Выбор. Ушедшее

Глава 1

''Армия представляет из себя огромную, усталую, плохо одетую, с трудом прокармливаемую, озлобленную толпу людей, объединенных жаждой мира и всеобщим разочарованием. Такая характеристика без особой натяжки может быть применена ко всему фронту вообще''.

Август 1917 года

Из донесения командующего 12-й армией, Северный фронт

Подпоручик Еремеев сплюнул, плотнее запахнув воротник шинели, стараясь спастись от влажного пронизывающего ветра с лежащих за линией окопов болот. Он принес с собой запах прелой зелени, странно смешавшийся с привкусом железа и кислой приправой – смесью ароматов пороха, кордита и мелинита.

- Жаждут мира, как тебе это нравится?

Его напарник слегка пожал плечами, поднес к глазам небольшой бинокль и медленно обвел им окружающий, успевший до полусмерти надоесть пейзаж – полтора километра ничейной земли, изрытой тысячами ног, не раз прошедших или пробежавших по ней во всех направлениях. Наступая, отступая, петляя и пытаясь спастись от тысяч пуль и снарядов, старающихся прервать движение, остановить навсегда. Спастись… Спрятаться… Убежать… Или убить противника. Победить. Первых становилось все больше, вторых – почти не осталось. Измятая скверно отпечатанная листовка с очередным призывом ''штыки в землю'', которую брезгливо держал двумя пальцами Еремеев, красноречиво об этом напоминала.

- Молчишь?

Он сплюнул вторично, бросил листовку наземь и наступил на нее, словно желал раздавить насекомое. Напарник усмехнулся, опустил бинокль.

- Что сказать, Николай?

- Я не знаю! Но надо же что-то делать…

- Тихо! – напарник предостерегающие поднял руку, - мы все ещё в карауле, и не стоит повышать голос.

Подпоручик фыркнул, покачал головой.

- В карауле… В который нас никто не назначал.

- Должен же хоть кто-то наблюдать за противником… Немцы, вероятно, тоже не против мира, но у них…

- Не бунтуют и не стреляют по своим! И не дезертируют. Глянь-ка…

Еремеев в свою очередь поднял руку, указав собеседнику за спину, тот обернулся. Послышалось, как он втянул воздух сквозь стиснутые зубы. Рука легла на кобуру. Подпоручик прошептал, положив ствол винтовки на бруствер.

- За противником, говоришь, наблюдать? А ты уверен, что он у нас по фронту, а не за спиной?

Еремеев глубоко вздохнул, набирая воздух для окрика, и – недоуменно остановился, почувствовав, как пальцы напарника стиснули его плечо. Увидел, как тот покачал головой.

- Пусть идут, подпоручик.

Послышался возмущенный ответ, Еремеев протестующе дёрнул плечом, освободившись.

- Идут? Отпустим? Забыл, сколько нас осталось?

Негромкий смешок из полутьмы быстрых предрассветных минут, губы собеседника чуть искривились, сжались в тонкую линию.

- Не отпустим, Коля. Не отпустим. Дай-ка место…

Спустя мгновение вместо тонкого ствола ''арисаки'' над бруствером неторопливо выдвинулся ''гочкис'', негромко звякнули сошки, твердо упёршись в брезентовую подстилку. В плечо надёжно упёрся тяжёлый деревянный приклад, уравновесив массивный ствол. Напарник Еремеева приник к прицелу, плавно повел стволом вправо, влево, ловя линию горизонта, на мгновение остановился на группе из пяти человек. Они только что преодолели почти не охраняемую первую линию и направились в сторону немецких позиций. Практически в открытую... Перебежчики? Или очередные ''побратальщики'' решили подразложить противника? Да, возможно. Он вспомнил, как на их батарее задержали двоих, появившихся неизвестно откуда, с сумкой листовок. Одеты как солдаты, но почему-то владеют немецким и говорят не как призванные крестьяне. Сейчас на позициях часто вот так появляются незнакомцы, пользуясь воцарившейся повсюду неразберихой. Один из них все поправлял очки, стараясь лучше присмотреться к хмурым лицам вокруг. Ему было страшно. Не зря. К стенке… Палец лег на спуск и чуть было не нажал, сдержавшись в последний момент. Нет, не так. К немцам идете? Сейчас вас встретят и встретят тепло. Остатки благоразумия робко напомнили, что это может быть разведка и он собирается… Нет! Какая, к чертям, разведка? Для чего, кто ее пошлет? Что разведывать, выяснять? Нечего! Все – кончено. Дрогнувший было палец прочно улёгся на место, черный восьмимиллиметровый зрачок ствола взглянул на лежащие в полутора километрах немецкие позиции. Ни огонька. Спят… Подъем, ммать! Гости идут!

''Гочкис'' задрожал, с оглушительным грохотом выпустив длинную очередь через головы перебежчиков, прямо по линии немецких окопов и блиндажей. Уже несколько дней было затишье, боевые действия затихли с обеих сторон. Тем более неожиданным был этот предрассветный обстрел, совсем не прицельный, напарник Еремеева не собирался ничего там поразить. Но когда там вспыхнули прожектора, когда их яркие лучи, клубясь в низко стелющемся тумане, начали сначала беспорядочно, а вскоре все более методично стричь предполье – он удовлетворённо улыбнулся. Именно так, господа. Группа беглецов в разномастных шинелях, с вещмешками за спиной. Вот они заметались под неумолимо скрестившимися на них лучами прожекторов. Вот кто-то суматошно сорвал с плеча винтовку, вот они залегли. Он нахмурился – так не пойдет. И тут же улыбнулся снова – от его лица словно пахнуло холодом. Беглецы зашли в один из тщательно пристрелянных немцами квадратов, и если обслуга на месте…

- Ленту!

Отрывистый резкий лязг.

И в следующую секунду ещё одна очередь побудила немцев открыть ответный огонь. По уже обнаруженной пешей групповой цели, приблизившейся с враждебными намерениями. Огонь на поражение. Там, где пытаясь укрыться, рухнула пятерка перепуганных солдат, в воздух взметнулись фонтаны земли, донеслись пронзительные крики боли – немцы не мелочились, сразу накрыв группу залпом бомбомета. Звуки взрывов сменила тонко звенящая тишина, вот в хрустальный звук грубо влезли стоны одного или двух очень тяжко расстающихся с жизнью раненых. В центре ярко освещённого двумя прожекторными лучами кусочка ада что-то шевельнулось, приподнялась рука, согнулось колено. Один из лежащих тяжело перевернулся на бок, приподнялся, пытаясь ползти. Отчаянно упёрся в развороченную землю дрожащими руками. Еремеев растерянно взглянул на напарника, тут же отвёл глаза от застывшего лица. Тот неподвижно ждал, не требуя новую ленту. Дождался – с той стороны затрещало сразу два пулемета, оба офицера невольно пригнулись. Но стреляли не по ним – закипела земля сначала вокруг, но вскоре немецкие пулемётчики пристрелялись. Пытающийся отползти раненый крупно вздрогнул раз, другой, коротко вскрикнул. Затих. Очереди смолкли. Ветер, сначала тоже словно решивший переждать в укрытии, снова ударил порывом в лицо – только теперь принес ещё и металлический запах свежепролитой крови пополам с вонью развороченных внутренностей. Запах брошенного поля боя…

- Вот так за секунду жизнь превращается в кошмар. Ненадолго, - напарник взглянул на обомлевшего от произошедшего Еремеева, - теперь они в своем солдатском раю, где даровые уступчивые задастые девки, где кормят от пуза, поят спиртом и – никакой войны.

Подпоручик ничего не ответил, с преувеличенным вниманием осматривая окружающее. Послышались торопливые шаги приближающегося патруля, его напарник вздохнул, узнав приблизившуюся фигуру в офицерской шинели. Даже эту работу теперь нельзя никому поручить, нельзя никого назначить. Свобода… Отдай приказ – и в ответ полетит ругань, а то и пуля. Офицеры стоят в дозорах, ходят в патрули. Немцы могут преодолеть линию русских позиций не просто играючи – церемониальным маршем. Похоже, они этого до сих пор не сделали только от зверской усталости. Что произойдет, когда они отдохнут и наберутся сил? Думать об этом не хотелось.

- Что у вас произошло, почему стрельба? Кто старший? А, это вы, Еремеев..

Подпоручик с напарником переглянулись и оба пожали плечами.

- Шум услышали, Игорь Викторович, кто-то попытался скрытно подобраться. Требование остановиться и назвать пароль – не выполнили. Мы дали предупредительные очереди, с той стороны отреагировали светом и залпом бомбомета. Осветили группу и… Потом ещё из пулеметов причесали. Нервные они стали, пообвыкли в тишине бока отлеживать. Видимо, перебежчики или…

Пожатие плеч повторилось, Игорь Викторович Алтынов, капитан-пехотинец, при последних словах поморщился.

- Перебежчики… - это слово прозвучало как ругательство, чем оно, собственно и было.

Капитан внимательно вгляделся в снова погрузившийся в полумрак участок, задумался.

- Сразу накрыли бомбометом, Еремеев? Первым же залпом?

Напарник подпоручика, до этого момента никак себя не проявивший, вступил в разговор. Послышался его негромкий голос.

- Сектора пристреляны и немецкая обслуга хорошо вышколена. Эти… Вошли туда, как в капкан. Таблицы стрельбы под рукой, один взгляд – и все.

Капитан всмотрелся в холодноватое узкое лицо внезапно заговорившего молодого офицера с погонами поручика.

- Не припоминаю… Артиллерист? Так вы… Ваше имя?

Услышав ответ, кивнул.

- Слышал о вас и о том, что случилось на вашей батарее, поручик. Американцы… И это ведь не первый случай?

Офицер покачал головой, его губы сжались в тонкую линию, глаза сузились.

- Не первый. Но чтобы посреди расположения, с детонацией всего боекомплекта… Мне повезло, что стоял поодаль, когда рвануло.

Алтынов сочувственно вздохнул. Стоящий перед ним высокий худощавый поручик был единственным выжившим. Гибель седьмой батареи гаубиц уже неделю была притчей во языцех – самопроизвольно взорвалась снарядная укладка, новенькая, только что поступившая со склада. Уже давно ходили слухи, что с американскими боеприпасами что-то не так, что в Россию посылают некондицию. И вот – случилось. Словно не хватало остального – развала фронта, разложения и фактической гибели армии, множащихся с каждым днём нападений на офицеров. Начались и убийства… Сегодня. Эти двое мальчишек сидят здесь и не знают, что час назад был предательски убит полковник Сибирцев – даже не выстрелом издалека. Командира полка просто зарубили топором прямо перед штабом – он сделал замечание группе подвыпивших солдат и приказал сдать запасы спирта. Обернулся, чтобы подозвать прапорщика комендантской полуроты – и упал с раскроенным затылком. Ветеран, прошедший более, чем тридцать сражений. Эти юноши здесь развлекаются, руками немцев убивая предателей… Алтынов прекрасно понял, что здесь произошло, слышал про такие трюки. А что завтра скажет ''солдатский комитет''? Как бы не вздумали ''вчинить расследование''… Что же, пусть спрашивают с немцев и им же посылают повестку ''именем…'' Но пока солдатики не заинтересовались стрельбой и взрывами, пока не прислали очередную пахнущую чесноком и махоркой крикливую делегацию со списком требований – надо убрать не в меру сообразительных юнцов с позиции, пусть затеряются в лагерном хаосе. Немцы? Да Господи, никуда они не двинутся, как и у нас – у них не осталось сил. А буде решат – пусть… Капитан поразился этой внезапно пришедшей мысли, фактически изменнической. Пусть? Алтынов дёрнул щекой, постарался отогнать неожиданное подальше. Хватает забот понасущнее. Как им объяснить? Очень просто – правдиво.

