Вьюга мертвеца

Глава 1

Аннотация: Война уже давно закончилась, но её тени продолжают возникать среди старых окоп и землянок. Алеша Смирнов, ученик шестого класса, отправляется с поисковым отрядом на Вахту памяти, чтобы встретиться с прошлым и услышать голоса тех, кто защищал Ленинград, сражался за Сталинград и гнал врага до самого Берлина.

Вьюга Мертвеца

Тени Забвения книга 4

Когда забывают войну, начинается новая, память – главный враг войны

Аристотель

Глава 1. Дорога 101

Зима 1942 год. Ладожское озеро

Опять не спалось. И дело вовсе не в дозоре. Просто так не хотелось терять столь драгоценное время, тратя его на тревожный и мрачный сон. А что, если завтра убьют, а ты вместо того, чтобы бодрствовать, чтобы хоть немного насладиться жизнью, просто давал храпака?

Зевнув, я выглянул из палатки, уставившись на снег, который спокойно, словно пух, опускался на мерзлую землю. Удивительно – так тихо и спокойно, будто и нет никакой войны. И нет осажденного города, где укрылся голодный пес, пожирающий горожан. Все это страшный кошмар, который обязательно прекратится и на душе станет тихо и спокойно. Главное – взять и проснуться. Только вот отчего-то не получается этого сделать. Уже второй год как пробуем, а ничего не выходит.

В отряде, я был человек новый. Но опытные буеристы рассказывали, что спокойных дней здесь по пальцам пересчитать. И никто на погоду никогда не смотрел, потому что «Дорога жизни» должна функционировать постоянно, иначе никак. Да и как иначе? Если попутного ветра, так ничего не успеешь! Обозы идут круглосуточно. А значит надо сопровождать, корректировать трассу, прокладывать объездные маршруты, -- и это лишь крохотная толика того, что поручается нам – буеристам.

А попал я в отряд совершенно случайно. Отбирался в лыжную разведку, но командир углядел у меня в личном деле пометку, что когда-то давно, как говорится: в прошлой жизни, являлся членом яхт-клуба ВЦСПС. Ну как тут отвертишься. Да и в отряд зимней обороты ОВРа брали не абы кого, а лучших. На сборы нам отводилось 100 секунд, -- и не припомню, чтобы кто-то выбивался за эти нормативы. Тут была железная дисциплина. В напарники, пулеметчиком, мне определили Василия Трошина. Он мне сразу приглянулся. Спокойный, не многословный. На мои переживания, что в буран на буерах в дозор не выйдешь, всегда отвечал: «Не дрейф, а просто снимай полозья, одевай на ноги и в пеший рейд!»

В первую свою вылазку я попал в сопровождение. Необходимо было вывезти из блокадного Ленинграда тех, кому было совсем худо, и уже не осталось шансов на спасение. Мне в пассажиры досталась женщина лет сорока пяти, худая, изможденная. Тело – кожа да кости, острые скулы и ввалившиеся глаза такого небесного голубого цвета, что казалось, будто они просто выцвели, как выцветает износившаяся ткань. Солдаты помогли погрузить её, и мы отправились обратно на Большую землю. Скорость была бешенной, даже не буду гадать сколько – все равно привру. Я решил было успокоить пассажирку, а она, оказывается, и не боялась вовсе. Подбородок вверх запрокинула, глаза закрыла, а на губах едва различимая улыбка. Внешне и не поймешь, но я сразу смекнул – не просто она радуется, а даже ликует. Дождалась наконец, дотянулась до пусть и призрачной, но все же надежды.

Как добрались, тетки, что на других буерах переправлялись, истерику учинили. Измотанные до самого предела они решили, что мы просто от них избавляемся и выкидываем на полпути. Никак не могли поверить, что дорога к свободе заняла у них не больше получаса. А моя пассажирка тогда обняла меня и крестик деревянный подарила. Я хоть и не верующий, но подарок принял, как матушка учила. На том и распрощались. Это уж потом я узнал, что спасенную мной девушку Анастасией звали. И было ей от роду всего двадцать два годика. До госпиталя её все-таки довезли, а дальше уж не знаю. Судачил кто-то, что неделю она в агонии промучилась и умерла. Но я в это не верил. Просто не хотел.

Эвакуационные рейсы были частыми. А еще мы доставляли продовольствие и горючие. Это уж при мне случилось. На мысе Осиновец, транспортники, отрезанные от большой дороги, остались без горючего. Нас тогда 19 буеров набралось. Мы быстро добрались до Кобоны. Погрузили по три бочки горючего и еще матросов в помощь. И в обратный путь.

Летели на всех парусах километров сорок- пятьдесят. Холод был жуткий. Но никто не жаловался. Да и когда, у нас ведь каждая секунда на счету. Все понимали свою ответственность, потому как скорость наш единственный союзник против врага. Промедлишь, где по неопытности или со страху, пиши пропало. Никто тебе не поможет. Ни зенитные орудия, ни пулеметы что на буерах устанавливали. Налетят фашисты, завяжется бой, а он нам страсть как не нужен. Мы ведь важное дело делаем, провиант, людей доставляем.

Я любил считать четко и правильно. Двадцать- двадцать пять минут по Дороге жизни, полторы тысячи секунд, стало быть. От берега до берега, как любили говорить у нас в отряде. И вот когда уже остается минуты три-четыре можно немного выдохнуть. Здесь немец появлялся редко. Но расслабляться все равно не стоило, потому как бывало, что и на берегу нас заставала бомбежка.

Но на этот раз все случилось на седьмой минуте. Я только успел досчитать до четыреста, когда в пасмурном зимнем небе показались темные точки. Думаю, многие из нас до последнего надеялись, что это не мессершмитты. Но с каждой секундой, с каждой новой цифрой, что я произносил вслух, неизбежность становилась очевидной. И вскоре ветер наполнил глухой гул самолетов.

Наша колонна тут же рассыпалась, как по команде. Более опытные сработали очень умело. Главное – уйти с линии огня, потому что сближение с самолетами противника происходило стремительно. Первые три буера ушли на право, а конец колонны, в которой находился и я – налево. Ветер ударил в паруса, скорость заметно упала. Но мне удалось удержать буер на полозьях.

