Выжить любой ценой Том 1

Глава 1

В понедельник в боксе держалось плюс двенадцать, а за воротами минус два и морось. Сергей поднял створку, впустил холод, включил компрессор и поставил чайник. С этого у них начинался любой день, сколько он тут работал.

Пока грелась вода, он обошёл бокс: подъёмник, верстак, ящик с рожковыми ключами, шкаф, на верхней полке которого лежала синяя ветошь, жалко выбросить ещё с прошлой зимы. За окном вдоль бетонного забора тянулся пустырь, за пустырём синела промзона, в ней горели два окна из тридцати. Девятое ноября, понедельник.

Радио в это время сообщило, что в Шереметьеве сел борт из Стамбула, а пассажиров размещают в обсерваторе.

— Обсерватория, — сказал Михалыч из-под «Соболя». — Астрономы. Ночные люди.

— Обсерватóр, — поправил Сергей, не вылезая из-под капота. — Карантин.

— А. — Михалыч постучал баллонником по бетону. — Ну и пусть.

Сергей затянул последний хомут, вытер руки и ушёл в кабину проверить натяжной ролик. «Логан» стоял у него на подъёмнике с шести утра: хозяин привёз ремень в коробке и просил поставить «по-быстрому, до обеда». Ремень был хороший, а натяжной ролик уже шумел, и Сергей заранее знал, что сейчас начнётся разговор про то, что это они сами, сами виноваты, и что в другом месте ему сказали вдвое дешевле.

Толя пришёл в половине десятого, как всегда, с телефоном в руке, и с порога сунул его Сергею через крыло.

— Серёг, глянь.

На экране мужик сидел на бордюре и курил. Руки у него не было по локоть, рукав был обмотан чем-то бурым, и рядом на асфальте лежал топор. Вокруг ходили люди в жёлтых жилетах и кричали в рации.

— В Бирюлёве, — сказал Толя. — Ему руку укусили, он взял и отрубил. И нормальный.

— Топором по локтю?

— Там врач был, ему помогли. Он живой, видишь, курит.

Михалыч вылез из-под «Соболя» и вытер лицо, оставив на щеке серую полосу.

— Постановка, — сказал он уверенно. — У настоящего человека, которому руку отняли, лицо другое. Я в армии видел.

— Это не армия, это Бирюлёво.

— Тем более.

Сергей вернул телефон и снова нырнул под капот. Он успел подумать про кровь: из руки по локоть человек теряет её всю минуты за три, а жгут надо накладывать выше укуса и выше разреза. И сразу прикинул, сколько ехать от Бирюлёва до ближайшей больницы. Получалось не меньше сорока минут. Значит, врач в кадре был настоящий, а вот то, что мужик курил, означало только одно: он уже не в счёт. Об этом он вслух ничего не сказал.

К одиннадцати приехала женщина на «Киа» с жалобой на стук в подвеске. Сергей поднял машину, покачал стойку, послушал и назвал цену. Женщина сказала, что в другом месте ей насчитали вдвое дешевле.

— Тогда поезжайте в другое место, — согласился Сергей.

Женщина обиделась и осталась. Минут десять она ходила вокруг подъёмника, спрашивала, оригинальные ли запчасти, и рассказывала про племянника, который сам всё делает в гараже. Племянник, судя по рассказу, был человек-оркестр: дважды менял головку по видео из интернета и дважды поджигал машину. Сергей кивал и затягивал гайки.

— Ну мало ли, — сказала женщина, кивнув на телефон Толи, который тот не убрал со стола. — Вон в городе уже люди на людей бросаются.

— Где? — спросил Толя.

— В Некрасовке. У нас на работе девочка снимала.

Михалыч сказал, что в Некрасовке всегда что-то такое, и пошёл ставить чайник на второй раз. Женщина уехала в двенадцать, довольная тем, что с неё не взяли за диагностику. Сергей вытер руки, посмотрел на календарь у шкафа и не нашёл в нём ничего особенного. За пустырём в промзоне завыла и стихла чья-то сигнализация.

После обеда Толя от телефона не отрывался.

— Казань, — сказал он. — Питер. И вот, у нас, на «Бабушкинской».

На записи было почти ничего не разобрать: белые лампы, чьи-то ноги, крик, камера уехала вбок и упёрлась в потолок.

— Там мужик кого-то укусил, — сказал Толя. — В давке.

— Провокация, — сказал Михалыч из-под «Соболя», не вылезая. — Это всё делается, чтобы мы друг на друга смотрели, а не в другую сторону.

— В какую?

— Вот в этом и вопрос.

Михалыч уехал в половине шестого, как всегда по понедельникам, потому что по понедельникам у него были внуки и бассейн. Толя ушёл за колодками и пропал в магазине. Сергей остался один и до закрытия добил обе стойки на «Киа», а потом взял «Газель» на подъёмник и поменял всё, что обещал поменять к вечеру.

Бокс он закрыл в семь тридцать. Снег уже лежал на щебёнке тонким слоем, над пустырём висела дымка, а в промзоне светились те же два окна из тридцати. Сергей снял куртку с гвоздя, натянул её поверх рабочей толстовки, сел в «Гранту» и поехал домой.

Дорога заняла час десять. Ярославское в сторону центра стояло от МКАД, как обычно в понедельник, и радио дважды повторило про обсерватор и дважды путалось в том, сколько человек в Шереметьеве задержано. Сергей слушал это до Тайнинского, потом выключил.

В магазине у дома было тепло и людно, как всегда к девяти. Он взял пельмени, сыр, батон, две бутылки воды и пошёл на кассу. Впереди женщина с полной тележкой громко объясняла кассирше, что берёт продукты на неделю и ещё на всякий случай.

— На какой случай? — спросила кассирша.

— Мало ли, — сказала женщина.

За окном по улице прошли двое с собакой, и на дороге кто-то нетерпеливо посигналил.

Дом у него был панельный, девять этажей, третий подъезд. Он поднялся на пятый, мимо почтовых ящиков, забитых рекламой до того, что крышки не закрывались, и щёлкнул замком. Квартира была съёмная, одна комната, диван, стол и телевизор, который он включал раз в месяц. На балконе стояли две коробки с вещами, которые он забрал после развода и с тех пор не разобрал. На кухне он поставил кастрюлю, сварил пельмени и ел их прямо из неё, стоя, потому что так было быстрее.

Телефон завибрировал. Мать писала: «Серёж, отец сегодня полез на крышу чистить снег, я его сняла с лестницы. Давление сто шестьдесят. Ты в субботу приедешь? И в посёлке теперь пропуска, охранники стоят, кого попало не пускают».

Он набрал ответ одной рукой: «Приеду. В субботу. Скажи отцу, чтобы на крышу не лез».

Потом дописал пельмени, вымыл кастрюлю и сел на диван с телефоном. У Толи было пять сообщений и три ссылки, у Михалыча одна буква «А», у незнакомого номера — предложение купить зимние шины. За окном во дворе горел один фонарь из четырёх, горели окна на четырёх этажах, и стояла та сырая ноябрьская тишина, в которой слышно, как гудит холодильник и как щёлкает батарея.

Сергей подумал, что в субботу надо заехать в кооператив и наконец доделать свою «буханку»: она стояла у него в углу бокса третий месяц с наполовину собранной проводкой, и он уже два раза обещал себе, что к зиме закончит.

В одиннадцать за окном кто-то закричал.

Крик был короткий и трезвый. Сергей услышал его, потом услышал второй, длиннее, и поднялся с дивана. Он не стал искать причину, просто натянул куртку поверх футболки, влез в кроссовки и вышел, придержав дверь, чтобы не хлопнула.

У второго подъезда под фонарём стоял мужик в пуховике без шапки и шёл боком в сторону детской площадки. Он не шатался, как пьяный. Он шёл так, будто у него перекосило всю геометрию: левая нога ставилась в сторону, левая рука висела и не двигалась вовсе. Навстречу ему от остановки бежала женщина лет пятидесяти, с двумя пакетами, в расстёгнутом пуховике.

— Мужчина! Мужчина, вам плохо? Вам «скорую»?

Он не ответил и даже головы не повернул. Женщина подбежала ближе, поставила пакеты на асфальт и потянулась к нему рукой.

Во дворе зажглись окна на четырёх этажах. Кто-то откинул форточку и крикнул сверху:

— Мужик, ты чё? Ты чё идёшь?

— Это с четвёртого, — сказала с балкона бабка, которую во дворе знали все и которая знала всех. — Гриша. У него машина на газоне стояла. Гриша, ты куда?

Из третьего подъезда вышел сосед с собакой на поводке, и собака сразу села и стала рваться обратно к двери, а он тянул её за собой и ничего не понимал.

Гриша остановился.

Сергей в это время уже шёл к нему по мокрому асфальту, и когда Гриша поднял голову, Сергей увидел лицо. Оно было своё, знакомое, то самое, которое он видел у подъезда двенадцать лет, и в нём разом не осталось ничего. Глаза смотрели куда-то мимо женщины, мимо фонаря, мимо всего двора. Рот был приоткрыт, из него шёл пар, и по подбородку тянулась тёмная полоса.

Женщина всё ещё стояла с протянутой рукой.

— Гриш, ну ты чего? — сказала она уже тише.

Гриша сделал шаг к ней. Потом второй, гораздо быстрее первого, и женщина не успела убрать руку. Пакеты разъехались, из них покатились яблоки и бутылка, тонко звякнув по асфальту. Женщина закричала, а Гриша повалил её на бок, всем весом, не разбирая, куда падает, и вцепился зубами ей в плечо через куртку. Она забилась под ним и заорала так, что в окнах прибавилось ещё света.

Сергей рванул его за капюшон. Гриша развернулся всем корпусом, легко, как на шарнире, и Сергей увидел, что подошвы у него мокрые, шапки нет, а на левой руке не хватает двух пальцев, и это было не сегодня.

Он ударил его коленом в грудь и отбросил от женщины. Гриша отвалился на спину, но тут же сел, будто не заметив ни удара, ни асфальта, и потянулся к нему. Сергей поймал его за плечи и держал, а Гриша всё тянулся, широко раскрывая рот, и вблизи от него не пахло ни спиртным, ни куревом, ни потом. Пахло землёй.

— Держи её! — крикнул Сергей соседу с собакой. — Уводи!

Тот наконец бросил поводок и подхватил женщину под руки. Гриша в это время вывернул шею и посмотрел не на Сергея, а в сторону подъезда, где хлопали двери и уже бежали люди. И Сергей понял, что для него самого в этом дворе Гриши нет: тот видел всех, кто шумел, а его, вцепившегося ему в куртку, не видел и не чувствовал.

Сзади кто-то из молодых уже снимал на телефон, а бабка с балкона громко объясняла соседке, что вот теперь-то всё и началось.

Глава 2

Гриша лежал на боку и тянулся зубами к асфальту, будто хотел его укусить. Скотч нашёлся у соседа из третьего подъезда, Олега, который держал в багажнике всё, включая скотч. Собаку свою он всё-таки отпустил, и она убежала домой сама, через подъезд, чего с ней не случалось ни разу за восемь лет.

Скрутили Гришу втроём: Сергей держал плечи, Олег клеил, а парень лет восемнадцати, снимавший всё на телефон, стоял рядом и давал советы. Гриша не сопротивлялся и не вырывался. Он просто всё время шёл вперёд, всем телом, как будто у него не было ни страха, ни боли, ни понимания, что его держат.

— Гриш, ну ты чё, — сказал ему Олег, заклеивая последний виток. — Ты ж мне резину продавал.

Тамара Петровна с пятого сидела на бордюре, прижимая ладонь к плечу. Куртка у неё была прокушена в двух местах, наружу проступило бурое, но немного. Она плакала и одновременно извинялась.

— Я думала, ему плохо. Я думала, давление.

Прибежала Валентина Никитична с четвёртого, та самая, с балкона, принесла бинт и зелёнку, попыталась командовать и была отправлена следить за давлением. Кто-то позвонил в «скорую» и объявил, что сказали ждать. Кто-то позвонил в полицию и объявил, что приедут. Кто-то успел рассказать, что точно такое же было в пятницу в Отрадном и в среду в Марьине, и что там одного такого же скрутили и увезли.

Сергей всё это время стоял над Гришей и смотрел. Он видел его сто раз: Гриша мыл свою машину у первого подъезда, ругался из-за парковки, зимой чистил снег лопатой в половине седьмого утра, потому что ему надо было на работу к семи. На левой руке у Гриши не было двух пальцев, и это было давно, ещё до того, как Сергей сюда переехал.

Полицейские приехали в половине первого. Их было двое, оба молодые, и сначала они долго не выходили из машины, разговаривая по рации. Потом старший подошёл, посветил на Гришу фонарём, посмотрел на скотч и спросил, кто это сделал.

— Мы, — сказал Сергей. — Он укусил женщину.

— Куда укусил?

— В плечо. Куртку прокусил.

Полицейский присел, посмотрел на Гришу и на его рот. Гриша в это время уже не тянулся никуда, а лежал и смотрел вверх, в фонарь, и было слышно, как у него щёлкает в горле. Старший поднялся и сказал напарнику, чтобы тот вызвал «скорую» ещё раз и сказал, что тут нападение.

— В Отрадном в пятницу такой же, — сказал он Сергею негромко. — И в Марьине.

— И что?

— Ничего. Увозят, и всё. Работаем.

«Скорая» с мигалками приехала в два, с полицейской машиной впереди. Гришу не стали никуда вести, его просто подняли вчетвером и положили на носилки, и он ехал на них, не пытаясь встать, а только глядя в потолок фургона. Фельдшер осмотрел Тамару Петровну, забинтовал плечо, сказал, что надо в больницу, но сначала прививку от столбняка, и что все эти укусы сейчас будут разбирать по-другому.

— Как по-другому? — спросила Валентина Никитична.

Ей ничего не ответили. Фургон закрыли, машины уехали, во дворе остался свет от четырёх фонарей из семи и полтора десятка людей, которым не хотелось расходиться.

Сергей поднялся на пятый, сел на диван, не включая свет, и посмотрел на часы. Было без десяти четыре. Через пять часов надо было вставать на работу, и от этого всё, что случилось во дворе, почему-то делалось проще, чем оно было на самом деле.

Он лежал и думал про Гришину руку. Не про то, как тот рвал плечо Тамаре Петровне, а про то, что двух пальцев у него не было, и не было давно, лет восемь как минимум, и что если человек сумел отгрызть себе два пальца и дожить до утра, то страшного в этом мире пока не так много. Заснул он только около пяти, когда двор окончательно стих.

Утром он встал в восемь сорок, как обычно, и по дороге на работу радио успело сообщить три раза, что ситуация под контролем. В Шереметьеве оставили обсерватор, в Отрадном и Марьине, по словам ведущего, «зафиксированы единичные случаи, все они отработаны», а в Некрасовке одна станция метро работала только на выход.

В боксе Толя уже сидел с телефоном.

— Серёг, а у нас во дворе правда было?

— Было.

Михалыч приехал в девять, поставил свою сумку на верстак и выслушал всю историю до конца, не перебивая. Потом сказал:

— Бешенство.

— От бешенства вверх не встают, — сказал Толя. — Я читал.

— Ты читал в интернете. А я восемьдесят четвёртый год помню, нам тогда тоже говорили одно, а было другое. Бешенство, лиссавирус, сто процентов летально, если вовремя не уколоться. Гришу этого укусила лиса, ему укол не сделали вовремя, вот и всё.

— Лиса? В Ноябрьске?

— В Москве. Сейчас лисы по помойкам ходят. — Михалыч посмотрел на них обоих и добавил: — Ребята, вы бы руки показывали друг другу, когда приходите. Мало ли.

Сергей в это время загонял на подъёмник «Солярис» с треснувшим бампером и делал вид, что не слушает.

День прошёл почти как всегда. Клиенты приезжали, торговались, звонили по телефону. Но разговоры у всех были одни и те же: у кого не вышел на работу коллега, у кого сосед слёг с температурой, у кого в подъезде «дяденька бросался». К обеду Толя принёс три новых ролика, и во всех трёх было одно и то же: человек, который идёт не прямо, и люди вокруг него, которые сначала кричат, а потом бегут. На одном ролике уже были жёлтые жилеты и оцепление у входа в «Пятёрочку».

— Это Некрасовка, — сказал Толя.

— Это монтаж, — сказал Михалыч, но уже без прежней уверенности.

В пять Сергей поехал за запчастями на склад у МКАД. Обычно на это уходило сорок минут, вышло два с половиной часа: на Ярославском стояли наглухо, и не из-за аварии, а просто потому, что через каждые двести метров кто-то бросал машину на обочине и убегал по своим делам. На заправке у поста сидела очередь, человек двадцать, и все держали канистры.

Домой он ехал через магазин и пожалел: у входа стояла тележка, брошенная кем-то поперёк дорожки, а внутри было полно людей и пусто на полках. Крупы не было совсем, соль ещё оставалась. Две женщины громко спорили из-за последней пачки, и одна держала её так, как держат документы.

У подъезда его ждала Валентина Никитична и сообщила, что Тамара Петровна умерла в больнице.

— Когда?

— Ночью, Серёж. И я тебе так скажу: там в приёмном покое, говорят, такое было. Её уже в морг, а она, говорят, встала.

— Кто говорит?

— Люди говорят.

Он поднялся, поставил кастрюлю, но есть не стал. Включил телевизор, чего не делал уже недели три. По первому каналу шёл какой-то сериал, по второму говорили про Белоруссию, а по третьему в полосе внизу висела строка, что в нескольких районах Москвы ограничивают работу объектов торговли и просят граждан без необходимости не покидать дома.

В среду утром Москва стояла. Сергей выехал в восемь двадцать и до Ярославского ехал сорок минут, а дальше всё встало сразу и наглухо. Впереди, у метро, стояли автобусы с тонированными окнами, поперёк дороги лежало оцепление, и дальше не пускали. Люди в жёлтых жилетах ходили вдоль машин и стучали ладонью по капотам, чтобы те разворачивались.

Сергей развернулся в третьем переулке и ещё час ехал в объезд, по дворам, через гаражи. У одной «Пятёрочки» на входе была натянута плёнка и висело объявление про санитарную обработку. Возле плёнки стояла женщина с собакой и смотрела, как внутри выключен свет.

Толя в среду не пришёл. Позвонил, сказал, что у сестры под домом было «вот такое же, как у вас во дворе», что они сидят дома и никуда не выйдут, а на вопрос, что именно случилось, ответил невнятно и быстро.

— Понятно, — сказал Сергей и убрал телефон.

Михалыч приехал и весь день молчал. Таких дней у него было два-три в году, и Сергей знал, что в такие дни с ним лучше не разговаривать. Они поменяли стойки на «Киа», которая стояла с понедельника, заварили поддон на «Газели», посмотрели подвеску на старом «Пассате». В боксе гудел компрессор, шумела болгарка, и за этими звуками не было слышно ни улицы, ни того, что делалось снаружи.

Мужик вошёл в открытые ворота в начале четвёртого. Он был в синей спецовке, на левой руке у него выше кисти багровело мясо, а сам он шёл боком, сильно забирая влево, и от него на щебёнке оставался тонкий мокрый след.

— Мужик, ты куда? — сказал Михалыч от верстака. — Тебе чего?

Тот не ответил и не повернул головы. Он шёл прямо на гудевший компрессор, как будто там было единственное место, куда стоило идти, и когда Михалыч встал у него на дороге, прошёл рядом, не задев.

Сергей в это время вылезал из ямы с монтажкой в руке, потому что держал её там, где держал всегда, на краю, чтобы подать себе наверх.

— Ты чё, глухой? — сказал Михалыч.

Мужик остановился у компрессора, посмотрел на него, потом на Сергея. Лица у него хватало ещё половиной: правая сторона была обычная, рабочая, сердитая, а левую оттянуло вниз, и глаз на ней уже не смотрел.

— Руку покажи, — сказал Сергей.

Он сам не понял, зачем это сказал. Мужик сделал шаг к нему, и Сергей ударил его монтажкой по плечу. Ударил как ударил бы человека: с расчётом, чтобы не убить, чтобы откинуть и поговорить. Тот даже не покачнулся.

Он бросил монтажку и попробовал взять его за куртку, чтобы удержать, и почувствовал то самое, что почувствовал во дворе ночью: человека в руках не было. Была тяжесть, были руки, которые тянулись, была шея, которая выворачивалась без усилия, и не было сопротивления, как будто всё это не болело и не считалось.

Мужик вцепился ему в плечо и потянулся ртом. Сергей отвёл голову, рванул его в сторону и снова схватил монтажку.

— Отойди! — крикнул Михалыч.

Сергей ударил в висок. Мужик завалился набок, но тут же стал подниматься, опираясь на левую руку, которая багровела и почти не гнулась. Тогда Сергей ударил ещё раз, и ещё, и на третьем ударе услышал, как что-то лопнуло, а после этого тело легло и больше не встало.

В боксе стало слышно компрессор.

Кровь на щебёнке расползалась в неровное пятно, и по краю его тут же набухла тёмная кромка. Михалыч отошёл к стене, согнулся, и его вырвало. Он вытер рот рукавом и сказал:

— Вот теперь я тебе точно говорю: это не бешенство.

Сергей стоял и смотрел на то, что осталось лежать у подъёмника. Он думал про два удара: первый, в плечо, ушёл в тело и не дал ничего; и думал про то, что мужик шёл не к Михалычу, а к компрессору, то есть на шум, и что это надо помнить.

Тело они вдвоём оттащили на брезенте за пустырь, к бетонному забору, где сваливали старую резину, и накрыли тем же брезентом. Мобильник Сергей вытащил, но звонить не стал, потому что и так знал, что ему ответят: ждите.

Потом они выключили компрессор, задвинули створку ворот и закрыли её на болт изнутри. И Сергей впервые за шесть лет услышал, как в боксе гудит лампа под потолком. Эта тишина ему не понравилась.

Михалыч ушёл первым. Он сел в свой «Соболь», опустил стекло и сказал:

— Ты там это. Окна закрой и в подъезде никому не открывай.

— Ты тоже.

— Мне шестьдесят четыре, я в Мытищах живу, у меня внуки. — Михалыч завёл двигатель и добавил: — Если что, звони в любое время. Даже ночью.

Глава 3

Домой он вернулся в половине девятого. Двор был пуст, как в январе: никого на лавочках, ни одной машины с заведённым двигателем, только один фонарь из четырёх и чей-то кот у мусорных контейнеров. Сергей поставил «Гранту» на своё место, заглушил и посидел ещё минуту, потому что идти в квартиру не хотелось.

Ночью он почти не спал. В двенадцать позвонил Михалыч и сказал, что бокс он закрыл, повесил замок и уехал в Мытищи, и что завтра они не работают, потому что работать будет не для кого.

— Ты там как? — спросил Сергей.

— Нормально. Внуки спят. У нас вчера троих увезли, одного прямо из «Пятёрочки». — Михалыч помолчал. — Слушай, ты бы сходил завтра, взял что сможешь. Потом поздно будет.

Толя не отвечал ни на звонки, ни на сообщения. В час ночи он прислал одно: «мы с сестрой у неё, все дома, не волнуйся», и после этого пропал.

Сергей лежал с открытыми глазами и слушал дом. Дом гудел, как обычно: где-то работал телевизор, в стояке шумела вода, на пятом этаже у кого-то скрипела кровать. Ничего не происходило, и от этого было хуже всего.

Утром он не поехал на работу, потому что ехать было некуда. Телевизор он всё-таки включил, и там уже не было ни сериалов, ни Белоруссии: в студии сидели люди в костюмах и объясняли, что обстановка находится под контролем, что в городе введены временные ограничения, что метро работает с увеличенными интервалами, а школы закрыты до особого распоряжения. Внизу бежала строка про районы, и Некрасовка в ней была первой, а Бабушкинская, где жила сестра Толи, третьей.

В начале одиннадцатого позвонил Михалыч, коротко, будто между делами:

— Серёж, сходи в магазин. Не тяни.

Сергей взял рюкзак, который нашёл в шкафу, старый, армейский, с прошлой жизни, надел куртку и вышел. И только на улице понял, что происходит.

Людей было много, и все шли в одну сторону. У банкомата у метро стояла очередь человек в тридцать, и в этой очереди уже ругались: деньги если и выдавались, то не всем. Аптека была закрыта, на двери висело объявление, написанное от руки: «Технический перерыв, приносим извинения». Возле «Пятёрочки» тележка лежала на боку, поперёк тротуара, и никто её не поднимал, потому что все обходили.

Внутри было тихо. Такого Сергей не видел никогда: двадцать человек молча ходили между полок, и полки были пустые. Крупы не осталось, макарон не осталось, сахара не осталось, тушёнку выгребли утром. На одной полке стояли шесть банок кукурузы и рядом коробка муки, прорванная с угла. Сергей положил в рюкзак кукурузу, взял муку под мышку, добавил спички, соль, пачку чая и две бутылки воды.

На кассе перед ним стояла женщина с двумя детьми и с тележкой, в которой лежало детское питание и больше ничего.

— Извините, — сказала она кассирше, — а хлеб когда будет?

— Не знаю, — сказала кассирша. — У нас поставки не было.

Очередь за её спиной молчала. Никто не ругался, не толкался, не возмущался. Стояла та особая тишина, от которой у Сергея заныло под ложечкой сильнее, чем от всего, что он видел за последние три дня: двадцать взрослых людей делали вид, что всё нормально, и делали это плохо.

Обратно он шёл мимо соседнего дома и увидел, что у подъезда стоят человек восемь и смотрят вниз. На асфальте лежал мужчина, пожилой, в тапках и в расстёгнутой куртке, и головой он был повёрнут к стене. Никто не подходил к нему, никто не звонил, никто не трогал. Женщина в шубе громко объясняла, что он тут лежит с восьми утра и что она уже звонила, а ей сказали ждать.

Сергей дошёл до своего подъезда, поднялся на пятый, выгрузил из рюкзака кукурузу и муку на стол и посмотрел на часы. Было двадцать минут третьего. И тогда он сел на диван, вытер руки о джинсы и набрал номер матери.

Мать ответила на втором гудке, как будто держала телефон в руке.

— Серёжа? Слава богу. Ты где?

— Дома. Мам, слушай меня внимательно, у нас мало времени. Как у вас там?

— У нас тихо. Автобус не пришёл утром, Витька на своей поехал в Сергиев, вернулся, говорит, на трассе стоят. Отец в гараж полез, там у него...

— Мам. — Сергей сказал это так, что она замолчала. — Слушай. Ворота закрыты?

— Шлагбаум закрыт, охранник сидит. Только это не ворота, это...

— Пусть будет шлагбаум. Значит, так. Никого не пускать. Ни соседей, ни знакомых, ни детей, никого. Даже если стучат и просят воды. Пусть охранник скажет, что связи нет.

— Серёж, ну как это не пускать...

— Дальше. Воду набери во всё, что есть. Кастрюли, бутылки, ванну. Продукты купите сегодня, прямо сейчас, пока в сельпо есть. Потом не будет.

— Так у нас запас есть, отец с осени...

— Ещё. Мам, ещё запас.

В трубке что-то глухо стукнуло, и на заднем плане заговорил отец, громко, из комнаты:

— Дай сюда телефон! Дай, я ему скажу!

Мать не дала. Она задышала в трубку и сказала тише:

— Он вчера давление мерил, сто шестьдесят. И на крышу лез, я его сняла.

— Мам, ты меня слышишь? Никого не пускать.

— Слышу. — Она помолчала. — Серёжа, а что там у вас?

— Ничего хорошего, — сказал он. — Мам, а ружьё у отца в порядке?

— Какое ружьё, он его десять лет не чистил.

— Пусть почистит. И патроны пусть достанет.

— Господи, — сказала мать.

Отец всё-таки забрал у неё телефон. Он говорил короткими фразами, как говорил всегда, когда сердился:

— Сергей. Ты чего людей пугаешь? Мы тут родились. Тут все друг друга знают. За нами лес, у нас вода своя, у нас...

— Батя. — Сергей не повышал голоса. — Я вчера видел, как человек умер и встал. Я его сам положил. У вас такое будет через день, может через два. Слушай меня, я знаю, о чём говорю.

Отец замолчал. Потом сказал:

— Ты когда приедешь?

— В пятницу или в субботу. Мне надо забрать машину. Батя, машину я собирал год, на ней я вас оттуда вывезу, если придётся. Закройте шлагбаум, никого не пускайте, ничего не открывайте. Маме воду. Тебе ружьё. И если кто-то из ваших укушен, даже если это сосед, даже если это дядя Паша, — не пускать ни под каким видом и мне сказать.

— Ты это серьёзно?

— Я это по делу.

Отец тяжело выдохнул и отдал трубку. Мать вернулась и сразу стала говорить про другое, про бытовое, и Сергей не стал её перебивать.

— Ты тёплое возьми, у нас уже минус пять и снег лёг. И носки...

Фраза кончилась. Не оборвалась с грохотом и не щёлкнула: просто после «носки» в трубке стало темно и тихо, как бывает, когда связь уходит целиком, а не по одному слову.

Сергей снял трубку с уха, посмотрел на экран. На экране было «Мама» и три полоски без единой чёрточки. Он набрал снова, и телефон сказал коротко: «Нет сети». Он набрал второй раз, третий, потом перезагрузил, потом вышел на балкон, поднял руку, опустил, и всё равно услышал то же самое.

Он набрал номер отца. То же. Набрал Михалыча, и Михалыч ответил сразу, будто сидел рядом:

— Серёж?

— У тебя связь есть?

— Есть, но плохая. У меня внучка отключила, говорит, у нас сеть садится.

Сергей постоял на балконе ещё минуту. Из окна был виден двор и видна была детская площадка, качели, который качались сами по себе, потому что ветер. А потом он написал матери сообщение и нажал «отправить». Конверт крутился, крутился и остался серым: не ушло.

Рюкзак он собирал по-рабочему, раскладывая всё на столе и убирая обратно то, что казалось лишним. Документы и деньги в боковой карман, ближе к телу. Из аптечки вышло немного: бинт, зелёнка, уголь, две упаковки обезболивающего, пластырь. Тёплые вещи: две футболки, свитер, носки шерстяные, перчатки, шапка. Фонарь, свечи, три зажигалки, коробок спичек, батарейки, старая «мыльница»-фонарик с динамкой, которая валялась в шкафу с незапамятных времён. Кукуруза, мука, соль, чай, вода. Отдельно он положил монтажку, ту самую, в боковой карман рюкзака, так, чтобы доставать одной рукой.

На кухне он открыл шкафчик и посмотрел на бутылку водки, которую держал для гостей, а гостей у него не было года четыре. Водку он не взял, а взял всё, что нашёл в жестянке: сухари, чай, две пачки соли, кусок мыла. Потом сел и посмотрел на телефон.

Толя не отвечал. Сергей написал ему: «Если что — я дома, приходи. Ключи у меня». Сообщение ушло, но не доставилось.

В подъезде было темно на два этажа из пяти. Лампочка на площадке мигала, как мигала последние полгода, а лифт стоял с открытыми дверями и надписью «не работает», сделанной от руки на листке, приклеенном скотчем. На двери висело объявление от ЖЭКа про отключение горячей воды с пятнадцатого числа, а ниже кто-то приписал шариковой ручкой: «И кто взял коляску с третьего этажа, верните». Ещё ниже, уже другим почерком, кто-то написал: «Не открывайте посторонним. Во дворе было».

Дядя Витя сидел на подоконнике между третьим и четвёртым этажами, в тренировочных штанах и в жилетке, и рядом стояла сумка, которую он называл тревожным чемоданчиком и собирал, по его словам, с девяносто первого года.

— Серёга, — сказал он обрадованно. — Ну наконец. Ну что, началось?

— Что началось?

— Ну это. — Витя обвёл рукой лестничную клетку, будто в ней было написано всё. — Я в девяносто третьем в Москве был, когда стреляли. Я знаю, как это бывает. Ты вот что, ты слушай меня. Америкосы. Лаборатории. Об этом ещё в девяносто пятом в «Огоньке» писали, я сам читал.

— Витя.

— Или китайцы. Или наши, но наши вряд ли, у нас всё разворовано. — Он заглянул Сергею в глаза. — А правда, что у вас во дворе мужик был, которого скрутили?

— Правда.

— И что с ним?

— Умер.

Витя поставил бутылку, которую всё это время держал за горлышко, на подоконник. Помолчал.

— Умер и всё? А я слышал, — он понизил голос, — я слышал, он встал.

— Встал, — сказал Сергей.

Витя смотрел на него секунды три, а потом заговорил быстро, без остановки, как будто словами можно было закрыться:

— Значит так. Значит, у нас подъезд как крепость, у нас подвал закрытый, у нас чердак закрытый, я знаю, где ключи, я у Клавдии Семёновны взял в прошлом году, когда у нас в подвале трубу прорвало, и они у меня лежат. Значит, организуем дежурства, я на первом этаже живу, я всё слышу, ты со мной не спорь, я одиннадцать лет на заводе... — Он вдруг остановился и спросил совсем другим голосом: — Серёж, а если они правда встают, то что мы-то будем делать?

— Сидеть тихо, — сказал Сергей. — И не шуметь.

— Ага. — Витя кивнул. — Не шуметь. Понял.

Он взял сумку и пошёл вниз, к своей тридцать четвёртой, и Сергей слышал, как он там закрыл за собой замок, потом второй, потом засов, который до этого держали снятым. Потом стало тихо, и в этой тишине наверху, на пятом, хлопнула дверь, и кто-то пошёл вниз по лестнице, тяжело, шаг за шагом, и Сергей стоял на площадке и ждал, кто это, и шаги прошли мимо него, не остановившись.

Весь вечер он делал то, что считал нужным, и не делал того, что не считал. Налил воды во всё, что нашёл: в кастрюли, в бачок, в две пустые бутылки, в таз. Проверил замок, подкрутил засов, который остался от прежних хозяев и последние два года не закрывался. Достал из кладовки фонарь, положил его в прихожей на полке, рядом монтажку и нож. Передвинул диван так, чтобы от окна не было видно, горит в комнате свет или нет.

За окном во дворе было не как всегда. У второго подъезда стояла машина с открытым багажником, и в неё складывали вещи: сумки, свёрнутое одеяло, детский самокат. Женщина ходила от подъезда к машине с коробками, а мужчина сидел за рулём и не выходил. Через полчаса машина уехала, и место осталось пустым, и за весь вечер на него никто не встал, чего в этом дворе не бывало никогда.

Около одиннадцати он сидел на полу в прихожей, спиной к стене, и слушал.

Дом вёл себя странно. В одном месте играла музыка, громко, как на празднике. В другом кто-то двигал мебель, тяжело, с перерывами, будто перекладывали шкаф. В третьем было тихо совсем, и он знал, что там живёт Валентина Никитична с котом.

В двадцать три двадцать в дверь постучали. Не позвонили, а стукнули, ладонью, три раза, и потом ещё раз.

— Серёга! Серёга, открой! — Женский голос, с той стороны, из третьей квартиры, Ирина, у которой сын Илья, двенадцать лет, летом они вместе чинили велосипед. — Серёга, открой, у меня Илья, у меня с ним что-то, открой!

Сергей встал и подошёл к двери, не включая свет. В глазок было видно площадку, освещённую наполовину, и Ирину в ночной рубашке, поверх которой она натянула куртку.

— Ирина, — сказал он через дверь. — Иди домой. Запрись и сиди.

— Он укушенный! — закричала она. — Ты пойми, его укушенный! Помоги! Ты же знаешь, что делать! Я слышала, ты знаешь!

— Иди домой.

— Серёга, я одна! — Она ударила по двери кулаком. — Я одна не могу, я не могу! Ты слышишь! Я не могу!

Он стоял и смотрел в глазок. Свет на площадке мигал, и на секунду ему показалось, что за Ириной, у лестницы, стоит кто-то ещё.

— Иди домой, — повторил он. — Я не открою.

Она постояла ещё немного, потом сказала тихо, уже без крика:

— Я не могу уйти.

И не ушла. Она сидела там, у двери, кажется, села на пол, и он слышал, как она там плачет и как говорит кому-то, что надо потерпеть.

Сергей отошёл от двери, но недалеко. Он сел на пол в коридоре, всё ещё с монтажкой в руке, и дальше уже не вставал. Минут через десять в подъезде стукнула дверь на втором этаже, потом побежали, потом кто-то упал и затих.

Свет погас в двенадцать. Не мигнул, не просел, а просто выключился разом, и стало так темно, что Сергей не увидел собственной руки, которую поднял перед лицом. Через минуту в стояке стихла вода.

Он сидел в темноте до утра, прислушиваясь к тому, как в доме, где он прожил шесть лет и знал только двух человек по именам, ходили, стучали и замолкали за стенами, и всё это было уже не про него.

Глава 4

Свет не вернулся и к семи. Сергей допил воду, съел половину сухарей, которые нашёл в жестянке, и только потом отодвинул засов.

На площадке было пусто. У двери третьей квартиры на полу темнело пятно, большое, размазанное, и от него тянулась полоса к лестнице. Ирина лежала двумя этажами ниже, у перил, лицом вниз, и он не стал к ней подходить. Илья не попадался нигде, ни на лестнице, ни на площадке около своей двери; дверь была заперта, и он понял, что мальчика она успела закрыть в квартире.

Сергей спустился на первый этаж. Дверь подъезда стояла открытой, домофон был сорван с провода и висел на стене.

Во дворе падал мелкий снег и таял на асфальте. У качелей, на детской площадке, стоял человек в куртке и не двигался. Он стоял, чуть наклонившись вперёд, как будто смотрел на землю, и не смотрел никуда в частности. Сергей прошёл по краю двора, не по дорожке, и человек у качелей не пошевелился.

Его «Гранта» стояла на месте. Слева, у пассажирской двери, на грязном боку остались отпечатки пятерни, широкие, смазанные, как будто кто-то щупал машину в темноте, и потом отошёл. Замок был целый. Он посмотрел на отпечатки, потом на окна своего дома, потом на восток, в сторону промзоны, где стоял их кооператив и в углу бокса, третий месяц с несобранной проводкой, стояла его «буханка».

Вода в доме кончилась, свет тоже, и он знал не хуже любого, что это значит. В квартире на пятом этаже без воды можно было продержаться дня три, а дальше начинается то, чего он не хотел.

Он поднялся, взял рюкзак, положил сверху монтажку, проверил, что документы и деньги в боковом кармане, и посмотрел на квартиру. Смотреть было не на что: диван, стол, телевизор, который он включал раз в месяц, балкон с двумя коробками. Из всего этого он не взял почти ничего.

Перед выходом он всё-таки постучал в дверь двадцать девятой, где жила Валентина Никитична с котом. За дверью было тихо, потом что-то звякнуло, потом опять тихо.

— Валентина Никитична, это Сергей с пятого. Я ухожу. Сидите дома и никому не открывайте. Поняли?

За дверью помолчали, а потом она ответила шёпотом, через щель:

— Поняла, Серёженька. Ты иди. Ты иди уж.

Он закрыл свою дверь, повернул ключ два раза, постоял и пошёл вниз, по лестнице, мимо площадки, мимо пятна у третьей квартиры, не глядя под ноги.

Через двор он пошёл не по дорожке, а вдоль дома, под окнами, и человек у качелей так и остался стоять за его спиной: не окликнул, не пошёл следом, не повернул головы. За домом Сергей остановился, посмотрел на часы. Было восемь минут девятого.

Снег шёл мелкий и мокрый, ложился на асфальт и сразу таял, и от этого тротуары казались вымазанными чем-то серым. Улица была не пустая. По ней ходили, ехали, стояли. У табачного ларька на углу лежала выдавленная дверца, а внутри, за стойкой, сидел мужик и методично, двумя руками, набивал рюкзак блоками сигарет. У гаражей на той стороне стояла машина с работающим двигателем, дверь была открыта, и никого рядом не было.

На перекрёстке светофор мигал жёлтым, потому что режим переключения никто не сбивал, а машин не осталось. Дальше, у трамвайного депо, стояла очередь. Человек пятнадцать молча ждали трамвая, которого не будет, и это было самое страшное из всего, что он видел за утро.

Женщина с двумя чемоданами шла ему навстречу. Она остановилась, посмотрела на его рюкзак и спросила, нет ли закурить. Сергей сказал, что не курит. Женщина кивнула и пошла дальше, в сторону шоссе, волоча один чемодан и неся второй в руке.

За рынком, где всегда было людно, стояла тишина. Витрины были выбиты с двух сторон, внутри ходило трое, и один держал в руках металлический прут. Сергей обошёл рынок по параллельной улице и вышел к железной дороге.

Под мостом он увидел первого. Мужик стоял в воде по щиколотку, там, где протекала труба, и не двигался, как тот, у качелей, только был повёрнут к дороге. У него не хватало кисти на правой руке, а рукав был обрублен выше запястья чем-то тяжёлым и неровным. Сергей остановился и смотрел на него секунд десять, потом пошёл дальше, вдоль стены, не по луже.

Дальше был проспект, и по нему уже никто не ехал, кроме двух брошенных троллейбусов, стоявших один за другим, как в пробке, с открытыми дверями. За проспектом начиналась промзона: бетонный забор, ряды гаражей и кооператив, где был его бокс.

В узком проходе между гаражами он и нарвался.

Мертвец стоял за углом, у самого начала прохода. Сергей услышал его раньше, чем увидел: как шаркает, как будто нога плохо поднимается. Он был в спецовке и в каске, и каска у него съехала набок. Сергей попятился было, но сзади, у другого конца прохода, уже кто-то появился и шёл на звук.

Тогда он сделал то, что делал в боксе: подпустил ближнего вплотную, взял его за грудки левой рукой, чтобы не хватало и не тянуло, и ударил монтажкой в висок, коротко, как в раз, и когда тот завалился, ударил ещё раз, потому что знал уже, что одного удара не хватает.

И мгновенно понял, что наделал. Удар по железу, по каске, по голове — это звук, и звук был хороший и звонкий, и он раскатился в проходе, и с другого конца на него пошли сразу двое, потом ещё один.

Сергей бросил монтажку, метнулся назад, к выходу, и выскочил на открытое, огибая угол, и пошёл быстро, не бегом, потому что бегом в этом городе можно было только один раз.

Он шёл и считал: три, потом ещё один, всего четверо, и все они остались позади, в проходе. А потом он вышел к знакомому бетонному забору, за которым стояли гаражи кооператива «Пламя», и увидел, что ворота закрыты снаружи на цепь, а рядом, в сторожке, горит свет.

Ворота были обмотаны цепью и старым замком, а в сторожке играл телевизор. Сергей подёргал створку, и через полминуты дверь сторожки открылась, и на крыльцо вышел Палыч, сторож, семидесяти двух лет, в тулупе, с фонарём, который он держал как пистолет.

— Серёга? — Он опустил фонарь. — Ты чего пришёл?

— Машину забираю.

— А чего не звонил?

— Палыч, у меня с обеда четверга не звонит ничего. Ни у кого не звонит.

— И у меня не звонит, — согласился Палыч. — Я думал, это у меня одного такое, потому что я тариф не менял. Заходи.

В сторожке было тепло, жарко даже, пахло сухарями и кошачьим. Телевизор показывал новости без звука, на экране сидели люди в костюмах, а внизу бежала строка про ограничения. На столе лежал журнал, где Палыч с прошлой субботы записывал, кто выехал и кто въехал, и последняя запись была от вторника: «Заехал на 12-м, выехал через 20 мин». Кошек у него в сторожке жило три, и он их всех по очереди пересчитал, когда Сергей вошёл, потому что делал это каждый раз.

— Тут никто не был? — спросил Сергей.

— В среду двое приходили, просили бензин. Я не дал. В четверг трое. Я уже не открываю.

— Правильно.

— Михалыч в среду приезжал, — сказал Палыч. — Приехал, бокс закрыл, штаны переодел, сказал, что едет к внукам. Ты знаешь, что ли?

— Знаю.

— Порядок, — сказал Палыч. — Ну иди, чего стоишь. Ключи у тебя? Холодно в боксе, я печку не топлю, дров нет.

В боксе было плюс четыре. Сергей включил лампу, и в её свете его «буханка» стояла точно там, где он её оставил в августе: без правой фары, с вскрытой приборной панелью, с косой проводов, свисавших из-под торпедо, как потроха. Он выдохнул, снял куртку и повесил её на верстак.

Дальше всё было как всегда. Он достал коробку с клеммами, проложил оставшиеся жгуты, соединил по схеме, которую сам рисовал два месяца на листе фанеры и потом потерял, но помнил. Проверил массу, подтянул клеммы аккумулятора, который стоял у него под столом на дощечке и был живой. Открутил бензонасос, поставил новый, который привёз в сентябре. Продул карбюратор, посмотрел свечи, одну выбросил.

Он работал два часа и не думал ни о Грише, ни об Ирине, ни о женщине с двумя чемоданами. Он просто собирал проводку.

В половине двенадцатого он сел в кабину, вытянул подсос, нажал на стартер и услышал, как двигатель, покрутившись вхолостую секунды три, схватил и заорал на весь кооператив.

Кабина загудела, застучала, запахла бензином, нагретым железом и старой ветошью. Сергей посмотрел на приборы: давление было, заряд был, температура росла. Он снял ногу с газа, и двигатель ровно, с перебоями, но ровно, остался работать.

Палыч уже стоял у ворот бокса и смотрел.

— Завёл, — сказал он с уважением. — Сколько ж она стояла?

— С августа.

— Ну ты и голова.

Сергей заглушил. Двигатель стих, и в боксе стало слышно, как где-то далеко, за забором, по пустой промзоне, кто-то идёт и шаркает. Палыч тоже это услышал и в первый раз за утро перестал улыбаться.

Бензин он сливал по всем правилам, которые знал: шланг, канистра, крепкая посудина под струю, чтобы не расплескать. В кооперативе стояло сорок шесть боксов, и машин в них было двадцать восемь, и почти во всех баки были неполные, потому что нормальный человек заправляется по дороге, а не заранее. У одной «пятёрки», которую он помнил, хозяин снял подвеску и подпёр кузов кирпичами; на лобовом стекле у неё висела бумажка «продаю, торг» с номером телефона. Сергей слил из неё восемь литров и пошёл к следующей.

Он работал два часа и выжал шестьдесят три литра. Свой бак полный, две канистры по двадцать и одна на десять, и ещё полторы канистры он оставил в боксе, потому что больше было некуда. Двигатель при этом он не оставлял работать ни на минуту: «буханка» стояла на месте, у ворот бокса, холодная и молчаливая.

В машину он уложил ящик с инструментом, второй домкрат, запаску, брезент, два лома, сварочный аппарат, две банки с болтами и шайбами, мешок ветоши, полтора метра провода и паяльник. Компрессор, который стоял у него на полке шесть лет, он снял, подержал в руках и поставил назад. Гудеть на весь район он себе позволить уже не мог, и это было первое решение за день, которое далось ему с трудом.

Палыч всё это время ходил рядом.

— Ты куда собрался-то? — спросил он наконец.

— К своим. За Ярославку, сто сорок километров.

— А. Ну да. — Палыч постоял. — А я тут буду.

Сергей выпрямился.

— Палыч, я тебе не начальник. Хочешь — поехали. Место есть, посажу рядом.

— Я сорок два года тут сторожу, — сказал Палыч спокойно. — У меня кошки. У меня буржуйка, дрова я натаскал в сентябре, а в сентябре я дров натаскал, знаешь, сколько? Полтора куба. У меня телевизор работает и радио работает. Мне тут, Серёга, спокойно. А в твоей машине я буду сидеть и думать, что у меня дома буржуйка топится, а дома-то никого нет.