- Идёмте, господа. Если сюда заявятся товарищи этих… - Алтынов махнул рукой в сторону медленно светлеющего поля, - пусть обнаружат только остывшие трупы. А если среди них найдется Шерлок Холмс… Что же, поле все – его. Пулемет оставьте, нет, не так, бросьте на землю. Бросьте!

Собравшийся было аккуратно поставить ''гочкис'' напарник Еремеева медленно выпрямился, держа пулемет наперевес. На мгновение капитану показалось, что этот неразговорчивый поручик-артиллерист сейчас нажмёт на спуск. Мгновение взгляда глаза в глаза. Лязг упавшего на землю оружия. Алтынов незаметно перевел дух и снова указал в тыл. Никто больше ничего не сказал.

Рига

Расположение 182-й дивизии 12-й полевой армии.

Утро того же дня

- Прошу, что бы ни происходило, сохранять спокойствие. Помните, что мы выполняем свой долг.

В ответ никто ничего не произнес, произнесенные негромким голосом подполковника Белозерского слова никого не могли ни успокоить, ни убедить. Заместитель убитого командира полка не пользовался среди офицеров авторитетом Сибирцева, приземистого кряжистого усача, полностью оправдывавшего свою ''говорящую'' фамилию. Оправдывавшего… В прошлом. В настоящем его тело, наскоро приведенное в порядок, сейчас лежало в простом дощатом гробу, стоящем на столе в соседней комнате. Семье послана телеграмма с печальным известием. ''Доблестно погиб в бою, исполнив долг перед Отечеством''. Что ещё можно было сообщить? Подло зарублен пьяной солдатней на пороге собственного штаба? Стоящего рядом с Еремеевым поручика-артиллериста передёрнуло от этой мысли. Вот такие сейчас новости, вот такие телеграммы должны получать жены, отцы, дети и братья с сестрами. Правду! Хотя кому она сейчас поможет, эта правда… Он неслышно вздохнул, покосившись на стоящего рядом однокашника и друга. Тот ещё не вполне растерял запасы юношеской восторженности, хотя успел пройти ужас июньского наступления, когда окончательно стало ясно – конец. Когда в штаб фронта чередой пошли донесения – армии больше нет, полки можно заставить выйти на позиции только угрозой применения оружия. Конец. И все, что сегодня им осталось – выполнить последний долг перед погибшим командиром. Снаружи послышался скрип тележных колес – к зданию уже бывшего штаба неторопливо подъехала повозка, перестук плохо подкованных копыт. Это все, что они сумели раздобыть – старая повозка, запряжённая парой заморенных лошадей. Все автомобили, грузовики, горючее к ним – теперь в распоряжении Солдатского Комитета. Хотите везти вашего полковника на станцию? Милости просим, ваше дело. А автомобили – наше. Можем выделить телегу и конюха. В этом было очередное издевательство вкрай осмелевших нижних чинов, при этом – непохоже, что это их выдумка. Кто-то надоумил, чувствовалась определенная цель – пусть все видят, как героя войны, уважаемого офицера, командира полка – униженно повезут на убогой повозке. Наша взяла, наша теперь власть! С утра уже митингуют – ночное происшествие не прошло незамеченным, нашелся и доморощенный Шерлок Холмс, якобы служивший при сыскном отделе губернской полиции. Сунуться на поле, правда, побоялся. Да и зачем? Скверно обмундированной обмоточной толпе не нужны улики и доказательства. Ведь заведомо виновные всегда под рукой – офицеры. Все, кто ещё остался, кто не сбежал, не выпросил срочный отпуск. Или – не снял ненавистные погоны и не надел красную ленту на рукав. Были и такие… Поручик поймал взгляд присутствующего здесь же капитана Алтынова и слегка улыбнулся ему уголками губ.

Утром в штаб заявилась делегация в целях ''расследования произошедшего нарушения перемирия с немецкими братьями''. Потребовали караульную ведомость, хотели проверить имена находившихся в дозорах офицеров – нижние чины уже довольно давно не утруждали себя несением караульной службы. Алтынов усмехнувшись, толкнул по столу толстый разлинованный журнал, в который лично вписал пять придуманных на ходу имен. Кто такие? Господа, вы прекрасно осведомлены о хаосе и неразберихе на позициях. К нам ежедневно приходят и уходят множество людей, из самых различных частей. Фронт перемешан в дикий винегрет, учёт практически не ведётся. Патрули добровольно осуществляют офицеры, ведь это не новость? Вот и эти сами вызвались, я их добросовестно вписал, сами можете удостовериться. Куда потом исчезли? Да бог знает, наверняка где-нибудь здесь, в лагере. Или в городе… Стрельба, взрывы и трупы пятерых солдат? Сожалею.

После этого ''расследования'' Комитет отказал предоставить автомобиль для перевозки тела полковника Сибирцева на железнодорожную станцию. Мелкая подлая месть… Мелкая ли? Капитан почувствовал холодок беспокойства. Что-то здесь заряжено… Заговорило приобретенное за два года войны чувство опасности. До станции – чуть больше версты по пыльному узкому проселку рижского предместья. Автомобилем – минут десять езды. Телегой… Много что может случиться. Алтынов окинул взглядом присутствующих. По лицам понял – сопровождать гроб решатся не все. И первым останется подполковник Белозерцев, кишка тонка. Трое полузнакомых угрюмых офицеров, Еремеев… И этот… Поедет, несомненно. И тут же парадоксально захотелось, чтобы этот поручик с холодноватым слегка отстранённым лицом – остался. Опасно с ним рядом… После гибели седьмой его хотели отправить в тыл, отказался. Встретил тут дружка и попросился в его роту. Просьбу уважили по большей части от безразличия – хочет остаться? И черт с ним… Алтынов постарался припомнить, что ему рассказали – племянник какого-то видного чиновника с Поволжья, чуть-ли не губернатора. И что ему неймётся… Ехал бы домой, там, возможно, ещё спокойно. Только надолго ли… В мысли ворвался голос Белозерцева, он… Что он сказал?

- Господа, призываю вас к благоразумию. Игорь Викторович! Прошу вас…

Капитан слегка поморщился, он прослушал, о чем шла речь.

- Простите, не затруднит ли повторить, - он извиняющееся развел руками.

Подполковник тяжело вздохнул и выполнил просьбу. Тишина в комнате стала ещё более густой и тяжёлой, Алтынов стиснул зубы.

- Надо похоронить полковника Сибирцева здесь, на полевом кладбище. Во избежание, так сказать.

Еремеев широко раскрыл глаза, оглянулся вокруг, словно в поисках поддержки.

- Как же так? Семья ждёт его, чтобы отдать последний долг, а мы… Господин капитан…

- При всем уважении, Александр Васильевич, это недопустимо, - Алтынов шагнул вперёд, почувствовав, как ему в спину уперлись взгляды всех. Словно поддерживали, не давали отступить.

И сами они не отступят.

- Все, кто не согласен, могут остаться. Те, кто считает, что сопроводить командира в последний путь – их долг, пойдут с командиром и со мной. Господа… Помогите мне с гробом.

Последнее, что Алтынов увидел, выходя из комнаты – подполковника Белозерцева, опустившегося на стул и молча смотревшего ему вслед.

Часом позже

- Вот и влипли, ваше благородие, нутром чуял. Что делать будем?

Алтынов оценил перегородившую узкий проселок толпу. Человек пятнадцать, все вооружены винтовками, перепоясаны патронными лентами – последняя мода. Видны и гранаты. За спиной – проводивший их процессию глумливыми насмешками бурлящий лагерь. Когда к ним, начавшим осторожное движение, подошла группа ''солдатских депутатов'' и потребовала открыть гроб ''для проверки'', захотелось в ответ всадить пулю в наглое усмехающееся лицо. Обомлел даже пожилой унтер Стеценко, вызвавшийся быть возницей.

- Православные, вы что? Бога-то хоть побойтесь!

- Хайло заткни, ''православный''! – лязгнул затвор, ствол винтовки уставился унтеру в лоб, - ты меня бойся! Вожжи накрест, с передка долой! Ну!

Толпа заворчала и угрожающе придвинулась, ещё миг… ''Депутат'' взнуздывает себя, ему нужен повод нажать на курок, он уже видит, как пуля раскалывает череп, как бедняга Стеценко мешком валится на солому, заливая ее кровью. Он ждёт этого, он этого хочет.

- Хорошо, мы выполним вашу… Ваш приказ, - губы капитана свело судорогой, это заметили и издевательски засмеялись, - Стеценко, помогите мне.

Только бы остальные сдержались, только бы этот ''племянник'' не выкинул фортель… Открыть гроб? Хорошо, я открою. Сам. Прости, командир… Надо пройти и это. Мы сможем.

Гвозди выдернуты, крышка поднята.

Они постарались, как могли, привести изуродованную голову в порядок, смыли кровь, неумело зашили огромную рану на живую нитку. Боже, ну кто поверит, что полковник ''доблестно погиб во имя…'' Топор, подло ударивший сзади – это увидят все… Все поймут. Семья… Как они там будут после… Алтынов оборвал непрошенные мысли, не его это дело. Солгал в телеграмме? Пусть. Невелик грех. А сейчас… Что это… Вокруг повозки воцарилась тишина – вверх посмотрели широко раскрытые глаза. И каждый почувствовал этот неподвижный, внимательный, словно запоминающий всех взгляд. Взгляд глубоких серых глаз, которые капитан лично закрыл час назад перед тем, как опустить крышку грубого дощатого гроба. В толпе послышался шепот, многие перекрестились, кое-кто сделал шаг назад. ''Депутат'' это заметил. Нарочито грубо нарушил сгустившуюся нехорошую тишину.

- Проверить надо!

Посунулся ближе и ему в глаза бросились тускло блестящие на груди мертвеца Георгий и Владимир. Все. Алтынов понял, что эта мразь сейчас сделает… Сзади щелкнуло и рядом встал ''племянник'', за ним, не колеблясь, шагнул Еремеев. Трое остальных стали теснее, также не собираясь уступать. Уже приподнявшаяся рука ''депутата'' замерла.