Протяжная очередь была направлена на тех, кто совершил маневр вначале. Видимо, слишком рано они это сделали, и противник успел среагировать и увести самолеты в их сторону. Дальше все было как в бреду. Ветер, треск пулеметов, отчаянные крики. Если кто-то думает, что в бою можно разобрать команду командиров – то глубоко заблуждается. Все действовали по наитию. Конечно, мы обсуждали подобные маневры заранее, но сейчас было некогда думать и вспоминать. Всем хотелось лишь одного – выжить!

Одиночные выстрелы утонули в пустоте. Гул начал отдалятся, а потом снова нарастать. Нас нагоняла боевая эскадрилья люфтваффе. Такие ни за что не отпустят. И не успокоятся, пока не уничтожат весь отряд до последнего!

Но как говорят в таких случаях: и мы не лыком шиты!

Попутный ветер добавил нам скорости. А когда самолеты уже практически нависали над нами, заговорили наши пулеметы. Сначала робко, вроде как отпугивая противника, а потом во весь голос. Мне тоже очень хотелось стрелять, материться и скалить зубы, демонстрируя их фрицу. Но нельзя! Я рулевой, а значит поставлен на буер совсем с другой целью. Прикажут стрелять, буду стрелять. А пока надо мчать вперед, чтобы доставить груз по назначению.

-- Врешь гад, не возьмешь! – процелил я сквозь зубы, и вновь совершил маневр.

Очередь прошла совсем близко.

Это меня еще бывший командир научил: «Хочешь выжить – петляй!». Враг то он всегда лупит по прямой, а ты скачи как заяц, чтобы хитрого лиса со следа сбить. Такая простая наука мне и пригодилась сейчас. Да паруса удачно поймали ветер. При таком можно так закладывать, что ни одна вражина тебя не догонит. Пусть даже не старается!

--Прощайте, скалистые горы, На подвиг Отчизна зовет! Мы вышли в открытое море, В суровый и дальний поход. А волны и стонут, и плачут, И плещут на борт корабля...Растаял в далеком тумане Рыбачий, Родимая наша земля,[1] -- пел я сначала мысленно, а потом заголосил во все горло.

И все отошло на задний план – и крики, и пулеметная очередь, и взрывы.

А потом меня оглушило. Снег накрыл лавиной, в лицо ударил холод и острые иглы льда. Меня бросило в сторону, и наступила тьма. В последний миг мелькнула предательская мысль: минные поля!

К жизни меня вернул холод. Я не чувствовал рук, но ощущал страх, что подступил к горлу. В голове пульсировало лишь одно железное правило: если не встану на ноги, напрочь замерзну! И не будет у меня в жизни больше ничего – ни родных, ни дома в который так хочется вернуться. А самое главное – не доживу я до того светлого дня, когда мы как один сможем закричать до хрипоты: Победа! Мы наконец освободили свою землю от проклятого фашиста!

Ноги дрожали, но я продолжал идти вперед несмотря на снежную бурю. В такую погоду буера не выйдут в рейд. И искать меня или моих боевых товарищей вряд ли станут. Единственная возможность спастись, по пытаться выйти к своим. Только как тут разберешь – где свои, а где чужие? Кругом ведь одна сплошная снежная пелена, которая обжигает лицо, заставляя ниже пригнуть голову и двигаться ползком, буквально вслепую.

Останавливался я ненадолго. Сильно кружилась голова и мучала жажда. Но я лишь обтирал лицо и все одно продолжал идти в неизвестном направление. Внезапно впереди показалась черная тень. Невысокая, сгорбленная. Точно не человек. Тогда кто? Животное?

Пригнувшись, я спрятался за снежным бугром, и принялся наблюдать. Осторожно, так что бы не выдать себя. Буря немного стихла, снег теперь падал медленно, но был крупный и невесомый. Видимость улучшилась. Так кто же там?

Вот это да!

Немецкая овчарка.

Теперь я мог сказать это однозначно. Сначала она двигалась быстро, а потом резко перешла на шаг и опустив голову, стала принюхиваться к земле.

Рассказывали мне бойцы о такой штуке – собака как связной металась вдоль «ледового фронта» передавая сведенья противнику от одной точки до другой. И ведь как удобно придумали: ну кто еще осмелится минные поля пройти и подорваться. Для этого особый нюх нужен. Да и вес небольшой очень даже кстати.

Смекнул и я, что если хочу выжить, то придется идти по следам, иначе никак. Отпустил пса из поля зрения подальше и двинулся по ледяной корке, где виднелась ровная строчка шагов. Шел я долго, час, а может и дольше. Понимал, что надо быть очень острожным. Куда меня пес ведет я ведь не знаю. Это для него немцы – свои, а для меня-то совсем наоборот.

Первым пропала сама овчарка, а еще через пару минут – следы. Будто взяла она и испарилась. Но не улетела же, право слово. А может как заяц в сторону отпрыгнула? Нет, быть такого не может. Батя у меня опытным охотником был – часто про всяких животных небылицы рассказывал. Но чтобы вот такой фокус овчарка выкинула, путь и фрицевская – нет, ни за что я не поверю.

И тут вой раздался, да такой протяжный, что даже кровь застыла в жилах. Я хоть и городской человек, но приходилось мне волка слышать, и его зимнюю песнь. А здесь совсем другое опять же, диковинное. Чего не должно быть, потому что никогда до селя не было.

И боязно как-то стало, а все равно продолжил я двигаться, так как и выбора особого не было. Только уже не стоя, а ползком. Так чтобы никто меня не заметил. Хотя даже в белом маскхалате, я на снегу, как тополь на плющихе. Хорошо, что хоть сугробы намело. Какая-никакая, а все же преграда.

Через минут десять я снова узрел своего четвероногого проводника. Замер. Даже дышать перестал. Пес сел и принялся ждать непонятно чего или кого. Но вскоре все встало на свои места. Из сумрака, словно черт из табакерки, выступил высокий мужчина. Тощий, сутулый – форма немецкая на нем, уж это я ни с чем не спутаю. Эмблемы приметные – орлы, кресты свастики.