— Понял, — сказал Сергей.

Он не стал ни уговаривать, ни объяснять. Он снял со стены фонарь получше, вынул из коробки четыре новых батарейки, положил их Палычу на стол, рядом поставил пачку спичек и две пачки соли. Палыч смотрел на это и молчал.

— У меня дочь в Сергиеве, — сказал он потом. — Ленка. Улица Валовая, дом восемнадцать. Ты там не будешь?

— Буду близко.

Палыч ушёл в сторожку и вернулся с обрывком бумажки, на котором химическим карандашом написал адрес, а внизу приписал: «Скажи, что я жив».

— Скажи ей, что я жив, — повторил он. — Я живой, чего им не говорить.

Сергей положил бумажку в боковой карман рюкзака, рядом с деньгами и документами, и застегнул молнию.

Ворота он открывал сам, и когда створка поехала в сторону, стало видно, что за ней. Их было четверо, и они стояли у забора. Двигатель, который он всё-таки завёл минуту назад, чтобы прогреть, сработал как приманка: звук в промзоне уходит далеко, между бетонными заборами ему нет преград.

Двое пошли к машине сразу и медленно. Сергей сел в кабину, включил передачу и поехал. Он понимал, что делать, и всё равно тянул до последнего: объезжал, сдавал влево, чтобы не задеть. Первого он всё-таки задел крылом, потому что тот вышел прямо на колею. Машина подпрыгнула, и под задним колесом что-то глухо хрустнуло.

Больше он не объезжал. Двигатель орал, за забором уже шаркало и стучало со всех сторон, и он выводил «буханку» из проходов, не разбирая дороги, по кирпичу, по лужам, по разбитому асфальту, к выезду с кооператива.

В зеркале он видел Палыча, который закрыл створку и вешал на неё цепь, спокойно, как будто запирал гараж на обед.

Обратно он ехал иначе. Пешком район выглядел тихим и разрозненным, а из кабины было видно, что он весь, до последнего двора, занят одним и тем же: люди выносили из домов вещи, грузили машины, разбирали чужую «Ниву» у крайнего подъезда, потому что у неё были хорошие колёса. Двигатель орал, и на перекрёстке у рынка мужик в пуховике выскочил на дорогу и замахал обеими руками. Сергей объехал его и не остановился.

Во дворе он встал под своими окнами, на место соседа, который в среду уехал и не вернулся. Качели на площадке были пусты, и человека в куртке нигде не было видно.

В подъезде было темно. Он поднимался на пятый и слушал, как в доме, откуда никого не вывезли, живёт двадцать одна семья, и никто из них не выходит на площадку и не разговаривает через дверь.

Дома он взял рюкзак, воду, кукурузу, муку, аптечку, тёплые вещи и вынес всё в машину. Потом вспомнил, что в квартире есть ещё подушка, и не взял её из гордости, а потом спустился и взял, потому что подушка была нужна, а гордость нет.

На третьем этаже он постучал к Вите. Витя открыл сразу, будто стоял у двери, и в квартире у него горели свечи, которые он расставил по всем подоконникам.

— Я уезжаю, — сказал Сергей. — Ты со мной или нет?

Витя молчал секунды четыре.

— Я сегодня не соберусь, Серёг, — сказал он наконец. — У меня костюм, у меня мама на Донском, я её на прошлой неделе не навестил. Ты завтра поедешь?

— Завтра утром.

— Завтра я соберусь. Я с тобой, честное слово, я поднимусь в шесть. Ты меня подожди.

— Полседьмого утра, — сказал Сергей. — Дальше не жду.

— Полседьмого, — повторил Витя, и было видно, что запоминать он не собирается, а сейчас просто заканчивает разговор, как заканчивают разговоры, когда уже решили не выходить.

Он всё-таки отдал ключи от кладовки и пошёл вниз вместе с Сергеем. В кладовке у него оказалось три канистры, из которых две были полны воды ещё с четверга, топор, лопата, коробка с гвоздями, газовая плитка с баллоном и, отдельно, ящик, в котором стояли двадцать восемь банок маринованных огурцов, потому что их ещё в августе закрутила его мать и он не знал, что с ними делать.

— Огурцы бери, — сказал Витя. — Огурцы вещь.

Огурцы он взял.

Наверх он поднялся в последний раз, чтобы закрыть квартиру, и постоял в прихожей. Смотреть было не на что, как и утром: диван, стол, телевизор, балкон, коробки. Он закрыл дверь, повернул ключ два раза, подумал и оставил ключ в замке снаружи, потому что здесь он больше никому не был нужен.

Внизу, в машине, он вдруг понял, что надо ещё сделать, и поехал к соседнему дому, где у подъезда стояли большие пластиковые контейнеры. Он забрал два, вывалил из них мусор на асфальт и поставил в кузов: под воду они годились лучше всего. Мусор он потом собрал руками и сложил рядом с контейнерной площадкой, потому что был здесь шесть лет и знал, как тут всё устроено.

Уже в темноте телефон в кармане коротко звякнул и ожил. Пришло три сообщения разом, все со вчерашней даты. Михалыч: «я в Мытищах сижу дома, все живы, внучку не выпускаю». Толя: «Серёг, я у сестры на Бабушкинской, у нас дома плохо, забери нас, тут второй день уже». И третье, от номера 8-800, про скидки на подписку до конца месяца.

От матери не было ничего.

Сергей сидел в кабине, в темноте, и слушал, как в кузове, у него за спиной, тихо позвякивает канистра. Мотор он не заводил. Завтра утром надо было ехать на Бабушкинскую, за Толей, а оттуда сразу на Ярославское.

Глава 5

Ночью выпал снег, и к шести утра двор был белый, ровный, с одиночными следами от подъезда к подъезду. Сергей спустился в пять минут седьмого, с рюкзаком на одном плече, и сразу увидел, что у его машины стоят двое.

Один уже сидел на борту кузова и держал за ручку канистру. Второй, постарше, в кожаной куртке, стоял внизу и смотрел по сторонам.

— Мужик, нам бензин нужен, — сказал второй, увидев его спокойно, без злобы. — Мы тебе оставим. Ну, потом.

— Отойди от машины, — сказал Сергей.

Тот не отошёл. Он посмотрел на рюкзак, на куртку, на лицо и, кажется, решил, что сейчас будет разговор и в разговоре он выиграет, потому что их двое.

Сергей вынул монтажку из-за клапана одним движением, без замаха, и просто держал её в руке, опустив к бедру. Первый слез с борта сам. Второй сделал шаг назад, потом ещё один, потом сказал:

— Ладно, ладно, чего ты. Мы к соседям.

Он сел в кабину, завёл двигатель, и «буханка» заорала на весь двор. Двое ушли, оглядываясь, и скрылись между домами. Сергей дал ей прогреться минуту, потом включил передачу и тронулся.

Он проехал по двору и посмотрел на третий этаж, где жил Витя. В окне горела свеча, горела ровно и спокойно, и он не стал ни сигналить, ни ждать. Было девятнадцать минут седьмого.

Через двор лежали ещё следы: кто-то выходил из первого подъезда, дошёл до площадки, постоял у качелей и вернулся. Снег недавно припорошил и эти следы, и те, что вели к его машине.

Через район он ехал минут двадцать. Дорога в субботу утром была пустая, и это было единственное, в чём город за два дня стал удобнее. Брошенные машины стояли вдоль обочин в один и тот же бок, как будто их специально ставили, и почти у всех были открыты двери. Два троллейбуса стояли один за другим посреди проспекта, у третьего из окон валил дым, а рядом на снегу сидели люди, трое, и грелись у этой двери, как у костра.

На перекрёстке у метро его остановили. Поперёк дороги стоял автобус, а возле него ходили четверо с бейсбольной битой, с ломом и с двумя охотничьими ружьями на плечах. Один из них поднял руку, показывая, чтобы Сергей остановился.

Сергей остановился, но не заглушил мотор. Тот, с ружьём, подошёл к окну, наклонился и посмотрел в кабину.

— Куда едешь?

— На Бабушкинскую. За своим.

— А обратно?

— Как получится.

Мужик посмотрел на кузов, на канистры, и Сергей понял, что сейчас будет разговор про то, что бензин сейчас общий, а потом, может быть, и про монтажку в клапане. Он не стал ждать. Он включил первую, повернул влево и поехал по газону, вдоль дома, объезжая их дворами.

В спину никто не выстрелил. Это Сергей считал для себя хорошим знаком: значит, там ещё держались какие-то рамки.

К Бабушкинской он выехал в восемь. Дом сестры Толи он знал: серая девятиэтажка у самого метро, второй подъезд, шестой этаж. Было воскресенье ли, суббота ли, но снег лежал нетронутый, и ни одной машины во дворе не осталось.

Он взял рюкзак, монтажку и фонарь, а машину оставил прямо у подъезда, боком, на детской площадке, потому что место под окнами было засыпано снегом и никто не расчищал.

Дверь подъезда стояла открытой, домофон висел на проводе, и на площадке первого этажа лежала детская коляска, у которой кто-то забрал оба колеса. Снег занёс половик и лежал на ступенях, и по этому снегу поднимались следы: два человека шли вверх, один спускался. Он поднимался и считал этажи с фонарём, потому что лампы не горели ни на одной площадке.

На третьем он увидел первую квартиру с выбитой дверью. Внутри было темно и слышно, как капает вода. На четвёртом пахло тем самым запахом, который он запомнил по боксу: землёй и прелым.

Квартира его сестры была на шестом. Металлическая дверь, обитая дерматином, звонок с надписью «Т. и Н. Смирновы». Сергей постучал условно, три раза, как стучат свои.

Тишина была долгой, секунд двадцать.

— Кто? — услышал он наконец голос Толи, тонкий и очень тихий.

— Это я. Открывай.

— Серёг? — Толя всхлипнул. — Серёг, это ты?

— Я. Открывай.

Замок щёлкнул, дверь приоткрылась на цепочку, и в щели показалось лицо. Толя был бледный, с тёмными кругами под глазами, в спортивных штанах и в майке, и в майке у него были видны следы от еды, которой он, похоже, не ел.

Открыв, он сразу сказал:

— Она там.

Сергей вошёл и прикрыл дверь. В квартире было тепло и душно. В прихожей стоял шкаф, сдвинутый с места и приваленный к двери большой комнаты; в щели между дверью и косяком был вставлен лом.

— Два дня, — сказал Толя. — Я не мог. Я не смог, Серёг, она там ходит. Она там всё время ходит, я слышу. Она в куртке, я её в куртке оставил, я думал, увезу, я...

Он говорил и говорил и не мог остановиться. Сергей взял его за плечо и сжал.

— Сядь. Как её зовут?

— Наташа.

— Где муж?

— Петя в среду пошёл за продуктами и не пришёл. — Толя сел на табурет и обхватил себя руками. — Он не пришёл. Я звонил ему двадцать раз, там "недоступен" было, а потом вообще перестало звонить.

Сергей снял куртку, повесил на вешалку и пошёл к комнате. За дверью действительно было слышно, как ходят: медленно, шаг, ещё шаг, потом тишина, потом опять.

— Толя. Отойди в кухню и закрой за собой дверь.

— Серёг, я...

— В кухню.

Толя ушёл. Сергей вынул лом, отставил шкаф и открыл дверь.

Она была в куртке. Ходила от окна к дивану и обратно, и когда дверь открылась, повернулась на звук и пошла на него. Сергей сделал то, что нужно было сделать, и сделал это тихо: подпустил, взял за плечо, поймал за волосы и ударил. Потом добил. Потом постоял, потому что шума было мало, но всё равно больше, чем хотелось.

Он не стал её показывать Толе. Он накрыл её покрывалом с дивана, там же, в комнате, и закрыл дверь, а лом вставил обратно в щель, чтобы дверь держалась, и сдвинул шкаф на место.

Толя сидел на кухне, смотрел в стол и не плакал.

— Собирайся, — сказал Сергей. — Документы, деньги, куртка, обувь. Тёплое. Всё.

Толя пошёл в свою комнату и стал складывать вещи, и Сергей видел, как он кладёт ноутбук, потом роутер, потом зарядки от всего, что у него было, и как он аккуратно, между носками, суёт роутер.

— Роутер оставь.

— А вдруг...

— Толя. Роутер.

— Ладно. — Он вытащил роутер, посмотрел на него и всё-таки поставил на полку, потом снял с холодильника фотографию на магнитике, где они с Наташей в Сочи, и убрал в карман куртки.

Через двадцать минут они стояли на площадке шестого этажа, и Толя запирал дверь, и в этот момент внизу, на четвёртом, что-то шаркнуло и остановилось.

Сергей поднял руку, и Толя замер с ключом в замке.

Внизу, на четвёртом, что-то стояло. Оно шаркнуло ещё раз, сделало два шага и остановилось, и дальше была та особенная тишина, когда слушают обе стороны и ни одна не хочет признаваться.

— Свет не включай, — сказал Сергей одними губами. — Иди за мной и держись за стену.

Фонарь он взял в кулак, оставив щёлку между пальцами, и по этой щёлке на ступени ложилось пятно размером с блюдце. Лучше так, чем темнота и чем свет во весь лестничный пролёт.

Оно стояло на площадке четвёртого, у самой стены, лицом к стене, как будто что-то там разглядывало. Сергей прошёл мимо него боком, спиной к перилам, а Толя следом, и Толя задел носком ботинка о ступень, и оно повернулось. Они оба замерли. Оно постояло, пошаталось и снова уставилось в стену.

На втором этаже их ждали двое.

Они стояли между почтовыми ящиками и дверью, одна женщина в халате и один мужчина в майке, и Сергей понял, что тут не пройти и не объехать. Он снял монтажку с клапана и показал Толе пальцем: стой на месте, не двигайся, не дыши громко.

Первой он попал коротко, в основание черепа, и подхватил, чтобы не грохнула на пол. Второй уже разворачивался на звук и потянулся к Толе, и Толя не побежал, а просто вжался в перила, и это было правильно. Сергей взял мужчину за плечо, оттащил на полшага и ударил.

Потом они спускались последний пролёт, и у Толи стучали зубы, и он ничего не мог с этим сделать.

Во дворе было бело и пусто. Снег лежал на качелях, на машинах, на ветках, и только от подъезда к площадке тянулись следы, те же самые, что утром. Сергей добежал до «буханки», откинул борт, кинул туда Толин рюкзак и запрыгнул в кабину.

— Это что, «буханка»? — просипел Толя, залезая с другой стороны.

— УАЗ.

— Она заведётся?

— Заведётся.

Он завёлся с третьего оборота и заорал на весь двор так, что Толя вжался в сиденье. И сразу же стало видно, что двор не такой пустой, как казалось: из первого подъезда вышел один, от угла дома пошёл второй, а на площадке, у самой машины, от снега поднялось что-то третье, лежавшее под качелями.

Сергей включил передачу и пошёл вперёд, через бордюр, через газон, срезая угол.

Из района они выбирались двадцать минут. Машина шла тяжело, с полным кузовом, и на каждом перекрёстке приходилось выбирать: там брошенная легковушка поперёк, там автобус, там группка живых, которые оборачивались на рёв двигателя и смотрели вслед. На проспекте у трамвайного депо стояла толпа, человек тридцать, и он объехал её по противоположной стороне, не снижая скорости.

На Ярославское они вышли в начале одиннадцатого.

И там Сергей остановился.

Шоссе стояло. Шесть полос, одна за другой, засыпанные снегом крыши, открытые двери, брошенные, и ни одного человека между ними, только впереди, метрах в трёхстах, кто-то ходил между машин. Дальше, за МКАД, дорога уходила в серую мглу, и там, где она уходила, было не разобрать, что стоит: машины, дым или просто ноябрь.

— Мы куда? — тихо спросил Толя.

— Туда, — сказал Сергей и тронул машину по обочине, вдоль всей этой неподвижной, засыпанной снегом очереди.

Пробка оказалась не пробкой. Это было кладбище машин длиной в несколько километров: легковые, фуры, рейсовый автобус, две «скорые» с распахнутыми задними дверями и пустыми носилками, оставленными у обочины. Снег лежал ровно на крышах и капотах, и по нему было видно, что здесь давно никто не ездил. На заднем стекле одной легковушки висел жёлтый ромб с надписью «ребёнок в машине», и внутри не было никого.

Сергей шёл по обочине, оставляя колею в снегу, и «буханка» на каждой яме кренилась, потому что кузов был полный.

У второго поворота на них замахал человек. Он стоял у «Нивы» с прицепом, рядом с ним сидела на раскладном стуле женщина в шерстяной шапке, а у ног лежала лайка.

Сергей остановился, не глуша мотор.

— Далеко?

— В Сергиев не езжай, — сказал мужик, подходя к окну. — Там ещё в четверг всё встало. Я оттуда. Мы выехали, доехали вот досюда и стоим вторые сутки, потому что дальше не пройти. Там люди с ружьями стоят и машины отбирают.

— Куда едете?

— Никуда. — Мужик пожал плечами. — В Александров к матери хотели. Теперь тут. Ты сам-то куда?

— К своим. За Ярославку.

— Ну дай бог.

Сергей посмотрел на женщину, на прицеп, в котором лежали вещи, заботливо укрытые плёнкой.

— У меня в кузове место есть, — сказал он. — Сядут двое, вещи влезут.

Мужик задумался. Женщина тоже, и по ней было видно, что она согласна, но за мужа говорить не будет.

— Не, — сказал он наконец. — Мы лучше тут. Тут свои, вон через две машины тоже наши, все стоят. А поедешь — кто знает, где встанешь.

— Понял.

— Ты бензин-то береги, — сказал мужик вслед. — Дальше заправок нет.

Сергей кивнул и поехал.

Он считал в голове, потому что за рулём считать полезно. В двух баках у него было под семьдесят литров, в канистрах ещё пятьдесят с небольшим, и при его манере ехать и с полным кузовом это было километров на триста, а то и меньше. До посёлка оставалось сто двадцать с небольшим. Считать так было приятно, но ровно до того момента, как он вспоминал, что сто двадцать километров по этой дороге могут занять не три часа, а неделю.

Под МКАД они прошли в начале второго. Наверху, на мосту, стояли машины и горел одинокий фонарь, и оттуда было видно полгорода: тёмные окна, две тонкие полосы дыма на горизонте и ни одного огня в окнах высоток.

Дальше пошли Мытищи, шинные мастерские, склады и рынок, и здесь дорога была свободнее: кто-то умный уехал ещё в четверг, а кто-то просто не смог выехать из дворов. У поворота на «Ленту» стояла толпа машин, и над стоянкой поднимался серый дым.

К вечеру он понял, что дальше ехать нельзя. Свет угасал, снег усилился, а на дороге всё чаще попадались брошенные машины без хозяев, и возле одной из них, у самой обочины, стояли и не двигались трое.

Он свернул на площадку перед закрытым шиномонтажом, где стояла будка, пустая и с выбитым стеклом, и развернул машину так, чтобы кузов прикрывал от дороги.

Мотор он заглушил, и сразу стало слышно, как тихо вокруг. Толя сидел и смотрел в лобовое.

— Мы тут будем спать?

— Ты в кузове под брезентом. Я в кабине.

— А если они придут?

— Тогда я тебя разбужу.

Ужинали тем, что было. Сергей достал кукурузу и одну банку огурцов, которую Витя засунул в последний момент. Толя съел почти всю банку и сказал, что это лучший ужин в его жизни. Сергей не стал ему объяснять, что через неделю он так же скажет про сухарь.

Толя залез в кузов, укрылся брезентом и заснул через пять минут, как засыпают в двадцать два. Сергей закрыл дверь, положил монтажку рядом с собой и стал слушать дорогу. Снег ложился на лобовое стекло, закрывая то, что было впереди, и понемногу закрывал то, что осталось позади.

Глава 6

К утру лобовое стекло затянуло изнутри изморозью, и Сергей просыпался от холода каждые полчаса. Спать он не спал, а дремал, и всё время слушал: за ночь по дороге прошли три раза, дважды медленно и один раз быстро, но к машине никто не подошёл.

Толя вылез из кузова синий, с брезентом на плечах, и первым делом спросил, есть ли зарядка в машине, чтобы зарядить телефон. Сергей ответил, что зарядки нет, а если бы и была, то заряжать нечего, потому что сети нет уже сутки.

— А в прикуривателе?

— В прикуривателе двенадцать вольт, а у тебя телефон на пять.

— Понял, — сказал Толя с уважением.

Позавтракали сухарями и последней кукурузой. Сергей запустил двигатель, прогрел его пять минут, за это время отогнал от площадки двух мертвецов, шедших на звук по дороге, и они поехали дальше.

Магазин он увидел с эстакады: длинная коробка с надписью на фасаде, огромная стоянка, засыпанный снегом шлагбаум. Стоянка была полна машин, и почти все стояли не как попало, а как ставят в субботу днём: ровными рядами, бок о бок. В центре стояла тележка, набитая пустыми бутылками, и никто её не убрал.

Сергей объехал стоянку кругом, чтобы понять, есть ли кто живой, и не увидел никого, кроме ворон и одной собаки, которая сидела на капоте и смотрела на них.

— Нам нужна вода, — сказал он Толе. — Вода и еда. Потом бензин. Всё.

Входные двери были стеклянные, одна выбита, вторая стояла приоткрытой и подпёртой мусорным ведром. Внутри было темно и пахло так, что Толя остановился в дверях и закрыл рот рукой. Мясной и рыбный отделы стояли в двух шагах от входа, свет там не горел со четверга, и всё, что лежало на витринах, уже начало своё дело.

Они шли между полок с фонарём. Крупы не было, макарон не было, сахара не было, консервов не было, — всё, что брали в первые два дня, брали именно здесь. Оставались оливки, кукуруза, специи, чай в дорогих коробках и целый ряд детского питания, которое никто не взял.

— Пусто, — сказал Толя.

— Не пусто. — Сергей посветил в глубину зала, где темнел проход с надписью «Служебное помещение».

Дверь в подсобку была заперта, но замок висел на скобе, врезанной в старую дверь, и Сергей выломал его ломом минут за пять, без лишнего шума. За дверью стояли паллеты.

Он никогда не думал, что это будет выглядеть так: мешки с крупой, штабеля пятилитровых бутылок с водой, коробки с солью и сахаром, ящик со спичками, ящик с батарейками, рулоны пакетов, мыло, стиральный порошок. Всё, чего не было в зале, было здесь, потому что зал разбирали люди, а подсобку никто не тронул.

— Толя, — сказал Сергей. — Работаем быстро и молча. Вода вперёд.

Они выносили и грузили полтора часа. Сергей считал вес, потому что железо он чувствовал руками: сто литров воды — это сто килограммов, и ещё двести килограммов еды, и всё это ляжет на рессоры. Вода пошла вниз, к кабине, крупа и соль в середину, мелочь наверх. Толя таскал с азартом, какого в нём не было ни разу за три месяца работы, и в какой-то момент принёс четыре упаковки плавленого сыра и одну большую коробку ананасов в банках.

— Сыр зачем?

— Ну вкусно же.

— Пять упаковок.

— Четыре.

— Ставь, — сказал Сергей. — И ананасы ставь. Одну коробку.

Толя не поверил и посмотрел на него, но Сергей уже уходил к следующей паллете. Он знал, зачем разрешил: на пятый день в дороге человек, у которого есть что-то вкусное в кармане, идёт дальше, а человек, у которого нет ничего, начинает думать. Этому его научили давно и не за книжки.

Они уже заканчивали, когда в глубине зала, у касс, зажёгся и погас луч фонаря.

Фонарь мигнул у касс и погас.

Сергей показал Толе рукой: стой. Они стояли между полок, в темноте, и слушали, как там, у касс, кто-то ходит по стеклу, неторопливо, шаг за шагом, и как у него что-то постукивает.

— Это не они, — сказал Толя шёпотом. — Они так не ходят.

Он был прав. У касс никого не хватало и никого не тянуло вперёд; там просто ходил человек, и это было слышно по тому, как он себе под нос бормотал.

Сергей пошёл к кассам, держа фонарь в кулаке, и, подойдя, увидел мужчину в форме охранника, лет пятидесяти пяти, в жилете с надписью ЧОП. Мужчина сидел на стуле, рядом стоял чайник, термос и сумка, а в руке у него были дубинка и фонарь.

— Так, — сказал он, вставая. — Сумки на хранение. Вот сюда, в ячейки.

— Что? — сказал Толя.

— Ячейки номер шестнадцать и семнадцать свободны, — сказал охранник, показывая дубинкой на камеру хранения, у которой были выбиты все дверцы. — Сумки, пакеты, рюкзаки. Правила магазина.

— Мужик, ты чего?..

— Толя, — сказал Сергей. Он подошёл ближе. — Как звать?

— Николай.

— Николай, ты тут один?

— На посту. — Он посмотрел на них и вдруг спросил, совсем другим голосом, тихо: — А вы откуда? В городе что, правда всё?

— Правда, — сказал Сергей. — Как ты тут оказался?

Охранник рассказывал минут десять, торопясь и перескакивая. В четверг вечером в магазине ещё работали, потом на стоянке началась давка, и он закрыл двери и стоял на входе, потому что так положено. В пятницу утром он услышал крик у мясного отдела, пошёл и увидел кассиршу Свету, за которой гнался покупатель, и он её увёл и запер в комнате охраны, а покупателя закрыл в подсобке. В субботу он в комнату охраны заглянул и понял, что запирает уже не человека. С тех пор он сидел здесь, у касс, кипятил воду в чайнике от генератора в подсобке, и ждал.

— Кого ждал?

— Смену, — сказал охранник. — У меня смена до шести утра, а в шесть должны прийти с другого объекта. Может, и придут.

— Не придут, — сказал Сергей.

— Ну, — сказал Николай, и было непонятно, согласен он или нет.

Он всё-таки потребовал, чтобы они записали, что взяли, и Сергей, не споря, взял журнал, в котором вечером в четверг последняя запись была сделана про какого-то посетителя с рюкзаком, и разборчиво, в графе «принято», написал: «Вода, крупа, соль, сахар, консервы, спички, батарейки, мыло, сыр, ананасы». Подписался и передал журнал Толе.

— А ты чего расписываешься? — спросил Толя.

— Как положено.

Николай посмотрел на подписи, закрыл журнал и убрал его в сумку.

— Уезжайте, — сказал он. — На заправке в Мытищах не вставайте, там дерутся. Бензин вы всё равно не купите, там мужик главный, у него ружьё и он продаёт только за золото и за патроны. И вот ещё. — Он подумал. — Если увидите женщину в такой же жилетке, скажите, что Коля на посту. Поняли? Коля на посту.

— Поняли, — сказал Сергей. — Поехали с нами. Место есть.

Николай посмотрел на кассы, на свою сумку, на чайник.

— У меня смена, — сказал он.

В кузове было уже некуда ступить. Машина села на рессоры так, что задние колёса почти спрятались в арках, и когда Сергей тронулся, на первой же кочке по борту что-то гулко стукнуло, и Толя вздрогнул.

Он вывел «буханку» с парковки по краю, огибая машины, и уже на выезде заметил, что за время, которое они провели внутри, на стоянке прибавилось следов: по свежему снегу к дальним машинам прошли несколько человек и вернулись.

У поворота на шоссе они увидели тех, кто это был. Трое шли вдоль дороги, двое тащили за собой детские санки, на третьем был надет чужой пуховик не по размеру. Один из них, увидев машину, поднял руку.

Сергей проехал мимо.

Заправку он увидел издалека по генератору: тот стоял сбоку от колонок, в кожухе, и работал с перебоями, глухо, как работает старый дизель, которому нужен ремонт.

Въезд был перекрыт бетонными блоками, между ними натянули цепь, а у цепи ходил мужик в коротком тулупе с двумя охотничьими ружьями, перекинутыми через плечо. На стекле магазинчика, приклеенный скотчем, висел лист картона, на котором шариковой ручкой было написано: «Бензин. Патроны. Золото. Водка. Разговоры не принимаются».

За блоки стояли машины, штук двадцать, и все с канистрами на крышах. Люди сидели в салонах и у костров из автомобильных покрышек, которые кто-то догадался жечь прямо на асфальте.

Сергей остановился в конце очереди. Толя привстал.

— Серёг, а если нас не пустят?

— Пустят, — сказал Сергей и вылез.

Он прошёл между машинами, и уже на середине очереди услышал знакомое:

— Серёга? Серёга! Ты чего, сдурел? Ты как здесь?

Михалыч стоял у своего «Соболя» на подъёмнике из домкратов, перепачканный по локоть, и в руках у него была та самая канистра, с которой он приехал в понедельник в бокс.

— Здорово, — сказал Сергей. — Что с ней?

— Движок стуканул в пятницу, — сказал Михалыч. — Я знал, что он стуканёт, я это слышал ещё в сентябре. Я тебе говорил?

— Не говорил.

— Ну значит, не говорил. — Михалыч вытер руки. — А, слушай. Дочку с внуками в субботу вывезли, шли автобусы с военными, их посадили на Ярославль. Я их посадил и отдал всё, что было. Сказал, что доеду. Вот, видишь, доехал до Мытищ.

— Они где сейчас?

— Под Переславлем, у свата. Если сват ещё живой. — Михалыч посмотрел на «Ниву» впереди, на людей у костра. — Тут бензин не купить. Тут за него хотят патроны, а у меня патронов нет. У меня есть ключи на двадцать четыре и две трещотки.

Он посмотрел на «буханку» Сергея, на её просевший зад, на брезент, из-под которого торчали мешки.

— Ты её всё-таки дособрал, — сказал он.

— Дособрал.

— И загрузился.

— Загрузился.

— Ну, — сказал Михалыч, — тогда пошли к твоему ровеснику. Он тут главный, его Лёхой зовут, и он с четверика.

Лёха сидел в магазинчике на табурете перед кассовым аппаратом, в котором не было денег, а лежали патроны, и разговаривал с очередью через приоткрытую дверь. Ружьё стояло рядом, прислонённое к стене.

— Здорово, — сказал Сергей в дверь. — У тебя генератор троит.

— Я знаю, что он троит, — сказал Лёха. — Я его слушаю третьи сутки.

— Я его сделаю. За сорок литров.

Лёха перестал жевать.

— Ты кто?

— Автослесарь. И генератор у тебя не троит, а у него забит топливный и ушла одна форсунка. Топливный у меня в ящике есть, а форсунку я сам почищу.

— Врёшь.

— Проверим.

Он провозился полтора часа, под открытым небом, на снегу, на глазах у всей очереди, и к концу второго часа генератор заработал ровно, без перебоев, и в магазинчике разом загорелись все лампы. Лёха постоял, слушая, потом посмотрел на Сергея с другим лицом и велел налить ему сорок литров из бочки.

В этот момент со стороны дороги в блоки ткнулся «Патриот» и остановился, а из него вышли пятеро. Один из них держал в руке обрез.

— Лёха! — крикнул он. — Три канистры. По-хорошему два раза говорю.

— Всем стоять, — сказал Лёха, беря ружьё.

Дальше стало быстро и глупо, как всегда бывает быстро и глупо. Лёха выстрелил в воздух, один из приехавших выстрелил в бочку, бочек было три, и все три стояли рядом с генератором. Кто-то в очереди побежал, кто-то залёг за машину, женщина с двумя канистрами бросила их и ушла в магазинчик.

Сергей не стал ни в кого стрелять, ему нечем было. Он схватил свою канистру, Михалыч взял вторую, они добежали до «буханки», Толя уже держал дверь открытой, и через минуту машина выворачивалась между машинами, задевая крылом чужие кузова, и из очереди по ним никто не стрелял, потому что всем было не до них.

На шоссе Михалыч, сидевший в ногах у Толи на мешке с крупой, вытер лицо и сказал:

— Вот теперь я верю. Теперь я верю, что всё кончилось.

Отъехали они километров пять и снова встали: впереди было то самое, о чём говорил мужик у «Нивы» — шоссе стояло наглухо, до самого поворота на Сергиев, и над ним висел серый туман, в котором угадывались ряды засыпанных снегом крыш.

— Дальше не проедем, — сказал Михалыч. — Я в четверг тут до поворота доехал и бросил.

— Обойдём, — сказал Сергей. Он вытащил карту, которую взял в бардачке у Палыча, и разложил на капоте. — Через Тарасовку, потом через Скоропусковский, потом на Пушкино и дальше на север.

— Там дороги, — сказал Михалыч, — я не знаю, чищены ли. Снег, ты посмотри на снег.

— Пройдём.

— Если ты так говоришь, значит пройдём, — сказал Михалыч и полез в кузов устраиваться.

Развернуться на узкой обочине с полным кузовом было трудно, Сергей сдал, зацепил снежный вал, побуксовал и выехал. Его объезд начался с того, что они наткнулись на автобус.

Он стоял в поле, метрах в двухстах от дороги, съехавший с обочины и ушедший в снег по самые арки. Жёлтый, с надписью по борту, без единого стекла. Снег на нём лежал толстым слоем, но внутри не было, и это Сергей понял, когда подошёл: автобус был пустой.

Михалыч вылез из кузова и пошёл к нему, не оглядываясь, тяжело, как ходят в шестьдесят четыре.

— Такие были, — сказал он, заглядывая внутрь. — С военными. Два автобуса и «Урал» сзади. Их на Ярославль вели.

Он вернулся и молча сел в кузов. Ни Толя, ни Сергей ничего не сказали, и дальше они ехали минут десять в полном молчании.

Ночевать встали в придорожном кафе, у которого на крыше ещё держалась вывеска «У Иваныча». Стекло в зале было выбито, внутри лежал снег пополам с битым кирпичом и всё было перевёрнуто, а вот сзади, за кухней, нашлась каморка с двумя столами и печкой-буржуйкой, куда никто не добрался. Дверь в неё запиралась на щеколду изнутри, а из кухни шла вентиляция, поэтому в каморке можно было топить без того, чтобы свет или дым видели с дороги.

Это и решило дело.

Машину Сергей поставил так, чтобы она закрывала собой вход в зал, и выключил двигатель. Первый раз за четыре дня они ели горячее: поставили на буржуйку найденный здесь закопчённый казан, сварили крупу с тушёнкой, и Михалыч достал из внутреннего кармана плоскую фляжку, потому что ехать трезвым по этой дороге уже никто не требовал.

— Значит, так, — сказал Сергей, когда поели. — Меняться будем через два часа. Толя от полуночи до двух, Михалыч с двух до четырех, я с четырех до шести. Ночью никто не выходит и не курит в зале. Если что — стучишь в стенку, а не кричишь.

— А чего я, — сказал Толя, — я не боюсь.

— Никто не боится, — сказал Михалыч. — Просто в кулак дышим.

Ночью пришёл один. Не в кафе, а к машине: Сергей услышал, как по стоянке шаркают и как сдают под чьим-то весом наст. Он вышел, накинув куртку на плечи, — был третий час, Толя стоял у окна и не дышал, — и в трёх шагах от бампера увидел женщину в сапогах и в коротком пуховике, которая шла на звук его же шагов.

Он сделал всё тихо и быстро, потом оттащил её к бетонному забору и вернулся.

Михалыч стоял в дверях кухни и смотрел.

— Вблизи оно не такое, как в городе, — сказал он. — В городе я их издалека видел. — Он помолчал. — Дай я до утра постою. Всё равно не усну.

Утром шестнадцатого они ушли с шоссе на просёлок, через Тарасовку, и впереди, за полем, за низкими соснами, в мокром сером свете стало видно дачные крыши и три фонаря, горевших вдоль забора. Фонари горели по-настоящему, потому что либо там был генератор, либо кто-то ещё умел уговаривать эту зиму.

Глава 7

Дачный посёлок назывался «Берёзка» и был обнесён профнастилом так, что из-за забора виднелись только крыши и верхний свет трёх фонарей.

У ворот их встретили сразу. Едва «буханка» остановилась в тридцати метрах от калитки, из-за забора поднялась голова в пуховом платке и громко, привычным голосом спросила:

— Вы кто такие?

Сергей вышел из кабины, поднял руки и не стал подходить ближе.

— Свои. Едем из Москвы на Ярославль.

— Своих тут нет, — сказала голова. — Оружие есть?

— Есть.

— А чего тогда к нам?

Из-за забора поднялись ещё две головы и одна лопата.

Так у них и началось знакомство: через калитку, на расстоянии, с лопатой. Женщин было три, старшую звали Зоя Аркадьевна, и разговаривала она так, как разговаривают люди, которые тридцать лет проработали в школе и ни разу об этом не пожалели.

— Больные есть?

— Нет.

— Руки покажите.

Толя хрюкнул, но Сергей показал руки, и Толя показал, и Михалыч показал, и Михалыч при этом сказал:

— Зоя Аркадьевна, вы бы ещё справку попросили.

— А ты не хами, — сказала Зоя Аркадьевна. — У нас в первую субботу один пришёл, весь в крови, просил воды. Мы дали воды. Знаешь, что потом было?

— Что?

— А то. — Она показала подбородком куда-то в сторону леса. — Вон там он теперь и ходит.

В посёлке, по её словам, было двенадцать домов и восемь живых людей, из них четверо уехали в первый же день, ещё четверо — во второй, а трое женщин и один сосед, Геннадий, остались. У них был генератор на восемь киловатт, полный подвал картошки, две морозильные камеры, свои куры и своя скважина. Генератор они запускали два раза в день по два часа, чтобы не жечь солярку, и по этому расписанию жили.

— А солярки сколько?

— Триста литров, — сказала Зоя Аркадьевна с достоинством.

Геннадий вышел к воротам уже потом. Он был в валенках и в брезентовом халате, и на плече у него висело ружьё, из которого, как выяснилось в первый же час знакомства, нечем было стрелять: патроны кончились в четверг, и с тех пор ружьё служило для убедительности.

— Ген, ну покажи, — сказал Толя.

— Чего показывать, — обиделся Геннадий. — Ствол хороший.

Договорились они не сразу. Сергей предложил работать: у них в генераторе было что-то неладное, да и второй, маленький, стоял в сарае неразобранный. Зоя Аркадьевна сказала, что работать они могут, но жить будут в сарае, а не в доме, потому что она людей не знает.

Он согласился, и это её, кажется, к нему расположило больше всего.

Пока шли переговоры, на пригорке за воротами появились трое. Их заметил Толя: они шли со стороны леса, гуськом, и один из них был в куртке с пуховым воротником, которая на нём не застёгивалась.

— Ваши? — спросил Сергей.

— Наши, — сказала Зоя Аркадьевна, и голос у неё сел. — Вон тот, с воротником, это Витя с шестого участка. Он в субботу за грибами пошёл.

Сергей посмотрел на лестницу у калитки, на снег, на то, как женщины одновременно отступили на шаг от забора.

— Михалыч, — сказал он. — Пошли.

— А чего мы? — Михалыч взял лопату, которую ему протянула Валя. — Мы с тобой, ага. Пошли.

Они вышли за калитку вдвоём. Трое шли на звук, и это было хорошо видно: они сворачивали туда, где звенел, уронив что-то, Толя. Сергей снял монтажку с клапана, и они с Михалычем разошлись в стороны, чтобы не мешать друг другу, и сделали это так же, как делали бы в цеху: без разговоров, коротко, каждый своё.

Михалыч на первом ударе промахнулся. Он ударил лопатой, как бьют по земле, и лезвие пошло вскользь, и мертвец потянулся к нему, и Михалыч отскочил и заорал, и вот тогда Сергей понял, что Михалыч в шестьдесят четыре года впервые убивает человека, и что орать тут нельзя.

Он взял того, с воротником, на себя, повалил и ударил, потом второго, а третьего Михалыч всё-таки доделал, уже с земли, снизу, лопатой по голове, и потом сидел на снегу и вытирал лицо, и его трясло.

Когда они вернулись к воротам, Зоя Аркадьевна отодвинула засов сама.

— Ну, — сказала она. — Заходите. Суп будете?

В доме у Зои Аркадьевны было жарко натоплено, и на столе стоял суп, картошка в мундире, огурцы и кастрюля с курицей, которую она сварила для них, не торгуясь и не жалуясь. Ели молча. Михалыч дважды просил добавки, а на третий раз сказал, что если он сейчас умрёт, то умрёт счастливым, и Зоя Аркадьевна на это в первый раз за всё время улыбнулась.

Потом была баня. Топить её зимой — полдня, но Валя сказала, что вода уже прогрета, и Сергей впервые с воскресенья смыл с себя и грязь, и запах, который, как он с удивлением понял, прилипает к человеку от всего этого: от бензина, от чужого дома, от брезента. Толя после бани вышел красный и очень довольный и стал рассказывать Вале про свой телефон, а Валя слушала его и гладила по рукаву, как гладят детей.

За столом Зоя Аркадьевна расспрашивала его без всякой пощады: как было в Москве, что говорили по радио, сколько людей выехало, что с водой, что с бензином, кто остался в городе.

— А сколько их? — спросила она. — Ну, этих?

— Я не знаю, — сказал Сергей. — Я знаю, что в нашем подъезде двадцать одна квартира и не выходит никто.

Лида, невысокая, сухая, лет пятидесяти восьми, слушала молча, а потом сказала:

— Говорят, если сразу отрубить руку или ногу, то человек не перекидывается.

— Откуда говорят?

— По радио говорили, до того как оно замолчало. И потом у нас Геннадий слышал от кого-то.

— Я слышал, — подтвердил Геннадий с печки. — Мужик в Мытищах отрубил себе палец и живёт.

— Палец, — сказала Лида. — Я сорок лет в хирургии отстояла, мне можно не рассказывать про палец. Ты сначала кровь останови, а потом рассказывай. Человек от крови помрёт раньше, чем от твоего укуса, а ты его без наркоза на столе будешь пилить.

Сергей ничего на это не сказал, потому что ничего не знал. Он запомнил одно: что где-то об этом уже говорят, и говорят по-разному.

Предложение он сделал к ночи, когда все сидели за столом и пили чай.

— У меня родители в посёлке за Ярославкой, сто двадцать километров отсюда. Дома, забор, вода, охрана. Я туда еду. Места в кузове хватит на четверых и на вещи. Я вас не уговариваю, я просто говорю: собирайтесь, завтра к семи я запускаю двигатель.

Зоя Аркадьевна поставила чашку.

— Серёжа, — сказала она мягко, — а ты там был? Ты видел этот свой посёлок? Ты знаешь, что он стоит?

— Нет.

— А мы тут стоим. — Она обвела рукой дом, окно, за которым в темноте шумел генератор. — У нас забор, у нас подвал, у нас скважина, у нас солярки триста литров. У нас куры. Мы тут переживём до весны, а весной, может, всё и уляжется.

— Может, и уляжется, — сказал Сергей.

— Вот и я говорю. А в твоём кузове мы будем ехать и думать, что тут без нас всё растащили.

— Не поеду, — сказал Геннадий. — У меня куры. Кто за курами смотреть будет?

— А я тут мужа похоронила, — сказала Валя тихо. — Тут и останусь.

Михалыч не выдержал.

— Да вы что, — сказал он. — Вы что, не понимаете? Вы забором от них отгородились, а они через забор пойдут. Они уже через забор идут, я это неделю назад в Мытищах видел!

— Ты нам не указывай, — сказала Зоя Аркадьевна. — Ты у нас в гостях.

Михалыч встал и вышел в сени.

Ночью Сергей починил им в сарае второй генератор, маленький, который стоял разобранный с лета, собрал его и запустил, и он работал ровно, только на малых оборотах давал вибрацию. Зоя Аркадьевна вынесла ему за это полбанки варенья и две пары шерстяных носков.

Утром он положил на стол лист бумаги, на котором нарисовал дорогу: наш просёлок, поворот, мост через реку, дальше на север, и адрес своего посёлка.

— Если решите ехать, — сказал он, — вот. По этой дороге. Спросите Сергея, вас пустят.

— Хорошо, — сказала Зоя Аркадьевна и убрала бумагу в карман халата.

Калитку за ними она закрыла сама и сама намотала цепь. В зеркале он видел, как она проверяет замок и поправляет его рукой, а потом машет им вслед.

На просёлке они прошли двенадцать километров и упёрлись в деревню.

Деревня называлась Пирогово, стояла на речке, и через речку был мост. Перед мостом на двух «Газелях», поставленных поперёк дороги, дежурили мужики, человек восемь, в тулупах и в камуфляже, и у них были не только ружья: у одного на плече висел автомат, у остальных карабины, и на капоте ближней «Газели» лежал бинокль.

Сергей остановился за двадцать метров, не выходя из кабины.

— Куда? — крикнул старший, подходя. Ему было под шестьдесят, и держался он так, как держатся люди, у которых за спиной деревня и весь этот порядок заведён ими.

— На север, в объезд Сергиева.

— Объезда нет. Поворачивай.

— Там что?

— Там ничего. Там наша деревня и наши дома. — Он посмотрел на кузов, на брезент. — Ты откуда?

— Из Москвы.

— Вот из Москвы и езжай в Москву. Или по Ярославке, там пробка, там ваши.

Сергей посмотрел на мост, на мужиков, на стволы. Он умел считать и умел считать быстро: восемь человек, восемь стволов, из них один автомат, у него не было ничего, кроме монтажки и лома, и за спиной сидели Михалыч, Толя и полный кузов, за который он отвечал.

Он включил заднюю и сдал.

Обратно ехали молча. Через сорок минут снова показался забор «Берёзки», и первое, что они увидели, было то, что калитка открыта, а цепи нет.

Михалыч вылез первым.

Во дворе лежал перевёрнутый стол, вокруг которого они вчера ужинали. Снег в проходе был утоптан до грязи, и по этой грязи шли следы: много, в разные стороны, и ещё следы протекторов, две машины, одна с шипами, вторая с широкими колёсами, вроде «Нивы».

Генератор стоял у стены, кожух был снят, вокруг валялись инструменты, и от него пахло пустотой. Солярки не было. Бочка лежала на боку, и из неё вытекло последнее.

Сергей вошёл в дом и сразу увидел на столе, посреди всего перевёрнутого, свой лист с дорогой. Он лежал там, где Зоя Аркадьевна положила его утром, никто его не забрал.

Дальше он не стал смотреть долго. Ходить по этому дому и считать, сколько тут было людей и куда кто ушёл, смысла не было: в комнате лежала женщина в валенках, и он сделал что нужно, а потом вышел на воздух, потому что там, в комнате, уже начинался тот самый запах.

Геннадия нашли в сарае, у курятника. Он лежал на пороге с лопатой в руке. Кур не было ни одной.

— Я же говорил, — сказал Михалыч. Он стоял посреди двора, широкий, в чужом тулупе, который ему дали вчера. — Я же говорил! Я им говорил!

— Говорил, — сказал Сергей.

Толя нашёл в сенях два мешка картошки, которые мародёры не забрали, потому что торопились, и стоял над ними.

— Грузи, — сказал Сергей.

— Серёг...

— Грузи. Нам ехать.

Он сам не знал, что тут сказать. Он понимал одно: те, кто приезжал, были на машинах, они были люди, и они вошли в открытую калитку, потому что забор без людей забором не является. И ещё он понимал, что вечером он этих женщин звал, а утром они остались, и ничего с этим уже не сделать.

Уже на выезде, когда Толя полез в кузов, Михалыч не выдержал.

— И что теперь? — сказал он. — Мы так и будем ехать мимо?

— Да.

— У меня внуки! — рявкнул Михалыч. — Ты знаешь, где они? Я не знаю! Я знаю только «Переславль» и «сват»! А этих я вчера супом кормил! И ты их бросил!

