Выпускник. Журналист

Глава 1

Голова гудит, будто сквозь нее пропускают ток высокого напряжения. Открываю глаза, осматриваюсь — лежу на мостовой.

Вокруг меня толпа зевак.

Где я?.. Кто все эти люди?

— Живой! — радостно сообщает веснушчатая девчонка лет двенадцати, тыча в меня пальцем.

— Эй, ты чего в меня тычешь? — спрашиваю сипло. Ловлю себя на том, что едва шевелю губами, а зубы нехорошо стучат.

— А чего ты тут разлегся? Мешаешь движению машин, — важно поджимает губы девчушка.

— А куда уехал внедорожник, под колеса которого я угодил? — вращаю глазами в разные стороны.

Что за манера — натворить дел и свинтить с места дорожно- транспортного происшествия.Похоже, очередной блогер или придурок-толстосум, купивший права.

Подтягиваю ноги. Замечаю, что обут я как-то странно — в темно-коричневые сандалии советских времен.

Что за черт?

С недоумением пытаюсь восстановить хронологическую последовательность всех событий.

Я же должен понимать, что происходит.

Вчера смотрели в гостях футбольный матч. Валидольный. Провальный. Видимо, кто-то из возмущенных парней ушел в моей обуви, а мне досталась чужая обувь из жесткой грубой кожи.

— Какой внедорожник? — округляет зеленые глазища девчонка. — Вот под этот грузовик ты угодил, — кивает за мою спину.

— Под этот? — пытаюсь уловить смысл сказанного. С подозрением кошусь через плечо. Разглядываю ретро грузовик ГАЗ -52. Самое место ему в музее. — Так он не на ходу.

— Еще как на ходу, — спорит девочка. — А ты похоже, сильно пострадал, особенно твоя голова. Посиди тут, сбегаю платок намочу на колонке, приложишь к голове.

— Зачем мне прикладывать твой мокрый и грязный платок к голове?

— У меня бабушка так лечит.

Девчонка убегает, а до меня только доходит, что она сама чудная. Сейчас в городе почти не осталось водозаборных колонок. Мы же не в деревне!

Упершись спиной о колесо грузовика, сижу на мокрой дороге, удивляясь и разглядывая окружающий меня мир.

Наблюдаю, как по соседней полосе проезжает автомобиль — москвич. А вот и запорожец, и «копейка».

Может, у меня что-то со зрением? Тру глаза. Открываю.

По мостовой едут автомобили только отечественного автопрома из далеких семидесятых годов прошлого века. Москвичи, запорожцы, газики, два стареньких пузатых автобуса пристроились в ряд.

Качаю головой, пытаясь избавиться от наваждения. Ничего не выходит.

Зажмуриваюсь, вновь открываю глаза — картина не меняется.

Что за чертовщина? Будто в прошлое попал. Да, нет, откуда? Просто у меня странные видения, я же ударился головой о мостовую.

Мне нужно срочно в больницу, там обязательно меня вылечат, поставят мозги на место.

Вокруг людей полно, все спешат, суетятся, проходят мимо. А я сижу прямо на дороге возле старого допотопного грузовика.

Может, люди меня не видят? Ну, вроде как мы с ними в разных измерениях находимся.

Старательно тру ушибленную голову.

Саша, у меня для тебя плохие новости — ты ударился об асфальт, и у тебя теперь зрительные галлюцинации, — мысленно объясняю себе сложную ситуацию.

— Так можно кое-куда и угодить, — хмуро свожу брови на переносице. — И вместо стационарной клиники, залететь прямиком в психушку. Такие и на мою работу сообщат.

Я не могу этого допустить, значит, должен встать и уйти отсюда.

Но, черт, реально я не осознаю, где нахожусь.

Мне, конечно, полтинник в этом году стукнул, но это не повод для дезориентации во времени и пространстве.

Перевожу взгляд через дорогу.

— Какого ляда?

На противоположной стороне улицы исчезла высотка, на первом этаже которой расположился супермаркет.

Нет и парикмахерской, где я стригся. Нет клевой кафешки, в которую мы иногда заглядывали с Маринкой выпить кофе.

Все испарилось в одно мгновение.

Странная реальность, из которой исчезло все, что окружало меня в последние годы, мне не нравится.

Вместо знакомой панорамы — то тут, то там разбросаны серые унылые пятиэтажки с замшелыми вывесками: «Продукты» и «Промтовары».

Чувствую себя погруженным в фильм 3D о советском прошлом. Детали вокруг меня начинают оживать, поражая своей реалистичностью.

— Рыжая, в каком кино снимаемся? — настороженно интересуюсь у своей юной помощницы, которая все — таки вернулась обратно и пытается приложить мокрую тряпку мне на ушибленное место.

— Я не рыжая, — отвечает она бойко. — Посмотри лучше на себя. Кто тебя в кино возьмет сниматься? Ты худой и длинный, — морщит лоб. — А в кино берут только красивых актеров.

М-да.Озадаченно чешу переносицу.

— Тебя как зовут?

— Маша. А тебя?

— Не помню… Не обижайся, Машуня, я ударился и у меня амнезия, — показываю рукой на голову.

Тоненькая девчонка в сарафане с яркими подсолнухами на груди, запрокидывает голову назад и весело смеется.

— Тебе смешно?

— А что такое амнезия? — щурит глаза от солнца.

— Не помню, как меня зовут, — смотрю на нее внимательно.

Девчушка цокает языком, недоверчиво качает головой, и веснушки смешно прыгают на ее лице.

— Кто из блогеров ведет этот стрим? — спрашиваю строго.

Маша смотрит на меня, широко открыв глаза. Морщит свой лоб.

— Тебе в больницу надо, — задумчиво произносит, глядя на меня.

Сознание упорно не хочет принимать реальность.

Что могло со мной случится? Не понимаю.

Напрягаюсь от всплывающего в сознании видеоряда.

Вижу пацана, он вырывается из рук матери и выбегает на дорогу за бездомной собакой.

Бросаюсь наперерез несущемуся на сумасшедшей скорости огромному блестящему внедорожнику.Хватаю сорванца и выталкиваю на асфальт.

На последней секунде сознание успевает запечатлеть хищную морду джипа буквально перед своим лицом.

Мать твою!

Шум, визг тормозов, звон разбитых фар, осколки стекол. А дальше темнота глухая, как ночь.

Острая, жгучая боль пронзает тело насквозь. Кажется, это не мой организм, а одна сплошная кровоточащая рана, орущая от болевого шока. Меня ломает жутко, будто бульдозер проехал по мне катком, перемалывая кости в труху, скручивая внутренности жгутом.

Полный абзац.

Выныриваю на поверхность реальности. Что за чертовщина здесь происходит?

— Машка, вот ты где! — к нам подлетает девушка лет семнадцати и хватает девчушку за руку.

Сестра? Такая же рыжая. Однозначно, да.

С удивлением смотрю на две толстые косы, в которые вплетены красные ленты. Косы спадают с двух сторон на упругую девичью грудь.

Как завороженный разглядываю грудь, точнее, толстенные рыжие косы, в которых играют солнечные зайчики.

— Вера, я тут лунатика нашла, — малая поднимает глаза на старшенькую, ту что с алыми бантиками вместо губ.

— Не говори ерунды, — сестра заботливо тащит за руку сестренку в сторону.

— Вера, ну ты хоть взгляни на него, — сопротивляется младшая.

Сестра резко поворачивается назад и зависает, глядя на меня в упор.

— Вот, я же говорила, лунатик. — Смотрит на меня пристально, наконец в ее глазах мелькает узнавание. — Сомов, ты чего тут расселся? — серьезно спрашивает меня.

— Сомов? -удивленно уточняю я. — Вы ко мне обращаетесь?

С утра еще был Александр Ребров. А к обеду вдруг стал Сомовым?

— Перестань придуриваться, Макар, — фыркает она. — Скажи еще, не помнишь, что мы с тобой одноклассники. И то, что я комсорг школы — Никитина Вера.

Никитина — комсорг. А я, значит, Макар Сомов?

— Ну-ну. Приятно познакомиться, — делаю попытку улыбнуться.

— Надо к твоей маме зайти, всё рассказать.

Проезжающий мимо автомобиль «Копейка», попадая колесом в лужу, извергает фонтан брызг прямо на лица девчонок.

— Совсем обнаглели! — сердито поджимает губы новая знакомая, вытирая лицо белым носовым платком.

Она хочет сказать, что у меня есть мама? Ну, это она совсем уже загнула. Нет у меня никакой мамы, десять лет как умерла.

Сестренки Никитины уходят, оставляя меня одного.

— Может этому парню скорую вызвать? — интересуется какой-то мужик.

— Этому парню? — уточняет тетка лет шестидесяти в цветастом платье с плетенной авоськой в руках.

— Если вы про меня, — вклиниваюсь в их разговор. — То мне не надо никакой скорой, я в норме. Сижу тут отдыхаю, — отворачиваюсь и удивленно разглядываю людей вокруг себя в старомодной нелепой одежде. Мужчины в серых мешковатых брюках и пиджаках с широкими лацканами, женщины в платьях с яркими цветочными узорами. В руках у некоторых авоськи с треугольными молочными пакетами и буханками хлеба.

В руках мужчины газета с какой — то старой датой выпуска. Вглядываюсь пристально в год издания, строчки плывут перед глазами -1976 год?

Что за фигня? Да, нет. Просто показалось.

Сознание мотает туда — сюда.

Или меня используют в каком-то проекте блогеры или я по странной случайности оказался в незнакомом мне мире. И зовут меня здесь Макар Сомов.

Скольжу взглядом по рукам и ногам молодого парня семнадцати лет. Длинный худосочный молодой человек. М-да.

Мне в этом году полтинник стукнул. И походу зря я банки себе в качалке делал.

Теперь мне Никитина рассказывает, что я в школе учусь. Скорее поверю, что на сайте Одноклассники. ру меня нашла. И вот теперь втирает.

По ее логике — я старшеклассник. Если такое и допустить, то сейчас на улице весна. Народ в легкой одежде снует повсюду. А это значит, что учебный год подходил бы к концу. И класс «наш» был бы выпускным.

— Что с тобой? — слышу низкий мужской голос. — Тебе помочь?

Поворачиваю голову и вижу склонившегося над собой мужчину лет тридцати. Мужчина среднего роста в очках, одет в какой-то невзрачный серый костюм. И оправа очков такая, как была у моей бабушки.

— Нет, не надо. Я сам, — поднимаюсь на ноги.

— Сомов? — брови мужчины удивленно ползут на лоб. — Что ты тут делаешь?

Странный какой тип. Не видит, что ли.

— Поскользнулся, упал, ударился об асфальт, — докладываю сухо, как сводку.- Чувствую себя нормально. Сейчас пойду домой, — неожиданно быстро беру влево.

Мужчина поднимает с земли коричневый портфель, туго набитый школьными тетрадками и идет в другую сторону.

Хлопаю себя по карманам, одиноко звякают монеты.

Может я все-таки сплю?

И вижу очень реалистичный необычный сон. Проснусь и все вернется на круги своя.

Но если все это реал? Какой, к черту, реал, глупости.

Не могли же в небесной канцелярии так напутать и подселить меня явно в чужое тело.

Высыпав на руки мелочь, пересчитываю, хмурюсь.

Одна, две, три, пять, десять копеек. Будто на паперти собирал.

Пошарив еще в кармане, нащупываю шуршащую купюру. Вытаскиваю на свет и, бережно разгладив ребром ладони, довольный взираю на трешку.

Что-то мне подсказывает, что на три рубля можно неплохо отовариться.

Прохожу мимо газетного киоска. Мужчина читает свежую газету. Заглядываю через плечо.

Блин. Этого не может быть.

Смотрю на дату выпуска газеты «Правда» — 16 мая 1976 год.

Что за наваждение?

Пытаюсь переварить полученную информацию. Макару Сомову сейчас семнадцать лет. А мне Саше Реброву было в это время два года.

Семнадцать лет Саши Реброва пришлись на лихие 90-е.

Не могу поверить, что кому-то понадобилось отправлять меня назад в СССР.

Скорее, это чей-то хитроумный квест.

Если бы я играл в компьютерные игры в последние сутки, то можно было бы решить, что я погряз в игре.

Но работы в этом месяце было невпроворот, я не мог позволить себе даже с ребятами на рыбалку смотаться.

Значит, компьютерная игра отпадает как версия.

Может, сплю?

Действительно на сон похоже, правда, он слишком реальный и детализированный, чтобы быть просто фантазией.

Может, я слишком увлекся искусственным интеллектом, и ИИ захватил мой разум? Вот они его страшные последствия.

А ведь нас предупреждали!

Жрать хочу, умираю как, поэтому ноги несут меня туда, где есть еда. Вхожу в магазин и оглядываюсь по сторонам.

Это конечно, не супермаркет с сияющими витринами, наполненными под завязку продуктами и товарами.

Здесь тебе не там, — констатирую я.

Вскидываю голову и решительно шагаю вглубь магазина.

Чуть не сбиваюсь с шага — ароматы так и врезаются в нос. Свежие булки, сдобные, горячие, будто только что из печки, лимонад с пузырьками, так и сверкает в бутылках. На прилавке — мороженое, хрустящее вафельное, белое как снег.

Подхожу к прилавку. Беру две бутылки лимонада, одну с апельсиновым вкусом, другую с пряным вкусом «Байкал».

За мороженым — очередь, но разве меня это остановит? Беру два пломбира. Надеюсь, донесу, пока не растает. А там — сладкая вата. Вытягивается, тянется, словно облако из детства, липнет к пальцам, но с этим я иду до конца.

Рядами тянутся витрины, за которыми стоят неулыбчивые продавщицы.

Подхожу к ближайшему прилавку. Ноздри щекочет приятный запах свежеиспеченного хлеба.Моментально начинает сосать под ложечкой.

Борюсь с желанием взять в руки буханку хлеба, вдохнуть его запах, отломить побольше кусок и отправить в рот.

Замашки детства здесь не уместны — сразу надкусить горбушку, и принести домой обгрызенный хлеб.

— Дайте мне буханку пшеничного и каравай белого, — прошу я.

— Заплатите в кассу.

Получив продукты, направляюсь к соседнему молочному отделу. Встаю в очередь. С любопытством разглядываю молоко в стеклянных бутылках с фольгой вместо крышки. И масло сливочное на развес.

— Что вы хотите, молодой человек?

Делаю заказ.

Продавец ставит бутылки с молоком на прилавок. И большим острым ножом отрезает кусок масла. Заворачивает масло в коричневую бумагу, взвешивает.

— Оплатите деньги в кассу.

— А пакет у вас есть? — спрашиваю, не понимая, как уложить свои покупки. — Или на кассе?

— Какой пакет? — удивляется она.

— Обычный под продукты, — поясняю нерасторопной продавщице.

Она смеется, словно я сказал какую-то дичь.

— Наши люди в магазин ходят с сеткой — авоськой!

Что значит, наши? Похоже, она меня в чем — то подозревает.

— Хорошо, а сетка — авоська у вас есть? — стараюсь казаться беспечным.

Должен же я в чем — то нести свои продукты.

— Нету, молодой человек, — устало улыбается она. — Вон напротив в «Хозтоварах» купите.

— На возьми, — бабушка, стоящая за мной, протягивает перештопанную в нескольких местах сетку-авоську.

Растерянно кручу изделие в руках.

Сом, не выпендривайся, — привожу себя в чувства. — Надо привыкать к новой жизни. Вдруг она настоящая.

— Давайте я вам заплачу. Сколько это чудо-изделие стоит? — улыбаюсь старушке.

— Да, ты что, милок. Так бери.

— Спасибо, бабуль, — сгребаю покупки с прилавка, сбрасываю в авоську и выхожу из магазина.

Солнце плавит асфальт. Хочется пить. Оглядываюсь по сторонам в надежде увидеть бочку с квасом.

Взгляд натыкается на бочку с крупной надписью «квас», только закрыта она на замок.

Перевожу взгляд на автомат с газировкой. Подхожу и встаю в очередь.

— Сколько стоит стакан газировки? — спрашиваю женщину, стоящую передо мной.

— Три копейки, — отвечает она, глянув на меня через плечо. — А ты с Луны что ли свалился?

— Почему с Луны? — жму плечами.

— Даже дети знают, сколько стоит газировка!

Да, не привык я еще к новым реалиям. А может и привыкать не придется. Проснусь и все, как раньше будет.

Выпив газировки, шумно ставлю стакан в нишу автомата. Подхватив авоську с продуктами, направляюсь в ту сторону, куда ушёл мужчина с толстым коричневым портфелем, набитыми школьными тетрадками.

Но спустя час я все еще брожу по дворам серых однотипных пятиэтажек, похожих на инкубаторы.

— Надо школу поблизости поискать, — решаю я.

Раньше все учились в школах в своих микрорайонах.

Оживляюсь, увидев двух пионеров в белых рубашках с красными галстуками, повязанными на шее, и ранцами за спиной.

Похоже, бедолаги во вторую смену топают в школу.

Шагаю за ними, как по навигатору.

Впервые сегодня радуюсь, что учусь мыслить по-советски.

Надо сказать, что развлечение это мне начинает нравиться. С каждой минутой втягиваюсь в игру всё глубже и глубже.

Вангую, еще сутки, и я вольюсь в это время. Будет что рассказать ребятам в субботу на товарищеском матче в футбол.

Спустя десять минут стою во дворе школы.

— Куда ты так торопишься? — ехидный голос крепкого парня с тяжелым взглядом одергивает меня раньше, чем, я натыкаюсь взглядом на носок его ботинка.

Вот упырь. Подножку подставил, в расчете, что я с разбега, распластаюсь перед ним на асфальте.

Не на того напал.

Останавливаюсь как вкопанный, оцениваю обстановку.

Подкараулили меня на углу здания. Отсюда не просматривается парадное крыльцо школы. Гады просчитали всё наперед.

Во дворе пусто как на Марсе, потому что давно начался урок.

— Коваль, брось его. На стрелку пора. А с Сомом успеем расквитаться, — невысокий пацан в темных брюках и светлой рубашке сплевывает на асфальт.

— Нет, Колян, — цедит главарь малолетней банды. — За ним должок.

Какой еще должок? Пусть сам себе платит.

Делаю шаг назад, хочу упрочить свою позицию, но упираюсь в какого — то ублюдка из банды.

— Свинтить хотел? — хрипит тот.

Молча оцениваю обстановку. Шестеро на одного? Как-то нечестно это, не по-советски что ли.

Малолетние бандюганы берут в плотное кольцо. А я как загнанный в угол зверь, прислушиваюсь ко всему, что творится — слышу прерывистое дыхание. И как опытный мужик, побывавший в сотне драк в прошлой жизни, оцениваю жесты, повороты голов, набыченность в глазах -осознаю — готовятся к схватке.

— Принес деньги? — ухмыляется Коваль.

Смотрю на него исподлобья, — лицо у парня плоское, глазки сужены — темные буравчики, нос кривой. Видно, боксом занимается, там и подправили.

— С какой стати, — хмуро бросаю я. Не имею понятия, сколько хотят. — Я ничего тебе не должен, — сжимаю кулаки.

— Ты мне сотку должен, Сом! — цинично хрипит вожак.

— Вконец, офигел, — цежу в ответ.

Концентрирую внимание сразу на троих, что надвигаются на меня. В этот момент сбоку Колька внезапно выбивает их рук авоську, та с грохотом падает на асфальт. Бутылки разбиваются, в сторону разлетаются осколки и молоко льется под ноги.

Во мне закипает злость, бурлит, рвется наружу.

Сцепив крепко зубы до скрежета, я, как боец на ринге, рвусь в бой.

Пацан, тот что слева от Коваля, двигается в мою сторону первым. Он крепкий, широкоплечий, играет на публику мускулами. Такого можно одолеть, используя против него его же вес.

Просчитываю траекторию удара, и в этот момент мой взгляд выхватывает в руках пацана блестящий предмет.

Твою мать!

Кастет.

Интересно, он у него для понтов, или всё же он умеет им пользоваться?

Проверить сей факт удается только на практике.

Бам. Кулак с кастетом летит мне в грудь.

Ловко уклоняюсь от удара, и дебил прошивает своего же товарища, что караулит за спиной.

— Дебил? — тот взвывает белугой и отступает в сторону.

Второй нападающий выдвигается в мою сторону.

— На! — резко выбрасываю руку вверх, удар приходится по плечу. Бью его острым коленом в живот. Пацан сгибается пополам.

Не удается порадоваться тому факту, что маслы тоже можно неплохо использовать в драке.

Но уже следующий летит на меня.

Уворачиваюсь, он промахивается, пролетает мимо и врезается в стену.

Бью ногой другого подоспевшего сзади, хочу освободить себе путь. Отпрыгиваю назад.

Сразу трое нападают на меня. Одного успеваю встретить, заломить ему руку. Второго припечатываю ногой. Но третьему удается нанести мне удары под дых. Не успеваю вздохнуть, как он сбивает меня с ног, падаю на асфальт.

Мать твою! Уроды.

Словно кадры киноленты мельтешат перед глазами. Оглушительные удары, свист, мат.

В ход идут тяжелые ботинки. Поднимаюсь на ноги, немного шатает.

— Ублюдки, — сплевываю кровью.

-Атас! Сан Саныч идет, — раздается звериный рык.

— Завхоз! — орут, надрывая глотки упыри.

— А ну, шпана, разошлась, — хриплый мужской голос, словно издалека врывается в мое сознание.

В ушах виснет оглушающая тишина, разрезаемая топотом убегающих ног.

— Два месяца идут разборки. Что им неймется?

Два месяца? Всё настолько серьёзно?

От злости вена вздувается на виске. Получается, именно мне нужно разобраться с этой паршивой бандой?

Ну, не мне, а Макару Сомову, пора загнать диких зверей в клетку.

— Пошли со мной, — хрипит завхоз.

Вытирая тыльной стороной ладони лицо от пыли, упрямо мотаю головой.

— В школу не пойду, — высматриваю свою авоську.

На куст повесили, упыри. Стекла из сетки во все стороны, точно новогодняя ёлка.

Да ну, ее на нафиг!

— Сомов, пойдешь со мной, — строго произносит Сан Саныч.

Мужчина, чуть сгорбившись, уходит вперед, уверенный, что пойду за ним.

Как понимаю, аттестата у меня еще на руках нет. Поэтому со школьным начальством нарываться не стоит. Лучше все урегулировать мирно. Иду следом за завхозом.

Драка во дворе школы никому не понравится, если о ней прознают.

Семьдесят шестой год… есть свои преимущества у прошлого — двор школы не напичкан под завязку видеокамерами, и можно отбрехаться от любого обвинения, если заручиться поддержкой завхоза.

Время, когда твоё слово что-то могло изменить, как-то повлиять на твою судьбу, вытащить тебя из передряги.

На пороге школы Сан Саныч оглядывается, мерит меня пристальным взглядом с головы до ног.

— Иду я, иду, — буркаю себе под нос, ускоряюсь.

Мужчина уходит в каптерку под лестницей, и я только замечаю странный стук, который издает его нога, когда волочится по деревянному полу. «Кхр».

В коридоре пусто, звонок еще не прозвенел. Выдыхаю облегченно, не хочу ни с кем встречаться.

Не очень это, когда тебя все знают, а ты — никого.

Ощущение — будто у тебя реальная амнезия.

Иду в туалет, чтобы умыться.

Металлическая раковина быстро наполняется водой, окрашивается в алый цвет. Чуть запрокинув голову, считаю до десяти. Наконец, кровь останавливается.

Бодренько смачиваю волосы водой, приглаживаю их пятерней, чтобы не высовывались

Теперь я похож на человека, — констатирую я.

Из туалета прямиком иду под лестницу в подсобку к Сан Санычу, где устраиваюсь на табурете напротив него. Мужчина не спешит начать разговор, и я оглядываюсь по сторонам вытянутого узкого помещения без окон. На полках вдоль стены от пола до потолка, расположился подсобный инвентарь, в помещении стоит затхлый запах, в углу пристроились метла и лопаты.

— Ну, рассказывай, чего от тебя хотели эти отморозки? — мрачно спрашивает Саныч.

— Сотку.

Завхоз присвистывает, услышав сумму.

— Долг?

— Нет, просто наехали, — говорю я, бросая взгляд на его деревяшку вместо ноги.

Сан Саныч ловит мой взгляд.

— Я в войну потерял ногу. Как и твой отец, воевал.

У меня есть отец?

— Слышал я твою историю, — начинает завхоз. — За Светку Горшкову вступился.

За какую еще Горшкову?

— За одноклассницу. Говорят, с детства вы с ней дружите. Она что на одной площадке с тобой живет?

Киваю, понятия не имею, возможно, живет.

Выходит, влетел я на бабки из-за своей соседки по площадке Светки Горшковой.

Мутная история по ходу. Вопросов пока больше, чем ответов. Зачем мне это понадобилось?

— Я решил вмешаться, помочь, — говорит завхоз.

Ну, разогнал он их сегодня. А в другой день, где буду я и где он?

Не, в помощниках не нуждаюсь. Сам справлюсь.

Если эти отморозки и на завхоза полезут с кастетами, встреться он с ними вне стен школы? Мне еще и чувство вины на себе тащить? Не дело это подставлять кого-то из-за своих проблем.

Проблемы, конечно, не мои, а Сомова Макара, но раз уж мне досталось его тело, то я должен его отстаивать.

Если и это тело порешат, где мне обитать?

Похоже, там, откуда я сюда попал, моего тела больше не существует. Внедорожник раскатал его всмятку.

Значит, будем биться за то, что имеем!

— Ты не стесняйся, я уже в курсе, что там было.

— Я не стесняюсь, — жму плечами.

Просто не в курсе, — хочу добавить, но помалкиваю.

— Сам слышал в прошлый раз ваш разговор с Гришкой Ковалевым.

— Который разговор? — уточняю уклончиво. Я-то не в курсе о чем речь, а мне позарез надо знать каждую деталь.

— Ну, тот, когда он спрашивал: «-Защитник нашелся, твоя девчонка?»

Горшкова Света? Прислушиваюсь к себе. Никак не отзывается. Похоже, она мне никто. Тогда на черта я влез? Дурацкая манера молодых — лезть во всё что горит и дымится.

— Моя, — ответил ты.

— Моя? — опешил я.

Конечно, я уже успел убедиться, вкусы у нас с Сомовым разные. Может, Горшкова и была его девчонка. Но лично я абсолютно ничего не чувствую.

— Тогда выкуп плати, — заявил Ковалев.

— Сколько?

— Узнав, сколько он хочет, даже у меня дыхание сперло, — продолжает завхоз.

Какая-то нехорошая история, требуют выкуп за Горшкову. Нежели действительно моя пассия? Даже если с натяжкой такое и предположить, при чем тут выкуп?

Не в рабстве же она у них?

О чем это я? В СССР рабства не было! Однозначно.

— Не испугался дворовой шпаны. Борешься с ними, уважаю, — хлопает меня по плечу завхоз.

Дверь открывается — на пороге возникает чернявый крепкий парень лет двадцати пяти.

— Привет, Сан Саныч. Вот заглянул проведать. Уезжаю на месяц на стройку.

Разглядываю мужчину в упор.

— Заходи, Валера, — Саныч протягивает ему руку.

— Да, нет, я спешу. Пришел передать привет от моих ребят.

— Спасибо, Валера, что не забываете.

— Ладно, Сан Саныч, я тоже пойду, — поднимаюсь с места, топаю к двери.

Выходим из двери каптерки вдвоем с этим самым Валерием.

— Валера, у тебя работа для меня не найдется на недельку? — спрашиваю, дерзко глядя в глаза мужчине.

— Ты что уже закончил школу? — удивленно смотрит на меня.

— Нет, но деньги нужны даже школьникам.

Конечно, ничего отдавать я тем упырям не собираюсь. Но ходить с мелочью в кармане, тоже не вариант. Я в новом мире, и, как я уже понял, купюры даже здесь решают всё.

Какого ляда старики вспоминают про СССР, говорят, как здорово там жилось. Плановая экономика, всё тип-топ. Мне одному не повезло — я в какое-то неправильное тело попал. Сразу на деньги встрял.

— Нет проблем, подъезжай, — отвечает он.

Вот это уже разговор настоящих мужиков.

Валера уходит, а я стою думаю о новой жизни.

Экзамены по любому сдам. Не дурак. А вот заработать денег это совсем другое дело. Мне сейчас нужно адаптироваться в новых реалиях. Я не знаю, что меня ждет завтра или послезавтра. Времена странные. Чудеса невнятные. Деньги при любом раскладе не помешают.

— Макар, — слышу знакомый голос.

Черт!

Откуда я здесь могу слышать знакомые голоса?

Разворачиваюсь всем корпусом.

Взгляд выцепляет рыжеволосую девочку лет десяти, выделяющуюся из общей массы одинаково одетых ребятишек.

— Маша? — удивляюсь я.

Девочка кивает, подходит ближе. Увидев мой подбитый глаз и кровь на лице, таращит глаза.

— Ты снова попал под грузовик?! Или подрался?

— Неужели я такой драчун? — улыбаюсь приветливо.

Не снова, а опять, — отвечаю себе мысленно.

— Это те ребята, которые всю школу держат в страхе?

Вот даже как? Коваля надо срочно тормозить. Зарвался вконец урод.

Стою, облокотившись о подоконник, наблюдаю, как школьники по звонку бегут обратно в классы.

И тут, словно молния ударяет в мое сознание. Вспоминаю про Свету, соседку, с которой, якобы, у меня, роман.

— А ты знаешь Свету Горшкову из нашего подъезда? — спрашиваю всезнайку рыжулю.

— Да, знаю, — отвечает бойко Машенька. — а ты разве не знаешь? Забыл? Она же с тобой учится в одном классе.

И тут я задаю вопрос, который терзает меня:

— А что с ней?

— Ничего, — недоуменно пожимает плечами девочка. — Ты что совсем ее не помнишь? У неё еще парень есть Леонид, — спокойно произносит Маша.

Останавливаюсь, не веря своим ушам.

— Какой Леонид?

Какого черта, тогда я вписался, сказав, что она моя девушка?

— Обыкновенный Лёнька. Ты же сам его знаешь, — Маша качает головой

— Я знаю?

------

Моя другая АИ:

Я погибаю в бою, но перерождаюсь в теле бойца в СССР. 1984 год. Меня отправляют в зону боевых действий. А на поле боя, понимаю, что на меня охотятся не только боевики https://author.today/reader/394159/3642219

Глава 2

Солнце печет во всю. И сознание растекается. Похоже на сотряс. Темнеет в глазах.

Понимаю, что надо добраться до дома и хорошенько отоспаться.

Мать твою.

Сцепив крепко челюсти, шагаю вперед. Подхожу к подъезду пятиэтажки. Откуда–то знаю, что я у цели.

Откуда?

Запрокинув голову, смотрю наверх на балконы пятого этажа. Где — то там мой?

С чего такая уверенность? Да, кто его знает.

Захожу в подъезд. Стены окрашены зеленой масляной краской до середины, сверху побелены.

Жутко пахнет краской. Запах въедливый, тошнотворный.

Стараясь не дышать, поднимаюсь по лестнице наверх.

Шатает чуток, и я, не бахвалясь стойкостью молодого организма, хватаюсь рукой за перила.

— Шарахаюсь целый день по жаре, вот и разморило. Ко сну тянет, — бубню себе под нос.

Сцепляю челюсти так сильно, что слышу скрежет зубов. Ускоряюсь. Чем скорее поднимусь, тем быстрее найду четвероногого друга, и плюхнусь на него. Пока не рухнул где–то на грязной площадке подъезда.

В этот самый момент невольно сравниваю подъезд в своей пятнадцатиэтажке, и здешний. Всё–таки есть смак в том, чтобы жить в двадцать первом веке — везде лифты. Ну бывают отключения, но всё же, чаще работают, чем отдыхают без запчастей.

На площадке пятого этажа застываю перед дверью, обитой коричневым дерматином. Звоню.

Дверь почти сразу открывает старушка.

— Макар, что с тобой? — восклицает она, увидев меня.

— Я в порядке.

Захожу в прихожую, скидываю обувь, машинально направляюсь в большую комнату.

Здесь вижу одно спальное место. Не спрашиваю, чье оно, не пугаю бабулю, а без раздумий падаю на него.

Просыпаюсь с ощущением, что лучше бы продолжил спать.

Голова гудит, словно в ней играют на барабанах, а глаза не хотят открываться.

Может я в коме? Всё остальное мне померещилось?

Если в коме, то шанс очнуться у меня еще есть. Так бывает. Вот и я завтра очнусь и мир станет прежним. Будет мне рыбалка в воскресенье, в субботу футбол с ребятами с работы. Потом банька. В теплой дружеской компании расскажу, как тут в коме весело. Жизнь кипит и бьет ключом, прям как в молодости.

Шевелю руками, ногами, ощупываю то, на чем лежу. Другом этот диван назвать сложно. Не такой уж он дружелюбный. Мать его! Еще и звуки издает странные.

Лежу на твёрдом диване, обитым старым, потёртым материалом.

Открыв глаза, разглядываю комнату — вижу низкий потолок чужой квартире.

На стенах выцветшие обои с цветочным узором, в углу на тумбе стоит радиоприёмник «Спидола», а рядом с ним раскинулся шкаф с хрустальной посудой и старинными фарфоровыми статуэтками.

Перевожу взгляд.

На столе стоит перекидной календарь. И вижу дату, на которой он открыт — шестнадцатое мая тысяча девятьсот семьдесят шестого года.

Похоже, всё, приехали. Это реально — семьдесят шестой!

И мне досталось новое тело. Как бонус за хорошо проделанную работу? Ребенка–то я спас.

Все вокруг становится более реальным, детали начинают оживать. Чувствую себя частью происходящего. И мое тело реагирует на всё, что вокруг происходит.

Подтягиваюсь, сажусь на диване.

В этот самый момент в комнату заходит красивая женщина.

— Как ты, Макар? — спрашивает незнакомка, садясь рядом, заботливо прикладывает руку к моему лбу.

Удивленно смотрю на молодую женщину.

Почему она волнуется за меня? Я ведь ей чужой человек.

— Кто вы? — интересуюсь я.

— Что значит — кто? — хмурится расстроенно. — Я твоя мама. Макар, не пугай меня. Или ты разыгрываешь?

Разыгрываю?

— Ты что–нибудь помнишь о папе, обо мне, о бабуле? — женщина смотрит на меня настороженно.

Мотаю усиленно головой. Как я могу помнить ту часть жизни, где не жил? Я же не экстрасенс. К тому же тут ни интернета, ни соцсетей, ни искусственного интеллекта, чтобы получить любую информацию о жителе этого мира.

— Дядю помнишь? Вы с ним неделю назад на охоту ездили?

Снова мотаю головой.

В комнату входит старушка, которую я видел накануне. Выглядит знакомо, но ее я тоже не знаю.

Похоже, она моя бабушка, — интуитивно вычисляю я.

— Ты как? — спрашивает старушка.

— Извини, — бормочу. — Немного запутался. Голова, — виновато улыбаясь, стучу себя по черепушке.

— Макар, ты вчера просто перенервничал. Наверное, из–за того, что ударился головой о мостовую. Хорошо хоть под машину не угодил. Водитель грузовика просто оставил его в неположенном месте, а ты видимо, спешил, вот и влетел под него.

— Наверно, — соглашаюсь я, хотя в глубине души понимаю, что не все так просто. Я попал под колеса внедорожника, а очнулся под колесом грузовика в этом мире. Если там меня расплющило, то здесь только одежду зацепило.

Уже осознаю, что нахожусь в прошлом — в 1976 году.

В жизни, которая мне незнакома, но которая теперь моя. Я Макар Сомов и мне сейчас семнадцать лет.

В этом году заканчиваю школу.

Выпускник.

— Давайте завтракать, — говорит мать, поднимаясь и направляясь на кухню.

Встаю с дивана, всё ещё чувствуя лёгкое головокружение, но все четче осознаю реальность, в которой отныне живу.

Захожу на кухню, выхватываю взглядом небольшое пространство. Кухня пять квадратов, тесно, вся мебель стоит впритык. Один только громоздкий старинный буфет чего стоит. Рядом тарахтит пузатый холодильник «Юрюзань». Перед окном — обеденный стол, накрытый клеенкой в синюю клетку.

— Ты чего застыл в дверях? Залезай на свое место, кивает мама на стул в углу, между холодильником и стеной.

Взираю на узкую щель — неужели я в нее влезу? За последние десять лет я чуть раздался в плечах, и не только. Пенный напиток по пятницам, жёнины котлетки на ночь сделали свое темное дело.

— Макар, полезай! — торопит бабуля, и я делаю аккуратный шаг вперед. Надо же, прохожу! Даже не застреваю.

— Или кухню тоже не узнаешь? — строго спрашивает она, раздосадованная моим состоянием. — Твоему отцу дали эту двухкомнатную квартиру — хрущевку. До этого мы жили в бараке, там было просторно, но все удобства во дворе. И общая баня была строго по воскресеньям. А тут хоть и смежный санузел, но мыться можно, сколько угодно. И тебе всегда это нравилось.

— Я тороплюсь, — смотрю на часы с кукушкой, висящие на стене. Стрелка неумолимо приближается к восьми.

— Куда ты торопишься? Сегодня в школу не пойдешь. Я записку напишу. Возможно, ты сотрясение головного мозга получил.

— Отлежаться, — отличная идея, — говорю я. Про себя думаю о том, что неплохо КТ головного мозга сделать, но не могу вспомнить был ли томограф в столичных больницах в семьдесят шестом.

Черт! Вот бы сюда интернет — я бы изучил этот чертов год вдоль и поперек. А так гадай как на кофейной гуще.

Устраиваюсь за столом. Комфортно, однако.

Никто тебя не толкает, не шпыняет со словами «Папа, принеси то, подай это». Мы с женой Маринкой и двумя сыновьями всю жизнь прожили в двушке, которая досталась мне от отца. Сыновья уже женились, один переехал в однушку, за которую мы всей семьей гасим ипотеку, а второй с семьей живет с нами.

О чем это я?

Теперь в нашей с Маринкой квартире места стало больше — меня же больше с ними нет.

Не хочу о грустном. Пацаны у меня башковитые, я их нормальными мужиками воспитал, так что могу положиться на них.

А мне надо ценить тот шанс, что дали.

Возвращаюсь в реальность.

Передо мной в тарелке рисовая каша. На удивление очень вкусная. Беру ломоть свежевыпеченного хлеба, густо намазанного сливочным маслом.

Офигеть. Отвал башки.

Обалденный давно забытый вкус.

В эмалированной кастрюльке с облупившимся краями плавают три жирных безумно аппетитных сардельки, и я жадно поглощаю их взглядом. Понятное дело, что сардельки три и нас трое, но бабушка с мамой делят между собой одну пополам. А мне достаются целых две!