Фашист остановился, присел на одно колено, дружелюбно потрепал пса по загривку. Вот все и срослось. Донесение эта гадина принесла, как другие разведчики и рассказывали. А офицер сейчас заберет послание и был таков. А пес обратно побредет.

Ну а я что же? Так и будут молча лежать и наблюдать за этим? Я ведь солдат красной армии, как никак, который обязан выбить врага с родной земли, а не воя собачьего пугаться. В руке возник ППС-43, я снял его с ремня, и осторожно пополз вперед. Брать или уничтожить фрица я еще пока не решил. Если получится заполучить документы – уже большая удача. А там как пойдет. Овчарку точно надо застрелить, а офицера можно и к своим доставить.

Мне удалось сократить расстояние до шагов тридцати, а может даже и меньше. Тогда даже не подумал, почему пес не почуял меня, двигался то я с подветренной стороны. Но когда выпрямился и встал в полный рост, немец почему-то не удивился. А овчарка как сидела на одном месте, так и не шелохнулась.

-- Хенде-хох, немчура! – выдал я заученную фразу.

Офицер посмотрел в мою сторону, но руки поднимать не стал. А лишь улыбнулся. И ответил на русском, хоть и с заметным акцентом:

--Гостьей мы не ждали!

-- Руки вверх, вражина! – повторил я.

-- Как будьет вам угодно.

Фашист наконец поднял руки. Но никаких документов у него я не заметил. На овчарке тоже никаких сумок или ремней не было. Что же они тогда здесь делают? – возник у меня закономерный вопрос.

-- Где документы? – спросил я.

Пес сидел не шелохнувшись. Ну и хорошо, а то дам очередь – и дело с концом!

-- Ньет у менья никаких документов, -- спокойно ответил офицер.

-- Оружие?

-- Оружия тожье ньет.

И правда – нет. Пояс без кобуры, лямок не видать. Тогда совсем все непонятно.

-- Какой у тебя приказ?

Немец выкатил нижнюю губу и пожал плечами.

-- Хотьел поговорить со старым дрюгом. – И указал на собаку.

-- С кем? – не понял я.

Овчарка обернулся и запрокинув голову завыла прямо как волк. Я тут же ощутил слабость во всем теле. Мир вокруг поплыл, словно меня оглушило или того хуже – контузило. Попятившись назад, я сжал зубы и нажал на спусковой крючок. Две короткие очереди или одна вырвались наружу. Промахнуться я точно не мог. До ворошиловских стрелков мне, конечно, далеко, но стреляю я более чем прилично. А в следующую секунду все перевернулось с ног на голову. И последнее, что я увидел – офицера и собаку, которые медленно уходили вдаль, исчезая в снежном буране.

[1] песня Василия Павловича Соловьева-Седого «Вечер на рейде»

Глава 2

Глава 2. Вахта памяти

-- Жека, привет! – крикнул полноватый парень, сидевший на рамке футбольных ворот, выкрашенной белый цвет.

Приятель помахал ему в ответ. Но останавливаться не стал, ему было некогда: в руках он тащил огромную связку старых журналов, перевязанных бечёвкой.

-- Да подожди ты, -- крикнул парень с ворот и ловко спрыгнув вниз побежал следом за Женькой.

Его звали Ромой, или Ромзесом, был он учеником пятого класса самой обычной среднеобразовательной школы, одного из спальных районов города Москвы. А Женька учился с ним в одном классе, но другом не являлся. Так, приятель, как говорят в таких случаях: привет-пока.

-- Погоди ты, кому говорю! – повторно окрикнул пионера Ромка.

-- Да чего тебе надо? Пристал как репей! Не видишь занят я. Мне еще три килограмма, где-то надыбыть надо. Завтра до 12.00, кровь из носу! -- раздалось в ответ недовольное бурчание.

-- Да успеешь ты, не дрейфь! Время еще вагон и маленькая тележка. А я если надо завтра старую подписку принесу, от деда осталась. Там как раз столько и наберется.

Женька остановился, обернулся, и уставился на одноклассника с некой надеждой.

-- А не обманешь?

-- Да ты чего?! – возмутился Ромка. – Зуб даю! Притащу килограмм, а может даже два!

-- Тогда договорились! Спасибо.

Ребята пожали руки. Такая уж у них была привычка. Слово, оно что – вылетит и потом доказывай, говорил – не говорил. А рукопожатие – это другое. Можно сказать: особый ритуал. Только напомни забывчивому, как жали руки, и сразу все встанет на свои места. Даже если врун крутиться начнет, не выкрутится, потому как замазали! Или лучше сказать: запечатали! А печать – это серьезно, её не разбить, не разломать невозможно. Знал это и Женька, и Ромка, который надо заметить трепачом никогда не был. Но помощь предложил, конечно, недодумав. А когда одноклассник протянул руку, совершил тот самый ритуал, словно в бреду, можно сказать: на автомате.

-- Точно принесешь? – еще раз уточнил Женька, и мотнул головой, чтобы избавиться от непослушной челки.

-- Да за кого ты меня принимаешь? А если не веришь, так я даже сегодня принесу. Ты же вечером в «Обелиск» идешь?

-- Конечно иду. Нам же послезавтра уезжать уже. Николаич сегодня обещал список необходимого составить и всем ребятам раздать.

-- Вот и я буду. Как раз и макулатуру притараню, чтобы ты не думал, что я трепло.

Жека пожал плечами:

-- Да я и не думал. Ладно, пойду я тогда. Бывай, до вечера!

-- До вечера, -- попрощался Ромка, почесав взмокший затылок.

Женька направился к металлическому гаражу, в котором пионервожатые принимали макулатуру, а его приятель остался на месте, кумекать, как ему выбраться из затруднительного положения, в которое он сам себя загнал.

