Выход из-под удара

Глава 1.На новой почве

Войска Делийского султаната неудержимо рвались на юг, к богатым и полным сокровищ городам, по недоразумению принадлежащим неверным. Всадники и пехотинцы в едином порыве выполняли волю Алауддина Хальджи, который неуклонно требовал, чтобы именно в мусульманских (точнее, его и его подданных) руках было сосредоточено побольше богатств. Индуистские отряды, застигнутые врасплох, не имели почти никаких шансов дать отпор, и раз за разом проигрывали сражения.

Султан, когда отдавал свой приказ, отдельно остановился на том, что надо обязательно овладеть и Гуджаратом — краем, где живут огнепоклонники. Живут богато и вольно, несмотря на то, что их верования отличаются от индуистского или иного нечестивого культа, раджпуты их почти не трогают. А вот правоверным следовать по этому пути нельзя, они просто обязаны, выходит, стать властелинами положения. Пусть не всех удастся сделать приверженцами корана, тем лучше даже… кто-то же должен платить джизию, да и вообще — стать поставщиком ремесленных изделий для двора, армии? Причём брать с покупателей такие поставщики должны будут бросовую разве что цену, пусть окажутся благодарны хотя бы за то, что их не истребят поголовно! Мерзость, конечно, поклонение огню, и даже самый спокойный человек, произнёсший шахаду, не может не думать об этом иначе как с величайшим негодованием. Однако же казна нуждается в деньгах, а оттого превращать всех в мусульман — невыгодно для государства. Пусть платят вдвое против приверженцев истины, вот тогда заживём! — говорили между собой воины, продвигавшиеся по дорогам.

В войске было всё для решительного завоевания, даже метательные машины с собой захватили; если какой-то урод дерзнёт отсидеться за стеной, эту самую стену быстро сокрушат, а того урода из-за неё выковыряют очень быстро. Уже немало дорог истоптали копыта коней, уже не один вражеский отряд склонился перед победоносными отрядами султаната. Но не всем суждено было попасть в руки торжествующих победителей и согнуться в поясном поклоне перед ними, униженно соглашаясь платить дань. Участь тяжёлая и позорная миновала даже некоторых из тех, кто не пал в безнадёжном бою и не удрал в далёкие селения где-то в глубине Индостана.

Солнце уже почти закатилось и освещало морской берег только своими последними, прощальными лучами. В зороастрийских селениях знали, что это — возможно, последний закат, который они встречают свободными людьми; уже завтра армия султаната доберётся и сюда. Ночью, конечно, войско останется на стоянке, но какая разница — даже если бросить всё и попытаться удрать, разве можно от него уйти?

Несколько взрослых мужчин, пользовавшихся авторитетом среди односельчан, собрались в прибрежной деревне на тихий разговор возле колодца. Наступало время, когда всё доверие к ним уже никак не могло помочь. Первым нарушил угрюмое молчание кузнец, который промолвил:

- Враг уже в ближайшем городе, не помогли ни крепости, ни ополчение, ни молитвы в наших и индусских храмах. У приверженцев пророка слоны, и пленных это войско как будто брать не собирается…

Молодой ремесленник, который обычно был молчалив и сух, в этот раз решился с жаром возразить собеседнику:

- Мы не в городе, а посреди леса живём, до нас неприятель, быть может, и вовсе не доберётся. Охота солдатне по знойной погоде, обливаясь потом, лазить непонятно где, да и командиры не рады будут: ни тебе добычи, ни даже славы толком.

Кователь тряхнул головой и досадливо отмахнулся:

- Так ведь какая им добыча-то нужна? Мы тут ремёслами занимаемся для себя, и на продажу кое-что делаем. Значит, султан захочет, чтобы мы для него, для его придворных и чиновников всё готовили. Вон, на верфи — дхов чинят, неужели откажутся приверженцы пророка заполучить такое судно, а пуще того — мастеров, которые с ним сладить могут?

Остальные попросту замокли опять, ибо возразить было действительно нечего, слова кузнеца звучали веско и уничтожали последнюю тень надежды. Беседа оборвалась резко и как будто сама собой, когда говорившие разошлись по домам. А в это время в самих домах женщины уже убирали посуду и зашивали мешки, торопясь поскорее завершить эту работу, пока ещё светят последние лучи. Даже дети, обычно крайне весёлые и беззаботные, не играли между собой, не носились в разные стороны; тревога, окутавшая селение, повлияла и на них, конечно же.

В крохотном храме продолжал гореть огонь, но жрецу Джамшеду, стоявшему перед священным пламенем, было не до молитв. Он просто смотрел на языки огня, стараясь найти в них какой-то ответ на стоящие перед ним вопросы. Как отразить нашествие врагов, если они уже совсем близко — и справиться с ними не смогли даже мощные армии? Как смириться с тем, что вскоре многие из односельчан полягут под саблями, а те, кто останутся в живых — станут рабами.

Джамшед услышал за спиной, как открывается дверь — но это был, к счастью, не кто-то из султанских боевиков, а его собственный послушник. Жрец обернулся к вошедшему и тихо произнёс:

- Огонь не потухнет, пока мы живы. Уйти мы не можем, так как никуда от торжествующих захватчиков не скроешься. Поэтому всё, что мы можем сделать — беречь священное пламя до той самой минуты, когда сюда ворвутся конники султана.

Произнеся это, жрец не стал больше говорить ни слова, а поспешил выйти на улицу — туда, где ложились на землю длинные, косые тени. Кое-где в низинах и под сенью высоких деревьев тьма уже почти наступила; со стороны моря как раз под вечер набежали облака. Грозу они не предвещали, но ночь, которая должна была стать лунной, теперь уже обещала только полумрак. Парсы разошлись по своим домам, на месте остались лишь ночные сторожа, которые должны были обходить селение. Эта стража могла вполне защитить от одинокого разбойника, однако же от той опасности, которая обрушится утром, она спасти никак не могла. Тем не менее, часовые заступили на посты точно так же, как и всегда, потому что таким образом пытались ухватиться за иллюзию, что ничего страшного не произошло.

С приходом тьмы сторожа начали бдительно вслушиваться в раздающиеся вдали звуки — однако доносились до них только стрёкот сверчков, пение птиц в лесу и едва слышный лай собак в другой соседней деревне.

Мысли у поселян были разные, но все они, так или иначе, доходили до одного горького тезиса: «Наши предки сбежали из Персии, потому что там их почти задушили. И вот теперь в окрестности Камбея пришли завоеватели с зелёным знаменем, которые вновь хотят поставить нас перед выбором — рабство или гибель. Что ж, значит, небеса от нас отвернулись всё же… или силы зла пока что побеждают». Уныние одинаково овладело старейшинами, обычными крестьянами и теми, кто стоял в дозорах.

Тем не менее, усталость после дневных работ, усугублённая ещё и безысходным переживанием, взяла верх — все, кроме наблюдателей, постепенно погружались в сон. Когда уже спустя довольно долгое время раздался какой-то лёгкий треск, да чуть-чуть вздрогнула земля, никто из сторожей не обратил на это внимания. Их больше обеспокоило иное: мощный, ровный шум прибоя куда-то исчез, что уже нельзя было никак объяснить землетрясением. Волны утихли, утих и ветер, и даже насекомые шумели как-то неправильно, их голоса сливались в один монолитный, неумолчный гул.

- Уж не идёт ли враг сюда? — обеспокоенно спросил один из дозорных.

- Ты чего, враг не дурак всё же… в таком сумраке ничего не разберёшь. Легко ногу сломать коню или человеку, и неясно, куда двигаться. Можно даже со своими схлестнуться, не признав.

- Так-то оно так, но всё же не застигли бы врасплох. Даже птицы не так поют, как надо… что бы это значило?

- Вот утром и узнаем.

Сказавший это замолчал, поняв, что утром может узнать, каково это, когда в тебя втыкают острую железку. Но предпочёл ничего не говорить, не нагнетать, тем более что даже и самый воздух вдруг стал тяжелее, начал обволакивать какой-то неприятной липкостью.

- Чем это пахнет, болотом, что ли? — удивился сторож в другом селении. Однако там он был один, и ничего не оставалось, кроме как придержать своё любопытство до светлой поры — когда можно будет разобраться и узнать. Ночь сгустилась до полной неприглядности, ни огонька, ни силуэтика вдали не увидать.

С рассветом яснее ничуть не стало! Вернее, конечно, при свете увидели всё далеко вокруг, однако зрелище это совсем не по вкусу пришлось поселенцам. Не понравилось уже то, что солнце взошло так борзо, словно только и караулило у края горизонта, чтобы выпрыгнуть на небосклон. Только недавно ещё стояла густая, ровная тьма, и вот её сменил полноценный день; причём по окрестностям стелился ещё и туман, хотя негустой, но скрывавший очертания предметов. От вида этой дымки парсов обуял страх, ведь, пользуясь пеленой, султанские вояки могли бы спокойно подобраться к ним и резко наброситься. Из окружающего леса доносилась резкая какофония, словно птицы сошли с ума и каждая хотела перещеголять других громкостью и грубостью своего голоса.

- А воздух-то какой сырой! — ворчал то один, то другой крестьянин, обходя поселение.

Враг не приближался, но теперь опасность, казалось, ещё больше возросла, потому что сама природа вела себя не так, как положено. Ощущение у людей было, словно их засунули в какое-то облако, скрадывающее контрасты, и начали вдобавок оглушать адским шумом. Даже если бы войско неприятельское вздумало подойти резко, оно и то не смогло бы издать, наверное, настолько громкие звуки.

Мобеды поспешили проверить, горить ли огонь в святилищах — и к их величайшей радости, пламя стояло ровно, не колебалось и не чадило. Это можно было счесть добрым знаком: Ахурамазда не оставил их в своей неизъяснимой милости… но всё же, что вокруг происходит, и какие ещё пакости выкинут силы зла, чтобы навредить верным и сбить их со своего пути? Посовещавшись, служители дали остальным совет:

- Идите поскорее и посмотрите, что там такое с лесом произошло, почему так кричат птицы.

Однако уже эта разведка дала ещё более потрясающий результат, осмыслить который сразу не получилось. Деревья стояли сплошным, непроницаемым частоколом, переплетённым в странный клубок. В Гуджарате не бывало НАСТОЛЬКО густых зарослей, они встречались разве что далеко на востоке, по слухам, которыми делились заезжие купцы. И ещё — почему у этих пальм настолько раздулись листья, почему они выглядели так, словно кто-то пропитал их воском, об этом ведь даже и путешественники никакие не рассказывали? Как ни старались, не могли вдобавок найти ни одного баньяна с висячими корнями, ни одного дающего стручки тамаринда, ни даже кокосов.

Разведка продиралась сквозь заросли, что становилось ещё сложнее из-за казавшегося густым, словно смола, воздуха.

- Смотри! — вдруг выкрикнул один из них, указывая куда-то на ветку, где сидела… птица? Существо? — в общем, животное, зелёное, как окружающие его листья, и при этом неподвижное. Лишь глаза на ярко-алой голове неотступно следили за людьми. Далеко не сразу разведчики сообразили, что это не птица, а ящерица, однако — почему она вздумала забраться на дерево, и отчего раскрашена так пёстро?

Только лишь один из них собирался что-то спросить, как рептилия выбросила вперёд свой длинный язык, поймав летящую муху. На земле, впрочем, было не лучше — вот показалась колонна муравьёв необычайно большого размера, и нет, даже не колонна, а целое полчище. Крестьяне с ужасом наблюдали, как эти насекомые вместо того, чтобы прогрызать скромные дырочки, начинают рвать в клочья каждый встреченный на пути лист. Стало сразу понятно, откуда взялся встреченный на пути сюда голый, словно обглоданный скелет, древесный ствол. Дальше проверять, что ещё в этом чуждом лесу может таиться, не было никакого желания, хотелось поскорее уйти из неуютного, неприветливого места — туда, где хоть что-то понятно.

Вернувшись к себе в дома, обескураженные парсы заключили только:

- Это что-то выше нашего понимания. Хорошо, хотя бы наши поля, сады и стада остались! Ими и займёмся пока что, а в лес больше пока не пойдём, ну его, с такими пакостями.

Впрочем, и после возвращения лучше не стало — оказалось, что оставшиеся тоже столкнулись с неожиданностями. Они с самого утра направились к морю, и — обнаружили, что оно стало каким-то холодным и мутно-зеленоватым, словно это не море вовсе, а болото. Даже отсутствие запаха тины не радовало, потому что оставалось решительно непонятно, что же это такое тогда.

- А рыб-то сколько! — с восхищением воскликали ловцы, н это внушало надежду, что удастся прокормиться. Сновавшие в воде дельфины и киты вообще были сочтены добрым знамением, указывавшим по воле небес на то, что мир тут всё же не до конца враждебен. Правда, прилив оказался необыкновенно слаб, что вызвало новые споры:

- Море сонное!

- Нет, бодрое, просто почти вся его сила на животных ушла!

Берег тоже не давал успокоения, не радовал глаз привычными очертаниями; он тоже был покрыт зарослями, столь же густыми, как и лесная поросль, но, разумеется, отличавшимися от неё. Между тысячами корней, напоминавших головы змей и сплётшихся в дикую, противоестественную мешанину, тут и там встречались участки чёрной, липучей грязи. В воздухе пахло тухлыми яйцами, и воображение невольно рисовало где-то поблизости вход в царство смерти и тлена. На те же корни, вдобавок, выползали из воды и рыбы, преспокойно сидевшие в грязи и дышавшие воздухом, что вообще не лезло ни в какие ворота.

Верфь оказалась вдали от кромки воды, и судостроители яростно спорили — как поступить: или же передвинуть всё хозяйство поближе к берегу, или же проложить длинный деревянный волок, чтобы таскать по нему суда. Точку в этом споре поставил свирепый прилив, который затопил всё побережье; видевшие его сразу поняли, что передвигать верфь ближе к воде точно не стоит, такие волны могут легко опрокинуть или унести в море их суда. Кроме того, в прибрежных зарослях замелькали крокодилы, причём величиною они явно превосходили всех виденных когда-либо прежде. Стало ясно сразу, что спуск судов на воду должно будет делать с большой осторожностью, дабы не быть пожранными этими грозными существами.

Остававшиеся в селениях люди тоже столкнулись с опасными существами, которые охотно приходили к человеческому жилью. То тут, то там появлялись скорпионы невероятного размера, а также пауки, которые раздувались, словно от самомнения. Над всей этой живностью проносились гигантские бабочки, а в траве то и дело порскали ядовитые змеи; даже те существа, которые хотя бы как-то напоминали привычных, выглядели уродливо большими.

- Этот лес словно следит за нами и собирается поглотить! — пробормотал кто-то.

- Да, особенно та жуткая обезьяна…

- Что ещё за обезьяна? — обступили его односельчане.

- Да висящая на ветке вниз головой, и двигающаяся так медленно, словно её почти пришибли или отравили. А потом она как повернёт голову, словно у неё шея… гибкая, как сама ветка, я чуть не бегом с того места припустил!

- Значит, тут на каждом шагу дэвы, - глухо пробормотал старый мобед.

Но, утомившись от чужеродных зрелищ, парсы решили вернуться к своим привычным занятиям. Их озадачил только дождь, выпавший, как им представлялось, в совсем неурочную пору. Тем не менее, это было только началом неприятностей, невольным переселенцам предстояло ещё узнать, насколько плохи тут условия для жизни, как сложно к ним приспособиться.

Глава 2.Кошмары усугубляются

Во второй половине дня тучи разошлись и дождь успокоился, однако же воздух по-прежнему оставался сырым и неуютным. Солнце вело себя «как ненормальное», оно шло с востока на запад через северную, а не через южную часть небосвода, как положено. Новое огорчение доставила свежевыстиранная одежда, которая упорно не желала высыхать, хотя солнце светило довольно ярко.

- Как бы зерно в амбарах не взопрело, - толковали между собой крестьяне.

Однако, утомлённые странными чудесами и непонятными знамениями, они попросту отложили эту тему, тем более что было и немало других хлопот, о которых предстояло позаботиться. Об одной из этих тонкостей зороастрийцы, впрочем, ещё не подозревали — их привычным растениям и животным пришлось достаточно тяжко, хотя поначалу это было почти незаметно. Пока что земледельцы, не покладая рук, трудились на полях и в садах так, как привыкли. Высылать дальнюю разведку не стали, рассудив очень просто:

- Если султанское войско попадёт в такое же наваждение, то, верно, повернёт обратно. Если же нас унесло в страну дэвов, что ж, тогда мы обязаны стойко переносить и эти козни коварного Ахримана, не давать ему своротить себя с истинного пути.

Всё-таки небольшой поход по окрестностям селяне устроили, так решил один из опытных охотников:

- Каковы бы ни были чудеса вокруг, нам надо добыть пропитание, на всякий случай. Вдруг море откажется нас кормить и грянет неурожай вдобавок, что тогда?

- Ну, мы зерна порядочно запасли, — неуверенно возразил один из крестьян.

- Запасли — хорошо, но лучше же, когда пищи побольше в закромах сложено. Идём!

И они двинулись, правда, заручившись предварительно благословением мобеда, который не усмотрел в их миссии ничего предосудительного. Правда, найти сколько-то ценных животных и растений им не посчастливилось, а углубляться в чащу леса импровизированная экспедиция не стала, ограничившись коротким прочёсыванием опушки и ближайшей к ней поросли. Самой главной находкой вечера стала проторённая тропа, которая уходила куда-то вглубь. Идти по ней охотник не пожелал, да и остальные не собирались отнюдь уходить неведомо куда. Всё-таки поблизости от дома как-то спокойнее, даже невзирая на не отпускающий их морок, кажущийся бесконечным.

- Наступило бы поскорее тепло, да и высушило бы всё вокруг, - проговорил один из них, ни к кому специально не обращаясь.

Когда наступил вечерний час, они не могли даже предположить, какой именно очередной сюрприз им подготовила коварная реальность. И дело было не только в неправдоподобно быстротечных сумерках, в стремительно сгустившейся ночной тьме. На небе высыпали звёзды — однако среди них не было Полярной звезды. Зато появились созвездия, о которых не слышал ни один мореход, ни один мобед или дастур, а также явились два туманных пятна на небе. Пятна эти сочли было облачками, но те не двигались вообще, почему и пришлось заключить, что они находятся на небосводе.

- Неужели мерзкий Ахриман ещё и проделал дырки в небе? — с недоумением говорили люди, но ответа ни у кого опять не находилось.

Само движение звёзд выглядело слишком быстрым, даже торопливым, и казалось, будто это само небо готовится обрушиться на землю. И ещё никто не мог понять, почему эти звёзды светят так ярко и сочно, а Млечный путь превратился в подобие плотной реки, до которой, казалось, вот-вот можно будет дотронуться.

Жрецы тихо говорили:

- Мир рухнул и ось сломалась, надеяться больше не на что. Разве можно по такому небосводу найти хотя бы путь домой, оказавшись в открытом море или просто вдали от привычных мест? Да мы и есть где-то в неведомой земле, наверное, вообще в мире духов очутились. Ахурамазда ниспослал нам величайшее испытание, и понадобится вся сила решимости, чтобы справиться с ним.

Не все приняли такую успокаивающую версию, многие люди впали в уныние. Кто-то даже пробормотал:

- Наверное, лучше бы пусть султан нас прирезал, чем вот так мучиться, ничего не понимая и непонятно где пребывая.

Однако же на нытиков тут же шикали люди поспокойнее:

- Что вы там бубните, аж слушать противно! Охота, чтобы вас зарезали, в самом деле, или джизию платить хочется? Вот ведь обормоты, радуйтесь, что султанские вояки запаздывают… пока ещё поживём хотя бы.

На второй день не стало ни суше, ни теплее, наоборот, почти с самого утра вновь полил дождь. Парсы раздражённо бухтели:

- Утомила эта непогода… скорее бы уж солнышко всё-таки.

На третьи сутки погода ничуть не улучшилась, затяжное ненастье (тогда ещё полагали наивно, что это временно…) начало уже сильно угнетать. Впрочем, именно в этот день и произошла по-настоящему эпохальная встреча…

Наблюдатели, посланные смотреть за море — вдруг султан решит прислать свой захватнический отряд на кораблях — прибежали в свои селения, торопливо рассказывая про появившийся на горизонте парус. Вышедшие навстречу гостям люди наскоро похватали на всякий случай всё, что могло хоть как-то пригодиться в качестве оружия, даже обычные столовые ножи. Однако достаточно оказалось одного взгляда, чтобы понять чётко — перед ними отнюдь не войска Делийского султаната, а те, для кого у них в языке даже не находилось вообще никакого определения.

Сама лодка этих мореплавателей уже выглядела необычно — приземистая, продолговатая, она в корне отличалась от всего, что прежде привыкли видеть на воде парсы. Однако же сам внешний вид гостей далеко затмевал эту странность, взять хотя бы то, что все они имели из одежды только широкий набедренный пояс. Для гуджаратцев, привыкших к тому, что каждый носит обязательно тюрбан и накидку, это стало настоящим вызовом, и поначалу никто не мог понять, встретились ли они с отшельниками-аскетами или с дикарями.

И даже это бы ещё полбеды, но то, как эти люди были расписаны разными узорами — отдельная песня. А их кожа — по цвету напоминающая скорее медь! Уже первые взгляды, вдобавок, создали впечатление, что приплывшие — люди необыкновенной физической силы, настолько коренастыми и широкоплечими они оказались. Да, это было связано с тем, что индейцы манта привыкли к тяжёлой работе с деревом и к не менее утомляющей гребле на каноэ, но тогда подобную простую истину ещё предстояло открыть.

Подоспевший вскоре дастур Ардашир с любопытством осматривал визитёров. Затем он обернулся к своим людям:

- Наверное, они больны. У человека не может быть такой кожи и таких узоров, потому будьте начеку, держитесь подальше от них. Я пришлю лекаря, он осмотрит их, и быть может, узнает, в чём тут дело, какая такая непонятная хворь на них свалилась.

- Да вряд ли в хворобе дело, - возразил один из воинов, стоявших неподалёку, - это просто, наверное, создания Ахримана. У них, видите, даже бород нет, - словно это дети какие. Руки, ноги какие сильные, а волос на лице всего ничего, это ж надо такому приключиться!

- Ладно, вот пусть лекарь во всём и разбирается, - отмахнулся дастур. Священнослужитель с раздражением посмотрел на гостей: их огромные серьги в растянутых чуть ли не до плеч ушах выглядели откровенно вызывающе, заставляли внутренне содрогнуться. Впечатление дополнительно усугубляли вставленные в нос кольца, сделанные из каких-то раковин, а также внедрённые в губы своеобразные диски. Всё вместе это создавало впечатление отталкивающее и даже, прямо сказать, отвращающее. В дополнение ко всему приехавшие на лодке распространяли вокруг себя запах весьма специфический, мягко скажем, в котором переплелись нотки пота, морской соли, рыбы и дыма костров. Вслух между собой парсы обсуждать такие детали не решились пока что, но каждый из них уже думал про себя, что есть в этом всём нечто… звериное, что ли.

Однако же, когда они вновь обратились к Ардаширу с вопросом о незнакомцах, тот ограничился краткой репликой:

- Ну какие же это звери! Разве зверям под силу построить лодку, поставить на ней парус и пуститься в открытое море?

Что характерно, возразить духовному авторитету ничего было нельзя, уж слишком веско звучали его слова.

Тем временем, визитёры с недоумением смотрели на задержку и колебания зороастрийцев. Когда те вернулись к лодке, чтобы возобновить переговоры, один из индейцев медленно начал поднимать большую раковину. Солнечный свет отражался в гранях ракушки, но никто не понимал, зачем её показывают — гордость? Какой-то обряд?

И только после повторной демонстрации до гуджаратцев стало доходить, что им предлагают попросту — обменять эту самую сверкающую вещицу на что-нибудь иное. Старейшина поднял над головой теперь железный гвоздь — самый обычный, выкованный ещё неделю назад, когда они были на прежней своей земле. Потом он положил этот гвоздь на плоский камень и отступил примерно на два десятка шагов, предоставляя другой стороне сделать свой выбор.

Индейцы робко обступили непонятный предмет, начали вертеть его в руках. Никогда прежде им не приходилось встречать что-либо подобное: это была вещь более прочная, чем обсидиан, намного более тёмная и тяжёлая. Что с ней можно делать, манта не знали вовсе, однако же сообразили, что такой предмет ценится, раз его решили предложить на обмен одним из первых. Постепенно до них стало доходить, что это явно и не камень, а нечто, чему даже и названия в их языке нет.

Предводитель гребцов рукой подал знак своим, и те сразу притащили большой мешок с сушёной рыбой и какао. На непонятный порошок старейшина особого внимания не обратил, однако рыба — это совершенно иной коленкор; раз её предлагают, значит, точно знают, что она съедобная. Парсийские рыболовы точно будут рады такому обмену, потому что теперь узнают, как выглядит желанная добыча в этих водах, кого следует вытаскивать из сетей, а кого — выбрасывать обратно в море. Старейшина, в свою очередь, подозвал своих спутников, и вполголоса приказал им принести ткань. Материя тонкой чистой выделки, которую в Южной Америке ещё никто ни разу не видел, потому как выткать её было совершенно невозможно при помощи индейских прялок, также произвела настоящий фурор. По обычаю, интуитивно понятному всем, товары сложили на нейтральной полосе, и аборигены сразу забрали их. Парсы же, взглянув наскоро на бесполезную, хотя и красивую, ракушку, гораздо больше внимания обратили на съестные припасы.

Если раковину просто положили на полку в доме старейшины, то бобы странного вида попробовали грызть. Результат их разочаровал — вкус оказался неприятным и крайне горьким, вывод оказался — вероятно, это какое-то лекарство, а не пища вообще.

Лекарь ничего дельного, кстати, тоже сказать не сумел. Он лишь заключил коротко, что странные жители этой земли не выглядят больными, и, оттого. Ему заниматься ими особенно не с руки. А вот духовные авторитеты оценили всё это дело куда как строже… Они уже на третий день своего присутствия в этой чуднОй земле собрались вместе и совещались, как именно всё происходящее воспринимать-оценивать надлежит.

- Это даже не бинди, - заявил один, самый непримиримо настроенный, - эти существа, ибо мой язык едва ли повернётся назвать их подлинно людьми, не просто красят свои тела. У них краска намертво погружена в кожу, причём изображает она порой — то ли демонов, то ли злобных хищных тварей. Я твёрдо верю, что это как раз и есть демоны, или хотя бы те, кто дэвам служит. Не дело находящимся на пути светлого божества путаться с поклонниками тьмы! Надо оборвать всякий торг с ними и более об этом даже и не помышлять.

- Ваше мнение почтенно, - заметил ещё один мобед средних лет, - но мне, Рустаму Хосрову, угодно думать иначе! Это, вне всякого сомнения, люди, а не демоны, пусть и запутались они в паутине дьявольских наваждений, но наш долг постараться вывести их оттуда и привести к свету. Оттого вернее будет — торг не только не рвать, но и сделать его постоянным, частым, чтобы привыкли они к нам, чтобы увидели, для начала, что мы народ мирный и надёжный. Потом, надо бы вызнать их язык, и уже после того уяснить для себя, кто они такие и чего ради свои узоры рисуют...

Почтенное собрание так и не смогло прийти ни к какому определённому выводу. Однако решать, быть ли торговле, предстояло совсем не совету мобедов, а обстоятельствам, которые парсам явно не благоприятствовали пока что. Им уже начинал угрожать нешуточный голод, пусть не сразу, а спустя какое-то время, но его призрак отчётливо маячил на горизонте. День шёл за днём, но погода упрямо не желала улучшаться, и всё яснее становилось: это не какое-то ненастье, это так всё тут устроено. Немного утешали разве что две вещи. Первая — пусть не вполне привычный, но какой-то природный порядок тут, несомненно, был, хотя приспособиться к нему, чувствовали вынужденные переселенцы, окажется ой как нелегко! Вторая — то, что тут уже живут люди (в том, что это именно люди, оставалось всё меньше сомнений), значит, можно не просто выжить, но и сохранить свои посёлки, веру и устои!

Через две недели пшеничные поля пришли в полное ничтожество, потому что им стало чрезмерно жарко. Колосья выглядели щуплыми, а те, которые всё же вымахивали до обычного размера, оказывались пустыми. Манго и кокосы цвели как-то вяло и неуверенно, плоды завязывали неохотно. Бананы чувствовали себя не менее скверном под влажными солёными ветрами. Земледельцы спорили между собой:

- Это не беда, был бы рис, и всё в порядке окажется. А его мы ещё даже не сеяли, так что не всё потеряно.

- Да тут всё не по-человечески устроено, словно и впрямь Ахриман порезвился! Так что сначала давай вырастим рис и соберём его, а потом уже станем гордиться.

Коровы ощущали себя очень скверно, немногим лучше, чем бананы; бурёнки страдали от недостатка привычной травы и от плохой воды. Ещё тяжелее мучились буйволы, среди них даже начался падёж.

- Ну и на чём нам грузы возить теперь, если весь тягловый скот умрёт? Коз запрягать, или, может быть, куриц? — клокотали в негодовании крестьяне.

Обладатели лошадей тоже не слишком радовались теперь: ведь оказалось, что копыта животных стали гнить из-за вездесущей сырости, а за самими животными беспрерывно охотились кровососущие насекомые. Разве что владельцы неприхотливых ослов были рады, и то не до конца — вдруг ещё какая напасть на них обрушится. Просо, сорго, лук и чеснок, к слову, радовали земледельцев, и мобеды, посовещавшись, даже провозгласили: «наверное, так, за счёт огненности плодов, сдерживается зловредная влага этой дикой страны».

Что по-настоящему бесило всех парсов, так это пронырливые местные насекомые. То какие-то злые муравьи принимались грызть деревянные постройки, то гусеницы истребляли манговые деревья в чьём-то саду. Нескончаемая липкая влага вместе со зноем помогала плесени, и та охотно принималась цвести и размножаться при любом удобном случае. Через три недели после перемещения около четверти одежды и кожаных вещей пришлось выкинуть — они покрылись отвратительными зелёными и белыми налётами, вычистить которые никак не выходило.

Совет мобедов провозгласил: Ахурамазда вырвал нас из пасти злого дракона, и подверг испытанию. Именно так — не наказанию, а испытанию, которое должно показать, достойны ли мы и дальше пользоваться покровительством небес. Эта нехитрая мысль с удовольствием была подхвачена, потому что она обещала, по крайней мере, что можно будет жить далее, пусть и не так, как прежде. Даже крики птиц постепенно переставали казаться такими уж оглушительными, возможно, потому, что парсы просто начинали привыкать к этой новой для себя реальности.

Глава 3.Цена выживания

Да, костры и печи горели ровно, хотя запах горящего дерева был совсем иным, не таким, к которому они привыкли у себя дома. Один из парсийских ткачей, закончив починку рыболовной сети, остался доволен: узлы получались прочными, хотя их и приходилось вязать из местной, доселе невиданной, материи. Затем ткач перебрал нехитрые свои запасы и покачал головой — придётся всё-таки варить корень растения, который, как подсмотрели у местных, съедобен. Горький он, как душа закоренелого грешника, но ничего не поделаешь, есть же что-то нужно. Да и всё одно, даже неприятная пища на свободе лучше гораздо, чем султанский кнут.

Если у обычного ткача имелись свои собственные, ткацкие, заботы и тревоги, то вот у совета мобедов проблемы оказались посерьёзнее. Один из них уже на двадцатый день явился на очередной общий сбор и вдруг заявил:

- Рис сеять нужно не летом, а в конце года.

Это звучало ни с чем не сообразно, примерно так же, как если бы опытный строитель внезапно стал придумывать способы ускоренно разрушить здания. Поэтому остальные жрецы вначале опешили, потом один из них строго спросил:

- Отчего же ты так решил, не нашептали ли тебе чего-то подобного злые духи, правящие этой землёй?

- Вовсе нет, - решительно возразил тот, - я присутствовал при очередном обмене товаров, и вот что обнаружил…

С этими словами мобед вынул из мешка, с которым пришёл, несколько птичьих перьев и пару кусков шерсти.

- Я знаками пообщался с местными торговцами, и узнал, что эту самую ткань и перья можно добыть на востоке, там, где есть высокие горы. А ещё — что вскоре дожди уймутся, и наступит сушь; лишь через десять лун наступит опять удобное время, чтобы сеять рис.

Кое-кто из присутствовавших крепко задумался, а потом изрёк:

- Я приметил, что ветер, дующий с востока, суше, чем западный или даже северный. Значит, там подлинно — если и не горы, то хотя бы места более сухие.

Остальные мобеды сразу оживились.

- Может быть, нам стоит туда переселиться? — спросил один, наиболее нетерпеливый.

- Вовсе нет, - оборвал его дастур. — Сам Ахурамазда, поместив нас тут, вблизи моря, указал тем самым, что мы не должны переселяться просто так в иное место. А вот лошадей и буйволов туда, на восход, отогнать как раз полезно будет.

- Один скот, без присмотра, оставлять не след, - заметил ещё один жрец.

- Значит, после секундной паузы продолжил Ардашир, - вместе с животными люди всё-таки пойдут. Но ровно в том числе, которое нужно для ухода за стадами, и ни одним человеком более.

- Надо бы ещё проверить, - задумчиво вставил самый старший из рядовых мобедов, - подлинно ли пройдут ливни, или они так и останутся надолго. Ежели к обычной поре дожди не замрут, тогда нам стоит сеять по-старому, как заповедано испокон.

Дастур кивнул.

- Ты прав, почтенный, нам непременно надо следить за знаками, которые делает Ахурамазда, потому как это самое верное. Раз нам ниспослано тяжёлое испытание, стало быть, светлое божество в своей неизъяснимой милости непременно подскажет нам, как выйти из каждого тупика. Надо лишь быть внимательными и не пытаться слабым человеческим умом измыслить по-своему то, что уже предрешено заранее небесами.

Возражать против такого никто не посмел, да и зачем было бы это делать? Однако Ардашир продолжил свою речь:

- Нам подобает, раз уж предоставлена в наши руки эта земля, не пренебрегать плодами её, а брать их смело. Те, кто тут прежде, до нас, жили, доподлинно знают, что где растёт, и какой корень, лист или ягода — могут выручить нас. Посему надо поскорее разузнать у них, что именно едят тут, и, ежели согласятся золотокожие, выменивать у них побольше пищи, отдавая изделия наших ремесленников.

Ещё один мобед добавил в завершение:

- Тогда, быть может, надо расспросить ещё, как они с жадными муравьями, с прожорливыми птицами справляются? Иначе угодим ведь в кабалу, ежели станем бесконечно менять только зерно да мясо у них.

И тут вдруг раздался вопрос, которого никто не ожидал услышать.

- Мы не в Гуджарате давно. Это страна совсем иная, неведомая, и мы даже не знаем, как её называют, да и сами никак не зовём пока что.

- Истинно так! — воскликнули разом и другие. Как же можно жить и не знать, где ты обитаешь, это просто глупость какая-то. Мы здесь спаслись, и…

- Рано! — оборвал его тут же дастур. — Мы ещё не спаслись, а только лишь спасаемся. Здесь солнце светит ярко, хотя даже его живительные лучи не в силах отогреть землю и выгнать из неё эту мерзкую влагу. И всё-таки впадать в уныние нельзя, потому что это обезоруживает нас перед бедами и мешает жить. Да и не стоит осквернять свои языки произнесением хулы на небеса. Раз мы подверглись испытанию, значит, нам нужно отдать дань уважения всё-таки Ахурамазде, и не сетовать на сырость, а благодарить светлые силы за то благо, которое они нам дают. Следует звать этот странный край — Хварнак, то есть Земля Яркого Солнца. Свои же селения мы будем именовать по-прежнему, как и привыкли. Но вот область, в которой они обретаются, будет зваться Аташ-гах (Дом огня). Здесь наши дома, наши храмы и верфь, и здесь будут вершиться дела во славу света.

Собравшиеся уже было решили расходиться по своим домам, как вдруг в помещение храма быстрым шагом вошли двое крестьян.

- Несчастье! — выдохнул один из них. У меня термиты сгрызли стол, а у него — указал говоривший на своего спутника, - съели почти весь запас зерна.

Мобеды переглянулись озадаченно: с таким вызовом им ещё сталкиваться не приходилось.

- Идём, покажешь, что там приключилось, - решил быстро Ардашир. Надо взглянуть своими глазами, а не то можно невесть что вообразить.

Вскоре они уже с недоверием рассматривали ножку стола, выглядевшую крепкой и устойчивой, какой её и следовало быть. Но стоило хозяину немного пнуть ногой по поверхности, как эта видимость сразу исчезла, ножка подкосилась и выгнулась, а из неё посыпалась труха.

- Вот видите! — воскликнул крестьянин, кусая губы. — Спустя месяц от наших домов, от верфи и от запасов пищи не останется ничего!

В самом деле, кишащая внутри древесины белая масса выглядела грозно, как приговор безжалостного суда.

- Но меднокожие же как-то живут, строят свои дома, держат запасы, - произнёс после долгой паузы один из жрецов. — Стало быть, нам надо вызнать, каким способом они уберегаются от свирепых муравьёв Хварнака.

Через час с небольшим капитан Рустам подходил уже к своему дхоу, рядом с которым суетились матросы. Вопрос у него нашёлся только один:

- Судно не сгрызено, надеюсь?

- Да миловали небеса! — с видимым облегчением заявил один из моряков, завершавший осмотр корпуса.

Но уповать долго на эту милость не приходилось, потому как зловредные насекомые могут легко добраться до корабля, и тогда несдобровать ему! Значит, спуск на воду, причём скорейший, и поход к меднокожим людям станет настоящим спасением. Поэтому Рустам тут же распорядился:

- Готовимся к походу, и как можно скорее!

Объяснять что-либо своим людям ему, однако же, не пришлось, их надо было даже сдерживать в эту минуту, чтобы не напортачили вдруг чего-то. Дхов починили как следует, и всё же… всё же ошибка могла оказаться непоправимой; стоит им повредить судно, как они погибнут в открытом море, доселе совершенно незнакомом. И если это случится, то они же подведут ещё и общину всю к краю пропасти, потому что, не узнав, в чём секреты местных обитателей, она не сможет противоборствовать мерзким муравьям.

Корпус, сделанный из лучшего тика, оказался очень тяжёлым, и ждать большой воды оказалось невмоготу. Буквально каждое мгновение могло оказаться роковым, ведь в это самое время гнусные существа, может быть, уже забираются в чей-то амбар или подгрызают опоры очередного дома. Поэтому у верфи собрались немало крепких мужчин, которые толкали дхов к кромке моря, не дожидаясь прилива. Они напрягались, и всё-таки дело двигалось невыносимо медленно, потому что судно вязло в чёрной грязи, покрывавшей весь берег. Хорошо ещё, что сам дхов успели раньше очистить от ракушек и иных наростов, иначе бы и этим пришлось заниматься прямо сейчас, теряя последнюю надежду.

Но вот судно оказалось спущено на чёрную, какую-то маслянистую воду, ничуть не напоминавшую беззаботное тёплое море, омывавшее индийские берега. Двигаться приходилось по мелководью, и капитан Рустам распорядился убрать рулевой шверт, чтобы не шваркнуть его ненароком об дно. Вокруг пахло не солью, как в «порядочном» море, а илом и каким-то ещё особенно неприятным запахом, теми самыми протухшими яйцами. Наконец, дхов выбрался всё же на более глубокое место, и парсийские мореходы вздохнули облегчённо: дул лёгкий бриз с моря, и команда стала орудовать парусом, направляя судно в лавировку, чтобы двигаться против ветра. Но тут новая напасть свалилась на них: течение стало сносить в сторону, и это было… непривычно, во всяком случае, в Гуджарате со столь мощными потоками они не сталкивались. Пришлось капитану зорко бдить, куда их несёт, потому что иначе могли бы легко удалиться от берега, и тогда… тогда участь быстро стала бы незавидной. В этом жутком краю, где каждый шаг мог оказаться непоправимым, на твёрдой земле хотя бы какая-то уверенность была, а на воде — ты становишься игрушкой, перемещающейся по воле ветра и течения.

Равняться по берегу Рустам умел, однако теперь там не было ни одного известного ему маяка, постройки… Как ни вглядывался капитан в береговую полосу, она сплошь оказывалась покрыта всё той же однообразной растительностью. Лишь в нескольких местах обнаружились оголённые участки берега, но среди коричнево-зелёной пустоши они давали только слабую надежду, что удастся сориентироваться по ним. Не один раз ещё придётся пройти мимо этих берегов, прежде чем они смогут ходить тут уверенно. Но всё решается сейчас — они должны преодолеть вызов, пройти мимо неуютного берега, добраться до местных жителей и разузнать у них секрет строительства домов, которые муравьи не сожрут.

Путь по морю оказался непрост и занял почти целый день. Лишь под вечер команда дхова с облегчением выдохнула: показался впереди странного вида плот, на котором плыли меднокожие гребцы. На плоту лежали ещё и какие-то товары, но присматриваться к этому грузу парсы не стали, у них сейчас имелась забота поважнее. Встреченные командой дхова люди во все глаза смотрели на них, потому что зрелище тоже оказалось невиданным, непредставимым. Судно, построенное цельным, на котором не надо стоять по колено в воде, с высокими бортами, казалось индейцам чем-то сродни волшебству. Не меньший шок вызывал парус, позволявший идти против ветра даже увереннее, чем прямоугольный парус плота помогал идти по ветру. А руль, который делал управление гораздо более лёгким и удобным, позволял не рвать жилы, орудуя непомерно большим рулевым веслом?

Манта сразу сообразили: с людьми, которые владеют столь могущественной штукой, лучше дружить, чем враждовать. Правда, объясняться всё ещё приходилось знаками, но немного понятнее стало, когда один из парсов извлёк из мешка объеденный почти до трухи кусок дерева и показал его несколько раз индейцам, после чего принялся ожесточённо жестикулировать. Такая наглядная демонстрация постепенно дошла до их сознания: оказывается, пришельцы хотят знать, как спастись от разрушительных насекомых.

К счастью, на плоту как раз лежала пара брёвен гуаякана, уже смазанных смолой и обожжённых на огне. Да и путь до поселения индейцев теперь был близким, поэтому плотогоны — также знаками — объяснили встреченным морякам, что надо зайти в их порт. Поскольку уже начинало темнеть, хотя дхов почти сразу нагрузили нужными брёвнами, взамен на которые парсы отдали ткань и железные топоры, отправляться в обратную дорогу было бы чревато неприятностями, даже крушением. Поэтому вновь в путь направились уже утром, как только первые лучи солнца озарили всё вокруг. К вящей радости зороастрийцев, хотя бы этот день начинался без тумана, иначе пришлось бы ещё больше отложить свой переход, дожидаясь, пока он рассеется. Да, у них имелся даже компас, но в этих водах он указывал на север как-то не совсем правильно, да и то — компасов всего три на все их пять селений, поэтому-то нужно действовать крайне осмотрительно, не доставать ценный прибор, когда есть возможность сориентироваться хоть как-то по береговой линии.

Обратная дорога выдалась не слишком лёгкой, парусник раскачивало на волнах, прилив, который мог помочь обычно, теперь нёс их в сторону берега, и приходилось то и дело поворачивать рулём, бдительно следя, чтобы не сесть на мель. Следом за дховом на почтительном расстоянии шёл бальсовый плот: на нём лежали ещё несколько брёвен, а гребцы получили строгий наказ от вождя манта — разузнать, как обстоят дела в деревнях у чужаков.

Как бы они не торопились, но нашли время на то, чтобы проверить, живая ли тут вода. Однажды на обратном пути остановились, дабы забросить сеть, и осмотрели свою добычу. Увы, улов не слишком радовал: ни единой сардины или тунца, зато какие-то диковинные скаты, другие колючие существа, распространявшие запах тины. Парсы ещё не подозревали, что спустя несколько лет научатся не просто добывать и готовить таких морских тварей, но и найдут многих из них весьма вкусными, ведь голод не тётка, особенно на чужбине.

Через некоторое время после этой пробной рыбалки, когда ветер наполнил парус дхова, внизу мелькнуло что-то большое, прошедшее под килем. Моряки увидели лишь большую тень, но сразу поняли каким-то шестым чувством, что это — страшный хищник. Их сердца сжались: значит, купаться тут беззаботно явно не выйдет, да и свешиваться через борт тоже не следует.

Вернувшись в своё поселение, мореходы спешно выгрузили доставленные брёвна на сушу, удивляясь ещё раз их непривычному весу.

- Тяжёлые, словно камень! — кряхтя, говорили они.

Подоспевшие мобеды качали головами, рассматривая эту незнаемую ранее древесину. Не нужно было быть, впрочем, большим знатоком, чтобы сразу понять — она очень тверда и просто так обрабатывать её окажется невозможно. Однако браться за работу, это не менее ясно оказалось, следовало незамедлительно: пока дхов ходил туда и сюда, ужасные термиты продолжали своё чёрное дело. Правда, топоры оказались негодны для обработки такой древесины, они попросту отскакивали от неё и немедленно тупились. За дело взялись тут же кузнецы, которые сумели спустя пару дней отковать несколько топоров более подходящих, из железа с большей вязкостью и на длинных рукоятях. В обычное время такая инновация вызвала бы море споров, но сейчас… сейчас она казалась живительной, спасительной, и даже самые ретивые из жрецов сочли за лучшее промолчать, никак не комментируя такой отход от старых заветов.

Чтобы хоть немного ускорить работу, пришлось ещё и вбивать клинья, поскольку даже улучшенный инструмент не сказать что особенно хорошо проявил себя. Зато, когда дерево отполировали, оно стало восхитительно гладким, как будто стеклянным, и приобрело окрас, в котором перемешивались коричневые и зелёные нотки. Именно это привело дастура в настоящий восторг.

- Вот из такого дерева и надо будет сделать убранство в нашем будущем храме! — воздел он руки к небесам в благоговейном жесте.

Плотники кивнули: какой бы трудной не была только что завершённая работа, они полностью соглашались с главой священников, ведь это бревно заслуживает почтения.

Через месяц у парсов уже появились фундаменты, которое точно неподвластны жвалам самых упрямых термитов. Верфь они тоже обустроили по-новому, подняв её постройки над землёй, используя новый прочный материал. К тому времени уже удалось найти подобающие деревья и самим свалить парочку из них...

Глава 4. Новые встречи

Постепенно начиналась меновая торговля, хотя поначалу она была крайне неуверенной, робкой. Ткань, которую парсы умели ткать, буквально потрясала местных жителей, и её начали брать крайне охотно, буквально вырывали из рук. Зороастрийцы же больше всего заинтересовались кукурузой и тыквой-горлянкой, в которой можно даже хранить воду во время засухи. Да, пока что общаться приходилось общаться и объяснять, что именно нужно, выражать своё согласие, исключительно жестами и демонстрацией образцов. Язык рук оказался вернее обычного языка, работал безотказно даже в такой необычной ситуации. Сначала меняли ещё тот хлопок, который вырастили и запасли в Гуджарате, однако же, как прошло несколько месяцев, склады «показали дно», поэтому парсам пришлось выращивать растение вновь.

К огромному облегчению земледельцев, они обнаружили растение, которое неотличимо было от привычного хлопчатника, и, сверх того, давало необыкновенно длинную и крепкую нить! Поначалу даже в такое везение попросту не поверили, и всё же результат говорил сам за себя, теперь у них имелась не просто замена, а вещь гораздо лучшего качества, чем можно было бы рассчитывать. Вдобавок, новый хлопок отлично рос даже на недружелюбном солончаке — там-то и заприметили его дикие заросли. Это сразу придало поселенцам уверенности, что они справятся с чем угодно, раз светлое божество преподнесло им такой шикарный подарок.

Радость от превосходного хлопка омрачалась полной и бесповоротной гибелью шелкопрядов. Гусеницы оказались чересчур нежны, чтобы выжить в беспредельно сыром воздухе, и теперь единственной надеждой было — отыскать и их подобие где-нибудь подальше или заполучить через купцов нужную ткань. Пока же старейшины и мобеды единодушно заявили:

- Надо беречь оставшийся пока шёлк, мало ли что ждёт нас впереди.

Да и с хлопком не всё было так однозначно, как могло показаться; выткать-то белую или серую материю не составляло труда, с этим мастера справились превосходно. Однако ритуалы однозначно требовали, чтобы полотно было окрашено в синий цвет, и вот с этим-то и возникла проблема. Как не рыскали красильщики, отыскать индиго никак не удавалось, и это буквально заставляло их сходить с ума. Получалось, что община не сможет толком выполнить одну из ключевых священных обязанностей своих, не сможет отдать долг небесам за своё чудесное спасение. Ждать, пока привезут новый индиго откуда-либо, конечно, откровенная глупость, значит… надо искать чего-то, что может этот самый индиго хоть в какой-то мере заменить.

К счастью, им помог случай, причём совершенно непредвиденный. Один из матросов, доставлявший груз обычной неокрашенной ткани — даже такую меднокожие с удовольствием забирали на обмен! — обратил внимание на одежду местных жителей. В ней промелькнул более бледный, не чисто синий, а перемешанный с серым, оттенок. Значит, всё-таки можно найти выход, пусть и частично!

Сообщение моряков заставило совет мобедов крепко задуматься, потому что выбор был крайне серьёзен.

- Мы отступаем от завета, данного предками, и за это на нас могут обрушиться новые кары, ниспосланные небесами! — сурово насупившись, говорили одни.

- Мы должны поступать так, как велит нам Ахурамазда. Отправив нас в эту далёкую непонятную страну и подавая знак, как поступать, он ждёт, что мы выполним эту волю чётко. Если же станем кочевряжиться и воротить нос, вот тогда-то на нас и обрушатся бедствия.

После прений и долгих колебаний всё-таки решили попробовать новый способ, хотя критики по-прежнему угрюмо ворчали между собой, но возвысить недовольные голоса уже не решались. Правда, даже подсказки, данные аборигенами, не сразу позволили найти подходящие растения, новсё же дело пошло на лад. Недовольные нововведением, впрочем, заявили:

- Теперь единственным чистым цветом у нас должен быть только белый. Всё остальное, всякая краска, есть уже искажение первоначальной чистоты и отступление от божественного духа, есть шаг под власть тёмных сил. Да, амулеты из камня делать надо, потому что они дарованы свыше нам, но вот портить ткань красителями — это уже негодное измышление человеческое.

Когда же за дело взялись сами красильщики, то они только головами качали, глядя на плоды своих трудов:

- Блёкло, подлинной синевы из этих листьев не вытянуть, как ни старайся. Но уж что есть, то есть, будем этим обходиться.

Естественно, путешествия ради торговли приходилось повторять то и дело вновь. И на этот раз — ограничиваться одним лишь переходом в порт и поспешной выгрузкой-погрузкой было никак нельзя. Прибыв в поселение новых своих соседей, парсы с изумлением увидели, что женщины у манта не скрывают волосы.

- Вот бесстыдницы! — сплюнул один из гребцов на берег.

- Ну так тут жарко, что мочи просто нет…, - предположил другой. В ответ он получил такой испепеляющий взгляд, что счёл за лучшее более вообще ничего не говорить.

Когда же парсы узрели повелителя селения, до которого добрались, то едва не потеряли дар речи от ужаса. У того человека череп был удлинён непомерно, так что представлял собой практически чистый конус. О небеса, куда мы приехали, охрани нас Ахурамазда!

- Это не люди, ни один человек на свете не станет себя уродовать. Наверное, это духи леса, которые принимают человеческий облик и пытаются заманить нас в ловушку.

- Тогда мобеды бы их раскусили, наверное, - заметил один из гребцов.

- Мобеды вот этого вот всего, - возразил ему первый — попросту не видели. Надо будет обязательно рассказать им, и в следующий раз взять кого-нибудь из знатоков духовных дел с собой. Пусть они сами взглянут, тогда, может, чего-то и поймут.

- Ну, к счастью, тут есть дерево, крепкое, как наша воля, и благодаря ему наши дома устоят!

- Твоя правда! Но всё же обычаи здесь занятные, если не сказать более — дикарские.

- А дома-то у них какие? Всё в беспорядке как будто, всё выстроено, как самим людям заблагорассудится. И всё какое-то беззащитное, ни тебе каменных стен, ни даже простого забора. Хижины хороши, да, но они лёгкие, в таких осаду не встретишь.

- Воистину, только одно лишь море может уберечь таких беззаботных людей от врага. Море — да ещё, пожалуй, надёжный союз, вот и вся их сила в этом одном.

- А эти плоты из легчайшего дерева? Брёвна подвязаны друг к другу одними лишь лианами, и всё это как-то само держится на воде, что ли…

Некоторое время путешественники просто молчали, слушая монотонный плеск прибоя. Потом вновь вернулись к прерванной беседе.

- Тут золото на каждом шагу, словно его вовсе не ценят. Зашёл я просто в дом — ну, ладно, в дом какого-то старейшины, что ли, так там пластины на стенах.

- Ну и ну! А отчего ж ты решил, что это дом старейшины был?

- Так я ж видел, как с ним иные меднокожие говорят! Уважительно, расспрашивают, а он для них, видать, что-то и решает.

- Ну, я в доме знатного человека не побывал, в обычную хижину заходил, это да. Там рыбу жарили, и запах, знаешь, такой был, что аж чуть слюной я не захлебнулся.

- Так при нашем-то деле морском так за день упашешься, что света белого не видишь! Тогда и всё, что угодно, есть захочешь, не только вкусное.

- Не голоден я был, тебе говорю, просто зашёл, а там пахло просто восхитительно.

- Да, а ведь они ещё и эти листья жуют зачем-то.

- Может быть, попробовать, да и разузнать, что за листья и почему их жуют?

- Да ну, это же чушь просто, всякую незнакомую траву в рот тянуть. Этак и травануться несложно, особенно тут, где столько всяких загадок.

- А ведь эти меднокожие, они не держат ни домашнего скота, ни птицы даже. Видел я, какое у них мясо бывает — всё с охоты взято либо из моря выловлено.

- Но если рыба не пойдёт, они же просто от голода повымрут!

- Видно, всё же в достатке её, раз до сих пор не повымерли.

- И всё равно, я такой жизни не желал бы, уж очень всё тут неуютно.

Обсуждали недавние впечатления и сами индейцы манта.

- Зачем эти люди ставят свои дома на сваи? Что-то я в толк вообще не возьму, для чего это надобно.

- А мне иное непонятно, как так они могут подгонять доски и скобы? Плотники наши так точно не справятся.

- Так они ведь не только доски подгоняют, сами дома у них тоже согнаны, как будто те же доски. Идёшь — и путь мимо домов прямой, как рука, даже сараи и те тоже один за другим. И ни один в сторону не отшатывается, не то что у нас, всё рассыпано.

- Так и что же лучше, наша ли куча домов или их «прямая рука»?

- Откуда ж мне знать? Посмотрим, что дальше будет, как дела повернутся. Может быть, мы по их обычаям строиться станем, или они по нашим, как дела повернутся, то лишь богам известно одним.

- Да что вы там всё о мелочи говорите, - воскликнул ещё один из индейцев. — Железа-то, железа у них сколько! Ножи, топоры, прорва всего железного. Они почти равны богам, ведь где это видано, чтобы у людей столько железа было.

- А их сады? — подхватил только что подошедший и слышавший лишь финал разговора. — Растений неведомых полно, и вкусных, и жгучих.

- Как это жгучих?

- Да так, даже пахнут те травы так, словно огонь даже по воздуху выплывает из них.

- Что травы, это просто ерунда! А вот те приземистые большеухие альпаки, которые вопят так, что хоть уши затыкай — это просто жуть.

- Да не то удивительно, что они вопят, а то, что тащат груз, порой непосильный людям. И где тащат — по крутым горным тропам, где так узко, что и я бы не мог пройти. Видел я, как эта большеухая альпака траву гложет, так зависть просто берёт — будь у нас такие существа, мы бы их могли любым кормом снабжать, и везде провезли бы всякий груз, который только пожелали.

- И я тоже видел. Так это не простой зверь, а буквально какой-то дух терпения, так что он не подвластен нам. И никто нам его не даст, кто ж такого ценного духа отдаёт пусть даже лучшим друзьям.

- Как же они вообще в услужение-то его себе взяли? — задумчиво протянул самый щуплый индеец, который колол дрова.

- Кто ж ту тайну нам раскроет!

Посидели потом ещё немного около своего плота молча, а после этого — отправились вновь грузить его: предстояло в этот день перевезти другую партию груза, а потом ещё доставить рыбу в соседнее селение. Никто не сказал ни слова про самый непонятный сюрприз, связанный с пришельцами — башню, которая ровным счётом ни для чего не годилась, ни для обороны, ни для наблюдения. Она озадачивала больше, чем всё остальное, даже сильнее, чем ритуальные огни, которые старательно поддерживались в каждом доме.

Тем временем часть парсов двигалась вместе со стадами скота и лошадьми в сторону гор. На второй день своего пути они наткнулись опять на меднокожих людей, однако на этот раз — совсем иного рода. Это было племя гуанкавилька, которое не просто не имело бороды, но и тщательно избавлялось от волос на голове и теле; предельной гладкости им помогала добиваться обработка особыми смолами. Мускулистые бойцы, лица которых смотрелись гладкими, почти отполированными, как у каких-то скульптур.

- Это какие-то мудрецы, что ли? — с недоумением спросил один из зороастрийцев. Вопрос, однако, повис в воздухе, тем более, что другая черта облика аборигенов никак не вписывалась в их представления о мудрецах. Черепа у этих индейцев оказались вытянуты до предела, да в такой степени, что вывод оказался очевиден — это типичные порождения Ахримана, и ничего более. Такое впечатление лишь усиливалось от пугающей боевой раскраски.

Представьте себе индейского воина, лицо которого размалёвано смесью угля, охры и белой глины. Добавьте к этому полосы, которые похожи на зубы свирепых хищников, и круги около глаз, придающие взгляду своеобразный «сверлящий» эффект. Учтите ещё и то, что встречали таких «страшилищ» люди позднего средневековья, которые не выросли на фильмах ужасов и комиксах об инопланетянах да супергероях.

У гуанкавильков имелись дубины, в которые вставляли острые осколки вулканического стекла, и даже внешне они смотрелись как оружие более грозное, чем большая палка из твёрдого дерева. Чтобы ещё больше напугать непрошеных гостей, воины стучали своим оружием, демонстрировать бицепсы и издавать громкие возгласы. Двигались они так, словно собирались вот-вот кинуться в атаку. Лающие, резкие звуки речи совсем не напоминали человеческую речь. Однако, несмотря на всю эту шокирующую обстановку, парсы не бросились наутёк, хотя им очень хотелось поскорее и подальше удрать — туда, где не было такого ужаса. Вот только бросить беззащитных животных на съедение чужеродным демонам — это значило лишиться скота навсегда.

Парсы построились в боевой порядок, и начался своеобразный поединок выдержки. Гуанкавильки оценили всё же решимость новых визитёров и, со своей стороны, оказались глубоко потрясены, опять же. Сплошь бородатые как один мужчины для них выглядели так, словно сохранили до сих пор природную звериную силу, или занимались неким могущественным колдовством. Белая одежда смотрелась неестественно стерильно для индейских воинов, привыкших жить в пыли, крови и грязи. Потому в этот раз они разошлись, ещё не подозревая, что вскоре всё же предстоит им сойтись в суровой и отчаянной битве.

Пока же караван продолжал идти к горам, куда гнали не только буйволов и лошадей, но также, на всякий случай, ослов, коров и овец, даже коз. Мало того, захватили с собой ещё и клетки с курами, потому как в этой диком и непонятном ещё до конца краю мало ли какие неприятности могут свалиться на голову.

Сначала дорога пролегала через почти привычные сухие леса побережий, где главной неприятностью были многочисленные колючки. Дальше начался уже более влажный, да что там влажный — мокрый! — лес, где приходилось шагать в грязи по колено. Погонщики с раздражением пытались отыскать хоть какие-то человеческие тропы, но их тут попросту не было. Ещё одним огорчением стало то, что трава, встреченная на пути, оказалась для буйволов чрезвычайно грубой. От этой напасти хотя бы немного спасало взятое с собой просо — правда, посматривали на мешки с тревогой, потому что запас таял, а впереди был долгий ещё путь. Несколько раз приходилось сделать долгий привал — на пару дней, чтобы животные передохнули хоть немного, набрались сил. На каждом таком привале погонщики и воины делали вылазки, разведки, изучая окрестности, заодно стараясь выяснить, что же едят местные животные.

Куда серьёзнее оказалась другая беда — во влажном лесу на скот стали налетать многочисленные слепни и москиты. Настоящим спасением тут оказался захваченный с собой чеснок и лук; сами парсы тоже натирались ими вынужденно, и возносили молитвы о том, чтобы поскорее этот коварный участок закончился. По ночам в костры приходилось добавлять смолу, отпугивая всё тех же вредителей.

Реки тоже доставили немало неудобств: приходилось для переправы через бурно несущиеся воды сооружать временные мосты или искать удобные броды, что также замедляло передвижение. Новые индейцы, попавшиеся после выхода из джунглей, оказались глубоко перепуганы видом огромных животных с мощными рогами. Поначалу для местных племён эти существа казались какими-то посланниками потустороннего мира, неясно, добрыми ли или злыми. Лишь только убедившись, что скот преспокойно пасётся, как и положены, аборигены постепенно успокоились. Удалось даже кое-как, знаками, договориться с ними об обмене железных ножей на право прохода вперёд.