— Никогда не ел ничего вкуснее, — бормочу я.

Быстро справившись с завтраком, поднимаюсь с места.

— Спасибо, пойду полежу.

В комнате падаю на диван. Хорошо–то как.

Внезапно вспоминаю бабушкину квартиру, где в детстве проводил каникулы. Обстановка здесь сильно напоминает её дом. Только здесь нет телевизора, а на тумбочке стоит огромный радиоприемник.

Залипаю на календаре, и у меня в голове звучит набатом именно один вопрос: — Почему меня загнали именно в семьдесят шестой?

Может, потому, что Макару Сомову нужна помощь, и кто–то там в небесной канцелярии решил сделать из меня его заступника?

Всё равно моя песенка была спета, так почему бы и не попробовать?

Как по мне, так лучше драться, чем в пятьдесят лет отправляться черт–те куда на небо. Еще неизвестно, в рай тебя определят или в ад.

Тяжело выдохнув, поднимаюсь, подхожу к окну, отдергиваю шторы. Натыкаюсь на дверь, открываю и выхожу на балкон. Висну на перилах, смотрю вниз.

Во дворе дети играют в классики, женщины в цветастых платьях идут с сетками для продуктов. Барышни такие все красивые, стройные с аппетитными формами. Мда, в прошлом женщины были сплошь и поголовно стройняшками, потому, что двигались много, и еда была настоящей, без всяких–разных заменителей.

Мой взгляд царапнул стоянку. Машины — старые «Копейки», запорожцы, москвичи выстроились в рядок. Кроме сожаления и ностальгии ничего я к ним не почувствовал. Конечно, у меня тоже авто не самое дорогое, но хотя бы не нужно аккумулятор домой на ночь тащить в мороз.

Слышу звонят в дверь. Иду открывать. На пороге — девушка блондинка. Стройная, миловидная.

Улыбается и хлопает густо накрашенными ресницами.

— Макар, я к тебе, — рвется войти в квартиру.

Ух ты. А Сомов–то нарасхват.

Не спешу, стою в проеме двери, упираясь руками в дверь. Куда мне спешить? Насколько я понял, от баб здесь одни неприятности.

Впрочем, с этим всё как обычно, у нас там в двадцать четвертом тоже работает этот девиз «баба на корабле — к беде».

— Ты кто? — спрашиваю я.

— Сом, ты чего? Своих не узнаешь? — недоумевает она.

— А с чего я должен тебя узнавать? Меня машина вчера сбила, ударился головой об асфальт. Частичная потеря памяти. Так что в моих файлах тебя нет.

— В каких еще файлах? — перепугано спрашивает девушка.

— В файлах памяти.

Она недовольно морщит нос.

— Я –Света Горшкова, из соседней квартиры.

Освобождаю дверной проем, пропуская ее в квартиру.

Красотка дерзкая, прямиком идет на мой балкон. Следую за ней по пятам.

— Ну, давай рассказывай, — говорю я, хмуро сдвинув брови на переносице.

Горшкова растеряно хлопает глазами.

Рассчитывала на прежнего Сома. А он теперь совсем другой человек. И по жизни ему нравятся брюнетки. И как минимум, барышни без хвоста проблем, как у этой.

— Ладно, Света, забей. Говори, почему Коваль выкатил претензии в твой адрес? Может стоит рассказать все Лёне?

Улыбка мгновенно сползает с лица Горшковой. Она хмурится и опускается бессильно на табурет, за которым стоит большой эмалированный бак, от которого разит чем–то кислым.

То ли бражка, то ли квашенная капуста. Я еще не проверил.

— Макар, я тебе уже говорила, я не могу ничего сказать Лёне. Он из интеллигентной семьи, сразу бросит меня.

Света шмыгает носом и смахивает слезы с лица.

— Леня — это моя путевка в новую жизнь, — закатывает она глаза к небу. — Сам знаешь, мне не поступить ни в один вуз. Ты мне что предлагаешь — идти на фабрику работать?

Блондинка обиженно поджимает розовые губки, морщит недовольно курносый носик, отворачивается.

— Не бойся, выручу в последний раз, — строго говорю я. — Так что у тебя там с Ковалем приключилось?

Света бледнеет, оглядывается по сторонам, будто кто–то может нас услышать.

— Гришка проходу мне не давал весь год, — тихо говорит она. — Ну, я и согласилась с ним встречаться. Но он такой борзый, что меня хватило только на месяц. Коваль хотел от меня слишком многого. Ну сам понимаешь… — моргает глазами, сигналит мне, чтобы я понял, о чем точно идет речь. — А я не могу дать ему «это», я замуж хочу.

— Понятно, — тяну я. С горечью думаю о том, что неважно, какой год на дворе, где ты живешь — в Союзе или в другой стране, на уме у молодого парня всегда одно — красивая девушка.

Выталкиваю легонько надоедливую Горшкову из квартиры, сам тоже выхожу.

Пора уже осваиваться в городе. Не могу же я прятаться от действительности, какой бы она не была.

Иду по улицам родного города, и ни черта не узнаю. Всё здесь чужое. Всё сродни абсурду.

Скольжу взглядом по плакатам с лозунгами о пятилетках и производственных достижениях.

Твою ж мать!

Могли бы мы сейчас так жить? Вряд ли. Когда не знаешь, что с тобой произойдет завтра, как можно строить план на пять лет?

В голове не укладывается, как кому–то такое в голову пришло? Я закончил школу тридцать три года назад, надо думать, что уже ни черта не помню. Но всё же, в мозгу всплывает, что именно Косыгин разрабатывал плановую экономику, и внедрял ее.

К лешему эти воспоминания. Продолжаю свой ход вперед.

Свежеокрашенные стены домов удивляют. Помню, еще моя бабушка рассказывала, что всегда к первому мая дома, выходящие фасадами на проспекты, тщательно красили. Хватало ровно на год.

Смотрю на продавщиц в киосках с мороженым, на женщин постарше, продающих газеты, хочется им улыбнуться, милые женщины, на мужчин, спешащих на остановку с газетой «Правда» под мышкой.

Воздух наполняет запах свежего хлеба из булочной на углу.

— Сомов! — за спиной раздается хриплый мужской голос.

Разворачиваюсь — передо мной стоит молодой мужчина.

Я знаю этого человека из своего прошлого. Но как оно может пересечься с настоящим Макара Сомова?

Это Артур, известный каратист, чемпион.

— В чем дело? — спрашиваю, не тушуясь.

Артур морщит лоб.

— Ты хотел ходить на тренировки. Я решил дать тебе шанс. Знаешь, где мы занимаемся?

Догадываюсь, что в каком – то подвале. Карате в семидесятые годы в СССР было запрещено. Под запретом была философия карате, впрочем, как и всякая другая философия. Соответственно, официально секции карате открыть было невозможно. Занимались подпольно и под соусом дзюдо, бокс.

— Спасибо. Диктуй адрес, обязательно приду.

Я помню навыки из прошлой жизни, в чём уже успел убедиться. Служил в десантуре. А десантников бывших не бывает. Но обогатить боевой арсенал новыми приемами весьма недурное предложение, главное, своевременное.

Долго хожу по городу, адаптируюсь. Акклиматизация проходит успешно. Неожиданно натыкаюсь на ограду танцплощадки в городском парке. На всю округу гремит модный шлягер семидесятых годов. Песню ансамбля «Пламя» сменяет песня «Синей птицы».

На танцплощадке тусуется местная молодежь, и я разглядываю ее представителей с интересом.

Парни в брюках клёш, в джинсах и рубашках немыслимых расцветок. Девушки в платьях броских расцветок, в блузках и мини юбках.

Смотреть на девушек приятно — стройные ноги от ушей, тонкая талия, выпуклости, где надо.

Покупаю билет в кассе за тридцать пять копеек, прохожу внутрь.

— Белый танец. Дамы приглашают кавалеров! — объявляет диджей в микрофон. Или как там их раньше называли? Диск–жокеями, вроде.

На танцполе появляются первые пары.

Удивленно смотрю, как партнеры танцуют на расстоянии, положив руки на плечи друг другу, переминаются с ноги на ногу.

Вот бы современная молодежь разочаровалась в подобной дискотеке. Что за танцы без обжиманий?

Хотя, мы с Мариной тоже познакомились в клубе при заводе. Всё что я позволил себе в первый раз — положить руки ей на талию.

Мой взгляд привлекает более наглая парочка — в которой парень крепко прижимает к себе девушку. Возможно, они уже женаты? — мелькает в голове.

Неожиданно понимаю по току, проходящему в моем теле, что я тоже не прочь прижаться к красивой молодой барышне.

Твою ж мать! Маринка, прости, это походу, гормоны бушуют в молодом теле Сома. Эти маленькие гаденыши заставляют меня рыскать глазами в глубоких декольте девчонок, шнырять жадно глазами по загорелым оголенным ножкам.

Нервно сглатываю.

Организм требует утолить голод.

Скольжу взглядом по толпе нарядных барышень.

— Разрешите пригласить, — слышу одновременно два женских голоса.

Наклоняю голову и разглядываю девушек как под микроскопом, сравниваю, у которой грудь больше, и губы пышнее.

Твою дивизию. Когда это я стал таким ненасытным и придирчивым к женской красоте?

У жены я ничего давно не требовал.

Маринке пятьдесят, она давно располнела, морщинки испещрили ее красивое в молодости лицо. Но она никогда не жаловалась, не требовала денег на пластические операции, знала, что нам надо еще сыновей от себя отселить. Экономила мои деньги.

Я ведь десять лет назад уволился с завода, там мало платили, не повышали в должности. Последние десять лет отработал менеджером по продажам. Шатко–валко, а денег хватало на оплату услуг, еду, хотелок внучки. А всё остальное уходило в счет уплаты гребаной ипотеки. Будь она не ладна!

Сейчас же передо мной стоят две бесподобные нимфы, и я ничего к ним не ощущаю, кроме желания познакомиться.

Первая жгучая брюнетка с распущенными по пояс волосами, вторая блондинка с кудрявой головой.

— Девушки, с обеими потанцую, — многозначительно улыбаюсь. — По очереди…

— Я первая, — сверкая глазами, говорит светленькая, потряхивая кудряшками.

— Нет, он меня выбрал, — не сдается брюнетка.

Девушки настроены воинственно, как амазонки.

— Ты, Галка, всегда дорогу мне переходишь! — визжит брюнетка.

Да они, оказывается, уже знакомы.

— Это ты, Валька, увидела, что я к нему выдвинулась. И тут же мне наперерез рванула. Ты как черная кошка.

— Ничего я не видела. Очень ты мне нужна!

Я удивляюсь все больше, глядя на то, как соперницы вцепляются друг другу в волосы. И начинают таскать одна другую.

— Только не здесь, — командным голосом говорю я.

На мгновение они теряются и переводят взгляд на свой «трофей» — на меня.

Мне хватает этого времени, чтобы разнять их.

— Если хотите продолжить, то пожалуйста туда, — киваю за ограду.

Сурово смотрю на девчат.

— Выйдем? — предлагает одна другой.

— Да.

Пока девчонки погрязли в своих разборках, не теряя времени, уверенно иду в сторону других девчат. Выбираю симпатичную девчонку, которая сама не отрывает от меня глаз.

— Разрешите пригласить, — делаю кивок и подаю руку.

— Да, Макар, — девушка вкладывает свою.

— Мы знакомы?

— Сомов, ты затеял какую–то игру? — смеется девушка.

Твою ж за ногу! Только не Вера! — восклицает все внутри меня.

Но мне не везет, и это оказывается именно Вера.

— Вера?

— Наконец–то! — облегченно вздыхает.

Облом. Не ту я выбрал девушку.

Вера Никитина, совсем не подходит для того времяпровождения, ради которого я сюда притащился.

Но гормонам без разницы, они бушуют внутри меня. Притягиваю партнершу все ближе к себе, она упирается упругой двоечкой в мою грудь.

Не выдерживаю пытки, наклоняюсь, целую Веру в щеку. На мгновенье она замирает, и я неправильно понимаю ее ступор, целую в шею.

— Сомов, ты что себе позволяешь? — упирается ладонями мне в грудь. Лицо ее залито краской.

— Прости, случайно вышло. Музыка такая ностальгическая, расслабился.

— Случайно. Ностальгическая? Это новый шлягер Аллы. Ты что несешь? — глаза Верочки гневно сверкают.

— Сом, не ожидала от тебя такого. А еще комсомолец! — как пощечину припечатывает Никитина.

— Ты меня еще на комсомольском собрании пропесочь, — злюсь я.

Вера вспыхивает и резко отходит от меня.

Психанула из–за невинного поцелуя, и даже не в губы. Детский сад, честное слово.

Пойду домой. Здесь мне сегодня явно не светит. У женщин поголовно у всех те самые нервные дни.

Радует тот факт, что удалось убедиться — девчонкам нравлюсь.

А то после Светки Горшковой, так называемой подруги детства, которая в парни выбрала себе другого, чуть комплексы не развились, — усмехнувшись, направляюсь к выходу.

Фонари одиноко и тускло освещают дорогу. Но я сокращаю путь, проходя через дворы. Тут и вовсе нет фонарей, но так короче. Не до утра же топать до дома.

Город гудит где–то на фоне, как старый, недовольный сосед за стеной. Приближаюсь к своему дому.

Остается пройти через арку, но у меня на душе кошки скребут и воздух вокруг наэлектризован. Что–то не так… делаю шаг на серые плиты тротуара, и мой взгляд тут же цепляется за троих.

Они стоят в тени у самой стены. Фотографирую их взглядом. Первый — высокий и худой. У него такая странная голова — напоминает череп, обтянутый кожей. Второй — пониже ростом, но мощный, с широкими плечами и руками, которые выглядят так, будто могут с лёгкостью согнуть металл. Третий — стоит позади, в тени. Его фигура сливается с ночной темнотой, оставляя лишь две светящиеся точки глаз, как у хищника в ночи.

— Куда путь держишь, герой? — голос первого звучит с сарказмом. — Не надо так спешить. Мы давно здесь тебя ждём.

Делаю шаг назад, медленно разворачиваясь так, чтобы видеть всех троих.

Бандит резко бросается вперёд, вытягивая руку для удара. Я чувствую, как его кулак летит мне в лицо, но инстинкт ведёт меня, и я уклоняюсь. Удар рассекает воздух рядом.

Тут же всаживаю локоть парню в лицо. Встречный удар приходится точно в скулу — я чувствую, как хрустнуло под кожей, похоже, зубы. Мужик пошатывается, хватается за лицо.

Второй здоровяк двигается в следующую секунду, не давая мне времени на передышку. Он размахивается, и его кулак нацеливается мне в грудь. Я успеваю подставить обе руки, блокируя удар. Почти моментально проворачиваюсь, проскальзывая под его второй рукой, и наношу резкий удар кулаком в бок — прямо под рёбра.

— Гнида! — шипит он.

Вздрагивает, отступая, но тут же пытается нанести встречный удар. Я опять уворачиваюсь и добавляю удар коленом ему в живот. Он сгибается пополам, хватая ртом воздух, и я резко всаживаю локоть ему в затылок. Он валится на колени, скуля от боли.

Третий спокойно стоит в стороне, наблюдает со стороны. Но я чувствую его хищный взгляд. Он ждёт, пока я устану, ослаблю внимание, потеряю хватку.

Первый приходит в себя и снова кидается на меня. Его удары становятся быстрее, резче, но я уже привык к его манере. Уворачиваюсь, держу дистанцию, не подпускаю его слишком близко. Он пробует нанести мне удар в живот, но я ловлю его руку, заворачиваю её за спину и резко ударяю его в лопатки.

Он кричит, но я выкручиваю его руку сильнее. В этот момент углом зрения замечаю движение третьего. Он бросается на меня, и я успеваю заметить его руку, готовую нанести удар.

Секунда — и меня хватают за плечо, отбрасывают в сторону. Первый падает, вырываясь из моего захвата, но удар третьего настигает меня. Я чувствую боль в ребрах, отскакиваю назад, спотыкаясь, но удерживаю равновесие. Теперь мне приходится уворачиваться от двух нападающих.

Не знаю, кто они такие, но явно непростые уличные хулиганы. Этот третий — настоящий боец, двигается почти бесшумно, бьет точно и сильно. Надо что–то придумать.

— Ну что, герой, уже не такой смелый? — Первый — бандит, восстановив дыхание, начинает подниматься.

Неожиданно слышу резкий свист.

Прямо за спиной появляется фигура — широкоплечий мужик, амбал с оскалом на лице. Сильный, опытный, и, судя по всему, тоже появился здесь не случайно, а про мою душу.

Этот факт заставляет меня напрячься.

Какого ляда им всем надо от меня, то есть от Макара?

— В сторону, — коротко бросает незнакомец, толкая меня плечом.

Бандиты нервно переглядываются, словно псы, учуявшие вожака.

— Уйди в сторону, — командует, не глядя, как будто это не просьба, а приказ.

Не подчиняюсь. Кто он такой, чтобы мне приказывать?

Чувствую себя, словно разъяренный бык на арене, схватка которого еще не завершена.

А дух внутри меня сопротивляется подчинению.

Бандиты нервно переглядываются.

Амбал, на удивление, двигается как пантера. Сначала он направляется к первому бандиту, который пытается размахнуться, но он резко перехватывает его движение, выкручивая руку и резко бьёт локтем в горло. Тот падает на землю, судорожно хватая воздух.

Второй здоровяк пытается напасть со спины, но качок поворачивается и наносит удар ногой прямо в живот, от чего тот отлетает к стене и сползает на землю.

Третий, наконец, выходит из тени.

Он пытается что–то вытащить из кармана, тут я мгновенно сокращаю расстояние между нами, бью его в лицо, выбивая нож, который тот успел достать.

Бандит падает на землю, и через мгновение я нависаю над ним, держа его за горло.

— Паскуда, не двигайся, если хочешь жить.

Он медленно кивает, и я отпускает его.

Бандюганы решают не испытывать судьбу и бегут прочь, словно крысы с тонущего корабля.

Мы остаемся вдвоем — я и амбал, он разворачивается ко мне.

— Мы ещё с тобой не закончили. Не уходи, — бросает через плечо.

— Что тебе нужно? — спрашиваю, исподлобья наблюдая за ним.

В голове всё ещё звучит эхо недавней драки, а в крови гудит адреналин.

— Что–то я не припомню, чтобы просил о помощи, — цежу сквозь зубы, стряхивая пыль с одежды.

— Серьезные люди прислали меня, — произносит он, подходя ближе. — Хотят, чтобы ты на них работал. Так что, тебе парень повезло, что кому–то нужны твои мозги, и то, что досталось тебе от отца…

Он ухмыляется, вытирая кровь с руки.

— Нет, я отказываюсь, — прямо отвечаю, не отводя взгляда.

— Ты можешь отказаться, Сомов, но у тебя нет другого выбора, — холодно произносит он. Взгляд его тяжелеет, это не просто предложение — это ультиматум. — Думаю, ты уже понял, что это не шутки, — жестко говорит он.

— Я тоже не шучу, — резко отвечаю. — Передай своему начальству, что видал я их.

Он усмехается, его лицо на миг смягчается, но глаза остаются холодными.

— Хочешь сам убедиться, что выбора нет? — смотрит на меня свирепым взглядом. — Знаешь, кем был твой отец?

«Не твое дело», — крутится на языке.

Но говорю то, что неожиданно приходит в голову.

— Хотели запугать меня, чтобы сговорчивее был? — усмехаюсь, кивая в сторону ретировавшихся бандитов.

Молча разглядывает меня в упор.

Накал напряжения растет, кажется чиркни спичкой, рванет.

— Уж точно не полковник КГБ, — усмехаюсь я.

Просчитываю все «за» и «против» сделанного вывода, если бы отец Сомова был опером из комитета, они бы не жили так, как живут.

— У меня свои планы на жизнь, — говорю жестко и разворачиваюсь, чтобы уйти.

— Ну–ну, смотри, как бы тебе не обломали твои планы, — зло цедит вслед.

Оборачиваюсь, бросаю через плечо.

— Ты что ли — такой борзый?

Незнакомец смотрит на меня с прищуром, усмехается.

— Давай вперед, выпускник. Мы еще с тобой встретимся. Куда ты намыливаешься поступить? Журналистом мечтаешь стать? Посмотрим. Шел бы по стопам отца, а мы тебе поможем.

Похоже, у кого–то есть планы, изрядно подпортить мне эту жизнь. Кто–то решил всё за меня?

Почему им понадобился именно я?

Так много вопросов, но ответов нет.

--------------

От автора:

Я переродился в теле молодого барона, изгнанного из Рода. Но никто не сможет мне помешает вернуть и приумножить то, что принадлежит мне по правуЧитать: https://author.today/reader/415097/3844104

Глава 3

На следующий день к нам в дом приезжает брат матери — мой дядя, майор милиции — Виктор Сомов.

Разглядываю его в упор.

Возраст выдает седина, пробивающаяся сквозь густые, подстриженные усы.

Ему пятьдесят, но он выглядит моложе, крепкий, подтянутый, уверенный в себе человек, привыкший к власти и уважению.

После семейного ужина остаемся с ним вдвоем за столиком на кухне.

— Макар, ты растешь без отца. Как мужик, могу тебе чем — то помочь? Может, советом, поддержкой?

Я откидываюсь на спинку стула, вглядываюсь в его лицо. Брови у дяди нахмурены, в глазах читается беспокойство.

Домочадцы говорят, что дядя Витя — это бронебойная уверенность в каждой фразе, но не сейчас.

— Ты можешь мне помочь, если расскажешь про отца. Мать молчит, бабушка тоже — как будто на конспирации все. А я ничего толком про него не знаю.

Дядя Витя приподнимает бровь, как будто не ожидал такой просьбы.

— Отец твой, — он вздыхает и делает паузу. Видно, что ему нелегко начать. — Ну ладно, слушай. Только много не спрашивай. Сам поймешь, почему.

Он замолкает на пару секунд, думает. Я жду, не отрывая взгляда от него.

— Матвей, твой отец, — начинает он, — прошёл фронт от звонка до звонка. Четыре года. На самой передовой всегда был. В сорок пятом вернулся домой. Ему тогда было двадцать пять лет. Ушел рядовым солдатом. Вернулся старшим

лейтенантом.

Контузия. Правая рука не работала. Ходил в гипсе, с бинтами — в госпитале долго лежал.

Слышу в голосе дяди напряжение.

— Я всегда думал, что мой отец был крепким и несломленным, а тут оказывается, что он вернулся поломанным.

Дядя Витя долго молчит, словно решает, стоит ли продолжать. Я вижу, как его лицо меняется — сначала недовольство, потом воспоминания, что–то горькое.

— Ну что ж, раз уж ты хочешь знать, расскажу, — говорит он, опираясь локтями на стол. — Твой отец — Матвей вернулся домой с грудью, полной орденов и медалей. Да, герой, да, награды. Но, когда дело дошло до работы, оказалось, что никому он не нужен. Одна рука у него не работала после контузии. И вроде как, куда его пристроишь?

Горькая улыбка дяди Вити говорит о том, что это было обиднее всего.

Хмурюсь, понимая, через что пришлось пройти отцу.

— Взяли его сторожем. — Дядя Витя нехорошо хмыкает.

Как так — то?

— Человека, который командовал взводом, который не раз поднимал ребят в атаку под пулями, поставили сторожем. Это даже не работа, это так, чтобы отмахнуться.

Инвалид, одной рукой много не наработаешь. Сначала Матвей согласился, да только гордость не позволила долго там оставаться.

Когда бабулька древняя пришла на смену к нему, да еще под ружье подхватилась, он в тот же день заявление на увольнение подал.

Отец твой гордый был.Не хотел вот так заканчивать в свои двадцать пять лет.

— И тут нашелся друг, с которым они вместе в войну землю топтали, тот в леспромхозе работал. Он–то его и пригласил к себе. Работа вроде не пыльная — сплав леса. Но знаешь, в то время всё было не так просто. Там тоже свои начальники, свои подковёрные игры.

Твой отец, как только взялся за дело, сразу сделал так, что лес начали сплавлять лучше, чем раньше. Работяги его уважали, как своего, потому что он фронтовик, да ещё и с характером. Он людей не гнал, но они за ним шли.

— И вот тут появляется начальник, — дядя Витя сплёвывает сквозь зубы. — Захотел сделать себе имя на успехах твоего отца. Ему было нужно больше леса, больше планов, больше цифр для отчётов. Понимаешь, как это работает?

Молча киваю. Понимаю. Стандартная схема.

Начальники думают о цифрах, не о людях.

И вот теперь мой отец, Матвей Сомов, оказался на передовой новой, невидимой войны — с чиновниками.

— Поставил перед ним задачу — увеличить сплав. Как? А плевать. Главное, чтобы цифры в отчётах росли, –продолжает Виктор. — Но отец твой не был таким. Он понимал, что, если они увеличат план, люди просто не выдержат. Измотают всех, поломают, только чтобы начальник получил регалии.

— И что он сделал? — спрашиваю, хотя уже догадываюсь.

— Послал его на три буквы. Прямо на службе. Грубо, по–военному. Сказал, что он фронтовик, а не чья–то марионетка. Что люди для него важнее, чем планы.

Начальник этого не стерпел. Решил уволить его сразу же. Оформил всё как «несоответствие должности». Ты представляешь? Инвалид Великой Отечественной не соответствовал должности бригадира.

Дядя Витя с досады рубанул рукой воздух.

— Мне сложно поверить в это. Как можно уволить человека, который столько сделал для страны? А ещё сложнее представить, что отец молчал об этом, — продолжал дядя.

— Уволили его, и сделали строгий выговор. Мол, как мог такой человек управлять бригадой? А ведь он управлял! Лучше всех. Но начальству нужно было просто избавиться от него, как от неудобного элемента.

Понимаешь, чтобы машина работала, колесо вертелось, винтики должны быть один к одному, а если какой винтик вылез шапкой вверх, то его тут же удаляют.

Дядя Витя продолжает, не давая мне вставить слово.

— И друг его, тот, что устроил твоего отца, тоже попал под раздачу. Ему тоже влепили выговор. За то, что взял инвалида на такую ответственную работу.

Переполняет злость, гнев, досада.

Дядя Витя тяжело вздыхает, наклоняется ближе ко мне, словно хочет, чтобы никто больше не услышал того, что он собирается сказать.

— После того увольнения отец твой Матвей совсем сник. Человека, который всю жизнь был на передовой, который привык к бою, к решительным действиям. И вот его вдруг выбросили за борт. Как ненужную вещь.

Взгляд дяди Вити мечется по кухне и возвращается ко мне.

–Он месяц сидел дома, почти не разговаривал, смотрел в одну точку, молчал. Мать твоя — моя сестра, не знала, что делать. Бабушка тоже переживала, но им обеим было тяжело. Вся семья зависела от отца, а он тенью стал.

Рука не работает, как прежде, но это не мешало ему быть лучшим в своей работе. Но как только начальник решил сделать из него инструмент для своего успеха, и когда Матвей не дал себя сломить, его просто выбросили, как сломанную деталь.

Дядя Витя умолкает на мгновение, будто снова переживает те события.

Я чувствую историю отца, как свою собственную. Меня накрывает каскадом ярости.

— Пришёл я как –то к ним, — продолжает дядя. — Увидел отца в этом состоянии. Сидит за столом, перед ним газета разложена, но он её не читает. Просто смотрит куда–то сквозь неё. Брови нахмурены, губы сжаты, а на лице — боль и тоска. Словно на войне потерял не только товарищей, но и самого себя.

Я тогда сел напротив, смотрю на него и понимаю, если я сейчас ничего не сделаю, он так и останется сидеть, жизнь из него уйдёт.

— Матвей, — говорю, — ну, что ты так сидишь? Тебя же все уважают. Ты же герой! А ты, как мальчишка, сидишь и страдаешь. Ты фронтовик, неужели после всего пережитого этот начальник может сломать тебя?

Отец твой поднимает на меня глаза, молчит, смотрит в упор, потяжелевшим взглядом. Тяжело ему принять действительность, а сказать об этом еще тяжелее.

Штормит в его взгляде. Всех разнести готов к чертям собачьим!

Да не дело только это.

— Ты, Матвей, слишком много для этой страны сделал, чтобы вот так позволить какому–то чиновнику вытереть о тебя ноги. Ты прошёл четыре года ада. И, если ты не сможешь постоять за себя, кто тогда сможет? — не свожу с него внимательного взгляда, наблюдаю, когда вернется прежний Матвей. Смелый решительный волевой.

— Ты на фронте своих ребят за собой вёл, они тебе верили, потому что знали — ты не бросишь. И ты их не бросил. Неужели ты сейчас сам себя бросишь?

Эти слова сильно его задевают, сам вижу. Специально бью в одну точку. Он щурится, но по–прежнему зло молчит.

— Послушай, сходи в военкомат. Это не слабость — просить помощи. Ты заслужил поддержку. Тебе её обязаны оказать. У тебя же столько наград, орденов! Это твоя страна, ты сражался за неё. Разве она тебе теперь должна отвернуться?

Матвей смотрит на меня долгим тягостным взглядом.

Вижу, жду, внутри него идет борьба за самого себя.

Тяжело ему признать, что он нуждается в помощи.

Гордый человек.

Но я решил его добить.

— Думаешь, что никому не нужен? А ты подумай о своей жене. Ты ведь для нее живёшь, для своей семьи. Трудности бывают у всех, но это не значит, что надо сдаваться.

Ты человек сильный. И если твоя рука не работает, так что? У тебя голова работает, а это важнее. Тебе просто надо найти новое место, и всё пойдёт на лад.

Матвей долго молчит, потом тихо говорит.

— Не люблю просить. Не хочу ходить с протянутой рукой!

Я не стал его жалеть, знал, что это его только разозлит.

— Ты не просишь, ты требуешь того, что заслужил. Это большая разница. Иди в военкомат, поговори с ними. Я уверен, тебе помогут. Ты — герой. Не забывай об этом.

Дядя Витя помолчал, а потом добавил:

— На следующий день Матвей пошёл в военкомат. Там его встретил старый друг — военком, который как раз был на месте. Они поговорили, и Матвею предложили работу. Сначала он думал, что это будет что–то вроде писаря или какой–то канцелярской работы, но тут судьба подкинула ему шанс.

В военкомате в тот момент был посетитель — товарищ Орлов, какой–то высокий чин в шляпе. Увидев твоего отца, он сразу им заинтересовался. Спросил военкома, кто это такой. Тот ответил, что это Матвей Сомов, фронтовик, инвалид, недавно уволенный со сплава леса. Орлов прищурился, покрутил усы и сказал:

— Такой человек мне нужен.

Так отец и начал новую работу.

Я смотрю на родственника. Дядя Витя всегда был прямолинейным, и судя по всему, отец его уважал и прислушивался к нему.

Что–то недосказанное повисло в воздухе.

Виктор опускает глаза, медлит, будто не хочет продолжать.

— Дальше, — он говорит тише, чем обычно. — Дальше твой отец стал работать в органах.

Эти слова словно молотом бьют меня по голове.

В органах?

Вот почему никто не говорил мне об этом раньше.

— В органах? — переспрашиваю.

— Да, Макар. В органах. Семья об этом молчала, и правильно делала. Это не та работа, о которой можно болтать.

В голове всё перемешивается.

Мой отец, который всегда казался мне героем фронта и обычным советским человеком, оказывается, был связан с чем–то гораздо большим.

Получается об этом знают те люди, которые сейчас преследуют меня?

Которые хотят завербовать к себе.

Но кто эти люди? Чувствую, что они с другой стороны баррикад.

А значит, будут и с этой. Кто еще? От кого еще придется отбиваться. Да, все усложняется. И надо выкарабкиваться самому.

Информация накатывает на меня волной.

Кто этот Орлов?

Чем занимался мой отец?

И почему я узнаю об этом последним.

— Кем был этот Орлов? — смотрю исподлобья.

Дядя Витя долго молчит, не отвечает. Наконец встряхивает головой.

— Вся семья рада, что на тебе закончится эта опасная стезя, — задумчиво говорит он. — Ты же в журналисты идешь?

Эх, дядя! Как же ты ошибаешься.

Дядя уезжает, а мы ложимся спать. Долго не сплю, ворочаюсь. Вспоминаю сегодняшний разговор с родственником.

Думаю — о роковой цифре — пятьдесят. Для меня, для моего отца.

Ему было всего пятьдесят. Как–то странно думать об этом — пятьдесят лет и всё, вот так раз — инсульт.

Командировка, сказали, но это неважно. Отец, конечно, всегда был на передовой, где бы ни оказался — на фронте, потом в органах, на «ответственной работе».

— Ну как же так? — думаю вслух, будто кто–то рядом может мне ответить.

Слова дяди всплывают в моем сознании:

— Пятьдесят лет — не срок для такого человека. Он ведь всегда был крепким, никогда не жаловался, даже когда его ранило, контузило. А тут вот так, сразу, и всё.

В тот день, когда я узнал, что твоего отца не стало, во мне будто что–то оборвалось. С одной стороны — ну, все когда–то умирают, жизнь такая. С другой — твой отец был таким, кого не сломает никакая буря, никакая война.

А тут — инсульт, без предупреждения.

Поднимаюсь с кровати, иду к окну. На улице всё привычно. Ночной город. Тысяча девятьсот семьдесят шестой год.

Это как будто фон для всей моей жизни.

Но где–то там был отец. Он не вписывался в неё, как будто был вырезан из другого материала, из какого–то яркого металла, который никто не мог затмить.

Пятьдесят лет.

Я тоже умер в пятьдесят — помню это чувство.

Боль в груди, потом пустота, и вот я снова здесь, в этой жизни. Уже не первый раз думаю: что же это за фокус такой? Время идёт, а я всё здесь, в том же месте, как будто ничего не изменилось.

СССР — не самая плохая эпоха, конечно, но есть что–то странное в том, что я снова здесь, в теле молодого парня.

Матери досталась сложная судьба. А кому в эту пору досталась легкая.

Жена непростого человека. Отец четыре года был на фронте, ранения, командировки.

Но зато ее берег брат — дядя Витя.

Он был как ангел–хранитель. Если отец бросался грудью на амбразуру, то Витя всегда стоял за его спиной и следил, чтобы хоть кто–то из них вернулся живым.

Дядя Витя, вот кто всегда знал, как всё провернуть с умом. Если отец был героем с автоматом, то Витя — героем с головой.

Он рассказывал, как в свои пятьдесят сам чуть не отправился вслед за моим отцом.

— Поймал я опасного преступника. А этот, гад, воткнул нож в спину и живот. Три месяца валялся по госпиталям, но никому ничего не сказал. Особенно твоей маме.

— Как ты выжил, дядя Витя? — спрашиваю, глядя на него, какой он весь подтянутый, как всегда, будто ничего и не было.

— Да так, — отвечает он, ухмыляясь, — просто не хотел вас всех тут одних оставить.

Задумчиво смотрит на меня. Прищуривается.

— Нет, конечно, если честно, то в момент удара ножом понял, как это — умирать. Медленно, больно и совсем не героически.

— Но на следующее утро я всё ещё был жив. Может, потому что упрямый. Может, потому что действительно не хотел вас оставить.

А сестре, маме твоей сказал:

— Командировка была долгая.

Вот тебе и командировка, как у твоего отца.

Но я не хотел тревожить твою мать. Она и так пережила своего мужа, фронтовика, который всегда был на грани жизни и смерти.

Город уже спит. И я возвращаюсь в свою кровать. Лежу, закинув руки за голову.

Почему пятьдесят лет стало для мужчин моей новой семьи такая же роковая цифра, как и для меня?

Совпадение или какой–то знак?

Дядя Витя в свои пятьдесят выкарабкался, а отец — нет.

И вот что удивительно: я тоже в свои пятьдесят умер, но почему–то сейчас живой.

Что–то мне подсказывает, что всё это не случайно.

Есть в этом связь. Мне дали время.

Словно закодирована, вшита она в эту цифру — пятьдесят.

Когда мой отец не вернулся из той командировки, нам выдали ордер на квартиру. Мать его получала, отец отсутствовал.

Отцу дали квартиру, как инвалиду, как фронтовику, как человеку, который отдал всё, что у него было, для победы и для страны.

Квартиру — со всеми удобствами. Газовая плита на кухне. Совмещенная ванная с санузлом. Хрущевка. Но своя отдельная квартира.

Это тебе не барак, где я — Макар Сомов родился и прожил до первого класса. Не длинный коридор, как в общежитии.

Помню в бараке стекло разбилось накануне Нового года. Отец как обычно был в командировке. Мать нашла где-то кусок старой фанеры, прибила, как сумела. Но того куска фанеры не хватило на все окно. Заложили подушками зияющую дыру. Лютая зима стояла, в квартире была холодрыга. Тут вовремя комиссия пришла из военкомата обследовать наше жилье. Переглянулись товарищи и постановили, что не гоже семье героя проживать в подобных условиях.

А теперь вот он — пятиэтажный кирпичный дом. Площадка одна на этаже на четыре квартиры. Балкон свой отдельный есть. И две светлые смежные комнаты.

Я маленький был, лет семь мне было тогда. Помню, как радовалась вся семья, отца все ждали, чтобы он тоже порадовался. Только вот он так и не увидел её — той квартиры. Не успел.

В голове вдруг всплывает картина — зеркала завешаны черным.

Квартира, которую отец так и не увидел, а в ней — мы, вся семья, сидим за столом. Мрачно, подавленно и очень тихо.

Что это было?

Думали, новоселье справлять будем. А тут похороны.

Отца не стало.

--------

Моя боярка:

Я – менталист. Погиб в 2046 в неравной схватке с захватчиками. Я жив? Я - граф Григорий Орлов и меня ждет служба в пехоте? Нет? Я охотник и хранитель душ. https://author.today/reader/408414/3779093

Глава 4

Утром перед тем, как пойти в школу, звоню из автоматной будки бригадиру Валере.

Переговорив с ним, возвращаюсь домой.

— Макар, ты чего так рано? — встревоженно спрашивает бабушка.

— В школе карантин на неделю объявили. Ветрянка, — ляпаю первое, что приходит в голову.

— Так ты не ходил сегодня в школу?

— Светку Горшкову встретил, она сказала.

— А–а! Тогда как раз отдохнешь, придешь в себя.

— Вот я и собрался отдыхать. Уезжаю, — буднично

произношу и прохожу в зал.

Здесь в смежной комнате определено мне место. На диване сплю, на столе лежат учебники. И тумбочка есть, где мои письменные принадлежности хранятся, а на стене прибиты полки с книгами.

Все оборудовано для ученика советской школы.

Скольжу взглядом по выделенному мне пространству и начинаю скидывать вещи первой необходимости в зеленый холщовый рюкзак.

— Я по делам, — говорю решительно.

Сегодня я в комоде наткнулся на семейный альбом, увидел фронтовые фотографии отца и обнаружил пачку писем матери с фронта.