Язык мой – враг мой! – мысленно произнес Ромка. Черт его дернул предложить помощь Женьке. Но, с другой стороны, так хотелось стать его другом. Настоящим. А то с Лехой Багаутовым он дружит, а с Ромкой нет. А ведь в один поисковый клуб ходят. И уже два раза в поход ходили. В палатке одной жили, с миноискателем по лесам лазили, раскопки вели – а так и не подружились. Вот Ромка и проявил инициативу. Только, как же он поможет Женьке, если никаких старых журналов у него нет и в помине. Дед то его ничего не выписывает, а у отца только Петровка 38, но он эту подшивку ни за что не отдаст. А без спроса брать стремно, точно узнает – и тогда такое устроит! И плакала Вахта памяти на реке Угре, а заодно и приставка, которую родители обещали купить Ромке на дань рождения.

Впрочем, расстраиваться раньше времени не стоило – до вечера еще далеко, может быть, что-то и придумывается за это время.

Первым делом Ромка отправился в стекляшку – небольшой магазин, который находился на самой окраине микрорайона, у дороги, что огибала лесопарковую зону. Там он немного перекусил: сдобная булочка и ряженка оказались как нельзя кстати. Оттуда пионер отправился на тарзанку в лес. Возле обрыва было несколько старшеклассников и мелюзга из началки. Ромка качнулся два раза и ничего не придумал лучше, как вернуться к школе, где наверняка уже ребята играли в футбол.

Возле шестнадцати этажке, где жил Женька, Ромка немного покачался на скрипучих качелях, и уже собирался пойти дальше, как услышал протяжный старческий голос.

-- Эй, боец, не откажешь в просьбе?

Ромка обернулся.

Старик стоял возле сколоченной из досок скамейки. Рядом на земле возвышались две огромные авоськи с продуктами. На старом клетчатом пиджаке просящего имелась одна единственная медаль медная и замызганная. Стало быть, не просто старик, а ветеран, -- тут же смекнул Ромка. Значит сделать вид, что не расслышал или уйти не получится.

-- Чего вам?

-- Подсоби малешко, коли не занятой, -- попросил старик.

-- Подсобить?

-- Ага, помочь значит. Да не боись: ты подсобишь – тебе подсобят, -- добавил старик.

-- А чего надо-то сделать? – откликнулся пионер.

Старик хмыкнул, неспеша достал из кармана пиджака серебряный портсигар, оттуда извлек папиросу, смял её особым образом и только после того, как закурил указал на авоськи:

-- А сам чего, не видишь?

Ромка кивнул, соглашаясь, но все-таки поинтересовался:

-- А вы далеко живете?

Ветеран покачал головой и показал на соседний дом, где жил Женька Фирсов и Лиза Смирнова из ромкиного класса.

--Да не страшись – не надорвешься, у меня тама и лифт имеется, -- приободрил его фронтовик.

Авоськи оказались не таким уж и тяжелыми. Они поднялись на лифте на последний этаж, квартира располагалась первой – прошли на кухню. Старик предупредил Ромку, что разуваться не надо. И в качестве благодарности предложил угостить пионера чаем с бутербродами. Ромка сначала решил отказаться, но внезапно согласился. Голод ведь не тетка, как любили говорить пожилые люди. Ромка присел с краю стола на табуретку, и почувствовал, как уперся ногой во что-то твердой. Опустил взгляд и обомлел. Все пространство под столом в квартире ветерана занимали стопки старых, пожелтевших газет и журналов.

Старик поставил на стол огромную кружку с душистым чаем в котором плавал большой кусок лимона, маленькое блюдечко с двумя бутербродами – и колбаса была Докторская, а не Любительская, которую Ромка терпеть не мог. В животе у пионера призывно заурчало.

-- Кушай, не обляпайся, -- сказал старик и кряхтя присел на соседний табурет.

Ромка кивнул и с жадностью накинулся на угощение.

Старик, слегка прищурившись, с улыбкой наблюдал за тем, как пионер расправляется с бутербродами, не забывая запивать их душистыми чаем. И только когда Ромка закончил трапезничать и вытер рукавом рот, поинтересовался:

-- Тебя как кличут-то? Я вот Игорь Степанович Славин.

--А меня Ромкой.

-- Ну вот и будем знакомы. Ну что, Ромка, будешь еще?

-- Нет, спасибо большое. Достаточно.

Старик кивнул и подхватив чашку с блюдцем направился к мойке.

-- А это у вас откуда столько газет? – поинтересовался Ромка, вновь уставившись на желтые стопки под столом.

-- Эти-то? – обернувшись, старик слегка присел и посмотрел под стол. – Да, было время. Воевал я, а мои товарищи тоже. С самого начала войны и до её конца. Так вот привычка у меня такая была: чтобы память о них сохранить газеты и журналы скупал по несколько экземпляров. Совершит мой боевой товарищ из полка какой подвиг, или сам полк вперед продвинется, так я газетку и сохраню, на память. В сорок первом то из всех новостей одна война и была. Да ты не стесняйся: возьми почитай: «Красная звезда», «Красный воин», «Известия».

Кивнув, Ромка взял из стопки верхний выпуск газеты и развернув её, как обычно делал его дед, прочитал верхний заголовок:

Вечернее сообщение 2 мая 1942 года.

В течении 2 мая на фронте ничего существенного не произошло. По уточненным данным 3-апреля уничтожено не 38 немецких самолетов как об этом сообщалось ранее, а 53 немецких самолета. За 1 мая уничтожено 47 немецких самолета…

Взгляд Ромки скользнул чуть ниже к следующему сообщению.

На одном участке Западного фронта гитлеровцы пытались вклиниться в расположение наших войск. Все атаки немецкой пехоты, поддержанной танками, были отбиты. На поле боя осталось свыше 350 трупов солдат и офицеров противника.

-- Эх, лихо мы их били! – восхитился Ромка, отложив газету в сторону. И тут ощутив, что сказал не совсем правильно, поправился: -- То есть вы били! А мы пока еще нет…

Старик опять улыбнулся, кивнул:

-- Это мы потом били, а вначале нас. И знаешь как лихо у них это получалось. Мы только и отступали, нигде не задерживались, закрепиться не могли. А потом вдруг оказалось, что отступать-то больше и некуда.

-- Это когда немец до Москвы дошел? – вспомнив уроки истории и рассказы фронтовиков уточнил Ромка.