- Мда, как бы нам ножей-то хватило, задумчиво проговорил один из пастухов, соединяя брёвна для очередного моста. Он ещё не подозревал, что самая большая неприятность ждёт впереди.

Глава 5. Дальше и выше

Подъёмы становились всё круче, карабкаться вверх то и дело приходилось по каменистым, осыпающимся склонам. При такой напряжённой работе самое то — вдохнуть поглубже, но как раз со вдохами дело оказалось тяжелее всего, причём не только для самих людей, но и для животных.

- Чего это они легли и отказываются идти? — недоумевали караванщики, глядя на поведение своего скота. Пришлось поневоле остановиться, потому что буйволы не хотели трогаться с места. Задержались тут довольно долго, прежде чем они нехотя поплелись вперёд.

Не нужно было быть опытным пастухом, чтобы понять, в чём причина — буйволы тяжело дышали, их бока поднимались и опускались, словно кузнечный мех. Но даже пастухам самым опытным, а именно такие и отправились сейчас наверх, в горы, было ясно — сделать с этим ничего нельзя. У них у самих головы кружились, гудели, словно чугунные котлы, по которым кто-то бьёт молотком. Лечебные травы, взятые с собой, иссякли, не оказав никакого воздействия. Стало немного лучше, когда караван пришёл в долину, находившуюся ниже перевала, и там-то и решили остановиться, потому что ещё буквально день или два такого пути ни люди, ни скот не выдержали бы.

Даже огонь в этом месте горел бледно, пламя отсвечивало синим; как сказал один из воинов, греясь у костра, - тут какой-то пустой воздух.

Никто не ответил ему, так как что тут скажешь, да и тратить лишние силы на болтовню совсем не хотелось. На склонах, между тем, зловредный туман, наконец, отступил, там струился чистый и яркий солнечный свет. В этом уголке буйволы паслись спокойно, их ничто не тревожило, даже кусающейся мелочи в воздухе почти не было. И тем не менее, зороастрийцы пребывали в глубокой задумчивости: спасти скот можно, перегнав его сюда, это уже ясно. Но по дороге приходится так вот сильно мучиться, и даже сторожить стадо в ложбине между горами тоже не сладко, прямо скажем. Удастся ли с этим справиться, пока никто не знал, и даже искать ответа в старых книгах было бессмысленно, потому что они явно не могли ничего сказать на этот счёт.

Все знали о вердикте совета мобедов, который объявили перед самым уходом каравана в путь:

- Ищите любые травы, которые хоть как-то похожи на лечебные. Не может быть, чтобы в Хварнаке не нашлось ничего, способного облегчать страдания.

Легко сказать! Кое-кто уже пробовал последовать этому отчаянному совету, однако результат оказался полностью предсказуем. Когда снадобья вообще ничего не делали, это можно было счесть удачей своего рода. Часто они только добавляли мучений тем, кто и без того страдал от недугов; объясняться с местными получалось ещё примерно никак. Попробуйте-ка одними жестами объяснить, как искать траву, где её собирать, какие части брать, нужно ли жевать или в отвар класть, и сколько потом давать, да при каком недуге! Каждая неудача наваливалась на плечи тяжёлым грузом.

И притом оставалось совершенно ясно — никуда от местных меднокожих не деться. Они не знают истин, которые принёс в мир Ахурамазда, да и выглядят как-то невероятно чуждо? Ну так не истреблять же целые народы, которые смотрятся непривычно и поступают совсем иначе, чем положено!

- Может быть, именно в том и служба наша перед небесами? — предположил один из мобедов.

- Наверное, так и есть, - поддакнул ему другой. — Чего ради всемогущий и всеблагой творец создал бы подобных существ, кроме как для неизвестной нам цели? Значит, и нам не следует с ними враждовать.

Кое-кто по-прежнему видел в аборигенах заражённых нечистым духом тварей, но таких оставалось всё меньше. Зато разгорелись дискуссии, какое из местных растений считать священным, а какое — правильнее признать проклятым. Между тем, дикой природе до всех этих человеческих страстей не было никакого дела, и проносящиеся в высоте птицы, ползающие по земле животные да плавающие в море и реках рыбы равнодушно взирали на это. Правда, не все — некоторые живые существа проявили себя не с самой лучшей для человека стороны.

В одну из ночей стада привлекли внимание пум, которые буквально промелькнули во тьме, и были таковы. Налёты произошли внезапно, резко, как будто хищники направлялись некоей единой волей. Отбиться от атак не вышло, поскольку уж к такому парсы оказались неготовы, а их самые свирепые псы, не боявшиеся даже выйти на поединок с тигром, нового врага перепугались до жути. А потом… потом охотники сообщили об ещё более пугающем звере — ягуаре, и это известие стало настоящим шоком. Они ведь так беззаботно ходили и гоняли стада, не рассчитывая отнюдь встретить опасность, наивно полагая, что меру тревог в новой для себя земле вычерпали уже до дна!

С того самого времени при любой возможности в селениях по ночам разводили костры. Но тут произошло совсем новое событие, которое круто изменило всё. Внезапно аборигены перестали встречаться парсам и свернули торговлю, причём в последние дни перед разрывом общались как-то очень уж грубо и сухо.

- Наверное, они готовятся к набегу, - предположили мобеды.

Воины тоже встревожились, и начали, в свою очередь, бдительно следить за окрестностями. Однако ответ оказался обескураживающим: в округе начался мор невероятных масштабов. В Гуджарате и других частях Индии уже много веков циркулировали многочисленные инфекции, которые никто не считал особенно опасными, но здесь, по другую сторону глобуса, они моментально начали выкашивать людей, как только появились.

Воинский отряд, отправленный на разведку, нашёл в одном из стойбищ только троих выживших — двоих юношей и старика. Они уже даже не пели погребальных песен, а попросту раскачивались, сидя и гляды в одну точку. Многое эти люди могли бы рассказать, если бы знали язык пришельцев, как всё происходило, как сначала наступал жар, люди начинали кашлять один за другим. Потом обрушивалась другая хвороба, которая оставляла шрамы даже у тех, кому посчастливилось поначалу выздороветь.

- Это знак проклятия, - говорил свирепо шаман. Вождь ничего сказать не мог, к тому времени его уже похоронили, а избрать нового не было возможности, стойбище оказалось деморализовано полностью. Травы не помогали, и вскоре больных начали бросать, разбегаясь. Никто из индейцев стойбища не знал, живы ли удравшие в дальние края, не думали они и про то, что разбегающиеся разносят заразу всё дальше. Погибали даже могучие воины, многие оставались там, где их уже некому было хоронить. Когда парсы только подходили к поселению гуанкавильков, они сразу почувствовали характерный запах и увидели полчища мух, кружащихся в нескольких местах большими тучами.

Разведчики шли медленно и даже слегка потерянно. Поначалу, осознав, что случилось, они просто осматривались, тупо фиксируя взглядами всё, что происходит. Лишь затем прервали они молчание:

- Это точно не дэвы. Духи не болеют, тем более, не умирают, значит, нельзя называть их ахримановыми отродьями.

Другой воин ответил ему — глухо, бесцветно…

- Мы сами виноваты, мы привнесли эту хворь, значит, мы сами находимся на пути Ахримана, что ли?

- Не мели ерунды, возразил напарник, хотя в его голосе тоже не звучало особой уверенности.

Двенадцатого марта тысяча двести девяносто восьмого года совет мобедов собрался срочно, причём атмосфера была тягостной и давящей. Дастур начал разговор решительно:

- Нельзя допускать любой встречи с этими дикими меднокожими. Сжигайте травы вокруг поселения, отгоняйте ядовитый воздух.

- Может быть, прислать лекарей? — спросил один из жрецов.

- Нет! — твёрдо провозгласил Ардашир. — Это очищение. Те, кто останутся живы, пройдут испытание, ниспосланное небесами, и будут признаны годными.

На том и порешили, ибо что ещё они могли предложить и провозгласить толком? Надо было, в конце концов, свою общину успокоить, и заодно защитить её от поражения невидимой заразой. И всё равно циркулировала мысль: «Мы победили их не в бою, мы просто пришли и опустошили эту страну». Ведь те же манта тоже болели и погибали, хотя и несколько меньше, чем гуанкавильки.

День шёл за днём, и видимое напряжение начало всё же спадать, хотя чувство вины оставалось. Так миновало уже около двух месяцев с момента, когда парсы чудесным образом оказались в этой земле. Из густых кустов на берегу реки Гуаяса группа гуанкавильских воинов, оборудовавших там специальную лёжку, незаметно наблюдала за врагами. То, что это враги, не вызывало сомнения, ведь непонятные пришельцы распространили болезни, при которых люди буквально сгорали заживо, причём под удар мог попасть кто угодно и в любом возрасте. И вот теперь мрази осмелились заявиться сюда, во владения гуанкавильков, и решили строить нечто вовсе непонятное!

Ясно было лишь одно — это не стена укрепления; мысль о том, что захватчики таскают камни, чтобы соорудить себе дом, тоже отпала, потому что очертания явно были не такими. Лишь спустя три дня стало понятно, что это сооружается башня… вот только зачем — пусть даже с неё заметят что-то, всё равно ведь не получится просто так подать знак своим. Придётся посылать гонца, так какой же в этом смысл? Уж не в колдовстве ли злом опять дело? Что ж, в таком случае, за мерзкими существами, которые уклоняются от честного боя, надо постоянно пригляд иметь, а не то хуже будет.

Когда же башню довели до конца, на верхней площадке её стали складывать тела умерших. У одного из воинов аж кулаки побелели, так сильно он их сжал.

- Наша земля запятнана, и они просто хотят поскорее обосноваться тут. Эта башня неспроста, она закрепит злую волшбу навсегда, и мы уже не сможем вернуться сюда. Каждому, кто эту пакость делает, голову с плеч без разговоров!

В ночь все оставшиеся в живых гуанкавильские воины двинулись вперёд — решительно и твёрдо, чтобы покарать чужеземцев за гнусное святотатство и истребление народа. Отряд шагал осторожно, сокращая путь через густые кусты, рассчитывая выйти напрямую к цели. И у них практически всё получилось: зороастрийцы почти все спали, устав после целого дня строительства башни. Лишь пара воинов дремала близ ворот, да ещё один шагал по площадке, стараясь хоть что-то увидеть в тусклом свете луны, лучи которой изредка прорывались через разрывы туч.

Подкрадывавшиеся индейцы отчётливо видели костры, но не сочли это особенно важным, весь их опыт говорил, что достаточно скрыться в густой тени, не издавать шума, и без труда подберёшься для рывка. Кто же мог предположить из них, что подходы к башне охраняются очень зоркими и бдительными стражами. Внезапно раздавшийся лай заставил охрану и строителей начать суетиться и бегать, и у гуанкавильков не оставалось выбора — теперь они могли только попробовать рывком добраться до цели. Оглушительно крича, выбежала группа из кустов, бросая дротики ещё прямо с ходу.

Бой шёл с переменным успехом — парсские кханду с первого удара необыкновенно легко рассекали сделанные из кожи или коры доспехи индейцев, но и несколько обороняющихся не успели уклониться от дротика либо получили удар дубинкой. Так как парсов было явно меньше, они решительно отступили в башню, где имели хоть какое-то преимущество: если бы враг попробовал подобраться, он бы сразу получил теперь несколько стрел из-за двери. Целились и лучники с верхней площадки, поэтому вновь совершить стремительный рывок и поджечь саму дверь нечего было и думать. Да и то, подпалишь её, а что это даст, если башня каменная, и вряд ли пострадает?

Один из зороастрийских воиной сумел удрать вовремя, запрыгнув на коня. Индейский воин кинул дротиком, и даже попал в шкуру, однако серьёзную рану причинить не сумел. При этом лошадиное ржание, напомнившее что-то вроде демонического смеха, потрясло гуанкавильков до глубины души, потому-то они и замялись в самый решающий момент. Потом же — караулили, устраивая импровизированную осаду и надеясь, что смогут сломить волю окружённых. Раздавшийся вдали шум поначалу вызвал только недоумение индейцев, и успели они было осознать, что это тот же звук, который издавали копыта удиравшей лошади, как стало уже поздно — примчавшийся на подмогу отряд вступил в бой. Разгром оставшихся гуанкавильков был быстрым и сокрушительным, лишь несколько из них оказались в плену. Дёргаться они не собирались, потому как и племя полностью уничтожено, и ремни держат исключительно крепко. Воистину, думали индейцы, перед ними — настоящие демоны войны, иначе кому ещё быть настолько грозными? И зачем мы вообще с ними связались, на что надеялись при таком раскладе?

О чём они думают, вообще никто не расспрашивал, да и какое это теперь значение имело для парсов. Те всего лишь радовались, что пережили страшную угрозу, отбили нападение, и теперь могут хоть какое-то время провести спокойно. Но, если бы они могли расспросить как следует пленников, то однозначно им больше понравилась бы версия манта, которые считали пришельцев спутниками своего главного бога, некогда ушедшего в море и обещавшего вернуться. Тот бог, согласно мантийской мифологии, обучил их многим ремёслам, и это-то повторилось теперь. Поэтому зороастрийцев с их необычными умениями как раз и сочли божественными посланниками.

Тем самым временем, пока парсы вели своих пленников в главное поселение, горное племя киту (вернее, то, что от него осталось), тихо обсуждало, как же теперь быть.

- Чужеземцы свалились на нас внезапно, и привели с собой животных, доселе неведомых. Они сооружают храмы, повёрнутые к восходу солнца. Наверняка это сыны солнца, пришедшие с небес, даже цвет их одежд — белый, как у солнечного диска в самые жаркие мгновения.

- Вы заблуждаетесь, - холодно парировали другие. — Сыны солнца не приносят следом за собой смерть. После их прихода лёгкие не сгнивают за три дня, как сырая солома. Где это видано, чтобы боги распространяли гниль, так что это просто подделка гнусная.

- Нет, просто боги нас испытывают на верность, - возражали первые. Мы гниём, потому что слабы и неверны, не хотим чтить закон. Или же — не хотим знать, что именно они нам принесли на этот раз. Возможно, выяснив, что им нужно, мы уймём болезнь, и даже станем могущественны, как никогда.

- А кто нам вернёт наших близких и родных, которые загнулись от этой ужасной хвори?

В итоге сошлись кое-как на очевидном вердикте:

- Посмотрим за ними пристально ещё. Если останутся и принесут хоть толк какой, тогда это светлые боги. Если же уйдут или новые пакости обрушатся, тогда надо будет взывать к небесам о помощи. Начнём подавать им, на всякий случай, пищу и ткань у краёв их земли — не требуя ничего взамен. Любой бог, что светлый, что тёмный, может умилостивиться, получив нашу скромную жертву.

Не все, впрочем, согласны были с этим. Нашлась пара уцелевших шаманов, которая провозгласила, что пора заняться изгнанием «белых бородатых демонов». Их фигурки лепили из глины, прокалывали иглами, пробовали накладывать и иные проклятия — в глубокой тайне и подальше — и, само собой, полностью безрезультатно. Сами зороастрийцы о том ничего не знали ещё, а вот подношения они находили — и эти дары приводили их в недоумение. Никак не удавалось догадаться, почему вдруг местные вместо обычного обмена, стали вести себя так странно. Радовало, конечно, что очередную делегацию, отправленную на переговоры, встретили не просто радушно, а обходительно, но… именно это и побуждало задуматься, что же такое происходит. Пока же мобеды постановили — надо пользоваться случаем и заключить договоры, иначе могут ведь и передумать. Тогда придётся хорошенько воевать, а это совсем ни к чему сейчас, ведь община тоже начала болеть, хотя и не так сильно, как меднокожие.

Глава 6. Урожай откладывается... или нет?

Двадцать седьмого июня тысяча двести девяносто восьмого года в Хварнаке сварили последнюю остававшуюся ещё горсть риса. Точнее, немного его оставалось — но весь запас теперь предназначался для посева и для сохранения на самый крайний случай. На этом настоял дастур:

- Мы обязаны разделить остаток драгоценных зёрен на две части. Одну посеем в декабре, а другую оставим на случай, если опять всё пойдёт не так.

Правда, как именно сажать рис, мнения тоже разделились примерно пополам. Парсы знали, что это растение хорошо разводить в стоячей воде, однако успели уже убедиться, что здесь она быстро начинает «цвести», а водоросли могут задушить даже самый стойкий корень. Заметили они и грозную опасность от плесневых грибков, и от птиц, которые сновали повсюду. Приходилось ломать голову, как же защитить свои поля от всех этих угроз, и не потратить слишком много сил и времени на это.

Дни сменялись один другим, и, когда наступил декабрь, зороастрийцы выдохнули с облегчением. Дожди теперь выпадали постоянно, и чеки, которые они с таким трудом обустроили, наполнялись сами собой,

- Уф, а мы уже думали было, что придётся носить воду чуть ли не вёдрами из реки, - говорили с облегчением крестьяне.

Сам рис бурно пошёл в рост, этому благоволило и солнце, стоявшее высоко, и наступившая жара. Мобеды сочли, что в этой земле водяная и огненная стихии ведут непримиримую борьбу. По воле небесных сил обе разъярились до предела, и нет их противостоянию конца. Люди оказываются тут между жерновами враждебных начал, и оттого-то настолько сложно устоять оказывается.

- Возможно, - заявил один из жрецов, - даже и меднокожих не стоит особенно винить в том, что они портят свои тела. Кто знает, если мы познакомимся с ними поближе, то выясним, что они так просто защищаются от буйства необузданной природы?

Впрочем, предаваться развлечениям оказалось невозможно — на плантациях резвились трипсы и комариные личинки, причём эти насекомые явно угрожали пожрать столь долгожданный урожай. Пришлось спешно готовить отвары из трав, которые хоть как-то отпугивали паразитов. И ведь даже на этом ещё дело не закончилось!

Сорняки росли не менее бурно, чем само нужное им растение, причём часть посторонней поросли имела ещё и крайне колючие шипы. Прополка оказалась тем ещё приключением, и крестьяне жаловались друг другу:

- Теперь чистить поле вдвое труднее прежнего.

А потом ещё одна напасть обнаружилась: на участке, где не проследили за уровнем воды, развелась мучнистая роса. Урожай собрали, однако колосья оказались полупустыми, а то, что в них всё-таки было, никак нельзя было назвать полноценной пищей.

Но вот рисовые зёрна легли в амбары, и, вытерев пот со лба, начали постепенно готовить из них пищу. И тут-то навалился новый сюрприз: то, что вырастили с таким большим трудом, резко отличалось от привычного образца.

- Нет, это плохой, негодный рис! — восклицали то и дело. — Он насыщен водой, словно в болоте рос, запах приятный куда-то запропал, да и вкус не тот.

Всё время, пока ждали возможности вырастить и собрать рис, земледельцы Хварнака не пребывали в неге и покое, как может показаться. Нет, они напряжённо работали. На одной из заброшенных во время мора плантаций они обнаружили нечто, похожее одновременно на банан и пшеницу. Снаружи листья почти такие же, как те, под которыми ожидаешь увидеть сладкий плод. За ними скрыты зёрна непривычно жёлтого цвета.

- Почему они настолько плотно прижались друг к другу? — спрашивали земледельцы у жрецов.

- Наверное, просто встают тесным строем, чтобы защищаться от пагубных начал этой страны, - отвечали им служители. А твёрдая почти как кость внутренняя опора есть воплощённая воля к жизни, которую нельзя сломать. Так-то оно так, но это не давало ответа на другой вопрос: как молоть такие зёрна и что делать с ними вообще. Сначала решило было избавиться от этих плодов, но затем сообразили — никто ведь не стал бы сажать совершенно негодные растения.

Чуть в стороне обнаружилось нечто не менее интересное. Поначалу плоды приняли за необычные кокосы, но потом поняли — они слишком уж необычны, и роднятся с орехами, растущими на пальмах, только довольно твёрдой кожурой. Да и та оказалась не настолько тверда, как у порядочного гуджаратского кокоса должна быть. Разрезав плод, увидели не воду в окружении белой мякоти, а нечто жёлто-оранжевое, приторное на вкус с лёгким пряным ароматом.

- Как много тут семян… И растёт низко, на самой земле, по сути.

Устав от причуд местной природы, махнули уже рукой на эту странность и духовные лица. Смотрите и пробуйте сами, сказали они: если сумеете чего-то добиться и как-то применить такой плод, тогда пользуйтесь, ну а если нет, то и не доставайте нас вопросами. Кое-что удалось, однако, подсмотреть у местных же обитателей. Вернувшийся из очередного перехода моряк рассказал:

- Да они там вываривают это зерно в растворе древесной золы, только и всего. Оно сразу становится мягче.

Попробовав этот совет, поселенцы сразу пришли в восторг — теперь они могли легко намолоть муки, а из этой муки получились отличные лепёшки и плотная похлёбка. Впрочем, парсы проявили изрядную осторожность: новым растениям отводили от силы десятую часть своего рациона, в основном же на их полях и огородах теперь росли просо да сорго.

- Нам и без того тяжко, так зачем растить то, что требует прорву воды, и вдобавок может ещё и не взойти? — резонно говорили крестьяне.

Несколько огородников попробовали выращивать ещё и местные бобы, которые постепенно научились правильно готовить. К концу тысяча двести девяносто восьмого года фасоль заняла своё, пусть и небольшое пока, место на столах в Хварнаке. А вот посадки чеснока и лука старались сделать побольше, чтобы хотя бы этими полезными травами защититься от местных паразитов, которые только ещё больше, казалось, начали осаждать их. Кое-кто начинал уже присматриваться и к особо жгучему виду местных перцев, но более опытные предупреждали:

- Не надо спешить пока что. Напортачить очень легко, давайте сначала присмотримся и разберёмся, как это растение выращивается. Земля тут совсем другая, чем в Гуджарате, она не такая весёлая, зато может дать силу… если к ней приноровиться как следует.

В самом конце декабря встретились между собой двое пастухов: один из тех, кто отгонял скот в горы, а другой — оставшийся заботиться о стадах вблизи побережья.

- Как у вас, на море, дела обстоят?

- Да неважно. Буйволы находят себе грязь и купаются в ней, им это по вкусу, однако кровососы достают, да и жара липкая никуда особо не делась. А вы что делаете?

- Да мучаемся, пусть и иначе. У наших буйволов шерсть свалялась, и они худы, как палки. К плохому, трудному воздуху животинка попривыкла, однако по ночам, когда студёно, мучается всё равно.

- Зато местные завидуют нам лютой завистью! Когда на буйволах пашут, сразу видно — они могут хоть пятнадцать человек с мотыгами заменить.

- А о конях, кстати, что вокруг говорят?

- Да их почти не видят, сам понимаешь: сколько у нас тех коней, лишь бы сохранить их пока на развод и для особых дел воинских. Сами же лошадки чувствуют себя прекрасно, уже приноровились кормиться спокойно. Жилистые стали, как никогда прежде, и силы у них прибавилось.

- Да, лошадки у нас дышат свободно уже, и даже местные колючки едят вовсю. Вот только копыта у них гниют отчего-то, а отчего, в толк никак не возьмём. То и дело приходится чистить лошадей, а самим копыта мазать смолой либо дёгтем.

- Конница, конечно, хорошо, но на первом месте у нас всё же ослы. Они и поклажу перевезут куда нужно, и съедят всё, что им ни дашь, даже не колючки не посмотрят. А уж по горной тропе на осле я бы гораздо охотнее двинулся, чем даже верхом на первоклассном скакуне. Да и разводятся ослики быстрее, у нас уже новое пополнение есть.

- А овцам туго пришлось, чесотка у них… у тех, кто уцелел в этой сырой жаре, конечно. Козам лучше, однако и их беречь нелегко сейчас — то зверь какой наскочит, то змея ужалит. Мы уже трети стада козьего недосчитались, хотя и стараемся следить.

- Зато птица радует, воистину, Ахурамаздово благословение на неё наложено. Да, яйца здесь всякая тварь тоже ворует постоянно. Я уже поставил клетки на высокие сваи, так ведь всё равно умудряются пробираться.

- Мы не отдадим ни одно наше животное Ахриману и его прихвостням просто так! — пылко заявил его собеседник. Мы найдём, как их содержать, и сохраним своё будущее, останемся истинными хозяевами этой земли!

Они сразу после этого разошлись — каждый на своём пути, поскольку дела совсем не ждали, и даже двинулись вперёд с нетерпением. А в одной из деревень как раз происходило «открытие», которое вскоре существенно поменяет жизнь общины. Тёмные какао-бобы, часть которых сварили как чечевицу, остались горькими, и их с раздражением отбросили в сторону за ненадобностью. Часть таких плодов лежала в отставленной далеко в сторону корзине, куда они попали уже влажными. Непривычный, но при этом вполне приятный запах привлёк внимание людей, когда они прибирались к доме, выбрасывая все ненужные вещи.

- Гляди-ка, - удивился кто-то, - эти плоды поменялись изнутри, возможно, теперь они откроют нам свой вкус лучше? Давай попробуем их сварить вновь?

Не без колебаний, но на этот эксперимент всё же решились. Как и прежде, собирались оценить вкус самих «семян» после варки, однако всё изменилось, когда проверяли готовность отвара: его вкус оказался очень уж необычным. А когда стало понятно, что получившееся питьё делает людей бодрее и энергичнее, мобеды провозгласили: «Это точно дар небес, призванный помочь нам бороться с ленью — порождением сил зла».

Между тем, плотники в мастерской рассматривали стволы деревьев — тех самых, из которых меднокожие делали свои плоты. Подняв бревно, мастер едва не присвистнул от удивления:

- Да оно впятеро легче тика будет, неудивительно, что на нём можно легко плавать!

Другой ремесленник попробовал осмотреть ствол сам, нажал на него чуть посильнее, и… изогнув слишком сильно, попросту сломал.

- Да-а-а, дома из такого дерева не построишь, рассыпется от первого же порыва ветра, да и просто — плечом толкни и сложится.

- Если древесина такая хлипкая, может быть, и ножом её взять можно легко?

Попробовав, убедились; действительно, прорезать бальзу обычным лезвием не составляет особенного труда.

- Ну и зачем нам такое, кроме как для плотов, да и лучше тех плотов у нас есть лодки?

Лишь на следующий день, во время обеда, один из мастеров предложил:

- А почему бы не пустить такое лёгкое, ненадёжное дерево — на поплавки? Нам придётся делать рыболовные сети, и лучше бы они держались на воде, не тонули попусту, значит, без поплавков никак не обойтись.

Ещё примерно через неделю на этот материал обратил внимание один аптекарь.

- Вот это да, я всё ломаю голову, из чего же мне сделать лёгкие ящички для моих лечебных трав, а у вас тут такое сокровище пропадает! Расскажите-ка мне, где брать эту самую воздушную древесину, и как её заготавливать?

… Но не все дары природы, конечно, оказывались столь уж благоприятны, некоторые преподносили и очень даже скверные сюрпризы. Мучительно выздоравливал лесоруб, который легкомысленно прикоснулся к яркой крохотной лягушке; яд не убил его, однако сделал слабым, и теперь приходилось ждать, когда сила молодого организма всё же возьмёт верх. Этот случай вновь оживил былые страхи, но теперь уже более осмысленно — перемещённые перестали думать, что теперь познали все опасности новой земли.

Индейцы манта ещё летом в благоговении взирали на свои новые грядки, которые даже в сухую пору оставались непоколебимо зелёными. Просо и сорго, выменянные у пришельцев, проявили себя с самой лучшей стороны, никто не мог даже и предполагать, что всего через два лунных цикла у них будет в распоряжении полноценный урожай. Крестьяне качали головами, прикидывая, как распорядиться неожиданно свалившимся на них сокровищем — получать ли несколько сборов за сезон или оставить для подстраховки на неурожайный год.

- Да сохранится ли оно так долго, это зерно? — с сомнением качали головой некоторые люди.

- Вот как будет храниться, так и увидим, - дипломатично отвечали им те, кому это неприхотливое произведение земли пришлось по вкусу. Да, по вкусу в самом прямом смысле слова, ведь прежде в индейской кулинарии не бывало таких терпких плодов, и даже запах у зёрнышек был явственно землистым. Кое-кто успел уже отведать лепёшки, которые из этого делали, и остался вполне доволен. Да, такую лепёшку пришлось бы жевать, а послевкусие она оставляла более грубое, чем кукурузная, но зато была вполне сытной, хоть и не таяла сама по себе. Для воинов, для работающих тяжело в поле, для ремесленников такая крупа вполне пришлась бы ко двору, это осознавал всякий, её отведавший. Потому при новых обменах от парсов требовали поставлять новые продукты ничуть не реже, чем железные лопаты или тонкое полотно.

Сами же зороастрийцы во второй половине года столкнулись с новой для себя проблемой. Они решили достроить два незаконченных судна, однако же обнаружили, что подходящего для них дерева в окрестностях нет, вернее, приходится экспериментировать. Попробовав сначала с одной породой, мастера пришли к выводу:

- Нет, всё-таки для корпуса не годится, слишком тяжело обрабатывать её.

Попробовав другой материал, сочли, что он нуждается в защите от воды, и потому также негоден для основного набора. Вот так, постепенно перебирая варианты, они и разобрались, что же подходит для их цели лучше всего.

Пока судостроители возились с корпусами, палубами, напряжённо работали и углежоги, которые срубали деревья с толстой и тяжёлой древесиной. В главной кузнице накаляли полутораметровые шамотные печи, качали в них воздух при помощи мехов. Внезапно в стенке появилась неширокая трещина, через которую постепенно начало уходить тепло. В этой плавке парсы получили лишь сплавленную наглухо массу вместо полноценного железа. Проблему заметили, к счастью, вовремя, когда ещё можно было избежать выброс расплавленного металла.

Кузнец сначала услышал, как что-то зашипело, и затем увидел, как в боковине печи стала выбиваться наружу тонкая огненная струйка.

- Запирайте нижний мех! — завопил он! — Немедля!

Увы, огненная полоса стала расширяться, вот-вот появится факел, а печь перестала гудеть, начала свистеть.

Кузнецы и подмастерья, покрикивая от боли, стали прижимать комья влажной глины к трещине. Придавливаемая ими масса пошла пузырями, однако всё же выдержала, печь стала тихой и печальной. Хотя руду они загубили, но всё же плавильня сохранилась, следовательно, им не придётся начинать всё сначала. Или придётся? Бригадир кузнецов покачал головой, пытаясь обдумать, как действовать далее.

- В следующий раз, - проговорил он, не обращаясь ни к кому специально, - мы станем сушить её две недели. Даже если придётся ждать хоть месяц, прежде чем сделать первую плавку. Лучше потратить время сейчас, нежели потом быть залитыми железом или лишиться плодов труда полностью.

И в самом деле, они принялись рыскать по окрестностям, ища, где же взять хорошую глину, подбирая пропорции. Сколько сыпать песка, какое количество измельчённой травы добавить — нельзя было сказать заранее. Наконец, пробный прогон начался, и вновь кузнецы встали перед горном, ощущая, как их лица чернеют от копоти, а из глаз струятся крупные слёзы. Когда самый опытный из них жестом показал «остановите мехи», то следующую часть не доверил никому. Засовывая в печь длинный крюк, он вытянул наружу разогретую до оранжевого свечения пористую крицу. Теперь предстояло довести её до нужной кондиции, размеренно колотя молотами, получая из бесформенного куска слиток с чёткими контурами и с минимумом шлаков.

Глава 7. В глубину новой жизни

Первого января тысяча двести девяносто девятого года кузнец Фарид вышел в свою кузницу, как обычно, потому что им предстояло ещё немало работы. В предыдущие три дня он отковывал плуги, лемехи и ножи, а теперь пришло время дела более тонкого — изготовления первого клинка по просьбе командира ополчения. Фариду приходилось отковывать талвары и прежде, в Гуджарате, но откуда он мог знать, как поведёт себя хварнакское железо, оправдает ли оно ожидания?

Раз за разом кователь наносил точные удары молоточком, и полоса металла отзывалась изящным серебряным звоном. Эти звуки приятно будоражили его, потому что говорили красноречиво — всё делается правильно. Дождавшись нужной, по его мнению, кондиции, мастер взял заготовку и вновь начал прогревать её в тигле; как только металл приобрёл цвет спелой вишни, кузнец резким движением вывел его наружу и окунул в чан с маслом.

Не успел ещё дым толком рассеяться, а Фарид уже вытянул талвар на воздух и, прицелившись, ударил им по гвоздю, в результате тот согнулся, а на лезвии не появилось ни малейшей вмятинки.

- Вот теперь это настоящее оружие! — довольно воскликнул он. — Теперь мы будем надёжно защищены.

Воин, который ожидал свой клинок, посмотрел на мастера почтительно. Затем он взял талвар в руки, примерился, взмахнул. Оружие было действительно готово, действительно смертоносно, оно двигалось в руках ровно так, как требовалось бы в бою. Поблагодарив ремесленника, воин шёл по дороге, размышляя, против кого же может пригодиться такой славный талвар. Он вспомнил рассказы о «людях-птицах», которые носят головные уборы из перьев и красят лица чёрной краской. Солдат ещё не знал тогда, что это — не признак нечистоплотности манта, а, наоборот, боевая специальная раскраска и способ продемонстрировать свою крутизну.

- Уж не признак ли это демонской сути местных, всё же?, - проговорил парс, останавливаясь перед длинным домом-казармой. Никакого окончательного ответа у него не было, зато был иной повод для размышления, опять же по рассказам других людей, которые заслуживали доверия. Предводитель меднокожих людей, выйдя навстречу, знаком тогда указал им — подойти ближе к костру. Один из помогавших этому вожаку вынес из жилища какой-то сосуд из глины, и, приблизившись к ним, снял крышку. Внутри сосуда едва тлели угольки, на которые вождь и бросил пару кусков смолы. Немедленно вверх пошёл сероватый клуб дыма, источавшего странный аромат, и сладостный, и горький одновременно. Индеец всем своим видом показывал, насколько это важно для него.

Дастур, который всегда испытывал глубокое уважение ко всем огненным обрядам, решил проявить своё почтение к хозяину и сделал шаг навстречу. Но тут же, хотя он не успел ещё подойти вплотную, лёгкие жреца наполнились чем-то тяжёлым, маслянистым, и сдержать навернувшиеся при этом слёзы не удалось. Капитан Рустам, сопровождавший жреца, морщился, старательно разгоняя рукой дым перед своим лицом; хотя он стоял в пяти шагах от дастура и был на семь лет младше его, к подобному испытанию всё одно оказался не готов. Индейцы заулыбались, потому что сразу осознали: приплывшие к ним гости непривычны к такому обычаю.

Наконец, продышавшись, жрец сказал своему спутнику, глядя теперь на глиняный сосуд с ужасом:

- Это не благословение Ахурамазды, а настоящий яд. Только дух зла и мог выдумать подобный обряд, гнусно извращающий суть священного огня, чтобы поглумиться над нами и испытать нашу стойкость.

Вождь первым в своём племени сообразил, как повернулось дело, и прекратил улыбаться. Затем он решительно проговорил своим остальным, чтобы сосуд поскорее убрали. Однако же впечатление уже было необратимо испорчено, и слухи об этом происшествии вскоре расползлись по всем зороастрийским поселениям, приумножаясь порой красочными деталями, вовсе не имевшими места.

Такое событие стало последней каплей, побудившей начать строить новый храм. Как раз в начале тысяча двести девяносто девятого года основные сельскохозяйственные работы были завершены, и высвободилось немало людей, которые могли бы работать на стройке. Точнее говоря, случай с ритуалом встречи произошёл ещё в начале осени, и лишь после того, как стало возможно приступить к делу, совет мобедов и призвал всех «верных», чтобы поскорее сдержать волну зла. Ведь каждый понимал, нет ничего более неприятного для Ахримана, нежели святилище, в котором ему противостоят силы света.

Сразу же, впрочем, обнаружилась проблема — годной древесины не было, потому что одни деревья могли идти на короткие столбы, другие оказались вообще слишком лёгкими и непрочными, третьи плохо обрабатывались и тупили инструмент. Ардашир решительно отверг все показанные ему стволы.

- Они сгниют через полвека, если повезёт очень — простоят всего лишь век. А святое место должно быть прочно и незыблемо, как скала, поэтому нам нужно взять камень. Даже если в обычае у нас иное, сама воля небес, бросивших нас сюда, говорит об этом, и мы должны всецело подчиниться ей.

Вывод был очевиден: следует как можно скорее начать добывать камень в горах. Отправившись туда и осмотрев ближайшую же доступную россыпь, мобеды воскликнули:

- Это истинно дар бога! Теперь наш храм не обвалится и через тысячу лет, и никакой злой муравей не подгрызёт его опор.

Повинуясь воле жрецов, парсы усердно приступили к делу. Пока одни молотами раскалывали камень, другие жгли костры и добывали известь. Работали очень бодро не только потому, что желали поскорее основать духовную крепость, но и для того, чтобы к моменту сбора урожая хотя бы первая часть стройки была завершена. Правда, для упрощения работы всё же пришлось отказаться от использования самых прочных камней, да и пережигание на известь шло медленно, потому как приходилось валить много деревьев, и это был по-настоящему адовый труд. Пришлось дастуру вновь отступить немного от первоначального замысла:

- Надо брать вот этот камень, который легче обрабатывать. Будем соединять его при помощи раствора, чтобы храм был крепче. А для некоторых частей всё же возьмём и то дерево, которое по прочности не уступает железу. Главное, чтобы святилище вышло достойным нашего огня, ибо если оно будет плохим для него, лучше за дело вовсе не браться!

Защита же от зла требовалась, как считали парсы, буквально на каждом шагу. Охотники, уходившие в леса, обнаруживали там крупных ярких птиц, которые, словно издеваясь и передразнивая, повторяли сказанное кем-то. Что именно они выкрикивали, понять было невозможно, но ясно стало, что это — услышанные когда-то слова местных жителей. Ничем иным, кроме как наущением сил зла, объяснить это было невозможно, ведь не светлому же божеству нужно сводить людей с ума и пугать их попусту.

Происки коварного Ахримана видели и в крошечных птичках, каждая из которых была величиной меньше пальца. Летали они повсюду, переливаясь яркими красками, словно какой-то драгоценный камень, и могли повиснуть в воздухе, что для «честной» птицы, вообще-то, немыслимо. Но если маленькие клювы таких летунов, напоминавшие иглы, скорее выглядели недоразумением, то нельзя было того же сказать про гигантских стервятников, чьи лысые красные головы оказывались видны лишь изредка. Эти мощные птицы обычно кружили в недоступной вышине, но стоило человеку или животному получить тяжёлую рану, как они садились на вершину ближайшего дерева и молча выжидали.

- Они не просто ищут добычу, - твёрдо решили мобеды. Они служат демону лжи и смотрят на всех страдающих, чтобы скорее доложить ему, кто слаб и готов умереть.

Но, разумеется, не ко всем незнакомым животным они отнеслись так уж однозначно. Жрец, сопровождавший один из отрядов, отправленных на разведку, был ошарашен, когда увидел альпаку. Её мягкие подушечки, которые никак нельзя было признать копытами, служители поначалу объявили признаком незавершённого творения. Даже начали подозревать, что это очередные козни злого духа, но потом, когда таких животных показали Ардаширу, он, подумав, отверг все эти подозрения.

- Животное, которое выглядит так безобидно, которое похоже на верблюда и имеет отличную шерсть, просто не может быть ахримановым отродьем.

И в самом деле, шерсть альпак красилась очень хорошо, а также подходила отлично для изготовления тёплых плащей. От волокна не несло за версту потом и грязью, как часто бывало с шерстью овец. Верховный жрец только усмехнулся, узнав об этом:

- Значит, я был полностью прав, сочтя, что необычные ноги менее важны, чем тепло, которое может дать нам это существо.

Пятого января Ардашир вспомнил об этом с мягкой улыбкой, как только завершил очередную службу в храме. Затем на него нахлынуло иное воспоминание — о встрече с племенем, которое, вроде бы, называлось тут Кара. Их отряд, поднимаясь в горы, шагал по высокому плато, где воздух был мучительно холоден. Впереди находилась долина, где тут и там были разбросаны поля, напоминавшие зелёные ступени. Неожиданно оказалось, что каменная стена, к которой они вышли, построена не просто так, и отнюдь не пустует. Из-за этого укрепления навстречу к парсам вышли люди, чьи головные уборы были украшены длинными, жёсткими птичьими перьями. Хотя одежда появившихся выглядела незнакомо, но не оставалось сомнений — перед ними воины; об этом говорили хотя бы пращи и копья, имевшие наконечники из меди. Смотревшие на парсов были насторожены, однако явной враждебности всё же не проявляли.

Вождь Кара переводил взгляд с одного пришельца на другого, но особо он задержался даже не на людях, а на буйволах и лошадях. Подойдя чуть поближе, ткнул пальцем в коня и произнёс невнятно, глухо какое-то слово. Через несколько месяцев хварнакцы узнают, что это общее название для всех вообще крупных животных, но даже сейчас по изумлённому тону они сообразили, что человек видит нечто для него прежде непредставимое. Командир отряда положил руку на эфес сабли и собирался было уже извлечь её из ножен, но дастур предостерегающе остановил его.

- Они не бегут и не нападают. Они смотрят на нас с уважением, с любопытством, и если мы поведём себя правильно, то будут смотреть и с почтением. А если попытаться проложить дорогу силой оружия, то очень скоро нам придётся драться повсюду и при любом случае.

Горцы также не могли ещё общаться с пришельцами иначе как жестами, однако это не помешало им с энтузиазмом вступить в торг. Племя кара охотно приобрело соль и высококачественный хлопок, взамен отдавая свою кукурузу.

Следующая встреча — с племенем киту — вышла не менее колоритной. Это тоже были меднокожие люди с круглыми головами, невысокого роста. У воинов чёлка закрывала весь лоб и заканчивалась только лишь на бровях, а на висках держались две пряди, сплетённые в что-то вроде жидких косичек. От соли это племя решительно отказалось, наоборот, оно само показало, что имеет солидные её запасы. Ардашир мысленно отметил такое заявление: с обладателями столь важного ресурса ссориться не следовало. Конечно, парсы могли нагреванием воды добывать немного соли сами — и даже вот отправили её на продажу чуть-чуть, но всё же лучше, если они смогут получить доступ к источнику ценного минерала.

Киту тоже остались в восторге от совершенства ткани, которую им показали спутники Ардашира. Но он не мог никак ожидать, что на обмен они предложат ещё один совершенно новый плод, которому предстоит сыграть огромную роль в жизни зороастрийских поселений. Поначалу дастур решил, что перед ним корень, ну, может быть, нечто вроде луковицы.

Но… какая же луковица может выглядеть, как сморщенный кулак, да ещё и иметь светло-коричневую тонкую шкурку?

Ещё большим потрясением для жреца, считавшего было себя уже готовым решительно к любым новшествам этой диковинной земли, стало то, что «луковица» на деле растёт под землёй. Источала она также запах землистый и сырой, и Ардаширу на мгновение пришло на ум чеканное: «это пища кротов, и наш народ её есть не должен». Однако затем он принял иное решение, сказав неопределённо:

- Вот пусть покажут нам, как это едят, и тогда мы согласны будем.

Его помощник кивнул головой и начал жестикулировать, пытаясь донести эту мысль до собеседника. Уже через час примерно парсы с осторожностью попробовали похлёбку, в которой, кроме странного овоща, варились ещё какие-то незнакомые зёрна и бобы. Вернее, это была не похлёбка даже, а исключительно густое месиво, над которым жидкость выступала совсем чуть-чуть, а острая приправа закрывала травянистый привкус плодов и делала их очень даже недурной пищей. Именно это и позволило дастуру вынести свой окончательный вердикт:

- Ежели в таком блюде употребляется огненная, жгучая, примесь, значит, оно содержит частичку пламени, дарованного нам Ахурамаздой. Есть его можно и нужно, но не забывая, кто мы такие и благодаря кому у нас появляется вся возможная пища!

Это решение стало для общины особенно важным, потому что теперь, признав, что нельзя ни вернуться в Индию, ни даже получить оттуда хотя бы одну весточку, парсы сочли, что Ардашир достоин статуса верховного служителя. Иного способа сохранить святую традицию они уже просто не видели, и потому пришли незадолго до того похода к дастуру с просьбой возложить на себя эти расширенные обязанности.

Сам Ардашир немного поколебался, ведь это значило взвалить дополнительный груз ответственности. Однако потом понял, что всё равно никто иной, кроме него, этим заниматься не может и не будет. Одним из первых решений нового первосвященника стал — набор дополнительных послушников.

- Каждый хранитель огня, - объявил он, - теперь величайшая ценность. Чем больше нас станет, тем труднее окажется погасить врагам и бедам нашу веру. Мы сохраним смысл и устои наши, даже если ради сего придётся отойти от буквы закона прежнего — чтобы остался в целости его дух.

И вот теперь главный хранитель огня, не особенно раздумывая, открывал для своего народа новую эру. Эру, в которой люди получат почти полную гарантию сытости, в которой даже унылые промозглые дожди не лишат их пищи. Сам он ни о чём подобном не думал тогда, полагая, что просто даёт немного дополнительной свободы общине, позволяет ей «выпустить пар». По той же причине Ардашир объявил:

- То зерно причудливое, которое вы в этом вареве видели, объявляю я пищей мирской. Ежели позволит она расти нашим детям более крепкими, если благодаря ему наши воины смогут уверенно идти в бой и отражать нападения врага, то да будет так. Но запрещаю я настрого брать эти ложные зёрна и эту новую луковицу для обрядов священных, ибо нет на плодах сих особого благоволения небес.

Потом уже, возвращаясь домой, дастур размышлял о том, что увидел в селении киту. Стены из камня выглядели тщательно подогнанными, сразу было видно, что их не сляпали на скорую руку, а соорудили вполне основательно. Да и солидная шерстяная одежда придавала этому народу вид более внушительный, нежели у других меднокожих. Стало быть, с ним смело можно иметь дело.

- Как будто с другими, даже менее привлекательными, людьми, мы тут уже не строим торг, - проговорил вслух Ардашир.

Воин, ехавший на лошади рядом с ним, с изумлением повернул голову. Дастур небрежно отмахнулся, но тут же укорил себя — сам виноват, нужно было не произносить вслух обрывок мыслей. Может быть, он сейчас ввёл собрата во искушение, напрасно открыв тому часть рассуждений своих и поманив загадкой? Тут жрец хлопнул себя ладонью по лбу и поспешил рассказать спутникам, о чём он думал только что.

Глава 8. Ещё о встречах и не только

Вечером того же дня, пятого января, мобеды провели первый обряд, учреждённый особо для земли Хварнак. Они ходили по полям, чтобы разбросать там смесь золы, измельчённого зерна и найденных в округе пахучих трав.

- Пора отблагодарить землю за те плоды, которые она нам дала, и отдать дань уважения светлому богу заодно! — торжественно объявляли они.

Остальные парсы с благоговением внимали их речам. Представители общины уже успели подмести свои дворы, приготовить угощения и напитки для приближающегося святого праздника. С приходом сумерек — резких, как всегда теперь, - поселенцы собрались за столами, вознеся перед трапезой молитву за тех, кто не пережил первого года тут. Мобеды только отсутствовали во время этой молитвы, но по причине более чем уважительной — они обходили башни молчания и осматривали их, чтобы убедиться, что с мёртвыми всё в порядке.

На следующий день Ардашир начал своё служение с того, что взял в руки новый свиток, только пару дней назад сделанный из шкуры альпаки. Затем, поколебавшись несколько секунд, всё же сделал на свитке первую запись. Она гласила: «Почти год назад мы вступили в борьбу с природой Хварнака. Сейчас мы продолжаем держаться и не уступим никому своё право на жизнь. Однако же теперь — не одна борьба на уме у нас; пора обустраиваться и начинать подлинно жить».

Интерлюдия. Февраль тысяча двести девяносто восьмого года, Гуджарат.

Отряд конников Делийского султаната бодро и уверенно продвигался вперёд, казалось, что им никто не сможет помешать. Эта армия уже разнесла в клочья несколько индусских отрядов, и ни разу не встретила достойного отпора. Судя по сведениям от купцов, от засланных шпионов, а также от допрошенных ранее окрестных жителей, они подходили теперь к Санжану — месту, где обитали люди, поклоняющиеся огню. Всадники предвкушали уже, как они получат тут славную добычу, а предводитель мечтательно думал о том, какой прекрасный доклад он даст султану. Подойдёт к трону и расскажет, сколько драгоценностей и прочего добра теперь пополнят казну султаната, сколько достанется лучшим людям их страны… Осталось совсем немного, дорога уже скоро приведёт их к цели — остался один поворот и затем прямой участок пути; даже не обязательно кидать коней в галоп, даже лучше будет, если они въедут в этот Санжан чинно и спокойно, как торжествующие победители, от которых всё равно никому не скрыться.

Каково же было изумление, когда их глазам предстала ровная, пустая местность, где не было ни малейшего следа жилья! Дорога обрывалась резко и без всякого объяснения, как будто её проложили в никуда. Тюрки оторопело смотрели вокруг, они бы поняли, если бы тут были следы пожара, землетрясения, если бы враг просто бежал, или какой-то иной отряд их опередил и всё разграбил. Но вот так, когда одна только голая проплешина, и ничего более нет, это оставалось совершенно непостижимым!

- Где они! — злобно зашипел эмир, разве что не брызгая слюной на взятого с собой проводника, который съёжился и закрыл голову руками, словно собираясь укрываться от удара.

- Они точно были здесь, - мелко дрожа и выстукивая зубами барабанную дробь, ответил проводник, - все об этом знают, спроси кого угодно…

Спустя трое суток бесплодных поисков эмир устало махнул рукой:

- Гнев аллаха, видимо, обрушился на этих нечестивцев, творивших мерзость свою перед его лицом. Иначе сразу несколько деревень не растворяются, как соль в воде. Идём назад, нас уже ждут!

Новый отряд, отправленный султаном, не поверившим неправдоподобному заявлению, обнаружил ту же самую картину. Разве что в проплешинах кое-где уже начинала расти трава, и можно было быть уверенными — вскоре она скроет все следы странного происшествия. А через несколько лет на этом месте вырастет уже порядочный лес, и только в памяти людей останутся те деревни, которые тут недавно ещё находились.

Брахман одной из соседних индусских общин тоже побывал на этом месте, когда узнал о таинственной и непонятной пропаже соседей. Он помнил, как в ту ночь слегка дрогнула земля, как появился слабый, едва уловимый запах чего-то непонятного. Видно, Шиве или Вишну угодно было защитить местных жителей, - рассуждал про себя жрец, - а значит, не в силах человеческих раскрыть эту загадку. Точно так же, в общем, рассудили и крестьяне-индусы, которые понимали — нужно всё-таки жить дальше, всё равно соседям не поможешь, да и надо ли им помогать, может быть, случившееся не так уж плохо? А теперь, когда приходится платить повышенную дань султану и его приспешникам, только и успевай поворачиваться, выращивая рис и перегоняя стада буйволов. Мечтателям отвлечённым в Гуджарате нет места, задумаешься у реки — может вообще крокодил тебя слопать. Потому шепотки-то по округе носились, но никто особенно не усердствовал в попытках разобраться, и постепенно совсем иные хлопоты вытесняли в умах людей таинственное происшествие на второй план…

А вот дастур Ардашир точно знал теперь, что вокруг его небольшой общины живут представители сразу нескольких народов. Всё, что известно о них, он только что внёс в новый свиток, который был уже заполнен записями до половины. Оставалось подумать, что именно предпринять дальше, как жить и с кем вступить в союз. Впрочем, ответ на последний вопрос был совершенно очевиден, однозначно следует отдать предпочтение тем, кто распахивает землю, ухаживает за полями, носит полноценную одежду. И следовало возблагодарить светлого бога за то, что тот ниспослал им отличных ближайших соседей.

«Люди торговли и воды» (так для себя зороастрийцы обозначили пока что племя манта) выгодно выделялось в глазах дастура благодаря своей чистоплотности и созидательной деятельности — они ловили рыбу и строили плоты. Племя киту сочли хорошими строителями, но слишком уж приверженными золоту: их поклонение разного рода золотым безделушкам неприятно огорчало. Кто ещё есть, кажется, «кара»? Да, при мысли об этом народе верховный жрец почувствовал себя не вполне уютно. Их путь — меч, а наш, парсийский путь — закон, подумал он; когда мы столкнёмся, закон должен будет взять верх.

Ардашир медлил, прежде чем даже мысленно произнести свой вердикт в отношении гуанкавильков. Всё-таки это очень серьёзное решение, которое определит судьбу и взаимные дела двух общин на долгие десятилетия. Наконец, он собрался с духом и заключил: пусть они живут, как хотят, мы им мешать не вправе, но и помогать не обязаны. Потому как под ногами у гуанкавильков всё гниёт, и сами они поражены заразой особенно сильно. Да и сколько их осталось-то теперь, всего ничего, а кто выжил, те откочевали от Хварнака подальше. Чувствуют, видимо, что божественный свет и истина неприятны им, жгут и гонят вдаль… так что не нужно вмешиваться в волю небес теперь.

О записях верховного жреца ещё не знали тогда парсы, обустраивавшиеся в горах. На крутом склоне им пришлось импровизировать, чтобы создать поселение, ведь полагаться на добрый строевой лес, как прежде, не было никакой возможности. Пришлось также учиться на ходу у соседних киту, потому как те тут жили уже не первое десятилетие, и лучше знали, с чем предстоит столкнуться. Раньше всего начали строить даже не дома, а террасу, чтобы посадить тут по образцу, усвоенному от местных жителей, полезные растения. На большой высоте воздух оставался холоден, несмотря на весь солнечный жар, и только простиравшееся внизу море джунглей напоминало о том, что они находятся всё же в тёплых краях.

Строительство террасы осталось позади, и они уже возвели также первые простые хижины. Теперь строители взялись за сооружение нового святилища огня, поскольку иметь его и в горах было очень важно. Работать на стройке приходилось, правда, урывками, потому что полевые работы отнимали очень много времени. Долбить же тёмный пористый камень оказывалось очень непросто, но парсы понимали — если они отступятся, то тем самым предадут свою суть.

- Тут пламя будет гореть ярче, - сказал мобед, осматриваясь вокруг и кутаясь в шерстяную накидку.

- Здесь ветер дует сильнее, - возразил ему один из строителей, показывая, как сильно колышутся листья одинокого куста, растущего на склоне. — Нам надо будет сделать стены как можно толще, иначе внутри окажется неуютно.

Служитель не сразу нашёлся что ответить, однако в итоге с достоинством произнёс:

- Каменные стены, трава на крыше, а внутри всё одно греть будет тепло наших рук. Мы не просто возводим дом святости, это будет настоящая крепость духа. Именно тут, на высоте, многое смотрится иначе, чем внизу. Мы не разделимся на две общины, мы просто будем жить и там у моря, и тут, на горах. Авеста велит нам поддерживать равновесие, и мы станем его сохранять даже в этом, чтобы все видели — мы работаем, а не остановились расслабленно. И пусть Ахриман не воображает, что мы смиримся с любыми его кознями, насколько бы изощрённы они не оказались!

Видя, как люди впечатлены, мобед немного посмотрел на них, затем повернулся и пошёл вниз по склону горы. Там, в специально обустроенном загончике, находились уже несколько буйволов; жрец помнил, в каком жалком состоянии они пребывали на равнине у моря, и понял, что именно тут, на высоте, им всё-таки лучше будет. Потом он отправился осматривать новое поселение дальше, и остался им полностью доволен: особенно подпорной стеной из какого-то камня. Сразу было видно, что строители постарались на славу, и что должен пойти какой-то уже совсем необыкновенный дождь, чтобы почву начало размывать. Горд был мобед и видом канала, проложенного от горного ручья, правда, вода в нём была ледяная, и её приходилось сначала прогревать, чтобы не переморозить корни растений.

Жрец вернулся к малому святилищу (так его называли, чтобы отличать от большого, расположенного близ моря). Стены поднялись ещё невысоко, но их уже начали обкладывать дёрном. А самое главное — внутри уже поддерживалось священное пламя, за которым следили двое старательных послушников. Теперь можно было не сомневаться — в случае, если даже внизу произойдёт какая-то беда, они не останутся без духовной силы. А она им в любом случае не помешает, потому как просо и сорго тут растут как-то хуже, чем на берегу моря, и приходится кормиться местными травами. Кое-кто из парсов уже начал с осторожностью готовить те самые «луковицы» с бледно-жёлтой кожурой, хотя ядовитость листьев и ягод у дававшего эти плоды растения отпугивала.

Показалось три дома, построенных из глиняного кирпича, начинённого травой. В этой части горного поселения жили хварнакские пастухи, которые отыскали ещё какую-то траву в округе и покрыли ей свои крыши. Как раз навстречу мобеду из такого дома вышел пастух, и, поприветствовав встречного, отправился в крытый загон. Сейчас корма было мало, и приходилось то и дело подвозить новую траву из долины, но пастух думал о том, что на следующий год им уже не придётся понапрасну гонять ослов. Они попросту запасут летом сена побольше, и тогда скот станет чувствовать себя не хуже, чем в Гуджарате, хотя и не сможет пастись весь год, как там.

Священнослужитель прошёл в небольшой домик, который ему отвели тут, и принялся вновь вести записи. На бумажном свитке, сделанном из смеси бальзовых и агавовых волокон, выводил он такие горькие строки теперь: «Меднокожие называют нас на своих наречиях носителями или господами заразы. Верят они, что именно мы наслали на них жуткие недуги, опустошившие весь край. Когда являются наши воины или торговцы, то не нападают на них, но лишь оттого, что до жути боятся. Думают, что если ударят, то мы ещё больше напастей нашлём на них, и никакие уверения, что это не так, не помогают. Люди торговли и воды, правда, зовут нас теперь как людьми белой ткани, но тоже побаиваются, дрожат при встрече. Словно проклятие какое-то окутало нас, словно тяжёлый туман вокруг каждого из наших людей вьётся. Меднокожие уже знают, насколько сильны наши воины в бою, и понимают, что железо наше крушит их бронзу, но всё-таки не доверяют до конца».

На равнине у парсов были свои заботы, и там уже потихоньку налаживалось общение. Пока ещё приходилось жестами объяснять свои намерения, выяснять, нет ли в лесу змей… на что-то большее пока рассчитывать не приходилось. Двигаться приходилось методом проб и ошибок, потому что — показывает, например, кто-то на небо, и попробуй угадай, что этот жест означает — дождь ли пойдёт, или «на тебя бог разгневался», или что там ещё зритель домыслит.

Была и ещё одна проблема, на которую поначалу не обратили особого внимания. В домах, которые в Гуджарате были уютны и приятны, тут оказалось очень даже плохо, через широкие окна легко просачивалась сырость. Штукатурка, прежде державшаяся годами, начала отваливаться от этой постоянной влаги. Балки стали ускоренно гнить, и если отпугнуть насекомых пряными ароматическими травами, луком и чесноком было можно, то вот для вездесущей воды это было безразлично.

В панике люди стали обмазывать стены смолой, но это оказалась полумера — глина всё равно отсыревала и давала течи. Перекрыть путь для каждой струйки было нереально, и стало ясно, что надо строить совсем иначе, возводить новые дома срочно.

Вновь пошла смола в ход, но теперь уже не для герметизации стен, а для соединения листьев на кровле. Первоначальная мысль использовать глину была отброшена, потому что она точно размокла бы и сползла бы вниз. Также стало ясно, что она ещё раньше могла бы растрескаться на солнце. По сравнению с ней смола, хотя и отличалась резким запахом, но держала гораздо лучше и увереннее.

Для усиления стен парсы использовали солому, оставшуюся после сбора злаков. Стены и балки пробовали соорудить из местной древесины, но она оказалась колючей и неудобной, а самое главное — резать и пилить её было очень плохо. Даже самый лучший инструмент, который был у ремесленников, справлялся с обработкой такого материала с трудом. Со страхом поселенцы ждали первого сильного ливня, вдруг кровля не выдержит?

Увы, их опасения полностью оправдались: как только кровля размокла, вода заструилась по стенам внутри. Дождавшись тёплых дней, крыши срочно переложили: листья теперь расположили в три слоя, перемежая их волокнами агавы, лишь затем обмазали смолой. Чтобы не поплыли глинобитные стены, в них положили не только солому (которую следовало беречь, чтобы кормить ослов и делать циновки), но и опилки, и даже ракушечник. Снаружи стены выравнивали, разглаживая поверхность дроблёными раковинами моллюсков, каждую из которых предварительно жрецы очищали огнём. Также совет мобедов постановил, что раз божеству нужно было поменять рассветы и закаты, то и дома теперь нужно развернуть по-новому, чтобы в окна утром попадало солнце, но в самые жаркие часы внутри царила, насколько возможно, прохлада.

