Высоко к небу

Посвящение

Посвящается дорогой Полине, Алине, Матвею, тому самому «Лёхе» и тысячам людей, чьи жизни оборвались раньше, чем было предначертано судьбой. 06.01.25 – 12.12.25

Только вдумайся: каждые сорок секунд кто-то в мире убивает себя, сломавшись или отступив. Облегчив свои страдания — или вовсе не выдержав их. А каждые две секунды происходит новая попытка, которая, к счастью, не завершается трагически.

Показатель самоубийств в 2021 году достиг 1,2% от общего числа смертей, превысив смертность от убийств, малярии, ВИЧ/СПИДа и рака молочной железы. И хотя с 2000 года общее число таких случаев снижается, динамика всё ещё значительно отстаёт от международных целей.

Статистика: частота завершённых самоубийств значительно выше среди мужчин, чем среди женщин, во всех возрастных группах и в большинстве стран мира. По данным на 2015 год, почти две трети самоубийств в мире (около 1,5% от всех смертей) совершают мужчины.

Предисловие

Неделю назад я вернулся из университета в родной город. Время летит быстро — прошло уже почти полгода с начала моего обучения. Сегодня днём я гулял по набережной, где в последний раз был 25 января. В последнюю субботу первого месяца 2025 года. Ровно год и 74 дня. Именно столько прошло с того вечера. Впервые я никого, совершенно никого там не встретил. Набережная всегда была оживлённой, она дышала и у неё был свой, особенный голос. Мне стало скучно — я не нашёл там ни одного человека, а ведь это так приятно наблюдать. Наблюдать за тем, как люди просто живут.

В тот последний раз, когда я там гулял, я всё время шёл за молодым человеком. Его силуэт был пугающе похож на меня. Даже ростом, по моим подсчётам, он был со мной наравне. Он шёл, не оглядываясь, смотря себе под ноги и, возможно мне показалось, будто о чём-то рассуждал вслух. Я боялся ему помешать, поэтому даже не старался подслушать его монолог, но гулял по набережной он долго. Чуть позже я пытался найти его там, чтобы спросить, о чём же он тогда разговаривал сам с собой. Я ходил на ту набережную каждый день на протяжении четырёх лет, но так ни разу его там не встретил. А жаль. Наверное, уехал.

Нагулявшись, я тихо пошёл к родному дому, где меня ждала родная матушка и её, такие близкие сердцу, пироги. С мясом. С яйцом. С капустой. С картошкой. Все такие разные, но каждый по-своему вкусный. Примерно на пересечении улиц Маяковского и Садовой я заметил девочку в переулке. Она сидела на мокром асфальте и молча смотрела в стену. «Вот оно», — подумал я. Медленно подошёл к ней и спросил:

— Слушай, что случилось?

Она посмотрела на меня, и что-то меня зацепило в её взгляде. Он… Он буквально манил, а я молча тонул в этих прекрасных карих глазах. Мне показалось, что чего-то им не хватает. Как будто это тот самый человек, у которого тёмные, почти чёрные глаза, но им так идёт их искра, горящая там внутри, где-то в глубине. Будто одинокая, но такая яркая звезда, помещённая в глазах человека, а не на звёздном небе.

— Я… кое-что потеряла… — прошептала она, и это ещё больше притянуло меня к ней. У меня появилось необъяснимое желание обнять её. И нет, не из-за красоты, хотя она и вправду была обворожительна. Нет. Просто… обнять. Дать весь свой огонь, чтобы зажечь в ней хоть маленькую искорку.

— Может, я могу помочь тебе найти это «кое-что»? — попытался сострить я, но шутка повисла в воздухе на секунду, а потом распалась на мелкие кусочки, которые будто стеной дождя полетели вниз.

— Не думаю… Его уже не найти… — проговорила она одними губами, устремив взгляд на что-то позади меня. Как будто она смотрит на меня, но не видит.

И тут случилось то, чего я не ожидал. По её щеке поползла такая же тихая и по-своему прекрасная, как и она сама, слеза. Из-за туч вышло солнце — буквально на секунду — но этой секунды хватило, чтобы создать блик от слезы, и я нашёл пропавшую искру. Она тихонько ползла по её щеке, всё дальше отдаляясь от своего изначального места. Искра покинула девушку, и сразу же от неё повеяло холодом наступающей зимы. В ней теплился огонь ровно до этого момента.

— Ты чего, не плачь. Давай я тебя домой провожу?

— Нет. Не надо. Оставь меня, пожалуйста, — снова прошептала она, будто даже не мне. Когда я уже собирался уходить, она добавила: — Я чувствую его. Его запах, его холодное дыхание. Сегодня такой холодный, дождливый и серый день, и всё будто кричит о нём. Я чувствую его запах в этом запахе земли после прошедшего дождя. Слышу его шёпот в этом дуновении ещё холодного, но весеннего ветра. Чувствую его шаги в шагах всех этих людей, хлюпающих по лужам. Я… чувствую, как он зовёт меня. Зовёт по имени. Но… его имени я даже не знаю…

Суворовские будни

Жизнь – это боль… любой, кто говорит иначе, что-то продает. — Уильям Годлин

Год за годом, день за днём, без выходных и пауз — так проходит жизнь в кадетском училище. Представьте сотню пятиклашек, которые приходят невесть откуда и остаются здесь, на территории военного заведения. Они растут, крепнут, и к седьмому-восьмому классу из бывших «овощей» — как их, бывало, называли старшекурсники (и это ещё самое безобидное) — превращаются в настоящих суворовцев. Не просто мальчиков в погонах, а людей, чья жизнь на неделю вперёд зависит не от них самих, а от настроения майора, места взвода в очереди в столовой или внезапно отменённого увольнения.

Раннее взросление здесь пахнет едой с «гражданки», спрятанной под кроватью. В общем, «бедные детки» — с положением незавидным, оказавшиеся в нём чаще всего из-за тех самых 1085 рублей в месяц.

Таким представителем этого мира был один из наших героев — Кирилл. Парень шестнадцати лет, с русыми волосами и глазами тускло-голубого цвета. Он казался нелепо долговязым и болезненно субтильным. Из-за этой прозрачной худобы в первые же дни в училище он получил прозвище «Скелет» — имя, от которого уже не избавиться.

Будни суворовца — это вечный риск. Редкие встречи с семьёй, зыбкая связь с миром: один «засвеченный» в соцсетях телефон может стоить не одного увольнения. Но ко всем трудностям здесь быстро привыкаешь — пока случай не сломает привычный ритм, не откроет в жизни отдельную, новую главу.

Летом 2024 года, едва Кириллу исполнилось шестнадцать, он попал в аварию. Его протаранил автомобиль, когда парень катался на питбайке. Тогда он отделался легко: пара ссадин и перелом руки. Но спустя месяц после происшествия, в один из летних вечеров, Кирилл нащупал чуть выше колена непонятный костный выступ. В травмпункте лишь развели руками: это не перелом, нужно обращаться к специалисту.

Обследование выявило доброкачественное костное образование, а значит — предстоящую операцию в сентябре. Кирилл, вопреки ожиданиям, в глубине души даже обрадовался: не каждый день выпадает шанс пропустить почти месяц учебы. Хотя, наверное, все понимали, что это лишь попытка убедить себя, что всё не так страшно.

Остаток лета прошёл в вынужденном затворничестве. Колено превратилось в хрупкую ценность, которую Кирилл оберегал с маниакальной осторожностью. Каникулы закончились, началась учёба, а затем наступило то самое утро — разделившее мир на «до» и «после».

— Кирилл, вставай. Тебя в санчасть отправляют.

Он не ответил, лишь глубже зарылся в одеяло.

— Кирилл, тебя никто не будет ждать… — произнёс ночной офицер, тот самый, что сквозь пальцы смотрел на припрятанные телефоны, но был беспощаден по утрам.

— Сейчас, уже встаю!

Тихое осеннее утро, половина шестого, а за окном — непривычно светло. Вещи Кирилл собрал ещё вчера, да и собирать-то было особо нечего: спортивная форма, телефон, зарядка, щётка, бритва. Всё уместилось в небольшой рюкзак, куда для вида он сунул и тетрадь с конспектами по физике — «чтобы мама не докопалась». Быстро натянув свежую, полученную в начале года форму, он подхватил рюкзак и бегом бросился в медпункт. Сердце колотилось в горле, предчувствуя перемены.

«А вдруг что-то пойдёт не так?» «Точно ли всё пройдёт спокойно?» «А когда будет сама операция?»

Вопросы проносились в голове один за другим. У медпункта уже ждал автобус — древняя ржавая «буханка». В утренней тени куталась в халат его врач, в последний раз перед операцией давая сухие напутствия. В стороне курила медсестра, которая должна была передать парня его маме. Водитель, недовольный ранним выездом, угрюмо ворчал себе под нос, проверяя документы. Весь этот обыденный, холодный пейзаж осеннего уральского утра, все эти лица — всё смешалось с тревогой Кирилла о предстоящей операции.

Чуть позже он уже сидел на кровати в палате ортопедического отделения краевой хирургии. Вокруг пахло антисептиком — настолько резко, что хотелось задерживать дыхание. Палату освещал специфичный «больничный» свет одинокой яркой лампы. Рядом, держа сына за руку, сидела мама.

— Кирюш, привет. Как себя чувствуешь? — она старалась улыбаться, но глаза выдавали беспокойство.

— Нормально, мамуль. Если не считать, что меня сейчас будут резать… то всё хорошо. Не жалуюсь, — попытался пошутить Кирилл, но улыбка матери лишь потускнела.

— Кирюша… Всё будет хорошо. Я всегда рядом. Звони, пожалуйста, почаще и скажи, как узнаешь, когда операция. Не волнуйся, сынок.

— Да я всё понимаю, мам. Знаю, что будет хорошо. Иначе и быть не может.

Идиллию прервал резкий, низкий голос из коридора:

— Уважаемые посетители, просим всех покинуть отделение!

— Ну что, пока, Кирюша. Обязательно звони, не заставляй свою старушку-маму переживать. Сказали, посещать нельзя, пока не сделают операцию. Я попрошу, чтобы позвонили, когда всё закончится, — постараюсь приехать. Люблю тебя, сынок.

— И я тебя, мам.

А дальше всё понеслось стремительно: операция, реабилитация на костылях с нестерпимой болью в ноге, переезд домой, прогулки по городу, чтобы быстрее восстановиться, болезненное снятие швов и возвращение к обычной жизни. Всё. История с коленом в его жизни закончилась, перечёркнута.

Вот только… переживания, связанные с операцией, останутся в его сердце надолго. Душевные муки, перенесённые тогда, окажутся ничтожными по сравнению с тем, что ему предстоит осознать чуть позже.

Сразу после снятия швов Кирилла отправили обратно в училище. Каждый день превратился в «день сурка». В этом году ещё и экзамены… Кстати, стоит немного рассказать о его способностях. С начальной школы Кирилл проявлял большие задатки в учёбе. Он, например, очень гордился, что когда-то решил сложную задачу по новой теме — составлению уравнений. Учительница задала её, чтобы ввести тему в программу. Весь урок класс ломал голову — ну, почти весь: Кирилл в это время мило беседовал с соседкой по парте. Но когда он заметил всеобщее сосредоточение, его любопытство взяло верх. В итоге он решил ту самую задачу про конфеты, получил пятёрку, а классу раздали сладости. Кирилл был горд тем, что это была именно его заслуга.

Несмотря на явные способности, за всю начальную школу он стал отличником лишь однажды. Зато при поступлении в суворовское училище набрал максимальный балл… что в будущем превратит его учёбу в нескончаемый ад, наполненный пустыми ожиданиями, бессмысленным соперничеством и пристальным, часто предвзятым вниманием учителей. При этом он мог почти не прикладывать усилий и всё равно получал хорошие оценки, поддерживая успеваемость на плаву. В девятом классе он и вовсе, что называется, устал учиться, и домашнее задание стало для него необязательным. На уроках он открыто сидел с телефоном, и по нему трудно было сказать, что он — успешный ученик. Но он им оставался.

Первые два месяца после операции пролетели незаметно. Он старался учиться — насколько позволяла лень. Старался не ошибаться. Но где-то с ноября начались проблемы.

Поездка в Казань

Кратко говоря о семье главного героя: отец — рабочий завода с невысокой для того непростого времени зарплатой, мать — учительница начальных классов, и два младших брата — один школьник, другой ещё ходит в детский сад. Где-то с начала ноября в семье что-то произошло, и родители Кирилла стали часто ссориться. Он до конца не понимал причин конфликта, но всегда тяжело переживал размолвки между близкими — такое случалось ещё с его детства. Ноябрь и декабрь 2024 года не стали исключением: ссоры, крики… Кириллу, как старшему, выпала роль главного помощника для мамы и опоры в семье. Он очень боялся за её целостность, за отношения родителей, и на всё это накладывались ещё не утихшие переживания после аварии и операции. Так к концу 2024 года сложилась полная картина обстоятельств, окружавших Кирилла.

Хоть я и говорил ранее, что мы с вами, дорогой читатель, перенесёмся в настоящее время, всё же я немного слукавил. Именно сейчас начинается описание тех долгих дней, наполненных радостями и печалями. А начнём мы с того, что семья Кирилла только вернулась в город с дачи, ненадолго примирившись в честь Нового года. И сразу после этого Кирилл с мамой отправились в неблизкое путешествие — в Казань, на рейсовом автобусе вместе с семьями его одноклассников.

— Кирилл, лучше бы поспал. Ехать ещё 14 часов. Чего ты в этот телефон всё уставился?

— Не знаю, мам. Не спится. К утру вырубит — тогда и посплю, а сейчас неудобно.

— Ну смотри. У нас сразу после завтрака начнутся экскурсии. Если замечу, что дремлешь в автобусе, — берегись!

Кирилл улыбнулся. Ему всегда казалось милым то выражение, которое принимало лицо его вечно строгой матери-учительницы, когда она ругалась, — он просто не мог сдержать улыбку.

«Ехать ещё 14 часов… — подумал Кирилл. — Почему бы и правда не поспать? Но… совсем не хочется…»

На самом деле ему было чем заняться. Несмотря на все стереотипы о молодёжной культуре, Кирилл любил аниме. На этот раз у него на планшете было загружено почти два сезона «Звёздного дитя» — тайтла, который стал популярен в России ещё в 2023 году. Кирилл мог бы оказаться одним из первых зрителей в стране, начав смотреть серии почти сразу после выхода русской локализации. Но чуда не случилось: смотреть что-либо в стенах училища, да ещё на протяжении месяца, — задача почти невыполнимая. Вот и он не справился, отложив просмотр на потом. Вы даже не представляете, насколько значительным окажется этот, казалось бы, мелкий выбор…

— Кирилл, вставай уже!

— ****** (Бесишь), столько времени спать! Ночью надо было!

— Сейчас… сейчас…

И вот они в Казани. Угадайте, сколько спал наш богатырь? Нет, неверно! Ровно два часа пятнадцать минут — настоящий богатырский сон. Всё остальное время он смотрел аниме и переписывался в новом чате «Телеграма». Самый заурядный чат, созданный группой незнакомых подростков как единое пространство для «городской молодежи». Честно говоря, я так и не понял, как появляются такие чаты и почему я в них постоянно оказываюсь. Нет, не о молодёжи речь. Неужели они правда рыщут в комментариях местных новостных пабликов и добавляют оттуда всех подряд? Если это так, то для небольших городов или районов — задача не из лёгких. Или, может, они получают целые списки подписчиков определённых каналов и создают чаты по соответствующей тематике. Точно знаю одно: я в них всегда попадаю. Вот и наш главный герой оказался в таком чате — с одной лишь поправкой: он перешёл по ссылке. Эта, казалось бы, незначительная деталь позже сыграет свою роль. Очень важную деталь…

Чат был создан для общения всех жителей города. Не знаю, как туда попадали люди, но появился он ещё до Нового года. За несколько дней к пятому января чат прошёл все стадии формирования, и на момент нашего рассказа там уже было стабильное ядро активных подростков, жаждущих общения и новых знакомств. Всю ночь, свободную от просмотра аниме, Кирилл общался с ребятами на разные темы, стараясь влиться в коллектив. А под утро, когда начало светать, наконец уснул.

Позавтракав в местной столовой (питание входило в стоимость тура), все снова сели в автобус. Надо сказать, экскурсионная группа состояла не только из суворовцев и их родителей. Большую часть составляли люди пенсионного и предпенсионного возраста, что немало смущало Кирилла. Он ожидал активной, интересной поездки, а не вялой экскурсии по историческим местам в компании пожилых людей. И, судя по всему, первый вариант был уже неактуален…

Устроившись в автобусе, он первым делом зашёл в «Телеграм» и проверил сообщения, пришедшие за время его отсутствия. И увидел… незнакомую девушку с аватаркой Акане — героини «Звёздного дитя». И… что-то внутри ёкнуло. Почему-то ему сразу захотелось написать ей. Кто знает, причина ли в притягательности Акане, или в совпадении с только что просмотренным аниме, — но позже Кирилл будет называть это только судьбой. Всё, что пришло ему в голову, — посчитать на калькуляторе, сколько часов длится сериал (естественно, не вычитая опенинги и эндинги), чтобы приукрасить свой образ, и написать:

«Только что 7 часов смотрел Звёздное дитя».

На большее его немногочисленного ума не хватило. Не прошло и десяти минут, как она поставила на сообщение сердечко и ответила: «Привет!». Вы не поверите, что он себе в этот момент нафантазировал… Он уже ясно увидел, как они поженятся через два года, ещё через два родят первого ребёнка и будут жить пусть уединённо, но счастливо в своём бо-о-ольшом доме. А ведь это было самое простое, машинальное «привет» на свете, отправленное Катей лишь для того, чтобы хоть как-то отреагировать на сообщение чудака. Нормального разговора так и не завязалось, но с Кириллом что-то определённо произошло. Если бы в русском языке существовало слово для обозначения «любви с первого сообщения», оно бы идеально описалo его чувства. Но, к моему глубокому сожалению, такого слова — да и выражения — в русском языке не сыщешь. Поэтому скажу просто: Кириллу тогда и не нужен был долгий разговор с Катей. Никто уже не помнит, ответил ли он на её «привет», но я точно знаю, что давно не видел этого парня счастливее. Весь день он ездил и ходил по экскурсиям, параллельно общаясь в чате с разными людьми. Даже с Катей удалось перекинуться парой слов, но всё было мимолётно. Зато то первое «привет» он уже не забудет никогда.

Вообще, все три дня в Казани он провёл в том чате. За это время он успел завести крепкую онлайн-дружбу, а в последний день случилось неожиданное: в чате открыли голосовой звонок, и Кирилл впервые услышал голос Кати. Насколько же тёплым и красивым он ему тогда показался… Он буквально влюбился в человека только из-за голоса. Такой смелости можно было позавидовать, но из всего произошедшего он вынес единственный вердикт: чего бы это ни стоило, он начнёт общаться с Катей.

Встреча в ЦУМе

Прошло ещё два дня. Поездка закончилась, и до начала учёбы оставались последние двое суток свободы. Время решиться. Кто-то из чата предложил встретиться всем в городе — просто погулять. Согласились многие, в том числе Кирилл, Катя и несколько её подруг.

Встреча — у ЦУМа, в девять утра. Час езды от дома. Кирилл встал затемно, наспех запихнул в себя бутерброд и выбежал. Опоздал на свой автобус ровно на минуту. Следующий — через двадцать. Сидел на остановке, кусал губы. В салоне, к которому наконец подошёл автобус, справа от него устроился неопрятный мужчина с пустым взглядом, но Кирилл почти не замечал окружения. Он думал только об одном — сейчас увидит её. Ту, чей голос в телефонном звонке три дня назад заставил его сердце биться чаще.

— Привет, Кирилл.

Перед ним стоял Боря — негласный главный по встречам. Парень с улыбкой и неожиданно смуглой для Урала кожей.

— Привет.

— Ты с нами впервые? — спросил другой, коренастый, с короткой стрижкой. Это был Давид, один из админов.

— А вы раньше уже так собирались?

— Ну да, — Давид чуть прищурился. — В чате же обсуждали. Ты что, не видел?

— Он в Казани был, — вмешался третий, худощавый, с небрежной чёлкой. Вадим. — Верно?

Кирилл кивнул.

— Тогда вообще идеально попал, — Боря хлопнул его по плечу. — Знакомься, народ уже почти весь.

Кирилл кивал, улыбался, но взгляд его скользил по группе. Девчонок было мало — всего четверо, те самые подруги Кати. Где же она? Он вдруг с тоской осознал, что не знает её в лицо. Только голос. Только аватарка с тёмноволосой аниме-героиней.

Компания, шумная и нестройная, двинулась внутрь ЦУМа. Кирилл шёл с краю, чувствуя себя чужим. За четыре с лишним года училища он отвык от такого — от стихийных толп, от громкого смеха на публике, от этой лёгкости, с которой другие общались. Он отстал, замедлил шаг, и тут сбоку раздался голос:

— Кирилл, привет! Чего один торчишь? Бежим все во «Вкусно — и точка», я угощаю!

Он обернулся. Перед ним стояла девушка в серой дублёнке, тёмные волосы, и глаза… Огромные, тёмно-карие, с лёгким прищуром от улыбки. Всё в ней было каким-то несовершенно-идеальным: чуть вздёрнутый нос, тёплый цвет кожи, даже эти смешные серьги в виде плюшевых мишек.

Он не нашёлся что ответить. Просто пошёл рядом, пока она говорила что-то про экскурсии в Казани. Они сели за столик, где уже сидели три её подруги. Шум, смех, запах фастфуда. Кирилл молчал, и вдруг спросил, глядя прямо на неё:

— Мисс, а как вас звать?

Девушка на секунду замерла, потом её щёки слегка порозовели.

— Катерина. А вас, если не ошибаюсь, Кириллом?

Столик взорвался смехом. Шутка была проста и точна. Но Кирилл не смеялся. Он смотрел на неё и думал, что таких глаз он ещё не видел. В них было что-то глубокое, тёплое и немного грустное. Искра, которая то появлялась, то гасла, когда она отводила взгляд.

— Голубки, вы вообще есть будете или только глазами друг друга кормить? — фыркнула одна из подруг, рыжая Маша.

Кирилл смущённо опустил взгляд на свой остывающий бургер.

Разговор как-то сразу рассыпался на общие темы. Девчонки спорили о том, кто где живёт.

— Мы с Катей в Ленинском, — сказала одна. — А я вообще у Набережной! — парировала другая. — На Набережной, Даш, там же ЖК «Изумруд»!

Катя покачала головой и, обращаясь уже к Кириллу, сказала тише:

— Жёлтые высотки у моста, видишь? С узором. Вот там я.

Он кивнул. Запомнил. Жёлтые высотки у моста.

Больше они в тот день почти не разговаривали. Компания постепенно редела, и к трём часов дня Кирилл ехал обратно в автобусе один. За окном плыли серые улицы, а он снова и снова прокручивал в голове тот момент, когда она обернулась и сказала: «Бежим все, я угощаю». И эти глаза. Карие, с искрой.

Отступление

Здесь текст должен был продолжиться. Но шесть дней назад связь оборвалась.

Человек, которому посвящена эта книга, перестал быть её читателем. Наши нарративы разошлись. Теперь есть текст — и есть тишина после него. Та самая тишина, которую я всё это время пытался перевести на язык слов и не смог.

Мне больно. Больно так, что счёт времени ведётся не на дни, а на фазы — острая, тупая, невыносимая. Боль стала не метафорой, а физическим фактом, точкой отсчёта.

И именно поэтому я возвращаюсь к тексту. Не чтобы забыть. Чтобы зафиксировать. Чтобы доказать самому себе, что всё, что описано дальше — не вымысел. Что боль может быть материалом. Что холод — это не состояние души, а климат, в котором можно существовать, вести записи, ставить опыты.

Эта книга теперь — не послание. Это карта уцелевшего.

Простите за паузу. Теперь — продолжим.

Переписка

Тем же вечером пришло сообщение:

— Конфета.

Так она его иногда называла. Из-за никнейма «Трюфель». Он посмотрел на экран, и что-то тихо ёкнуло под рёбрами.

— Слушаю-с вас, дорогая, — ответил он. И да, вы уже догадались — это была Катя.

— У тебя есть минутка?

— А ты неужели хочешь поговорить? — отправил он с иронией, но без капли обиды. Странный человек. Влюблённый по уши. Весь день над ним слегка подшучивали, но он будто не замечал. Не делал вид — именно не замечал. Его внутренний компас сбился, и все стрелки указывали только на неё.

— А если хочу? Ты будешь против?

— Нет. Рад.

— Тогда просто ответь на вопрос, — добавила она «улыбку» в конце, ту самую скобку, — есть у тебя минутка?

— Да. Для тебя даже не минутка.

— Ох, мило) — и снова скобка.

Тишина.

Цифровая пауза — особый вид небытия. Ты не видишь лица, не слышишь дыхания, не знаешь, отвлёкся человек или просто боится написать первым. Спросить «ты где?» — словно наступить на хрупкий лёд. Кирилл смотрел на три точки набора сообщения, которые появлялись и исчезали, будто она несколько раз начинала и стирала фразу.

— Так что ты хотела? — не выдержал он.

— Просто поговорить. Как тебе сегодня? Понравилось?

— Ну… нормально. Пойдёт, — он поймал себя на том, что солгал. Было не «нормально». Было важно.

— Что-то не так?

— Нет, всё хорошо, не бери в голову) — он сам поставил скобку, подражая ей, и это показалось ему странно интимным.

— Ну и ладно) А вообще — как ты? Я слышала, ты в суворовском…

— Ага.

— И как там?

— Если честно — ужасно. Кормят, как собак, подъёмы в шесть, занятия сложные… Точнее, мне просто лень учиться. Начальство — ушлёпки (на самом деле он употребил слово резче), финансирования ноль, — и он вывалил на неё поток мелких жалоб, которые копились месяцами. Минут десять текста подряд. После отправки ему стало стыдно — звучало как нытьё.

— Ох… Я не думала, что в суворовском так…

— Да у нас просто всё очень плохо, — съёжился он мысленно.

— Но, наверное, со временем изменится) Особенно если учесть обстановку в стране… Наверное, есть причины.

— Возможно, — он был готов согласиться с чем угодно, лишь бы разговор не обрывался.

— Стой, а ты на каком курсе?

— Пятый.

— О, братик!

Он на секунду замер. Братик. Слово ударило неожиданной холодной ладонью по затылку. Потом он расшифровал скобку и выдохнул.

— А?

— Ну, маленький ещё) — скобка, казалось, растянулась на весь экран.

— Ахах, нет, ты не так поняла. Пятый курс — это девятый класс.

— Ой… Да и вообще, как ты можешь быть на пятиклассника похож… Ладно, Трюфля, не похож.

— Ахах, спасибо. Стой, а почему «братик»? — он улыбнулся, и губы сами растянулись без его воли. Давно так не было.

— Ну, я же только в седьмом классе.

Он откинулся на подушку, и смех вырвался тихим, счастливым стуком в груди. Седьмой класс. Она выглядела… совсем не на свой возраст. Или он просто не помнил, как выглядят семиклассницы. Она казалась ему существом из другого, более уверенного и красивого мира.

Они болтали ещё долго — ни о чём и обо всём сразу. Пока она не написала:

— Мне надо, семейный ужин.

— Ок, ладно. Слушай, Катя, я тебя подожду.

— Нет, ты чего?! Время видел? Спать давай!

— Я сказал — дождусь)

Он не спал. Лежал в темноте и смотрел, как свет экрана отбрасывает синеватые тени на потолок. Время растянулось. Он проверял телефон каждые пять минут, потом каждую минуту. В три ночи начал думать, что она не вернётся. В полчетвёртого услышал тихий вибр.

— Ты ещё тут? — её сообщение светилось в темноте, как маяк.

— Где же мне деваться) — ответил он, и напряжение последних часов растворилось в одной глупой улыбке.

Они поговорили ещё полчаса — уже шёпотом, о чём-то бессвязном и тёплом. Потом она сказала: «Всё, я падаю. Спокойной».

— Спокойной, Кать.

Он положил телефон на тумбочку и повернулся к стене. В груди было тихо и просторно. Весь день он носил в себе маленький, едкий камушек — вопрос, почему она была с ним чуть отстранённой, чуть резкой. Теперь камушек растаял. Она просто стеснялась. Как и он. И этот общий, невысказанный страх стал между ними не стеной, а мостом.

Первый шаг к "пропасти"

Следующий день Кирилл еле пережил. Его всё время пытались вытащить погулять — и Катя, и её подруги. Писали все. И как-то так выходило, что девочки постоянно отпускали в его сторону колкости. Сначала он отшучивался, но когда они начали цепляться к реальным его недостаткам — тем, что питали его самые глубокие комплексы, — ему стало невыносимо больно. В итоге он так и не поехал, но они уговорили его создать отдельный голосовой канал в чате. Только он и эти неугомонные девочки, которые, похоже, поставили себе цель морально добить его. И, честно говоря, у них это прекрасно получалось.

К вечеру они созвонились. Пересказывать тот разговор нет смысла, но суть была проста: говорили, по сути, только Кирилл и Катя. Он рассказывал про училищные будни, смешные случаи, она — про школу. Разговор затянулся до шести утра, хотя подъём был в семь. В итоге он проспал, еле успел к парикмахеру, провёл в спешке остаток дня и отправился в училище.

Перед самым выходом из дома он подошёл к матери:

— Мам, можно телефон взять с собой? — Киря, ты же знаешь — нет. Первая неделя. Если начнёшь хорошо учиться — поговорим. Пока нет. — Ну мам, пожалуйста… — Кирилл, я всё сказала. Ты и так из телефона не вылезаешь.

В этот момент мир для него рухнул. Как он теперь без телефона? А как же Катя? Они же не смогут общаться… Почему именно сейчас, когда он наконец нашёл человека, который его понимает?

Две следующие недели прошли в полном опустошении. Спасало лишь одно: ему удалось обойти училищную блокировку интернета и заходить в ВК с учебного ноутбука. Так они и общались всё это время. Но шло всё не по хорошему сценарию. Кирилл начал задумываться о вопросах, которых раньше избегал: о смысле жизни, о целях, которых у него не было. Он не знал, куда двигаться, чем заниматься. Размышлял о людях, их отношениях, их нравах. В общем, сходил с ума, занимался самоедством, переживал о вещах, до которых было ещё как до луны. Мир стал серым. Ничто не радовало.

Кроме одного. Ему становилось легче, только когда он говорил с Катей. Пусть это было неудобно: тормозящий ноутбук, глюки, зависающие сообщения. Были ночи, когда он по три часа перезагружал систему, лишь бы обойти блокировку. Настолько она стала важна для него. Она была как костёр в тёмном лесу — давала тепло, свет и ощущение безопасности. Он влюбился. Даже не влюбился — почувствовал, что это тот человек, который ему жизненно необходим.

На деле же у Кирилла случился внутренний крах. Мир окончательно потерял краски. Подъём, зарядка, завтрак, уроки, домашка, ночь. Только ночью он жил для себя: игры, книги, статьи. Много рисовал. Очень активная ночная жизнь во вред себе. Всё это составляло ту самую «красочную» часть его внутреннего мира, но снаружи его давила монохромная реальность — рутина, ссоры, непонимание. Он почти ничего не чувствовал и ничего не хотел.

Через две недели Кириллу удалось провезти телефон. Общаться с Катей стало проще, хотя переписывались они только ночью. Их диалог был странным: через слово — грубости, насмешки, оскорбления. Кирилл позволял себе такое редко, а вот Катя, кажется, считала это нормой. Её способом выражать чувства.

В жизни Кирилла ничего не менялось. Он всё глубже уходил в себя, отдалялся от окружающих. Почти не ел, избегал разговоров с соседями по комнате и одноклассниками. С пустотой внутри и постоянной апатией он начал медленно уничтожать себя физически: не спал ночами, будто пытаясь побить собственный рекорд бодрствования, иногда сокращая сон до получаса. Эти мучения тянулись уже не от выходных до выходных, а от ночи к ночи — ведь только ночью он мог говорить с Катей.

Вскоре снова обострились проблемы в семье. Мама каждый вечер жаловалась ему по телефону: отец снова взрывался из-за ерунды, младший тринадцатилетний брат Матвей безобразно вёл себя в школе, врал, прогуливал дорогую художественную школу. А мама работала с утра до ночи, чтобы дать семье всё, что они хотели.

Сердце Кирилла разрывалось от тоски, скуки и жгучей обиды на слова и поступки тех, кто причинял ему боль. Он становился холодным, бесчувственным, грубым. Ему не хотелось быть в училище — слишком тяжело давалось поддержание хотя бы видимости нормальных отношений с товарищами.

"Свидание на набережной"

И вот во второй половине января у него состоялось очередное увольнение. Это когда суворовец убывает на сутки домой во время выходных — уезжает вечером и приезжает вечером. Он достаточно радостно воспринял эту информацию, но радость очень быстро пропала. Не прошло и часа, как Кирилл приехал домой, а его родители уже успели взбесить друг друга и начать психовать. Тогда-то он и решился встретиться с Катей.

— Привет, ты как? — Всё хорошо. Ты сегодня с самого утра не писал, что-то случилось? — Нет, сегодня просто увольнение, и я сразу с уроков убыл домой. — О, так ты сейчас дома? — Именно. — Прикольно. — Слушай, Катя, ты сейчас не занята? — Ну… так-то нет. Не особо. — «Не особо» — это не занята или занята, но чуть-чуть? — Не занята, не переживай. Так что хотел? — Ты… не хотела бы погулять? — Сейчас? — Ага. — Ох. Ну… да, давай, конечно. — Тогда я подъеду к тебе? — Да, ты через сколько будешь? — Думаю, минут через сорок, может быть, пятьдесят. — О, отлично. Буду ждать тебя на остановке. Помнишь хоть, где я живу? — Такое, если честно, сложно забыть, — написал Кирилл и улыбнулся.

Сердце его вновь застучало, как у здорового человека. Даже, скорее, лучше, чем у здорового — у влюблённого человека. В первый раз они встречались с Катей после тех совместных гуляний на каникулах.