— Ох! — вздыхает бабушка и падает на стул, слышу, как он скрипит, но не поворачиваюсь.

— Когда еще выпадет такая возможность? Смотаюсь быстро туда и обратно, — затягиваю покрепче ремни на рюкзаке и иду в прихожую.

— Куда туда и обратно?

— На дачу к дяде.

— Макар, ты хоть учебники с собой возьми. У тебя же выпускной класс.

Лишняя тяжесть мне ни к чему. Да и заниматься времени точно не будет.

— Все, ба. Маме скажи, чтобы не волновалась, у меня все хорошо.

Обуваю ботинки, и, перекинув рюкзак через плечо, выхожу из квартиры.

А спустя неделю возвращаюсь домой усталый немытый и голодный. В кармане штормовки в старом газетном свертке лежат сто рублей.

Запах свежеприготовленного борща встречает меня у порога.

С упоением втягиваю его запах, предвкушая.

— Привет, я вернулся! — кричу из прихожей.

Мама выскакивает из кухни в переднике и с половником в руке.

— Макар! — взмахивает руками она и половник с грохотом падает на пол.

Скрещивает руки на груди.

— Ты где пропадал? Такой чумазый заросший осунувшийся.

Тянет руку, хочет потрепать по волосам, не дотягивается. Слегка наклоняю голову. Она касается моих взлохмаченных волос.

— Светка сказала, что не было у вас никакого карантина. А дядя сказал, что на даче ты не появлялся. Ты не спутался с плохой компанией? — дрожащим голосом спрашивает она.

— Дела у меня были. Срочно надо было уехать.

Недоверчиво смотрит на меня.

— Какие у тебя дела? — настороженно спрашивает. — Макар, у тебя какой — то странный вид.

Наклоняется, поднимает половник с пола.

Надо срочно менять тему.

— Это связано с одним журналистским расследованием, — буднично сообщаю.

На мгновение виснет тишина. Онемевшая мама стоит с половником в руках.

— Что? — переспрашивает она. — Но еще рано что–то расследовать, ты же еще даже учиться не начал. И дядя Витя говорил, что ты обдумываешь его предложение — пойти в курсанты.

— Я много думал об этом. Решил, что хочу писать, рассказывать людям о важном, быть на передовой событий.

Мать растеряно смотрит на меня снизу вверх.

— Мы все считали, что твоя страсть стать биологом.

— Нет. Это твоя страсть. Твоя нереализованная мечта, — отвечаю я.

А я решил, что я сын своего отца. И должен быть в гуще событий, — проговариваю мысленно.

— А где ты все–таки был столько дней? — вспоминает она.

— Ездил на заработки, — бросаю я. — Для учебы в университете деньги пригодятся.

— Какие заработки, Макар? Поступление бесплатное, учеба также.

— Мам, ты уже определись, что тебя волнует больше, где я был? Или куда собираюсь поступать?

— Макар! — мама ошеломленно смотрит на меня, закрывает лицо руками и всхлипывает.

Терпеть не могу женских слез еще из прошлой жизни.

— Понимаешь, я передумал. Биолог — не мужское это, а военное дело — тоже не мое, поэтому выбрал журналистику, — стараюсь говорить мягче.

— Как передумал? — падает на диван.

— Не могу объяснить, передумал и все, — развожу руки в стороны. — Мне нравится расследовать, быть в курсе событий, скрытых от простого человеческого взгляда.

— Так это опасно!

Не успеваю ответить.

Вместе поворачиваем головы на скрип двери, в комнату входит баба Валя.

— О чем это вы тут говорите? — устраивается на диване.

— Макар решил учиться на журналиста, — упавшим голосом говорит мать.

Бабушка хмурится и смотрит на меня с недоверием.

— Что случилось, Макар? Какая журналистика?

Выпрямляюсь, чувствуя, как внутри закипают эмоции.

— Это мое решение.

— Ну что ж, Макар. Ты уже взрослый, надеюсь знаешь, что делаешь. Если в университет пойдешь, то уже пора бы готовиться к экзаменам. Туда с оценкой «удовл» не берут.

— Сын, как же так? — мама никак не может смериться с моим решением.

— Всё, — решительно обрываю ее поползновения сломать мой настрой. — Подумай лучше о себе, о своем здоровье. Сколько можно пахать? Я уже вырос. Теперь я буду зарабатывать на жизнь нашей семьи.

Мама поджимает обиженно губы и наблюдает, как я вытаскиваю вещи из рюкзака.

— Мне восемнадцать. Я совершеннолетний, отвечаю сам за себя.

— Макар, от нашего дома до университета полтора часа езды, даже два. Зимой будет сложно добраться, замерзнешь, а жить в общежитии не вариант, ты же домашний мальчик, — смотрит на меня с тоской.

— Я взрослый. И обо всем уже подумал, справлюсь. А сейчас я хочу есть, аппетит просто зверский. Помоюсь и приду.

Иду в ванную комнату. Мне реально надо плотно поесть и хорошо поспать, чтобы набраться сил.

Всю неделю я работал на стройке в бригаде шабашников на заливке фундамента большого административного здания. Смены были по восемнадцать часов, шесть часов оставалось на перекус и сон.

Когда добирался до рабочего вагончика, сразу заваливался на деревянный лежак, сколоченный их широких досок и покрытый шерстяным солдатским одеялом. Под голову скатывал валик из собственной штормовки. Спал мертвецким сном.

Через шесть часов снова поднимался и шел мешать бетон. носить носилки с бетоном в котлован. А когда опалубка наполнялась доверху, ровнял поверхность бетонной смеси специальным деревянным устройством, похожим на швабру — гладилкой.

Настрой мне нравился и азарт в работе тоже.

Так что деньги — сто рублей заработал честно.

Никому никакой «долг» отдавать не собираюсь, потрачу деньги на свою семью. Матери духи куплю, бабуле платок шикарный, чтобы с красными цветами обязательно. Буду жить как человек — на широкую ногу.

А борзые ребята обойдутся. Пусть за эти деньги сами повкалывают, чтобы знать им цену.

Спустя тридцать минут выхожу из ванной и иду на кухню, откуда аппетитно пахнет.

Ем со зверским аппетитом, кусаю хлеб большими кусками и подцепляю ложкой жирные куски говядины из борща.

У мамы, глядя на меня, наворачиваются слезы на глаза. Я больше ничего не чувствую, после горячей ванны и сытной еды клюю носом в тарелку. Смертельно хочу спать.

Едва голова касается подушки, мгновенно вырубаюсь.

На следующий день прихожу в школу и захожу в класс.

— Сом, ты где был? — подлетает ко мне Светка.

— Неважно, — отмахиваюсь я и прямиком направляюсь к Ковалю, который со своими дружками расположился на последней парте, где они играют в карты, в наглую, даже не прячась от старосты класса.

Приближаюсь к нему стремительно.

— Деньги принес? — не глядя на меня, цедит Коваль.

— Долг аннулирован, — спокойно отвечаю я.

Коваль поднимает голову, пристально смотрит на меня. Спокойно выдерживаю его взгляд, полный ненависти.

Класс замирает. В оглушающей тишине слышен только шелест страниц, кто–то листает учебник.

— Кто аннулировал?

— Я.

— Чё смелый стал?

— А я и был смелый. Ты придумал этот долг, сам и плати.

Раздаётся дружный смех за спиной.

— Родственника мента что ли напряг? — Коваль поднимается с места, опрокидывая карты. Бычится.

Если бы я «напряг» своего дядьку, ты бы сейчас здесь не сидел так вольготно, щенок! — проносится в голове.

— Не твое дело, — грубо отвечаю я, и вдруг слышу странный шелест, пробегающий по рядам.

— Макар, ты куда пропал? Тренировка сегодня, — хриплый мужской голос раздается в дверях класса.

Круто разворачиваюсь назад, вижу Артура.

Иду на выход из класса.

— Обязательно буду. Во сколько начало?

— В восемь вечера приходи.

Мимо проскальзывает шавка Коваля — Колян.

— А чего сам пришел? — спрашиваю Артура.

— Да к племяннику в школу отца вызывали, а он в отъезде. Вот пришел к директору.

— Понял.

Колян быстро возвращается обратно в класс.

Артур, хмуро сдвинув брови, буравит тяжелым темным взглядом Кольку.

Тот бочком юркает в помещение.

— Ну, все, — хлопает меня по плечу Артур. — До вечера.

Коваль со своей шпаной с этого дня обходят меня стороной.

Светка тоже неприкосновенна.

Мощь карате у всех на слуху.

Спустя месяц — конец июня. Экзамены сдаю на отлично.

Вот и всё, прощай школа!

— Мама, на вот возьми, — выкладываю деньги на стол. — Чего им без дела лежать.

— Откуда это у тебя? — испуганно спрашивает она, глядя как рассыпаются червонцы на столе.

— Заработал. Помнишь, неделю меня не было дома. Я вкалывал с шабашниками на стройке.

Смотрит на меня недоверчиво.

— Ты что не веришь мне?

— Макар, у нас в стране детский труд запрещен!

— Какой детский, посмотри на меня. Я уже взрослый мужик.

Мать падает на стул.

— Макар, раз уж так вышло. Давай на эти деньги купим тебе новую одежду. Вон как вымахал за этот год. В люди поедешь все — таки.

Не просто ей смириться с тем, что сын вырос. И уже заработал свои первые деньги.А теперь вот и оставляет отчий дом.

На домашнем собрании мы постановили, что я буду жить в общежитии. Действительно, не мотаться же каждый день в столицу по два часа в электричке, или на автобусе, того дольше.

Я уже и сам хочу уехать побыстрее. Не по себе мне здесь, словно чужой жизнью живу.

Бабушка тоже без конца заглядывает ко мне в комнату. Видит, что я сижу за учебниками, готовлюсь к вступительным экзаменам. Она садится рядом со мной.

— Макар, далась тебе эта Москва! Везде люди живут. Сейчас все равны.

Улыбаюсь, все уже решено.

— Макар, ты понимаешь, что нужно делать дальше? — спрашивает бабушка.

— Да.

— Так это из–за нее ты уезжаешь? — неожиданно спрашивает.

— Из–за кого — нее?

— Из–за этой вертихвостки, кого еще! — кивает бабушка на стену, за которой расположена соседская квартира.

Светка Горшкова та еще бестия. Но я совсем не разделяю вкусов прежнего Макара Сомова.

— Нужно учиться жить дальше без неё, — произношу я, едва сдерживая улыбку.

— Правильно, — кивает она. — Сколько можно по ней страдать. Не стоит она даже твоего мизинца.

— Бабуль, спасибо за всё.

Ещё одно, можно сказать, знаковое событие происходит на следующий день.

Сегодня у меня день рождения. Совершеннолетие.

Только начинает темнеть, и я уже стучусь в дверь квартиры Ивановых. Тут живет Саня, мой бывший одноклассник, по совместительству друг.

Он сразу открывает, и я оказываюсь в пропахшей запахом жареной картошки, квартире. Осторожно заглядываю внутрь.

— Родители уехали на дачу, а это значит — свобода! — громко кричит Санек.

— Отлично. Никто не помешает нашим планам сегодня расслабиться, — констатирую я.

Скольжу взглядом по окружающему пространству.

В углу, у советской стенки, тихо играет пластинка — кто–то из западных рокеров. Редкий экземпляр, Сашка где–то позаимствовал.

Каждый крутится в данных реалиях жизни, как умеет.

В квартире Ивановых типичный советский интерьер. Обои с бледными цветочками, в стенке — в середине за стеклом — полки с хрусталём и чашками, которые достают только по праздникам.

В центре комнаты– круглый стол, заваленный книгами и тетрадями. Сашка готовится поступать в Индустриальный институт. Хорошо дается ему математика и физика.

На стене висит красный ковёр. Все как у всех.

Саня входит в комнату, улыбается, глаза его блестят.

— Макар, садись за стол, не стесняйся.

— Да я не стесняюсь, — устраиваюсь поудобнее за столом.

Друг достает из шкафа бутылку морса для взрослых и два граненных стакана. Притаскивает из кухни жаренную картошку с луком прямо в сковороде и ставит на разделочную доску в центре стола.

— Ну что, Макар, отметим твое совершеннолетие как полагается? — говорит он, наливая нам по полной.

— Долго ждать пришлось, — отвечаю, думая о своем.

— За тебя, Макар! — говорит друг.

Пьем. Жидкость немного терпкая, но без горечи, сладко–кислое пойло.

Особо меня не вдохновило. Но вроде как отмечаем допуск во взрослую жизнь.

— Ешь, — Саня пододвигает ближе ко мне сковороду.

— Угу, — уминаю чуть подгоревшую картошку, но сегодня все идет на ура.

Настрой боевой.

За окном слышен гул проезжающих машин, город живет своей жизнью,

Повторив еще по одной, мы уже готовы к подвигам.

— Пойдем на танцы в городской парк? — предлагаю я.

— Нет, — отвечает Санек. — Мы пойдем в другое место. В женское общежитие ткацкой фабрики, — многозначительно сообщает он.

— Ты уже бывал там? — уточняю я.

— Да, уже несколько раз. Кстати, неплохо проводил там время, — подмигивает.

— Понял, — поднимаюсь из–за стола.

Вышли из квартиры и добрались до автобусной остановки.

Автобус подъезжает минут через десять, покупаем по пять копеек билеты и едем остановок восемь.

Спустя тридцать минут мы с Саньком уже входим в четырехэтажное здание из силикатного кирпича, на котором расположена вывеска: «Общежитие».

На входе Санек сует купюру достоинством в один рубль вахтеру — мужику средних лет, рыжему с залысиной и усами, как у таракана, и тот беспрепятственно пропускает нас внутрь.

Идем по длинному коридору, с обоих сторон которого расположены двери, на звук музыки, доносящейся из большого зала, где сегодня танцы.

В общаге девчонок с швейной фабрики шумно и людно. Парни танцуют с девчонками, смех, музыка, запах духов и еще чего — то терпкого.

Удивительно, как много сюда пробралось парней. А я уже успел подумать, что останутся тут девчонки без ребят.

Зря волновался. Смотрю на танцпол. Толпа двигается под ритмы музыки, и среди этого водоворота я замечаю её.

Высокая, стройная, с длинными каштановыми волосами, собранными в хвост. Глаза серые, смотрят, не отрываясь, на меня. На ней простое платье в горошек. Девушка, что надо.

Вовремя я запасся резиновым изделием номер два, — хмыкаю я.

Три дня назад специально зашел в аптеку, отстоял в очереди и купил пачку.

–Ты чего? — толкает меня в бок Саня, тоже высматривающий себе девушку.

–Все нормально. Первый пошел.

Приблизившись к девчатам, останавливаюсь напротив девушки.

— Привет, я Макар. Пойдем танцевать, — смотрю ей прямо в глаза. –Тебя как зовут?

Не смущается, не отводит взгляда. Это мне нравится.

— Катя, — её голос мягкий и мелодичный.

— Очень красивое имя, — улыбаюсь я.

Мы танцуем, её руки обвивают мою шею, чувствую тепло её тела. Прижимаю к себе все ближе. Непозволительно ближе.

Твою ж дивизию! Как бушуют гормоны.

— Может к тебе пойдем? — иду напролом.

— Пойдем. Только я не в общаге живу, — сообщает Катя. — А рядом в частном доме снимаю комнату.

Морщусь от неожиданности.

–Не волнуйся, хозяйки сегодня нет дома, она уехала внуков проведать.

— Отлично.

Мы выходим на улицу, прохладный воздух освежает наши разгорячённые лица. Вскоре оказываемся в частном доме.

Переступив порог комнаты Кати осматриваюсь. Небольшой столик с книжками и цветами, старенький комод, на стене — фотографии и плакаты.

— Чай будешь? — предлагает девушка.

— Какой к черту чай? — мотаю головой.

Сажусь на кровать.

— Ты первый раз у девушки? — спрашивает Катя, садится рядом и берет мою руку.

Киваю, она улыбается, наклоняясь ко мне ближе. Её губы мягкие, целую её. Мы начинаем медленно раздеваться, и одежда падает на пол.

Ночь напролет кувыркаемся в постели.

Катя оказалась умелой любовницей. Превзошла все ожидания.

Мои навыки из прошлого тоже никуда не делись. Так что мы оба стоили друг друга.

Хвалю себя, что позаботился, заранее обеспечив себя защитой. И с выбором партнерши тоже не ошибся.

Ночь пролетает быстро.

Просыпаюсь, голова Кати на моей груди. Осторожно высвобождаюсь из ее объятий и сажусь на край кровати.

Ищу глазами свою одежду. Натыкаюсь взглядом на использованную защиту, валяющиеся на полу. Пересчитав их, горжусь собой.

Все–таки есть неоспоримые преимущества молодости.

Быстро одеваюсь и иду на выход.

В дверях сталкиваюсь с незнакомой симпатичной брюнеткой в легком летнем платье.

Под утро возвращается домой. Оценивающе оглядываю ее фигурку, как песочные часы. Тонкая талия перехвачена белым ремешком.

Даже жаль, что завтра уезжаю из города. Можно было повторить.

Хорош, Сом, — одергиваю себя. — Первым делом — надо поступить в вуз. Ну, а девушки потом.

Уже утро, поднимаясь по лестнице домой, улыбаюсь, вспоминая прошедшую ночь.

Но стоит только переступить порог, как мать встречает меня взглядом, полным укора. Я натыкаюсь на её суровое лицо и ледяной взгляд.

— Где ты был всю ночь, Макар? — спрашивает она, сжимая губы.

— Я уже взрослый. Могу позволить себе не ночевать дома.

Она хмурится, и в её глазах появляется тень тревоги.

Мы стоим на пороге, и я чувствую, как нарастает напряжение. Она продолжает думать, что я куда — то вляпался.

— Мама, успокойся. У меня есть своя голова на плечах. Это не то, что ты думаешь. Я провел ночь с девушкой.

— С девушкой? –удивляется она.

— Если тебе непонятно, то с женщиной. Ты, думала, я всю жизнь буду держаться за твой подол?

— Как грубо, Макар.

— Прости. Все, хочу спать.

— Хорошо, отдохни. Вечером приедет дядя Витя, он хочет тебя проводить. У него знакомые есть в Москве.

Дальше я уже ее слов не слышал. Завалился на диван и крепко уснул.

--------

Моя боярка:

Мой позывной Шрек. Я армейский десантник. Умер в 2046 году в неравной схватке с монстрами. Стойте-ка, говорят, что я жив. Я - князь Трубецкой? https://author.today/reader/389135/3591946

Глава 5

Спустя месяц

Вступительные экзамены позади.

Сегодня пришел в университет и ищу себя в списках зачисленных на факультет журналистики МГУ.

Кто успел попасть в первый ряд перед стендом, где вывешены списки зачисленных студентов, уже не выбирается оттуда.

Не верят своим глазам, что их нет в списках, и тщетно ищут свои фамилии, которые никак не материализуются, или просто выбраться не могут, толпа жаждущих подпирает.

Мой рост метр девяносто, и я уверенно заглядываю через головы. Но фамилия моя — Сомов ближе к концу списка, а там головы абитуриентов как прибитые, не шевелятся.

— А ну, разошлись! — не выдерживает громогласный парень сзади.

Наваливаемся дружно и сносим стоящих первыми.

Отыскиваю себя: «Макар Матвеевич Сомов». Есть!

Сделав рывок, выбираюсь из толпы.

— Поступил? — подлетает ко мне Иван Кондратьев, паренек худой нескладный и в очках.

Познакомились, будучи еще абитуриентами в первые дни во время подачи документов.

— Ага.

— Я тоже зачислен. Всё, мы студенты журфака! — вопит Ванька и уносится куда–то.

Еду на квартиру, где снимал комнату на время сдачи экзаменов, забираю свои вещи и отправляюсь в общежитие университета.

Здесь целый студенческий городок выстроен. В целом, МГУ — это город в городе.

Захожу в свой корпус, где предстоит мне жить ближайшие годы обучения.

Коридоры выстланы новеньким линолеумом, на стенах висят плакаты с изображениями Ленина и Маркса. В воздухе пахнет старыми учебниками, взятыми в библиотеке университета и свежевымытым полом.

Поднимаюсь на четвертый этаж. Иду по коридору и останавливаюсь перед дверью комнаты триста двадцать семь.

Ощущение какого–то дежавю. Откуда?

Никогда в прошлой жизни я здесь не был.

Была, конечно, в юности мечта, хотел учиться на журналиста. Но как — то не сложилось в той жизни. Может, учился недостаточно хорошо, может хотел плохо.

— Чего стоишь, как не родной? — слышу бас за своей спиной.

Разворачиваюсь. Передо мной стоит парень в майке и трико, держит в руках эмалированный чайник с отбитыми краями.

— Чего уставился? — бросает он. — Идём! — берется он за ручку двери, открывает широко дверь и шагает внутрь.

Замираю на пороге, скользя взглядом по небольшой комнате.

Кроватей четыре, небольшой узкий, как пенал новенький шкаф, тумбочки возле кроватей, стол у окна, два стула.

Типичная студенческая берлога. На одной кровати валяется парень, храпит так громко, что дрожат стекла.

Рано еще спать, похоже успел уже отметить поступление в вуз.

На другой кровати — горы книг и одежды. В углу стоит старенькая гитара.

— Эй, Мишка, просыпайся! — толкает его в бок парень в майке, с которым столкнулись в дверях комнаты.

Миша медленно открывает глаза, потягивается и с удивлением смотрит на меня.

— Привет, новенький, — зевает он. — Я Михаил Мишин. А ты кто?

–Макар Сомов, — отвечаю я, ставя свой рюкзак и дорожную холщовую сумку на свободную кровать.

— Ну, добро пожаловать, Макар, — Мишка садится и чешет затылок. — Как насчёт того, чтобы отметить твоё прибытие?

Не успеваю ответить, как в комнату врывается еще один парень, с бутылкой клюквенного морса в руках и широкой улыбкой на лице.

— Новенький! — радуется он. — Ну, давай знакомиться. Я Коля Сытин.

— Макар Сомов.

— Сом, значит, понял. Нашего полку прибыло.

Садимся на кровати, и Коля разливает морс для взрослых по граненным стаканам.

Все ребята пьют, я гляжу на кадку с фикусом, стоящим в углу.

— Сергей! — глядя на фикус, кричит Михаил другому соседу по комнате. — Чего эту махину до сих пор не отнес в красный уголок? Теперь мы укомплектованы, фикус лишний.

Все смеются.

— Завтра отнесу, — отмахивается Серега, отправляя кусочек копченой колбаски в рот.

Ни фига себе живут студенты. У кого — то явно родственники на мясокомбинате трудятся или в продмаге.

Вслед за всеми опрокидываю содержание стаканчика в себя, оставляющий за собой странный привкус, морщусь и тоже тянусь за колбаской.

— Макар, можешь оказать услугу? — говорит Михаил. — Попроси на кухне у девчат хлеба, тут сало еще есть. Бутерброды сделаем.

Вместо меня молниеносно реагирует сосед.

— Макар, давай я схожу, — предлагает Коля. — Ты же еще новенький, не знаешь наших девчат со второго этажа.

— Вот и узнаю, сам пойду, — поднимаюсь.

Спускаюсь вниз на второй. Иду по коридору.

Ориентируясь по аппетитному запаху, как по навигатору, на кухню.

— Эй, парень! — улыбается девушка в короткой юбке и туфлях на модных платформах. — Как тебя зовут?

Молча разглядываю ее.

— Ты что решила познакомиться? — опережает парень в трениках.

— А что запрещено? — заносчиво спрашивает девушка.

— Нет, я Алик. А тебя как зовут?

— Я Маша Серегина. Только вот знакомилась не с тобой. — Разочарованно метнула в меня взгляд.

— Ну, смотри, Машуня Серегина. Встретишься одна на темной аллее, целой не уйдешь!

Слышу солидарный мужской смех.

— Ну, Манька, попалась. Ходи теперь и оглядывайся, — гогочут парни.

Девчонки тоже явно праздновали событие — смена статуса на студенток.

Бросаю взгляд на парней. Кто в спортивных штанах, кто в джинсах и в футболках.

Захожу на просторную кухню. Здесь четыре кухонных плиты, раковины, столы и полки прибитые намертво к стене, где расположилась кухонная утварь.

Втягиваю носом аппетитный запах только что сваренного борща.

— Здравствуйте, девчата. Хлебом можете поделиться?

Две девушки в цветастых коротких халатах протягивают мне по половине буханки хлеба.

Беру обе, пригодятся в нашем холостяцком хозяйстве.

— Спасибо, девчата, — широко улыбаюсь я.

— Макар, ты настоящий добытчик, — встречают меня с порога ребята.

Серега нарезает хлеб, кладет в центр стола на тарелку. Все дружно берут крупно нарезанные ломти сала, кладут на хлеб и смачно откусывают.

— Вкуснее ничего не ел! — хвалит Колька.

— Макар, а ты откуда? — спрашивает он, наклоняясь ко мне.

— Из московской провинции, — отвечаю я. — Из Подмосковья, из маленького городка.

— Деревенский, значит, — подхватывает Мишаня.

Не поправляю ребят. Не могу же я им сказать, что родился и вырос в Москве.

Только в прошлой жизни.

Знакомство проходит успешно.

Учеба идет полным ходом. Занятия, лекции, обед в студенческой столовой. Ужин в общаге готовим по очереди.

В общаге кипит жизнь. Кто–то готовится к экзаменам, читая учебники, кто–то играет на гитаре и поёт песни Высоцкого. Вечера проходят в разговорах, смехе и иногда в спорах о будущем страны.

В один из дней меня приглашает к себе комсорг — Лида Веселова.

С чего бы это?

С учебой справляюсь, комсомольские взносы плачу исправно.

Вхожу в помещение. Комсорг сидит за столом в красном уголке. Обвожу взглядом окружающее пространство.

Здесь все оформлено в классике жанра. И флаг есть и вся атрибутика времени в наличии имеется.

Веселова смотрит на меня серьёзными глазами поверх очков.

Я тоже разглядываю ее в упор, думая о том, зачем я ей понадобился.

Одета девушка в духе времени. Белый верх — рубашка, черный низ — юбка чуть выше колен. Значок комсомольский на груди.

— Макар, ты новенький в нашей общаге, — начинает она, не отрывая глаз от моей персоны. — Как тебе здесь?

Начинает издалека. Вряд ли волнуется обо мне. Тут явно что–то другое.

— Всё нормально. А ты чего хотела?

— Ты знаешь, что от студентов журфака ждут особой активности? — говорит она. — Ты должен быть в курсе всех событий, участвовать в общественной жизни общежития.

— Ты, о чем? — жму плечами.

— У нас скоро будет мероприятие, нужно будет подготовить стенгазету. Это комсомольское поручение.

— Хорошо, один раз сделаю.

Кивает.

— Макар, пойми, важно быть не только хорошим студентом, но и активным участником жизни университета. Тогда добьешься много.

— Чего именно я должен добиться? — с иронией спрашиваю я.

— Всего, чего захочешь сам, — многозначительно тычет пальцем в потолок.

— Карьеры что ли? — небрежно бросаю я.

— И карьеры тоже.

— А не карьеры? — усмехаюсь.

— Сомов, не путай меня.

Через два дня стенгазету я сделал. Отличников учебы отметил. Поездку первокурсников на картошку тоже не забыл. Даже поэтическую колонку умудрился впихнуть.

— Молодец, Сомов, — хвалит комсорг.

— Все, Веселова, больше на меня не рассчитывай. Я свой долг выполнил. Здесь все будущие журналисты, так что давай запрягай всех.

— Макар, ну у тебя так классно получилось.

— Лида, а сама не хочешь попробовать? Или комсорги только командовать могут?

Веселова упирается руками в стол, рубашка на ее груди натянулась, пуговицы расстегнулись. От возмущения она краснеет и, а упавшие на лицо, пряди волос сдувает.

Глядеть на ее потуги, то еще зрелище.

— Ох, ребята, простите. Не вовремя, — заглядывает в комнату Мишаня.

— Михаил, это не то, что ты думаешь, — отдувается Веселова.

— Макар, ты сильно занят? — интересуется Мишка.

— Да он вообще не занят! — выкрикивает сердито комсорг.

— Смотри, Лидия, не разочаруй меня, — улыбаюсь я, уходя.

Мне послышалось, или она действительно от злости ногой притопнула.

— У тебя чего с ней? — спрашивает Мишка.

— Ничего. Стенгазету делал. А ты что подумал? — ровно говорю я.

— Может комнату на ночь пора освобождать, — интересуется товарищ.

— Не спеши. Не собрался я с комсоргом путаться.

— Дело говоришь, — присвистнул Мишка. — Да ну, их этих баб. У меня к тебе дело. Ты давно видел Ваньку Кондратьева?

Морщусь, силясь вспомнить.

Иван действительно не появляется на лекциях несколько дней подряд.

— Последние дни не видел, — озадаченно отвечаю. — А ты чего его разыскиваешь?

— Он червонец занял на три дня, а сам исчез, — чешет затылок.

— Не переживай, отдаст, он понятливый парень.

Мишку я успокоил. А сам загрузился, куда Ванька мог деться?

— Ты видела Ивана Кондратьева? — спрашиваю у Веселовой, встретив ее в коридоре.

Сначала она, помня наш разговор, хотела надерзить. А потом напряглась.

— Нет, давно не видела, — отвечает, нахмурившись. — Странно, обычно он всегда на виду.

Вечером я решаю заглянуть в его комнату. Дверь открыта, но внутри никого нет. На столе лежат его книги, в углу — сумка с вещами. Но самого Ваньки нет нигде.

— Как назло никого нет. Спросить и то не у кого.

Тут парнишка белобрысый возвращается в комнату, держит в руках кастрюлю с дымящим борщом.

Аж под ложечкой засосало.

— Иван где? Все его ищут.

— Может, уехал к родным, — предполагает белобрысый.

— Человек пропал, а вы — соседи по комнате почему не говорите никому о случившимся?

— Так никто не интересовался, — оправдывается сосед. — Три дня назад ему телеграмма пришла, на переговорный пункт вызывали. После возращения оттуда, мрачный он ходил. Сам на себя не похож. А утром ушел без вещей. Я думал на лекции, а когда вечером не вернулся, решил, значит домой рванул. Может, там случилось чего.

Возвращаюсь к себе в комнату. Стою у окна, смотрю на город, освещённый огнями. В голове роятся множество вопросов.

Куда пропал Кондратьев? Почему никто не знает, где он?

Чувство, что что–то не так, становится всё сильнее.

Долго обдумываю ситуацию, пока не начинают слипаться глаза. Валюсь на кровать и тут же засыпаю.

Стоило утром проснуться, так тут же в голову приходит мысль о том, что Иван пропал.

За окном теплый солнечный день. Середина октября, золотая осень. Но настроения это не улучшает. Уставился в противоположную стену, думаю. Сегодня мне явно не до учебы.

Любой ценой надо найти Ивана.

Вот тебе и активная жизненная позиция. Занятие для настоящего мужика — а не рисование стенгазеты.

О том, что с Ванькой что–то случилось, я уже не сомневаюсь. Чувствую, что он в беде.

Кровать подо мной противно скрипит, панцирные сетки здесь повсюду, хоть и спинки деревянные приделали. Ничего не изменилось, всё те же металлические койки.

Видно по бюджету живем. Общага на балансе университета.

Соскакиваю с кровати и отправлюсь в общую уборную. Здесь тебе не импортная сантехника, блестящая всеми своими боками, а отечественная, может и не такая белоснежная, но вполне себе сносная.

И наша бессменная уборщица тетя Фрося драит ее, как матросы палубу. Блестит, как позволяет ей наш отечественный фаянс, так что грех жаловаться.

Знаю, конечно, не везде так, приходилось посещать и запущенные заведения на вокзалах. Но у нас тут образцовый порядок.

Подхожу к умывальнику. На зубную щетку выдавливаю большой змейкой зубную пасту «Поморин». Вкус специфический.

Ну, где теперь прикажите Ваньку искать?

Кроме родной его деревеньки, других вариантов пока нет. И что там могло случится такого, что Кондратьев не вернулся назад.

Ведь он успел мне рассказать, что факультет журналистики — это его мечта. Выходит, что–то мешает Ваньке вернуться к своей мечте. Но что?

Комсорга я нашел в главном корпусе. Лида вместе с каким–то студентом– первокурсником вешала стенгазету.

— Веселова, Кондратьев так и не появился, — сообщаю я.

Лидия разворачивается ко мне.

— Нет. Кто –то должен ехать к нему домой. Ты выяснил, где он живет?

— Да. И готов ехать. Вот только учебу пропущу. Придется тебе сказать, что я выполняю особо важное комсомольское задание.

Веселова озадаченно хмыкает.

— Правильно понимаю, что тебе наплевать на пропажу комсомольца Кондратьева? — жестко спрашиваю я.

— Что ты такое говоришь? Я обдумываю, как наверх доложить, — оправдывается она. — Чтобы никто не узнал о том, что живой человек пропал, студент.

— Пока ты будешь наверх докладывать, может Ваньки и в живых уже не будет.

Веселова приоткрывает рот от шока.

— Да, Макар, ты езжай скорее. Я тебя прикрою.

— Лида, это другое дело. И получается мы вместе с тобой — комсоргом спасаем студента, попавшего в беду.

— Да– да, ты прав, Макар.

Выхожу из университета и иду на остановку.

Прибываю на Автовокзал, здесь курсируют междугородные автобусы.

Покупаю билет в кассе до Ванькиной деревни. Это еще большая удача, что он из Подмосковья. А так бы пришлось уезжать на несколько суток.

Автобус трясется по ухабам, скрипя, как старая несмазанная телега. За окном проносятся поля и редкие леса. Деревня, в которую я еду, находится на живописном берегу реки.

Спустя три часа я на месте.

Разглядываю деревню, в которую попал.

Дома из серого кирпича, крыши, покрытые красной черепицей. На улице играют дети в футбол в трусах и майках. Бабушки сидят на лавочках и обсуждают что–то своё, но все замирают, когда я прохожу мимо.

Наконец, нахожу дом Ивана. Сердце гулко стучит.

Передо мной странная картина.

Двери заколочены досками, окна выбиты. Возле дома стоит какой–то дядька с молотком в руках. Лицо у него злое, глаза блестят недобрым огнём.

— Эй, ты! — кричу я. — Что здесь происходит?

Дядька смотрит на меня, как на помеху. Похож на местного, может, сосед Ивана.

Грубый жестокий человек с недобрым прищуром.

— Что тебе тут надо? — рычит он, плюнув под ноги.

— Я ищу Ивана. Где он?

— А мне почем знать! Был тут один слишком ершистый, его отдельно в баню запер.

Огляделся по сторонам, приметил отдельно стоящее строение. Пошел туда.

Барабаню в низкую дверь кулаками.

— Макар, это я, Иван. Помоги! — слышу слабый голос из узкого окна в бане.

Подбегаю к узкому оконцу, вижу Ивана через щель.

Бледный, уставший, глаза полные страха.

— Это, — шепчет он, — сосед Петр Михайлович. Он требует долг. Мама заняла у него пятьдесят рублей, не смогла вернуть. Вот он нас и запер.

Вспоминаю про свою заначку, которую хранил на чёрный день. Из той заработанной сотки осталась ровно половина.

— Макар, тебе пальто зимнее надо купить, из старого давно вырос. Ты эти деньги придержи. Там в вашей Москве небось и импортную одежду можно приобрести в ЦУМе. Глядишь, и на ботинки зимние хватит, — напутствовала мать перед отъездом из дома.

— Да, где наша не пропадала!

Достаю из внутреннего кармана червонцы — пять штук, и направляюсь к разъяренному Михалычу.

— На возьми, — говорю, протягивая деньги. — Отпусти Ваньку с семьёй!

Мужик смотрит с подозрением на деньги, потом на меня.

Берёт деньги, пересчитывает купюры и медленно прячет в карман.

— Ну, посмотрим, что можно сделать, — говорит загадочно он.

Стою, наблюдаю, как он медленно со злым прищуром, идёт к двери. Держу кулаки наготове, готовый к любой подлости с его стороны.

Не отпустит он семью Ивана?

***

Моя другая АИ:

Я погибаю в бою, но перерождаюсь в теле бойца в СССР. 1984 год. Меня отправляют в зону боевых действий. А на поле боя, понимаю, что на меня охотятся не только боевики https://author.today/reader/394159/3642219

Глава 6

Семью Иван Михалыч всё–таки отпустил. Чертыхаясь, что народ нынче пошел неблагодарный и долги возвращать не собирается, только умеет просить, мужик ушел в сторону сельпо.

— Макар, спасибо тебе, выручил. Но, я не знаю, когда смогу отдать долг.

— Не парься, Ваня. Ты мне ничего не должен, — говорю и хлопаю его по плечу. — Главное, что Михалыч вас отпустил.

Пятьдесят рублей погоды не сделают.

Но вот вопрос поступления денег надо решать.

Стипендия студента МГУ, мягко говоря, смешная тридцать пять рублей. Мне пока причитается, а вот тем, у кого за экзамены в сессию тройки — нет. К тому же, из стипендии два рубля пятьдесят копеек за общежитие высчитывают. И это еще по–божески.

Обеды в студенческой столовой недорогие, в среднем один рубль, если мясные блюда не брать. Но и эти обеды приходится пропускать в те дни, когда мало пар, иначе не уложиться в месячный бюджет. Выручает квашенная капуста и черный хлеб, которые всегда есть в столовой в бесплатном доступе.

А еще выручают запасы, продукты, привезенные из дома. Картошка, сало, варенье, соленья все в складчину. А у нашего Сереги — даже две палки копченной колбасы было, завернутых в марлю, пропитанную подсолнечным маслом, чтобы не испортились.

Да разве мы дадим такому добру испортиться? В первую же неделю умяли.

А сейчас тумба, где хранились наши запасы, почти пустая.

— Давай ревизию сделаем, — предлагает сосед по комнате, Николай.

— Давай, — соглашаюсь я на скучное занятие, но очень своевременное.

Перебрав в тумбочке имеющиеся продукты, озадачились.

Пачка гречки, макарон, сахара и соли. Полбутылки подсолнечного масла и остаток картошки килограмма три на дне мешка.

Даже на неделю не растянуть запасы. А до стипендии еще пол месяца.

Надо срочно что–то придумывать.

От денег матери я принципиально отказался.

Хочешь быть взрослым — будь им.

— Ты ничего мне не высылай. У меня стипендия нормальная, — лукавлю я, чтобы она не волновалась. — Экзамены сдал хорошо. Питаюсь хорошо.

— А стипендия какая?

— Мне хватает. — обрезаю я.

— Макар, я пенсию на тебя получаю за потерю кормильца, — твоего отца. Ее продлевают студентам дневных отделений, и эти деньги твои.