-- Нет, гораздо позже. Это когда в Сталинград немец уперся, а Ленинград в кольцо взял. Тогда-то предел и наступил, -- ответил старик.

Ромка кивнул и решив похвастаться, сказал:

-- А я, между прочим, в военно-патриотический клуб хожу «Обелиск» называется.

-- Клуб? Обелиск? – перепросил старик. – Это дело нужное, правильное. О войне надо помнить, иначе никак. И что же вы там делаете?

-- У нас в клубе музей есть. Так мы его постоянно пополняем. Приезжаем на место боев, лагерь разбиваем, а потом всю местность миноискателем проверяем. И если что найдем – выкапываем. А еще – стихи патриотические читаем в библиотеках и школах. Ветеранам помогаем там по хозяйству. Ну и в компьютер играем. У нас знаете какие крутые компьютеры в клуб завезли – закачаешься. Игры с магнитофона грузятся, не хуже, чем в игровых аппаратах, ну там морской бой всякий.

Старик кивал, скорее всего просто так, в такт услышанных слов. А потом осторожно спросил:

-- А этим летом куда поедите?

-- На реку Угру, -- мгновенно ответил Ромка. – Только я точное место еще не знаю. Но Николаич, это наш руководитель клуба, говорит, что там страшные бои были. А он врать не будет, потому как мужик серьезный. Он даже в Афгане воевал.

-- В Афгане? – ветеран уважительно покачал головой.

И тут Ромка понял, что слишком уж засиделся в гостях. А ему еще домой надо наведаться, чтобы переодеться и в клуб к восемнадцати часам успеть.

-- Простите, но мне пора, -- внезапно выдал пионер и рванул в коридор.

Не успел он зашнуровать кеды, как старик оказался рядом. Дождавшись, когда Ромка выпрямится, ветеран протянул парню стопку старых газет, крест на крест перевязанных старой веревкой.

-- Держи, для вашего музея. О войне нужно помнить, иначе никак, -- произнес старик. – Скажешь своему Николаичу, что Игорь Степанович в дар музею передал. И кланяться велел!

***

Патриотический клуб располагался на первом этаже пятиэтажного дома и занимал две комнаты. В большой устроили небольшой музей – стенды с фотографиями поискового отряда, вырезки из старых газет, материалов, а на столах вдоль стены, под стеклом находились находки: патроны от трехлинейки, смертные медальоны, котелок, немецкие вилки, стреляные гильзы и небольшие снаряды, которые в клубе звали сорокопятками[1]. Но были у «Обелиска» и особые экспонаты, например, винтовка Мосина или пистолет нагнан, которые Василич вместе со своим помощником Сергеев Шепелем восстановили из ржавых останков.

Обещание, данное Женьке, Ромка конечно выполнил. А старику – нет. Впрочем, по поводу этого пионер особо не переживал, рассуждая вполне разумно: ну зачем клубу старые газеты? Тут и так все стены увешаны. А что и как во время войны было, так и в архивах посмотреть можно, там этих газет предостаточно. И потом, может из сданной макулатуры еще книги о подвигах советской армии напечатают, и все их прочитают. Получает, Ромка никакой не обман совершил, а хорошие дело, -- успокоил себя пионер.

-- Итак, ребята, пора нам готовиться к Вахте памяти, -- собрав всех у большого стола, объявил бывший афганец Николаич.

Был он высокий и поджарый, лет сорока. На вид вполне симпатичный, с огромными пышными усами, и аккуратной военной прической. Ребята поговаривали, что работает Василич где-то в МВД и является старшим лейтенантом. Но Ромка в это не верил, а вот что руководитель клуба прошел Афган знал наверняка – видел фотографии в альбоме, который стоял на полке вместе с книгами о войне.

-- Выехать придется раньше на день. Не смог я на пятницу договориться с автобусным парком, чтобы нам выделили Икарус. А в четверг получилось. Так что предупредите родителей и пожалуйста заранее соберите вещи. Ждать никого не будем. Сбор на шесть часов утра. Основное палатки, с меня байдарка, и припасы. Проверьте саперные лопатки, аптечку. Все едим в полевой форме, кроссовки по желанию. Всем все ясно?

Небольшой отряд в шесть человек тут же откликнулся громкими мальчишечьими голосами.

-- Хорошо. И еще одно, -- немного помедлив добавил Николаич. – Нам в помощь дают трех ребят, так сказать на поруки. Они состоят на учете в детской комнате милиции, один из них ко всему прочему еще и второгодник. Я уже с ними встречался: ребята хоть и трудные, но неплохие. Так что думаю сработаемся, а может даже и перевоспитаем.

-- Пусть сначала копать научаться! – выкрикнул Лешка, самый старший из отряда.

-- Да зачем они нам нужны?!

-- И без них справимся!

-- Накой нам уголовник! – в разнобой загалдели подростки.

-- А ну цыц! – Огромная ладонь хлопнула по столу.

И в комнате сразу воцарилась гробовая тишина. Авторитет Николаича в клубе был непререкаемый.

-- Повлиять мы на это никак не можем. Поэтому придется подстраиваться под обстоятельства. Я предлагаю взять над ребятами шефства. И посмотрим, как они себя буду вести. Так Алексей, Евгений – вам поручаю проверить оборудование, палатки. Чтобы все было собрано, упаковано. А ты Роман поедешь с Михаилов Михайловичем на склад, за продуктами. Каша, макароны, тушенка и сгущенка. Привезете сюда, складируйте все в коридоре, оттуда легче будет таскать в автобус. Ну что по коням! Я в управу, а вы через час закрывайте клуб и по домам.

Весь вечер Ромка с друзьями проиграли в компьютер. Диковинные игры – Lode Runner, Каратека, Goonies – и никто не думал, о том, какой будет ближайшая Вахта памяти и какие опасности их там ждут.

Закрывали клуб уже с наступлением сумерек, Роман попрощался с друзьями и направился домой. Старого знакомого ветерана, что застыл в темноте, облокотившись на ветвистую березу, пионер даже не заметил. Когда ребята разошлись, старик приблизился к подъезду – справа от входа имелась пластиковая табличка: на темном фоне, золотыми буквами было написано

Военно-патриотический клуб Обелиск.

