Вынужден влюбиться

Глава 1. Холодный

— Не, я всё решил. Не начинай, ладно?

Бур сверлит меня глазами – не зря у него фамилия такая. Сверлить он умеет. Вот уж мне не хватало сейчас его наставлений.

— Не надо, брат. Она новенькая. Не знает пока, как тут всё устроено. Дай ей время. Уймись ненадолго.

— Ты прикалываешься, что ли? Метр с кепкой, колготки шерстяные носит, на работу на велосипеде ездит… На велосипеде! И при этом будет мне жизнь портить? Ты правда хочешь, чтобы я оставил это без внимания?

Бур тягостно вздыхает и не отвечает. Знаю, что он думает: со мной шутки плохи. А надо было раньше думать, дорогая Василина Ивановна, или как вас там, прежде чем лепить мне тройбан. На самом деле, даже не в тройке дело, а во взгляде ее. Как будто я – таракан, которого необходимо немедленно прихлопнуть. Так на меня никто не смотрит. Никогда. Не позволю.

— Только не сильно, ладно? — смягчается Бур. — Чуть прижмем, объясним все по-хорошему и… Черт, Андрей, это она? Она, да?

В пятне от фонаря появляется хрупкая фигурка. Велосипед страшно скрипит, уши режет, не могу. Но это точно она. Шерстяные колготки снова вызывают во мне тошнотный приступ.

— Маску спусти! — шикает Бур, глядя на то, как я уверенно выныриваю из переулка.

Как будто я не знаю. Маска уже на мне, сердце гулко стучит в ушах, но я стараюсь шагать ровно. Она замечает меня и давит на педали сильнее. Но это не помогает, я уже совсем близко. Руль ее велосипеда ледяной и влажный. Она тихонько пищит и соскальзывает с сиденья.

— Что вам нужно? — на удивление ровным голосом спрашивает она. — Деньги? Вот, возьмите. Только не прикасайтесь ко мне.

Даже сейчас она мне приказывает. Отвратная девка. Вроде бы совсем молоденькая, даже симпотная, но такая омерзительно-упрямая. Протягивает мне свою огромную сумку и делает большие глаза. Нужен мне ее хлам, как же!

Я отпускаю руль велосипеда, но он не падает. Бур уже тут как тут, придерживает его за багажник. Даже когда он в этой нелепой маске медведя, я чувствую его сомнения и от этого хочется орать. Это подобие женской сумочки я швыряю в кусты, а ее хозяйку прижимаю к стене. Вернее, она сама прижимается, когда я приближаюсь. Отворачивает голову и прикрывает глаза.

­— Не надо, — тихо говорит она. — Пожалуйста, отпустите.

Вот так. Умоляй.

Втягиваю носом ее дрянной дешевый парфюм и протягиваю руку. Она вдруг резко дергается, и из моих глаз летят искры. Боль просто невероятная. Я сгибаюсь пополам и матерюсь почем зря. Эта сука использовала запрещенный прием! Все еще корчась от боли, я краем уха слышу скрип ее велосипеда.

— А я тебя, Холод, предупреждал, — со смешком выдает Бур и пытается поднять меня, но я отпихиваю его в сторону. Друг, называется! — Хорошо, маска не слетела. Иначе бы…

— Так-так-так, — прерывает его чей-то женский голос. — Кто это тут у нас?

Сначала мне кажется, что это вернулась училка, но нет. Голос вроде бы уже где-то слышал, но где именно?..

— Холодный и Буров. Сладкая парочка. В масках в темном переулке. Как банально, мальчики.

Бур снова пытается помочь мне подняться, и на этот раз я ему позволяю. Прислонившись к фонарю спиной, стоит девчонка и насмешливо смотрит прямо на нас.

— Кривая, — произносит Бур очевидное.

Лера Кривоносова или Кривая. Наша одноклассница. Анорексичка с крашеными патлами. Если уж она нас узнала в масках, то и училка тем более. Бросаю короткий взгляд на друга и свирепо шиплю:

— Придурок!

Этот гад бледнеет и не сводит глаз с Кривой. Маску он сжимает в руке.

— Новенькая не угодила? — невинно интересуется девчонка, крутя на пальце здоровенную сумку училки. — Как это по-взрослому: решать проблемы, нацепив маски милых зверушек. Вы, случайно, на утренник не опаздываете?

— Ну так вечер же, — отвечает Бур и лыбится.

Кривая тоже улыбается, но совсем не по-доброму. Пора заканчивать этот спектакль. Оказываюсь перед Лерой в считанные секунды. Она смотрит мне в глаза и бровью не ведет. Мой грозный вид ее нисколько не пугает. Сумку училки я выхватываю с легкостью и двигаюсь в противоположном направлении, кивнув Буру.

— Не так быстро, пупсик, — мурлычет Кривая и, только когда я замираю и поворачиваюсь к ней, продолжает: — Я ведь законопослушная гражданка этой страны, и не могу не поделиться тем, что видела, с окружающими.

— Тебе никто не поверит, — заявляю я и уже хочу отвернуться, но она вдруг достает телефон.

— Правда, что ли?

— Сняла на камеру? — с нездоровым восхищением уточняет Бур.

— Так точно.

— Да плевать, — говорю другу. — Ну покажет она это в школе – переведу директору пару тысяч.

— А я не собираюсь показывать это в школе, — флегматично произносит Кривая. — Я вот думаю пойти к твоему папе.

Башню сносит. Кровь стучит в ушах.

— Эй, Андрей, ты чего? Холод! Да хватит уже!

Бур пытается оттащить меня от этой дряни. Она же с грустью смотрит на остатки своего телефона, затем переводит взгляд на меня:

— С тебя новый телефон. И, милый. Ты правда считаешь меня дурой?

— Что ты хочешь?

Мне удается вырваться из захвата друга, и теперь я стою в непосредственной близости от ее лица.

— Вот это уже другой разговор, — выдыхает она с улыбкой. ­— Самую малость. Хочу быть твоей девушкой.

Глава 2. Лера

С самого утра в доме кавардак. Надя стоит у плиты и на весу взбивает яйца погнутым венчиком. Пластмассовая миска вибрирует у нее в руке. Рядом со мной сидит Лелька и болтает ногой в воздухе и при этом без конца лепечет о школе. Под Надиными ногами крутится Игорек, периодически хватая маму за фартук.

— …и на большой переменке мы теперь тусуемся в классе, — продолжает пискляво вещать Леля. — А все из-за этого придурка!

— Ольга! ­— строго говорит Надя. — Сколько можно повторять, девочки так не выражаются.

Лелька с сомнением взирает на мать, обдумывая ответ.

— Не хочу омлет, — вдруг вопит Игорь. — Хочу мороженое!

«И так всегда», — думаю я, окидывая взглядом взмокшую Надю.

Она хоть и жутко устает, но знает, как поставить детей на место.

— Этому «придурку», — говорит она, — как вы, милочка, изволили выразиться в присутствии матери, надеюсь в последний раз, ты нравишься. Вот он и проказничает. А вы, мистер, съедите омлет на завтрак, а мороженое получите на полдник. И то, если будете себя хорошо вести в садике.

На несколько секунд мелочь затихает. Но только на несколько секунд.

Когда Надя выливает желтоватую жижу в сковороду и удаляется в ванную, Лелька поводит плечами и выдает:

— Тоже мне новость. Понятно, что нравлюсь. Но от этого он не перестает быть придурком. А у тебя, Лерка, мальчик есть?

— Нет. А если бы и был, я бы точно не обсуждала это с тобой.

— Тьфу, — морщится разочарованная Леля. — Ну так и неудивительно. Ты бы причесалась, что ли.

Почему-то меня задевает фраза этой мелкой нахалки. Почему все вокруг судят о тебе по тому, есть у тебя поклонники или нет? Даже вон ребенок туда же.

— Леля, ты портфель собрала? — спрашивает Надя, возвращаясь на кухню.

— Собрала.

— А если проверю?

Лелька с неохотой спрыгивает со стула, показывает мне язык и улепетывает в комнату. Надя занимает ее место, усаживает Игоря на колени и говорит:

— Ты только не подумай ничего такого, но в чем-то Леля права. Я не про волосы, если что. Просто в твоем возрасте…

Я перестаю ее слушать. Как она вообще может навязывать мне эти так называемые «отношения» с парнями? Она ведь как никто другой знает, что это такое. Надя замужем. И давно. Только вот ее мужик либо на вахте, либо бухой вусмерть. И в том, и в другом случае от него проку нет. Может, она мне еще предложит замуж выйти? Это ведь так прекрасно!

— …не твоя мать, — слышу я краем уха.

Что там было про мою мать?

­— Что?

— Ты такая рассеянная сегодня, — устало выдыхает Надя. — Я говорю, что…

— Мороженое!! — орет Игорек и бьет кулачком по столу с такой силой, что моя пустая кружка опрокидывается.

— Угомонись! — прикрикивает Надя, поднимаясь и спуская Игорька на пол. — Я говорю, что ты и твоя мать…

— Кто взял мой учебник по математике? — врываясь на кухню, вопит Лелька. — Лерка, ты?

— Да, я читаю его перед сном, — мрачно отзываюсь я. — Так что там про мать?

— Про чью? — интересуется Леля.

Надя утирает лоб полотенцем.

— Твой учебник на письменном столе, — рычит она. — Игорь, не суй туда руки, пальцы прижмет! А твоя мать… Прости, я забыла, о чем говорила. Отведешь Лельку в школу?

О маме мы обычно не говорим. Я не хочу. Надя это знает, и поднимает эту тему крайне редко, поэтому Лельку я провожаю до школы быстрым, даже агрессивным шагом.

— Не так быстро, — задыхаясь, просит Леля. — А почему твоя мама тебя бросила?

— Я, кажется, русским языком просила не спрашивать меня об этом! — огрызаюсь я. — Не знаю и знать не хочу. Раз бросила, значит, я ей была не нужна.

Какое-то время мы молчим. Леля дышит, как загнанная лошадь, и я специально не сбавляю темп.

Когда мы доходим до школы, она вдруг говорит:

— Ты… это… не расстраивайся.

Смотрю на нее удивленно, странно до жути.

— Может быть, если сменишь прическу, ты кому-нибудь понравишься, — добавляет Леля и быстро забегает в школу.

Знает, засранка, что иначе бы отхватила пинка.

На уроки опаздываю. Замечаю, что у доски маячит новенькая училка. Молодая и явно строгая. Мне она ничего не говорит, зато внимательно смотрит на то, как я продвигаюсь к последней парте, распихивая ногой чужие сумки, и что-то помечает в классном журнале.

Как только я сажусь, Наташка наклоняется к моему уху:

— Какая худая! — с восхищением говорит она, глядя на училку. — Инна Ивановна Палачева. Вместо Кудряшова будет алгебру вести.

— А с Кудряшовым что?

— А пес его знает, — пожимает плечами Наташка.

К доске вызывают Андрея Холодного. Он поднимается, закатывая глаза и поправляя серые джинсы. Резинка трусов все равно торчит. Видимо, он ими хвастается. Пустоголовый болван. Ненавижу таких людей. А еще больше ненавижу всех тех, кто теряет голову от одного вида его мажорских труселей. А таких ведь немало.

Он калякает мелом на доске какую-то белиберду. Палачева диктует задание, сидя за столом и ковыряясь в бумажках. Холодный продолжает скоблить мелом доску.

— М-да, — говорит новенькая училка, поднимая наконец глаза. — Слабовато, Холодный. Три.

— Вы уверены? — переспрашивает мой тупоголовый одноклассник с вызовом. ­— Подумайте еще раз.

«Ну же, миленькая, — думаю я, — хоть ты не ведись!».

Палачева медленно поднимается из-за стола, не сводя глаз с Холодного.

— Займите свое место, Холодный, ­— приказывает она. — В следующий раз будете готовиться.

С удовольствием откидываюсь на спинку стула. Хочется аплодировать. Холодный и Палачева несколько секунд воинственно пялятся друг на друга, и женщина побеждает. Поверженный Холодный топает на место, сжимая кулаки.

***

— В столовой опять рыбу дают, — бубнит Наташка. — Вареную. Склизкую. Еще и недосолили.

— Нет, ну ты только посмотри на них!

— И кашу. Ячневую. В общем, не советую, — продолжает гундеть Наташка, глядя в экран телефона.

— Как так можно вообще? Сосутся уже минут пять. Как они дышат?

Наташка поднимает глаза, следит за моим взглядом и усмехается.

— А ты завидуй молча, подруга. Такие, как Андрей Холодный, на дороге не валяются. Катенька отхватила лакомый кусок. Он даже почти что ей не изменяет.

— Почти что не изменяет, — повторяю злобно. — И это, по-твоему, хорошо? Да я бы на ее месте…

— Так, стоп, — Наташка убирает телефон в карман джинсового комбинезона и останавливает на мне серьезный взгляд. — Стоп. Ты не на ее месте. И там никогда не была.

— Ты так говоришь, как будто это плохо.

— А что хорошего, Лер? Честно говоря, я уже устала от твоего негатива. Ненавидишь парней? Я поняла. Но я тебя в этом не поддерживаю. Мне парни нравятся.

— Как… — я замолкаю, пытаясь переварить услышанное. — Как ты сделала вывод, что я ненавижу парней? Мне просто не нравится эта показуха! Ой, посмотрите, мы так влюблены, что не можем перестать слюнявить друг друга! Ну мерзко же.

— А тебе все мерзко, — отворачиваясь, говорит Наташка. — Люди встречаются? Мерзко. Целуются? Мерзко. Любят друг друга – вообще отврат. А знаешь, почему всё так?

— Ну и почему?

Наташка не отвечает. Смотрит на этих двоих задумчивым, даже немного печальным взглядом. Они, кстати, все-таки отлипли друг от друга, теперь просто разговаривают.

Терпение потихоньку заканчивается.

— И?!

— Не хотела я тебе этого говорить, — Наташка смотрит на меня с сочувствием, и меня это бесит, — но, видимо, время пришло. Ты и в правду им завидуешь. Как ты можешь судить других? У тебя никогда не было парня. Они же даже не подходят к тебе – боятся. Знают, что ты в случае чего им бошки пооткручиваешь.

Что ж сегодня за день-то за такой?!

— Чего же ты замолчала? Продолжай! — требую я, чувствуя, как закипаю изнутри.

Уж кто-кто, а Наташка знает меня хорошо. Неужели она действительно так обо мне думает?

— А что говорить? — Наташка опускает взгляд. — Тут все понятно. Можешь на меня злиться и обижаться, но тебе бы надо разобраться в ситуации… ну… с семьей.

Снова молчит. Робко на меня поглядывает.

— Знаю, что это непросто, — примирительно говорит она. — Знаю, что жизнь с теткой – не сахар. Но нельзя же равняться только на них! Надя твоя ткнула пальцем в небо и прогадала. Алкаш и тряпка. Маме твоей тоже не повезло. Но это не значит, что…

­— Ладно, я поняла, — обрываю я подругу, не хочу больше это слушать. — Что ты предлагаешь?

— Предлагаю немножечко изменить точку зрения, — улыбается Наташка. — Совсем чуть-чуть. Например, признать, что не все парни – конченные уроды. Как тебе такое?

Снова кошусь в сторону Холодного. Он бесстыдно шлепает Катеньку по пятой точке, а та заливисто смеется. Интересно, что в этом смешного?

— Ты была бы счастлива, если бы я встречалась с кем-нибудь типо него? — хмыкаю я. — Правда, что ли?

— Ну, ты замахнулась, — качает головой Наташка. — Ты, конечно, – твердая семерка, но Холодный – десятка. Тут уж без вариантов. Но в целом ты мою мысль уловила верно. Думаешь, я бы сидела тут с тобой, если бы не уминала по три пирожка в день? И это я про бутерброды еще молчу. Будь у меня фигура, как у тебя, я бы уж повеселилась!

Значит, без вариантов? Офигеть!

— Наташ, — сердито говорю я, — да если б я захотела…

Подруга сосредоточенно слушает, но ее проступающая ядовитая улыбочка мешает думать.

— Если бы я захотела, встречалась бы с кем-нибудь и покруче! — заканчиваю я.

— Пусть так, пусть так, — смеется Наташка. — Тебе-то виднее.

— Что ты за подруга такая? — возмущаюсь я, взмахивая руками. ­— И вообще день сегодня дурацкий!

— Вон, посмотри, — Наташка указывает куда-то в сторону, — Гребнев с ребятами. Вот он – восьмерка. В пределах допустимого. Можешь попробовать…

Гребнев поправляет очки и, как будто почувствовав мой взгляд, поворачивается и улыбается мне кривыми зубами. Его лицо почему-то от этого перекашивается и становится настолько омерзительным, что я быстро отворачиваюсь.

— Восьмерка? — рычу я. — Восьмерка, да? Вот, кого ты мне сватаешь, значит?!

Больше не в силах этого выносить, вскакиваю на ноги, закидываю рюкзак на плечо.

— А что? Он высокий. И на той неделе у них дома джакузи установили. Да ладно тебе дуться!

Последнюю фразу Наташка уже кричит мне в спину. Называется, хотела поболтать с подругой перед музыкалкой. Скоротать время. Да и ладно. Придется вести мелкую в бассейн.

Звоню Наде и сообщаю эту потрясающую новость. Она меня благодарит и вешает трубку.

К счастью, Лелька по пути в бассейн болтает исключительно о себе и своих успехах в школе. Я ее не слушаю.

Музыкальная школа для меня – отдушина. Здесь я забываю обо всем на свете. Тут пахнет деревом, бумагой и немного пылью. И общаться со сверстниками особо не нужно. Никто и не стремится. Большинство предпочитает молчать и с одухотворенными лицами слушать чье-то пиликанье за стенкой. Однако в этот раз разговор все-таки случается. Правда я в нем не участвую.

— И долго его мурыжить собираешься? Он, может, и не красавец, так и ведь ты – не принцесса. Думаешь, бегать за тобой будет?

Почему-то замираю, сжимая дверную ручку. Хотела зайти в уборную, но там, похоже, снова девочки сплетничают о парнях. Говорить, что ли, больше не о чем?!

Уже собираюсь грубо прервать их тупую беседу, когда тот же голос насмешливо выдает:

— Хочешь быть, как Кривоносова? Озлобленной мужененавистницей? Трусы в горошек и морда кирпичом?

В груди разрастается горячий ком. Хочется умыться. У второй прорезается голос.

— Боже упаси! — смеется она.

Первая тоже ржет, как кобыла. Там, похоже, и кто-то третий есть. Истерично хихикает, с похрюкиванием.

— Тощая ханжа. Поверь мне, на такую ни один нормальный парень не клюнет, — говорит кто-то из них, уже не понимаю, кто именно. — Вот, с кого ты собралась брать пример? Ну, удачи тебе. Сдохнешь в одиночестве.

— Уже ему звоню. Видишь, номер набираю?

Отскакиваю от двери и прижимаюсь спиной к стене. Дыхание рваное, сердцебиение оглушительное. И чего меня так накрыло?

Из туалета вываливается эти каракатицы. Действительно, трое. Одна – молчунья. Способна только на хихиканье. При виде меня начинают громко ржать. И ни следа смущения или раскаяния. Кажется, мы вместе ходим на хор. Потаскухи. Хотя та, что с телефоном, вообще-то всегда мне казалась нормальной. Ни тебе коротких юбок, ни косметики. В тихом омуте, как говорится.

Настроение почему-то на нуле. Учитель по вокалу мной недоволен, даже заканчивает урок раньше, требует разобраться в себе. Достали они все!

По улице иду медленно, домой не хочется. Постоянная суета мне совсем не по душе. Да и из головы не идут эти разговоры и парнях. Проходя мимо школы с темными окнами, размышляю о своей личной жизни. Наташка была права. У меня и в правду никогда не было парня. Ну не понимаю я этих публичных соплей и слюней. Школьные парочки ходят по коридорам за ручку и нашептывают друг другу в уши телячьи нежности. Их за это почему-то уважают. А что они делают, когда остаются наедине? Или они разыгрывают любовь только прилюдно? Да, наверное, так и есть. Кругом одна фальшь. Лицемеры проклятые.

Представляю почему-то Холодного и Катеньку. Они выходят из школы, неловко топчутся на месте, затем по-братски хлопают друг друга по спине и расходятся в разные стороны. Любовь.

Но ведь сколько написано любовных романов! О том, как двое влюбленных могут часами обсуждать самые обыденные вещи и не скучать при этом. О том, как два человека растворяются друг в друге, и плевать на весь мир. Неужели сказки? Или все так и есть, просто я никогда такого не видела?

Я привыкла верить только в то, что вижу своими глазами. Грязная посуда, уставшие женские глаза, опущенные плечи, оборванные беседы, детские капризы и постоянный кавардак в доме и в душе. Вот, во что я верю. Еще в побеги. Всегда можно сбежать, если чувствуешь себя паршиво. Этому меня научила мать. Люди уходят. Рано или поздно. Так зачем привязываться к кому-то, если их уход неизбежен?

«У тебя никогда не было парня. Как ты можешь судить других?» — вдруг всплывают слова Наташки.

«Вот, с кого ты собралась брать пример? Сдохнешь в одиночестве!» — и слова этой туалетной дуры тоже.

Вроде бы это был мой собственный выбор, но все равно становится необыкновенно грустно и одиноко. Меня вдруг охватывает усталость, ноги тяжелеют, а в груди щемит. Еще разрыдаться не хватало.

Наташкино лицо все равно не удается отогнать. То, с каким выражением она выдала, что мне ни за что не светит встречаться с таким, как этот Холодный… И почему это так обидно?..

Чтобы как-то успокоиться, усаживаюсь под куст шиповника и сразу же ветка с иголками впивается в мою спину. Земля прохладная. Вроде бы это помогает, становится чуть легче.

Немного поколебавшись, достаю телефон и включаю фронтальную камеру. В такие моменты слабости и смятения, я записываю послания самой себе. Это здорово выручает, когда нестерпимо хочется наступить на те же грабли. Просматриваешь видео – и отпускает.

Я записала себе послание в тот день, когда пыталась связаться с мамой, и у меня ничего не вышло. Еще одна запись была сделана в тот день, когда я решила влезть в отношения Нади и ее мужа, и, конечно, осталась крайней. А сейчас мне нужно напомнить самой себе, что мне хорошо и без парня. И пусть все вокруг против меня ополчаться, я не стану их слушать и наматывать сопли на кулак.

— Мне не нужен какой-то там парень, — говорю я в камеру и прикрываю глаза: глупость какая-то, ну да ладно.

Вокруг ни души. Правда тишину нарушает какой-то странный скрип.

— Мне не нужен парень, — снова говорю я, — чтобы чувствовать себя счастливой. Я сильная и не пойду на поводу у других. Пусть хоть вся планета разобьется на парочки, я останусь верна себе…

Я вдруг замолкаю, потому что впервые осознаю, что вру самой себе. Я не чувствую себя счастливой. Чем я хуже этой смазливой Катеньки? Почему даже моя лучшая подруга считает, что мой максимум – кривозубый Гребнев?!

В ту же секунду мне в голову прилетает что-то огромное и тяжелое. Телефон выпадает из рук, и я с ужасом отскакиваю от летающего предмета. Сначала я думаю, что это какое-то сумасшедшее живое существо, но нет. Это всего лишь увесистая женская сумка.

Хватаю телефон и поднимаюсь на ноги. Как интересно. Переключаю камеру на основную и смотрю в экран. Прямо под фонарем двое высоких мужчин нависают над хрупкой девушкой. Один из мужиков придерживает велосипед, другой напирает на девчушку, отчего та вжимается в стену. Девушка смутно мне кого-то напоминает. Один из мужиков тянет к ней руки, а она, не секунды не теряясь, вмазывает ему ногой между ног. В голове вдруг проясняется. Велосипед, девушка в клетчатой юбке – все сходится. Это наша новая математичка, Палачева. А эти двое – никакие не мужики, так, подростки.

Поднимаю сумку и двигаюсь в их направлении, продолжая снимать. На этих двоих – маски. У того, что покрупнее, – медвежья. А у страдальца, корчащегося на асфальте, – волчья. Придурки.

Палачева, окинув медведя быстрым взглядом, садится на велосипед и быстро исчезает. Медведь снимает маску. А чуть позже громко называет своего друга по фамилии. Просто идеально.

Я усмехаюсь, фокусируюсь на его лице и выключаю камеру. Запись, как и всегда, сохраняется в облачное хранилище.

— Так-так-так. Кто это тут у нас? ­— громко произношу я. — Холодный и Буров. Сладкая парочка.

Глава 3. Холодный

— Что будешь делать? — Бур тормошит меня за плечо. ­— Реально замутишь с Кривой? Прям реально? А что с Катенькой?

— Завянь, — говорю я. — Не знаю пока. И хватит вопросов.

Бур согласно кивает и вдруг лыбится.

— А девчонка-то не промах, — довольно провозглашает он. — Репутацию решила заработать. Она тебя еще и в ЗАГС затащит.

­— Сплюнь. Как-нибудь выкручусь. С Катенькой все равно пора завязывать.

— Что так? — усмехается друг.

— Она… — кривлю лицо. — Милая.

— Ты, Холод, зажрался. Катенька – это идеал. Златовласка, стройная, хороший второй размер, что еще нужно?

Мы подходим к спортивной площадке, и Бур тут же виснет на турнике. Тренироваться ему надо, соревнования скоро.

— Ты любишь щенков? — любопытствую я.

— Как их можно не любить? — удивляется Бур и ловко подтягивается, прижимаясь к металлической перекладине подбородком.

— А я ненавижу, — признаюсь я. — Как только Катенька видит щенка, начинает визжать так, что уши закладывает. Сюси-пуси, посмотри, погладь, сфотографируй, возьми себе. Я, Бур, молюсь, чтобы мы не встретили щенка. И это только о собаках. А ведь есть еще котята, цветочки, радуга, качели. Я с ума скоро сойду.

Бур отцепляется от перекладины и растирает руки.

— Второй размер, — напоминает он. — Побочные эффекты всегда есть.

— А еще… — смотрю, как Бур ложится на спину, собираясь качать пресс. — Она пригласила меня праздновать Новый год.

— Китайский, что ли? Сейчас же февраль.

— Нет, Витенька, российский. Следующий. Она уже родителям пообещала, что мы приедем к ним на дачу.

Бур каменеет и смотрит на меня огромными глазами.

— Беру свои слова назад, — быстро говорит он. — Надо бросать!

— Надо, — нехотя соглашаюсь я.

Катенька все же хороша. Обидно даже.

По дороге медленно ползет черный автомобиль. Останавливается и моргает фарами.

— Ну, пора мне, — хмурясь, прощаюсь я и медленно бреду к знакомому авто. На полпути разворачиваюсь и громко говорю: — А ты свинья, Бур. С училкой подставил меня.

— Она же девчонка еще, Холод, ­— отмахивается друг. — Нельзя так. Вали давай.

Стекла у тачки тонированные, но я и без того знаю, что за выражение на лице отца. Отчужденность. Враждебность. Угрюмость.

Стекло опускается, и отец пронзает меня взглядом.

— Чего застыл? Садись.

В салоне душно и пахнет сосной. Отец смотрит в окно, ко мне не поворачивается, велит водителю трогаться. Заговаривает только, когда мы сворачиваем к железнодорожному переезду:

— Не ожидал я от тебя такого.

Сердце падает в пятки. Как он узнал об училке? Следил за мной? Приставил кого-то?

— Лучших репетиторов нанимаю, — продолжает отец, — книги дорогущие заказываю, повара взял самого лучшего, чтоб ты питался нормально, чтоб твои никчемные мозги хоть как-то работали! Три по алгебре, Андрей! Я глазам не поверил, когда электронный журнал открыл! Что с тобой такое?!

Так вот, в чем дело. Дышится сразу легче, уже и не так душно.

— Разногласия с новой училкой, — отвечаю я. — Я все исправлю.

— Не с «училкой», а с учителем, что с твоей речью? Уже не сопляк какой-то! Выше меня вымахал, а разговариваешь, как трехлетний. Чтобы завтра этой тройки не было.

Хочется съязвить, что я не волшебник, и испарить оценку не в состоянии, но от этого будет только хуже. Сейчас моя основная цель – золотая медаль. Это утверждение отца, и я не смею с ним спорить. Он – великий человек. Всеми уважаемый и властный. Да, пусть он часто бывает угрюм и сердит, но все, что он делает и говорит, на благо семьи. Это я усвоил хорошо.

Всю оставшуюся дорогу, отец говорит по телефону. Когда мы заворачиваем к дому, впервые за вечер поворачивается ко мне и изучает меня долгим пристальным взглядом, прижимая телефон к уху и слушая чью-то длинную речь.

— Я все понял, папа, — шепчу я. — Все сделаю в лучшем виде.

В ответ он машет рукой, мол, вылезай из машины. Я слушаюсь и топаю в сторону дома, оставив отца с водителем и телефоном.

Мама смотрит телевизор, сидя на диване. При виде меня выдавливает скудную улыбку, пересекает гостиную и церемонно расцеловывает меня в обе щеки.

— А где Пашенька? — вместо приветствия спрашивает она. — Он тебя забрал?

Я отвечаю, что отец в машине решает вопросы по телефону. Мама качает головой и тяжело вздыхает.

— Снова отца расстраиваешь, — произносит она. — У него ведь и без тебя немало проблем. Ну как тебя так угораздило? Тройка по алгебре. Это же основной предмет! Пашенька возлагает на тебя столько надежд.

— Я иду спать.

Хреново быть единственным сыном в семье, думаю я. Слишком много надежд.

***

Сплю беспокойно, снится какая-то чепуха. Просыпаюсь разбитый и злой. Конечно, именно в это утро мама решает наброситься на меня с вопросами.

— Андрюш, ты уроки подготовил? У тебя алгебра пятым уроком. Витамины принял? Катю свою на торжество не забыл пригласить?

Катенька маме не нравится, но она никогда в этом не признается. Во-первых, потому что отцу она по душе. Однажды коротко бросил – красивая и глупая, для увлечения – то, что нужно. Во-вторых, мама попросту не умеет с кем-либо не соглашаться. Избегание конфликтов, постоянная деланная жизнерадостность, сдержанность во всем – это про нее.

— Какое еще торжество? — спрашиваю отстраненно, делаю огромный глоток кофе, обжигая горло, лишь бы быстрее допить и свалить отсюда.

Мама хватается за голову.

— День города на носу, Андрей, ты чего?

— Да, точно. Катенька… Еще не пригласил. Знаешь… У нас все сложно.

Мама, кажется, хочет что-то спросить. Меняется в лице. Тянется ко мне, хочет приобнять. Этих соплей мне еще не хватало!

Быстро поднимаюсь из-за стола и молча выхожу в прихожую. Надо еще телефон новый для этой козы Кривой купить. Никогда бы не подумал, что меня станет шантажировать девчонка! И ладно бы ей деньги были нужны, так нет же, как она сказала? Хочет стать моей девушкой. Она? Кривоносиха? Да она же сама, как парень. Мяч пинает покруче любого футболиста. Оверсайз постоянно носит. Бейсболку натягивает, скрывая волосы. Весь ее вид говорит о том, что парнями она не интересуется. Ходил даже слушок, что она… Ну, по девочкам.

Больше всех эта теория почему-то нравилась Богачеву, нашему ботанику. Наверняка, хотел подлизаться к нашему кругу, такие байки про нее сочинял, с ума сойти просто. Откуда только столько фантазии? А наши слушали, смеялись, приводя этим Богачева в дикий восторг. Катенька, услышав очередную его байку только морщила нос и теребила мой рукав:

— Фу, какой ужас! Андреенька, пойдем отсюда.

В один из таких дней, когда Катенька уволокла меня в другой угол, Кривоносиха как раз проходила мимо. Услышав свою фамилию, резко поменяла траекторию и так вломила Богачеву, что он закашлялся и побагровел.

— Еще раз… ­— прошипела она тогда. — Усек?

Тот энергично закивал. Она поправила бейсболку, окинула наших ядовитым взглядом и скрылась в столовой.

— Наличные или карта?

Я отрываюсь от размышлений. Оказывается, я на автомате уже зашел в салон, выбрал айфон, с кем-то перетер и встал на кассу. Хоть не новый выбрал, и то хорошо.

— Карта.

Не помню, что за телефон я разбил об асфальт. Наверняка, ерунда китайская. Вряд ли у Кривой могло быть что-то приличное. Это ей подарок за смелость. Пусть подавится. Поиграть в любовь ей захотелось. Со мной. Совсем ненормальная. Получит аппарат и заткнется, уверен.

Однако мой подарок она принимает, как данность. Яблоко на коробке оглядывает равнодушно, засовывает ее в огромный… Что это вообще за тряпье? То ли сумка, то ли рюкзак.

— Ну все, квиты? — спрашиваю на всякий случай.

С такими надо быть начеку. Мало ли что взбредет в ее укрытую засаленной бейсболкой голову.

— Память у тебя коротковата, — цедит сердито. — Что, решил съехать?

— Чего? — завожусь я. — «Съехать»? Это у вас в колхозе так говорят?

— Ты мне зубы не заговаривай, — напирает она. — Твой папаша в школу притащился. Показать ему видео – не составит труда. Вот прямо сейчас пойду и…

— Тихо ты, угомонись, — хватаю ее за руку, отчего она округляет глаза.

Неужели отец, действительно, здесь? Контролирует. Выискивает информацию о том, не накосячил ли еще где его сынок.

— Что ты хочешь? — отпускаю ее руку, вздыхаю.

— По-моему, я вчера выразилась ясно.

Оглядываюсь по сторонам. Мы стоим возле гардеробной, и тут слишком много лишних глаз и ушей. Не собираюсь я с ней встречаться. Кто она вообще такая? Но сделать вид, что готов пойти на это, могу. Пока прокатит.

— Как ты себе это представляешь? — снова тяну время я. — Ты и я? Пара?

— А что, это ниже твоего достоинства? — фыркает Кривая.

Да! Именно так! Она вообще себя в зеркало видела?! Да она же вся в грязи, как будто специально в навозе каталась!

— Тоже мне принц. Или у вас с Катенькой любовь на веки вечные? Уже и жениться тянет, а? Ну, скажи!

— Ни то, ни другое, — мычу я. — Мне нужно время, чтобы все уладить с Катей. Будь по-твоему.

— А не вешаешь ли ты мне лапшу на уши, милашка? — сводит брови и улыбается как-то кровожадно. — О. А к чему медлить? Вон и твоя девушка. Пойдем-ка, скажем ей, как мы влюблены. Такое скрывать нельзя!

Ненавижу ее. Как же бесит! Откуда они вообще берутся, такие твердолобые пацанки?! Втемяшилось же в голову липнуть ко мне! А что, может у нашей Кривоносихи чувства прорезались?

Пока она ведет меня к Катеньке, скашиваю глаза. Взгляд у девчонки бешеный, конечно, страстный, убийственный, но не… Это не любовь. Тут другое. Может, спор.

Катеньку страшно приятно видеть. Небо и земля, конечно. Катя держится богемно: грудь вперед, подбородок вверх. Кривая, наоборот, горбится, да и походка, как у обезьяны. Катя носит платья в любой сезон. Сегодня надела мое любимое – сиреневое. На Кривой вечно безразмерные толстовки и джинсы. Ну и бейсболка, куда без нее.

Такие, как Катя, обычно становятся моделями, а она хочет в пед поступать. Детишек любит. И щенков. Во мне вдруг просыпается ностальгия: дико не хочется с ней расставаться.

­— Андреенька! — при виде меня Катенька расплывается в улыбке, затем ее взгляд падает на Кривую: улыбка все еще при ней, но уже фальшивая. — Лерочка. А что это вы вместе?

Глава 4. Лера

Лежа в постели, пытаюсь осознать, что на меня такое нашло? Зачем я стала набиваться Холодному в девушки? Это же была минутная слабость, просто нелепое стечение обстоятельств! Что теперь делать? Как же, наверное, тупо это выглядит со стороны. От мысли, что Холодный записал меня в воздыхательницы, режет горло.

Решаю, что подумаю об этом с утра. За ночь в голове все уляжется. Лелька во сне что-то мурлычет и шуршит пододеяльником. Иногда меня дико бесит, что в этом доме я попросту не могу побыть наедине с собой. Засыпаю, заткнув в уши наушники.

Нет, все не так просто. С утра ситуация кажется еще хуже. Полнейший безвыходняк! Если съехать, Холодный решит, что я испугалась, прогнулась под него. Да я сама себя возненавижу! Если продолжать упорствовать, во что превратится моя жизнь? В ложь и притворство. Этого я добивалась, когда шантажировала Холодного? Этого мне хотелось? Да нет, чего-то другого. Но уже слишком поздно. Пусть будет ложь.

­— Ты долго будешь валяться? — в спальню проскальзывает Надя и упирает руки в бока. Она сегодня угрюмее обычного. — В школу опоздаешь!

Интересно, о чьей она школе. О Лелькиной или о моей?

— Уже встаю. Надь, погоди секунду.

Спускаю ноги с кровати и смотрю перед собой. Мне нужен совет. В груди теплится надежда, что кто-то решит все мои проблемы за меня.

— Что лучше: ложь или унижение?

А что? Краткость – сестра таланта.

Надя даже не смотрит на меня, занята своими мыслями, отвечает хмуро, отстраненно:

— Лучше встать с постели и заняться наконец делами.

Затем быстро выходит из комнаты, касаясь ладонью щеки. Я вдруг вспоминаю, что ночью должен был вернуться Вадик, точно же. А раз слезы – не вернулся. Застрял где-то с дружками, отмечает возвращение. Тратит бабки, на которые Надя так полагалась.

На кухне, как всегда, аврал. Игорь капризничает, Лелька вещает. Кофе закончился.

— Мелкая, вперед и с песней, — командую я. — Хочу хоть раз не опоздать.

— А нечего было валяться так долго! — грубит она, но поднимается. Несется в комнату за портфелем.

— Прости меня, — говорит Надя, отчаянно пытаясь нацепить на трепыхающегося Игорька шапку. — Вадик, сама понимаешь. О чем ты спрашивала? Ложь и унижение, кажется? У тебя что-то случилось?

— Ничего, нормально, — отмахиваюсь я. — Забудь.

— Не унижайся, — твердо произносит Надя, глядя на дочь, швыряющую портфель мне под ноги и тянущую маленькие ручонки к розовым сапогам.

— Ладно, — беспечно отзываюсь я.

Мы обмениваемся вымученными улыбками, и я подталкиваю Лельку к выходу. Пусть сегодня сама тащит свой портфель.

— Папа опять задерживается, — жалуется Лелька по пути в школу. — Мама расстроилась.

— Явится, — отзываюсь я. — Как и всегда.

Портфель все же забираю. Ей его еще по всей школе таскать.

Доходим мы быстро, Лелька сегодня даже не прощается, молча берет портфель и заходит в школу. Глядя ей вслед, мне снова хочется высказать все Вадику. Надо пересмотреть видео.

Сегодня я иду на уроки быстрым шагом. Пока не знаю, о чем говорить с Холодным, но надо бы все обсудить до начала занятий. А то камнем висит эта неопределенность.

Когда до школы остается метров пятьдесят, мимо проносится черная иномарка с синей мигалкой. Несмотря на то, что на дорогах лужи и кашица из талого коричневого снега, водила даже не думает сбавлять скорость. Меня и еще нескольких пешеходов окатывает отвратной темной жижей с головы до ног. Женщина, до этого шагающая в ногу со мной, застывает и тяжело вздыхает, отряхиваясь. Стайка младшеклассников взвизгивает и гогочет. А я… Меня вдруг накрывает злость.

— Козлина! — ору я и бездумно швыряю рюкзак в машину. Попадаю точнехонько в заднее стекло.

Тачка резко тормозит. Женщина отрывается от чистки своего пальто и посылает мне короткий благодарный взгляд. Подбираю рюкзак и рассматриваю с отвращением. Ткань пропиталась влагой и грязью. Все из-за этого криворукого тупицы!

— Ты мне окно разбила! ­

Поднимаю голову. Водила открывает дверь, спускает ноги и злобно косится в мою сторону. На заднем стекле его тачки пролегла еле заметная трещинка. Так тебе и надо, думаю я. Вслух говорю другое:

— Знаки для кого стоят? Школа рядом, надо сбавлять скорость. Или, раз депутат, все можно?

— Слушай, ты… — он вылезает из машины, и я округляю глаза. Брови ползут вверх. А ведь эту рожу я уже видела. Да и кто не видел?

Павел Владимирович Холодный. Отец Андрея и действующий мэр нашего городка.

Мужчина при виде меня тоже удивляется.

— Малолетка? — приглушенного спрашивает он как бы у самого себя, затем берет себя в руки. ­— Совсем еще ребенок, а творишь такое. Ладно, иди. На уроки опоздаешь.

Вот уж спасибо! Но пререкаться дальше уже не хочется. Не на того напала.

Отряхиваться уже смысла нет, все впиталось. Джинсы липнут к ногам, куртка тоже выглядит не особо. Да и плевать!

Возле гардеробной натыкаюсь на Холодного-младшего. Что ж так везет сегодня? Сейчас совершенно не готова к разговору. Жду, что он что-нибудь скажет, но он молчит, протягивает мне белую коробку. Гм. К их новомодным айфонам я не привыкла, но что еще от него ожидать? Все семейство помешано на деньгах. По его взгляду понятно, что он решил, что так от меня откупился. Совсем дурак? Мне пуще прежнего хочется поставить его на место. Если с утра я еще колебалась, то теперь точно пойду до конца. Пусть выкручивается. Я уж получу от этого удовольствие.

Он пытается слиться. Намекает, мол, кто он, а кто я. Сперва меня это злит, но потом даже нравится. Золотому мальчику сложно общаться с простыми смертными, а уж крутить любовь? Решительно невозможно. Ну так мы это исправим. Подомнем под себя. Будет как шелковый. А для интереса расставим точки прямо сейчас. Краем глаза замечаю Катеньку и волоку его к ней: самое время поделиться с ней новостями! Чем не веселье?

Лицо Катеньки озаряет счастливая улыбка.

— Андреенька! — выпаливает она, затем скользит недоумевающим взглядом по мне. — И Лерочка? А чего вы вместе?

На самом деле, против Катеньки я ничего не имею. Жалко только ее. Такая наивная, такая покладистая, такая слащавая. Она, как сказочная принцесса, не видит реальной дерьмовой жизни, избегает ее, закрывает глаза на всю пошлость и греховность этого мира. В прямом смысле слова, кстати. Если вокруг нее творится какое-то непотребство, она просто-напросто зажмуривает глаза. Глупышка, конечно, но как ее такую ненавидеть?

— Мы… Э-э-э…

Я вдруг теряюсь. Ее глаза-блюдца на мгновение вводят меня в ступор. Как она отреагирует на расставание с Холодным? Пустится в слезы? Закатит сцену? Зажмурится? Эта идея мне больше не кажется веселой. Насчет Андрея-то понятно, ему эта Катенька – мимолетное приключение. А вдруг она, действительно, что-то испытывает к нему? Я как-то не задумывалась, что из-за меня пострадает кто-то еще.

Холодный прекрасно понимает то, что со мной творится. Улыбается, сволочь.

Всё. Не мое это дело. С Катенькой пусть разбирается сам. А там и поговорим. Пауза тянется слишком долго, решаю оборвать ее внезапным уходом, но вдруг к нашей компании присоединяется посторонний.

— Здравствуй, сын. Катерина, — Холодный-старший кивает Катеньке, на меня, слава богу, даже не смотрит. — Андрюш, отойдем?

Они отдаляются на несколько метров. Катенька снова переключает внимание на меня, пододвигается ближе.

— Как жалко, что у них не ладится, — говорит она, кивая на Холодных. — Упрямцы, каких поискать.

— Очень жалко, — поддакиваю я зачем-то.

Да, Павел Владимирович с сыном строг и холоден. И наказывает за малейшую провинность. Не физически, конечно. Так, мелочи, лишает радостей жизни. То вечеринку накрыл с поличным, то деньги карманные отобрал, то гулять после школы запретил. Я бы и не знала об этом, если бы не Наташка со своими длинными ушами. Отсюда и мой шантаж. Это он из-за школьных маленьких проступков получал нагоняи. Из-за оценок и грубостей в адрес учителей. А что будет, узнай папашка про случай в подворотне с Палачевой? Это вам не обыкновенная грубость, это уже на статью тянет.

— За тройку, наверное, отчитывает, — шепотом продолжает Катенька. — А запретить гулять не может. Все-таки такое солидное мероприятие, закрыть Андрееньку в комнате не выйдет.

Смотрю на нее непонимающе. Она тут же объясняет:

— Для имиджа плохо. Это же день города, а скоро выборы. Семья должна держаться вместе.

Солидное мероприятие по случаю дня города. Интересно. Мне вдруг представляется картина, как я под ручку с Холодным выхожу в центр роскошного зала, и мы танцуем вальс под восхищенные взгляды городских шишек. Никогда не стремилась к популярности, нет, но утереть нос всем, кто презирает меня за дешевые шмотки, было бы здорово.

Тут же накатывает приступ тошноты. Совсем спятила?! С чего это меня так волнует мнение окружающих?

— Он меня пока не пригласил, — признается Катенька. — Но, думаю, сейчас решится.

Да это стопудово из-за слов Наташки: из-за того, что она в меня не верит. И еще эти в музыкалке… Никто не верит. И Холодный, надутый пингвин. Еще выкобенивается, после всего, что я видела и записала. От него так и веет надменностью и высокомерием, ни за что он не пойдет на сделку. Будет отнекиваться, тянуть время, пока не отыщет мое слабое место и не ударит по нему. А ведь захочет – найдет. Нужно срочно брать все в свои руки. Катеньку, конечно, жалко, но и себя надо пожалеть.

И я это делаю не для окружающих, совсем нет, для себя. Пусть все и дальше считают меня бесцветной мышью, я-то знаю, что это не так. Немного смекалки – и любой парень мой. Было бы желание…

Похожу пару недель с Холодным под ручку, просто ради любопытства, и разбежимся. Может, им с Катенькой вообще это пойдет на пользу.

Уже открываю рот, чтобы объявить обо всем Кате, но отец с сыном уже договорили и возвращаются обратно. Только теперь мэр замечает меня и тут же сводит брови на переносице. Взгляд его полон неприязни и даже злости. Да уж, знакомство не задалось. Тут же вспоминается грубое «козлина» из моих уст в его адрес.

Андрей останавливается и утыкается затуманенным взглядом куда-то мне в живот и молчит, о чем-то размышляет. Катенька лезет со своей нежностью, но Холодный-младший ее игнорит.

— Андрей, — грохочет мэр. — Ну?

— Да, — взгляд парня на мгновение проясняется, затем снова глаза застилает пелена. Что это с ним?

— Ты, кажется, что-то хотел сказать Катерине, — пытаясь скрыть раздражение, напоминает отец. А потом вдруг обращается ко мне: — Девушка, вы не могли бы нас оставить? Тут семейное дело.

Втащить охота. И для этого я – грязь из-под ногтей. Уроды они все! Не нужна мне их снисходительная любезность! И подачки не нужны!

— Не уходи, — быстро говорит Андрей и теперь смотрит на девушку. — Катенька, тут такое дело, ты не обижайся, но на праздник я хочу пригласить Леру.

Глава 5. Холодный

Отец дружелюбно улыбается, но глаза выдают его нервозность и напряжение.

— Я ходил к твоей учительнице, — говорит он. — Непрошибаемая совершенно. Говорила со мной свысока, поблажек никаких не будет, даже не надейся.

— Зачем? — шиплю я. — Зачем ты к ней пошел? Мне не пять лет, отец. Я могу сам разобраться со своими…

­— Да что ты?! — отец повышает голос, но тут же берет себя в руки. — Если эта… Если она испортит твой аттестат, что мне прикажешь делать? Заявить во всеуслышанье о том, что мой сын – идиот?

Больше не смотрю ему в лицо. Как же достало все это! Катенька что-то нашептывает Кривоносихе на ухо. Еще не хватало, чтобы они подружками стали. А вдруг… Вдруг Кривая решит воспользоваться моментом и сдуру выскажет Кате о нашей несуществующей любви, пока меня нет поблизости? Нужно срочно возвращаться.

— Ладно. Тут ты меня понял, — продолжает отец. — Теперь о дне города. Мать сказала, ты еще не пригласил Катерину, сделай это сейчас. Хочу присутствовать при этом, чтоб ты не наломал дров.

— Это тебе зачем? — спрашиваю терпеливо.

— Мне?! — взвивается он. — Тебе, а не мне. Катерина из хорошей семьи, с прекрасной внешностью и репутацией, чудо – а не девушка. А ты… Ладно, идем.

Я придерживаю его за локоть.

— Договаривай, раз уж начал.

— Ну, хорошо, — отец коротко вздыхает. — Рядом с Катериной ты выглядишь ответственным, сильным и порядочным молодым человеком. А без нее ты – оболтус, праздно растрачивающий денежки высокопоставленного отца.

Уму непостижимо. Так вот, почему Катенька так ему нравится? Когда я с ней, меньше шансов, что стану позором для семьи?

— Да ты не дуйся. Это же только видимость. Там будет полно журналистов. А ее отец, если не забыл, владеет половиной газет нашего города. Будет тебе. Пойдем.

Мы возвращаемся к Кате и Кривой. Мысли роем жужжат в голове. Интересно, а отец хоть раз задумывался о чем-то, кроме видимости? Ему важно только то, что покажут по телеку? А если я, к примеру, стану вором? Или убийцей? Он, конечно, ужаснется, что мои грехи смогут просочиться в прессу, но будет ли ему важно, каким человеком я стану?

Он дружески подталкивает меня, требуя пригласить Катерину на мероприятие. Она тоже этого ждет. И я мог бы поддаться на очередную провокацию и сделать так, как хочет отец. Только вот не буду. Лера Кривоносова – худший плюс один для такой вечеринки. Хуже и не придумаешь. А значит, все решено.

Катенька в шоке. Отец в ауте. А я обнимаю Леру за плечи и веду прочь. Первое время она просто бредет рядом, потом вдруг приходит в себя, скидывает мою руку, останавливается и прожигает меня взглядом.

— Ты что, свихнулся? — рычит она. — Это же светское мероприятие. Я на такое не подписывалась!

— Скажи еще, что даже не думала пропиариться за мой счет, ­— укоризненно качаю головой. — Что же тогда тобой двигало, когда ты напросилась играть со мной в любовь? Уж не чувства ли?

— Точно не чувства! Но я и не на бабло повелась! — она роется в закромах своего вещь-мешка и достает айфон. — На, забирай! Не надо мне…

Молчу. Смотрю на нее, плотно сжав губы. На нас уже косятся. Она тоже это замечает и прячет айфон обратно, бубня что-то себе под нос. Проклятия, наверно.

— Вернись и пригласи Катю, — требует она, и ее голос звенит от напряжения.

— И не подумаю. Со мной пойдешь ты. Будешь изображать мою девушку, как и хотела. Вас, баб, не поймешь…

— Баба здесь только одна, — цедит Кривая и делает шаг вперед и больно тычет пальцем прямо мне в грудь.

Затем яростно шагает по коридору и вскоре теряется среди школьников. Звенит звонок.

***

— Ты правда подогнал Кривой айфон? — спрашивает Бур, когда мы остаемся одни в раздевалке возле спортивного зала. — Вся школа об этом судачит.

— Чудесно, — закатываю глаза. — Еще бы, она этой коробкой на каждом углу светила. Дура, блин!

— Хвасталась?

— Если бы так, было бы понятнее. А то сначала «возьму», потом «забери». Шизанутая.

Бур натягивает футболку, которая обтягивает его мускулы мама не горюй. Вот, кто действительно любит хвастаться.

— Ты у какой второклассницы шмотку отобрал? — смеюсь я.

— Пошел ты, — миролюбиво отзывается Бур, доставая шорты. — А с Катенькой как прошло? Ревела сильно?

— Гхм… Мы пока не расстались, но процесс пошел. Планирую завершить на уроке.

— Все-таки решил прогнуться… — задумчиво высказывается Бур. — А ты, Холод, случайно не запал на нее? Ну, на Кривоносову?

Делаю над собой усилие, чтобы не вмазать другу.

— Вот ты с виду умный парень, — начинаю дружелюбно, — но, блин, иногда – такой дебил!

Оставляю его одного: может, задумается над тем, стоит ли трепать обо всем, что ему в бошку приходит.

Звонка еще не было, однако в зале уже толпятся наши. В углу замечаю Кривоносиху с толстой подружкой. Она тоже меня видит и строит угрюмую мину. Опять чем-то недовольна. Да и черт с ней.

Катеньки еще нет, так что возвращаюсь обратно, на этот раз застываю возле женской раздевалки. Я, может, и мутил за спиной Кати всякое, но унижать ее прилюдно не собираюсь. Поговорим наедине, расстанемся по-человечески.

Девчонки выпархивают из раздевалки одновременно со звонком, весело галдя. Самая высокая из них, Тая Веревкина, при виде меня хмурится и закатывает глаза. Не без труда выцепляю из этой вереницы Катеньку. Она не сопротивляется, плавно усаживается на скамейку и утыкается взглядом в пол. Девочки останавливаются. Ко мне двигается Тая.

— Ты, Холодный, много себе позволяешь, — выплевывает она.

С Таей у нас кое-что было. За гаражами. Помнится, еще шел дождь, и она очень переживала за прическу.

— Нам с Катей нужно побеседовать, — мягко говорю я, обращаясь ко всем сразу. — Если вы позволите…

— Не все еще сказал? — пухлые губы Таи кривятся в усмешке.

Откуда эта женская солидарность всплыла? Ретроградный меркурий?

Мой молчаливый многозначительный взгляд понимают все, кроме нее. Так что ее практически силой заводят в зал.

­Катенька молчит, теребит резинку на запястье, ждет, что я скажу. А я засматриваюсь на ее изящные ноги, и в голове тихо, как в могиле. Внутренний голос отказывается подсказывать. Ай, да в самом деле, побуду честным хоть раз в жизни!

— Лера Кривоносова увидела, как на улице я зажал новую училку. Математичку, Палачеву. Помнишь, она мне тройбан поставила? Хотел немного припугнуть, отомстить, потешить эго. А Кривоносиха подсуетилась, записала это на видео и теперь шантажирует меня. Говорит, мол, сделай меня своей девушкой, иначе я солью инфу твоему отцу. А ты должна понимать, что будет, если это всплывет. Он меня с дерьмом смешает, жизни лишит.

Катенька слушает с каменным лицом. Только, когда я заканчиваю, тихо спрашивает:

— Зачем?

Вообще я ожидал всего, чего угодно, но ее ледяное спокойствие – вот, что, действительно, обескураживает.

— Что зачем?

— Зачем ты мне врешь? — Катенька тяжело вздыхает и поправляет волосы. ­— Думаешь, я поверю в то, что Лерочка мечтает заполучить тебя? Как тебе только не стыдно.

— Я… Э-э-э…

— Хватит, Андрей. Я ни за что не поверю, что ты можешь причинить вред учительнице, подкараулив на улице. Ты не такой, как бы не пытался себя опорочить. И очернять Леру – ужасно некрасиво. Мог бы придумать что-то правдоподобное.

— Но я… Зачем мне придумывать, сама посуди?

— Да понятно, зачем, — Катенька прикусывает губу и держит паузу. — Это легче, чем признаться, что ты полюбил другую.

Я? Полюбил? Другую? Девчонки – это просто нечто!

— По-твоему, я Кривоносиху люблю?!

— Жаль, что ты не можешь быть со мной откровенным, — Катенька поднимается на ноги. — Надеюсь, вы будете счастливы вместе.

Еще некоторое время сижу на лавке в одиночестве и гипнотизирую взглядом напольную плитку. Не верит, значит, что я способен на низкий поступок? Да что с ней такое вообще?! Она вообще меня не знает?

В кой-то веки выпалил все, как на духу, а она не поверила… Еще и пристыдила меня.

И вообще, где это видано, чтобы девчонки так на расставание реагировали? Да еще такие эмоциональные.

— Надеюсь, вы будете счастливы вместе, — передразниваю я ее вслух, резко вскакиваю и пинаю лавку ногой.

Больно. Очень больно. Больше всех пострадал мизинец.

Дверь зала приоткрыта, в щель просовывается сердитая физиономия физрука.

— Че за цирк, Холодный? — гнусавит он. — Урок давно идет, быстро внутрь!

Почему бы и нет? Пусть гиены потешаются, перемывают косточки, обсуждают мою пламенную любовь к Кривоносихе прямо при мне. Пусть, пусть. Я введу новую моду: моду на немытых дерзких пацанок. Скоро каждый уважающий себя мужик захочет себе такую же.

Глава 6. Лера

На первый урок все-таки опаздываю, вернее, захожу одновременно со звонком. Биологички еще нет, зато весь класс встречает меня нарастающим «О-о-о-о!». Чертовы сплетники. Видели подношение Холодного, уже напридумывали всякого. И Катенька вряд ли смолчала о моем грядущем выходе в свет в компании золотого мальчика.

Швыряю рюкзак и сажусь за парту. Наташка ерзает на стуле от нетерпения. Наклоняется ко мне, хватает за руку, требует мельчайших подробностей.

Мне не дает раскрыть рта одна из этих «элитных», подошедшая к моей парте. Тощая великанша. Испепеляет меня взглядом, нависает, длиннющими волосами щекочет лицо.

— Покажи хоть, что за модель, — по-королевски приказывает она. — Хочу знать, как далеко расставила ноги за айфончик.

Молниеносным движением хватаю ее волосы и наматываю на кулак. Она гнется к парте и визжит от боли.

— А я хочу знать, какого цвета конфетти в твоей черепной коробке, — шиплю я. — Проверим?

— Ненормальная! Отвали! Руки убери, животное!

Послушно разжимаю кулак. К этой дуре подбегает Катенька и пытается оттащить ее в сторону. Впервые вижу, чтобы она участвовала в подобной сцене. И глаза вроде открыты.

— Тая! Что ты творишь?

— Катя слишком порядочная, чтобы устраивать разборки, а вот я – нет, — отойдя на безопасное расстояние и с нежностью приглаживая длинные патлы, говорит Тая. — Мы еще поговорим о том, как чужих парней отбивать. И ты запомнишь этот разговор.

­— Да иди ты в п…

Не успеваю закончить, в класс входит учительница и внимательно всматривается в мое лицо.

— …пень, — нахожусь я. — Здравствуйте, Эльвира Дмитриевна.

Отвожу взгляд, принимаю скучающий вид. Огрести не хочется.

Урок проходит спокойно. Конечно, то и дело с разных сторон доносится беспричинное хихиканье, особенно, когда в класс вваливается Холодный, но что с них взять? Пусть болтают, главное, чтобы ко мне не лезли со своими предположениями, как эта дура Тая.