— Почему? — А! Не бери в голову, — и скобку в конец.

Катя изобразила смех в письменной форме и выключила телефон. Зачем он зовёт меня гулять? Что ему надо в такое время? А ведь сейчас уже восьмой час… — думала Катерина, валяясь на кровати. А в это время Кирилл уже натягивал куртку и бежал на остановку, чтобы успеть на автобус. Ехать было действительно не очень далеко, поэтому он оказался у её дома даже раньше, чем говорил.

— Красавица, выходи, — написал он и — сам не зная почему — испугался, выключив телефон. — Как-как ты меня назвал? — донеслось у него из-за спины.

Он резко обернулся. Перед ним стоял сущий ангел. Всё та же зимняя шубка, знакомые перчатки и ботиночки. Все те же волосы, так прекрасно рассыпающиеся по плечам, покрытые в хаотичном порядке снежинками. Просто неописуемая человеческая красота, которая так раскрывается в январский снежный вечер под огнём фонаря.

— Так и будешь разглядывать? — наконец спросила она, лукаво наклонив голову вбок и предоставив Кириллу шанс ещё раз полюбоваться её очаровательной улыбкой. — Прости… Грешно не засмотреться. — Дурак, — сказала она, улыбнувшись ещё шире и чуточку засмущавшись.

На самом деле её очень поразил вид Кирилла. Он был максимально легко одет при том, что на улице стоял двадцатиградусный мороз. Он стоял в кедах, которые явно нельзя отнести к зимней обуви, но при этом в очень тёплом пуховике. По крайней мере, по внешнему виду можно было судить, что в такой «курточке» можно хоть спать на снегу в минус сорок. На самом деле, хотя на Кирилле был реально тёплый пуховик, под курткой не было ничего, кроме домашней футболки. Кирилл буквально надел на шорты, в которых был дома, тёплые брюки, на футболку накинул куртку, взял ключи и убежал из дома. Получается, даже сбежал.

— Ты хоть знаешь, куда мы можем пойти? — А… ну, если честно, нет. — И что ты за парень такой, который зовёт на свидание, а сам не знает, куда можно отвести девушку? — Эй, тебе никто не говорил, что это свидание! — чуть ли не вскричал с обиженной интонацией Кирилл. На самом деле он был очень даже рад мысли, что они оба воспринимают эту встречу как свидание, хотя на самом деле оно им и не являлось. — Мне просто нужно было уйти из дому, а ты самый близкий мне человек! — Ч…чего? — переспросила оцепеневшая от таких слов Катя. — Ой, не в том смысле, конечно! В плане, что ты физически сейчас живёшь ближе всех моих друзей ко мне, — еле-еле договорил Кирилл, залившись краской. — А мы… друзья?

Кирилл на мгновение потерял дар речи. Вопрос застал его врасплох, и он глупо молчал, переваривая услышанное. Пауза затянулась, становясь по-настоящему неловкой. Чтобы не выглядеть совсем уж странно, он выдавил:

— Ну да, наверное. А ты против? — Я? Нет. Чего ты? Конечно нет. — Вот и отлично, — закончил дискуссию Кирилл и первым подал поистине гениальную мысль. — Так может, пойдём? — А, ой, прости. Замёрз? — Да нет, просто чего стоять попусту на морозе? — Ну да, пошли. А вообще, пошли на набережную! — Так замёрзло же там всё, да и ветер до костей пробирает… — Ой, какой же ты всё-таки скучный! Надо ж быть таким человеком… — Катя шутливо фыркнула.

Кирилл хотел было возразить, что просто не хочет, чтобы она простудилась, но промолчал. Не в его правах было заботиться об этой «очаровашке».

— Хорошо, если ты хочешь, то мы, конечно, пойдём на набережную. — Правда? — сказала она с какой-то странной напускной тоской в глазах. — Конечно, с тобой — хоть куда…

И осекся, не решаясь признаться, что это чистая правда. Ради этой девчонки, которую он толком и не знал, он сейчас готов был лезть в самую ледяную гущу.

— Тогда пошли, — радостно сказала она и чуть ли не вприпрыжку побежала к трамвайной остановке.

Трамвай подошёл скоро. Он со скрипом довёз их до самого спуска на набережную. Всю поездку они сидели по разные стороны и смотрели в заледеневшие окна, ведущие в противоположные стороны. Каждый думал о своём: Кирилл пытался наконец понять, что происходит вокруг него, как он докатился до такой жизни, в то время как Катя вкушала неизведанные ранние чувства, называемые влюблённостью. Никогда раньше она не сталкивалась с тем, чтобы гулять поздним вечером с мальчиком совсем одной. Да притом каким мальчиком… Она практически ничего не знала об этом человеке. Более того, он казался ей остервенелым диким псом — вечно грубым, острым на язык. Но… почему-то именно с ней он менялся. Всё так же он мог быть с ней грубым, подшучивать над ней, выставлять каким-то посмешищем перед всеми, но что-то было всё-таки по-другому. Как будто он даже заботился о ней. Хотя, наверное, — думала она, — мне всё это просто кажется, и он всё тот же чёрствый Кирилл. Но это ей не казалось. Все подтрунивания были не случайны. Настолько же, насколько Катя не умела любить — любить по-взрослому — не умел любить и Кирилл. Маленький мальчик, прятавшийся в его шестнадцатилетнем теле, которое так нуждалось во внимании, в этом ощущении влюблённости — зрелом ощущении влюблённости — именно этот мальчик подшучивал над объектом своей ещё детской любви. Как будто бы дай ему возможность, и он, как в третьем классе, будет дёргать Катю за косичку, писать на стенах «Катька — дура!». Но такой возможности не было — возраст уже не позволял. Но не всё возможно ограничить одним возрастом. Именно поэтому людям вокруг казалось, что он вообще ненавидит Катю. Он по-детски скрывал эту любовь — от других, от Кати, возможно, даже от себя. Он боялся этого, ещё тоже неизведанного для него чувства.

«Остановка Речной вокзал», — прозвучал металлический голос из динамика над их головами, и они вышли из пустого трамвая. На улице было уже совсем темно, снегопад успокоился, и вокруг тихонько кружились одинокие снежинки. Дорожку набережной освещал тёплый свет фонарей, и где-то вдалеке виднелись крошечные фигурки детей, играющих в ещё не убранных сугробах. Набережная была пуста, молчалива и, как всё вокруг, будто застыла от январского мороза. Они тихонько пошли вперёд от вокзала. Шли молча — оба боялись нарушить кристально чистую тишину зимнего вечера, и только сегодняшний снег скрипел у них под ногами.

— Слушай, Кать, как думаешь, какой смысл жизни? — прервал резким вопросом тишину Кирилл. — Смысл жизни? Ну… я не знаю. Да и вообще, что за вопросы? — Не… не знаю, — одними губами прошептал Кирилл, а потом, через время, добавил: — А как думаешь, он может теряться у людей? — Я думаю, если бы он не «терялся», то не было бы у людей такого горя, которое их иногда застаёт. — То есть всё-таки есть? — Ага. — И какой же он у тебя? — проговорил он и заглянул ей в глаза. Глубоко заглянул, намного глубже, чем обычно заглядывают незнакомые старшеклассники.

Катя промолчала, задумалась, ушла в себя. Глаза округлились, а всё её личико показывало, что Катя задумалась не на шутку. Это молчание длилось, наверное, минут пять, а может, десять — Кирилл долго ещё потом пытался вспомнить эту мимолётную деталь, но воспоминание было уже недосягаемым. Затем её щёчки порозовели, глаза сверкнули той самой искрой:

— Воплотить свою мечту в реальность. Все свои мечты воплотить в реальность. Чтобы когда-нибудь проснуться и подумать: «Я сделала всё то, что хотела. Моя жизнь была не напрасной». — Ну да, ты, наверное, права, — прошептал он, но куда-то вдаль, будто не обращаясь уже ни к Кате, ни к кому. — А ещё я очень хочу быть настоящей опорой для своей семьи. Хочу, чтобы они были счастливы и ни в чём не нуждались.

Кирилл доверительно кивнул и быстрым шагом направился дальше. Катя тоже ускорила шаг, а затем и вовсе пустилась бегом, догоняя впереди идущего юношу. Они долго шли в тишине. Кирилл думал над чем-то всю дорогу, а затем резко остановился, развернулся всем телом к Кате и с какими-то странными, напуганными и пугающими глазами спросил у неё:

— А что, если те мечты, которые я мог исполнить, уже пропали из моей жизни? Или если я уверен, что мне никогда не стать опорой для своей семьи? — Это как? — нахмурив бровки от недопонимания, прошептала она, напуганная такими резкими движениями и мыслями. — Кать, я не понимаю, в чём мой смысл жизни… — Эй, Кирилл, что за мысли? — Мне тяжело, очень. Вокруг меня одни конфликты, странные люди, чьих взглядов на жизнь я не принимаю, а их внутренние миры совсем не понимаю. Я не знаю, куда и зачем мне идти. Я совсем уже ничего не знаю… — Эй, Кирилл, ну ты чего? — Говорю же… не знаю… — У всех есть смысл жизни. Если ты сейчас его не видишь перед собой, это не значит, что его нет. Люди любят, дружат, мечтают и идут за этой мечтой. Наша жизнь — это постоянное движение. Как движутся молекулы, как стучит наше сердце — оно постоянно. И если тебе кажется, что всё кончается, то это не так. Это как затишье перед бурей. Иногда бывает очень тяжело переносить тишину, и эту «тишину» более всего, но главное — её перенести, и перед нами откроется огромное поле, усеянное цветами — нашими мечтами. — Но а если этот смысл так и не найдётся? Или уже исчерпал себя? У всех же должно быть какое-то предназначение на земле, так что, если человек уже сделал то, что было предназначено именно ему? — Это исключено. Я же уже сказала, что наша жизнь — это бесконечная погоня за чем-то. Не может человек сделать всё, что ему предначертано судьбой. — Знаешь, у меня всегда был вопрос, почему ты кажешься такой ментально взрослой. — Не знаю, — проговорила она, ещё раз сверкнув смущённой улыбкой. — Не думаю, что я настолько взрослая, как ты думаешь. — А я не думаю, что кто-то мне сможет доказать то, что ты не настолько взрослая, как я думаю. — Может быть, может быть. Но… все эти вопросы ведь не просто так, да? Кирилл, слушай, я всегда готова выслушать тебя, твои проблемы. Пожалуйста, говори мне сразу, если что-то не так. — Ну, это странно, но хорошо. По крайней мере, постараюсь. — Вот и хорошо. И давай без глупостей, ладно? — Ага, — сказал он, отвернувшись.

Кате это не понравилось, и она попробовала заглянуть ему в глаза. Ей показалось, что уже поздно давать какие-либо указания или советы. Неужели это она что-то не то сказала? Но он отвернулся. Что-то было не так. Что-то в нём было уже решено — решено окончательно. О чём-то он молчал, и это совсем не нравилось Кате.

— Почему ты отворачиваешься? — Катя, смотри, там кофейня есть, может, сходим и купим? — постарался напрямую сменить тему Кирилл. — Ответь мне на вопрос для начала. — Какой? — Да ты издеваешься, что ли? — Нет… Успокойся, всё хорошо. Какой вопрос? — Почему ты от меня отворачиваешься? — повторила она свой вопрос, делая многозначительные паузы после каждого произнесённого слова. — Потому что искал место, где можно чуточку согреться. Ты на меня злишься? — Нет, конечно, не злюсь.

Она действительно не злилась. Она… она начала бояться — сама не зная чего. Ей казалось, что что-то не так. Что-то будто окончательно поменялось после их разговора, но почему он спрашивал обо всём этом?

Они зашли и выпили по кружке горячего какао, а затем решили спуститься ко льду. Погода стояла в зимние праздники ужасно холодная, и лёд точно должен был быть крепким. Река была широкой и представлялась снежной пустыней, оканчивающейся лесом на противоположном берегу. Лёд покрылся слоем снега, поэтому было опасно по нему ходить, но наших героев это ничуть не смущало. Они ещё час бегали по льду, бесились, как маленькие дети, кидали друг друга в снег и успели даже перебежать реку поперёк туда и обратно. Они долго валялись в снегу, разглядывали звёзды на небе, а затем, когда замёрзли, потихоньку побрели к остановке. Впервые за долгое время Кирилл так искренне смеялся и почувствовал себя счастливым. Что-то в них двоих в тот день ёкнуло. Провожая Катерину до дома, Кирилл всё время шёл позади неё и всё время разглядывал её маленькую и, действительно, прекрасную фигурку. В этот раз, усевшись в трамвай, они сели напротив друг друга, но каждый боялся посмотреть друг другу в глаза. Особенно Кирилл. Вот сейчас, окончательно разобравшись в своих чувствах и отношении к Кате, он понял, что влюбился. Влюбился сильно и безвозвратно. Он не надеялся на взаимность, он не представлял их отношений, но очень любил эту милую девушку, которая всё больше становилась по-настоящему родным человеком. Боясь друг другу посмотреть в глаза, они украдкой разглядывали друг друга. Катя очень долго искала зрительного контакта с Кириллом, но он каждый раз отводил глаза, когда встречался с ней взглядами. Так прошла их первая встреча наедине, и закончилось увольнение Кирилла.

Слякоть

Дальше всё шло своим чередом: занятия, уроки, подготовка к экзаменам и ночи напролёт вместе. Они старались общаться ежедневно — тем более что такая возможность существовала и практически ничем не затруднялась. Дни тянулись один за другим, и эта монотонность прерывалась только очередной ночной историей, очередной перепиской, что тоже начало создавать свой День сурка. Всё больше Катя понимала, что Кириллу и вправду тяжело. Она искренне старалась помочь ему во всём, но далеко не всегда получалось.

В последних числах января у Кирилла случилось ещё одно увольнение, и он поехал домой. В этот раз его не беспокоили ни крики родителей, ни что-либо ещё.

Вечером в субботу он вышел прогуляться. На улице не шёл снег, стояла тёплая погода, а под ногами хлюпала серая сырость. Кирилл, прихрамывая, пробирался по сугробам к автобусной остановке. В последнее время у него сильно болело колено — то ли из-за погоды, то ли из-за настроения.

А настроение было хуже некуда. Он всё больше и больше думал об этом, хоть и старался улыбаться людям. Оставаясь один на один с собой, он тонул в вязких, тяжёлых мыслях. Кирилл пугающе изменился: кто-то в училище даже заметил в его волосах первую проседь. Взгляд остекленел, а улыбка — та, что ещё недавно, при встрече с Катей, была лёгкой и искренней — теперь не давалась ему. Лицо будто застыло в маске уныния; когда он пытался выдавить подобие радости, губы лишь судорожно сжимались в прямую линию, так и не достигнув своей цели. Среди подтянутых товарищей он казался тенью: одутловатая кожа и тёмные провалы под глазами выдавали внутреннюю катастрофу, для которой не было видимых физических причин. Кирилл методично изводил себя самобичеванием, с каждым днём загоняя себя всё глубже в невидимую пропасть, откуда падение казалось легче, чем попытка уцепиться за край. И сейчас он угнетал себя всё больше, а сырая ранняя слякоть и липкие сумерки стали последним штрихом, подтолкнувшим его к окончательному решению.

Вышел из автобуса он у уже знакомого Речного вокзала и направился к тем местам, где они совсем недавно гуляли с Катей. Из-за аномально тёплой погоды лёд совсем истончился и даже успел унести жизни нескольких детей за последние трое суток. Играться со смертью таким образом Кирилл не стал, а молча пошёл вдоль берега.

Вдруг в его кармане глухо отозвался телефон. Кирилл знал, что звук включён только для пары человек, и сразу понял, от кого это уведомление. Он медленно, почти механически снял перчатку, достал телефон и прочитал всплывшее сообщение: «Кирилл, привет, у тебя всё хорошо? Ни сообщения от тебя за сегодня, я переживаю». Катя.

Кирилл погасил экран, убрал телефон обратно в карман и поплёлся дальше. Не было желания разговаривать ни с кем, он просто шёл вперёд. Мысли в голове путались всё сильнее, а желание кричать на весь город заполняло его целиком. Воздух, пропитанный сыростью, сделался на удивление тяжёлым, почти осязаемым — он лип к лицу, забирался под воротник влажными пальцами, пуская холодные мурашки по всему телу. Каждый шаг давался с трудом, будто весь город превратился в огромное болото, решившее поглотить его вместе с промокшими кедами.

В этой теплоте не было жизни — только запах бензина, гниющего снега и старой, обнажившейся из-под сугробов грязи. Мир вокруг потерял очертания, превратившись в бесконечный монотонный променад между счастливым «вчера», которого уже не вернуть, и «завтра», которое больше не имело для него смысла.

Чавк. Чавк. Кирилла бесили звуки разлагающейся зимы, окружавшее его безобразие внешнего мира. Он был на грани срыва.

Ботинки давно сдались. Я чувствую, как ледяная жижа просачивается сквозь носки, забивается между пальцами, но мне даже не противно. Просто констатация факта: ноги мокрые. Всё мокрое. Я мокрый.

Странно, всегда говорят, что зима — это про холод и лёд. А самая мерзкая, но поэтому и более всего жизненная часть зимы — когда тепло. Когда всё, что казалось твёрдым и надёжным, вдруг превращается в кисель. Забавно, чувствую себя тоже давно просроченным киселём. Весь этот снег… он ведь старался, падал, закрывал белым покрывалом всё это безобразие мира: весь этот мусор, окурки, чью-то дохлую кошку за гаражами. А теперь он просто сдался… Стал месивом, грязью. Как и всё остальное… Как и я.

Говорят: «Завтра будет лучше». Но зачем вот так нагло врать? Взрослые придумали для нас эту сказку, чтобы мы не выли от ужаса. Но зачем наполнять этот серый мир какими-то красочными надеждами, если завтра он всё так же останется серым? Завтра я снова проснусь и снова скажу, что легче не просыпаться. Снова надо будет надевать это лицо — «нормальное» лицо, чтобы никто не лез с вопросами.

Я смотрю на свои руки. Они кажутся чужими. Всё кажется чужим. Будто я смотрю кино про какого-то лоха, и мне даже не жалко главного героя. Мне просто скучно. Хочется выключить.

Будущее? Это как этот горизонт. Смотришь вперёд — а там только мутное марево и дымящие трубы. Кособокие унылые панельки, выстроившиеся в монотонный бесконечный ряд друг за другом. Никаких ярких огней. Никаких «великих свершений». Просто бесконечная череда таких вот дней, как эти панельки, где ты ползаешь в слякоти и грязи, пытаясь дойти до какой-то точки, которая тебе нафиг не нужна. Учеба, работа, счета, долги, попытки во всём этом не сойти с ума, старость… полная разочарования в жизни — бессмысленном барахтанье в этой гадкой трясине. Зачем проходить весь этот путь, если финал один и тот же? Если я ничем не отличаюсь от тех, кто лежит в этой сырой земле? Я уже чувствую себя мёртвым, просто моё тело, мне назло, продолжает по инерции переставлять ноги, хлюпая в этой противной каше.

Снег перестал идти. Уже несколько дней как не шёл. Даже небу надоело пытаться что-то исправить или хотя бы спрятать эту гниющую серую массу. Теперь только эта тишина. Липкая… тяжёлая тишина.

Интересно, если я просто остановлюсь и лягу прямо здесь, в эту жижу… долго ли они будут обходить меня, принимая за кучу старого тряпья? Наверное, долго. В этом городе никто не смотрит вниз. Все смотрят в свои телефоны, вечно в поисках виртуального счастья, которое заменяет им реальную жизнь. Они ищут там смысл, которого нет.

Я больше не хочу искать. Я хочу… Я просто хочу, чтобы эта сырость наконец-то меня растворила.

Образы мелькали перед его глазами, не давая сосредоточиться хоть на какой-то мысли, на какой-то детали. Он шёл всё дальше, но ноги всё меньше слушались. Он сдался — и сдался окончательно. Но прежде чем привести всё это в жизнь, он хотел сделать ещё одну вещь…

Вернулся домой он очень поздно — мама к тому времени начала сильно переживать и успела опросить всех друзей Кирилла, не знают ли они, где её сын. Он молча переоделся, поел и с теми же пустыми глазами, что были несколько часов назад, лёг спать.

Проснувшись рано утром, он боялся просмотреть все сообщения — он так и не ответил на них вчера. Переборов себя, он зашёл в «Телеграм» и хотел было пролистать весь список чатов, но его задержали первые тридцать сообщений из закреплённых. Прочитав мольбы Кати ответить, ему стало ужасно стыдно, и он как ни в чём не бывало ответил на все её расспросы, заранее извинившись за такой игнор. Он общался с ней до полудня, не вылезая с постели, пока не прикрикнул отец.

Сев за стол, он лениво принялся за еду. Аппетита совсем не было. Он механически пережёвывал пищу, стараясь убрать все мысли подальше, но у него не получалось, и скоро к горлу подступила тошнота. Позавтракав в двенадцать, он снова упал в кровать — началась горячка. Кириллу было совсем плохо: он не мог уснуть и лежал, испепеляя потолок взглядом и лишь изредка ворочаясь. Он очень долго лежал в полном беспамятстве. Наконец веки его начали тяжелеть, а комната поплыла перед глазами. Поудобнее устроившись, он заснул.

Первый сон

Открыв глаза, он оказался на льду водоканала. Там, где они совсем недавно гуляли с Катей. В лицо ударил морозный ветер, и он медленно огляделся по сторонам. С трудом припоминая тот вечер, он с ужасом осознал, что лежит на том сугробе, на котором они валялись с Катей и разглядывали звёзды. Вообще всё кругом было как тогда, за исключением двух деталей: вместо тихого вечера глаза слепило полуденное январское солнце. И не было Катерины.

Что-то будто было не так. Тело отказывалось его слушаться и будто было приковано к сугробу, но он смог приподняться на одних локтях и посмотреть на то, что стояло позади него. Точнее — на кого.

Сзади, на высоте верхнего яруса, молча стояла Катя и смотрела на него. Точнее, сквозь него. Что-то в её взгляде было поистине пугающее и отталкивающее. Кирилл попробовал встать, но у него не получилось. Сделав ещё один рывок, он смог вскочить с холодного снега. Катя всё так же смотрела на то место, где только что лежал Кирилл. Он сделал ещё два шага в сторону — ситуация не поменялась. Она молча смотрела в одну точку.

Тогда Кирилл что есть мочи побежал к ней, преодолев ровно двадцать ступеней, ведущих наверх, и перемахнув через заборчик. Оказавшись с ней на расстоянии пяти шагов, он боялся подойти ближе. Она всё так же смотрела на кучу снега, и это его пугало. Сделав ещё один шаг, он услышал тихое всхлипывание. Она плакала. По её щеке медленно ползла одинокая слеза. Слеза — полная отчаяния и несбыточной надежды.

Ему сделалось невыносимо больно и грустно, он наотрез не хотел, чтобы она плакала. Он подошёл к ней и аккуратно обнял её сзади. Крепко обвив её талию, он положил голову на её плечо.

«Почему ты плачешь, Катя? Пожалуйста, не плачь, — прошептал он ей на ухо, а после того, как не последовало никакой реакции, добавил, — а я ведь тебя очень-очень люблю».

И тут он прочувствовал леденящий душу холод. Он мигом отпрянул от неё и упал на спину, обуянный страхом. Ему резко сделалось ужасно страшно. В тело ударил огромный поток воздуха, у него перехватило дыхание, а в глазах потемнело. Всё, что было перед ним, включая Катю, унес снежный буран. Кирилл не видел дальше своего носа, и сколько бы он ни пытался встать на ноги, у него не получалось. Сильный шквал ветра подхватывал его, опрокидывал, бил по бокам, ногам, в грудь. Он не мог вдохнуть: воздух был будто полон мелких льдинок, и все они резали его кожу и лёгкие. Ему было тяжело, на глаза нахлынули самопроизвольные слёзы. Ветер хлестал его по лицу. В ушах гудело, звенело, а кругом с силой завывал ветер. Почувствовав, что ветка или что-то подобное прилетело в голову, он распластался по земле и тяжело сомкнул веки. Единственное, что он помнил: чувство обуянного страха и мёртвого холода.

Очнувшись, он не заметил никаких изменений вокруг себя. Шторма будто бы и не было. Вокруг — всё та же пустая набережная, все деревья целы, лёд всё так же будто бесконечная снежная пустыня. Всё белым-бело вокруг, и если бы он не попал в этот самый вихрь, то даже подумать не мог бы, что подобное недавно здесь произошло.

Но одно изменение правда было, которое он наотрез отказывался замечать — впереди него уже не стояла Катя.

Когда он наконец заметил её пропажу, было уже слишком поздно.

Он побежал к ограде, облокотившись на которую стояла Катя, и увидел ужасную картину: у сугроба, где они когда-то валялись вместе, зияла небольшая прорубь, на поверхности воды которой плавала та самая шубка. Шубка Кати. Она одним краем зацепилась за лёд и так и осталась лежать на воде. Кирилл смотрел на эту картину полного ужаса глазами. Он очень боялся потерять её и, забыв, что это всё сон, бросился в эту самую прорубь.

Он ещё видел тело Кати, медленно тянущееся ко дну. Река в этом месте была не слишком глубока, но метров шесть достигала. Кирилл устремился вниз, стремясь ухватиться за руку Катерины, но не доставал. Воздух стремительно заканчивался. Одежда намокла, и он всем телом ощущал ледяную воду. Она обволакивала его тело, давила со всех сторон, и от крайне низкой температуры перехватывало дыхание.

Было больно. Больно, холодно и мерзко.

Воздух закончился. Кирилл открыл рот, но вместо воздуха в лёгкие только залилась холодная вода. В груди начался бешеный спазм, его всего корчило. Ногам, рукам и мозгу, как и всему организму, стало резко не хватать кислорода. Сознание уходило прочь, он давно не видел ничего перед собой, кроме тёмного силуэта Катерины. Он не мог поверить, что они умрут именно так. Последнее, что он успел сделать, прежде чем стало совсем темно и он канул в бездну, — увидеть, что Катя повернулась и посмотрела на него. Глазами, полными ужаса и страха. А дальше — лишь звенящая пустота.

Кирилл проснулся в холодном поту. Тело ужасно ломило, и он не мог приподняться с постели. Вдохнуть было всё так же сложно. Посмотрев на время, он с ужасом для себя обнаружил, что уже опаздывает в училище. Быстро собравшись и одевшись, он сел в машину и на голодный желудок поехал. Голова кружилась, а осознание действительности было настоящей пыткой.

«Лучше бы я реально сдох в той проруби», — подумал он и снова отрубился.

Вокруг тьма. Холодно. Очень холодно. В груди что-то очень сильно болит, а сердце стучит, как бешеное. Этот же стук отдаётся толчками по всему телу. Кирилл пытается открыть глаза, но что-то мешает ему, и всё, что удаётся сделать, — приподнять веки. Сквозь ресницы и непонятную пелену он снова видит лицо Кати. Она смотрит на него всё теми же глазами, моля о спасении, но обратного пути нет. Её тело в последний раз дёргается, а затем оно медленно растекается по дну. Ужасная картина…

В лёгких Кирилла всё кипит и заполняется водой. Невыносимая жгучая боль всё больше одолевает его. Тело не слушается его, а перед глазами застилается тёмная пелена забытья.

«Ты…»

Кирилл резко открыл глаза. Что это был за голос? Голова совсем раскалывалась, а в ушах звучал нескончаемый звон. Он чувствовал, будто вся одежда на нём сырая, что в лёгких осталась вода и что он вот-вот задохнётся. Он начал бестолково откашливаться, пытаясь сделать вдох, но в резкой панике не смог сообразить, как сделать даже это.

Страх. Страх того, что находится перед тобой, но ты не можешь к этому притронуться. Страх того, что шепчет тебе, но ты «это» не видишь. Страх неизвестности и непонимания того, что именно находится рядом с тобой. Или не находится.

Люди боятся темноты, потому что не знают, что или кто прячется за этими кулисами, ещё с детства привыкая полагать, что ничего хорошего там не найти. Проходят года, человек взрослеет и сталкивается с первыми выборами: в какую школу пойти, с кем дружить или не дружить, какие предметы сдавать на экзаменах и куда поступать, и всё более незамысловатые вопросы, связанные с нашей жизнью непосредственно — физически. А ведь есть ещё глубокие вопросы: о жизни, смерти, смысле своего существования; о разных взглядах на жизнь, общество и весь мир в целом. Все они по-своему пугают любого, кто с такими вопросами сталкивается. Иногда просто тем, что оказываются сложны для лёгкого принятия решения и постановки выбора, иногда тем, что этот выбор определённо повлияет на человека, но и несёт риски, связанные с неправильным «выбором».

Я знаю, что есть много людей, которые сталкиваются с единичным предательством от близкого человека, но они уже иначе смотрят на всех вокруг. Они боятся неопределённости, заключённой в таких, порой, неясных выражениях лиц людей. Они заглядывают тебе в глаза и будто пытаются там прочесть: «А он меня обманет?»

В то время как их глаза наполнены недоверием и страхом перед людьми, от которых не знаешь, что ожидать. Таких людей в последнее время любят называть «тревожниками» и причислять к категории душевнобольных. Непонятная тенденция…

И, получается, человек боится вообще всего неизвестного (в большинстве случаев). Дикого животного, которое является безобидным для человека, и только из-за того, что этот человек не умнее и дальновиднее спичечного коробка, он начнёт «защищаться» от «злостного убийцы», чем и вызовет ответную агрессию со стороны животного. А человек это кто? Правильно, тоже животное. Вот так вот мы и живём, в готовности переубивать друг друга лишь потому, что не знаем ни о другом, ни о самих себе совсем ничего.

Вот и Кирилл боялся этой неизвестности: что за женщина шептала ему? К чему этот сон и прыжок Кати в объятия смерти? Что значит «ты»? Вообще в любые предзнаменования Кирилл не верил, поэтому и сейчас был уверен, что это лишь очередной плод его фантазии, которая так и норовит проверить его чувства и то, на что он реально готов пойти ради этой девушки.

Он достал телефон и посмотрел на экран. Сообщения приходили из самых разных чатов, и Кирилл листал список всех уведомлений, стремясь обнаружить то, что хотел. Его рука остановилась на сообщениях от Кати, но, прочитав последнее сообщение ещё раз, он лишь выключил телефон и отстегнул ремень безопасности: машина стояла на парковке напротив КПП.

Сообщение

Глава вторая. Думающий человек

Весь оставшийся вечер Кирилл провел за учебниками, готовясь к экзаменам. Начинались аттестации за второе полугодие, и нужно было приложить все усилия, но голова отказывалась думать. Бред медленными, но уверенными шагами загонял его в свою власть, не позволяя сделать ни одного спокойного вдоха — без метаний и агонии, основанных на уже убитом моральном состоянии. Вернувшись после ужина в расположение роты, он лег на кровать и снова начал думать о выполнении того самого плана, своего последнего желания. Дрожащими руками он взял телефон, открыл «трассу» и, нервно тыкая по экрану, набрал текст. Из-за тяжелой душевной «болезни» он находил его забавным и романтичным:

«Всем привет, пишет близкий друг Кирилла из училища, чтобы сообщить прискорбную новость: сегодня было обнаружено его бездыханное тело. Рядом с ванной, в которой нашли труп, лежала записка. В ней он говорил друзьям и товарищам спасибо и просил не беспокоиться о «пустяковых» людях. Всему чату он передавал искренние пожелания и очень хотел бы, чтобы вы все продолжали жить. Жили счастливо, со своими мечтами, переживаниями и стремлениями. Он просил не романтизировать его поступок и очень желал, чтобы никто из вас не столкнулся с тем, с чем столкнулся он, и не закончил жизнь подобным образом. Он многих из вас сильно любит, а кого-то — прямо смертельно. Жаль только, что сейчас это ничего не стоит. Он столкнулся с тяжелой жизненной ситуацией, которая выступила катализатором его и так угнетенного состояния и привела к трагическим последствиям. Как он выразился: «Воздух стал слишком тяжелым, чтобы вдохнуть». Жизнь коротка, так что живите, пожалуйста, сегодняшним днем. Тихая скорбь — последнее, что мы сделаем ради человека, для которого не смогли сделать иного. Прости, что мы не смогли, Кирилл.»

Дописав, он молча уставился в экран. Боясь нажать «отправить», несколько раз перечитал сообщение. Не найдя, что добавить, нажал кнопку и выключил телефон. Ощущение мрака — именно так можно было описать то, что чувствовал Кирилл. Он не трогал телефон, вообще не включал его. Стоило нажать на кнопку питания — и он сразу увидел бы все всплывающие уведомления из чата и личных сообщений. Ему было до ужаса страшно их прочитать… Так прошло полчаса. Кирилл пытался отвлечься, но в голову лезли только самые ужасные мысли.

«Неужели всё и вправду может так закончиться?»

