Выжить в битве за Ржев. Том 10

Пролог

Танки пришли на рассвете. Впереди — пять тяжелых «КВ», остальные — средние «Т-34». За ними — многочисленные грузовики с пехотой. Следом ехали артиллеристы. Колонна растянулась по лесу на километры. Но низкая облачность и туман создавали отличную маскировку от немецкой авиации.

Ловец стоял у въезда на первую гать. Рядом — командир танковой бригады, присланной из резерва Ставки, полковник Юрий Митрохин, крепкий высокий мужчина средних лет с поседевшими висками и усталыми карими глазами.

— Это и есть ваша дорога через болото, майор? — спросил полковник, глядя на гать.

— Да. Построили три гати, — ответил Ловец. — Саперы говорят, что настил выдерживает танки.

Митрохин кивнул и сказал:

— Вот сейчас и проверим.

Полковник махнул рукой. Первый тяжелый «КВ», больше сорока тонн металла, медленно двинулся вперед. Его стальные гусеницы вгрызлись в бревна. Настил скрипел, прогибался, но держался. Танк прошел. За ним — второй. Третий. Четвертый. Пятый. За ними пошли «Т-34-76», которые весили меньше. Всего под 30 тонн.

Ловец смотрел, как танки идут по тройной гати параллельными курсами. Как они один за другим исчезают в лесу за болотом. Как начинается операция «Топь». То, ради чего саперы работали все эти дни. И то, ради чего бойцы его отряда рисковали своими жизнями, как и он сам.

Он повернулся к Полине. Она тихонько подошла, встала рядом и смотрела на танки. В ее глазах блестели слезы. Но она улыбалась.

— У тебя получилось, — сказала она тихо.

— У саперов получилось, — поправил Ловец.

Он посмотрел на запад. Там, за лесом, уже действовали его бойцы и группа майора Салова. Диверсионный отряд шел впереди, заранее вскрывая немецкие засады и вырезая противотанковые расчеты, расчищая путь танкам. А на фронте повсюду слышалась мощная канонада. Это стреляла по немцам артиллерия, заглушая залпами грохот танковых моторов.

Глава 1

Танки продвигались по гати осторожно, медленно. Деревянный настил скрипел под тяжестью, но держал. Полковник Митрохин внимательно следил за перемещением бронетехники. Он не улыбался, не хвалил саперов за самоотверженный ударный труд. Он просто смотрел на болото, на замшелые кочки, на темную коричневую воду, которая брызгала вверх между бревнами гати, когда те проседали под весом машин. Он думал о чем-то своем. Возможно, прикидывал, много ли танкистов вернется с этого нового задания?

— Сколько людей работало, чтобы так быстро построить гать? — спросил он у лейтенанта Еремеева, который тоже наблюдал проход танков.

— Больше тысячи. Три саперных батальона, рота охраны железной дороги, пограничники, партизаны. Все помогали, работали ночами. Многие по грудь в воде. Трое утонули, — лейтенант отвечал подробно, но без эмоций. — Дали приказ, что гати должны быть готовы в срок. И мы его выполнили.

Митрохин посмотрел на него с укором.

— Так значит, люди у вас утонули, — проговорил комбриг. — И вы считаете, лейтенант, что это оправдано?

Еремеев опустил глаза, не зная, что ответить полковнику. Но Ловец вступился за него. Он сказал:

— Я считаю, товарищ полковник, если мы не прорвемся здесь и сейчас, то погибнут не три человека, а еще многие тысячи. Их скосят немецкие пулеметы в лобовых атаках на линию «Кенигсберг». Думаю, вы это понимаете не хуже меня.

Митрохин молчал. Потом мрачно проговорил:

— Не знаю, майор, как там у вас в ОСНАЗе при штабе Жукова, а я не желаю класть за зря своих танкистов. Мне надо, чтобы гати выдержали танки. А там посмотрим.

— Товарищ полковник! — к нему подбежал капитан танкистов, бледный, взволнованный и запыхавшийся. — Вторая гать... Там просадка! Одна из свай не выдержала вес тридцатьчетверки. Ее повело. «КВ» может не пройти.

Митрохин резко повернулся, уточнив:

— Где именно?

Капитан доложил:

— На середине. Метров двести пятьдесят от берега.

— Вот черт! — выругался комбриг. — Поправьте сваю, лейтенант! Быстрее, что вы стоите столбом?

Еремеев замялся, потом пробормотал, оправдываясь:

— Там грунт слишком слабый. Мы забили дополнительные сваи. Но там глубокая трясина. Чтобы починить, как следует, нужно время.

— Сколько? — раздраженно спросил Митрохин.

Еремеев назвал примерный срок ремонта:

— Часа два. Никак не меньше.

Ловец посмотрел на часы. Потом на небо. Туман начинал рассеиваться. Если немцы заметят колонну — они вызовут авиацию. И тогда все пойдет прахом.

— У тебя не больше часа, — сказал он Еремееву. — Потом распогодиться может. И тогда будет авианалет.

Еремеев все понял. Он кивнул и побежал выполнять. Ловец повернулся к Митрохину и сказал ему:

— А вы, товарищ полковник, пока перенаправьте самые тяжелые машины на первую гать, а средние танки лучше пустить на третью. Пока вторую закроем.

Комбриг буркнул:

— Не наглей, майор. Не учи старших. Сам решу.

Ловец не стал спорить. Он сказал то, что думал и теперь просто смотрел, как саперы бегут ко второй гати, подгоняемые командами лейтенанта, как они тащат бревна, как работают дедовским способом, ставя вертикально заостренные бревна с помощью треног веревок и блоков.

***

Полина стояла у входа в медпункт. Она видела, как танки идут по гати. Как они исчезают в тумане. И в ее глазах блестели слезы: она знала, что Ловец тоже сейчас уйдет на Ржев с этой танковой бригадой. И они могут уже никогда больше не встретиться. Но, она делала вид, что не плачет, улыбаясь сквозь слезы.

Наконец-то Ловец отошел от комбрига, и она ждала, что Николай скажет ей на прощание. Но, он не говорил ничего. Просто встал рядом и смотрел на нее без слов.

— Танки идут, — сказала она тихо. — Ты нашел этот путь. Ты убедил Жукова. Ты выманил немцев на себя. И теперь ты пойдешь дальше... А мне приказано оставаться здесь…

— Поля, — перебил он. — Не надо начинать снова.

Она замолчала и промокнула слезы рукавом. Потом взяла попаданца за руку. Ее пальцы были холодными.

— Ты не спал нормально уже двое суток, — сказала она, заглядывая ему в лицо. — Тебе надо отдохнуть.

Но он возразил:

— Некогда. Не до сна сейчас.

Она снова запричитала:

— Пожалей себя, Коля...

Он перебил.

— Поля, пойми, от этого прорыва зависит слишком многое, — он наклонился к ней, заглянув прямо в глаза. — Я пойду впереди. С нашими диверсантами. С самыми лучшими бойцами. Мы должны расчистить путь. Убрать немецкие противотанковые расчеты. Вскрыть засады. Если мы этого не сделаем, то наши танки сгорят, а танкисты погибнут. Этого нельзя допустить. Вперед пошла группа майора Салова. Они отвлекли немецкие заслоны в другую сторону. Теперь наша очередь. Если мы не организуем этот прорыв здесь и сейчас, то никто другой не сможет это сделать, понимаешь? Никто, кроме нас. Даже Жуков не сумеет.

Полина смотрела на Ловца. И понимала: он не спрашивает начальство, он сам знает боевые задачи и способы их решения. И он всегда говорит, как есть. За эту прямоту можно нажить много неприятностей. Но он как-то их избегает, потому что удача на его стороне. А настоящее боевое везение ценят даже самые главные руководители. Вот только, что же будет, если удача Ловцу изменит? И этот вопрос тревожил Полину.

— Я знаю, — проговорила она наконец. — Ты всегда идешь туда, где опасно.

Он кивнул и сказал:

— Так надо, Поля, чтобы побеждать.

— Я знаю, — повторила она. — Просто... Будь осторожен.

Вместо ответа он обнял ее и поцеловал в губы. Потом пошел к своим бойцам.

Полина смотрела ему вслед. И молилась. Она, комсомолка, не верила в Бога. Но сейчас она шептала слова, вспоминая молитвы, которым ее учили когда-то в детстве. И она повторяла полузабытые уже фразы, которым научила бабушка, женщина неграмотная, но верующая. В эту минуту Полина забыла о своем атеизме, забыла обо всем, обратившись к Господу, — так ей хотелось, чтобы любимый вернулся.

***

Ловец собрал диверсантов у края болота. Их было двенадцать вместе с ним самим. Лучшие из последнего пополнения. Снайперы, которых отбирал к себе во взвод опытный старшина Шаманаев. А те, кто прошел с Ловцом через ледяной ад зимних лесов под Вязьмой, почти все уже полегли. А оставшиеся, — вроде Смирнова, Панасюка и Баягирова, — были изранены, но отказались от госпиталя.

Они оставались командовать тыловой базой отряда, чтобы организовать охрану гатей. Их будет лечить прямо на месте Полина и ее новые сослуживцы по санчасти, которые прибыли на болото Кривое вместе с саперными батальонами и танковой бригадой. Попаданец расставался со всеми ими с тяжелым сердцем. С ним шли молодые, но уже обстрелянные десантники. Но они не были ни Смирновым, ни Баягировым, ни Панасюком. Этим ребятам опыта пока не хватало. Но, на войне быстро учатся. На это Ловец и надеялся: на то, что переняли уже эти молодые парни кое-какой опыт у него самого и у других.

Ведь учили их на лесной базе возле станции Панино самые опытные бойцы. Вот только, маловато, конечно, учить их довелось. Но, как бы там ни было, а в бою на болоте против немецкой диверсионной группы эти десантники не только выжили, но и не получили ранений. И попаданец решил, что, возможно, они удачливые, потому и взял с собой. Да и больше, по правде, некого было…

— Боевая задача у нас такая, — сказал Ловец. — Пока танки медленно ползут по гатям и сосредоточиваются за болотом, мы идем впереди. Наша цель — расчистить путь для бронетехники. Уничтожить немецкие противотанковые пушки. Снимать засады. Убирать наблюдателей и корректировщиков. По возможности постарайтесь действовать тихо. Без моего приказа огонь не открывать. Подкрадываться незаметно. Брать противника в ножи. Все ясно?

Бойцы кивнули. А он уточнил:

— Тогда вперед. Если получится, — работаем без лишнего шума. Если нет — стреляем. Но не забываем: пока не шумим, внезапность на нашей стороне.

***

Они двинулись в редеющий туман. Ловец шел первым. Афганец, все еще слабый после ранения, остался с Полиной. Ловец не взял с собой необычного пса, пожалев его. Как не взял он и Полину, несмотря на все ее просьбы, уговоры и слезы. Они стали слишком дороги попаданцу, чтобы рисковать ими.

А пес, наверное, не понимал этого. Он порывался в поход. И теперь разочарованно смотрел Ловцу вслед. И в глазах у Афганца было что-то, похожее на упрек.

***

Группа майора Салова прошла первой, но по другому маршруту, начинающемуся от третьей гати. Задача у Салова была простая, но страшная: отвлечь внимание противника на себя. Но, судя по тому, что в лесу с той стороны не стреляли, Салов еще даже ни на кого не напоролся. Либо его люди действовали настолько бесшумно. Но у Ловца маршрут был иным. Его группе предстояло выдвигаться не окольными путями, а идти прямиком от болота в сторону рокады, предваряя маршрут ударной танковой группы.

Первая немецкая противотанковая засада обнаружилась в ста метрах от места, где кончалось болото, вклинившееся в линию фронта. За минным полем и проволочным заграждением пряталась небольшая противотанковая 37-мм пушка «Pak 35/36» с расчетом из четырех человек. Они сидели в окопе, замаскированном в ельнике, пили кофе из термоса возле своего НП на маленьком пригорке и смотрели в сторону болота. Они явно ждали гостей с той стороны. Зибер, наверное, доложил, что на болоте русские что-то затевают. Враг не был дураком. И он не дремал. Но и точных замыслов противника немцы не знали, иначе поставили бы в засаду что-нибудь посолиднее. А тут имела место засада «на всякий случай».

Попаданец первым заметил немцев. Своим острым зрением опытного снайпера он разглядел их пушку под маскировочной сетью и подал знак своим. По его команде десантники растворились в лесу, обходя болото по кромке. Ловец страховал, глядя на врагов сквозь оптический прицел своей «Светки». Через несколько минут с той стороны раздались два тихих стона. Потом — тишина.