- Вы уже все проверили, не так ли?

В голову мародера нацелился взведенный кольт, твердо и неподвижно застывший в руке ''племянника''. Рот ''депутата'' приоткрылся, он решил ответить. Ему не дали.

- Что бы тут ни произошло, вы умрете первым и ничего об этом не узнаете. Итак?

Голос ''племянника'' холоден и бесстрастен.

- Просим вас позволить нам продолжить путь.

Тон голоса не изменился ни на йоту. Во рту Алтынова пересохло, он должен… Нет. Ни слова. Все решается сейчас между двумя замершими по обе стороны открытого гроба противниками. И мертвый командир между ними, словно тоже ждёт. Он смотрит… Он запоминает всех.

''Депутат'' медленно отодвинулся от гроба, выпрямился. ''Племянник'' вопросительно посмотрел на него, почти дружески. Как же меняется выражение этого лица… На миг Алтынов усомнился в его рассудке.

- Идите.

Негромко буркнув это, ''депутат'' отвернулся и исчез в расступившейся толпе. Открывшийся уходящий вдаль проселок показался дорогой в рай.

Это произошло час назад.

Глядя на преградивших дорогу солдат, Алтынов усмехнулся – а ведь поверил, что проняло, что дадут уйти мирно. Что, возможно, хоть что-то поняли… Похоже, это будет последнее разочарование в его жизни.

- Что делать будем, вашбродь?

Стеценко потянул к себе винтовку и озабоченно осмотрел, покачав головой.

- ''Арисаки'', они капризные и патрон перекос даёт, не подвела бы. Эх… В своих стрелять…

- Не свои они теперь, унтер… Хотя вы можете прямо сейчас выбрать сторону. Возможно, останетесь живы.

На эти слова, сказанные совершенно без иронии, Стеценко только сплюнул, перекинув винтовку ближе под руку и продолжая неторопливо приближаться к молчаливой толпе. Перед ней стоял давешний ''депутат'', явно решивший взять реванш за поражение. Теперь, вне лагеря, далеко от многочисленных любопытных глаз, среди доверенных соучастников – он чувствовал себя куда уверенней. Послышались быстрые злые звуки взводимых затворов – сидящие на телеге офицеры приготовились. Все поняли, что никаких переговоров и переглядок ''кто кого'' не будет. Или – или.

Повозка остановилась шагах в десяти, Стеценко благоразумно не стал приближаться вплотную.

- В чем дело, господа?

Алтынов постарался произнести эти слова совершенно спокойно, словно и не было ничего, словно они здесь сегодня встретились впервые. Из толпы выкрикнули.

- Решено вас не пропускать.

- Хорошо. Вы нас задержали и не пропускаете. Ваше решение выполнено. Что же дальше? – на капитана вдруг сошло полное спокойствие, он повторил вопрос, - что дальше?

Он отлично понимал, что вожаку толпы недостаточно просто убить их всех – никого сейчас этим не удивить. Авторитет и вес зарабатываются иначе – необходимо унизить противника, растоптать, заставить делать что-то против воли. Сломать. Что же ты придумал? Ответ не замедлил.

- Закопаете его прямо здесь, у проселка.

Из толпы в пыль перед повозкой бросили три лопаты.

Ах ты… На миг ослепила ярость, желание убить. На месте. И откликом на эту вспышку, словно ее услышали – над плечом грохнул тяжёлый выстрел кольта. Лоб вожака расцвел ярко-красным, кровь хлынула на лицо и грудь, он рухнул мгновенно, словно сложился. Дальше команду приняло подсознание.

- Огонь! Гранаты! Раз, два, три...

Есть считанные секунды, пока толпа не пришла в себя. Расстроить, прижать к земле. И – гранатами. Пусть слышат. Все рухнули кто где стоял или сидел, в воздухе мелькнули крутящиеся волчками ''ручники''. Огонь! Два оглушительных взрыва, кто-то взвыл от боли. Рядом засвистело – у некоторых там оказались крепкие нервы. Огонь! Плечо рвануло, словно ударило раскаленным ломом… Глуша боль усилием воли, капитан спрыгнул с телеги, откатился в сторону, рядом ''племянник'' и неразлучный Еремеев.

- Бросок, господин капитан?

Точно, сумасшедший… Где остальные? Ах, черт… Стеценко бессильно свесился через борт, винтовка валяется рядом. Не успел…

- Лежать, идиоты! Ещё гранаты!

На призыв откликнулись остальные трое, Алтынов вдруг осознал, что напрочь забыл их имена. Они залегли по другую сторону и открыли частый огонь в сторону противника, быстро, слишком быстро опустошая магазины. Послышался отсчёт.

- Раз, два, три…

Отлично! Ещё два взрыва, новые крики боли пополам с забористым матом, огонь противника стал неровным, беспорядочным. Затихающим…

- Игорь Викторович, последняя.

Капитан кивнул.

После взрыва некоторое время вглядывались и прислушивались. На малейшее шевеление – посылалась пуля. В голове раз за разом крутилось уставное - ''должно установить полный контроль над полем боя''. На простом языке это сейчас значит – добить всех. Винтовка ''племянника'' внезапно замолкла, что случилось? Алтынов обеспокоенно повернул к нему голову, ранен? Показалось, что внезапно затихло все вокруг – в низкое небо неподвижно смотрели широко открытые глаза.

- Коля… Что же ты…

Слезы, вдруг показавшиеся в беспощадных глазах ''племянника'', были страшны.

Железнодорожная станция Ванден, Рига

Спустя два часа

- Прошу вас отправить вот эту телеграмму, сообщим семье полковника, что тело отправлено. Слава богу, здесь сохраняется хотя бы видимость порядка.

Он молча кивнул и исчез в заполняющей грязный зал разношерстной толпе. Алтынов проводил его высокую фигуру внимательным взглядом, покачал головой. С момента гибели Еремеева и до самой станции ''племянник'' не проронил и двух слов. Спокоен, выдержан. Делает всё, что необходимо. Тела Стеценко и подпоручика лично передал похоронной команде. В почтовое отделение капитан его отправил с умыслом – пусть займётся делом, пусть подумает, что не один он сейчас потерял близкого человека. Друга. А где его собственная семья, что с ними? Бог весть… Спросить? Капитан пожал плечами, так ничего и не решив. Не до разговоров…

- Игорь Викторович! Вашбродь!

Сквозь гудящую толпу ловко пролез унтер Фокин – полковой почтальон. Его плутоватое лицо осветилось улыбкой, он приподнял висящую на боку зелёную брезентовую сумку. За то, что он доставлял почту, весточки из дома, от родных – ему прощалась определенная фамильярность. Сердце замерло – вдруг есть что-нибудь… Алтынов уже месяц как перестал получать известия от жены и матери, которые должны были покинуть Петроград и уехать в Иркутск к родственникам, там спокойнее. Все, что он знал – они выехали. Возможно, наконец добрались и сейчас сообщают. Как было бы хорошо…

- Фокин, пришла почта? – капитан постарался скрыть охватившее его волнение.

Улыбка унтера потускнела, Алтынов понял, что для него в зелёной сумке ничего нет. Фокин покосился на нее, зачем-то открыл и заглянул внутрь, сочувственно пожал плечами.

- Ничего пока нет, вашбродь, но вы не унывайте. Почта нынче тоже и бастует, и митингует, чтоб их приподняло и бросило…

- Понятно… - протянул Алтынов, чтобы сказать хоть что-то, - а кому есть письма?

Фокин встрепенулся и кивнул, передвинув сумку ближе под руку.

- Так я чего хотел вас попросить, Игорь Викторыч, вот… Его же к вам приписали, когда появился? Передадите? А то мне ради одной телеграммы…

Ясно. Не хочет почтальон покидать станцию, боится. Что же, понять можно и не стоит осуждать. Не всем быть героями. Алтынов кивнул и протянул руку, в которую лег небольшой запечатанный конверт. Мельком посмотрел на адресат, о ком сейчас говорит Фокин, кого приписали? Он замер. На конверте стояло имя ''племянника''. Вдруг показалось, что бумага жжет пальцы, захотелось вернуть ее. Что за странность? Вот, наверняка из дома, порадую парня. Откуда телеграмма? Саратовский штемпель… Чей он там племянник? Фамилия произнеслась мысленно, вслух Алтынов сказать не успел – вот и он, лёгок на помине. Лицо по-прежнему невозмутимое, спокойное. Будет приятно увидеть на нем улыбку…

- Отправил, Игорь Викторович. Что теперь, возвращаемся?

- Вот, поручик, пока вы ходили, пришла телеграмма. Примите.

Алтынов с улыбкой протянул конверт, стараясь забыть о неприятном чувстве, которое испытал, прикоснувшись к грубой бумаге. Фокин, все ещё стоящий рядом, энергично закивал, подбадривая, мол, бери-бери, не все так плохо. Толика радости сейчас точно была бы к месту.

- Благодарю, - ''племянник'', наконец, улыбнулся, и быстро вскрыл конверт, впился глазами в несколько коротких строк.

Алтынов отвёл глаза, не желая мешать. А когда снова посмотрел на поручика… Глаза мертвеца – вот что он увидел. Внезапно куда-то исчез Фокин… Словно не желал иметь ничего общего с той вестью, которую принес. Лицо поручика не изменило выражения, его губы не искривились гримасой страдания, лоб не избороздили морщины. Руки не задрожали. Из глаз стоящего рядом человека смотрела сама смерть – она перешла в него с невзрачного листка бумаги, с двух коротких строк. И подписи. Имя, без фамилии. Что там? Спросить? Страшно…

Поручик молча протянул листок Алтынову.

Через полчаса

- Это все, что смог для вас сделать. К счастью, я знаком со здешним комендантом и у него нашлись чистые бланки.

- Не уверен, что эти бланки сейчас имеют хоть какое-то значение.

- Вероятно, вы правы, но… Пусть будут. Если паче чаяния наткнетесь на войсковой патруль, то сможете предъявить.

- Благодарю вас. За все.

Высокая фигура исчезла в клубящейся возле эшелона на Петроград толпе. Алтынов перевел взгляд на оставшуюся в руке копию только что выписанного прямо на подоконнике проездного аттестата. Имя, отчество, фамилия, звание. Пункт назначения.

Племянник Викентия Карловича Мещерского, родственника бывшего губернатора Саратовской губернии.

Поручик Кирилл Алексеевич Арцеулов.

