Вы оставили меня тварям

Глава 1

Сполз по холодному бетону, попробовал выпрямиться и снова упёрся затылком в стену. Ноги мелко дрожали. Прижав пятку к стене, попытался остановить хотя бы одну — подошва всё равно постукивала по бетону; ступню трясло, как ни прижимал её. Запах горелой резины въедался в ноздри, сладкий и тошнотворный, как испорченный торт. Дым забивался в рот при каждом вдохе. Прикрывал губы рукавом, втягивал воздух через ткань — и всё равно чувствовал горелую резину на языке.

Рядом сжались пять детей. Самые маленькие уже не плакали, они только хрипло всхлипывали, прижимаясь друг к другу; между ними уже негде было просунуть руку, но каждый старался подвинуться ещё ближе. Два раненых D-ранга из нашей группы лежали на полу, один бредил, второй молчал, глядя в потолок остекленевшими глазами.

Пока ещё удавалось различить лица, пересчитал детей. Старший мальчик, лет двенадцати. Девочка чуть младше него. Мальчик в одном кроссовке, прижимавший к груди второй, разорванный. Девочка лет семи. И такой же маленький мальчик, лежавший головой у старшей на коленях. Пять. Их надо было вытащить. И самому выйти: мать ждала звонка, а я ещё вчера обещал, что этот рейд — просто разгрузка.

— Кроссовок брось, — шепнул старший мальчику рядом.

— Он мой.

Мальчик прижал разорванный кроссовок крепче.

— Пусть держит, — выговорил через рукав. — Только от вас не отходит.

Над головой скрипнул металл. Люк закрывался. Крышка ударилась о раму. Даже зажав зубы, не уберёг уши: их заложило, и вместо треска огня несколько мгновений слышал тонкий звон.

— Ефим! — Задрав голову к люку, закричал в темноту шахты, где ещё секунду назад была светящаяся рамка выхода. Снизу он мог не увидеть маленьких; отодвинулся от стены, чтобы хотя бы услышал меня. — Командир, там же дети! Нас оставили?!

Голос Ефима прорезался из динамика коммуникатора, закрепленного под люком. Динамик прятался за поперечиной лестницы — раньше его не заметил. Узнав за помехами голос командира, ещё несколько секунд ждал, что ослышался: Ефим говорил ровно, даже когда называл нас приманкой.

— Кубраков, держите строй. Пока ядро не стабилизируется, вы приманиваете мусорную волну. Эвакуация вторичного контингента начнется после очистки сектора. Не открывайте люк изнутри, это нарушит герметичность фильтра. Считайте это приказом.

Щелчок. Тишина. Только треск горящих балок и чье-то детское дыхание, ставшее слишком частым.

— Он откроет? — старшая девочка смотрела на люк, придерживая голову малыша.

— От двери отойдите. Буду пробовать другую.

— Слышали? — старший придвинулся к маленьким. — От двери.

На руках грязь, ногти обломаны, костяшки белые от напряжения. Мне двадцать один год. Я вылетел со второго курса, чтобы не позорить мать перед соседями, а сейчас даже объяснить ей, почему вылетел, казалось лёгким делом. Хоть бы добраться до того разговора. Сжал грязные руки, вдавив ногти в ладони: Ефим уже назвал нас приманкой, и ждать, пока он передумает, означало сидеть здесь до первого прыжка твари.

Ещё ждал щелчка в динамике. Вдруг Ефим не отключился, вдруг сейчас услышит и откроет. Подняв руку к люку, задержал её на мгновение — и опустил. Он всё слышал. Про детей слышал. Это был его приказ. Повернулся от лестницы к другой двери.

— Вставай, щенок, — прохрипел один из раненых, мужчина с разбитым лицом. Он попытался перевернуться на бок, зажал рукой живот и больше не двинулся. — Если будем стоять, нас найдут быстрее.

Не ответил. Едва удержался, чтобы снова не заорать Ефиму в динамик. Что толку: он сидит за люком, а дети кашляют рядом со мной. Рванул к двери, которая вела в технический коридор. Упереться в дверь можно было всем весом, но что мне этот вес против железобетона? Замок торчал снаружи. Обшарил свою сторону в поисках засова: хоть бы было за что ухватиться и дёрнуть. Ничего. Кто додумался запереть запасной выход снаружи? Разбираться с ним буду наверху. Если выберусь.

Разогнавшись, ударил левым плечом в дверь.

Хруст.

Услышав хруст, сперва решил, что поддалась дверь. Успел обрадоваться — и меня повело вбок. Хрустнуло в плече. Боль мешала даже удержать голову прямо; всё ещё смотрел на дверь, никак не веря, что сломал только себя. Рухнул на колени, царапая кожу об бетонный пол.

Ноги подвели, а проклятая дверь даже не шелохнулась. Поднял глаза на край полотна: щель между дверью и рамой осталась прежней, ни полоски света, ни воздуха с другой стороны. Всё, чего добился, — теперь и подняться было больно.

— Черт... черт... — шептал я, пытаясь подняться. На каждом ударе сердца в плече дёргало. Попробовал ещё раз, уже рукой: если хоть немного поддастся, можно будет налечь. Пальцы съехали по металлу, оставив меня перед той же закрытой дверью.

Из угла взвизгнули. Обернувшись к семилетней девочке, увидел прилипшую от пота футболку и её взгляд: с меня на дверь, с двери обратно. Я ведь разбежался так уверенно. Наверное, она уже ждала, что сейчас выйдем. Нижняя губа дрожала. В этом мерещилось презрение к моему бессилию, хотя она, наверное, просто ждала, что наконец открою. Этот взгляд резанул сильнее удара о дверь.

— Тихо! — рявкнул я, обернувшись. Голос сорвался, превратившись в хрипловатый лай. — Заткнитесь все! Вы хотите их привлечь?

Мальчик постарше, лет двенадцати, сидел рядом с ней, зажимая ей рот своей ладонью.

— Маша, тихо, — шептал он ей в волосы. — Тихо...

Он смотрел на меня и продолжал держать ладонь у Машиного рта. Я только что рявкнул на них, а он сделал, что велено. Теперь ждал моего следующего движения. Пришлось отвернуться от него к балке: стоять и смотреть в ответ было стыдно.

Девочка перестала кричать и закашлялась.

— Не дави ей на лицо, — сказал мальчику сквозь зубы.

— Она опять закричит.

— Маша, носом, — шепнул он. — Дыши носом.

Мальчик ослабил нажим ладони.

На каждом перерыве между толчками кашля ждал следующего вдоха: только бы набрала воздух. Дым густел. Над нами огонь лизал деревянные перекрытия, вниз сыпался дождь раскалённых игл. Проследив, куда падают искры, прикинул, куда отвести детей, — там стоять нельзя, а отойти им почти некуда. Втянул воздух и сам закашлялся: в лёгких жгло, вдохнуть поглубже не получалось. Ещё десять минут такого кашля — и дети уже не смогут идти.

Если не найду выход сейчас, вытаскивать придётся на руках. А наверху нас могут и не искать. Клан «Северный Меридиан» списывает расходные материалы быстро.

Ухватившись за ближайшую балку, попробовал толкнуть её: она лежала наискось у технической двери, и за ней чернела щель между кирпичами. Если отодвинуть брус, можно попробовать протиснуться там. Руки скользили. Навалился сильнее, всем весом, но руки задрожали, и к горлу подступила тошнота. На разгрузке такой край ящика забирал Хмурый. Сейчас давил один и всё ещё надеялся, что брус хотя бы качнётся. Дурак. Со второго курса вылетел, в рейд пошёл — а поднять то, что перекрыло выход, сил не хватало.

Балка не сдвинулась ни на миллиметр.

Из темноты дальнего конца подвала донесся звук. Прислушавшись, попытался разобрать шаги наших. Но там скрежетало, тянуло по камню, будто кто-то очень большой и голодный проверял прочность стены. Перестал давить на брус. За скрежетом трудно было разобрать что-нибудь ещё: собственное сердце стучало в ушах, заглушало даже голоса позади. Только бы этот звук шёл мимо нашего подвала.

Они пришли раньше срока.

Стена слева от входа вздрогнула. Посыпались кирпичи. Ещё надеялся, что осыплется только край, когда грохнуло так, что пришлось пригнуться. Половина стены рухнула внутрь; сквозь пыль теперь был виден соседний отсек склада. Из пролома потянуло сквозняком. Жадно вдохнув — хоть немного воздуха вместо дыма, — почувствовал запах старой крови и озона. Больше вдыхать этот воздух поглубже не хотелось. Кто-то там уже истекал кровью, а мы сидели прямо за стеной, которую только что снесли.