— Давай без этого, — хмурю брови. — У тебя верхняя одежда совсем износилась. Закажи себе осеннее, зимнее пальто. Запишись в ателье на очередь.

— Ты что, Макар. Еще пару лет в этом походить можно.

— Не хочешь, тогда копи эти деньги. Если действительно мне понадобятся, я сам позвоню тебе.

Деньги сейчас нужны позарез.

Но звонить — не вариант. Что — нибудь придумаю.

— Макар, ты что уснул? — прямо перед моим носом сосед по комнате машет пустой стеклянной банкой.

— Задумался, чего хотел? — угрюмо интересуюсь я.

— Слушай, Макар, я тут раздобыл трёх литровую банку по случаю, — возбужденный Серега прикрывает плотно за собой дверь в комнату.

— Где?

— На кухне у девчонок увел из– под соленых огурцов, –гордо заявляет он.

— Зачем тебе?

— Ты че? Квас только в свою тару разливают.

— А–а!

Квас продается в бочках на разлив. И квас в общаге у парней не котируется. Но мы в своей комнате завели традицию.

Покупаем квас. Пьем, еще и окрошку делаем. Парни из соседней комнаты на нее приходят.

А у них есть родственники — грибники, постоянно им привозят лисички, опята, подберезовики.

Ребята и нам подбрасывают. Так что живем натуральным обменом — бартером.

А я тут ещё серьезно начал железо в спортзале тягать, так что необходимо полноценное питание.

Где брать деньги на жизнь? Вопрос хороший. Буду думать.

Если что–то не предпринять прямо сейчас, то скоро придется лапу сосать, как медведю в берлоге на зимовке.

И выход только один — искать работу.

А кому нужен студент на дневном обучении?

Понятное дело — никому.

Это в моем недавнем прошлом — курьеров набирали пачками, да еще и деньжат давали заработать столько, сколько сдюжит пацан крутить педали велосипеда.

А здесь все не так. Смотрят на тебя с подозрением.

— В какое время собираешься работать — ночное?

— Одна дорога тебе в грузчики.

Можешь в хлебных магазинах счастье попытать, а лучше прямиком на железнодорожный вокзал — вагоны разгружать.

Хожу по Москве, мысленно взвешивая все варианты.

Натыкаюсь на здание издательства «Комсомольской правды» — отличное место для старта.

Если повезет устроиться внештатным корреспондентом, то смогу не только заработать, но и набраться опыта.

Окрыленный собственной идеей, захожу в редакцию, жду своей очереди к главному редактору. Держусь уверенно. Наконец, меня приглашают в кабинет.

Передо мной сидит редактор с хмурым лицом.

— Нет, молодёжь, извините. Мы не можем брать студентов очного отделения. У вас учёба, а у нас — работа, — сурово припечатывает главред.

— У меня есть навыки и огромное желание, — убеждаю его дать мне шанс.

Слова мои виснут в воздухе.

Редактор качает головой.

Получив отказ, выхожу на улицу.

Первый отказ, это еще не конец света, — говорю себе.

В конце концов, надо было получше подготовиться, продумать свое резюме, выработать стратегию и тактику.

В следующие дни после занятий посетил еще несколько издательств.

— Свободных вакансий нет!

Такие ответы меня не убеждают, что– то здесь не так.

Возвращаюсь в общежитие, вычеркиваю очередную газету из своего списка.

Что происходит?

Сегодня отправляюсь в очередное издательство.

Иду по коридорам редакции газеты «Правда», ощущая, как старый паркет скрипит под тяжестью моих шагов.

Здесь, в самом сердце советской журналистики, запах типографской краски и бумаги витает в воздухе, как дух времени.

На стенах — фотографии с прошлых лет. Гагарин, съезды КПСС, улыбающиеся колхозники на фоне пшеницы.

В просторных кабинетах обсуждаются важные события страны и мира.

Здесь кипит жизнь, и именно здесь, среди этих людей, я хочу работать. Упрямо шагаю к кабинету главного редактора «Правды».

Прохожу мимо кабинетов, где десятки журналистов сосредоточенно стучат по клавишам своих машинок. Каждый из них выглядит так, будто держит в руках судьбу страны.

В воздухе витает запах крепкого кофе. Стены кабинетов завешаны картами мира, схемами и вырезками из газет.

Где–то слышны приглушенные разговоры, хриплые голоса, шутки, смех — настоящая атмосфера места, где рождается правда.

Мне восемнадцать лет, я учусь на первом курсе журфака, и твердо знаю — хочу работать здесь.

Я не собираюсь просто сидеть на лекциях, тратить время на пустые разговоры о теории, пока жизнь проходит мимо. Практика мне тоже нужна, и «Правда» –идеальное место для этого.

Подхожу к двери с табличкой «Главный редактор».

Это один из тех кабинетов, где принимаются ключевые решения. Стучусь.

— Войдите!

Через секунду оказываюсь лицом к лицу с человеком, о котором слышал много.

Григорий Геннадьевич Мартынов — человек легенда. Высокий, с угрюмыми морщинами на лбу. На его лице всегда сохраняется выражение сосредоточенности, даже когда он отдыхает. Густые брови нависают над светлыми холодными глазами, которые, кажется, способны видеть людей насквозь.

Говорят, что под его взором даже самые опытные журналисты начинают нервничать. Волосы Мартынова уже начали седеть, но его крепкое телосложение выдает в нём человека, привыкшего к борьбе и работе на пределе.

Кабинет главреда просторный, но аскетичный. Ничего лишнего. Тяжелые дубовые шкафы вдоль стен, забитые книгами и папками. На столе — несколько телефонов, один из которых наверняка связывает его напрямую с ЦК.

Мягкий свет от настольной лампы создаёт тёплую, но деловитую атмосферу. В углу — флаг СССР и портреты руководителей страны, напоминающие, что здесь принимаются решения государственной важности.

На стене за ним — портрет Ленина и аккуратно развешанные грамоты, награды и фотографии с важных событий. В углу — массивный сейф, видимо, для особо ценных документов. Но ни одна из этих деталей не отвлекает от фигуры Мартынова. Он отрывается от бумаг.

— Здравствуйте, Григорий Геннадьевич, — начинаю я, — Меня зовут Макар Сомов, студент первого курса журфака МГУ. Пришел к вам по вопросу трудоустройства внештатным корреспондентом.

Мартынов медленно поднимает глаза, и я чувствую, как его взгляд пробирается сквозь меня несколько секунд, затем он облокачивается на спинку кресла.

— Сомов? — уточняет он, и в его голосе слышится усталость. — Что тебе?

— Я хочу работать в «Правде», Григорий Геннадьевич, — прямо говорю я. — Настоящим корреспондентом.

Мартынов смотрит пристально. Словно он слышал такие просьбы сотни раз и знает, чем всё закончится.

–Настоящим? — переспрашивает он, слегка приподнимая бровь. — А ты кто у нас? Первокурсник журфака? — Ты хоть понимаешь, что такое настоящая работа в «Правде»?

— Понимаю, — чеканю я. — Я готов работать, писать, делать всё, что потребуется.

Он бросает на меня долгий взгляд, словно взвешивая мои слова. Но его глаза остаются холодными.

— Здесь, в «Правде», нужны не просто горячие головы, Сомов, — его голос звучит твердо. — Нам нужны опытные, проверенные люди. Те, кто уже знает, что и как делать. А ты что ты можешь предложить? Желание работать? Этого мало. Ты мне пользу принести сможешь? Я вот сомневаюсь.

— Как получить опыт, если вы даже шанса не даёте? — возражаю я, но чувствую, что между нами непроницаемая стена.

Мартынов устало вздыхает, откидывается на спинку своего кресла и скрещивает руки на груди.

— Видишь ли, Сомов, — говорит он, уже серьезно. — У тебя, возможно, есть амбиции, но это не означает, что ты сразу же годишься на роль корреспондента. Дай–ка ты себе время. Учись, набирайся опыта. А пока — извини, толку от тебя здесь не будет.

Эти слова, словно холодный душ, проливаются на меня. Я с трудом сдерживаю злость, крепко стискивая зубы. Я знаю, что не могу показать слабость.

— Значит, всё? — спрашиваю, уже понимая, что разговор подошел к концу. Но не могу удержаться от последней попытки. — Вы так уверены, что от меня не будет пользы?

Он только кивает, словно подписывая приговор.

— Абсолютно. И знаешь, что? — он вдруг становится серьезным, его глаза встречаются с моими. — Тебе бы подумать, почему никто не хочет брать тебя на работу. Случайностей не бывает, парень. Иногда такие вещи не зависят от нас.

Я молчу, пытаясь уловить скрытый смысл его слов, но мужчина уже отвернулся, вернувшись к своим бумагам, показывая, что разговор окончен.

Я выхожу из кабинета, захлопывая за собой дверь, и снова оказываюсь в коридоре, среди этих работающих машинок и шумных разговоров.

В голове пульсирует одна мысль — почему? Почему Мартынов так уверен, что от меня не будет толку? И что он имел в виду, говоря про случайности?

Чувствую, как внутри поднимается новая волна злости и решимости. Во что бы то ни стало, я найду себе работу.

Но вот только остаётся вопрос, что он знает такого, чего не знаю я?

Иду по асфальту, уже не замечая ни тротуаров, ни фонарей, ни зданий, вытянувшихся вдоль дороги.

Может плюнуть на всё и устроиться куда–нибудь, где не нужно будет никому ничего доказывать?

Кстати, про кондитерскую фабрику. Туда, говорят, всех берут. Главное — смириться и не спорить.

Но стоит ли это того?

Жить по чужим правилам? Нет, такое меня не устроит.

Слышу кто–то догоняет.

Тень мелькает по асфальту, слышатся быстрые шаги, и передо мной появляется парень.

Высокий, мощный с хищным оскалом. На нем джинсовая куртка, популярная нынче, и кожаные ботинки. Лицо у парня возбужденное, будто он только что пробежал круг по стадиону, точно меня догонял.

— Макар! — окликает он, словно старого знакомого.

В его голосе звучит уверенность, как будто он точно знает, что я здесь окажусь.

Откуда?

Внимательно всматриваюсь в его лицо.

Где–то я его уже видел. И тут до меня доходит.

Это же тот самый парень — амбал, который неожиданно материализовался в той заварушке в моем родном городе.

Тогда мы оказались вместе в подворотне, где меня поджидали трое местных хулиганов. Но что этот тип делает в Москве?

— Ты кто? Как тебя зовут? — спрашиваю я.

— Костя.

— Костя? — удивляюсь я. — Откуда здесь?

— Да вот, встретил тебя и решил подойти, — отвечает он, как будто, так и должно быть. — Знаю, что тебе работу не дали.

Вот даже как. Откуда он знает? И зачем ему эта информация?

— Ну, не дали и не дали, — пожимаю плечами, — Что особенного?

Но Костя не улыбается, только смотрит прямо в глаза, как будто хочет увидеть то, что у меня внутри.

Понять, что я чувствую.

Лишь на мгновение его взгляд становится мягким, но тут же холоднеет, словно Костя понял, что я не собираюсь перед ним открываться.

— Макар, — произносит он, делая шаг ближе, — дело не только в том, что ты первокурсник. Тебя не берут потому, что тебя уже внесли в чёрный список. Неофициальный, разумеется.

Словно током пронзает. Что за чушь он несет?

Черный список? Кто меня туда внес? Существует ли такой здесь?

— Кто эти люди? — спрашиваю я, вглядываясь в его лицо, надеясь, что он пошутил.

— Это не важно, — отвечает Костя, — Важно то, что они хотят, чтобы ты работал на них.

— На них? — на мгновение замираю, а затем мысли начинают мчаться со скоростью света. — На кого?

Костя снова делает паузу, словно пытается решить, стоит ли мне рассказывать правду.

— Зачем ты меня искал? — спрашиваю хмуро.

— Это не я тебя искал, — его голос звучит тихо, но уверенно. — Это они.

Мои мысли превращаются в хаос, как рой пчел, стремительно налетающий на одно место.

Кто эти загадочные «они»? Что им от меня нужно?

Почему вдруг я оказался в центре их внимания?

— Кто они такие? — настаиваю я, делая шаг вперед.

Костя смотрит на меня долгим взглядом, затем вдруг отступает на шаг назад.

Я едва успеваю удержаться, чтобы не шагнуть за ним.

— Это те, кому ты, Сомов, оказался не по зубам, — говорит он. — Но они не успокоятся, пока ты не начнешь играть по их правилам.

Что это за загадочные фигуры, которые незримо стоят за моей спиной, как судьи на трибуне? И почему они думают, что могут диктовать мне свои условия?

— Ладно давай вали, — говорю я и разворачиваюсь.

— Что передать? — смотрит на меня ледяным взглядом.

— В прошлый раз я озвучивал свой ответ. Сейчас он не изменился. Все тот же и по тому же адресу, — цежу сквозь зубы.

— Не пожалеешь, товарищ? — с иронией делает ударение на последнем слове.

Ничего не отвечаю.

Костя мутный тип. На черта мне с ним продолжать разговор.

Иду своей дорогой дальше. За спиной слышу, кто–то есть ещё. Резко разворачиваюсь.

Мне в грудь влетает незнакомая девушка.

Что за фигня? Отворачиваюсь.

— Подожди, Сомов! Меня зовут Ника Королёва. Слышала твой разговор с этим мускулистым типом.

Торможу, она меня обгоняет и встает передо мной.

Разглядываю настырную барышню в упор.

Высокая. Глазастая. Коса переброшена на пышную грудь. Я понимаю, что видел ее мельком в редакции.

Теряю интерес, начинаю обходить.

— Подожди, — повторяет она. — Есть предложение.

— Какое еще? — грубо спрашиваю я.

— Есть люди, если пойдешь с ними на контакт, то эти, — кивает в сторону ушедшего Константина, на пушечный выстрел к тебе не подойдут.

— С чего ты взяла, что я кого–то боюсь?

— Боишься или нет, но тратить на них жизнь, когда будут преследовать тебя, просто глупо. А потом, тебе ведь нужна работа внештатным корреспондентом?

— Допустим. Я правильно понимаю, товарищ Королева, что ты предлагаешь мне устроиться на работу по блату?

— Нет, не правильно. Ты должен будешь просто выполнять некие поручения, помимо профессиональной деятельности.

Неизвестно ещё, просто или непросто.

— Что за поручения?

— Макар, если я скажу, что меня отправил за тобой Мартынов, ты мне поверишь? — говорит Королева.

— Мартынов? — удивленно смотрю на нее.

— Да. Ему понравилось твоя настойчивость и упорство. Такие кадры ему нужны. Но нужно, чтобы некие люди тоже дали на это добро.

Странное предложение, здесь явно кроется какой — то подвох.

— Ника, звучит как — то запутанно. Я должен сам разобраться.

— Я устрою тебе первую встречу с нужными людьми, а там решай сам.

— Хорошо, я подумаю.

Чуйка подсказывает мне, что ступаю на тернистый путь.

Проходя мимо киоска с газетами, замедляю шаг и останавливаюсь, чтобы посмотреть на заголовки.

Газеты полны новостей о достижениях советской науки, о международных событиях и спортивных победах.

Чувствую, что хочу быть там, в самом эпицентре событий.

Но этот тип Костя сказал, что на пути к этому — у меня есть препятствие.

И моя персона отправлена в бан.

Бред какой–то.

Королева предлагает встречу с «нужными» людьми.

Походу этого уже не избежать.

Пора разбираться по– взрослому, что происходит?

Глава 7

Выхожу из университета, и сразу же натыкаюсь взглядом на мента.

Кого тут поджидают?

Вглядываюсь внимательно.

Да это мой дядя Витя стоит возле входа в университет, явно скучает.

Какими судьбами он в Москве?

Иду к нему навстречу, разглядывая в упор.

Он в форме — в фуражке, шинели, пуговицы под тусклым осенним светом блестят.

Ему пятьдесят, как когда–то было и мне. Он высокий широкоплечий и подтянутый,

— Мака–а–ар! — его голос раздается как гром.

Сокурсники оглядываются, а я лишь киваю, подхожу к нему.

— Привет, дядя Витя, — сдержанно улыбаюсь, зная, что он редко приезжает без серьезного дела.

— Ну, что стоишь как памятник? Пойдем, обедать будем. — Его голос звучит уверенно, даже как приказ, как у настоящего милиционера.

Я киваю и иду за ним к машине.

Черная «Волга» блестит, как новый грош.

Водитель приоткрывает дверь, и мы садимся.

Машина скользит по московским улицам, а дядя Витя заходит в привычную для него командную роль.

— Макар, слушай. Надо поговорить, — начинает он, не глядя в мою сторону.

— О чем, дядь?

— В ресторан поедем, не в машине же обсуждать, –отвечает он с ухмылкой.

Через двадцать минут мы уже сидим за столиком. Место приличное, без всякого пафоса, но с хорошей кухней.

Официант подает меню. Мы быстро просматриваем его, и дядя Витя уверенно заказывает.

— Мясо по–французски, уху, салат оливье, и на закуску — блины с икрой.

— Мы что–то празднуем? Или ты каждый раз в Москве так отрываешься? — интересуюсь я.

— И пожалуйста без спиртного. У нас с племянником еще дела, — бросает дядя Витя ожидающему возле столика парнишке.

Официант уходит, а я замечаю, что дядя задумчиво смотрит на меня.

— Что–то случилось? — решаюсь я начать разговор.

— Да нет, не то чтобы случилось, — он скрещивает руки на груди, — Но новости есть. Во–первых, получил звание подполковника. За поимку особо опасного преступника.

— Здорово. Поздравляю! — искренне улыбаюсь, хотя ощущаю, что это не главная новость на сегодня.

— Спасибо. Но это не всё. Ты, Макар, молодец, учишься и работаешь, семью радуешь. Тут семейный совет провели и решили — тебе надо квартиру снимать.

— Зачем?

— Ну, сам понимаешь. В общежитии не самый лучший порядок, да и тебе, студенту работающему, надо больше свободы. Своё жильё, график под себя, — дядя Витя пытается говорить убедительно, но я чувствую, что это давление на меня.

— Дядь, — перебиваю его, — мне в общаге нормально. Университет рядом, учебники редко, когда в руки дают, и у нас на два–три студента один бывает. Я с ребятами живу, так что, если надо — учебник всегда под рукой. А когда я из–за работы лекции пропускаю, конспекты можно тут же перехватить. К тому же, центр города — удобно во всех смыслах.

Дядя слушает, кивает, и я уже вижу, что он сдаётся. Он старый волк, но в вопросах жилья я знаю, как отбиться.

— Ладно, убедил, — говорит наконец. — Но есть ещё вопросы.

Официант приносит блюда, расставляет их перед нами. Я голоден, но чувствую, что дядя сейчас закинет что–то ещё посерьезнее.

— Твоя мать, — начинает он снова, — просила передать, что тебе тулуп нужен на зиму. Мол, надо мерки снять, заказать хочет.

Я смеюсь.

— Какой тулуп, дядь Витя? Ты серьезно? В Москве? Мне куртки на искусственном меху хватит, я её в ЦУМе куплю по государственной цене.

Он прищуривается, подозрительно смотрит.

— На какие деньги?

— За работу заплатят, — спокойно отвечаю, откусывая кусок мяса. — Что, думаешь, ворую, что ли?

Он морщится, но дальше не лезет. Видимо, понимает, что разговор о тулупе был явно лишним.

— Ладно, –говорит, сдвинув салат в сторону. — Есть еще дело. Я тут кое–кого знаю. Мартынова. Могу за тебя слово замолвить, чтобы тебе дали ответственную работу.

Меня пронзает едва сдерживаемое возмущение.

Вот он, главный вопрос.

— Нет, дядь, — говорю спокойно, но твёрдо. — Я сам хочу заслужить своё место. Не надо мне протекции.

— Не горячись, Макар, — его голос звучит чуть мягче, чем обычно, но я уже чувствую внутренний конфликт.

— Я не горячусь. Просто хочу сам. Ты же учил — уважение надо заслужить, а не получить по знакомству.

Дядя замолкает, смотрит на меня долго, пристально, как будто пытается что–то прочитать между строк.

Мы сидим в тишине, и я знаю — этот момент решающий. Но дядя Витя, он ведь не привык проигрывать.

— Ладно, — говорит он, но голос его не такой уверенный, как обычно. — Сам так сам. Только смотри, чтобы не пожалел.

— Не пожалею, –решительно говорю я.

Дядя Витя молчит, доедая салат.

Мы сидим напротив друг друга. В ресторане становится шумнее — люди говорят, стучат вилками, звякают стаканами.

Дядя Витя мрачнеет, разглядывает потолок, а потом переводит взгляд на меня, как будто взвешивает что–то важное.

— Знаешь, Макар, — говорит он, вздыхая тяжело. — Я, конечно, рад, что ты такой самостоятельный, что всего сам хочешь достичь. Но мне как–то не по себе. Чувствую, что я бесполезен, помочь тебе не могу.

— Когда уже вы все привыкните, что я сам могу решать все возникающие вопросы.

— Ну, сам так сам.

После разговора с дядей до меня доходит, что мать его прислала — волнуется она. Всё никак не может свыкнуться с мыслью, что я уже вырос.

***

Спустя три дня.

— Сомов! Тебя к телефону, — просовывается в дверь комнаты вихрастая голова Кольки.

Кто может звонить мне в общежитие?

— Девица какая–то, — многозначительно цокает языком Колька. — Какой шустрый, успел уже и познакомиться, и номерок дать.

— Номерком точно ошиблись, — небрежно бросаю я, торопливо обуваясь в кеды.

— Ага. И Сомова просили, так он твой однофамилец. Я так сразу и понял.

— Хватит скалиться, если звонят мне, то это точно по делу.

Отстраняю его в дверях и выхожу в коридор.

— Сом, только не забудь спросить про симпатичную подружку. Я в деле! — догоняет меня в спину голос Кольки.

Послать бы его, да беззлобный он парень.

Спускаюсь на первый этаж и иду прямиком к вахтеру тете Рае. Там на ее столе стоит старый телефонный аппарат с диском для набора номера.

Трубка от аппарата лежит на столешнице.

— Меня спрашивают? — наклоняю голову к вахтерше.

— Да, — поджимает губы в тонкую полоску тетя Рая. Дородная женщина зрелых лет, с гладко зачесанными назад волосами и заколотыми шпильками в гульку. Одета в сатиновое темно–синее платье.

— Алло, — беру трубку.

— Это Ника Королёва, — слышу приглушенный голос новой знакомой.

Прикрываю трубку рукой, достаю из кармана шоколадку «Аленка» и кладу на стол.

— Это вам, тетя Рая, к чаю, — улыбаюсь широкой улыбкой.

Вахтерша тут же меняет тактику поведения.

— Когда будет надо, — кивает на телефонную трубку. — Пусть звонит твоя девушка.

Киваю.

— Сомов, надо срочно встретится через полчаса. Смотрю на круглые часы, висящие на стене над головой вахтерши.

Прикидываю, что успеть на встречу можно только на такси.

— Диктуй адрес. Буду, — кладу трубку. — Спасибо, тетя Рая.

Выхожу из общежития и иду к будке с телефонным автоматом. Нащупываю в кармане монеты, высыпаю на ладонь, выискиваю две копейки и кладу в прорезь автомата.

Черт! Это тебе не таксофон, со стационарного только можно вызвать, просят контактный телефон.

А ты попробуй дать номер телефона общежития, что такси вызываешь, не то, что осуждения, а обсуждения на комсомольском собрании не избежать.

— Наши люди в булочную на такси не ездят! — вспоминаю слова управдома из «Бриллиантовой руки».

Нажимаю отбой, забираю свою монету и выскакиваю из будки. Смотрю внимательно на дорогу.

А вот и зеленые огоньки светятся на одной из машин. Поднимаю руку и машу, стоя на обочине дороги.

Возле меня притормаживает желтая волга с шашечками. Открываю переднюю дверцу и падаю на пассажирское сиденье рядом с водителем.

Диктую адрес, машина плавно трогается с места.

Водитель, сразу видно, опытный мужик. Такой не нуждается в навигаторе, хорошо знает город. Машину ведет уверенно, счетчик ритмично щелкает.

Да, уж. Таксист — одна из самых престижных профессий в СССР. Устроиться на работу в таксопарк можно только по большому блату. Тут тебе и левый заработок, и спекуляция алкоголем, и фарцовка. Чем только не гнушаются ушлые таксисты.

Не все, конечно. Но много среди них таких.

— Давай быстрее, шеф! За скорость доплачу.

Мужик кивает, давит педаль газа в пол.

— Приехали! — извещает таксист через полчаса.

Выглядываю в окно автомобиля и присвистываю. Плачу таксисту за быструю доставку и выбираюсь наружу. Стою посреди улицы, удивленно оглядываясь по сторонам. Передо мной раскинулся высокий дом премиум — класса.

Кем же работают родители у Королевой?

Почему вдруг встречу назначила у себя на квартире?

Для конспиративной квартиры — дорогое удовольствие. Да и слишком заметное.

Вопросы атакуют мозг.

Поднимаюсь на пятый этаж по широким ступеням подъезда, разглядывая лепнины, круговую лестницу и кадки с зелеными растениями на площадках между этажами.

Ни фига себе! Дома советской эпохи.

Топлю кнопку звонка.

Дверь распахивается и на пороге возникает хозяйка Ника. Она в джинсах и футболке с иностранной надписью.

— Спасибо, что быстро приехал. Проходи.

Пропускает меня в квартиру. Я медлю на пороге.

— Предков нет дома. Они уехали на дачу.

Решительно переступив порог квартиры, оказываюсь в холле, в который выходят многочисленные двери комнат.

Это тебе не пролетарские хрущевки!

Высокие потолки, лепнина, роскошная мебель. Я шагаю в центр зала, чувствуя себя как на сцене большого театра.

Шикарная сталинка. Здесь всё насквозь пропитано деньгами и престижем.

Ника улыбается, я сдержан. Обстановка незнакомая, нужно быть начеку.

Чувствую, что–то она задумала.

— Круто устроились, — хмыкаю. — Папа большой начальник?

— Да, но квартиру еще дедушка получал от государства.

Выходит, династия начальников.

–Пойдем на кухню, я чай приготовлю, там и поговорим. — Ника уходит в крайнюю большую комнату.

Иду за ней, вхожу и осматриваю пространство, метров тридцать квадратных.

Добротная массивная кухонная мебель, плита, большой круглый обеденный стол, покрытый яркой скатертью с принтом из ягод и фруктов, явно зарубежного производства.

У нас в доме стол накрывали простой клеенкой, а белую накрахмаленную скатерть стелили только по большим праздникам.

А тут тебе в ежедневном режиме скатерть — самобранка.

Не успеваем мы сесть за стол, как раздается звонок в дверь.

— Ты кого — то ждешь? — хмуро сдвигаю брови на переносице.

Ника на мгновение замирает, а затем, как по щелчку, прячет беспокойство и идет открывать.

Я иду за ней.

На пороге стоит широкоплечий, атлетически сложенный мужчина в форме майора милиции.

Мать твою! Что за дела?

— Здравствуй, Ника, — говорит он, взглядом пробегая по мне. — Андрей Волков, — представляется, протягивая руку.

Крепко жму руку. Его глаза сверкают сталью.

– Макар Сомов, — представляюсь я.

Во взгляде майора Волкова затаилось что–то жесткое дерзкое бескомпромиссное.

Он уверенно входит в комнату.

— Макар Сомов? — уточняет он.

Киваю, стараясь понять, что происходит.

— Убит Максим Звонарёв. Знаете, такого? — продолжает майор.

— Нет, а должен?

— Фарцовщик. Звонарёв был известен в узких кругах, как человек, снабжающий жен элиты импортными товарами. Легенда, но не святой.

— Фарцовщик, а при чем тут я? — перевожу взгляд на Королеву.

— Вопрос — кто его убил и почему? — продолжает майор.

В комнате виснет тишина. Ника, которая до этого молчала, делает шаг назад, словно пытается отстраниться от того, что здесь происходит.

Пристально смотрю на неё, пытаясь понять, что она знает об этом деле.

Вена пульсирует на виске.

С какой целью товарищ майор пришел к ней домой в то же время, когда она пригласила меня?

Выходит, это и было место встречи с «нужными» людьми?

Так задумано.

Забыли только меня предупредить.

— Макар, ты человек новый в этих кругах. Никто тебя не знает. Нам нужен тот, кто сможет внедриться в фарцовочные сети, чтобы собрать информацию, — говорит Волков.

Мать твою!

Почему я? Я — журналист, не оперативник.

Вчера я просто планировал написать статью о культурной жизни Москвы, а сегодня меня втягивают в расследование убийства.

На черта мне эти проблемы?

Ника смотрит на меня с тревогой, её губы подрагивают, но она молчит.

— Почему я? — спрашиваю напрямую. — Почему не кто–то из ваших?

Волков морщится.

— Потому что ты можешь подойти к ним ближе, чем кто–либо из нас. Ты не милиционер. Тебя никто не заподозрит. У нас сейчас нет лишних спецагентов для работы под прикрытием, все уже в разных делах задействованы.

Неожиданное предложение. Тут надо крепко подумать.

Получается, Королёва предложила мне эту по сути сделку в обмен на то, что, работая на ментов, я обеспечу себе иммунитет от бандитов?

Не думаю, что это хорошая идея.

Но почему те и другие открыли на меня охоту?

Знают, чей я сын?

Одни считают, что у меня есть связи. А другие — бандиты тупо мстят. Либо ты с ними, либо — нежилец.

Третьи считают, что я такой же бесстрашный боец как мой отец?

Отказаться?

Это самое простое, что приходит на ум.

— Подумай, Макар. Это шанс для тебя написать статью, которая прогремит на весь Союз. И шанс помочь нам поймать убийцу, — продолжает майор.

Конечно, я слышал о Звонарёве.

Максим Звонарёв был известен всем, кто хоть раз искал качественную импортную одежду. Его имя гремело на всю Москву в определенных кругах.

Но почему, я, будущий советский журналист, должен теперь стать частью криминального мира, чтобы помочь милиции?

— Вы серьезно? — мой голос хрипит. — Я журналист, а не шпион.

Молчит, глядя на меня в упор.

Но его голос звучал, не просто как просьба, как приказ, завуалированный под предложение.

Что это значит?

— Именно поэтому ты идеален для этой роли. У тебя есть доступ к тем, кто закрыт для нас. Да и Ника поручилась за тебя, — продолжает майор Волков.

Перевожу взгляд на Нику. Ее лицо не выражает ничего, но в глубине ее глаз вижу страх.

Я не просил ее о поручительстве.

Андрей Волков достает из кармана фотографию. На ней — Звонарев, лежащий на полу в луже крови.

— Ты сможешь помочь нам, а заодно собрать материал для сенсационной статьи.

В голове мелькают тысячи мыслей. Я не могу поверить, что оказался в центре такой операции.

Внутреннее напряжение достигает пика.

— Ладно, — наконец соглашаюсь я, собрав волю в кулак. Любопытство, присущее всем журналистам, побеждает во мне здравый смысл. — Что нужно делать?

Волков подробно объясняет план. Я должен внедриться в круги фарцовщиков, начать общаться с их людьми и собрать как можно больше информации.

Смотрю на Нику. На её лице — каменная маска. Заглядываю в глаза — встречаю нечитаемый взгляд.

Ника только что втянула меня в эту историю, а я не уверен, можно ли ей доверять. Может, она просто использует меня?

Майор встает, готовясь уйти. На пороге он оборачивается и бросает на меня взгляд.

— Макар, будь осторожен. В этих кругах нет друзей. Только враги.

Взгляд его становится серьезнее.

— И еще, Макар. У нас проблема с одним из наших информаторов. Это женщина, ее зовут Марина Ольховская. Она не выходит на связь. Нам нужна твоя помощь, чтобы разобраться с этим делом.

— Как это связано с убийством фарцовщика?

— В том–то и дело, что связано, — отвечает он. — Ты либо помогаешь нам, либо ты не в деле. Решай сам.

Я стою в центре огромной по советским меркам квартиры, осознавая, что моя жизнь только что круто изменилась.

И где–то глубоко внутри понимаю, что назад пути нет. Потому что мне самому не хочется возвращаться в пустоту незнания. А здесь меня принимают во взрослую игру серьезные люди.

Волков уходит, оставляя нас наедине с Королевой. Мы стоим в тишине.

— Ника, что происходит? — спрашиваю, в её глазах появляется странный блеск.

— Макар, я не знала, что все зайдет так далеко, — оправдывается она.

Вижу — врет.

Понимаю, что это нечто большее, чем просто журналистское расследование.

Это чья–то игра, на кону в которой человеческие жизни.

Фарцовщика убили, жестоко, даже для семьдесят шестого года, можно было просто посадить. Девушка — информатор пропала. От нее избавились, потому что много знала?

Что если от меня тоже избавятся, когда я помогу?

Но если я берусь за это дело, то не буду играть роль просто «засланного казачка». Понравится это моим заказчикам или нет.

Принимаю решение — буду играть по своим правилам.

Я жутко зол на Королёву, как в ловушку меня заманила, воспользовавшись ситуацией.

— Не лги мне, Ника, скажи честно, — внимательно смотрю на нее.

— Пропавшая девушка — журналистка Марина Ольховская, моя подруга, — через силу выдавливает она.

— Журналистка? Значит, ее раскрыли и грохнули, потому что она вышла на канал сбыта?

— Наверное, это так. Марина не успела передать информацию никому. Я должна найти подругу любой ценой. Но меня знают в этих кругах, я дочь… — неожиданно прикусывает свой язык.

Дочь она.

Круто разворачиваюсь и иду на выход из квартиры.

Глава 8

На следующий день выхожу из милицейского участка на улицу, неспешно иду, хотя внутри у меня всё кипит. В кармане новые, пахнущие свежей типографской краской, триста рублей.

Деньги — как пропуск в другой мир, мир теневых сделок и обменов.

Сегодня я сам в роли фарцовщика. И по легенде — начинающий фарцовщик, который должен внедриться в эту среду

Адрес — дом на улице Большая Никитская. Четырехэтажный старой постройки, на первом этаже обычная «Булочная», но в одной из квартир кипит жизнь, которую трудно представить простому советскому человеку. Лестница скрипит под ногами, дверь третьего этажа открыта.

Вхожу.

Квартира — как музей западной роскоши. Обои с золотыми узорами, огромный кожаный диван, на котором растянулись несколько типов в модных джинсах и импортных свитерах.

На стене висит картина, явно не из обычного художественного магазина. В углу сверкает хрустальная люстра. Ощущение, что попал в другой мир, в другую реальность.

Делаю шаг внутрь, оглядываюсь. В глазах ребят мелькает интерес и недоверие. Небольшого роста парень с веснушками и хитрым взглядом, сразу бросается ко мне.

— Новенький? — спрашивает он с улыбкой. — Я Гном, — на зубах у него жёлтый налет. — Что интересует?

— Меня зовут Макар Сомов. Студент, — достаю из кармана деньги, делая вид, что это для меня обычное дело.

Киваю на товар за спиной.

— Хочу прикупить пару вещей, — отвечаю, глядя прямо ему в глаза. — Но сначала хотелось бы посмотреть, что у вас есть.

Гном щурится, словно приценивается к моим словам.

В это время в комнату входит высокий парень с густыми чёрными усами. Он несёт в руках большую сумку, явно тяжёлую.

— Алик, покажи новенькому, что у нас сегодня в ассортименте, — говорит Гном, кивая в мою сторону.

Алик опускает сумку на стол и открывает её. Оттуда выпадают джинсы, футболки с яркими принтами, кеды, которые в Союзе не найти днём с огнём.

Среди вещей — коробка с магнитофонными кассетами, на одной из них изображение Элвиса Пресли.

— Всё чистейшая западная продукция, — уверяет Алик, кидая взгляд на меня. — Это тебе не на рынке брать!

Киваю, делая вид, что заинтересован.

Но моя задача узнать, как можно больше о Максе Звонарёве

— Слышал, тут один парень знатно торгует импортными вещами для дам элиты, — начинаю осторожно. Макс Звонарёв. Кто–нибудь о нём знает?

Гном и Алик переглядываются.

На мгновение в комнате становится тише. Гном наклоняется ближе, понижая голос.

— Ты, новенький, много не спрашивай. Звонарь — человек серьёзный, не любит, когда о нём говорят за спиной. Если что–то нужно узнать, лучше обратись к Деду. Он главный по всем этим делам. Крышует нас.

— А как найти Деда? — интересуюсь, чувствуя, как напрягаются мышцы.

Алик достаёт из кармана клочок бумаги, быстро пишет адрес и протягивает мне.

— Пойдёшь туда, скажешь, что от нас. Но смотри, не вздумай ляпнуть лишнего.

Я принимаю бумажку, киваю. Ощущение, что попал в эпицентр урагана, и малейшее неверное движение может стоить мне жизни.

— Не понял, а товар– то брать будешь? — гнусавит Гном.

— Да, конечно.

Подбираю себе джинсы, футболку, свитер, кеды.

В ЦУМе такие не отхватишь.

— Так ты для себя приходил? — разочаровано тянет Гном.

— Давай упаковку с кассетами, загоню! — небрежно бросаю я, дабы не вызывать подозрений. — Остальное у Макса возьму.

На самом деле в кармане у меня уже пусто.

Парни снова переглядываются, но я делаю вид, что не замечаю.

Выйдя на улицу, вдыхаю полной грудью, достаю из кармана клочок бумаги с адресом Деда.

— Окраина города. Доберись туда поди.

Автобус еле тащится в другую часть города. По пути заскакиваю на вокзал и оставляю свои покупки в камере хранения.

Спустя час подъезжаю к дому Деда. Стою, застыв, как статуя перед огромным доминой.

Менты могли бы и предупредить, что, приступив к делу, окунусь в оазис шика, блеска и сумасшедших денег.

А ведь это чистой воды подстава, такой молодой человек, как я, только начавший свой трудовой путь, может и голову потерять, соскочить с паровоза, мчащегося в светлое будущее строителей коммунизма.

Но заказчики сами искали меня. А теперь испытывают на прочность?

Или уверены, что, имея такой «послужной список» отца за своими плечами, я точно не соскочу?

Не метнусь ни влево, ни право, а упершись рогом потащу «свой воз» прямо по колее.

Трясу головой, выныриваю на поверхность действительности.

Передо мной высокий забор из красного кирпича, с коваными воротами, обрамляющими вход. Толкаю калитку, она легко поддается. Прохожу через нее и по дорожке из гравия подхожу к самому дому.

Оказываюсь перед двухэтажным зданием с большими окнами, обрамлёнными резными наличниками. Фасад покрыт штукатуркой цвета топлёного молока, а крыша блестит тёмно–зелёной черепицей.

Приближаюсь к массивной дубовой двери.

Неожиданно два верзилы, как будто вырезанные из гранита, блокируют мне вход.