Глава 2

Несчитанное множество раз он видел, как небо медленно темнеет над городом, как откликом на разливающуюся темноту там, внизу, зажигаются яркие огни. Так было не всегда. Он помнит, как в самом начале они были немногочисленны, слабы и дрожащи. Язычки пламени свечей, керосиновых ламп… Не везде. Центральные улицы уже залиты электрическим светом, видно движение неуклюжих автомобилей вперемешку с разнокалиберными телегами, повозками и каретами. Доносятся отрывистые звонки трамваев, только-только проложили две первые короткие линии. Приглушённый высотой никогда до конца не затихающий шум города… В последние годы здесь, на так и оставшейся улице, ночь почти так же громка, как и день. Если бы он мог говорить… Сколько всего прошло перед его никогда не закрывающимися глазами… Сейчас он должен был бы печально усмехнуться, вспоминая фигуры людей, звуки голосов. Услышанное. Увиденное. Понятое. И запечатленное в памяти – навсегда. Если бы он мог… Тогда, в те времена, он сошел бы со своего пьедестала, его могучие руки крепче сжали бы рукоять двуручного меча… Как засвистел бы воздух… Если бы он мог… Но камень по-прежнему несокрушим и стоять ему так ещё долго. Очень долго… Смотреть на медленно темнеющее небо, на мерцающие среди облаков неяркие звёзды, на море разноцветных огней под ногами. Неподвижны широко открытые глаза, ладони покоятся на рукояти меча. Ветер тихо посвистывает в складках тяжёлого ниспадающего с плеч плаща. Он молчит. Он помнит все. Он помнит всех.

Сначала было очень холодно и больно, из клубящегося в сознании липкого тумана послышались смутные голоса, слова сложились в фразы. Потом все заглушила боль – в тело врезалось что-то острое, он почувствовал, как откололся кусок, услышал звук. Так падает камень, так он разбивается. Донесся смех, кто-то напевает песенку на отрывистом гортанном языке. Слова непонятны, но чувствуется четкий строевой ритм. Марш.

- Семён Акимович, вы уверены, что эти статуи будут уместны здесь, в сердце России? Эти ваши швейцарские замашки… Поймут ли?

При этих словах резец (это был резец!) ужалил больнее, так и увидел, как рука скульптора сжалась на рукояти небольшого молотка. Ещё… И ещё… Я начал видеть. Большое светлое помещение, два высоких настежь распахнутых окна, за ними яркий солнечный день. Лица коснулось ласковое прохладное дуновение. Лица? У меня уже есть лицо и глаза? Я могу видеть. Со мной в комнате двое. Один стоит возле широкого окна, приземистый, широкоплечий. Лицо обрамлено короткой бородкой, она придала бы ему добродушное выражение, если бы… Если бы не царапающий взгляд внимательных, все замечающих глаз. Я понял – этот человек тот, кто отдает здесь приказы. А кто второй? Он не похож на подчинённого. Он создал меня. Обладатель колючих глаз с этим не согласен, но будет так, как решил скульптор. На миг охвативший меня страх проходит – мой создатель не уступит. Его голос спокоен и даже несколько снисходителен. ''Колючие глаза'' терпит.

- Поймут, господин Тихомиров. И вспомните строки вашего же меморандума при оформлении заказа. Помните?

У ''Колючих глаз'' есть имя – господин Тихомиров. А как зовут скульптора? Мне становится любопытно. Его имя уже произнесено… Как там… Тихомиров рассмеялся.

- Конечно, помню, Семен Акимович. Там было написано…

Скульптор нараспев подхватил.

- Должно построить нечто достойное настолько, чтобы наш город встал в один ряд с Москвой и Санкт-Петербургом, а также и другими европейскими столицами.

Семен Акимович положил на стоящий рядом стол молоток и резец, сделал несколько больших глотков воды из жестяной кружки. Вылил немного в ладонь и вытер вспотевшее лицо. Улыбнулся.

- И это призван сделать ваш отель? Большие же надежды вы на него возлагаете…

Тихомиров вздохнул, выглянул в окно, словно искал что-то на улице. Повернулся к собеседнику и я увидел, как в его до сего момента твердых глазах мелькнуло нечто… Страх. Растерянность. Впрочем, он тут же овладел собой и постарался улыбнуться как можно беззаботнее. Энергично кивнул.

- Конечно, мой дорогой. Столько усилий, затрат… Это не может быть неудачей. Не может!

В его голосе прозвучала непоколебимая уверенность. Которой на самом деле Тихомиров вовсе не испытывал. Он поспешил сменить щекотливую тему, снова указав на меня.

- Я не знал, что вы скульптор, господин Каллистратов.

- Конечно же, я архитектор. Но всегда хотел попробовать себя в акте творения, кое не только чертежи, расчеты и руководство строителями. Сам. Руками… Сердцем. Вот, не угодно ли взглянуть?

Семен Акимович подвёл Тихомирова к стоящему поодаль длинному низкому столу, на котором стояла большая модель здания. Несмотря на многократно уменьшенный масштаб было заметно, насколько оно внушительно и при этом красиво. Я понял, что мы находимся внутри него, за одним из больших окон третьего этажа – заметил характерную форму. А что рядом с моделью? Ряд фигур, тоже модели… Статуи. И… Я увидел уменьшенного себя, словно издали посмотрел в зеркало. И ещё одного своего брата-близнеца. Четверых… Часовых, стражей? Опустившись на колени и оперевшись на вытянутые руки, они пристально смотрят вдаль. Ждут. Кого, чего? И мы двое. Странная выдумка. Рассматривая, я чуть не прослушал о чем речь…

- Дмитрий Васильевич, как видите, будет целая скульптурная группа, на открытой галерее пятого этажа.

Каллистратов осторожно взял фигуру в плаще и поставил на указанное место, под остроконечной башенкой в одном из углов здания. Там буду стоять я? В противоположном углу расположилась вторая, я словно почувствовал ее взгляд из-под тяжёлых бровей. Ладони покоятся на рукояти двуручного меча. Между нами в ряд выстроились четверо ''коленопреклоненных'' и также устремили взоры куда-то вдаль. Словно неусыпная стража. Здание приобрело вид замка, приготовившегося к обороне, на меня вдруг повеяло холодком какой-то неясной угрозы. Ее отголосок увидел и на лице Тихомирова, он внимательно посмотрел на скульптора и тихо спросил.

- Что значит эта композиция, Семен Акимович?

Тот беззаботно пожал плечами, наклонившись ближе к модели и рассматривая ее.

- Не поверите – даже и не знаю. Пришло в голову, да и те самые ''швейцарские замашки'' сыграли свою роль. Разве не удачно статуи вписались в общий ансамбль? Эти угловые башенки и галерея… Взгляните, как сочетаются чешуйчатые доспехи и облицовка…

Тихомиров нетерпеливо взмахнул рукой, прервав объяснение.

- Но меня или вас непременно спросят на открытии, какая идея вложена в такое необычное для наших мест украшение фасада. Каков будет ответ? Лучше не искать его экспромтом, сами понимаете.

Семен Акимович задумался, взявшись пальцами за острый подбородок, улыбнулся.

- Скажете, что… Или лучше я сам…

Я мысленно усмехнулся, выслушав родившееся на ходу весьма правдоподобное объяснение. Неужели? Через несколько минут Тихомиров попрощался, пожал Семёну Акимовичу руку и вышел. А скульптор ещё задержался, наводя последние штрихи на мое лицо, на плащ и меч. Потом он медленно подошёл к столу и долго, очень долго смотрел на свое уменьшенное творение. Сделал несколько шагов к двери, остановился. Повернулся ко мне и подошёл, посмотрел мне прямо в глаза. Я ощутил странное головокружение, в его взоре мелькнуло нечто очень похожее на взгляд Тихомирова – растерянность, страх, нерешительность. Он тихо произнес несколько фраз, после которых повисло молчание. Негромкие шаги. Дверь закрылась, породив гулкое эхо в просторной почти пустой комнате. Я остался один. Ждать, когда родятся мои братья, когда нас извлекут отсюда и поднимут наверх. Снова посмотрел на модель здания, на так и оставшиеся стоять на высоте пятого этажа фигуры. На миг взор затуманился, словно все уже случилось и мы – на месте. И смысл нашего существования – совсем не тот, который был рассказан хозяину гостиницы. Теперь – терпеливо ждать.

Нисколько не преувеличив, ''Саратовские ведомости'' назвали это событие одним из выдающихся в сложном, драматичном, переломном 1917 году. Несмотря на непрекращающиеся трудности, задержки, проблемы с финансированием – почти трехлетнее строительство на Немецкой улице в центре города наконец-то, завершилось. Новенькая, с иголочки, гостиница ''Астория'', призванная придать Саратову столичный лоск, сделать его истинной жемчужиной Поволжья. Журналисты наперебой соревновались в сочинении хвалебных статей и эпитетов…

''Немецкая улица стала настоящим Невским проспектом до недавнего времени провинциального Саратова…''

''Наш город встал в один ряд с Москвой и Санкт-Петербургом, а также и европейскими столицами…''

''Столица Поволжья стала ещё более привлекательной для вложения крупного капитала и широкого строительства…''

''Главное городское событие августа…''

Избранные представители второй древнейшей профессии ещё до официального открытия гостиницы были допущены внутрь. Ахая и восхищаясь, они прошли по ее длинным пока ещё пустынным и тихим коридорам, зашли в роскошные номера, оценили добротность меблировки, а также и многочисленные современные нововведения – электрическое освещение, лифты. Кроме того, и это также с восторгом преподносилось заинтересованной публике – ванные и душевые комнаты в каждом номере. Не обошли вниманием и крышу со стоящими на ней скульптурами – два средневековых рыцаря в полном облачении и между ними ряд из четырех стоящих на коленях фигур, наклонившихся вперёд, словно что-то высматривающих. Это достаточно странно выглядящее украшение породило немало домыслов и толков. Что архитектор хотел этим сказать? Ведь хотел? Общество было заинтриговано сочетанием современности и средневековья - новый архитектор, уже успевший поразить Саратов перестройкой городской консерватории, в очередной раз подтвердил свой несомненный талант. Что же касается таинственных скульптур – все ждали праздничного приема, где и собирались задать все интересующие вопросы. Праздничный прием…

Наконец-то я не заперт в комнате третьего этажа, неделю назад нас водрузили на специальные помосты, с помощью которых сначала выдвинули наружу, а потом подняли наверх первым меня, следом всех остальных. Уже неделю я смотрю на панораму города, слушаю его звуки, голоса. Наблюдаю суетливое движение людей внизу. И могу слышать происходящее под нами, в гостиничных номерах, коридорах и залах. Пока там тихо, только иногда слышны шаги проходящей прислуги, стук молотка припозднившегося рабочего, спешно что-то доделывающего. С последним штрихом резца, когда от меня откололся последний кусок камня – я родился окончательно и приобрел эту способность – видеть, слышать, понимать и запоминать происходящее далеко окрест. Достаточно просто подумать и захотеть – окружающее послушно приблизится, заиграет красками и звуками. Поэтому стоять здесь мне совсем не скучно, хотя… Иногда тоскливо – я рассчитывал, что смогу говорить с моими братьями, и уж точно со вторым рыцарем. Ошибся – они безмолвны и мертвы. В первый же вечер я долго пытался их окликнуть, ждал ответа. Шёпота в голове… Нет. На миг стало страшно – я обречён до конца отпущенного мне почти бесконечного времени быть один. Потом стало немного легче – когда научился пользоваться своей способностью. Но все же… Все же… Почему так вышло? Я знаю ответ. Ведь архитектор создал только меня, других он поручил своему помощнику, который работал без души, просто за вознаграждение. Он ничего не вложил от себя, создав копии. Мертвые копии. Пожалуй, про них справедливо будет сказать то, что на ходу сочинил Семён Акимович для хозяина. То, что он скоро расскажет собравшимся внизу гостям, шум начавшегося приема уже доносится до меня.

