материалы против тебя... Случайно уронил в печку. Официально — бумаги, не имеющие отношения к делу, были уничтожены за ненадобностью…

— И ты хочешь сказать, что это не было «случайно»? — перебил Говоров.

— Я хочу сказать, что мы с тобой, Леонид, знаем не только фасад системы, — голос Угрюмова стал жестким, как сталь. — Мы знаем и ее изнанку. Знаем, как она пожирает своих. Ты выжил и стал генералом. Я выжил и стал майором ГБ. Но долги в нашей системе — вещь конкретная. Я тогда заплатил за тебя риском для собственной карьеры и головы. Теперь прошу отплатить тем же. Содействием.

Говоров отложил карандаш, посмотрел прямо в глаза Угрюмову и сказал:

— Ты просишь не за себя, Петя. Ты просишь за этого капитана. Почему он так тебе дорог? Он что, твой родственник?

Угрюмов встал, подошел к карте, ткнул пальцем в точку высоты 87.4.

— Потому что вот здесь он меняет правила игры. Немцы воюют своим четким порядком. Мы — пытаемся давить массой. А этот капитан воюет умом. Точечными ударами по нервным узлам. Он не просто боец ОСНАЗа, беспощадный диверсант и меткий снайпер. Он… практический тактик. Он видит поле боя иначе. И он приносит результат там, где все наши лобовые атаки гробят тысячи жизней и не дают ничего. Я не знаю, откуда у него этот талант, но я чувствую, что если дать ему рычаг, он перевернет если не весь Ржевский выступ, то хотя бы тот самый его кусок, где твоя армия не смогла пробиться, застряв в этой самой «Долине смерти» перед Васильковским узлом обороны немцев. И этот талантливый боец сбережет сотни, может, тысячи наших ребят. Разве этого мало?

Говоров молчал. Он смотрел на карту, на синие отметины немецких оборонительных рубежей, на красные клинья своих бесплодных атак, упирающихся в эти рубежи и исчезающих, рассыпающихся в мерзлых полях под немецкими пулеметами трупами тысяч красноармейцев. Он думал не только о тактике. Он думал о своем прошлом. О том, как в 1918 году, выпускник Константиновского артиллерийского училища, он оказался по ту сторону фронта... Не по идейным соображениям — просто мобилизовали так на той территории, где он находился. Служил в Комуче и у Колчака честно, дрался храбро, как и полагается бойцу...

Потом перед ним встал трудный выбор, закончившийся переходом к красным. После этого долгие годы он ходил под подозрением с ярлыком «военспеца». Ему надоела вечная необходимость доказывать свою преданность системе, сложившейся в стране, ценой втрое больших усилий, чем у других… Но, он выстоял и доказал лояльность новой власти, став одним из лучших артиллеристов РККА. И ему поручили командовать армией в битве под Москвой на важном направлении...

Он понимал Угрюмова лучше, чем тот мог предположить. Оба они были людьми с «пятном» в биографии, вынужденными существовать в системе, которая в любой момент могла это пятно вспомнить и уничтожить их. Их связывала даже не старая дружба, а нечто большее, взаимное признание этой хрупкости, общее знание компромата друг на друга и правил невысказанной игры.

— Твой капитан, — наконец сказал Говоров, — получил свои резервы не по уставу. По личной моей просьбе их выделили командиры дивизий и полков, которые мне должны кое-какими услугами. Это порочная паутина, Петя. Она держится, пока ее не тронешь. Если твой «инструмент» даст сбой, если эти танки сгорят без толку, если батарея будет разбита, не успев сделать выстрелов… эта хрупкая вязь может порваться. И нас обоих ею же и задушат…

— Он не даст сбоя, — уверенно, почти фанатично, сказал Угрюмов. — Я ему этого не позволю. А ты тоже получишь результат. С моей и его помощью добьешься реальной победы над немцами не в докладе или на карте, а на самом деле. И эта победа будет для всех твоей личной заслугой, а не очередной бессмысленной мясной атакой по приказу сверху. Потому тебе мой уникальный капитан нужен сейчас не меньше, чем мне, если хочешь, чтобы впредь в Ставке вспоминали не твое прошлое, а твои боевые успехи.

В этом была страшная правда. Говоров, «бывший белый», нуждался в чистых, неоспоримых успехах больше, чем любой другой советский командир подобного ранга. А уж провал допустить он не мог ни в коем случае! Потому он осторожничал, равномерно распределяя по фронту силы и средства своей пятой армии, отдавая предпочтения позиционному противостоянию, а не собирая срочно все в кулак для прорыва, хотя и знал, в какое отчаянное положение попала соседняя по фронту 33-я армия под Вязьмой, и какая опасность нависла над 29-й армией Калининского фронта, двинувшейся ей навстречу под Ржевом. Теперь же Угрюмов предлагал ему развить успех, провести не громкую операцию, но аккуратную, точечную работу, которая, однако, могла стать козырем, если с помощью этого незнакомого талантливого капитана из ОСНАЗа удастся проредить оборону немцев у высоты 87,4…

Генерал подошел к окну, глядя на заснеженную улицу, и голос его прозвучал резко:

— Хорошо, Петя. Я разработаю операцию для прорыва. Резервы у твоей высоты будут накапливаться. А мой доверенный делегат связи от штаба армии будет координировать их развертывание и взаимодействовать с этим твоим Ловцом на передовой. Но, Петр, слушай внимательно. У нас всего один шанс. Я выгребу ради твоего замысла и твоего человека все, что смогу. Но и ты пойми, что ради одного человека, каким бы он гениальным ни был, нельзя нарушать схему снабжения и распределения ресурсов всей армии. И, если результатов не добьемся… то сам понимаешь, какие будут последствия…

Угрюмов кивнул. Это был честный торг. И он проговорил:

— Договорились, Леня. Если поможешь, то твой долг буду считать оплаченным. Полностью.