Северо-Западный округ города Москвы.

Прикоснувшись рукой к буквам, ветеран дрожащими пальцами пробежал по крупным трафаретным буквам, а затем в его руке блеснуло шило. Он заговорчески посмотрел по сторонам. На четвертом этаже зажегся свет, и сразу потух. Из подъезда, а возможно и из какой-нибудь квартиры послышался громогласный мужской голос. Скорее всего он ругал жену.

Ветеран обернулся, и убедившись, что вокруг нет ни одной живой души, ударил шилом по пластиковой табличке.

Игла вошла внутрь, а вокруг пошли глубокие трещины. Вынимать шило старик не стал. Предусмотрительно вытер деревянную рукоять платком. Потом вытер пот, выступивший на лбу, и развернувшись на месте, словно стоял в строю, направился домой.

[1] «Сорокапятка» — прозвище 45-мм противотанковой пушки образца 1937 года

Глава 3

Глава 3. 291-ый эвакуационный

Вера хорошо помнила 22 июня, когда во время утреннего обхода врачи внезапно остановились и стали тихо переговариваться. А потом очень быстро разошлись, поручив медсестрам перевязку и выдачу лекарств. Гордость переполняла Веру – ей казалось, что не за горами тот день, когда она и сама станет врачом. Все трудились до самого вечера и сильно устали. Но настроение было приподнятым. День выдался прекрасным. Уже возле дома Вера повстречала знакомую, которая и рассказала Вере, что по радио выступал Молотов, который объявил, что началась война.

Практику было свернули и всех медсестер вместе с Верой отправили в Саратов, где еще год она занималась и сдавала экзамены. Но поток быстро редел – большинство отправлялось на фронт добровольцами, а Веру все никак не могла решиться. Но к лету её направили в Москву, в Центральный институт усовершенствования врачей. Столица произвела на девушку сильное впечатление. На подходе были немцы – кругом баррикады, улицы пересекают перекошенные «ежи», стекла крест-накрест заклеены бумагой. А ночью Москва погружалась в абсолютный мрак.

С первых дней пребывания в столице Вера просилась на фронт. Но ей отвечали сухим отказом. А ближе к весне сообщили, что поступил запрос на врача из 291-го эвакогоспиталя в Вязьме.

Первое что поразило Веру – это количество раненных. Работа не прекращалась ни днем ни ночью. Ворота госпиталя всегда оставались открытыми. Бойцы поступали для начала в сортировку, где их осматривали, мыли, переодевали и кормили. Каждому раненому на одежду прикалывали цветную бирку, чтобы легче было ориентироваться врачам и медсестрам.

В основном были хирургические отделения, по характеру ранения, но имелись и терапевтические. Те, кто чувствовал себя нормально, высокой температурой не мучался, отправляли дальше в эвакотделение, а затем в другие госпиталя, что находились подальше от линии фронта и постоянных бомбежек. Молодые рвались обратно на фронт и сбегали прямо на пересылке. Да и как их удержать – у большинства убили товарищей, а они с незначительными ранениями по тылам мыкаются.

Вера старалась помочь каждому и не только лечением, но и вниманием. Её так учили: больного необходимо не только вылечить, а и выслушать. Выговориться, очистить, так сказать душу, очень важно. После такого разговора, как не удивлялись бывалые врачи, а выздоровление шло гораздо быстрее. Хуже было тем, кто замыкался, погружаясь в себя. Именно у них чаще всего начинались загноения, сепсис. Казалось, что черные мысли буквально пожирают больных изнутри, не оставляя шанса на спасение.

Конечно, подход можно найти к каждому. Но легко сказать, а сделать, куда тяжелее. Да и времени катастрофически не хватало. Оперировать Вере пока не разрешали, зато ассистировать приходилось много. Особенно, когда помогала в торакоабдоминальном отделении, где лежали раненные в грудь и живот бойцы. Одного из них Вера запомнила особо. А все дело было в странности, что присутствовала в этом молодом человеке, который никак не мог вспомнить собственное имя. Его бы в психиатрию, да куда там, рана все-таки серьезная. Пока с ней не разберешься переводить не станут.

Осторожно заглянув в палату, Вера подошла к кровати и положила на тумбочку еще зеленое яблоко. Раненный пошевелился и открыв глаза, устало улыбнулся.

-- Добрый вечер, Иванушка, -- произнесла врач.

-- Добрый. Как твои дела?

-- Хорошо, только устала очень, -- ответила девушка и слегка отклонившись назад облокотилась спиной о прохладную больничную стену. – Рана не беспокоит?

-- Уже лучше, спасибо большое. – Он пошевелился и слегка привстал, чтобы казаться выше. – Много сегодня привезли?

-- Три грузовика. Но в основном легкие, -- спокойно, без эмоций ответила Вера. – Правда говорят, эшелон ближайший весь тяжелый. Многих не довезут. Но тех, кому повезет, сразу к нам. Другие пункты уже переполнены, даже в коридорах нет мест.

-- Огромные потери, -- тяжело вздохнул парень.

Вера кивнула и осторожно спросила:

-- Ты что-нибудь вспомнил?

Ответом стало молчание. А потом пациент, собравшись с мыслями, все-таки ответил:

-- Кошмары стали более яркими.

-- Яркими? Как это? – удивилась Вера. – Расскажи.

--Раньше снилась только пурга. А я все бреду, бреду, сам не знаю куда. Словно заплутал. Долго иду, до самого утра. Так обычно и просыпался. Но этой ночью было по-другому. Я кое-кого увидел в этой мутной пелене.

-- Увидел? – голос Веры дрогнул, и она ощутила, как внутри родилось странное волнение. Словно она знала, что ответ обязательно напугает её.

-- Пес. Черный, с бежевыми подпалинами. Кажется овчарка. Он увидел меня, кивнул и повел неведомо куда. А я покорно пошел за ним следом.

