Вышел месяц из тумана

Глава 1

Люди не пропадают бесследно. Это очевидно, как очевидна смена времён года или закон всемирного тяготения.

Люди иногда решают бросить свою прежнюю жизнь и уехать из страны, никому об этом не сказав. Иногда сходят с ума, заблуждаются в хорошо знакомых местах и попадают неведомо куда, а там либо приходят в себя, либо нет — тогда их обычно находят мёртвыми где-то на пустырях. Иногда людей убивают и старательно прячут трупы. Иногда даже похищают ради выкупа, или чтобы напугать других людей, или ещё с какими-то тёмными целями. Но каждый, пока его тело не сгнило в земле, должен где-то находиться. Люди не растворяются в воздухе. Просто не могут.

А Янек смог.

Когда-то Ренате казалось, что Янек может всё. Вообще всё. Решить самую сложную задачу, например. Или сочинить правдоподобную легенду, чтобы слинять с уроков. Успокоить Беату, когда она рыдает и бредит после ночного кошмара. Выставить за дверь слишком навязчивого Ренатиного ухажёра. Или сварить такой кофе, что после одной чашки другого и в рот не возьмёшь. Или за полчаса решить вопрос с любой конторой — от налоговой до обувного магазина. Без драк, без криков, без скандалов — Янек вообще отрицал насилие. И терпеть не мог бытового авантюризма.

Потому-то и исчезновение в стиле «уехал на работу, отстоял смену и растворился в воздухе» поначалу восприняли как неудачную шутку. Кто-кто, Ян Мазур пропал без вести? Нет, не может такого быть.

Выяснилось — может.

Выяснилось — помимо всего прочего, Ян Мазур отлично умеет прятаться. Больше месяца поисковых работ, почти сотня человек, несколько служебных собак; объявления по телевизору и радио в начале и конце каждой криминальной хроники. На каждом заборе и столбе — ориентировки: «Ушёл из дома и не вернулся, если вы видели этого человека или знаете что-либо о его местонахождении…»

Никто ничего не видел. Никто ничего не знал. И всё это в крохотном, богом забытом городишке, где даже сбежавшие подростки через день возвращались к родителям!

И майор Вилюш, хороший бабушкин знакомый, говорил, нервно вышагивая по их гостиной:

— Поймите, пани Юстина, мы вашего внука всеми силами ищем, день и ночь, вы же сами понимаете… Всё воеводство прочесали. Всех, кто мог что-то видеть или знать, опросили. Но результат, как видите…

Рената тогда накрывала стол к ужину на кухне и не видела бабушкиного лица, но догадывалась, что она сейчас сидит, подперев сгибом кисти точеный подбородок, и тихо, чуть манерно кивает: да, да, пан Витольд (так звали майора), конечно, я всё понимаю…

— Сворачивать поиски мы, конечно, не будем, — продолжал майор. — Рано ещё, да и общественность не даст. Только вот… я же знал Яна. Даже, кажется, неплохо знал. Он не мог просто взять и сбежать, верно?

Рената замерла, сжав в каждой руке по стакану. Конечно, Янек не мог просто взять и сбежать! Только не от них с Беатой! Да и жизнь в глубокой провинции подходила ему как нельзя лучше. Он любил привлекать внимание, интриговать, очаровывать, запоминать вкусы каждого клиента и каждому дарить особенную улыбку, а не дежурно скалить зубы и раз за разом переспрашивать, кому на каком молоке подать капучино. Да и где это видано, чтобы у простого бариста в большом городе был свой фан-клуб?!

А у Янека — был. Рената как-то наткнулась на его страницу в Фейсбуке. И самому Янеку тоже показала. Тот глянул на исподтишка сделанные фото себя за работой, на быстрые карандашные рисунки и восторженные девичьи посты с кучей ошибок — и засмеялся: «Ну, вот видишь, как меня любят. Куда я теперь денусь? Нет, за столько разбитых сердечек я пока отвечать не готов!»

Потенциально разбитых сердечек была от силы сотня, может, чуть больше. Но даже без них он понимал, что не может просто сесть на поезд и уехать в закат. Он был нужен — здесь и сейчас. И паника, поднявшаяся в городке уже на второй день его отсутствия, была прямое тому доказательство.

Тем временем заговорила бабушка. Голос её был тих и глух, как дребезжание стекла в Ренатиной руке, но театральное прошлое так или иначе давало о себе знать: через открытую дверь, ведущую в кухню, внучка расслышала всё.

— Кажется, я понимаю, что вы хотите сказать, пан Витольд. Но всё-таки…

— Да, — прервал её майор и, судя по звуку, сел в кресло. — Сегодня ночью мы приостановимся. А с завтрашнего утра подключим команду по поиску трупа. Дожди закончились, земля скоро подсохнет, будет полегче… А вам бы, пани, надо бы подготовить внучек. Особенно младшенькую.

Бабушка тяжело вздохнула — Рената почти увидела, как она цепляется за подлокотник качалки — и, кажется, добавила ещё что-то, но Рената как раз прошла заветные три шага до обеденного стола и со стуком опустила стаканы на ребристую деревянную поверхность. Скатерти в их доме были не в чести.

Поиски трупа. Как страшно — и как абсурдно было так говорить о Янеке! Рената попыталась вздохнуть — осторожно, чтобы не пропустить ответных слов, — но всё-таки не смогла сдержать нервного смешка. Янек и смерть казались ей понятиями совершенно несовместимыми. Как солёная рыба и молоко. Как шуба и сандалии. Как кофе и…

И тут она задумалась: с чем же может настолько не сочетаться любимый напиток брата, насколько он сам — с мыслью о хладном теле, валяющемся где-то на пустыре под слоем сухой травы и веток?

Но, кажется, такой вопрос и самого его поставил бы в тупик.

«Кофе — как секс, — сказал он как-то. — Можно использовать любые примочки, любые извращения уместны — всё классно, пока тебе хорошо! Хоть сливки с сахаром, хоть лёд и соль, хоть чёрный перец. Хоть одну джезву разливай на пять чашек, хоть все сорта, которые есть, сливай в одну кружку!.. Кстати, я, кажется, понял, почему многие не дают кофе детям…»

«Получается, Беату ты уже совратил», — заметила тогда Рената.

«Получается так. Но она-то об этом не знает! И мы не будем ей говорить, ладно?»

Они тогда посмеялись, обменялись многозначительными взглядами и продолжили распивать очередной Янов эксперимент — чёрный и густой, как смола, с едким привкусом можжевельника, — но обычно кофейно-сексуальные параллели были куда менее изысканными. Настолько, что порой Янеку за них прилетало от Ренаты по губам.

Сейчас бы она всё отдала, чтобы снова услышать его любимое «Кофе в картоне — что минет в гондоне!», хотя бы даже при младшей сестре.

Но из гостиной доносились только шумные вздохи майора, тихий скрип любимой бабушкиной качалки да треск яблоневых поленьев в камине; на кухне же и вовсе стояла почти полная тишина. Даже часы не тикали, потому что были электронные. Пресловутое гнетущее молчание медленно завладевало домом, и на секунду Ренате почудилось, что у него есть запах. Оно пахло пылью и нафталином, как засаленная меховая горжетка, залежавшаяся в шкафу.

Восемь лет назад, встречая первую весну в бабушкином доме, они с Янеком и Беатой нашли похожее страшилище в старой кладовке. Это была дряхлая, облезлая полоска кроличьего меха, к тому же сильно поеденная молью, несмотря на нафталин. Малышка Беата, увидев её, заплакала и закричала, что боится мёртвых; Ренате тоже стало не по себе, но она просто наотрез отказалась брать мех в руки.

Тогда Янек притащил старое жестяное ведро, аккуратно уложил в него рухлядь и щедро плеснул керосину. Провозгласил, как со сцены: «С глаз долой — из сердца вон!» — и, хохоча, бросил следом горящую спичку. Высокий язык голубоватого пламени взметнулся к серому весеннему небу. Беата завизжала от восторга и захлопала в ладоши, напрочь забыв о недавних слезах; Рената поспешила оттащить её подальше от огня, но тоже не смогла сдержать радостного возгласа. А Янек смеялся, размазывал сажу по лицу и этими же грязными руками трепал сестёр по волосам и щекам…

Ох, Янек, Янек, где-то ты сейчас?

Затолкав подальше в горло комок липкого страха, Рената захлопнула посудный шкаф — так, что все оставшиеся в нём блюдца и фужеры жалобно зазвенели, — случайно уронила хлебный нож на пол и нарочно пустила самую сильную струю воды из-под крана, чтобы его ополоснуть. Потом тщательно вытерла все рабочие поверхности, поправила и так разложенные в идеальном порядке приборы и выбежала в гостиную.

— Не хороните моего брата раньше времени, пан Вилюш! — выпалила она с порога. — Я не поверю, что Янек мёртв, пока не увижу его тело собственными глазами, ясно?

Пан Вилюш, кажется, растерялся. Это был уже пожилой человек, крупный, седой, вечно чем-то озабоченный — типичный «добрый полицейский» из фильмов. По словам бабушки, он никогда не отличался большим умом, хотя своего звания добился исключительно благодаря честности и трудолюбию.

— Ясно, — пробормотал он, поспешно вскакивая на ноги. — Но, панна…

— Да и нельзя ведь признать человека умершим в такой короткий срок, верно?

— Верно, — ещё больше смешался майор. — Но вы тоже нас поймите: мы вашего братца всеми силами ищем. А результата никакого. Значит…

— Значит, ищите дальше! — огрызнулась Рената. — Хоть ещё месяц ищите, хоть два, хоть год, хоть десять. Пока нас не приведут на опознание, и я не скажу, что вот оно — тело Янека, — никому не позволю считать его покойником. Никому, — повторила она, заметив, что кроме бабушки и полицейского в комнате находится ещё один человек.

И этот человек, очевидно, прекрасно понял её намёк.

— Спасибо тебе на добром слове, дочка, — пробормотал он и, грузно поднявшись с дивана, на котором до этого сидел, удалился из гостиной. Не через кухонную дверь, разумеется, а через ту, что вела в прихожую.

Бабушка проводила его тяжёлым вздохом, а Рената с трудом удержалась, чтобы не бросить вслед отцу какое-нибудь крепкое ругательство. К счастью, на глаза ей вовремя попался пан Вилюш. Не устраивать же семейный скандал при постороннем!

Роберт Мазур появился в доме своих родителей спустя несколько дней после исчезновения сына. Приехал вместе с беременной молодой женой, сказал спокойно: «Мы поживём у вас, пока Ян не вернётся», — и пока бабушка приходила в себя от этой новости, обосновался в единственной свободной комнате, когда-то бывшей его с братом (а потом и Беаты с Ренатой) детской. Он садился вместе со всей семьёй за обеденный стол, работал в гостиной, грелся у камина, пил вина и настойки из домашнего бара — и будто не замечал, как старшую дочь передёргивает от каждого его движения.

Впрочем, хуже всего становилось, когда он начинал изображать любящего отца перед Беатой: гладить её по голове, называть своей красавицей, приглашать вместе смотреть фильмы (Беата обычно отказывалась, и Рената каждый раз вздыхала с облегчением) и расспрашивать, как дела в школе и не нравится ли ей уже какой-нибудь мальчик.

По словам самой Беаты, это напоминало экзамен. Или допрос.

— Зря ты с ним так, — вздохнула бабушка, когда шаги Роберта загремели вверх по лестнице. — Он же ваш отец, он не желает вам зла…

Рената фыркнула. Не желает он зла, как же! И приехал впервые за восемь лет не ради возможности признать Янека мёртвым и отсудить долю в наследстве, а из лучших побуждений — чтобы поддержать семью, потерявшую брата и внука. И именно поэтому даже не пошевелился, чтобы помочь в его поисках.

Наверняка бабушка всё это понимала. И возражала только для порядка.

— Ага, не желает он, — мрачно произнесла Рената и поспешно, чтобы бабушка не успела возразить, сменила тему. — Стол накрыт, можно подавать ужин. Не хотите ли к нам присоединиться, пан Вилюш?

Пан Вилюш не захотел. Затряс головой, замахал руками — нет-нет, мол, не хочу вас объедать и обременять своим присутствием, не буду мешать семейной трапезе (издевается он, что ли?) — и поспешил на выход.

Рената догнала его в прихожей.

— Я провожу вас до калитки, — сказала она. — Заодно и Беату позову к столу.

— Спасибо, панна Рената, — отозвался майор, застёгивая пальто и поправляя галстук перед зеркалом. Рената поспешно обулась, закуталась в огромную безобразную вязаную кофту, и они вдвоём вышли на крыльцо.

Было уже около восьми, и на дворе стоял сырой, туманный, пахнущий сухими листьями осенний сумрак. В ветках яблонь, с трёх сторон обступивших дом, мерцали золотистые огоньки гирлянд (Янек с Ренатой повесили их за день до его исчезновения), а вот гравиевая дорожка от крыльца до калитки была почти не видна — только заборчик, отгораживающий сад Мазуров от чужих, неясно белел в темноте.

Надо и тут поставить какие-нибудь фонарики, подумала Рената. А то ещё кто-нибудь встанет в лужу, а то и споткнётся, упадёт…

— Однако холодает, — заметил пан Вилюш. — Неужто ваша сестрица в такую погоду играет на улице?

— Нет, она на чердаке, а туда можно только снаружи попасть. Вон, смотрите, свет горит…

Свет на чердаке и в самом деле горел — ей даже не нужно было оборачиваться, чтобы проверить, так ли это. Вечера Беата всегда проводила в комнате Янека — точнее, в каморке под самой крышей, где он жил с первого же дня у бабушки с дедушкой.

Эта каморка сразу его очаровала. Не смутил ни низкий покатый потолок — при том, что сам Янек уже тогда был ростом с отца, — ни сквозняки, вечно гулявшие между дверью и единственным окошком, ни отсутствие батареи центрального отопления: с такой крохотной комнаткой легко справлялся электрический обогреватель. Даже изоляция от дома обрадовала Янека: «Это же почти секретный штаб! Можно хоть под утро возвращаться и никого не будить!» — пояснил он удивлённой бабушке.

Впрочем, долгие ночные загулы — это было не про Янека, так что оценить удобство чердачной комнатки семья смогла только когда он начал работать в кофейне. Походка у брата была тяжёлая, смены кончались поздно, и Рената, теперь занимавшая угловую комнату на втором этаже, частенько слышала сквозь сон его шаги по наружной лестнице. И когда он пропал, первые несколько ночей не могла нормально спать — всё прислушивалась: не загремят ли ступеньки?

Но нет, вот уже месяц на лестнице слышались только лёгкие шаги Беаты и её собственные. Никому, кроме сестёр, Янек не позволял ходить в его комнату, и это правило тщательно соблюдалось даже после его исчезновения.

— Извините, что нагрубила, — сказала Рената, прощаясь с паном Вилюшем у калитки. — Я не со зла, просто… очень тяжёлый день.

— Понимаю, — вздохнул тот. — Да только у нас, панна, жизнь не легче… Вам вроде не говорил, но в тот самый день, когда вы пришли заявлять о Яне, утром покойницу нашли. Прямо с дерева в центре города сняли, представляете? Совсем молоденькая девчонка... Ох, простите, я вас напугал!

Спохватился он поздновато: к горлу Ренаты уже подкатил противный липкий ком. Она отвернулась, схватилась за столбик калитки, задышала глубоко и медленно, давая холодному воздуху пройти до самого желудка.

— Я в порядке, — пробормотала она. — Да, я… видела новость, но, сами понимаете, быстро забыла. Такая жуть!.. Но, может, это была просто… инсценировка?

— Вряд ли. — Майор тоже вздохнул и вытянул из нагрудного кармана сигарету. — Жалко родителей. И саму девочку тоже, конечно… А я всё же надеюсь, что вашего братца найдут живым. Больно смотреть на вашу семью. Неизвестность — она ведь, говорят, хуже смерти…

Он закурил, и Рената жадно втянула носом вонючий дым. Курить в их семье было не принято, а пан Вилюш слишком хорошо знал бабушку, чтобы светить перед ним дурной привычкой, но как тут удержаться?

— Вы правы. — На неловких словах поддержки она предпочла внимание не заострять. — Спасибо за участие. Мы справимся.

«Мы» — это были, конечно, Беата, бабушка и она сама. И Янек — ведь где бы он ни был и что бы с ним ни произошло, он наверняка всеми силами стремится домой.

Рената закрыла за гостем калитку и, пряча руки в длинных рукавах и придерживая воротник у горла, поспешила к лестнице на чердак. Взбежала по хлипким ступеням, на всякий случай постучала в дверь и, дождавшись тихого «да?», вошла.

Всё здесь осталось точно так, как в тот злополучный день. Аккуратно застеленная кровать, на которой даже бельё не поменяли, плакаты каких-то замшелых рок-групп на одной из стен и плёночные фотографии, сделанные главным образом Ренатой, — на другой. Старая этажерка с вещами в плетёных корзинах и картонных коробках, окно с отдёрнутой занавеской, на столе — детектив в мягкой обложке. И запах. Вечный, неистребимый запах кофе, пряностей и жжёного сахара. Правда, его-то сёстры как раз поддерживали сами — жгли ароматические свечи и расставляли повсюду стаканчики, полные кофейных зёрен.

Беата утверждала, что по их свету и аромату Янек рано или поздно найдёт дорогу домой. И Ренате даже не хотелось её разубеждать.

Сейчас Беата полулежала на кровати Янека и ловко, не глядя на карты, тасовала дешёвую колоду Таро. Вид у неё был совершенно отсутствующий, остекленевшие глаза буравили картонный самолёт, подвешенный к потолку. От ветра, впущенного Ренатой, лёгкая моделька отчётливо закачалась, но Беата будто бы и не заметила.

— Привет, — тихо произнесла Рената, присаживаясь на край кровати. — Ты как тут?

Беата не ответила, даже головы не повернула — только протянула руку с колодой: сдвинь, мол. Рената послушно тронула ногтем потрёпанные обрезы; зацепила она совсем немного, но одна карта вдруг выскользнула из общей стопки и мягко спикировала Беате на колени. Та слегка вздрогнула, посмотрела:

— Луна!

Рената тоже взглянула. И правда: тёмно-синее небо, тусклая серая земля и жёлтый, почти по-человечески задумчивый профиль луны. Она наблюдала за происходящим на карте, и вряд ли её — точнее, его, потому что лунное лицо было явно мужское — интересовал зритель. Но почему-то Рената не могла отделаться от ощущения, что нарисованный глаз косится именно на неё. Быть может, просто из-за размазавшейся краски.

— Это что-нибудь значит? — спросила она без особого интереса.

Гаданиями и прочим оккультизмом Беата увлеклась недавно, всего за несколько месяцев до исчезновения Янека, но нырнуть в это болото успела глубоко. Часами напролёт она листала Тикток и Ютуб, поглощая истории о сглазах, порчах и подселённых сущностях, гороскопы и расклады на Таро. Потратила все деньги, подаренные на день рождения, на эту самую колоду; летом чуть ли не каждый день бегала на пустырь через дорогу собирать травы; развесила по всей комнате странные картинки и расставила розовые и зеленоватые кристаллы, похожие на леденцы… Мало того, почти первым делом Беата завела чёрный блокнот, назвала его «книгой теней» и отказалась показывать даже брату и сестре.

Бабушка, достойная католичка, от таких развлечений была в тихом ужасе. Рената — чуть менее достойная католичка, зато убеждённый скептик — тоже, но виду старалась не подавать. Один только Янек оставался невозмутим и даже сам пару раз спрашивал совета у Беатиных карт. Рената как-то отвела его в сторонку и очень ласково поинтересовалась, какого чёрта он поощряет ересь, которой мается их маленькая Бета. Янек отозвался с хладнокровием буддийского монаха: «Терпение, сестра моя. Магию она, скорее всего, перерастёт, но если будешь ужасаться и закатывать глаза — тебе перестанет доверять в первую очередь. Так что расслабься и отнесись с пониманием!»

Рената старалась. Очень старалась. И в последние недели мириться с увлечением сестры стало намного легче. Ещё бы! Когда становится так страшно и больно, что привычная картина мира рассыпается в труху, а дыхание неизвестности уже не морозит затылок, а стискивает голову железным обручем — тут хоть к чёрту лысому за помощью обратишься, не то что к звёздам и картам.

Беата пожала плечами, заглянула в справочник, лежавший тут же.

— Сейчас посмотрим… Вот: Луна воплощает скрытые в глубине подсознания страхи и сомнения, ночные кошмары и потаенные желания. Сумерки, обман, заблуждение… Тайная опасность… Тревожная карта, в общем… Ох.

Сколько же ужаса было в этом коротком вздохе! Беата откинулась на подушки и снова принялась энергично тасовать колоду, но взгляд у неё снова стал пустым, тусклым, лицо будто одеревенело. Рената на секунду отвела глаза — и тут же вздрогнула, когда сестра глухо и хрипло произнесла:

— Янек мне сегодня снился.

Она помолчала, но ответа явно не ждала. Скорее просто собиралась с мыслями.

— Он лежал в лесу на земле, совсем как мёртвый. По лицу у него полз червь — жирный такой, бледный червь… Я хотела его позвать, дотронуться — может, он ещё живой? — но даже рта открыть не смогла. Чёртов сон… Весь день о нём думала. А вот теперь — Луна. Всё не то, чем кажется. Вот как это понимать?

Ренате пришлось прикусить язык, чтобы подавить нервный смешок. Янек снился Беате не каждую ночь, и она втайне этому радовалась, потому что сны были всё страшнее и страшнее. Толковать их Беата пока не научилась, так что успокаивать её приходилось самой. Но с каждым разом утешающие слова: с Янеком всё хорошо, он скоро вернётся, мы обязательно будем рядом — звучали всё фальшивее и потому давались всё труднее.

— Дурацкий сегодня день, — тем временем продолжала Беата. — С самого утра только и вижу, что какие-то мерзости: автобус с тремя семёрками, дохлая кошка на дороге, ещё и чёрная… А знаешь, что сейчас в школе говорят? Что я сатанистка и принесла Янека в жертву!

Тут Рената не удержалась и фыркнула, но под свинцовым взглядом сестры сразу осеклась.

— Прости… Вот ведь дебилы! Кто это сказал? Хочешь, я с ними поговорю?

— Да не надо, сама разберусь. Ты лучше за бабушкой следи. Она сегодня опять плакала… И отец на всех огрызается, даже на Зосю. Достало уже всё это, вот где сидит! — она полоснула ребром ладони себе по подбородку. — Может, хоть вечером случится что-то хорошее?!

Хлоп! — с последней фразой в плед впечатались три карты. Беата провела по ним пальцами, распределяя в ряд, перевернула одну за другой.

Повешенный. Пятёрка мечей. Смерть.

— Оптимистично, — хмыкнула Рената. — И что всё это может значить?

— Да чтоб я знала, — замогильным голосом отозвалась та и снова зашелестела страницами справочника. — Но точно ничего хорошего. Мечи… редко бывают про радость и спокойствие.

Ещё одна карта опустилась на плед — прямо поверх ряда.

— Опять Луна! — хором воскликнули сёстры. Рената накрыла ладонь Беаты своей — та была холодной, словно воздух за окном, и мелко-мелко тряслась.

— Я боюсь, — со слезами в голосе пробормотала она. — Сегодня точно случится что-то ужасное… Не знаю что, да и не хочу знать, нет, не хочу! Реня… можно мне сегодня переночевать здесь?

Рената осторожно притянула сестру к себе, поцеловала в макушку. На мгновение в измученном тревогой мозгу промелькнуло: а что, если карты надо толковать буквально? По крайней мере, одну из них?

Громадного усилия воли стоило отогнать страшную мысль. Раскисать и сеять суеверную панику сейчас точно нельзя. Янека нет. Беата — ребёнок и одна точно не справится. Дед стремительно угасает телом и рассудком, и бабушка, которая за ним следит, уже тоже напоминает живой призрак. Отца с его Зофьей можно в расчёт не брать. Должен же среди Мазуров оставаться хоть один адекватный человек — и кроме Ренаты, взять на себя эту роль было некому.

— Можно, — решила она. — Только надо бельё сменить и проветрить, а то совсем дышать нечем. И давай поужинаем сейчас со всеми, ладно? А то я старалась, красоту наводила, а ты и не увидишь…

Беата шутку явно не оценила, но всё же изобразила на лице тень улыбки, и у Ренаты отлегло от сердца. Всё будет хорошо. Вдвоём они справятся со всеми печалями. А карты — это всего лишь куски раскрашенного картона.

Перед тем как покинуть чердак, они сняли постельное бельё, сложили его в пустую корзину, выключили обогреватель и приоткрыли окно, в которое тут же заглянул молодой месяц. Рената поневоле залюбовалась — нечасто осенью разглядишь такую крупную и яркую луну! — но Беату красавец почему-то совсем не порадовал.

— Луна, — пробормотала она, уже спускаясь по лестнице. — Два раза сегодня попадалась, и вот… Она. Или он? Подглядывает, выслеживает, смеётся над нами… Реня, не смотри на него!

— Не буду, — отозвалась Рената, к этой минуте успевшая начисто забыть о злополучной карте. Но всё-таки, уже сойдя с лестницы, не удержалась и оглянулась на небо. Месяца почему-то видно не было. За домом он скрылся, что ли? Но ведь окошко чердака выходило на эту же сторону, где крыльцо и дорожка в сад, и там не было деревьев! И вечер сегодня ясный, тучи его тоже закрыть не могли…

Впрочем, очень скоро она забыла об этой маленькой странности: дом встретил новой порцией дел, и думать о месяце стало попросту некогда. Нужно было запустить грязное бельё в стиральную машинку, выбрать новое и отдать Беате, чтобы отнесла на чердак, а попутно — собрать всех на ужин и проследить, чтобы отец не потянулся к домашнему бару. Если сестрёнка права и неприятностей сегодня не избежать, вряд ли это будут какие-то зловещие события вроде ограбления, пожара или подброшенного под дверь младенца. Банальный скандал выглядел куда правдоподобнее, и если Роберт Мазур напьётся вишнёвки по случаю конца недели — его точно будет не избежать.

Однако когда сёстры, покончив с делами, вошли на кухню, почти вся семья уже сидела за столом; только Зося хлопотала у плиты, раскладывая по тарелкам цветную капусту в панировке и жареные куриные крылышки. Ещё не было деда, но он так редко появлялся на семейных ужинах, что у Ренаты даже ничего не шевельнулось внутри, когда она в очередной раз увидела на его месте отца.

— А вот и девочки, — с неуместной бодростью произнёс он. — Рената, почему стаканы стоят только для воды? Что, сегодня даже по бокальчику не выпьем?

— А у нас есть повод? — Рената приняла из рук мачехи тарелку, поставила её перед сестрой и села на своё привычное место, лицом к окну. За окном стояла кромешная темнота, только дрожащий огонёк свечи, зажжённой в центре стола, отражался в стекле. Месяца видно не было.

Зося положила себе последнюю порцию и остановилась за спиной мужа, опустив одну руку ему на плечо (он тут же накрыл её своей ладонью), а другую себе на живот, с такой счастливой улыбкой, что Рената сразу догадалась, какую новость они хотят сообщить. Когда мама ждала Беату, у неё было похожее лицо.

— Есть, — очевидно, с трудом удерживаясь от восторженного писка, выпалила она. — Мы сегодня ездили в больницу, и… у нас будет мальчик!

Рената и Беата разом оглянулись на бабушку. Та сидела неподвижно, в струнку выпрямив спину, с абсолютно бесстрастным лицом; впрочем, Рената заметила, как дрожат её пальцы.

— Да, — подхватил Роберт, уже тоже сияющий, как начищенная медная пуговица, — наконец-то у меня будет сын! А то одни женщины за столом, неуютно как-то…

Сказал — и сам засмеялся своей шутке, видимо, не обратив внимания на реакцию семейства. Его мать передёрнулась всем телом, как от озноба, и до белых костяшек сжала в пальцах края ажурной шали; Беата сделала явное движение убежать из-за стола, но оглянулась на бабушку и осталась сидеть, только опустила голову так, что длинные волосы полностью закрыли ей лицо и даже упали концами в тарелку. Даже Зося вдруг резко побледнела, убрала руку с плеча мужа и, оглушительно скрипнув стулом, сдвинулась подальше.

Первой молчание нарушила, как водится, бабушка.

— Наконец-то сын? — свистящим театральным шёпотом переспросила она. Беата под столом схватила сестру за руку. — Роберт, ты хоть сам понял, что только что сказал?

— Ох, мама… — Роберт закатил глаза, но тут же зажмурился, потряс головой, заговорил быстро и зло: — Как меня всё это достало, вы себе не представляете! Только и слышу целыми днями: Янек то, Янек это… А нет Янека! — вдруг рявкнул он, ударяя рукояткой ножа по столу. — Нет! Умер ваш Янек. Лежит где-нибудь в лесу закопанный. Или сбежал от вас куда подальше. А вы, курицы, всё притворяетесь, что он где-то рядом… Сами-то хоть себе верите? Месяц прошёл! Хотел бы — давно бы уже вернулся…

— Замолчи! — взвизгнули одновременно Рената и Зося. Бабушка уже держалась за сердце, Беата передавала ей таблетку и стакан воды.

