Выходные отменяются

Глава 1. Кресло

Катя в горчичном кардигане стояла у выхода на посадку с бумажным стаканом чая и мяла пальцами край крышки.

— Тём, я хотела тебе сказать… До посадки, потому что там мы опять будем в разных концах, а потом…

— Потом мы отметим нашу победу, — перебил я. Сумка из дьюти-фри ударила бутылкой по колену. — В четырнадцать лет ты утверждала, что до тридцати мы увидим тропики. Нам двадцать восемь. Дело завершено досрочно, алкоголь закуплен.

Она тихо засмеялась и поправила крышку.

— Ладно. Потом.

Три недели я отказывался лететь и купил билет за пять дней до вылета. Катя сидела впереди, я в хвосте. Мой талант откладывать хотя бы раз сработал без задержки.

Потом был салон и спокойный мужской голос над головой:

— Просим вас оставаться на местах и пристегнуть ремни.

Самолёт трясло, за иллюминатором всё стало белым. Молнии стояли в облаках, не мигая, и волоски на руках поднялись. На миг гул двигателей исчез. В ушах остался ровный звон, а затем меня рвануло вперёд.

Впереди вместо салона было небо. Носовая часть уходила дальше и уменьшалась, исчезая в белом свете, а наша часть проваливалась вниз. Я увидел распахнутую полку и чью-то сумку в воздухе.

Ремень врезался мне в живот.

Он же вернул меня в сознание.

Ремень давил под рёбрами, и от каждого вдоха в животе разливалась тупая боль. Потом появились остальные части тела. Ныло правое плечо, саднило лицо, во рту был привкус крови. Голова гудела так, что я не сразу понял главное: двигатели молчат.

Я открыл глаза.

Передо мной тянулись массивные корни, покрытые влажным мхом. Они уходили в землю под углом и держали нашу секцию кресел на склоне: край с моим креслом висел над пустотой, соседний упирался в корень смятой ножкой. Над головой в кронах зияла рваная дыра. В ней торчали свежие обломки ветвей, по которым мы, видимо, и спустились.

Я посмотрел вверх, но самолёта не увидел. Только листья, очень высокие стволы и полоса светлого неба. Воздух был густой и горячий. Пахло прелой листвой, свежей смолой и чем-то сладким. Вокруг звенели насекомые, причём сразу со всех сторон.

В нескольких шагах стояло дерево, рядом с которым остальные выглядели молодыми. От ствола расходились широкие корни выше меня, а поверх коры тянулись лианы другого растения. Толстые переплетённые стебли охватывали ствол и терялись в листьях. Я смотрел на них несколько секунд, потому что так было проще, чем смотреть куда-нибудь ещё.

— Эй, — позвал я.

Голос вышел хриплым. Горло саднило, язык прилип к нёбу.

Через кресло сидел мужчина, который весь полёт спал с открытым ртом. Он и сейчас сидел так же: голова откинута, губы раздвинуты, глаза закрыты. На рубашке темнели пятна от пота. Его ремень был застёгнут.

— Вы меня слышите?

Он не ответил. Я потянулся к нему, но ремень не пустил. Тогда я упёрся ладонью в подлокотник и наклонился сильнее.

— Мужчина. Проснитесь.

Голова соседа качнулась от моего движения. Подбородок ушёл в сторону, а затылок остался на спинке. Шея сгибалась там, где не должна была сгибаться.

Я сел обратно.

Несколько секунд ничего не происходило. Насекомые звенели. По листьям где-то наверху стекала вода, хотя дождя не было. С моей щеки сорвалась капля и упала на рубашку.

— Понятно, — сказал я. Слово прозвучало неуместно, но другого не нашлось.

Я потрогал лицо. Под носом засохла кровь, на скуле была длинная царапина. Руки двигались. Ноги тоже, хотя левую лодыжку тянуло. Телефон нашёлся в переднем кармане брюк, ключи в другом. Сумку с бутылкой зажало между моим креслом и соседним. Ткань разошлась у шва, но бутылка уцелела.

Это почему-то успокоило. Не сильно. Примерно так же успокаивает целая кружка на кухне после того, как произошло землетрясение и все оказалось разрушено.

Я посмотрел на пряжку ремня. Чтобы отстегнуться, достаточно было поднять металлическую крышку. Эту операцию мне показывали перед каждым полётом. Я ни разу не смотрел, потому что считал себя человеком, способным разобраться с ремнём без отдельного обучения. Но крышку так и не поднял.