В кармане завибрировал телефон — он проигнорировал. Позвонили снова, и снова — молчание в ответ. Еще, и еще, и еще: звонок за звонком. На шестой раз он достал телефон и посмотрел на высветившийся контакт — Катя. Пустыми глазами глянув на экран, он выключил вибрацию и убрал его обратно в карман: «И какое ей до меня дело?» Шло время, вечер переходил в ночь, а Кирилл всё продолжал играть свою роль, жаждая узнать лишь одно: будет ли он хоть кому-то безразличен? Он уже сталкивался с безразличием близких друзей, когда в ноябре (или декабре) результаты психологического теста — того самого, что указал на суицидальное поведение — стали поводом для шуток. Тогда это сильно повлияло на все его последующие решения и на ход мыслей. И сейчас он ждал лишь одного: чтобы хоть кто-то проявил интерес к ситуации, а не отшутился. Прошел еще час. Терпение заканчивалось, и, зная, что ему писала и звонила Катя, он все сильнее хотел заглянуть в мессенджер: «Что же она могла написать?» Само по себе появилось настроение, и ему очень захотелось просто поговорить с ней, не возвращаясь к сегодняшней выходке. Не выдержав пожиравшего его изнутри желания — хоть разок еще поговорить с ней, а еще больше увидеть ее ответ на его сообщение о смерти — он разблокировал смартфон и зашел в «телегу». И в общем чате, и в личных сообщениях с Катей — везде были отметки об ответах. Первым делом он зашел в чат города, куда отсылал «предсмертную записку», но сразу же вышел. Его сообщение не восприняли всерьез. Люди, которых он считал друзьями, посмеялись над ним и над этим текстом, что вызвало в груди новую волну горечи. «Хоть кому-то я важен? Почему, сколько бы я ни кричал о своих планах, никто даже не спросит, что я чувствую? Говорят, друзья существуют, чтобы помогать в беде, а те, кто смеет называться моими друзьями, делают только хуже?» — он со злобой сплюнул на пол под стул. Он посмотрел в окно: шел снег. Хлопья мокрого снега, неторопливо кружась, падали вниз плотной стеной. Некоторые прилипали к стеклу, но тут же таяли. «Человеческая жизнь — прямо как снег в зимний вечер. Кому-то она кажется красивой, кому-то — мокрой и липкой. Все по-разному относятся к снежным хлопьям, а кто-то и вовсе их не замечает. Но стоит снежинке растаять, человек сразу забывает о ней. В его жизни появляется другая, и если не сразу, то через время он решает, что новая снежинка — самая красивая, позабыв о той, что только что была у него на рукаве, пока не исчезла совсем. Люди жестоки и циничны. Для них норма — использовать других ради своей выгоды, а слово «дружба» стоит в одном ряду со словом «связи». То, что радовало глаз вчера, — источник ненависти завтра, и люди считают такое отношение естественным, не нуждающимся в моральной оценке. «Красиво» становится временным состоянием, вызывая лишь секундное восхищение, а затем человек тянется за камерой, чтобы запечатлеть момент не в памяти, а на SD-карте. И к концу жизни с ним остается не мысль о счастливо прожитых мгновениях, а лишь холодные снимки, на которых даже улыбка — не проявление эмоций, а обязанность перед объективом. То же самое с человеком. Кажется, каждый способен забыть другого с концами, как только тот пропадает из виду. Ведь он больше не нужен: не упрекнет, не сделает замечание, не рассмешит. Он — лишь отголосок воспоминания, холодная фотография, которую мы носим в себе. Он — прошлое, ничего не значащее в настоящем. Так зачем он тогда вообще нужен? Людям свойственно забывать даже самых близких, а уж о мимолетной встрече человек не вспомнит никогда. Так зачем же я существую, если я — лишь обуза, зависящая от других, но при этом тень, от которой ничто не зависит вокруг? Проще уйти, чем биться с миром, пытаясь доказать то, что ему не нужно». Проговорив это вслух, он внезапно засмеялся. Тем смехом, которым смеются совсем отчаявшиеся, обезумевшие, больные люди. Кириллу становилось все яснее: ему не место здесь. И сколько бы он ни хотел дать миру еще один шанс — он не мог. Снег за окном по-прежнему валил, стелясь на стекле, отливе и полуголом асфальте.

"Шутка"

«Говорят: «Вспомнил о тебе — и пошел снег». Может, и обо мне кто-то вспомнил?»

Он зашел в чат с Катей. Сообщений было много, но дочитать до конца он не смог — ему стало стыдно. Она ругалась, спрашивала, что с ним, почему не отвечает, снова ругалась, паниковала, писала, звала. Ей было страшно. Но почему?

«Почему ей не всё равно?»

Это ломало всю его игру. Из холодного актера, не чувствующего ни совести за свои поступки, ни их отражения на чувствах других, он в секунду превратился в человека, остро понимающего боль ближнего. Он не стал дочитывать её сообщения и просто написал:

— Привет. Если что, всё, что было сегодня, — шутка. Как у тебя дела?

Где-то в глубине души стало совестно — но не от осознания всей тяжести поступка, а от её слов, от её переживаний. При этом он всё ещё не понимал, что именно сделал не так.

Ответа ждать не пришлось. Минута — и тут же пришел ответ. Никогда раньше она не отвечала так быстро.

— Ты совсем дебил? Какая нахрен шутка? Что за приколы такие?

— Ты чего так завелась? Ну смешно же, ты текст видела? — написал он, добавив скобку-улыбку.

В ответ Катя начала записывать голосовое:

— Ты вообще ненормальный?! Ты хоть понимаешь, как я переживала?! Да пошел ты! Точно ненормальный!

— Да ну, не злись ты, — написал Кирилл, опешив, а затем добавил: — Ну прости.

— Да, конечно! Взяла и простила! Написал «извини» — и сразу легче стало! — услышал он в следующем сообщении. Катя задыхалась от истерического смеха, путалась в словах, а в следующей записи крикнула: — Мне, бл*ть, сегодня купили конфеты, сказали, что с кладбища, и это было еще до твоего сообщения! Я подумала: «Ох, как символично!» А это было ни хрена не символично!

Последние слова она буквально прокричала в микрофон. Следующее голосовое на десять секунд перевести на литературный язык было невозможно: сплошной мат, воплощение всех эмоций.

— Ну, это правда просто шутка. Успокойся, пожалуйста, я не знал, что так заденет.

— Да какая разница, как заденет?! — снова прокричала она, затем, успокоившись, добавила: — Люди о таком не шутят. Я не знала, что думать: либо ты помер, и всё, либо не помер. И оба варианта ужасны! Если бы помер — херово, потому что это херово. А если бы не помер — ужасно, потому что ты конченный человек, Кирилл!

И снова последние слова — криком.

— Ну всё, всё, успокойся. Я больше не буду, так пойдет? Теперь не шутим о таком.

— И как к тебе после этого относиться? «Я больше не буду, честно-честно», — передразнила она писклявым голосом. — А, да, хорошо!

— Ну что случилось-то? Я правда не понимаю, откуда такая реакция.

— А-а-а, да не, ничего не случилось. Да каждый день такое случается! С кем не бывает!

— Так, всё, Кать, успокойся, пожалуйста. Я правда понял, что шутка плохая, и правда понимаю, что сделал плохо. Но не кричи — в конце концов, всё же хорошо? Отдохни, я сейчас на построение, через час буду.

— Плохая? Это ужасная шутка, дурак. Наитупейшая, до которой вообще можно додуматься. Да ну тебя вообще! — на этот раз она написала текст и вышла из сети.

Никакого построения, конечно, не было. Кириллу стало слишком стыдно за содеянное, он начал постепенно понимать, что именно сделал не так. Он ушел разговаривать с друзьями, рассказывая об инциденте. Оценки, впрочем, разделились: кто-то окончательно осудил его, а кому-то это показалось смешно. Это создало у Кирилла иллюзию, будто он всё сделал правильно. Затем он лег спать, пытаясь отогнать плохие мысли, тем более что Катя не заходила в сеть — видимо, обиделась.

Стыд, ещё минуту назад сжимавший виски, растаял. Мысли поплыли, путались, наскакивали одна на другую. Кирилл погружался в сон медленно. Он чувствовал себя выжатым: сегодняшние переживания высосали все силы. Ложась, он думал, не написать ли Кате, но сон уже одолевал, и он отбросил эту идею. Он долго ворочался. В голову лезли разные мысли, и почему-то вспоминались абсурдные, забавные ситуации из жизни. Но, какими бы веселыми ни были воспоминания, наступила тьма.

"Вечная мерзлота"

Тьма… Снова темнота, окутавшая не только тело, но и что-то внутри.

Когда погружаешься в это состояние, будто что-то обрывается. Остаешься совсем один. Опустошённый, выдохшийся. Как будто устал бежать, у тебя забрали последнюю веру, и всё, что остаётся, — сдаться. Она обволакивает, прячет, накрывает с головой и замораживает всё внутри. Горел огонь? Скажи «прощай» — его больше нет. Был верен идее? Забудь. Теперь чувствуешь только полное опустошение и вечную мерзлоту.

Кирилл падал. Летел в объятия этой тьмы, не имея возможности или не решаясь остановить кошмар. И снова — ледяная вода, снова лёд над головой, который не пробьёшь. Ты заперт. На этот раз окончательно. В ушах — лишь колебания собственного трясущегося от холода тела, а всё вокруг заглушено до нуля. Если бы рядом кричали, ты бы не услышал. Именно так работает эта тьма. А попробуешь раскрыть рот, чтобы позвать на помощь, — в лёгкие хлынет вода, заполнит и не даст вымолвить звука. Или дала бы? Но… страх опаснее любой воды. Нас убивает страх. Мы боимся попросить о помощи, полагая, что легче пытаться выполнить невозможное и выбраться из-под этой толщи. Какое же это ошибочное мнение…

«Ты… Ты виноват в этом. Ты убил её».

Снова этот голос. Он пробирает до мурашек, заставляя тело трястись в агонии ещё сильнее. Ты будешь пытаться сбежать, но от него не сбежишь. Он — это ты. Ты просто этого не понимаешь.

Кирилл резко сел на кровати, широко раскрыв глаза и хрипя. «Опять… этот сон… К чему он? Вода… При чём тут вода? Хватит… За что? В чём я виноват? Не понимаю…»

По коже пробежали мурашки. Холодный воздух щипал голое тело, заставляя укутаться в одеяло. Но это не помогало. Было холодно всему, и сколько бы он ни скручивался, теплее не становилось.

Раздался стук — и окно со свистом открылось. Комнату заполнил блёклый лунный свет. Повалил снег. Морозный воздух пролетел сквозь Кирилла, пробрал до костей. Тень от окна падала на дверь и стену, идеально сливаясь с его собственной. «Символично», — ухмыльнувшись, подумал он. Изобразив звериный оскал, он встал и потянулся к ручке. На руку падали одинокие снежинки, но на этот раз они не таяли. Он не чувствовал холода от снега на голой коже. Он не обжигал. Он согревал.

Кирилл забыл об окне и принялся разглядывать узорчатое чудо у себя на руке. Снежинок становилось всё больше, и вместе они создавали прекрасный белый узор. Кристально чистый, как душа ребёнка. Ужасно ледяной снег грел его, не давая оторвать взгляд. Как костёр в тёмном лесу, он приковывал к себе. Снег блестел в лунном свете и будто играл с Кириллом, а тот стоял как вкопанный и разглядывал «гений чистой красоты».

Он достал телефон из-под подушки: три часа ночи. Ещё раз решив для себя, что это бред, больной плод такого же больного ума, он мысленно приписал себя к умалишённым. И, полагая, что выход лишь один, ещё больше утвердился в своей правоте. В том, что, уйдя, окажется прав.

Он медленно, стараясь не уронить снежинки, двинулся к кровати, повалился на неё и стал разглядывать ледяные узоры. «Стоп. Где я? Комната. Ночь. Кровать…»

Он вышел из прострации и тут же почувствовал жгучий холод на руке. Резким движением стряхнул остатки снега на пол, а мокрую кожу вытер полотенцем. Той ночью он так и не уснул. Лежал оставшиеся четыре часа и пытался разглядеть хоть каплю света в кромешной тьме комнаты. А когда почти засыпал, перед глазами вставала та тьма, в которой всё кончено. Он не пытался что-либо разглядеть в ней. Лишь искал ответы. «Почему он виноват? В чём?» Он не понимал того, что лежало на поверхности…

…потому что сам был под ней.

На следующее утро по команде «Подъём!» Кирилл встал с кровати и сразу же бросился обратно под одеяло. В комнате было так холодно, что его дыхание превращалось в пар. Воздух блестел от застывшей влаги. Под окном — целая горка снега: он забыл его закрыть. В то утро он не вышел на построение, а чуть позже лёг в медпункт с температурой.

Весь день он читал стихи Кати, которые она часто ему присылала. Они ему очень нравились — заставляли задуматься, улыбнуться из-за пунктуационных ошибок или её чистой невинности. Она глубоко копала в своих текстах, но её размышления всегда казались ему детскими. «Что слышит, то и поёт», — думал он. Они представлялись ему не более чем «голосом толпы» — тем, о чём все думают. Как будто ей что-то сказали, и она, не задавая вопросов, принимала эту позицию. Это было не обвинение, а усмешка, вызывавшая у Кирилла умиление. Ему казалась милой эта ничем не осквернённая наивность, и он очень ценил её в Кате.

Пока ты с камня вниз летел, Случайно жизнь свою всю вспомнил. Но делать что-то было поздно: — Очнись! Ты видишь свет?

Слова… сказанные про него? Или нет? В любом случае, все её стихи оставляли незримый след в его сознании, будто прошедший дождь, оставляющий свои знаки.

— Привет, — разбудило уведомление в «Телеграм». — Привет. Как дела? — Всё хорошо. Как ты, дурачок? — Неплохо. — Малословно. Буквы платные? — Я только проснулся) — и «улыбающаяся» скобка в конец. — Опять весь день спал? — Типа того. — Кстати, почему вчера не написал? Обещал. — Стой, сперва ответь на мой вопрос. Ты… всё ещё злишься? — Нет, конечно. Всё нормально, правда. Ну, глупый и глупый, не обижаюсь. — Ясно.

Холодный ответ смутил Катю и явно ей не понравился. Решив не навязываться, она пропустила это мимо ушей. — Слушай, по поводу вчерашнего… — продолжил Кирилл. — Прости меня ещё раз, пожалуйста. Что-то на меня нашло. У меня вот вопрос: почему всем было всё равно, а ты принялась названивать? Я тебе как-то важен? — Важен ли ты мне? Ну… даже не знаю. Да и какая разница? Просто это ненормально. Я не знаю, почему все так отнеслись, но ты ошибаешься. — В плане? — Не я одна напугалась (не знаю, как точнее сказать) твоим сообщением. Была ещё одна девочка. Мы с ней потом встретились и гуляли. Да ну, ты просто дурак. — Маша? — Нет, не важно кто. Просто была, и всё. — Ладно. А почему ты всё-таки так беспокоилась? — Говорю же: ненормально, когда друг такое пишет. Это не я к тебе как-то особенно отношусь, а они странно себя повели, раз пошутили на эту тему. — Знаешь, Кать… Я давно хотел сказать тебе очень важные для меня слова, но как-то… не получается. — Чего? Я не поняла. — Такие слова я мог бы адресовать и тебе. Ты — очень важный для меня человек. Ты вечно поддерживаешь, помогаешь, жертвуешь своим временем и вниманием, за что я очень тебе благодарен. Ты — очень важный для меня человек. И именно поэтому вместо всех слов, которые я хочу, но не могу сказать, я напишу «спасибо».

Последовало затянувшееся молчание, а затем: — Вообще-то не за что. Да и вообще: у меня тоже есть такие слова для тебя, но давай как-нибудь позже. — Эй, почему? Скажи! Пожалуйста-пожалуйста… — Ха-ха-ха, прикольно ты упрашиваешь. Но нет, реально, давай как-нибудь потом. — Почему? — На это не должно быть особой причины. А если она и есть, то тебе точно не нужно её знать. — В чём проблема? Я не понимаю. — Её нет, давай просто вернёмся к этому позже.

Они ещё долго спорили на эту тему, затем Кирилл смирился, и они душевно разговаривали обо всём: о её стихах, о поэзии в целом и о том, что происходит у неё в школе.

Обоюдное молчание

Следующий день прошёл максимально скучно: Катя была на уроках, поэтому ответить не могла, а как вернулась домой — сразу поехала с родителями гулять куда-то. Куда именно, Кирилл не запомнил.

Он же весь день валялся на кровати в изоляторе с высокой температурой. Его болезнь была совокупностью постоянного психологического состояния, вечного недосыпа и того сна под распахнутым окном. Так что день прошёл в полном унынии.

Он рисовал. Рисовал он достаточно красиво. Обычно раз в неделю делал это по ночам, но сейчас ночью надо было высыпаться, поэтому он продолжил свою привычку при дневном свете. Рисовал всё подряд: портреты людей из медпункта — суворовцев, медсестёр, офицеров; натюрморты, пейзажи. Особенно красиво получались именно пейзажи. За окном было училище, занесённое снегом. Снег прикрывал всю грязь этого мира именно сейчас. Всё, что раздражало Кирилла здесь, теперь было занесено снегом. Будто всю его жизнь занесло снегом, и теперь он не видел ничего, кроме этого белого бесконечного покрывала.

Вся жизнь ощущалась в тот момент какой-то серой, пустой. Еда была невкусная. Не в смысле противная или плохого качества — нет. Именно невкусная, будто жуёшь бумагу. То же самое чувство сохранялось и в отношении к развлечениям: скроллинг соцсетей, игры в телефоне. Он просто валялся в кровати, слушал музыку, рисовал и изредка открывал учебники. Только снег составлял счастливую частичку его жизни. Необъяснимое удовольствие приносило наблюдать за этими маленькими бедными человечками, летящими с неба.

«Они мне кажутся идеальным человеческим обществом. Каждая особенная, ни одна не повторяется, но никто ни с кем не конфликтует, не ссорится. Захочешь — сможешь соединить их всех вместе. Никто не сталкивается друг с другом в воздухе, а если и сталкивается, то сразу же расходятся. Ложатся все вместе на землю и вместе создают огромное одеяло для этого мира. Зима, и её это белое одеяло красиво. Каждая снежинка сама по себе совсем не уступает по красоте всей этой массе снега. Каждая — особенная, прекрасный узор, созданный самой природой. И никто ведь не говорит, что эта снежинка красивая, а эта — нет. Никто не говорит, что все снежинки сплетаются в это снежное полотно идеально, друг с другом, а эта снежинка — гадкий утёнок. Все говорят, что снег скрипучий, белый, пушистый, сверкающий, но не о том, что он весь такой, а одна снежинка — неподходящей формы. Вот бы и у нас, у людей, было так…»

Так время и подошло к вечеру, тихонько перетекающему в снежную ночь. Метель, начавшаяся час назад и увлёкшая Кирилла куда-то ещё глубже в мысли, закончилась, уступив место редкому «крапающему» снегу.

Катя приехала домой и написала. Они немного пообщались, но когда Кирилл напомнил о том, что она что-то хотела сказать, она сразу отвертелась. Сказала, что очень устала и хочет спать. Кирилл поверил и пожелал ей спокойной ночи, уходя с неким камнем на сердце.

«Весь день ждал её сообщения, чтобы услышать, что устала? Обидненько как-то даже».

Следующий день прошёл так же, как и этот. Весь день он выл от скуки, распластавшись на подоконнике и продолжая наблюдения за снегом. К вечеру снова написала Катя:

— Привет, как ты? — Привет, нормально. — Точно? — Угу. — Ладно, хорошо тогда. Как здоровье? Поправляешься? — Ну так. Я не чтобы прямо особо болею, отлеживаюсь, отсыпаюсь тут больше. — Ну и хорошо. Выздоравливай давай. — Спасибо.

Тут в диалоге произошла очень неудобная пауза, которая часто ставит людей в гадкое положение: то ли собеседник ждёт твоего сообщения, то ли ему стало не до тебя, и тебе лучше вообще не лезть.

— Слушай, ты обижаешься на меня? Вот скажи прямо: ты обижаешься на меня за то, что так редко пишу? — Нет, конечно, — соврал Кирилл и выключил телефон.

Он ещё не привык врать Кате, хотя такое случалось. Испытав чувство стыда — с которым сразу смешался стыд от той ситуации с сообщением, — он выключил телефон. Он начал уже понемногу олицетворять чат, смешивая технические особенности с вполне естественными вещами. Так, например, если кто-то был в сети, значит он «рядом»; но если он в сети и не читает твои сообщения, то значит, что он «стоит к тебе спиной и не слушает». Выключил телефон? Значит, увернулся от ответа и диалога, будто вышел из помещения, где находился с собеседником. То же самое было и с разными эмодзи и специальными знаками.

Кирилл вспомнил, что Катя хотела ему что-то сказать, и решил подтолкнуть её к этому «аккуратно»:

— Кать, ты что-то вроде как сказать хотела. — Вот опять ты об этом? Сказала ведь: придёт время — скажу. — Так ну я не понимаю, в чём проблема просто сейчас сказать. — Её нет. — Я просто не хочу. Всё, Кирилл, отстань от меня, пожалуйста. Я правда не хочу сейчас это объяснять. Да и вообще как-то не хочется сейчас разговаривать. Ну, если честно. — Чего? Почему? Это из-за меня? Из-за того, что требую? Так ну просто очень интересно, и ты вроде говорила, что скажешь в ближайшее время. — Не ври, такого я не говорила. Да и не ты виноват в том, что я просто не хочу разговаривать. Просто нет желания, и всё. — Да ну, скажи, пожалуйста, я же понимаю, что это из-за меня, скорее всего.

Она вышла из сети. Резко — сразу после последнего сообщения от Кирилла. Кирилл тут же начал винить себя, по факту, правильно делая.

В это время Катя сидела у себя на кровати и думала, почему влюблена в такого идиота. После событий двадцать шестого января, когда он отправил то дурацкое сообщение, она поняла, что он ей важен. Ни разу она не думала о том, что между ними проскакивает какая-то уникальная химия. Нет. Просто он был для неё хорошим другом — общительным, часто казался странным, но тем не менее просто другом. Правда, так, как она веселилась с ним тогда на набережной, она не веселилась ни с кем — ни с подругами, тем более с друзьями мужского пола.

Вообще, мнение о Кате у Кирилла было ошибочным. Она не была сильно общительной, какой он её себе представлял. В чат она попала случайно и довольно долго искала хорошие и крепкие знакомства, в том числе среди мальчиков. Внимание было, но очень хрупким. Оно создавалось только по инициативе Кати: она писала ребятам из чата, и они отвечали, но никто, кроме Кирилла, не проявлял «лишнего» внимания. Это как будто пытаться обнять пар. Такое же пустое чувство создавалось и у Кати, когда она сталкивалась с очередным «бесформенным» вниманием. В этом она очень завидовала Кириллу: он появился в чате намного позже неё, но при этом очень быстро адаптировался. При том что он всё время был в училище и не мог собираться гулять с ребятами из чата, он всё равно был центром внимания, которое строилось практически всегда не на его инициативе. Он писал утром «доброе утро» — и весь чат хором отвечал ему тем же. К нему обращались за советом, с вопросом или просто чтобы поболтать. В это время её «Телеграм» пустовал, и единственный, кто ей писал, был именно Кирилл. Причём очень часто он игнорировал сообщения из чата, в том числе адресованные именно ему, только потому, что общался с Катей.

Не понимая этих вещей, она думала, что просто хороший собеседник, к которому он обращается за советом или чтобы выплеснуть эмоции. Она играла в психолога, и её устраивала эта роль. Так они потихоньку и влюблялись друг в друга, боясь сказать именно эти слова. Как признаться — во-первых, своему возлюбленному, а во-вторых, себе самому?

Она никогда не думала, что может испытывать к нему такие эмоции, так что, когда почувствовала не совсем знакомое чувство в груди, удивилась и даже в каком-то смысле испугалась. Она поняла, что этот человек важен ей, и именно его она боялась потерять.

Так что именно эти слова они адресовали друг другу, но не могли их сказать. И хотя Кирилл и пытался намекнуть, Катя была так занята собственной любовью и завистью к нему, что не замечала.

Она не хотела разговаривать не потому, что обиделась на него. Она боялась с ним заговорить, ведь думала, что возраст решает. Думала, что если признается в своей любви, то он просто пошутит вроде: «Да куда тебе любить, букашка». Понятное дело, последнее будет сказано не в качестве оскорбления, а в качестве подтрунивания над ней. Но тем не менее сердце её это разобьёт, а любые другие шансы на взаимность исчезнут. Поэтому, боясь этой неизвестности — а точнее, иллюзии известности, — она и не писала. А так как чувства сложно держать в себе, то боялась проговориться, поэтому прятала их где-то в глубине, отказываясь от любого продолжения диалога.

В тот вечер она легла спать очень рано, но как бы рано ни ложилась, уснула поздно. Она лежала в кромешной тьме. Вместе с Кириллом. Люди, занесённые снегом на расстоянии сотен километров друг от друга, думали, что делать дальше, не подозревая, что может произойти между ними в недалёком будущем…

Признание

Четверг пролетел для обоих быстро. Катя тоже простудилась и осталась дома. Несмотря на то что они уже встречались в жизни, в интернете всё ещё боялись даже позвонить друг другу — какое-то непонятное стеснение собственных голосов. Или просто стеснялись друг друга.

Весь день они провели в переписке, обсуждая совершенно разные темы: куда можно вместе сходить, кто чем любит заниматься, какое у кого было детство. Кирилл узнал об уже умершем деде Кати. История была и грустная, и счастливая одновременно, поэтому длинный текст он читал, что называется, «сквозь смех и слёзы». Дедушка её был капитаном малого судна и, главное, очень добрым человеком. Ушёл он, к сожалению, слишком рано.

Вечером Катя куда-то ушла, и несколько часов Кирилл провёл в одиночестве. Он уже совсем не сомневался в своих чувствах. Единственное, что его беспокоило, — огромное желание сказать заветное «я тебя люблю». Друг? Не друг? Эта двойственность убивала в нём всякое стремление к чему-то большему. Он устал от этих постоянных мучений, которые не давали спать. Любой ответ — да, нет, насмешка — был бы милосерднее этой пытки «возможно».

«Как же я устал от этого… Как меня бесит, что она не может ни прочитать явный намёк, сказанный чуть ли не напрямую, ни сама его дать. Опять холодина — окна продувает. Чёрт… Устал. Хочу, чтобы она ответила взаимностью. Очень хочу. Другого я уже не вижу: нет смысла в жизни, если не она. Другого не вижу и не хочу видеть. Страшно. Но терпеть эту боль от безысходности и беспомощности… Не знаю, что страшнее. Пить… Пить. В горле опять пересохло. Хочу… Я хочу, чтобы она была рядом. Нет, мне нужно, чтобы она была рядом. Просто хочу снова почувствовать тепло её тела. Почему жизнь такая сложная?.. Устал. Устал от этой “сложной” жизни. Легче сдохнуть — и всё. Всем будет легче, если сдохну…

Не хочу умирать. Катя… Катя! Катенька, прошу тебя, ответь. Умоляю. Сука, на коленях стою, только подари мне этот шанс. Ты и только ты нужна. Дай. Дай хоть какой-то шанс! Я хочу, чтобы ты была рядом. Чтобы была «она»? А почему вообще она? Хотя нет, тупой вопрос.

Всё. Это последний шанс. Либо она, либо ничего. Я устал терпеть и ждать этого “чего-то”. Не хочу больше. Пусть лучше умру, чем всю жизнь мучиться. А она такая классная, красивая… Боль. Боли не хочу я. Вот и всё».

Он не желал признаться в любви. Он искал последний выход. Он не желал умереть. Он устал жить. Он не любил её. Он был болен, и она была последним средством. Средством, полным побочек и погрешностей. И всё же устал.

Он уснул. Спал до двенадцати ночи, а затем резко вскочил на кровати.

«Неужели я смог её так отпустить? Нет, Боже, только не это. Нельзя, нельзя! А-а-а, где телефон?» — кричал он уже вслух, рыская по всей постели в поисках смартфона.

«Ты нужна мне, как никто другой никому другому. Прошу, ответь. Если не сейчас, то уже никогда», — продолжал он про себя, быстро набирая текст. "Была в сети тридцать две минуты назад". Шанс ещё есть.

«Шанс… Последний шанс. Шанс — как укол. Хотя бы один раз… Только сейчас. Только секунда. Нужен всего один укол — и вся боль… перестанет. Лишь бы один укол. И всё… И сразу. Разом станет… легче? Просто приди. Ответь. Надо просто обезболить, и всё. Сразу станет… ну… нормально. Лучше. Хотя бы дай шанс, чтобы сделалось лучше. Не надо исправлять ситуацию. Не надо всё решать за меня: дай… Просто дай… Да ну где ты, мразь?! Мне правда нужен… миг. И всё, и ведь сразу дела пойдут “в гору”».

По крайней мере, он был в этом уверен.

«Привет, спишь? Может, поговорим? Ты хотела о дяде рассказать, заинтересовала и ушла. Расскажи, пожалуйста, прошу» — написал он и поставил скобочку. Значит, улыбается. А у самого гримаса звериная. Пот прошибает лоб, шею, спину. Сильная дрожь. Тремор, причём не рук или хотя бы ног, а сразу всего тела. «Просто перевозбудился», — подумал он.

Молчание в ответ. В сеть не заходила, сообщение не читала. Кирилл сперва молча смотрел на надпись «был(а) в сети…», затем начал думать, что всё кончено. Что она отказала ещё до того, как он успел признаться. Отвернулась… опять… Очередной человек предал его. Гадко-то как на душе… Затем он начал отгонять эти пугающие мысли, но они то и дело вставали перед глазами, будто написанные огромным шрифтом и ярко-красным цветом:

«И чего же ты? Всё? Сдался? Отвернулись от тебя?» — шептал он сам себе со злой усмешкой. Больной, больной человек! Он упал с кровати, скрутился в клубок, и на глазах выступили слёзы: «Неужели правда "все"?»

Телефон завибрировал. Он резким, почти звериным прыжком вскочил на ноги.

— Привет, сейчас, я голову досушу и приду, окей? — Ага, конечно.

Он выдохнул. По щеке текла слеза, лишённая влаги. Сухая слеза. Лишь одно слепое и бесформенное ощущение того, что она течёт. Ни одного физического подтверждения. Сразу же сделалось холодно, и он с головой залез под одеяло. Дрожь ощущалась во всём теле — такая, что кушетка, заменявшая ему кровать, начала шататься в такт.

Наконец Катерина пришла. Ровно шесть минут и двенадцать секунд её не было. Ровно девятьсот одиннадцать раз отозвалось сердце в пустом теле бешеного. Бешено. Бешено колотилось это молодое сердце.

— Привет, прости, что задержалась. Я уже думала, ты спать пошёл, поэтому не очень торопилась.

«Не очень торопилась… Да как… Да как ты смеешь вообще? Мне совершенно похер, что ты там "думала". Лучше вообще не думай: делай, что надо, и всё. Желательно послушно и молча».

И сразу же он опомнился: «Чёрт, что я несу? Боже, это же Катя. За что я так? Как вообще я смею так думать, говорить о ней?»

— Всё хорошо, правда. Как ты? Как вечер? Что делала? — Всё прекрасно, мы бабушку навещали, она тоже в последнее время болеет. Ты лучше скажи, как ты? Не разболелся совсем?» — Не-е-ет, куда мне болеть?) — и снова скобочка. И снова врёт. Разболелся. Вот только не в такой форме, в какой Катя предполагала. Причём болезнь его только прогрессировала. Только что от одной мысли, что его променяли на «какую-то там бабку полудохлую», хотел заблокировать её и выкинуть телефон куда подальше. В стену.

Вот… Только не «бабка» тут полудохлая, а та самая крыса, которая, дрожа всем телом, пускала слюни от агрессии к человеку, которого «любит». Любит…

— Ну и хорошо. Это — главное! — Ага. — Ну так вот, про дядю… Он был одним из руководящих лиц на фабрике игрушек в крае, поэтому мы часто приезжали туда, и я выбирала себе игрушки на о-о-огромных полках о-о-огромных складов. — Кать, постой. Послушай меня, пожалуйста… — Киря, ты меня пугаешь…

Впервые она произнесла такую форму его имени. «Это точно знак, — подумал он. — Сейчас или никогда».

— Ахах, нет, всё хорошо. В общем… Помнишь, я тебе говорил о словах, которые зачастую сложно, тяжело и страшно сказать? Так вот… Ты для меня сделала очень много, и я тебе очень благодарен. Ты буквально стала для меня самым близким человеком. Всё это время ты не жалела ни себя, ни своего времени, ни эмоций, тратя их на сопереживание. Ты — очень добрая и всегда поможешь, причём не только мне. И… вот именно за это я тебя и люблю…

Чем дальше он писал, тем больше успокаивался, но дрожь и ощущение жалкости, жалости к самому себе — остались. На это достаточно короткое сообщение он потратил больше трёх минут. Мысль получалась всё время рваной и слишком «настоящей». Но, к сожалению, настоящая мысль любовью даже не веяла.

А в ответ — молчание. Пугающая строка «в сети», отсутствие какого-либо прогресса и полный хаос в голове Кирилла. Он посмотрел в окно. Шёл снег. Белый, нескладный, но в этот раз это было не более чем белые пятна на тёмном беззвёздном небе.

«Неужели всё так и закончится?»

"Переводчик"

«Черт, что с ним? К чему это? Почему сейчас? Но… почему я? Уверена, вокруг него есть намного лучше меня. Помогала? Так это же просто забота, ничего больше. Ну как «просто забота»… Я… боюсь. Не рано ли? Знакомы всего месяц, да и мне всего четырнадцать… А вдруг что-то не так? Сколько ему? Шестнадцать? Блин… страшно… Может, взять время подумать? Просто попросить, что не могу решиться, но сразу дать понять, что чувства взаимны. Блин, мне бы не хватило смелости такое написать… А почему я вообще должна принципиально давать ответ сейчас? Можно просто уйти, увернуться, а потом сказать окончательно. На выходных он позовет гулять, тем более при таких обстоятельствах! Ну все! Ре-ше-но!»

Последнее слово она проговорила вслух, окончательно вдохновившись своей гениальностью и решением проблемы с минимальными потерями.

«А вдруг это очередная шутка? Тогда зачем ему говорить, что я его тоже люблю? Лучше пока просто уйти от ответа».

— А я бы не смогла сказать, — продолжила она, не уходя далеко от темы. — Ну… Я устал от этого бремени недопонимания. Кто и кому кем приходится, кто что чувствует… Поэтому так. Люблю. Тебя люблю. — Ясно… Ну, так вот, про дядю… — резко перескочила она, запаниковав, что это — болото, которое только поглощает. Чем дольше барахтаешься, тем тяжелее выбраться.

Кирилл опешил. В смысле «про дядю»? Куда? Что она несет?

«Алло, где ответ? Мне ответ нужен».

Катя продолжала печатать, но когда сообщение пришло, Кирилл увидел лишь длинный монолог о том, кто ее дядя, какие игрушки она брала с его фабрики и почему в городе так много деревянных игрушек.