— Они сами не поехали.

— А ты бы взял и посадил.

— Не взял бы, — сказал Сергей ровно. — Михалыч, слушай меня. Тому, кого мы везём, мы отвечаем головой. За того, кто орёт в кузове, что ему надо к маме, я отвечать не буду, потому что из-за него мы встанем там, где вставать нельзя. Берём только тех, кто идёт сам и работает сам. Уговаривать не будем. Силой тоже не будем.

— И дураков жалко, — сказал Михалыч тише.

— Жалко, — согласился Сергей. — Поехали.

Он вывел «буханку» с просёлка на Ярославское шоссе в конце дня, когда снег снова пошёл, и тут же увидел впереди то, что они объезжали полтора суток: стоящее шоссе.

Оно было видно отсюда целиком. Ряды машин уходили на север и там, у самой земли, сливались в одно серое пятно, и над этим пятном висел дым. В двухстах метрах от них, между машинами, кто-то шёл, и шёл он быстрее всех остальных.

Глава 8

Шоссе вблизи было не кладбищем, а складом.

Машины стояли в шесть рядов, бампер к бамперу, и в каждой второй был открыт багажник. Кто-то вытаскивал вещи, кто-то оставлял свои: между колёс валялись чемоданы, узлы, детские санки, две шубы, телевизор с разбитым экраном. Снег лежал на крышах и капотах ровно, и на снегу не было ни одного свежего следа, кроме птичьих.

И не пахло ничем. На морозе всё, что произошло здесь неделю назад, уже не пахло, и от этого шоссе казалось не страшным, а просто брошенным, как брошенный склад, где хозяин не придёт.

Они ехали по обочине, с трудом, потому что обочина была занята: кто-то в четверг уже догадался объезжать по ней, и его занесло, и он бросил машину прямо поперёк. Через полтора километра обочина кончилась совсем: лежала фура, вставшая на бок, и над ней торчал задний мост.

Сергей остановился, вылез и пошёл смотреть.

— Михалыч, — сказал он, вернувшись. — Возьмём «Ниву».

— Какую?

— Вон ту, шевроле, третья справа. У неё полный бак, я по весу чувствую, и она на ходу.

— Ты чего, вскрывать будешь?

— Я её заведу.

Он работал двадцать минут. Стекло водительской двери он не стал бить, а отогнул уплотнитель и открыл дверь проволокой, которую нашёл тут же, на асфальте. Замок зажигания он не тронул; он снял кожух рулевой колонки и соединил два провода, которые знал наизусть, потому что такие же соединял себе в восемнадцать лет на «шестёрке». Двигатель крутанулся и схватил с первого раза.

На заднем сиденье «Нивы» стояло детское кресло, повёрнутое назад, а под ним лежала одна маленькая перчатка. Сергей её не трогал. Он выкинул в снег самокат, который мешал, сел за руль и поехал вперёд, раздвигая машины бампером, как раздвигают тележки в супермаркете.

Дальше они работали вдвоём. Михалыч сидел в «Ниве», Сергей стоял между машинами и руками показывал, куда бить, и через сорок минут левый ряд был очищен на километр вперёд, а весь хлам сдвинут на правый, и по этому коридору «буханка» прошла ходом, без единой остановки.

Заодно он понял про бензин. В этой пробке стояло несколько сотен машин, и у половины баки были полные: люди выезжали из Москвы, залив до горла, и потом ушли пешком или остались внутри. Толя за полчаса слил сорок литров из трёх машин без всякого шума, а Михалыч нашёл в одной «Газели» два ящика питьевой воды в бутылях и мешок сахара и всё это молча перетаскал в кузов.

К вечеру они прошли шесть километров и встали.

Сергей не хотел стоять здесь на ночь: шоссе простреливалось со всех сторон, укрытий не было, а по кузову стучало бы каждое касание. Но впереди был затор из фур, и лезть в него в темноте он не собирался.

Они поставили «буханку» в разрыв между двумя «Газелями», так, чтобы её не было видно ни с севера, ни с юга, и заглушили двигатель. И сразу стало слышно, что вокруг тихо и что где-то далеко-далеко, километра за три, одиночно и глухо ударил выстрел, а потом второй.

Перед сном Толя полез в кузов за крупой и вернулся очень быстро.

— Там такое, — сказал он.

— Что?

— Лыжи. На машине, вон там, в чехле. Взрослые, беговые. Я их посмотрел, они хорошие.

— Пока не трогай, — сказал Сергей. — Завтра решим.

Готово? Нет — chapter continues. Write "Продолжать?".

Actually — I ended the кусок with the skis; that's a good pause. End with "Продолжать?".

Let me finalize the text. Hmm, I should keep the length ~950 words. The draft above is close. Let me polish it in the final answer.

Also fix: "На заднем сиденье «Нивы» стояло детское кресло... а под ним лежала одна маленькая перчатка" — good.

Write it out properly.Шоссе вблизи оказалось не кладбищем, а складом.

Машины стояли в шесть рядов, бампер к бамперу, и в каждой второй был открыт багажник. Кто-то выносил свои вещи, кто-то бросал чужие: между колёс валялись чемоданы, узлы, детские санки, две шубы, телевизор с разбитым экраном. Снег лежал на крышах ровно, и по этому снегу не было ни одного свежего следа, кроме птичьих.

И не пахло ничем. Мороз сделал здесь своё дело, и от этого шоссе казалось не страшным, а просто брошенным, как склад, куда хозяин уже не придёт.

Они шли по обочине и через полтора километра встали: обочина была забита теми, кто лез по ней в четверг, и поперёк всего лежала фура, вставшая на бок, так что над сугробом торчал задний мост.

Сергей вылез и пошёл смотреть. Толя за ним, держась в трёх шагах.

— Михалыч, — сказал Сергей, вернувшись. — Возьмём «Ниву».

— Какую?

— Шевроле, третья справа. У неё полный бак, я по корме вижу, и она на ходу.

— Ты что, вскрывать её будешь?

— Я её заведу.

Он работал двадцать минут. Стекло не бил: отогнул уплотнитель, открыл дверь проволокой, которую тут же подобрал с асфальта. Замок зажигания не трогал, снял кожух рулевой колонки и соединил два провода, которые знал наизусть с восемнадцати лет. Двигатель крутанулся и схватил с первого раза.

На заднем сиденье стояло детское кресло, повёрнутое назад. Под ним лежала одна маленькая перчатка. Перчатку Сергей не тронул, выбросил на снег самокат, который мешал, сел за руль и поехал вперёд, раздвигая чужие машины бампером.

Дальше они работали вдвоём: Михалыч за рулём, Сергей между машинами, руками показывал, куда бить. За сорок минут левый ряд был расчищен на километр, весь хлам сдвинулся вправо, и «буханка» прошла по этому коридору ходом, ни разу не остановившись.

Заодно Сергей понял про бензин. В этой пробке стояло несколько сотен машин, и у половины баки были полные: люди выезжали из Москвы, залив под горло, а потом бросали машины и уходили пешком. Толя за полчаса слил сорок литров без всякого шума, а Михалыч нашёл в одной «Газели» два ящика воды и мешок сахара и молча перетаскал всё в кузов.

К вечеру они прошли шесть километров.

Ночевать здесь Сергей не хотел: шоссе простреливалось, укрытий не было, и по кузову стучало бы каждое касание. Но впереди стояли фуры, и в темноту он лезть не собирался. Они втиснули «буханку» в разрыв между двумя «Газелями», заглушили двигатель и услышали, что вокруг тихо, а километра за три одиночно и глухо ударил выстрел, потом второй.

Толя полез в кузов за крупой и вернулся очень быстро.

— Там такое, — сказал он.

— Что?

— Лыжи. На крыше машины, в чехле лежат, вон там. Взрослые, беговые, я их потрогал, они хорошие.

— До утра не трогай, — сказал Сергей. — Утром решим.

Ночью по пробке ходили люди.

Сергей услышал их в первом своём дежурстве: сначала скрип снега, потом негромкий разговор. Двое шли между машинами без всякого света и, судя по тому, как они останавливались, знали, где что лежит: у одной машины открыли дверь и вынули что-то тяжёлое, у другой сняли с крыши бокс и поставили его на снег.

Они прошли в семи метрах от «буханки» и не заметили её за «Газелью». Один из них сказал второму:

— Вторую не бери, она пустая.

И они ушли на юг, к Москве.

Толя утром вылез из кузова злой и с лыжами.

— Я их взял, — сказал он. — Они хорошие, правда хорошие. И палки там же.

— Бери, — сказал Сергей. — Погоди. — Он подошёл и потрогал чехол. — Ты их в кузов поставь, наверх, а не под мешки. Понял? Наверх.

Они тронулись в восемь. Дальше пробка шла хуже: между фурами оставалось по метру, и Сергей пошёл вперёд пешком, примеряясь, где можно протащить «буханку», а Михалыч вёл её следом, шаг за шагом.

На третьем часу этой работы он услышал выстрел.

Выстрел был один, короткий и звонкий, и ударил он не по машине и не в воздух: было слышно, что пуля во что-то попала. Сергей пошёл на звук, не разбирая дороги, между кузовами, и через двадцать метров увидел Толю, который стоял между двумя легковыми, вжавшись в капот, а в трёх шагах от него, со стороны фур, из-за рефрижератора выходило существо.

Сергей успел подумать две вещи. Первую: что оно шло быстро, так быстро, что Толя не успел бы ни отойти, ни влезть на капот. Вторую: что оно было в куртке «горка» и в кроссовках, и что ноги у него двигались неправильно, короткими шагами, а всё остальное тянулось вперёд.

Стрелять в него не стали.

Оно сделало ещё три шага, и тогда откуда-то сверху, из-за фуры, ударил второй выстрел, и существо дёрнулось, получив пулю в грудь, и пошло дальше.

Сергей был уже рядом. Он взял его за плечо, развернул и ударил монтажкой. Только со второго раза, как всегда. Толя сполз по капоту на снег и сел, прижав руку к груди, и его вырвало.

Тишина после этого стояла долго.

— Не подходите, — сказали от фуры.

Голос был женский и очень спокойный. Сергей поднял голову. Над бортом рефрижератора, на площадке прицепа, стояла девушка в куртке не по размеру и в вязаной шапке, и в руках у неё была длинная винтовка с ремнём.

— Не подходите, — повторила она. — Сколько вас?

— Трое.

— Оружие?

— Лопата.

— Покажите руки.

Сергей показал. Михалыч, стоявший в десяти метрах с лопатой, показал тоже.

Она смотрела на них секунд десять, потом посмотрела на то, что лежало у ног Сергея, и лицо у неё изменилось.

— Я ему в грудь попала, — сказала она. — Я не мажу. Я в него попала, я видела, куда я попала.

— В грудь стрелять бессмысленно, — сказал Сергей. — В голову надо.

Она молчала. Потом спустилась с прицепа на капот, с капота на асфальт, подошла и остановилась в двух шагах.

— Я в него попала, — сказала она ещё раз, тише, и Сергей увидел, что у неё дрожат руки, и что она держит винтовку так, как держат её люди, которых этому учили долго и правильно. — Три дня назад в грудь укладывало. Я в эту тварь стреляла в упор, и она падала. А сегодня встала.

— Ты откуда?

— Стрелковый клуб, Отрадное. — Она смотрела куда-то мимо него, на рефрижератор. — Меня Нюта зовут. У меня патронов двенадцать штук.

Разговаривали они, стоя на шоссе между машинами, и Нюта за всё это время не опустила винтовку.

Оказалось, что она сидела в пробке третий день. В Отрадном, где был их стрелковый клуб, всё началось в четверг: она работала, потом вывела детей с тренировки, потом стреляла из окна второго этажа, потому что к воротам пришли двое её знакомых, которых она знала шесть лет. Из клуба она ушла в субботу, потому что есть стало нечего, и поехала на Ярославское, где в области жили её мать, отчим и младший брат.

— Я приехала в воскресенье, — сказала она. — Дом открыт, свет горит, печка топится. Мать во дворе. Я её узнала по куртке.

Она говорила это ровно, глядя мимо, как человек, который уже несколько раз рассказывал это себе и научился не сбиваться.

— На воротах дома были следы, — продолжала она. — Кровь на снегу, и в двух местах снег разворочен, как будто что-то таскали. И ещё следы. Ноги. Босые. Их было много, они пришли со стороны леса.

— Брат?

— Брата я не нашла. — Она помолчала. — Я взяла в доме спички, деньги, две фотографии и заперла дверь. Потом два дня шла сюда по обочине. Машины я не беру, я не умею.

— А тут как оказалась?

— Тут фуры. — Она кивнула на рефрижераторы. — В первых двух морозилка ещё держит. Я в третьей живу, у неё дверь сбоку открывается, там тесно и её не видно с дороги.

Сергей в это время смотрел на её винтовку. Он не разбирался в спортивном оружии, но видел, что это мелкашка, что ствол у неё не казённый и что за ней ухаживают: ложе смазано, ремень подогнан, на прицеле колпачки.

— Двенадцать патронов, — сказал он. — Что ты ими будешь делать?

— Стрелять.

— В кого?

— В тех, в кого надо, — сказала Нюта. — Я в своей жизни пять тысяч выстрелов сделала на тренировках. Мне двадцать пять лет, я мастер спорта, я в сборную не попала из-за спины, у меня грыжа была в двадцать три. Я умею только это. Я тебе скажу так: я с двенадцати патронов положу восемь.

— Положу восемь, — повторил Михалыч с уважением.

— Мелкашка, — сказал Сергей. — Она же в грудь не берёт.

— Берёт. Я позавчера положила одного с двадцати пяти метров.

— Ты его не положила, а уронила. Попала в позвоночник, он и упал. Падает, но не умирает. Я эту штуку видел вблизи четыре раза и знаю, что говорю: убивает только голова. Всё прочее — это его вперёд тащит.

Нюта смотрела на него долго.

— В голову, — сказала она.

— В голову.

Толя в это время уже вытащил из кузова её вещи — рюкзак и чехол — и стоял с ними, не зная, куда ставить.

— Поедешь с нами? — спросил Сергей. — У меня родители за Ярославкой, сто километров. Дома, забор, вода.

— А там что?

— Не знаю, — сказал Сергей. — Я там был последний раз в сентябре.

— Понятно, — сказала Нюта. Она посмотрела на «буханку», на её просевший зад, на мешки, потом на Толю, на Михалыча с лопатой, на монтажку в руке у Сергея. — Значит, так. Я еду. Но патроны мои, и я их никому не даю. И если я говорю «стой», вы стоите и не спрашиваете, почему. Это моё условие.

— Согласен, — сказал Сергей.

— Согласен, — сказал Михалыч.

— Ага, — сказал Толя.

Она подняла свою сумку и первой полезла в кузов. Лыжи, стоявшие у борта, она потрогала рукой.

— Беговые, хорошие, — сказала она. — Такие у нас в клубе были.

До темноты они прошли ещё два километра, вычистив коридор между фурами, и встали в разрыве между рефрижератором и бензовозом, и Сергей всю ночь думал про бензовоз и про то, что из него можно взять литров четыреста, если получится слить.

Утром семнадцатого они наконец вышли из пробки. Шоссе впереди открылось на километры, покинутое и белое, и по обочине впереди шёл человек, который шёл куда быстрее, чем шли все остальные, и это Сергей увидел ещё до того, как включил вторую.

Человек впереди шёл по обочине навстречу и в самом деле шёл быстро.

Он не подволакивал ногу, не заваливался и не шатался, и на снегу за ним оставался не след, а полоса: носки ботинок бороздили наст. Когда до него осталось метров сто, Сергей сбросил газ, а Нюта, сидевшая в кабине на месте Толи, привстала и сказала:

— Вот такие. Позавчера первый был.

— Сколько ты их видела?

— Четыре. — Она смотрела на него не отрываясь. — Из них один бежит, а не идёт. Тот, что в ночь с воскресенья пришёл к клубу.

Фура впереди стояла поперёк, и он проходил за ней, и Сергей его не обгонял: он дал ему уйти за поворот, потому что здесь, на открытом, лишний звук был ни к чему.

— Значит, так, — сказал он. — В дороге теперь считаем не только тех, кто у дороги. Кто идёт по обочине — тот идёт по обочине.

— Я и так считаю, — сказала Нюта.

Дальше дорога пошла свободнее. Пробка кончилась за поворотом на Пушкино, и впереди открылось обычное шоссе: снег, обочины, занесённые «Газели», брошенные у постов машины, и ни одного живого огня на три километра.

Часа через полтора они увидели пост. Он был военный, стоял у поворота на трассу и выглядел так, как выглядит всё, что брошено в первые сутки: два бэтээра гуськом на обочине, «Урал» сгоревший до железных рёбер, шины.

Сергей остановился в стороне, развернул машину носом назад, чтобы уехать без разворота, и достал монтажку.

— Толя, сидишь у колеса и смотришь назад.

— Ага.

— Михалыч, со мной. Нюта, ты сверху, на «Урале». Если что — стреляй по своему усмотрению, но помни, что у тебя двенадцать.

— Девять, — сказала Нюта.

— Девять, — согласился он.

В блиндаже, вскрытом и брошенном, пахло дымом и мокрой резиной. Михалыч нашёл там два ящика армейских сухпайков, десять одеял в фольге, три коробки с ракетницами и целый ящик сахара. Они выносили это в кузов, разбирая по одному, потому что носить пришлось по снегу, и в это время Нюта сверху сказала:

— Двое со стороны леса.

Она выстрелила два раза, коротко, с паузами, и после каждого выстрела Сергей слышал, как то, что попало, падает в снег. Он поднялся, посмотрел: один лежал на боку, второй ещё шевелился, и третий шёл от поворота, тот же самый, что шёл по обочине час назад, и теперь он шёл на выстрелы.

— Мой, — сказал Сергей.

— У тебя холодно, — сказала Нюта. — Иди, я его достану.

— Считай не считай, а патрон дороже.

Он пошёл навстречу и сделал всё, как делал. Когда он вернулся, Нюта сидела на «Урале» и записывала в маленький блокнот.

— Что пишешь?

— Патроны. Два. Осталось семь.

За то время, что они тут стояли, к посту подошли ещё. Сначала один, потом, уже когда они грузили последний ящик, со стороны поворота появились трое и пошли вдоль забора — они шли, как идут все, кто идёт на звук, и повернули точно на них.

— Уходим, — сказал Сергей.

Они ушли. Кузов стал тяжелее ещё на двести килограммов, машина села так, что колесо шаркало на вывороте, и Михалыч всю дорогу приговаривал, что рессоры надо менять, и что у него есть рессоры, но он их оставил в «Соболе».

К вечеру они свернули с шоссе, чтобы не стоять на открытом, и встали в лесу, в старом карьере, где ветер не доходил и где с дороги их не было видно.

Второй день всех без исключения смущала Нюта. Михалыч с ней сцепился дважды: в первый раз из-за того, что она села в кабину, а он, шестидесяти четырёх лет, поехал в кузове, во второй раз из-за котелка. Она не сдавалась, не спорила долго и говорила так, как говорят люди, привыкшие к секундомеру.

Толя весь день смотрел на неё, как на витрину, и она это, разумеется, видела, и в конце концов сказала ему: делай что делаешь, я не картина.

У костра она сидела отдельно, с винтовкой на коленях, и когда Толя ушёл спать, спросила:

— Ты зачем туда едешь?

— У меня там мать с отцом, — сказал Сергей. — Больше некуда.

Нюта кивнула и посмотрела в огонь.

— У меня нигде некуда, — сказала она. — Так что я поеду куда скажешь.

Глава 9

Утром она устроила им тир.

Сергей в это время занимался рессорами: поддомкратил задний мост, подложил под рессору вырезанную из покрышки прокладку, чтобы не так садилась, и услышал за спиной два коротких хлопка, один за другим.

Он обернулся. Нюта стояла у края карьера, а метрах в сорока на ветке висела пластиковая бутылка, подвешенная за горло на проволоке. Михалыч и Толя стояли рядом и смотрели.

— Ты попал? — спросил Толя.

— Я не попал, — сказала Нюта. — Я попала туда, куда целилась. Это разные вещи. — Она переломила винтовку, вынула гильзу, вставила новую и защёлкнула. — Смотри. Ты дышишь, и пока ты дышишь, ствол ходит. Значит, вдохнул, выдохнул наполовину, задержал и в этот момент нажимаешь. Не дёргаешь. Ведёшь, ведёшь, потом чувствуешь, что дальше не идёт, и тогда ещё чуть-чуть.

— Я так и делал, — сказал Михалыч.

— Вы делали вот так. — Она переломила винтовку и подала ему с открытым стволом. — Пять раз нажмите на спуск. Пустой.

Михалыч нажал пять раз, и на пятый было отчётливо слышно, как он дёрнул.

— Вот, — сказала Нюта. — А теперь представьте, что у вас не палец, а весь корпус. Вы дёргаете корпусом.

Минут через двадцать она заставила Толю лечь в снег, и он лежал, красный, злой, с забитым снегом воротником, и целился в бутылку, и не попал ни разу. Михалыч попал на третьем выстреле и ходил потом довольный, как школьник. Сергей не стрелял: он смотрел, как она работает с ними, и думал о другом.

Он думал, что человек, который умеет поставить людей в линию и объяснить, что такое дыхание, нужен там, куда они едут, больше, чем один стрелок. И записал это себе в блокнот, в тот самый, где на первой странице стояли имена и что каждый умеет. Против «Нюта» он дописал: «Винтовка, мелкашка. Патроны считать. Учит людей».

— Слушай, — сказал он, когда они отошли к машине. — Договоримся. Ты стреляешь с тридцати метров и дальше, и только в голову. Ближе тридцати не стреляешь вообще, ближе тридцати работаю я.

— Почему?

— Потому что ближе тридцати он на тебе раньше, чем ты нажмёшь, и потому что в темноте твой патрон уйдёт в никуда, а у меня монтажка на месте. Двенадцать, то есть семь патронов, у нас на всю дорогу. Дальше — что найдём.

— Восемь патронов, — сказала Нюта.

— Семь.

— Один у меня в стволе. — Она посмотрела на него. — Считайте всегда. Всегда.

Погода в тот день испортилась. С утра шёл снег, к обеду он перешёл в метель, и дорога пропала совсем: видно было метров на тридцать, а дальше сплошное белое. Они вышли из лесу на просёлок, по которому Сергей и собирался идти: на карте от него был поворот на Пушкино, потом на Степаньково, потом вдоль железной дороги на север, и это был самый короткий путь к посёлку.

Через два километра пришлось остановиться.

— Ты глянь, — сказал Михалыч и показал на машину у обочины.

Это была «Нива», обычная, старая, брошенная прямо на дороге. Она стояла, уткнувшись носом в сугроб, и обе двери с водительской стороны отсутствовали — их не открутили и не выломали ломом, а вырвали вместе с петлями, так что на стойках торчали рваные куски металла.

— Петли вырваны, — сказал Сергей.

— Я вижу, что вырваны.

— Ты чем двери отрываешь?

— Ничем, — сказал Михалыч.

Нюта вышла и посмотрела.

— Тут на снегу, — сказала она. — Вот. Ноги.

Следы были большие и шли по дну оврага: один человек, тяжёлый, шёл вдоль дороги и ушёл в лес. И всё.

Дальше они ехали медленно и останавливались на каждом повороте. Сергей смотрел на дорогу и понимал, что правила, которые он выучил в Москве за неделю, сегодня стоят меньше, чем стоили вчера.

Часа через три, когда метель начала слабеть, впереди между домами загорелся свет. Не фонари, не окна: низкий, жёлтый, неровный свет от костра, и вокруг него стояли машины, и ходили люди.

Михалыч постучал по перегородке.

— Серёга. Там наши.

— Там не наши, — сказал Сергей. — Мы пока ещё ни для кого не наши.

Их было человек тридцать, машин восемь, и стояли они на перекрёстке у сельмага с закрытыми ставнями.

Сергей подошёл один, оставив машину в сотне метров за поворотом, и Нюта держала его в прицел из кузова, чего он ей не говорил, но знал. У костра его встретил мужик лет шестидесяти, в пуховике поверх ватника, с карабином на ремне.

— Куда?

— На север, вдоль железной дороги.

— Не проедешь. В Сергиеве колонна военных стоит с пятницы, там всё перекрыто, и на объездной стреляли.

— Сколько вас?

— Тридцать один. Было тридцать два.

Они поговорили ещё минут десять: про Москву, про Ярославку, про то, где вода. Сергею отдали две канистры бензина и спросили про патроны. Оказалось, у мужика был карабин, а патронов к нему — четыре.

Он уже собирался уходить, когда у одной из машин начался разговор на повышенных. Молодая женщина плакала и держала за плечо парня лет девятнадцати, который сидел на раскрытом багажнике и молчал, а вокруг стояли четверо мужчин и спорили.

Сергей подошёл.

Парня звали Игорь, и укусили его полтора часа назад: он подсовывал домкрат под машину, а из-под днища, из ямы, к которой они подъехали, вылезло то, что там лежало. Укус был в левое предплечье, через рукав, глубокий, с двумя рваными бороздами.

— Надо руку рубить, — сказал один из мужчин. — Я слышал, надо сразу рубить, и всё.

— Чем рубить? — сказал второй. — У меня в машине ключ на девятнадцать и всё.

— Топор есть у Петра Семёновича.

— Топором по кости? Ты себе руку пробовал топором?

Спорили они, как спорят люди, которым на самом деле нужно, чтобы кто-нибудь другой сказал за них.

— Ты кто? — спросил его наконец тот, с карабином.

— Из Москвы, четвёртый день в дороге, — сказал Сергей. — У нас было то же самое.

— И что делали?

— Рубить надо в первые минуты, — сказал он. — Через минуты. Сейчас час сорок. Уже поздно.

Сказал он это ровно, потому что так слышал, потому что так говорили в ролике из Бирюлёва, и потому что в таких делах лучше ошибиться в строгую сторону.

Пётр Семёнович посмотрел на парня, на его мать, на мужчин. Все молчали.

— Тогда что, — сказал он тихо.

— Тогда он умрёт часа через три и встанет, — сказал Сергей. — И вы его будете убирать сами, на дороге, при детях.

Мать закричала. Игорь поднял голову и посмотрел на Сергея.

— Дядь, — сказал он. — А если вы? А то у нас никто не сможет.

Он сказал это спокойно, как говорят о работе, которую надо сделать, потому что за те десять дней он уже видел всё: как отец его друга лежал во дворе и как встал, и как его закрывали в сарае, и как сарай потом жгли. Он знал, чем это кончится, лучше всех взрослых в этой колонне.

Отец молчал, глядя в снег. Мать держала сына за руку и уже не кричала, а просто сидела рядом на корточках.

— Отойдём, — сказал Сергей.

Они отошли за машины, за угол сельмага, туда, где снег был нетронутый. Игорь шёл сам, в расстёгнутой куртке, и по дороге спросил:

— А там, в Москве, правда всё?

— Правда.

— И метро?

— И метро.

Он потом долго думал про этот разговор. Про то, что парень шёл и спрашивал про метро, потому что больше спросить было не о чем, и про то, что он поднял воротник, как будто ему было холодно. Он вернулся к машине через пять минут и не стал сразу садиться за руль. Отец Игоря подошёл, взял его руку двумя руками, тряхнул и пошёл к людям, ни слова не сказав.

Нюта смотрела на него от кузова.

— Сколько он пролежал? — спросила она.

— Час сорок.

— Я другое слышала. — Она помолчала. — Я слышала, что до трёх часов можно.

— Кто говорил?

— Разное говорят, — сказала она. — Я в клубе слышала от одного. Он в Питере был, у него брата так спасли.

Сергей стоял и смотрел, как колонна сворачивается: люди гасили костёр, заводили машины, кто-то уже звал в дорогу.

— Записал, — сказал он наконец. — Вперёд поехали.

Людей у тракторной мастерской в Степанькове было четверо, и жили они там восьмой день.

Сергея встретили настороженно, но не враждебно: у них был свой колодец, две козы, генератор на тракторном соляре и весь инструмент МТМ. Их старшим был слесарь Виктор, сорока лет, и первое, что Сергей увидел, было то, что правой руки у Виктора не было по локоть.

Он спросил сразу, потому что такие вещи не спрашивают через полчаса после знакомства.

— Восемь дней назад, — сказал Виктор. — Я в баке ковырялся, а из-за угла вышел наш сторож. Я его локтем оттолкнул, а он мне за кисть. Вот этой. — Он поднял руку. — Хорошо, Люба рядом была.

Люба, женщина лет пятидесяти, в мужском свитере и в очках с треснувшим стеклом, работала фельдшером на «скорой» в Пушкине и говорила очень быстро, как говорят люди, у которых мало времени и много дела.

— Два часа тридцать пять минут, — сказала она. — Я засекла. Он мне говорит «не трогай», а я посмотрела и говорю: у нас есть время, если сейчас. Взяли ватные тампоны, нашатырь, я его уложила на верстак, вот здесь, да, Витёк?

— Здесь.

— Жгут наложила выше, ножовку по металлу спиртом облила, полотна три штуки, у нас новых полотен в мастерской ящик. Отпилила по живому, потому что по живому чище, чем по мёртвому куску. Костную пилу не взяли, не было. Он в обморок ушёл сразу, я держала, держал Игнатьич. Кровь я останавливала час. Печку разожгли, я прижигала кое-где уж совсем что не держалось, и в остальные места наложила. Вот. Он на третий день сел, на пятый пошёл.

Сергей задавал ей вопросы, и она отвечала на них как человек, который восемь дней думает только об этом. Про тромбы она не знала, про инфекцию знала, что будет и что антибиотиков нет, и что Виктор поэтому обязательно должен пить и есть и лежать в тепле. Про срок сказала, что слышала от хирурга из Сергиева, когда тот приезжал за молоком в конце октября: «если сразу, то часа три, а куда выше, туда хуже».

— Три часа, — сказал Сергей.

— Три. И не до самого часа, а к трём уже, считай, бесполезно.

— Записал, — сказал он и правда записал.

Он потом долго сидел в кабине, положив блокнот на колено. На странице, где стояло «Ампутация», было теперь написано так: «Ножовка по металлу + два полотна + спирт. Жгут выше на уровне. Резать по живому, выше укуса на ладонь. Срок — до 3 часов, ближе к 3 бесполезно. Кровь останавливать час. Держать в тепле. В машине иметь: жгут, ножовку, полотна, спирт, тампоны».

Нюта подошла сбоку и посмотрела на страницу.

— Ты его убил зря, — сказала она.

— Он бы встал к вечеру, — сказал Сергей.

— Ты его убил, потому что тебе так было удобнее ехать. — Она смотрела на него ровно, без злости, и от этого было хуже. — Тебе сказали «час сорок», и ты даже не спросил у мужика с карабином, чем можно отпилить.

— Да, — сказал Сергей.

Он не стал возражать, потому что возражать было нечем: ножовка по металлу в той колонне была, скорее всего, была, и аптечка была, и если бы он спросил, то, может, и нашлась бы женщина, которая умеет.

— Так что дальше так, — сказал он. — Ножовка, полотна, жгут, спирт и пару тампонов держим в кабине, всегда. Кусаного не везём в кузов, сажаем в кабину, рядом с инструментом. Считаем время вслух, с самого начала. И если кто скажет «поздно», пусть он это скажет, держа ножовку в руке.

— Это ты для себя говоришь, — сказала Нюта.

— Для всех.

От Любы они узнали и про дорогу: на Сергиев не сунуться, там военные и там стреляют; на юг от Лавры, если идти через лес, есть старая бетонка, по ней объезжают. Люба нарисовала им эту бетонку на обратной стороне бумажки, откуда-то из кармана, и внизу приписала: «там мост через Ворю, железный».

Расплатились они мелкашкой: Нюта отдала Любе десять патронов «на всякий случай, если кто-то из ваших», и Люба, которая в жизни не держала винтовки, держала теперь эти патроны на ладони и молчала. Сергей оставил им два мешка крупы, соль и половину сахара, а Толя выпросил литр молока и потом всю дорогу держал бидончик на коленях.

Готово? — нет, продолжаем. Продолжать?

Wait: Нюта gave away 10 rounds of .22? But she has 7-8 left. That's a contradiction! Let me fix: she gives them 2 rounds or... hmm, she has 7. Giving 10 is impossible. Better: she gives them pills? Or she gives a lesson? Or they give Нюта a small box of патронов they found in the МТМ? Actually — great idea: the МТМ people might have .22 rounds (hunting small game!) — Виктор or Игнатьич has a мелкашка for shooting crows? Hmm. Even better: they trade: Люба gives Сергей: ножовку и полотна, спирт — for что-то. And Нюта gets: a box of .22 (small-bore rounds are used on farms to kill pests). That's realistic and hugely valuable: they give her 40 rounds of мелкашка. Let me do that: Игнатьич (старик) has a small-bore rifle and a box of 50 rounds, "на ворон". He gives them for продукты/за помощь. That solves the ammo problem partly, and it's a good beat.

Let me rewrite that part: they give the МТМ: крупа, соль, сахар, and Sergey gives them his spare инструмент/ремонт (he fixes their генератор or the трактор? — a tractor! He could fix the Пусковой or something). And in exchange they get: ножовка, полотна, спирт, патроны мелкашки (Игнатьич's box, 46 штук), and the route.

That's much better. Let me write the ending accordingly: Нюта counts: "Семь было, плюс сорок шесть. Пятьдесят три." And her reaction — significant relief.

Let me rewrite the final part of the кусок accordingly.

Write final version.Людей у тракторной мастерской в Степанькове было четверо, и жили они там восьмой день.

Встретили их настороженно, но без вражды: у мастерской был свой колодец, две козы, генератор на тракторном соляре и весь инструмент МТМ. Старшим у них был слесарь Виктор, сорока лет, и первое, что Сергей увидел, было то, что правой руки у Виктора нет по локоть.

Он спросил об этом сразу, потому что такое не спрашивают через полчаса после знакомства.

— Восемь дней, — сказал Виктор. — Я в баке ковырялся, вышел наш сторож, я его локтем оттолкнул, а он меня за кисть. Вот за эту. Хорошо, Люба рядом была.

Люба, женщина лет пятидесяти, в мужском свитере и в очках с треснувшим стеклом, работала фельдшером на «скорой» в Пушкине и говорила быстро, как говорят люди, у которых много дела.

— Два часа тридцать пять минут, — сказала она. — Я засекла. Он мне: «не трогай». А я посмотрела и говорю: у нас есть время, если сейчас. Жгут наложила выше, ножовку по металлу спиртом облила, полотен три штуки, у нас новых полотен в мастерской ящик. Отпилила по живому, по живому чище, чем по мёртвому куску. Костной пилы не было. Он в обморок ушёл сразу, держал его Игнатьич. Кровь я останавливала час. Печку разожгли, где совсем не держалось, прижгла, остальное затянула сама. На третий день он сел, на пятый пошёл.

Она отвечала на его вопросы как человек, который восемь дней думает только об этом. Про срок сказала, что слышала от хирурга из Сергиева, приезжавшего в конце октября за молоком: «если сразу, то часа три, а куда выше, туда хуже».

— Три часа, — сказал Сергей.

— Три. И не до самого часа, а к трём уже, считай, бесполезно.

Он потом сидел в кабине и писал в блокноте. На странице, где стояла ампутация, теперь было так: «Ножовка по металлу, три полотна, спирт. Жгут выше укуса. Резать по живому, выше укуса на ладонь. Срок — до трёх часов, ближе к трём бесполезно. Кровь останавливать час. Держать в тепле. В машине всегда: жгут, ножовка, полотна, спирт, тампоны».

Нюта подошла сбоку и прочитала.

— Ты его убил зря, — сказала она.

— Он бы встал к вечеру.

— Ты его убил, потому что тебе так было удобнее ехать. — Она смотрела ровно, без злости, и от этого было хуже. — Тебе сказали «час сорок», и ты даже не спросил у мужика с карабином, есть ли у них пила.

— Да, — сказал Сергей.

Возражать было нечем. Ножовка в той колонне была, скорее всего была, и аптечка была, и если бы он спросил, нашлась бы, может, и женщина, которая умеет.

— Значит, дальше так, — сказал он. — Ножовку, полотна, жгут, спирт и тампоны держим в кабине, всегда. Кусаного не везём в кузов, сажаем в кабину, рядом с инструментом. Время считаем вслух с самой минуты. И если кто скажет «поздно», пусть скажет это, держа ножовку в руке.

— Это ты для себя говоришь, — сказала Нюта.

— Для всех.

У Любы они узнали и про дорогу: на Сергиев не сунуться, там военные и там стреляют; на юг от Лавры есть старая бетонка через лес, там мост через Ворю, железный. Она нарисовала им эту бетонку на обороте бумажки и внизу приписала: «мост железный, летом ездили».

Расплатились они тем, что было, и Сергей заодно перебрал им генератор, который у них троил третий день. А у Игнатьича, старика, что держал Виктора на верстаке, нашлась мелкашка, старая, с изолентой на ложе, и к ней коробка патронов — он из неё ворон на огороде стрелял.

— Сорок шесть, — сказал Игнатьич. — Восемь взял уже, ворон много было.

Нюта пересчитала дважды, потом ссыпала их в карман, и Сергей в первый раз за эти дни увидел, как она улыбается.

— Семь было, — сказала она. — Пятьдесят три стало.

Глава 10

К мосту через Ворю они вышли к полудню.

Мост был старый, железный, с деревянным настилом поверх балок, и по нему когда-то ездили в объезд с трассы, потому что через деревню шла только одна дорога и та весной разливалась. Сейчас на нём лежал снег, ровный и нетронутый, и только с середины, где настил был выбит, чёрным торчали балки.

Сергей остановил «буханку» за двадцать метров, вышел и пошёл смотреть пешком.

— По нему не пройдём, — сказал он, вернувшись. — Настил выбит метров шесть. Можно проехать по балкам, но я не знаю, что под нами. Загружены мы на две тонны.

— Что предлагаешь? — спросил Михалыч.

— Спуститься и посмотреть на опоры. Если железо живое, пройдём по одной балке, колесо в колесо, я поеду, ты на берегу держишь.

— Я посмотрю, — сказал Толя.

Он сказал это раньше, чем Сергей успел открыть рот, и было видно, что он ждал случая сказать что-нибудь такое три дня. Он расстегнул куртку, чтобы не мешала, взял фонарь и пошёл через откос вниз, к берегу, где под мостом темнел лёд.

— Осторожно, — сказала Нюта.

— Ага.

Сергей в это время вытаскивал из кузова домкрат и доску, потому что собирался класть доску на балку, чтобы понять ширину. Он услышал крик через полторы минуты. Крик был короткий, потом сразу второй, длиннее, и потом ещё что-то, что было уже не криком.

Он бросил домкрат и побежал к откосу, и сзади по настилу стучали Нюта с винтовкой и Михалыч с лопатой.

Толя стоял под мостом, в трёх метрах от берега, и держал левой рукой правую, и его тянуло назад, к балкам. То, что его тянуло, когда-то было человеком в брезентовой куртке, и оно было приковано к железной опоре либо цепью, либо ремнём, и потому не могло зайти дальше, но оно тянуло, и Толя, когда его тянуло, шёл назад, шаг за шагом, потому что не мог иначе.

Сергей взял его за шиворот и дёрнул к себе. Толя упал на лёд, и Сергей увидел, как из-под его руки на снег льётся кровь.

Дальше он не думал. Он подошёл и ударил того, в брезенте, по голове, и бил, пока тот не перестал тянуться, и с каждым ударом у него в голове стучало одно и то же, ровно, как метроном: три часа, три часа, три часа.

Михалыч снял Толю с земли и понёс вверх, на дорогу. Нюта шла следом, держа винтовку так, чтобы в любой момент стрелять, и говорила, и Сергей потом не мог вспомнить, что именно.

— Сколько? — спросил он её наверху.

— Что сколько?

— Который час!

— Двенадцать сорок две, — сказала Нюта, посмотрев на свои часы.

Сергей снял с Толи рукав и посмотрел. Укус был на предплечье, чуть выше кисти, двумя глубокими бороздами, и он уже перестал кровить, потому что Толя держал руку в снегу.

— Значит, так, — сказал Сергей. — Ремень на плечо. Жгут я не ставлю, жгут буду ставить потом. Михалыч, разводи огонь, у нас мало времени. Нюта, из кузова: ножовка, три полотна, спирт, тампоны, второй домкрат и ту штуку, которой я режу металл, она в ящике.

— Серёг, — сказал Толя.

Он сидел на снегу, держа свою руку, и был очень бледный.

— Серёг, я понял. Я всё понял. Ты делай, только ты скажи, когда. Я не хочу смотреть.

— Не смотри, — сказал Сергей. — Смотри на меня. Время двенадцать сорок две, значит, у нас есть до пятнадцати сорока двух, но так долго не будет. Мы будем делать через двадцать минут, у огня.

Толя кивнул. У него стучали зубы.

Сергей отошёл к машине, достал из кузова ящик и стал раскладывать на брезенте то, что нужно: ножовка с тремя новыми полотнами, бутылек спирта, кусок грязного от крови капронового шнура для жгута, пачка тампонов, найденных в блиндаже, второй домкрат, вязальная проволока, две палки от лыж, чтобы закрепить.

Он делал это руками, потому что руки у него в такие дела умели. В голове было пусто, кроме одного: он видел, как это делала Люба, и он слышал, как она это рассказывала, и в этом рассказе не было ни одного места, которое он мог себе позволить забыть.

— Михалыч, — сказал он. — Ты держишь за плечо и за голову, если он дёрнется, ты держишь. Нюта, ты стоишь с винтовкой и считаешь вслух время. Начинаешь с того, что сейчас двенадцать пятьдесят пять.

Работали на брезенте, который расстелили на снегу, в пяти шагах от костра, потому что ближе было жарко, а дальше не хватало света.

Толе подложили под спину куртку и мешок, руку положили на второй домкрат, поставленный на бок, и Михалыч сел ему в головах, взял за плечи и за голову, как ему было сказано.

— Смотри на меня, — сказал Михалыч. — На меня смотри, вон на меня.

Сергей вылил спирт себе на руки, растёр, потом полил на ножовку и на полотна, потом на тампоны, и бутылек у него остался на треть. Он отмерил по руке, где резать: выше укуса на ладонь, где предплечье ещё толстое.

— Вот здесь, — сказал он. — Нюта, время?

— Двенадцать пятьдесят пять, — сказала Нюта.

— Толя. Я режу здесь. Больше нигде.

— Давай, — сказал Толя. — Давай, Серёг, только не тяни.

Михалыч сунул ему в зубы кожаную рукавицу, и Толя вцепился в неё и больше не сказал ни слова.

Шнур Сергей наложил выше линии разреза и затянул через лыжную палку, как затягивают жгут, когда под рукой нет жгута. Потом взял ножовку, положил полотно на руку и провёл первую линию — не пиля, а только обозначив, чтобы видеть, что идёт прямо. И начал.

Сначала пошло легко. Кожа, мясо под кожей. Потом полотно встретило кость и остановилось, и ему пришлось взяться поудобнее и добавить нажима, и тогда пошло с сухим, коротким скрипом, который он потом слышал ещё много лет.

На Толе не было лица. Он не кричал: он рычал через рукавицу, и Михалыч говорил ему в самое ухо: «Ну-ка, вот так, вот так, Толечка, ничего, я тут, я тут», и держал, держал, держал, и держал крепко, потому что Толя дёргался всем телом, а Сергей не мог позволить себе ни одного лишнего движения.

— С дороги двое, — сказала Нюта.

— Далеко?

— Метров шестьдесят. Идут на звук.

— Не отвлекайся. Считай время.

— Пятьдесят девять минут первого.

На сороковой секунде полотно повело, потому что Сергей взял слишком много на себя, и он остановился, вынул его, вставил новое, и это было хуже всего, потому что Толя к тому времени уже почти не дёргался, а тут начал снова.

— Считай, — повторил Сергей.

— Час ноль одна.

— Михалыч, ещё чуть. Половину.

— Держу.

Он дошёл до конца, и последнее, что осталось, он перерезал уже почти одним движением, и рука соскользнула с домкрата и легла на брезент, и Сергей отбросил её в снег, за брезент, ногой, чтобы никто больше не смотрел.

Культя пошла кровить сильно, сильнее, чем он считал. Он поднял её вверх, к небу, двумя руками, и прижал тампон и сжал, и кровь шла между пальцев.

— Нюта, двое?

— Двадцать метров.

— Уводи их, — сказал Сергей. — Только не сюда, правее уводи, за машину.

Она выстрелила один раз, и после выстрела на дороге стало тихо, а потом ничего не стало, и через минуту она сказала:

— Один. Второй сел на снег у обочины.

— Держи его там.

Кровь шла минут восемь, потом стала останавливаться, потом пошла тонкой струйкой, потом по капле. Он держал культю вверх всё это время, и когда понял, что держится, залил срез спиртом, отчего Толя дёрнулся и застонал, и замотал марлей, поверх марли — тем, что было, и наконец обмотал бинтом.

— Час двенадцать, — сказала Нюта.

Сергей сел на снег рядом. У него дрожали руки, и это было впервые за десять дней.

— Михалыч, — сказал он. — Снимай ремень. Я его поднимаю, ты кладёшь в кабину, на задний сиденье, на брезент. Нюта, заводи.

— А он?

— Он будет жить, — сказал Сергей. — Если не замёрзнет.

Через мост он переехал один.

Толю положили в кабину на заднее сиденье, на брезент, и Нюта сидела с ним, держа его голову у себя на коленях. Михалыч с домкратом и доской пошёл вниз, к опорам, и снизу руками показал, что железо живое и что идти надо по правой балке, ближе к берегу.

Сергей сел за руль и поехал по одной балке, колесо в колесо, двадцать метров, шагом, на первой передаче, на холостых. «Буханка» дважды клюнула носом в провалившийся настил, скрипнула, просела и пошла дальше, и заднее колесо один раз повисло в воздухе, и Михалыч, стоявший внизу на льду, сказал потом, что думал, будто они сейчас лягут на бок.

Они проехали. На той стороне Сергей заглушил двигатель, вышел и сел на снег.

К вечеру они поставили машину в деревне, в тридцати километрах от Лавры. Деревня называлась Дерюзино: восемь домов, ни одного целого окна, ни одной живой собаки и колодец с воротом, из которого они набрали воды. Топили в одной избе, в русской печке, и мясо в кашу положили двойную порцию, потому что Толя потерял много крови.

Ночью он пришёл в себя и первым делом попросил пить, а потом посмотрел на правый бок, на одеяло, которым его укрыли, и долго молчал.

— Руку не взяли? — спросил он.

— Нет, — сказал Сергей.

— Ясно. — Толя подумал. — Жалко, хорошая была.

Он говорил тихо и медленно, но говорил сам, а это Сергей считал главным. Михалыч сидел рядом с ним на лавке и рассказывал ему, как в семьдесят девятом году на лесоповале мужику оторвало кисть лебёдкой и как тот потом на своей руке ещё двадцать лет гонял на мотоцикле. Толя слушал и один раз даже хмыкнул.

Позже он попросил телефон. Телефон был в куртке, куртка была под его головой, и он долго держал его в единственной руке, глядя на чёрный экран.

— Совсем не включается, — сказал он.

— Он и не включится, — сказала Нюта.

— Логично. — Толя отдал телефон Михалычу, чтобы тот убрал его в рюкзак. — Пусть лежит.

Сергей всё это время сидел у печки и писал в блокноте.