Когда Ловец подошел к окопу. Там лежали четыре тела. Все с перерезанными глотками. Пушка оказалась целой. Снаряды лежали рядом.

— Хорошо сработали, молодцы! — похвалил он. — Идем дальше.

Вторая позиция находилась западнее и была сложнее. Пулеметное гнездо на фланге должно было прикрывать ту самую пушку в засаде. А на противоположном фланге находился еще один «МГ-34». При каждом пулемете имелся расчет из трех человек.

Они тоже были настороже. Словно чего-то ждали. Возможно, слышали танковые моторы, звук которых мог донести порыв ветра. Хотя фронт по-прежнему сильно грохотал справа и слева от болота, всего в каких-то полутора километрах, но это не значило, что немцы оглохли и не могли услышать гул танковых двигателей. Могли. Оттого и выглядели встревоженными.

Один из немцев смотрел в сторону болота. Другой — в сторону леса. К счастью для Ловца, им мешал туман. Он все еще окончательно не рассеялся, по-прежнему закрывая своей белесой пеленой обзор над болотом.

Ловец остановил группу. Он прикидывал, как незаметно подобраться к пулеметчикам.

— Сержант Самойлов, — наконец сказал он, подозвав младших командиров. — Ты и твои люди — по левому флангу. Сержант Буслаев — по правому. Я — прикрываю.

Они разошлись. Ловец пополз вперед. Он был уже близко от правого пулемета, слышал, как немцы переговариваются. Он видел их силуэты в тумане. Он ждал удобного момента. И момент наступил. Старший расчета пулеметчиков отправился справлять нужду, а двое других отвлеклись на какой-то веселый анекдот, потеряв бдительность.

Ловец подал сигнал Буслаеву, который находился в пределах видимости, и сам рванулся вперед. Десантники как раз подползли и поднялись для броска. Ножи вонзились в тела врагов. И наступила тишина. Один пулемет был нейтрализован без громких звуков. Вскоре точно так же поступили и со вторым.

Шестерых немцев молодые десантники грамотно взяли в ножи. А пулеметы остались целы. Ловец посмотрел на часы. Прошло двадцать минут. Танки еще не пошли. И это было хорошим знаком.

***

Третья позиция была коварной ловушкой. Немцы поставили «8.8 cm FlaK 37», — тяжелую зенитку, больше известную, как «Ахт-Ахт», превращенную в противотанковую пушку, — прямо на пути от болота в сторону рокады. И тщательно замаскировали ее. Афганец обязательно загодя предупредил бы Ловца. Но пса на этот раз с ним не было. И попаданец почти пропустил засаду.

Он остановился только тогда, когда более молодые заметили немцев первыми.

— Вижу пушку, — прошептал сержант Ренат Буслаев. — И еще... Там миномет. И пехота. И еще два пулемета. Много.

Ловец поднял руку. Группа замерла. Он посмотрел в бинокль и увидел окопы. А еще увидел пулеметы. Теперь он видел и орудие «Acht-acht», спрятанное под большой старой разлапистой елкой и тщательно задрапированное маскировочными сетями и еловыми лапами. Ствол пушки был нацелен на гать. Если танки пойдут прямо на эту засаду, то будут подбиты и сгорят, не достигнув цели.

— Обойти этих не получится, — сказал он. — Окопы справа и слева слишком широким фронтом. Придется атаковать.

Сержант Самойлов озабоченно посмотрел на него и прошептал:

— Разрешите обратиться, товарищ майор. У нас двенадцать человек. У немцев — не меньше тридцати. И пушка. И миномет.

— Знаю, — ответил Ловец. — Потому и говорю: будем атаковать. Но не в лоб. С умом. Буслаев, бери своих снайперов и убираете расчет пушки. Самойлов — со мной. Подползаем к окопам, где пулеметные точки, и закидываем немцев гранатами. Остальных добиваем.

— А если не получится? — спросил Самойлов.

— Получится, — сказал Ловец. — Должно получиться. Иначе наши танки здесь не пройдут.

Они двинулись. Снайперы заняли позиции. Ловец и Самойлов поползли вперед. Снайперы ударили по расчету пушки. Ловец и Самойлов кинули гранаты, затем еще пятеро бойцов сержанта Самойлова ворвались в немецкие окопы.

Бой был коротким. Но жестоким. Немцы не ожидали атаки. Но они были хорошо обучены. Это оказались не эсэсовцы, но они все-таки ожесточенно отбивались. Ловец изменил своей «Светке», променяв винтовку в ближнем бою на первый попавшийся под руку немецкий автомат, оставшийся целым рядом с фельдфебелем, погибшим от разрыва гранаты. Самойлов в это время косил фрицев вдоль окопа из своего «ППШ-41». «Окопные метлы» сработали исправно. Через пару минут все было кончено. Двадцать восемь немецких трупов. Пушка, миномет и пулеметы — захвачены.

Ловец потерял троих убитыми. Молодых бойцов из пополнения. Он не помнил их имен. Только фамилии: Курганов, Баргудинов и Мамаев. Но он навсегда запомнил их лица. Он имел свойство души запоминать лица тех, кто погиб на его глазах. Еще несколько бойцов получили ранения. Но легкие, потому могли продолжать движение.

— Уходим, — сказал Ловец, взглянув на часы. — Наши танки уже скоро должны появиться здесь.

***

Танки успешно преодолели болото. Первая гать выдержала. Вторую — укрепили саперы. И по ней пустили пехоту. Третью — использовали для грузовиков. Колонна двинулась вперед уже за болотом на твердой почве. Полковник Митрохин выглядывал из люка своего командирского «КВ» и смотрел в бинокль. Он слышал взрывы гранат впереди и выстрелы возле поворота лесной дороги, ведущей от болота дальше на запад, понимая, что диверсанты Ловца расчищают путь танкистам. Они убирают противотанковые засады. И они умирают, чтобы танкисты жили.

— Хороший командир этот майор Епифанов, — сказал комбриг своему начальнику штаба. — Жалко, если погибнет.

Тот кивнул. Он тоже смотрел на болото.

А Ловец шел впереди. Он не думал о смерти. Он думал о том, что должен сделать. О том, что от него зависит. О том, что если он не прорвется — все, кто погиб на этом болоте, погибли зря.

Он посмотрел на запад. Там, дальше за лесом, была рокадная дорога Гжатск — Ржев. Цель. Если танки ее достигнут и перережут, — немецкая оборона, тщательно выстроенная «жемчужным ожерельем» опорных пунктов вдоль линии «Кенигсберг», начнет рушиться.

— Вперед, — сказал он. — Не останавливаться.

И разведчики-диверсанты пошли дальше. В туман. В неизвестность. В новый поиск.

Глава 2

Ловец лежал в молодом ельнике и смотрел в бинокль. Впереди находилась деревня Алексино. Небольшая, дворов на тридцать, с кривой центральной улицей, с колодцем и разбитой церквушкой без купола. Но именно здесь проходила вторая линия немецкой обороны. И именно отсюда начиналась дорога, ведущая прямо к рокаде Гжатск — Ржев, к ее самому главному дорожному узлу.

Попаданец смотрел на деревню уже десять минут. И то, что он видел, ему совсем не нравилось. Немцы и на второй линии окопались основательно. Вдоль западной окраины — траншеи полного профиля. На восточной — дзот, сложенный из бревен и присыпанный землей. В центре, между домами, — еще одна замаскированная «Ахт-Ахт», ствол которой торчал из-под маскировочной сети. И минометная батарея. Три миномета, установленные за домами, на огородах.

Он опустил бинокль и посмотрел на часы. Выдвижение танков согласовано, но немного времени еще есть. Нужна была связь с артиллеристами. Они уже должны были развернуть гаубичный дивизион. Радист Гринько сидел рядом в кустах со своей рацией. Все было готово. Но Ловец медлил, глядя на серое небо с которого начал накрапывать дождик.

— Товарищ майор, — прошептал сержант Буслаев, лежавший справа. — Чего ждем?

— Жду, пока дождь пойдет сильнее. Он скроет звуки, и мы попробуем подобраться поближе, — ответил Ловец.

Он снова поднял бинокль. В деревне царило какое-то оживление. Немцы забегали. Возможно, они уже знали о прорыве. Возможно, Зибер или кто-то еще успел доложить.

И тут Ловец увидел то, от чего у него сжалось сердце. Из крайнего дома вывели людей. Гражданских. Высокий бородатый старик со связанными за спиной руками и с какой-то фанеркой на груди, молодая женщина с ребенком, еще двое пожилых женщин. Их поставили в ряд возле канавы. Немецкий офицер что-то крикнул. Солдаты подняли оружие, направив стволы на деревенских жителей.

Ловец схватился за снайперскую винтовку. Но внутри что-то оборвалось. Он знал, что демаскирует всю группу, если выстрелит в офицера. Нельзя. Да и не подобрались еще десантники к деревне. Слишком далеко для решительного броска. И слишком мало у него людей… Тогда он повернулся к радисту и приказал:

— Гринько! Передай артиллеристам координаты! Пусть открывают огонь по деревне немедленно!

— Товарищ майор, — радист смотрел на него широко раскрытыми глазами, — но мы же еще должны подождать, когда артиллеристы подтвердят готовность кодом...

— Немедленно свяжись с ними, я сказал! — рявкнул Ловец. — Немцы расстреливают мирных!

Он снова приник к биноклю. Успел увидеть, как женщина закрывает собой ребенка. Как старик делает шаг вперед, загораживая остальных. Как немецкий офицер поднимает руку. Как солдаты целятся. Как старик оседает на землю, схватившись за грудь. Как женщина падает на бок, прикрывая ребенка. Но пули прошивают ее насквозь, и ребенок тоже гибнет.

Когда остальные мирные попадали в канаву, немцы ухмылялись, глядя на их теплые еще трупы. И как раз в этот момент первый снаряд разорвался в двадцати метрах от них, обдав солдат, которые только что убивали беззащитных, роем осколков. Несколько немцев упали на тела тех, кого они только что расстреляли.

Тогда выстрелил и Ловец. Звук от его «Светки» потонул в мощной звуковой волне, поднятой взрывом второго снаряда. Осколки скосили двух немецких автоматчиков. А офицер упал, схватившись за лицо, куда угодила пуля, выпущенная Ловцом.

Но было поздно кого-то спасать. Гражданские уже погибли. Потом второй снаряд накрыл склад мин. И детонация скрыла расстрельную команду в дыму и огне. Ловец опустил бинокль. Руки дрожали. Он не мог прицелиться. Внутри была пустота.

— Я не успел, — прошептал он. — Я не успел!

— Товарищ майор, — сказал тихо сержант Буслаев. — Вы сделали все, что могли.

— Нет, — ответил Ловец. — Я не сделал ничего. Мирные умерли, потому что я медлил с атакой.

Он закрыл глаза. Внутри что-то оборвалось. Но он не мог позволить себе горевать. Не сейчас.

— Гринько, — сказал он, и голос его стал ровным. — Продолжай корректировку. Пусть ударят по дзоту. По пулеметным гнездам.

Радист кивнул. Он начал передавать артиллеристам корректировки.

А Ловец смотрел на горящую деревню и думал: «Я еще отомщу немцам».

Снаряды летели один за другим. Ловец уже сам корректировал огонь по рации. И гаубицы били по деревне, как по полигону.

— Недолет! — кричал он в микрофон рации. — Двести метров!

Гринько дал устойчивую связь. И Ловец получил возможность направлять удары. Где-то далеко, за лесом, артиллеристы принимали поправки, наводили орудия. И через несколько секунд с востока доносился гул. Снаряд летел по дуге, рассекая воздух, и падал — ближе к цели.

— Еще! — кричал Ловец. — Правее! На полсотни!

Он корректировал, как делал это много раз. Но сейчас каждое попадание было для него не просто боевой задачей. Это была месть. За расстрелянного мальчика. За женщину. За старика.

Очередной залп накрыл дзот. Бревна разлетелись, как щепки. Следующий пришелся по «Ахт-Ахту». Орудие опрокинулось, ствол задрался в небо, словно зенитка снова собралась стрелять по самолетам.

— Накрыли! — крикнул Буслаев. — Прямое попадание!

— Теперь пусть бьют по траншеям и блиндажам! — отозвался Ловец. — Там сидит пехота!

Деревня горела. Деревянные дома разлетались от взрывов. Немцы вскакивали, куда-то бежали, падали, гибли от осколков. Но Ловец не чувствовал удовлетворения. Он смотрел на то место, где расстреляли гражданских. Там уже ничего не было. Только воронки, перепахавшие канаву с телами до неузнаваемости.

Он опустил бинокль, чувствуя, что руки все еще дрожат на нервяке.