Роберт и вправду замолчал — видимо, от неожиданности. Или от другого стакана, с разбавленным клюквенным соком, который жена опрокинула ему на руку. Что касается Ренаты, то ей пришлось почти отшвырнуть вилку, чтобы случайно не воткнуть её отцу в живот. Как будто он не знает, как будто забыл, благодаря чьему отсутствию находится в этом доме! Нет, она могла понять, что Роберт уже вычеркнул Яна из своих детей — в конце концов, они трое тоже не питали к нему особой нежности, — но чтобы вот так…

И Зофья вдруг предстала с совершенно иной стороны. Ещё месяц назад Рената считала жену отца обычной смазливой куклой, легкомысленной и глупой, умеющей только рисовать картинки для детских книжек и слушать собственную утробу. Однако чуть позже выяснилось, что она отлично готовит и разбирается в математике, а главное — иногда готова помогать падчерицам с домашними делами и уроками. Это слегка примирило Ренату с присутствием мачехи в доме, но ей даже не приходило в голову поинтересоваться, как она на самом деле относится к Роберту Мазуру, к его семье и их горю. Знала ли она вообще, кто такой Янек? Догадывалась ли, почему всех так потрясло его исчезновение? Может, у неё были какие-то мысли насчёт того, куда он мог пропасть? Откровенно говоря, Ренате было всё равно.

Но вот выяснился один замечательный факт: с совестью у пани Зоси всё в порядке. Гораздо лучше, чем у её мужа.

— Роберт, извинись, — вдруг произнесла она в наступившей тишине. Очень тихо и вежливо, но Рената отчётливо услышала в её голосе зловещий скрежет ножа о точильный камень. — Ты сказал ужасную вещь, так что попроси прощения у пани Юстины и у девочек. Немедленно.

Роберт скорчил удивлённую гримасу — видимо, не привык, что жена разговаривает с ним без сюсюканья и вечной сиропной улыбочки. Оглянулся на мать — та по-прежнему сидела, держась за сердце, только плотнее сжала губы, — потом искоса взглянул на дочерей. Тяжело вздохнул при виде сжатого кулака старшей и бледных, трясущихся губ младшей, процедил сквозь зубы:

— И ты туда же… Извините, что напомнил вам о том, что я тоже живой человек и хочу нормального к себе отношения, — и, демонстративно протерев жениной салфеткой расползшееся по столу клюквенное пятно, принялся за еду. При этом он так громко стучал приборами и в целом имел такой обиженный вид, что если бы не восковая бледность бабушки и не дрожащий стакан в её руке, Рената бы точно не выдержала. Ударила бы отца, или набросилась бы на него со столовым ножом, или попыталась бы задушить — такая дикая ненависть охватила всё её существо, что даже голод отступил на второй план.

Похоже, не одной Ренате вдруг подурнело — Зося, несколько секунд сидевшая с отвисшей челюстью, вдруг резко подобрала её и, всё так же придерживая руками живот, бросилась вон из кухни.

И тут бабушка наконец-то снова разомкнула губы.

— Ну ты и сволочь, — произнесла она всё тем же глухим шёпотом, в котором, однако, не осталось ни грамма былой театральности. Рената вздрогнула: пани Юстина Мазур никогда не жаловала ругательств, и слышать от неё такое грубое слово было непривычно и тревожно. — Как тебе вообще хватило совести явиться в наш дом и говорить такое?!

Роберт не ответил, только стал громче скрежетать вилкой и ножом по тарелке — так, что даже Рената невольно сморщилась, хотя и считала себя привыкшей к самым разным гадким звукам. Нужно было что-то делать, принимать какие-то меры, но как сделать так, чтобы это никому больше не навредило? Как не поддаться на провокацию? Как совладать с этой тупой, разрушительной яростью?

В поисках ответа она зачем-то взглянула в окно — туда, где пять минут назад мерцал в отражении огонёк свечи. Сейчас его там, конечно, не было: должно быть, в пылу скандала кто-то нечаянно или нарочно затушил пламя, — но Ренате показалось, что на его месте всё-таки что-то светится. Как будто месяц, но ведь он не мог так далеко продвинуться по небу за такое короткое время!

Рената прищурилась — без очков так далеко было видно плоховато, — но выяснить ничего не успела: Беата вдруг сорвалась с места и, оттолкнув вернувшуюся Зосю, бросилась прочь.

Теперь можно было не стесняться младшей сестры. И Рената заговорила так быстро и так зло, что вздрогнули все, даже Роберт.

— Вы тут все с ума посходили?! — прошипела она, метнув сердитый взгляд в сторону мачехи: мол, закрой дверь, лучше всего с той стороны. Та послушалась, однако всё же вошла и потихоньку уселась за стол. — Какой покойник? Какая совесть? Вы вообще нормальные — такой скандал при ребёнке закатывать?! Теперь ей ещё недели две кошмары будут сниться, спасибо тебе за это! — последнюю фразу, обращённую к отцу, она почти прорычала, но тот и бровью не повёл, только вдохнул, как будто собирался возразить.

— Молчи, — прошептала Зося и кулаком прижала ладонь мужа к столу. — Рената права. Простите нас, пани Юстина. Мы подумали, что новость о внуке хоть немного вас порадует, но кто ж знал, что так повернётся… Ян… Роберт мне ничего о нём не рассказывал. Какой он?

Всё-таки дура набитая, с сожалением подумала Рената. Вот как можно было целый месяц жить в доме и совсем ничего не выяснить о пропавшем?! Ещё и надеяться, что Роберт будет рассказывать о брошенном сыне…

— Янек у нас замечательный, — вздохнула бабушка. — Мало я встречала в жизни таких людей, как он… Мы все его любим больше жизни. И будем ждать, сколько понадобится.

Роберт фыркнул и демонстративно закатил глаза, но даже Зофья предпочла это проигнорировать. А Ренате вдруг стало противно, что он сидит за накрытым ею столом, ест приготовленную бабушкой еду, носит одну с ними фамилию; а от того факта, что Роберт, как и почти все Мазуры, был сильно близорук и носил контактные линзы той же фирмы, что и Ян, её почти затошнило. Пришлось смалодушничать и выбежать из-за стола, отговорившись поисками Беаты.

Нет, Рената и правда собиралась найти и успокоить сестру — той ведь сейчас наверняка ещё хуже, — но главная причина побега всё-таки была внутри неё. Наверное, поэтому ей стало легче, когда она, хлопнув дверью и в несколько шагов перебежав гостиную, оказалась в прихожей. Здесь было холоднее, чем в комнатах, пахло деревом и осенней сыростью и дышалось гораздо свободнее.

Рената постояла пару минут, медленно вдыхая и выдыхая, а затем накинула старое пальто, подхватила сестрину курточку и тихонько выскользнула во двор.

Беата сидела прямо на чердачной лестнице — маленькая, скрюченная, дрожащая в тонкой домашней кофточке — и так громко клацала зубами, что Ренате тоже стало зябко.

Она не плакала, нет — это было вообще не в её духе. До исчезновения брата она, кажется, за полгода не проронила ни слезы. Но Рената знала, насколько ей тяжело сидеть в тёплом доме, когда Янек бродит где-то во мраке, мёрзнет, болеет, голодает, а то и вовсе ранен и истекает кровью. Первое время она сама долго грызла себя за то, что не участвует в поисках: майор Вилюш отослал её сразу же. Вы, сказал, девушка решительная и умная, но толку от вас с вашим здоровьем в полях будет мало. Так что оставайтесь лучше дома и присмотрите за сестрицей и бабушкой.

И она послушалась, потому что он был прав. Кроме того, Янека спасала целая толпа народу, а кто спасёт Беату и Юстину? кто вытащит их из душного мрака отчаяния?

Никто, кроме Ренаты.

Как и раньше, Беата не пошевелилась, услышав шаги сестры, и не подняла головы, когда та накинула куртку ей на плечи. Только поспешно спрятала руки в рукава и заговорила первая:

— Пятёрка мечей. Вот что это было — скандал, вероломство, удар ниже пояса… Всё как по учебнику! А я-то зацепилась за Луну, думала, что всё произойдёт ближе к ночи. Вот же дура…

Рената в ответ только вздохнула. Карточные предсказания — это, конечно, чушь, но ведь никто не отменял предчувствий, интуиции, да хоть банальной наблюдательности. Беата знала, что назревает в доме, очевидно знала. И всё равно пошла за ней — милая, послушная Беата… Господи, какой же стыд.

С другой стороны, хорошо, что произошёл всего лишь скандал за ужином, а не что-то более дикое и страшное. Хотя Ренату до сих пор поколачивало от ярости.

— Завтра же с ним поговорю, — сказала она, чтобы хоть как-то заполнить тишину. — Скажу, чтобы убирался отсюда к чёртовой матери. Видеть его больше не могу.

— Зосю жалко, — вдруг заметила Беата. — Она вроде ничего. Только испуганная какая-то всё время… Это из-за ребёнка, да?

— Да. — Рената не лукавила. Правда, она считала, что Зося ещё и с выбором отца для своего младенца слегка промахнулась, но Беате знать об этом было необязательно. — Беременные часто боятся всего на свете. А тут она ещё и к нам попала… У нас сейчас грустный дом. Грустный и тревожный.

— Грустный и тревожный… — повторила Беата без всякого выражения, эхом. Смотрела она куда-то вниз, но вдруг подняла голову — и отшатнулась, чуть не свалившись кубарем с лестницы. Рената едва успела поймать её за локоть.

— Бета?

— Реня, он… он у тебя в глазах! — Беата дёрнула головой, закрывая лицо волосами. — Не смотри на него, отвернись!

Рената охнула, кое-как сгребла сестру в охапку, стараясь, чтобы та не видела её лица. Чего Беата так испугалась, она поняла не сразу, но спрашивать уже не было смысла. Месяц, желтолицый красавец месяц снова висел прямо над ними — гораздо выше, чем было бы видно из кухонного окна. Или, может быть, тогда, в кухне он ей только привиделся?..

Чёртовы карты. Нет, всё же тут Янек был неправ — вся эта мистика далеко не безобидна. Надо будет с Беатой серьёзно поговорить… но, конечно же, не сейчас.

Сейчас сёстры сидели в обнимку на холодных ступеньках чердачной лестницы; младшая тряслась крупной дрожью, а старшая шептала какую-то ласковую успокаивающую ерунду: всё хорошо, я рядом, месяц не причинит тебе вреда. В собственные слова верилось с трудом, но вскоре Беата затихла, успокоилась, перестала дрожать. Рената в последний раз погладила её по голове.

— Совсем темно в саду, — как бы невзначай произнесла она. — Пойдём в кладовку, посмотрим, какие там есть фонарики? Можно будет поставить вдоль дорожки, чтобы не спотыкаться…

— Прямо сейчас? На ночь глядя?

— Утром же забудем. Пойдём, займёмся делом — будет не так погано на душе… Заодно и согреемся. А потом пойдём к Янеку и будем смотреть кино до поздней ночи. Думаю, он не будет возражать, если мы залезем в его тайник с чипсами.

Этот аргумент на Беату подействовал, и сёстры тут же отправились в кладовую, где хранились рождественские украшения, старые декорации для домашнего театра, складные столы и стулья, пледы и подушки к ним и прочий сезонный хлам. Нашлись и фонарики — правда, только в руках у огромных безобразных садовых гномов. Беата в детстве боялась их до истерики, так что на долгие годы они оказались похоронены под завалами.

Однако сейчас она решительно взяла в охапку пластиковое чудовище и с какой-то обречённой рассудительностью произнесла:

— Ничего, пусть пока постоят. Потом съездим в город, выберем что-нибудь другое. Свет же важнее, правда?

Всего гномов было семь, как в сказке, и Рената решила расположить их по три с каждой стороны дорожки и ещё одного поставить у самой калитки. На весь путь света их фонариков, конечно, не хватало, но выбирать особо не приходилось. И они с Беатой потащили уродцев одного за другим на крыльцо.

Сад у Мазуров был обширный, а руки у сестёр — слишком маленькие, чтобы унести за раз больше одного гнома, поэтому им пришлось изрядно повозиться, чтобы установить их на равном расстоянии. Кроме того, Беата постоянно отвлекалась: засматривалась на небо, на освещённое чердачное оконце, на золотистые огоньки в яблонях — и всё время норовила подбежать к забору и заглянуть куда-то за него: вглубь сорняковых пустошей, по осени уже ссохшихся и посеревших, на куцую осиновую рощицу. И вот это было уже совсем странно. Беата знала эти пустыри как свои пять пальцев, что в них может быть интересного?

— Ты что там увидела? — крикнула Рената, вынося последнего гнома. Он был назначен на пост у калитки, и сейчас она рассчитывала наконец-то понять, что происходит с её сестрой. Может, всё-таки стоило показать её психологу, как советовала учительница? Только галлюцинаций им сейчас не хватало!

— Кто-то идёт к нам! — отозвалась Беата, отчаянно размахивая руками. На мгновение блеснули неоновые вставки на рукавах её курточки — и тут же снова исчезли в темноте. — Реня, там правда кто-то есть! Беги сюда быстрее!

И Рената побежала, всё так же обнимая садового гнома. В конце концов, даже если сестра бредит, в этом стоит хотя бы убедиться.

Но убедилась она, добежав до забора со своей дурацкой ношей, совсем в обратном. Кто-то действительно шёл по пустырю — вернее, почти бежал, заплетаясь в собственных ногах, то и дело падал на землю, но тут же вскакивал и, как и Беата, судорожно дёргал руками в воздухе. Без очков и в сумерках Рената не могла разглядеть, кто это — мужчина или женщина, молодой или старый, как одет, даже как сложен. То ли тощий, как вешалка для пальто, то ли просто свитер не по размеру…

Свитер?

Рената прищурилась сильнее — да, человек, уже пересёкший пустырь и остановившийся у проезжей дороги, был одет в изрядно подранный свитер, висящий на нём, как на той же вешалке. Он снова замахал руками — они почти по локоть вылезли из широких рукавов, — шарахнулся в сторону от неожиданно проехавшей машины…

Гном выскользнул из онемевших Ренатиных рук и шлёпнулся на ногу, но она даже не обратила внимания на боль. Какое там, когда начинаешь сомневаться — то ли глаза тебя подводят, то ли мозг, то ли…

— Бета, — внезапно севшим голосом произнесла она, — ты же видишь, да? Это…

— Да, — тоже хрипло отозвалась Беата и тут же завопила во всю свою лужёную глотку: — Да! Да!!! Это он! Беги же сюда, быстрее!

Даже человек на той стороне дороги вздрогнул от её крика. Заозирался испуганно, как зверёк, услышавший новый звук, но всё-таки перешёл дорогу. Только сейчас Рената заметила, что одну ногу он заметно подволакивает.

Когда он подошёл к забору, Беата уже мчалась отпирать калитку. А Рената всё стояла, не в силах ни раскрыть рта, ни сделать шаг ему навстречу, ни даже руку протянуть — а ведь он на неё смотрел, прямо в упор! И она видела его лицо. Страшно исхудавшее, покрытое грязью, с глубоко запавшими глазами и кровью, сочащейся из разбитого носа — словом, одна сплошная рана. И всё-таки Рената его узнала. Пару раз на её памяти это лицо выглядело даже хуже.

— Помоги, — прохрипел он. — Пожалуйста, помоги мне…

Тогда Рената не подумала, что она-то его узнала, а он её — нет. Только протянула руку — её тут же поймала другая рука, такая же тощая и грязная, — и они вместе пошли к уже открытой калитке, держась с разных сторон забора.

А Беата уже стремглав неслась к дому, сшибая только что поставленных гномов и продолжая вопить:

— Янек! Янек вернулся!! Бабушка, Янек вернулся домой!!!

Глава 2

Подумал: «Господи, ну наконец-то. Наконец-то я среди людей, наконец-то мне помогут, боже, как же я устал». Подумал: «Но кто они? Почему я здесь? Потом разберусь…» И отключился.

Нет, помнится, мелькнула где-то на краю сознания ещё одна мысль: «Кажется, они кого-то ждут».

И вот тогда-то мозги точно дали сбой. Он точно видел какие-то лица, слышал голоса, чувствовал на теле чьи-то прикосновения, но всё сплелось в один плотный ком, из которого не получалось выцепить ни одной внятной ниточки-мысли. Последними были девочки. Две — большая и маленькая. Большая держала его за руку, ведя по тёмному двору в дом, а маленькая неслась впереди, размахивая руками, и кричала: «Янек, Янек вернулся…»

Сказал вслух:

— Но ведь я — не Янек! — и тут же понял, что сознание вернулось окончательно. Вот только зацепиться, чтобы понять, что происходит, было по-прежнему не за что. Просто он — не Янек. Или, по крайней мере, не тот Янек.

Но обитатели этого дома, очевидно, считали иначе.

Постепенно вслед за сознанием начало приходить в себя и тело. Сон сходил с него клочьями, ощущения наслаивались одно за другим, позволяя вовремя находить и устранять неудобства. Холодно, сквозит — натянул одеяло почти до самого носа, подобрал под него высунувшуюся ступню. Затылок упёрся во что-то твёрдое — сдвинулся пониже. Сдавил грудную клетку собственным весом и тяжело дышать — перевернулся на спину… и чуть не взвыл от резкой, как удар в солнечное сплетение, боли.

Какое-то время лежал неподвижно, осторожно вдыхая и выдыхая, прислушивался к тому, как успокаивается сердце. Под закрытыми веками ещё плыли багровые и зелёные круги. Слабо гудело в ушах. И всё гуще, всё надсаднее проступал во рту непонятно откуда взявшийся горьковатый кофейный привкус. Казалось, выплюнь слюну — и она окажется чёрной и липкой. Но горло пересохло, и плеваться было нечем.

Он кое-как облизнул губы, поморщился, задев какую-то ранку. Лицо тоже болело; левая скула ощутимо распухла, да и на носу была какая-то повязка. Провёл ладонью по щекам, впалым и колючим от щетины, по острому подбородку и гладкому лбу. Задел волосы — спутанные, грязные, но такие густые и длинные, каких у него точно никогда не было.

А когда наконец-то разлепил глаза и поднял к ним руку, убедился — такой бледной кожи тоже не было. И этих выпуклых, ярко-синих вен. И двух тёмных родинок на запястье, где косточка. И сама эта кость никогда не выпирала так отчётливо!

Холодея от страха и непонятного любопытства, он на всякий случай опять закрыл глаза и ощупал себя полностью: от шеи и острых, как лодка, ключиц — к плоской груди, торчащим рёбрам (они, кажется, все были на месте) впалому животу и бёдрам. Ноги проверять не стал: и так понятно, что там всё то же самое — тонкая суховатая кожа и кости, кости, кости… Когда же он всё-таки успел так исхудать? И точно ли это его тело? Точно ли он сам вырвался из плена (и кому, чёрт возьми, понадобилось его пленить?!) и прибежал сюда? Или это уже кто-то другой?

«Янек, — вновь мелькнуло в голове. — Янек… Ян. Вот кто пришёл сюда. Но кто же ты такой, Янек?»

И тут же пришёл ответ — безжалостная насмешка, явно откуда-то извне: «Теперь это ты».

В самом деле, было ясно как день: его приняли за кого-то по имени Ян, который должен был вернуться домой. Но кто он был? Что с ним случилось, почему маленькая девочка так отчаянно пыталась кому-то сообщить, что он — то есть Янек — снова с ними? И её сестра, хоть и не произнесла ни слова, пока они не оказались в доме, тоже казалась скорее радостной, чем испуганной…

А ведь я совсем не боюсь, что здесь мне причинят вред, вдруг подумал он. Но почему? Нет сил на страх? Или просто какая-то обречённая уверенность, что хуже уже не будет?

— Как всё сложно, — опять вслух пробормотал он и попытался тряхнуть головой, приводя мысли в порядок.

Лучше бы он этого не делал! Затылок, шею, лопатки — всё пронзила такая боль, что даже воздух застрял в лёгких, а верхнюю часть туловища как будто парализовало. Куда там какому-то уколу в ребро…

Мучился так не больше минуты. Потом не выдержал — осторожно поднял руки и наугад нажал на какой-то позвонок, одновременно поворачивая голову в сторону: авось сам себе хуже не сделает! И правда — на глазах от страха и облегчения выступили слёзы, но дыхание освободилось, а самое главное — получилось подвигать шеей. Медленно, плавно и не безболезненно, но всё-таки получилось!

Быть может, и встать получится?

С трудом, помогая себе руками, он сел на постели, отбросил одеяла — их было два, одно поверх другого — и медленно спустил ноги на холодный пол. В спину неприятно дуло, по-видимому, из окна; мышцы ныли и дрожали, как после долгой пробежки. А вот голова не кружилась — только фантомный кофе во рту становился всё крепче и горче. Хотелось пить. А ещё одеться: если лежать под двумя одеялами в одном белье было тепло и уютно, то сидеть на сквозняке — уже не очень. Но чтобы найти воду или одежду, нужно было открыть глаза.

Хоть что-то оставалось таким, как было: все предметы в комнате расплывались в привычной, почти уютной близорукой дымке. Бутылку с водой так, конечно, было не разглядеть, а вот стены, потолок — низкий и покатый, как на каком-то старом чердаке, — окно и кое-какую мебель — вполне. Кроме кровати, в комнатке стояли крошечная тумбочка, деревянная этажерка, забитая коробками и корзинками, и маленький стол со стулом в углу. Всё было старое, потёртое, явно перекочевавшее откуда-то ещё. Впрочем, комнатушка вовсе не казалась убогой или необжитой — наоборот, с каждой минутой всё яснее ощущалось присутствие хозяина. Очевидно, того самого загадочного Янека.

Рыться в его вещах было бы очень неловко. Но, к счастью, и не пришлось: одежда нашлась прямо в изножье кровати. Чистая, выглаженная, едва заметно пахнущая мылом, какими-то травами и вездесущим кофе. Явно не та, в которой он прибежал сюда.

Оделся как мог быстро, то и дело вздрагивая от холода. Затянул потуже пояс на спортивных штанах, кое-как приноровился к колючему свитеру, нещадно кусавшемуся даже сквозь футболку, и не успел оглянуться ещё раз на предмет стакана воды, как вдруг услышал шаги.

Первой мыслью было: где бы спрятаться? Под кровать? Но пол такой холодный, а он ещё с трудом держится на ногах… Потом дошло, что все в этом доме наверняка уже знают о его присутствии, а потому прятаться бессмысленно. Но как сказать им, что он — не тот, за кого его принимают?.. Так и простоял в раздумьях бесконечно долгую минуту, пока не открылась дверь, и человек не вошёл в комнату.

Это была маленькая девочка. Та самая, что верещала про Янека.

Он едва успел узнать её в близоруком тумане, как вдруг обнаружил себя в горячих и цепких объятиях. Девочка зарылась лицом в его свитер, что-то бормотала, то всхлипывая, то повизгивая, как будто от радости, а он мог только стоять без движения и надеяться, что эта истерика продлится подольше и даст немного времени подумать. Но в голове, как заевшая кассета, крутилось одно: господи, во что я влип, во что я влип, господи…

Только через несколько секунд — а может быть, минут, если не часов, время вообще текло как-то странно — осознал, что дверь девочка так и не закрыла, и в комнате от этого такой сквозняк, что если срочно не принять меры, то скоро он замёрзнет насмерть. Или хотя бы отморозит ноги до гангрены.

— Эй, — окликнул он, высвобождая руки из железного детского хвата, — можно я дверь закрою? Холодно же!

Девочка сразу замолчала. Объятий не расцепила — только отняла от свитера мокрое, раскрасневшееся от слёз лицо, поглядела ошалевшими глазами — и вдруг сама ринулась к двери, захлопнув её с такой силой, что задрожала вся мебель.

— Прости, — пробормотала она, снимая ботинки у порога. — Я… я просто так обрадовалась, что ты проснулся, не сообразила… Ох, Янек!

И снова бросилась обниматься, но на этот раз он успел вовремя поднять руки.

Так значит, всё это по правде. Значит, он теперь Янек, кем бы тот ни был. И как-то с этим придётся жить.

Странный озноб вдруг охватил всё тело — как будто ведро ледяной воды вылили за шиворот и тут же выставили на мороз. Что всё-таки здесь происходит, почему эта девочка и те, другие, так уверены в нём? Они ведь любили этого Янека, иначе не стали бы так суетиться из-за его возвращения. Но кто он был? Что с ним случилось? От этих вопросов неприятно засосало в желудке и почему-то снова остро заболела шея. Пришлось медленно опустить голову, потом осторожно повернуть её чуть вбок — стало легче.

— Слушай, — отчего-то севшим голосом произнёс он. — Что вообще со мной было? Почему я здесь?

Девочка быстро подняла голову. Лицо у неё оставалось красным, но слёзы, похоже, высохли, а глаза как будто расширились ещё сильнее.

— А ты не помнишь? — спросила она. — Ты пришёл ночью с пятницы на субботу. Весь грязный и в крови, но кости целые. Ничего не соображал, ничего почти не говорил, но ночевать внизу отказался — сразу пошёл сюда… И два дня проспал — нет, два с половиной. Сегодня понедельник.

Она помолчала и добавила:

— Знаешь, тебя весь город с собаками искал. Майор Вилюш к нам чуть ли не каждый день бегал отчитываться, но отчёты у него всегда были… Здесь его нет, и там его нет, и тут всех опросили — никто ничего! — она громко фыркнула, сморщив нос. — А я каждый день проводила обряды, чтобы вернуть тебя домой. И вот… ты здесь. Как и должно быть. Но где же ты всё это время пропадал?

Самому бы знать! Попытался вспомнить: вот он в доме, вот большая девочка ведёт его по саду, вот он бежит через дорогу, через пустырь, по осиновой рощице, и ему так холодно, так страшно, и надо бежать ещё быстрее, но быстрее уже невозможно… И месяц всё время наблюдает за ним сквозь голые ветки, ни на секунду не выпускает из виду, и от него не скрыться… Господи, какой ещё месяц?! Почему он вообще его помнит?!

Говорить всё это, конечно, не стал. Спросил:

— Мы — это кто?

— Как кто? — удивилась девочка. — Я, Рената, бабушка, отец с Зосей… Даже дед почуял неладное, когда ты пришёл!

— Ага… — Он выбрался из её ослабшей хватки, на нетвёрдых ногах дошёл до кровати. Сейчас она казалась крошечным безопасным островком во всём этом море неизвестности: ляг, накройся одеялом с головой — и всё это кончится, забудется, как страшный сон, и он обязательно проснётся дома, в своей постели.

«А где твой дом?» — спросил тот же насмешливый голос, что впервые объяснил, кто такой Янек.

— Ничего не понимаю, — пробормотал вслух. Схватился за деревянный столбик в изножье и рухнул, как подкошенный, зажмурил глаза, закрыл их руками, но не потерял сознание, не смог. Хрустнула какая-то кость, но он даже не услышал — так громко стучало сердце. Только боль и холод напоминали, что у него всё ещё есть тело. Странное тело, чужое тело — тело Янека.

Девочка подошла, села рядом — матрас слегка прогнулся под её весом, — снова обняла его. Не так пылко, как две минуты назад, а осторожно, будто опасалась сделать больно. Или боялась, что кинется.

— У тебя амнезия, да? Ты… всё забыл? И меня тоже? И себя?

На всякий случай кивнул, не отнимая рук от лица. Пугать ребёнка не хотелось, объяснять ей что-либо — тем более.

— Я Беата, — тихо произнесла девочка, прижимаясь ещё ближе. — А ты Янек. То есть Ян Мазур, мой брат. Ты у себя дома.

Только теперь решился взглянуть на девочку повнимательнее. Несмотря на высокий рост — стоя она почти доставала макушкой до его плеча, — на вид ей нельзя было дать больше двенадцати или тринадцати лет. Она была худенькая, угловатая, вся какая-то взъерошенная, но всё-таки хорошенькая, как с открытки. Такой грустный оленёнок с тоненькими бледными пальцами, дрожащими пушистыми ресницами и чёрными локонами до поясницы. Вот только на открытку вряд ли бы поместили портрет девочки, опухшей от слёз и с красным носом. А этой они странным образом шли.

Значит, младшая сестрёнка. Беата, надо запомнить.

— Всё хорошо, — добавила она ласково, будто обращалась к умирающему или к опасному психу. — Ты обязательно всё вспомнишь — и себя, и нас… Мы тебе поможем. Я тебе помогу.

Он кивнул ещё раз, хотя «вспомнить» было здесь явно не самым подходящим словом. Вспомнив себя, он мог оказаться кем угодно, только не Яном Мазуром, братом грустной девочки Беаты. А Яна, раз уж ему досталось его тело, нужно было лепить заново. Вжиться в его шкуру, как актёры вживаются в роль, только гораздо глубже. Нужно было стать Яном — хотя бы на первое время.

— Спасибо, — вздохнул он и, помолчав, спросил о первом, что пришло в голову. — Скажи, Ян… то есть я всегда так плохо видел?