Ещё одной вынужденной новинкой к концу года стало употребление свай из обожжённого железного дерева, которые ставили даже не просто на утрамбованную землю, а поверх каменной засыпки. Такое решение помогало справиться с вездесущей влагой, позволяет не опасаться разлива рек. Правда, строителям всё равно пришлось ещё рыть канавы и облицовывать их камнем, чтобы вне дома тоже не скапливалась дождевая вода. Кузнецам нашлось немало работы: они ковали инструмент, при помощи которого делали сваи из железного дерева и для других случаев. Одни опоры ставили для мостов, другие — под высокие амбары, в которые мышам и насекомым было бы труднее пробраться.

Глава 9. Преображение продолжается

Двадцатого марта тысяча двести девяносто девятого года крестьяне вновь обходили свои амбары, извлекая оттуда накопленные запасы. Благодаря предусмотрительному размещению на высоте и использованию защитной смолы сохранить продукты удалось почти полностью. Правда, часть урожая всё равно испортилась, но в этом следовало винить только гнетущую влагу и пронырливую плесень, а не насекомых хотя бы. Парсы готовились к первому для себя полноценному наврузу в Хварнаке со всем возможным усердием, и к этому времени они даже успели усилить тропы, соединявшие между собой дома, а также дорогу, вёдшую к верфи. Для мощения использовали не только бой кирпича, но и отходы при обработке камня, и даже ракушечник. Правда, насчёт последнего мнения мобедов разделились: одни заявляли, что материал можно использовать и так, а другие настаивали на обязательности огненного очищения.

Кузнец Фарид же не мог нарадоваться на свою новую кузницу, которую для него подготовили чуть на отшибе, чтобы в случае чего искры не спалили остальную часть селения. Как рассказывали крестьяне, в других поселениях Хварнака тоже уже есть и отдельные кузни, которые оборудованы приличными дымоходами. И, как бы ни было трудно, парсы сумели ещё и возвести купальни — по одной на деревню, причём и тут без кузнецов не обошлось — те ковали змеевики, отводившие тепло от очага и сообщавшие его воде в особой бочке.

В горном селении к этому дню также, наконец, смогли передохнуть от строительства. Дома там соединили с террасами, и задние стены зданий стали частью подпорной защиты; как говорили строители:

- И колупаться меньше, и ветер не так вредит, и камня меньше уходит.

К началу марта горное святилище уже перекрыли крышей, правда, внутренняя отделка пока продолжалась, но это не отталкивало людей. Наоборот, они торопились поскорее провести первые огненные ритуалы, чтобы надёжнее защитить своё селение от злых сил.

Фарид вернулся в свой дом, поставленный на мощные деревянные подпорки, и залюбовался его белёными стенами. В печи догорали угли, и постройка стала действительно уютной — ни намёка на гниль или плесень; пахло только въевшимся дымом и свежей древесиной. Кузнец подумал, что впереди ещё очень много работы, но он к ней полностью готов.

На праздник приготовили пророщенные маисовые зёрна, а для получения уксуса пришлось немного побиться с соком агавы; правда, как заявляли сами экспериментаторы, получалось немногим хуже, чем в Гуджарате. Сумах пришлось заменить на кориандр, который кое-как прижился, а один из мобедов предлагал даже попробовать очень острый перец, произраставший в окрестностях. Однако же это предложение большинство отвергло.

- Раз есть кориандр, то будем на него опираться, нечего разрушать устои, - постановил в итоге и верховный жрец.

Парсы усердно отмывали и чистили свои дома, старались украсить их перед торжеством. Так как ткани недоставало, чтобы сразу всем пошить новую одежду (тем более требовалась материя и для торговли с окрестными племенами), то пришлось тщательно чинить и стирать старую. Жречество скрепя сердце согласилось на этот компромисс, потому как народ и без того перенёс тяжёлые испытания, и негоже было дополнительно нагружать его строгим соблюдением условностей. Правда, от буквы правил отступили лишь на время, оговорив, что, когда вернётся нормальная жизнь, тогда сразу все прежние устои должны возобновиться целиком.

Торжество наступили, и началось оно — с примирения недавних врагов. Те, кто не поделили пастбища, или спорили о строгости соблюдения обрядов — били по рукам, забывая недавние обиды. Покончив с этим, парсы смотрели на чаши с блюдами, которые приготовили к празднику.

- Да… Совсем не так, как в Санжане, - тихо произнёс один из них, и никто не стал подхватывать его реплику. Ведь они не могут построить корабль, способный добраться до былых знакомых мест, да и нужно ли рвать жилы, если так разобраться? Даже будь у них возможность вернуться, стоит ли лезть опять туда, где султановы нукеры начнут глумиться над тобой, требовать задранные до небес налоги, и вообще признают человеком второго сорта?

Говорить об этом не хотелось, да и зачем рвать душу попусту? Хотя многое не такое, как прежде, но сами-то они остались такими же, а это главнее всех других вещей. Новый год неумолимо приближался, и встретить его полагалось в ровном, спокойном расположении духа, который становился поэтому своего рода оружием, заявлением: вы не посрамите и не ослабите нас, силы зла!

Торжество завершилось, между тем, и жизнь продолжала течь своим чередом, несмотря ни на что. Индейцы посматривали на животных, которые использовали парсы, теперь уже явно иначе, чем год назад. Нередко можно было увидеть осла, которого те же манта арендовали в обмен на поставки кукурузы.

На самом празднике один из молодых воинов кара с любопытством посматривал на коня одного из парсских командиров. Гордый скакун прядал ушами и пофыркивал, размеренно кусая траву.

- Он не боится ли огня? — вдруг спросил воин у стоявшего рядом ветерана войска Манта.

Тот сразу же покачал головой.

- Нет, у этих зверей есть собственные законы, недоступные нам. Большое рогатое животное воплощает в себе нутряную силу земли, мелкое ушастое — это истинно дух трудолюбия в серой шкуре, вдобавок, в нём таится ещё и мудрость пути.

- И в чём же мудрость пути заключается? — полюбопытствовал воин.

- А в том, что это существо ведёт себя спокойно лишь до тех пор, пока его хозяева сами мудры. Стоит же им перегрузить повозку, как сразу ушастый начинает возмущаться, и гнев свой выражает так, что не заметить невозможно.

- А вон то большое, но без рогов? — вновь показал воин на коня.

- А это просто ветер, который обрёл тело, он быстр и может быть свиреп, а может быть и просто силён. Тащит больше поклажи, чем кто-то другой из зверей, и тянет её так далеко, как только люди пожелают.

Сам же вождь манта в это время внимательно рассматривал железные топоры, которыми заранее наловчившиеся плотники рубили ствол гуаякана. Рубка шла не так уж быстро, но одно то, что эти орудия работали всё одно скорее каменных — производило неизгладимое впечатление. Перед такой показательной проверкой индеец знаками попросил, чтобы ему дали подержать орудие труда в руках, и парсы кочевряжиться не стали. Вождь сразу оценил, насколько тяжёл оказывается такой топор, существенно тяжелее бронзового. Теперь же он понял и другое — такой инструмент смело можно менять на ракушки или смолу, потому что благодаря ему проще гораздо станет строить плоты.

Воспринимая встречу как своеобразную ярмарку, манта принесли на неё и свою керамику. Хварнакские гончары охотно взяли её, покрутили, постучали — и согласились, что работа вполне приличная. Правда, блеска местные мастера не могли добиться, найти хоть один черепок, покрытый глазурью, не удалось найти. Парсы решили воспользоваться этим своим преимуществом:

- Раз тут не знают про глазурь, значит, пусть наши вещи висят так, как прилично творению Света.

Похожим образом рассудили и ткачи, которые убедились, что поясные станки, используемые меднокожими, не могут сравниться с теми, каковые имелись в перемещённых поселениях. Зороастрийская община, как ни странно, после этой новости, шумно выдохнула с облегчением: ужас от встречи с дикой, полупустой землёй сменился иным ощущением — они тут не случайно, их не просто испытывают, но и используют, чтобы привнести новые начала.

Но гончары присматривались к местным изделиям вновь, чтобы выяснить, каковы они на деле. Парсов прежде всего поразили тонкие стенки — получаемые без всякого гончарного круга! — а также чёрно-синеватый окрас. Потом они поразились, когда обнаружили сосуды, напоминающие по форме сидящих людей, а также изображающие обезьян, ягуаров, птиц. При этом — вот сюрприз! — оказалось, что индейцы не используют керамику для еды, а только в ритуальных и погребальных целях; именно потому манта не соглашались получать сосуды.

Ардашир вернулся к своей «записи об окрестных народах», и решительно добавил короткую пометку: «Здесь ещё обитают каньяри, которые упорядочивают землю и ведут себя почтенно, как и подобает человеку. Они ценят камень, значит, почитают и вечность. С ними точно стоит попробовать заключить союз, потому отправим к ним воинский отряд на разведку летом».

На единственной хварнакской верфи, которая попала сюда вместе с ними, мастера пребывали в задумчивости. Пара дховов, уже почти готовые к спуску, не удавалось законопатить, потому что койры не было, да и канатов из неё сделать было невозможно. Только спустя три месяца упорных поисков обнаружили растения, из листьев которых можно сделать крайне крепкое волокно. Такая материя резала руки, однако зато выдерживала колоссальные нагрузки. Лишь к концу весны тысяча двести девяносто девятого года на верфи подобрали способ размачивания волокна, и стали плести из него толстые тросы. Однако главный мастер решил ещё кое-что:

- Пора использовать хлопок для парусов, надо только пропитать их смолой, иначе гнить не будут.

В середине апреля на верфи всё же завершили работы над первым судном. Капитан Рустам с недоумением смотрел на дхов, потом он взял молоток и ударил им по шву: отзвук был глухой, поверхность затвердела и стала выглядеть как чёрная полоса.

- Не треснет ли она на жаре? — спросил моряк, причём его сомнение было очень даже выразительным.

- Совсем нет, а если погрузится такой борт в холодную воду, то станет конопатка ещё крепче, чем сейчас.

Капитан провёл рукой вдоль досок, которые теперь стали гладкими и блестящими, пусть более чёрными, чем добротный тик, но выглядели они по-прежнему надёжно. Потом моряк посмотрел вверх, на мачты.

- А что с канатами?

Мастер улыбнулся в бороду и ткнул пальцем в бухту троса, который имел лёгкий серый окрас.

- Грубый, словно шершавый язык льва, однако порвать такую верёвку под силу лишь великим героям. Обычным людям сие не под силу.

Рустам посмотрел ещё немного, помолчал, затем добавил всё же:

- Пусть так, если иначе нельзя. Да, наше судно теперь тёмное, как мысли злобного султана, мечтавшего нас искоренить и поработить. Однако дхов двинется туда, куда мы пожелаем, и это — самое главное.

В первом же походе индейцы оказались впечатлены изменённым видом парусника, тогда как к прежним дховам они уже привыкли накрепко. А вот на верфи чесали затылок — не попали ли они в зависимость от подвоза смолы, которая может быть собрана только на землях определённых племён. Сами же моряки отметили:

- Корпус хорошо держит волны, да, вот только дышит хуже. Он жёсткий, и если буря разгуляется, нам несдобровать, ведь может легко вырвать гвозди. Надо попробовать сделать судно более гибким, это-то пусть таким останется, а вот следующее мы хотим получше.

Судостроители едва сдержали гневный возглас возмущения, они-то полагали, что уже нащупали подходящий вид корпуса, и им останется лишь немного улучшать его. А тут — новые хлопоты сваливаются на ровном месте!

Зато на дхове в первом же рейсе появился новый сухой компас, сделанный уже тут, в этой необычной земле. Создали его практически случайно: мастер с верфи отправился в поисках древесины в горы, вдруг всё-таки там встретится подходящий для корабельных корпусов материал? И, проходя мимо скалы, сложенной из вулканических пород, увидел знакомую ему залежь магнетита. Правда, мастеру пришлось долго уговаривать двух плотников, чтобы они выточили коробку для компаса из железного дерева, уж очень это оказалась сложная и кропотливая работа. Потом понадобилось тщательно разметить ложе указателя, учитывая особенности местных созвездий.

За сутки до первого перехода капитан Рустам взял в руки тот самый компас — первый, сделанный в Хварнаке; стрелка медленно, словно уставшая, крутанулась в сторону моря.

- И как такой пользоваться? — с недоумением спросил моряк.

- Таков Хварнак, - пожал плечами мастер. Возможно, мы сможем сделать стрелку чуть легче и предохранить её от ветра, тогда нам будет чуть проще.

Он взял тонкую слюдяную пластинку и начал аккуратно надвигать её на коробку. Вскоре чаша оказалась закрыта, и по выражению лица ремесленника Рустам понял, что теперь ветры почти не страшны указателю направления. Однако он не мог пока ещё сказать, насколько точен окажется этот компас, и получится ли правильно проложить курс в открытом море.

А вот в чём капитан Рустам ничуть сомнений не испытывал, так это в том, что теперь на его судне удастся лучше сохранить продукты в долгих плаваниях. Уже сейчас в портовом хранилище их держали на высоких стеллажах, поставив сам «амбар» на длинных, в рост человека, опорах. Поэтому сейчас можно было избежать потерь, которые были в первые месяцы, когда чуть ли не половину запасённой пищи сгрызали термиты. Но не только в этом был секрет, мастера сумели придумать ещё кое-что, чтобы уберечь драгоценный провиант.

Капитан спустился в трюм дхова, в отсек, где оборудовали кладовую; теперь в нём тоже сделали довольно высокие полки, чтобы хоть так уменьшить пагубное действие сырости. Вдобавок на полках расставили сосуды с нешироким горлышком, такие же, которые видели у индейцев. Однако хварнакские гончары не ограничились только прямым копированием местного образца, они придумали ещё делать крышечки из той же обожжённой глины, которые дополнительно закупоривали просвет. При выходе в море, когда влага будет сочиться отовсюду и витать вдобавок в самом воздухе обильно, это придётся очень даже ко двору.

По достоинству оценил Рустам и другое нововведение — подвешиваемую корзину, в которой удобно держать сушёную рыбу или вяленое мясо. К сожалению, солить подобные запасы, как рассказал ему повар, невозможно — соли едва хватает и для обычных сухопутных нужд.

- Поэтому, - добавил кулинар, - мы используем кусочки того самого невероятно твёрдого дерева и коптим, чтобы защитить вашу провизию от порчи.

- Чудесно, - отозвался капитан, - значит, основная часть твёрдого дерева идёт на наши рули и прочие особо крепкие части дхова, а то, что остаётся после работы плотников, помогает сберечь куски мяса для похода.

Потом Рустам вышел опять в порт, чтобы посмотреть, как там работают с матросской одеждой. Услышав его вопросы, портовые служащие хмыкнули и подвели моряка к небольшим шкафам, из которых доносился слабый серный запах.

- Вы окуриваете вещи серой? — поднял судоводитель бровь.

- Да, чтобы уберечь их от гнили и плесени. Но там не только одну серу жжём, ещё немного смолы добавляем.

- А сушите как?

- Ни в коем разе не в тени! Пробовали уже, там преет, даже когда жарко, и никакую ткань не убережёшь. Растягиваем на открытом воздухе, на солнце, только по утрам или перед закатом, иначе всё выгорит и станет рваться.

- А в храмах тоже такие штуки используют, с сомнением сказал он.

- Ну конечно же нет, святые вещи от встречи с серой всячески уберегают! — рассмеялся портовик. Я общался с эрдбадами, так они ищут, сказали, душистые растения, чтобы их запахами всякую нечисть отгонять. Потом одежду, те же пояса для мобедов, кладут в глиняные горшки. А самые важные предметы вообще держат теперь в наглухо запираемых железных сундуках. Иначе никак не предохранить.

- А хватит ли смолы и серы? — всё же поинтересовался капитан.

- Вот прибавим торговлю с племенами, которые то и другое держат, и снабдим себя как надо, - без тени иронии проговорил портовый рабочий. Это и ваше, моряков, дело, вовремя и надёжно возить грузы.

Глава 10. Полтора года на новом месте - и далее

К концу лета тысяча двести девяносто девятого года обязанностей у эрдбадов ощутимо прибавилось. Теперь эти послушники, помимо своей обычной работы в храмах, должны были зачастую ещё и идти в хранители чистоты. Им ведь всё равно приходилось ухаживать за тканями и продуктами для храмовых запасов, так почему бы не последить, чтобы и имущество другой части общины тоже оставалось в целости? Довольных подобной нагрузкой не находилось, однако же выбора не было — людей чрезвычайно не хватало теперь.

Земледельцы с лёгкой ноткой ностальгии вспоминали былой Гуджарат, где всё было понятно и не требовалось таких постоянных усилий, чтобы просто выжить и работать. Однако же происходили такие воспоминания всё реже, и не потому, что память тускнела, а оттого, что сами люди теперь привыкли уже и к тому, что их окружало сейчас. И что даже и с того, что работы прибавилось, всё равно ведь самое главное — то, что от этого есть толк, что гнёшь спину на себя, а не на султанского надсмотрщика, как могло бы быть.

В последний день октября верховный жрец отложил свиток в сторону, выдохнул и закрыл глаза. Он стал вспоминать, как посетил в последнем походе, завершившемся месяц назад, племя каньяри, оказавшееся самым воинственным из всех. Хорошо, что им удалось убедить сходу хозяев в своём мирном настрое, иначе и талвары могли бы не помочь, ведь местные жители знают тут вокруг всё и могут сделать внезапную засаду.

Местность же тогда оказалась суровая и неприветливая, и это ещё мягко сказано! Ведь они зашли в горы так высоко, как прежде никогда и не забирались, и теперь приходилось идти по острым скалам, по участкам ледника, а встретить хотя бы клочок плодородной земли удавалось очень редко. И всё-таки даже тут, в этом царстве уныния, жили люди, обладавшие, как и следовало ожидать от горцев, нравом жёстким и даже свирепым! Парсские воины сразу по достоинству оценили их каменные укрепления, которые казались совершенно неприступными — во всяком случае, быстрым наскоком такие позиции точно не возьмёшь.

Познакомившись поближе с местными жителями, хварнакцы пришли к однозначному выводу: те являются ешё и настоящими мастерами, ведь просто так потрясающую по качеству керамику не изготовишь, это нужно уметь. Да и ткани тут оказались чуть ли не лучше, чем всё прежнее, обнаруженное в этих местах. Для двух тысяч парсов, оказавшихся тут непостижимым образом, это был хороший знак: теперь они столкнулись с народом, достойным нести свет немногим менее, чем они сами. Даже по части достоинства и порядка каньяри могли бы легко заткнуть многих за пояс, и им явственно ведома была суровая военная дисциплина. Своих гостей эти индейцы встретили не криками, а настоящим достоинством, и пусть даже с помощью толмачей, заботливо предоставленных вождями киту и манта, удавалось едва-едва объясняться, тем не менее, впечатление было бесспорно положительным.

Благословляя отряд в поход, Ардашир сказал:

- Братья! Вы идёте не за золотом, не за оружием, и даже не за смолой. Вы идёте — чтобы знать нам, что подлинно представляет этот народ каньяри, и чего нам от них ожидать подобает, и кто там обитает южнее и восточнее них, и не получится ли оттуда внезапного наскока на наши земли. Вдруг тут тоже есть султаны жадные или кто-либо ещё подобный, так что на нас могут позариться? Но будьте и осторожны, помните, что вы — наша надежда и почти единственная боевая сила. Не задерживайтесь надолго в походе, и если столкнётесь с врагом, то не гоните его попусту, не пытайтесь разгромить в одном бою наголову. Лучше вернитесь и расскажите остальным, какая опасность ждёт, а уж вместе мы одолеем его гораздо легче.

В обратный путь караван пустился, нагрузив свой обоз бронзой и солью. Пусть не так велик оказался этот груз, но всё же весьма ценен он, прежде всего тем ценен, что парсы сумели договориться с очередным племенем. В его боевитости предводитель разведочного отряда сумел убедиться сам, наблюдая военную игру, затеянную именно для демонстрации пришельцам. Увы, и до каньяри докатилась волна заразы, так что войско не было у них уже настолько грозно, как прежде — но всё же оно оказалось достаточно внушительным и бодрым.

Поговорив с вернувшимися воинами, верховный дастур остался более чем доволен услышанным. Понравилось ему уже то, что каньяри не уродовали свои черепа, в отличие от многих других индейцев, и единственное, что немного напрягало, это их специфическая причёска с оставлением лишь скромного гребня из волос на макушке. Всё остальное мужчины, не обязательно воины, сбривали полностью. Боевая раскраска в виде горизонтальных полос — да, смотрелась ужасно, но это был всего лишь элемент собственно военной необходимости, с чем зороастрийцы могли ещё как-то примириться.

Однако предводитель разведчиков сразу предостерёг верховного жреца от легкомысленного отношения к каньяри.

- Они горды и независимы, это сквозит в каждом их поступке. Если такой народ разозлить и настроить против себя, он станет страшным противником. Особенно в своей собственной земле, где каньяри знают каждую щель.

- Я понял, - кивнул Ардашир. — С этим племенем следует торговать, но и держать ухо востро, чтобы оно не доставило нам чрезвычайных бед. И уж точно нам не следует лезть в каньярские земли первыми, и даже пытаться поворачивать их к свету. Только со временем, окрепнув, мы сможем не опасаться этого народа, сейчас же каньяри надо сделать доброжелательными соседями, и для этого меч даже вреден может оказаться.

Военный снова попросил слова:

- Их города это камень крепкий, но, если перенять дороги, то без подвоза эти крепости задохнутся от недостатка пищи. У них нет железа, и нам надо внимательно следить, чтобы у них оставалось пока что лишь оружие из меди — этого вполне достаточно для нашего хотя бы небольшого перевеса в любой битве.

- Наверное, - заключил верховный дастур, - нам не следует отправлять к ним кузнецов. И даже больше того, искушать их подвозом даже и мирных железных вещей не стоит. Ум каньяри мне неизвестен, но вдруг они смогут скорее тогда сделать собственные мечи, стрелы и копья, подобные нашим? Посему повелеваю: строго охранять кузницы, не выпускать кузнецов в ту сторону, зорко следить, чтобы послы и торговцы каньярские с ними не толковали бы.

День шёл за днём, они складывались в недели, потом в месяцы. Парсские земледельцы всё сильнее привыкали к причудам Хварнака, даже больше того, нюансы местной погоды они учились обыгрывать с большой пользой для себя. Кузнецы ковали железные инструменты и оружие, приучаясь к обработке местной руды, которая была не такой, как в Гуджарате. В конце февраля тысяча трёхсот первого года, когда прошло уже чуть более трёх лет (плюс несколько дней сверх того), собрался вновь большой совет мобедов. В зале чувствовались ароматы разогретого воска и пергамента. Сидевший на самом почётном месте дастур был окружён мобедами, которые были обеспокоены — никто не знал, что за причина заставила срочно собирать это совещание.

Ардашир не стал томить подчинённых напрасным ожиданием, это было не в его правилах, да и никакой необходимости в том не было.

- Мы столкнулись с «Перемещением» три года назад — начал он. Однако главная суть — не в положении солнца или звёзд, не в том, бывает ли вокруг тебя сухо или влажно.

Верховный жрец вытащил из своей кожаной сумки грубую карту с начерченными контурами берегов, рек, с несколькими дорогами и обозначением разных племён.

- В Гуджарате каждый камешек, каждое дерево мы знали, но здесь всё иное, и на каждом шагу можно встретить неприятности. Что вы думаете об этом, о сути невероятного случая?

Один из младших мобедов заявил, глядя прямо в лицо «шефу».

- Это наказание, никак иначе. Ведь как ещё назвать, когда тебя вырывают из своей привычной почвы, когда лишают родных, друзей, когда бросают резко в суровую и неуютную землю, населённую непонятно кем…

Однако другой жрец, постарше, суровым взглядом обвёл присутствующих и жёстким, не терпящим возражений, тоном, возразил:

- Нет, это не наказание, если бы высшие силы нас наказывали, мы бы уже погибли. Перед Ахурамаздой мы вроде ничем особым не провинились, а даже если бы и счёл он нас заслуживающими кары, то не стал бы так издеваться, а просто и бесхитростно стёр бы, как стирает писец негодную запись. Но и на козни Ахримана это не похоже, тот не стал бы придумывать ловушки, из которой так просто выбраться. Посмотрите вокруг — поля наши плодоносят, воины сильны по-прежнему, скот привык к новой земле, дома строим, торгуем. И что самое главное — огонь сохранили, а ведь именно его отнять у нас было бы угоднее всего духу зла.

Верховный дастур взмахом руки остановил начавший было разгораться спор, и все взгляды устремились на него — что же скажет главный знаток священных истин.

- Вы оба открыли кусочки истины, но не видите её целиком. Мы искали привычное, но земля, небо и море тут иные, и законы тоже не такие, как в Гуджарате. Если бы мы шли сюда, это была бы просто дорога, но нас сюда принесло, принесла неведомая и непостижимая сила. Все мы знаем, что Индия объята пламенем, пламенем нечистым, которое разжигают приверженцы чуждой нам веры. Нам же посчастливилось уцелеть, и, хоть не знаем мы, что с другими «верными» стало, но всё же — хотя бы здесь не появятся султанские войска, не заставят нас склониться и платить джизию. Да, тяжко осознавать, что другие могут быть сломлены духовно или убиты за свою преданность Авесте, однако же ничего поделать с той бедой не можем. Значит, остаётся нам одно — хранить завет далее, и не просто хранить, а распространять. Раз наши священные огни, наши книги и наша память с нами, значит, это не просто так. Это не Перемещение, и уж тем более не заурядное бегство от торжествующих врагов. Мы столкнулись с Великой Переменой, такой же, как смена дня и ночи, и вопрошать надобно — не «за что с нами такое приключилось», а «зачем мы тут и чего небеса от нас желают».

Один из мобедов привстал со своего места, поправил окладистую бороду, и произнёс, шумно выдыхая воздух, словно кит, уходящий от погони:

- Мы тут, чтобы поддержать Свет там, где его прежде не было.

- Почти, - улыбнулся слегка Ардашир. — У нас есть долг, и мы должны его исполнить. Никто не в силах предугадать решения Ахурамазды, но теперь мы знаем — любой поворот пути есть лишь часть его предначертаний. Мы — храним истину, и Хварнак — её опора, поэтому каждому нужно следовать воле небес и не роптать попусту.

Прошла пара часов, после того как мобеды разошлись — каждый по своим делам. Заходящее солнце окрасило заросли в багровые оттенки, и несколько парсских воинов ходили вдоль ограды, за которой, в специально отведённом доме, разместили троих гуанкавильков. Пленные были связаны, хотя вроде особого смысла в этом не было — бежать им некуда, племя рассыпалось, а если нарвёшься на воинов других племён при побеге, то они живо припомнят тебе все предыдущие победы твоего войска. Впрочем, если начальник сказал, то надо, конечно, стоять в патруле бодро, и следить, чтобы эти меднокожие чего-нибудь не учудили вдруг.

Настала пора выдавать пленным пищу, и воин, приставленный к ним, взял глиняные чаши — в одной плескалась вода, в другой был кусок сушёного мяса. Первым взял это самый молодой из пленников, у которого щека имела шрам, грубый и неприглядный, но даже он не портил особо внешность. Внезапно он остановился, огляделся и — медленно и неуверенно, проговорил одно лишь слово на фарси. «Мясо» в его устах звучало грубо и безыскусно, приходилось бы прислушиваться и вникать, чтобы уловить смысл сказанного. И, тем не менее, первый мост был проложен.

К тому времени нельзя было никого удивить особо тем, что манта и киту учат потихоньку фарси, но вот то, что даже пленники начали его усваивать, радовало и пугало ещё больше. Радовало — потому что те, значит, смирились со своей участью, а пугало — потому что общение с бывшими врагами заставляло внутренне напрячься.

Но не только это вызывало внутренний протест: воины уже примирились разумом с тем, что им не удастся вернуться назад. Разведки на суше показали, что дальше находятся по-прежнему вообще неизвестные ранее земли, незнаемые народы. Попытка отправить дхов для дальнего поиска по морю не увенчалась успехом, моряки вынуждены были вернуться и сказать, что пересечь это море им, по всей видимости, не получится. Это заставляло постоянно содрогаться от чувства собственного бессилия… и всё же — выход нашёлся. Парсы погрузились в постоянную, напряжённую работу на своих полях и в садах.

Тамаринды процветали, даже несмотря на неблагоприятные вроде бы условия, однако за ними постоянно приходилось ухаживать. Куда больше беспокойства вызывали гранатовые деревья, сплошь и рядом земледельцы жаловались:

- Да что ж такое, мы за ними ухаживаем, как можем, но цветов и плодов добиться никак не выходит!

Пшеница доставила ещё большее огорчение, она всходила робко, «горела», несмотря на все попытки хоть как-то охладить её и усиленно поливать. Как раз в прошлом году закончились последние запасы пшеничной муки, то, что не использовали вовремя, оказалось безнадёжно испорчено. Ещё одна страница теперь была перелистнута… почти. Потому как, после бесплодных попыток развести пшеничное поле вблизи от основного поселения, парсы вынуждены были отвезти — с величайшими предосторожностями — последний неполный мешок пшеничных зёрен в горную свою цитадель.

Посадка удалась на славу… вернее, так показалось измученным постоянными неудачами земледельцам. На горах пшеница тоже не особенно процветала, давала урожай скудный и едва оправдывавший её разведение. Но мобеды заявили твёрдо:

- Это не просто зерно, это нить, связующая нас с былыми временами, с нашими истоками, поэтому поддерживать её важно, сколько бы мы не собирали, и сколько бы иных плодов не появлялось на наших столах. Чистый воздух и близость к небесам поддерживают пшеницу, и это знак, что мы не вправе оставлять её, какие бы трудности не встретились на пути.

А трудности действительно подстерегали земледельцев! Внезапно обнаружилось, к примеру, что пшеничное поле начинает цвести слишком рано, в Гуджарате ничего подобного никогда не происходило. «Времена года сбиты, и оттого всё перепутано», угрюмо говорили крестьяне, приступая к внеочередным, по своим ощущениям, работам. Но пришлось, опять же, учиться на ходу у местных: посчастливилось ещё, что попалась им заброшенная терраса, обихаживать которую оказалось несложно.

Вот только всходы первого посева начали чахнуть, ведь почва здесь была совсем не такая, как на западе Индии, и лишь подсказка от аборигенов (вернее, наблюдение из их опытом) — выручила. Пришлось подкормить поле по-особому, хотя земля казалась богатой и внешне не требовала удобрения, впечатление оказалось обманчивым. Горные индейцы, сажая кукурузу или маниок, обязательно вносили щедрые порции органики, и если бы парсы не последовали их примеру, то могли бы вовсе загубить последний свой шанс. Тем не менее, понадобились ещё долгих шесть лет, прежде чем удалось собрать первый «настоящий» урожай пшеницы. Небольшую часть из него уже можно было уделить на приготовление хлеба. Нетрудно представить, с каким азартом принялись замешивать тесто и печь лепёшки люди, которые начали уже забывать их вкус, как горели при этом глаза поваров, и как благодарили их другие люди!

Глава 11. Глубокое укоренение и эстафета, часть первая

Лето тысяча триста тринадцатого года выдалось весьма мягким и уютным, суровые затяжные дожди, которые прежде терзали парсийское поселение каждый год, наконец-то отсутствовали. Вода вдоль берега была прохладна, как и раньше в этот сезон, реки текли полноводно, но не разливались особо. И именно это вызывало больше всего тревоги — ведь приходилось колотиться, чтобы хоть как-то оросить рисовые поля, нуждавшиеся отчаянно во влаге. К счастью, рыбы в это время ловили очень много, что позволило хоть как-то выдохнуть и не опасаться за ближайшее будущее.

Рыночная площадь в Санжане выглядела оживлённой, как раз сюда сегодня стекались люди. Мелькали в толпе и белые парсийские одежды, и разноцветные вещи, которые носили индейцы. Разноязыкий люд коверкал слова друг друга, кто-то говорил с чудовищным акцентом, помогая себе отчаянно жестикуляцией. Для посторонних это был бы не язык, а шум, но здесь все как будто хорошо понимали друг друга, и не нуждались в толмачах.

Однако же перемена коснулась не одной только устной речи, как можно было бы подумать; даже в делах письменных всё стало иначе, чем до Великой Перемены. Писец Бехрам раньше других ощутил это, потому как он начинал свою службу ещё за пару лет до события, и прекрасно помнил, как это — пользоваться гуджаратской бумагой. Помнил он даже и то, как выглядела бумага привозная, которую на кораблях доставляли аж из самого Китая. То, что делали тут вместо неё, выглядело очень грубо и имело серый окрас; писать на подобном материале получалось, но, хотя купцы брали его очень охотно, как и чиновники, для мобедов важно было использовать материал более высокого качества. Когда Бехрама приглашали переписывать документы в святилища, то неизменно на стол ложился пропитанный смолой пергамент, который служил дольше, но был весьма дорог.

Теперь же писец работал по заказу одного из купцов, выводя надписи старательно бамбуковым пером, которое он то и дело окунал в железные чернила. Так как купец настоял, чтобы документ записан был на специально выделанной коже, Бехрам писал убористо, но без сложных каллиграфических завитушек, которые могли бы превратиться в кляксы. В конце текста он нарисовал значок, изображающий рыбу — для местных жителей этот символ был вполне понятен, и поставить его оказалось проще, чем расписывать неуклюжее заимствованное слово на фарси. Писец встал из-за стола, потянулся и посмотрел в окно, думая о том, как поменялось его, вроде бы простое, ремесло — вплоть до того, что теперь надо внимательнее следить за нажимом на перо, чем прежде. Былой обычай торжественного, степенного письма не умер, он просто рассыпался под напором стихий. Когда то и дело дуют свирепые ветры, когда шторм сбивает с ног, не до украшений рукописи, куда важнее, чтобы она хотя бы сохранила и донесла главное. Пусть слова переживут его самого, Бехрама, пусть они помогут людям спустя долгие десятилетия и даже века узнать, что вот был такой-то купец, который заключал такую-то сделку.

Писец ещё долго брал своё перо, брал, пока хватало сил, год за годом. Жаловаться на здоровье Бехрам не имел повода, но жизнь его летела стремительно — куда стремительнее, чем скакали на лошадях и ехали на ослах курьеры, доставлявшие записанные им документы. В тысяча триста сорок восьмом году писец, уже щурясь подслеповато изношенными глазами своими, с горечью думал, что вот-вот и его время уйдёт… В здании, где он сейчас служил, Бехрама уважали и ценили, всё-таки старейший работник, ещё «из тех», но никого, с кем вместе или под чьим началом он работал когда-то, уже не было. Тот купец, который тридцать пять лет назад заказывал написание документа, оставил свои дела ещё три года назад, и хотя он ещё старался казаться бодрым, возраст неумолимо брал своё. Более того, руки торговца, который некогда направлял караваны по всей стране и за её пределами, дрожали, и лекари не знали, что с этим сделать. Да, поколение ровесников Бехрама истончалось, словно листья под напором злых муравьёв...

В помещение вошёл посетитель — родственник вождя одного из союзных племён, судя по своему костюму. В «Доме Записей» этот индеец был явно впервые, о чём явственно говорил его любопытный взгляд. Чиновник, находившийся за соседним столом — из числа «молодых, да ранних» — взглянул на гостя с не меньшим интересом.

- Как тебя зовут?

- Тупак, - с достоинством ответил визитёр, поправляя головной убор.

- Я могу вписать только имя, которое дано при церемонии посвящения в храме огня.

Юноша горделиво выпрямился, в его взгляде сверкнули озорные огоньки, и он весело ответил:

- Я Ардашир, меня нарекли так в честь великого дастура, который выдвинул наши основные законы.

Служащий подмигнул ему и вывел изящную угловатую запись «А-Р-Д-А-Ш-И-Р» на кожаной поверхности.

- Кстати, а каково твоё дело? — вдруг обратился тот же чиновник, как только закончил оформлять посетителя.

- Я слежу за картофельными террасами и немного ещё за сорго. Урожай в этом году обещает быть знатным, поэтому нам будет чем прокормить и города, и войско.

Сам же великий дастур в это время находился в совсем другом месте, и был он уже совсем согбенен, шёл, с трудом опираясь на палку. Верховный жрец шёл в очередной раз на собрание, и, хотя свой дом он покинул заблаговременно, но всё-таки боялся опоздать, потому что двигался очень уж неторопливо. Каждый шаг давался ему с трудом, и, хотя стоял сухой сезон, дождей почти не выпадало, но чувствовал он себя неважно.

- Эхх! — вырвалось у дастура. — Когда-то я был крепок, как скала, и мог даже в самое сырое ненастье бегать, как резвый конь. Сейчас не то, сейчас мои дни сочтены, и недалёк тот час, когда меня отнесут в башню.

Верховный жрец вошёл в храм всё-таки вовремя, даже чуть раньше, чем последние приглашённые мобеды пересекли столичную площадь. Сегодня был особенный день, собирались решить, как поступить с памятью о прошлом. Дастур взошёл на самую высокую точку зала и, оглядев людей, набившихся в помещение, сказал:

- Друзья и соратники! Мы знаем, что не можем выбить в камне всё наше наследие. Только писем, которые когда-то писали люди в Гуджарате, у нас сохранилось около двухсот штук. Нет уже почти никого, кто писал эти письма или кому они должны были быть показаны, и, как бы мы не старались, бесконечно переписывать их на кожаных листах — не получится. Надо призвать трёх или четырёх самых мудрых из наших людей, чтобы они пересмотрели, и решили — что отдать каменотёсам для увековечения, что просто попробовать сохранить ещё, а какие записи и книги, увы, придётся предать огню или обернуть их листами пищу.

- Надо выгравировать все законы и имена всех правителей, которых вы знали! — выкрикнул с места молодой жрец.

- Верно! — обрадованно заключил дастур. И держать самые важные записи надо не только на улицах и площадях, чтобы все видели, но и в тайниках, чтобы надёжнее защитить от врагов и стихий. А ещё — он добавил уже тише, слегка закашлявшись, - надо хотя бы пару текстов о других дальних странах, которые мы знали, тоже вычеканить на вулканическом туфе.

И ещё одно — добавил первосвященник, - отныне мы не Хварнак, отныне мы Аташ-Абад, то есть «место пребывания огня». Раньше мы замечали, что тут яркое солнце, а теперь пора закрепить иное — то, что сердца большинства из нас горячи по-прежнему, и в душах людей хранятся частички божественного света!

Через несколько дней каменотёсы принялись усердно работать зубилами. Один из них выбивал самый важный текст — первые три строки «Авесты», которые должны были быть водружены на постаменты в трёх разных городах, и потому надлежало сделать три идентичных экземпляра. Работу поручили тому из каменотёсов, кто помнил ещё настоящий Гуджарат, точнее, он сам вызвался и заявил:

- Хотя мои руки и не так крепки, как прежде, но это я никому уступать не намерен!

Старика охотно уважили и позволили ему эту «лебединую песню», и потому он стучал и стучал своим инструментом, стараясь сделать буквы более выпуклыми и резкими.

… Шесть лет спустя, первого сентября тысяча триста пятьдесят четвёртого года, священный совет собрался вновь. Вот уже два года и три месяца место, на котором выступал великий дастур Ардашир, пустовало во время заседаний, и никто не смел даже думать, чтобы заступить туда. Однако же в этот день туда шагнул один из трёх старейших мобедов, которые прошли своё посвящение ещё в Гуджарате. Остальные собравшиеся взглянули на него с изумлением, ведь ранее сообщество решило — на десять лет, в качестве уважения к основателю, не то что никого не назначать вместо него, но и держать строгий траур.

Однако дерзкий жрец сразу же сказал то, после чего буря в зале моментально улеглась.

- Мы, старики, помнящие былое, уходим один за другим. И нам надо сделать теперь вовремя шаг в сторону, уступить дорогу тем, кто вправе нести знамя света вперёд, кто поддержит священный огонь не хуже, чем мы. Вот один из тех людей, которого мы с вами выпестовали, и если только наше учение верно, а наши помыслы чисты, то теперь ему надлежит по праву стать нашим предводителем!

С этими словами мобед указал на тридцатипятилетнего служителя, который действительно пользовался глубочайшим уважением и чуть ли не наизусть знал «Авесту», который с четырнадцати лет был верным помощником прежнему первосвященнику. Тот поднялся со своего места, и — заговорил:

- Я… не знаю запаха Ганга, закатов над Камбеем. Я никогда не отведывал риса, который в Санжане умели готовить прежде. Но я… я… готов всю свою жизнь идти по пути света… если вы сочтёте…. — и тут его голос захлебнулся и умолк. Взгляд оставался устремлённым в пол, пока собрание голосовало. И, когда ему вручали жезл, плечи подрагивали, словно от невыносимой тяжести.

Вновь жизнь завертелась своим чередом, вновь воины тренировались владеть талварами, купцы выкрикивали названия своих товаров на рынке, а чиновники делали новые записи. Великий дастур Фардад отчаянно старался доказать, что он достоин своего звания, и даже если другие это признавали, то он сам — всё равно не был полностью уверен. Всё поменялось тридцатого марта тысяча триста шестьдесят второго года, когда в комнату Фардада вдруг вошёл послушник.

Как оказалось, верховного жреца позвал Абадард — последний из тех, кто помнил индийскую землю отчётливо. Родившийся в семье плотника, он за день до своего двенадцатилетия — вместе со всем селением — угодил на неизвестную доселе парсам землю. Семидесятипятилетний старик выглядел отнюдь не сухоньким и сморщенным, как полагал дастур, наоборот, он оказался подтянутым, и даже морщин у него было куда меньше, чем следовало ожидать.

- Я, - начал Абадард, заметив сомнение во взгляде жреца, - понимаю, о чём ты думаешь. Я кажусь крепким, но на деле — я уже подточенное дерево, которое может рухнуть от любого ветерка. Вчера у меня сильно болело сердце, грудину сдавливало так, что едва удавалось дышать. Болезнь отступила, но надолго ли? Почти уверен, что следующего приступа мне не пережить.

Фардад дёрнулся, словно к нему прикоснулись раскалённые кузнечные щипцы. Затем он сцепил зубы, мотнул головой, и обратился к полулежавшему Абадарду:

- Расскажи ещё раз, про реку, по берегам которой росли цветы.

- Река… широкая была, тёплая и какая-то мягкая, что ли… По ней сновали лодки с белыми парусами, и плоты… да не такие бальзовые, как тут, а из совсем иного дерева. Оно было тяжелей гораздо, но всё равно держалось на воде, даже когда на него вставали гребцы и ставили немного поклажи. Небо иное тоже там было, цвет как бирюза, и серыми там лишь тучи бывали. На берегах реки — стояли дома, кирпичные, с дворами, настоящие…

При этих словах Абадард закашлялся сухо, и, кое-как справившись с собой, продолжил:

- В камне, бумаге и коже — мы сохранили многое, но многое нельзя сберечь никакими записями. Вкус спелых плодов, ощущение от капель дождя, крики птиц на рассвете, качающаяся посреди бухты в полдень лодка… Скоро вы останетесь одни, и никто этого не изменит.

Верховный жрец взял старика за руку, и обратился к застывшему, словно изваяние, у входа послушнику, ловившему каждое слово:

- Иди скорее в храм и скажи — пусть пришлют писцов и держат их тут, пока Абадард только может и хочет говорить. Пусть будет записано каждое слово последнего свидетеля, чтобы пусть не чувства, не впечатления, так хоть какие-то грани былого запечатлелись навсегда.

… Старый плотник прожил ещё четыре с половиной месяца. Он рассказал не так уж мало подробностей, порой даже сам удивлялся тому, что его память сохранила столько мелочей. В библиотеке при главном храме Аташ-Абада потом читали, сколько лепёшек в один из дней отвезли на рынок в Камбее, во что был одет гонец, доставивший весть о вторжении султана, как однажды, в раннем детстве, сам будущий плотник шлёпнулся на землю, испугавшись ядовитой змеи, выглянувшей из высокой травы. Просмотрев все эти записи бегло, великий дастур долго, пристально смотрел через окно на каменные храмы, на морскую гладь, угадывающуюся вдали. И прошептал, - прощай, Гуджарат, спасибо за твой огонь и свет, надеюсь, мы останемся достойны его.

Провожал ушедшего в последний путь весь совет мобедов в полном составе, и никто не произнёс, однако, никаких речей, потому что слова были бы бессильны выразить всё, что они переживали.

Потом, в какой-то из дней, служители Ахурамазды собрались в зале, который окутал уже полумрак — как все давным-давно привыкли, с самого детства, это шёл угрюмый дневной дождь. В зале были, впрочем, не только одни мобеды, сюда пришёл и сын первого дастура Ардашира — который сейчас сам был глубоким стариком, выбравшим когда-то вместо духовной карьеры — морскую. Он смотрел через окно на серое небо, на льющуюся размеренно воду, и словно что-то жевал.

- Я сегодня вспоминал то, что говорил мне отец, - тихо, специально ни к кому не обращаясь, начал говорить этот человек. — И он рассказывал мне, какова бывает буря, когда небеса свирепо рычат. И каковы сильные ливни, когда словно река из облаков на землю изливается. Тут — небо молчит, оно просто есть, и даже свет солнца ровный, не заставляющий лишний раз прятаться в тень.

Кто-то возразил ему с места:

- Это потому, что тут всё блёкло и тускло вообще, невыразительно как-то и однообразно.

- Нет, просто — здесь свет лишён иллюзий, как при муссоне, который обещает навести чистоту и напоить землю, но часто заливает её так, что дома сносит и реки вздуваются. Тут же дожди тихи, об этом говорили наши отцы, и это видим мы с вами. Значит, «Закрытые Небеса» это тоже дар Ахурамазды, прикрывшего нас от палящих солнечных лучей и от дождя. Наш путь — это путь умеренности и разума, позволяющих не печалиться от мнимой серости, а находить в ней глубину. Мудрость же всегда тиха и не стремится выпятить себя, это глупость всякого рода бахвалится и старается напялить пышные одежды.

Потом сын первого великого дастура попрощался с мобедами и сразу же ушёл. А они же, помолчав немного, начали вполголоса обсуждать между собой услышанное. Точку поставил нынешний главный священнослужитель, провозгласивший:

- Отныне — действительно да будут считаться Закрытые небеса даром светлого бога, знамением умеренности и уверенного порядка.

Никто не посмел возразить против этого определения, поскольку и спорили-то они больше для порядка. Эта мысль уже зрела в головах, однако же внятно и чётко высказать её вслух прежде никто не решался, потому что казалось — стоит отступить от буквы Авесты, и они скатятся в ересь.

Глава 12. Глубокое укоренение и эстафета, часть вторая

Пятнадцатого ноября тысяча триста семьдесят четвёртого года мобед, служивший при горном храме, в котором облака нередко затмевали свет вокруг, стоял на верхней площадке своего святилища. Сейчас как раз повторялся тот самый случай, когда вокруг всё тонуло в бесконечном сером тумане. Пальцы жреца подрагивали, но не от холода и сырости, а от раздиравшей его изнутри неопределённости.

«Мы говорим, что такой рассеянный свет есть мудрость, - размышлял он, пытаясь пронзить взором бесконечное молоко вокруг. — Но истина просто обязана иметь определённое лицо, а светлое божество являет себя в блеске и величии». Далеко внизу жил город, работали в своих садах земледельцы, катились по дорогам запряжённые ослами повозки. Люди приучились жить в мире с землёй, привыкли слушать проповеди об умеренности и гармонии — и раз это помогало им, значит, может быть, не так уж плохо было?

Однако мобед всё же закусил губу, чтобы она не дрожала; внутри буря только набирала силу. Он помнил дедовы рассказы о закатах над Аравийским морем, о том, что солнце разделяет мир чётко на свет и тьму. Там вера давала огонь, выжигавший всё нечистое и дурное, а здесь — не превращается ли она в бессильный водяной пар? Не гасит ли он сам, как и другие жрецы, в людях искру, не затемняет ли серая мудрость настоящую истину? А если начать призывать солнце — не загоню ли я паству в пучину безнадёжной ностальгии?

И в этот момент его пронзила догадка! Главное — не форма света, не его яркость или мощь, а способность обнаружить светлое начало даже там, где оно принимает совсем непривычный облик. Хоть в ярком свечении, хоть в тусклом тумане, не имеет значения. А уж он — мобед — постарается передать в своих проповедях ту боль утраты, которая терзает его самого. Да, именно боль — потому что он никогда не был в том самом Гуджарате, и вряд ли когда-то окажется вновь на земле своих предков!

Первого июля тысяча триста восемьдесят пятого года на башню молчания близ Санжана отнесли сразу двоих. Они ещё не родились, когда их предки переместились сюда, и свой первый крик брат и сестра издали, когда парсы уже немного пообвыклись в Хварнаке, будущем Аташ-Абаде. Даже рассказы о прежней земле они слушали всегда пусть с напряжённым вниманием, но в то же время уже с нотками недоверия. И при всём при этом внешне выглядели как типичные жители северо-запада Индостана, даже суровые испытания после Великой Перемены не смогли исказить этих черт.

Великий дастур Ардашир II — по неписанному правилу все, кто занимали эту должность, теперь обязаны были носить соответствующее имя — сам был уже крайне дряхл. Но всё же он собрался с духом и решительно отверг предостережения лекаря, говорившего, что столь дальнее путешествие в его годы вредно.

- Если я испущу дух на пороге башни, - ответил верховный жрец, - это всё равно не остановит меня; я обязан отдать дань памяти тем, кто хоть как-то связан с нашими истоками! Это были последние нити, которые держали нас, и я, как служитель божества, не могу не присутствовать в минуту, когда они рвутся окончательно!

Подойдя к мёртвым, лежавшим спокойно и безмятежно, словно они всего лишь уснули, Ардашир просто коснулся их и сказал:

- Теперь прошлое отрезано. Но мы не повисли в пустоте, мы просто стали частью этой земли. Ваше дело сделано — благодаря вам и вашим родителям мы не свалились в пропасть, а перешагнули её и вышли на торную дорогу.

Носильщики отступили в сторону, и, когда тяжёлая дверь башни стала медленно закрываться, закричала высоко в небе какая-то птица. Жрец повернул ключ в замке, навсегда отрезая минувшее, и в эти мгновения, и далее до самого дома, служители Ахурамазды и носильщики хранили печальное молчание.

Двенадцатого декабря тысяча четырёхсотого года два человека брели по набережной в Санжане, одному из них было уже слегка за семьдесят, другому, его внуку — только лишь девятнадцать лет. Старый Фарид помнил ещё, как пахли книги, которые читали в первые месяцы после Великой Перемены. Он мог бы повторить каждое слово песен, спетых родителями, когда он был ещё маленьким мальчиком — песен, сложенных намного раньше в иной земле. И он застал даже ещё время, когда меднокожих людей побаивались как опасных и причудливых соседей, когда не верили, что с ними получится договориться прочно. Теперь же рядом с Фаридом шагал его внук, взиравший на своего деда с почтением. Ведь ещё когда этому самому внуку было девять лет, Фарид продолжал по-прежнему бороздить море и тянуть парус, хотя уже и не так бодро, как в юности. Да, сейчас руки старого морехода подрагивали, когда он брал чашу с отваром из диких трав.

- Правда ли, что в той, другой земле, даже небо было не таким.

Фарид улыбнулся своей полубеззубой улыбкой, его глаза слегка увлажнились.

- Небо было голубым, да, но и солнце было иное — злое, способное обжечь кожу до волдырей.

- А… сами люди?

Отставной моряк ненадолго задумался, вспоминая и смотря на туман, закрывающий горы.

- Они — были громче нас, говорили очень быстро и задорно смеялись. Даже мой отец, долго проживший в Санжане уже после Великой Перемены, был почти таким же ещё. Я же — уже другой, я слушаю воду, ветер, саму землю, а не стараюсь перекричать стихии.

Фарид взял внука за руку:

- Ты замечательный писец, но даже твоему перу не описать вкуса манго, потому что твоего языка этот плод не касался никогда. Я тоже не помню вкуса, но я помню лицо твоего прадеда, когда он рассказывал об этом растении. И более всего я грущу о том, что некому вскоре станет даже поговорить и о том лице.

Двадцать шестого февраля тысяча четыреста двенадцатого года на берегу реки Гуаяс трое подростков сидели, болтая ногами в воде. Родители пытались их гонять, пугали сообщениями о морских львах, о заплывающих в реки акулах, о водоворотах… Но, как и положено рисковой молодёжи, эти рассказы слушали вполуха. И как же тут не рассказывать друг другу всякие байки, наблюдая за холодным течением!

- Дед мне всё твердил, - заявил один из мальчиков, кидая в воду кусочек глины, - что в другой земле, в Гуджарате, дождь стенами сходил с небес, и длилось это по многу дней иногда.

Другой подросток фыркнул:

- Если бы это было так, все дома снесло бы в море потопом, да и поле ни одно не уцелело бы. Просто твой дед хотел, чтобы дома строили крепче, вот и пугал всех небылицами.

Самый младший из всех, вертя в руках обрезок гуаякановой доски, сообщил:

- А мой дед вспоминал про крупных зверей, в десять раз больше лошади, а то и ещё больше. У них даже пятое копыто было, гибкое, почти как рука, и этим копытом они себе ветки с деревьев хватали и в рот клали.

Дружный смех с двух сторон был ему ответом. Когда веселье немного улеглось, он спросил с лёгкой ноткой обиды:

- Почему же наши деды и прадеды врали так, неужели не понимали, что им не поверят?

- Они желали, чтобы мы ценили вот это вот всё, - заводила компании обвёл рукой вокруг себя.

… И всё-таки след былого — аллегорический, уже расплывавшийся — оставался. Как-то раз в начале осени тысяча четыреста тридцатого года дверь в доме рыбака распахнулась, и наружу вырвался запах пряностей и сушёной рыбы. Вместе с ним на улицы выметнулись двое детей, спешивших присоединиться к уже играющим. Несколько из них носились среди куска леса, примыкавшего к селению, и этот кусок леса в детском воображении становился узкими улицами никогда не виденного ими города. На полянке, в самой середине, стоял высокий мальчишка, голову которого украшала перевёрнутая корзина, куда воткнули несколько птичьих перьев.

- Я вижу вас! — вопил он, размахивая яростно палкой и пуча глаза в притворном гневе. — Мои всадники сильны, и никто вас не спасёт! Отдайте золото, погасите огонь и убирайтесь прочь из моих владений!

Остальные бегали вокруг него живой цепью и кричали:

- Море скоро заберёт нас! И швырнёт туда, где твоим всадникам не пройти! А туман укроет нас, и тебе, Султан, даже никогда не увидеть нас!

А спустя ровно год в совете мобедов новый великий дастур — теперь уже Ардашир IV — рассматривал большую карту, закреплённую на стене. На коже альпаки было чётко размечено, где есть какие-то города, реки, дороги. За пределами границ страны — лишь отдельные линии и надписи: пустыня, горы, непроходимые леса…

- Итак, мы упёрлись в стену, которую просто так не преодолеть.

- Да и незачем, - ответил рядовому мобеду верховный жрец. Мы не полезем в горы, которые нам не нужны, даже тех гор, которые у нас уже есть, и без того хватает. Мы не пойдём в дикий бескрайний лес, потому что гораздо ближе можем заготовить столько дерева, сколько хватит на три поколения вперёд. И в море тоже соваться не стоит далеко: наши дховы прекрасно ведут себя в реках и близ земли, но стоит им отдалиться от суши больше чем на сутки или двое перехода…

На рынке Тумбеса в тысяча четыреста сорок втором году шумела толпа — уже не разноязыкая, а изъясняющаяся на некоем смешанном наречии, в котором трудно было бы уже отделить слова фарси от слов, звучавших в этих местах до Великой Перемены. Торговцы и покупатели одинаково самозабвенно слушали опытного караванщика, недавно вернувшегося из похода на дальний юг.

- Я видел там людей, которые пришли из ещё более южных земель. Они были высоки и грубы лицами, и говорили моим проводникам — сам-то я тех речей не понимаю, что в их краю земля кончается и вода затвердевает. Она не течёт, как положено, а стоит застывшая, и из неё получаются белые горы, сверкающие ослепительно, как хорошо начищенное зеркало.

Кто-то выкрикнул:

- Хорош заливать! Это вообще против природы, чтобы вода застывала подобно камню, да ещё и слепила!

Караванщик лишь пожал плечами:

- Природа там тоже не такая, как здесь, ветер воет так, словно старается извести человека. Тамошние жители едят мясо зверей, которых вылавливают из то и дело твердеющего моря, и это мясо они едят — он понизил голос и сузил глаза — сырым!

- В таком случае, - заключил один из торговцев, - нам незачем лезть в тот край, наверняка он проклят богом за особые прегрешения. Не ровен час, проклятие падёт и на головы тех, кто попытается проникнуть в подобное страшное место!

Десятого января тысяча четыреста сорок пятого года седой кузнец в очередной раз выглянул из своей кузницы, чтобы отдать заказчику только что изготовленный столовый нож. Однако разговор между ними пошёл не о качестве вещи, и не о цене проделанной работы, а о вещах совсем уже легендарных… Заказчик вежливо поинтересовался:

- Могу ли я спросить вас, почтенный мастер, о Земле Тигров?

Кузнец даже обрадовался.

- Ну конечно, меня ведь никто об этом уже давным-давно не спрашивал! Так вот, там были хищники более крупные, чем ягуары, и имели они шкуры с полосами, благодаря которым могли ловко подкрадываться в траве. Небо плевалось водой, как бешеное, а под лившимся сверху струями можно было стоять хоть несколько дней, и дождь не кончался.

- Мда, - покупатель потеребил подбородок. — А мне рассказывали и того меньше. Но это похоже уже скорее на сон, пусть и красивый.

- Может быть, - не стал упираться ремесленник. — это и сон, или придумка наших дедов, байка, которую приятно рассказывать у костра в туманную ночь. Но всё равно, звучит красиво, а значит, забывать о том не следует.

Январь тысяча четыреста шестьдесят второго года в Теночтитлане выдался небывало холодным, крестьяне напрасно пытались сберечь амарант или бобы. Урожай обеих культур вымерз начисто, и над городом встал призрак надвигающегося голода; при дворе Монтесумы всерьёз опасались, как бы неурожай не дополнился «стеной хворей», такой же, как обрушившейся на их страну около семидесяти лет назад. Тогда зараза пришла с юга, и никто не знал, каков её источник; лет тридцать назад появились отрывочные слухи о народе, который «в огне делает из камня ещё более твёрдый и острый камень, рвущий медь и бронзу одним ударом».

И вот теперь на базаре Тлателолько, который был ещё на земле, неподвластной ацтекам, продавали топоры необычной прочности. Их привезли торговцы с юга, выменявшие столь серьёзный инструмент на какао и авокадо. Вместе с топорами они доставили ещё несколько курток из хлопка мягкого и вытканного необыкновенно умело.

- Привезёте ли вы ещё этот товар? — восхищались покупатели.

- Не знаем, честно отвечали продавцы — мы сами его через вторые руки обменяли, так что даже ни разу не видели тех, кто эти вещи делает.

В «дом дротиков», то есть в ацтекский аналог арсенала, эти самые топоры попали в первую очередь — военные заинтересовались ими как оружием, пригодным для завоевательных походов. Ещё бы, ведь материал, который во всех отношениях опережает обсидиан, точно даст им впечатляющее преимущество в бою! Глаза у солдат загорались сразу же, как только они видели, что лезвие не трескается и даже особо не тупится при каждом ударе, что его не нужно постоянно подтачивать и часто менять.

По приказу самого императора новое снаряжение выдали прежде всего орлам и ягуарам — своеобразной ацтекской гвардии. Как заявили жрецы, это подарок от бога войны, пусть и переданный через человеческие руки, но оттого не потерявший своей божественной сути. Ещё бы — ведь даже вообразить, как воспроизвести такую необыкновенную вещь, не могли и опытнейшие теночтитланские мастера! При дворе монарха зародились две партии: одна настаивала на скорейших походах на юг, чтобы добраться до источника столь грозного оружия, другая же возражала:

- Это неспроста явно! Раз высшие силы не хотят выходить нам навстречу явно, значит, они будут в гневе, если мы вылезем вперёд своевольно. На нашу державу обрушатся не только мор и голод, но и военные неудачи, и, может быть, мы даже станем данниками более успешных племён. Нам пора идти на север и покорять тамошних жителей, чтобы они послужили к вящей славе нашей державы.

Железу ацтеки дали поэтичное название: «кость земли», поскольку стойкость при ударах была для них важнее всего на свете.

- Камень умирает, когда им бьют, - говорили они. — А вот это вот непонятное — спокойно выживает, даже если его начинают люто терзать. Если у нас будет хотя бы полтысячи таких костей, мы не просто сможем заготавливать дрова для своих костров. Мы создадим победоносную армию, которая вихрём пройдёт через вражеский строй, и никакие ухищрения и засады ей не помешают!

Придворные выражались ещё прямее:

- Надо найти тех, кто делает подобную вещь, найти и нанять, чтобы они служили нам верой и правдой.

Хлопок тоже не рассматривали как «просто обычную ткань», на него смотрели как на подспорье в военном деле. Начальники ацтекского войска принялись даже прикидывать, как можно было бы с помощью этой тонкой, лёгкой материи усилить доспехи воинов. Впрочем, при дворе сообразили и другое:

- Мы можем в этот хлопок завернуть статуи богов, и те станут после этого белее и прекраснее гораздо!