Внезапно огонь артиллерии прекратился. Деревня была полностью разрушена. Оставалось только зачистить. Попаданец поднялся, сжимая снайперскую винтовку. Усилием воли он унял дрожь в руках. Пора было работать.

— Вперед! — приказал он. — Мы не могли спасти гражданских. Зато можем добить немцев!

***

Из дневника Полины Макаровой. Болото Кривое. 06.05.1942

Танки ушли. Они прошли по гатям, которые построили саперы. И я смотрела им вслед. И плакала. Потому что не знала, увижу ли Колю снова. Он ушел с диверсантами. Впереди танков. Расчищать путь. А я осталась здесь. С ранеными. С Афганцем. С грустными мыслями.

Афганец лежит у входа в медпункт. Пес все еще слаб. Но уже встает, даже пытается бегать потихоньку. Правда, больше пока все-таки лежит и смотрит в ту сторону, куда ушел Коля. Он тоскует и ждет. Как и я.

Я смотрю на болото. На гати. На глубокие следы гусениц в грязи на болотном островке. И думаю: сколько людей погибло, чтобы эти танки прошли? Вербицкий. Скоморохов. Ветров… И многие другие. Они не увидят нашей Победы. Но они ее приблизили.

Я смотрю на запад. Там за лесом постоянно идет бой. Я слышу канонаду. Я слышу взрывы. Я слышу, как стреляют пушки. И я молюсь. Хотя не верю в Бога. Но я молюсь. Чтобы Коля вернулся. Чтобы он был жив. Чтобы мы победили.

Афганец поднимает голову. Смотрит на меня. И я знаю: он чувствует то же, что и я. Он ждет. И он надеется. Мы все ждем. И мы все надеемся на Колю.

***

Десантники вошли в Алексино с трех сторон. Немцы, выжившие после обстрела, сопротивлялись вяло. Их осталось немного. Большинство погибло под снарядами, остальных добили десантники. Никто из врагов не сбежал.

Ловец шел по деревенской улице. Вокруг дымились руины и что-то горело. Печные трубы торчали из обугленных развалин, как надгробия. В воздухе стоял запах гари, пороха и смерти. Под сапогами хрустели гильзы, позвякивали осколки.

Он вышел к центру деревни. Здесь когда-то стоял колодец. Теперь была воронка. Рядом — разбросанные взрывами тела. Немецкие солдаты, убитые осколками. И среди них — те самые расстрелянные гражданские, которых разметало взрывными волнами из канавы. Старик, женщина, ребенок, — белобрысый мальчик лет пяти.

— Прости, — прошептал Ловец. — Я не успел.

Попаданец опустился на колени и закрыл мальчику глаза. У него уцелело лицо, но не было затылка. Потом Ловец посмотрел на женщину. Она лежала лицом вниз. На спине — кровавые отметины от автоматной очереди. Остальные тела были обезображены до неузнаваемости. Немцы расстреляли мирных за то, что помогали партизанам. На шее у старика с руками, связанными за спиной, висела фанерная табличка с такой надписью. Но, это был лишь повод. Оккупанты убили их, на самом деле, за то, что они были русскими. За то, что они просто жили здесь.

— Сволочи, — прошептал Ловец.

Он поднялся. Внутри была пустота. Та самая, которую он давно ощущал: та, когда теряешь людей и когда ничего не можешь изменить. Когда остается только идти дальше, чтобы победить или умереть самому.

Он подозвал сержанта Самойлова.

— Похороните наших, — сказал он тихо. — Пусть земля будет им пухом. Это же их земля.

Самойлов кивнул. Он не спрашивал, почему надо хоронить гражданских, когда время не терпит. Но, по-человечески он понимал командира.

Ловец пошел дальше. К северной окраине. Там, за деревней, уже слышался гул танковых моторов. Бригада Митрохина подходила по той дороге, которую расчистил Ловец от вражеских засад.

***

Когда комбриг Митрохин вылез из люка своего командирского «КВ», его лицо было мрачным. Он посмотрел на разрушенную деревню. На трупы. На незатухающий пожар, охвативший остатки построек, на дым, поднимающийся столбом в серое небо, откуда все еще вяло накрапывал дождь.

— Это вы сделали? — спросил он.

— Мы корректировали огонь, — ответил Ловец. — Немцы держали здесь опорный пункт второй линии. Мы его уничтожили.

— А что за гражданские, которых вы сейчас хороните? — спросил Митрохин.

Ловец сказал тихо:

— Немцы расстреляли их до артобстрела. Мы не успели.

Митрохин посмотрел на него пронзительным взглядом. Потом кивнул.

***

Замысел операции «Топь», разработанной в штабе у Жукова с подачи Ловца, был настолько секретным, что даже командир танковой бригады не знал всех настоящих планов командования. Он расспрашивал Ловца. Но Николай не хотел говорить, что целью является пока не сам Ржев, сильно укрепленный со всех сторон, а важный дорожный узел, небольшой городок Зубцов. Немцев всячески отвлекали от возможности прорыва через топь Кривого болота, организовав в это время севернее очередной кровавый штурм деревень Гридино и Плешково. А южнее силы врага сковывали штурмом Троицкого.

Но Зубцов был еще достаточно далеко, а пока проходил лишь первый этап операции. И план этой первой фазы предусматривал форсировать топь между деревнями Крупцово и Кривцово, между речками Залазня и Иружа по гатям, проложенным в южном направлении, чтобы неожиданно для немцев ворваться в село Алексино. Там размещался последний опорный пункт второй линии обороны немцев на пути танков. И оттуда начиналась дорога, ведущая непосредственно к главной рокаде. По этой дороге танки могли стремительно ударить уже прямо на Зубцов. Ведь от Алексино до Зубцова всего 14 километров! Примерно столько же, сколько танки уже прошли от станции Панино через леса и болота.

И вот этот первый этап оперативного плана удалось выполнить. Следом за танками в Алексино въезжали грузовики с пехотой. Но, нужно было не останавливаться, а развивать успех. Понимал ли это комбриг Митрохин? Во всяком случае, он явно не был «быстроногим Гудерианом», а казался, скорее, медлительным сонным медведем. Его танки неторопливо занимали позиции на окраинах разрушенной деревни, дожидаясь, пока подтянутся остальные, которые отстали из-за поломок, хотя расстояние преодолели пока совсем небольшое. Всего-то несколько километров от болота до деревни Алексино, а уже пошли поломки.

Ненадежность техники нервировала всех. А еще все понимали, что очень повезло с погодой. Не в том смысле, что она хорошая, а, наоборот, что она плохая. И потому из-за сплошной низкой облачности не летают немецкие самолеты. Иначе они уже налетели бы и разбомбили всю походную колонну танковой бригады.

***

Ловец снова сверился со своей секретной картой. На ней имелись пометки, сделанные разведчиком с позывным Сова. Тем самым, которого Ловец недавно спасал, рискуя жизнью. Не только своей, но и своих бойцов. Но все было не зря. Риск оказался оправданным. Ведь это же Сова нашел слабое место там, где впереди дорогу на Безгачево, откуда немцы могли перекинуть подкрепления, пересекала речка. Он тщательно изучил подходы и систему охраны моста.

И Ловец понял, что есть хороший шанс взорвать тот мост. Предусмотрительный Сова все изучил и отметил. Если пробраться поближе, то все может получиться. А если и заметят, то вести прицельный огонь противнику помешают многочисленные деревья, растущие на речном берегу. Речка небольшая, но берег крутой. И можно попробовать незаметно пройти по кромке воды под береговым скатом. Эти особенности тоже подметил Сова, сделав соответствующие пометки на карте.

Но у Ловца все-таки оставались сомнения. Он понимал, что, если их все-таки заметят, то отсутствие меткости противник попытается компенсировать интенсивностью обстрела. Судя по пометкам Совы, там у немцев в охране моста не только пулеметы, но и минометы. И Ловцу нечем будет ответить на минометный обстрел со стороны противника: танки полковника Митрохина пока останутся позади. Пехота тоже. Она закрепляется в Алексино. Единственное, на что можно надеяться, так это на собственную быстроту и удачу. Надо как можно быстрей преодолеть расстояние до моста, пока немцы не перебросили свои танки к Алексино.

Митрохин все-таки нагло заглянул в секретную карту, которую Ловец держал в руке, внимательно разглядывая все пометки, сделанные Совой.

— Значит, будем штурмовать Зубцов, — сказал полковник. — До него четырнадцать километров от Алексино. Мы можем успеть собрать силы до ночи и атаковать сходу.

— Можем, товарищ комбриг, — проговорил Ловец. — Только я не понимаю, чего вы ждете. Немцы тоже не дураки. Как мы ни старались, а тихо взять деревню не вышло. Работу артиллерии далеко слышно. Так что я не понимаю, почему вы собираетесь здесь останавливаться. Дождетесь, что немцы тоже артналет по Алексино организуют.

Полковник взглянул на него загадочно. Потом сообщил нечто неожиданное:

— У вас свои секретные сюрпризы, майор, а у меня — свои. Но я не такой скрытный. Я все же танкист, а не особист. Поэтому скажу вам, как есть. Я жду еще два танковых полка и стрелковую дивизию из резерва, которая пойдет в прорыв за нами. Зубцов сильно укреплен. И пускать танки на штурм без поддержки второго эшелона, который прикроет фланги — это самоубийство. Так что не удивляйтесь тому, что я чего-то жду. Я не хочу, чтобы мои парни глупо сгорели в танках.

Он посмотрел на запад. Там, за лесами, лежал Зубцов. Маленький городок. Но важный дорожный узел. Если они его возьмут — немецкая оборона на всей линии «Кенигсберг» начнет рушиться, да и снабжение самого Ржева будет серьезно подорвано.

— Товарищ полковник, — сказал Ловец. — Я пойду к мосту через речку Черную со своими диверсантами. Мы взорвем его и отсечем немецкие подкрепления с правого фланга на какое-то время. С той стороны местность сложная, заболоченная. И дорога через лес всего одна. А дальше на высотах сидят немцы. Там их резервы. Если этого моста не будет, то их танки с той стороны на Алексино не пройдут.

Митрохин посмотрел на него внимательно. Его глаза сверкнули, и он сказал:

— Хорошо. Но только не геройствуйте. Мне нужны живые диверсанты, а не мертвые герои.

Ловец кивнул. Он повернулся к своим бойцам. Вышли в поиск двенадцать человек. Из них трое уже погибли. Осталось девять. Но они были готовы к новому рискованному заданию.

Полковник выделил Ловцу в качестве подкрепления взвод своих саперов под командованием младшего лейтенанта Старостина. Комбриг обещал отдать приказ артиллеристам бригады, чтобы устроили еще один артналет, когда Ловец подберется к последнему опорному пункту врага перед мостом. Ловец не стал возражать. Договорились поддерживать прямой контакт по радио. Неожиданный артналет поможет отвлечь внимание противника, пока саперы будут закладывать взрывчатку под опоры.

Ловец еще раз посмотрел на мост на карте. Впереди к северу и к северо-западу — немцы. Дальше — высоты, которые противник держит мертвой хваткой. Там у врагов резервы и танки. Но, если этот единственный деревянный мост взорвать — немцы не пройдут. И весь сектор их обороны окажется отрезанным от деревни Алексино.

— Готовьте взрывчатку, — сказал он командиру саперов Старостину. — Мы идем вперед.

Глава 3

Ловец собрал своих у края деревни. Девять десантников. Молодых, но уже обстрелянных. И взвод саперов. Младший лейтенант Старостин — худой, высокий молодой парень с умными глазами. Он сразу понравился Ловцу. Спокойный. Немногословный. Вдумчивый.

— Задача ясна? — спросил Ловец. — Идем к мосту. Саперы закладывают взрывчатку. Мы прикрываем. Работаем тихо. Без моего приказа огонь не открывать.

Все кивнули.

— Тогда вперед, — сказал Ловец. — До моста три километра через лес. Просачиваемся малыми группами по лесу вдоль дороги и выходим на точку. Немцы, наверняка, встревожены. От моста деревню не видно, но они слышали артобстрел и прочую стрельбу в этой стороне. Наверняка разведку выслали. Так что можем на их разведчиков напороться. Если нас заметят — отходим в лесной массив. Но лучше, чтобы не заметили.

Они двинулись в лес. Дождь усилился. Это было хорошо. Шорох падающих капель заглушал шаги. А пелена водяной взвеси скрывала диверсантов от немецких наблюдателей.