- Позвольте поздравить вас, Дмитрий Васильевич, - Сидор Толоконников, один из видных первогильдейских, поднял свой бокал, искрящийся ''Донским'', - с почином!

Стоящие рядом купцы, промышленники и прочие сливки саратовского высшего общества присоединились к тосту, раздался многоголосый тонкий звон фужеров, подтвердивший искренность сказанного. Тихомиров улыбнулся, оглядев собравшихся. Пришли все. Или… Почти все. Глаза скользнули по лицам… Самым разным. От широких добродушного вида – до остро-угловатых, с прищуренными, все замечающими глазами. Неприятно царапнуло – Симон Раух, ''Саратовский общественный банк''. Этот пришел, словно уже готовится лично описать собственность, построенную на его кредит. Четыре миллиона рублей… Тихомиров слегка поморщился, он не хочет сейчас вспоминать об этом. Лучше смотреть хоть на того же Толоконникова… По нему и не скажешь, что его чугунное производство уже почти месяц как стоит, парализованное забастовками. Только закончится одна, только приступят к работе – новые проблемы, новые требования, заведомо неосуществимые. Бесконечные комитеты, заседания. Митинги… Непрерывная говорильня. Она погубит всех нас. Они на самом деле не борются за права, за какие-то улучшения. Они желают гибели существующего порядка. Эта короткая простая мысль снова перебила улучшившееся было настроение. Нет, так нельзя. Сегодня – праздник! Тихомиров глубоко вздохнул, взял бокал лёгкого белого и сделал глоток. Одолевавшие его нехорошие предчувствия отступили, он снова стал слышать негромкий шум начавшегося приема. Стал видеть собравшихся гостей. И, главное – можно, наконец, насладиться созданным Каллистратовым архитектурным шедевром. Такого здесь ещё не было, они – первые. Прояснившийся взгляд с гордостью обвел окружающее – огромный сверкающий огнями зал ресторана на первом этаже. Ярко горящие хрустальные люстры раскинули свои шатры на высоком лепном потолке. Угощение накрыли по-европейски, фуршетом, отказавшись от традиционного сидячего застолья. Пусть ходят, смотрят. Есть на что! Длинные столы, белоснежные скатерти, искрящийся хрусталь, разноцветное стекло, серебро, мельхиор. Неспешно прохаживающиеся гости, приглушённый ропот разговоров. А вот и Каллистратов, вокруг него собралась группа любопытных, видны и репортёры ведущих городских газет. Он что-то объясняет, показывая то на потолок, то на стены. Тихомиров приблизился.

- Обратите внимание на то, как вся конструкция схвачена по внешнему обводу несокрушимым овальным кольцом, - бокал в руке архитектора описал помянутую геометрическую фигуру, сверкнув в свете люстры, - пока его не замкнули, рабочие, что работали наверху, натерпелись страху. Зато теперь… Только динамитом.

Гости вежливо рассмеялись, Тихомиров чуть дёрнул щекой – шутка про динамит ему не понравилась. Неужели уже набрался? То, что Каллистратов пьет, не было новостью, но… Сегодня ему лучше держать себя в руках. Так, о чем он сейчас? Сизов, из ''Вечернего сплетника''. Как этот проходимец здесь оказался? Конечно, вопрос о скульптурах. На разные лады он уже успел прозвучать и архитектор с готовностью в очередной раз ответил.

- Символика группы, несмотря на внешнюю многозначительность, довольно проста, господа, - Каллистратов заметил подошедшего Тихомирова и приветствовал его поднятым бокалом, к нему присоединились остальные, расступившись, - вот и с Дмитрием Васильевичем мы все неоднократно обсуждали.

Вот ведь шельма, Тихомиров мысленно усмехнулся, войдя в круг и раскланявшись. Обсуждали…

- Так вот, господа, рыцари призваны охранять покой почтенной публики, которая начиная с завтрашнего дня будет останавливаться в этих стенах.

- А фигуры на коленях? – Сизов не упускает ни слова, быстро черкая в небольшой записной книжке.

- Это гонцы, которые высматривают гостей ещё издали, готовясь дать нам весть об их приближении. И мы уж здесь не подведем!

Послышались аплодисменты.

- Наивный Дмитрий Васильевич, - шепот архитектора странным образом заполнил собой всю комнату, отразившись от стен и потолка, - гонцы, стражи покоя постояльцев…

Я внимательно слушаю. Уверен, Каллистратов сейчас говорит сам с собой, он даже не подозревает, что его слышат. Понимают… Что его слова запоминают. Навсегда.

- Если бы ты мог меня слышать, понять… Я чувствую – грядет что-то страшное, потому и рыцари, доспехи, мечи. Все это скоро понадобится, так вижу. И… , - он беспомощно махнул рукой, не в силах найти слова, - не знаю… Храни нас всех бог…

И он ушел. Больше я его не видел, почему-то уверен – и не увижу. Я понял, почему испытывал странное чувство головокружения, когда он смотрел мне в глаза – архитектор, сам того не подозревая, вложил в меня часть своей души. Не подозревая, не зная, что этим оживил мертвый камень. Он не знает. Иначе… Иначе, уходя, он дал бы мне имя.

Послышались аплодисменты, Каллистратов с улыбкой раскланялся, показав на Тихомирова. Так сорвавший овации дирижёр приглашает отдать должное оркестру. Аплодисменты повторились, прозвучав громче, гостеприимный хозяин широким жестом пригласил всех к столу, где сверкала и переливалась свеженалитая пирамида шампанского. Бокалы разобрали и воздали должное вкусу и букету холодного искрящегося пузырьками напитка.

- Позвольте, мой дорогой, но я вижу здесь только наши вина, шампанские и прочее, - тощий высокий Парамонов, владелец ''Саратовского пароходного товарищества'', склонился над столом, внимательнее пригляделся к этикеткам, - вот ''Донское'', ''Саратовский хрусталь'', ''Медвежья кровь''…

Все рассмеялись при виде такой дотошности, весьма официального вида в сочетании с затянутой в черный смокинг фигурой и поблескивающим на носу тонким пенсне.

- Вы словно протокол составляете, мой уважаемый Петр Семёнович, - Тихомиров взял со стола бутылку тонкого стекла, - по общему мнению ценителей, и не только российских, ''Донское'' значительно превосходит знаменитый ''Лакрима Кристи''. И это только один пример, а взять хотя бы…

Парамонов под общий смех шутливо поднял руки ладонями вперед – пристрастие Тихомирова к отечественному спиртному было общеизвестно.

- Помилуйте, я уже сдаюсь!

Хозяин не дал себя остановить, сев на любимого конька. Он сделал шаг к соседнему столу, мягко мерцающему подсвеченными синими и зелёными лампами блоками цельного льда, на котором выстроились бутылки с охлажденными напитками.

- Извольте, ''Весеннее'', - Тихомиров улыбнулся, - сейчас конец августа, но поверьте, этот нектар превосходен в любое время года и ''редерер'' перед ним…

Он одним ловким движением иллюзиониста открыл бутылку, блеснула серебристая с чернью этикетка, пенная струя ударила вверх, невесомые капли повисли в воздухе туманным облачком. Повеяло бодрящим, острым и холодным ароматом раннего мартовского утра. Повеяло весной… К Тихомирову протянулись бокалы, которые он с готовностью принялся наполнять, вечер покатился дальше.

- Веселятся… - Симон Денисович Раух переглянулся со своим собеседником, - а ведь дрожат глазки, дрожат. У всех.

Алексей Семаго, адвокат, представляющий интересы ''Саратовского общественного банка'', усмехнулся уголком рта. Они стояли немного в стороне от всех, словно не хотели своим присутствием вмешиваться в атмосферу праздника, которую старательно создавал и поддерживал ''именинник'' Тихомиров. Слишком старательно создавал и слишком демонстративно поддерживал. Это бросалось в глаза. Банкир покачал головой, проведя ладонью по мореному дубу стенной обшивки.

- Почти двести тысяч, Алексей.

- То есть?

- Отделка только этого зала обошлась в двести тысяч. А суммарно Тихомиров задолжал нам почти четыре миллиона. И перспективы возврата – туманные… И если бы только Тихомиров…

Адвокат ничего не сказал, Раух не ждал ответа – ситуация была отлично известна обоим. Потому они, поприветствовав хозяина и произнеся обязательные поздравления, высказав обязательное восхищение ''новорожденной'' – почти сразу отошли в сторону, чтобы не смущать собравшихся купцов и промышленником своим красноречивым присутствием. Красноречивым потому, что все гости – были по сути практически банкротами и устроенный сегодня праздник – пир во время чумы. Даже угощение на столах было оплачено из кредитных денег. Промышленность Саратова уже почти полгода стояла, забастовки и саботаж парализовали производство чугуна, деревообработку, речной транспорт – все то, на чем стояла экономика до недавнего времени процветающего города. Ещё держались хлеб и мука – потому что забастовщики с их организаторами тоже хотят есть. Но банкир понимал – как только ''комитеты'' решат, что пора взорвать ситуацию – ударят по мукомольным и хлебопекарным предприятиям, по хозяйствам крупных землевладельцев, поставляющих сырье. Голытьбы, всегда готовой устроить поджог, погром – хватает, и ее становится все больше. А эти веселятся, пьют, судачат, открывают роскошные отели… Мальчишки. Раух удивился этой мысли – многие гости были старше его. Но она настойчиво повторила – неразумные мальчишки… Он незаметно указал подбородком и негромко произнес.

- Посмотри…

- На что? – Семаго оглядел зал и снова повернулся к банкиру.

Адвоката поразило, как его лицо на миг словно постарели, осунулось. Он, как никто, знал о происходящем в силу многолетней дружбы с Раухом, но… Чтобы настолько… Банкир вдруг тихо, но горячо заговорил, решившись высказать сокровенное.