Ремесленники, впрочем, оказались скорее недовольны, они почувствовали за своей спиной дыхание сильного соперника. И никто не понимал, вдобавок, как такая необычная вещь вообще делается, что ещё больше усиливало раздражение ткачей в Теночтитлане и других местах ацтекской империи. Монтесума же выразился прямее и жёстче всех:

- Пусть мы отдадим много камней и перьев взамен этих топоров и ткани, но зато станем сильнее. Идите и доставьте мне больше подобного, да поскорее!

Ослушаться повелителя никто не решился, и на юг вскоре отправилась новая группа купцов, уже имевшая охранную грамоту от центрального правительства.

Глава 13. Злой ветер с востока

В сентябре тысяча пятьсот шестого года в Санжане на совете мобедов обсуждали не только рутинные дела — кого в какой храм назначить, и всё в таком духе. Как только распределили обязанности и поговорили о закладке двух новых дховов на верфи, зашла речь о необычных сообщениях от торговцев, приходивших из ацтекских земель. До столицы Аташ-Абада дошли слухи о том, что «на севере появились белые люди с громовыми луками».

- Уверен, что это происки злых сил, пытающихся в очередной раз встать у нас на пути? — твёрдо проговорил верховный жрец Ардашир VII.

- А почему же, тогда, - не счесть неведомых гостей даром светлого бога? Почему обязательно подозревать самое худшее, а не надеяться на новое знание — или даже на то, что за нами пришли те, кто ещё лучше нас?

- Потому что нам важно быть настороже, ведь история учит — никогда нельзя быть легкомысленным. Это может быть добрая сила, да, но это может быть и кто-то гораздо хуже, кому хотелось бы нас поработить и унизить, вырвать из наших рук священный огонь. Если я заблуждаюсь, и к нам приплыли не хищники, то убрать талвар в ножны можно легко, если же нет… мы хотя бы не станем овечками, которые блеянием встречают мягко крадущегося ягуара. И тогда мы встретим идущих по злому пути как подобает, они пожалеют, что явились в этот край.

После этого аташ-абадцы получали ещё новые и новые сообщения, укреплявшие их уверенность в том, что великий дастур полностью прав. Новые гости не только распространяли заразу, как они сами, но и — попросту вытесняли и сгоняли местных жителей с их земель. Воистину, «добрые переселенцы» так не поступают, кроме того — появилась ещё одна немаловажная деталь.

- Они не заброшены сюда невидимой рукой, как мы, - заключил Ардашир VII, - они приходят и приходят по морю, значит, это просто завоеватели, которые стремятся захватить эти земли. Значит, нам нужно готовиться не к священной борьбе, но и не к союзу с ними, а к тому, чтобы дать отпор на поле битвы.

Тридцатого июня тысяча пятьсот десятого года несколько лодок, на которых погрузился передовой отряд конкистадоров, скользили по воде реки Атрато. Одежда на невыносимой влажной жаре липла, однако Васко де Бальбоа строжайше запретил своим людям снимать доспехи. Он заявил:

- Здесь, в этом диком краю, где нас могут поджидать на каждом шагу вражеские лучники, надо быть настороже!

Большинство боевиков теперь радовалось тому, что им не приходится носить полные латы, сиюящие на солнце, это было бы уже слишком. Но даже хлопковые куртки, казалось, раскалялись до предела. На лодке, которая немного вырвалась вперёд, гребцы вдруг приподнялись, один из них предостерегающе поднял руку и выкрикнул, оборачиваясь к отставшим:

- Тут город!

В самом деле, Бальбоа с изумлением смотрел на открывшийся после прохода излучины городок с примыкающим к нему фортом. То, что это не рядовая деревня, было совершенно ясно — там стояли каменные постройки с плоскими кровлями, а в самой середине находилась башня.

Главарь положил руку на эфес шпаги, но не кинулся в атаку, а поспешил успокоить своих людей:

- Кто бы всё это не построил, всё равно мы приведём нечестивцев под власть короны и заставим платить дань.

Когда лодки ткнулись в берег, к ним не побежала толпа с приветствиями или проклятиями, просто — на берегу уже стояли люди. Они выглядели примерно так же, как и ранее встреченные индейцы, однако носили белую одежду, а из ножен у них торчали изогнутые короткие сабли. Взгляд Бальбоа стал настороженным, когда он увидел двух привязанных к изгороди конец; те посмотрели на испанцев спокойно, и, пофыркав немного, опять отвернулись.

- Кто вы? — обратился конкистадор на корявом таино, который помогал ему договариваться с местными уже не первый год.

Стоявший на берегу ответил на том же наречии, только чуть более чисто, хотя и не уверенно — видно было, что язык для говорящего тоже не родной.

- Мы — народ Аташ-Абада.

Главарь задумался: он уже знал о загадочных «людях с железом с юга», но, как и остальные испанцы, раньше считал, что это просто какое-то удачливое племя индейцев, нашедшее очень удобный рудник. Теперь же становилось ясно, что перед ними — нечто существенно более значимое. И — намного более опасное, чем казалось ранее, это вам не в кубрике с матросами байки травить, когда штиль стоит и делать всё равно нечего! Раз у врага есть железо, значит он вполне может этим железом тебя самого и проткнуть, ну а то, что это враг, не вызывало сомнений — кто мешает короне и её верным слугам добраться до сокровищ, тот враг и есть, настоящий, первостатейный.

И всё-таки Васко де Бальбоа медлил, не решался кинуть свою шайку в атаку — потому как понимал отчётливо: сложить здесь голову несложно, а вот взять верх в бою и овладеть неприятельской крепостью куда как труднее. Хоть он и не был самым большим знатоком фортификации, но отчётливо понимал, что форт, который стоит перед ним, окажется крепким орешком. Сюда бы пару бомбард и полтысячи аркебузиров… но такие силы только в самой Испании и есть, причём и там король не разрешил бы гонять столь крупное войско. Так что единственное, что оставалось сейчас — начать переговоры и давить на оппонента, показывая всячески свою уверенность и мощь.

- Скажи им, - указал главарь толмачу, взятому из союзного племени, - что они подданные его величества короля Фердинанда, регента Кастилии и короля Арагона. Пусть передадут всё своё золото и примут крещение, если мы увидим их покорность, то так уж и быть, не станем жечь их город.

Толмач выполнил приказ, сопроводив свою речь жестами, выражавшими необходимость подчинения. Однако командир аташ-абадского гарнизона понял только одно: от него требуют подчинения и проведения какого-то обряда, явно неугодного Ахурамазде.

- Передай им, - ответил он после некоторого размышления, - что их слова и помыслы грязны, а потому мы не можем покориться им. Пусть они попробуют взять нас силой, и если это у них получится, тогда мы согласимся признать над собой власть некоего Фердинанда. До тех пор, пока их слова ничем не подкреплены, мы не станем слушать глупые дерзкие речи.

- Что ж, - зло ощерился главарь, - пусть теперь аркебузы покажут, кто на самом деле дерзок и глуп.

Стрелок — один из немногих, имевшихся в отряде, - поднёс тлевший фитиль к ружью, и через пару мгновений воин, стоявший вторым справа в ряду аташ-абадского войска, со стоном рухнул на землю. Отряд аж ахнул от такого неожиданного сюрприза, но воинский начальник сохранил присутствие духа. Он даже не стал кидаться на врагов, остановил жестом и своё воинство, которое готово было уже обнажить клинки и начать рубку. Да, это выглядело как объявление войны не на жизнь, а на смерть, да что выглядело, именно так всё и было, но очевидно, что именно такого предлога испанские представители как раз и ожидали. Им важно казалось иметь повод написать, что на отряд конкистадоров, который мирно покорял очередной индейский город, коварно напали, и что это возмутительное преступление врагов порядка.

Стороны разошлись ни с чем, и при этом обе они приписали победу себе — что было вполне предсказуемо. Если для аташ-абадцев главным оказалось то, что они сохранили контроль над северным форпостом государства, то испанские боевики сочли, что их враг боится огнестрельного оружия и ни за что не вступит в бой там, где будут греметь аркебузы.

Дастур Ардашир VII задумался очень крепко, когда получил тревожное послание с северных рубежей, оно буквально вопило о том, что над страной нависает грозная тень. Больше всего его встревожил тот факт, что доспехи, в которые был одет воин — и точно неуязвимые для медных клинков, это показали уже десятки мелких стычек — были пробиты выстрелом из оружия чужаков с такой непринуждённой лёгкостью. Великий дастур сразу же призвал всех к священной борьбе против внешнего врага, но, положа руку на сердце, он едва ли был уверен, что этот призыв найдёт должный отклик. Да, он понимал, что вряд ли кто-то в Аташ-Абаде согласится просто так отдать то же золото, да и другое добро, взамен на призрачную честь стать подданным неведомого Фердинанда и заслужить почести в чужой стране.

Четырнадцатого мая тысяча пятьсот шестнадцатого года в подвалах крепости, расположенной в ста десяти километрах южнее того самого форта, работали люди… довольно много людей. Среди них находился особенный человек — бывший севильский оружейник Диего, который попал в плен после неудачного боя. Шайка, в которой он состоял, охотно приняла в свои ряды опытного мастера, а он сам расстался не менее охотно с испанской землёй и ринулся в далёкие края по причине весьма прозаической. Жизни ремесленнику не стало: всё наводнили вокруг завозные товары, до крайности уронившие цены, и потому там, где не было «цехов» с их ограничениями, где нужда в профессионалах была гигантской, появился шанс найти себе достойное место. Диего обещали дать земельный надел и несколько индейских рабов, взамен же его доля в намечавшемся «предприятии» выражалась как раз в починке оружия и изготовлении новых клинков да ножей. Правда, зарвавшиеся конкистадоры зашли в ловушку и оказались разгромлены; оружейник предпочёл сдаться, как и большинство других.

Мастер начал ковать замок, и это был второй уже экземпляр. Предыдущий оказался совершенно безнадёжен, так как сталь совершенно не подходила для столь тонкого, сложного механизма. Диего убедился за минувший год с четвертью, что мастерство аташ-абадских кузнецов было достаточно велико, но сравниться с испанскими они не могли. Сам он не мог исправить дело, только подсказать, каким должно быть железо, а уж изготовить его как следует должны были сами плавильщики. Что ж, сказал он себе, пока они пытаются что-то сделать, я живу, ведь, когда изготовлю всё же замок хороший, и они переймут этот навык, я перестану быть нужен.

Ардашир VII тремя днями позже рассматривал первую, ещё очень грубую, пушку, отлитую по образцу трофейного орудия. Её как раз готовились испытать, и великий дастур не мог упустить подобного случая, потому что чувствовал — его век клонится к закату, ещё буквально полгода-год, и разумно будет уступить должность преемнику, который уже вполне готов.

Никто из конкистадоров не знал тогда, конечно, что их противник готовится, учится. Да и думали они только об одном — перед ними простиралась огромная земля, которая была полна богатств, где жило множество ремесленников, да и сами по себе наделы вполне заслуживают же, чтобы их отдали почтенным идальго, исторгнув из рук заморской шелупони?

Вот поэтому Себастьян Перейра упорно двигался вперёд, хотя даже часть боевиков в его отряде начала ныть, мол, куда же их тащат, ведь путь так тяжёл и сложен, и нельзя ли сделать привал на пару дней хотя бы. Однако предводитель конкистадоров лишь посмеивался, выслушивая эти жалобы, и его кольчуга то и дело звенела, когда лошадь переступала через какое-то препятствие. Было и то, что позволяло пока вести людей вперёд всё-таки: это обещанное им золото, которое, по слухам, лежало в храме, расположенном где-то поблизости. Возможно, вот уже за тем поворотом дороги они найдут искомое, и тогда можно смело возвращаться: даже по сравнению с другими конкистадорами они станут богачами, а уж по сравнению с обычным испанским людом и подавно.

Но, когда банда повернула, там стояли несколько человек в белом, у которых не было на виду оружия. Находившийся впереди сделал ладонью характерный знак, словно преграждал им путь. Перейра злобно оскалился и прорычал:

- Прочь с дороги, идёт победоносная Испания! Не уйдёте, тогда мы пройдём по вашим же костям!

Его спутники не смогли сдержать торжествующих улыбок, ведь сколько раз они уже проходили через подобное, и всегда оказывалось, что добротная толедская сталь одерживает верх, а противостоять напору и доблести испанских бойцов местные не могут! Но теперь, стоило лишь коням рвануть вперёд, как мир перевернулся с ног на голову: оказалось, шайка пришла в хорошо расставленную ловушку, и с деревьев в неё полетели не обычные камни, а керамические сосуды, в которых были порох, гвозди и тонкие фитили из промасленного пергамента. Два таких импровизированных снаряда рванули прямо перед горделиво гарцевавшими всадниками, и несколько человек, включая наиболее опытного бойца, который даже пару лет прослужил в королевской армии в метрополии, упали. Выяснять, что с ними сталось, оказалось вовсе некогда, поскольку слева и справа уже начинали атаковать ещё дополнительные группы бойцов в белом. У них в руках имелись клинки — не обсидиановые, а железные, хотя и уступавшие изделиям пиренейских мастеров, но всё же достаточно совершенные, чтобы проламывать при удаче неплохие доспехи. Причём нападавшие двигались не как хаотичная волна, не набегали с разных сторон, а действовали сплочённо и слаженно; когда же Перейра попробовал встать, хромая после падения с перепуганного скакуна, то в лицо ему уже упёрлось длинное копьё. Испанец замер, соображая, что же делать, а главное — почему другие не придут ему сразу же на помощь.

Тут он понял, впрочем, что остальные подельники тоже связаны боем сейчас: вокруг мелькали носившиеся быстро фигуры, звенел металл. Справа щиты сомкнулись в сплошную стену, и испанским боевикам приходилось отступать, сгрудившись в кучу, при этом сразу же став удобной мишенью для лучников. В этот самый момент крики раздались и позади отряда, где ещё одна часть аташ-абадцев ударила в незащищённый тыл. Прошло всего около пары минут, прежде чем шайка оказалась разрезана надвое, а эти половины сжали в кольца, атакуя со всех сторон. Внезапно самый решительный из конкистадоров завопил: «Всё пропало, прорываемся!», и Перейра понял, это уже даже не поражение, это агония. Он прохрипел:

- Сдаёмся!

Группа бывших конкистадоров шагала крайне неохотно, с них мигом слетела вся самоуверенность и серьёзность заодно. Очень удобно, знаете ли, бравировать своей неустрашимостью и непобедимостью, когда в портовой таверне бахвалишься перед другими людьми, которым легко вешать лапшу на уши. Сейчас же в головах роились тучи мыслей, которые тяжело давили на душу, ведь как раз об этом постоянно твердили падре, проповедовавшие отряду перед отправкой в путь. И всё же Себастьян Перейра не до конца утратил волю, он знал, что есть то, чего категорически нельзя терять перед лицом победившего даже врага.

Пользуясь тем, что стража не видит их во время одного из привалов, главарь жёстко сказал, приблизившись к бывшим подчинённым:

- Если потребуют отдать почести огню, не смейте этого делать, даже когда станут угрожать смертью. Краткое мучение откроет вам жизнь вечную, а трусость навеки отволочёт вас в ад.

- Конечно, сеньор, мы и не подумаем уступить еретическому лжеучению!

Но тут обнаружилось, что никто и не думал заставлять их предавать заветы своих предков, тащить в огненное святилище и там ставить на колени перед алтарём, вынуждая повторять зловещие заклинания. Про них как будто забыли, в том смысле что оставили в отдельном здании, охраняли, но и не думали мучить или склонять на свою сторону хитрыми призывами. Иногда приходили люди, задавали какие-то вопросы на таино, изредка на ломаном, неуверенном ещё испанском, и записывали ответы на кожаных листах. Постепенно начала закладываться мысль — на них смотрят даже не как на врагов поверженных, а как на материал, который может пригодиться для чего-то ранее неизвестного.

Глава 14. Схождение

Аташ-абадцы и в самом дела внимательно наблюдали за пленными, по крайней мере поначалу. Их тщательно изолировали — не из страха побега или мятежа, а по причине того, что опасались куда горшей беды, того, что в их землю вырвутся злые духи. Но спустя пару недель стало полностью ясно — перед ними не силы зла, а самые обыкновенные люди, пусть и отличающиеся внешне, одетые по чуждому обычаю. Когда прошло около месяца, выяснилось, что среди пленных есть бывший моряк, который был несправедливо обижен капитаном — и, поссорившись с ним, оказался изгнан с королевского флота. Потом он вынужденно прибился к конкистадорам, так как другого способа прокормить себя и попробовать вернуться назад не имел: дорога через море оказалась крайне дорогостоящей, а флот ещё и не желал брать подобного попутчика в обратный путь.

Двор импровизированной тюрьмы был залит солнцем, когда туда вывели нескольких пленных и построили их. Бывшие боевики маялись от зноя, и потому постарались просто разместиться после переклички в тенистом уголке двора, под высоким деревом. Франсиско Гонсалес, тот самый моряк, казался бодрее прочих — может быть, оттого, что он несколько раньше уже посещал неоднократно южные жаркие моря, и потому выработал привычку переносить разогретый воздух спокойно. Бывший боцман чертил на песке небольшой веточкой какую-то фигуру, которая при ближайшем рассмотрении оказалась караккой.

Караульный, проходивший рядом, обратил внимание на эту импровизированную схему, наморщил лоб, пошёл к начальнику тюрьмы. Когда тот посмотрел тоже на занятие Гонсалеса, то сразу оценил его дарование — и то, насколько хорошо пленный знает, судя по всему, устройство боевого корабля. Не сразу, правда, испанец согласился сотрудничать, рассказывать то, что ему известно, и только когда в тюрьму привезли, уже в самом конце лета, ещё двух пленных — из совсем другой банды, также вздумавшей залезть в Аташ-Абад и ограбить его, он сломался внутренне. Теперь уже никак нельзя было считать собственную неудачу случайной, ведь она повторилась, и значит… счастье не так уж однозначно на стороне испанской короны.

И вот, двенадцатого сентября тысяча пятьсот шестнадцатого года, в обыкновенном жилом доме, ничем не примечательном — именно его избрали, чтобы Гонсалес не пугался обстановки святилища или официального учреждения, - испанец и начал чертить уже на грубой бумаге. Мачты и ванты, затем — руль, рёбра корпуса, строение киля появлялись в наносимых им скупых штрихах отчётливо. Правда, дело подвигалось туговато, в том числе и оттого, что некоторых слов пленника никто понять не мог. Те испанцы, с которыми аташ-абадские военные имели дело прежде, говорили явно иначе — ведь то были баски и выходцы из Галисии, а теперь перед ними был андалусиец.

Да и другая трудность обнаружилась: легко сказать, что надо сделать пушечные порты в борту и установить за ними орудия, но — какими должны быть те самые порты и орудия, оставалось пока неясно. Баланс корабля явно будет иным, чем у оригинальной каракки, поскольку и материал отличается, и мастерство кораблестроителей пока ещё не такое высокое, как у их заморских соперников. Гонсалес подумал вдруг, что тут его познания окажутся нужны ещё длительное время, но потом отогнал от себя эту мысль, потому как — ну вот продлится его служба ещё на год или два дольше, а потом снова он станет почти не нужен.

На другой день мобед, который проверял работу командира, охранявшего пленных, внимательно рассматривал приготовленные грубые чертежи, потом прочёл краткую записку о желаемых свойствах нового типа кораблей. Изучив то и другое, он долго сидел, склонившись над бумагами, и думал, как повернутся дела в ближайшее время. Получится ли построить те самые корабли на аташ-абадской верфи, и построить вдобавок вовремя, чтобы предотвратить самое худшее, чтобы у испанцев не было хотя бы непреодолимого перевеса на море? Ответа у него не было, и никто из военных также этого не знал, потому оставалось лишь отправить собранные записи с курьером на саму верфь.

Когда же запечатанный сургучом и перевязанный тесьмой пакет вручили курьеру, служитель не стал уходить, он остался смотреть ещё вслед уезжающей повозке, словно пытался что-то там разглядеть. И внезапно ему в голову пришла ещё одна, неожиданная, мысль — может настать время, когда они, аташ-абадцы, доберутся на кораблях до любого места, куда только пожелают. Сейчас же им предстоит сделать первый шаг в дальний океан, и если в этом деле им поможет бывший враг, что ж, так тому и быть. Правда, неизвестно, удастся ли сделать хорошие корпуса, которые позволят ходить по океанским просторам, но это только вопрос времени.

Второго декабря тысяча пятьсот шестнадцатого года группа корабелов рассматривала, что же у них сейчас получается. А получалась — заготовка для корпуса будущего судна, которое уже следующим летом должно было быть спущено на воду. Каркас из шпангоутов оказался очень мощным, на дховах никогда не использовали такой, даже на самых крупных экземплярах.

- Да, такое выдержит любую волну и ветер, - с гордостью сказал один из мастеров.

- Нет, это ещё сейчас неизвестно! — пылко возразил другой, - вот когда пройдёт корабль пару штормов, тогда и станет ясно, на что он способен вообще.

Моряки же изучали внимательно большой деревянный макет будущего судна, выставленный на столе в одном из зданий портовой конторы.

- Мда, вот эти высокие надстройки меня беспокоят, - хмыкнул один из них. — Там можно укрыться, если враг пойдёт на абордаж, или поставить дополнительные пушки.

- Ага, и перевернуться при первом же выстреле из этих пушек! — нервно рассмеялся другой, теребя полы своего костюма. — И вдобавок, подобное судно будет плохо вертеться на волне, станет легко подставляться под вражеские выстрелы. Достаточно направить судёнышко поменьше и более вёрткое с решительными людьми на перехват, и я бы не позавидовал тем, кто будет на подобном ходить.

- Ещё бы парусные мастера наши не подвели, - в тон ему ответил первый, - раньше-то мы с прямыми лишь парусами дело имели, а не с такой вот особенной штукой. На бизань-мачту надо косые ставить, а сможем ли мы их сделать, да потом управляться в море?

- Ну, заморские гости же управляются и делают, хотя они не осенены небесным светом, а значит, и нам точно сомневаться не следует. Будем лавировать лет через пять так, как этим самым испанцам и не снилось вообще!

- Не говори так! — резко оборвал подошедший сейчас капитан, который пользовался всеобщим уважением за своё искусство. — Хотелось бы, конечно, поскорее обучиться сему важному искусству, но, боюсь, не один год уйдёт на набивание шишек. Потом, конечно, такие крепости на море помогут нам пробиться, но — до того срока надо ещё дожить. А испанцы уже могут готовить и моряков, и солдат к новым набегам, ведь золото им по-прежнему охота раздобыть. И что только они в том золоте нашли, неужели же такой прямо ценный металл для них…

Франсиско Гонсалес же десятого декабря тысяча пятьсот шестнадцатого ступил на палубу «Путника»: так назывался один из крупнейших дховов, которые ходили кое-как между крайними северными бухтами Аташ-Абада и главными портами в средней части страны. Андалусийский моряк согласился на предложение продолжить свою боцманскую службу под другим флагом потому, что видел в этом шанс продлить и собственную жизнь ещё. Для местных флотских начальников мотив был иной — они хотели поскорее проверить его в деле, посмотреть, насколько умел испанский моряк в подлинном переходе, и как быстро он привыкнет к работе в их флоте. Заодно, может быть, передаст те или иные важные навыки, умения будущим морякам, а возможно, чему-нибудь научит и нынешних матросов. Гонсалес вызвался быть боцманом, и, после некоторых колебаний, на эту его инициативу согласились. Хотя боязно было отпускать недавнего врага ходить по морю в качестве одного из ключевых помощников капитана, от которого зависеть будет исход рейса теперь, но — решили всё же рискнуть.

Правда, на «Путнике» уже имелся свой боцман, причём достаточно опытный и умелый, но это сочли даже благим обстоятельством. Хотя бы будет кому приглядеть за новичком и заодно — вовремя отменить его опасные распоряжения, если тот решится всё же отправить судно на дно, обманув матросов или капитана, пожертвовав даже собой при этом. Но начали с малого всё же, чтобы хоть немного оценить добросовестность и умение Гонсалеса выполнять свои обязанности — вдруг он их надул, а на самом деле вообще ничего не способен делать?

Всё равно дхов следовало подготовить к длинному, опасному переходу, и потому требовалось чинить такелаж, менять прогнившие части мачт и корпуса, пополнять запасы. Основной штатный боцман бдительно следил за тем, как недавний пленник распоряжается, как он формирует ремонтные вахты матросов.

Потом, давая отчёт, он не преминул указать:

- Этот человек подлинно знает своё дело, он не рисовался, как я решил было. Воду и провизию расположил именно там, где нужно, не стал указывать, чтобы поставили там, где они могут испортить дела судна в шторм, сместиться и крен сделать. Пищу сортирует тоже здорово… я даже нарочно подсунул пару ящиков с подгнившими овощами, попросил об этом в портовом управлении, так он сразу нахмурился, как увидел эти гнилые припасы.

- А как люди гремящих труб балласт ставят? — поинтересовался один из морских начальников.

- Да так же, в общем-то, как и мы, что тут ещё особенного придумаешь.

Но вот настал день отправки, и на причал явился эрдбад из ближайшего храма огня, который благословлял моряков на длительный и опасный путь. Церемония благословения проходила поздно ночью, потому что предстояло тут же поднять паруса, отдать швартовы, чтобы свежий бриз помог поскорее выбраться с портового рейда и двинуться в открытое море. Гонсалес во время самого этого выхода отчаянно носился по палубе, подгоняя матросов и кое-как, на смеси языков, отдавая им приказания. Юнги в это самое время тушканчиками носились по реям, торопясь расправить паруса, чтобу поймать желанный ветер. Капитан с невозмутимым видом, словно он только собирался сделать пару кругов вокруг порта и затем поставить «Путника» к причальной стенке, отдавал отрывисто свои распоряжения подчинённым. Пару раз за время выхода андалусиец давал ему краткий отчёт — и вот, наконец, дхов покинул гавань и устремился навстречу своей судьбе.

Дорога была длинной и трудной, во время неё на «Путника» однажды налетел даже шквал, заставлявший мачты выгибаться и скрипеть. Когда буря прошла и волнение улеглось, капитан произвёл счисление, крайне приблизительное, конечно, и оказалось, что ветер немного угнал их в сторону с намеченного курса. Идти теперь приходилось чуть западнее, потому решили ускорить процесс, поставив хотя бы все имеющиеся паруса. Как назло, в следующие двое суток эти паруса наполнял лишь слабый ветерок, и дхов очень медленно, но упрямо, полз к цели, а матросы изнывали от скуки.

Паруса починили быстро, ванты просмолили заново, но всё это заняло не так много времени, как опасался новоиспечённый боцман. Судно поддерживалось в отменном состоянии, и даже после удара стихии исправлять на нём пришлось не так уж и много. Команда развлекалась тем, что ловила рыбу, пополняя не такой уж и большой запас провизии; им повезло уже потому, что «Путника» отнесло в самый выгодный для рыболовства район к западу от побережья. Над головами то и дело проносились пронзительно кричавшие чайки и другие птицы, которые то в одном, то в другом месте пикировали вниз, выхватывая рыбу из воды.

Капитан испытующе поглядывал временами на Франсиско Гонсалеса, команда тоже бросала на него порой настороженные взгляды, однако явственно выражать свои претензии она не собиралась. Боцман чувствовал, что всё-таки, пока не завершён этот первый дальний поход, пока он не доказал до конца свою добросовестность и умение работать, нельзя надеяться, что его вновь позовут в следующий раз. Нет уж, нужно здесь и сейчас проявить себя с наилучшей стороны, а уж затем можно будет говорить о чём-то большем, нежели просто случайная удача.

Но вот «Путник» вошёл в гавань Тумбеса, и всем сразу стало резко не до того, кто откуда происходит, и что о ком-то думает. Сначала началась круговерть с постановкой на рейде: оказалось, что он нехило так забит, и нужно было крутиться, высматривать местечко, где получится встать на якорь и ни на кого не навалиться ненароком. Потом настала горячая вообще пора: слева и справа подваливали баркасы, на которые перегружали ящики, свёртки, бочки. Деревянные тали обеих бортов скрипели, спуская грузы, а в это же время капитан объяснялся с портовыми служащими и подписывал необходимые бумаги. Как только приёмщики сверились, что по документам всё в порядке, они отправились назад на отдельной лодке, и уже на берегу на складе вновь сверяли каждую подвозимую вещь, отмечая её в своих списках.

Стоило лишь отдать лодочникам последний тюк груза, как на Франсиско Гонсалеса и других моряков легла новая забота. Теперь они принялись выгружать балласт, чтобы судно приподнялось в воде и можно было бы осмотреть его днище. Потом собрались было перекатить пушки на левый борт, чтобы кренговать правый, но вовремя спохватились, так как приближалась ночь. Чтобы не зачерпнуть воды от спешки, решили отложить это важное дело на несколько часов, уйти на отдых, выставив только всё же вахтенных на палубе. Как заявил капитан:

- Ну и что, что мы стоим в порту? Морская служба она везде одна должна быть, нельзя отступать от её устоев. Лучше посмотреть, чтобы не было неприятностей внезапных, чем потом разбираться с ними.

Скрести днище оказалось делом занудным, но совершенно необходимым; выяснилось, что корпус очень уж «хорошо» оброс ракушками. Стоя в уходящей при отливе воде в устье реки, боцман зорко смотрел, когда настанет момент положить дхов на бок и приступить к этой работе. Он вздохнул: потом ещё надо будет чистить трюм от ила, менять изношенные доски, вновь конопатить корпус судна, хотя они вроде конопатили уже его в порту отправления.

Капитан съехал на берег: ему предстояло забрать провизию для следующего рейса, вернее, проверить, в каком она состоянии в порту лежит, и написать заявку в хранилище, чтобы там не отдали эти припасы случайно иному судну. Уже бывали такие случаи, и рисковать совсем не хотелось, ведь потом попробуй восполни недостающее, когда стоит разгар сезона и нужно срочно выходить в море. Вот потому-то капитан и старался обозначить необходимый резерв, даже на самих ящиках и корзинах выводил аккуратно краской знаки о том, что это предназначено для «Путника».

А вот Франсиско Гонсалес находился просто в спокойном расположении духа, и этому не мешала даже царившая вокруг атмосфера суеты. Среди бегающих и старающихся поскорее выполнить свою задачу матросов он чувствовал себя так хорошо, как уже очень давно не был, как минимум, после пленения. Ведь теперь становилось ясно — он не станет расходным материалом, пылью под ногами новых властителей. Ему уже начинают доверять, и осталось лишь оправдать это доверие новыми успехами. Что ж, его, Гонсалеса, опыт и умение тому порукой, а усердие проявлять не в первый раз приходится. Ещё во время перехода из Кадиса через Атлантику он уже работал отлично, так почему бы не проделать то же самое и второй раз, и третий?

Глава 15. Более плотное знакомство

Шестнадцатого февраля тысяча пятьсот семнадцатого года в резиденции губернатора Панамы Педрариаса Давилы было, как всегда, тесно и душно. Даже ещё теснее и душнее, чем обычно, потому что в здание набилось особенно много людей. Предстояло решить очень важный вопрос — допускать ли товары южного соседа в испанские владения или нет; если будет принято неправильное решение, и губернатор это знал, корона его награждать не станет, а вот спросить может очень даже сурово.

- Итак, господа, торговая палата в Севилье одна только может разрешить ввоз тканей и металла из земли языческой. Всё, что мы можем, это только подать запрос, чтобы там решили утвердительно.

- Но золото, господин губернатор, мы не получим, а палата, значит, будет недовольна этим, очень сильно недовольна.

- Полагаю, - ответил Давила с достоинством, - тонкие материи будут приняты с восторгом в столице. Там охотно пожелают пошить себе одежду из этой ткани, причём на любых условиях, независимо от цен. Торговая палата наживёт себе немало недоброжелателей, если попытается помешать этому спросу.

- А железо? — удивились чиновники.

- Думаете, короне так хочется возить сюда железные листы через море? — вопросом на вопрос ответил губернатор. И добавил, - если мы подадим это как возможность меньше заполнять трюмы кораблей всяким ненужным грузом и подвозить больше войска, оружия и переселяющихся, там обязательно одобрят.

Тут он вспомнил купца (точнее, правительственного торгового агента) Фарруха. Тот как раз и обратился некоторое время назад к нему, как к представителю официальной власти, с просьбой узнать, нельзя ли наладить обмен металла на мирт, можжевельник и индиго — эти три товара в Аташ-Абаде, по уверению Фарруха, были бы очень ценимы. Губернатор не знал особо, почему таковы вкусы у этих людей, но нутром чувствовал — на этом точно можно будет хорошенько нажиться. Не только и даже не столько ему самому, сколько другим людям, торговцам, поставщикам, которые уже потом готовы будут отблагодарить того, кто им поможет.

Беседуя тогда с этим гостем, Давила поинтересовался:

- Почему же у вас нет, как полагается в остальных государствах, отдельных купцов, которые возили бы всё в дальние и ближние земли или оттуда?

- Потому что, - сухо ответил ему Фаррух, - что наша страна уязвима перед вами и перед другими странами. Внутри неё торговать не возбраняется её же жителям, но вот если бы мы допустили вольный вывоз товара, то попросту оказались бы незаметно скуплены вашими же людьми. Да и вы же, я знаю, не вольны решать, как и чем вам торговать, только и разницы, что надо мной один начальник — наблюдающий за всей торговлей страны советник, а над вами целая торговая палата.

Губернатор не стал продолжать тему, явно неудобную для них обоих, и предпочёл перевести разговор в более приятное русло.

- Отчего же вы, сударь, не учтёте тогда, что индиго стоит дорого в Севилье?

- Оно нам действительно нужно, и мы готовы заплатить ту цену, которая будет запрошена.

Давила возликовал, такой поворот ему уже решительно нравился. И всё же важно было «забросить удочку», попробовав узнать о товаре, который испанцев интересовал больше всего остального.

- Почему вы так легко готовы отдавать свои железные изделия, но не желаете поставлять нам золото и серебро?

- Потому что, раз вы так цените золото и серебро, значит, они для вас полезны. Усиление же вашей державы видам моего правительства, скажу честно, не соответствует. И потом, это наше право решать, как и на что обменивать изделия нашей земли.

Ну ничего, - подумалось губернатору, - в конце концов, он прав, нельзя в торговле переть буром и пытаться принудить партнёра к тому, чего он не хочет… это обязательно плохо заканчивается.

- Понял, - кивнул Педрариас зороастрийцу, - я напишу в торговую палату, чтобы вам разрешили закупать травы и краску, но учтите, видам нашей страны отнюдь не соответствует, если бы вы использовали их как оружие.

- Мы собираемся только красить ткань, и ничего более.

Первая партия груза — первоклассных ножей и лопат — пересекла границу испанских владений тридцатого декабря тысяча пятьсот шестнадцатого года. Задержка была вполне объяснима: пока сообщение достигло Мадрида, пока там приняли решение и отправили разрешение губернаторам колоний, пока весть достигла аташ-абадских пределов, пока в дорогу собрался караван, вот уже и год оказался на исходе. Инструменты сопровождал лично Фаррух, ему это поручили, чтобы тщательно проследить за покупателями. Вдруг какие-то фортели выкинут, или попытаются использовать сделку для осквернения священной земли и её символов?

Кроме железных изделий, на возах лежали несколько рулонов хлопка, мешки сушёных зёрен — их метрополия разрешила ввезти без колебаний, рассчитывая узнать, чем же этаким кормят южных соседей, и что произрастает в их землях? Испанский интендант щупал ткань, и его глаза горели ярким огнём, что немного удивило торгового агента — зачем же так явно показывать свою слабость, свой интерес? Ведь в дальнейшем можно будет на это нажать, и повернуть дело в свою пользу. Впрочем, ничего говорить он не стал, а просто подписал все предусмотренные в таком случае бумаги, и поспешил скорее принять груз, переданный «партнёрами».

Губернатор же написал в Мадрид такое письмо:

По-прежнему не знаю, зачем этим «огненным» такое количество мирта и можжевельника, и по какой причине они всем красителям предпочитают индиго, но надеюсь, что торговля, начатая с позволения его величества, принесёт выгоду нашей стране и умалит достоинства лжеучения, царящего в их земле. Полагаю, знаком божьим станет обращение первосортных железных изделий аташ-абадских на благо короны и её жителей.

А вот Фаррух, как только отъехал караван достаточно далеко, чтобы их не могли видеть с последней испанской заставы, и чтобы даже при вторжении невозможно было быстро догнать и настигнуть уходящих, сделал знак вознице остановиться. Затем агент вытащил из ящика пару веточек мирта и, поднеся их к лицу, втянул носом наполнившийся ароматом воздух. Запах, который сейчас он чувствовал, людям его страны был недоступен уже более двух веков, только упоминания о том сохранились в старых записях. И вот теперь этот аромат возвращался, причём триумфально — теперь можно было вернуться ко всей полноте старых ритуалов, которые вынужденно пришлось отбросить после Великой Перемены. Значит, не только правительство, но и самый народ окажется в восторге, правда, мобедам придётся приучаться служить по-новому, но что ж поделаешь, если священная книга велит именно так поступать.

Но не только радостную новость вёз Фаррух в родные места, но и гораздо более глубокое потрясение. Вот уже очень долгое время аташ-абадцы придерживались в основном убеждения, что Индия — это какая-то загадочная, легендарная страна, чьё расположение неопределённо и туманно. И даже немало людей склонилось было к мнению, что это — всего лишь красивая легенда, придуманная когда-то в старину, чтобы обосновать те или иные вводимые обычаи. Правда, так полагали в основном вольнодумцы, и публично высказывать свои сомнения они не решались, однако всё же чиновник прекрасно знал, что такие представления становились всё популярнее.

И в самом деле, известие достоверное о том, что Индия реальна — об этом говорили две купленные, помимо прочего, у испанцев книги, - вызвало у совета мобедов шок. Первое заседание, собравшееся для обсуждения этой вести, завершилось вовсе бессвязным лепетом. Второе прошло более осмысленно, и именно там Ардашир VIII заявил:

- Мы должны доподлинно узнать, действительно ли в нашей прежней земле свет истины погас, или он там ещё теплится. Если искры пока остались, мы должны спасти их, вывезя к себе людей и священные ценности.

Однако же это мнение разделяло лишь меньшинство мобедов, остальные заявили так:

- Наша земля — тут, и, как бы ни было радостно узнавать, что один из истоков нашей веры найден, черпать оттуда следует с осторожностью. Вдруг этот родник забит грязью, вдруг Ахриман сумел всё же извратить его и испортить, как он всегда желает? Потому нам следует сначала присматриваться, не раскрывая себя; отправим, может быть, одно или два грузовых судна, чтобы обменяться товарами, не раскрывая себя до поры. Узнаем у других купцов, в чуть более близких землях, каковы те люди, которые в Гуджарате живут сейчас, и только если убедимся, что они хотя бы благочестивы, тогда и откроемся.

- Разумно, - согласился нехотя великий дастур. — Но что же скажут моряки, сможем ли мы добраться до тех земель, могут ли наши корабли точно достичь их и вернуться назад?

С места поднялись три опытных капитана, которых пригласили для своеобразной консультации.

- Мы полагаем, заявили они, что в общем-то добраться будет можно. Но этот путь очень уж сложен и опасен, и вероятность успеха настолько же высока, как и вероятность неудачи. В среднем мы можем терять один корабль из двух, и потому, как бы ни была велика наша тяга к прародине, но — это слишком рискованное путешествие.

Внезапно высказался ещё один из служителей, и его слова стали для всех остальных ушатом холодной воды:

- Даже если в той земле, в Гуджарате, святая вера сохранилась в первозданном состоянии своём, то нас могут и не признать за подлинно следующих по пути Ахурамазды. И если там осудят нас за порядки, которые мы вынуждены были ввести после Великой Перемены, за отступления от буквы Авесты, то это может вызвать смятение в нашем собственном народе. Возникнет у некоторых мысль, что не в Санжане, а в Камбее истина сосредоточена. И такой раскол случится как раз в момент, когда заморские демоны хотят захватить нашу землю, когда нам важно как никогда быть вместе и не разделяться!

Более того, - продолжил тот же жрец, - чтобы испанцы не напали на нас, нам требуется сильный флот, способный отгонять их от наших берегов. Однако же построить его и обучить моряков мы сможем лишь в том случае, ежели не станем тратить силы на путешествия в дальние моря. Моря, замечу, практически неизведанные не только нами, но и теми же испанцами, так что и помощи извне нам ждать просто нельзя.

На том собрание и остановилось: оно решило, что следует поскорее укрепить страну, и лишь затем, отбив вражеские поползновения, приступать к поискам пути в Гуджарат.

Пока аташ-абадские начальники обсуждали стратегию, тем же самым занимались, в общем-то, и в европейских государствах. Там начали, предсказуемо, с поиска ответа на вопрос — кто же перед ними находится.

- Они не поклоняются идолам, проговорил дипломат, и не имеют ни единой статуи, которую можно было бы трактовать как предмет вожделения духовного. Мне говорили там, что огонь для них — воплощённый символ Великого Творца, а это, сами понимаете, говорит о том, что в Аташ-Абаде есть и искорка нашей веры.

Епископ Хорхе презрительно разлепил губы и отчеканил:

- Дьявол хитёр и изворотлив, и самая гнусная из его увёрток — представлять дело так, будто он в каком-то случае и вовсе не причём. Сегодня сотни наших братьев-доминиканцев денно и нощно ведут борьбу с сатанинскими кознями, искореняя их повсюду, и порой находя под самыми безобидными масками. Так и тут, аташ-абадцы учат, что есть Добро и Зло, одинаково могущественные и вечно борющиеся друг с другом. Это, вне всякого сомнения, есть ересь манихейская и катарская, и она должна быть искоренена всеми возможными средствами! Любой христианин обязан признавать, что бог непоколебимо един и всевластен, и каждое иное утверждение однозначно приводит в лапы дьявольские.

Тем не менее, в королевском дворце придерживались противоположного мнения. Нет, не в том смысле, что не надо брать новую землю под свой скипетр, и не в том, что принятая в Аташ-Абаде религиозная система должна быть сколько-то терпима, нет! Генералы попросту настаивали:

- Мы не готовы по-настоящему к этой войне, не знаем противника достаточно хорошо. У нас не хватает сил для борьбы с ним, а в тылу ещё есть и индейцы в более северных землях, которые могут ударить внезапно, и справиться с ними нам будет не так уж легко.

Говоря о могуществе ацтеков, военные подразумевали, что у тех есть теперь уже и железные изделия, и зарождается там кавалерия. Однако король твёрдо провозгласил:

- В таком случае, я приказываю поскорее занять остальные индейские земли, чтобы тыл наш был обеспечен прочно. Только затем надо будет сразу взяться за манихейских еретиков, и уничтожить их омерзительные заблуждения полностью, так, чтобы не осталось ни малейшего следа. Необходимо собрать побольше сил и послать их на покорение Теночтитлана, тогда даже те топоры и небольшие отряды конников не смогут оказать нам достойного отпора...

Именно так — в полном соответствии с королевскими пожеланиями — и вышло, потому что решило исход борьбы на севере не оружие, а совсем иное обстоятельство.

В марте тысяча пятьсот двадцать второго года в Санжане доподлинно узнали о падении ацтекской столицы; эту новость туда доставил специально отправленный испанцами курьер. Хотя никаких приписок или указаний в присланном письме не было, считывалось всё более чем понятно — вы следующие, готовьтесь покоряться, и если попытаетесь рыпаться, то вас сокрушат с точно такой же силой и эффективностью. И, надо заметить, не все испанцы единодушно полагали, что им так уж легко получится одержать победу. Кое-кто говорил:

- Наш враг сам делает себе железное оружие, а не завозит его, и конница у него собственная есть, причём вроде бы неплохая.

Однако такие предостережения мало на кого действовали, большинство всё же считало, что превосходство над глупыми еретиками несомненно. И, хотя борьба явно не будет настолько же лёгкой, как была бы, не окажись у врага столь хорошего металла и коней, но всё же — и это не поможет против доблестных испанских солдат, идущих во имя блага короны, и осенённых правильным подходом к жизни и миру.

Между тем, встал немаловажный вопрос — как именно испанцам действовать, чтобы добиться успеха как можно вернее и быстрее. Доставка в Новый Свет армии дело не такое уж быстрое, как могло показаться, да и военная удача переменчива, нельзя было совсем исключать, что какое-то сражение окажется проиграно. А это в корне противоречило королевской воле, ведь монарх сказал твёрдо и неукоснительно:

- Мы обязаны одержать победу чистую и ясную, чтобы никто не дерзнул бы заявлять, что враг мог победить. Только одержав верх во всех без исключения битвах, можно будет сокрушить это манихейское государство в короткий срок, прежде чем успеет оно выставить все свои силы для отпора нам, и потому — сберечь наших драгоценных солдат. Каждый испанский воин просто обязан сражаться так, словно от этого зависит выживание нашей собственной страны. Да оно и зависит, ведь если мы не станем первыми обладателями новых земель, то их захватят португальцы, и уж точно они не станут смотреть на папские буллы и призывы.

Но раз на суше всё-таки риск есть, решили военачальники, значит, надо действовать морскими силами, блокировать неприятельские порты, бомбардировать их и высадить десанты. Быстро перебрасывая войска между различными частями берега, можно будет одну за другой взять крепости, после чего, обладая самыми важными точками этой земли, перерезать и ключевые сухопутные дороги. Тогда, даже если в оставшейся неподконтрольной части Аташ-Абада будут какие-то другие войска или ополчения, они вынужденно станут действовать разрозненно и окажутся лишены надёжного снабжения. А в таком состоянии — превратятся, конечно, в беззащитную жертву для хорошо вооружённых и отлично питающихся испанцев.

Глава 16. Свирепая борьба

Капитан Хуан де Гарай расхаживал по палубе флагманского корабля «Сантьяго», и был преисполнен гордости — не такой уж безосновательной притом. Новейший боевой корабль, построенный на кадисских верфях, добрался через огромное море даже чуть быстрее, чем рассчитывал сам мореход. На столике, который вынесли сейчас на палубу, была разложена небольшая карта, и её уже испещряли пометки — где пройдёт флот, какие позиции на берегу он станет атаковать. Вернее, не только атаковать, но и сначала блокировать, причём вперёд двинется именно «Сантьяго» и несколько других боевых кораблей. Весь расчёт был нехитр: увидев, что их сообщение по морю перерезано, и вообразив, что это просто наскок небольшого количества морских сил, аташ-абадцы пошлют свой флот сражаться, отгонять наглых пиратов.

Недавно через купцов даже были пущены нарочно слухи о каком-то мятеже в испанских колониях, о том, что часть военных моряков удрала и решила заняться разбоем. Эти сплетни предназначались, чтобы противник поверил как в незначительность сил атакующих, так и в то, что власть короны пошатнулась, и можно обойтись без напряжения всех сил. Разнести несколько боевых дховов… ну ладно, несколько десятков, и победа полностью обеспечена. У испанцев руки окажутся развязаны, и они смогут легко выбивать и верфи, и прибрежные города, и пресекать попытки нападать на лодках. Если же враг попробует укрыться в крепости и не получится сходу овладеть ей, что ж, правильная осада творит чудеса. Попытки прорвать кольцо будут надёжно пресечены огнём корабельной артиллерии и аркебуз, да и лучники с арбалетчиками тоже не станут, понятно, бездействовать.

Так примерно говорили между собой капитаны испанских кораблей, но слушавший их адмирал немного хмурился, теребил свою бороду, хотя и не высказывал причины недовольства. Наконец, когда это импровизированное совещание было завершено, командующий добавил:

- Мы не пойдём сразу же в бой. Мы предпримем более основательную разведку, пусть в течение примерно месяца или полутора наши суда чаще заходят в один из вражеских портов. Например, в Тумбес, чтобы там точно не осталось для нас сюрпризов… и пусть ещё враг привыкнет к появлению нашего флага без всяких последствий для себя, тогда установление блокады с моря станет для него полной неожиданностью.

Аташ-абадцы заподозрили неладное, и в столицу поскакал гонец с просьбой прислать подкрепление для защиты от пиратского набега. О том, что готовится нечто куда более масштабное, нежели один наскок, пусть даже и крупный, никто догадаться не мог: задумавшие этот план тщательно хранили его в тайне, не делились ни с кем посторонним. Потому в Тумбес срочно отправили сорок три солдата дополнительно, а вслед за ними по дорогам катились несколько повозок, груженых порохом и ядрами. В обратном направлении на тех же повозках уезжало человек тридцать заведомо небоеспособных, кто оказался бы бесполезен при набеге. Увы, забрать большее число невозможно было, и даже те, кто думал, что уже надёжно защищён от врага, не могли и догадываться, что вскоре столкнутся с ним вновь, что будут застигнуты в месте, которое считали полностью безопасным.

Через океан не дошли ещё новости из Европы, а ведь уже во всех испанских городах говорили о королевском приказе, о том, насколько доблестно будет покорение языческих земель. Говорили и о том, какие запасы золота и серебра таятся на территории врага, сколько другого добра опять же получится оттуда выдернуть, если немедленно взяться за дело.

Капитан Гарай, принимая командира очередной «разбойничьей» партии, которой удалось улепетнуть от преследования, со смехом спросил:

- Ну что, «пират», как твои дела, и много ли удалось узнать?

- Да отлично всё прошло, капитан! — не менее весело ответил подчинённый. Мы промерили попутно глубину лотом в нескольких местах. Вроде бы везде можно пройти без проблем.

- А где можно высадиться на суше?

- Вот тут и ещё и вот тут удобно, - палец ткнулся в карту. А вот тут — новый тычок — кажется, с воды удобно, но дальше могут легко отрезать в случае чего. Перекроют дорогу, и окажется отряд в глупейшем положении, прижатый к морю и не могущий пошевелиться или отступить.

- Много ли, кстати, вражеских войск в городе?

- Да не особо, и башню как раз начали чинить, готовятся к обороне, рассчитывают, что придёт настоящий флот и предъявит им претензии.

Начальник гарнизона не чувствовал никакой тревоги, наблюдая за тем, как шлюпки идут к берегу. Уже не первый день стояло тут это судно, которое пополняло свои припасы и воду, хотя… что-то медленно оно их пополняет. Если собираются стоять тут долго ещё, то зачем набирать запасы, когда всё равно они будут расходоваться командой? Если собираются уйти вскоре, то почему возят так неспешно провизию?

Капитан не знал, что они, прикрываясь корпусом то одного, то другого судна, ведут промеры глубин, причём как раз выбирая те моменты, когда моряки не смотрят в их сторону. А одна из шлюпок, уходившая как-то раз далеко, как будто «на рыбалку», на деле была отправлена для осмотра удалённых участков берега, и там наблюдатели внимательно записали всё, что им нужно. Где кусты подходят к самому берегу, где можно удобно, высадившись в тихом месте, стремительно рвануть вперёд и овладеть важным мостом через реку...

Тридцатого июля тысяча пятьсот двадцать седьмого года, спустя примерно месяц после завершения разведок, жители Тумбеса с удивлением наблюдали, как к порту приближается сразу несколько испанских кораблей. Командующий силами вторжения адмирал проявил изрядную предусмотрительность, распорядившись пехотинцам сидеть в трюме, и вообще не носить матросам оружие на виду. Это позволило подойти к берегу, не вызывая подозрений, ведь там думали, что это просто крупный торговый караван, и кто-то даже начал прикидывать, хватит ли в портовых складах места для привезённых товаров.

Перебросить даже небольшую эскадру ранее испанский флот никак не мог, потому что строительство простейших вроде бы боевых судов на тихоокеанской стороне панамских владений заняло несколько месяцев. Как бы не хотелось произвести атаку в тысяча пятьсот двадцать шестом году, но пришлось отложить этот план. Впрочем, адмирал даже радовался отчасти такой задержке, потому что за это время из метрополии прибыло около полутора тысяч добровольцев, вдохновлённых рассказами о богатствах местных земель и о возможности быстренько их пограбить.

В тот самый день, когда начиналась эта атака, Ардашир VII задумчиво перебирал бумаги в своём кабинете, и мысли его были тревожны. Всё-таки на севере явно что-то затевалось, но в каждом отдельном месте это было незаметно. Нападение на пограничный пост, попытка возмутить союзные племена и переманить их на испанскую сторону, внезапный визит кораблей в гавань — по отдельности это выглядело разовыми инцидентами. Здесь, в столице, представляло уже картину гораздо более грозную, и самое главное, что с этим делать, оставалось непонятно. Если начать срочно перебрасывать в северном направлении войска, то легко опустошить середину и юг, а это значит, что набег туда предпринять будет легче. Если же объявить всеобщий сбор, приготовить к борьбе ополчение, а угроза окажется смехотворно малой, такого не простят и великому дастуру. Значит, оставалось уповать на то, что уже принятых мер окажется достаточно, и просто ждать новых сообщений с мест.

Каравеллы же, как только приблизились к берегу на достаточное расстояние, немедленно открыли огонь из своих орудий. Сотник Рошан с горечью и ужасом наблюдал, как рушатся укрепления, которые простояли уже больше полувека. Они были рассчитаны на «правильную» осаду с луками, копьями и требушетами, но не на артиллерийский обстрел. В стенах быстро появились проломы, и латать их было особо некому: защитники просто стреляли по врагу, вернее, пробовали это делать.

Капитан Гарай распорядился высадить десант на шлюпках чуть в стороне от города, поэтому вовремя заметить его было невозможно. Встреченные испанскими пехотинцами несколько крестьян оказались захвачены почти сразу же, только одному удалось удрать — но не в Тумбес, а в сторону своей деревеньки. Там не было бойцов готовых, и потому рассчитывать на подмогу защитника города едва ли могли с этой стороны. Да, новость о нападении была послана сразу же, но пока ещё придёт подкрепление…

Шестого августа Хуан де Гарай стоял на уцелевшем после разгрома участке стены тумбесского форта, и смотрел вдаль через подзорную трубу. Там никто не показывался, ни один вражеский солдат, а ведь всё так славно начиналось! Они ворвались в город, подобно стремительному вихрю, и защитники не выдержали напора испанского отряда. Убитых уже убрали, чтобы они не портили вид победителям, жителей обложили данью и установили новые порядки, объявили, что отныне они будут подданными короны. Вот только оказалось, что удержать занятое куда труднее, чем овладеть Тумбесом с наскока. И «трусливо сбежавший враг», как цветасто выразился в своём донесении капитан, на деле не смирился со своим поражением, хотя и не собирался вновь вступать в бой, ощущая свою слабость в случае прямой стычки. Однако из-за этого положение гарнизона захватчиков лучше не становилось.

Тут подошёл лейтенант Овьедо, который сухо произнёс:

- Мы потеряли ещё двоих людей, которые проводили разведку в ближайшем лесу. Их — убитых — подбросили на дорогу поблизости, прямо на перекрёсток, который постоянно посещает наш дозор.

- Убирай этот дозор, - отрезал капитан, убирая трубу и собираясь уходить в дом, который он занимал по праву коменданта захваченного города.

- Но… если никто не пойдёт в дозор, то мы не сможем безопасно доставлять сюда воду.

- А если в дозор продолжат уходить, то мы будем и там терять людей по-прежнему! — обозлился Гарай.

Он понимал, что это тупик — обстреливать из пушек тех, кто устраивает быстрые набеги и сразу убирается подальше, нельзя. Двинуться вперёд и овладеть следующим важным местом тоже нельзя, у него недостаточно сил. Пороха уже осталось мало, а пушки каравелл не достанут до лагеря противника в лесу. Да и есть ли этот лагерь? — внезапно подумалось капитану. Возможно, они там тоже перемещаются постоянно, и нет одного места, которое можно было бы обстрелять, и тем покончить с врагом раз и навсегда. Да, в Тумбесе были запасы пищи, и порядочные притом, ведь город готовился к долгой осаде, но воду в него всегда подвозили со стороны.

Мехран Юпанки, командующий частью аташ-абадской армии, собравшейся вблизи захваченного Тумбеса, тоже ломал голову, как поступить. Военный совет не смог прийти к однозначному решению, колеблясь между осадой и попыткой всё же продолжать прежнюю тактику изматывающих уколов и сдерживания. Наконец, командующий сделал выбор:

- Слуги Ахримана должны быть уничтожены именно сейчас, когда они в самом тяжёлом положении. Продолжая их изматывать, мы можем дождаться того, что к ним подойдёт подкрепление по морю, и тогда с надеждой вернуть город придётся расстаться. Устроить правильное полевое сражение — значит сыграть так, как этого желал бы враг, и отдать ему преимущество сразу. Ждём темноты и идём на приступ, какие бы потери мы не понесли сейчас, это позволит предотвратить куда большие жертвы через несколько недель.

Конкистадоры к тому дню как раз завершили подсчёт доставшихся им трофеев, и думали уже, что, несмотря на все сложности, их господство прочно тут уже. Караулы были выставлены, на этом Гарай настоял особо, но испанцы ждали вылазки, пусть крупной, а не полноценного штурма. Ведь терция — лучшее войско в мире — так не воюет, не атакует по ночам, а значит, никому другому такое и вовсе невозможно проделать.

Как оказалось — всё-таки возможно… Испанского капитана разбудили внезапные крики, раздавшиеся где-то вдали, а затем глухой отдалённый выстрел аркебузира. Он сразу вскочил и поспешил выяснить, в чём же дело. Навстречу ему бежал уже взбудораженный лейтенант Овьедо:

- Огненные еретики вломились сразу через несколько проломов! — выпалил он на бегу, лишь только узнав своего начальника.

Гарай опешил: он знал, что эти проломы не закрыты, и лишь в паре мест, оставшихся после того обстрела и штурма города, удалось наскоро залатать стены. Запасов камня в Тумбесе не нашлось, а доставить его вовремя не было никакой возможности; если бы отправили отряд в горы, в каменоломни, его бы перебили по дороге.

- Как бы каравеллы не подожгли, - всё ещё тяжело дыша, сказал Овьедо.

Капитан содрогнулся от этой мысли, ведь если суда спалят, то ни на какую помощь рассчитывать не приходится. Но тут же подобрался: теперь важно выкинуть аташ-абадцев из города и вернуть стены себе. Де Гарай поспешил на башню, которую уже освятили и очистили от следов нечестивого присутствия; об этом позаботились особо. «Лучше бы уж о целости стен подумали», шевельнулась мысль, шевельнулась и пропала. При первом же взгляде вокруг стало ясно, что около города собралась целая армия, вся долина была сплошь усыпана огнями.

В самом Тумбесе лишь редкие костры горели — это части испанского отряда находились каждая в своём квартале. Солдаты были настроены драться жёстко, это капитан Гарай понимал отчётливо, потому что в силе отпора — их единственная возможность дожить до утра. Внезапно ему пришла в голову ещё одна мысль: раз корабли не подожгли, значит, это врагу не нужно, ведь пожар осветил бы город, и лишил неприятеля его главного преимущества — возможности незаметно двигаться во тьме.

Спустя пару часов Гарай понял: надежды почти нет, потому что держать строй попросту негде, да и некем. Враг налетал внезапно под покровом темноты, и сразу после наскока уходил обратно, попытки его преследования оборачивались только новыми потерями. Аташ-абадцы не ввязывались в долгие стычки, предпочитая изматывать отряд и дробить его на части. Между испанскими рядами уже имелись разрывы, и вот-вот как единое целое их войско исчезнет, будет разделено, после чего с каждой частью окружённых будут разбираться по отдельности.

В последний почти момент капитан скомандовал:

- Отходим! Все идём в порт и держимся там!

Он знал, что нигде более зацепиться и удержаться, как на подходах к порту невозможно. Только там есть массивные каменные здания, которые очень удобно оборонять редеющей испанской инфантерии, а если остаться на месте, то поражение неизбежно уже через несколько минут.

Вот чего не знал Гарай, так это того, что к Тумбесу подходит форсированным маршем другой аташ-абадский отряд. Поэтому, когда испанцы уже выдохнули было, ведь до рассвета оставалось не более получаса, и можно будет начинать грузиться на корабли, как вдруг с самой незащищённой стороны удар нанесло это подошедшее свежее войско. Нет, конкистадоры даже после такой атаки не побежали, они продолжили драться — но теперь уже лишь рассчитывая подороже продать свои жизни. Город в это время пылал: перед отходом на каждый новый рубеж захватчики поджигали всё, что только можно, поскольку им это уже точно не достанется, значит, не должно достаться и врагу.

Вскоре всё было кончено, и аташ-абадцы стали уже рыскать по руинам, отыскивая группки неприятельской солдатни и добивая их. Даже теперь никто не собирался просто так сдаваться! Впрочем, когда окончательно рассвело, на каравеллах поняли, что сражение полностью проиграно. Как ни старались капитаны разглядеть, не осталось ли где-то пространство, удерживаемое ещё армией, не находили. На палубах и в трюмах находились те немногие из наёмников, которым удалось прорваться на корабли. Поэтому команды знали точно о разгроме, и ничего не оставалось, кроме как срочно поднимать якоря и уходить.

Глава 17. Окончание схватки... и новая расстановка сил

Сотник Рошан доложил командующему подошедшего войска:

- Мы выгнали мерзкого врага из города, ни одного клочка нашей земли более за ним не оставили. Служащие Ахриману выродки удрали по морю. У нас двадцать четыре пленных взято, что с ними делать?