Он прочитал. Затем перечитал еще раз. И еще. Он просто не мог поверить. Мозг, только что работавший на адреналине, застыл. Выключился. Так же, как и что-то внутри. Тоже выключилось и оборвалось…

Ни понимания, ни злости — сначала просто белый шум, заполнивший череп. Затем всего его. А потом…

«Серьезно? Тебя вообще ничего не смущает? — начал Кирилл, а затем закричал на всю палату. — Тварь! Просто… бездушная деревянная кукла. Её игрушки ей дороже».

Он поставил телефон в режим «в самолете», выключил его и швырнул на пол.

Всё. Это конец. Он с яростью бросился на подушку, кусая губы и язык, чтобы хотя бы как-то успокоить внутреннюю агонию.

Он ничего не помнил, ничего не соображал и ничего не хотел. Лишь холод, исходивший из всех уголков палаты, обвивал его тело, заставляя дрожать еще сильнее.

«Почему из-за нее я должен сейчас делать это?»

Он уже даже не понимал, что и из-за кого делает. Лишь инстинкт управлял им, и он все больше становился похож на животное. Больное, загнанное в угол, которое продолжают пинать.

Время шло, он успокоился. Дрожь пропала, агрессия отступила. Пришло последнее — принятие. Он молча лежал и смотрел в потолок, но даже это состояние было каким-то пустым, несвойственным человеку. Информация будто не шла дальше сетчатки. Она оседала на ней, как пыль. Просто факт: над головой потолок. Не больше — тихая, еле слышная констатация глухого и бессмысленного факта.

За окном снег — факт. Стену освещает лишь лунный свет — факт. По коридору кто-то идет — факт. Он, пока что, лежит тут и наблюдает — факт.

Он больше не герой и не центр тяжелого социального и психологического эксперимента. Он — лишь свидетель и судья в одном лице. Судья, который вынес сам себе приговор. Свидетель не судебного процесса, нет. Он не участвует в разбирательстве. Он — свидетель последних дней существования отчужденного человека. Он стал сам для себя чужим. Последнее, что он полагал сделать, — это понять, было ли хоть что-то хорошее в его жизни.

Но не сегодня. Сегодня заключенному сделали поблажку и дали морально подготовиться к исполнению приговора. А ему уже было не к чему готовиться. Он не видел своей ценности даже в собственных глазах, не то что в чужих!

Он поднял руку. Зажмурился, пытаясь представить, как его кулак сжимается, но пальцы отказывались двигаться.

«Вот оно… Я начал умирать задолго до этого момента. Я умер уже. Получается, эта «любовь» даже не имела смысла.

Что если «смерть» — не конец, а симптом? Как температура… Тело кричит, что внутри что-то происходит. А душа… Душа уже не может кричать. Она лишь шепотом молит перестать чувствовать всё это. Одним своим видом кричит, что уже сорвала голос, но мы ничего не видим и не слышим. И этот «щелчок», эта тишина внутри — не смерть. Оглушенность, что ли… Да, это оглушенность от собственного вопля. Я устал его слышать изо дня в день. Теперь — только пустота.

Отчаяние, которое стало слишком громким, чтобы его слышать.

Вы думаете, я этого не понимаю? Понимаю. Осознаю и принимаю. Эта пустота — не подготовка к уходу. Это болезнь. Долгая, тянущаяся, изнурительная. Прогрессирующая. Но это болезнь, а не истина. Или?..

Каждое утро я встаю, и первая мысль: «Опять?». Я убиваю всякую надежду и на день, и на будущее. Но я, правда, ничего не могу поделать — это зависит не от меня. Я медленно, по миллиметру, стираю свое будущее «я» из воображения. Я сам не оставляю себе веры в то, что это «я» в будущем вообще существует. Я не оставил себе ни единого шанса. Если бы меня сейчас спросили, оставил бы я себе место в будущем или нет, я ответил бы, что нет. Не потому что не хочу — просто это уже неизлечимая болезнь.

И это самое страшное в этом явлении — оно не мгновенное. Такая смерть — это не прыжок с крыши. Это ежедневное стояние на краю в своей голове. Это сотни мелких выборов: не рассказать, не ответить, отстраниться, написать: «все ок». А внутри — вселенский пожар. Это систематическое отрезание мостов к самому себе. И к другим.

Я отрицаю помощь не потому, что гордый или считаю ее ненужной. А потому, что уже не верю, что кто-то или что-то поможет. Я сделал из своей жизни бесконечно темный туннель. И была всего одна светящаяся точка в конце, в нее я верил по-настоящему, в последний раз. И вера оказалась ошибочной. Теперь только я и принятое решение. Ни помощи, ни боли, ни чувств. Усталость… Только усталость олицетворяет мое состояние. Я устал, и точка. Если моя жизнь была тоннелем — то тот свет, который сиял передо мной, завалило. Теперь пытаться прокопаться и вдохнуть хоть капельку свежего воздуха, увидеть хоть лучик дневного света — это терпеть еще бог знает сколько времени эту болезнь. Это — единственная реальность, которая не обманывает. Все остальное — слащавые фразы и бездумные советы — кажется издевкой. Как предложить человеку с переломом позвоночника «просто пройтись». Я врал другим и себе не из злого умысла, а потому что правда словно черная дыра, которая пугает даже тебя. Я берег окружающих от нее. Сперва потому что думал, что она их испугает. Сейчас понял — я знал, что они просто заглянут, пожмут плечами и уйдут. Никому нет дела до того «больного мальчика». Я знал — вот правда. И сейчас она окончательно подтвердилась.

Все эти умники, которых зачем-то обозвали «философами» и верят каждой их больной фантазии, спорят обо всем сразу. Вот спорят они о смысле жизни, о жизни и смерти. Но они не знают, какого это. А если кто-то и сталкивался, то уже не мог рассказать. Не успевал. Когда тебе так больно, ты уже не думаешь: «В чем смысл жизни?», ты задаешь вопрос: «А как прожить хотя бы еще секунду?». Хотя бы секунду — и будет хорошо. Так я думал, но ни этой секунды, ни хорошо — ничего не случилось.

И сейчас легче развернуться в этом тоннеле и сделать шаг назад. Не пропасть догонит и сожрет, а ты сделаешь шаг навстречу ей. Так будет легче.

Говорят: «Это неправильно», «Это болезнь!». Ага, болезнь. А вы сами попробуйте, какого это, когда глоток сделать не можешь, потому что горло в вечном спазме. Это не о правильности, это о том, как мне легче. Тогда почему мне должно быть не наплевать на все ваши оценки? Почему в этой вечной прострации боли я должен задумываться о том, как вы воспринимаете мой уход? Сбегаю? Да. Сдаюсь? Конечно. Но лучше лежать в земле, чем месить ее ногами, пока сам себя в ней не закопаешь».

Он усмехнулся. Представил картину и посмеялся над безысходностью. Настолько глупо и примитивно, что смешно. «Ради чего живем?» — спрашиваете? Да хрен его знает.

«Возможно, чисто гипотетически, это просто я идиот. Что все это состояние — линза. Она преломляет, отражает и искажает все, что через нее проходит, и я вижу не то, что есть на самом деле. Любой добрый жест кажется мелким и запоздалым. Любая критика — окончательным приговором. Будущее не просто туманно — оно отменено. Как будто ты уже прожил все, что мог, и теперь только ждешь официального конца.

Но что если эта линза… именно что врет? Не просто искажает, а выдает свою картинку? Будто это не я увидел жестокую правду мира, а мир исказился в моих больных глазах.

Как во время мигрени, когда звук режет, а свет ранит. Но ты не говоришь, что звук и свет — зло. Ты понимаешь, что болен.

Тогда все вроде встает на свои места. Но… Какая разница? Что мне даст это осознание, если все равно тяжело? Почему тогда людей иногда усыпляют во время болезни, когда боль нестерпима? Почему тогда меня имеют право осуждать? Я понимаю, что это болезнь, а не реальность, но дайте мне облегчить муки этой болезни, насколько бы летальным ни было облегчение. Если мир не может дать мне того самого «обезболивающего», тогда зачем мне корчиться от боли и страдать со своей инвалидностью?

Тогда с учетом всего этого «самоубийство» как долгое состояние — это крик о помощи, который превратился в немоту. Вот рука, протянутая в темноте передо мной. Она еще протянута, но это потому, что я боюсь ее опустить. Опущу — и все, конец. Вот он — момент, когда ни впереди, ни сзади ничего. Но есть еще одна рука, и нет, не левая. Та рука была протянута все это время. Она давно онемела и застыла в этом жесте, а я уже и забыл, что протягивал ее. Я ее никогда не опускал, я каждый раз обращался к людям с этой протянутой рукой, не зная, как выразить свою боль словами. Просто жил с этой одеревеневшей рукой и злился на тех, кто ее не замечает. И на себя за то, что не могу ее опустить. Так я и уйду, с протянутой рукой, которая так и не дождалась помощи.

Единственный выход из моей ситуации — не найти «смысл жизни». Мне нужен был человек, который заметит эту просящую руку. И не испугается. Который не станет читать никому ненужные лекции. Он тихо сядет рядом и будет греть ее своим дыханием, пока чувствительность не начнет возвращаться. Пока миллиметр за миллиметром не оттает эта мерзлая надежда, что тебя могут услышать. Даже твой собственный немой крик.

Но чтобы это случилось… надо признать, что ты еще не совсем мертв. Что эта моральная смерть — может быть, просто долгая, тяжелая обмороженность души. Но… это самое страшное и тяжелое признание. Да, возможно, оно вернет тебя к жизни, но вместе со всеми мучениями. Ты делаешь себя уязвимым. Оно снова открывает возможность боли. Только если раньше боль была оттого, что люди не замечали твоей протянутой руки, то теперь — оттого, что они отвернулись. Увидели, заинтересовались, а потом ухмыльнулись и ушли. Вот она — нестерпимая боль. Она бы точно убила. Легче просто не пытаться, а закончить все самому. В мире не бывает сказок. То, что случилось, — не судьба. Это давно загаданное решение задачи. Я перебирал переменные, пока не осталась последняя. Вот она — передо мной. Все остальное — ложь. Собственная иллюзия спасения, не стоящая ничего.

Я устал. Рука уже не часть моего тела. Это просто кусок плоти, все время протянутый передо мной. Нет ни единой возможности продолжения этой жизни. Да я и искать не хочу.

Я ходил в их мир. И я попробовал еще раз. Я сказал их словами: «люблю». И их мир ответил мне так, как я на свой язык перевести не мог: «про дядю». Мы, может, и говорили на одном языке, но лингвистический провал был слишком велик, да и находились мы будто в двух разных вселенных. Моя попытка перевестись на их язык была последней — больше не будет. Если для того, чтобы просто жить, мне нужно каждый раз совершать этот непосильный, ошибочный и мучительный перевод, то отказ от жизни кажется еще более верным и единственным решением. Это просто отказ от непосильной работы переводчика.

Вот он — ответ».

Недопуск

Шло время. Час делился на минуты, а те, в свою очередь, — на секунды. Говорят: «Человек, знающий точную границу своей жизни, будет проживать каждый миг как последний». Враньё. По крайней мере, сейчас Кирилл не хотел делать ничего. Нет, не потому, что усилилась депрессия. И не потому, что апатия полностью овладела им. Да, он думал о том, что что бы он ни сделал — все будет пустой тратой и так закончившихся сил или времени. Но даже это не являлось главной причиной его бездействия. На самом же деле её не было совсем. Он был слишком занят для занятий какими-либо делами. Все время он размышлял над тем, какая же цена жизни. Не придя ни к каким точным «цифрам», он сразу же перескочил на другую тему. А позже со второй темы — на третью. А когда уставал мусолить третью — на четвертую. Это уже не было нестройностью его мыслей. Это была… какая-то досада. Он окончательно смирился с тем, что оставшийся вариант — единственный, но до сих пор в глубине души не мог поверить, что ему реально суждено сделать это. На словах все герои, а как доходит до дела…

Субботнее утро. Первые лучи восходящего солнца ударили в глаза Кириллу. Он зажмурился, затем натянул на лицо одеяло. Спина болела от твердой больничной кушетки — он до сих пор находился в медпункте и уже начинал беспокоиться об осуществлении задуманного. Именно на этих выходных его родителей не будет в городе, так что он будет один. Если его сейчас не выпустят из медпункта, то он не поедет в увольнение — потеряет свой единственный нормальный шанс в ближайшее время.

«Нужно заканчивать это здесь и сейчас».

Час за часом. Он продолжал лежать в палате и не понимал: «Где выписка? Сегодня же должна!»

Не выдержав, к одиннадцати утра он направился к медсестре. Кабинет номер триста двадцать четыре. Ординаторская. Он постучал в дверь, ему открыла молодая медсестра — дочь его старшины. «Недавно устроилась», — подумал он. — З-здравствуйте, — запнувшись, прошептал он. — Кирилл, ты чего такой бледный? Все хорошо? — Да, все пойдет. Я просто чуточку волнуюсь. — Что случилось? — Меня сегодня должны были выписать, а время уже одиннадцать. — Тебя… не должны были сегодня выписать… — Но ведь вчера сказали! — глаза его наполнились огнем. Он понемногу начинал закипать. От страха и тяжелого напряжения, повисшего в воздухе вокруг них. — Не кричи. Тебе сегодня ночью было плохо, тебя тошнило. Ты правда не помнишь? — Нет… — Ну так вот. Было сказано посмотреть за тобой на выходных.

Весь план Кирилла рушился. Неужели даже это он не сможет сделать, не миновав сотню препятствий? — Но… у меня увольнение должно быть сегодня…

Она молча развела руками. «Ничего не могу поделать. Прости». В глазах выражалось искреннее сожаление. Но… промелькнуло кое-что еще. Кирилл научился читать этот сдвиг. Сначала — едва заметное отведение взгляда, будто глаза натыкаются на что-то слишком яркое или слишком темное. Потом — микродвижение назад. Будто она пытается пятиться, но боится показать это. Затем — еле уловимое движение в плечах, как перед резким звуком. Они боятся… Это не уникальность. Это система. Так поступали все, с кем он разговаривал, особенно взрослые. Он давно заметил. Но они не боялись его. Они боялись той ледяной пустоты, что начиналась в сантиметре от его кожи и высасывала из воздуха все тепло. Их собственная, не человеческая, а животная, часть кричала, что рядом — вакуум, зияющая дыра в нормальности, куда можно провалиться. Она потупила взгляд, больше не в силах смотреть Кириллу в глаза.

Он все понял. Кивнул, развернулся и вышел. В коридоре мир поплыл, а ноги стали ватными. Стены сжались. Очередной отказ. Очередное «нельзя». Весь мир был сплошным «нельзя». «Серьезно? Даже уйти нельзя нормально? Даже просто отпустить не можете?»

Перед глазами встал взгляд медсестры. Нет, то был не простой страх этого холода. В них мелькал страх перед полным отключением эмпатии. Она увидела не страдающего человека, а объект, в котором отключился последний сигнал «свой/чужой». Взгляд невидящий, фиксированный на точке позади неё, дыхание ровное, но неестественное — как у вещи. Страх перед вещью, которая дышит. Что же случилось этой ночью? Он всеми силами пытался вспомнить, что произошло, но мозг отказывался выполнять вообще какие-либо сигналы. Он качнулся из стороны в сторону, упал к стене и отключился. Последней мыслью было странное, почти медицинское наблюдение:

«Интересно, куда деваются силы? Не на движение же… На сдерживание. Для того, чтобы не рассыпаться в этом мире здесь и сейчас. Тело — как плотина, которая всё держит, а энергия уходит не на жизнь, а на то, чтобы не лопнуть. Я устал, мне больно, а силы так и не появляются. Даже они отвернулись от меня…»

— Очнулся наконец. Ух, как напугал! — И не говори, Настасья. А ведь еще в увольнение просится. — Да куда ему до них! Пусть здесь на этих выходных полежит, отдохнет. А там уж как пойдет…

Кирилл долго не приходил в себя. Он слушал их диалог, переводя взгляд с той молодой медсестры на няньку — Настасью — и обратно. И тут резко до него дошло: они не люди, не такие же, как он. Препятствия. Они — просто механизмы, которые нужно любой ценой обойти. Иначе потеря будет слишком велика.

— Стойте! Нет, это не болезнь, честно! — завопил он, а затем, чуть успокоившись, прибавил: — Мне… домой надо… — Старший педиатр всё равно уже ушла, так что в следующий раз, — снова пожала плечами медсестра. — Нет, стойте… Вы не поняли… Мне надо. Правда, очень надо. Ма… — он резко оборвал себя на полуслове. Что мама? Что такого сейчас должна сделать мама, чтобы его отпустили домой? Он пытался придумать нормальную причину, но все, что сумел выдавить, — «Мама… лекарства забыла передать. Сердечное. Без него хуже». — Ты слышишь? Не можем мы. Только в понедельник, — её голос звучал уже совсем не сочувствующе. Её явно все больше раздражала эта ситуация. — Нет, — это слово вышло не из его горла, а из какой-то точки ниже рёбер. Голос стал плоским, металлическим. — Мне. Надо. Сейчас.

Внутри всё натянулось, как трос перед разрывом. Это не сила — это последнее напряжение плотины, готовой взорвать саму себя ради сброса давления. — Ну тебе же совсем плохо. Потерпи недельку, а там уж и лекарства заберешь. — Мне не плохо. Сейчас — не плохо. Но я уверен, что без препарата мне станет хуже, и притом скоро. — Я все равно не могу тебя отпустить, не пойми неправильно. — Тогда… — начал было угрожать он, но споткнулся. Одного взгляда его хватило, чтобы медсестра все поняла. «Если не сделаю, то все будет хуже», — промелькнуло в её голове.

Медсестра взглянула на него. В её глазах не было огорчения. Был холодный, профессиональный анализ: «пациент проявляет аффективную ригидность, возможен срыв». И глубже — тот самый животный страх перед объектом, который вышел из режима «пассивная угроза» в режим «активное неповиновение». — Поспи часик. Потом поговорим.

Кирилл кивнул. Мышцы лица дернулись, сложившись в нечто, отдалённо напоминающее улыбку. Спазм, а не эмоция. Он встал, ухватившись за стену. Каждый шаг отдавался болью в висках — плата за мобилизацию. Он шёл не к палате, а к единственному оставшемуся шансу, отмеряя его шагами, которые стоили ему последних запасов того, что раньше называлось волей.

— Какая же у него всё-таки жуткая улыбка… — проговорила Настасья, провожая его взглядом. — А ты помнишь, что было ночью? Лицо. Будто и не его совсем. Лучше я сама доложу, а то опять бумаг навешают.

"Смоюсь..."

«Почему всё так сложно? Им реально тяжело меня отпустить? И что ночью произошло?»

Он огляделся по сторонам. Стакан, стоявший вчера на тумбе, был опрокинут и валялся под кроватью. Дверца шкафа будто оторвана от петель и неестественно прогибалась. Стол и стул стояли уже не там, где были. Рюкзак лежал в другом конце комнаты, а не у ножки кровати. Ручка от окна была оторвана.

Он посмотрел на свои руки — с самого утра испытывал жгучую боль и зуд. Только сейчас увидел большое расплывшееся синее пятно, предплечья были в царапинах. На полу, у мусорной корзины под столом, валялась скомканная, но не порванная бумажка. Подошёл, развернул: непонятные каракули. Не смог разобрать написанного и выбросил.

Не в силах больше стоять на ногах, он кинулся на кровать. Жёсткий матрас больничной койки казался теперь королевской периной. Он очень устал и всё время зяб; сейчас же, оказавшись под одеялом, почувствовал хоть какое-то снятие напряжения. Свернулся в комок и закрыл глаза, не в силах больше бороться с реальностью.

Снова вода. Мгла, мгновенно окутавшая его, и лёд, сковывающий всё тело. Снова. Этот. Сон. Эти слова уже звучали как предвестник чего-то плохого, что должно было случиться. Миллионы голосов кругом шептали ему, будто водили вилкой по жестяной миске прямо в его голове. Терпеть не было сил, сопротивляться — тем более.

Кирилл уже не чувствовал боли. Он был свидетелем своей последней смерти в этом сне. На дне лежала всё та же Катя, но он смотрел на неё как на предателя, а не на жертву. В его сердце, наполненном ледяной водой, а не горячей кровью, была только желчь. Она не была девушкой с своими чувствами. Она была нечеловеком. Распластавшись по дну, она будто пыталась что-то крикнуть, но изо рта выходили лишь последние пузырьки воздуха, стремившиеся к поверхности тёмной, мутной воды.

Кирилл устал. Он уже не боролся. Не боялся. В нём не осталось ничего, что могло бы бояться. Им двигало даже не любопытство. Лишённый возможности чувствовать, он хотел выполнить последнее эгоистическое желание — зафиксировать результат эксперимента. Этот сон — не просто кошмар. Это его жизнь, поделённая на три круга ада. И только в последнем «горе» он понял: это не о чьей-то смерти. Это проекция его боли на тело. Вода — не способ умертвить его как героя. Это тот самый элемент, который он мог чувствовать только внутренне. Здесь же боль перевоплотилась в физическую, а «элемент» стал чистейшим веществом. Он хотел досмотреть кошмар до конца, чтобы увидеть финальную формулу своей боли. Её чистый, безличный итог.

Он не делал судорожных вдохов — давал воде заполнить лёгкие. Чувствовал огромную жгучую боль, но не хватало сил даже воспринимать её. Свыкся с тем, что вода распирает его изнутри. Гортань сжималась в спазме, тело тряслось, изнутри прорывался самопроизвольный вопль. Не его вопль. Он устал от тщетных попыток докричаться. Теперь он понимал: эта вода — непреодолимая граница их миров. Через неё нельзя пробиться. Ты либо там, либо тут. Отсюда нельзя сбежать, выплыть, спастись. А если кто-то потянет руку помощи или бросится за тобой — окажется здесь же. Вода… Нет, не просто вода. Братская могила. Тысячи тел застилали дно, и самое жуткое — это были не трупы. Это были такие же, как Кирилл: уставшие, смирившиеся со своей болью. Они вызывали такое отвращение, что даже смерть не забирала их. Так и лежали, время от времени вопя. Страшно, хрипло, беззвучно. Все тот же вопль, который давно уже не просит о пощаде. Физиологический вопль, как предсмертная судорога, не отпускающая душу в вечное забытье.

Он медленно, не спеша, открыл глаза. Проснулся не от испуга, а потому что насладился последней картиной. Нет, он не был садистом. Ему не нравилась картина. Его эмпатию влекло к себе само окончание. Он пришёл к тому, что раньше было недосягаемым. Это была не тоска, не потеря смысла. Никто и ничто не было причиной его ухода — да и сам уход был не событием, а лишь частью его. Это была продолжительная и неизлечимая болезнь. Он не мог её победить — ни сам, ни с чьей-то помощью. Обезболить, перебить симптомы сильным наркотиком — да. Победить — нет. Не в его реалиях.

Он долго лежал, разглядывая голые стены, покрашенные в ужасный зелёный цвет. Не выдержав немого напряжения, полез за телефоном. Уже не заходил судорожно в «Телеграм» — просто закрыл вкладку мессенджера. Он стал ему не нужен. Просто просмотрел ленту новостей, посмотрел забавные ролики, пока к нему не пришла медсестра.

— Можешь собирать вещи, — сказала она прямо с порога, не решаясь зайти в комнату, где была этой ночью.

— Меня выписали?

— Нет, тебя под мою расписку отпустили. Сегодня ты был тут, завтра вечером ты тоже должен оказаться тут — понял?

— Ага.

— Ну вот и всё, что лежишь тогда? Быстрее смойся с моих глаз, и так много насолил за всё это время.

— Конечно... смоюсь.

Медсестра вышла. Кирилл остался наедине с собой. С этой минуты они неразрывно связаны, как симбиоз двух крупнейших биологических систем. Он начал собираться.

К вечеру был дома. Понятное дело, никаких лекарств, как и мамы, не было. Родители уехали в деревню, так что в квартире он был один. Разогрел слипшиеся макароны, сварил залежавшиеся сосиски, поел, переоделся и вышел на улицу. До полуночи гулял, затем вернулся, кинулся на кровать и лёг спать. Больше не было ничего: мозг окончательно отключился, уступив место одержимости своей идеей. Кошмары больше не снились. Он окончательно смирился со всем устройством мира, поэтому даже не пытался рассуждать, закрыв глаза на всё. Просто лёг спать. Не думая ни о завтра, ни тем более о послезавтра. Этого «послезавтра» для него не осталось.

"Граница вещества"

Утро. Пасмурное утро, лишенное последнего солнечного луча. Он встал, помылся, умылся. Преодолевая огромную боль и непонятную усталость, он проделывал каждый этап этого классического ритуала. Время подходило к двенадцати – последний час, по крайней мере, по его задумке.

Буря эмоций отбушевала. Как тогда, во сне. Пришло время ледяного спокойствия. Не смирение, а решимость. Это уже не просто побег, а борьба с разрушителем всей его жизни. Вот только иронично получается – жизнь разрушает саму жизнь.

Над завтраком он долго думал. Перебирая самые разные и абсурдные мысли в голове, он зашел в магазин и купил целый килограмм «Золотой лилии». Он до сих пор помнил их с Катей спор: она тогда ему сказала, что любит эти конфеты, на что он ей ответил: «Все равно ведь четыре килограмма не сожрешь». Обидевшись, она начала доказывать, что еще как сможет съесть. Тогда же они и поспорили, договорившись, что Кирилл подарит ей четыре килограмма этих конфет, а она должна будет съесть.

Обертка «золотушки» блестела на редком февральском солнце, пока он шел домой. На подходе к подъезду он встретил белокурого соседского мальчика, старше его на год. — Егор, дай сигарету, пожалуйста, — мелькнуло у него в голове и сразу же вырвалось с дрожащих губ. — Тебе нахрена она? — Скурить хочу. Я заплачу. — Тебе может тогда всю пачку? Я все равно бросаю. — Да, пожалуйста. — Тебя в училище на никотин-то не проверят? — В училище… — задумался было Кирилл, а затем резко: — Нет, не проверят. Сколько с меня? — Сотня, не благодари. Кирилл дрожащими руками протянул заготовленную ранее сотку, вложил ее в протянутую руку соседа, вырвал пачку сигарет и пошел к квартире. «Че-то ты какой-то нервный сегодня!» — послышалось из-за спины, но поворачиваться было уже нельзя. Вот оно. Оно уже близко.

Ванна набиралась. Он сидел на кухне, механически пытаясь прожевать конфеты, но приходилось сплевывать в урну – подступала тошнота. В стакане на столе стояла теплая вода, рядом – тарелка с маминой кашей. Возможно, она и была вкусной, но после второй ложки Кирилла вырвало, так что больше он ее не трогал.

Стук сердца, которое давным-давно успокоилось, звучал такт-в-такт с писком отъезжающего назад эвакуатора на улице. Вода, которая большим напором вырывалась из-под крана и разбивалась о гладь неприступной поверхности ванны, «взрывалась», издавая влажный, шумный хлопок — нечто среднее между выступом пробки и ударом сырого мяса о кафель. Звук был на удивление громким в кафельной тишине ванной. Он слушал его, заворожённый. Каждый такой хлопок был микровзрывом, маленькой смертью того напора, с которым вода пыталась пробить собственную же массу. Совершенно идиотская, бессмысленная борьба. Такой же идиотской и бессмысленной будет через несколько минут его борьба с кожей на запястье. Та же самая вода, только уже тёплая и розоватая, будет глуше ударяться о ту же самую эмаль, издавая уже не этот резкий звук, а тихое, усталое бульканье.

Ванна набрана. Свет везде погашен. Телефон выключен. В комнате нос щипал запах одеколона Кирилла. Ванная плитка еще не прогрелась, так что жгла ступни ног, стоявших перед ванной. Стоя над раковиной, он писал последнее свое письмо. Не было ни обвинений, ни благодарности, а сухая и холодная констатация факта – «я умер». Он написал пару строк родителям, пару строк друзьям и даже – Кате. Дело за «малым».

Он достал бритву отца, припасенную в тумбочке под раковиной. Обмыл её в холодной воде, обсушил, стараясь в лишний раз не задевать полотенцем само острие. «Она… подойдет?» — подумал он и провел большим пальцем по кромке. Из пальца хлынула кровь. Порез казался глубоким и очень быстро начал болеть. Кирилл оторвался от своего дела, рыская по квартире в поисках лейкопластыря. Нашел, заклеил, вернулся в ванную комнату. Теперь точно все.

Он открыл упаковку и достал оттуда сигарету. «Полет». Пальцы скользили по бумаге и не слушались. Первая попытка – мундштук промахнулся в стороне от губ. Вторая – попал. Дрожащими руками и с сигаретой, зажатой между зубами, он пытался зажечь спичку, чиркая ею о коробок. Головка спички намокла от пара, идущего от теплой, даже горячей воды. Он отбросил первую спичку, достал вторую и продолжил бездумно тереть головку спички. На четвертый раз спичка загорелась с сухим, пустым щелчком. Он поднес спичку к кончику сигареты, поджег – бумага зашипела и свернулась черной язвой. Он втянул воздух.

Первая реакция: не дым – едкий газ. Он ударил в горло, как удар тупым лезвием. Гортань сжалась в спазме, тело пыталось избавиться от яда самостоятельно. Он закашлялся. Кашель был надрывный, рвотный спазм, выгибающий грудную клетку. Вкус во рту сложился в четкую формулу: пепел от сожженной бумаги плюс металлический привкус крови, хотя её не было, и та самая горечь пережженного кофе, что стоит в столовой училища. Знакомое гадкое чувство. Когда дым достиг легких, он чувствовал взрыв миллионов маленьких пузырьков внутри, как пена в газировке, только едкая. Ощущения были схожими с теми, которые он испытывал, захлебываясь под водой во сне. Те же пузырьки, та же боль, но только в этот раз она была реальная. Боль, которую выбрал он.

А потом мир накренился. Светильник пошатнулся, раковина «поплыла» влево. Кирилл схватился за раковину, чтобы не упасть. Это все было похоже на ту самую воду из сна. Опять. Звон в ушах заменил все звуки квартиры. Он сделал последнюю затяжку, уже не чувствуя вкуса. Только механическое сопротивление плоти. И понял главное: это репетиция. Маленькая, контролируемая смерть. Репетиция последней интоксикации организма. Он опустил руку. Сигарета дрожала между пальцев, осыпая пеплом чистый пол. Пепел был не серым, а грязно-белым, как пыль с гипсовой стены. Он смотрел на тлеющий кончик, и единственной связной мыслью было: «Так. Значит, вот как это. Отравление. Теперь я знаю, на что это будет похоже. Только... в тысячу раз сильнее».

Вот оно. Он достал из полотенца бритву. Рука дрожала, а в горле стоял ком. Он приложил бритву к левой руке. «Главное не глубоко… Аккуратно… Главное…» Мысли путались. В висках отдавались неравномерные, тяжелые толчки, будто сердце спотыкается. Лезвие бритвы, которое должно было лежать на руке, теперь прыгало из стороны в сторону, вверх-вниз. Он не стал долго ждать, закрыл глаза и, все время думая о том, что надо неглубоко, резко провел трясущейся рукой в воздухе. Почувствовалось жжение на предплечье, и он ощутил, как липкая горячая жидкость толчком «взбрызнула» на запястье. Он долго боялся открыть глаза, а когда открыл, не увидел той лужи крови, которую ожидал встретить. Кровь практически не шла. Он запаниковал. Начал махать рукой, растирать начинавшую неметь руку, а затем… затем начал исполосовывать ее. Он буквально кромсал кожу лезвием, забыв о всяких заветах «неглубоко». «А нахрена мне бояться повредить сухожилие, если я сдохну?» — звучала его мысль. После каждого нового пореза он одергивал руку, из глаз хлынули произвольные слезы, но он не останавливался. Капли крови капали в воду, на керамическую стенку ванны, плитку пола. Кровь была уже везде, но он уже ничего не видел.

Его тошнило, на лбу выступил холодный пот. Левую руку он давно не чувствовал, но сама смерть начала посмехаться над ним, каждый раз напрягая мышцы левой руки от боли. Животные инстинкты. Он стиснул зубы, прикусив язык, и сделал шестой надрез. «Все. Хватит. Этого точно должно хватить». Все его тело тряслось. Ему было холодно, хотя вода, естественно, не успела остыть даже на пять градусов. Его тошнило, и он чувствовал, что вот-вот вырвет. Чтобы спрятать эти пугающие, с физиологической точки зрения, чувства, он быстро выхватил еще одну сигарету, сунул в рот и поднес спичку. Все одной рукой. Сигарета задымила. Голову кружил недостаток кислорода и действие сигареты. Он улыбнулся. «Вот и все. Больше никаких мучений! Ни-че-го! Главное сейчас еще чуточку потерпеть и все. Все закончилось, не успев начаться. А на самом деле я не зря прожил эту жизнь. Понимаю, почему люди так зависимы от курения. С ней умираешь даже как «свой». Как будто сама смерть и дает последнее наслаждение, прежде чем заберет тебя с собой».

Он рассмеялся, но быстро закашлялся и осел в ванной. Горло сдавило спазмом, а откуда-то из глубины желудка вырвалась желчь. С уголка губ потекла слюна. Последний симптом «больного». «А все-таки эксперимент полезный. И интересный даже с какой-то точки зрения. Жаль рукописи о болезни уже никуда не попадут, но и ладно. Главное, что это закончилось. «Образец, под кодовым названием «Кирилл» выбыл из участия эксперимента. Биологические материалы опытного образца были стерты» — а что, красиво звучит». Сигарета выпала у него изо рта и смешалась с чуть покрасневшей водой. Глаза закрылись, и он погрузился под воду по самый рот. Не сам, сознания в этом теле не было уже давно. «Главное, я по-настоящему…»

За окном каркнула ворона. Кто-то отогревал машину, где-то рядом лаяла собака. Дворняга. На семилетнего мальчика. Шипел воздух, выходящий вместе с кровью из вены. В октябрьском парке парень приставал к девушке, а та, в свою очередь, то отталкивала его, то приманивала. Машина, проезжая по Красному шоссе, наехала на канализационный люк, и эхом прошелся грохот от столкновения в салоне белого «Рино». Плюх. Это с края ванной упала вниз, на плитку, очередная капля крови. С крыши «хрущевки» упала сосулька и гулко врезалась в чей-то металлический отлив, разлетевшись вдребезги.