Очередной взрыв хохота за последний партой почему-то напрягает. Мне не нравится, что все считают меня ежедневкой Холодного, так не годится. Я хочу уважения. Хочу быть единственной и неповторимой. Нет, не Катенькой, которой он «почти что не изменял». Я хочу больше. Он будет вынужден влюбиться в меня, боготворить, на руках носить, в конце концов! Если я решилась на эту ложь, пусть все будет красиво, как в книжках…

Биологичка нас задерживает, и на следующий урок приходится нестись, сломя голову. Для меня это хорошо. Наташка уже запарила пялиться и ждать, ждать и пялиться. Не знаю я, что ей говорить. Сама пока не понимаю, что происходит.

Время для разговоров, к сожалению, все же появляется: в спортивном зале перед физрой. Мы с Наташей уже переоделись и сидим в углу на подоконнике. Наташка извергает поток насущных вопросов.

Правда, что Андрей подарил мне айфон? Последняя навороченная модель? Белый или золотой? Влюбилась ли я в него после этого? А он, влюбился или, может быть, заболел? А может, я заставила его силой? Что у меня на него есть? Компромат?

Не отвечаю.

С одной стороны, обидно. Даже сейчас не верит в мои навыки соблазнения.

А с другой… Зрит, блин, в корень, Натаха. Далеко пойдет.

В зал вальяжной походкой заявляется Холодный. Выискивает кого-то взглядом. Не меня ли? Нет. По мне пробегается равнодушным взглядом и отводит глаза. Успеваю состроить грозную мину. Пусть знает, что со мной шутить нельзя. Как ему, интересно, происходящее? Вся школа только и обсуждает его подарок мне. Земля слухами полнится. Сегодня со мной поздоровалась целая куча народа.

Когда через секунду снова стреляю глазами в сторону двери, его уже нет.

— Ты где витаешь, Кривоносова? — Наташка трясет меня за плечо. — Совсем голову потеряла?

— Ага. Дома забыла.

Начинается урок. Физрук достает свисток, и мы с Наташкой морщимся от громкого звука. Строимся, когда в зал вбегает взмыленная Катенька и садится на лавочку. Физрук некоторое время с яростью взирает на нее, затем с досадой машет рукой.

— На первый-второй рассчитайсь! — громко кричит он. — Так, стоп.

Он движется к двери, выглядывает на площадку и загоняет в зал Холодного. Достопочтенным принцам, видимо, отдельное приглашение нужно. Он обходит физрука, неспеша пересекает зал и уверенно движется вперед. В конец. Туда, где стоим мы с Наташкой. Да нет, прямо ко мне идет. Да еще и лучезарно улыбается.

— Ба-а-а, Лерка! — Наташка восторженно сжимает мою руку.

Я грубо ее отталкиваю. Что он задумал? Что делает? Что за фокусы?!

— Холодный! — орет физрук. — В строй! Живо!

Холодному до фени его крики. Он останавливается прямо напротив меня, приподнимает брови и молчит. Реверанса, что ли, ждет?

Затем вдруг берет меня за руку и притягивает к себе. Вот это наглость! Однако я так растеряна, что не контролирую свое тело. Он по-хамски прижимает меня к себе, затем тянется к моему лицу и на мгновение заглядывает в глаза. Меня начинает здорово колотить. Еще никто не рисковал так нагло вторгаться в мое личное пространство. Это вообще законно?

Вблизи его глаза совсем другие. Янтарные, как мед, с зелеными точками у самого зрачка. Красивые. И отчего-то грустные. Все ближе и ближе, даже голова начинает кружиться...

Невольно перевожу взгляд ниже. Он что, собирается… В самый последний момент понимаю, что происходит, и вовремя отворачиваюсь. Его губы упираются в мою пылающую щеку.

Чтобы окончательно меня добить, он медленно проводит пальцем по моей шее до ключицы и громко говорит:

— Безумно соскучился по тебе, моя дикарка. Никак не удержаться.

Мое тело покрывается мурашками, а в глазах темнеет. Громкий хлопок двери, к счастью, выводит меня из транса.

Отскакиваю от этого извращенца и перевожу дух. Лавка, на которую совсем недавно присела Катенька, пуста.

— Брачные игры закончены? — устало спрашивает физрук и вопит так, что уши закладывает. — Стройсь! На первый-второй рассчитайсь! Совсем уже охренели…

Глава 7. Холодный

А она – ничего. Трепещет в моих руках, как испуганная лань. В глаза заглядывает, ногтями впивается в мою футболку. И пахнет апельсинами. На секунду я даже теряюсь и цепенею. Забываю о том, что эту игру затеяла она. К счастью, быстро прихожу в себя. Тянусь к ее губам, про себя усмехаясь. Сомневаюсь, что кто-то до меня ее целовал. Благодаря мне откроет целый новый мир.

Однако все выходит странно. Она дергается, и я неловко прижимаюсь губами к ее щеке. Что это за выкрутасы? Сама хотела прилюдной сцены любви, а как дошло до дела – в кусты? Ну и ладно. Можно и без поцелуев. Пока что.

— Безумно соскучился по тебе, моя дикарка. Никак не удержаться, — громко выдаю я.

Палец скользит по ее коже, теплой и бархатной. Мое поведение повергает ее в самый настоящий шок. А мне так круто. Давно не встречал таких недотрог, это даже мило. Может, и неплохо, что все так вышло. Эта игра начинает меня увлекать.

Катя выбегает из зала, громко хлопнув дверью. Ох уж эта показуха! Зря старается. Мне уже ровно. Так же, как ей было, когда я душу перед ней распахивал.

Кривоносова вдруг оживает, отпихивает меня и возвращается на свое место. Физрук рвет и мечет. Одноклассники настолько поражены, что не реагируют. Ну это до поры до времени.

Весь урок Кривая обходит меня стороной. Даже не смотрит в мою сторону. Носится с мячом, как полоумная. Как-то раньше не обращал внимания на ее фигуру, но теперь да. Несмотря на объемные шмотки и совершенно не девичьи повадки, в ней что-то есть. Какая-то ранимость, что ли. Хрупкость. Кажется, прикоснешься – и она рассыпится.

«Видимость», — сказал бы отец.

И правда. Скорее, прикоснешься – и огребешь. Улыбаюсь своим мыслям, когда чья-то рука падает мне на плечо. Ботан Богачев.

— Че надо?

Он не обижается, привык уже, убирает руку, а глаза хитрые, пытливые.

— Что задумал? — прищуривается он. — На кой черт тебе Кривоносова?

Решаю игнорировать. Самый верный способ отвязаться от проклятого ботана – игнор. Но к нему присоединяются и другие парни. Бур стоит неподалеку. Посылает мне сочувствующий взгляд, козел, мячик в корзинку закидывает.

— А правда, Холод, в чем затык? — удивляется Мишка Царьков.

Папа у нас владеет сетью салонов красоты. Паренек третий по популярности после меня и Бура.

— Решил объездить дикую лошадку? — не унимается тот.

— Слушай, Царь, — улыбаюсь я, — поклон тебе и челобитная, но трепаться о девках – уволь.

Вот же зараза. Не подумал, что мой ответ только раззадорит всех. Вопросы теперь сыплются со всех сторон.

— Проспорил?

— Захотелось новых ощущений?

— А не брезгуешь?

— На экзотику потянуло?

— А она точно гетеро? Так шарахнулась от тебя!

— Стойте, стойте, я знаю! — перебивает всех Богачев и важно шагает вперед: маленький, пухленький, неуклюжий, в этих своих кислотно-зеленых широченных штанах. Картина забавная, у меня даже непроизвольно вырывается смешок.

— Что ты знаешь?

— Холодный у нас парень добрый… — продолжает выступление Богачев, деловито сцепив руки за спиной.

Любит он быть в центре внимания, это я понимаю, но как можно не замечать, что тебе это позволяют, потому что ты – шут гороховый?..

—…а значит, любит заниматься благотворительностью. Увидел бедняжку в тряпье и решил приодеть. А заодно и оприходовать. Отважный парень – наш Холодный! Решился на то, о чем даже помыслить никто из нас не смел!

— Ты, Богачев, так девственником и помрешь, — коротко бросает только что подоспевший Бур.

Богачев мгновенно покрывается красными пятнами и отступает к стене, сопровождаемый дружным хохотом.

— А серьезно, Дрон, — не отступает любопытный Царьков, — это шутка какая-то?

Ненавижу, когда коверкают мое имя. Так и тянет втащить по физиономии. Но объясниться придется.

Так-то мне до этих парней дела нет. Да, мой отец – мэр, и да, я привык, что они смотрят мне в рот, но, по большому счету, Бур – мой единственный настоящий друг. А объясниться надо, потому что хочу я или нет, почти все эти парни – отпрыски важных дядек и тетек, и с ними необходимо поддерживать дружбу, пусть и не совсем искреннюю. А если разыгрывать перед ними таинственного и скрытного рыцаря, доверие к моей персоне может быть подорвано, а значит, мой драгоценный папочка может потерять кучу ценных голосов. Этого нам не нужно.

— Вроде того, — улыбаюсь я и хлопаю Мишку по плечу. — Слишком высоко нос задирает, бесит. Мне было по боку, пока она ко мне не цеплялась, а тут наехала… Забей. Поиграюсь до выпускного и опущу.

— Ты хотел сказать «отпущу»? — переспрашивает улыбчивый Бур.

— Да нет, Витенька, я все сказал правильно.

Мишка смеется, кивает, соглашаясь. Затем его лицо вытягивается, указывает подбородком куда-то мне за спину и с удовольствием изрекает:

— Ого, кошки поцапались. Коготки выпустили. Смотри, как бы твоей Джульетте личико не испортили.

И правда. У Таи совсем крыша съехала. Воспользовалась моментом, когда физрук вышел и прижала Кривоносову к стенке. И, конечно, со всей своей свитой. Одной-то страшно.

Подлетаю к ним слишком поздно. Тая с громким хрустом сжимает опустевшую пластиковую бутылку над Лериной головой. Со светлых слипшихся прядей Кривой вода капает на пол, она сверкает глазами, хлестко материться, отчаянно пытается вырваться, но ее вжимают в стену аж три подпевалы Таи.

— Отвалили от нее, — неожиданно громко выплевываю я.

— Серьезно, Холодный? С чего бы? — поворачивается ко мне Тая, все еще сжимающая пустую бутыль.

Пытаюсь подойти ближе к Лере, но Тая преграждает мне путь с воинственным видом.

— Не лезь, — чеканит она. — И не надо так на меня смотреть! Ну что ты сделаешь? Драться со мной будешь?

Вздыхаю. Прикрываю глаза. Протягиваю руку и легонько толкаю ее вбок. Ну, не совсем легонько. Она заваливается в сторону, по-кошачьи группируется и приземляется на задницу, удивленно хлопая ресницами.

Таины подпевалы при виде этой сцены отскакивают от Кривой и в ужасе смотрят на меня. Лера трогает мокрые волосы и морщится. Ее растянутая белая футболка прилипла к телу, и я на мгновение застываю: вот это зрелище! Да тут видно все, абсолютно! Каждый изгиб тела, ключицы, бюстгалтер с синими ракушками… Хм. Морская тематика – не совсем мое, но ей идет. Миленько.

До меня вдруг доходит, что всеми ее прелестями любуюсь не я один. Быстро снимаю толстовку и протягиваю ей.

— Не надо мне… — огрызается она и впивается в меня свирепыми глазами.

— Надень.

— Мне и так хорошо.

— Ты просвечиваешь, русалка. Надень.

Она опускает глаза, сглатывает и плотно сжимает губы. Толстовку не берет. Меня распирает, так хочется улыбнуться. Эта ее внутренняя борьба – что-то с чем-то. Надо же, какая упертая.

Кожа покрывается мурашками, ей явно холодно, но она все еще борется, глаз с меня не сводит.

— Ты замерзла, — констатирую я, улыбка все же просачивается, она это замечает и хмурит брови. — И это вижу не только я. Не стесняйся, возьми, я же – твой парень.

— Хорошо, ­— она вдруг вскидывает голову, опускает руки, берется за края своей мокрой футболки, стаскивает ее через голову, вытягивает руку в сторону и разжимает кулак.

Футболка комком шлепается на пол. Нет, я ошибся, тогда было видно не всё, зато сейчас…

Что-то я подвис.

На ее лице играет самодовольная ухмылка. Да оно и понятно! Такую фигуру прятать под мешковатой одеждой? Она что, сумасшедшая?! Вообще-то я думал, что женским телом уж меня не удивить, но такое? Ни одного изъяна. Плоский красивый живот, тонкая талия, аккуратная грудь, хрупкие изящные плечи. Кожа нежно-персиковая, шелковая, поблескивает от воды.

Я, оказывается, дышать перестал: чуть не задохнулся.

Вместе с порцией кислорода вдруг получаю обжигающую пощечину. Лера презрительно фыркает, отбирает у меня толстовку и натягивает на себя.

— За что?! — возмущаюсь я.

— Слюни хотела подтереть, силу не рассчитала.

А, ну да. Это ж Кривая. Злющая и грубая. Как в это идеальное тело умудрились впихнуть душу маньячки?..

Кто-то требовательно хватает меня за край футболки. Тая. Вроде уже успокоилась, но тянет меня ото всех подальше с бараньим упрямством.

­— Да хватит. Что еще?

Она отпускает футболку и тяжело вздыхает.

— Андрей… Я не понимаю.

— Я тоже. Может объяснишь?

— Я не понимаю, что все это значит? Я думала… — она заглядывает мне в глаза с щенячьей преданностью.

Вот оно, что…

— Я думала, когда ты бросишь Катю, мы будем вместе. Мы ведь… Нам было хорошо, правда? Не отвечай, я еще не закончила. Я знала, что вы с Катей расстанетесь, это тянулось слишком долго, я видела, тебе надоело. Но эта дурнушка? Да лучше б ты с Катей остался!

— Теперь закончила?

— Андрей! — Тая опускает взгляд и решительно сцепляет руки в замок. — Ты должен перестать меня мучить… Я хочу, чтобы ты сделал выбор. На вторых ролях я больше не буду! Так что выбирай прямо сейчас: я или она?

— Ммм… Она.

Разворачиваюсь и иду обратно к ребятам.

— Холодный! — задыхаясь, кричит Тая. — Ты пожалеешь!

— Посмотрим, — легкомысленно отзываюсь я.

— Холодный… — уже тише. — Я ее со света сживу, так и знай.

Глава 8. Лера

— Это было признание, Лера, признание! — гудит над ухом Наташка. — При всех! При всех тебя обнял, да и поцеловал бы, если бы такой дурой не была!

Заткнулась бы уже… Не могу же я ей сказать, что это был бы мой первый поцелуй. Не так я себе его представляла. Вообще-то, конечно, никак не представляла, я же не ванильная девочка, мечтающая о единорогах, розовых пирожных и сладеньких мальчиках. Но, если бы представляла, то это было бы интимно, где-нибудь в красивом темном месте, наедине, без этих любопытных рож.

И хорошо, что отвернулась. Хорошо. Не хватало еще…

Интересно, он смотрит?

— Да не нервничай ты так, — подбадривает Наташка, лыбится во все тридцать два. — Мяч-то тебе чего сделал?

Смотрит или нет?

Думает, поплыла от этих его якобы романтических деяний? Конечно! Сама виновата, чуть в обморок не грохнулась. Но это от неожиданности, только и всего. Нечего было так внезапно набрасываться.

Хоть бы одним глазком взглянуть…

Нет. Не могу себя заставить.

— Не знаю, как ты это провернула, но прими мое уважение. Была не права. Так и пожирает тебя глазами! Обалдеть можно!

Пожирает…

Интересно, Наташка заметила мой неестественно яркий всплеск эмоций после ее слов? Хотя вряд ли… Я же сама невозмутимость. Всегда и везде.

— Ой, дура ты, Кривоносова! — восклицает Наташка. — От подруги-то не скроешь. Запа-а-ала. Благо мы на физре и прыгать никто не запрещает.

Да как в кольцо мяч-то забросить без прыжков?! Я же не баскетболистка-переросток, как вон эта Тая. Что-то косится в мою сторону, перешептывается с подружками. Бабки на лавке, блин.

— О. Теперь понятно, чего вчера без остановки о нем трещала, целуется он не с той, делает все не так, бла-бла-бла. К Катеньке ревновала, да?

— Да ты… Совсем, что ли?!

Смеется. По плечу хлопает. А в глазах непонятный восторг. Чему радоваться-то? Влипла я по полной.

А вот с Катенькой вышло и в правду нехорошо. Не успеваю додумать мысль, надвигается ураган в виде Таи и ее свиты.

— Кажется, мы тогда не договорили… — томным голосом произносит эта долговязая, странная у нее все-таки фигура: как будто взяли обычную среднестатистическую девчонку и растянули, как резинку.

— Правильно, — ехидно улыбаюсь, — это потому, что твоих подружек рядом не было. Некуда было спрятаться.

— Я сбегаю за физруком, — быстро говорит Наташка и, окинув беспокойным взглядом «дрянных девчонок», торопится к двери.

— Не перетрудись, толстуха, — кричит ей вслед Тая и возвращается ко мне, скалится, кивком головы подзывая своих собак.

Если бы их было меньше, закончилось бы все не так. Я бы не побоялась вида крови. Но их острые когти уже впиваются в мои плечи, Таины зверушки с пыхтением прижимают меня к стене, а сама она, равнодушно взирая на представление, открывает бутылку с водой и запрокидывает голову, делая маленький глоток.

— М-м-м. Прохладная. Тебе не помешает холодный душ.

Мои грязные ругательства ее нисколько не смущают, как и мои жалкие потуги пнуть ее ногой. Подходит ко мне, вытягивает руку, переворачивает бутылку. Холодно. И унизительно. Вода впитывается в волосы, скатывается по плечам, стекает по шее и подбородку. Хочется уложить Веревкину на лопатки и бить, бить до посинения.

Дрожу. От ярости или от холода?..

На скамейке, глядя перед собой, сидят девчонки. Простые, вроде меня. Они, как открытые книги. С Таей не общаются, возможно, даже не симпатизируют ей, но пойти против нее не могут. Боязно. Происходящее им не по душе, но не вмешиваются. По мне так они даже хуже Таиных подпевал.

Бутылка пустеет. Тая с хрустом сжимает ее над моей головой.

— Отвалили от нее! — мужской голос.

Очень вовремя. Впиваюсь глазами в этого «героя». Мокрые ресницы слипаются, моргаю несколько раз. Холодный. Кто его сюда звал?

А это что еще? Тая преграждает ему путь, а он берет и толкает ее. И совсем не дружески, сильно так толкает. Веревкина с круглыми глазами летит прямо на пол. Шлепается на попу и непонимающе хлопает глазами.

Так, значит, мы еще и девочек бьем. Еще что? Пенсионеров пинаем, младенцев охаживаем розгами, инвалидов-колясочников с горки спускаем? Браво! Молодец, герой. Аплодирую стоя.

Шестерки Таи отпрыгивают от меня и несутся к своей королеве. Надеюсь, Холодный не станет и их лупить.

Нет, они ему не интересны. Подходит ко мне, смотрит, не отрываясь. Затем спохватывается, снимает кофту, сует мне.

— Не надо мне…

Не отстает. Ждет, что я возьму очередной его идиотский дар.

— Надень.

Командирский тон включает. Он правда себя считает рыцарем? Серьезно?

— Мне и так хорошо.

Не совсем правда. Мне холодно и мокро.

В его взгляде замечаю насмешку. Весело ему? С чего бы?

— Ты просвечиваешь, русалка. Надень.

Вот, с чего. Белая футболка, много воды. Хорошо рассмотрел мое нижнее белье? Может, денег с него взять за представление?

— Ты замерзла, — скользкая улыбочка появляется на его лице. — И это вижу не только я. Не стесняйся, возьми, я же – твой парень.

О-о-ох черт…

Физрука нет. Шоу мокрых футболок оценил не только Холодный. Все таращатся на меня, усмехаются, некоторые плотоядно губы облизывают. Популярности вроде хотела, да?..

Так, соберись, тряпка!

Как он сказал, не стесняться? Да я и не собиралась! Неужели он решил, что я тут буду краснеть, бледнеть, плакать и прикрываться ладошками?

— Хорошо.

Стягиваю футболку через голову, демонстративно швыряю мокрую ткань на пол. Шлеп.

Веселость на лице Холодного сменяется удивлением. Брови ползут на лоб, рот приоткрывается. Он будто бы отключается, лицо застывает, зато глаза медленно скользят по моему телу. От этого становится как-то не по себе. Домой хочется. Хочется убежать. Хочется как следует размахнуться и…

— За что?!

Ой. Все-таки не удержалась, залепила пощечину.

— Слюни хотела подтереть, силу не рассчитала, — самодовольно отвечаю я, кутаясь в его кофту.

Теплая, мягкая, уютная, пахнет свежестью. Он держится за лицо, но почему-то снова начинает улыбаться. Вот же псих! Ударила-то нормально, у самой ладонь пылает.

Холодный явно хочет что-то сказать, но его вдруг уводит Тая. Наверное, тоже решила разобраться. Вот попал, парень.

Я ошиблась. Девочка себя не ценит. Унижается, лепечет что-то ему прямо на ухо. Он хмурится, поглядывает на меня, отвечает ей с неохотой. А потом и вовсе уходит. Она кричит на него, он отмахивается. Она цедит что-то с тихой яростью. Он замирает, сжимает кулаки, но не отвечает. Переходит на быстрый шаг.

— Оценил твой жемчуг.

Вздрагиваю. Царьков Михаил. В жизни со мной не разговаривал. Стоит совсем рядом, внимательно смотрит в лицо.

— Что?

— Ну, знаешь… В некоторых ракушках спрятаны жемчужины. В особенных.

Ком в горле застревает. Долго же они теперь будут обсуждать мою грудь.

— Ты нарываешься, что ли?

— Да ты не поняла. Я же комплимент хотел… Ну, классно выглядишь. Даже завидую Холодному. Кстати, давно это у вас?

Любопытство, значит, покоя не дает. Не привыкла я к общению с одноклассниками: к стандартному раздражению прибавляется некоторая нервозность.

— Не… Не твое дело. Иди, куда шел, а?

— А я к тебе и шел, — улыбается Михаил.

К счастью, к нам приближается Холодный, утыкается взглядом в Царькова и молчит. Миша понимающе отходит в сторону, бросая на меня последний внимательный взгляд.

Андрей поправляет капюшон на кофте и заглядывает мне в глаза.

­— О нас расспрашивал?

— О нашей неземной любви, ­— поправляю я.

Он стоит так близко, но в этот раз сердце ведет себя спокойно. Видимо, тогда был какой-то сбой.

— Ладно, пойдем.

Берет меня за руку и тянет к выходу. Упираюсь, пытаюсь вырвать руку. Что опять задумал?! Урок в самом разгаре.

Как раз появляется физрук с Наташкой. Андрей меня отпускает с явной неохотой и тащится к нему, что-то глухо бормочет, кивая головой в мою сторону.

— Что было? — тарахтит Наташка, удивленно оглядывая мой новый наряд. — Не били? Футболку порвали? А волосы почему мокрые?

— Да фигня. Не бери в голову.

— Нет, не фигня, — возражает Наташка. — Я могу к маме…

— Не надо к маме.

Мама у Наташки завуч. Одна из. Здорово, конечно, что предложила, но я не привыкла жаловаться и строить из себя жертву. Было бы кого бояться.

Холодный возвращается ко мне, бросает на Наташку быстрый равнодушный взгляд и снова берет меня за руку. У подруги вылезают глаза из орбит, но словесный понос прекращается. Рот открывается и закрывается, но слова не идут.

— Мы свободны, — говорит Андрей, выводя меня из зала, и на этот раз я не сопротивляюсь.

Глава 9. Холодный

— А теперь слушай сюда, ­— жестко говорю я, когда мы выходим из зала и спускаемся по лестнице.

Характер у нее, видите ли. Меня категорически не устраивает, что она позволила себе стриптиз на публику. Если уж приперло ей покрасоваться в моем обществе, пусть как-то сдерживает себя, что ли.

— Чтобы больше такого не было. Хочешь играть мою девушку – веди себя прилично. Знаю я твои закидоны, видел. Теперь давай без этого.

— Ты мне еще условия будешь ставить?! — взвивается она, вытряхивает свою руку из моего захвата, застывает на предпоследней ступеньке.

Смотрит на меня. Наивно полагает, что я плюну и уйду.

Как бы стервозно ты себя не вела, дикарка, сегодня тебе придется быть покорной.

Тоже останавливаюсь, стискиваю перила, впиваюсь глазами в ее лицо. Сама ведь не понимает, во что ввязалась. У меня даже появляется мысль предложить ей сдать назад: удалить то злосчастное видео и распрощаться прямо здесь. Возможно, она бы и согласилась. Только вот мне уже не хочется. Затянуло меня.

Эти ее испуганные огромные глаза, когда я к ней прикасаюсь. Эта внутренняя борьба, когда ее лицо напрягается от мысленных усилий. То, как она жаждет внимания и одновременно отвергает его. Ну и да, ее шикарное тело. Да, я хотел бы, чтобы она снова разделась. Только для меня одного. Не о том я думаю. Ох, не о том. Вернемся к реальности. К отцу, к дню города…

— Как бы сильно тебе не нравился этот мир, он такой, какой есть! Ты в мой не вписываешься. Совсем. И чтобы мы хоть как-то могли сосуществовать, тебе придется измениться.

— Мне? — ее лицо перекашивается от возмущения. — Ты на крючке, милый. Не я! Ты будешь меняться, ты перестроишь свой мир, ты…

Такая она забавная, когда вот так верещит. Не сдерживаюсь, смеюсь. Неужели правда думает, что я на это пойду? Это-то ладно. Меня больше удивляет, что она, определенно, считает свой мир лучше.

— Ты смешная. Пойдем.

Злится, но идет. Этим все сказано. А, может, никакой борьбы и нет, и мне только показалось? Как она сказала? «Не на бабло повелась?». Люди много всякого говорят…

Мы выходим из школы все еще в спортивной форме. Не хотел оставлять ее одну в раздевалке, мало ли удерет как-нибудь. А у меня планы. Важные.

Идти не так долго, здесь недалеко. Интересно, как отреагирует? Катеньку я сюда не приводил, нужды не было. Она и так всегда прекрасно выглядит. А вот Кривой не повредит некоторый тюнинг.

Вообще этот бутик откопала мама. Отец, увидев то, что она купила, помнится, только качал головой. А потом выдал, что, дескать, возраст уже не тот такое носить. Мама обиделась, но промолчала. Все равно в бутик иногда наведывается, но шмотки теперь прячет, только при подружках достает.

Наконец добираемся, заходим в помещение. На мой взгляд, здесь слишком светло, люблю сумрак, от этих белых стен в голове начинает неприятно зудеть. Зато просторно, куча манекенов, демонстрирующих самые модные шмотки, много зеркал, все сияет. Одни только люстры чего стоят.

Скашиваю глаза на Кривоносиху, ожидаю девчачьего восторга, жадных взглядов по сторонам; воплей радости, конечно, не жду, но хоть какое-то проявление чувств же должно быть? Она все-таки девочка, а не робот. Наверное.

У Кривой такое лицо, как будто она вляпалась в дерьмо. Гм. Тоже эмоции.

Перед нами возникает рыжеволосая мамина знакомая: нимфа в белой рубашке с неприлично-глубоким вырезом и в короткой прямой юбке. Обворожительно улыбается, здоровается со мной по имени.

Включаю властный голос отца со скучающими нотками:

— Здравствуйте, Лейлочка. Это Валерия – моя девушка. Позаботьтесь о ней, пока я выбираю ремень, угу?

Пока я говорю, Кривоносиха места себе не находит, недовольно что-то тихо бурчит.

— Нам нужно коктейльное платье. Синего… — оглядываю Кривую с головы до пят, щурю глаза. — Да, думаю, синего цвета.

Лейлочка деловито кивает.

— Сумочка? Туфли? Белье?

Кривую передергивает.

— Мне не нужно платье, — рычит она мне в ухо.

— Лейла, дайте нам пять минут.

Нимфа тут же испаряется, на прощание послав мне теплую улыбку.

— Что за хрень вытворяешь?! — беснуется Кривая. — Я что тебе, кукла, чтобы меня переодевать?! Зачем я вообще с тобой куда-то пошла?

Пожимаю плечами. Самому интересно.

— День города, — терпеливо напоминаю я. — Твои рваные джинсы не прокатят. Нужно выглядеть…

— Не пойду я на вашу эту мажорскую тусовку! — перебивает она и округляет глаза. — И… ты вообще цены видел? Вот это, что это вообще?

Она берет с полки крохотный прозрачный клатч и вертит в руках.

­— Поставь на место. Ты, как ребенок… — прикрываю глаза.

А энтузиазм-то проснулся! Знал я, что в ней это есть.

— Зачем этот ларчик? — не унимается она. — Зачем, вам, богатым засранцам, это нужно?! Что вообще сюда может поместиться? Тяжеленный, зараза!

Не могу сдержать улыбку. Я сегодня слишком много улыбаюсь.

— Это называется клатч, — по слогам произношу я. ­— Миниатюрная женская сумочка для выхода в свет.

— А прозрачная, чтобы всем было видно, что мой носовой платок соткан вручную монахинями из шерсти самого единорога?!

Блин, эта больная просто сделала мой день!

— Поставь, — дрожащим от смеха голосом прошу я. — Поставь, пожалуйста. Выберем платье и уйдем.

— Показушники, блин… — бубнит она, но, к моему удивлению, подчиняется.

Ставит сумочку на полку. Вернее, ей кажется, что на полку, а на самом деле мимо. Слишком чистые полки тут у них.

Сумочка быстро летит на пол. Кривоносиха шумно вдыхает воздух и пытается поймать ее за цепочку. Безуспешно. Клатч со звоном разлетается на мелкие куски.

Тут я вынужден согласиться с Кривой. Дизайнер – идиот. Пришло же в голову сделать сумку из стекла.

Глава 10. Лера

Ох, зараза… Чтоб меня. Да как такое вообще могло… Зачем я что-то здесь трогала?! Ну, зачем? Срочно нужна машина времени, срочно! Где же ее раздобыть?

Стук каблуков становится ближе, затем затихает. Я слышу дыхание, дыхание самой смерти. Почти. Рыжая тетка смотрит на меня с легкой ухмылкой. А Холодного нет. Смылся по-тихому, пока я осматривала осколки на полу?

Что делать? Что же делать?!

Можно взять кредит. Или продать почку.

Кусаю губы. Судорожно соображаю. Уволиться из кофейни, попросить работу здесь. Пахать, пока не выплачу долг. Сколько здесь платят, интересно? Ну, может, на пенсию выйду с чистой совестью.

Тетка пронзает меня взглядом до мурашек.

— Я…

Хочу сказать, что заплачу, но язык не поворачивается. Тянусь к осколкам. Может, еще не все потеряно, может, это убожество еще можно как-то склеить?

— Не трогайте, — говорит рыжая. — Поранитесь. Я сейчас все уберу.

«Убери, — думаю я, — и меня заодно. Убей, чтобы не мучилась!».

Рыжая разворачивается, идет куда-то в угол, нервно оглядываясь. А, ну понятно, думает, как бы я весь магазин не разнесла в ее отсутствие. Понимаю ее…

Пытаюсь сопоставить осколки вместе, хотя бы часть. Не знаю, зачем. Половина этой сумки – стеклянная труха.

— Пазлы любишь?

Вздрагиваю. Холодный. Появился откуда-то. Прислоняется к стене, наблюдает.

— Поднимайся. Идем со мной.

Встаю. Плетусь за ним. А что еще мне остается?

Желудок скручивается до боли, в горле комок. Сглатываю несколько раз – не помогает. Замечаю, что из пальца сочится кровь. Все-таки поранилась. Засовываю палец в рот.

Андрей укоризненно качает головой, поглядывая на меня. Останавливается. Не говоря ни слова, прямо на себе рвет футболку. Срывает полностью рукав, распрямляет полоску из ткани, внимательно осматривает. Так же молча берет мою руку и аккуратно перевязывает палец. Офигеть. Надо, наверно, поблагодарить, но не успеваю.

Он вдруг вталкивает меня в примерочную и указывает головой на темно-синее шелковое платье в пол, висящее там на вешалке. Серьезно?!

— Надевай, — велит он и задергивает шторку.

Хоть на этом спасибо.

Несколько секунд пытаюсь взять себя в руки. Руки подрагивают, в горле першит. Какие сейчас платья? В голове туман, не могу думать ни о чем, кроме денег.

Что же мне делать?!

Холодный вдруг вваливается в примерочную, двумя пальцами берет меня за подбородок и приподнимает мою голову. Хочет, чтобы я смотрела ему в глаза.

— Примерить платье, — говорит он, — вот, что тебе делать.

По всей видимости, от отчаянья я выпалила вопрос вслух.

— Это пустяки, русалка. Расслабься, ладно? Будем считать, что я купил тебе ларчик, а он тебе не понравился.

Улыбается, мерзавец. Пустяки…

— Для кого – пустяки, для кого – сломанная жизнь, — мой голос звучит потерянно.

— Забудь. Ничего не произошло. Я сам тебя сюда привел, знал, на что иду.

Вообще в этом есть смысл. Чуть-чуть легче.

Если бы он не привел меня в это место, у меня бы не сорвало крышу от вида этих дорогущих бесполезных побрякушек. Разозлило меня это. Надя не может позволить себе взять выходной, чтобы просто понежиться в пенной ванне, а надутые куклы в это время покупают себе маленькие стеклянные коробки за баснословные деньги, чтобы демонстрировать всем окружающим свое состояние. Где справедливость?

— Но платье ты померяешь при мне, — заявляет Холодный, и в его глазах танцуют зеленые светлячки.

— Совсем опупел?! — выкрикиваю я и силой выпихиваю его из примерочной. — Придурок!

— Ну слава богу, — смеется он из-за занавески. — Я думал, всё, Кривой не стало.

Вот болван, а! Ладно. Платье так платье. Честно говоря, мне всегда хотелось надеть что-то подобное. Хоть раз почувствовать себя обычной девушкой.

— Кстати, не забудь снять свои ракушки. Там спина открыта, белье не нужно.

Нервно осматриваю платье. Спина, действительно, открытая. Поплотнее задергиваю шторку под смешки Холодного.

Думала, возни будет больше, но нет, надевается легко. Никаких лишних завязочек, молний или пуговичек. Ткань струится и поблескивает, приятно ласкает кожу. Мне представлялось, что в подобных платьях дико некомфортно, нечем дышать и все время опасаешься, что или юбка задерется, или грудь вывалится. Оказывается, все не так. Тютелька в тютельку, хоть брейкданс танцуй.

Смотрю в зеркало, вижу незнакомку. Она любит выходить в свет с прозрачными сумочками на плече. Приплыли.

— Не, с меня хватит, — громко говорю я. — Не мое это.

Андрей отодвигает шторку и долго осматривает меня задумчивым взглядом. Опять этот взгляд. Есть здесь какой-нибудь спасительный люк, хотя бы в саму преисподнюю?

Холодный делает шаг вперед, теперь дышу ему в грудь. Вот, теперь некомфортно. Но дело не в платье. Он тянется к моей голове и медленно снимает бейсболку. Ну, зачем?.. В ней я хоть как-то была собой, а кто я теперь?

Волосы рассыпаются по плечам. Все еще влажные. Андрей убирает прядь волос за ухо, проводит рукой по моей щеке и поворачивает меня к зеркалу. Не хочу, не хочу смотреть, но смотрю, как завороженная.

Мой палец перемотан тканью, у Андрея в месте, где был рукав, торчат нитки. Несмотря на это, мы похожи на ребят с обложки глянцевого журнала.

Странный момент. Сердце снова заходится. Прохладная ладонь Андрея ложится мне на спину, и по всему телу бежит мелкая дрожь. Он вдруг поворачивает меня к себе и придвигается ближе. Отступаю, отступаю, прижимаюсь к зеркалу, сдаюсь.

Холодный смотрит на мои губы, не отрываясь. И его лицо такое серьезное, такое решительное, такое… идеальное. Вот оно, сейчас все и произойдет.

— Платье подошло?

Лейлочка! Лейлочка-спасительница!

Холодный прерывисто выдыхает и делает большой шаг назад. Мнет бейсболку в руках, больше на меня не смотрит. Затем выходит из примерочной и разговаривает с продавщицей. Сердце успокаивается. Я тоже. Что это сейчас было?

Глава 11. Холодный

Не пойму, в чем дело. Дважды за день коротит, током прошибает. Что в ней особенного?

Пока ждал, когда она переоденется, так и манило подсмотреть, отодвинуть занавеску чуть в сторону. Возможность была, желание было, но не смог. Будь это любая другая, подсмотрел бы, не задумываясь. Даже не скрывал бы интереса. А с ней… Не получилось.

Хлопот от нее не оберешься, конечно. Клатч этот идиотский расквасила, по роже мне влепила, пацанов своим публичным раздеванием раздраконила… Не знаю. Надо думать о том, как от видео избавиться, а я застопорился на самокопании. На своей реакции на нее.

Наверное, зря переживаю. Обычное дело. Девчонка-то симпатичная, фигуристая, вот и завожусь с пол-оборота. Не в первой, как говорится.

Только вот даже сейчас, когда мы шагаем рядом, и наши руки почти что соприкасаются, я как-то… как-то слишком уж взволнован. Я даже… Черт, меня смущает ее присутствие. Вот такого точно раньше не было.

Мы договорились разыгрывать влюбленных на публике, но там, в примерочной, мы были наедине. Как объяснить это, если она спросит? Я себе это объяснить не могу!

И… она нарушает молчание.

— Андрей, я могу отдавать тебе по частям?

— Что?

— Деньги, — добавляет сквозь зубы. — За сумку эту.

Ах, да. Сумка. Черт бы с ней. Хотел купить часы, ничего, потерплю до следующего месяца. За лимит выходить нельзя. Отец начнет проверять.

— Забей на деньги, я же говорил. Твоя расплата – день города в этом платье со мной и кучей богатых кретинов.

Машу перед ее носом фирменным пакетом. Она хмурится, опускает глаза, поправляет бейсболку. Опять напялила. Все еще в моей толстовке. Хотел купить ей собственную, отказалась. Правильно, моя ей больше идет. Так, хватит уже!

— Нужно придумать правила, — вдруг говорит Кривоносиха, когда мы уже подходим к школе.

— Правила?

— Да, — кивает она. — К примеру, никаких больше денежных трат. Платье я возьму, но это последнее, что ты мне купишь. Не люблю быть в долгу.

— Гм… Мы это еще обсудим.

А как же ее волосы? Макияж? Нет, перед днем города ей все это понадобится. Это понадобится мне! Хочу, чтобы отец в осадок выпал, когда увидит ее в следующий раз.

— Никаких «обсудим». Нет и всё.

— Ладно. Никакого стриптиза.

Ее щеки розовеют, зато глаза бесстрастные.

— Я и не собиралась.

— Разве что для меня одного.

— Пфф. Так, пойдем дальше. Никаких девушек.

Мы останавливаемся возле школы. Я хмурю брови.

— Не понял.

— Всё ты понял. Никаких Маш, Даш, Глаш. Тай…

Тая. Я и забыл уже. Грозилась устроить Кривой веселую жизнь.

— Какая тебе разница с кем я, когда не в школе? — наклоняю голову, вглядываюсь в ее лицо, ищу признаки ревности.

— Мне-то разницы нет, а вот другим… Всего лишь хочу уважения. Пока мы «вместе», — она изображает пальцами кавычки, — никаких других девушек.

— Ладно, принимается, — кривлю душой, этого обещать не могу. Слишком много вокруг всевозможных пчел. Они ведь сами летят на мед, что я могу поделать? — Никаких пощечин.

Вздыхает, смотрит в небо. Нравится ей меня бить, сложно будет.

— Я иду на уступки, — произносит она отстраненно. — Как ты выразился, чтобы нам как-то сосуществовать в одном мире, нужно измениться. Обоим, понятно? Хорошо, пощечин больше не будет. Но из этого вытекает новое правило. Никаких поцелуев.

А вот это уже перебор. Выкатываю глаза. Смотрю на нее, как на ненормальную.

— Нам по семнадцать лет, алло? Никто не купится на представление без кульминации! Все сразу поймут, что наши отношения – фикция.

Она прикусывает губу, размышляет. А я не могу отогнать назойливую мысль. Она еще со мной не целовалась, а ей уже противно.

Да не, не может быть. Я же видел, как глазки бегали там, в бутике. Трусит просто. И про случай этот в примерочной не заикается по этой же причине.

— А в примерочной для кого было представление? — вдруг спрашивает она дерзко.

Черт возьми, телепатка!

Смотрит в глаза, уголки губ чуть приподнимаются, довольна собой.

Да не знаю я, что это было, не знаю! Резкое повышение атмосферного давления? Утечка газа? Перед физрой болела голова, Гребнев поделился таблеткой. А вдруг это был не аспирин?!

Она ждет ответа. Я молчу, но глаз не отвожу. Проигрывать не намерен.

— И чего здесь стоим? — дверь в школу открывается, и к нам на крыльцо выкатывается шарообразная завучиха по воспитательной работе. — Уроки идут. Прогуливаем, Холодный?

Никогда так не радовался появлению этой пышки! Кривая проигрывает, отводит глаза и смущенно потирает пальцы.

— Лера? — хмурится женщина.

— Бегали по поручению физрука, Евгения Валерьевна, — улыбаюсь я. — Вот вернулись.

Для достоверности показываю ей пакет. Все равно в моде не смыслит, не поймет ни фига, что внутри.

— Марш в школу! Физра ваша уже закончилась давно.

Заваливаемся в школу, друг на друга не смотрим, несемся переодеваться. Платье прячу в шкафчик в раздевалке, потом заберу. Физра и правда закончилась, парни разошлись, тишина. Стягиваю покалеченную футболку, швыряю в мусорный бак. Вспоминаю удивление Кривоносихи, когда я оторвал рукав, чтобы забинтовать ее палец. Улыбаюсь. Нет уж, целоваться мы будем. Она желает приобрести уважение, а я не желаю его терять.

***

Сегодня математичка спрятала шерстяные колготки под брюками. Их не видно, но я их чувствую. От нее прямо-таки веет шерстью, кожзамом велосипедного седла и лапшой быстрого приготовления. Волосы снова стянуты бежевой объемной резинкой. Как же сильно она себя ненавидит…

— Что ж, Холодный, — задумчиво говорит она, пронзая меня взглядом. — Реабилитировались. Отлично.

Усмехаясь, топаю на место. Не могу удержаться и бросаю короткий взгляд на Кривоносиху. Тоже смотрит на меня, приподнимает брови. Посылаю ей воздушный поцелуй, сажусь за парту.

— Ты бы Веревкину не провоцировал, ­— говорит Бур. — А то она тебя съест и Кривоносовой закусит.

Отмахиваюсь. Откидываюсь на спинку неудобного стула и сцепляю руки в замок на затылке. Вдруг приходит идея. Подаюсь вперед, приближаюсь к лицу ухмыляющегося Витеньки.

— Бур, выручишь, а? — шепчу я. — Возьми на себя Таю. Тебе несложно, а мне – одной проблемой меньше. Понимаешь, отец, день города, Кривоносные дела… Слишком много всего.

— Не-е, друг. Ты меня прости, но бардак я за тобой убирать не буду. Я же тебя предупреждал, когда у тебя это обострение случилось. Что я тебе говорил? Катенька – звезда, не твори фигни. А ты что же? Натворил. Девчонке голову задурил, а теперь маешься.

— Один ты у нас правильный, — бурчу я. — Понял тебя. Козел ты, Буров.

Друг не реагирует. Молча ногтем сдирает этикетку с ручки с каменным лицом.

— Ладно, прости, — не выдерживаю я. — Извини. Нервяк просто с этими девчонками…

Палачева требует записать домашнее задание, открываю тетрадь. Бур продолжает свое занятие, лицо напрягает.

— Да что?!

— В последнее время тебя что-то совсем переклинило, — говорит Бур, поднимает голову, смотрит на меня каким-то сосредоточенно-печальным взглядом. — На Палачеву набросился…

У меня аж сердце подпрыгивает, совсем, что ли, охренел прям при ней…

— …Катеньку обидел. Кривоносовой мозги компостируешь. Про Таю я вообще молчу. Как ты мог девчонку ударить, Холод? Скажи мне, ты принципиально женщин за людей не считаешь?

Опана… И это мой лучший друг. Сжимаю кулаки, пытаюсь унять приступ ярости. Не буду я с ним драться. Не буду. По крайней мере, не сейчас.

— Холод…

— Заткнись, Бур. Заткнись по-хорошему.

— А если не заткнусь?

Вскакиваю с места, парта покачивается. Бур сидит, сверкает глазами. Тоже, смотрю, кулаки сжимает. Палачева замолкает. Гнетущую тишину нарушает трель звонка. Одноклассники шушукаются, не торопятся расходиться. Толпа требует хлеба и зрелищ.

— Урок окончен, — говорит Палачева. — Прошу всех удалиться. Кроме вас, Холодный, задержитесь на минуточку.

— Слушаю.

Пододвигаю стул к учительскому столу и присаживаюсь. Все уже разошлись кроме ботана Богачева. Нарочито медленно собирает свои книжки, уши греет. Палачева молчит и не сводит с него глаз. Заговаривает только, когда за ним закрывается дверь.

— Ваше поведение, — пронзая меня стальным взглядом, произносит она, — говорит само за себя. Отец мэр, школе содействует, как может. Наверное, вы считаете себя неприкасаемым, но это не так.

Да неужели? И что же ты мне сделаешь, мисс Шерстяные Колготки?

— Ваш папа может сколько угодно просить за вас, эффекта это не даст. Я ценю в учениках исключительно знания и желание учиться.

— Я не просил его приходить в школу, — бормочу я.

— Я догадывалась. Скажите, Андрей, у вас дома все нормально?

Ошалело поднимаю на нее глаза. С чего вдруг такой вопрос?

— Да все отлично. Спасибо, что поинтересовались.

— Уверены?

Тихо вздыхаю, киваю, сжимаю пальцами угол ее стола.

— Почему вы спрашиваете?

Она ставит локти на стол, сцепляет руки в замок, кладет подбородок на эту конструкцию.

— Пытаюсь понять причину ваших поступков. Вот, например, не объясните мне, зачем вы на днях поджидали учителя в переулке, как какой-то бандит?

Глава 12. Лера

После уроков бегу в кофейню. Напоминаю Наде смской, что не смогу сегодня забрать Лельку. Натягиваю зеленый фартук и приступаю к работе. Думала, это поможет отвлечься от мыслей, но не выходит. Сцена в примерочной не дает покоя. И даже не тот момент, когда я, наряженная в глупое платье, размечталась о том, чтобы носить такое ежедневно и ходить под ручку с Холодным, сверкая прокладками в прозрачной сумочке. Меня беспокоит другое. Этот его взгляд, по-звериному голодный, жадный, затмевающий все вокруг. И его попытка поцеловать меня, когда вокруг ни души. Не понимаю я его, а давать разъяснения он мне не собирается.

— Девушка, я не заказывал круассан.

— Что?

Очухиваюсь. Сую какому-то типу в шляпе блюдце с круассаном. Он выставляет руки перед собой, как будто булка может на него напасть.

— Ой, прошу прощения.

Поднимаю поднос над головой. Обращаюсь ко всем посетителям:

— Чей круассан?!

Станислав, добродушный владелец кофейни, тут же откуда-то появляется, выхватывает у меня поднос, относит робкой девчушке в цветастом платье, возвращается ко мне.

— Лерок, все нормально? Ты народ пугаешь.

— Я… Не могу собраться с мыслями. Извините.

Станислав крутит поднос в руках, делает суровое лицо.

— Ты опять? Договорились же на «ты».

Не могу я на «ты» сейчас. Мне нужна прибавка к зарплате. Нужно как-то возместить Холодному хотя бы часть денег за разбитую стеклянную фиговину.

— Так. Пойдем-ка поговорим, — Станислав мягко берет меня за локоть и увлекает в кладовую. — Выкладывай.

Стас – мужик хороший. Несмотря на то, что кофейня – одна из лучших в городе, без понтов. Всегда приветливый, чуткий, улыбчивый. Наде бы такого вместо несносного Вадика.

Усаживает меня в плетеное кресло. Не торопит, ждет, что я сама все расскажу, но не дождется.

Не могу говорить о Холодном. Не хочу и не буду. Ни за что!

— …ну и вот, не знаю теперь, что делать.

Да как так-то?!

Прям как Лелька на кухне, трещала без остановки почти час. Вместо того, чтобы работать. Молодец, ничего не скажешь.

Стас задумчиво потирает подбородок, переваривает. Вскакиваю, чтобы бежать в зал, но он опускает тяжелую ладонь на плечо. Сажусь обратно.

— Сын мэра? — наконец вырывается у него. — Лерок, как тебя угораздило?

— Да знаю я, знаю.

— Мой тебе совет, что бы ты там не сняла, — про подробности видео я говорить не стала, — удали файл. Забудь об этом.

Качаю головой. Не привыкла сдаваться. Если уж взялась за дело, доведи до конца. Извечная мудрость.

— Лера, послушай меня внимательно, с этими людьми лучше не связываться. Понимаю, помню себя в твоем возрасте, если уж влюбился, пиши пропало…

— Чего?! О влюбленности речи нет. Ничего ты не понял, Стас, — закипаю я. — Они смеются за моей спиной, все они! Считают, что я всегда буду одна. Что сдохну в одиночестве, теперь понимаешь? А ведь они правы, Стас. Я так боюсь…

Стас присаживается на корточки и ласково смотрит мне в глаза.

— Лерочка, глупышка, ты правда в это веришь? Ты такая красивая, такая сильная, такая боевая. А с парнями одна беда – ведутся на то, что попроще. В юности одна дурость в голове, не торопись, Лерок. Встретишь ты достойного парня. Ни в чем не был так уверен, как в этом.

Шмыгаю носом. Так. Не плакать. Держаться. Срочно сменить тему.

— Стас, мне деньги нужны…

***

Домой прихожу уставшая. Но не от работы, от душевных излияний. Как-то непривычно это, неудобно: загрузила человека, чуть рыдать не начала, а он целый час играл роль жилетки. Деньги предложил без колебаний. Отказалась, конечно. Какая разница, кому долг отдавать? Пусть лучше будет Холодный. Для него, похоже, это не деньги.

Открываю холодильник, достаю йогурт, вылавливаю ложкой со дна ягоды и отправляю в рот. Ко мне присоединяется Лелька, начинает свою бормотню. Где мои наушники, интересно?..

— …нормальный подарок, как думаешь? Эй, ты опять меня не слушаешь?!

Лелька отбирает мой йогурт и сверкает глазами. В дверь кто-то скребется. Ну, начинается. Раз, два, три… Достал-таки до звонка. Лелька радостная бежит встречать отца. Господи.

Вздыхая, возвращаю йогурт себе, продолжаю свое занятие, но теперь сижу в пол-оборота, наблюдаю, как Лелька виснет на шее покачивающегося довольного Вадика. Вот, козел. Мог бы сначала проспаться.

— П-привет, Лерка, — заходит на кухню в обуви, широко улыбается.

Надя говорит, что в молодости он был очень красив. Когда это было?..

— Привет. Надя в душе.

Поднимаюсь, чтобы швырнуть недоеденный йогурт в мусор и уйти в комнату, но Вадик останавливает.

— Посиди, ­— гудит он, садится на соседний стул, пытается стянуть промокший ботинок.

Со второй попытки удается. Поднимает на меня затуманенный взгляд.

— Лерка, Лерка… Однажды я вернусь, а тебя здесь и нет, — Вадик зачем-то щелкает пальцами. — Ушла.

Ох, знаю я эту стадию. Сперва добродушный, затем сонный, после этого – беспричинные вспышки гнева, а потом вот эта, самая отвратная, тихая ненависть. Следующая стадия будет утром, осознанность, угрюмость, возможно, даже раскаяние.

— Когда, Лер? Когда ты нам жить-то дашь?

Матерюсь про себя. Надо было уйти. А уже слишком поздно, может за мной потащиться…

— Твоя мамаша – эгоистичная дрянь, и ты в нее пошла. Только тратишь. Тратишь и тратишь…

— Я работаю, Вадим. Официантка в кофейне. Ваши деньги мне по боку.

Он награждает меня презрительным взглядом и принимается возиться со вторым ботинком. Надя, Надя… Как же ты терпишь это?..

На кухню влетает Лелька с книжкой.

— Пап, почитаешь перед сном? Новая, смотри. Лерка подарила.

Осторожно кладу руку ей на спину.

— Папа устал, Лель. Я почитаю. Пойдем.

­— А ты мне не указывай, — рычит Вадик, со вторым ботинком не справляется. — Я… Я и правда устал, доча.

Надя выходит из ванной с полотенцем на голове. Подбегает к мужу, бросается снимать его чертов ботинок. Не собираюсь на это смотреть, увожу Лельку в спальню.

— Он ведь неплохой, правда? — спрашивает она, забираясь под одеяло.

— Правда, — отвечаю я, зажигаю ночник и открываю книжку.

Глава 13. Холодный

Вроде бы не спалился, хотя стрессанул знатно. Палачева вонзилась в мое лицо острым взглядом, но я не шелохнулся, к этому привык. Хотя сейчас вспоминаю, и снова сосет под ложечкой.

— Не понимаю, о чем вы.

— Думаю, понимаешь.

Сказала, что узнала меня по запаху. Парфюм редкий, запоминающийся. Не докажет, не сможет. Снова выбесила. Мало того, что ждала моего признания, расслабленно закинув ногу на ногу, так еще и, не дождавшись, наклонилась и потребовала дать обещание, которое я не в силах сдержать.

— Если у тебя возникнут какие-то проблемы дома, обещай, что поделишься со мной.

Сумасшедшая девка! Если она меня узнала, какого черта пристает с психоанализом?! Нормальная бы стороной обходила, так нет же, мне везет на чокнутых.

Размышляю об этом, бесцельно кружа по улицам города до самых сумерек. Захожу в подъезд. Иду по ступеням, глядя под ноги и мечтая провалиться в сон.

Отец дома. Видел свет в его кабинете, когда тупил возле подъезда и пытался придумать хоть что-то, что мог бы ему сказать. Так и не придумал, только замерз.

Он встречает меня в прихожей, ждет, пока я разденусь, сосредоточенно пилит взглядом. Специально не тороплюсь, медленно вешаю куртку в шкаф, расшнуровываю ботинки, оттягиваю неизбежное, как и всегда.

— Голоден? — интересуется отец.

— Да, — зачем-то вру я.

Может, и был голоден пять минут назад, но уже ничего не хочется.

Отец поджимает губы и удаляется на кухню. Иду за ним, позволяя пустоте в голове разрастаться и сдавливать череп.

Мама уже на кухне, стоит возле разделочного столика в домашнем бежевом костюме, на меня не смотрит, косится в сторону отца. Тот достает из холодильника тарелку со стейком, снимает фольгу и засовывает в микроволновку.

— Где шлялся? С этой своей?

Сглатываю. Поднимаю глаза на маму. Просто интересно. Покерфейс, понятно. А чего я, собственно, ждал, чуда? Сажусь за стол.

— Пап, так получилось. Я с Катей давно хотел порвать, но как-то не решался.

— Не решался, — повторяет отец и проворачивает колесико микроволновки, она пищит, отец достает тарелку и с грохотом двигает по столу мне.

Вовремя ловлю. Стейк, правда, вываливается на скатерть. Пальцами укладываю его на место.

— Позволь узнать, ты помнишь, кто ее отец? Отвечай, когда тебя спрашивают!

— Да.

— Помнишь, значит, — он подходит ко мне со спины и наклоняется вперед. — Ты ведь не просто с ней порвал, мерзавец, ты унизил ее. Обменял на грязную девку в дешевом тряпье! Думаешь, ее папочка тебя по головке за это погладит?!

Гипнотизирую масляное пятно на скатерти и молчу. Слушаю сбивчивое дыхание отца где-то над головой.

— Ешь. Ешь, я сказал!

Беру вилку и нож. Острый, серебряный, красиво блестит. Отрезаю от стейка кусок и засовываю в рот. Вкуса не чувствую, медленно пережевываю, борюсь с подступающей тошнотой. Кое-как получается проглотить кусок.

— Ты это мне назло, да? Решил взбрыкнуть перед важным для меня мероприятием? Да я же для тебя, щенка, стараюсь! Все для него, а он… Завтра извинишься перед Катериной, цветы купишь подороже, умолять на коленях принять тебя обратно будешь, если придется, понял меня? А о своей нищенке и думать забудь.

Откладываю нож. Поднимаю глаза на мать. Стоит смотрит, ничего нового. Безмолвный страж.

— Нет.

— Что ты сказал? — с придыханием переспрашивает отец, заводится заново. — Ты мне перечить будешь?!

Хватает меня за шею, с силой впечатывает лицом в стейк. Тарелка трескается красивым зигзагом, щеку царапает.

Обычно не так. Обычно без следов. Что-то новенькое. Из щеки сочится кровь. Хочу посмотреть на мать, но не могу поднять голову.

— До чего ты меня доводишь? Видеть тебя не могу! — шипит отец мне на ухо, цепляется пальцами за волосы и резко тянет на себя, вынуждая сесть ровно. — Доедай и иди спать. А завтра решишь вопрос с Катериной. И чтобы я не слышал больше…

Ловко выскальзываю из-за стола и становлюсь лицом к отцу, краем глаза все-таки замечаю привычное равнодушие матери.

— Я приду с Лерой или не приду совсем, — мой дурацкий голос выходит из-под контроля: капризный, дрожащий, как у ребенка, даже тошно.

Отец смотрит на меня так, как будто я говорю на другом языке. Щеки краснеют, дыхание учащается. Я даже представляю, как он замахивается и вырубает меня одной левой, но нет, он просто уходит. Мать семенит за ним, не говоря мне ни слова.

Царапина пустячная. Мою лицо с мылом, тщательно вытираюсь голубым полотенцем. Надо было взять другое, потемнее, все-таки испачкал. Делаю глубокий хриплый вдох. И протяжный выдох. Достаю из кармана серебряный нож и отшвыриваю подальше. Совсем спятил…

***

— Эй! Да погоди ты, Вить.

Жду его уже полчаса. Знаю, что каждое утро бегает вокруг пруда. Замечает меня, кривится, пробегает мимо. Тоже перехожу на бег, догоняю.

— Ну, хочешь, морду мне набей, — в сердцах предлагаю я и останавливаюсь.