Один — темноволосый с квадратной челюстью и носом, похожим на сломанный раз пять, второй — лысый, с татуировкой дракона, извивающегося по его шее.

Оба в черных костюмах, словно они готовятся не к охране, а к похоронам.

— Ты куда собрался, дружище? — бурчит первый, перекрывая мне дорогу своим массивным телом.

— Мне нужно поговорить с Дедом, — отвечаю, стараясь держаться спокойно.

— Деда нет дома, — лысый ухмыляется, открывая ряд желтых зубов, как будто он каждый день завтракает гвоздями.

— Я знаю, что он дома, — делаю шаг вперед.

Верзилы переглядываются, чувствую, как атмосфера накаляется.

Первый верзила хватает меня за воротник, подтягивая к себе. Его горячее дыхание опаляет мое лицо.

— Ты, видимо, плохо слышишь, — хрипит он, и я понимаю, что пора действовать.

Я резко выбрасываю руку вверх, ударяя его по запястью. Он отпускает меня, и я бью его коленом в живот. Верзила сгибается пополам, а второй уже летит на меня, как грузовик без тормозов. Я уворачиваюсь, и он промахивается, ударяясь о стену.

— Да что ж вы такие неуклюжие, — усмехаюсь я, хотя внутри всё кипит от адреналина.

Лысый, шатаясь, поднимается и вновь бросается на меня. На этот раз я подсекаю его, и он падает, сбивая с ног своего напарника.

Пока они пытаются встать, я пробираюсь к двери и стучу с такой силой, что кажется, дверь вот–вот слетит с петель.

Дверь открывает Дед, его лицо выражает смесь удивления и раздражения.

— Что тут происходит? — рычит он, как потревоженный зверь.

— Мне нужно поговорить, — говорю, проскальзывая мимо него в дом, пока верзилы не пришли в себя.

Дед кивает охранникам, и те неохотно отступают, бросая на меня злые взгляды.

— Стой здесь, сейчас за тобой придут, — сурово произносит Дед и уходит вглубь дома.

Стою, как вкопанный в прихожей, вдыхая запах дерева и еще чего — то терпкого.

— Пойдемте я вас провожу, — спустя полминуты приходит за мной мужчина средних лет.

Идем через гостиную. Потолок высокий с массивной люстрой. На полу — толстый персидский ковёр. Мебель — тёмное дерево, обитое зелёным бархатом.

Камин облицован мрамором, а над ним — огромное зеркало в резной раме.

Черт! Куда я попал? А ведь там за воротами стоит тысяча девятьсот семьдесят шестой год.

На стенах висят старинные часы, в углу стоит бар с хрустальными графинами и бокалами.

На мгновение я замираю.

— Пойдемте! — торопит меня слуга– секретарь. — Нельзя заставлять хозяина ждать. Он этого не любит.

Вот, оказывается, как живут фарцовщики и валютчики.

По Деду тюрьма плачет. Но он походу уверен, что недосягаем.

До поры, до времени, Дедуля.

Хмуро свожу брови на переносице, скользя взглядом по стенам, украшенным картинами в золочёных рамах, словно в частной галерее. Впрочем, так оно и есть.

Меня прям ломает изнутри, корежит.

Дед встречает в своём кабинете. Стены здесь покрыты панелями из орехового дерева, книги на полках подобраны по цвету.

И тусклый свет от старинной лампы на столе оставляет лицо хозяина кабинета в тени.

Вглядываюсь внимательно.

Возле стола стоит высокий худой мужчина лет пятидесяти, одетый в полосатый костюм и ярко–красный галстук, как будто он сошел со страниц модного журнала 1976 года.

Пижон.

Мог бы быть и скромнее в своем возрасте–то.

Его лицо скрыто тенью, и когда он подходит ближе, я вижу его резкие черты и глубокие морщины.

–Что тебе нужно? — голос его низкий, чуть дрожащий, как старое радио, не попадающее в частоту.

— Я ищу Максима Звонарёва, — говорю уверенно, при этом сглатывая ком в горле.

Мужчина, которого все окрестили Дедом, кивает, как будто взвешивает каждое мое слово. Затем он тяжело вздыхает и опускается в кресло за столом.

— Звонарева убили. Кто — не знаем, — его глаза блестят в полумраке.

Он явно не договаривает.

Гулко стучит пульс у меня в висках.

— Что связывало тебя с Звонарёвым? — жестко спрашивает Дед, прищурив глаза.

Глубоко дышу, осознавая, что нужно быть честным от части.

— Журналистка Марина Ольховская ищет его. Я ей помогаю.

На этих словах лицо Деда становится каменным, как у статуи.

Он больше не смотрит мне в глаза, вместо этого отворачивается, словно увидел что–то более важное на стене.

— Марина была его любовницей, — глухо произносит он. — Хотя у Звонарёва есть семья — жена и две дочери.

Я удивлен и даже не скрываю этого.

Дед, заметив, ухмыляется.

— Вот адрес, где он жил, — он берёт листок бумаги, пишет на нём адрес и протягивает мне. — Больше ничего не знаю. Постараюсь узнать больше и тогда сообщу тебе.

Замолкает, ждет, когда я пойду к нему.

— Мне самому важно узнать причину убийства Максима. Боюсь, не копают ли под нас конкуренты, — задумчиво добавляет он.

Конкуренты? А вот с этого места поподробнее.

Но подробностей нет.

Дед встает, давая понять, что разговор окончен.

Приближаюсь к нему.

Он молчит, его глаза блуждают по комнате, как будто он ищет что–то, чего не может найти.

— Ладно, — наконец говорит он. — Но предупреждаю, что это может быть опасно.

Поднимается и идет к старинному комоду, вытаскивая из него кожаную папку. Дает её мне.

–Здесь копии документов, все, что я знаю, — говорит он. — Но будь осторожен, в этом деле замешаны люди, которых лучше не трогать.

Я открываю папку и вижу фотографии, документы, письма.

Зачем он все это даёт мне?

Тупо втравливает меня в это дело поглубже.

Все как пауки в банке, не поймешь, кто какие плетет сети.

— Спасибо, — сухо бросаю я.

Дед кивает, и я направляюсь к выходу.

— Марина никогда не говорила тебе, что у нее есть ребенок от Звонарева? — догоняет меня в спину хриплый голос хозяина кабинета.

Замираю на месте, ощущая, как холод пробегает по спине.

Это меняет весь расклад дела.

— Нет, не говорила, — отвечаю, поворачивая голову через плечо. — Почему вы решили сказать это сейчас?

Дед пожимает плечами.

— Думаю, тебе нужно знать, во что ты ввязываешься. Этот ребенок может быть ключом ко всему. Фотография ее сына есть в этой папке, — буднично произносит он.

— Даже не знаю, как вас благодарить, — дежурно говорю я.

— Не спеши меня благодарить. Ты должен знать, что это дело опаснее, чем кажется.

— Я готов рискнуть.

— Тогда ты должен быть готов ко всему, — его голос становится серьёзным. — Те, кто стояли за смертью Звонарёва, не остановятся ни перед чем.

— Понял.

Медленно иду к двери, берусь за ручку.

Что я имею в сухом остатке?

Дед отдал мне важную папку в надежде, что я выведу их на убийцу Звонарёва?

Решил сделать приманкой… меня.

Тайны Макса Звонарёва оказались связаны не только с контрабандой и теневыми сделками, но и с личной жизнью.

Встреча с Дедом добавила новые фрагменты в пазл.

В голове крутится один вопрос. Зачем Королева использовала втемную Ольховскую?

С какой целью?

Хотела выдавать сенсации, не сходить с радаров ТV и первых полос газет?

Успешная умная талантливая журналистка. Вероника Королева.

Жаренные факты — получать с пылу, с жару напрямую из криминального мира, используя других.

Круто придумала.

Но тут явно что–то пошло не так.

У ее подопечной журналистки Ольховской закрутился роман с ключевым клиентом.

И все вышло из–под контроля Королевой.

Выхожу на улицу, солнечный свет бьет прямо в глаза, жмурюсь.

Я покидаю дом, но не могу избавиться от чувства, что за мной следят.

Кто?

На следующий день решаю навестить Королёву в редакции и серьезно с ней поговорить.

Едва выхожу из университета, как тут же вижу двух типов, сидящих на скамейке недалеко от входа и поджидающих явно меня.

Их оживление при моем появлении на ступеньках парадного входа, не оставляет никаких сомнений.

Не знаю, кто их послал, но я люблю работать один.

Ускоряю шаг.

Петляю, сажусь на один маршрут автобуса, потом пересаживаюсь на троллейбус в другом направлении. Потом перескакиваю на трамвай.

Наконец, оторвался от хвоста. Оглядываюсь по сторонам. Сажусь на автобус и доезжаю до редакции.

Стою у входа в редакцию, в руках сжимаю свежую газету. Уже в который раз прокручиваю в голове вчерашний разговор с Дедом.

Люди выходят из дверей редакции, кто–то переговаривается, кто–то спешит к метро. Наконец, появляется Королёва, держа в одной руке сумочку, а в другой — свой неизменный блокнот.

— Ника! — зову её, и она останавливается, удивленно поднимая брови.

— Макар? Что ты здесь делаешь? — её голос звучит настороженно.

— Нам нужно поговорить, — спокойно говорю я. — О Марине и её ребёнке.

Ника бледнеет. Она оглядывается по сторонам, словно ищет спасения.

— Не здесь, — шипит, хватая меня за руку и тащит к ближайшему кафетерию.

Кафетерий больше напоминает какую–то забегаловку, но, наверное, это лучше, чем разговаривать прямо на улице среди толпы людей.

Садимся за столик в углу. Ника нервно дергается, её глаза бегают по залу.

— Что ты знаешь? — наконец спрашивает она, и я вижу, что её руки дрожат.

— Узнал, что у Марины есть ребенок от Звонарёва, — говорю прямо, наблюдая за её реакцией.

Ника закрывает лицо руками и долго молчит. Я не тороплю, спешить некуда.

— Это все очень сложно, — говорит она наконец, убирая руки от лица.

Она тяжело вздыхает, её глаза блестят от слёз.

— Марина никогда не хотела, чтобы кто–то знал об этом ребёнке, — говорит она, глядя в стол. — Она любила Звонарева, но знала, что у него есть семья. Она не хотела разрушать его жизнь.

— Почему ты молчала о таком важном факте? — жестко спрашиваю я. — Почему я узнал это от чужих людей?

— Потому, что Марина боялась за своего ребёнка! — глаза Ники сверкают. — Она знала, что, если правда всплывёт, то ее сыну будет угрожать опасность.

— При чем здесь ее сын? — сверлю взглядом Королеву.

— При том! — фыркает и отворачивается.

— Все, хватит. Я выхожу из игры.

— Как выходишь? — удивленно смотрит на меня, словно не ожидала такого поворота дел.

— Молодые люди, брать что–нибудь будете? Только зря столик тут занимаете, — кричит продавщица из–за прилавка.

Смотрю в упор на свою собеседницу.

— Дайте нам по два пончика каждому и два стакана кофе, — неохотно отзывается она.

— Хорошо, ждите.

Мы сидим в тишине. Пауза затягивается.

— Так при чем ребенок Звонарёва? — хмуро сдвинув брови на переносице, спрашиваю я.

— Звонарёв, — перегибается Ника ко мне через весь стол и приглушая голос. — Был очень успешным фарцовщиком. Не брезговал и обменом валюты. Он был безумно богат, — округляет она глаза и умолкает.

Тру ладонью лицо. Фактов в этом деле становится все больше. Но пока они еще не выстраиваются в единый пазл.

Женщина в белом переднике и белой косынке на голове подходит к нам с подносом в руках. Ставит перед нами кофе в стаканах и пышущие жаром пончики в сахарной пудре.

Зажимает пустой поднос подмышкой и, гордо вскинув голову, удаляется.

Провожаю ее взглядом и смотрю на Королёву.

Ника нервно делает глоток кофе. Я тоже беру свой стакан в руки.

Отхлебываю горячий кофе.

На удивление, вполне приличный.

А ведь в прошлой жизни, в последнее время вкус кофе оставлял желать лучшего. То неурожай, цены взмывают вверх. То обжарка и качество страдает. И вместо сочного обволакивающего ароматного кофе бариста выдает тебе что–то пустое и жженное.

— Не ожидал, что кофе здесь такой вкусный, — улыбаюсь.

— Что значит — здесь? — удивленно брови Королевой взлетают на лоб.

Взгляд холодный и сканирующий.

Почему ее это так напрягло? Может, она тоже… не из этого мира. Запросто, попаданка. К ней нужно получше присмотреться. Слишком продвинутая особа. Советская Мата Хари, ну, или что-то типа того…

Глава 9

— Здесь, в кафетерии, — невозмутимо отвечаю я — Заведение это, — окидываю взглядом окружающее пространство, — Больше похоже на забегаловку. А, оказалось, вполне себе приличной точкой общепита.

Ника молча пьет кофе, задумчиво берет в руки пончик, откусывает его, держа двумя пальчиками, будто брезгует.

На кухню бы ее сейчас в нашу общагу!

Я тоже беру пончики рукой один за другим и отправляю себе в рот, запрокинув голову. Ника морщась провожает их взглядом.

— Божественно вкусно! — говорю, по — прежнему улыбаясь.

Наверное, Королева считает, что я издеваюсь.

А я — реально в этом мире впервые выпил кофе и остался вполне доволен.

Это тебе ни компот или какао в студенческой столовке!

— Ника, продолжай. Я слушаю, — вытираю жирные руки после пончиков бумажной салфеткой.

Сервис тут на твердую четверочку.

Честно, ожидал худшего.

Пью кофе с наслаждением.

Но пауза затягивается, кошусь на круглые часы над продавщицей.

— Наследство там большое осталось, — наконец, поднимает на меня глаза Королева. — Маринкин сын тоже является наследником. Боялась она, что охоту на него откроют.

Перевожу взгляд на посетителей, продавщицу.

— Но теперь, когда Максим мёртв, эта правда может выплыть наружу и разрушить всё, что она пыталась сохранить в тайне, — сокрушается Королёва.

— Уже, — кратко бросаю я.

— Что, уже? — нервно уточняет она.

— Уже всплыла. Я же узнал эту информацию ни от тебя, а со стороны.

Смотрю в окно на прохожих, зябко кутающихся в плащи. Бабье лето уже ушло, и в свои права включается настоящая осень с дождем и промозглым ветром.

Вечер спускается на город.

Завтра сдавать зачёт. Прямо скулы сводит от этой мысли.

Впереди бессонная ночь.

Если завалю предмет, неизвестно еще будет ли пересдача до сессии, говорят преподаватель уезжает, поэтому досрочно и назначил.

Не вовремя — то как.

— Что нам теперь делать? — спрашивает Ника.

— Надо думать, — ровно говорю я.

— Нельзя думать, надо действовать, — её голос дрожит. — Мы должны выяснить, кто убил Звонаря. Любой ценой. Прежде, чем они доберутся до её ребёнка.

Молча снова отворачиваюсь к окну. Резко разворачиваюсь к ней.

— Я, тебе сочувствую. Но я под такое не подписывался. Меня Волков отправлял к фарцовщикам, что мог, я сделал. — Поднимаю указательный палец вверх. — Кроме того, узнал, что у Ольховской есть от Звонарёва ребенок.

Королёва бросает на меня сверлящий взгляд.

— Ника, не делай такое наивное лицо. Ты скрыла от следствия улику, которая может явиться мотивом преступления.

— Ты, о чем? — берет она себя в руки.

— Факты — упрямая вещь. Если ты считаешь, что их общий сын, это так себе информация, то говорить нам больше не о чем, — резко поднимаюсь с места, опрокидывая стул. Бросаю на стол бумажный рубль. — Надеюсь этого хватит.

— Макар, подожди! — хватает меня за руку.

— Я не работаю с теми, кто хочет использовать меня втемную, — выдергиваю руку.

— Мы договоримся, — торопливо говорит она.

От бешенства вена вздувается на шее. Круто разворачиваюсь.

— Я не собираюсь с тобой договариваться ни о чем. Я тебе не доверяю. Как мы можем работать с тобой вместе? — выплевываю слова.

Разворачиваюсь и размашистым шагом иду на выход.

Возвращаясь в общежитие, по дороге заскакиваю на вокзал и забираю свой пакет со шмотками из камеры хранения.

Войдя в здание общежития сразу же натыкаюсь на вахтершу.

Привычным движением запускаю руку в левый карман потертого пиджака, но гостинцев там нет.

— Здравствуйте, тетя Рая! — бодро здороваюсь я и, приветливо улыбаясь, прохожу мимо.

Стоит обойти ее, как тут же улыбка слетает с моего лица.

Вчера объявили, что зачеты сдвигаются, а у меня были свои планы.

Придется отставить.

Учеба должна быть на первом месте. Ну, как на первом, главное, делать неотложные горящие дела.

Научиться выстраивать приоритеты.

Зачет поставили раньше времени. Преподаватель курс прочел, и ему надо уезжать в заграничную командировку по обмену опытом.

Не сдашь вовремя зачет, не допустят до сессии. А там не то что стипендии лишишься, там и до отчисления с бюджетного отделения можно загреметь.

Финансовый вопрос опять– таки никто с повестки дня не снимал.

Тут только, если у тебя есть родственники в деревне, которые постоянно продукты подвозят, выжить легче.

А если нет таковых, надо заботится о себе самому.

Иду по длинному коридору общежития, в который выходит уйма дверей, комнаты понатыканы, словно соты в ульях.

Втягиваю носом запахи. Тут тебе и запах рижских духов «Иоланта». Девчата со стипендии нахватали.

Из другой комнаты доносится аппетитный запах жаренной картошки с грибами. Повезло обитателям сей комнаты.

Из другой черт–те чем несёт.

Мать твою!

Все запахи перемешиваются настолько, что превращаются в адскую смесь.

Поднимаюсь на свой этаж и иду дальше по коридору.

Задумался.

— Сом, с тобой все в порядке? — слышу голос Миши за спиной.

— Да, а что? — поворачиваюсь к нему.

Он идет по коридору с кастрюлей в руках в сторону кухни.

— Ты просто в соседнюю комнату ломишься, а наша — триста двадцать седьмая, рядом, — кивает на дверь.

Поднимаю глаза, смотрю на номер.

— Надо же.

Мишин уходит на кухню, я к себе в комнату. Бросаю на кровать упаковку с вещами.

— Сом, чего у тебя там шуршит? — спрашивает Колян.

Молча натягиваю на себя джинсы.

Сидят как влитые.

Хотел подойти к старому зеркалу в деревянной раме, которое какой–то прежний жилец оставил, но передумал. И так видно, все нормально.

— Ничего себе! — присвистывает Колька Сытин. Ты ЦУМ что ли ограбил? Гляньте только на него, ребята. Пижон и стиляга.

— Брось, Колян. Ему идет, теперь все девчонки общаги — его, — говорит Серега.

Молчу, стиснув зубы. В мужском обществе в эти времена так, не принято особо выделяться.

Не могу я объяснить ребятам, с чего вдруг преобразился. А главное, с какой целью.

В комнату возвращается Мишка.

— Ты, че, Сом, наследство получил? Богатый дядя объявился? — хохотнул он.

— Нет, тетя! — хмыкаю, примеривая футболку. — Не знаете, у кого из ребят магнитофон есть? У тут по случаю кассеты прикупил.

— У девчонок со второго этажа, — говорит Серега. — Завтра попрошу.

— Ты сегодня прямо именинник, Сом! — дает мне в руки извещение на почту Мишин. — Тебе еще и перевод пришел — пятьдесят рублей. Тоже от богатой тети, — смеется он.

— Не, это от матери из дома, — вчитываюсь в адрес на извещении.

–На одежду зимнюю прислала, — выдвигаю ящик в тумбочке и бросаю туда квиток.

Открываю одежный шкаф, тут у каждого своя полка, и разглядываю свой скудный гардероб. Дома одежды было больше.

Но, я за это лето так вырос. Все стало катастрофически мало. Пиджак, что на мне, можно смело на мусорку нести. Потертый весь и рукава короткие.

Но я в нем все еще хожу.

— Сом, иди к столу! — зовет Колька. — Хватит шмотки свои инспектировать. Не один ты сегодня урвал. Сереге из дома тушенку прислали говяжью. Мишка вон нам макароны с тушенкой сварганил. Пальчики оближешь!

— Да, сейчас, — бросаю озадаченный взгляд на свои растоптанные ботинки и захлопываю дверцу шкафа.

Ботинки, конечно, надо купить, да такие, чтобы всесезонные, осень и зиму проходить.

Падаю за стол. Беру вилку и ломоть хлеба.

— Вкуснота! — закидываю в рот макароны с тушенкой. — Серега, признавайся, где твои родители работают? На мясокомбинате?

— У него тетка, не хуже твоей буржуйки, в сельпо работает! — смеется Колька. — Это тебе и мясокомбинат, и колбасный и богатое наследство разом.

Все смеются с набитыми ртами.

Слышен дружный стук вилок о дно тарелок. Мишка сгребает пустую посуду и идет на кухню мыть ее.

— Сом, завтра твое дежурство, не забыл? — бросает он через плечо. — И, кстати, тумбочка с продуктами практически пуста.

— Помню. Есть только один нюанс, у меня завтра зачет по истории КПСС, а я не в зуб ногой. Всю ночь заниматься буду. А после сдачи завалюсь спать.

— И что ты предлагаешь?

— Вот, — достаю из кармана трешку и кладу на стол. — Серега, подмени меня завтра, купи продуктов и ужин за тобой. А я за тебя потом отдежурю.

— Нет проблем, — зеленая купюра скрывается в кармане брюк мышиного цвета.

Беру учебники под мышку, конспекты и отправляюсь в красный уголок.

— Куда пошел? — Серега заваливается в кровать. — Тут занимайся.

— Я надолго. Не хочу вам мешать спать.

— Ну, смотри, там частенько столько народу трется, ни черта не позанимаешься.

— Тогда вернусь обратно. Мне кровь из носа завтра надо зачет сдать.

Вхожу в помещение и озадаченно чешу затылок. Народу здесь предостаточно, не спится многим.

Окидываю взглядом красный уголок общежития. В углу трескучий радиоприемник «Рекорд», из которого монотонно звучат последние новости и музыка.

На стенах висят плакаты с лицами космонавтов и портреты Ленина. Столы металлические с пластиковыми столешницами, словно из столовки притащили. Зато новенькие стулья закупили под стать столам.

В центре комнаты, под приглушенным светом лампы, студенты играют, кто в шашки, кто в шахматы.

Их лица напряжены так, будто от исхода партии зависит судьба всей планеты.

Прохожу в угол, устраиваюсь за массивным деревянным столом, за которым в прошлый раз сидела комсорг Веселова. Включив настольную лампу раскладываю перед собой учебники и конспекты.

Начинаю готовиться к завтрашнему зачету.

Старательно погружаюсь в свои записи, бормочу себе под нос статьи и толкования великих мира сего, стараясь уместить в голове весь курс за одну ночь.

Неожиданно возникает тень. Поднимаю голову. Передо мной возник Семен, высокий и тощий студент с коротко стриженными волосами. Он переминается с ноги на ногу.

— Чего тебе, Семен? Я тут занят, как видишь, — объясняю я.

— Я должен тебе кое– что сказать.

— Говори. Только быстрее, — киваю на стол с разбросанными на нем учебниками и конспектами.

— Вся общага гудит о тебе и о Машке Серегиной.

От неожиданности роняю ручку и, хмуря брови, смотрю на парня.

— С тобой все в порядке?

Семён наклоняется ближе, понижая голос, как будто делится государственной тайной.

— Вся общага гудит, что у тебя с Машкой роман. Говорят, у вас с ней прямо все по — взрослому, — Семен краснеет, чувствуя себя неловко.

Меня распирает смех.

Откидываюсь на стуле, и запрокинув голову начинаю хохотать. Кадык дергается в унисон раскатам смеха.

Студенты, играющие в шашки и шахматы, поднимают головы, озираются на нас.

— Ну ты даешь! У меня с ней ничего нет. Все, вали отсюда, пока не накостылял.

— Сом, а ты ведь сейчас врешь, — нервно выдает Семен.

— Что значит вру? — я даже поперхнулся.

— Машка Серегина сама рассказывает всем о вашем романе… и мне.

Учебник из рук с грохотом падает на пол. Кровь бешено пульсирует в висках.

— А, ну, повтори!

Поспать перед сдачей зачета удается всего пару часов.

Да и сон был слишком беспокойным, не здоровым.

В нем ко мне явилась Серегина. Она все в той же мини юбке, в которой увидел ее в первый день. В розовой кофточке, верхние пуговицы которой расстегнуты неприлично глубоко, что две ее прелести почти вываливаются наружу из тесной блузки.

Серегина томно вздыхает и тянет ко мне руки.

Во дает.

Что ей от меня нужно?

— Макар, я влюбилась в тебя с первого взгляда, — горячо шепчет она, хлопая своими глазищами, точь — в — точь, как моя бывшая соседка Светка Горшкова.

— Серегина, у тебя все нормально?

Тут явно что–то не так. Вытираю пот со лба.

Может, ей температуру надо померить?

А может, я скучаю по Горшковой? Но это вообще несерьезно.

Вернулся прежний Макар Сомов, который со школы в нее влюблен, и тут тебе материализовалась Светка.

Которая вселилась в Серегину?

Нет, такого просто не может быть. Я брежу.

— Макар! Вставай! Уже два будильника отзвонили. Один к твоему уху даже подносили, но ты ни ухом, ни рылом, — доносится до меня сквозь сон голос Мишки.

— Да он там всю ночь кувыркаешься с какой–то Светкой Горшковой. На черта ему теперь идти сдавать зачет, она у него уже все приняла! — смеется Серега Сычев.

Зачет. Мгновенно просыпаюсь.

Подтягиваюсь на кровати, сажусь, упираясь босыми ногами в холодный пол. Тру сонные глаза.

— Ну, Серегина, — зло бубню я.

— А Серегина– то при чем? — подает голос Коля Сытин. — Помешала что ли вам с Горшковой?

Смеются все. Веселые ребята, а мне не до смеха.

Проснулся с такой «утренней древесиной».

Молча поднимаюсь с постели, натягиваю классическую майку советской эпохи и треники. Достаю из тумбочки зубную пасту «Поморин», зубную щетку, мыло «Земляничное», перевешиваю полотенце через плечо, и отправляюсь в общий мужской туалет на этаже.

Спустя час я стою перед дверью кабинета истории КПСС.

Преподаватель Волошин Сергей Иванович ждет меня внутри, как хищник в засаде.

У него проницательные глаза и вечная ухмылка, будто он знает о тебе больше, чем ты сам.

Вот сейчас и проверим.

Вхожу, замираю у порога. Волошин сидит за массивным дубовым столом, украшенным кучей бумажных завалов.

Его взгляд пронзителен, как игла, а сам он невысокий, но с такой уверенностью, будто в нём метр девяносто. Волосы седые, аккуратно уложены, очки с тонкой оправой, и, конечно, эта злорадная ухмылка.

— Заходите, Сомов, — протягивает он, не поднимая глаз от бумаг. — Готовы к зачету?

Сажусь напротив, выпрямляю спину.

— Да, Сергей Иванович, готов.

Он наконец поднимает голову, пристально смотрит на меня, словно читает мысли.

Пауза затягивается.

— Хорошо, начнем, — наконец говорит он. — Расскажите мне о причинах и последствиях Октябрьской революции.

Говорю быстро, стараясь не запинаться, вспоминаю все, что читал ночью. Волошин кивает, но по глазам видно: ждет, когда я споткнусь.

— А теперь, Сомов, скажите, почему Ленин назвал Бухарина любимцем всей партии?

Застал меня врасплох, пытаюсь вспомнить хоть что–то.

— Бухарин был теоретиком и… экономистом, — запинаюсь. — Его идеи… их поддерживали.

Волошин усмехается, явно доволен.

— Недостаточно. Бухарин, Сомов, был не только теоретиком. Он был выдающимся публицистом и идеологом НЭПа. — Сергей Иванович делает паузу, а затем добавляет: — А теперь расскажите мне о роли Троцкого в Гражданской войне.

Снова говорю, вспоминаю конспекты. Волошин слушает, не перебивает, но на лице его ни тени эмоций.

— Неплохо, — кивает он. — Но не забывайте, Сомов, что Троцкий был одним из главных организаторов и лидеров Красной армии.

Тут он наклоняется вперед, сжимая пальцы в замок.

И последний вопрос, Сомов. Что такое политическая платформа левых коммунистов?

Пытаюсь сосредоточиться, вспоминаю обрывки информации.

— Левые коммунисты, они выступали против заключения Брестского мира и за продолжение мировой революции.

Волошин слушает, потом медленно кивает, его лицо становится серьезным.

— Хорошо, Сомов. Видно, что вы готовились. Зачет принят. Но на будущее — больше читайте, меньше полагайтесь на удачу.

Я выдыхаю, будто с горы скатился.

Сердце бешено колотится, но я держусь, киваю.

Выхожу из кабинета, будто из–под пули выскочил. Ноги ватные, но душа поет. С трудом добираюсь до общежития, вваливаюсь в комнату и, не раздеваясь, падаю на кровать.

Сон накрывает мгновенно, и я проваливаюсь в темноту, где нет ни Волошина, ни его вопросов.

Но вот парадокс — просыпаюсь среди ночи в холодном поту.

Снилось что–то странное.

— У Марины Ольховской ребенок, — говорит голос в голове.

— Нет! Это у Маши Серегиной ребенок.

— От кого?

— Вот это мы и пытаемся выяснить. Злые языки говорят…

Интрига закручивается все сильнее.

Переворачиваюсь на другой бок и засыпаю мертвецким сном.

На следующее утро встаю бодрый. Оглядываю ребят.

Коля Сытин что–то мурлычет себе под нос.

— Что, Колян, жизнь налаживается? — подмигиваю.

— Да, вроде того. Смотрю и ты не скучаешь. Приоделся чувак, зачет сдал, можешь сегодня и подежурить.

— Легко, теперь я свободный.

После пар спешу в общежитие, готовить обед.

Но я разработал целый план, совместить полезное, не то, чтобы с приятным, но раз и навсегда решить вопрос с Серегиной.

Чтобы больше у нее не возникало никаких потуг в мою сторону.

Мы с ней люди, словно с разных планет.

Если бы она не нарывалась каждый раз сама, я бы даже не заметил ее. Не мой типаж.

Глава 10

Натягиваю на себя джинсы, футболку, обуваюсь в кеды.

Готовить обед спускаюсь на второй этаж на кухню девчат.

— Ух, ты. Какими судьбами? — стреляют в меня глазками студентки.

— Да, у нас плиты техосмотр не прошли, — невозмутимо говорю я. — Отключили газовики. Не выгоните же, девчата. Не оставите голодными молодых ребят.

— Нет, конечно! — дружно отвечают девушки.

Весть о том, что парень с четвертого этажа спустился к ним на кухню и готовит тут отменный борщ, вмиг облетела весь второй этаж.

Девчонки заглядывают на кухню по делу и без дела.

А вот и она — Маша Серегина.

Птичка в клетку залетела!

Пьет водичку из–под крана, делает вид, что внимания на меня не обращает.

Ну, да, так прям я и поверил.

Стоило ей выйти, как я тут же обращаюсь к соседке, невысокой брюнетки в цветастом халате.

— Присмотри пожалуйста за моим борщом, мне надо отлучиться.

— Да, конечно, — радуется она, что уделяю ей внимание.

Выскакиваю в коридор и догоняю Серегину.

Хватаю за руки и прижимаю к холодной стене.

— Убери руки. У меня есть парень, — шипит она.

— Так я же твой парень и есть. Ты что уже забыла? — усмехаюсь.

Смотрю на нее сверху вниз сверлящим взглядом.

Прижимаю крепче к стенке.

Девчонка смазливая, макияж слишком броский, можно сказать вульгарный. И это я еще не говорю о мини юбках, в которые она наряжается.

Ресницы накрашены густо зеленой тушью, цвет глаз подчеркивает — зеленый.

Пухлые губы накрашены яркой малиновой помадой.

Так и хочется эту бестию затащить в санузел и отмыть разукрашенное лицо под краном с холодной водой.

Хмыкаю.

Представляю, как держу одной рукой за шею, а второй боевую раскраску смываю с ее лица.

— Что нравлюсь тебе? — дерзко спрашивает Серегина.

— Ты? Нет, не нравишься, — выгибаю иронично бровь.

— А что тогда ты хочешь от меня, Сомов?

— Я — ничего. А ты, смотрю, даже фамилию мою выяснила. С какой целью?

— Пусти меня! А то… — верещит Машка под руками.

— А то что? — жестко спрашиваю я.

— Будет шантажировать. Расскажет всем, что беременна от тебя! — слышу женские возгласы за спиной.

— Беременна? — машинально повторяю я.

— Слушай их больше! Им лишь бы посплетничать, — бойко отвечает Машуня.

Поворачиваю голову, смотрю через плечо, а вокруг собралась уже толпа студенток.

Гул стоит, похоже ставки делают — беременна или нет.

Но главное, от кого?

Мне не до шуток. Не ожидал такого поворота событий.

Чем только вместо учебы они тут занимаются.

Перевожу взгляд на Машу.

— Вы с ума что ли все сошли? — шипит Серегина, краснея и оглядываюсь по сторонам.

— Серегина залетела, — гудит толпа. — Что теперь скажет своему парню, от кого малыш?

— У Маши есть парень? — спрашиваю я, не сводя с нее взгляда.

— Конечно, есть. — Валька Соколов.

— Только они поссорились.

Кто–то тяжело дышит мне в спину. Поворачиваю голову.

На шум прибежала комсорг Лидия Веселова.

— Что тут происходит? — запыхавшись, спрашивает она.

— Вовремя ты, Лидия, подоспела, — подмигиваю я.

Веселова краснеет.

Что за мода тут такая, чуть что, так все девчата спешат краснеть.

— Маша, что происходит? — взволнованно уточняет Лидочка.

— Так она Вальку Соколова бросила. К другому переметнулась, — доносятся девчачьи голоса.

— Как к другому? А Валентин? Соколов?

— Хотела, чтобы он ревновал, — подсказывают дружно подруги.

— А еще ребеночек у нее скоро будет.

Веселова хватается за сердце, округляет глаза.

— Лида, не верь им! — горячо говорит Серегина. — Неправда все это, — глаза ее сверкают. — Мы просто поспорили с девчонками, — умолкает на полуслове, закрывая рот рукой.

Если учесть слухи, что ползут по общежитию, то поспорила она на…

— Веселова, ты это слышала? Ну, это прям не по — советски! Не по — комсомольски — спорить на людей!

— Надо на собрании всего общежития разобрать ее поведение, — доносятся возмущенные голоса студенток.

Комсорг растерянно хлопает глазами.

— И думать тут нечего! Пусть этот, как его там кавалер…

— Валентин Соколов, — подсказывает кто–то слева.

Оглядываюсь. Толпа девиц гудит, как осиный рой пчел.

— Вот именно. Пусть Валя Соколов знает, какая девушка Мария Серегина. Пусть знает, с кем хочет связать свою дальнейшую судьбу, — выступают ораторы наперебой.

— А Машка что, замуж собралась за Соколова?

— Да, она просто хотела на ревность его развести, чтобы предложение сделал.

— Могу поспорить, не женится Валька на этой вертихвостке! — доносятся голоса.

Маша пыхтит, краснеет, пряди волос с лица сдувает.

Девушки вокруг разгорячились, жаждут расправы.

Будто ведьму собрались на костре сжигать.

— Лидия, надо подумать над повесткой собрания. Я вызываюсь выступить. Еще нужны свидетели. Кто готов? — высокая худая девушка тянет руку.

Стою молча наблюдаю.

Пора кончать с этой вакханалией и свинчивать из эпицентра событий.

— Вы тут сами решайте, а мне борщ надо ребятам отнести в комнату, — обращаюсь ккомсоргу.

Она удивленно смотрит на меня снизу верх, а я размашистым шагом ухожу на кухню.

Веселова быстро приходит в себя и бежит за мной. Кивает девчатам– поварихам, те ретируются из кухни.

Остаемся наедине с комсоргом.

Подхожу к своей кастрюле. Борщ давно готов, я важно помешиваю.

— Макар. Расскажи, что случилось? — в ее руках появился блокнот с ручкой.

Делаю вид, что очень занят.

— Макар, ну пожалуйста, мне нужно получить информацию из первоисточника. Девчонки там разное болтают.

— Лида, собрание отменяется, — говорю я, не оборачиваясь.

— Как отменяется?

Беру в руки кастрюлю с борщом, держась за ручки полотенцем.

— Просто отменяется и все. Серегина пошутила, ну, поспорила она там с кем–то. Сглупила. С кем не бывает. Ну, а девчонки насчет собрания, чтобы ее пропесочить, тоже сгоряча ляпнули. В запале, так сказать. Лично я ее простил, понимаешь, Лида?

Смотрю на нее так проникновенно, что комсорг теряется.

— Ты серьезно, Сомов?

— Конечно. Я в такие игры не играю. Будущую карьеру журналистам не порчу. Девчонки просто шутили.

— Шутили? Ну, Сомов, хороши у вас шуточки! Нашли чем заниматься, вовлекая всю общественность.

— Ну, я — то точно никого не вовлекал. Это Серегина решила устроить шоу.

— Какое еще шоу? — записывает Веселова непонятное слово в блокнот.

— Ну, как тебе объяснить. Подиум такой решила устроить из общежития, мисс общежития стать.

— Мисс общежития? — округляет глаза комсорг. — Что за самодеятельность?

— Вот этого я не знаю, — жму плечами. — Какие — то там ваши женские штучки, — прохожу со своим борщом мимо нее в двери.

Веселова стоит с открытым ртом, что– то прокручивая в своей голове. Неожиданно ее озаряют светлые мысли.

— Послушай, Макар. Маше Серегиной не плохо было бы перед тобой извиниться. Я прослежу за этим.

Застываю с кастрюлей в руках.

— Кстати, она еще должна сказать тебе — спасибо, что ты отменил заявку на комсомольское собрание, пожалел ее, чтобы не отчислили из университета. Можно сказать, спас ее.

— Нет, Лидия, это была не моя идея с комсомольским собранием. Меня не вмешивай. Разбирайся со своими ба… девочками сама.

— Даже не сомневайся, Макар. Я обязательно разберусь.

— Спасибо тебе, Лида. Ты настоящий комсомольский вожак. И еще, не надо мне никаких извинений и благодарностей от Маши. Я уже все забыл.

Веселова снова разрумянилась теперь уже от удовольствия, что я признал ее лидерские качества.

— Надо же, мисс она захотела стать. А, еще комсомолкой называется, — доносится мне вслед.

Хмыкаю и иду к себе на этаж.

Захожу в комнату с ноги, так как руки у меня заняты.

