Выбор чести

Пролог

…Холодный, промозглый воздух заставляет зябко передернуть плечами и плотнее подогнать форму. Ощущения премерзкие, легкий летний комплект совершенно не греет; сырость и ветер пронизывают тело до костей.

Утренний туман недавно рассеялся, открыв взгляду тяжелые, свинцовые тучи, нависшие будто над головой. Вот-вот пойдет дождь, который выбьет из тела остатки тепла. Хочется в сердцах выругаться, помянув и бездарное командование, и проклятый холод, совершенно не типичный для летней Франции. Вот только ребята чуть ли не молятся капризам природы. Ибо в такую погоду нам не ждать воздушной штурмовки…

За лесом шумят моторы. Это моторы немецких танков, и звук их работы обещает нам скорую схватку. Страшную и смертельно опасную. Так что тревога, не сходящая с лиц солдат, имеет под собой веские основания.

Вокруг меня собрался расчет: заряжающий и два подносчика снарядов. Все трое молодые парни, один бретонец, два гасконца. Когда я отбирал бойцов, происхождение из Гасконии стало определяющим фактором: по ту сторону Пиренеев их родственники показали себя отличными бойцами. Бретонец же, чья родная земля теперь находится под немцами, настроен драться до конца: для него эта война стала уже очень личной.

Но ни врожденная отвага, ни мужество не могут победить страх первого боя. Он написан на лицах бойцов, он читается в глазах. Но слава богу, в своих ребятах я не нахожу того ужаса, который парализует солдата, который ломает его волю и лишает мужества. И это очень важно. А страх? Что страх, только дурак первого боя не боится.

Форма новоиспеченных артиллеристов изгажена глиной и землей, пропахла крепким мужским потом. Мои бойцы не подшиты и не бриты, и в другое время я получил бы жестокий разнос от начальства за такой вид подчиненных. Но как бы я хотел, чтобы сегодня был именно тот день, когда я, красный как рак, слушал бы крики старшего офицера… Полночи мы готовили позиции и маскировались, пару часов сна удалось урвать уже на рассвете. Так что неряшливый внешний вид простителен и бойцам, и их командиру.

…Это уже было когда-то. Тяжелая ночь, наполненная земляными работами, краткий миг сна на рассвете… и первый бой. Тогда я выжил, а что нас ждет сегодня?

…Шум моторов приближается. Сложно передать словами, но будто судорога проходит по линии солдат, укрытых окопами: все напряженно всматриваются вперед, на опушку, откуда должен появиться враг. И немцы не заставляют себя долго ждать.

Вперед вырываются два легких чешских LT vz.35. Германцы для себя их переименовали, но я помню только старое название. Танки легкие, хотя посерьезней немецкой «единички», и недооценивать их не стоит: пушки и пулеметы новоиспеченных панцеров могут без проблем уничтожить батальон, лишенный артиллерийской поддержки. Правда, у моего она имеется: мой расчет и пара «сюрпризов», спешно подготовленных за ночь. Но сделав ставку на внезапность, подчиненным я приказал вести огонь только по сигналу. И «легкие» разведчики, а это именно разведчики, не являются той целью, ради которой стоит подать этот сигнал.

Наглости немцев стоит позавидовать: от души врезав по молчавшим окопам из пулеметов, экипажи с коротких остановок открыли частый пушечный огонь. Они бьют по деревянным макетам, сооружаемым силами целого батальона, тщательно замаскированным и расположенным в самых удачных для артиллерии местах. Фактически немцы вызывают огонь на себя, и будь на месте деревянных стволов стволы орудийные, фрицам мало бы не показалось. Но враг, очевидно, уверен, что французы блефуют, и бронетехнике особой угрозы нет. Видимо, уже сталкивались с подобной хитростью.

Земля в окопах содрогается от каждого взрыва, а воздух наполнился запахом пороховой гари. Пехотинцы тревожно переглядываются, слышатся испуганные возгласы. Этот бой первый практически для всех.

Мой расчет замаскирован отлично, так что, я думаю, сейчас обойдемся без боя. Но на всякий пожарный я веду противника через оптический прицел «окопного» орудия.

Неожиданно что-то цепляет взгляд. Чуть поведя стволом орудия (так, чтобы его движение не было заметно), я направляю прицел на опушку леса.

Да, так и есть. Через оптику четко различается приземистый силуэт командирской «единички». Вот ведь… Умеют немцы воевать, причем сколь дерзко, столь же и грамотно. Сейчас их командир определяет цель и тут же передает ее по радиосвязи, фиксирует попадания и отсутствие ответного огня. А будь что неладно, он успеет предупредить подчиненных, сам не вступая в бой.

…Иногда на войне одного взгляда достаточно, чтобы почувствовать врага. Я разглядел панцер командира разведки, а секунду спустя в нашу сторону круто развернулся один из «чехов». Совпадение? Или враги увидели, а скорее даже почувствовали друг друга одновременно?

В расчете я занял место заряжающего. И сейчас мне хватило буквально пары секунд, чтобы навести орудие на цель. Еще мгновение я колебался в надежде, что это совпадение. Нет, вторая коробочка тоже развернулась ко мне.

– Огонь!

Я опередил врага на долю секунды: мой снаряд ударил точно по корпусу, заглушив танк и сбив прицел немецкого наводчика. Ответный осколочно-фугасный ударил по траншее несколькими метрами левее. Послышались крики, но истошной боли покалеченных я в них не уловил.

Лобовая броня чешского танка 25 мм, расстояние между нами 500 метров. А бронебойный снаряд Mle1935 берет 18 мм на 400 метрах, так что мое попадание определяющим не стало. Зато второй танк, развернувшись к нам лбом, уже резко тормозит перед выстрелом…

В капонире натужно заревел мотор старенького «Рено» FT-17. Танк-ветеран, сражавшийся в великую войну, и сегодня был небесполезен. Я возлагал на него большие надежды в грядущем бою. Горячий командир машины, лейтенант Анри Гюто (тоже гасконец), изготовил его к бою без команды – но этим он спас мой расчет.

Я построил огневую схему наличной артиллерии так, чтобы враг, разворачиваясь лбом к одному из нас, подставлял борт другому. Так что «Рено» в капонире имел возможность вести убойный огонь по корме панцеров, что тут же оценил командир немецкой разведки. Так и не сделав выстрела, второй «чех» мгновенно развернулся к новой угрозе, и наспех сделанный Анри выстрел ушел в «молоко».

«Мой» панцер запустил двигатель, но огрызнуться снарядом у него не получилось: мой расчет действует быстрее (скорострельность 37-мм траншейного орудия Пюто достигает 29 выстрелов в минуту). На этот раз я зарядил по башне «чеха». Пробить броню я, конечно, не смог, но удар бронебойного снаряда наверняка оглушил расчет. Тем не менее машина продолжила пятиться назад.

В это время дуэль танков скоротечно и трагично завершилась: «чех» имел значительное преимущество и в оптике, и в скорострельности, и в бронепробиваемости. Он маневрировал, а машина Анри неподвижно торчала в капонире. Точнее, торчала башня, но, видимо, немецкий наводчик оказался настоящим снайпером: я четко услышал звук попадания в башню «Рено». Последний успел сделать выстрел, но бронебойная болванка лишь чиркнула по корпусу немца. Вот только панцер на этот раз оказался повернут ко мне бортом, и этот шанс я не упустил…

Первый снаряд ударил по ходовой. Две секунды – и следующая болванка таранит поворачивающуюся башню. В течение еще пяти секунд ровно два снаряда бьют по корпусу точно там, где находится топливный бак.

Я расстреливаю «чеха» как на учениях: дистанция 600 метров, его броня 16 мм. Значения предельные, но на них меня и натаскивали, и точность попаданий безупречна. Благо оптика орудия позволяет, а мой расчет работает как швейцарские часы. Как результат, буквально за десяток секунд немецкий панцер чешского происхождения (работающий на бензине) вспыхивает, словно коробка спичек. Танкист из наспех открытого люка успевает вылезти лишь наполовину, прежде чем столб пламени выбрасывает его покореженное тело…

По спине потянуло могильным холодом: отвлекшись на второй танк, я фактически погубил расчет – экипажу первого панцера времени было дано предостаточно. Правда, иначе я поступить все равно не мог: потеряв танк Анри, мы стали на треть слабее и против двух машин точно бы не справились. Тем более «чех» так удачно встал. Но вот теперь, лихорадочно наводя орудие на первую цель, я ждал неминуемого возмездия.

Военная удача любит смелых: неизвестно почему панцер продолжает молча пятиться задом. Ни орудийного выстрела, ни даже пулеметной стрельбы. И я рискнул, выстрелил по гусенице. Сгоряча промазал, но пара секунд, и вторая болванка находит цель. Немецкий механ в последний момент попробовал сманеврировать, но лишь упростил мою задачу. «Разутая» машина встала, и в прицел я увидел, как только один член экипажа покинул панцер.

…Два к одному, размен на деле отличный, если не вдумываться в то, что погиб товарищ, купивший наши жизни ценой собственной гибели. Но как бы то ни было, а подбив обоих «чехов», мы крепко сократили немецкую группу. Вряд ли один батальон будет атаковать больше чем два взвода танков, а значит, пятую (если не больше) часть их машин мы уже уничтожили. И кстати, неплохих машин, превосходящих самые многочисленные немецкие «двойки» и «единички».

Только вот на опушке по-прежнему остается командирский панцер. С позиции, которую я определил под свое орудие, до немца более километра. Тем более его закрывают деревья. А остался он для того, чтобы корректировать артиллерийский огонь: радийные немецкие танки могут позволить себе вызывать и артподдержку, и даже авиационный налет.

Его надо если не подбить, так отогнать: пускай самое мощное мое орудие не вступало в бой и не раскрыло себя, без второй пушки мы много не навоюем. А позицию моего расчета необходимо поменять, чего при немце никак незаметно не сделаешь.

Решение приходит быстро. Под моим командованием остались еще два ротных (60 мм) миномета с расчетами. Против танков они подходят лишь как средство усиления: гусеницу там порвать или попасть точно по двигателю – но это уже совершенная удача. Однако они мобильны и скорострельны.

Подбегаю к расчетам. Минометчики споро подхватываются, и уже вместе мы двигаемся к левому фасу траншей, откуда расстояние до опушки минимально. Быстрый бег с минометами дается нам нелегко, под конец мы дышим как загнанные лошади. Но ничего, зато немец сейчас запоет!

…Конечно, легкие ротные минометы фактически не опасны танкам. Вот только смотря что называть танком: Pz-I обладает броней, пробиваемой очередями даже ручных пулеметов (сам видел во время боев в Испании, у Эль Пингаррон).

Частая стрельба моих минометов тут же приносит результат: немец скрылся, как только первые мины стали падать рядом с машиной. Теперь остается ждать гаубичного огня. А то, что он будет невероятно интенсивным, я знаю наверняка: немцы всегда мстят за потери.

По моему сигналу бойцы расчета успевают убрать орудие. Я же, предупредив по цепочке пехоту, бегу к «разутому» танку: мне надо убедиться в правильности догадки. Со мной увязались два минометчика.

Добежать мы успеваем. Открыв башенный люк, я уткнулся в окровавленное тело командира танка. За ним обнаруживается заряжающий со страшно посеченным лицом.

На мертвых всегда тяжко смотреть, а на тела погибших на войне вдвое: человек делает с другим человеком то, что никогда ему не уготовит природа. И все же я близко склонился над противниками, чтобы понять, что стало причиной смерти.

Броня. «Шкода» выпускала танки с хрупкой, невязкой броней. И сегодня она выдержала попадание бронебойной болванки, но изнутри ударила веером осколков по ведущим бой членам экипажа. А механик, очевидно, не рискнул остановить машину и открыть огонь из пулемета. Будь он чуть посмелее, и под огнем его «зброевки» мы бы не смогли толком целиться, не сожгли бы второй панцер…

Забрав кормовой пулемет в качестве трофея и бросив пару гранат в открытый люк машины, я с минометчиками устремился к своим окопам. Взрыв панцера подогнал нас, и мы успели спрыгнуть в траншеи, прежде чем земля встала дыбом под ударами тяжелых снарядов немецких гаубиц…

Глава первая. Жизнь без войны

Когда сидишь в ненадежном укрытии, которое может завалить землей в любую минуту, когда твое тело сотрясается от чудовищных ударов 150-мм снарядов и ты все ждешь свой, каждый ведет себя по-разному. Многие молятся, впервые в своей жизни обращаясь к Господу. Кто-то ругается, некоторые вообще сходят с ума… Есть такие, кто, потеряв счет времени, переживают эти секунды без каких-либо отчетливых мыслей.

Я уже воевал, уже попадал под артиллерийскую подготовку врага. Тогда я молился, потом забывался… Но сегодня перед глазами отчетливо встали картины мирной жизни. Не марсельского детства, а того времени, когда мы с матерью и женой вернулись из Испании…

…В свое время я обещал показать Дунише Париж. Оказавшись во Франции, я сразу выполнил обещание.

В предыдущий раз в столице я был совсем ребенком, когда мы с мамой являлись фактическими беженцами. Тогда город оставил в моей памяти лишь смутные, неясные образы чего-то роскошного, но безумно далекого. Оказаться в Париже вновь, но теперь уже при деньгах, было чем-то вроде мечты, чем-то вроде красивого жеста, с которого стоило начать новую жизнь.

Город поражал, восхищал и просто оглушал размерами, красотой и многолюдством. В первые часы пребывания в нем казалось, что мы попали в какую-то сказку – недаром Париж считается одним из самых красивых (если не самым красивым) городов мира. Количество великолепных дворцов в нем неисчислимо – Елисейский, Луврский, Люксембургский, Бурбонский, Матиньонский, только что построенный Шайо… И каждый из них имеет свою особенную историю и легенды, которые сочно и интересно расскажут экскурсоводы или пожилые парижане, желающие просветить молодых провинциалов.

Но разве только дворцы украшают город? Здание Парижской оперы, Пантеон или Дом инвалидов, собор Парижской Богоматери или базилика Сакре-Кер, разве они не сравнимы с их красотой? А визитная карточка Парижа? Казавшаяся современникам монструозным сооружением, в наши дни Эйфелева башня присутствует на всех фотокарточках города. Парижане считают ее символом, и кажется, что современный вид столицы без нее совершенно невозможен.

Мама бывала здесь ребенком и кое-что запомнила о городе, девушкой же немало прочитала про «столицу любви». Поэтому в первый же день мы отправились на Монмартр. Тяжелый подъем компенсировался потрясающим панорамным видом города. Мама показывала на тот или иной дворец или церковь и рассказывала все, что знала об этих местах. Экскурсовод из нее получился весьма недурственный, мы с Дунишей просто заслушались!

…Квартал запомнился своей особенной атмосферой. С одной стороны монументальное сооружение базилики Сакре-Кёр, с другой – дешевые бистро, кабаре, знаменитый «Мулен Руж», площадь Тетр, где мы заказали два портрета: один со мной и Дунишей, один со мной и мамой. После чего вкусно подкрепились в недорогом бистро, где официанты с чувством поведали легенду о происхождении названия заведения. Их версия заключалась в том, что казаки в далеком 1814-м любили подогнать нерасторопных разносчиков и поваров, при этом выкрикивая русское «быстро!».

…Монмартр – квартал творческих людей, а площадь Тетр – их столица. Неторопливо обедая на летней веранде, прилегающей к ней вплотную, мы стали свидетелями выступлений поэтов и музыкантов, каких-то фокусников и комедиантов, и ведь никто не мог утверждать, что эти уличные артисты никогда не получат мировой славы и признательности. Жители Монмартра часто выбиваются в люди.

Время бежало незаметно, а уходить из гостеприимного бистро не хотелось. Война, гибель товарищей, ранения, госпитали, конфликт с мафией – все это наконец меня отпустило, осталось позади. Я наслаждался выступлениями уличных артистов, красками закатного солнца и танцем огня восточных красавиц, исполненным во тьме наступающего вечера. И насколько же мне было тепло и уютно, каким ласкающим и мягким был воздух, как ароматно пахло на этой площади…

…Мы повенчались с Дунишей в Париже, в кафедральном соборе Александра Невского. Собор, построенный еще при царях на пожертвования русских людей и императорской фамилии, был словно частицей еще той, дореволюционной России. Значительное число русских прихожан, проживающих в Париже, только усиливало это чувство, а внешний вид храма напомнил мне резной терем из детских сказок.

Надо сказать, что после войны и службы с наваррскими рекете я поменял свое отношение к религии, к Церкви. Наваррцы заставляли уважать свою веру поступками, и я счел, что католическую Церковь по праву можно назвать всеобъемлющей, «ведущей». Но, как оказалось, с выводами я поспешил.

Как описать то духовное состояние, что я ощутил во время службы? Как описать то, что через слова молитв на церковно-славянском со мной будто заговорили далекие предки, словно ожили герои Невской битвы и чудского побоища? Казалось, что с церковными штандартами, стоявшими в храме, еще русские богатыри шли в битву отстоять свою веру, свободу и землю…

Я молился Господу, Богородице, всем святым, которых знал, – и это был не призыв о спасении на смертном поле, это было общение! Да, ответных слов я на свои мольбы не услышал, но я чувствовал, что мои слова слышат, я ощущал присутствие тех, кому молился, тех, кто взирал на меня со Святых Образов… Впервые я осознал термин Благодать.

…Дунишу крестили, крестных удалось найти среди русских прихожан. Этих же славных людей чуть позже мы пригласили на венчание.

День венчания был особенным. Мама, крестная и Дуниша втайне выбирали платье, а ночь перед бракосочетанием я жил в другом отеле. Впервые в жизни я причастился, познав таинство единения с Господом, великое Церковное таинство… Правда, ему предшествовало нелегкое испытание – исповедь, на которой мне пришлось поведать все свои грехи. А там были не только убийства на войне: я был причиной гибели Рауля и бандитов Жерома. Пускай дроздовцы убеждали меня в правильности содеянного, в душе я считал себя виновным в гибели хоть и нехороших, но людей. Слава богу, батюшка не стал накладывать на меня строгой епитимьи и допустил и к венчанию, а по такому случаю и к причастию.

Комичной получилась ситуация с Дунишей: переводить через меня грехи на русский (и читать потом с листочка) она категорически отказалась, так что нам пришлось искать православного священника, владеющего испанским. (Во время крещения я переводил ей.)

…Но вот наконец само таинство венчания, состоящее из двух чинов: чина обручения и чина венчания. Все происходящее помню урывками; несмотря на то, что я очень старался вникнуть в смысл читаемой службы, получалось не очень. Зато было чувство трогательного волнения от обретаемой нами с женой благодати и духовного родства, восторг от создания уже полноценной, окончательной семьи. Торжественность момента, случающегося единственный раз в жизни.

Я запомнил нежные прикосновения маленькой и теплой ручки любимой, запомнил вкус церковного вина из той чаши, которую дают испить молодым. Я не знаю, был ли это просто кагор или вино каким-то образом еще освящалось – ведь, освященное, оно меняет свой вкус. То, что пили мы, было неповторимо сладким и ароматным – подобного я никогда раньше (и позже) не пробовал.

Никогда мне не забыть глаза моей маленькой супруги – во время венчания они стали просто огромными и невероятно восторженными, как будто свершилось нечто совершенно невероятное! А впрочем, ведь так оно и было.

Да, мы стали мужем и женой и перед людьми, и перед Богом. Теперь уже окончательно. Дунише довольно быстро выдали нансеновский паспорт, где отныне значилась моя фамилия, и каждый раз, когда я об этом думал, я счастливо улыбался.

…Чем еще запомнилась столица? Неповторимой красотой Парижской оперы и глубиной исполнения ее артистов. Выбирали мы между «Кармен» и «Севильским цирюльником». Я был убежден, что моя испанка захочет увидеть постановку, напоминающую ей о родном доме, однако Дуниша поддержала мое желание лицезреть что-то более жизнеутверждающее и веселое. И «цирюльник» нас нисколько не разочаровал, искрометный юмор вкупе с интересным сюжетом были прекрасным дополнением к сильнейшим голосам певцов.

…Конечно, мы были и на Эйфелевой башне – как и все, кто приезжает в Париж впервые. Вид с нее открывается потрясающий, и место это особенное, однако эмоции от посещения «визитной карточки» города смазало огромное количество посетителей. Для полноты ощущений не хватало хотя бы видимости романтического уединения…

А больше всего в Париже мне понравились, как ни странно, прогулки по многочисленным и неизвестным улочкам в старых районах, названия которых я не запоминал. Узенькие, выложенные брусчаткой, сплошь окруженные зданиями старинной постройки, они произвели на меня большее впечатление своим домашним уютом, чем все великолепие дворцов. Редкие скульптуры или украшения из цветов смотрелись здесь более органично, чем их бесчисленное множество рядом с тем же Лувром.

Неспешно гуляя с Дунишей по неизвестным маршрутам, мы выходили порой к набережной Сены или к многочисленным паркам города, с удовольствием съедая по мороженому или заказывая пару круассан в бистро. И лирика прогулок по вечернему городу так сильно запала мне в душу, что старинные улочки Парижа снились мне много после…

Жизнь в столице не могла быть слишком долгой, высокие цены и праздность нашего существования очень больно били по карману. Жилье на ту сумму, что у нас имелась, приобрести возможным не представлялось. Так что мы приступили к поискам нового дома.

В конечном итоге мой выбор остановился на Пуатье. Дуниша хотела поселиться поближе к границе с Испанией (точнее, с Бискайей), а мама предлагала какой-нибудь маленький городок или даже деревню, где цены на все были в разы меньше. Однако вся их аргументация была сломлена тем, что я сделал выбор со своей будущей профессией.

Я прекрасно осознавал, что мой потолок не ограничивается местом официанта или грузчика, а карьера профессионального боксера была мне заказана после Марселя. В боях на тотализаторе всегда замешана местная мафия, а учитывая немногочисленность боксеров от сават или шоссона и тесное общение мира бандитов, меня могли легко узнать. В таком случае месть головорезов Карбона была бы неминуемой.

Но также я понимал, что без достойного образования не смогу получить хорошей профессии. Крайне важным был и сам выбор рода будущей деятельности. И покопавшись в себе, я осознал, что не хочу быть ни инженером, ни железнодорожником, ни банковским клерком. Нет, мой путь был иным. Я решил стать офицером.

На этот выбор повлияло множество причин. Все свое детство я был угнетаемым сверстниками и жил с мамой в дикой нищете. И, несмотря на то, что благодаря этому я научился бороться за себя, я никогда не осознавал себя тем, кем был по праву рождения, – потомственным русским дворянином. В детстве дворянство для меня ассоциировалось с богатством, с сокровищами, сказочными теремами. Но только после общения с дроздовцами я понял, что истинный и главный долг любого дворянина – это безответное служение своей родине в той форме, на которую ты способен. И настоящий дворянин – это не богач, который кичится славой и наследием предков, нет. Настоящий дворянин – это человек, посвящающий свою жизнь и смерть отчизне. И самый понятный мне вариант подобного служения – это военная карьера офицера.

Кроме того, для меня было крайне важно то, что русским офицером был мой отец. Я знал это с самого детства и, еще не понимая истинного значения служения, уже ребенком мечтал стать военным.

Свое боевое крещение в Испании я принял среди офицеров дроздовцев, какое-то время даже командовал небольшой группой солдат (полуротой это точно не назовешь, но все же больше, чем отделение). И с того момента подсознательно я уже считал себя офицером.

Так что факторов, повлиявших на мое решение, было много. И очевидно, на то была Божья воля: поделившись своими соображениями с крестным Дуниши, я получил горячую и действенную поддержку. Я знал, что Владимир Григорьевич Белицкий был (как и многие эмигранты) офицером царской армии и белой гвардии. Однако я не мог знать, что он также является офицером-воспитателем в Русском кадетском корпусе-лицее имени Николая II и имеет определенные связи (Владимир Григорьевич воевал в экспедиционном корпусе во Франции). Перед венчанием он с удивлением и особым вниманием выслушал историю моего знакомства с Дунишей. А позже я рассказал ему о всех своих приключениях в Испании и о своем желании стать офицером. И по Божьей воле именно в его лице я заполучил ключик к осуществлению своей мечты, а точнее, рекомендательное письмо к руководству артиллерийской школы в Пуатье.

…На оставшиеся у нас деньги мы смогли приобрести небольшую квартиру на две комнаты в уже довольно старом доме. Но на большее средств не хватало, а после Марселя мне и маме такое жилье (собственное!!!) представлялось дворцом.

Мое поступление откладывалось практически на год, и мне за это время необходимо было хорошо подготовиться к вступительным экзаменам, для чего требовались репетиторы. Поэтому, как бы ни отвратно было возвращение к работе официанта, мне снова пришлось лебезить и услуживать «господам». Хотя на этой работе были свои преимущества (чаевые, еда в заведении), делающие ее более привлекательной, чем работу строителя или грузчика, так что жаловаться не приходилось. Особенно учитывая наше положение.

Мама также искала работу. Устраиваться в дворники я ей запретил, место швеи получить не удалось. Но неожиданно пригодились знания латинского языка: в аптеке рядом с нашим домом требовался фармацевт. Как-то получилось, что квалифицированного специалиста не нашлось, и аптекарь дал объявление, приглашающее грамотных людей, знающих латынь. Кандидатура матушки его вполне удовлетворила.

Дунишу, еще плохо владеющую французским, на семейном совете решили оставить дома – присматривать за хозяйством и также заниматься с репетиторами. Так вроде бы успешно началась наша общая семейная жизнь…

Знаете, почему все сказки заканчиваются свадьбой? Потому что после свадьбы заканчивается сказка. Пока будущие супруги встречаются, влюбляются друг в друга, пока длится период ухаживания, молодые люди очень трепетно относятся к возлюбленной(ому), боятся друг друга обидеть. Требования, предъявляемые к объекту влечения, минимальны: главное, чтобы человек был рядом и не изменял.