Не останавливайтесь.

Вш-ш-ш! Белая «Рино» притормозила перед перекрестком.

— Сколько еще ехать?

— Минут пять-шесть... Девушка, не беспокойтесь. Сейчас уже скоро приедем. Сядьте, пожалуйста, на свое место и пристегните ремень.

Машина с ужасным гулким эхом подпрыгнула на люке и прибавила скорость.

— Куда вы так торопитесь-то, а?

— Это правда неважно. Просто давайте поскорее.

Они проехали мимо трансформаторной будки. Возле нее стоял напуганный мальчик, а метрах в двух — дворняга. Та, ощетинясь, скалила пасть и рычала. Водитель такси посмотрел в зеркало заднего вида.

— Стойте, давайте я остановлюсь и отгоню борзую. Паренек-то совсем маленький. Еще загрызет, не дай Бог…

Девушка схватила водителя за рукав, да так, что он даже с испугу крутанул руль в сторону.

— Пожалуйста… — начала она шепотом. Голос ее дрожал, будто еще секунда — и она заплачет. — Не останавливайтесь. Осталось совсем немного. Просто доедьте… прошу… Ему поможет кто угодно, но не мы…

— Что это с вами?..

— Просто… нажмите… на… на газ…

«Рехнулась девочка», — подумал он и выполнил столь странную просьбу своей избыточно эмоциональной пассажирки.

Он крутанул баранку руля резко вправо, заезжая на предельно высокой скорости во двор. Промчался еще несколько метров и резко дал по тормозам. И водитель, и его пассажирка подались вперед.

— Ну вот. Приехали!

— Ага, спасибо. Я уже расплатилась в приложении! — выкрикнула она, чуть ли не на ходу выпрыгивая из машины. На заднем сидении остался фантик конфеты «Золотая лилия»…

"Спасение"

Цок-цок-цок. Ловко перескакивая ступеньки, она поднималась всё выше и выше, пока не настигла пятого этажа. Последний лестничный пролет она преодолела уже не так быстро и резво, как до этого. В груди что-то сильно кололо, она запыхалась. Первая… Вторая… Третья… Устало переплетая одеревеневшие ноги, она прошла все девять ступеней. Она остановилась у квартиры с номером «60». В горле встал ком. Металлическая дверь и отделанные под бронзу цифры «шесть» и «ноль»…

«Что… меня… сюда… привело?»

Холодное чувство непонимания и страха возникло в груди девушки.

«Он не выходил в сеть больше двух дней, но это же необязательно, что что-нибудь случилось, ведь так? И вообще, с чего я взяла, что он должен быть сейчас дома? Он же болел… Навряд ли его вообще выписали. Хотя, даже если его тут и не будет, я хоть смогу спросить у его родителей, что с ним и всё ли нормально». Все эти мысли, догадки, противоречащие одна другой, молнией проскочили внутри нее.

«Всё ли нормально?»

Мысль резанула своей граненой полировкой. «Кто я вообще, чтобы вот так вторгаться в его дом и переживать о его самочувствии? Подруга? Вероятно. Девушка? Но я же не сказала ему "да"… И… может, он вообще меня ненавидит… Зря я ему тогда честно не ответила. Ах, бедный Кирилл».

Она, чуточку подпрыгнув, вдавила кнопку звонка с бешеной силой. Никто не ответил. Она еще пару раз прерывисто и методично нажала на звонок. Дзынь-дзынь. Он создавал задиристый и бойкий настрой, который вовсе не соответствовал лестничному проему пятого этажа. Лампа перегорела, так что единственным источником света было маленькое оконце под самым потолком над лестницей. Катя стояла в полумраке перед металлической дверью с цифрами «шесть» и «ноль»…

Она прикоснулась к дверной ручке. Руку кольнуло непонятным холодом, который сразу же распространился по всему телу. Дыхание сперло. Катя, давясь от непонятно откуда возникшей боли, проглотила ком, стоявший в горле, и прокашлялась.

Дверь была открытой…

Случайно нажав ручку двери вниз, Катя открыла дверь.

«Квартира не заперта. Что-то точно не так…»

Она, стараясь практически не шуметь, чему мешали противные половицы в коридоре, зашла в квартиру. В квартире царило… что-то необъяснимое, что не поддается ее мышлению. Она сразу отметила, что всё в квартире будто имеет свое место, хоть могло и показаться, что всё навалено как попало. И хоть в квартире и отмечался этот «беспорядочный порядок», но что-то ей беспорядочно шептало. Или кричало шепотом. Всё вокруг будто было… не там. Будто кто-то перевернул всю квартиру в поисках чего-то. Непонятный хаос будто окружал Катю и начинал давить. Что-то чужое было в этой квартире, будто она попала в иной мир.

Отбросив все эти мимолетные и неприятные мысли, она негромко сказала:

— Дома кто-нибудь есть? У вас тут дверь открыта.

Ее голос эхом пролетел по всей квартире, но никто ей не ответил. Квартира молчала. Весь мир молчал. Она будто попала в вакуум, который ничем не может прерваться, и как бы она сейчас ни кричала, никто и ничто ее не услышит. Тишина. Полная тишина отчужденного от всего мира. Кап! Звук падающей капли вырвал ее из транса. Холодильник на кухне жужжал, прерывая эту пугающую «идиллию». Из ванной доносился ужасно раздражающий и пугающий одновременно звук незакрытого крана. Она сняла свою серую дубленку и кинула на кровать в большой комнате. Как бы это ни было странно, но совершенно ничем не пахло во всей квартире, кроме запаха дешевых сигарет, который так сильно щипал нос и першил горло. Совершенное отсутствие запаха. Она прошла на кухню, где всё показалось иным…

Первым, что бросалось в глаза, был большой пакет конфет «Золотая лилия». Не выдержав искушения, она взяла одну конфету из кулька и всё так же тихо, стараясь не «пробудить» дом, раскрыла фантик. Но съесть её она не смогла. Резкий приступ рвоты настиг её, как только конфета оказалась у неё во рту. Она выплюнула её в мусорное ведро. Теперь её несъеденная конфета оказалась с десятками таких же несъеденных конфет Кириллом.

Из верхних шкафов всё было выдернуто. На столе стояла небольшая аптечка с наиважнейшими вещами. Она также была вся взорвана, и вокруг неё было огромное нагромождение всяких бинтов, лейкопластырей, таблеток. Пятна крови. Она увидела свежие, еще алеющие пятна крови на столе, а затем, приглядевшись, и на полу. Ей сделалось дурно при виде крови, и сразу в нос ударил незнакомый запах, который она до этого не чувствовала. На языке почувствовалась металлическая горечь. Она качнулась, но удержалась за столешницу, испачкав руку в каплях крови.

«Мне тут не место. Надо валить».

Будто немой шепот ей указал на то, что она — чужеродное тело в этой квартире. Её всё отвращало, паника нарастала пропорционально подступающей тошноте. Воздух в квартире был спертым, вонючим, протухшим. «Как будто где-то в квартире лежит мешок невынесенного мусора», — поймала она себя на мысли и быстрее направилась к ванной комнате, чтобы отмыть руку от пятен крови.

Но… перед дверью она остановилась. Стоя тут, у двери ванной комнаты, она чувствовала запах в разы сильнее, чем где-либо. Рвота подступила к горлу, но она с силой подавила этот спазм.

Рука сама потянулась к ручке. Пальцы скользнули по холодному металлу. В голове загудело, мешая все мысли, существовавшие до этого. Все звуки стали отдаленными, нервными. Как… в воде… Жужжание холодильника пропало, часы из гостиной закончили отбивать каждую вторую секунду. На их место встало сердце, которое точными и гулкими ударами сжало момент и растянуло его на вечность. Секунда, растянувшаяся на десятки ударов сердца, сразу превратилась в минуту мучений. Весь мир с болью ударил по ребрам, а затем кольнул её собственный метроном. Воздух казался тяжелым и, наполняя легкие Кати, будто пытался прижать её к земле. Она задержала дыхание. Дверь приоткрылась, и из образовавшейся щели повеял неприятный запах. Кто-то сильно там накурил, пахло хозяйственным мылом и… чем-то еще… чем-то сладковато-медным… Чем-то знакомым. Как запах из школьного кабинета биологии, где в банках хранится…

Дверь открылась. Катя осела, не веря своим глазам. Прикрывая рот рукой — то ли чтобы не вырвало, то ли от панической атаки, — она молча смотрела на то, что было перед ней. Сердце сдавилось и с силой пыталось вдавиться в легкие, назад. Руки, ноги, да и всё тело дрожали. Бешено колотились в такт сердцу. На глаза нахлынули слезы.

Она упала на колени на мокрый кафель, не чувствуя холода. На четвереньках подползла к ванной, сев прямо в луже натекшей крови. Все колготки были в крови. Перед ней в розоватой воде лежало его тело. Бледное, почти прозрачное, бездыханное тело. Рука, свесившаяся за борт ванны, была испещрена темными глубокими рваными полосами — не порезами, а как будто кто-то старательно выцарапал на коже нечитаемый текст. Из ран всё еще сочилась темно-вишневая кровь, падая последними каплями жизни на колени Кате.

Катя не думала. Не кричала. Ее тело двигалось само. Она вцепилась в эту руку, пытаясь найти запястье под липкой пленкой крови. Пальцы скользили, не находя точки опоры. Она случайно сдвинула эту пленку, и из одной из ран новым потоком хлынула кровь. Она испугалась и пережала рану. Кровь вроде перестала течь. По крайней мере оттуда.

Она прижала ухо к груди, отстраняясь от запаха.

Сначала — только гул в её ушах. Потом, сквозь него, прорвалось. Не пульс. Биение угасающей пустоты. Это было похоже на далёкий, приглушённый звук — будто в соседней комнате кто-то ронял на пол тяжёлые, мокрые тряпки. Раз. Пауза, растянувшаяся в вечность. Два. Ещё пауза, такая длинная, что мир успел схлопнуться в точку.

Она отдернулась. Это не было жизнью. Это был ритм обратного отсчета, механическая поломка, заедающая на последних оборотах. Её взгляд упал на шею. Голубоватая прожилка под челюстью слабо пульсировала — не толчками, а редкой мелкой дрожью.

Он ещё не умер. Он умирал. Она опоздала не на момент — на целую фазу. Он уже перешёл из состояния «можно спасти» в «ещё не совсем труп».

И тут её тело наконец догнало её разум. Рвота, которую она сдерживала, хлынула кислотой на край ванны, смешиваясь с розовой водой. Она закашлялась, задыхаясь, и в этом кашле прозвучал первый сдавленный звук, который не был ни мыслью, ни криком:

«Живой… Он… Ещё живой…»

Она опоздала не настолько, чтобы найти труп. Она опоздала ровно настолько, чтобы увидеть последний сбой в его программе. Зафиксировать последний этап в его же эксперименте.

Сознание Кати пронзила единственная мысль, выученная из школьной программы ОБЖ: «Жгут. Надо наложить жгут».

Она сорвала с себя ремень и дрожащими окровавленными руками затянула выше предплечья, где кожа казалась ещё целой. Затянула что было сил, застегнула пряжку.

«Сколько ещё времени есть? Полчаса? Час? Надо скорее…» Она дрожащими руками набрала номер 112. Раз гудок, два гудок. «Звонок был переадресован...». Ей ответил диспетчер:

— Здравствуйте, вам необходима помощь?

Посмотрела на руку — кровь не переставала сочиться. Её охватывала паника. Она отвернулась от этой ужасной картины: тело местами начало покрываться синими пятнами. На животе, бёдрах, плечах.

— Алло, вы тут? — Д… да… Скорее, пожалуйста, — еле выговаривала она слова в трубку, запинаясь на каждом слоге. — Что случилось и где вы? — Он… он почти мёртв. Он порезался… Сам…

Она была уже не в состоянии говорить. Слёзы, вызванные чувством вины и страха, текли по её бледным щекам. За считаные минуты в квартире она постарела, щеки её впали, а глаза приняли животное выражение, будто одним лишь взглядом она могла убить любого.

— Кто? Что значит «порезался»? Вам нужна медицинская помощь? — Медицинская…? Да… Да! Скорую, пожалуйста. — Где вы находитесь?

«Где я нахожусь? У него дома. Где он живет? Чёрт, только что же ехала по адресу. Улица… Улица…»

— Алло, вы ещё тут? — Да. Я… не помню адреса… Дом номер пять, квартира…

В её сознании нарисовался четкий номер квартиры. Эти холодные медные цифры, выведенные на железной двери…

— Квартира номер шестьдесят. А адрес… Я не помню улицу… — Постарайтесь вспомнить или посмотреть. Рядом есть взрослые? — Нет, мы одни… — «Мы»? — переспросил мужской голос из трубки. — Я… я. Тут только я. — Адрес. Я жду адрес. Не получается зафиксировать геопозицию телефона. На это нужно время. — Чёрт! Точно! Улица Луначарского, дом пять. Квартира шестьдесят. Пятый этаж. — Хорошо, насколько это срочно? — Я… не знаю… честно. Он… он уже совсем умирает. Пожалуйста, быстрее. — Что именно произошло? — Шесть порезов… на вене… — ОН ЕЩЁ ТЁПЛЫЙ? — прокричал диспетчер в трубку. — Остывает… — Я уже отправил реанимацию! Пожалуйста, не делайте лишних движений, вы только больше можете ему повредить. И оставайтесь на линии…

Катя уже сбросила звонок. Что-то было не так. Кровь не перестала сочиться. Она сочилась медленнее, но теперь из-под ремня, из-под тугой удавки. На белеющую кожу стало проступать другое пятно — тёмно-багровое, огромное, растущее на глазах. Это был не внешний кровоподтёк. Это была кровь, которую её жгут запер внутри, не дав вытечь. Теперь она с чудовищной силой рвала сосуды изнутри, расползаясь под кожей огромным синяком.

«Почему не помогает? Почему?» — её панический шёпот разбивался о кафель. Она ослабила ремень. И тогда из порезов, которые уже начали покрываться тёмной корочкой, с новой силой хлынула тёмная, густая кровь. Когда давление ослабло — застоявшаяся кровь хлынула наружу. Это был последний, тщетный выброс.

«Я… не просто опоздала… Я всё испортила…»

Она оторвала кусок ткани от кофточки, промочила его в перекиси водорода, которая стояла неподалёку, и прижала к порезам, из которых струёй бежала кровь.

«Я не дам тебе умереть. Кирюшка, ну пожалуйста…»

Её слёзы падали на раны, смешиваясь с кровью и издавая еле слышимый шипящий звук. Его грудь практически не поднималась. Тело, ранее испытывавшее хоть какой-то нервный тик, теперь успокоилось. И это было в разы страшнее любого нервного тика.

На улице послышался вой сирены. Вместо ожидаемого синего мигания в глаза ударил резкий, прерывистый жёлтый свет. Он отбрасывал на снег судорожные, прыгающие тени. Из короткой, утробной «жёлтой кареты» вывалились не два человека, а трое. Один нёс жёсткий пластиковый кейс с красным крестом, другой — свёрнутые, похожие на щит, носилки. Их движения были не быстрыми, а экономично-резкими, без лишнего шага.

«Где пациент? Жив? Дышит?» — первый вопрос был обращён в пространство, а не к Кате. Голос был ровным, без интонации. Это был не вопрос о человеке. Это был запрос данных для оценки сложности работы.

Она проводила врачей с носилками до маленькой ванной. Вся в крови, испачканная, с тряпкой ткани, оторванной от собственного рукава. Эта девочка была уже не свидетелем, а соучастником.

«Молодой, периферические порезы, в воде, время неизвестно, — бросил один другому. — Давления нет, пульс нитевидный. Жгут кто накладывал? Идиот».

Последнее слово прозвучало не как оскорбление, а как констатация медицинского факта. Они скинули ремень Кати на пол, как грязную тряпку. Подсунули под спину Кирилла жёсткие носилки, с хрустом зафиксировали ремнями. Его голова безвольно запрокинулась.

Они не спасали человека. Они эвакуировали биологический объект из зоны поражения.

Катя стояла у кареты скорой помощи. Пряча руки в карманах шубки, которая теперь тоже была в пятнах тёмной липкой крови, она выводила нервные круги на снегу. Из подъезда вынырнули носилки. Медики, перемещаясь быстрым шагом, направлялись к машине. Третий, который не нёс носилок, держал пакет с мутной жидкостью над Кириллом. Прозрачная трубочка теперь была установлена в вене. Голова Кирилла была неестественно запрокинута назад, а рука свисала. Кровь ещё капала из раны. Кап. Это последняя капля крови упала на ужасно белый снег. «Быстрее, у него усугубляется внутреннее кровотечение!» — крикнул большой дядька, нёсший пакетик с жидкостью. Реаниматолог. Двери скорой захлопнулись, и машина, включив сирену и синие мигалки, направилась к выезду со двора.

Капля. Капля крови. Такая тёмная, бурая. На идеально белом снегу. Катя сидела и изучала эту его последнюю каплю. «А может, именно эта капля будет решающей, которая поставит его вердикт?»

Народ, собравшийся посмотреть на житейские страсти, начал расходиться. Оставшиеся глазели на «обезумевшую» девушку, которая была вся в крови и слезах.

Снег вокруг капли крови темнел — это были её слёзы. Она плакала, но не до конца понимала почему.

«И всё же он жив. Это главное…»

А снег падал с неба, застилая всю кровь, которая накапала с его руки. Он окончательно стирал последние «вещественные» доказательства эксперимента, оставшиеся на улице.

А снег всё падал с неба…

И собака уже скулила, получив от водителя белого «Рино» в бок, и ворона, наблюдавшая в окно за последними приготовлениями Кирилла, куда-то улетела и уже не каркала. Все звуки мира вмиг пропали для Кати, и она вновь будто погрузилась под воду…

"Успокойся..."

Он сидел за столом. Один. С запертыми дверями палаты психиатрического стационара. Один, совершенно один. Сидел за учебниками по физике и клевал носом.

Он положил свою левую руку на стол. Перевернул, чтобы увидеть свои красные, рубцеватые шрамы.

«И за что мне всё это? Зачем она туда тогда сунулась? Ведь… уже почти всё было готово. Дурочка… Далá бы сдохнуть такому ублюдку, как я».

Он выдохнул. «Успокойся…»

«Ладно, я жив. Это… наверное, это главное. Я так устал… Они каждый день пристают с расспросами… Лучше бы раньше так заботились, чем сейчас. Всегда! Всегда у них всё тогда, когда поздно!

И всё-таки… какая же Катя смелая… Я бы не смог, наверное…

Тогда… Я кое-что помню с того дня. Она… была так близко… Ужасно близко… А я такой жалкий, беспомощный…

Но я же не виноват. Она сама в этом виновата. Надо… надо было раньше всю правду говорить. Дура ты, Катя. Я же… неправильно тебя понял…

А теперь… А теперь я беспомощный инвалид, отчуждённый обществом. Думаете, я не вижу, как они все на меня смотрят? Да вижу я. Животные… Думают, я с ума сошёл и не замечаю… а сами перешёптываются за спиной. Говорят: "Прячь шрамы под рукавом", а я от них же и прячу. Чтобы они просто поменьше об этом шептались, жалкие. Гниль».

Шрамы зудели. Рука была несчастным артефактом сотворённого им дела. Никто и ничто не были виноваты.

«Тот санитар ещё, который смеялся надо мной всё время… Да я ж ему шею перегрызть могу…»

Он натянул рукав пижамы на изуродованную руку и уснул.

Кирилл и Кирилл

Тьма. Ощущение, будто оказался под водой. Ничего не слышно. Ничего не видно. Я уже не боюсь. Мысль, что всё очень долго, мучает меня. И только. Я устал уже даже терпеть эту боль. Рука ноет, как бешеная, а меня будто высасывают. Хочется отключиться, но не могу. Очень холодно, и я не могу пошевелить ничем. Лишь молча ухожу под воду. Чувствую, что жизнь – это не более чем тоненькая нить, которая держит моё окровавленное бледное тело над этой толщей воды. Точнее, не даёт достичь того самого дна.

Мысли уже путались, когда я услышал шаги. Я хотел закричать, но лишь выдавил беззвучный вопль где-то внутри себя. Сделалось ужасно больно, и я сдался. Если бы мог – закурил. Но уже, как понимаете, не мог. Прошло несколько минут, и я почувствовал, что кто-то зашёл в ванную. Не увидел, не услышал, а именно почувствовал, как в ванной кто-то появился. И сразу я понял: всё потеряно. То, к чему я так упорно и целенаправленно шёл всё это время, рухнуло в мгновение ока. Ни жить, ни умереть мне не дают. Так как тогда существовать?

Я чувствовал запах своей крови. Я ощущал каждой клеткой кожи, как по руке текут частые, но крошечные струйки крови. Её не было много, её было достаточно. Она была сладковатой на запах, так что голову будто кружило даже из-за этого. А может, она была сладковатой, потому что голову кружило. Не знаю… Тут не то что вспомнить — понять невозможно.

Я не знаю, как это выглядело со стороны. Мне кажется, это не было противно. Я будто… тяжело засыпал. Это состояние нельзя назвать медленным погружением в бездну смерти. Ты будто засыпаешь, а кто-то тяжёлой рукой прикрывает твои веки.

Он проснулся.

«Опять…»

Каждая его ночь проходила бессонная, полная кошмаров. Он видел всё: и то белое «Рино», и ту самую ворону, которая так нагло наблюдала за ним в окно, и Катю – всё. Всё, всё, всё…

Он уткнулся лицом в подушку и закричал. Нет смысла продолжать бороться, но эмоций никто не отменял. Никто, совершенно никто не услышит его одичавшего и одинокого крика. Да даже он сам после случившегося не слышал себя. Мучения, сменявшие друг друга, не заканчивались. Их конец, так и не показавшийся на горизонте, был уже пустой мечтой Кирилла. Ярость. Только пустая ярость, в которой он не виноват, осталась у него. Она стала его частью. Она стала им. Он стал этой яростью.

«Мальчик, который хочет спать… Незрелое, беспомощное дитя, которое ждёт ночи, чтобы уснуть. Но ночь не наступает. И когда он уже устаёт от этого бесконечного дня, он решает уснуть самовольно. Закрывается от всех источников света, ищет мягкий тёплый уголок, чтобы свернуться в клубок и уснуть… И тут ему в глаза бьёт ослепляющий источник света, кто-то на него кричит, и его "ночь" так и не наступает…»

Он лежал. Лежал, лежал, лежал, лежал! Молча, с закипающей внутри яростью он продолжал лежа смотреть в потолок.

«Я говорил, что был загнан в угол? Забудь. Ты – ничтожное мелкое существо, которое не может даже умереть. Ты не был загнан в угол. Ты больной мерзавец. Ты испугался, ты сбежал. Но в этом я тебя не виню. Я тебя виню в другом!

Ты не сделал того, что было возложено на тебя. Ты не убил себя. Хотя… хотя должен был это сделать. Есть люди, которые убивают своего врага, чтобы им этого не стоило. Вот ты – не из таких. Ты побоялся боли, страха посмотреть смерти в глаза и отважиться на поступок. Ты выбрал самый "лёгкий" и "безболезненный" способ, который мог "выбрать". И даже его ты не довёл до конца. Ты не был загнан в угол, нет. У тебя был выход. Да, конченый. Да, больной выход. Но он был. Теперь у меня из этого осталось только "больной". Слово "выход" пропало. Я ненавижу тебя. Вот я – загнан в угол. Ты – нет. Ты – "тварь дрожащая", как говорил Великий. Я ненавижу тебя. Из-за тебя я ненавижу их всех, вообще всех, но ты – главное. Виновата не Катя, что спасла меня, а ты, который решил "снять страх" сигаретой или погрызть конфетки. Урод… Из-за тебя я сейчас здесь – отчуждённый всеми, ненавидимый многими и собой в том числе. Из-за тебя я не сплю, а страдаю бессонницей. Мог спать вечно, а не сплю совсем…»

Шрам ужасно завыл. Хотелось вылить кипяток на эти красноватые полоски. Он с одержимостью психа начал чесать руку, создавая новые царапины и бороздки.

Тьма ночи, проникающая из приоткрытого окна, заполняла палату. Обволакивала его. Он становился единым целым с этой тьмой, уходя всё глубже. Он закрывался от окружающих, от себя и видел в этом своё единственное спасение.

Он резко встал с кровати и вышел в коридор. «Где тот подонок? Начну с него». Он пошёл к стойке администратора. Медсестра престарелого возраста глубоко спала. «Он сегодня ночью дежурит. Это сто процентов», — подумал он. Он подошёл к санитарному кабинету. В этом конце коридора отчётливо пахло. Нет, воняло стерильными повязками, йодом, медицинским спиртом и прочей требухой. Он сжал нос правой рукой. Голова слегка закружилась. Чётко почувствовалась усталость от множества бессонных ночей, вечного «обкалывания» и восстановления организма. Он остановился, сделал вдох всей грудью. Резкий запах медикаментов чувствовался всем телом, а не головой.

Он постучался. Дверь открыл уставший санитар, лет сорока-сорока пяти, с глубокой проседью и мешками под глазами.

— Чего тебе, Кирилл?

Парень замер. Этот вечно мерзкий и злой врач всё время относился к нему как к скоту. Никогда не называл его имени, да и вообще старался не обращаться к нему. Часто оскорблял, как казалось Кириллу. Сейчас же он казался ему совершенно иным. Усталый, скорее даже измученный, он глядел на него глазами, в которых читалось: «Я на самом деле тебя понимаю и не осуждаю. Прости, что я так с тобой. Я беспокоюсь о тебе».

Но останавливаться он не собирался.

— Мне вас надо бы, Антон Иванович. Пару слов сказать хочется.

— Ну говори, я слушаю.

Немолодой врач улыбнулся своей «немолодой» улыбкой. Всё лицо его покрылось морщинами, указывающими на усталость от этой жизни. Он так же, как и Кирилл, устал от всей этой жизни. Но он не сбегал, а возвращал таких, как он, обратно. И именно от этого он устал. Но Кирилл не заметил и не хотел замечать ни усталости Антон Иваныча, ни причины этой усталости.

— Ну вот опять! Опять вы улыбаетесь своей сгнившей улыбкой! Вот скажите… М-м-м… Вы реально думаете, что я дурак? Нет, не один вы, а все Вы. Вы думаете, я не вижу, как вы ржёте у меня за спиной? Вы говорите, чтобы я прятал шрамы, а мне их прятать надо только от вас. Нет никого злее и зверски ужасного, чем Вы. Зачем вы меня спасли? Чтобы смеяться? Вы есть тот мир, из которого я пытался сбежать. Вы мне не нужны, так признайте же, что и я вам не нужен и… От-пу-сти-те! — прокричал он ему в лицо.

Антон Иванович молчал. Он не показывал ни одной своей эмоции. Молча смотрел на мальчика перед собой и продолжал давить глупую улыбку, хоть и спрятал свою «гнилую улыбку». Слова задели доброго старика. Кирилла бесило это его «отсутствие». Он продолжал, а по лицу расползалась ужасная ехидная улыбка:

— Так и будете молчать? Уже даже сказать нечего? Ну и… молчите! — не находил он уже слов, чтобы хоть что-то доказать, показать все свои эмоции. — Ну так вот, я пришёл доложить вам. Я пришёл доложить. Ваш пациент, Антон Ильич (инициалы Антона Ивановича были написаны на бейджике, но он умышленно его «обозвал», чтобы ещё раз спровоцировать врача на хоть какую-нибудь реакцию, но так и не дождался), уверенно и исправно себя калечит.

Он вскинул руку, задрал рукав до локтя и показал исцарапанную кожу.

— А представьте, что было бы, если бы у меня под рукой был кипяток. Жаль, нету — пригодился бы. Это вам всё, чтобы вы не думали, что ваши уколы что-то меняют. Они только думать нормально мешают, так, может, и не чесал бы шрамы. А вы всё вколоть пытаетесь и пытаетесь, ладно хоть дозу уменьшили. До этого всё червяком себя чувствовал. Ни встать, ни поговорить. Только валяешься себе, как парализованный, но они хотя бы думать умеют. А я так вообще в идиотах там лежал. И всё лишь слушал, как вы шушукаетесь прямо у меня под носом. А я хочу думать. Хочу понять, зачем вы меня тогда спасли. Какая вам Всем была до меня разница? Ещё один псих — меньше проблем, больше кислорода.

— Ну… может, и так… Но это моя работа. Это не я или кто-то иной из больницы спасал тебя. Мы лишь делали свою работу. Это кто-то переживал, плакал, делал всё, что в его силах, чтобы тебя спасти. Это кто-то вызвал бригаду скорой. Это кто-то потратил все свои силы — физические и духовные — чтобы тебя ещё на минутку здесь удержать. Это кому-то ты ещё нужен. Но не нам… — на последних словах он улыбнулся и подмигнул.

Кирилл ещё долго пытался осмыслить сказанное Антон Иванычем. Но в конце концов так и не понял всего этого и продолжил шёпотом. Каждое его слово будто содержало яд:

— Я… вас ненавижу… Знаете? Не как врача. Как человека. Каждый ваш вдох и выдох. Вот вы стоите передо мной, дышите, а я вас всё больше ненавижу. Каждое ваше движение ненавижу. Вы сейчас, скорее всего, скажете что-нибудь умное и успокаивающее… и я возненавижу каждый звук. Я пришёл сказать вам это всё в лицо. А не как вы за спиной… Чтобы вы знали, кто вы для меня и почему. Вы — тот самый предатель, иуда, который ничто иное, как предал меня…

— Успокойся, ты уже шипеть начал. Я тебя давно услышал. И… я честно понимаю. Но ты же сам не хочешь слышать меня. Я тебе уже не раз говорил, что это не я твой спаситель, а она. Все вопросы к ней. А я…

Я скажу, что я тебя прекрасно понимаю. Ты… чем-то отличаешься от них, — он кивнул в сторону коридора психиатрического отделения, где спали ещё десятки таких же, как и Кирилл, подростков. — И в то же время ты являешься их одним голосом… Ты ведёшь себя как идеальный образ таких, как они. Ты вечно саморефлексируешь, но в то же время ты раскрываешь их эмоции и мысли. Ты… особенный. Особенный потому, что в тебе нет чего-то иного. Ты тот, кем должен быть, и это твоя правда. Ты… не прячешь. Вот они, твои мысли, на коже. У других — внутри, гложет. А у тебя — снаружи. Как стихи, которые нельзя стереть. Мне даже лечить их страшно — как будто рукопись испортишь. Ты… понятен мне, будто я это ты и наоборот. Знаешь… говорят, первая практика у психолога — самотерапия… Я не психолог, но… работая с тобой, я будто влияю на себя. Будто ты и есть я. Я… ненавижу тебя не за то, что ты какой-то не такой, а потому что ты — они… вместе со мной. Ты являешься будто… не знаю… Но кем-то ты в этом мире являешься…

Кирилл слушал это, замерев. Нерв лица у старого уставшего санитара был перенапряжён, и его щека то и дело дёргалась. Он говорил прерывисто, будто пытаясь понять, кто же они вдвоём. Он закрывал глаза, будто что-то усиленно пытался вспомнить. Или… наоборот, забыть. Кирилл молчал, а затем молча подошёл к лавке напротив двери санитарной и сел на неё. Молча, смотря на врача, которого он увидел впервые как человека.

Антон Иванович подошёл и тоже сел рядом. Они долго сидели, боясь посмотреть друг на друга. Так они и находились в некой прострации, наблюдая за плакатом пожарной безопасности перед собой.

— Кирилл… Тут видишь какое дело… Я ведь… действительно очень беспокоюсь о тебе. Моя работа у самого началась именно с моей истории. Я тоже долго думал о жизни, смерти, бессмыслице всего окружающего… И, как понимаю, закончил теми же мыслями, к которым ты недавно пришёл. Ну или давно, не суть. Тогда… тогда мне помог близкий мне человек. Я был уже чуть старше тебя, юноша. Тогда ещё и время было… очень… двоякое, в общем. Тяжело всем было, не только мне. Вот тогда мне тоже помогла девушка. Ну как-то… словом, что ли. А я… ну я просто пообещал, что всё, ну и всё. Потом… А потом мы через три года женились…

На этом моменте его лицо озарилось ясной, счастливой улыбкой, полной энергии. Кирилл впервые подумал о нём как о родном, но сразу же, испугавшись таких мыслей, встряхнул головой. «Да он просто чудик. Нихрена он не был в моей ситуации».

— Теперь у нас есть маленькая дочка… Не знаю, счастливо живём. Не представляю, что было бы, если бы не она. Но точно знаю, чего не было бы. Не было бы Ксюшки. Ксения Антоновна. — продолжал Антон Иванович.

Он усмехнулся. Эта усмешка как-то таинственно превратилась в тяжёлый выдох почти сразу же. «Неужели жизнь настолько калечит, что даже усмешка становится каким-то… отголоском внутренней боли и усталости… Как он тогда может говорить о каком-то счастье и смысле жизни, если сам говорит, что мучается и устал?»

— Я… не буду читать тебе какие-то «уроки жизни». Ты просто… если не заботишься о себе, позаботься о той девке. Ты бы знал, как она тебя любит… И… не пугай её, будь всё-таки хотя бы с ней человеком. Я не говорю «надень маску». Я тебе сказал, чтобы ты вспомнил, что и кто такое «человек»… А теперь иди спать, юноша. Время почти три. Спокойной ночи, Кирилл. Выздоравливай, пожалуйста… и… ты знаешь, что я не о выписке.

Кирилл медленно встал и пошёл по коридору в сторону своей палаты. Сделав пять шагов, он обернулся и ещё раз посмотрел на доктора. Тот разглядывал свои тапки и наглаживал бёдра. «Фу, старый нервозник», — буквально заставил подумать так себя Кирилл.

В палате было темно. Часы на столе показывали половину пятого. Скинув тапки одним движением ног, он бросился в кровать и закрыл глаза.