Парни валяются на своих кроватях. Михаил пялится в открытый учебник. Колька задумчиво в стену уставился, словно дырку пытается просверлит взглядом к соседям.

А Серега бренчит на гитаре мелодию Высоцкого, поет «Песню о друге» из кинофильма Говорухина «Вертикаль».

–Так, все дружно наваливаемся, пока горяченький! — ставлю в цент стола на разделочную доску кастрюлю с борщом и открываю крышку.

Обалденный запах тут же наполняет небольшую комнату общежития.

Достаю с полки тарелки, расставляю на столе и большим половником разливаю борщ по тарелкам.

Кольке не терпится, не дожидаясь меня, то бишь дежурного, нарезает большими ломтями серый пшеничный хлеб, укладывает в центр стола на плоскую тарелку с чуть отбитыми краями.

Этот трофей тоже достался нам от бывших старшекурсников.

Серега достает из тумбы стеклянную банку с деревенской сметаной, закрытую сверху фольгой и завязанную туго веревкой.

— Ну, парни, сегодня у нас пир живота!

— Сом, тут сорока на хвосте принесла, что сегодня ты знатно отметился на женском этаже общаги. Погонял там девчат. С чего бы вдруг? — с любопытством бросает Сычев, хватая ложку и хлеб, приступает к борщу.

— А ты не верь сороке. Может брешет, — пряча усмешку, беру ложку и хлеб и вслед за всеми приступаю к еде.

— Да ты прям интригуешь, — замечает Сытин.

Отмалчиваюсь.

Все дружно поели, я дежурный, поднимаюсь с места.

Беру с нашей кухонной тумбы чайник, чтобы отправится на кухню.

В дверь кто– то робко стучит.

— Входите! — кричит Михаил.

Дверь распахивается, в комнату сначала входит Лидия — наш комсорг, а за ней следом бочком протискивается Маша Серегина.

Ставлю чайник на место, поворачиваюсь к парням, подмигиваю, они в легком замешательстве, но это не смущает меня.

Устраиваюсь на своем стуле, как король на троне. Откидываюсь на спинку стула, и закидываю ногу на ногу.

Лида отходит в сторону и толкает Серегину вперед себя.

— Ну, Маша, давай! — говорит она и умолкает.

Парни отодвигают свои тарелки и с любопытством разглядывают девушек.

Серегина смотрит в пол и молчит.

— Лидия, я понимаю, это все? — ровно обращаюсь к комсоргу.

— Нет, Макар, сейчас, — дергает Серегину за руку. — Давай уже, видишь, все ждут.

— Макар, прости меня, пожалуйста, — мямлит Машуня, по–прежнему опустив глаза в пол.

— Мария, извинения приняты. Могла бы и не извиняться, я и так уже все простил и забыл. Ну, бес попутал, бывает, ничего страшного.

— Макар, я не виновата, я не хотела, втягивать в это тебя, — поднимает голову наконец виновница и смотрит мне в глаза.

— А кто виноват? — с усмешкой спрашиваю я. — Может, Лидия?

— Я? — тычет себе в грудь комсорг. — С какой стати? Я понятия не имела, что они там поспорили, — возмущается Веселова.

— Как же я мог забыть, — театрально бью себя ладонью в лоб. — Машуня же поспорила на меня.

— Поспорила на тебя? — не выдерживает Сычев. — А на что?

— Мария, вот, расскажи моим товарищам комсомольцам, на что ты спорила? Видишь, всем интересно, как такая юная комсомолка, спортсменка и просто красавица спорит на живых людей.

Машка снова опускает глаза в пол. Парни едва сдерживаются от смеха.

Поднимаюсь вальяжно со своего стула — трона и подхожу к девушке.

— А что ты хотела, Мария, от меня получить взамен?

— Ничего, — Серегина пугливо делает шаг назад к двери.

— Стоять! — командую я.

Серегина застывает как статуя.

Перевожу взгляд на Веселову, та растеряно хлопает глазами, не понимая, куда я клоню.

Приближаюсь к Машке и нависаю над ней как скала.

Серегина напрягается.

— Ладно, девчата, — добродушно смотрю на нее. — Пошутили и хватит. Свободны.

Серегина вся раскраснелась, пыхтит. Глаза сверкают.

Открываю дверь настежь.

Раскрасневшаяся Машка вылетает пулей из комнаты.

Круто разворачиваюсь к Лидии. Глаза ее блестят. Она возмущенно фыркает и плывет к выходу.

Закрываю за девчонками дверь.

Беру в руки чайник.

— Понравилось? Опять на второй этаж пошел? — с иронией спрашивает Колян.

— Тема закрыта, — обрезаю я.

— А что на Серегину нашло? Влюбилась что ли в тебя? — смеется Серый.

— Да кто знает, что у нее в голове, — берусь за ручку двери.

— Сом, кстати, газовые плиты на кухне нашего этажа работают отлично, — серьезно говорит Колька.

— Я и не сомневался, — усмехаюсь.

— Понял. Давай кипяток организуй. Я вчера по случаю прикупил в нашем гастрономе «Мишку на Севере», целых вести грамм.

Достает серый бумажный кулек и высыпает конфеты в пустую тарелку на столе.

Вечер проходит в дружеской обстановке.

На следующий день выхожу из университета. На улице холодно, поднимаю высоко воротник старого пиджака, хотя под ним теплый вязанный бабушкой свитер, ни черта не спасает от промозглого ветра.

Втягиваю голову до подбородка в ворот свитера, зуб на зуб не попадает. Еще и осенние листья несет прямо в рот.

Сплевываю.

Рядом со мной притормаживают светло–синие жигули.

Из машины выбирается Королёва собственной персоной.

Не ожидал, что Ника настырно будет искать со мной встречи.

Ну, может, она мимо проезжала? Хотя непохоже, что мимо.

Разглядываю ее в упор. Одета с иголочки — модная шубка из каракуля, длинная до колен.

Не рано ли так утепляться?

Нет, ей в самый раз. Она не мерзнет и не ежится от холода, как некоторые.

Под шубкой виднеется легкий шарф. На ногах сапоги из мягкой кожи. В руках держит маленькую сумочку, блестящую, как зеркало — ридикюль. На губах — ярко–красная помада, глаза подчеркнуты стрелками.

Интересно, она ко мне так собралась на встречу?

С чего бы это?

На первых двух встречах она выглядела куда более скромнее, так сказать, ближе к пролетариату.

А теперь выпендрилась.

Уж не хочет ли она меня соблазнить?

Нет, я, конечно, мог бы податься ее чарам.

Если бы не успел изучить «внутренний мир» своей «напарницы».

И мне плевать на то, что она, из какой — то там, так называемой элиты. И папочка ее, и дедуля состоят то ли в высших эшелонах власти, то ли науки, то ли бизнеса.

Хотя какой, к черту бизнес!

Бизнес вычеркиваем. Правда, если только нелегальный. Тогда да, оставляем в списке.

В СССР в 1976 году ни секса, ни официального бизнеса не было.

Лишь в 1988 году разрешат кооперативы. И народ толпой повалит их осваивать и насыщать рынок дефицитами.

А сейчас всей этой деятельности название одно –спекуляция.

И граждане, занимающиеся ею, должны сидеть в тюрьме.

— Макар, нужно поговорить, давай пройдем в соседний сквер.

Кошусь на студентов, все поворачивают головы в нашу сторону.

Знали бы они, как опасна это Сирена.

Пытается утащить меня на дно морское. Усмехаюсь.

Мы идём в сквер возле университета по листьям, которые устилают землю ковром.

Ветер стих, чем не романтическая обстановка для двоих. В аллее с двух сторон стоят пустые скамейки. Мало желающих насладиться красотами осени.

Я тоже зря согласился пойти сюда. Уже был бы дома, в тепле и уюте студенческого общежития.

Ника усаживается на скамейку и глядит на меня проникновенным взглядом.

— Макар, мне нужна твоя помощь, — тихо говорит она.

— Может, мне тебя пожалеть? — хмыкаю я.

— Прекрати, я серьёзно. Я готова заплатить, — добавляет она твердо.

Прищуриваюсь, пытаясь уловить в её словах подвох.

— Деньги — это хорошо, но вот за что?

— Ты же знаешь, что фарцовщика Звонаря убили, — дрожащим голосом говорит она.

— Да. И Волку я помогаю в этом вопросе, — внутри всё закипает. — Но с тобой я работать отказался.

— Макар, послушай! Нужно найти не только убийцу, но мою подругу Марину Ольховскую. Она исчезла, — Ника говорит это так, словно боится, что кто–то подслушивает.

— Кому положено, пусть тот и ищет, — сухо отвечаю я.

Черт. Тут же порыв ветра напоминает мне о том, что одет я не по сезону — продувает насквозь.

Пиджак годен только для того, чтобы выбросить его на помойку. Туфли стоптаны и дырка имеется на подошве. В дождь носки промокают насквозь.

Зима близко.

На одежду нужны деньги. Но вот те триста рублей, что получил в милицейской кассе, я практически уже потратил. А за них еще и отчитываться придется.

Шутки с милицией в наше время могут плохо закончиться.

Посадят за растрату государственных денег, прощай молодость!

Интересно сколько за это дают?

Веду плечами. Какая ересь крутится в голове.

— У Ольховской же сын, верно? Где он? — машинально спрашиваю, надеясь понять, что за загадки она мне тут разгадывать поручает.

— Это неважно, — Ника отводит взгляд, юлит. — У нас с Мариной был общий друг, Григорий Игнатов. Он ухаживал за ней, помогал. Возможно, за ним стоит проследить. Он сейчас не идет на контакт.

Смотрю на Нику, пытаясь понять, почему она скрывает от меня важные детали?

Или она в этом как–то замешана сама?

Глава 11

— Я постараюсь помочь. Но ничего не обещаю, — сухо говорю я.

Королева поднимает на меня взгляд и, мгновение раздумывает.

— Я готова заплатить. Мне очень важно знать, жива Марина или нет, — говорит она, её голос становится холодным.

Она сама поняла, что сказала?

Не спасти подругу, а просто знать, жива ли та. Внутри меня всё кипит.

И подумать мне есть, о чем.

Когда тебе нужны деньги, а ты студент дневного отделения университета. И годен только мешки с цементом разгружать на железнодорожной станции, чтобы заработать копейку.

Окидываю взглядом осенний сквер. Представляю себя, сидящего на лавке на ветру в потертом и малом по размеру старом пиджаке.

И вот ведь, вырос так быстро, словно аномалия какая, хорошо хоть рост остановился на метре девяносто сантиметров.

— И ещё, Макар, — Ника делает паузу, чувствую, что воздух между нами накаляется.

— Что ещё? — спрашиваю.

— Считай это своим первым журналистским расследованием.

Журналистским расследованием?

— С каких пор ты задания раздаешь?

— Старшим редактором меня назначили.

Журналистское расследование всегда связано с раскрытием тайн персон — серых кардиналов, которые прячутся в тени, и как кукловоды рулят происходящим.

Но, главное, его проводят с целью предать огласке истинные причины событий и оглашают виновников произошедшего, по крайней мере, озвучивают к кому ведут нити.

Очень заманчиво для журналиста… и опасно.

Но история связана с близкой подругой, которую Ника сама втянула в мутную историю. И теперь неясно, где находится Ольховская и ее сын.

И кто стоит за всем этим.

Прекрасно понимаю, что Ника меня обманывает. Газета такими расследованиями не занимается. А значит, Ника — мой непосредственный руководитель, будет отчитываться перед Мартыновым за меня, сообщая ему, что я занимаюсь поиском материалов — езжу по колхозам, хожу по фабрикам, общаюсь с советскими гражданами. И все мои мысли связаны только с повышением производительности труда на предприятиях.

Конечно, я бы мог отказаться, сдать Нику Мартынову, поступить, как настоящий комсомолец. Но я сделаю выбор, руководствуясь своими интересами. А мне интересно само расследование. И к сожалению, продукты в магазине без денег никто не дает.

Ника чуть улыбается, но это больше похоже на маску.

— Макар, давай начнем с того, что я готова заплатить столько, сколько понадобится, чтобы ты взялся за это дело и довел его до конца, — твердо говорит она.

— Конкретнее, Ника. Мне нужно знать, с чем я имею дело, — смотрю ей прямо в глаза.

Она достаёт из сумочки конверт и протягивает мне. Я открываю его и вижу там пачку денег.

— Здесь две тысячи рублей за то, чтобы найти Марину. Возможно найдешь и убийцу Звонаря.

— Две тысячи рублей? Ника, это серьёзные деньги.

— Я знаю. И очень рассчитываю на тебя.

Я думал, оплата будет в размере стандартной советской зарплаты, в районе ста двадцати рублей, ну, пусть даже сто пятьдесят рублей, насколько помню и больше зарплаты бывали в эти времена, но не у всех.

Мы же в столице нашей родины, а не на севере, и вряд ли полагаются северные коэффициенты.

Озадаченно кручу пачку денег в руках.

Ветер приносит прохладный запах осени. Ника сидит напротив, её глаза сверкают решимостью.

На сколько она отчаялась, что готова платить такие большие деньги?

Что–то тут не так.

Почему вместо мента нанимает на расследование журналиста? Потому что боится ментов сама? Значит, рыльце у нее в пушку.

У Ники собственный интерес в деле.

Какой? Знать бы. Такое чувство, будто она замешана в этом деле сама.

Но как такое может быть?

Да и деньги мне такие не нужны вовсе.

Не то чтобы я был таким уж кристально честным комсомольцем.

Но меня отправили назад в СССР.

С какой целью? Чтобы я стал правильным человеком, помогал другим.

Точно не для того, чтобы я осуществил мечту молодости, а заодно и бабло заколачивал, становясь конченным циником и эгоистом.

Звучит пафосно. Но если бы не мое попаданство в этот мир, может быть я так бы этого и не осознал.

Конечно, я и в прошлой жизни был не таким уж плохим. Добропорядочный семьянин, послушный сотрудник. Не лучший, не худший человек, старался всегда быть во всём как все. Только вот так вышло, что не все свои мечты я осуществил. Не хватило времени и сил. Заботы о мирском отняли все силы.

— С чего такая щедрость? — грубо спрашиваю я.

Ника раздумывает минуту, прежде чем отвечает:

— Потому что Марина для меня важна. И потому что я верю, что ты справишься, — она снова смотрит на меня, и в её глазах я вижу не только решимость, но и отчаяние.

— Хорошо, но мне нужно больше деталей, — говорю я. — Почему ты не хочешь говорить о сыне Ольховской?

— Это сложно. — Ника отводит взгляд. — Я просто хочу, чтобы ты нашёл её. Всё остальное не имеет значения.

— Ладно, допустим. А что насчёт майора Волкова? Он говорил про какие–то деньги, которые я ему должен. Что это за история? — спрашиваю, пытаясь понять, насколько она в курсе.

Ника снова становится серьёзной.

— Я не в курсе, не знаю всех подробностей, но он явно настроен решительно, — настойчиво говорит она. — Макар, пожалуйста, будь осторожен.

Да, деньги в кассу ментовки нужно отвезти прямо сегодня же.

Такие вряд ли выпустят на свободу с чистой совестью.

Если конечно Волков этот уже не успел вцепиться в меня железной хваткой.

Всем нужна агентура в криминальной среде.

Но я не агент, я журналист. По крайней мере, учусь на факультете журналистики.

— Понятно, — киваю я, обдумывая услышанное. — Ладно, Ника, я согласен взяться за это дело. Но учти, что я не волшебник. И не могу обещать, что всё получится гладко.

— Я понимаю, — отвечает она. — Но я верю, что ты справишься.

Мы обмениваемся взглядами, и я чувствую, что за её словами скрывается что–то большее. То, что она не готова мне раскрывать.

Ну, что же, сам узнаем.

Я холодно ей улыбаюсь, думая о своем.

Я первокурсник и вылететь из вуза легко, если завалю сессию.

Слышал, конечно, что студенты платят деньги преподавателям за зачеты и экзамены, но не в этой жизни. И явно не в советское время.

Тут такое не прокатит.

Загремишь за взятки в места не столь отдаленные. Да и откровенно, претит мне такая схема. Неужели я не одолею науку за короткий промежуток времени.

Еще есть вариант — принимать активное участие в жизни университета — газеты рисовать, в спортивных соревнованиях участвовать. Это дает статус неприкосновенного при отчислении.

Иду, чувствую во внутреннем кармане пиджака толстую пачку купюр. Не сказал бы, что они так уж жгут мне грудь. Но купюры напоминают про неотложные дела.

Решительно направляюсь в сторону остановки.

Сажусь в автобус еду в отделение милиции, сдаю в кассу триста рублей. Выйдя из отделения, вздыхаю полной грудью.

Вроде даже немного погода прояснилась.

Нет, показалось. По — прежнему пасмурно сыро и ветрено.

На обратной дороге к общежитию заворачиваю на почту, там отправляю тысячу рублей в ближайший детский дом в Подмосковье.

Чувствую себя так, словно груз с плеч упал.

Я советский журналист. Правда, начинающий, но это ничего не меняет.

— Эй, вы, там, наверху! — запрокидываю голову и смотрю на низкое пасмурное небо, — Можете рассчитывать на меня. Я свой.

Неожиданно рядом замедляется автомобиль, обдавая меня брызгами грязной воды из лужи.

Поворачиваюсь, кто еще там такой борзый?

Прищуриваюсь, глядя на грязную шестёрку цвета болотной тины с номерами, которые выглядят уж слишком подозрительно новыми.

Машина тормозит, чуйка работает как часы, именно ко мне направляется. И да авто останавливается прямо перед моим носом.

Дверь машины открывается со скрипом, будто хозяин долгое время не смазывал её петли. Изнутри вываливаются двое типичных бандитов.

Один высокий, худощавый, с бритой головой и шрамом через всё лицо. Второй, ниже ростом, но с такой же хмурой физиономией, напоминает мне кирпич — квадратное лицо и кулаки такие же массивные.

— Слышь, парень, — начинает говорить тот, что со шрамом, его голос напоминает скрежет по стеклу. — Ты что ли тот самый Макар?

Киваю.

Бандюки переглядываются и ухмыляются, как волки перед охотой.

— Слышал, ты парень смелый, — продолжает первый. — Нам как раз такие кадры нужны. Есть у нас одно дельце, ты должен помочь.

— Должен? Да, ты гляжу берега попутал.

— А вот хамить мне не надо, иначе можешь и пожалеть. Говорю дело есть, — требовательно повторяет он.

— Дело, говоришь? А ни с кем меня не путаешь?

Мысли в голове скачут с одного на другое.

Кто такие? На кого работают? Чего от меня хотят?

— Ну, так как? — вдруг вмешивается второй с квадратным подбородком, голос его низкий и гулкий, как удар молота по наковальне. — Или ты с нами, или тебе конец. Выбирай.

Как разошлись бандюки.

Первый со шрамом распахивает свою кожаную куртку и показывает пистолет, заботливо уложенный в кобуру.

— Думай быстрее, парень, — добавляет он, его глаза сверкают злобой. — У нас нет времени на твои раздумья.

Пытаюсь найти выход, он обязательно есть, а их взгляды продолжают меня сверлить. И пистолет блестит в тусклом свете фар, и мне кажется, что я чувствую его холодную сталь.

— Что вам нужно? — выдавливаю сквозь зубы, продолжаю искать выход из сложившейся ситуации.

Бандиты ухмыляются, их лица перекосились в гримасах удовольствия. Думают, что я теперь у них на крючке.

— Детали потом, — шепчет первый бандит, делая шаг ко мне, дышит мне в лицо. От него несет перегаром.

— А пока запомни — нам лучше не перечить. Иначе ты сам знаешь, что с тобой будет.

Второй с квадратным подбородком кивает, подтверждая слова своего напарника. Оба отворачиваются, словно моя судьба уже решена.

Я смотрю, как они садятся обратно в свою ржавую шестёрку, которая рыкнув мотором, медленно отъезжает, оставляя за собой шлейф выхлопных газов.

Ловушки раскиданы повсюду. Пытаются запугать. Склонить на свою сторону.

Ни черта у них не выйдет!

Провожаю взглядом, машина скрывается за углом.

Многих интересует убийство Звонаря. Словно важную персону завалили.

Ищут заказчиков и исполнителей.

Эти бандюганы похожи на посланцев Деда.

Я иду дальше своей дорогой. Сколько еще таких посланцев будет. Начинаю уже привыкать.

Иду к общежитию. Вспоминаю, что сегодня не удалось пообедать. Сначала встреча с Королёвой, потом ездил целый день по городу, решал финансовые дела. Под конец два упыря пытались испортить мне аппетит.

Но им это точно не удалось.

Приближаюсь к гастроному, и тут уж желудок реагирует спазмами.

Чувствую себя голодным, готов все скупить в магазине.

Захожу в стеклянные двери гастронома и начинаю покупать все, что есть на прилавках.

Скупаю, конечно, громко сказано. Некоторые продукты ограниченно отпускают в одни руки.

Повезло еще, что завоз оказался к концу рабочего дня.

Набрал всего нехило.

Взял килограмм говядины, хлеб, булки, сушки, разных круп, макароны, и авоська моя наполнилась доверху.

Захотелось макарон по–флотски с фаршем на сковороде. Аж слюна скопилась во рту.

Напоследок отхватил ещё две банки сгущенки и четыре брикета мороженого «ленинградское» — побаловать пацанов.

С авоськой, набитой продуктами до самого верха, словно дед мороз с подарками, подхожу к общежитию.

Захожу в комнату.

— Вот ребята, отоварился по случаю, — высыпаю продукты на стол.

— Ничего себе! — Колька соскакивает с кровати и начинает разбирать продукты. — Никак где — то спецзаказ получил. Признавайся! — широко улыбается и крутит в руках банку сгущенки.

— Да, нет. Просто подоспел вовремя к завозу в гастрономе. Тут такое дело, мясо свежее, его бы прокрутить сейчас. Я видел у девчонок на втором этаже мясорубку. Дежурный у нас сегодня кто?

— Я дежурный, — откладывает в сторону гитару Серега. Лениво поднимается с кровати. — Как раз голову ломал, чем вас сегодня кормить.

Подходит к столу.

— Деньги откуда? До стипендии еще целая неделя, — оглядывает стол, заваленный продуктами.

— На подработку устроился, аванс дали. Вот еще пятьдесят рублей в общий бюджет. Покупайте, что нужно.

Выдвигаю верхний ящик тумбочки и кладу туда пять красненьких червонцев.

Чувствую на себе недоверчивые взгляды ребят.

Круто поворачиваюсь. Натыкаюсь на суровый взгляд Михаила.

— Тетка еще денег подбросила на одежду и обувь, — невозмутимо говорю я, чтобы разом обрубить все неудобные вопросы.

Колька разочаровано улыбается. Сюрприза не вышло.

— А вы что решили, что я магазин грабанул или пункт раздачи спецпайков? — усмехаюсь.

Колька старательно укладывает продукты в тумбу, предназначенную для этого. Но все не умещается.

–Может, из красного уголка вторую притащить? — чешет себе затылок. — Там пустая без дела стоит. Я могу попозже сходить, когда там все разойдутся.

— Нет, друг, — строго говорю я. — Спустись на вахту к тете Рае, спроси у нее, где можно взять еще одну тумбочку.

— Стоило только человека на работу взять, как он тут же правильным чуваком заделался. Не даром говорят, труд облагораживает человека, — бубнит себе под нос Колька собираясь на поиски тумбы.

— Серега, приготовишь нам макароны по– флотски? Вы не против, парни? — обращаюсь ко всем.

— Да, о чем ты. Мы только — за, — подает голос и Мишка.

— Отлично, — откликается Серега, берет кастрюлю, кладет в нее мясо, пачку макарон и выходит из комнаты.

Следом выходит и Николай.

Мишин снова утыкается в учебники.

Я устало падаю на кровать и прикрываю глаза.

На следующий день я приступаю к выполнению задания.

После занятий отправляюсь на место работы Ольховской в издательство.

Мне везет, точнее, я все рассчитал, присмотрел, расспросил, и мне показали на девушку Олю Борисову, сказав, что она близкая подруга Ольховской.

Рассматриваю стройную симпатичную молодую девушку, лет двадцати пяти. Одета скромно, но со вкусом.

— Борисова Оля? — уверенно подхожу к ней, показываю мельком красную корочку и тут же захлопываю. — Я из уголовного розыска. Следователь Сомов Макар Матвеевич.

Идея с удостоверением пришла мне ночью. Когда соседи по комнате после вкусного сытного ужина уже спали.

Я тихо поднялся, включил настольную лампу, вытащил подручные материалы и соорудил себе корочку.Даже фото свое приклеил, правда немного криво, но переделывать не было желания. Очень хотелось спать.

Борисова настолько была перепугана не то, чтобы моим появлением, а пропажей подруги Ольховской, что даже не думала что–то там уточнять насчет моей персоны.

Эффект внезапности подействовал безотказно.

— Да, я Оля. А что вы хотите?

— Ольга, давайте пойдем в кафетерий. Выпьем по чашечке кофе и побеседуем в спокойной обстановке.

Она кивает, и я веду ее в ближайший кафетерий.

Занимаем столик возле окна и заказываем кофе.

— Оля, меня интересует друг Марины Ольховской — Григорий Игнатов. Что тебе о нем известно?

— Игнатов… — удивляется девушка. — Не думаю, что он может быть в чем — то замешан.

— Ольга, думать здесь буду я. По долгу службы, — одариваю ее холодной улыбкой.

Ведет недоуменно плечами.

— Успокойся, подумай и спокойно расскажи все, что знаешь о Игнатове. Насколько мне известно, вы все вместе учились?

Ольга смотрит на меня с удивлением.

Чтобы выглядеть солиднее, я оброс щетиной и три дня не бреюсь. На занятиях преподаватели смотрят на меня с подозрением, сокурсники косятся, но я стойко выдерживаю.

Держусь уверено матерым спецом.

— Ольга, я жду, — спокойно говорю, делая глоток горячего черного кофе.

Не свожу глаз с девушки.

Пальцы у нее дрожат. Она складывает руки в замок. Поднимает на меня большие карие глаза. В них, словно чаинки плавают, смотрит на меня так доверчиво, аж в горле начинает першить.

— Да, мы учились на одном курсе, — начинает рассказывать Ольга.

Девушка говорит тихо проникновенно, и чем — то здорово цепляет меня.

Черт! Я при исполнении, что за мысли лезут мне в голову.

— С однокурсниками он всегда держался на расстоянии, предпочитал общение с книгами, чем с живыми людьми. Я всегда считала его тихоней. Но, как оказалось, за этой маской скрывался настоящий фанатик.

Григорий был тихим и незаметным. Его бледное лицо, тонкие очки и аккуратно зачёсанные волосы придавали ему вид вечного студента. На лекциях он сидел в первых рядах, старательно конспектировал каждое слово преподавателей и никогда не вступал в споры.

Но в этой маске скромности скрывалась страсть, которую никто не ожидал увидеть. Он был безумно влюблён в Марину Ольховскую.

Смотрю на Олю и думаю лишь о том, как неплохо было бы провести с ней ночь.

Ее большие карие глаза, пряди каштановых волос, падающих на лицо, и этот жест руками, когда она откидывает их назад. Все это действует на меня. И мысли крутятся только вокруг одного.

Глава 12

— Игнатов влюбился в Марину, — продолжает Борисова. — Он боготворил её. Делал всё. Следил за каждым её шагом, был рядом, когда ей это было нужно, и даже когда не нужно.

Но Марина видела в нём только друга, ничего больше.

И когда она познакомилась с Максимом Звонарёвым, Гришка просто исчез из её жизни.

Просто так исчез из жизни женщины, в которую был безумно влюблен? Слабо верится в такое. Ну, если только у него была железная воля. Слабо верится в такое.

— Максим был фарцовщиком, его мир был ярким и опасным. Марина, как заворожённая, погрузилась в него, забыв обо всём остальном.

Оля рассказывает важную информацию, и я стараюсь не нырять в свои ассоциации по поводу самой Борисовой, которые далеки от темы нашей беседы.

— После убийства Максима и исчезновения Марины никто не видел Игнатова, не слышал о нём.

Смотрю на собеседницу, слушаю ее приятный голос. Ей бы радио или телеведущей работать, а не редактором в издательстве.

Не думаю, чтобы парень так одержимый любовью, вдруг просто смирился и отошел в сторону. Тут явно, что — то не так.

И Ника настаивает, что за ним нужно проследить.

Чувствую, что в этой истории Игнатов играет не последнюю роль. В его молчании и уединении кроется что–то.

Ольга выглядит уставшей, но решительной. Я передаю ей папку, которую дал Дед, и наблюдаю за её реакцией. Она открывает, и её лицо меняется.

— Что это? — спрашивает она, поднимая на меня глаза. — Где ты это взял?

— Серьезные люди дали, — отвечаю я, чувствуя, что напряжение нарастает.

Ольга долго смотрит на фотографии и документы, её руки дрожат.

— Здесь есть вещи, которые я никогда не видела, — говорит она наконец. — Но это не объясняет, кто похитил Марину.

— Мы должны узнать, — твёрдо говорю я. — И защитить ее сына.

Ольга вздрагивает.

Поднимает на меня глаза.

— Ты прав, Макар, — говорит, сжимая мою руку.

Черт! Мне приятны ее прикосновения.

— Почему ты не сказала мне о ребенке Ольховской?

Ольга смотрит на меня широко раскрытыми глазами.

— Да, у Марины есть сын. Прости. Я не могла сказать об этом раньше. Но теперь, когда ее нет, мы должна позаботиться о Ванечке.

— Спасибо, Оля, — держу ее руку в своей. Ее рука теплая, кожа нежная и гладкая. — Ты мне очень помогла.

Она хлопает в ответ своими огромными карими глазищами.

— Я очень волнуюсь за Марину. И Аня Веснина тоже очень волнуется.

— Кто такая Аня Веснина?

— Наша общая подруга.

— А Ника Королева тоже ваша подруга? — внимательно смотрю на Олю.

— Нет. Мы дружили только втроем, — мотает головой.

Вот это уже интересно. Зачем тогда Ника выдает себя за подругу Ольховской? Да еще платит такие деньги за журналистское расследование.

— Запиши адрес Ани Весниной.

— Да, конечно.

Мне приходится отпустить ее руку. Оля быстро пишет адрес на салфетке и подает мне.

Я не беру.

— Рядом свой напиши, — киваю на салфетку.

Она пишет адрес.

— Спасибо, — забираю салфетку. — А в гости на чай пригласишь холостого мужчину? — смотрю прямо в ее глубокие карие глаза.

— Конечно. Думала, Макар, уже не дождусь твоей просьбы. Сама хотела пригласить.

— С кем живешь?

— Одна. Снимаю однушку в Южном Чертаново. Не далеко?

— К такой красотке можно ехать куда угодно. Жди меня в субботу в девятнадцать– ноль–ноль.

Стою на трамвайной остановке, пытаясь переварить информацию, которую дала мне Борисова.

Гриша Игнатов — тихий студент, влюблённый в Ольховскую. А теперь вдруг исчез, несмотря на то, что должен бить во все колокола, искать пропажу.

Возвращаюсь в общежитие.

— На работе был? — встречает Михаил.

— Да, — коротко бросаю я.

— Как собираешься совмещать с учебой? — серьезно спрашивает он.

Не нравится мне его нравоучительный тон.

— Нормально. А что? — грубо отвечаю я.

Молчит.

— Ну, если больше ко мне вопросов нет, то скажу. От дежурства по комнате меня освободите. Как работающий кадр, буду в общий бюджет денег больше класть на тридцатку.

— Давайте голосовать, — объявляет Михаил.

— Я за, — голосует Коля.

— Я тоже, — откликается Сергей.

— Ну, я как все, — соглашается с большинством и Миша.

— Спасибо, друзья, что отнеслись с пониманием, — спокойно констатирую я.

Быстро начинаю готовиться к завтрашним занятиям.

Смотрю на часы, спать сегодня придется мало. Но мне не привыкать.

Хватаю куртку с вешалки, обуваю туфли. И выхожу на улицу.

Холодный ветер пробирает до костей. Поднимаю воротник повыше.

Вечер выдался на редкость мрачный. Каждый шаг отдается эхом в пустых переулках.

Я уже близок к дому Игнатова, надо только зайти в арку между домами.

Стоило туда нырнуть, как тут же на меня надвинулись троих бандитов в подворотне.

На автопилоте делаю шаг в сторону к стене, чтобы прикрыть спину.

Исподлобья разглядываю троицу.

В тот день подъезжали двое. Теперь караулят уже трое.

Так. Понятно.

Первый — высокий и тощий. У него на поясе финка, и он явно знает, как с ней обращаться. Второй — коренастый, с бритой головой и кастетом на правой руке. Он выглядит так, будто всю жизнь только и делал, что ломал кости. Третий — невысокий, но широкоплечий, с грубыми чертами лица и тяжёлым взглядом.

Они обступают меня, словно хищники перед броском.

— Ты Макар Сомов? — холодным презрительным голосом спрашивает тощий.

Киваю, чувствуя, как напряжение растёт с каждой секундой. Я готовлюсь к началу драки, но они не дают мне ни секунды передышки.

Первым на меня бросается коренастый с кастетом. Его удары быстрые и сильные, но я успеваю увернуться, и тут же отвечаю ему левым хуком в челюсть.

Он пошатывается, но быстро приходит в себя, и мы продолжаем обмениваться ударами. Я вспоминаю все свои тренировки по боксу, каждое движение отточено и точно, словно я снова на ринге.

Тем временем тощий с финкой пытается подкрасться ко мне сбоку. Вижу его краем глаза и делаю еще шаг назад, вплотную к стене, чтобы избежать удара.

Но он всё равно оказывается слишком близко, и мне приходится действовать быстро. Я хватаю его за запястье, выворачиваю руку и выбиваю нож. Он вскрикивает от боли, но я не даю ему времени на восстановление, наношу серию быстрых ударов в живот и ребра. Он падает на землю, корчась от боли.

Третий бандит, невысокий, но крепкий, наконец–то решает вступить в бой. Он бросается на меня с дикой яростью, его удары быстрые и мощные.

Я использую приемы из карате, блокируя его атаки и контратакуя. Мы обмениваемся ударами, и каждый из них отдаётся болью в моих костях. Я чувствую, как силы постепенно покидают меня, но отступать не собираюсь.

Внезапно, из темноты появляется ещё один человек.

На чьей стороне он будет драться. Молнией проносится в голове.

Он высокий, с мощным телосложением, и его удары столь же сильны, сколь и точны. Он вмешивается в драку, помогая мне справиться с последним бандитом.

Незнакомец наносит коренастому мощный удар в челюсть, тот падает на землю без сознания. Мы вдвоём справляемся с оставшимися бандитами, и они, поняв, что дело плохо, убегают, оставив нас в покое.

Я смотрю на своего напарника, пытаясь понять, кто он такой. Выглядит он внушительно: коротко стриженные волосы, сильные руки и глаза, полные решимости.

— Спасибо, — стараюсь успокоить дыхание.

— Меня зовут Фёдор, — коротко представляется он и, не дожидаясь моей реакции, разворачивается и уходит в темноту.

Я остаюсь стоять посреди пустого переулка, пытаясь осмыслить произошедшее.

Кто этот Фёдор и почему он мне помог? В голове роятся вопросы, но ответов нет.

Снова тишина. Я осматриваюсь, понимая, что теперь всё изменилось.

Я остался один, оглядываюсь по сторонам. Может притаился кто там? Нет, похоже, сбежали все.

Это хорошая новость, потому что мне нужно к Игнатову.

Отряхиваюсь и направляюсь к дому.

Я стою перед дверью однокомнатной квартиры Гришки Игнатова и ищу кнопку звонка. Кнопку вижу, но она бестолково прибита на стену, а провод, ведущий к ней обрезан и болтается в воздухе.

То ли малолетки похулиганили, то ли сам хозяин не хочет, чтобы его беспокоили.

Квартира хрущёвка на пятом этаже панельного дома. Дверь старая и облупившаяся, кажется, скрипит ещё до того, как я к ней прикасаюсь.

Делаю глубокий вдох и стучу. Дверь открывается сразу, как будто хозяин квартиры ждал кого –то.

Разглядываю молодого мужчину в упор.

Григорий Игнатов — белобрысый парень, который безнадежно добивался отношений с яркой эффектной Ольховской, своей однокурсницей.

Вспоминая характеристику, данную парню Ольгой Борисовой и оглядывая его с ног до головы, начинаю понимать, что шансов у мужика не было ни одного.

Просто ноль шансов.

Его светлые, почти белые волосы, ресницы и брови делают его похожим на призрака. Глазасветлые, будто выцветшие, смотрят угрюмо исподлобья. Ему двадцать пять лет, но он кажется старше из–за этого безжизненного взгляда.

— Ты кто? — спрашивает Игнатов, перегородив мне вход в квартиру.

— Следователь Сомов Макар Матвеевич из районного отделения милиции.

Машу перед его лицом красной корочкой. Открываю и закрываю. Он щурится, забыл очки одеть. Пытается вглядеться в расплывающиеся строчки перед глазами.

Не говорю уже о том, что я четко знаю свою работу. Быстро захлопываю удостоверение прямо перед его носом.

— Разрешите пройти в квартиру? — говорю громко и четко.

— Заходи, — говорит Игнатов, отступая назад, и я прохожу внутрь.

Уверенно прохожу в жилую комнату через узкую прихожую, в которой струится тусклый свет от единственной лампочки под потолком.

Оглядываюсь.

В комнате возле стены стоит стол, накрытый клеенкой, пара стульев, шкаф с одеждой и старый диван, покрытый потертым пледом. Телевизор «Рубин» на подставке, рядом стопка книг и газет. На стене висит ковер с орнаментом характерным для советских ковров.

— Садись, — Гриша кивает на диван, а сам садится на стул напротив. Его взгляд скользит по мне, изучая каждую деталь.

— Я пришел к тебе не только как следователь, но и как друг Марины Ольховской. Мы познакомились с ней за пять дней до ее исчезновения, — начинаю говорить я, стараясь звучать уверенно. — Она сказала, что ты её друг.

Смотрю пристально на него, не отрывая взгляда.

Глаза Игнатова не выражают ничего.

— Друг? — медленно повторяет он, растягивая слово, как жвачку. — Интересно. И что же она тебе рассказала?

— Не так уж много, — отвечаю я, чувствуя, как пот начинает проступать на лбу. — Просто сказала, что я должен поговорить с тобой.

— Поговорить со мной? — ухмылка, которую он старается сдерживать, прячется в уголках его узких губ, один край дергается, уж очень хочется ему усмехнуться мне в ответ.

Надеюсь, он хорошо запомнил, что я следак.

— О чём? — спрашивает он бесцветным голосом.

— Ну, ты ведь её знаешь, — говорю многозначительно, стараясь не показывать своё волнение. — Хочу узнать, как вы познакомились?