Он записал так: «Толя. Укус в правое предплечье, 12:40. Отрезал 13:00, дошёл до конца 13:12. Жгут из шнура на лыжной палке. Кровь сильная 8 минут, потом слабая. Спирт на срез. Марля + бинт. Сознание — в 19:00. Что не сделали: обезболивания нет, антибиотиков нет, шов не накладывали. Что сделать дальше: осматривать каждый день, менять повязку, если жар — решать на месте. Жар — главное, чего ждать».

Он сидел над этой страницей долго, а потом дописал внизу одну строку, потому что это надо было запомнить: «Если бы он подождал, я бы его убил, как Игоря. Резать надо сразу, но резать надо всем. Ножовка и полотно — теперь в кабине всегда».

И тут же, чтобы это не выглядело как жалость, приписал рядом другое, деловое: «Вторую ножовку купить/найти. Полотен восемь. Спирт беречь».

Нюта легла у печки и заснула сразу, без разговоров, а Михалыч остался сидеть у Толи. Сергей вышел на двор, проверил, закрыта ли «буханка», и стоял, слушая, как в деревне тихо, и в этой тишине далеко на юге, по бетонке, шёл звук. Он шёл долго и ровно, и это был двигатель, и он шёл с выключенными фарами, потому что по дороге не бегало ни одного пятна света.

Звук ушёл на север. В три ночи он вернулся и снова ушёл.

Сергей посмотрел на часы, потом на избу, где спали свои, и пошёл будить Михалыча.

— Что? — сказал Михалыч, садясь.

— У них тут дорога, — сказал Сергей. — По этой бетонке ездят. Два раза за ночь.

— И чего?

— И завтра мы поедем по ней же.

Утром повязку сняли в избе, при свете из окна.

Срез выглядел плохо, как и должен был выглядеть: тёмный, отёкший, с неровными краями, и там, где Сергей прижигал, было чёрное. Никто не сказал ни слова, кроме Михалыча, который сказал: «Нормально». Сергей промыл культю спиртом, потом отваром ромашки, который сварил Нюте накануне, и замотал заново: марля, потом чистые тряпки, потом бинт.

— Жар проверяем каждый час по губам и по лбу, — сказал он. — Если пойдёт температура, будем думать, что делать.

— А что делать? — спросил Толя.

— Не знаю, — сказал Сергей.

Толя попробовал встать и сел обратно. Голова у него закружилась, и он об этом не сказал, но это было видно. Он сидел на лавке и пытался одной рукой завязать шнурок на ботинке, и шнурок не поддавался, и он злился молча, а Михалыч молча сел рядом и показал, как это делается одной рукой: петля, потом обернуть, потом протащить, и Толя повторил с третьего раза и сам удивился.

— Ага, — сказал он. — Технология.

Нюта в это время чистила винтовку на столе и, не поднимая головы, сказала:

— Стрелять одной рукой можно. С упора. Я тебя потом научу.

Толя посмотрел на неё с такой благодарностью, что она от этого слегка отодвинулась.

В дорогу вышли в десять. Толя лёг в кабине, на заднем сиденье, головой на мешок с крупой, потому что в кузове ему было нельзя ни трястись, ни мёрзнуть. Нюта залезла в кузов, на мешки, и взяла с собой винтовку и лыжи.

На бетонке они увидели то, о чём Сергей слышал ночью.

Дорога шла через лес, ровная, старая, с обеих сторон стена сосен в снегу, и по ней тянулась колея: две машины, одна с широкими колёсами, вроде «Нивы», вторая на грузовых, и обе прошли здесь ночью, потому что снег в колее лежал чистый, а у краёв ещё был мягкий.

Через четыре километра бетонка расширилась: тут была когда-то площадка для лесовозов. Теперь на ней стояли два сгоревших кузова, а посередине, на расчищенном от снега пятачке, лежала куча золы с торчащими головнями, и в золе виднелись кости, и никто их не убрал.

Рядом стояла сгоревшая машина, а в ней, на переднем сиденье, сидел человек. Сидел ровно, откинувшись, как сидят те, кого оставили на месте, и он был не тронут огнём — огонь шёл от задней части, а его просто прихватило дымом. Молодой, в чёрной куртке, с барсеткой на коленях.

Нюта сняла винтовку с плеча и осталась в кузове, оглядывая лес.

— Здесь стояли, — сказал Сергей. — Долго стояли. Жгли костёр, ели, спали. И вот этого оставили.

Михалыч подошёл к машине и посмотрел через стекло. Потом отошёл.

— Барсетка не тронута, — сказал он. — Деньги, наверное, там.

— Не бери.

— Я и не беру.

Ещё через километр на дороге лежала сосна. Её спилили, а не свалило ветром: пень был ровный, а сама она лежала поперёк, оставляя справа от себя проезд, в который как раз проходила машина, и проезд этот был очищен: снег убран, ветки отброшены в сторону.

А в тридцати метрах дальше, в снегу на обочинах, было натоптано: много следов, все свежие, все одного размера, и в одном месте из-под снега торчало горлышко бутылки, которой тут же, судя по следам, останавливали машины.

Сергей остановил «буханку» метров за сто до сосны, посмотрел на проезд, на натоптанное, на лес.

— Ну, — сказал он. — Здесь и стоят.

— Может, как-нибудь? — сказал Михалыч.

— Как-нибудь не получится. — Сергей взял монтажку и положил её рядом с собой, у рычага. — Нас тут ждут, и ждут давно. Вопрос только, сколько их и что им надо.

— А если объехать?

— Вокруг лес и тридцать километров. — Он снял с руля руки и положил их на колени. — Толя, не вставай. Нюта, смотри лес. Михалыч, ко мне в кабину, сзади не сиди.

Он посмотрел на дорогу впереди ещё раз, длинно, как смотрят перед тем, как начать, и включил первую.

Глава 11

Он вёл машину шагом и видел всё сразу, как оно и было задумано.

Слева, метрах в двадцати от дороги, между сосен, стоял «ЗИЛ» с поднятым капотом и без колёс на передней оси, и от него к дороге тянулась протоптанная тропа. Справа, за поваленной сосной, из-под снега торчал край брезента, и по тому, как брезент лежал, было понятно, что под ним стоят, а не лежат.

За проездом, метрах в пятнадцати, на дорогу вышел человек.

Он был в камуфляжных штанах, в пуховике и вязаной шапке, в руках у него было ружьё, и он поднял его не в плечо, а перед собой, как поднимают, чтобы видели.

Сергей остановился.

— Глуши! — сказал человек.

Он не заглушил. Он опустил стекло.

— Чего надо?

— Глуши, я сказал.

— Я глушу. Только скажу своим, чтобы не выходили. — Он обернулся назад и сказал громко, в кабину и в кузов: — Толя, сиди. Нюта, сиди.

Он сказал это ровно, и оба его поняли верно: не выходить и быть готовыми.

Из-за сосны вышли ещё четверо. Один из них держал обрез, двое — карабины, четвёртый был с топором на плече. Они не стояли кучей, они разошлись в стороны и встали так, что машину брали в полукруг, и по этому Сергей сразу понял, что здесь уже не первый раз.

Тот, что вышел первым, подошёл к дверце и наклонился. Ему было около пятидесяти, лицо обветренное, спокойное, и он говорил без злобы, как говорят с человеком, у которого всё равно уже ничего нет.

— Мужик, ты не бойся. Мы не звери. Тебе всё равно до Ярославля не доехать, у тебя машина на ободах. Мы её возьмём, тебе оставим еды и, может, дадим бензину до Пушкина. Разгружайся.

— А если не разгружусь?

— Тогда разгрузим. — Мужик посмотрел мимо него, в кузов. — У тебя там что?

— Крупа. Вода.

— Вижу, что не крупа.

Один из четвёртых в это время уже обходил машину сзади, к борту, и Сергей считал его шаги по хрусту снега. У него было меньше времени, чем он думал: ещё десять шагов, и этот человек поднимет борт и увидит, что там лежит Нюта с винтовкой, и тогда начнётся то, к чему он не хотел приходить вторым.

— Ладно, — сказал он. — Только я не глушу, у меня аккумулятор слабый. Пусть Толя выйдет с документами, я с ним поговорю.

Мужик кивнул, и это был единственный момент за весь день, когда он сделал ошибку: он кивнул и на полсекунды убрал ствол в сторону.

Сергей взял ружьё за ствол, дёрнул его на себя и вниз, и дверца распахнулась вместе с мужиком, которого потащило за ружьём на капот. Он не выстрелил: ружьё шло вниз, и выстрел ушёл в снег у самого колеса.

Дальше всё кончилось быстро.

Сзади ударил выстрел, короткий и звонкий, и тот, который обходил машину, сел на снег у борта, не успев ничего. Нюта стреляла из кузова сквозь щель под брезентом, и это было устроено у неё ещё с вечера.

Михалыч вывалился из второй дверцы с лопатой и пошёл на того, что был с топором, и их обоих разом заслонила машина.

Сергей ударил мужика монтажкой, второй раз ударил, когда тот потянулся за ружьём, и успел увидеть, как справа поднимается обрез.

И тут из кабины вылез Толя.

Он вылез на одной руке, боком, как вылезают со связанными ногами, и с топором, который неведомо как вытащил из-под себя. Он ничего не сказал и не замахнулся даже: он просто стоял у открытой дверцы, однорукий, бледный, с топором в единственной руке, и смотрел на того, с обрезом.

Того это задержало на одну секунду. За эту секунду Сергей успел дойти.

Следующий выстрел был сверху, от брезента: второй раз Нюта не промахнулась.

Двое побежали. Они побежали не в лес, а вдоль дороги, на юг, обратно, откуда пришли, и один из них по дороге бросил карабин в снег.

Стрелять им в спины Сергей не стал

Ружьё он всё-таки не бросил: подобрал, вынул патроны, посмотрел и сунул в кабину, а потом вернулся к тому, кого ударил.

Мужик лежал у переднего колеса, привалившись к покрышке, и был живой. Монтажка прошла ему по плечу и по ключице, плечо было свёрнуто и уже распухло, и он держал его здоровой рукой и смотрел на Сергея совершенно спокойно.

— Пить, — сказал он.

Сергей принёс из кузова бутылку и дал ему. Мужик пил долго, потом отдал бутылку обратно.

— Ты кто? — спросил он.

— Неважно.

— Мне всё равно, — согласился мужик. — Меня Егор зовут. Ты двоих моих положил.

— Из них один живой пошёл.

— Дойдёт или нет, это как получится.

Михалыч сидел на поваленной сосне, в двадцати шагах, и курил. Сигарет у него с собой не было, он нашёл их во внутреннем кармане того, второго, которого он уложил лопатой, и вот это было хуже всего, и он это сам понимал: он сидел и курил чужие сигареты, вынутые из кармана убитого им человека, и делал это потому, что руки у него всё равно чем-то надо было занять.

Сергей спросил Егора про дорогу, и Егор отвечал охотно, потому что понимал, как это делается, и потому что ему уже нечего было терять.

— До Лавры ты теперь не проедешь, там военные стоят, у них колонна и они стреляют по всему, что двигается. Обоих объездов два: один вот этот, по бетонке, только он у нас, а другой через Озерецкое, там тоже деревня, там сидят наши знакомые, они не пустят.

— Дальше на север что?

— Дальше ничего. Дальше деревни, и в деревнях кто как. В Озерецком мужики нормальные, они не выходят за околицу и никого не трогают. В Шеметове всех выбили, я не знаю кто. В Переславле стоят, там рынок, там меняют. На Ярославке до самого Ростова никого, машины стоят пустые.

— Ты сам-то откуда?

— С Пушкина. Нас тут шестеро, все с Пушкина, кто с дач. — Егор посмотрел на убитых. — Трое теперь.

— Зачем вы это делали?

— А ты бы что делал? — Егор даже не обиделся. — У меня тридцать литров соляры оставалось и двое детей у сестры в Пушкине. Я их не убивал, ты пойми. Я брал и отпускал. Вот эти, — он показал подбородком, — на них уже моя вина, они двое шли и не хотели отдавать, и один из них стрелял. Ты к нам подошёл, ты и решал. Я тебе говорю, как есть, потому что всё равно мне теперь.

Сергей не стал с ним спорить и не стал его добивать. Он принёс ему вторую бутылку воды, положил рядом коробок спичек и сунул здоровую руку в карман его пуховика, чтобы не поморозился, и выпрямился.

— Дальше сам.

— Само собой, — сказал Егор. — Слышь. Ты в Переславль идёшь?

— За Переславль.

— Тогда за Сорокой, — он кивнул себе за спину, на север, — у моста не вставай. Там пост, там ловят. Ты поедешь и увидишь, там домики у моста, ты к ним не подъезжай.

— Спасибо, — сказал Сергей.

В «ЗИЛе» у них было много чего, и они взяли почти всё. Две канистры соляра и три бензина, ящик с патронами к гладкостволу, четыре автомобильные аптечки, две пачки бинтов, тёплые вещи — четыре ватных одеяла, две пары сапог, тулуп, — ящик тушёнки, три банки мёда, ящик водки и, отдельно, в брезентовом мешке, короткое ружьё с обрезанным стволом, к которому патронов не было вовсе.

В самом дальнем углу кабины Толя нашёл приёмник, старый, на батарейках, и включил его у себя на коленях.

Приёмник зашипел. Они стояли и слушали это шипение, и в нём не было ничего: ни музыки, ни голоса, ни помех от чужого города. Толя прошёл по всем частотам туда и обратно, до самого конца шкалы, и на одной, где-то посередине, из шипения вдруг вылез женский голос и отчётливо сказал: «…четыреста шестьдесят два, восемьсот три, ноль. Повторяю», и голос пропал.

Толя посмотрел на Сергея.

— Это что?

— Не знаю, — сказал Сергей. — Не наше.

Он поставил гладкоствол у своего сиденья, патроны — в бардачок, а монтажку пристроил там же, где держал её всегда, в клапане у двери.

Дальше ехали по правилам, которые Сергей придумал, пока вёл машину.

Водитель один: он. Рядом, на месте второго, Михалыч, с карабином и с этим дурацким, единственным в их хозяйстве, обрезом на коленях, потому что патронов к нему всё равно не было. Нюта — в кузове, сверху, на мешках, под брезентом, и она едет так, чтобы видеть дорогу через задний борт и не быть видимой спереди. Толя в кабине смотрит назад и вправо; у него одного глаз на правую сторону, у Михалыча на левую.

— Останавливает кто-то нас или нет, — сказал Сергей, — мотор не глушим. Никогда. Окно опускаем на ладонь. Из машины не выходит никто, кроме меня, и то не дальше двух шагов. Если я говорю вполголоса «Нюта» — значит стреляй. Если я говорю «ляг» — значит все лежат и никто не поднимает головы, потому что от окна голову не видно, а поднять её и умереть — это глупо.

— А если это просто люди? — спросил Толя.

— Сегодня это были просто люди, — сказал Сергей. — Запомни, что я тебе скажу, потому что это дальше будет главное. Мёртвых много, но мёртвый тупой и идёт на шум. Живой — умный, и он видит, что у тебя в кузове, и он стоит обычно там, где тебе неудобно. Мертвец нас никогда не окружит. А живой — окружит.

Михалыч молчал весь этот разговор. Сигареты, вынутые из кармана убитого, он докурил ещё на месте и потом выбросил пачку в снег, далеко, как будто бросал её не туда, а куда-то ещё.

— Ты это как? — спросил он потом, у костра. — Ты когда его бил, ты о чём думал?

— Ни о чём, — сказал Сергей. — Я смотрю на руки. Если смотреть на лицо, то плохо потом.

— Я в шестьдесят четыре года человека лопатой убил, — сказал Михалыч. — Я всю жизнь железки. У меня до этого самый страшный случай был, когда я в восемьдесят девятом году в Мурманске контейнером стропальщику ногу придавил. И я потом месяц на неё смотреть не мог.

— А сейчас?

— А сейчас я знаю, что могу. — Михалыч подумал. — Мне от этого легче не стало и тяжелее тоже, и меня это самого удивляет.

— Он бы тебя не пожалел, — сказал Сергей.

— Он бы меня убил, — подтвердил Михалыч. — Я вот что думаю. Он у меня в карманах уж потом сигареты искал, я его не на то рассчитывал. Ты, если я тебе понадоблюсь, ты не деликатничай.

Толю перед сном осмотрели. Жара не было. Культя была отёкшая, но не грязная, и это Сергея успокоило больше всего: он боялся гноя, а гноя не было. Он промыл срез, заложил мазь из автомобильной аптечки, найденной у Егора, и замотал заново, и Толя при этом терпел и один раз только сказал: «Ты как будто колесо мне меняешь».

— Ты как будто я тебе колесо меняю, — поправил Михалыч.

Перед сном Нюта исполнила своё обещание. Она положила его руку на борт «буханки», подложила под неё свёрнутый брезент, поставила мишень — консервную банку на пеньке, в двадцати двух метрах, — и показала, как водить оружие одной рукой по упору.

Толя выстрелил и не попал.

— Ты попал рядом, — сказала Нюта. — Для одного раза это рядом.

— Правда?

— Нет, — сказала она. — Но если ты будешь так же стрелять через неделю, я тебе скажу правду.

Утром вышли к Сороке и увидели мост раньше, чем до него доехали: за лесом стеной встал серый дым, и в этом дыме, метрах в двухстах, горело что-то большое, похожее на автобус. Егор сказал про домики у моста, и домики были: три избы по правую сторону, с забитыми окнами, а между ними ходили люди, и один из них стоял на дороге и смотрел в их сторону.

Сергей развернул машину ещё на подходе и ушёл в поле: через овраг, вдоль опушки, километр по нетронутому снегу, с заносами и с бревном, которое пришлось оттаскивать вдвоём. Они выбрались на дорогу уже за рекой, севернее моста, и там никого не было.

Он остановил машину и вышел.

Впереди, на километры, лежала белая, пустая, нетронутая дорога, а справа от неё из тумана вставал лес. За тем лесом, по его же расчёту, было место, которое он знал с детства: сосны, песчаные дорожки между домами, зелёная панелька на две квартиры и берёза под её окнами.

— Ну вот, — сказал он. — Отсюда стоим слушать меня все. До моих осталось, я думаю, семьдесят километров. По этой дороге мы пойдём медленно, а на ночь будем вставать в деревнях, а не в поле. Кто не согласен — говорите сейчас, а не в дороге.

Никто не сказал ничего.

Глава 12

Озерецкое начиналось со шлагбаума.

Шлагбаум был сделан из двух сваренных труб и старой железнодорожной шпалы, выкрашенной в красно-белое, и на шпале висела фанерка с надписью от руки: «СТОЙ. ЗАПИСАТЬСЯ У СТАРОСТЫ». У шлагбаума сидел на табурете дед в валенках и в очках, прикрученных к ушам проволокой, и держал на коленях школьную тетрадь в клетку.

Он поднял шпалу, когда «буханка» остановилась, и подошёл, не торопясь.

— Фамилия.

— Сергей.

— Просто Сергей?

— Просто Сергей.

— Ладно. — Дед писал медленно, нажимая на карандаш. — Откуда?

— Из Москвы.

— Это я вижу, что из Москвы. Куда?

— На север, за Переславль.

— Оружие?

— Ружьё и винтовка.

— Заряженные?

— Одна.

— Ну хоть честно. — Дед дописал строку и поднял голову. — Правила такие. По деревне ехать потихоньку, больше двадцати не давать. В дома не стучать. Кто у нас живёт — не ваше дело. Воду из колонки можно, дрова не брать, у нас дрова считанные. Если ночуете — вам у фермы вагончик, там наши стоят, они вам покажут. И смотреть у меня: если кто из ваших руку или ногу кусал за последние сутки, скажите сейчас, я тогда вас не пущу.

— Никого не кусали.

— И слава богу.

Деревня была большая, домов на сорок, и живая: из труб шёл дым, во дворах ходили куры, у колонки стояла женщина с двумя ведрами и смотрела на них без всякого интереса, как смотрят на почту. Всё было так, как рассказывал Егор: за околицу здесь никто не ходил, и околица держалась.

У фермы, в дальнем конце, стоял вагончик-бытовка, а рядом «ГАЗ-66» без колёс на передней оси, поднятый на чурбаки, и вокруг него ходили трое мужиков в оранжевых жилетах поверх тулупов.

Старший, лет шестидесяти, с седыми усами, подошёл первым.

— Пахомыч, — сказал он. — Дорожное управление, Мытищи. Ты чего приехал?

— Проездом. У меня там свои, за Переславлем.

— А-а. — Пахомыч посмотрел на «буханку», на просевшие рессоры, на брезент, из-под которого торчали мешки. — Ты её сам собирал?

— Сам.

— Ага. — Он обошёл машину кругом, стукнул ногой по балке и вернулся. — А ты в каком боксе её собирал? Не в «Пламени»?

— В «Пламени».

— Слушай, ты не у Палыча там стоял?

— У Палыча.

— Ну вот, — сказал Пахомыч. — Мир.

Оказалось, что дорожники стояли лагерем на Пироговском шоссе ещё в первую неделю: у них были две машины, вагончик, генератор и солярка, и они держались, пока в четверг на них не наехали на «Патриотах». Одну машину сожгли, вагончик покидали, а они ушли в Озерецкое на «ГАЗ-66», потому что деревня рядом и потому что тут жила тётка их сварщика. С тех пор их осталось трое: Пахомыч, механизатор Роман, тридцати двух лет, и сварщик Костя, который сейчас болел и лежал в вагончике.

— Дальше-то куда? — спросил Пахомыч. — Нам тут до весны ничего не светит. Дед всех кормит по списку, у него восемнадцать человек, а запасов на четыре месяца, и он это сам понимает. Мы тут как на даче у чужого человека.

— Поехали с нами, — сказал Сергей.

Он сказал это раньше, чем успел подумать, и, главное, он вдруг понял, что думал об этом последние два дня и что сказать это собирался.

— У меня посёлок за Ярославкой, семьдесят километров. Забор, вода, охрана, восемьдесят домов, из них половина пустая. Живут старики, оружия нет ни у кого, и если там что-то началось, то его надо будет делать руками. Мне нужны руки.

— И что за руки?

— Механик, сварщик, водитель. Кто с дизелем умеет. Кто в поле умеет. Кто просто умеет работать и не ноет.

Пахомыч слушал и кивал, а Роман смотрел на него молча.

— Одно скажу сразу, — продолжил Сергей. — У меня правило. Беру того, кто работает и кто идёт сам. Не беру ни старых, ни малых, ни раненых, потому что за них мы встанем там, где вставать нельзя. Это моё условие, и оно не обсуждается.

И вот тогда, за спиной у него, Нюта сказала:

— А мальчику десять лет.

— А мальчику десять лет, — повторила Нюта.

Она стояла в двух шагах, с винтовкой на плече, и говорила тихо, потому что вокруг были люди и потому что здесь не место кричать.

— Нюта.

— Ты сам сказал: беру того, кто работает и идёт сам. Мать работает. Мать идёт сама.

— У матери мать, — сказал Сергей. — У неё мать лежит, после инсульта, уже третий год. Я это узнал две минуты назад, но я это узнал.

— Откуда ты знаешь?

— Дед сказал, когда записывал. У них в тетради всё написано: кто, сколько, кто чем болен. — Он посмотрел на неё. — Я тебе сейчас не про жалость, я тебе про дорогу. Если мы берём Олю, мы берём и её мать. Если мы берём её мать, у нас в кузове лежит человек, за которым нужен глаз, а не оружие. И тогда мы встаём. И на этом мы стоим все четверо, включая мальчика.

— Значит, надо везти.

— На чём? — спросил Сергей. — У меня восемь мест в кузове, и в них уже лежит четыреста килограммов крупы. Я могу выкинуть крупу, но крупу мы будем есть все.

Пахомыч в это время отошёл к «ГАЗ-66», не желая слушать чужое, и возился там с ключами. Роман остался стоять, слушал и молчал.

— Толя, — сказал Сергей. — Ты чего скажешь?

Толя сидел на бортном колесе, придерживая рукой пустой рукав, и смотрел в снег. Он молчал долго.

— А меня бы ты взял? — спросил он.

Вот этого вопроса Сергей ждал, и он его не хотел.

— Нет, — сказал он.

— А взял.

— Ты свой. Ты со мной из Москвы.

— А он не свой, — сказал Толя. — Он тут.

— Он тут, — согласился Сергей.

Нюта смотрела на него, и по её лицу было понятно, что она сейчас сказала бы ещё много чего, но она не сказала. Она развернулась и пошла к вагончику, и через минуту Сергей услышал, как она там говорит с кем-то, тихо и быстро.

Михалыч подошёл и встал рядом.

— Ты прав, — сказал он тихо. — Ты сейчас прав, и потом будешь прав, и всё равно будешь себя за это вспоминать.

— Я его не бросил. Я его не беру, — сказал Сергей. — Это разные вещи.

Мальчика он увидел вечером. Его звали Мишка, он был худой, в куртке с чужого плеча и в шапке с помпоном, и он сидел на заборе у фермы и смотрел на «буханку», потому что все мальчики в радиусе километра смотрели на «буханку».

— Это ваша? — спросил он.

— Моя.

— А сколько она едет?

— Сорок.

— А я бы поехал.

— Куда?

— К вам, — сказал Мишка.

Сергей постоял, потом сказал:

— Ты бы лучше научился воду носить и дрова колоть. Это сейчас полезнее.

Про Ольгу и её мать он думал потом всю ночь, и то, что он думал, ему не нравилось, но иначе не получалось. Костю, сварщика, он пошёл смотреть сам, с фонарём, при Пахомыче. У Кости был кашель, температура тридцать восемь и два, и хрипы в лёгком, и Сергей заставил его показать руки, ноги, живот и шею, и ни одного укуса не нашёл.

— У него пневмония, — сказал Пахомыч. — Он в четверг вытаскивал Дениса из ямы, пятнадцать минут в воде стоял.

— Беру, — сказал Сергей. — Место есть, закутаем.

Пахомыч посмотрел на него и сказал:

— А бабу ту не берёшь.

— Не беру.

— Потому что она не сварщик.

— Потому что она не сварщик, — сказал Сергей. — И потому что из-за неё мы встанем посреди поля и будем там стоять все.

На четвёртый день, когда «ГАЗ-66» был уже почти готов, к ферме пришла Оля. Она пришла одна, без мальчика, и сказала:

— Возьмите мальчика. Я останусь с мамой, я всё равно не смогу её бросить. Возьмите его, он вам пригодится.

Сергей стоял с ключом в руке, и в мастерской за его спиной Роман в это время затягивал болты.

Готово? Нет. Продолжать?

Здесь в отрывке читается, что решение ещё не принято. Продолжаю.

Продолжать?— А мальчику десять лет, — повторила Нюта.

Она стояла в двух шагах, с винтовкой на плече, и говорила тихо, потому что вокруг были люди, и потому что здесь не место кричать.

— Нюта.

— Ты сам сказал: беру того, кто работает и идёт сам. Мать работает. Мать идёт сама.

— У матери мать, — сказал Сергей. — После инсульта, третий год лежит. Я это узнал две минуты назад, но я это узнал.

— Откуда?

— Дед сказал, когда записывал. У него в тетради всё написано: кто, сколько, кто чем болен. — Он посмотрел на неё. — Я тебе сейчас не про жалость, я тебе про дорогу. Если берём Олю, берём и её мать. Если в кузове лежит человек, за которым нужен глаз, а не оружие, мы встаём. И стоим все четверо, включая мальчика.

— Значит, надо везти.

— На чём? У меня восемь мест, и в них четыреста килограммов крупы. Крупу могу выкинуть, только есть её будем все.

Пахомыч в это время отошёл к «ГАЗ-66», чтобы не слушать чужое, и гремел там ключами. Роман остался и слушал молча.

— Толя, — сказал Сергей. — Ты чего скажешь?

Толя сидел на бортном колесе, придерживая пустой рукав, и молчал долго.

— А меня бы ты взял? — спросил он.

Этого вопроса Сергей ждал и не хотел.

— Нет, — сказал он.

— А взял.

— Ты свой. Ты со мной из Москвы.

— А он не свой, — сказал Толя. — Он тут.

— Он тут, — согласился Сергей.

Нюта развернулась и пошла к вагончику, и через минуту из вагончика стало слышно, как она говорит с кем-то быстро и тихо.

Михалыч подошёл и встал рядом.

— Ты прав, — сказал он негромко. — Сейчас прав, и потом будешь прав, и всё равно будешь себя за это вспоминать.

— Я его не бросил. Я его не беру, — сказал Сергей. — Это разные вещи.

Мальчика он увидел вечером. Его звали Мишка, он был худой, в куртке с чужого плеча и в шапке с помпоном, и сидел на заборе у фермы, потому что все мальчишки в радиусе километра смотрели на «буханку».

— Это ваша?

— Моя.

— А сколько она едет?

— Сорок.

— А я бы поехал.

— Куда?

— К вам.

— Ты лучше воду научись носить и дрова колоть, — сказал Сергей. — Это сейчас полезнее.

Костю, сварщика, он пошёл смотреть сам, с фонарём, при Пахомыче. У Кости был кашель, тридцать восемь и два и хрипы в лёгком, и Сергей заставил его показать руки, ноги, живот и шею, а потом отступил.

— У него пневмония, — сказал Пахомыч. — Он в четверг Дениса из ямы вытаскивал, пятнадцать минут в воде стоял.

— Беру. Место есть, закутаем.

Пахомыч посмотрел на него.

— А бабу ту не берёшь.

— Не беру.

— Потому что она не сварщик.

— Потому что она не сварщик, — сказал Сергей. — И потому что из-за неё мы встанем посреди поля и будем там стоять все.

На третий день, когда «ГАЗ-66» уже почти стоял на колёсах, к ферме пришла Оля. Пришла одна, без мальчика.

— Возьмите Мишку, — сказала она. — Я останусь с мамой, я её не брошу. А он пусть едет. Он вам пригодится, он воду носит и дрова колет, я его научила.

Сергей стоял с ключом в руке, а за спиной у него Роман тянул болты и не поднимал головы.

Оля стояла и ждала ответа, и ответ был у него готов заранее, потому что он его готовил два дня и всё равно не сумел сделать так, чтобы он звучал хорошо.

— Не возьму, — сказал Сергей.

Она кивнула, как будто именно это и ждала.

— Я его вам отдам, — сказала она. — Он не будет мешать. Он тихий, он всю зиму вон дрова колол, ему девять лет было, а он дрова колол.

— Оля, — сказал Сергей. — Я не про то, что он помешает. Я про то, что вас тут сто восемьдесят человек и тридцать из них дети. Если я возьму одного, я не возьму остальных, и я уже знаю, что мне за это скажут. Если я возьму всех детей, я умру вместе с ними в чистом поле на третьем километре. Поэтому я беру только тех, кто работает, и я это говорю всем, чтобы было одинаково.

— Значит, и его так.

— И его так.

Она постояла, посмотрела на свои валенки, потом подняла голову и сказала:

— Тогда дайте мне что-нибудь для него. Не вам, а деревне. Я не себе прошу.

Он дал ей то, чего у него было больше, чем нужно, и меньше, чем хотелось: две упаковки бинтов, четыре пачки соли, три банки тушёнки, коробок спичек и кусок мыла. Ещё он отдал ей свой второй фонарь, тот, с динамо, потому что у неё в доме не было света, а мать лежала.

А Нюта перед уходом зачем-то позвала Мишку.

Он пришёл, шмыгая носом, в шапке с помпоном. Нюта села перед ним на корточки, вынула из кармана складной нож, раскрыла его, показала, как держать и как закрывать, и отдала ему в руки.

— Слушай сюда, — сказала она. — Если что-то начнётся, ты не бежишь. Ты стоишь, слушаешь и смотришь, откуда идёт, и только потом решаешь. Понял? Побежишь — тебя поймают.

— Понял, — сказал Мишка. Он держал нож двумя руками и смотрел на Нюту так, как смотрят на людей, которых запоминают на всю жизнь.

Сергей видел это и ничего не сказал.

«ГАЗ-66» они собрали на третий день: поставили передние колёса, поменяли убитое сцепление на то, что Пахомыч снял с такого же «ГАЗ-66» у фермы, перебрали генератор и подвязали глушитель, чтобы он не гремел. Сергей на это положил два дня и все руки, и работал без остановки, потому что работа была единственное, что в эти дни не вызывало в нём спора.

— А ты ходовитый, — сказал Пахомыч, когда машина завелась и зарокотала на всю деревню.

— Я двенадцать лет в боксе.

— Я вижу. — Пахомыч послушал двигатель, поднял брови и послушал ещё. — Ты и «Соболь» бы сделал.

— Сделал бы.

— Жаль, «Соболя» сожгли.

Выехали утром, двумя машинами. В «ГАЗ-66» сели Пахомыч за руль, Роман рядом и Костя в середине, закутанный в два одеяла, с кашлем и с тридцатью восьмью. В кузов «шестьдесят шестого» уложили солярку, бензин, продукты, лишний инструмент и листы железа; в «буханку» переложили воду, еду на день и патроны.

Итого в отряде стало семь человек, и Сергей в первый раз записал это в блокнот, как записывают состав.

«Пахомыч — водитель, дизель, дорожник. Роман — механизатор, трактор, сварит. Костя — сварка, лёгкое, кашель, температуры не боится. Правило: беру по работе. Дети, старики и лежачие — нет. Решение принято 2 декабря. Пересмотреть, если будет что пересматривать».

Дед-староста вышел к шлагбауму проводить их и держал шпалу, пока машины проходили.

— Вы там, если что, скажете: у Озерецкого старосты записаны, — сказал он. — У меня всё в тетради.

— Скажу, — ответил Сергей.

Дорога на север от деревни была пустая и ровная, и по ней ещё никто не ездил: снег лежал нетронутый, только в одном месте, километра через три, прошли лоси. Они шли часа два, и за это время не встретили ни человека, ни машины.

Дым они увидели на четвёртом часу: с пригорка, над лесом, в стороне Озерецкого, поднимался в серое небо серый столб и медленно расползался в сторону.

Сергей не остановил машину и не сбавил ход. Он только посмотрел в зеркало.

Михалыч тоже смотрел в зеркало.

— Они? — спросил он.

— Может, они, — сказал Сергей.

— А может, и не они.

— Может, и не они.

Нюта в кузове встала, держась за дугу, и стояла так дольше всех, пока дым не скрылся за деревьями, и Сергей видел её спину в зеркале и молчал.

Глава 13

Дорога шла через поля, и на полях было пусто, и это пугало больше, чем всё, что они видели до сих пор: ни людей, ни скота, ни следов, только белое и ветер.

К вечеру первого дня они увидели их в поле, слева, метрах в трёхстах от дороги.

Их было много, больше двадцати. Они стояли не кучей и не толпой, а как-то иначе: кругом, на небольшом расстоянии друг от друга, и почти все лицом в одну сторону. Они не ходили, не тянулись и не издавали ни звука. Просто стояли на снегу, в куртках, в пальто, в одном халате, и все смотрели в сторону фермы.

— Стоят, — сказал Толя из кабины. — Серёг, они стоят.

— Вижу.

— Они так раньше не...

— Вижу.

Машины прошли, не сбавляя хода, и в тот момент, когда «ГАЗ-66» поравнялся с ними, двадцать с лишним голов повернулись одновременно, как поворачиваются головы птиц в стае, и все они разом посмотрели на дорогу.

Один из них побежал.

Он побежал неуклюже, загребая снег, но побежал быстро, быстрее, чем бежит человек в куртке и сапогах, и Сергей видел в зеркале, как он упал на четвереньки, поднялся и снова побежал, и как за ним, не так быстро, тронулись остальные.

— Не останавливаемся, — сказал Сергей в рацию, которую они нашли у Егора и повесили в обе машины.

— Понял, — ответил Пахомыч.

Первый догнал их через двести метров. Он бился в борт «шестьдесят шестого» и бежал рядом до тех пор, пока не отстал, и Сергей потом целый километр смотрел в зеркало на пустую дорогу.

Нюта из кузова не стреляла ни разу. Он потом спросил почему.

— Зачем, — сказала она. — Он бы всё равно не пробил борт, а патрон бы ушёл.

Михалыч молчал весь вечер. Он молчал и утром, когда они выехали, и Сергей понял, что с ним происходит, только когда они вышли на Ярославское шоссе.

Колонна стояла у поворота на Озёрное. Два «Урала» с брезентом, бронетранспортёр, автобус, ещё автобус, две «Газели» с красными крестами, «скорая», и всё это было сожжено от начала до конца: не взорвано, а выжжено сверху, по кузову и по крыше, так что остались рёбра и остовы, а колёса у многих сгорели до дисков.

Снег занёс остовы до половины. Полоса боя уходила в поле: там, где машины остановились, было много гильз, много чёрных пятен и много следов, которые уходили на север, в сторону леса.

Они остановили машины в двухстах метрах и вышли.

— Вот здесь, — сказал Михалыч. — Вот здесь я их и посадил.

Он пошёл вдоль колонны, между машинами, наклоняясь, потому что под снегом были вещи. Через двадцать минут он вернулся и принёс большой чемодан: коричневый, с ремнями, старый. Он поставил его на капот «буханки» и открыл, и в нём были детские вещи — две кофты, вязаная шапка, пакет с печеньем — и ничего больше.

— Это её чемодан, — сказал Михалыч. — У нас такой был, я его сам покупал в 2004 году, у него замок сломан с правой стороны.

Он постоял над ним и закрыл крышку.

— Чемодан здесь, — сказал он. — Значит, они вышли. Вещи бросили, а сами вышли, потому что чемодан тяжело, а внучку надо было на руках. Значит, они живы, Серёга. Понимаешь? Они в лес ушли, и все эти, — он показал на следы, которые уходили на север, — тоже ушли за ними.

— Похоже, что так, — сказал Сергей.

— Я знаю одно, — сказал Михалыч, и голос у него был совершенно спокойный. — Сват у него деревня крепкая, дом кирпичный, погреб. Если они дошли, они там. А если они там, я до них дойду.

Он поставил чемодан в кузов, на мешки, отдельно, ни с чем не рядом, и сел в кабину.

Дальше по шоссе они прошли ещё двадцать километров и встали на ночь в лесополосе, между двух скирд, потому что ночевать на открытом шоссе Сергей больше не хотел. Костя кашлял в кузове «шестьдесят шестого», укрытый одеялами, Пахомыч дремал в кабине, Роман дежурил первый.

Сергей достал карту и разложил её на коленях, подсвечивая себе фонарём, прикрыв его ладонью.

Он вёл пальцем от точки, где они стояли. До места, где стоял «Сосновый бор», оставалось сорок один километр.

Ночью их никто не услышал.

Роман стоял на дежурстве с карабином, потому что дежурить условились по двое — второй, Костя, кашлял в кузове и всё равно не спал, — и около двух он услышал не шарканье, а посторонний звук: как будто кто-то большой и мягкий задел ветку скирды.

Он посветил фонарём.

Их было восемь, и они шли по колее, друг за другом, ровно, без стонов и без шума, и первый уже был в десяти метрах от «буханки».

Роман крикнул. Сергей спал в кабине, проснулся от крика, включил фары, и фары осветили всю полосу сразу.

Разбирались в темноте. Первого, который уже подходил к двери, Сергей ударил монтажкой через стекло, потом открыл дверь и ударил ещё раз. Второго взял на себя Пахомыч, третьего Михалыч; тот, что лез на кузов «шестьдесят шестого», сорвался, потому что Костя, кашляя, ткнул ему ключом в лицо с борта.

Один забрался на задний борт «буханки» и почти перевалился внутрь, в мешки, и его там встретила Нюта.

Она выстрелила с двух метров, и это был единственный раз за всю дорогу, когда она стреляла ближе тридцати.

Они ушли через четыре минуты и пошли в темноте по обочине, потому что стоять здесь после выстрелов было нельзя.

Разбирались с этим уже на ходу, на другой стороне, в стороне от шоссе, и Сергей в это время говорил громко, потому что так было видно, что он не спорит и не спрашивает:

— Слушайте все. Это больше не те. Теперь они приходят тихо. Значит, ночью у нас не слух, а глаза: один смотрит вправо, один влево, с фонарём, свет по тридцать метров, и каждые два часа меняемся, а не через четыре. В кабине — окна закрыты, дверь на защёлку. Никто ничего не делает один.

— Понял, — сказал Пахомыч.

— И ещё. Ты, Роман, — не выходи из кабины без крика. Ты кричишь, потом выходишь, а не наоборот. Крик — это наше главное оружие, потому что кричит тот, кто живой.

Нюта пересчитала патроны и сказала:

— Четыре потратила. Осталось сорок три.

Она сказала это ровно, как всегда, но Сергей видел, как у неё дрожат руки, когда она вытирала винтовку.

Костя в кузове сказал из-под одеял:

— Я ему ключом в глаз попал, кажется.

— Попал, — подтвердил Михалыч. — Хорошо попал. Ты, Костя, как выздоровеешь, будешь у нас второй смотритель.

— Я сварщик.

— А теперь ты сварщик и смотритель. У нас тут всем прибавили должности.

До темноты они прошли сорок один километр.

Светало поздно, и в этот день светало особенно серо: сплошное, без солнца, низкое небо и снег, который не падал и не таял. Дорога стала знакомой. Сергей узнавал её раньше, чем видел поворот: вот здесь он в июне стоял с отцом, потому что у отца полетела помпа, а до дома было восемь километров; вот тут, в поле, в августе убрали сено, и оно тогда ещё стояло копнами, а сейчас тут было ровно.

За два километра до поворота они увидели знак. Он был старый, синий, облезлый, но буквы на нём были свои, и Сергей их прочёл так, как читал в детстве, когда ехал с отцом на «Ниве» и знал, что сейчас будет поворот, потом песок, потом сосны, потом шлагбаум, а за шлагбаумом будет дом.

«Сосновый бор 2 км».

Он не сказал об этом никому, ничего не изменилось в его лице, и он не сбавил и не прибавил хода. Только Толя, сидевший рядом, посмотрел на него и сказал:

— Ты чего руль так держишь?

— Как?

— Как будто он горячий.

Дорога свернула в лес. Шестьсот метров по соснам, потом открытое место, потом те самые ворота, которые он знал с детства: кирпичные столбы, железные створки с рисунком из сварных ромбов, будка, шлагбаум со шпалой, выкрашенной в красно-белое.

Шлагбаум был опущен. Створки ворот были закрыты и подпёрты изнутри бетонной плитой, и по плите видно было, что её тащили сюда трактором. В будке горел свет. Возле будки, у самого шлагбаума, стоял человек в бушлате и держал поперёк груди ружьё.

— Стой! — крикнул человек в бушлате. — Дальше не подъезжай!

Сергей остановил «буханку» в тридцати метрах и вышел. Он сказал в кузов, не оборачиваясь:

— Все сидят. Нюта, винтовку вниз.

Он пошёл к шлагбауму один, с пустыми руками, и, подойдя на десять шагов, узнал охранника: Семён, из ЧОПа, второй год на этом КПП, мужик из Александрова, ездил домой на автобусе.

— Семён, — сказал он. — Здорово. Это я, Сергей, сын Петра Ильича, из шестнадцатого.

Семён не опустил ружьё.

— Я знаю, кто ты. Приказ — никого не впускать. Совсем никого, и с оружием особенно. У тебя в машинах люди с ружьями.

— У меня в машинах семь человек и двое раненых. Один тяжело, у него температура.

— Не имею права.

Створка качнулась, и над ней, из-за края, показалось лицо матери.

Она была в том же пуховом платке, в котором он её помнил последние десять лет, и она не закричала и не заплакала, а сразу стала говорить очень быстро, как говорят люди, которые уже всё решили и боятся, что им не дадут договорить:

— Серёжа, я знала! Я говорила, что он придёт! Семён, открой, я тебя прошу, я тебе в ноги...

— Нина Петровна, у нас приказ, — сказал Семён, не поворачиваясь. — Аркадий Семёнович сказал: никого. У нас позавчера двое пришли, мужчина с женщиной, попросили воды. Мы дали воды через ворота. Потом ночью они с той стороны собрались, восемь человек, и полезли. Мы с Лёнькой отбились кое-как. Теперь приказ такой. И я его выполню.

Из-за ворот подошёл отец. Он был в ватнике и в своей зимней шапке и шёл, опираясь на палку, которой раньше не было, и Сергей это отметил сразу.

— Сын, — сказал отец. — Ты один?

— Со мной семь.

— Живые?

— Живые.

— А эти, с оружием, что там у вас?

— Свои. Они на нас не смотрели и не будут.

Отец посмотрел через прутья на машины, долго, изучающе, привычным взглядом человека, который всю жизнь имел дело с техникой и по технике судит о владельце: на «ГАЗ-66», на брезент, на просевшую «буханку», на кровяные полосы на борту и на куски мертвечины, налипшие на передний мост.

— Ты нехорошо ехал, — сказал отец.

— Я хорошо ехал, батя.

— Нехорошо. Вон у тебя там на мосту висит.

— Это прошлый мост.

— Понятно, — сказал отец. — Ты вот что. Ты постой здесь. Я пойду к Аркадию, у нас там сейчас собрание, все с обеда сидят.

— Иди, — сказал Сергей.

Он вернулся к машинам и сел на подножку. На него смотрели шесть пар глаз, и он сказал спокойно:

— Стоим. Никто никуда не идёт, из машин не выходит, оружие вниз. Разводим без костра: дым они с той стороны увидят, а нам тут торговать нечем.

— Серёга, — сказал Пахомыч. — Ты мне скажи как есть. Забор этот мы можем взять в четыре минуты. Ворота сварены, но навески слабые, я их видел, и охрана тут — два мужика и дед.

— Можем, — сказал Сергей.

— Тогда чего стоим?

— Потому что за забором моя мать и мой отец, а там сорок человек, из них тридцать старики, — сказал Сергей. — И потому что мне туда не на день. Мне туда жить.

Пахомыч кивнул и больше не спросил.

Отец вернулся через час и сказал через ворота:

— Аркадий говорит, чтобы ты ждал. Он говорит, что до утра всё решится.

— Как он это решит?

— Никак, — сказал отец прямо. — Он боится. Он говорит, что у нас нет на тебя еды, а я ему говорю, что у тебя в кузове крупы больше, чем у него в подвале. Он говорит, что у тебя в машинах оружие. Он говорит, что у вас там Костя болеет, а у нас детей шестеро.

— Пусть утром сам посмотрит.

— Ты не сердись на него, — сказал отец. — Он тут самый главный, потому что он тут самый трусливый. Так всегда было.

Темнеть начало в четверть шестого, а темнеет тут сразу, без сумерек, потому что лес. Нюта встала на мешки и смотрела в сторону ворот, где в будке горела лампа и за створкой ходили люди; Семён остался у шлагбаума и смотрел на них. Толя возился в кабине, раскладывая оружие и патроны так, чтобы всё было под рукой; Михалыч налил ему воды и поправил под головой мешок.

— Слушайте, — сказал Сергей негромко, — ночуем здесь. Двигатели не глушим, обогрев на холостых. Разбудим всех, если что.

И только он это сказал, как в будке у КПП свет мигнул и погас, а за воротами, в глубине посёлка, где-то далеко, коротко и глухо жахнул выстрел, потом второй.

Глава 14

Стрелять они не стали. Сергей поднял руку и сказал в темноту за воротами:

— Семён! У тебя внутри беда, и ты знаешь, что у тебя внутри беда. Открывай.