Совершенно иная ситуация ждет супругов. Вместо того чтобы праздно наслаждаться жизнью вдвоем, им приходится вместе жить и обустраивать свой быт: работать, готовить, убирать, стирать, ремонтировать и т. д. У каждого появляются свои обязанности, но далеко не каждый успешно с ними справляется, и не каждый согласен с их разделением.

Молодые жены очень редко сразу становятся хорошими хозяйками. Это только свекрови в своих воспоминаниях сразу обладали многолетним опытом быстрой и вкусной готовки, безропотно убирали дом и т. д. На деле все приходит со временем, но не все мужья это осознают. Как результат, когда новоиспеченная супруга оказывается не очень способной хозяйкой, супруг начинает предъявлять претензии: а почему не убралась, почему не приготовила? И т. д.

Жена, получив за неубранный дом или неприготовленный обед, идет в контрнаступление, указывая на невыполнение каких-то мужских обязанностей, или упирает на тот факт, что у мужа их значительно меньше (по крайней мере, в квартире). Затем она призывает оказывать ей помощь в уборке и на кухне.

И что же? Супруг соглашается. Помощь любимой по дому кажется нормальным и разумным шагом. Но не тут-то было! Зачастую женщина очень быстро привыкает к тому, что мужчина готовит и убирает, и все ее обязанности как-то плавно перетекают к нему (хотя опять-таки, роль паразита может «переходить»).

Если мужчина имеет голову на плечах, а также мужскую гордость, он сопротивляется, заставляя супругу не отлынивать. Но вряд ли он делает это в мягкой форме, нет: он начинает приказывать, ругать, тем самым заявляя свое высокое положение в семье. А у женщины из свободолюбивого горного народа вдруг обнаруживается сильный характер и дух противоречия. Если она не права, но при этом ее ругают, она ни за что не признает свою неправоту.

…В конечном итоге у молодых есть серьезный шанс разобраться самим. Муж понимает, что грубость в общении с женой – не самое лучшее средство, и начинает общаться с ней спокойно, аргументированно. Жена, понимая на деле свою неправоту, учится вкусно и быстро готовить, начинает поддерживать порядок в доме. У молодых еще много мгновений романтики, беззаботности, прогулок под звездами и красивых признаний… Главное, чтобы не было третьей силы, активно раскачивающей лодку молодой семьи.

Конечно, речь идет о родителях. Кто такой родитель? Это человек, давший жизнь своему ребенку, обнимавший свою кроху еще совсем малюсеньким, помнящий первые шаги малыша, помнящий, как он в первый раз звал его, как трогательно плакал… Родитель всю жизнь защищает и пытается помочь своему ребенку, пытается оградить его от беды – ведь для родителя сын или дочка всегда остаются такими же крохотными, как и в первые дни их жизни. И эти чувства может понять только другой родитель.

А еще родитель отличается от своего ребенка тем, что он старше его и гораздо лучше знает жизнь. Точнее, он уже знает результат тех или иных действий и последствия ошибок, с ними связанных. Родитель в горячности своей любви забывает, что молодые учатся на своих ошибках, что в молодости также на ошибках учился, никого не слушая. А может, никого рядом не было, некому было учить… Главное, родитель знает только результат. Он забывает, что к результату нужно прийти, что этот путь молодые должны пройти вместе!

Конечно, ситуации бывают разные, иногда безотлагательное вмешательство просто необходимо.

Но чаще всего советы, данные ребенку с позиции своего опыта, имеют не положительный, а отрицательный результат. Подмечая те или иные недочеты вторых половинок своих детей и рассказывая о них, родители фактически настраивают супруга(у) против любимого, создают дополнительную напряженность в молодой семье. Хозяйский, практический опыт в семейных делах приходит со временем, только мамы (и папы) об этом забывают. Им кажется, что они всю жизнь все умели, хотя это далеко не так.

Если один супруг чего-то не умеет, но при этом старается научиться (или со временем понимает, что учиться надо), а вторая половина не особо и замечает этот недочет, то у них все хорошо. Время пройдет, и все будет. Родитель же, достаточно умный, чтобы не выяснять отношения напрямую, но недостаточно мудрый, чтобы понять, что нужно время, рассказывает обо всем ребенку. Рассказывает обо всем, что не нравится именно ему, родителю! А ребенок, который понимает, что родитель-то, по сути, прав, идет выяснять отношения. И в ходе очередного конфликта, начавшегося ни с того ни с сего, супруги редко могут не раскрыть, что подтолкнули их к конфликту родители! И вот тогда начинается самое интересное…

Одним словом, надо было как-то ухитриться купить две квартиры. Но и денег не хватало, и вариантов доступных было немного, и маму жалко было одну оставлять. Какими будут последствия данного выбора, я и представить себе не мог.

Но в конечном итоге все встало на свои места. С одной стороны, я стал добиваться от Дуниши того, чтобы она образцово содержала дом, с другой – запретил матери хоть намеком выражать свое недовольство супругой. Чего мне это стоило – отдельная история. Но тот факт, что летом я буду поступать в артиллерийскую школу и дома буду бывать в немногочисленных увольнениях, отрезвил моих женщин.

…Год семейной жизни пролетел незаметно. Все плохое осталось позади, а все хорошее, все моменты семейного счастья, весь домашний уют настолько сильно въелись в меня, что я практически раздумал поступать.

Но мир менялся. В воздухе запахло большой войной. О войне не давала забыть Испания (мы активно следили за событиями гражданской), войну предсказывала стремительная милитаризация Германии (демилитаризация Рейнской зоны, оккупация Австрии). О войне судачили французы, и в их разговорах не было уже той веры в мощь собственной армии и ее наступательного порыва. Все надежды возлагались на линию Мажино, но тут же вспоминали про «Центурион», не сумевший защитить Бильбао… Наконец, главное – моя интуиция также подсказывала мне, что война неотвратима, неотвратимо и мое в ней участие. И раз уж так, лучше принять ее в должности артиллерийского командира, а не бесправного пехотинца, чьи смерти на войне исчисляются сотнями тысяч.

Несмотря на внушительную подготовку, занявшую практически целый год, к моменту сдачи вступительных экзаменов никакой уверенности в себе у меня не было. С юношества я всегда находился в неплохой физической форме, но на сдаче меня ожидали верховая езда и фехтование, дисциплины аристократические, но, на мой взгляд, давно уже мертвые. Впрочем, дальнейшая моя учеба поставит под сомнение столь спорые суждения, а пока приходилось сцепя зубы разучивать приемы сабельной схватки и фехтования на шпагах, до посинения скакать верхом. В какой-то момент я втянулся, и каждый раз, беря саблю в руки или преодолевая очередной барьер, я чувствовал себя настоящим аристократом. Впрочем, все познается в сравнении: в школе из меня получился самый слабый фехтовальщик и наездник, а экзамен по физической подготовке удалось сдать лишь после демонстрации техники бокса и сават.

Я всю жизнь любил историю и географию, хотя мне пришлось изрядно попотеть, готовясь к сдаче. Тяжело было с физикой и математикой, а химию еле-еле вытянул на самый низкий балл. Трудности были и с иностранными языками: английский и немецкий я до того учил только в школе (немецкий), а уровень знаний казался достаточным лишь на фоне моих одноклассников-неучей. Репетиторы не проявили должного усердия (а может, я и сам не уделил языкам достаточного внимания), но экзамен я завалил. Пришлось идти ва-банк, демонстрировать знания русского и испанского. Это несколько смутило экзаменатора, и он (с оговорками и моими клятвенными заверениями) пошел навстречу, допустив меня до дальнейших сдач.

А вообще, без рекомендательного письма у меня не было никаких шансов. Дело в том, что в артиллерийскую школу в Пуатье направляли наиболее подготовленных унтер-офицеров из действующей армии и младших лейтенантов, окончивших Сен-Сир или политехническую школу. Последние, как правило, были представителями дворянских фамилий и держались особняком. Я не принадлежал ни к одной из групп, более того, мое гражданство само по себе находилось под сомнением.

Все решила личная встреча с начальником курса, которому были адресованы рекомендации.

…Невысокий, крепко сбитый вояка, с щеточкой усов, до синевы выбритым подбородком, с холодным и цепким взглядом, оценивающе глядел на меня поверх листка бумаги. Он прочитал письмо, но продолжал держать его в руках, видимо, проверяя мою выдержку. С выдержкой в последнее время были проблемы, но я выстоял.

Затем состоялся долгий и вдумчивый разговор, в ходе которого капитан Шемаль последовательно расспросил меня про семью (особенно про отца), про мою мотивацию при отправлении в Испанию, очень долго расспрашивал меня об участии в гражданской войне. Его интересовало буквально все, а наибольший профессиональный интерес вызвало, естественно, действие артиллерии.

Я также последовательно ответил на все его вопросы, после которых капитан уточнил непосредственно о моем желании стать французским офицером. Я ответил именно то, что думал о будущей войне.

Подытожил капитан словами: «Будешь служить. Нам нужны обстрелянные офицеры».

…Так началась моя учеба и официальная служба. Что больше всего мне запомнилось за эти два года?

Унтера, к которым меня определили, по первости крепко невзлюбили «русского выскочку», «цивила». Командиром отделения я, естественно, не стал, а потому все «лучшие» наряды доставались мне, и заступал я в них через сутки. В увольнения я не ходил (командир отделения ни за что не соглашался подписать листок, откровенно смеясь в лицо), учеба также не могла выпрямиться из-за пропусков занятий (через сутки наряд!). Офицеры не лезли во внутреннюю жизнь курсантов, считая, что «молодой» или «заслужил» наряды провинностями, или вместе с другими не признавали гражданского в артиллерийской школе.

Однако все изменилось, когда к нам приехала группа английских военных, предложивших, между прочим, товарищеский спортивный матч. Состязались по нескольким дисциплинам, в том числе и по боксу. Тут-то про меня и вспомнили.

Французы откровенно плохо владели искусством английского мордобоя, но также не изучали и отечественный сават. В итоге англичане вдребезги разбили сборную школы, выиграв практически все поединки. Практически все и практически у всех. Кроме одного исключения.

Британцы дрались классически, их прямые удары были молниеносны и точны, но побеждали они в основном без нокаутов, просто перебивая соперников. Меня перебить не удавалось: я рвал дистанцию, втягивался в клинч, наносил много хуков и апперкотов с уклонов и нырков и раз за разом отправил в глубокий сон трех оппонентов! Мне рукоплескала вся школа! Стоя!

Но последний англичанин, до того не вступавший в схватки, сумел мне доказать, что классический бокс рано списывать со счетов…

…Меня нехорошо кольнуло спокойствие оппонента. Не то чтобы напускное, а неподдельное – англичанин был явно уверен в себе. И это после трех поражений его соотечественников! Потому я начал не спеша, поддергивая противника провоцирующими выпадами левой руки и чуть тесня его в угол ринга.

Но боксер, сделав пару шагов назад и никак не среагировав на выпады, молниеносно выбросил левый джэб. Привычно нырнув под удар, я попытался развить контратаку, но мой кросс только рассек воздух: англичанин легко ушел в сторону. Он уже видел меня на ринге и изучил мою тактику, потому без труда переиграл.

Теперь ближе к канатам стоял я. Привыкнув работать на контратаке, я решил дать возможность развить активность оппоненту и тут же пропустил правый прямой. Англичанин будто взорвался ударом, отбросив меня назад.

Я мгновенно поднял руки, ушел в сторону… но противник остался стоять в центре ринга, победительно вскинув руку.

Это была красная тряпка: почувствовав позор унижения, я бросился вперед, желая просто сокрушить британца! И чуть ли не проиграл бой: противник легко уходил от ударов, резал углы и постоянно пробивал встречные прямые, точно находящие голову. Я же ни разу акцентированно не попал: кулаки или бесполезно резали воздух, или утыкались в блоки.

Пока шло краткое время отдыха, англичанин насмешливо и снисходительно посматривал на меня. Но второй раз у него уже не получилось завести противника. Я уже понял, насколько оппонент силен и опасен, потому предельно собрался и не позволил себе лишних эмоций.

Прозвучал гонг, и мы вновь стали сходиться. На этот раз я сам много маневрировал, уходил от атак разрывом дистанции или нырками. В зале стали улюлюкать и свистеть. Британец же стал понемногу злиться, снова попытался вывести меня из себя, вскинув руку и призывно раскрываясь. Нет, я только в ответ манил его: иди ко мне!

И он пошел. Только на этот раз я знал, я чувствовал его удар. Противник выстрелил им как пружина, и именно туда, куда я должен был нырнуть! Но показав нырок, я мощно ударил вразрез в живот правой и тут же пробил апперкот! Голова британца взлетела вверх, но мгновение спустя мой мир будто взорвался от мощного хука! Меня отшвырнуло к канатам, но я не упал. Британец со свирепо перекошенным лицом прыгнул вперед, желая добить – и поймал встречный кросс! От левого хука, брошенного вдогонку, он отклонился, контратакуя правым боковым, но я нырнул под него, достав корпусом мощнейшим правым крюком. Он явно сбил его дыхание…

Англичанина спас гонг.

Третий раунд прошел пассивно: мы оба работали прямыми, не ввязываясь в рубку. Четвертый, пятый, шестой, седьмой… Я очень устал, никогда мои бои не были столь долгими. Но приходилось сражаться, сражаться за честь школы, за свое право быть ее курсантом.

…На этот раз чуть «повальсировав», я отступил в угол. Противник встал напротив: он был как кобра, готовящаяся к броску. Но за секунду до атаки я дернулся вперед и тут же откинулся назад, проваливая акцентированный кросс англичанина… и нанося мощнейший встречный прямой! Противник упал, рефери начал счет! Победа!!!

…Я поторопился. На пятой секунде британец встал, коротко усмехнулся и жестом поаплодировал мне. Я рискнул, попытался его добить. Как я бил… Англичанин все время рвал дистанцию, контратаковал, но я принимал неакцентированные удары, сам же бил много сильнее! В какой-то момент он пропустил прямой по корпусу и, согнувшись, прижался к канатам. Будто превратившись в отбойный молоток, я обрушил ураган сильнейших ударов, которые должны были просто убить человека! Каждый удар мог быть последним…

Но в какой-то момент, не чувствуя уже никакого сопротивления, я просто остановился. Остановился на мгновение, только лишь вздохнуть… и пропустил. Апперкот был столь стремительным, что я ничего не увидел и не понял, просто очнулся, лежа на полу. Рефери отсчитал уже десять. Прозвучал гонг. Спасительный гонг, остановивший отсчет моего нокаута.

Да… это было что-то. К сиденью меня вели, я ничего не понимал, ноги подгибались. Кто-то хотел выкинуть белое полотенце, но я остановил его жестом:

– Ради школы…

…Весь раунд я просто стоял в углу как совсем недавно британец, послушно позволяя делать ему из себя отбивную. Но не упал. Еще три раунда я немного двигался. Он тоже немного двигался, мы обменивались короткими ударами, иногда даже точными… но обострять были просто неспособны. И вот конец боя.

Меня, шатающегося, вывели в центр ринга. Это был самый тяжелый мой бой, и я его проиграл, проиграл, несмотря ни на что. Я знал это и лишь пытался виновато улыбаться вдребезги разбитым лицом.

Рефери выкрикнул что-то непонятное и… поднял руки обоих боксеров. Ничья!!!

…Конечно, это была политика: никто не хотел конфликта между союзниками, который мог породить этот поединок. Британец что-то одобряющее шепнул мне, но я его не понял, лишь устало кивнул в ответ.

Когда я проходил сквозь ряды ликующих сослуживцев, они аплодировали стоя, бешено выкрикивая мое имя и мою национальность. Да, я русский, спасибо, ребята, что напоминаете… В конце меня ждали унтера моего взвода. Вперед вышел командир отделения и молча протянул мне четыре увольнительные.

Дома мои женщины чуть с ума не сошли, увидев мое лицо. Когда с меня сняли рубаху, маме чуть ли не стало плохо. Насилу успокоили.

Узнав подробности схватки, очень удивилась Дуниша. После того как я на ее глазах в пух и прах разбил трех марокканцев, ей было как-то странно видеть меня в таком состоянии. Ну, ничего. Для меня главным были эти моменты истинного, домашнего счастья. Только служившие на казарменном положении поймут, что такое домашнее увольнение. Да еще и на целых четыре дня!

…Отношения с курсантами изменились в корне. И дело было не только в ставшем уже легендой поединке. Когда я вновь вернулся в казарму, мы поговорили с унтерами по душам. Как оказалось, для них не было секретом мое участие в войне в Испании, так же как и выбор стороны, за которую я воевал.

Так вот, несмотря на то, что политики Франции во многом шли на поводу у англичан, понуждавших закрыть глаза на помощь франкистам и требующих не оказывать ее республиканцам, большинство французов (особенно в военной среде) симпатизировало последним. И в первую очередь как раз потому, что франкистам помогали итальянцы и немцы – потенциальные враги. Отрицательное отношение ко мне было вызвано именно этим, но никто не захотел со мной просто поговорить о недавних событиях моей жизни. Что же, хоть после турнира заговорили!

История моей семьи, рассказ о дроздовцах и их идеалах (про Марсель я разумно промолчал), а также подробности моего боевого пути произвели на французов сильное впечатление. Достаточно сказать, что командир отделения стал обращаться ко мне на «вы», а в коллективе за мной закрепилась «должность» третейского судьи. Да к тому же я совершенно забыл про наряды.

…Многое в артиллерийской школе было мне в новинку. Мирная армия предстала с той стороны, которой я раньше не знал: те же наряды, помешанность командиров на чистоте помещений, внутренняя обостренность отношений в коллективе, жизнь по строгому распорядку… Воровство. Бывало и такое, хотя «крыс» наказывали жестко. Очень ценились увольнения, которые нужно было заработать не только отсутствием недочетов по учебе, но и личной успеваемостью. А командиры к тому же мотивировали нас «помогать» товарищам, «отбивая» увольнения всему взводу за плохую оценку хоть одного бойца.

Учеба же мне нравилась и была безумно интересна – будущих французских артиллеристов готовили на совесть.

Началом нашей подготовки стали занятия по определению расстояния до цели. К слову, после Испании у меня и так развился отличный глазомер, я действительно был одним из лучших курсантов, но некоторые вещи были и мне в новинку. Если определять расстояние по звуку, вспышке выстрела в ночи, отрезкам местности, ну, или при помощи большого пальца правой руки я умел, то работы с тем же биноклем, определения с его помощью отклонения разрыва от цели я не знал.

Нас учили грамотно определять по характерным признакам замаскированные цели: дзоты, командные и наблюдательные пункты, вражеские батареи; по струям дыма – расположение минометных расчетов. Учили правильно указывать цель расчету и грамотно выбирать точку наводки, учили тонкостям правильной установки и чтения угломера панорамы.

До начала боевых стрельб мы до автоматизма оттачивали навык правильной горизонтальной наводки орудий, и вертикальной – минометов. Соответственно на первых настоящих стрельбах мы били по неподвижным мишеням, учились брать их в «вилку». Чуть поднаторев в данном направлении, мы перешли к самой важной части нашего обучения – стрельбе по движущимся целям. В первую очередь это могли быть танки (самый страшный наш противник) и броневики противника. Неплохо наловчившись бить неподвижные мишени, курсанты вполне сносно научились брать фигуры упреждения и поражать цели, двигающиеся под углом или боком к орудию. Кроме того, мы научились верно определять расстояние при любой температуре воздуха.

Однако обучение в артиллерийской школе вызывало у меня двоякие чувства.

С одной стороны, наученные горьким опытом Великой войны французы полностью избавились от лишнего щегольства и бравады. Давно была забыта «теория решительного натиска», согласно которой отвергались создания любых фортификационных сооружений, и артиллеристы вели бой с открытых позиций. Канула в Лету яркая, разноцветная форма, которая должна была возбуждать боевой дух солдат (на деле она значительно облегчала труд стрелков противника). А сами пехотинцы больше не ходили в атаку в полный рост, в плотных шеренгах, которые начисто выкашивал артиллерийский и пулеметный огонь врага.

Сегодня школа готовила профессиональных военных. Солидный теоретический курс давал по-настоящему академические знания; необходимые нам формулы и функции, а также табличные значения вытесняли из головы все посторонние мысли. Разбуженный ночью курсант был способен с ходу выдать радиус разлета осколков, фугасное действие или значение бронепробиваемости тех или иных типов снарядов.

Практические занятия проводились регулярно. По числу боевых стрельб, проведенных с курсантами, школа выходила на одно из первых мест в мире! Не случайно для ее выпускников попадание с 800 метров из противотанковой пушки Гочкинса (нашего основного противотанкового орудия) в мишень размером 80 на 80 сантиметров было средним результатом!

Кроме того, очень большое внимание уделялось искусству фортификации: преподаватели, зачастую являющиеся ветеранами-фронтовиками, азартно зарывали нас в землю по самую макушку, доказывая важность своевременной подготовки позиции. Мы столь же азартно ругались сквозь зубы самыми последними словами, но каждый курсант в душе осознавал необходимость и такого учения.

Помимо непосредственно фортификации и огневой подготовки, большое внимание уделялось маскировке и тактике ведения боя – в том числе подготовке засад.

Оставшееся время было разделено между прочими дисциплинами, среди которых на первое место выходила проклятая всеми курсантами шагистика. Причем, как мне кажется, проклинали ее не только во Франции…

Стандартной подготовке пехотинца (стрельбе из винтовок и личного оружия, метанию гранат, штыковому бою) было выделено незначительное количество времени. И само обучение было, мягко говоря, посредственным. Но на это имелись объективные причины: во-первых, задача артиллериста заключается во владении орудием, а не винтовкой; во-вторых, курсанты априори должны были владеть стандартным оружием, придя в школу армейскими унтер-офицерами или закончив Сен-Сир. Без ложной скромности стоит отметить, что багаж знаний, «заработанный» мною в Испании, позволял быть мне в этой дисциплине первым.

Физическая подготовка была обязательной частью нашей жизни, и, к слову, она помогала здорово сбросить напряжение учебы. В первую очередь это были всё те же фехтование и верховая езда. Как уже было сказано, здесь я был в числе последних, зато осознал пользу обеих дисциплин. Что касается верховой езды – то в эпоху мотора лошадь, как ни странно, оставалась в армии главным средством передвижения, которое никак нельзя было недооценивать. Что касается фехтования, то оно здорово развивало тело, гибкость и координацию.

А вот именно рукопашный бой был представлен лишь факультативной секцией бокса, которую курсанты посещали разве что в свободные от учебы дни. Я же, после памятного боя, секцию не посещал – не было времени.

Это с одной стороны.

Но с другой – складывалось полное впечатление того, что французское командование в очередной раз готовится к «прошлой войне». Да, насыщенность артиллерии в пехотной дивизии (2 артиллерийских полка, дивизионная противотанковая рота, а также батальонная и полковая артиллерия) вызывала уважение. Число батарей в стрелковой дивизии превышало число пехотных рот, а количество орудийных стволов (62 орудия, не считая 7 минометов) превосходило артиллерийскую мощь стрелковой дивизии любой иной армии мира.

Однако артиллерийский парк был представлен зачастую или устаревшими орудиями, или орудиями прошлой войны. К примеру, наше основное противотанковое орудие – 25-мм пушка Гочкинса – разрабатывалось еще в 20-е годы. Относительная его бронепробиваемость была обусловлена значительной длиной ствола (проходя по нарезному каналу, снаряд получал высокую начальную скорость). Однако эта же длина делала более сложной маскировку орудия. Кроме того, к пушке прилагались лишь бронебойные боеприпасы; отсутствие в числе выстрелов осколочно-фугасных снарядов делало орудие малоэффективным против пехоты.

Но главный его недостаток, на мой взгляд, заключался в слишком маленьком калибре. Да, пулеметным панцерам и итальянским танкеткам, да даже советским танкам с противопульной броней нашего калибра (с учетом длины ствола) его было достаточно. Однако я не мог поверить в то, что ни немцы, ни большевики не сделают должных выводов по результатам войны в Испании. Не мог поверить в то, что они не усилят танковую броню. Ведь у самих же французов новые танки выпускались с броней, превышающей толщину в 30 мм!

Довольно скоро мои догадки полностью подтвердились. У немцев появились средние и тяжелые танки, а французская промышленность запустила в массовое производство новое противотанковое орудие калибра 47 мм. Его тут же начали изучать в школе; мне (да и всем курсантам) оно понравилось гораздо больше пушки Гочкинса. Однако был один существенный недостаток и у этой артиллерийской системы: ее малочисленность.

Еще бо́льшую тревогу у меня вызывали зенитные орудия. Не понаслышке зная возможности немецкой авиации, я с внутренним содроганием взирал на 3-дюймовые зенитные орудия Шнайдера, оборонявшие в прошлой войне Париж. Тогда они были достаточно эффективны против цеппелинов и первых бомбардировщиков, но именно в авиации немцы сегодня добились максимального технического развития! И разве можно было сравнить устаревшие французские пушки с 88-мм «монстрами» нацистов, которые я видел во время боев на Харама? На вооружении французов также состояли 40-мм зенитные пушки «Бофорс» и 25-мм зенитные орудия Гочкинса, некоторое количество «эрликонов». Но этих орудий было сравнительно немного, и в сумме они не могли обеспечить надежную защиту от атак с воздуха.