Дети с визгом бросились в разные стороны. Только что мог пересчитать всех пятерых, а теперь терял их за пылью. Надо было вернуть их в угол. Всех вместе. Выбирая, за кем рвануть первым, заметил раненых: они тоже пытались отползти, но так и лежали возле стены. Кого хватать? Переводил взгляд с них на пролом и всё медлил, хотя времени выбрать уже не оставалось. Ещё миг — и придётся лезть в пыль за каждым по отдельности.

— Сюда! Вместе!

— Маша, ко мне! — голос старшего сорвался на её имени.

— Не вижу! — отозвалась она из пыли.

— Сюда, на голос!

Из дыры высунулась лапа. Шерсть на ней торчала жёстко, будто металлическая. Когти размером с кухонные ножи входили в пол, оставляли борозды. Рассмотрев эти борозды, больше ничего знать о когтях не хотел: под ними и руками закрыться не успею. Лапа уже торчала внутри, а морда оставалась за проломом — ждал её, не в силах отвести взгляд. Тварь выжидала. Я замер — лапа тоже остановилась. Девочка кашлянула, и когти продвинулись к ней. Следил за ними, боясь вдохнуть громче: на детский кашель лапа двинулась сразу, а пока мы молчали, тварь выжидала.

Отшатнулся назад, в самую густую тень угла, где среди груды строительного мусора лежал человек. Или то, что от него осталось.

Это был Хмурый. Илья, наш D-ранг, ветеран рейдов, которого все считали циничным стариком, хотя ему едва исполнилось тридцать. Он лежал лицом вниз, сквозь разорванную куртку на спине торчали обломки ребер. Он не двигался. Не дышал.

Отползая дальше от дыры, споткнулся о его тело и сильно ударился головой о стальную пряжку на плече. В висок ударило болью. Попробовал поднять голову — по лбу потекла кровь, закапала прямо на шею Хмурого. Глядя на эти капли, пытался отвести лицо от пряжки: ещё одного удара сейчас не выдержу. Даже оттолкнуться было страшно — вдруг опять соскользну лбом на железо.

Ждал нового крика со стороны детей и вдруг понял, что перестал слышать подвал.

Звуки исчезли. Крики детей, рев монстра, треск огня — всё стало глухим, как будто нырнул под воду. Тряхнув головой, увидел, как перед лицом осыпался кирпич, упал без звука. Девочка открывала рот, а слышно было только собственное дыхание, слишком близкое, внутри черепа. Потом пропало и оно.

А потом пришел голос.

Голос заговорил у самого уха, без того тонкого звона, который ещё помнил от хлопнувшего люка. Дёрнулся туда — никого. С другой стороны дети, в стене тварь, а здесь только Хмурый лицом в пол. Голос хрипел, словно говорить было больно, но спорить с ним всё равно не решался. На разгрузке Илья так же забирал у меня неподъёмный край ящика: пока я объяснял, что справлюсь, он уже поднимал. Сейчас тоже ждал, чтобы перестал упираться.

«Не трогай детей.»

Замер с раскрытым ртом. Хотел спросить Илью, откуда он говорит, но перед глазами поплыли красные пятна. Стоило попробовать поднять голову, и боль в виске становилась такой, что снова утыкался взглядом в пол.

«Встань. Тело должно двигаться. Груз должен быть доставлен.»

Узнав Хмурого, зачем-то посмотрел на его затылок, словно он мог повернуться ко мне. Он лежал неподвижно. А голос продолжал требовать, чтобы встал, с той же хрипотцой, с которой Илья командовал на разгрузке. Илья говорил внутри моей головы; под рукой лежало его тело. Пытался совместить одно с другим и всё ждал, когда он хотя бы шевельнётся.

Попробовал оттолкнуть труп. Надо было убрать руку, отползти хотя бы на полшага. Может, тогда он замолчит и получится услышать, где дети.

«Куда бежишь?» — спросил голос. Дёрнул плечом, как бывало при жизни Ильи: сейчас начнёт отчитывать. Но рука осталась на нём. Бежать и правда было некуда, а за моей спиной оставались дети.

Рука, которой пытался оттолкнуться, не послушалась. Дёрнулась назад и схватила Хмурого за воротник куртки. Пальцы сжались так сильно, что ногтевые пластины хрустнули, впились в ткань и в плоть под ней. Руку кололо, словно через неё пустили ток. Хотел отдёрнуть её от воротника, но судорога только сильнее прижимала пальцы к ткани.

«Синхронизация. Принять долг.»

Хотелось кричать. Сказать, что я не хочу этого, что я обычный парень, что мне нужно домой, к матери. Что боюсь. Попытался набрать воздуха для всех этих слов — он вышел из легких, и вместо крика вырвался сдавленный хрип.

Под моей рукой тело Хмурого холодело. Кожа на его шее становилась восковой.

Вглядываясь в неё, всё ещё ждал хоть какого-нибудь движения. Голос говорил, значит, Илья должен был шевельнуться. Хоть чуть-чуть. Но кисть, сжимавшая ворот его куртки, начала гореть. Сначала тепло, потом жар, потом такая боль, что пришлось дёрнуть пальцы от ткани, лишь бы прекратить её. Кожа на предплечье натянулась, мышцы напряглись до предела, готовые лопнуть.

Монстр зарычал. Переведя взгляд на стену, увидел, как он протискивается в пролом; под его телом ломались уцелевшие кирпичи. Мальчик вскрикнул. Тварь оказалась между ним и стеной — тут опять дёрнул застрявшую руку. Нужно было встать, сейчас же, пока до мальчика ещё не добрались.

«Груз!» — взревел голос в голове. Вздрогнув, потянулся встать раньше, чем успел сообразить, что за груз он требует. Илья рявкал — и тело слушалось.

Меня тянуло встать с такой силой, что стало страшно: пока буду упираться, собственная рука меня и порвёт. Тварь ещё лезла через стену, а эта боль уже была во мне. Пытался отступить, но правые пальцы продолжали держать ворот. Сказал себе разжать — не разжались.

В голове Хмурый требовал подняться. Ещё хотел от него отползти, а колени уже подбирались под меня. Значит, спорить могу, а распоряжаться собой — уже нет? От этого было страшнее, чем от крика внутри.

Поднявшись, чуть не сел обратно. Левая стопа сама ушла наружу, колени согнулись. Упёрся носком в шов и вдруг понял, что стою. Никогда так не вставал. Хотелось выпрямить колени, но тогда снова потеряю опору — это чувствовалось сразу, стоило качнуться. Оставил ноги как есть.

Держался ровнее и всё ждал, когда опять подломятся. Хмурый в голове требовал встать, а я уже стоял — сам не зная, как получилось. Боль в плече осталась. Осторожно перенёс вес на ноги, ожидая снова рухнуть, — колени выдержали.

Монстр выпрыгнул из дыры. Что это вообще за тварь: вроде собака, а длинные лапы раскинуты по-паучьи. В раскрытой морде теснились мелкие иглистые зубы. От них хотелось отвести глаза, но тогда потеряю сам прыжок. Он метнулся прямо к группе детей, целясь в самого младшего.

Чуть не отшатнулся: слишком близко, прямо на нас летит. Хмурый ревел: «Держись!» — а я уже искал, куда шагнуть, чтобы оказаться подальше от клыков.

Малыш ещё не успел отшатнуться, а уже было видно, куда приземлится тварь. До двери не добежать, дети за мной не успеют. Подался вперёд: если успею перехватить её, они останутся за моей спиной. Хмурый требовал держать груз, а я смотрел на малыша. Если сейчас отойду, тварь приземлится прямо на него. Пусть Илья держит моей рукой — лишь бы эта рука оказалась между ними.

Отпустив ворот Хмурого, шагнул вперед и выставил правую руку навстречу прыжку. Потянулся перехватить лапу раньше, чем когти доберутся до малыша. Ладонь раскрылась, пальцы растопырились, и в них словно влилась расплавленная сталь. Едва не сжал кулак по привычке, но оставил ладонь раскрытой: удар отобьёт тварь на миг, а мне нужно было схватить её и удержать возле себя.

«Железная хватка».

Когти ударили в руку. Ждал, что они пройдут насквозь, даже стиснул зубы заранее, но услышал скрежет. Когти сломались. Лапа дёрнулась в моей ладони, а пальцы продолжали держать её. Глядя на свою кисть, боялся ослабить хватку: как только отпущу, она снова станет обычной, и тварь разорвёт нас.