-- Может быть, он пытался тебя спасти? – предположила врач. – Мне бойцы из партизанского отряда рассказывали, что их из окружения вывела дворняга одна. Они её подкармливали, а когда наступление началось и лес начали шерстить, пес внезапно рванул куда-то на восток. Ну и они за ней следом. Представляешь, кругом бомбежка, болота, минные поля, а он знай себе бежит, но не быстро – так чтобы люди не отставали. Так они и выбрались. Ни одного убитого, только двое раненных, да и то несильно.

-- Минные поля, -- повторил парень. – Что-то очень знакомое.

-- А что-то еще было в твоем сне? – спросила Вера. – Может быть, что-то незначительное, оно самое важное. Виктор Иванович, наш хирург, говорит, что тебе надо примечать все самое мелкое, это может заставить вспомнить прошлое. Сразу все. Есть такой метод, у китайских врачей, посещать знакомые места, чтобы в памяти что-то всколыхнулось. Это как зацепиться за что-то знакомое.

-- Навроде крючка, -- улыбнулся пациент.

-- Именно так, -- улыбнулась в ответ Вера.

-- Скажи, а почему ты зовешь меня Иваном?

-- Не Иваном, а Иванушкой, -- поправила его девушка. – Жил у нас во дворе, еще до войны, пес. Мы его все Иванушкой прозвали. Никто не знал откуда он взялся. Но такой он добрый, свой оказался, что другого имени ему не подобралось.

-- И что же с ним стало?

Вера нахмурилась, растерянно пожала плечами. А потом внезапно произнесла:

-- Исчез. Также внезапно, как и появился. Может кто в семью себе забрал, не знаю.

-- А может на живодерню попал, -- с грустью предположил парень.

Из кабинета послышался пронзительный голос медсестры Зиночки. Сама она была маленькая, а как гаркнет, так даже страдающий глухотой дед Валерьян на койке подпрыгивал и по сторонам испуганно озирался.

Выскочив в коридор, Вера тут же наткнулась на Зиночку.

-- Чего стряслось-то?!

-- Вас Георгий Иванович разыскивает. Оперировать надо, а на дежурстве только я и Матвеева. Но она в морг пошла. Так что никто кроме вас ему пособить и не сможет.

Вера обернулась – на её лице возникла грустная улыбка, раненый улыбнулся в ответ. На том они и распрощались.

Тусклый свет над больничным столом постоянно мерцал. Перебои последнее время возникали чаще, а все из-за фашистов, что разбомбили и продолжали налеты на подстанцию. Голос Георгия Ивановича звучал тихо, почти не слышно. Вера понимала – он сильно устал. И чтобы экономить силы, старался говорить шепотом, все-таки не первый раз ассистировала и понимала все с полуслова.

-- Зажим … тампон … еще … больше света … больше света!

Медсестра поднесла фонарик. Но это не сильно спасло ситуацию.

Позже принесли много свечей, правда и они не спасли ситуацию. Из-за нехватки в подвале воздуха быстро затухли. Тогда Георгий Иванович попросил включить старый патефон, что стоял в углу. Музыка хоть как-то отвлекала, успокаивая нервы.

Час, второй, третий. Вере казалось, что время спуталось клубком и превратилось в ходики, что маятником смещались то влево, то вправо, не двигаясь с места.

-- Зашиваем, -- наконец произнес хирург, и более громко добавил: -- Всем спасибо! Операция закончилась!

Усталость была неимоверной. Глаза слипались даже на ходу. Вера спустилась вниз, вышла из подъезда. В лицо ударил холодный осенний ветер, хотя август еще радовал своей приятной теплотой. Попросив у одного из бойцов папироску, она закурила.

Дурная привычка вошла в её жизнь недавно, но закрепилась довольно легко. Курение не помогало, как многие привыкли думать, но хотя бы отвлекало от того, что творилось вокруг. Особенно в те минуты, когда приходило осознание, что жизнь слишком хрупка, чтобы помочь каждому. Ты словно скрывался от внешнего мира за пеленой едкого, удушливого дыма.

Сделав несколько тяжек, Вера бросила папиросу на землю и придавила её каблуком. Дурная привычка! Не правильная! После войны надо бросить. А пока можно повременить, есть дела и поважнее.

В открытые ворота заехал ГАЗ-55, сделал круг и остановился возле поленницы. Санитары стали выгружать раненных. Кто-то медленным шагом двигался сам, но в основном мелькали носилки. На улицу вышел Георгий Иванович, и тоже закурил.

-- Тяжело? – поинтересовался хирург у Веры.

Девушка пожала плечами:

-- Терпимо.

-- Да, у нас и правда, терпимо, -- согласился Георгий Иванович. – А вот в Крыму я слышал совсем худо. Колоссальные потери! Опытных врачей, увы, не хватает. Представляете, многие эвакуируют раненных с огнестрельным ранениями накладывая первичный шов.

-- Но по инструкции это категорически запрещено, -- возмутилась Вера.

-- Верно. А всему виной ускоренные курсы. Ну что тут скажешь, когда пятый курс за три месяца слушается. И без всяких экзаменов – ты уже врач. И прямиком на фронт. Вот если бы Николай Николаевич вернулся к своим обязанностям, думаю он бы навел порядок. Только чудес, увы, не бывает. После инсульта восстановится можно, но как мне говорили Бурденко еще слишком слаб.

Вера кивнула, соглашаясь. Она очень хотел поддержать беседу, но ее отвлекла черная машина, возникшая в открытых воротах. ГАЗ-М-1 газанул в колее и проехал мимо, чтобы развернуться на маленьком пятачке, где возвышались грузовые автомобили.

-- А это еще кто к нам пожаловал? – нахмурил брови хирург.

-- Похоже комендатура, -- прошептал один из бойцов, что дежурил на входе.

Вера напряглась. Боятся ей было нечего, но любая проверка вызывала у нее нервный трепет.

Остановившись возле второго подъезда, из машины вышли двое офицеров: подполковник и капитан. Тот, что старше по званию был низкого росла и излишне широк в плечах. Его строгий и острый взгляд не предвещал ничего хорошего. Капитан, напротив, был высок, худощав, а выражение лица имел как у птицы секретаря, который готов исполнить любое поручение начальства.