Игнатов кивает.

— Да, у нас были отношения, — говорит он, скользя взглядом по комнате, словно проверяя, всё ли на месте. — Но это было давно, когда мы были еще студентами. Сейчас не знаю, где она и чем занимается. Разошлись наши пути.

Его слова звучат убедительно, но что–то в его тоне настораживает.

— Странно, — замечаю я, — она говорила, что вы до сих пор общаетесь.

— Ну, мало ли, что она говорила, — хмыкает Андрей. — Люди любят приукрашивать свои истории.

Мы замолкаем, и тишина в комнате становится тяжёлой. Я не знаю, что ещё сказать, чтобы разговор не выглядел натянутым.

— И все–таки, как вы вообще познакомились? — спрашиваю я, надеясь вытянуть хоть что–то полезное.

Игнатов пожимает плечами.

— Встретились случайно, как и все в этом мире. Не было ничего особенного. Просто два человека, которых свела судьба.

Его слова звучат как штамп. Он все время уходит от ответа. Ведет себя как человек, которому есть что скрывать. Стучит набатом в моей голове.

— Не понимаю, зачем тогда она дала мне твой адрес, сказала, чтобы я поговорил с тобой. Я уж было подумал, что она хочет вызвать в тебе ревность, что у нее появился новый друг. Что ей не все равно до твоих чувств.

— За то мне все равно до нее. Она меня не интересует, — сухо бросает он.

–Понятно, — говорю я, вставая. — Чуть не забыл, когда ты видел ее в последний раз?

— Вчера, — говорит он на автомате.

— Вчера? — переспрашиваю я.

— Вчера, а что?

–А, могу я узнать, где вы встречались?

Игнатов бьет себя по лбу.

— Прошу прощения, мы не виделись с ней уже давно… около года.

— Понятно. Спасибо за информацию.

Игнатов кивает, в его глазах мелькает что–то, что меня настораживает.

Я выхожу из квартиры, чувствуя себя, как в тумане.

Что–то тут не так, но что именно, я пока понять не могу.

Ольга сказала, что он безумно влюблен в Ольховскую, мне же Игнатов ответил, что чувства давно угасли.

На вопрос, когда ее видел в последний раз, ответил, что вчера, повторил дважды.

Потом опомнился — год назад.

На лестнице останавливаюсь и смотрю на дверь квартиры Игнатова. В голове роятся мысли, подозрения.

Что, если он действительно что–то скрывает?

Спускаясь по лестнице, понимаю, что нужно выяснить правду.

Чуйка подсказывает, что Игнатов замешан в истории с Ольховской.

Но нет ни единого доказательства его вины.

Только мотив — Ольховская его отвергала, а он был одержим ею, влюблен.

Но повод ли это, чтобы причинить вред своей пассии, пусть даже бывшей?

Допустим.

Но при чем здесь тогда убийство Звонарева?

Ведь там, как я понял, большие деньги крутились.

На следующий день проснувшись с утра и глянув в окно на пасмурное небо, решаю, что лекции могут подождать.

В университете ничего нового не расскажут, а вот в ЦУМе обещают новый завоз товара. Такие новости мгновенно распространяются по Москве, и народ валит туда, как пчёлы на мёд. Решаю, что это шанс, не упустить.

Еду в ЦУМ. Здесь я уже не в первый раз. Но сегодня настроен решительно.

ЦУМ — огромное здание, где можно найти всё, что душе угодно, если, конечно, повезёт. Высокие потолки, сверкающие витрины, запах свежевыкрашенных стен и смешанный аромат духов и дешёвого мыла.

Народ кишит, как муравьи. Очереди, толкотня, крики — настоящий сумасшедший дом.

Первым делом направляюсь к отделу с верхней одеждой. Говорят, что сегодня подвезли импортные дублёнки. Ушлый парень на входе предлагает мне продать номерок за трёшку, чтобы быть ближе к прилавку.

Мотаю головой, я бы отдал трешку, не задумываясь, но слишком дорогое удовольствие — дубленка для студента.

Но я все–таки толкаюсь к прилавку, где действительно выставлены мужские дублёнки из Венгрии. Краем глаза замечаю ценник — триста пятьдесят рублей.

Соблазн слишком велик. Беру в руки дублёнку, чувствую её тяжесть и мягкость. Примериваю — сидит как влитая.

Толпа вокруг гудит, люди ропщут, я снимаю чужую дубленку. И хлопаю по плечу парня, который ее купил.

— Отличная вещь!

Следующий пункт — осенние и зимние куртки. Это уже по мне.

Пробираюсь через толпу, замечаю отдел с верхней одеждой. Там уже жарко, все спорят и торгуются. Вижу симпатичную куртку — тёплую и лёгкую. Потрогал — хорошая вещь, качественная. Тут же вижу и на искусственном меху зимнюю.

Просто удача.

Без лишних раздумий плачу и забираю обе.

Теперь ботинки. Польские. Примериваю пару, они удобные и стильные. Ощущение, что сделаны на заказ. А вот и туфли чехословацкие.

Отдаю деньги и иду дальше.

Захожу в отдел с костюмами. Польский мужской костюм. Шерсть, сидит идеально, подчёркивает фигуру. Прихватил еще брюки болгарские. Отправляюсь дальше.

Вижу отдел с рубашками. Народ суетится, пишет какие–то номерки на руках. Я тоже подставляю руку, женщина лет сорока пяти пишет химическим карандашом, слюнявя его во рту вырисовывает сумасшедшие цифры.

Неужели уйду без рубашек?

— Товарищи, идите сюда! — кричит продавец из соседнего отдела. Здесь тоже будем продавать рубашки, чтобы разгрузить отдел.

Я метнулся с такой скоростью, мог бы стать реально чемпионом. У прилавка оказался в числе первых.

Вот она молодость и скорость реакции.

Болгарские рубашки — взял без раздумий две — белую и голубую.

Толпа принесла меня к отделу спортивной одежды. Тут подвезли тренировочные костюмы красные и синие модели. Выбрал себе синий тренировочный костюм.

И последним я попал в отдел нижнего мужского белья. Майки, трусы, носки. Всё это сгребаю в охапку и иду к кассе.

Толпа вокруг кажется живым существом, движущимся и дышащим в унисон.

Потоотделение работает на полную мощность, а я ищу выход из ЦУМа.

Наконец, с холщовой сумкой полной обновок, новой курткой на меховой подкладке под мышкой, хлопая себя по пустым карманам, я покидаю этот сумасшедший дом и направляюсь в общежитие.

Глава 13

Соседи по комнате, Серега, Коля и Михаил смотрят на меня как на привидение.

— Макар, ты что, банк ограбил? — смеётся Сытин, глядя на мои обновки, которые я высыпал из холщовой сумки на кровать.

— Просто удача улыбнулась, — отвечаю с ухмылкой.

— Да ладно, Макар, не заливай, — прищуривается Мишка. — Откуда у тебя столько денег?

— Говорю, ребята, удача! — продолжаю шутить. — Вот так раз, и всё сложилось.

Соседи переглядываются, не зная, верить мне или нет. Чувствую, что они заинтригованы и, возможно, начнут рыться в моих делах, чтобы выяснить правду.

— Ладно, парни, мне нужно всё это примерить, — говорю, чтобы уйти от темы. — Не мешайте.

–Нет, Сом, так не работает, — строго говорит Мишин. — Деньги где взял?

Круто разворачиваюсь.

— Все куплено в ЦУМе по государственным ценам, можете узнать, кому интересно. Сегодня там был грандиозный завоз, — оглядываю всех открытым честным взглядом.

На этом все.

— Я уже говорил, что в Москве у меня есть тетка. Родственница решила помочь деньгами. Говорит, ходишь, как оборванец. Я согласился взять деньги в долг.

В воздухе виснет тишина.

Не так уж я и лукавил. Я реально считал потраченные деньги авансом, которые должен отработать.

Отворачиваюсь и начинаю разбирать вещи, оставляя парней в недоумении. Мерить не стал, пусть успокоятся ребята, переварят информацию.

Вечером в комнате ребята горячо обсуждают футбольный матч между «Локомотивом» и «Спартаком». Спорят, жестикулирует руками. Уж насколько я люблю футбол, но сегодня явно не настроен на этот бурный обмен мнениями.

Недавно для общежития купили телевизор «Рассвет –307», поставили в красном уголке. Теперь молодежь отрывается.

Быстро начинаю одеваться.

— Макар, во вторую смену собрался? — интересуется Колян.

— Нет, просто прогуляться перед сном, подышать свежим воздухом.

Выхожу на улицу, стою на крыльце общежития. Оглядываюсь по сторонам. В метрах пятнадцати от себя вижу фигурку девушки. Рядом с ней стоит высокий широкоплечий парень. Он держит девушку за руку, чуть выше локтя.

В полумраке мощная фигура парня выглядит угрожающе. Рядом с ним хрупкая девичья фигурка кажется беззащитной.

Странная напряженная поза обоих меня интригует и заставляет прислушаться к их разговору.

— Ты чего из себя возомнил, Тархан? — дрожащим голосом говорит девушка.

Узнаю голос Серегиной. И здесь она успевает отметиться.

Во что опять вляпалась?

Вижу, что к ним приближаются еще два типа. Делаю шаг в их сторону.

Серегина пытается дерзить, но актриса из нее никакая.

Она нервно дергается в его руках. А хватка у мужика железная.

— Боишься. Правильно делаешь, — цедит он сквозь зубы.

— Пусти меня! — голос ее от страха сипнет.

— Не пущу. Сейчас парни тачку подкатят и увезем тебя куда надо… Тебе понравится, девочка.

— Пусти, а то закричу.

— Кричи, кому ты нужна? — усмехается он.

Прибавляя шаг, стремительно иду к ним.

Краем глаза замечаю, что те двое типов останавливаются в сторонке, наблюдают.

— А ну, отпусти девчонку! — грозно требую я.

— Ты кто такой? — поворачивает голову в мою сторону, по–прежнему не выпуская Серегину.

— Дружинник, патрулирую район, — сухо чеканю я.

Верзила напрягается, но отпускает руку Серегиной.

Она тут же отскакивает мне за спину.

От внезапности бандюган забывает поинтересовался, где моя красная повязка. Это мне на руку.

— Послушай, дружинник! Не лез бы ты в чужие дела. Девчонка сама хотела на тачке покататься.

— Свободен, Тархан. Топай отсюда подобру — поздорову, если не хочешь в участок загреметь.

Он смачно плюет на асфальт и идет в сторону своих дружков.

Разворачиваюсь к Марии.

— Не пойму я тебя, Серегина, что у тебя в голове? О чем ты думаешь, когда вступаешь в контакт с отморозками? Или хочешь стать для них игрушкой? — цежу я.

Она вся вспыхивает, сжимает губы.

— Хотела, чтобы твой парень приревновал?

Прижимаю ее к стене здания и чуть сжимаю за волосы, заставляю посмотреть мне прямо в глаза.

— Послушай, в другой раз тебе может не повезти, что кто–то окажется рядом и придет на помощь.

Она вырывается из моих рук. Но я держу крепко.

— У тебя нет выбора. Или ты забываешь про парней и начинаешь учиться, — скольжу взглядом по ее хрупкой фигурке.

— Или что? — еле шевелит пересохшими губами.

— Тебе не понравится, что я скажу.

Смотрит вызывающе, глаза сверкают.

— Плохо кончишь, Серегина.

Беру ее крепко за руку и веду в общежитие. Завожу в комнату. Соседки удивленно пялятся. Сажаю резко на кровать.

— Девочки, присмотрите за своей подругой. Шляется где попало.

Иду на выход.

— Достанет тебя Тархан, зря ты влез не в свое дело, — долетает в спину голос Мани.

Я закрываю плотно дверь.

На следующее утро, как обычно иду на пары в университет.

Захожу в аудиторию. Кто–то листает конспекты, пытаясь впитать последние капли мудрости перед началом пары, другие переговариваются шепотом.

Я выбираю место на галерке, подальше от центра событий. Маленький островок спокойствия.

Преподаватель Вячеслав Михайлович Орлов уже приступает к своему ежедневному ритуалу — проверке готовности присутствующих к его неизбежной лекции.

— Так, все студенты на месте? — обводит он своим орлиным взглядом студентов. И остается доволен. — Тогда приступим!

Высокий, с небольшой сутулостью. Лицо его напоминает гранит, серое и невыразительное, но взгляд — холодный и цепкий, как у старого орла.

Я едва успеваю закрыть глаза, как рядом садится Лидия Веселова. Она всегда как вихрь — появляется неожиданно.

— Макар, я тут подумала, — начинает она, не дожидаясь моего согласия на разговор. –Ты должен стать старостой группы.

Должен? Это шутка такая?

Приоткрываю один глаз, пытаясь понять. Ее лицо предельно серьезно.

— Лид, ты о чем? — Хмыкаю, надеясь, что это поможет снять напряжение. — У меня дел по горло, я даже в общаге толком не бываю.

— Ага, знаю, что не бываешь, — тихо шипит она.

— И я не буду этим заниматься. Найди кого–нибудь другого.

Веселова недовольно морщит нос, но не уходит.

— Ты понимаешь, что отказ может быть расценен как нежелание участвовать в общественной жизни? А это, ну ты сам знаешь, какие последствия могут быть.

— Лид, не надо меня пугать. Я уже достаточно взрослый, чтобы понимать, чем рискую, — усмехаюсь.

В глазах Лиды сверкает упрямство.

— Макар, ты отказываешься, а ведь у тебя полно энергии.

— Лида, брось, — пытаюсь отмахнуться я, но она не собирается меня отпускать.

–Что «брось»? — Наклоняется ближе, — Ты только посмотри на себя. Одет как стиляга, скептическим взглядом скользит по моей рубашке и джинсам.

— Вот видишь, — цепляюсь за слова. — Мне самому о себе еще надо позаботиться. А тут целый коллектив на себя взваливать.

Но Лидочка непоколебима.

— Вчера ты играл роль дружинника, спасая Серегину, когда та чуть не угодила в неприятности с каким–то мутным типом у общежития, — странная улыбка играет на губах комсорга.

— Но кто–то должен был ей помочь. Я оказался рядом. А ты что мне предлагаешь, Лид? — говорю с легким сарказмом. — Поменять дружинника на старосту? Чтобы тебя не расстраивать.

–Именно так, — отвечает с вызовом.

— Лида, у меня действительно много дел, — говорю и чувствую, как прямо натыкаюсь на ее упрямство. Поднимаюсь с места. — Дай пройти.

Веселова даже пальцами вцепляется в край стола на случай, если я попробую обойти ее и выбраться с галерки.

— Не знаю, что ты там себе придумала. Но старосту группы выбирают студенты, — спокойно говорю я.

— Деканат тоже может назначить, учитывая успеваемость и характеристику.

— Когда это функции деканата успели перетечь к тебе?

Нависаю над ней, желая обойти. Но она вцепилась в стол намертво. Тут только физическую силу применять.

Просто взять на руки и вынести в проход? А если она шум поднимет? С нее станется.

— Ты можешь быть отличным старостой, Макар. Просто нужно попробовать.

Не отвечаю.

Она бросает на меня взгляд, полный разочарования.

Но уже поздно для обоих…

— Сомов! Веселова! Я понимаю, что у вас важный разговор, но могли бы вы хотя бы сделать вид, что вам интересно, о чем идет речь на лекции? — грозный рык Вячеслава Михайловича Орлова обрывает наш спор.

Доцент, видимо, давно уже наблюдает за нами.

— Сомов, раз вы так оживленно обсуждаете, давайте проверим вашу осведомленность. Что вы можете сказать о роли партийной прессы в годы Великой Отечественной войны?

Мой мозг судорожно пытается вспомнить что–то из недавнего прочтения.

— Партийная пресса? — начинаю говорить я, — Ну, она, конечно, сыграла важную роль. Например, в мобилизации народных масс и поддержке боевого духа.

Орлов пристально смотрит на меня, его брови слегка поднимаются.

— Интересное мнение, Сомов. А вы знаете, что во времена войны это был единый фронт, и каждый материал, каждая статья — это была часть борьбы.

— Конечно, Вячеслав Михайлович, — отвечаю я, пытаясь скрыть облегчение, что вопрос не оказался сложнее.

Орлов прищуривается, и к счастью, решает не углубляться.

— Хорошо, Сомов, на сегодня с вас хватит. Но я советую вам больше читать. В особенности те книги, которые вы, возможно, пропустили, когда выбирали, чем заняться вечером.

Он поворачивается к доске, и я чувствую, как Веселова кидает на меня косой взгляд.

Не ожидала, что я смогу так выкрутиться.

Лидия пыхтит, что–то пытается шептать.

Я беру свои учебники, тетради и пересаживаюсь в другой ряд.

А после занятий в университете спешу на очередную встречу по делу Звонаря и Ольховской.

Шагаю по улице Горького, сквозь поток людей. Позже в 1990 году улице вернут ее историческое название Тверской.

Серое московское небо нависает над городом, словно грубый бетонный потолок, дует ледяной ветер, забирающийся под куртку.

Я иду на Пушкинскую площадь.

Площадь в это время дня оживает, как старый фильм, который все смотрели, но продолжают смотреть снова. Люди проходят мимо памятника Пушкину, не обращая на него внимания, как на старого знакомого.

Оглядываюсь по сторонам в поиске молодой пары, с которыми созвонился и договорился о встрече.

А вот и они — Аня и Виктор.

Разглядываю в упор. Позитивные уверенные в себе, верящие в светлое будущее молодые люди.

На девушке даже яркий красный шарф, который она обвила вокруг шеи, словно броню против холода и тревог. Волосы собраны в пучок, но несколько прядей выбились и теперь играют с ветром.

Подхожу ближе, девушка чуть напряженно улыбается. Её зелёные глаза смотрят прямо на меня честно о открыто.

— Макар Сомов, — представляюсь я

— Аня Веснина.

— Виктор Карбышев.

Однако, фамилия у парня. Может он потомок знаменитого генерала Карбышева… Жму ребятам руки. Мы садимся на скамейку неподалеку, в стороне от суеты. Вокруг деревья стоят голыми скелетами, а под ногами грязь от первого растаявшего снега.

— Макар, Оля сказала, что ты очень надежный и серьезный человек, — начинает Аня, едва мы усаживаемся.

Оля! Когда уж только я доберусь до тебя…

— Ваня, сын Марины — он у моей тётки. Я навещаю их, но у меня такое ощущение, что за мной кто–то следит.

Одна пропажа нашлась, — отмечаю мысленно.

— Ты не параноик? — шучу, но в её глазах не вижу огонька веселья.

— Макар, это не шутки, — её голос становится жестче. — Я нашла новое место для Вани — надежное. У моей первой школьной учительницы в деревне под Москвой. Но за нами с Виктором кто–то следит.

Перевожу взгляд на молодого мужчину. Он кивает.

— Хорошо, — говорю, кивая. — Я помогу. Вроде всё просто: забираю пацана и отвожу его в деревню, так?

Оба кивают, но лица обоих остаются напряжёнными. Похоже, сильно переживают за пацана.

— Скажите, почему Ника Королева так интересуется мальчишкой? — осторожно вывожу на новый виток разговора.

Веснина вздыхает, и я вижу, как её плечи опускаются, будто она несет на себе тяжёлый груз.

В разговор вступает парень.

— Ника всегда была странной, — говорит Витя. — Если с Ольховской что–то случилось, мы не отдадим Ваню Нике. Ни за что, — категорично заявляет он.

— Почему? — интересуюсь я, чувствуя, как у меня возникает нехорошее предчувствие.

Молодые люди молчат, переглядываются между собой.

— У Ники есть сестра, Виктория. Она замужем, но у них нет детей, — произносит Витя. — Если только Ваня попадёт к Нике, то она тут же отдаст его своей сестре Виктории.

— Ваня привязан к нам. Мы с Витей, — голос Ани дрожит и затихает.

— Вы с Витей что? — Перевожу взгляд с одного на другого.

— Мы с Витей хотим пожениться, — наконец произносит Анна, её глаза наполняются слезами, которые она отчаянно пытается сдержать. — Если что–то действительно с Мариной случилось, мы усыновим Ваню сами.

— Нике мы его не отдам, — жестко повторяет Виктор. — Мы не доверяем ни ей, ни ее сестре Виктории.

Слова его виснут в воздухе, как молчаливый вызов.

Теперь глубокая заинтересованность Королевой в этом деле приобретает неожиданный поворот.

Но если она так заинтересована, то может быть и причастной.

Хотя это слишком даже для нее.

С другой стороны, она наняла меня искать Ольховскую и ее сына. Почему она не обратилась к профессиональным сыщикам? К ментам? Хотя последние и так ищут. Но она почему–то очень спешит и суетится.

Чего она боится?

А потом еще эта темная и странная личность — Григорий Игнатов.

Он реально замешан?

Или как — то мешает Королевой?

— Расскажите, как пропала Марина Ольховская? — обращаюсь к паре.

— Просто не вернулась с работы, и все. Сама она никогда бы так не поступила, Марина обожает Ванечку, — Анна закрывает лицо руками.

Виктор обнимает ее, прижимает к груди.

— Когда она не пришла домой, то няня — Инесса Петровна привела Ваню к нам, — говорит Виктор. — Нашла наш адрес, записанный у Марины в блокноте.

Ванька был растерянным и напуганным. Ему всего пять, а он уже потерял маму и все время плакал.

Тут до нас доноситсядетский смех.

Рядом со скамейкой, на который мы сидим по дорожке бежит малыш лет четырех, и мама ловит его, раскинув широко руки. Ребенок заливается смехом. Перевожу взгляд на Веснину. Она улыбается, глядя на молодую маму с ребенком.

— Мой Витя хороший, настоящий советский человек! — оживает она. — Работящий, честный, добрый. Витя рос в рабочей семье, с малых лет знал, что такое труд. Он тот, кого можно назвать «папой».

Она сейчас пытается убедить меня в том, что они будут лучшими родителями для Вани, будто я опека, и именно от меня зависит, кому отдадут ребенка в случае чего.

— Мы читали Ванюше книжки — и не просто сказки, а книги, которые учили его добру и справедливости, рассказывали о советских героях.

А вот Марина Ольховская для меня — троянский конь. Почему ассоциирую ее с ним, не могу объяснить. Просто так чувствую.

С одной стороны, у Ольховской такие чистые открытые, немного наивные подруги, а с другой стороны, как оказалось, отдельно от них, она очень тесно общалась с Никой.

— Витя учил Ваню буквам, готовил его к школе. Мальчик очень тянется к нам. Он искренне радуется, когда мы с ним.

— Понял. А что насчет Королевых?

— Королевы — Ника и её сестра Виктория — это те люди, которые стоят по другую сторону баррикад! — горячо произносит Веснина, поднимая на меня глаза.

С удивлением смотрю на девушку, такая молодая и такая уже правильная. И жених ей под стать. Если бы все были такие, как они, наверное, точно бы построили коммунизм. А так осталось утопией.

— Семья Королевых, — продолжает Аня, — живет на широкую ногу, но их деньги…– умолкает, подбирая слова. — Ходили слухи, что отец Ники в своё время провернул несколько сомнительных сделок. Сестры Королевы привыкли получать всё по щелчку пальцев… — с возмущением говорит она.

— Если ребенок попадет к ним, то Вика избалует Ваню до такой степени, что он станет копией её самой — человеком, далёким от советских идеалов, который не ценит ни труд, ни честность, ни скромность.

Глаза обоих горят благородным огнем. Вот они, те кто ставил Стахановские рекорды у станков и в забоях. Ехал на комсомольские стройки, строил БАМ. Молодые убежденные верящие стоящие светлое будущее — коммунизм.

Представители простых советских ребят и девчат, такие как Аня и Витя.

— Макар, пожалуйста, нужно срочно вывезти Ванечку из Москвы, пока не стало слишком поздно.

Все крутится вокруг Ольховской и ее сына.

Убийца фарцовщика Максима Звонарева уходит на второй план. Правильно ли это?

Нет. Думаю, все это звенья одной цепи. И одно точно тянет за собой другое.

— Я придумаю, как всё сделать, — говорю. — В конце недели позвоню.

Мы расстаемся с ребятами. Я иду по улице, думая о том, что услышал.

Холодный ветер начинает проникать под мою куртку, а разговоры людей вокруг превращаются в далекий шум, который кажется совсем неважным на фоне того, что я теперь сам должен помочь уберечь пацана от… Ники Королевой.

Не ожидал от себя, что соглашусь на подобную авантюру.

Но пока все так запутано, лучше реально увезти мальчишку подальше.

Глава 14

Сегодня пятница. Закончилась последняя пара, и я выхожу из корпуса. Перед глазами мелькают лица однокурсников, но я не обращаю на них внимания.

Впереди выходные, учебу в субботу придется пропустить, потому что нужно перевезти Ваню в безопасное место.

Тётка Ани живёт где–то на окраине Москвы, в спальном районе. Сажусь в троллейбус, доезжаю до нужной остановки и нахожу дом по адресу.

Дом невзрачный, серый, на первом этаже – однокомнатная квартира. Звоню в дверь, и почти сразу же слышу топот детских ног и шаркающий – взрослых. Будто чьи-то ноги тащат за собой тапочки.

Дверь открывает женщина лет шестидесяти, с седыми прядями, скромно собранными в пучок. Она производит впечатление человека, который видел в жизни многое и от того стал замкнутым, даже немного угрюмым. В глазах у неё смесь тревоги и усталости.

– Вы Макар? – спрашивает она тихо. Киваю.

– Проходите. Анечка меня предупредила. – Я Марья Ивановна.

Тетка, провожает меня в комнату. Внутри скромно, но чисто. Красный ковёр на стене, стена с потемневшими от времени обоями, деревянная мебель советских времён.

На диване сидит мальчуган пяти лет. Забился в самый уголок, маленький, светловолосый, волосы мягкими кудряшками спадают на лоб. На Ваньке потёртые синие штанишки, свитер с оленями, когда-то белыми, а теперь пожелтевшими от времени, и старенькие сапожки, которые явно донашивают уже не в первом поколении.

Странно, Ольховская и Звонарёв была не бедными. Не одевали ребенка, чтобы не привлекать внимание?

Мальчонка одет во все старое. Хорошо хоть вещи теплые, не замерзнет. Всё-таки осень, прохладно. А мы едем в деревню.

– Привет, Ваня, – говорю я, присаживаясь рядом. – Меня зовут Макар. Я друг Ани и Вити. Как у тебя дела?

Мальчик поднимает на меня глаза, полные настороженности, и что–то едва слышно мямлит в ответ.

Я пытаюсь улыбнуться, но понимаю, что с трудом могу вытянуть из себя хоть что–то позитивное.

В голове только одна мысль - как сделать так, чтобы всё прошло гладко. Я никогда не возился с детьми, и не знаю, годен ли для этого. Принимаю решение общаться с мальцом как с мужиком, на равных. Не разводить детский сад.

– Ну что, Ваня, готов к поездке? – спрашиваю я.

В голубых глазах разгорается интерес, и малец тут же кивает.

- Полетели!

Тетка надевает на пацана теплую куртку. Мы выходим из квартиры и направляемся к вокзалу. По дороге ловлю себя на том, что оглядываюсь, нет ли за нами слежки.

Черт! Права была Анна, замечаю двух странных типов в черных куртках и кепках, надвинутых глубоко на лоб.

Беру пацана за руку и начинаю свой марафон по запутыванию следов.

Меняю транспорт и маршруты. Плутаю около полутора часов и, наконец, убедившись, что отрубил хвост, еду на железнодорожный вокзал.

Ваньке сначала было весело кататься, но под конец он устает, ножки заплетаются. Жаловаться не смеет. Смотрит на меня пронзительно своими глазенками, аж совестно становится.

– Выхода другого нет, Вань, потерпи. Вот уже и на место прибыли.

Казанский вокзал кишит людьми. Толпа, шум, запахи еды из ближайшего ларька – всё это мешает сосредоточиться.

Смотрю расписание. Электричка отправляется в Подмосковье через полчаса.

Беру билеты и иду к перрону, держа Ваню за руку. Он идёт тихо, глазки любопытные бегают, изучают всё вокруг. Первый раз на вокзале, мальчишке все интересно.

Я таким же любознательным был в его возрасте, - отмечаю мысленно.

Подходим к старой электричке, зелёной и дребезжащей от каждого вздоха. Внутри всё так же скромно - деревянные лавки, окна в железных рамах, краска облезла на углах.

– Садись сюда, – показываю на место у окна.

Ваня послушно садится, упирается лбом в стекло, разглядывает окрестности. Электричка трогается, и мы медленно покидаем Москву.

Мимо нас проносятся поля, леса, луга, коровы. На последних

мальчишка оживляется, его лицо расплывается в улыбке.

– Макар, смотри, – восклицает он, тыча пальцем в окно. – Коровы! Живые! Я такие на картинке видел.

– Да, – киваю я. – А вон, гляди, козы.

– Где? Где? – кричит он.

Ваня зачарованно смотрит на всё это, впервые видит настоящую деревню. Немного завидую его искреннему восторгу.

Спустя два часа мы прибываем на железнодорожный вокзал города Коломны.

Станция почти безлюдная, только несколько старушек с корзинами в руках и парочка рабочих с тяжёлыми сумками.

Покупаю билеты на автобус до деревни, название которой едва смог разобрать на потрёпанной карте – Доношово.

Автобус приезжает минут через двадцать. Мы садимся, Ваня уже устал, и едва я успел присесть, как уткнулся мне в бок, и моментально заснул.

В Доношово оказываемся уже под вечер. Деревня встречает сумерками и запахом сырой земли. На улице тишина, только редкие голоса доносятся из окон. Несколько мальчишек, босоногих, грязных, играют в мяч. Замечают нас сразу, подбегают близко, рассматривают, словно мы инопланетяне.

– Здравствуйте, дяденька, – говорит один из них, самый смелый, лет десяти. – Вы к кому?

– Ищем дом учительницы, – отвечаю я. – Не подскажете, где он?

Мальчишки переглядываются, а потом тот, что постарше, кивает и жестом указывает, куда идти.

– Я провожу, – говорит он. - Учительница у нас хорошая, только строгая. Но без нее совсем плохо было, школы в нашей деревне нет…

Да, деревня очень маленькая, дома можно по крышам пересчитать. Глядя на такое, я бы подумал, что вымрет деревенька совсем скоро.

Но нет. Я точно знаю, что позднее, уже в наши дни, в новом веке предприимчивые люди построят здесь Замок – Отель для богатых, для тех, кто живет в светлом будущем.

Зимой они будут гонять на снегоходах, летом наслаждаться красотами природы, озерами, дикими животными. Проводить досуг в тишине и уединении, устав от столичной суеты.

Дом учительницы в самом конце деревни, за изгибом дороги.

Обычный, деревянный большой дом. Во дворе порядок, только желтые осенние листья местами покрывают землю. Подходим к калитке, мальчишка стучит в нее, кричит:

– Тётя Наташа, к вам приехали!

Через минуту дверь открывается, и на пороге появляется женщина лет пятидесяти. Лицо простое, но приятное, волосы собраны под косынку, а на плечах тёплый светлый платок. Одетая, как и положено в деревне – тёплые носки, валенки, шерстяная юбка.

– Здравствуйте, – говорю я, шагнув вперёд. – Я от Анны. Ваню к вам привез.

– Добро пожаловать, – говорит она спокойно, с чувством собственного достоинства. – Проходите.

Тучи сгущаются над деревней, и вместе с ними сгущаются мои сомнения. Тревога, что за мальчиком охотятся, не отпускает. Я должен решить, кому можно доверять в этой истории, а кому – нет.

Дом Натальи выглядит внушительно даже в сумерках. Это крепкий деревянный дом на высоком фундаменте. Крыша новая, железная, без единой протечки.

Входим в сени, здесь стойкий запах свежего дерева, смешанный с легким ароматом сушеных трав.

– Вы чего встали на пороге? Проходите в зал.

Иду вперед, Ванька семенит за мной. Мальчуган растерян, понятное дело. Маленький, а уже догадался, что я собираюсь оставить его здесь одного у незнакомой тети, поэтому жмется ко мне.

Одна надежда на педагогический талант Натальи.

В зале осматриваюсь - потолки высокие, стены оклеены светлыми обоями с незатейливым рисунком.

На мгновение погружаюсь в свои детские воспоминания, когда я гостил у своей бабушки в деревне, там обстановка была один в один с этой.

- Макар, - Ванька дергает меня за руку, и я выныриваю на поверхность. – Смотри, печка. На ней можно играть?

- Да, конечно, - киваю я.

Нас приводят в детскую.

Малыш смотрит с любопытством и страхом.

– Макар, – тянет меня за руку. – Я что буду спать здесь совсем один?

Улыбаюсь, что всё нормально.

С тех пор, как пропала его мать, ему часто меняют опекунов и место жительства. Хорошо, еще пацан маленький, относится как к приключению.

Мы успеваем немного обустроиться, когда раздается стук в дверь. На пороге сосед, человек солидный и основательный, около семидесяти лет.

Типичный деревенский житель, одетый в тёплую фуфайку и старые, но крепкие штаны, заправленные в резиновые сапоги. Лицо его морщинистое, с густыми бровями и добродушной улыбкой.

– Здравствуйте, гости дорогие. Меня зовут Геннадий Семенович, по–простому, дед Геннадий… Гена, – смотрит на Ваню, скидывая сапоги у порога. – Слышу, гости к Наташе приехали. Решил зайти, познакомиться и на рыбалку позвать.

– Добрый вечер, Геннадий Семенович, – говорю, пожимая ему руку. – Спасибо.

У Ваньки огоньки в глазах зажглись. Смотрит на меня вопросительно.

– Ну, если будет желание, я к вам утром загляну, –продолжает дед, смахивая прилипший осенний лист с фуфайки. – Рыба сейчас хорошо идёт, окунь крупный, караси жирные.

Я киваю. Дед Гена, попрощавшись, уходит, и мы укладываемся спать.

Утро начинается с того, что Геннадий Семенович, как и обещал, заходит за нами. Он в приподнятом настроении, предвкушает удачный клев, а мы с Ваней едва успеваем допить наш утренний чай, как он уже заглядывает на кухню.

– Ну что, готовы? Окуни нас уже заждались!

Ваня, который встал раньше всех, носится по комнате с удочкой, с которой, кажется, не расстаётся с самого приезда. Неважно, что крючком он зацепил уже всё что мог – шторы, скатерть, мои брюки.

Голубые детские глаза горят как не перегорающие лампочки.

Спустя десять минут сборов выходим из дома.

Осень уже полностью вступила в свои права – воздух свежий. Деревья укрыты золотом. И я чувствую, как свежий ветерок снимает остатки утренней дремы.

Дед Геннадий впереди размашисто шагает по узкой тропинке, Ваня – за ним, постоянно оглядывается на меня, а я иду последним.

Озеро открывается неожиданно – сверкающий серебристый водоем среди жёлтых полей. Оно неширокое, но глубина видна даже отсюда – вода тёмная, тяжёлая.

Выбираем место под старым ивняком, раскинувшем свои длинные ветви над водой.

– Вот здесь и будем рыбачить, – решает дед, ставя своё ведро на землю и расправляя удочки. – Место верное, окунь здесь водится хороший.

Я помогаю Ване устроиться поудобнее, даю ему удочку и показываю, как насаживать червя. Малыш смотрит на меня с большим интересом, морщит нос от запаха земли и молча соглашается.

Долго смотрит на червяка, то на него. Хочется помочь, но я знаю, нельзя. Мужик должен расти мужиком, даже если он еще малец. Природа так решила, что он будет мужиком, а дальше мы всю жизнь делаем свои выборы, принимаем на себя те или иные обязательства, не потому что должны, а потому что выбрали, решили для самих себя.

– Ну, Иван, как думаешь, поймаешь? – спрашиваю я его серьезно.

– Да! – отвечает он уверенно и сразу же бросает взгляд на воду.

Дед Геннадий садится на корягу и внимательно следит за поплавком. Я присаживаюсь рядом, бросаю взгляд на озеро – вода спокойная, ни единого движения.

Первый клёв происходит быстро, но неожиданно. Поплавок Вани резко уходит под воду, и мальчишка в первый момент даже не понимает, что произошло. Округляет глаза.

–Тяни! – подсказываю я, стараясь сдержать волнение.

Ваня, не раздумывая, тянет удочку к себе. Вода разбрызгивается, и на конце лески оказывается небольшой окунь, блестящий и шевелящий плавниками, словно недовольный своим положением.

– Ура! Поймал! – кричит Ваня, смеясь от счастья.

– Ну вот, первый улов, – одобряет дед Гена, хлопая Ваню по плечу. – Молодец, рыбак растёт.

–Теперь уха точно будет, – добавляю я, глядя на довольное лицо малыша.

Ваня смотрит на озеро с ещё большим уважением – его первый улов стал для него настоящим событием.

Сам же окунаюсь в свое прошлое – где мне шесть, и мы с отцом рыбачим. Я не помню подробностей совсем, но то самое щемящее чувство живет глубоко внутри моей груди.

Мы продолжаем сидеть на берегу, наслаждаясь рыбалкой.

– Геннадий Семенович, а что за человек – учительница Наталья Сергеевна, к которой я Ваню привёз? – спрашиваю, воспользовавшись, пока Ваня занят своей удочкой.

– Наталья Сергеевна Томилина? Хорошая женщина, – отвечает он. – Работает, ребятишек учит у себя на дому, её все любят. Правда, всего год как тут живёт. Переехала после того, говорят, как муж её умер. А сейчас, я слышал, вроде как сын у нее тоже умер. Но то ли это слухи просто, сама она ничего не говорит. А спрашивать у нас не принято.

– Не так уж и просто всё выходит.

Дед только пожимает плечами и устремляет взгляд на воду.

– А что, муж её, от чего умер–то? – не удерживаюсь я от вопроса.

– Да говорят, что несчастный случай какой–то, – отвечает он неохотно. – Никто особо и не знает. Она женщина закрытая, о своём не рассказывает. А вот по школьным занятиям у нас её все хвалят, говорят, что строгая, но справедливая.

Но если она и правда такая хорошая, почему решила уехать от всех и поселиться в этой глуши?

Продолжаем рыбачить, Ваня в восторге от процесса. Он ловит ещё пару рыбок, и каждый раз его восторг только усиливается.

Дед Геннадий время от времени поглядывает на меня, словно понимает, что меня что–то тревожит. Но он не спрашивает, и я не тороплюсь делиться.

Солнце устремляется за горизонт, мы собираемся домой. Ваня не выпускает из рук ведёрко с уловом, словно это его самое ценное сокровище.

Я не предлагаю ему помощь, он же мужик, сам выбрал нести свою ношу.

Возвращаемся по тропинке обратно к дому учительницы, у всех трои приподнятое настроение.