- Про Дмитрия Васильевича и этого восторженного юношу, архитектора, не буду говорить, все уж сказано. Смотри дальше. Парамонов – две трети его кораблей стоят на приколе, перевозки почти прекратились. Где остальные суда? Болтаются вдоль да по Волге-матушке и то ли увидим мы их, то ли нет. Арцибашев. Его деревообрабатывающие заводы почти ничего не производят уже почти два месяца. Забастовки и митинги, четыре поджога. Полиция мельтешит и разводит руками. Иногда думаю, что они уже сменили сторону, Алексей. Минаев. Его хлебопекарни пока держатся, но это ненадолго, пока идёт мука из имений, пока ''товарищи'' не решат, что мы тут засиделись. И что тогда?

Адвокат вздрогнул, по его спине пролилась струйка холодного пота. Лицо банкира стало страшным, не гневом, не ненавистью к черни – пророческим знанием о предстоящей катастрофе. Семаго поднес ко рту бокал… И поставил его обратно на стол, пить сейчас показалось чуть ли не кощунством. Банкир продолжил.

- Что произойдет, когда с прилавков исчезнет хлеб? Что с того, что не им единым… Хлеб – это символ! Он есть – все ещё может наладиться. Его нет – это конец.

Банкир скверно усмехнулся, протянул руку и отломил кусочек от пышного пирога, насмешливо показал собеседнику.

- Очень удобно, когда желаешь устроить небольшой конец света.

Кусочек полетел обратно на золоченое блюдо, адвокат невольно проследил за ним глазами.

- Они поднимут тех, кто нас ненавидит, Алексей. То есть – всех. И тогда – ад. Боюсь, что пока это здесь понимаю только я. Остальные… Они просто надеются переждать кризис.

Раух чуть было не сплюнул, но сдержался. Слово ''кризис'' он произнес, как ругательство.

- А это – не кризис!

Семаго все же взял свой бокал и сделал несколько мелких глотков, смочить пересохшее горло.

- Но что же нам делать, Симон? Не правительству, не власти… Они далеко. Нам. Тебе, мне… - он показал на оживлённо беседующих гостей, - им… Да, им! Пойдём, скажем. Они ведь неглупые люди, послушают.

Банкир медленно покачал головой, тоже взял и пригубил вина.

- Если им сейчас сказать, не поверят. Решат, что убытки лишили меня разума. Начнут изымать остатки вкладов. Ты ведь знаешь, что происходит, видишь отчётность.

Адвокат кивнул. Он знал, чего стоило Рауху выколдовать в этом квартале сносный баланс. И если начнется паника…

- Получается, мы можем только ждать чего-то и плыть по течению вместе со всеми?

Банкир усмехнулся, уголками рта. Выглядело это весьма неприятно.

- У вас есть наличные деньги, господит адвокат? Такие, что можно взять в руки и что-то с ними делать?

Семаго задумался, вопрос был задан абсолютно серьезно.

- Тысяч тридцать наскребу, если… А что?

- Пока ещё можно, обратите их в золото и переведите за границу. Деньги небольшие, но…

- Но что?

Раух пристально посмотрел ему в глаза и твердо произнес, словно захлопнул дверь.

- Они там помогут вам начать новую жизнь, когда этой, - банкир резко дёрнул подбородком, показав на гостей, - настанет конец.

Настанет конец. Мои каменные пальцы словно сильнее сжались на рукояти меча. Они там празднуют, пьют, надеются на лучшее. А конец все ближе, неотвратимый конец. Мне суждено увидеть его, услышать. И запомнить все… Для чего? Если бы я знал…

Тихомиров незаметно посмотрел на часы, перевел взгляд на входную дверь. Он ждал, надеялся, что она вот-вот откроется и… Весь вечер, переходя от одной группы гостей к другой, отвечая на приветствия, шутливо пикируясь то с одним, то с другим, оставаясь в центре внимания – он смотрел на входную дверь, не распахнется ли… Он очень старался, чтобы его волнение было незаметно.

- Ишь, поглядывает… И не стыдно ему, ведь женатый человек.

Дарья Васильевна Парамонова, дородная супруга пароходного магната, наколола на серебряную двузубую вилку маленькую маринованную грушу. Движением, которая она считала весьма деликатным и изысканным, показала на хозяина гостиницы.

- Окстись, и чего ему стыдиться? Он уже много лет дружен с ними, и с бывшим губернатором на короткой ноге, - юркая и быстрая жена Арцибашева, полная противоположность подруге, произнесла эти слова скороговоркой, - а когда случилось несчастье, то понятно, что стал и помогать, и советовать… Дело-то немаленькое, имение… Подвинь-ка ближе вон ту салатницу.

Парамонова пренебрежительно махнула рукой, отметая возражения.

- Знаем мы эти дружбы да симпатии, известное дело. А вот ты мне скажи, - она заговорщически понизила голос, - где супруга нашего гостеприимного хозяина? Не изволила появиться на торжестве собственного мужа?

Нина Николаевна Арцибашева пожала узкими плечами, внимательно осмотрев зал, словно в поисках отсутствующей.

- Говорили, слегла она, мигрень или спинные колики…

В ответ раздался довольно невежливый смех, Нина Николаевна нахмурилась. Она не привыкла, чтобы ее слова ставили под сомнение. В голосе появился холодок.

- Мигрень или нет, матушка моя Дарья Васильевна, но я знакома и с Тихомировыми, и с…

Ее прервал громкий звон колокольчика, который держал в руке хозяин приема – в зал торжественно вошли четыре лакея в уже пошитой гостиничной форме. Они несли большой овальный серебряный поднос, на котором возвышался праздничный торт – модель гостиницы в половину человеческого роста, феерия из сдобы, шоколада, разноцветных крема и глазури. Окна со стеклами из прозрачного сахара светились мягким жёлтым светом. Раздались громкие аплодисменты, все собрались вокруг стола, на который водрузили торт. Тихомиров, вооружившись большим столовым ножом и лопаткой, с помощью Каллистратова начал угощать гостей, каждый врученный кусок сопровождался шутками и смехом. Дарья Васильевна, большая любительница приемов и сладкого, не могла пропустить такое даже ради подруги, ответ которой так и остался недосказанным.

Поздний вечер, возле ярко освещённого входа в ''Асторию'' стояла шумная компания разъезжающихся гостей. То один, то другой прощался и садился в прибывший за ним автомобиль. И все ещё и ещё раз смотрели на вздымающееся вверх массивное, кажущееся несокрушимым и вечным здание. Сегодня в первый раз полностью включили разноцветное освещение фасада и крыши, остроконечные башенки пятого этажа таинственно мерцали зеленоватыми отблесками. Четко виднелись молчаливые сумрачные фигуры рыцарей-хранителей. Тихомиров заметил, как банкир Раух, садясь в свой автомобиль, пристально посмотрел вверх и что-то произнес. Хлопнула дверца, последний гость уехал, он остался один. Внезапно пришла догадка, какие два коротких слова произнесли тонкие сухие губы банкира, прежде чем он скрылся во тьме салона автомобиля. Тихомиров усмехнулся и отсалютовал черным фигурам на крыше все ещё остававшимся в руке бокалом тонкого стекла.

- Ну что ж, храните нас!

Одним глотком допил вино и взялся за тяжёлую литую ручку, приоткрыл дверь, собираясь войти. Надо хорошо отдохнуть…

- Дмитрий Васильевич…

Негромкий голос заставил его вздрогнуть, он остановился на полушаге и медленно обернулся. Он узнал этот голос.

- Вот, просили передать с извинениями.

В руку лег небольшой запечатанный конверт, Тихомирову захотелось вскрыть его немедленно, он с трудом сдержался.

- Хотите подкрепиться с дороги, отдохнуть?

Передавший конверт покачал головой.

- Велено передать и тут же возвращаться. Но благодарствую.

Тишина небольшого углового номера, который Тихомиров решил занимать во время своего пребывания в гостинице. Люстру он решил не зажигать, предпочтя маленький ночник. Конверт вскрыт, развернут небольшой листок. Аккуратные строчки…

''Дорогой наш Дмитрий Васильевич, от всей души поздравляем с открытием гостиницы, к которому вы шли с таким трудом и самоотречением. Вы заслужили только радости и счастья, искренне желаем их для вас, вашей супруги и всех близких. Видите, я нескромно пожелала счастья сама себе, ведь и наша семья относится к их числу. Но вы простите меня, не правда ли?

Прошу также прощения, что не приехала на открытие, и не подумайте, что пренебрегла вашим приглашением – отцу сегодня нехорошо и я не могла его оставить даже ради вас. Уверена, что все прошло замечательно, как и должно было быть. Позвольте теперь вернуть вам любезность, пригласив к нам в ближайшее воскресенье, и надеюсь, что ничего на этот раз не помешает. Папа и я будем очень рады вас видеть.

Ваш преданный друг,

Ольга Викентьевна Мещерская.''

Глава 3

- Викентьевна?

Сидящая в низком потертом кресле девушка нахмурилась, попытавшись повторить непривычное имя. Качнула головой, смущенно улыбнулась, пожала плечами. С любопытством оглянулась, снова окинув взглядом небольшую комнату. Она попала сюда впервые. Тихо вздохнула, вспомнив другую комнату, в похожем доме, на очень похожей улице. Кровать в углу, потертый старый шкаф, несколько разномастных стульев, зеркало. Только та комната дышала теплом, домашним уютом, там была жизнь. Она провела пальцем по подлокотнику кресла и несколько мгновений задумчиво смотрела на дорожку в тонком слое пыли. Сюда уже давно никто не заходил, девушки принесли сюда дыхание жизни только на одну ночь. Потом они уйдут. Уйдут, чтобы никогда больше не вернуться. Ее собеседница неподвижна, руки спокойно лежат на столе. Неяркая керосиновая лампа бросает дрожащие отблески теплого желтого света на ее лицо. За окном тишина и ночь. Стоящие по соседству дома темны, здесь люди рано ложатся спать. Настанет утро - и они пешком потянутся в город, к реке, к гулу заводов, к дымящим трубам. Там - жизнь. Сейчас же... Две девушки в полумраке и тишине. Тени пляшут по стенам, лицам, повинуясь незаметному движению воздуха, колеблющему язычок пламени. Сидящая за столом усмехнулась, откинув со щеки упавшую светло-русую прядь. Передвинула чашку с давно остывшим и почти нетронутым чаем.

- Да, Викентьевна. Это значит - дочь Викентия.

Роберта кивнула.

- Я поняла. Так зовут... Звали...

- Так звали моего отца, - карие глаза на миг отразили свет лампы, золотисто сверкнув, - это как ваши третьи имена. Какое оно у тебя?

Невинный, вполне мирный вопрос. Тишина на время рассеялась, отступила, спряталась в углу, в глубине черной тени. Затаилась. Тишина знает - она в своем праве. Пусть поговорят о невинном. Это ненадолго, миг безмятежности короток. Он пройдет. И тогда тишина выйдет из тени, властно встанет за спинами. До конца. До самого конца этой длинной ночи. Тишина. И голос в ней. Девушка в кресле ответила.