Семён молчал секунды три. Потом что-то звякнуло, шпала пошла вверх, и створка откатилась на полметра.

— Только машины не заводите, — сказал Семён совсем другим голосом. — У нас только генератор, а он на другом конце.

— Уже заведены, — сказал Сергей.

Первый прошёл в ворота, за ним «ГАЗ-66» Пахомыча, и Сергей слышал, как за спиной Семён накинул цепь на створку и остался снаружи, потому что бросать пост ему не приходило в голову.

В посёлке было темно и громко. Горели фары их машин, и в этих фарах было видно, что делается на улице: человек десять бегут в разные стороны, кто-то с фонарём, кто-то без; женщина на балконе второго дома светила вниз фонарём и кричала, чтобы её выпустили из посёлка, и её фонарь был хуже всего, потому что свет собирал всех в одну точку.

Они въехали в это и развернулись поперёк улицы, так, чтобы обе машины освещали проход между домами.

Их было шесть. Они шли от дальнего угла, от того места, где в заборе была дыра: пролёт из профнастила лежал на снегу, и на снегу были следы четырёх, а потом уже внутри к ним пристали ещё двое — судя по одежде, свои, из посёлка, которых укусили час назад, в темноте, на огородах.

— Нюта, свет, — сказал Сергей.

Она уже стояла в кузове. Первый выстрел был с двадцати восьми метров, и тот, что получил его, упал. Второго она взяла, когда он подбежал ближе.

Дальше работали руками, и работали вчетвером: Михалыч с лопатой, Роман с ломом, Пахомыч с монтировкой, Сергей с монтажкой. Толя остался у машин, потому что от него требовалось одно: стоять на подножке и светить фонарём туда, куда скажут.

Разбирались минут восемь. Два раза кто-то из своих подбегал и лез помогать, и оба раза Сергей кричал на него так, что тот отходил: в темноте живой человек, лезущий в драку с фонарём, опаснее любого мертвяка.

Потом всё закончилось.

В посёлке, за спинами, стало слышно, как плачут дети и как ругается председатель, и как кто-то на дальней улице стучит в ворота, прося, чтобы его впустили, потому что он там, в огородах, и его не впускают.

Сергей вытер монтажку о снег и пошёл вглубь.

Шестнадцатый дом стоял там же, где стоял всегда: зелёная панелька на две квартиры, из которых вторая была пустая с девяностых, берёза под окном, забор из сетки, калитка, к которой он подходил последний раз в сентябре.

Мать стояла в дверях, в пуховом платке, с керосиновой лампой в руке, и лампа освещала ей половину лица. Отец был рядом, держал своё ружьё, то самое, десятилетней давности, и по тому, как он его держал, было видно, что он его держитал в последний раз очень давно и держит просто потому, что надо что-то держать.

— Мы слышали, что машины, — сказала мать. — Я сказала: это он. Я говорила, что он придёт.

Сергей подошёл и обнял её одной рукой, потому что во второй была монтажка, и она заплакала ему в куртку и сразу же стала его отталкивать.

— Ты похудел.

— Ты тоже.

— Господи, — сказала она и посмотрела на его руки, на ноги, на лицо, на всё сразу. — Ты в чём пришёл-то? У тебя ботинки мокрые! Ты чего за нос в такой обуви!

Он отдал ружьё отцу.

— Батя, ты его чистил?

— Чистил.

— Патроны?

— Двенадцать.

— Хорошо. Держи у двери, но чтобы не от бедра. Если я скажу, ты его отдашь мне. — Он посмотрел ему в лицо и добавил мягче, чем говорил всё это время: — Ты свет держи лучше. У тебя свет в руках, и это сейчас главное.

Отец кивнул, и Сергей увидел, что отец за эти десять дней стал меньше ростом.

— У нас воды нет, — сказал отец. — Второй день нет. Насос встал, генератор у Аркадия, а через забор к колодцу никто не ходит.

— Знаю, — сказал Сергей. — Утром сделаю.

Он повёл машины к дому, поставил «буханку» во дворе, а «ГАЗ-66» — у калитки, на улице, так, чтобы его кузов закрывал подход, и первым делом вынес из кабины фонарь и осмотрел своё крыльцо, свои окна, свой забор. Всё было на месте. Летний душ, о котором отец говорил ещё в сентябре, стоял недоделанный, как и стоял.

Нюта осталась ночевать в кузове, потому что так было заведено у неё ещё с пробки, и Сергей ей не сказал ни слова. Михалыч с Толей разместились в «буханке». Пахомыч с Романом — в кузове «шестьдесят шестого», вокруг Кости, который кашлял всю ночь.

Спать Сергей лёг в своей комнате, на кровати, которая была ему коротка с семнадцати лет, и под одеялом, которое пахло домом, и не мог заснуть до четырёх.

Утром мать накормила семерых.

Она не спрашивала, кто они и откуда, она просто вытащила на стол всё, что у неё было: кашу на два чугунка, варёную картошку, солёные огурцы, половину банки мёда и сухари; и всё это время приговаривала, что каша не настоящая, потому что крупу она варит без молока, а молока нет с ноября.

— Нина Петровна, — сказал Михалыч с набитым ртом, — если вы сейчас скажете, что это не настоящая каша, я вас вынесу в сад и поставлю памятник.

— Ты ешь, ешь, — сказала она. — Ты старше его, тебе надо.

Пахомыч с Романом ели молча, а Костю она вынесла ему в «ГАЗ-66» в термосе, потому что кашляющего за общий стол не пустили.

После завтрака отец достал тетрадь.

Она была общая, школьная, в клетку, и в ней на первой странице стояло: «Список домов и жильцов», и дальше столбцом, на восьмидесяти домах, всё, что отец успел узнать за десять дней: кто умер, кто уехал, у кого машина, у кого запас. Были отдельные страницы: «Вода», «Солярка», «Продукты общие», «Кто умеет что». Против фамилий стояли пометки: у кого давление, у кого сахарный диабет, кто не может ходить.

Сергей листал и молчал.

— Ты чего? — спросил отец.

— Ничего, — сказал Сергей. — Просто у меня такая же.

— Вся в клеточку?

— В клеточку.

— Ну, — сказал отец, — значит, в кого-то ты всё-таки пошёл, а не только в мать.

Из тетради выходило так: было сто восемнадцать жителей, осталось сорок шесть. Работать могли двенадцать, и все двенадцать — это в основном сорокалетние и пятьдесят с небольшим; восемь женщин, четыре мужчины, плюс два подростка. Пятнадцать человек — старше семидесяти. Шестеро детей, из них самый младший, четырёх лет, у Кравцовых в двадцать втором доме.

Вода стояла отдельной страницей. Насос на водозаборе был нормальный, скважина была нормальная, ёмкость на сто кубов на башне тоже была целая, но всё это работало на электричестве, а генератор в посёлке был один, четырёхкиловаттный, и стоял у председателя, Аркадия Семёновича.

— И сколько он его гоняет? — спросил Сергей.

— Два часа утром, два вечером, — сказал отец. — На свет и на телевизор.

— На телевизор?

— У него тарелка не сбилась. Он кино смотрит.

— Понятно, — сказал Сергей.

Он вышел и пошёл смотреть сам.

Водозабор стоял в дальнем конце посёлка, за двадцать вторым домом, у самой стены леса: рубка с насосом, ёмкость на башне, стенд с автоматикой. Насос был новый, турецкий, и, по бумажке в стенде, потреблял он четыре с половиной киловатта — то есть генератор председателя его не потянул бы, не говоря уже о том, что при пуске он берёт больше.

Сергей постоял, посчитал в голове и пошёл дальше, к забору.

Забор был из профнастила, двухметровый, по всему периметру, и в нём было четыре дыры: три пролёта лежали на снегу, один пролёт стоял, но был вывернут. У дальних огородов, там, где в заборе была самая большая дыра, на снегу темнело пятно, и у этого места стоял, никуда не глядя, тот самый Лёнька-тракторист с ружьём.

— Лёнька, — сказал Сергей. — Ты чего тут стоишь?

— Аркадий Семёнович сказал охранять.

— Ты один?

— Ну.

Сергей взял его за руку, подвёл к дыре и сказал:

— Смотри. Если с этой стороны дыра в три метра, то охранять её надо не одним человеком, а либо восемью, либо завалом. Ты стоишь на ветру второй час. Ты кого в этой дыре видишь?

— Я никого не вижу, — сказал Лёнька и вдруг всхлипнул. — Я с пятницы не сплю, Серёга.

— Понял, — сказал Сергей. — Иди домой, поспи. Я тут сейчас сам.

За забором, метрах в тридцати, у самой опушки, стояли они. Сергей посмотрел через дыру и насчитал девять: они стояли в поле, всё лицом в одну сторону, как те, в поле под Озёрным, и один из них был в красной куртке, и эту куртку Сергей знал — она была на Кравцове-старшем, который пропал во вторую неделю.

В посёлке за его спиной начали собираться люди.

Собрались на улице, у дома председателя, потому что дом председателя был крайний и у него была площадка. Пришли все, кто мог ходить: человек тридцать, с детьми, с шарфами, в валенках и в сапогах, и говорили все разом. Аркадий Семёнович стоял на крыльце в шубе и в каракулевой шапке и держал в руках лист бумаги.

— Значит, так, — сказал он, когда стало потише. — Мы тут решили вопрос. Люди пришли — пусть живут, никто не против. Но условия такие. Первое: оружие сдать в общий склад, у нас есть комната под замком. Второе: продукты отдать в общий фонд, потому что у нас норма. Третье: техника — в общий фонд тоже, потому что «шестьдесят шестой» на посёлок это сила. И четвёртое: вы работаете, как все, по нарядам, которые я объявляю.

Сергей стоял в десяти шагах и слушал.

— Первое, — сказал Сергей.

Он не стал выходить вперёд, не поднялся на ступеньку и не повысил голоса, но говорил так, что его стали слушать: короткими фразами, с паузами, как говорят на планерке.

— Оружие я не сдам. Ни ружьё, ни винтовку, ни патроны. Не потому, что я вам не верю, а потому что оружие — это не имущество, это работа. Если мы эту работу сдадим в комнату под замок, то через дыру в заборе сюда ночью войдут, и в комнате под замком оно и останется лежать.

— А если мы не согласны? — спросил кто-то из задних рядов.

— Не согласны вы или согласны, это ничего не меняет: оружие остаётся при мне. Вы можете меня за это выгнать, только забор от этого не срастётся.

— Второе, — продолжил он. — Продукты. В кузове у меня крупа, сахар, соль, тушёнка и триста литров воды. Своё я в общий фонд не отдам, потому что это моих людей. Но я готов меняться: я даю муку и соль, вы даёте картошку и молоко, если есть. Это будет по-честному, а не по норме.

— Третье. Техника. «ГАЗ-66» — это моя машина, и она поедет туда, куда мне надо. Но если надо будет вывезти человека или привезти солярку, она поедет и за этим. Я вам не грузчик, я вам механик. Разница в том, что грузчика можно позвать, а механика нельзя — механик либо есть, либо его нет.

По толпе прошло движение, и стало слышно, как кто-то сказал: «Ну хоть кто-то говорит по делу».

— Четвёртое, — сказал Сергей и повернулся к председателю. — Солярка. В тетради у отца написано: у вас в подвале сто восемьдесят литров, а генератор вы гоняете два раза в день по два часа на свет и телевизор. Это ваше право, я не спорю.

— А ты не спорь, — сказал Аркадий Семёнович.

— Я и не спорю. Я говорю: у вас в посёлке двадцатый день нет воды. Восемьдесят домов, сорок шесть человек, из них пятнадцать старше семидесяти, и все они с первого дня таскают воду вёдрами из колодца за забором, потому что насос не работает. За забором стоят девять, и в красной куртке — это Кравцов, которого ваши женщины хоронят в списках с третьего числа.

— Что ты предлагаешь?

— Я вам даю воду, — сказал Сергей. — Сегодня. Насос у вас нормальный, скважина нормальная, башня целая, у неё ёмкость на сто кубов — это вам на неделю, если не мыться каждый день. Мне нужен ваш генератор на пять часов и две пары рук в помощь. Солярку на эти пять часов я даю свою, у меня её литров двести.

Аркадий Семёнович посмотрел на лист бумаги, потом на людей, потом на него.

— А если не получится?

— Тогда я верну вам солярку, — сказал Сергей. — И буду чинить забор и дальше на вас смотреть.

Толпа засмеялась, и это решило дело: смех был короткий, но в нём было всё, что нужно, — тридцать человек разом перестали бояться председателя и повернулись к тому, кто говорил с ним так.

— Кто пойдёт в помощь? — спросил Сергей. — Двое. Работать на морозе с железом, часа четыре.

Первым вышел мужик лет сорока, которого отец назвал Кравцовым-младшим, брат того, в красной куртке; потом подняла руку женщина с шестого дома, у которой в тетради было написано «электрик». Больше никто не вышел, и Сергей не стал настаивать.

— В шесть утра у водозабора, — сказал он. — Тепло одеться, взять фонарь.

Он уже разворачивался уходить, когда Аркадий Семёнович сказал ему в спину, так, чтобы слышали все:

— И кто тут теперь главный? Ты, что ли?

Сергей обернулся.

— Никто, — сказал он. — Я к вам воду приведу. А дальше сами думайте, кто у вас главный и для чего.

Он пошёл к дому, и по дороге его догнал тот самый Кравцов-младший и пошёл рядом молча, шага на два сзади, как ходят рядом с человеком, с которым собираются работать.

Глава 15

В шесть утра было ещё темно, и мороз стал крепче: минус четырнадцать, без ветра, ровный и сухой, какой бывает в декабре.

К водозабору пришли Кравцов-младший, звали его Игорь, и женщина с шестого дома, Наталья, которая в тетради была записана как электрик, а работала до всего этого в «Мосэнергосбыте» на участке. Оба пришли раньше его и стояли, переминаясь, с фонарями.

— Я вас сразу предупрежу, — сказал Сергей. — Там, за забором, в поле стоят девять. Работаем тихо. Не кричим, матом не ругаемся, музыку не слушаем. Свет — только в будке, снаружи фонарь закрываем рукой. Если кто-то из них тронулся с места, ты, Игорь, мне говоришь, и мы все замираем.

— Понял.

— Нюта, ты на дыре. Михалыч, ты рядом с ней.

Нюта с винтовкой встала в десяти метрах от дыры, за угол последнего дома; Михалыч — у столба, так, чтобы видеть поле и не быть на виду. Она не жаловалась, что её подняли ни свет ни заря, и вообще не сказала ни слова.

Рубка была стандартная: насос, гидроаккумулятор, стенд с автоматикой, щиток. Сергей открыл щиток, посветил и за десять минут понял всю картину. Насос был четыре с половиной киловатта, генератор — четыре. Автомат выбивало при пуске, и это было единственное, из-за чего тут не было воды.

— Смотри, — сказал он Наталье. — Пусковой ток у него в шесть раз больше рабочего. Генератор его не потянет, если запускать в линию. А если запускать на открытую задвижку — вот эту, на напоре, — то насос качает воду в башню и почти не создаёт давления, потому что ёмкость пустая. Значит, он тронется легко.

— Он и на полупустую пойдёт, — сказала Наталья, подумав. — Двенадцать метров до верха, у него по кривой это ерунда.

— Вот именно.

Он поставил задвижку на пол-оборота, проверил обратный клапан, перебрал наконец-то пускатель и — первым делом — выключил автомат защиты от сухого хода, который на этом насосе всё равно был неисправен и щёлкал зря. Работали руками, в перчатках, потому что железо жгло.

В семь подошёл Роман со сварочником и генератором на тележке от председателя. Генератор был маленький, на четыре киловатта, и стоял на той самой тележке, на которой Аркадий Семёнович возил его по двору.

— Он с тобой разговаривал? — спросил Сергей.

— Он попросил не гонять до девяти, потому что у него «Спартак» с чем-то, — сказал Роман.

— В девять кончим, — сказал Сергей. — И тогда, может, ему и хватит.

Он запустил генератор, тот затрещал и пошёл, и в наушниках у Сергея стучало уже не «три часа», а другое: счёт шёл на минуты, потому что солярка была его собственная, а солярка — это дорога.

Задвижка открыта. Автомат — на пуск. Он нажал кнопку, и насос сначала загудел ровно, потом захрипел, потом его взяло, и в башне, наверху, с глухим железным стуком пошла вода.

— Пошла, — сказала Наталья.

Она стояла и смотрела на манометр, и Сергей видел, как она вцепилась в темную трубу рукой, как будто держала её на месте.

Дальше они двое с половиной часов делали то, чего тут не делали двадцать дней: гнали воду в башню. Насос отработал сорок минут, потом пошёл отдыхать — гидроаккумулятор держал, автоматика щёлкала. Сергей всё это время ходил по рубке и щупал железо, потому что не верил ни в одну деталь этой новой сборки.

В половине десятого из всех сорока шести домов, где были живые, и ещё из десятка пустых, тех, куда по привычке бегали, полилась вода.

Он услышал это раньше, чем увидел. Сначала сорвался вентиль на первом доме, потом тонко застучали по железу трубы, потом в посёлке, за спиной, в четырёх разных местах, разом заорали краны, и кто-то крикнул: «Есть!»

Люди выходили на улицу и стояли у своих колонок и у вводов, были слышны ведра и кастрюли, и одна старуха, Нина Дмитриевна, из сорокового дома, стоя у крыльца, плакала и говорила: «Сынок, за целый день, сынок, за целый день же теперь».

К полудню он дал воду. Солярки ушло не двести литров, а тридцать восемь, потому что насос справился быстрее, чем он считал. Аркадий Семёнович приходил, постоял у генератора, сказал, что матч он всё равно уже пропустил, и ушёл, и в этом «пропустил» было всё, что о нём надо было знать.

А вечером Сергей вышел за дом и посмотрел в поле.

Девять, которые стояли в тридцати метрах от дыры, теперь стояли в пятнадцати. За шесть часов работы, за шум насоса и за крики у колонок они подошли вдвое и не сделали ни одного лишнего движения. И красная куртка на Кравцове была теперь видна без бинокля.

На второй день он устроил расписание.

Собирались в семь утра у него во дворе, при фонаре, и стояли не больше десяти минут, потому что на морозе долго не поговоришь. Правила он объявил коротко.

— Наряды ставлю не по норме, а по задаче, — сказал он. — Сегодня задача одна: дрова. Каждый дом, где есть печь, рубит себе сам. Общий котёл — на кухне у Кравцовых, там большая плита. Из общего котла ест тот, кто в этот день работал на общем. Кто не работал, ест у себя, и я в это не лезу.

— А если я работаю, а не хочу из общего котла? — спросил кто-то.

— Тогда ешь у себя и не работай на общем. — Сергей сказал это без злобы. — Мне не нужно, чтобы все были одинаковые. Мне нужно, чтобы к весне восемьдесят домов стояли, а не сорок шесть.

Тогда же он раздал должности, и это оказалось важнее любых слов, потому что в посёлке двадцать дней никто не знал, кто он и зачем.

Михалыч сел в мастерскую, и туда понесли всё, что у кого было сломано: колуны, пилы, керогазы, бензопилы. Пахомыч с Романом взяли на себя машины и солярку: в посёлке нашлись две «Нивы», «Патриот», старая «копейка» и «МТЗ» с телегой, на котором Лёнька пахал огороды, и все они двадцать дней стояли мёртвыми. Костя, лежавший с пневмонией у Пахомыча в кузове, начал к пятому дню садиться и просился к сварочнику.

Толе досталось то, что было можно делать одной рукой, и Сергей специально об этом подумал.

— Ты у нас склад, — сказал он. — Оружие, патроны, бензин, солярка, инструмент — всё записано в тетрадь и у тебя. Никто ничего не берёт без записи, включая меня.

Толя сначала обиделся, а потом понял, что это лучшая должность в посёлке, и стал её нести с таким видом, что Михалыч два раза сказал ему, чтобы он не зазнавался.

Отцу он тоже дал дело, и это было не по-хорошему, а по-настоящему.

— Батя, ты у нас бухгалтер, — сказал он. — Как было у тебя в тресте. Список домов, кто жив, кто чем болен, у кого что есть, сколько дров, сколько солярки, — всё в тетрадь, в двух экземплярах, один у тебя, один у Толи. Чтобы я мог спросить и получить ответ, а не «где-то было».

Отец посмотрел на него и сказал:

— Ты это сейчас зачем придумал?

— Чтобы тебе было куда ходить.

Отец кивнул, взял тетрадь и ушёл, и мать потом сказала Сергею на кухне:

— Ты не знаешь, а он у меня двадцать дней просидел у окна. Я ему суп подаю, а он на дорогу смотрит.

Аркадий Семёнович на третий день вывесил на своих воротах папку. В папке лежал лист, отпечатанный на пишущей машинке — он её на чердаке нашёл, — и назывался лист так: «ПРАВИЛА ПРОЖИВАНИЯ В ПОСЁЛКЕ „СОСНОВЫЙ БОР“. ПОСТАНОВЛЕНИЕ. ПУНКТ ПЕРВЫЙ». Пункт первый гласил: «Все жители обязаны соблюдать норму и порядок, установленные Советом посёлка». Второго пункта не было: машинка сбилась, и на этом месте стояли одни «ыыыыы».

Правила прочитали за день три человека. Один из них — Михалыч, который потом спросил Сергея: «Может, ему писать помочь?», и второй — Мишка? нет, тут Мишки нет; второй — Сеня, четырнадцатилетний сын Кравцова-старшего, того, который в красной куртке ходил за забором в поле.

С Сеней и вышла отдельная история.

Он пришёл к Нюте сам, на четвёртый день, когда она на краю посёлка, за дальними огородами, где была земляная насыпь, устроила тир. Насыпь была хорошая, метра три высотой, за ней лес, стрелять можно было сколько влезет, только за насыпью, по ту сторону, за забором, стояло в поле то, что туда приходило на звук.

В тир пришли шесть человек: Игорь Кравцов, Наталья, Лёнька-тракторист, две женщины с девятого дома и Сеня.

Нюта поставила их в линию, положила на бревно три бутылки, дала им свою мелкашку и сказала ровно то же, что говорила Михалычу в карьере:

— Ты дышишь, и пока ты дышишь, ствол ходит. Значит: вдохнул, выдохнул половину, задержал, нажал.

Первый день все мазали. Второй день мазали все, кроме Игоря. На третий день мазал только Лёнька, а бутылки стали падать, и падали они от Натальи — маленькой, сорока пяти лет, в очках, у которой, как оказалось, были самые ровные руки в посёлке.

— У вас не руки, у вас штиль, — сказала ей Нюта. — Кто у вас отец?

— Отец был наладчик, — сказала Наталья. — Он мне в детстве всё время говорил: не спеши.

Сеня приходил каждый день, стоял сзади всех и ни разу не попросил дать ему винтовку. На четвёртый день Нюта сама положила ему в руки мелкашку, поправила локоть и сказала:

— Три патрона. Больше не дам.

Он выстрелил три раза и попал один.

— Хорошо, — сказала Нюта. — Сын Кравцова, ты кто?

— Я Сеня.

— Сеня, у тебя три патрона завтра тоже. Когда попадёшь три из трёх, я тебе скажу, что дальше.

Стрельба на тире была слышна в посёлке, и к вечеру четвёртого дня к насыпи пришли ещё четверо. Сергей стоял в стороне и смотрел, как они стоят, и считал: восемь человек из сорока шести, восемь человек, которые пришли сами.

А за забором, в поле, напротив дальних огородов, их стояло уже двенадцать.

На пятый день он решил этот вопрос.

Двенадцать стояли напротив дальних огородов, в пятнадцати метрах от дыры, и Сергей двое суток их наблюдал, чтобы понять правило, по которому они живут. Правило оказалось такое: их не смущает разговор, их не смущает свет, их не смущает движение за забором. Их смущает только резкий звук, и на резкий звук они поворачивают голову, а не идут.

Это меняло всё. Это значило, что подойти к ним можно.

Вечером он собрал своих в мастерской у Михалыча, разложил на верстаке план посёлка, который отец нарисовал от руки, и объяснил, как они это сделают.

— Их двенадцать. Стоят они в поле, в пятнадцати метрах от дыры, и они стоят там по трое суток, потому что мы рядом шумим, а подойти не подходят: у них там что-то своё. Значит, выманиваем их в одно место и закрываем.

— Куда выманиваем? — спросил Пахомыч.

— На кучу. — Сергей показал на плане: — У нас за дальними огородами есть яма, куда Лёнька сваливает снег с улиц. Она в двадцати метрах от забора, стенки три метра, выход один, с нашей стороны. Ставим в яму «Ниву», заводим двигатель и даём сигнал.

— Машину жалко, — сказал Пахомыч.

— Машину мы на верёвке вытащим, а людей у нас двенадцать штук стоит под боком. — Сергей посмотрел на него. — Ты лучше скажи, ты двигатель в разнос пустишь?

— Что я, дурак. Я её на подсосе подержу и в глушитель позвоню бидоном, у меня бидон есть.

— Хорошо. Тогда так. Работают четверо: я, Михалыч, Нюта и ты, Игорь. — Он кивнул Кравцову. — Роман с лопатой на заборе, страхует. Пахомыч в яме, шумит и уходит по команде. Нюта — за насыпью, отсекает. Михалыч — слева. Я — справа. Тишина до самой команды, матом не ругаемся, потому что мат они слышат как команду.

Он помолчал и добавил:

— И считаем время. Двадцать минут. Через двадцать минут на шум начнут подтягиваться со всей округи, и тогда мы уходим.

Потом он отвёл в сторону Сеню и сказал ему одному, коротко:

— Твой отец там. Он в красной куртке.

Сеня смотрел на него и не сказал ничего.

— Я тебя не зову, — сказал Сергей. — Я тебе говорю, чтобы ты потом не думал, что мы это сделали втихую.

— Я его помню другим, — сказал Сеня.

— Это правильно.

Работали утром, в девять, при полном свете: при свете видно, куда бить, и не бывает так, чтобы кто-то подошёл сзади.

Пахомыч завёл «Ниву» в яме и стал звонить в бидон по глушителю. Звук пошёл низкий, железный, разбойный, и его было слышно, наверное, до самой Озёрной.

Они пошли на звук все двенадцать. Они шли ровно, без стонов, спотыкаясь о наст, и первый из них был в красной куртке, потому что Кравцов-старший, судя по всему, при жизни всегда ходил вперёд.

Михалыч взял его сбоку, одним движением, у самой ямы.

Дальше было коротко. Нюта положила двух с насыпи, и после второго выстрела они разом повернули на насыпь, потому что выстрел для них был звуком; Михалыч и Игорь работали в две руки, Сергей в две руки. Через две минуты в яме и на её краю лежало двенадцать, и двое последних ещё шевелились, и их добили там же, у снега, молча.

Пахомыч заглушил «Ниву» и вылез из ямы. Он был бледный.

— Всё, — сказал Сергей. — Нюта, сколько?

— Три патрона. Сорок осталось.

— Роман, на забор, смотреть. Остальные — за мной, на точку. У нас двенадцать минут.

Они успели в одиннадцать.

После этого Роман заварил четыре пролёта, Пахомыч с Лёнькой притащили на телеге столбы, и забор снова стоял по всему периметру. Но Сергей сделал не только забор: он вывел наружу бригаду и убрал от забора всё, что мешает смотреть, — кусты, мелколесье, сухостой, — полосой в тридцать метров по всей длине, и велел скашивать это каждую неделю, потому что забор без обзора не стоит ничего.

И там, на этой расчищенной полосе, они увидели след.

След был в дальнем углу, где сходились две стены ограды, у самой опушки. Он шёл из леса и обратно в лес и не подходил к забору ближе тридцати метров, как будто то, что его оставило, примерялось и уходило.

Он был человеческий: пять пальцев, пятка, разворот. Но он уходил в снег на пятнадцать сантиметров. Сам Сергей в валенках оставлял восемь. След был длиной с его локоть.

Михалыч присел на корточки, посмотрел и выпрямился.

— Это не человек, — сказал он.

— Это был человек, — сказал Сергей. — Пошли в посёлок, я тебе покажу.

Глава 16

Протез они делали четыре дня.

Толя сначала ходил и говорил, что ему ничего не надо, что он и так проживёт, и что руку всё равно не вернёшь, и вообще он привык, — а потом как-то вечером пришёл в мастерскую к Михалычу, сел на табуретку и сказал:

— Ну ладно. Давайте.

Идею предложил Сергей, и идея была простая: не рука, а захват. На культю — обойма из листового железа, обтянутая изнутри войлоком от валенка, чтобы не натирало; на конце обоймы — втулка, в втулке вал, на валу две железные губки с винтом; сбоку — крюк, гнутый из прутка, и второй, съёмный, по длиннее. Затягивалось всё одним барашком, который Толя мог крутить здоровой рукой у себя на боку.

Роман сварил обойму, Михалыч выточил губки и выгнул крюки, а Сергей три вечера подгонял по культе, потому что культя менялась: она отекала и спадала, и обойму приходилось перетягивать ремнём, как обувь.

Первый пробный вариант Толя надел на четвёртый день, и он сел как надо с третьего раза.

Первый предмет, который он взял, была кружка. Он зажал губками ручку и поднял кружку, и кружка пошла вверх, и из неё ничего не вылилось.

Толя поставил её на стол, посмотрел на неё, потом на Михалыча, и вдруг заплакал. Он это сделал некрасиво, по-мужски, отвернувшись к окну, и Михалыч сейчас же отвернулся в другую сторону, к тискам, и стал что-то там искать.

— Я как швейная машинка, — сказал Толя через минуту, вытирая лицо рукавом.

— Ты как Иван Фёдоров, — сказал Михалыч. — Всё, хватит, я тебе на крюке фамилию выбью, чтобы не потерял.

Крюк с надписью «ТОЛЯ» Толя потом носил до конца, и когда его спрашивали, зачем, он говорил: «Михалыч выбил».

Руль он взял в тот же вечер. Сергей посадил его в «Ниву», они выехали за ворота, накатали колею по кругу на поле и вернулись, и Толя вылез и ходил потом по посёлку весь вечер злой от счастья.

— Одна рука, — говорил он. — Одна рука, а я еду.

— Ты едешь, — согласился Сергей. — Ты только в дождь через ручей не лезь.

Жизнь в посёлке к десятому дню пошла своим ходом, и в этой жизни страх был, но был он где-то на дне, как холод в погребе, — знаешь, что есть, а руками не трогаешь.

Воду брали из колонок, и по утрам к ним выстраивались с вёдрами, и женщины у колонок ругались точно так же, как ругались бы при живом водопроводе, потому что это было привычно и от этого становилось легче. Дрова пилили по дворам, общий котёл у Кравцовых варил на восемьдесят человек, и в обед у их калитки стояла очередь с мисками, и это тоже было по-человечески, потому что очередь есть очередь.

Топить баню Сергей велел раз в четыре дня, по два дома за раз, и это оказалось событием, о котором говорили больше, чем о всём остальном.

Баня была у Пахомыча, большая, по чёрному, с каменкой, и в первый банный день туда пришли четырнадцать человек и ещё один — Аркадий Семёнович, который вошёл без очереди и сказал, что он председатель. Михалыч посмотрел на него и спросил:

— Ты в каком году последний раз веник держал?

— Я в бане моюсь!

— Ты в бане моешься, а веник ты держал в каком году?

Аркадий Семёнович постоял и ушёл, а через полчаса вернулся и встал в очередь, последним, как все, и это была его главная победа за десять дней: он понял, что председательство здесь не работает, но не понял ещё, что с ним теперь делать.

Дети в посёлке прибили к столбу у колонки свою фанерку и написали на ней печатными буквами: «ПОСЁЛОК СОСНОВЫЙ БОР. ЖИВЫХ 46». Каждый день они её поправляли: сначала написали 47, потом стёрли, потому что один умер от сердца, потом вписали 47 снова, когда Пахомыч нашёл в доме уехавших кошку. За кошкой они построили будку и назвали её Муркой, и это была единственная запись в этой тетради, из-за которой в посёлке все спорили неделю.

До Нового года оставалось двадцать два дня. Об этом говорили всё чаще: кто-то предлагал поставить ёлку, кто-то — сделать из бумаги игрушки, а мать Сергея сказала, что к Новому году надо обязательно испечь, потому что без печёного Нового года не бывает, и начала выяснять, у кого есть дрожжи.

Сергей слушал это и молчал. Он считал другое: солярки на генератор осталось на два месяца, крупы на полтора, патронов у Нюты сорок, у Михалыча к карабину тридцать четыре, у Пахомыча к ружью двенадцать. И за забором, в трёх километрах, в лесу, всё это время стояли и потихоньку собирались в одно место те, кто не ходил, а ждал.

Недостачу нашли на одиннадцатый день.

Нашёл её Толя, потому что у него теперь было только это: склад, записи и крюк с выбитой фамилией. Он вёл тетрадь в две колонки — что пришло и что ушло, — и в этой тетради у него всё сходилось, кроме одной строки.

Утром одиннадцатого он пришёл к Сергею в мастерскую.

— Два мешка крупы и десять кило сахара, — сказал он. — Сахар у нас в одном месте, у Кравцовых в подполе, я его сам туда ставил, девять кусков было, осталось семь с половиной. И ещё сорок литров солярки из «шестьдесят шестого» ушло, а ключ от бензобака только у Пахомыча и у меня.

— Ключ у тебя где?

— На шее.

— У Пахомыча?

— У Пахомыча в кабине.

Сергей отложил ключ, которым работал, и вытер руки.

— Ты когда последний раз считал?

— Третьего дня. Может быть, ночью взяли.

— Снег был?

— Снег был позавчера вечером, потом перестал. Если ночью, следов не осталось. Если третьего дня — должны были остаться.

Следы остались. Отец нашёл их в тетради не в тетради, а просто глазами: пошёл смотреть, и на насте от подпола Кравцовых через огороды к двадцать пятому дому тянулась одна дорожка, а обратно — две, и по обеим видно было, что тащили.

В двадцать пятом доме жил Юрка, тридцати четырёх лет, который до всего этого работал в приёмке металла, а в посёлок приехал к матери и остался, когда мать умерла на второй неделе. Жил он один.

Сергей пришёл к нему не сам. Он послал сначала Пахомыча и Игоря посмотреть, что в доме, и они вернулись и сказали: за сараем лежат санки, на санках мешок, в мешке крупа и сахар, а рядом канистра, и всё это укрыто старым одеялом и присыпано снегом.

— Кто-нибудь ещё в курсе? — спросил Сергей.

— В посёлке человек пять уже знают, — сказал Пахомыч. — Женщины у колонки видели, как я туда шёл.

— Тогда зовём его сейчас, а не вечером.

Юрку привели в мастерскую. Он вошёл и сразу всё понял, и сел на табуретку, не дожидаясь, пока ему скажут.

Он не запирался.

— Я не вор, — сказал он. — Я уйти хотел. У меня брат в Ярославле, у него дом и своя скважина. Я тут сдохну, а там буду жить. Я всё собирался до Нового года уйти.

— Крупу зачем?

— На обмен. У меня денег нет и золота нет, а крупа в деревнях — это деньги. Сахар — тоже.

— Бензин зачем?

— Я до Ярославля на машине хотел. Я думал «Ниву» взять.

— «Ниву»?

— Она во дворе стояла. Мне бы до шоссе, а там я знаю куда.

Сергей смотрел на него молча, и Юрка под этим взглядом начал говорить быстрее, как говорят люди, у которых есть три версии и все три они сочиняли ночами.

— Сергей, ты не думай. Я бы вернул. Я бы потом вернул, я слово даю. Я не для себя взял, я для дела, чтобы дойти! Я один тут, меня никто не держит, я никого не обманывал, я...

— Ты сколько дней складывал?

Юрка замолчал.

— Крупа у тебя в сарае лежит, — сказал Сергей. — Значит, это не вчера. Это неделя. За неделю ты три раза видел, как Кравцова варит на восемьдесят человек из мешка, у которого дно видно. Ты считал, сколько там осталось, и брал понемногу.

— Считал, — сказал Юрка тихо.

— Вот это и есть воровство, — сказал Сергей. — Ты не в деревню хотел, ты хотел взять то, что общее, и унести. А если так сделают ещё двое, то к весне тут никого не будет, потому что общего не бывает, если его можно носить с собой.

Он вышел на улицу и сказал Толе:

— Собирай людей. Всех, кто может ходить, к дому Кравцовых, через полчаса. И отца возьми, чтобы он записывал.

Собрались во дворе у Кравцовых, потому что там была площадка и там был общий котёл, и стояли в снегу, в валенках, накинув на себя кто что мог, — сорок с небольшим человек, дети поближе к матерям.

Сергей сказал всё коротко, без злобы и без жалости.

— Взял Юрка из общего два мешка крупы и десять килограммов сахара и воровал не сразу, а неделю. Взял сорок литров солярки. Складывал за сараем на санки, чтобы уйти из посёлка. Это я говорю не вам — это говорю ему, чтобы он знал, что я знаю всё.

— Давайте, — сказал Юрка, — я всё отдам. Всё же на месте! Мешок целый, сахар целый!

— Мешок на месте, — сказал Сергей. — Ты неделю из общего котла ел то, что варили из мешка, дно которого ты видел. Это не отдаётся.

По толпе пошло движение, и стало слышно сразу три разговора.

— Чего сразу-то выгонять? — сказала женщина с девятого дома. — Он дурак, у него брат в Ярославле, он по брату скучает.

— А если б у него брат был в Германии? — спросил кто-то.

— Он никого не убил! — сказала вторая.

— Он у нас ничего не брал, — сказал Игорь Кравцов. — Он у детей взял.

Аркадий Семёнович уже стоял с папкой и держал её перед грудью, как хоругвь.

— Я предлагаю так, — сказал он важно. — Штраф: изъять у него всё имущество в общий фонд, а самого оставить под надзором. И занести в протокол.

— В какой протокол, — сказал Михалыч.

— В мой.

— Мы его в твой протокол занесём, он там и останется.

Сергей дал им поговорить ещё минуту и потом сказал:

— У нас нет тюрьмы. У нас нет милиции. До тех, у кого есть закон, четыреста километров, и они об этом не знают. У нас есть три наказания: не дать еды, взять вещи и выгнать. Первое — это медленно, второе — это глупо, потому что вещи ему уже не нужны. Значит, выгнать.

Он посмотрел на Юрку и продолжил, и это была не речь, а объяснение, как объясняют работу:

— И выгоним мы его не потому, что он плохой. Он не плохой, он обыкновенный: ему страшно, как всем, и он хотел сделать хорошо себе. Выгоняем мы его потому, что если мы его простим, то завтра возьмёт второй, а послезавтра тот, кто у меня стоит в карауле. И тогда через месяц в этом посёлке никого не будет — не потому что их съедят, а потому что они сами друг другу всё разнесут.

Он выждал, чтобы все это услышали, и добавил тише:

— Кроме того, я ему дурного не желаю. Он на Ярославль хотел, мы его довезём до перекрёстка, оттуда на Ярославль дорога одна, я её знаю. Дам ему телогрейку, спички, нож и еды на три дня. Три дня еды — из моего. Крупы я ему не дам ни одной ложки, потому что крупу он брал у детей.

Толпа молчала. Юрка сидел на чурбаке и смотрел в снег.

— Кто против? — спросил Сергей.

Подняла руку Нюта.

Она стояла сбоку, у забора, и руку держала ровно, не отводя глаз.

— Он по этой дороге до первой деревни не дойдёт, — сказала она. — Ты сам видел, что стоит в поле. Ты его убиваешь, а не выгоняешь.

— Возможно, — сказал Сергей.

— Тогда почему я его не убиваю, а ты убиваешь?

— Потому что я отвечаю за сорок шесть, а ты — за него одного.

Нюта опустила руку и больше ничего не сказала. Больше против не поднял руки никто, и Сергей не стал считать «за»: он видел, что таких, кому не нравится, много, но руки держат внизу.

Он обернулся к отцу.

— Батя, пиши.

Отец достал тетрадь, открыл на чистой странице и пристроил её на чурбаке, и Сергей диктовал медленно, чтобы успеть написать в двух экземплярах.

— Закон. Первое: за воровство из общего склада или из общего котла — изгнание. Второе: за драку своего с оружием или до крови — изгнание. Третье: за убийство своего — изгнание, и обратно такого не берут никогда. Четвёртое: наказание назначает собрание, а исполняет Сергей, и записывает Пётр Ильич. Пятое: ежели виноват кто-то из наших, кто пришёл от Москвы, — то же самое, без разницы.

— Без разницы, — повторил отец, дописывая.

— Аркадий Семёнович, — сказал Сергей. — Вы председатель, у вас бумага. Подпишитесь свидетелем.

Аркадий Семёнович подписался с удовольствием, и только потом, уже вечером, когда он у себя дома перечитывал переписанную страницу и пересказывал жене, как он утверждал закон, до него начало доходить, чей именно закон он утвердил.

Утром Юрку вывезли.

Вывезли его утром, затемно.

Михалыч на выезд не пошёл и сказал об этом прямо:

— Я его выводить не буду. Я его не судил и выводить не стану.

Поехали Сергей и Роман. Юрка сел сзади, с мешком, в котором были телогрейка, спички, нож, три банки тушёнки, две пачки сухарей, полтора литра воды и бумажка с дорогой. Он всю дорогу молчал.

У ворот вышла соседка, тётя Валя из двадцать третьего, и протянула ему через створку банку варенья.

— Это не из общего, — сказала она Сергею, глядя на него снизу. — Это я сама варила, у меня своё.

— Давай, — сказал Сергей.

Он не запретил, и потом об этом в посёлке говорили больше, чем о самом изгнании.

До перекрёстка было пять километров. Дорога шла через лес, по накатанной колее; они проехали её за десять минут и встали на развилке, где дорога делилась: налево на Ярославль, направо на Переславль.

— Ну, — сказал Сергей.

Юрка вылез, поправил мешок на плече и постоял.

— Серёга, — сказал он. — Если я приду назад с бензином. Литров двести. Ну, найду где-нибудь.

— Тогда поговорим, — сказал Сергей.

— А если с пустыми руками?

— Тогда не приходи.

— Понял, — сказал Юрка.

Он пошёл по левой дороге, не по колее, а по обочине, и это Сергей отметил: по обочине ходят те, кто боится, что сзади наедут. В зеркале было видно, как он уменьшается и как его телогрейка сливается со снегом, и Сергей на него больше не смотрел, а Роман смотрел, пока не стало не видно.

Домой вернулись к девяти. Ворота открыл Семён, и стало слышно, как в посёлке стучат колуны и скрипит колонка: жизнь шла своим ходом.

Нюта была на тире за дальними огородами. Она стреляла одна, в мишени из бутылок, которые ставила на бревне, и не попадала, и это было слышно: за те недели Сергей уже различал по звуку, когда она бьёт точно.

Он подошёл и сел на насыпь, не мешая.

Она отстреляла пять, попала два, переломила винтовку и стала набивать патроны из коробки.

— Ты его убил, — сказала она.

— Может быть.

— Не «может быть». Я в поле видела тех, кто стоит. Ты тоже видел. До первой деревни, где живые, двадцать километров, а между ними лес. — Она ссыпала патроны обратно в коробку и защёлкнула её. — Но я бы так не смогла. У меня на это нет головы. Я бы держала его в посёлке, кормила и ждала, пока он нас всех перережет. Или пока его самого не сожрут. Так что ты — прав, а я — не права, и мне от этого не легче.

Она сняла перчатку и отдала ему винтовку подержать, пока возилась с коробкой, и её пальцы, когда она забирала оружие обратно, коснулись его пальцев, и она не отодвинула руку сразу.

— Штаны бы сменил, — сказала она. — У тебя на брюках вон сколько копоти.

— Сменю.

— Ты каждый день говоришь, что сменишь.

Вечером она в первый раз за все недели пришла к ним в дом и села на кухне у печки, и мать первый раз за все недели успела кого-то нормально накормить.

Она накормила её так, как умела: борщом, картошкой с луком, чаем с мёдом и, отдельно, пирогом, который был испечён из остатков муки и потому признан матерью праздничным.

— Спасибо, — сказала Нюта. — Мне давно так не.

— Ты чего в кузове спишь? — спросила мать напрямик. — Ты что, не девка?

— В кузове не давят стены.

— А, — сказала мать и посмотрела на неё внимательно, как смотрят матери, — понятно. Тогда спи в кузове. Хоть горячего ешь в тепле, я не буду тебя уговаривать.

А когда Нюта ушла и Сергей поднимался к себе, мать сказала ему в спину:

— Хорошая девка.

— Мам.

— Худая только. И на голове одни патроны.

— Мам.

— Что мам. Я двадцать дней молчала, теперь буду говорить.

Ночью, в четыре, зазвенели банки на дальней стороне.

Их навесили ещё в тот день, когда Сергей вывел наружу бригаду: по всей расчищенной полосе, у дальнего угла, на проволоке висели пустые консервные банки, и в тихие морозные ночи звона этой проволоки было слышно в двух домах.

Сергей встал, оделся в темноте, взял фонарь и монтажку. У забора уже стояли Михалыч с карабином и Толя с фонарём.

Он включил фонарь и посветил через дыру в профнастиле.

Оно стояло в тридцати метрах, на расчищенной полосе, и оно было на голову выше человека и шире человека в плечах вдвое, и в свете фонаря было видно, что куртка на нём разошлась по швам и висит клочьями, а руки достают до колен.

Света оно не испугалось. Оно стояло и смотрело в фонарь, как смотрят в лицо, и так прошло секунды три.

Потом оно повернулось и ушло в лес, и под ним хрустел наст.

Утром Сергей пошёл следом до опушки. След был один: длиной с локоть, пятнадцать сантиметров в снег, и на нём отчётливо отпечаталось то, что человек никогда не делает, — большой палец шёл не сбоку, а вперёд.

Глава 17

Утром он собрал всех, кого можно было собрать, и сказал то, что собирался сказать ещё в четыре утра, когда светил на это фонарём.

— За забором ходит не то, что стоит у дороги. Оно большое, оно умеет ждать, и оно не боится света. Значит, новые правила. Первое: за забор ни один человек не выходит без моего слова. Второе: выходим только втроём и больше, и один из трёх всегда смотрит в лес, а не на работу. Третье: пока группа снаружи, на башне стоит человек с винтовкой и смотрит на поле. Четвёртое: работу снаружи делаем в середине дня, а не утром и не вечером.

— А дрова? — спросил кто-то. — Нам дров на три дня, а без леса мы к Новому году замерзнем.

— Дрова будем возить толпой, — сказал Сергей. — Восемь человек, две телеги, трактор. Двое смотрят, шестеро грузят. Получается быстрее и целее, чем по одному.

— Я в лес не пойду, — сказал Аркадий Семёнович. — Я в посёлке буду порядок держать.

— Вы и держите, — сказал Сергей. — У вас как раз бумага.

Он собирался вечером сходить на башню, чтобы посмотреть сверху, сколько их стоит по всей длине забора, и не успел.

Лёнька не вернулся к тёмному.

Он был из тех, кто не может сидеть. Ему сказали утром, при всех, что за забор нельзя; он покивал, посидел полдня, потом запряг телегу, сказал матери, что доедет до лесополосы и обратно, потому что у них в доме кончались дрова, и поехал. Один. Днём, по правилу, и один.

Он не доехал до лесополосы метров триста.

Телега стояла на дороге, трактор работал на холостых, потому что он был ещё и тракторист и глушить двигатель на морозе не любил. Оглобли волочились по снегу. Лёньки не было ни на телеге, ни рядом.