Добавить к тому, что основу дивизионной артиллерии составляло 3-дюймовое орудие Шнайдера, принятое на вооружение еще в конце XIX века, а парк тяжелой гаубичной артиллерии был практически полностью представлен «пушками-ветеранами»… В общем, картина вырисовывалась тревожная. Оригинальной (и в чем-то более совершенной) была крепостная артиллерия, принятая на вооружение гарнизоном линии Мажино – но мне предстояло стать лейтенантом в обычном пехотном полку. Да и не вытащишь из дотов орудия, прикрепленные к потолочным рельсам…

Нет, все это тревожило меня. Но, с другой стороны, ситуация в общем казалась не такой уж и плачевной. Во-первых, французская армия располагала значительным количеством мощных, хорошо бронированных танков, вооруженных аж 75-мм орудиями! Это даже не советские Т-26 – которым не было равных в битвах на испанской земле. Последние значительно уступали французским машинам.

Во-вторых, нельзя было сбрасывать со счетов «неприступную» линию Мажино. Конечно, меня волновал тот факт, что инженеры, возводящие ее, создали «Центурион» вокруг Бильбао. И «железный пояс» совершенно не оправдал надежды басков – но ведь его и не достроили! Тем более что планы оборонительных сооружений своевременно оказались в руках франкистов. А вот три полосы обороны, достигающие в глубину до 90–100 километров и опирающиеся на старые французские крепости вроде Вердена – они вызывали доверие. Курсантов несколько раз отправляли на стажировку к артиллеристам линии, и на всех нас произвела глубокое впечатление продуманность обороны. Подземные тоннели, соединяющие подземные форты, мощнейшие доты, пулеметные турели, «вырастающие из земли» за счет хитрых механизмов, – и все это под прикрытием дальнобойной артиллерии на железнодорожном ходу! Я представил себе, что мне пришлось брать эту линию в лоб со своими наваррцами, и внутренне ужаснулся. Нет! Даже представлять себе такое страшно!

Пускай ничего по-настоящему «неприступного» в этом мире нет, но чтобы прорвать укрепления линии, требовалась наверняка мощнейшая концентрация войск на одном участке. А пока они будут прорываться (мгновенно несколько десятков километров укреплений и ловушек не пройдешь), место прорыва перекроют заранее подготовленные резервы.

Французское командование было убеждено в том, что линия Мажино на всем протяжении франко-германской границы практически непреодолима. Опираясь на ее форты, можно не самыми большими силами сдерживать многократно превосходящие удары противника – это прекрасно понимали и немцы. Так что удар вермахта ожидался в Бельгии – там, где германцы уже один раз смогли добиться успеха.

И действительно, такое решение диктовал здравый смысл. Во-первых, бельгийская армия была несравненно слабее французской. Во-вторых, ее границу не перекрывали мощнейшие оборонительные сооружения – ведь когда Бельгия расторгла с Францией военный союз, последняя не смогла достроить линию Мажино на германо-бельгийской границе (по «прямой линии»). Вместо этого ее достроили по франко-бельгийской, значительно растянув – и именно здесь укрепления были самыми слабыми, а глубина обороны самой незначительной. Так что здравый смысл подсказывал немцам повторить план Шлиффена.

Но именно этого и ждали французы, сосредоточив на севере страны лучшие дивизии и собрав здесь большую часть бронетанковых сил. В случае нападения немцев на Бельгию предполагалось пересечь границу и встретить врага на чужой территории. Благо в стране-союзнице хватало удобных естественных рубежей в виде полноводных каналов с крутыми берегами.

Кроме того, в войне с Германией французскую армию должен был поддержать многочисленный британский корпус, а также непосредственно бельгийские и голландские армии. Перевес союзников в численности войск и бронетехники был однозначным; командование было непоколебимо уверено в том, что немцы и на этот раз намертво завязнут в их обороне.

Так что мне, казалось бы, было нечего опасаться надуманного отставания военной теории французов, техническую слабость орудий которых с лихвой должны были окупить ее многочисленность и подготовка артиллеристов.

Казалось бы…

Глава вторая. Блицкриг

Напряженная учеба и немногочисленные увольнения, которые я всецело посвящал семье, съедали все имеющееся время. Но даже при столь напряженном графике приходилось находить время для ознакомления с международной обстановкой. Это требовали старшие офицеры, но этого требовала и сама наша жизнь.

Как личную трагедию и позор французской политики многие думающие военные приняли «Мюнхенское» соглашение с Германией. Нацисты, которых «подкармливали» то Австрией, то Рейнской областью, решились на оккупацию целого государства. Союзного Франции государства, с которым был подписан договор о военной помощи.

Оказала ее Франция? Как же. Только что из клюва у англичан не ели французские политики; союзники были преданы, никто не пришел на помощь чехословакам.

Правда, сами чехословаки вполне могли своими силами отбиться от немцев. Их оборонительные сооружения в Судетской области были не слабее, а то и посильнее Мажино. Но, даже добровольно отдав эту территорию, они сохранили еще многочисленную и первоклассно вооруженную армию, а также значительные бронетанковые силы. Насколько нам было известно из курса изучения вражеских и союзных танков, LT vz.35 и LT vz.38, выпускаемые «Шкодой», были значительно совершеннее немецких панцеров Т-1 и Т-2. В 1938-м у немцев других машин не было. Но тем не менее чехословацкое правительство сдало свою страну. Пускай и под дипломатическим давлением британцев и косвенно французов. Но разве можно, смотря в рот чужим дипломатам, лишиться независимости?!

А армия, потенциально способная уничтожить вермахт? Только один офицер, только ОДИН отказался сдать оружие и организовал сопротивление своих солдат. Только один из всего офицерского корпуса…

Еще меня поразила близорукость поляков. Разве не могли братья-славяне помочь возрожденной Речи Посполитой, когда германцы напали бы на нее? Разве не понимали поляки, что немецкая экспансия повернута лицом не только на запад, но и на восток? В 1938-м польская армия представляла вермахту серьезную угрозу. Но в 1939-м немецкая армия стала вдвое сильнее за счет чехословацкого оружия и заводов. Да поляки были способны спасти братьев по крови, просто предоставив Красной армии свободный проход по своей земле. Одно только утвердительное заявление – и немцы бы не осмелились на оккупацию страны!

Но, конечно, они не пошли на это. Как и чехи, ляхи глядели в рот британцам и ждали их указаний. А хитрые англосаксы, верные своей политике, растили в Центральной Европе противовес СССР и считали, что Рейх полезно усилить за счет приобретения Чехословакии. Но и после этого нацисты и большевики не имели еще общей границы…

И ведь поляки понимали угрозу со стороны Германии. Но их надежды были напрямую связаны с союзнической помощью британцев и французов. Странно, вот почему-то мощь англичан кажется всем какой-то незыблемой величиной. Однако, учитывая, что их войска в 1914-м были легко разбиты солдатами кайзера, что их армия не смогла справиться со слабой турецкой в Месопотамии на протяжении всей войны, что огромный десант, брошенный на Дарданеллы, потерпел сокрушительное поражение… откуда выводы о мощи бриттов? Англосаксы воюют ТОЛЬКО за себя и свою выгоду. Они десятки раз предавали союзников, но им почему-то по-прежнему верят.

Как говорят в России, дураков учить надо. Дураки – это чехи, ляхи, французы. А учат нас немцы.

За французов стоит сказать отдельно. Что же касается ляхов – так они не только не помогли естественным союзникам, они еще и присоединились к дележу территории. Какая-то спорная область, ради которой был заключен военный союз с Рейхом и введены войска в Чехословакию. Вот так… Вместо того, чтобы вместе противостоять историческому врагу, гораздо проще ударить в спину с молчаливого согласия тех, кому абсолютно плевать, есть ты или нет тебя.

Я даже не был удивлен, что когда немцы напали на поляков, военная поддержка им ограничилась заявлениями о вступлении в войну да демонстрацией наступления, которое тут же выдохлось. Немцы вдребезги, разгромно разбили ляхов, к чести которых все же стоит сказать – дрались они мужественно.

После Польши пала Дания, началось вторжение в Норвегию, а французская армия оставалась на своем месте. Пограничникам даже вменялось не стрелять по дозорам врага. И ради чего? Ради плана британцев натравить Рейх на Советский Союз, а по окончании их кровавой схватки диктовать свои условия мира, полностью сохранив армию и флот. Странная пассивность союзных армий объяснялась демонстрацией намерений: «нападайте на «красных», вам ничто не угрожает»!

Но ни Гитлер, ни Сталин не были профанами в политике. Нет, они прекрасно понимали лживость британских лис, им обоим были ненавистны союзники. Потому, несмотря на явную враждебность, они заключили союз, разграничив сферы влияний. Британские политики просчитались, их намерения были прозрачны нацистам: зачем оставлять в тылу врага, который лишь намекает, что не нападет, когда можно оставить в тылу принципиального союзника?

Ну а что касается Сталина… Его обвинили во всех грехах, в предательстве, в оккупации польских земель. Но я видел иное. Сталин сделал все, чтобы предотвратить усиление Рейха, Сталин был самым последовательным врагом Гитлера. СССР до последнего оказывал военную помощь Испании, а военные грузы отказалась пропускать Франция. СССР готов был прийти на помощь чехам – но те добровольно стали немецкими рабами. И что же, после всего лицемерия англичан и французов, после осознания того, что Рейх натравливают на его страну, Сталин должен был поступить как-то иначе? Тем более что с момента возрождения Польша всегда была враждебна большевикам. Так что Сталин поступил мудро, сделал ход на опережение, подарил своей стране и армии отсрочку, во время которой рассчитывал подготовиться в достаточной мере.

…Весна 1940-го была полна тревог и надежд. Близился мой выпуск, и это событие как-то заслонило пассивную войну. За то время, пока я учился, мама и Дуниша вполне основательно прижились вместе, их отношения стали действительно родственными. Жена уже достаточно выучилась языкам, и матушка сумела взять ее помощницей в аптеку. В своем последнем увольнении я узнал от Дуниши потрясающую новость: я должен был стать отцом!

…10 мая 1940-го перечеркнул все грезы о мирной жизни.

Война развивалась стремительно, по четко сработанному немецкому плану. Успешно комбинируя удары с воздуха, десанты и стремительные натиски механизированных частей, немцы за 4 дня заставили капитулировать голландцев. Реки Ваал, Маас, канал Альберта, форт Эбан-Эмаэль – все естественные и искусственные оборонительные рубежи, опорные пункты, на которые возлагало надежды командование союзников, не смогли удержать необратимого натиска вермахта. Германцы воевали умело, быстро, непредсказуемо, используя последние и самые совершенные тактические приемы.

По плану англичан и французов немцев, наносящих удар через Бельгию, необходимо было остановить на естественных рубежах (р. Маас, канал Альберта). Таким образом, считая линию Мажино неприступной и оставив на границе ее гарнизон (а в тылу второсортные части), лучшие войска двинулись навстречу вермахту. Это были войска первой линии, вооруженные согласно всем штатам, до предела насыщенные танками и бронемашинами.

Но планы командования не учли скорость движения механизированных соединений немцев, не предвидели, что враг столь эффективно проведет масштабные десантные операции. Удобные оборонительные рубежи заняты не были. Кроме того, вырвавшиеся вперед французские части, которые могли с ходу вступить в бой и затормозить движение немцев, зачастую отказывались атаковать, ожидая подхода основных сил. Только в сражение при Анню, где в бой вступил Кавалерийский корпус (в составе 2-й и 3-й танковых дивизий противостоящий двум немецким танковым дивизиям), германцам был нанесен чувствительный удар, темп их продвижения снижен. По дошедшим до нас данным, немцы потеряли 164 танка. Однако и потери корпуса были очень чувствительными: 104 машины. И надо отметить, что Кавалерийский корпус был укомплектован отличными танками S35, превосходящими по бронированию Т-3 и уступающими только немногочисленным Т-4. Также с нашей стороны в бой шли пушечные танки Н35, которым сильно уступали легкие Т-1 и Т-2.

Но битва при Анню стала единичным случаем. И главное: удар немцев через территорию Бельгии и Голландии, при всем масштабе и успехе, оказался лишь отвлекающим маневром! Огромные массы танков и пехоты прошли через Арденны, считающиеся совершенно непроходимыми для механизированных соединений и крупных пехотных частей! И началось…

Прорыв через Арденны можно было бы остановить массированными бомбардировками – но французское командование не сумело быстро среагировать. А как только механизированные соединения германцев вышли на оперативный простор, их просто некому было остановить – Арденны прикрывали резервисты и второстепенные части без значительных средств усиления.

Таким образом, пока главные силы союзников втянулись в Бельгию, к ним во фланг и тыл вышла сильнейшая немецкая группировка. Фактически наша армия оказалась в ловушке.

Немцы стремительно продвигались вперед, проходя около 50 километров в день. Наше командование пыталось организовать удар во фланг наступающей из Арденн группировке, но все мехчасти были уже связаны в боях, и оперативная их переброска была невозможна. Единственную достойную попытку предпринял бригадный генерал Шарль де Голль (очень популярный в войсках и находящийся в некоторой оппозиции к командованию), сформировавший ударный кулак из 4-й танковой дивизии и приданных к ней частей. Он атаковал южный фланг немцев трижды и добился определенного успеха, отбросив противника. Но немцы оперативно перегруппировались и бросили против де Голля лучшие части, которые с воздуха поддержали Люфтваффе, безраздельно властвовавшие в небе.

…Воздушную войну немцы выиграли в первые же дни. Их пикирующие бомбардировщики уничтожали союзную авиацию прямо на аэродромах, зачастую еще до взлета. Как я и опасался, достаточную противовоздушную оборону малочисленные и устаревшие зенитные орудия обеспечить не смогли. Так что группу де Голля (как и несколько позже англичан у Арраса) уничтожили в первую очередь с воздуха. К слову, немалую роль в воздушных победах немцев сыграли уже виденные мною в Испании «мессершмиты». Во Франции воевала более совершенная и доработанная модель, которая по своим показателям превосходила все французские истребители.

Отрезанная союзная армия отступила к Дюнкерку. Англичане, не собирающиеся сражаться во Франции до последнего, 26 мая отдали приказ о эвакуации экспедиционного корпуса, вместе с которым бежали и французские части. Только в небе над Дюнкерком британские ВВС, имевшие на вооружении отличные истребители «харрикейны» и «спитфайры Mk.I», сражались в полную силу. На 106 потерянных машин пришлось 140 сбитых немецких. Эвакуация личного состава прошла успешно, но было брошено все тяжелое вооружение и вся техника…

Таким образом, к 4 июня (окончание эвакуации) Франция потеряла весь цвет своей армии, лишилась авиации, бронетанковых сил, лучших пехотных частей. Вновь создаваемая линия фронта была ничтожно слабой – не хватало артиллерии, средств усиления, опытных командиров и обученных солдат. В бой шли резервисты, ветераны прошлой войны, молодняк… и мы, не дослужившие до выпуска чуть меньше месяца. Курсантов артиллерийской школы в Пуатье наспех произвели в лейтенантские звания и отправили на фронт. На прощание с родными дали одну только ночь, полную слез прощания…

И все-таки надежда была еще жива. Надежда на мужество таких командиров, как Шарль де Голль, и собственную выучку. Все выпускники, отправляемые в бой, жаждали помериться с немцами силами.

…Я попал в маршевый батальон, спешно двигающийся навстречу немцам. Необстрелянный молодняк вперемешку с возрастными мужиками. Последние, впрочем, хотя бы имели боевой опыт, вот только растеряли все навыки за годы мирной жизни. Вооружили подразделение «третьей очереди» плохо: «туземными» винтовками Бертье с емкостью магазина в три патрона да небольшим числом пулеметов «гочкинс».

Из всех офицеров только я и командир единственного танка «Рено» FT-17 Анри Гюто имели боевой опыт. Я прошел Испанию, Анри воевал в 4-й танковой дивизии, той самой, которую вел в бой де Голль. Гасконец по происхождению, Анри горячо ругал командование, которое вместо создания ударных бронетанковых кулаков разбрасывало машины по пехотным частям, немецкую авиацию, сдерживающую любые попытки атаковать, и собственный танк. Старенький «рено» был «самцом» (то есть пушечной машиной), но безнадежно устаревшим. Он мог еще потягаться с Т-1 или Т-2, но против «тройки», имевшей броню в 30 мм, сражаться был не в состоянии (новый бронебойный снаряд к старой пушке пробивал только18-мм броню). Анри с грустью вспоминал свой S35, на котором он уничтожил две немецких машины (одну «двойку» и один LT vz.38), а также до взвода пехоты. Танк был поврежден точно сброшенной бомбой.

Несмотря на горячность, искренний и смелый гасконец произвел на меня хорошее впечатление, на него можно было положиться (так и получилось. Вечная тебе память…).

Помимо танка, из средств усиления батальон получил одну старенькую траншейную пушку Пюто и дивизионное орудие Шнайдера. Траншейное орудие приглянулось мне небольшими размерами (проще замаскировать) и хорошей оптикой, потому я решил командовать ее расчетом, набранным из добровольцев. Кроме меня артиллерийских офицеров в батальоне не было, зато из ветеранов удалось набрать полный расчет к дивизионной пушке.

Орудие Шнайдера обладает лучшими бронебойными качествами и вполне способно поразить броню и среднего Т-3, и даже тяжелого Т-4. Вот только угол горизонтальной наводки у него составляет всего шесть градусов, что сводит на нет все преимущество в бронепробиваемости.

Я долго думал, каким образом можно организовать противотанковую оборону батальона. И к моменту прибытия на позиции уже имел четкий план. Поделившись им с командиром батальона, я убедил седовласого майора выкопать траншеи так, чтобы на наиболее танкоопасном направлении (около 500 метров по фронту) окопы изгибались вовнутрь. Таким образом, получалась «чаша», в которой я собрался уничтожить немецкие панцеры, как римлян при Каннах.

Для дивизионной пушки мы соорудили отдельный приземистый дзот с возможностью стрельбы в одном направлении. Дзот расположили в середине левой дуги «чаши». Таким образом, расчет орудия мог вести фланкирующий огонь по наступающим фронтально немецким танкам. Для того чтобы упростить задачу артиллеристам, мы установили в поле приметные ориентиры и даже пристреляли по ним пушку.

Наибольшую опасность для нас представляли тяжелые и средние панцеры. Т-1 и Т-2 на практике успешно поражались ручными гранатами, а борт этих танков могли в упор пробить бронебойные пули ручных и станковых пулеметов стандартного калибра.

Траншейная пушка Пюто была способна разместиться прямо в окопах. Я решил не мелочиться, и под мой расчет было оборудовано аж 4 позиции на правой стороне «чаши». Мы также пристрелялись по отметкам. Мой план был прост: открыть огонь по самым опасным машинам противника в тот момент, когда они поравняются с ориентирами. Благодаря хорошей оптике я был уверен, что смогу «разуть» танки, то есть сбить гусеницы. И тогда обездвиженные панцеры станут легкой добычей второго расчета.

Еще один дзот мы расположили в верхней трети правой дуги. Нам пришлось попотеть, но в итоге из него можно было вести круговой обстрел. В дзоте обустроился расчет единственного в батальоне крупнокалиберного пулемета «гочкинс» (13,2 мм). Этот пулемет прошел боевое крещение в Испании и отличился тем, что успешно пробивал броню легких танков. Правда, после пробития брони он уже не мог вызвать пожар или повредить механизмы, зато успешно поражал членов экипажа. Бронебойная пуля пулемета, по заявленным данным, пробивала с 200 метров 30 мм брони. Верится с трудом, но в любом случае, на крупнокалиберный «гочкинс» я рассчитывал.

Также в отдельных окопах позади передовых траншей расположились минометчики. Капонир для единственного танка мы вырыли с левой стороны дуги, в верхней ее трети – напротив пулеметного дзота. Экипаж танка переподчинили мне, поскольку приданную к пехотному подразделению машину рассматривали в качестве артиллерийского усиления. Анри гордо именовал себя «истребителем панцеров»… По моему замыслу, танк должен был выдвинуться для ведения огня после того, как мы выбьем «тяжей». До того «Рено» был надежно укрыт от посторонних глаз.

Батальон прибыл на позиции два дня назад, ближе к вечеру, а работы по обустройству и оборудованию траншей закончились сегодня ночью. Чтобы обмануть немцев, в трех местах мы сбили вполне правдоподобные макеты противотанковых орудий. Засыпал я с чувством полностью выполненного долга.

Но сейчас, глубже вжимаясь в землю после каждого взрыва, с горечью думаю о том, что большая часть нашей работы пошла прахом.

Глава третья. Ещё повоюем...

…Хотя как сказать. Педантичные немцы решили подстраховаться и на всякий случай перепахали снарядами позиции ложных батарей.

Однако досталось и батальону. Что хуже всего, был разбит пулеметный дзот, а в капонире горел «Рено». Я так наверняка и не узнал, что случилось с Анри…

В строю остались оба орудия. Для моей пушки спешно разворачивали маскировочную сеть на запасной позиции, а на прежнем месте установили заранее сбитый макет. Пока мы спешно занимались последними приготовлениями, прибежал командир одного из минометных расчетов и скорбно отрапортовал, что второй расчет накрыло прямым попаданием. Выживших не оказалось.

…Перепаханные траншеи трудно узнать. На секунду показалось, что я вернулся на Пингаррон – лунный пейзаж, который остается после хорошей артподготовки, окутанная дымом земля – все это до боли знакомо. Пахнет гарью и удушливым смрадом разорвавшихся снарядов. Стоны и крики раненых не могут заглушить звука приближающейся смерти – рева танковых моторов.

Кожу разъедает пот, но попытавшись стереть его ладонью, я только размазал по лицу грязь от прилипшей земли.

После выматывающего обстрела чувствую злость. Хорошую, сосредоточенную злость, которая дает силы в бою.

– Приготовились, сейчас покажутся!

Из леса выкатили панцеры. Ну что, две «тройки», три «двойки» и две «единички». Еще одна, командирская «единичка», держится позади. Не так вроде и много, но земля под ногами трясется. Машины развернулись широким фронтом, полностью перекрывая наши позиции. «Двойки» с флангов, тройки и единички в центре, и они прут именно в «чашу»!

За панцерами выдвигается пехота. Эти атакуют грамотно: перемещаются поочередно, отделениями, прикрывают друг друга пулеметным огнем. Наступают не в полный рост, короткими перебежками – одним словом, цели для стрелков и пулеметчиков сложные. Их бы подпустить поближе, ударить точнее, но неопытные пехотинцы начинают стрелять издалека. К сожалению, их огонь неточен, а вот немцы бьют в ответ весьма прицельно.

По открывшим себя пулеметчикам начинают говорить «двойки» и «единицы». Правильно, вполне себе достойная цель. Мы же молчим. Сцепив зубы, дико желая поймать в прицел приземистый серый силуэт и скомандовать «огонь», я жду. Проклинаю себя за то, что, возможно, слишком близко расположил контрольные отметки в поле (на 600 метров). Может, стоило открыть огонь на большей дистанции. Может…

Гулкие выстрелы 50-мм орудий «троек» разительно отличаются от «лая» скорострельных 20-мм пушек Pz-II. С коротких остановок средние танки снайперски поразили макет, установленный на прежней позиции. Да… У меня совсем немного шансов безнаказанно «разуть» оба танка.

Сердце бьется гулко, будто молот. Хоть бы не заметили раньше времени! Господи, помоги, чтобы не обнаружили нас раньше времени!

Все-таки то, что пехотинцы открыли хоть и беспорядочный, но плотный огонь, не позволило немецким наводчикам заметить мой замаскированный расчет. Первая тройка поравнялась ровно с прицельной отметкой.

– Огонь!

Мимо! Ну же, ребята, заряжайте быстрее!

– Огонь!

Попадание! Есть! Танк ощутимо дернуло, и в оптику прицела я четко увидел, как слетела перебитая гусеница. Секунду спустя в борт неподвижного панцера гулко ударил снаряд замаскированного орудия. Потом еще один и еще. Немецкая машина покрывается клубами дыма, но ни один из люков танка так и не открылся.

…Выстрелы демаскировали орудия. По моему расчету заговорили «единички», в сторону дзота лбом повернулась вторая «тройка». Я успел рывком нырнуть в окоп, сбив плечом заряжающего. Один из подносчиков (его звали Шарлем) упал с простреленной головой, второй гасконец успел залечь.

Я не вижу того, что происходит на поверхности. Слышны выстрелы и панцера, и дивизионной пушки – артиллеристы ведут неравный бой. Высунуться из окопа просто невозможно, по нам бьют сразу четыре пулемета.

Характерный звон разбитого стекла. Все, у моего орудия больше нет прицела.

Злость становится ледяной.

– Твою…! Пулемет!

Подхватив танковую «зброевку», бегу вправо по окопам. Пехотинцы жмутся вниз: необстрелянный молодняк, впервые столкнувшись с танками и смертью товарищей, больше неспособны бороться со своим страхом. Но мои бойцы не отстают от командира.

Мой замысел прост. Одна из «единичек», увлеченно расстреливающая артиллерийский окоп, подобралась довольно близко к линии траншей. Была не была, хотя бы попробую достать!

Заняв удобную позицию, устанавливаю «зброевку» на сошки, плотно прижимаю приклад к плечу. Выдыхаю… Сейчас посмотрим, каково в бою чешское оружие. Плавно жму на спуск.

Родное, хоть и слегка подзабытое ощущение крепкой отдачи – и первая очередь уходит чуть в сторону и вверх: незнакомый пулемет, да еще и танковая версия, с более коротким стволом и сильной отдачей, слушается не сразу. Но уже со второго раза я нахожу борт машины.

Панцер круто разворачивается, но я продолжаю вести прицельный огонь короткими очередями. Однако дистанция оказывается слишком большой для того, чтобы поразить машину из пулемета. Ответный огонь танковых машингеверов вспарывает землю бруствера.

Лица окружающих бойцов выражают неподдельный ужас. Кто-то попытался покинуть окоп, но в спину их тут же срезают очереди пулеметов «единички». Потому оставшиеся, давно превратившиеся в безвольное стадо, по-прежнему остаются на своих местах. Офицеров не видно.