— И еще одно, — Говоров обернулся от окна, и в его проницательных глазах военачальника мелькнула лукавая искорка. — Этот твой капитан… он ведь слишком какой-то рисковый для обычного красного командира. Думаю, что не совсем он обычный боец ОСНАЗа, а с каким-то своим трудным прошлым, как и мы с тобой в свое время, не так ли?

Угрюмов замер. Он не ожидал от генерала такого вывода. Но, разубеждать его не стал. Сказал просто:

— У Ловца своя война, Леня. Но воюет он на нашей стороне. И немцев он бьет метко. Гораздо лучше многих наших.

— Дай Бог, чтобы так и было, — тихо сказал Говоров. — А теперь иди, Петя. У меня через два часа доклад в штабе Западного фронта Жукову. Мне еще нужно придумать, как объяснить переброску целой батареи гаубиц и прочих сил из резерва на второстепенный участок.

Угрюмов вышел из штаба на холод и двинулся к своему броневику. Он чувствовал не облегчение, а тяжесть нового груза. Он только что поставил на кон не только свою карьеру, но и жизнь Ловца, достаточно грубо задействовав свои старые связи. Теперь успех операции, которую начнет готовить Говоров, был критически важен и для него. Все это делалось не просто для спасения какой-то там высоты. А ради серьезного оперативного успеха, который мог быть достигнут при помощи Ловца. Альянс между майором госбезопасности, снайпером из будущего и генералом с темным прошлым обретал новый смысл. И у этого альянса, построенного на страхе, долге и холодной надежде на то, что один невероятный человек сможет изменить ход событий там, где бессильны целые армии, имелись интересные перспективы. Теперь, когда Ловец показал себя во всей красе, Угрюмов поверил в его счастливую звезду еще больше.

Потому майор госбезопасности, получив рапорт о фантастической эффективности и безумном риске Ловца, сбившего самолет и уничтожившего немецких корректировщиков артогня, рванул не наверх с докладом о «чудесном агенте», а к своему старому другу-должнику. Угрюмов был в ужасе не столько от риска, сколько от мысли, что его уникальный, бесценный актив из будущего может быть бессмысленно уничтожен очередной немецкой миной или снарядом. Ему нужен был не просто приказ, а железобетонная защита для своего «музыканта». И он надеялся ее получить, разменяв старые долги. Личная связь, личное обязательство генерала Говорова перед майором Угрюмовым, который не раз прикрывал его в чистках 37-го года, оказалась сильнее любых бюрократических инструкций. Для системы это было нарушением. Для войны на истощение под Ржевом — единственным шансом на перелом ситуации.

***

Поздно вечером, когда стрельба совсем стихла и все, кроме часовых, уже собирались ложиться спать, в блиндаж группы Ловца прибежал Орлов. Его лицо было бледнее обычного, но в глазах горело лихорадочное, почти торжествующее возбуждение. В руке он держал бумажный листок, который тут же зачитал.

— Получена телефонограмма. Командующий 5-й армией, — голос Орлова дрогнул на этих словах, — генерал-лейтенант Говоров приказал: «Участок высоты 87,4 и прилегающие позиции у деревни Иваники переходят в оперативное подчинение 144-й стрелковой дивизии с задачей активной обороны и развития тактических успехов. В поддержку направляется: одна батарея 122-мм гаубиц, рота зенитчиков, пулеметная рота, рота танков Т-34 из резерва армии. Координация артиллерийского огня и применения штурмовой авиации обеспечивается через вновь назначенного делегата связи от штаба армии старшего лейтенанта Горелова. Подпись: командарм-5 Говоров».

В блиндаже повисла тишина, нарушаемая лишь треском печки. Смирнов, уже лежавший на нарах, медленно поднял взгляд на Орлова.

— Говоров? Сам Леонид Александрович? — проговорил он с недоверием. — И он… нам танки выделил? За что? За эту высотку?

— За результаты, товарищ старший сержант, — с казенной важностью ответил Орлов, осторожно складывая бумажку в свою полевую сумку-планшет. — Высшее командование оценило стойкость обороны и эффективность действий специальной группы капитана Ловца по дезорганизации системы управления противника. Решено закрепить успех.

Он не сказал главного — как лихорадочно он, едва оправившись от контузии, добирался сегодня до штаба батальона в деревне Иваники и там, под немецким артобстрелом, угрожая всеми карами от НКВД, выбивал срочную связь с Угрюмовым, подгоняя связистов, чтобы срочно налаживали связь. Как майор ГБ, выслушав сбивчивый доклад об успешном рейде Ловца, сначала разразился тирадой о «недопустимом, запредельном рисковом авантюризме, грозящем сорвать всю операцию», а потом, после долгой паузы, коротко бросил: «Жди указаний. Молчи в тряпочку». И вот — указания! Не просто «молодец», а армейские резервы, танки, прямая связь со штабом армии! Это была не просто телефонограмма от командарма. Это была беспрецедентная для такого крошечного участка фронта поддержка. И Орлов понимал, что это означало только одно — ставки в игре, которую вел Угрюмов, резко возросли.