Вскоре Ловец уже лежал в кустах и смотрел на небольшой деревянный, но крепко сделанный мост через речку Черную. За него уходила по противоположному берегу лесная грунтовая дорога. Она вела к деревням Безгачево и Батино. Оттуда немцы могли перебросить подкрепления. А если мост взорвать, то на какое-то время флангового удара можно будет не опасаться. Кроме этой дороги, другого пути, чтобы могли пройти танки напрямую через заболоченный лес с запада и северо-запада к Алексино, просто нет.

Рядом с Ловцом в ивняке затаился Старостин. Он тоже смотрел на мост. Оценивал. Речка Черная была не широкой — метров пятнадцать под мостом от берега до берега, не больше. Но берега ее, крутые и обрывистые, поросшие ольхой и старым ивняком, делали ее неплохой естественной преградой.

Командир саперов внимательно рассматривал в бинокль нехитрую деревянную мостовую конструкцию на сваях, с прочным двойным настилом. Такой способен выдержать не только грузовики, но и танки. Возможно, под «КВ» подгнившее за годы дерево все-таки треснет и сложится, но немецкие танки были намного легче. Даже их четверки «Panzerkampfwagen IV» сильно уступали в массе советским тяжелым танкам. Эти точно пройдут. А такого допустить нельзя.

Дальше после моста дорога из Алексино на Безгачево ныряла в лесной массив и уходила к высотам, где немцы расположили запасную линию обороны и держали резервы. Старостин лежал на мокрой земле и изучал конструкцию моста, разглядывая каждый метр этого сооружения, построенного еще при царе. Сваи — дубовые, глубоко сидящие в дне, стоящие часто, с толстыми поперечинами и укосинами. Настил — из толстых досок, уложенных в два слоя на дубовые балки. Перила тоже имелись — простые, из жердей.

Местные жители пользовались этим мостом до войны постоянно. Ведь дальше по лесной дороге находились участки леса, предназначенные для вырубок. Потому, видно, мост и был сделан таким прочным, чтобы все время возить по нему бревна. Под мостом текла темная и быстрая вода, которая после дождей поднялась и шумела, заглушая все звуки.

Мост хорошо охранялся. На восточном берегу, у самого въезда, — пулеметное гнездо, сложенное из мешков с песком, с «МГ-34» и расчетом из трех человек. Рядом — окопчик и жилой блиндаж на отделение солдат. На западном берегу у дороги находился еще один пост с пулеметом. А немного дальше по течению реки за маленьким береговым пригорком расположилась батарея из трех минометов, которая могла накрыть подходы к мосту за считанные минуты после сигнала тревоги.

***

Ловец опустил бинокль и посмотрел на карту, расстеленную на кожаной сумке-планшете. Пометки Совы были точны. Мост охранялся именно так, как описал разведчик. И это означало, что план, который Ловец вынашивал, мог сработать.

— Товарищ майор, — прошептал сержант Буслаев, лежавший справа. — Смотрите. Немцы меняются.

Ловец поднял бинокль. Действительно, на западном берегу началась смена караула. Было как раз время обеда. У немцев всегда так: война войной, а обед по расписанию. Трое солдат у пулемета поднялись и пошли в сторону леса, а на их место пришли другие. Но не трое, а двое. Третий, видимо, задержался на обеде. На восточном берегу тоже произошла смена дежурного пулеметного расчета. Было не заметно, что немцы сильно обеспокоены артналетом на ближайшую деревню.

Передать что-либо из гарнизона деревни, похоже, так и не успели, настолько четко сработали артиллеристы. Скорее всего, первыми же снарядами перебило телефонный провод и повредило рацию. Иногда такое бывает. Артналеты в этой полосе недалеко от линии фронта совсем не редкость. А стрелковку за три километра может быть и не слышно, если ветер дует в другую сторону и, к тому же, идет дождь. Так что командир немцев, охраняющих мост, мог пока и не получить никаких тревожных указаний. И это давало дополнительный выигрыш времени.

— Что предлагаете, младший лейтенант? — спросил Ловец.

— Отделение охраны у моста, — сказал Старостин тихо. — Плюс минометчики на высотке. Если подберемся незаметно, то быстро заложим взрывчатку под настил. Если заметят — минометы накроют нас за пять минут. Заряды нужно ставить на центральные сваи и на крайние. Если рванем сразу все — мост сложится. Но нам нужно не просто взорвать. Нам нужно взорвать так, чтобы немцы не успели снять охрану и вызвать подкрепление.

— Значит, сначала мы тихо снимаем посты, потом вы ставите заряды, потом отходим и взрываем, — подытожил Ловец. — Но есть проблема. Если мы начнем снимать пост на одном берегу, — нас заметят с другого. Если начнем с восточного — заметят с западного. И наоборот. Потому будем снимать два поста одновременно.

Он посмотрел на часы. Танки Митрохина ждали усиления. Они должны были выдвинуться из Алексино через два часа вместе с подкреплением. Если мост не будет взорван к тому времени, немецкие резервы начнут подходить к деревне. И ударят в тыл танковой бригаде.

— Буслаев, — позвал Ловец. — Берешь четверых, и идете на западный берег. Ниже по течению, метров двести отсюда, есть брод. Он обозначен на моей карте. Твоя задача — снять пулеметный расчет на западном берегу. Одновременно с нами. Как только заметишь, что мы начали — работай.

— Есть, — кивнул Буслаев.

— Самойлов, — продолжил Ловец отдавать распоряжения. — Ты с остальными идешь со мной. Мы подбираемся отсюда, по кромке воды, под обрывом. Немцы не ждут нас с этой стороны — они смотрят на дорогу. Мы поднимаемся на восточный берег, снимаем пост у блиндажа и пулемет. Потом — нейтрализуем тех, кто сидит в блиндаже. Как только сделаем, саперы ставят заряды под мост. А до этого они будут готовы прикрыть нас огнем, если что-то пойдет не так.

— А минометчики? — спросил Самойлов. — Если они нас услышат...

— Не услышат, — сказал Ловец. — Если все сделаем тихо. Надо брать в ножи, постараться не стрелять. Если начнется шум, минометы накроют нас, и тогда взрывать будет некому. Немцы слишком педантичные твари. У них все пристреляно заранее на такой случай. Так что действуем осторожно, чтобы не спугнуть.

Он посмотрел на Старостина:

— Ты со своими саперами идешь сзади. Прикрываешь нам спины. Но стрелять только в том случае, если стрельба все-таки начнется. Если нет, то соблюдать тишину, чтобы не привлечь внимание минометчиков. Заряды ставишь, как только мы зачистим берег. Потом — отходим и взрываем по моей команде.

Старостин кивнул и начал проверять взрывчатку. У саперов ее было с собой на шесть зарядов. Плюс электродетонаторы и подрывная машинка ПМ‑2, индукционная: при вращении рукоятки в ней генерировался ток, достаточный для одновременного подрыва нескольких электродетонаторов.

Ловец убрал карту и бинокль. Затем поднялся и посмотрел на своих людей. Девять бойцов ждали приказа.

— Выдвигаемся. Работаем тихо, ножами, — сказал он. — Если кто-то не уверен в своих силах — скажите сейчас.

Никто не сказал ни слова. Ловец кивнул и приказал:

— Тогда — вперед!

***

Сержант Буслаев и его десантники растворились в темноте, уходя вниз по течению, к броду, обозначенному Совой. Ловец повел остальных к реке, к тому месту, где обрыв был особенно крутым, а вода подходила прямо к берегу. Они спустились по глинистому склону, цепляясь за кусты и корни. Когда вошли в воду, ее холод обжег выше колен. Холодная была — аж дух захватывало. Но Ловец помнил, что в болоте было хуже. Там была еще и топь, которая утягивала вниз. Здесь же дно возле берега хоть и неприятно скользило глиной под ногами, но не проваливалось.

Они шли по кромке воды, под самым обрывом, где их не было видно с берега, если к нему специально не подходить. Но немцы и не подходили. Время обеда для них свято. Одни насытились и сыто отрыгивали, другие только еще к еде приступали. Момент подвернулся удачный.

Возле моста вода возле берега доходила до пояса. Течение было сильным, но не настолько, чтобы сбить с ног. Ловец шел первым, осторожно проверяя дно ногой перед каждым шагом. Камни, коряги, глубокие ямы — все это могло выдать их шумом, внезапным плеском.

Наконец он остановился и поднял руку. Все замерли. Ловец прислушался. Сверху, с берега, доносились голоса. Немцы разговаривали. Спокойно, без тревоги. Один даже засмеялся какой-то шутке другого. Воспользовавшись моментом, Ловец схватился за корни, подтянулся на руках, выглянул из-за края обрыва сквозь заросли ивняка. Пост был прямо перед ним. Всего в нескольких метрах. Двое солдат сидели у пулемета, третий стоял чуть дальше и курил. Пулемет на сошках был направлен в сторону дороги, не на реку. Туда же смотрели и немцы. Это тоже было важной деталью.

Ловец подал знак остальным. Они подтянулись ближе. Ножи — наготове. Ловец посмотрел на часы. Буслаев тоже должен быть на месте. Пора. Он поднялся на берег первым. Бесшумно, как тень, скользнул вперед с ножом. Двое немцев у пулемета все еще разговаривали. Третий докуривал папиросу, глядя в сторону леса. Возле него на бруствере стояла носимая полевая рация с антенной. Ловец показал Самойлову, идущему следом, на пулеметчиков. А сам двинулся к радисту. Связи немцев нужно было лишить первым делом.

Попаданец был в двух шагах от немца, когда тот вдруг начал оборачиваться. Может, что-то услышал. Может, что-то почувствовал. Но он обернулся — и увидел Ловца. Глаза немца расширились. Он открыл рот, чтобы крикнуть. Но Ловец уже стремительно бросился вперед. Заткнув немцу рот ладонью одной рукой, второй он нанес удар. Немецкий радист ничего не успел сделать. Он лишь всплеснул руками, пытаясь перехватить руки Ловца. Но попытка сопротивления не удалась. Нож вошел в сердце. Немец осел, хрипя и хватаясь за грудь. Ловец придержал его рот, чтобы не завопил перед смертью, и опустил на землю. Все завершилось за секунды.

Самойлов и его бойцы тоже сделали свое дело. Двое пулеметчиков лежали у «МГ-34», с перерезанными глотками. Никто не успел ни выстрелить, ни даже закричать.

— Чисто, — прошептал Самойлов.

Ловец кивнул. Он посмотрел на западный берег. Там, у второго пулеметного гнезда, было тихо. Но он знал: Буслаев работает. Этот молодой сержант оказался наиболее подготовленным из пополнения, двигался быстро и имел хорошую реакцию. Через несколько секунд оттуда донесся тихий всплеск — тело одного из немцев упало в воду. Потом наступила тишина.

Ловец поднял руку и махнул Старостину, затаившемуся в лесу со своими бойцами. Командир саперов и его люди побежали к мосту, сгибаясь под тяжестью взрывчатки. Ловец с остальными занял позиции у въезда на мост, прикрывая саперов. Но, никто на дороге пока не появлялся.

Старостин работал грамотно. Его саперы быстро установили заряды на центральные сваи. Потом — на крайние. Электродетонаторы — на местах. Провода закреплены в клеммы. Подрывная машинка проверена. Осталось лишь пустить ток.

Все это делалось с той особой сноровкой, которая приходит только с опытом. Старостин, хоть и оставался пока всего лишь младшим лейтенантом, но воевал уже полгода, с того момента, как был досрочно выпущен из училища вместе с другими курсантами. Когда возникла угроза Москве, его, как и многих других курсантов, срочно бросили на передовую.

— Готово, — доложил Старостин через пятнадцать минут. — Можно взрывать.

Ловец посмотрел на западный берег. Буслаев должен был уже вернуться или подать знак. Но ни его, ни бойцов, которые ушли с ним, не было видно. Ловец ждал. Минута. Две. Три.

— Товарищ майор, — прошептал Самойлов. — Похоже, танки...

Ловец прислушался. Из-за леса донесся низкий нарастающий гул. Так звучат танковые моторы. Может, немцы уже выдвинули резервы с высот возле Батино?

— Взрываем, — сказал Ловец.

— А Буслаев? — спросил Самойлов.

— Он справится, — ответил Ловец. — Отходим к лесу, пока минометчики нас не заметили. А ты взрывай, Старостин.

Младший лейтенант отошел, насколько позволяла длина провода. Он залег за какой-то земляной кочкой. Там сапер крутанул ручку. Остальные тоже к этому времени отбежали на безопасное расстояние. И тут раздался глухой, тяжелый взрыв. Заряды сработали одновременно. Мост вздрогнул и разлетелся. Сваи, расщепленные взрывом, остались на месте, но балки и настил рухнули в реку. И деревянные обломки понесло течением.