– Солдаты! Приготовить гранаты, примкнуть штыки!

Чем бы ни кончился этот бой, я буду вести его до последнего. И сделаю все, что в моих силах. А уж командовать необученной пехотой умею еще с Испании.

Услышав внятные команды, лица некоторых бойцов приняли осмысленное и даже злое выражение. Они начали суетливо примыкать игольчатые штыки. Однако большинство смотрит на меня испуганно и раздраженно. Они не могут понять, зачем оказались здесь, не могут понять, что от них хочет сумасшедший артиллерист. Они перестали быть бойцами или никогда ими не были. Но сейчас они нужны мне как бойцы.

– ТЫ! Кусок собачьего дерьма!! Ты плохо слышишь офицера или тебе выбить все зубы, чтобы научить выполнять команды?! Я тебя спрашиваю, трусливая мразь!

В артиллерийской школе нас доступно учили тому, как организовывать своих подчиненных. Может, кому-то такой подход и покажется странным, но здесь и сейчас унижение и злоба отрезвляют солдат, позволяют отвлечься от собственного всепоглощающего страха.

«Тройка» уничтожила дзот. В тот момент, когда мы подбили первого середнячка, второй панцер еще не выехал на линию ведения прицельного огня из дзота. Возможно, наши артиллеристы сумели развернуть само орудие (этим объясняется ответный огонь), но слабые прицельные приспособления, довольно узкая амбразура и все тот же малый градус горизонтальной наводки сыграли свою черную роль. Немцы разбили не очень прочную стенку дзота бронебойными снарядами, а затем всадили туда же три осколочных подряд. Расправившись с последней пушкой, уцелевшая «тройка» двинулась ко мне.

«Единички» замерли метрах в 150 от окопов. Понимая свою уязвимость, экипаж не лезет на рожон, открывая плотный пулеметный огонь каждый раз, когда наши пехотинцы пытаются вести организованную стрельбу. Благодаря прикрытию панцеров немецкая пехота подобралась к окопам уже вплотную.

Но «тройка» – гораздо более защищенная машина. И экипаж танка рискнул расправиться с нами лично. Да и чего им бояться? Противотанковых гранат у нас нет, бутылок с зажигательной смесью не более пары десятков. Конечно, немцы об этом наверняка не знают, но ведь могли же уже столкнуться с отсутствием у французской пехоты противотанковых средств.

Громада немецкого панцера наползает неотвратимо. Сколько она там весит? 19,5 тонны? Кажется, что все сто – земля страшно дрожит и будто уходит из-под ног. За машиной вплотную двигаются пехотинцы.

– Бойцы, пехоту нужно отсечь! Пять гранат мне, остальные по команде к немцам! И не забудьте перед броском выдернуть чеку, ослиное отродье!

Слышу сдавленный смешок. О! Это хороший знак.

Танк чуть вырывается вперед. Его машингеверы ведут плотный огонь, не давая поднять головы… Метров 35 до противника. Немцы залегают, начинают подозрительно возиться на земле.

– Гранаты к бою!!!

Французские лимонки и немецкие колотушки летят друг к другу одновременно. Штатное время горения запала у обеих гранат порядка трех секунд (у М24 на деле побольше), так что колотушку, упавшую мне прямо под ноги, я успеваю вышвырнуть обратно.

Однако далеко не все бойцы столь ловки. По всему периметру в траншеях слышатся крики боли. Но и немцев наши гранаты, обладающие большим радиусом разлета осколков, достаточно охолонили. Понимая, что это единственный шанс, я высовываюсь наружу и даю из пулемета длинную очередь по пехотинцам.

Нырнуть вниз успеваю мгновением раньше выстрела танка – чудовищный удар в грунт отбрасывает меня к противоположной стенке окопа, а комья земли секут как боксерские удары. В голове только звонкий свист, я ничего не слышу. Контузия.

Трясущимися руками нащупываю в земле вещмешок, набитый гранатами. Глаза застилает стекающая по лбу кровь, вижу плохо. Наконец нахожу искомое. Одну лимонку судорожно затягиваю в горлышке. Я должен успеть!

Танк после выстрела рванул вперед. Экипаж решил подавить людей в окопе.

Разжимаю усики, выдергиваю чеку… Лови!

Мне везет дважды: во-первых, панцер приблизился к окопам на 10 метров (а не остался на месте), во-вторых, меня не застрелили во время броска.

Тем не менее вещмешок долетел только до передней части гусениц. Панцер взревел, сдавая назад и вправо, однако взрыв прогремел рядом с траками. Правая гусеница слетает. В этот момент Андре, заряжающий-бретонец, удачно бросает единственную имеющуюся у нас бутылку со смесью керосина и бензина, разбившуюся о башню. Сознание фиксирует чужую в этом месте мысль: бутылка-то из-под вина.

Если бы «зажигалка» растеклась за башней, то мы наверняка сожгли бы панцер. Но и растекшись по «лбу» танка, она закрыла смотровые щели. Экипаж обездвиженной машины счел за лучшее покинуть ее. «Туше».

Вот только поднявшуюся в атаку пехоту остановить уже нечем.

– ОГОНЬ!!!

Из оружия офицерский пистолет на семь патронов. С пяти шагов двумя точными выстрелами сваливаю набегающих фрицев.

Немцы врываются в окопы вокруг меня. Точно стреляю в голову врага, стоявшего сзади. Разворачиваюсь. В меня целится противник. Падаю на колени. Его выстрел мимо. Мой поражает грудь.

Сверху в лицо приземляются чьи-то ноги. Фриц. Его сбивает Андре, противники валятся на дно траншеи. Нащупываю рукоять пистолета. По-прежнему ничего не слышу.

Француз держит за цевье карабин немца, тот пытается вырвать. Вырывает. Пытается уколоть, но винтовка слишком длинная, француз уворачивается. Стреляю. Мимо. Еще раз. В цель.

Один патрон. Андре душит противника. На него с примкнутым штыком бежит враг. Последний достается ему.

Достаю из кобуры запасную обойму. Руки трясутся. Разбитое лицо ноет. Меняю. Взгляд падает на танк. Смесь догорает.

Осматриваюсь. На флангах и у основания «чаши» панцеры прорвали позиции. Три танка давят окопы, остальные вышли в тыл и расстреливают убегающую пехоту. Практически везде поверх траншей вижу фрицевские каски.

Щеку жестко обжигает. В мою сторону стреляет автоматчик. Унтер. Рассеянная очередь предназначалась не мне, иначе в голове бы уже имелась пара дырок. Приседаю.

Прямо напротив лежит пулемет. «Зброевка». Когда осколочный снаряд взорвал за мной окоп, я инстинктивно прикрыл оружие телом. Потом, оглушенный, переключился на гранатометание. Пулемет припорошило землей, но шанс, что надежное славянское оружие заработает, есть.

Поднимаю оружие, руками кое-как сбиваю грязь, обдуваю ствол. Выглядываю. Немцы приближаются. Но впереди ход сообщения, по которому можно попробовать уйти.

Моя очередь уходит прямо под срез траншеи. Кто-то падает, остальные залегают. Это шанс.

– За мной!

Я не слышу, кричу очень громко. Не знаю, идет ли кто-то следом или нет, проверять времени нет.

Бегу по траншее. Шаг, другой, третий… остановка. Высовывается немец. Очередь от груди. Враг падает.

Ко мне летят гранаты. Сразу три штуки, все не откинешь. Бросаюсь назад, падаю на своего бойца. За мной кто-то бежал. Ребята молодцы, вовремя залегли.

Взрыв. По-прежнему ничего не слышу. Только чувствую толчок горячего воздуха, куски земли, упавшей на спину, да жжение от одинокого осколка, рассекшего кожу на спине. Опять везет.

Вспоминаю слова матери о ее молитве:

«Только не предавай своей чести и совести, и Господь тебя сохранит».

Я не предаю ее, мама, я сражаюсь с честью…

Немцы бросаются вперед. Я уже не успеваю взять пулемет. Солдаты стреляют с обеих сторон. С обеих сторон падают люди.

Поднимаюсь на ноги. В узком пространстве окопа немцы и французы встречаются грудь в грудь. Карабины немцев длиннее, их ножевые штыки успешно достают моих солдат.

Три выстрела из пистолета. Два тела. В ответ очередь унтера из пистолета-пулемета. Падает француз, дерущийся впереди. Падаю я, хватаю «зброевку». Очередь. Пулемет клинит. А может, кончились патроны. Главное, немец получает рану в бок, валится назад.

Проход заполняют фрицы. Пистолет я выронил. Это смерть. Но они стреляют не целясь, от груди. Как плетью обжигает левую руку.

Встаю. Немец колет длинным выпадом. Уклоняюсь, сбиваю ствол винтовки рукой влево, бью ногой в живот. Враг падает. Справа фриц режет штыком живот француза. Андре, схватив мой пистолет, стреляет, пока затвор не замирает в крайнем положении.

Он переломил ход этой скоротечной схватки.

Хватаю карабин. С разбега всаживаю штык в живот завозившегося с затвором фрица. Бегу вперед. Вот он, ход сообщения! Наш шанс!

…Мы спаслись. Спаслись чудом. Я, Анри и еще двое бойцов. На четверых один карабин и одна винтовка. Плевать, главное, живы.

Ход сообщения вывел нас к густому кустарнику, за ним оказался овраг. В овраге был подъем к небольшой лощине. Вот так, петляя как зайцы, мы и сбежали, спасая шкуры. Но, по сути, я и мои солдаты сделали все, что смогли.

За этот бой сумели сжечь четыре самых сильных немецких танка, и не наша вина в том, что батальон уничтожен. По крайней мере, мы сохранили свои жизни, а значит, еще повоюем…

Глава четвертая. Последний бой.

Конец дня мы хоронимся в негустом лесу. Его пространство так ничтожно, что попытки выйти к своим заведомо обречены на провал – слишком заметным было бы наше движение. Так что, удалившись от места сражения настолько, насколько это было возможно, я скомандовал привал.

Утренний бой, артподготовка, немецкий штурм – все смешалось воедино, счет времени потерялся. Казалось, что дуэль с чешскими танками я принимал еще вчера, но на деле день только-только перевалил за вторую половину.

Далекий и все же довольно явственный гул немецких моторов и возбуждение боя не дают поначалу заснуть. Но в итоге усталость взяла свое, и проснулся я только в глубоких сумерках.

Тело ужасно болит после схватки и ото сна на жесткой земле. И если во время боя меня поддерживал нахлынувший адреналин, то теперь я понял, насколько крепко мне досталось. Жутко болит голова, все звуки доносятся издалека, будто я плотно закрыл уши. Ну, по крайней мере, не оглох.

Опыт боев у Пингаррон я учел, обработав раны сразу, как только группа остановилась. Правда, пользоваться пришлось «естественным» антисептиком. К вечеру царапины не воспалились, так что народный опыт стоило признать успешным.

Уже когда мы брели по посадкам, погода начала меняться в лучшую сторону. Конечно, теперь это увеличивало наши шансы попасть под удар с воздуха, но хотелось верить, что на четырех человек немецкие летчики охотиться не станут, слишком мелкая цель. Так что мы, по крайней мере, не промерзли, а лес наполнился сладким запахом прогретой травы и цветов.

Жутко хочется есть, в последний раз мы ели уже сутки назад. И вот так, гонимые страхом и голодом, но подкрепленные сном, мы двинулись назад – туда, где, в теории, еще могли встретить своих.

…Шли практически всю ночь. Чтобы не заблудиться, двигались параллельно дороге, но на приличном удалении. Хотелось верить, что этих мер предосторожности нам хватит. Разговаривали мало, каждого не покидали свои и общие тягостные мысли.

Один настоящий бой может превратить мужчину в воина в большей степени, чем десять лет обыденной службы. И сегодня этот фактор объяснял то, что после фактической гибели подразделения мы не разбрелись. Ладно, с Анри понятно, он мой непосредственный подчиненный. Но другие бойцы? Могли ведь сняться, пока я спал.

Да и самого себя я понимаю с трудом. С одной стороны, осуществилась мечта, я стал офицером. Только офицером разбитой в пух и прах армии. Конечно, в школе, после Дюнкерка, мы и так уже это прекрасно понимали. Армия не смогла остановить врага, имея на руках всю технику и первоклассное оружие, на что мы могли надеяться теперь? Но все же пока мы были курсантами и лично не столкнулись с врагом, казалось, что война где-то далеко, не во Франции. Или что наше участие в корне изменит ситуацию… Последний бой развеял эти глупые грезы.

Но тогда какой смысл продолжать сражаться? Разве не проще где-то раздобыть гражданскую одежду, выбросить документы и вернуться домой, к семье? Какой смысл искать смерть здесь, сейчас, когда она уже ничего не решит? Близким я буду куда нужнее живым, рядом. Тогда я смогу их защитить.

Защитить… Именно эта мысль заставляет пробиваться к своим, крепче сжимая в руках карабин. Потому что когда немцы полностью захватят страну, своих родных я не защищу. Оккупанты будут «править бал», и практически любое преступление сойдет с рук германским молодчикам. Любая попытка оказать сопротивление обернется преследованием.

Так что дело тут не в напыщенных словах об офицерской чести, значение которой порой просто перевирают. Известны случаи, когда офицер, совершавший какой-то мерзкий проступок, становился объектом шантажа. И под его влиянием совершал уже не просто проступок, а измену, предательство – лишь бы люди не узнали о «пятне» на его офицерской чести. К тому же только «бусидо» самураев предполагала борьбу с противником до последнего и самоубийство при угрозе плена. Как французский офицер, исчерпав практически все возможности борьбы и предвидя неминуемое поражение, я могу позволить себе сдачу в плен без угрозы опорочить честь.

Но вот мысли о семье и о том, что я должен их защитить… Это не Испания, не чужая страна, из которой было куда бежать. Франция стала моим домом. Я давал присягу, я обязался ее защищать, но дело тут опять-таки не в красивых словах. Просто когда у тебя есть дом, мужчина обязан оберегать его и домочадцев. А родная страна – это тот же дом, только больших размеров. И он объединяет не только твоих родных, но и ближних того же Андре (бретонца), Анри (погибшего гасконца), Жака и Густава (уцелевших пехотинцев) и много кого еще. И сражаясь здесь и сейчас, прилагаю усилия к тому, чтобы не пропустить немцев на этом участке фронта, я помогаю тем ребятам, кто защищает Пуатье. Вот как-то так.

И моя борьба во Франции отличается от той, в которой я разочаровался в Испании. Там сражались за идею, за мечту, за новое правительство и новую жизнь. Еще там мстили. А здесь, воюя за страну, я воюю за ее людей и за землю, на которой они живут. Ведь страна – это же не правительство с той или иной государственной формой, не чиновничий и административный аппараты, нет. Страна – это земля и люди, на ней живущие. Люди, которых объединяет один язык, одна вера, одна история и культура. Защищая страну, я автоматически защищаю свою семью – ведь она ее часть.

…Только одними мыслями немцев не остановить, да еще и на голодный желудок. За ночь мы прошли порядка 30 километров, могли бы и больше, идя по дороге. Но там и опаснее. Так вот, мы не вышли к своим. И канонада гремела не ближе, а все дальше… Похоже, немцы прорвали целый участок фронта и бросили в прорыв моторизованные соединения. Они-то сумеют развить наступление.

Эта мысль вселяет черную тоску. К своим не выйти. А двумя винтовками, в каждой из которых осталось по неполной обойме… Нам только застрелиться патронов хватит, если все-таки захотим уподобиться самураям.

Уже в предрассветных сумерках мы набрели на сожженное поместье. Всего два двора, уютный, практически не пострадавший фруктовый сад, укрытый крепкой, но не очень высокой каменной оградой, сгоревшие постройки… Мы так и не нашли никакой еды, а зеленые яблоки, что легко могли расслабить голодные желудки, я есть запретил. Иначе мы даже застрелиться нормально не сможем, попадем в плен без штанов на корточках! Вот немцы будут смеяться! Еще и в газете статейку напишут, с них станется.

На дневку здесь останавливаться не стали, слишком место приметное. Да и неуютное. Решили пройти к виднеющимся в километре посадкам.

…На войне случаются события, которые не поймешь чем считать: удачей или проклятием. Но то, что, пройдя буквально сто метров, мы наткнулись на разбитую позицию зенитчиков, стоило все же посчитать удачей. Хотя бы после того, как в полузаваленной землянке мы нашли-таки банку тушенки. У ребят натурально загорелись глаза. Открывал ее я, так как только у меня был трофейный штык-нож. Быстро есть запретил. Банку передавали по кругу, каждый брал немного мяса и медленно, тщательно пережевывал пищу. Кто не знает, так можно неплохо насытиться даже малым количеством еды.

После завтрака уставшие бойцы практически сразу заклевали носами. А мое внимание привлекла стоящая в капонире пушка. Замаскированная, и сеть практически не пострадала.

В этот момент мое сердце забухало так, будто пыталось выпрыгнуть. Еще боясь поверить в такую удачу, но интуитивно понимая, что действительно повезет, я спустился в капонир. И то, что я увидел, оправдало мои самые смелые ожидания.

Автоматическое зенитное орудие Bofors L60! Это не могло быть правдой, но пушка стояла прямо передо мной! И после внешнего осмотра я убедился в том, что орудие исправно.

Что же я испытал… Смесь восторга, решимости, обреченности, злой радости.

Эти орудия закупались в Швеции, но их количества было совершенно недостаточно для эффективной противовоздушной обороны. И встретить его здесь, неразбитым, с сохранившимся рефлекторным прицелом, было просто невероятной удачей. Похоже, что расчет зенитки «обделался» при виде немецкой техники, двигающейся по шоссе, да к тому же попал под воздушный налет. Иначе не объяснишь то, что пушку оставили нетронутой, фактически просто бросив.

…В артиллерийской школе была своя спецификация. Мы получали общий курс знаний обо всех видах артиллерии, но в дальнейшем подробно изучали свое направление. Мне как-то по душе пришлась противотанковая артиллерия, довеском изучалась дивизионная и минометы. Многие же предпочитали воевать в гаубичной – там с врагом грудь в грудь не сходятся.

Зенитчики были отдельной кастой. И все-таки один раз за всю учебу мы пробовали стрелять именно из этой зенитки. Механизм наведения и прицеливания у нее очень сложен, для ведения огня по воздушным целям требуются два хорошо обученных зенитчика. Но я тешу себя надеждой на то, что для стрельбы по бронетехнике противника знаний мне хватит; по крайней мере, наводить орудие придется только в горизонтальной плоскости.

Еще одной проблемой является малый низкий угол вертикальной наводки, всего пять градусов. Внимательно осмотревшись и попробовав навести орудие, я понял, что с данной позиции огонь по шоссе вести не смогу. Пришлось наорать на бойцов, чтобы встрепенулись, перевести практически 2,5-тонное орудие в походное положение и тягать его вручную к саду у разбитого поместья. Хорошо хоть, что смогли закатить туда пушку. Зато позиция после маскировки получилась идеальная: с дороги нас не заметишь, а я могу держать под огнем два километра шоссе. Расстояние от планируемых целей – 600 метров.

Правда, снаряды в наличии только осколочно-фугасные, и ящиков всего ничего, все-таки зенитчики в кого-то стреляли. Но пока мы таскали их вручную, прокляли все на свете и малым их количество уже не казалось.

Я заставил парней удобно разобрать снаряды и перевести первые выстрелы на фугас. Бронепробиваемость у этого типа снарядов и так очень слабая, но, поставив их на фугас, мы хоть немного увеличим наши шансы поразить легкую бронетехнику. О средней и тяжелой речи уже не идет.

Когда приготовления наконец-то закончились, я дал ребятам отбой, оставив за собой дежурить первую смену. Все равно хотелось еще попрактиковаться в наводке и прицеливании. Но как же спокойно и легко на душе! Так бывает всегда, когда определяешься между удобным и правильным, но выбираешь правильное. И всегда бы так, только почему-то удобное нас порабощает чаще…

Вот только-только определял для себя прицельную метку, как очнулся от шума мотора. Я даже не понял, как уснул. Время, навскидку, около одиннадцати часов. На дороге стоят два немецких мотоцикла с экипажами, и командир разведки внимательно исследует в бинокль поместье. И хотя я сам убедился в том, что замаскировались мы очень удачно, шанс, что немец со своей цейсовской оптикой нас заметит, имеется.

Или почувствует. На войне так бывает, и, кстати, очень часто, что противники чувствуют друг друга. Бывало, солдаты угадывали засаду именно по ощущениям чьего-то недоброго взгляда.

Господи, защити, укрой…

– Тихо! Не шевелиться!

Мои бойцы проснулись от звука работающих мотоциклов и по первости стали двигаться. Вот только этого не хватало! Если заметят, нам крышка!

Но не заметили. Оторвав наконец бинокль от лица, фриц равнодушно отвернулся и что-то скомандовал своим. Мотоциклы поехали не назад, а вперед. Это означает одно. Разведка прошляпила нас, и скоро здесь появятся основные силы немецкого подразделения.

Если это будут танки, нам придется сидеть очень тихо, как мышам в норках. Если нет… то, собственно, ради этого мы и тащили сюда зенитку.

Колонну техники мы услышали минут за десять. Так что время провести последние приготовления у нас имелось.

Навскидку по шоссе двигается моторизованная рота. Чуть впереди всех бронеавтомобиль «Хорьх» с автоматической 20-мм пушкой. Метрах в 150 от броневика идет основная колонна: два бронетранспортера «ганомаг», за ними три грузовых «Опеля», за ними еще бронетранспортер, три грузовика, бронетранспортер, три грузовика и еще один «ганомаг». Замыкает колонну второй бронеавтомобиль, тот же «Хорьх», но с пулеметным вооружением. Держится он примерно на таком же расстоянии, что и «старший» собрат. Между основными силами и броневиками курсируют по одной мотоциклетной коляске.

Второй по ходу движения «ганомаг» вооружен не пулеметом, а 37-мм пушкой, последний имеет в кабине миномет. Ну что, группа довольно сильная, более 200 человек. Не то подразделение, что совершает прорыв, но именно такие мобильные группы его развивают.

Атаковать или нет? Четыре против двухсот, и на лицах своих ребят я вижу рассеянность, граничащую со страхом. Расклад сил явно не в нашу пользу.

Вот только у всей бронетехники в этой колонне бортовая броня не более 8 мм. Ее пробивает бронебойная пуля из винтовки, и есть хороший шанс, что 40-мм осколочно-фугасный снаряд зенитки его тоже пробьет.

Пока я все взвешиваю, в груди разливается горячая волна гнева, смешанного с восторгом. Это хороший знак, предвещающий сложную, но успешную схватку. Я все же склонен довериться инстинктам, тем более второго подобного шанса может и не быть… Решено! Атакуем!

Первым ловлю в прицел головного «Хорьха». Эта машина наиболее опасна нам своей скорострельностью. От пулеметов нас худо-бедно прикроет каменная ограда, но снаряды 20-мм пушки ее легко разобьют. Заодно поупражняемся в наводке.

Последнее, что фиксирует сознание перед боем, – это запах прелой от солнца травы…

Упреждение на движение в полфигуры… Огонь!

Четыре фугасных снаряда практически мгновенно устремились к цели. Упреждение я выбрал немного неточно, несколько ошибся с наводкой, но все-таки попал в заднюю часть броневика, оторвав заднее колесо.

– Быстрее, перезаряжай!

Одно мгновение на дополнительную наводку. Неподвижный автомобиль – мишень, но башня уже поворачивается…

– Огонь!

На этот раз четыре фугаса таранят борт машины и, как я и надеялся, поражают ее. «Хорьх» оглушительно взрывается.

Все. Мы себя полностью демаскировали. По кладке ограды начинают бить десятки, да нет, сотни пулеметных и винтовочных пуль. Все бронетранспортеры поворачиваются ко мне «лбами» с 14,5-мм броней. «Опели», наоборот, ускоряются, хотя из некоторых десантируются пехотинцы. Мотоциклисты рванули в обратном направлении.

Удар взрыва метрах в 30 от нас. Перелет.

Навожу орудие на пушечный «ганомаг», в верхнюю часть рубки. Экипаж его не покинул, машина полным ходом двигается к нам, слегка маневрируя. Но фактически цель находится во фронтальной плоскости стрельбы, здесь упреждение не нужно, только точная наводка… Водитель молодец, но ведь для следующего выстрела ты сделаешь «короткую»…

Перекрестье прицела ложится точно под орудийный щиток.

Остановка!

– Огонь!

Взрыв! Я опередил противника на долю секунды, хотя ударили практически одновременно. Второй выстрел немецкой пушки не достал пары метров до ограды, окатив нас ошметками земли.

А вот мне несказанно везет. С первого выстрела! С первого – и попадание! Я всадил заряд своего орудия точно в торчащую пушку, просто снеся ее! Что было с не покинувшими борт фрицами, даже представить страшно. Кровавое месиво с торчащими из него раздробленными конечностями. «Ганомаг» замертво встал.

Свист! Разрыв в правой постройке. Мое ликование охлаждает свистящий звук полета мины – предвестник смерти с неба. «Свою», правда, не услышишь, но это ведь слабое утешение.

Разворот орудия… Да где же ты?!

Бронетранспортеры дружно останавливаются в 400 метрах, из них гуртом валится десант. Ох, ребята, не до вас! Где миномет?!

Ага, попался! «Ганомаг» со средним минометом удачно притаился позади прущих на меня машин. Звонкий свист – и следующая мина падает с перелетом. В «вилку» берет, мудак.

Разворот орудия. Наводка.

– Огонь!

Очередь автоматической зенитки на этот раз не дала должного результата. Машину ощутимо дернуло, но визуального пробития я не зафиксировал. И мой взгляд обратил внимание на новую опасность: по широкой дуге к нам в тыл пытается зайти второй «хорьх» и оба мотоцикла.