Глава 5

Очередной угрюмый морозный рассвет едва высветлил низкое облачное небо над высотой 87,4, а Ловец уже находился на наблюдательном пункте. Он видел, как вдали по промерзшей и плохо расчищенной дороге от леса к развалинам деревни Иваники двигалась колонна техники — три угловатых силуэта танков «Т-34», за ними — грузовики «Газ-ААА» с пехотой и гусеничные тягачи с орудиями. Резервы, обещанные Говоровым, прибывали. Но какой-либо победной эйфории попаданец не ощущал. На сердце у Ловца лежала лишь тяжелая ответственность. Он прекрасно понимал, что все эти люди и машины поставлены на карту из-за него. И проиграть эту партию теперь было нельзя.

Его размышления прервал гул мотора. На позиции, подпрыгивая на ухабах, мчался знакомый броневик Угрюмова. Когда машина затормозила недалеко от восстановленного уже блиндажа Орлова, из кабины выскочил сам майор госбезопасности. Его лицо было не просто суровым — оно пылало холодной яростью. Не обращая внимания на отдающих честь бойцов, Угрюмов направился прямиком к Ловцу.

— Капитан! Со мной! — его резкий командный голос прозвучал, как удар хлыста.

По ходу сообщения они вдвоем прошли в полуразрушенный, но кое-как восстановленный блиндаж на обратном скате холма, который теперь служил Ловцу и его группе укрытием, жильем и штабом. После бомбежки и прицельного артобстрела накануне, попаданец посчитал необходимым сменить прежнее собственное расположение. Весь вечер и часть ночи ушли у него на передислокацию на новое место.

Ветров и Денисов отправились к полевой кухне за завтраком. А Смирнов стоял на посту: охранял блиндаж снаружи. Внутри никого не было, лишь в углу громко работал трофейный генератор с выхлопной трубой, выведенной наружу, заряжая чудом уцелевшие «приблуды» Ловца. Сверкая глазами, Угрюмов бросил на стол свою папаху и обернулся, выговаривая начальственным тоном:

— Ты совсем рехнулся, «музыкант»? Один полез на укрепленный немецкий НП! С ножом! Я тебя не для того тут поддерживаю всеми силами, чтобы ты играл в безмозглого убийцу! Ты — ценный актив! Единственный в своем роде! Твое место — здесь, на позициях, а не в рукопашной мясорубке! В прошлый раз ты собирался отстреливать немцев, а не резать их ножом! Что еще за самодеятельность такая?

Ловец молча выслушал взрыв недовольства. Он понимал, что Угрюмов прав. Риск в тот момент был запредельным. Одна случайность — и все. Но, поскольку иного выхода в той ситуации не оставалось, он все-таки возразил:

— Немецкий артогонь убивал и калечил по несколько человек за одно попадание, товарищ майор. Выбора у меня не имелось. Я должен был помочь… Но, боевая задача выполнена, потери предотвращены. Я цел. Что еще надо?

— Выполнена задача, говоришь! — Угрюмов хлопнул ладонью по столешнице. — А если бы тебя вчера вот так прихлопнули немцы? Если бы убили или в плен взяли? Кто бы тогда оправдал Говорова перед Жуковым за то, что вбухивает сюда резервы?

— А причем тут Говоров? — не понял Ловец.

— При том, — пробурчал майор. И вдруг, немного смягчившись, он уселся на нары и сообщил:

— Я попросил помощи у него. Больше не у кого. Думаешь, все эти войска с моего личного склада сюда приехали? Нет! Все это выделил под мою ответственность мой старый друг Леня Говоров, который, к счастью, командует вот этой самой 5-й армией. А именно она держит здесь оборону по фронту. И теперь нам с тобой нельзя подвести Говорова. Нельзя подводить друга! И тебе надо себя поберечь, а не лезть на рожон!

Он тяжело перевел дух, достал из своей коричневой кожаной сумки-планшета чистый бланк и бросил его перед Ловцом.

— Все. Развлечения закончились. Начинается серьезная работа. Садись и пиши. Но не рапорт о проделанной тобой боевой работе — мне это уже доложил Орлов. Я требую от тебя доклад о будущем. О том, что будет здесь, на Ржевско-Вяземском выступе, с конца февраля по начало марта. Все, что ты помнишь. Все катастрофы, все провалы. И твои предложения — что мы должны сделать в первую очередь. Конкретно, по пунктам. Взгляни на ситуацию не как окопник, а как стратег из этого твоего будущего. Ты же видишь картину целиком, так ведь?

Ловец почувствовал ледяной ком в животе. Это был момент истины. До сих пор он действовал точечно, исправляя мелкие тактические ошибки, спасая жизни на своем пятачке вокруг безымянной высоты. Теперь от него ждали серьезного, даже стратегического, анализа ситуации. И он понимал, что от его слов могла зависеть судьба целых армий.

Он сел на ящик, взял карандаш. В памяти всплывали обрывки знаний: страшные цифры потерь, карты окружений, названия населенных пунктов, превратившихся в могилы для десятков тысяч людей. Для него не было необходимости подсматривать в смартфон, который все еще благополучно лежал у него во внутреннем кармане. Попаданец уже и сам многое передумал и переворошил в памяти за эти дни. Потому «светить» смартфоном перед майором ГБ Ловец все еще не собирался. Тем более, что требовал Угрюмов пока немного. Лишь прояснить текущую обстановку и самые ближайшие перспективы.

— Писать буду тезисами, — глухо сказал снайпер. — Подробности потом, если нужно.