«Ты бы… знал… как она тебя любит…» — прошептал он сам себе и погрузился в сон.

Ад и Кафель

На следующее утро он проснулся позже обычного. А дальше всё по уже надоевшему распорядку: утренние процедуры, завтрак, от одного запаха которого хочется поскорее выйти из больницы, перевязка, укол, который «помогает расслабиться», и тому подобное. Обычные больничные будни, за исключением того, что впускают родителей в палаты, отсутствием разговоров с психотерапевтом в первой половине дня и психологом – во второй.

За весь день он так и не пересекался с Антоном Ивановичем, хотя утренняя смена должна была быть его. Он сел писать дневник, который потребовала заполнять психолог. Не закончив писать и половины того, что должен был, он достал телефон. По словам врачей, с сегодняшнего дня его дозу бензодиазепина снизят, и он на самом деле чувствовал себя лучше. Он вполне ощущал, что может читать переписку, так что решил посмотреть, что было за это время. Как оказалось, он даже отвечал каким-то ребятам до этого, но его речь выглядела настолько несвязной и бессмысленной, что ему самому стало стыдно. Больше чаты он не листал. Единственное, что он ответил, было: «Привет, Катя. Врач сегодня разрешил приём посетителей, так что можешь приходить. Я чувствую себя лучше, чем в хирургии или раньше. Меньше дерьма вкололи. Буду ждать)».

Ответа даже ждать не пришлось – через минуту телефон завибрировал, и на синем экране появилось сообщение: «Уже выезжаю».

Он очень волновался насчёт этой встречи. Всё-таки она была его «спасителем», поэтому ошибиться было нельзя. Он обнажил шрамы на предплечье. «Даже… не знаю, что лучше… Может, и хорошо, что жив…»

Он в очередной раз попробовал пошевелить пальцами левой руки, но безымянный и мизинец так и не работали. Рука дрожала в бешеном треморе, но это было её «нормальное состояние», по словам врачей.

«Было холодно… Ужасно холодно и мерзко… А потом мне светил свет в глаза… Они что-то со мной делали там… А ещё мигалки были… и сирена выла…» Он вспоминал недавно произошедшее, а так как нахождение в больнице помнил слабо, то и те события были для него будто последними.

«Я помню, как она прислонилась ко мне… И я её… обнять хотел… но уже не мог. "Да и к чему", – думал я. Может, и надо было тогда… обнять… Но я слабак. Я животное, и она это знает. Нам не быть вместе. Я… не знаю, о чём говорил Антон Иваныч, когда сказал, что она меня любит. Ну это же… ну просто невозможно. Она сама говорила, что суицидники – твари. Я… я… не знаю. Я запутался. Я помню, как на руку капали слёзы. Её слёзы. И хотелось кричать, потому что было мучительно больно, когда они попадали… ну… туда. А я не мог. Ну и не хотелось. Я просто… подумал… Может, я чего-то стою для неё? Хотя… едва ли это вероятно. Особенно после того, что случилось. Стоил бы – сразу бы сказала. Она же… я не понимаю, что она делала там. Типа… ну это не её мир. Вся эта дрянь, кровь, окурки… Единственное, что было… её – конфеты те. И то… они стали сразу же такими же ужасными, как… ну… в общем, мой мир. И она вся такая… прекрасная… красивая… грациозная… В общем, лучшая. И вот она такая… там… в луже крови. Чёрт, нет, бред. Всё это как бред…

Может, вот он и есть мой ад? Просто пережить то, что могло быть? Потому что… ну больно. Во всех смыслах… Может, я… действительно умер и всё это… ну не то?

Ладно… Лучше… просто перестать об этом думать…»

Раздался стук в дверь.

Дверь приоткрылась, и оттуда показалась голова Антона Ивановича. Впервые он виделся с ним за день.

— У вас посетитель! — прокричал он с какой-то напускной торжественностью, будто рапортовал на военном параде, и загадочно улыбнулся.

Он открыл дверь и впустил загадочного посетителя в палату. Солнце так падало на прикрытое шарфом лицо, что он не видел и не мог узнать в этом лице Катю.

«Серёжка, – подумал он. – В виде мишки».

Внезапное озарение будто молнией ударило по сердцу. Сделалось тяжело дышать. Как только он открыл глаза, она уже бежала к нему. Она кинулась на шею Кириллу, который предварительно встал со стула. «Дурак». Она крепко-крепко прижимала его к себе, будто говоря: «Никуда ты от меня не уйдёшь».

И вот она. Опять. Опять этот человек не там, где должен быть. Она не психолог, не врач и не гробовщик, чтобы вот так мучиться с ним. С этой… «дрянью?» Это слово промелькнуло в его голове и будто бы сказало ему совсем противоположное тому, что несёт в себе. «А ты дрянь? Ты же сам говорил, что просто устал. Что просто легче. Когда человек делает то, что легче, – это не капитуляция. Это рационализм».

Она тихонько всхлипывала, пытаясь всё глубже зарыться в складки его свитшота.

«Нет. Я не дрянь. Был бы дрянью – она бы не обнимала».

Его руки дрожали. Сам не понимал почему: то ли из-за нескончаемой злобы на самого себя, то ли из-за обилия чувств, поднимающихся в нём в этой безмолвной сцене объятия. Не находя им места, он медленно, будто пытаясь не спугнуть девушку, обнимающую его, поднял их и положил ей на спину. Вдруг он уловил взгляд сверкающих старческих глаз, поднял голову с её плеча и одними губами назвал Антона Ивановича «самым лестным словом». Не из обиды, а потому что был счастлив в этот момент. Ну и застеснялся. Всё-таки такой момент не для «вредного старикашки, от которого воняет куревом и сожжённым кофе». Кофе… Он вспомнил то чувство, которое испытал, когда выкуривал свою первую в жизни сигарету в тот день. Его руки затряслись, не поддаваясь внутренним успокоениям. Пытаясь успокоить уже не себя, а хотя бы нервно дёргающиеся руки, которыми можно было «напугать бедную девочку», чего он не мог допустить, он начал… поглаживать её по спине. Эти ритмичные, плавные движения вызвали трение, которое было незнакомо Кириллу, но… настолько оно было действенным, что отказаться от этой порции трения – не принять дозу жизненно необходимого лекарства. Оно распространялось по всему его телу волнами тепла, будто «поглаживая» всё, что было внутри. Эти объятия были не простым физическим действием. Они проникли вглубь и, наконец, откопали то, что он так долго пытался показать другим, одновременно закапывая это «что-то» всё глубже. Она обнимала не шестнадцатилетнего его – суворовца, который встал против движения, был опорой для кого-то в тот период жизни, когда ему самому нужна была опора. Она обнимала маленького ребёнка, потерявшегося в этом взрослом мире и боявшегося вымолвить хотя бы одно слово. Она… нащупала то, что было внутри. Это были не романтические объятия, а самопроизвольное, неконтролируемое движение. Бросок, который она делала, потому что устала. И он устал.

Она вздрогнула. Прикосновение и поглаживание трясущихся рук испугало её, но это было лишь мгновение. За которым сразу же пришло ощущение спокойствия и облегчения. «Он понял. Он не оттолкнул», – прозвучало в её голове. Она вздохнула глубже, подавляя последнее надрывное всхлипывание, и прижала его ещё сильнее. «Он не мой. Но он точно не последний человек в моей жизни. Я не знаю, кто ты мне. Но ты – мой долг. И моя боль. И знаешь? Я… никому я тебя не отдам. С этого момента даже тебе». – лишь подумала про себя она, а затем прошептала: – Никогда, слышишь? Я не всегда успею». Её аккуратный носик прорезал все складки и будто хотел впиться в его солнечное сплетение. Он молчал, не торопился отвечать, будто пытался найти нить разговора, саму идею. «…не успеешь… – вырвалась мысль откуда-то изнутри, а затем добавил, уже от себя: – Никогда. Ну… постараюсь». Последние слова звучали неубедительно, но Катя не искала в его словах ответов на свои вопросы. Она слышала его здесь и сейчас, и этого было достаточно.

В этот момент кто-то снова постучался в дверь. Из образовавшегося проема снова вынырнула голова Антона Ивановича, и он, с ехидной и избалованной усмешкой на своей морщинистой и ещё более постаревшей от натянувшейся улыбки физиономии, проговорил, расставляя паузы после каждого произнесённого слова: «Кирилл. Батькович. Вас вызывают на опасную! Но в то же время жизненно необходимую (после этих слов Катя развернулась к нему, вся заплаканная, испугавшись за «своего Кирилла», а старый шутник в ответ ей подмигнул) операцию! Прошу вас удалиться в перевязочную для обработки рубцов!»

После последнего слова Кирилл рассмеялся. Катя, находившаяся до сих пор в его объятиях и не пытавшаяся освободиться, подняла на него взгляд. Она посмотрела в его глаза, которые были такими же яркими и искрящимися лишь один раз в её памяти – тогда, на набережной, когда они дурачились на льду. Она тоже сперва тихонько хихикнула, а затем рассмеялась. Смеялся и Антон Иванович. Все трое – со своими проблемами, но совершенно уставшие. Смеялись не потому, что было смешно, а потому что устали. И этот смех был их последней защитой и отрадой.

Смех стих так же внезапно, как и начался. Катя отпрянула от него, аналитически осмотрела его горловину и сказала:

— Да ты же весь мокрый! Прости…

Последнюю букву она растянула, наклонив голову чуть влево. «Красотка», – подумал Кирилл.

— Хах, всё хорошо. Посиди, пожалуйста, здесь, я ненадолго. У тебя ещё есть время? — Ну, думаю, час найдётся… — Ну хорошо.

Он вышел из палаты за Антоном Ивановичем. Тот стоял, улыбаясь самой счастливой и по-детски искренней улыбкой.

— Ну ты и мерзавец, Антон Ваныч. — А ты себя ведёшь будто кретин старый. Ну что, на операцию? – проговорил он и засмеялся. — Смейся-смейся, пока возраст позволяет, – парировал Кирилл и направился вслед за санитаром.

Впервые за последнее время он чувствовал не зыбучие пески ада под ногами, а твёрдый, холодный кафель. Повсюду несло лекарствами и этим гадким запахом дезинфектора, но они уже не были чем-то до ужаса противным и гнетущим. Это был последний аргумент в его жизни, что он сейчас тут и нигде иначе. Это не ад, а лишь, возможно, по-адски бьющая реальность. Со своим смехом, счастьем и болью. Теперь к этому прибавился неземной долг.

После процедуры Кирилл направился в палату. Антон Иванович в этот раз не последовал за ним, давая ребятам уединиться. Руку жгло, но это была уже другая боль – будто напоминающая о том, что произошло. Катя сидела на его кровати и изучала учебники, которые ей только предстоит читать.

— Интересно? – с улыбкой на лице сказал он. — Не очень, – ответила она с той же улыбкой.

Он подошёл и сел рядом. После длительного объятия, слёз, эмоций наконец наступило целомудренное молчание. Ни тебе страха, ни боли, а единственное стеснение, которое выражалось лишь на покрасневших щеках и в затянувшейся паузе.

— А! В общем, представляешь: нам кулер с водой в коридоре школы поставили. Мы теперь к нему все на переменах ходим. Помню, позавчера к нему подошёл пятиклассник. У меня одноклассник достал бутыль из того кулера, – она развела руками, показывая размеры предмета, – и вылил на него сразу всю бутыль. Тот стоит, ничего не понимает, весь мокрый. А мы все стоим вокруг и угараем до слёз!

Тут она сама звонко рассмеялась, изображая лицо бедного парня, которого облили. Кирилл улыбнулся и откинулся назад, упав на подушку.

— Устал? — Неа. — Скажи, ты помнишь, что было тогда, когда я к тебе приходила до этого? В больнице навещала? — Нет… Расскажи, пожалуйста. Я себя как дурак вёл? — Не-е-ет. Конечно нет. Ну, только если странно было, когда руку мне поцеловать пытался… – она выдержала драматическую паузу, давая всем видом понять, что не закончила, – в плечо.

И снова рассмеялась. Кирилл покраснел, а затем взял из-под головы подушку и треснул ей по плечу.

— Ну и дура! Смеёшься над калеками и несоображающими людьми! — Ой, вот кто бы говорил. Сам всех здесь вокруг высмеивал. Помню, вообще, психолога своего матом покрыл, а она прям за стеной тогда была.

Кирилл ещё больше покраснел. Катя наклонилась к нему, будто заглядывая в самую душу. Её лицо становилось всё ближе, будто намереваясь получить поцелуй. Кирилл замер. В его глазах промелькнула паника… и что-то ещё – смутное, давно забытое. Он почувствовал запах её шампуня, заметил, как дрогнула её ресница. Он прикрыл глаза.

И в последний момент, когда до прикосновения губ оставалось сантиметра три, она увела голову вбок, делая вид, будто кашляет. Кирилл открыл глаза – на её лице сияла озорная, чуть нервная улыбка.

— Дурак, – выдохнула она. – Я же пошутила!

А через несколько секунд, щурясь, добавила: «И про психолога тоже». Она рассмеялась и подмигнула Кириллу. Он оторопело смотрел на неё. Мозг не успевал перестроиться. Сердце, готовое выпрыгнуть от одного, бешено колотилось теперь от другого.

— Зачем? – выдавил он из себя, задыхаясь.

Катя наклонила голову набок, изучая его пунцовые щёки и уши.

— Нравится смотреть, как ты краснеешь, – сказала она с лёгкостью, которой не чувствовалось внутри. И рассмеялась – звонко, чуть наигранно, победно.

Он покраснел ещё пуще, чувствуя себя полным идиотом. Он чувствовал, что в этом раунде она победила. Но игра не закончена, а правила ещё даже не написаны. «Ну-ну, посмотрим, мисс», – подумал он и тоже улыбнулся.

Они ещё долго разговаривали. Когда начало темнеть, укол начал действовать с двойным эффектом. Его клонило в сон, а мысли путались.

— Может, пойдёшь? Время уже позднее, да и я уже совсем падаю. Если я был таким, каким ты меня описываешь, то увидеть меня во сне – смертельно, – в ответ на последние слова где-то изнутри поднялась улыбка и спроецировалась на его уставшей физиономии. — Это точно, – ответила она улыбкой. – Но… у меня есть последнее, что сказать. И это важно. Тут видишь какое дело… через две недели мы с семьёй переезжаем. — Ох, куда? – подумал Кирилл о том, что переедут в другой район. Может, даже поближе к нему. — В Краснодар. — Куда?! – выкрикнул он, придя в полнейший шок от такой информации. — В Краснодар. Это город такой на юге России. Миллионник так-то. Административный центр Краснодарского края, и, считается, всей Кубани. Жарко, пробки, зато парк Галицкого видел? — Ты… серьёзно?

Выражение поддельной улыбки, которое принимало её лицо, когда она говорила с ироничной усмешкой, в этот раз дало сбой. Да, она говорила серьёзно. Но в этой иронии читался уже не способ разбавить ситуацию. Она пыталась сбежать от правды. Больной, холодной и жестокой правды. А он её просто отказывался принимать.

«Как это – две недели? Куда? Зачем? Почему именно сейчас? Неужели это для неё важнее, чем я?»

Он не нашёл слов. Отвернулся к стене и прошептал: «Понятно. Поздравляю». Не со злобой – с отчаянием. Это чувство эмоциональной анестезии. Он не принимает эти слова близко к сердцу, а лишь отгоняет их как можно дальше.

«Угу. Ну спасибо, – ответила она. – Мог бы и поздравить…»

Кирилл не ответил. Он чувствовал в её голосе недовольство. Он понимал, что его слова не были «просто словами». Ему удалось задеть её, и это было не специально. Но оправдываться означало признать и свою вину, и свои настоящие, искренние мысли и чувства, и свою мелочность. А что самое страшное – доказать ей ещё раз, что он лишь больной. Больной… ублюдок.

Тишина, наполнившая комнату, была лишь физической. Воздух, наполненный недосказанностью, гудел вокруг них. Всё вокруг кричало им: «Остановитесь! Хватит делать друг другу больно! Просто… поговорите…», но они не говорили. Они молчали. Кирилл лежал, отвернувшись к стене. Он прятал лицо от Кати, зная, что она по нему прочитает его всего; всё, что он чувствует. Он скрипел зубами, пытаясь всеми силами подавить слёзы, которые накатом появлялись где-то внутри. Он знал, что не заплачет. Он разучился плакать за последние полгода. Солёная жидкость попадала сразу в горло. Но оба понимали, что он плачет. Звуки, учащённые звуки, которые доносились из него: всхлипывание, судорожные взглатывания – всё говорило о том, что для него случился ещё один внутренний крах.

Она всё это время наблюдала за ним. Дёргающиеся плечи, ходившие вверх-вниз, были для неё первым и единственно нужным доказательством того, что он сломался. Она знала – в этот раз он выдержит всё, что на него ляжет. Но она не знала предела этого «всего», что он готов стерпеть.

Она положила руку ему на плечо. Он дёрнулся, но руку не скинул. Лишь прошептал, будто прошипел, но это шипение было его последней защитной реакцией: «Уйди… пожалуйста…»

Он не выгонял её, не отталкивал. Он боролся за право оказаться одному, чтобы можно было выплеснуть всё.

У неё же чувства мешались. Она понимала, что теперь она его психолог. Теперь она ответственна за него так же, как и он за неё. Именно поэтому она не обижалась, не злилась, хотя слова были не самыми приятными. Шипение, избегание взгляда – всё это больно, оставляло шрам в сердце. А точнее, продолжало уже когда-то начатый.

В её глазах сверкнуло что-то. То ли страх, то ли чувство боли, внутренней нескончаемой боли: как её, так и передавшейся от него. Может, это были просто слёзы. Мало кто понял бы по её героическому выражению лица, что она чувствует. Четырнадцатилетняя девочка, которая оказалась рядом не с тем человеком, попала не в ту квартиру не в то время и влюбилась не в того больного. Она не чувствовала безудержного счастья, но она знала, что это определённая судьба, предназначенная ей. Она знала, что он – её судьба. Сдаться сейчас – бросить его одного. Даже если он не её пара – она оставит кого-то без пары. И это было во сто крат важнее, чем личные чувства. Тем более что она была по-своему рада их встрече и своей судьбе.

Она наклонилась над его ухом и прошептала: «Хорошо, я уйду. Но завтра я приду. Я уеду, но до этого момента я тут, и ты это знаешь. А когда… я уеду… я буду тут», – и она ткнула пальцем в его грудь. После сказанного Кирилл почувствовал, будто она легонько коснулась его уха носиком.

Это был самый глубокий телесный контакт, который можно было представить в данный момент. Он говорил всё: «Я рядом, я с тобой, мы вместе, ты мне нужен». Он сжал кулаки и ещё сильнее стиснул зубы. Боль от контакта, прозвучавшего как последнее успокоительное, была адски мучительной. Но он должен был вытерпеть. Теперь уже не только ради себя, но и человека, которого любит. Любит…

Свет в комнате выключился. Щёлкнул дверной замок, и Кирилл остался один. В наконец наступившей тишине его тело отпустило. Он уткнулся лицом в подушку и завыл. Это была истерика. Он заплакал. По-настоящему. Как умел. Не было слёз – он их не мог выдавить из себя. Он разучился плакать как человек. Он ревел как животное, навзрыд, уткнувшись лицом в подушку, чтобы даже стены не слышали его мученического вопля. Слёзы, которые он инстинктивно проглатывал, не были адресованы переезду Кати. Они были адресованы всему. Всей боли, которую он носил. И в этом была страшная, очищающая правда.

Его поняли. Его приняли. Это был не человек, а проводник. Переводчик нашёл другого переводчика. Он был так же неопытен, как первый, но Кирилл чувствовал, что ему можно довериться. Что это, возможно, последний шанс быть переведённым на их язык.

Единственное...

Катя шла по улице, огибая усталых пешеходов, возвращавшихся с работы домой. С неба падал поздний февральский снег. Она шла, разгребая снег носком ботинка, и тяжело дышала. Хотелось плакать. А самое ужасное – она даже не знала, из-за чего. Просто хотелось… и всё.

«Он… обнимал меня. И это было прекрасно. Ну неужели ему надо было всё испортить? Если он меня любит, то зачем… Зачем он так плохо поступает? Тут же не я выбираю – остаться или поехать. А вообще, я бы сейчас больше всего на свете хотела бы не уезжать. Быть рядом. И… поцеловаться. Он… он такой жестокий, но при этом такой уставший, загнанный в угол… Я… наверное, я и вправду где-то его понимаю. Но нельзя, нельзя вот так относиться к людям. Хотя я уже не знаю, применимы ли к нему все базовые моральные оценки. Не знаю, что "можно" ему, а что "нельзя".

Хочу просто быть рядом. Поддерживать, помогать. Давать то тепло, которое ему не хватает. И без разницы, любит он или нет. Я хочу. Мне этого хватает».

На улице завыл ветер. Шарф Кати резко взметнулся вверх, чуть не улетев. Девочка прикрыла лицо рукой, чтобы поток снега, летевший откуда-то издалека, не попал в глаза.

В окнах больницы тоже загудел ветер. Кирилл, вернувшись с очередного ужаснейшего ужина, сидел на кровати. В палате до сих пор чувствовался запах Катиных духов, оставляя некий шрам из воспоминаний. Он не хотел вспоминать, но, теребя пальцами покрывало, на котором Катя сидела полчаса назад, он задумывался. Буквально на миг, но этого мига хватало на всё – чтобы воспоминания сами успели возникнуть в его голове и с стремительной силой поразить в самое сердце.

«Ну неужели она правда не понимает? Как она могла… прийти к такому решению? Это ужасно. Она меня… любит? Любящий человек так бы никогда не сделал. Я бы так никогда не сделал».

И тут на мгновение пелена перед глазами расступилась. Мысль – самая простая и понятная каждому дураку мысль – поразила его, не оставляя ни одного кирпичика на месте, где только что строилась очередная ненависть к человеку. Не к определённому, а к человеку в общем понимании слова. К человечеству в целом. Глубокое презрение, ненависть и злоба, обращённая к предателю:

«Она… ничего не выбирала. Ей не давали никакого выбора… Она же это сама сказала. Получается… она понимала, что я даже не догадался до этого? "…Она ничего не выбирала…" Боже, это же такая абсурдная и простая формулировка… Чёрт… Чёрт, чёрт, чёрт! Что ж я наделал? Она же сто процентов опять подумала… Нет, поняла. Поняла, что я – монстр; нечеловек. Тварь… дрожащая…»

Снег. Февральский тёплый снег падал с неба, застилая накопившуюся русскую слякоть. На небосводе пестрила яркая жёлтая луна. Взгляды людей были устремлены в этот поздний вечер на эту самую луну. Снег, который падал с неба, отражал блики зимнего вечера, будто продолжал бездонное звёздное небо.

Кирилл лежал на кровати. Время подходило к полуночи. Глаза слипались, но мозг наотрез отказывался переходить в «сонный режим». Эмоции, которые он испытал за последние несколько часов, переполняли его. Он до сих пор не смог принять новость. Как могло так случиться, что всё… оборвалось? Не могло же быть так, что всё, к чему он всё это время шёл, просто ушло в никуда.

«Снег… Снег просто… просто физическое явление. Это не символ жизни, не символ счастья или несчастья. Мне даже противно просто на него смотреть. Я… не вижу в нём больше никакого смысла. К чему его заталкивают в разные метафоры, если это не больше, чем любое другое явление? Почему нельзя прямо сказать, что человек чувствует то-то или это? Почему даже мои мысли прикованы к этому… да хер даже знает к чему…»

«Снег… Он будто… продолжение него. Будто это его какая-то часть. Он такой же холодный и тёплый. Такой же красивый и уродливый одновременно. Он также сияет, а через день – это жижа и слякоть, которую люди месят ногами. Его нельзя называть ни хорошим, ни плохим. У него нет какой-то одной стороны. Просто… надо увидеть в нём… другую сторону. Люди жестоки, это правда. Но всё… по одной причине. Они видят в людях то, что сильнее всего хотят в них видеть, или не видеть…»

«…Она не увидит во мне то, что я хочу ей показать. Хочу и не могу. Не потому что слепая, а потому что на это не способен ни один человек. Она может понять меня, осознать всю мою личность и нутро, но никогда. Ни-ког-да! она не поймёт, что есть я. Она не увидит этих двух миров. Она может видеть эти два мира, но вместе – едва ли. Это причина не мира, ни её и ни меня, а так уж устроена природа. Человек не видит – и всё…»

«…Я на все сто уверена в том, что он думает, что я дура. Что я мелкая семиклассница, не смыслящая в этой жизни ничего. А зря… Я также уверена, что понимаю его. Понимаю, кто он и почему. И единственное, я хочу верить, что он меня любит…»

«…Единственное – я хочу верить, что она уедет, но будет рядом. Что она меня любит…»

Тимоша и Сема

Время – полвторого ночи. И Кирилл, и Катя только что уснули. Один в больничной палате, другая – дома. Они думали об одном и том же. Они находились в семиста метрах друг от друга. Они дышали одним и тем же воздухом и наблюдали за одной луной, бьющей своим золотистым светом в два разных окна с одинаковой силой.

Кирилл дёргался во сне. Эффект от успокоительных и седативных препаратов значительно уменьшился с уменьшением их дозы. Начался глубокий эмоционально-болевой период, когда воспоминания начинают всплывать в памяти. Обычно, вплоть до сегодняшнего дня, ему на ежедневной основе выдавали таблетки – «Седуксен». Это был самый настоящий диазепам – химическое производное бензодиазепина. Сильно действующее успокоительное. Транквилизатор. Антидепрессант. Эффективный препарат, назначаемый при серьёзном психосоматическом расстройстве организма и поддерживающий удовлетворительное, нетревожное состояние. А это было для врачей самым важным.

Часто давали таблетки так, что две трети от суточной нормы выпадали именно на вечер – сегодня не дали. И сразу же у Кирилла начались кошмары. Ему снился тот день. То, что он уже не помнил. То, что он не мог запомнить, потому что не видел, не чувствовал. Или видел, но уже поздно…

Как она пыталась заглянуть в его глаза. Тогда, в ванной. Уже сейчас он чувствовал её руку у себя под затылком, под шеей. Она приподнимала его голову, в которой теплился последний остаток сознания. Не мысли. Не чувства. Не способность к чему-то, а лишь сенсорная память. Он мог вспомнить то, что чувствовал тогда. Что чувствовала его кожа, его больные, начинавшие отмирать нервные окончания. То, что ещё пытался обработать его мозг, нервная система. Но эти сигналы тогда никуда уже не шли. Они оставались во внутренней памяти, которую пыталась стереть медицина.

Как она прижимала его холодную, изрезанную руку к груди, пачкаясь в его крови. Как она ревела, кричала на него, всхлипывала – и всё по кругу. Не потому что переживала за него… а потому что боялась за себя. Он не знал этого. Он думал, что это правда. Он был убеждён в этом.

Он вспоминал то утро. Когда он стоял в холодной ванне и курил свою первую сигарету. Или когда сидел на деревянном табурете на кухне и пытался поесть кашу, потому что очень любил стряпню мамы. И он правда хотел, чтобы эта каша стала последним его «ужином». Но она физически не лезла в желудок. В тот день все последние упоминания об их мире стали для его мира, для его организма – чужеродными.

Или как он шёл из магазина, купив конфеты, домой. Перед тем как встретиться с тем белокурым мальчиком, который продал сигареты (как, кстати, его звали?). Он шёл и разглядывал верхушки сосен во дворе. Деревья были такими высокими, что Кирилл невольно задумался: а был ли человек, который вот также шёл, смотрел на эти сосны – и через час его жизнь должна была прерваться? Он должен был её прервать.

То, как он валялся дохлым сурком в хирургическом отделении, – всё начинало проявляться для его взора. Туман. «Химический туман» – именно так его называют врачи, медицинские работники и фармацевты – он начинал расслаиваться. Всё, что было скрыто от его мозга анестезиологами, теперь вставало перед ним с детализированной чёткостью.

Общая картина его болезни собиралась по кусочкам. Он не видел. Он чувствовал, как его руку зашивают болезненными швами. Как врачи борются с потоком тёмной крови, скапывающей на клеёнчатую ткань, застилавшую белый пол операционной. Как его навещают родители, Катя, психологи, но он лишь мычит в ответ, рычит. Он слышит собственную несвязную речь. И снова операция. Снова карета скорой помощи. И снова воспоминания, когда он выдёргивал катетер вследствие всплеска неконтролируемой агрессии. И всюду кровь, будто его какая-то частичка. Будто она – часть него. Но он сделал так, чтобы можно было видеть эту часть, которая обычно спрятана у всех внутри.

Он проснулся. Голова раскалывалась на кусочки. Он сел на край кровати, пытаясь сделать глубокий вдох носом, но его вырвало. Резкий отказ от препаратов спровоцировал ухудшение физиологического состояния. Началась неконтролируемая ломка.

Катя зашла в квартиру. Везде горел свет, и казалось, будто дом живой. Она сделала глубокий вдох. Воздух, наполненный неизвестным ароматом, отдавал какой-то ванилью. Из-за приторно-сладкого запаха и глубокого вдоха она чихнула. Сняв летние кеды, она прошла чуть дальше. В детской комнате играл маленький мальчик. Она подошла к нему и спросила: «А что ты делаешь?». Но он не ответил. Он собирал из конструктора какую-то важную штуковину и не придал особого значения незнакомке, появившейся в квартире.

— Эй, ну я же тебя спрашиваю! – подёргала она его за плечо.

Он обернулся к ней, сделав вопросительное выражение лица.

— Ты вообще умеешь говорить?

Он утвердительно кивнул головой и шмыгнул маленьким курносым носиком.

— Так чего же молчишь?

— Я Сему разбужу… – сказал он шёпотом и приложил пальчик к губам, делая жест, что надо молчать.

— Какого Сему?

— Он там спит, – сказал мальчик, указывая на стену в комнате.

— За стеной?

Мальчик снова кивнул и принялся дальше собирать конструктор.

— Эй! Я с тобой ещё не закончила! Почему ты отвернулся?! – вскричала Катя.

Мальчик злобно посмотрел на неё. Бровки сдвинулись, образуя идеальную дугу. На молодом лбу ещё не показывалось морщин, и только одна – обязательная в этом деле – чётко нарисовалась на его покрасневшем лбу.

— Нельзя… так шуметь… когда он спит! – всё это он сказал шёпотом, но так, что Катя, которая часто плакала, когда на неё повышали голос, и сейчас надумывала заплакать.

— Ладно, ладно. Я больше не буду, – прошептала она в ответ. На глаза наворачивались слёзы оттого, что маленький мальчик ей указывал. – Что это за «Сема»? Где Кирилл?

— Кирилл? – прошептал он изумлённым голосом. Его живучие бровки приподнялись, показывая полное недоумение.

— Ну… парень. Лет шестнадцати. Такой высокий, чуточку худой… Ну… красивый, русый. Он же тут живёт.

На этот раз мальчик ещё больше удивился. Из руки выпала деталька конструктора.

— Нету Кирилла… Тут только Сема… – его нижняя губка дёрнулась, будто он говорил: «Уйди, незнакомка. Ты страшная и обижаешь меня».

— А тебя как зовут? Тимофей?

— Тимоша…

Да, это был его брат. Брат Кирилла. Он казался будто маленькой копией Кирилла. Румяные щёчки, нет таких мешков под глазами от недосыпа и переживаний. Но такая же добрая, искренняя и лучезарная улыбка. Такие же брови и активная мимика лица. Такое же телосложение, разве что пухленьким чуточку был в силу возраста. Ему было где-то пять-шесть лет. Глаза голубые, примерно такие же, как у Кирилла, только нет свойственной «серости» и пятнистости.

— А Сема… твой брат?

Он снова кивнул головой, показал кулак (Катя не поняла почему) и отвернулся. Он продолжал собирать свой конструктор.

— А он там… спит?

— Да! И сказал… не мешать. Он ругаться будет. Я не хочу.

Он пригрозил Кате пальцем и снова отвернулся. Затем повернулся к ней и добавил: «И ты не надо. Он тоже ругаться будет».

Катя поднялась с колен, на которых прежде сидела перед мальчиком, и вышла из комнаты. Она ещё раз посмотрела всё вокруг: тот же дом, та же квартира, те же «шесть» и «ноль» на двери и всё тот же коридор. В отличие от того дня, сейчас всё пестрилось ярким золотистым светом. Катя чувствовала каждый звук, запах. Она даже кожей чувствовала тепло дома и чувство, будто здесь и сейчас всё будет хорошо.

«Странно… Почему здесь какой-то "Сема"? Я думала увидеть Кирилла…»

Она пошла дальше по коридору. Сделав три шага вперёд и остановившись ровно по центру, она обернулась: из детской выглядывала голова малыша. Он грозил ей пальцем и явно был недоволен её любопытством. Затем он пошёл к ней, улыбаясь так, как не улыбается ни один ребёнок.

А потом улыбка перестала быть улыбкой.

Он будто скалился на неё, продолжая грозить пальцем. Остановившись в шаге от неё, он показал пальцем на входную дверь в квартире. Уголки его губ приподнялись, обнажая пугающую гримасу. Одной этой улыбкой он ей сказал: «Туда».

Она попятилась подальше от мальчика. Оказавшись на кухне, она растерялась. Она больно стукнулась бедром об угол стола. Мальчик шёл всё дальше на неё, а она пятилась назад к стене. «Что ему нужно?» Сердце Кати продолжало стучать. Мальчик шёл к ней, небрежно наклонив голову, и говорил. Чётко. Пугающе чётко для пятилетнего: «Сема… спит… Пошли играть вон там…» Он повторил это один раз, а затем вошёл во вкус и начал пропевать эту фразу, будто она была строчкой из песни.

Он был монстром, убийцей. Шёл к ней, пел «песню», всё понижая голос на одну октаву, и скалился. Страх. И бороться с этим монстром нужно подобающе. Она закрыла глаза, представила, что перед ней нет этого мальчика, сделала вдох и побежала.