– Заряжай! Огонь!

Твою… Мои молодцы излишне засуетились. Вместо снарядов, поставленных на фугасное действие, зарядили осколочными.

– Вы слепые?! Бегом фугасы!

Пулеметный огонь становится все более плотным и точным. На голову падают срубленные ветки, мешая целиться; в лицо бьет кирпичная крошка. Еще чуть-чуть, и она посечет прицел.

Водитель «самоходного миномета» (так квалифицируется мой наиболее опасный противник) понял, что быть неподвижной мишенью довольно опасно. Видимо, все же не зря ребята подали осколочные выстрелы: осколок-другой вполне мог залететь в смотровые щели кабины или десантного отсека. Так что механ (а может, и командир машины) занервничал. Но меняя положение своего транспорта, он всего на секунду подставил борт… Мне хватило.

– Огонь!

Мощный взрыв в кабине машины, а секунду спустя повторный (взорвался бак)! Получайте, твари!!!

…Броневик с мотоциклами проворно забрались мне в тыл и довольно уютно себя там чувствуют, не открывая преждевременной пальбы. Стараются сократить дистанцию до предела и ударить наверняка.

Все правильно. Вот только в моем распоряжении зенитка. Она ведет огонь на все 360 градусов.

Разворот на 115 градусов. Прицел, упреждение полторы фигуры…

– Огонь!

На этот раз я не ошибся. Попадание приходится в левый передний бок машины. Завалившись вперед (оторвало колесо), «Хорьх» начинает неторопливо разгораться. А вот мотоциклисты разворачиваются практически на месте и дают газ назад. Поздно.

– Огонь!

Очередь осколочных снарядов достает один из «цундаппов», на куски разорвав машину с экипажем. Второй все-таки успевает уйти.

…Какой же мастер клал эту ограду! Да ему надо памятник ставить! Если бы не она, нас давно бы уже не было. Но, несмотря на то, что каменная крошка градом летит с обратной стороны, кладка по-прежнему держится. Ну ничего, снарядов уже немного…

Три бронетранспортера уже в 200 метрах. За ними двигается человек… Много. Немцы атакуют грамотно, в рост не бегут, но по вспышкам пулеметов я бы сказал, что здесь 70–80 пехотинцев. Подсчет прост, один пулемет, одно отделение.

Еще столько же, или даже чуть больше, заходят с правого фланга. Последние грузовики высадили вторую часть десанта и теперь торопятся покинуть поле боя. Но они еще в пределах поражения.

– Осколочными!.. Огонь!

Очередь вспарывает дальний грузовик. Он наискосок преграждает дорогу. Остальные машины вынуждены маневрировать.

– Еще осколочные! Огонь!

– Еще! Огонь!

Очереди осколочных снарядов прошивают беззащитные машины, уничтожая «опели» и водителей… Мощный взрыв! Отменно мощный… еще один!!! Видимо, в некоторых грузовиках везли боеприпасы, в том числе гранаты, снаряды к 37-мм пушке командирского «ганомага» и мины. Бахнуло душевно.

Пулеметные очереди бьют по стволу орудия, высекая искры из первоклассной стали; меня ощутимо трясет. Еще чуть-чуть, и очередная порция свинца нашпигует мое тело. Бронетранспортер-то уже в 120 метрах. Пора.

– Фугасными!

Водители «ганомагов» вынужденно ведут их «лбом» ко мне. Вообще-то они поступают правильно: пытаться уйти по дороге было бы еще более глупым вариантом, чем переть в лоб – подставив корму, они стали бы идеальными мишенями. Но сейчас, двигаясь ко мне фронтально, они до минимума упростили мне задачу наводки (дистанция-то пистолетная!).

– Огонь!

Три машины, три залпа. Между каждой по десять секунд наводки. Все те же поставленные на фугас выстрелы. Огонь по передним колесам.

Ныне отсутствующим.

– Сколько осталось?

– На 4 обоймы!

– Жак, разведи костер! Андре, осколочные!

Два залпа приходятся на наступающую в центре пехоту, еще один по левому флангу. Много в кого не попал, хотя один пулемет вместе с расчетом «потушил», ударив точно по вспышке. Наверняка были и еще какие потери. Теперь пехотинцы будут наступать аккуратнее.

Это даст нам крохотный, но шанс.

Жак, с очумевшей от моего приказа физиономией, сумел, однако, разжечь костер. У него имелась зажигалка, я это знал (на первом привале солдат закуривал).

– Срочно сухих поленьев!

Кажется, до моих ребят начинает доходить. Две толстые сухие палки, уже обгоревшие, аккуратно укладываются в огонь. Бью прикладом в прицел. Еще раз, еще… Все, хотя бы немного, но пушку я повредил.

Укладываю оставшиеся снаряды прямо на поленья, острием к зенитке. Ну, была не была! Немцы уже зашевелились, быстрее!

…И все-таки мы ушли. Это было запредельно, за гранью, но мы ушли. Тут уж и самый матерый атеист начнет креститься. Хотя на деле нам и нужно было пробежать всего метров 150, прежде чем начнется высокая трава. Всего 150 метров, а высокая трава так хорошо защищает от пулеметных очередей…

Но мы смогли.

Помог удачный выбор направления движения. Вообще-то единственный, но зато и не столь предсказуемый – в сторону, откуда мы сегодня ночью вышли. То есть – в немецкую сторону. Педантичные германцы все-таки мыслят шаблонно, но по логике вещей мы действительно должны были двигаться в сторону от них, а не к ним. И что было особенно удачно, моя идея с костром и снарядами сработала. Я отчетливо услышал взрыв позади, и даже вроде как крики боли…

Вот только идти нам пришлось в обратном направлении. В немецком. Пробравшись километров на пять в глубину лесополосы (двигаясь чуть ли не на корячках ради скрытности), я скомандовал привал. Усталость от спешного броска, недоедание, огромный выброс адреналина во время боя и, как следствие, полная опустошенность подкосили наши силы. Нужен был отдых. На часах я оставил Густава. Оружия у нас больше не было, во время бегства выбросили винтовки – ведь быстрее бежать. Все равно бы не отстрелялись… Но лучше бы я сам остался дежурить.

Проснулся я от крепкого пинка. Спросонья возмутившись таким обращением, я только набрал в легкие воздуха для разноса, но крик замер в груди. На меня смотрело дуло немецкого пистолета-пулемета, поверх которого нагло и ехидно скалился фриц.

Глава пятая. Поворот судьбы.

Взяли нас безобразно легко. Часовой на секунду закрыл глаза, а открыв, увидел примерно ту же картину, что и я. Густав поведал мне историю своего преступления, мучительно краснея и не поднимая глаз. Я, конечно, мог и должен был ему вставить по первое число, но не хотелось радовать конвоиров своей грызней.

Да к тому же сам был виноват. Хорош командир, что первым уснул и поставил в дозор человека, не способного его нести.

Если вдумываться совсем уж глубоко, то все сложилось не так и плохо. По крайней мере, от себя мы сделали максимум. Даже если бы не подставились столь глупо, ну каковы были бы наши дальнейшие шансы в немецком тылу? Фрицы свое дело знают прекрасно. У них следом за ударными частями наступают полицейские батальоны. Они зачищают тыл от таких, как мы, – слабо организованных, малочисленных и плохо вооруженных групп солдат.

Полицейские батальоны усилены пулеметными бронеавтомобилями. Против серьезного противника эти машины не тянут, но перекрыть дороги, занять господствующие высотки и охотиться на деморализованных солдат способны очень эффективно.

Бойцы полицейских батальонов вооружены автоматическим оружием. Пистолеты-пулеметы, малоэффективные в позиционной войне, отлично зарекомендовали себя в ближнем бою и для решения задач групп зачисток подходят идеально. Хорошо вооруженный личный состав батальонов прекрасно понимает, что их служба гораздо безопаснее передовой. А потому полицейские выполняют свои задачи с чрезмерным усердием, чтобы на этой самой передовой не оказаться.

Учитывая маленькие размеры местных лесов, немцы смогли позволить себе прочесать их «мелким ситечком». Так что шансов у нас не было, что с оружием, что без него. Наоборот, то, что нашу группу легко взяли, да еще с голыми руками, нас фактически и спасло – с вооруженными немцы не церемонятся. А уж тех, кого берут с трофейными винтовками, могут вообще не довести до пунктов сбора.

…Все это я узнал, пока мы добирались до лагеря пленных. Наши конвоиры были вообще солдатами «третьей очереди»: или молодняк, или уже совсем деды. Они не вступали с нами в контакт, любое общение среди самих пленных на марше жестко пресекалось. К слову, выловленных, подобно нам, и тех, кто сам сдался в плен, набрали целую колонну.

То, что с конвоирами шутки плохи, мы поняли после расстрела излишне гордого француза, не желавшего выполнять команду. Его просто взяли и расстреляли, без всяких экивоков и «соблюдений конвенций». Причем как-то буднично, без эмоций. А на марше конвоиры шутили между собой как ни в чем не бывало. То есть фактически расстрел являлся для них не акцией устрашения, а вполне штатной ситуацией.

После подобного никаких «глупых» мыслей уже не возникало. Да и наличие пистолетов-пулеметов у конвоя сводило к минимуму даже само желание напасть на немцев с голыми руками.

С того момента, как я очнулся под дулом автомата, со мной что-то произошло. Я будто в один миг сломался, утратил стержень. Навалилось такое бездумное и тупое безразличие, что я перестал узнавать самого себя.

Тупой, безвольный скот. Сказали встать – встаю. Говорят сесть – сажусь. Идти – иду… Тот, расстрелянный, чувство внутреннего достоинства не утратил и, видимо, продолжал ощущать себя солдатом. Им он и умер. Но во мне его поступок вызвал не уважение, а какое-то… злорадство. Вроде как: «нечего выпендриваться».

Эти внутренние перемены пугали. Но чувство опустошающей усталости, слившейся с тупым голодом, ломали всякие попытки размышлять, злиться, ненавидеть – одним словом все, что могло меня разбудить. Да, именно разбудить, потому что наше монотонное движение, пустые лица пленных и тупое равнодушие конвоиров – все это походило на какой-то жуткий кошмар. Казалось, что вот-вот я проснусь, увижу залитые солнечным светом стены родной квартиры, лицо любимой женщины… или хотя бы на худой конец очнусь в том лесу, где нас так позорно взяли.

Лагерь предстал передо мной средоточением людского отчаяния. Похоже, что окружающие разделяли все мои чувства. Мы превратились в стадо овец, которых контролируют пастухи и овчарки. Овчарки, к слову, были. Немецкие, породистые, крупные – и очень агрессивные. Их кормили не в пример лучше пленных.

«Пастухи» обосновались на вышках, расположенных по периметру сравнительно небольшого поля (примерно с футбольное), где разместилась масса французов, навскидку тысячи три. Дежурят они примерно по шесть часов, затем меняются. На каждой вышке по трофейному «гочкинсу», проходы ограждены отдельно и представляют собой коридор, обвитый колючей проволокой. Тоже трофейной.

Эта же проволока огораживает и весь периметр лагеря. В проходах постоянно дежурят солдаты. Опять-таки, многие из них имеют пистолеты-пулеметы. На проволоку навешены пустые консервные банки. Пулеметчики часто упражняются в стрельбе на их звук ночью, когда ветер начинает играть и создается впечатление, что кто-то пытается бежать.

Есть два здоровых прожектора. Они также работают всю ночь, своими лучами просвечивая пленных и особенно периметр. Как только кто-то открывает огонь, луч света сразу наводят на место, куда бьют хорошо заметные в ночи трассы.

Все это я отмечаю той частицей сознания, в которой я остался военным, все-таки не до конца сломленным. Пока еще. Хотя, быть может, просто вволю отоспался, и это немного меня освежило.

Но я начал наблюдать и думать. Не о побеге, нет. Просто передо мной было что-то вроде сложной математической задачи, к которой все же можно найти решение. Пока, правда, не получалось. Еще я обратил внимание на то, что мои ребята напуганы и сломлены менее других, чего-то ждут от меня. Видимо, они не осознали, не прочувствовали всей глубины моего падения.

Еще я стал замечать, что в лагере не все одинаково пришиблены. Лица некоторых пленных выражают раздражение, некоторых – даже злость – и ведь это чувства, чувства людей, а не покорного стада. Наводит на определенные, может, где-то даже опасные, размышления…

Кормят нас плохо, два раза в день мерзкой баландой, которую мы жрем, забыв о том, как должна выглядеть нормальная еда. Ее хватает только на то, чтобы не дохнуть с голода, но сил с каждым днем становится все меньше.

…Проведя в лагере 4 дня, я вновь стал проваливаться в пропасть бессознательного равнодушия.

Но на пятый меня вызвали в здание администрации.

Все постройки находились за пределами внутреннего периметра, так что меня сопровождало двое немцев. Когда я попытался оправиться перед входом, получил такого хорошего пинка, что протаранил двери лбом. Сзади раздался дружный гогот. Ох, как захотелось его оборвать! На секунду я вновь стал самим собой. На секунду.

В кабинете, в который меня завели, у большой карты (во всю стену) спиной ко входу стоял мужчина. В его коренастой фигуре мне почудилось что-то знакомое. Жестом руки он отпустил конвоиров, по-прежнему разглядывая что-то невероятно важное на карте Франции. Так прошло две минуты. Целая вечность, когда ждешь неизвестно чего, терзаясь смутными догадками. И когда я наконец был готов первым начать разговор (что было крутым нарушением лагерных порядков и грозило серьезными проблемами), гауптман (я разглядел знаки различия на погонах) повернулся ко мне, широко улыбаясь от произведенного эффекта.

Да… Я, наверное, очень широко разинул рот. Нет, что-то такое мне почудилось, но это было настолько нереально, а оказалось…

– Ну, здравствуй, Никита.

– Здравствуйте, Илья Михайлович…

Во мне просыпается какая-то потаенная, неизвестная ранее злость. Странно, что я испытываю это чувство при встрече с человеком, в прошлом бывшим мне наставником и соратником. Однако нашу встречу я представлял иначе. И уж точно не ожидал увидеть его в этой ненавистной мне форме серого цвета.

– Ну что стоишь, присаживайся.

– Слушаюсь, герр гауптман!

Лицо старого дроздовца скривилось, как от лимона.

– Да брось ты! Неужели думаешь, что я нашел тебя (и поверь, это было сделать непросто) только ради того, чтобы позлорадствовать над твоим положением? Глупости. Мы оба с тобой те, кем были и кем являемся – сынами России. И здесь и сейчас ты не французский военный, а я не офицер Рейха… Но вот кем ты выйдешь отсюда, зависит только от тебя.

Тут Илья Михайлович заговорщицки мне подмигнул. Я, честно говоря, несколько опешил.

– И о чем идет речь, Илья Михайлович?

– Так-то лучше. Речь идет о главном деле в твоей жизни, да и в моей тоже. Ну, неужели не догадываешься?

Во рту внезапно пересохло.

– Я вас не понимаю. Точнее, понимаю, что речь идет о России, но не понимаю, что вы имеете в виду.

– Молодой человек! – Тут капитан (раз уж мы забудем о настоящем) поднял руку вверх. – Все вы прекрасно понимаете. Скоро начнется война. Война между Третьим рейхом и большевиками. Да-да, именно так. Не с Россией, а только с большевиками. И наше участие в этой войне в рядах вермахта позволит в дальнейшем претендовать на достойное положение в освобожденной России. Мы будем теми, кто станет ее возрождать, кто будет заново ее отстраивать!

– Вы заговорили лозунгами, Илья Михайлович. Но это не столь и важно, мой ответ нет.

Внутри меня что-то оборвалось, когда я отказал бывшему соратнику. Но врать ему я не мог, а согласиться с ним…

Гуптман встал. Сердито посмотрев на меня, он вновь отвернулся к карте. Я же не выходил, понимая, что разговор еще не окончен, да и выходить, несмотря ни на что, не хотелось.

– Никита, ты забыл про своего отца? Или, быть может, про Аркадия Юрьевича? Или Александра Ивановича? Ты забыл, во имя чего они погибли? Забыл, во имя чего сражались, во имя ЧЕГО сражался ты?

Голос собеседника звучит глухо и надтреснуто. Я знаю, что сейчас он не играет и говорит искренне. Я помню, что борьба с «красными» – дело всей его жизни, ради которого ветеран дроздовского полка отправился в Испанию со товарищи, прихватив заодно и меня. И тогда я свято верил в их правду. Но уж слишком много утекло воды, слишком многое произошло… Теперь у меня была своя правда.

– Я все помню, господин капитан. Только когда я был в Бискайи, вас рядом не было. И я понимал, во имя чего сражались наваррцы, во имя чего дрались баски. Я не понимал только, во имя чего воюю я. И не понял.

– Никита, я читал твое письмо. Да-да, я был в Гибралтаре. Оно мне не понравилось. И знаешь почему? Нет никакой своей правды. Твоей, моей, правды франкистов или басков нет! Есть одна правда, истина. И у нас с тобой она одна. Нас лишили отечества. За которое проливал кровь твой отец, я, все дроздовцы, да еще корниловцы, марковцы, алексеевцы, каппелевцы… все. Все, кто участвовал в Белом движении. И наш святой долг – Отечество наше вернуть.

Я не смог сдержать кривой усмешки.

– И как вы планируете его возвращать? Немецкими бомбами, которые будут разрушать русские города, как Гернику? Пулями, которые будут убивать русских людей? И кем вы там планируете быть на этой войне? Может, командовать батальоном? Немецким?

Капитан Климов внимательно и холодно посмотрел мне в глаза.

– А войн без потерь не бывает. Будут и бомбы, будут и пули, будут и жертвы, причем и невинные. Да только, думаешь ты, их не было тогда? Ты думаешь, от артиллерийских снарядов, выпущенных твоим отцом, никогда не гибли случайные гражданские? Пойми, в конечном итоге от определенного процента людских потерь народ не погибнет. Народ погибнет тогда, когда его полностью оболванят, когда детей его будут воспитывать без Бога, когда люди не будут знать своей истории, когда ее переврут. Когда забудутся корни, когда нация перестанет существовать как культурная общность, с веками складывающимися традициями… Кем же и в каком качестве я буду воевать – это отдельный разговор. Но я надеюсь рядом видеть тебя.

– Я уже ответил.

– А ты уверен? Точно уверен?

– Да.

Тут мой собеседник невесело усмехнулся:

– Как ты думаешь, Никита, как я тебя нашел? О, это был очень долгий и вдумчивый поиск, ведь после Испании ты просто исчез. Я знал, что где-то во Франции, но где? У меня не было возможности искать, увы. В Германии у меня было новое дело, очень важное дело…

Однако когда немцы наконец решили поставить французов и англичан на колени, у меня появилась возможность. Крохотная, конечно, но настойчивым когда-нибудь везет, а мне помог случай. Я бы даже сказал, что на то была Божья воля.

Вот какая загвоздка, я активно работаю со всеми русскими эмигрантами, кто еще способен и желает воевать за нашу страну. И встретив давнего знакомого, на данный момент времени офицера-воспитателя Русского кадетского корпуса-лицея имени Николая II, я узнал про тебя и твою семью. Круг поисков сузился, я запросил информацию по артиллерийской школе. Узнал точную дату отправки выпускников на фронт и участок, куда вас направили. Соответственно сам направился сюда.

К слову, хотелось бы подчеркнуть, что я служу в разведке, и весь последующий сбор информации не требовал от меня особых усилий.

Итак, по порядку. Молодой выпускник школы Пуатье, да еще и русский, – фигура довольно приметная. Как я уже сказал, сбор информации велся именно на том участке фронта, куда направили выпускников. И вот буквально пять дней назад я получил сведения, что пленные одного из маршевых батальонов подтвердили информацию об интересуемом меня лице. Я тут же прибыл на место прошедшего боя. Но ни среди пленных, ни убитых тебя не опознали. Пришлось подождать еще немного.

Кстати, я должен отметить, что ты очень сильно вырос, вырос именно как офицер. Смекалка, адаптация чужого опыта, умение максимально задействовать имеющиеся в своем распоряжении ресурсы, да еще и личная храбрость – это марочный купаж. А уж после вашего удара по моторизованной группе… Сожжено 4 единицы бронетехники, еще 4 сильно повреждены. Уничтожены 7 грузовых автомобилей, в бою с вами погибло 37 солдат и офицеров, еще 17 ранено, 9 из них тяжело. Браво! В копилку твоих положительных качеств я добавляю умение импровизировать, действовать по ситуации и, несомненно, незаурядную удачу!

Легкая улыбка тронула мои губы. Все же очень приятно, когда тебя заслуженно хвалят. Но лицо капитана в один миг из доброжелательного стало ледяным:

– А вот в работе разведчика, Никита, ты еще совершенно зеленый. Ты выдал себя эмоциями. Я не знал наверняка, тобою ли организована столь успешная засада или нет. Только догадывался. Ухмылка тебя выдала. Поверь моему опыту, самодовольным можно быть только наедине с самим собой.

Теперь козыри. Вы организовали хороший удар, еще раз браво. Вот только цель выбрали неподходящую. В засаду попала моторизованная рота дивизии СС «Тотенкомпф», «мертвая голова». Ты в курсе, кто это такие?

Я отрицательно мотнул головой. Внутри зашевелились недобрые предчувствия.

– Эсэсовцы – это солдаты без души. Идеальные машины для убийства, которые не знают ни страха, ни жалости и фанатично преданы фюреру. К слову, они не являются частью армии, потому в войсках их недолюбливают.

Так вот, ваша смерть в случае, если вы попадете в их руки, легкой не будет. Но это не самое страшное, в конце концов, все мы умрем. Только вот умереть можно по-разному. Например осознавая, что эти звери доберутся до твоей семьи, что они никого не пощадят, что смерть твоих родных будет не менее ужаснее твоей.

– И как же они это сделают?

– Поверь, легко. Достаточно сделать запрос в твою школу, чтобы найти семью.

– По-моему, школа находится за линией фронта. И ее руководство вряд ли поделится данными о семье выпускника с противником.

– Пока еще за линией фронта, пока еще. Париж уже сдали, и сдали без боя.

Кто сможет остановить удары вермахта? Да никто. Это все понимают, и договоренности о капитуляции на самом высоком уровне уже практически достигнуты. Руководство Франции сдастся взамен на то, что какая-то ее территория получит видимое самоуправление.

– Этого не может быть.

– Почему? Все в этой жизни подчиняется логике. Так вот, исходя из логики, французами война уже давно проиграна. Ее продолжение лишь усугубит те потери, что понесет армия и гражданское население. Невинные жертвы, разрушение инфраструктуры, потеря производственных мощностей… Зачем? Тем более к тем, кто сдается сам, а не сопротивляется до последнего, складывается несколько иное, более благосклонное отношение. А уж если вновь сформированное правительство заключит союз с оккупантами… Тогда условия будут совсем уж «детскими». Так что капитулирующее правительство не в чем будет упрекнуть, оно действует в интересах народа.

И раз уж мы об этом заговорили, то манкировать словом французского офицера и присягой у тебя получится. В ближайшие две недели французская армия (а точнее, ее остатки) перейдет в оперативное подчинение к вермахту. Так что, приняв мое предложение, свою офицерскую честь ты совершенно не уронишь.

– Вы можете блефовать.

– Зачем мне это? Ты и сам прекрасно понимаешь ситуацию. Вернемся к главной теме. Эсэсовцы вас ищут. Но я успел чуть раньше, ибо знал, кто мне нужен. Молодой лейтенант-артиллерист с малой группой солдат в заданном районе. А они ищут зенитчиков. Пока еще зенитчиков. Но я думаю, что и артиллеристов скоро начнут проверять. Так что найти вас эсэсовцам не составит большого труда.

Я понял, к чему клонит Илья Михайлович. Да он в принципе и не скрывал своих намерений, фактически вербуя меня.

– Тогда что вы можете сделать?

– Как что?! Взять тебя с собой в «учебный батальон». Твоих ребят мы также заберем под видом разведнеобходимости, а потом переведем их в другой лагерь, подальше от местных краев. Там их эсесовцы уже не найдут.

– А если я откажусь, вы не станете нам помогать?

– Если ты откажешься, любую помощь, которую я хотел бы тебе оказать, мое руководство рассмотрит как превышение полномочий с далеко идущими для меня последствиями. Я ношусь с тобой как с писаной торбой лишь только потому, что сумел убедить руководство в твоей ценности. Сейчас все зависит только от тебя.

Тяжелый выбор. Выбор между ближними и честью. Впрочем, этот выбор довольно предсказуем.

– Зачем в разведке артиллерийский офицер?

– Именно артиллерийский офицер не нужен. Но не торопись. Я хочу, чтобы ты пошел воевать против большевиков, ясно осознавая свой долг и свою цель. Мне не нужно, чтобы ты с чистой совестью дал убить себя в первом же бою. Пойми, мы идем освобождать Россию!

– Так ли? МЫ? Или, может быть, вермахт? И что, немцы такие дураки, что уничтожат большевиков и дадут нам возродить Единую и Неделимую?

– Нет, конечно нет… Немцы не дураки, и в любой другой ситуации я был бы против них, а не за. Вот только враг у нас один. Те, кто предал нас, кто в прошлой войне нанес нам удар в спину – внутренний враг – он один и тот же, что в России, что в Германии. Только у себя немцы победили революционную заразу, армия в большинстве своем сделала правильный выбор. И…

– Илья Михайлович, ты уж прости, что перебиваю. Я наслышан о гонениях на евреев в Германии. Да только я уверен, что ядро тех, кто ударил в спину, состоявшее из промышленников и банкиров еврейского происхождения, не пострадало. И не пострадает. А летят головы тех, кто особенно или вообще ни к чему не был причастен.