Дома нас уже ждёт хозяйка - Наталья Сергеевна встречает нас с улыбкой, обнимает мальца за плечи:

- Я уже соскучилась по тебе, Ванюш, - шепчет она, и я удивляюсь. Когда женщина успела привязаться к чужому ребенку.

Наталья сразу же начинает готовить уху. А мы сидим рядом с ней на кухне, разговариваем обо всём подряд.

Хозяйка ставит перед нами тарелки с ароматной ухой.

- Вкуснотища! – определяет по запаху Гена.

Ваня моментально начинает есть, не отрываясь, а я бросаю взгляд на деда Геннадия. Он отвечает мне коротким кивком.

Ванька уже сидит довольный и счастливый.

Вцепляюсь взглядом в счастливое и умиротворенное лицо хозяйки. Делаю вывод для себя - в деревне Наталью все уважают. Похоже, могу расслабиться и я.

Вечер проходит спокойно.

Мы разговариваем, вспоминаем, как Ваня бурно реагировал на свой первый улов. Тем временем малыш уже клюет носом в тарелку.

– Ванюш, пойдем, я тебя уложу спать, – мягко говорит Наталья и уводит Ваню в детскую спать.

– Я тоже пойду, – говорит дед Геннадий.

Провожаю его до калитки.

– Завтра я уезжаю. Ваня остается у Натальи. Если что присмотрите за пацаном. Не бросайте его. Ему бы мужской пример перед глазами, чтобы сильным мужчиной вырос.

– Нет вопросов. Езжай спокойно. Присмотрим.

Возвращаюсь в сонный дом. Ночь уже спустилась на деревню, и я лежу на кровати в своей спальне. За окном – тишина, нарушаемая лишь редким криком совы.

Я понимаю, что этот дом хранит больше секретов, чем кажется на первый взгляд.

И один из этих секретов – Наталья Сергеевна, женщина, которая потеряла мужа и сбежала в эту глушь, чтобы спрятаться от мира. А потом говорят, и сына потеряла. Но она тщательно скрывает это.

Почему?

И от чего она прячется здесь? Или от кого?

И почему Ваня не оттолкнул ее, когда она обнимала его крепко? Не вырвался, будто что-то почувствовал.

Глава 15

Неделя пролетает стремительно. Лекции, практика, зачеты отнимают все время.

В субботу после пар забиваю на все. Еду в Чертаново на свидание с Олей Борисовой.

Метро гудит, как огромный зверь, и выталкивает меня на станцию, которая пахнет свежей краской и влажным бетоном. Чертаново – район новый, панельный. Все дома одинаковые, будто кто–то решил построить здесь город–двойник.

Нахожу магазин «Продукты». Вывеска громоздкая, советская. Захожу внутрь – витрины пустоваты. Все–таки умудряюсь купить яблок и даже мандаринов, по случаю выбросили. На кассе добавляю коробку шоколадных конфет «Красная шапочка».

Вдруг понравится Оле?

В предвкушении хорошего вечера, украшенного женщиной, топаю к нужной девятиэтажке.

Сверяю адрес на торце дома с записью на салфетке. Сходится.

Типичный панельный дом, серый понурый. Подъезд с зелёной железной дверью, на которой кто–то уже умудрился нацарапать «Здесь был Вася». Поднимаюсь на третий этаж. Дверь деревянная. Топлю звонок – звук глухой, словно кто–то бьёт по кастрюле.

Ольга открывает сразу, будто ждала под дверью. Улыбается, увидев меня. Одета в платье с цветочками, волосы собраны в хвост, на ногах белые туфли. Отмечаю про себя тонкие щиколотки. Возбуждает.

В карих глазах отражается мягкий свет из коридора.

Мой взгляд фокусируется на ее губах.

Полные, чуть влажные, невольно хочется узнать их вкус. Но я понимаю, что тороплю события, поэтому не спешу накидываться на притягательный объект.

Легкое платье мягко облегает её фигуру, подчёркивая каждый изгиб.

– Привет, – говорю я ровно.

Вручаю ей фрукты и конфеты, держусь невозмутимо. Будто каждый свой выходной выгуливаю своё хозяйство.

– Привет, – отвечает красавица, и её улыбка становится ещё шире, будто это обещание чего–то большего.

Оля берет фрукты и конфеты, при этом слегка касается моей руки, и от этого прикосновения меня словно током бьёт.

Да уж, пришел я сюда не зря. Правильно понял приглашение.

– Это для тебя.

Девушка смеётся. В квартире пахнет чем–то вкусным.

– Спасибо, Макар. Проходи, раздевайся, сейчас чай заварю. Яблочный пирог испекла по бабушкиному совету, тебе понравится, – говорит она, будто мы уже давно знакомы и только что виделись.

Ольга уходит на кухню.

А я снимаю куртку, вешаю на крючок на плоской вешалке, прибитой к стене.

Ольга что–то рассказывает мне, слышу, как звенят чашки.

Прохожу в жилую комнату небольшой однокомнатной квартиры.

Стою посредине комнаты. Взгляд падает на приоткрытую дверь. Слышу шорохи, словно кто–то есть ещё.

– Оля, ты не одна дома?– спрашиваю.

В ответ – тишина.

Гости? Кто бы это мог быть? И почему девушка мне сразу не сказала?

Ладно, сориентируемся по событиям.

Обвожу взглядом пространство. Обстановка стандартная советской эпохи. На стене над диваном висит серый гобелен с изображением пейзажа озера с лебедями. Маленький телевизор стоит в углу на невысоком темном столике, рядом с которым аккуратно сложены журналы и книги с потрепанными корешками.

В центре комнаты – круглый стол, покрытый светлой скатертью, на нем стоит ваза с печеньем. Рядом – два стула, один из которых немного скрипит, когда я на него сажусь.

Из кухни доносятся голоса. Да, там определенно кто–то есть.

На мгновение всё замирает.

– Оля, у тебя кто–то есть? – громко повторяю свой вопрос.

Но хозяйка похоже по–прежнему не слышит.

Ольга появляется в дверях кухни с двумя чашками чая в руках. Поставив чашки на стол, она присаживается рядом, и я чувствую её тепло, слышу, как у неё слегка дрожит голос, когда она начинает говорить.

А следом за ней в комнату заходит черный кот.

Момент неловкий, я–то думал, там человек.

– Познакомьтесь, – улыбается девушка. – Тимофей Тимофеевич, к нам гость пожаловал.

Кот выставляет хвост трубой, громко и недовольно мяучит, запрыгивает на диван, оттуда прямиком на шкаф. Удобно устраивается и… смотрит на меня так, будто я его объедаю.

Ни печенье, ни пирог в горло не лезут.

– Похоже, он ревнует, – смеется Ольга, смотрит на меня с ноткой легкого флирта.

– Похоже, он просто жадный. Боится, что ты скормишь мне его колбасу и рыбу, – усмехаюсь я.

– Да, он такой, вредный немного, – отвечает Оля, немного смущаясь.

У меня в голове крутится одна мысль – сможем ли мы с Ольгой уединиться, или «зарегистрированный» в этой квартире Тимофей так и будет лупить на нас свои зеленые шары всю ночь?

Неприятно, однако.

– Он может на меня не смотреть? – спрашиваю спустя пять минут.

– Хочешь, чтобы выгнала из комнаты? – Оля понимающе кивает, на её лице мелькает лукавая улыбка.

Киваю.

– Тимофей, шел бы ты на кухню! – Оля показывает коту на дверь.

Тот фыркает. После второго предложения хозяйки исчезнуть, встает на четыре лапы, выгибается в спине.

Твою мать! Это он запугивает меня, что ли? Или шантажирует неблагодарную по его мнению хозяйку?

– Кыш, – шиплю на него.

Но он никуда не уходит, игнорирует намеки хозяйки и мой прямой текст.

– Кыш, – повторяет за мной Оля, встает.

Тут на Тимофея что–то находит, он шипит, бросается ракетой на белый тюль, по нему слетает вниз на пол. Пробегает по моим ногам, исчезает за дверью.

– Тюль, – взвизгивает Оля, бежит к шторам. – Ужас. Затяжек сколько!

– Мне так жаль, – говорю, добавляя в голос много–много мягкости. Ну как умею.

Подхожу к девушке, кладу ей руку на плечо, заставляю повернуться ко мне.

Мы впервые стоим очень близко друг к другу, с любопытством разглядываем лица.

– У тебя голубые глаза, – шепчет Оля.

– Я знаю, – отвечаю сухо.

Все идет не так, как планировалось. Я думал, будет как в крылатом выражении Цезаря «Пришел, увидел, победил», но дурацкий кот – хозяин жизни, мать его, сбил весь настрой.

Ни поесть, ни сексом заняться.

Увидел во мне конкурента, думал я на его жилплощадь претендую? Больно надо, у меня есть своя – безопасная – очищенная от женского присутствия – это комната в общежитии МГУ. Переезжать я никуда не планирую.

Я обнимаю Олю за тонкую талию, и кружу ее по комнате. В оглушающей тишине слышны только наши шаги и дыхание.

– Ты занимался танцами? – девушка смотрит на меня широко распахнутыми глазами.

– Оскорбляешь? Карате, бокс.

– Как интересно. А ведешь в танце так, будто вальсировал всю жизнь.

«Вальсировать» девушку, вести ее в светлое будущее, где есть только радость, – наше кредо.

– Прости, я чуть не испортила все с этим тюлем, – извиняется Оля, тая в моих руках.

Моя хватка вокруг ее талии сжимается, чувствую горячее дрожащее женское тело. Податливое. Желающее слиться с моим.

Понимаю, мне этого мало, и мои руки скользят на крепкую как орех попу.

– Ты же не отвечаешь за кота, – отвечаю чуть охрипшим от желания голосом.

– Я же его воспитала не по–советски.

– Действительно, такого кота надо судить на комсомольском собрании, он живет как буржуй. Капиталист, мать его.

Мои руки окончательно занимают нужное и удобное положение – на «щечках» Оли.

Останавливаемся… и в этот момент в мою руку врезаются раскаленные ножи.

– Твою мать! – ору я, резко убирая руки от попы Ольги.

В шоке разглядываю окровавленную руку и наглую морду Тимофея.

– Беги! – цежу сквозь зубы.

– Мне так жаль, – шепчет Оля. – Я его обязательно накажу.

В её голосе сквозит досада, но при этом она виновато улыбается, пытаясь сделать вид, что ничего особенного не происходит.

Кажется, она даже довольна своим котом.

– Ну всё, теперь я тебя накажу, – слегка шлепаю ее по пятой точке.

Смеется.

– Давай тебе руку обработаем, а то ты меня всю кровью заляпаешь, и постельное белье новое. Не хочу потом от крови отстирывать.

– Давай уже, – падаю на стул, жду пока девушка вернется с аптечкой.

– Зеленкой не надо! Просто забинтуй, – командую ей.

Оленька садится рядом со мной, обрабатывает глубокие ранения, нанесенные мне ее неуемным котом. Я же думаю о том, что такого развития свидания точно не ожидал.

Начинаю хохотать. Оля глядит на меня недоуменно, тоже смеется. Долго и громко гогочем.

Неожиданно тянусь к ней, накрываю ее рот глубоким поцелуем, орудую языком так, что Оля отстраняется.

– Закрой дверь, – командую я.

Встает, беспрекословно выполняет команду.

Возвращается, а я уже сижу на диване, расстегиваю брюки.

– Так быстро? – спрашивает дрожащим голосом.

– Быстро? Я тебя хотел, когда пришел. Это было час назад. Раздевайся.

Оля снимает с себя платье, делает неуверенный шаг ко мне.

– А поговорить?

– О чем? – моя рука касается ключицы и бретели от белой сорочки.

– Ты – следователь, – говорит Оля. – Это, очень интересная работа.

Создается вакуум. Пауза.

– Я не могу тебе рассказывать о своей работе. Тайна, понимаешь, – помогаю Оле снять сорочку через голову.

– Хорошо. Мне достаточно знать, что Макар Сомов хороший человек. Я ему могу полностью доверять, – смотрит мне в глаза.

Киваю. Снимаю с себя брюки. Оба тяжело дышим, продолжая стоять.

Ложусь на диван, куда Оля уже бросила постельное белье.

– Иди ко мне.

Я обнимаю её за талию, и мы целуемся. Оля прижимается ко мне, и я чувствую её тепло, её дыхание у своего уха.

В её глазах – тот самый блеск, который я заметил ещё при первой встрече.

– Ты заводная и горячая.

Чувствую, как дыхание девушки становится тяжелее, как она начинает чаще дышать, её грудь касается моей, и я понимаю, что уже хочу – не могу.

В комнате становится тесно от спертого воздуха.

Мягкие податливые губы находятся так близко, что я ощущаю каждое слово, которое она произносит.

– Макар… Ты… Я…

– Сейчас…

Мы занимаемся любовью страстно, словно пытаясь наверстать упущенное. Двигаемся в унисон. Наши руки, губы, тела сливаются в единое целое.

Мы снова и снова предаёмся страсти, забывая обо всём на свете. Ночь тянется бесконечно, и с каждым разом наши движения становятся всё более дерзкими, всё более отчаянными. Мы даже пробуем новые позы.

– Ты так много умеешь! – восхищается Оля.

А то!

Утром, когда первые лучи солнца пробиваются сквозь окна, я лежу рядом с девушкой, наблюдая, как она дышит, как её алые губы чуть приоткрыты во сне.

Лицо красивое умиротворённое, русые волосы разбросаны по подушке. Оля ещё спит, но мне уже пора уходить. Я знаю, что это была наша единственная ночь.

Девушка слишком хороша, слишком идеальна, и я не хочу, чтобы она привязывалась ко мне. У меня нет права на это.

Поднимаюсь с кровати, тихо одеваюсь, чтобы не разбудить её. Моя рука на мгновение задерживается на дверной ручке, и я ловлю себя на мысли, что хочу остаться.

Но знаю, что не могу.

Возвращаюсь, нахожу на столе бумажку, пишу на ней несколько слов: «Было здорово. Желаю тебе всего самого»; оставляю записку рядом с кроватью.

Оля вздрагивает во сне, но не просыпается.

Я выхожу из квартиры, и как только дверь за мной захлопывается, чувствую, как в груди что–то сжимается.

Немного жаль, что этот миг уже не повторится.

Но я не могу вернуться.У меня другие цели в этой жизни. Оля в мои планы не входила.

Пять часов утра.

Я иду по городу, который только начинает просыпаться, мои шаги отдаются глухим эхом на пустынных улицах. Лампочки в фонарях тускло мерцают, пытаясь прогнать остатки ночной темноты, но утро уже начинает своё медленное наступление.

Ноги будто сами несут меня вперёд, а в голове – приятная пустота с лёгким послевкусием прошедшей ночи.

Чувствоудовлетворения распирает грудь, заставляя самодовольно улыбнуться самому себе.

Город просыпается.

Машин на дорогах почти нет, лишь редкие тени проезжают мимо, как привидения, а одинокие прохожие, которые встречаются – будто выныривают из своих снов на этот свежий осенний воздух.

Я иду, чувствуя, как под подошвами шуршит гравий, а сверху, в небе, начинают проступать первые бледные оттенки рассвета.

Метро только открылось, и я направляюсь к ближайшей станции.

Спускаюсь по эскалатору, смотрю на рабочих, спешащих в утреннюю смену на заводы и фабрики, в магазины и парикмахерские.

Как же здорово жить!

Доехав до своей станции, пружинящим шагом поднимаюсь наверх, выхожу на улицу. Вдыхаю свежий воздух полной грудью.Общежитие рядом, но пока иду к нему успеваю передумать с добрый десяток мыслей.

Спустя десять минут уже открываю дверь в комнату, осторожно, пытаясь не разбудить соседей.

Но, как всегда, – Коля тут как тут. Слух у него, конечно, отменный. Уже проснулся, выкатил свои шары, смотрит на меня.

– Макар, какого? – ворчит он, приподнимаясь на локте и сверля меня взглядом. – Шесть утра, воскресенье, а ты тут как привидение бродишь!

Я усмехаюсь, снимаю куртку и бросаю её на стул.

– Извини, Коля, не мог раньше. Задержался немного, – говорю я. Но Коля, конечно, не унимается.

– Ага, задержался. В чьей на этот раз квартире? Дай–ка, угадаю. Нимфа в юбке, светленькая или темненькая? Пухленькая или худенькая?Серёга, который до сих пор мирно посапывал в углу, ворочается и, не открывая глаз, выдает:

– Черти, дайте хоть в воскресенье поспать... Макар, ложись уже. Сегодня до обеда можем дрыхнуть. Единственный день недели – воскресенье, и то не дают поспать.

Немного жалею парней, на свете так много всего интересного, а они дрыхнут, считая, что жизнь бесконечна, всё еще успеется.

Не, так это, ребята не работает.

Есть шанс – хватай его. Завтра может не наступить…

Сажусь на койку, снимаю обувь, и кидаю взгляд на парней, вытягиваю ноги и с удовольствием потягиваюсь.

Коля поднимается на локте и смотрит на меня с выражением деланой серьёзности.

Не обращаю на него внимание. Откидываюсь на подушку и смотрю в потолок.

Звуки утреннего города постепенно проникают в комнату через открытое окно. Всё как обычно, нореагирую я на них по–другому. Ценю что ли больше, чем раньше. Да, ночь была насыщенной, и я доволен, теперь можно отдохнуть.

Коля же, явно неготовый закрыть тему, ворочается на кровати.

– Ладно, Макар, признайся честно, не жалеешь, что так рано вернулся? Ведь мог бы ещё пару часов прихватить.

Пожимаю плечами, зевая.

– Знаешь, Коля, иногда лучше остановиться вовремя. Завтра новый день, новые свершения и победы.

Коля улыбается, Серёга что–то бормочет в подушку, и я закрываю глаза, позволяя себе на несколько часов уйти в долгожданный сон.

Утро воскресенья выдается особенным. Мои планы безжалостно рушатся.

– Сегодняшний день ты обязан провести с нами, – неожиданно сообщает мне Серёга, как только я просыпаюсь в обед.

– С какой стати? У меня свои планы.

– Так не пойдет, – вторят ему парни. – Макар, ты совсем от коллектива отбился. Деньги деньгами, а коллективу надо соответствовать.

– О чем вы? – сижу на кровати в майке и в трико, пытаюсь понять, что происходит. Ощущение такое, что ребята сговорились, решили сделать мне выволочку.

– Тебя Москва проверяет на вшивость, а ты уже поддался ей, – гундосит Колян.

– Мне не нравится этот разговор, – буркаю я недовольно.

– Ты слишком много работаешь, нужно знать меру. Учеба может пострадать. В конце концов, деньги не главное. Желудок не так важен, как сознание. Мы же советские люди, а не недобитые капиталисты.

– Так не страдает же. Я сдаю все зачеты, и сессию сдам на пятерки, вот увидишь.

– Тебя в партию не возьмут никогда. Стиляг туда не берут, – неожиданно выдает Серега.

– Я похож на стилягу? Ты хоть знаешь, кем они были?

– Надеюсь, что ты всего лишь стиляга, а не спекулянт, – выдыхает задумчиво Миша.

Бросаю на него злой взгляд.

– Чего? Это не я. Злые девчачьи языки болтают всякое о тебе.

– Что с фарцовщиками замешан, фирмачом прикидываешься, – заканчивает за него Серега. – Называй вещи своими именами.

– Да пошли вы, – бью кулаком по постели.

– Не надо так с нами. Мы к тебе с добром, ты наш друг.

Что меня нереально раздражает сейчас, так это то, что кто–то смеет лезть ко мне в душу и давать советы.

– Закрыли эту тему, – поднимаюсь, ухожу умываться

Глава 16

Возвращаюсь, парни уже обедают, ждут меня.

— Уха? Из консервы?

Серега кивает, молча ест дальше.

— Почему не мясо?

— Мы тут подумали, что пора нам учиться экономить.

— На черта?

— Не ругайся.

— Зачем? Надо работать, а не экономить.

— Студенты очного отделения не должны работать, — учит меня жизни Колян.

— Кто сказал?

— Так общество решило, у каждого свои цели ясные, задачи определенные. Мы — комсомольцы должны учиться, коммунисты — строить наше общество, работники ударного фронта — работать, вести нас в светлое будущее. Вот закончим вуз, получим корочки, и станем тем самым ценным капиталом — людьми с корочками — кадрами, кующими победу социализма над всем миром.

Не знаю, как объяснить этому парню, глубоко верящему всему, что он слышит, что всё не то, чем кажется. А люди, которые голосят с трибун об этом самом фантастическом «светлом коммунистическом» будущем, уже сегодня живут хорошо, катаются как сыр в масле, и не думают, где завтра и на что купить продукты или зимние сапоги для детей, растущих так быстро, как грибы после дождя.

Понимаю, что мои мысли крамольные, поэтому цежу сквозь зубы:

— Не вопрос, догоним и перегоним, — и молча, уплетаю хлеб с ухой.

После обеда дежурный уносит мыть посуду, я же с осуждением смотрю на Колю, который обложился учебниками.

— Сегодня воскресенье, — напоминаю ему.

— И? Что это меняет?

— Вы весь день пытались объяснить мне, что я должен жить по законам студенческого времени.Воскресенье дано нам, чтобы отдыхать.

— А кто будет повышать свой интеллектуальный уровень? — округляет глаза.

— Колян, ну не заходит тебе история журналистики, не можешь вызубрить имена, даты, брось это дело, — цедит Серега.

— Как же я сдам?

— Учись технике сдачи у Терехиной! — хохочет Мишаня.

— Это как?

— На коленках раскладываешь учебник с билетами, и переписываешь.

— А если поймают? Отчислят? — Колян бледнеет.

— Первый курс, фундаментальные предметы идут. Общегуманитарные дисциплины — философия, риторика, история. Литература, русский язык, история и теория журналистики. Античная литература, литература Средних веков и эпохи Возрождения. Никаких тебе экспериментов. Вот на втором курсе добавят предметов по специальности, будешь париться, а пока расслабься.

— Не хочу трояк! — спорит Коля.

— Ну так, вперед, как Терехина!

— Идите вы, сами знаете куда.

— Слушайте, а техника средств массовой информации и пропаганды на каком курсе?

— Вроде на первом.

— Там прям пропаганде будут обучать?

— Неа. Вроде как про типографские станки и прочее печатное оборудование будут втирать.

— Ужасная мука для девчонок.

— А еще будет фотография и машинопись.

— Нас научат фотографировать и печатать на печатной машинке десятью пальцами.

— Это как игра на рояле?

— Может, обойдется.

— Что по физподготовке?

— Зачет по стрельбе грозит.

— Здорово.

— А я плаванье предпочитаю.

— В бассейн на Ленинские горы поедем.

— Может, сегодня в библиотеке посидим?

— Точно нет.

Смотрю на парней, понимаю, это сейчас они просто парни, а скоро кто–то из них станет прозаиком, поэтом или кинодраматургом. Кто–то займется опасными журналистскими расследованиями, и обязательно прославится, попадет на первый канал.

Однозначно, журфак МГУ — это веселый факультет и многообещающий. Не зря я выбрал его, а не биологию, куда собирался настоящий Макар Сомов.

Понимаю, он просто не решался признаться себе в том, что может поступить в МГУ, поэтому мечту свою хранил втайне ото всех. А я пришел, узнал, и победил его страх! Теперь учусь на факультете своей мечты.

Учителя у нас огонь! Великолепные преподаватели — женщины, старорежимные профессора — мужчины. Такой факультет как наш не может не породить знаменитостей.

Брежневское время — спокойное и одновременно не однозначное, как скажут чуть позже, уже в мое время! Несмотря на существующие политические проблемы, эта эпоха стала первой, когда советская молодежь чувствовала себя прекрасно.

Первое поколение послевоенных лет. Никакой опасности, запах прошедшей войны забыт, в противостоянии СССР и США советские граждане чувствуют полный контроль над ситуацией, никто не верит, что что-то может угрожать.

Молодежь верит в светлое будущее, вдыхает стабильность полной грудью, одевается по последней моде, смотрит классные фильмы, в том числе зарубежные, гоняет на мотоциклах «Ява», и не знает, что пройдет еще пятьдесят лет, и всё кардинально изменится.

Выдыхаю это самое знание, потому что не хочу портить себе настроение.

— Слушайте, ребята. Мне нужна стипендия повышенная, — неожиданно заявляет Коля. — Для этого я должен сдать сессию на одни пятерки.

— Чем можем помочь?

— Веселова, комсорг наш, тут идею подкинула — пригласила вступить в театральный кружок. Говорит, им там жесткого мужского голоса не хватает.

Дружно гогочем.

— Не смешно. Вы же знаете, что любая активность ведет к повышению статуса. Стенгазетой я заниматься не хочу, скучно это. К спорту не расположен. — Команда КВН появится намного позже в 1989 году, так что поржать не получится. Впрочем, это не те годы, когда можно над чем-либо открыто смеяться, — проговариваю мысленно. — На повестке остается театральный кружок. Хохмач из меня никакой, значит, пойду лицедеем.

— Лучше, как Терехина, — говорю я, тут же удостаиваюсь пугающего взгляда Коли.

— Всего–то для начала надо песни выучить.

— Какие?

— Ну, те самые, что мы в общаге горланим.

— Так за совет народных комиссаров… — выкрикиваю я.

— Можно что–то попроще.

— Так за Царя, за Родину, за Веру мы грядем громкое «Ура! Ура! Ура!», — вопит Серега.

— Ну вас, — Коля обижается, и запевает другую песню: — За нашим бокалом сидят комиссары и девушек наших ведут в кабинет…

— Вы еще в царские чины и звания сыграйте. Кто сегодня будет ротмистром, кто поручиком.

— Надоели вы со своей болтологией. Время между прочим уже три. Скоро день закончится, а мы так и не решили, чем займемся.

Громкий стук в дверь извещает о прибытии кого–то постороннего.

— Кто там? Войдите! — гундосит Серега.

Спустя мгновение дверь открывается осторожно, потихонечку, и появляется голова Маши Серегиной.

— Тебе чего? — гаркаю на нее. Только девчонок здесь не хватало.

— Я по поручению к вам… — заговорщицки подмигивает.

— Кто тебе поручил поручение? Выкладывай, — усмехается Мишаня, осматривая аппетитную Машку.

— Девочки.

— Выкладывай.

— Сегодня у комсорга Лидии день рождения. Мы скинулись на продукты, на конверт.

— Хочешь теперь с нас три шкуры содрать? Денег нет! Стипендия закончилась, а до следующей еще неделя.

Машка хлопает глазищами. Кажется, эта бестия умеет хлопать всем подряд. Всё что у нее есть использует в качестве оружия против мужчин.

— Я всего лишь хотела пригласить вас на праздник.

— Лидия знает, что ты за ее спиной приглашения разносишь?

— Даже не догадывается. Это будет сюрприз, мы с девчонками решили в своей комнате накрыть столы. К шести. Придете? — снова бросает на меня щенячий взгляд.

Я готов скинуться на подарок, мне для Лидочки ничего не жалко. Лишь бы отвязаться от нее, откупившись. Но понимаю, что легко избавиться от общества назойливых женщин сегодня не получится, а мне уже хватило общения с Олей. Я сыт.

— Придем! — бряцает Миша. И Маша тут же исчезает за дверью, плотно прикрыв ее за собой.

— Вот и вопрос с досугом решился, — хохочет Серега, закрывая учебник Коли. — Пора решать вопрос с подарком и готовиться к гулянке. Как думаете, девчонки догадаются, что нужно что–нибудь «горяченькое» на стол поставить?

— Я не иду! Вот держите, — достаю из кармана три рубля. — Купите что–нибудь.

— Может, нам одолжишь по трешке? Со стипендии отдадим.

— Мне не жаль, — достаю из кармана три трехрублевых купюры, протягиваю парням. — Но не хочу, чтобы вы мне предъявляли претензии, как сегодня утром, ставили перед выбором — или я с вами, или один — сам по себе.

Ребята кивают, молча разбирают деньги.

Я же думаю о том, что Коля прав. Если бы мы учились только на пятерки, у нас стипендия была бы не тридцать пять рублей, а пятьдесят. С учетом того, что молодые специалисты получают всего сто двадцать рублей, это большие деньги.

На пятьдесят рублей вполне себе комфортно жить в общежитии, на дорогу не нужно тратить три рубля в месяц, в столовке поесть — пятьдесят копеек в обед по талонам, двадцать–тридцать — в завтрак или в ужин. За общагу берут всего три рубля в месяц.

Если учесть, что парни не тратятся на одежду, дорогу, то черт знает, куда они девают свою стипендию. Может, домой отправляют — родителям? Впрочем, молодые ребята найдут куда потратить. Все время денег не хватает. Одергиваю себя — меня это точно не касается.

Мы уже стоим у дверей — готовые — одетые в белые рубашки и темные брюки, когда я сообщаю парням:

— Я с вами не пойду.

— Э–э. Так не пойдет. Звали всех. А ты обещал сегодняшний день провести в общежитии.

— Ладно, — соглашаюсь нехотя. Мне такая неволя хуже, чем домашний контроль. Меня даже мать родная никогда не могла остановить, а тут ребята требуют, чтобы я был как все, не отсвечивал.

Я и так как все. Осенью ездил со всеми на сельхозработы — картошка, свекла. Записался на лето 1977 года в стройотряд, говорят нас на строительство БАМ отправят, а это большие деньги, если выгорит. Желающих слишком много, со всей страны едут комсомольцы строить магистраль.

Я также по ночам зубрю предметы как пацаны, кричу в форточку «Халява приди», кладу пятак в ботинок.

Не отказываюсь, когда предлагают «Три топора».

Я как все. За одним исключением, хочу быть уверенным не только в завтрашнем дне, но и в сегодняшнем. И если мне жизнь дает шанс зарабатывать мозгами, почему нет? Моя работа и опасна, и трудна, но она мне нравится. Я пока не знаю, как точно ведут журналисты свои расследования, поэтому веду так, как подсказывает жизнь. Бросаюсь на амбразуру со всей горячностью.

Не всем чистить вагоны на железной дороге или разгружать их. Кому–то как мне приходится спасать людей.

Дядя Витя мечтал, чтобы я пошел по его стопам, или в военные. Так и говорил:

— Сынок, с твоими мозгами нужно Родину защищать, делом важным заниматься.

Я же отвечал, что люблю биологию, а сам втихую корпел над стенгазетами в школе.

Всё обдумывал, кем мне стать. Кем сердце велит — журналистом, или — кем получится — биологом.

Время пришло, и я понял, чего именно хочу.

Мне всегда нравилось собирать информацию, анализировать ее, делать выводы. Создавать новости, да такие, чтобы волосы на голове шевелились. А еще я считал, что это очень важная работа — информировать людей о том, что происходит вокруг.

Я живу в эпоху Брежнева. Вроде спокойное время, но всем ведь понятно, как много нам не договаривают. Идет холодная война с сорок седьмого года, с того самого момента, когда была объявлена доктрина Трумэна, и мне ли не знать, что она закончится распадом СССР.

Конечно, я ничего не могу с этим сделать, но как журналист могу размышлять над тем, что, если бы СССР победил в холодной войне. Как бы тогда выглядел мир?

Что если можно что–то сделать в этом глобальном противостоянии между США и СССР? И изменить расклад в 2024?..

Нет, нельзя. Прошлое не изменить.

Тогда зачем меня сюда отправили? Зачем дали шанс снова прожить жизнь? Злюсь.

— Ладно, идем праздновать день рождения Лидии, — выдыхаю я, смирившись с тем, что сегодня могу позволить себе расслабиться, и отпустить все проблемы.

В конце концов, эти золотые годы жизни — студенческие — больше никогда не повторятся. Надо запомнить, каково это жить одним днем.

Вот о чем заморачиваться советскому студенту? Он получает так много — бесплатное обучение, стопроцентное трудоустройство после диплома, неважно, что это может быть захолустье, в котором ты застрянешь на три года, дешевое место в общежитии с его вечеринками и девчонками.

Беззаботная счастливая жизнь советского студента — живи и радуйся!

Не сдал сессию, или зачет, прогулял пары — тебя отчисляют? Не переживай, продумай наперед, чем закрыть эту брешь. Бегай на лыжах за университет, выпускай стенгазету, играй в театральном кружке, принимай активное участие в студенческой самодеятельности, — и ты в деле!

— Да, — отвечаю самому себе на свои же мысли.

— Здравствуй, Макар, — слышу приглушенный голос Лидии. Поднимаю глаза и удивленно разглядываю девушку. Такой красивой она еще никогда не была — на ней розовое короткое платье в цветочек. Волосы модно зачесаны, и завиты. Алые губы приоткрыты, порхают как бабочки или как лепестки розы. И пахнет от именинницы духами.

— Спасибо за духи.

Лидия впервые меня за что–то благодарит? Не требует, не наезжает. Оказывается, она умеет говорить «спасибо».

— О каких духах речь?

— Девочки сказали, что это вы скинулись на подарок. Так бы они не осилили сумму.

— Брось, не будем о деньгах, — пытаюсь пройти мимо Лидии к цветнику, который благоухает в комнате. За столом собралось девчонок десять, не меньше. Сдвинули кровати к столу, скучковались. Парням выделили целую кровать.

— Обалденно минтай пожарили, — гундит Коля. — Откуда инструкция, кто поделится.

— Это Света жарила.

— Ой, — Света краснеет. — Из первого номера «Работницы» за этот год. Я в жир на сковороде добавила немного соли, вот рыба и не прилипла, прожарилась хорошо.

— Рубрика «Дела домашние» в Работнице моя самая любимая, — смеется над девчонками Миша.

— Правда? — они хлопают на него глазами, и всё внимание достается ему. — А давайте напишем им как приготовить кашу на десять человек, и при этом сэкономить на тушенке, что лучше добавить лук или морковку?

— Дорогая редакция, как приготовить кашу из топора в условиях кухни общежития? Когда каждый норовит умыкнуть у тебя мясо из кастрюльки, вместе с кастрюлькой? — продолжает хохмить заводной Миша.

— Да, пожалуйста! — отвечает редакция. — Поставьте у входа в кухню вашу злую подругу, желательно страшненькую, — неудачно шутит Коля.

Девочки замирают, злобно глядят на неудачно пошутившего парня.

— Шутка, — переводит он сам свой опус, и девчонки неохотно улыбаются.

Не знаю, как долго продолжалось застолье, но «Три топора» и селедка мне запомнились надолго.

Откуда–то возникла гитара, Терехина перебирала тонкими пальцами по струнам, девчонки пели.

— Теперь танцы до утра! — выкрикнул кто–то.

— Тетя Рая вам отбой в двадцать три ноль–ноль организует, — ответил кто–то. — Так что ровно два часа на танцы осталось.

Столы мигом мы вынесли, и поставили на кухне. В комнате материализовался катушечный магнитофон. Тут же заиграла музыка.

«Во французской стороне, на чужой планете,

Предстоит учиться мне в университете –

До чего тоскую я, не сказать словами,

Плачьте же милые друзья,

Горькими слезами».

Я присел на кровать и просто наблюдал за ними — за девчонками.

Кокетливые взгляды, аппетитные фигурки с округлыми попками, декольте платьев. Молодые симпатичные.

Ух! Я бы станцевал с одной из них…

Неожиданно одна из девушек подсаживается ко мне, да так близко, что кажется, ей места не хватает.

Я уже хотел встать и выйти, но услышал ее тихий голос.

— Говорят, ты — фарцовщик. Можешь достать хорошую тушь и джинсы? Есть ребята, с деньгами, они неплохо заплатят.

Я начинаю задыхаться от ее наглости. Она же меня подставляет сейчас, неужели не понимает?

— Ты говоришь глупости, — рявкаю я, поднимаюсь резко на ноги. Иду на выход.

— В чем дело? — меня догоняет Серега уже в коридоре.

— Хочу пораньше лечь спать, — отрезаю его поползновения уговорить меня остаться до полуночи на этаже с девчонками.

— Как хочешь. Пеняй на себя, всё интересное пропустишь.

— Ну что же поделаешь, — пожимаю плечами.

Поднимаюсь по лестнице на свой этаж. Здесь тихо и никто не мешает думать.

Я сажусь на подоконник и думаю снова о том, почему попал именно в этот год?

Пытаюсь вспомнить историю. Что произошло в семьдесят шестом? Ничего на ум не приходит.

Это брежневское время позже назвали застойным. Всё что вспоминается, что в этом году заработал завод Камаз» в Набережных Челнах, открывались рыбные магазины «Океан», появилась первая ЭВМ в Липецком вычислительном центре. Вышли в прокат фильмы «С легким паром или ирония судьбы», «Буратино». Хоккей с шайбой принес золото на Олимпиаде–76, а Брежнев и Каддафи подписали договор о подземных ядерных взрывах в мирных целях. Состоялся 25 съезд КПСС, на который приехал сам Фидель Кастро. А Брежневу было присвоено звание маршала Советского Союза.

Какие бы факты я не вспоминал, это ничего для меня не меняет.

Прошлое уже вылеплено, выстроено, в нем ничего не изменить, его можно лишь прожить достойно и осознано.

Меня взяли внештатным корреспондентом в «Правду». Это дорогого стоит, ведь подписку на «Правду» оформляют члены партии. Это тебе не «Комсомолка» или «Труд», которые выписывает пролетариат.

Если бы я не был сыном Сомова Матвея, меня бы не взяли. Ведь работать здесь — почетно, и каждого сотрудника рассматривают под лупой.

Меня взяли внештатным корреспондентом, я должен был самостоятельно искать темы для репортажей, представлять в прессе «голос народа», сообщать о ситуации на местах — в моем случае — на предприятии, где я работаю. Так как я студент, то мне бы докладывать народу, что у нас в МГУ происходит. Но ничего не происходит такого, о чем хочется писать, докладывать тому самому народу.

Впервые понимаю, что даже Ника, которая хочет меня использовать, и для этого отстояла мою кандидатуру перед главредом, не была тем человеком, кто оказал мне протекцию.

Остается надеяться, что меня не заставят вступить в партию, чтобы доказать «чистоту» крови и духа.

С коммунистической партии мысли перескакивают на деньги. Всё как обычно, такой я — не идеальный, а просто человек.

Ярким пятном в сознании всплывает неприятный разговор о фарцовке.

Похоже, меня кто-то сдал?

Хотя, чего сдавать-то? Я же нигде замечен не был, не привлекался, не состоял, не участвовал.

Может, неправильно кто понял ситуацию, и разнес неверные слух, порочащие меня — комсомольца.

С какого перепугу я вдруг стал похож на фирмача, или на «утюга»?

Теперь придется доказывать обратное. Как я это не люблю.

И как мне это еще аукнется, вот где вопрос.

С этими мыслями я засыпаю.

-------

Моя новинка

Я погибаю в бою, но перерождаюсь в теле бойца в СССР. 1984 год. Меня отправляют в зону боевых действий. А на поле боя, понимаю, что на меня охотятся не только боевики https://author.today/work/394159