— Ну да, с детства, — ответила Беата, не дрогнув лицом. — У нас в семье все близорукие. Кроме меня.

— Тогда где здесь могут быть мои очки?

Беата нахмурилась, поскребла в затылке.

— Ты уже лет пять как перешёл на линзы, — сообщила она, доставая с этажерки какую-то коробку. — Не знаю, сохранились ли очки… О, вот они!

Очки были, пожалуй, слишком слабые, но всё-таки в них было видно гораздо больше, чем без. Удалось разглядеть какие-то ветки в окне, плакаты незнакомых групп на одном из скатов крыши, картонную модель самолёта, подвешенную к потолочной балке, батареи маленьких фотографий над столом, а на самом столе — вот удача-то! — маленькую пластиковую бутылку с водой.

Подумал: стоит ли спросить разрешения напиться? — но решил, что, раз уж он теперь Ян, странно так вести себя в собственном доме. Шатаясь, дошёл до стола, открыл крышку — она снялась труднее, чем ожидал — и жадно припал к горлышку. Вода оказалась дико холодная и к тому же газированная, пить её было больно и горько, но всё-таки он выдул почти половину — пока не исчез фантомный кофе во рту.

Объяснил Беате, всё это время сосредоточенно буравившей взглядом его спину:

— Горло пересохло, — и украдкой выдохнул, когда та, слабо улыбнувшись, отвела глаза.

Всё-таки странная эта Беата, подумал он. Странный голос: вроде и не громкий, и то и дело начинает звенеть от слёз, а всё равно, стоит ей открыть рот, в окне начинает дребезжать стекло. И странные слова она этим голосом произносит. И одета странно: юбка ниже колена, чёрная кофта с вышитым мотыльком и блестящими звёздами, из-под воротника выглядывает старомодный кружевной воротничок… Беата, с её бледным неулыбчивым лицом и кругами под глазами, в этом наряде выглядела то ли монашкой, то ли молодой ведьмой.

Впрочем, само лицо на поверку оказалось ещё страннее. Не так, ох, не так должны смотреть маленькие девочки на старших братьев, вернувшихся после долгой отлучки… Тревога, печаль, даже какая-то затравленная усталость — это всё понятно, но у Беаты ещё было что-то иное. Что-то мимолётное, ускользающее при любой попытке рассмотреть и обозначить, однако никак не дающее о себе забыть. Как тень в зеркале. Как чей-то образ во сне. Как луна, лишь на мгновение выглянувшая из-за облаков.

Жутко. И совершенно неуместно на таком юном лице.

— Сколько тебе лет? — спросил он.

— Двенадцать. — Беата уже скидывала в коробку всё, что минуту назад выложила в поисках очков. — А тебе двадцать три. А Ренате — это наша средняя сестра — скоро будет двадцать.

Она помолчала и добавила:

— Я где-то читала, что при амнезии надо всё больному рассказывать о его прежней жизни. Всё, что спросит. Так память быстрее восстанавливается.

— Разумно… — он попытался улыбнуться. Всё-таки при всей своей странности новообретённая сестрёнка была славная. — Так, значит, есть ещё одна сестра? А где ва… наши родители?

— Мама уже давно умерла. А папа… Он тогда не мог о нас позаботиться, вот мы и живём с бабушкой и дедушкой. Но сейчас он здесь. Месяц назад приехал, когда ты… когда тебя уже не было.

Месяц! Целый месяц этого несчастного Янека не было дома! И ведь его, кажется, искали… Где же он всё это время был? Не растворился же в воздухе, чтобы потом его тело стало сосудом для чужой души! И где в таком случае тело, которое раньше принадлежало ему — то есть не-Яну?..

— Получается, я исчез месяц назад и только сейчас вернулся? — спросил, чтобы хоть что-то сказать. Чтобы не всплыли новые вопросы в голове. Чтобы не слышать шума ветра за окном. Чтобы, в конце концов, Беата заговорила, и бледный призрак ушёл с её лица.

— Да, — тихо сказала она и на цыпочках подошла поближе. — Ровно тридцать дней.

Прозвучало это так, будто он уже умер, но вернулся на землю, чтобы терзаниями своей беспокойной души вдоволь помучить родственников. Не очень-то приятно.

— Надо спуститься в дом, — так же тихо продолжала Беата. — Дома только бабушка, она сюда не поднимается. Надо же ей как-то объяснить, что ты… что у тебя амнезия.

— Надо, — согласился он, хотя в желудке снова неуютно похолодело. Он ведь и забыл, что в доме кроме маленькой Беаты обитают ещё другие люди, и у этих людей уже всё налажено, и ему тоже надо будет строить с ними какие-то связи… И далеко не факт, что все они поверят в его «амнезию». Может быть, даже сразу разоблачат самозванца. И что он тогда будет делать? Куда пойдёт?

Впрочем, Беата не позволила долго размышлять. Показала, где найти носки и кроссовки, быстро обулась сама, и они вышли на узкую дощатую лестницу, пристроенную сбоку к дому. Дом был большой, в два этажа, тоже деревянный; с трёх сторон его окружали голые по осени деревья. Прямо же впереди виднелась смутно знакомая дорожка, лужайка и белый заборчик, отделяющий сад от проезжей дороги и серо-бурых, мёртвых сорняковых пустырей.

— Это я, значит, оттуда пришёл? — спросил, потирая озябшие ладони. Всё-таки стоять в одном свитере было прохладно. — С пустошей?

— Ага, — отозвалась Беата и шустро сбежала по ступенькам. Он двинулся за ней, крепко держась за перила и пошатываясь от внезапной слабости. Хлипкая лестница скрипела и потрескивала, от взгляда между досками кружилась голова, но всё же он благополучно добрался до земли.

— Бабушка, наверное, сейчас на кухне, — почему-то шёпотом произнесла Беата. — Я схожу посмотрю, а ты посиди в гостиной, ладно? Всё будет хорошо.

Хорошо бы сначала узнать, что за человек эта бабушка, подумалось ему, но отступать было уже некуда. И он кивнул, и они с Беатой крадучись вошли в прихожую — просторную и тёплую, но освещённую одной только тусклой лампочкой под потолком. Здесь пахло сухим деревом и почему-то лекарствами, на длинной вешалке теснились куртки и пальто, а в глубине виднелась узкая лестница вверх.

Вдруг где-то наверху загрохотало что-то железное, и глухой надтреснутый голос заорал:

— Кур-р-рва! — и прибавил ещё несколько слов, от которых Беата вся перекосилась. Да и ему стало не по себе. Что происходит в этом семействе? Кто там такой бешеный?

— Дедушка, — вздохнула она, отвечая на немой вопрос. — Он… болеет. И, если честно, сильно не в себе. Иногда ругается на радио или в пустоту, иногда кидается вещами в стены, а бабушка его успокаивает.

Действительно, сверху послышался другой голос — более мягкий, спокойный, явно женский. Ругань тоже стала тише, а вскоре замолкла совсем, уступив место какой-то негромкой музыке, потрескивающей от помех.

— Сейчас она вроде справляется, — прибавила Беата, напряжённо вслушиваясь в звуки дома. — Но иногда бывает жарко.

Что это значит, не пояснила, и спросить он не успел: на втором этаже тихо скрипнула дверь и послышались торопливые шаги. А уже в следующую секунду на лестнице появилась высокая пожилая пани с подносом грязной посуды в руках — очевидно, бабушка Мазур.

— Бабуля! — воскликнула Беата, подтверждая его догадку. — Смотри, Янек наконец-то проснулся!

— Добрый день, — пробормотал он. — Я…

— Боже, Ян! — пани Мазур чуть не уронила свой поднос на нижние ступеньки, но тут же совладала с собой и подошла хоть и стремительно, но достаточно размеренно, чтобы он успел отступить. Должно быть, она хотела обнять новообретённого внука или хотя бы прикоснуться, но, наткнувшись на его выражение лица, передумала. — Да на тебе лица нет! Зачем ты встал?

— Устал лежать, — честно ответил он. — Беата сказала, я двое суток проспал.

— Так и есть. Но хватит стоять на пороге, идём на кухню. — Пани Мазур слегка качнула головой, встретилась глазами с Беатой — та распахнула боковую дверь и тут же за ней исчезла. Пани Мазур вошла следом, а вот он спешить не стал.

Ещё с порога он заметил зеркало — и втайне порадовался, что оно висит чуть в стороне от входа. Не хотелось вот так сразу заглядывать Янеку в лицо. Хотя когда-нибудь это всё же придётся сделать, так почему не сейчас?..

К зеркалу подошёл, оставив между ресницами только маленькую щёлочку, чтобы не споткнуться. Потрогал холодное стекло, провёл пальцем по завитушке на раме, мысленно обругал себя за слюнтяйство — и наконец открыл глаза.

Первым делом подумалось: не зря Янек перешёл на линзы. Его лицу — скуластому, бледному, встревоженному, сплошь покрытому мелкими царапинами и ссадинами — очки категорически не шли. Но даже в этих уродливых железных очочках, даже с немытой чёлкой, разбитым носом, чёрными кругами под ошалело блестящими глазами и клочьями неопрятной щетины на щеках Янек был чертовски, прямо-таки завораживающе красивый. Настолько, что в первую секунду перехватило дыхание, и вторая мысль: «А ведь я его уже где-то видел!» — пришла в голову далеко не сразу.

«Где-то видел, где-то видел… — передразнил всё тот же насмешливый голосок изнутри. — Это твоё лицо, тупица! Где ж это ты мог его видеть?»

Попробовал возразить: нет, мол, не моё, а Яна Мазура, — но тут из-за спины донёсся звонкий оклик:

— Янек! — и он тут же, вздрогнув, обернулся. Крыть было нечем.

Беата стояла в дверном проёме, переминаясь с ноги на ногу и покусывая губы. Вид у неё был такой, будто она застала брата за чем-то неприличным. Конечно, вряд ли Янек раньше проводил часы у зеркала, но сейчас-то, чёрт возьми, какая разница? У него амнезия, он и имя-то своё вспомнил только потому, что кругом все твердили: Янек да Янек… Надо же хоть как-то восстанавливать связь себя с собой!

Ну, или хотя бы делать вид.

И как же всё-таки похожи Янек и Беата! Он, конечно, не мог поручиться за всех братьев и сестёр, но, взглянув ещё раз в зеркало, засомневался: а точно ли он — не Ян? Быть может, глаза и тело ему не врут?

— Ты чего тут застыл? — спросила Беата то ли сердито, то ли испуганно. — Пойдём скорее, бабушка ждёт!

И, схватив его за руку, чуть ли не волоком потащила вглубь дома.

Янек в зеркале озадаченно скривился напоследок.

В несколько шагов они с Беатой пересекли гостиную — он заметил только камин и целую галерею фотографий на стенах — и оказались на кухне.

Сначала подумал, что это столовая — настолько там было просторно, да и в самом центре комнаты стоял мощный обеденный стол с парой высоких свечей, окружённый тяжёлыми деревянными стульями. Но уже через пару секунд разглядел и холодильник, и раковину, и плиту, источавшую какой-то густой, невозможно соблазнительный аромат — и, конечно, саму пани Мазур. Она сидела на стуле, придвинутом к плите, и медленно цедила воду из высокого бокала; розовый клетчатый фартук на ней смотрелся так же нелепо, как очки на Янеке.

— Почти готово, — сообщила она, завидев внуков, и кивнула на плиту. — Ещё минут десять и будем обедать. Бета, накрывай пока на стол. А ты, Янек, сядь и отдыхай. Роберт сказал, что ты не сильно пострадал, но всё же лучше тебе пока не напрягаться. Неизвестно, какие осложнения могут пойти после такого потрясения…

Он послушно опустился на стул, выбрав тот, что стоял от пани Мазур подальше.

— Роберт?

— Это наш отец, — объяснила Беата, ловко расставляя на столе аккуратные белые миски. — Он врач… был когда-то. Теперь только статьи в медицинские журналы пишет.

— Да, — пани Мазур вздохнула так тяжело, как будто этот Роберт не просто сменил профессию, а как минимум предал родину. — Но тебя уже осматривал. Знания-то остались, а ты всё же ему не чужой…

Беата тихонько фыркнула. На миг её лицо исказилось какой-то совсем уж странной гримасой, но тут же разгладилось и приняло обычное испуганно-печальное выражение. Пани Мазур укоризненно покачала головой, но ничего не сказала. Вместо этого она вдруг поднялась и торопливо вышла в гостиную, прикрыв за собой дверь.

Аромат, исходивший от кастрюли, тем временем усилился и стал густым, маслянисто-пряным, почти осязаемым. Наверняка там готовилось что-то такое тёплое и сытное, как бывает только в родном доме… Он сглотнул, забыв на минуту, что дом-то ему и не родной вовсе, и тут же поморщился: желудок напомнил о себе мучительным спазмом.

— Да, да, — вдруг донёсся из гостиной голос пани Мазур, а секундой позже объявилась и она сама — в очках и с телефоном у уха. — Да, это будет удобно… Всего доброго, ждём вас.

— Кого мы там ждём? — мрачно поинтересовалась Беата, едва только бабушка положила трубку.

— Полицию. — Пани Мазур зачерпнула половником из кастрюли и, чуть подув, попробовала. — Майор Вилюш приедет через пятнадцать минут. Янек, прости, что сразу не предупредила, но ты же теперь, получается, потерпевший, ему надо с тобой поговорить…

— С чего это он потерпевший? — звонко и зло возразила Беата и вытащила прядь волос прямо из-под ножа, которым крошила зелень. — Он же сам нашёлся!

Пани Мазур развела руками:

— Говорят, так надо. Формальность.

— Форма-а-альность… А ничего, что Янеку всё ещё может быть плохо? Что, если у него с головой не всё в порядке?

Лицо у неё вдруг стало таким злым, что невольно промелькнула мысль: не хотелось бы встретить эту девочку в тёмном переулке! Тем более что нож она так и не положила…

— Бета, прекрати, — усталым голосом попросила пани Мазур. К счастью, она в это время как раз снимала кастрюлю с огня и на «внука» не смотрела, так что он оскалил зубы и украдкой показал Беате кулак. Зачем, ну вот зачем было всё выпаливать прямо в лоб?!

Однако полиция и правда была некстати. Что этот майор будет спрашивать? Что ему отвечать? Для пропавшего без вести он знал возмутительно мало о своём исчезновении. Для Янека Мазура — о себе и своей семье. А для человека с амнезией он удивительно точно попал в дом, где его как раз ждали. Раскусит ли опытный полицейский такой грубый обман? В два счёта.

Но что же тогда делать?

И тут паскудный голос в голове предложил неожиданно дельное: «Строй из себя больного!»

Идея была подленькая, но всё же он решил попробовать. Страдальчески поморщился, схватился за лоб, коротко и глухо застонал… Беата и пани Мазур, всё это время спорившие вполголоса за его спиной, осеклись на полуслове.

Какие у них были встревоженные лица! Как стыдно было их обманывать!

— Извините, — пробормотал он, — голова вдруг разболелась. Я… наверное, я и правда не в порядке. Даже не знаю, что скажу полиции…

— Конечно, не представляешь! — Беата взмахнула ножом, да так широко, что и он, и пани Мазур невольно шарахнулись в стороны. — Бабуль, я тебе уже минут пять пытаюсь сказать: у Янека проблемы. Он не помнит ни нас, ни себя, ни что с ним произошло. Амнезия, вот!

Пани Мазур страдальчески выдохнула и опустилась на стул.

— О боже… Ян, это правда? Совсем ничего не помнишь?

Он помотал опущенной головой.

— Вот только амнезии нам и не хватало… Что ж. Спросим завтра у Роберта, откуда она берётся и как её лечить… А пан Вилюш всё равно уже едет, так пусть хоть своими глазами увидит, что ты и правда вернулся.

Кивнул, не сдержав вздоха облегчения. Смотреть — это сколько угодно. Вряд ли этот полицейский увидит больше, чем родная сестра или бабушка.

— А пока давайте пообедаем, — предложила пани Мазур, мягко отбирая у Беаты нож. — Ян, будь добр, дай свою тарелку.

На обед оказался суп — густой, вязкий, аппетитно-золотистый, с плавающими сверху кусочками жареных грибов. При виде его желудок опять болезненно заурчал, и он схватился было за ложку, но тут же гигантским усилием воли положил её обратно. Кто знает, как в этой семье принято? А как обычно делал Янек? Нет, проще уж дождаться остальных.

Те, однако, будто бы и не торопились пообедать. Пани Мазур наполняла тарелки медленно и аккуратно, ни разу не запачкав краёв; Беата успела высыпать порубленную зелень в маленькую плошку, нарезать хлеб, разложить его на деревянной доске и даже прибрать за собой столешницу. И только когда стол был полностью сервирован, обе заняли свои места и громко выдохнули.

— Благослови нас, Господи, и эти дары Твои… — негромко, но с чувством заговорила пани Мазур, сложив руки и глядя прямо перед собой.

Вот это была новость. Чего-чего, а молитв перед обедом в этой семье он точно не ожидал! Ни одной религиозной картинки на стене, ни одного упоминания Бога, кроме дежурных восклицаний… И мозг, естественно, отказался подбрасывать нужные слова. Он бы, наверное, провалился сквозь пол от стыда, но, к счастью, Беата тоже не молилась. Мало того — она ухмыльнулась и, подмигнув ему, украдкой стянула с доски самый аппетитный кусочек хлеба!

Он, конечно, подмигнул ей в ответ: не стоило пренебрегать доверием девочки, сразу принявшей его дурацкую легенду. Но на сердце всё же было неспокойно: если все Мазуры такие разные, за кем ему повторять, чтобы сойти за своего?

Обедали молча. Беата шумно стучала ложкой по тарелке и хрустела хлебной корочкой, то и дело вытаскивая из супа лезущие в лицо волосы. Пани Мазур, глядя на это безобразие, страдальчески морщилась и вздыхала, будто готовясь сделать внучке замечание, но всегда передумывала. Он же проглотил несколько ложек, чувствуя даже не вкус, а мягкое жирное тепло, льющееся в желудок; а когда первый голод чуть поутих, на его место пришёл тяжёлый липкий страх. Еда от этого страха комьями застревала в горле и рвалась наружу, а ему казалось, что так она показывает, что приготовлена не для него — чужака и самозванца…

Очень хотелось вежливо поблагодарить пани Мазур и выйти вон, не съев даже половины порции, но такой плохой аппетит точно бы привлёк ненужное внимание. Поэтому он, давясь каждой ложкой, съел почти две трети порции, вслед за Беатой понёс тарелку в посудомойку… и чуть не уронил её на полпути, оглушённый резким гудком, донёсшимся снаружи.

— А вот и пан Вилюш, — объявила пани Мазур с нескрываемым облегчением. — Пойду встречу… Ян, иди в гостиную, там поговорите. А ты, Бета, собирайся, у тебя полчаса до автобуса!

Беата, однако, и не подумала никуда идти. Едва пани Мазур вышла из гостиной, она плюхнулась на диван, похлопала рядом с собой, приглашая и его присесть, и заявила:

— Полчаса — это много. Вряд ли пан Вилюш с тобой столько проговорит, так что я всё успею: и вас послушать, и на репетицию.

— А бабушка тебя не выгонит?

— Не, не выгонит! — Беата хихикнула, но в сочетании с её мрачным взглядом получилась скорее горькая усмешка. — При посторонних она нас не воспитывает… Ну, разве что Ренату иногда. Но её и воспитывать-то особо не надо, она и так правильная.

Хотел спросить: а Янека, взрослого парня, воспитывать надо? — но вовремя прикусил язык. Мазуры вряд ли были обычной семьёй, но ведь и для них должно быть что-то само собой разумеющееся! Для них — и для Янека.

Больше Беата ничего не говорила. С минуту посидели молча: она уткнулась в телефон, он разглядывал фотографии на стенах — почти все были старые, чёрно-белые, изображающие каких-то нарядных и манерных дам. Приглядевшись, понял, что дама везде одна и та же, но спросить не успел: в прихожей со скрипом отворилась дверь и послышались два оживлённых голоса.

Он рефлекторно поднялся на ноги — и вовремя. В ту же секунду в гостиной появилась пани Мазур, закутанная в шерстяную шаль, а за ней — крупный седеющий мужчина с какой-то папкой под мышкой. Догадаться, кто это, было нетрудно, несмотря на обычный пиджак с галстуком. Очевидно, тот самый полицейский, которого все ждали, как там его…

— Располагайтесь, пан Витольд, — сказала гостю пани Мазур и первая села в кресло-качалку. — Спасибо, что приехали, мы все очень рады вас видеть… Но, боюсь, вряд ли от беседы с Яном полиции будет много толка.

Беата торжествующе хмыкнула из своего угла. Бабушка бросила на неё укоризненный взгляд, но ничего не сказала.

— Это ещё почему? — поинтересовался гость, озираясь в поисках удобного местечка. — Здравствуй, Беата. Ян… — он протянул руку, и её пришлось пожать. Рука была крепкая, мозолистая и тёплая; своя рядом с ней казалась ещё более бледной и хилой.

— Очень рад снова видеть тебя здесь, — улыбнулся полицейский, внимательно разглядывая его из-под очков. — Выглядишь так себе, но это ничего. Пару дней дома отлежишься и снова будешь как новенький, а?

— Эм… Спасибо… — он кое-как улыбнулся в ответ и с ужасом осознал: фамилия гостя напрочь вылетела из памяти. А ведь пани Мазур называла её буквально пару минут назад… Он покосился на Беату и попытался подмигнуть. Ну же, сестричка, помоги! Напомни, как его зовут!

И Беата услышала этот немой зов.

— Сомневаюсь, — мрачно протянула она. — Вы зря потратили время, пан Вилюш: ничего вам Янек не скажет. У него проблемы с головой… точнее, с памятью.

— Бета! — страдальчески воскликнула пани Мазур, но гость показал ей какой-то успокаивающий жест и, ловко передвинув тяжёлое кресло, наконец уселся — прямиком напротив дивана.

— Спокойно, пани Юстина. Итак… — он выложил на кофейный столик свою папку, блокнот с ручкой и телефон. — Стало быть, у Яна амнезия?

— Ну… да. — Они с Беатой кивнули, не сговариваясь.

— А отчего бывает амнезия, вы знаете?

— Я знаю, — ответила Беата. — От сильного нервного потрясения или от удара головой. У Янека вполне могло быть и то и другое…

— Правильно. Вот только если человек сильно ударяется головой, то память он теряет сразу всю. Не только имя своё забывает, но и все остальные слова, и как вести себя в обществе, и часто даже как ходить на двух ногах… короче, откатывается в состояние большого младенца. Этого мы в случае Яна, к счастью, не видим.

Тут и он не смог удержаться от нервного смешка. Да уж, к счастью… Не хватало ещё остаться лежать овощем в лесу и ходить под себя!

— Но! — пан Вилюш многозначительно поднял палец. — Это не значит, что травм головы не было совсем. Настоятельно вам советую положить Яна в больницу на обследование. Да и для полиции это было бы неплохо, всё равно для протокола нужно освидетельствование…

— Это может подождать хотя бы до завтра? — спросила пани Мазур. — Ян не поедет один, а ни Роберта, ни Ренаты до вечера не будет…

Пан Вилюш, кажется, заколебался.

— Хм… Нежелательно, конечно, но… Да, до завтра точно потерпит.

— Тогда я поговорю с Робертом, — кивнула пани Мазур. Беата опять хмыкнула, громче и сердитее прежнего, но бабушка в ответ только вздохнула.

— Хорошо. — Пан Вилюш открыл блокнот и что-то в нём черкнул. — Продолжим про амнезию. С нервными потрясениями всё… сложнее. Хорошая новость: насколько я знаю, при таком раскладе память обычно восстанавливается. Плохая: психическая амнезия возникает… мягко скажем, не от хорошей жизни. С человеком должно произойти что-то по-настоящему ужасное, чтобы психика предпочла выбросить это из памяти… Понимаешь меня, Ян?

Понял ли он? Естественно. И так хорошо понял, что на спине выступил холодный пот, а глаз ощутимо задёргался — пришлось опустить голову, будто от стыда, чтобы это скрыть. Очевидно, у Янека были большие неприятности… а теперь они все достались ему. И если эти неприятности нагрянут в этот дом, он не сможет ничего им предъявить. Он даже не поймёт, что что-то не так! Из-за него вся эта семья будет в опасности!

Ужас всё рос и рос внутри и наверняка сожрал бы его заживо… если бы не холодные пальчики Беаты, крепче обычного стиснувшие его руку. «Я с тобой!» — услышал он, хотя девочка не проронила ни слова. И невольно сжал пальцы.

— Это всё, что я знаю о психической амнезии, — вздохнул пан Вилюш. — Но больше мне и не нужно, больше вам расскажут доктора. А моё дело — выяснить, что всё-таки произошло с Яном.

— Зачем? — спросила Беата. — Он же вернулся, всё уже хорошо!

Пан Вилюш опять вздохнул и покачал головой, барабаня пальцами по своей папке.

— Если бы всё было так просто… Я бы, наверное, взял и забыл об этом деле, ей-богу! Потерпевший жив, очевидного состава преступления нет — и ладно, но… Вы же сами знаете: не каждый день у нас люди пропадают! Да ещё так… загадочно. На поиски Яна полгорода вышло, и что я им всем скажу? А журналистам? Вернулся, жив, остальное не ваше дело? Да ведь нашу часть с потрохами сожрут! А потом и за вас примутся. Вы же не хотите огласки?

— В школе уже знают, — сообщила Беата с такой злобой в голосе, будто речь шла о каком-то грязном скандале. — У Сабины Шевчик отец был в поисковом отряде, а эта идиотка всем и разболтала. Так что меня весь день трясли: и ребята, и учителя, и уборщица… Но я всех их послала. Сплетники конченые!

Пани Юстина предупреждающе закашлялась.

— Бета, у тебя автобус через десять минут, — как-то слишком мягко напомнила она. — Пан Витольд, может, отпустим её?

— Репетиция, да? Это, конечно, дело важное… — Беата открыла было рот, чтобы возмутиться, но как только пан Вилюш заговорщицки подмигнул ей, тут же сдулась. — Но панна Беата у нас сегодня важная свидетельница, так что отпускать её никак нельзя! Это ведь ты первая заметила, как Ян возвращается?

— Ну да. Я и Рената, мы там вместе были.

— Отлично, вот сейчас об этом и расскажешь! А потом я тебя сам в город отвезу. Пани Юстина, не возражаете?

Пани Юстина в ответ только закатила глаза и развела руками: делайте, мол, что хотите. А полицейский, открывая блокнот, посмотрел на Беату так радостно, что невольно подумалось: а ведь он, должно быть, страсть как хочет, чтобы Ян пропал не просто так! Хочет под завязку наполнить папку, которая сейчас лежит на кофейном столике, уликами и протоколами, опросить всех свидетелей, провести десяток следственных экспериментов… и обязательно кого-нибудь наказать. Ну ещё бы! Живут они все, очевидно, в каком-то сонном болоте, и дел о похищениях местная полиция отродясь не видела…

Мысли были слишком складные, как будто чужие. Возможно, не обошлось без того пакостного голоса в голове, хотя тот до сих пор и не выдавал больше одной едкой фразочки… Впрочем, чьими бы эти мысли ни были — они были такие смешные, что поневоле отлегло от сердца. Даже удалось немного проникнуться сочувствием к старому сыщику… Хотя потакать его профессиональному рвению за свой счёт он, конечно, не собирался.

Развеселившись, едва не пропустил начало допроса Беаты. А между тем пан Вилюш уже задал первый вопрос: во сколько и как вы встретили Яна? — ну, или что-то вроде этого.

Время Беата назвала очень приблизительное — поздний вечер пятницы, то ли девять, то ли половина десятого. Зато обстоятельства изложила во всех красках: от ссоры за ужином (из-за чего эта ссора произошла, он, правда, так и не понял) до своих дурных предчувствий и каких-то зловещих предсказаний.

Пани Юстина всё время, пока она рассказывала, вымученно улыбалась и держалась за сердце. Пан Вилюш кусал колпачок ручки, едва сдерживая смех. Неловко было всем, да так, что в комнате ощутимо потеплело — по крайней мере, щёки и шею будто жаром обдало… Одна Беата, казалось, ничего не замечала.

— Я сначала поверить не могла, что это Янек, — рассказывала она. — Просто смотрю: бежит кто-то по пустырю, а мне почему-то не страшно, а радостно… Хотя нет, было страшно: вдруг галлюцинация? или что-то похуже?.. Только когда Реня спросила, вижу ли я это, — вот тогда всё поняла! И закричала, чтобы Янек бежал сюда. Ну, он и побежал…

— И никто не заметил времени? — впервые перебил её пан Вилюш. Что может быть «похуже галлюцинации», спрашивать не стал. А жаль. Почему-то от этой оговорки неловкий жар резко отхлынул от лица, а по рукам и шее пробежали мурашки.

Может быть, это всё-таки произошло? Может, это он — беспамятный, безвольный, лживый — хуже галлюцинации?