Сбив невысокое мягкое тело с ног, она ударилась о дверь и плечом толкнула её…

…Перед ней был тот самый Сема. Ой, ну то есть Кирилл, но почему-то Сема. Кирилл. Он лежал на полу, откинув голову назад. Свет в комнате был выключен, что резко граничило с предыдущей реальностью квартиры. Она невольно зажмурилась – глаза не успевали приспособиться к наступившей темноте после ослепляюще-яркого света. Она пыталась продрать глаза тыльной стороной ладони, но оступилась и упала вперёд. К Семену. Ну то есть Кириллу.

Её тело «плюхнулось» в что-то липкое и тягучее. Что-то очень знакомое. Она открыла глаза. Кирилл лежал с остекленевшими глазами прямо у её коленей. Он не спал. На руке зияла чёрная полоса, от которой отходили кривые линии – ручьи этой самой материи.

Её коленки, не прикрытые короткой белой юбкой, были в крови. Она сидела в крови, выставив перед собой руки. Пахло сыростью и смертью. Смертью… По-другому это назвать нельзя…

Она вскрикнула. Громко, отрывисто и до мурашек страшно. Она подпрыгнула с коленей, но сразу же упала на пятую точку и уперлась скользкими и липкими ладонями в пол. Картина была ужасна. Она пыталась закрыть глаза руками, но как только ладони коснулись лица, она сразу же почувствовала могильный холод от крови, которая обагрила её руки. Она пятилась назад, пытаясь зажмуриться, но как бы она ни пыталась сбежать от этой картины, всякий раз перед глазами вставала она. Труп Кирилла, лежащий в крови. И… он дышал. Его грудь приподнималась в рваном, последнем издыхании. Но это была уже не жизнь…

Она пятилась из комнаты и попала на ту кухню, на которой была буквально мгновение назад. Туда, где она сбила Тимошу. И сейчас она была в той же луже крови, от которой бежала.

Она снова почувствовала этот запах. Она снова почувствовала ладонями кровь, только теперь она не была застывшей. Она была невысохшей, новой, молодой. Это была его кровь.

Она развернулась и увидела, как мальчик лежит на спине. У него была так же закинута голова назад, как и у старшего брата. Он ударился о столешницу головой и упал.

Из-под его головы вырастала лужа крови. Красной, алой, пылающей своей детской наивностью и желанием жить.

И только тогда она осознала, что он не был монстром.

Он хотел играть. Это не он её убил. Она его убила.

Она схватилась руками за лицо. Она уже не чувствовала того холода от такого прикосновения. Она чувствовала, что она убийца. Она его оттолкнула. Она убила его детскую сторону.

«Так вот… что он чувствует…»

Она проснулась.

Она лежала на кровати. Вся мокрая. В груди было ужасно тяжело, будто кто-то взял и увеличил массу каждой молекулы кислорода в лёгких в двадцать раз. Нестерпимо больно.

Она дышала, глубоко дышала. Она пыталась стереть из памяти этот сон, но в то же время боялась его забыть.

Она быстро взяла телефон и позвонила Кириллу. Да, ещё было раннее утро, темно, но ей нужно было позвонить. Впервые так, чтобы нужно. Раздались гудки, и она уже не ожидала получить ответ, как из трубки донёсся знакомый голос:

— Алло… Катя, это ты…? Чего так рано?

— Мне… приснился кошмар… Мне страшно очень… Сема…

— Сема…? – его голос переменился. Он ревновал к своей фантазии.

— Ну… тебя в этом сне так звали. Прости, я только проснулась.

— Ладно… – он проглотил эту обиду, но голос всё равно казался каким-то дрогнувшим. – Всё хорошо.

— Там так страшно было… И… Кирилл, пожалуйста, больше не делай так никогда-никогда. Прошу.

— Ты о чём? О том, что обиделся? Ну, прости, пожалуйста, это не от обиды… – она его перебила:

— Нет, я не про это, дурак. Я про… ну тогда, в ванной. Никогда. И…

— Конечно никогда. Точно-точно. Даже не думай об этом, – отчеканил он с красными щеками, окрасившимися из-за игры совести и страха.

— А ещё… зайди в чат. Я кое-что напишу тебе там.

Он свернул окно звонка и открыл чат с Катей. «Печатает…», а затем: «Я тебя люблю. Дебил. И дурак. И тупой. Но какой есть». Он улыбнулся, а затем написал: «То есть любишь дурака?». Из динамика телефона донёсся истошный вопль, а затем: «Да… Дурака».

— И ещё… Можно я приду утром?

— Зачем? – спросил Кирилл, реально не поняв причины.

— Так надо, Киря. Фу, блин, такое противное имя…

— Да-да-да, согласен, – соврал он.

— Можно я тебя просто Кириллом буду называть?

— Да! Так и надо! – снова соврал он и дёрнул за шнурок на шортах.

— Ну и хорошо, – сказала она. В голосе чувствовалась её улыбка.

«Почему "Киря" – ужасно? Ну… ладно, если ей так лучше», – подумал он и улыбнулся. Какой-то одновременно жалкой и счастливой улыбкой. Будто его взяли, размазали по стене, а затем он съел наивкуснейшую шоколадную пасту.

— Ладно, давай, до встречи, – сказала она и отключилась.

— До встречи… – прошептал он уже после гудков обрыва связи.

Горло снова сжало в спазме, и рвота накатила новой волной. Он снова побежал к унитазу и, приобняв его, в который раз выплеснул одну лишь воду, смешанную, как ему казалось, с желчью. Еды в желудке точно уже не было.

Лицо Кирилла было ужасно бледным. Дыхание стало тяжелее, организм был истощён. Зубы болели, вдыхать воздух было больно и тяжело.

Не выдержав, он пошёл и разбудил медсестру. Та испугалась, позвонила дежурным врачам. Те прибежали, поставили экстренно капельницу и вкололи снотворное, чтобы организм быстрее успокоился. Его трясло. При том что в комнате было двадцать девять градусов тепла и ужасная духота, ему казалось, что холодно, и организм тратил последнюю энергию на иллюзию холода.

Он уснул… Без снов и ночных грёз… Просто тело.

"Спасибо, что пришла"

Она сидела в автобусе и направлялась в больницу. Время было самое утро, и она даже не была уверена, что её впустят. Ей было без разницы. Она просто хотела его увидеть.

Люди, машины — всё кругом куда-то торопилось, бежало, летело. Жизнь ранним утром отказывалась останавливаться, замедляться. По шоссе, навстречу автобусу, проезжали легковушки, собираясь в огромный поток, направляющийся в центр города.

Солнце только-только показалось на горизонте, окаймляя тёмные силуэты далёких высоток.

Автобус, громко тарахтя и еле трогаясь с места, фыркал и взбирался в гору, ведущую к мосту через реку. Деревья, посаженные то тут, то там, теперь походили на древние обелиски, хранящие все мучения прошлых лет. Голые, понурившие головы, мелкие осины были замёрзшими остатками теплившейся в городе жизни.

Потоки холодного ветра, норовившие сорвать с прохожих шарфы и шапки, задували в окна. В автобусе было прохладно, несмотря на выкрученную на максимум печку.

Дома, люди, машины, деревья, остановки — всё промелькнуло в заиндевевшем окне автобуса и устремилось куда-то… туда. Скрывалось из виду и будто говорило: «Мы скрываемся не потому что прячемся, а потому что невидимы».

Автобус остановился. «Остановка Филинские пруды». Она вышла из раскрывшихся дверей, в которые в то же мгновение залетел холодный поток воздуха, будто занимая её место. Она съёжилась от ветра и пошла дальше, к больнице.

Жизненный поток угасал: на улице становилось меньше бегущих людей, машины проезжали реже, и вообще всё становилось тише. Она почувствовала тот же звуковой вакуум, в который попала тогда, когда была единственный раз в его квартире.

***

Кирилл сидел в столовой, предназначенной для психиатрического отделения. Он только недавно проснулся и теперь с ненавистью смотрел на тарелку вонючей каши. После всего, что случилось этой ночью, он хотел выбросить эту кашу в окно, разбить тарелку — только не мучиться. Но одно порождало другое: страх повторения вчерашних событий рождал очередную волну рвоты, ему становилось дурно при одной мысли о той боли. Затем этот — уже физический — страх заставлял мучиться от голода, который он мог утолить только с помощью этой каши. И всё заново.

***

Катя вошла в больницу. «КГБ им. Баумана». Аббревиатура забавно звучала в её голове — сразу ассоциировалась с шутками про советскую спецслужбу. Краевая государственная больница…

Она подошла к турникету. Навстречу вышла толстая женщина средних лет в чёрной спецовке с надписью «Охрана» на правом нагрудном кармане. Она была обута в розовые «бабушкины» сланцы.

— Чего тебе надо?

— Друга навестить, — начала было Катя, но после презрительной усмешки охранницы опомнилась и затараторила: — Ну то есть к брату. Да! К брату!

— В каком отделении твой «брат»? — спросила та. Она наклонила голову вперёд, глядя на испуганную девушку исподлобья. Её безобразный рот расплылся в жуткой улыбке.

— Пси… хо… атрическое, — прошептала, заикаясь, Катя.

— О-о-о, псих значит…

— Это неправда! — выкрикнула она, перебив, а затем, осмыслив ситуацию, добавила: — Не псих он… Устал, наверное…

— А-а-а, — растянула охранница чуть ли не на пять секунд, а затем рассмеялась. — Ну так это всё меняет!

Последнюю фразу она сказала с такой нескрываемой иронией, что Катю переполнила злость.

— Ну так пропустите же меня в конце концов!

— Не, сейчас посещения запрещены. — самолюбиво отмахнулась охранница. — Подожди до двух дня.

— Это издевательство такое?

— Ну можешь считать, что да, — сказала она, в очередной раз усмехнувшись.

Катя развернулась и направилась к лавке у входа. Она повернула голову, посмотрела на удаляющуюся тушу и показала ей средний палец. Та в этот самый момент обернулась. Катя покраснела и отвела взгляд. Охранница снова ухмыльнулась и села на свой пост, ощущая прилив сил от того, что смогла хоть кого-то унизить.

Катя достала телефон. Она не собиралась ждать до двух часов. Время — 9:33.

Охранница решила не говорить об исключении из правил (посещение психиатрии разрешалось раньше), чтобы лишний раз помучить девушку. Зачем — неизвестно.

Катя трясущимися от злости руками набрала: «Кирилл, я снизу, спустись, пожалуйста». У него на третьем этаже завибрировал телефон, лежавший на столе в палате. Но он всё ещё был в столовой, поэтому не слышал и не видел сообщения. Когда вернулся, кинулся на кровать и уснул. А Катя осталась внизу.

Сначала она пыталась бороться со сном. Ей позвонила мама и спросила, почему Катя не на уроках. Та спокойно ответила, что навещает друга в больнице, и попросила передать это классной руководительнице. Затем она ещё пыталась что-то делать в телефоне и даже звонить Кириллу, но разбудить не получалось. Перед глазами всё плыло. Вскоре рука с телефоном упала на коленку, и Катя, свесив голову на грудь, уснула.

***

Ему снился снег. Самый бредовый сон, какой только мог присниться человеку. Ему снилось, как он наблюдает за падающим снегом, летящим на высокие сугробы в идеально чистом поле. Не больше. Не меньше. Только снег, летящий с неба. Вдруг он почувствовал, как снежинка упала на лицо и превратилась в холодную каплю, колющую кожу. Она сползла по щеке; он поймал её пальцем и поднёс к носу.

«Только что эта капля была одной из тех снежинок, что летят с неба. Маленькая, нестройная и по-своему безобразная капля была высшей поэтической формой зимы… Исключения в природе есть. Даже не исключения — вполне обоснованные и нормальные метаморфозы, которые перевоплощают одно в другое, переворачивая всё её внутреннее.

И к чему это…?»

Дальше мысли терялись, путались, как и снег, начавший кружиться после порыва морозного ветра.

Он пошёл вперёд, навстречу этому кружащемуся снегу.

«Почему… мне снится он? Почему не что-то нормальное, а именно снег? Не сказки, не кошмары, а снег, лёд и вода… Вода».

Он шёл, и с каждым шагом становился всё ближе к земле. Ноги по колено проваливались в сугробы и…

***

Катя опускала голову вниз и сразу вздрагивала. Не просыпалась — просто поднимала голову, держа баланс всем телом вне сознания. Она наполовину облокотилась на бетонный столб, стоявший рядом с лавочкой. В большом зале, который глубоко уходил вниз — там, за столиками, обычно сидели родители с детьми во время встреч, — становилось жарко. Шубка слетела с плеча, обнажая серую кофту с оленёнком на груди. Прохожие бросали любопытные взгляды на спящую девочку, на её уязвимую, открытую позу, улыбались и шли дальше. Никто не думал подойти, разбудить, спросить, чего она тут разлеглась. Все просто кидали взгляд на её по-детски взрослую фигурку и удалялись в больничных лабиринтах.

А она всё так же сидела. И полулежала на ком-то. Она прекрасно знала, на чьём плече сейчас её голова и чья рука её обнимает. Но боялась обернуться на него. Боялась спугнуть. Ей было хорошо, и очень хотелось плакать. Плакать оттого, что было тяжело и страшно, а теперь так хорошо. Плакать оттого, что дальше — неизвестность. И оттого, что это всё лишь её сон, а в жизни всё это пропадёт между ними через две недели.

Она сидела, скрестив ноги, и прижималась всем телом к нему. Пыталась уловить его аромат, который никак не получалось почувствовать в жизни. Он всё время был чем-то: кровью, рвотой, медикаментами, фастфудом, кофе, зимним сухим январским воздухом. Она не чувствовала его — будто он был призраком.

Сидела и слушала. Пыталась понять, говорит ли он вообще что-то, — временами казалось, будто он молчит, а затем отчётливо слышался его голос, чуть изменённый силами счастливых грёз.

Она не видела его лица, тела — ничего. Сидела и смотрела перед собой, прекрасно понимая, где они находятся. Она знала, что рано или поздно ей надо будет вернуться в Краснодар. Она была родом оттуда. То, что она оказалась в одном с Кириллом городе, было лишь случайностью.

Так что она прекрасно знала место из своего сна. Это была та скамеечка, где они с дедушкой часто любили сидеть и болтать о всякой ерунде, когда она была маленькой.

Теперь она была почти взрослой, ощущала это всем телом — и находилась рядом со старшеклассником, который сам был будто младше неё.

Она тёрлась головой о его плечо, и ей казалось, что ему даже порой неприятно, но он ничего не говорил. Она долго так сидела с ним, а затем тихонько заплакала. И тогда он повалил её на себя, увлёк за собой и прижал. И не отпускал. Уже ничего не говорил — молча сидел рядом и впитывал слёзы, которые то и дело капали слева от него. И в этом было её счастье…

Катя ещё раз вздрогнула всем телом, затем, не открывая глаз, успокоилась и снова прижалась к столбу.

Охранница, закончившая с приходящими на работу медсёстрами и санитарами, сидела в своей будке и наблюдала за спящей девушкой, гадко похлёбывая кофе из термокружки. Закинув одну толстую ногу на другую, она играла с тапком. Причмокивая старческими, потрескавшимися губами, наслаждалась вкусом заварного кофе. Вскоре начали приходить первые родители, встречавшиеся с больными детьми, так что она с тоской и обидой в глазах отставила кружку и принялась заполнять журнал.

Туда-сюда сновали дети и взрослые, открывался буфет, все хихикали, болтали, обсуждали здоровье, настроение и дела дома и в больнице. Каждый, кто проходил мимо, бросал взгляд на беззащитную девушку, крепко прижимавшую к себе сумочку. Она тихонько всхлипывала, и в её глазах теплились слёзы, боясь скатиться на щёки и разбудить хозяйку.

Неизвестная медсестра зашла в лифт и нажала кнопку пятого этажа. Двери скрипнули, гулко закрылись, и лифт оттолкнулся, направляясь вверх. На втором этаже двери распахнулись, и внутрь набилась куча народу — врачи, медсёстры, прокуренные санитары, водитель «неотложки» — вообще весь контингент больницы. Слева скрипнула колесами каталка, и в большой лифт, предназначенный для пред- и постоперационных перевозок, закатили маленькую девочку. Девочке было всего девять, и, судя только по этажу, с которого заехала каталка, её оперировали на внутренних органах. Страшно…

Двери закрылись, и лифт со всей этой медкутерьмой двинулся дальше. На третьем этаже двери открылись, и из лифта вышел седой санитар. Он направился прямиком к длинному коридору с красными буквами сверху: «Психиатрия». Шаркающей походкой он прошёл по коридору и миновал палату под номером 14.

В ней, прямо в эту минуту, спал Кирилл.

***

Ноги то и дело проваливались под перину белого снега, застревая там. Он с силой, помогая обеими руками, переставлял их по сугробам, идя всё дальше в пустоту. Он, наконец, что-то осознал. Нет, не осознал — неосознанно почувствовал это «что-то». Он шёл и шёл. Без цели, без причин и повода — просто шёл, каким бы тяжёлым и невозможным ни был путь. Его будто что-то гнало сзади, но каждый раз, когда он всё больше принимал свой сон за кошмар — вот-вот на спину наскочит какой-то ужас, — он оборачивался и не видел ничего. Выпрямлял взгляд перед собой и продолжал упорно переставлять ноги. Вскоре, когда он совсем научился управляться со снегом, ветер завыл в лицо, сбивая с ног. Снежная пурга, буран били в глаза, резали нос и уши, залетали в рот — так, что дыхание перехватывало.

Он упал на колени, уменьшая давление на затвердевший снег, и пополз. Полз, перехватываясь руками впереди себя. В лицо, в грудь ударил порыв ветра, толкнув на спину. Теперь он лежал — и смотрел на высокое тёмное небо, с которого летели белые снежинки, создавая плотную стену. Небо было безоблачным и одиноким, как он. И оно говорило с ним, посылая эти снежинки. И он слышал его.

И тогда ещё кое-что почувствовалось ему. Неосознанно. Не в результате размышлений. Лишь внутренний щелчок, повернувший его мир на девяносто градусов. А затем ещё на девяносто. Он перестал смотреть себе под ноги. Теперь он смотрел в это туманное ночное небо, понимая, что есть жизнь.

Он резко вскочил с кровати. Что-то было не сделано, о чём-то он забыл — но он совершенно не понимал, о чём. Встал, натянул треники с логотипом Nike и взял со стола телефон. В сущности, его ничего не волновало, поэтому он лениво откинулся на кровать, вяло листая ленту новостей. «Война!», «Введение новых реформенных изменений в информационной безопасности», «Новый штамм обезьяньего гриппа» — всё это мелькало на экране, и ни на чём он не останавливался. Он кинул неспешный взгляд на строку состояния — там висело сообщение. «От Кати. От… Кати!» — он бросился на выход из палаты, вприпрыжку пряча телефон в боковом кармане, бегом вбежал в лифт. Позади него в коридоре стоял и смотрел вслед тот самый седой, прокуренный санитар — Антон Иванович. Пазл сошёлся.

Кирилл стоял в лифте посреди толпы калек и врачей. Лифт ужасно медленно полз с третьего этажа на первый, да ещё и остановился на втором, чтобы впустить ещё одного хромого. Пальцы Кирилла нервно стучали по бедру, а во второй руке он держал телефон, набирая сообщение Кате. Затем стёр. Если она ещё тут — оно не понадобится. А если уже ушла — лучше и не писать.

Двери лифта раскрылись, и в глаза, привыкшие к полумраку вечно-тёмной палаты и тусклому свету коридора, ударил яркий свет — смесь дневного и стеклянных ламп над головой. Больница вовсю дышала, мимо то тут, то там сновали взрослые и дети. Он огляделся, не находя знакомой фигуры, и двинулся в зал. Спустившись на открытую площадку, ещё раз окинул взглядом все столы — и уже думал, что она ушла, когда краем глаза заметил знакомое одеяние. Он поднял глаза вверх и увидел Катю, прильнувшую к столбу и глубоко спящую. Он ещё раз посмотрел на время — прошло почти полтора часа с её сообщения.

Он торопливо вбежал по лестнице и одним кивком прошёл через турникет. В будке ему ответили таким же кивком — немолодой мужчина лет сорока. Он многозначительно улыбнулся, по спешке Кирилла понимая, к кому он так торопился. Кирилл, поняв безмолвный намёк, тоже ухмыльнулся.

Её спящее лицо было озарено полуденным зимним солнцем. Солнечный лучик «блекался» на ее покрасневших от сна щеках и дальше прыгал на носик, лоб, волосы и плечи. Февральское солнце играло с ней, будто предвещая медленно наступавшую весну.

И в то же время блики бегали по её щекам, догоняя этот луч. Слёзы, не успевшие высохнуть, теперь блестели на розовом. Кириллу сделалось ужасно одиноко, и где-то внутри сильно кольнула совесть. «Неужели… я снова стал причиной её слёз?»

А ещё ему сделалось очень стыдно — в её спящем лице он находил что-то до неприличия интимное, и его голова дрожала, то отворачиваясь от этой сцены, то снова поворачиваясь, не выдержав соблазна ещё раз взглянуть на её красивое, по-детски прекрасное и по-взрослому манящее лицо.

Катя вздрогнула. Что-то выдернуло её из сна, и теперь она изо всех сил пыталась вернуться на ту лавочку, в тот жаркий, но прохладно-ветреный краснодарский день и снова быть в его объятиях. Но как бы она ни жмурилась, как бы ни пыталась улететь из этого чужого и противного земного мира в свои грёзы — не получалось.

Она почувствовала, что что-то трогает её, открыла глаза и увидела Кирилла, нагнувшегося перед ней и державшего её за руку. Не улавливая сути происходящего, она с глупой от сна улыбкой смотрела на него. Она даже не могла сообразить, кто и зачем стоит перед ней, но находила этого человека крайне близким для себя, поэтому не торопилась отдёргивать руку. И только когда он улыбнулся — а улыбка на его лице была слишком редким явлением, — она поняла, кто это. Это был не крайне близкий человек. Но близкий настолько, чтобы бояться показать ему всю свою натуру. Её будто током ударило, и она сразу вспомнила, в каком виде сидит перед Кириллом. Выдернув руку, она подскочила, одной рукой поправляя шубку и сумку на плече, а тыльной стороной другой размазывая слёзы по щекам.

— Ты че уселся, балбес?

— Прям как с собакой, — улыбнулся он детской, лучезарной улыбкой.

— Да ты она, походу, и есть, — ответила она с нескрываемой грубостью, обидевшись на такую интимность перед ними. Только ему она в эту секунду боялась показать своё заспанное лицо.

— На что так обижаешься, спящая красавица? — хихикнул он, выпрямляясь.

Катя подняла на него взгляд и сразу почувствовала: инициатива теперь только за ним. Он в выигрышной позиции — он нападает, а она должна выносить его удары.

— О… — начала она, задавая интонацией праздный тон, а затем оборвала: — Мой послушный холоп. Отвянь, Кирилл. Бесишь смеяться. Лучше скажи: нас пропустят?

— А почему нет?

— Ну тогда иди уже… реально балбес.

Она окинула взглядом стоящих поодаль людей — на входе, у турникета, в зале — кругом перешёптывались, кидая смеющиеся взгляды на милую парочку. Она покраснела и легонько толкнула Кирилла: «Ускорься, дурак…»

На втором этаже, когда лифт с Катей и Кириллом остановился и раскрыл скрипучие двери, внутрь набилась куча народу. Все они были врачами, идущими из операционной, где только что завершилась операция на мозге десятилетнего мальчика. Нейрохирурги, анестезиологи, медсёстры и медбратья — все выглядели измученными после четырёхчасовой борьбы за жизнь ребёнка, начавшейся с самого утра. У мальчика выявили гидроцефалию с тяжёлыми последствиями, а во время операции у него резко остановилось сердце. Было страшно. И главврачу Александру Васильевичу Потапчуку, и главному нейрохирургу всей больницы Ивану Петровичу, и выдающимся девушкам-анестезиологам, за которых уже два месяца боролись другие больницы не только из региона, но и из столицы, — Анне и Любе. Всем было страшно, тяжело, и теперь они ехали в лифте, мельком бросая взгляд на «голубков» и тихонько переговариваясь о своём. Об операции старались молчать.

Вся эта толпа прижала их двоих к задней стене, притиснула друг к другу так, что оба чувствовали аромат друг друга.

— Прекрасные духи, — ухмыльнулся он шёпотом, наклоняясь к её уху.

— Я тебя в палате придушу, идиот… — прошипела она, но с улыбкой, в которой мешалось и стеснение, и радость от такой невзначай случившейся близости.

— Это звучит более пошло, чем ты задумывала, — снова поддел он, вспоминая вчерашний инцидент с поцелуем. Теперь вместо него в краску бросалась она, а он чувствовал себя на частичку счастливее и живее.

Анна — анестезиолог — бросила на них резкий взгляд, прищурилась, обнажая старческие морщины, появившиеся в столь юном для неё возрасте.

— Посетителям же вроде нельзя в палаты. До вечера.

— Я из психиатрии, — прошептал в ответ Кирилл.

— Вы же проехали третий этаж, чего раньше не сказали?

— Вы все выглядите очень уставшими, мы не стали тревожить. Да и самим тесновато пробираться к выходу…

Кирилл отвечал шёпотом, расплываясь в улыбке, а Катя, с покрасневшими ушами и шеей, пряталась лицом в его плече.

— Ты че ж, боишься меня, девка? — сказала, заметив это и хихикнув, Аня.

И Кириллу пришла очень смелая, чуточку грубая и максимально нелепая мысль. Он правой рукой обхватил Катю и погладил по спине, прикрытой волосами:

— Да, она у нас очень стеснительная девочка.

Катя дрожала в его объятиях — от злости на такой грубый (хоть и сладко-приятный) контакт, от стеснения и огромного желания наступить и этой Анне, и Кириллу на ногу.

— Так я, если что, не больше твоего кавалера кусаюсь, — снова усмехнулась молодая докторша.

— Да она сама нехило кусается, — ответил той же улыбкой Кирилл, указывая свободной рукой на Катю.

Катя, не выдержав, со всей силы пяткой надавила на ногу Кириллу. Тот, взвыв, начал одними губами умолять её о пощаде. А та уже вошла во вкус и, гадко-сладко улыбаясь, всё больше ворочала ногой. Анна, заметив это, положила руку на плечо Кириллу, улыбнулась и одними глазами сказала: «Сам виноват…»

Двери лифта в очередной раз раскрылись, оглушая всех металлическим скрежетом. Доли секунд, растянутые до угнетающей бесконечности, заканчивались. Над выходом мигала красная цифра три. Они пробирались через толпу к выходу. Оба тёрлись об окружающих людей, но ещё более — друг о друга. Кирилл, выйдя из лифта, продолжал «случайно» тереться о её плечо, то и дело подталкивая. А она не замечала. Или отлично делала вид. Так они шли до палаты: он тёрся, она шла рядом, вся красная, с довольной улыбкой. Катя была погружена в свои мысли, мечтая о мести, о каре, которая настигнет Кирилла ровно в тот момент, как дверь палаты закроется.

Перед входом Кирилл обогнал её и встал посреди комнаты, развернувшись к двери. Катя неторопливо зашла, закрыла дверь, убедилась, что закрыла, и подошла к нему. Она смотрела ему в глаза, чуть задрав голову, будто выжидала момента, молчала. Она прищурилась и сделала вид, что вот-вот поцелует. Выдавали её и ещё более покрасневшие щёки, и взгляд, прыгающий с глаз на губы Кирилла и обратно. Последним шагом стал действительный шаг — она приблизилась вплотную, и её губка дрожала.

Кирилл было уже закрыл глаза, как она саданула его по плечу. А затем ещё раз и ещё раз — на него посыпался град ударов ладошкой. Не сильных, но искренних, самых честных. «Дурак! Дурак! Дурак!» — шептала она, проклиная всем, чем только можно.

Он улыбнулся и стал послушно дожидаться окончания этого эмоционального цунами. И дождался. А когда дождался, улыбка стала ещё шире, и он прошептал, поймав её руку:

— Спасибо, что пришла.

Она — разгорячённая, чуть уставшая от битья, вся красная и ещё больше покрасневшая от его шёпота и «спасибо» — стояла перед ним. Грудь колыхала, пытаясь успокоиться. «Я же тебя только что как могла побила? Ну чего ты стоишь как вкопанный?» — не понимала она его спокойствия. Наконец отдышавшись, она привстала на носочки, чтобы быть ближе к нему, и прошептала, щекоча его лицо дыханием:

— И тебе спасибо. Просто так. Спасибо.

Кирилл отпустил её руку и сел на кровать. Чуть уставший от всего этого флирта и игры, он хотел простого чувства единения с ней. Просто ощущения, что она рядом.

Она опустилась рядом, наконец сняла шубку и ловким движением перебросила её на стоявший рядом стул.

— Кирилл, отвернись. Пожалуйста… — прошептала она, будто подавившись словами и потеряв голос от волнения.

Он поспешно обернулся и уставился в окно. Солнце уже вошло в ту фазу, когда для зимнего белила оно слишком весеннее, но для весеннего жёлтого круга — слишком зимнее.

— Всё, можешь оборачиваться.

Она сняла кофту, опять покраснев. Вся её вчерашняя распутность и вседозволенность куда-то исчезли, уступив место тупому стеснению и его последствиям. Она сидела в длинных широких джинсах и футболке, вся взъерошенная, ещё не совсем проснувшаяся или, наоборот, уже засыпающая.

— Надолго ты сегодня? — прервал наступившую тишину Кирилл.

— Пока ты не прогонишь, — улыбнулась она ему.

— Значит, надолго, — сказал он с максимально серьёзным лицом.

Катя подумала, что он пошутил, и ждала более серьёзного ответа, но он не то что не собирался отвечать — всем своим видом давал понять, что его ответ исчерпывающий и окончательный. Он повернулся от неё, задумался о чём-то и так и сидел. Катя, которая до сих пор валялась на его подушке, закинув свои ярко-розовые носки с котятами на кровать, села рядом, свесив ноги. Оба молчали. Катя начала успокаиваться внешне: грудь уже не прыгала вверх-вниз, руки не елозили в нервном припадке. Но внутри что-то происходило. У обоих сердце стало биться вдвое быстрее — пока стук не начал отдавать в ушах. Наступившая тишина одновременно сковывала их, создавая тяжёлую атмосферу, но в то же время говорила больше любых слов.

Катя глубоко вдохнула, постаралась как можно тише выдохнуть и прислонилась к плечу Кирилла. Тот одёрнулся, отодвинулся и посмотрел на неё — мысли его были далеко, и она вырвала его из тех грёз.

— Че с тобой?

— Прости, задумался, — пролепетал он, понурив голову. Он отлично понимал, что сделал что-то не так, но что — понять не мог.

— Ага…

Между ними снова наступила напряжённая минута. Кирилл чувствовал, что её взгляд остановился на нём, поэтому боялся поднять голову.

— Когда именно… ты уезжаешь? — последние два слова он выдавил сквозь ком в горле.

— В следующую пятницу.

— Вот как… — он замолчал, о чём-то упорно задумавшись, а затем добавил, будто отрезал: — Ладно, время ещё есть.

Катя кивнула и снова откинулась на подушку. Оба хотели бы сейчас снова над чем-то посмеяться или хотя бы улыбнуться, но одна и та же мысль пробегала в голове и не давала ни малейшего повода для радости. Оба знали это, понимали, но всё равно в душе обвиняли друг друга — в том, что не могут хоть как-то разбавить обстановку.

Катя поднялась с кровати и проговорила:

— Ладно, Кирилл, я, наверное… пойду… Чтобы мама не волновалась.

Кирилл поднял взгляд на стоявшую над ним Катю. Он не совсем понял её слова и лишь положительно промычал. Она начала собираться, и тогда он спросил:

— Стой… Ты… чего? Куда?

— В смысле? Домой. Только что же сказала.

— У-уже? — запинался он, испугавшись её ухода.

— Ну наверное. А то мы молчим, и я… в общем, не хочу мешать.

— Нет! Нет-нет-нет! Ты не мешаешь, честно! — начал он панически отрицать её уход.

— Че с тобой, Кирилл? — она остановилась в забавной позе, натягивая ботинок, но не смела продолжить.

— А? Нет, всё хорошо.

— Так я… пойду?

Он посмотрел на неё, пытаясь отыскать в её глазах ответ на главный его вопрос.

— А ты хочешь?

Молчание в ответ. Она не знала, что сказать. Сказать правду и показать все свои чувства, любовь, но в то же время страх. Или соврать, убежать, показать себя сильной и знающей себе цену — а затем идти по улице и плакать.

— Кирилл… знаешь… — начала она, снимая ботинок и садясь обратно на кровать рядом с ним.

Она задумалась — то ли подбирая слова для своей глубокой мысли, то ли просто думая, что можно ему рассказать, а что нет.

— …Мне снилось… как мы… вместе.

— В плане?

— Мы были в Краснодаре. Я была уверена, что мы. И я бы сейчас тоже хотела так сидеть — у тебя на плече — и просто молча рыдать. Я же… тоже боюсь. И тоже много чего не хочу.

— Я… понимаю, — прервал её Кирилл, проговорив самую честную фразу за последний день, неделю. Он действительно понимал это, хотя его «болезнь» пыталась как можно дальше отодвинуть это понимание. Оно происходило из головы, но сердце, подчинившееся болезни с концами, не давало покоя. Не давало понять столь простой мысли, которую он теперь мог только чувствовать.

— Мне приснился сон. Мы сидели на лавочке и были вместе. Вместе — понимаешь? — она посмотрела на него молящими глазами. — Сейчас мы не вместе. Потом будем, это точно — я в это верю, — но не сейчас. Ещё… я даже знаю где мы сидели. Краснодар… я на той улице была. Вот… как-то так.

Закончив говорить, она улыбнулась. Но это была не счастливая улыбка — грустная, с лёгкой надеждой на добрый конец. А пока это был лишь способ притвориться, что всё хорошо. И оба понимали: получается плохо.

Снова между ними возникла та самая громкая тишина. Но в этот раз — не потому, что нечего было сказать. И не потому, что молчание что-то говорило. Нет. Просто всё, что было нужно, уже было сказано — только что. И теперь эта тишина ставила жирную точку.