Он пробегает метров пять и тоже тормозит. Поворачивается.

— Я смотрю, это уже кто-то сделал, — указывает на мою щеку.

К утру возле царапины расцвел синяк. Небольшой, фигня, если не тыкать, не болит.

— Это карма, — отзываюсь я. — Порезался, когда брился.

Бур углубляется в себя, о чем-то думает несколько секунд, подходит ко мне.

— Что с тобой творится? — спрашивает, в глаза смотрит, хмурится. — Отец?

— Да причем здесь он? Говорю же, брился.

Вот зараза, не верит, кажется. На долю секунды замечаю в его глазах что-то типо жалости. Приехали.

— Я имею в виду в целом. Агрессируешь по поводу и без, на людей бросаешься. Даже на меня.

Провожу рукой по волосам, вздыхаю.

— Ну да, отец. Как про Катеньку узнал, истерику устроил. Давит со своим днем города, боится, что сорвусь при журналюгах. С Кривой познакомился, озверел. Нищебродкой назвал. В жизни не сунусь в политику.

Молчит, смотрит мне через плечо.

— Выборы пройдут, будет легче, — растаял, больше не злится. — Переизберется и успокоится. А ты, Холод, изменился.

Двигаемся вперед, проходим мимо скамейки с бабулей, кормящей голубей хлебом. Присаживаемся на следующую, пустую.

— Да, ты говорил. Стал злобным и агрессивным. Убить меня мало, я понял.

— Да не, не это, — сегодня не угадываю его мысли. — Я про Кривоносову. Ты же сам называл ее… как там было… «нищей шизой», если не ошибаюсь?

Блин, ну было дело.

— А теперь на отца злишься за то же самое. Приглянулась тебе, а? Куда ты ее с физры утащил?

Улыбаюсь, качаю головой.

— Бур, не начинай. Если боишься, что я ей «голову задурю», можешь расслабиться. Ничего такого не хочу. Это же она, если помнишь, подкатила. Я всего лишь подыгрываю.

Тут же воображение подбрасывает сцену в примерочной. Нет-нет-нет, кыш из моей головы. О том, что я чуть было не набросился на Кривую в бутике, Буру знать не стоит.

— А Царю ты что сказал? Наиграюсь и опущу? Они ведь уже попкорном закупаются…

Бур наклоняется и завязывает шнурки на правом ботинке, с тревогой поглядывая на меня.

— Сказал то, что он хотел услышать, не более.

— Смотри, Холод. Я тебе хоть и друг, но больше обижать девочек не позволю. Низко это.

— Да Кривая сама кого хочешь обидит, — смеюсь я и вдруг застываю в ступоре, не в силах оторвать взгляд от сцены через дорогу. — Охренеть, Витя, я – экстрасенс!

Бур следит за моим взглядом, громко материться и вскакивает со скамейки. Мы несемся через дорогу, не обращая внимания на раздражающие гудки машин. В то же время в пятнадцати метров от нас Лера Кривоносова собственной персоной сносит ногой боковое зеркало новехонькой сверкающей чистотой белой «Ауди». А водитель медленно приближается к ней с явно недобрыми намерениями…

Глава 14. Лера

С утра тихо крадусь в душ. Вадика не слышно, Нади тоже. Встала сегодня раньше будильника: снился Холодный, напяливающий на себя то самое синее платье, которое мне купил. Наркомания, но забавно.

После душа укутываюсь в теплый уютный халат и выдвигаюсь на кухню. Все уже там. Дым коромыслом, разговоры, детское ворчание.

— Доброе утро.

Надя радостно улыбается, предлагает мне горячий бутерброд. Не отказываюсь. Надя готовит бутерброды по особому рецепту, пальчики оближешь. Хотя присутствие молчаливого Вадика меня немного напрягает.

Доедаю бутер, подгоняю Лельку. На Вадика стараюсь не смотреть, хотя чувствую его настойчивый взгляд. Игнорировала бы и дальше с превеликим удовольствием, если бы он не поперся за мной в прихожую.

— Лера… Лер.

— Гм?

— Слушай, я… Осел. Ты это… ну, не держи зла. Ты нам не мешаешь, не думай. Ты и Лельку в школу, и с Игорьком… если просим. Лер, ты…

В прихожую мимо Вадика протискивается Лелька и внимательно прислушивается к разговору.

— Лель, принеси-ка папе бутербродик, будь добра, — просит Вадик и треплет ее по волосам.

Она по обыкновению корчит мне рожу и с довольным воплем бежит на кухню.

— Я неудачник, Лер. Пью и злюсь. На тебя злюсь больше всех. Знаешь, почему?

Усмехаюсь. Не знаю, и, если честно, знать не хочу. Слышала уже эти излияния души. Добренький до первой попойки.

— А потому что тебе, Лер, семнадцать лет, а ты уже – лучше меня.

Поднимаю на него непонимающий взгляд. Он коротко грустно улыбается, едва заметно кивает и уходит. А я остаюсь стоять со странным ощущением жалости к этому человеку. К счастью, Лелька быстро возвращается, и я с легкостью отгоняю это странное чувство. Правда ненадолго.

Лелька сегодня прямо светится от счастья. Рада, что отец дома. И пусть, пусть радуется. Тормозит возле школьных ворот, отбирает у меня рюкзак.

— Ну все, покеда, — говорит она.

Я не прощаюсь. Думаю о Вадиме. Застряло у меня в голове это его признание. Почему его жалко? Он же слабый, слабовольный тюфяк. Искренне не переношу таких людей и не понимаю, как можно строить с такими какие-либо отношения. Камень в Надин огород. Это сейчас он в момент агрессивной стадии стулья ломает, а дальше что? А если Леля или Игорь под руку подвернуться? Чем Надя думает? Каждый раз покупается на его уверения, что это было в последний раз. Изменится, говорит, вот увидишь. Изменится… Люди не меняются! В большинстве своем люди – сволочи. И ей пора бы уже это признать!

Что-то крепко задумалась. Поднимаю глаза и вижу жуткую картину. Сердце подпрыгивает к самому горлу и дрыгается, как сумасшедшее.

Лелька забрасывает портфель в чью-то незнакомую белую тачку и сама садится на заднее сиденье, задорно улыбаясь водителю. А тот вытягивает руку и подсовывает ей конфеты в разноцветных фантиках, целую горсть. Такая хрень… среди бела дня!

Не помня себя, подскакиваю к машине и пытаюсь открыть дверь. Не выходит. Заблокирована. Паникую не по-детски. Стучу в стекло.

— Леля! Леля, выйди из машины!

Лелька замечает меня и удивленно поднимает брови.

— Леля!!

Она опускает стекло, слишком медленно. Эта тварь может вжать педаль газа прямо сейчас, прямо у меня на глазах увезти Лельку в неизвестном направлении. Успеть бы, только успеть! Совершаю дикий прыжок и оказываюсь перед капотом машины. Смотрю прямо в наглые глаза этой дряни. Конфетами он детей заманивает. Возле школы! Убью! Убью гада!

Бью кулаком по капоту, оставляю вмятину, прикусываю губу до крови. А ведь молодой совсем. Смотрит на меня, глазами сверкает. Окно опускает. Что, не ожидал, скотина?! И что же ты мне скажешь?

— Выходи! — рычу я.

Не знаю, что сделаю, когда выйдет. Задушу, наверное.

Выбирается из машины, чему-то еще усмехается, подлина. Ну, сейчас тебе не до смеха будет!

— Реще, — процеживаю я, глядя на то, как он мнется. — Нравится детей похищать, чертов маньяк? Ну, иди сюда, поговорим.

Сама делаю шаг навстречу, внимательно слежу, чтобы обратно за руль не сел. Не садится. Смотрит на меня, как на полоумную, за дверь держится.

— Лер, ты чего? — слышу голос Лельки.

Перебралась на водительское сиденье, глаза округляет, боится.

— Леля, вылезай оттуда и беги, поняла меня?

Делаю еще шаг, глядя прямо в черные глаза этого насекомого. Резким движением ноги сбиваю боковое зеркало. Этот урод приглушенно стонет и движется ко мне.

Ничего. В камере еще не так стонать будешь.

— Лер, да что на тебя нашло?! — Лелька уже стоит рядом и с ужасом смотрит на меня. Слава богу, невредима. — Лер.

Загораживаю ее своим телом. Наконец-то могу сделать вдох.

— Лер, — бубнит Лелька за спиной, — я так на день рождения опоздаю.

Чего несет? Какой день рождения? Что-то тут не так. Я начинаю подозревать, что где-то облажалась.

— Я же вчера тебе рассказывала, — продолжает гундеть Лелька. — Про подарок спрашивала, помнишь? Классная заболела. Сегодня вместо уроков всем классом идем на день рождения Вальки.

Вот это попадос…

Лелька выступает вперед, указывает головой на ухмыляющего типа.

— Это Альберт. Валькин брат. За мной приехал. Специально.

Значит, чувак – не маньяк. Просто Валькин брат. И, значит, я расхреначила его тачку просто так. Чудненько. Сейчас должна заиграть нелепая веселенькая музыка, и появятся клоуны. И, в принципе, можно меня в дурку везти.

— А раньше никак нельзя было сказать?! ­— ору я.

Чувак смеется. Я еще не отошла, прожигаю его ненавистным взглядом.

— Красивая, — бархатистым голосом говорит он. — Красивая и дерзкая. Мне нравится.

Не успеваю ответить. Кто-то кладет руку мне на плечо. Ах, ну да. Вот и клоуны. Рука принадлежит Холодному, откуда-то появившемуся на мою голову в момент моего сокрушительного фиаско. И Бурый тоже здесь. А чего не вся школа?!

— У тебя тут все нормально? — интересуется Холодный.

— Угу, — мычу я. — Руку убери.

Слушается, вместе с другом отходит в сторону.

Лелька качает головой и тычет пальцем мне в ребра.

— Ну, мы с Альбертом поедем, да?

Альберт, блин… Кто вообще называет ребенка – Альберт?!

— Да. Езжайте осторожнее, — тупо говорю я.

Альберт не сводит с меня глаз, криво улыбается, не спешит садиться в машину.

— Вы, девушка, должны мне.

А кому я еще, блин, не должна?!

— Уже поняла.

— Нет. Не поняла, ­— возражает он. — Денег я не хочу. Хочу свидание.

Играет бровями. Усаживается на водительское место. Посылает мне еще одну лучезарную улыбку и заводит автомобиль. Ну почему, почему это происходит именно со мной?!

Глава 15. Холодный

Поверить не могу, что это он. Чертов Альберт. Здесь, среди простых смертных. Век бы еще не видеть.

— Ты понял, че это было? — спрашивает Бур, косясь на Кривую и мелкую девчонку рядом с ней.

От помощи Кривоносиха отказалась, жутко взбудоражена, даже зла. Но не как обычно, а в самой настоящей ярости. Прожигает хмыря взглядом, а ему хоть бы хны. В этот момент я почти что ее люблю. Тачку помяла, зеркало снесла… В общем, сделала то, что мне всегда хотелось, но я не мог себе позволить. Моя умница.

— Чертов Альберт, — зло бормочу я.

— Да ладно? — искренне изумляется Бур. — Тот самый чертов Альберт?

— Угу.

Мне не нравится то, как он на нее смотрит. Очень не нравится.

— Сын главного соперника твоего отца? — зачем-то переспрашивает Бур.

— Он самый. Тише ты. Что он сказал? Что-то про свидание, ты слышал?

Бур издает смешок, хлопает меня по спине, подбадривая. Дурило, блин. Не ревную я, просто это чертов Альберт.

Тачка укатывает, Лера подходит к нам. Ее лицо заливает румянец, глаза лихорадочно блестят.

— Что, влюбилась? — вылетает у меня.

Что? Зачем я это сказал?!

Бур и Кривая смотрят на меня, как на болвана. Да. Заслужил.

Бур пытается исправить положение:

— Ты чего психанула-то?

— Показалось… ­— бормочет в ответ Кривая. — Показалось, что он – негодяй. Ошибочка вышла.

Натягивает на лицо улыбку.

— Ха. Хорошая интуиция, — одобряю я.

— Ладно, детки, — встревает Бур. — В школу уже пора выдвигаться, а я еще на спорте.

Пробегается взглядом по своему спортивному костюму.

— Сгоняю домой, переоденусь, — затем обращается ко мне. ­— Ты уж доставь даму до школы без приключений.

Смывается. Мы с Кривой смотрим ему вслед.

— Ты что, знаешь его? — спрашивает Лера после затянувшейся паузы.

— Конечно. Витенька – парень, хоть куда. С детства дружим.

Кривая смотрит на меня с укором, закатывает глаза. Ладно, хочет серьезно, будет серьезно.

Чертов Альберт.

— К сожалению, знаю. Альберт – неподходящая для тебя компания. Не стоит с ним связываться.

— Про тебя мне говорили то же самое.

Кривая перекидывает рюкзак через плечо и начинает движение в сторону школы. Наверное. Я вообще тут не бывал.

— Кто говорил? — иду рядом с ней, наблюдаю, как с ее лица сползает румянец.

— Неважно, — она косится на царапину на моей щеке, но не спрашивает. И хорошо.

Остальное время мы молчим. Кривая о чем-то размышляет и постоянно морщит лоб. Я поглядываю на ее лицо и не знаю, что сказать. Никогда не приходилось особо напрягаться, чтобы поддержать разговор с девчонкой. Они сами обычно трещат без умолку. Но не эта.

— Так, давай руку, — говорю я, когда мы уже поднимаемся по ступеням к двери школы.

Она с недоумением смотрит на то, как я беру ее ладонь и переплетаю наши пальцы. Прикусывает губу, снова хмурится, но на этот раз руку не вырывает. Это первый раз, когда мы заходим в школу, как пара.

В гардеробе натыкаемся на Катеньку. Сегодня на ней розовое платье с золотыми цветами. Кривая при виде нее как-то теряется, даже разжимает пальцы, но я стискиваю ее ладонь сильнее.

— Привет, — обращаюсь к Кате.

Катенька замечает нас, напрягается, несколько раз моргает, поглаживает волосы. Замечает, что мы держимся за руки, и на секунду морщится.

— Привет, — отзывается она вежливо, вешает пальто и, громко стуча каблучками, удаляется в сторону лестницы.

Кривая сжимает губы, смотрит на меня недобрым взглядом. Освобождается от моего захвата.

— И надо было тебе это? — спрашивает.

— Что? — развожу руками. — Твоя идея, не моя.

Помогаю ей снять куртку. Она сначала не понимает, что я делаю, хлопает глазами, но, в конце концов, позволяет. Правда сутулится, и мне удается стащить с нее куртку далеко не с первой попытки. Со стороны, наверно, выглядит нелепо. С Катенькой никогда такого не было.

— Не перекладывай на меня, — тихо огрызается Кривоносиха, отнимает у меня куртку и вешает самостоятельно.

Смотрит на то, как я раздеваюсь, и вдруг отводит глаза, краснея. А вот это интересно. Всего лишь рубашка чуть-чуть задралась. О чем это у нас мысли? Никогда бы не подумал, что под этой бейсболкой и крошечной черепушкой прячутся пошлые фантазии.

— Ты с кепкой когда-нибудь расстаешься? — любопытствую, когда мы, снова держась за руки, поднимаемся по лестнице.

— Она понадежнее некоторых людей будет, — отзывается Кривая, не глядя. — А вот это обязательно? В смысле, за ручку ходить?

Пожимаю плечами. Сам, если честно, не в восторге. Как в первом классе.

— Ну, обычно моя рука лежит у девушки на талии. Или ниже. Вот так.

Кривая отпрыгивает в сторону и сбивает какого-то малолетнего мальчугана с ног. Он, в прочем, не сильно страдает: приваливается на ступеньку всего на секунду, зато его отборный мат разносится эхом, наверно, по всей школе.

— Э, ты за языком-то следи! — ору я ему вслед.

Кривая на него внимания не обращает, зато на меня таращится, как на инопланетянина.

— Так больше не делай, ­— предупреждает.

Начинаю улыбаться. Опять. Какая недотрога! А так ведь и не скажешь.

Руки засовывает в карманы, обгоняет меня, по коридору топает, недовольно сгорбив спину.

— Ну, извини, — нагоняю ее и иду рядом. — В твоих правилах этого не было. Слушай, зачем тебе это?

— Что?

— Это притворство. Прикасаться не позволяешь, подарки тебе мои не нужны. Зачем тогда?

Она притормаживает возле класса, неподалеку уже толпятся все наши, что-то бурно обсуждают, нас пока не заметили. Кривая не смотрит на меня, блуждает взглядом по стене.

— Затем.

Упертая, как баран. Сама ведь не знает, чего хочет.

— Ладно. Дотронься до моего лица.

Она застывает, переводит взгляд на меня, поднимает руку, тычет пальцем мне в щеку. Почти что в синяк попадает, зараза.

— Так? — улыбается.

Перехватываю ее ладонь и прикладываю к своей щеке. Рука у нее ледяная, но меня почему-то в жар бросает.

— Так.

Она нервно сглатывает, но руку от лица не отнимает. Хотя явно волнуется. Смущается. Ее волнение заразительно, мне тоже как-то странно вот так стоять. Еще и в глаза смотрит, как будто душу пытается сожрать. Видит мое замешательство, интересно? Понапридумывает себе то, чего нет. Надо прекращать это, надо. Не могу оторваться от ее пронзительных лазурных глаз.

О, нет. Зачем я на ее губы посмотрел? Может, не заметила? Заметила. Да теперь еще и скользит пальцами по моей щеке, аж вся шея в мурашках. С ума сошла? На носочки приподнимается, а глаза сверкают решимостью. «Не дури голову девчонке, не дури голову…». Черт, да это кто еще кого дурит?!

— На-а-адо же, а Холодный-то окривел! — слышу голос Богачева, и в этот же момент Кривая отнимает руку от моего лица.

Вокруг оживление. Кривая едва заметно приподнимает уголки губ. Все громко обсуждают новую парочку в школе. А она коварная… Какая же коварная. Даже я почти купился.

— А говорил, не поверят, — шепчет мне на ухо Кривая, когда появляется учитель, и нас запускают в класс.

Хитрая, коварная, но, что самое невероятное, такая соблазнительная, что меня кроет. Так кроет, что я забываю про дурацкое видео. Хочу по-настоящему. С ней.

Глава 16. Лера

После случая с братом Лелькиной подруги долго не могу прийти в себя. Слишком глубоко задумалась о том, что все вокруг плохие. Вместо того чтобы попытаться как-то вникнуть в ситуацию, сразу бросилась в бой. А этот Альберт тоже ненормальный. Не взбесился, не орал, а взял и позвал на свидание. В шутку, конечно, он и понятия не имеет, кто я такая, но все же это странно. И почему-то мило.

Забыла про Холодного. Он-то откуда взялся тут со своим дружком? Прется за мной до самой школы. Молчит, еще и дырку взглядом пытается протереть в моей щеке. Надо забыть о моей глупой выходке и вернуться в реальность.

Возле школы Холодный берет меня за руку. Сама этого добивалась, нечего теперь губы кривить. Хотя, если честно, думала, ощущения будут другими. А мне ни капельки и не противно. Ладонь у него не мокрая, горячая, приятно согревает кожу. Мне бы могло это даже нравиться…

И, конечно, у гардеробной мы встречаем Катеньку. Холодный демонстративно впивается в мою руку сильнее, разве что перед Катиным носом не задирает наши переплетенные пальцы. Показывает, что на расставание с ней ему глубоко плевать, вон, уже другую нашел. А другая – я. Неловко, стыдно и хочется надавать по ушам Холодному. Они обмениваются любезными приветствиями, и Катенька покидает нас.

Теперь Холодный изображает джентльмена и помогает мне снять куртку. Только вот рука не лезет из рукава, он слишком сильно дергает, галантность – это не про него. Ну хоть попытался. Хотя мы оба чувствуем себя глупо, когда я все-таки вылезаю из проклятой куртки.

Понимаю вдруг, что теперь мне постоянно придется терпеть его общество. Так же принято у парочек? Ходят везде вместе, за руки держатся, наверное, еще и разговаривать должны.

Холодный внезапно спрашивает про бейсболку. Отвечаю расплывчато, не хватало еще делиться сокровенным. Узнай он, что кепка мамина, и это единственное, что она оставила после ухода, что сказал бы? Даже проверять не хочу.

— А вот это обязательно? В смысле, за ручку ходить? — спрашиваю, чтобы сменить тему.

— Ну, обычно моя рука лежит у девушки на талии. Или ниже. Вот так.

Отпускает руку и, едва прикасаясь, скользит ладонью по талии, чуть ниже, и совершенно точно облапал бы мою задницу, если бы я вовремя не отпрыгнула в сторону. Какой-то малец спотыкается о мою ногу и что-то там ругается. А меня всю трясет, как будто пальцы в розетку засунула, дыхание сбивается, сердце в груди творит что-то невообразимое. Да оно и понятно, руки распускают тут всякие!

— Больше так не делай, — требую я.

А он лыбится. Нравится ему меня в неудобные положения ставить. Надоел.

Перехожу на быстрый шаг, для верности руки в карманы убираю. Почти сразу догоняет. Удивляется, зачем я все это затеяла, если прикасаться не позволяю, и деньги мне не нужны. А я все гадала, когда спросит.

— Затем, — бурчу я.

Разозлил. Не хочу сейчас пускаться в долгие объяснения. У меня у самой на этот счет каждый день разное мнение. Он окидывает взглядом одноклассников. Понимаю намек. Нужно работать на публику. Сама, сама хотела. Вынуть руки из карманов, что ли.

— Дотронься до моего лица, — просит он.

Кошусь на его царапину на щеке и упираюсь ногтем чуть ниже. Он напрягает лицо, но тотчас расслабляет: понимает, что я промазала.

— Так?

Качает головой, кривовато улыбаясь. Берет мою ладонь, прижимает к своей щеке, мгновенно становится серьезным.

— Так.

Зеленые искорки вокруг его зрачков сегодня ярче, чем вчера. Завораживает.

Вспоминаю его слова о том, что без поцелуев никто не поверит в нашу «любовь». У подростков ведь принято сосаться на каждом углу, чтобы доказать свои чувства. Глупость какая. Вот в сопливых романтических фильмах, которые так обожает Надя, самый важный момент – не поцелуй. Момент перед ним. Когда двое смотрят друг на друга, не отрываясь, и робость сменяется волнительным томлением, плавно перетекающим в решимость, в уверенность в то, что рядом тот самый человек. Это всего лишь кино, но в этом что-то есть.

Его щека теплая и нежная. Осторожно прикасаюсь к его коже самыми кончиками пальцем, веду ниже, огибаю скулу, дохожу до подбородка.

Приходит чувство, будто я совершаю что-то противоестественное, непозволительное, даже грязное, ведь я всего лишь изображаю момент перед поцелуем, на самом деле не стану его целовать. Вру, лицемерю. Сливаюсь со всей отвратительной толпой. Но остановиться не могу. Приподнимаюсь на носочки, и мне кажется, что Холодный сам принимает мою игру за чистую монету, это воодушевляет сильнее.

Ботаник Богачев обрывает мою игру ехидным замечанием:

— На-а-адо же, а Холодный-то окривел!

Быстро убираю руку и принимаю беззаботную позу. А вот Холодный облизывает губы и тихо вздыхает. Появляется учитель и открывает дверь. К этому моменту все вокруг таращатся. На меня, на Холодного, но больше на меня. И я вижу в их глазах уважение. И это еще не самое паршивое. То, что от их взглядов и шепотков я испытываю прилив адреналина и эйфории, - вот, что, действительно, хреново.

— А говорил, не поверят, — шепчу я Холодному, он на это только ведет плечами.

Я погрязла. Трясина поглотила меня окончательно. Я стала частью этого болота. И, по какой-то причине, мне это нравится.

Глава 16.2

Весь день Холодный не отходит на меня ни на шаг. Даже нагло садится со мной за одну парту. Наташка не сердится, не обижается, кажется, даже довольна, что ей теперь придется сидеть на месте Холодного – с Буровым рядышком.

Зато я не очень-то счастлива новому соседу. Рядом с ним мне некомфортно, все тело тяжелое, как будто к каждой клеточке прикрепили по куску железа. Но это компенсируют удивленные взгляды одноклассников, их непонимающие лица забавляют меня, придают сил, окрыляют. Они больше не смотрят на меня сверху вниз, теперь всё наоборот.

На большой перемене Холодный удивляет меня внезапным советом. Вернее, его слова звучат не как наставление, а, скорее, как приказание короля:

— Не ходи никуда с Альбертом. Даже не думай.

Я стою, прислонившись к стене, Холодный же играет на публику, нависает надо мной, пропускает сквозь пальцы прядь моих волос, внимательно смотрит в глаза. В этот раз не дергаюсь, не пытаюсь противиться. Стараюсь относиться к его прикосновениям, как к неизбежным привычным вещам вроде чистки зубов или мытья посуды. Иногда получается.

— Как-нибудь сама разберусь, — огрызаюсь я, но продолжаю при этом мило улыбаться.

Знаю, что хищники смотрят. Он хочет сказать что-то в ответ, но решает этого не делать. Только вздыхает.

После школы увязывается за мной. Вот этого мне не хватало. Не хочу, чтобы он знал про мою работу в кофейне. Останавливаюсь посреди улицы, одаряю его мрачным взглядом.

— Концерт окончен, — говорю. — Школа позади. Можешь не провожать.

— Ну как же? — улыбается он. — А вдруг тебя захотят похитить? Такая маленькая и без охраны.

Закатываю глаза, поправляю бейсболку.

— Хватит уже. Дальше я сама.

Он не дает мне уйти, хватает за руку.

— Скажи, что не пойдешь с ним на свидание.

Вот, что ему покоя не дает? Мое так называемое свидание с Валькиным старшим братом? То есть, он думает, что его приглашение не было шуткой? Да не все ли равно. Не собираюсь я никуда идти с этим Альбертом.

— Это не твое дело, ­— спокойно отвечаю я, отнимаю свою руку и шагаю вперед.

Он не догоняет. И хорошо. Дохожу до кофейни в полном одиночестве, повязываю зеленый фартук и приступаю к работе. Посетителей сегодня много, и на всякие глупые раздумья времени нет. Когда до закрытия кофейни остается полчаса, я захожу в кладовку передохнуть. В комнатке для персонала всегда шумно и царит суета, здесь же можно спокойно дышать. Когда выхожу из своего укрытия, меня ждет сюрприз.

Валькин брат Альберт стоит с пластиковым стаканчиком в руке, потягивает кофеек и мило беседует с бариста.

Как он меня нашел?!

Или… Случайно здесь?..

­— А вот и она! — Альберт замечает меня и демонстративно прикладывает ладонь к сердцу: нет, не случайно. — Нарушительница моего покоя.

— Э-э… Привет? — выдавливаю я.

Почему-то интонация выходит вопросительной.

— Конечно, привет! Ну, ты готова?

Слишком громкий паренек, слишком активный, слишком… красивый. Бронзовая кожа, зеленые смешливые глаза, волосы русые, коротко стриженные, стильно одет. С утра, когда я на него набрасывалась, всех этих деталей не усмотрела. Почему он здесь и ждет меня?

— К чему? — тупо спрашиваю я.

Он укоризненно цокает языком.

— Забыла про свидание? Уколола в самое сердце! И не жаль тебе меня?

Подхожу ближе, на нас уже посетители косятся. С улыбками, правда, но все равно как-то неловко.

— Я не… Не могу, — отвечаю, отводя глаза в пол.

Вообще на меня не очень похоже, никакого раздражения или злости, скорее смущение. Парень с крутой тачкой, весь такой из себя красивый и богатый, узнал, где я работаю, пришел и ждет конца моего рабочего дня, чтобы провести время со мной. А я что же? Приняла его за извращенца, тачку покоцала, а теперь неловко мнусь, не зная, как ему отказать. А почему я вообще должна отказывать? За мной, можно сказать, впервые кто-то ухаживает, а я типо должна его отшить, чтобы эго дурака-Холодного не пострадало?!

— Еще как можешь, — уверяет Альберт, расплываясь в улыбке. — Снимай фартучек и погнали. Что хочешь? В боулинг, кино, на стрельбище?

Выбор занятный. Парень интересный. Я хочу сказать «да».

— Нет.

Это еще почему? Мой рот заколдовали. Он выдает не то, что я хочу сказать! Плевать на Холодного. Плевать, плевать, плевать. С ним – не искренне. С ним – не то. Альберт же – другое дело. Я его не заставляла сюда приходить, не шантажировала, да я вообще ничего не делала, чтобы он обратил на меня внимание! А он обратил… Вот, что правильно.

Содрогаюсь. Что он задумал? Выдвинул стул вперед, почти на середину зала, залез на него прямо в ботинках и теперь снова театрально прикладывает руку к груди.

— Дамы и господа, — обращается он к посетителям, взмахивает рукой, указывая на меня. — Эта прекрасная леди отказывает мне в одном малюсеньком свидании. Вынужден прибегнуть к вашей помощи. Полагаю, все вместе мы смогли бы ее уговорить!

Угу. Тоже показушник. Милый, правда, такой. Если бы я влезла на стул и сказала какую-нибудь чепуху, меня бы засмеяли, у виска бы крутили. А на Альберта в дорогом пиджаке и с умилительной гримасой реакция совсем другая. Последние посетители весело галдят, хлопают в ладоши, в один голос твердят дать ему шанс. Даже Стас, появившийся при общем оживлении, улыбается уголками губ и едва заметно кивает мне.

— Я… — хочу сказать, что согласна. Пусть будет одно свидание. Мне хочется до конца прочувствовать каково это: когда парень действительно заинтересован в девушке. Но дать согласие я не успеваю, меня перебивают.

— Она занята, — в дверях стоит Холодный.

От его подчеркнуто ядовитого тона становится нехорошо. Как будто кто-то скомкал внутренние органы, как листки бумаги. Волоски на руках встают дыбом. Я жду, что будет дальше.

Альберт спускается со стула и смотрит на то, как Холодный движется к нему, сжимая кулаки…

Глава 17. Холодный

Не собираюсь с ним драться. Не в этот раз. Просто подхожу и смотрю в наглые глаза. Чертов Альберт, блин. Опять он. Еще и к ней привязался.

Как дурак, конечно, себя веду. Не знаю, что нашло. Не понравилось мне, как Кривоносиха запретила ходить за ней. Наверное, потому и поплелся. Выяснил, что работает официанткой в «Hot and Sweet». Популярная кофейня, между прочим. Был тут ни раз, ее не видел. Или внимание не обращал.

Внутрь не зашел, наворачивал круги, наблюдал за ней сквозь стеклянные стены, как сталкер какой-нибудь. Отметил про себя, что зеленый фартук ей не к лицу. Зеленый не ее цвет, а вот синий – да. Вспомнил ее в платье. Примерочную. Сходил за кофе через дорогу. Недолго здесь простоит эта палатка, кофе у них мерзкий. Вернулся, стоял со стаканчиком, пил черную дрянь, размышлял. Пытался понять, что я здесь делаю. Так и не понял.

А когда появился хмырь на «Ауди», озверел. Хотел прямо у входа его перехватить, но не стал. Решил посмотреть, как она себя поведет. Откажет ему или нет.

Кривоносиха, увидев его, застыла столбом, что-то лепетала вроде. Альберт же начал выделываться, как павлин. Актер из него так себе, но почему-то подобное поведение на девчонок действует безотказно. И она начала таять. Я видел это по глазам. Купилась на представление. У меня аж в груди начало печь. Не знаю, чего так взбесился. Был бы это не Альберт, а кто другой, плевать бы хотел. Но это он…

Видимо, согласия на свидание она так и не дала, так что этот идиот залез на стул и привлек к себе внимание окружающих. Под таким напором она точно сдастся. Делать было нечего, пришлось вмешаться. И теперь сжимаю кулаки и таращусь ему в рожу, как безумный.

— Андрэ? — ухмыляется он. — Ну, здравствуй. Сколько лет…

— Вот давай без этого, — рычу я. — Еще раз повторяю, она занята. Тебе здесь ловить нечего.

Альберт только плечами пожимает, переводит взгляд на Кривую. Ее глаза абсолютно пустые. Ну я и не думал, что она бросился мне в объятия. Понравился паренек, значит. Ладно.

— Вали уже, — бросаю я.

Альберт демонстративно усаживается на стул и запрокидывает голову.

— Не будь грубияном, Андрэ. Некрасиво при девушке.

Он еще учить меня уму-разуму будет. Кулаки так и чешутся.

Нет. Нельзя. Однажды уже вмазал, хмырь только посмеялся, а у отца были проблемы.

— Ладно, Лер, пойдем, — подхожу к Кривой и пытаюсь взять ее за руку.

Она уворачивается, резво стягивает фартук, убирает в рюкзак, смеряет меня любимым грозным взглядом и первая выбегает на улицу. Несусь следом, догнать оказывается не так-то просто. Припустила со всех ног.

— Да постой ты. Лер! Я ведь просил держаться от него подальше!

Искренне не понимаю ее ярости. Подумаешь, смазливый тип подкатил. К ней в этом кафе наверняка за день сто раз так подкатывают.

Она резко тормозит.

— Тебе какое дело? — кричит. — Ну, какое тебе дело?! Откуда ты только взялся на мою голову? Следил за мной?

— Лер, я…

Хочу сказать, что я знаю, о чем говорю. Альберт – подонок и кретин, каких поискать. Что я всего лишь защищал ее.

— Зачем было унижать меня прилюдно? Сцену устраивать в кафе зачем было нужно? Меня ведь и уволить могут из-за тебя, идиота.

Она хочет рвануть дальше, но я крепко хватаю ее за кисть. Совсем оборзела так со мной разговаривать!

— Чем я тебя унизил? Тем, что назвался твоим парнем? Не ты ли сама этого хотела?

Она не сводит взгляда со своей кисти, которую я по-прежнему крепко держу. Не отвечает, губы плотно сжимает и громко дышит. Нихрена не понимает, что хочет.

­— Ты о чем думала вообще? Хотела в школе ходить со мной под ручку, а после школы отрываться с этим хмырем? Этого ты хотела?!

Ее глаза наливаются кровью, трясет рукой, пытается освободиться.

— А хоть бы и так, — выплевывает она, прекращая попытки вырваться. ­— Что с того? Между нами ничего нет. Ты, Холодный, заигрался. Знаешь, ты мне противен. Тошнит от тебя. Испугался за свою репутацию покорителя сердец? Вдруг кто увидит девушку Холодного с другим. Ой-ей-ей, как страшно! А как самому изменять девушке, так это у нас норма, да? Ты – лицемер, Холодный, двуличная и поверхностная сволочь!

Отпускаю ее руку. Если не отпущу, плохо будет. Меня распирает от злости, глаза застилает пелена. Сдерживаться сложно.

­— Всё сказала?

Делаю глубокий вдох, лишь бы отпустило. Надеюсь, что она убежит, но, как назло, теперь никуда не торопится. Встряхивает волосами, поправляет чертову бейсболку, не отвечает.

— А теперь скажу я. Ты настолько трусливая, злобная и завистливая, что тебе пришлось шантажировать парня, чтобы он был с тобой. Да тебя все вокруг терпеть не могут, и оно понятно! Ты же чокнутая дура! Прячешься ото всех за этой своей идиотской кепкой, а если и вступаешь с кем-нибудь в контакт, так дело заканчивается рукоприкладством. Ты же ненормальная, тебе лечиться нужно!

— И это мне говорит тот, кто на днях собирался покалечить учительницу! — взвивается она. — Тот, кто девчонку на физре пнул без зазрения совести! Ты подлый, подлый…

Я не выдерживаю, эта кепка маячит перед глазами и бесит, прямо до изнеможения выводит. Резким движением срываю с ее головы бейсболку и швыряю прямо на проезжую часть. Кривая затихает на полуслове, волосы рассыпаются по плечам, глаза округляются, а лицо вытягивается в изумлении. Следит за тем, как кепка в полете делает пируэт и приземляется посреди дороги в коричневую глубокую лужу.

Я готов ко всему. Стопроцентно психанет и кинется на меня с кулаками. Или будет орать и опять обзываться. Выкинет что-то из ряда вон. И пусть.

Она не делает ни того, ни другого. Она смотрит на то, как ее бейсболку сминают колеса проезжающей машины, и ее глаза начинают блестеть.

Нет. Этого я точно не ожидал. Она плачет. Слезы медленно стекают по ее ничего не выражающему лицу. Меня мгновенно отпускает, гнева больше нет.

— Я… Я куплю другую, — тихо говорю. — Какую захочешь. Обещаю.

Она продолжает пялиться на то, что осталось от бейсболки. Губы посинели от холода и дрожат.

— Это… — хрипло говорит она. — Это мамина. Единственная мамина вещь.

Ну, что сказать? Она была права. Я – сволочь.

На ватных ногах выхожу на проезжую часть, подхожу к луже и приседаю. Еще можно все исправить. Не знаю, что случилось с ее матерью, но явно что-то плохое. Может, я и правда такой хреновый, как она описала, но я могу что-то исправить. Хотя бы вот эту кепку…

Шарю рукой в луже, пальцы немеют от холода, еще и свет этот яркий, ослепляющий откуда-то взялся.

— Андрей! — вопит Лера, и только тогда мозг начинает нормально функционировать.

Свет от фар авто. Слишком близко. Нащупываю то, что осталось от кепки. Скрип тормозов приближается, уже совсем рядом. Прикрываю глаза.

Глава 18. Лера

Кто бы мог подумать, что этот дурак Холодный бросится под колеса из-за моей бейсболки? Вернее, маминой. Глазам не верю. Внутри все содрогается, я громко зову его по имени и уже успеваю подумать о самом страшном, когда машина со скрипом тормозит прямо перед Андреем. Еще бы совсем чуть-чуть, и… Слава богу, обошлось.

Подхожу к нему, быстро смахивая остатки слез. Давненько я не плакала, уже забыла, как от этого противно щиплет в носу и склеиваются ресницы. Водитель автомобиля тоже вылезает, оказывается, за рулем девчонка. Совсем молоденькая, тоненькая, перепуганная. Подхватывает Холодного под локти, помогает встать, щебечет что-то. Андрей упорно молчит, смотрит на свои руки.

— Он не пострадал? — спрашивает у меня девушка. — Может, в больницу его? Он в шоке, да? Я точно в шоке.

— Не беспокойтесь, — отвечаю я, видно же, что Холодный в порядке, что-то замкнуло в башке просто. У меня то же самое. Прострация. Непонимание происходящего.

— В три погибели согнулся посреди дороги, — продолжает нервно бормотать автоледи, — темень же, хорошо, заметила. А то бы… Ох, я ведь только права получила!

— Не беспокойтесь, ­— повторяюсь я, приближаюсь к Холодному и легонько шлепаю его ладошкой по щеке. ­— Ау, кто в домике живет?

На это он, конечно, реагирует. Мигом глаза фокусируются на мне, недовольные такие. На девчушку не смотрит, берет меня за руку и, покрутив головой, ведет меня через дорогу. В другой руке сжимает остатки маминой кепки. Зачем? Плевать уже. Не знаю, почему так среагировала. Начинаю приходить в себя. Стыдно становится за слезы, неловко. Чувствую себя просто отвратительно. Девушка что-то кричит нам вслед, но я не могу разобрать, что именно. Бедняга, из-за наших выяснений ей тоже досталось.

Мы бредем по улице некоторое время, держась за руки. Похоже, сейчас это нужно нам обоим. Из-за фигни с кепкой в моей голове кавардак. Я привыкла ни с кем не обсуждать историю с мамой, не упоминать ее имя, даже думать о ней себе запрещаю. А тут накатило. И обратно мысли не засунуть.

Сама не замечаю, как начинаю рассказывать. Понимаю, что эти слова произношу именно я, где-то на середине рассказа.

— Мне было десять, когда она ушла. В тот день она была возбуждена больше обычного, только теперь это понимаю. Много улыбалась, крутилась у плиты весь день. Вечером сказала, что мы давно не были в гостях у Нади, ее сестры, к тому же она наготовила слишком много, неплохо бы с кем-то поделиться. По дороге молчала, в метро усадила меня на колени и гладила по волосам. Почему-то надела кепку, хотя была зима, конец декабря, и с ее теплым пальто такой головной убор смотрелся нелепо и смешно. Я, кажется, даже пошутила по этому поводу.

Прерываюсь. Нужно заставить себя замолчать. Перевожу взгляд на парня. Он тоже поворачивает голову. Мысленно даю себе клятву, что, если в его глазах будет хотя бы намек на насмешку, развернусь и уйду. И больше никогда ни с кем не поделюсь своей болью.

Насмешки нет. Вообще никакой веселости. Его взгляд серьезный и сосредоточенный. Он меня слушает.

— У Нади тогда только родилась Лелька. Уши резал постоянный ор младенца. Хотелось домой, но мама с Надей, как назло, принялись что-то оживленно обсуждать на кухне. Я ушла в комнату, по телевизору показывали «Маугли», было интересно, но в итоге все равно как-то незаметно уснула. А утром мамы уже не было.

Холодный отпускает мою руку, не смотрю ему в лицо. Потряхивает немного от собственных болезненных откровений. Мы ведь с ним – не друзья. А что, если растреплет об этом всей школе?

— Как это «не было»? — переспрашивает он.

­­— А вот так. Только кепка осталась, — отвечаю с ехидной улыбкой.

Вспоминаю, как допрашивала Надю, целыми днями висла на ней, требуя ответить, когда вернется мама. А она пыталась отвлечь меня, учила делать фигурки из папье-маше, подсовывала раскраски с принцессами, читала книжки перед сном. Тогда Вадик пил меньше, даже как-то помогал жене с дочкой.

Холодный выставляет перед собой руку с кепкой, изучает, помалкивает. Потом все-таки нарушает тишину. И я рада этому. Сколько можно прокручивать свое детство в голове?!

— Без объяснений?

Надя все же рассказала мне, о чем они с мамой беседовали на кухне в тот злополучный день. Мне тогда было четырнадцать, и я устроила целую истерику, чтобы вытянуть из нее хоть какие-то подробности. Оказалось, что мама не рассказала о своих планах даже сестре. Просто расспрашивала ту о жизни, о финансовом благополучии, о Вадиме и их отношениях. По-видимому, мать все же волновало, не выкинут ли меня на улицу, когда она свалит в неизвестном направлении. Выяснила, что не вышвырнут, и была такова. Квартиру продала, вещи вывезла. Не оставила ни телефона, ни адреса.

— Ты не пыталась ее искать? — спрашивает Холодный после моей исповеди.

Мы уже дошли до моего подъезда и остановились возле лавки.

— Пыталась, — отвечаю расплывчато.

Больше не могу. Чувствую себя так, как будто пробежала марафон: ноги ватные, тело непослушное и уставшее, все мышцы ноют, еще и губы растрескались.

— Я ей не нужна.

Холодный вдруг притягивает меня к себе и обнимает. Крепко так, как будто мы лучшие друзья детства, и он хочет поделиться со мной своим теплом. Не сопротивляюсь, но чувствую себя странно. Снова хочется плакать, даже не плакать, а рыдать, дать выход всему плохому, что сегодня так неожиданно всплыло на поверхность. Но я сдерживаюсь. Хватит уже этих соплей.

Андрей, похоже, чувствует перемену во мне и отстраняется.

— А я вот своим нужен, — говорит он с улыбкой. — Слишком уж сильно. На меня возлагают большие надежды! — важно добавляет он и горько усмехается. — Не знаю, что лучше, Лер.

Тоже вымученно улыбаюсь в ответ, киваю вместо слов прощания и подхожу к двери подъезда. Ввожу код домофона, открываю дверь и оборачиваюсь. Холодный все еще здесь. Смотрит.

— Любопытство, — громко говорю я.

— Что?

— Ты меня спрашивал, зачем мне эти липовые отношения. Мне было любопытно, как это – встречаться с кем-то.

Он подходит ко мне, внимательно смотрит в глаза.

— Это ни одно и то же, ­— серьезно говорит он. — Встречаться по принуждению и по собственному желанию. Разные вещи.

— Может быть.

Делаю шаг в подъезд, но он аккуратно придерживает меня за локоть.

— А давай… Как насчет настоящего свидания?

Сердце подпрыгивает к горлу. Мне не послышалось? Я, конечно, понимаю, что этот вечер выдался странным, но странностям пора заканчиваться. Да, я раскрыла ему личную тайну, но это же не значит, что…

— Ладно.

Ладно?!

«Сначала додумай мысль, потом отвечай! — орет внутренний голос. — Или боялась, что он передумает?».

— Ну, тогда спокойной ночи.

Холодный отпускает руку, а я забегаю в подъезд, преодолеваю лестницу, перескакивая через ступеньку и вваливаюсь в квартиру, судорожно хватая ртом воздух.

Глава 19. Холодный

Вроде вымотался как никогда, но уснуть не получается. Удивительно, но дома меня никто не ждал. А как же проверить, правильно ли я поужинаю? Как же узнать, не натворила ли чего главная надежда семьи?

Ну, сегодня пронесло, и спасибо на этом.

Лежа в постели, думаю о Кривой и о том, что сегодня произошло. Вспоминаю слезы на ее глазах и диву даюсь. Она умеет плакать. Эта непрошибаемая грубая девчонка заплакала из-за меня. А потом еще и разговорилась: спокойно, без претензий, обвинений и колкостей. Рассказала о сбежавшей матери, которую я тут же мысленно проклял, и немного о своей тетке. Позволила мне заглянуть за ширму.

Никогда особо не задумывался, почему она такая нелюдимая и обозленная. Своих тараканов как-то хватало, а тут на тебе. Как будто ушат с ледяной водой опрокинули. Она сломлена и несчастна. А к этой кепке приклеилась, чтобы упиваться своим горем каждый день. Хочет ежедневно напоминать себе, что ее бросили. В этом есть что-то извращенное, но девочки такое любят. Жизнь в постоянных страданиях.

Поднимаюсь с кровати и подхожу к столу. Может, лучшим решением было бы ее выбросить, оборвать последнюю нить, связывающую Леру с матерью, но я не могу. Бейсболка лежит посреди стола. Ее знатно перекосило, козырек смотрит чуть влево, а ткань пропиталась грязью и химозой, которой посыпают дороги. Иду в ванную, наливаю в таз горячую воду и моющее средство, отправляю кепку туда. Долго вожусь в воде, отчего подушечки пальцев становятся морщинистыми и скользкими. Чтобы привести бейсболку в более-менее приличный вид, приходится постараться. Но мне только в радость, лишь бы чем-то руки занять. Все равно сна ни в одном глазу. А в голове все прокручиваются события дня.

Не знал, как она отреагирует на мое предложение устроить настоящее свидание. С ней никогда непонятно. То вроде адекватная, то психует без причины. Но сегодня был странный день. Мы оба были не в себе. И я решил, что это идеальный момент предложить ей что-то настоящее. Она согласилась. Быстро и запросто.

Не хочу в школе. Хочу на нейтральной территории. Хочу, чтобы перестала играть и проделывала то же самое, что и перед одноклассниками, только по собственному желанию. И даже думать не желаю о том, что всё это могло бы быть у нее с этим Альбертом.

***

Вечер пятницы наступает слишком быстро. Я бы и хотел забыть про день города, но это невозможно. Когда я отправил к Лере домой визажиста и парикмахера, она долго орала на меня по телефону. Сто раз вспоминала идиотское придуманное ей правило про денежные траты с моей стороны. Я же с улыбкой отвечал, что, раз вызвалась быть моей девушкой, будь любезна потерпеть. Вчерашний вечер не вспоминали, не до того было. Снова бесили друг друга, снова раздражались, в общем, душевно поговорили. В итоге она бросила трубку, объявив, что в таком виде никуда не пойдет. Посмеялся и вызвал ей такси. Сбросил номера машины смс. В ответ получил смайлик со средним пальцем.

По какой-то непонятной причине, Кривоносиха начинает мне нравиться все сильнее. Не будь ее в моей жизни, я бы сейчас был весь на нервах, не знал бы, куда себя деть, напрягался бы при виде отца, но этого нет. У меня будто крылья выросли. Всё нипочем. Готов даже раздавать улыбки направо и налево, фотографироваться и вести скучные беседы с надутыми павлинами.

— Ты куда это собрался? — спрашивает отец, когда я выхожу из своей комнаты при полном параде и двигаю в сторону прихожей.

Он тоже нацепил костюм, обмотал шею галстуком и засунул в кармашек бежевый шелковый платочек. Стоит напротив зеркала, поправляет воротник рубашки, в мою сторону бросает короткий невозмутимый взгляд и возвращается к своему важному занятию.

— Очень смешно, — отзываюсь я.

— Ты никуда не поедешь, Андрей, — заявляет отец. — Я уже всем сказал, что ты болен. И ведь даже не соврал. У тебя, похоже, и правда что-то с головой, раз ты собирался притащить с собой эту замарашку.

Застываю в ступоре. Никогда… Никогда отец не позволял мне прогуливать подобные мероприятия, как бы я не умолял. Семья должна быть вместе, говорил он, важно, чтобы все это видели. И, наверное, стоило бы радоваться, раз мне перепала возможность остаться дома, но я не рад. И дело не в том, что мне ужас как не терпится еще раз рассмотреть Кривую в платье. И даже не в том, что насолить отцу было бы бальзамом для души. Просто я уже все решил и намерен исполнить задуманное.

— Не «собирался», — поправляю я его, — а «собираюсь». И не замарашку, а мою девушку.

— Этого не будет, — спокойно возражает отец.

— Посмотрим, — легкомысленно отзываюсь я и во второй раз предпринимаю попытку выйти из дома.

— Она разбила окно моей машины! — отец срывается на крик. — Она не просто нищая, это могло бы быть даже на руку, она сумасшедшая! От таких жди беды.

Окно разбила? Сначала Альберту тачку испортила, теперь отцу. Когда только успела? Да она просто золото!

— Улыбаешься, мерзавец? — цедит отец, приближаясь. — Заруби себе на носу, хочешь и дальше купаться в роскоши, оборви все связи с этой девчонкой! Не смей появляться с ней на людях.

Он подходит ко мне, сверкает глазами, требует повиновения. Привык управлять мной, привык манипулировать. Но сегодня все будет иначе. Я приведу Кривоносову на чертов день города, буду с ней танцевать, а может, даже объявлю во всеуслышанье о своей новой девушке.

Купаться в роскоши, блин… Да пошел он к черту со своей роскошью! Зачем мне его деньги? Слишком дорого я за них расплачиваюсь. Надежда семьи не оправдалась. Закончу школу и пойду торговать рыбой. Этого, кажется, отец боится больше всего.

— Куда направился? Марш в свою комнату! — гремит отец и хватает меня за руку.

Вырываюсь. Обдаю его пылающим взглядом. Ненавижу, когда он ко мне прикасается. Больше не позволю.

— Я буду на дне города, папа, — по слогам произношу я. — Ни за что не пропущу.

— Я уже предупредил охрану, тебя попросту не пропустят. Не теряй зря времени.

Появляется мама. На ней бежевое строгое платье, на шее брильянтовое сверкающее ожерелье, в ушах крохотные серьги, волосы убраны кверху. Первая леди города все-таки. Она что-то шепчет отцу, и он с неохотой удаляется на кухню. Как только он скрывается в дверях, она скрещивает руки на груди и поджимает губы.

— Как ты можешь себя так вести? — возмущается она громким шепотом. — Отец все делает для семьи! Всего себя отдает работе! А ты выделываешься, как мальчишка. Родной сын. Мы от тебя много требуем? Веди себя прилично, хорошо учись, не влипай в истории, живи себе, горя не знай. Неблагодарный ребенок!

Горло сжимается. Видеть ее не хочу, слышать ее голос не могу. Она так взволнована, что щеки раскраснелись, и дыхание сбивается. От напряжения начинают дрожать руки. Где же было твое беспокойство, мама, когда отец о меня ноги вытирал? Сколько раз ты стояла и спокойно смотрела на то, как твоего единственного ребенка унижают, втаптывают в грязь, причиняют боль?

— За что мне быть благодарным? — сухо спрашиваю я. — Скажи, ты считаешь себя хорошей матерью?

Она удивленно приподнимает брови. Не ожидала. Раньше я не мог сказать ей такое. Вспоминаю Леру. Если бы моя мать меня бросила, что бы было? Да ответ очевиден. Было бы лучше.

— Безразличие, — вдруг говорю я. — Худшее, что мать может испытывать к ребенку.

С этими словами я выхожу из дома. Думаю, если бы во мне не проснулся философ, мне бы не удалось так просто избавиться от нее.

По дороге до ресторана отеля, где планируется торжество, изо всех сил стараюсь выбить из головы все мысли до единой. Несколько раз удается. Секунды на три. Но все мое подавленное и разбитое состояние меняется, стоит мне выйти из такси. Потому что на парковке меня встречает Лера Кривоносова со своим излюбленным грозным взглядом.

Глава 20. Лера

— Хорош таращиться, глаза выпадут. Пойдем уже, не май месяц на дворе, — указываю рукой на тяжелое сооружение из волос на башке. — Шапку на это натянуть не удалось.

Холодный все еще под впечатлением от моего вида. Стоит, разглядывает. Я и сама себя в зеркале не узнала. Тетеньки, которых он пригласил ко мне домой (без моего ведома, блин!), постарались на славу. Я бы даже сказала, перестарались. Завалились в мою комнату, разложили на моей кровати (письменного стола им оказалось мало) целую тонну всяких блескучих тюбиков, коробочек и флакончиков и приступили к делу. Столько женских штучек за раз я еще не видела, и столько косметики на своем лице – тоже. До сих пор не поняла, понравился мне результат или нет.

Для новой меня – хитрой притворщицы, шантажистки и лицемерки – вид у меня был, что надо. Пафосно, модно и нарочито богато. Но для меня прошлой – как будто удар под дых. Едкое напоминание о том, в кого я превратилась. Ядовитый внутренний голос твердил, что я слабая и ведомая, нацепила на себя дорогущие цацки и возомнила не пойми, что. Ему отвечал другой голос, незнакомый, уверенный. Мол, хочу и надеваю платье, хочу и крашусь, хочу и хожу за ручку с Холодным, тебя не касается. Небольшая биполярка, в общем, случилась.

— Холодный! Оглох, что ли?

— Да… Нет. Привет.

— Мы идем или как?

— Да, только… Зайдем с другой стороны.

Берет меня за руку и тянет в обход огромного здания, больше похожего на дворец султана, чем на гостиницу. Оказывается, каблуки – просто какое-то издевательство над женским полом. Мало того, что ремешок вонзается в кожу при каждом шаге, еще и равновесие сложно удержать, мотает из стороны в сторону, хорошо хоть Холодный держит крепко.

Огибаем здание и направляемся к серой железной двери с синей надписью «Служебный вход».

Тут же вспыхивает в груди. Типо одумался? Стыдно со мной заходить через общий вход? Вырываю руку, сжимаю губы.

— Нифига, — говорю. — Либо через переднюю дверь, либо никак.

— Ты окно отцу разбила?

Точно. Я и забыла. Слишком много всего разбивала в последнее время.

— Зачем ты меня привел сюда? Позлить папочку? Неприятности ищешь? — злюсь я.

Понятно же, что папанька его не в восторге от меня. Небось дал указ оставить меня дома, сын устроил бунт, а я оказалась пешкой в их играх. Если бы я хотела быть пешкой, пошла бы на все это?!

— А то ты этого раньше не понимала, — откликается Холодный. — Еще на твои ножки хотел посмотреть. Пойдем.

— Через общий вход, — повторяюсь я. — Только так.

— Да не пустят нас через общий вход! — почти кричит Холодный. — Отец запретил мне, понятно?!

Не знаю, почему все же зашла с ним внутрь. Может, жаль его стало, хотя вряд ли. Скорее, новая я решила выйти в свет при любом раскладе.

Тошно.

Великолепно.

Зал такой же роскошный, как я себе и представляла. Живая ненавязчивая музыка, просторно, очень красиво. Женщины в шикарных платьях, мужчины в дорогих костюмах. Столики с всевозможными закусками, идеальная сервировка. Пахнет чем-то незнакомым, но таким притягательным. Про себя заключаю, что это запах больших денег.

Ничего не разбивать. Не подходить слишком близко к хрупким предметам. Есть только то, для чего не нужны странные приспособления.

Пока мы пробирались окольными путями мимо кухни, желудок разворчался, и теперь страшно хочется есть. Вот если бы случилось чудо, и все бы ненадолго куда-нибудь испарились, я бы уж повеселилась!

— Ты бы сейчас себя видела, — смеется Холодный. — Не смущайся. Можешь даже что-нибудь разбить.

— Ага! Чтобы окончательно погрязнуть в долгах, — бормочу я. — Спасибо большое.

Холодный снова издает смешок, затем наклоняется ко мне.

— Чем хочешь заняться?

— А что тут обычно делают?

Зря спросила. Теперь мы ходим по периметру зала и вежливо общаемся с людьми. Вернее, Холодный общается, а я только здороваюсь с любезной улыбкой и иногда киваю головой, чтобы хоть как-то казаться вовлеченной в этот скучный процесс. В основном с Андреем говорят о погоде, о природе, о путешествиях, о школе и будущем университете, немного о бизнесе и, конечно же, о его замечательном отце.

Смотрят на Холодного с восхищением. В общем, так же, как и в школе. Интересно, потому что в костюме он выглядит, как Джеймс Бонд? Или, потому что его отец – мэр? Наверно, все вместе.

Меня смущает, что такие же взгляды достаются и мне. Все же платье Холодный выбрал правильно. Гармонично вписалось.

Кое-кто даже интересуется, кто я такая, и Андрей без раздумий представляет меня как свою девушку, при этом его рука не сходит с моей талии. Почему-то от этого я начинаю чувствовать себя кем-то важным. Глупо, конечно, но что поделать?

Когда мы обходим почти весь зал, церемонные беседы заканчиваются. Андрей отводит меня в угол и тяжело вздыхает.

— У того чувака парик съехал, видел? — хихикаю я. — Лысина сверкает!

Думаю, это у меня от шампанского. В жизни не пила такой вкусноты. Еще и куда не глянь, обязательно наткнешься на официанта с подносом, как тут устоять?

— Вот ты смеешься, а он, между прочим, судья, — с улыбкой отвечает Холодный. — Услышит, потом в камере сгниешь.

— Правда? — прикрываю рот ладошкой.

— Нет. Я его раньше не видел.

Игриво толкаю его в ребра. К моему удивлению, мне здесь нравится. Даже очень.

Нравится, что можно дурачиться и обсуждать с Холодным чересчур откровенные наряды некоторых дамочек. Нравится, как на меня смотрят. Нравится, что Андрей украдкой добывает для меня еду. И вообще рядом с ним в этой новой для меня атмосфере как-то хорошо и спокойно.