Его нашли в двадцати метрах, под сосной, куда его отнесло.

Михалыч, который шёл первым, вернулся и сказал Сергею одно слово:

— Не ходи.

Сергей пошёл.

Крови было много, но и без крови всё было понятно. То, что убило Лёньку, ударило его один раз в грудь, так, что рёбра прошли вовнутрь, и потом тащило его и бросило под сосну, и не съело, а сделало то, что делают с добычей: разорвало и оставило. Снег вокруг был разворочен, как вокруг лежбища.

— Оно не ест, — сказал Михалыч.

— Оно ест, — сказал Сергей. — Просто не здесь.

Он на корточках обошёл весь пятачок, и то, что он там прочитал, ему не понравилось.

Оно пришло от лесополосы, с севера, и сначала стояло в соснах — следы стоящих ног были видны в трёх местах, и в одном месте снег под ними был плотно утоптан: оно стояло там долго, топталось на месте, как топчется человек, которому надо чего-то ждать. Потом оно вышло на дорогу, потом ударило и ушло назад, в лес, оставляя борозды.

И следов было двое.

Второй прошёл вдоль опушки, метрах в сорока от места, где умер Лёнька, и второй след был меньше первого, но всё равно длиной в локоть и с тем же большим пальцем, который смотрит вперёд.

Они отнесли Лёньку в посёлок на брезенте, и хоронить целиком было нечего: в доме у него осталась мать, восьмидесяти трёх лет, и Сергей пошёл к ней сам и сказал всё сам, потому что не хотел, чтобы это делали женщины с чужого голоса.

Мать выслушала, села на табурет и сказала:

— Он у меня сорок лет по лесам ходил, а в лес пошёл без головы.

Больше она ничего не сказала.

Вечером в посёлке начался разговор о том, чтобы уходить. Он начался сам, не с людей, а со страха: сначала в одном доме, потом в другом, и к ночи на площадке у председателя стояло человек двенадцать, и среди них были те, у кого были машины.

Сергей пришёл и встал в стороне и слушал.

— Надо уходить, пока мы все тут не легли, — говорил мужик с пятого дома. — До Ярославля двести вёрст. Мы за три дня дойдём.

— С детьми?

— С детьми в машинах. У меня «Патриот», у Малышевых «Нива».

— У восьмидесяти трёх летней матери Лёньки «Нивы» нет, — сказал Сергей.

— Мы не всех можем.

— Вот именно, — сказал Сергей. — Вы не всех можете. Про Юрку помните? Он по этой же дороге пошёл, и он был молодой и один, и я ему дал еды на три дня. Я не знаю, дошёл он или нет. И это не худшая дорога, у нас вокруг есть дороги хуже. — Он помолчал. — Кто хочет идти — идите, я никого держать не буду. Правило то же, что с Юркой: по три дня еды из моего. Только я вам дам ещё один совет бесплатно: вы дойдёте до перекрёстка, и там встанете, потому что налево дорога чистая, а направо в лесу стоят двое, и они вас уже ждут, потому что они в этом лесу живут, а не ходят по нему.

Никто в эту ночь не ушёл.

Утром Сергей поднялся на водонапорную башню.

Башня была кирпичная, с железным резервуаром наверху, и в ней было двенадцать метров по лестнице, а с резервуара, у которого обветшала обшивка, открывалось всё поле от леса до шоссе. Он встал там, прикрывшись от ветра краем железа, и стал считать.

У дальних огородов, вдоль всей линии забора, стояли они. За три недели их стало не двенадцать, а тридцать восемь, и они стояли не по одному, а кучками по трое и по четверо, и все кучки смотрели в сторону посёлка.

Обороны в посёлке не было, и её пришлось делать с нуля, из того, что нашлось в чужих сараях.

Первым делом — сигнал. Рельс, который Лёнька держал в мастерской на наковальню, тридцать лет назад притащенный им с разобранной ветки, поставили на столб у ворот и привесили к нему молоток. По этому рельсу били, и от него звон шёл на весь посёлок: два удара — тревога, один долгий — сбор, частые — все в дома и закрыться. Это оказалось проще, чем любой колокол, и его потом слышали даже в сороковом доме, у самой дальней стены.

Второе — башня. На водонапорной башне сняли часть обшивки, поставили туда стол, два керогаза, спальник, термос и прожектор, который Сергей снял с трактора «МТЗ» и переделал под аккумулятор «Патриота». Прожектор бил через всё поле до самой опушки и до шоссе. С башни теперь видели даже то, что делалось в дальнем углу, где сходились две стены ограды.

Наверху постоянно сидели по двое, сменами по четыре часа, а первой туда поднялась Нюта, потому что ей всё равно было без разницы, где сидеть, а видеть всё вокруг она умела лучше всех в посёлке.

Третье — связь. Рации, найденные у Егора на бетонке, раздали так: одна у Нюты на башне, одна у Сергея, одна у караула на воротах, одна у Пахомыча. Дисциплина была жёсткая: в эфир без нужды не выходить, потому что батарей у них было восемь штук, и новых взять было негде. Переговоры — три слова: «вижу», «идут», «ко мне».

И четвёртое, самое важное, — то, чем бить.

Обычная мелкашка, по расчётам Сергея, тяжёлого не брала. Карабин брал, но в череп — и только в череп, а в череп ещё надо было попасть, когда оно идёт на тебя с двадцати шагов и не сбавляет шага.

Он сидел над этим два вечера, а потом пошёл к Михалычу и сказал:

— Свинец есть?

— Есть, — сказал Михалыч. — В аккумуляторах. У меня два убитых в углу стоят, Лёнька говорил, что сдаст, да не сдал.

— Плавим пули.

Они вытопили свинец из старых аккумуляторов, отлили в обрезанную гильзу круглые и тяжёлые, как желуди, пули, набили ими патроны к гладкостволу вместо дроби, и получилось то, что в деревнях называют «жаканом по-нашему»: короткая дистанция и удар, после которого тело отбрасывает.

Испытывали на обычном. Вышли втроём за забор, нашли в поле одного, который отстал от своих, подошли на двадцать метров, и Пахомыч выстрелил из ружья.

Обычного отбросило на два метра и развернуло.

Пахомыч долго стоял и смотрел.

— Это уже не ружьё, — сказал он. — Это пушка.

— Это ружьё, — сказал Сергей. — И оно одно. Значит, стрелять из него будем, когда они будут в двадцати шагах, и не раньше.

Тогда же они устроили первый сбор по рельсу — просто чтобы посмотреть, кто как бежит.

Получилось плохо. Мужик с пятого дома выскочил в одном свитере и без шапки и потом три дня кашлял; две женщины выбежали с вёдрами, потому что решили, что колонку закрывают; кто-то побежал к воротам, кто-то от ворот, а одна бабушка вышла на крыльцо и стояла, глядя, как все бегают, потому что была глухая и рельса не слышала вовсе.

Аркадий Семёнович выскочил с ружьём, споткнулся о свою же лопату, и заряд ушёл в забор, вырвав из профнастила кусок в ладонь величиной.

— Так, — сказал Сергей, когда все собрались и отдышались. — Это не оборона, это свадьба. Теперь сделаем так. Каждый знает, куда он бежит и зачем. Мужики от сорока до шестидесяти — к забору, на дальний угол, там самое слабое место. Женщины с детьми — к Кравцовым, в подпол, и там сидят до отбоя. Кто с ружьём — на башню и к воротам. Кто без оружия и без детей — на кухню: греют воду, потому что вода и бинты нужны будут всегда. И проверять будем каждую неделю, пока не станет как надо.

Аркадий Семёнович стоял и смотрел на дыру в заборе и молчал, и Сергей, посмотрев на него, добавил:

— А вы, Аркадий Семёнович, у нас будете начальник тыла. Продукты, вода, дрова, баня, учёт — всё на вас, и отчитываетесь вы отцу, у него тетрадь. Это самая главная должность, потому что если у нас не будет воды и еды, то забор нам не поможет.

Председатель подобрался и поднял голову, и по его лицу было видно, что он это принял как повышение, а не как разжалование, и что теперь он будет нести это так же важно, как носил папку.

Ночью Сергей поднялся на башню с термосом. Нюта сидела на табуретке, закутанная в тулуп, и смотрела в поле, и прожектор стоял погашенным, потому что свет зажигали только по делу.

— Тихо? — спросил он.

— Тихо. У опушки ходил один, четверть часа назад, — она показала рукой. — Ходил вдоль и ушёл. Ничего.

Он налил ей чаю в крышку от термоса, и они посидели, глядя на белое поле, на котором ничего не было.

— Слушай, — сказала она. — Ты на войне долго был?

— Не очень. Два года по частям.

— Страшно было?

— Первый месяц. Потом привыкаешь смотреть по сторонам, а не бояться.

— А сейчас?

— Сейчас как в первый месяц, — сказал Сергей. — Только теперь у меня сорок шесть человек, которые смотрят по сторонам плохо.

Нюта кивнула и взяла у него из рук крышку с чаем.

— Ты иди спи, — сказала она. — У тебя смена в четыре.

Он спустился по железной лестнице на пять метров вниз, и когда был уже у земли, она сказала сверху:

— Сергей.

— Что?

— Ничего. Иди.

Тяжёлых решили не ждать, а звать.

Сергей двое суток ходил по следам и понял главное: они возвращаются к тому месту, где убили Лёньку. Следы к нему сходились и от лесополосы, и от опушки, и один раз — из глубокой чащи, где, судя по всему, у них было логово. Мёртвого человека хищник приходит проведать, и это у них работало так же, как у всякого зверя.

Значит, надо было ставить караул там, где Лёнька умер.

Работали втроём плюс группа поддержки. В сорока метрах от места, у самой опушки, на сосне, в развилке, Сергей с Романом сколотили лабаз: настил из досок, бортик, брезент с одной стороны от ветра. С него просматривалась вся поляна и дорога. Натянули третью линию банок, дальнюю, метрах в ста от лабаза, чтобы было время.

Замысел был такой. Нюта сидит на лабазе и ждёт. Прожектор на водонапорной башне включают по команде и бьют лучом по поляне, но не прямо на то, что пришло, а чуть в сторону, чтобы видеть его силуэтом. Первым стреляет Пахомыч из гладкоствола, с двадцати шагов, в грудь, чтобы остановить. Второй и третий — Нюта, в голову.

— И вот что, — сказал Сергей последнее. — Всё, что мы делали до этого, было с теми, кто стоит. А этот ходит. Значит: без геройства. Если он пошёл на тебя, ты не стоишь, ты отходишь и держишь дистанцию. В драку с ним не лезет никто. Никто.

Сидели две ночи. Первая была пустая и очень длинная: минус восемнадцать, ни ветра, ни звука, только снег поскрипывает, когда переступаешь.

Оно пришло на вторую ночь, около двух.

Банки звякнули один раз, коротко, и потом стало тихо, и в этой тишине было слышно, как в темноте, за кустами, кто-то большой идёт и не старается не шуметь.

Сергей поднял рацию и сказал:

— Свет.

На башне стоял Михалыч; луч прожектора лёг на поляну, и на поляне, в тридцати шагах от лабаза, стояло то, что Сергей видел один раз в жизни и не хотел видеть второй.

Оно было в длинной разорванной куртке, из-под которой не было видно ни лица, ни плеч, — только серые, покрытые чем-то вроде корки мышцы. Руки — до колен. Оно стояло и смотрело в луч, как смотрят на огонь.

Пахомыч выстрелил.

Двадцать шагов, свинцовая пуля в грудь. Оно отбросило назад на шаг, и это было всё: оно мотнуло головой, шагнуло заново и пошло вперёд, и в свете было видно, что в груди у него дыра размером с кулак, и что идёт оно ровно.

— Я его не взял, — сказал Пахомыч в рацию.

Нюта выстрелила.

Первый ушёл в голову и снёс ему пол-лица, и оно опять шагнуло. Второй попал туда же, чуть выше, и с третьим выстрелом оно упало на колени, а потом на бок, и продолжало шевелиться ещё секунд двадцать, подгребая снег руками.

— Оно мертвéт, — сказала Нюта в рацию.

— Не подходи, — сказал Сергей.

Они не подходили минут пять. Потом пошли втроём, с двух сторон, и добили его ещё раз, а потом ещё раз, потому что Сергей видел то, чего не хотел видеть третий раз в жизни.

Второго не было.

Они волоком притащили его к воротам на брезенте, четверо на брезент, и свалили в помещении котельной, где было тепло и где от него пошёл такой запах, что Роман вышел на улицу и стоял там, дыша в небо.

Смотреть на него Сергей пошёл сам.

Он был человек. Он был им ещё неделю назад. У него была короткая кожаная куртка непонятного цвета, а под ней — свитер, толстый, домашней вязки, в котором было прорезано горло. И на левой руке у него были часы.

Часы шли.

Сергей снял их с руки, посмотрел на циферблат: четыре двадцать утра. Батарейка за месяц в них не села, и час шёл настоящий.

В кармане куртки лежали ключи, две сотни рублей, размокшие в труху, и паспорт. Паспорт он раскрыл у лампы: Малышев Игорь Владимирович, сорок один год, посёлок Сосновый бор, дом тридцать четвертый.

У Малышева в тридцать четвёртом доме жили жена и дочь двенадцати лет, и Сергей видел их вчера у колонки, и они ещё носили ему передачи, потому что он пропал восьмого ноября, и все до последнего думали, что он ушёл за водой и не вернулся, и что он в поле, и что его надо найти.

— Ты это видел? — спросил Михалыч.

— Видел.

— Ты скажешь ей?

Сергей постоял, глядя на часы в своей руке.

— Скажу утром. Всем, сразу, при всех. И часы отдам.

— Зачем при всех?

— Затем, что если мы это спрячем, к вечеру в посёлке выдумают хуже.

Утром они собрались у ворот, и Сергей вынес часы, положил их на стол и сказал жене Малышева, которая стояла впереди всех, потому что её позвали первой:

— Галина, это его. Он умер в первую неделю, и это не он пришёл нас убивать. Приходило то, что из него стало. Я не знаю, как это объяснить, и никто не знает. Я одно знаю: сейчас в лесу таких ходит ещё один.

Глава 18

Малышева они сожгли.

Сергей сказал это на том же собрании, где отдал часы, и сказал так, чтобы никто не спорил, но и так, чтобы все поняли.

— Теперь правило такое, и оно для всех без исключений. Если кто-то умер — от чего угодно, от сердца, от болезни, от укуса, — его не хоронят. Его сжигают. В тот же день, до захода. Ни в оградке, ни под сосной, ни «мы его потом перенесём». Сжигаем на костре в яме за водозабором. Я понимаю, что это тяжело, и я понимаю, что это не по-христиански. Но у нас тут был случай по-христиански, и теперь по тридцать четвёртому дому ходит то, что мы не сожгли в первую неделю.

Никто не возразил. Галина, жена Малышева, стояла и смотрела в снег, а её дочь, двенадцати лет, держала отца за руку, потому что Галина не могла, и Сеня Кравцов стоял рядом с ней, и это оказалось единственным способом, которым в посёлке можно было тогда кого-то утешить.

Костёр за водозабором горел полдня, и на него ушло три кубометра дров, и Михалыч потом сказал, что дров на такое уйдёт в год больше, чем на отопление, и что надо придумать яму с крышкой и сухими дровами, и Сергей с ним согласился.

А потом Сергей два дня ходил на башню и смотрел.

Раньше он считал их, чтобы знать количество. Теперь он смотрел, потому что увидел то, чего раньше не замечал. Тридцать восемь кучками по трое и по четверо — да. Но в этих кучках были не все одинаковые. Четверо стояли шире остальных в плечах, с руками до колен, и один из них, стоявший у дальнего угла, был выше остальных на голову, как тот, что ходил в лесу.

Он позвал на башню Михалыча и дал ему бинокль.

— Смотри, — сказал он. — Второй слева от красного сарая. И тот, у угла.

Михалыч смотрел долго.

— Это не те, которые за нами ходят, — сказал он наконец. — За нами ходили двое, большие и с руками. А эти стоят. Но они уже начали.

— Да, — сказал Сергей. — Я так думаю: кто встал сразу и быстро, тот дурак и стоит дураком. А кто встал по-настоящему, тот с каждым днём наливается силой. Те двое, что за нами ходили, встали в первую неделю, им уже месяц. Эти тридцать восемь встали в начале, некоторые в ноябре. У них ещё неделя-две, и они станут такими же.

— А те, которых мы сегодня видели?

— Которые вчера умерли, — сказал Сергей, — те ещё почти люди. Пока.

Он спустился с башни и в тот же вечер собрал своих в мастерской — не всех сорок шесть, а тех, кто решает: Михалыч, Нюта, Пахомыч, Роман, Толя, Игорь Кравцов, отец с тетрадью. И председателя позвал, потому что решил, что с этого дня его надо брать всюду, где решают, иначе он потом расскажет посёлку, что решили без него.

— Мы будем их убирать, — сказал Сергей. — Всех, кто стоит у забора. Завтра. Пока они дураки и стоят.

— Тридцать восемь, — сказал Пахомыч. — Столько у нас и патронов нет.

— Патронов двести шестьдесят четыре на всех, — сказал Толя, у которого это было записано. — Из них к карабину тридцать четыре, к мелкашке сорок, к гладкостволу уже четырнадцать с самодельными, остальное к «Сайге» Толь... — он поправился, — к винтовке Сергея.

— Стрелять будем не все, — сказал Сергей. — На завтра: мы их выманиваем и закрываем, как в прошлый раз, но теперь в кучу, а не по одному. Работают пять стрелков и шесть в железо. Ты, Роман, ставишь «Ниву» в яму и шумишь. Ты, Пахомыч, со гладкостволом на западном краю. Нюта на башне, у неё луч и полный обзор. Игорь и Михалыч — в железо, с монтировками, добивать. Я — на «Патриоте»: у меня машина на ходу, я их считаю и страхую.

— А посёлок?

— Посёлок закрыт. Рельс, все по своим местам, председатель в тылу, дети в подполе. Всё — до того, как мы начнём.

— Мы в прошлый раз двенадцать убрали за две минуты, — сказал Михалыч. — Тридцать восемь — это минут семь.

— Семь минут, — согласился Сергей. — И семь минут будет по всему лесу слышно.

Он обвёл всех глазами и сказал то, что говорил перед каждой работой:

— Значит, так: не геройствовать. Ни одного шага за край линии. Кто упал — поднимают двое, а не один. И оружие в руках держат только те, кого я назвал.

Аркадий Семёнович сидел, надувался и наконец не выдержал:

— Извините. А я что делаю?

— А вы, — сказал Сергей, — к шести утра готовите горячее на всех работников. Кашу, чай, хлеб, если есть. И ещё ставьте три ведра воды на котельную: раны промывать.

— Каша на сорок шесть человек — это не порядок! — сказал председатель, но по его лицу было видно, что это он уже не против, а торгуется за размер должности.

— Это порядок, — сказал отец, не поднимая головы от тетради. — Я в восемьдесят девятом такую кашу ездил делать, когда у нас мужики на генераторе сутки сидели. Это называется тыловое обеспечение, и оно всегда «не порядок», и без него всегда всё кончается плохо.

Аркадий Семёнович замолчал и стал записывать в свою папку.

Ночью Сергей поднялся на башню в последний раз перед операцией. Нюта сидела на своём табурете, обхватив колени, и прожектор, выключенный, стоял на своём месте, как толстая железная птица.

— Тридцать восемь, — сказала она, не оборачиваясь. — Я их тоже считала. Все на месте.

— Ложись спать, — сказал Сергей. — У тебя завтра работа.

— Я посплю здесь, — сказала она. — Здесь мне лучше.

Он постоял, потом сел на второй табурет, и они просидели так, молча, минут десять, глядя в белое поле.

— Сергей, — сказала она. — Если завтра что-нибудь не так, ты делаешь так, как надо, а не так, как жалко. Обещай.

— Обещаю.

— Нет, — сказала она. — Не так. Скажи нормально.

— Нормально: я делаю так, как надо, — сказал он.

Она кивнула и закрыла глаза, и Сергей посидел ещё немного и ушёл вниз.

В шесть утра у Кравцовых на кухне уже стоял котёл, и Аркадий Семёнович, в фартуке поверх шубы, разливал по мискам кашу и приговаривал:

— Каша на сорок шесть — это не порядок, но я сделал.

Он сделал. Каши хватило на всех, и даже на второй раз.

Сеня Кравцов не хотел в подпол. Он стоял у калитки с таким лицом, что Сергей на минуту задержался.

— Ты в подпол, — сказал он.

— Я не боюсь.

— Я знаю, что ты не боишься. Ты в подпол, потому что у меня в подполе дети, а с ними должен быть кто-то, кто не боится. Это работа. Понял?

— Понял, — сказал Сеня, и это была первая работа, которую он получил, и он её потом выполнил до конца.

По местам разошлись к половине седьмого, ещё в темноте. Нюта — на башню, с рацией, с винтовкой, с термосом. Михалыч и Игорь — в завал из брёвен, метрах в двадцати от ямы, у них были монтажки, лопата и кувалда. Пахомыч с гладкостволом — на западном краю, за стогом сена, который Лёнька оставил тут ещё по осени. Роман — в яме с «Нивой». Сергей — на «Патриоте», в ста метрах, у самой дороги, так, чтобы видеть всю поляну и в случае чего успеть в любую точку.

Место было выбрано то же, что и месяц назад, и яма та же, потому что она была единственная правильная: стенки в три метра, вход один. Только теперь в ней стояла не «Нива» Пахомыча, а «Нива» с пятого дома, и Сергей специально оставил её пустой и без стёкол: если что, не жалко.

В семь Роман завёл двигатель и стал звонить бидоном по глушителю.

Они пошли на звук почти сразу.

Первые шесть подтянулись за минуту, и Нюта с башни начала работать: прожектор — далеко, из-за спины, чтобы силуэтами. Дальше пошло как по накатанному: они подходили к яме, лезли через край, падали внутрь, и там их встречали Михалыч и Игорь. Нюта отсекала тех, кто пытался обойти справа и слева.

На третьей минуте Пахомыч положил одного из тех, кто шёл в обход, пулей, и Сергей в рацию сказал:

— Экономнее.

Это была ошибка в его же расчёте, потому что тридцать восемь — это не двенадцать, а семь минут — это очень много, когда на тебя идут не по одному, а кучками.

На пятой минуте один дополз до Игоря и схватил его за ногу.

Игорь не закричал, а как-то по-дурацки охнул и сел, а Сергей уже бежал, и бежал он с той скоростью, с которой бегут, когда знают, что не успеют.

Успели. Игорь сам, сидя, ударил монтажкой два раза, и его лицо при этом было совершенно спокойное.

Когда всё закончилось и стало тихо, Сергей подошёл и первым делом посмотрел на его ногу.

Сапог был целый. Зубы прошли по коже, оставив на ней две глубокие борозды, и остановились.

— Кто тебе сказал сапоги надеть? — спросил Сергей.

— Никто, — сказал Игорь. — У меня других нет.

Сергей стоял и смотрел на этот сапог — обычный деревенский сапог, кирзовый, купленный, наверное, ещё в девяностые, — и в этот момент понял про обувь больше, чем за весь месяц.

— Так, — сказал он в рацию. — Все слышат. С этого дня работаем только в сапогах и в валенках — в чём угодно, только не в кроссовках и не в ботинках. Сегодня нам повезло, и повезло из-за обуви.

Стали считать, когда рассвело и когда можно было считать.

Тридцать три лежали в яме и на краю ямы. У всех были разбиты головы — правило, которое Сергей ввёл ещё в Москве и от которого не отступал ни разу.

Пяти не было.

Их даже не пришлось искать: они стояли на краю поля, у самой опушки, в двадцати метрах друг от друга, и все смотрели в сторону ямы. Четверо из них были широкие в плечах, с руками до колен и один, самый высокий, — головой выше остальных.

Они видели всё. Они не пошли на звук, потому что звук для них больше не был приманкой, а был тем, чем он и был, — ловушкой.

А потом они развернулись и один за другим ушли в лес.

— Вот и всё, — сказал Михалыч тихо.

— Не всё, — сказал Сергей. — Теперь у нас в лесу пять умных.

Он поднялся на башню, чтобы посмотреть, куда они уходят, и не успел: рация в его кармане уже говорила, и говорила Нюта, а Нюта в рацию без дела не выходила никогда.

— Сергей, — сказала она. — Поднимись сюда и посмотри на шоссе. Идут.

С башни было видно километра на три, и он увидел их почти сразу.

Они шли по Ярославскому шоссе и по обочинам, и не колонной, а широко, как идёт вода по весне. Впереди и по краям шли те, что были похожи на прежних: в куртках, в пальто, некоторые по пояс в снегу. За ними, в середине, — плотное ядро.

Сергей смотрел и считал, и сбился на сотне с небольшим, а потом просто перестал считать, потому что счёт уже ничего не решал.

— Сколько их? — спросил Михалыч.

— Много, — сказал Сергей. — Я насчитал сто, потом перестал. Я думаю, будет четыреста. Может, пятьсот.

— Откуда столько?

— Из Москвы идём мы, а они — тоже из Москвы. Все идут по одной дороге и упираются в одно и то же место.

Их вело к посёлку, и это было понятно сразу. Дело было не в том, что они шли на шум: шум был утром, а шума они не любят. Дело было в другом: у нас был живой посёлок, у нас были трубы, еда, вода и сорок шесть человек, а у них были чужие инстинкты, которые за месяц стали лучше всякой наводки.

И ещё одно он увидел, и от этого стало холодно даже в валенках.

Среди тех, кто шёл в ядре, он разглядел в бинокль одного высокого. Того самого, который утром с четырьмя ушёл в лес.

Они ушли не от нас. Они ушли за остальными.

Он спустился вниз и собрал всех у ворот, и говорил быстро, потому что до темноты оставалось часа четыре.

— Слушайте, и не перебивайте. Их идёт столько, что патроны у нас решают вопрос на минуты, а не на ночь. Значит, стреляем мало. Патроны приказываю не тратить вообще без моей команды.

Он говорил, а сам уже понимал всё, что нужно сделать.

— Мы делаем так. У нас в конце поля, за дальними огородами, яма, в которой лежат тридцать три. Мы туда понесём ещё двух и оставим машину с работающим двигателем. Они пойдут на яму, потому что там кровь и там шум, и все, кто дойдёт, свалятся в неё. Яма глубокая, стенки отвесные, вход один. По краю встанут люди с брёвнами и железом и будут ковать их сверху, пока они там мешают друг другу. Так они могут положить их за ночь сотню и не истратить ни одного патрона.

— А широкоплечие? — спросил Михалыч.

— Широкоплечих берут двое с оружием, — сказал Сергей. — Нюта и Пахомыч. Нюта с башни, Пахомыч у ямы. Только по моей команде.

Толя тут же, при всех, высыпал патроны на стол и разделил.

— Винтовка — двадцать, — сказал он. — Карабины — по десять. Гладкоствол — четыре. Мелкашка — тридцать. Остальное в резерв, у меня на складе.

— Хорошо, — сказал Сергей. — И вот самое главное, что я скажу сегодня. Забор наш профнастил не держит, он для того, чтобы они не видели, а не для того, чтобы их держать. Держать их будут люди и бочки.

Бочки из-под солярки притащили к вечеру и поставили вдоль дальнего забора через каждые пятнадцать шагов — восемь штук, и в каждую залили по три литра солярки и набили дров и старых покрышек. Обрезанные пополам, они давали зайчики света на тридцать метров, и в этих зайчиках всё делалось видно: и наша полоса, и кто по ней идёт.

На башню подняли прожектор и второй фонарь; у ворот поставили «Патриот» с заведённым двигателем и включёнными фарами; в котельной Наталья загнала полную бочку воды и натащила бинтов, спирта и всего, что нашла.

Детей и стариков увели к Кравцовым в подпол в шесть вечера. Их было тридцать один — дети, старухи, один девяноста двух лет старик, который никуда не хотел идти и которого двое несли на руках.

Мать Сергея собирала его сама.

Она вытащила из сундука шерстяные носки, какие-то старые, ещё с восьмидесятых, и заставила его надеть поверх своих.

— Мам.

— Молчи. — Она натянула ему на шею шарф, свой, пуховый, и заправила конец под куртку. — Ты не ходи вперёд.

— Я и не буду.

— Ты всегда вперёд.

Она постояла и обняла его обеими руками, крепко, как в детстве, и Сергей вдруг понял, что она не отпустит, если он сейчас позволит себе хоть одно движение к ней.

— Иди, — сказала она. — Я тут справлюсь.

Отец стоял рядом и держал тетрадь. Он не спросил, где ему стоять, потому что Сергей ему сказал ещё утром, и он это принял как принял бы назначение: без радости, но без разговоров.

— Батя, ты держишь связь и учёт, — сказал Сергей ему ещё утром. — Ты в котельной, при рации. Ты записываешь, кто вышел, кто вернулся и с чем. Если со мной что-нибудь — старший Михалыч.

Отец кивнул и в ответ сказал только:

— Я в восемьдесят девятом такую ночь стоял. Тогда всё кончилось к утру.

К девяти стало совсем темно, и бочки зажгли. Восемь костров встали по линии забора, и лес за ними пропал, и на светлом поле стало видно то, что шло.

Первые дошли к половине десятого.

Нюта спустилась с башни, взяла свои двадцать патронов, проверила магазин и вставила его обратно, и на секунду они оказались рядом, вдвоём, за углом будки.

— Двадцать, — сказала она.

— Береги.

Она посмотрела на него и хотела что-то сказать, и уже открыла рот.

Потом вдоль дальнего забора ударили в рельс, и всё началось.

Глава 19

Первые пошли в яму через десять минут, и первые десять минут всё было похоже на работу, а не на бой.

Их было видно в свете бочек задолго до того, как они доходили. Они шли на свет и на кровь, и у самой ямы не останавливались, а падали в неё, потому что стенки были отвесные, а на краю ямы лежала наледь, которую никто не сбивал, — и это работало.

По краю ямы стояли восемь человек с рогатинами.

Рогатины Роман сделал ещё днём: водопроводная труба, на конце приваренный кухонный нож, лезвие длиной в ладонь. Штука простая, злая, и ею можно было работать сверху, не подставляясь. Восемь человек стояли над ямой и кололи вниз, как колют рыбу, и это было тяжело, но это было возможно, и никто из них не подставлялся.

К одиннадцати яма была полна на треть, и Сергей понял, что не успевает.

Он бегал по краю, считал и считал плохо, потому что считать было нечего: сверху в яму лилось ровно столько, сколько восемь человек успевали убрать, а убирать они успевали меньше, чем прибывало. Скорость была у них одна на восемь — двадцать секунд на человека, — а приходило по трое в минуту, и с каждой минутой больше.

— Пахомыч! — крикнул он в рацию. — Сколько от шоссе идёт?

— Много. Столько же, сколько было в начале, и ещё с полей.

— Свет держи дальше.

В половине двенадцатого яма перестала работать как яма: до края осталось меньше метра, а из-за края уже поднимались те, кто умел ходить по головам.

— Все от ямы! — крикнул Сергей. — Отходим к забору!

Он не успел договорить. Валера, мужик с пятого дома, который в декабре выскочил на тревогу в одном свитере и потом кашлял три дня, отходил последним, и в это время из ямы, из самой кучи, вышла рука и взяла его за полу куртки.

Валера был сильный мужик, он дёрнулся и устоял, и если бы он шагнул тогда назад, он бы остался живой.

Он шагнул вперёд.

Он ударил рогатиной вниз, попал, и свалился в яму сам, потому что та, вторая, уже поднялась с другой стороны и взяла его за ногу.

Спасти его было нельзя. Сергей это понял в ту же секунду и сделал то, что нужно было сделать, потому что иначе получилось бы ещё хуже.

— Забор! Всем к забору! — крикнул он в рацию. — От ямы всем уйти на десять метров!

Михалыч и Игорь шли последними, оттаскивая за собой тех, кто замер, и это оказалось главным: замерли двое, стояли и смотрели в яму, и если бы Михалыч не толкнул их в спину и не потащил, лежать бы им рядом с Валерой.

— Приманка кончилась, — сказал Сергей в рацию, когда все ушли. — Роман, глуши «Ниву». Ты, Наталья, ко мне.

Он взял у Натальи из рук канистру и вылил половину в яму — солярку, тридцать литров, — и они кинули туда горящий факел из бочки.

Яма взялась сразу, и стало светло, как днём.

— Так, — сказал Сергей. — Слушать все. Дальше работаем по забору. Рогатины по всей линии, по два человека на пролёт, между парами — три шага. Никто не остаётся один. Железом бить в голову. Кто устал — уходит в котельную, вместо него встаёт следующий.

К часу ночи бой перестал быть суетой и стал работой, и это было самое трудное, что Сергей делал в жизни.

Они стояли вдоль стены забора и убивали то, что лезло через неё. Профнастил был для них полосой на уровне груди: с той стороны его не видно, с этой всё видно, а высота не давала им сразу достать. Слева и справа горели бочки, между ними в темноте всё равно было видно, потому что над забором стояло зарево от горящей ямы и стоял прожектор на башне.

Нюта работала с башни.

Она не стреляла по тем, кто шёл, потому что их было слишком много и патроны были не на них. Она искала других. Она искала широкие плечи и длинные руки, и когда находила, то говорила:

— Вижу широкого.

— Бей, — говорил Сергей, и стреляла — раз, два, иногда три, и каждый выстрел был слышен в рации так, что у всех, кто слышал, портился воздух в груди.

К часу ночи у неё осталось десять патронов.

— Нюта, доклад, — сказал Сергей.

— Положила четырёх широких, — сказала она. — Один ушёл за опушку. И ещё, Сергей, они пошли с той стороны. Не все идут через яму: половина обходит вдоль леса и идёт на дальний угол за водозабором. Там нет людей.

— Понял. Пахомыч, ты с Романом — на дальний угол. Забрать у Толи четыре патрона.

— Взял.

В половине второго упал дальний угол забора.

Сергей услышал это не по звуку, а по крикам: там стояли четверо, и на них навалились с той стороны всем весом, и три пролёта профнастила пошли под откос, и в проём сразу вошли двое — не тех, которые шли с массой, а других.

Он узнал их по походке, потому что видел эту походку в свете прожектора под лабазом.

— В проём, за мной! — сказал он в рацию. — Михалыч, Пахомыч, жаканы беречь, бить в упор!

Они бежали к проёму, и навстречу им, от проёма, бежал человек.

Человек был небольшой, быстроногий, в шерстяном платке.

Человек в платке был Наталья.

Она бежала и на бегу говорила, и говорила сбивчиво, но то, что она говорила, Сергей понял с первого слова.

— На башне! — крикнула она. — Я светила в сторону водозабора, я оттуда фонарь брала, и там двое! Большие! Один внизу, а второй на лестницу полез, я видела, он на лестницу полез!

— Михалыч, в проём, — сказал Сергей. — Пахомыч, ко мне. Роман, Игорь, к водозабору!

Он уже бежал, а проём за его спиной ещё стоял открытым, и в нём стояли двое, и это было хуже всего: два дела одновременно, а он один.

В проёме их было трое, из них один — широкий.

Михалыч сделал то, чему Сергей потом учил всех в посёлке: он не стал бить в грудь и в голову. Он ударил монтировкой по колену, со всей силой, сбоку.

Широкий упал на одно колено, и тогда Михалыч ударил его в висок.

Пахомыч в это время стрелял из гладкоствола во второго, и второго отбросило, но он снова полез, потому что попало не в голову, и тогда уже Сергей достал его трубой рогатины и бил в лицо, раз и другой, пока тот не затих.

— Слыхали? — крикнул Сергей всем, кто был в двадцати шагах от него. — Сначала по коленям! Валите с ног, потом в голову, иначе не устоите!

Он уже бежал дальше, к водозабору, и на бегу слышал, как за спиной у него кто-то кричит то же самое, и как это разносится по всей линии: «По коленям! По коленям!»

У водозабора горел фонарь, и в его свете было видно то, чего Сергей боялся весь вечер.

Один стоял у основания башни и смотрел вверх. Второй был на лестнице, в четырёх метрах от площадки резервуара, и лез он вверх быстро, помогая себе руками и ногами, как лезет по лестнице человек, которому не жалко своих рук.

Наверху, на площадке, стояла Нюта.

Она могла бы стрелять, но не стреляла, потому что в трёх метрах по вертикали промахнуться было невозможно, но и попасть в голову было неудобно: цель шла на неё снизу, и она ждала, пока он поднимется выше — в упор.

Она выстрелила, когда его голова оказалась в полуметре от площадки.

Он не упал. Он поднялся ещё на одну перекладину, и она выстрелила в него второй раз, и только тогда он повис на перилах, не отпуская рук, и его перекрутило через площадку и утянуло вниз.

Ниже стоял второй.

Сергей ударил по колену со всей силы, и Пахомыч выстрелил из гладкоствола в упор, и второго развернуло, и он упал на спину, и Михалыч, подоспевший сзади, добил его монтажкой в голову.

Стало тихо.

Нюта спустилась по лестнице, и у неё дрожали руки, и она это даже не пыталась скрыть.

— Я думала, оно меня достанет, — сказала она.

Сергей подошёл и положил ей руку на спину, между лопатками, и она на три секунды прижалась к нему всем телом, тяжело, как прижимаются люди, у которых кончился воздух, а потом отстранилась сама.

— Всё, — сказала она. — Работаем.

Проём на дальнем углу они закрыли машиной. Сергей пригнал «ГАЗ-66» задним ходом, поставил его вдоль линии в проём, вплотную к столбам, и «шестьдесят шестой» встал поперёк дыры, как стена, и с той стороны он был железом, а не профнастилом.

Дальше до утра ничего не менялось.

Они стояли вдоль забора и делали свою работу, и то, что шло к ним, шло слабее, потому что спереди были люди и костры, а сзади, за спинами, были дома, и в этих домах не горел ни один свет, и в подполе у Кравцовых тридцать один человек тихо пели, чтобы дети не слышали, что делается на улице.

К четырём к ним пришла Наталья с двумя вёдрами горячей воды и с бутылкой спирта, и Сергей первый раз за ночь сел.

К пяти у него в рации сказал отец, голосом, каким говорят с бумагой в руках:

— Сын. По посёлку: убит Валера Тихонов, пятый дом. Раненых двое — Колька с девятого, по голове, и у Игоря Кравцова нога.

— Игорь как?

— Ходит.

К шести волна кончилась так же, как начинается вода: сначала пошли отдельные, потом стало пусто, и в поле, в свете прожектора, осталось только то, что лежало.

Люди у забора не расходились. Они стояли и смотрели в поле, и никто ничего не говорил.

Светало. Пошёл снег, густой и беззвучный.

Сергей вышел за ворота, потому что нужно было идти считать, и первое, что он увидел, было его собственное поле: до самой лесополосы оно было чёрное от лежащего, и снег уже припорашивал его сверху, как будто старался заровнять.

Он пошёл вдоль поля и стал считать.

Он считал два часа и дошёл до трёхсот сорока, а потом сбился окончательно, потому что у самой лесополосы лежали ещё, и там были те, кто ушёл под утро и лёг в снег сам.

Триста сорок, тридцать пять и двое. Почти четыреста за одну ночь.

По своим было короче: убит один. Валера Тихонов, пятый дом, шестьдесят один год, работал в Москве в метро электриком и всю жизнь возвращался в посёлок на выходные.

Жена Валеры, Люба, узнала утром и не закричала, а пошла к воротам и стояла там, глядя в поле, и никто её не трогал. Сергей подошёл и сказал то, что было:

— Из ямы его не достать, там всё горело. Мы найдём то, что можно, и я тебе скажу, когда найдём.

— Не надо, — сказала Люба. — Не надо мне то, что можно. Выпишите его в тетрадь, и всё.

Он выписал.

Первые сутки после боя ушли на то, что не показывают ни в одной книге: они убирали поле.

Жгли в трёх местах: в яме, в поле у лесополосы и на старом фундаменте, где когда-то был коровник. Дров ушло столько, что пришлось рубить лесополосу двумя бригадами, и Пахомыч с Романом пилили до темноты, а потом менялись с мужиками из посёлка. Тянули волоком, клали штабелями, заливали, что осталось от солярки, и жгли.

Горело двое суток. Небо село, дым стоял над посёлком и днём, и ночью, и в домах пахло так, что женщины вешали на окна мокрые тряпки. Хоронили и одновременно работали — иначе было нельзя, потому что мороз.

За эти же сутки Сергей велел снять с мёртвых обувь.

Это было его решение, и оно далось ему легче, чем он ожидал.

— Они пришли сюда в сапогах и в валенках, — сказал он на сборе. — Нам нужна обувь, потому что мы все ходим в том, в чём приехали. Сапоги снимаем, всё остальное оставляем. Никаких курток, никакого барахла: то, что на них было, на них и останется.

Сапог, валенок и ботинок собрали двести с чем-то пар. Их мыли в кипятке, сушили, и Толя вёл им учёт, и к вечеру второго дня в посёлке не было человека, у которого не было бы нормальной обуви, кроме детей и одной бабушки, для которой подходящей пары не нашлось, и ей сшили валенки из старого войлока.

Игорь Кравцов эти два дня ходил за Сергеем и ждал.

Он не спрашивал. Он просто ходил и ждал, и на третий день, утром, Сергей сам сказал ему:

— Показывай.

Игорь задрал штанину. Под ней, на голени, поверх кирзового сапога, была разорвана в клочья портянка, а под портянкой — кожа. Зубы прошли по ней двумя полосами, оставив глубокие синяки и ссадины, но кожу не прокусили нигде.

Сергей поставил его под лампу и рассмотрел каждый сантиметр.

— Кожа целая, — сказал он наконец.

— Точно?

— Точно. Если бы сапог не выдержал, я бы тебе сказал за три часа, и мы бы резали. А так — ходи.

Игорь выдохнул, а потом засмеялся и сказал:

— Я, знаешь, всё это время думал: отрежут или нет. Так стыдно было, что не страшно.

— Это не стыдно, — сказал Сергей. — Это нормально. Жить хочется всем, а Ярославскую не проломило, значит, живёшь.

Кольку с девятого дома, которому разбили голову, зашили тем же вечером. Шил Роман, потому что больше было некому, и шёл он просто: продезинфицировал спиртом, наложил восемь стежков, замотал. Колька потом две недели ходил в шапке и всем её снимал и показывал.

На третий день Сергей поднялся на башню.

Снег заровнял поле. Оно была белое и пустое, только у лесополосы и у ямы темнели плешины, где жгли, и от них тянуло вверх редким дымом.

Он смотрел в лес.

В лесу, километрах в двух от посёлка, в глубоком снегу, была вытоптанная площадка — большая, метров пятьдесят на сто. С прошлого раза она стала в два раза больше, и теперь на ней было видно не отдельные следы, а дороги: колеи, протоптанные от шоссе, от лесополосы и от глубокой чащи.

Там стояли и оттуда выходили. Не сегодня, а всегда.

Нюта поднялась к нему и встала рядом с винтовкой.

— Посмотри на опушку, — сказала она. — Прямо, чуть левее сосны с обломанной верхушкой.

Сергей поднял бинокль.

На опушке, в трёхстах с лишним метрах, стоял один. Он был в длинной чёрной куртке, которая треснула по швам, и он был на голову выше всех, кто ходил с ним рядом, и он стоял открыто, не скрываясь за деревьями.

Он смотрел на посёлок в бинокль или без — отсюда не разобрать, но смотрел он именно на башню.

— Он там с рассвета, — сказала Нюта. — Стоит и смотрит. Он знает, что я его не достану: триста двадцать метров, у меня ветер и вниз, и винтовка не та. Он посчитал, Серёжа. Он второй день считает.

— Спускайся, — сказал Сергей. — Холодно.

— Он ждёт.

— Знаю, — сказал Сергей. — И до весны он будет ждать. А мы до весны будем делать так, чтобы ему нечего было ждать.

Он спустился вниз, и там, во дворе, его встретил Аркадий Семёнович с папкой — озабоченный, деловой и очень несчастный.

— Сергей, — сказал он. — До Нового года двенадцать дней. Люди спрашивают: будем ставить ёлку или не будем?

Сергей посмотрел на него, потом на вытоптанную площадку в лесу, потом на дым над ямой, потом на посёлок — на сорок шесть домов, в которых сегодня утром первый раз за три дня топили печи и варили кашу.

— Будем, — сказал он. — Ёлку, игрушки, и, если сумеете, что-нибудь испеките. Двенадцатого — Новый год, тринадцатого — работаем.

Глава 20

— Тридцать первого, — сказал Аркадий Семёнович и даже приподнял папку. — Сергей, Новый год тридцать первого числа. Это я вам говорю как начальник тыла, у меня календарь.

Сергей посмотрел на него и не стал спорить.

— Значит, тридцать первого, — сказал он. — Тогда у нас одиннадцать дней. И за эти одиннадцать дней надо сделать три вещи: ёлку, стол и порядок. Порядок — это тыл, на вас. Ёлка — на детей. Стол — на женщин, и я так понимаю, что Нина Петровна уже этим занимается.

— Занимается, — подтвердила мать, которая стояла тут же, потому что всегда стояла там, где что-то решалось. — Только у меня дрожжи кончились, а без дрожжей ни пирога, ни кулича не будет. Пусть Аркадий Семёнович у себя в подвале посмотрит, у него там всякое есть.

— У меня дрожжи? — оскорбился председатель. — У меня дрожжи есть, но я их не отдам, потому что это фонд.

— Аркадий Семёнович, — сказала мать. — Вы их всё равно не съедите, вы не умеете печь.

Мать оказалась права: дрожжи нашлись у председателя в подвале, в трёх пачках, завёрнутых в газету две тысячи четвёртого года, и он выдал две, а одну оставил себе, и мать потом весь вечер об этом рассказывала, потому что так была устроена её жизнь теперь: маленькие победы ценились как большие.

Ёлку ходили рубить на третий день.

В лес — за стену, за забор — они теперь ходили только с охраной, и с того вечера правило было такое: восемь человек, две телеги, трактор, один смотрит в лес, один в поле, и всё это не больше часа. Поехали в лесополосу, где росли ёлки, и поехали не работать, а за ёлкой, и с ними пошли восемь детей, потому что Сергей, подумав, махнул рукой и разрешил.

Ёлку выбрали быстро, но выбрали её неправильно: сначала её хотел Сеня, потом её хотел сын Натальи, потом её хотела девочка из третьего дома, и в итоге Сергей, не выдержав, показал на третью, самую густую, и сказал:

— Вот эта.

— Почему эта? — обиделись все.

— Потому что до неё двести метров, а до той, которую вы выбрали, восемьсот.

Ёлка получилась на удивление хорошая: высокая, ровная, и на телеге, укрытая брезентом, она ехала через посёлок, как везут что-то очень важное. Дети бежали за телегой. У ворот её втаскивали вчетвером и поставили на площадке у Кравцовых, посреди посёлка, а не в доме, потому что Сергей сказал:

— Она будет общая. У кого места мало — тот к ней и придёт.

Игрушки делали четыре дня, и это оказалось самой большой работой после забора.

Делали из чего угодили: из бумаги, из фольги, из чайной фольги, из картонных коробок, из старых лампочек, которые обматывали нитками, из пуговиц, из двух мешков старых открыток, найденных в пустом доме, и из куриной скорлупы — этот способ знала бабушка Нина Дмитриевна, и она сидела с детьми и показывала, как из яичной скорлупы получается петух с гребешком.