От удара дёрнуло плечо, но заметил это уже после того, как удержал лапу. Всё внимание было на твари. Она ещё летела на меня, и теперь удавалось разглядеть движения, которые раньше слились бы в один прыжок: вот напряглись мышцы на шее, вот разошлись челюсти. Лапа тянула мою руку вслед за прыжком.

Раньше уступил бы этому весу, отступил, но сейчас чувствовал, как можно потянуть её ещё чуть-чуть и заставить морду пойти вниз. Следил за основанием её черепа: стоило потянуть лапы вниз, и оно оказалось бы под ударом.

Дети замолчали. Мальчик, который зажимал девочке рот, убрал ладонь и вцепился в её рукав. Они смотрели на мою руку, державшую лапу монстра. Хотелось, чтобы они увидели: тварь до них не доберётся. Но малышка попятилась от меня и прижалась к стене.

— Назад, — процедил, не отрывая взгляда от твари. — Все назад.

— Маша, со мной, — выдохнул старший.

Пришлось отвести чудовище в сторону, чтобы оно не дотянулось до неё второй лапой.

Отодвинув труп Хмурого каблуком, освободил пространство для боя. Наконец-то мог управлять левой рукой — она тоже начала меняться, покрываясь синеватыми венами. Мёртвое тело сдвинулось по полу. Правая кисть всё ещё держала лапу твари. Отпустить её не мог даже для того, чтобы упереться в стену и переждать новый рывок.

Монстр рванулся назад. Подался за ним, чуть не выпустив лапу: он оказался тяжелее, чем успел почувствовать в первый миг. Удержав первую лапу, переставил ногу через плечо Хмурого. Тварь снова бросилась, но теперь я был готов. Перехватил её вторую лапу. На этот раз не просто держал. Сжал.

Пальцы впивались в мясистую подушку лапы, разрывая сухожилия. Раздался пронзительный визг животного. Во рту стало солоно — кровь из прикушенной щеки.

Боль в руках нарастала, но сквозь неё чувствовал, как поддаётся лапа. От этого хотелось сжать ещё сильнее: наконец-то под моими пальцами что-то двигалось, ломалось, слушалось меня. Продолжал давить, хотя мышцы уже сводило и от собственного усилия дрожали локти.

Её бросок ещё продолжался, тварь сама подавалась ко мне. Дёрнув лапу на себя, продолжил её движение — задние ноги съехали по гладкому полу. Получилось. Только бы удержать. Тянул дальше, пока морда не пошла вниз, к моим ногам, и держал, хотя хотелось отдёрнуться от зубов.

«Ударь», — сказал голос.

Подняв свободную ногу, резко опустил каблук на основание черепа монстра.

Под каблуком сухо хрустнуло, как ломается ветка. Хруст отдался в ноге, а тело ещё дёргалось. Продолжал давить. Раз, другой — затихло. Из-под головы потекла чёрная кровь, впиталась в пыль. Следил за ней, ожидая нового рывка, и только после этого поверил: сломал твари позвоночник. Можно было перестать давить, а каблук всё ещё вжимался в голову.

Всё ещё давил каблуком. Из-под него перестало дёргаться, только растекалась чёрная кровь. За спиной кашлянул ребёнок. Убрав ногу, повернулся на этот кашель так быстро, что чуть не упал: сейчас любой живой звук был лучше того, что держал на полу.

Стоял над трупом и пытался отдышаться, но грудь всё ещё вздымалась, как во время драки. Правых пальцев не чувствовал.

Посмотрел на них: на месте, всё ещё согнуты. На почерневших кистях проступили фиолетовые сетки лопнувших капилляров. Левая горела, и никак не мог решить, что хуже: эта боль или то, что с правой почти ничего не чувствую. Ноготь на левом большом пальце оторвался, оголив розовое мясо. На правом почернел и отошёл от края, но ещё держался.

Дети смотрели на меня. Мальчик двенадцати лет сделал шаг назад, прикрывая девочку собой. Хотел сказать ему, что всё, эта тварь мертва. Он смотрел на мои руки и пятился вместе с девочкой. Скажи я сейчас хоть слово тем рыком, они забьются в угол ещё дальше.

Глава 2

Попробовал разжать пальцы. Пусто ведь. Твари под ними больше нет, а кулак держит, хоть ты тресни. Другой рукой потянул согнутые пальцы, надеясь расправить хотя бы один: остальные потом, сначала этот. Подались, согнулись обратно. Да отпусти ты уже, чего держать-то?

Мёртвая тварь лежала рядом, её уже отпустил. Подняв взгляд на Хмурого, опять принялся тянуть пальцы. Хватка его — пусть объяснит, что мне теперь с ней делать.

«Груз не доставлен», — шептал голос. Он звучал слабее, но настойчивее.

У Хмурого одна рука была вытянута к стене; сам он лежал боком. Рассматривая глубокие царапины под его пальцами, всё примерял к ним слово «груз». Он же зачем-то скрёб бетон. Выбраться пытался? Найти что-то? Вот бы голос вместо одного и того же требования сказал, что Илья там искал. Тогда хоть знал бы, куда лезть и что там искать среди досок.

Подошёл к нему, шаркая ногами: колени болели, высоко поднимать стопы не хотелось. Присев на корточки, левой схватил куртку — от правой пока никакого толку — и потянул Илью ближе. Нужно было осмотреть его. Ключ бы найти, карту, хоть что-нибудь, с чем можно вытащить детей. Он ведь зачем-то забрался в этот угол. До выхода не дошёл, а сюда дошёл.

Коснувшись его лица, не успел убрать руку: кровь с моего виска капнула на него, смешалась с его кровью — и голову снова пронзило болью. Хотел отнять ладонь, но в глазах уже потемнело.

Меня понесло за Хмурым: он бежал с тяжёлым ящиком, за спиной гнались тени. Ручка резала пальцы через перчатку. Сжал свою пустую ладонь, а всё равно чувствовал этот узкий край, будто ящик тащил сам. Илья спрятался в подвале и услышал детский плач. Ждал, что он побежит дальше. Вместо этого он оставил ящик за грудой досок, сунул маленький предмет во внутренний карман и вернулся к детям. Зачем ты остался, Илья? Уже знал, где он умрёт; всё ждал, что сейчас он повернёт за ящиком и успеет уйти. Меня выкинуло из воспоминания раньше.

Под рукой опять лежал Илья. Ящик он так и не вынес.

Вынырнул из этого бегом, хотя сидел на полу. Пустая ладонь сжалась. Ящик мне не поднять вместе с детьми. А карман — проверить. Только сначала заставить ноги держать.

Открыв глаза, сперва нашёл детей, потом разглядел сквозь дым тела у стены. Огонь всё ещё горел. На ладони осталось ощущение ручки ящика; сжал пустые пальцы, проверяя, уйдёт ли. Хмурый тянул к своему карману, потом к детям, а я всё сидел возле него. Сначала встать. Про груз будем разбираться снаружи — добраться бы туда.

Опершись о труп Хмурого, попытался встать. Колени подогнулись. Хотел удержаться, но уже падал на четвереньки; пришлось упереться ладонями в пол, чтобы хоть здесь остановиться. Не хватало ещё распластаться у него под боком и больше не подняться.

Прижал к полу ладони, собирался подтянуть колено — и почувствовал, что правая держит. Пятка ещё скользила, а кисть уже не шла по бетону вместе с ней.

Перенеся вес на правую, замер: пальцы вошли в старый шов, продавили бетонную крошку. Держал себя на этой руке. Получается, мог ещё и поднять?

С тихим скрежетом под подушечками пальцев раскрошился цемент. Уцелевший правый ноготь заскреб по краю, сорванный левый отозвался такой болью, что едва не отдернул руку. Каменная крошка просыпалась в щель. Но пальцы держали. Здесь нашлась опора — там, где раньше ладонь просто скользнула бы по бетону.

«Железная хватка активирована. Уровень 1. Стабилизация опоры.»

Один. Первый уровень. Повторил про себя, ещё раз вслушался: вдруг за этими словами будет что-нибудь о том, как управлять хваткой. Всё расслышал, каждое слово, а пальцы так и торчали в бетоне. Ладно, это потом. Сейчас они держат — сейчас и подниматься. Попробовал потянуть себя вверх.

Руки вцепились в шов на два сантиметра. Проверив, что кисть держит, потянул себя вверх — плечо прострелило, но пальцы не отпустили. Ещё раз, выше. Ноги приняли вес.