В тот момент, когда Холодный выдает очередной перл о подполковнике полиции, замечаю его отца, заходящего в зал вместе с ослепительной дамой – по всей видимости, матерью Андрея. К нему тут же подлетают какие-то люди, трясут за руку, что-то громко говорят. Андрей тоже поворачивает голову. Улыбка медленно сползает с его лица.

— Я скоро. Не скучай, — быстро говорит он и уходит.

Думаю, что он пойдет поздороваться с отцом, но нет. Он шагает в сторону официанта с подносом. Видимо, дома дела у него не очень. А я прибавила проблем.

— Здравствуй, красивая.

Вздрагиваю от неожиданности.

— Альберт? Как ты здесь… — не понимаю я.

— Разыскивал мою сбежавшую золушку, и, о чудо, она здесь, на балу!

Обаятельно улыбается, затем берет меня под локоть и ведет в центр зала. Одну руку кладет мне на талию, другой сжимает руку. Не успеваю и глазом моргнуть, как он уже кружит меня в танце. Так у него это умело выходит, что я даже забываю про каблуки, просто наслаждаюсь интуитивными движениями собственного тела.

Но моя эйфория быстро улетучивается, когда на горизонте появляется Холодный с двумя бокалами шампанского. Его взгляд становится ледяным. Он залпом выпивает один бокал, другой, не глядя, ставит на поднос проходящего официанта и поспешно двигается в нашу сторону.

Глава 21. Холодный

Хмырь присасывается к Лере, как пиявка. Вальсирует он с ней по залу, урод, в кавалеры напросился. Какого черта ему надо от нее? Да и она, я смотрю, не очень-то против!

Не успеваю добраться до них и вырвать ее из загребущих лап чертова Альберта, мешает отец. Появляется из ниоткуда, преграждает дорогу, с добродушным лицом протягивает ладонь для рукопожатия. Журналюги подлетают, сверкают вспышками. Не до них мне, я слежу за танцующей парой, что это Альберт нашептывает ей в уши? Неприятно, что выбившаяся из ее прически пушистая прядь касается его морды.

Равнодушно жму потную ладонь отца, когда он притягивает меня ближе к себе и ласково произносит:

— И думать забудь об этом. Раз уж заявился сюда, будь любезен вести себя…

Голос отца заглушает лавина вопросов, вырывающихся изо рта пухлой громкой дамы в серебристом пиджаке и такой же юбке, плотно облегающей ее массивный зад. Отец обстоятельно отвечает, приобняв меня за плечи, затирает что-то о грядущих выборах, еще и меня приплетает, называет единственным наследником и своей гордостью. Пустить пыль в глаза он умеет.

Неужели и правда думал, что я побегу драться с Альбертом прямо у всех на виду? Совсем за дурака меня держит?

— А что думаете вы, Андрей, — обращается дама ко мне, — о деятельности отца? Как его занятость сказывается на вашей семье? Вы будете рады, если Павел Владимирович Холодный победит и на этих выборах?

— Вы хотели сказать «когда», — с легкой улыбкой говорю я. — Когда папа победит, мы, конечно, устроим праздник, но это не будет сюрпризом ни для меня, ни для мамы. Папа – достойнейший человек, всеми любимый мэр, потрясающий муж и лучший отец. О чем тут говорить, если у него и соперников-то реальных нет?

Бросаю короткий взгляд в сторону Альберта. Что-то сегодня еще не натыкался на его папашу. Странно.

Так и тянет ляпнуть что-нибудь про гармонию в семье, про то, как я счастлив каждый день возвращаться домой, но, боюсь, эта толстуха уловит сарказм в голосе. И врать надо уметь красиво.

— Что касается семьи… Мы поддерживаем папу и от всего сердца желаем ему дальнейших успехов на политическом поприще. Да, он много времени проводит вне дома, но я прекрасно понимаю, что город нуждается в нем не меньше, чем я.

Замолкаю и кладу руку отцу на плечо. Иногда кажется, что притворяться больше нет сил. Вот, как сейчас.

— Смотрю, вы отлично ладите, — улыбается тетка. — Вы – отличный сын, Андрей. И отец в вас души не чает.

Не-а, думаю я, хреновый сын и еще более паршивый отец.

— Спасибо, что уделили время, — добавляет журналистка и с топотом удаляется донимать кого-то другого.

— Можешь ведь, когда захочешь, — тихо говорит отец, убирая наконец от меня свои конечности.

— Ага. А теперь «твоя гордость и надежда семьи» вынужден откланяться и покинуть это змеиное гнездо.

***

— Куда ты меня тащишь?

— Подальше от хмыря. Ну зачем нужно было с ним танцевать, скажи?

— Руку отпусти.

Мы выходим точно так же, как и зашли. Находим верхнюю одежду, которую мы скинули на какой-то табурет.

— Приревновал? — вдруг спрашивает Лера, просовывая руку в рукав пальто.

Кокетливо поглядывает на меня. Шампанское дает о себе знать.

— Еще чего! Просто он тебе не пара.

— А кто пара? Может быть, ты?

— Кривоносова, давай уже убираться отсюда. Мне нужен кислород.

На улице идет дождь. Зима вообще выдалась странной. Снега почти что нет, слякоть и серость, унылая зима.

Дышу полной грудью, жду появления Леры. Уже начинаю беспокоиться, что хмырь и тут успел: подловил ее у кухни, к примеру, но нет, выходит. Такая счастливая и беззаботная. Подставляет ладони под моросящий дождик, улыбается.

Замечаю чью-то тень, приближающуюся ко мне, резко поворачиваюсь.

— Уже уходите? ­— спрашивает Бур.

— Это ты просто поздно пришел, — отвечаю с улыбкой и пожимаю руку друга.

­— Ой, Витя! Буров! Как я рада тебя видеть! — восторженно объявляет Кривая.

Бур крепко стискивает мою ладонь, вежливо кивает Кривоносихе и тянет меня в сторону.

— Скажи, что ты собираешься просто проводить ее до дома! — наседает друг. — От вас разит за километр. Холод, думай головой, слышишь? Не ширинкой, головой!

— Ты, Витенька, слишком много умничаешь, — заявляю я. — Не собираюсь я делать ничего такого, чего бы ей не понравилось.

Поворачиваюсь, чтобы вернулся к своей спутнице, но Бур не унимается, хватает меня за плечо. Рывком сбрасываю его руку, начинаю злиться.

— Холод, ты не в себе, я же вижу. Не ломай ты хоть эту девчонку.

— Сначала отец, теперь ты. Хватит читать мне морали! — огрызаюсь я, но Бур пропускает мои слова мимо ушей.

— Вляпалась по глупости в твою жизнь с шантажом этим, прости и забудь. Хочешь, я с ней поговорю? Завтра уже не будет этого видео, сможешь жить спокойно.

— А ты не думал, что дело не в видео? Уже не в нем, Бур.

Дело в том, что я видел ее слезы, видел ранимость, боль в ее глазах, видел, мать твою, собственное отражение! Этого я не говорю, Бур не поймет.

— Тебе не приходило в голову, что она мне просто понравилась?

Друг опускает глаза.

— Не приходило. Я тебя знаю, Андрей. Не нравится она тебе. Тебе нравится чувство, когда очередная девочка начинает сходить по тебе с ума. И это всё, что ты любишь.

Доктор Буров. Приемы по пятницам.

Этот козел умудрился растоптать мое настроение вконец. Молча иду к Лере и беру ее за мокрую от дождя руку. Увожу подальше отсюда. Куда-нибудь в глушь бы. Где темнота и тишина. Раствориться бы.

— Андрей! — орет мне в спину Бур.

Бесполезно, друг. Ты, может, меня и знаешь, зато я понятия не имею, кто я такой. Запутался совсем. Устал быть Андреем Холодным. А рядом с ней легче. Она тоже устала быть собой.

Глава 22. Лера

Интересно, когда дождь превратился в снег? Пушистые комья плавно парят в воздухе, блестят на фоне желтого света фонарей, липнут к волосам и щекам. Приятно. И волшебно. Погода меня давно не волновала. Знаю, что на меня так действует алкоголь, ну и ладно. Здорово же! Жизнь прекрасна!

После разговора с Буровым Андрей не проронил ни слова, упрямо тащит меня куда-то вперед. Когда мне это надоедает, вырываюсь, отбегаю подальше, к детской площадке. Неловко задеваю столбик от качелей и заваливаюсь в свежий искрящийся снег. При падении ударяюсь коленом, немного больно, но больше весело. Почему-то чувствую себя ребенком и громко смеюсь, развалившись на земле и глядя в серое небо. Давно мне не было так легко. Не хочется думать ни о ком и ни о чем. Просто живу.

Андрей подходит, скрещивает руки на груди, смотрит на меня сначала серьезно, строго, как недовольный родитель, затем все-таки не выдерживает, тоже начинает улыбаться.

— Что ты делаешь? — спрашивает он.

А я переворачиваюсь на живот и загребаю снег руками. Отлично лепится, «снежок» получается в считанные секунды. Чтобы не терять времени, отправляю его прямиком в Холодного. Ком снега впечатывается ему в грудь. Андрей с недоумением смотрит на след, оставшийся на куртке, и переводит на меня непонимающий взгляд. Я уже слепила следующий ком, прячу его за спиной. Усаживаюсь на колени и невинно хлопаю глазами. Еще секунда, и мой снежок летит Холодному в плечо. Он не успевает увернуться, его глаза зажигаются.

— Хочешь войны? — вопрошает он грозно. — Ну, смотри, сама напросилась!

Мы играем в снежки, как дети. Игра захватывает нас, как будто победа в снежной битве – самое важное, что только может быть. Снег проваливается мне за шиворот, стекает холодными каплями по позвоночнику, отчего по всему телу бегут мурашки. У Андрея на куртке разъехалась молния, пиджак из черного превратился в пятнистый, из-за прилипшего к ткани снега. Видеть его таким до жути странно и очень смешно. Вроде бы главный школьный авторитет, сын мэра, такой важный покоритель женских сердец, а может быть вот таким простым, румяным, по-детски счастливым.

— Перемирие, — говорит Андрей, стряхивая снег с волос. — Согласна?

— Перемирие, — подтверждаю я, выглядывая из-за дерева.

Знаю, что он обманывает. Я же не дурочка. У самой в руке подтаявший снег. Мну его, придавая форму идеального шара.

— Выходи оттуда. И руки держи на виду.

Да, конечно! Не попадусь на эту удочку.

— Хорошо, — отвечаю я, прячу снежок в карман и медленно выхожу, держа руки за спиной.

— Руки! — требует Андрей.

Осторожно поднимаю одну.

— Тебя тоже касается.

Он следует моему примеру. На его лице проявляется таинственная улыбочка. Перехитрить меня решил, умник!

Мой снежок уже успел затвердеть, как ледышка. Резко выхватываю его из кармана и целюсь Холодному в руку. Он тоже замахивается и наносит удар. Его комок прилетает мне в бедро, сильно, я даже непроизвольно подаюсь назад. Слышу вопль Холодного и победно улыбаюсь. Затем улыбка гаснет. Он держится за лицо и отворачивается. Сидит на снегу ко мне спиной.

— Не верю! — громко говорю я.

Актера включил, засранец. Не могла я попасть в лицо, меткостью никогда не отличалась. Он не отвечает, скукожился весь, руку от лица не отнимает.

— Ну, хватит. Переигрываешь!

Эту мою реплику тоже не воспринимает. Начинаю нервничать. Ну уж я покажу ему, если это такой прикол!

Резво шагаю в его сторону, ветер пронзает до костей. Капроновые колготки пропитались влагой, подол платья уже не синий, а черный.

Дотрагиваюсь двумя пальцами до его плеча. Вздрагивает, но не поворачивается.

— Да ерунда, — говорит он. — Просто не ожидал от тебя такого точного броска.

— Ха! Да я еще и не так… — замолкаю на полуслове, теряюсь. А что, если все серьезно, в глаз, например, попала. Слышала всякие истории… — Ладно, покажи.

Усаживаюсь на колени: колготкам уже давно все равно. Пытаюсь повернуть его к себе, но он не позволяет, напрягается. С горем пополам мне удается замысел. Руку все равно не убирает. Голову вниз наклоняет, как ребенок. Рука как будто приросла к щеке, уже почти изо всех тяну, не поддается.

— Да дай ты сюда, — пыхчу из последних сил.

Расслабляется. Опускаю его руку вниз. Осматриваю лицо.

Щеки бордовые, дыхание тяжелое, глаз покраснел, похоже, сосуд лопнул. Ресницы трепещут. Медленно провожу рукой по его щеке, аккуратно надавливая пальцами на кожу.

— Тут больно? А тут?

— А ты что, доктор? — улыбается Холодный.

Так близко, так наивно. Очаровательный, гад.

Он тоже внимательно рассматривает меня. От живота к горлу поднимается теплая приятная волна. Это не шампанское. Уже нет. Это он. Он так действует на меня.

— Ты такая красивая, — вдруг говорит Холодный, и его лицо абсолютно серьезное.

Колючее сердце режет ребра, будто увеличивается в груди. Напоминает об опасности. Но я не хочу ему верить. Внутри этого надменного высокомерного мажора бьется сердце одинокого несчастного ребенка. Я чувствую его зов.

Подаюсь вперед. Ничего не могу с собой поделать. Это же тот самый момент. Вокруг никого, тишина такая, что я слышу тихий шелест приземляющихся на пальто мохнатых снежинок. Так красиво, что скулы сводит. Зеленые звезды в его янтарных глазах…

Чувствую его дыхание на своих губах. Так близко. Так правильно. Так волнующе.

Слышу, как он нервно сглатывает. Неужели и в его мире все остановилось? Расстояние между нами – половина сантиметра. Целая пропасть.

Когда сверкающая снежинка опускается на его нижнюю губу, совершенно теряю голову. Ныряю в пропасть с головой бездумно, безрассудно, по велению внутренней шарлатанки, именуемой душой.

Глава 23. Холодный

Я целовался со многими девушками, но от прикосновения ее дрожащих губ со мной происходит что-то невообразимое. Из головы вылетает все на свете. Есть только она, и ее мягкие теплые губы, ее твердые от лака волосы, ее свежий сладковатый запах, чем-то напоминающий аромат жасмина. Она заполняет собой пустоту во мне, выгоняет злость, ненависть, обиду и разочарование, оставляя свет и легкость.

Знает ли она о том, как она прекрасна? Знает ли, что могла бы всю школу прогнуть под себя, если бы только захотела? И не нужен ей для этого я или кто-то другой. В ней живет сила и мощь, неестественная для хрупкой красивой девушки. Ни чертов Альберт, ни кто-то другой никогда не получат ее. Потому что теперь она моя. Только моя.

К моему неудовольствию, Лера отстраняется слишком быстро. Вдыхает воздух и поправляет волосы.

— Ну, вроде жить будешь, — говорит она так спокойно, как будто кроме ее точного попадания снежком мне в глаз ничего необычного не произошло.

Может, мне так сильно прилетело в голову, что наш поцелуй мне только привиделся? Помутнение рассудка? Мираж?

Только сейчас замечаю, что меня трясет. Дико холодно, одежда промокла и липнет к коже. Это мне, я-то хоть в брюках. А Лера в колготках и платье. Пальто у нее тоже никуда не годится, смех один.

— Поехали отсюда, — говорю я, доставая телефон и вызывая такси.

Ожидаю, что она начнет сопротивляться, огрызаться и спорить, но она даже не спрашивает, куда я собираюсь ее везти. Кайф. В любом случае, я бы не позволил ей сейчас улизнуть, не готов расставаться, но все равно приятно, что не препирается. Значит, тоже не против моей компании.

В такси сажусь на заднее сиденье, за водителем, пропустив перед собой Леру. Она сидит рядом и равнодушно смотрит вперед. Ее вообще как-то замкнуло после нашего поцелуя. Анализирует, наверно. Сомневается, правильно ли поступила. Мне хочется нарушить ее размышления, подбодрить как-то, сказать, что игра закончена, теперь все по-настоящему, пусть не переживает. Вместо этого беру ее ледяные руки в свои, подношу к губам и пытаюсь их согреть горячим дыханием. Лера переводит на меня недоверчивый взгляд, следит за моими действиями молча.

Как-то не вовремя вспоминаются жестокие слова, брошенные Буром. Дескать, мне нравится внимание со стороны Леры, а не она сама. Типо держаться мне надо подальше, чтобы не сломать нежную девочку. Да разве я способен на это? Может, вчерашний Андрей Холодный и был эгоистичным козлом, но сегодня все изменилось. Я хочу защищать ее, хочу быть рядом с ней, узнавать мельчайшие подробности о ее жизни, о ее мечтах и планах… И это больше никак не связано с отцом и с тем видео, из-за которого наше близкое общение и началось. Просто в ней есть что-то, из-за чего меня уносит куда-то за пределы земного шара; что-то, что заставляет сердце трепетать и переворачиваться в груди; что-то, что я не в силах до конца понять, но, оказывается, это «что-то» я отчаянно искал всю жизнь. Я ощущал отголоски этого чувства каждый раз, прикасаясь к ней: и в спортивном зале, и в примерочной, и в школе на переменах, когда мы надували всех. Но двадцать минут назад, когда она поцеловала меня, это чувство поглотило меня окончательно и бесповоротно. И я намерен держаться за него, даже если Лера в силу своего характера взбрыкнет и сделает вид, что между нами ничего нет.

Мы проезжаем мимо отеля, в ресторане которого до сих пор, уверен, царит веселье. Никогда не досиживал до конца таких «вечеринок», но за полночь оставался. После того как эти важные индюки солидно примут на грудь, сдержанность исчезает и начинается самое настоящее шоу. В это время журналисты уже хорошо вознаграждены за работу и выставлены за двери, обслуживающий персонал тоже разогнан, и представители городской элиты наконец могут сорвать серьезные маски и упиваться темной стороной жизни.

У меня даже появляется желание заглянуть на огонек. Хорошенько высмеять их всех вместе с Лерой, но это нельзя. Первое дело сейчас – горячий душ, обжигающий чай с капелькой коньяка и шерстяной плед.

Когда мы останавливаемся на светофоре, отрываю взгляд от Леры и смотрю в окошко. Из не внушающей доверия Хинкальной, пошатываясь, выходят две девицы старинной профессии. На одной – джинсовые короткие шорты и колготки в крупную сетку. Другая, та, что, чуть не падая, выходит из заведения спиной, с кем-то воркуя, - в красном блестящем облегающем платье. Улыбаюсь. Ночная жизнь этого города – зрелище презабавное. Интересно, кто этот счастливчик, заарканивший такую добычу. Не удивлюсь, если кто-то из надутых пингвинов из отеля вышел проветриться и обнаружил вот такое вот сокровище.

Водитель такси давит на газ, и, похоже, мне не суждено увидеть героя-любовника. Но тут вдруг машина резко тормозит, а водила громко проклинает «тупоголовых малолеток», выскочивших на проезжую часть. Зато мне выпадает возможность рассмотреть хлыща, выскакивающего вслед за девицами и лапающего ту, что в красном, за задницу. Вторую он бесцеремонно разворачивает к себе и впивается губами в ее перекошенный от алкоголя и удивления рот. Где-то внутри зарождается странное склизкое предчувствие. Девка в шортах делает неуклюжий шажок в сторону, и я вижу лицо мужика. Всего секунду, потому что малолетки, похоже, освобождают дорогу, и таксист давит по газам.

— Ай! Холодный, больно же!

Я машинально разжимаю Лерину руку, кручу головой. Заднее стекло «Логана» всё в грязи, ни черта не видно. Я ошибся. Точно ошибся. Это не мог быть он.

— Останови, — хрипло велю водителю, он послушно тормозит.

Сомнений нет. Эта скотина вперевалочку идет вместе с телками, еще и хохочет во всю глотку.

— Погоди, — говорит Лера, — это… Это не твой отец?

— Представь себе, — сухо отзываюсь я. — И ни одна из этих барышень не является моей матерью.

Глава 24. Лера

— Стой! — хватаю Андрея за локоть, не даю вылезти из машины. — Что ты собираешься сделать?

Холодный обезумел. Увидел своего отца в компании девушек легкого поведения и совсем съехал с катушек. Руки трясутся, как у припадочного, лицо стало пунцовым, глаза горят огнем. Отпихивает меня, все-таки вываливается из такси. Нельзя дать ему сделать глупость.

— Подождите, пожалуйста, — прошу водителя.

Вылезаю следом, стремительно оббегаю машину и висну на руке Холодного. Он дышит прерывисто, как зверь на охоте, но упрямо идет за отцом, не обращая на меня внимания.

— Что ты хочешь сделать? — повторяю я. — Морду ему набить? Что?

— Ты не понимаешь, — его голос меняется до неузнаваемости. — Как же я его ненавижу! Как ненавижу…

Тем временем его отец вместе с девушками забирается в дорогущую машину, и Холодный наконец-то останавливается. Не представляю, что он сейчас чувствует. Не могу представить.

— Всё для семьи, — Холодный вдруг начинает хохотать, от его смеха волосы на моей голове шевелятся. — На благо семьи. Знаешь, что мама сказала? Что он всего себя отдает работе ради нас. Знала бы она, кому он отдает себя!

Не знаю, что сказать. Понятно, что в их семье было не все гладко, но я не думала, что настолько плохо. Кажется, для Андрея сегодняшняя выходка отца стала последней каплей. Катенька говорила, что отец с ним строг, но не более того. Ну строг и строг, я даже немного позавидовала, у парня есть заботливые родители, а, оказывается, завидовать было нечему.

Андрей вдруг срывается с места, а я не успеваю его удержать. Несется к черному тонированному авто, но, к счастью, машина уезжает еще до того, как он добегает. Он сжимает кулаки и обессиленно падает на колени. Подбегаю к нему и снова присаживаюсь на корточки. Видеть его таким больно. Не совсем понимаю, когда ненависть к этому парню переросла во что-то светлое и тягучее, решаю подумать об этом позже. А сейчас от его страданий мое сердце сжимается, как будто это мне нанесли удар, меня предали.

— Почему люди такие? — спрашивает Андрей, глядя перед собой. Он обращается не ко мне, ко Вселенной. ­— Почему люди такие фальшивые?

Кажется, он не чувствует моих робких прикосновений к его плечу. Зато я ощущаю, как он дрожит, как его нервы натягиваются внутри. Зато лицо непроницаемое, каменное. Только вот по щеке ползет крупная блестящая слеза.

Он поднимается на ноги и мрачно смотрит на испорченные брюки. Встаю следом за ним. Совершенно не знаю, что делать. Хочет ли он, чтобы я его обняла? Не оттолкнет ли? Таким Холодного я вижу впервые в жизни.

— Почему, — он вдруг поднимает покрасневшие глаза на меня, — ты шантажировала меня? И не говори мне о любопытстве, скажи правду. Зачем ты заставила меня сделать тебя моей девушкой?

Обида сковывает сердце и губы, я думала, это мы уже проехали, дело уже не в шантаже, но я стараюсь отгородиться. Он не в себе. Не стоит принимать близко его слова сейчас.

— Отвечай! — он срывается на крик.

Втягиваю голову в плечи, опускаю глаза, не могу больше выдерживать этот его гневный взгляд. Да, дело было не только в любопытстве, но не время сейчас это обсуждать.

— Я сказал, отвечай, Кривоносова, — с тихой яростью требует он.

­Он не смеет срывать на мне злость! Может, я и поддалась на его чары, может, даже влюбилась в него, но он не смеет повышать на меня голос не при каких условиях! Я знаю себе цену и не позволю принижать себя.

Скрещиваю руки на груди, с вызовом устремляю на него взгляд.

— Да, мне хотелось уважения, что с того? Мне не нравилось, что надо мной смеются. Бесило, что даже лучшая подруга считала, что я не способна найти хоть какого-нибудь приличного парня! Ты верно сказал, люди – фальшивки, обертки от конфет. И ты должен как никто другой понимать, что в таком окружении так или иначе придется приспосабливаться, может, даже на время избавиться от самой конфеты, остаться только оберткой, лишь бы…

— Лишь бы походить на этих уродов? Так, что ли? — не дает мне договорить Холодный.

— Лишь бы перестать быть изгоем, — выплевываю я. — Лишь бы забыть о проклятом одиночестве! Лишь бы закончились эти ночные мучения, когда ты роешься в себе, роешься и находишь одни недостатки!

Не могу больше. Разворачиваюсь на каблуках и ухожу. Так злюсь на себя за этот тупой шантаж. Не надо было, не надо было этого делать! Если бы я только могла знать, что влюблюсь по-настоящему в этого болвана, ни за что бы…

Холодный вдруг догоняет меня, прижимает к себе, крепко обнимает.

— Прости меня, Лер. Прости идиота. Ты – не они. Ты совсем другая. Мой отец, мать, эти клоуны в школе... ни один из них даже мизинца твоего не стоит. Я не переживу, если потеряю тебя.

— Ладно. Прекрати.

Легонько отталкиваю его. Делаю шаг назад. Холодный пронзительно смотрит мне в глаза.

— Нет, ты не поняла. Я не прекращу. Я теперь не отстану от тебя. Ты моя, слышишь? Моя.

И хотелось бы что-нибудь возразить, поспорить, поорать, как я привыкла, но не получается. Не знаю, что бы я делала, если бы он меня не догнал. Правда, не знаю. Вся моя сила, злость и отвага теряются рядом с ним.

— Хотел отвезти тебя домой, но я не могу вернуться туда, — говорит Андрей, когда мы возвращаемся в такси.

— Поедем ко мне, — отвечаю я.

Не самая лучшая идея, но других нет. Очень надеюсь, что Вадик сегодня трезв, иначе проблем потом не оберешься.

Дома все уже спят. Мы с Холодным проскальзываем на кухню. Я пою его горячим травяным чаем и гоню в душ. Он почти не разговаривает, явно чувствует себя неуютно, зато в такси извинялся бы до бесконечности, если бы я его не оборвала. Укладываю Андрея на кухне на диване, вручаю ему спортивный костюм Вадика. В моем желтом пушистом халате он выглядит дико смешно и одновременно мило.

Тоже отправляюсь в душ. Продрогла ужасно. И склеившиеся от лака волосы доведут до белого каления.

Холодный очень удивляется, что у нас всего одна ванная комната и заявляет, что непременно уступил бы мне первой, если бы знал раньше. На это только усмехаюсь.

Когда возвращаюсь, Холодный уже тихонько посапывает во сне. Так в моем халате и уснул. Наконец-то его лицо выглядит умиротворенным и расслабленным. Однако диванчик ему маловат даже в разложенном виде. Позу явно принял неудобную, утром будет жаловаться. Тихонько пододвигаю стул и наклоняюсь на поручень дивана, поправляю плед и убираюсь прядь волос с его лица. Андрей Холодный спит у меня на кухне. Андрей Холодный сказал мне «моя». Андрей Холодный – единственный, кто тронул мое непробиваемое сердце. Прикольно.

Глава 24.2

Просыпаюсь от яркого солнечного света и вскакиваю на постели. Лелька уже спит, зато на кухне уже кто-то возится. Вспоминаю вчерашние события и несусь туда со всех ног. Холодного там нет. Диван сложен, плед комком лежит с краю. Надя недоверчиво наблюдает, как я задумчиво тру подбородок, озираясь по сторонам. Вот и мой желтый халат нашелся. Почему-то на подоконнике.

— Ты ничего не хочешь мне рассказать? — предлагает она, чему-то ухмыляясь.

Значит, все-таки познакомились. Но что конкретно нужно говорить в таком случае, я не представляю, так что просто молчу, уткнувшись взглядом в пол.

— Что вчера произошло? ­— продолжает допрос Надя. — Откуда платье? И что ты с ним сделала?

— Я…

В комнату проходит сонная Лелька, потирает глаза и зевает, широко распахивая рот и даже не думая прикрываться. Ее появление меня радует, сейчас Надя по традиции переключится на дочь, а разговоры со мной отложит до лучших времен, что мне очень даже на руку. Но происходит удивительная вещь.

— Лера, я с кем разговариваю?

Уж ни нотки ли волнения в ее голосе?

— Да тут и так всё ясно, ­— по-взрослому заявляет мелкая, протягивая руку за конфетой из вазы.

Надя легонько шлепает ее по руке и ставит перед носом тарелку с овсянкой. Леля кривится.

— Что же тебе ясно? И вообще, пусть сама отвечает.

— Платье, чтобы впечатлить парня, — легкомысленно отзывается Лелька, откидываясь на спинку стула с видом знатока. — Парня зовут Альберт, он Валькин брат, недавно подкатил к нашей Лерке. Похоже, кое у кого вчера было свидание!

Пока Надя в изумлении таращится на меня, Лелька все же утягивает шоколадную конфету и с довольным видом заталкивает ее в рот.

Получается, Холодный смылся до того, как все проснулись. Это он молодец. Лелькина теория верна лишь на треть. Свидание и правда было, остальное – фигня.

— Серьезно, что ли? — отмирает Надя, все еще таращась на меня.

Меня подмывает рассказать о том, что мой так называемый парень провел тут всю ночь, интересно, как отреагирует, но я сдерживаюсь. Не было бы в соседней комнате Вадика, может и выпалила бы, а так – ни за что.

— И да, и нет.

Одно вот мне непонятно: судя по отражению в зеркале, сегодня я из Золушки превратилась в тыкву, значит ли это, что Холодный все еще без ума от меня? Или события вчерашней ночи так на него повлияли, а я просто попалась под руку и выиграла кота в мешке?

От дальнейших расспросов меня спасает звонок в дверь. На радостях бегу открывать. Даже если это приставучий чувак, предлагающий какой-нибудь новомодный пылесос, сейчас я готова упасть ему в ноги.

Холодный дружелюбно мне улыбается с порога, целует меня в макушку и протискивается мимо меня в прихожую, как ни в чем не бывало. Продолжаю пялиться на лестничную клетку, даже пошевелиться не получается. Вчера все было, как во сне. То ли из-за переживаний, то ли из-за шампанского. А сегодня меня настигает реальность. Получается, теперь мы настоящая пара. Только вот я понятия не имею, как быть чьей-то настоящей девушкой. А уж девушкой Андрея Холодного – тем более.

Он обнимает меня со спины, тихо усмехаясь, протягивает руку и закрывает дверь. Теперь таращусь на нее, ощущая тепло его тела, прижимающегося ко мне.

— Доброе утро, — возникает серьезный голос Нади откуда-то из-за наших спин. Резко отталкиваю Андрея, а сама отпрыгиваю в другую сторону. — А вы, наверное, Альберт?

Вот же, зараза!

— Доброе утро, — миролюбиво отзывается Андрей, но я все же замечаю металл в его голосе.

— Надя, это Андрей, — тупо говорю я. — Ну, вы пока знакомьтесь, а я сейчас!

Трусливо, конечно, но сейчас я на большее не способна. Заскакиваю в спальню, закрываю дверь и начинаю нервно метаться из угла в угол. Зачем он приперся? Хотя, наверно, ему просто некуда идти. До сих пор в этом нелепом костюме, значит, дома еще не был. Злится на отца. А кто бы не злился после такого?

Подхожу к двери, прижимаюсь к ней ухом. Ничего не слышно! О чем они там говорят? Вдруг дверь подается прямо на меня, слышится громкий стук: это дверь сталкивается с моей башкой. Больно.

— Упс, — говорит Холодный из-за двери.

Делаю шаг назад, потирая ушибленное место. Удивленная физиономия Андрея просовывается в дверной проем.

— Ты что, убежала, а теперь подслушиваешь? — добивает меня он.

Затаскиваю его в комнату за ворот рубашки и злобно смотрю в глаза.

— Не мог позвонить?! Как мне теперь объяснять твое присутствие?

Вместо того чтобы по-человечески ответить, этот обалдуй целует меня в губы. Картинка перед глазами сразу начинает дрожать, а колени слабеют. Отталкиваю его от себя, громко вздыхаю.

— А я уже все объяснил, — заявляет Андрей, улыбаясь. — Сказал, что мы встречаемся. Я там свежую выпечку принес, может…

Блин, он странный. Болтает без умолку, счастливый такой, сам на себя не похож. Куда делось высокомерие и насмешка в глазах? Еще и на кухню пытается меня затащить. В кайф, что ли, ему перед Надей мельтешить? Я тут с ума схожу от волнения, а ему хоть бы что!

— Так. Мне в музыкалку надо, — прерываю я его. — А потом на работу.

— Хорошо. Тогда я с тобой, — с готовностью отзывается он. — Только подожди секунду. У меня для тебя кое-что есть.

Вот только этого мне не хватало! Если это стеклянная сумочка, не знаю, что я…

Он достает из пакета подарок и сует мне. Поверить не могу, что он это сделал. Как ему удалось?!

— Мамина бейсболка… — бормочу я. — Но она же… Ты же ее…

— Починил. Правда козырек немного косит, и грязь кое-где оттерлась вместе с краской, — оправдывается Андрей. — Но вроде ничего получилось, да? Носить можно.

Отворачиваюсь от него. Не хочу, чтобы он сейчас видел мое лицо. Для меня никто ничего подобного не делал. Правда он же ее и испортил, но все равно…

Поворачиваюсь к нему, неожиданно для самой себя утыкаюсь лицом ему в грудь.

— Спасибо…

Он гладит меня по волосам, и мне вдруг становится страшно. Сердце снова выпускает иголки. Внутренний голос орет, чтобы я не принимала его внезапно вспыхнувшие чувства слишком близко к сердцу, иначе это обернется полным крахом. Люди уходят. Всегда.

Отстраняюсь. Убираю кепку в шкаф.

— Выйди, мне нужно переодеться, — требую я, стараясь не смотреть на него.

Ладно, влюбилась в него. Но совсем сходить с ума не хочется. Если я начну с кулаками бросаться на каждую девчонку, с которой Холодный решит поздороваться, сразу можно счеты с жизнью сводить. Нельзя позволять себе стать одержимой вроде Таи Веревкиной. А значит, нужно держать дистанцию. Хотя бы небольшую.

Андрей, усмехаясь, шагает к двери. Затем замирает и сужает глаза.

— А почему твоя тетка назвала меня Альбертом?

— Откуда мне знать? — резко откликаюсь я из-за дверцы шкафа. ­— Радуйся, что не придурком!

Чувствую себя дико напряженной. Если позволить себе расслабиться и получать удовольствие от этой влюбленности, Холодный тут же проникнет в самое сердце и засядет там до скончания веков. И что делать потом, когда ему надоест сюсюкаться со мной, как надоела Катенька и другие, что были до нее? Нет, точно не вариант. Но и злиться и беситься из-за его присутствия я тоже долго не могу, во-первых, потому что, как ни крути, рядом с ним я счастлива, как пятилетка, которой вручили пряничный дом, а, во-вторых, я не хочу его обижать, не хочу, чтобы он ушел слишком рано.

В общем, ситуация кажется безвыходной. Несмотря на это, в отражении зеркала мое лицо растягивается в глупой улыбке. Холодный ждет меня за дверью. И он собирается шататься со мной по городу до самого вечера.

Глава 25. Холодный

— Ты заходил домой? — с серьезным лицом спрашивает Лера, когда мы покидаем ее крохотную квартирку и спускаемся вниз по лестнице.

Я ожидал, что, как только верну ее драгоценную кепку, она тут же напялит ее, но она меня удивила: спрятала ее в шкаф, предоставив мне возможность любоваться ее волосами. Мало того, что она их ничем не заколола, так еще и, кажется, набрызгалась духами. Вообще довольно забавно наблюдать за ней. То, как ее замкнуло, когда она увидела меня на пороге; то, как ее смутил внезапный порыв целоваться с моей стороны; то, как она покраснела, выставив меня за дверь, чтобы переодеться. Сразу заметно, что для нее отношения с парнем в новинку. Но и просчитать ее дальнейшие действия из-за этого затруднительно. Кажется, она вообще удивилась, что я вернулся в ее квартиру. Такая странная и смешная.

— Ау, Холодный! — орет Лера и сильно толкает меня в плечо.

У меня это вызывает приступ неконтролируемого смеха. Она реагирует, как привыкла: сердито таращится около секунды, быстро обгоняет меня и первая вылетает из подъезда.

— Да ладно, не дуйся, — легко нагоняю ее и обнимаю за плечи. — Да, я был дома, но отца не видел, если тебя это интересует.

Это чистая правда, но вот то, что я наткнулся на мать, предпочту скрыть. При одном взгляде на ее недовольное лицо мне тут же захотелось выложить ей все про ее «потрясающего мужа», но она не дала мне такой возможности. Набросилась с обвинениями, претензиями и вопросами, мол, как я мог вчера притащить с собой Леру, где был всю ночь, почему не удосужился позвонить и предупредить, ну и напоследок со всхлипом заявила, что из-за нервов не могла сомкнуть глаз до самого утра, и теперь окружающим придется лицезреть темные круги под глазами. По ее виду этого сказать никак было нельзя. По крайней мере, никаких синяков под ее глазами я не увидел. Зато желание с ней о чем-либо разговаривать напрочь испарилось.

Возвращаюсь к реальности и тут же напарываюсь на выжидающий взгляд Леры.

— Извини, ты что-то сказала?

На этот раз проявляет чудеса сдержанности, еле слышно вздыхает.

— Я спросила, что ты теперь будешь делать.

— Не знаю пока, — честно признаюсь я, когда мы проходим мимо пустующей школы. — Но домой возвращаться не хочу.

Я мог закрывать глаза на постоянную угрюмость, а порой и откровенную ярость со стороны отца, пока думал, что он действительно старается для своей семьи. Я как-то привык это терпеть, а иногда даже мысленно возносил его до небес, ведь наверняка он и сам не рад, в какого человека его превращает работа, но после вчерашней картины, так и стоящей у меня перед глазами, где он обжимается с полуголыми девицами, я его от всей души ненавижу. И не то, что жить с ним под одной крышей, я знать его не хочу!

— Гм. Я бы предложила снова остаться у меня…

Не даю Лере договорить. Я прекрасно понимаю, что из-за меня у нее могут быть проблемы, и не собираюсь допускать этого впредь.

— Не надо. Выкручусь как-нибудь.

Пока она пряталась от меня в своей комнате, я успел познакомиться со всеми ее домочадцами. И недоверчивый взгляд, которым меня наградил муж Лериной тетки Вадим, мне совсем не понравился. В следующий раз буду осмотрительнее и не нагряну к ней домой без предварительного звонка. Мало ли какие у них отношения. С этим, определенно, надо будет разобраться.

Возле музыкальной школы останавливаемся. Лера бросает на меня короткий хмурый взгляд и молчит, сосредоточенно что-то обдумывает.

— Занятия длятся час, ­— бормочет Лера. — Ты подождешь или…

Умолкает, покусывает губы, не зная, как продолжить. Меня внутри так и распирает от удовольствия. Она боится, что я исчезну, стоит ей скрыться за дверями.

— Куда я денусь? — смеюсь я и притягиваю ее к себе.

Она замирает, глядя мне в глаза, трепещет в моих руках. Меня и самого от близости к ней ненормально накрывает: пульс ускоряется, в ушах что-то шумит, в горле пересыхает. Вроде и знал, что так будет, но все равно странно. Накрываю ее губы своими, как будто делаю глоток живой воды. Изнутри наполняюсь светом, прямо чувствую, как тепло проникает под кожу. Так бы и не отпускал бы ее, к черту эту музыкалку, уединимся где-нибудь и будем целоваться до посинения.

Она не выдерживает, отступает в сторону, тяжело дышит, но глаза не прячет. Снова замечаю этот дикий огонь в ее глазах. Даже думаю, что снова начнет орать, но нет. Успокаивается, поправляет пальто с деловым видом, напоследок замечаю счастливую улыбку на ее лице, которую она безуспешно пытается скрыть.

Некоторое время сверлю глазами двери, за которыми Лера скрылась так недавно. Решаю зайти внутрь и набрать Бура. Хорошо бы объяснить ему всё, на этот раз прямым текстом признаться, что я запал на Кривоносову. Пусть переваривает и не лезет с нравоучениями.

Внутри странно пахнет, много разных звуков, а в небольшой каморке ожидают своих отпрысков родители. Хотя бы тепло, и то ладно. Усаживаюсь на лавку рядом с бабулей с вязанием в руках. Она мигом убирает подальше от меня клубок пряжи с таким видом, как будто это какая-то великая ценность.

Бур трубку не берет. Либо все еще злится, либо занят спортом. Скорее всего, второе. Бур не из тех, кто использует игнор для достижения своих целей.

Чтобы скоротать время, утыкаюсь в экран айфона и смотрю смешные видосы без звука – нервировать бабку как-то не улыбается. Все-таки это территория Леры.

В связи с последними событиями школьная жизнь совершенно выпала у меня из головы. Поэтому напоминание о ней в виде Веревкиной поначалу сбивает меня с толку.

— Привет, — нарушает тишину знакомый женский голос, и я отрываюсь от телефона.

— Тая? Что ты здесь забыла?

Ее длинные черные волосы собраны в высокий хвост. Она удивленно смотрит на меня и выдавливает улыбку.

— Я на скрипке играю.

— Ясно. Ну, играй дальше.

Возвращаюсь к видосам, но Тая так просто не сдается, плюхается рядом со мной. Бабуля в последней момент спохватывается и успевает убрать на колени драгоценный клубок ниток, скрипя зубами от негодования.

— Что смотришь?

Тая невозмутимо пялится в мой телефон, а ее волосы падают на мое плечо. Нажимаю кнопку блокировки, откидываюсь назад, ударяясь головой о стену. Забыл, что спинки у этих лавок не предусмотрены. Пока детишки сдирают пальцы в кровь, играя на всевозможных инструментах, родители тоже должны мучиться и страдать от боли в спине.

— Я вот, что хотела сказать, — продолжает щебетать Тая, как будто мои намеки ей не понятны. — У Кати во вторник день рождения, если помнишь. Мы собираемся как следует оторваться. Ты тоже приходи.

— Тая, — резко говорю я. — У тебя с головой всё нормально? Я больше не с Катей, я…

— И Кривоносову приводи, — перебивает меня Тая абсолютно ровным голосом, еще и улыбаться умудряется, как будто это не она совсем недавно на физре издевалась над Лерой, как только могла, как будто не она шипела мне вслед, как хочет испортить ей жизнь.

Совсем поехавшая. Встаю, чтобы свалить от нее подальше, но она прется за мной. А у выхода вообще перегоняет меня и загораживает своим телом мне путь.

— Холодный, — серьезно говорит она, — я бегать за тобой больше не собираюсь, не переживай, мне хватило унижений. Я как лучше хочу. Мы же всегда раньше собирались все вместе, или забыл?

— Свали с глаз моих.

— В общем, приходи вместе с Лерой, — Тая отходит в сторону. — Если, конечно, ты не стесняешься своей новой девушки.

Глава 26. Лера

— Не думаю, что это хорошая идея, Лерок.

Стас бегло просматривает какие-то бумаги с серьезным выражением лица.

— Ну, Стас! Подумай хотя бы. Он в безвыходном положении.

Станислав наконец поднимает на меня бесстрастные глаза.

— Почему ты просишь за него? Забыла, как жаловалась мне на него в этой самой комнате?

— Тогда все было иначе, — бормочу я.

На самом деле, действительно трудно объяснить, что именно изменилось с того момента. Сказать Стасу, что я ошиблась в Холодном, и он вполне себе нормальный человек? Если честно, и сама бы поверила с трудом. Сказать, что влюбилась в него и поэтому прошу взять его на работу? Отчаяньем попахивает, не годится. Тем более Стас оказался проницательнее меня, все понял про меня и Холодного еще до того, как все случилось. Поэтому я говорю другое:

— У нас все равно людей не хватает, Игнат еще уволился, лишние руки не повредят. Если у него не получится, всегда можно помахать ручкой.

Стас тяжело вздыхает, качает головой.

— Стасик, ну войди ты в положение! Он из дома ушел. У него там какая-то дичь творится. Человек, может, впервые решил сделать что-то самостоятельно…

— Всё, Лерок, хватит. Пусть работает, только прекрати это.

Набрасываюсь на Стаса с объятиями, он испуганно отшатывается, не привык к такому проявлению чувств.

— Лерок, — строго говорит Станислав, отстраняясь от меня, — под твою ответственность. От этих избалованных мальчишек обычно только неприятности. Мало того, этот твой Холодный – сын мэра. А значит, привлечет лишнее внимание. Ты уверена, что понимаешь, что делаешь?

— Да, — убедительно вру я. — Он справится, вот увидишь! Если помнишь, в начале и ко мне ты особой симпатии не питал!

Смеюсь и спешу поделиться хорошей новостью с Андреем, но Стас удерживает меня у самой двери.

— Уже поздно вправлять тебе мозги, да? — с печалью в голосе интересуется он. — Твоя игра переросла в отношения?

Не могу удержаться от улыбки. Да, это так. Забота Стаса меня умиляет, но грусть в его глазах непонятна. Я же не страдаю от неразделенной любви к богатенькому красавчику. Он и сам влюблен по уши, это же невооруженным взглядом видно! Наверное.

— Ох, Лерок… Не верю я ему. Прежде чем окончательно терять голову, убедись, что ты – не очередной его каприз. Не выходит из головы та сцена, когда он утащил тебя из-под носа поклонника, как понравившуюся вещь.

На этот раз улыбаюсь через силу. Киваю и вылетаю из подсобки. А ведь в словах Стаса есть смысл. Холодный перешел к активным действиям только после того, как Альберт неожиданно нагрянул в кофейню и взбесил его. Может ли быть, что Андрей увлекся мной только потому, что не мог допустить, чтобы я досталась его врагу?

— Облом, да? ­— Холодный считывает эмоции на моем лице неверно, поднимается со стула и грустно улыбается. — Неудивительно, учитывая, что я тут устроил недавно.

Тоже вспоминает ситуацию с Альбертом, даже брови хмурить начинает.

— Скажи, а что вы не поделили? — выпаливаю, не успев толком сформулировать мысль. — Ну… Почему при слове «Альберт» ты обязательно добавляешь «чертов»?

Андрею не нравится мой вопрос. Он поджимает губы, скрещивает руки на груди, молчит и утыкается взглядом в стену. Снимаю фартук, тихо вздыхая, и беру со стула рюкзак. Ответа, похоже, ждать не стоит, но Холодный всё-таки нарушает тишину:

— Его отец – вечный соперник моего. На последних выборах ему вообще сулили победу. А всё потому, что Альберт специально вывел меня из себя на публике. Мой хук левой долго пестрел на страницах газет. Отец мне потом… В общем, сама понимаешь, что было.

Вообще-то не совсем понимаю, но не могу не заметить, как при упоминании о наказании отца глаза Андрея на секунду вспыхивают. Чертовски любопытно узнать, что происходит между отцом и сыном, когда они остаются наедине? Что-то мне подсказывает, что Катенька поделилась со мной не всем. Вряд ли дело в запретах на вечеринки и прогулки после школы. Тут что-то явно серьезнее.

— И я уж не говорю о его постоянных комментариях прессе о нашей семье, — продолжает Андрей. — Он, кстати, и к Кате лез. Так что будь настороже, ладно? Теперь он точно от тебя не отстанет.

Верится с трудом, что Альберт такой уж злодей. По крайней мере, со мной он был вежливым и обходительным. Тут, скорее, дело в личной неприязни между ним и Андреем. Лезть в это мне как-то уже не хочется, но мысль, что Холодный проникся ко мне внезапной любовью из-за появления Альберта, продолжает разрастаться в моей голове.

Мы уже почти доходим до моего дома, а я всё об этом думаю, несмотря на то, что Андрей уже сто раз забыл об Альберте и на удивление много болтает о школе, то и дело отмачивая шутки. Надо бы все-таки как-то отвлечься. Поэтому я решаю ошарашить Холодного новостью, когда мы уже подходим к моему подъезду:

— Ты, кстати, кофе-то делать умеешь? — внезапно спрашиваю я, хитро прищуриваясь. — Потому что, если я уговорила Стаса зря, он без зазрения совести выгонит нас обоих.

— Ты серьезно? — оживляется Андрей, и его лицо озаряет по-детски счастливая улыбка. Вот уж не думала, что «избалованный мальчишка» станет так уж радоваться обыкновенной работе. — Блин, Лер, спасибо!

Пока он кружит меня в воздухе, и мое сердце, как обычно, трепыхается в груди, я размышляю о том, что держать дистанцию становится сложнее. Если раньше я могла спастись от мыслей о нем на работе, то теперь он будет рядом почти постоянно.

Ужасно.

Ужасно здорово!

Глава 27. Холодный

Не думал, что мне придется работать в кофейне. Всегда посмеивался над пареньками, делающими кофе на заказ. Я был убежден, что это максимум, что они смогут добиться в жизни, а теперь этот громила с наглой физиономией смеется надо мной. Карма, наверное.

— Мне нравится, как она влияет на тебя, ­— отсмеявшись, произносит Бур. — И где мой капучино?

— Я туда плюнул, — сообщаю я с непроницаемым лицом и вручаю ему пластиковый стаканчик. — Да-да. Эта пенка появилась не абы так.

Бур недовольно рассматривает стакан и заявляет:

— Я вообще-то хотел здесь выпить. Давай мне нормальную кружку.

Окидываю взглядом вереницу клиентов, выстроившуюся за другом.

— Кончай дурака валять. Не буду я за тобой эту кружку потом мыть. Лакай из пластика.

Вчера я притащился к Буру и попросил пустить меня переночевать. Друг воспринял ситуацию с пониманием, долго слушал мои излияния о подвигах отца, о том, как прочно Лера засела у меня в голове, и о моей новой работе. Не забыл упомянуть и приглашение Веревкиной на день рождения Катеньки. Я продолжал бормотать, пока не отключился, и, чтобы разбавить вчерашние серьезные разговоры, Бур включает режим клоуна.

— Свали уже. У меня клиенты! — раздраженно говорю я.

У Бура моя фраза вызывает очередной приступ ржача, но он все же двигается в сторону.

— Будьте добры, капучино, — просит седобородый старичок в круглых очках. — Без пенки, если можно.

Нет, гнать отсюда надо Бурова, он мне так всех посетителей распугает!

— Забудь об этом, — говорит Бур, когда я ухожу на перерыв и выталкиваю его из кофейни на улицу. — Это же явная подстава! Мало того, что это днюха твоей бывшей, так тебя еще и Тая пригласила. Ты же не дурак, сам понимаешь, что они объявили охоту на твою Леру.

— Что они смогут ей сделать при мне? — хмыкаю я. — Я им и рта раскрыть не дам.

Вообще-то я прекрасно понимаю, что Тая пыталась подловить меня, бросив фразу о том, что я якобы стесняюсь своей девушки. Оно и понятно: даже если бы я в лоб ей сказал о том, что влюблен в Кривоносову по уши, она бы не поверила. Можно было бы забыть, как советует Бур, и провести вечер вторника с Лерой наедине, это было бы намного приятнее, но я не собираюсь терять авторитет только потому, что Тае захотелось поиграть в игры.

— Ты Веревкину не знаешь? — не унимается Бур. — Холод, это манипуляция чистой воды. Ей надо, чтобы ты пришел и привел Леру.

— Раз надо, значит, приведу, — улыбаюсь я.

— Не понимаю я тебя, Андрей, — Бур отворачивается и смотрит в сторону. — Ты вообще правду мне сказал о своих чувствах к Кривоносовой? Потому что, если так, у тебя явно какое-то извращенное представление о любви.

Кошусь в сторону кофейни. Лера улыбается с пустым подносом в руках и что-то отвечает парочке за столиком у окна.

— Нормальное представление. Я не дам им ее обидеть, вот увидишь. Хочу утереть им носы, вот и всё. Пусть уже успокоятся и примут тот факт, что я не только не стесняюсь своей девушки, я ею горжусь.

Бур ухмыляется, но вроде одобряет. Хотя взгляд несколько удивленный, не привык слышать от меня такие слова. Я и сам не привык такое говорить. Но в свои слова я верю. Со мной и правда такого раньше не было. Возвращаюсь в кофейню с широкой улыбкой на лице, потому что Лера как раз проходит мимо кладовки, куда я собираюсь ее затащить через три, две, одну секунду…

***

— Давай уйдем, ­— шепчет Лера, когда мы уже подходим к ресторану.

С нами увязалась ее толстая подружка, которая, по словам Леры, всегда мечтала попасть на такую тусовку. Я ее сбагрил Буру, чтобы не мешалась. Они идут сзади и громко переговариваются. Судя по голосу друга, беседой он более чем доволен. Интересные дела.

— Отступать поздно, — отзываюсь я и прижимаюсь губами к ее волосам.

В этот раз она даже не смущается, тупо смотрит перед собой, нервно покусывая нижнюю губу. В ней уже сложновато узнать ту сумасшедшую девицу, огрызающуюся на каждого, кто косо на нее посмотрел. На ней простенькое черное шерстяное платье, которое я успел рассмотреть, когда забирал ее из дома. Несмотря на простоту, ей очень идет, подчеркивает фигуру. Вообще я заметил, что она, оказывается, выглядит очень женственной и нежной, стоит ей надеть платье. Даже вечный грозный взгляд куда-то пропадает, а появляется робкий и застенчивый.

­— Нет, стой! — командует она у самых дверей. — Напомни мне еще раз, зачем мы приперлись на день рождения Катеньки.

— Затем, что теперь мы вместе, и я хочу, чтобы все об этом знали. Это же лучший способ объявить о наших отношениях!

Лера молчит, обдумывает сказанное мной.

— Вспомни, ты же сама этого хотела: уважения, признания, — перечисляю я, загибая пальцы, но она меня перебивает.

— А как же Катя? Ты о ней подумал? У человека день рождения, а тут врывается ее бывший с новой пассией. Думаешь, ей будет приятно?

Честно говоря, о ней я не думал совсем. И это как-то застает меня врасплох. Интересно, она вообще в курсе, что Веревкина меня позвала? Быстро нахожусь:

— Она уже сто раз обо мне забыла. Это же несерьезно было. Даже ее папа не выставил меня идиотом в своих газетах, хотя мог бы, — тут же всплывает в памяти перекошенное от гнева лицо отца, но я запрещаю себе о нем думать. — Проехали давно. Готов поспорить, что у нее уже другой.

Леру это мое заявление вроде бы успокаивает. Пока она переваривает, не даю ей опомниться и затаскиваю в ресторан.

Массивный длинный стол, за которым сидят все наши, уставлен едой. Сразу замечаю виновницу торжества в блестящем длинном платье. Веревкина тоже крутится неподалеку. На фоне блистающей Катеньки она выглядит, как кобыла в юбке.

Ровным шагом перемещаюсь к Кате, крепко сжимая Лерину руку. Нас уже заметили, потому что я слышу в разговорах фамилию Леры.

— Катерина, — зачем-то я обращаюсь к ней, как отец.

Катенька поворачивает голову, наталкивается на мой взгляд и меняется в лице.

— Андреенька? — растерянно бормочет она.

Понятно. Веревкина не поделилась своими планами с лучшей подругой. Ну и плевать.

— Тебе, — говорю я, вручая ей длинную плоскую бархатную коробку. — От нас с Лерой.

Катенька принимает поздравления с вежливой улыбкой. Даже обнимает нас по очереди в знак благодарности. Пока ее поздравляет Бур, я подхожу к свободному стулу и выдвигаю его для Леры. Замечаю косой ехидный взгляд Веревкиной.

«Может, пока не поздно, сгрести Леру в охапку и утащить подальше отсюда?» — приходит мне в голову.

Как же это глупо. Не сможет Тая ничего сделать, пока я рядом. А я Леру даже в туалет одну не отпущу, не зря же тут ее толстушка-подружка ошивается. Будет моими глазами и ушами в случае чего.

— О, ну наконец-то, — громко говорит Тая, глядя куда-то вперед. — Дамы и господа, встречайте молодого человека нашей именинницы, которого мы все так ждали! Теперь можно и начинать.

Ну вот, я же говорил, что Катенька одна не останется. Теперь Лере не о чем волноваться. Из любопытства бросаю короткий взгляд на нового поклонника Кати, продолжая сжимать пальцами спинку Лериного стула.

— Альбертик! — восклицает Катенька, взмахивая руками. — Так рада тебя видеть!

Глава 28. Лера

Слышу, как за спиной Андрей хрустит костяшками пальцев. Еще чуть-чуть и спинку стула отломает. Не зря мне не хотелось сюда идти. Судя по довольному взгляду Веревкиной, которая не сводит глаз с Холодного, вся эта тусовка собралась здесь с ее подачи и преследовала единственную цель: вывести Андрея из себя. Подсунуть ему под нос Альберта, это же как красной тряпкой перед быком потрясти!

— Ты только посмотри, — с придыханием произносит Наташка, наклоняясь к моему уху, — здесь и креветки есть!

Хорошо ей, наверное. Сидит себе, еду разглядывает, не замечает того, что происходит.

Нужно как-то вывести Холодного из ступора, поэтому я завожу руку назад, пытаясь нащупать его пальцы. Когда у меня это получается, он отдергивает руку, как будто на него кипяток пролили. Мгновенно накатывает раздражение. Ну ухаживает Альберт за Катенькой, что дальше? Уж не ревнует ли Андрей? Или он будет встревать каждый раз, когда Альберт захочет пофлиртовать с его знакомой?

Словно в ответ на мой немой вопрос, Андрей отлипает от моего стула и начинает двигаться в сторону Катеньки и ее нового ухажера с явно недобрыми намерениями. Роняю голову на руки. Даже смотреть на это не хочу! До последнего надеялась, как дура, что он сдержится, наплюет на всё, останется со мной.

Получается, опасения Стаса не были беспочвенными. Андрея интересовала не я, а тот факт, что Альберт в какой-то момент положил на меня глаз. Теперь его радар сместился, и Холодный уже бежит к его следующей жертве.

— Что происходит? — спрашивает Наташка.

Наконец-то оторвалась от изучения стола и трясет меня за плечо, вызывая во мне очередную вспышку гнева.

— Да так, — отвечает ей откуда-то возникшая на соседнем стуле Тая. — Просто у нашей куколки глазки открылись.

— Чего ты несешь? — не понимает Наташка.

— Андрюша – собственник, как и все они, — продолжает Тая, обращаясь ко мне. — Он ни за что не позволит своей девушке крутить шашни с другим. Даже если сам немножко заигрался с потрепанной куклой.

Туман застилает глаза. Вскакиваю из-за стола, едва не роняя стул. Вылетаю из зала, изо всех сил стараясь не смотреть в сторону. Там наверняка в этот самый момент Холодный замахивается для удара, чтобы отстоять честь своей дамы.