– Хм… В твоих словах есть как минимум зерно истины. Только вот про непричастных ты заблуждаешься… Никита, то, что сейчас происходит в России… оно ужасно. Ты вот говорил про непричастность простых евреев, но в Союзе не только верхушка власти состоит из них, нет. Большинство исполнителей также евреи. Например, тех, кто исполняет указ о гонении на православных. Знаешь, как на Соловках казнят священников, монашескую братию и неотрекшихся прихожан? Набивают в деревянные вагоны так, что люди неспособны пошевелиться, а затем запускают туда голодных крыс.

А про колхозы ты слышал? Слышал о том, как туда сгоняли людей? Как раскулачивали самых крепких мужиков на хозяйстве? Они были самыми авторитетными, могли сказать свое слово – и все, нет их. А результат закономерен. Голод. И что показательно, пока в России люди мерли как мухи, в Германию из Союза шли эшелоны с зерном. А на местах матерей расстреливали за то, что на поле воровали горсть зерна для детей. Чтобы от голодной смерти спасти…

Слова капитана льются на меня, как ушат холодной грязной воды. Может, он и сам был обманут, но вещи, что он говорит, отвратительны. Конечно, что-то подобное я также уже слышал, да и не раз. Но как мне казалось, все эти слухи, регулярно муссирующиеся в бульварной печати, слухами и являются, а потому не особо им доверял. Однако я хорошо узнал человека, стоявшего напротив, для того чтобы понять – бывший наставник не врет. Но ведь и правды наверняка знать не может – его же там не было.

– И как я уже сказал, большинство исполнителей подобных преступных приказов – инородцы, среди которых много евреев. Так что желание Гитлера сокрушить Советский Союз, уничтожить его власть, я разделяю. МЫ разделяем, большинство ветеранов Белого движения. И конечно, немцы не просто так будут сражаться с СССР. Они сполна пожнут плоды победы, они возьмут в свои руки промышленность, они захватят часть территорий, к примеру, ту же Малороссию. Но это ведь еще не вся Россия. СССР им важно устранить как организованную силу, с его уничтожением у Гитлера на континенте не останется врагов. Ну и пускай немцы правят, в конце концов, у них настоящий порядок. А на русской земле порядок наведем мы – русские люди, кто будет сражаться против большевиков в этой войне.

А уж когда мы установим свой порядок, воспитаем молодое поколение на идеалах истинно русской нравственности и мужества… Тогда можно будет подумать и о независимости. В конце концов, Гитлер не император. Он смертный человек, и, как только его не станет, все те, кто стоит сегодня у власти, за нее же и передерутся. Вот тогда-то мы и вернем себе сполна все, что нам причитается. И земли, и промышленность, и все, что принадлежит русским по праву!

– А как же слова Гитлера об отсталости славянской расы?

– Да брось! Неужели ты поверишь в то, что немцы способны уничтожить порядка ста миллионов человек?! Это же нереально! Нет, все расовые теории – это не более чем идея. Идея о собственном превосходстве и праве повелевать на основании только того, что ты принадлежишь к эталонной расе.

Просто не было ни одной другой идеи, способной поднять из пепла растоптанный и униженный «победителями» из Антанты немецкий народ. Ведь в 20-е годы немцы были в Европе людьми третьего сорта. Прям как русские эмигранты. И чтобы снова разбудить в них национальную гордость, нужна была одна простая, доступная широким массам идея. Ею и стал национализм Гитлера. Он, герой прошлой войны, человек из низов, вместе со всеми преданный и опущенный на самое дно, стал ее воплощением, добившись власти. А то, как он поднял страну всего за шесть лет правления… В него и его слова верят безоговорочно. Он воплощение живого божества для немцев, как фараоны у египтян. Только буквально.

Однако между идеей, доступной массам, где кто-то назван врагом, дабы людям было против кого сплотиться, и реальным действием по уничтожению целого народа – огромная пропасть.

Слова гауптмана взвешены, рациональны, логичны. Видимо, он не раз разговаривал на эту тему, возможно даже и с самим собой… Главное, чтобы все это не было самообманом.

Но картинка все равно не складывалась.

– Ну, хорошо, Илья Михайлович. Допустим, вы правы. Но почему вы решили, что Союз проиграет?

Мой собеседник весело рассмеялся:

– А кто будет сражаться за него? Евреи?

– В Испании сражались русские. И дрались они умело и мужественно.

– Испания… Да-да. Сражались.

– Ты не думай, что я тут тебе «по ушам катаю». До недавнего времени военный потенциал СССР был очень велик. И как раз когда мы были с тобой в Испании, он достиг своего пика. В качестве военных специалистов на гражданскую отправлялись лучшие выпускники училищ, а также опытные боевые офицеры. У большевиков, правда, это слово запрещено, вместо него употребляется командиры.

В сражениях что немцы, что «красные» проявили довольно высокие боевые качества с обеих сторон, «красные», возможно, даже чуть бо́льшие. Но это был 1937 год. И именно в этот год СССР захлестнула война репрессий. Прямо какой-то театр абсурда: были уничтожены лучшие маршалы, самые толковые и самые грамотные: Егоров, Тухачевский, Блюхер… За ними по вертикали потянулся на расстрелы или в Сибирь командный состав, начиная с высшего генералитета и кончая ротными командирами.

Большевики не просто обезглавили армию, они лишили ее костяка, лишили ее опытных командиров. Наверху у них теперь руководят поросшие мхом «маршалы» типа Буденного или Ворошилова. Но они безудержно отстали, они не понимают новой войны. Вместо ударных кулаков мехкорпусов они дробят танковые части и переподчиняют их пехоте. Что из этого получается, я думаю, ты увидел по результатам французского поражения.

Их безграмотные решения наносят армии ущерб больший, чем это мог бы сделать внешний противник, а подчиняться им обязаны беспрекословно. Теперь командирский корпус большевиков – это безвольное и послушное стадо, тупые, безынициативные исполнители.

И свой «достойный» результат Красная армия показала в Финляндии.

– Там же была Линия Маннергейма.

– Да о чем ты? Разве Линия Мажино остановила немцев, а «Центурион» остановил франкистов? Да и финские укрепления красные прорвали, но только какой ценой! Они же буквально гнали людей на пулеметы, батальонами ГНАЛИ, понимаешь?! А их авиация? В небе Испании «красные» летчики показали высокий боевой результат, я не спорю. Да вот только в Финляндии он был ну просто нулевым. У большевиков чуть ли не половина потерь не на боевых вылетах, а либо поломками самолетов, либо крушениями на взлетах и посадках! Они на местности не могли ориентироваться, умудрялись заблудиться! Это каково!?

Да что далеко ходить. У большевиков была отлично развитая разведывательная сеть по всему миру, особенно в Европе, Америке и на Дальнем Востоке. Представители РОВС или ветераны дроздовского полка даже не могли себе представить, откуда в случае чего последует удар! Одни ликвидации генералов Кутепова и Миллера чего стоят! И большевики сами, понимаешь, САМИ ликвидировали свою разведывательную сеть! Просто отзывали агентов и… Кто-то уцелел. Единицы. Кто-то бежал.

Одним словом, Союз сейчас легкая добыча. И Гитлер понимает, что война неизбежна, а раз так, удар надо наносить в наиболее удобный момент. То есть сейчас. Конечно, не сегодня, и даже не завтра… Думаю, где-то следующей весной удар последует.

– А как же Англия?

– Так а что Англия? Бритты разбиты, их армия сейчас не опасней скопища навозных жуков. Тот день, когда немцы высадят свой десант на их драгоценном острове, станет последним днем английской независимости. Но для этого нужно очистить небо от саксонских летчиков, а Ламанш от кораблей. Довольно сложная задача. Если люфтваффе и флот решат ее, тогда да… Но если нет, англичане не способны нанести удар нам в спину. А вот большевики способны. Так что выбор фюрера очевиден. А твой?

– А разве он у меня есть?

– Есть. Выбор всегда есть, каким бы он ни был тяжелым… Если ты выйдешь через эту дверь вместе со мной, я должен быть в тебе стопроцентно уверен. Ты даешь мне свое слово чести, слово офицера, что будешь выполнять все приказы и достойно воевать с «красными», не ища смерти в бою? Ты готов?

Я внутренне напрягся. Да, несмотря ни на что, это был выбор. И на этот раз покинуть конфликт я не смогу. Так что остается решить, на чьей стороне я пойду до конца. Что-то гложет меня, есть какое-то нехорошее предчувствие… Но разве не этот выбор сделал в свое время мой отец? Разве, в конце концов, не у нас с матерью отняли Отечество?

– Да. Я готов.

Глава шестая. "Бранденбуржцы"

– …Приготовились!

Мое тело замерло в стойке, только кисть правой руки со стиснутым в ней «ножом» плавно рисует восьмерки. На оппонента можно смотреть как в зеркало: корпус повернут вправо, левая рука поднята вверх, прикрывает голову. Только не как в боксе, параллельно туловищу, а чуть впереди, под углом в 45 градусов к земле. Одним словом, отражение.

– Бой!

Мы начинаем двигаться синхронно, делая обманный выпад и заканчивая его резким доворотом клинка к себе. Такой удар режет руку чуть ниже кисти, что заставляет противника выронить нож. Но сейчас наши клинки встретились друг с другом, а не с плотью.

Бездумно наношу от плеча режущий удар в голову. Дитрих приседает, его встречный выпад достигает моего живота.

– Стоп! Мещеряков, ранен. Приготовились!

Секунда, чтобы принять стойку.

– Бой!

Чуть смещаясь влево, я атакую справа сверху-вниз режущим («пластающим») ударом. Противник отклоняется назад и тут же контратакует прямым уколом, но я с повторного замаха «режу» вооруженную руку. Третий взмах, еще один пластающий удар, направленный по диагонали в горло – но Дитрих свободной рукой перехватывает кисть у своей шеи. Сбиваю ее резким ударом левой, мгновенный перевод атаки в прямой укол, но противник успевает развернуться к клинку. Тот задевает его только по касательной.

– Остановка! Дитрих, дважды ранен! Мещеряков, двигайся быстрее! Приготовились!

Принимаем стойку.

– Бой!

Провожу прямой укол в живот с максимальной скоростью, на которую способен. Тщетно. Дитрих успевает сбить вооруженную руку левой, правой же сам наносит ответный выпад. Сбиваю его свободной, мгновенный укол – и также сбит. Контратака противника – сбиваю и, резко приседая, «пластую» ножом наружную часть его правой ноги. Дитрих рубит сверху вниз, но левой я успеваю блокировать атаку и еще раз «режу» запястье. Укол – прибалт успевает сбить выпад, падает на колени и подсекает меня под щиколотку.

– Остановка! Дитрих, тебе порезали бедро, могли задеть артерию. Порезали руку. После боя ты потерял бы сознание и истек кровью. Формально ты проиграл, но борьбу в конце включил красиво, молодец.

Мещеряков, эта схватка твоя. Грамотно атаковал нижний уровень, но твой режущий удар должен быть короче. После защиты ты отвел руку слишком далеко, из-за этого проиграл во времени. Буквально секунду, но Дитрих успел среагировать.

…Ножевому бою в «учебном» батальоне нас учат очень плотно, поскольку специфика «работы» подразделения подразумевает вступление в максимально плотный контакт с противником. Настолько плотный, что удобнее будет не стрелять, а работать ножом…

– …Перед вами специальный нож сотрудников НКВД, известный как «финка НКВД». Именно от финского ножа он позаимствовал форму клинка и частично – форму рукояти. Однако обращаю ваше внимание на имеющуюся гарду и специальный упор для указательного пальца. Именно эта деталь делает этот нож боевым оружием. «Почему?» – спросите вы. Отвечаю.

Областей для поражения человеческого тела клинком не так и много. Сразу уточняю, что речь идет о максимально быстром и эффективном уничтожении врага, а не попытках его ранить, самообороне и прочее. Нет.

Для того чтобы быстро ликвидировать противника ножом, наиболее эффективно нанести «тычковый», пронзающий удар в брюшную область или в горло. Впрочем, для атаки шеи также подходят режущие, «пластающие» или рубящие удары.

Однако самой короткой и, как следствие, внезапной является атака в живот. И вот то, чего не знают новички: брюшную область как кольчуга защищает довольно мощный и толстый слой мышц. Для того чтобы пробить его, вам потребуется сильный и резкий удар. Но в то же время, если он будет нанесен неправильным оружием, к примеру – легким ножом, не имеющим упора, то скорее всего вы просто получите крепкий порез пальцев, соскользнувших по лезвию.

Также малый вес этого оружия делает его неудобным при метании. Предельная дистанция для броска финкой составляет три метра. К слову, спектр ситуаций, когда вы достали нож, но, вместо того чтобы колоть или резать, метаете его, чрезвычайно ограничен. Но при этом важно знать следующее: при правильном броске глубина проникания клинка вдвое превышает глубину, полученную при самом сильном ударе.

Боевые ножи, состоящие на вооружении абвера или СС, более практичны и применимы, однако вы должны эффективно владеть штатным оружием врага. Хотя финка НКВД не относится к вооружению и выдается как вещевое довольствие. Это означает, что уставной формы ношения этого оружия нет, что очень для вас удобно. Его можно вешать на пояс, можно носить «по-уголовному» в голенище сапога, можно убрать в вещмешок, только вот последнее для вас не подходит. Вы должны иметь нож ВСЕГДА под рукой, поскольку нет более удобного оружия для внезапного нападения.

И, спросите вы, в чем искусство владения ножом? Я отвечу. Оно заключается в том, чтобы максимально скрытно его использовать. То есть так, чтобы ваш противник догадался о наличии у вас холодного оружия только тогда, когда оно окажется в его теле. Все понятно?!

– Так точно!

…Боевые инструкторы абвера – большие профессионалы своего дела. Сразу после того, как я очутился в лагере, я понял, что готовить из нас будут не агентурных или войсковых разведчиков, а диверсантов. Причем диверсантов самой высокой квалификации. Об этом говорил запредельный уровень подготовки наших инструкторов и то, какими методами они вдалбливали в нас свои знания…

…Лагерь военнопленных мы покинули буквально в течение часа, и бо́льшую часть этого времени мы прождали, пока заберут моих боевых товарищей. Я должен был знать наверняка, что они не попадут в руки эсэсовцев. Прощаться с сослуживцами мне запретил капитан, впрочем, у меня и самого таких мыслей не возникало.

За это время я успел написать короткое письмо домой. Капитан пообещал мне, что его отправят из того же лагеря, в который переведут моих парней. Я постарался ограничиться короткими фразами, из которых следовало, что я нахожусь в плену, со мной все хорошо и что меня планируют перевести в Польшу, так как я русский по происхождению. Дурацкая придумка, но на войне бывают и более нелепые вещи. Для Дуниши я подписал одну маленькую строчку:

«Помнишь арку влюбленных, как ты меня провела под ней? Это был один из самых счастливых дней в моей жизни… Как мне хочется вернуться в него, так, чтобы не было войны!

Утешаю себя мыслью, что ты можешь ходить туда каждый день. Своди туда и маму, там очень красиво».

…Надеюсь, что Дуниша все-таки догадается при первой возможности уехать в Очандиано и взять с собой маму. Если капитан прав и Франция скоро падет, то границы с Испанией будут полностью открыты.

Перед отправкой мне выдали форму пехотинца без знаков различия и нормально покормили. Сосиски, вареная картошка и тушеная капуста были съедены мгновенно и заслужили самой высокой оценки. Я даже по-новому взглянул на капусту и смирился с будущим рационом.

Потом мы тряслись в грузовике по неизвестной мне дороге к неизвестному аэродрому. В процессе нашего путешествия капитан Климов (хотя теперь все-таки вернее звать его про себя гауптманом) поведал мне про свой боевой путь в Испании.

Оказалось, что после госпиталя Илья Михайлович попал на Арагонский фронт, где какое-то время активных боевых действий не велось. Сумел даже «выслужиться» в сержанты, получив под командование группу бойцов. Когда же началось республиканское наступление, сражался с коммунистами бригады Листера. Был ранен. Снова госпиталь и снова Арагонский фронт.

Воевал под Тэруэлью, участвовал в деблокаде города и дальнейшем наступлении франкистов. Под Эбро был снова ранен.

– Но все это стоило того, чтобы пройти с гордо поднятой головой под русским флагом на Параде Победы! Пускай Мадрид не Санкт-Петербург и не Москва, но торжество и ликование наше было безмерным. Мы добились своей цели, и это стоило всех жертв! А главное, мы смогли одержать окончательную победу над «красными», и это вселило в нас веру, что за Мадридом будет и Санкт-Петербург, и Москва!

…После с Ильей Михайловичем связались представители немецкой разведки – абвера. Они-то и предложили ему начать поиск среди эмигрантов тех, кто готов и в дальнейшем продолжить с большевиками борьбу под союзными знаменами. И Илья Михайлович довольно преуспел на этом поприще. «Последней жемчужинкой» в его «коллекции» стал я…

Я не знал той местности, куда нас высадил военно-транспортный «Юнкерс». Да и не мог знать, ведь в Германии никогда раньше не был. На борту самолета нас было семь человек вместе с капитаном, и все пассажиры были завербованы Ильей Михайловичем. Мы кратко познакомились друг с другом. Всех моих новых спутников объединяло одно: это были ветераны белого движения, по возрасту наиболее молодые из участников Гражданской.

На аэродроме нас сразу посадили в грузовик, и мы продолжили свой путь. Поездка заняла порядка шести часов; прилетели мы глубокой ночью, а к моменту прибытия на конечный пункт уже светало.

…На улице было довольно свежо. Эта прохлада ласкала тело, основательно затекшее после долгого пути. Воздух, насыщенный ароматом свежей листвы и луговой травы (что особенно сильно ощущается на рассвете) хотелось вдыхать как можно дольше.

Насколько хватало взгляда, мне открывалась сельская местность с густым лесом, окружавшим нас с трех сторон, и поле, по которому пролегала проселочная дорога. Прямо же передо мной расположился палаточный лагерь, который сразу опознавался как военный: здесь был плац, свежесрубленные сооружения для физических занятий, хотя бы часть которых я смог идентифицировать. Пулеметные вышки по углам и колючая проволока по периметру. На мгновение пришла мысль о сходстве с лагерем пленных. Зябко передернув плечами, я постарался как можно дальше ее отогнать.

Желудок бодро заурчал: в воздухе стал растекаться соблазнительный аромат гороховой каши, которую, очевидно, готовили на завтрак. Приободренный, я готов был уже поспешить в столовую (покажите где), но в этот момент раздались уверенные басовитые команды, прозвучавшие, как ни странно, по-русски:

– Первая рота, строиться!

– Вторая рота, в колонну по три…

– Третья рота! Ну что копаетесь? Легко, бегом, марш!

Все понятно: утреннее физо перед завтраком. В порядке вещей.

– Новенькие?

Устрашающего вида унтер (звания немецких младших командиров я еще не знал, а потому определил его по привычке), недобро косясь (как мне показалось, именно на меня), подошел к нашей группе.

– Белогвардейцы из Франции, последнее пополнение? Таким бравым ребятам мы рады. Комендантская палатка у плаца напротив знамени. Становитесь на довольствие и не опаздывайте к завтраку.

Немец (или русский?!) разговаривал довольно доброжелательно. Тут он заметил находящегося за нашими спинами Илью Михайловича. На секунду здоровяк побледнел:

– Хайль Гитлер! Герр гауптман, прошу простить, я не разгл…

– Все хорошо. Я сам проведу пополнение.

– Яволь!

И я уже подумал, что угроза миновала, но, как оказалось, зря. Унтер, слегка накативший на новичков, демонстрировал остальным свой авторитет. Демарш с капитаном по нему ударил, надо было как-то поправить градус уважения.

– Герр гауптман, прошу меня извинить… А молодой человек тоже воевал в России?

Вперед Ильи Михайловича ответил я, что было нарушением субординации. Просто как-то расслабился…

– Никак нет, в Испании (про Францию я решил не упоминать).

Но тут-то мой наставник решил продемонстрировать, что отвечать вперед старших – дурной тон, за который надо наказывать.

– Я вижу, у вас планируется утренняя физическая зарядка?

– Так точно!

– Молодой человек с нами, однако встать на учет он успеет. Сейчас, как я думаю, он мечтает наполнить свое утро физическими упражнениями. Ведь так, Никита?

Что мне оставалось? Только попенять самому себе за несдержанность.

– Так точно, герр гауптман! Физические упражнения – отличное начало дня!

Капитан недовольно ответил, уже отворачиваясь спиной и направляясь с остальными к плацу:

– Вот и позанимайся.

В этот момент вполне доброжелательная улыбка унтера неуловимо преобразилась в волчий оскал.

– Ну что, новенький, падай в строй…

С этого момента начались… испытания.

Дистанция утреннего кросса составила порядка 17 километров. И это были 17 километров по пересеченной местности. Учитывая, что в свое время я пробегал максимум по пять километров, а в последнее время предельные физические нагрузки совмещались с периодами долгого бездействия, да еще и на фоне дикой скудности рациона, я был далеко не в блестящей форме. И к концу пробежки был готов выплюнуть легкие…

Мы выбежали на опушку с обратной стороны лагеря. Я понадеялся, что это конец испытаний. Я ошибся.

– Внимание, бойцы, рукопашный бой! Меняем противников, три схватки до победы, затем бегом на площадку.

КАК?! Я имею в виду, как можно сейчас драться? Бросьте меня на землю, я и без драки готов…

– Новичок, а ты пока со мной!

Час от часу не легче. Попробую его не сильно потрепать, а то этот монстр замучает меня за уроненное второй раз за утро достоинство.

То, что я очень ошибся с оценкой противника и собственными возможностями, стало понятно в тот миг, когда мое тело с ускорением метеорита впечаталось в землю…

А начало спарринга не предвещало подобного исхода событий. Мой противник замер в метре от меня с опущенными руками. Я тут же сделал вывод, что с настоящим мордобоем унтер не знаком, и утвердился в догадке, что передо мной легкая цель. Но только я диким усилием воли поднял руки к защите, как мой соперник, молниеносно заключив мое запястье в стальной захват, резко дернул меня к себе. Я, потеряв равновесие, провалился вперед и тут же получил такую подсечку (сравнимую с мощнейшим шассе!), что подлетел в воздух, прежде чем упал.

«Теплый» прием унтера очень сильно меня разозлил. Как-то сразу вспомнилось, что в начале этой недели я видел его сослуживцев через прицел панорамы. И пускай он силен как бык и весьма ловок, да только и я тоже чего-то стою.

…Так я думал, прежде чем во второй раз взлететь в воздух и пребольно приземлиться на утоптанную почву…

На этот раз я атаковал хорошим хуком слева, рассчитывая продолжить атаку ударом правой. Но унтер, легко уклонившись от первого удара, принял правую на блок и тут же обхватил ее второй рукой в районе плеча. Это движение молниеносно перетекло в резкий разворот противника ко мне спиной… и дальше я ничего не понял. Осознал себя лежащим на земле.

Третью атаку я начал с обманного джэба, который даже не достиг блока оппонента. Его задача заключалась в маскировке: взгляд противника должен был сосредоточиться на «верхнем» уровне, в то время как мощный круговой удар голенью обрушился бы на бедро. Однако, легко уклонившись, унтер совершил невозможное: он перехватил мою ногу у бедра и, вновь стремительно развернувшись ко мне спиной, одновременно резко подбросил правую ногу… Это было крайнее движение, которое я зафиксировал, прежде чем снова оказаться в «свободном полете». Но на этот раз мои злоключения не кончились: противник мощно дернул меня за ногу, одновременно разворачивая ее вокруг своей оси. Я невольно развернулся на живот, и в этот момент унтер фактически сел сверху, обвивая мою ногу своей в районе колена. И оно тут же отозвалось непривычной и острой болью.

– А-а-а! А-а-а-а!!!

– Новичок, если тебе больно, стучи раскрытой ладонью!

Я застучал. Даже прямо-таки захлопал ею по земле. И, наконец, мой мучитель отпустил мою конечность.

– Три из трех! Новичок, ты когда воевал в Испании, «красных» видел только в бинокль? И в рукопашных ни разу не был? Ни скорости, ни силы, ни ловкости. Плохо!

Я промолчал. В сравнении с противником мне действительно не хватало всех перечисленных качеств.

…На завтрак я заходил, просто шатаясь от усталости. Как оказалось, площадка для выполнения физупражнений включала в себя довольно сложную полосу препятствий, на которой я беспощадно провалился, причем несколько раз и буквально. Что же касается стандартных упражнений, то все курсанты смогли выполнить большее число подтягиваний на турнике и отжиманий на брусьях. Это било по самолюбию, учитывая, что среди них были более возрастные мужчины.

Получив свою порцию каши, я постарался забиться как можно дальше. Ни капитана, ни белогвардейцев я не увидел. Возможно, позавтракали с другой ротой. А ловить на себе взгляды тех, на чьих глазах меня мордовал унтер, как-то не хотелось. Мне казалось, что теперь они будут считать меня ничтожеством, и вдвойне было обидно от того, что раньше по физо я был одним из лучших.

И каково же было мое удивление, когда несколько курсантов сами подсели ко мне и, хлопая по плечу, поздравили с проверкой на вшивость. По их мнению, я прошел ее на отлично, все утро держась молодцом.

…Так я познакомился с новыми товарищами-сослуживцами и оберфенрихом Отто Грубергом, инструктором по рукопашному бою.

…Вообще рукопашной подготовке курсантов учебного батальона уделялось значительное внимание. Груберг на полном серьезе заявлял, что навыки боевых искусств – это оружие, которое не отнять и к которому не могут закончиться патроны.