Ловец смотрел на то, что осталось от моста. Теперь немецкие танки сходу не пройдут. По крайней мере, не здесь. Им придется искать обход. А это займет лишнее время. То самое, которое нужно Митрохину, чтобы дождаться подкреплений.

— Готово, — доложил Старостин, вернувшись к группе со своей подрывной машинкой.

— Отходим, — приказал Ловец. — К Алексино. Быстро. Пока минометчики не начали обстрел.

Они побежали. А с той стороны реки приближались немецкие танки. На той стороне послышались выстрелы. Но было поздно. Мост уничтожен. Враги не смогут быстро переправиться.

Все уже думали, что Буслаев и его бойцы погибли, но сержант вскоре догнал их, когда группа Ловца уже подходила к окраинам Алексино. Сержант был ранен. Пуля пробила ему плечо. Но его быстро перевязали бойцы, и он шел сам. Двое его десантников тоже вернулись вместе с ним. Еще двое — отсутствовали.

— Мы все сделали, товарищ майор. Задание выполнено, — доложил Буслаев, тяжело дыша. — Телефонный провод перерезали. Пулеметчиков убили ножами. Тихо, как вы приказали. Но там был еще один пост. Наблюдательный. Минометчиков. Они нас заметили. Пришлось уходить с боем, но мы их всех перестреляли. Потому ни один миномет не выстрелил. Но есть потери. Двое убитых. Рядовые Мансуров и Проценко. Мы не смогли их вытащить. Там танки немецкие подходили…

Попаданец кивнул. Еще одна потеря. Еще две фамилии надо вычеркнуть из списка личного состава. Но мост был взорван. И это — главное. Ценой жизней, но они смогли.

Глава 4

Прибыв с болот обратно в Зубцов, Зибер сидел в бункере у Райнера. Его плечо все еще болело, но он не обращал на это внимания. А штурмбанфюрер Райнер напряженно смотрел на карту и курил.

— Плохие новости. Только что мне доложили, что в районе Алексино обнаружены русские танки, — сказал он Зиберу. — Похоже, русские прорвались через то самое болото, откуда вы отступили. Там прошло много танков. И, я предполагаю, что двинутся они на Зубцов. На это указывает и то, что взорван мост возле Алексино через реку Черная. По этому мосту мы могли бы перебросить резервы. Теперь такой возможности нет. Русские обезопасили себе фланг. Думаю, что там не обошлось без русских диверсантов.

Зибер кивнул. Он знал: это работа Ловца. Только Ловец мог придумать такой безумный план.

— Даже не представляю, как там можно было проехать танкам. Там же сплошная топь! Мы и налегке с трудом переправлялись... Если только русские использовали какие-то понтоны, какие-то плавательные средства, но это очень рискованно. Мы же могли послать авиацию. Вот только погода неподходящая, — пробормотал Зибер. — Я думаю, что такое мог выдумать только этот сумасшедший Ловец. Но я найду его и убью.

Райнер посмотрел на него недоверчиво. В его глазах сквозил холод.

— Нет, не теперь, — сказал он. — На этот раз мы будем действовать иначе. Умнее. Мы не будем охотиться за Ловцом. Мы станем ждать. Устроим засады. Пусть он сам придет к нам. И тогда мы уничтожим его и его людей.

Зибер посмотрел на карту. Он понимал: Райнер прав. Ловец слишком хитер. Если они пойдут за ним, он снова их проведет и ускользнет. Но если они будут просто ждать его? Если они устроят засаду на подходах к Зубцову? Это может сработать.

— У меня есть идея, — сказал Зибер. — Я пытаюсь представить, что сделал бы на его месте. Так вот. Ловец со своими диверсантами обязательно пойдет впереди танков. Он станет расчищать путь от наших противотанковых засад. Он пойдет по лесу, не по дороге, не по открытой местности. И он будет думать, что мы его не ждем. Но мы будем ждать. Мы устроим засаду. Двойную. Тоже в лесу. С двух сторон. Большими силами. И когда он попадет в нее, — мы уничтожим его.

Райнер согласился, он проговорил коротко:

— Хорошо. Действуйте.

— Но мне нужны люди, — попросил Зибер. — Много людей. И хорошее вооружение.

Райнер на несколько секунд задумался, потом сказал:

— Кажется, я знаю, где их взять. У нас есть группа «Вольфшанц». Это особая рота солдат СС. Они имеют диверсионную подготовку. И они сейчас в резерве под Ржевом. Я попрошу их у Гиммлера.

Зибер посмотрел на него с сомнением:

— Вы уверены, что Гиммлер отдаст их?

Райнер усмехнулся:

— Я скажу ему, что мы наконец-то поймаем Ловца. И что этот шанс нельзя упустить, иначе Ловец будет и дальше наносить нам серьезный ущерб. Гиммлер не сможет отказать. Теперь иди, готовься.

Зибер кивнул, встал и пошел к выходу, а Райнер бросил ему в след предупреждение:

— Но помни: если ты снова проиграешь и подведешь не только меня, но и самого рейхсфюрера, — я тебя расстреляю.

Когда Зибер вышел из бункера, он знал: это его последний шанс исправить положение и восстановить собственную репутацию. Если он снова проиграет — то не Ловец, а он сам будет мертв. Но он говорил себе, что не проиграет, что убьет Ловца. И тогда он наконец-то сможет считать своего брата отмщенным.

***

Георгий Константинович Жуков сидел за столом в своем кабинете и смотрел на конверт с письмом, адресованным ему. Отправителем значился человек, который уже умер. И, странное дело, этот конверт каким-то образом оказался в ящике письменного стола секретариата при штабе Западного фронта. Кто-то нарочно подложил его туда. Кто-то, кто имел доступ. А обнаружил пакет один из штабных сотрудников Жукова, полковник из оперативного отдела. На пакете было написано: «Донесения и аналитические записки майора ГБ Угрюмова. Генералу Жукову. Лично».

Жуков открыл конверт из вощеной бумаги, извлек письмо и начал читать. Угрюмов писал:

«Товарищ Жуков. Прошу Вас ознакомиться с данным документом лично и не передавать его другим лицам. Я провел анализ разведданных, полученных от нашей агентуры в тылу врага, в частности от агента с позывным «Офелия», которая вошла в доверие к высокопоставленным немецким офицерам в Вязьме из окружения генерала Вальтера Моделя. На основании этих данных я пришел к выводу, что наступление на Харьков с Барвенковского выступа, которое продвигают главнокомандующий Юго-Западного направления маршал С. К. Тимошенко и член Военного совета Н. С. Хрущев, является катастрофической ошибкой. По сведениям «Офелии», Никита Сергеевич Хрущев работает на немецкую разведку. Он сознательно подталкивает нас к наступлению, которое немцы ожидают и к которому готовятся. Если мы начнем наступление на Харьков, то понесем тяжелейшие потери, а немцы нанесут нам контрудар и окружат наши войска. Прошу Вас доложить об этом товарищу Сталину и настоять на отмене наступления на Харьков».

Жуков перечитал несколько раз. Угрюмов был опытным разведчиком, который не делал поспешных выводов. Если он писал, что Хрущев работает на немцев, значит, у него были серьезные основания так считать. Генерал стал читать дальше:

«Товарищ Жуков, по моим данным, немцы готовят к третьей декаде мая масштабную операцию по зачистке лесов к югу от Вязьмы — операцию «Ганновер» против 1-го гвардейского кавкорпуса Белова. Они начнут стягивать в том направлении резервы уже в первых числах мая. Это значит, что на Ржевском выступе непосредственно под Ржевом их оборона временно ослабнет. Если мы нанесем удар через болота к югу от станции Панино в мае, мы сможем прорваться к Зубцову и перерезать рокадную дорогу Гжатск — Ржев. Это нарушит снабжение всей ржевской группировки немцев. Прошу Вас рассмотреть этот вариант».

Жуков усмехнулся. Угрюмов предлагал прорыв через болота. Это было безумие. Но. Именно это же предложил и майор Епифанов! И эту операцию «Топь» сейчас реализовывали на театре военных действий.

Он прочитал еще:

«Если Вы читаете это, товарищ генерал, значит, меня уже нет в живых. Прошу Вас: не ищите тех, от кого я получил все эти разведывательные сведения. Главный информатор, Офелия, уже мертва, как и другие мои агенты, добывшие эти важные сведения ценой своих жизней. Важно другое: я оставил после себя кое-какие технические образцы, которые могут изменить ход войны. Они находятся на Объекте-12. Пусть ученые работают над ними. Они — наше будущее».

Жуков отложил записку. Он понял: Угрюмов знал что-то. Ему были доступны какие-то особые сведения, происхождение которых он не желал объяснить. Он писал об «Офелии», о немецком шпионе Хрущеве. Но он не писал о доказательствах. Он писал, что «провел анализ». Но какой анализ мог дать ему такие данные? Ответ на этот вопрос Угрюмов унес с собой в могилу.

Жуков посмотрел на часы и встал из-за стола. Ему нужно было ехать к Сталину.

***

Полина стояла у входа в дальнюю землянку, которую она превратила в очередной изолятор. Внутри лежали девять человек с высокой температурой. Некоторые бредили. Некоторые кашляли так сильно, что казалось — они выплюнут легкие.

Она посмотрела на Афганца. Пес брел рядом с ней. Он был еще слаб. Но уже получше, чем вчера.

— Держись, мой хороший, — прошептала она. — Держись.

Она вошла в землянку, чтобы раздать больным порошки и таблетки.

— Поля, — сказала Валя, встретив ее на пороге изолятора. — У нас тут еще пятеро новых. Все с высокой температурой.

Полина кивнула и приказала:

— Валя, принеси мне из лазарета танковой бригады чистую воду, бинты и вату. У нас здесь все закончилось. Будем делать компрессы бойцам на лбы от температуры. А я пока аспирин им раздам. Должно помочь.

Валя кивнула и побежала за материалами к медикам танкистов. А Полина пошла дальше между нар, на которых лежали пациенты. Глядя в свете керосиновой лампы на их изможденные лица, она думала о том, что эпидемия гриппа распространялась слишком быстро. И пациентами, в основном, были саперы. Купание в холодной болотной воде во время строительства гатей простудило многих.

После этих работ все они были мокрые, замерзшие, уставшие. Весна на болоте выдалась холодной и сырой. С началом мая тепло все не наступало, а дожди никак не прекращались. И это плохо влияло на здоровье бойцов. За последние три дня в медпункт поступило двенадцать человек с высокой температурой, кашлем, болью в горле. Это было острое инфекционное заболевание верхних дыхательных путей. Или грипп.

***

Заседание Ставки началось в десять утра. Сталин сидел во главе стола и вертел в левой руке трубку. Перед ним — Тимошенко, Хрущев, Жуков, Василевский, Берия.

Жуков встал, подошел к карте и доложил обстановку на фронтах. Потом он сказал:

— Товарищ Сталин. Я должен поднять вопрос о наступлении на Харьков.

Хрущев насторожился. Тимошенко нахмурился.

— Я получил информацию, — продолжил Жуков, — что немцы ожидают нашего наступления на Харьков. Они готовятся к нему. Если мы начнем наступать с Барвенковского выступа, то понесем тяжелейшие потери. Прошу отменить наступление на этом направлении.

Хрущев вскочил и вскричал:

— Товарищ Сталин! Это провокация! Товарищ Жуков пытается сорвать очень перспективное наступление! Мы должны побыстрее ударить, чтобы освободить Харьков!

Сталин посмотрел на Хрущева холодным взглядом:

— Садитесь, товарищ Хрущев. Я хочу дослушать доводы товарища Жукова.

Жуков продолжил:

— У меня есть данные разведки, которые подтверждают мои слова. Немцы знают о нашем плане. Они готовят контрудар.

Тимошенко посмотрел на Жукова с недоверием:

— Георгий Константинович, откуда у вас такие сведения? Мне разведка не докладывала ничего подобного.

Жуков открыл папку, положил на стол записку Угрюмова и сказал:

— Это поступило ко мне от майора ГБ Угрюмова, который был смертельно ранен при прорыве наших войск в сторону Вязьмы на Варшавском шоссе. Он провел анализ разведданных от нашей агентуры в тылу врага. Его агент с позывным «Офелия» вошла в доверие к высокопоставленным немецким офицерам. По ее данным, товарищ Хрущев работает на немецкую разведку.

Все замерли. Даже Сталин. Хрущев побледнел. Тимошенко смотрел на него так удивленно, словно видел впервые.

— Это клевета! — закричал Хрущев. — Это провокация! Товарищ Сталин, я требую расследования!

Сталин посмотрел на Берию и проговорил:

— Лаврентий Павлович, что вы можете сказать по этому поводу?