— Я помню, — вдруг вставила пани Юстина, глядя куда-то мимо остальных. — Дети вошли в дом ровно без четверти десять. Такой шум поднялся, что Зофья даже свой будильник не сразу услышала… Она какие-то таблетки принимает по часам.

— О, это отлично, благодарю! — пан Вилюш сделал какую-то пометку в блокноте. Когда говорила Беата, он не писал ничего. — И что же было дальше?

Дальше Беата с бабушкой рассказывали уже наперебой: как вся семья была в шоке, увидев живого и относительно целого Яна, как Роберт сам осматривал блудного сына, а тот вроде бы подчинялся, но сам сидел какой-то заторможенный и на вопросы не отвечал, а только твердил хриплым шёпотом: помогите, помогите… А потом чуть ли не в обмороке поднялся на чердак, лёг и проспал больше двух суток.

Похоже ли это было на тот сумбур из воспоминаний, который удалось вызвать в голове час назад? Вполне. По крайней мере, никаких противоречий не было.

— Ну и история, — пробормотал пан Вилюш. — Так удачно выйти прямо к собственному дому, да ещё в полном беспамятстве… Ян, да ты просто в рубашке родился!

Что на такое отвечать, он не представлял. Поэтому просто выдавил улыбку и прислушался к себе: не объявится ли голос в голове?.. Но нет, голос упорно молчал.

— Что ж, прекрасно. — Пан Вилюш откинулся на спинку кресла и окинул его и Беату дружелюбным, но цепким и пристальным взглядом. — Вы правда очень мне помогли, но можете помочь ещё… если, конечно, не возражаете.

Никто, конечно, не возражал, так что полицейский велел всем одеться и выйти во двор.

Была уже вторая половина дня. В низком сером небе собирались тяжёлые тучи, под ногами неприятно чавкало и похрустывало, а почти голые ветки яблонь позади дома скрипели и колыхались от резко налетевшего ветра. Даже знакомый белый заборчик теперь казался серым и выцветшим, хотя было ещё достаточно светло.

— Кажется, будет дождь, — заметил пан Вилюш, запахиваясь поплотнее. — Управиться бы нам побыстрее… Беата, сможешь точно показать, где именно вы встретились?

— Да, вон там! — она сошла с дорожки и зашлёпала резиновыми сапогами прямо по жухлой траве газона куда-то налево от калитки. Пани Юстина за её спиной еле слышно застонала, но одёргивать внучку не стала. — Вот это место… Ну, может быть, чуть левее или правее, не помню. Здесь лучше всего обзор на пустоши.

Пустоши и правда выглядели… впечатляюще. Целое озеро мёртвой травы, такой высокой, что ему, наверное, достала бы до пояса. Сейчас это озеро рябило в глазах и колыхалось на ветру, и не было видно в нём ни столба, ни большого камня или торчащей железки — ничего, за что мог бы зацепиться взгляд. Только трава, трава, трава… жёсткая даже на вид. Кажется, пока бежал по ней, сухие стебли кололи ладони, цеплялись за рукава, а когда под ноги попадались острые камни — безжалостно стегали по лицу. Была ли в этой пустоши тропинка? Может, и была, но он бежал, не разбирая дороги, не оглядываясь, потому что сзади было страшнее…

А что, собственно, было сзади? Лес? Да, лес, вот он — тоже подрагивает на ветру, скрипит оголившимися ветками. Вроде бы не очень густой, не страшный, а всё равно смотреть на него было завораживающе тревожно. Что же там с ним могло произойти? От чего он так отчаянно убегал?

— …пройти твоим маршрутом, — донёсся до ушей голос пана Вилюша. — Ян! Ты меня слышишь?

— А? Да… то есть нет. — Он с трудом отвёл взгляд от леса и сфокусировался на лице полицейского. Тот стоял с телефоном в одной руке и сигаретой в другой, а папку держал под мышкой. — Что вы сказали?

— Я сказал, что полиции желательно бы пройти туда, в лес, по твоему маршруту. Ты как, смог бы нас сопроводить?

— Нет! — хором отозвались все.

— По крайней мере, не сегодня, — добавила пани Юстина.

— И не завтра! — Беата опять вцепилась в его руку, глянула снизу вверх. — Янек, пожалуйста, не надо… Ты же и правда не в порядке!

— Не пойду, — вздохнул он, не скрывая облегчения. — Извините, пан Вилюш.

— Что ж… — пан Вилюш выдохнул изо рта струю дыма, и пани Юстина брезгливо поморщилась. — Пока у меня нет оснований, я настаивать не вправе. В крайнем случае попрошу ещё раз прогнать собаку. Вы, я надеюсь, сохранили одежду, в которой Ян пришёл домой?..

Пока пани Юстина ходила в дом за вещами, а пан Вилюш заводил машину, им с Беатой удалось остаться наедине. Девочка казалась ещё более усталой и встревоженной, чем полчаса назад, но глаза у неё сверкали сердито и решительно.

— Вечером поставлю защиту на дом, — сказала она, не отпуская его пальцев. — Чтобы ни один любопытный нос сюда не сунулся и тебя не потревожил…

Он вздохнул, чувствуя, как горят, несмотря на ледяной ветер, щёки и уши, и не удержался — положил свободную руку Беате на лопатку и притянул к себе. Та сразу же прижалась, как и раньше, уткнувшись лицом в свитер. От этого жар хлынул по груди и спине, а к горлу подкатил удушающий ком, но пошевелиться он так и не посмел.

Новообретённую сестру отчаянно хотелось успокоить, заверить, что всё скоро наладится, он всё вспомнит и станет прежним Янеком… но это была ложь. Такая наглая и грубая, что при одной мысли о ней чувствовал себя последним мерзавцем.

Прежним Янеком он точно не станет. Прежний Янек пропал без вести, ушёл и не вернулся, смешался с мёртвой пустырной травой и осенним туманом — видимо, забрав с собой всю его память. А он — всего лишь кукла. Актёр на замену. Его загримировали под Янека, втолкнули в его декорации, а листки с текстом, очевидно, выдать забыли. Придётся импровизировать на ходу.

«Ну-ну, — отозвался всё тот же проклятый голосишко. — Удачи тебе сыграть самого себя, Янек. Смотри не переиграй!»

На этот раз ему было что возразить. Но тут Беату окликнул пан Вилюш, и пришлось отвлечься: сначала на прощание, а потом и на открывание и закрывание ворот. И только когда машина выехала со двора и скрылась за поворотом дороги, отошёл к прежнему месту и произнёс вслух:

— Не Янек, а Ян.

Глава 3

— Привет. Латте на овсяном молоке, пожалуйста, с ореховым сиропом. И сахара побольше, чем слаще, тем лучше.

Янек бы спросил: «А задница не склеится?» А потом: «А на моём молоке не хочешь?» — и, хохоча, улизнул бы готовить ей этот кошмарный переслащенный латте. А потом, успокоившись, спросил бы: «Колись, сестричка-лисичка, кто тебя обидел? Какой стресс запиваешь?»

Янек давно знал: чем гаже у Ренаты на душе, тем больше сахара в её кофейной чашке. И всегда умел сделать так, чтобы стало наоборот.

Но Янека не было. Был незнакомый пухлый мальчишка с глупо приоткрытым ртом и торчащими розовыми ушами. Он почти ничего не говорил, не улыбался, только хлопал глазами, сдачу уронил мимо тарелочки, да так, что несколько монеток со звоном покатилось по полу. И даже не извинился, потому что растерялся почти до слёз.

Смотреть, как мучается ребёнок, было пакостно. Представлять, какую выволочку ему потом закатит начальство, — ещё хуже. Больше всего Ренате хотелось забиться куда-нибудь в угол и выпить свой злосчастный латте, глядя в одну точку. Но куда сбежишь из кофейни размером с носовой платок, где внутри всего один столик и пара табуреток у стойки? На улицу, стучать зубами под дождём? Нет уж, спасибо. Тем более что сегодня она пришла на бывшую работу брата не просто так.

— Не знаешь, когда у Анели смена? — спросила она у бариста. Обращаться к нему на «вы» просто не поворачивался язык.

— Эм… Да тут она, — отозвался тот, на секунду отрываясь от кофемашины. — Просто покурить вышла… Вы разве её не видели?

— Кого не видели?!

Распахнувшаяся дверь впустила за собой сначала порыв ледяного ветра, потом жалобный звон колокольчика, и только вслед за ним — невысокую фигурку в серой куртке. От фигурки несло сыростью и табачным дымом, с капюшона, почти полностью скрывающего лицо, капала вода, а голос был хоть и грубый и хрипловатый, но явно женский.

— Ну на-а-адо же, сама панна Мазур пожаловала! — пропела вошедшая, протискиваясь мимо хлопочущего парня в подсобку. — Какими такими судьбами?! — крикнула она уже оттуда.

Рената глубоко и тяжко вздохнула. Она знала, что Анеля Зелинская — не просто коллега, но ещё и хорошая подруга её брата; понимала, что Янек очень её ценил, а она переживала за него не меньше всей их семьи, но… какая же она невыносимая язва! Слова ей нельзя сказать, чтобы не получить в ответ порцию яда! У Янека, например, то же самое всегда звучало гораздо приветливее и безобиднее…

— Привет, Анеля. Я к тебе.

Анеля уже вернулась на рабочее место и вопросительно уставилась на Ренату, ожидая пояснений. Она была в тёплом красном свитере, очень похожем на те, что носил Янек, и форменном коричневом фартуке; пепельная чёлка повисла мокрыми острыми сосульками.

— Я хотела поговорить… о Янеке.

Мальчик-бариста наконец-то покончил с чашкой латте и, пискнув: «Пожалуйста, ваш заказ», передал её Ренате. Анеля же, кажется, только сейчас заметила напарника.

— Ваць, — почти нежно произнесла она, — будь добр, сдрыстни отсюда. Девочкам надо поговорить наедине.

— Куда мне… сдрыстнуть? — опешил бедняга Ваць. — Я тут тоже работаю!

Анеля поглядела на него со смесью жалости и ненависти, потом на Ренату — с каким-то непонятным укором.

— Ну сходи на улицу, покури, я тебе даже сигарету дам, хочешь? Давай-давай…

Под робкие протесты мальчишки Анеля сама накинула на него куртку и, всучив в одну руку початую пачку сигарет, а в другую — зажигалку, вытолкала наружу.

— Зря ты с ним так. — Рената осторожно пригубила глоток латте. После исчезновения Янека она к кофе не притрагивалась, однако у этого бедолаги вышло на удивление неплохо — сладко и нежно, как поглаживание по волосам. Но, конечно, без той горьковато-ироничной нотки, которую всегда добавлял Янек. Рената так и не узнала, что это было. — Такой холод, дождь, а он ещё, наверное, не курит…

— Янек тоже не курит, — отрезала Анеля. — Но что-то я не видела, чтобы он отказывался от перерыва, если предлагают… А за Вацека не беспокойся. Он всего лишь стажёр, второй день работает. Долго никого найти не могли, взяли с горя. Я же не могу работать без выходных…

— То есть надолго он здесь не задержится?

Вопрос вырвался сам собой, но уже через пару секунд Рената поняла, что проговорилась. С чего бы ей интересоваться каким-то там дурачком, которого взяли на место Янека? Разве что она знает что-то о самом Янеке! А она знала, ох, знала… хотя и не видела пока своими глазами.

Пару часов назад Беата прислала короткое, путаное голосовое сообщение, из которого Рената поняла только то, что Янек очнулся и чувствует себя хорошо, но ничего не соображает. Поинтересоваться, как это, не успела: Беату окликнул кто-то на фоне, она пробормотала: «Всё, мне пора», — и больше на связь не выходила.

А у Ренаты с тех пор так и крутилось в голове: Янек очнулся, Янек очнулся, Янек очнулся! Ужасно хотелось бросить всё и помчаться домой, увидеть его поскорее, обнять, расспросить обо всём… Выяснить, в конце концов, что значит «ничего не соображает»! Но уж точно не сидеть у него на работе. Вот только Беату встретить с репетиции больше некому. Не отпускать же её одну на автобусе так поздно!

Анеля усмехнулась:

— Да чёрт знает. Может, и задержится, но скорее всего сбежит через неделю-другую… Ну, или начальство его отсюда попросит.

Она рассеянно покрутила какие-то банки на полке, а потом вдруг подлетела к стойке, наклонилась и томным шёпотом, жарко дыша Ренате в лицо, произнесла:

— А там, может, и Янек вернётся ко мне, а?

Рената поперхнулась очередным глотком кофе, и Анеля, хихикая, опять отошла подальше. В глазах у неё прыгали шальные искорки, щёки разрумянились, как у пьяной. На секунду Рената даже заподозрила, что бариста прячет где-то фляжку, но тут же одёрнула себя. Анеля, конечно, нахалка, но работу свою знает. Янеку бы не понравилось, что она так думает о его коллеге.

— Да ладно тебе, не смотри так. Знаю я, что Ян уже третий день дома бока отлёживает. И долго вы собирались его прятать?

— Подожди. Откуда ты…

Тут дверь снова отворилась, и в кофейню ворвался мокрый до нитки, натужно кашляющий Вацек. Рената осеклась на полуслове.

…знаешь? Не про самого Янека, а про третий день? Он ведь мог вернуться и вчера, и позавчера, и ещё за два дня до этого!

— Я больше не могу там стоять! Честно выкурил, но больше не могу! — объявил мальчишка. — А ещё, кажется, кто-то сюда идёт…

— Горе ты моё, — вздохнула Анеля. — Ладно, Рената, девичьи разговорчики пора сворачивать. Работать надо.

— Нет! — Рената покрепче схватилась за свою чашку, отпила большой глоток. — Анелька, ну пожалуйста, скажи! Кто-то насплетничал?

— Ты же знаешь про фан-клуб, да?

Рената чуть не подавилась новым глотком кофе. Вот уж от кого она не ждала такой осведомлённости, так это от восторженных школьниц!

— Там уже в субботу утром узнали про Янека, — с кислой улыбкой продолжала Анеля. — До сих пор обсуждают: фейк, не фейк…

— А ты откуда знаешь, что не фейк?

— Откуда, откуда… Да глина рассказала. Патрульные с утра за кофе заходили, ориентировку увидели и решили обрадовать. Ещё вопросы?

— Понятно… — Рената отставила кружку: допивать резко расхотелось. — Ладно, Анеля, прости. Ты имела право знать. Просто… не знаю. Не хотелось сразу это афишировать, понимаешь? Вдруг какая-нибудь дура придёт к нам домой и будет его выслеживать?

— Ой, кончай строить из себя… — Анеля сердито громыхнула чем-то под стойкой. — Янек у нас, конечно, звезда, да и люди пропадают не каждый день, но никто к вам не потащится просто на него посмотреть! У людей, знаешь ли, свои дела есть. Работа там, семья, дети… Мир не крутится вокруг Янека. Как бы нам того ни хотелось.

Рената нахмурилась, скрипнула зубами, обдумывая ответную гневную речь, но на последней фразе всё же не выдержала и фыркнула. Конечно, с пропажей Янека в мире вряд ли что-то глобально поменялось. Не факт, что мир потерял бы что-то важное, не родись он вовсе. Но для Ренаты мира без Янека до сих пор просто не существовало. Мама может умереть, папа — предать, дедушка — заболеть и сойти с ума, но старший брат всегда будет рядом. Это был закон… на поверку оказавшийся не надёжнее тумана, упавшего на город.

Да, сухая и безветренная погода, благоприятная для поиска трупов, продержалась недолго. Уже в субботу вечером ветер пригнал к городу тучу, в воскресенье она пролилась роскошной и страшной грозой, а сегодня утром Рената и Беата, выходя из дома, с трудом разглядели собственную калитку в молочном мареве. То-то была бы ирония, если бы «труп» накануне не пришёл домой своими ногами!

— Ты заказывать-то ещё будешь? — вдруг тихо спросила Анеля. — Если да, лучше сядь за столик. А если нет, иди. Если сюда ещё кто-то зайдёт, будет не продохнуть.

— Надо Беату с репетиции дождаться. — Рената вытащила вторую купюру. — Сделай мне фильтр, ладно? Просто фильтр, без всего. Хватит на сегодня сладкого.

Анеля, слабо хмыкнув, цапнула деньги и взялась за кофеварку. Бедняга Вацек, всю перебранку девушек просидевший в уголке тише воды ниже травы, с облегчением выдохнул. А Рената юркнула за столик и стеклянными глазами уставилась в окно. Весь день она мечтала об этом — просто посидеть и подумать! — и вот теперь душу накрыло страшное осознание.

Ей не хотелось домой.

Дома — сквозняки, дохлые мухи между двойных рам, пыльные ковры, которые давно пора почистить, бесконечные яблочные пироги и штабеля банок с вареньем (надо бы, кстати, в выходные пройтись по соседям, постараться сбыть кому-нибудь несколько штук), перебои с электричеством и неизбежная подготовка к зиме.

Дома — бессмысленные глаза деда и бабушкины пузырьки с лекарствами, расставленные по всем комнатам; отцовские придирки по мелочам и их ночные споры с Зофьей, которые прекрасно слышны обеим его дочерям из их комнат.

Дома — вот некстати-то! — недоделанное домашнее задание, недописанные тезисы к зимней конференции и едва-едва начатый роман, который уже в эту субботу предстоит обсуждать на книжном клубе. Впрочем, с чтением как раз таки можно и повременить — например, попросить Римаса выступить вне очереди. Он вроде давно рвался поделиться мыслями, вряд ли откажет…

Тем более что у Ренаты сейчас такие обстоятельства. Брат, пропавший без вести, вернулся — не абы что! Уже ради него одного стоило ехать домой. Какие бы у него ни были проблемы, пусть даже с головой — всё равно, главное, что Янек дома!

Однако сейчас, как и во время его отсутствия, Рената — старшая. Рената — взрослая. Ответственная. Рената — единственная, кто точно знает, где в этом доме что лежит, кто что ест и кому какие таблетки надо выпить прямо сейчас. Нет, в университете и в городе можно что угодно забыть, потерять, ляпнуть глупость; можно позволить себе грубую шутку или лишнюю сигарету. Но дома — ни-ни, дома она — единственный нормальный человек.

Тяжёлая ноша, когда тебе нет и двадцати, но кто-то же должен взять её на себя.

На столик тихо опустилась чашка с кофе и блюдце с маленькой сырной слойкой. Рената даже не поняла, чья рука их принесла, чей голос прошептал: «За счёт заведения». Медитативное болотце мрачных мыслей затягивало её всё глубже, и неизвестно, до чего бы она додумалась спустя, скажем, минут двадцать, если бы не телефон, внезапно разразившийся требовательным жужжанием. Рената снова была кому-то нужна — и даже, кажется, не одному.

Первое сообщение было от Беаты: сестра писала, что закончила репетировать, но в кофейню не хочет, так что лучше бы им встретиться сразу на пути к автобусу. А вот второе… сердце вдруг рухнуло вниз и стукнуло где-то в желудке. Римас.

Римас Картаус был литовец, единственный иностранный студент в их группе. По-польски он говорил почти без акцента, только часто выбирал дикие, бог знает где почерпнутые слова, и из-за этого считался умным, но странным. С Ренатой он не то чтобы очень плотно общался, но после каждого разговора — обычно поздней ночью, с красными глазами и не готовым домашним заданием — ей редко удавалось остаться спокойной. Хотелось танцевать, убивать, сочинять стихи или утопиться — что угодно, только не отложить телефон и заняться своими делами.

Вот и сейчас сообщение, подписанное его именем, она открыла с опаской. Что там — сомнительный комплимент? сложный философский вопрос, граничащий с демагогией? ничем не обоснованная претензия? феерическое предложение, от которого невозможно отказаться?

Оказалось, Римас просто спрашивал, будет ли завтра первая пара. И не у Ренаты, а в общем чате.

Отвечать, конечно, не стала. Во-первых, сама не знала — преподаватель летал на конференцию в Москву и писал что-то о сложностях с самолётами, — а во-вторых, невелика птица, чтобы ему сразу бежать отвечать.

Рената торопливо оделась, бросила в банку для чаевых несколько монеток, залежавшихся в карманах, и, собравшись с духом, вышла наружу. Анеля бросила ей вслед насмешливое: «Пока-пока, Янеку привет!» — но отвечать было некогда.

Быстрым шагом от кофейни до автобусной остановки было идти минут семь, но Рената задержалась, чтобы разжечь сигарету под козырьком соседнего дома, в сухости. Поблизости не было ни души — в самом деле, кому придёт в голову стоять на улице в такую погоду? — однако никак не получалось отделаться от ощущения чужого взгляда. Кто-то явно наблюдал за ней, одинокой девушкой, курящей возле кофейни!

Рената вскинула голову к окнам: может, оттуда? Нет, ничего подозрительного: где-то темнота, где-то мягкий жёлтый свет из-за занавесок… Люди сидят по домам. И ей тоже пора домой. Беата, может быть, и подождёт, но автобус — вряд ли.

В автобусе сёстры сидели молча, прижавшись друг к другу, и думали каждая о своём. Беата приходила в себя после репетиции — долгие часы непрерывных разговоров и пения давались ей тяжело, — и Рената не решилась её расспрашивать. В её собственных мыслях был один Янек. Что с ним было, как он там сейчас без них, как встретит её, Ренату, после такой долгой разлуки?.. Волнение подстёгивало идти от автобуса как можно быстрее и даже подгонять сестру, весь страх и усталое раздражение, накопленное за день, отступили, уступая место радостной мантре: домой, домой, скорее домой!

Но уже у самой калитки к желудку подкатил нехороший холодок: на садовой дорожке, освещённой вновь поставленными гномами, кто-то стоял.

— Это Зося, — вдруг произнесла Беата. — Что она там делает?

Рената прищурилась — и правда, небольшая фигурка в широком светлом пальто не могла принадлежать никому из дома, кроме мачехи. Но что она забыла в саду на ночь глядя, да ещё в такую мерзость? Готовясь к худшему, Рената поспешила навстречу Зофье. Впрочем, та заметила её и Беату ещё раньше.

— Девочки, ну наконец-то! — крикнула она. — Там… в доме…

Она всхлипнула, схватилась одной рукой за живот, а другой вцепилась Ренате в рукав.

— Пан Войцех разбушевался! Уже минут пятнадцать орёт, пани Юстина с Яном никак не могут его успокоить… Сделайте что-нибудь, помогите им!

Рената, шипя про себя, довольно-таки резко выдернула рукав из мачехиного захвата. Вот только буйного деда им сейчас не хватало! И куда это запропастился Роберт с его больничным опытом, почему не рвётся успокаивать собственного отца?

Лишь одно немного успокаивало: Зося сказала «пани Юстина с Яном». Значит, он тоже утихомиривает деда. Значит, всё точно будет хорошо.

— Роберт в Познань уехал, — объяснила Зося, семеня вслед за падчерицами к дому. — Только в ночи вернётся, если не завтра. А я не могу слушать эти крики, сразу тошнить начинает… — и в доказательство опять схватилась за живот.

У крыльца Рената остановилась, вгляделась в ярко освещённое окно спальни деда. За шторами метались тени, слышались приглушённые крики, но слов было не разобрать. Рената взглянула на Беату, поймала её тяжёлый, сосредоточенный взгляд — и обе, не сговариваясь, рванули внутрь. Сразу на второй этаж.

В комнате деда царил хаос. Рената заметила перевёрнутый стул на полу, разорванную занавеску, осколки посуды и разбросанные по коврику таблетки… Единственным, что осталось на своём месте, была кровать. К ней-то Ян, весь красный от натуги, и прижимал виновника бедствия, пока бабушка суматошно рылась в стенной аптечке.

— Пусти! Пусти, тварь! — хрипло вопил дед, колотя руками и ногами по матрасу. Ян, навалившийся сбоку и держащий ему плечи, с трудом уклонялся от пощёчин. — Отпусти меня, ты… — тут он прибавил такие слова, что Ренате захотелось немедленно закрыть Беате уши. Но сейчас, разумеется, было не до того.

— Быстрее! — крикнул Ян бабушке. — Я так долго не выдержу!

— Не выдержишь! — отозвался дед. — Да-да, не выдержишь! Не выдержишь, курва! Вот тебе!

Он снова размахнулся, попытавшись ударить внука в нос, но тут уже подоспела Рената. Улучив момент, когда ноги деда были поспокойнее, она прыгнула к нему на голени и всем весом придавила к матрасу запястья. Ян бросил на неё короткий благодарный взгляд.

— А-а-а-а-а! — дед уже захлёбывался криком, в лицо Яну и Ренате полетели брызги слюны. — А-а-а! Вот ты как! Думаешь, раз ты жёлтый и улыбаешься, так я тебе и дамся?!! Ах ты кур-р-рва… Юстина! Юстина, тащи ружьё!! Я ему сейчас…

Вся краска вдруг схлынула с лица Яна. Он передёрнулся, на секунду ослабил хватку — и дед, воспользовавшись этим, с силой треснул его лбом по носу. Ян вскрикнул от боли, на подушки закапала кровь. Пара капель даже попала Ренате на пальто, но она всё же удержалась и не отпустила рук деда.

— Тьфу… — Ян спешно вытер нос рукавом свитера, снова прижал плечи деда. Взглянул на Ренату, как на незнакомую, прошипел: — Давай сюда. Меняемся местами!

Рената, не сходя с дедовых ног, позволила брату перехватить руки и тут же ринулась на его место. Дед сыпал проклятиями и угрозами, теперь всё норовя плюнуть Ренате в лицо, но тут наконец-то подоспела бабушка со шприцом.

— Убирайся!!! — заорал дед. — Убирайся в свой… своё…

— Да-да, — пробормотала бабушка и, прицелившись, всадила иглу деду в плечо. Ян напрягся сильнее, но прошло всего несколько секунд — и дед перестал брыкаться и кричать, лёг спокойно, только немного трясясь и бормоча всё о том же:

— Курва… Морда ты сырная… Ишь, дырки вылупил…

— Всё-всё, сырная морда уже уходит, — ласково пропела бабушка, поглаживая мужа по голове и подсовывая ему таблетку. Рядом вынырнула Беата со стаканом воды. — Ам!

Дед кое-как проглотил таблетку, запил, выплеснув почти полстакана на себя, потом как-то глупо улыбнулся — и наконец-то закрыл глаза.

Все перевели дух. Ян выпрямился, запрокинул голову и, зажав нос, выбежал из комнаты. Вслед за ним отправилась и Беата. Рената размяла затёкшие кисти, вытерла шарфом брызги слюны, всё-таки долетевшие до лица, и молча налила бабушке воды. Ей выносить такие сцены было тяжелее всего.

Сходить с ума дедушка Войтек начал года два назад, после инсульта. Речь ему тогда удалось восстановить до приличного уровня, руки и ноги тоже не отказали — он спокойно ходил по дому, выбирался в сад и даже порывался сделать что-то полезное, но быстро уставал и вскоре окончательно перебрался к телевизору. Телевизор этот почти не включали с тех пор, как бабушка — когда-то известная актриса — перестала давать интервью, но читать дед уже не мог.

Никто и не заметил, как всё началось. Сначала дедушка заговорил с героем какой-то передачи, потом — с собственным отражением в выключенном экране. Потом перепутал телеведущего с женщиной, а белую собачку — с маленькой девочкой. Тревогу забили только когда он, непонятно на кого разозлившись, швырнул в стену стеклянную пепельницу, а мимо как раз проходила Беата. Телевизор от греха подальше прикрыли, деда показали психиатру и окончательно переселили в спальню, но, видимо, было уже поздно. Оставалось только вовремя купировать приступы буйства и следить, чтобы галлюцинации не слишком мучили его и окружающих.

И семье это, пожалуй, удавалось: дед хоть и ругался иногда из своей комнаты, но так, как сегодня, не буянил уже полгода. Даже когда исчез и когда вернулся Ян.

— Что это было? — спросила Рената у бабушки, когда они вышли из комнаты деда. В ней, конечно, было срочно нужно прибраться, но сколько было дел ещё важнее! — Дедушка сегодня все лекарства принял?

— Ну конечно, все! — отозвалась бабушка с плохо скрываемым отчаянием. — Я всё проконтролировала. И вообще он сегодня весь день был само спокойствие… пока я не пришла вместе с Яном.

Ян, за время их разговора уже успевший преодолеть половину лестницы, вдруг замер. Кровь у него всё текла ручейками по губам и подбородку, заливала воротник свитера, и он, морщась от боли, всё прижимал к носу рукав. Такой знакомый, родной жест… А остальные движения — дёрганые и неуклюжие, как у куклы.

— Может, он это… на меня так?

Рената вздрогнула. Какие страшные у него стали глаза! Ничего в них не осталось — ни тепла, ни лукавства, ни ласковой насмешки, с которой он всегда смотрел на сестёр. Ни единой мысли. Только страх и какое-то шалое неузнавание: кто ты? что я здесь делаю?

Ответить она не успела: Ян, снова зажав нос, тут же развернулся и побежал вниз, в ванную.