Самолёт упал. Значит, должны были прийти спасатели. Может быть, не сразу. Сначала экипаж, потом остальные пассажиры, потом кто-нибудь с рацией и аптечкой. Порядок мог отличаться, но человек, который знает, что делать, в нём обязательно присутствовал.

Хороший пассажир сидит пристёгнутым, пока не погаснет табло. Табло вместе с потолком отсутствовало, однако это уже техническая подробность. Я пережил падение с неба в кресле и не видел причин портить удачно начатую процедуру самодеятельностью.

Кроме того, где-то впереди находилась носовая часть. Я видел, как она уходил дальше в белом свете. Она не падала. По крайней мере, не тогда. Там были пилоты, кабина и люди, умеющие сажать самолёты. Там была Катя. Следовательно, нос мог долететь до земли гораздо аккуратнее, чем мы.

Логика держалась плохо, но держалась. Мне пока хватало.

Я сидел и ждал. Рыжий свет медленно поднимался по корням, жара не спадала. Мухи нашли соседа раньше спасателей. Одна ползала у него по губе, потом исчезла во рту. Я отвернулся.

Ждать оказалось занятием с большим количеством мелких обязанностей. Нужно было прислушиваться, не идёт ли кто-нибудь по склону. Нужно было смотреть в дыру среди крон, чтобы не пропустить вертолёт. Ещё следовало время от времени проверять соседа, хотя его состояние уже не менялось. Я выполнял первые два пункта и старался не думать о третьем.

Один раз мне послышался голос. Я выпрямился, ударившись затылком о спинку, и несколько секунд слушал. Звук повторился ниже по склону: долгий, сиплый, без единого слова. Наверное, птица. Здесь всё кричало так, что человеческая речь могла легко затеряться, но это работало и в обратную сторону. Птица тоже могла показаться человеком, если очень хотелось.

Я посмотрел на сумку. До нее было меньше метра, но саму сумку зажало рамой. Можно было отстегнуться, вытащить её и сразу сесть обратно. Пряжка блестела на животе, словно подбадривая. Я коснулся ее и убрал руку.

Спасатели, когда придут, наверняка попросят ничего не трогать. Место происшествия, обломки, следы и прочие слова из новостей. В новостях люди после катастрофы обычно сидели под серебристыми одеялами и отвечали журналистам. Никто из них не начинал с того, что бродил по лесу с бутылкой виски.

Сверху упал обломок ветки и застрял между креслами. Я вздрогнул так сильно, что плечо прострелило болью. Ветка была свежая, на сломе выступал сок. Я потрогал его пальцем, понюхал и сразу почувствовал себя человеком, который окончательно потерял здравый смысл.

В четырнадцать лет мы спорили, попадём ли в тропики до тридцати. Формально спор был выигран на два года раньше. Формально я находился среди гигантских деревьев, потел и слушал пение насекомых. Если не обращать внимания на мёртвого мужчину через кресло и отсутствие большей части самолёта, всё шло по плану.

Мне захотелось позвать ещё раз. Не потому, что я перестал ждать. Скорее ожиданию требовалось помочь.

— Есть кто-нибудь? — крикнул я. — Мы здесь! Под деревьями!

Голос ушёл между стволами и пропал. Я прислушался. Где-то далеко вскрикнула очередная птица, низко и коротко.

— Нужна помощь! — крикнул я громче. — Здесь двое пассажиров! Один ранен!

Я посмотрел на соседа.

— Один живой! — исправился я. — Вы слышите?

Насекомые смолкли.

Не постепенно. Звон оборвался сразу, и лес стал слишком большим. Я слышал собственное дыхание, шорох листьев под креслом и сухой треск где-то выше по склону.

— Эй? — уже тише позвал я.

Треск повторился. Между деревьями что-то тяжело ступило. Потом ещё раз. С каждым шагом шевелилась листва, но ветра не было. Я вцепился в края сиденья и смотрел туда, где склон уходил вверх.

Первым делом я почувствовал запах. Падалью тянуло так сильно, что я зажал нос ладонью. Запах был тёплым, жирным, с примесью мокрой шерсти. Следом раздалось сопение.

Из-за толстого корня вышел зверь.

Он был размером с крупного медведя, но на медведя не походил. Передняя часть тела казалась тяжелее задней, плечи ходили под тёмной шерстью, длинная морда была почти волчьей. Сзади тянулся толстый хвост. Зверь ставил лапы почти целиком и шёл медленно, как хозяин места, которому никто не мешает.