И он написал очень коротко:

«Докладная записка. О перспективах развития оперативной обстановки на Ржевско-Вяземском направлении в период конец февраля — начало марта 1942 года.

1. 29-я армия (Калининский фронт). В настоящее время основные силы армии уже глубоко охвачены с флангов и тыла немецкой 9-й армией под командованием Вальтера Моделя в районе Мончалово, юго-западнее Ржева. Снабжение по дорогам прервано. Попытки деблокирования извне успеха не имеют. К началу марта армия будет рассечена на изолированные группировки и уничтожена. Потери — до 80% личного состава и техники. Командующий армией генерал-майор Швецов рискует попасть в плен.

2. 33-я армия (Западный фронт). Положение критическое. Армия прорвалась далеко на запад, к югу от Вязьмы и дальше, с задачей блокировать Вязьму и соединиться с 29-й армией, но была отсечена от снабжения контрударами немцев. В настоящее время занимает оборону в районе деревень Дягилево, Крапивна, Людково. Снабжение по воздуху недостаточное. Немцы стягивают силы для ликвидации котла. Без немедленного деблокирования или организованного прорыва к своим армия обречена на уничтожение к середине марта. Командующий — генерал-лейтенант Ефремов — погибнет, продолжая руководить остатками окруженных войск до апреля.

3. 4-й воздушно-десантный корпус. В ночь с 17 на 18 февраля и в последующие ночи в тыл немцев, в район южнее Вязьмы, выброшены десантные подразделения. Задача — оказать помощь 33-й армии, дезорганизовать тылы противника. Десант разбросан на большой площади, разбит на мелкие, плохо скоординированные группы, несет тяжелые потери, не имея тяжелого вооружения. Эффективность высадки десанта низкая. К началу марта боеспособность корпуса будет утрачена.

Вывод: Текущая стратегия на выступе ведет к катастрофическим потерям без оперативного успеха. Немцы, обороняясь на подготовленных позициях, методично перемалывают наши войска. Ситуацию можно выправить только резким концентрированным ударом в неожиданном для противника направлении».

Ловец оторвался от бумаги, посмотрел на Угрюмова. Когда тот взял листок и прочитал, лицо его стало каменным, а в глазах бушевала буря. Эти сухие строчки были приговором планам Ставки. Вся Ржевско-Вяземская стратегическая наступательная операция проваливалась!

— Вот черт! Неужели же все настолько плохо! — воскликнул майор. — Твои предложения?

Ловец снова взял бумагу и быстро дописал:

«Предлагаемые неотложные меры:

1. По 33-й армии. Немедленно прекратить бесплодные попытки наступления навстречу ей силами 43-й и 49-й армий с востока через плотную немецкую оборону у реки Угра. Эти атаки лишь увеличивают потери личного состава и боевой техники. Попытки прорыва там ничего не дадут, кроме значительных потерь. Лучше использовать 43-ю и 49-ю армию для позиционной обороны на этом рубеже с целью сковать силы противника.

2. Отдать приказ генералу Ефремову на организованный прорыв из окружения, но не по кратчайшему пути на восток, где немцы уже ждут, а к северо-востоку, в направлении Васильковского узла обороны немцев.

3. Ключевая задача: синхронизировать удар армии Ефремова изнутри котла с мощным ударом наших войск снаружи по Васильковскому узлу в назначенное время. Немцы не ожидают удара по своему ключевому укрепрайону с изнанки, со стороны, считающейся у них тыловой. Подготовить успех можно рядом диверсий в немецком тылу.

4. Для проведения диверсий. Срочно установить радиосвязь с уцелевшими группами десантников. Поставить им четкую задачу: не распыляться, а концентрироваться на одном направлении — создании «коридора» и поддержке прорыва 33-й армии в район Васильковского рубежа и долины реки Малая Воря.

5. Для координации всего плана и нанесения точечных диверсионных ударов по узлам управления и связи немцев в тылу их Васильковского узла обороны предлагаю направить специальную группу под моим командованием. Задача группы: скрытно проникнуть в тыл противника, выйти на связь с нашим десантом и передовыми частями 33-й армии, обеспечить целеуказание для нашей авиации и артиллерии в критический момент прорыва».

Он закончил писать и отдал листок Угрюмову. Тот медленно прочитал, его пальцы сжали бумагу так, что она смялась по краям.

— Ты предлагаешь… сорвать всю стратегическую операцию нашей Ставки? — прошептал он. — Приказать армии Ефремова отступать, когда Ставка требует наступления? Это пахнет трибуналом и расстрелом!

— Я предлагаю спасти то, что еще можно спасти, — жестко парировал Ловец. — Скоро будет нечего там спасать. Останутся только трупы. Ефремов будет драться до конца, он не сдастся, а застрелится 19 апреля. Его армию немцы похоронят почти всю. А мы можем дать ей шанс. Не отступать, не бессмысленно обороняться в котле, а прорываться всеми силами в неожиданном для немцев направлении. Удар с двух сторон по району реки Малая Воря — это единственный вариант, который может не просто спасти людей, но и проломить оборону немцев на самом крепком ее участке. Это будет удар в самое сердце вражеской системы обороны. Нужно лишь, чтобы 5-я армия Говорова приняла в нужный момент самое активное участие. Кстати, генерал Ефремов фигурировал в моем списке из будущего, как один из тех, кого необходимо спасти от гибели.

Угрюмов хмыкнул и спросил:

— Хм, еще один ключевой элемент будущей системы, которая придет на место нынешней? А кто еще на этом участке?