-- Неужто контрразведка? – поразился Георгий Иванович.

-- Может проведать боевых товарищей приехали? – предположила Вера.

Хирург лишь сильнее нахмурился:

-- Не думаю. Судя по чину дело серьезное, а не обычная штабная проверка.

-- Может кто из бойцов чего набедокурил? Ты б узнал Семен, чего они к нам пожаловали, просто так, на всякий случай, -- предложил стоявший поодаль завскладом.

Боец быстро сориентировался – понял шельмец, что это приказ, -- и отдав честь быстро рванул к подъезду, следом за высокими чинами.

Вера ощутила, как её пробрал озноб. Ко второму часу ночи ветер сделался промозглым, но причина была еще и в другом. Девушка предчувствовала, что происходит что-то нехорошее, неправильное, что может принести им большие неприятности.

Примерно через минут пять вернулся запыхавшийся солдат. И не успев отдышаться, сразу начал рассказывать:

-- С проверкой они. Представились, что со штаба фронта. Но Лидка Васильева сказала, будто не верит. Форма как-то странно сидит, мешковато. Кто-то шепнул, что контрразведка или вообще Смерш.

-- И чего это у нас Смерш забыл? – засомневался начсклада. – Офицеров мы у себя не держим, штрафники правда попадаются, ну так они все тяжелые. А солдаты им накой сдались?

-- То-то и оно что нужны, -- продолжил передавать сплетни боец. -- Штабным выделили палату, и принесли регистрационные журналы за последний месяц. Хотят проверить всех, кого к нам доставляли с Западного фронта. Получается ищут кого-то важного. И судя по их настойчивости, не ниже штандартенфюрера СС.

-- Ерунда, -- отмахнулся хирург. – У нас таких нету и быть не может. Все с документами, и по десять раз проверенные. Хотя у каждого своя работа. Коли кого найдут, пусть забирают, нам не жалко.

Вера попрощалась с врачами, и медленно, на ватных ногах побрела вдоль здания больницы. Дошла до того самого входа, где стояла черная машина. Быстро зашла внутрь. Среди узких коридоров с раненными, в тумане криков и боли она безошибочно нашла палату, в которой устроили себе временное пристанище двое контрразведчиков. Дверь была приоткрыта, и Вера услышала низкий бас старшего:

-- Нас интересует февраль 1942 года. Все, кто поступил с Ладоги и Ленинграда.

-- Сорок второй? – удивился капитан. – Так ведь год прошел. Тяжелобольных здесь почти не осталось всего пять человек. Но все они из-под Ржева. Еще трое что с Вязьмы скончались еще в начале года. Так что вряд ли нас здесь кто-то заинтересует. Не найдем.

-- Сыщем мы его, обязательно сыщем, -- не согласился подполковник.

Вера осторожно заглянула внутрь. Старший офицер внимательно листал журнал, а капитан просматривал карточки учета раненных и больных.

-- Так, а это что у нас тут? – обратился сам к себе подполковник и поднял суровый взгляд. Вера резко нырнула в полумрак коридора, испугавшись, что её заметят.

-- Потеряшки. Да таких везде полно: вагон и маленькая тележка, Глеб Валерьянович. Особенно тех, кто в партизаны подался или из окружения вышел, -- пояснил капитан. – У них из документов одни портянки. А запросы по таким годами может идти.

--Допустим, -- согласился старший. – Но что делать со временем. Оно как говорится: портит всю картину. Ты только представь: год назад при выполнении боевого задания пропал без вести один боец. Зима, Ладога, Дорога жизни, которую обстреливают каждый день. А ко всему прочему – минные поля. Кругом немцы, будь они неладны! Ну пропал и пропал, с кем не бывает. Война, брат, тут по-другому не получается. И тут начинаются чудеса в решете. Наш с тобой боец внезапно объявляется под Москвой. Представляешь – через целых шесть месяцев, в одной из частей Западного фронта. Его опознают сослуживцы – все честь по чести. В фильтрационный лагерь отправлять не стали, как-то уж быстро ответил штаб. Провели расследование и установили, что боец в плен не сдавался, в лагеря не попадал и в целом готов и дальше служить Родине и бить врага!

-- Слишком уж гладко получается, -- согласился капитан.

-- Вот и я о том. А теперь слушай дальше: наш боец, не отвоевав и недели вновь пропадает без вести. В разведку его обратно, конечно, никто не взял. А пехота – пожалуйста. Так вот 20 августа 1942 года он, вместе с 20 красноармейцами попадает в окружение. Нас тогда немцы теснили в районе Калужской области. Так вот близ деревни Богдановы Колодезы у реки Жиздра, шли страшные бои. Да и шутка ли – Операция Смерч была прервана.

-- Страшные бои там были? – поинтересовался капитан.

-- А как иначе, -- кивнул Глеб Валерьянович. – В то время там 326-я дивизия стояла на смерть. Отделению нашего исчезающего бойца была задача прикрывать правый фланг. С задачей они своей, конечно, справились. Но на третьи сутки их накрыла артиллерия. И казалось бы, ничего удивительного. Как говорится: пал смертью храбрых! А еще четыре месяца – наш боец обнаружился уже под Ржевом. В самом пекле. И опять без документов, и вновь личность установлена со слов боевых товарищей.

-- И впрямь чудеса, -- развел руками капитан.

-- Или провокация, -- не согласился Глеб Валерьянович. – Кто тебе даст гарантию, что этот самый воскресший боец, тот за кого себя выдает? Вполне может быть, что под личиной пропавшего красноармейца кроется вражеский лазутчик. Возник из ниоткуда, собрал сведенья, и исчез в никуда, вроде как погиб.

-- Хитро, -- хмыкнул помощник. – И что же это все правда?

-- А это нам и стоит установить. Но для начала надобно обнаружить этого неуловимого мертвеца.

Вера сделала несколько шагов в сторону. Тьма окутала её тело, белый халат окрасился в серые тона. На лице врача застыли смешанные чувства – страх и сомнение. Но она была уверена в одном: ей обязательно надо предупредить Иванушку о том, что его разыскивают.