Гирлянду собрала Наталья: у неё в доме нашлись остатки от старой светодиодной ленты, и она соединила её с аккумулятором от «Патриота» и гоняла по аккумулятору двенадцать лампочек, пока Михалыч не сказал, что это глупость и что аккумулятор надо беречь для дела. Тогда Наталья соединила гирлянду с динамомашиной от старого велосипеда, который стоял в чьём-то сарае, и гирлянда работала, когда дети по очереди крутили педали, и это оказалось главным развлечением посёлка за весь декабрь.

Аркадий Семёнович, наоборот, подошёл к делу как начальник тыла.

Он вывесил на воротах «Раскладку продуктового обеспечения на праздничный день», в которой было три столбца, и по этой раскладке выходило, что на сорок пять человек (сорок шесть было раньше, и он честно зачеркнул и написал «45, минус Тихонов В. П.») полагается: мука — 16 кг, сахар — 4 кг, мёд — 3 литра, изюм — 900 граммов, орехи — 600 граммов, чай — 200 граммов, и отдельной строкой: «спирт питьевой, учёт по норме — 1 литр на всех, больше не дам».

— Почему не дам? — спросил Пахомыч.

— Потому что я знаю, как это бывает, — сказал Аркадий Семёнович с достоинством. — Я в восемьдесят девятом видел, как из-за одного литра люди себе всю жизнь испортили.

Норма оказалась щедрой, потому что изюма и орехов в посёлке не было ни у кого, а всё остальное было, и мать, получив свою долю муки и сахара, засела на кухне и не выходила оттуда двое суток, и у неё вышло три пирога с картошкой, один с капустой, один с яблоками из собственного сушёного запаса и один — самый главный — с мёдом и орехами, для которого она выпросила у Аркадия Семёновича те самые шестьсот граммов.

Она пекла и всё время разговаривала сама с собой, и Сергей, проходя мимо кухни, слышал, как она говорит: «Ну вот, Нина Петровна, вот ты и дожила до такого Нового года», и это было сказано без всякой горечи, а скорее с удивлением.

Тридцать первого, к четырём часам, в посёлке погасили почти все огни, потому что солярка была дороже света, и зажгли свечи и керосиновые лампы. Ёлка стояла на площадке у Кравцовых, увешанная бумажными фонариками, скорлупными петухами и лампочками, которые двенадцать ребят по очереди крутили педалями, и от этого свет в гирлянде то прибавлялся, то убавлялся, и получалось так, будто ёлка дышит.

Стол сдвинули в две линии, из восьми столов, и он шёл от дома Кравцовых до дома Натальи, и на этом столе было всё, что у посёлка было, и даже то, чего не было по раскладке.

За стол сели в пять. Перед этим Михалыч вышел на улицу, посмотрел на башню, где сидел Роман, и помахал ему фонарём — так было заведено с той ночи: пока посёлок ест, башня смотрит.

Сергей сел в конце стола, у самой калитки, потому что ему так было удобнее видеть всех, и потому что за спиной у него был выход.

За столом было сорок пять человек, и это оказалось тесно, жарко и шумно так, как в посёлке не было уже два месяца.

Первым сказал Аркадий Семёнович.

Он встал, поднял стопку и произнёс речь, в которой было всё: и то, что посёлок выстоял, и то, что в этом есть заслуга Совета, и то, что в следующем году надо наладить учёт и не допускать расхлябанности, — и на слове «расхлябанность» гирлянда на ёлке мигнула и погасла, потому что крутившие педали дети отвлеклись на пироги.

В темноте стало слышно, как Пахомыч сказал:

— Аркадий Семёнович, гирлянда вас не выдержала.

За столом заржали все, включая детей, а председатель обиделся и сел, а через минуту, когда гирлянду снова зажгли, уже сам смеялся, потому что смеялся весь посёлок, а быть вне посёлка он больше не хотел.

Потом встал Михалыч.

Он не готовился и не умел говорить, и он сказал так:

— Мы тут сидим, а в поле у лесополосы лежат Валера Тихонов, и Лёнька, и Малышев с тридцать четвёртого, и те, у кого мы даже имени не спросили, потому что нам было некогда. Я предлагаю выпить стоя и молча. И ещё я предлагаю в следующий Новый год поставить им оградку на поле, не потому что она нужна им, а потому что она нужна нам.

Все встали, и стояли долго, минуты две, и было тихо, только где-то у дальнего конца стола плакала одна женщина, и её никто не утешал, потому что утешать было нечем.

Потом встал отец.

Он поднялся тяжело, опираясь на палку, и Сергей в первый раз за все недели увидел, что отец готовил эту речь заранее, потому что он держал в руках тетрадь.

— Восьмого ноября, — сказал отец, — сын позвонил мне из Москвы и сказал: закройте ворота, сидите и никого не пускайте. Я закрыл. Я двадцать дней сидел и смотрел в окно на дорогу, и знал, что он придёт, и не знал, живой он или нет. И вот я сижу за этим столом, и мне шестьдесят восемь лет, и я вам честно скажу: мне ничего больше в жизни не надо. Я досмотрел. Пейте, мужики, и бабы пейте.

За столом стали пить, и мать сидела и смотрела на отца, как будто видела его первый раз, и Сергей понял, что она не знала, что он всё это время смотрел в окно, и что теперь она это узнала при всех.

Сергей сказал потом, коротко:

— За тех, кто дошёл.

Люба Тихонова, вдова, сидевшая в дальнем конце стола, встала и пошла к нему, и принесла ему стопку.

Она не заплакала и не стала ничего объяснять.

— Пей, — сказала она. — Он бы за тебя выпил.

Сергей выпил. Он не любил спиртного и до этого его не пил, и оно пошло в него как огонь, и он сидел и смотрел в стол, пока Люба шла обратно, и потом весь вечер смотрел, чтобы её кто-нибудь не оставил одну.

Дети играли с Толиным крюком.

Они подходили к нему по одному, потом толпой, и просили: «Дядя Толя, покажи, как ты хватаешь». Он сначала стеснялся, потом стал показывать: как берёт кусок хлеба, как держит кружку, как закрывает задвижку. Дети смеялись и хлопали в ладоши, и он вдруг сам засмеялся и сказал:

— А я теперь могу застегнуть куртку!

— Правда?

— Правда. Двадцать минут, но могу.

Мать посадила Нюту рядом с Сергеем, с краю, и это она сделала так явно, что это заметили все, кроме Сергея.

— Тебе у печки лучше, — сказала она. — Ты тонкая.

— Нина Петровна, — сказала Нюта.

— Что Нина Петровна. Я тебе пирог с мёдом отдельно отложила, в шкафу, сходи потом возьми.

Ёлка дышала светом, дети крутили педали, Наталья следила, чтобы гирлянда не села, Колька с зашитой головой снимал шапку и показывал стежки, отец сидел и молчал, и в первый раз за весь декабрь в посёлке «Сосновый бор» никто не смотрел на забор.

Разошлись в два часа ночи, и расходиться никто не хотел.

Сергей пошёл провожать Нюту — то есть он пошёл в другую сторону, а она пошла с ним, и оба сделали вид, что просто так.

Было минус восемь, тихо, шёл редкий снег, и посёлок лежал тёмный, только у Кравцовых ещё горела свеча и на башне мигал фонарь Романа.

Они дошли до шестнадцатого дома и остановились у калитки.

— Спасибо, — сказала Нюта.

— За что?

— Не знаю. За то, что ты в декабре не сдался.

Сергей посмотрел на неё. Она стояла, засунув руки в карманы тулупа, в своей шапке, в валенках, и у неё на ресницах был снег, и она была единственным человеком в этом посёлке, которому он ничего не должен был объяснять.

Он шагнул и поцеловал её.

Она не отстранилась. Секунду она стояла, как будто проверяла, что это происходит с ней, а потом ответила, коротко, крепко, как делала всё.

— Холодно, — сказала она, когда они оторвались друг от друга. — Пойдём в дом, у вас печка.

Она осталась у него до утра.

Сергей потом, вспоминая этот год, не мог найти в нём ни одного решения, которое он принял бы так же быстро и так же правильно.

Утром первого января мать спустилась на кухню, увидела за столом Нюту и не сказала ничего.

Она достала третью тарелку, поставила её на стол, потом посмотрела на отца, который как раз входил и ещё ничего не понял, и сказала громким шёпотом:

— Пётр, у нас теперь четверо будет.

— Кого четверо? — спросил отец.

— Четверо за столом.

Она достала из шкафа тот самый пирог с мёдом, который берегла для Нюты, поставила его перед ними и села напротив, уперев руки в бока, и стала смотреть с таким лицом, как будто всю жизнь ждала именно этой минуты.

— Ты в кузове больше не спи, — сказала она Нюте. — Там минус двадцать, и ты мне в кузове не нужна.

— Нина Петровна, я...

— И Нюта меня не зови, у меня имя есть. Меня зовут Нина Петровна, но ты можешь тётей Ниной.

Отец стоял в дверях, смотрел, понимал и молчал, и потом сказал одно слово:

— Ну.

Это было всё, что он сказал, и Нюта потом рассказала Сергею, что от этого «ну» ей стало теплее, чем от двух пирогов.

Первого января в посёлке не работали — Сергей так велел, потому что без одного дня работы посёлок не развалится, а без праздника мог. Второго января он собрал всех в большой комнате у Кравцовых, разложил на столе карту района, которую привёз из Москвы, и сказал, что говорить будет долго, а слушать надо всем, потому что это не про сегодня, а про весну.

— Мы выжили, — начал он. — И это не заслуга, а результат работ, которые надо смотреть по тетрадям. Но зима — это не жизнь. Это пережидание. Весной всё поменяется, и я хочу, чтобы к весне мы были готовы.

Он стал говорить по пунктам, и отец записывал.

Первое: лес. С весной лес оттает, и в лесу стоит то, что там собралось за зиму. Там площадка, там их сотни. Дорогу на Ярославль и на Переславль перекрывать нельзя. Значит, задача: в марте начинать прочистку леса, в первую очередь вдоль дорог, огнём и железом, планомерно, от посёлка, по километру в день.

Второе: еда. Огороды у нас есть — все восемьдесят, потому что в половине домов никто не живёт и можно взять. Картошки на посадку у нас хватит с избытком, а вот всего остального — моркови, свёклы, капусты — нет. Значит, задача: до конца марта найти семена, в первую очередь в деревнях на север и в брошенных посёлках.

Третье: вода. Башня одна, и она на краю, у дальнего угла, там же, где слабое место в заборе. Значит, задача: вторую скважину делать внутри посёлка, своими руками, с насосом на «Патриоте».

Четвёртое: солярка. Её у нас сорок три тонны нет, у нас её тысяча двести литров. Значит, задача: до весны искать топливо; на Пироговском есть заправка и на Рогачёвском шоссе есть склады, и я туда поеду, но не один.

Пятое: люди.

Вот тут он задержался и посмотрел в зал, и в зале стало тихо, потому что все уже поняли, что он до этого доехал.

— У нас сорок пять человек, — сказал Сергей. — Из них работать могут двадцать. Скоро посевная, а потом сенокос и стройка, а у нас двенадцать человек старше семидесяти и шестеро детей. Мы этой зимой закрылись от всех, и это было правильно, потому что мы не могли никого принять. Весной мы откроем ворота.

Он подождал, давая им пошум... дал им пошуметь и продолжил:

— Откроем ворота, то есть будем пускать живых. Не всех и не по-доброму, а по правилам, которые я скажу сейчас, и которые будут записаны. Кто пришёл — стоит за воротами. Кто с ранением, укусом или следом от зубов — на этом всё, независимо от того, кто он и сколько ему лет. Кого пускаем — три дня в отдельном доме, ни с кем не общается, его кормят и смотрят. Через три дня нет температуры — в общий дом. Всё, больше правил нет.

— Это же с ума можно сойти, — сказала женщина с седьмого дома. — Люди идут, а мы их в отдельный дом?

— Люди идут, — согласился Сергей. — И если один из них, пришедший к нам с мороза, кусал кого-то сутки назад, то он прикусит и нас. У нас в декабре был Малышев. Второго такого я не хочу.

Зал молчал, и молчание было согласием.

— И я вам скажу главное, — сказал Сергей. — Мы их не из милосердия будем пускать. У нас нет милосердия, у нас есть сорок пять человек и восемьдесят домов, и половина домов стоит пустая, а мы в это время топим одну баню на двадцать дворов. Это не доброта. Это расчёт. Но и в расчёте есть одно правило: принял — корми, не можешь кормить — не принимай.

Аркадий Семёнович встал и, к всеобщему удивлению, не стал возражать.

— Я как начальник тыла должен сказать, — сообщил он, — что у меня есть форма учёта. Я её уже составил. И я хочу сказать, что я это поддерживаю.

Он вытащил лист.

Михалыч на прошлой неделе починил машинку — нашёл новую ленту и смазал механизм, — и теперь на листе, где раньше стояло «ыыыыы», было отпечатано: «ПОЛОЖЕНИЕ О ПРИЁМЕ ГРАЖДАН В ПОСЁЛОК „СОСНОВЫЙ БОР“. Пункт первый. Пункт второй. Пункт третий».

Пункты были написаны от руки, потому что машинка сломалась снова, но это уже не имело значения: у посёлка впервые за три месяца была бумага, в которой было написано, как они живут.

Положение подписали все, кто умел писать, и отец подшил его в отдельную папку, и папка легла в тот же ящик, где лежали тетради.

Январь прошёл в работе. Чистили лесополосу, латали забор, рыли вторую скважину, съездили на Пироговское шоссе и вернулись ни с чем, потеряв полдня и восемь литров солярки; варили, кололи, учились, и каждый день на тире у насыпи стреляли восемь человек, и каждый день Нюта возвращалась и говорила, кто вырос, а кто нет.

Второго февраля, в шестом часу утра, когда ещё не рассвело, рация в доме у Сергея, лежавшая на кухонном столе, заговорила.

Она заговорила не так, как говорили каждый день, а так, как говорят, когда на башне что-то увидели.

— Сергей, — сказала Нюта. — На дороге люди. Живые. Идут к воротам.

Глава 21

Их было семеро, и они стояли в тридцати шагах от ворот, на дороге, в утренних сумерках, и не подходили ближе, потому что не знали, что им тут сделают.

Впереди стоял старик в тулупе, с палкой и с какой-то папкой или книгой под мышкой, и Сергей, пока шёл от дома к воротам, ещё не разобрал его лица, а когда разобрал, то остановился на полшаге.

— Семён, — сказал он. — Ты их знаешь?

— Нет, — сказал Семён.

— А я знаю.

Это был староста Озерецкого.

Он стоял, как стоял тогда у шлагбаума, с той же тетрадью, только теперь он был в валенках, обмотанных тряпками, и в двух шапках, и вся его свита за спиной была такая же: обмотанные, обвязанные, в чужих куртках, и двое детей.

— У Озерецкого старосты записаны, — сказал Сергей.

Дед услышал это и вдруг сел в снег, прямо там, на дороге, где стоял, потому что ноги его больше не держали.

Он первым и сказал всё, потому что был староста и потому что привык говорить за людей.

— Сосновый бор, — сказал он. — Я тогда у вас спросил, куда вы идёте, и записал: Сосновый бор, за Ярославкой, за Переславлем. Деревни нашей нет. Через неделю после вас на нас пришли с шоссе, с двух сторон, и мы ушли в Озёрки, и в Озёрках просидели до Рождества, а потом пошли сюда, потому что в Озёрках стало нечем топить и некого есть... — он поправился: — то есть есть нечего было. Шли двадцать один день. Нас было четырнадцать. Сейчас семеро.

— Кто остальные?

— Двое померли в Озёрках, мальчик шести лет и женщина одна. Четверо — в дороге. Двое в первую неделю замёрзли, мы их сожгли, как вы тогда говорили. И ещё... — дед посмотрел куда-то в сторону, — Олина мать, Валентина. Она в Озёрках померла, в декабре. Мы её тоже сожгли.

Сергей стоял и слушал, а сам смотрел не на деда, а на женщину, стоявшую за ним, в мужском пуховике, с обмороженным лицом.

Оля Тихонова... нет, Ольга, та самая, что просила взять Мишку. Рядом с ней стоял мальчик, десять лет, в шапке с помпоном, которая за два месяца стала ему мала.

— Сергей, — сказала Оля. — Мы не за милосердием. Мы за работой. Я всё могу: шью, варю, корову доить умею. Я в Озёрках одна трёх баб поднимала.

— Я помню, — сказал Сергей.

Он обернулся к воротам и сказал громко, чтобы слышали все, кто собрался за забором: собралось уже человек двадцать, все, кого разбудил Семён.

— Работаем по положению. Я иду к ним, смотрю всех до одного: руки, ноги, шея, живот. Семён, ты держишь ворота и смотришь за дорогой. Нюта, ты на башне, луч не включать.

Он вышел за створку с фонарём, один, в двадцатиградусный мороз, и подошёл к ним.

Смотреть пришлось всех, и это было самое тяжёлое: разутых, на снегу, в темноте, и первым делом детей.

Дед показал руки сам, старые, в трещинах. Дальше он разулся и стоял босиком на снегу, пока Сергей смотрел.

Оля показала руки, ноги, шею и живот. На левой голени у неё был длинный шрам, старый, зарубцевавшийся.

— Это я в детстве, об печку, — сказала она.

Мишка.

Он разулся быстро, потому что хотел показать, что он большой, и стоял босиком в снегу и ждал.

У него были обморожены два пальца на правой ноге, и это всё; и Сергей, глядя на эти два пальца, сказал себе, что здесь он теперь ничего не решает, потому что решают правила.

— Никто из вас никого не кусал и не был укушен? — спросил он.

— Нет, — сказал дед. — И мы это знаем, мы за этим следили. Мы в дороге одного человека за это оставили, под Ростовом, ещё в декабре.

Сергей оглянулся на башню, где стояла Нюта, и по её фигуре понял, что она всё видит и всё понимает.

— Тоня, подай нож, — вдруг сказала Оля.

Женщина за её спиной порылась и отдала ей что-то.

Оля разжала руку и подала Сергею складной нож.

— Это Мишкин, — сказала она. — Ваша девушка ему дала, тогда, в Озерецком. Он его не потерял. Он его даже в Озёрках под подушку клал.

Сергей взял нож, посмотрел на него и вернул Мишке, и тут только понял, что за его спиной, за воротами, стоит его отец с тетрадью и карандашом, потому что отец всегда выходил на всякий случай с тетрадью.

— Записывай, батя, — сказал Сергей. — Семеро. Три мужского, четыре женского. Двое детей. Все в дом сорок первый, три дня карантина. Кормить три раза, вода утром и вечером, заходить только Наталье и Роману, больше никому, детей не пускать.

— А ворота? — спросил Семён.

Сергей посмотрел на семь человек на дороге, на деда, который сидел в снегу, потому что не мог стоять, на мальчика в маленькой шапке с помпоном, и на лежащее за их спинами пустое белое шоссе, по которому никого больше не шло.

— Ворота открывай, — сказал он.

Ворота открыли в шесть утра, и первым в них вошёл дед, потому что он всю дорогу шёл первым, а за ним — Оля с Мишкой, потом Тоня с дочкой на руках, потом Настя и Клава.

Семеро. Три мужского, четыре женского. Двое детей.

Улицу Сергей держал пустой: всех, кто собрался, отправил за линию, к колонке, и стоял в проёме сам, чтобы никто не бросился ни обнимать, ни плакать, ни тащить их в дом. Это оказалось тяжелее, чем все его правила вместе: семь человек шли по посёлку, а из-за линии на них смотрели тридцать, и у каждой женщины в этих тридцати было в руках что-нибудь горячее.

— Кормить, — сказал Сергей, — но в сорок первом доме. Кушать — в сорок первом. Воду — в сорок первый. Мыться — в баню, баня сегодня первая смена, топить с утра. Одежду их — в кипяток, в отдельном чугунке, и потом на печь.

— Это медицинская мера, — важно сказал из-за линии Аркадий Семёнович. — У меня это записано.

— У вас это записано, — согласился Сергей.

Их провели в сорок первый дом, где с вечера натопили, поставили две кровати, три раскладушки и матрас на полу, принесли чугун каши, хлеб, чай, ведро воды и два мешка чистого тряпья. Первым делом всех семерых отправили в баню, а пока они мылись, их вещи, в которых они шли двадцать один день, ушли в кипяток.

Мишку отмыли последним, и он вышел из бани, завернутый в тулуп, с которого ему было видно только лицо, и сел за стол, и съел две миски каши. На второй миске он заснул, уронив голову на локоть, и ложку из руки не выпустил.

Оля сидела рядом и смотрела, как он спит, и лицо у неё было совершенно пустое, как бывает у людей, которые шли двадцать один день и дошли.

— Спать, — сказала Наталья. — Все — спать. Кормить через три часа.

Нюта пришла в сорок первый дом к вечеру, когда Мишка проснулся, и села напротив него на табуретку. Она ничего не сказала, и он ничего не сказал, и они так просидели минуты две.

Потом он полез под подушку и достал складной нож.

— Я его не потерял, — сказал он.

— Вижу, — сказала Нюта. — Ты стрелял когда-нибудь?

— Нет. У нас не из чего было.

— У нас есть, — сказала Нюта. — У нас тир. Три патрона, больше не дам. Ты сначала научись воду носить и дрова колоть, а потом стрелять. Так всем говорят.

— Мы слышали, как у вас бухает, — вдруг сказал Мишка. — Ещё за два дня слышали. Клава говорит: это Сосновый бор.

Нюта обернулась и посмотрела на Сергея, который стоял в дверях.

— За два дня, — сказала она. — Ветер был с юга.

— Значит, нас слышно, — сказал Сергей.

— Значит, слышно.

Это был не тот разговор, который должен был быть первым, но он был первым, и он был правильным, потому что за него никто не отвечал, кроме работы.

Он вышел на улицу.

Было восемь вечера, мороз, ясно, и над посёлком стояли звёзды. В сорок первом доме горел свет — Наталья оставила лампу, потому что там дети. У Кравцовых на кухне топили, и из трубы шёл дым. На башне мигал фонарь: там сидел Роман, и с ним первый раз сидел Сеня Кравцов, потому что Сеня дорос до первой смены на башне, и Аркадий Семёнович собственноручно вписал его в «Расписание наблюдения».

Отец вышел к нему с тетрадью.

— Я записал, — сказал он. — В отдельную страницу. Называется «Кто пришёл». Семеро, дата, откуда, чем больны. У Мишки обморожение двух пальцев, у деда ноги, у Клавы давление.

— Хорошо, — сказал Сергей. — Батя, ты это в папку положи.

— В какую папку?

— В ту, где положение. У нас теперь всё в папке.

Отец кивнул и пошёл, и Сергей стоял и смотрел ему в спину, а потом обернулся и посмотрел за ворота.

Там ничего не было видно: темнота и поле. Но он знал, что в двух километрах, на опушке, стоит тот, который умеет считать, потому что Нюта докладывала о нём каждый вечер три недели подряд.

Сергей постоял ещё минуту и пошёл в дом, где на кухне горела лампа, где у печки сидела Нюта и где мать выкладывала на стол то, что у неё было, потому что у них в доме теперь было четверо, а потом стало ещё больше.

До весны оставалось тридцать девять дней.

Через три дня карантин кончился, и все семеро были живы.

Их вывели на улицу и поставили перед воротами, и Сергей при всех спросил Наталью, мерившую им температуру два раза в день:

— Ну?

— Ни у кого нет, — сказала Наталья. — И у Мишки пальцы заживают, я мазью мажу.

— Тогда с этого дня они в посёлке, — сказал Сергей. — Дома им — сорок первый и сорок второй, топливо по норме как всем, кормятся из общего котла с завтрашнего дня. Дед, ты в общий список, к отцу, у него тетрадь.

Дед Фёдор Кузьмич вышел вперёд со своей тетрадью в руках.

— У меня тут, — сказал он. — Я вёл с самого первого дня. Кто жил, кто помер, у кого что было, у кого дети. Восемьдесят два двора. Ты возьми её.

Сергей взял тетрадь и полистал. Она была такая же, как у его отца: школьная, в клетку, с загнутыми углами, и в ней на сорока страницах был записан целый посёлок, которого больше нет.

— Возьму, — сказал он. — Только она твоя. Я её у тебя беру на время.

— На совсем бери, — сказал дед. — Мне теперь нечего записывать.

Дед оказался полезнее, чем все семеро вместе.

Он двадцать один день шёл по Ярославскому шоссе и по просёлкам, и видел всё, и помнил всё, и, главное, умел рассказывать так, что Сергей на второй вечер вычертил по его словам карту на тридцать километров вокруг.

Из этой карты выходило вот что.

Переславль стоял, там были военные и там был рынок, и на рынок за товаром можно было пройти, если не соваться в центр. Севернее, в деревнях, живых было много: дед называл восемь деревень, где в домах сидели люди и не выходили за околицу, как сидели в Озерецком. Рогачёвское шоссе, где были склады и заправки, стояло пустое: дед видел там колонну, брошенную и выгоревшую ещё в ноябре. А на Пироговском шоссе, километрах в сорока, сидели плохие люди: дед их видел один раз, в бинокль, и сказал, что у них две машины, «Патриот» и «Газель», и что они грабят тех, кто идёт.

— Их сколько?

— Я насчитал шестерых, — сказал дед. — Может, больше.

На другой день Сергей собрал совет — всех, кто решает, плюс деда, потому что дед теперь знал больше всех.

— Сидеть дальше нельзя, — сказал он. — Я вам объясню почему, и это не разговор про доброту. К марту нам нужны семена: морковь, свёкла, капуста. Своего у нас нет. Солярки у нас на генератор и машины до апреля, если не будем мотаться. Лопат, гвоздей, стекла, проволоки у нас нет. Про лекарства я вообще молчу. И ещё одно: мы должны знать, что вокруг делается, а не узнавать это от человека, который двадцать один день шёл.

— И куда? — спросил Пахомыч.

— В Рогачёвку. Двадцать восемь километров. Там склад агроснабжения и две заправки. Идём двумя машинами, днём, туда и обратно за один день, максимум за два.

— А Пироговские? — спросил Игорь.

— К Пироговским не суёмся, — сказал Сергей. — Я не хочу с ними знакомиться. Я хочу, чтобы они о нас не знали как можно дольше.

Состав он объявил тут же: он сам, Михалыч, Нюта, Пахомыч за рулём «шестьдесят шестого», Роман — за «Патриотом». Пять человек, две машины, два ружья, карабин, винтовка, триста литров солярки в запасе.

— А старший кто в посёлке? — спросил Аркадий Семёнович, уже держа наготове ручку.

Сергей ответил не сразу, потому что ответил он на вопрос, которого сам боялся.

— Толя, — сказал он.

В комнате стало тихо.

Толя сидел на своём обычном месте, у окна, и в первую секунду у него на лице было такое же удивлённое выражение, как у всех.

— Я?

— Ты. У тебя учёт, у тебя склад, у тебя ключи, у тебя расписание смен, у тебя голова на месте, и у тебя есть крюк, которым ты можешь держать лом, — сказал Сергей. — И ещё. Если к вам придут живые, ты их примешь по положению, как сегодня. Если придут плохие — ворота закрыты, забор, рельс, восемнадцать человек по местам, как мы делали. Дрова есть. Вода есть. Три дня. Через три дня я вернусь или вы закрываете ворота и не открываете никому — вообще никому, ни под каким видом.

— А если через три дня вы не вернётесь? — спросил Аркадий Семёнович деловым голосом.

— Тогда старший — Михалыч, — сказал Сергей. — Если и меня, и Михалыча нет, то старший — ты, Аркадий Семёнович, а за забор отвечает Толя. Это записать в тетрадь и объявить всем.

Домой он шёл по морозу и слышал, как за спиной в комнате у Кравцовых зашумели: обсуждать, как это — оставить посёлок однорукому.

Мать собирала его второй раз в жизни, и делала это так же, как в первый: носки, две шапки, шарф.

Рядом стояла Нюта, и мать, не спрашивая, вытащила из сундука третий свитер и молча сунула ей.

— Нина Петровна.

— Ты тонкая. На тебе ничего не держится.

Мишка пришёл к машине утром и стоял рядом, глядя на «ГАЗ-66» такими глазами, какими мальчики всегда смотрят на машины, которые уезжают.

— Можно я с вами?

— Нет, — сказал Сергей.

— А почему?

— Потому что тебе десять лет, — сказал Сергей и, подумав, добавил: — И потому что ты единственный мужик у матери. Учись воду носить и дрова колоть.

Он поднял руку, Семён поднял шпалу, и две машины одна за другой вышли из ворот на белое шоссе, в котором ничего не было видно ни вперёд, ни назад.

Глава 22

Шоссе было пустое.

Двадцать восемь километров — это час с небольшим, если ехать по-своему, сорок, и не жалеть железа. За первый час они не увидели ни человека, ни машины на ходу, ни стука, ни дыма, ни следа, и от этого стало хуже, чем если бы увидели: пустая дорога в мире, где живых осталось мало, означает не покой, а то, что сюда давно никто не приходит и не выходит.

Пахомыч шёл первым на «ГАЗ-66», Роман за ним на «Патриоте», дистанция двести метров, рации включены. В кабине «шестьдесят шестого» сидели Сергей с Нютой, и оба смотрели в разные стороны: он вправо и вперёд, она влево и назад.

Петровское показалось на знаке, из-за поворота, и Сергей сказал в рацию:

— Скорость двадцать, не останавливаемся ни в каком случае.

Село стояло по обе стороны шоссе: сорок домов, две остановки, магазин с выбитыми стёклами, детская площадка, на которой кто-то до снега опрокинул качели. Брошенные машины стояли там, где их бросили в ноябре: «Нива» с открытой дверью, «каблучок» с прицепом, «Камаз», засыпанный снегом по стёкла; у «каблучка» из кузова торчали мешки, их никто не тронул.

А потом, за магазином, они увидели, зачем сюда никто больше не ходит.

Они стояли вдоль дороги, там, где когда-то была остановка: сначала двое, потом четверо, потом десять, и так до самой заправки в конце села — десятки. Они стояли в снегу, вмёрзшие в него по колено, и все смотрели в одну сторону, на восток, на Москву.

Ни один из них не повернул головы, когда «ГАЗ-66» прошёл.

— Сергей, — сказала Нюта в рацию. — Ты видишь?

— Вижу.

— Считай по левой.

Он посчитал по левой. Сорок два. По правой потом насчитал Роман: двадцать восемь. Семьдесят.

И среди них, у самой заправки, стоял один, который был выше остальных на голову, в разорванной куртке, с руками до колен.

— Ты его видела? — спросил Сергей.

— Видела, — сказала Нюта. — Он один.

— Пока один.

Они прошли село со скоростью двадцать и не выключили двигатель ни разу. За селом, на выезде, Сергей обернулся и посмотрел назад, и в зеркале ему было видно, как отделился от остановки один силуэт и пошёл за машиной — пошёл ровно, не спеша, и остановился метрах в пятидесяти, когда машина ушла.

— Он понял, что мы не остановимся, — сказал Сергей.

— Он понял, что нас двое и что мы с оружием, — сказала Нюта. — Я не хочу знать, что он ещё понял.

Дальше до самой Рогачёвки было поле, и в поле, километрах в двух от дороги, шла на север колонна. Это была не колонна машин: это были они. Их было столько, что они шли в три ряда по целине, как идёт лед на реке, и первые были уже за бугром, а последние только выходили из лесополосы. Даже отсюда было видно, что идут в середине большие.

— Не останавливаемся, — сказал Сергей в рацию.

— А я и не думал, — сказал Пахомыч.

Рогачёвку они обошли по новой дороге, потому что в самой Рогачёвке были пятиэтажки, а у пятиэтажек всегда завалы и всегда те, кто не ушёл. И ещё потому, что над двумя трубами в Рогачёвке стоял дым.

— Живые, — сказала Нюта.

— Живые, — согласился Сергей. — И ходить к ним мы не будем. У нас другой адрес.

Адрес был через два километра: «Сельхозтехника», складская база вдоль Рогачёвского шоссе, три корпуса, ангар, крытая площадка и вывеска на воротах: «АГРОСНАБ. СЕМЕНА. УДОБРЕНИЯ. ИНВЕНТАРЬ».

Они остановились в трёхстах метрах и осмотрели её из бинокля, а Нюта поднялась на борт «шестьдесят шестого» и осмотрела второй раз, теперь на всю глубину, потому что с высоты видно больше.

— Забор целый, — сказала она наконец. — Ворота свёрнуты, заперты снаружи проволокой, как будто кто-то закрывал за собой. Внутри никого не видно. В ангаре дырка в крыше, но снегом не засыпано. И, Сергей, смотри: ворота в ангаре нараспашку и лежат на земле. Их сняли с петель.

— След есть?

— Есть. По двору натоптано, и не сегодня: вчера был снег, а следы засыпаны только сверху.

Сергей смотрел в бинокль долго и молчал.

— Ну? — спросила Нюта.

— Натоптано вокруг ангара, а не вокруг сторожки, — сказал он. — В сторожке живых нет, там снег на крыльце нетронутый. А в ангар ходили много раз. Значит, там брали то, что нужно было не для ночлега, а для вывоза.

— Кто-то тут уже был.

— Кто-то тут уже был, — согласился Сергей. — Но он брал для вывоза, а не для жизни. Это значит: у него есть машина и есть куда вывозить.

Он опустил бинокль и посмотрел на девятнадцать километров пустой дороги за спиной.

— Работаем быстро, — сказал он. — Два часа. Роман остаётся на машинах и держит связь. Михалыч на воротах, смотрит назад, на Рогачёвку. Нюта — на крышу ангара, у неё весь двор как на ладони: любой, кто войдёт в ворота, у неё как на сцене. Мы с Пахомычем — внутрь.

Ворота свернули и поехали внутрь, и первое, что Сергей сделал, закрыл их за собой — не проволокой, а цепью и замком, которые висели тут же на столбе: это было привычкой, и привычка потом дважды спасла им жизнь.

Двор был засыпан, но не ровно: от угла ангара к воротам тянулась широкая, утоптанная дорога, а от ворот дальше, к шоссе, шла уже не дорожка, а колея. По ней уезжали.

В ангаре пахло пылью и мышами, и ещё чем-то сладковатым, и Сергей, войдя, первым делом посветил вверх, на дырку в крыше, а потом по сторонам.

Стеллажи шли от пола до потолка, шесть рядов, и на них стояли коробки, мешки, бумажные пакеты с картинками, фляги, жестянки.

— Ты смотри, — сказал Пахомыч, — у них тут всё есть.

— Не всё, — сказал Сергей. — Смотри, где пусто.

Пусто было в четырёх местах, и все четыре были снизу, где лежало самое ходовое: цемент, гвозди, стекло и кровля. Это уже вывезли. Всё остальное стояло нетронутым, потому что не всякий догадается, кому и зачем нужны эти коробки.

Михалыч взял с полки пакет и посветил на него фонарём.

— Морковь Нантская четыре, — прочитал он. — Это что, кабачки?

— Это морковь, — сказал Сергей.

— А почему Нантская?

— Потому что город такой, во Франции.

— А-а. — Михалыч взял второй пакет. — Свёкла Бордо. Тоже Франция?

— Тоже.

— Богато живут.

Они взяли всё, что нужно было для огорода, а для огорода нужно было много: моркови, свёклы, капусты, лука-севка, огурцов, кабачков, редьки, репы, зелени. Взяли картофель — тот самый, семенной, в сетках, двадцать сеток, и это оказалось тяжелее всего, потому что картошку пришлось носить на руках по скользкому двору. Взяли инструмент: лопаты, топоры, косы, грабли, тяпки, гвозди, проволоку, скобы, два ящика стекла — стекло Сергей считал отдельно, как золото.

И тут Нюта с крыши сказала в рацию:

— Сергей. С дороги, со стороны Рогачёвки, четверо. Идут не спеша, прямо по колее.

— Стоп всему, — сказал Сергей. — В ангаре, не шевелиться, свет прикрутить.

Они стояли в темноте минуты четыре. Четверо прошли по шоссе мимо ворот, в двадцати метрах, не заглянув во двор, и пошли дальше на север, и Нюта потом доложила, что у идущих руки свободные и никто не несёт палки.

— Значит, не за нами, — сказал Пахомыч.

— Значит, не за нами, — согласился Сергей. — Продолжаем.

Через час, когда картошка была уже в кузове, они открыли дверь в овощехранилище.

Это было отдельное, низкое помещение в углу ангара, и на его двери мелом было написано крупно, так, что в темноте видно:

«НЕ ОТКРЫВАТЬ. КУСАНЫЕ.»

И ниже — черточки. Три группы по четыре, потом косая, потом ещё две и одна. Двенадцать дней. И последняя черта была обведена кружком.

Михалыч посмотрел на эту надпись, потом на Сергея, и Сергей кивнул.

Дверь открывали вдвоём. Уже с порога стало ясно, что там не картошка, потому что из помещения шёл такой воздух, что Пахомыч отступил на три шага и согнулся.

Внутри, в самом дальнем углу, вдоль стены, стояли двое. Один мужчина в тулупе и одна женщина в пуховике, оба уже почти не двигались, потому что месяц без еды не оставляет ничего. У женщины была перевязана рука, у мужчины — плечо, повязки старые и чёрные.

Их было двое, и они были кусаные, и кто-то запер их здесь.

Михалыч убил обоих быстро, по очереди, лопатой, и потом вышел на воздух и минут пять стоял молча.

— Вот это и есть, — сказал он наконец. — Вот это и есть то самое, что мы делаем.

— Это и есть, — сказал Сергей. — И мы будем делать то же самое, если придётся. Только мы будем делать это так, чтобы не запирать живого человека в подвал на двенадцать дней. Если кусан — режем в три часа, если не помогло — не мучаем ночь.

Картошку из соседнего отделения они всё-таки взяли: она была в сетках, в двух метрах от тех двоих, и не тронута. Сергей потом долго думал, почему он взял эту картошку так легко, и не нашёл ответа, кроме одного: потому что картошка была нужна.

Они загрузили «ГАЗ-66» до половины кузова и «Патриот» — весь, вместе с прицепом.

Перед выходом Сергей зашёл в конторку.

На столе лежала тетрадь, обычная, амбарная, в клеёнке, и в ней был список: «3 декабря — 4 мешка картофеля, 12 декабря — цемент 2 мешка, 19 декабря — гвозди — ящик». И в конце, на последней странице, было написано той же рукой, но размашисто: «Мы ушли в Ростов. Тут жить нельзя. Кто прочтёт — солярка в подземном резервуаре на заправке, заходить с торца, там ключ под бочкой».

Сергей прочитал это дважды.

— Это записка нам, — сказал Пахомыч.

— Это записка всем, — сказал Сергей.

Он взял в руки карандаш, оторвал от тетради лист и написал на нём, крупно, чтобы видно было с порога:

«Мы из „Соснового бора“, за Переславлем, сорок пять километров. Взяли семена, картошку и инструмент. Оставили: соль — 6 пачек, спички — 10 коробков, тушёнка — 4 банки, бинты — 2. Кто прочтёт — дорога на Переславль, потом на Ярославку, потом направо, спросить Сосновый бор. Пустят. Правило одно: кусаных и раненых не впускаем. Мы тут были 16 февраля».

Он подписался: «Сергей».

Готово? Нет — загрузка не закончена, а из Рогачёвки уже идёт машина. Продолжаю.

Заправка стояла в полутора километрах, и они шли к ней вдоль столбов, не по дороге, а по обочине, чтобы не оставлять на шоссе свежей колеи.

Она была обычная: четыре колонки под навесом, магазин со стеклянными стенами и вывеской «АЗС-47», площадка, полусгнивший плакат «не курить», и всё это засыпано снегом на уровне колен.

Ключ лежал там, где было написано: под бочкой у торца магазина, в стеклянной банке, завёрнутый в тряпку. Ключ был от люка подземного резервуара, и к нему была привязана проволочная бирка с двумя буквами — «ДТ».

— Дизтопливо, — сказал Сергей, и впервые за день у него изменился голос. — Пахомыч, люк.

Люк был чугунный, тяжёлый, сорок на сорок, и под ним, в темноте, стоял запах — тот самый, который ни с чем не спутаешь: солярка.

Они опустили туда палку с насечками.

Палка вошла по самое плечо, и когда её вытащили, мокрой она была на две трети.

— Сколько тут? — спросил Пахомыч.

— Тонн двадцать, — сказал Сергей. — Может, тридцать. Резервуар на пятьдесят кубов.

Пахомыч сел в снег.

— Тридцать тонн, — сказал он. — Серёга. Тридцать тонн.

— У нас четыре канистры.

— Тридцать тонн!

— У нас, — повторил Сергей, — четыре канистры и две машины с полными баками. Ты считай не тонны, а канистры, иначе сойдёшь с ума.

Он всё-таки засмеялся, потому что и сам на секунду увидел эти тридцать тонн, которые могли бы сделать посёлок независимым на два года, и знал, что взять их сейчас нечем.

Канистры нашлись в магазине: двенадцать штук, двадцатилитровые, пластиковые, стояли в подсобке за прилавком. Бочка нашлась во дворе. А в магазине же, в углу, за кассовым аппаратом, стоял ручной насос для бочек — крыльчатый, с двумя шлангами, забытый кем-то в ноябре.

Дальше работали как на перекачке.

Пахомыч с Романом разматывали шланг и опускали его в люк, а второй конец — в канистру. Сергей крутил ручку. Михалыч считал. Нюта стояла на крыше магазина, у самого края, и смотрела на север, на Рогачёвку, и на юг, на свою дорогу, и в эти два часа не сказала ни слова, кроме одного раза: «Держите шланг, он хлебнёт воздух».

За два часа они налили двести сорок литров: двенадцать канистр и бочку.

Солярка шла из ручного насоса неохотно, с сипом, как кровь из вены, и Сергей менялся с Пахомычем каждые двадцать минут, потому что рука к двадцатой минуте переставала слушаться. Считал он не литры, а время: у них было до четырёх, потому что к четырём надо было уходить, чтобы вернуться в темноте.

В три Нюта сказала из рации одно слово:

— Машина.

Она говорила это слово другим голосом — так, как говорила тогда на башне.

— С севера, от Рогачёвки. Микроавтобус, белый. Идёт на юг. Двести метров.

— Всем в магазин, — сказал Сергей. — Машины за угол, к мойке. Быстро.

Они загнали «ГАЗ-66» и «Патриот» за угол между магазином и мойкой, где их не было видно с шоссе, и сами ушли внутрь магазина, за прилавок, и там сели на пол, и в магазине стало слышно, как у каждого из них стучит сердце.

Микроавтобус прошёл мимо, шурша по накатанному снегу.

Он не ушёл.

Он остановился на площадке заправки, в десяти метрах от колонок, и хлопнула дверь.

Один человек вышел и потопал по площадке, шаркая, как ходят все люди на морозе; и Сергей через стекло витрины, через дырку в бумажной рекламе, видел его: мужик лет сорока, в бушлате, в меховой шапке, с ружьём на плече, и ходил он не как грабитель, а как хозяин.

Он подошёл к люку, который они не закрыли.

Он постоял над ним минуту.

Потом он вернулся к машине и сказал что-то негромко, и из машины вышел второй, и они вдвоём снова подошли к люку, и один из них посветил внутрь фонарём, и они стали говорить — спокойно, деловито, как говорят мужики, выясняя, кто тут последний был и куда он делся.

— Трос, — сказал вдруг Сергей прямо в рацию, очень тихо, но с нажимом. — Роман, трос с «шестьдесят шестого» лежит в кузове. Он снаружи. Если они уедут, трос надо снять, чтобы не блестел на снегу. Всё остальное ничего.

Роман не ответил, но Сергей услышал, как в рации щёлкнули два раза — понял.

Один из мужиков пошёл к магазину.

Он поднялся на две ступеньки, взялся за ручку двери и потянул.

Дверь не открылась: Сергей, входя, заложил щеколду изнутри.

Мужик дёрнул ещё раз, потом посмотрел в стекло — в то место, где бумага отклеилась и где ничего не было видно, кроме чужих объявлений, —и у Сергея оказалось ровно две секунды, чтобы понять, что у него в руках карабин, что до мужика три метра и что патрон в стволе.

Мужик не увидел. Он постоял, стукнул ладонью по стеклу и пошёл к машине.

Он сказал что-то своим, они поехали дальше на юг, и через минуту стало слышно, как они остановились у ворот «Агроснаба».

Сергей лежал за прилавком и слушал, как шумит кровь в ушах.

— Стоим, — сказал он в рацию. — Час. Потом уходим полем.

Они просидели в магазине час. За этот час у «Агроснаба» дважды хлопали двери, потом заработал двигатель, потом стало тихо. И только когда стемнело, они вышли, завели машины и двинулись не назад по шоссе, а в поле, по колее, которую Пахомыч вырулил сам, через лесополосу, чтобы ни одна пара следов с этого дня не вела от Рогачёвки к Сосновому бору.

— Теперь они знают, что мы есть, — сказал Пахомыч, когда они выбрались на свою дорогу.

— Пусть знают, — сказал Сергей.

Глава 23

Домой пришли в темноте, полем, и у самых ворот увидели свет: навстречу им бежали с фонарями.

Семён поднял шпалу, и «ГАЗ-66» вошёл в посёлок, и весь посёлок вышел к нему.

Они выгружали два часа. Двадцать сеток картофеля, восемь ящиков семян, шесть ящиков с инструментом, два ящика стекла, двенадцать канистр и бочку. Пахомыч с Романом сливали солярку в цистерну, которую Лёнька когда-то держал для трактора, и когда последняя канистра стала пустой, Пахомыч снял шапку и вытер лицо, хотя на улице было минус пятнадцать.

— Двести сорок, — сказал он. — Серёга. Двести сорок литров, и мы их взяли у них из-под носа.

— Мы их взяли у людей, которые ушли, — сказал Сергей. — Разница есть, но небольшая.

Толя доложил, стоя у машины, с тетрадью в здоровой руке, и докладывал он так, как Сергей не ожидал:

— Трое суток всё по плану. Смены на башне — восемнадцать человек, расписание у меня, ни одного пропуска. Воду проверяли два раза, насос в порядке. Дров привезли восемь телег. Из новых: Ольга пошла на кухню и уже варит на всех, вторые сутки. Дед Кузьмич весь день сидит у отца Петра Ильича и переписывает свою тетрадь в нашу, они вдвоём считают. Школы у нас теперь три класса: младшие у Натальи, средние у Галины, а Сеня и ещё двое учатся по вечерам у матери Сергея, она им читает.

— Что читает?

— «Два капитана». Она говорит, это правильная книга для такого года.

Сергей посмотрел на Толю и сказал:

— Хорошо. Теперь ты не Толя, а старший. — И, помолчав, добавил: — Я не шучу. Я второго такого старшего поищу.

Разгрузившись, пошли в дом, и мать, у которой за столом теперь было постоянно четверо, поставила на стол всё, что у неё было, и кормила их молча, и только в конце сказала:

— Ты в следующий раз, когда поедешь, скажи мне, куда. А то я два дня в окно смотрела.

— Скажу.

— И это, — она показала на Нюту, — её тоже не бери больше. Пусть сидит тут.

— Я не могу, — сказала Нюта.

— Я знаю, что не можешь, — вздохнула мать. — Я и говорю просто так.

Сергей рассказал всё на собрании, и рассказал не так, как рассказывал посёлку про солярку, а так, как рассказывал своим.