Базой для нашей подготовки стало японское боевое искусство дзюдо (путь мягкости). Его прародитель и ближайший родственник дзю-дзюцу (искусство мягкости) было известно в Европе еще в начале века, однако не получило широкого распространения из-за отсутствия должного количества подготовленных тренеров. То есть их практически не было; единоборство изучалось энтузиастами по всевозможным брошюрам.

Ситуация в корне изменилась после того, как Германия и Япония стали союзниками и немцам открылся путь в святая святых японской борьбы: в школу Кодокан дзюдо.

Система японской борьбы, формировавшаяся на протяжении столетий, рождалась в бесчисленных схватках самураев. Рыцари Востока жили служением господину и войне, и секрет их невероятной выучки заключался в постоянном самосовершенствовании. Правда, само дзюдо стало системой, где боевые приемы получили соревновательное, спортивное назначение, что сказалось на их практической эффективности. Но «путь мягкости» по-прежнему включал в себя и боевой аспект.

Естественно, из нас не могли сделать спортсменов уровня Груберга, который был настоящим адептом японского «искусства». Но этого и не требовалось: изучался минимум боевых приемов, который отрабатывался до абсолюта.

Рукопашная подготовка диверсанта включала в себя следующие основные направления: схватка на ближней дистанции с вооруженным противником, захват «языка», освобождение от возможных захватов. Основной упор делался на болевые приемы, которые проще назвать заломами.

Бросковая же техника получила узкоспециальное назначение. К примеру, бросок через спину или через спину с колена (сэои-наге) изучались как форма освобождения от удушающего захвата за шею, а кувырок вперед с захватом ноги противника – как освобождение от захвата за туловище. Передняя подножка (еко вакарэ) шла в комплексе с кистевым заломом, а задняя (осото-то-отоси) использовалась при схватке с вооруженным винтовкой врагом (уход в сторону с линии атаки с одновременным захватом за шею или корпус, рывок вперед и тут же подбив опорной ноги). Довольно популярными были различные варианты атаки ног руками: это когда, резко присев, делаешь рывок вперед и, захватив ноги, сбиваешь человека корпусом. Или же «вынимаешь» их, резко дергая на себя (моро-те-гари). Активно изучались и подсечки (де-аши-барай).

Заломы эффективно используются против вооруженного врага тогда, когда он держит оружие одной рукой. К примеру, пистолет. Вариации кистевого залома работают и в момент, когда противник пытается достать оружие из кобуры, и в момент, когда он навел на вас оружие на близкой дистанции. Тогда можно (уйдя с линии огня) перехватить руку обеими ладонями и, заламывая кисть, направить на него же его оружие. Или резко ударить с обеих сторон по кисти: с внутренней стороны чуть ниже ладони и с внешней по костяшкам. Тогда пистолет (или револьвер) просто вылетает из рук. Заломы на локоть используются при конвоировании или как вариант защиты от ножа. Вот только для того, чтобы провести этот прием, необходимо захватить руку, сжимающую клинок, а с опытным противником такой финт практически невозможен.

… – Как справиться с вооруженным ножом противником, если у вас с собой нет оружия? Ну, во-первых, что значит нет? Импровизированное оружие можно найти практически всегда и везде. Палка? Прекрасно. Ею можно легко обезоружить врага, нанося резкие удары по руке, сжимающей нож. Камень? Им можно бросить в голову. Если не попасть, то, по крайней мере, отвлечь. Любой предмет, который есть у вас в руках, от россыпи патронов до десертной ложечки, брошенный в лицо человека, заставляет хотя бы на секунду его отвлечь. И важно не упустить эту секунду. Близкая дистанция – бейте ногой в пах или кулаком в горло. Средняя дистанция – перехватите вооруженную руку, заломайте кисть или проведите рычаг локтя. С дальней дистанции никакого смысла что-либо кидать нет: противник заметит ваше движение и успеет среагировать раньше, чем вы проведете свою атаку.

Нет в принципе ничего, чем можно было бы отбиваться или бросить? И эта ситуация не безвыходная. Просто надо запомнить один важный момент: любое оружие само по себе безвредно. Самолет не полетит без пилота, пулемет не откроет огня без расчета, вот и нож не ударит вас сам по себе. Потому и работать надо против человека, а не против оружия. Ошибка новичков или обывателей, которых успешно режут бандиты: они пытаются схватиться за нож или вооруженную руку во время схватки. Зачем? Ждите атаки. Скорее всего она последует в живот. Может, и нет. Рассейте взгляд, смотрите в точку на груди ниже шеи. Только не концентрируйтесь на ней, а «рассейте» глаза по сторонам – и тогда вы увидите руки, успеете среагировать на удар. А дальше все просто: уходите с линии атаки, сбиваете вооруженную руку и наносите удар в горло или пах. Но в любом случае, защитить себя от атаки ножом сможет тот боец, кто умеет наносить им удары.

…И мы активно учились их наносить. Тренировались на свиных тушах. Прямой укол, укол сбоку, режущий удар… К слову, себя я какое-то время по-прежнему считал бывалым рукопашником (основания на это мне давали рукопашные схватки на Пингаррон). Да и знания, полученные на улицах Марселя, в целом совпадали с тем, чему нас обучали инструкторы.

Но так я думал ровно до знакомства с Макаром Осиповым, кубанским пластуном. В первой же схватке, в которой он должен был защищаться от ножа, пластун продемонстрировал свое абсолютное превосходство. Какие бы я ни делал обманные движения, как бы быстро ни проводил атаки, казак легко защищался, каждый раз становясь победителем. Он плавно, но очень быстро перемещался вокруг меня и зачастую ловил мой корпус руками, закручивая так, что я неизменно оказывался на земле. Или резкими, словно кошачьими, хлесткими ударами выбивал нож. Он бил по руке или чуть ниже кисти с внутренней стороны, или с внешней по кулаку в районе костяшек. Как я ни старался, в момент немеющие пальцы разжимались и выпускали оружие.

Этот стиль ведения боя мало походил на дзюдо, потому я решил узнать, чем же владеет казак. Оказалось, что никакого стиля нет, а есть искусство ведения боя безоружным, которым в свое время владел каждый пластун. Заинтересовавшись, я продолжил расспрашивать старого (гораздо старше сорока) казака. И хотя я любил историю и думал, что неплохо ее знаю, многие вещи оказались далеко за пределами моих познаний.

…Казачество за свое существование пережило несколько этапов развития. Как появился этот свободолюбивый народ (а Макар однозначно считал казаков народом), история умалчивает. Остается лишь догадываться, что бродники, в свое время поддержавшие монголов в борьбе с половцами и, как следствие, в завоевании Руси, поступили к ним на службу. Оттуда и перевод слова «казак» – вольный, свободный. То есть вольный и свободный русский воин на службе у татар…

Но память общей крови и веры не потерялась, и на Куликовом поле, а также во время нашествия на Русь Тамерлана казаки поддержали Московских князей. За что и поплатились. Их города по Дону были разорены, а уцелевшие бежали кто на Русь, кто на Запорожье.

Когда же степняки ослабели, а донские степи стали диким полем, вольные воины вновь стали их осваивать. Но при этом малыми отрядами, которые пока еще не могли на равных сражаться с конницей степняков.

К казакам примкнули разбитые московскими владетелями новгородские ушкуйники, что промышляли речным разбоем на Волге. Вместе они стали совершать морские походы на турок и татар. Походы эти были успешны, уцелевшие воины возвращались с богатой добычей, что неизменно приводило к увеличению числа «охотников» и росту воинского мастерства внутри казачества. Тем же путем развивалась и запорожская вольница, воины которой совершали совместные морские походы с донцами.

В итоге возрожденное казачество представляло собой не конницу, а сильную «морскую» пехоту. Прям как пираты Карибов, с той лишь разницей, что казаки сражались с иноверцами, грабившими Русь, что Литовскую, что Московскую. И это было не сборище бандитов: вольные воины умели воевать строем (что было редкостью в XVI–XVII вв.), имели в своем распоряжении большое количество огнестрельного оружия. Они были спаяны верой, боевыми традициями воинского братства, общим врагом. Враг, к слову, был очень сильным. Достаточно сказать, что лучшей пехотой того времени считались турецкие янычары, и запорожцы признавали себя преемниками их боевых традиций.

В XVIII веке ситуация стала меняться. Донское казачество, при поддержке Московского государства, разрослось, окрепло и создало собственную конницу. В дальнейшем донцы и развивались как тип легкой конницы, одной из лучших в мире (вспомним слова Наполеона о казаках). Запорожцы тоже имели свою кавалерию… но лошадей мог иметь далеко не каждый казак. Казачья старшина разоряла простых воинов, что, кстати, стало одной из причин расформирования запорожского войска и перевода его на Кубань, в предгорья Кавказа.

Вот там запорожцам из станицы Пластуничной и пригодились навыки пешего боя. Они развивали их с каждым поколением в бесчисленных схватках с горцами, и в итоге появился отдельный род казачьих войск – пластуны. Они снайперски стреляли, великолепно ориентировались на местности, умели бесшумно двигаться и мастерски маскироваться. Их навыки владения холодным оружием просто не имели аналогов, а уж умение снимать дозоры и вести разведку…

Но в то же время их численность всегда была очень невысокой. Про них знали, пластуны отличились при обороне Севастополя, но никто не попытался систематизировать и распространить их уникальный боевой опыт. Очевидно, из-за его специфичности – ведь до Первой мировой в Европе по-прежнему придерживались правил ведения «рыцарской» войны.

В Великую войну пластуны изначально воевали на Кавказском фронте в количестве двух бригад. В дальнейшем, когда часть русских войск перебросили с Кавказа на Восточный фронт, пластуны отличились в боях и с германцами. Они бесшумно снимали часовых, а после так же бесшумно вырезали немцев целыми ротами.

В Гражданскую пластуны сражались на стороне белых. Но их присутствие существенным образом не отразилось на ходе боевых действий из-за малого числа и неспособности командования грамотно реализовать их потенциал. К слову, отдельные пластунские батальоны и даже бригады формировались из числа донских казаков, вот только это были не настоящие пластуны, а обычные спешенные казаки.

И так получилось, что в «учебный» батальон попал настоящий пластун. Макар объяснил мне принцип казачьего боя без оружия. Если перевести его слова на научный язык, получалось следующее: человеческое тело представляет собой систему рычагов. И если приложить определенное усилие одновременно к двум разносторонним рычагам, то система выйдет из равновесия. Еще проще: если надавив одновременно на плечо и с противоположной стороны поясницы оппонента, а после добавить вращательный момент (закрутить), то человек неминуемо упадет.

Заниматься изучением данного искусства я в конечном итоге не стал. Во-первых, не было лишнего времени. Во-вторых, я уже был сложившимся спортсменом с определенным стилем ведения рукопашного боя, и то, что давалось мне на дзюдо, гармонично укладывалось в систему моей подготовки. Дело в том, что и у сават, и у дзюдо есть одна принципиально общая черта: и то и другое единоборство состоят из определенного количества приемов, которые отрабатываются до абсолюта. Когда начальная база складывается, единоборец того или иного стиля ведет бой, оперируя комбинациями базовых приемов. Это может быть импровизация, но она обязательно опирается на базу. А то, что показывал мне пластун, представляло собой не отработанные приемы, а только определенные движения. Они были несложными и имели общий принцип, но при этом их боевое применение требовало феноменальной скорости и реакции, которые у меня отсутствовали в должном объеме.

Совершенно иной была ситуация с искусством владения ножом. Вот тут-то боевые движения пластуна, его искусство фехтования нашли свою нишу в нашей подготовке. Короткие круговые движения рук казака, превращающиеся в «пластающие» удары, стали вторым этапом обучения, поскольку именно на них базировалось фехтование на ножах. К слову, многие из них хотя бы отдаленно напоминали мне движения вооруженной руки в сабельной схватке, изучаемой мной в артиллерийской школе.

Когда я в первый раз вступил с Макаром в учебную схватку на клинках, казак трижды легко меня обезоружил, просто нанеся сильный удар под углом 45 градусов по моему ножу. Когда же я пытался атаковать, пластун легко перехватывал (отбивал) и «резал» атакующую руку, а после таким же круговым движением «пластал» мне шею или колол живот.

Он же научил меня метать финку (до того у меня не особо получалось).

– Никогда не спеши. Спешка до доброго дела не доводит. Что там тебе говорили твои инструкторы? То блажь. Это они не могут метать легкий нож, а я могу метнуть все, вплоть до гвоздя.

В этой науке ничего особенно сложного нет. Просто не спеши, пока учишься. Бросок ножа, как и удар, не должен делаться напряженной рукой, не надо усиленно закручивать кисть. Хват: нож можно метать, держась как за клинок, так и за рукоять. Но мы всегда учились метать его хватом за рукоять: в бою времени перехватить клинок может и не оказаться.

На большое расстояние метать легкий нож, конечно, тяжело. Так что я покажу тебе, как это делать с трех метров – ведь вас так учат, верно? Смотри. Рукоять обхватывай не у гарды, а ближе к нижней части: так сохранится равновесие при броске. Когда метаешь, разворачивай клинок к себе плашмя. Подними руку с ножом, чуть заведи ее за голову… Так, правильно. А теперь распрямляй ее, резко, только нож выпускай из кисти выше цели. Тогда клинок как раз полетит туда, куда ты его посылаешь.

… – Не получилось? Ничего. Пробуй еще.

В конечном итоге получаться стало. Я слишком сильно старался докрутить нож, бросал его даже ниже цели, а потому ничего не выходило. В дальнейшем я довел свой бросок до автоматизма.

Но, конечно, ножевой и рукопашный бой (изучалось еще и фехтование на штыках) не могли быть ведущими в подготовке диверсантов. Стрельбы из всех видов советского оружия (которое было в нашем распоряжении) проходили ежедневно, а ночные – до трех раз в неделю. И естественно, упражнялись мы не на неподвижных мишенях. Ночью стреляли в основном на звук или на вспышки света (имитация ответного огня), а вот днем… Для отработки практических навыков владения автоматическим и полуавтоматическим оружием мы бегом проходили полосу препятствия с ППД (пистолет-пулемет Дягтерева), ТТ (пистолет оружейника Токарева, производимый на Тульском оружейном заводе) или наганом. Также нами подробно изучались немецкие МП-38, пистолеты П38 («вальтер»), П08 (люгер), К-96 (маузеры образца 1916 г. и модели 712 «Schnellfeuer» обр. 1932 г.).

Мишени или раскачивались как маятник, или резко вставали за счет приводимых в действие нехитрых механизмов. При стрельбе мы никогда не занимали стационарной позы, а учились открывать огонь с разных позиций, в том числе с земли, с колен, лежа на спине или боку и т. д. При этом особое внимание уделялось постоянному перемещению, «перетеканию» из одного положения тела в другое (ведя огонь!). Или же отрабатывалась ситуация внезапной атаки, когда необходимо было мгновенно (по сигналу) сорвать оружие с плеча или вынуть из кобуры, одновременно занимая позицию за укрытием, или, в крайнем случае, распластавшись на земле (вот где нам пригодились падения и кувырки из дзюдо).

Естественно, мы сравнивали аналоги оружия. Так вот, советский ППД, на мой взгляд, значительно превосходил МП-38. Его минус заключался только в значительно большей боевой массе. Зато он превосходил германский аналог в точности, кучности и дальности стрельбы. Появившийся в дальнейшем МП-40 не особенно отличался от предшествующей модификации.

Если сравнивать пистолеты, то в принципе что ТТ, что П08 были достаточно эффективным оружием со своими недостатками. П38 был надежнее П08 и несколько превосходил ТТ в плане безопасности.

Превосходство пистолетов над револьвером было очевидно. Но наган был доукомплектован установкой бесшумной стрельбы «БРАМИТ», что делало его поистине оружием диверсанта.

Однако самым мощным и эффективным образцом в этой серии является «маузер». Громоздкий, конечно, зато емкость магазина и скорость стрельбы в сочетании с кобурой-прикладом делают его настоящим штурмовым оружием! А уж что говорить о модели 712 «быстрая стрельба», с режимом автоматического огня и емкостью магазина в 20 патронов!

…При винтовочной или пулеметной стрельбе мы занимали стационарные позиции. Здесь в первую очередь от нас требовалась высокая точность, однако огонь открывался опять-таки по движущимся с разной скоростью целям.

Проходили мы и полноценный курс снайперской подготовки.

– …Как вы думаете, курсанты, что самое важное в искусстве снайпера?

Вопрос кажется тривиальным. Кто-то из строя отвечает:

– Меткая стрельба!

– Метко стрелять, имея оптический прицел, могут очень многие. Но результативными снайперами становятся единицы. Еще есть догадки?

На этот раз строй молчит.

– Терпение и умение выбрать правильную позицию.

Поясняю. Снайпер может провести несколько часов на одном и том же месте. Если он начнет шевелиться, его вполне может засечь дежурный пулеметный расчет. В таком случае огонь, который откроет противник, наверняка уничтожит незадачливого стрелка.

Потому снайпером становится тот, кто будет ссать под себя так, что внешне не выдаст себя ни единым движением. И это не смешно. Нажраться или напиться перед «охотой» может только идиот. Обычно с собой берут флягу воды, немного хлеба на перекус и сахар – он несколько обостряет зрение.

«Охота» на простых рядовых для снайпера – непозволительная роскошь, поскольку у него есть всего один выстрел. В крайнем случае два, если цель того стоит. Но засечь по вспышке выстрела могут даже после первой стрельбы. Потому цель поражать необходимо наверняка и выбирать ее нужно с умом. Ею могут быть офицеры, артиллерийские корректировщики, в крайнем случае пулеметчики. Что же касается выбора укрытия – оно не должно выделяться. То есть подбитый танк – это отличное укрытие, если он не одиноко стоит на нейтралке. Кроме того, перед «охотой» необходимо заранее подготовить запасную позицию. Это на тот случай, если вы все-таки хотите выжить.

Конечно, все эти правила подходят для «охоты». Вы должны знать их и понимать. Однако задача снайпера, работающего в составе штурмового подразделения, – это максимальное огневое прикрытие, которое создает быстрая и точная стрельба. Но и здесь вы по возможности должны быть максимально замаскированы и уметь в горячке боя выбрать ту цель, которая создает наибольшую трудность группе. И которую другие бойцы подразделения без вас поразить не могут.

…Что же касается сравнения, то оба варианта снайперских винтовок, разработанных на базе штатного оружия («трехлинейки» и карабина маузер 98к), казались нам примерно равными и были одинаково смертоносны в руках умелых солдат. Вот ручные пулеметы отличались сильно. «Единый» МГ-34 значительно превосходил ДП-27 («дягтерев» пехотный) в скорострельности и скорости смены запасного ствола. Но советский ручной пулемет был удобнее, мобильнее и надежнее. Тут уж каждому свое, хотя при стационарной стрельбе «машингевер» однозначно сильнее.

…Минимальной тактической единицей в батальоне является двойка солдат. Каждый из нас учится вести бой в одиночку, но парная работа существенно увеличивает возможности бойцов на поле боя. Прогресс достигается за счет необходимого огневого прикрытия и кругового обзора, что существенно повышает уровень взаимодействия внутри отделения.

Моим вторым номером становится Илья Михайлович. И это несколько странно. Только подумать, целый гауптман! Это звание позволяет претендовать на должность командира батальона; если же учитывать специфику нашего подразделения, то оно предполагает службу где-нибудь в штабе. Но уж точно не совершать диверсии в тылу противника в качестве рядового бойца.

Однако оказалось, что виной тому не какая-то предвзятость немцев, а личный выбор Ильи Михайловича:

– Никита, ну подумай сам, какой штаб (я поделился с бывшим наставником своими мыслями)! Я боевой офицер, и мое место на поле боя. Да я в Испанию отправился драться рядовым только для того, чтобы скрестить оружие с большевиками! А тут, представь себе – наше возвращение в Россию! Мы первыми переступим границу, с нас начнется освобождение родной земли! Только вдумайся: как я могу оказаться в стороне?! Нет, я хочу побывать на поле боя, я этого жажду.

Ну а кроме того, есть еще один очень важный момент. Мой долг чести перед всеми людьми, которых я привел в батальон. Ведь они тоже офицеры, кто-то также успел дослужиться до капитана, среди них есть дроздовцы… И как же я могу окопаться в штабе, когда мои боевые товарищи пойдут в бой?!

– Но почему я?

– Да как почему?! Никита, ты мой самый близкий соратник! Мы с тобой вместе сражались на Пингаррон, а в батальоне больше нет ни одного моего брата по оружию. В конце концов, с меня начался твой боевой путь, и я надеюсь присмотреть за тобой.

…К слову говоря, боевые навыки дроздовца заставляют меня немного завидовать: точность и скорость стрельбы его просто феноменальны! Если я в чем-то и превосхожу его, так это в силе и выносливости. Но будь наоборот, ситуация, когда пятидесятилетний мужчина превосходил бы меня физическими кондициями… Это было бы за гранью. Все-таки и я очень старался и на полную выкладывался на тренировках.

Курс огневой подготовки, помимо точной и быстрой стрельбы, включал в себя гранатометание и борьбу с танками. Что касается гранатометания, то практические занятия проводились на стрелковом полигоне ежедневно после стрельб. Изучались нами три типа советских гранат: «градусник» (РГД-33, ее необходимо было встряхнуть перед броском), «лимонка» (Ф-1, копия основной французской гранаты), а также противотанковая РПГ-40.

Что касается «градусника», то из-за сложности боевого применения мы с ним только знакомились (на случай использования трофеев). «Лимонка» была легче, проще в эксплуатации и более эффективна в бою. Эту гранату мы учились метать не только очень точно на предельную дистанцию (до 50 м), но и с 2-секундной задержкой во времени (чтобы «цели» не успели убежать или укрыться), а также по движущимся мишеням. Подразумевалось, что мы сможем закинуть гранату в открытый кузов грузовика с пехотой.

Немецкие аналоги, «колотушка» (М24 с длинной деревянной ручкой) и «яйцо» (М39), на мой взгляд, уступали советским образцам. Хотя М24 очень точно и удобно бросалась, но большой вес и габариты, а также меньший разлет осколков не позволяли ей конкурировать с «лимонкой». Уж про «яйцо» и говорить нечего. Но, с другой стороны, в плане боевого применения «немцы» превосходили «градусник».

РГД-33 имела только одно важное преимущество: связка гранат становилась удовлетворительным противотанковым средством на ближней дистанции. Мешок «лимонок» в теории также можно было забросить на танк или под гусеницу, но практически такой вариант стоило использовать как самый последний. Хотя у меня в свое время более-менее получилось.

РПГ-40, со штатной бронепробиваемостью в 20 мм, была единственным эффективным средством борьбы с танками, имеющимся в распоряжении советской пехоты. Для сравнения, немецким солдатам приходилось вязать связки из М24, что требует как минимум времени на подготовку. Сложность применения РПГ-40 (как и связки гранат) заключается в слишком большом весе оружия, что ограничивает предельную дистанцию броска на 10–15 шагов.

Соответственно наша противотанковая учеба заключалась в обкатке танками и искусством поражения боевых машин связками или специализированными гранатами. Выглядело это так: вырывался (на скорость!) окоп, по нему проходил танк, делая один-два разворота. Это было самым страшным испытанием, поскольку учеба дважды заканчивалась несчастными случаями. Один раз погиб тиролец, один раз был тяжело ранен боец из прибалтийских немцев. Была некрасивая ситуация, когда обоссался молодой немчик. Но зато случаи, когда люди не выдерживали и бросались убегать, зафиксированы не были. Обкатка должна была достичь (и достигала) психологической готовности солдат к бою с танками.

В штатном режиме все заканчивалось благополучно: машина проезжала вперед, боец выбирался из окопа и бросал гранату (связку) прямиком за башню танка – туда, где жалюзи сверху прикрывают двигатель. Компоновка машин в данном случае была стандартной, и то, что мы практиковались на Pz.– II, не играло никакой роли.

Кстати, довольно сильная машина сопровождения пехоты и разведки. Ее скорострельной автоматической пушки калибра 20 мм было вполне достаточно для поражения легких советских танков Т-26 и БТ-7, основных наших противников. Против пехоты она со своей скорострельностью, пожалуй, была даже более опасна, чем классические танковые орудия, ведущие огонь осколочно-фугасными снарядами.

Кроме гранат, нами также изучалось еще два вида средств борьбы с танками. Во-первых, это были бутылки с зажигательной смесью. Тут все было банально просто: рекомендовалось в любой стеклянной бутылке (из-под пива, минералки, лимонада) развести смесь керосина и бензина, воткнуть в горлышко длинный тряпочный фитиль и метнуть получившееся оружие за башню боевой машины.

Во-вторых, это были трофейные польские противотанковые ружья. Это средство борьбы с танками было довольно слабым и малоэффективным из-за винтовочного калибра оружия. Для сравнения, немецкие ПТР обладали большим калибром и за счет этого были способны пробить более толстую броню. Но и польские ружья все же могли сгодиться в бою: рекомендовалось вести огонь по смотровым щелям и тракам танков при лобовой атаке, а по возможности (с замаскированной позиции, фланкирующим огнем) по корме и бортам (там броня стандартно слабее). Основное преимущество польских ПТР заключается в том, что некоторое их число попало в руки большевиков после «Польского похода».

То, что нас учили воевать именно советскими образцами оружия, диктовало само назначение «учебного батальона». Мы являлись не просто бойцами штурмовых подразделений, мы являлись диверсантами, которые не должны были вызвать у противника подозрений. Соответственно до той поры, пока не начнем его уничтожать.

А потому команды инструкторов, обращения к военнослужащим и даже личные разговоры между бойцами подразделения велись исключительно на русском языке. Это было не так и просто, учитывая, что носителей языка в батальоне было не более половины личного состава. В большинстве своем прибалтийские немцы и прибалты, эмигранты среди них составили наиболее маленькую группу.