Ну почему, почему я позволила себе влюбиться в этого козла? Я ведь изначально знала, кто он такой, а всё пыталась найти в нем что-то хорошее. И ведь мне даже это удалось. Даже сейчас, размазывая по щекам слезы и пытаясь надеть пальто, я мысленно пытаюсь оправдать его поступки. Его отец, все дело в его отношениях с отцом.

Нет, хватит! Роняю пальто на пол и смотрю на него, сжимая кулаки. Я четко установила правила, и Холодный нарушил самое главное из них: никаких других девушек. Не позволю унижать меня прилюдно. А раз правило было нарушено, я могу с чистой совестью сделать то, чего так боится Холодный – показать компрометирующее видео его отцу. Наказание равносильно преступлению. За мои растоптанные чувства придется заплатить. Никакой жалости.

— Как хорошо, что ты еще здесь! — в гардеробной появляется запыхавшийся Холодный и тянет ко мне руки, однако замирает, по-видимому, заметив мое мокрое от слез лицо. — Ты… Да не слушай ты Веревкину! Ты что, ей поверила?

Молча поднимаю пальто и на этот раз получается одеться с первого раза.

— Лер, поговори со мной. Ну, что мне сделать? Не уходи так. Выслушай хотя бы. Я не всё рассказал тебе об Альберте.

Быстро шагаю к выходу, сдерживая всхлипы. Во мне вдруг проснулась слезливая бесхребетная слабачка, которой очень хочется остаться и снова купиться на лживые доводы Холодного, но я выволоку ее из этого дурацкого места. Не совсем еще мозги растеряла.

Холодный перехватывает меня у дверей, хватает за локоть, разворачивает к себе.

— Мы с Альбертом были лучшими друзьями, — быстро говорит Андрей, — пока наши отцы не стали соперничать. А потом папа…

— Холодный, отцепись от меня! Мне это неинтересно!

— Какая же ты упертая, Кривоносова! — раздраженно выкрикивает Холодный. — А что тебе интересно? Моя великая любовь к Катеньке?!

Вырываюсь и со злостью залепляю ему звонкую пощечину.

— Не лезь ко мне больше, понял? Имя мое забудь!

К счастью, такси подъезжает сразу же. Залезаю в салон, а перед глазами так и стоит перекошенное от удивления и гнева лицо Холодного.

Адрес семейства мэра въелся в память еще в тот раз, когда Андрей хотел отвезти меня домой после дня города. Что-то зачастила я с ресторанами. Пора заканчивать с этим. Ничего. Остался один рывок, и все, что касается Холодного и его семьи, останется в прошлом.

Вообще-то я не планировала показывать видео его отцу даже в самом начале. Слишком подло это, не в моем стиле ябедничать родителям. Если бы мой шантаж не сработал, скорее всего, я бы просто отошла в сторону вместе со своей глупой идеей. Но все пошло, как я хотела: у меня был рычаг давления на Холодного, и мне нравилось чувствовать свою власть над ним, устанавливать правила игры и наблюдать за тем, как туго приходится золотому мальчику.

Все вышло из-под контроля, когда я начала вдруг грузить Холодного разговорами о матери. Если бы не тот разговор, вернее, мой монолог, уверена, я бы в его сторону и не посмотрела. Но то, как он внимательно меня слушал и как обнял у подъезда, всё это перевернуло мое отношение к нему. И именно поэтому сейчас я сижу в салоне этой провонявшей бензином машины, направляюсь к отцу Холодного и страдаю от… не знаю, видимо, от любви и… От ревности?..

Пафосно и тупо. Как же тупо!

— Остановите машину, — хрипло говорю я.

То, чего я так боялась, произошло. Одно предложение, сорвавшееся с размалеванных губ Таи Веревкиной, превратило меня в ревнивую сумасшедшую фурию, готовую стереть с лица земли Холодного только за то, что он подошел к Катеньке слишком близко. Даже не к ней, к Альберту. Я ведь даже не посмотрела, что там у них произошло.

— Я сказала, остановите! — ору я водителю.

И даже не дала ему объясниться.

— Но у вас, — лепечет водитель, ­— указан третий подъезд.

Мы что, уже приехали?! Действительно, за окном уже дворы какого-то большого длинного кирпичного дома.

Гиперответственный водитель продолжает движение.

— Меня сейчас стошнит, — хожу с козырей, и он резко тормозит.

В эту же секунду происходит что-то странное: я чувствую резкий толчок и с силой прикладываюсь головой о спинку переднего сидения. Приходит запоздалая мысль, что это слезливую слабачку внутри меня решил добить странный обморок, но все оказывается проще. Какой-то невнимательный водитель въехал в заднюю часть такси.

— Да чтоб вас всех! — орет таксист и вылезает из машины.

Я тоже выхожу, потирая ушибленную голову. Таксист разбирается с пузатым мужиком и тычет в мою сторону рукой. А ко мне шагает какая-то женщина, испуганно прижимая руку к губам. Что-то в ней кажется смутно знакомым.

— Вы белее полотна! — восклицает она, и я уже не сомневаюсь, кто передо мной. — Сильно ушиблись? Вызвать врача?

— Не надо, — говорю я матери Холодного и поднимаю на нее глаза. — Я в норме.

Глава 29. Холодный

— Папа сказал, чтобы я больше не общался с тобой. Но, по-моему, это глупо.

— Я тоже так думаю. Мы же – друзья, — простодушно отвечает Альберт. — Мой папа ничего не имеет против тебя. Ему нравятся все мои друзья.

«Так не бывает, — думаю я, глядя на счастливое лицо Альберта. — Разве так может быть?».

Как бы я ни старался, я не могу понять, как семья может быть настолько идеальной. У меня дома тоже стоят фотографии в красивых рамках, на которых я, папа и мама выглядим счастливыми. Но это только снимки, а у Альберта и в правду такая жизнь. Его отец ни разу не повысил на него голос при мне. Когда Альберт, по мнению взрослых, делал что-то плохое, его ждали долгие спокойные разговоры с родителями, которых он ни капли не боялся и даже, кажется, ждал. А когда я делал что-то подобное, отец сходил с ума, орал на меня, метался из угла в угол и смотрел на меня так, будто бы я – не его сын, а какое-то мерзкое насекомое. Мама тоже была рядом, но поддержки я от нее не получал никакой. Слушал ее вздохи в паузах между отцовскими воплями и утыкался взглядом в пол.

— Давай по-честному, — прошу я. — Я не обижусь.

— Что? — не понимает Альберт. — Я же уже сказал, Андрэ. Ты папе нравишься. Он говорит, что работа взрослых не должна мешать дружбе детей.

Меня почему-то это злит.

— А мой папа говорит, — отвечаю я хмуро, — что ты вырастешь таким же пустоголовым бараном, как и твой отец. И дружить с тобой и дальше бессмысленно.

К моему удивлению, вместо того чтобы ругаться, Альберт растягивает лицо в улыбке и даже начинает хихикать.

— Пусть говорят, что хотят, ­— вдруг говорит он. — Ты – мой друг. Может, в приставку поиграем?

Не помню, что было дальше. Провал какой-то. Вроде бы я его ударил. По крайней мере, с этого момента друзьями мы уже не были. Хоть потом он и преследовал меня: звонил, караулил у дома, пытался разговаривать со мной. Чертов Альберт не понимал, что досаждал мне тем, что постоянно околачивался рядом. А может, понимал и делал это специально.

Я не мог видеть то, как он очаровывает всех своей непринужденной болтовней и шутками. Я не мог видеть то, как легко ему все дается. Я, блин, по-черному ему завидовал и завидую до сих пор.

— Что ты от меня хочешь, а? — сам не заметил, что, оказывается, подошел к нему вплотную.

Ногти впиваются в ладони, но я не собираюсь снова с ним драться. Просто хочу понять, зачем он притащился сюда, на мою тусовку.

— Рад, что ты тоже тут, Андрэ, — как всегда непринужденно отзывается он. — Что ты имеешь в виду? Меня пригласили.

— Тебе не надоело? Сколько можно бегать за мной?

Альберт хочет положить мне руку на плечо, но, к счастью, передумывает и засовывает ее в карман узких брюк.

— Не все крутится вокруг тебя, ­— говорит он. — Я правда не знал, что ты тут будешь. Девчонка написала, пригласила, как я мог отказать? Ты же знаешь, я люблю веселиться. А с Катей ты вроде расстался, так что я даже удивлен.

Абсолютно бестолковый разговор. Зачем я вообще к нему подошел? Ясно же было, что только взбесит меня, как обычно.

— Андрей! Там Веревкина…

Перевожу взгляд на раскрасневшуюся пышку. Теребит меня за рукав, глаза круглые, испуганные. Тьфу ты, оставил Леру одну всего на минуту, и вот тебе, пожалуйста.

— Где Лера?!

— Тая сказала, что ты приревновал Катеньку, и она психанула, — бормочет Лерина подружка, глядя под ноги.

Стул Кривоносовой пуст, и это очень-очень плохо.

— Я спрашиваю, где она?! — ору я.

— Убежала, — потупившись, тихо отзывается пышка.

Несусь к гардеробу. Слава богу, Лера там. Стоит и разглядывает пальто, лежащее на полу. Глаза красные, щеки мокрые, взгляд отсутствующий. В любой другой ситуации меня бы порадовало то, что она ревнует меня, но не сейчас. Кто знает, какую лапшу Веревкина ей на уши навешала?..

— Как хорошо, что ты еще здесь! — выпаливаю я и хочу немедленно ее обнять, но решаю, что сейчас она слишком расстроена. — Ты… Да не слушай ты Веревкину! Ты что, ей поверила?

Она наклоняется за пальто, быстро одевается. Нельзя дать ей уйти. Нельзя.

— Лер, поговори со мной. Ну, что мне сделать? Не уходи так. Выслушай хотя бы. Я не всё рассказал тебе об Альберте.

Ни за что не стал бы вдаваться в подробности нашей с ним так называемой «дружбы» без необходимости. Это же и про отца придется рассказывать, и про мать. Да еще и выставлять себя в ее глазах завистливым слабым придурком, но я готов. Что угодно, лишь бы она не уходила. У меня очень нехорошее предчувствие, что если она сейчас уйдет, то больше не вернется никогда.

Она резко шагает к выходу, и я ужасом вижу, как дрожит ее подбородок. Снова слезы. И снова из-за меня.

Останавливаю ее за локоть, разворачиваю к себе.

— Мы с Альбертом были лучшими друзьями, пока наши отцы не стали соперничать. — стараюсь говорить как можно быстрее, чтобы она не успела меня прервать. — А потом папа…

— Холодный, отцепись от меня! Мне это неинтересно!

Вопит она и скашивает глаза на мою руку, держащую ее за локоть. Вижу в ее глазах отвращение. И от этого всё так сильно сжимается внутри, что я реагирую не так, как хотелось бы.

— Какая же ты упертая, Кривоносова! А что тебе интересно? Моя великая любовь к Катеньке?!

Специально делаю акцент на слове «великая». Хочу, чтобы она уловила сарказм в моем голосе. Неужели непонятно, что с Катей у меня все было иначе? Поверхностно, несерьезно, пусто. И с другими девчонками – то же самое. Для меня ясно, как день, что с Лерой все по-другому, по-настоящему. Как она вообще может сомневаться?!

В ушах звенит. Лера потирает руку и шипит мне в лицо:

— Не лезь ко мне больше, понял? Имя мое забудь!

В эту пощечину она вложила всю силу, потому что лицо горит, а я, вместо того чтобы бежать за ней, просто стою и смотрю, как она ускользает от меня. Наверное, жду, когда мозги на место встанут. Вряд ли когда-нибудь дождусь.

— Какие страсти у вас! Но, думаю, обойдется. Успокоится, и помиритесь.

Усаживаюсь на пол, вытягиваю ноги и прижимаюсь спиной к стене. Сил злиться больше нет. Вообще ни на что их нет.

— Берт, — впервые с окончания нашей дружбы так называю его.

Он садится рядом. Хоть я на него и не смотрю, но знаю, что он улыбается.

— Зачем? — выдавливаю из себя одно-единственное слово.

Думаю, он и так поймет, о чем я. Стоит ли переплетать сложные слова для того, чтобы выяснить, какого дьявола он все эти годы постоянно мельтешит у меня перед глазами и не дает мне покоя.

— Я же говорил, Андрэ, ты – мой друг.

Глава 30. Лера

Мать Андрея заметила, что, вылезая из такси, я держалась рукой за голову, и пригласила меня в их квартиру. Долго меня упрашивать не пришлось: раз уж я здесь все-таки оказалась, было бы любопытно рассмотреть логово Холодного, а заодно и пообщаться с его родительницей. Голова у меня не болит вовсе, просто распухла от мыслей.

Первое, что бросается мне в глаза, когда мать Холодного распахивает передо мной массивную коричневую дверь, – потолки. Идеально белые, очень высокие, отчего у меня моментально захватывает дух. Нет ощущения замкнутости, как в Надиной двушке, никакой духоты и привычного желания стать ниже ростом. Интересно, сколько у них здесь комнат?

Снимаю верхнюю одежду и разуваюсь, прохожу по широкому коридору, вслед за стройной женщиной, по пути разглядывая всевозможные картины, украшающие блеклые серые стены. Она заходит в огромную прямоугольную комнату молча указывает мне на кожаный бежевый диванчик, а сама куда-то удаляется.

Сначала мне кажется, что без шикарного платья и роскошной прически она меня попросту не узнала, но я ошибаюсь. Она возвращается с прозрачным пакетом льда и усаживается рядом.

— Где он? — спрашивает она, не глядя на меня.

— Э-э… — мычу я и сжимаю руками колени.

Непринужденной беседы, как я надеялась, не получится. От этой женщины веет холодом и тщательно замаскированным презрением. Вроде бы в ее словах и поведении нет ничего такого, но я ощущаю каждой клеточкой тела, что она сама не своя из-за того, что я посмела присесть на этот чистый, наверняка дорогущий диван и вообще зайти в их дом. Я даже сама начинаю чувствовать себя блохой на шкуре породистой, ухоженной, только что тщательно вымытой собаки.

— Где мой сын? — стальным голосом повторяет женщина и на этот раз поворачивает ко мне голову.

Жуть какая.

Нет, она не страшная. Напротив, лицо женщины очень красивое: черты лица прямые, брови тонкие, изящные, глаза миндалевидные с длинными черными ресницами, нос ровный, кожа бледная, никаких морщин. Только вот не отпускает ощущение будто бы это лицо высечено на камне. Считать эмоции просто нереально.

— Он у друга сейчас живет, — лепечу я.

Почему-то чувствую себя потерянной и немного… виноватой. Возможно, потому что была свидетельницей того, как муж этой женщины развлекался на стороне.

— Это я знаю. Где он в данный момент?

Не сдерживаюсь, усмехаюсь. Кое-что начинает проясняться. Она явно привыкла знать о каждом телодвижении своего сына, только вот не похоже это на волнение и заботу. Сразу же вспоминаю Павла Холодного, притащившегося в школу устраивать Андрею разбор полетов из-за тройки. Тотальный контроль, значит. Странно, что он раньше не сбежал.

Чувство вины куда-то испаряется. Я этой малознакомой женщине ничего не сделала, как и она мне, но между нами раздувается, как мыльный пузырь, отчетливая неприязнь.

— А вы его чипируйте, — с улыбкой отвечаю я. — Ну, знаете, как собачку. Всё будете знать.

Глаза женщины расширяются, но лишь на секунду. Наверное, она в жизни не теряла самообладание.

— Он изменился, — говорит она. — Совершенно вышел из-под контроля. Вам, Валерия, известно, кто его отец и к чему может привести его безответственность?

— Известно.

— Тогда будьте так любезны, оставьте его в покое.

Прямо Снежная королева. Вернее, Холодная. Лицо невозмутимое, спина прямая, только тонкие пальцы выдают ее напряжение: сжимают бесполезный пакетик со льдом так, что замерзшая вода внутри начинает приятно хрустеть. Забавная женщина. Даже если бы я не испытывала бесячее чувство влюбленности в ее сынка, после этой её фразы я бы ни за что не отступила в сторону.

— А еще мне известно то, как вы к нему относитесь, — говорю я совершенно спокойным тоном. — Я знаю всё.

Просто небольшая проверка. Я прекрасно понимаю, что притащиться в дом Холодного, после того как я вроде бы разорвала с ним всякие отношения, и выводить его мать на эмоции просто нереально глупо, но я тоже изменилась, сблизившись с Холодным. Стала тупеть.

— Это ложь, — бросив на меня быстрый, но какой-то новый, затравленный взгляд, отзывается женщина. — Всё, что вам наговорил сын, неправда. Он злится на отца, вот и очерняет его. Пашенька… Павел Владимирович и пальцем его не трогал…

Что?! А вот это, действительно, как снег на голову…

Похоже, она замечает, как вытягивается мое лицо, вскакивает с дивана и куда-то сбегает. Тоже не особо умная дама, сама мне всё выболтала.

То есть, наказывают Холодного, не только лишая его всяких тусовок и гулянок. В голове не укладывается, что в одной из самых уважаемых и важных семей в городе творится такое. На первый взгляд приличные люди на самом деле оказываются какими-то варварами. Связи мэра с легкодоступными девушками меня не особо удивляют, но вот это…

Бежать бы надо отсюда, сломя голову, но это же я. Я никуда не тороплюсь. И правильно делаю, потому что вскоре возвращается Снежная королева. Я встаю на ноги и внимательно на нее смотрю. Вместо пакетика со льдом она держит в руках белый пухлый конверт. Замирает, протягивает его мне.

— Бери.

Переходит на «ты». Все-таки эмоции проявляются. И презрение во взгляде больше не скрывает. Как-то даже легче, что ли, становится.

— Что это?

— А ты не понимаешь? Ты ведь за этим сюда приехала, так что не строй из себя овечку. Бери деньги и оставь в покое сына.

Ну да, как до меня раньше не дошло? Деньги. Что еще она могла бы мне предложить? Душевную беседу за кружкой чая?

— Да вы… Прикалываетесь, что ли? — вспыхиваю я. — Не нужны мне ваши деньги!

Женщина закатывает глаза к потолку и сжимает губы.

— Дам еще столько же, если приведешь его домой.

Ага. Решила, что я набиваю цену. Да что с ними со всеми такое?!

— Домой? Типо сюда? — теперь уже ору, не чувствую больше нужды вести себя прилично. — Чтобы вы тут окончательно его… А знаете, что? Надеюсь, он не вернется! Андрей заслуживает большего. Он – далеко не подарок, но, по сравнению с вашей семейкой, – просто чудо!

Несусь по коридору, задевая плечом картину в золоченой раме. Она раскачивается, но не падает. Мой промах. Возвращаюсь, срываю ее со стены и с грохотом швыряю на плиточный пол. Надеюсь, она дорогая.

— Правильно сказал муж, — мать Холодного появляется в коридоре, но подходить ко мне опасается. — Ты сумасшедшая!

— И вы считаете, разумно говорить об этом сумасшедшей в лицо? — скалюсь я и застываю на пороге.

Ее испуганные глаза как бальзам на душу. Заряд энергии прямо получаю.

— Кстати, муж вам изменяет. С проститутками. Ну, доброго денечка!

Глава 30.2

— Вот, — говорю я, протягивая Холодному конверт.

Пришлось двадцать минут болтаться возле мужского туалета, дожидаясь его. Моя вчерашняя истерика не дает покоя до сих пор. Спать толком не могла, измучилась вся. Не хочу я быть ревнивой идиоткой. И влюбленной тоже быть не хочу. Но тянет к нему, как магнитом. А тут и повод подойти нашелся.

Немного напоминает ситуацию с его матерью накануне, но мои помыслы чисты, чего не скажешь о её целях. Хотя идея с конвертом всё же позаимствована.

— Это что? — удивляется Андрей и кивает дружкам, чтобы дальше двигались без него.

— Деньги, что же еще? За сумку стеклянную.

Холодный недоверчиво косится на конверт. Ну да, сумма даже близко не та, что была на ценнике, но начало положено.

— Банк ограбила? — шутливо интересуется он, но глаза серьезные.

Оригинал какой, надо же. Зла не хватает! И так неуютно стоять тут рядом с ним после вчерашнего, он еще и обезьянничает.

— Айфон продала, — гневно отвечаю я. — И скопила кое-что. Ты берешь или как?

Как только Стас услышал о моих проблемах с деньгами, тут же повысил мою зарплату, так что вероятность, что однажды я верну Андрею весь долг, увеличилась в разы.

Холодный делает вид, что усиленно о чем-то размышляет, затем вдруг суровеет.

— Нет. Айфон был моим подарком тебе. Как и сумка. Ты мне ничего не должна. Это понятно? Убери.

Благородный тут нашелся, как же. Надеется, что я забуду, как он вчера побежал кулаками махать из-за Катеньки, таким образом? Так вот не дождется!

— Мне надо идти, — равнодушно бросает Холодный и даже не смотрит на меня.

— Андрей! Я это…

Мне хочется сказать, что я вчера немного погорячилась, а сейчас уже готова спокойно выслушать его, но выходит какое-то бессвязное бормотание.

— Это… Как бы… Ты можешь…

И как это, блин, понимать?!

Он не просто не слушает меня, нет, он разворачивается и просто уходит, да еще и ни разу не оглянувшись. Так и стою с конвертом в руках и едва не дрожу от ярости. Это какая-то его новая игра? Или все его слова были ложью, и ему просто надоело притворяться? Или… после вчерашнего он разочаровался во мне?

Да и пускай! Кому он вообще нужен? Да, была нелепая мысль, что у меня появился настоящий парень, что с того? Жила раньше без этих ванильный соплей, и дальше смогу!

На уроках его почему-то нет, и славно. Видеть его наглую физиономию не хочу. Еще и Веревкина громко обсуждает с Катенькой ее день рождения. В основном речь идет о том, что Холодный от Кати до сих пор без ума, раз вчера бросился на Альберта.

— Ни на кого он не бросался, — отвечает Катенька тихо. — Андреенька подошел к нему просто поговорить.

Да ну нет… Теперь мой поступок выглядит совсем тупым. Действительно, повелась на поводу у этой Таи двинутой.

— Они что, реально просто разговаривали? — спрашиваю у Наташки.

Она сегодня на удивление тихая и задумчивая. Даже в столовой еще не была.

— Ты совсем ничего не замечаешь, да? — раздраженно высказывается подруга. — Вообще? Я с тобой не разговариваю, Кривоносова!

— Что это на тебя нашло?

— На меня?! — рявкает Наташка. — Это на тебя нашло! Холодное затмение. Ты когда последний раз спрашивала, как мои дела, а? Или о себе что-то рассказывала? Может, звонила своей лучшей подруге, чтобы поделиться новостями?

— И… Извини, я… немного выпала из жизни. И не ори про Холодного, прошу тебя.

— Ты и раньше была скрытной, — продолжает Наташка, но хотя бы уже шепотом, — но хотя бы моей жизнью интересовалась. А сейчас что? Ты вот вчера сбежала, а обо мне подумала? Я там одна осталась среди этих… одноклассников, — брезгливо заканчивает подруга.

Да уж. О ней я, действительно, не подумала. Увлеклась немного. Да и делиться своими чувствами с другими не привыкла, отсюда и скрытность. О моей влюбленности в Холодного знает все подробности только Стас. И то, потому что сил держать это в себе уже не было. Понятно, почему Наташка обиделась.

— Они тебе что-то сделали? — спрашиваю я, презрительно всматриваясь в лица одноклассников. — Скажи, кто. Я разберусь.

Наташка вроде чуть успокаивается, даже едва заметно улыбается.

— Имена, — требую я.

Подруга хмыкает, но уже даже поглядывает в мою сторону. Внезапно ее барьер, скованный из обид, ломается, и она перемещается на мою сторону парты.

— Вот если бы ты интересовалась моей жизнью, — довольным голосом произносит она, — то знала бы, что вчера меня домой провожал Витя Буров!

— Да ты что?! — кажется, перебарщиваю с театральностью, но Наташка от моей реакции в восторге. — Расскажи мне всё!

Глава 31. Холодный

Все время думаю, как бы все исправить. Как подступиться к Лере после всего, что про меня наговорила Тая? Поначалу у меня даже возникает порыв прижать Веревкину к стенке и выпытать у нее все, что она там про меня наболтала, но я быстро отсекаю эту мысль. Таисия только этого внимания и ждет, пусть обломится.

Но что же все-таки она поведала Лере? Вряд ли дело только в сплетнях, что я якобы люблю Катеньку. Если бы так, Лера бы давно узнала от своей пухлой подружки, что все это бред, ведь Альберта я не бил и даже, кажется, заключил с ним временное перемирие. Значит, было что-то еще. И, возможно, это «что-то» разом уничтожило то хорошее, что Лера во мне обнаружила.

Но, когда я натыкаюсь на Леру, выходя из туалета, у меня появляется надежда, что я ошибся, и она хочет помириться. Пока я с замиранием сердца шагаю к ней, внимательно рассматриваю ее лицо. Никакого сердитого взгляда, но и никакого смущения или раскаяния. Выражение ее лица мне непонятно, и это нервирует еще сильнее.

А потом она достает из-за пазухи конверт, и я совсем теряюсь. Только бы это было не то, о чем я думаю.

— Вот, — говорит она.

Спасибо, блин, разъяснила. Одноклассники, с которыми я перекинулся парой слов в туалете, застывают неподалеку и перешептываются. Хуже баб, честное слово. Делаю им знак, чтобы проваливали.

— Это что? — принимаю я удивленный вид, кивая на конверт.

Скажи, что это мои фотки, которые ты собираешься отнести какой-нибудь ведьме для нанесения порчи. Скажи, что это изорванные в клочья газеты, в которых встречается мое имя. Да что угодно скажи, только не говори, что это…

— Деньги, что же еще? — уверенно говорит Лера. — За сумку стеклянную.

Вот и всё. К сожалению, я все понял верно. Это конец. Лера решила вышвырнуть меня из своей жизни, и для этого ей пришлось собрать все свои сбережения, затолкать в бумажный конверт и всучить мне, лишь бы я больше ее не тревожил.

— Банк ограбила? — нереально глупо реагирую я.

Это потому, что мне не хочется заканчивать разговор. И вообще заканчивать. Никогда не привязывался к девчонкам. Расставания были для меня чем-то обыденным и очень легким. Но отпустить ее я не могу. Не могу и всё!

— Айфон продала, — отвечает она. — И скопила кое-что. Ты берешь или как?

Режет без ножа, блин. Так ей не терпится отделаться от меня. Даже в районе солнечного сплетения что-то начинает покалывать, как у старика дряхлого. Не хочет, чтобы что-то ей обо мне напоминало. Ясно.

— Нет, — произношу я. Как бы мне не были нужны деньги сейчас, когда я свалил от родителей, от нее я не возьму ни копейки. — Айфон был моим подарком тебе. Как и сумка. Ты мне ничего не должна. Это понятно? Убери.

В ее взгляде появляется кое-что необычное. Иногда я вижу это в глазах Бура, и тогда мне хочется настучать ему по ушам. Это жалость.

— Мне нужно идти, — сухо говорю я.

Теперь она начинает мямлить что-то неопределенное, подбирает слова, чтобы бросить меня, не испытывая потом чувство вины.

Я что, правда выгляжу таким жалким?

Разворачиваюсь и быстро ухожу прочь. Постыдно сбегаю. Не хочу слушать ее слова прощания. Все еще, как дурак, надеюсь, что все как-нибудь уладится.

Нифига не уладится. Зачем потащил ее на этот день рождения? Хотя… Рано или поздно она бы все равно разочаровалась и ушла. Она не привыкла к лицемерию и вранью, а моя жизнь построена на всем этом. Она бы не смогла мириться с этим. Все-таки мы и правда из разных миров.

Набираю Бура и ною в трубку. Через пятнадцать минут мы уже садимся в такси и едем к нему домой. Бур радуется возможности прогулять школу и без умолку трещит о чем-то своем. Знаю, что его напускное веселье – только обманный маневр, чтобы меня отвлечь. По встревоженным глазам вижу. Хотя все равно благодарен ему.

***

Чтобы прекратить попытки друга привести меня в порядок, пришлось сделать вид, что я уснул, прямо во время очередной бурной речи Вити о превратностях судьбы. Где он только вычитал такое?

Бур еще что-то бормочет насчет того, чтобы я перестал себя мучить, укрывает меня пледом, как заботливая матушка, и тихонько ускользает в другую комнату.

Открываю глаза и пялюсь в потолок. Долго так сижу, расставив ноги и запрокинув голову назад, очень долго.

Диван у Бура в гостиной удобный, наверное, с ортопедическим матрасом, даже шея не затекает, хотя я вообще не шевелюсь. За окном вроде темнеет. По крайней мере, комната потихоньку погружается в сумрак.

— Ты там не сдох? — ласково интересуется Бур, приоткрывая дверь.

— Не дождешься, — мрачно отзываюсь я.

— Слушай, — Бур плюхается рядом со мной, — ты бы, что ли, съел что-нибудь. Давай пиццу закажем?

— Ты же такое не ешь, спортсмен.

— Сегодня съем! — обещает Бур.

— Витя, и ты туда же? — поворачиваю к нему голову. Странно, что скрипа не слышно, все-таки затекло всё страшно, просто не заметил. — Хватит меня жалеть. Ничего не произошло, просто немного раскис.

— Немного? — хмыкает Бур. — Да я впервые вижу тебя таким. Ты же на половую тряпку похож!

— О. Спасибо.

— Блин, Холод, ты меня пугаешь. Вместо того чтобы сидеть и таращиться в одну точку, может, найдешь ее и поговоришь? Ты же вроде даже адрес знаешь.

— Не о чем говорить. Она уже всё решила.

— Нельзя же так, — наклоняет голову Бур. — Если она тебе нужна, делай что-нибудь, не сиди.

А он прав. С каких пор я превратился в сопливого страдальца? Нужно найти ее и сказать ей… сказать, что я… что я… да что влюбился я в нее по-настоящему, и больше мне никто не нужен! Пусть делает с этой информацией, что хочет! Зато я буду знать, что сделал всё возможное.

— Холод, ты чего? Эй, ты в порядке? Андрей?

Это он разволновался, потому что я резко вскочил на ноги и упал обратно на диван. Зрелище, наверно, то еще.

— Ног не чувствую, — жалуюсь я и предпринимаю еще одну попытку.

На этот раз лучше. Ноги, конечно, ватные, непослушные, ступни невидимые иголки пронзают, зато вроде двигаться даже получается.

— Видели бы тебя сейчас твои поклонницы, ­— смеется Бур.

А мне не до смеха. Надо торопиться. И так кучу времени даром потратил. Одеваюсь и резко распахиваю дверь, ничего не подозревая. Однако, как выясняется, там меня ждет сюрприз.

— Ну ты и козел, Холодный! — объявляет Лера, непонятно откуда появившаяся на пороге квартиры Буровых, отталкивает меня в сторону и врывается внутрь.

Глава 32. Лера

— Третий раз за день такое. Уже не смешно, — шиплю я, прижимая к уху мобильник.

Первый раз случился, когда я выходила из школы после уроков. Показалось, что увидела Холодного, окруженного стайкой детишек возле лестницы на крыльцо. Даже в жар бросило. При повторном взгляде выяснилось, что это никакой не Холодный, даже не молодой парень, а мужик в годах, причем с блестящей лысиной. Тогда отреагировала нормально: решила, что воображение со мной играет, пустяки, ошиблась, со всеми случается. Взбесил меня своим внезапным уходом посреди моей сбивчивой речи, из головы не выходит, вот и показалось.

Второй раз уже напряг. Увидела Холодного в метро на соседнем эскалаторе. Вздрогнула, отвела взгляд, посмотрела снова. На этот раз «Холодным» оказался парень лет двадцати пяти в кожаном пальто с длинными спутанными волосами и пирсингом в брови. Заметив мой ошалевший взгляд, этот тип нахально ухмыльнулся, чем окончательно сбил меня с толку.

Концерт, на котором я должна была исполнять на фортепиано Итальянскую песенку Чайковского, проходил в другой музыкальной школе, до которой пришлось долго добираться практически на всех видах транспорта. К счастью, на какое-то время галлюцинации прекратились, и я более-менее успокоилась. Но радоваться было слишком рано.

В третий раз накатило прямо во время выступления, когда я неосмотрительно скользнула взглядом по залу и тут же напоролась на улыбающуюся физиономию Холодного. Руки замерли над клавишами, пальцы задрожали, внутренности съежились. Мне показалось, что тишина длилась целую вечность, хотя прошло всего несколько секунд, прежде чем я вернулась к произведению и с достоинством доиграла. Выходя на поклон, я снова посмотрела в зал. Улыбающаяся физиономия на этот раз принадлежала даже не мужчине, а круглолицей женщине в круглых очках с красной оправой. Она громко аплодировала, нашептывая что-то соседке в ухо.

Удрав со сцены, я сразу же позвонила Наташке и с чувством высказала ей все, что думаю о Холодном, о жизни и о собственной психике.

— Ну, ничего удивительного, ­— лекторским тоном отвечает Наташка, тщательно пережевывая какую-то еду. — Влюбленным частом мерещатся их половинки.

Вот придушила бы, если бы рядом стояла, честное слово! А так только могу гневно ноздри раздувать и пыхтеть недовольно.

— Где этот Буров живет? — неожиданно для самой себя спрашиваю я. — Ты вроде говорила, что узнала.

— Ты серьезно? — восхищенно переспрашивает подруга. — Сама к нему пойдешь? Не верю!

— Адрес скажи.

Понятия не имею, что конкретно я хочу сказать Холодному, но это и не так важно. Гораздо важнее то, как я ему это скажу. Если уж он решил забить на меня, пусть последнее слово останется за мной.

На лестничной клетке Бурова решимость резко меня покидает. И я бы даже, может быть, развернулась бы и ушла, если бы дверь как по волшебству передо мной не открылась. Холодный круглыми глазами впивается в мое лицо, его как-то подозрительно пошатывает, но мне все равно. Мерещится он мне везде будет, совсем офигел!

— Ну ты и козел, Холодный! — выпаливаю я и, отпихивая его плечом, залетаю в квартиру его друга.

Раз получилось отпихнуть, и лицо его не превратилось при этом в незнакомое, значит, на этот раз это действительно он, и я не ошиблась квартирой. Логика – мое всё.

Холодный закрывает дверь, поворачивается ко мне лицом и задумчиво, даже как-то вдохновенно произносит:

— Тьмою здесь всё занавешено, и тишина как на дне… Ваше величество женщина, да неужели – ко мне?

— Гм-м-м? — это всё, что я могу выдать на это.

А Холодного не смущает мое смятение, он продолжает.

— Тусклое здесь электричество, с крыши сочится вода. Женщина, ваше величество, как вы решились сюда?

Я молчу, он молчит. Смотрим друга на друга, как идиоты.

— Это что было… стихи? — беру я слово.

— Окуджава, — поясняет Холодный очень серьезно. — Почему я – «козел» сегодня?

Вообще-то я еще не готова буйствовать. Этот его поэтический припадок застал меня врасплох, но надо уметь приспосабливаться ко всему, так что я отчаянно жму на мысленный переключатель, который по идее должен превратить меня обратно в разгневанную девицу.

— А потому, что ты везде, Холодный. Хватит меня преследовать!

— Но я же был здесь…

— Цыц! Я не договорила! Сегодня я пять раз видела твое лицо в лицах незнакомцев! — да, еще дважды он мне мерещился на обратном пути. — Пять раз! Что ты сделал со мной, а? Ну, говори!

— Но я ничего…

— Нет, молчи, я еще не всё сказала! Как ты мог так просто уйти? — злиться дальше не получается, я чувствую смесь из тоски, обиды и жалости к себе. — Даже слушать меня не стал… Там, у туалета. А я хотела…

На этот раз меня перебивает он:

— Ты хотела бросить меня. А я не мог этого допустить. Не могу я тебя потерять. Ты мне нравишься, Лер. Очень. Правда. Я знаю, что со мной сложно, и я часто туплю и действую импульсивно, но, если ты сможешь меня простить…

Не даю ему договорить. Прижимаюсь к нему всем телом и тихо всхлипываю. Этот засранец как-то умудрился пустить корни в моем сердце, какие бы преграды я не выставляла. Поздно теперь. И я устала сопротивляться.

Он зарывается лицом в мои волосы и глубоко вдыхает, гладит меня по спине, и его сердце бьется так громко и так стремительно. Я не хочу, чтобы он уходил. Я даже начинаю верить в то, что он не уйдет. Да, люди всегда сбегают, но есть же какая-то вероятность, что однажды кто-то захочет остаться навсегда. Есть же?

-------------------------------------------------------

Булат Окуджава

Тьмою здесь все занавешено

Тьмою здесь все занавешено и тишина как на дне… Ваше величество женщина, да неужели — ко мне?

Тусклое здесь электричество, с крыши сочится вода. Женщина, ваше величество, как вы решились сюда?

О, ваш приход — как пожарище. Дымно, и трудно дышать… Ну, заходите, пожалуйста. Что ж на пороге стоять?

Кто вы такая? Откуда вы? Ах, я смешной человек… Просто вы дверь перепутали, улицу, город и век.

Глава 33. Холодный

— Может, хватит уже? — спрашивает отец, неожиданно появившийся на нашем с Лерой пути. — Ты доказал, что можешь быть самостоятельным, сын. Возвращайся домой.

— Дай нам минуту, — ласково говорю Лере, и она, до этого хмуро глядящая на моего отца, понимающе кивает, ободряющие сжимает мою руку и отходит в сторону.

За последние три месяца папа пытался связаться со мной трижды. Сначала на восьмое марта, напомнил, чтобы я поздравил с праздником мать, для галочки поинтересовался, как мои дела, и оборвал телефонный звонок.

Потом где-то через две недели, настойчиво требовал встречи, ругался и, кажется, был пьян. Я даже разговаривать с ним не стал.

Третий телефонный звонок был вчера. На этот раз его голос показался мне спокойным. Снова хотел встретиться, «просто поговорить». Я вежливо отказался и дал отбой.

Наши с Лерой отношения после примирения в квартире Бура можно назвать сказочными, если не идеальными. Я не хотел, чтобы их омрачало хоть что-то.

— Я не вернусь, папа, — жестко отвечаю я, но смотрю куда-то за его плечо.

От прямого взгляда уклоняюсь, как могу. Всю жизнь он имел надо мной власть, и я боюсь, что до сих пор имеет. Просто, когда я перестал жить с ним под одной крышей и в принципе пересекаться с ним, это как-то отошло на второй план.

Серые унылые кучки снега давно растаяли, зима покинула город молниеносно, ни разу не напомнив о своем былом величии. Теперь вовсю цветет весна, а я увлеченный мыслями о Лере даже не заметил, когда всё вокруг успело так преобразиться. Май… Уже май. Первая ассоциация, которая приходит на ум, – выборы. Родители весь мозг проели, как уж тут забыть? В мае у отца выборы. Май – важный месяц.

— А-а. Ну, понятно, ­— усмехаюсь я. — Выборы, да? Ты здесь поэтому?

Вообще-то мне даже его ответ не нужен, и так ясно. По глупости купился на его взволнованное лицо. Неужели правда подумал, что Павел Владимирович Холодный соскучился по своему неблагодарному отпрыску?

­— Подожди, Андрей. Не руби с плеча. Ты не понял, — удерживает меня отец.

— И что же я не понял, папа? — устало спрашиваю я, косясь на его руку, которая никак не желает отпускать мое плечо.

— А то, что я плевать хотел на выборы, если из-за этого мой сын не желает жить со своей семьей! Я снимаю свою кандидатуру.

Таращусь на него, как будто вижу впервые. Не могу поверить, что он это сказал. Очень долгое время работа для него была важнейшим элементом жизни. И он готов отказаться от всего, чего так долго добивался из-за меня? Так просто отдать свое место отцу Альберта: мужчине, которого ненавидит всей душой?

— Ты серьезно?

— Абсолютно. Я скверно обходился с тобой. Думал, что поступаю правильно, гоняясь за властью и деньгами, думал, так лучше для твоего будущего, но упустил самое важное.

Меня шокирует то, как он робко отводит глаза и утыкается глазами в сухой асфальт. Не припомню, чтобы видел его таким поникшим и каким-то… слабым, что ли.

— Я перестал быть твоим отцом. Превратился в какого-то деспота и даже не заметил, как ты вырос и стал мужчиной. Сын, мне стыдно, что я говорил такое о твоей…

Он указывает подбородком в сторону и морщит лоб.

— Лере, ­— осипшим голосом подсказываю я.

— Да, точно, о твоей Лере. Я больше не буду указывать тебе, как жить и с кем встречаться. Хочешь, женись на ней, только, пожалуйста, возвращайся домой.

***

— И как обстановка дома? — спрашивает Бур, скашивая на меня глаза.

Мы с ним встретились перед школой и идем через парк, расслабленно переговариваясь и распугивая стайки весело галдящих птиц.

— Не поверишь, но нормально. По-моему, он и про женитьбу говорил серьезно. Не знаю, что и думать, Вить.

— И думать нечего, жениться тебе рано! — заявляет развеселившийся друг.

— Да я не об этом. Разве человек может так сильно измениться? Тебе не кажется это странным?

Бур пожимает плечами, поправляет рубашку и посылает мне многозначительный взгляд.

— Твой отец – мужик неоднозначный. Но если уж что-то сказал, вряд ли отступится от своих слов. По крайней мере, наслаждайся затишьем, пока можешь, — улыбается он и добавляет слишком уж весело: — Но, если вдруг что, ты знаешь, мои двери для тебя всегда открыты!

— Умеешь ты успокоить, — смеюсь я. — Ладно. Мы с Лерой встретиться договорились. Не теряйся!

В школе день проходит без эксцессов. Несмотря на запугивания учителей, талдычащих нам изо дня в день о будущих экзаменах, на уроках все щебечут, отпускают шуточки, смеются и при этом умудряются не испортить себе оценки, идущие в аттестат. Повсюду витают ароматы весны и чего-то долгожданного и волнующего. Даже математичка Палачева сменила жуткие шерстяные колготки на телесные капроновые. Жизнь бьет ключом, и кажется, что уже ничто не сможет испортить настроение.

Лера сбежала с середины последнего урока, чтобы отвести куда-то там свою малолетнюю племянницу, которая при виде меня всегда заливается краской и бормочет что-то бессвязное. Забавная малявка, хоть и из-за нее сегодня встретиться с Лерой не получится. От этой мысли становится немного грустно, но меру знать тоже надо. Нельзя же постоянно крутиться рядом с Лерой, одно время она твердила, что иногда ей нужно побыть в одиночестве. То есть, без меня. Хотя, когда она говорила об этом в последний раз, уже и вспомнить трудно.

— Дрон, постой! — за мной из кабинета вылетает Миша Царьков и преграждает мне путь, широко улыбаясь.

К нему присоединяются и другие парни. Смотрят на меня, чего-то ждут.

— Что за собрание? Сплясать вам или что?

— Андрюх! — Царь бесцеремонно обнимает меня за плечи. — Братан, мы всё ждем, ждем, а чудо всё не происходит.

— Вот-вот, — поддакивает низкорослый Богачев. — Зрелищ хочется, Андрюша, зрелищ!

— О чем базар вообще? — начинаю раздражаться я.

— О Кривом Носе, о чем же еще!

Я мог бы вмазать Царю, который это только что радостно выкрикнул. Я мог бы заставить заткнуться их всех, пресечь эти разговоры и смешки на корню. Я больше не должен был играть перед ними роль их друга, братана и пастуха этого стада, ведь отцу это больше не требовалось, но, видимо, у меня уже выработалась привычка.

— Когда закончишь начатое? Когда поставишь на место выскочку?

— Скоро, — отвечаю я, подражая им. — Очень скоро. Обещаю, вам это понравится.

Бур, ожидающий, когда ажиотаж вокруг меня утихнет, смотрит на меня неодобрительно. Даже глаза прикрывает, чтобы не видеть мою рожу.

А когда мы остаемся одни, говорит:

— Зачем ты им это пообещал? Ты же ее любишь.

— Не хотел разбивать их мечту, — ухмыляясь, поднимаю глаза к потолку. — Всё равно скоро никого из них я больше не увижу.

В этот момент я понимаю одну интересную вещь. Оказывается, я притворялся их другом не только из-за отца. Просто мне нравилось быть героем: тем, с кого они брали пример и кем восторгались. И, как выяснилось, увидеть разочарование в их глазах я не готов.

Глава 34. Лера

Оказалось, что встречаться с парнем это не только прогулки по школьному коридору под ручку и прилюдные поцелуи, как мне думалось раньше. По крайней мере, у меня с Холодным всё было не так. В школе мы проводили много времени вместе, сидели за одной партой, иногда обнимались, но разговаривали в основном об уроках, оценках и грядущих экзаменах. Минимум романтики и максимум умственной деятельности. Наверное, я сама к этому подвела парня, не желая быть такой же легкомысленной, как его бывшие девушки.

Но зато после занятий мы частенько выходили из школы вместе и, если у меня или у него не было других дел, отправлялись гулять: ходили в музеи и на выставки, в кино, на аттракционы, играли в боулинг и бильярд (к слову, правильно держать кий у меня не выходит до сих пор), брали в прокат велосипеды и рассекали по парку, обмениваясь восторженными репликами. Я поняла, что отношения – это не только игра на публику и жадная зависть в глазах окружающих, это еще и новые впечатления, которым ты не смог бы радоваться так, если бы рядом не было человека, вызывающего в тебе и без того бурю эмоций. Отношения – это еще и молчание, которое не тяготит и не заставляет судорожно вспоминать какие угодно слова, лишь бы нарушить тишину.

Однажды летом, когда у Нади с Вадиком все было более-менее хорошо, мы отправились отдыхать. Основной целью тетки за время этой поездки было показать детям море, надышаться целительным морским воздухом и как следует искупаться и загореть, но мне это быстро надоело, и я сбежала на поиск приключений. Помню, как я взбиралась на гору: обувь была неудобная и непригодная для таких целей; панама, которую на меня заботливо напялила Надя, постоянно слетала от ветра, и мне приходилось то и дело ее ловить, чтобы потом не получить нагоняй; было жарко, душно, и в легких саднило; пару раз я срывалась и расцарапала колени в кровь. Но, когда мне всё же удалось влезть на самую вершину, от открывшегося вида сердце будто бы остановилось, и земля ушла из-под ног. Даже если бы я захотела, не смогла бы вымолвить ни слова. Это ощущение очень похоже на то, что я чувствую, находясь в тишине рядом с Андреем.

Отношения – это также терпение. После того как я окончательно смирилась с мыслью, что влюбилась в самого популярного парня в школе, он не перестал меня бесить. Мне приходилось терпеть косые и насмешливые взоры одноклассников и короткие ненавистные взгляды одноклассниц (это только поначалу они восторгались нами, как парой, очень скоро восхищение сменилось злобой). Терпела я и статьи в желтой прессе, в которых «новую девушку Андрея Холодного» сравнивали с блистательной Екатериной Фроловой (или попросту Катенькой), называли меня и «разлучницей» и «коротким увлечением» и другими не слишком лестными словами, строили предположения, кто станет следующей его избранницей и все в таком духе. Кроме этого, Андрей продолжал работать в одной кофейне со мной, и, хоть и не жаловался, я видела по его лицу, что эта работа унижает его великое чувство собственного достоинства. Я только фыркала, отворачиваясь, потому что меня учили, что любой труд (желательно оплачиваемый) – это хорошо.

— Что ты там строчишь? ­— спрашивает Наташка, подходя ко мне и пытаясь заглянуть в мой дневник.

Захлопываю тетрадь и сужаю глаза. Подруга только цокает языком и указывает головой на выход. Контрольную я давно написала, сдала и ожидала, когда прозвенит звонок, но, по-видимому, увлеклась собственной писаниной и пропустила этот момент.

— У тебя в последней задаче какой ответ? — вздыхая, спрашивает подруга, когда мы толкаемся с одноклассниками в проходе между рядами.

— Минус пять, — отзываюсь я.

— Как минус?! — взмахивает руками Наташка.

— Кривоносова, задержитесь, пожалуйста, — громко говорит математичка и манит меня рукой.

— Да, Инна Ивановна?

Палачева пересекает кабинет, закрывает дверь на ключ, возвращается на свое место и указывает головой на парту перед ней. Усаживаюсь и складываю руки на груди. Не хочется думать, что дело в моей контрольной, я же проверила сто раз, но других мыслей нет.

— Всё так плохо? — печально интересуюсь я.

— Не знаю, — вздыхает учительница, глядя в окно. Затем переводит на меня серьезный взгляд и задает неожиданный вопрос. — Скажите, Лера, у вас с Андреем Холодным любовь?

Это что, так заметно?! И вообще, к чему такие расспросы-то? Мы же ведь не обжимаемся по углам, как некоторые.

— Э-м-м. Ну…

— Не знаю, мое ли это дело, — продолжает Палачева, глядя на меня в упор, — и не знаю, правильно ли я поняла, но мне кажется, что я должна предупредить тебя.

— Предупредить о чем? — тихо спрашиваю я.

Что-то внутри нехорошо холодеет. Недоброе предчувствие какое-то.

— Я стала невольным свидетелем одного разговора. Парни болтали о тебе. И Андрей, он… Вообще-то я не считаю его мерзавцем, скорее, просто проблемным, но то, что он говорил приятелям, не идет из головы.

— И что же такого он сказал?

Глупость какая-то. Выходя из кабинета Палачевой, чувствую лишь раздражение. Я верю Андрею и не думаю, что всё это правда. Почему люди вообще суют нос в чужие дела? Предупредить она меня захотела. Спасибо, блин, большущее!

Возможно, разговор был вообще не обо мне и Холодном, а о каких-нибудь других подростках, и Палачева действительно ничего не поняла. Или всё же они говорили обо мне?

— Что, лохушка, разыграли тебя? — откуда ни возьмись появляется Веревкина с самодовольной ухмылкой и шагает со мной в ногу. — Напоследок Андрюша решил попробовать экстрим, а ты в любовь поверила! Это какой дурой надо быть?

— У тебя слишком много лишних волос? — ядовито вопрошаю я. — Или пластику носа хочешь сделать? Не смей ко мне приближаться, чучело.

Она свирепо что-то цедит мне в спину, но догонять меня не спешит. Еще не все мозги выжгла краской для волос.

Это первый раз за три месяца наших с Андреем отношений, когда я вспоминаю про видео. Так его и не удалила. Не знаю, почему. Видимо, где-то в глубине души сомневалась. И, возможно, не зря.

Нет, бред.

Решаю, что для разнообразия не буду пороть горячку сразу. Стоит подождать и посмотреть, что мне скажет Андрей. Если этот разговор и в правду был, он поделится со мной и всё мне объяснит. Остается только ждать.

Глава 35. Холодный

— Он в таком состоянии уже почти неделю, — внезапно говорит мама, когда я открываю посудомойку и устанавливаю туда грязную кружку.

Вообще-то меня вполне устраивала тишина, я уже как-то к ней привык. Но нет же, нужно было испортить малину. По-тихому смыться на работу в этот раз не удалось.

— Что?

— Твой отец, — отвечает мама. — Пересматривает какие-то старые футбольные матчи по кругу, к дивану будто прирос. Ты бы поговорил с ним, меня он не слушает.

Когда я узнал, что Лера была здесь и открыла маме глаза на маленькую тайну отца, я был удивлен, но ни капли не рассердился. Почувствовал даже что-то вроде облегчения – не мне пришлось рассказывать ей обо всем. А вот ее реакция меня не удивила. Она отнеслась к грехам мужа по обыкновению сдержано, не закатила скандал, как сделала бы любая другая, не стала крушить дом и подавать на развод. Она просто сделала вид, что ничего особенного не произошло.

— Угу, — мычу я. — Поговорю, когда вернусь.

Мама не настаивает, провожает меня взглядом, но молчит. У входной двери все-таки торможу, чертыхаюсь и иду обратно. Папа лежит в зале на диване и пялится в экран плоского телевизора, словно загипнотизированный. Непривычно видеть его в спортивном костюме, небритым и слишком уж расслабленным. Вспомнить трудно, когда я в последний раз лицезрел его без галстука.

— Пап.

— Андрей? Ты разве не на работе? — поворачивает ко мне голову, берет пульт и ставит запись с футболом на паузу. — Что-то стряслось?

Присаживаюсь на кресло и задумчиво провожу рукой по волосам.

— Ты мне говорил, что семья – самое важное в жизни, помнишь? Что нельзя давать в обиду никого из членов семьи. «За родных горой», кажется, так? Припоминаешь?

— У тебя что-то случилось? — повторяется отец, на этот раз приподнимаясь на локтях и внимательно всматриваясь в мое лицо.

— Не у меня. У тебя. Ты же ведь без своей работы жить не можешь.

— Какие глупости ты говоришь, сын, — отмахивается он. — Без работы я не останусь, поверь. А сейчас мне требуется немного отдыха, вот и всё.

Вздыхаю. Ковыряю пальцами подлокотник кресла.

— Когда человек отдыхает, он выглядит немного… иначе. Ты больше похож на больного, чем на отдыхающего.

Он хочет что-то возразить, но я не даю ему такой возможности.

— Ты же это из-за меня решил отдать свое место другому. Брось это, пап. Хочешь быть мэром, будь им. Только не забывай, что мне не пять лет, и твоей марионеткой я не буду.

Встаю и шагаю к выходу. Пусть хотя бы подумает о моих словах. Очень во многом отец был козлом, и некоторое время я действительно ненавидел его, но о семье он всегда говорил верно. Это у меня засело в голове еще с самого детства. Нельзя позволять, чтобы члену семьи причиняли вред. Пусть даже придется защищать его от себя самого.

Сегодня наши с Лерой смены совпадают. Так что, как только я захожу в кафе, тут же натыкаюсь на нее, и губы непроизвольно изгибаются в улыбке. Всё как-то слишком хорошо складывается: и в семье вроде всё более-менее улеглось, и с Лерой отношения лучше не придумаешь. Даже немного не по себе от такого спокойствия. Разве что остается один не самый приятный момент, который мне очень хочется оттянуть на потом… Но нельзя.

Увлекаю Леру в кладовку и прижимаюсь губами к ее волосам. Она нервно трепыхается и отталкивает меня.

— Стас же увидит! — взволнованно шепчет она. — Что ты творишь?

— Пусть видит и завидует, — смеюсь я и притягиваю ее обратно к себе.

Вообще-то я привел ее сюда не только для того, чтобы пообниматься. Мне предстоит не самая простая речь. Не сразу решаюсь ей все высказать, стараюсь не смотреть ей в лицо, чтобы собраться с мыслями. Мелькает мысль даже отложить это дело, вдруг мы опять поругаемся?

— Пойдем отсюда, — бормочет она, уткнувшись мне в грудь, но больше не отталкивает.

— Слушай, поговорить надо.

Делаю шаг назад первым. Тихо вздыхаю и наконец решаюсь на неприятный разговор. Всё же надо рассказать, пока это не сделал за меня кто-то другой.

— Тут такое дело… Недавно я сглупил. Парни привязались, начали выпытывать насчет наших с тобой отношений. И я им брякнул… в общем, совсем не то, что должен был. Знаешь, сложновато целой толпе описывать то, что я к тебе чувствую, вот я и…

Она слушает мою сбивчивую речь, прижимаясь спиной к стене и буравя меня странным взглядом.

— Короче, я сказал, что собираюсь тебя унизить перед всей школой. Они хотели это услышать, я и сказал. Я – дурак.

— Я знаю, — отзывается она, и на ее лице появляется легкая улыбка.

Вот это облегчение!

— Ну да. Я раз десять себя дураком выставлял.

— Да не. Я знаю о том, что произошло в коридоре. Со мной уже поделились твоими планами относительно меня, но я сразу поняла, что это чушь. Вообще-то я думала, ты хочешь поговорить о другом.

Последнее предложение она говорит серьезно и даже опускает глаза в пол. Что еще не так? Где я накосячил и не заметил?

— У вас с отцом все без изменений? — как-то нерешительно спрашивает Лера. — Вы не поссорились случайно?

— Случайно нет. А в чем дело? С чего такой вопрос?

Быть не может, что отец снова что-то замышляет. Я же только что видел его несчастную физиономию. Он обещал, что не станет лезть в мою жизнь. Неужели Лере что-то сказал?

— Тут его человек к Стасу заходил. Требовал тебя уволить, угрожал. Знаю, что у вас с отцом всё наладилось, поэтому не знала, говорить тебе или нет.

— Ерунда какая-то! ­Он не был против того, что я здесь работаю. Хвалил меня за самостоятельность, даже сказал, что гордится… Ничего не понимаю.

— Андрей…

Она тянется ко мне, но я жестом прошу не трогать меня. Слишком взволнован, сейчас ее прикосновения не помогут.

— Сбегаю домой, ладно? Скажи Стасу, что я ненадолго отпросился.

Лера понимающе кивает и больше ничего не говорит.

Добираюсь до дома так быстро, как только могу. Проворачиваю ключ в замке и вваливаюсь в квартиру. А дальше мне даже идти никуда не приходится. Громкий голос отца разносится по всей квартире. Кажется, он говорит с кем-то по телефону.

— …а теперь сам меня уговаривает, представляешь? С легкостью поверил в то, что я сниму свою кандидатуру, и еще умным себя считает, марионеткой моей быть не хочет! Ха-ха-ха!

Медленно усаживаюсь на пуфик и утыкаюсь взглядом в модные туфли отца, пылящиеся на полке.

— Да ну, Борь, с чего ему теперь буянить? Сам же просил меня вернуться на работу, жалко ему меня стало. Ты, кстати, в забегаловку эту наведывался? Да? И что сказал владелец этой дыры?

Значит, изменилось что-то у меня в голове, а не в поведении отца. Заманил меня домой, прикинувшись добреньким и сострадающим, а на деле остался таким, как есть: властным и деспотичным.

— Да побоится он, — громыхает отец за стеной. — Побесится, пораскинет мозгами, если они имеются, и выгонит его. Сомневаюсь, что мой сын – работник месяца. Нет, Борь, вот только ты мне не начинай это вот всё… Не смеет он позорить меня, протирая сопливые столы в паршивой забегаловке.

Гхм… Значит, гордится мной папочка. Одобряет любой мой поступок. Как я мог быть таким слепцом?..

Глава 36. Лера

Стас бы должен урезать мою зарплату за мои постоянные душевные излияния. В этот раз тоже не удержалась и выболтала ему всё о том, что мне наговорили эти людишки в школе об Андрее. Мол, я для него кто-то вроде подопытной мышки, и ни о какой влюбленности здесь речи не идет.

— И что ты думаешь? — спрашивает Стас, когда я надолго умолкаю.

— А что думать? Андрей – птица высокого полета. О нем часто болтают всякое.