- Элис. Мое третье имя - Элис. Так звали мою бабушку.

Тонкие брови слегка приподнялись.

- Элис? Совсем как...

Кивок в ответ, улыбка.

- Все обращают внимание, но... Так я почувствовала. Так и назвала. Пусть.

В последнем слове отчетливо прорезалась знакомая упрямая нотка. Четко очерченные губы улыбаются, но... Причудливая игра теней заострила подбородок, резко очертила скулы, глаза распахнулись черными мерцающими провалами, сделав лицо девушки почти зловещим. Ольга прищурилась, внимательнее приглядевшись.

- Только сейчас узнала, что ты - Элис. И тебе сказала имя своего отца только сейчас.

- Вик...

Ольга приподняла руку, останавливая.

- Не надо. Я же вижу, тебе непривычно.

Улыбка и ответный серо-голубой прищур. Язычок пламени затих в своем хрупком убежище, вытянулся вверх, раздался вширь. Тени отступили, из их глубины появился другой облик, совсем не зловещий. Мягкий овал лица, ямочки на щеках, подбородок уже не острый, а по-детски круглый. Милое лицо... Кому-то такой мгновенный переход может показаться жутким. Этот "кто-то" не будет знать, какое из увиденных лиц настоящее. Первое? Второе? Оба? Девушка за столом из тех, кто знает ответ.

- Я уже хорошо произношу твою фамилию. Но... - Роберта слегка запнулась, осторожно подбирая слова, - мне и правда немного трудно. И...

- Что?

- Ведь там тебя не было, в окопах. И после, на дороге... Как это было страшно, я словно провалилась туда и все видела. Будто была там.

Последние слова она произнесла про себя. Роберта помнит другой рассказ, другое место. И данное слово. Девушка зябко передернула плечами, плотнее закутавшись в тонкую шерстяную шаль. Устремила на собеседницу внимательный взгляд, прямо в глаза.

- Откуда ты знаешь все так подробно? Ну, про войну, это... Он тебе рассказал, верно?

Сказав это, Роберта остановилась, словно не решаясь продолжить. Ольга поняла это и едва заметно кивнула, позволяя спрашивать дальше.

- Я слушала тебя и думала – здесь он был такой изысканный, вежливый, спокойный. Вместе с тобой он помог нам в Олбани, и потом… Озеро. Взрыв. Не будь его рядом… Клайд мог погибнуть, не вынырнуть оттуда.

Ольга молча смотрит на подругу, та продолжает. Негромкий голос в тишине.

- Ты показала его другим. Совсем другим. Те несчастные перебежчики…

Роберта остановилась, заметив, что Ольга при этих словах улыбнулась. Страшной улыбкой, показавшей блеснувшие в тусклом свете зубы. Хищный оскал.

- Скоро ты и меня увидишь, узнаешь… Совсем другой. Сегодня ночь, когда снимаются покровы. Не боишься?

Губы Роберты сжались, огонек лампы затрещал, словно отозвавшись. Тени очертили твердые складки в уголках ее рта, на миг в кресле словно появилась не хрупкая женщина, почти девушка двадцати трёх лет. На Ольгу взглянула другая Роберта, намного старше, словно они перенеслись на много лет вперёд.

- Раньше я бы испугалась. А выслушав – забыла бы. Ведь это не моя жизнь, не моя история. Моя – намного важнее. Так ведь и случилось. Но не снова, не здесь, не сейчас.

Взгляд Ольги смягчился, губы разгладились, хищный блеск исчез. Она отпила глоток остывшего чая, покосилась в угол, где на столике стоял небольшой чайник.

- Хочешь, заварю горячего чаю?

- Нет, может, позже. Но скажи… Все таки, как? Сирил рассказал тебе все это, верно? А потом, как ты узнала? Город... Страж на крыше... Разговор с архитектором... Роскошный прием... - Роберта откинулась на спинку кресла, вытянула ноги, ее губы тронула презрительная гримаска, - эти сплетницы...

Девушки негромко рассмеялись, язычок пламени заметался, бросив на лица и стены новую россыпь бликов и теней. Так не должно быть, ведь его надежно закрывает стеклянный колпак. Но... Обе знают, что бывает и не такое, когда ночь, тишина вокруг, и стоящее рядом прошлое.

- Что, понравились тебе наши кумушки?

Девушка в кресле забавно сморщилась в ответ. Снова тихий смех разлился в полумраке, и снова пламя затрепетало, отозвавшись, говоря - смейтесь, веселитесь. Сейчас - можно. Еще - можно.

- Не понравились. Очень похожи на некоторых здесь... Я бы им...

- Ты бы с ними вежливо поздоровалась, предложила канапэ и спросила бы о здоровье, - это прозвучало строго, но в глубине искрилась лукавинка, понятная обеим, - ты сама так сейчас делаешь регулярно.

От кресла донесся нарочито страдальческий вздох.

- А иногда хочется как тогда, на том приеме, но... Нельзя, я понимаю. Но скажи... Тебе потом, ну, хозяин отеля рассказал все? Ведь он приехал к вам через несколько дней?

Ольга на миг замерла, ее пальцы дрогнули. Она помедлила с ответом, посмотрела в темное окно. Ее лица не видно, но подруга знает, что та сейчас прикусила губу. Спустя мгновение она снова повернулась, ее лицо так же спокойно.

- Нет. Не приехал. Но ты права, это он мне все рассказал... Потом.

Перед последним словом слышна отчетливая заминка, многоточие. Роберта почувствовала это и спросила себя - что там, за этими тремя точками? Но не задала вопрос, знает - не нужно. Сейчас - не нужно. Она подождет. И еще... Она заметила, как брезгливо дрогнули губы подруги при упоминании архитектора. Почему? Еще один невысказанный вопрос. Сколько их будет? Кто знает... Но она чувствует - сегодня будут даны ответы на все.

Снова в комнате повисло молчание, словно одна из девушек не решается продолжить свой рассказ, а вторая – страшится того, что предстоит услышать. Потому эти вопросы о кумушках, даже смех. Задержать, оттянуть момент, после которого - возврата не будет. Утром ни одна из них уже не будет прежней. И обе знают, понимают – это неизбежно. Это – их выбор. Рассказать. И услышать, взяв рассказанное на себя, протянув руку, подставив плечо. Сохранив услышанное в глубине своей памяти, в своей безжалостной памяти. В сердце, в душе. Так решено. Так будет.

Ольга поднялась и подошла к окну, слегка отодвинула занавеску, выглянула. Несколько мгновений всматривалась, словно опасаясь чьего-то присутствия. Нет. Никого. На пустынной темной улице тускло горит одинокий газовый фонарь, освещая неровную мостовую, потрескавшиеся стены соседних домов, пытаясь отразиться в черно-слепых стеклах окон. Никого. Некому здесь ходить в этот глухой час. Девушка обернулась, ее глаза блеснули в полумраке.

- Ты правда хочешь узнать все? Подумай. Твой муж отказался, когда я просила... Ждала, что он...

Роберта вздохнула, отвела взгляд. Она чувствует себя виноватой.

- Я знаю. Пойми егo, и... Прости. Он… Ему труднее всех.

- Понимаю, - Ольга села обратно к столу, положила подбородок на сплетённые пальцы, - и не стала настаивать тогда. Если бы он ответил, согласился… Я бы начала спрашивать – ему пришлось бы отвечать. И не так, как он отвечал тебе. Ты... Тебе не нужно знать больше, а мне...

Ее подбородок оторвался от уютного ложа пальцев, взгляд вспыхнул. Она выпрямилась, плечи развернулись.

- Мне были бы нужны другие ответы. Совсем другие!

Глаза Роберты расширились, ее пальцы с силой сжали подлокотники. Она осталась неподвижной. Ольга заметила это и усмехнулась уголком рта.

- Верно, раньше ты бы испугалась. Или вскочила… Или…

- Кинулась бы тебя успокаивать, подумав…

- Что мне это нужно.

Девушки замолчали. Усмехнулись друг другу, их позабавила эта быстрая пикировка, показавшая, насколько они могут читать, понимать друг друга. Позабавила... Пока тишина не вышла из темноты, не встала за их спинами, не прошептала: я тут. Помните это.

- Ты изменилась. Помнишь наш разговор там, в доме, когда… - Ольга прищурилась, внимательнее приглядевшись к лицу сидящей напротив, - помнишь?

Та снова вздохнула, пожав плечами.

- Я помню. Хотя тогда мое самое сокровенное желание было – все забыть. Но… - она на мгновение задумалась, плечи ее на миг опустились, словно под легшей на них незримой тяжестью, - Но забыть было бы неправильно, нечестно. По отношению ко всем. Тем, кто здесь, с нами.

Ольга замерла, ее губы приоткрылись, готовые что-то произнести, и… Не успели.

- И тем, кто навсегда ушел, - глаза Роберты отразили вспышку, снова озарившую взгляд ее собеседницы.

Губы Ольги дрогнули, непреклонные глаза затуманились, подернулись слезами. Она отвернулась, отерла их быстрым досадливым движением, словно ей неприятно, что кто-то увидел миг ее слабости. Роберта подалась вперед, она хочет встать, подойти. Обнять, взять за руку. Помочь. Негромкий голос остановил ее.

- Не нужно, уже все, все.

Ольга повернулась обратно и ее матово-бледное лицо спокойно, глаза так же чисты, какими они были несколько мгновений назад. Она склонила голову набок, во взгляде мелькнуло нечто. Понимание?

- Я поняла тебя. Я – последняя. Верно?

Серо-голубые глаза прикрылись, подтверждая.

- Да, ты – последняя.

- Значит, это не были просто красивые слова. Не скрою, мне понравилось, как они тогда прозвучали, но…

- Но что?

Молчание. Девушка, задавшая вопрос, ждёт. Теперь она умеет молчать и ждать.

- Я не приняла их всерьез. Ведь ты хотела забыть. Вместо этого решила стать хранительницей нашей памяти. Это тяжкий отравленный груз. Я подумала – неужели после всего ты захочешь нести его всю жизнь? Зачем тебе? Ты обрела счастье, все, о чем мечтала. Намного больше того, о чем мечтала. Зачем?

Ответное молчание было совсем недолгим. Тихий упрямый голос.

- Цена. За все нужно платить. Ничто не даётся даром, а за мое счастье многие заплатили слишком… многим. И, боюсь, это ещё не конец.

- Сны? Опять?

- Нет. Просто чувствую так. Я ничего не могу сделать, только жить дальше. Всем нам жить дальше. Прости, многое не могу тебе рассказать из того, что узнала от… Не только от Клайда. Я дала слово. И… - она остановилась, пытаясь подобрать слова, - когда-то ты пришла ко мне, такой же ночью… Помнишь?

Глаза Ольги снова на миг затуманились, но уже не слезами. Она помнит.