— Так дальше продолжаться не может, — решительно, но при этом как-то жалобно объявила бабушка, глядя ему вслед. — Прав был Роберт: дедушку надо лечить тщательнее. И Янека, видимо, тоже…

— Ага, — хмыкнула Рената, — одного гипнозом, другого электрошоком. Может, ещё и лоботомию сделаем? На всякий случай?

Она пыталась острить, но, как бы ни было досадно, отец выходил кругом прав. По крайней мере, насчёт деда. Но вот Ян… это уже совсем другой разговор.

— Ба, ты мне можешь объяснить, что происходит с Янеком? Бета сказала, что он в целом в порядке, но ничего не соображает. И всё. Как это понимать?

— Так и понимать, — скорбно свела брови бабушка. — Наш Янек начисто всё забыл. Кто он, кто мы, что у нас в доме происходит, что с ним произошло… Говорит вроде адекватно, ложку с ножом не путает, на людей не кидается, но я всё равно за него боюсь. Роберт вернётся — попросим свозить его к психиатру…

Рената поморщилась и внутренне сплюнула. «К психиатру» — это было страшно. Но амнезия — ещё страшнее. Правда, в фильмах герои то и дело теряли память, а через несколько дней или месяцев благополучно обретали её снова, но Рената уже была не маленькая и знала: если кино и зеркало реальности, то зеркало в лучшем случае кривое. Верить ему нельзя. А Роберт хоть и бывший, но всё же врач, и ему верить как раз таки можно и нужно. Хотя и противно.

Бабушка тем временем удалилась на кухню, тихо заговорила с Зофьей и Беатой, зазвенела посудой, и Рената нехотя вынырнула из своих мыслей. Амнезия амнезией, а кто-то же должен прибрать дедушкину спальню.

Дверь в ванную всё ещё была заперта, Ян внутри шипел и тихо ругался сам на себя, едва слышный за плеском воды, поэтому Рената малодушно шмыгнула в домашнюю прачечную, к крану с технической водой. Пока набиралось ведро, пока искала тряпку, половую щётку и мешок для мусора — услышала, как хлопнула входная дверь. Ян решил улизнуть к себе? Ну ничего, она и на чердак к нему поднимется, не гордая…

Но пока что поднялась только на второй этаж, в комнату дедушки. Это была самая маленькая спальня в доме, очень тихая и уединённая; шум из гостиной или даже бывшей детской, где теперь спали Роберт и Зофья, сюда почти не долетал. Получается, дед оставался здесь совсем один со своими мыслями. Интересно, что творилось в его голове?

Затирая суповую лужу на полу и собирая осколки миски и чашки, Рената покосилась на мирно спящего деда, надеясь, что его станет жалко, но стало лишь страшно. Не дай бог ей в старости так же сойти с ума! Тогда она, наверное, первая схватится за ружьё, только угрожать им будет не какой-то сырной морде, а самой себе…

От таких мыслей её замутило окончательно, так что пришлось встать и приоткрыть окно. В своём припадке дед умудрился порвать занавеску; Рената поспешно отвела её в сторону — и так и застыла.

Месяц! Чёртов месяц, который так напугал Беату! Он слегка пополнел за последние ненастные ночи, но оставался таким же ярким. Бледно-жёлтый, с одной стороны гладкий, словно краешек монеты, с другой — покрытый выщерблинами от облаков… Почему-то сейчас он казался таким живым, что пришлось прикусить язык, чтобы не заговорить с ним. Или не завизжать от ужаса.

Очередной осколок, неизвестно как попавший на подоконник, вдруг впился в палец, и Рената, шипя от боли, отвернулась от окна. Похоже, психиатр тут нужен не только дедушке или Яну — всей их семейке пора лечиться!

Но это потом. А пока что стоит озаботиться хотя бы небьющейся посудой для деда.

***

Кровь не останавливалась. Лила и лила, затекала в рот, пачкала свитер, тоненькими красными лентами ползла по белоснежным стенкам раковины. Безупречный точёный нос Янека наливался уродливой синевой. Вроде не сломан, но с таким лицом он точно из дома не выйдет.

А Янек бы вышел?

В его глазах ответа не было. Были золотые точки-отсветы от потолочной лампы, был какой-то остаточный животный страх, была, в конце концов, их невыразимая красота… и больше ничего. Пустые глаза. Стекляшки. У нормального человека с его заботами, надеждами и воспоминаниями таких быть точно не может.

«А ты нормальный?» — немедленно поинтересовался голос изнутри. Но на этот раз отмахнуться от него удалось почти сразу: в голове немедленно закопошились другие, более насущные вопросы.

А что Янек сделал бы, увидев взбесившегося деда? Может, его надо было не удерживать, а вырубить кулаком в челюсть — несильно, просто чтобы можно было спокойно ввести лекарство? А может, ему вообще не стоило идти в ту комнату? Да, пани Юстина сама позвала его: «Ян, не хочешь сходить со мной к дедушке?» — но мало ли чего она ждала? Может, это у них был такой ритуал: она предлагает, он отказывается?

Что он вообще знал о Янеке?

Ответ выходил удручающий: почти ничего.

Некстати вспомнилось: думаешь, если ты жёлтый и улыбаешься, так я тебе и дамся?.. Сумасшедший пан Войцех, живущий на уколах и таблетках, пока что был ближе всех к разоблачению липового внука. Хотя тот и не улыбался. И жёлтым его точно сейчас назвать было нельзя. Уж скорее серым.

Пальцы совсем занемели от ледяной воды, когда кровавые ручьи из носа превратились в жалкие капельки, а потом и вовсе сошли на нет. Он умылся последний раз, протёр забрызганные очки и наконец-то освободил ванную.

Как ни странно, никто тут же не юркнул на его место. Дом вообще казался пустым и тихим, но он уже понимал, что это не так. Почти в каждом углу могла притаиться родственница — умная, проницательная и тревожная женщина от двенадцати до семидесяти двух. И у каждой из них наверняка были вопросы, на которые он не смог бы ответить.

Чердак тоже не был безопасен. Но сёстры вроде бы обычно не заходили к Янеку без стука, так что больше податься было некуда. И он, ещё раз прислушавшись — не идёт ли кто-нибудь? — выбрался в сад.

В саду, естественно, было темно, холодно и неуютно. Пахло сыростью и гнилыми яблоками, где-то поскрипывали качели, гномы на садовой дорожке криво ухмылялись облупленными ртами. Всё, что оставалось за забором — земля, небо, осиновая роща вдалеке и проезжая дорога совсем рядом, — казалось сплошным тёмным пятном, лишённым границ, структуры, смысла. Это была чёрная дыра… которая всего несколько дней назад выплюнула его в теле Янека.

«Ты пришёл оттуда, — произнёс голос изнутри. Он уже не насмешничал, был каким-то торжественным и вкрадчивым. — Не хочешь ли посмотреть, что там?»

Возразил ему вслух:

— Нет, спасибо, не сейчас, — и на всякий случай отвернулся, стал смотреть на дом.

Прямо над домом в глухой черноте висел месяц. Жёлтый-жёлтый, точно кусок подсохшего сыра, и сияющий не хуже электрической лампы. Вокруг него расползалась светлая дымка, и казалось, будто это чьё-то лицо в обрамлении белых волос искоса наблюдает единственным глазом, ухмыляется, что-то подмечает и замышляет… От него отчаянно хотелось спрятаться, хоть бы даже сделать вид, что тебя совсем нет, но он знал: это невозможно. Месяц найдёт его везде — в доме, на чердаке, в погребе… Даже из могилы, наверное, достал бы, если бы захотел.

Но не стоять же из-за него всю ночь на холоде с раскрытым ртом, как идиот!

— Морда сырная, — прошипел он вслед за паном Войцехом и, нарочно громко топая по ступенькам и посильнее хлопнув дверью, поднялся на чердак.

Там поспешил включить обогреватель, задёрнул занавеску и, стянув окровавленный свитер, нырнул под плед, но ещё долго стучал зубами от холода. Подумать только, всего несколько часов его не было, а уже так промёрзло!

И какого чёрта, спрашивается, Янеку не сиделось в тёплом доме? Зачем он окопался на чердаке и ночевал здесь, судя по всему, круглый год? Слабоумие же! Или любимчик семьи был не так прост?..

Вспомнилось, как говорили пан Вилюш и Беата: на поиски Янека вышло почти полгорода, о его пропаже и возвращении ходили сплетни… Значит, многие его знали? Значит, кто-то волновался о нём, ловил эти слухи, кому-то пересказывал? Чем Янек заслужил такую популярность, никто не объяснил, но он смутно догадывался: многие наверняка отдали бы правую руку, чтобы покопаться в его грязном белье!

«А ты, идиот, даже в чистое боишься заглянуть!»

На этот раз паскудный внутренний голос попал в точку. Пускай осмысленная жизнь в доме Мазуров только началась, он уже понял, что переодеваться не будет до последнего. В выданном свитере и штанах было тепло и комфортно, по́том они пока пропитываться не собирались, а прикасаться к вещам Янека было слишком страшно. Но вот — пришлось.

В первой же коробке, снятой с полки, оказались свитера. Целая стопка. Старые и новые, узорчатые, гладкие, самых разных цветов, но все как один — тёплые, толстые, колючие даже для пальцев. И во второй, и в третьей — то же самое. Коллекционировал их Янек, что ли? Или сам вязал долгими зимними вечерами? Что за мания?

А ведь пришёл он, кажется, тоже в свитере — если только можно было так назвать те грязные, мокрые, негреющие клочья, проплесневевшие до последней нитки. Они воняли — так, наверное, воняет в сыром подвале, где забыли кучу старых тряпок. И сам он вонял — скисшей кровью, грязью и гнилью изо рта. И крохотные белые черви ползли по нему, запутывались в волосах, лезли как будто из ушей, из носа, заползали в прорехи одежды и тут же выбирались обратно. Сколько ни размахивал руками, сколько ни стряхивал: они были везде. Черви… Черви… Черви…

Нет. Не черви.

Прошептал, сам не зная откуда взял слово:

— Опарыши… — и от звука собственного голоса вздрогнул так, что уронил четвёртую коробку. Острый угол больно ударил по ноге; он вскрикнул, отскочил…

Наваждение исчезло. Он снова стоял в комнате Янека, прогретой и освещённой, пахнущей кофе и жжёной пылью. Свитер, целый и почти чистый — подумаешь, пара пятнышек крови! — валялся на кровати. И сам он был чистый и здоровый. А главное — живой. Совершенно точно живой. Вот его сердце бьётся о грудную клетку, и кровь шумит в ушах, вот руки, вот ноги — гибкие и тёплые. Вот он дышит, и изо рта у него не несёт гнилой затхлостью…

Вздохнув ещё раз особенно глубоко, он покосился на окно. Месяц издевательски просвечивал сквозь штору и даже, кажется, подглядывал из-за неплотно задвинутого края. Точь-в-точь школьник, следящий за одноклассницами в раздевалке! Ясное дело, всё видел и слышал. И как он копался в вещах Янека, и как застыл с этой чёртовой коробкой, и как выронил её на пол… И про опарышей, конечно, тоже слышал.

Страшно от этой мысли почему-то не стало. Даже наоборот, вслед за ней пришло что-то похожее на облегчение: хорошо, что это был всего лишь месяц, а не, например, Рената. Он, конечно, с ней ещё толком не разговаривал, но даже от беглого взгляда средней сестры становилось нехорошо. Девушка с таким лицом не то что липового братца — вражеского шпиона разоблачит в два счёта! А если не разоблачит, так он сам расколется. А месяц… Что он может ему сделать?

Расхрабрившись до пьяной лёгкости, он скорчил самую противную гримасу, на которую только оказалось способно лицо Янека, для верности показал месяцу средний палец и, проблеяв ещё раз:

— Опарыши… Опарыши… Ну опарыши, ну и что?! — наклонился, чтобы собрать разбросанные вещи.

В четвёртой коробке, по счастью, оказались брюки. Целых четыре пары. Но даже из-под них издевательски торчал вязаный рукав! Не сдерживая нервного хихиканья, он потянул за него — и уже через секунду держал в руках очередной свитер Янека. Красивый: из гладкой серебристо-серой пряжи, с высоким воротом и широкими манжетами, с узорчатой полоской по груди, спине и предплечьям.

Он медленно поднёс свитер к носу. Из шерстяных складок что-то выскользнуло, глухо ударилось об пол, но он даже не обратил внимания. Так же медленно, будто во сне, втянул в себя запах кофейного зерна и тимьяна — ими в крошечных мешочках были переложены все вещи. Тёплый, мирный, безопасный запах. Живой. Вдохнул ещё раз — так глубоко, что заныло в груди, — зарылся лицом в серую шерсть, будто в объятия… И вдруг вспомнил, как ещё вчера Беата точно так же прижималась к свитеру, который он только что снял.

«Тридцать дней тебя не было», — сказала она.

«А ты так и жмёшься по углам, как таракан!» — добавил подлец из головы. И был, как обычно, прав. Только теперь его правота вызвала не усмешку солидарности, а очередной мерзкий холодок в животе и судорогу в челюсти.

Как таракан! Ещё бы сказал — как червь…

От воспоминания о червях его замутило окончательно. Как будто стены комнаты растворились, и пола нет, и обогревателя, и он опять стоит посреди пустоши и задыхается от собственной вони… Опять. Опять!

Нет, дальше так продолжаться не может. Вот сейчас он переоденется, спустится в дом и, если кто-то ещё не спит, будет сидеть с ними. Молчать в тряпочку или отвечать невпопад — плевать. Лишь бы не оставаться в одиночестве.

Быстро, чтобы не передумать, переоделся в серый свитер, сверху накинул старую болотную куртку Янека, сунул ноги в кроссовки, щёлкнул выключателями и, плотно закрыв дверь, чуть ли не кубарем скатился с лестницы.

Свежий воздух немного остудил голову, привёл в чувство. Месяца, слава богу, видно не было, пахло только обжигающим ночным холодом и старым деревом дома — ничего гнилого, мёртвого, страшного. В ярко освещённом кухонном окне мелькнула чья-то тень, и это успокоило ещё сильнее — так, что чуть не заклевал носом прямо на ходу. Но как только немного отошёл от лестницы, из темноты послышалось страшное:

— Кхм!

Вздрогнул, обернулся на звук — прямо у стены дома, где самая густая тень, кто-то стоял. Лица, конечно, видно не было, да и силуэт казался бесформенным чёрным пятном, но кашель был явно женский. И по этому кашлю, да ещё по рыжеватому огоньку, тлеющему во мраке, он быстро догадался, кто это.

— Рената.

— Янек, — отозвалась она, и голос у неё был как сомкнувшиеся над ухом ножницы.

Она не просила подойти. А он не знал, подошёл бы Янек или нет. Но всё же решился сделать несколько шагов навстречу — чтобы хотя бы понимать, куда смотреть. Огонёк сигареты пришёл на помощь: вспыхнул вдруг так ярко, что выхватил из темноты её глаза — тёмные, влажно блестящие, очень похожие на глаза Беаты. Они поймали его взгляд, прищурились, и Рената, слабо фыркнув, поинтересовалась:

— Что, даже не будешь зудеть, что я курю?

— А должен?

Рената опять усмехнулась, выпустила изо рта щедрый клуб дыма, сама шагнула к нему.

— Ну… Нет, наверное. Я догадывалась, что ты знаешь. Да иди же ко мне! Дай на тебя посмотреть…

Недокуренная сигарета полетела в траву. Они переместились под кухонное окно, где было посветлее, и он наконец-то смог разглядеть лицо средней сестры Мазур. Печальное и усталое, как и у младшей, но тонкой, щемящей душу красотой больше напоминающее лицо старшего брата. Её, как и Беату, ужасно хотелось обнять, прижать к себе и поклясться, что такого больше никогда не повторится, что Янек всегда будет рядом…

Вот только он не был Янеком. И Рената наверняка сразу бы это поняла. Поэтому дотронуться до неё так и не решился.

Зато сама она вполне решительно взяла его за локти и притянула к себе. Холодные ладони легли на щёки, лоб коснулся лба. Рената прикрыла глаза, выдохнула — табачный дух защекотал нос. Её глаза, губы, волосы — всё было так близко… Так… волнующе. Так…

Стыдно! Чёрт возьми, они же брат и сестра! Что между ними было?! Чего он не знал о Янеке и Ренате?!

«Ничего», — услужливо подсказал голос в голове. Уши и щёки будто обдало кипятком, и он поспешил отшатнуться. Рената вздрогнула, тоже шагнула в сторону, потянулась в карман за новой сигаретой.

— Помнишь, как ты в детстве хотел меня похитить?

Он покачал головой, отчаянно борясь с желанием убежать куда-нибудь без оглядки. Хоть в пустоши, хоть в тёмный лес — лишь бы подальше от этого больного семейства.

— Ну да, конечно, ты не помнишь. Амнезия. Бета говорила мне…

— Так что за похищение? — перебил он, пока Рената не пустилась в рассуждения о его… диагнозе. — Ты мне расскажешь?

Рената глубоко, вкусно затянулась, убрала за ухо прядь волос, выпавшую из растрепавшегося пучка. Бледные губы изогнулись в странной горькой улыбке.

— Да… Мне шёл седьмой год. Тебе уже было десять. Ты играл в школьном театре, постоянно пропадал на репетициях, а я ждала тебя на детской площадке. Отказывалась уезжать домой без тебя… Родители, конечно, ругались, но поделать ничего не могли. И вот однажды ты пришёл за мной прямо в костюме шпиона. Шляпа, тёмные очки, усы накладные на пол-лица… — она захихикала, но вдруг осеклась, косясь в сторону забора. — Что она там делает?

Он тоже посмотрел: возле калитки крутилась маленькая тёмная фигурка. Беата?

— Э-э… Не знаю. Колдует, наверное, — предположил он, вспомнив, как она говорила что-то о «защите от любопытных». Прозвучало так небрежно, будто ведьма в семье — обычное дело. Рената взглянула укоризненно, но ничего не сказала. Стало быть, так и есть? — Ну, ты не отвлекайся, рассказывай дальше!

— Дальше? Да. Ну вот, выходишь ты во всём этом маскараде и говоришь таким противным голосом: «Девочка-девочка, пойдём со мной вон в ту тёмную подворотню, я тебе котят покажу и конфетами угощу…»

Она так натурально передразнила этот коварный голос, что он тоже не сдержался и фыркнул. Да и вообще, пока что история была смешная… хотя и явно не вела ни к чему хорошему.

— Или там что-то про кукол было? — продолжала Рената. — Не помню. Так вот, ты меня сманиваешь, а я возьми да и пойди с тобой! Молча. То ли подыграть решила, то ли что тебе действительно надо сегодня строить из себя дурачка… Отошли мы за угол, ты свою маскировку снял и начал меня отчитывать: мол, нельзя с незнакомыми дядьками никуда уходить… А я-то вижу, что это ты! Ты бы ни за что меня накладными усами не обманул! Кого угодно, только не меня…

Она замолчала, выпустила изо рта очередное облако дыма. И вдруг уставилась так пристально, изучающе, что поневоле захотелось опустить глаза.

— А сейчас я смотрю на тебя — и вижу эти фальшивые усы. Только наоборот. Вроде бы вот ты, мой Янек, всё тот же… а всё же что-то в тебе не то. Почему так? Что с тобой сделали за этот месяц?!

В конце она сбилась на глухой, хрипловатый шёпот, будто сдерживала слёзы. Тонкая, чуть дрожащая рука опять потянулась к его лицу, и он не стал шарахаться. Янек бы точно так не поступил.

Фальшивые усы наоборот — смешно, но как точно! Сейчас всё его лицо, всё тело — одни сплошные фальшивые усы. Дурацкая маска, прикрывающая вопиющее ничто. Конечно, любимую сестру Янека ею не обмануть… Но разве ей могло прийти в голову, что кто-то другой похитил тело её брата?

А сам Янек был, оказывается, тот ещё притворщик! Жаль только, что притвориться им самим это никак не поможет.

— Ян!

Рената деликатно похлопала его по плечу, и он с трудом удержался от вскрика. Оказывается, погружённый в свои мысли, он успел отвернуться и даже сделать несколько шагов в сторону, в темноту.

— Не убегай снова. Я… мы этого точно не переживём.

Он послушно развернулся, снова шагнул Ренате навстречу. Они опять стояли вплотную — лицом к лицу, почти одного роста. Взгляд сестры гипнотизировал, парализовал, отвлекал от всего мира… включая кухонное окно, в котором кто-то внезапно погасил свет.

— Я могу тебе верить?

Это был удар ниже пояса. Пользуясь темнотой, он отступил на полшага и, вздохнув, опустил глаза.

— Да. Ты можешь мне верить.

Чувствовал себя последней тварью, но что ещё, спрашивается, можно было на это ответить?! Не говорить же ей правду… Тем более что ложь была тут же вознаграждена. Рената прижалась к нему, обняла так, что полы её чёрного пальто, распахнувшись, обхватили тело плотным коконом. Он тоже положил руки ей на лопатки, хотя и понимал, что проверку ещё не прошёл. Зато путь назад себе отрезал окончательно. Хорошо это или плохо, теперь он — Ян Мазур. Больше быть некем.

Так, обнявшись, простояли не больше нескольких секунд. Затем Рената отстранилась — всё ещё печальная, но уже не такая дёрганая — и произнесла:

— Я, наверное, пойду к себе. У меня там куча работы… И ты тоже иди, холодает.

И, даже не дождавшись кивка, убежала в сторону входной двери.

А он задержался, глядя ей вслед, и всё сжимал и разжимал кулаки, пытаясь успокоить дрожащие пальцы. Но не тут-то было — ходуном ходило всё тело: стучали зубы, подгибались колени, и стук сердца отдавался везде, от ушей до пят. И только когда зажёгся свет в угловой комнате на втором этаже, и узкая тень Ренаты замелькала на фоне задёрнутой шторы, решился сдвинуться с места.

Ох, видимо, зря!

Месяц висел где-то сбоку, почти не давая света. Фонарики садовых гномов тоже были тусклые и освещали лишь кусочек двора. Но всё же он видел, что тьма за забором шевелится. Как будто прямо за калиткой кто-то стоит, переминаясь с ноги на ногу.

Зажав ладонью рот, чтобы не заорать от ужаса, он сделал несколько шагов навстречу. Успокаивал себя: мало ли кто мог заглянуть к Мазурам посреди ночи? Может быть, кому-то нужна помощь? В конце концов, если бы Беата пару дней назад струсила, не подошла проверить, кто идёт из пустошей — там бы ему и помереть. Так чем он хуже маленькой девочки?

Где-то возле третьего гнома остановился. Если там, в темноте, кто-то и был, то сейчас он наверняка замер и отвернулся — даже маленького светлого пятнышка от лица или рук не было видно, сколько ни вглядывайся.

Может быть, повернуть назад, пока не поздно?

Но едва успел так подумать, как вдалеке послышался негромкий ещё вой сирены и шум колёс, а ещё через несколько секунд мимо уже с оглушительным рёвом промчалась полицейская машина. Лишь на мгновение её фары и маячки на крыше осветили дорогу перед домом, но он успел понять: уже поздно. Человек за забором поднял руку, будто приглашая подойти поближе.

И он пошёл.

Глава 4

Господи, во что я влип, во что я влип, господи…

Пока шёл к калитке, успел повторить эту мантру, наверное, раз сто. Она была идеальным фоном для трусливых мыслей: бежать, бежать в дом, не оглядываться, не смотреть, не видеть!..

«Если сейчас дашь заднюю — замучаю. До смерти не будешь знать, куда глаза деть», — непривычно серьёзно предупредил голос в голове. Угроза звучала весомо, так что приходилось и дальше переставлять ноги — шаг за шагом, вздох за вздохом, ни на миг не отводя взгляда от тёмной фигуры впереди.

Полицейские давно проехали мимо, от света их фар и мигалок остались только красноватые блики перед глазами. Вдалеке надрывно лаяла чья-то собака, в мёртвых травах по ту сторону дороги и голых ветках яблонь за спиной едва слышно шуршал ветер. Человек-за-забором молчал. Заговаривать с ним не хотелось — и не только потому, что от страха язык присох к нёбу.

Незнакомец застыл в какой-то нелепо-вальяжной позе, облокотившись сверху на забор и положив подбородок на ладони. Лица его было не разглядеть, сколько ни щурься и ни протирай очки — оно так и оставалось бледным пятном на месте, где должна быть голова.

Вот что можно сказать такому человеку? Как к нему обратиться?

— Что, отличил червя от опарыша?

Ночной холод отчего-то тут же сменился жарой. Человек-за-забором заговорил! Первый! Он даже не сразу сообразил, что именно тот сказал, но желание сбежать вдруг стало ещё ощутимее. Но не то что развернуться — даже скосить глаза на дом не вышло.

Переспросил, едва разлепив сухие губы:

— А?

Послышался смех — резкий, скрипучий, злой. Человек-за-забором как будто приподнялся на цыпочки и, перегнувшись через забор, крикнул:

— Я говорю: отличил червя от опарыша?! Да подойди ты, не бойся, не укушу…

И снова залился смехом. Затряс головой — сначала мелко-мелко, потом всё сильнее. Вскоре ходуном ходило уже всё тело; и хотя оно едва ли не висело на заборе, доски оставались неподвижны. Даже не скрипнули ни разу! А вот горло незнакомца с каждой секундой исторгало всё новые и новые мерзкие звуки. Он хрипел, икал, повизгивал даже похрюкивал — неприятно тонко и резко для мужчины…

У него же был мужской голос? Да?

Пока незнакомец захлёбывался хохотом, удалось сделать ещё несколько осторожных шагов к калитке. Ближе, ещё ближе… Вот уже видно, что незнакомец одет в чёрный балахон с капюшоном, полностью скрывающим затылок и наполовину лицо. Вот он приподнял голову — и действительно оказался мужчиной. Точнее, молодым парнем, может, чуть постарше Янека. Длинное бледное лицо искривляла безобразная гримаса, слёзы собирались под зажмуренными веками и ручейками стекали по щекам.

— Эй! — окликнуть его стоило немалых трудов, но голос почему-то прозвучал громче и увереннее обычного. — Что с тобой? Чего ржёшь? Тебе что, плохо?

Визг и хрюканье тут же смолкли.

— П-прости… — пробормотал незнакомец и двумя быстрыми движениями вытер слёзы. — Прости, но я не могу… Ох, видел бы ты сейчас своё лицо! — он разинул рот и с глупым видом захлопал глазами.

А вот и первая неприятность Янека, подумалось ему. И ведь ни полиция, ни колдовство не отвадили этого психа…

— Ты кто такой? — спросил, только чтобы не дать страху опять сдавить грудь и горло. — Зачем пришёл?

На внятный ответ, конечно, не надеялся. Незнакомец уже успел отвлечься: ещё дальше перегнулся через забор и принялся водить руками по верхним доскам. Странные у него были руки — бледные, будто светящиеся в темноте. Вроде бы широкая ладонь, длинные, чуть узловатые пальцы… а запястья такие тонкие, что кажется, будто эта красивая кисть вот-вот оторвётся. И пальцы… Мамочки, да их же не пять, а шесть! На каждой руке шесть!

— Гляди-ка сюда! — вдруг воскликнул незнакомец, указывая на что-то пальцем. Пришлось приглядеться, чтобы увидеть: между столбиком и перекладиной забора плотно воткнут нож. Судя по всему, кухонный, с деревянной рукояткой, обмотанной шерстяной нитью. Длинные концы нити чуть колыхались от ночного ветерка.

— Очаровательное колдовство! — воскликнул незнакомец. — Я даже не буду это трогать. Исключительно из уважения к твоей сестре!

Ответил, едва соображая, что говорит:

— Она хотела защититься от непрошеных гостей. Вроде тебя.

И тут же пожалел о сказанном, потому что незнакомец опять взорвался хохотом. Но теперь, без липкого парализующего страха, наконец-то удалось как следует разглядеть его лицо. Он прямо-таки сиял: мало того что улыбался почти до ушей, так ещё и капюшон съехал на затылок, и длинная чёлка упала ему на лоб. Лоб был низкий и вдавленный, волосы отчётливо желтили, едва не светясь в темноте. Зубы мелкие, острые, как у котёнка, а язык — непропорционально длинный и красный. Не рот, а целая пасть! Да и вообще всё лицо было какое-то нелепое, неправильное, будто склеенное из кусочков… Должно быть, поэтому оно всё время расплывалось перед глазами, не желая собираться в единую картину.

— Узнаю Янека! — произнёс, отсмеявшись, обладатель жуткого лица. — Ох, этот острый язычок ни с чем не спутаешь…

И облизнулся, скотина.

— Ты… знал Янека?

— Да кто ж его не знает! — кошмарная улыбка слегка сузилась. — Вот только все почему-то уверены, что Янек Мазур — золотце и солнышко, святой человек и вообще сын маминой подруги. Весь город за него до сих пор молится, представляешь? А он…

Незнакомец выпрямился, со скорбным вздохом покачал головой и медленно зашагал куда-то в сторону. Месяц, и без того почти не дававший света, вдруг подёрнулся тучей, и чёрный силуэт с жёлтой головой почти растворился во мраке…

«Туда ему и дорога, да?» — поинтересовался голос в голове так, что было ясно: если упустить этого незнакомца, о спокойном сне можно забыть.