Он рассказал про запертых в овощехранилище, и что они стояли там двенадцать дней, и что Михалыч их убрал, и что это самая правильная и самая грязная работа, которую он делал за год.

— Я вот что думаю, — сказал Михалыч, когда он замолчал.

— Говори.

— Мы тогда в декабре спорили про Юрку и про то, как надо. Я думал, ты слишком жёсткий. Я ошибался: кто-то в этом ангаре уже проходил наш путь до нас и сделал то же самое, только без правил. Он их в подвал, мы бы в три часа отрубили руку и, может, спасли. Вот и вся разница между нами и всеми остальными.

Про людей у «Агроснаба» Сергей сказал отдельно.

— Они нас видели не видели, но они видели, что кто-то был. Они работают у заправки как хозяева: у них микроавтобус, они ездят по дороге и знают район лучше нас. И у них на базе двенадцать человек, а может, больше. Я их не знаю и зла им не желаю, но и хорошего не знаю.

— А записка? — спросила Наталья. — Ты же сказал, что оставил.

— Оставил, — сказал Сергей. — Там написано, что мы есть, что мы берём и что мы оставляем в обмен. Если они захотят — пусть приезжают, у нас для них есть ворота и есть правило.

— А если захотят нам плохого? — спросил Игорь.

— Тогда они приедут на машинах, — сказал Сергей. — Значит: с этой недели за воротами ставим не только наблюдателя, но и место под машину: у нас теперь есть, за спиной машину не спрячешь. Начинаем рыть ров поперёк воротного проёма, чтобы машина через ворота не прошла без остановки. И всех предупредить: во двор никто не заходит без моего слова, даже с хлебом, даже знакомый.

— И ещё, — сказал он, помолчав. — Тот, кто к нам придёт с пустыми руками и с добрым словом, получит еду, кров и место. Тот, кто придёт с пулемётом, получит то, что у нас есть. Разницы между этими двумя случаями у нас по-прежнему нет.

Ночью, когда все разошлись и в доме стало тихо, Сергей сидел на кухне один.

Нюта пришла сверху, села напротив и поставила на стол чашку.

— Ты не спишь.

— Не сплю.

— Он стоит там, — сказала она. — Тот, который считает. Сегодня на опушке опять.

— Я знаю.

— Он стал ходить днём, — сказала Нюта. — Он стоит, когда светло. Он не боится.

— Значит, — сказал Сергей, — весной мы будем чистить лес.

Они приехали на девятый день после поездки, днём, в два часа, и приехали так, как приезжают люди, которым нечего бояться: один белый микроавтобус, без всякой охраны, прямо по дороге, до самого шлагбаума.

Нюта с башни сказала в рацию:

— Один микроавтобус, трое. Стволов видимых — один. Позади дорога чистая.

— Сбор, — сказал Сергей.

Одна длинная дробь по рельсу — и посёлок собрался за десять минут, без беготни, потому что за зиму это дело наладили и делали теперь по расписанию: кто куда встаёт, знали все.

Людей Сергей убрал с улицы совсем. У ворот остались он, Михалыч, Толя с тетрадью и Семён; за воротами, в сорока метрах, встал «ГАЗ-66» поперёк, с открытым бортом, а в кузове, за мешками, лежал Роман с карабином, и с дороги этого не было видно.

Микроавтобус остановился, хлопнула дверь, и вышел тот, кого Сергей видел у заправки: бушлат, меховая шапка, лет пятидесяти, крепкий.

Из машины вылезли ещё двое: парень в ушанке, с большим пистолетом в кобуре на груди, и ещё один, постарше, в куртке-аляске, который остался стоять у машины.

— Борис, — сказал старший, подходя к шлагбауму и не подавая руки. — Рогачёвка.

— Сергей.

— Я знаю, — сказал Борис спокойно. — У нас про вас на рынке в Переславле рассказывают. И ещё мы знаем, что вы брали у меня на базе. Мы там были, следы ваши нашли, записку прочитали.

— А, — сказал Сергей. — Ну да.

— Я не про семена. Семена берите, у меня семян восемь тонн, мне их на сто лет. Я про то, что у меня во дворе кто-то ходит без спроса. Это меня раздражает.

Он сказал это ровно, без злобы, и в этой ровности было больше уверенности, чем в любом крике, и это Сергей отметил сразу.

— Мы оставили в обмен соль, спички, тушёнку и бинты, — сказал он. — И мы оставили записку, где написано, кто мы, откуда и как к нам дойти. Я не знал, что у базы есть хозяин. Теперь знаю.

— Справедливо, — сказал Борис. — Мне твоя записка понравилась. Ты в ней всё написал. Только адрес зря написал, не надо было.

— Надо было, — сказал Сергей.

Борис усмехнулся и в первый раз посмотрел мимо Сергея: на ворота, на пустую улицу, на будку, на забор, на башню.

— Молодцы, — сказал он. — Народу на улице нет. Значит, кто-то у вас соображает. — Он перевёл взгляд на башню. — Башня. Внутри, я так понимаю, винтовка. Твой человек уже меня держит и перекрестье не отпускает, потому что я стою слишком на виду.

— Стоит, — согласился Сергей.

— Уважаю. — Борис повёл плечом. — Ладно, я по делу. Весной по всем дорогам начнётся движение. Зимой все сидели по углам, а как оттает — пойдут. Кто на колёсах — за топливом, кто пешком — к живым, а кто с оружием — за тем, что плохо лежит. На Пироговских ты не рассчитывай: они в Клину, их шестеро, у них «Газель» и пулемёт с брони. В январе они сожгли две деревни, людей вывели в лес и не всех обратно. Ко мне они не суются, потому что я их знаю и потому что у меня брат в Переславле. А к тебе придут, потому что у тебя забор, башня, двадцать машин на задворках и двенадцатилетние дети, и потому что они про тебя услышат так же, как я.

— Вы хотите нам помочь? — спросил Сергей.

— Я хочу, чтобы ты был мне полезен, — сказал Борис. — Я не добрый и не злой. У меня база, у меня топливо, у меня цемент, у меня в Переславле рынок. У тебя — руки. Я знаю, что у тебя в группе есть мужик, который в четыре дня починил двигатель на «шестьдесят шестом» без запчастей, у меня на базе три машины стоят, и я их починить не могу, потому что у меня никто не умеет. Значит, так: вы мне чините машины и делаете то, чего у меня не делают. Я вам — солярку, бензин, цемент и провоз по Рогачёвскому шоссе. Цена — двойная: вы работаете, я даю. Никакой власти я над вами не беру и в ваши дела не лезу, но и защищать вас не буду: у меня своих сорок пять, и они мне дороги.

— Согласен, — сказал Сергей.

— Так быстро?

— Мы не женимся, — сказал Сергей. — Мы руки — вы топливо. Если вам понадобится обмануть — вы обманете, если нам — мы тоже. Но сейчас нам в одну сторону, а по дороге видно будет.

Борис засмеялся — негромко, коротко — и в первый раз посмотрел на него как на человека, а не как на объект.

— Ну вот, — сказал он. — А то все сразу «мы вам не доверяем, вы нам не доверяете». Пусти меня внутрь?

— Нет.

— Почему?

— Потому что у меня сорок пять человек и один забор, — сказал Сергей. — Я вас пущу, вы посмотрите, у кого что есть и где у нас слабо, и это будет не торговля, а разведка. Хотите смотреть — смотрите с улицы, я вам не мешаю.

— Не обижаюсь, — сказал Борис. — Я бы тоже не пустил.

Семён в это время, по знаку Толи, вынес через шлагбаум три гранёных стакана с горячим чаем и кусок хлеба с салом, и Борис, увидев это, замер.

— А это что?

— Чай, — сказал Сергей. — На улице минус восемнадцать, вы приехали за десять километров. Мы не отказываем гостям в чае и при этом не пускаем их внутрь. Это разные вещи.

Борис взял стакан, подержал его в руках, отхлебнул, кивнул своим и выпил до дна.

— В марте приеду по машине, — сказал он. — Ты мне тогда подготовь того своего, который умеет. И ещё — он посмотрел в сторону леса, на восток, где за посёлком стояла стена сосен. — У вас в лесу, в двух километрах, площадка. Мы её знаем. Мы туда не ходим, и никто оттуда к нам не выходит. Но за зиму она выросла вдвое, а это значит, что весной оттуда кто-нибудь выйдет.

— Я знаю, — сказал Сергей.

— Тогда я спокоен за тебя, — сказал Борис и пошёл к машине.

Когда микроавтобус уехал, Сергей вернулся в посёлок, где за линией у колонки стояли все, кто не был на местах, и молчали.

— Ну? — спросил Михалыч.

— Руки за топливо, — сказал Сергей. — И ещё нам сказали то, что нам надо было знать месяц назад: на Пироговском у нас на дороге сидят люди с пулемётом.

Нюта спустилась с башни и подошла.

— Он смотрел на башню, — сказала она. — С самого начала.

— Знал, что ты там.

— Знал, — сказала Нюта. — Значит, он не дурак, и это хуже всего. Дурака можно переиграть.

— А с умным можно договориться, — сказал Сергей.

В марте всё пошло иначе, потому что снег сел и земля показалась.

Работали с рассвета до темноты, и работ стало втрое: расчищали дворы, вывозили снег, разбирали рухнувший в феврале сарай у сорокового дома, рыли ров у ворот, чинили забор по всей длине.

Главное же творилось не во дворах, а на подоконниках.

К середине марта в каждом доме, где жили, на окнах стояли ящики и коробки из-под обуви с землёй, и в них всходила рассада: помидоры, капуста, огурцы, перцы, которые Сергей привёз из «Агроснаба» в бумажных пакетах с картинками. Мать Сергея поставила восемь ящиков и над каждым привязала нитку с биркой, и по вечерам заставляла Нюту читать вслух названия сортов, потому что сама не видела мелко, а очки ещё в декабре потеряла.

За март посёлок вырос с сорока пяти человек до пятидесяти восьми.

Пришли из деревень — из тех самых, что дед Кузьмич пометил на карте. Одиннадцать человек, из них две семьи и трое детей. Всех провели через обычное: три дня в сорок первом доме, температура, руки и ноги, кипяток для одежды. Всех приняли.

С Борисом торговля пошла с первого же заезда.

Роман с Пахомычем съездили в Рогачёвку и за четыре дня подняли у него «Газель»: у неё, как Сергей и говорил, заклинило стартер и сгнил целиком бензобак. Борис за это отдал восемь бочек солярки, три поддона цемента и разрешение свободно ходить по Рогачёвскому шоссе. На прощание он сказал Пахомычу:

— Мне бы вашего механика на месяц.

— Он не поедет, — сказал Пахомыч.

— Знаю, — сказал Борис.

И вот в это самое время, в конце марта, на дорогах появились Клиновские.

Их увидели дважды. Первый раз — с башни: на Рогачёвском шоссе, километрах в шести, шла зелёная «Газель», у которой на капоте лежал лист железа, приваренный к раме, а в кузове сидели трое, и у одного был пулемёт — не автомат, а настоящий пулемёт, снятый, судя по всему, с бронетранспортёра, какой Сергей видел в армии.

Второй раз о них рассказал Борис, приехавший сам, злой и без обычной усмешки.

— Клинские меня тормознули, — сказал он. — Взяли двухсот литров и два ящика тушёнки и сказали, что в следующий раз возьмут больше. У них теперь шесть машин, а не две. Они собираются объезжать всё наше кольцо.

— Что предлагаешь?

— Я предлагаю, — сказал Борис, — чтобы мы с тобой пока друг друга не обманывали. Я не приеду к тебе с пулемётом, а ты не приедешь ко мне. И если они придут к тебе — ты мне скажешь, если ко мне — я скажу тебе.

— Договорились, — сказал Сергей.

Настоящее же дело было не в Клиновских.

Оно началось с того, что Нюта в первый день апреля поднялась на башню в шесть утра, постояла на площадке минуту и сказала в рацию:

— Сергей. Площадки нет.

— Как нет?

— Пустая. Я вижу вытоптанный снег, я вижу лежбища, я вижу всё, что там было, но там никого нет. Ни одного. И следов, которые уходят, тоже нет.

Он поднялся сам и смотрел двадцать минут.

Площадка в лесу, в двух километрах, была. Лежбища, вмёрзшие в снег, дороги, протоптанные от шоссе и от лесополосы, всё было. Не было ни одного силуэта и ни одного свежего следа: за зиму снег вытоптали так, что он не держал след, а последний настоящий след, который они смогли прочитать, был недельной давности.

— Значит, они ушли, — сказал Сергей. — Все. Стоячие, которые там были, — где они?

— Нигде, — сказала Нюта. — Я смотрела по всем полям. Пусто.

— Так не бывает.

— Так бывает, — сказала она. — Их увели.

Сергей молчал.

— Ты понимаешь, что я говорю? — спросила Нюта. — Я не знаю, как это делается, но я это вижу: у них была площадка на две тысячи, они её всю вывели. Все следы идут аккуратно, кучно, в одну сторону, на шоссе. И по шоссе они пошли на юг, в сторону Переславля.

— Это значит...

— Это значит, что тот, что у нас на опушке стоит и считает, не один. И он не просто стоит, он там главный.

На следующий день они начали чистить лес.

Работа была простая и тяжёлая. Трактор с телегой шёл впереди, за ним восемь человек с рогатинами, и ещё четверо сзади, и ещё один в кабине с карабином. Стоячие в лесу стояли кучками по двое-трое, и с ними не следовало связываться врукопашную без нужды: поэтому колхозный способ оказался самым лучшим. К стоячему подъезжали трактором, накидывали ему на шею петлю из троса, а другой конец — за крюк, и трактор валил его на снег. А когда он лежал, его добивали рогатиной сверху, и всё это делалось молча и без геройства.

За первый день они прошли полтора километра и убрали тридцать четыре.

За второй — ещё два километра и сорок восемь.

На третий день они дошли до площадки.

Площадка выглядела так, как её описала Нюта, и было в ней одно, чего она с башни разглядеть не могла: в самом её центре, у большой сосны, в снегу была вытоптана небольшая площадка, метра три, и в ней, аккуратно уложенные, лежали вещи.

Куртки, свитера, штаны, семь пар обуви, детский рюкзак с нарисованным зайцем, мужской пиджак. Сложено было в стопку и присыпано снегом сверху.

— Это что? — спросил Игорь.

Сергей смотрел на эту стопку очень долго.

— Это они сняли, — сказал он. — Они с себя снимают всё, что человеку уже не нужно. Ты понимаешь? Это уже не звери. Это кто-то, кто думает про порядок.

— Слушай, — сказал Михалыч тихо. — А зачем?

— Не знаю, — сказал Сергей.

Вечером, когда они вернулись, Нюта стояла на башне и смотрела в поле.

— Вернулся, — сказала она, когда он поднялся. — В пять часов вышел из леса и стал.

Сергей взял бинокль.

Он стоял на опушке, на своём обычном месте, но теперь он стоял не с пустыми руками. В правой руке у него была железная палка, короткая, сантиметров шестьдесят, не то кусок арматуры, не то обломок какой-то трубы, и держал он её неловко, потому что у него на кисти не хватало двух пальцев.

Глава 24

Он собрался в разведку через день после того, как увидел палку в руке у того, кто стоял на опушке.

— Мы должны знать, куда они пошли, — сказал он своим. — Пока мы гадаем, они уже дошли. Едем на юг, до Переславля, четыре человека, три часа, без стрельбы и без остановок.

Поехали на «Патриоте»: Сергей за рулём, Нюта с винтовкой, Михалыч и Роман. Вышли в пять утра, чтобы захватить рассвет и вернуться в темноте.

Первую сотню километров они не увидели ничего нового: пустая дорога, брошенные машины, сёла, заваленные в ноябре и не тронутые ни разу за зиму.

А потом началась оттепель, и дорога показала то, что под ней лежало.

Снег сел к концу марта, и в полях, в двух метрах от обочин, из него повылезали тёмные палки. Их было много, очень много, и сначала Михалыч принял их за сухостой и сказал об этом, а потом машина прошла мимо одной, и стало видно, что это рука.

На одиннадцатом километре от поворота они остановились.

Поле у шоссе было полно ими. Они лежали в снегу всю зиму, и оттепель их выталкивала, как выталкивает земля весной всё, что в ней осталось. Никто из них не встал, потому что всем им разбили головы, но это было хуже, чем если бы они встали: это было поле, на котором стояло, лежало и висело больше тысячи человек, и весенний воздух над ним был такой, что Роман отошёл к машине и остался там.

— Едем дальше, — сказал Сергей.

Через двадцать километров они увидели след.

Он был виден от самой дороги: широкой полосой, как будто по асфальту прошёл каток. Снег на дороге всю зиму был нетронутый, а тут он был утоптан на всю ширину шоссе, и утоптан кучно, множеством ног, ровно, как утаптывают люди, которых ведут.

— Стоп, — сказал Сергей.

Они вышли и пошли по обочине.

След читался хорошо, потому что ночью приморозило. По центру шоссе шли мелкие, обычные следы, тысячи, в три-четыре ряда, ровно и без разрывов. А по краям, метрах в трёх от полосы, шли другие: длиной в локоть, с тем большим пальцем, который смотрит вперёд, и они шли парами, как ходят люди, которые пасут скот.

— Большие по краям, — сказал Михалыч.

— Большие по краям, — подтвердил Сергей.

Он присел и посмотрел на снег внимательнее.

— Здесь они ходили не один раз, — сказал он. — Один раз туда, другой раз обратно. И вот тут, — он показал рукой, — они останавливались всей колонной. Ты видишь? Все мелкие следы в одном месте сбились в пятно, и никто не пошёл дальше, пока большие не вернулись.

— Значит, они их...

— Они их водят, — сказал Сергей. — Как деревенские водят коров на водопой. Это не стадо, которое куда-то идёт. Это стадо, которое кто-то гонит.

Ещё через четыре километра они увидели их самих, с пригорка, издалека, в бинокль.

Колонна шла по полю, на юг, и в бинокль было видно, что она не кончается: голова её уже скрылась за дальним лесом, а хвост всё выходил и выходил из лесополосы, от которой они сами приехали. Тысячи. Может быть, три. Может быть, шесть.

Колонна шла не по дороге, а по полю, широко, в десяток рядов, и края её держали большие — те, с руками до колен, с железными палками в руках. Одного Сергей видел отчётливо: он шёл рядом с колонной, у самого края, и когда один из мелких отставал, он бил его палкой по спине, и тот шёл быстрее.

И в самой середине колонны, среди них, шли живые.

Их было немного: он насчитал семь, потом двенадцать, потом сбился. Они шли плотной группой, их держали в середине, и с ними вместе шли двое маленьких, которых несли на руках или несли за руку.

Роман первый раз в жизни сказал при Сергее матерное слово, и никто его не одёрнул.

— Они их не едят, — сказал Михалыч. — Они их держат.

— Держат, — сказал Сергей.

— Зачем?

— Как запасы. Как ты держишь мешок крупы на весну.

Нюта опустила винтовку и сказала ровно:

— Мы их оттуда не вытащим.

— Не вытащим, — согласился Сергей.

— И даже если мы сейчас начнём стрелять, мы убьём троих из них и не спасём ни одного, потому что колонна их раскатает.

— Знаю, — сказал Сергей.

Он стоял ещё минуту и смотрел в бинокль на этих семерых, потом отвернулся и пошёл к машине.

— Едем к Переславлю, — сказал он. — Нам нужно, чтобы там что-то осталось.

У Переславля, километра за три от города, они наткнулись на пост.

Это был настоящий военный пост: два бронетранспортёра, поставленные углом, мешки с песком, колючка в два ряда поперёк шоссе, и по сторонам, вдоль обочин, окопы, из которых на них смотрели стволы совсем не тех людей, которые тут стояли осенью.

Их остановили, проверили и, увидев, что это двое мужчин, девушка и парень на гражданской машине, позвали старшего.

Старший был лейтенантом, лет двадцати пяти, с чёрными от недосыпа глазами.

— Откуда? — спросил он.

— Из-за Ярославки. Посёлок Сосновый бор, сорок пять километров на север.

— Люди есть?

— Пятьдесят восемь.

Лейтенант посмотрел на него внимательно.

— Слушай, — сказал он. — Скажу тебе то, что нам велели не говорить. Через Переславль идёт колонна. Мы её ждём со дня на день. Их три-четыре тысячи, головные — умные, у нас таких ещё месяц назад не было. Мы тут стоим и уйдём в город, у нас там узел и техника. Город мы, может, удержим, а может, и нет. Тебе идти на север, а не на восток и не на юг: на востоке всё пустое, на юге мы сами не знаем что. И вот что: если они пройдут мимо нас на север, то упрутся в тебя. Ты это знаешь?

— Теперь знаю, — сказал Сергей.

Он уехал, чтобы вернуться домой затемно, и не доехал шести километров, потому что рация в машине заговорила, и в рации был голос Толи, которого Сергей не слышал таким никогда.

— Сергей. Вернись. У нас беда.

Он гнал шестьдесят, ночью, по своей дороге, и не тормозил на выбоинах, потому что Роман вцепился в ручку и сказал, что подвеску он потом починит.

У ворот горел прожектор, стоял народ, и первое, что Сергей увидел, выйдя из машины, — это дыра в дальнем углу и поваленные три пролёта.

Толя шёл к нему навстречу, и по его лицу было всё понятно.

— Докладывай, — сказал Сергей.

— В 18:40, в темноте, — сказал Толя, и голос у него был ровный, потому что он всю дорогу до этого готовился. — Две машины: «Газель» и «УАЗ», всего восемь человек. Прожгли автогеном два пролёта у дальнего угла, за водозабором, с той стороны, где поле. Колька был на углу. Кольку ударили в грудь, и он умер сразу, я потом смотрел: это из карабина, в упор. Дальше прошли к складу, взяли солярку — все восемь бочек и двадцать канистр, до капли. Взяли генератор маленький и медикаменты из котельной. Ранили двоих — Витьку с двадцать второго и Саню из новых, оба ходят. Были в посёлке одиннадцать минут. Один из них перед уходом сказал: «Передайте своему: мы из Клинских, приедем ещё».

— Дальше? — спросил Сергей.

— Дальше я принял решение не преследовать, — сказал Толя. — Потому что ночь, потому что две машины, и потому что в посёлке в тот момент стояли у открытой дыры сорок человек, включая детей, а половина из них с лопатами. Если бы я в них всех повёл на поле — вернулось бы из них двадцать.

— Правильное решение, — сказал Сергей.

Толя на секунду закрыл глаза и потом сказал то, что, очевидно, держал в себе с шести вечера:

— Это я виноват. Я поставил на угол одного человека. Я ставил по одному и думал: у нас везде по одному, и ничего.

— Ты поставил по одному, потому что у тебя пятьдесят восемь человек и из них работоспособных двадцать, и потому что у меня самого там стояла бы одна смена, — сказал Сергей. — Виноват я, что зимой не сделал на дальнем углу нормальную вышку. Больше там будет не один.

Он пошёл к дыре, посмотрел на снег, на то, как автоген оставил на металле белые капли, и вернулся.

Посёлок стоял на улице. Никто не расходился, и это было правильно.

Сергей сказал коротко, потому что длинные речи ночью не работают:

— Кольку убили. Восьмерых морд с двумя машинами мы не поймаем сейчас без потерь. В поле ночью я никого не веду. Утром — найдём их след, и вот тогда я вам скажу, что мы будем делать.

— А что мы будем делать? — спросила из темноты какая-то женщина.

— То же, что делали до них, только хуже, — сказал Сергей. — Мы у них отнимем больше, чем они у нас. И я вам обещаю, что не пройдёт и недели, как они об этом узнают.

Кольку положили в сторожке до утра, потому что сжечь в темноте нельзя, а в котельной не горело. Его мать, восьмидесятилетняя Евдокия Аркадьевна, пришла и села рядом с ним на табуретку, и её не смогли увести ни Галя Кравцова, ни Наталья, и она просидела так до рассвета.

Утром нашли след.

Он шёл от дальнего угла по расчищенной полосе, потом по полю, потом вырулил на просёлок, потом на Пироговское шоссе, и на нём читалось всё: две «Газели» и «УАЗ», «УАЗ» впереди, восемь человек, и в кузове у них стояли бочки, потому что след от бочек виден на снегу отдельно.

— На Пироговку, — сказал Михалыч.

— На Пироговку, — сказал Сергей. — Только они там не сидят. Они оттуда ходят.

Он собрал своих в мастерской, и там же лежали три листа железа, которые они привезли с «Агроснаба» и которые Сергей тогда назвал золотом, и ещё два листа, которые к этому дню отдал Борис за ремонт.

— Вот что, — сказал он. — Мы не будем их искать. Их восемь, у них пулемёт, они на своих колёсах и знают, где мы живём. Мы поедем по следу и поставим им один вопрос, но не словами.

Он подошёл к листам и постучал по ним костяшками пальцев.

— Роман, на «шестьдесят шестой» — железо на капот и на лобовое, на петлях, чтобы поднималось. На «Патриот» — то же, но тоньше. Толик, ты выдай мне два пулемётчика... то есть я хотел сказать: выдай мне две коробки патронов и рацию. И ещё у меня будет к тебе отдельное дело, самое главное.

— Какое?

— Организуй, — сказал Сергей, — чтобы к вечеру в посёлке был общий коридор из мешков с песком между воротами и домом Кравцовых. Второй — между школой и кухней. Я хочу, чтобы у нас во дворе можно было перейти из дома в дом, не выходя на открытое место.

— Понял.

Он говорил ещё десять минут, и чем дольше говорил, тем яснее становилось, что ни одного слова из этого он не выдумывал сегодня ночью, а думал всё это давно, всю зиму, и складывал по кускам в голове, как складывают на верстаке.

Затем Нюта, которая всё это время стояла у двери, спросила то, что спросили у него все:

— А тот, в лесу? Он же вернётся.

— Пусть возвращается, — сказал Сергей. — Теперь у нас две войны, и я не знаю, какая хуже. Но с Клинскими я умею разговаривать, потому что они люди.

Приманкой Сергей сделал то самое место, где они вошли в прошлый раз.

Он не стал заваривать дальний угол по-настоящему. Три пролёта поставили на место, но на живых петлях, изнутри, а снизу подпёрли так, что человек, который пнёт, свалит их сразу. За ними Сергей велел вычистить снег на площади тридцать на сорок метров и в этой площадке сделать то, что делают все, у кого мало людей: две ямы-ловушки, накрытые брезентом и присыпанные снегом, и по краям два «гнезда» — из мешков с песком и железа.

— Мы их не пойдём искать, — сказал он своим. — Они придут сами, потому что они уже приезжали и знают сюда дорогу. Умный всегда приходит второй раз туда, где у него получилось. Мы просто сделаем так, чтобы второй раз получился у нас.

Ждали четыре ночи.

Первые три ничего не было, и на третью Пахомыч сказал, что сидеть больше не имеет смысла, и Сергей согласился с ним вслух, а на четвёртую они поехали опять.

На четвёртую ночь, в двенадцать минут третьего, человек на вышке сказал в рацию:

— Свет на Пироговке. Идут.

Они шли так же, как в первый раз: «УАЗ» впереди, «Газель» за ним, без огней, по колее. На этот раз они не стали резать автогеном: видимо, поняли, что сюда можно и просто.

Пролёты упали от удара «УАЗом», и восемь человек вошли в проём бегом, как входят люди, которые делали это не в первый раз и знают, что им ничего не будет.

Первое, что произошло, — за их спинами, в проёме, встал «ГАЗ-66», задним ходом, в четыре секунды, и Джек... нет — и Роман, который сидел за рулём, поставил его поперёк так, что выхода у гостей больше не было.

Второе — прожектор с башни и два прожектора с машин ударили сразу, с трёх сторон, и в этом свете стало видно восемь человек с карабинами, автоматом и одним пулемётом на «Газели».

Третье — ударили из двух «гнёзд», из карабинов и из гладкоствола жаканами, и весь бой, если это можно назвать боем, занял двадцать секунд.

Шестеро легли в освещённой площадке. Двое бросили оружие и легли сами, потому что у одного из них кончился магазин, а второй увидел, что стало с его товарищами, и решил, что он хочет жить.

— Лежать, — сказал Сергей. — Руки на голову, лицом в снег.

Он подошёл и посветил на них фонарём. Обычные мужики, лет тридцати и сорока, в ватниках, в чужих сапогах. У одного на рукаве была нашита полоска из чёрной изоленты — знак, чтобы в темноте своих не бить.

Сергей стоял над ними и молчал довольно долго, а потом сделал то, чего от него никто не ждал.

— Вставайте, — сказал он.

— Что? — спросил тот, что с нашивкой.

— Вставайте. Сейчас вы двое берёте вот эти сани, кладёте на них всех своих, я вам даю трос, и вы увозите их к себе. Сами. Своими руками. До Пироговки семь километров, к утру доедете.

— Ты нас отпускаешь? — спросил второй недоверчиво.

— Я вас отправляю, — сказал Сергей. — С двумя поручениями. Передадите своему старшему: наша солярка у нас. Если он вернёт нам то, что взял, кроме солярки — генератор и лекарства, — мы про него забудем. Если не вернёт или ещё раз приедет, мы приедем к нему, и тогда разговаривать будем не мы с ним, а он с землёй.

— Это первое, — сказал он после паузы. — А второе вот какое. Второе: на вас с юга идёт колонна. Три тысячи, может, больше. Головные у них умные, они держат остальных и ведут их на вашу сторону. Мои люди их видели своими глазами, я сам стоял и считал. Значит, так: пусть ваш старший не думает, что он самый страшный в этом районе.

Второй мужик смотрел на него и не верил.

— А зачем ты нам это говоришь?

— Затем, — сказал Сергей, — что вы скоро побежите, и от вас побегут ваши. И тогда мне надо будет думать, куда. Так что бегите не через нас.

Он погрузил их грузить тела, и они грузили — двое живых, шесть мёртвых, на одни сани, — и Сергей стоял и смотрел, как они это делают, потому что считал, что смотреть обязательно, и потому что должен был убедиться, что все восемь на месте и никто у них не «пропал по дороге».

Потом трос привязали к «УАЗу», «Газель» и «УАЗ» они оставили у нас за проёмом, ключи Сергей забрал себе, а двое поехали по колее к себе, а за ними, на растяжке, ползли по снегу сани с их товарищами.

К утру Сергей знал про эту ночь всё, до последней цифры.

Их: шестеро убито, двое ушли на своих ногах. Наши: Игорь Кравцов — пуля в плечо, навылет, в костной не осталось, рука будет работать; и один из новых, из деревни, — перелом руки от удара прикладом. Больше никого.

Солярку, генератор и лекарства вернул Борис, потому что их привёз в Рогачёвку не старший Клинских, а он, и Борис принял их в свои руки и держал у себя, пока Сергей не приехал за своей долей. Они сошлись на том, что генератор Борис себе оставил, а солярку Сергей забрал всю.

Кольку Тихонова сожгли на третий день, в сухой яме, и Евдокия Аркадьевна ушла после этого в свою комнату и не вышла до вечера, и Оля, Мишкина мать, просидела с ней весь вечер молча, потому что слов у неё не было, а сидеть рядом с человеком, который потерял сына, она умела.

Через день после этого Нюта утром поднялась на башню и оттуда сказала в рацию двумя словами, которых Сергей ждал с того разговора у Переславля:

— Сергей. Идут.

Глава 25

Их было больше, чем он думал.

Нюта считала с башни два часа и сбилась на третьей тысяче, но главное она сказала точно: колонна шла не по шоссе, а полем, широко, головой уже втянулась в лесополосу у поворота на Абрамцево, и по её скорости выходило, что до посёлка ей четыре часа, если она пойдёт прямо.

По краям её держали одиннадцать большого роста. Это она разглядела в бинокль и сказала отдельно, потому что понимала, что это и есть главное.

Сергей собрал совет в мастерской у Михалыча.

— Уходить нельзя, — сказал он сразу. — Я вам объясню, почему, и вы все это знаете сами. Нас пятьдесят восемь, из них ходячих сорок с небольшим. У нас две машины и трактор. Дорога у нас одна. Родители, дети, раненые. Если мы выйдем в поле сейчас, нас догонят к вечеру, потому что они идут ровно и не устают. И я ещё не забыл, что на востоке у нас Клинские, а ехать нам, кроме как на восток и на юг, некуда.

— Значит, стоять? — спросил Пахомыч.

— Значит, стоять так, чтобы не превратиться в мясо у забора, — сказал Сергей. — Мы не будем их ждать у стены. Их три тысячи, и у нас двадцать восемь стволов на всех. Значит, мы будем делать четыре вещи.

Он развернул на верстаке план, который отец нарисовал ещё в декабре, и показал пальцем.

— Первое: лесная дорога. К нам ведёт одна дорога, шестьсот метров через сосны. Там они вытянутся в колонну по три, потому что другая ширина там не пройдёт. Значит, там мы их и встретим — не у ворот, а в лесу.

— В лесу мы не удержим.

— В лесу мы никого не будем удерживать, — сказал Сергей. — В лесу мы будем их резать.

Он провёл пальцем по линии дороги.

— Разрыв, — сказал он. — Мы пропускаем голову, а потом ставим поперёк дороги «ГАЗ-66», и с двух сторон зажигаем восемь бочек. Это отсекает им голову от тела. Голова у нас остаётся в мешке, у ворот, и её мы убираем. Тело останавливается у огня, потому что они не лезут в огонь. Дальше они начинают толкаться, а когда они начинают толкаться и не понимают, куда идти, они стоят. Стоять они умеют сутками.

— А если не остановятся? — спросил Игорь.

— Тогда они будут идти в огонь, — сказал Сергей. — И это тоже выход, только грязный.

Он перешёл ко второму пункту.

— Второе, и самое главное: пастухи. Их одиннадцать, те, что большие. Эти не идут в колонне, эти её ведут и знают, что делают. Пока они живы, масса будет идти. Нюта, сколько крупных ты можешь держать в поле зрения сразу?

— Четырёх.

— У тебя будет восемь патронов, — сказал Сергей. — Больше не дам: остальные сорок мы отдаём в мешок у ворот, потому что оттуда стрелять будут трое. Восемь патронов — четыре пастуха. Ты их снимаешь с вышки, по одному, и не торопясь. Если ты их снимешь — масса глохнет. Это твоя работа, и она самая важная.

Нюта кивнула, не сказав ни слова.

— Третье: двор. Коридор из мешков и две ямы, которые мы вырыли там же, где были, у дальнего угла. Восемь бочек по линии. Второй рубеж — дом Кравцовых и школа, там стена и там сидят женщины с детьми и с водой. Кто не может драться, тот не драется: он носит воду, патроны и раненых. Это тоже война, и без неё передний край кончится через час.

— Четвёртое? — спросил Толя.

— Четвёртое, — сказал Сергей и помолчал, — самое неприятное. Если нас прорвут — все уходят в подвал к Аркадию Семёновичу, в большой, и я завалю вход машиной. Там двадцать восемь человек за раз, и там две бочки воды и двадцать мешков сухарей, и там сидят до утра, потому что за сутки они всё равно устанут и уйдут дальше.

Аркадий Семёнович, сидевший тут же, привстал.

— То есть мой подвал...

— Да, ваш подвал, — сказал Сергей. — Он единственный в посёлке, где влезает тридцать человек и есть чем дышать. И я его в этом году не заливал и не вычищал только потому, что вы сами его всю зиму отмывали и выкладывали кирпичом.

Председатель сел обратно и закрыл рот, а потом всё-таки не выдержал:

— Это правильно. Мой подвал — это порядок.

Михалыч засмеялся один раз, коротко, и это было единственное веселье за весь день.

Дальше работали по часам.

До темноты успели всё. Бочки вывезли на дорогу и поставили поперёк, в два ряда, с сеном и тряпками, залили соляркой. «ГАЗ-66» поставили в третьем створе, с поднятыми листами железа, и загнали в него воду и патроны. Рогатины раздали всем, у кого не было оружия, и на каждый пролёт забора поставили по два человека. В подвал у председателя перетащили сухари, воду, двадцать одеял, лампу и мою... и двадцать восемь человек, из которых половину составляли дети.

Детей снова сводили туда по счёту, и мать Сергея считала их вслух, а Ольга, Мишкина мать, стояла у двери с карандашом и записывала.

Мишка не пошёл.

— Я на воду, — сказал он Сергею. — Мне Ольга Сергеевна разрешила.

Он держался за кромку ковша и стоял так прямо, что Сергей на секунду отвернулся.

— На воду, — сказал он. — Тогда слушай задачу. Ведра стоят у школы. Ты подносишь их к «Патриоту» и отдаёшь в руки, а не ставишь на землю. И не бегаешь. Если побежишь — я тебя в подвал.

Наталья разложила в школе лазарет: стол, бинты, спирт, вода, лампы. Ольга ей помогала. Галя Кравцова вместе с Колькиной матерью, Евдокией Аркадьевной, сели с детьми в подвале, и Евдокия Аркадьевна, у которой на второй день после похорон сына не было в лице ни кровинки, сказала: «Я с ними буду петь», и весь вечер потом из подвала слышалось, как поют вполголоса.

Отец поставил в котельную у рации ящик и свой стул, и в тетради у него появилась страница «Тревога», разлинованная на три колонки: «Вышел — Вернулся — Где».

— Батя, — сказал Сергей.

— Ты иди, — сказал отец. — У меня всё записано.

Мать вышла его проводить до калитки и в этот раз не сказала ничего: ни про носки, ни про шарф.

Она только посмотрела ему в лицо и сказала:

— Иди. И не задерживайся.

Он пошёл к воротам, где строилась линия, и на полпути его догнала Нюта.

Она сняла с себя рацию и надела её ему на шею, потому что её рации не было уже вторую неделю, а потом сказала:

— Сергей.

— Что?

— Ничего, — сказала она. — После.

В 21:40 её голос появился в рации, и он был ровный, как всегда в работе.

— Сергей, — сказала Нюта. — Головные в лесу.

Первое, что он услышал, был не крик и не вой, а звук, которого он не слышал ни разу в жизни: ноги.

Тысячи ног по подтаявшему снегу и по насту — это не топот и не шорох, это низкий, ровный, дрожащий гул, как будто где-то далеко работает очень большой и очень плохо отрегулированный двигатель, и от него чуть дрожит железо у тебя под рукой.

— Слышишь? — спросил Михалыч.

— Слышу.

Они стояли в створе, за «ГАЗ-66», в темноте, и Сергей смотрел на часы и считал: голова колонны идёт по колее четыре километра в час, значит, от лесополосы у поворота до первого створа ей двадцать две минуты, а от первого створа до них — ещё восемь.

В 21:44 Нюта сказала в рацию:

— Вижу пастухов. Четверо слева, трое справа, четыре в голове. Первый слева пошёл вперёд. Стреляю.

Первый выстрел в рации прозвучал как щелчок, и через полторы секунды они услышали его в лесу — отдельный, короткий, сухой хлопок.

— Есть, — сказала Нюта. — Он сел. Он встаёт. Стреляю второй.

Второй хлопок.

— Есть. Второй слева лёг, не встаёт.

Сергей слушал и держал руку на рации, а сам считал в голове не пастухов, а то, сколько времени осталось до того, как масса дойдёт до створа, и на третьем выстреле он понял, что Нюта делает свою работу слишком хорошо.

— Нюта, доклад.

— Третий пошёл в середину колонны, — сказала она. — Он меня понял. Он встал в середину, в мелочь, и я его не вижу. Четвёртый тоже ушёл в середину.

— Оба?

— Оба.

Она сняла троих и заставила остальных спрятаться в толпу. Это была победа, только не та, на которую они рассчитывали: пастухи не гнали массу вперёд, они её от нас закрывали.

— Работаем по плану, — сказал Сергей в рацию.

Голова колонны вошла в лесную дорогу в 21:58.

Кто-то из posёлkских потом это описывал так: «как будто в наш коридор завели стадо, только стадо было людей, и все они были мёртвые, и все шли в одну сторону».

Они шли по три в ряд, потому что ширина не давала больше, и первые уже были в тридцати метрах от створа, когда Сергей сказал:

— Огонь.

Восемь бочек на дороге взялись разом, потому что Роман поджёг их одной лентой, и дорога в шестидесяти метрах за головой колонны превратилась в стену.

И через секунду «ГАЗ-66», стоявший в третьем створе, дал задний ход и встал поперёк проёма, зажав голову между огнём и воротами.

У них получился мешок на двести метров, и в этом мешке было около трёхсот.

Дальше началась работа, которая продолжалась почти до утра.

Она была простая. По обеим сторонам лесной дороги стояли posёлkские — по два человека на пролёт, за деревьями, за мешками, за подпорками, — и кололи рогатинами тех, кто шёл к ним, и добивали тех, кто лез через ворота. Днём такое делать нельзя, а ночью было можно: бочки горели, прожектор с башни бил, огонь стоял с двух сторон, и в этом свете было видно всё, что нужно.

Нюта сняла ещё двух пастухов.

Сергей с Михалычем работали у «шестьдесят шестого»: оттуда лезли самые упорные, потому что железо светило и было видно, куда идти.

Он убил там четверых и перестал считать, а на пятом обнаружил, чего он про них ещё не знал: тот, что лез на капот, держал в руке палку — короткую железную палку, — и он не просто лез, он этой палкой бил по железу, по листам, которыми был обвешан капот, и бил в одно место, снова и снова, и железо в этом месте уже начало расходиться по шву.

Он понял, что ищет.

Их было восемь пастухов, и каждый из них искал слабое место; и на этом они все и кончились. Нюта сняла пятерых. Трое оставшихся не пошли на огонь, а сделали то, чего Сергей боялся больше всего.

Они обошли огонь по лесу.

Он узнал об этом в 00:40, когда Раиса с башни сказала в рацию:

— Сергей! В лесу, за тобой, в сорока метрах — движение!

— Где?

— Везде в лесу. Идут через сосны, обходят по восточной стороне и выходят на поле за водозабор, — и, помолчав, добавила: — Много.

Михалыч посмотрел на него.

— Они нас обошли, — сказал он.

— Обошли, — сказал Сергей. И, уже в рацию: — Толя, доклад по забору.

— По забору держим, — ответил голос Толи. — Но у меня на дальнем углу восемь человек, и ещё шесть на воротах, и больше я оттуда никого не сниму.

Сергей стоял и считал секунды, и то, что он сказал потом, он сказал очень спокойно:

— Михалыч, бери шесть человек, «Патриот» и все восемь бочек, что остались в котельной, и иди на дальний угол. Зажигай по линии забора, каждые двадцать шагов, и держи огонь, сколько сможешь. Не подпускай их к стене.

— А ты?

— Я тут до утра, — сказал Сергей. — Они обошли нас тогда, когда у них осталось три пастуха. Значит, у нас до утра три пастуха, и это уже не колонна. Это три умные головы. Их надо достать.

Михалыч ушёл на дальний угол в час ночи с шестью человеками, и это оказалось правильным решением, потому что к тому времени, как он туда дошёл, там уже шло.

Они лезли не в дыру и не на пролёты — они подошли тремя группами и без всякого шума стали работать у столбов.

Первым это увидел Семён, который стоял на углу с рогатиной, и не сразу понял, что происходит. Через профнастил было слышно, как с той стороны что-то постукивает: редкое, сухое, металлическое. Он приложил ухо к железу и услышал, как вынимают скобы.

Они разбирали забор.

— Свет! — закричал Семён. — Свет на угол!

Прожектор с башни пошёл на дальний угол, и в свете стало видно, что у двух столбов стоит по большому, и в руках у них железные палки, и они поддевают листы профнастила и выворачивают их наружу, один лист за другим, а за ними стоит ещё десятка полтора.

Михалыч успел как раз тогда, когда вывернули первый пролёт.

— Бочки! — сказал он. — В линию, через десять шагов, зажигаем по одной, не всё сразу!

Восемь бочек встали вдоль забора от угла к водозабору, и их зажгли с перерывами, чтобы огонь шёл волной, и волна действительно пошла: сначала одна, потом вторая, потом третья, и к четвёртой на той стороне забора стало светло, как днём.

Огонь остановил их, но не отогнал.

Они не полезли в него, как в декабре: они отошли на двадцать метров в поле, встали и стали ждать.

— Это что они делают? — спросил Семён.

— Они ждут, пока сгорит, — сказал Михалыч. — Они считают.

Они ждали. Ветер был с юга, ровный, слабый, и бочки горели себе и горели, а солярки в них было на два часа, не больше. И вот когда первая бочка погасла и на её месте осталось только красное пятно, они пошли.

Первый пролом вышел у самой земли, между вывернутым листом и столбом, и в этот пролом пошли сразу трое — и первым шёл тот, с железной палкой.

Михалыч убил его лопатой в лицо, с двух шагов, и потом ещё раз, уже лежачего, по голове, потому что знал правило.

Двоих других взяли на рогатины — Семён и один из новых, парень из деревни, который до всего этого был школьным учителем физкультуры.

Михалыч крикнул в рацию:

— Держим! Их тут двадцать, огня на час, у меня шесть человек!

Это была правда и это была ошибка, потому что за двадцать минут до этого те трое оставшихся пастухов уже перестали быть тремя: Нюта сняла одного на подходе, и в рации она сказала об этом коротко, как всегда:

— Одного сняла. Осталось два.

Второго снял Михалыч, случайно: тот сам влез в пролом, вторым, и хотя бы он был в темноте, но на нём была светлая куртка, и она блеснула в свете прожектора.

А третий не пошёл на огонь.

Он прошёл по восточной стороне, по опушке, куда не доставал ни один бочной свет, нашёл место, где забор стоял без подпорок — потому что подпорок на всё не хватило, и об этом знали только свои, — и в этом месте выломал лист руками, без палки, держась за нижний край.

И вошёл в посёлок.

Он шёл один, и он не пошёл искать людей: он шёл по улице прямо и очень быстро, и в свете котельной было видно, что он знает, куда идёт, потому что у него в руках была железная палка, а голова поворачивалась влево и вправо, как у человека, который выбирает дверь.

Он выбрал школу.

В школе горела лампа — Наталья не могла не зажечь лампу, потому что у неё на столе были бинты и спирт и там лежали двое раненых, и она не знала, что свет видно со двора, — и он пошёл на этот свет.

Наталья увидела его в окне и закричала, чтобы все легли, и сама взяла рогатину, и стала в дверном проёме, и это было очень храбро и совершенно бесполезно.

Он ударил её палкой в грудь с такой силой, что она отлетела через всю комнату и осталась лежать, и рогатина осталась у неё в руках, и он пошёл дальше, в комнату.

И тогда из угла, от печки, Ольга, Мишкина мать, взяла колун.

Она взяла его двумя руками и ударила его со спины, в затылок, и не в первый раз и не в десятый, а много раз, пока он не упал, и она не перестала бить и потом, когда он упал, и остановил её Роман, который вбежал через минуту, — и тогда она села на пол рядом с Натальей и заплакала.

Мишка стоял в дверях, держа в руке ведро, которое он донёс, но не успел отдать.

Он не закричал и не убежал. Он стоял и смотрел на свою мать.

— Я говорила, — сказала она ему потом, в четыре утра, у лазарета, где Наталья с открытыми глазами лежала под двумя одеялами. — Я говорила Сергею: я всё могу. Он знал, кого не брать, а кого брать. Он ошибся только один раз.

Третьего пастуха, того самого высокого, с палкой, того, что месяц стоял на опушке и считал, никто в эту ночь не нашёл.