Ловец ответил:

— И еще там в списке был полковник Полосухин Виктор Иванович, командир 32-й стрелковой дивизии, который погибнет завтра, 18 февраля, немного южнее от нас, ближе к селу Семеновскому в долине реки Малая Воря. Во время рекогносцировки его убьет немецкий пулеметчик.

Угрюмов взглянул, насупившись, проговорил озабоченно:

— Хорошо. Предположим, я поверю тебе. Тот самый резерв, сибиряки в деревне Иваники — они как раз взяты из 32-й стрелковой. Полосухин их Говорову выделил… Возможно, если я спасу этого Полосухина и надавлю на Говорова, они смогут как-то замять переброску дополнительных сил для поддержки последующего прорыва Ефремова в сторону реки Малая Воря, выдав эту передислокацию за локальную операцию по отвлечению сил немцев от 29-й армии. Это тонкая грань, но допустим. Но, как мы поможем десантникам и заставим их сгруппироваться для того, чтобы пробить коридор для отступления 33-й армии? У них же в приказах совсем другое. Да и как ты их найдешь в немецком тылу?

— Я знаю примерные районы выброски, — уверенно сказал Ловец. — По моим данным, основные силы 8-й и 9-й бригад приземлились в квадрате между населенными пунктами Людково, Дягилево и Знаменка. Там лесисто-болотистая местность, немцы их блокируют, но не могут быстро выкурить. У десантников должны быть рации, но батареи садятся, генераторов нету, да и работать открытым текстом опасно. Я должен лично прийти к ним, как делегат от командования.

Угрюмов опять задумался, глядя на мерзлую земляную стену блиндажа. В его голове, видимо, шла лихорадочная работа: взвешивание рисков, оценка возможностей, поиск рычагов влияния. Наконец он высказался.

— Ну, полковника Полосухина спасти, как раз, совсем нетрудно. Я сейчас на обратном пути заеду к нему и отзову с передовой к себе для проверки на пару дней. Заодно поговорю с ним о содействии нашим планам. А вот десантников и генерала Ефремова с его армией спасать гораздо труднее. Даже не знаю, сможет ли Говоров продавить такой приказ? — размышлял майор ГБ вслух. — Это выше его уровня. Тогда придется выходить на Жукова. А Жуков очень упрям и никогда не отменяет свои приказы. Он давит массой. Это его метод. И… за его спиной стоит сам Сталин. Там уже не забалуешь…

— Тогда нужно сделать так, чтобы этот прорыв из окружения выглядел не как отмена существующих приказов, а как блестящая тактическая импровизация в условиях, когда приказы не доходят, — сказал Ловец. — В условиях потерянной связи с командованием единственный способ выполнить главную задачу — это уничтожить группировку противника, разве не так? Если мы создадим угрозу падения Васильковского узла, немцы будут вынуждены снимать силы с других участков, в том числе и из-под Мончалово. Это может ослабить кольцо, организованное Вальтером Моделем вокруг нашей 29-й армии, и дать шанс на выход из окружения с меньшими потерями. Одна спасательная операция может развязать весь этот узел. Например, если моя группа начнет активно действовать в немецком тылу, объединившись с десантниками из 4-го корпуса, немцам мало не покажется. Я собираюсь организовать этих десантников таким образом, чтобы они вырезали немцам связь и снабжение. Дайте мне только полномочия, и я берусь это все провернуть.

Угрюмов резко поднял голову.

— Твоя группа… Ты уверен, что пробьешься туда? Это десятки километров по вражескому тылу. Сквозь охранение, посты, патрули.

— После того, как эту высотку немцы прицельно бомбили и били из гаубиц, оставаться здесь мне не менее опасно. Они могут повторить. У меня есть команда, мой маленький «оркестр», — Ловец кивнул в сторону, где снаружи уже были слышны голоса Николая, Смирнова и Ветрова. — Они за эти дни научились у меня кое-чему. Во всяком случае, им можно доверить спину. И они все умеют ходить на лыжах. Потому прошу обеспечить нам лыжное снаряжение и предоставить подробные данные о местах высадки парашютистов. Мои сведения, к сожалению, лишь отрывочные.

Угрюмов долго смотрел на Ловца, его пальцы нервно постукивали по столу. Идея казалась на первый взгляд безумной, но в ее безумии сквозила железная логика, отточенная знанием будущего.

— Да, десантников бросили на произвол судьбы, — наконец признал майор, и в его голосе зазвучала не начальственная строгость, а горькая констатация фактов. — Плана тылового обеспечения не было. Считалось, что через два-три дня они соединятся с фронтом. Но фронт остановился. Связь с большинством групп потеряна. Они гибнут там, в промерзлых лесах, без снабжения, без четких задач. И ты прав — немцы уже знают о тебе. После уничтожения НП они не успокоятся. Пришлют новые группы своих снайперов-охотников. Станут бомбить и обстреливать вновь и вновь. С этой высоты тебя надо уводить. И твой план… он дает тебе не просто возможность вовремя переместиться, не сделавшись мишенью, а новую цель. Я могу понять, что ты хочешь спасти тех, кого можно. Вот только, я не могу позволить тебе взять с собой твое оснащение из будущего. Представь, что будет, если ты попадешь в плен или погибнешь, и противник завладеет всеми твоими хитрыми приборами? Поэтому, ты уж прости, но перед выходом на такое рискованное задание мне придется изъять их у тебя.