Хотел смеяться и не мог набрать воздуха. Минуту назад балка не сдвинулась подо мной; теперь бетон крошился у пальцев. Это я стоял. Эти пальцы я мог выдернуть из бетона, а мог ещё держать. Сила досталась от мёртвого Ильи, вместе с болью и его криками, — а поднялся на ней я.

Выдернул пальцы из шва. Медленно: пока тянул их на себя, казалось, зацепятся и останутся там. Каменные осколки посыпались на пол. Вытер правую ладонь о штанину, пытаясь стереть серое; кровь с пылью размазались, а кожа осталась плотной, как кора дерева. Потрогал её и подождал: вдруг станет моей обычной кожей. Левая горела, разодранная. От правой ждал облегчения — не дождался.

Дети замерли. Даже тот мальчик, который прикрывал девочку, перестал дышать.

— Ты тоже так станешь? — шепнула Маша старшему.

— Не знаю. Держись за меня.

Не стал объяснять им про руку: сам ничего не знал.

Встал. Ноги держали твердо. Спина выпрямилась без усилия. Из дыры в стене приходили другие звуки; повернувшись туда, попытался различить их за треском огня. Их было много. Целая стая.

Хмурый всё ещё требовал доставить груз. До ящика сейчас не добраться, а детей можно хотя бы отвести от пролома. Пересчитав их ещё раз, прикинул путь до котла: там получат укрытие, пока буду искать выход.

Повернулся к детям.

— Вставайте, — подставил левое предплечье старшему, чтобы он поднялся, не взяв меня за содранную ладонь. Голос был мой, но интонации чужие. Услышав собственный рык, попробовал говорить тише, чтобы старший понял слова, а не только испугался. — Беремся за руки. Никуда не отпускайте друг друга.

Один из малышей заплакал.

— Тихо, — бросил я и придержал старшего за рукав: он уже обернулся к плачу, готовый опять зажать малышу рот. Ребёнок подавил всхлип, глядя на мою чёрную кисть. Добился тишины — и самому стало тошно. Из подвала его нужно вывести, а не заставить бояться меня больше, чем того, что лезет через стену.

Присев перед ним, отпустил рукав старшего и указал на девочку, державшую малого на коленях. Она протянула ему руку.

— За меня держись, — позвала она. — Не за него.

— А он нас выведет?

— Выведу. Только не разбегайтесь.

Подождал, пока он возьмётся: пусть сам решит, за кого держаться.

Взял ближайшего ребёнка за руку. Тёплые пальцы легли в мою холодную ладонь. Хотелось сжать их покрепче, чтобы точно не потерять, но остановился: этой кистью только что ломал лапу. Пусть держится сам, а я буду рядом.

Повёл их от угла к котлу. Приходилось шагать медленно, дожидаясь, пока сцепившиеся дети подтянутся за мной. Всего несколько шагов — и можно будет спрятать их за котлом. Хмурый остался на полу. Оглянувшись на него ещё раз, заставил себя сделать следующий шаг: оставить Илью вот так и идти дальше было тошно. Но дети уже тянулись за мной, а руки снова наливались тяжестью. Сейчас они понадобятся живым.

— Не тяни! — мальчик в одном кроссовке запрыгал на обутой ноге.

— Медленнее, — попросил старший. — Он босой.

— Вижу. Наступай, где я.

Разорванный кроссовок всё ещё был у него под мышкой; свободной рукой он держался за цепочку.

За спиной ревел огонь. Из пролома доносились звуки стаи, и я вёл детей к котлу, стараясь одновременно смотреть, кто идёт за мной и что вылезает впереди.

Всё ещё боялся звуков из пролома, но теперь смотрел туда и прикидывал, какой лапой тварь полезет первой. Если успею схватить её, дети получат ещё несколько шагов. За них я мог держаться. Хмурый дал мне силу, а до котла их довёл я.

У котла пересчитал сцепленные руки. Пятеро. Старший пропустил девочку перед собой, встал рядом со мной — и увидел, что мои пальцы опять сводит. Хотел разжать их, показать ему: всё нормально. Не смог.

— Помочь? — старший смотрел на скрюченную кисть, но не тянулся к ней.

— Не трогай. Мелких за котёл.

— А ты?

— Следом.

— Сюда, — позвал он остальных. — Тут за железом.

Дёрнул правую ладонь. По суставам резануло, пальцы согнулись ещё сильнее. Расправляю — опять сводит. Будто ручка ящика всё ещё здесь, а Хмурый боится её потерять. Мне детям помочь надо, за котёл убрать, а я стою и смотрю, как собственные пальцы загибаются. Подставлю эту руку ребёнку, и что? Только что не мог отпустить бетон. Уцелевший ноготь был чёрным от крови под ним. Болит, проклятый, и опять заставляет смотреть вниз, когда смотреть нужно в пролом.

— Отпусти! — прохрипел я, пытаясь разжать кулак другой рукой.

Тянул пальцы, чувствуя под кожей каменную твёрдость. Сколько ни дави — под ней всё стянуто, двигаться не даёт. В голове гудело, как в старом трансформаторе во время грозы; за гулом с трудом разбирал шум подвала. А Хмурого разбирал отлично: «Держи! Не отпускай груз!» Илья лежал в углу, его было видно сквозь дым. До него несколько шагов, а голос орал так, будто он схватил меня за руку и запрещал отпустить.

Какой груз? Где груз?!

Ударил себя по запястью коленом, пытаясь выбить из тела эту чужую волю. Боль вспыхнула с новой силой, но пальцы не разжались. Наоборот, они стали тяжелее, плотнее. Проведя другой ладонью по тыльной стороне кисти, поморщился: шершавая, как наждак. Это ведь моя рука — почему её даже трогать теперь противно? Под кожей ходила судорога.

Давил на запястье, пытался поймать её между ладонью и коленом; она проходила дальше, к пальцам, и опять сжимала их. Шипел на собственную руку, как на больной зуб. Ругал её, а сводило весь кулак.

За моей спиной девочка попыталась усадить младшего снова. Он оттолкнул её ладонь. Самый маленький, мальчишка лет семи, оттолкнулся пятками от пола, будто собирался вылезти из её рук куда угодно. Завыл так, что у меня заложило уши.

— Там темно! — выговорил он между всхлипами.

— Здесь тоже темно, — девочка удерживала его возле себя. — Здесь со мной.

За его визгом не получалось разобрать рычание из-за дыма, сколько ни прислушивался.

— Заткнись! — рявкнул я и сам услышал, как это прозвучало. Хрип, низкий голос — я бы так и после ночи с дешёвым табаком не сказал. А мальчишке всё равно, чей это рык: из моего рта вылетел.

Мальчик притих, только всхлипывал. Наконец расслышал подвал — и лучше бы не слышал. Из темноты, откуда несло серой и гарью, вылетели две искры. За ними рычание. Что-то шло низко над полом, в дыму. Всматриваясь, прикидывал, сколько до него осталось. Кости, переплетённые мышцы, тускло-жёлтые суставы. Они шевельнулись — тварь подбирала лапы под себя. Сухие связки натянулись. Сейчас прыгнет.

Скелетный пес. Или то, что осталось от собаки после встречи с Разломом.

Он прыгнул — мимо меня. Ещё ждал удара, а пасть уже летела к плачущему мальчику. Тот стоял ближе всех к дыре в стене. Оттуда до него тварь добиралась одним прыжком.

Инстинкт самосохранения орал: «Уходи!». Уже начал отступать — и, увидев, что освобождаю псу дорогу к ребёнку, остановился. Правая рука, та самая, ставшая каменной, взметнулась вверх. Сунул её между пастью и мальчиком. Пусть возьмёт меня. Хмурый подсказал движение, но туда я шагнул сам.

Пес вцепился челюстями в мое предплечье. Зубы должны были хрустнуть кость. Вместо этого раздался звонкий щелчок ломающихся клыков. Хватка стянула мышцы под кожей, и челюсти застряли на напряжённом предплечье. Ощущение было отвратительным: влажное тепло пасти, трение шерсти о каменную поверхность руки, давление веса зверя, повалившего меня на спину.

Лежал на полу, придавленный мерзким монстром. В нос бил запах гнили и мокрой земли. Мозг требовал бежать, ноги отказывались слушаться. Позвоночник ныл от удара об бетон.

«Не трогай детей», — снова прогремел голос в голове. Хмурый. Илья. Он видел этот момент своими глазами, пять минут назад, когда его рвали на части. Теперь он видел его через мои глаза.