Кирилл опустил руку и положил её на руку Кати. Она испугалась, одёрнула руку, посмотрела на него и не могла прийти в себя. Всё, что происходило вокруг, было чем-то необычным, не свойственным ни ей, ни ему, ни этому месту. В их глазах не было первой любви. В них — как тогда думал Кирилл — была какая-то нервная боль, построенная на боли и зависимости боли от света. Но свет свету рознь…

«Прости…» — прошептала Катя, пряча взгляд в стену. На глаза наворачивались слёзы от осознания своей никчёмности. Она положила руку на место, где она была до этого, будто говоря: «Хорошо, я готова. Положи её на мою руку. Только аккуратно, нежно. Я боюсь. Но я её не уберу».

Но Кирилл свою руку на её не положил.

Они ещё несколько минут просидели в тишине. Если Кирилла она устраивала, то её — нет.

— А… точно. Знаешь, зачем я приехала к тебе так рано? — прошептала она, пытаясь придать голосу игривый тон загадки, но голос дрогнул, и весь этот тон пропал под тяжестью атмосферы.

— Хах, нет. Может, просто расскажешь, а не с этим глупым пафосом? — он улыбнулся ей, но улыбка выдалась такой же хрупкой и навязанной, как и её игривый тон.

Замечание по поводу «пафоса» показалось ей обидчивым. И так же быстро она проглотила эту обиду.

— Хорошо… Так вот: мне ночью приснился сон. Я… в общем, я видела тебя мёртвым. — она решила умолчать про Тимошу, боясь, что он воспримет это не в том ключе, в котором это произошло — слу-чай-но!

— Мёртвым…?

— Ты лежал на полу… знаешь, я зашла к тебе в комнату, а ты вот прям лежал — и весь в крови. Ну я сперва к тебе потянулась… — начала Катя, затем щёки её порозовели, и она прервалась. — В общем, испугалась я.

Она замолчала, но видно было, что есть что-то, что она не сказала. Что-то, что она хочет, а главное, нужно сказать, что вертится на языке, но она всем телом, всем своим видом пытается это скрыть.

— Ясно… — продолжил Кирилл. — И… а что дальше было?

— Ничего. — соврала она. Её ложь выдавало слишком энергичное отрицающее движение головой. Такое навряд ли будешь делать, когда «дальше» действительно ничего не было. — Ну… я не помню, чтобы что-то было.

Она посмотрела на Кирилла оценивающим, анализирующим взглядом — как безумный учёный смотрит на блоху, которую только что очеловечил. Она пыталась понять, как идёт её план, не понимает ли он, что она недоговаривает, врёт.

— Ну то есть… ну правда, я не помню, — начала и сдалась она.

— Да я понял, понял.

— А, нет, — не смогла она сдержать своего любопытства и мученического чувства недосказанного. — Я почему-то о тебе думала, будто ты «Сема». — она проговорила это имя особенно чётко, выдерживая паузу чуть ли не после каждой буквы.

— «Сема», — повторила она снова, больше для себя. Чтобы ещё раз услышать и попытаться самой разгадать эту загадку.

Кирилл жалобно улыбнулся, хоть и попытался сделать вид, будто это больше от непонимания:

— Ну… Сема звучит странно. Мне не нравится.

Катя хихикнула — больше с усмешкой, — а потом нервно расхохоталась. Кирилл, не придумав причины для своего смеха и не успев додумать причину Катиного, тоже засмеялся.

И оба боялись прекратить этот беспричинный смех — один раньше другого. Хотя оба понимали, что это лишь нелепость, случайность, вызванная расстроенными нервами. Причём у обоих. И из-за этого страха успокоиться первым они начали смеяться жутко, нервно, надуманно. Это и было самым страшным между ними.

Оба затихли единовременно. Просто прекратили — и всё. И выдохнули: так продолжаться уже не могло.

В дверь постучались. И Кирилл, и Катя обернулись на неё, а затем посмотрели друг на друга. Кирилл встал, поспешно надел тапки и подошёл к двери. За дверью кто-то тяжело дышал.

«Блин… лишь бы не родители, — промелькнула мысль, и он обернулся на Катю. Та настороженно сидела и с чуткостью рыси наблюдала за каждым его движением. — Они же… неправильно всё поймут. Ещё и объясняться, краснеть…»

Он повернул дверную ручку. За дверью, в белом халате, в свитере с длинной горловиной и чёрных брюках, чуть нахмурившись и пытаясь заглянуть внутрь, стоял Антон Иванович. Он грозно посмотрел на Кирилла, затем сделал шаг в сторону — избавляясь от него, заслонявшего обзор, — и увидел Катю. Она всё так же была взъерошена: сидела в одной футболке, положив одну ногу на постель, а другую свесив, — замерла в положении пограничном, будто принимала формальную позу, но не успела.

Его рот расплылся в улыбке. Он снова посмотрел на Кирилла, медленно, почти сценично поднимая одну бровь выше другой, будто спрашивая: «Ну че, как?»

Кирилл покраснел, понимая его намёк без единого слова. И принял вызов. И стал играть по его правилам: опустил взгляд и тихонько кивнул — «ну вроде и нормально, а вроде и всё плохо». А затем поднял на старика свой взгляд, поджав губы и округлив глаза: «Выручай!»

Антон Иванович кинул взгляд на Катю. Та заметила, смутилась, покраснела и принялась оправляться: волосы, футболку, джинсы. Антон Иванович сделал вид, будто и вовсе не хотел смотреть на симпатичную девушку, и повернулся к Кириллу:

— Пошли на перевязку, сходишь — и вернёшься. — Перевязку? — спросил в недоумении Кирилл. — Ну в смысле обработку, — огрызнулся в ответ Антон Иванович и с грустью развернулся.

Странно было, что он — немолодой женатый санитар — засматривается на четырнадцатилетнюю девочку.

Так плоско мог думать только Кирилл…

— Привет, что делал?

— Рубцы обработали, — проговорил Кирилл и оголил предплечье, но сразу опустил рукав, вспомнив то чувство стыда, когда извинялся за своё «геройство».

— Нет, нет, покажи, пожалуйста! — начала протестовать Катя.

— Не, Кать, не хочу.

— По-о-ожа-алуйста, — растянула она, как растягивают маленькие дети, находясь в пограничном состоянии: когда уже устал просто просить, но ещё не включил истерику.

— Ну я не могу, понимаешь?

— Почему? — спросила Катя с серьёзным, непонимающим лицом.

Кирилл замолк. В смысле «почему?»… Потому что… Что… непонятного? Мысли пролетали в его голове, и он никак не мог понять смысла этого простого вопроса.

— Потому что… — выдавил он, наконец, после минутного молчания, опустив голову, чтобы спрятаться от её странно-серьёзного взгляда.

— А если… пожалуйста? — сказала она чуть живее и нагнулась, заглянув ему в лицо снизу.

Она улыбалась, и на душе у Кирилла сразу делалось легче. Просто потому. Ей хотелось верить, и более того — он верил ей больше, чем кому-либо ещё. И он показал.

Он задрал рукав синего свитшота, обнажив шесть розоватых полос — шрамы начинали проходить, и их цвет всё больше исчезал, превращался в снежную белизну.

Катя бросила быстрый взгляд, оценивая его внутреннее состояние по этим полосам, затем схватила правой рукой его руку чуть выше локтя и поднесла ближе к своему лицу, рассматривая каждую клеточку этих ран. Кирилл съёжился — её дыхание щекотало незажившие «рукописи», и по коже бежало неприятное чувство, будто трогали что-то давно забытое, обособленное от всего тела.

В это же время Катя вспоминала его руку тогда. Сейчас она была другой — не в крови, дрожащей, но… мёртвой. Да, бред, но ей казалось именно так. Именно мёртвой. А тогда… Тогда она была последней его живой частью. Это были ворота, из которых мимолётно выуживалась его жизнь, но она была живой, дышащей, с этой естественной физиологической дрожью.

Она прикоснулась к розовому рубцу. Он еле слышно вскрикнул. Она сразу отбросила его руку, испугавшись, что сделала больно, и посмотрела на него.

— Прости… я не хотела…

Он промолчал, движением глаз указывая на предплечье, которое, чуть трясясь, было вытянуто перед ним.

— Тебе… не больно?

Кирилл задумался, а затем отрицательно покачал головой, а правой рукой показал «соу-соу».

Она снова провела по шрамам — в этот раз аккуратнее, едва дотрагиваясь, следя за реакцией. Он поморщился, но продолжал сохранять то грациозное, неестественно-трогательное молчание и смотреть на Катю.

— Не больно?

— Угу, — одним кивком и движением губ сказал он.

Она провела ладошкой по шрамам, а затем нагнулась и поцеловала предплечье. На губах почувствовалось лекарство, которым только что помазали шрамы, и язык кольнуло. Катя выпрямилась, посмотрев на Кирилла. Тот изумлёнными раскрытыми глазами смотрел на неё и спрашивал: «Это что такое?» — тоже одними глазами.

Катя потупила взгляд, побагровела и отошла на шаг.

— Прости, — улыбнулась она в пол.

— …

Она посмотрела на изумлённого Кирилла. Он стоял, переводя взгляд с руки на Катю и обратно, не понимая, как она может целовать это.

— Всё… хорошо? — она подняла взгляд на него и заглянула в глаза. В них читался тот самый его животный страх и страдания, которые он носил в себе, боясь показать кому-либо ещё, всё это время.

Он кивнул. Затем молча вышел из палаты и куда-то ушёл.

В тот день он вернулся только через полчаса. Был какой-то изнурённый, уставший, весь выпотрошенный. Зашёл, сел на кровать, шёпотом извинился за то, что отсутствовал, и лёг. Они ещё разговаривали: о детстве, о своих взглядах на жизненный путь, на судьбу. А потом он заснул.

Она встала, посмотрела на него, погладила — и ушла.

Погладила…

Тонкая нить

Шли дни.

Они встречались в больнице, но что-то между ними случилось. Они стали видеться меньше по времени, но не реже. Она заезжала к нему по пути из школы домой. Каждый раз приходилось врать родителям, что гуляет с подругой. Она не хотела говорить, к кому ходит, а тем более куда.

Кирилл шёл на поправку, и в субботу его выписали. Он остался дома до воскресенья, а после должен был вернуться в училище.

Кирилла забрал отец. Он ни разу с ним не виделся с того самого момента, как оказался в больнице. Или уже не помнил. Они забрали его, Юрий Вадимович — так звали его отца — выхватил у него сумки, и они пошли к машине. За время поездки не проронили ни слова. Кирилл смотрел в окно и удивлялся: «Ещё вчера ведь была зима… Время летит. Быстро. Мимолётно». Катя должна была уехать уже через пять дней, и он волновался, что они не смогут увидеться.

Ту субботу он провёл дома. Погулять отказался, ответив друзьям, что не в силах.

«За время в больнице ни один меня не навестил…»

Он сидел и переписывался с Катей весь день. Воздух дома казался удушливым и тяжёлым, накалённым. Все будто разучились разговаривать, никто не делал никому замечаний.

— Кирилл, ты будешь кушать? — встала в проёме мама.

— Да, но я после вас.

Он хотел продолжить переписку, но посмотрел на маму и что-то начал вспоминать. Он должен был ей что-то сказать, но не помнил что. А затем воспоминание само разрезало этот туман…

Когда лежал в больнице, разговаривал с Катей о том, что скажет родным. Он не помнил ни одного разговора с мамой — тогда, под препаратами. В воспоминаниях то и дело возникали отрывки, но он сразу забывал, что в них было сказано. Оставалось лишь чувство, что они виделись. Но зачем, почему и когда — тайна. Тогда он заявил своё желание рассказать обо всём маме. О Кате, о депрессии, о суициде и сообщении, которое было его концом ещё до того, как холодное лезвие впервые дотронулось до кожи. И сегодня должен был наступить такой день.

Он не помнил, что говорил, но знал — сказал что-то не то. Он читал переписки с родителями, и если с отцом она была пустая, то с мамой он переписывался часто. И не всегда был спокоен. В какой-то момент он, видимо, сказал ей что-то не то, и она больше не приходила. Она требовала, чтобы он звонил каждый вечер, рассказывал, что ест, какой курс препаратов проходит. И он это делал. Она отправляла ему деньги на что-то вкусное в буфете, а он делился этим с Катей. Но она ни разу не приехала к нему. Не потому что обиделась. Мамы так на своих детей не обижаются.

Это Кирилл её попросил не приезжать. Накричал, обозвал, угрожал, что станет только хуже, если родители будут навещать. Но он этого уже не помнил.

— Мам… нам надо будет поговорить…

— Когда? — по её глазам было видно, что она заволновалась.

— Сегодня… Ночью, — чуть задумавшись, добавил он.

— Хорошо… Тимоша придёт в восемь. С Матвеем. Знаешь… спрячь, наверное, от них шрамы. Они ведь… так и не знают, что тогда случилось.

Мама покраснела, последними силами сдерживая слёзы, которые так и норовили хлынуть из опухших от переживаний и бессонницы глаз.

Время подходило к восьми. В металлическую дверь постучали, и тихий звук, будто от очень слабых ударов, разнёсся эхом по коридору. Кирилл поспешил открыть.

— Папа! — вскрикнул маленький мальчик в зимнем комбинезоне с синими и зелёными динозавриками и бросился обнимать Кирилла. Он был ещё маленьким, не дотягивался до пояса, поэтому обхватил его бёдра.

Тимоша часто путался, случайно называя Кирилла «папой». На это никто не обращал внимания — по крайней мере, никто об этом не говорил. Кирилл думал, что ему одному это важно.

— … Киря… — пролепетал он, засмущавшись от нахлынувших чувств и очередной оговорки.

Кирилл изумился такой реакции, придерживал его за плечи, обнимая. Шестнадцать и шесть. Старший и младший. Он обнимает его за бёдра, потому что не достаёт до плеч. А потом дёргает за футболку: присядь. И Кирилл приседает. Эта любовь была самой искренней и честной. Поэтому он его называет «папой». Поэтому изумляется от этих эмоций. Два «их», объединённых в один «он». В один «я».

— Привет… — с улыбкой проговорил Кирилл, еле сдерживая слёзы. Настолько он был тронут.

Тимоша тёрся красными, холодными, не успевшими созреть — и потому пухлыми — щеками о его колени. Он поднял свой лучистый взгляд, сощурившись оттого, что понимал: он такой же взрослый, но почему-то не может просто взять и обнять за плечи. Он молча, хмурясь, подёргал за низ Кириллиной футболки. Кирилл сразу понял. И как только присел, Тимоша обвил его шею и прошептал:

— Я тебя люблю.

Кирилл медленно положил руки на спину брата, понимая, что до этого слова «я тебя люблю» слышал так редко… а тут ещё от человека, которого любил больше всех на свете. Как сына. Как отец — сына.

— Прости, что разбудил тебя… — прошептал Тимоша, опустив глаза в пол. Ему было стыдно, но Кирилл не понял: кто? кого? Он только сильнее сжал Тимошку, затем встал, посмотрел на Матвея и включил строгого «старшого»:

— Тима, быстрее раздевайся. Тебя Матвей в проёме жмёт!

Зашуршали куртки, Тимоша откинул сапожки, не заботясь о том, куда они встанут, и пробежал в комнату. Перед Кириллом стояла его точная копия, вытащенная из две тысячи пятнадцатого. Из его шестилетнего возраста. Такой же курносый, недавно начавший русеть, но ещё блондин, в колготках, тёплой водолазке и полосатой шапке с помпоном и серыми шнурками, которые он уже всеми силами растягивал, грыз, выдёргивал и рвал — в общем, всё, только не развязывал.

— Киря, почему тебя так долго не было?

— Учился, Тимош, — соврал Кирилл, улыбнувшись.

Они играли, баловались, ругались. Потом все ели, но Кирилл отказался — сослался на маленький стол на кухне. На самом деле он не представлял, как будет смотреть им всем в глаза. Поэтому валялся в комнате.

Ночью, когда все легли спать, они с мамой ждали, когда на часах появятся цифры «00:00». Время шло. В ванной капала вода, разбиваясь о белую поверхность. На кухне пикнула микроволновка. Из окна донеслось завывание ветра. Часы монотонно отбивали каждую секунду.

Пип-пип. Будильник, который поставил Кирилл, чтобы случайно не уснуть, пропищал: время пришло. Кирилл лежал на кровати, боясь встать, боясь взять в руки телефон. Сердце громко стучало, разливаясь эхом в темноте старой квартиры.

Он встал, натянул штаны, включил телефон. Шла вторая минута первого. Он открыл чат с мамой и максимально кратко, дрожащими руками написал: «Не спишь? Выйди на кухню, как договаривались».

Он поднялся. Половица под правой ногой скрипнула, и этот звук будто прорезал тишину ночи. Он вышел в коридор, уже понимая, что мама сидит на кухне. Тусклый свет настольной лампы озарял стол, не мешая ночи делать своё дело. За дверями спали братья и отец. Ночь поглощала серые панели домов и небоскрёбы, поднимавшиеся к застланному тучами звёздному небу. Лампочка не отгораживала ночь от них двоих, а, наоборот, давала знать, что ночь — вокруг. Она лишь освещала, показывая этот контраст света и тьмы, который порой так тяжело заметить, когда сам лежишь в полной мгле. И даже посмотрев в окно их кухни, вряд ли кто понял бы, что там кто-то есть. То окно было таким же тёмным, как и все остальные. Они не вырывались из общей жизни. Ночь поглощала их так же, как всё вокруг. Но что-то особенное знали только они вдвоём.

— Чай пить будешь? — спросила шёпотом мама. Её голос чуть заметно дрогнул, но она скрыла эту слабость, как и все свои другие.

— Да, пожалуйста.

Он хотел максимально отодвинуть сроки. Он был не готов говорить об этом.

Она встала, нажала на кнопку чайника. Всё вокруг зашипело, разгоняя симфонию ночи куда-то вдаль. Кирилл заскрипел зубами — настолько противным и грубым теперь казался звук нагревающейся воды.

Мама сполоснула кружки, положила заварку, залила кипяток.

— Сахар сам добавишь.

Шипение сменилось бряканьем ложки о керамику. Между ними нависла тишина. Кирилл боялся сказать слово и лишь смотрел на пузырьки от чая и сахара. Тишина провисала, накал рос, а с ним — страх. Молчать было тяжело, страшно, больно. Но говорить — ещё страшнее.

— Ну давай, рассказывай то, о чём хотел поговорить, — улыбнулась она. Она действительно не понимала, о чём пойдёт речь. Думала, он расскажет что-то о себе, интересное, как она просила — разговаривать с ней чаще, более открыто.

— Мам, не улыбайся, пожалуйста. Я не про самые весёлые вещи буду говорить.

Он попытался сказать, но голос на слове «самые» оборвался. Воздуха не хватило, и конец фразы он лишь прохрипел. Мама посмотрела на него грустными глазами. Она догадывалась. Давно догадывалась. Но надеялась, что это страшный сон, неправда. Что не было никакого суицида. Что то, как она отчищала ванную от его крови, — всё это враньё.

— Я слушаю, Киря.

Мир на секунду ушёл из-под ног Кирилла. Стало тяжело дышать. Чай остановился в гортани и булькал там, не давая сделать выдох.

— Я… очень хочу извиниться. Прости меня, мам. Пожалуйста… — начал он.

Мама не сдержалась. Из её глаз хлынули слёзы.

— Всё хорошо, продолжай. Расскажи, пожалуйста.

И он рассказал всё. Как ему было тяжело в училище, как тяжело дома, когда они с отцом ссорятся, как он устал, как не находил места на земле. И как к нему приходила Катя, как они гуляли и много-много всего ещё. Он открыл ей себя. А она слушала. И впервые он увидел лицо человека, который слушает его исповедь: страх, трепет перед его жёлчной личностью, попытка услышать и помочь, и любовь, и ненависть одновременно. Все эти чувства питали его — обе его половины. Он злился и тускнел одновременно. Ему было стыдно, грустно и одиноко, но в то же время что-то внутри всё больше хотело закрыться, прекратить показывать своё нутро, огрызнуться и плюнуть. И ненависть, от которой он ненадолго избавился, снова подступала к горлу.

— В общем, просто потерпи немного. Из училища тебе нельзя уходить сейчас. А потом всё встанет на свои места. И надеюсь, с Катей всё хорошо будет, — подвела итог она.

На следующий день он уехал в училище.

Дневник

«Она уехала. Мы даже не попрощались нормально. Я забыл о том, что она уезжает. И как теперь я?»

Он стал медленно ходить по комнате взад-вперёд, наблюдая за тем, как таявший снег капал с крыши общежития. Катя уехала. Остался он один. И чат, где каждый день набирались безумные три, а порой четыре тысячи сообщений.

Катя поступила в пансион благородных девиц — место нашумевшее в кругах миноборон-довузов, некое кадетское училище, только для девочек. Но назвать это «кадеткой» не то чтобы сложно, но… в общем, Кирилл так не думал. И Катя соглашалась с ним — либо поддакивая, стараясь сбежать от бессмысленных и тупых споров, либо действительно так считая. Ему было приятнее думать о втором.

Время шло. Уже за спиной маячила Масленица, а ярко-красный квадратик календаря стоял на гордой отметке «одиннадцать». До экзаменов оставалось всё меньше времени, а Кирилл был занят одной мыслью — одним человеком. Он всё больше убивал своё здоровье, оправдывая это перед собой и другими: лучше держать психику, но страдать физически, чем наоборот. Из-за такого учебного выбора Кати они теперь общались только глубокой ночью — сказывалась ещё и разница в часовых поясах, у неё было на два часа меньше. Он не высыпался, чаще попадал в санчасть, болел и очень часто палился с телефоном. В такие моменты он чувствовал себя ужасно — ведь терял ту самую дозу обезболивающего, которая вызвала глубокую привязанность и зависимость.

Понятное дело, скрывать от друзей свои отношения с девушкой было невозможно. Ты будто в поле — как на ладони, и они всё видят. Все твои действия, эмоции и настроение зависят от неё, а они становятся лишь тихими свидетелями, без какого-либо шанса на голос. Он помаленьку становился чужим для них — ведь сам же их и отталкивал.

Через время по взводу прошла информация, что он встречается с семиклассницей. Ребята начали высмеивать эти отношения, подкалывать.

«Ужасный день. Настроение вроде есть, а вроде нету. Сегодня день рождение у кореша. Ели хоть что-то съедобное. А ещё…

За два дня ты приснилась мне два раза. (Не ты, а твое упоминание. Образ.) Причём один сон был сущим кошмаром, потому что ты написала в ответ на моё сообщение какую-то фигню, а я смог прочитать. Было обидно. Ещё и один сон был просто миксом всякой всячины, и тебя приписало туда случайно. А второй сон, с сообщением, был только с тобой. Поэтому с самого утра настроение не задалось.

Стояли у кабинета, ждали урок, и «друзья» что-то сказанули про чат и про вас (семиклассниц:)). Я думаю, моего терпения когда-нибудь не хватит. Даже драку не могу начать. Не вижу смысла бить и не сломать ему нос. А в последнее время здесь с этим строго (документы на стол — и в МБОУ СОШ).

И о грустном. Пытаюсь тебя искусственно забыть (не пойми неправильно). Пока это плюс-минус получается. И про сны. Сплю я не только по ночам, поэтому не надо думать, что ты мне снишься каждую ночь. Иначе бы я с ума сошёл:). Блин, даже выговориться не могу никому.»

А после текста, на полях, очень-очень мелким шрифтом: «Я люблю тебя»

День за днём тянулись бесконечно длинной и вязкой чередой, сменяя один другим. Настроение у Кирилла падало, телефон так и не появлялся.

«Снова день без телефона. Майора сперва материл, но затем отошёл и стал спрашивать сам себя: "Почему я?" Спал три часа, так что моему бесячему депрессивному образу вообще подходит этот недосып. Пытался договориться по поводу работы, продавал аккаунты в играх, которые уже ни к чему. Короче, всё плохо, настроения нет. Хотя бы не думаю о суициде.

Понимание того, что так много потерял вместе с телефоном…»

А затем ниже, в скобках, чтобы не бросалось в глаза, но и видно было: «Я улыбнулся (до этого нет)»

Он спал по полдня — просто чтобы сократить время. Настроение поднималось лишь при общении с Катей. Всё остальное время он слонялся с максимально унылым видом, не замечая вокруг себя ничего — или лишь то, что вызывало жестокое отвращение и тоску.

Мир казался серым. Снег таял, смешиваясь в непробудную тёмно-бурую кашу, и погружал в эту кашу весь мир.

Вскоре начали петь птицы. День становился длиннее — рассветы показывались, когда он только ещё просыпался, а закаты начинались раньше. Но до них он уже не «доживал», бросаясь в кровать сразу после отбоя.

Работая, чтобы получить телефон, он черствел, уставал и чувствовал себя выжатым — настолько, что хотел видеть весь окружающий мир таким же. Дневник он писал, чтобы успокоить нервы, но в первую очередь — чтобы потом все записи отправить Кате.

«Настроение резко появилось. Исправил геометрию и, надеюсь, биологию. Зарядка была пятнадцать минут. Я выспался. На уроке биологии другу сказали, что он нам будет рассказывать о размножении. Причём говорила она с серьёзной мордой.

Думаю, если она забудет, я ей напомню. :)

НО: Телефона нет и, думаю, не будет. Я реально не понимаю этого идиота офицера — ведь он только что говорил, что ему похрен на наши сенсорки.

В принципе, если пойду на увал, то попробую выкрасть сенсу из сейфа. Следующий рисунок будет… Я думаю, с Аквой получилось круто. (Надо обязательно депрессед арт, иначе не канон)»

Вскоре у него наконец появился телефон. Первая неделя без телефона закончилась, и он, весь вымотанный ею и отсутствием общения с Катей, теперь сидел и круглосуточно переписывался с возлюбленной.

То, что делалось в училище, его мало волновало. Учёба не то что просела — упала ниже плинтуса.

До каникул оставалось четыре недели. Ровно четыре недели.

Приехав с обязательного увольнения — в очередные, по оценкам, его уже не пускали, — он снова спалился с телефоном. И его снова забрали. И вот он уже третий раз за год без телефона, без Кати.

«Я понял, что это тетрадь смерти, нахрен. Не прошло и недели, а у меня снова нет телефона. Причём спалили максимально абсурдно:

Я сидел в телефоне за столом, он заходит к нам в комнату, я убираю телефон под стол — на полку (он не заметил этого). Говорит, нам надо идти в класс на сампо, мы выходим, он выходит. В итоге че-то заходит в кубрик. Как рассказал Тимофей, он поднимал у меня справку с пола, которая лежала под столом, и увидел телефон на полке. Теперь у меня его нет. Единственное отличие от того случая — я не виноват. А ещё он мне его отдаст через кучу лет. И ещё есть одно отличие. Я не могу тебе написать. Телефона нет, ноутбука тоже. Буду просить у кого-то из взвода вторую сенсу с этого увала привезти, но эти идиоты ничего не сделают бескорыстно.

Мог бы писать с чьей-нибудь основы, но эти КЛОУНЫ сто процентов будут смотреть переписку. А мне этого не надо…»

Жизнь продолжалась, не стояла на месте, и это и было самым ужасным, самым больным в его существовании. Его время — часы, дни, недели — всё это складывалось, вычиталось, считалось. Он не мог не думать о жизни как об огромных часах с красным цифровым циферблатом, который висел у них напротив входа в расположение роты. Проходил урок — он лез в отдельный блокнотик и ставил ещё одну чёрточку, а затем ещё одну и ещё… К середине марта этих чёрточек было так много, что было больно.

Мелочность мира пугала его. Он не мог понять, как можно вообще существовать в таком мире; как можно думать о таких мелочах.

«Сдал устное собеседование. Вроде нормально.

Физическое и психическое состояние на нуле. На меня обижается человека три со взвода. Причём у одного завтра днюха, а он мой хороший друг. Но…

Он высрал какую-то херню (к этому я привык, но после выхода из санчасти это было уже в миллионный раз), и я ему прямо сказал, что вот он сейчас ведёт себя как долбоёб, а я не сдержусь и в течение тридцати минут его семью буду дерьмом поливать. И ведь виноват он! (подчёркнуто) Поэтому… Я просто ему начал отвечать: "мне пох*й". Он назвал меня "гуленышем" и обиделся.»

А затем чуть ниже, уже не в рамочке:

«Во время без телефона много копаешься в себе, и я понял ещё одну проблему моего характера: у меня слишком большое чувство достоинства. Мне противно у кого-то выпрашивать телефон, даже для общения с тобой.»

Настроение пропадало с каждым прожитым днём. Отношения с учителями, офицерами, одноклассниками и даже родителями становились хуже, пока не достигли с кем-то самой низкой отметки. Его вера в любовь, образовавшаяся тогда, в палате, начала пропадать. Он сомневался в любви на расстоянии, вообще в существование такой любви между ними. Ему была нужна она — и только она…

«Опять мысли о смерти. Извини. Я помню, я сдержу слово, не наврежу себе (в рамках разумного). Но проблемы реально очень большие.

Мне надо с тобой увидеться, потому что есть то, что можно сказать только в живом общении. Ни в переписке, ни тут я не могу выразить эти чувства, эти мысли.»

Затем он остановился, ушёл на ужин, а потом пришёл и дописал:

«Сегодня ночью чуть не ошибся. Уже хотел пойти с знакомыми самокрутки курить. Но курение же убивает? А я обещал! Считай, силу воли затестил… :)»

Он хотел закончить на этом, но потом как будто вспомнил что-то и написал: «Тебе нельзя без меня плакать. Только мне.» — и в конце очередной улыбающийся смайлик.

Вскоре от такого ритма жизни ему сделалось хуже. Поползла температура, он стал прогуливать уроки, валяясь в кровати. Он постоянно врал, что ему выписали постельный режим в медпункте. На самом деле он туда даже не ходил. Он спал, ел и писал. И по кругу. Весь его мир стал повторяющимся циклом. Прямо как раньше, с одной лишь особенностью: раньше он сам называл это «Днём сурка». Сейчас это была зависимость в отсутствие наркотика. И она ему казалась только такой.

«Под вечер опять поднялась температура. Весь вечер знобило… Ещё и сплю под простынёй.» — а ниже рисунок электрического термометра с цифрами «37,6».

«А, и ещё. Я этому идиоту майорскому вчера ещё раз рассказал истинную цель моего телефона. Может быть, на увал отдаст. Кто знает, какой он добрый в душе? Может, тоже как я???»

И ниже, опять мелким-мелким почерком: «Спокойной ночи.» И смайлик.

«Хах. Международный день романтики. Конченый день. Особенно в стенах нашего училища. Он каждый год проходит примерно одинаково. В этот день, короче, надо казаться жёсткими геями, люди буквально ходят в обнимку. И, сказать честно, я бы тоже так ходил, если бы не ряд причин.

Шанс того, что я смогу забрать телефон на этих выходных, где-то пятьдесят на пятьдесят. Дни тянутся медленно и мучительно. Опять приснился кошмар, по ночам сплю очень плохо. Был бы сегодня телефон, нашёл бы что тебе написать, а так — пошёл я нахер.»

Чуть ниже был неровный текст, написанный дрожащими буквами и выделенный неаккуратной, рваной рамкой:

«Не понимаю людей. Почему они ведут себя как две разные личности? Почему наедине с тобой они адекватные, а в обществе стараются унизить? И ведь ты тоже так делаешь…

Теперь понимаешь, почему я прошу, просто умоляю так не делать? Дурочка…»

Дни становились всё длиннее, как и его записи в дневнике. Каждый день он будто разрывался и мог лишь просить всех богов этого мира послать к нему её. Но даже тут он не стал просить.

Одиночество пожирало его изнутри, отдаляя всё больше от реального мира. Снег отказывался сходить, тошнотворно-серо блистая на солнце.

«Очень плохо, особенно по ночам. Каждую ночь кошмары. В этот раз ещё и кошмар, которому уже как три года.

Читаю "Героя нашего времени". Ужасное произведение. Тебе придётся его прочесть, и ты поймёшь, почему я так его ненавижу. Тебя и моего отношения к тебе оно никак не касается, а вот мой характер вроде раскрывает. Причём тот, который идеальный, образный. Всё. Устал писать, опять пошёл спать. На самом деле это реально хорошо коротает время, но очень тяжело даётся, когда ты полдня спишь. А, и ещё — у нас первые два окна. Ну, это чтобы кто-то позавидовал.»

А над последним предложением, между строк, снова маленьким, до пугающего аккуратным, неестественным почерком: «Я люблю тебя. Хоть и шучу об этом, но честно: просто тяжело на душе.»

«Две новости: хорошая и плохая.

Хорошая — я завтра заберу телефон.

Плохая — ради этого я три часа подряд, а потом ещё два часа сидел и тыкал по кнопочкам за компьютером. В итоге сделал двадцать пять еженедельных отчетов для проверки документации майора. То есть с самого начала учебного года. Ну, хоть телефон будет у меня. Больше сегодня ничего не было.

Просто ненавижу одноклассников.»

А в конце он дописал, уже для себя: «Печорин, Онегин, я. Точка опоры и человек, который заставил измениться.»

«Спокойной ночи. Наверно…»

Была последняя неделя перед весенними каникулами. Он уже знал, что они не встретятся, но от одного факта, что он сбежит из своей золотой клетки, ему становилось легче. И всё больше он думал, что готов выдержать эти ожидания до самой зимы — до того времени он будет копить деньги, работать, а потом купит билет. И полетит. Или поедет. Неважно.

«Надеюсь на милость майора. День 2. Если он отпустит в увал, то я реально поверю в людей (ненадолго). Хотя бы в увал съезжу, там смогу написать. Как даун, в тетрадку пишу херню всякую. С ума схожу.

Ещё думал: возможно, если сейчас аэропорты откроют, то я могу прилететь уже осенью. Но на Новый год будет круче. И осенью каникулы короткие.»

Так и закончился март — в скуке, унынии и вечном колесе, не дающем ни остановиться, ни сбежать из этого бесконечно повторяющегося дня. Будто ведро с вязкой, липкой и еле тянущейся жидкостью наконец опустошилось.