- Расспросите их как следует, а потом отправьте под охраной войск в Санжан. Отвечаете головой, если вдруг хоть одного порвут по дороге, вам несдобровать.

Сотник скривился: он вообще-то и сам бы был не против «порвать» тех, кто ему достался, но — когда есть прямой запрещающий это приказ, приходится подчиняться. И даже, вероятно, придётся отгонять его солдатам силой тех, кто пожелал бы поквитаться с пленными. А таких желающих найдётся немало, ведь о разрушении Тумбеса и бегстве оттуда части жителей уже знают в округе, конечно, весьма далеко.

- А чего эта посудина не ушла, засада, что ли, готовится? — внезапно обратился к нему командующий, показывая рукой на покачивающуюся на волнах каравеллу. Она не подавала признаков жизни, не приближалась к берегу, но и не уходила.

Рошан ответил:

- Не знаю, возможно, это ловушка, там последние уроды засели и готовятся с нами драться.

- «Возможно», «ловушка», - передразнил его военачальник. — Вот вы сначала разберитесь, а потом уже и говорите, в чём дело.

Через десять минут сотник докладывал уже более уверенно:

- Пленники говорят, что команда того судна частью погибла, частью уже у нас в руках. Если там кто и остался, то их не хватит, чтобы даже вывести каравеллу в море.

- Так что же вы медлите! — вспылил военачальник. — Немедленно отправляйте людей, пусть объяснят оставшимся матросам, что им лучше сдаться!

Ещё через полчаса королевский стяг с грот-мачты каравеллы пополз вниз.

Ардашир VIII четырнадцатого августа тысяча пятьсот двадцать седьмого года ликовал, читая доклад из Тумбеса. Конечно, то, что город разрушен почти полностью, было безумно плохо, но ведь изначально опасались вообще полного захвата изрядной части страны. Совет мобедов заседал непрерывно, продумывая уже планы, как давать отпор в остающейся её части, как вести уличные бои в различных посёлках и деревнях. Теперь же, благодаря своевременной, правильной реакции местного командования, не ставшего дожидаться подхода подкреплений, а атаковавшего имевшимися силами, врагу пришлось бежать почти ни с чем. Конечно же, испанцы кое-что да награбили, однако это сущая мелочь по сравнению с тем, что им пришлось бросить, да и с потерями войска.

- Четыре пушки, двести сорок ядер, несколько повозок с порохом. Десятки пик, аркебуз, кольчуг и кирас. Каравелла, причём новенькая, только в этом году спущенная на воду, плюс пленные, и моряки, и солдаты, и, что особенно ценно сейчас, воинские начальники. Нет, обменивать их нельзя, - размышлял про себя великий дастур, - даже если нам предложат равное им по весу количество золота и целый корабль с порохом. Потому как война-то продолжится, непохоже, чтобы испанцы от них так просто отстали. Значит, нужно готовиться к новой борьбе, усиливать войско и учить его новым путям войны.

- И ещё, - проговорил он уже вслух, - надо будет уломать совет мобедов, чтобы согласились они строить крепости по-новому. Конечно, это тяжкой ношей ляжет на нашу страну, но укрепления Тумбеса, как оказалось, для вражьей артиллерии на один зуб. Каравеллу же захваченную придётся перегнать в дальнюю тихую бухту, а саму эту бухту — обнести забором, чтобы ни одно чудовище или подкупленная им тварь не выведала бы, что там делается.

Совет мобедов проходил двадцать первого августа, и начался он с совместной молитвы за всех, кто погиб в боях, кто был убит врагом, и за ниспослание окончательной победы. Само же совещание оказалось рекордно коротким, ибо не обсуждать всякие мелочи следовало, а — поскорее действовать.

- Нам нельзя больше замыкаться в себе, следует как можно скорее договориться с окружающими племенами. Поодиночке нас перещёлкают, а объединившись в оборонительный союз, мы сможем успешно противостоять испанскому нашествию.

- И ради этого поступиться полнотой нашей веры?

- Что толку в полноте веры, если она не сможет противустать напору вражескому? Огонь в храмах это хорошо, но нужны и люди, способные защитить его, иначе придёт солдатня со своими аркебузами и погасит наше священное пламя.

- Ну, мы будем перестраивать крепости и строить новые боевые корабли. Войско станет сильнее, уже довольно скоро…

- А враг возьмёт и обойдёт наши крепости! И армию обойдёт с удобной для себя стороны, и флот, ведь вы же видели, что было с ацтеками — сначала вокруг них всё в свои руки взяла Корона, а уж затем покорила их самих, когда кольцо сжала.

- И что же делать, не распылять же немногочисленные пушки и ружья наши, раздавая их разным племенам?

- Будет нужно, и так сделаем, но пока не требуется. Иное важно теперь: действовать единой силой, чтобы наш тыл оказался прочен, а у врага, напротив, там неудобства появлялись. Порой один вовремя устроенный набег стоит целой армии, так он отвлечёт нашего противника.

- А может быть, нам попробовать заручиться поддержкой тех или иных людей в стане врагов наших? Ведь они не едины, как будто, и можно было бы воспользоваться их рознью.

- Не думаю, - отмахнулся великий дастур. — козни дэвов для нас никакой ценности не представляют. Все, кто возглавляет врага, какие бы знамёна они не поднимали, безусловно, служат Ахриману, и если мы станем с ними общаться, то потеряем свою душу. Великая Перемена — это не просто испытание, и не просто задача нести свет, как я теперь ясно понимаю. Это — путь, на котором верные Ахурамазде спаслись; и пусть никто из тех, кого светлый бог бросил сюда, и не увидели дней нынешних, и даже их дети и внуки не узнали ничего, но тем важнее нам идти по пути истины. Отступив от неё, мы разгневаем небеса ещё больше.

Остальные жрецы переглянулись. Потом один из них встал и провозгласил:

- Устами великого дастура сейчас высказалась сама истина. Пусть воины наши дерутся не за землю, а за оазис истины посреди пустыни лжи и нечестия. Пусть знают они, что уничтожить врага — высшая доблесть, а погибнуть в бою — крайне почётно. Каждое страдание — это плата за нашу избранность и знак особого отличия, пусть знают наши люди, как военные, так и мирные, что мы не отступим ни в чём, пока не защитим надёжно нашу землю от любых посягательств. Если для этого нужно будет преследовать врагов в других землях, если придётся драться в море, то мы так и поступим.

Испанские военачальники тоже совещались, и тоже решали животрепещущий вопрос — как именно поступить, чтобы сломать Аташ-Абад, чтобы принудить его сложить оружие и не упираться более.

- Я полагаю, - заявил один из офицеров, - нам больше не следует нападать на главные города и порты огнепоклонников. Они, несомненно, вскоре будут укреплены по-новому, ведь нам противостоят отнюдь не дураки, а хитрые, коварные и злобные до предела еретики. Враг понимает, что в генеральном сражении наше войско одержит победу, и потому будет стараться всячески избегать его.

- Значит, нам надо всё же навязать это сражение. Есть у кого-то мысли, как это сделать, если противник всячески будет уклоняться?

- Позвольте, - встал с места ещё один из офицеров, - нам надо просто попробовать ударить по одному из тех мест, которые манихеи почитают священными. Нападение на какой-либо порт или город, простое опустошение местности или отрезание армии не даст нам почти ничего. Если же бить по тому, что дорого для Аташ-Абада, по тому, что они станут защищать любой ценой, несмотря на последствия, тогда может и получиться.

- Быть по сему, - подвёл итог военачальник.

В главный храм Санжана пятнадцатого августа набилось множество людей, которые стояли вплотную, и напряжённо ждали, что же скажет первосвященник. Многие из них уже знали смутно новости о разгроме вражеских сил, о том, что аташ-абадское войско сумело выгнать врага и пленить солдат. Но — что же скажет глава священной иерархии? И вот он вышел на своё место, и все сразу затихли, ожидая первых же слов.

- Вы спрашиваете: отчего мы страдаем? Почему на нашу землю наскакивают враги, стараясь окружить нас со всех сторон? Для чего они присылают столько кораблей и лезут к нам постоянно?

Ардашир VIII сделал драматическую паузу, внимательно смотря на слушателей и оценивая, готовы они к следующим пассажам или нет.

- Потому что мы — последние хранители истины, - его голос внезапно зазвенел, как серебряный колокольчик. — Посмотрите в другие земли, где люди, поклоняющиеся чуждым нам богам, убивают и мучают друг друга. Где золото и возможность всячески измываться над более слабыми, превратить других в свои безгласные орудия ценятся превыше всего. Везде потеряли Свет и даже самое чувство меры, а мы — сохранили эти благородные свойства в полной мере.

Вновь выдержав промежуток, великий дастур продолжил:

- Наших предков вырвало из старого места отнюдь не случайно, и светлому богу было уже тогда ведомо то, что людям недоступно. Не наказывали нас небеса и не посылали с целью спасти других, нас спасали самих, так как горсть верных заслужила этого. Да, много мук пришлось пережить нашим предкам, прежде чем они научились тут жить. И очень больно сознавать, что никто из тех, кто открыл нам нынешнюю дорогу, не может сейчас узреть, чего мы достигли. Они — не узнали бы земли, в которых оказались тогда, но всё, чего мы добились, это не только наша, но и их заслуга.

Верховный жрец показал на пламя:

- Этот священный огонь горит не потому, что мы сильны, а потому, что мы нужны и идём по верному пути. Пока он есть, есть и надежда, и каждый из нас есть часть этой надежды. Даже боль и лишения, которые приходится переносить, это наш долг служения свету.

Все присутствующие замерли, боясь шелохнуться, и лишь потрескивание дров раздавалось в зале.

- Так пусть к нам придут злодеи, пусть они размахивают острым железом и палят из своего оружия! Они не понимают, на кого поднимают руку, они воюют не с человеческой волей, а с волей священных небес.

Однако же злодеи, как бы то ни было, не торопились прийти в Аташ-Абад вновь. И десятого сентября тысяча пятьсот двадцать восьмого года панамский губернатор получил новые инструкции из Мадрида. От имени короля там писалось так:

«Ведомо стало нам, что ваши воинские походы на покорение нечестивых идолопоклонников потерпели досадную неудачу. С глубокой болью воспринимаем мы это поражение. Однако же — ничего не можем сделать, увы, чтобы помочь вам пока что в этом начинании. Грозная волна ереси вздымается даже в германских землях теперь, и долг каждого из нас бороться с ними. Французский король дерзнул также бросить нам вызов, пытаясь помешать нашему присутствию в Риме. Наконец, нечестивые мориски год тому назад решились восстать против государства нашего, и на их удержание в покорности тоже воинские силы надобны. В далёких землях мы обязательно придём и покорим всех нечестивцев, однако произойдёт это позже. Торжественно объявляем вне закона Аташ-Абад и всех его людей. Строго запрещаем торговать с ними, принимать их корабли или помогать им любым иным путём, будь то на море или на суше. Виновных, кто сей запрет нарушить дерзнут, да ожидает смертная казнь. Приказываем также вам не провоцировать сего врага, чтобы успокоить его и заставить ослабить свою армию».

Спокойствие поначалу обескуражило аташ-абадцев, потому что казалось — ну раз для врага настолько важно грабить и распространять свои порядки, то отказ от таких шагов противоестественно выглядит. Следовательно… уж не ловушка ли это хитрая, чтобы подставить под внезапный удар вскоре. Споры, что же, собственно, происходит, разделили, раскололи страну на два лагеря.

- Нам надо держаться и готовиться к боям немедленно, а сокращать армию нельзя, пока гроза не пройдёт, говорили одни.

- Нам следует подумать о своём хозяйстве и восстановить разрушенное, - возражали им другие.

Эта дискуссия шла повсюду, в каждом доме, в каждой казарме, в полях и на судах, на дорогах и в святилищах. Решаться надо было на что-то одно, потому что бесконечно тянуть не было никакой возможности. Потому великий дастур предпочёл некий средний путь:

- С Испанией напрямую мы воевать не станем, не будем лезть на её земли и мешать ей покорять те племена, которые она берёт под свою руку. Если она сможет этого добиться, так тому и быть, значит, вечным небесам это угодно. Однако любое проникновение на новые территории для неё полностью недопустимо, и чтобы она не лезла дальше, нам следует укреплять север своей страны. Постараемся также наладить торговлю с другими государствами, которые под властью Ахримана обретаются… может быть, мы получим оттуда нечто полезное, что поможет нам стать крепче и справиться с главнейшим нашим врагом. Но предостерегаю вас, друзья, не поддавайтесь на уговоры и посулы бездумно! Вас будут склонять к себе, говорить что-то про вечную дружбу и нерушимое союзничество, но всё это лишь способ заманивания в западню.

И вновь месяц за месяцем летел спрессованной чередой, потом они складывались в годы. Настал и момент, когда показалось зороастрийцам, что теперь можно расслабиться и успокоиться окончательно. Восемнадцатого февраля тысяча пятьсот тридцать шестого года по улице Тумбеса шли двое приятелей, которые тихо разговаривали между собой. Они не боялись кого-либо, просто не видели смысла кричать, и без того хорошо слыша друг друга.

- Вот сколько можно эти войска держать наготове! Неужели нельзя отменить этот военный налог и допустить иностранных купцов, как прежде, ведь испанцы, кажется, уже поняли, что с нами воевать себе дороже? Край свой мы восстановили, и, понятное дело, что там не остановятся просто так. Но, может быть, заинтересовав их своей торговлей, мы отдалим угрозу новой войны. Заодно получим всякую важную выгоду себе в руки, и потому усилим свою страну, в случае чего драться сможем куда лучше, чем прежде.

- Ну лучше уж армию подержать в силе, - возражал горячо другой, - пусть тяжко это, но, пойми, пока мы держимся стойко, с нами и не связываются. Начнём разоружаться, тогда бед не оберёшься, опять враги хищные полезут со всей дури. Потому как мы станем беззащитными, только сейчас, напрягаясь изо всех сил, удерживаем врага на расстоянии.

- Ну это ты всё-таки загнул, потому как… ладно, что мы усилились, сделали себе новые кирасы и шпаги, как писал мой племянник из войска, у них такие всем начальникам выдали уже, не хуже, чем испанские теперь. Однако ж можно и успокоиться немного, ведь Испания борется на нескольких сторонах, в разных местах напрягается, мы можем ослабить напор на неё. Те же дороги проложить, мастерские наладить, а то после войны уже прошло сколько лет, а бумаги не делаем сейчас почти. До войны делали, а теперь нет, и даже как в старину откатились, ещё в Гуджарате у нас она была, а сейчас переводится, куда же это годно?

- Подожди, не всё сразу, сначала надо выдержать да победить, а потом уже и думать о бумаге и других полезных вещах.

- И долго мы ещё «побеждать» будем? Этак я могу до того счастливого мига и вовсе не дожить, а тогда — зачем оно мне вот это всё?

На том они и расстались, совсем недовольные друг другом. Причём оба не подозревали, что в будущем события не пойдут ни по одному из путей, который они представляли. Потому как сравнительно скоро в их ход вмешается совсем новый фактор, который был ранее непредвиденным, и сломает как испанские, так и аташ-абадские планы.

Глава 18. Свежие игроки и их роль

Восьмого августа тысяча пятьсот сорок первого года группа аташ-абадских исследователей (они же, по сути, и разведчики) двигалась по течению большой реки. Экспедиция радовалась тому, что выбрала удачный сезон: хотя приходилось остерегаться, чтобы не сесть на мель, однако же течение было не таким бурным, и притом можно было пристать к берегу спокойно в случае чего. Кроме того, раз дождей меньше, а воздух чуть менее влажный, то и сохранить порох сухим проще. Правда, изрядно давила сильная жара, но с этой неприятностью приходилось мириться, даже подбадривали друг друга — мол, наши предки справились, а мы-то чем хуже?

Задача перед командой стояла, в общем, простая — пройти по реке как можно дальше, разведать, кто там есть и что делает, и, особенно, отыскать тех, кто мог бы представлять угрозу. До Санжана дошли уже слухи о каких-то новых европейских поселениях на востоке, и требовалось понимать, окружают ли их испанцы, пытаясь зайти с новой стороны, или это «ложная тревога».

- Да, говорят, что это какие-то другие «франки», но — кто их знает, как они там между собой делятся и кто кем притворяться может для обмана? — сказал им в качестве напутствия верховный дастур. Видно было, что Ардашир VIII уже сильно утомлён долгой и напряжённой своей деятельностью, ведь война изнурительная никого не красит и не молодит, даже главнокомандующего. Но всё же глава государства старался казаться бодрым, ибо понимал — то, как его воспринимают, это тоже своего рода оружие.

Начальник экспедиции стоял с каменным лицом, хотя внутри него бушевала буря. У Рошана Киске были свои собственные счёты с испанцами: они опустошили его родной Тумбес, который пришлось поднимать из руин потом, уничтожили даже прекрасные памятники основателям, стоявшие там, хотя в этом, казалось, не было уж никакой военной необходимости. Разделять уродов на сорта представлялось ему делом глупым и даже опасным, потому как это значило, по его мнению, ввести себя в заблуждение и действовать по чужому наущению. И хотя верховный жрец опытен и мудр, несомненно, но ему, не менее искушённому, мнится, что следует не различать всех этих испанцев-португальцев, а изгонять беспощадно, где бы они не встретились.

И вот теперь, пробираясь медленно по реке вперёд, Рошан вспомнил это указание начальства, помимо остального — найти, если возможно, тех самых португальцев и узнать, где они обретаются. Сама эта задача казалась ему немыслимой — двигаясь по реке, которую местные называли Парана-Тинго, или «Повелительница Рек», он наблюдал воочию, как трудны тут условия. Для выходцев из далёких холодных земель они могли бы считаться натуральным зелёным адом… и потом, в самом деле, вот уже за две недели плавания не удалось найти ни одного следа присутствия захватчиков. Стало быть, они сюда не забирались ещё… а если и забирались, то убрались восвояси почти немедля, не без удовольствия подумал Киске.

Впрочем, и далее аташ-абадская экспедиция встретилась с той же самой ситуацией: ни самих неприятельских поселений, ни даже рассказов о них при встрече с местными жителями не было. Путь оказался очень долог; на ту же Парану-Тинго они выплыли лишь спустя пятьдесят дней после начала похода. Её устья команда уже и не чаяла было достичь вообще, пошли даже разговоры, что «это река бесконечная и текущая вокруг всего мира».

И вот всё-таки, девятнадцатого мая тысяча пятьсот сорок второго года лодка достигла устья. Правда, сам этот факт осознали далеко не сразу, потому что вода оставалась типично речной — мутной и пресной — даже спустя полдня после того как они вышли уже в море. Точку поставил лот, брошенный вечером девятнадцатого мая, практически перед самым закатом. Он не достиг дна, что говорило об одном: они всё же вышли в море, и глубины теперь под ними — подлинно океанские.

Рошан приказал немедленно ложиться в дрейф, потому как достичь твёрдой почвы, возвращаясь назад, нечего было и думать, слишком велико расстояние и слишком близко наступление ночи. Свой путь экспедиция возобновила на следующий день, двадцатого мая, и встал вопрос, куда именно далее направить лодку, на север или на юг. Не без колебаний начальник отряда выбрал южное направление: хотя оно удаляло их от Аташ-Абада, но в то же время они должны были тем самым убраться подальше и от Европы, и от идущих оттуда морских путей, а значит, уменьшить риск встречи с врагами.

Дорога оказалась медленной и мучительно долгой, потому что мешали продвижению как ветер, так и встречное течение. По пути несколько раз они заходили в бухты, потому как припасы таяли с пугающей скоростью: липкая жара отнимала много сил, продукты портились, вода протухала. И всё-таки аташ-абадцы не жаловались: они твёрдо помнили наказ, который им был дан при отправлении в путь. Тогда великий дастур сказал им:

- У вас есть пять—шесть лет, чтобы изучить всё, и вернуться назад, узнав побольше полезного. Лучше заберитесь подальше и посмотрите, что кому принадлежит, где какие там земли и морские воды существуют. Будьте осторожны и благоразумны, помните, что от вас зависит успех нашего общего дела.

Одиннадцатого августа тысяча пятьсот сорок второго аташ-абадская экспедиция достигла уже, наконец, португальского поселения Сан-Висенти. Правда, его облик никоим образом не намекал на процветание, наоборот, после серии цунами, обрушившихся на этот участок берега в прошлом году, жизнь тут едва теплилась и только постепенно восстанавливалась! Откровенно жалкое состояние посёлка бросалось в глаза, но оказать какую-либо существенную поддержку местным аташ-абадцы не могли бы, если бы даже и пожелали — их было слишком мало, чтобы что-то изменить. Продолжавший сохранять к ним недоверие Рошан Киске предпочёл даже остаться подальше в стороне, лишь бы избежать возможного нападения.

С начальником Сан-Висенти он говорил лично, посетив колониальный посёлок, поднимавшийся из руин, вместе с двумя матросами. Остальным своим спутникам он дал твёрдое указание — независимо от того, что они будут думать, если ушедшие на встречу вовремя не вернутся, спустя сутки сразу поворачивать назад и искать обратный путь в Аташ-Абад.

- То, что мы с вами уже узнали, слишком ценно, и нельзя допустить, чтобы это не дошло до наших, и тем более попало в руки врагов.

Начальник экспедиции отправил бы кого-то другого охотно, но — никто лучше него самого не разговаривал по-испански, и, вполне разумно со своей точки зрения, считая всех пришельцев в глубине души по-прежнему испанцами, он полагал, что этого достаточно. Однако же, к его изумлению, попытка быстро переговорить ни к чему не привела: собеседник попросту не понимал этой скороговорки. Пришлось существенно сократить темп речи, говорить куда более размеренно и чётко, повторять даже некоторые вещи неоднократно. И вот тут-то до Рошана и стало доходить — пожалуй, перед ним действительно иной немного народ, похожий на испанцев, но не такой же в точности…

Об этом он и решил сообщить поскорее своим, постаравшись вернуться назад досрочно. Слишком важна оказывалась новость о существовании португальских поселений на крайнем востоке материка. В свою очередь, в Сан-Висенти были не менее встревожены появлением отряда «огненных дьяволов», но им предстояло теперь дождаться захода судна из метрополии. Раньше подать весточку нечего было и думать: своего флота в этой скромной полуразваленной колонии попросту не имелось.

Путь экспедиции Рошана домой оказался очень трудным, даже более того — изматывающим. Она вынуждена была двигаться по Паране, русло которой знали лишь в общих чертах. После того как река сузилась до предела, и лодка уже не могла подниматься вверх по течению, её пришлось бросить, и далее идти через уже более знакомые местности пешком. Тем не менее, четырнадцатого ноября тысяча пятьсот сорок третьего года их с триумфом встречали в Потоси — одном из самых южных городов Аташ-Абада, после которого начиналась уже обширная сельская местность, а затем и малонаселённые районы, где обитали союзнические племена. Но сведения о португальских базах на дальнем востоке известной им земли были не единственным, и даже не самым значимым известием, которое осенью того года пришло в Санжан. Ещё острее и актуальнее в тот момент стали сообщения с северных рубежей…

Порт Некокли в заливе Ураба был первоначально чисто военной гаванью, так как эту местность заняли и освоили исключительно для защиты от испанцев. После поражения в Мадриде со скрипом, но признали право «манихейцев» владеть небольшим участком берега, разрывавшим фактически испанские территории на западную и восточную части. Полагали, что это временно закреплено в договоре, потому как потом изменить положение дел, устроив более удачную войну, окажется несложно. Но противостояние вязкое затягивалось, и постепенно Аташ-Абад начал обустраивать Некокли более серьёзно, туда поехали обычные жители, и вскоре уже — возникла идея: использовать эту гавань для полноценного мореплавания.

Так или иначе, но совершить морской поход мимо испанцев, пройдя через Карибское море, избороздив его, являлось совершенной необходимостью. Потому как без этого нельзя было бы использовать сколько-то хорошо появившееся побережье, а значит и ценность его оказывалась ничтожна. Но — подготовка к большому походу подразумевала создание значительных запасов, и это-то и привлекло внимание недоброжелателей.

Третьего июня тысяча пятьсот сорок третьего года генуэзский капитан Джованни Мирандола был приглашён к губернатору Картахены на приём. Ничего удивительного в этом не было — такие приглашения являлись обычным делом для любого портового города. Однако же, покончив с обычным политёсом, посвящённым погоде, видам на урожай и последним новостям из-за моря, губернатор перешёл к сути дела, хотя и крайне завуалированно.

- Вы знаете местные воды лучше меня, и французские корсары очень уж досаждают честным торговцам сахаром, не правда ли? Да и торговцы первоклассным хлопком в заливе Ураба тоже страдают.

- Совершенно точно, подтвердил Мирандола. Житья от них не стало в последнюю пару лет, как с цепи сорвались.

- Не знаете ли вы тогда кого-нибудь из других моряков, кто хотел бы защитить судоходство? Корона готова щедро заплатить каждому, кто сможет дать укорот пиратам и остановить их бесчинства.

Капитан немного опешил, он не ожидал, что ему предложат найти пирата, который согласился бы напасть на определённые корабли. Но решил всё-таки уточнить, поиграть в том же витиеватом стиле.

- Прошу прощения, одну тонкость хочу уточнить, - проговорил он желейным голосом, - я знаю восток и середину этого моря, но залив Ураба вам как губернатору должен быть известен лучше, всё-таки это ваши соседи, а я в тот угол моря не хожу.

- Да, я прекрасно знаю те места и их дела, ответил чиновник, - и у меня есть точные сведения — из первых рук, оттуда.

При этих словах он сделал неопределённый жест рукой, мол, ты понимаешь всё, а затем продолжил:

- Если коротко, то у меня спрашивали эти самые соседи, могут ли несколько их судов отправиться к дальним северным берегам Мексиканского залива, и зайти в гавань Картахены в случае надобности — особенно на обратном пути, если окажутся в плачевном состоянии. Сами понимаете, ветры суровые могут быть, и каждая возможность зайти в порт поближе, если вас потреплет, очень ценна.

- И что же манихеи собираются делать в тех водах? — изумился Мирандола, - ведь там ничего нет, и даже само путешествие в такую даль чрезвычайно тяжёлое дело.

- Они утверждают, хмыкнул губернатор, что собираются просто изучить дальние воды и берега. Но кто знает, какова на самом деле их цель, и куда они пойдут, да и в море планы нередко меняются, сами знаете.

Капитан покрутил изящный ус. Он отчётливо понимал, что имеет ввиду чиновник: тот намекал, что аташ-абадцы или ищут удобных путей для нападения на испанские владения, или же сами собираются набегать на торговые пути, или же основать где-то военный порт в опасной близости от земель короны.

- Во всяком случае, произнёс Джованни Мирандола, столь дальний поход, ради чего бы он не был предпринят, подразумевает большое количество припасов, пороха, и так далее.

- Вы совершенно правы и говорите как благоразумный купец! — улыбнулся ему губернатор. — А ведь в том порту и без того уже вроде как собираются торговать даже и с самими европейскими странами, и потому завозят туда различные товары, или будут завозить в скором времени. Об этом мне уже говорили доверенные люди пару недель назад.

То, что под доверенными людьми чиновник подразумевает шпионов, не вызывало никаких сомнений.

- Полагаю, - сощурился капитан, - даже дальняя торговля язычников, если она направлена к благу христианских государств в том числе, должна быть защищена от набегов морских разбойников?

- И снова вы совершенно правы. Никто, ни один корабль, который вышел в море с мирной целью, не должен становиться лёгкой добычей. Наш с вами долг приложить все усилия, дабы мореплавание было возможно более безопасным, и чтобы французские корсары не резвились повсюду.

- Кажется, я вспомнил человека, который готов помочь нам в борьбе с разбойниками на море, - проговорил мореход.

Сразу после этого Мирандола распорядился готовиться к выходу в море, и в тот же день его судно снялось с якоря. Шестнадцатого июня оно прошло вдоль западного побережья Эспаньолы, и затем зашло в гавань Санто-Доминго. Для этого порта отправившийся в таверну капитан, что-то обсуждающий с другим каким-то человеком, есть дело совершенно обычное. И даже если они упомянут между собой другого капитана — некоего Дюпона — который на Гваделупе «ожидает выгодного контракта», что ж с того, обычный морской трёп.

- Говори, буркнул Дюпон, когда около трёх часов пополудни Джованни Мирандола ступил на палубу его судна.

- Губернатор Картахены весьма встревожен языческой торговлей.

- Чем именно он возмущён?

- Особенно ему неприятно то, что огнепоклонники затевают, похоже, контрабандную торговлю с индейцами на дальнем севере моря. Обходят испанскую корону и не желают платить ей положенные налоги, в общем, ведут себя нагло и даже дерзко.

- И велика ли торговля ожидается?

- Два судна пойдёт с хлопком, одно, возможно, с людьми.

- Какова моя доля?

- Губернатор не знает про наш разговор, но если суда не дойдут, он будет только рад.

Нетрудно догадаться, какой гнев вызвал неожиданный набег пиратов на группу судов, произведённый, как только она оказалась достаточно далеко. Дюпон не стал особо ссориться с малоизвестной державой — в конце концов, обращение с её подданными никак в «неофициальном контракте» не оговаривалось. Но и церемониться с ними он не собирался, предпочтя отвезти тех, кто попал в плен, на необитаемый остров. Там их и обнаружили спустя пять месяцев рассылаемые во всех направлениях для поиска аташ-абадские моряки. Стало понятно: их страна оказалась в середине какой-то очень опасной и масштабной политической игры, и нужно постараться как-то ответить на это наглое нападение. Собственно, этого и следовало ожидать: ведь они отправляли свой груз на север не для обычной торговли, как можно было бы подумать. Их цель была — прощупать, как обстоят дела на том самом севере, узнать, стоит ли поддерживать живущих там, станут ли они удобными помощниками в борьбе с Мадридом. А ткани служили лишь удобным средством для этого, и заодно мимикрией на обычное поведение окружающих людей, раз те занимаются морской торговлей, значит, и нам надо нечто внешне похожее завести.

Глава 19. Стратегия контрудара

Ардашир VIII, открывая очередной совет мобедов, тяжко вздохнул, ведь крайне неприятно обсуждать столь тяжёлые известия. И, тем не менее, никто, кроме них, не был вправе принять решение. Совершенно очевидно, что за всем происходящим стояли именно испанцы, а не французы, поэтому-то трогать капитана Дюпона и его команду специально великий дастур запретил.

- Если вы поймаете его при следующем нападении на наших людей или нашу землю, то так уж тому и быть. Но ссориться ещё и с далёкой Францией по меньшей мере опрометчиво; там ведь не учтут, что этот человек виноват, просто решат, что раз мы напали на подданных того короля, то и вина наша. Поэтому специально искать этих людей, вторгаться тем более в чуждые владения, гоняясь за ними, я категорически запрещаю.

- Это что же получается, - пробормотал один из его подчинённых, - мы просто так позволим испанцам обагрять руки кровью наших людей, подсылая всяческих наёмников? Для защитников Света это было бы настоящим позором, не ожидал от вас такой трусости!

Ардашир понял — если он не даст чёткого возражения сейчас, это обвинение укоренится, и его так и будут до конца дней считать предателем, который одобряет причинение вреда стране. И он потому предпочёл спешно «раскрыть карты»:

- Я считаю, что как испанцы поступают с нами, ударяя чужими руками, так и нам надлежит на них напирать точно таким же путём. Через помощь со стороны.

- И кто же нам поможет со стороны, уж не те ли франки ли или португальцы? — раздался чей-то ехидный голос.

- Вовсе нет, не франки и не португальцы нам нужны для этого сейчас. Как нам известно, испанцев и без нас потеснили некоторое время назад с их новой провинции Буэнос-Айрес, где они пробовали было обосноваться. Если же мы поможем местным жителям, то испанская корона и не вернётся на те земли, а мы получим надёжный щит от неё. Причём щит подвижный, который сможет со временем оттеснить врага ещё дальше и причинить ему большие потери.

- Но хватит ли у нас оружия, чтобы все эти племена оснастить как следует, чтобы они ещё лучше боролись бы с испанцами?

- Хватит, потому как для этого понадобится даже меньше оружия, чем если бы мы решили воевать с Короной в обычных полевых сражениях, как она привыкла. Потом, научив людей ездить верхом, самим делать себе оружие и правильно сражаться, мы получим от них больше толку, чем при попытке отправить туда свои собственные отряды.

- Да, и до каких пределов, кстати, надо будет отгонять противника, где та граница, на которой сможем сказать, что спокойствие наше обеспечено?

- Нечего гадать об этом вообще, нужно по делу смотреть, как пойдёт! Вот где испанцы не просто скажут, что не хотят более с нами враждовать, но и перестанут подлинно пакости делать, там и можно говорить, что мы их победили.

- Это прямо какое-то марево далёкое, так заманит, что зайдёшь туда, откуда и вернуться-то нельзя будет! Вы скажите яснее, сколько нам ещё жилы рвать.

- Повторяю, сказать не могу, это только небеса сами и знают, а мне сие неведомо отнюдь.

Так ни к чему и не придя конкретному, мобеды и разошлись. Правда, мысли великого дастура, когда он остался уже один в зале, перешли к совсем иной, неожиданной вещи. Несколько лет тяжёлой ожесточённой борьбы, разрушения и жертвы, которые она вызвала, всколыхнули былую страсть и ярость, недовольство «миром, лежащим во зле и покорно склонившимся перед Ахриманом». Но подлинно ли всё так просто, или же есть ещё и иная грань, которую они пока что не замечают?

Ардашир вновь взял в руки письмо Рошана Киске, погрузился в чтение. Где это он прочитал, ага, вот это место… Оказывается, португальцы сталкиваются с большими лишениями и даже бедами, а не процветают отнюдь. Их положение — немного напоминает то, которое было в его собственной земле, когда она звалась ещё Хварнаком. И… было же ещё что-то важное, ах да, вот тут. «Они желали бы, чтобы именно владетели их земли, а не испанской короны, правили бы на большей части новых земель. Однако пока не очень-то получается». Хм, получится ли на этой вражде — сыграть, стравив своих врагов и иногда помогая немного более слабому, одновременно оттесняя сильного в сторону? Ну, о помощи оружием и войсками речи нет, даже и потому, что добраться до той самой Португалии — очень тяжко будет, и на всём пути испанцы преобладают, так что даже в лучшем случае перехватят суда и груз, как только поймут, что опасность отсюда исходит. Но это не мешает, впрочем, с иного боку зайти — пообещать-то тем португальцам поддержку туманно, значит чиркнуть по испанскому лицу ножом. Даже если царапина и неопасна, то она всё же саднит, кровоточит, отвлекает, каким бы ты умелым и стойким бойцом не был. Но в любом случае, главная наша надежда — не заморские страны, а те люди, которые под боком находятся.

Восьмого мая тысяча пятьсот сорок пятого года десятка три воинов пламени чиригуано собрались в дальнем лагере, где их ждали уже несколько человек, прибывших с запада. Племя и ранее, собственно, обменивалось с этими самыми северо-западными соседями, которые особенно охотно брали мёд, смолы и батат, передавали же свои железные изделия и тонкие материи. Однако теперь сбор был точно не с обменом связан, а с делом куда более жёстким и неприятным, но крайне необходимым. Извилистые предгорья Юнгас, которые вот уже долгое время служили границей между двумя обществами — границей нечёткой, скорее, местом встречи — как всегда, оставались сырыми и неудобными. Но именно поэтому тут и решили пока что обосноваться, ведь где, как не в этом месте, недоступном почти для испанцев, и даже более того — неведомом им, готовиться к дальнейшей борьбе против коронных войск?

Правда, для самих воинских тренировок сырые места подходили плохо, поэтому, после некоторых колебаний, пришлось откочевать восточнее, на границу между влажным Юнгасом и почти сухой местностью Чако. Здесь, под сенью миртовых деревьев, в окружении орхидей, и расположился на большой поляне полевой стан. Опоясывать его частоколом не стали, рассудив так — если враг нападёт вскоре, то только доблесть самих воинов и их стойкость могут выручить. Ни одна стена сама себя не защищает и не уберегает. Рошан Киске, добираясь сюда, убедился вполне, что место надёжное, так что для порученной ему задачи оно вполне подходило.

И вот занятия начались: группа аташ-абадских военных показывала местным, как именно действовать против пришедшего из-за моря врага.

- Запомните, если вы выдвигаете вперёд небольшой отряд, то пусть он не подходит к кастильцам вплотную без нужды, пусть наблюдает их издалека. Если они решат, что никого поблизости нет, то будут менее осторожны, и вы легко сможете их победить, застигнув врасплох. Но ведите себя благоразумно: одержав одну победу, не рвитесь вперёд, не пытайтесь захватить и другое поселение далее. Чем больше вы продвигаетесь туда, где они чувствуют свою власть, тем труднее вам с ними биться будет.

- Но как же тогда изгнать их вовсе, если не идти туда?

- А изгонять нужно потихоньку, размеренно. Пусть они чувствуют сначала, что на границе стало неуютно, тогда уберутся подальше. А вы — перейдёте на новое место, уже ближе к ним. Только опять же, держите разрыв, чтобы они и там вас не победили, пользуясь своим воинским строем.

- А если они придут со своим гремящим оружием?

- Да, они придут с ним, но у них его мало, и оно не такое уж непобедимое, как может показаться. Потом, у вас будет точно такое же, и вы ещё узнаете, в чём его слабость. Вы сможете стрелять по кастильцам точно так же, как и они по вам, и у вас будет железо, с которым гораздо легче вступить в бой.

В последний день августа тысяча пятьсот сорок пятого года воины чиригуано сдавали своеобразный «экзамен», показывая наставникам в учебном бою, чему же они научились за минувшие три с лишним месяца.

- Ну и зачем им всё это? — спросил кто-то из военных у Киске, - ведь у кастильцев есть воины и поопытнее, гораздо опытнее. Мы им преподали только азы, а настоящий навык единственно в бою добывается.

- Мы им даём не само оружие, а умение противостоять тому, у кого такое оружие есть, вот что первее всего. А потом, если им достанется в бою трофейная аркебуза или клинок, они не будут совсем уж беспомощны. Даже один-единственный удачный выстрел из десяти, даже один воин из трёх, который сумеет шпагой хотя бы уколоть испанского захватчика, это уже громадная польза.

Увы, этому плану не суждено было сбыться, и отнюдь не оттого, что плохо готовили к бою, или что обучаемые не проявили должного усердия. Главной проблемой стало то, что испанцы сидели в своём Асунсьоне, и не испытывали особого желания двигаться на запад. Те форпосты, которые они ранее пробовали основывать, уже были полностью оставлены, поскольку местные попросту задушили их набегами и перерезанием всех путей снабжения. Что ж, значит, нужно действовать иначе, раз противник боится, пора идти искать его и доказывать, что боится он не без оснований.

Пятого июня тысяча пятьсот сорок шестого года в Асунсьоне царило лёгкое беспокойство. Племя гуарани, которое некоторое время назад взялось помогать им, внезапно переменило своё решение, и отказалось поставлять пищу и давать проводников для похода в новые земли. А ведь единственный смысл пребывания города тут как раз и был — постараться открыть всё же дорогу на запад! Однако подобное уже происходило ранее, и как солдаты, так и обычные (условно) мирные жители не были настроены на тревожный лад. Со временем, полагали они, всё наладится, вот высвободит корона свои силы в европейских делах, пришлёт сюда новых солдат, и тогда мы заставим непокорных туземцев служить нам, как прежде.

Даже у многоопытного капитана, который всю свою воинскую карьеру провёл в этих местах, ни малейшей паники не возникало. В конце концов, разве не живут они уже очень долго в этой взрывоопасной обстановке, и всё-таки как-то справляются, значит, справятся и впредь. Поэтому на следующий день настоящим шоком для него стало то, что на другом берегу реки Парагвай дозорные заметили значительное скопление индейцев… и это были не те карио, к которым они уже привыкли! Асуньонцы теперь напряглись и готовились к решительному отпору — просто на всякий случай. Остановилась верфь, потушили огонь в кузнице, и даже ткачи в мастерской бросили работу, поспешив взять хоть какое-то оружие.

Как только лодки начали переправляться через реку, испанцы стали обстреливать их из арбалетов и аркебуз. Однако, хотя несколько жертв при этом появилось, атакующие не сбавили своего напора. Стремительно выйдя на берег, они стали продвигаться вперёд широким фронтом, и новые потери тоже не смущали их, как будто. До какого-то момента можно было рассчитывать, что это — просто очередной набег, подобные которым уже случались в других местах. Но такой расчёт оказался более чем наивен…

За некоторое время до этого рывка в укромном месте встретились представители трёх народов — аташ-абадцев, чиригуано и гуарани. Беседа шла неспешно и размеренно, до того момента, пока не всплыла важная деталь.

- Эти люди, пришедшие через восточное море, - пожаловался один из гуаранийцев, - набегают на наши поселения и похищают наших людей, забирая их в рабство.

- Так что же вы терпите это несчастье! — вспылил Рошан. — Взяли бы, да и врезали этим тварям, чтобы они к вам не лезли.

- Ну так у них громовое оружие есть, и они очень сильны. А племя карио, которое рядом с ними живёт, от этого почти не страдает, оно вообще союз заключило. Они наши враги, и поэтому испанцами как щитом решили прикрыться, а похищения им кажутся лишь платой за помощь.

- Что ж, мы знаем, как исправить это жалкое положение и помочь делу. Мы пришли как раз с отрядом сильным и обученным, который захватчиков поможет прогнать. А если карио попытаются этому помешать, значит, тем хуже для них, мы просто уберём и их с дороги!

Вот почему шестого июня тысяча пятьсот сорок шестого года стало последним днём колонии в Асунсьоне. Натиск оказался суров и совсем не по-индейски расчётлив. Окончательно волю защитников к победе сломил тот момент, когда через реку переправился собственный аташ-абадский отряд. Он был всего лишь из двухсот человек, но если в городе число способных держать оружие составляло не более семисот, ясно, насколько грозной силой такое подкрепление выступило. А уж когда аташ-абадцы построились в колонны и с барабанным боем промаршировали вдалеке от стен, где их могли видеть, но не могли точно обстреливать, да ещё и показали, что у них есть даже фальконет, перевозимый двумя лошадьми, настроение упало окончательно.

Тем не менее, этот краткий миг прошёл быстро, на смену ему пришло уже желание защититься, или хотя бы погибнуть с достоинством, пытаясь отстоять Асунсьон в почти безнадёжной стычке. Но прежде, чем она началась, от рядов осаждающих отделился один из воинов и пошёл вперёд, к городу, размахивая перед собой импровизированным белым флагом. Остальные внимательно смотрели на него — и капитан всё же решил узнать, что нужно врагу, раз дело уже так пошло.

- Вы, воины кастильского короля, должны будете уйти, - на довольно неплохом галисийском заговорил парламентёр. — Прочие же должны сами решать, кто останется, а кто уйдёт. Корабелы, кузнецы, ткачи, плотники и другие мастера точно могут остаться невозбранно, как и их семьи, мы не только никого не тронем и не станем умалять достоинства их веры, но и дадим им кусок хлеба и крышу над головой. Таково наше слово.

- А вот моё слово, - сверкнув глазами, как дуговая сварка, ответил идальго, - Асунсьона вы не получите, иначе как перешагнув через всех нас. Убирайтесь отсюда!

Сама схватка выдалась короткой и свирепой, дрались испанцы — отдадим им должное — действительно упорно и без всякой пощады. Лишь немногие из взрослых к концу боя остались стоять на ногах, да и те по большей части имели хотя бы одну рану. Сами индейцы чиригуано не очень-то желали щадить противника, кто бы им не оказался, так что аташ-абадскому отряду пришлось в нескольких случаях даже отбивать пленников, с которыми уже готовы были расправиться. Оказавшиеся в руках воинов Рошана Киске, впрочем, не очень-то верили в лучшее, потому что могли предполагать только угон в рабство, и притом гораздо худшее, нежели они сами уготовили бы индейцам.

Однако же аташ-абадцы начали с сортировки, с выяснения того, кто перед ними находится. Как оказалось, среди сдавшихся всё же есть два кузнеца и один мастер с верфи; их сразу отделили от остальных, чтобы постараться склонить на свою сторону и использовать. Большинство согласилось, потому как даже иллюзорный шанс остаться в живых точно лучше, чем если они окажутся в руках разъярённых, непримиримых чиригуано. Да и формально союзные карио тоже могут оказаться не лучше, потому что теперь, когда город взят и ореол непобедимости испанских конкистадоров развеян окончательно, они запросто припомнят все те похищения, и теперь это предстанет уже в совершенно ином свете. Сесть на суда, которые ещё швед знает когда придут, и быть вывезенными в Новую Испанию, как им предлагают на выбор? Да вы шутите, ведь мы всё равно в тех же руках останемся, и если согласимся удалиться, то нас сочтут бесполезными, слишком упорствующими… ещё чего доброго перетопят по дороге.

Такие же или почти такие мысли бродили в головах у асунсьонцев. Лишь ничтожное меньшинство, представленное священнослужителями и чиновниками, согласилось ждать вывоза, остальные избрали — возможность остаться тут.

Глава 20. Мадридские выводы и не только

Чиновник правительственной канцелярии в испанской столице сидел за своим столом, и было это седьмого апреля тысяча пятьсот сорок седьмого года. О том, что произошло поражение, что Асунсьон захвачен, аташ-абадцы не преминули уведомить португальскую сторону, а уж она сразу отправила быстроходный корабль в Лиссабон со срочным донесением. И вот теперь в Мадриде столкнулись с новой реальностью, в которой у них были лишь Новая Испания и острова в Карибском море, а огромные земли южнее оказывались вообще неприступны.

Чиновник перо и начал писать новую копию доклада для министра. «Эти люди, зовущие себя хранителями священного огня, горды и чванливы, но при этом относиться к ним легкомысленно нельзя. Ведь они также очень искусны в делах военных, и на земле, и на воде, и потому биться с ними нужно умеючи. Там нет короля или иного правителя, а есть жрецы, которые также обнимают своей властью суд, войско и внешние сношения. Вооружены же они железом не хуже нашего собственного, пушки и аркебузы у них также есть, пусть и немного пока таковых. Но особенно опасны они не силой оружия, а тем, что сообщаются с индейцами, вводят среди них свой порядок, явственно противостоящий нашим властям. Везде, куда приходят они, стараются показать, что мы просто захватываем, а их страна действует на пользу в том числе своих соседей.

Посему представляется мне, что надо не отправлять на Аташ-Абад пока что войско, а рассорить их с теми же индейцами и стравить, дабы помешать пакостной политике их. Наверняка будут и недовольные ею — нам надо этих недовольных разыскать и к себе привлечь».

Когда чиновник поставил точку, солнце по-прежнему светило вовсю, но в большом зале канцелярии стоял полумрак — свет надёжно отсекали плотные портьеры из тяжёлой ткани. Человек, запечатывая сургучом послание, которое адресовалось людям куда более значимым, чем он сам, вспомнил о совещании, которое только что завершилось тут. Докладывал офицер, вернувшийся из «Индий», и рука его до сих пор была на перевязи — что красноречивее всего говорило и о меткости вражеских стрелков, и о том, как плохо обстоят дела в новых владениях… вернее, о том, как они там обстояли, пока испанская корона не лишилась туда доступа.

- Мы думали, что будем воевать с дикарями, пусть и хорошо вооружёнными, - пожаловался военный. — А получилось, что нас атаковал враг опасный и изощрённый, умеющий мастерски пользоваться нашими слабостями. Его люди знают, как работает терция, так что даже построение не особенно впечатляет неприятеля. Любая попытка повернуться или выйти из боя немедленно пресекалась, так что мы толком даже отступить не сумели, можно сказать, разбегаться пришлось, хоть это и не по правилам короны.

- Хорошо бы, если бы они хоть на суше остались, - мрачно отметил один из администраторов. — Тогда, держа в своих руках море, мы могли бы стремительно налетать на них и наносить сокрушительные удары.

- К прискорбию, сушей аташ-абадцы ограничиваться никогда не собирались. Даже в ту пору, когда у них не было нынешних хороших кораблей, они всё же строили суда, пусть похуже, но делали. Теперь у них есть и суда трофейные, и, что гораздо неприятнее, трофейная верфь целая. С её помощью они смогут построить довольно сильный флот.

- Это не просто нападения, не просто нас оттеснили в сторону, - процедил главный начальник. — Это вызов нашему порядку, всему, что нам дорого и ценно, нашему непререкаемому праву распространять своё могущество повсюду и покорять окружающие земли. Как только соседи увидят нашу слабость, они могут воспользоваться ей. Поэтому нам нужно действовать решительно и проучить наглецов. Даже если прямо сейчас сделать это у нас нет никакой возможности. Даже если приготовления займут много времени. Даже если в чуждую землю ляжет немало благородных идальго и презренной черни, мы обязаны победить и указать врагу его истинное место в мире.

- Ваши слова хороши и правильны, вот только хлопот у нас сейчас очень много и без заморских властителей. Ещё и алжирские пираты раздухарились сейчас прямо у нас под боком, а это, сами понимаете, тоже непорядок.

- Так что же, по-вашему, надо дать огнепоклонникам время, чтобы укрепиться и обосноваться сильнее в захваченных местах?

- А у нас нет, повторяю, иного пути, кроме как справиться с теми врагами, которые рядом обретаются, и, может быть, потом попробовать проникнуть в заморские территории. Одновременно делать это у нас нет возможности — ни кораблей не хватит, ни солдат, ни поселенцев, ни денег.

Двенадцатого сентября тысяча пятьсот сорок седьмого года в одну из укромных бухт на восточном побережье зашёл гружёный французский корабль. Моряки на нём предвкушали уже отличную сделку по обмену железного инструмента на древесину пау-бразила, и потому все девяносто восемь человек на нефе «Мантелет» усердно работали. Попутный ветер также радовал, позволяя судну двигаться вперёд очень даже быстро. Цель плавания состояла не только в прямой торговле, но и в основании фактории, которая позволила бы из года в год принимать товар на одном месте, защищая его от португальцев. Поэтому на борту имелись хорошо вооружённые люди, а также в трюмах лежали несколько лёгких фальконетов. В поход отправился ещё один военный корабль, между прочим, но прибыть он должен был несколько позже, потому что сначала решили не дразнить португальцев сверх меры и не привлекать их повышенного внимания к месту высадки. Каждый из колонистов должен был иметь шпагу либо алебарду, исключение сделали лишь для десятка опытных пикинёров.

Капитан французского корабля внимательно посматривал в подзорную трубу, пытаясь определить, где же лучше размещаться, потому что никак не мог определить подходящую точку. Наконец, он выдохнул успокоенно: перед ним находился достаточно крупный и внушительный остров, попасть на который с берега было бы затруднительно, и бурные воды моря в этом районе являлись защитой ненамного худшей, нежели крепостная стена. А учитывая, что для использования этого барьера не нужно возить камень и возводить толстые высокие стены, преимущество оказывалось ещё более впечатляющим.

- Не слишком ли мы далеко от сотрудничающих с нами племён? — поинтересовался новоиспечённый начальник колонии, которому не терпелось поскорее приступить к своим обязанностям.

- Вовсе нет, сведения точные, перед отправкой мы наводили справки в военном ведомстве, там нас уверили, что именно тут есть все возможности для жизни. И вода, и дружественные индейцы, и достаточно далеко от проклятых португальцев с их кознями.

И вот группа высаживавшихся погрузилась в лодки и отправилась к берегу, с которым им предстояло связать свою судьбу на долгие месяцы или даже годы. Вскоре они уже подошли к участкам, где не было мангров, способных скрыть внезапную засаду — пусть индейцы и милостивы обычно, и склонны торговать, но только кто же знает, что им взбредёт в голову на этот раз? Желающих подставляться под стрелы и удары дубинок особенно не находилось, хотя люди в колонии ехали отчаянные, но всё-таки не настолько, чтобы рисковать почём зря на каждом шагу. Сошедшие на песок сразу же заняли круговую оборону, и даже после того как стало понятно, что никто на них не ринулся, оставались на месте настороже. Лишь спустя минут двадцать напряжённого наблюдения за окрестностями французы начали готовить разведку, а заодно — возить на лодках с корабля припасы и другие необходимые прямо сейчас вещи.

Прежде всего на берег перевезли круглые щиты, а затем подвижный частокол, который по опыту борьбы с индейскими племенами научились ловко использовать. Уже не одному форту он помог устоять при самых серьёзных нападениях, когда воины какого-либо племени были настроены решительно. После доставки фальконетов начальник поселения скомандовал:

- Ставим их тут же на платформы из брёвен!

Эти самые платформы тоже привезли издалека, и стоило радоваться дивной предусмотрительности организаторов экспедиции, которые понимали: прямо сейчас заготавливать дерево для опор категорически невозможно. Потом настала очередь доставки пороха и ядер, а когда они были привезены, в лодки стали перегружать с корабля инструменты и другие принадлежности для полевых и строительных работ. Только в последнюю очередь на берег начали перевозить переселенцев, причём и в этом случае те, кто могли и умели держать оружие, ехали первыми.

Наконец, французы стали рубить пальмы и сооружать себе из их стволов отдалённое подобие шалашей, причём для перекрытия крыш шли листья тех же самых сваленных пальм. Но лишь спустя четыре дня наблюдавшие за ними издалека индейцы наконец решились приблизиться и поговорить, выяснив, что именно тут происходит. Колонисты оказались не просто рады встрече, они буквально жаждали её, собираясь разменять бусы и другие предметы на кукурузу, маниок и прочую пищу. Да, они уже начали расчищать территорию и разбивать огород для посадки того же батата — но, как бы быстро не росло это растение, ждать урожая приходилось не ранее чем через несколько месяцев. Потому-то все и рассчитывали поскорее заключить сделку, и даже когда вождь пришёл и вступил в переговоры, минуты тянулись томительно долго. От итогов беседы зависело то, получат они продовольствие или окажутся на грани голода. И вот, когда переговоры увенчались успехом, колонисты с радостью продолжили свои обычные занятия, не подозревая, что им грозит нечто более серьёзное, чем простой бойкот со стороны аборигенов.

Восьмого декабря тысяча пятьсот сорок седьмого года в Асунсьоне, который уже более-менее привели в порядок после штурма и захвата, аташ-абадский командир и его помощник обсуждали последние известия. С севера вернулось судно, отправленное туда на разведку берегов: теперь для более точного наблюдения за иностранцами, за основываемыми ими колониями, решено было отправлять такие разведки три или даже четыре раза в год, несмотря на их сложности и высокий риск. К счастью, в каботажном рейсе мог пройти и дхов старого типа, хотя моряки содрогались при мысли, что произойдёт, если судно окажется угнано штормом далеко в открытое море. Но — ничего не поделаешь, ведь всё равно нужно двигаться вперёд, и с приказами не спорят.

И вот теперь такая разведка доставила сообщение о появлении ещё одного рода европейских переселенцев на приморских землях. Как к этому относиться, капитан разведочного корабля не знал, предпочтя оставить решение — руководству ближайшего поселения, каковым и оказался теперь Асунсьон. Два мобеда тихо беседовали между собой, пытаясь понять, как действовать далее, как, в самом деле, относиться к этим неизвестным прежде гостям.

- Стоит ли связываться с ними, ведь они тоже вроде бы наподобие тех же испанцев будут?

- То-то и дело, что именно наподобие. И подобие это может оказаться чисто условным, если мы не дадим злым побуждениям взять верх. Пока эти франки слабы и ничтожны, даже более слабы, чем португальцы, самое время взять их поселения под своё крыло и постепенно направлять в нужную нам сторону. Чтобы они не враждовали с местными, не стали передовым отрядом очередных захватчиков, как те же подданные короля Карла, а сыграли на нашей стороне. У этих людей есть немало ценных умений и навыков, которых нет ни у нас, ни тем более у северных племён. Теперь задача состоит в том, чтобы обучиться этим умениям, продвинуться вперёд и укрепиться, а затем — решительно повернуть всё дело в свою пользу.

- Вряд ли франки окажутся так наивны, чтобы дать нам пушки, аркебузы, чтобы поделиться новым улучшенным видом пороха, если он у них появится…

- К счастью, это нам и не требуется. Для нас важно — получить от них обычные виды мастерства, которые помогут нам укрепить своё хозяйство. Франкские гончары, ткачи, плотники и обычные крестьяне даже могут знать секреты ремесла, каковые мы не откроем сами, или открыли бы только ценой чрезвычайных усилий. А сберегая на этом силы, наша страна сможет быстрее создать хороший флот и мощную армию. Даже какой-нибудь бондарь вроде бы со своим особым искусством создавать бочки — это уже настоящая сила и мощь.

- Что же мы предложим им взамен, кроме как туманную поддержку?

- Наша поддержка вовсе не туманною окажется, мы точно сумеем предоставить этим укореняющимся поселениям пищу, лекарства от местных болезней и лекарей, которые этими снадобьями распорядиться сумеют. Уже одного этого окажется достаточно, чтобы они быстрее росли.

- И при этом туда может хлынуть поток новых переселенцев! А потом корона очередная скажет нам спасибо и мягко отодвинет нас в сторону, как отодвигают ненужную более вещь, сделавшую своё дело.

- Это зависит опять от того же, как мы именно себя поставим. Мы не будем конфликтовать с их вероучением, потому как давить на человека в деле столь щепетильном означает нажить себе лютого врага, который охотно тебе же нож в руку и всадит. Нет, мы будем настаивать на том, чтобы даже и наши союзники не добивались публично отказа от заморских верований, и вообще, я думаю, что их пора обстоятельно рассмотреть и разузнать, что там происходит, в чём эти учения сейчас заключаются. Они, как гласят смутные слухи, сейчас дробиться начинают и враждовать между собой, а дела в стане врага, сам понимаешь, точно нужно знать, даже если он оттого ничуть не меньше враждебен окажется.

Позвали капитана, пригласили и его моряков, но так и не смогли узнать ничего особенно полезного от них. Как оказалось, вражда в европейских странах на почве религиозных предпочтений уже развивалась, но пока ещё не была такой уж прямо острой. А в заморской колонии, где буквально каждый человек на счету, и где никого не получается просто так отвергать только из-за неправильной трактовки старых текстов и отношения к римской курии, это и вообще ещё незаметно.

- Что ж, это в каком-то смысле лучше, решили мобеды. Надо обязательно отписать о том в столицу, не преминув указать, что отсутствие розни означает, что колония вряд ли погибнет от внутренних споров. Нам надо действовать с расчётом на то, что она может усилиться и даже основательно закрепиться.

Письмо с такими заявлениями прибыло в Санжан спустя полгода с небольшим, одиннадцатого мая тысяча пятьсот сорок седьмого года. И распечатал на нём сургучную печать Ардашир IX в самом что ни на есть приподнятом расположении духа. Незадолго перед тем в столицу доставили другую весть — первая каравелла, построенная по новому проекту, сумела преодолеть около двухсот миль в океане, и даже произвела учебные стрельбы по берегу небольшого необитаемого островка. При выстрелах, как с гордостью отмечали моряки, хотя судно и вздрагивало, но не кренилось отнюдь, а значит, никакой ошибки не было. С помощью пленного боцмана действительно удалось построить крепкое, ходкое судно, которое сможет стать основой полноценного дальнего флота.

Карл V не знал ничего об этом, да и не забивал себе голову подобными пустяками. Его победоносная армия одержала верх в битве при Мюльберге, хотя испанцам это далось не так уж и легко. Да тут ещё и Ватикан начал ставить палки в колёса, переведя важный церковный собор в Болонью — за этим красноречиво просматривался мотив: помешать дальнейшему усилению власти императора, который вот-вот может стать абсолютным властелином в европейских делах. На этом фоне любые известия из дальних заморских стран оказывались совершенно ничтожны в глазах правителей Европы и их приближённых.

Глава 21. Становление нового баланса

В начале января тысяча пятьсот сорок восьмого года в окрестностях Парижа, а точнее в Фонтенбло, беседовали французский король и коннетабль Монморанси, чья должность фактически соответствовала позднейшим главам правительств. К ним присоединился и Клод Обеспин — государственный секретарь, то есть человек, фактически заправлявший всей внешней политикой королевства.

- Ведомо стало мне, - проговорил Генрих II, - что в Индиях верх одержали язычники. И по какой-то причине, непонятной пока ещё, проявляют они благоволение к поселениям наших подданных. Как же к этому относиться, хорошо ли это, и стоит ли идти на случайный временный союз с тем причудливым государством, которое сейчас укрепилось за морем?

- Я полагаю, - степенно заявил Монморанси, - что союз не союз, а прощупать тех людей очень даже стоит. Чем они там на самом деле дышат, к чему стремятся… действительно ли так уж сильно враждуют с испанцами, или это только видимость была до поры? Пока сего не разузнаем, не вижу смысла никакого предвосхищать решение. Ведь, не представляя доподлинно, как далеко аппетиты властелинов заморских простираются, нельзя будет и сказать, навредят они Карлу или попробуют с ним всё ж таки договориться?

- И всё же — возразил ему Обеспин, - так полагать, что они стакнутся с мадридским двором, откровенно опрометчиво. Знаю подлинно, что испанцы прошлись по вражеским землям огнём и мечом, что погубили они там множество людей разных, и что разрушили даже многое из того, что почиталось в тех землях священным и заслуживающим поклонения. Пусть для нас это мерзость языческая, но всё ж таки, когда вот так вот нападаешь, едва ли сможешь в последующем рассчитывать на особую благосклонность тех, кто от тебя вот так вот и пострадал.