Морда пса оказалась совсем близко. Красные точки глаз, пасть — больше ничего перед собой не различал. Слюна капала мне на лицо. Убрать бы голову, отвернуться, лишь бы эти зубы оказались подальше. Уже собирался дёрнуться — и разозлился: отпущу, тварь опять полезет к детям. Злость была Хмурого; узнавал её по тому, как она давила на страх, заставляла лежать здесь и держать. Мне хотелось отвернуться; Илья заставлял смотреть в морду, пока ищу, за что её схватить.

Повернув правую кисть внутри пасти, вывел пальцы к верхней челюсти. Оттолкну — он опять прыгнет, а ребёнок за моей головой. Нащупал пальцами край кости. За него и схватить.

— Уведите малого! — выдавил сквозь зубы.

— Иди сюда! — донеслось из-за моей головы. — Не смотри на него!

Пальцы сомкнулись на верхней челюсти пса. Шерсть под пальцами стала жесткой, как проволока. Под моим хватом затрещала кость скулы. Зверь взвизгнул, пытаясь вырваться, но я держал. Пальцы свело, а всё давил, чувствуя под ними каждый рывок. Пусть вырывается. Ещё раз до мальчика ему добраться не дам.

«Хватай!» — крикнуло эхо.

Пес бил лапами, царапал вторую, обычную, мою руку. Кровь брызнула на щеку, потекла к губам.

Глядя на большой палец, упиравшийся в скулу, боялся пропустить, когда он съедет: зубы тогда снова окажутся свободны.

Мне нужно было повернуть ему голову. Вывернуть, как курице на разделке. Подтянул большой палец к скуле, другой край челюсти удержал остальными. Пёс мотнул мордой — и сам надавил костью на мой хват.

Перед глазами вспыхнуло пламя, и на миг морда пса пропала. Вместо неё — другой склад, горящие стеллажи, лица людей. Они кричали, звали на помощь, смотрели прямо на меня — или на того, кто стоял тогда на моём месте. Пытаясь разглядеть за огнём хоть кого-нибудь, кто мог бы их вытащить, так никого и не увидел.

Зажмурился от этого огня, хотя он был не перед лицом. Под веками стояли горящие стеллажи. Открыл глаза — сквозь морду пса всё ещё видел их. Чужая память лезла в бой именно сейчас, когда моя рука уже держала челюсть и нельзя было смотреть куда-то ещё.

«Работай!» — приказал голос. Хмурый рявкнул так, что я стиснул пальцы раньше, чем разобрал слово. Ему я сейчас был нужен с открытыми глазами.

Заставил себя смотреть на пальцы. Пламя исчезло. Осталась только грязь, кровь и челюсть врага в моей руке.

Упершись пяткой в бетон, подтянул колено. Пёс навалился на левый бок, и теперь его вес помогал мне повернуть корпус. Одной рукой я не вытащу его с себя; зато ладонь уже держала челюсть, а пятка не скользила. Потянул, разворачиваясь всем телом. Он дёрнул лапой, попробовал упереться в пол, но голову повернуть вслед за корпусом уже не мог.

Сухой треск — будто ломал ветки — и под рукой голова пса дёрнулась вбок. Так она поворачиваться не могла. Получилось — а поверить ещё не успел: тело тряслось, лапы скребли бетон, пыль летела в лицо.

Держал челюсть и ждал, когда он перестанет вырываться. От каждого рывка думалось: вот сейчас пальцы соскользнут.

Держал и после хруста. Лапа ещё скребла рядом с моим ухом; вжавшись затылком в бетон, пережидал последние рывки. Только бы сейчас не отпустить слишком рано.

Когда тело стало неподвижным, разжал пальцы. Рука болела адски. По ней жгло, словно всё ещё тянули в разные стороны. Пса уже отпустил, а боль оставалась; хотелось распрямить кисть, вернуть её в обычное положение, в котором раньше ничего не болело. Из носа потекла теплая жидкость.

Смахнул её тыльной стороной ладони. Красные пятна легли на каменную кожу.

Вокруг стояла тишина. Даже дети перестали плакать. Перевёл взгляд с мёртвой собаки на них — и мальчик отшатнулся. Смотрел на мои пальцы, которыми только что свернул чудовищу шею. Разжав ладонь, попробовал показать, что к нему не полезу, но он прижался к старшей ещё теснее.

Попытался встать. Ноги подкосились. Сердце колотилось где-то в горле; казалось, сейчас вообще перестанет биться. Ловил вдох, а грудь не поднималась до конца. Пришлось подползти к стене на локте и ждать, пока смогу вдохнуть ещё раз.

Хмурый требовал движения. Я дал ему это движение — на локте, больше ничего пока не выходило.

Голова закружилась. Мир поплыл. От пляшущего огня тянулись двойные тени. Они дергались в ритме биений сердца — или это у меня перед глазами всё дёргалось. Одна тень тянулась к трупу пса, другая — к детям.

«Ты живой?» — спросила тень.

Или это спросил я?

Перед глазами темнело. Искал в углу лицо раненого D-ранга: хоть бы он смотрел сюда, хоть бы услышал меня. Он был всё бледнее. Ещё надеялся попросить его подняться, но, разглядев лицо, понял, как трудно это будет. Сам едва ползал; ему подняться было не легче.

— Подними нас, — сказал я раненому. Попробовал показать на детей, но локоть только протащился по бетону; голос сорвался в шёпот. Он смотрел в мою сторону, и я ждал хотя бы движения плеча. Мне хватило бы, чтобы он встал между ними и проломом, пока я заставляю себя подняться.

Руки перестали слушаться. Каменная кожа трескалась, в трещинах проступало розовое мясо. Попытался шевельнуть пальцем и уже не разобрал, получилось ли. Боль накрыла так, что лицо раненого исчезло из виду; ещё хотел договорить просьбу, но не смог.

Рухнул на холодный бетон. Сознание отключилось на одну секунду. Или на минуту. Пропустил, как дети оказались рядом, и даже по этому не мог понять, сколько пролежал.

Открыв глаза, сперва почувствовал вкус крови во рту. Потом — тяжесть: кто-то тащил меня за воротник куртки, оттягивая ткань под подбородком.

— Лёша! — старшая девочка тянула мой ворот обеими руками, пятками упираясь в пол. Та самая, которая держала младшего. — Он не двигается!

Мальчишка подхватил меня под затылок. Оттолкнувшись локтем, повернул голову и закашлялся ему на рукав. Он вздрогнул, но не отпустил. Встать сам пока не мог. А они уже тянули.

— Живой, — выдохнул ему в рукав. — Хватит тянуть.

— Ты не вставал.

— Сейчас. Малыш где?

— С нами, — отозвалась девочка, всё ещё держа мой ворот. — Все здесь.

Попытался пошевелить пальцами. Правая рука ответила тупой, ноющей болью. Под кожей опять прощупывались мои кости, пальцы сгибались, как раньше. Попробовал разжать их до конца — и поймал себя на том, что берегу тот хват. Пёс уже лежал мёртвый, а ладонь всё искала, за что ухватиться.

Из глубины подвала, откуда пришел пес, донесся новый звук. Прислушался: шаги, тяжёлые, размеренные, сразу несколько человек. Сквозь топот пробился голос, от которого меня затошнило сильнее, чем от крови во рту.

Ефим.

Командир вернулся проверить, жив ли его расходный материал. По крайней мере, другого повода лезть обратно не представлял. Дети перестали тащить меня и повернулись к шагам. Упершись здоровым локтем, поднялся на колено. Ефим не должен был увидеть меня лежащим.

Глава 3

Что-то металлическое лязгнуло о бетон. Вжался спиной в мокрую стену, не успев понять, откуда звук. У самого уха словно выстрелили. Гул в голове остался; ждал, что сейчас лязгнет снова, и держал челюсти стиснутыми. Будто проглотил высоковольтный провод — теперь только бы не шевельнуться, не тряхнуть его внутри. Хмурого слышал с трудом, сквозь этот гул: «Не дыши. Он чувствует тепло».

Кто-то выходил из-за котла, от лестницы. Палка в руке, прямая спина. Узнал Ефима раньше, чем разглядел лицо. Вернулся. Мне бы обрадоваться: командир спустился, сейчас выведет нас. Даже посмотрел на люк, проверил, не открыли ли крышку. Оставалась на месте. А этот шёл так же спокойно, как когда запирал её.