Берия достал из папки и выложил на стол похожие записки авторства Угрюмова. Все присутствовавшие могли убедиться, что почерк тот же. Потом Берия сказал:

— Товарищ Сталин. Я тоже получил подобные письма после гибели Угрюмова. Я провел собственное расследование. Угрюмов не был обычным контрразведчиком. Он знал нечто особенное. Что-то такое, что не мог или не хотел объяснить. Он писал о многих интересных фактах, складывая их в свои аналитические прогнозы. Очень необычные прогнозы, которые сбываются. Например, про Демянский котел, что в апреле 1942 года окружение будет прорвано, и немецкие войска удержат Демянск. Так пока и вышло. Или про удручающую ситуацию со 2-й ударной армией. Еще он предупреждал, что, в случае провала нашего наступления на Харьков, немцы прорвутся к Сталинграду и на Кавказ… Но он не писал, откуда он это знает.

— И почему вы молчали? Почему не доложили раньше? — спросил Сталин, недобро сверкнув глазами.

Берия посмотрел на него и проговорил:

— Потому что я сначала должен был проверить, не провокация ли перед нами. Но теперь, когда и товарищ Жуков тоже поставлен в известность, есть повод отнестись к наследию товарища Угрюмова более серьезно. Я не утверждаю, что товарищ Хрущев работает на немцев. Но я тоже могу утверждать, что предлагаемое им наступление на Харьков — это ошибка. И немцы ждут там именно такой нашей ошибки. Они подготовились. И если мы начнем, то понесем тяжелейшие потери.

Сталин закурил трубку. Он смотрел на Хрущева долгим взглядом. Потом сказал:

— Наступление на Харьков отменяется. Вместо этого укрепите оборону Барвенковского выступа. А вы, товарищ Хрущев, будете переведены на другую работу. До выяснения всех обстоятельств.

Хрущев хотел возразить, но посмотрел на Сталина и сразу замолчал под его тяжелым взглядом.

Сталин отвернулся от Хрущева, повернулся к Жукову и спросил:

— Георгий Константинович, где вы предлагаете наступление вместо удара на Харьков?

Жуков показал на карте:

— Товарищ Сталин, немцы готовят операцию «Ганновер» — зачистку лесов к югу от Вязьмы. Эти сведения подтверждаются разведкой майора Жабо, с которым я постоянно на связи. Его партизанский полк сражается в том районе, удерживая оборону на станции Угра. Немцы перебрасывают туда свои резервы. Это значит, что на Ржевском выступе их оборона временно ослабевает. Если мы сможем быстро прорваться к Зубцову и перерезать рокадную дорогу, — это нарушит снабжение всей ржевской группировки немцев и создаст условия для освобождения нами самого Ржева.

Сталин посмотрел на карту. Потом на Берию:

— Лаврентий Павлович, что вы думаете?

Берия кивнул:

— Я согласен с товарищем Жуковым. Нужно ударить по Зубцову. Пока немцы отвлекутся на юг от Вязьмы.

Сталин пыхнул трубкой, потом проговорил:

— Хорошо. Есть мнение, что надо усилить наступление на Зубцов. И вы, товарищ Жуков, лично отвечаете за развитие операции «Топь».

***

Ловец шел впереди своей поредевшей группы. Они осторожно пробирались по лесу вдоль грунтовой дороги, которая вела от Алексино к Зубцову. Танки Митрохина отставали. Комбриг не торопился. Он все еще ждал подкрепления, хотя и выдвинул несколько танков на фланг для обороны. Они должны были курсировать вдоль речки Черной, обстреливая противоположный берег, чтобы не давать немцам переправляться в районе взорванного моста или в других местах вдоль русла реки.

Но Ловец не собирался терять время. Он смотрел на свою секретную карту, составленную Совой. До Зубцова всего 14 километров. Уже даже 13. Но немцы не дураки. Они быстро узнают, что советские танки идут на прорыв. И они приготовят засады на подходах к Зубцову.

Он посмотрел на небо. Облака рвались под ветром. И, если ветер окончательно разметает их, то немецкая авиация сможет летать. А это означало смертельную опасность.

— Товарищ майор, — прошептал сержант Самойлов. — Смотрите. Впереди — перекресток. Там может быть засада.

Ловец поднял руку. Группа замерла. Он посмотрел в бинокль. Перекресток был пуст. Но Ловец знал: это обманчиво. Немцы могли затаиться в лесу, в кустах, в канавах.

— Буслаев, — сказал он. — Возьми двоих и обойди перекресток слева. Самойлов — справа. Я пойду в центре. Саперы прикрывают. Если заметите немцев — дайте знак. Если нет — идем дальше.

Бойцы кивнули и разошлись. Ловец пошел вперед. Он двигался медленно, осторожно, осматриваясь. Он знал: немцы могут прятаться где угодно. Маскироваться они умели.

***

В это время в кабинете Сталина Жуков смотрел на карту. На ней были отмечены названия фронтов, номера армий и дивизий на огромном протяжении в тысячи километров. Но ближе всего к Москве из всех немецких позиций находился Ржевско-Вяземский выступ. Оттуда немцы могли снова попытаться прорваться к столице СССР. И это была постоянная угроза, нависающая над столицей. Но маленький городок Зубцов, стоящий на Среднерусской возвышенности в месте слияния речки Вазузы с Волгой, мог изменить все. Оттуда до Ржева было всего 18 километров. Сталин стоял рядом с генералом, крутил трубку в пальцах и молчал.

— Вот здесь, товарищ Сталин, — сказал Жуков, показывая на карте указкой. — Операция «Топь» вступает в решающую фазу. Наши танки накапливаются возле Алексино и оттуда пойдут к Зубцову.

Сталин пыхнул трубкой. Потом сказал:

— Хорошо. Но помните, товарищ Жуков: если мы не возьмем Зубцов, мы потеряем людей и технику.

Генерал проговорил:

— Если же мы освободим этот маленький город, то выиграем сражение за Ржев. Все сейчас решается там. Возле Зубцова.

— Тогда дайте приказ штурмовать, — сказал Сталин.

Генсек отвернулся к окну, попыхивая трубкой. А Жуков продолжал смотреть на карту. На Зубцов. На точку, где решалась судьба Ржевско-Вяземского выступа. А может и всей войны.

— Начинаем завтра, — сказал генерал. — На рассвете.

Глава 5

Полковник Юрий Александрович Митрохин не сразу стал танкистом. Сначала он служил еще в царской кавалерии и прошел через Первую мировую, закончив ее в чине поручика. Это уже потом, в 1918 году, он примкнул к Красной Армии и повоевал в Туркестане прежде, чем был направлен в 1922 году на курсы танкистов. Танки уже имелись. А вот танкистов не хватало. Особенно танковых командиров. И тут Митрохин оказался кстати. Была у него такая черта: любовь не только к лошадям, но и к технике. Потому в танкистах он прижился и даже за двадцать лет дослужился до комбрига.

Но человеком Митрохин был осторожным. Не было в нем того самого кавалерийского задора. Не любил он бросаться в атаку с шашкой наголо. Как командир, он действовал, скорее, рационально и расчетливо, что со стороны могло показаться нерешительностью. Но, нерешительным он не был. Просто старался беречь танкистов и танки.

За оборонительные бои под Смоленском и под Москвой его наградили двумя орденами Красного Знамени. Но вот в атаке он себя пока еще не проявил. С зимы, после того, как его бригада понесла тяжелые потери в Подмосковье, ее отправили на переформирование, а потом зачислили в резерв, подчиненный Ставке. И вот теперь его бригаду, оснащенную новенькими танками, бросили на прорыв, поставив задачу пересечь болото по гати, преодолеть слабую немецкую оборону за этим болотом, сходу ворваться в Алексино и удерживать его до подхода подкреплений.

Операция «Топь» разворачивалась настолько стремительно и секретно, что до комбрига даже не довели дальнейшие цели этого наступления. Новые указания должны были прибыть вместе с подкреплением. Но Митрохин уже понял, куда предстоит двигаться, заглянув в карту майора Епифанова. Предстояло штурмовать Зубцов.

Место выбрали трудное для танкового штурма: река Волга, хоть и не такая широкая в своем верхнем течении, как в нижнем, обеспечивала надежную водную преграду. К тому же, чтобы выйти от Алексино на ее берег, предстояло преодолеть гряду высот, где немцы, наверняка, поставили свои противотанковые орудия. А заболоченная лесистая местность, раскинувшаяся по обеим сторонам дороги от Алексино на Зубцов, не позволяла маневрировать. И это очень волновало комбрига.

Пока подкрепление не пришло, ему помогал лишь майор Епифанов со своими диверсантами. Но, их было слишком мало. Учитывая грандиозность задачи прорыва, у Епифанова в подчинении должен бы находиться целый диверсионный батальон, а не всего лишь одно отделение. Но, почему так вышло, Митрохин понимал. Он видел последствия боя на болоте, где вся земля на том болотном островке, откуда начинались гати, была изрыта воронками. Отряд Епифанова понес значительные потери, сражаясь с немецкими диверсантами и обеспечив прокладку гатей. А подкреплений ждать Ловцу, как чаще называли этого майора Епифанова, понятное дело, было некогда. Вот он и пошел вперед с горсткой своих десантников и с саперами. Но боевая эффективность его группы впечатлила Митрохина. Старый мост через речку Черную на дороге к Батино они взорвали, а другой мост через эту же речку, находящийся в самой деревне, захватили целым.

Митрохин стоял на окраине Алексино возле разбитого сарая и смотрел на дорогу в сторону Зубцова. Он опустил бинокль и снова взглянул на карту, расстеленную на броне его командирского «КВ». Карта была подробная, с пометками, сделанными рукой начальника штаба бригады. Синие линии и крестики отмечали немецкие позиции. Красные стрелки — предполагаемые пути подхода. И та самая линия — дорога от Алексино к Зубцову, которая шла через высоты, прикрывающие выход к Волге.

Митрохин рассматривал эту дорогу, понимая, что она была узкой для танков, зажатой с обеих сторон лесами и болотами, за которыми ближе к Зубцову вставали холмы. Танки по такому пути вынужденно пойдут гуськом. А немцы — не дураки. Они уже поставили повсюду свои противотанковые пушки. И, скорее всего, не только пушки. Может, пустят и танки в контратаку.

Он вспомнил свой последний бой под Москвой. Тогда его бригада шла в лоб на немецкую оборону. Прямо по шоссе. И немцы сожгли восемь «КВ» за двадцать минут. Восемь отличных тяжелых танков с прочной броней были подбиты из 88-мм немецких зениток, поставленных в засады на прямую наводку. Он до сих пор помнил лица танкистов, которые сгорели в этих танках. Молодых красивых парней полных жизни. И он поклялся себе: больше он не поведет танки в лоб на укрепленную оборону. Потому лучше подождать. Лучше дождаться подкреплений и подготовиться как следует. Лучше сохранить людей.

Но сейчас время работало против него. Епифанов ушел вперед со своими диверсантами. Саперы Старостина — с ним. А на правом фланге завязался танковый бой через речку там, где был взорван мост. Немцы не могли переправиться. Танки бригады, девять тридцатьчетверок, мешали врагам наладить переправу, стреляя из засад на противоположном берегу. Командир танковой роты старший лейтенант Акулов докладывал по радио, что немцы вывели к разрушенному мосту пять танков и четыре самоходки, да еще и из гаубиц лупят из глубины, стараясь прикрыть огнем своих саперов, готовящих переправу. Но танкисты Акулова пока держались, меняя позиции и отвечая немцам огнем своих 76-мм орудий. Но долго ли Акулов там продержится? Этого Митрохин не мог знать наверняка.

Остальные танки бригады стояли замаскированные в лесу вокруг Алексино. Они ждали подкрепления. Но немцы не спали. Они использовали время, подтягивали резервы. Они готовились. И каждый час ожидания делал их оборону крепче.

— Товарищ полковник, получена радиограмма, — обратился к нему начальник штаба бригады, подполковник Егор Сергеевич Комаров. — Майор Салов сообщает: на левом фланге немцы перебрасывают пять танков от Батюков через Асужново к Болотово, две четверки и три тройки. Еще одна танковая колонна движется на Алексино от Кромзино через Тереково. Там еще семь машин «панцер-три». Еще восемь троек идут по дороге к Алексино с юга. А еще и пехота на грузовиках.

Митрохин кивнул. Он знал это. Он ждал этого. Немцы не могли не отреагировать на прорыв. И они реагировали быстро. Даже быстрее, чем он рассчитывал.

— Сколько пехоты? — спросил он.

Начштаба ответил:

— По данным разведки Салова, — до двух батальонов.