— Стой, подожди! — крикнул, судорожно дёргая щеколду калитки. — Не уходи!

Незнакомец остановился, повернул голову набок. Он был всего в нескольких шагах, но почему-то казался гораздо выше, чем вблизи — огромным, как фонарный столб! Луна снова выглянула из-за тучи, и профиль ночного гостя будто наложился на её светящийся абрис. Теперь у месяца было лицо — острый вздёрнутый нос, прищуренный глаз и губы, растянутые в ехидной улыбке…

— Да-да?

Чтобы вернуть себе власть над телом и голосом, пришлось зажмуриться, до боли сжать пальцами виски и яростно потрясти головой. Нет-нет, такого просто не может быть! Не может человек за пару минут вырасти так, чтобы слить своё лицо с луной! А если это и случилось — это просто галлюцинация, и нечего её бояться… И действительно: когда открыл глаза, незнакомец был прежнего роста. Зато месяц, кажется, и правда стал ярче.

— Что «он»? Что случилось с Янеком?

Спросил, не надеясь на внятный ответ: в конце концов, Янека сорок дней искали всем городом, да так и не нашли — он (он) пришёл домой своими ногами и сам же не смог ничего объяснить. Так почему этот тип должен что-то знать? Только потому что

(жёлтый и улыбается)

пришёл посреди ночи и сходу спросил про опарышей?

Отвечать незнакомец не спешил. Зато развернулся и медленно, вразвалочку пошёл обратно. Вот он сделал шаг, другой, третий — и как будто не приблизился вовсе. Зато после четвёртого, стоило лишь моргнуть, вырос прямо перед носом! Волосы чуть ли не светятся в темноте, глаза широко распахнуты, и в каждом — то ли в зрачке, то ли вокруг него — по маленькому серпу месяца. Хотя настоящий месяц висел на прежнем месте!

— Да что ты мне голову морочишь?! — вдруг разозлился незнакомец. — Где-е-е Янек, что-о-о случилось с Янеком… Да ведь это ты — Янек!

Один из шести бледных пальцев хотел обвиняюще ткнуться в грудь, но тело Янека само шарахнулось назад, так что уродливая рука зависла в воздухе.

Зубы оглушительно клацали и успокаиваться не желали, так что отозвался скорее про себя:

— Не Янек, а Ян, — и вздрогнул от звука собственного голоса.

Незнакомец опять прыснул было со смеху, но быстро взял себя в руки. Похлопал себя по груди, притопнул ногами, зачем-то одёрнул балахон — и протянул с прежней гаденькой усмешкой:

— А какая, собственно, разница? Ян, Янек… Ну назовёшься ты так, а не эдак — и что это изменит?

Хороший вопрос! Ответить на него, конечно, было нечего. Но страх уже немного отступил, и стало ясно: этот чёрт его проверяет! Прекрасно он знает, что случилось с Янеком, и нарочно уходит от темы, старается его разговорить… Но зачем ему это? Зачем он вообще сюда пришёл?

Видимо, чтобы это понять, стоило сыграть в его игру. И он решился.

— Я слишком мало знаю о Янеке, чтобы быть им.

— Разумное замечание! — хмыкнул незнакомец, складывая руки на груди. — Вот только кто сказал, что сам Янек так уж много знает о себе?

— Ну… Его семья, очевидно. Сёстры-то точно знают про Янека всё! Как он должен себя вести и что о чём думать. И они ждут, что я начну делать как он. А я так не могу, я не знаю, как это! Пока что они верят в амнезию, но надолго ли этого хватит? Что будет, когда… если они всё поймут? Куда я пойду? Я ведь не знаю ни что это за место, ни куда ведёт эта дорога, например…

Он не хотел говорить так много и горячо. И уж тем более не хотел изливать душу первому встречному. Но незнакомец уже не ухмылялся — наоборот, хмурился, слушал с серьёзной миной и как будто бы даже подбирал слова для ответа. Это ободряло. Обнадёживало. Даже вселяло надежду, что он и правда… если не друг, то хотя бы и не враг.

— Я сейчас, получается, никто, — прибавил сиплым шёпотом и украдкой потёр свербящий нос. Было ужасно жаль себя, такого одинокого и неприкаянного, но реветь при незнакомце он точно не собирался. — А быть Янеком, наверное, лучше, чем быть никем…

«Ну ещё бы, такая смазливая мордашка!» — добавил голос в голове, и он в кои-то веки с ним полностью согласился. Хоть при каждом мимолётном взгляде в зеркало пока что и бросало в холодный пот, носить лицо Янека было приятно.

— Ох-хо-хо, — вздохнул незнакомец, задумчиво глядя куда-то в пустыри. — М-да, тяжёлый случай. Редкий. Но! Тебе, Ян Мазур, невероятно повезло! Знаешь почему? Правильно, потому что я пришёл, чтобы тебе помочь!.. О, нет-нет, не благодари!

Ян и не собирался благодарить, но рот, открытый для вопросов, всё же закрыл.

— И вопросов тоже не надо! — погрозил костлявым пальцем незнакомец. — Скажу одно: у меня есть для тебя… подарок. Тебе понравится. Однако ночь не резиновая, надо спешить! За мной!

И, коротко свистнув и щёлкнув пальцами, со всех ног припустил через дорогу. Прямиком в пустоши. Вот его фигура, едва подсвеченная месяцем, нырнула в мёртвую траву, вот скрылась в ней по пояс, а вот уже по плечи…

«А ты-то чего стоишь?!» — завопил голос в голове. И Яна будто толкнули в спину.

Куда бежал? Зачем? А главное — за кем? И можно ли вообще так бежать, если до этого два дня пролежал без движения?! Вопросы всплывали в голове — и тут же уносились куда-то назад, к дому. Мелькнула мысль, что он вообще-то обещал Ренате больше не убегать, но тоже скомкалась и пропала. Теперь главное — бежать, не отстать, не упустить из виду жёлтую макушку…

А жёлтая макушка уже обогнула пожарный гидрант на другом конце пустоши и с коротким криком «Ап!» перемахнула через узкую канаву… А за канавой — осиновая роща. Та самая, откуда Ян так недавно и с таким трудом выбрался.

Там — черви. Червям всё равно, где ползать: по сухой земле, по гнилой листве или по живому ещё телу, лишь бы оно не шевелилось. Другое дело — опарыши. На живое они не идут. Их, кажется, приманивает трупный запах, так? Тогда откуда они взялись, если трупа не было?!

Мысли оказались явно быстрее, чем ноги. Подбегая к канаве, уже раз десять успел передумать — бежать обратно, нет, бежать вперёд, нет, обратно, нет, туда… Но за несколько шагов глаза будто сами собой прикинули расстояние, тело наклонилось вперёд для прыжка и…

Ап!

Раз — мокрая земля скользит под подошвой. Два — его тень мелькнула над отражением месяца. Три — слабо хрустнуло в лодыжке, мир качнулся перед глазами… На ногах устоять получилось, но вот бежать… Лёгкие жгло огнём, и сердце стучало так, что стук в ушах уже не мешал слушать. А главное — неожиданно отказали ноги. Поднимать их стало невозможно, приходилось волочь, бороться с подгибающимися коленями.

А незнакомцу хоть бы хны! Бежит себе, вот уже у края леса…

— Эй! Подожди!

Крик получился хриплый, надтреснутый, но спутник, кажется, почувствовал, что сзади никто не идёт. Остановился, развернулся, но назад не пошёл — привалился спиной к ближайшему дереву, скрестил руки на груди и ждал, ждал… всё с той же глумливой усмешкой.

— Если пронесёшь свечу через рощу, станешь бессмертным, — произнёс он, едва Ян доволок до него ослабевшее тело. — Помнишь?

Ян покачал головой, морщась от внезапной боли в шее. Ничего подобного он, конечно, не помнил.

— Так запомни, пригодится!.. А теперь пошевеливайся, и так слишком много времени потеряли. Помни: ночь не резиновая!

И снова помчался вперёд. А Яна будто рвануло и потащило за невидимый ошейник на горле — так резко он снова набрал скорость.

Теперь они бежали по лесу. Ян, кажется, собрал под собой все корни и камни, получил по лицу каждой встречной веткой и наступил в каждый муравейник; зато незнакомец летел, точно вообще не касаясь земли. Только жёлтые вихры слабо светились впереди. Была ли под ними тропинка? Этого Ян сказать не мог — просто опасался смотреть под ноги, — но что-то подсказывало, что мчатся они — в прямом смысле — не разбирая дороги.

«И как ты будешь возвращаться?» — поинтересовался голос в голове, когда они притормозили на повороте.

Хороший вопрос! Задумавшись, Ян пропустил шаг, едва не растянулся на земле, но ответить не успел. Железная клешня внезапно выпустила его запястье, светящаяся голова впереди застыла на месте.

— Мы пришли, — объявил незнакомец таким спокойным голосом, будто и не было этой дурацкой гонки.

Ян с трудом удержался, чтобы не плюнуть ему под ноги. Только спросил:

— Куда?.. — и тут же осёкся. Слабый лунный луч вдруг выскользнул из-за облака, пробился сквозь полуголые ветки и осветил хижину, притаившуюся в ровном кругу деревьев. Ветер засвистел в щелях, задребезжали остатки стёкол в окошках, внутри, шипя и попискивая, завозилась какая-то мелкая живность…

Незнакомец опять довольно засмеялся, распахнул дверь, оглушительно скрипнувшую ржавыми петлями, и сделал широкий приглашающий жест.

— Не буду говорить, что ты выдержал какое-то там испытание на стойкость, но мы уложились в отведённое нам время и заслужили небольшой отдых. Прошу!

Чтобы войти в хижину, пришлось порядком согнуться. Внутри оказалось ещё темнее, чем снаружи — лунный свет не проникал сквозь толстый слой грязи на окнах, — и почти так же холодно; только треск и скрип гнилых половиц не позволял забыть, что это за место. И ещё запах… Не может так пахнуть в месте, где живут или даже когда-то жили люди!

За спиной послышались лёгкие шаги незнакомца, что-то звякнуло, щёлкнуло в темноте — и вот уже в его руках оказалась большая нелепая лампа со стеклянной колбой. Внутри колбы трепыхалось, будто отчаянно желая выбраться, высокое красноватое пламя. Его света хватило, чтобы разглядеть всю обстановку хижины: широкий стол в центре комнаты, кривобокую печку и громадный сундук в углу, в других углах — полки с каким-то хламом и груды вонючего тряпья, некоторые из которых слабо, но отчётливо шевелились.

К горлу подкатил холодный плотный ком; Ян поспешил отвести взгляд от подозрительной кучи — и тут же наткнулся на маленькую почерневшую картину прямо над дверью. Единственным, что удалось на ней разглядеть, было крошечное круглое пятнышко наверху. Луна? Солнце? Да какая, собственно, разница — такой нелепой казалась эта вещь в окружающей разрухе.

— Уютно здесь, правда? — произнёс незнакомец, ставя лампу на стол. В неверном свете его лицо казалось ещё более длинным и худым, но на скулах выступили красные пятна, а волосы налились слабой рыжиной.

На издёвку Ян предпочёл не отвечать — и так ясно, что уютной эту развалюху назвать было никак нельзя. Уютно — это как у Мазуров в доме: тепло, светло, чисто… и пахнет не гнилью и мышами, а яблоками, кофе и лекарствами. Жизнью там пахнет. А здесь — почти как от лохмотьев, в которых он туда прибежал, вот-вот опарыши полезут.

— Зачем ты меня сюда привёл? — спросил, чтобы хоть как-то отогнать тошноту. Дыхание уже выровнялось после бега, сердце забилось мягко и ровно, но ноги дрожали и подламывались, а в голове стоял тихий-тихий шорох, будто там перекатывался песок. Больше не хотелось ничего искать — всё, что должно найтись, отыщется само. Хотелось только побыстрее лечь в тёплую постель, накрыться с головой одеялом и уснуть без снов. Ничего не знать, ничего не понимать… Хотелось… домой.

Вот только дома его не ждали. Ждали Янека. И возвращаться, не выведав о нём хотя бы самую малость, было бы… ну, по меньшей мере глупо.

— Для начала сядь, — на удивление спокойно произнёс незнакомец и, вытащив откуда-то ветхий, но целый стул, устроился за столом. Ян огляделся в поисках чего-то похожего, но обнаружил только несколько рассохшихся бедолаг — всех в занозах, с худыми протёртыми сидениями, на шатающихся ножках. Сидеть на таких можно было только на свой страх и риск. Но выбора не было — пришлось придвинуть одну из развалюх к столу, присесть на самый краешек и постараться не обращать внимания на нехорошие скрипы и потрескивания.

— Ты задаёшь очень много вопросов, — изрёк незнакомец ещё серьёзнее и торжественнее. — И это хорошо. Кто не умеет спрашивать, не доищется до горькой правды и не придумает достаточно сладкой лжи…

Тени и блики играли на его вытянувшемся лице, превращая его в какую-то уродливую печальную маску. Пламя потрескивало и тихонько гудело под стеклом. Двенадцать пальцев выбивали по столешнице мелкую беспорядочную дробь. Голос незнакомца стал тихим и вкрадчивым. Слова и звуки — всё смешалось в неразборчивый гул, льющийся в уши так же легко и мягко, как суп пани Мазур лился в горло. Голову будто укутали в тёплое одеяло, и она сама собой потянулась вниз…

— …Красота никогда, — доносилось урывками до сознания. — …Ох, какая глупость… Лжец… Вылить, вымыть, выскрести… В угол? Лжец… Бледный свет… Жестоко. Но смело. Лжец лжец лжец…

Что-то ещё было между этими обрывками фраз? Наверняка. Но это всё теперь казалось таким далёким, таким неважным… Важна была только усталость. Когда уже незнакомец уймётся и отпустит его домой?

Но незнакомец вдруг повысил голос:

— Люди не пропадают бесследно!

Ян тут же вскинулся, заморгал, даже, кажется, вскрикнул от неожиданности. Лампа закачалась, и он рефлекторно придержал её у основания.

— Ого, вот это реакция! — рассмеялся незнакомец. — А я-то думал, что ты уже носом клюёшь…

— Клюю, — признал Ян, протирая глаза. — Прости… Так что ты там говорил? Люди не пропадают бесследно?

— Люди не пропадают бесследно, — эхом повторил незнакомец, прикрывая глаза и снова делая каменное, отрешённое лицо. — Люди сбегают из дома. Люди меняют имена и лица, чтобы жить в другом месте, где их никто не знает. Людей похищают, и они находятся там, куда их засунут похитители. Люди умирают, и их тела гниют в земле там, где их оставят… Так? — прибавил он звонко, как Беата.

— Ну… Наверное так.

— Так, да не так! — незнакомец распахнул глаза и снова ощерился в улыбке. — Иногда люди хотят одного, делают другое, а на выходе получается третье… Знаешь, почему так случается?

— Потому что мешает кто-то четвёртый? — наугад предположил Ян. Осмысливать сказанное даже не пытался, просто повторял про себя: люди не пропадают бессмертно… сбегают, похищают, умирают… одно, другое, третье… Что бы ни случилось потом — ему будет о чём подумать.

Незнакомец коротко хохотнул и свернул свою жуткую улыбку.

— Иногда и кто-то. Но чаще всё-таки что-то. Случай, обстоятельства, судьба, что бы это ни было… Ну, или ещё какие-то абстрактные вещи, которые сформулировать-то толком нельзя — не то что управлять ими! Понимаешь, о чём я?

Ян покачал головой. Он и правда не понимал, да и не очень-то хотелось: какое ему дело до того, как пропадают люди и что там может пойти не так? Даже судьба Янека вдруг стала какой-то далёкой и неинтересной.

— Ну вот… Эй, да ты, брат, уже совсем никакой! — незнакомец пощёлкал пальцами перед его носом. — Жаль, жаль… Я-то ещё поболтать с тобой хотел, вопросики позадавать, на мыслишки навести, а ты… Эх, слаб человек! Ладно, беги уже спать. Только пообещай мне кое-что напоследок.

— Что?

— Три вещи. — Незнакомец поднял кулак, выбросил вверх один из шести пальцев. — Первое. Сам иди дорогой правды, но больше никого на неё не пускай. Второе, — взлетел второй палец. — Опасайся тех, кто слишком много болтает о тебе. И третье… — Недолгая, но значительная пауза. — Не наливай кофе в белую чашку. Никогда.

— Э… Ладно. Обещаю. — Ян хотел было протянуть незнакомцу руку, но, представив шестипалую клешню в своей ладони, передумал и просто выдавил улыбку. Условия были простые и в целом понятные. До первого он сам додумался ещё днём, второе просто звучало разумно, а третье… Ну, это, по крайней мере, будет несложно выполнять.

— Приятно иметь дело с умным человеком, — сказал незнакомец, откидываясь на спинку стула и с видимым удовольствием потягиваясь. — Твоя награда — вон на том подоконнике. Забирай и уходи. И лучше поторопись.

На подоконнике, куда он показывал, лежало нечто маленькое, чёрное, таинственно поблескивающее в свете лампы. Трогать его было страшновато, но Ян подошёл поближе — и чуть не рассмеялся: смартфон! Самый обыкновенный, с парой маленьких трещин по углам экрана, в пожелтевшем от старости прозрачном чехле.

Сердце бешено забилось о грудную клетку, кровь бросилась к ушам. Это точно была вещь Янека! Даже сонный мозг дошёл до этой мысли почти мгновенно, а чёрно-белая фотография под чехлом лишь подтвердила догадку. На снимке Янек, Рената и Беата корчили рожи в камеру. Точь-в-точь такие, какими он их запомнил, только непривычно счастливые и беззаботные…

Ох, сколько же интересного ждёт внутри! Он попытался разблокировать экран, но телефон упорно изображал чёрное зеркало. Понятно, выключен. Скорее всего, разряжен. Что ж, придётся потерпеть до дома.

— Спасибо, — произнёс Ян, пряча сокровище в карман, и покосился на незнакомца. Тот сидел неподвижно, подперев голову кулаком, и остекленевшими глазами смотрел на лампу. Задумался, наверное. По стеночке, чтобы ему не мешать, Ян двинулся на выход…

Скри-и-и-и! — одна половица предательски прогнулась под ногой. Незнакомец встрепенулся, ударил ладонью по столу, едва не опрокинув лампу.

— Ты всё ещё здесь?! — рявкнул он. — Я кому сказал: проваливай! Ночь не резиновая!

Он, кажется, даже не вставал, но Ян почему-то мгновенно оказался снаружи. Открывшаяся дверь больно ударила его по хребту — и тут же с треском захлопнулась, отрезая обратный путь.

Какое-то время шагал уверенно, злился — и на жёлтого урода, заморочившего ему голову, и на Янека, решившего загадочно исчезнуть и свалить все проблемы на него, и на странное семейство, но больше всех — на самого себя, безмозглого идиота и трепло. Сегодняшняя ночь, конечно, оказалась тихой, но вдруг завтра ещё какой-нибудь псих поманит информацией о Янеке? Что тогда, и с ним тоже бежать непонятно куда?!

Остановился. Проверил телефон в кармане — тот, слава богу, был на месте. Огляделся — кругом одни деревья: молодые, старые, уже голые и ещё сохранившие остатки листвы. Наверху — темнота, внизу — сплошной ковёр из палых листьев. И ни следа тропинки, ни одного самого завалящего ориентира… Впрочем, он и не смотрел по сторонам, когда мчался вслед за жёлтой головой.

Первой мыслью было — вернуться в хижину и потребовать, чтобы жёлтая голова отвёл его обратно. Но то ли он уже отошёл слишком далеко, то ли ещё что-то гораздо более неприятное — хижина будто растворилась в воздухе! Лампа погасла, да и вряд ли бы её свет проник сквозь слои грязи на окнах, и месяц, как назло, скрылся за тучами… А хуже всего — вертясь на месте, он потерял и изначальное направление.

Проще говоря, заблудился.

«А ты ещё пообещал Ренате не убегать», — ехидно добавил голос в голове.

Спине вдруг стало очень жарко, а лицу и рукам — очень холодно. Сердце зашлось так яростно, что зашумело в ушах, зато из лёгких весь воздух будто вышибли кулаком. Он сделал несколько шагов — коротких, бездумных, почти слепых, потому что глаза тоже заволокло туманом. Но тут шальная ветка хлестнула его по лицу, и ноги отказали окончательно. Подавившись криком ужаса, он рухнул на колени.

Вот и всё. Вот и конец беспамятной душе. И телу Янека тоже конец — никто не побежит его искать ночью в лесу. А до утра он наверняка замёрзнет насмерть… Так себе братец вернулся к Беате и Ренате, а теперь и такого не будет. Он их подвёл.

А ведь это уже было! Он уже бывал в этом лесу, и так же не мог ни пошевелиться, ни закричать… Тогда-то, видно, по нему и ползли опарыши. Но потом… Что было потом? Почему они исчезли? Как он снова стал живым?

Сказал себе: вспоминай. Соберись и вспоминай! И — о чудо — это помогло. Ледяная лапа на горле разомкнулась, сердце забилось ровнее и тише. Кое-как тряхнул головой — опять защемило шею, зато спала пелена с глаз. Лучше видеть, правда, не стал: вокруг стояла всё та же кромешная темнота. А в прошлый раз, кажется, было светлее… От луны? Нет, луна — это целый круг, а там был месяц.

— Месяц, — пробормотал вслух. — Месяц, выйди из тумана…

Но месяц на зов не вышел. И ничего другого тоже не произошло: было всё так же темно, страшно и холодно. Очень-очень холодно. Он подышал на окоченевшие пальцы, кое-как потёр ладонь об ладонь — стало теплее. Самую малость, но теперь он мог хотя бы двигать руками, и какое же это было счастье! Как хорошо просто иметь силы пошевелиться!

Быть может, и встать получится?

А ведь это тоже уже было, сказал он себе. Не далее как сегодня днём, в постели Янека на чердаке. Мысль была смешная, и он не выдержал — хихикнул. Потом ещё раз, ещё и ещё, пока не зашёлся всхлипывающим, судорожным смехом. Точь-в-точь как давешний собеседник!

Смеялся долго, до икоты и рези в животе. Над чем — так и не понял: то ли над собой, дураком, то ли просто… истерически. Подумать только: не успел вернуться из леса, как снова там же и сгинул! Глупость какая. Но смех немного согрел, напитал обессиленное тело воздухом и разогнал кровь, так что ложиться и помирать было бы глупостью ещё большей. Хоть где-нибудь этот лес да должен кончиться, и если выйти получится в незнакомое место — по крайней мере, ему будет кем назваться.

С такими мыслями он поднялся на ноги — ещё немного трясущиеся, но снова гибкие и подвижные, — поплотнее застегнул куртку и уже приготовился идти, как вдруг пальцы нащупали в кармане нечто незнакомое. Два предмета: один холодный и гладкий, другой — маленький и шершавый. Свечка в стеклянной баночке и спичечный коробок!

Если пронесёшь свечу через рощу, станешь бессмертным.

Так, кажется, сказал жёлтый незнакомец? Вот только откуда он знал, что спасительный набор окажется у Янека в кармане?! Впрочем, это сейчас было неважно. Да и бессмертие — тоже. А вот выйти из рощи было бы очень кстати.

С третьей спички Ян поджёг фитиль — тот затрещал, словно маленький костёр, а воск остро и густо запа́х кофейной гущей и пряностями. Желудок болезненно сжался, напоминая, что из-за суматохи с паном Войцехом он остался без ужина, но это было не страшно. Если… когда он куда-нибудь выйдет, там обязательно будет что поесть.

Он всё так же шёл наугад: плутал среди осин, отводил от лица ветки, обходил кусты, перешагивал через лужи, острые камни и вздымающиеся над землёй корни. Крошечный огонёк не справлялся с осенним мраком, зато здорово грел руки — иногда даже приходилось натягивать рукава на пальцы, чтобы не обжечься, — а кофейно-пряный аромат напоминал о комнате Янека… и о его сёстрах. О ноже, воткнутом в забор. О смешной истории фальшивого похищения Ренаты, об её тлеющей сигарете в ночи и мягкой холодной руке, что ввела его в дом. О злом лице Беаты, когда она рассказывала бабушке о школьных сплетниках, и её отчаянном крике, позвавшем его из пустошей…

«Ты так к ним привязался за один день?» — поинтересовался голос в голове.

Нет, подумал в ответ. Не привязался. Но даже если они и не засомневаются в подлинности Янека, увидев, что тот опять удрал — доверять наверняка станут меньше. И какое уж тогда расследование, какая дорога правды!..

За тревожными мыслями он и не заметил, как легко удобно стало шагать. Почти не приходилось царапаться о ветки и смотреть под ноги, чтобы не растянуться на земле; даже воздух стал как будто суше и теплее… Чувствуя, как снова ускоряется сердце, он наклонился и осветил землю под ногами. Нет, это не была нормальная тропинка: кроссовки почти терялись в невысокой пожухшей траве и листьях, — но прямо впереди кто-то выбросил скомканную бумажку, а чуть в стороне блеснула гладким боком бутылка… Здесь недавно проходили люди! Неужели выход уже близко?

А ведь он даже не выбирал направление, так и шёл наугад! Значит, пронести свечу через рощу — это и впрямь какая-то магия?

Зашагал дальше, мысленно поклявшись, что сохранит эту свечку при себе до скончания дней. Ещё быстрее, ещё упрямее — пламя было уже не такое бодрое, да и половина воска успела сгореть. Но фитиль всё так же уютно потрескивал, и кофейный аромат гнал вперёд, как будто доносился прямиком из дома.

Вот деревья стали реже и тоньше, вот вдали уже мелькнул дорожный фонарь… А вот и дорожная канава, через которую прыгали вместе с незнакомцем!

Улыбаясь до ушей, он задул свечу. Отошёл от канавы подальше, разбежался и — ап! — как и в прошлый раз, одним прыжком оказался на другой стороне. Прыжок вышел некрасивый, одна нога едва не угодила в воду, а ладонь налетела на пожарный гидрант, но это было уже неважно. До дома Мазуров осталось всего-то пересечь пустырь! Ну же, ещё немного поднажать — и всё, конец этой жуткой ночи!

Сорняки будто расступались под его решительными шагами. Скудный уличный свет напоминал прожектор, а собачий вой, опять поднявшийся в чьём-то дворе — приветственные фанфары. Всем разойтись, Ян Мазур возвращается домой… опять.

Ближе к дороге не выдержал — перешёл на рысцу, насколько хватало сил. Быстрее, быстрее…

Из-за дальнего поворота, сверкая фарами, вынырнула машина. Он ускорился ещё — почему-то ужасно хотелось проскочить перед ней, ни секунды не мешкая. Перед глазами уже плыло, ноги подкашивались от усталости, но всё-таки бежали, не останавливались… даже перед самой проезжей частью.

Белый свет фар вдруг стал совсем близким и почему-то налился красным. Заорала сигнализация, завизжали тормоза. От испуга он шарахнулся в сторону и вперёд, и вовремя — об капот ударилась только ладонь. Упал на колени, потом ничком, чуть ли не кубарем откатился к забору…

Всё вокруг плыло в каком-то желтоватом тумане, звуки тонули в монотонном гуле и стуке крови в ушах. Господи, неужели он ещё живой? Всё не закончилось?

Словно под водой хлопнула дверь машины — она затормозила тут же, — шаги больше не слышались, а отдавались в мозг маленькими землетрясениями. И когда он успел повалиться ухом на землю?..

— …бессмертный, что ли?! Дебил! Охерел совсем под колёса кидаться?!

Водитель был в ярости. Это было понятно, но так далеко, так неважно… Ничто больше его не волновало. Даже холод земли. Вот бы прямо на ней свернуться калачиком и закрыть глаза… желательно до утра. Или и вовсе до следующего воплощения.

— …с тобой говорю! Ты, курва, не мог у себя дома с собой покончить, обязательно надо было ещё человека подставить?! Эй!

Чужая рука схватилась за шиворот, подняла его в сидячее положение, встряхнула, как куклу. Голова мотнулась в сторону от затрещины.

— Ян?!

Знакомое, ставшее уже почти своим имя резануло по ушам сильнее всей брани. С гигантским трудом он разлепил веки, кое-как сфокусировался на лице человека перед собой. Муть перед глазами не исчезала, сколько ни моргал, да и лицо было незнакомое.

— Твою мать, Ян, ты что тут делаешь?!

Этого голоса он тоже никогда не слышал. Или слышал, но забыл? Неважно… Господи, насколько всё стало неважно… Пусть этот человек, знавший Янека, хоть изобьёт его сейчас — лишь бы замолчал. Лишь бы потом оставил в покое.

Но голос не замолкал. Продолжая сыпать бранью похлеще пана Войцеха, незнакомец рывком поднял его на ноги — всё так же, за шиворот. Телефон чуть не выскользнул из кармана, но Ян рефлекторно затолкал его обратно. Знакомый незнакомец даже не обратил на это внимания — просто подтолкнул в спину к непонятно как открывшейся калитке.