— Но дыма без огня ведь не бывает, — изогнув брови, отвечает мой босс. — Лерок, подумай еще раз, нужен ли тебе этот человек.

— Нужен, — быстро отвечаю я. — Эти глупые сплетни меня не волнуют.

— Если бы не волновали, — парирует Стас, — ты бы не убивалась здесь одна, выплескивая эмоции на страницы ни в чем не повинной тетрадки.

Стас и правда обнаружил мою скромную персону в кладовке в гордом одиночестве, но в дневник я писала вовсе не о том, какой Андрей плохой. Наоборот. Когда Станислав меня прервал, я описывала то, каким романтичным может быть мой парень (мой парень… до сих пор странное сочетание слов!). Какие стихи он мне иногда читает. Выяснилось, что он – любитель лирической поэзии. Кто бы мог подумать?

— Разобьет он твое нежное сердечко. Вот увидишь.

Вместо того чтобы спокойно объяснить Стасу, что он всё неправильно понял, я вдруг начинаю злиться. Откуда эта предвзятость к Андрею? Почему-то мне хочется, чтобы Стас одобрил мой выбор, порадовался за меня. Всё-таки я отношусь к нему с большим уважением, как могла бы относиться к родному отцу, а он даже не скрывает своей неприязни к моему парню. ­

— Почему ты так говоришь? Ты несправедлив к нему! — обиженно говорю я.

— Я знаю таких, как он. Видел, что они вытворяют просто для потехи. Даже если я ошибаюсь, и он благородный рыцарь, у него есть небезызвестный родитель, который имеет на него сильное влияние.

— К чему ты ведешь? Причем здесь он? — мрачно интересуюсь я.

— Только что приходил человек, хотел, чтобы я немедленно рассчитал твоего Андрея, дескать, папеньке неприятно, что он занимает здесь такую «почетную» должность, — хмыкает Стас.

— Да ты что?! — искренне изумляюсь я.

Не ожидала такого, если честно. По словам Андрея, они с отцом теперь – чуть ли не лучшие друзья. Побег Холодного из дома многое изменил, по крайней мере, парень в это искренне верил, ну и я заодно. Мало того, ради сына Павел Владимирович забросил мэрство и стал простым смертным по собственной воле. Этим всем я и делюсь со Стасом, размахивая руками.

­— Наивно было в это верить. Жизнь твоего Андрея в чужих руках, хочется тебе того или нет. Сегодня пришел жуткий тип, чтобы выдворить его из кофейни. А завтра придет новый человек, уже за тобой.

Наступает длительная и гнетущая пауза. Очень жаль, что Холодный старший не принимает сына таким, какой он есть. Неужели это так сложно? Или в их мире господствуют какие-то иные, непонятные мне правила?

— И что ты ответил? — мой неуверенный голос нарушает тишину.

— М? На что?

— Ты уволишь Андрея? — спрашиваю прямо.

Не знаю, зачем задаю этот вопрос. Ответ и так ясен. Холодный ему не нравится, а тут вроде и повод от него избавиться нашелся.

Мне очень не хочется злиться на Стаса: когда-то предложив мне эту работу, он здорово меня выручил. Я часто зависала в этом месте после школы, просто сидела и пялилась в окно, ничего не заказывая. Оттягивала момент, когда придется возвращаться домой. Помню, даже огрызалась на настырного мужика, выводившего меня из себя своими вопросами, и предлагающего кофе бесплатно, как какой-нибудь попрошайке. Но однажды мой поток гневных реплик иссяк, я позорно расплакалась и поведала ему о том, что дома чувствую себя чужой и ненужной. Много говорила, много личного и болезненного, а он сидел и внимал моим речам. Дослушав, сказал, что его зовут Стас, и с этого дня он мой босс, если мне нужны деньги на карманные расходы. Позже он признался, что заговаривал со мной только потому, что я походила на малолетнюю хулиганку, и он переживал, что я могу устроить в его кафе что-нибудь жуткое.

— Что? Нет, конечно! — удивленным тоном отвечает Стас. — Но это не из-за того, что я вдруг воспылал любовью к твоему другу. Просто мне не нравится, когда мне угрожают. Знаешь ли, никому еще не позволял садиться на шею и не собираюсь в дальнейшем.

Когда я вижу Андрея, заходящего в кафе, все мои мысли заняты тем, что мне поведал Стас. История с предостережениями Палачевой и ядовитыми выпадами Веревкиной теряется где-то в глубинах сознания. Я никак не могу понять, стоит ли мне выкладывать Андрею о том, что его отец продолжает играть его жизнью, или оставить его в неведении?

Но ответ на этот вопрос становится очевиден, когда Андрей рассказывает мне всё о разговоре с одноклассниками в коридоре. Он со мной честен, а значит, и я должна.

Реакция его вполне понятна, и мне больно смотреть на то, как он меняется в лице и даже не позволяет мне обнять его. Убегая из кофейни, он оборачивается и смотрит на меня так, как будто хочет запечатлеть в памяти этот не самый прекрасный момент.

— Куда это рыцарь ускакал? — интересуется Стас, глядя на то, как я повязываю фартук. — Ты ему рассказала?

— А у меня был выбор? Он скоро вернется, просил перед тобой извиниться.

— Без проблем. Лерок…

Его глаза снова источают трогательную заботу и печаль, но я не готова снова слушать его речи о том, какая я наивная овечка, и какой злой Холодный серый волк, поэтому и обрываю его:

— Стас. Пожалуйста.

Он кивает и удаляется куда-то в угол, тоже прихватив фартук. Народу сегодня – тьма. Работы предстоит много.

Андрея нет где-то около часа. Объявляется явно не в духе и, не глядя на меня, устремляется к кофе-машине. Приходится приложить некоторые усилия, чтобы не броситься сразу к нему с расспросами. Чтобы как-то расслабить мозг, обслуживаю не только свои столики, но и моей пышногрудой коллеги. Кажется, этим своим решением порчу кое-кому из посетителей настроение. Да и мое, если честно, тоже на нуле. Все время озираюсь, пытаюсь по лицу Андрея прочесть его мысли. Это мне, конечно, не удается.

— Познакомьтесь с ним, — шепчет мне неожиданно девушка, перед которой я только что поставила молочный коктейль.

— С кем? — хмурю брови я.

— Ну, с красавчиком бариста, — хихикает девушка, играя с коктейльной трубочкой. ­— Я же вижу, вы уже всю шею свернули. Вам проще, вы же вместе работаете.

Неопределенно хмыкаю и уже разворачиваюсь, чтобы пойти к следующему столику, но она смыкает пальцы на моем запястье.

— Если вы этого не сделаете, — с вызовом произносит она, — это сделаю я.

Закатываю глаза. Только вот этой любвеобильной швабры мне не хватало. Иду прямиком к Андрею и ловлю его рассеянный взгляд.

— Ну, что было? — перехожу сразу к сути. — Он признался, что прячет под шевелюрой рога, а в начищенных туфлях – копыта?

— Не смей так говорить о моем отце, — жестко произносит Андрей, пронзая меня злым взглядом.

Называется, попыталась вытянуть из него информацию, обратив всё как бы в шутку. Могла бы быть серьезней. Ты же знаешь, что его отец может быть очень жесток, и шутить было не к месту. А вдруг он опять разошелся и сделал что-то ужасное?..

— Э-э-э… Он, что…

— Не доставай меня, ладно? Позже поговорим.

— Но…

— Лерок, можно тебя? — появляется Стас и уводит меня в сторону.

Как же не вовремя он появился! Что это было вообще? Что ему сказал отец, что его так переклинило?

— Чего, Стас?

— Во-первых, я побоялся, что ты ему о голову кофейник разобьешь. А, во-вторых, можно твой телефон? Мой сел прямо во время важного звонка.

Засовываю руку в карман и вытягиваю телефон. Вообще-то я не люблю одалживать средство связи, но Стасу я доверяю.

— С чего бы мне драться с Андреем? — удивляюсь я, вкладывая мобильник в огромную мужскую ладонь.

­— А, по-твоему, причин нет?

Глава 37. Холодный

— Как ты мог? Я же верил тебе! Зачем тебе в принципе семья нужна была, если тебя волнует только работа, а? Зачем тебе я? Зачем жена?

— Сын, успокойся, пожалуйста, — на удивление доброжелательно произносит отец.

Вообще-то я ожидал, что увижу на его лице недоумение, может, замешательство или даже страх из-за того, что я подслушал его телефонный разговор и раскрыл все его коварные планы, но он будто бы даже не удивился. Всё ему нипочем. Как же так?!

— Присядь. Помолчи и послушай. Я никогда не врал, когда говорил о том, что семья – самое дорогое, что у меня есть.

— Ха! И поэтому ты выбираешь себе компанию на ночь в борделе!

— Это касается только нас с твоей мамой. Не перебивай, пожалуйста. Никто не идеален. Жизнь вообще по сути – сплошная выгребная яма. Лишь немногим, особенно принципиальным удается не заляпаться, но они, как правило, нищие и несчастные.

«Нищий» для отца, пожалуй, - худшее оскорбление, какое только может быть. Слушать противно.

— Тебе-то откуда знать об этом? — усмехаюсь я. — С тебя же пылинки сдували с детства, лишний раз чихнуть рядом боялись.

Помню я его истории о том, как родители его боготворили. И про особняк, в котором он жил, и про частную школу, где за избалованными отпрысками миллионеров чуть ли не задницы подтирали, и про первую машину, которую ему подарили без повода в четырнадцать лет. И этот человек теперь сидит на дорогущем диване и рассуждает о несчастных судьбах голодранцев.

— Глупая сказка, которую я придумал для тебя, — откидывая голову на подушки, произносит отец. — Мать, я и четверо моих младших сестренок ютились в обшарпанной однушке. Отец предпочел иную жизнь, ушел, ни разу не оглянувшись. Мать – принципиальная, гордая женщина, но без образования и каких-либо перспектив. Я закончил семь классов и пошел работать на завод. Там-то я и понял, что связи – одна из основополагающих вещей, если хочешь жить хорошо. Если бы не мое, скажем так, не самое радужное детство, я бы не стал тем, кем являюсь.

— Папа… — обалдело шепчу я. — Но почему ты никогда не рассказывал?

Павел Владимирович Холодный едва заметно ухмыляется.

— Не люблю вспоминать. Да и травмировать тебя не хотел. Наверное, зря. Я вообще много глупостей наделал, воспитывая тебя. Хотел, чтобы ты ценил то, что имеешь, хотел привить тебе чувство ответственности, а, оказывается, нужно было просто отойти в сторону.

Сразу же вспоминаются его ехидные слова какому-то Боре: «еще умным себя считает, марионеткой моей быть не хочет! Ха-ха-ха!». В сторону отойти, значит, не удалось. Хотя теперь это не кажется таким ужасным, как раньше.

— Если бы ты мне рассказал раньше… — бормочу я.

— Так уж вышло, сынок. Теперь ты понимаешь, почему я хочу, чтобы ты перестал там работать? Дело не только в том, что это скажется на мне, я не хочу, чтобы ты надрывался. Ты еще так молод, Андрей. У тебя только жизнь начинается. Я продолжу карьеру, отправлю тебя учиться за границу, устрою на какую-нибудь непыльную работу, невесту найдем из нашего круга, верную и порядочную. Такие есть, правда потрудиться придется, ­— папа издает смешок и скребет щетинистую щеку ногтями.

Возвращаюсь на работу в совершенно раздавленных чувствах. Очень многое становится понятно. Получается, отца в такого угрюмого, непрошибаемого мужчину превратила не работа, как я думал раньше, а семья – та, что была до мамы и до меня. Своеобразным способом он пытался дать мне всё, чего был лишен сам: образование, деньги, хорошее питание и проживание в комфорте. А когда я противился этому, он мог только злиться, сильно злиться, потому что ему на блюдечке такое не преподносили. Он выгрызал себе дорогу в люди зубами, а передо мной просто открывал всевозможные роскошные двери, которые я захлопывал прямо перед его носом чисто из вредности.

Почему-то я представляю его нескладным подростком с грустными глазами, провожающего взглядом ровесников, идущих в школу, а сам он, сжав кулаки, идет выполнять тяжелую работу, чтобы его семейству было чем поужинать.

Кофе я разливаю на автомате, совершенно бездумно, с абсолютно пустым взглядом. Лерино лицо появляется неожиданно.

— Ну, что было? — любопытными глазами впивается она в меня. — Он признался, что прячет под шевелюрой рога, а в начищенных туфлях – копыта?

Она ведь ничего не знает о тяжелом детстве моего отца, даже не подозревает об этом. Ей известно только то, какой он надменный лицемер, и то, как порой жесток он был со мной. Но всё это почему-то меркнет, и остается только щемящее чувство жалости к папе и желание защищать его, несмотря на все его грехи.

— Не смей так говорить о моем отце.

Глаза Леры расширяются от удивления, а губы приоткрываются. Выглядит это так, как будто только что она попала в жутко неловкую ситуацию на глазах у миллиона людей.

— Э-э-э… Он, что…

Она хочет что-то добавить, но я резко прерываю ее:

— Не доставай меня, ладно? Позже поговорим.

Мне нужно, чтобы она ушла, иначе я могу не сдержаться и наговорить ей еще много всяких грубостей. Знаю, что она этого не заслужила, знаю. Но спокойно разговаривать с ней я сейчас не смогу, сначала надо переварить информацию.

К счастью, появляется Станислав Валентинович и уводит ее, поворачивая ко мне голову и посылая мне уничтожающий взгляд. Хозяин кофейни – вроде хороший мужик, опекает Леру, как родитель, но я – не дурак, и вижу, что симпатии ко мне он не питает никакой. Тем легче будет.

После их короткого разговора с Лерой, нагоняю его. Новых посетителей пока нет, и это прекрасная возможность поговорить. Он соглашается и идет в комнату для отдыха персонала. Шагаю за ним, начинаю говорить, когда мы остаемся наедине. Мне снова везет, и все работники в зале. Лишние уши совершенно ни к чему.

— Я хочу уволиться, — решаю, что лучше начать с главного. — Спасибо, что взяли меня. Знаю, что для вас это было непросто, и, как ваш подчиненный, я, наверное, не оправдал ожиданий, но все равно – большое вам спасибо.

— Я от тебя ничего не ждал, — отвечает он, внимательно глядя на меня. — Так что иллюзий не строил. Хорошо, я тебя понял.

Некоторое время он все так же серьезно смотрит на меня, и этот его взгляд не дает мне уйти, равно как и не дает протянуть руку для рукопожатия.

— Значит, я всё же оказался прав, — задумчиво произносит он.

— В чем?

— В том, что тобой вертят, как хотят, а ты и рад жить по чужой указке. Это называется слабоволие, дружок. Хорошо, считай, что ты больше здесь не работаешь. И… Андрей, ты ведь понимаешь, что должен поступить правильно с Лерой? Отпусти ее.

Еще один умник нашелся!

— Много вы понимаете, — процеживаю я. — Можно подумать, я ее на привязи держу.

— Ты прекрасно понял, что я имел в виду, — не скрывая неприязни, отвечает Станислав Валентинович. — Она заслуживает того, кто будет бороться. Того, кто не побоится пойти наперекор всему. Твоя семья прожует ее и не поперхнется. Если она тебе дорога, не дай этому произойти.

Глава 38. Лера

В романтических отношениях рано или поздно наступает момент, когда ты понимаешь, что любишь своего партнера всем сердцем. И от этой любви тебя распирает, она так и норовит выплеснуться за края, любовный снежный ком набирает обороты, и сдерживать эту лавину приходится, прикладывая чудовищную силу воли. Ты жаждешь поделиться своей любовью, сходишь с ума. Ты готов сказать три главных слова, ты чувствуешь, что тебя разорвет, если не скажешь, лопнешь, как мыльный пузырь, забрызгав всё вокруг розово-ванильной пылью. И ты говоришь…

Наверное, у нормальных людей так, но только не у меня. Я вот не могу этого сказать и жутко мучаюсь, даже спать перестала. Долгое самокопание принесло некоторые результаты. Я поняла, что боюсь. Но чего именно?

Стоит между мной и Андреем установиться тишине, мой рот открывается сам собой, но вместо признания оттуда вылетают всякие глупости. Однажды я внезапно сообщила ему, что люблю оливки. «Что? Не оливки, тебя, тебя я люблю!», — орал внутренний голос, но момент был упущен. Андрей тогда удивился и на следующий день притащил мне целых пять банок этой маринованной гадости.

— Привет, — вздрагиваю от его голоса и поднимаю голову, откладывая тетрадь.

Андрей смотрит на меня с улыбкой, на нем сегодня темная толстовка, кажется, та самая, которую он мне давал давно… в физкультурном зале. Надо же, вроде с того момента прошло не так много времени, а столько всего поменялось.

— Что? Да, привет. Я лю… — тут же вырывается у меня совершенно не к месту.

Он щурит глаза, а улыбка, наоборот, становится шире, как будто он телепат, и знает, что я пытаюсь сказать уже, наверное, неделю, если не больше.

— Я лю… — повторяюсь я и чувствую, как к щекам приливает кровь. — Я людей не понимаю!

Фух… Вроде выкрутилась.

— Совершенно не понимаю, вот честно. Почему все вокруг против нас?!

В голове всплывает картина, в которой неизвестный человек Борис заявляется в кофейню, требуя Стаса уволить Андрея. Кое-что мой парень мне разъяснил, но все равно его отец – для меня загадка. Вроде как в детстве он жил в нищете, много страдал и всё такое, теперь же пытается сделать для Андрея всё возможное, чтобы тот был счастлив (интересно, тумаки и пинки тоже были нужны для этого?). И только недавно Холодный старший решил напрямую поговорить с сыном и наконец-то объяснить мотивы своего поведения. Андрей, проникшись к нему состраданием и сыновней любовью, тут же поспешил уволиться, но Стас сказал ему что-то такое, отчего Андрей резко изменил свое решение. Увольняться передумал, но от отца это почему-то решил скрывать. Сдается мне, мэру не нравится всё, что каким-то образом напоминает ему о тяжелых годах, и он стремится оградить от всего этого своего единственного сына. Например, от работы в кофейне. Ну и от меня.

— Веревкина, твой отец, Стас, даже Палачева, хотя она о нас вообще ничего не знает!

— Плюнь, — морщится Андрей и усаживается на лавочку рядом со мной. На его лицо падает тень от веток дерева, под которым мы сидим. — Ничего у них не выйдет.

— По-моему, только Лелька поддерживает нас, — улыбаюсь я. — Она тебя просто обожает.

«И я тоже обожаю! Нет, даже люблю. Люблю!»

— Ты сегодня такая странная, — Андрей обнимает меня и с нежностью целует в макушку. — Мне нравится.

Чувствует мою нервозность, и его это забавляет? Почему он-то спокоен, как удав? Неужели его не распирает изнутри так же, как меня? Признался бы в любви, что ли, первым. Может, проще бы было. Или он… не чувствует того же? Это объясняет его спокойствие! Вот же… Оттолкнуть бы его, да посильнее! Только вот в его объятиях так тепло и уютно, пошевелиться даже не выходит.

— Знаешь… — серьезно произносит Андрей. — Я принял одно решение. Хочу съехать от родителей. Поступлю в универ, буду жить в общежитии, как простые смертные. Так будет лучше.

Моя голова покоится на его плече, солнце припекает щеку, где-то на дереве щебечут птички, это мог бы быть милый романтический момент, если бы мы лениво обменивались случайными глупостями, пришедшими на ум. Но Андрей, оказывается, думает о серьезных вещах. Мне даже как-то стыдно становится за свою мечтательность.

— Это из-за отца, да? — осторожно спрашиваю я, поднимая глаза на его подбородок.

Помню, как он в прошлый раз отреагировал, когда я заговорила о его суровом родителе. Уже опасаюсь.

— И да, и нет. Надоело злиться на него. Он такой, какой есть, со своими тараканами. Думаю, это мэрство ему нужно не только для того, чтобы обеспечить мне безбедное будущее. Он хочет доказать самому себе, что он – уже не тот несчастный ребенок, неспособный ничего изменить. Пусть меняет, пусть победит на этих выборах. Я правда этого хочу. Знаешь, несмотря на все его поступки, я люблю его.

«А я люблю тебя! Люблю тебя! Скажи. Ну, скажи же! Я тебя…»

— ТИХО!

От моего неожиданного вопля Андрей вздрагивает.

А я отлипаю от него и откидываюсь на спинку лавки.

— Что?

— Что? — тупо повторяю за ним хриплым голосом. — Извини. Это я сама с собой.

Он тихонько усмехается и укладывает мою голову обратно на своё плечо. Гладит по волосам, бережно и нежно.

— Я написал стихи, — говорит он как бы между делом.

— Ого! Я думала, ты только чужие читаешь.

— Не только, — загадочно произносит он. — Хочешь, прочитаю?

— Спрашиваешь!

Наверное, это будет что-то об отце. Что-то мрачное, угрюмое, может даже, душераздирающее. Пронзительная поэма о тяжелых отношениях отца и сына.

— Моя любовь – это тень:

Повсюду рядом со мной.

Ты ее тихо надень,

Как тонкий плащ кружевной.

Не об отце. Я не вижу его глаз, но знаю, как они сейчас выглядят. Внимательные, вдохновенные, а зеленые вкрапления возле самых зрачков переливаются, как изумруды. Мне до смерти хочется заглянуть в них, но нельзя двигаться. Знаю, что одним движением всё испорчу.

— Моя любовь – это свет.

И пусть привык я ко дну,

Ты – мой счастливый билет

Туда, где в счастье тону.

Хотела романтики, называется. Признание в любви у него мысленно выклянчивала. Думала, проще будет, ага. И что теперь делать? И как на это отвечать? Или стихи о какой-то другой девушке и со мной никак не связаны?

— Моя любовь – это ты.

Твой грозный взгляд, даже злой.

Вокруг все будто пусты,

А я наполнен тобой.

Андрей замолкает, больше не прикасается ко мне. Его голос казался спокойным, но я слышу его учащенное сердцебиение. Мое сердце тоже вытворяет кульбиты в груди. Это было самое настоящее признание в любви, только не совсем обычное. И это было именно обо мне, не сомневаюсь. Я поражена, тронута и благодарна за такое проявление чувств. А еще я очень-очень напугана. Потому что рано или поздно придется что-то сказать.

Глава 38.2

— Ты не обязана ничего отвечать, ­— ровным голосом нарушает тишину Андрей, наглым волшебным образом заявившийся в мою голову и украв мою мысль.

А как не отвечать после такого? Как не отвечать, когда парень, к которому испытываешь целую бурю чувств, только что красиво признался тебе в любви? Это какой надо быть бессердечной, чтобы так поступить!

Я осторожно отодвигаюсь от него, сдерживаю себя, чтобы не заглянуть в его глаза, делаю глубокий бесшумный вдох. Отчего-то мне кажется, что, если я на него посмотрю, даже одним глазком, точно не смогу взять себя в руки и сказать слова, которые так долго сдерживала. А посмотреть так хочется. Что сейчас на его лице? Нетерпение или наоборот кроткое ожидание? Может, он злится? Думает, что мне не понравились его стихи?! А вдруг он жалеет, что вообще всё это затеял?

Так, хватит. Твоя голова, Лера, - урна для бесполезных мыслей. Скажи то, что из тебя так рвется. Не будь дурой.

­— Я… — из пересохшего горла вырывается какой-то хрип, и я закашливаюсь. Ну, что ж, не судьба мне красиво ответить на красивое любовное признание. Еще один заход. — Я…

Да что ж со мной такое-то?! Заладила: я, я! Последняя буква алфавита, блин. Скажи что-нибудь!

— Я…

Свинья! Да не это, что-нибудь другое скажи!

— Я опаздываю! — скороговоркой выпаливаю я и вскакиваю на ноги.

А, ну молодец. Браво! В психушку, наверно, опаздываешь.

Сердце почему-то стучит в ушах, заглушает голос Андрея, который что-то говорит мне в спину. И хорошо, что не слышу. Это ж надо! Какая же тупица, какая трусиха! Еще со всех ног припустила, глупая. Позорище просто… Стыдоба. Да почему ничего не сказала-то? Что он теперь подумает? Представить страшно. Я бы, наверно, с ума сошла.

Останавливаюсь, только когда боль в боку становится невыносимой. Глотаю ртом воздух, стараясь восстановить дыхание. Жду, когда пройдет рябь перед глазами, при этом опускаю руку в карман и нащупываю телефон. Нельзя чтобы Андрей подумал, что его чувства не взаимны. В боку колит уже не так сильно, пятна перед глазами теряют былую яркость. Утыкаюсь в светящийся экран телефона и дрожащими руками пытаюсь набрать сообщение.

Прости, я испугалась.

Нет, не то. Стираю, плотно сжав зубы. Чего испугалась-то? Стихов? Прости, но у меня фобия – я боюсь, когда слова складывают в рифму. Так, что ли?

По дороге домой придумываю еще пару формулировок объяснения своего глупого побега, но ни одна мне не нравится. Как можно оправдаться, когда человеку пришлось пройти из-за тебя через унижение?

Застываю возле своего подъезда, набирая очередное смс.

Твое стихотворение было прекрасным, правда. Прости за нездоровую реакцию на него. Мне нужно немного времени, прости еще раз.

Если я удалю и это, то уже точно не придумаю ничего дельного. Отправляю, пока не передумала и пялюсь в экран телефона. Внезапно становится страшно. Вдруг он уже занес меня в черный список? Вдруг я всё разрушила собственными руками?

Боковым зрением ощущаю чье-то приближение. На секунду сердце замирает в груди. Это Андрей… он пошел за мной. Он всё понял и не пожелал отказываться от меня из-за моих заскоков. Какое же это облегчение.

Кто-то выхватывает телефон у меня из рук, не успеваю даже пискнуть. Это не Андрей. Черные длинные волосы Веревкиной развеваются на ветру, как у какой-нибудь ведьмы. Она без зазрения совести утыкается в экран моего телефона и читает мое послание Андрею.

— Какого…?! Я, кажется, предупреждала, чтобы ты ко мне не приближалась. Верни мобильник, — рычу я.

Она хмыкает и задирает руку с аппаратом, чтобы я не могла до него дотянуться. Поехавшая мымра! Я ей кто, собачка, чтобы прыгать возле нее?

— Что ты здесь забыла? — наступаю я на нее, сжимая кулаки.

А ведь прекрасный повод расквитаться с Мисс Протекшая Крыша за всё. И подружек рядом не видно.

— Поболтать хотела, — равнодушно отзывается Тая, умудряясь рыться в моем телефоне в такой странной позе: рука вытянута вверх, голова задрана к небу, еще и пятится от меня, каракатица.

— Если ты сейчас же не вернешь мой телефон…

— Да что ты можешь сделать? — обрывает меня она бесстрастным тоном. Похоже, у нашей волейболистки совсем шарики за ролики закатились. — Катя мне поведала интересную историю. Просто хотела удостовериться в ее правдивости. Держи свой калькулятор. Я уже закончила.

Молча выхватываю у нее телефон и разворачиваюсь обратно к подъезду. О чем говорит это сумасшедшая? Проклинаю себя за внезапное любопытство и возвращаюсь к ней.

— Что еще за история?

— История вашей любви с Андрюшей, — поправляя браслет на запястье, улыбается Тая. — Катя сочла это глупостью и не поверила, когда Холодный ей рассказал, зачем ты ему понадобилась. Но ведь Катенька у нас не блещет умом, так ведь? Наивная Катюша считает всех людей ангелочками. Но ты ведь не такая, правда? Решила шантажировать классного мальчика, чтобы заполучить место под солнцем? Признаться, я от тебя такого не ожидала, но с фактами не поспоришь.

Она кивает в сторону телефона, сжатого в моей руке. Приглаживает и без того прямые волосы и изгибает губы в усмешке.

— И классно развлеклась? Игра стоила того? Хотя, чего это я, конечно же, стоила. Только вот влюбить в себя Андрюшу тебе не удалось. Он – мальчик неглупый и помашет тебе ручкой сразу же после выборов, когда это твое судьбоносное видео перестанет быть таким важным… Хотя, подожди-ка… уже перестало! Потому что я его удалила!

Только злобного смеха ей сейчас не хватает. Она правда считает себя победительницей? Думает, я умываться слезами буду после этого ее поступка? Мне даже уже и бить ее расхотелось. Жалко эту полоумную. Ничего ей с Андреем не светит.

— Ох, какая досада, даже не знаю, что теперь делать! — наигранным писклявым голосом декламирую я, прижимая руку к сердцу, и тут же совершенно спокойно объявляю: ­— Ты, Тая, жалкая неудачница. Я не собираюсь тебе ничего тут доказывать, но дело уже давно не в видео. Спасибо, кстати, что удалила. Я про него вообще забыла! Я люблю Андрея по-настоящему, а он любит меня, усекла?

И почему ей я это могу сказать, а ему нет? Что за несправедливость?

Продолжать этот диалог я не намерена, поэтому разворачиваюсь и шагаю к подъезду.

­— А, ну да, он же целое стихотворение тебе посвятил! — кричит мне в спину Тая. — Айфончик подарил, да? А мне он всего себя подарил, поняла? Да что ты вообще знаешь о настоящей любви?

Глава 39. Холодный

На самом деле ее реакцию я представлял не совсем так. Я был готов к тому, что Лера не поверит в искренность моих чувств, у нее вообще с доверием к людям было сложно.

Как-то мы с ней пошли в кино, но на фильм ужасов, который хотели посмотреть, опоздали, а до следующего сеанса было три часа. Чтобы скоротать время, решили глянуть глупую романтическую комедию, от которой по идее любая другая девчонка бы пришла в восторг. Но это была Лера Кривоносова, и в эйфорию от фильма она не впала. Скорее, наоборот. Все полтора часа она комментировала поступки главной героини и откровенно смеялась над ней.

— Она же ведь толком не знает этого пацана, — тарахтела она, — а так просто купилась на его слащавую болтовню? Ну нормальная? Смотри-ка, уже и о свадьбе думает. Люди, алло, вы же в школе учитесь!

Уже после фильма я ее спросил, что такого плохого в том, что главный герой спел героине песню о любви под гитару в школьном коридоре? Ведь в конце они остались вместе, ушли в закат, как говорится. И пусть на момент этого прилюдного выступления, паренек делал это не совсем искренне, в шутку, но в итоге-то он понял, что уже тогда был влюблен в нее.

— Что плохого-то?

Лера тогда поразилась, уставилась на меня круглыми глазами.

— Такие слова нельзя говорить просто так, — сухо заметила она, отворачиваясь от меня. — Это подло.

Поэтому я и подумал, что и мне она не поверила. Решила, что я продекламировал ей стихи «просто так», для смеха. Но эта мысль быстро покинула мою голову. Она уже доказала, что верит мне, когда не стала обращать внимание на мерзкие разговорчики одноклассников. Ей было плевать, она мне доверяла.

Я был готов к тому, что, услышав от меня признание в любви, она разозлится. Я уже как-то привык, что в моменты особой эмоциональной напряженности главной неизменной ее эмоцией остается гнев. Я дарил ей цветы, она тут же называла букет «веником», но краснела и улыбалась, вдыхая аромат. Я говорил ей комплименты, она закатывала глаза и передразнивала меня, хотя была при этом похожа на кошку, добравшуюся до сметаны. Я настойчиво вызывался провожать ее до дома, она огрызалась и твердила, что уже не маленькая, но мою руку не выпускала из своей. Нет, услышав мой опус (который, кстати, показался мне жутко дебильным, когда я преобразовал слова на бумаге в голосовой формат), она не разозлилась.

Я был готов к тому, что она расплачется, растрогается, что-нибудь в этом роде. Все-таки она – девчонка. Мало ли. Этого тоже не случилось.

Вообще-то я надеялся, что она обрадуется, что поцелует меня, ответит взаимностью, и мы, как те двое из глупого кино, тоже уйдем в закат. Ну или хотя бы в один универ. Я же видел по ней, что она сама хочет мне сказать о своих чувствах. Или это мне только казалось, и я поспешил с признанием? Или зря это сделал в стихотворной форме? Излишне «сопливо» получилось, может. Хотя, я был уверен, что ей нравилось, когда я читал ей стихи. Чужие, правда.

Лера растерялась, это точно, здорово ее переклинило. Я сказал, что отвечать на это она не обязана, и говорил искренне. Такие вещи пугают, даже я, честно говоря, распсиховался, хоть и сам начал этот разговор.

А потом она сбежала. Медленно убрала голову с моего плеча, резко оказалась на ногах и подорвалась в противоположную от меня сторону. Я успел только нервно пробормотать:

­— Подожди. Извини. Давай просто забудем.

Но вряд ли она меня слышала или была способна воспринимать от меня информацию.

Вот я и сижу на этой деревянной потертой скамейке, которая когда-то была ярко-синего цвета, и прокручиваю в голове то, что сейчас произошло. Броситься вдогонку за Лерой было бы совсем тупо. Сидеть здесь и дальше – в принципе, тоже, не особенно разумно, но я не хочу никуда идти. И думать тоже не хочу, но мыслительный процесс сложновато контролировать. В голове кто-то начинает бубнить моим же голосом, раздражает до невозможности!

В каких случаях так срываются и бегут от человека, признающегося в любви, сломя голову? Ты бы вот, Андрей, от кого бы так же рванул? Ну же, ты же знаешь ответ. Более того, ты тоже так поступал. Вспоминай давай. Девятый класс, пустой школьный коридор, девчонка с косой челкой и потупившимся взглядом, как же ее звали? О, да ты хорош, даже имя вспомнить не можешь!

Не-не-не. Это совсем другой случай. Ни разу не похоже.

Карма, мой друг. Тебя настигла карма.

Лера испытывает ко мне чувства, я знаю. Я вижу это. Я чувствую это. Иначе зачем бы ей встречаться со мной?

В кармане жужжит айфон, и я подпрыгиваю от неожиданности. Быстро достаю аппарат и горящими глазами впиваюсь в экран. Сообщение от нее.

Твое стихотворение было прекрасным, правда. Прости за нездоровую реакцию на него. Мне нужно немного времени, прости еще раз.

Облегченно выдыхаю. Как камень с души. Лера просто перенервничала. Вообще-то, если нормально так подумать, ее реакция не так уж удивительна. Я ни разу не слышал, чтобы она кому-то из домашних говорила «люблю», для нее это что-то новое, сложное и запутанное. А я взвалил на нее неподъемный груз этим своим стихом. Давил на нее, внушил и ей, и себе, что она должна обязательно ответить, еще и радоваться этому всему.

Снова беру телефон и пишу ответ.

Я всё понимаю. Конечно. Не торопись.

А она особо и не торопится. На следующий день в школе не появляется. Мне нестерпимо хочется написать ей, узнать, всё ли в порядке, не заболела ли, но я не могу. Сам обещал дать время. Навязываться нельзя. Остается ждать, что она распутает клубок у себя в голове и что-то решит. Пусть даже при встрече не кинется на меня с любовными признаниями, мне всё равно, лишь бы не исчезла никуда.

Еще через день в субботу я ожидаю встретить ее на работе в кофейне (отцу сказал, что иду к Буру, дескать, мальчишник у нас: раз уж он не может смириться с некоторыми аспектами моей жизни, будет проще просто от него их скрывать), но Леры там тоже нет. И, по словам Станислава Валентиновича, не будет. Подробностей он якобы не знает и просит меня заняться делом вместо пустой болтовни.

Всё это мне жутко не нравится. Даже накатывает что-то, похожее на обиду. Она динамит меня? Специально не появляется там, где есть я? Боится сказать правду в лицо? Есть ли у нее вообще ко мне какие-то чувства? Невольно вспоминается то, как мы начали общаться. Шантаж, то тупое видео, мое раздражение и решение подыгрывать ей. Мы как-то замяли этот вопрос, не обсуждали, ведь было понятно, что игра давно закончилась. Или это было понятно только мне?

Мои размышления прерывает звонок в дверь. Полчаса назад я вернулся домой с работы и только вышел из душа. Сердце кувыркается в груди. Это она пришла, Лера, наконец-то!

Выбегаю в коридор и натыкаюсь на мать.

— Там к тебе пришли, — говорит она.

— Я знаю! — весело отзываюсь я и несусь в прихожую.

Пришли, действительно, ко мне. Но это вовсе не Лера. Это человек, которого я никак не ожидал увидеть на пороге своего дома.

Глава 40. Лера

Вот зараза, всё-таки удалось ей выбить почву у меня из-под ног. Я и так знала, что Андрей – далеко не монах, но Тая Веревкина? С ней? Гадость какая! Жму на кнопку вызова лифта уже, наверно, раз пятый. Открывайся уже, коробка дурацкая!

А я-то думала, что она так помешалась на Холодном? Теперь хоть яснее. И злиться на него вроде бы глупо, этот их «союз» случился ведь не вчера. Ведь да?

Наконец-то приезжает лифт, открывает свою металлическую пасть с жутким грохотом. В квартире тут же натыкаюсь на Надю, она приветливо мне улыбается, хотя я чувствую в ее улыбке какой-то подвох. Или она просто устала, как обычно?

— Ты вовремя. Я в торговый центр собралась, надо кое-что купить, — говорит Надя. — Сможешь помочь?

Совершенно не хочется куда-то тащиться. После моего позорного «марафона», который я пробежала только потому, что испугалась собственных чувств к Андрею, я ощущаю себя выпотрошенной рыбой, скользкой и вонючей. В душ бы хорошо, а потом – в кровать. Смотреть в потолок и терроризировать себя глупыми мыслями. Еще можно слезливую музыку включить в наушниках, вообще было бы здорово. Но в глазах Нади тлеет мольба. Когда она так смотрит, я не могу ей отказать. Боюсь, что она об этом знает и пользуется. Даже раздражение накатывает.

У подъезда нас ждет такси. Я удивленно кошусь в сторону тетки, она не замечает этого, идет к машине и открывает заднюю дверь.

— Такси? Не автобус? Ты нашла клад и молчишь? — пытаюсь шутить я и только сейчас замечаю, что в руке она сжимает старую спортивную сумку.

Вроде ерунда, я уже привыкла ходить в магазин со своим пакетом, а тут целый торговый центр, а значит, и сумка должна быть бо́льшего размера. По идее ничего в этом странного нет, но мне отчего-то становится тревожно.

— Залезай, — говорит Надя, при этом пряча от меня глаза.

Тревога набирает обороты, но я игнорирую это и послушно забираюсь в машину. Надя захлопывает дверь, обходит авто с другой стороны, ставит сумку между нами и садится на место за водителем.

— Что происходит? — нервно спрашиваю я, когда таксист начинает движение.

Фантазия рисует занимательные картины. Уж не решила ли она меня отвезти в лес и оставить там вместе со спортивном сумкой? А что, половина всех моих вещей туда точно поместилась бы. Поругалась с Вадиком из-за меня и сгоряча поддалась на его уговоры. Она же всегда принимает его сторону.

Да не, дурость какая-то. Еще бы нафантазировала, что потом она отправляет за мной охотника, чтобы он ей принес мое сердце. Белоснежкой себя возомнила, тоже мне.

— Ничего, — неуверенно пожимает плечами Надя. — Просто едем по магазинам.

«Просто ты мне врешь».

Ладно. Допустим.

Кладу руку на сумку и с силой давлю.

— Что ты делаешь? — испуганно спрашивает Надя.

Сумка однозначно не пустая. Реально, что ли, в лес?!

— Куда мы едем?

— Лер…

Вот это ее «Лер» мне совсем не нравится. Ладно бы еще за этим последовало что-нибудь, так ведь нет! Подобралась вся, пересохшие губы облизывает, за сиденье водительское пальцами цепляется, как будто вырвать его хочет.

— Водитель, куда мы едем? — не могу больше слушать это Надино нервное пыхтение.

Мужчина с удовольствием называет мне незнакомый адрес. Ну хоть не «избушка в лесу», и на том спасибо.

— Лер, я… — прорезается голос у тетки. — Не знаю, простишь ли ты меня…

— Дала бы хоть вещи самой собрать, — угрюмо перебиваю её, — с племянниками попрощаться там.

— Что? — хмурит брови она.

— И обманывать зачем было? — продолжаю я. — Если бы спокойно сказала, что я вам там всем так мешаю, я бы и сама ушла. Некрасиво, Надя. Не по-человечески.

— Что? Нет же! Ты никому не мешаешь. Ты – моя семья, неужели до сих пор в этом сомневаешься?

— У Вадима другое мнение, — ухмыляюсь я и отворачиваюсь к окну. Не разреветься бы.

­— Он иногда говорит глупости! — громко и даже со злостью отвечает Надя. — Ты что, правда решила, что я таким вот образом решила избавиться от тебя?

Это она произносит с обидой в голосе.

А что мне еще, блин, думать?!

— Ты толком можешь объяснить, куда мы едем? — начинаю терять терпение.

— Она позвонила сегодня утром. Сказала, что хочет тебя видеть. Я собиралась положить трубку, но не смогла. Всё слушала и слушала. Хотела ей отказать, да вообще думала послать ее, если честно. Думала, не буду тебе рассказывать о ее звонке, сохраню в тайне этот ее порыв… материнский. Но ей удалось убедить меня устроить вам встречу. Ты злишься?

— Что, блин?!

Это вообще как? Подружки-сестрички спелись и решили за меня всю мою жизнь?!

— Остановите машину, я выйду.

— Извините, девушка, здесь нельзя.

— Лер, послушай меня, не заводись, пожалуйста. Я знаю, как это выглядит, но так было нужно.

— Кому нужно? Тебе? Вадиму? Я не буду с ней жить!! Остановите уже эту колымагу!

На это водитель обиженно сопит, но прижимается к обочине и останавливается. Вылетаю из машины и делаю глубокий вдох. Надя тоже вылезает, быстрым шагом подходит ко мне.

— Никто не заставляет тебя жить с ней. Всего лишь одна встреча. Тебе и правда неинтересно ее увидеть?

Хороший вопрос. Мне интересно увидеть, что будет, если я залеплю тебе, моя дорогая тетя, нормальную такую затрещину!

— Тогда вещи зачем? И вот скажи, почему нельзя было просто поговорить со мной и спросить, надо ли мне всё это?

— Вещи, если тебе захочется остаться на ночь. А твой второй вопрос… Серьезно нужно на него отвечать?

Вроде немного легче дышится, злость медленно проходит. Зато остается что-то непонятное, страшное… черная пустота. Я хотела увидеть мать очень долгое время, да что там, я мечтала об этом, о том, что однажды она вернется, и всё мне объяснит. Позже – о том, что случайно наткнусь на нее где-нибудь и выскажу ей всё, что наболело. Еще позже – снова о том, что столкнусь с ней неожиданно, но просто пройду мимо, потому что она мне больше не нужна.

Надя права. Если бы она предложила мне встретиться с матерью, я бы ни за что не пошла на это. Но тащить меня силком… разве это честно?

— Нечестно, — отвечает на мой тихий вопрос Надя, — но необходимо. Ты не сможешь двигаться дальше, пока не разберешься со своим прошлым. Я это сделала не для неё и уж тем более не для себя и не для Вадика. Я сделала это для тебя.

Ее мокрые щеки освещает солнце, выглянувшее из-за туч. Мне тоже хочется плакать, но слез почему-то нет.

— Ладно, — выдыхаю я. — Поехали.

Глава 40.2

— Тридцать минут.

Надя с подозрением смотрит на меня. И правильно. Наверное, считает, что из-за такого потрясения у меня может совсем сорвать башню.

— Что?

— Полчаса, — повторяю я упавшим голосом. — Мы ехали ровно столько. Моя мать живет в тридцати минутах езды от меня.

Надя отворачивается и закусывает губу. Ответить ей на это нечего.

Мы приехали на окраину города, высотки остались далеко позади. Здесь повсюду понатыканы коттеджи с небольшими заборчиками вокруг, зато много зелени. Красивые газоны с яркими вспышками солнечно-желтых одуванчиков, цветущие кустарники, заманивающие своим ароматом пчел, березы, шелестящие ветками на ветру. Здесь все кажется спокойным и каким-то одухотворенным. Я всегда думала, что в таких местах живут расслабленные и жизнерадостные люди, которым для счастья нужно лишь уединение и клочок земли. Но я не могла и предположить, что в подобном месте обоснуется моя родная мать. Полчаса от Надиной квартиры, черт возьми!

Наше такси остановилось возле одного из коттеджей. Дом из красного кирпича, с виду довольно большой и крепкий, приковывает взгляд, но заходить внутрь я не тороплюсь. Неспешно оглядываю сад и красивые белые качели, болтающиеся на толстой ветке какого-то дерева. В детстве я о таких мечтала, а сейчас мне хочется отсюда бежать. Меня опутывает страх, а по венам течет злость. Зато где-то в области живота прорывается наружу любопытство. Кем она стала, когда бросила меня? Чего добилась? Как выглядит? А главное, что хочет от меня спустя столько времени?

— Готова? — спрашивает Надя, сжимающая ручку спортивной сумки.

Не могу поверить, что она собрала мои вещи! С чего бы мне здесь задерживаться?!

— Да, — вру я, косясь на такси, которое никак не желает уезжать.

— Я не пойду, — ошарашивает меня Надя. — Меня там не ждут. Мы с ней никогда особенно не ладили. Да и поговорить нужно вам. Если что, ты можешь мне позвонить, и я сразу же вернусь, хорошо? В любое время. Деньги на такси обратно я тебе в сумку положила.

— М-м.

Забираю у нее сумку и подхожу к дому. Крыльца нет, тропинка из серой плитки ведет прямо к болотно-зеленой массивной двери. Звонка тоже не нахожу, так что решаю просто постучать. Зачем я это делаю? Кому это нужно?

Слышу звук отъезжающего автомобиля и сжимаю зубы. Поступок Нади меня бесит. Как и эта дверь без кнопки звонка. Как и каждый кирпичик этого дома. И я рада, что меня преследует именно это чувство, а не сопливенькое ожидание долгожданной встречи с мамочкой.

Дверь открывается почти сразу же, и я мгновенно узнаю мать. Она будто не изменилась, разве что возле глаз появилось несколько едва заметных морщин. Значит, жизнь у нее удалась на славу. Можно было бы порадоваться, только вот человек я не такой.

— Лера, — медленно произносит мать, во все глаза разглядывая меня. — Девочка моя.

Сказать мне на это нечего, поэтому продолжаю стоять и смотреть ей в лицо. От моего взгляда ей становится неуютно, и это пробуждает во мне странное удовольствие. Она отходит в сторону и приглашает меня войти.

Прихожая совсем крохотная. Снимаю обувь неохотно, с удовольствием ей бы все здесь перепачкала, но все-таки Надя воспитала меня не так.

Прихожую отделяют от коридора странные бледно-коричневые шторы-висюльки, которые, судя по звуку, сделаны из бамбука. Наверно, этот звук должен успокаивать, или на кой черт они здесь нужны? У меня эти шторы вызывают лишь отвращение, смешанное с раздражением.

Мать ведет меня на кухню и усаживает за круглый стеклянный стол. У нее очень чисто, это сразу же бросается в глаза, потому что наша кухня всегда выглядит так, будто минуту назад ее атаковало стадо кабанов. Еще бы. У этой женщины нет двух малолетних детишек и криворукого мужа, который к тому же не прочь выпить.

— Помнишь, как мы пекли печенье? — внезапно спрашивает мать, стоя рядом со мной.

Меня напрягает, что она стоит так близко. А вопрос этот тупой вообще вызывает очередную вспышку гнева. Это я ей и демонстрирую, поднимая голову и глядя на нее в упор. Не о том она спрашивает. И обстановку разрядить не выйдет даже при огромном желании.

— Ты, наверно, хочешь знать, почему я оставила тебя, — вздыхает она и наконец усаживается.

К счастью, не рядом, а напротив. Так, чтобы мне было удобнее сверлить в ней взглядом дыру.

Да хотелось бы узнать, дорогая мама. Так, для расширения кругозора. Почему в принципе матери бросают своих детей и не вспоминают о них годами?..

— Может, чая налить? — спохватывается она, и я прекрасно понимаю, что она просто оттягивает момент. Очень сомневаюсь, что ее заботит моя жажда. — Кофе или просто воды? Нет? Тогда ладно.

Дерганая. Она и раньше была такой. Непоседливой, неаккуратной. Часто обжигалась, когда готовила, резала пальцы, но никогда не плакала. Ее, скорее, это забавляло. Помню я, как мы пекли то печенье. Обязательно по субботам. И обязательно с изюмом. Это слишком личное воспоминание, слишком хорошее. Помню, но помнить не хочу.

— Я всегда стремилась к лучшей жизни, — снова вздыхая и выводя узоры пальцем на кристально-чистой поверхности стола, произносит она. — Мне не нравилось то, как и где мы с тобой жили. Квартира родителей напоминала мне о том, что я помнить не хотела. Твой отец дал мне обещание увезти меня оттуда, свить собственное гнездо, и я поверила ему. Но он меня обманул, ушел, забрав с собой и все свои проклятые обещание и красивые слова. На какое-то время я смирилась с тем, что помощи ждать неоткуда. Я растила тебя, забыв о своих планах и мечтах, безропотно отдавая тебе всю нежность и любовь, на которые только была способна.

Ах, бедная-несчастная, так страдала из-за того, что деваться было некуда и пришлось меня любить! Встать бы и уйти, сорвав эти ее шторки драгоценные, но мне хочется дослушать. Как она будет оправдывать свой поступок? Интересненько.

— А в какой-то момент я поняла, что больше так не могу. Неправильно обрекать и тебя, и себя на такую никчемную жизнь, если можно добиться гораздо большего. Я не хотела бросать тебя, — с грустью произносит она. — Я хотела оставить тебя на время под защитой сестры. Я познакомилась с правильными людьми, я думала мне потребуется всего ничего, чтобы заполучить всё, о чем мне мечталось, и забрать тебя в настоящий прекрасный дом, полный любви.

— Мир богатства тверд, как камень, — сжимая руку в кулак, выдыхает мать. Метафорами заговорила. ­— Чтобы пробиться, нужно неистово работать, не боясь замарать руки.

А сейчас она мне напоминает Холодного старшего. А у нас с Андреем, оказывается, много общего. Только его использовали в играх, а на меня предпочли забить до поры до времени.

— И я добилась того, чего хотела, — прикрывая глаза, заявляет она. — Я смогла.

— Поздравляю, — наконец-то решаюсь заговорить я.

От звука моего голоса мать вздрагивает, как от удара хлыста. Типо думала, что я немая или что?

­— Нет-нет. Я всегда думала о тебе, ­— горячо отвечает она на вопрос, который ей никто не задавал, и даже тянется вперед, пытаясь накрыть ладонью мою руку.

Резко опускаю руки под стол и усмехаюсь. Банально как-то. Я ожидала чего-то большего. Раскаяния, например. Сожаления. Попросить прощения не судьба? Кто знает, может, легче бы стало. Хоть чуть-чуть.

— Одиноко стало? — со смешком спрашиваю я. — Добилась, чего хотела, но осталась одна? Вот и вспомнила о том, что у тебя есть дочь, да?

— Нет.

— Ну-ну. Ответь мне на один вопрос. Если ты, блин, так много думала обо мне, почему нельзя было поднять свой зад и проехать чертовых тридцать минут до Надиной квартиры? Или думать приятнее, чем общаться?

— Пожалуйста…

По ее щекам ползут малюсенькие капли слез, кажется, ее зацепило, но мне это не приносит ни малейшего утешения. Горло сковывает, и говорить почему-то невероятно сложно, даже больно.

­— Дом отгрохала, качели повесила и заставила сестру притащить меня сюда, как какого-нибудь щенка? Заполнить пустоту решила? Не выйдет, мамочка! Твой удел теперь – одиночество. Зато в собственном доме. Еще раз поздравляю!

Срываюсь с места и несусь к выходу. Дурацкие шуршащие шторы липнут к мокрым щекам. Когда я успела разреветься?

В прихожей резко торможу, чтобы не влететь в странный предмет. Раньше его здесь точно не было. Розовая детская коляска преграждает мне путь. А в дверях появляется стройный мужчина и неловко улыбается, увидев меня.

Глава 40.3

Дурацкие белые качели, к моему неудовольствию, оказываются очень удобными. Залезла я на них не сразу, сначала немного попинала столбы ногами и попыталась зачем-то оторвать плетеное сиденье, которое удерживали на весу толстые и крепкие канаты, разразилась крайне непристойными выражениями и все-таки сдалась.

Меня бесит, что сидеть на них так комфортно. И здорово злит, что я – такая размазня. Не смогла просто уйти, сижу здесь зачем-то, слушаю, как шумит трава от редких капель майского дождя. Просто сижу на качелях, как будто мне снова пять лет, и жду, когда выйдет мама и позовет меня домой обедать. Только вот мне не пять, и я здесь явно не для обеда.

Моя догадка оказалась неверной. Мать не была одинока. У нее появился классный молодой мужик и новый ребенок. Я чувствовала себя лишней в квартире Нади, и здесь – та же история. Где же мое место?

Хочется набрать Андрею, и я даже достаю телефон, но быстро вспоминаю, что и там всё испортила. Нельзя просто позвонить и начать жаловаться на жизнь человеку, от которого постыдно сбежала, стоило ему заговорить о чувствах. Может, это генетическое? Страсть к побегам.

Резко темнеет. Наползает серо-черная туча, и дождь усиливается. Крупные капли падают на лицо, впитываются в джинсы, оставляя темные овальные следы. Это не мать осталась в одиночестве, а я.

Из дома выходит мужчина, с которым я столкнулась у входной двери, раскрывает малиновый зонт с разноцветными бабочками и двигается ко мне. Его появление не вызывает у меня никаких эмоций. Все чувства испарились, осталась лишь какая-то апатия.

Мужчина подходит к качелям и по-доброму мне улыбается.

— Сейчас ливанет, ­— говорит он, хотя и так уже льет неслабо. — Пойдем в дом?

Качаю головой и отвожу взгляд.

— Нравится такая погода, — радостно сообщает незнакомец и вручает мне зонт.

Беру его по инерции, вцепляюсь в прорезиненную ручку и с удивлением смотрю на то, как этот странный тип поднимает руки к небу и зажмуривает глаза. Даже не замечаю, как начинаю улыбаться. Мне нравится этот сумасшедший.

— Кайф! — высказывается мужчина, одаряет меня счастливым взглядом и трясет волосами, с которых во все стороны летит вода. Напоминает промокшего, но веселого пса. — Меня Антон зовут, а тебя?

— Лера.

— Поболтаем, Лера? — предлагает он.

Я пытаюсь вернуть ему зонт, но он с улыбкой отмахивается.

— Это не мой. И́рин.

А, ну да. Мать всегда любила бабочек. Швыряю зонт прямо в открытом виде на землю, его тут же подхватывает сильный порыв ветра и катит по мокрой траве прочь. Антон на это только усмехается, даже не думает бежать за ним.

— Как тебе домик? Понравился?

— О да. Для начала новой жизни – самое то, — ехидно отвечаю.

Антон сочувственно поджимает губы, а я закатываю глаза.

— Я о тебе недавно узнал, — признается он. Шум дождя становится сильнее, ему приходится повышать голос. — Ира поступила тупо. Просто жесть, если честно. Но она об этом знает. А значит, не всё потеряно.

Легко сказать, думаю я. И я как-то не заметила, что ей очень жаль. А этот забавный Антон мне по душе. Разговаривает, как подросток, да и выглядит – совсем не как взрослый. На нем рваные серые джинсы и простая синяя футболка, которая сейчас выглядит почти черной. На лицо ему – лет тридцать, может чуть больше. Миловидный. Наташка, думаю, даже назвала бы его красивым. Мне редко нравятся люди в принципе, но с ним почему-то комфортно, как со старым другом.

— Может, всё-таки зайдешь? — подмигивая, спрашивает он. ­— Познакомимся, выпьем по кружечке чая. Я зеленый люблю, а ты?

— И я.

Понимая мое настроение, Антон ведет меня не на кухню, где наверняка так и торчит мать, а в пустую гостиную. Спортивная сумка с одеждой, которую вручила мне Надя, все-таки оказывается полезной. Быстро переодеваюсь в сухое, осматриваюсь по сторонам и подхожу к большому окну. Оказывается, под дождем я здорово продрогла, до сих пор потряхивает.

Из кухни доносится детский плач, и я морщу лицо. Всё еще не могу понять, почему я не унеслась из этого места. Скучала ли я по матери? Да, видимо, всё же скучала. Оправдались ли мои ожидания от встречи с ней? Нет. Ни разу.

Кто-то отрывает меня от размышлений стуком в дверь.

— Переоделась? — глухо спрашивает Антон. — Можно?

— Да.

— Это я и Мистер Чайник, — Антон открывает дверь бедром и заходит в комнату с подносом в руках. Там у него действительно чайник, две кружки и миска с печеньем.

— Мне не пять лет, — сухо замечаю я, глядя на то, как он всё это добро расставляет по столу.

— Намекаешь, что надо было принести что-то покрепче? — смеется он. — Присаживайся и скорее пей. Нужно согреться.

Чай вкусный, Антон приятный, но чувствую я себя ужасно. Наверно, виноват дом. На улице было лучше.

Говорит в основном он: с удовольствием делиться историями о своей жизни, о процветающем бизнесе, осторожно переходит к теме знакомства с моей матерью, с горящими глазами рассказывает о маленькой дочке, моей сестренке. Слушаю его с каменным лицом, периодически позволяю подливать мне чай. Появляется странное ощущение, будто бы это тело больше не моё, я где-то там, парю под потолком и с интересом наблюдаю за двумя малознакомыми людьми, сидящими друг напротив друга.

— Ира действительно считала, что поступает верно, — внезапно произносит Антон, а я снова чувствую, как по спине прокатывается волна дрожи. Голова тяжелеет и ноет, хочется прикрыть глаза. — Думала, что строит для тебя «фундамент». Настаивала на покупке дома именно здесь, и я долго не мог понять такой странный выбор места.

Антон горько усмехается и ставит кружку на стол.

— Как-то раз решилась и поведала мне о тебе, о том, что сделала. И была шокирована, когда я молча ушел. Я, знаешь, из тех, кому нужно побыть в одиночестве, чтобы обмозговать происходящее. А она не понимала этого, до сих пор не понимает. Кинулась за мной. Мы тогда знатно разругались, но зато она осознала свой поступок и его последствия. Ты бы видела ее глаза, когда я объявил ей, что она всё пропустила. То, как ты росла, как менялся твой любимый цвет, как создавался твой стиль, как появлялся тот или иной опыт. В некоторый вещах Ира – дуб дубом. Но что поделать, если я влюбился в нее со всеми недостатками?