- Да и с иной стороны дела обстоят нехорошо всё-таки, так что вы правы, задумчиво произнёс Монморанси.

- Что же вы имеете ввиду? — резко оживилися Генрих, и его глаза сразу заблестели.

- Этот самый Аташ-Абад, как удалось выяснить нашим людям, обладает просто величайшими залежами серебра. Именно до них пытались добраться испанцы, но так и не сумели пока что.

- И не сумеют! — притопнул в нетерпении ногой король. — Если мы не дадим им передышки и не прекратим давить, отстаивая свои цели, то они не смогут высвободить из Европы солдат и флот, окажутся вынуждены тратить свои средства тут. И, оттого, не пойдут в новый завоевательный поход за море, у них попросту не хватит на всё силы.

- Но насколько это правильно, выручать государство нехристианское невольно, пусть и удобное нам? — спросил коннетабль.

- Вполне удобно, - ответил ему строгим голосом монарх. — Во имя интересов Франции можно и нужно помогать кому угодно. Даже если святые отцы и сам понтифик возвысят свой голос против, это, несомненно, так. Потом, если посчастливится нам заполучить то серебро, хотя бы часть его, то я буду не против продать взамен пушки, ружья и порох. Потому как оружие можно и новое сделать, а вот металл из земли достают навсегда.

- Однако Карл, не имея хорошего серебряного притока, должен будет теперь внимательно смотреть по сторонам и выбирать, что ему делать, - проговорил Обеспин. — И, может быть, он предпочтёт не с нами, а с османами воевать, дабы не потерять приоритет в делах христианских.

- Ну нет! — с жаром произнёс король Генрих, - потому как мы для него кость в горле, а Турция, пусть и серьёзный враг, но далёкий, не покушающийся на основы его могущества. А вот с Францией Испания обязательно сцепится, и уже в ближайшие годы, потому что наши клинки пересекутся в итальянских землях. Ни мы, ни Мадрид не можем себе позволить просто так уступить влияние там. Пока наша страна там закрепится и подготовится к новому поединку, всё может выглядеть спокойно. Однако затем непременно разразится буря, и чем дольше она станет оттягиваться, тем опаснее окажется.

Французский властелин не мог тогда объять всех дел в собственной державе, и не представлял, в частности, что накануне, двадцать пятого января, группа французских колонистов на юге бразильского побережья отбивалась от набега португальских солдат.

… Начиналось всё буднично и даже как-то спокойно. На корабль, который должен был отправиться в Гавр с грузом пау-бразила, как раз этот самый пау-бразил и грузили. В этот момент на горизонте появился парус: то был португальский рейдер с разномастной командой, в основном состоявшей из немецких наёмников, который высматривал себе удобную добычу. Подумав, что успех гарантирован, подошедшие дали залп, рассчитывая выбить побольше мачт и убить основную часть французских матросов. Однако пушкари промахнулись, увы, допустив большой недолёт. Противная сторона, хотя и стояла в гавани, но своего шанса не упустила, поразив ответным залпом португальское судно. Ущерб в этом случае оказался куда как серьёзнее, и самое главное — была поражена грот-мачта, без которой ни о каком маневрировании речи уже не шло. Кроме того, на поддержку экипажу поспешили и поселенцы, услыхавшие гром выстрелов чуть в стороне. Высаживать моряков на виду у врага и вступать в затяжной бой с неясным заранее результатом португальский капитан не решился; проклиная собственную оплошность и заодно косоруких канониров, упустивших блестящий шанс на победу, он приказал поскорее убираться. Да, до ближайшего порта было не так уж далеко, но всё зависело теперь от погоды: если грянет шторм, никакая храбрость команды не поможет.

Заглянувший в это местечко двадцатого февраля аташ-абадский корабль доставил туда, по договору, несколько десятков мешков с зерном, ящики с фруктами и рулоны ткани. Потом, после разгрузки, он сразу вышел в обратный рейс, рассчитывая поскорее добраться до порта приписки, и настроение у команды было превосходным, ведь она справилась с ответственным заданием, и, несмотря на установившуюся в это время плохую погоду, преодолела трудный участок маршрута. Во время обратного рейса небеса как будто благоволили морякам… до той поры, пока внезапно не выскочил на них очередной португальский патруль.

Капитан, командовавший этим патрулём, оказался чрезвычайно амбициозен и готов выслуживаться перед короной. Выслушав честно историю, как и куда аташ-абадцы ходили, он, потирая руки, заявил:

- Вот что! Вы мне за всё ответите, манихеи дурацкие! Стакнулись с нашими худшими врагами и помогаете им, так я вам покажу, как идти против воли Лиссабона!

Весть о задержании судна и экипажа была отправлена в Асунсьон не специальным посыльным кораблём, а ещё одним патрулём, которому предписали, наряду с пресечением контрабанды в Бразилии, считавшейся португальцами их единоличной вотчиной, просто зайти южнее и доставить сообщение. Помимо банального глумежа, это была ещё и красноречивая демонстрация флага, и обозначение решимости бороться с врагами в южных частях моря. Так думали все — от юнг до опытных капитанов, полагая, что противник обеспокоится вторжением в его сферу влияния, начнёт дёргаться лихорадочно, и насовершает глупых ошибок. Втайне лелеяли они надежду, что аташ-абадцы станут отбивать своих пленных силой, тем самым помогая настроить против себя вернее остальную часть Европы.

Однако же буквально за месяц до того момента, когда сообщение об этом пришло в самый восточный из центров Аташ-Абада, туда же прибыло и указание новое из столицы. В решении совета мобедов говорилось:

Так как земля наша велика стала и трудна для объятия, так как все распоряжения теперь идут многие недели, то сочли мы нужным объявить — те из мобедов, которые будут управлять местностями отдалёнными, получают звание Марзбана. Это дарует им право своей волей, по разумению, в целях усиления державы нашей, не ожидая указа, решать многие дела. Выберите из своих рядов самого достойного, кто заслуживает права быть Марзбаном местности Рио-де-ла-Плата. Пусть таковой решает, с кем воевать, а с кем и как мир заключать рядом, какие дела вести с торговцами заморскими, дозволять ли заход судов других держав в порты. Ему же надлежит следить, дабы войско пребывало в бодрости и готово было биться крепко, дабы судебное возмездие неотвратимо карало злодеев. Однако же запрещается и марзбану объявлять войну заморским правителям, ежели те не проделают сами нападения злодейского на эту землю. Также воспрещается марзбанам чеканить монету и изменять её, менять хоть одну букву в священном предании и обрядах, менять главного мобеда провинции. Устанавливаем ещё, дабы никто и никогда не дерзал бы быть одновременно главным мобедом и марзбаном».

Прочитавшие эту бумагу были немного озадачены. Но не тем, что решение ключевых вопросов теперь во многом на них возлагалось, а тем, что их провинция называлась теперь официально Рио-де-ла-Плата. Наконец, один из чиновников прервал тягостное молчание:

- Думается мне, такое имя земли нашей дадено не просто так. Обитатели местные доселе не имели общего названия для этой части Аташ-Абада, каждое племя только долину собственную обозначало, и только лишь испанцы дали общее именование, обнимающее весь местный простор. Посему, хоть они и нечестивы, нам надлежит перенять у них имя сие, и применить его для вящей славы нашего дела.

Потом они совещались ещё, выбирая предводителя себе, распределяя полномочия сообразно новым решениям столичным. Наконец, подвели итог, приняв своё постановление общее, в котором торжественно объявлялось:

- Всякое судно, везущее товары мирно, или же спасающееся от гибели, может войти в гавани Рио-де-ла-Платы, бухты и заливы её, или же пристать к берегу в любом месте, кое капитан сочтёт подходящим. Однакож, не дозволяется использовать сие разрешение для проповеди, или же для создания факторий, а о любых делах торговых да будет оповещено наше правительство. И, наконец, повелеваем также впредь — в делах храмовых и священных — называть землю эту иначе: Руд-е Нукра. Суть подобна заморскому — река с серебром — но сохраняет наш дух во всей полноте.

Интерлюдия. Двенадцатое января тысяча пятьсот сорок восьмого года, порт Туниса. Лёгкая бригантина, которая весь предыдущий сезон носилась по средиземноморским водам, разведывая удобные пути для нападений и рейдов, теперь зимовала, и выйти в новый поход можно было лишь в апреле, не ранее. Но это не значило, что можно было просто прохлаждаться, наоборот, на берегу кипела напряжённая работа. Моряки бригантины чинили такелаж, поминая недобрыми словами злую средиземноморскую волну.

Отдыхая после просмаливания верёвок, матросы вполголоса переговаривались:

- Эх, хорошо же было недавно! Такой добычей разжились, то ли ещё будет!

- Не забудь, нам ещё и корпус чистить да конопатить предстоит. Иначе в походе швы разойдутся, и тогда буль-буль один выйдет вместо добычи.

Тем временем, их реис, оставив свои капитанские обязанности, и поручив корабельному плотнику следить за ходом работ, находился сейчас на берегу. Ему посчастливилось в последнем набеге, произошедшем уже перед началом сезона бурь, захватить немало специй, а также взять на абордаж крепкий корабль, недавно построенный. Как использовать это судно, он вообще не представлял, создавать флотилию — прямо сейчас — не собирался, поэтому предпочёл продать такую добычу, да и забыть о ней. Накануне они поделили остатки награбленного, и теперь в команде около трети составляли вообще «ренегаты»: те бывшие пленники, кто согласился принять ислам и вступить в строй. Однако же людей всё одно не хватало для следующего плавания, и реис рыскал теперь по портовым тавернам, уговаривая людей идти под свои знамёна.

Особого недостатка в добровольцах у него не было, ведь одна доля от каждого приза для рядового матроса казалась весьма привлекательной платой. Теперь оставалось лишь абордажников набрать, потому что все остальные должности были уже заполнены, и в ближайшее время помощник должен был вернуться из соседнего городка, захватив с собой артиллериста. За чашечкой кофе в кофейне капитан рассказывал очередному добровольцу — крестьянину, подавшемуся из глубинки на поиски хлебного промысла, какие роскошные перспективы открывает корсарство:

- Держава правоверных, да сохранит аллах султана и повергнет в ничтожество его врагов, правит безраздельно на Римском море. Недавно держава османская овладела Мальтой и Кипром, так что ключи к этому морскому царству в наших руках, и никто не дерзнёт попробовать их отнять. Наскакивать на Магриб неверные пытаются, да… но тем лучше для нас — есть повод их основательно покарать. Ты не просто получишь выгодную долю, ты поможешь наказать кефиров за их нечестие и за самомнение.

- Вот бы саму Испанию захватить, вот тогда бы мы всласть вообще пограбили… - мечтательно заявил кандидат.

- Но-но! — пальцем погрозил реис новоиспечённому абордажному янычару. — Ты говори, да не зарывайся! Наше дело — немного пощипать кефиров, а не раздербанить их земли целиком. То пусть у султана и великого визиря голова болит, а нам трофеи раздобыть самое то, и о чём-то большем мы просто не думаем. Вот выйдешь в море, там ветер тебе из головы твоей дурной всякие мысли-то и выгонит ненужные.

Капитан видел отчётливо, что новичок не очень-то вдохновился его речью, и по-прежнему мечтает пройти с саблей по поверженной Памплоне или Тулузе. Но ничего говорить вслух не стал, потому как в самом деле — первый же морской поход выкинет всю эту чепуху напрочь… если новоявленный абордажник не погибнет в том самом бою первом, очевидно.

Привлечённые их разговором, ещё два посетителя кофейни охотно согласились зачислиться в команду бригантины и отправиться щипать себе добычу. Все вчетвером они прошли по городу в сторону порта, где встречали то не совсем дружелюбно смотревших на них арабов, то турок, которые как раз начали недавно прибывать в Тунис во всё большем числе. Испанцев, которые ещё недавно ходили по этим же улицам, как ветром сдуло, потому что они сочли важным сосредоточиться на борьбе в итальянских землях. Однако для обыкновенных тунисцев и даже для капитанов корсарского флота это выглядело совершенно иначе, ведь в такие тонкости они не вникали. Ясно ведь, что это небеса преподнесли шикарный подарок правоверным, вручив им эту землю в своё вечное и безраздельное владение. Слабая крепость Ла-Голетта стала единственным (и последним) усилием испанцев обосноваться на североафриканских берегах, и теперь подданные Карла V могли лишь бессильно сжимать кулаки. На их землю, на их корабли то и дело наскакивали теперь морские разбойники, и противостоять этому королевская администрация не имела особенных сил. В тавернах Туниса и Алжира, в кофейнях Смирны и Каира, в особняках Стамбула то и дело устраивали празднества, посвящённые удачной добыче или очередному выигранному сражению. Произносились пышные тосты и звучала похвальба в адрес высших сил, удачливые реисы радовались тому, что окружены всеобщим вниманием. Никто из них не понимал, какому невероятному стечению обстоятельств, в конечном итоге, обязаны они своими успехами, и как незаметно может закончиться это самое везение. Да и европейцы вряд ли могли отдавать себе отчёт, что потеря Мальты как-то связана с той давней уже историей, произошедшей более четверти столетия назад на восточном берегу Тихого океана. Они просто жили в своём потоке событий — и не могли осознавать, куда и почему несёт он их. Могли лишь пытаться в меру своего разумения решать те или иные локальные проблемы.

Глава 22. Баланс становится чётче

Седьмого февраля тысяча пятьсот сорок восьмого года банкир Фуггер внимательно листал главную книгу, потому что только в ней мог найти ответ на ключевой вопрос — давать займ Испании или нет. Холодный и сырой фландрский ветер носил снег по улицам, и редкие прохожие торопились по своим делам, кто куда. А вот в жарко протопленном особняка решалось, по какому руслу пойдёт европейская история в ближайшее время. Конечно, профинансировать торжествующего победителя было бы очень приятно, однако — насколько это будет выгодно?

Фуггер закончил, наконец, прикидывать в уме, и пришёл к чёткому выводу: нет, выделять ссуду для Мадрида сейчас не время. Серебра, которое привозится из Новой Испании, совсем не хватит Карлу, чтобы рассчитаться с займами в случае чего. Пусть ищет себе деньги где хочет, а их, Фуггеров, оставит в покое, или пусть расходы поумерит, что ли… всё польза для испанской казны будет.

Португальские же капитаны оценивали происходящее совсем иначе, и их радовало то, что Карл V получил такой шикарный отлуп от главного кредитора. Испанский король в бешенстве и пишет гневное письмо? Тем лучше, значит, мы сможем не опасаться его соперничества, наращивая своё продвижение в Гоа, Малакке, Ормузе и Мозамбике. Держа в своих руках этот выгоднейший путь, можно спокойно смотреть, как беснуются испанцы.

И бесновались они не просто так — вскоре всё же взяли себя в руки. Монарх изрёк:

- Теперь нам надо сосредоточиться на удержании Новой Испании и островов в Карибском море. Чтобы ни один вражеский отряд не мог бы туда проникнуть; не время пытаться пробираться южнее, что потеряно, то потеряно. Ищите любой путь для подписания соглашения с южной державой, чтобы было чётко закреплено: мы не хотим туда, на их земли, более покушаться, но и они готовы дать обязательство — не лезть в места, которыми мы владеем по праву, и не занимаются контрабандой. Возможно, с ними удастся даже торговать; потом, окрепнув и справившись с нынешними бедами, мы подумаем о возвращении, однако же сейчас это слишком рано обсуждать.

Ардашир VIII, получив послание от испанского «коллеги», нахмурил лоб. Идея «раздела влияния» казалась ему чем-то чуждым и странным, ведь как можно вот так обещать, что ты никогда не будешь делать то-то и то-то? Политика дело непредсказуемое, всегда может повернуться тем или иным боком совершенно неожиданно. Но всё же великий дастур согласился принять делегацию, которая прибыла, опять-таки, полностью внезапно.

Посланник вице-короля Новой Испании вошёл, оглядывая зал для аудиенции, потом облегчённо расслабился. «Понял, видимо, что тут не собираются его призывать ступить по пути нашей веры», правильно поняли этот жест аташ-абадцы. Дон Родриго чувствовал себя теперь гораздо увереннее, и мог открыто говорить о том, что его больше всего интересовало, что требовалось донести до противоположной стороны. С другой стороны за столом сидел мобед, равный примерно по рангу посланнику, потому что сразу приглашать дипломата к верховному правителю совсем даже не с руки.

- Его величество король Карл, - сразу начал Родриго, - согласен не обращать внимания на некоторое своевольное поведение ваших отрядов южнее Дарьена. Взамен на это он желал бы удостовериться, что владыка Аташ-Абада не собирается нападать на Королевскую дорогу и не станет посылать свой флот, чтобы помешать манильским галеонам. И, само собой, непременным условием любого договора, который мы могли бы заключить, станет признание власти Кастилии над Новой Испанией.

Собеседник, мобед Амару, посмотрел на посланца с глубокой иронией, и в его глазах затанцевали насмешливые искорки.

- Ваш король находится в десятках дней пути отсюда по морю, и вся его власть — это те бумаги, которые он сам для себя и своих людей написал. Мы же издавна уже являемся жителями ближайших земель, и наш голос гораздо более весом, нежели мнение заморского властителя.

- Тогда мы можем продолжить военные действия! — вспылил испанец. — Мы приведём сюда флот и привезём солдат из метрополии, и тогда вы горько пожалеете о своём опрометчивом выборе!

- Везите сколько угодно, - ледяным тоном, способным заморозить целую бочку с водой, ответил ему аташ-абадец. — Сколько ваших моряков загнётся по дороге от цинги и голода? Сколько солдат рухнет на землю от жары, ядовитых змей, лихорадки или истощения прежде, чем они доберутся до первого нашего гарнизона? Сдаётся мне, будь у вас сила, вы бы раньше уже гораздо пришли к нам и забрали всё, а не грозились бы только на словах. И ещё — вам даже нечем заплатить за отправку новых галеонов и перевозку сюда солдат, потому вы вообще не сможете и попробовать причинить нам вред.

В повисшей тишине Родриго напряжённо размышлял: он не ожидал, что хозяева окажутся настолько искушёнными, и смогут вовремя понять, в чём главная слабость королевской власти.

- Хорошо, - наконец, нехотя произнёс благородный идальго. — Что вы хотите и каким образом желали бы видеть мир между нашими государствами?

- Прежде всего, граница, - ответил ему Амару, - для нас очень важно, чтобы она не сдвинулась на юг ни один волос. Вот тут, где большая земля, всё наше, далее, там, где она переходит в перешеек, ведущий на север, в вашу Новую Испанию, всё ваше… если вы сами сумеете удержать эти земли, конечно. Мы не дадим более племенам, там обитающим, а равно и жителям островов, ни щепотки пороха, ни одного клинка, но если вы не сможете властвовать над ними, то не жалуйтесь, что мы к тому причинны как-то.

Это было почти лукавство, и оба переговорщика понимали это — самый пример Аташ-Абада и его соседство слишком вдохновительны, а уже ранее переданного оружия имелось немало, но всё-таки упоминать о том прямо сейчас не стоило. Иначе переговоры сорвутся, едва только начавшись.

- Но согласно Тордесильясскому решению… - начал было Родриго.

- Тордесильясское решение принималось, когда мы не учитывались ничуть, когда вашим людям казалось, что нами можно спокойно пренебречь. Теперь всё иначе, и вы совсем не в том положении, в котором находились прежде, так что вам нужно лишь признать произошедшее, и не цепляться более за беспочвенные надежды. Думаете, мы не понимаем, что вы хотели бы овладеть и всеми нашими землями в целом, а не только какой-то частью?

Дон Родриго пожевал губами.

- Но что же вы хотите ещё, кроме границы? — спросил наконец он. — Не может же быть, чтобы всё дело сводилось только к ней?

- Оно и не сводится, просто о том не следовало сходу говорить. Ещё нам хотелось бы, чтобы ваши мастера могли приезжать к нам по обоюдному согласию. Чтобы любой кузнец из Сарагосы, часовщик из Севильи мог свободно покинуть пределы вашей страны, если согласится поработать на нас какое-то время.

Испанец сощурился:

- И вы думаете, что в Мадриде согласятся усиливать вас вот так?

- Вы не единственная страна, к счастью, жители которой обладают нужными нам умениями. Если мы не получим их от вас, то получим от Франции, Португалии, Англии, Ирландии, даже от более отдалённых государств, - охладил его пыл аташ-абадец.

Это был сокрушительный, зубодробительный удар, и яркий сигнал: «Вы не монополист, мы можем легко обойтись без вашей помощи». Дон Родриго закрыл глаза, просчитывая варианты; получалось так, что, как ни крути, не идя на соглашение с новой страной, не получится ничего добиться, даже просто закрепить текущее положение дел.

- Ладно, - проговорил он, наконец, и его голос при этом не выражал вообще ничего, кроме бесконечной усталости и разочарования. — Я подпишу это соглашение.

«Даже если меня четвертуют, ничего лучшего всё равно никому добиться не выйдет», угрюмо подумал он, покидая здание.

Великий дастур внимательно слушал своих советников, и, наконец, вынес окончательное решение:

- Мы не будем мешать испанцам намеренно — если и они сами помехи нам не представляют более. Нам бы хоть с теми местами, которые теперь в нашей державе оказались, разобраться, да и с соседствующими племенами тоже дел невпроворот предстоит. Если получится что-то добыть полезное от испанских ремёсел, это уже громадная польза будет для нашего дела, так что стоит отказаться от налётов на галеоны, даже согласиться пропускать их и через свои порты, когда такое понадобится. Мы не станем просто тенью Мадрида при этом, мы сохраним свою полную волю и решимость действовать.

Амару, который руководил уже довольно давно всеми иностранными делами Аташ-Абада, поинтересовался тут же:

- Но не воспримут ли это французы как предательство, что мы не боремся с Испанией теперь, а идём на открытый мирный договор, и даже начинаем косвенно усиливать державу Карла?

- Вовсе нет, - решительно заявил Ардашир. — Они должны понимать, что сама Франция далеко, а испанские владения рядом, и что просто так враждовать бесконечно нам совершенно не нужно. Уже и того хватает, что испанские солдаты и колонисты выкинуты из ряда мест, что они вряд ли когда-нибудь доберутся до столь вожделенного ими серебра. Следовательно, Франции будет проще добиться своей цели, а большего ей от нас и требовать глупо, ведь мы очень разные, и вряд ли когда-нибудь просто так сблизимся. Потом, оставив испанцам те земли, которыми они уже владеют, не став отнимать всё разом, и оставив им даже надежду продвинуться куда-то ещё, мы тем самым связали их сильнее, чем если бы продолжили играть в вязкую войну или бесконечно тянуть переговоры. Тратя свои силы на это увлечение, Мадрид тем самым теряет больше, чем мог бы получить. До него это не дошло ещё, а даже когда и дойдёт, то вельможи ради сохранения своих личных выгод от вложенных в новые земли средств костьми лягут, но не позволят просто так выйти из игры. Когда же решатся сократить авантюры, то будет уже поздно — мы надеемся, что к тому времени французские войска в самой Европе покончат с кичливым преобладанием Мадрида и его пособников. Вот так примерно и передайте французскому королю через его посланников, если жалобы и будут. Добавьте ещё, что торговать с Францией мы не прекращаем, несмотря ни на что, и что соглашение с испанской короной никоим образом не мешает основывать новые поселения и заходить в наши воды.

- А если французы спросят, не можем ли мы пропустить их корабли для нападения на испанцев?

- Почему нет, в самом деле? Пусть останавливаются в мелких окраинных бухтах, за которыми мы не можем уследить. Подлинно не можем уследить, ведь и никто не может — иначе те же разбойники да пираты давно бы уже перевелись повсюду. Пусть лучше скалят зубы друг на друга, чем на нас, пусть гаврские и кастильские ядра летают между палубами их судов, а не в наши корабли совместно нацеливаются. Вы же понимаете, что мы ещё не добились очень многого, что наше стекло всё ещё тусклое, наши мастера не могут пока делать часы, а порох недостаточно силён? Вот когда мы всему, что нужно, обучимся, тогда и сможем говорить смело с европейцами, пока же нам надо подлаживаться по очереди то к одним, то к другим.

Точно в тот же день, когда дон Родриго покинул Санжан и отправился к вице-королю с докладом о достигнутом соглашении, в самой испанской метрополии грустно обсуждали свои проблемы.

- У нас нет золота и серебра, чтобы щедро заплатить наёмникам, - скорбно произнёс один из генералов.

- Ну и что с этим сделать? — печально ответил другой. — Беда ясна, но ничего не изменишь: раз мы не можем нанять сильную армию, значит, остаётся надеяться, что и та, что есть, сможет одержать верх над врагом.

А пока они это обсуждали — и пытались всё же найти хоть какой-то, пусть и иллюзорный, выход, в портах Лиссабона и Гавра одновременно готовились к переходу через море две группы кораблей. Соперничающие страны приняли решение поскорее обосноваться в Гуанабаре — да, одновременно! — и, хотя они не знали о планах друг друга, но всё же смутные подозрения, что противник тебя обойдёт, оказались наилучшим мотиватором. А в придворных кругах обеих столиц шептались ещё и о том, что успех этого мероприятия покажет преимущество перед испанцами. Ведь раз французы (или португальцы, один фиг) обоснуются и закрепятся там, где наглухо облажались хитроумные идальго, значит, именно им и карты в руки, в том числе и в европейских делах.

Аташ-абадцы не знали обо всём этом, ближайшие планы двух сторон были для него полностью неведомы, ведь о таких деталях старались не распространяться даже в своих государствах, чтобы сохранить тайну подольше и воспользоваться неожиданностью. Тем не менее, подготовка шла вполне серьёзно, и запасами обе экспедиции грузились очень старательно, собираясь с первого раза добиться успеха. Что характерно, португальцы на первом участке своего перехода довольно сильно опередили своих соперников, но на последующем этапе, непосредственно при пересечении Атлантики после островов Зелёного мыса, где они разминулись на трое суток с небольшим, обе экспедиции шли почти ноздря в ноздрю, разве что не видя друг друга.

Двенадцатого июня тысяча шестьсот сорок восьмого года это взаимное неведение, однако же, завершилось, ибо те и другие подошли, наконец, к своей заветной цели. И никто не пожелал делиться доступом к столь роскошной бухте, которая отлично защищена от внешних ветров и буйства морских стихий, которая снабжает людей пресной водой, массой островов и плодородными берегами. Как только с флагманов двух эскадр увидели друг друга, немедленно началась жёсткая дипломатическая игра: спустили шлюпки с парламентёрами, которые встретились у одного из островков. Адмиралы предпочли не связываться между собой напрямую, предпочтя дожидаться момента, когда можно будет лично вступить в переговоры всё же… или дать команду артиллеристам.

- Вы обязаны немедленно уйти отсюда, потому что такова воля короля Португалии, и потому что Тордесильясский договор запрещает вам тут находиться, - сквозь зубы заявил представитель Португалии.

- Нет, это вам нужно отсюда убираться подобру поздорову, так как эта земля не принадлежит никому, кроме тех, кто её обрабатывает, - ответил ему французский делегат. — У нас договор с местными жителями, и они вас, португальцев, привечать не желают, так что не надо делать тут вид, что вы всем распоряжаетесь.

После такого «обмена любезностями» решительная стычка оказалась совершенно неизбежна. Правда, произошла она скорее формально, без единого выстрела: высадившиеся на берег отряды быстро обнаружили, что местные индейцы тупинамба явились поддерживать французскую сторону, а её противник остался в гордом одиночестве. Скрипя зубами, пришлось португальцам всё же признавать свою неудачу и уходить чуть в сторону, ожидая подкрепления. Их корабли остались на якорях поблизости, рассчитывая что вскоре «на огонёк» заглянет другое португальское судно, что позволит уже получить решительный перевес на море. И вот тогда — держитесь, месье: пусть вы сговорились с аборигенами, но — вам не удастся пробиться через море, которое подвластно тут исключительно Лиссабону! А значит, вы останетесь без подкреплений и снабжения, потому вскоре всё равно капитулируете.

Никто, правда, не торопился к ним приходить, потому что был совсем не сезон, и все суда, которые могли оказаться поблизости, или уже прошли, или направлялись гораздо мористее, стараясь добраться до другого подходящего места. Так и вышло, что первым кораблём, который вошёл в бухту, намереваясь пополнить запасы пресной воды и продолжить свой путь, оказалась аташ-абадская военная каравелла.

Глава 23. Невольные арбитры

На этом корабле главным был уже знакомый нам Рошан Киске, который не уступил никому честь отправиться в опасную экспедицию к берегам сильнейшей морской державы. Он даже не мог бы надеяться, что другие моряки за него отомстят в случае чего, потому как флот Португалии объективно был во много раз сильнее. Военный решительно взял быка за рога, понимая, что именно здесь и сейчас от его решимости зависит самое главное — устоит ли страна, сможет ли она остаться сильной и способной решать проблемы, или же превратится потихоньку в «фон» для других игроков.

На столе, за которым собрались все трое, лежала грубо начерченная карта побережья. Аташ-абадец сходу заявил:

- Я не стану настаивать, чтобы вы разошлись как добрые приятели, ибо понимаю отчётливо, что это совершенно невозможно. Я просто считаю необходимым напомнить — моя страна желала бы, чтобы не вредили ей своей враждой и держались бы всё-таки в некоторых рамках.

- Но король Франции не признаёт прав Португалии на эти земли.

- А королю Португалии решительно всё равно, что думают про его законные права в Париже.

Киске решительно взмахнул рукой, останавливая спор в самом зародыше.

- Вот что предлагаем мы. Север был и остаётся португальским, пусть там выращивают сахар и рубят пау-бразил, пусть даже рабов ловят и покупают, мы не собираемся вмешиваться. Середина спорная, пусть там живут по желанию французы во всех тех факториях, которые они уже основали или прибыли основывать. В Гуанабаре они тоже вправе держать форт, но обязуются не мешать португальцам или любой другой нации вести торговлю с местными жителями в обход себя. Не вправе они также никому запрещать приставать к берегу, пополнять запасы воды и пищи, чинить корабли. Севернее — его палец провёл линию по карте, и южнее Параны — всё побережье принадлежит нам и управляется сообразно нашим законам.

На этом вынужденном компромиссе в итоге и остановились, решив, что следует на время заняться совсем иными делами. Пока же во Франции и Португалии решали, что предпринять далее, на сцену вышел ещё один новый игрок.

Каракка «Серый дельфин», заглянувшая в залив Ураба двадцатого июня тысяча пятьсот сорок восьмого года, вышла из не самого близкого края: ей пришлось добираться сюда из Саутгемптона. Из девяноста семи человек на борту восемьдесят два были моряками, ещё пятнадцать — солдатами; их отправили в путь по причине опасений за судьбу судна. Уже не первый раз бывало, что во время рейса английский корабль захватывали на абордаж каперы или другие противники, поэтому предосторожность была совсем не лишней.

И всё-таки, с немалой робостью входила команда «Серого дельфина» в новую для себя гавань, потому как не знала заранее — как отнесутся к подобному тамошние жители, не нападут ли они внезапно, не встретятся ли серьёзные неприятности? Потому и капитан не без внутренней дрожи обратился к хозяевам, когда сошёл на берег, чтобы попросить по возможности разрешить им зайти в самый порт и продать свои товары.

- Что же вы, милорды, привезли-то? — полюбопытствовала портовая стража.

Оказалась, что почти весь трюм каракки забит сукном, а также там имелось немного свинца и олова, упакованных в мешки. При этом английский капитан пожелал, по просьбе направивших его купцов, закупить побольше пряностей, серебра и железа. Партию коры хинного дерева после долгих уговоров он согласился принять, но ссылки на то, что «это средство используют для борьбы с малярией» сработали лишь наполовину. Моряк вывернулся так, чтобы не признавать превосходство «варварской» медицины в этом отношении, он заявил:

- Вот когда наши врачи докажут, что это средство действительно работает, тогда и начнём перевозить. Пока же — возьму только для пробы и проверки, помогает ли оно больным.

Тем временем волна изменений докатилась и до совсем далёких, казалось бы, краёв. В Уппсале в середине лета тысяча пятьсот сорок восьмого года купцы обсуждали между собой, как воспользоваться изменившейся обстановкой.

- Король строго против ганзейской торговли теперь, требует обходиться своими силами. А как это сделать, совсем не говорит, видно, такие мелочи его совсем даже не волнуют. И откуда мы возьмём необходимые нам товары, кто их привезёт, вообще неясно пока что.

Ответ на часть из этих вопросов как раз и находился на пути в Стокгольм уже в этот момент…

«Серый дельфин» нагрузился необходимыми товарами к десятому июля, причём судну потребовался ещё и мелкий ремонт во время стоянки. После этого судно преодолело долгий, изнурительный путь к лондонской гавани, где пришлось задержаться ещё, чтобы дать необходимые пояснения правительственным чиновникам. Те предсказуемо очень даже заинтересовались, что за новое государство было посещено купцами; прежде о нём доходили лишь слухи самые фантастические и неопределённые, навеянные пересказами испанских и португальских баек. Пока всё это происходило, пока закупали и размещали на складе новый груз, настала пора уже осенних холодных штормов, когда волна была злая и капризная, когда невозможно просто так достичь тех или иных мест в северных морях.

По английским тавернам ползли теперь слухи весьма разнообразные. Кто-то уверял, что страна вскоре наладит отношения с далёким огненосным государством, и что даже приплывут сюда, может быть, войска и наёмники, за которых заплатит обильно королевская казна. Ходили и другие сплетни, в которых крупицы истины были смешаны с ложью. Реальное положение дел знали очень даже немногие, и среди них был тот самый капитан, которого, однако, обязали держать язык за зубами. Причём наказать его обещали очень даже сурово, если хоть что-нибудь окажется вдруг разглашено. В частности, английские купцы, компании которых и принадлежал «Серый дельфин», вознамерились как раз стать посредниками в обмене товаров между Аташ-Абадом и шведским королевством. Их замысел оказывался очень прост: перевозить с юга соль и ткани, окрашенные в яркие цвета, а в обратном направлении доставлять смолу, дёготь и медную руду.

Так или иначе, весной тысяча пятьсот сорок девятого года каракка вновь отправилась в путь, и теперь её цель была — добраться до шведского берега. Капитан, стоя под холодным балтийским солнцем, скупо освещавшим в мае водную гладь, уверенно вёл судно вперёд. Он выступал в этом рейсе всего лишь «фактором», то есть доверенным лицом купеческой компании.

Когда капитан Сомерсет вошёл в зал королевской канцелярии, и направился уверенной походкой к тяжёлому дубовому столу, за которым сидел советник по торговле, в ноздри англичанина сразу ударил запах сушёной рыбы, воска и сальных свечей. За капитаном семенили двое слуг, нёсших образцы товара — загружать собственных матросов, и так запурхавшихся за время рейса, он отнюдь не собирался.

- Вы говорите, этот хлопок окрашивали жители земли, которую так и не сумела завоевать Испания? — советник выразительно поднял бровь.

- Именно так и есть, - ответствовал Сомерсет. — Те, кто меня нанял, готовы обеспечить закупку и подвоз подобного товара, причём постоянно и далеко не только на вверенном мне судне. Также они готовы доставлять вам и соль, чистую горную соль, которую добывают из залежей в Андах.

- Но я слышал, - прогудел торговый советник, - что в той чудной земле торг с иноземцами ведут по-особому…

- Это не станет помехой, - поспешил успокоить его капитан. — Вы можете быть уверены, что мы уже договорились о всех важных деталях, в том числе и о том, чтобы поставка товара не прекращалась.

- Хорошо, и что же взамен требуют эти… аташ-абадцы? — спросил швед. — Мы точно не сможем передавать им золото и серебро, каковых в казне не очень-то много.

- У них у самих этого серебра завались, а вот дёгтя и смолы очень даже не хватает. Они сейчас строят корабли, и сами представляете, сколько всего нужно привезти им, чтобы это строительство не останавливалось бы. Медь также им потребна, причём в большом количестве, а вы ведь желали бы загрузить свои фалунские рудники работой.

Удар пришёлся в самую точку: шведы и без того искали, где бы сбыть эти свои товары, обойдя монополию ганзейцев и датчан. Однако у советника возник тут же ещё один весьма острый вопрос, который он не замедлил задать:

- А если кастильцы вдруг узнают, что мы поставляем изделия своей земли огнепоклонникам, не будут ли они в гневе?

- Король Карл слишком занят своими сундуками, которые пустеют день ото дня. Как обойти его патрульные суда, то уж чисто наша забота.

Внутри чиновника боролись разнородные побуждения — и всё же он решился, наконец.

- Передайте тем, кто вас нанял, что Швеция охотно пойдёт на такой обмен. Однако первые грузы смолы и меди окажутся невелики, потому что нам надо сначала убедиться, что путь работает и обмен совершается, что мы не отсылаем свой товар в никуда.

Второго июня тысяча пятьсот сорок девятого года в особом зале совета мобедов — там, куда не допускалось даже большинство аташ-абадских чиновников — новый служащий правительственного аппарата знакомился со «свитком мира»: так именовали особые записи, в которых заносились обзоры о разных государствах. По сути, это был вовсе даже не свиток, однако же прежнее название, появившееся ещё до начала книгопечатания и переплётного дела, сохранялось по привычке.

- Кастильцы тут, в местности, которую они сами называют Новой Испанией, а также на разнородных островах. Они ещё внешне могучи, но это могущество кряжистого дуба, который уже подточен гнилью и жучками: первый же порыв ветра свалит его на землю как тростинку. Мы ведём с ними торг, чтобы вытянуть побольше их серебра и ремесленников, а заодно чтобы им меньше повода было напасть на нас прежде, нежели они окончательно одряхлеют.

- Португальцы, это те, кто думает только о торговле. Пусть думают дальше, они доставляют нам немало ценных товаров, а взамен мы дозволяем им оставаться и размещать свои фактории там, где могли бы легко помешать им.

- Франки, это те, кто севернее кастильцев и португальцев, они грызут Кастилию почём зря, но остаются нам при этом чужды.

- Англичане похожи на португальцев, но это жители острова, которые отвергли Римского верховного жреца, и решили, что им правильнее будет оставаться под собственным началом духовным, не согласуясь ни с кем. Могут быть со временем опасны, если мы перейдём им дорогу. Однако, пока Аташ-Абад не усилился, нам следует использовать их и старательно вести торговлю, как и с кастильцами, через них, но не к одной только их пользе, конечно же.

Седьмого октября тысяча пятьсот сорок девятого года в небольшом прусском городке Бартенштайне стояла обычная для той поры промозглая погода. Таверна «У лысого волка» пропахла смесью кислого пива и мокрой шерсти. Ближе всех к очагу сидел отставной ландскнехт Каспар, который только три дня назад вернулся из Данцига, куда каждый год отправлялся теперь, чтобы грузить бочки и тем зарабатывать на жизнь. На столе перед ним лежал предмет, который и стал предметом всеобщего внимания. Казалось бы, всего лишь кусочек ткани, но совсем не такой, к какой они все привыкли, и даже узор на этой материи не видели и самые искушённые ткачи.

- Турками сработано, не иначе, - фыркнул один из местных портных.

- Разуй глаза! Это не шёлк, а хлопок!

- И откуда же, Каспар, у тебя такой хлопок непонятный, - в словах портного струился сарказм.

- Один английский капитан привозит теперь, и берёт его у людей, живущих за дальним морем. Знатный человек один купил, на одежду себе, а со мной вот ещё за услугу обрезком расплатился.

- И что в тех дальних землях ещё есть? — иронически спросил трактирщик, подкидывая дрова в очаг.

- А там есть полно молящихся огню, и не простых, а тех, кто аж самих испанцев вышиб.

В таверне сгустилась тишина, ведь для всех собравшихся мир оканчивался на польской границе и балтийских берегах, а всё, что дальше, происходило в какой-то совершенно другой реальности.

Спустя четыре месяца, в начале февраля тысяча пятьсот пятидесятого года, в Вавельском замке король Сигизмунд Август беседовал со своими советниками. Их интересовали, конечно, не экзотические ткани отнюдь, а нечто более приземлённое: как происходящие события повлияют на позиции Речи Посполитой.

Коронный канцлер отвечал на вопрос короля, что же происходит в далёких землях:

- Да, слухи не обманывают, ваше величество, это тот редкий случай, когда они полностью истинны. Кастильская династия действительно вышиблена из значительной части своих заморских владений. Она не может теперь получать достаточно серебра, поток которого несётся мимо неё, и потому-то и не оказывает помощи австрийским Габсбургам. Это не намеренное решение, это просто не могут они иначе поступить и сильнее взяться.

- Отлично! — обрадовался Сигизмунд, - Значит, мы сможем теперь крепче взяться за силезские дела, нам меньше помех будет.

- Я бы не стал так обольщаться, ваше величество, ведь мы оказываемся в котле почти, причём в качестве жаркого.

- Что вы имеете ввиду? — слегка нахмурился даже король, упёршись руками в стол.

- Шведы налаживают торговлю с той дальней страной при посредстве англичан, получают для своего флота ткань, а также специи. Каковые специи они смогут постепенно перепродавать и у нас, наживая на том баснословные барыши.

- Ужасно, действительно ужасно… Ведь я не смогу просто так запретить продажу этих специй, против меня тут же рокош созреет, если перекрыть доступ к ним. А если не запретить, тогда деньги начнут утекать со страшною силою.

- И не только это плохо, ваше величество, - поспешил уточнить канцлер, - ведь раз Габсбурги слабее, то и султан теперь смелее. Как бы нам не нарваться на неприятности от него самого, если мы попробуем влезть в Венгрию или помочь христианским государям на юге.

- Но и не помогать им мы не можем, потому как в противном случае навлечём на себя гнев Рима. И — отторжение суровое у большинства других христиан, потому как они-то не поймут причин нашей политики! Для них всё просто и очевидно будет выглядеть: мы просто не боремся с турками, возможно, боимся османского могущества или даже пытаемся за спиною у остальных сговориться с султаном, раздобыть себе преимущества и поддержку от него, - возразил кто-то.

- И что же тогда делать, что предпринять? — обеспокоенно отозвался ещё один из советников.

- Будем думать и ждать, соразмеряя свои желания и свои возможности, - отрубил жёстко король. — Не хватало мне трудностей с этой шляхтой и её своеволием, так ещё, оказывается, надо учитывать мнение иностранных кумушек, которые хотели бы навязать нам свои представления. Наподобие того, что Польше следует немедля, нацепив кунтуш, седлать коня и нестись рубиться с янычарами. Не бывать этому, мы станем делать то лишь, что нам удобно и правильно, что помогает усилению державы. А растрачивать силы попусту, сражаясь за чуждые амбиции, категорически неверно, потому что хотят те же венецианцы или цесарцы скрестить клинки с очередным пашой, пусть сначала вступят в бой, а потом и нас зовут. Также повелеваю я найти людей учёных, которые смогут разобраться с этими чудными аташ-абадцами, изучить их язык. И, возможно даже, побывать в их земле и вызнать, что полезного там обретается для дела нашего польского. Вот выполните всё это, и тогда даже и шляхта ничего поперёк не скажет, особенно если сумеем ещё напрямки закупать там ткани прекрасные, о которых уже столько слухов понеслось.

Глава 24. Политика дальнего прицела

Рустам Амару выслушал мнение одного из своих подчинённых, с сомнением покачал головой.

- Я, разумеется, поделюсь этой мыслью с великим дастуром, но, боюсь, он отвергнет её как совершенно преждевременную. У нас нет столько сил и возможностей, чтобы всё это воплотить, и если возникнет хоть малейшая трудность, испанцы смогут очень легко помешать нам.

Ардашир VIII, впрочем, выслушал инициатора более благосклонно, не высказывая своего времени до поры. Потом — только лишь уточнил, прежде всего:

- А тобою уже подсчитано, сколько кораблей понадобится снарядить, и сколько сил надо отправить, чтобы они добрались до цели?

- Да, разумеется, - уверенно заявил чиновник, - я уже произвёл точный расчёт. Понадобится всего пара небольших кораблей, на каждом примерно по сорок человек, включая в это число даже лекарей и переводчиков. Никакого заселения для первого похода, это действительно слишком сложно уже будет, потому как и далеко, и извивать путь ещё придётся, чтобы испанцев обойти. Потом, если придёт успех, можем уже и поселения основывать, а пока надо хотя бы понять, с чем предстоит столкнуться.

Великий дастур помолчал чуть-чуть, и затем заявил то, что изумило сразу же ответственного за внешние сношения державы.

- Я тоже думал о чём-то подобном, но прежде опасался высказаться, вдруг мысль отвергнут полностью. Как оказалось, не я один такие замыслы пестую, так что теперь могу смело открыться. Кастильцы сидят тут, и не рыпаются особо распространять своё влияние на новые земли к северу, но так будет не всегда, могут прийти и те, кто более решительно сунется туда. Нам надо быть к этому готовыми, сыграть на упреждение. Да, плавание будет трудным, даже очень трудным, да, там придётся долго обходить испанский заслон, но… Представьте, что произойдёт, если всё же враги наши ринутся туда полной силой! Нам всё равно придётся пробовать, пробиваться, но уже в гораздо более худших условиях, нежели сейчас. Тогда надо будет воевать, а не торговать.

Вспомните опыт наших предков, которые невольно способствовали, как мы понимаем теперь, стойкости окружающей нас земли в борьбе с испанцами. Представьте, что пройдёт двадцать, тридцать лет, и поток европейцев хлынет туда, и встретят его люди уже не с луками и каменными топорами, а с ружьями и арбалетами, с умением держать строй. Пусть ради этого придётся отступить от принципов и не вводить проповедь, но — дело того точно стоит.

В зале раздался громкий ропот.

- Мы и так растянулись на огромное расстояние, и без того ведём тяжёлую борьбу с многочисленными, коварными и опасными врагами! — громогласно объявил один из авторитетных мобедов.

- У нас не хватает людей даже для самых простых дел, а вы хотите отправлять кого-то в далёкие страны? Это уже какая-то глупая гордыня выходит, однако же! Нам пора заниматься укреплением того, что уже есть, а всем остальным заниматься, когда мы накопим достаточно сил.

Правда, кое-кто высказался и гораздо более решительно:

- Пора за это браться, и притом уже давно следовало бы об этом подумать! Если мы получим в свои руки меха севера, если сможем пользоваться другими богатствами тех мест, то точно станем сильнее. И то, что плыть придётся очень долго, ничего особенно не значит, ведь мы уже преодолевали трудности, а потому и в этот раз справимся!

Разведчиков для нового рейда отбирали очень тщательно и внимательно, каждого проверяли — достаточно ли крепок, вынослив, может ли выполнять распоряжения начальников или слишком своеволен. Когда команду отобрали, ей представили и судно, на котором предстояло отправиться в путь — переделанную и усиленную для дальнего похода каравеллу «Вестник», имевшую теперь восемь пушек. На борт поднялись сплошь подготовленные моряки, каждый из которых уже не первый раз выходил в дальнее путешествие по воде. Даже астроном, каковому теперь досталась роль штурмана, тоже никак не мог считаться новичком в подобных походах.

В трюме «Вестника» лежали десятки железных топоров, сотни ножей и наконечников копий, а часть пороха, пуль и мушкетов была предназначена для обучения аборигенов. Высадочную партию возглавлял командир, который имел опыт стычек как с испанцами, так и с французскими каперами. Поднять паруса и якоря капитан распорядился шестнадцатого февраля, рассчитывая проскочить в паузу между штормовыми сезонами, а заодно и обойти по большой южной дуге Кубу и Гаити.

Однако вовсе избежать попадания в бурю всё равно не получилось — стихия накрыла судно внезапно как будто, и при падении мачты три матроса были ранены. К большой досаде капитана и команды, это потребовало длительной задержки: чтобы хоть как-то подлечить пострадавших и заодно починить изломанный корабль, пришлось срочно искать небольшой необитаемый островок и остановиться там. Дозорных выставили на крайние точки островка, надеясь, что те оповестят в случае чего о появлении испанского патруля — и, к счастью, ни одно судно с идальго не сунулось как раз в этот момент в те воды.

И вот всё же наступил тот день, когда «Вестник» заскользил по мелководной бухте, берег которой оказался сплошь поросшим мангровым лесом, который уже был вполне привычен — и ожидаем аташ-абадцами. Ожидаем, притом, с нетерпением, потому что после тяжёлого морского перехода они уже вдохновенно предвкушали, как ступят на твёрдую землю, как будут кипятить воду на костре и жарить там разную дичь, добытую охотой.

На следующий день к ним вышел дозор племени калуса, который проверял окрестности — не пробрались ли какие-нибудь иные индейцы, претендующие на их землю. Аташ-абадский сотник смотрел с носа каравеллы, как с противоположной стороны усердно погружали вёсла в воду гребцы на трёх каноэ.

- Не стреляйте, - обернулся аташ-абадский командир к своим подчинённым.

Над лагерем спешно подняли белый флаг, и, видимо, уже понимавшие значение этого символа местные жители остановились, с интересом ожидая — какой же необычный манёвр проделают гости теперь?

Толмачи от двух групп сошлись и начали пытаться о чём-то между собой договориться; наконец, когда они двинулись в рахные стороны, Рошан Киске выдохнул с облегчением, похоже, разговор налаживается, и время обнажать талвары пока не пришло. Хотя кто знает ещё, какие враги нагрянут в это уютное местечко, вдруг те же испанцы всё же попробуют ударить.

Самое главное, чтобы нас самих не восприняли как нанятых испанцами воинов, вдруг мелькнула в голове у переговорщика мысль. Но сразу же угасла, как костёр, на который обрушилась суровая морская волна — даже стало немного неловко, как можно было подобное предполагать.

Наконец, они договорились — вождь разрешил менять железные вещи на кукурузу и зверниые шкуры, а также поселиться в особо согласованном месте. Аташ-абадцев долго упрашивать не пришлось, они начали сразу сооружать бревенчатый частокол, который позволил бы надёжно защититься не только от неприятельских атак, но и от нашествий диких животных. Однако прежде всего, даже раньше чем стены и жильё, решили строить кузницу.

- Пожить пока можем и в лодках да палатках. Наше оружие наша защита, в конце концов, и даже более надёжная, нежели стены. А вот если останемся без железа, будет куда как тяжелее нам.

Правда, не всё оказалось так уж весело, как планировали в самом начале. Хотя мушкеты уже были прихвачены с собой, до начала занятий с местными жителями было ещё далеко, пока племя, даже самые дальние уголки его, будут оповещены, пока то-сё… Правда, времени зря не тратили, сосредоточившись на изучении побережья, течений и ветров, для чего в разные стороны отправляли группы то на одной, то на другой лодке. Несколько человек заболели малярией, слегли, и только благодаря коре хинного дерева постепенно поправились, хотя и оставались после этого какое-то время ещё слабыми и вялыми.

Но, как бы то ни было, долго оставаться в полном составе на месте было нельзя. Подходил постепенно срок кораблю уходить и возвращаться в свою привычную гавань, потому что надвигался неумолимо период штормов. В путь судно вышло в конце апреля тысяча пятьсот пятидесятого года, рассчитывая проскочить ещё и мимо испанских патрулей. На берегу оставили скромную факторию пока что, всего лишь из девяти человек — кузнеца, переводчика, лекаря, четырёх солдат, захворавшего матроса и гончара. В одной из кают лежал бесценный груз — причём самой важной его частью выступали даже не мешки с собранными на новой земле растениями и образцами минералов, а грубая карта берега и записи о промерах глубин. Капитан повёл каравеллу самым коротким маршрутом из возможных, потому что, как ни опасно было бы встретить королевский флот, но требовалось ещё и доставить все новости поскорее, чтобы на родине знали: база уверенно основана.

Шестого июня тысяча пятьсот пятидесятого года великий дастур в Санжане принимал капитана — увы, увидеть Рошана Киске ему было не суждено уже, так как тот твёрдо решил до конца дней связать свою судьбу с только что основанным поселением, и не мотаться уже никуда сверх необходимого. Больше всего мудрого воина беспокоило то, что поселенцы не имеют железной руды, и без его руководства не смогут наладить оборону как следует. В своём письме, адресованном главе государства, начальник посёлка так и записал: «Нам нужно, чтобы корабль приходил раз в полгода, несмотря ни на какие сложности. Пусть сюда привозят готовое железо, много железа, а также порох и пули. Можете даже присылать просто свинец, пули мы сами сделаем, вот только чтобы вовремя подвоз был бы. Сообщите, что там с испанцами, не возбухают ли они, не строят ли свои козни опять».

Ардашир VIII с любопытством рассматривал рыб и моллюсков, которых «далёкому владетелю южных земель» в дар отправили индейцы калуса. С улыбкой он заявил:

- Да мне столько и за полгода не съесть! Придётся, хочешь не хочешь, раздавать, потому как пропадёт же почём зря иначе!

Потом дастур сразу посерьёзнел, стал выслушивать капитана более обстоятельно.

- Так, говоришь, они переделывают свою землю как следует? Это очень даже хорошо, потому как я опасался, честно, что это очередные охотники и кочевники, не умеющие вести хозяйство.

- Ну, с охотой и рыбалкой у них тоже всё в порядке, как вы видите, - тем же самым тоном ответил мореход. И ещё они могут очень быстро собирать сотни и даже тысячи воинов, если понадобится. Те на своих каноэ в короткий срок доплывают до любой точки, которую им назначат, и горе тому, кто подвернётся на их пути с недобрыми намерениями.

- Очень хорошо, - тряхнул седеющей головой дастур, - чем лучше они сами готовы к отпору, тем меньше зависит от нас. Представь, что было бы, если бы они нуждались в усиленном подвозе разного оружия, или были бы мягкотелым племенем. Тогда нам пришлось бы там ставить свой крупный гарнизон, постоянно снабжать его, и в этом случае мимо внимания Мадрида это точно не проскочило было. Какова слабость идальго и их державы, судить не возьмусь, но понимаю — спускать заклятому сопернику, то есть нам, они ничего не будут, и каждый, кто такое предложит, окажется извергнут из их правительства.

Капитан тут же поднял тему, которую он то и дело обдумывал во время обратного пути с севера.

- Я полагаю, - начал он, что нам следует не только одним оружием решать дело, но и самой волей людей озаботиться. Никакое оружие не поможет, если сами жители той земли не будут готовы крепко стоять за свою волю и против испанского сапога.

- Вот это действительно важно! — поднял руку глава Аташ-Абада. — Это даже значимее, чем любая вера, потому что убеждения можно отстоять лишь тогда, когда понимаешь, кто им на самом деле грозит. Если же северяне продадут свои ружья за ром или бусы, ну или в каких-то племенных войнах используют, толку выйдет очень мало. Ещё и мы сами виноваты окажемся, что не предусмотрели такого, не продумали, и я сам первый скажу и повинюсь в этом промахе.

Верховный жрец на минуту застыл и закрыл глаза, перестав шагать по комнате. Потом, резко распахнув веки, он подошёл, вернее, даже подбежал, к столу, и начал уверенно писать на листе бумаги. Вслух Ардашир бормотал:

- Это не простые враги, нет, это слуги демонов холода… вот так мы проймём кого угодно, даже того, кто готов стать предателем… Надо обязательно объяснить, что приходят эти люди, чтобы часть местных убить, часть заставить на износ работать в шахтах и на полях. Надо показать, что мы сильны, и что сможем противостоять тем же испанцам.

Отойдя от стола, и меряя возбуждённо шагами комнату, дастур продолжал размышлять, что же ещё должно быть в его заметках.

- Нельзя упускать порох, ружейные стволы и замки из своих рук. Да, обидно кому-то, может быть, что мы не доверяем, но если хоть пара человек продаст наше оружие врагам, это будет хуже гораздо. И тщательно смотреть, куда передаём, чтобы полностью надёжно было племя и не подвело. Отбирать лучших, возможно? Или нет, тогда они возомнят невесть что о себе и попробуют скорее договориться с другими иноземцами? Обдумаю дополнительно, пусть и другие мобеды поразмышляют.

Капитан кашлянул, стараясь привлечь к себе внимание. Ардашир VIII посмотрел на него, и сразу же спросил:

- Ну, какая дельная мысль есть?

- Надо дать особые знаки тем, кто нам помогает. Чтобы все видели — это наши почти люди, они умеют и в строю шагать, и засады устроить, и крепость построить, и армию восстановить после поражения, если понадобится. Вот это вот важно, тогда враг станет понимать, что мы серьёзно за тот край взялись и так просто его не упустим из рук.

Великий дастур помолчал немного, а потом сказал:

- Знаки это хорошо, конечно, однако главное в ином. Со знаками ли или без них, но все должны быть убеждены — главная угроза не в соседних племенах, а в приходящих издалека захватчиках. Чтобы каждый буквально понимал: бить могут по другому племени, но бьют и по его собственному, тем самым. Чтобы не было надежды отсидеться и договориться, даже разжиться какими-то благами. Нужна будет типография, хотя у нас уже одна есть, обязательно нужно разместить ещё одну — на далёком севере как раз. Пусть там мало людей — привезём нарочно для такого дела, усилим охрану, лишь бы обеспечить полную безопасность. Гравюры дешёвые на листках, понятные каждому, наподобие тех, которые о нас рисуют в Европе, подойдут очень даже, чтобы донести наши мысли разным людям на севере.

Капитан кивнул, он и сам прекрасно знал про эти листки — ими многие моряки обменивались, поражаясь тому, какие нелепые домыслы об Аташ-Абаде в ходу бывают за границей. Необыкновенно уродливые люди на этих листках делали нечто совершенно непотребное и ужасное. Очень плохо, что подобным образом использовали самые совершенные произведения человеческого ума… но что, если использовать их более разумно, для противостояния наступающему злу?

Мореход поспешил попрощаться, он видел, что главу их государства обуяла жажда кипучей деятельности. Хотя тот находился уже на грани старости, можно сказать, но оставался человеком энергичным и решительным, поэтому и спешил иногда воплощать свои замыслы. Все понимали, что в такие моменты напряжённых размышлений лучше всего не мешать, потому что «цена» задержки — упущенные идеи, которые могли бы принести пользу, и притом немалую. Неудивительно, что на слишком въедливых и недогадливых потом обрушивался гнев владыки, и вряд ли кто-то мог бы сказать, что эта ярость необоснованная.

Глава 25. Сдвиги культурные и иные

Двенадцатого июня тысяча пятьсот пятидесятого года в Санжане в одном из зданий собрались несколько человек. Так — чинно и степенно, со стороны незаметно — зарождалась работа Дома знания. Собственно, такие заведения собирался открывать ещё предыдущий великий дастур, но лишь теперь дело дошло до них по-настоящему.

Отправной точкой стали визиты аташ-абадских моряков в европейские страны и сведения от пленных. Идея создать университет витала в воздухе, но потом кто-то вдруг предложил:

- Зачем нам повторять то, что уже придумано, и притом выросло на чужой почве? Давайте возьмём этот же росток и превратим его в нечто более удобное для нас! Пусть в одном месте не только учат молодёжь новым знаниям, но и размышляют о том, как устроен мир, что происходит за рубежами нашей страны. Пусть выводы об этом появляются на нашей же земле, а не только в государствах иностранных, как доселе было. И ещё — раз уж такие размышления в этом месте будут, то почему бы не черпать оттуда людям, которые властью облечены, полезные советы о разных вещах и их гранях?

Ардашир VIII счёл нужным явиться на открытие такого заведения одним из первых. Даже раньше, чем сами исследователи и эксперты туда приехали, правительственная карета уже стояла у ворот, ожидая. Выступая перед собравшимися, великий дастур заявил:

- Огромны те познания, коими обладают народы внешние, и ваше дело в том ещё состоит, чтобы эти познания на пользу нам собирать всячески. Но не просто собирать, а с умом, пристально оценивая, конечно, какая мысль заморская пользу принесёт, какая пустоцвет даст, а у иной ведь и плоды ядовитые появиться могут. Как, кстати, вы собираетесь устраивать свой Дом знания? — спросил он у начальника.

- Прежде всех мы создали уже зал небесных сфер, - ответил тот. Те, кто в этом зале заседать будут, должны представить к пользе державы нашей расположение звёзд, помочь составить точные карты, узнать побольше важного о ветрах. В зале земли и моря соберутся люди, коим предстоит работать с разными рудами, вызнать всё про почву, про воды и дальние страны, куда только лишь по воде и можно попасть. Там же будут и с порохом работать, посему внимание военачальников обязательно нам нужно, дабы образцы брать и проверять. В зале жизни находиться предстоит тем, кто попытаются похитить у природы тайны болезни и здоровья, уродства и красоты, а также и всего, что с травой растущей и со зверем, рыбой, птицей связано.

- Вы, кажется, говорили, что у вас будут и воспитанники?

- Истинно так. Мы уже отобрали человек пятнадцать, к наукам разным дарование проявивших, и жить они будут при нашем же Доме знания, дабы всё время быть под благотворным оком людей мудрых. Иначе хаос поглотит нас, а Ахриман возрадуется, глядя на то, как умы свежие соскальзывают на кривую дорогу.