Глава 6

Неожиданно разговор Угрюмова и Ловца прервали крики наблюдателей:

— Воздух! «Юнкерсы»!

Гул немецких бомбардировщиков нарастал с запада, превращаясь в оглушительный рев. С рассветом снег прекратился, а облачность рассеялась. И этим обстоятельством сразу воспользовались немецкие авиаторы. К высоте неумолимо приближались вражеские самолеты.

— В укрытие! За скат высоты! — рявкнул Угрюмов, одним движением сгребая со стола свою сумку-планшет и докладную записку Ловца.

Выражение лица майора госбезопасности, секунду назад задумчивое, погруженное в размышления, в один миг стало жестким и начальственным. Он и Ловец выскочили из блиндажа, который, наверняка, был у немцев приоритетной целью, и побежали, пригнувшись, по траншее.

Угловатые «Лаптежники» с черными крестами на крыльях шли на этот раз плотным строем, целой эскадрильей из девяти машин. Они готовились не спеша, как на учениях, обрушить свой смертоносный груз на израненный холм. И, разумеется, они желали отомстить за того немецкого пилота, погибшего над этим проклятым местом совсем недавно, когда его сбил русский снайпер.

Вскоре немецкие самолеты уже начали бить очередями из пулеметов. Еще немного, и они начнут пикировать, сбрасывая бомбы. Впрочем, на этот раз воздушной атаке пытались противостоять зенитчики из подкрепления. Несколько зенитных орудий уже расположились вокруг холма. К тому же ночью, по приказу Угрюмова, доставили и развернули на грузовиках счетверенные «Максимы ЗПУ-М4» образца 1931 года. И все это теперь строчило пулями и лупило снарядами по «Юнкерсам», не давая им прицельно метать бомбы.

Но, немецкие пилоты на пикировщиках не привыкли пугаться советских зенитчиков. Хотя потери фронтовой авиации в последнее время только нарастали, господство в воздухе еще прочно оставалось за люфтваффе. Потеряв один из самолетов, оставшиеся начали входить в пикирование, выстроившись кольцом и образовав в воздухе над холмом зловещую карусель.

Завыли сирены, и с пикировщиков полетели бомбы. Одна, казалось, летела прямо на них. Угрюмов проявил мгновенную реакцию, заскочив в ближайшую «лисью нору». Смирнов кинулся в противоположную. Ветров растянулся на дне окопа. И только дед замешкался. Ловцу пришлось сбивать Николая с ног и прикрывать собой, когда недалеко раздался взрыв и полетели осколки.

Но, основная часть бомб все-таки падала на этот раз не точно. Зенитчики все же смогли заставить немецких пилотов поскорее выполнить бомбометание и убраться. Добились и попаданий: два вражеских самолета уходили, оставляя за собой в морозном небе дымные шлейфы, а еще один, сбитый в самом начале атаки, упал посередине «Долины смерти». Опасность миновала так же быстро, как и возникла. Немецкие самолеты улетали, и зенитный огонь прекратился. Начинался еще один обычный день войны.

Ловец поднялся со спины деда. Николай Денисов тоже встал и отряхнулся. Подобрав ушанку, он нахлобучил ее набекрень. Молодой боец выглядел смущенным, краска залила его щеки.

— В следующий раз по команде «Воздух» сразу ложись, не мешкая, — строго сказал ему снайпер. — Только что ты мог погибнуть.

— Слушаюсь, товарищ командир, — пробормотал парень, все еще заливаясь румянцем до самых ушей.

Угрюмов внимательно наблюдал за этой сценой. И вдруг его прорвало:

— Все, капитан! Дискуссии окончены! Ты и твоя группа — немедленно со мной! — закричал майор ГБ на фоне воя моторов уходящих «Юнкерсов». — Все ваши вещи, — до последнего патрона и до последней… диковинки, — взять с собой.

Вся группа стояла, опешив, а майор, кинувшись к Орлову, который прятался от бомбежки в траншее возле своего блиндажа, крикнул:

— Орлов! Приказываю эвакуировать группу Ловца! Срочно! А ты, Костя, пока останешься здесь. Будешь курировать развертывание резерва.

Младший лейтенант госбезопасности, бледный, с повязкой на голове, но собранный, подбежал к ним, выпалив:

— Так точно, товарищ майор!

— Немедленно погрузить группу капитана Ловца в мой броневик и в грузовик. Все их личные вещи, оружие, снаряжение, трофейный генератор! Ничего не оставлять! — приказал Угрюмов.

Потом он подошел к Ловцу вплотную, отвел в сторонку и шепнул:

— Эвакуируемся в Можайск, на мой КП. Там подготовим твою группу к прорыву на помощь десантникам, как следует. Давай, по машинам. И свои приборы не забывай.

Ловец хотел возразить, но в небе с воющим звуком снова приближались немецкие самолеты. На этот раз «Мессершмитты». Авиация противника что-то разлеталась. Не к добру, конечно. Немцы, судя по всему, старались избавиться от слишком опасного снайпера-диверсанта, как говорится, не мытьем, так катаньем. Попаданец понимал, что оставаться в такой ситуации на одном месте — верная смерть, раз уж немцы решили стереть эту безымянную высоту с лица земли во что бы то ни стало. И потому решение, принятое железной волей майора, похоже, было вполне своевременным. Спорить Ловец не стал, лишь повторив приказ Смирнову, Ветрову и Денисову начать эвакуацию.