Он коротко улыбается и быстро продолжает:

— Могу только представить, как тебе тяжело. И не настаиваю на том, чтобы ты ее простила или хотя бы подумала об этом. Я предлагаю тебе просто общение. Небольшими порциями. Со мной, с сестренкой, ее, кстати, мы назвали Вероникой, и… с ней. Если захочешь.

Я не знаю, хочу ли этого. Вряд ли. Единственное, что мне хочется – уснуть и на время отключиться от всего этого. Головная боль только усиливается, и вместо положительного ответа, которого ждет Антон, я издаю сдавленный стон.

— Мне не нравится, как ты выглядишь, — вдруг обеспокоенно говорит он, и его голос такой далекий.

Мне тут же хочется ответить едким сарказмом, но язык еле ворочается во рту. Мне на ладонь приземляется холодная ладонь, и это так приятно, что я даже чувствую что-то сродни злости, когда живительная прохладная рука исчезает.

— Да у тебя жар! — с тревогой произносит Антон. — Ну-ка пойдем…

Глава 40.4

Воспоминания о болезни обрывочны. Думаю, дело не только в высокой температуре, но и в нежелании помнить об этом. Было неуютно и даже стыдно за саму себя. Расклеилась, как малолетка, подцепила простуду и слегла прямо в том ненавистном новеньком доме из красного кирпича. Некоторые вещи всё же запомнила. Мамино лицо, ее тихие причитания, слезы и мольбы о прощении. Не знаю, не уверена, что было по-настоящему, а что дорисовало мое больное воображение.

Помню и Антона, заботливо укутывающего меня в плед, приносящего лекарства, убеждающего меня поесть через силу, читающего мне какие-то книжки, кажется, в жанре фэнтези. Он запомнился ярче, чем образ матери. Думается, именно благодаря его стараниям, я встала на ноги.

— Кто такой Андрей? — спросил он с лукавой улыбкой, когда я проснулась сегодня утром и впервые почувствовала себя здоровой и полной сил.

Кажется, эти несколько дней, проведенных в постели, я разговаривала во сне, и, похоже, на животрепещущие темы.

Я очень смутилась и пробормотала что-то неразборчивое. А уже через час за мной приехала Надя и увезла меня домой.

— Мне никто не звонил? — спрашиваю у той, выходя из душа.

Немного коробит то, что Андрей не отвечал на мои смс, написанные в полубессознательном состоянии в доме матери. И на звонки, когда мы ехали домой. Обижается на тот мой побег? Из-за того, что я попросила время на раздумья и пропала? Остается нелепая надежда, что у меня что-то не так с телефоном, и, может быть, он звонил на домашний.

­— Нет, — отзывается Надя и следит за тем, как я медленно опускаюсь на стул и слабо улыбаюсь ей. — Жаль, что так вышло. Все-таки важный день пропустила, — добавляет она.

— Гм? Ты о чем?

— Не нужно было тебя туда везти! — вздыхает Надя, обращаясь к самой себе. — Если бы я знала, что так выйдет…

— Да о чем ты говоришь? — не выдерживаю я. — Что за важный день я пропустила?

Надя в удивлении приподнимает брови.

— Ну, как же… Последний звонок.

Что-то я совсем потерялась во времени. Быстро достаю телефон и открываю календарь. Поверить не могу! Сколько я там провалялась-то? Последний звонок… Сегодня! Прикрываю рукой лицо.

— У тебя точно спал жар? — осторожно спрашивает Надя.

Киваю и судорожно соображаю, что делать дальше. Андрей точно решил, что я его бросила. Вернее, побоялась бросить в открытую и избегаю его. Нужно срочно что-то делать, как-то исправлять ситуацию. Идея приходит молниеносно, и я тут же вскакиваю на ноги, как сумасшедшая. Надя испуганно охает и что-то говорит мне в спину, но я слишком поглощена собственным планом.

***

Никогда не жаловала школьные дискотеки. Пару раз Наташке все-таки удавалось затащить меня в темный актовый зал с кружащими по стенам разноцветными пятнами, но заставить меня танцевать было выше ее сих.

Однако сегодня я здесь по собственной воле, более того, я собираюсь сделать то, на что прошлогодней Лере Кривоносовой совершенно точно не хватило бы духу. И речь вовсе не о танцах.

— Выглядишь… — Наташка подбирает правильное слово несколько секунд, — потрясно! Ты где пропадала, мать? Слышала, заболела? Что-то серьезное? И, пес меня задери, где ты откопала такое офигенское платье?!

— Андрей подарил, — решаю ответить только на последний вопрос.

Долго думала, что надеть, и остановилась на синем платье, которое выбрал для меня Андрей. Оно оказалось на удивление крепким и стойко пережило нашу с ним игру в снежки. От воспоминаний об этом в груди теплеет, а губы растягиваются в блаженной улыбке. Правда это быстро проходит.

Здорово волнуюсь. Еще ничего не сделала, а ладони уже вспотели.

— Реа-а-ально? — с придыханием переспрашивает Наташка и тут же напускает на себя серьезный, даже таинственный вид. — Вы поссорились, да?

— С чего ты взяла? — вопрос получается слишком резким, но подруга к этому привыкла, не обижается.

— Да так. Он ведет себя… а, впрочем, это не мое дело.

Не помню, чтобы Наташка такое когда-нибудь говорила. Да еще опускает глаза в пол. Нехорошо. Видно, сильно обижен, если даже Наташка что-то заподозрила.

— Как он ведет себя? — не отстаю я от нее.

— Ну, знаешь… Как прежний Андрей Холодный, — неопределенно отвечает она, поднимает на меня глаза, натыкается на мой пронзительный взгляд и нехотя добавляет: — Как будто он свободен.

Я сжимаю зубы, а подруга торопливо начинает болтать о том, что самое веселье там, в зале, а мы, как дуры, стоим за кулисами. Даже хватает меня за руку и пытается тащить в гущу людей, но я отпираюсь. Жду, пока закончится песня. И она заканчивается почти сразу же после того, как я успеваю об этом подумать.

— Ты что… Куда? Ты чего делаешь?!

Я ее не слушаю. Иду вперед, обмениваюсь с диджеем несколькими репликами. Он, улыбаясь, кивает и дает мне микрофон. Народ, недовольный тем, что пропала музыка, начинает недовольно гудеть. А за спиной я слышу голос Вити Бурова, обращающийся, по всей видимости, к Наташке:

— Это Кривоносова? Лера? Что она делает?! Нет. Останови ее!

Поздно. Я уже поднимаюсь на сцену актового зала, борясь со слабостью в коленях и пытаясь унять дрожь в руках. Не знаю, как я дошла до такого. Не знаю, в какой именно момент растеряла свою рассудительность и сдержанность. Но я точно знаю, что люблю Андрея Холодного, люблю так, что трудно дышать и невозможно сопротивляться.

— Раз-раз, — проверяю я микрофон и привлекаю этим внимание всех школьников, толпящихся в зале. — Всем привет!

Мой голос отражается от стен, десятки любопытных глаз устремляются на меня, а я блуждаю взглядом по залу в поисках нужных мне. Нахожу быстро, даже слишком быстро. Горло перехватывает, а тело накрывает горячее цунами.

Прижимаюсь губами к микрофону, смотрю на него, такого неотразимого в черном костюме, и начинаю говорить:

— Кое-кто из вас знает меня, как Леру Кривоносову, местную сумасшедшую нелюдимую девчонку, — народ реагирует одобрительными смешками, а я продолжаю: — Кое-кто меня не знает, но обо мне слышал, благодаря всевозможным сплетням и слухам. А кто-то вообще понятия не имеет, кто я такая.

— Гони музло! — выкрикивает кто-то из толпы, и его поддерживают веселым гулом.

Стискиваю микрофон крепче и повышаю голос:

— Сегодня я хотела сказать вам кое-что важное. Всё, что обо мне говорят, в той или иной степени, правда. Но вы не знаете самого главного. Я – та, кто безмерно любит Андрея Холодного. Я влюбилась в него по уши очень давно, но боялась ответить на его чувства, потому что я – самая настоящая трусиха. Андрей, я тоже люблю тебя! Я тебя люблю.

Поток моих слов иссякает, опускаю микрофон и продолжаю смотреть на него, не в силах бороться с подступающей счастливой улыбкой. А он… Он ухмыляется.

— Фальшивка, — говорит он. — Пустая бесполезная обертка от конфеты. Ты правда поверила, что я могу испытывать хоть какие-то чувства к тебе?

Глава 41. Холодный

— Да, Бур. Только что узнал, — друг звонит вовремя, у меня появляется шанс на время отложить скандал с отцом. — А кто еще мог это сделать? Естественно, она.

Слушаю серьезный голос друга, закрыв глаза и прижав холодную ладонь ко лбу.

— Не надо, Вить, ладно? Нет. Сегодня я пас. Но завтра мы встретимся и оторвемся, слышишь меня? Повеселимся как следует. И плевать на всё.

Отключаю телефон и ложусь на кровать лицом к полотку.

Витя… Тоже влип из-за неё. Не могу понять этого, как бы ни старался. Почему? За что? Как она могла со мной… вот так? Хорошо играла, красиво. Профессионально. Мои игры, когда я вешал лапшу на уши гламурным девчонкам, и рядом не стоят. Она меня уделала. Почти убила. Явно сидит где-то там и потирает ладони от удовольствия, что смогла меня разыграть.

Еще и хватило наглости смски мне строчить после всего, что задумала! Хорошо, что сдерживался и не отвечал. Какой бы вероломной стервой не была Веревкина, надо отдать ей должное: глаза она мне приоткрыла вовремя. Правда, я не желал ей верить и до последнего сомневался в правдивости ее слов, но после сегодняшнего – вопросов больше нет.

— Ну, как ты? — спрашивает Бур на следующий день.

Бодро отвечаю на рукопожатие и широко улыбаюсь.

— Лучше всех, бро! Грядут перемены, а? Послушаем последний звоночек, сдадим экзамены и привет. Может, реально махнуть в какой-нибудь Лондон, как думаешь?

­— Андрей…

Жестом заставляю его замолчать. Он не посмеет говорить о ней. Несмотря на то, что я всегда с легкостью умел прятать эмоции глубоко внутри, с утра мне понадобилось не меньше часа, чтобы внушить самому себе, что Лера Кривоносова – ничего не значащий эпизод моей жизни. И пока я отлично справляюсь с ролью веселого безбашенного выпускника, нет поводов для беспокойства. Но лишний раз лучше быка не дразнить.

­— Нет, Витя. Нет. Не говори мне ничего.

­— Анд… Тьфу ты, Андрей, убери руки от моего рта. Че, как мелкий?

Бур сердится, а я хохочу над его перекошенной физиономией. Однако этот кретин не сдается:

— Ну не могла Кривоносова этого сделать! — с жаром восклицает друг.

Резко торможу и впиваюсь в него глазами. Он не отводит взгляд, крепко сжимает губы и хмурит брови.

— Я тебя предупреждаю, Бур, — медленно произношу я, — еще раз произнесешь это имя при мне, и я разукрашу твою рожу. И даже не посмотрю на то, что сегодня у нас праздник. Ты меня понял?

Он кивает и тяжело вздыхает. И снова на мгновение в его глазах замечаю противные признаки сочувствия. Козел, блин, вот не может без этого.

Линейка проходит спокойно, но нудно. Директор толкает длинную речь, люди внимают ему чуть ли не с благоговением, хотя небось только делают вид: как и я, думают о своем. Буру предоставляется честь тащить на плече малолетку с колокольчиком. Он вроде в восторге от своей роли. Вместо того чтобы любоваться этим представлением, скольжу взглядом по лицам одноклассников и, к своему ужасу, вдруг понимаю, что высматриваю ее. Сжимаю зубы до скрипа, злость на самого себя пронзает иголками кончики пальцев. Нельзя позволять себе думать о ней, а уж тем более – искать ее в толпе.

Какая разница пришла она или нет? Больше это не твоя забота.

Натыкаюсь на заинтересованный и манящий взгляд Веревкиной и отвожу глаза. Нет уж. Даже представить не могу себя в объятиях кого-то, кроме… Вот же, черт! Зациклился. Может, Тая – и не такая плохая идея? Возвращаюсь к ней взглядом и заставляю себя широко улыбнуться.

— Че, папаша не удостоит нас своим вниманием? — гудит кто-то возле моего уха.

Обнаглевший Царьков пялится на меня и хищно скалится.

— Миша, Миша, — ласково произношу я.

«Заставить бы тебя асфальт целовать, мерзкий ты налет под крышкой унитаза».

— Да ладно, братан, шутка же. Все понимаю, у кого нет проблем? А развлекаться ты умеешь, ­— снова ржет он.

Этот хоть смеется в лицо. Видел я, как на меня таращатся другие парни. Злорадные взгляды, высокомерные, дескать, смотрите, Холодные вляпались в дерьмо, а мы нет.

— Отожжешь сегодня? — выгибает он бровь. А я представляю, как красиво бы смотрелся его нос, если его чуть подправить под кривым углом.

— Не сомневайся, — отвечаю сухо.

— Вот это дело! — оживляется Царьков. — Только вот что-то не видно «твоей дикарки».

Не, точно не сдержусь. Хватаю его за ворот рубашки и притягиваю непонимающую рожу к себе.

— Ты че?!

— Никакого шоу для тебя не будет, ясно? Отвали.

Бур, как и всегда, появляется «вовремя». Вырывает из моих рук Царькова и, к моему удивлению, красочно описывает, куда ему стоит отправиться.

— Буров! — одергивает его, проходящая мимо учительница, округляя глаза.

— Извините, — лепечет друг и посылает мне короткий недовольный взгляд.

День выдается дико скучным, и я, наверно, вообще бы помер от тоски, если бы не алкоголь, который кто-то из одноклассников заранее заныкал.

Когда начинается дискотека, я уже не чувствую себя несчастным и преданным какой-то там девчонкой. И ехидных взглядов одноклассников тоже не замечаю. Такие сборища я не особо люблю, раньше посещал только ради девчонок, обожающих медляки и дрыганье под электронную музыку, но сегодня я раже рад пуститься в пляс. Вроде как помогает снять напряжение.

Веревкина постоянно крутится рядом и с радостью позволяет мне прикасаться к ней. Фигура у нее – зачет, лицо вполне ничего, а то, что чокнутая, пофиг. Кто в наше время может похвастаться идеальным ментальным здоровьем?

Однако моя пьяная эйфория продолжается недолго. Начинаю галлюцинировать. Мерещится, что на сцене оказывается Лера. Что за паленый алкоголь они притащили?

— О. Посмотри, кто явился, — хихикает Тая, прижимаясь ко мне.

Непроизвольно отталкиваю ее. Значит, все-таки не глюки. А давно музыку выключили?

Смотрю на Кривоносову, не понимая, что она делает. Пришла поиздеваться? Насладиться плодами своих трудов? Уничтожила меня и пришла станцевать на могиле?

Ну, конечно. Она подносит к губам микрофон и говорит. О себе, любимой, о своей популярности. Типо всем известно, кто она такая, она же обдурила самого Андрея Холодного. Где же аплодисменты?

Почему она такая красивая? Почему надела это платье? Как смеет смотреть мне в глаза после всего, что сделала? Это пытка какая-то или что?

И почему я не могу разрубить эту нить, связывающую нас в этот самый момент?

— Я – та, кто безмерно любит Андрея Холодного. Я влюбилась в него по уши очень давно, но боялась ответить на его чувства, потому что я – самая настоящая трусиха. Андрей, я тоже люблю тебя!

От ее слов в душе все переворачивается. Она говорит «тоже». Решила в очередной раз всем показать, какой я – влюбленный неудачник, а она – богиня, снизошедшая до ответного признания, лишь бы все вокруг восхищались ее смелостью и открытостью. Мало посмеялась надо мной? Ненавижу!

— Я тебя люблю, — добавляет она так тихо и с такой искренностью, что на миг я теряюсь.

Но только на миг. Хватит уже позорить меня и мою семью.

В ней нет ни капли настоящего. Той, в которую я влюбился, попросту не существует.

— Фальшивка. Пустая бесполезная обертка от конфеты, — громко произношу я, вкладывая в слова всю боль, которую мне пришлось испытать благодаря ей. — Ты правда поверила, что я могу испытывать хоть какие-то чувства к тебе?

В довершение всего я притягиваю к себе Веревкину и с жадностью целую ее, надеясь потеряться в этом чувстве, укрыться хотя бы на минуту. Не выходит.

— А ты – молоток! — бесцеремонно хлопает меня по плечу Царьков, отрывая от Таи. — До последнего скрывал такое шоу!

***

— Ты – не Лера, — удивленно разглядываю черноволосую девушку, проходящую в мою квартиру и вешающую кожаную куртку на крючок.

— И слава богу, — с улыбкой отвечает Тая Веревкина, быстро чмокает меня в щеку, как будто мы старинные друзья, и нагло проходит в мою комнату.

В квартире она неплохо ориентируется. Несколько раз я устраивал дома тусовки, когда родители ненадолго уезжали из города.

— Не смотри волком, дорогой, — мурлычет Тая, как только за мной закрывается дверь. Не стесняясь, усаживается на мою кровать и закидывает ногу на ногу. — Я с миром.

— Говори, что хотела, и сваливай.

Моя грубость ее нисколько не смущает, однако на лице появляется зловещая улыбочка.

— Хотела поделиться информацией о твоей девочке. Заканчивай играть с ней в игры. До добра не доведет.

— Когда до тебя дойдет, — металлическим голосом говорю я и подхожу к ней ближе, — что никаких игр нет. У нас с Лерой все серьезно.

— Правда? — она демонстративно прикладывает ладонь к губам. — О-о-о. Как это грустно!

— Совсем двинулась?

Она игнорирует мою реплику, чему-то ухмыляется.

— Если у вас всё так серьезно, почему тогда твоя сиротка тусуется после школы с нами и высмеивает тебя за спиной?

Качаю головой, издаю сдавленный смешок. Какая все-таки тупая эта Веревкина!

— Ты рассчитывала, что я поверю в это? Серьезно? Вот прям серьезно?

— «Представляете, что сделал этот идиот? — кривляется Веревкина, по-видимому, пытаясь изобразить голос Леры. — Читал мне дрянные любовные стишки собственного сочинения!».

В области желудка что-то начинает гореть. Дрожащие пальцы сжимаются, а в горле появляется ком. Как? Это не может быть правдой! Но как это объяснить? Ведь тогда мы были только вдвоем. Кроме Леры стихи никто не слышал.

— Молчишь? — Тая поднимает с кровати и подходит вплотную ко мне. — Прости, что расстроила. Но я не могла просто смотреть на то, как над тобой потешаются.

Она хочет дотронуться до моего лица, но я перехватываю ее руку и крепко сжимаю запястье.

— Пошла вон.

Тая отнимает руку, но не шевелится. Продолжает выжидающе смотреть на меня.

Резким движением сметаю предметы со стола и ору, уже не сдерживаясь:

— Пошла вон! Вон пошла!

Веревкина бросается к двери, на ходу испуганно оборачиваясь, и вскоре за ней захлопывается дверь.

Всё это очень долго не выходит из моей головы. Изо всех сил я пытаюсь придумать объяснения произошедшему. Но в голову приходят одни абсурдные мысли. Тая пряталась в кустах, когда я читал стихи Лере? Чушь же, под тем деревом мы были одни. Тая выкрала Лерин телефон и прочитала смс, в котором упоминается стихотворение? Невозможно. Телефон Леры запаролен. Тая настолько помешалась на мне, что поставила на мобилу Леры жучок и… Я так с ума сойду!

Так и стоит перед глазами картинка, где Лера, услышав мои слова, убегает от меня, сломя голову, чтобы рассказать об этом моменте (который я считал чуть ли не жизненно важным) своим новым популярным друзьям. Возможно ли это? В теории – да. Она ведь и не скрывала, что хочет всеобщего уважения и признания. Но на практике…

Она не могла. Я знаю, что не могла.

Нет, не знаю. Я верю. Я должен верить.

Лера еще и звонит. Пишет сообщения. Но я не могу заставить себя ответить. Я растерян и попросту не знаю, как себя вести. Что делать?

Это выясняется чуть позже. Моя голова настолько затуманилась от всевозможных мыслительных процессов, прокручивания воспоминаний и проецирования дальнейших событий, что я не сразу понимаю, почему отец врывается в мою комнату с перекошенным лицом и взбешенными глазами.

— Как ты мог?! Ты смерти моей хочешь? Андрей, чтоб тебя, какого дьявола ты натворил?!

— Да что опять? — огрызаюсь я, снимая наушники.

— ЧТО ОПЯТЬ?! — отец подлетает ко мне и хватает меня за грудки. — Ты на пару с имбецилом-Буровым на училку напал?! Ты или не ты?!

Вот же…

— Папа… Там ничего не…

— Молчать!

Отец швыряет меня на пол, как тряпичную куклу, и хватается за голову. Его ярость мгновенно затихает, и он оседает на стул.

— По телевизору… — устало бормочет он. — По всем каналам…

— Как по телевизору? — беспомощно повторяю я. — Папа, прости…

— Что «папа, прости»? — снова заводится он. — Папа, прости, блин. Откуда видео взялось? Кто снимал?

Глядя на то, как я начинаю беззвучно трястись от смеха, отец закатывает глаза.

— Какая тебе учеба за границей? Тебе бы подлечить голову твою дурную! Рассказывай всё, как было.

Я вытираю выступившие от смеха слезы и послушно сообщаю ему все подробности моего так называемого неудачного «нападения» на Палачеву. Отец буйствует и сыплет оскорблениями, когда на столе начинает вибрировать мой телефон. Поднимаюсь и иду к нему. Отец напоследок крепко матерится и, выходя из моей комнаты, громко хлопает дверью.

— Да, Бур, — говорю я в трубку. — Только что узнал.

Глава 42. Лера

— Стас, ну, пожалуйста, возьми ты трубку, ­— глухо бормочу я, прижимая телефон к щеке.

После моего позорного выступления на сцене в актовом зале я бы должна реветь белугой, но слез почему-то нет. Под дружный оглушающий хохот школьников я уронила микрофон и просто ушла, умудряясь держать спину ровной, и даже ловко удерживая равновесие на высоких каблуках.

На выходе из актового зала меня догнала Наташка и по обыкновению многословно и эмоционально принялась меня утешать и покрывать Холодного грязными ругательствами. Еще и прицепилась к моему локтю, как пиявка. Зря она это сделала. Пришлось ее в открытую послать. Матом, не стесняясь в выражениях. Нужно было остаться в одиночестве любой ценой. На тот момент мне было плевать на то, что мои слова обидели подругу. Да и сейчас, если честно, тоже.

Длинные гудки продолжаются, кажется, бесконечность. К счастью, возле вешалок с легкими куртками никого нет. Только охранник, развалившийся на косоногом стуле и внимательно изучающий раскрытую газету. Гудки прекращаются, и я отнимаю телефон от лица, чтобы нажать повторный вызов, но экран чернеет, а перед этим, словно издеваясь, выдает мне картинку с красной батареей.

— Извините, можно позвонить? — каким-то чужим голосом спрашиваю я охранника.

Он лениво поднимает глаза и важно кивает. А пока я нервно топчусь возле телефона, пытаясь вспомнить номер Стаса, мужчина окидывает меня странным взглядом и интересуется прокуренным голосом:

— Ты же из одиннадцатого «А»? Это с тобой этот тип учится?

О каком таком типе он говорит мне совершенно не интересно, но я на всякий случай киваю, лишь бы он отвязался. Но он, наоборот, оживляется, начинает цокать языком.

— Я бы за этого буржуя-Холодного и так не голосовал, а теперь и никто не станет. Надо же как мальца воспитал, — качает головой он, а я так и застываю с трубкой в руках. — Не светит ему больше в политике штаны просиживать, а по малому колония плачет.

Молча выхватываю у него газету и впиваюсь глазами в статью на первой странице. «Грязная тайна сына действующего мэра Холодного всплыла на поверхность. Ужасающие подробности и фото».

К кофейне подхожу на негнущихся ногах. Окна отчего-то не горят, на двери табличка «Закрыто». Ну почему сегодня? На моей памяти Стас ни разу не закрывал кофейню раньше полуночи, что же мне так везет-то?!

Нервно барабаню кулаком в дверь. Безрезультатно. Подключаю вторую руку, неистово стучу, не чувствуя боли в костяшках. И наконец-то накрывает. Дыхание сбивается, из носа течет, а глаза жжет, будто на лицо наставили прожектор. Шмыганье носом сменяют громкий всхлипы, а за ними следует самый настоящий вой. Тело вдруг сковывает смертельная усталость, оседаю на землю и утыкаюсь лбом в холодную дверь. Кажется, меня снова трясет.

Дверь распахивается неожиданно. Мое безжизненное тело заваливается внутрь, но чьи-то сильные руки ловят меня.

— Лерочка… Девочка, — слышу взволнованный голос Стаса. — Сейчас, сейчас…

Он подхватывает меня на руки и укладывает на диван в углу.

— Я принесу воды, хорошо?

Не дожидаясь моего ответа, он исчезает, а я продолжаю громко рыдать. Слезы все не заканчиваются, зато возвращается некоторая осознанность. Изо всех сил стараюсь взять себя в руки. Нужно думать, а не устраивать истерики. Думать.

Стас приносит воду и бумажные салфетки, протягивает мне. Кое-как делаю большой глоток, стуча зубами о стекло, и отставляю стакан в сторону.

— Это… о-она, — всхлипывая, говорю я. — Она в-в-виновата. Я ненавижу…

— Давай по порядку, — усаживается рядом Стас и гладит меня по голове, как заботливый отец. — Что случилось?

— В-видео, — в очередной раз с моих губ срываются рыдания, и я закрываю лицо ладонями, содрогаясь всем телом.

Только сейчас на меня накатывает чувство глубочайшего стыда из-за того, что я устроила. Завывала на улице, как ненормальная, чуть дверь не вышибла, Стаса перепугала до полусмерти. Похоже, теперь уже я рыдаю из-за этого. Кукушка покинула гнездо.

Осторожно выглядываю из-за перекрещенных ладоней и замечаю, что лицо Стаса бледное, как полотно. На меня он не смотрит, разглядывает свои руки, сложенные на коленях, с каким-то… отвращением, что ли? Довела человека на пустом месте, молодец.

— Прости, пожалуйста, — тихо говорю я.

Вроде и говорить нормально получается. Гнусаво, правда, но это уже прогресс.

— Что? — рассеянно переспрашивает Стас. — А. Забудь. Тебе не за что извиняться. Лучше объясни толком, что произошло.

— Веревкина походу отдала видео журналистам. В СМИ отправила. А Андрей… он решил, что это я. А ведь он мне в любви только признался, а я сбежала, ­— сбивчиво рассказываю я. — А видео… Оно еще и обрезано. Там не видно, как Палачева уезжает, ничего не понятно… Можно подумать, что Андрей… что-то сделал.

Я замолкаю, осознавая, что так Стас ничего не поймет, и начинаю заново. Вытирая глаза салфетками, рассказываю о романтическом признании в любви под деревом, о том, как я позорно сбежала, не сумев ответить взаимностью Андрею в тот самый момент. О том, как встретила возле подъезда Веревкину, и как она отняла у меня телефон, словно у ребенка – конфетку. Зачем-то выкладываю и о поездке к матери, о болезни, о том, что уже тогда Андрей перестал выходить на связь. Подробно описываю мой сегодняшний провал, не забывая упомянуть жестокую реакцию Холодного на мои красивые слова. Завершаю рассказ случайным разговором с охранником и просмотром в интернете вырезанных частей видеозаписи, которую я когда-то по приколу сняла, на его старом смартфоне.

Стас долго молчит. Затем шумно вздыхает и тихо произносит:

— Тебе не нужен парень, чтобы чувствовать себя счастливой. Ты сильная…

Сначала мне кажется, что эти слова звучат в моей голове и никак не связаны с моим добродушным шефом. Но голос принадлежал ему, и это никак не может сложиться воедино в моей голове.

— Что ты сказал? — так же тихо переспрашиваю я.

Это цитата из того самого идиотского видео, с которого всё и началось. Ведь тогда в кустах шиповника изначально я намеревалась записать послание самой себе и именно такими были мои первые слова.

«Мне не нужен парень, чтобы чувствовать себя счастливой. Я сильная и не пойду на поводу у других. Пусть хоть вся планета разобьется на парочки, я останусь верна себе…»

Уже потом в кадр попали Холодный с Буровым и Палачева. Откуда Стас мог это знать, если он… если он ни разу не видел ту видеозапись?

— Они закрыли мое кафе, Лерок. Натравили миллион проверок, и тут не надо быть гением, чтобы понять, что это место… мой дом… больше мне не принадлежит. Они лишили меня единственной вещи, которую я любил.

— Стас, ты… Ты меня предал.

— Не говори так! Я нанес ответный удар, вот и всё. Ты правильно сказала, ты сильная. И тебе не нужен парень… по крайней мере, такой! После всего, что случилось, разве ты этого не понимаешь? Холодный не смирился с тем, что я не вышвырнул Андрея, и смотри к чему это привело? Они одинаковые, Лер, они, не моргнув глазом, лишают людей самого дорогого.

— Я не хочу тебя видеть, — ледяным тоном говорю я, поднимаясь на ноги.

— Не увидишь. Я здесь не останусь, уеду так скоро, как только смогу.

Глава 43. Холодный

Прохладная вода кое-как приводит меня в чувство. Бур вызвался было сопровождать меня в туалет, глядя на то, как меня пошатывает из стороны в сторону, но я запретил ему. Хочу побыть один. Чувствую себя последним мерзавцем и не могу выбросить из головы Лерины глаза, когда я унизил ее перед всей школой. Это только сначала до меня нахлынуло сладкое чувство отмщения, но через минуту, поднимая глаза на опустевшую сцену и слушая гогот ребят вокруг, я осознал, как гадко поступил.

Тут же проснулся внутренний эгоистичный голос, твердящий, что она это заслужила, сама до этого довела, залезая на сцену и произнося слова, которые я так жаждал от нее услышать, но лживые, пустые.

У Леры будто было две личины. Одна – нежная и хрупкая, та, которой я читал стихи и которую осторожно целовал, боясь причинить вред лишней напористостью. Она же – та, кто сердился из-за любовных признаний, произносимых просто так. Она же – простая девчонка, увлеченная музыкой до блеска в глазах, борец за справедливость и защитник, правда порой отстаивающий свои интересы довольно глупым образом. Она же – хороший слушатель и друг. Я думал, что изучил её от и до. Она покорила меня, уложила на лопатки, а я и не стремился подниматься. Но у Леры было и иное лицо.

Другая личина принадлежала беспощадному монстру-манипулятору, берущему свое любой ценой и оставляющему за собой горы пепла, разрушенные надежды и жгучую боль.

Как эти два образа могли жить в одном человеке? Как?!

Закручиваю кран, поднимаю лицо и смотрю на свою унылую физиономию. Воротник белоснежной рубашки промок и липнет к шее, волосы спутались и торчат в разные стороны, бледное лицо блестит, а глаза красные, еще и капли воды стекают по щекам и подбородку. Можно подумать, что я приперся в туалет, чтобы поплакать, как девчонка.

Не помню, когда в последний раз я выглядел так паршиво. Смотреть на себя тошно, нереально сложно выдержать собственный взгляд, но я упрямо смотрю, пока челюсти не сжимаются так, что еще немного и раскрошатся зубы. Все-таки не выдерживаю и с каким-то звериным ревом впечатываю кулак в середину зеркала. Костяшки пальцев пронзает такая резкая боль, что на мгновение темнеет в глазах. Однако отчего-то мне это даже нравится. Вхожу во вкус, пинаю ногой железное ведро, и оно со звоном отлетает от стены. В меня будто бес вселяется, разношу несчастную уборную, как помешанный.

Девичий голос застает меня врасплох, когда я с животным упрямством пытаюсь переломить швабру о колено.

— Ты еще долго? — ласково интересуется незваная гостья.

Облизываю пересохшие губы, отставляю в сторону удивительно живучую швабру и только тогда решаюсь посмотреть на девушку.

— Я че, в женский пришел?

Она кивает головой и обворожительно мне улыбается. Я уже и забыл, какая у нее милая улыбка.

— Блин. А я-то думал, что тут так чисто. Было.

— Да забей, — она косится на рукомойник и прикладывает руку ко рту, как будто собирается поведать мне секрет: — Это было плохое зеркало. Увеличивало мне нос.

Она говорит это так серьезно, что я тоже начинаю непроизвольно улыбаться.

— Как дела, Кать?

— Хорошо, — беззаботно отзывается она. — У тебя, я вижу, немного хуже.

Этот диалог дико нелепый, по полу и подоконнику раскидана туалетная бумага, половая тряпка висит на батарее, и от нее исходят неповторимые ароматы, а железное пустое ведро все еще качается на полу, дребезжа и звеня. Всё это вдруг кажется мне нереально забавным, и я начинаю ржать, как конь. Катенька следует моему примеру, правда она по своему обыкновению тихо посмеивается в кулачок. В любом случае мне это было нужно, и я даже открываю рот, чтобы поблагодарить Катю, но она заговаривает первая.

— Я говорила с Палачевой, — роясь в крохотной сумочке и не глядя на меня, сообщает она. — У нее собираются брать интервью ребята из местной газеты.

— А, ну понятно, — усмехаюсь я.

Добейте меня полностью. Почему нет?

Катя подходит ко мне и с уверенным лицом берет мою руку. Я шиплю от боли: розовым носовым платком она вытирает капли крови с костяшек моих пальцев. Покончив с этим, отправляет испорченный платок в унитаз.

— У нее нет к тебе претензий. Я хотела замолвить словечко, но не пришлось, — теперь Катя выуживает из недр сумки-малютки пачку с пластырями и возиться с моими ссадинами. — Она не станет предъявлять обвинения. Постарается замять.

— Почему?

Катенька наконец-то поднимает на меня ясные глаза.

— Не держит на тебя зла, наверное. Люди сами-то по себе добрые, Андреенька, злыми их делают обстоятельства.

— А типа то, как я припер её к стенке с маской на морде, - недостаточное обстоятельство?!

Катя чему-то улыбается.

— Не-а. Ты – неплохой человек. И все это понимают, кроме тебя.

Она приклеивает последний пластырь и разворачивается, чтобы уйти.

— Черт, Кать! — выпаливаю я. — Как ты живешь-то с такой философией? Тебя же… могут обидеть.

— Мало кому удавалось, — непринужденно отзывается она, затем все-таки разворачивается ко мне и долго молча смотрит мне в глаза.

— Андреенька, — вдруг говорит она, когда я уже собираюсь отвести взгляд.

— М?

— Ты такой дурачок.

— Скажи мне то, чего я не знаю, — криво усмехаюсь я.

— Лера не отправляла это видео в СМИ, просто физически бы не смогла. Еще до всей этой ситуации Тайка отобрала у нее телефон и удалила его. Думала, что таким образом «освобождает» тебя от неё.

Катя с печальной улыбкой следит за тем, как открывается мой рот, а глаза вылезают из орбит.

— Она тебя простит, — добавляет Катенька, выходя из туалета. — Тебя сложно не простить.

Глава 43.2

Такой же уверенности, как у Катеньки, у меня нет. Я бы, наверное, не простил. Не смог бы.

Первым делом я выяснил, кто же тот недоброжелатель, так насоливший мне и моей семье. Опять же подключил к этому делу Катеньку, которая тут же согласилась. Так как ее отец был напрямую связан с информационными изданиями, ей как-то удалась узнать имя человека, приславшего видео. Я был готов услышать фамилию, которую уже несколько дней мысленно перечеркивал жирными черными линиями. Раз хитрая бестия как-то умудрилась отнять телефон у Леры и прочитать нашу переписку о моем стихотворении (а также крепко вбить себе это в память, чтобы позже плести мне небылицы о Лерином предательстве), ей бы не составило труда переслать видео самой себе, а после – удалить. Меня бы нисколько не удивило, если бы она сначала сотворила такую пакость, а после продолжала виснуть на моей шее как ни в чем не бывало. Но нет. Моим врагом оказалась не Тая.

«Мельников Станислав Валентинович, — прислала мне смс Катенька. — Знаешь, кто это?».

Я знал. И мне было горько от этой новости. Хоть этот мужик и ненавидел меня, у меня он антипатии не вызывал. Наверно, потому что он искренне любил Леру. Да и был порядочным. Я не мог понять причину его поступка и понял, когда после выходных пошел на смену в кофейню. Я не собирался с ним драться или ругаться, я почему-то даже не злился на него, пусть и не понимал. Больше меня занимали мысли о том, что там я, возможно, встречусь с Лерой. Но я не встретился. И даже не смог попасть внутрь. Впервые на моей памяти кофейня была закрыта.

— Отец? — коротко спрашивает Бур, прервав мой монолог.

— Отец, — подтверждаю я, запуская пятерню в волосы и массируя несчастную голову.

— Никогда не мирился с непослушанием, — со смешком говорит Витя. — И в этот раз не смог. Ох, Андрюха… Комната для гостей, кстати, свободна.

— Спасибо, Вить, но нет. В этот раз я как-нибудь сам. Мне пора уже.

Встаю со скамейки и жму руку друга.

— Снова на пост? — любопытствует Бур.

— Угу.

— Может, хватит сталкерить? Первый экзамен скоро. Подошел бы, попросил прощения, как нормальный человек, и пошли бы штудировать учебники вместе.

Это замечание я игнорирую. Просто извиниться – не вариант. Слишком хорошо знаю Леру. Хотя почувствовать удары ее кулачков было бы даже здорово.

— Слушай… Я так ни разу и не спросил, — неуверенно начинаю я. — У тебя-то проблемы были? Ты же тоже засветился по телеку.

— Ай, не бери в голову. Я ж там, как болванчик, стою, — смеется друг. — Предки правда сразу отпуск отменили, принеслись обратно, — добавляет он недовольно.

Витя, конечно, прав. Слоняться возле Лериного дома – верх тупости. Следить за ней и кайфовать от этого – вообще попахивает проблемами с тыквой. Но я не могу ничего с собой поделать. Номер мой она заблокировала, в соцсетях кинула в черный список. Остается надеяться на цветы, которые я присылал. Хотя бы одна здравая мысль.

Добираюсь до Лериного дома быстро. Прислоняюсь уже к родному дереву и сверлю ее подъезд глазами.

— Ты смотри, опять притащился! — слышу ворчливый голос знакомой старушки. — Все высматривает, вынюхивает… Точно тебе говорю, Николавна, грабить собирается!

— Ферзя проворонила! — раздается радостный голос ее подружки. Эти две пожилые дамы постоянно сидят во дворе и рубятся в шахматы, ну и от их цепких глаз, разумеется, не укрылись мои частые долгие визиты. — Да не по твою он душу, утихомирься. Девку всё выглядывает. Любовь у него.

— Тьфу ты, Николавна, у тебя извилины только в одном направлении раскачиваются. Эй!

Она, видимо, так обращается ко мне, но я не собираюсь отвечать. Один раз уже попробовал, так она чуть костылем мне колено не раздробила. А с виду такие милые бабули…

­— Эй, ты!

­— Видно, тугой на ухо, — сочувственно произносит «Николавна». — Шах!

— Ты опять за своё? Больше не буду с тобой играть! — раздосадовано вопит старушка (на моей памяти такое происходит раз десятый) и снова вспоминает обо мне: — Эй ты, валенок, топай отсюда, не светит тебе здесь ничего!

В этот момент дверь подъезда открывается, и оттуда выходит Лера. В руках она держит корзину с цветами, последнюю, что я отправил ей с курьером. Подходит к мусорному контейнеру и швыряет цветы туда. Несмотря на этот ее поступок, я улыбаюсь, как дурак. Все-таки дождался. Испытываю какое-то безумное наслаждение, просто глазея на нее.

Она довольно быстро огибает дом, а я выскакиваю из засады и мчу за ней. К счастью (или сожалению?), она меня не замечает и ускоряет шаг. Внезапно возле нее оказывается высокий тип в черной футболке и темных очках и что-то ей говорит. Меня охватывает злость. Уже прямо на улице подкатывают, уроды. Ну, ничего, посмотрю я, как он запоет, когда Лера ответит ему в своем фирменном стиле. Может, даже разобьет ему что-нибудь, как она любит.

К моему неудовольствию, она что-то вяло ему отвечает, не сбавляя темпа. Этот наглец нежно берет ее под локоток и снова что-то уверенно ей втолковывает.

— Нет, — Лера повышает голос, и я наконец-то могу разобрать слова. — Я же сказала, нет!

Перехожу на бег и оказываюсь возле них в считанные минуты. Резко кладу руку на плечо этого козла и разворачиваю на себя.

— Слышь, — успеваю сказать только это, уже через миг моя голова звонко стучит об асфальт.

Из глаз летят искры. Если мы были в мультике, вокруг лежащего меня наверняка летали бы щебечущие разноцветные птички. Этот мужик что, боксер какой-нибудь?

— Андрей?

В глазах проясняется, и я смотрю на Лерино перевернутое и испуганное лицо.

— Ты его знаешь? — жестко спрашивает мужик (да ему лет тридцать, куда он лезет вообще?), который явно собирается продолжить начатое.

— Да. Оставь его.

Выходит, Лера знает и этого типа. То есть, что мы имеем? Правильно. Я снова налажал.

Кое-как поднимаюсь на ноги, потирая затылок. Лера следит за моими движениями равнодушным взглядом, страха в ее глазах больше нет так же, как и радости от встречи со мной. Еще бы. У нее тут новый взрослый мужик нарисовался!

— Можем поговорить? — борясь с желанием кинуться на мужика с кулаками, спрашиваю я.

— Пять минут, — нехотя отвечает Лера и идет в сторону детской площадки, давая понять знаком этому ослу, чтобы он подождал.

Глава 44. Лера

— Лерка, выходи, тут очередной букет от твоего парня! — кричит Лелька, барабаня в дверь.

Не дадут спокойно принять ванну. В кои-то веки набрала горячей воды и даже воспользовалась ароматизированным маслом. Хотела отвлечься от всего хотя бы на час, так нет же, надо снова меня бесить.

— Можешь им пол подмести! — злюсь я из-за проклятого напоминания о Холодном.

— В этот раз в корзинке, — с непонятной гордостью сообщает Лелька через дверь. — Не получится.

И что он хочет добиться этими букетиками, я не пойму? Решил, что я растаю, увидев цветочки? Прыгну ему в объятия после того, как он меня унизил?

Когда я узнала о предательстве Стаса, первым моим порывом было бежать к Андрею, все ему рассказать и, действительно, броситься ему в объятия, забыв обо всем. К счастью, благоразумие взяло верх и, пройдя половину пути до школы, я развернулась и зашагала домой. Оправдываться перед ним я не собиралась.

— А ты вообще в курсе, что Андрей под нашими окнами уже который день дежурит? — громко вопрошает Лелька, а затем взвизгивает: — Романтика!

Этого я тоже не понимаю. Стоит столбом, смотрит, чего-то ждет. Вчера я долго наблюдала за ним из-за занавесок, а потом зачем-то начала перечитывать записи в тетради, которую завела специально для того, чтобы увековечить то, какими были наши отношения. На подсознательном уровне я знала, что всё это закончится, и он уйдет, как и другие. Поэтому и хотела, чтобы у меня было напоминание о тех минутах необъяснимой радости, которую я испытывала рядом с ним. Только вот эти строки вызвали у меня не волнительную ностальгию, а горечь и боль. А еще этот скот никуда не «ушел». Как будто специально нервирует меня, стоя во дворе и гипнотизируя окна глазами.

— Я даже видела, как его бабЛюся клюкой своей шибанула! Ржака такая! — продолжает вещать Лелька из-за двери, хихикая.

— Мелкая, скройся! — не выдерживая, ору. — Или я сейчас выйду и устрою тебе веселую жизнь!

— Боюсь-боюсь, — вопит Лелька и на всякий случай еще раз пинает ногой закрытую дверь. — Ты балбеска, Лерка. Андрейка из кожи вон лезет, чтобы…

Тут у меня терпение заканчивается. Резко поднимаюсь в ванной, расплескивая воду, заворачиваюсь в махровое полотенце и вылетаю в коридор, заставляя Лельку отпрыгнуть в сторону.

— Из кожи вон лезет?! Да он ни черта не делает! Просто стоит и смотрит. Даже подойти духу не хватает. Натворил дел, а ответить за свой поступок не может! Трус и подлец. Скотина твой Андрейка последняя!

От моих воплей Лелька втягивает голову в шею и надувает губы.

— Могла бы и не быть такой язвой, — бормочет она, где только слов таких набралась. — Тогда люди бы и подходить к тебе не боялись.

У меня открывается второе дыхание, и я бы продолжила вопить, как умалишенная, если бы из кухни не показалась растрепанная Надя, по-видимому, не вникающая в наш разговор.

— Слушай, Лер, — говорит она. — А чего Андрей там стоит один, как сыч? Может, в дом его пригласишь?

— Да вы все… ИЗДЕВАЕТЕСЬ, ЧТО ЛИ?!

О том, что случилось на последнем звонке, они прекрасно знают. Правда без подробностей. Но тот факт, что какой-то придурок позволил себе унизить меня в присутствии толпы старшеклассников, почему-то не произвел должного впечатления. Надя правда пыталась меня утешать, но и не забыла упомянуть о том, что и Андрея можно понять, у него сейчас нехилые проблемы в семье, даже по телевизору крутят какие-то глупости, которые тетя тут же назвала «уткой».

— Такой хороший воспитанный мальчик, — поцокав языком, тогда сказала она, — и такую ересь придумали. Любые средства используют, лишь бы горло перегрызть сопернику. Эти политики – просто моральные уроды.

Тогда я не стала ее переубеждать, но зубы стиснула.

Лелька так вообще сразу встала на сторону Холодного, заявив, что такое бы не произошло, если бы я не накосячила первой. Короче, тогда от них поддержки не было никакой, да и сейчас тоже.

— Чего это с ней? — тихо спрашивает Надя у дочери, пока я закрываюсь в ванной, чтобы смыть мыло. — Так и не помирились?

Что отвечает Лелька я не слышу, включаю воду и встаю под прохладные струи.

У двери меня снова ловит Надя и даже прячет мою куртку за спину, чтобы я не сбежала.

— Ты точно хочешь пойти туда снова? Ты не обязана, если не хочешь.

Она не знает, что домой к матери я наведывалась не один раз. Не посчитала нужным ее ставить в известность. Забавно, но на этих встречах настаивала вовсе не мать, а Антон. А мне он нравился. И играть с крохотной сестренкой оказалось весело, и это на время даже заглушало ноющую боль от поступка Андрея, которого выбросить из головы не получалось, как бы я ни старалась.

С тихой злобой взглянув на корзину с нежно-розовыми малюсенькими цветами, названия которых я не знаю, отвечаю так спокойно, как только могу:

— Хочу. И пойду.

Вообще-то мне не очень хочется выходить из дома, пока во дворе шатается Холодный, но менять свои планы из-за него было бы глупо.

— Ладно, — вздыхает Надя и отдает мне куртку. — Но не забывай, пожалуйста, что здесь – твой дом, хорошо?

От ее слов почему-то екает сердце. Раньше мне казалось, что ее не особо огорчит, если я куда-нибудь денусь. Меньше народа – больше кислорода, как-то так. Но сейчас я вижу отчетливо, что она искренне обо мне печется.

Мое тело даже подается вперед, как будто я собираюсь ее обнять, но вместо этого я изгибаюсь, подхватываю корзинку с несчастными цветами в руку и выдавливаю неуклюжую улыбку:

— Да, окей. Спасибо.

Из подъезда выхожу с высоко поднятой головой. Если этот козел еще тут, пусть видит, что сломать меня ему не удалось. Самодовольно запускаю корзинку в мусорный контейнер и быстро возвращаюсь на тротуар. Жалко, блин. Цветы были красивыми. Но я хочу, чтобы Холодный знал, что помириться со мной у него не выйдет. По крайней мере, так.

Хотя, о чем я вообще? Ни так, ни эдак. Даже смотреть на него не хочу.

«Тогда почему тебе приходится напрягать шею, чтобы не повернуться и не взглянуть, стоит он там у дерева до сих пор или нет?» — издевается внутренний голос.

Тьфу ты! Пусть стоит, где хочет, и делает, что хочет, лишь бы отвалил. На всякий случай, ускоряюсь, почти перехожу на бег. Где же Антон? Его машины нигде не видно, но оно и неудивительно, парковки все заняты.

— Привет, Лера! — поначалу мне кажется, что голос принадлежит Андрею, и меня прошибает холодный пот.

— Антон, — узнаю я маминого нового мужа и, зараза, чувствую разочарование. — Привет.

— Ты как, подумала над моим предложением? — сразу переходит к делу Антон. — И куда ты так припустила?

В последнюю нашу встречу он озадачил меня одним вопросом. Сказал, что раз я заканчиваю школу, мне непременно нужно поступать в хороший институт и получить самое лучшее образование. И они с матерью, серьезно обсудив этот вопрос, решили оплатить мою учебу. Естественно, с моего одобрения.

— Подумала, — говорю я тихо. — Нет.

— Ну ты что-о-о? — разочарованно протягивает Антон, хватая меня под локоть. — Подумай еще раз, лады? Я знаю, что ты гордая, но это не подачка. Это вклад в твое будущее. Осознанный и искренний.

— Я не стану брать деньги у матери, — сухо отвечаю я. — Ни за что на свете.

— Считай, что это я. Мой подарок. Даже нет, не подарок, а дружеский жест. А отказов я не принимаю.

— Нет! Я же сказала, нет! — повышаю голос и тут же ругаю себя за это, потому что мой гнев направлен не на него.

Он печально вздыхает и хочет сказать что-то еще, когда я слышу за нашими спинами топот чьих-то ног. Антон тут же напрягается, даже как-то группируется, и уже, кажется, через долю секунды хватает нарушителя нашего спокойствия и с легкостью укладывает на асфальт. Помню, он мне рассказывал, что занимается боевыми искусствами под замороченным названием джиу-джитсу, но я и подумать не могла, как ловко он способен двигаться.

А когда я понимаю, кого именно он уронил на асфальт, колени подгибаются от жуткого страха. Нет, я не испугалась, что Антон покалечил Холодного, я испугалась встречи с ним. Цепенею от того, что мы молча смотрим друг другу в глаза. Я не готова к этому и не представляю, как себя вести.

— Андрей? — неуверенно произношу я.

— Ты его знаешь? — мрачно уточняет Антон.

— Да. Оставь его.

Холодный встает и потирает затылок, а я слежу за его движениями, и страх рассеивается. Чего это бросился за мной, стоять надоело? Или приревновал, увидев рядом со мной Антона? Ха!

Снова вспоминаются его слова, когда я, как дура, признавалась ему в любви со сцены:

«Ты правда поверила, что я могу испытывать хоть какие-то чувства к тебе?»

Вот же недоносок. Прыщ гнойный. Бактерия одноклеточная.

— Можем поговорить? — косится в сторону Антона, как будто ударить его хочет.

Хе-хе. Ну, попробуй. Только вот Антон одним ударом отправит тебя на тот свет.

— Пять минут.

Знаком прошу Антона подождать и топаю на детскую площадку. Скамеек здесь почему-то нет, зато есть качели, на которые я и сажусь. Вообще-то во мне вдруг просыпается такая энергия, что мне было бы легче пробежать пару кругов вокруг дома, но я не хочу, чтобы Холодный понял, как его внезапное появление так действует на меня. Что вообще до сих пор как-то действует.

Холодный подходит и прислоняется плечом к металлическому столбу от качелей, глядя на меня. У него такой вид, будто ничего не произошло, и у нас обычное свидание, только вот темные, почти черные глаза намекают на то, что его что-то мучает.

— Кто это? — резко, даже грубо спрашивает он.

— Четыре минуты тридцать секунд, — глядя на него в упор, говорю я.

Ревновать больше не имеет права. Хотя какая-то розово-ванильная часть меня ликует от этого.

— Хорошо, — его тон мигом становится мягким. — Хорошо. Лер, я… — он сглатывает и на секунду прикрывает глаза. — Мне нет оправданий. Я думал, что видос отправила ты. А до этого Веревкина сказала, что за моей спиной ты смеешься надо мной… над моими стихами, посвященными тебе. Как представил, что ты убежала тогда для того, чтобы… посмеяться надо мной.

Что? Вот же хитрая швабра!

— Твоя новая девушка очень сообразительная, — язвительно перебиваю его.

Как он целовался с ней после моей пламенной речи, я хорошо запомнила. Хоть сейчас могу в подробностях описать.

Холодный остается довольным моей репликой, чуть ли не сияет.

— Ревнуешь меня? — мурлычет он. — Не стоит. Она никогда не будет моей девушкой. Потому что моя девушка – ты.

— Самоуверенное заявление. И глупое. Я перестала быть твоей девушкой, когда ты прилюдно втоптал в грязь меня и мои чувства, — демонстративно достаю телефон и смотрю в горящий экран. — Минута.

Я не засекала время. Просто больше не могу сидеть тут и слушать его дурацкий бархатный голос. Мне кажется, что, если он продолжит в том же духе, я прощу его, а я этого делать не желаю.

— Пойми же! — он цепляется за веревки, удерживающие качели, и нависает надо мной. — Сначала Тая заставила меня усомниться в тебе, затем ты вообще пропала, а потом бац, и это видео. Все сошлось воедино. Я перестал соображать, не мог логически мыслить…

— Хорошая отговорка. Пять с плюсом. Тебя, Андрей, не заставляли сомневаться во мне, ты сам это выбрал. Ты сам решил доверять кому угодно, но не мне! Правильно Стас про тебя говорил…

— Да если бы не твой Стас, ничего бы не было!

— Да-а-а? — вскакиваю с качелей и стою почти вплотную к нему. Между нами сверкают молнии, я их не вижу, но чувствую каждой клеточкой тела. — А, по-моему, я его поблагодарить должна, ведь именно из-за него я поняла, что ты из себя представляешь. Время вышло, Холодный.

Подлезаю под его рукой и несусь к Антону, игнорируя глупое сердце, рвущееся назад.

Глава 45. Холодный

Еще долго смотрю на тротуар, с которого совсем недавно, подхватив под руку какого-то взрослого мужика, сошла Лера. Чувствую себя при этом вымотанным и каким-то желеобразным. Крушить все вокруг на этот раз не хочется, зато хочется лечь на землю и так лежать до самого конца света.

Когда она неожиданно проявила признаки ревности, я было подумал, что мы помирились или хотя бы на пути к этому, однако я ошибся. Ее голос ни разу не дрогнул, когда она говорила о том, что наши отношения закончены. Если бы не эта внезапная фраза про Веревкину, я бы решил, что Лера реально больше ничего ко мне не испытывает. Какое счастье, что она все-таки не удержалась и сорвалась.

Приземляюсь на сиденье качелей, все еще теплое от Лериного тела, достаю телефон и нахожу в телефонной книге нужный номер, который не набирал, кажется, тысячу лет. Ответа долго ждать не приходится, длинные гудки прекращаются почти сразу же. Зато вместо знакомого голоса я слышу громкую долбежку, которую кое-кто ласково называет музыкой.

— Да ну на? — орут мне в трубку так громко, что я, кривя лицо, отодвигаю телефон. — Андрэ? Или это спам?

— Где ты? — не без раздражения интересуюсь я.

Альберт гаденько хихикает и отвечает спустя пол минуты, зато музыка становится тише:

— А что? На свидание хочешь пригласить?

— Типо того.

Альберт называет адрес известного бара, а после нерешительно осведомляется:

— Ты в норме вообще? Звучишь, как труп.

Не спрашиваю у него, откуда ему известно, как «звучат трупы», отвечаю односложно и обрываю звонок.

После разговора с Лерой мне стала понятна одна важная вещь – она злится, но шанс все исправить у меня пока есть. И пофиг на эту возрастную смазливую черепашку-ниндзя, под ручку с которым она изволит рассекать. Даже если между ними что-то и есть (хотя от одной этой мысли руки непроизвольно сжимаются в кулаки, а сердце взлетает к горлу), она в него не влюблена. И это главное. А теперь дело за мной.

Мне никогда не приходилось бегать за другими девушками, даже ухаживать особо не нужно было, но сейчас, когда я четко осознал, что без Леры жизнь перестала приносить удовольствие, появилось желание действовать. Я готов на многое, на очень многое, лишь бы она простила меня.

После того, как я наведался в бар и переговорил с веселящимся Альбертом, решаю заехать в музыкальную школу, которую, по словам самой Леры, она тоже заканчивала в этом году. Однако та оказывается закрытой, посмотреть на часы я как-то не удосужился. Зато в голове как по щелчку всплывают воспоминания о том, как я приходил сюда вместе с Лерой и ждал ее, сидя на неудобной лавке. Мог ли я тогда знать, как всё закончится?

Нет, ничего не закончилось. Просто небольшая пауза. Убеждаю себя в этом практически весь путь до дома.

Мне очень хочется вернутся к дому Леры. Непонятно, с какой целью. Просто только там, зная, что она совсем близко, я могу дышать полной грудью. Но я всё же отказываю себе в этом удовольствии (во-первых, боюсь, что снова увижу Леру в сопровождении нового ухажера, во-вторых, не хочу лишний раз действовать ей на нервы своим присутствием).

Заворачиваю за угол очередного высотного дома и резко торможу. Уже несколько улиц меня одолевает что-то сродни паранойи: кажется, что кто-то идет по пятам. Решаю проверить это, бегом срываюсь с места и останавливаюсь только за следующим углом. Стараюсь дышать тихо, прислушиваюсь и вскоре действительно ощущаю чьи-то быстрые приближающиеся шаги. Бур бы сейчас оценил иронию ситуации. А мне вот не до смеха. Мышцы напрягаются, адреналин разгоняет кровь.

Как только мой преследователь показывается на свету, хватаю его за горло и прижимаю к серой стене дома. Фонарь освещает лицо, и я ошарашенно моргаю, но пальцы не разжимаю.

— Ты? Опять? — зло выкрикиваю я.

Она лупит меня по рукам, и мне приходится приложить недюжинные усилия, чтобы отпустить ее. Веревкина кашляет и сверкает глазами.

— Совсем, что ли, сдурел?!

— Зачем ходишь за мной? Что надо? Мало того дерьма, что ты уже натворила? Еще хочешь?

Она поправляет чехол со скрипкой на плече и задирает подбородок.

— Увидела тебя у музыкалки, зависала там с друзьями. Поболтать хотела.

— Что ты… — слов нет от такой наглости. — Поболтать? Со мной? Ты шутишь? Тая, блин! Когда ж ты уже отцепишься?

Она как ни в чем не бывало смотрит мне в глаза и облизывает пересохшие губы.

­— А ты правда этого хочешь?

О-о-о! Провожу рукой по волосам, поднимаю голову и таращусь в серое небо, лишь бы не видеть ее. Откуда только берутся такие непроходимые тупицы?!