Присутствовавший при этой беседе главный судья Аташ-Абада изрядно удивил Ардашира — ведь спокойно дожидался он окончания разговора, не вмешиваясь в него, хотя и старательно прислушивался. Потом, когда великий дастур стал свободен, главный судья решительно подошёл к нему и завёл свой разговор.

- Ведомо мне, что за морем стараются все тяжбы и судилища решать, закрепляя на бумаге голос каждого, кто высказал своё слово. Чтобы в дальнейшем твёрдо было оно, чтобы ничего не потерялось и исказить изречённое труднее было. Недурно было бы и нам сей обычай перенять поскорее. Это прежде мы могли спокойно приговаривать по тому, что из уст человеческих звучало, но теперь держава наша слишком велика становится, чтобы по-старому всё решать.

- Хорошо, я подумаю об этом, - сдержанно ответил дастур. Он уже думал в это время о том, как бы поскорее усилить флот, но теперь приходилось переключаться на новое направление мысли. Откуда бы ещё взять столько бумаги, вот в чём вопрос…

Первая дискуссия, между тем, разгорелась в Доме знаний уже спустя примерно месяц после его открытия. Предмет диспута формулировался так: «Если Земля крутится вокруг срединного света, то где же место битвы добра со злом». Проще говоря, там собирались обсудить гелиоцентрическую систему, и выяснить, как она вписывается в традиционные аташ-абадские представления о мире. В зале Дома знаний яблоку было негде упасть, даже вся лестница, ведущая на второй этаж, была забита людьми — включая срочно примчавшихся на такой важный спор мобедов.

Главный мобед Санжаны взял слово первым.

- Эта книга, - заявил он, тыча пальцем в сторону толстого тома в кожаном переплёте, поставленного на полку, - объявляет нас ничтожными и жалким муравьями. Это просто обесценивает всё человеческое в нас и отбрасывает далеко назад, в старинные времена, когда мы не были ещё озарены светом истины.

Ему решительно возразил начальник самого Дома:

- В этой книге пишется о том, как движутся светила и планеты, а на тайны души человеческой и на вещи мироздания общие никакого покушения там вообще нет. Руководствуясь тем, что там сказано, мы сможем точнее направить наши корабли к цели и не запутаться при этом.

Потом они ещё долго спорили, изощряясь в аргументах и ссылках на авторитеты. Последнюю точку, впрочем, поставил великий дастур, который не упустил случая побывать и на этом знаковом заседании, конечно же. Он заявил:

- Мы будем использовать эту книгу для мореходов и для других людей, коим она нужна в деле. Но при этом — непременно надлежит дать ей толкование чёткое, чтобы не смущала она умы чрезмерно. Займитесь лучше этим, не посвящайте себя бесплодным прениям, а сделайте так, дабы польза от открытия нового не умалила сияния света в душах людей.

В этот момент главный мобед Санжаны счёл нужным ядовито осведомиться:

- Что же, ради дела, выходит, можно примириться даже с самоновейшим учением о необходимости вскрытия трупов?

- Если это поможет нам устоять, если благодаря тому мы сумеем лучше лечить наших раненых на поле боя и помогать большему числу больных, тогда да, примиряться не только можно, но и нужно!

Критику ничего не оставалось, кроме как раздражённо взмахнуть рукой и вернуться на своё место. Впрочем, Ардашир VIII отчётливо понимал — недовольных таким решением немало, и под вопросом вскоре будет сама возможность остаться ещё на высшем посту для него. Он ведь уже знал, какие слухи ходят в среде, настроенной подчёркнуто старомодно.

До научных споров на далёком континенте ровным счётом никакого дела не было крымскому хану Сахиб-Гераю, тем более что у него имелась забота поважнее. Султан потребовал решительно выступить в поход для помощи Турции в натиске на Персию, и жалкая попытка отговориться бедностью воинов и скудостью оружия не увенчалась успехом. Не удалось и вызвать хитростью своего племянника Девлета из Стамбула, потому в руках у султана оставался мощный козырь — возможность назначить нового хана взамен неугодного.

Эти тяжкие мысли оборвало известие — на море действительно заметили сильный флот, который начинал высаживать войска. Похоже, не стали османы ждать, пока он, Сахиб, образумится, и даже не послали его обманом в дальний поход куда-нибудь, а просто поставили перед фактом: престол нужно будет отдать!

Так точно, как он опасался, и вышло — вельможи предпочли не ссориться с грозным халифом, и вскоре прежний хан сидел в сыром холодном зиндане, а новый, Девлет Гирей, пировал в роскошном дворце, поздравляя помогшего ему османского адмирала.

- Теперь вам дадим новые пушки! — заявил тот. — И вы обязаны будете помочь нам разделаться, наконец, с персами.

- Мы бы могли сильнее на поляков нажать, потому что там дани можно собрать более, - осторожно сказал Девлет, прощупывая почву.

- Поляки потом, никуда полон от вас не уйдёт, и дань тоже заплатят! — отмахнулся от него, как от надоедливого насекомого, осман.

То. что в случае неповиновения может быть вновь заменён правитель, не вызывало сомнений, вон с какой лёгкостью только что это произошло. Для Стамбула проще прокормить двоих или даже троих высокопоставленных пленников, нежели мириться с их своеволием на троне, это совершенно очевидно. Остаться у власти и иметь возможность пировать, конечно, всяко приятнее, чем оказаться в унылой темнице, и потому дерзить далее Девлет-Гирей не стал.

А тридцать первого июля тысяча пятьсот пятидесятого года весть об успешной «рокировке» крымского хана достигла покоев султанского дворца в Стамбуле. И там немедленно же начали размышлять, что это им могло бы дать. Великий визирь заявил:

- О падишах, кастильский король Карл готов заключить с нами мир. Он слаб и не собирается потому нападать на нас, и даже помогать тем, кто с нами борется с запада — на суше и на море.

- Значит, как и король франков, он готов заключить с нами сделку, пытаясь использовать в своих собственных видах?

- Похоже на то.

- Нет, - словно отвечая вслух какой-то своей мысли, - заявил султан. — В страны западные мы пока что не пойдём. Они скуднеют сейчас, и вкусной, сочной добычи там не разыскать при всём желании, каких бы побед мы не достигли. Настала пора взяться со всей силой за нечестивого Тахмаспа и его Персию общипать как следует.

Шах Тахмасп смутно подозревал о намерении «халифа правоверных» стать единственным лидером мусульманского мира, подвинув старинного соперника. Совещаясь со своими помощниками, персидский монарх чётко заявил:

- Я не сделаю османам глупого подарка, не двинусь навстречу им для большого боя. Надо двигаться вглубь страны, чтобы дорога для врага становилась как можно труднее. Чтобы на всём пути не находил он ни куска мяса, ни глотка воды: портите поля, засыпайте колодцы, но остановите его. Бейте по обозам, отлавливайте небольшие отряды и уничтожайте их совершенно беспощадно. И начинайте уже возить грузы морем в обход Сулеймана и его приспешников, пусть этот путь намного труднее и дороже, но то уже не наша забота. Пусть западные покупатели фарфора и специй, которые сдались под напором сулеймановых аскеров, винят в этом только себя самих.

Об «ощипывании» давнего врага думали в то лето и на другой стороне европейского субконтинента. Третьего августа король Густав Ваза принимал французского посла.

- Ваше величество, мой король желал бы, чтобы вы присоединились к нашей стране в борьбе с тиранией Габсбургов. Он готов предоставить вам деньги.

Шведский правитель оборвал посланника, не дав тому развить свою мысль до конца:

- У Габсбургов сейчас недостаёт денег даже на хорошее вино и роскошные одежды, не говоря уже об армии. Я же — строю флот, который позволит моей стране стать бесспорным властелином окрестного моря. Пусть Франция передаст или продаст по сходной цене корабли, которые помогут мне обойти датский Зунд. И пусть она не гневается, когда я стану отбирать Эстляндию у немцев. Всё, кроме этого, мне больше ничего от Парижа не требуется.

- Но это же земли империи…

- Пусть империя подсчитает свои долги и узнает, насколько печально её положение! — пылко парировал Ваза. И помните, если вы попробуете нам помешать, мы всегда можем договориться с Лондоном, о союзе против вас в том числе.

В самом деле, у Испании казна трещала по швам, и, чтобы её наполнить, правительство прибегло к старому, испытанному способу: резко нарастило налоги. Бремя их уплаты обрушилось на всю страну, но особенно болезненно это воспринималось голландцами, имевшими давние и считавшиеся уже нерушимыми привилегии. Вдобавок, нетерпимость скудеющей католической церкви, её отчаянные попытки удержать при себе паству, только подливала масла в огонь. Справедливости ради следует заметить, что протестанты повели себя немногим ответственнее: они не просто усилили свою агитацию, но даже стали прибегать в выходкам грубым и беспардонным. В ряде мест уже в начала тысяча пятьсот пятьдесят первого года случились нападения на католические церкви, при которых разбивали статуи и жгли иконы. Подавалось это под соусом борьбы с идолопоклонством, но вредом только для одних неживых предметов дело ограничивалось очень даже недолго, вскоре начали стороны увлечённо мутузить друг друга в уличных стычках.

Но, так как у Мадрида толком не было денег, гарнизоны в далёкой провинции были малы, а солдаты плохо вооружены и оснащены. И вот уже через несколько месяцев, убедившись, что на компромисс в центре не идут, голландцы повели себя гораздо более решительно…

Восьмого июня на центральной площади Антверпена горел костёр, в который швыряли одну налоговую книгу за другой. Толпа неистово ревела:

- Ни гроша испанским узурпаторам!

Единичные стражники, имевшиеся в городе, жались по углам, они и сами недополучали жалованья, так что даже остававшиеся верными короне не видели смысла идти на верную смерть, дерясь со всем Антверпеном сразу. Вскоре появился проповедник, который влез на бочку и начал говорить пылко, яростно:

- Кастилия проиграла всем и везде, не смогла покорить кучку заморских дикарей, не стала бороться с турками даже! А теперь ещё и требует, чтобы мы оплатили её глупые поступки! Этому не бывать, потому что пусть они сначала поэкономят на своих авантюрах, на придворных и на роскошных соборах, а уж затем требуют чего-то!

Похожая картина наблюдалась летом того года в Генте, Брюгге и других местах, даже кое-где в сельской местности возникали стычки. До поры португальцы могли игнорировать это, радуясь тому, что отдельны от испанцев, и что неудачи политики Мадрида их не особенно касаются. Однако же усиленная Турция начала вызывать всё большее беспокойство, и справиться с ней никак не удавалось. Посему португальские колонии в Бразилии хотя и оставались, но особенно не развивались, оставаясь чисто торговыми предприятиями, не продвигавшимися вглубь. Зачем это особенно нужно, если даже у себя на родине людей и промыслов не хватает? Да и защищать важнейший маршрут доставки специй необходимо очень, без этого богатства не будет. Французы продолжали пробовать залезть на эти земли, но без особого энтузиазма тоже — если даже Лиссабон с его могучим флотом не может, то им, второстепенной морской державе, тем более цепляться неудобно было.

На северном берегу Мексиканского залива через несколько лет появились уже три фактории, и мушкеты да железное оружие стали распространяться на всё новые земли. Потому, когда отдельные испанские конкистадоры всё же пробовали приплыть в эти земли, раз уж не получилось на юге, они сталкивались с серьёзными неприятностями. Даже там, где удавалось высадиться и основать факторию, с ними торговали не очень-то охотно, а в ряде мест такие фактории вообще окружали кольцом глухого игнорирования. Смысл сотрудничать в таких случаях отпадал напрочь, поэтому приходилось довольно быстро сворачиваться и уходить назад, кляня судьбу и незадачливые замыслы свои.

Одновременно умы людей в разных странах Европы пытались понять, в чём же причина всех этих неудач. Версии выдвигались самые разные, от гнева провидения до неправильного выбора советников тем или иным королём. Но, как бы не думал тот или иной из спорщиков, перед всеми ими появлялся один и тот же ответ, в конечном счёте. Становилось понятно, в чьём лице сконцентрировано олицетворение всех провалов, и кто больше всего воспользовался итогами этих поражений и крахов колониальной политики. От таверн портовых до дворцовых покоев, от монашеских келий до университетских аудиторий и рыночных площадей — всюду начинали осознавать, кто же является самым злобным врагом, кого нужно убрать, чтобы расчистить путь к вожделенным богатствам, славе и успеху. Оставался лишь один вопрос теперь — как именно сделать, и какими средствами. А средств тех, прямо скажем, оставалось не так уж и много.

Глава 26. Среди обыденности

В канун тысяча пятьсот пятьдесят второго года в Тумбесе не было ни пылких речей, ни обильных пиров. Чиновники и ремесленники делали своё привычное дело. Земледельцы в полях и садах готовились к январскому урожаю. Всё выглядело обычно. Но если присмотреться — покой за пределами страны был обманчив и ненадёжен, скрывал крайне неприглядные вещи.

В колониях шла драка за жалкие крохи былого богатства, и колонизаторский пыл достиг своего минимума, хотя ещё недавно скудость толкала к завоевательным походам. Европа оказалась окутана странной смесью апатии и склонности к насилию, которое вот-вот грозило произвести ужасный взрыв. Так как рассчитывать на приток серебра и связанные с ним сверхдоходы не приходилось, промышленность не зарождалась: у покупателей не хватало денег на товары. Но, раз не нужно возить такое большое количество товаров, раз и перевозки в колонии под вопросом, то и необходимости в сооружении кораблей тоже не было. Не требовались ни лес в большом количестве, ни парусина, ни металл для всего этого. Отливка железа за первую половину шестнадцатого века не сделала ни шага вперёд, поскольку вводить технические новинки не было никакой возможности.

Попытки цехов хотя бы удержать цену на свои товары не увенчались успехом: всё равно потребителю нечем было заплатить. То тут, то там ремесленники впадали в полное ничтожество и нищету. Но если в западноевропейских государствах это было проблемой, то для Речи Посполитой стало контрольным выстрелом, поскольку никому не требовались её пушнина и круглый лес. Казна в разных государствах становилась всё более дырявой, и вместо формирования регулярной армии приходилось набирать наёмников - такой путь казался более выгодным, позволяя хотя бы не тратиться на содержание самого войска. Оружие покупали хаотично, каждый отряд брал ровно то, что ему казалось подходящим.

Кризис толкал множество людей идти в солдаты, однако кондотьеры стали постепенно портиться и превращаться в подобие янычар: злых и своевольных. То в одном, то в другом государстве не только основные полки, но даже и гвардия, стали применяться элитными группировками как орудие дворцовых переворотов. Об авторитете корон пришлось позабыть, потому что ни о каком абсолютизме не могло быть и речи, когда каждый полковник может сколотить отряд и, ворвавшись в покои монархов, отправить властелина в отставку, нажав на курок или взмахнув саблей.

Армии всё чаще во время войн наслаждались грабежом городов, которые попросту перестали расти и даже начали откатываться вспять: смертность росла всё больше, а помочь было некому. Массовое разорение влекло уже и перегрузку благотворительности, которая изнемогала под напором кризиса. Постепенно европейцы начали перебегать из городов в деревню, так как там хотя бы прокормиться можно было. Однако избыток рабочих рук на селе сыграл очень злую шутку: можно было спокойно использовать устаревшие орудия, просто расширяя угодья. То тут, то там леса сводили, распахивая землю сплошняком; щедрый урожай первых лет, впрочем, вскоре исчезал, потому что начали мелеть реки, стали дуть и суховеи. Достаточно было одного неблагополучного сезона, чтобы наступил голод, вслед за которым приходили уже и заразные хвори, опустошавшие целые местности не слабее кровопролитных войн.

Аташ-абадцы отмечали с горечью, что в Европе стали воевать с землёй как со злейшим врагом, и даже заключили, что это - всё равно, что подкапываться под фундамент своего дома, руководствуясь... непонятно чем. При этом аристократия загребала себе всё больше прав, а истощение торговцев и державшихся на торговле городов не давало королям опереться на хоть какой-то противовес. Вся политика теперь шла полностью в интересах землевладельцев, и на крестьянство обрушивались всё более высокие поборы.

Испания к середине шестнадцатого столетия была целостна лишь на бумаге: Кастилия и Арагон готовы были вцепиться друг другу в глотки, и даже то, что Лиссабон под шумок забрал себе Сеуту и Танжер, не остановило их вражды нисколько. Фактически, церковным единством только и держалась страна, однако и это самое единство оказалось под большим вопросом. Всюду оживали дохристианские культы, вернее, слепленные по обличительным проповедям и разукрашенные воображением секты. Попытки бороться с ними традиционным способом, разъясняя и прибегая к суду инквизиции, не особенно помогали.

Даже те страны, которые одерживали верх над врагами, быстро понимали, что оказались на пепелище, что плоды победы не так сладостны, как казались до войны. Пополнить казну удавалось редко, самое большее — окупить понесённые потери, и всё чаще приходилось воевать в долг.

Генералы оказывались этим сильно недовольны, потому как нормальных армий не было, а наёмников найти та ещё проблема оказывалась, без денег-то. Австрийцы вынужденно оказались в союзе с Турцией, причём даже не для того, чтобы чего-то достичь, а просто потому, что иначе не чувствовали себя в безопасности. Даже некогда богатые венецианцы не могли нанять кондотьеров толком, потому что муранское зеркало хорошо… если есть те, кто готов купить его за приличную плату. Сейчас же таких покупателей стало куда как меньше, чем прежде, и просвета не виделось.

Но войска находились ещё в сравнительно хорошем положении, потому как солдаты-то могут защитить, а вот разного рода искусства и научные исследования страдали куда больше. Купцы, владельцы мастерских, капитаны кораблей рассуждали точно так же: в тяжёлые времена следует делать то, чем занимались и предки, проверенными делами заниматься, а не влезать в сомнительные авантюры, которые когда ещё отдачу дадут, да и дадут ли? Поставишь новый станок — а вдруг он сломается или ещё что. Поплывёшь новые земли открывать, а вдруг не вернёшься, ну его нафиг.

Море стало кишеть пиратами, впрочем, и даже на привычных маршрутах переходы оказывались всё опаснее. Ни один правитель не мог послать достаточно флота, чтобы спасти мореходство от угрозы. Пришлось всем, не исключая и могучей недавно ещё испанской короны, договариваться с главарями морских разбойников, заключая унизительнейшие сделки. Порой уже трудно было отделить, где начинаются корсары и заканчиваются регулярные морские силы, особенно в отдалённых регионах моря. Фактически, кто мог награбить побольше и заплатить налог, легализовался, и претензий к нему официально не было. Жалобы капитанов и судовладельцев не особо помогали, а страхование дальних морских рейсов стало баснословно дорогим. Лишь самые важные и ценные товары стало выгодно возить… причём на суше положение дел было ещё хуже, ведь там даже и плохих страховок никто предложить не мог. Между прочим, это означало и то, что в голодные, неурожайные годы практически невозможно было перевезти зерно или мясо между разными местностями, выручив тем самым пострадавших.

Восток европейского субконтинента догорал не менее бесславно, хотя и чуть менее кроваво. На юге и на севере Польши сидели два независимых де-юре короля, один посаженный на трон Вишневецкими, другой — Потоцкими. Чёткой границы между их владениями не было, и перейти через неё было очень опасным и непредсказуемым решением. Сегодня купец провёз товар — и получал солидную выручку, а завтра, двинувшись обратно, он оказывался на виселице, просто оттого, что кому-то не понравилось. За всем этим с юга с интересом наблюдали австрийцы, которые начинали оттяпывать для себя то одно, то другое селение. Оба польских короля напрочь игнорировали такую угрозу, предпочитая собачиться между собой даже из-за всяких мелочей, и никто им помешать особо не мог. Реальная власть у этих монархов скукоживалась, как шагреневая кожа, но чем меньше оказывались их возможности, тем пышнее титулы звучали, тем изысканнее становились придворные церемонии, как будто такими иллюзиями можно было отмахнуться от неприятной реальности.

Как подметил один из путешественников, побывавших за морем: «Тут, на другом краю света, я нашёл то, чего нет в моей стране, и вряд ли будет. В Варшаве спорят о том, чей меч круче и кто лучше стреляет — тут спорят о ходе звёзд и морских волнах. У нас купцы торопятся поскорее проехать всякую дорогу, потому что везде могут наткнуться на разбойников, тут же опасности почти нет ни для кого. Да, тут не так думают и чувствуют, как у нас — но, вроде бы, они не слишком много от этого потеряли».

Правда, этот путешественник не понимал, что за фасадом общего благополучия скрывались проблемы иные — такие, которых на посторонний взгляд вообще нет, они открываются лишь тем, кто глубже вник в суть дела. Ардашир VIII видел эти трудности явно больше и глубже, нежели случайный заезжий поляк, воспринимающий всё восторженно чисто на контрасте.

Сидя в последний день тысяча пятьсот пятьдесят первого года в своём кабинете, великий дастур размышлял. «Мы должны постоянно двигаться, что-то делать, потому как — если остановимся и сочтём, что можем успокоиться и ничего не делать, то беды непременно обрушатся на нас. Только совершая новые шаги на пути распространения света, мы останемся сильными и сохраним своё благословение. Не так уж и легко это будет объяснить тем, кто привык жить в довольстве и полагать, что теперь опасность полностью прошла. Допустим, мы решим, что можно не следить за торговыми путями, не посылать свои суда на поиски и на проверку того, что делают заморские люди. Те этим воспользуются и обязательно заманят нас в хитрые ловушки. Или просто обойдут нас всё же где-то, навяжут своё покровительство, и тогда бед не оберёшься».

Однако же тут верховному жрецу пришла в голову новая идея — надо бы поделиться своими соображениями с людьми из Дома знаний: зря, что ли, его создавали? Поэтому он немедленно распорядился готовить свою карету к поездке.

Когда же повозка остановилась у нужного ему места, Ардашир с лёгкостью, которой сам от себя давно не ожидал, вошёл по ступеням внутрь. Там несколько человек разного возраста корпели над анатомическим атласом, ещё двое — пытались переводить книгу, только вчера доставленную из Бремена. Как только великий дастур объяснил, ради чего он приехал сейчас, все разговоры вообще были отставлены немедленно в сторону, исследователи приготовились обсуждать важнейшие решения.

Наконец, один из них проговорил, откидывая мешающую чёлку назад:

- Нас не так уж и много, даже сейчас. Есть союзные племена, с которыми предстоит работать и работать, и если мы станем кидать свои силы далеко, то перенапряжёмся. Что ещё хуже, европейцы могут этим воспользоваться, напасть на слишком удалённые гарнизоны и поселения. Пока что доверие к нам связано исключительно с тем, что мы выбили тех же испанцев из Асунсьона и других мест, но на севере это ещё не так.

- Я это знаю, - ответил с тоской Ардашир, - но что же тогда делать, где выход искать?

- Я полагаю, степенно проговорил один из учёных, что прежде чем кидаться распахивать новое поле, надо сначала поработать на том, которое у нас уже есть. Например, если у нас появятся дороги, по которым солдат можно прислать в любое нужное место, то это станет источником дополнительной силы. Там, где дорогу построить трудно или очень долго, надо посмотреть, не станет ли река или море удобным путём, также помогающим нашей стране. Пусть мы не занимаемся торговлей в привычном другим народам виде, но они должны привыкнуть, что на нашей земле и рядом с ней только через наше посредство максимально удобно торговать. Что каждый, кто пытается найти обходной путь, заняться контрабандой, только себе же хуже делает и вынужден будет преодолевать лишние трудности.

- Но хватит ли тогда у нас сил, чтобы обосноваться крепче на северных берегах?

- Хватит, - уверенно заявил сотрудник Дома знаний. Сейчас, когда испанцы уже не так крепко держат море, как раньше, наши корабли могут ходить гораздо свободнее и без особой опасности. Ну, кроме штормов, разумеется, но это всегда было и всегда будет, так что тут ничего не поменялось. Вооружая какое-либо племя и наставляя его на путь истинный, мы можем считать, что у нас появилась новая стена, защищающая от коварного врага. И потом, нам ведь не надо строить большие города и крупные крепости при них, достаточно цепи факторий, которые легко основать и просто возобновить в случае чего. Будем держать в руках главные проливы и бухты, это гораздо лучше, чем пытаться обосноваться повсюду.

- А каким же ты видишь наш флот? — поинтересовался великий дастур.

- С вашего позволения, пусть вот он ответит, он лучше разбирается, - заявил учёный, указывая на своего спутника, который до поры молчал.

Верховный жрец кивнул, и новый участник включился в обсуждение.

- Нам надо держать свой флот в едином кулаке и строить его по монолитному образцу. Пока у других по ту сторону моря разброд и шатание, у нас должен быть непременно порядок и чёткая воля. Пусть даже отдельный корабль всё ещё слабее иностранного подобия, но как единое целое мы возьмём верх. И пусть каждое судно, которое посетит наши воды, обязано будет посетить порт, чтобы знали те, кому нужно, куда оно держит путь, что везёт, и что в итоге получиться может.

- Значит, нам надо бороться с пиратами? — уточнил великий дастур.

- Именно так, потому что, не покончив с ними, или хотя бы основательно не прижав, нам нельзя будет сказать, что воды Аташ-Абада безопасны. А без этого у нас не выйдет и прорыва в мире, никто не захочет посещать столь далёкие порты, которые ещё, по меркам Европы, полны «еретиков». Также важно установить крепкие цены во внешней торговле… и плевать, что для нас внутри они не имеют ни малейшего значения. Надо, чтобы все привыкли — у нас всегда можно купить товар по указанной заранее стоимости, без всяких вихляний.

- А к какой державе нам присоседиться стоит? — испытующе взглянул Ардашир.

Его собеседник, впрочем, ничуть не смутился столь острым, политическим значимым вопросом.

- Ни к какой! — твёрдым, даже звонким голосом ответил он. — Только сохраняя полную свободу рук, сможем мы выполнить своё дело чисто и чётко, а не зависеть от воли какой-то одной зарубежной державы, хотя бы даже она и объявляла себя дружественной нам. Конечно, отбрасывать в стороны нужды других стран не надо, но пусть они и наше мнение слушают всегда, и не брыкаются, если что-то не так. Самое же главное, чтобы на нашей земле жизнь становилась понемногу лучше, чем в тех землях, которые дерзнули на нас руку поднять.

- Это ты хорошо подметил, - подчеркнул Ардашир. — Мне уже не так долго осталось быть главным в стране, и я надеюсь, что те, кто придут за моим поколением, не забудут, что думать надо не только о выгоде, но и о Свете в первую очередь. Чтобы не превращаться в глупых и жадных людей, которые только о корысти собственной и думают всегда, потому что в таком случае — чем же мы от тех заморских гостей отличаться станем? Весь смысл нашего пути утрачен полностью будет, и те жертвы, которые мы уже понесли, те потери, которые враг наш получил, обесценятся ведь!

- Но где же грань между пользой и потерей пути?

- А вот это, друзья мои, вам придётся выяснять самим. На своих собственных делах учась и ошибаясь, может быть, возвращаясь к ранее допущенным промахам — и делая поправки в каждом шаге. И если что-то не очень получаться будет, вспомните о предках-основателях наших — у них не было знаний даже об этой земле, о народах, её населяющих. Но они взялись за дела труднейшие и выполнили всё, что от них требовалось, даже более того, иначе бы мы с вами сейчас не разговаривали. Или были бы очередными испанскими рабами вообще.

Глава 27. Дыхание перемен

Два инквизитора тихо переговаривались между собой, смотря, словно на ядовитую змею, на доклад из Нового Света. В Новой Испании завелась опаснейшая, сквернейшая ересь, которую просто так удалить невозможно будет. То были не происки морисков или тайных приверженцев старых индейских культов — с этим-то конгрегация справляться научилась уже неплохо. Но теперь-то речь шла не о чём-то высоком, духовном, или же наоборот — низменном и коварном. Новый противник грозен был тем, что он делает самые обычные вещи: строит дома, открывает библиотеки, лечит больных, путешествует по морю, распахивает поля и рубит лес — и всё это делает без благословения понтифика и его подчинённых. Что, конечно, является ужасающим непорядком и совершенно недопустимым явлением. И — более всего плохо то, что не получится отправить туда войско, дабы покарать всех как следует.

- Что ж, криво усмехнулся один из беседующих, значит, нам надо просто приложить к виновным анафему. Пусть барахтаются в своей языческой грязи, если пожелают, пусть страдают от нечестия своего на том и этом свете. Нашей же церкви надлежит умыть руки и смотреть равнодушно на всё это отныне.

Джек Картрайт был представителем старинного купеческого рода, десять предыдущих поколений которого торговали с самыми разными государствами, и в Англии эта фамилия кое-что значила. Конечно, далеко не так много, как имя канцлера или что-то подобное, но всё же их знали и уважали достаточно многие. Даже когда наступили трудные времена, поначалу в Линкольншире и Суррее дела семейства Картрайтов расцвели вообще. Отцу Джека, который пять лет назад ушёл от дел из-за старости, удалось подмять предприятия Фулбрайтов и Томсонов. Однако радости это не принесло отнюдь, потому что быстро стало понятно — соперники разорялись не из-за недостаточного усердия или глупости, просто спрос проседал повсюду в Европе, а соперники наступали на пятки.

И, что досаднее всего выглядело, так это то, что столь успешными конкурентами оказывались заморские язычники. Они не просто поставляли более дешёвую, чем на континенте, ткань, но и нисколько не худшую, а в последнее время и несколько лучшую, чем изделия опытных мастеров в Брюгге, Бристоле, Париже… Джеку вспомнилось прошлое рождество, когда он в соборе встретил торговца железом, который жаловался, что аташ-абадский металл теснит его, и скоро надо будет гасить печи. Собственно английский спрос относительно невелик, и вряд ли в скором времени увеличится.

Значит, что? Значит, настала пора посмотреть немного в другую сторону, раз всё из-за рубежа возят, то почему бы ему, Джеку Картрайту, не пристать к этому самому потоку, не попробовать вовлечься в него? Пусть и в качестве, как там говорят, правительственного торгового агента, но всё же и это явно лучше, чем ничего. И вот пятого мая купец поднялся на борт судна, которое совершало рейс в нужную для него сторону. Море словно благоприятствовало ему, ни разу не показался вдали зловещий пиратский корабль, хотя рассказами о морских разбойниках пугали то и дело.

В порт залива Ураба корабль вошёл примерно в полдень второго июля, и, к удивлению британского купца, одним из первых, кого он там встретил, был католический падре самый натуральный. Как оказалось, он просто остался тут, поскольку не счёл возможным бросить своих «подопечных» на произвол судьбы — даже «в царстве ужасных язычников», вернее, ОСОБЕННО в таком царстве.

Хотя Картрайт и не испытывал к его миссии особенной симпатии, но всё же решил узнать, что позволило этому человеку совершить свой необычайный поступок.

- Мне разрешили остаться тут, - начал свою речь отец Томас, - так как посчитали, что лучше разрешить проповедь под надзором власти, чем допустить самовольность. Мою часовню тоже не тронули, хотя и могли бы вполне. Я же сам обратился с просьбой разрешить мне быть тут, с моими немногочисленными, увы, прихожанами, и эту просьбу уважили.

Джек Картрайт не стал задерживаться в часовне и поспешил скорее в ратушу, или в то место, которое тут её заменяло. Купец чувствовал себя не совсем уверенно — потёртый камзол смотрелся странно в окружении белоснежных мобедских одежд.

- Вы хотите очень странного, - строго, но без грубости, произнёс один из слушателей. Прежде ваши соотечественники грабили наши корабли или пробовали везти контрабанду. Теперь вы собираетесь стать нашим правительственным торговым агентом по делам с Англией — что же стоит за таким необычным решением?

Джек сразу же ответил:

- Я купец, и я вижу, как идут дела в последнее время. Ваши товары теснят всё, что только можно, сбыт в европе очень слаб, и то, что вы можете продавать — только и имеет шанс быть проданным. А я — умею продать, у меня есть выходы на нужных людей и знание тонкостей.

- Хорошо, - кивнул чиновник, - мы принимаем ваше предложение. Но помните, если хоть немного отступите в сторону, попробуете хитрить и делать увёртки, вам не поздоровится. Мы назначим вас на эту должность не для того, чтобы вы могли невозбранно набивать свой карман!

Получив необходимый документ, вернее, поставив подпись в специальной книге, англичанин отправился туда, где поселялись его соотечественники, занимавшиеся тут закупками или поставками. Картрайта радушно встретил купец, торговавший сахарным тростником, который уже в третий раз приехал сюда за поставками новой партии товара.

- Ну и как тут торгуется?

- Сначала я полагал, что здесь все тугодумы, долго тянут, или просто добиваются более выгодных условий. Потом сообразил, что просто всё продумывают в деталях: подпишут соглашение лишь тогда, когда будут уверены, что точно смогут всё отгрузить.

- Неужели и жуликов не бывает?

- Редко, но есть. Три года назад один из местных попался, причём даже из старинной жреческой семьи, представляешь? Он просто сбывал плохую ткань, которая лопалась в руках. На суде ему вменили измену, так как он умалял достоинство страны перед чужеземцами. Приговорили к повешению, а до этого, по устоявшемуся обычаю, вымазали смолой, изваляли в перьях и водили по городу повсюду.

К началу сентября Джеку Картрайту удалось завершить в основном созревавшие дела, заключив соглашения с другими купцами, теперь уже в качестве служащего. Самое главное, что он теперь усвоил из действовавших в Аташ-Абаде правил, так это то, что продажа сахара за рубеж облагалась двадцатипроцентным акцизом, тогда как его транзит только двенадцатипроцентным. Немного подумав, он понял, что таким способом подталкивают возить чужие товары и ограничивают вывоз своего, чтобы заодно и порты с моряками поддержать, и соперников с носом оставить. Ещё до своего отплытия из Англии купец уже завершил все дела на родине, справедливо понимая, что может вовсе и не вернуться назад.

Глава 28. Жёсткое противодействие

Осенью того же года, четырнадцатого сентября тысяча пятьсот пятьдесят второго года грузовой корабль «Гонец» проходил мимо Азорских островов. Аташ-абадская команда уже неоднократно бывала в этом районе с различными грузами, и потому чувствовала себя вполне уверенно. В трюмах «Гонца» лежали около сотни бочек с сахаром и изрядное количество красителей. Всё это предназначалось для французских покупателей и было частью схемы по получению артиллерийских орудий взамен на сырьё.

Капитан то и дело щурился, вглядываясь в горизонт, шестым чувством, кожей ощущая нависшую угрозу. Хотя море оставалось спокойно, не показывался ни один парус, но именно это тревожило больше всего. Отчего другие корабли обходят очень часто посещаемые места, ведь в это время года как раз они и должны стремиться поскорее добраться до порта, чтобы не попасть в шторм? Может быть, тоже прознали про вероятное нападение пиратов, и неохота им мериться с врагом силой своих пушек? В любом случае, отсюда теперь просто так не уйдёшь, и остаётся лишь одно — быть бдительными и стараться первыми выстрелить в случае чего.

Старший помощник подошёл к капитану, огляделся: на палубе всё было по-прежнему, матросы уверенно тянули свою вахт. Молча старпом ушёл вниз, в трюм, пересчитывать и проверять бочки, и от его взгляда капитан чувствовал мурашки по коже. Значит, не только он один подозревает какие-то угрозы, но и другому искушённому, просоленному морскому волку чудится рёв пиратских глоток и блеск абордажных сабель за горизонтом. Они не говорили об этом, но отчётливо понимали друг друга.

Команда тоже чувствовала опасность, если не сама, то хотя бы смотря на своих начальников. Потому все, так или иначе, ждали, когда придёт враг, когда надо будет рубиться с ним, отстаивая свою жизнь — и заодно право привезти товар заказчику.

Незадолго до полуночи, когда на постах осталась небольшая лишь часть матросов, в темноте появился силуэт брига, шедшего почти бесшумно. Чёрные паруса дополнительно придавали скрытности… и зловещести — если даже и увидит кто, то станет лишнее мгновение колебаться, и это как раз и требовалось команде брига. Джентльмены удачи буквально боготворили капитана Менезеса, под началом которого уже несколько раз в этом году разжились жирной добычей — и почти сразу, по пиратскому обычаю, спустили её в кутежах и игре в кости.

Наблюдатели на «Гонце» заметили опасность всё же, и даже подняли тревогу — но «Суровый Сокол» уже догонял их, оказавшись всего в полутора кабельтовых. Поднявшийся свежий ветерок помогал разбойникам, наполняя паруса брига, позволяя быстро сокращать расстояние. На палубу аташ-абадского судна успела выскочить ещё лишь жалкая горстка моряков, а в борта уже впивались абордажные крючья.

Португальцы довольно быстро, пользуясь внезапностью и численным перевесом, задавили вахту и сторожевых матросов. Одержав победу, Менезес спешно спустился в трюм. Связанную команду «Гонца» заперли в каютах под охраной вооружённых пиратов. Остальная часть захватчиков принялась управлять судном — потому как капитан Менезес рассудительно решил, что нажиться на трофее выгоднее всего, всё равно наниматели не смогут проследить, сколько изначально груза было на захваченной каракке. А так себе несколько десятков лишних монет, ну и команде по паре медяков отсыпать тоже не помешает, зря они, что ли, болтались столько времени, карауля указанное судно.

Поначалу, когда «Гонец» не вернулся вовремя, хотя и отличался быстроходностью, никто не встревожился. Мало ли каких случаев и непредвиденных задержек бывает в море… тем более что сейчас возвращающиеся жаловались на полосу стойкого штиля. Всё изменилось в самом конце года, когда дошли первые слухи о кровавом нападении. Их португальцы и испанцы распространили намеренно, стараясь хотя бы таким способом подорвать репутацию Аташ-Абада, показать, насколько он слаб и ничтожен, ведь даже не может защитить собственную торговлю от разбоя.

Однако, вопреки ожиданиям недоброжелателей, ни малейшей паники это не вызвало, как не вызвало и желания сократить свои переходы по морю, посещать только удобные и безопасные его районы. Наоборот, возникло горячее желание — защититься всё же и надёжно остановить вражеские атаки. Уже на следующий день двое капитанов явились на верфи, где заявили мастерам:

- Надо строить теперь суда, которые хорошо противостоят разбою. Пусть они будут не такими резвыми, но чтобы пушек на них было вдоволь, и на носу, и на корме.

- Но не утонете ли вы вдруг с такими кораблями? — попытался возражать мастер.

- Пусть даже мы утонем по воле морской бури, но не склоним впредь головы перед теми, кто желает грабить и унижать нас! — пылко проговорил один из моряков. Другой в это время с одобрением рассматривал толстую доску, из которой вскоре должны были, возможно, сделать если не борт, то мачту.

Уходя в сторону порта, капитаны продолжили тихую беседу, теперь уже о чисто своих служебных делах: у кого какие матросы, кто куда в рейс вскоре пойдёт, какие грузы. Потом, уже перед тем как расстаться, один из них сказал другому:

- Вот увидишь, мы ещё отстоим себя. Каждый, кто вздумает на нас лезть, горько пожалеет о своей самонадеянности. И настанет тот день, когда расплачиваться кровью желающих будет мало.

Начальник одного из форпостов во Флориде ничего не знал ещё толком о проблемах, которые испытывает трансатлантическая торговля страны. Однако нанимаемые и поощряемые португальцами пираты не ограничивались нападками на торговых коммуникациях, рейдировали они также и на путях снабжения в Мексиканском заливе, хотя туда добраться было уже сложно. Соперничество между Испанией и Португалией тут отступило на второй план, и на Кубе, на Эспаньоле то и дело появлялись тайные базы корсаров, якобы неподконтрольных властям. Больших успехов им добиться не удавалось, но и перехват части грузов оказывался очень даже неприятной новостью для аташ-абадцев.

- Пороха осталось на несколько выстрелов всего, - бесцветным голосом сказал один из охотников. — Ещё немного, и добывать зверя мы сможем лишь капканами да ловушками.

- Ну и пусть так! — ожесточённо проговорил начальник. — Сам же видишь, что корабль, который должен был привезти огненный бой, не пришёл. Что-то, видать, в море случилось, что-то пошло не так, как задумано. Придётся нам выживать по старинке, и не такое видали. Надо договариваться с местными, чтобы они не давали покоя испанцам всё же. Потому что главное не оружие, сколько раз уже говорено, главное — решимость твёрдо отстаивать себя и свои цели.

Французский же король Генрих Валуа был скорее доволен сложившимся положением вещей. Он старательно собирал своё войско, рассчитывая поскорее добить мешавшего ему очень сильно испанского короля. Беспокоило немного только лишь то, что плодились повсюду, в том числе и в его собственной свите, тайные протестанты — и постепенно из простого беспокойства они превращались в фактор натурально бесивший властителя. Падение поставок хлопка из-за моря, едва начавшихся несколько лет назад, Генриха при этом успокаивало — значит, не придётся бороться за честь и прибыли французских же ремесленников, оказавшиеся как будто под угрозой. Не сумеют эти нечестивцы навезти своих товаров и вытеснить ими всё, думал он не без гордости.

Впрочем, в тот день, четвёртого января тысяча пятьсот пятьдесят второго года, монарха беспокоил совсем не шёлк, и даже не хитросплетения дел веры, о которых в последнее время столько говорили. Усиливать инквизицию без предела всё равно невозможно, тем более Генрих чувствовал — ещё немного, и через неё римская курия начнёт отслеживать дела в его стране едва ли не полнее, чем это делает корона. Утраты власти он не боялся отнюдь, но ведь достаточно порой показать себя слабым и неосведомлённым, и к более удачливому сопернику потянутся всей душой.

К тому же Османская империя, попробовав было расшатать устоявшийся порядок в европейских делах, теперь развернулась в противоположную сторону, проявив куда больший интерес к Персии. Сами персы едва ли были этим довольны, как и парижские придворные, в отличие от австрийцев, которые теперь могли немножечко выдохнуть и как следует подготовиться к новому натиску. То, что он произойдёт, никто не сомневался, весь вопрос был в том лишь, когда это случится. К досаде Генриха Валуа — не так уж и скоро, значит, свободы рук на востоке не видать ему. Вена будет пристально наблюдать за всем, что происходит, и сколотить надёжную коалицию против себя не даст. Значит, нужно как-то так сделать, чтобы испанский интерес обстоятельно прищемить, чтобы он был хорошо зажат кем-либо. Пусть даже и… этими самыми заморскими еретиками! Да, духовенство, может быть, не слишком радо окажется — однако что оно скажет против того, чтобы Франция приподнялась и возвысилась ещё немного, получила дополнительную выгоду? Не всё же одним англичанам снимать сливки с дальней морской торговли, могут найтись и среди французов те, кто проложит дорогу через океан. Тамошние властители хотят уравновесить вроде бы своих партнёров, так именно тут и настанет время выйти на сцену Жанам и Пьерам!

Обсудить всё это король решил с узким кругом самых что ни на есть доверенных людей. С теми, о ком мог точно знать — они не разболтают и не используют полученные знания в личных целях. Вновь явился к нему по первому зову и верный Монморанси.

Выслушав своего шефа, коннетабль благосклонно улыбнулся:

- Вашему величеству пришли очень даже хорошие мысли, которые помогут привести нашу страну к новым победам. Пусть мы не сможем, даже и в самом лучшем случае, водрузить орифламму в Мадриде, Кадисе и Лиссабоне, но всё же сумеем отщипнуть себе земель, а прочие — поставить в зависимость от себя. Не будем злить англичан сверх меры, тем более, узрев нашу попытку полностью взять верх в Испании и Португалии, они не на шутку разозлятся, и нам придётся иметь дело ещё и с ними.

- Отличная поправка, - кивнул король, - я и не думал, кстати, присылать туда мощное войско. Гораздо проще и надёжнее, отобрав Басконию и Наварру, на следующем ходу поставить на престол испанский удобную нам персону. Ту, которая всецело станет зависеть от нашей помощи, и потому окажется полностью шёлковой.

- Но что скажут в Риме?, - попытался возразить государственный секретарь дю Тье. — Наверняка там не будут рады, что мы помогаем огнепоклонникам и принимаем от них, в свою очередь, поддержку.

- Во-первых, ответил на его претензию кардинал Лоррен, - Франция уже, если вы забыли, плотно вошла в этот союз, даже военный. Во-вторых, значение папского слова сейчас куда как меньше против прежнего, поднять на своих властителей их подданных курия не сумеет, а значит, самое страшное её оружие, которое помогало веками задавать тон, выбито из рук. Осуждения же среди священства не особенно страшны, тем более что в Риме поймут — они зависят теперь от нашей мощи и поддержки не менее, чем недавно от поддержки со стороны Карла.

- Однако же Карл, несомненно, будет призывать к суровому осуждению нашего шага, если только узнает о нём…, - пробормотал адмирал Колиньи.

- То, что он узнает, несомненно, отрезал Монморанси. — Но это не значит, что мы должны уступить, что вправе позволить страху взять верх.

В Мадриде узнали об этих планах даже ранее, чем могли предполагать французские начальники. Один из мелких письмоводителей, который тяготел к фанатичной преданности католичеству, хотя и ловко скрывал это, общался с несколькими испанскими представителями, и встречался с ними так ловко, что не вызывал ни малейшего подозрения. Естественно, депеша о столь грозных для испанского престола новостях была отправлена срочнейшая, и вскоре в королевском дворце в Мадриде начали размышлять, что же теперь делать, как спастись от удара…

Шаг привычный и ожидаемый — отправить запрос в Рим, чтобы там осудили намерение Валуа, уже был сделан. Ещё не успел собраться королевский тайный совет в полном составе, а курьер уже скакал, стараясь поскорее добраться до цели. Впрочем, сановники обсуждали куда более приземлённые пути спасения от угрозы, раз уж опорой на священный авторитет всё равно лучше воспользоваться нельзя.

Циничный Альба предложил:

- Что ж, раз нужно для выживания королевства, то не худо бы на время и с заморскими еретиками примириться. Пусть теперь они себе торгуют, как хотят, пусть с этого момента португальские каперы и просто подданные Жуана, которые пожелали бы нанести ущерб Аташ-Абаду, не пользовались бы покровительством нашим. Вот тогда посмотрим, как они все запоют.

- А что же мы взамен потребуем от заморских владык? — с глубоким интересом посмотрел на него король.

- Мы можем добиться того, чтобы они закупали хотя бы часть оружия и других товаров у нас. Не у англичан или французов, а у наших ремесленников. Пусть их звонкий металл попадает в Сарагосу и Аликанте, а не в Перпиньян или Саутгемптон. Пусть они дадут слово со своей стороны, что не станут усиленно помогать французской короне в противоборстве с нами.

- А если они вдруг откажутся и будут себе на уме?

- Тогда надо им намекнуть, что мы можем всё-таки, несмотря на свою слабость, изрядно отравить им жизнь. Пусть поймут, что даже теперь испанский солдат силён, а испанская каравелла может привезти этого солдата на большое расстояние. И пусть они уверены в своей победе, но… их меньше, чем нас, и потери, особенно тяжёлые, будут крайне чувствительны для остальных. Возникнет в их державе ропот и негодование против властей, и вот это-то для любого престола, даже чуждого нам, едва ли не самое жуткое.

Глава 29. Северные силы (будет дописываться)

Четвёртого января тысяча пятьсот пятьдесят четвёртого года в фактории на юго-западе полуострова Флорида проходил большой праздник. Там отмечали три года с момента основания колонии, и то, что она до сих пор была, хотя эти годы прошли в постоянной тревоге, внушало осторожный оптимизм. Поневоле пришлось менять подход, сделать поселение своё более суровым и строгим, нежели прежде. Ограничиваться одним только лёгким частоколом, как было изначально, казалось недопустимым, ведь вот-вот не испанцы, так французы или даже англичане могут ударить, как сами, так и при помощи нанятых племён более отдалённых. Теперь по периметру встали бастионы из дерева и земли, которые хорошо держали даже попадания тяжёлых ядер с кораблей.

В гавани форпоста стояли два лёгких парусно-вёсельных шлюпа, и в каждом из них всегда имелся наготове запас провизии на трое суток похода. Потому в случае чего можно было отправиться в путь сразу же, не тратя время на долгие сборы. Поля маниока и кукурузы жались к самому посёлку, потому что ходить на большое расстояние, подвергаясь риску внезапного нападения при рейде каких-нибудь корсаров было решительно невозможно и глупо. Ещё один шлюп прямо сейчас находился в походе, патрулировал ближние воды на случай появления какой-либо внезапной угрозы, и где он был теперь — в море или в устье реки, в колонии не знал никто. Моряки сами решали, куда направиться, чтобы патрулировать окрестную акваторию надёжно.

Внезапно дозорные на башне издали предостерегающие выкрики и ударили в колокол — это средство громкого оповещения аташ-абадцы переняли от европейцев. Правда, некоторые мобеды ворчали против такого святотатства, но вполголоса только — подвергнуться риску атаки внезапной никто не желал. Вот и сейчас три испанских лодки спешно входили в бухту; гребцы уже понимали, что они обнаружены, и единственная возможность не просто уцелеть, но и чего-то добиться, это поскорее перейти к атаке. Потому испанцы и гребли теперь как заведённые, а обороняющиеся спешно бежали на свои места, на ходу хватая оружие и надевая кирасы со шлемами.

Нападавшие полагали, что их жертвы, не имея крупного флота и солидной береговой артиллерии, окажутся почти беззащитны. Они не представляли, что оба шлюпа можно скрытно перевести через тихую протоку в зарослях, и что скоро «речные драконы» дадут им хорошего такого леща. Пока что шлюпы качались на воде, прикрытые кустарниками, и их команды выжидали, когда придёт пора выйти на сцену, смертельно огорчая испанских боевиков. Вот нападавшие выбрались на берег, и почти сразу же по ним ударили из нескольких фальконетов картечью. Конкистадоры ничего подобного ожидать никак не могли, они-то рассчитывали в худшем случае на обстрел из луков или на нестройный огонь парочки аркебуз, а не на такое суровое испытание.

Сразу после выстрелов аташ-абадцы, не давая врагу времени опомниться и перестроиться в боевую линию, решительно бросились вперёд, издавая громогласные боевые кличи. Далее был не бой двух армий между собой, а суровая, жестокая схватка, быстро разбившаяся на цепочку слабо связанных поединков. Несмотря на потери, аташ-абадский гарнизон сумел одержать верх, при этом дрались захватчики, надо признать, умело и изобретательно, стараясь подороже продать свои жизни, а поначалу и вовсе надеясь одержать верх в бою.

Когда битва завершилась, настало время разбираться, кто есть кто из пленников, чтобы понять, отчего они избрали сдачу, а не гибель, и нет ли в этом какого-либо грозного риска для общины. Люди, приученные уже к коварству и изворотливости врага, даже в самых обычных вроде бы поступках видели теперь нечто зловещее и непонятное, потенциально вредное. Как оказалось, среди сложивших оружие был один только идальго, да и тот из мелкопоместного рода, а не из какой-то там пафосной аристократии. С ними распорядились просто: оставить пока под арестом, но не обижать, а готовиться обменять на новые дипломатические уступки или на людей, похищенные ранее приватирами. И заодно — подпустить шпильку испанским переговорщикам, мол, ваше правительство не умеет сдержать собственных морских разбойников, и те беспредельно лезут повсюду, пытаясь нас уязвить. Насчёт невозможности контроля, кстати, это было чистейшей правдой, ведь Мадрид и в самом деле едва держал даже моря близ метрополии, а уж на чуть более дальнем расстоянии и подавно.

Ещё семеро — среди которых были умевшие конопатить борта судов, чинить такелаж или плавить металл — получили заманчивые предложения: присоединиться к колонии и помогать ей. Беседуя с этими пленниками, руководивший поселением мобед нашёл очень удачный довод:

- Владения испанской короны поблизости подобны свече на ветру, в любой миг угаснуть могут. Вы сами проезжали и бывали там, видели отчётливо, как плохо живут люди, как слаба власть. Возвращаться же обратно за море и вовсе повода нет у вас, потому как и там не всё так хорошо… зря, что ли, уезжали вы оттуда спешно? И, наконец, сама дорога через тысячи миль со штормами и бурями, с голодом и цингой — явно не медовая будет. Оставшись же среди нас, получите вы почёт и уважение, не будете обделены всякого рода благами.

Рядовых боевиков, как носивших солдатскую форму, так и присоединившихся к ним авантюристов, решили отправить на простые, но крайне необходимые работы пока. Кто-то же должен заготавливать лес, копать глину, разбивать огороды и тому подобное — а раз именно испанский барьер и мешает делать это самим аташ-абадцам, не даёт просто так привезти новое пополнение — то тогда пусть хоть за счёт пленников этот убыток сглаживается.

Правда, насчёт этого возникли сразу же споры. Нашлись и те, кто заявил:

- Как-то боязно оставлять этих злых чужаков поблизости от нас, и, более того, зависеть от их умений и способностей, от того, решат ли они добросовестно помогать нам или же откажутся ото всего. Такая зависимость очень тягостна окажется, и хорошо, если все они согласятся искупать свою враждебность к нам в честной жизни. Ну а если же нет, если найдётся хоть несколько человек, готовых поднять оружие вновь, выждав удачного для себя мгновения?

- Что ж, - возражали им, - в таком случае нам придётся вступить в схватку жестокую с этими пленниками. Отстаивать себя тогда будем, защищать свой дом, и вместе с нами те, кто всё ж таки согласится подлинно переменить свою жизнь, посмотреть иначе на всё то, что прежде делал и к чему стремился. Потому что — если мы просто станем убивать или изгонять этих людей, то мы уподобимся тем, кто их сюда направил, кто воспринимает их ничуть не иначе, как простое продолжение их мечей и мушкетов. Не выжать побольше монет ради сугубой выгоды нужно нам, а закрепить за собой эту землю, и достичь того, чтобы любой, кто тут обитает, откуда бы ни был он сам и его предки — шёл бы вместе с нами чётко и крепко, выбирая этот путь своим умом.

После долгих колебаний пленным объявили:

- Те из вас, кто пожелают спокойно жить на земле и остаться тут надолго, всегда смогут сделать это. Мы не станем смотреть на то, кто из вас какой чин прежде имел и каким почётом пользовался. Но и те, кто прежде не ценимы были, а хотят сейчас прожить уверенно, смогут тут найти пристанище, хлеб и кров непременно. Принуждать вас менять веру мы не собираемся, и не оттого, что не желали бы этого, а оттого, что понимаем — если поступить так, то ничего, кроме притворной покорности или грубого удара, от вас ждать не сможем. Что каждый из вас изберёт, пусть решит самостоятельно. Не торопитесь, обдумайте всё, потому что шаг сей поменяет вашу судьбу навсегда.

Восьмого июля тысяча пятьсот пятьдесят третьего года в Лондоне придворные тихо обсуждали перспективы новой королевы, вернее, решение, которое ей предстояло вскоре принять.

- Видно, при такой преданности католическому делу брак с королём Испании уже заведомо предрешён…

- Не скажи, не всё отнюдь так уж просто. Испания ведь ослабела и оскудела как-то, так что для нужд страны нашей продолжение союза с нею не так уж и важно. Скорее нам удобнее было бы действовать своими силами и по своим путям, не сообразуясь с велениями чуждого властелина.

Не все, однако, были рады тому, что можно вести себя самостоятельно, немалая часть людей в Англии стремилась скорее к продолжению привычной, устоявшейся жизни. В купеческих кварталах то и дело раздавалось глухое, невнятное ворчание:

- Ну что же вот это такое происходит-то! Только как-то устаканилось всё, стало понятно, что мы союзимся с Испанией и можем торговать с ней, так нет! Надо всё опять переиначить и перекорёжить, и неймётся же этим всячески интриганам во дворце! Умненькими словесами бросаются, королей и их помощников в своих бреднях убеждают, а сами-то не верят, а гребут просто всякое в свою пользу.

Естественно, такие речи говорили вполголоса и только среди самых близких, потому что оказаться на дыбе никому не хотелось. Те же торговцы, которые предпочитали делать дела с аташ-абадцами, не торопились отнюдь высказываться вообще, так как понимали — могут легко вызвать ненависть со стороны обеих христианнейших лагерей, и ещё неизвестно, откуда тогда для них опасность хуже окажется.

Сама же новая королева подозревала, что дела идут не слишком-то на лад, но не понимала, насколько нехорошо всё на привычных торговых направлениях. Выслушав короткий доклад, Мария вообще опешила от неожиданности, ведь обходившие её эмиссары Мадрида пели так красиво о мощи и силе своей страны, об её необыкновенном процветании. А сейчас оказывалось, что ровным образом никакой выгоды отсюда английские торговцы не получают, что сбыт товаров на Пиренеях куда как меньше, чем ещё двадцать лет назад! Вложившиеся в это направление, обзавёдшиеся мощными кораблями торговцы горько усмехались, подсчитывая убытки — но ничего из этого не было известно в кругах католической аристократии, в которых Мария имела обыкновение вращаться. Там говорили, что недовольство купцов это всего лишь очередная плебейская выдумка и блажь, считаться с каковой благородному человеку, тем более будущей правительнице, совсем не обязательно и даже вредно.

Генрих Валуа тоже страдал в те дни от финансовых проблем, но в его королевстве была иная беда: война с Испанией поглощала казну, словно жадный зверь. Рассчитывать же на скорый приток финансов не было особой возможности, потому что торговля сдерживалась всё тем же соперничеством. Лучшие суда и самых умелых моряков приходилось ставить под королевское знамя и отправлять в бой. А торговому флоту оставались только корабли и матросы куда худшего качества.

Генрих Второй был бы ещё больше обеспокоен, если бы знал про детали одной из встреч, состоявшихся в ночь с восьмого на девятое июля в тихом особняке близ Парижа. Внешне встреча была совершенно безобидной, просто собрались, попировали и сыграли в карты, но вот то, что там обсуждали…

Адмирал Колиньи — самый авторитетный из всех собравшихся — прямо и недвусмысленно заявил:

- Франции надлежит перестать сковывать себя борьбой с испанской короной. Я говорю это смело, как последователь Кальвина — и ни секунды не переставаю таковым быть. Но для того, чтобы помогать правильной вере распространяться, наша страна должна быть не просто сильной, а могучей. Залог же могущества — не только в том, чтобы водрузить орифламму в скудном и унылом теперь Мадриде. Нам нужно распространить своё влияние в Новом Свете, основать колонии там, пользуясь тем, что Испания немного ослабла. Пытаясь победить её прямо сейчас — вместо того чтобы укрепиться сначала, и потом взяться за дело, мы только вручаем нашим врагам лишние козыри против нас. И как бы ещё и ушлые лондонские соперники наши не обскакали нас на той дорожке, первыми основав свои поселения за морем.

- Мы уже основали несколько колоний в Бразилии, - возразил адмиралу один из слушателей, статный кавалерийский офицер с пышными усами.

- То-то и дело, что только лишь основали! — отрубил Колиньи. — Там пока что ничего не делается, просто живут люди и торгуют. А поселения должны расширяться, иначе выйдет так же, как с Асунсьоном. Только к силе в тех землях испытывают уважение, и только подкрепив огромной мощью внушительной слова о принадлежности христианской державе, сможем мы уберечь жителей дальних мест от перехода на сторону врага.

Если французские протестанты строили планы колониальной экспансии, обсуждали, сколько кораблей отправить и сколько колонистов на них можно будет перевезти, то вот германская Католическая лига откровенно паниковала.

- За нами, господа, нет теперь настоящей силы, и даже небольшой ручеёк золота, который до недавнего времени подпитывал нас, теперь иссяк. У его величества короля Испании свои заботы, а то, что происходит на большом удалении от границ королевства, теперь никого в нём особенно не интересует.

- Но что же нам делать тогда, нельзя же просто так взять и склонить шею перед тиранами, которые норовят исторгнуть нас из лона истинной веры? Как найти себе хороших помощников, которые бы поддержали нас деньгами, оружием и, желательно ещё, и солдатами?

- Едва ли сыщем мы помощников таковых, — с металлом в голосе проговорил один из князей, соскребая кусок мяса ложкой со дна глубокой тарелки. Беседовали по обыкновению того времени прямо в ходе пира, для которого выбрали монастырские покои, и лики святых с фресок столовой печально и сурово глядели на своих потомков, взявших великое дело в руки, но так и не завершивших его.

- Может быть, нам получится всё же, одержав какую-нибудь решительную победу над врагами, удачно выбрав момент, заполучить вновь благосклонность христианнейшего короля…

- Если бы мы могли одержать победу, то уж точно взяли бы верх, и притом ещё пару лет назад, когда дела получше обстояли. Что уж говорить теперь, когда буквально само небо как будто ополчилось на нас? Ничем иным, кроме гнева божия, нельзя объяснить, что нам так долго и упрямо не везёт, что враг переигрывает нас везде и всюду, где только мы берёмся что-то сделать. И потом, даже одержи мы победу… золота и солдат у Испании оттого не прибавится отнюдь.

В самом деле, их от этого отнюдь не прибавилось бы, и потому Мадриду пришлось, несмотря на все свои амбициозные планы, несмотря на жгучее желание возобновить экспансию в Новом Свете — отложить вновь свои намерения. И в августе тысяча пятьсот пятьдесят третьего года несколько аташ-абадских грузовых судов — принять в порту Кадиса, не с почестями, понятное дело (какие могут быть почести язычникам?), но по крайней мере корректно. За привезённую ткань и вывезенные изделия испанских кузнецов пришлось уплатить солидную пошлину. Капитан, оформляя документы в портовой конторе, усмехнулся про себя:

- Вот даже так денежки свои делают, стараются всячески подгрести и выгадать при любом удобном случае.