Фонарь у него задержался на обугленных досках, на крови. Пока он осматривал пол, успел проверить, где дети. Луч дошёл до них — зажмурились. Уже собирался заслонить их, хотя перед Ефимом и так стоял я. Он видел нас всех. Чего высматриваешь, сука? Лестница у тебя за спиной. Отойди от неё. Дети сбились в угол, прижавшись друг к другу. Маленькая Маша, та самая, что плакала громче всех, теперь молчала, закрыв рот ладошкой. Глядя на неё, всё ждал, когда опустит ладошку. На пса она кричала, а теперь даже не всхлипывала. Всё смотрела на Ефима.

При нём я тоже пока не мог выговорить ни слова.

Ефим остановился в трех метрах. Свет снизу делал его лицо почти кукольным. На этой растянутой улыбке и застрял взгляд: когда же наконец перестанет улыбаться? Закрыл люк, вернулся — и ещё доволен.

— Ого, мусорный класс сработал? — Ефим носком перевернул лапу мёртвой твари. От его весёлого голоса меня передёрнуло. Так на рынке хвалят редкую находку, а он носком ворошил тварь, которая только что пыталась сожрать нас. — Или ты труп жрешь, Кубраков? Пахнет... интересно пахнет.

Он нагнулся, посветил на сломанные когти. Заметив, что старший мальчик уже потянулся к лестнице, я заслонил ему дорогу. Ефим заметил это и выпрямился между нами и люком.

Не ответил. Губы пересохли, язык прилип к нёбу. Мышцы дрожали так, что боялся разогнуть колени: ещё шаг, и они подломятся при нём. А за мной дети, и он уже заметил, куда мальчишка хотел уйти.

Правая рука, та, что приняла эхо Хмурого, пульсировала жаром. Пальцы сами собой сгибались в крюки, впиваясь в ткань собственных штанов.

— Молчишь? — Ефим щелкнул языком. — Ну да, тебе сейчас трудно. Твое тело пытается привыкнуть к чужой воле. Это больно, да? Слышал, Наследники часто кончают дурью. Голова трескается, когда мертвецы начинают спорить за руль.

Он приблизился ещё на шаг. В правой руке был уже короткий клинок; вдоль него светились голубые руны. Нужно смотреть на остриё, а я засматривался на узоры и злился на себя. Он включил навык. Сейчас полоснёт, пока разбираю его проклятый рисунок.

«Танец лезвий, — подсказал голос в голове. — Старая работа одного из наших. Быстрый, но хрупкий. Ломается на второй секунде».

На второй секунде. Повторил это про себя, отступая на полстопы. Хмурый знал, что за работа; если он прав, нужно продержаться две секунды. Буду ловить запястье. За светящейся полосой мне всё равно не угнаться.

Ефим ещё смотрел мне в лицо, когда клинок уже пошёл ко мне.

У щеки свистнуло. Втянул шею; голубая полоска уже уходила в сторону, а только-только нашёл взглядом руку Ефима. Запястье он уже убрал. Продолжая искать его взглядом, едва не пропустил следующее движение. Так он меня сейчас и разделает. Готов был упасть, только бы клинок прошёл выше. Вместо этого повернулся боком, подхватив привычку Хмурого, и выставил правое предплечье. Больше подставить было нечего.

Лезвие заскрежетало по руке. Сжал пальцы так, что заболели суставы, — под кожей сразу затвердело. Удар прижал предплечье к груди. Ещё ждал, что сейчас прорежет, а клинок уже съезжал в сторону. Вся кромка давила на уплотнённую мышцу; потом давление исчезло. Успел разглядеть белый след. Кожа держала. Вот так и буду держать, раз ничего другого не успеваю.

— Каменная кожа? — Ефим удивленно вскинул брови. — Ты научился этому за час? Или... это не твои руки работают?

Ефим отвёл клинок, повёл влево. Я подался следом и понял, что купился, уже когда остриё задело бедро. По ноге потекло тёплое, через мгновение защипало. Кровь дошла до грязного пола, оставила ржавое пятно. Всё ещё хотелось подставить руку на тот удар, который уже пропустил.

— Скорость выше, — пробормотал Ефим, крутя запястье. — Тебе не угнаться, щенок. У тебя реакция трупа, а у меня опыт живого.

Ефим рубанул сверху. Я вернул руку к лицу; он рубанул ещё раз, и ещё. Три удара подряд. На каждый пришлось подставить то же предплечье — замахнуться в ответ уже не успевал. Потом повёл лезвие поперёк, заставил меня отшатнуться и сразу ткнул в живот, в открывшееся место. Встречая его лезвие, подставлял правое предплечье или уходил корпусом; на последнем ударе оно чиркнуло по боку. Руку приходилось возвращать к лицу так быстро, что в суставах хрустело. Мышцы тянуло до надрыва. Ещё не успевал выпрямиться после одного удара, а Хмурый уже заставлял подставляться под следующий.

Хмурый орал внутри: «Бей! Держи! Не отпускай!»

Пытался найти просвет между его замахами. Ударить бы сейчас — только руку от лица уберу, и он достанет до горла. За спиной шуршала моя куртка: дети прижимались вплотную, дышали так близко, что слышал каждый их вдох. Отступать хотелось всё сильнее. Но куда? Я отступлю, а он пройдёт к ним. Пришлось остаться между ними и Ефимом.

— Скучно, — надсмотрщик переступил через сломанный коготь, приближаясь к детям на полшага. — Ты просто мешок для побоев. Где твоя ярость? Где желание убить?

Ефим перехватил клинок ближе к гарде, разворачивая остриё вниз. Заметив движение, я оставил руку у лица — ждал удара туда. Ефим влез вплотную, и рукоять пришлась мне под колено. Одновременно он подцепил мою стопу носком. Попытался упереться, а она уже скользила из-под меня.

Нога подвернулась. Ударившись коленом о пол, задрал голову: Ефим прыгал на меня, клинок смотрел прямо в горло. Попробовал оттолкнуться от пола — с этого колена не успеть. Пригнуться тоже некуда. Его рука спускалась вместе с остриём; до неё ещё можно было дотянуться.

Его плечо поднялось. В голове вспыхнула чужая память: спина врага, холодное лезвие у шеи. Хмурый видел такой замах. Дёрнулся ещё до того, как остриё пошло вниз.

Подставив левую ладонь под запястье Ефима, отвёл клинок мимо горла. Правой схватил ту же руку выше кисти. Меня толкнуло назад вместе с ним. Удержал обе ладони на его руке, боясь даже перехватить поудобнее.

Мы столкнулись. Его рука застряла между моими ладонями, нож прошёл мимо плеча и ткнулся в стену. Ефим упёрся грудью, попробовал оттолкнуть меня без замаха. Я дал спине коснуться бетона — только кисть его не отпустил.

Ефим замер. Его глаза расширились. Он посмотрел на мои руки, сцепленные с его запястьем, и на то, как мои пальцы впиваются в его кожу, не давая вырваться.

— Стойка Хмурого... — прошептал он. Он выговорил имя почти без воздуха и подался назад, проверяя, удастся ли выдернуть руку. Пальцы у него побелели на рукояти. — Откуда ты знаешь стойку Хмурого?! Илья был мертв десять минут назад!

— Он все еще здесь, — сдвинул правую кисть выше на его запястье, прижал локоть к своему боку. Голос был мой, но интонация — чужая. Грубая, рычащая.

Ефим попытался вырваться, активировал ауру давления. Волна энергии ударила меня в лицо, заставляя закрыть глаза. Ноги соскользнули с места, спина ударила о стену. Но запястье держал. Попробовав поджать пальцы плотнее, понял, что они уже зажаты до предела. От его запястья оторвать их сейчас и сам бы не смог.

— Пусти! — закричал Ефим. Он бил меня свободной рукой, коленом, головой. На каждом ударе захлёбывался вдохом; давно сбился со счёта ударов и только прижимал его руку к себе, не давая отвести запястье. Отпущу, и всё это достанется детям.

Хмурый требовал держать. В голове от его команды становилось тесно, пальцы сжимались всё сильнее; я и сам хотел одного — чтобы Ефим остался здесь, со мной. За плечом шуршала детская куртка: старший заслонял малышку. Отпущу сейчас — Ефим дойдёт до них раньше, чем поднимусь. Вдавил его запястье в стену и перехватил правые пальцы плотнее.

— Ты не можешь сломать меня, — открыв глаза, вдавил его кисть в бетон ещё сильнее. Передо мной было лицо Ефима, перекошенное от бессильной ярости. — Ты сам себе зеркало. Ты используешь чужих мертвецов, чтобы чувствовать себя живым. Как и я.

Последние слова дались с кашлем. Ефим ударил меня лбом. Ничего больше не договорил бы, даже если бы придумал. Удержать. Только удержать.