Митрохин сжал челюсти. Два батальона пехоты и двадцать танков. Плюс те, что уже в засадах. Плюс пушки на высотах. А у него в отдельной штурмовой танковой бригаде с учетом всех резервов, которые медленно подтягивались через гати — полсотни танков. Вроде бы, преимущество есть. Из них «КВ» будет двенадцать. Остальные — «Т-34». Больше, чем пока у немцев на этом участке. К тому же, бригаде придали гаубичный артдивизион и стрелковый полк. Артиллеристы дивизиона разнесли в Алексино почти все постройке. И пехотинцам, которые все еще подъезжали на грузовиках, приходилось располагаться не в избах, а в холодных окопах, отбитых у немцев. Но у немцев преимущество позиционное. Они закрепились на высотах и вдоль дорог. А ему предстоит штурмовать. Вся надежда была на те подкрепления, которые обещали прислать в штабе фронта. Но они все никак не подтягивались к Алексино.

Полковник снова посмотрел на карту. Потом взглянул на небо. Тучи начали расходиться. Ветер рвал их в клочья. И сквозь эти клочья уже пробивалось солнце. Это было плохо. Если небо очистится, немцы поднимут авиацию. И тогда его танки станут легкой добычей для пикировщиков.

— Егор Сергеевич, — позвал Митрохин начштаба. — Свяжись с разведгруппой майора Епифанова. Узнай, где он. Мне нужно знать, что там впереди на высотах.

Комаров кивнул и отошел к машине с радиостанцией. Митрохин остался рядом с танком. Он снова поднял бинокль. Где-то там впереди вдоль дороги пробирался майор Епифанов из ОСНАЗа штаба Западного фронта, известный еще и по позывному Ловец. С горсткой людей он разведывал путь, выявляя вражеские засады и рискуя жизнью. И Митрохин знал: этот Ловец не подведет, потому что о нем уже ходили легенды по всему фронту. Только такой следопыт, как он, был способен обнаружить немецкие противотанковые засады и провести танки там, где, казалось, пройти невозможно.

Митрохин опустил бинокль. Он вспомнил, как впервые увидел этого Ловца. На болоте, у гати. Слишком молодой для майора, небритый, с усталыми глазами, но со сталью во взгляде. И с этой его собакой. Митрохин тогда подумал: «Мальчишка. Не справится». Но Ловец справился. Он провел танки через болото. Он взорвал мост. Он расчистил путь. И теперь он шел впереди.

— Товарищ полковник, Епифанов докладывает, что обнаружил на ближайших высотах в трех километрах к югу возле дороги на Зубцов батарею «Ахт-Ахт», — сообщил Комаров, вернувшись от радистов. — Там четыре пушки. И минометная батарея. И пехота в окопах. Не меньше роты.

Митрохин молчал. Он думал. Если Ловец не сможет убрать пушки, то танки пойдут прямо под огонь. И тогда — потери. Большие потери. Штурм Зубцова захлебнется, даже не начавшись. Он не мог этого допустить. Он сам пошел к рации и приказал вызвать Ловца снова.

— Епифанов, ты можешь отвлечь немцев от дороги? — сказал он в микрофон, когда связь установилась. — Хотя бы на какое-то время?

Голос Ловца, искаженный радиоканалом, проговорил сквозь шум:

— Могу. Но недолго. У меня девять человек. И ваши саперы.

— Саперы в твоем распоряжении, майор. Пусть помогают всеми силами, — сказал Митрохин. — А я подниму танки. Мы ударим по высотам с ходу. Ты отвлечешь немцев ударом с фланга, а я рискну и ударю в лоб. Если получится — сомнем с двух сторон. Сигнал: красная ракета.

— Понял, — ответил Ловец. — Жду сигнала.

Митрохин опустил микрофон рации и посмотрел на Комарова.

— Поднимай бригаду, — сказал он. — Выдвигаемся через пятнадцать минут. Первый батальон — по дороге. Второй и третий — в резерве, пусть разворачиваются навстречу немецким танкам, которые идут от Тереково и от Болотова. И передай артиллеристам: пусть произведут артналет и одновременно готовят дымовые снаряды. Мы поставим завесу перед теми высотами у дороги. Дым прикроет наши танки от прицельного огня.

Комаров кивнул и поспешил выполнять. Митрохин снова остался один. Он смотрел на небо, которое под ветром очищалось от облаков слишком быстро, и думал: «Это мой последний шанс. Если я не возьму Зубцов — меня снимут. Если я потеряю бригаду без достижения результата — меня расстреляют свои, если даже раньше не убьют немцы. Но если я возьму город — я оправдаю все. Все, что было. Все, что будет».

Он подошел к своему танку. «КВ» стоял под маскировочной сетью. Механик-водитель, старшина Панкратов, уже прогревал двигатель. Митрохин забрался в люк, сел на свое командирское место. Внутри танка было тесно и жарко. Пахло соляркой, горячим железом и порохом.

— Панкратов, — сказал он. — Пойдем в голове колонны. Первым номером.

— Понял, товарищ полковник, — ответил старшина, побледнев, понимая, что первая машина и есть самая первая цель для немецких артиллеристов.

Когда остальные члены экипажа заняли свои места в танке, Митрохин надел шлемофон. Он включил рацию и услышал в наушниках голоса командиров рот. Они докладывали о готовности. Он слушал и молчал. Он ждал.

Когда первый батальон бригады выдвинулся, танки двигались по дороге гуськом растянувшись чуть ли не на километр. «КВ» Митрохина ехал по грунтовке первым. За ним — еще три «КВ» и пятнадцать «Т-34». За ними — грузовики с пехотой. Следом — артиллеристы.

Митрохин смотрел в перископ. За деревенским полем дорога пошла через лес. Потом начинались высоты. Он видел их вдали — серые, поросшие кустарником склоны. И на этих склонах, он знал, сидели немцы. С пушками. С минометами. С пулеметами. И они ждали.

Он посмотрел на часы. Ловец должен быть готов через десять минут атаковать немцев с фланга. Диверсанты ударят по пушкам. Потом — он. Танки. В лоб. С дымовой завесой. Быстро. Жестко. Без остановок. Пока немцы не подтянули другие силы.

***

Ловец лежал в мокром кустарнике и смотрел на немецкие позиции. Отсюда, с этой точки, он видел две «Ахт-Ахт», замаскированные под еловыми лапами, минометную батарею на закрытой позиции в лощине, три пулеметных гнезда на гребне и пехоту — не меньше роты, — которая окопалась на склонах. Немцы сидели крепко. Они знали, что русские пойдут по дороге. И они готовились к встрече.

Он опустил бинокль и посмотрел на своих людей. Их осталось мало. Всего семь бойцов. За этот день он уже потерял пятерых убитыми. Сержант Буслаев получил ранение. К счастью, пуля прошла навылет через левое плечо. И, перевязанный, он не желал эвакуироваться, а просил позволить ему продолжать действовать. И Ловец разрешил. Буслаев не жаловался. Он просто лежал справа от Ловца и ждал приказа. Слева от него лежал сержант Самойлов. Дальше за сержантами рассредоточились по флангам и затаились за кустами остальные десантники. А сзади их прикрывали саперы. Впереди прямо перед ними находились немецкие позиции, засады против танков у дороги, к которым удалось незаметно подобраться через лес с тыла.

— Товарищ майор, — прошептал раненый Буслаев. — Немцев слишком много. Мы не сможем их всех убрать.

Ловец кивнул. Он сам это понимал. Он знал, что так будет еще до того, как увидел позиции. Немцы ко всему подходили основательно. Особенно к организации засад против советских танков. Но он также знал: если он не уберет пушки, танки Митрохина сгорят на подъеме. И тогда конец развитию успеха. Все, что сделали его бойцы, те, кто погиб на болоте и уже здесь, в окрестностях Алексино, — неужели это будет зря? И попаданец не собирался допускать такого исхода.

Он посмотрел на часы. Митрохин должен был уже начать движение. Значит, самое время. Но, они условились, что будет красная ракета, а ее все не было. Видно, какая-то заминка. Ловец понимал, что, если не начнет атаку сейчас, — танки бригады пойдут под огонь немецких зениток. И он приказал радисту:

— Гринько, дай связь с комбригом!

Оказалось, что выдвижение танков задержалось из-за внезапной поломки второй машины. И тяжелый «КВ», двигатель которого заглох и больше не заводился, пришлось оттаскивать тросом на обочину и устанавливать в качестве неподвижной огневой точки, прикрывающей подход к Алексино.

— Старостин, — обратился Ловец к командиру саперов после разговора по рации с комбригом. — Красной ракеты не будет. Выдвигаемся прямо сейчас. Твои бойцы прикрывают нам спины. Мои снайперы выбьют пулеметчиков. Остальные закидывают гранатами артиллеристов. Твои бойцы в это время атакуют минометчиков. Потом все вместе постараемся захватить пушки. Если удержать их не удастся, то заминируете орудия, чтобы немцы не смогли использовать. Если придется отступать — взорвете. Прямо там. Понял? Вопросов нет?

Младший лейтенант кивнул. Его лицо было бледным, но решительным.

— Тогда вперед! — приказал Ловец.

Глава 6

Полина стояла у входа в свой медицинский изолятор, оборудованный в обыкновенной землянке, и смотрела, как через гати устремляется все больше войск. Танки, грузовики, телеги, маршевые колонны — они шли и шли бесконечным потоком. Она видела, как танки идут по болоту, как за ними следуют грузовики с пехотой, как артиллеристы тащат пушки. Она видела, как бойцы идут пешком, с винтовками на плечах, с усталыми лицами. Она видела, как они идут в сторону фронта, чтобы потом рвануть на Зубцов. И где-то там воевал ее любимый Коля.

Она прослезилась, потом вытерла слезинки рукавом, повернулась и пошла в изолятор. Там лежали уже пятнадцать человек. Нары, заполненные больными, стояли в три яруса. Эпидемия гриппа распространялась слишком быстро. И она не могла ее остановить. Она могла только лечить. И надеяться, что ее лечение поможет.

— Поля, — сказала Валя, встретив ее у входа. — У нас еще двое новых. Только что поступили с высокой температурой.

Полина кивнула. Она знала: если не остановить эпидемию, то через неделю заболеют еще больше бойцов. А через две больных может быть уже сотни. И тогда умрут многие. Не от немецких пуль, а от болезни: от осложнений, от пневмонии.

Она подошла к больным. Раздала им аспирин. Дала горячее питье. Положила на лбы компрессы. И молилась. Хотя не верила в Бога. Но молилась. Чтобы они выжили. Чтобы эпидемия пошла на спад.

***

Танки Митрохина продолжали движение по раскисшей грунтовке. Возглавлял колонну командирский «КВ», за ним — еще три таких же тяжелых танка, потом шли друг за другом «Т-34». Но произошло непредвиденное. Внезапно двигатель второй машины заглох и больше не хотел заводиться. Тяжелый танк, как назло, встал в узком месте между глубоких канав, загородив проезд всем остальным боевым машинам. Да и командирский танк оказался отрезан от остальных своих танков, находясь впереди неисправного. А немцы, как докладывала разведка майора Салова, двинули свои танки навстречу и уже, наверное, подходили к ближайшему повороту.

— Ну вот, теперь мы будем как на ладони у немцев, ни маневрировать, ни отступить, — посетовал наводчик командирского танка, младший лейтенант Дмитрий Уфимцев.

Тут Митрохин понял всю опасность своего положения. Он осознал, что переоценил свои силы, что, если его командирский «КВ» подорвется на мине или попадет под огонь «Ахт-Ахт», — это будет начало конца для всей танковой бригады. Он не должен был проявлять кавалерийский наскок по старой привычке, не должен был идти впереди. Он должен был командовать. Он должен был видеть всю картину боя. А вместо этого оказался в уязвимом положении на узкой дороге!

Полковник не боялся погибнуть. Но он опасался, что из-за его необдуманного кавалерийского натиска может погибнуть вся бригада. Пока заглохший танк оттаскивали тросами в сторону, Митрохин приглядел небольшой холмик за окраиной Алексино. И он приказал развернуть там свой командный пункт.

— Первый батальон, вперед! — крикнул он в микрофон рации. — Второй и третий — ударить навстречу немецким танкам! Которые идут от Тереково и от Болотово.

Командиры доложили о готовности. Танки пошли навстречу вражеским.

***

Первый бой начался через десять минут. Немецкие танки — восемь «троек», ехавших по дороге к Алексино, выскочили навстречу. А вместе с ними выползли и четыре самоходки, затаившихся в лесу, не замеченных разведчиками. И все они открыли огонь.