Я знал несколько названий больших хищников. Ни одно не подходило. Волк столько не весит. У медведя другая голова. Гиена… Нет. Мысль оборвалась, потому что зверь посмотрел на меня.

Глаза были маленькие и тёмные. В них не появилось ни испуга, ни злости. Он отметил, что я есть, и перевёл взгляд на соседа.

— Пошёл вон, — сказал я.

Зверь продолжил приближаться.

— Эй! Вон! Уходи!

Он остановился возле крайнего кресла и вытянул морду. Нос дёрнулся. Я ударил ладонью по подлокотнику.

— А ну пошёл отсюда!

Зверь даже не посмотрел. Он обошёл раму, ткнулся носом в бок мёртвого мужчины и прихватил рубашку зубами. Ткань натянулась. Голова соседа качнулась, рука соскользнула с подлокотника и повисла.

Я перестал кричать.

Зверь потянул сильнее. Рубашка затрещала, но ремень удержал тело. Вся секция дёрнулась и проехала по корням на несколько сантиметров. Металл заскрежетал. Моё кресло накренилось, ремень снова врезался в живот.

Зверь отпустил ткань, переступил и вцепился зубами человеку в бок.

Сначала я услышал треск рубашки. Потом влажный хруст.

Тело выгнулось в ремне. Рука мотнулась и ударила меня по бедру. Я отшатнулся, насколько позволяла спинка. Кровь хлынула по разорванной рубашке и сиденью. Зверь рванул ещё раз, и горячий запах ударил в лицо.

Меня вывернуло. В желудке почти ничего не было, на рубашку попала горькая жидкость. Я закашлялся, не мог вдохнуть и всё равно смотрел. Зверь жевал, упираясь лапой в кресло. Челюсти двигались спокойно. Рама скребла по корням при каждом рывке. Рука соседа продолжала болтаться, задевая мой ботинок.

Я потянулся к пряжке. Пальцы скользили по металлу. Я давил на середину, тянул ремень, пытался просунуть руку под крышку. Она не открывалась. Зверь поднял голову, и с его нижней челюсти свисал кусок ткани.

Нет. Я дёрнул крышку ногтями. Металл щёлкнул.

Зверь повернул морду ко мне.

Ремень ушёл в стороны. Я вывалился из кресла, схватил сумку и перекинул её ремень через плечо. Коленями упал на влажную землю. Сзади заскрежетала рама.

Я вскочил. До огромного дерева было два прыжка, но первый вышел коротким. Левая нога подломилась, и я ударился рукой о твёрдый корень. За спиной тяжело фыркнули.

Второй прыжок я сделал на четвереньках. Вцепился в переплетение стеблей, поставил ботинок в щель между корнями и полез. Кора крошилась под пальцами. Я поднялся выше собственного роста, когда почувствовал, как чьи-то челюсти сомкнулись на моей левой стопе.

Ногу резко потянуло вниз, лодыжку вывернуло, и грудь впечаталась в ствол. Я заорал, обхватил толстый стебель обеими руками и дёрнулся вверх. Ботинок соскочил. Стопу обдало воздухом и болью, а зверь рухнул на корни вместе с обувью в пасти.

Я полез. Колени сдирались об кору, ногти ломались, ветки хлестали по лицу. Я не искал удобный путь. Подтягивался на том, что выдерживало, и не смотрел вниз, пока не добрался до развилки ствола.

Там я прижался животом к толстой ветке и всё-таки посмотрел.

Зверь стоял у дерева. Мой ботинок лежал между его лап. Он поднялся на задние лапы и ударил когтями по коре. Передние лапы достали до переплетения стеблей, где я был минуту назад. Он подтянул тяжёлое тело, продвинулся вверх примерно на метр, заскрёб задними лапами и сорвался. Внизу глухо ударило.

Я вжался в ветку. Зверь поднялся, потряс головой и попробовал снова. Когти рвали кору, стебли дрожали у меня под руками. Он забрался чуть выше, повис, тяжело задышал и свалился на бок.

Первая хорошая новость за день: он не умел лазать.

Зверь ещё некоторое время ходил вокруг ствола и обиженно сопел. Потом поднял мой ботинок, прокусил его и бросил. От кресел тянуло кровью. Он повернулся туда и вернулся к телу соседа.

Свет уходил быстро. Рыжие полосы на стволах погасли, листья стали серыми, а через несколько минут между деревьями уже лежала темнота. Внизу снова заскрипела рама.