Ефим зарычал и рванул руку на себя. С силой B-ранга этого должно было хватить, чтобы вывихнуть мне плечо. Но он упёрся в захват и остановился — чувствовалось, как напряглось его предплечье у меня между ладонями. Пальцы сжались еще сильнее, входя в мякоть.

Раздался хруст. Под пальцами. Ефим дёрнулся всем телом.

— А-а-а! — Ефим завыл, выпуская клинок. Рука повисла плетью. Следя за ней, всё ещё ждал нового рывка, а кисть только качнулась вслед за выпавшим клинком.

Он осел вслед за сломанной рукой. Я поднялся на ногах, пока он тянул меня вниз, и ударил основанием свободной левой ладони ему в нос. Целился близко, почти от груди: замахнуться больное плечо бы не дало. Содранную кожу обожгло, плечо отозвалось белой вспышкой.

Хрящ треснул, кровь брызнула фонтаном. Ефим отлетел назад, упав на четвереньки, захлебываясь собственной кровью.

Ефим приподнял голову и зашарил по полу целой рукой. Проследив, куда он тянется, нашёл глазами выпавший клинок. Он попробовал крикнуть, но захлебнулся звуком. Аура то вспыхивала, то гасла. Ждал, удержит ли он её; опять поверить, что с ним уже всё, было бы слишком дорого.

— Кто ты такой? — спросил он шепотом. Пока спрашивал, он отползал. Смотрел снизу вверх, ждал ответа. Ещё недавно это я ждал, что он скажет из люка. Теперь он хотел знать, кто перед ним, — наверное, мусорный класс такого делать не должен.

Подошёл ближе. Мои руки дрожали. Кровь текла из носа, смешиваясь с потом. Следил за его целой рукой. Она тянулась к полу, искала клинок. Отодвинул лезвие ботинком ещё на ладонь; Ефим увидел, что не дотянется, и поднял глаза. Вот теперь можно говорить.

— Я — наследник, — шагнул к нему и отвёл ботинком выпавший клинок к стене.

Он повернулся и пополз к лестнице. Посмотрел туда вслед за ним: к тому самому выходу, который он закрыл перед нами. Нет уж, сначала ответишь. Наступив ему на спину, перенёс вес на ботинок. Он прижался к грязному полу, взвизгнул. Дальше не пополз.

— Не надо, — простонал он. Ефим попробовал вывернуться из-под моего ботинка, но я перенёс вес на пятку. Он вцепился целой рукой в мою штанину. — Кубраков, слушай... Мы можем договориться. Северный Меридиан... они платят хорошо. Я могу дать тебе имя. Ранг. Деньги. Забудь про этих детей. Они расходник. Таковы правила.

— Правила написаны теми, кто выжил, — нажал ботинком, пока он не перестал тянуть мою штанину. — А я учусь у тех, кто умер правильно.

Мальчишка за моей спиной перестал прятаться. Выступил на полшага, чтобы увидеть лицо командира. Ефим поднял на него глаза и тут же отвернулся. Я подхватил его за ворот и повернул обратно. Пусть смотрит, кому только что назначал цену.

— Я не расходник, — выговорил мальчишка. Голос дрогнул, но он остался стоять.

— Слышал? — повернул лицо Ефима ещё чуть-чуть. — Смотри на него.

Схватил его за волосы, отрывая голову от пола. Лицо Ефима было месивом. Разбитый нос, окровавленные губы, глаза, полные ужаса. Когда он пришёл, ещё следил за его улыбкой, ждал, какую гадость сейчас скажет.

Теперь он сжимал губы, чтобы кровь не затекала в рот, и пытался угадать, чего я хочу. Пусть угадывает. От детей его голову всё равно отвернуть не дал.

Протянул правую руку к его поясу. Там висел коммуникатор. Защищенный биометрией. Ткнув в экран, получил требование отпечатка владельца. Ефим даже сейчас оставался хозяином этой штуки. Через неё он нас списал, и через неё я хотел добраться до приказа.

Осмотрел его искалеченную руку. Кожа на указательном пальце была цела. На экране мигнуло: «Правая кисть. Указательный».

— Прости, — опустил коммуникатор экраном вверх у своего колена. Слово выскочило само, привычное, будто нечаянно задел человека в очереди. А внутри меня наконец отпустило: вот он, под рукой, и больше никого за собой не прячет. Даже вдохнул свободнее.

Перехватил его запястье левой рукой. Правую пришлось поднести ближе: она отяжелела, и боялся промахнуться. Нашёл указательный палец, сжал. Ефим тут же попытался выдернуть кисть — я удержал запястье, не давая ему дотянуться до своей руки.

— Что ты делаешь? — Ефим завизжал. — Нет! Стой!

От его визга хотелось отвести руку. В памяти Хмурый ломал ветви, освобождая проход; за это движение и ухватился. Только здесь была рука Ефима, и я понимал, что делаю. Он дёрнул её, попытался столкнуть коммуникатор носком. Прижав край экрана коленом, оставил вне его досягаемости. Пальцы перенёс ниже сустава. Теперь он меня не собьёт.

Сжал пальцы и потянул, повторяя чужой хват.

Ефим кричал всё выше, потом оборвался. Хруст под пальцами скорее почувствовал, чем услышал: в ушах ещё гудело. Пришлось посмотреть на руку, чтобы понять, получилось ли.

Отпустил его руку. Палец болтался на лоскуте кожи. Сорвал его.

Ефим лежал в луже собственной крови, трясясь. Он даже не мог стонать. Только хрипел.

Приложил оторванный палец к сканеру коммуникатора. Экран мигнул красным, затем зеленым. Доступ разрешен.

Пока аура Ефима окончательно не угасла и система не заблокировалась, поспешил скачать последние данные. Достал свой телефон из внутреннего кармана рубахи, с третьей попытки включил приём по ближней связи. На коммуникаторе выбрал передачу журнала и схемы склада. Логи рейда. Список целей. Имя заказчика. Все, что могло помочь нам выбраться из этого ада.

Шкала ползла, а Ефим пытался сдвинуть локоть. Прижал его ботинком. Дождавшись зелёной строки на своём телефоне, открыл первый файл. «Вторичный контингент — списать». Исполнитель: Ефим. Поднял экран к мальчишке. Тот читал медленно, двигая губами. Потом посмотрел на лежавшего командира.

— Считайте это приказом, — повторил я. Теми же словами, которые он говорил нам через люк. Ефим зажмурился. Мальчик больше не прятал глаза.

— А нас теперь выпустят? — спросил он, не отрывая взгляда от Ефима.

— Приказ заберём с собой. Выход найдём сами.

Повернув к нему ещё работающий коммуникатор, включил передачу.

— Приказ отменяй. Сейчас.

Ефим попробовал отвернуться. Придержал его затылок левой ладонью. Он увидел микрофон у своего рта и мальчика перед собой.

— Вторичный контингент... выводить, — выдавил он. — Приказ отменён. Это Ефим.

Сверху что-то хрипнуло в ответ. Не стал ждать, пока они договорятся: на экране журнала появилась новая строка. Скопировал и её. Девять минут между списанием и отменой. Всё это время дети стояли здесь, у закрытой двери.

Сохранив файл, проверил второй — схема открылась. Служебная лестница за складскими нишами. Туда. Не к люку, где ждали его люди. Убрал телефон в карман рубахи и прижал ткань локтем, чтобы не выронить его, когда пальцы опять сведёт.

Потом разбил коммуникатор об его же голову. Пластик рассыпался осколками, экран погас. Ефим затих. Над нами по-прежнему трещало дерево.

Ефим больше не пытался подняться. Присмотревшись, заметил, как ходит грудь; из разбитого рта тянулся сиплый вдох. Живой. Пусть лежит и ждёт своих. Ни приказа, ни клинка у него теперь не было.

Выпрямился. Ноги подкосились, но устоял. На руках кровь. Чужая. Разглядывая её, никак не мог перестать сжимать пальцы.

Дети смотрели на мои руки и пятились при каждом движении пальцев. От пса они прятались так же. Хотел сказать, что всё, Ефим больше их не тронет, — и, повернувшись, увидел, как малышка закрыла лицо. Старшая девочка, которая тянула меня за ворот, подалась вперёд и остановилась. Убрав окровавленную правую руку за спину, левым предплечьем указал ей на младшего. Она присела к нему, подхватила под мышки. Мальчик, прочитавший приказ, встал между мной и малышкой — но уже лицом к выходу.

— Он за нами пойдёт? — малышка выглянула из-за мальчишки.