***

Эвакуироваться под бомбежкой и налетом «Мессеров», — тоже сродни безумию. Но от них благополучно отбились из счетверенных «Максимов», установленных в кузовах передней и замыкающей машин маленькой колонны, направляющейся в тыл еще и с эвакуируемыми ранеными. Пулеметные установки ПВО не давали подлететь вражеским авиаторам достаточно близко для точного бомбометания. А очереди, выпущенные с немецких самолетов на приличном расстоянии, точностью не отличались. К тому же, вскоре с востока прилетели истребители «И-16», вызванные Угрюмовым по рации, связав самолеты противника воздушным боем.

И все равно дорога в Можайск, мимо сожженных деревень под завывания ветра в щелях броневика и грохот накладных гусениц задних колес по мерзлой колее, навевала на Ловца тоску. Плохое предчувствие не покидало его. Провалившись сквозь время в эту страшную военную реальность начала 1942 года, он еще ни разу не бывал в тылу. И у попаданца создавалось ощущение какой-то нереальности, сюрреалистичности происходящего.

Ему было гораздо легче морально находиться под вражеским обстрелом и постоянно действовать на передовой, ежеминутно борясь с врагом на грани выживания, чем бездействовать в этом ледяном выжженном аду, в который немецкая оккупация и прошедшие недавно бои по освобождению населенных пунктов, превратили пейзаж под Москвой на этом направлении. А в кузове грузовика «Газ ААА» позади командирского броневика тряслись среди раненых, прижавшись друг к другу, Денисов, Смирнов, Ветров и таежный охотник Чодо с перевязанной ногой, которого Ловец уговорил Угрюмова тоже эвакуировать, как перспективного снайпера для своей группы.

Майор не проронил ни слова за весь путь, лишь курил одну папиросу за другой и внимательно, будто пытаясь что-то разгадать, смотрел на профиль Ловца. В полуразрушенном после боев Можайске их разместили в подвале уцелевшего двухэтажного здания с печным отоплением, где располагался командный пункт Угрюмова. В подвальных комнатах кирпичного цоколя пахло сыростью, махоркой и луком, но было достаточно тепло и безопасно. Хотя немецкие бомбы могли, конечно, ударить и сюда. Впрочем, как уже успел заметить Ловец, начальник контрразведки фронта уделял внимание обеспечению противовоздушной обороны с особой тщательностью. Он явно дураком не был, раз запасся даже счетверенными пулеметными установками на грузовиках.

— Располагайтесь. Отдыхайте, только протапливайте осторожно, чтобы пожара мне тут не наделать и самим не угореть, — сухо бросил майор группе бойцов, указав на печку-буржуйку с кривой трубой, высунутой в маленькое подвальное окошко. — Капитан, пройдем со мной.

Он повел Ловца по скрипучей деревянной лестнице в свой просторный кабинет. И взгляд попаданца тут же остановился на письменном столе. Там поверх других документов уже лежала картонная папка с надписью: «Денисов Н. П.» Угрюмов уселся, не приглашая садиться Ловца, потом, проследив его взгляд, взял именно эту папку и открыл ее. Там были фотографии, выписки из личного дела, анкета.

— Рядовой Николай Петрович Денисов, — монотонно начал зачитывать Угрюмов, — 1923 года рождения. Уроженец деревни Зайцево, Московской области. Призван Кубинским РВК... Женат. Жена — Денисова (в девичестве Егорова) Светлана Ивановна, 1923 г.р., уроженка Москвы, комсомолка, медсестра в эвакогоспитале № 3276… Сын у них родился три месяца назад, Сергеем назвали, — он отложил бумагу и поднял глаза на Ловца.

Вытащив из папки фотографию, на которой был запечатлен Николай в гражданском пиджачке рядом с миловидной темноволосой девушкой явно в положении и с комсомольским значком на простеньком однотонном платье, Угрюмов переводил взгляд с фото на Ловца и обратно.

Потом майор медленно проговорил, ткнув в фотографию пальцем:

— Интересное совпадение, Николай Сергеевич, не находите? Черты… угадываются. Особенно в глазах. Да и нос похож… Подбородок, опять же… И имена у вас с ним одинаковые… А вот фамилия — с ней… А еще и отчество, я подозреваю, тоже неспроста совпадает с именем их сына...

«Черт, вот же угораздило назваться девичьей фамилией бабушки! Разгадал все этот волкодав со шрамом!» — ужаснулся попаданец прозорливости Угрюмова. А тот продолжал:

— И вы к нему проявляете нездоровый, я бы сказал, отеческий интерес. Объясните.

Ловец почувствовал, как майор ГБ загнал его в угол. Он готовился ко многому, но не к такому прямому допросу именно на эту тему буквально с порога. Но… смолчать он уже не мог.

— Он мой родственник, — с трудом выдавил попаданец. — Дальний.

— «Дальний родственник» с такими совпадениями и с поразительным портретным сходством? — Угрюмов усмехнулся без веселья. — Не трави байки, «музыкант». Я не слепой, да и в людях разбираюсь. Служба такая. Я видел, как ты на него смотришь и оберегаешь. Заботишься о нем не казенно, как командир о бойце, а как-то очень лично. Я думаю, что он тебе не такой уж и дальний…

Угрюмов откинулся на спинку кресла, сложив руки на животе, и выжидательно посмотрел на Ловца. А Ловец нервно моргнул. Игра была проиграна. Самый главный секрет, который он пытался охранять пуще собственной жизни, был раскрыт самым влиятельным человеком в его окружении в этом времени. И майору ГБ для этого даже не понадобилась информация из смартфона...