Сумрачные пустынные улицы, торопливый стук каблуков, ещё более быстрый стук сердца, все сильнее отдающийся в голове и груди. Под сердцем зародилась пронизывающая тупая боль. Остановиться, перевести дух? Всего на минутку. Зубы стискиваются. Быстрее, ещё быстрее! Она бежит. Редкие прохожие удивлённо оглядываются, вот кто-то окликнул, спросил, в чем дело. Вот кто-то залихватски свистнул вслед, добавив солёную шуточку… Мимо, мимо! Не обращать внимания, не отвечать. Дыхание сбивается, воздух раскаленным ножом режет судорожно вздымающуюся грудь. Шляпка сбилась набок, долой ее! Вот он, дом! Тускло светится окно, за задернутой занавеской ничего не видно. Стук в дверь. Молчание.

- Открой!

Ничего.

- Открой, слышишь? Сейчас же!

Безмолвие. В ушах нарастает звон, сердце страшной барабанной дробью грохочет все сильнее. Барабанная дробь, как когда-то… Ее пронизал ледяной холод, стужа заснеженной равнины. Барабанная дробь за спиной, а впереди - смерть. Смерть. Смерть притаилась за запертой дверью. Она отступает на шаг. И в следующий миг изо всех сил ударяет в створку плечом, снеся хлипкий замок. Дверь распахивается, с грохотом ударившись о стену. За ней небольшая комната, горящая вполнакала лампа освещает прячущуюся в тени фигуру, стол, потертую коричневую скатерть с обтрепавшейся бахромой, поблескивает небольшой флакон темного стекла, в свете лампы он кажется черным. Флакон. Стакан, который сидящая у стола девушка уже поднесла ко рту.

- Стой! Стой!!!

И в следующий миг в воздухе просвистело то единственное, что можно было бросить, чтобы успеть. Слова пусты и неубедительны, ноги слишком медленны. Когда сухие потрескавшиеся губы уже коснулись стакана, когда взгляд уже застыл, готовясь увидеть невидимое, когда звуки уже не слышны, когда нет мыслей о том, что, возможно... Не успеть. В воздухе просвистела сумочка, безжалостно пущенная прямо в лицо.

- Хорошо, что я успела отвернуть лицо, - Роберта сдула упавший на лоб каштановый локон и улыбнулась, дотронувшись до головы, - было больно.

Ответная улыбка.

- Ты ещё спросила, что за булыжники я таскаю с собой в сумочке…

- А ты не сказала. Тогда – не сказала. Да и не до того было…

- О, да... На шум прибежали твои хозяева, а ты вся в крови, плачешь и смеешься одновременно...

- Что мы им наплели тогда?

- Что ты поскользнулась и стукнулась об угол стола, такой был грохот...

- Мы насилу их выпроводили, хорошо хоть, лед у них нашелся...

- Слава богу, сломанный замок не заметили...

- И... Он тоже ничего не заметил. Что меня три дня не было на фабрике...

Обе посерьезнели, Ольга тихо произнесла.

- До сих пор помнишь…

- Помню, Ольга. Оказалось, не так то просто взять – и забыть… Наверное, это невозможно.

Они помолчали, думая каждая о том, что – невозможно забыть. Можно только не давать прошлому власти над собой. Можно разделить память о нем с кем-то, кому веришь. Кому можно рассказать. Кто примет твою боль в себя и тем смягчит ее.

- Тогда ты рассказала мне все, а я…

- И ты рассказала в ответ. Мы сидели до утра, но…

- Что?

- Наверное, я была не готова. Слишком погружена в себя и свою историю. То, что ты рассказала… Я… Я забыла. Почти все. Не свое – можно забыть. Прости… Только помнила, что ты спасла меня и рассказала о себе. Совсем немного, но это было страшно. Память тогда играла со мной самые разные шутки… В основном невесёлые. Теперь же, после…

- После всего пережитого и случившегося?

- Да. Пора, наконец, подвести и эту черту. Ты – последняя. И ты – хочешь этого, я знаю.

Ольга кивнула.

- Да. Пусть так и будет, - она усмехнулась, - ты хочешь узнать и хранить это, забрать у меня. Сделать не свое – своим. Помочь, как я тогда пыталась помочь тебе. Я хочу забыть. Да, как когда-то ты. Знаю, невозможно, но… Разделив это с тобой, смогу жить дальше, иначе… Кто знает… Я не хочу умирать. Не хочу в один из тихих, спокойных дней взять пистолет, и… Сделать, как... Он. Кир.

Она покосилась на серую замшевую сумочку, лежащую на углу стола. Роберта заметила этот взгляд и пододвинула ее к себе, открыла. На ладони мягко сверкнуло черным, она медленно поднесла ее к глазам.

- Все тот же...

- Я привыкла к нему.

Пристальный взгляд серо-голубых глаз, ближе, ближе. Шепот.

- Смотрела бы и смотрела. Почему оружие так красиво?

Раздался негромкий щелчок, в подставленную ладонь упала обойма. В свете лампы золотисто блеснул патрон, Ольга не сумела сдержать удивление.

- Как ты... Ты умеешь?

- Он учит, - послышался неохотный ответ, - я не хочу, но... Нужно. Так он говорит. Я – послушная жена.

Ольга ничего не ответила, молча смотрела, как Роберта медленно вставила обойму на место. Мягким движением подняла пистолет, направив его в окно. Опустила. Взгляд в глаза. Серо-голубое скрестилось с глубоким карим.

- Я заберу. Сейчас. Я – хранитель.

- Хорошо. Пусть будет так. Но в последний раз – тебе нести это, всю жизнь. Выдержишь? Согласна? Все мы что-то знаем друг о друге, все наше так неожиданно появившееся братство. И только ты – знаешь все обо всех. Выдержишь? Бремя данного слова, тайны, молчания. Переданной тебе боли. Вечное бремя.

- Выдержу. Мы все выдержим, мы – братство. Орден. Почему ты улыбаешься?

- Мы так и не стали Четырьмя. Мы всегда будем Трое и Одна. Я всегда буду немного в стороне, немного чужая.

- Нет! Мы...

- Да, мы друзья, мы вместе прошли очень многое. Скоро я выйду замуж за Трейси. Кто бы мог подумать…

- Ты расскажешь ему?

Ольга качнула головой.

- Расскажу. Не все и не так. Ему не нужно знать всю правду. Её будешь знать только ты.

- И для меня ты – не чужая, не Одна. Мы – Двое. Навсегда. Знай это.

Ответная улыбка, лукавый прищур.

- Двое? А как же ещё двое? Джил и Сондра.

- Они – тоже самые близкие и дорогие. Вы все. А я…

Чуть беспомощное пожатие плеч, послышался вздох.

- А я между вами всеми, а вы – рядом со мной. Вот так все получилось и переплелось.

- А ещё он. Твой муж. Клайд.

Последние слова прозвучали так, что Роберта внимательно посмотрела на подругу. Она поняла, что Ольга старается избегать упоминаний о нем. Почему?

- Ты сердишься на него?

- Нет. Я все понимаю, у него нет выбора. Он обречен нести свое бремя, свою боль, которыми он полностью не может поделиться даже с тобой. Он мог бы...

Она остановилась. Роберта закончила за нее, поняв невысказанное.

- Он мог бы поделиться с тобой. Вы - из одного мира. Вы понимаете друг друга. Вы говорите на одном языке.

- Нет, - подруга качнула головой, глядя на огонек лампы, - мы говорим на одном языке, но миры наши - далеки друг от друга. Встреться мы там – мы были бы врагами, по разные стороны. Мы пытались бы убить друг друга. Я поняла это. Кир… Страшно представить их встречу в бою. Встретиться и стать теми, кем стали – мы могли только здесь. Только ты сумела нас собрать вместе. Вот так. Но, знаешь... Его отказ помог мне решиться. Решиться окончательно.

- На что?

- Остаться. Здесь. С вами. Навсегда. Я словно услышала его мысли, обращенные ко мне. То, что он не решился произнести вслух... Его мысли заглушили мои, заставили их замолчать.

- О чем ты думала?

Глаза Ольги блеснули, пальцы на миг сжались. Роберта увидела, куда она посмотрела. И молча убрала пистолет со стола, в сгустившейся тишине резко щелкнул замок ее сумочки. Ольга усмехнулась.

- А если у меня есть еще один?

- Ты этого не сделаешь! Иначе зачем мы здесь? И ты сказала, что эти мысли замолкли. А я добавлю - навсегда. Навсегда!

Подруга кивнула.

- Да. Тогда на улице я услышала невысказанное - не нужно, будет только боль. Идем домой, там все... Тебя ждут, Роберта, Трейси. Там свет, тепло. Там жизнь. Идем же... Не пытайся узнать то, что я мог бы тебе рассказать, это ничего не даст и ничего не изменит. Идём, Оль…

Роберта улыбнулась, откинув голову назад и глядя в потолок.

- Я помню твое лицо, когда вы вернулись.

- Какое оно было?

- В нем была боль, но...

- Что?

- Ты взглядом искала Трейси. И когда нашла... Боже, ты покраснела? Ну, теперь я за тебя спокойна.

Ольга невольно накрыла щеки ладонями, не сумев спрятать проступившего румянца и заблестевших глаз.

- Твой муж помог мне тогда. Своим молчанием. Начни мы говорить... Я навсегда осталась бы там, где стреляют в висок. И, кто знает...

Она махнула рукой, оборвав себя.

- Но довольно об этом, пожалуй.

Она наклонилась вперед, положив руки на стол, сцепив пальцы. Ее глаза сузились. Тихий голос.

- Дальше?

Роберта вздрогнула, услышав это. Снова завернулась в шерстяную шаль, оглянулась по сторонам. Последний вопрос словно закрыл одну дверь – и распахнул следующую, из-за которой пахнуло сыростью и тьмой. Она вспомнила другую дверь, грубо сбитую из неоструганных досок, небрежно посаженную посреди неровной влажной стены. Дрожащий тусклый свет газового рожка, резкие черные тени на потолке и полу, пятнадцать ступеней вниз. Надо переступить порог, надо сделать шаг.

- Дальше. Но сначала…

- Что?

- Что было с твоим отцом? Почему ты не говоришь о матери? И… Он, этот, хозяин отеля… Он любил тебя? И... Что было в той телеграмме, кто ее послал?

- Хочешь с самого начала?

- Да.

- Будет много имён и мест. Но, пожалуй, я знаю, что делать. И... Думаешь, я решила смешать правду и немного вымысла?

- Возможно, так было бы даже лучше, потому что...

- Потому что так легче?

Несколько мгновений молчания. И тихий ответ.

- Да.

Тишина вышла из черных теней и властно встала за спинами, огонек лампы сник и застыл неподвижно. Круг желтого света. Две девушки, их силуэты теряются в сгустившемся полумраке. И негромкий голос, почти шепот.

- Все - вымысел. Кроме того, что действительно было.