Хруст продолжался долго.

Я сидел верхом на ветке, обняв ствол, и старался не двигать левой ногой. Лодыжка распухала внутри носка и стучала в такт сердцу. Ботинка не было. На носке проступила кровь, но пальцы шевелились. Каждый раз, когда снизу раздавался шум, ветка подо мной казалась тоньше.

Потом хруст прекратился. Я не сразу понял, что зверь замолчал. Лес вернулся постепенно: вокруг запели насекомые, из темноты начали отвечать лягушки, над ухом зазвенели комары. Далеко между деревьями прошло что-то тяжёлое. Ветки ломались одна за другой, звук удалился вниз по склону.

Рубашка на спине промокла и холодила кожу. Днём я хотел, чтобы жара кончилась. Ночью выяснилось, что у этого желания были дополнительные условия, которые я не указал.

Я осторожно сел боком. Ветвь была толстой, но уходила вниз, и стоило ослабить ноги, как я начинал сползать. До земли отсюда было достаточно далеко, чтобы снова проверить выживаемость человека при падении с высоты. Второй проверки мне не хотелось.

Найти положение, в котором ничего не болело, не получилось. Если я вытягивал левую ногу, лодыжку начинало тянуть. Если сгибал, стопа наливалась жаром. Можно было лечь грудью на ветку, но тогда сумка сползала с плеча и тянула вниз. Через несколько попыток я принял простую вещь: удобно сегодня уже не будет.

Пришлось провести инвентаризацию.

В наличии имелись брюки с ремнём, мокрая рубашка, телефон, ключи, небольшая сумка через плечо и одна бутылка виски. Из двух ботинок сохранился один, что мешало считать комплект обувью. Ещё имелись ушибы, вывихнутая или растянутая лодыжка и сильное желание оказаться в любом другом месте. Последний актив применению не подлежал.

Ключей было четыре. От квартиры, от подъезда, маленький от почтового ящика и неизвестный, который я носил несколько лет, потому что боялся однажды вспомнить нужный замок. В лесу их назначение уравнялось. Зато связка была металлической, с острыми краями. Я зажал самый длинный ключ между пальцами и тут же представил, как пытаюсь отбиться им от зверя. После этого вернул связку в карман. Даже самообман должен знать меру.

Я снял ремень с брюк, пропустил его вокруг ветви и застегнул через петлю. Получилось коротко. Тогда я обхватил им себя поверх рубашки, подвинул пряжку к животу и затянул так, чтобы не соскользнуть во сне. Снова пристёгнут. Хороший пассажир всё-таки дождался, когда погаснет табло, и пересел на ветку.

По рукаву что-то ползло. Я смахнул это ладонью, но существо упало на ветку и продолжило путь. Многоножка была длиннее моей ступни, блестящая, с красноватыми ногами. Она прошла передо мной, коснулась усиками сумки и скрылась за стволом.

— Место занято, — прошептал я ей вслед.

Горло отозвалось болью. Пить хотелось так, что разбухший язык мешал закрыть рот. В сумке оставалась единственная жидкость. Бутылка звякнула о пряжку, когда я вытащил её и поднёс к лицу. Стекло осталось тёплым после жаркого дня, крышка была запечатана.

Виски не вода. Эту мысль я знал даже без навыков выживания. Он сушит, затуманивает голову и вообще плохо подходит человеку, который сидит ночью на дереве в окружении сомнительных хищников. Кроме того, бутылка покупалась для другого.

Мы с Катей должны были открыть её после посадки. Я представлял гостиничный балкон, два пластиковых стаканчика и её обязательное замечание, что спор вообще-то был не о том, кто первым доберётся до тропиков. Она всегда помнила формулировки лучше меня.

Я убрал бутылку обратно в сумку.

Телефон включился не сразу. На экране были трещины, но он работал. Двадцать три процента. Сети не было. Я поднял телефон над головой, повернул его, вытянул руку в сторону разрыва в кронах. Значок не изменился. Можно было набрать службу спасения. Телефон честно попытался бы позвонить, потратил заряд и вернул меня к исходным данным. Как закупщик, я не одобрял сделки с понятным результатом и полной предоплатой.

Я убавил яркость. Белый экран осветил мои колени, ствол и листья внизу. Там, у корней, загорелись две точки.

Точки стояли неподвижно, слишком близко друг к другу для светляков. Затем рядом появились ещё две, ниже и дальше. Одни погасли, другие сдвинулись. Из темноты донеслось сопение. Кажется, с оттенком угрозы.