— Да, — наконец тихо сказал попаданец. — Это мой родной дед. Он погиб на этой войне в той самой «Долине смерти». Его сын Сергей никогда не увидел отца. А у Сергея родился я, став для него поздним ребенком и родным внуком Николая Денисова...

Комната погрузилась в гробовую тишину. Угрюмов не двигался, лишь его желтоватые от табака пальцы тихонько постукивали по столешнице. В его взгляде бушевала буря: торжество охотника, нашедшего слабину у опасного зверя, холодный расчет и что-то еще, чего Ловец не мог определить.

— Вот оно как, — наконец произнес майор. — Вот где собака зарыта! Значит, все встает на свои места. И твоя ярость, и твоя… жертвенность. Ты не просто так попал сюда по заданию. Ты пришел именно за ним, решив спасти своего деда…

— Чтобы спасти не только его, но и тысячи других, — хрипло поправил Ловец.

Угрюмов медленно кивнул.

— Логично. Страшно, но логично. И это меняет все, — Он положил папку обратно на стол. — Твой дед, капитан, только что стал твоей гарантией. И моей страховкой.

Ловец почувствовал ледяную волну, прокатившуюся по спине, он спросил прямо:

— Что это значит?

— Это значит, что он остается здесь, при мне. В Можайске. На безопасной тыловой должности связного или курьера в моем штабе. Будет находиться в тепле, накормлен и под охраной зениток, — Угрюмов говорил спокойно, деловито. — А ты пойдешь выполнять свою миссию. Ту самую, которую сам задумал: спасать десантников, громить немецкие тылы, готовить прорыв для генерала Ефремова. Ты будешь делать все то, о чем мы договорились, и даже больше. Потому что теперь у тебя есть не только долг перед Родиной, но и личный, кровный интерес. С этого момента от успешности твоих действий против немцев зависит, какая судьба ждет твоего дедушку. Понял?

Это был чистый, неприкрытый шантаж. Ловец стиснул зубы. Он ненавидел Угрюмова в эту минуту лютой, животной ненавистью. Но, он всегда умел поставить себя на место другого человека. Потому сдержал гнев. Майор был по-своему прав в своей циничности. Вскрывшиеся обстоятельства родства давали Угрюмову идеальный рычаг давления и гарантии послушания Ловца.

— Значит, вы… берете его в заложники, — выдавил снайпер.

— Зачем же так? Я просто беру на себя обеспечение его безопасности, а еще мотивирую тебя на максимальный результат, — поправил Угрюмов без тени смущения. — Денисов будет жив и здоров. Более того, если ты преуспеешь, я позабочусь, чтобы его перевели в еще более безопасное место, повысили, наградили, может даже отправили на учебу в Москву, поближе к жене. Но если ты… вдруг решишь сбежать, или провалишь задание из-за собственной глупости, или попадешь в плен… — Майор оставил фразу неоконченной, но смысл висел в воздухе, густой и тяжелый.

Ловец глубоко вдохнул, пытаясь заглушить ярость холодным расчетом. Он понимал, что эмоции сейчас лучше обуздать. Нужно было думать, как действовать дальше с учетом новых обстоятельств. Угрюмов применил против него одновременно и кнут, и пряник. Дед теперь в безопасности — это, конечно, плюс. Но, вместе с тем, он — заложник Угрюмова. И это дикий минус, ограничивающий любую свободу маневра!

— Он не согласится остаться в тылу, — сказал Ловец, пытаясь найти слабину в схеме майора. — Он же «ворошиловский стрелок», потому будет рваться на фронт, чтобы стрелять в немцев.

— Со мной он не станет спорить, — холодно констатировал Угрюмов, гордо выпятив подбородок. — Не забывай, какую должность я занимаю. Я могу приказать любому, кто стоит ниже в системе. И я объясню Денисову, что это новое назначение — часть особого задания, от которого зависит жизнь его командира. Твоя жизнь. Думаю, для него это будет весомым аргументом. Он только обрадуется новой карьере в контрразведке. Вот увидишь.

С этими аргументами было трудно спорить. Николай Денисов, с его преданностью строительству коммунизма и верой в систему, действительно, мог охотно подчиниться такому приказу.

— Хорошо, — сквозь зубы произнес Ловец. — Пусть остается. Только имейте в виду, что он не знает о нашем родстве. Я не говорил, что являюсь его внуком. Лишь старался быть для него хорошим командиром…

Угрюмов проговорил:

— Что ж, это сейчас и не нужно. Просто объясни ему, как командир, что его новая боевая задача — стать моими глазами и ушами здесь, пока ты в тылу врага. Что это важно, потому что мне необходим надежный человек. И он подходит для службы в контрразведке больше других. Пойди переговори с ним прямо сейчас и приведи ко мне. Я хочу с ним побеседовать наедине.

Ловец вышел из кабинета, чувствуя, как тяжесть только что обретенного понимания давит на плечи новым страшным грузом. Он шел по коридору в подвал, где ждала его группа, и думал о том, какую чудовищную, но блестящую игру затеял Угрюмов. Майор получил в свои руки абсолютную власть над ним. И потому Ловец должен был сделать все, чтобы эта власть никогда не была употреблена в самом страшном смысле. Он должен был выжить, победить и вернуться. Даже не ради выправления истории. Ради благополучия деда и всей его семьи. А значит, ради собственного благополучия в этой реальности, где теперь и он сам вынужден был действовать и добиваться результатов, всегда помня о том, что дед отныне находится в заложниках у системы…