Снаряды ударили по головным танкам первого батальона бригады Митрохина. «КВ» Уфимцева дернулся от попадания, но лобовая броня выдержала. Бронебойная болванка отрикошетила. Уфимцев вытер кровь, выступившую из носа, и дал ответный залп из 76-мм орудия. Передняя немецкая «тройка» вспыхнула.

— Есть! — крикнул Уфимцев по рации, не слыша своего голоса от контузии. — Одну подбил!

Но остальные немецкие танки и самоходки продолжали стрелять. «КВ» загорелся. Экипаж успел выскочить, но танк был потерян. Потом снаряды попали в следующий «КВ».

— Товарищ полковник! — крикнул Комаров. — Немцы подбили уже второй «КВ»!

Митрохин сжал челюсти. Он знал: это только начало. Немцы будут бить по головным танкам, чтобы остановить колонну. Он приказал:

— Поставить дымовую завесу!

Танки пошли вперед сквозь дым. Немецкие снаряды свистели над броней, ударяли в гусеницы, в башни. Еще три «Т-34» загорелись, а еще два — потеряли ход. Но остальные продолжали атаковать. Они стреляли с коротких остановок, разворачивая башни, наводя орудия на цели. Две немецких самоходки и три танка горели, один «панцер-три» остался без правой гусеницы. Остальные отступали, пятились задним ходом, отстреливаясь. Немецким танкистам сказали: русские идут в прорыв, и они должны их срочно остановить. Но они видели, что преимущество все-таки на стороне русских.

***

Атака началась внезапно. Снайперы Ловца и он сам открыли огонь по пулеметным гнездам. Первые же выстрелы убили двух немецких пулеметчиков. Третий успел дать очередь, но был убит следующим выстрелом попаданца.

— Чисто! — прошептал Буслаев.

Ловец кивнул и дал знак остальным. Немцы не ожидали удара с тыла. Десантники бросились вперед, метая гранаты. И эти «подарки» рвались возле пушек, убивая немецких артиллеристов.

Саперы Старостина атаковали минометную батарею. Минометчики тоже не готовились к тому, что их будут неожиданно атаковать со спины, и были перебиты плотным огнем из автоматов ППШ.

Но немцы не сдавались. Из блиндажа выбежали еще пятеро солдат и открыли огонь из автоматов и карабинов. Ловец стрелял из «Светки» быстро и точно, убив двоих. Трое остальных бросились бежать, но были настигнуты точными выстрелами десантников.

— Пушки наши! — крикнул сержант Самойлов.

Ловец подбежал к «Ахт-Ахт». Орудия оказались целы. И в этот момент на дороге начался танковый бой. Тогда попаданец повернулся к Старостину и спросил:

— Можешь развернуть эти зенитки против немцев?

Старостин осмотрел немецкие пушки и кивнул:

— Могу, товарищ майор. Мои саперы справятся. Только организуйте нам охранение. А то вон оттуда, с юга, немцы цепью идут.

Ловец посмотрел на своих десантников. Их осталось слишком мало. Но он все еще мог надеяться на этих бойцов, потому сказал:

— Наводите пушки на немецкие танки. А мы прикроем батарею.

И они заняли позиции на холме, отбитые у немцев. Старостин распределил своих саперов: кому наводить орудия, кому заряжать. И дело пошло. Уже через несколько минут трофейные «Ахт-Ахт» уже били по немецким танкам, которые вели бой с танкистами Митрохина на дороге.

Первый снаряд угодил в «тройку». Танк вспыхнул. Второй снаряд подбил самоходку. Третий — и еще одна «тройка» лишилась башни. Немцы не ожидали, что их собственные пушки начнут стрелять по ним с тыла. И они запаниковали.

— Отлично! — кричал Старостин, подбадривая своих саперов, сделавшихся артиллеристами. — Так их! Бей фашистов!

Ловец смотрел, как горят немецкие танки. Но он понимал: это только начало. Немцы скоро попрут сильнее. Но, он также знал: пока эти пушки стреляют, они могут спасти жизни многих танкистов из бригады Митрохина. Как только немцы поняли, что орудия на придорожном холме захвачены, они начали бить в сторону батареи танковыми снарядами. И Ловец видел, как его люди погибают под градом осколков один за другим. И он не мог никого из них спасти. Он мог только стрелять. И надеяться, что эти жертвы не будут напрасными.

***

Немцы опомнились и начали контратаку со стороны противоположного холмика, находившегося по другую сторону от дороги. Оттуда из леса вышли еще семь танков и две самоходки. Они открыли огонь по позициям Ловца. Снаряды рвались рядом, убивая десантников у пушек. Первый расчет был уничтожен. Второй — ранен. Третий — продолжал стрелять. Но тут до батареи добралась немецкая пехота, начав подниматься длинной цепью по склону.

— Товарищ майор! — крикнул сержант Самойлов. — Нас слишком мало! Мы не удержим высоту!

Ловец посмотрел на него. Он знал: Самойлов прав. Их слишком мало. И они не удержат. Но он также знал: если они отступят — танки Митрохина не прорвутся. И он приказал:

— Держаться! До последнего патрона!

И они держались. Стреляли. Умирали. Но стреляли до конца.

И тогда к холму наконец-то подошли танки Митрохина. Уцелевший «КВ» вышел из-за поворота и открыл огонь по немецким танкам. За ним подоспели тридцатьчетверки. В бою на коротких дистанциях три немецких танка и обе самоходки сразу сгорели, остальные не выдержали и отступили. А немецкие пехотинцы бросились в рассыпную под пулеметным огнем советских танкистов. И вскоре бой закончился.

Ловец смотрел на своих десантников. Из двенадцати осталось в живых только трое. Буслаев, раненый в левое плечо, Самойлов с кровоточащей правой бровью, рассеченной мелким осколком, и радист Гринько, который отсиделся позади в ложбинке и не пострадал. Остальные — погибли. И у саперов Старостина дела обстояли не лучше — в живых осталось всего пятеро. Сам Старостин был ранен осколком в левую ногу, но продолжал командовать.

Ловца не зацепило, но он не радовался удаче. Он снова чувствовал пустоту внутри. Он потерял за этот день слишком много людей. И он не смог их спасти. Они ушли навсегда. Они словно бы взяли смерть на себя, чтобы он, попаданец, мог продолжать жить и воевать. Наверное, в этом было что-то мистическое. Но Ловец не думал о мистике. Он думал о том, что у каждого из этих парней, которые погибли возле злополучных немецких зениток, поставленных на прямую наводку, остались где-то родители, жены, дети… И теперь они не дождутся этих парней с войны…

— Товарищ майор, — сказал тихо Самойлов. — Мы сделали все, что могли.

Ловец кивнул. Он поднял бинокль и посмотрел на дорогу. По ней шли дальше танки Митрохина, миновав немецкую засаду, они прорывались дальше к Зубцову. И он знал: впереди — еще много боев. Впереди — еще много смертей. Но он не собирался сдаваться.

— Гринько! — позвал он радиста. — Дай связь с комбригом.

***

На правом фланге завязался еще один бой. Танки старшего лейтенанта Акулова, — девять «Т-34», — стояли в засадах на противоположном берегу реки Черной, где был взорван мост. Немцы пытались навести переправу. Они вывели к разрушенному мосту пять танков и четыре самоходки, и еще из гаубиц лупили из глубины, стараясь прикрыть огнем своих саперов.

Акулов докладывал комбригу по радио:

— Товарищ полковник, немцы пытаются переправиться! У них пять танков и четыре самоходки прикрывают переправу. А еще и артиллерия! Мы ведем бой, но долго не продержимся!

Митрохин знал: если немцы все-таки переправятся — они ударят во фланг его бригаде. Он приказал:

— Держитесь, Акулов! Я пришлю подкрепление!

Но подкрепления не было. Все танки бригады находились в бою. И тогда Митрохин принял решение:

— Передайте Акулову: пусть отходит на вторую позицию и действует из леса танковыми засадами.

Акулов отступил, потеряв два танка, но отстреливаясь. Немцы не стали его преследовать — они были заняты переправой. Но переправиться никак не удавалось. Как только саперы пытались навести мост, так сразу снова появлялись из леса советские танки и своим огнем разрушали все сделанное. И немцы не добились успеха, застряв надолго на этом направлении.

***

Но бой на основном направлении продолжался. Танки Митрохина прорывались через немецкую засаду, но несли потери. Еще два «Т-34» были подбиты. Еще один «КВ» загорелся. Митрохин смотрел в стереотрубу с нового КП на пригорке и видел, как горят его танки. Но и немцев удалось потрепать. У них тоже имелись существенные потери. Подбитые танки противника горели еще более интенсивно, потому что использовали бензин. Вот только, как же после таких потерь прорываться к Зубцову? Полковник знал: если он не прорвется — его снимут. А может, и расстреляют.

И тогда он услышал по рации голос, который изменил все:

— Товарищ Митрохин! Говорит полковник Студеникин! Я командую второй штурмовой танковой бригадой! Мы подходим к Алексино! Где нам развернуться?

Митрохин не поверил своим ушам. Вторая танковая? Откуда? Он так и спросил:

— Товарищ полковник! Вы откуда к нам?

— Из резерва Ставки! — ответил Студеникин. — Товарищ Жуков приказал поддержать ваше наступление! Мы идем вам на помощь!

Митрохин выдохнул. Вторая бригада! Это меняло все! Теперь у них с полковником Студеникиным было на двоих достаточно сил! Теперь они могли прорваться!

— Товарищ Студеникин! — крикнул он в микрофон рации. — Разворачивайтесь на левом фланге! Ударьте немцам в бок! Мы прорываемся в центре по дороге на Зубцов!

— Понял! — ответил Студеникин. — Атакуем сходу!

И вторая танковая бригада пошла в атаку. Еще тридцать «Т-34» и двенадцать «КВ» ударили немцам во фланг. Немецкие танки не выдержали. Они начали отступать. А танки Митрохина пошли вперед, прорываясь через засаду.

***

В это время с востока, со стороны Нащекино и Максаково, Жуков нанес еще один удар. Сразу три стрелковые дивизии пошли в атаку на деревни Мутягино, Терешково и Никифорово. Немцы не ожидали такого масштаба. Они думали: русские прорываются только через болото с севера на юг. А тут — еще и прямой штурм с востока! И они не успели перебросить резервы. Да и не могли уже это сделать быстро, потому что линия «Кенигсберг» в районе Алексино была перерезана, а дорогу от рокады из Гжатска в Ржев взяли под свой огневой контроль танки полковника Митрохина.

Советские войска прорвали немецкую оборону. Танки и пехота закрепились в Болотово и Алексино по реке Черной. Плацдарм увеличивался. Советские войска вырвались на оперативный простор между линией «Кенигсберг» и Зубцовом. И прорыв расширялся в обе стороны, сминая оборону немцев.

Митрохин смотрел в стереотрубу с холма и видел, как его танки идут вперед. Как за ними следуют грузовики с пехотой. Как артиллеристы бьют по немецким позициям. Он знал: это только начало. Впереди ждет Зубцов. А перед ним — гряда высот, утыканная немецкими позициями, а дальше — Волга, которую придется как-то форсировать.

— Вперед! — приказал он. — Не останавливаться!

И танки рванулись к Зубцову.

***

Как только немного распогодилось, в небе появились самолеты. Но не только с черными крестами. На этот раз были и истребители с красными звездами. «Яки» и «Миги» шли на высоте, прикрывая советские войска от немецких пикировщиков. Полина смотрела в небо и видела, как краснозвездные истребители атакуют «Юнкерсы», как некоторые падают, горят, а другие беспорядочно бросают бомбы на болото, не долетая до гатей. Она видела, как советские летчики сражаются, как они защищают своих бойцов на земле. И она понимала: это тоже важная победа. Это тоже большой вклад в общее дело.

— Поля, — сказала Валя. — Смотри! Наши истребители не дают немцам нас бомбить!

Полина кивнула. Она видела. И она знала: это значит, что кто-то из военного руководства организовал им поддержку с воздуха. Это значит, что танки пройдут по гатям. Это значит, что войска дойдут до цели. Туда, куда их так спешно перебрасывают.

— Да, — сказала она. — Наши летчики герои. Жаль только, что так редко прилетают... Но хоть сейчас...

Она внезапно чихнула. Валя посмотрела на нее с тревогой:

— Поля, ты как? Ты сама не заболела?

Полина усмехнулась:

— Нет, Валя. Пустяки. Я в порядке. Просто устала.

Но она знала: это неправда. Она, конечно, устала, не спала нормально трое суток, лечила больных, раздавала лекарства, делала компрессы. И она заразилась. Но виду не показывала, потому что знала: если она заболеет и сляжет — некому будет лечить остальных. И она держалась. Из последних сил.