Много было немцев из Германии, чуть меньше из Австрии. В отдельную группу набирались тирольцы и баварцы. Они обладали хорошей альпинистской подготовкой и, видимо, должны были использоваться где-то в горах.

К слову, во время «товарищеской помощи» германским сослуживцам по изучению русского я сам активно впитывал в себя знания немецкого. Получался взаимовыгодный симбиоз, который, кстати, поощряли наши командиры.

Да, именно командиры. Все звания употреблялись исключительно в соответствии с советскими аналогами, а у большевиков офицеров не было. И кстати, командиры зачастую ходили в советской форме. Это делалось для того, чтобы мы привыкали к знакам различия противника. С нами даже проводились примерные политзанятия! Нас учили отвечать и обращаться к командирам и солдатам не только в установленной форме, но и с правильными интонациями, используя порой какие-то простонародные выражения и обороты в зависимости от ситуации. Ситуация могла быть разной: расположение к себе, подчинение, провоцирование паники… Отдельным лингвистическим курсом изучался русский мат! Тут даже я умудрялся почерпнуть для себя нечто новое.

Все это делалось для того, чтобы мы гармонично влились во враждебную нам среду, и, в случае «мирного взаимодействия», не выдали себя какими-то мелочами.

Целый курс специальной подготовки посвящался психологии советских солдат и командиров. Из этого курса выходило следующее.

Во-первых, чем выше должность, тем менее способен и более труслив человек. Другими словами, на командирские должности зачастую выбиваются не самые грамотные, а самые нахрапистые, которые добиваются своего через полезные знакомства и угодливость перед начальством. И чем выше звание, тем человек становится все большим хамом и самодуром с подчиненными. В то же время он все сильнее стелется перед начальством. Практический результат – это огромные потери Красной армии при штурме линии Маннергейма. Тогда многим командирам ставились жесткие по срокам установки на штурм укреплений. И пока бой еще шел, а сроки уже подходили к концу, и командира полка или батальона начинали трясти, последние докладывали наверх о взятии укрепления. А сами своих подчиненных бросали в бой, уже не считаясь с потерями. Это вместо того, чтобы запросить время и дополнительные средства усиления, настоять на своем.

Во-вторых, все безобразие в армии творилось зачастую из-за отсутствия единоначалия. Большими командирами становились те, кто умел засунуть свое собственное мнение очень глубоко. А высшее командование, начиная с маршалов, было не особо грамотным, всех «умников» съели репрессии. В итоге выполнялись любые, даже самые абсурдные приказы. И что важно, зачастую они исходили даже не от старших командиров, которые имели хоть какое-то адекватное представление о войне, а от политических руководителей. Институт политруков пронизывал армию насквозь, и, несмотря на то, что рядовые солдаты и младшие командиры их не особо уважали, для высшего командования слова «комиссаров» были законом.

В-третьих, в армии выстраивалась очень жесткая вертикаль командования. Каким бы ни был дурацким приказ от командиров или политруков – иди и исполняй. Главное, чтобы в слова приказа было вложено как можно больше дури, хамства и крика. И вот как раз на этом собирались сыграть командиры «учебного батальона».

И в-четвертых, совсем особенным было отношение к сотрудникам ведомства НКВД. Эти обладали безграничным влиянием в армии, еще недавно содрогавшейся от репрессий. Командиров от НКВД слушались с безграничным пиететом, причем «особисты» могли обжаловать практически любой приказ, что подчеркивалось особым положением званий сотрудников данного ведомства. К примеру, сержант НКВД был равен армейскому лейтенанту.

И все это также могло быть эффективно использовано при диверсиях. Конкретнее, нам обещали перед заброской выдать полный комплект обмундирования и документы сотрудников «особого» ведомства.

Рукопашный бой, огневая подготовка, гранатометание, лингвистическая практика, психология, медицина (оказание первой помощи)… Чего еще мы только не изучали. Полный курс ориентирования на местности, выживания в лесу, работы с картами и особенности полевой разведки. Краткое знакомство с советской артиллерией, а конкретно с полковыми и противотанковыми орудиями, минометами (вот уж где я был в числе первых). Вождение грузовых машин и мотоциклов, радиодело, парашютно-десантная подготовка, плавание…

Особое внимание уделялось минному делу. Нас учили пользоваться штатными советскими противотанковыми и противопехотными минами, изготавливать фугасные заряды, делать растяжки с помощью гранат и простейшие взрывные устройства из подручных материалов. Естественно, обратной стороной курса была саперная подготовка в части поиска мин и разминирования.

И, конечно, тактика: тактика ведения боя в группе, двойке и поодиночке, тактика засад… За время подготовки мы стали элитными бойцами, каждый из которых стоил отделения противника на поле боя.

Правда, мы знали, что в структуре НКВД также есть группы бойцов со специальной подготовкой – «ОСНАЗ». И эти ребята наверняка переняли опыт казаков-пластунов.

Но сами немцы считали бойцов «учебного батальона» преемниками боевого опыта солдат генерала Пауля Эмиля фон Леттов-Форбека, сражавшихся с англичанами в Африке в мировую войну. Британцев было значительно больше, и генерал фон Леттов-Форбек осознавал, что в классическом полевом сражении они просто задавят числом. А потому избрал тактику ведения партизанской войны, совершая многочисленные (и успешные) налеты на коммуникации и тылы англичан, эффективно уничтожая противника в засадах. Данная тактика подарила немцам бесценный боевой опыт и множество нетрадиционных приемов ведения войны.

И нашлись те ветераны боев в Африке, кто сумел организовать в структуре Абвера целый центр подготовки диверсантов, где активно изучался и совершенствовался опыт солдат фон Леттов-Форбека (сам знаменитый генерал отказался служить режиму фюрера). Мой батальон «800-го учебного полка особого назначения» дислоцировался рядом с городом Бранденбург-на-Хафеле в Германии. И именно по нему подразделение получило кодовое имя «Бранденбруг-800», а мы наименование «бранденбуржцев».

Глава седьмая. Первая задача

Батальон перебросили к границе СССР в середине марта 1941 года. Всего в «учебном полку особого назначения» насчитывалось три батальона, и столь ценный личный состав распределялся поротно между корпусами.

Потому не только каждый взвод, но даже каждое отделение получало свой собственный участок, на направлении которого планировалось наступление.

Район ведения будущих боевых действий мы изучили не только по картам и разведданным. На подготовку к первым боевым операциям отводилось всего полтора месяца (наступление планировалось в мае), а нашей первой задачей становилась ликвидация связи между частями противника.

Дело в том, что немцы со своей повальной радиофикацией техники на порядок превзошли большевиков по возможностям оперативной связи. У большевиков ее обеспечивали легко уязвимые кабельные линии, чем решило воспользоваться наше командование.

Линии связи планировалось перерезать сразу во множестве точек, ради чего роту полностью разбили на двойки. Но задача только казалась легкой. Если расположение частей РККА и основных военных объектов в приграничной полосе было известно благодаря данным воздушной разведки, то сами кабельные линии необходимо было еще обнаружить. А поскольку связь планировалось вывести из строя непосредственно перед наступлением, то перед каждой двойкой стоит задача пересечь границу, провести разведку вокруг тех или иных военных объектов и обнаружить искомые провода. А после выбрать участок на линии, где разрыв связи будет сложнее всего обнаружить, а прибывших связистов легко уничтожить из засады. И это при том, что пересечь границу для разведки мы должны без оружия!

И данная задача сталкивается с первой же серьезной сложностью в лице советских пограничников. Погранслужба входит в структуру НКВД, а потому ее бойцы были по определению наиболее морально и идеологически устойчивы, а по факту на порядок лучше подготовлены и вооружены. К примеру, значительное количество пограничников имеет штатным оружием ППД, тогда как другие советские части были оснащены совершенно мизерным количеством пистолетов-пулеметов. Так же в числе «зеленоголовых» очень много снайперов.

Пограничников обучают специальным приемам рукопашного боя и задержания противника, которые большевики также почерпнули в дзюдо. В СССР был свой выпускник школы Кодокан, который основал собственный стиль (кажется, самбо), а кроме того, имелись наработки из дзю-дзюцу еще со времен Первой мировой войны. В НКВД (а соответственно и в погранвойсках) изучался симбиоз обоих направлений, известный, как система «САМОЗ». И к слову, во время одного дружеского матча советские спортсмены, готовящиеся еще по наработкам из дзю-дзюцу, взяли две схватки из трех у практиковавших дзюдо немцев.

Кроме того, патрули часто сопровождают собаки. Здоровенные овчарки, натренированные на захват человека, они мгновенно реагируют на чужое присутствие с противоположной стороны. И их чутье невозможно обмануть.

Так что для того, чтобы выполнить свою первую задачу, каждая двойка должна ночью форсировать Буг, точно выбрав время отсутствия пограничного патруля. После чего нам предстоит поиск на местности, исключительно насыщенной военным контингентом противника. Не стоит и говорить, что вступление в огневой контакт означает фактический провал задачи и практически неминуемую гибель (чтобы мы не попали в плен, перед заданием нам обещают выдать ампулы с ядом).

Для определения «окон» в системе советского патрулирования наши двойки включили в состав немецких дозоров. Что любопытно, обычные пехотинцы и знать не знают, а многие даже и не предполагают, что скоро начнется война. Кто-то из них всерьез думает, что переброска войск на восточную границу – это очень хитрое прикрытие для подготовки вторжения в Англию. Также ходят слухи о том, что СССР откроет границы немецким войскам для переброски их в Азию.

Но здравомыслящее большинство сделало вывод, что скопление сил на границе с Союзом вызвано в первую очередь угрозой нападения со стороны «красных». Причем именно эта версия показалась мне настолько убедительной, что не знай я гораздо больше подробностей о готовящемся вторжении, то безусловно бы с ней согласился. На эту версию работает и значительное усиление зенитной обороны, особенно транспортных узлов, и возведение долговременных оборонительных сооружений на границе.

Что бы ни говорили о фюрере, но его идеи действительно гениальны. Можно вспомнить сумасшедшую политическую комбинацию с Чехословакией, можно вспомнить прорыв в Арденнах, подаривший Германии легкую победу над действительно сильной Францией. Так и здесь, операция по дезинформации противника разыграна по нотам! Подумать только, подготовить масштабное вторжение под видом создания оборонительного рубежа, да еще и убедить в этом собственную армию! Каково! Теперь немецкие солдаты, получившие приказ о наступлении, будут искренне верить, что наносят опережающий удар по предателям! Одновременно с этим, в самой Германии о готовящемся нападении так и не узнают до последнего момента, а соответственно об этом не узнает советская агентурная разведка.

А руководство СССР, грамотно дезинформированное открытостью немцев и их готовностью к переговорам, наверняка сделает вывод, что усиление немецкого контингента на восточной границе есть следствие убежденности фюрера в готовящемся нападении. Откуда могла появиться такая убежденность? Правильно, от дезинформации английской разведки. Хитрость британцев, ушлость их разведчиков и абсолютная беспринципность политики (классическим ходом которой является сталкивание лбами наиболее сильных конкурентов) давно уже известны всему миру. А значит, в Кремле могли предположить (и наверняка предположили), что немцы всерьез готовятся к отражению нападения после науськивания англосаксов.

Но в такой ситуации нападать первыми глупо. И у немцев, и у большевиков есть общий враг, и до недавнего времени германцы предпринимали достаточно серьезные попытки с ним расправиться. Логичным ходом со стороны «вождя» стали действия по заверению немцев в своем миролюбии. Но это же и правильно! Понимая в глубине души неизбежность конфликта, обе стороны до поры до времени разграничили сферы влияния, дабы каждый мог расправиться со своими врагами. Остался всего один. Так зачем же Сталину война сейчас, когда победа наверняка будет пирровой, а слабостью победителя воспользуется третий игрок? Не лучше ли заверить немцев в своей честности и дать им убрать с поля третью фигуру, а за это время поднакопить сил?

В общем, все логично. И потому в Союзе не объявляют мобилизацию, потому войска приграничных округов не занимают предполья. Потому немецкие летчики регулярно совершают вылеты над советской территорией, собирая бесценные данные о расположении советских аэродромов, мест дислокации войск и военных складов. Сталин дает возможность Гитлеру убедиться: «Я не собираюсь нападать». Вот только Сталин не понял, что первым собирается напасть Гитлер…

А мы станем первыми, кто исполнит его приказ.

……………………………………………………………………………………….

Для проверки советских пограничников несколько раз предпринимались попытки перебросить за кордон наших «вспомогательных» разведчиков. Это и группы офицеров РОВС, и местные ненавистники большевиков, и прочие недовольные советской властью. Им дают задания минимальной сложности, не посвящая ни в какие подробности.

Вывод по итогам проверки на вшивость погранцов напрашивается неутешительный: из одиннадцати человек шесть были задержаны при попытке перейти границу, а из пяти выполнивших задание и попытавшихся вернуться задержали еще троих.

Но хотя бы примерные окна в системе патрулей мы определили, как и чистые от секретов участки. Последние приготовления были завершены, и я отправился на первое в своем новом качестве боевое задание.

…Страшно. И очень холодно: вода в апрельском Буге еще совсем недавно освободилась ото льда, и дно лодки здорово морозит. Сильное волнение не добавляет тепла; общее ощущение – как если бы меня заперли в леднике.

Тихий скрип уключин и легкие шлепки весел по воде кажутся громогласными в ночной тиши. Эта тишина буквально давит на плечи, она оглушает.

Мы выплыли уже на середину реки; от ее поверхности стал подниматься густой туман. Всего за минуту противоположный берег пропал из виду. Появилось ощущение, что лодка замерла на одном месте, а время остановило свой ход. На ум пришли странные и пугающие мысли: на миг почудилось, что рядом со мной никакой не Илья Михайлович, а греческий Харон, что перевозит меня через Стикс в царство Аида.

Странное состояние. Нечто подобное я испытывал в Бискайи, когда мы с добровольцами излазили всю нейтралку, заваленную мертвецами. Тогда я на несколько мгновений полностью потерял над собой контроль.

И хотя «мертвое поле» нельзя сравнивать с нашим путешествием, но чувство тревоги, усиленное мистическими образами, крепко угнетает.

…Но прошло еще пять минут гребли, и противоположный берег снова проступил сквозь туман. Стало немножко полегче.

Нос лодки уткнулся в песчаную отмель. Берег! Чтобы не спровоцировать погранцов раньше времени, мы быстро втащили наше транспортное средство на сушу и принялись лихорадочно его маскировать. И в этот момент довольно близко послышался приближающийся лай.

На секунду меня парализовало. Паника подступила к горлу: под рукой не было никакого оружия, которым мы могли бы себя защитить. Вместо него ампулы с ядом, вшитые в воротник: попасть живыми в руки НКВД мы не имеем никакого права.

Первым нашелся Илья Михайлович. Схватив меня за рукав, он бросился к реке; в воду мой наставник постарался зайти как можно более бесшумно.

Лай и топот сапог слышался уже совсем близко. Мы успели углубиться всего на пару метров, после чего, глубоко вдохнув воздух, резко сели в воду, скрывшую нас с головой.

Успели вовремя: лучи света от фонарей пронзили толщу реки прямо над нами. Я не закрывал глаза, а потому достаточно хорошо увидел эти лучи на полуметровой глубине. Конечно, погранцы нас не разглядели, но как же холодно!

Заходя в реку, я даже не почувствовал температуры, – настолько сильным было волнение. Но теперь, ожидая мгновения, пока лучи света переместятся и получится сделать хотя бы еще один вдох, я ощутил, как миллионы ледяных игл вонзаются в тело. Стало страшно. И это был не мистический страх, навеянный безмолвием реки, а ужас смерти, смерти глупой и напрасной.

Как же сильно хочется выдохнуть… Я начинаю крутить головой в воде от дикого напряжения, пытаясь не выпускать воздух: пузыри сразу нас демаскируют. Чтобы не вынырнуть, крепко хватаюсь за удачно подвернувшуюся корягу.

Мою руку сильно сжимает Илья Михайлович. Ему тоже очень тяжело, но капитан пока еще держится. Это безмолвное присутствие дает мне крохи силы. Крохи, которые позволяют все-таки дотерпеть.

ВСЁ!!! Пограничники начинают освещать другой сектор водного пространства. Аккуратно подняв голову, я бесшумно выдыхаю, а затем делаю первый глоток потрясающего, чистого воздуха. Как же хорошо!

Но пограничники не уходят. Они спускаются вниз, овчарка бежит к замаскированной лодке.

В этот миг мое сердце снова застыло. Патрульные наверняка задержатся. Начало апреля, вода еще совсем холодная. Не ледяная, конечно, но долго мы в ней не просидим. Начнет сводить тело, и вполне возможно, что выбраться из реки мы уже не сможем.

Пограничники обнаружили лодку. Овчарка покружила на месте, где мы вошли в воду, затем несколько раз настойчиво пролаяла в нашу сторону. Погранцы вновь осветили воду фонарями, но мы все же успели мягко нырнуть – так, чтобы не пошло разводов.

Коротко посовещавшись, бойцы НКВД стали подниматься наверх. Собака растерянно кружилась вокруг, призывно, но уже как-то неуверенно лаяла: четвероногий пограничник нас потерял.

Это нас спасло. Еще чуть-чуть, и горе-диверсанты были бы неспособны самостоятельно выйти на берег. Но и сейчас каждое движение отдавало болью.

Берег… Теперь я понимаю восторг моряков, потерпевших крушение, но сумевших добраться до суши. Меня колотит так, как никогда в жизни. Боюсь, что, несмотря на все усилия, первое задание станет и последним: боеспособность упала до нуля.

Ситуацию вновь выправляет Климов (и что бы я без него делал?). Опытный воин, он прихватил с собой одно из самых важных средств для выживания на войне: полулитровую флягу с водкой.

Сделав пару глотков, капитан подает емкость мне. Как же я присосался к горлышку! Илье Михайловичу пришлось вырвать флягу из моих рук, а я только теперь почувствовал ужасную боль, будто от ожога в горле. Кашель невозможно удержать, и хотя я старался прикрыть рот рукой, окрестность огласил приглушенный сип.

И снова дроздовец не подкачал, коротко, без замаха пробив мне классический крюк в солнечное сплетение. Дыхание тут же перехватило.

– Спасибо…

Я с трудом смог выдавить из себя скупую благодарность. Но это был не сарказм: капитан действовал по обстановке и, вполне возможно, вновь нас спас.

– Илья Михайлович, дайте, пожалуйста, еще.

– Только аккуратно, еще пару глотков, а то захмелеешь.

Он прав, алкогольной закалки у меня нет. Сделав еще два небольших глотка, я наконец-то почувствовал, как по телу расползается блаженная волна тепла. Хорошо…

Мы бежим, как можно быстрее стараясь покинуть патрулируемую пограничниками зону. Одновременно согревая закоченевшее тело, выводим хмель из организма. Каждый метр земли, оставшийся позади, делает мое сознание все более ясным, а настроение оптимистичным. Мы прорвались!

…Лежа на земле в глубоком кустарнике, я внимательно изучаю расположившийся передо мной аэродром. Тактика «Блицкрига» предполагает как можно более скорейшее завоевание немцами воздушного пространства, так что первые удары Люфтваффе нанесут именно по советским аэродромам. И тут очень важен фактор внезапности. А потому «Сталинских соколов» необходимо лишить связи в первую очередь.

Пока я определяю месторасположение телефонных кабелей, на ум приходит согласие с доводами Ильи Михайловича. «Красные» военачальники действительно стали очень слабыми, на смену грамотным офицерам пришли бездарности. Иначе как объяснить дикую скученность самолетов на аэродроме?

У немцев машины стоят каждая в отдельном капонире, которые еще и бетонируют. А здесь? Самолеты прижаты настолько плотно друг к другу, что одна бомба накроет сразу три-четыре машины. Причем бомба, брошенная не точно, а так, по квадратам.

Я был на немецких аэродромах и особо отметил надежную защиту их ПВО. Зенитная артиллерия немцев, прикрывающая взлетные полосы и стоянки самолетов, представлена в трех калибрах! Малокалиберные 20-мм зенитные автоматы «флак» 30/38 (а особенно счетверенные установки) очень опасны низколетящим самолетам, а потому идеально подходят для борьбы со штурмовиками. От высотных бомбардировщиков немцев защищают мощные длинноствольные орудия «Ахт-Ахт» калибра 88 мм. А автоматические пушки средних калибров (37 мм и 40 мм) успешно борются с противником на средних высотах.

При этом каждое орудие хорошо замаскировано и имеет свой сектор обстрела, а общая огневая схема позволяет полностью держать воздушное пространство над аэродромом. В случае наземной атаки сумасшедшая мощь зенитной артиллерии сметет любого противника, начиная с пехоты и заканчивая танками.

А советский аэродром прикрывают несколько зенитных пулеметов «максим». Счетверенные установки с модернизированной системой охлаждения, со значительно большей плотностью огня и скорострельностью, они гораздо более эффективны и надежны, чем станковый вариант. Зенитный «максим» был весьма неплохим средством борьбы с авиацией в 30-е годы, когда пулемет приняли на вооружение. Но сейчас его винтовочного калибра абсолютно недостаточно против бронированных «Ю-87».

На аэродроме базируется истребительная авиация. Знаменитые «мухи» (правда, я называл их про себя «бочонками») И-16, гроза небес Испании в 1936 году. Он был непобедим в схватках с «фиатами» и «хейнкелями-51», на равных дрался с первыми модификациями «мессершмитов». Вот только последний прошел глубокую модернизацию, а «ишачок»…

По виду кардинальных изменений не наблюдается. Если только пушечное вооружение появилось.

Да, шансов у советских летчиков нет. Их уничтожат одним хорошим ударом с воздуха, а тех, кто все-таки сумеет поднять машины, добьют «мессеры». И единственная возможность хоть как-то подороже продать свои жизни, с честью встретить врага в воздухе в полном боевом составе, заключается в своевременном предупреждении летчиков о нападении. Но именно этой возможности я и лишу большевиков.

Вот он, враг, и, казалось бы, надо радоваться тому, насколько он беззащитен перед нависшей угрозой. Определенное удовлетворение от сложного и опасного, но интересного задания я действительно испытываю. Вот только к нему примешивается целая гамма противоречивых чувств.

…Ведь это Россия, ведь это русские ребята. Я вырос на чужбине и совершенно не помнил Родины, практически не знал соотечественников, не играл с ними ребенком, не учился с ними. Я не влюблялся в русских девушек и не дрался за них с русскими парнями. Нет, я был изгоем во Франции, потому что был русским на чужбине, и мне от Родины досталась лишь гордость за ее историю, за подвиги ее народа. Моего народа.

Россия представала перед глазами какой-то сказочной страной, порабощенной злыми волшебниками, и это детское восприятие намертво засело в подсознании. А сейчас я нахожусь на русской земле и смотрю из засады на русских ребят, и вот оно – сказка свершилась. Пока я вижу их, я все больше убеждаюсь в том, что мои соотечественники… другие. Они не похожи ни на французских буржуа, в сердцах которых уже не осталось места подвигу и великодушию, ни на дисциплинированных и холодных немцев, ни даже на смелых, но излишне суетливых, горячных испанцев. Лица русских парней открытые и простые, но в них есть какая-то одухотворенность… Может, мне показалось. Но пока ребята шутили, таская какие-то ящики, пока они весело и беззаботно смеялись и обращались друг к другу на русском, я вспомнил Испанию, бои у Пингаррон. Танкиста, бросившегося спасать товарища из объятой пламенем машины, выкрикнувшего в отчаянии его имя. Русское имя.

Тогда все происходящее ошеломило меня, заставило усомниться в правильности выбора. И все потому, что меня коснулся кусочек Родины. А вот сейчас я на родной земле. Смотрю на ее сынов. И хотя Илья Михайлович был твердо убежден, что мы пришли сюда освободителями, я чувствовал, что мы здесь враги.

Что странно, в батальоне все говорили на русском, в нем служат эмигранты, но вот ощущения родства, что возникло на Пингаррон, я ни разу не испытал.

В душе рождается какой-то странный, фантастический порыв: я хочу выйти к ним. Я хочу заговорить с ними, хочу их предупредить о готовящемся нападении!

Я даже чуть дернулся вперед… Нет. Это невозможно. Выбор сделан, и он окончателен. Эти ребята, летчики и бойцы аэродромного обслуживания, они мне не враги, но они служат вражескому мне правительству. Тому, кто лишил меня Родины и отца. У меня нет выбора, как и у них его нет…

Да и потом, разве мой отец не уничтожал десятки соотечественников своей меткой пушечной стрельбой? И разве все они были поголовно комиссарами и палачами-интернационалистами? Нет. Обычные русские парни, зачастую по воле судьбы оказавшиеся на той стороне. Такова жестокая доля гражданской, последнюю точку в которой мы скоро поставим.

Уже покинув место наблюдения, я подумал еще вот о чем: «красные» не могут не знать о готовящемся нападении. Огромные массы немецких войск на границе не скроешь, да и пилоты Люфтваффе давно уже потеряли страх, совершая бесчисленные разведывательные вылеты. А вот то, что «красные» при этом не слушают голоса здравого смысла – так это уже их проблемы. И вряд ли кто-то всерьез воспримет безымянного провокатора. Так что все правильно и нечего рефлексировать.

Вот только что-то мокрое предательски бежит по щеке…

Мы наметили несколько точек, расположенных друг от друга на расстоянии примерно в километр. Таким образом, ремонтники, прибывшие для восстановления линии, будут вынуждены искать места всех прорывов. И успешно угодят в засаду.

…Возвращение на «нашу» сторону прошло без происшествий. Мы смогли подгадать «окно» в системе патрулирования, а замаскировавшись под берегом, подали условный сигал после очередного прохода пограничников. Обошлось и с эвакуацией на лодке.