— Шевелись!

Он послушался. Прошагал по уже знакомой дорожке, едва не сбив гнома, сам открыл входную дверь. Разъярённый провожатый вошёл следом, втолкнул его в гостиную. Швырнул на диван — внезапно обессилевшее тело Янека рухнуло, как тряпичная кукла, — сам навис сверху.

— Ну?

— Что… — рядом тихо щёлкнуло, и глаза обожгла оранжевая вспышка. Ян вскрикнул, зажмурился, прикрыл глаза ладонью. Голова почти не болела, только шум в ушах опять заглушал все внешние звуки. — Что ну? Вы кто?

— Та-ак. — Чужие пальцы отвели его руку от лица, и перед глазами сфокусировалось лицо мужчины. Немолодое, хмурое, помятое, заросшее неровной седеющей щетиной. — Ну-ка смотри на меня! Узнаёшь?

Очень хотелось помотать головой и снова закрыть глаза. Так он было и сделал, но мужчину это, видимо, не устроило:

— Отвечай! — прошипел он и оглушительно щёлкнул пальцами над ухом, а потом несильно, но болезненно дёрнул за мочку. Пришлось сделать над собой ещё одно усилие и добраться до памяти. Что-то, кажется, девочки говорили…

— Роберт?

Мужчина долго и шумно выдохнул, прикрыл глаза — серые, как у Янека, в таких же тёмных кругах. Протянул руку к его макушке: то ли ударить хотел, то ли погладить, но Ян на всякий случай вжал голову в плечи. Роберт в ответ только мрачно усмехнулся и опустился рядом на диван.

— Роберт… — передразнил он. — Вот как теперь, значит, да? Мать мне писала, что ты после своих… блужданий совсем головой повредился. А я не поверил. И, видно, правильно сделал.

Ян вздрогнул, механически отодвинулся подальше. Теперь он вспомнил: Роберт же был отцом Янека и девочек! Кто будет родного человека называть по имени, тем более в беспамятстве?! Надо же было так бездарно проколоться…

— Это уже не смешно, — тем временем продолжал Роберт, нервно хрустя пальцами. — Столько лет прошло, а ты всё крысишься… Да, я тогда сильно вспылил, но ты же был уже взрослый, мог меня понять! А тем более сейчас… Может, простишь меня уже? И я тебя прощу. Мы оба с тобой были дураки.

Он протянул руку, взглянул вопросительно и даже как-то жалобно, но Ян почти физически не мог себя заставить её пожать. Чёрт возьми, даже в лесу при свечке ему не было так страшно! А сейчас — что ответить? Что сказать? Что сделал бы сам Янек? Взмолился к паскудному внутреннему голосу, но и тот сейчас помалкивал. Разбирайся, мол, сам.

— Не хочешь… — вздохнул Роберт. — Знаешь, я даже удивлён, что ты за эти пять минут ни разу меня не оскорбил… Уж не подменили ли мне сына? — прибавил он с невесёлым смешком.

Ян поспешно шарахнулся ещё дальше, в другой конец дивана. Вся сонливость тут же испарилась, сердце опять забилось со скоростью отбойного молотка. Узнал! Догадался! Вычислил! А он даже не понял, как это произошло… Но теперь точно всё потеряно. Роберт всему семейству расскажет о подменыше, и его радостно выставят из дома, к тому же опять лишив имени.

— Что ж… — Роберт поднялся с дивана, прошёлся взад-вперёд, остановился у камина. А Ян (или уже опять не-Ян?) так и продолжал сидеть в оцепенении, не в силах не то что оправдаться или сбежать — просто пошевелить головой или руками. — Янек, я тебя, наверно, никогда уже не пойму. Но если ты и правда хочешь войны…

— Нет! — это закричал не Ян. Это был всё тот же голос в голове, вырвавшийся наружу, воспользовавшийся его голосовыми связками.

Роберт остановился, взглянул на «сына» исподлобья, но не зло, а как-то испуганно. Ян вскочил на ноги, в один шаг оказался рядом с ним. Хотел прикоснуться, пожать-таки руку, но не решился.

— Нет, — прибавил он уже сам. — Я не хочу войны. Но я… Честно говоря, я вообще ничего не понял из того, что вы… ты говорил! Я правда ничего не помню. Я не то что вас, я себя-то вспомнил только потому что Беата мне сказала, кто я такой… — он помолчал, осторожно взглянул Роберту в лицо: всё такое же хмурое и напряжённое, о чём-то непрерывно размышляющее. Прибавил: — Я, наверное, и правда сумасшедший…

Роберт всё так же не говорил ни слова, и вообще в доме стояла такая тишина, что было отчётливо слышно, как гудит холодильник и скрипит одна из кроватей наверху. Пани Юстина, девочки, Зофья, даже пан Войцех — все крепко спали и даже подумать не могли, что в гостиной прямо сейчас чуть не разоблачили самозванца.

— Ничего не помнишь? — вдруг нарушил молчание Роберт. — Амнезия, да?

Ян кивнул, очень медленно выдыхая. Неужели опять пронесёт?

— Тогда какого хрена тебя понесло в эти пустыри? Зачем под колёса кинулся?

«И правда, зачем?» — поддакнул паскуда в голове. Ян скрипнул зубами, отгоняя его. Ответил как мог честно:

— Я… Я подумал, что если пройду тем же путём, каким я сюда пришёл, то что-нибудь вспомню. Где я был, что делал… Вот. А когда шёл обратно, испуга…

У двери в прихожую тихонько скрипнули половицы, кто-то едва слышно закашлялся, и он осёкся на полуслове.

На пороге стояла Рената. Бледная, лохматая, в какой-то нелепой растянутой кофте; на щеке красный след, в руке — пустая кружка. Глаза у неё были не шире щелей между досками в полу, но от их взгляда Яну захотелось убежать обратно в пустоши, к жёлтому незнакомцу и его загадкам.

— Вы чего тут разорались посреди ночи? — прошипела она, ловко лавируя между креслами и диванами и приближаясь к ним вплотную. — Ты! — тонкий палец уткнулся Роберту в грудь, и тот аж отступил на шаг. — Себя не жалеешь, Янека не жалеешь… — Ян попытался что-то вставить, но Рената махнула на него рукой, призывая заткнуться. — …Меня не жалеешь — так пожалей хотя бы Бету! Ей, между прочим, завтра опять вставать ни свет ни заря. И бабушку — у неё давление, а ещё дед… Да ладно, на нас тебе плевать, а Зося? Думаешь, я не слышу, как она рыдает по ночам?!

— Так! — Роберт попытался перехватить запястье дочери, но едва успел увернуться от её ногтей. — Реня, ну хоть ты побудь нормальной… Мы не орали. Мы разговаривали. Знаешь, что твой братец только что натворил?

Рената перевела мутный взгляд с отца на брата и промычала что-то вопросительное.

— Он, видите ли, решил, — Роберт всё же понизил голос до сердитого шипения, — что, пошлявшись ещё немного ночью по пустырям, он вспомнит, где был и что делал в этот месяц. И побежал прямо туда! А когда возвращался, бросился мне прямиком под колёса! Что я его, по головке за это должен был погладить?!

Рената издала звук, одновременно напоминающий стон и рычание. Зажмурилась, замахнулась кружкой на дальнюю стену, свободную руку сжала в кулак… Роберт и Ян на всякий случай, не сговариваясь, отступили подальше, но тут она долго, плавно выдохнула и распахнула глаза.

— И как… много вспомнил?

Очень хотелось рассказать всё и сразу: про незнакомца со светящейся чёлкой, про скачку по лесу, про хижину, про таинственный шёпот, про свечу, которая вывела его к дому, а главное — про телефон Янека… Однако вовремя вспомнил: иди дорогой правды, но никого на неё не пускай — и ответил, опустив глаза:

— Нет. Ничего. Повезло, что хоть выбраться успел.

Рената опять зажмурилась, бессильно рухнула на диван, прижала кружку ко лбу. Ян мимоходом отметил, что кружка — тёмно-красная, с живописными синими потёками, облитая толстым слоем глазури. Не белая. Значит, по указаниям из хижины в неё можно налить кофе.

— Это уже не смешно, — замогильным голосом произнесла Рената и подняла воспалённые глаза на отца. — Бабушка была права, и ты тоже. Янек… не в порядке. Так больше нельзя. Запиши его, пожалуйста, к психиатру. Утром. А сейчас идите спать, надоели оба.

И, поставив кружку на подлокотник дивана, шагом лунатика вышла вон.

Глава 5

Перемена таяла на глазах. Рената стояла на крыльце института, зажав сигарету в зубах, а зонт под мышкой, и судорожно копалась в сумке в поисках зажигалки. Её то и дело кто-то толкал, цеплялся за зонт, ругался — и тут же уплывал дальше, не дожидаясь извинений. Драгоценные свободные минуты утекали в канализацию вместе с мутными дождевыми потоками.

Но вот проклятая зажигалка наконец нашлась. Рената с облегчением выпрямилась, откинула с лица растрепавшиеся волосы… и замерла, не донеся выбитого огонька до сигареты. Одна из пар ног, бесконечно шлёпавших мимо, вела себя странно: остановилась справа и чуть сзади, нетерпеливо притопывая. Кто-то трусливо прятался за её зонтом, выжидая, когда она обратит на него внимание.

С подобными персонажами Рената уже сталкивалась. Обычно им нужны были только сигареты, в лучшем случае — огонь, но несколько раз подходили и странноватые ребята, прямо-таки горящие желанием познакомиться. Ни табачной, ни тем более эмоциональной благотворительностью Рената сейчас заниматься не собиралась, поэтому процедила скороговоркой, даже не оборачиваясь:

— Не знакомлюсь, сигарет больше нет, огоньку не найдётся, — и уже хотела уйти прочь, но чья-то рука вдруг схватилась за зонт и дёрнула так резко, что Рената непроизвольно развернулась следом.

— Ты совсем охренел?! — крикнула она и осеклась: настырный незнакомец оказался девушкой. Тяжёлые низкие брови, паучьи ресницы и кольцо в носу смотрелись на её круглом румяном лице чужеродно и вызывающе. И, кстати, не так уж незнакомо: не далее как сегодня утром Рената видела её в автобусе. Ещё подумала: боже, какой неудачный макияж…

Девушка ойкнула, выпустила зонт, но тут же вцепилась длинными бордовыми ногтями в ремень Ренатиной сумки.

— Да подожди ты, стой! — грубовато воскликнула она. — Ты же Рената Мазур, да? А Ян, который недавно пропадал — твой брат?

Начинается, с тоскливым раздражением подумала Рената. Теперь их семью точно в покое не оставят. И главное, откуда эта девица знает, что у пропавшего Яна Мазура есть сестра и где она учится? В институте Рената никому не говорила о своей беде, кроме парочки подруг, умеющих держать язык за зубами, а в соцсетях почти сразу после исчезновения брата закрыла все страницы.

— Ну? — она вырвала ремень из когтистых пальцев, снова щёлкнула зажигалкой и наконец с облегчением затянулась.

— Я слышала, он уже нашёлся, — нахмурясь, продолжала девица. — Что, как он там, спокойно спит? Совесть не заела?

— Ч-чего?! — Рената поперхнулась дымом, закашлялась, сигарета выскользнула из дрогнувших пальцев и упала в лужу. — Какая совесть, ты о чём?

— О Сандре, конечно! — незнакомка сделала паузу, исподлобья заглянула Ренате в лицо, но, увидев на нём одно лишь недоумение, закатила глаза и добавила: — Имя Александра Рутка тебе о чём-нибудь говорит?

Рената помотала головой, уже жалея, что сразу не послала девицу куда подальше. Сейчас, когда они уже начали задавать друг другу вопросы, сделать это было бы неловко… Она беспомощно огляделась в поисках кого-то знакомого, кто мог бы подойти и спасти положение, но все однокурсники, должно быть, уже убежали на следующую лекцию.

— Серьёзно? — фыркнула девица. — А как же вот это вот: ой, Янек так любит свою сестру, так ей доверяет, сю-сю мусю, да и вообще они такие близкие, разве только в дёсны не долбятся! Ну, хотя ладно, я бы на его месте тоже о таком постеснялась бы болтать…

— О каком «таком»?! — рявкнула Рената. Какой-то парень, проходивший мимо, удивлённо покосился на неё из-под капюшона, но не остановился. — Ты кто вообще такая? И что тебе нужно от меня?

Последние вопросы она задала незнакомке уже на ходу. С одной стороны — хоть бы она поскорее отстала! С другой — как удержаться? Вся история с исчезновением Янека никак не желала укладываться в голове. Рената уже поняла, что знает о брате далеко не всё. Но хотелось ли ей получить крупицу информации от… этой? Далеко не факт.

А девица, видимо, не поняла, что от неё хотят отвязаться, и последовала за Ренатой чуть ли не рысцой — та была на добрых полголовы выше.

— Йоланта Рутка, — представилась она, — сестра Сандры… Помнишь девочку, которая повесилась месяц назад? Вот это она.

Рената опять поперхнулась дымом, так что пришлось остановиться посреди дороги. Чёртова самоубийца! Вот уже второй раз, когда её упомянули, внутри всё перевернулось вверх дном. Как будто покойница подкралась из-за угла и дотронулась до плеча холодной скрюченной рукой.

— Что такое? — усмехнулась Йоланта, с трудом приподнимая брови. — Не помнишь? Или потомки знаменитой актрисы местными новостишками не интересуются?

«Пошла ты к чёрту!» — чуть не вырвалось у Ренаты. Вместо этого она молча бросила на нахалку косой взгляд и медленно отошла в сторону — рядом как раз была подворотня, которую студенты часто использовали как курилку. Очень удобно: можно и окурок выкинуть, и поговорить без лишних ушей, и в то же время показать, что больше разговаривать не хочешь.

Именно к последнему Рената и стремилась. Это был бабушкин трюк, и обычно он работал безотказно: грубиян понимал, что сказал что-то не то, догонял её, извинялся, и разговор продолжался в более цивилизованном ключе. Но Йоланта Рутка намёков, кажется, не понимала.

— Эй! — крикнула она и тут же очутилась рядом. — Куда? Я с тобой вообще-то ещё не закончила!

— Так говори, — отозвалась Рената как могла холодно, хотя внутри уже бурлило раздражение вперемешку со страхом. — А то пришла тут, накинулась ни с того ни с сего, гадостей о моём брате наговорила… Думала, я буду просто стоять и слушать?

— Ой-ой-ой, какие мы нежные! Как девчонке голову морочить, так всё нормально, а последствия разгребать — не наш цирк, не наши обезьяны! Твой Янек думал, что сольётся из города и всё ему сойдёт с рук? Ха! Передай ему, чтобы ходил да оглядывался. Потому что я это всё так не оставлю.

Ренате вдруг очень захотелось её ударить. Дать пощёчину, врезать кулаком в нос, толкнуть на стену ближайшего корпуса или схватить за волосы и приложить лбом об ту же стену — что угодно, лишь бы не смела открывать свой поганый рот на Янека! Но вместо этого она достала вторую сигарету, подожгла её — что удивительно, с первого раза, потому что пальцы тряслись от ярости — и глубоко затянулась.

— Ещё одно слово в сторону моего брата… — Она выдохнула клуб дыма, стараясь попасть прямо нахалке в лицо. — …И я скажу полиции, что ты мне угрожала и пыталась преследовать нашу семью, поняла?

Йоланта вся перекосилась — то ли от дыма, то ли от негодования — и вдруг так резко дёрнула Ренату за пояс, что та вскрикнула и опять выронила сигарету вместе с зонтом.

— Давай, говори! — прошипела она, приблизившись лицом почти вплотную. — А я скажу, что Сандра повесилась не без помощи твоего Янека…

— Нет! — Рената толкнула Йоланту в плечо. Та сразу выпустила её пояс и отлетела на несколько шагов. — Врёшь! Ян не мог…

…соблазниться школьницей. Как будто у него других поклонниц, постарше, не было!

…А если он не знал, сколько ей? Много ли разницы между семнадцати- и восемнадцатилетней? Стало быть, взрослой девушке он вполне мог заморочить голову?

— Не мог, не мог… — передразнила Йоланта. — Разуй глаза, Рената: твой брат — полный мудак! Ему же плевать на всех! Он и из дома наверняка сбежал, чтобы зад свой вонючий прикрыть, пока на него не вышли из-за Сандры…

— Заткнись! — Рената подняла зонт с асфальта, кое-как закрыла его и замахнулась, целясь прямо в кольцо в носу Йоланты. Та увернулась, отступила на шаг, но упёрлась спиной в стену. Рената двинулась прямо на неё.

— Не смей… так… говорить! — после каждого слова она тыкала Йоланту зонтиком в грудь. Та коротко вскрикивала, пыталась что-то сказать, но Рената не слышала. Ей хотелось бить, бить и бить — сколько понадобится, лишь бы эта тварь усвоила урок: Янека оскорблять нельзя. Когда-то он с кулаками защищал сестёр — теперь её очередь.

— Курва! — взвизгнула Йоланта и, оттолкнув зонт, уже готовый опять обрушиться на неё, дёрнула Ренату за волосы. — Ненормальная! Уймись уже!

Рената зашипела от боли и тоже вцепилась сопернице в крашеные патлы. Она уже хотела ударить её лбом в нос, как дед накануне ударил Яна, или приложить затылком об стену, но тут откуда-то из-за спины послышался окрик:

— Эй, панночки! — и чья-то ещё рука схватила Ренату за шиворот и с неожиданной силой рванула назад. — Кончайте сражение, у агрессии никогда ещё не было доброго исхода!

Йоланта, кривясь и шмыгая носом, отлепилась от стены и недоуменно уставилась на своего спасителя. А Рената уже по говору догадалась, кто это.

— Римас?! Ты-то что здесь забыл?

— Шёл на лекцию, услышал крики… — Римас пожал плечами и, окинув Ренату озадаченным взглядом, аккуратно взял её за локоть и притянул к себе поближе.

Рената сопротивляться не стала. Ярость немного поутихла, и теперь она видела себя как будто со стороны — лохматое пугало с перекошенным лицом и грязным зонтиком наперевес. Йоланта, конечно, выглядела не лучше, но виновата в этом была опять-таки она, Рената. Господи, какой позор…

— А что у вас тут, собственно, такого драматичного произошло? — спросил Римас. — Может быть, мне удастся вас рассудить?

— Не твоё дело! — хором огрызнулись девушки, но Рената всё-таки добавила:

— Просто кое-кто начал бросаться оскорблениями и подумал, что я это проглочу.

А Йоланта возразила:

— Просто кое-кто — слепая курица и не замечает очевидного!

Рената перехватила зонт поудобнее и выразительно ударила им по ладони. На этот раз Йоланта намёк поняла и тут же ретировалась к выходу из подворотни. Только там она, обернувшись напоследок, объявила:

— В общем, если твой Янек не хочет лишних проблем — лучше пусть ответит мне на сообщения. Так ему и передай!

И исчезла за углом.

— Вот же сука… — выдохнула Рената, не успев подавить нервный всхлип. Её знобило, пальцы ходили ходуном, зубы выбивали мелкую дробь, и дождевые капли, стекающие по лицу, вдруг стали горячими и солёными… Ох, да эта Йоланта, оказывается, довела её до слёз! Её, Ренату Мазур, которая так гордилась своей вечно холодной головой!

В глазах вдруг потемнело, ноги стали как будто ватными, и Рената, наверное, упала бы на асфальт, если бы не руки Римаса, мягко подхватившие её и подтолкнувшие к единственной в подворотне скамейке.

Она послушно села на мокрые доски; Римас раскрыл её зонт и опустился рядом — так, чтобы они оказались под ним вдвоём.

— Не ожидал застать тебя в таком… диком состоянии, — произнёс он после недолгого молчания. — Должно быть, та панна жестоко задела твою гордость, раз ты предпочла рукоприкладство изяществу слов…

— Ой, не начинай! — Рената поморщилась и вытерла пальцем уголки глаз. — Ты что, всё это видел? И слышал всё?

— Лишь фрагментарно. Но ты сама сказала, что мне до ваших распрей дела не должно быть, так что…

Он улыбнулся, и Рената, бросив на него короткий взгляд, тоже слабо фыркнула.

— Спасибо, — вздохнула она, обхватывая себя за плечи. — Спасибо, что пришёл и разнял нас. Не знаю, что бы я с ней сделала, если бы не ты…

— Дерущиеся девушки — печальное зрелище! — изрёк Римас и осторожно, будто думая, что она не заметит, придвинулся ещё ближе. — Особенно когда одна из них обычно так… сверкающе рациональна.

Теперь они сидели почти вплотную друг к другу — колено к колену, плечо к плечу. Римас был лишь немного выше, так что Рената, немного скосив глаза, могла бы увидеть его лицо. Но увидела лишь чёрную сеть собственных волос, в пылу драки выбившихся из-под воротника пальто.

Почему Римас назвал её рациональность «сверкающей», она предпочла не задумываться. Он всегда так говорил: как будто не учился в польском университете и не общался с живыми людьми двадцать первого века, а годами штудировал мёртвых классиков и теперь только искал, где бы блеснуть словарным запасом.

Впрочем, как сказала однажды их однокурсница Эва, несколько томов Мицкевича и Словацкого ещё не делают из человека носителя польского языка. Поэтому говор Римаса всё ещё с потрохами выдавал в нём иностранца.

— Ну, вот так получилось: сегодня лёд дал трещину… — Рената развела руками и попыталась заправить волосы обратно под воротник, но тут налетел такой порыв ветра, что они выбились из рук и разметались во все стороны: застелили глаза, прилипли к губам, намотались на спицу зонтика, а пара прядей даже, кажется, прилетела Римасу в лицо. — Ой, чёрт! Прости, пожалуйста, я не специально!

— Фу… Ох… Ничего, бывает, — отозвался Римас. — Позволь, я…

Он отставил зонт в сторону и осторожно, почти не коснувшись кожи, освободил лицо Ренаты от прилипших волос.

— Так-то лучше… — пробормотал он, заправляя одну прядь ей за ухо. — Deginantis ledas.

— Что? — Рената поспешила отодвинуться подальше. Щёки, уши, шея — секундой раньше всё будто обдали кипятком, а теперь опять подставили под холодный ветер.

Теперь они смотрели друг другу в глаза, и ей невольно подумалось: какое же странное у Римаса лицо! Каждая черта в нём была немного «слишком»: слишком высокий лоб, глаза слишком глубоко посажены, рот слишком маленький для мужчины, а передние зубы, наоборот, слишком крупные… И вообще весь Римас был какой-то нелепый и нескладный. Тому же Янеку, которому повезло быть похожим на молодого Алена Делона, он и в подмётки не годился. Но всё-таки, стоило посмотреть на Римаса однажды, хотелось взглянуть ещё.

— Deginantis ledas, — повторил он, сверля её немигающим взглядом. Глаза у него были карие, в золотую крапинку, как знаменитый балтийский янтарь. Единственное, что в его внешности можно было назвать по-настоящему красивым. — По-литовски это значит «горящий лёд». Это ты сегодня.

Рената отшатнулась и вскочила на ноги, мельком почувствовав, как пальцы Римаса задержались на её рукаве.

— Да, чёрт возьми, — прошипела она, стараясь, чтобы голос не дрожал, — я вспылила! Посмотрела бы я на тебя, если бы… если бы кто-то начал так открыто клеветать на твоего самого близкого человека!

— Это Янек — твой самый близкий человек? — Римас ухмыльнулся и скрестил руки на груди, локтем прижав зонт к телу. — Что ж, ему повезло встретить такую преданность…

Да что с ним, чёрт возьми, такое?! Ещё минуту назад успокаивал, причёску ей поправлял, комплименты пытался делать, а теперь издевается…

— Ян — мой брат, — сухо и мрачно произнесла Рената. — И если ты хоть слово сейчас о нём скажешь, я выцарапаю тебе глаза. Серьёзно. И спасти тебя, как ту девчонку, будет некому.

— Молчу-молчу! — Римас тоже встал, подняв ладони в примирительном жесте, и вручил ей зонт. — Только глаза не трогай. И вообще… — он приподнял рукав и взглянул на часы. — На лекцию мы уже безбожно опоздали. Так что предлагаю продолжить прокрастинировать в… менее неприютной обстановке. Что скажешь насчёт чашечки чаю? Ромашкового, чтобы лёд больше не горел…

Рената невесело хмыкнула. Адреналин схлынул, и холод уже пробирал до костей, а глаза опасно чесались. Очень хотелось их потереть — и не аккуратно, пальчиками в уголках, а пройтись по векам кулаками, как в детстве, — но Рената вовремя вспомнила про стрелки, которые с таким трудом нарисовала с утра, и поспешила спрятать руки в карманы.

Что ж, Римас был, конечно, та ещё зараза, но ромашковый чай ей и правда бы сейчас не повредил.

Вдвоём они вышли из подворотни и направились в ближайшую кофейную точку. Шагали молча, погрузившись каждый в свои мысли. О чём думал Римас, Рената не знала, но у неё самой в голове был полнейший сумбур, который поскорее хотелось забыть. Йоланта, её покойная сестрица, дикие обвинения в адрес Янека… сам Янек, такой жалкий и потерянный после возвращения — настоящая тень самого себя… И его ночной побег в пустоши. Зачем? Что он там искал? И ведь пообещал же больше не убегать!..

Это обещание он нарушил — а как насчёт других? Можно ли теперь ему доверять?

— Римас, — окликнула она уже на подходе к кофейной точке — крошечной будочке, приютившейся аккурат между двух университетских корпусов. — У тебя когда-нибудь бывало…

Но Римас уже склонился к окошку, за которым притаился невидимый бариста.

— Мне чёрный чай с двойным сахаром, — сказал он, — а панне — зелёный с ромашкой. Ага, средний… Что ты там говорила?

Он выпрямился с выражением крайней заинтересованности на лице, но Рената лишь закатила глаза, подавляя раздражение. Момент, когда она была готова пооткровенничать, был упущен.

Дождь тем временем закончился, даже выглянуло робкое осеннее солнце. Рената закрыла зонт и подставила лицо его лучам. Боже, как хорошо просто стоять вот так и греться, зажмуриться и ни о чём не думать…

В кармане вдруг завибрировал телефон — резко, настойчиво, даже требовательно. Рената вытащила его с нехорошим предчувствием — и оно не обмануло. Звонил Роберт.

— Да? — выдохнула она, нажав кнопку ответа.

— Реня, привет, — деловито произнёс на том конце провода отец. — Можешь говорить?

Очень хотелось огрызнуться: «Если ответила, то, наверное, могу!» — но вслух Рената лишь коротко бросила:

— Да. Что случилось?

Подошёл Римас, протянул ей картонный стакан, вопросительно дёрнул головой. Рената в ответ лишь поморщилась — отойди, мол, не мешай.

— Я сейчас везу Яна в больницу на обследование, — продолжал тем временем Роберт. — Ты мне нужна. Ответить там на вопросы, чем он болел в последние годы, какие аллергии, всё такое… Ты-то это всё явно лучше меня знаешь… Сможешь подъехать? Адрес я тебе уже написал, денег на такси пришлю, если надо.

Рената прикрыла глаза и выдохнула — медленно-медленно, через нос, чтобы отец в трубке не услышал.

— Хорошо. Сейчас приеду. — Она сбросила звонок и сунула телефон в карман. Вот и всё. Вот и кончилась минута блаженного спокойствия, опять она кому-то нужна…

Римас топтался где-то рядом: Рената прекрасно слышала, как он дышит, как хлюпает горячим чаем. Поэтому она не стала открывать глаз, чтобы произнести:

— Похоже, на пары я сегодня больше не пойду. Отцу нужна помощь… с моим братом.

— Понял, — отозвался Римас. — Что ж, семья — это святое. А мне придётся коротать этот день в одиночестве. Удачи, сверкающая панна! Saulė grįžta…

— Чего? — Рената открыла глаза, уже начавшие слипаться — то ли от потёкшей туши, то ли от усталости. Римас стоял, прикрывшись ладонью от солнца; не высохшие капли дождя алмазами переливались на его чёрном пальто.

— Saulė grįžta, — повторил он. — Солнце возвращается. Так у нас говорят, когда плохой день подходит к концу.

Рената хмыкнула. Её день явно не собирался заканчиваться — напротив, хаос лишь набирал обороты. Начать хотя бы с того, что такси вызвать удалось лишь с третьей попытки, и то водитель обещал приехать аж через восемь минут.

— Что ж, подожду с тобой, — протянул Римас, заглядывая в экран Ренате через плечо. — Всё равно заняться нечем…

К счастью, он не стал больше спрашивать ни про стычку с Йолантой, ни про Янека, так что они только немного трепались о пустяках, пили чай и курили. Своих сигарет у Римаса не было, но Рената угостила его — в благодарность за чай, компанию и помощь. Дым улетал куда-то в облака, а вместе с ним — и её мрачные мысли.

Всё-таки хорошо провести немного времени в компании человека, которому ничего от неё не надо. Спокойно. Удобно.