— Да. Я правда этого хочу.

Она приближается, берет меня за шею и заставляет смотреть на себя.

— На последнем звонке мне так не казалось. Вспомни, милый. Мы с тобой должны быть вместе. Мы – идеальная пара. Ты бесподобен. А твоя Кривоносова смеет нос воротить. Я бы никогда так…

— Не сравнивай себя с ней, — брезгливо убираю ее руки от себя.

— Почему же? — хмыкает она. — Боишься, что она проиграет? Я лучше во всем. Ты – король, я – королева, а она – жалкая пешка. Ты же знаешь, что я права. Мы варимся в одном котле, живем в одном мире. Она никогда не сможет понять тебя, а я понимаю…

— Мне жаль тебя, ­— усмехаюсь я. — Так унижаться и ради чего? Вообразила какую-то войну, записала себя в победители… А войны-то никакой нет и не было никогда. А если бы и была, Лера бы никогда не проиграла.

­— Чем она лучше меня? — прямо спрашивает Веревкина, складывая руки на груди и сверкая глазами. — Ну? Чем?

— Просто я ее люблю.

Сказанное мной действует на Веревкину удивительным образом. Она начинает улыбаться.

— Это так важно? Серьезно? Холодный, ты иногда меня удивляешь, не ребенок ведь давно. Мы не в сказке живем, а ты мне про неземную любовь будешь впаривать? Глядя на родителей, ты еще не понял, что счастье – не в великой любви? Перспективы, связи, деньги – вот, что имеет значение. Подумай об этом.

В этот момент мне действительно искренне её жаль. И я благодарен Вселенной за то, что не успел так же сгореть изнутри.

— Я подумаю о том, как заслужить прощение Леры, — бросаю я перед тем, как развернуться и уйти. — И буду думать только об этом, пока не добьюсь своего.

— Подкаблучник, — цедит она мне в спину. — Тряпка, подкаблучник и… дурак!

Глава 46. Лера

На следующий день Холодный не приходил. И отчего-то это бесило. А еще больше злило то, что я это заметила и весь день была сама не своя, то и дело бросаясь к окну и мучая занавески. Букетов от него тоже не было. Ближе к вечеру я даже вытащила его из черного списка и, убедившись, что от его звонков телефон не разрывается, снова заблокировала его номер.

Дневник больше не перечитывала, зато хмуро косилась на ящик стола, в котором он преспокойно лежал.

После нашего короткого разговора на детской площадке я думала, что моя отстраненность распалит его, заставит действовать решительнее, но этого не произошло. Нормальная девушка бы радовалась, что наконец избавилась от недостойного ирода, оскорбившего и унизившего ее, но я рада не была. Прежде чем распрощаться с Холодным навсегда, мне хотелось помучить его, как-то наказать, отомстить за его подлость, видеть его несчастным и униженным.

Воспоминание о том, с какой легкостью Антон уложил его на асфальт, было приятным до внутренней дрожи. Мне нравилось прокручивать это событие кадр за кадром и злорадно хихикать, вспоминая смесь недоумения, физической боли и неловкости на лице Андрея Холодного, распластавшегося на асфальте. Затем приходил новый волнующий образ, где Холодный жестко требовал объяснить, кем мне приходится Антон, не скрывая бурлящей, как действующий вулкан, ревности. Меня приводило в немой восторг и то, с каким достоинством мне удалось проигнорировать этот его вопрос. А вот остальной разговор вспоминать было неприятно.

Хоть я и поставила мысленную жирную точку в наших с Андреем отношениях, когда он оказался на расстоянии вытянутой руки, точка волшебным образом превратилась в запятую. Мое непослушное сердце снова начало его оправдывать и верить каждому его слову. Еще бы немного и я совершенно точно потеряла бы контроль и бросилась бы в его жаркие объятия. Всю жизнь я боялась стать такой девушкой: бесхребетной, всепрощающей, слабой и глупой. И была на волоске от этого. К счастью, «волосок» оказался крепким, и мне удалось уйти.

Помнится, после его признания в стихах и моего побега, я гадала, каким образом человек может оправдаться, если из-за него другому пришлось пройти через жуткое унижение? Ответа не было до сих пор, зато ситуация изменилась хуже некуда.

— Ты чего здесь сидишь? — сонная Надя в длинной белоснежной ночной рубашке напоминает мне старомодного призрака. — У тебя разве завтра нет экзамена?

Вообще-то завтра и правда непростой день, но я сижу на кухне, погруженная в угрюмые размышления, и болтаю в кружке давно остывший чай. К счастью, пока что мне предстоит всего лишь сдать экзамен в музыкалке, и это не сильно меня заботит, потому что я давно к нему готова.

— Уже сегодня, — бросая взгляд на часы, бурчу я.

Надя зевает, прикрывая рот ладонью, и усаживается на стул напротив меня.

— Проблемы со сном?

«Если бы только с ним…»

— Нет. Просто засиделась, — выдавливаю из себя улыбку и иду к раковине – мыть кружку. — Иди спать, Надь. Поздно уже.

Выключаю воду и ставлю кружку в сушилку. Поворачиваюсь и вздрагиваю, наталкиваясь на внимательный взгляд тети: надеялась, что она уже ушла.

— Думаешь, ты помиришься с ним? — задумчиво спрашивает она.

— Нет, — отвечаю слишком быстро и морщу лицо – то ли от этого внезапного вопроса, то ли от своей реакции на него. ­— Нет. Вряд ли.

— Гордость – это, конечно, неплохо, — подпирая подбородок рукой, произносит Надя, — но перегибать тоже не стоит. Дай хотя бы шанс, что ли. Пусть попытается заслужить прощение.

Машинально хмыкаю и прикрываю рукой лицо.

— Пусть. Только вот для этого нужно желание, а я его не вижу. Жалкие цветочки – не в счет.

***

У нас с Андреем был особый момент. Романтичный. Наверное, можно было бы это назвать признанием в любви без слов. Мы тогда гуляли по парку и остановились возле уличного певца, который стоял с микрофоном в руках рядом с массивной колонкой и исполнял популярные песни хрипловатым красивым баритоном. Послушать его пение захотели не только мы, но кроме Андрея я больше никого не замечала. Как только мы подошли, заиграла минусовка знакомой мне попсовой песни Эда Ширана под незамысловатым названием «Perfect».

Пел парень божественно, от звука его голоса по рукам и спине бежали мурашки, но смотрела я не на него, а на Холодного. Его внимание тоже безраздельно принадлежало мне, а на припеве Андрей взял мое лицо в свои ладони и, не стесняясь присутствующих, стал нежно скользить губами по моим щекам, скулам, подбородку, губам и закрытым от удовольствия глазам. Его прикосновения были практически неуловимыми, мимолетными, но такими трепетными и чувственными одновременно, что я совершенно потеряла голову. Открыв глаза, я счастливо улыбнулась ему, а его лицо было серьезно. До самого конца песни мы проникновенно смотрели друг другу в глаза, и это было волшебно. Тогда у меня не осталось никаких сомнений, что это и есть – любовь.

Не думала, что именно сегодня я вспомню в деталях этот момент, теперь разрывающий сердце.

Несусь в музыкалку, сломя голову. Будильник я, оказывается, долго и упорно игнорировала, и на сборы совсем не оставалось времени. И, конечно, распахивая дверь в музыкальную школу, наталкиваюсь на препятствие в виде какого-то мелкого парнишки с акустической гитарой наперевес, который наигрывает вступление к знакомой до боли песне. Или мне кажется?

В музыкалке часто происходит много необъяснимой фигни, особенно – перед экзаменами, так что значения этому инциденту не придаю, хоть мне и кажется, что мальчуган, как будто специально заслоняет все пространство своей гитарой и не дает мне пройти. Кое-как огибаю его, чертыхаясь, и сразу же из комнаты для ожидающих родителей вываливаются два скрипача чуть старше первого мальчишки и подхватывают мелодию. Сомнений больше не остается. Это именно та песня. «Наша» песня.

Экзамен вот-вот должен начаться, при взгляде на часы брови ползут вверх. Сейчас не до ванильных воспоминаний! Как назло, глаза начинает жечь, и в горле появляется ком. Судорожно вбегаю по лестнице на второй этаж и с ужасом обнаруживаю там парня с электрогитарой и усилителем на полу, который умело и оглушающе начинает наигрывать кульминацию мелодии – припев, от которого окончательно сносит крышу – дыхание сбивается, а кровь стучит в ушах. Скрипачи меня обгоняют и становятся рядом с гитаристом, аккомпанируя ему и таинственно улыбаясь. Краем глаза замечаю и взрослого мужика с бас-гитарой, добавляющей полноты звучанию инструментов.

И это всё прямо возле двери в кабинет, в котором проходит мой экзамен! Почему-то только в этот момент до меня доходит, что это не издевка судьбы, а запланированный флешмоб для меня. Ищу глазами, из которых уже катятся градины слез, Андрея и нахожу в конце коридора у окна ровно в тот момент, когда дверь кабинета открывается и сшибает одного из скрипачей с ног. Оттуда появляется знакомая мне женщина – председатель экзаменационной комиссии – и громогласно высказывается:

— Эт-то что за балаган? Экзамен идет! С ума посходили?!

Последний неуклюжий аккорд гитариста тает в воздухе. Обстановка в момент становится напряженной.

— Кривоносова здесь? Последний раз спрашиваю! ­— орет разгневанная дама.

— Здесь, — кисло отвечаю я.

Она впивается глазами в меня, окруженную поникшими музыкантами, и, вздыхая, повелительным тоном приглашает меня войти в кабинет. А пока я, опустив плечи, двигаюсь вперед, заявляет, что, раз я пользуюсь таким повышенным вниманием, спрос с меня также будет высоким.

Глава 47. Холодный

Девушки любят романтику. Обычные девушки. Лера обычной не была никогда, но я все равно решил попробовать.

К моему большому удивлению, далеко не каждый ученик музыкальной школы был готов мне помочь устроить моей девушке небольшой сюрприз. Щедрое вознаграждение, которое я обещал, привлекало либо полных бездарей, либо первогодок, которые только научились держать в руках инструменты. Для того чтобы найти подходящих любителей музицировать, пришлось проторчать в этой школе большую половину дня. Несколько раз меня пытались выставить на улицу строгие учителя, уличив во мне самозванца, разгуливающего в священных стенах их обители и возмущающего всеобщее спокойствие. Два раза им удалось.

Приходилось выходить на улицу и бродить по округе, надеясь, что следующая попытка окажется удачнее. Однако подвижек не происходило. От меня шарахались, отмахивались, а один толстый тип откровенно послал в дальние дали. Такими темпами я вряд ли бы чего-то добился, если бы меня не поймал активный нескладный мужичок, щеки которого неравномерно заросли щетиной. Услышав то, как я настойчиво приставал к одному побледневшему худощавому пареньку со скрипкой, он воодушевился моей идеей и уволок меня в небольшой кабинетик. Скрипач отчего-то поскакал за нами и сразу же согласился на мое предложение. А вскоре к нему присоединились и новенькие. Щетинистый союзник оказался болтливым и обладал удивительным даром убеждения.

В итоге кабинет заполонили молодые музыканты: три скрипача (бледный и тощий позвал своих товарищей), флейтист с надменной физиономией и странными мохнатыми бровями, виолончелистка – невесомая и пахнущая цветами, совсем мелкий карапуз с акустической гитарой, которая казалась вдвое больше него, и симпатичный парень моего возраста без инструмента в руках. Я мысленно окрестил его дирижером и улыбнулся. Такой фигней я еще не занимался, хоть и предвкушал что-то интересное. Вообще-то я и сам немного баловался на акустике, и даже тянуло отобрать гитару у карапуза и самому включиться в эту авантюру, но я быстро передумал – все-таки никогда профессионально этому не учился и мог все испортить.

— Вдарим рок в этой дыре! — пробасил мужик с нелепой щетиной и подмигнул мне.

Все, кроме меня, почему-то рассмеялись. А когда я объявил, что за песню необходимо сыграть, надменный флейтист хмыкнул и молча ушел. За ним последовала и виолончелистка, послав несчастный взгляд щетинистому и невпопад пробормотав:

— И-извините, я такое… не.

Чуть позже слился и один из скрипачей, сославшись почему-то на головную боль, хотя я видел, как он подает знаки дружкам у самых дверей и крутит пальцем у виска.

— Музыканты – народ непредсказуемый, — весело поделился со мной мой взрослый спаситель и развел руки в стороны. — Тонкие души.

Толстые души у них или тонкие меня не волновало. Я хотел, чтобы мой план возымел действие. Поэтому, когда щетинистый требовательно объявил, что теперь необходимо «сыграться», послушно сидел и слушал. Оказалось, что взрослый главарь решил и сам подыгрывать на басу, а тому, которого я мысленно прозвал «дирижером», всучили самую настоящую блестящую электрогитару.

Несмотря на то, что сначала эта идея казалась мне какой-то банальной и вообще идиотской, наблюдать за происходящим было любопытно и как-то душевно, что ли.

Правда, оказавшись дома и забравшись под душ, я понял, что немного оглох, но оно того стоило.

Сейчас, прокручивая все это в голове перед сном, я думаю, что смогу вернуть доверие Леры, и засыпаю с улыбкой на лице.

Однако все идет не так, как я изначально задумывал. Лера опаздывает. В какой-то момент мне кажется, что она вообще не придет, и сердце сковывают холодные и липкие щупальца паники. Неужели все напрасно? Однако быстро выбрасываю ненужные мысли из головы. У Леры сегодня экзамен, она обязательно придет.

И она приходит, когда до экзамена остаются считанные минуты. Я стою возле окна на втором этаже. Мне до смерти интересна ее первая реакция на происходящее, но я все же решил, что лучше дождаться финала. После этого представления я собираюсь преподнести ей подарок – на этот раз не цветы, а сборник нот для фортепиано, о котором она давно мечтала, но не могла себе позволить. Воспоминания о наших разговорах на долгих прогулках вовремя всплыли в голове.

Она появляется в коридоре на втором этаже в милом платье, запыхавшаяся, покрасневшая и растерянная. Чел с электрогитарой плотоядно на нее пялится прежде, чем взять первый аккорд. Хочется запустить в него сборником, но я сдерживаюсь. Смотрю на Леру, и губы сами растягиваются в улыбке. Она непонимающе смотрит на гитариста, переводит взгляд на запоздавших скрипачей, замечает и мужика с щетиной, и в ее глазах появляются слезы.

Плотно сжимаю губы. Я сделал это не для того, чтобы в очередной раз расстроить ее. Я не хотел напоминать ей о грустном. И не ждал, что она оценит этот жест по достоинству.

Я хотел, чтобы она осознала: наши разговоры ни о чем и обо всем сразу, наши долгие прогулки, наши объятия и поцелуи, наша игра в снежки, наши общие шутки и то, что происходило между нами под эту самую песню в парке возле уличного музыканта, – все это единственно важно и ценно для меня, а все другое – просто туман, мешающий обзору.

На секунду наши взгляды встречаются, и Лерины покрасневшие глаза выглядят такими беспомощными и уставшими, что у меня сжимается сердце. Через долю секунды дверь в кабинет, где проходит экзамен, распахивается, и ударяет невезучего скрипача. Того самого, бледного и худого. От неожиданности он роняет скрипку, а сам падает на пятую точку. Выглядит это комично. Естественно, нельзя же без подставы какой-нибудь!

Еще и тетка, вылетевшая из кабинета, громко высказывает свое недовольство, зовет Леру по фамилии и обещает ей неприятности на экзамене.

Молодец, Андрюша, услужил.

Как только за Лерой закрывается дверь, мужик с щетиной вручает бас-гитару пострадавшему скрипачу, уже успевшему подняться, показывает мне большой палец и тоже скрывается в кабинете.

— Ну, шеф, как? — интересуется более везучий скрипач, улыбаясь и сверкая брекетами, когда я приближаюсь к ним.

— Зашибись, блин, — мрачно отзываюсь я и засовываю руку в карман, нащупывая бумажник.

Хоть и не до конца, отыграли они действительно хорошо и свое вознаграждение заслужили.

— А Мохавицкому, по-моему, зашло, а? Как думаете? — не унимается тот, обращаясь к товарищам.

— Это еще кто? — спрашиваю я, раздавая ровненькие денежные купюры.

— Так это, — отвечает тип с электрухой, который все еще меня раздражает из-за своей заминки и разглядыванья Леры. — Который с бородой. Директор.

— Этот? — неряшливые волоски на лице щетинистого я бы бородой назвать не рискнул. — Директор? Серьезно?

— Ага, — хором подтверждают скрипачи.

Это многое объясняет. Сдается мне, экзамен Лера все же сдаст без проблем.

Спустя час она выходит из кабинета действительно довольная, только вот не одна, а держа за руку какого-то молокососа. Он ей что-то говорит, а она заливисто смеется, запрокидывая голову. Кровь в венах начинает бурлить, как кипящее масло, и я готов разорвать несчастный нотный сборник на части и сдерживаю себя изо всех сил. А затем Лера оглядывается и останавливает на мне искрящийся взгляд чуть дольше, чем следовало бы. И я всё понимаю. Она наказывает меня.

Когда они скрываются за поворотом и спускаются вниз по лестнице, я качаю головой, закусывая губу и сжимая в руках подарок, который так и не смог вручить. Она хороша. Но я умею быть настойчивым.

Глава 48. Лера

— Это было жестко, — говорит Наташка, дослушав мой рассказ до конца. — Ты просто… железная леди какая-то. Я бы так не смогла.

Говорить подруге, что сама еле справилась с желанием забить на все плохое и просто прижаться к груди Холодного, я не хочу, поэтому просто хмыкаю.

— А он как вообще… симпотный?

— Кто? — вопросительно поднимаю брови.

Издевается, что ли? Или забыла, как Холодный выглядит?

— Ну, парень этот, который твоим ухажером прикинулся, — объясняет Наташка, а я закатываю глаза. — Из музыкалки. Я его видела?

— Не видела, — раздраженно фыркаю я. — И не знаю, насколько он симпотный по твоим меркам. Просто чувак, которого я однажды здорово выручила. Зачем мы вообще о нем говорим?

— Ну, зна-а-ешь, — протягивает подруга, робко поглядывая на меня, — может, у вас чего бы и вышло.

— У нас бы… что?! — закипаю я. ­— Обалдела?

Наташка чертит балеткой на песке круг и задумчиво следит за своими движениями.

— Да просто дичь какая-то это всё. Вот ты его один раз простишь, а он снова выкинет что-нибудь подобное. Будешь потом всю жизнь маяться, — она посылает мне короткий тоскливый взгляд. — Не хочу, чтобы ты грустила.

Кусаю щеку изнутри и собираю волосы в хвост, не глядя на подругу.

— Похвально, конечно. Но я не собираюсь его прощать.

— Ну да, ну да, ­— вздыхает Наташка.

— И вообще странно от тебя такое слышать! — не справляюсь с волосами и резко опускаю руки. — Ты же была рада, что я встречаюсь с Холодным!

— Ага. Только вот после его гадкого поступка я слышала, что о тебе говорят. И мне это, мягко говоря, не понравилось. Вот если бы он испытал что-то похожее у тебя на глазах… О, к слову, ты знаешь, что его папаша проиграл выборы?

— К черту отца Холодного! — взрываюсь я. — И самого Холодного – к черту! Достало.

­Наташка смотрит куда-то вперед, и ее глаза зажигаются.

— О, а это за мной, — говорит она совсем другим тоном, каким-то по-детски счастливым.

Проследив за ее взглядом, обнаруживаю крупную мужскую фигуру вдали, принадлежащую лучшему другу Андрея – Вите Бурову. По последним данным, которыми щедро со мной поделилась подруга, это будет их уже пятое свидание.

Наташка встает и поворачивается ко мне, щурясь от пронзающих серое облако солнечных лучей.

— Ты, кстати, знаешь, сколько раз ты произнесла фамилию «Холодный» за нашу недолгую беседу? — лукаво спрашивает она.

— Кстати, не знаю, ­— огрызаюсь я, — но чувствую, что эта информация уже на подходе.

— Двадцать шесть, — смеясь, сообщает Наташка и тут же серьезнеет. — Будь осторожна, ладно?

— А ты со своей любовью не пропусти завтрашний экзамен! — кричу я ей вслед, она на это только нервно машет рукой.

Пропустить его вообще-то сложновато. Лично я просыпаюсь раньше будильника, сильно волнуюсь и долго копаюсь в шкафу, подбирая правильную одежду. То, что я приготовила вчера, кажется мне совершенно неподходящим. Еще и натыкаюсь на синее платье, подаренное Холодным, что никак не способствует восстановлению душевного равновесия. Думать о нем сегодня я не хочу и не буду, и так хватает, о чем беспокоиться.

Пробный экзамен по русскому языку я сдала неплохо, но ощущение, будто бы я забыла все, что учила, не отпускает и дико напрягает.

Завтрак в меня не лезет, поэтому выскальзываю из квартиры раньше времени и иду на остановку, кутаясь в длинный плащ. Адрес школы, в которой пройдет экзамен, я выучила хорошо, как и маршрут до него. Ехать приходится на двух автобусах, а потом – пешком по широкой плиточной дороге до едва заметной тропинки, ведущей во дворы.

Эта школа выглядит намного круче нашей как снаружи, так и внутри. Архитектор, похоже, собирался построить вовсе не учебное заведение, а, как минимум, музей.

С прибывающими одноклассниками не разговариваю, бездумно листаю ленту новостей, пока нас не запускают, наконец, в класс. Когда прохожу рамку металлодетектора, сердце екает и на мгновение замирает в груди, как будто я проношу с собой неведомую контрабанду. К счастью, ничего не пикает, и я усаживаюсь на указанное мне место с облегчением. Разумеется, по закону подлости в мою группу попадает и Холодный, который садится через проход от меня. Скот. Заставляю себя сконцентрироваться на идеально чистой парте и вообще забыть о его присутствии. Выходит не очень.

Одна из членов комиссии, невысокая сутулая женщина с очками на цепочке раздает нам листы с заданиями и монотонно бубнит о том, как правильно их заполнять, а конце своей речи осведомляется, есть ли к ней какие-то вопросы.

— Есть один, — произносит до дрожи знакомый голос.

Машинально поворачиваю голову в сторону говорившего и впиваюсь в него глазами. Холодный сидит, лениво откинувшись на спинку неудобного стула, и смотрит перед собой.

— Слушаю вас, — не слишком довольно откликается дама, протирающая очки краем синтетической водолазки.

Предчувствие у меня нехорошее. Ну, нет. Он все-таки не совсем осел, чтобы подставлять самого себя в такой важный момент.

­— Что мне сделать, чтобы ты меня простила? — громко говорит Андрей.

В первую секунду мне кажется, что у меня беда со слухом, но нет, он действительно это сказал. Псих! Псих ненормальный!

— Прошу прощения? — женщина отрывается от своих очков и сдвигает брови к переносице.

— Вот и я! — оживляется Холодный. — А она ни в какую!

— Вы с ума сошли? — начинает нервничать наблюдательница. — Это единый государственный экзамен, если вы забыли. Прекратите немедленно!

— Я бы с радостью, но не могу, — отзывается Андрей с печалью в голосе и вдруг вскакивает на ноги и обводит учеников странным взглядом. — Ребят, я наломал дров, сказал всем вам неправду о своей девушке. Я ее люблю, она – лучшее, что со мной произошло, и я…

— Прекратить бардак! — на этот раз вскакивает другой наблюдатель – неприятный мужик с залысиной и маленькими круглыми глазками. — Как ваша фамилия, молодой человек? Представьтесь!

— Холодный. Андрей.

— Холодный Андрей, — повторяет мужик сквозь зубы. — Покиньте аудиторию. Вы удалены с экзамена.

Мне хочется провалиться сквозь землю. Что этот придурок натворил? Зачем? Всех на уши поднял, и ради чего? Я бы на его месте умоляла оставить меня в классе, а он покорно тащится к двери, еще и шутовской поклон организовывает. Несколько учеников радостно ему аплодируют, а когда за ним закрывается дверь, наступает напряженная тишина.

Глотку бы перегрызть Холодному за то, что со мной творится на протяжении следующего часа. Я чувствую и клокочущую злость, и страх, что так и не выполню задания, и снова злость, а еще непонятно откуда взявшуюся вину. Я, что ли, виновата, что Холодный из ума выжил и испортил себе будущее?! Чушь и бред!

В конце концов, мне удается собраться с мыслями и все же написать этот чертов экзамен, а во дворе, напяливая по пути плащ, встречаю виновника, блин, «торжества».

Подлетаю к нему и прямо спрашиваю:

— Ты совсем дурак?

— Дурак, — соглашается он, расплываясь в улыбке, — но не совсем. Ты же со мной заговорила.

— Ты помешался, Холодный. Тебе бы к доктору.

Срываюсь с места и торопливо шагаю к остановке. Холодный не отстает, идет рядом, и я чувствую его прямой взгляд.

— А есть такие, которые любовь лечат?

— Есть такие, которые голову лечат. Тебе подойдет.

Он молчит всего несколько секунд, а я резко останавливаюсь и выпаливаю:

— Ты понимаешь, что вообще сделал? Будущее свое растоптал просто так! И зачем? — я делаю вдох, а этот придурок так и продолжает улыбаться. ­— А отец? Ты вообще подумал, что он с тобой сделает после такого?

На миг улыбка Андрея гаснет, но почти сразу же возвращается.

— Ты обо мне так беспокоишься? — выдает он.

Отмахиваюсь и снова припускаю по тропинке. Он догоняет меня уже на плиточной дорожке.

— Да ты не парься. В другой день пересдам. Ничего страшного не произошло.

Об этом я как-то не подумала, даже неуютно становится. Действительно, могло показаться, что я тут чуть ли не волосы на голове выдираю из-за волнений о будущем великого Холодного. Посылаю ему презрительный взгляд и молчу.

Блин, а ведь он действительно добился своего. Мало того, что я с ним тут разговариваю, так еще и этот его тупой поступок помимо прочих всколыхнул и нежные чувства, которые, как я полагала, воскреснуть уже не могли.

— Может, прогуляемся? — простодушно спрашивает Холодный, и я в очередной раз замираю.

— Прогуляемся? — ядовито переспрашиваю. — А с фальшивкой и оберткой от конфеты гулять не стыдно будет?

Он опускает глаза, а мое сердцебиение набирает обороты – снова вспоминается мой момент позора.

— Я был козлом.

— Ты им и остался.

— Может быть, но с этого момента я обещаю верить только тебе.

Холодный кладет руку мне плечо, но я делаю шаг назад. Все равно от его быстрого прикосновения кожу под одеждой начинает жечь, и я почти ненавижу себя за собственные чувства.

— Зато я тебе не верю.

— Лерочка, девочка моя, — с нежностью произносит Андрей и делает шаг в мою сторону, а затем и еще один. Берет мои дрожащие руки в свои и серьезно смотрит в глаза. — Я люблю тебя. Мне нужна только ты. Моя дикарка.

Он прижимается губами к моим губам, и мой организм дает сигнал тревоги. Третья на моей памяти пощечина выходит самой слабой, зато, наверняка, унизительной. Андрей тут же отступает и приподнимает руки.

Самое время бы бежать, но ноги будто приросли к плитке. Мой взгляд падает чуть в сторону, и брови ползут на лоб.

— Это еще что за фигня? — спрашиваю я у самой себя.

На одном из рекламных светодиодных щитов, часто наставленных вдоль плиточной дороги, я вижу свою фотографию. Затем картинка плавно сменяется другой – алое бьющееся сердце, внутри которого жирным шрифтом написано следующее:

«Здесь могла бы быть ваша реклама, но место уже занято моей любимой Лерой»

— Заметила, — высказывает очевидное Андрей.

На щите снова появляется моя фотография. На ней я в маминой бейсболке хмурю брови и смотрю куда-то вбок. Видеть свое лицо на таком большом экране немного жутко, странно и… нереально круто!

— Вот идиот, — говорю я с чувством, срываюсь к озадаченному Андрею и наконец позволяю себе прижаться к нему всем телом и жадно целовать его губы, забывая обо всем на свете.

Глава 49. Холодный

— Если бы я мог, я бы прокрутил заново этот момент раз пятьсот, — хрипло говорю я, когда Лера отрывается от моих губ, чтобы набрать воздуха.

— Извращенец, — обзывает меня она, но беззлобно.

Снова смотрит на рекламный щит со своей фотографией, и ее глаза блестят от удовольствия.

— Как это? — все еще обнимая меня, спрашивает она. — Как ты это сделал?

Ничего не могу с собой поделать, вдыхаю аромат ее волос, касаюсь губами ее лба и щек, глажу ее плечи и спину. Ощущение, будто я брел по пустыне целую вечность и, наконец добравшись до спасительного оазиса, никак не могу напиться, насытиться, надышаться.

— Ну! — Лера требует ответа и даже легонько отталкивает меня. — Как?

Делаю глубокий вдох и рассказываю, не сводя с нее глаз:

— Однажды, когда мы с Альбертом еще дружили, мы поссорились. Несильно, из-за какой-то ерунды, но он вроде как сильно на меня обиделся. Тем не менее, на следующий день Берт приперся ко мне домой, молча вытолкал меня на улицу и долго куда-то вел. В итоге мы остановились возле одного из таких щитов, и он, все так же молча, ткнул в него пальцем.

Я улыбаюсь дурацкому воспоминанию, зато Лера серьезным взглядом изучает мое лицо.

— Короче, там была не самая лучшая моя фотка и подпись: «Знайте все, Андрэ Холодный – лопух!».

— А что? — смеется Лера. — Альберт – молодец!

— Не знаю, кто из нас ржал громче, — продолжаю я. — Было весело, хоть он и был странным. Даже обижаться нормально не умел. В общем, мне помог он.

Кстати, и деньгами тоже. Этого я Лере не говорю. Не хочется все портить.

— Вы – снова друзья? — она приподнимает одну бровь.

На этот вопрос ответа у меня нет. Слишком много воды утекло. Слишком долго я был бараном, а он – настырным слепнем. Может ли быть дружба между этими двумя?

­— Между прочим, этих щитов с твоими фотками тут штук десять. От остановки до школы. Хорошо, что вообще заметила, — меняю я тему разговора.

Лера мгновенно загорается целью найти каждый из них. Вот, оказывается, что нужно было сделать, чтобы превратить ее в чуть ли не прыгающую от радости на одной ножке девочку. Ни на цветы, ни на бутики с модной одеждой такой реакции у нее не было.

Мы с Лерой гуляем до самого вечера. Иногда она ко мне ластиться, как кошка, позволяет себя целовать и обвивает мою шею руками. Иногда же – мрачнеет, отстраняется, сыплет остротами и откровенно грубит. Тогда я задумываюсь: долго ли еще продлится ее обида? Сможет ли она мне доверять?

Об этом мы не говорим до самого ее подъезда. Если честно, я бы и не решился поднять эту тему, слишком страшно услышать правду, но она начинает сама.

— Знаешь, я привыкла к тому, что люди уходят, — говорит Лера внезапно, проводит пальцами по моей щеке вниз и убирает руку в карман. — Сначала отец, потом мать. Самые близкие люди меня покинули, когда я была совсем ребенком, и я как-то смирилась с мыслью, что это нормально. Я заранее знала, что уйдешь и ты, хоть и под конец позволила себе сомневаться в этом.

— Я не уходил.

— Уходил, — возражает она, бросая на меня тягостный взгляд. — Пусть и ненадолго. Понимаешь, в чем дело: я знаю, как пережить ситуацию, когда близкие люди уходят, но не имею ни малейшего понятия, что делать, когда они возвращаются.

Некоторое время мы молчим. Мне хочется заорать: «Просто позволь им это. Позволь это мне, и ты увидишь, как хорошо нам будет вместе!». Но я не смею. Это должен быть ее выбор. Ее решение. Если она скажет мне уйти, я уйду. И буду благодарен ей за то, что разрешила провести с ней этот удивительный день.

— Не хмурься ты так, не на похоронах все-таки, — прерывает тишину Лера и криво улыбается мне. — Как ни странно, я рада, что ты вернулся. Мне с тобой хорошо.

— Обещаю, я больше не уйду, — обхватив ее лицо ладонями, говорю я.

Она опускает мои руки и качает головой:

— Не обещай того, чего не сможешь выполнить.

— Знаю. И обещаю.

Она ухмыляется, заходя в подъезд, и оборачивается, когда я зову ее по имени:

— Лер, — страх ее потерять обрушивается на меня, как наковальня. Именно поэтому я четко произношу следующее: — Я без тебя сдохну.

Она закатывает глаза, но не уходит.

— Ну, честно, — улыбаюсь я и добавляю весело: — Без твоих шуток и оскорблений жить мне незачем! Это моя живительная сила.

— Ой, дурак ты, Холодный, — бормочет Лера и скрывается в подъезде.

— Спасибо! — ору я, пока железная дверь еще не закрылась. — Спасибо за это, я проживу еще один день!

На подходе к дому достаю мобильник, чтобы позвонить Альберту, но этого не требуется, потому что он собственной персоной вылезает из припаркованной во дворе машины и машет руками, привлекая мое внимание.

— Эй, Андрэ! — кричит он, глядя, как быстро я к нему приближаюсь. — Все нормально? До тебя не дозвониться. Трубу зачем отключил? Как экзамен? Как твоя Лера? Э-м-м…

Видимо, не ожидал, что я так внезапно стисну его в крепких объятиях. Стоит, как столб, затем все-таки неловко хлопает меня по спине.

­— Андрэ? Ты пьяный, что ли?

— Блин, Берт, — не отпуская его, выдыхаю я, — спасибо!

— Что, проканало? — пытаясь лягнуть меня ногой, осведомляется он. — Блин, ребра треснут, отстань уже!

Отпускаю его, напоследок чуть не расплющив, и широко улыбаюсь.

— Знайте все: Холодный – свинья! — громко декламирует Альберт, поправляя пиджак.

— Лопух.

— А, ну да. Я так понимаю, ты прощен. А с экзаменом что?

— Провалил, — беззаботно отзываюсь я. — Выставили меня, да и плевать. А ты что тут вообще делаешь-то?

— Тю, приплыли! Только что так рад был моей компании, а теперь: «Что ты тут, Берт, забыл?»

— Ну а серьезно?

— Тебя жду.

— Зачем?

Альберт морщит лоб и разводит руки в стороны.

— Что ты хочешь услышать?

— Просто я все еще не понимаю, какой смысл был в том, что ты делал все эти годы?

— Так вот он, смысл! — Альберт больно хлопает меня по плечу, видимо, мстит за объятия. — Мы разговариваем, и ты даже еще ни разу мне не вмазал.

Кажется, с Лерой я использовал точно такую же технику, как Альберт со мной. У нее могло бы быть даже название… Например, «Доставай, пока не простит». Только вот с Лерой-то все понятно, но зачем это Альберту, я так до сих пор и не понял. Он же…

— Ты же не влюблен в меня, да?

Сначала глаза Альберта медленно расширяются, затем он громко материться, а чуть погодя – громко и долго смеется: так, что по щекам начинают катиться слезы. Слежу я за всем этим с невозмутимым лицом.

— Как тебе только в голову такая хрень пришла? — сквозь смех спрашивает он. — А-а-а! Лера… Рекламные щиты…

Он снова ржет, а я тяжело вздыхаю.

— Слушай, может, зайдешь? — предлагаю, игнорируя его хрюканье. — Холодно уже.

В квартире на кухне уже спокойный Альберт объясняет мне, почему он не оставлял меня в покое.

— Скажи, вот у тебя много друзей? ­— говорит он и продолжает, не дожидаясь моего ответа: — Вот и у меня мало. Я тяжело схожусь с людьми, Андрэ.

— Ты?! — не сдерживаю я себя. — Да ты же всегда был душой компании!

— У меня много знакомых. Очень много. А вот друзей нет. Только ты.

— Поверить в это непросто.

— Хочешь верь, хочешь – нет, — пожимает плечами Альберт. — Сколько обо мне знаешь ты, не знает никто. Меня так воспитали, понимаешь? Никогда не бросаю то, что для меня важно. О. Знакомые шаги. Твой отец будет счастлив видеть в своем доме сына нового мэра.

Берт улыбается. А вот я сижу, как на иголках. Что-то я об этом не подумал, когда приглашал его домой.

— У нас гости? — на пороге кухни, действительно, появляется заспанный папа.

Мало того, что на нем старый женский халат (в таком виде я, пожалуй, его не видел вообще никогда), так от него еще и разит спиртным за километр. Он окидывает туманным взглядом сначала меня, а затем улыбающегося Берта, и приземляется к нам за стол, неуклюже смахнув с него кружку.

Глава 49.2

— Ну и как у нас дела? — интересуется папа, наклоняясь к лицу Альберта так близко, что носом почти касается его щеки.

— Спасибо, хорошо, — спокойно отвечает Берт, глядя перед собой.

У меня в такой ситуации, наверно, нервы бы сдали. В принципе не люблю, когда малоприятные люди нарушают личные границы, а вот Альберт выносит это стойко. Судя по его напрягшимся губам, вообще похоже, что ему хочется улыбаться.

— Позлорадствовать пришел? — продолжает напирать далеко не трезвый отец, и тут уже я не выдерживаю.

— Это я его пригласил, пап.

— А ты не лезь, когда взрослые разговаривают! — морщит нос отец. — Хотя какой там… этот тоже сопляк.

Уголки губ Альберта ползут наверх, хоть он и пытается этому сопротивляться.

Накатывающую на отца волну агрессии я привык распознавать заранее, но как он поведет себя в таком состоянии – фиг его знает. В любом случае, самое разумное сейчас – увести Альберта подальше.

Я потихоньку аккуратно прикасаюсь к его локтю, но он, будто читая мои мысли, адресует мне уверенный взгляд и отрицательно качает головой.

— Весело тебе, да? — от отца всё же не укрылась мимолетная улыбка Альберта. — Всем вам весело…

Отец растекается по стулу, как подтаявшее мороженое, и я подскакиваю от неожиданности, когда он резко заносит ладонь перед лицом Берта. Парня же это нисколько не смущает, он замечает движение боковым зрением, ловко перехватывает руку отца и медленно поворачивает к нему голову.

­— Не надо, дядь Паш. Мне жаль, что вы расстроены, но не стоит. Всё будет хорошо.

Глаза папы выражают полнейшую растерянность, он смотрит на Берта, будто видит впервые, а затем все меняется. Сглотнув, я слежу за тем, как на его ресницах появляются мелкие блестящие капли.

— Ты так похож на него, — шепчет отец и закрывает лицо руками.

— Ну-ну. Ничего, — приговаривает Альберт, осторожно укладывая руку на плечо плачущего мужчины. — Папа тоже скучает.

В этот вечер я узнаю много нового. Например, о том, что наши с Альбертом отцы знакомы с самого детства и когда-то были соседями. Только вот папе Берта повезло больше, и из нищеты его вытащило внезапное наследство какой-то скоропостижно скончавшейся дальней родственницы. Моему же отцу пришлось вкалывать изо дня в день, чтобы достичь чего-то в этой жизни. Гордый Павел Холодный отказался от помощи друга, которую тот не стеснялся предлагать множество раз. А когда отец смог самостоятельно пробиться в политику, обзавелся семьей и связями, дружба превратилась в соперничество. В точности как Альберт, его родитель пытался все исправить, но Холодный был непреклонен. А когда я подружился с Бертом, папа обозлился в конец.

— Я не хотел, чтобы Андрей перенял эту вашу семейную черту, — рассказывает отец, вытирая глаза салфеткой. — Эту вашу вселенскую доброту, открытость и щедрость. Я считал это слабостями, не хотел, чтобы Андрей вырос бесхребетным тюфяком. Знаешь, я ненавидел твоего отца за то, что ему все досталось так просто. А еще сильнее ненавидел за то, с какой легкостью он готов был делиться деньгами со мной.

— Насчет тюфяка… — встреваю я, глупо улыбаясь. — Меня сегодня выставили с экзамена за то, что я публично выражал свои чувства к Лере.

Альберт беззвучно смеется. А вот реакция отца меня поражает до глубины души. Он медленно поднимается со стула, огибает стол, слегка пошатываясь, а, когда я думаю, что мне сейчас прилетит, и по привычке напрягаю все тело, папа обнимает меня. Прижимает к себе, как ребенок – любимую игрушку.

— Я так счастлив, что мне не удалось сломать тебя, — шепчет отец. — Прости меня, сын. Не знаю, что бы я делал, если бы уничтожил твою индивидуальность. Ты – не тюфяк. Ты сильный. Сильнее меня, уж точно. Я горжусь тобой, мой мальчик.

Около часа мы вливаем в расклеившегося отца кофе и болтаем так непринужденно и свободно, что мне кажется происходящее сном. А потом Альберт предлагает нечто удивительное:

— Папа очень жалеет, что бросил попытки вернуть вашу дружбу, — говорит он, сидя на корточках рядом с отцом. — Правда жалеет. Он хочет предложить вам работу. Не отказывайтесь сразу. Вам не придется работать на него, вы будете работать вместе. Подумайте, хорошо?

— Уже подумал. И я согласен.

Я что, упал в кроличью нору?

***

— Не знаю... Все еще не уверена, что это была хорошая идея, Андрей, — Лера ерзает на кожаном сидении и поглядывает на меня, явно волнуясь.

— Рано или поздно это пришлось бы сделать, — мягко произношу я, беру ее руку и подношу к губам. — Почему бы не сегодня?

Лера по обыкновению недовольно фыркает и отворачивается к окну, ошибочно полагая, что я не замечу ее порозовевших щек. Знаю, что она еще не оттаяла полностью и ничего не забыла, но начало положено, и один этот факт делает меня счастливым и каким-то окрыленным.

— А потому, — снова поворачивается ко мне она, — что у нас завтра экзамен! И нам бы надо готовиться, а не страдать не пойми чем.

— Страдать никто не будет, — заверяю я ее. — Разве что я. Всё, как ты любишь.

Лера смягчается. Даже выпускает на свет короткую, но искреннюю улыбку. А что еще важнее - не пытается расцепить наши переплетенные пальцы.

Новость о том, что, пока мы с Лерой не общались, объявилась ее мать, меня удивила, смутила и разозлила. В который раз я рассердился на самого себя за свою тупость. В жизни Леры произошли такие серьезные перемены, а меня не было рядом! Более того, пока она переживала это в одиночку, я добавил ей проблем, нанес еще один удар, причем в спину.

И, хоть Лера и уверяла меня, что уже все в порядке, я до сих пор не могу себе этого простить. Мне даже хочется, чтобы ее мама восприняла меня в штыки. Пусть злится, пусть подкалывает весь вечер, пусть намекает или даже говорит прямым текстом, что ее дочь слишком хороша для меня. Это было бы правильно. Но ничего такого не происходит.

Мама Леры встречает нас радушно и не сводит глаз с дочери. Она и ее новый муж по имени Антон (тот самый тип, которого я принял за возрастного поклонника Леры, и который, не моргнув глазом, сбил меня с ног - стыдно, блин, ужасно) суетятся возле мангала, расстилают плед на газоне и бегают в дом за приборами, едой и колонкой для музыки, запрещая нам хоть как-то помогать. Лера правда все равно вызывается - с удовольствием воркует с малолетним дитем в коляске и посылает мне гневные взгляды, когда я не делаю того же.

А когда суета заканчивается, и мы усаживаемся в круг на клетчатый плед, мама Леры (которая просила называть ее просто “Тетя Ира”) толкает длинную речь о том, как прекрасно собраться вот так всей семьей. Лера на это только крепче стискивает мою руку и поджимает губы.

— Андрюха, — по-свойски обращается ко мне Антон, прямо с шампура объедающий шашлык, — ты, говорят, поэзию любишь? Прочитаешь что-нибудь?

— Может, позже, — смущенно бормочу я.

В голове почему-то всплывают одни матерные частушки, а это вряд ли добавит мне привлекательности в глазах Лериной мамы.

После еды Лера ни с того ни с сего вырывает у меня руку и громко объявляет, что с маленькой Вероничкой необходимо погулять и, не дожидаясь реакции остальных, сбегает. Ее мама тоже резко встает. Да я и сам бы не прочь сбежать, но тяжелая ладонь Антона, упавшая на мое плечо, не дает мне этого сделать.

— Ну а теперь, — лукаво улыбаясь и провожая взглядом женскую половину, говорит он, — поговорим по-мужски!

Глава 50. Лера

— Он кажется хорошим парнем.

Вздрагиваю и поворачиваю голову. Меня догоняет она. От ее внимательного глубокого взгляда почему-то все внутри сжимается. Ничего не отвечаю, продолжаю катить коляску с маленькой сестренкой перед собой.

Когда Антон высказал желание познакомиться с Холодным поближе, я немного смутилась и брякнула, что ход его мыслей мне нравится. Не знаю, чего я ожидала. Может, что мы втроем посидим в кафе, попивая молочные коктейли и отмачивая шутки. Почему-то мне и в голову не пришло, что и она тоже будет присутствовать. Мать. Стоило подумать об этом. Стоило вообще все отменить, когда Антон сообщил мне по телефону, что они нас ждут! Почему я этого не сделала?..

А этот ее тост о большой счастливой воссоединившийся семье! Что это вообще было такое? Кем она себя возомнила? И зачем потащилась за мной, когда мне так нужно было сбежать? О. Ну, конечно. Не доверяет мне своего нового ребенка, что же еще?

— Воспитанный, стильный и красивый, — продолжает болтать мама, будто не замечая моей холодности и отстраненности. — И явно при деньгах.

— А тебя только это волнует, да? — не сдерживаюсь я.

— Не только, — спокойно говорит она. — Но это важно. Почему ты злишься?

Может, потому что ты променяла меня на деньги? Или потому, что ты создала новую семью, забив на меня? А может, потому что за все это время, когда я приезжала сюда и общалась с Антоном и сестрой, ты ни разу не подошла и не спросила: “Как тебе жилось без меня, дочь? Как ты выжила в этом жестоком мире?”.

Но я говорю не это.

— Потому что не могу понять, как вообще возможно, что по нашим венам течет одна кровь?

Женщина, которая меня родила, удивленно моргает и открывает рот, пытаясь подобрать слова, но не находит их.

Я останавливаюсь, разворачиваю коляску и иду обратно к дому. Она едва поспевает за мной и, захлебываясь словами, выдыхает:

— Знаю, что не была тебе хорошей матерью. Вообще не была ею. Но я готова помогать тебе. Я искуплю вину. Я стану той, кем ты хочешь меня видеть. Позволь оплатить твою учебу! А знаешь, я куплю участок. Рядом с нашим. Построю тебе дом, будем жить рядом. И однажды ты простишь меня!

Какой я была глупой! Только сейчас, пока она все это говорит, я понимаю, зачем согласилась на приглашение Антона. Мне хотелось услышать всего одно слово от той, кого принято называть “мамой”. Она произносит много слов, слишком много, но самое главное - нет. И не потому, что ей не позволяет этого сделать гордость или страх или что-то еще. Просто она этого не чувствует.

— Мне ничего от тебя не нужно, — тихо произношу я, направляя коляску со спящей сестренкой на тропинку к дому.

Антон с Холодным все еще сидят на пледе и о чем-то тихо переговариваются. Я подхожу к Андрею и смотрю на него. Он понимает меня без слов и поднимается на ноги.

Пока мы молча идем по дороге, оставляя дом из красного кирпича позади, на меня обрушиваются все чувства разом: и злость, и обида, и разочарование, и еще что-то непонятное. Наверное, освобождение. Когда очень долго чего-то ждешь, и твои ожидания не оправдываются, наступает покой. Поначалу непривычный и пугающий, но все же - покой.

Андрей не пытается вытирать мои мокрые щеки и не старается ободрить меня словами, просто идет рядом, и это лучшее, что он может для меня сделать в этот момент. Я благодарна, и, глядя на его задумчивое лицо, улыбаюсь ему сквозь слезы.

— Она чувствует вину, — успокоившись, произношу я, когда мы, уставшие от долгой ходьбы, устраиваемся на лавочке под козырьком автобусной остановки. — Не любовь.

— Не думай, что эти чувства нельзя испытывать одновременно, — с горькой усмешкой откликается Андрей.

Окидываю его грустным взглядом и укладываю голову ему на плечо, прямо как тогда под деревом, когда он читал стихи о любви ко мне.

— Я туда не вернусь, — шепчу я. — Но я постараюсь ее простить.

— Хорошо.

Андрей гладит меня по голове, как маленькую запутавшуюся девочку, и целует в макушку.

Если раньше я сомневалась, то сейчас вдруг ощущаю стойкую уверенность в том, что приняла правильное решение, оставив в своей жизни Андрея Холодного и ломая барьеры, мешающие его любить. Разве настоящие чувства не должны пройти целую полосу препятствий, чтобы в конечном счете выстоять и окрепнуть? Мы преодолели ненависть, предвзятость, недоверие, ревность, чужие пересуды, советы и нравоучения. И бог знает, сколько всего еще впереди. Но мы справимся.

Люди уходят. Это так. Но те, кто все же остаются... они достойны любви и вообще всего, что способно вместить мое глупое, но бесстрашное сердце.

Глава 51. Холодный

— И что теперь будешь с ним делать? ­— со смешком спрашивает Бур, косясь на мои руки.

Я обмахиваюсь аттестатом с бордовой твердой обложкой и золотыми буквами, как веером, улыбаюсь и пожимаю плечами.

— Под ножку стола подсуну, чтоб не качался. Что еще с ними делают?

— Не, не, — встревает Берт. — Как подстаканник для пива используй! У меня такой же, я знаю, о чем говорю!

Еще некоторое время мы втроем, стоя под козырьком крыльца школы, шутим на тему моей золотой медали и громко смеемся. Экзамены остались в прошлом, и мы с Буром чувствуем свободу и предвкушаем начало новой жизни. Берту же для веселья повод не нужен, всегда таким был. Наш настрой не портит даже моросящий с самого утра дождик и мрачные черные тучи, скользящие по небу, как корабли.

— Выпускной, ­— вздыхает Альберт. — Как же давно это было! Птички покидают гнездо.

— Как же ты придурок! — с чувством говорю я. — Давно было… Год назад ты выпустился, умник.

— Целую жизнь назад, — Берт поднимает палец вверх.

Бур утыкается в телефон и громко печатает сообщение, игнорируя нашу перепалку. Мы с Альбертом, не сговариваясь, заглядываем ему через плечо.

— Уже соскучился? — поддразниваю я друга, глядя на имя той, с кем он так самозабвенно переписывается. — Ты же в школе пять минут назад ее видел!

— Ой, дураки вы, — машет Берт рукой, не давая возможности оторвавшемуся от смартфона Буру оправдаться. — В универе такие девочки, а вы кандалы на себя навешали.

— Лучших девочек мы уже встретили, — огрызаюсь я и перевожу взгляд на Бура. — Кстати, Витенька, я так и не понял, как так вышло, что ты поплыл от Лериной подружки? Помнится, стандарты у тебя были совсем другие.

— Пошел ты, ­— миролюбиво говорит Бур, убирая телефон в карман пиджака. — И не поплыл, а влюбился. Наташа, она удивительная, ни на кого не похожая. Кто бы мог подумать: я учился с ней в одном классе столько лет, а понял это только недавно. Столько времени фигней страдал, а оно было совсем близко.

— Оно? — хором переспрашиваем мы с Бертом и ржем.

— Счастье! Козлы, блин…

После вручения аттестатов все одноклассники вместе с родителями и некоторыми учителями собираются на школьном дворе, чтобы вскоре отправиться в ресторан для банкета. Некоторые открывают зонты, но большинство наслаждается каждым мгновением этого дня и даже крохотными теплыми каплями летнего дождя.

Рядом со мной стоит Лера и о чем-то шушукается с улыбчивой Катенькой. На удивление, у меня не возникает желания растащить их друг от друга. Сегодня все воодушевлены, радостны и добры друг к другу. Я замечаю знакомое лицо и, чмокнув Леру в щеку и получив ее нежный взгляд, отхожу в сторону.

— Отлично выглядите.

Я нисколько не преувеличиваю. Инна Ивановна Палачева сегодня не похожа на саму себя. На ней коктейльное платье темно-зеленого цвета и туфли на высоком каблуке. Волосы ниспадают полукольцами на плечи и немного пушатся от влажности. Макияж неброский, но подчеркивающий скулы и глаза. Ее бы можно было принять за одну из выпускниц, если бы не традиционный строгий взгляд и сдержанная улыбка, которую она адресует мне.

— Благодарю, Холодный.

— Я хотел сказать… ­— я вдруг теряюсь и отвожу взгляд, вспоминая свой идиотский поступок в переулке. Что вообще было у меня в голове?!

— Что же? — насмешливо переспрашивает она.

Эта женщина могла бы уничтожить меня, если бы захотела. Могла бы предъявить обвинения в нападении, могла бы поставить крест на моем будущем. Но, по неизвестным мне причинам, она этого не сделала. Более того, когда видео просочилось в Интернет, она пыталась обелить меня: сказала, что это был всего лишь небольшой психологический эксперимент –ничего не значащая сценка, отыгранная мной и моим другом в лучшем виде. Вряд ли ей кто-то поверил. Скорее всего, посчитали, что мой отец ее «купил». Но сам факт того, что она это сделала, поверг меня в шок.

— Откуда в вас столько доброты? — снова всматриваясь в ее лицо, спрашиваю я.

Она улыбается уголками губ.

— Ты это хотел сказать? — впервые Палачева обращается ко мне на «ты», и почему-то меня это радует.

— Нет, я хотел сказать, что мне жаль, что я облажался, и что я благодарен вам, как никто другой. Но я что-то в последнее время слишком часто говорю подобное, так что...

— Раз часто говоришь, значит, случай не совсем запущенный, — мягко произносит она. — А что касается доброты… Я – учитель, Андрей. Мое дело – помогать тем, кто нуждается в помощи.

— Вы же – не врач.

— А ты и не больной.

Я в этом не совсем уверен и делюсь своими соображениями с учительницей. Мы обмениваемся еще несколькими шутливыми репликами и расстаемся на доброй ноте. Пусть будут шерстяные колготки. Пусть будут скрипучие велосипеды. Все это, оказывается, так незначительно!

Пока мы сидим в ресторане, мне кажется, что это граница: новая незнакомая самостоятельная жизнь еще не настала, а старая и беззаботная еще не закончена. А значит, самое время исправить те косяки, которые за мной остались.

Когда я с шумом отодвигаю стул и поднимаюсь на ноги, Лера что-то чувствует и хватает меня за рукав.

«Ты что делаешь?!» — говорят ее глаза.

— В туалет, — коротко объясняю я, и она, успокоившись, отпускает меня.

Надеюсь, это последнее, о чем я ей солгал.

Оказывается, выступать перед толпой людей и корчить из себя идиота проще без микрофона. А уж говорить серьезные вещи… вообще молчу.

Эта черная пластмассовая палка так и норовит выскользнуть из мигом вспотевшей ладони, еще и ведущий, у которого я этот микрофон отнял полминуты назад, недовольно пялится на меня, притворно улыбаясь. Никто не замечает, как я мнусь посередине зала, кроме нескольких персон, резко прекративших жевать и ожидающих моей речи. А Лера… как назло, встает и начинает двигаться в сторону женской уборной. Очень вовремя.

— Стой! — кричу я в микрофон.

Теперь на меня смотрят все. И учителя, и родители, и одноклассники. И чертов ведущий, чтоб его перевернуло. Лера застывает и медленно поворачивается. Наши взгляды встречаются, и ее серьезные глаза сужаются от напряжения.

— Извините. Добрый вечер. Поздравляю всех с выпуском!

Пережидаю скудные аплодисменты (все голодные, и некоторым слишком сложно выпустить из рук вилки и ложки), стараясь не выронить микрофон. По позвоночнику ползет раздражающая крупная капля пота.

— Однажды одна очень смелая девушка так же взяла в руки микрофон, — как она на это решилась вообще, меня уже и подташнивать начинает, — и при всех сказала мне кое-что очень важное. А я ее продинамил. По глупости поверил чужим сплетням. Теперь и я хочу сказать всем вам и тебе, Лера… Я люблю тебя. Я люблю жизнь, в которой есть ты. Чего бы мне этого не стоило, я буду рядом с тобой всегда. И однажды, если ты позволишь, я женюсь на тебе.

Вот после этого зал оживает. Аплодисменты, крики поддержки и громкие вопли умиления оглушают меня. Но я смотрю только на Леру. Она стоит в той же позе, и я вижу, как сияют ее глаза. Пожалуй, это самое прекрасное, что я когда-нибудь видел. Сначала медленно, а затем ускоряясь, она идет в мою сторону. Я сую микрофон ведущему и уже через какие-то пять секунд сжимаю Леру в объятиях. Хлопки в ладоши не стихают. А что самое забавное – громче всех аплодирует Мишка Царьков.

Когда зал наконец успокаивается, к нам подходит папа и протягивает мне бумажный конверт.

— Поздравляю, сын, — произносит он и хлопает меня по спине.

Не в силах расцепить наши с Лерой руки, с подозрением окидываю взглядом конверт.

— Это что?

— На первое время, — серьезно говорит отец. ­— В общаге, знаешь ли, жизнь – не сахар.

— Ты серьезно? — таращусь на отца, как на восьмое чудо света.

Он ни разу мне не давал даже закончить предложение о том, что я хочу поступить в местный универ и жить в общежитие. А тут такое…

— Я бы хотел подарить тебе квартиру, но ты хочешь так, поэтому…

— Спасибо, — не даю ему договорить, поднимаюсь на ноги и обнимаю отца.

Впервые он прислушался к моим желаниям, и от переизбытка эмоций у меня просто нет слов. Мама тоже стоит рядом, и она, как всегда, сдержанная, тепло улыбается, глядя на нас.

— Квартиру сам себе купишь, — отстраняясь, говорит отец. — И не однушку какую-нибудь. Жене нужно соответствовать.

Разинув рот, я слежу за тем, как он игриво подмигивает Лере и вальяжно удаляется к своему столику вместе с мамой.

— Ну, молодец! — рычит Лера. — Он уже нас поженил!

— Плохо, что ли? — усаживаясь на место, спрашиваю я и не даю ей съязвить в ответ, прижимаясь к ее губам.

— Вот не мог все внимание на себя не перетянуть, — когда я ненадолго выпускаю ее из своих рук, шепчет она.

— Не мог, — соглашаюсь я и тут же каюсь: — Вообще-то я там чуть не обос…

— Андрей! — шлепает Лера меня по руке, а я смеюсь.

Думаю, теперь у нас все будет хорошо. Пока она возмущается, зовет меня по имени, и ее глаза так сияют, просто не может быть по-другому.