Сами испанские ремесленники раскололись надвое. Нашлись среди них и те, кто категорически предпочитал жить впроголодь, но не поставлять свои товары иностранным еретикам. Королевская власть не поощряла их за это, однако и не наказывала. Как заявил один из чиновников в итоге:

- То, что у нас, в отличие от этого Аташ-Абада, купцы сами по себе, есть огромный плюс. Любой торговец вправе отказаться от сделок с кем угодно или же заключить их на определённых условиях, при этом королевское правительство как будто и не в чем обвинить. Просто частное лицо приняло своё отдельное решение, и вмешиваться в торговлю, принуждать власть не имеет права.

Глава 30. Перебалансировка

Седьмого июля тысяча пятьсот пятьдесят пятого года в уже виденном ранее флоридском форпосту царило необычное оживление. Окрестные племена, привыкшие теперь к тому, что существует поселение, спокойно живущее и по мере возможности помогающее им, прислали своих людей для обмена шкур животных и разных лесных плодов на всё те же ножи, топоры и рулоны ткани. Поля вокруг форта решились нарастить — полагая, видимо, что теперь уже такой сильной угрозы, как прежде, не будет. Правда, расширять посевы пришлось ограниченно, всё же, потому как управлявший посёлком мобед однозначно запретил это. И уже не из опасений, что что-то плохое может случиться из-за злых нападений, а по причине гораздо более прозаической — он заявил:

- Вскоре эдак нам не хватит уже людей ни на что, кроме одних полей. Некого будет послать лес валить и кирпичи заготавливать.

Кирпичи же в самом деле как раз сейчас готовили в большом числе. Требовалось построить полноценный храм, хотя бы маленький — уже прибыла новая группа переселенцев этим летом, и потому обходиться одним лишь огненным алтарём было совершенно невозможно. А ведь ещё приходилось усердно работать над ирригацией, чтобы посевы не пересохли в одних местах и не измокли до предела в других!

Только накануне в гавань заходил английский корабль, капитан которого перекупил у аташ-абадцев несколько мешков сахару и пару мешков табака. Ещё больше он выменял разных тканей.

- Зачем ему столько для команды? — наивно спросил один из земледельцев, когда судно отдало швартовы и расправило свои паруса.

- Не для команды, - поправил его мобед. — Для своей страны и для так называемой торговли в ней. Тамошние властители облагают суровыми сборами всё, что подвозится для местных жителей, и я не удивлюсь, если вскоре сахарные головы и отрезы материи, сделанные где-то в укромном месте, начнут продаваться скрытно.

Крестьянин выслушал его, но мало что понял — да и то сказать, в их собственной стране подобных ухищрений не существовало, так как никому они попросту не были нужны. Ходили, конечно, слухи о разных жучилах, которые подражали иностранцам и пытались сами заниматься инициативной торговлей. Однако же таковых было крайне мало, и они лишь изредка приходили хоть к какому-то успеху. Да и то лишь в местах с давно устоявшимся хозяйством; вот тут, в строгости фронтира, даже вообразить такое было бы никак невозможно.

В этом северном поселении не знали ещё тогда, что в тот самый день, седьмого июля, великий дастур Ардашир Восьмой принял неожиданное решение, ранее никогдда не встречавшееся в их стране.

- Я уже не чувствую былой силы и свежести в себе, чтобы управлять и направлять все дела нашей страны к увеличению её вящей славы, - заявил он на очередном совете мобедов. — Но и уходить совсем в сторону, оставляя дела на произвол судьбы, я категорически не желаю. Потому хотел бы, чтобы вы назначили вместо меня другого человека, помоложе, который был бы крепче, и сумел бы проправить Аташ-Абадом славно ещё не один десяток лет. Я же стану пока что его советником ближайшим, с правом утвердить решение или отменить таковое, если сочту нужным.

- А что будет потом, когда… - спрашивавший осёкся на полуслове, но все поняли отчётливо, о чём речь.

- А вот тогда, к тому времени, я надеюсь, сменивший меня станет уже достаточно мудр и опытен, дабы даже самые сильные искушения не заставили бы его свернуть на кривую дорожку.

Одним из первых решений, которое пришлось принимать новому дастуру — Ардаширу Девятому — стал выбор пути развития северных поселений. И Франция, и Испания жарко настаивали на том, чтобы именно их военные корабли могли бы заходить туда беспрепятственно, пользоваться флоридскими гаванями и бухтами, пополнять запасы. Дабы попытаться раздобыть такое право, послы обеих государств не скупились на подарки. Однако же Ардашир Девятый постановил совсем иначе, огорчив сразу обеих соперников.

- Наша земля неприкосновенна, как неприкосновенны и воды, оную омывающие. Посему всякий, кто направится туда, обязан будет сначала испросить разрешения отдельного. Правила общего на запрет или разрешение я, во всяком случае, издавать не стану, ибо это значило бы сковать руки местным начальникам, которым виднее всегда — с миром или с войной пришёл очередной проситель. Впрочем, любая держава вправе будет заказать постройку торгового судна в тех верфях, которые мы на полуострове том оснуём, и никакое другое правительство да не дерзнёт обращаться к нашему с жалобою на такое строительство.

Оба посла настаивали, между прочим, и на открытии собственных духовных миссий. В этом им было уже категорически и недвусмысленно отказано:

- Вот если вы возьмёте с бою тот край от нас и станете его прямыми обладателями, тогда пожалуйста, хоть десятки монастырей открывайте и роскошные соборы стройте. Пока же того нет, все обряды свои могут моряки ваши проводить на своих кораблях, но не на суше, и никакой проповеди посторонней мы отнюдь позволять не намерены. Так и передайте своим правителям и епископам. И учтите, ввозить огненную воду также нельзя, каждый, кто дерзнёт заниматься этим, окажется нашим первостепенным врагом — даже худшим, пожалуй, чем тот, кто посмеет незаконно произносить проповеднические речи или совершать дикие набеги на нашу землю!

Французский и испанский послы пытались договориться с Аташ-Абадом не просто так. Оба они получили от своих правительств однозначные инструкции — пробовать изменить положение дел. Если Париж стремился закрепиться понадёжнее в Новом Свете, лелеял до сих пор надежду подвинуть ослабленных португальцев и кастильцев, то вот в Испании упирали на свои старинные права, закреплённые Тордесильясским договором, а заодно и правом европейского первооткрывателя. Не забывали обе стороны, заметим, и про военные силы свои.

На тихой улице на окраине французской столицы десятого сентября тысяча пятьсот пятьдесят пятого года в одном из домов вечером не зажигали свечей. В этом не было необходимости — встречавшиеся там очень хорошо знали друг друга, а мрак вечерний ничуть не помешал бы двоим собеседникам понимать, о чём идёт речь. Более того, он помогал им надёжно скрыть тайну и поскорее удалиться в тишине, прежде чем у кого-то могли бы возникнуть вопросы. Не было в этом доме и слуг, которые безмолвно и безропотно обнесли бы сиятельных господ лучшими блюдами. Да это и не требовалось — ведь предстояла только совсем короткая беседа, а не полноценный радушный пир…

Два видных деятеля гугенотского движения не стали даже и на приветствия, долгие прелюдии тратить время.

- Итак, король не склонится ли к миру с испанцами?

- Нет, вроде бы. И в том наше огромное счастье, что не поддаётся он этому соблазну, иначе гниль католическая поразила бы нас и задавила полной силой.

- Не скажи, всё равно Франция не может не идти своим путём. Даже самые раскатолические начальники должны это учитывать, потому как с Мадридом нам не по пути. Генрих обязательно попробует овладеть остатками испанских земель в Италии, дабы никто более там нашей державе вызова бы не бросил.

- А что испанцы этому противопоставят?

- Гордость идальго, прежде всего, конечно. Они будут до конца стараться удержать свою оборону и усилить крепости, потому что в тех местах ни на что иное рассчитывать им просто не приходится.

- А я думаю, разные там наскоки будут учинять, дабы наши войска и союзные нам силы измотать. Всё-таки, хоть Франция и крепче, но армия нашего королевства не бесконечна, и всюду держать войско мы не сможем. А небольшие отряды колотить в набеге одно удовольствие.

- Как бы через своих пособников и клевретов в нашей стране не решились действовать. Ведь всё-таки таких немало, несмотря на падение престижа короны и римской курии.

- Вот если они начнут вредить или просто дерзить, тогда у нас появится дополнительное преимущество перед ними. Можно будет спокойно заявить, чтобы власти решительно с ними разобрались и покарали всех виновников. А если попутно прищемят пару десятков успешных проповедников, что ж с того, нам же только польза выйдет.

Об этом разговоре аташ-абадское посольство так и не узнало, не проведали о нём также королевские ищейки. Но всё же дипломаты южноамериканского государства кожей чувствовали, что нечто подобное происходит, хотя и не располагали точными сведениями.

- Испанские солдаты сильно недовольны, ведь им не платят жалованья толком. Войско разбегается, и скоро некому будет оборонять Милан от французских сил. И это — ещё без всякого большого сражения, после ряда изматывающих уколов, мелких стычек! Видно, в Париже понимают, что для их врага именно крупная битва являлась бы сейчас желаннейшим подарком, возможностью попытаться переломить исход борьбы. И — стараются всячески измотать неприятеля, чтобы тот сам отступал и рассыпался постепенно.

- Испания не одним только золотом и храбростью держится, - возразил другой дипломат. — Ежели французы начнут сильно продвигаться вперёд, то их враг пустит в ход своё сильнейшее оружие — веру. Призыв ко всем жителям, как могут, противустать армии Генриха Валуа и создавать ей препоны. Да, в бой не так уж много людей пойдёт, особенно из тех, кто к мирной жизни крепко привык. Однако же и те могут немало неприятностей доставить, просто отказавшись помогать французам и давать им пищу, кров добровольно. Фуражировки помогут… на какое-то время, но для них нужны силы, да и каждый новый такой поход будет только плодить недовольных Францией.

- И как это нашим видам соответствует? Если всюду пойдёт грызня, если нельзя будет получить товара или обменять его, только что начатые торговые связи придётся поневоле рвать. И вдруг Франция настолько усилится, что сможет сама ставить нам условия, собрав постепенно в своих руках все нити европейской власти…

- Ну, насчёт первого — это даже довольно хорошо будет. Нечего слишком сильно привязываться к европейской торговле, даже если она и сулит внешние выгоды. Вовлекаясь в неё, мы, вопреки своим целям, отступаем в сторону от начатого пути. Велик соблазн для многих из нас начать подражать тем самым купцам, усиленно грести всякое добро для себя и ставить других от себя же в полную зависимость. Так что, как ни прискорбно, для нас упадок европейский очень даже полезен будет, чем меньше блеска и величия там, тем менее притягателен сей образец даже для самых недалёких. И, смеем надеяться, что и в самой Европе польза от того в итоге вред перевесит. Да, придётся пройти ей через тяжёлые испытания и разорения, но зато из этого горнила тяжкого выплавится нечто более достойное, чем есть сейчас или было недавно.

- Но почему мы тогда вовсе не отказались от торговли внешней вообще и сразу?

- Потому что в таком случае мы бы не смогли усилиться и стать теми, кем стали. Вот только у любого лекарства должна быть мера разумная, и тот самый торг, который позволил нам изжить нашу слабость, свою пользу исчерпал. Поговаривают, что и вовне страны, а не только внутри неё, будем её постепенно изживать. Да, это займёт немало времени, долгие десятилетия, даже, может быть, век или полтора. Но — рано или поздно от того уйдём полностью, как бы кто не упирался.

- И что, даже не будем торговать с другими местностями и странами отдалёнными?

- Будем пока что. Ещё и следующему за нами поколению придётся это делать. Но важно, чтобы не получила торговля сия значения самодовлеющего, как это стало бы, если б мы всецело на европейских делах сосредоточились бы. Разнообразя свои пути, не привязываясь ни к кому особенно, мы позже сможем легче отойти от этого образа действий в итоге.

- А усиление Франции чрезмерное, вдруг она всё же воспользуется ловко всем этим делом? — не унимался критик.

- Крайне маловероятно, что она смогла бы много полезного для себя извлечь теперь. Ведь властвовать она станет над разрушенными, ослабшими землями, а упорная борьба с испанцами и их сторонниками, сам понимаешь, процветанию не способствует. Вот так и выйдет, что трофеи, которыми разживётся Париж, все эти дополнительные земли, не к благу, а к худу для него окажутся. И у испанцев то же несчастье произойдёт, потому как они тоже, даже если и превозмогут своего противника, опять же опустошёнными и отброшенными назад в хозяйстве землями овладеют. Никакая ярость и преданность своим владыкам, своему богу тут ничуть не поможет.

Коменданту Миланского гарнизона было не до отвлечённых рассуждений — эта часть испанской армии оказалась отрезана почти полностью от остальных войск. Только узенькая ниточка дорог связывала с ними, да и та была ненадёжна: уже не одно подкрепление не успело прийти вовремя или оказывалось потрёпано. Вот и второго ноября очередной обоз, прибывший из Генуи, не добавил особенного оптимизма гарнизону. Конечно, то, что привезли овощи и мясо, немного крупы даже — это хорошо, но… вместе с тем, дошли слухи и о настроениях генуэзцев.

- Колеблется город, сильно колеблется, - сообщил один из обозников, помогая сбрасывать на землю тяжёлые мешки. — Думает, не переметнуться, ли к французской короне.

После таких сообщений поневоле хотелось сжать кулаки и поколотить хоть кого-нибудь, кто во всём случившемся виновен оказался. Но сделать это, понятно, было никак нельзя. Тем более что южнее герцог Медичи вёл ещё более двурушническую линию, отчаянно стараясь угодить более французам, нежели испанцам. Правда, в Неаполе проявлять любое профранцузское настроение было смертельно опасно: вице-король правил там железной рукой, тщательно выжигая любой намёк на недовольство Мадридом. Более того, он горделиво отчитывался и о том, что духовенство полностью контролирует умы людей, что недружественная проповедь едва ли найдёт путь к сердцам неаполитанцев и жителей окрестных деревень. Но ни монастыри, ни блеск храмов, ни усердие инквизиторов не могли защитить от иной опасности — французских каперов, доминировавших на море. Они почти полностью нарушили торговлю, и в Неаполь или из него редкому судну удавалось проскакивать, преодолевая эту блокаду. Для парижской казны всё это, между прочим, почти ничего не стоило — каперские экспедиции собирались за свой счёт.

В свою очередь, миланский комендант не знал о другом, о том, что изрядная часть французских успехов стала возможна благодаря аташ-абадской поддержке. То вовремя переданные порох, то дополнительные артиллерийские орудия, которые подданные самого Генриха Валуа не могли бы изготовить вовремя, то поставки продовольствия играли свою роль. Да, протолкнуть привезённое в порты атлантического побережья зерно за добрую тысячу километров было тем ещё приключением, но зато не приходилось хотя бы выращивать сами злаки…

- Хм, и с чего это вдруг заморские еретики проявляют такую к нам благосклонность, - пробормотал один из французских солдат, жуя кукурузную лепёшку.

- Да не к нам благосклонность у них, а к испанцам ненависть, за то, что в их землю влезали и пытались покорить, - благодушно ответил другой, глядя в холодное синее небо. Вот помяни моё слово, лишь только Франция добьётся ещё парочки побед, как эти союзнички нас тут же и бросят в канаву.

- Мы что, сгнившая свистулька, чтобы нас бросать? — обиделся как будто первый из говоривших, ковыряя носком сапога размокшую от дождя землю.

- Для огнепоклонников навроде того, именно что сгнившая свистулька, - отломив ещё один кусок лепёшки, заявил первый солдат. — Ну да ничего, мы со всеми ними разберёмся и до каждого недруга доберёмся!

Глава 31. Тихий распад

Филипп Второй вступал в правление Испанией не в самый добрый для неё час. Более того, в январе тысяча пятьсот пятьдесят шестого года ему досталась почти агонизирующая страна, которая только кое-как могла поддерживать остатки войска, защищая осколки былого величия. Вдобавок теперь в австрийских землях вся власть принадлежала Фердинанду, который мог смело игнорировать давление Мадрида — и, судя по всему, как раз и собирался сделать это. С нетерпением собирался, чтобы не делить ни деньги, ни монополию своего скипетра.

Филиппу, между тем, ничего не оставалось, кроме как начать своё правление с объявления о том, что выплаты по долгу страны приостановлены на неопределённый срок. Крупнейшим кредиторам отправили письма с вежливыми, обтекаемыми формулировками, и, конечно, с выражением надежды, что «великая монархия заплатит так скоро, как только сумеет». Естественно, всё это ровным счётом никого не удовлетворило и даже особо не убедило.

Но если банкиры просто негодовали, проклинали неудачливых испанских королей, зарекались оказывать им поддержку, то вот обычные солдаты и офицеры вели себя куда более грубо и непосредственно. Они-то понимали, чем это чревато! Оставшись без займов, корона приостановит выплаты и без того скудного, часто задерживавшегося, жалованья. Не на аристократии, понятное дело, экономить, не на фискалах и не на придворных празднествах ведь… Потому испанская армия, ещё недавно рассчитывавшая удержаться и даже добиться победы решительной, стала попросту разбегаться кто куда.

Король Филипп слушал своего министра с замиранием сердца. Затем подошёл к окну, откуда открывался вид на город, и молча стоял, разглядывая мадридские крыши. И, наконец, словно ни к кому не обращаясь, сам с собой говоря, сказал:

- Итак, только за неделю двадцать восемь человек удрало, включая троих офицеров. Армия слаба и неуверенна, как никогда, и неизвестно, удастся ли нам вернуть ей прежнюю силу и мощь. Что ж, раз мы потеряли свои преимущества, раз нас теснят, не станем упорствовать отнюдь. Отступим на порядочное расстояние, туда, где наших сил ещё достанет, чтобы потрепать любого недруга. Франция же — пусть пробует взять в свои руки Милан и окрестности, раз мы никак их удержать не сумеем. Может быть, своенравие итальянцев так допечёт победителей — в это слово король вложил чуть ли не весь сарказм, на каковой был способен, - что они и не удержатся там надолго. Во всяком случае, пожалеют о своей наглости и попытках заграбастать эту землю.

- А мы что же станем делать? — спросил министр, теребя рассеянно пуговицы и сам того не замечая.

- А мы — будем строить новый флот. Будем готовить крепости, которые хотя бы не позволят французу пройти дальше и завоевать новые земли. Будем придерживать итальянцев и вовлекать их на службу нашей державе, дабы люди, к славе и власти стремящиеся, ни с чем иным, как с испанским делом, связывали свою жизнь. И, конечно, постараемся всё же изыскать способ заткнуть дыру, через которую наша казна улетучивается.

Министр отчётливо понял: программа нового правителя сформулирована, и она выглядит вполне весомой. Вот только получится ли её воплотить, или же это так и останется обычными благими пожеланиями, как частенько бывает. Во всяком случае, самому министру этот замысел очень даже импонировал: не столько воевать, сколько маневрировать пока и держать недругов на расстоянии. Затем же, улучив удачный момент, обрушиться на них всеми силами, чтобы аж кости затрещали, и вот тогда-то они и пожалеют, что пошли против Испании в прошлом.

Заклятый враг Испании, Генрих Валуа, седьмого марта тысяча пятьсот пятьдесят шестого года, тоже ощутил в полной мере тяжесть своего положения. Формально Франция одержала победу, и оставалось лишь дождаться, пока в Испании подпишут соглашение. Никто в Мадриде уже не думал отбирать Милан и Пьемонт, но теперь вырисовывались перспективы весьма безрадостные, оказалось, что трофей-то «отравленный»!

- Ваше величество, - тихо сказал казначей, подбив баланс, - мы сможем содержать войско в новых землях, но едва ли сумеем оплатить службу чиновников там. Казна скудна, и даже в прежних местах королевства едва хватает на поддержание власти средств.

- Повысьте налоги и обложите взятые города контрибуцией, - процедил сурово король.

Он отчётливо понимал, что оттолкнёт тем самым многих людей, которые ещё недавно с нетерпением ждали освобождения от испанского ига. Однако выбора у него не было: Франция иначе не потянет появившуюся у неё ношу. Восстанавливать разрушенные в ходе боёв города, чинить дороги и так далее — невозможно, если не будет финансовой подпитки. И даже если решить эту проблему, то нельзя никак обойти иную…

Губернаторы, которых пришлось королю назначать в Северную Италию, не слишком хорошо проявляют себя. Более того, про них ходят слухи, что они нечисты на руку, старательно гребут в свой карман, и готовы ради этого даже околпачить казну. Представляя старательно всё дело так, что их провинции скудны, и не только никакого обложения не заслуживают, но ещё и в помощи от правительства нуждаются. Назначить других нельзя, потому что кто же без греха подобного за собой бывает, а если и начнёшь менять просто так, без доказательств веских, то аристократия прогневается. Не говоря уж о том, что сами итальянцы могут счесть такие перемены признаком слабости французской власти, её неустойчивости и недолговечности.

Впрочем, в действительности итальянцев приводило в ярость другое, и не только учреждаемые новыми администраторами поборы вызывали раздражение. Купцы жаловались друг другу:

- Когда испанцы были, царила тяжёлая неповоротливая махина, да. Попробуй объясни какому-нибудь гранду, что тебе нужно, да ещё и убеждай его, что это испанским делам не навредит! Теперь же вроде быстрее всё решают, но только те, кто наловчился вовремя знакомство свести с нужными людьми. Все хотят поскорее пограбить и нажиться, даже каждый мелкий чиновничек приезжает сюда, чтобы слупить побольше денег лично себе. Вот я на королевский указ как-то сослался, да сказал, что, мол, негоже собственные порядки учреждать. А мне этот французик в лицо и ржёт, заливается: что ты о себе возомнил, мол, тут теперь я всё решаю, король далеко, а у меня все нити.

- Ну и что же ты?

- А что делать было? Отдал ему ту плату, которую он требовал. Он нехотя и разрешил мне торговать.

- Так чем ещё торговать-то? — печально и риторически спросил другой.

В самом деле, привычные потоки грузов из Генуи и Венеции теперь не шли через Пьемонт, чтобы не обогащать французов: на этом настаивали не только испанцы и их сторонники, но и власти самих итальянских городов, которые хотели бы взять дело в свои руки со временем.

Десятого марта того же года маршал де Бриссак восседал на троне, который ещё немного времени назад занимали герцоги Сфорца. Теперь в роскошном зале миланского дворца пахло не благовониями, а солдатским потом: к маршалу то и дело являлись его подчинённые, чтобы выслушать указания или самим что-то доложить. Однако сейчас де Бриссаку предстояло беседовать не с французскими солдатами, а с местными жителями. Почтенное купечество и дворянство преподнесло королевскому наместнику петицию.

- Господин маршал, склады в городе и его окрестностях опустели. Торговля почти полностью встала, ваши солдаты забирают зерно и ткань, а из-за налогов невозможно заниматься ремеслом.

Маршал сухо ответил:

- Король Франции выгнал испанских захватчиков отсюда. Вы должны быть ему до гробовой доски благодарны!

- Испанцы отнимали золото, но после них оставался порядок, - тихо отозвался купец, - а при вашей свободе нет ни порядка, ни хлеба толком.

Ему поддакнул аристократ:

- В Милане уже идут шепотки, что лучше было быть сытыми при испанцах, нежели сейчас. Всем рты заткнуть невозможно, недовольных слишком много.

Де Бриссак в раздражении прогнал просителей, но сам после их ухода сжал виски, которые начало ломить. Ведь он понимал отчётливо, что их жалоба отнюдь не пустая: соглядатаи подтверждали, что среди горожан ползут самые дикие слухи теперь.

Спустя час в зал вошёл интендант.

- Испанские лазутчики в Генуе перехватили партию пороха. Нам обещают прислать новую… если в Париже найдётся, чем за неё заплатить. И требуют заморские поставщики — золота.

- А если попросить из Франции порох прислать? — усталым голосом осведомился маршал.

- В таком случае нам придётся ждать не меньше полутора месяцев, пока привезут его. И то в лучшем случае.

Де Бриссака пронзила догадка, крайне неприятная, но выглядевшая очень достоверной и убедительной. У Франции не просто трудности, она еле держится на севере Италии. Попытки оставаться там приносят больше потерь, чем выгод… вот только едва ли в Париже признают эту логику, потому что там упиваются блестящей победой, и не захотят просто так разрушать престиж страны. Ещё чего доброго, прикажут двигаться на новые завоевания, хотя армия совсем к тому не готова.

При этом сами миланцы — от герцогов и епископов до последних оборванцев — привыкли жить под сенью габсбургского правления. Оно для них удобно и понятно, хотя и такое же иностранное, по сути, как французское. И они видят — армия Франции только кажется прочной победительницей, если вдруг в далёком Санжане решатся перекрыть поставки, придётся очень даже туго. Вон, один-единственный обоз с порохом не пришёл вовремя, и уже, оказывается, надо скрупулёзно подсчитывать каждый заряд. А если вдруг испанцы те же сделают вылазку, тогда надо будет уже яростно палить из пушек и ружей, и что тогда?

К счастью для Бриссака и его войска (хотя он об этом и не знал), испанцы не собирались производить ни крупного натиска, ни даже рядовой вылазки. Они решили просто:

- К чему нам рисковать и нести потери, если можно просто дождаться, пока французское господство истончится и окажется чистым мороком? Вот тогда и придёт срок триумфального возвращения своих владений. Пока же — будем тихо работать, чтобы нас встретили как подобает.

И они действительно работали: как ни старалась французская администрация, но отловить всех лазутчиков и перехватить всю переписку она не смогла. В самом Милане агенты Испании чувствовали себя если и не вполне свободно, то, во всяком случае, достаточно уверенно, чтобы встречаться с конфидентами почти в любом месте. Интенданты оккупационного гарнизона, чувствуя, насколько шаткое положение их власти, только больше принимались растаскивать казну и припасы, что дополнительно усиливало недовольство среди солдат.

Пятнадцатого июня тысяча пятьсот пятьдесят шестого года по улицам Лиссабона гулял мягкий, приятный ветер, прилетавший с моря. Но эти тёплые струи воздуха не могли никого обмануть, на деле положение португальской державы выглядело грозно, как никогда прежде. В тавернах, на площадях, в частных домах и в армейских казармах толковали об этом почти свободно:

- Сулейман разбушевался, лущит наших в Красном море и не пропускает туда. Мне знакомый моряк рассказывал, что Ормузский пролив под постоянной осадой находится, через него только редкие удачливые судёнышки и проскакивают.

- Колония в Гоа тоже трещит по швам. И специи всё дорожают, найти корицу куда как тяжелее, чем ещё пару лет назад, даже если есть у тебя денежки, чтобы её купить.

Один из капитанов, присутствовавших при такой беседе, грохнул кулаком по столу:

- Да Ормуз и Гоа это мелочи ничтожные! — прорычал он. — А вот то, что у нас в Бразилии всего три укреплённых порта, и ни шагу вперёд сделать не можем, вот это настоящий косяк.

- Что значит не можем? — удивились окружающие. — Недавно новых переселенцев собирали и отвозили туда опять.

- А продукт с тех земель вы видели? А хоть одно письмо от прежних переселенцев получали? Нет, конечно же! Потому что не можете судить о том беспристрастно. В Баие, Пернамбуку, Сан-Висенте мы держимся, да… Но далее тех мест особо вылезти не можем. Индейцы не позволяют, слишком много силы себе забрали они, потому и способны не пропускать. Попросту приходят и на всех переговорах твердят одно и то же: селиться где-либо ещё не дадим, вот торговать — пожалуйста. Да и чем там торговать особо-то… аташ-абадский товар куда как лучше нашего выходит.

- Наверняка, ещё и французишки нас теснят там, - предположил хозяин трактира, протирая тряпкой стол.

- И они тоже, - вздохнул шумно моряк. Колонии гугенотов в лучшем состоянии, нежели наши, находятся. Никто им помех не создаёт, наоборот, с ними торгуют даже гораздо охотнее. С нами же на обмен выходят лишь в редких случаях, и то в основном тогда, когда удаётся кого-то принудить к сделке силой.

- А Мадрид-то каков! — вновь вступил в разговор трактирщик. — Давит на нас, чтобы мы помогли ему бороться с французам и открыли порты для его кораблей. Если так сделаем, то навсегда станем всего лишь рукой испанской, а то и вовсе будем поглощены. И из Бразилии, и из индийских колоний нас тогда вышибут очень легко, вернуться же ни туда, ни туда толком не выйдет.

Жуан Третий, как и его французский и испанский коллеги, сильнее всего досадовал из-за хронически пустой казны. Наладить продажу товаров толком не удавалось, а требования и из Мадрида, и из Парижа звучали всё громче и настойчивее. Оба соседа настаивали, чтобы была выбрана в противостоянии именно их сторона. Что именно сделать теперь, он решительно не мог понять, весь собственный опыт, как и опыт предшественников на португальском престоле никак не помогал.

Куда более благодушно чувствовал себя османский адмирал Пири Реис, чья эскадра восемнадцатого июня стояла на входе в Красное море. Собственно, стояла она там и ранее, ещё с двадцатого мая, бдительно карауля, чтобы португальцам и другим заинтересованным торговцам было бы невозможно попасть в красноморские воды или выйти из них. Хотят покупать там товары разные? Значит, пускай сначала склонятся перед султаном, и только затем можно будет подумать, допускать ли их, и на каких именно условиях.

Адмирал самодовольно усмехнулся. Другая турецкая эскадра сейчас крейсирует перед Ормузом, мешая португальцам там получать продовольствие. На штурм султан идти строго запретил, и великий визирь с ним согласен. Да, янычары порой ведут себя как форменные иблисы, требуя подарков, но ни их, ни моряков, ни аскеров в рискованном приступе гробить нельзя.

Сейчас для османского дела всё очень хорошо пошло, воистину, благоволение небес есть, так чего же ещё желать? Средиземное море прочно в турецких руках, из Алжира, Туниса и Триполи выходят сотни судов, которые буквально стали ужасом для европейского мореплавания и даже жителей прибрежных мест. Французы и испанцы вынуждены то и дело отвлекаться от своих разборок, чтобы сопровождать военными кораблями грузовые флотилии, иначе доставить что-либо на юг Италии, например, становится очень сложно.

Правда, есть ещё какие-то корабли заморской державы, причём крайне нечестивой перед лицом божественной истины. Они посещают западные порты той же Испании, Португалии и Франции, привозят свои товары. Ну, пусть возят, главное, чтобы не совались наперерез нам, не мешали щипать средиземноморскую торговлю. Когда до их земли дойдём, ещё неизвестно, но дойдём обязательно…

Адмирал подошёл к изящному шкафчику, стоявшему у окна, вытащил оттуда свёрток с тканью, развернул, посмотрел.

- Вы ещё будете, негодные кефиры, то же самое ткать для убранства мечетей. Грызитесь между собой, кусайте королей и императоров, глупцы! Всё равно всё будет наше в итоге, знамя Мухаммеда взовьётся во всех землях, кои только угодно было аллаху создать.

Словно в такт его мыслям, за окном раздался протяжный, гортанный призыв муэдзина.

Глава 32. Великое разочарование

Передовая часть армии Франции, стоявшая в окрестностях Милана, была раздосадована донельзя тем, что происходило вокруг. Нет, на них не наскакивал враг, и потерь в бою не было, как не происходило и самого боя. Пятого сентября тысяча пятьсот пятьдесят седьмого года гарнизон, как обычно, с утра произвёл перекличку, после чего всем роздали порции жидкой похлёбки. На возмущение солдат — последовал ответ сухой, как щелчок замка аркебузы:

- А более ничего нет, хоть выверните нас наизнанку.

Интенданты не врали, это всем было ясно, потому как и в самом деле обозы приходили нечасто и оказывались обычно скудными. Но как же всё-таки обидно было голодать и унижаться вот так — когда рядом есть пусть не такие богатые, как прежде, но всё-таки очень привлекательные, итальянские города и сёла? Пусть эта деревенщина хоть немного вознаградит нас за то, что мы её защищаем от испанцев, такая мысль бродила отчётливо в головах французских солдат. Наёмники, ранее набранные в германских княжествах, устраивают мятежи и проявляют вообще дерзость к офицерам, не считаются порой и с самыми высокими чинами? А мы-то чем хуже, спрашивается? Пора и за себя постоять, не всё ж скулить от голода, как несчастные обиженные щенки.

Вот потому-то в этот день, как только появилась возможность улизнуть за пределы расположения части, несколько французских солдат отправились на поиски… нет, не приключений. Обыкновенной еды, которая их ждала буквально в каждом доме, и если начальство позже накажет, то плевали мы и на это наказание, кушать-то сейчас хочется страсть как!

Стоял ясный и спокойный день, поэтому итальянцы не подозревали, какая гроза на их деревеньку надвигается. Вошедшие туда быстрым шагом пехотинцы направились сразу же к первому попавшемуся более-менее приличному дому, вломились во двор, и, не говоря ни слова, принялись забирать кур, свиней, сгребать продукты из кладовой. Вопли возмущённых хозяев, недовольство сбегающихся на эти крики соседей, их ничуть не трогало: пусть только попробуют что-то нам сделать, мы в своём праве, в праве голодного солдата. А то ишь, хорошо устроились, жируют тут, а мы мучайся ради них, ещё, может быть, это вообще испанские подсосы?

… Прежде симпатиков испанского короля в этом селении не было, но вот теперь они, кажется, появились. В округе также поползли тяжёлые, угрюмые слухи, ведь такие «вылазки за питанием» случались уже не в первый раз. И жалобы непосредственным командирам не оказывали никакого эффекта, ведь те не рисковали остаться вовсе без войска, или даже быть растерзанными собственной солдатнёй, если вдруг начали бы ретиво наводить порядок и призывать к ответу.

Эти соображения, заметим, ничуть не трогали итальянских крестьян и горожан, у которых отнимали порой даже самое необходимое. Маршал де Бриссак сталкивался лишь с отдалёнными последствиями действий своих подчинённых. Вот и в этот день он получил сообщение совсем даже нерадостное.

- По дорогам бродят проповедники, которые говорят, что благословение божье пребывает с Испанией, а Франция погрязла в грехах и будет отброшена в сторону. Мы пытались поймать таких вредных людей, но никого не схватили — их, видимо, вовремя предупреждают, и они успевают скрыться прежде, нежели наш отряд завидят вдали.

Де Бриссак лишь досадливо отмахнулся, он уже понимал, что его власть над этим краем скорее условна. Там, где есть солдаты, там порядок, а чуть в сторону, и словно это и не Франция вовсе. В Париже-то по другому смотрят, они получают налоги, и не нарадуются на то, что сборы выросли… не понимают, олухи, каких усилий стоит выколачивание денег в королевскую казну. Ещё, небось, погонят на Неаполь, чтобы и там попробовать разжиться золотишком да купеческими взносами.

Маршал был, надо признать, несправедлив к французскому королю, тот знал о положении дел немногим хуже, в том числе от своих ищеек, контролировавших и самого де Бриссака.

- Нет, я не стану лезть в Неаполь, и даже на Рим не пойду, размышлял Генрих Валуа. Это слишком дорого выйдет, а прибытку считай и никакого не получишь. Пора заканчивать эту затяжную войну, пока она мне всю казну досуха не высосала. Ещё, того и гляди, итальянцы начнут возникать, вон, сообщают, уже кое-где на дорогах не только ночью, но и днём, купцу без сильной охраны появляться не следует, сразу обоз растащат и поминай как звали. Так что пора слать послов в Мадрид, ударить с ними по рукам, хотя бы Пьемонт прочно за собой оставить, а о большем и мечтать глупо сейчас.

Филипп Второй ждал чего-то подобного. В два часа пополудни десятого сентября, когда настало время сиесты (погода стоял по-летнему жаркая всё ещё), король неторопливо думал о своём.

- Галеоны новые закладывать пока не следует, пусть хотя бы старые суда отслужат своё. И каперов, каперов ещё немного нанять, они станут надёжным внешним поясом нашей обороны на море. Если генуэзцы, османы или французы попробуют сунуться, то вскоре поймут, что их собственные торговые корабли подвергаются налётам. Какой флот при этом не поймёт намёка, не кинется защищать своих от нападений? Какое правительство не сообразит, что это знак от нас — не трогайте, хуже будет?

Крепости новые тоже строить нельзя, пора думать о том, как бы защитить прежде всего Барселону, Картахену, Кадис, Неаполь и Гибралтар. Пусть там появятся неприступные твердыни, которые невозможно будет взять под своё крыло любому врагу. Османы могут попробовать… что ж, в таком случае, намолотить пару тысяч аскеров или редифов, дело вполне богоугодное, за это меня во всех проповедях превозносить будут, даже в той же Франции Генрих едва ли запретит такое, потому как тогда уже ему себя христианским государем не выставить. Крепости основные надо готовить не только к штурмам, но и к долгим осадам. Отпишу лично комендантам, пусть непрерывно большие запасы держат и гарнизоны, даже в малой части, далеко не отсылают.

Португалия… с этим хуже, они слишком хвастливы и амбициозны, хотят всё в свои руки взять. Правда, сейчас и Лиссабон теснят со всех сторон, так что самое время с ним договариваться, может быть, там поймут, что только вместе католические державы смогут давать отпор недругам в Атлантике? По отдельности нам этому знамени с крылатым диском, напирающему с запада, не противустать никак. Если только знаменитое португальское самомнение не возобладает… надеюсь, они не захотят получить по зубам от неприятеля первыми.

Аташ-абадцы в это самое время думали совсем об ином, не о том, как бы отнять вернее у испанцев или португальцев новые владения где-то. Одиннадцатого сентября Ардашир Девятый, созвав новый совет мобедов, заявил:

- Мы проложили до сих пор только треть дорог, которые наметили необходимыми! А это значит, что страна наша по-прежнему разрозненна, и, пока все пути, по которым мы можем послать войско или пригнать обоз, не готовы, двигаться далее нам не следует. Как бы не хотелось продвинуть свет на новые земли, мы к этому пока ещё вовсе не готовы.

- Пора и северными землями заняться! — подтвердил один из мобедов. — Отправим туда несколько человек, которые проверят, как идут дела там, не запустили ли чего, не проникают ли всё-таки испанцы или иные сомнительные страны в те края. И, разумеется, не отступили ли там от канона авестийского уж слишком сильно, а то знаю я их, этих вольнодумцев. Всё исказить норовят и протащить всяческие новшества неосмысленные.

Великий дастур радостно улыбнулся: это вполне соответствовало и его мыслям, между прочим. Но тут же он добавил и другое, не менее важное:

- Надо сделать так, чтобы хозяйство на севере строилось точно так же, как и у нас на юге. Занятие нечестивой торговлей в европейском духе очень привлекательно, я знаю, и может некоторым показаться, что подгрести всё под себя, стать вольным купцом и отринуть единство внешнего торга дело безобидное. Подумаешь, какие мелочи, главное результат для казны… но надо подобные побуждения дерзкие громить в зародыше, потому как бедствия от них могут произойти неисчислимые.

- Это каковые же?

- Мы сильны тем, прежде всего, что направляем свои усилия как единое целое, и отдалённые поселения, и середина наших земель живут одним духом и волей. У европейцев не то, у них каждый вице-король, каждый купец в колониях гребёт всё под себя, и только о личном благе печётся в первую очередь. Метрополия же, со своей стороны, старается давить эти мысли, следить за тем, чтобы быть первой и отбирать побольше себе. Оттого на окраинах растёт стремление к вольнице, пусть и условной: чтобы королевская армия и флот их уберегали, конечно, но чтобы в казну платить куда как меньше. И ведь и в собственных европейских владениях то же самое происходит. Каждый начальничек, даже мелкий, лишь себя самого обогащает, о том не думая, что это подтачивает всё здание, а потом, когда оно рушится, приходят точно такие же, и начинают по тем же чертежам дом свой строить.

- Но почему же тогда они оказались поначалу сильнее и крепче нас, хотя бы то же оружие взять, у них сразу был огненный бой, а нам пришлось мучительно у них же и учиться?

- Потому, что они сейчас в быстрых действиях опережают нас, в том, что требует лишь короткого времени. Говорят, что это гибкость… чепуха! На деле такая гибкость оплачивается притоком избыточным извне. Когда за счёт завоеваний можно людям подкинуть деньжат, и всяких философов да мудрецов себе завести, да и ремесленников умелых содержать в довольстве тоже, тогда — почему бы и новинкам не быть? Но то — не единственный путь, и даже не самый прочный.

- Жаль, мы медленны и неповоротливы оказываемся, со своим путём…

- Медленны и неповоротливы? Возможно. Но зато, если уж повернём и направимся на какое-нибудь дело, то нас ничто не остановит, чтобы его завершить прилично. Испанцы или французы летят скорее на своих кораблях, да, чтобы основать свои колонии. Ну и как, получается у них, или нет? Поначалу-то да, они обошли нас, скорее начали, но вот смотрите же, наши форпосты на севере усилились и прижились, а у тех же португальцев и французов в Бразилии жизнь едва теплится. Кое-какой торговлишкой они занимаются, конечно, но лишь в той мере, в которой мы и наши союзники позволяем это делать. Захотим, и вовсе перекроем им приток товаров, пусть и не сразу, опять же.

- Но, может быть, тогда только о своих делах и думать, о тех же дорогах, крепостях, о расширении полей и прочем…

- Это всё важно, да! Однако наши соперники думают иначе, они могут в любой миг обскакать нас благодаря своей прыти, расширить провинции свои, не на юге земель, близком к нам, а севернее гораздо. Если оснуют они новые колонии там, то достичь их — и сковырнуть — будет куда как сложнее. Или не сковырнуть, а обложить такой же вязкой защитой из союзных племён, чтобы на берегу-то они жили, но вглубь продвинуться не могли бы. Значит, как бы мы не думали о текущих делах своих, нужен хороший флот, который сможет достичь того самого севера. Нужны и люди, уходящие вдаль, ведущие разведку и договаривающиеся с местными об общих действиях.

- Времени и сил на это понадобится немало.

- Вот потому-то и надо начинать уже сейчас, потому что пока посланцы наши доберутся, пока договорятся, пока всё начнётся, а там уже глядишь и высадки делаются.

- Что же, нам предстоит ещё больше земель объять?

- Если и предстоит, то только в отдалённом будущем. Пока же мы — только лишь помогаем и поддерживаем тех, кто слаб, кто может не устоять перед чуждым нашествием. Потому как это наш внешний пояс защиты, наши доспехи своего рода.

- Да, а что будут делать за морем пока что, не ускорят ли они вторжение, собираясь упредить нас?

- Это очень маловероятно, потому как сил у них не так много теперь, да и тратятся они бездарно. Генуэзские банкиры, как мне недавно отписали наши посланники, прекращают поддерживать французскую армию. Если даже мы примемся помогать усиленно, этого хватит лишь на содержание элитных полков и отдельных частей наёмников. Остальное войско расползётся без жалования, как гнилая ткань, при первом же напряжении посыпется. Вот, кстати, об их и об наших слабых местах коренных! Там, за морем, корыстолюбие и чванство раздирают каждое государство изнутри, и если какое-то берёт верх, то лишь потому, что у остальных с этим ещё хуже дела. У нас нет такой слабости, но зато есть другая: стоит лишь многим людям поверить, что всё пропало, потерять доверие к своему делу и вообразить, что дорога быстрого личного обогащения правильна, а наша, плавный рост и восхождение вперёд, ошибочна, как всё рухнет моментально. При этом со стороны может казаться это поначалу необъяснимым, а потом победители, которые станут пировать на руинах Аташ-Абада, создадут новые легенды.

- Какие ещё легенды?

- О том, что всё это изначально было обречено, потому как не соответствовало то, что мы делаем, канонам духа и человеческой сущности, видите ли. О том, что у нас была просто кучка жадных людишек, которые всем навязали свою волю и заморочили глаза, и на деле никакого отличия и не было вовсе от заморских стран, так, пустые словеса одни лишь. О том, что резня и грызня между разными племенами, которые при новых властителях начнутся, происходят от того, что мы сейчас, дескать, не скрутили определённые племена в бараний рог, не заставили их всех полностью отказаться от своих начал и обычаев. При этом то, что подлинная причина вражды — стремление воротил всякой земли загрести всё себе, и за счёт этого утвердиться над остальными, будет яростно отрицаться. С пеной изо рта, буквально! Любое же нынешнее неустройство, шероховатость станет раздуваться до невообразимой величины, вот, смотрите, какая уже всегда была ненависть, лютая и неустранимая.

- И как же этого избежать?

- В случае падения — никак не избежать. Только и остаётся, что пытаться избежать самое падение, а для этого непрерывно и неустанно работать, двигаться вперёд. Пользоваться тем, что заморские державы слабы, играть на их грызне, не допускать таковую у себя… а значит, не подражать им в том, что только кажется со стороны истоком их силы, подлинно же таковым не является. Вот как-то так.

- Слишком уж тёмно и неясно всё это звучит, нам что, наощупь двигаться?

- Ну, не совсем наощупь шагать, конечно, однако, многое можно будет понять только по тому, как и само дело пойдёт. Возможно, и даже почти обязательно, будут и внезапные провалы, и грубые промахи — надо быть готовыми их признавать и вовремя справляться с последствиями ошибок. Потому как такой роскоши, как заливать неудачи потоком халявных награбленных богатств, у нас нет, и никогда не появится.

- Хм, а какие же бедствия, кстати, могут обрушиться на ту же Францию? Она, вроде бы, побеждает решительно и бесповоротно, может закрепить за собой свои новые владения, пусть и далеко не всё, на что притязала сначала, но всё же это ведь успех бесспорный?

- Успех — да, но отнюдь не такой бесспорный, как кажется. В самой Франции гугенотство тихо расцветает, хотя со стороны это и незаметно. Кое-где уже были стычки, когда разгоняли гугенотские собрания, и при этом случалась даже стрельба, и об этом говорится в письмах, отправленных чуть более полугода назад. И если это было ранее, то уж что теперь происходит, я и сказать не берусь, возможно, всё такие же столкновения, а, может быть, уже и рубилово настоящее началось. Ясно одно: клан Гизов попробует вскоре качнуть дело в свою сторону, чтобы вернуться к католической привычной власти, даже ценой большого кровопролития.

Глава 33. На грани стычки

Герцог де Гиз и в самом деле проявлял упрямую неуступчивость. Восемнадцатого сентября тысяча пятьсот пятьдесят седьмого года он сидел в своём кабинете и смотрел с ненавистью на письмо, только что полученное от конфидента. Верный человек уведомлял его, что гугеноты усиливаются, что общение между ними становится более плотным. В ряде мест католичество отступает почти безнадёжно, и попытки проповедников удержать власть над умами ни к чему не ведут уже. Крестьяне, горожане, многие из дворянства даже открыто говорят, что всё это им ни к чему, что лучше сберечь средства, не тратиться на роскошные соборы и на пышные наряды духовенства…

- Ишь чего вздумали, прошипел герцог, и в его свистящем шёпоте отзывался звон металла и крики побеждаемых врагов. Они хотят отбросить, ни много ни мало, саму святую веру, посрамить дела наших отцов и дедов, оставить знамя, под которым поколения сражались усердно. Ну я им покажу, как бороться с нами, как умалять достоинство господа бога и всех, кто ему истинно служит! Вы ещё все узнаете меня, де Гиза, будете умолять, чтобы я вас от испанского сапога и от дыбы избавил!

Адмирал Колиньи часом ранее думал строго о противоположном. О том, что все несчастья Франции связаны с тем, что она слишком уж потворствует католикам и не хочет помогать протестантам. Надо постараться исправить это злосчастное положение дел и подтолкнуть короля к более решительным действиям на пользу гугенотов. Ни о каком усилении налогового бремени не может быть и речи, надо дать людям немного выдохнуть, тогда и казну они смогут пополнить энергично, не то что сейчас. Банкиры откроют двери нашим посланникам — если Франция будет более удачлива, а удачливость её зависит от того, сделает она правильный шаг или нет.

И пусть де Гиз требует объявить гугенотское движение вне закона, отобрать всё имущество его сторонников в казну, пусть считает, что тогда правительство наполнит, наконец, свои сундуки, сможет нанять новых солдат и моряков… Нет, истина в другом, и путь, на который католики стараются страну перетолкнуть, приведёт её только к решительной погибели. Ничего, на моей стороне есть флот, и ещё — тысячи честных людей, которые даже и на суше сделают всё, чтобы отстоять истинную веру во всём её величии.

Королю обо всех этих трениях специально не докладывали — чтобы не расстраивать лишний раз, ведь то, что он, по сути, не контролирует ситуацию в стране, очень даже огорчило бы его. Это после всех тех усилий, которые пришлось сделать, чтобы хоть как-то централизовать власть и подавить сепаратистские устремления на окраинах! А тут явно назревает форменная гражданская война, причём по религиозному признаку — то есть явно не будут его слушать, не воспримут просто как арбитра, вот и всё тут.

Естественно, придворным, если бы они решились признать горькую реальность, нужно было бы признавать и иной важный факт — проникновение в Италию не просто под вопросом оказывается, тут уже как бы имеющиеся территории удержать, предстоит голову ломать. Для укрепления власти вообще и армии в особенности нужно наполнить казну, то есть собирать больше налогов. А купцы и дворянские торговцы будут этим крайне недовольны, потому что, - и вот этого скрыть от монарха не получилось, - сбыт и без того узкий, а если ещё и зажимать его искусственными рамками повышенного обложения, то проблем не оберёшься. Вот и получалось, что протестантский выбор — не столько религиозный даже, сколько о выживании: становись гугенотом и экономь деньги, вот такой вот лозунг мог быть выкинут в ту пору.

Католики не собирались просто так примиряться с происходящим, и побуждаемые ими сборщики налогов действовали особенно грубо и непримиримо, даже устраивали незаконные обыски и задержания, при малейшем подозрении тянули людей в долговые тюрьмы. Между прочим, такой подход вызывал недовольство не только у гугенотов, но даже у немалой части колеблющихся, которые прежде не могли сделать окончательного выбора. Теперь же в городах то и дело можно было увидеть отряды протестантской самообороны, которые фактически присвоили себе функции официальной армии. Нет, сразиться с королевскими солдатами они всё же не рисковали бы, однако остановить толпу погромщиков или помешать нежелательному для себя отправлению правосудия — точно смогли бы.

В Аташ-Абаде смотрели на происходящее сквозь пальцы, хотя межхристианская рознь их вроде бы не трогала, но, тем не менее, там осознавали: французская замятня дополнительно повышает шансы страны уцелеть, и не просто уцелеть, но и пройти едва ли не самый трудный период своей интеграции, распространения на новых землях. Поэтому команда судна, зашедшего двадцать второго сентября тысяча пятьсот пятьдесят седьмого года в Ла-Рошель, не задавала никаких вопросов, когда видела, что на него грузят несколько десятков дополнительных ружей и мешки с порохом, которые не отражаются в судовых документах. Поздно вечером, во время очередной стоянки, капитан и его помощник пустили на борт нескольких человек, чьи лица были старательно прикрыты масками. Эти люди начали таскать свой груз — молча, словно стараясь сохранить торжественность момента. На деле они, естественно, хотели бы сберечь более всего тайну своей личности, чтобы никто не узнал об их присутствии тут и не донёс в королевскую стражу.

- Конечно, мы не станем особенно бороться против французского короля, он нам отчасти удобен, - сказал капитан своему помощнику, когда незнакомцы, всё в том же молчании, покинули палубу судна и поехали на своей повозке в одно им ведомое место.

- Но как же не будем бороться, ежели подаём оружие тем, кто выступает против него? — удивился помощник.

- А вот так, мы просто обменяли одни вещи, на другие вещи, на какие-нибудь обязательства, и как именно прочие люди с нашими поставками поступят, это уже их личное дело. Захотят — на охоте используют или фейерверк проведут. Захотят — станут воевать с кем угодно, в том числе и с собственным королём.

Между тем, оружию вскоре пришлось стрелять, и совсем даже не на охоте, конечно же.

Третьего октября в Лионе гугенотские купцы собрали большой обоз с товарами, который должен был быть отправлен в Брюгге. Однако с раннего утра толпа была разгорячена яростной, вдохновенной проповедью, которую произнёс один из католических патеров. Она не была специально направлена на разжигание насилия, но… в раскалённой, взрывоопасной атмосфере любое слово воспринималось как инструкция к немедленному действию. Толпы на улицах шумели, и никто не мог впоследствии сказать, в какой момент началось рубилово. Громили не только обоз, вскоре пылали уже и сами лавки, а под шумок, как это обычно и бывает в таких случаях, начали обносить и частные дома, причём все подряд, неважно, имели их хозяева какое-то отношение к бузе или нет.

Официальные войска пытались было навести какой-то порядок, но их оказалось слишком мало. В те дни выходить на улицы Лиона просто так было крайне опасно. Когда навстречу маршировавшей с дубинами толпе вышел интендант, он вёл себя подчёркнуто смело и решительно, потому что надеялся хотя бы силой своего авторитета сдержать разгорающееся насилие. То был человек в городе прекрасно известный, даже можно сказать, популярный, поэтому он имел все основания надеяться на это.

- Итак, вы отказываетесь платить налог на войну? — твёрдо спросил он.

Предводитель группы ткачей ответил дерзко и решительно:

- Мы платили бы за порядок и спокойствие охотно, но король и его приближённые хотят лишь властвовать в Италии. Если им это так угодно, то пусть бы они туда и переехали вовсе, а нас бы оставили в покое со своими глупостями.

- Это измена! — прокричал чиновник.

- Нет! — рявкнул кто-то из толпы. — Это голос самой истины. И если вы попробуется силой отнять у нас наши деньги, то поймёте: мы не отступим просто так, и войско едва ли станет в нас палить.

Интенданту ничего не оставалось, кроме как с позором, под улюлюканье лионцев, поспешно ретироваться. Вернувшись домой, он немедленно начал паковать вещи, готовясь к отъезду, ибо понял — королевская власть в городе перестала держаться словом. Значит, её будут пытаться восстановить силой, а при этом возможно всякое, вплоть до стрельбы из пушек по кварталам.

Двенадцатого февраля тысяча пятьсот пятьдесят восьмого года на улицах Ла-Рошели было многолюдно, и вышедшие туда люди отнюдь не веселились, нет… они овладевали городом, прогоняя католиков и королевскую администрацию. В нескольких местах грянули выстрелы: это то один, то другой застигнутый врасплох чиновник или офицер пробовал отстреливаться, но совершенно безуспешно. Против банды это, может быть, и выручило бы, но не против разбушевавшегося полностью города. Никто из уцелевших представителей власти, пытавшихся выбраться наружу и добраться до любого пункта, контролируемого ещё королевскими посланниками, не сомневался: вскоре начнётся бойкая стихийная торговля завозимыми извне товарами. Теперь главное подтянуть побольше войск, чтобы перекрыть этот канал, чтобы нельзя было вывозить грузы легко в остальную часть Франции.

Естественно, эта проблема французская не особенно беспокоила австрийского императора Фердинанда, которого больше тревожило совсем иное — из Испании не поступало более денег. Совсем, ни гроша, так что приходилось отчаянно приспосабливаться. Император выкручивался, как мог, пытаясь договориться с князьями, причём даже католические местные владетели не преминули воспользоваться такой ситуацией, начать давить на центр и добиваться самостоятельности.

- Ох уж эти люди, горестно вздыхал монарх, знакомясь с очередным докладом. Там писали, что в одном из городков люди откладываются от католичества и переходят в поганый кальвинизм, потому как это позволяет им больше не уплачивать десятину в Ватикан. Сейчас, когда проехать на юг через Альпы стало затруднительно, купеческие обороты падали, и горожанам просто ничего не оставалось, кроме как экономить.

Фердинанд спросил всё-таки у придворного своего, помахав в воздухе докладом:

- А скажи-ка, любезный, может быть, столкнуться нам с османами, пусть все позабудут о своих раздорах и дадут денег на солидное дело?

В голосе у него звучала надежда, что привычное, всегда работавшее средство поможет и на этот раз. Однако придворный развеял его ожидания, с нервным смешком ответив:

- Ну конечно же, ваше величество, эта затея провалится сразу! Тут как бы недруги сами османов не пригласили, чтобы себе не загрести побольше власти и не усилиться опять. А ещё и в польских королевствах оживление какое-то.

- Что за оживление, почему не знаю?

- Да вот слабы-то они слабы, но могут сейчас зерно выращивать, и этим пользуются в полной мере. Наживаются круто, ещё и древесину стали отправлять через порты на запад. Если им удастся договориться, они станут крупной силой, способной даже и нам бросить вызов.

Император отрезал:

- Тогда они не должны договориться, мы обязаны сделать всё, чтобы вражда между ними только усиливалась.

- Мы это и делаем, ваше величество, - кивнул придворный.

Потом он ушёл, а властитель Австрии ещё какое-то время стоял, перед тем как вернуться к своему трону. Он думал о том, что отвоевать потерянное не получится, пока нет поддержки от Мадрида, а испанский собрат едва ли заплатит вообще хоть когда-то. В последней депеше тот вежливо, но твёрдо отказался от помощи, сославшись опять на большие трудности с казной.

- Можно подумать, у меня с казной лучше! — с ненавистью произнёс Фердинанд, глядя на то, как ещё кто-то из придворных спешит по парку, и в ярком лунном свете его фигура отбрасывает длинную, неровную тень. Это напомнило императору о том, какое унизительное положение у него сейчас перед Стамбулом. Вскоре прибудет новое посольство, и придётся упрашивать турок, чтобы они продлили действующее перемирие. Не то что прежде, когда можно было спокойно бороться с ними, не думая о затруднениях. И когда же всё пошло наперекосяк, кто всему этому виной, понять невозможно.

- В ад бы загремели все эти князья, которые не хотят платить империи налоги. В аду самое место и всякого рода купчишкам, только о собственном кармане и думающим. Все они одним миром мазаны и идут поперёк моих великих планов.

Вот только думать об этом можно было, а произносить открыто — нет. Потому как государь понимал: начнёшь поносить всех подряд, так тебя же и виноватым сделают. Приходится смиряться, улыбаться и смотреть на то, как тебя же пытаются использовать, выкручивают руки попусту. И — ждать, оценивать, что же из всего этого выйдет в итоге. Вдруг Германия в её нынешнем виде, освобождённая от австрийского влияния, и вытянет немецкое дело, раз Габсбурги с этим никак справиться не смогли. Пусть торгуют теперь с тем, с кем пожелают, потому что нам нужны соседи, с которыми, в свою очередь, удобно торговать станет. А что обо всём этом скажут в Риме, дело десятое, там лишь на одни слова и горазды, а действительной помощи с той стороны не дождаться вообще.

Может быть, хотя бы перестанут тогда бежать купцы и люди учёные на восток и на запад, где ещё есть какая-то торговля и возможность заниматься свободными искусствами. В Кракове, в Сорбонне собираются сейчас профессора, а вот в Вене и Зальцбурге, да и в Праге, с ними не очень-то хорошо. Пора это исправлять. Сначала хозяйство подтянем, затем сборы в казну поднимем, а потом… а потом, господа, уже, глядишь, и армия станет крепче, и тогда всех недругов скрутим, как положено, никто и пискнуть не посмеет под нашим сапогом. Чёрт бы побрал ещё вон всех тех татар, которые на земли цесарские покушаются и свои гнусные набеги устраивают, грабя подряд каждого, кого на пути встретят.

Татары же, предсказуемо, не собирались убираться к чёрту, им и так было неплохо в своих шатрах и дворцах. Восемнадцатого июля тысяча пятьсот пятьдесят восьмого года один мурза с наслаждением приложился к кувшину, содержавшему отборный кумыс. Чуть не причмокивая от удовольствия, вельможа смаковал свой излюбленный напиток, мысленно вспоминая, какую добычу удалось заполучить в последнем набеге. Лишь только трава в степи начала подниматься, и почва после зимы просохла, резвые кони понесли всадников вперёд, и удалось почти что застигнуть врасплох передовые заставы, выдвинутые соседями для наблюдения. Правда, гонцы кое-что сумели, предупредили часть селений, но всё же грабёж вышел знатный, славный! Все галеры в Кафе и Феодосии будут забиты теперь полоном, вот что главное, а не какие-то там столкновения.

Мурза начал прикидывать, сколько серебра он сможет выручить в этом году — получалась очень даже нехилая такая циферка. И это тоже грело душу, значит, можно будет нанять себе дополнительно несколько воинов, построить, наконец, новый дом, подобающий своему положению, а то стыдно в нынешний уже приглашать таких же как он аристократов. У всех уже два этажа, а у него только один, и даже фонтана нет, вот что больше всего обидно! Осталось решить, из какого камня строить, какого цвета должны быть стены, и, конечно же, откуда взять строителей — в соседних ли сёлах нанять или кого-нибудь из пленных к делу привлечь? Что ж, это всё потом, когда время будет, а сейчас — пора на охоту, да не забыть и молитвенный коврик взять. Всё-таки обязанности есть обязанности, долг перед небесами отменить невозможно, даже если идёшь развлекаться, как положено вельможе.