Наконец, такси приехало. Римас проводил Ренату до машины и уже взялся было за ручку дверцы, но в последний момент его пальцы замерли в воздухе.

— Принцесса рвётся в битву по зову короля… — нараспев произнёс он, глядя куда-то сквозь Ренату. — Хм, а это могут быть неплохие стихи! Ну всё, давай, панна, тебе пора…

И тут же отступил, давая ей сесть в машину. А когда Рената уже захлопнула дверцу за собой, пристегнулась и выглянула в окно помахать на прощание, оказалось, что он и не думал смотреть ей вслед. Привалился к ближайшему дереву и пишет себе что-то в телефоне… Те самые стихи про принцессу? Про неё?

Или уже переписывается с кем-то другим?

Рената сердито тряхнула головой. С чего её вообще интересует, что и про кого строчит этот пижон? Слава богу, до сих пор есть о чём подумать!.. Например, о Янеке. Или о Йоланте Рутке и её дурацкой сестрице-самоубийце. Или, на худой конец, о Роберте. Об отце, который уже и шагу не может ступить без её помощи… а она послушно бежит и делает всё, что он скажет. Прямо как в детстве.

Маленькая Реня была счастлива, когда удавалось сделать для папы что-нибудь хорошее. Маленькая Реня была папиной принцессой.

— О не-е-ет… — вслух простонала взрослая Рената, откидываясь на спинку кресла. — Господи, ну за что мне всё это?..

— Что такое? — спросил таксист. — Ваш парень вас обидел?

Рената вдруг увидела в зеркале его глаза — серовато-зелёные, почти прозрачные, с белёсыми бровями и ресницами. Злые глаза. А может, просто сощуренные от солнца?.. Вдруг некстати вспомнилось: если ты видишь в зеркале глаза водителя — он тоже видит твои. И Рената поспешила отвести взгляд в сторону.

— Нет, — ответила она чуть резче, чем хотела. — Он не мой парень. И никто меня не обижал.

Таксист сощурился ещё сильнее, но больше ничего не сказал. А Рената наконец осознала, что в салоне висит такой табачный перегар, будто водитель курил здесь минут пять назад, не больше. И хоть сама она тоже была заядлой курильщицей, когда машина слегка ускорилась перед светофором, её едва не вывернуло наизнанку.

В дороге волосы и пальто насквозь пропитались дымом, а голова раскалывалась от тяжёлых мыслей. Однако ромашковый чай всё-таки немного успокоил нервы, так что к больнице Рената подошла с ощущением какой-то безразличной, усталой обречённости в душе. Что скажут врачи, что скажет Янек на упоминание Сандры, как поведёт себя Роберт — ей было всё равно. Она разберётся. Обязана разобраться. Больше-то некому.

Отец ждал в вестибюле больницы — бледный, небритый, дёрганый. Увидев Ренату, он встал, сделал движение её обнять, но, наткнувшись на мрачный взгляд и табачную вонь, отступил на шаг назад.

— Сколько ты выкурила? — вместо приветствия спросил он, брезгливо морщась.

— Пару сигарет плюс посидела в прокуренной машине, — не стала запираться Рената. — Где Янек?

— Вот только-только сдал кровь, пошёл на кардиограмму. Потом на МРТ, потом к неврологу, потом к психиатру. Будем надеяться, до вечера уложимся.

— На МРТ обычно запись на недели вперёд, — заметила Рената. — Старыми связями воспользовался?

— Время дорого, — вздохнул Роберт, поигрывая брелком от автомобильных ключей. — Полиция ждёт отчёт, да и… что бы там ни было у Яна с головой, затягивать с лечением точно нельзя.

Рената в ответ только вздохнула. Схема Роберта была логичная и правильная: сначала анализы, сбор данных, потом осмотр на предмет телесных повреждений, и только в самом конце — психиатр. И если дойдёт до лечения у него — значит, дела Яна по-настоящему плохи. Но если сейчас, со всеми своими проблемами, он ещё более-менее похож на себя, то что будет после того, как добрый доктор покопается в его голове и позадаёт каверзные вопросы? Останется ли что-нибудь от прежнего Янека?

Перестань, сказала она себе. Психиатр — просто врач, такой же, как все остальные. Он не желает Янеку зла… По крайней мере, не должен.

Размышляя, Рената не заметила, как Роберт увёл её из вестибюля и усадил на кожаный диванчик в одном из больничных коридоров. И вздрогнула, услышав над ухом знакомый голос:

— Привет, Реня! Ты вовремя.

— Ян!

Она вскочила, не раздумывая, обняла брата, притянула к себе, коснувшись лбом лба, как в детстве. Его плечи слегка напряглись, но ладони сомкнулись у неё на лопатках и слегка сжали.

— Ты как? — выдохнула она, отстраняясь и вглядываясь в его лицо.

Те же черты, тот же маленький шрам над бровью — след детской драки на пластмассовых мечах, — тот же потемневший после удаления нерва зуб. Глаза — как две потухшие лампочки, но так было с самого его возвращения.

А ещё он с самого же возвращения так и не побрился и не помыл голову. Это уже был тревожный знак, но Рената постаралась отмахнуться от неудобных мыслей.

Ян закатал рукав свитера, показал тугую повязку на локте.

— Три пробирки из меня выцедили. Есть хочется — сил нет.

Рената едва не всхлипнула от жалости. Янек никогда не был крепким парнем, мышцы и жир набирал с трудом, но такими прозрачными его руки не были с самой маминой смерти! После похорон они сразу же поехали к бабушке с дедушкой, а на следующий день Янек слёг с ангиной и на несколько дней совсем перестал есть…

— Держи. — Она сунула ему в руку финиковый батончик с цельным миндалём. — Больше у меня ничего нет.

Ян прямо-таки просиял. Развернул обёртку, откусил, заработал челюстями, жуя первый кусок. Пробормотал с набитым ртом:

— Шпашибо! Фто б я беш тебя делал…

Рената выдавила улыбку, чувствуя, как немеют пальцы. Янек с детства орехи не ел! Даже от шоколадки отказывался, если видел в ней хоть пару кусочков фундука! Это была не аллергия, просто каприз, но в этом капризе он был упрямее осла. А тут — съел и не поморщился. То ли и правда измучился, не поев с утра, то ли…

— После МРТ все вместе сходим пообедать, — вмешался Роберт, передавая Яну направление. — Сейчас времени нет, тебя уже ждут.

Ян ушёл, торопливо дожёвывая батончик. А Рената вдруг осознала, что дышит слишком часто, жадно хватая ртом воздух, как собака.

— Реня, — отец положил ей на плечо тяжёлую руку, — тут психиатр хочет поговорить с нами до приёма. Пойдём, пока Ян занят.

Она кивнула. Роберт слегка подтолкнул её в спину и как куклу повёл в сторону лестницы.

Всю дорогу Рената глядела в пол и гоняла по кругу судорожные, обрывочные мысли. Ян и орехи, Ян и его ночные прогулки по пустырям, Ян и несчастная Сандра Рутка… Всё это теснилось в голове и никак не желало укладываться в общую картину. Да ещё вдруг вспомнилось гадание Беаты в день возвращения Яна и вечно лезущая под руку Луна. Всё не то, чем кажется.

Рената к такому не привыкла. Её мир всегда был логичен и понятен, связи между предметами — прямы и легко объяснимы. А теперь, видимо, придётся перестраиваться и выделывать такие мысленные кульбиты, от которых даже у профессора философии бы шарики за ролики заехали. И ведь даже не рассказать никому — не поверят. А то и вовсе в сумасшедшие запишут, вслед за Янеком.

Психиатр обитал на третьем этаже больницы, в симпатичном тупичке с цветами на подоконнике и дурацкими фотопейзажами на стенах, за аккуратной белой дверью. Роберт коротко постучался и, не дожидаясь ответа, распахнул её перед Ренатой.

— Добрый день, — на автомате пискнула Рената, переступив порог, но не успев разглядеть ни обстановки, ни самого доктора.

— Здравствуйте, панна, — отозвался спокойный, приятный мужской голос. — Роберт, приветствую!

— Оскар… — Роберт, уверенно прошагав на середину кабинета, пожал руку его хозяину. — Рената, знакомься, это доктор Оскар Гнедич, он будет осматривать и консультировать Яна. Оскар, это моя дочь Рената. Так получилось, что обо всём, что касается нашего пациента, она знает лучше меня.

Доктор Гнедич понимающе улыбнулся и предложил им сесть. Рената послушно опустилась на мягкий диванчик и наконец огляделась.

Собственно, ничего особенного в кабинете не было: бледно-жёлтые, как сливочное масло, стены, несколько абстрактных картин; огромное окно с видом на город, едва прикрытое синими шторами; серые кресла и диванчик с клетчатыми подушками. Жизнерадостно, но не вызывающе.

Хозяин кабинета выглядел гораздо примечательнее. Доктор Гнедич был на добрую голову ниже Роберта, зато раза в полтора шире в плечах, крепко сбитый, с рыжеватой седеющей гривой до плеч, в круглых очках с толстой оправой. Халата доктор не носил, посетителей встретил в клетчатой рубашке поверх чёрной футболки. А когда он пожимал руку Роберту, Рената заметила под задравшимся рукавом татуировку в виде стилизованного солнца.

И тут же у неё отлегло от сердца. Как ни странно, этот престарелый рокер вызывал меньше опасений, чем какая-нибудь опрятная, насквозь положительная дамочка в бежевом.

Необычному случаю — необычный доктор, подумала она и невольно улыбнулась.

— Итак, — начал доктор Гнедич после дежурного обмена любезностями и короткого расспроса о том, где сейчас Ян и как он переносит процедуры (Роберт, естественно, ответил, что всё нормально). — Я позвал вас, чтобы прояснить кое-какие вопросы, на которые пациент не сможет ответить. Так как у нас ещё нет заключения невролога на руках, мы предположим, что органических повреждений нет, а амнезия Яна — психогенная. Хорошо?

— Да, я осматривал Яна, — кивнул Роберт. — Очень поверхностно, конечно, но да, на первый взгляд у него не было ничего тяжелее синяков и царапин.

— Только взгляд странный, — не подумав, добавила Рената. Доктор тут же насторожился:

— В каком смысле странный?

— Ну… Наверное, это из-за шока или из-за самой амнезии… Нет, вы не думайте, он не окосел, никакого там расфокуса или ещё чего-то в этом роде, но я просто перестала по его лицу понимать, что у него на уме! Оно всё время одинаковое, понимаете? Он не улыбается, не кривляется, как раньше, всё время хмурый, как будто то ли что-то скрывает, то ли просто тревожится… И прямо вздрагивает, когда к нему обращаешься.

Рената почувствовала, как щёки заливает стыдливым жаром. Она лепетала что-то бессвязное, соскакивала с темы, мысли путались в голове и с языка слетали жалкими обрывками. В какой-то момент она заметила, что стала слишком часто трогать волосы, пропускать между пальцами даже не пряди, а отдельные волоски — и, разозлившись на себя, поспешила спрятать ладони между колен. Это была вредная привычка, тянувшаяся ещё с детства. Она немного поутихла, когда Рената начала курить, но вот теперь, в отсутствие доступа к сигаретам, вновь дала о себе знать.

А доктор тем временем всё кивал, не сводя с неё внимательного взгляда, и почти вслепую что-то черкал в блокноте.

— Я вижу, вас очень беспокоит состояние Яна, — мягко заметил он, когда Рената умолкла, чтобы перевести дыхание. — Это вполне естественно. Если не возражаете, давайте поговорим о том, каким он был раньше. До исчезновения. Хорошо? В нашем случае это может быть даже важнее.

Рената кивнула, но всё же усмехнулась про себя. Подумаешь, знаток душ — заметил тревогу, когда она её даже не скрывала!

— Расскажите мне про Яна. Какой у него был распорядок дня? Что он любил делать по утрам или вечерам? Без чего никогда не начинал свой день?

— Янек работал по двенадцать часов в сутки. Очень рано уезжал, приезжал поздно вечером. Мы почти не виделись по его рабочим дням.

Рената глубоко вздохнула и перевела взгляд на картину на стене. В беспорядочных переплетениях рыжего, бурого, коричневого и зелёного ей виделся ковёр палой листвы — наверняка такой был в роще, откуда вышел новый Ян. А беспорядочно разбросанные белые точки неприятно напоминали опарышей…

— А по выходным… Ну что по выходным? Спал до десяти, а мы всей семьёй ждали, когда он нам сварит кофе. Ни у кого так хорошо не получалось, как у него!

— И как это ему не надоедало, — вставил Роберт. — На работе целыми днями один только кофе, так ещё и дома того же требуют! Я бы вскрылся от такого режима…

— А Янеку нравилось! — огрызнулась Рената, но не очень уверенно. — Кофе… иногда мне казалось, что это смысл его жизни, — добавила она, обращаясь к доктору Гнедичу. — Он всё время что-то читал про него, изобретал новые рецепты… Даже между кофе и сексом параллели проводил — это были его любимые шутки.

Она вспомнила парочку, но озвучивать при двух взрослых мужчинах постеснялась.

— А после возвращения его отношение к кофе поменялось? — спросил доктор, постукивая карандашом по листу.

— Ни разу не притронулся. Даже шкафчик свой кофейный не открывал.

— Может, ему просто не до того было, — заметил Роберт. — Напомню, он только вчера в середине дня проснулся!

— Да, времени прошло не так много, чтобы делать далеко идущие выводы. — Доктор Гнедич почесал карандашом в затылке, бросил короткий взгляд в окно, а затем на наручные часы. — Хорошо, ещё пара быстрых вопросов, и я вас отпущу. Просто факты, никаких интерпретаций. Кем Ян хотел стать в детстве?

— Актёром, — в один голос ответили Рената и Роберт.

— Они с Ренатой в детстве снялись в одном фильме, но это… скажем так, плохо на него повлияло, — добавил отец. — Хотя способности у Янека всегда были, этого не отнять.

Это была правда. Янеку тогда шёл одиннадцатый год, Ренате — восьмой; мама дожидалась Беату в больнице, а старших детей Роберт решил отправить погостить к своим родителям. Тогда же бабушкин знакомый режиссёр обмолвился, что ищет мальчика и девочку на эпизодические роли, и та недолго думая отвела их на кастинг.

Фильм был, как водится, про войну. Их актёрская задача была проста — полежать в кроватках, изображая болезнь, посидеть испуганными в бомбоубежище и трагически погибнуть, чтобы в конце мелькнуть призраками в памяти главного героя.

Рената пережила съёмки легко, как весёлое приключение и повод прогулять школу. Она понимала, что всё понарошку, всё время чувствовала направленные на неё камеры, видела краем глаза суетящихся вокруг взрослых. А вот Янек… Никогда у него не было таких огромных испуганных глаз, как в сцене в бомбоубежище, никогда он не прижимал её к себе так тесно и отчаянно. После съёмки его отпаивали успокоительным, и бабушка уже хотела забрать их, но Янек запротестовал:

«Нет, бабуль, — прошептал он и решительно скинул наброшенную на него куртку. — Show must go on! Мы снимемся до конца. Да, Реня?».

Реня согласилась, хоть и ужасно переживала за брата. Правда, после съёмок он ещё пару недель вздрагивал от любых резких звуков и иногда кричал по ночам, но когда они вернулись к родителям — всё как отрезало. От Беаты тогда было куда больше шума.

Доктор Гнедич кивнул, улыбаясь, и опять что-то записал.

— Об этом мы тоже поговорим. А пока — скажите, были у Яна друзья? Может быть, девушка?

Рената вздрогнула, вспомнив несчастную самоубийцу. Могла ли Сандра Рутка быть девушкой Янека? Или хотя бы думать, что она его девушка? Этого она не знала и доктору предпочла не сообщать. Сказала только, что Янек дружил со своей коллегой Анелей и иногда общался с несколькими парнями, которых знал ещё со школы. Были ли у них конфликты и секреты — этого Рената тоже не знала.

— И последний вопрос… — доктор Гнедич помедлил, поглядел в окно, рассеянно вертя карандаш в пальцах. — Что было непосредственно перед исчезновением Яна? Назовите мне пару событий. Может, он с кем-то поругался накануне? Или купил что-то, что давно хотел?

Рената нервно хихикнула. Сколько раз она прокручивала в голове их последний день вместе, сколько раз искала хоть какие-то предпосылки!.. Но нет, ничего в голову не шло. Это был самый обычный день — для всей их семьи.

Так она и сказала доктору, но тот лишь покачал головой:

— Я, наверное, не так выразился. Не обязательно вспоминать что-то необычное. Просто какие-нибудь конкретные события. Мы же здесь не расследование ведём, а просто пытаемся наладить контакт Яна с самим собой.

— Хм… Ну, разве что могу вспомнить, что Янек накануне просил Беату — это наша младшая сестра — погадать ему на Таро. Но это довольно часто было, так что…

— Сойдёт, — кивнул доктор Гнедич. — Роберт, а ты, кажется, ещё что-то хочешь сказать?

— Я звонил Яну в тот день, когда он не вернулся.

— Зачем?! — вырвалось у Ренаты, но отец только отмахнулся.

— Неважно. Мы всё равно толком не успели поговорить: он на работе был, как раз клиента встречал. Но я, кажется, слышал имя — Сандра. Такое тоже подойдёт?..

Из кабинета Рената вышла на ватных ногах. Казалось бы, доктор ничего особенного не сказал, но внутри всё сжалось в тугой комок. Роберт что-то говорил, пока они спускались на первый этаж, где оставили Яна, но она почти не слышала. В голове стучало:

Сандра, Сандра, Сандра.

— А ты не помнишь, кто тогда сказал про Сандру? — спросила она отца, и тот осёкся на полуслове. — Ну, когда ты звонил Янеку. Это он был? Или кто-то другой?

— По-моему, Ян, — неуверенно отозвался Роберт. — Он забыл трубку положить… Так, а ты вообще слушала, что я говорил только что?!

— Нет.

— А я душу изливал. — Роберт небрежно дёрнул плечом и глянул в телефон. — Так, Ян уже должен был освободиться. Ну и где он?

Отец направился к кабинету МРТ, а Рената остановилась посреди коридора, снова оглушённая. Роберт Мазур изливал душу. Ей. Она почувствовала было укол совести, но тут же одёрнула себя. Восемь лет отец был занят для её попыток поговорить. Что ж, теперь её очередь быть занятой.

Роберт выглянул из кабинета, позвал как-то слишком спокойно:

— Реня, иди сюда. Быстро.

И Рената побежала, не раздумывая и не спрашивая.

Ян сидел на стуле в приёмной — без свитера, в одной футболке — и раскачивался взад-вперёд. Пластиковый стаканчик в его руке ходил ходуном, вода уродливыми кляксами расплескалась по штанам.

— Янек, что с тобой?! — Рената взяла брата за подбородок, приподняла ему лицо. Оно всё блестело от пота. — Тебе плохо? Где болит?

Ян тоже поднял глаза и скривил посиневшие губы в едва заметную улыбку, но ответить не успел.

— Паническая атака, — вмешалась медсестра. — Главное, всю процедуру нормально лежал, а в конце началось… Пара минут всего до конца оставалась, мы уж не стали раньше времени останавливать. Ян у нас молодец, всё выдержал.

— Я думал, что умру. — Он отшвырнул пустой стаканчик и заозирался в поисках свитера. — Холодно… А руки липкие. Фу. Чёртов гроб с музыкой этот ваш агрегат.

Рената всхлипнула — то ли от жалости, то ли от облегчения. Шутит — значит, живой. Значит, мозги у него всё ещё на месте, и это всё ещё мозги её Янека.

— Что есть, то есть, — хмыкнул ещё кто-то из больничных. — Клаустрофобия на МРТ — обычное дело… Ладно, вы идите пока, если надо будет повторить исследование, мы вам, пан Мазур, наберём. А ты, Ян, выпей чаю с сахаром — полегчает.

Роберт энергично закивал и поспешил вывести Яна из кабинета.

— Держись, — услышала Рената, выходя следом, — всё нормально, ничего страшного не произошло. Ты живой. Ничто тебе не угрожает. Не убежал бы ночью — может, и сюда бы попал не сразу…

Вряд ли это были правильные слова, но спорить Рената не стала. Если бы не тот идиотский побег, она бы до последнего отрицала, что проблемы Яна сами собой не рассосутся.

Обедать отправились в больничный буфет. Это было довольно просторное помещение с тремя окнами и кондиционером, заполненное людьми. Все шумно переговаривались, пищала касса, где-то надрывно плакал ребёнок, ароматы еды смешивались друг с другом, но все их забивал резкий запах только что вымытого пола. Даже здоровой и устойчивой Ренате в такой какофонии стало не по себе — что уж говорить о Яне! Она попыталась протестовать, но Роберт заявил, что здесь нормальная еда, а до ближайшего кафе идти ещё минут десять, и решительно устремился на поиски свободного стола.

Они разместились в углу, где два из трёх стульев за столиком заменял мягкий, заметно потасканный диванчик. Роберт пустил на него детей, а сам отошёл за едой. Естественно, не спросив, что именно им взять.

— Правда, когда это ему было не наплевать, как мы себя чувствуем и чего хотим, — проворчала Рената себе под нос, но Ян всё равно услышал.

— Всё хорошо, — шепнул он в ответ. — Я правда лишние десять минут уже не выдержу. Тем более если надо ходить.

И по его лицу — совсем зелёному в свете ламп — она поняла, что это правда.

— Что не так с Робертом? — вдруг спросил Ян, кивая на удаляющуюся спину Роберта. — Ты с ним всегда такая… жёсткая. Холодная. Почему? Он вроде ничего, нормальный. Возится тут со мной, с тобой советуется…

Рената нервно усмехнулась. Слышал бы Ян, что отец говорил перед самым его возвращением! Потеря памяти явно сделала её брата доверчивее, хотя выглядело это наоборот — как настороженность и подозрительность.

— Знаю, я должен это понимать, — продолжал Ян, очевидно, заметив выражение её лица, — но не понимаю. Правда не понимаю. Что вы не поделили?

— Это ты должен мне сказать, — вздохнула Рената. Пальцы сами собой потянулись к волосам, но она, едва заметив это, резко отдёрнула руку и впилась в кожу ногтями другой.

Что там говорила Беата — что человеку с амнезией надо всё про него рассказывать? Ну вот она и расскажет. И постарается при этом не рассыпаться на месте. Ни к чему им всем видеть её в слезах и в истерике — ни Яну, ни Роберту, ни тем более двум немолодым пани за соседним столиком.

— Ты правда не помнишь? — переспросила Рената, тут же обругав себя за то, что тянет время. Роберт вот-вот вернётся, и тогда об откровенном разговоре можно будет забыть. Впрочем, может, это и к лучшему?..

— Что?

— Как он тебя ударил. После маминых похорон.

Ян заметно напрягся; лицо его приняло такое выражение, будто он перемножал трёхзначные числа в уме, да ещё под дулом пистолета.

— Нет? А я помню. — Рената почувствовала, как рука опять сами собой тянется к волосам, но одёргивать себя не стала. — Вы орали на весь дом. До сих пор как вспомню — в ушах звенит… А потом он швырнул тебя в стену.

Она не стала говорить, что Янек с Робертом ругались и до похорон, даже ещё до маминой смерти. Когда всё началось — за две недели? за месяц? Вряд ли раньше, чем за три. Сначала это были мелкие стычки: один огрызнётся, другой прикрикнет, потом они несколько часов, а то и дней, не разговаривают… Потом начались крики. Всегда наедине: собираясь поругаться, они каждый раз под каким-то предлогом отсылали девочек из комнаты или уходили сами. Но Рената каждый раз стояла под дверью, замерев от ужаса в ожидании, что отец однажды выйдет из себя и ударит Янека.

Это произошло только один раз. И та ссора стала последней для них всех.

— Я тогда подумала, что сейчас он тебя убьёт. — Один волосок остался между пальцами, и Рената, уже не стесняясь, принялась разглаживать его ногтями. — И вмешалась, бросилась между вами… Чуть сама под горячую руку не попала, но ты кое-как меня выволок…

Ян слушал, до белизны закусив губу и сжав кулаки. Неподалёку вдруг послышался резкий женский смех, и они с Яном одновременно вздрогнули. Такой чужой, неуместный звук…

— А… что было потом? — прошептал он так тихо, что Рената скорее прочитала по губам.

— А на следующий день он просто отвёз нас троих к бабушке — и исчез. На годы, Ян. На восемь чёртовых лет.

На мгновение стало тихо. Слишком тихо для этого дурацкого кафетерия, битком набитого людьми. А потом колонка в противоположном углу зашипела и, несколько раз поперхнувшись, разразилась бодрой прилипчивой мелодией.

— Бабушка говорила, правда, что он присылал ей какие-то деньги на нас, — продолжала Рената, ненавидя себя за эту попытку оправдать отца, — но на этом всё. Хотя, как выяснилось, с тобой он пытался связаться.

На последней фразе к горлу подступил липкий ком, который она поспешила загнать внутрь. Очень хотелось обидеться на Янека за то, что он даже ради неё и Беаты не попытался помириться с Робертом. Вот только сейчас, когда у него такой потерянный взгляд и очевидная дыра в голове, это было бы жестоко и мелочно. Гнусно, как сказал бы Римас.

— Ох… — Ян застонал и, с грохотом уронив локти на пустой стол, схватился за голову. — Зря я это спросил.

— А я зря ответила, — откликнулась Рената чуть более ядовито, чем хотелось бы. И тут же, едва заметив в толпе Роберта с подносом, одёрнула себя, выпрямилась и даже выдавила улыбку. — Ни к чему было ворошить прошлое прямо перед походом к психиатру. Сейчас ты только об этом будешь думать, всю картину ему испортишь… Прости меня, Ян.

Ян искоса взглянул на неё и тоже попытался улыбнуться.

— Ничего. Справлюсь.

— С чем это ты справишься? — Роберт поставил гружёный поднос, с диким скрежетом отодвинул стул и, усевшись, выжидательно уставился на детей.

— Да всё с тем же, — буркнула Рената и легонько пнула Яна под столом, чтобы помалкивал. Пусть отец думает, что они всё ещё не могут отойти после панической атаки на МРТ. — Врачам ведь ещё конца и края не видать.

Роберт вздохнул, смерил дочь угрюмым взглядом, но ничего не сказал. Только пожал плечами и принялся расставлять тарелки.

За обедом никто не проронил ни слова. Роберт метался взглядом между тарелкой и телефоном. Рената цедила растворимый кофе, ковыряла вилкой местное подобие салата «Цезарь» и украдкой изучала Яна. А тот вовсю наворачивал тыквенный суп и сэндвичи, будто не было ни панической атаки, ни разговора, и будто ему не предстояло вывернуть душу наизнанку перед незнакомым мужиком.

Янек бы этого не вынес. Янек бы взорвал это молчание. Он бы нашёл какую-нибудь надпись на стене и сочинил к ней дурацкую рифму. Или пересказал по ролям обрывок разговора за соседним столиком. На худой конец, раскритиковал бы кофейную гадость в Ренатином стакане.

А этот… Этот человек с лицом её брата просто жевал. Чужие голоса, музыка, звон посуды и грохот стульев — всё слиплось в неразборчивый гул, тихий, как шум моря в ракушке. И сквозь него Ренате будто кто-то шепнул прямо в ухо: он не просто забыл прошлое. Он забыл, как быть собой.

— Кажется, тебе звонят, — вдруг произнёс он, легонько толкая её в бок.

Рената встрепенулась, выхватила из сумки вибрирующий телефон.

Беата.

— Алло? — выдохнула она в трубку, почти благодарная за передышку в ужасных мыслях.

— Реня, тут такое дело… — голос сестры должен был казаться виноватым или хотя бы смущённым, но Рената сразу поняла, что та едва сдерживает смех. — Тебя вызывают в школу. Пани Ольшанская настаивает, чтобы именно ты пришла.

— Что случилось? Опять кому-то расклады за деньги предлагала?

— Не-а. Просто хотела припугнуть пару дебилов, которые меня в коридоре зажали, а ксендз это увидел и ну орать: а-а-а, сатанистка, невинных детей проклясть пытаешься… Потащил к Ольшанской, та к директору. Я еле-еле настояла, чтобы самой тебе позвонить!

Тут Беата не выдержала и захихикала, однако Ренате было вовсе не до смеха. Проклятья и сатанизм — это, конечно, бред. Её сестричка, сколько бы тиктоков про колдовство она ни смотрела и как бы демонстративно ни зевала на уроках религии, никогда бы до такого не опустилась. Но когда ребёнка, который пытался защититься, кошмарят сильнее, чем его обидчиков… За это стоило устроить родной школе небольшую головомойку.

— Передай там, что буду в течение часа, — вздохнула Рената. — Господи, вот только этого мне сейчас не хватало…

Она оборвала звонок, залпом допила кофе и вышла из-за стола, прихватив сумку. Роберт и Ян уставились на неё с одинаковым недоумением.

— Ты куда? — спросил отец. — Что-то с Бетой, да?

— Ага. Надо немного пояснить школе, как расставлять приоритеты. Ян, прости, пожалуйста, но к психиатру ты пойдёшь без меня.