Я нажал кнопку, и экран погас. Думать тоже перестал. Остались ствол под щекой, ремень на животе и глаза, которых я больше не видел. Я сидел, пока мышцы на спине не начали дрожать. Внизу что-то шуршало у кресел, иногда ломалась тонкая ветка. Зверь не рычал. Но меня это совершенно не радовало.

В темноте я потерял чувство времени. Успел замёрзнуть, снова вспотеть, пересчитать все видимые щели между листьями и несколько раз решить, что не доживу до утра. Ни одно решение ничего не изменило. Я попробовал считать вдохи. На сороковом сбился из-за шороха внизу. Начал заново и дошёл дальше, но где-то за стволом заквакало так громко, что я снова сбился.

Иногда мне чудилось, что под деревом ходит не один зверь. Шорох возникал то у кресел, то у противоположного корня. Я напрягал глаза, но видел только серые пятна листьев. Возможно, вокруг собрались мелкие падальщики. Возможно, тот, большой, просто обходил дерево. Уточнять состав ночной смены не хотелось.

Над кронами иногда вспыхивало далёкое зарево. Я ждал грома, но его не было. Может быть, за лесом продолжалась гроза. Может быть, работали поисковые вертолёты. Эта версия продержалась недолго: вертолёты обычно шумят, а не молча подсвечивают небо.

Я подумал о носовой части.

Она ушла вперёд. Я видел это сам. Пилоты могли удержать её, выровнять, посадить где-нибудь на ровном месте. У них оставалась кабина. Возможно, сохранилась связь. Возле носа наверняка уже собрали людей, раздали воду и нашли аптечку. Катя сидела у костра, держала бумажный или уже какой-нибудь металлический стакан и злилась, что я опять задерживаюсь.

Утром я спущусь, найду воду, а потом пойду туда, куда ушёл нос. План был плохой, без воды, маршрута и второго ботинка, но у него имелось направление. Для первого дня достаточно. Склон должен был вывести меня ниже, а дальше появится дым, крик или обломки. Катя будет искать меня со своей стороны. Она не умеет ждать спокойно и обязательно заставит остальных что-нибудь делать.

Я хорошо представлял, как это произошло. Катя пришла в себя, проверила тех, кто рядом, нашла кого-нибудь из экипажа и уже успела поссориться с ним из-за медлительности. Она говорила тихо, но каждый раз люди почему-то начинали делать то, что она предлагала. К ночи у них был навес, список выживших и чай. Чай в этой картине появлялся обязательно, хотя откуда ему взяться, я не знал.

«Тём, я хотела тебе сказать…»

Я открыл глаза, хотя не заметил, когда закрыл их.

Снизу снова донёсся хруст.

Я не знал, сколько зверь может есть. Судя по звуку, ответом на этот вопрос он занимался основательно. Иногда рама кресел натужно скрипела, когда он тянул остатки тела. Потом всё стихало, и лес заполнял паузу лягушками и насекомыми.

Глаза закрывались. Я несколько раз проваливался в сон и просыпался оттого, что голова падала на грудь. Ремень держал. Лямку сумки я обмотал вокруг ветки, телефон спрятал поглубже в карман.

Задача «не умереть» переносится на завтра.

В этот раз я заснул.

Птицы кричали над головой, перепрыгивали по веткам и сбивали капли. Вскоре сквозь листья проступил серый свет. Между стволами стоял пар, кора блестела от влаги. Я открыл глаза, не сразу понял, почему болит всё тело, и попытался выпрямиться. Ремень остановил меня.

Внизу стояла пустая секция кресел. Обивка была разорвана, металлическая рама сдвинулась к краю корня. Ремень соседа лопнул. На листьях темнела кровь. Возле кресла лежали клочья рубашки, куски мяса и обглоданные кости.

Зверя рядом не было.

Я подождал. Птицы продолжали орать, насекомые звенели, и всё это звучало почти нормально. Осторожно расстегнул ремень на животе и потёр затёкший бок.

Спуститься. Найти воду. Понять, куда идти. Три задачи, каждая хуже предыдущей, но по крайней мере ни одна не требовала сидеть на ветке.

Я свесил здоровую ногу.

У корней шевельнулась тёмная спина. Зверь лежал за выступом, положив длинную морду на лапы. Он не спал. Когда я двинулся, его глаза поднялись ко мне. Он тоже ждал.