— Не дам. Не стойте здесь.

— Идем, — сказал я. Голос был хриплым.

Старший мальчик сжал кулаки. Губы у него дрожали, он крепко закусил нижнюю, потом взял за руку младшую девочку и повернулся к лестнице.

— Держись, — сказал он ей. — Только не отпускай.

— Я держусь.

Они пошли за мной, оставляя между нами шаг. Замедлился — замедлились и они. Приближаться боялись, остаться боялись ещё сильнее. Ну и пусть. Пусть держатся за мной, лишь бы дошли до выхода. Довёл их до котла. Старшая успела поставить малыша на ноги — он сделал шаг и повис на её руках. До лестницы ещё надо было пробиться.

— Лёша, он не может, — старшая удерживала малыша, пока я поворачивался к ним. — Смотри, падает.

Подхватил младшего локтем прежде, чем он ударился о пол. Он кашлянул мне в рукав. Живой. Все пятеро ещё здесь.

«Груз доставлен, — сказал Хмурый в голове. — Теперь идем искать сигарету. У меня есть дело». Голос был тихим, удовлетворенным.

— Ещё нет, — удерживая малыша локтем, посмотрел туда, где за нишами должна была начаться лестница. — Мы пока внутри.

Он недовольно шевельнулся у меня в голове. Подождал новой команды, всё ещё придерживая малыша: мы внутри, Илья, какое «доставлен»? Про сигарету отвечать не стал. Вдохнул дым и закашлялся. Покурим, блядь. Здесь уже и так было чем дышать.

Улыбнулся. Криво, через боль.

— Идем, Илья. Идем.

Подхватил малыша выше и заслонил ему голову, когда потолок начал осыпаться. Жар шёл волнами: поворачивал голову, искал воздух, а он забивался под воротник, обжигал шею. Перед глазами темнело. Прижав малыша ближе, приготовился передать его, если ноги опять подломятся. Бетонная крошка грохотала по полу; втягивал голову, будто сверху швыряли щебень прямо в нас, и старался накрыть малыша собой.

Правую руку тянуло вниз. Ефима ею удержал, а теперь будто свинцовый слиток поднимать приходилось. Пробовал согнуть пальцы, поправить малыша; они оставались скрюченными.

В голове уже стояло: груз, забери груз. Подожди, я хоть вдохну. Нужно было набрать воздуха и удержать ребёнка, а Хмурый всё гнал к своей ноше.

— Вставай, щенок, — прорычал голос в голове. Рык отдался даже в стиснутых зубах; поневоле выпрямил спину. — Груз не любит простоя.

Сплюнув кровь, опустился перед старшей и передал ей малыша: руки нужны были мне хотя бы на минуту. Рядом сбились дети. Пятеро. Пока старшая устраивала малыша, пересчитал головы, дождался, чтобы каждый поднял лицо.

— Я тут, — шепнула Маша.

— Вижу. Ближе к остальным.

Они закрывались руками, кашляли; на плач уже не хватало воздуха. Сам глотал его маленькими порциями, с привкусом меди и горелой пластмассы, и всё равно задыхался.

Двое взрослых D-рангов оставались у дальней стены. Тот, что раньше бредил, теперь молчал. Нагнувшись, тронул его шею. Никакого толчка. Второй сидел, опустив лицо к груди. Я взял его за плечо, потряс; он завалился на бок. Ещё тёплый, но грудь не двигалась. Искал пульс, чуть сдвигал пальцы, ждал — и слышал только собственный, грохочущий в ушах. Встать было страшнее, чем проверять снова. Но за спиной кашляли дети.

А Хмурый... Илья Хмурый лежал в углу. Всё слышал его голос и потому снова посмотрел на грудь, подождал движения. Ничего. Под воротом куртка оставалась влажной; наклонившись ближе, вдохнул знакомый запах пота и пороха. Хотелось окликнуть его вслух, заставить подняться — отвечать он теперь мог только у меня в голове.

— Нужно идти, — схватился за воротник Хмурого. Голос сорвался в хрип.

Тело ветерана было огромным для меня. Но когда пальцы сомкнулись на ткани, в голову толкнулась его старая привычка: поставить ноги шире, держать груз ближе к бедру. Бицепс напрягся, наполняясь чужой силой. Руку свело так, что открыл рот, собираясь выть, и зажал крик зубами: дети и без того боялись моей руки.

Потянул. Куртка затрещала по шву, труп сдвинулся на полметра. Ещё раз — до котла.

На бедре, где резанул Ефим, стало мокро. Опустив тело, прислонился боком к железу. Вспомнил, как Илья ставил стопы под грузом, и попробовал так же. Тело потянуло вдоль бедра, стало чуть легче держать. А колени всё равно тряслись. Илья, ты бы ещё показал, откуда взять сил до лестницы дотащить.

Переставив ногу, едва не упал: подошва поехала по маслу, крови и пеплу. Ворот Ильи оставался в правой руке. Левой пытался подхватить самого маленького, лет семи, — он опять обмяк на коленях старшей. На его вдохе свистело. Тянулся под него, а тело Ильи утягивало меня обратно. Девочка придерживала мальчику голову и ждала. Мне хотелось, чтобы она помогла, но свободной руки у неё тоже не было.

— Подержи его ещё, — попросил я.

— Держу. Только ты не падай.

— Оставь, — сказал голос Хмурого. Холодный, расчетливый. — Легче будет. Быстрее дойдем.

Глава 4

Кисть всё ещё держала ворот Ильи. Оставить тело. Пальцы продолжали тянуть ткань к себе, будто смогу поднять его вместе со всеми. Потом дошло, чего от меня требуют, — и от злости свело зубы.

Посмотрел на ребёнка. Веки закатились, на губах белела пена. Если оставить его здесь, он умрет. Сколько осталось, не знал.

Но правила клановых протоколов, которые зубрил перед поступлением на курсы подготовки — правда, бросил после первого же дня, — говорили: «Спасай актив». Активом был груз. Активом был навык. А ребенок? Ребенок был мусором.

Но эхо Хмурого знало другое. Его рука в моей памяти ставила ящик на пол и тянулась к детскому рукаву.

— Берём всех, — рыкнул я, освобождая свою кисть от ворота. Старший поднял голову. — Всех пятерых. За руки. За мной.

Старший ещё смотрел на Илью. Повторил: «За мной», — и он подал руку девочке. Теперь они ждали, когда возьму малыша. А кисть всё ещё помнила ворот. Для Ильи рук не оставалось: придётся отпустить кого-то из живых. Наклонился к Илье, прежде чем успел начать торговаться с собой.

Присев к Илье ещё раз, потянул за разорванный рукав, стянул куртку с плеча. Вторую руку пришлось согнуть в локте, а ткань осторожно отлепить от спины. Старался не смотреть туда, где белели ребра. Куртка легла мне на колени. Во внутреннем кармане стукнуло что-то твердое. Маленький чёрный носитель с кольцом. HMUR_09. Сухая кровь на краю, маркировка цела.

Повернул его к свету — правые пальцы тут же свело. В голове мелькнул тот самый ящик, карман, торопливый рывок молнии. Вот какой груз он забрал с собой. Сунув носитель обратно, застегнул карман и надел куртку. Рукава оказались длиннее моих рук; пришлось закатать их, чтобы не цепляться. В другом кармане захрустела пачка сигарет.

— Нашёл, — прижал ладонь к карману. Кольцо носителя упёрлось через ткань в палец; наконец-то груз можно было удержать, не отнимая рук у ребёнка. — Только курить здесь не будем.

Сказал и тут же закашлялся. Илья выбрал отличное место, чтобы напомнить о табаке: от дыма даже его сигареты, наверное, уже просились наружу. Застегнул куртку выше кармана. Его вещь, его дело — но сначала мой выход.

Подождал ответа. Хмурый молчал. На секунду даже стало обидно: первая наша договорённость, мог бы хоть буркнуть что-нибудь. Поправив ему ворот рубахи, я задержал ладонь на ткани. Не стал обещать, что вернусь сам. Запомнил котёл, пролом, расположение тел. Передам спасателям, если дойду.

Нагнувшись к мальчику, провёл предплечье под его коленями, принял затылок на сгиб другого локтя и поднял. Старшая помогла, придерживая спину. Вес удвоился — так мне показалось. В глазах потемнело. Но ноги держали. Распрямлял их сам, опираясь на чужую память о грузе. Малыш закашлялся у меня под подбородком. Тут уж перестал думать о весе, повернул его чуть набок, чтобы не захлебнулся.

По коридору должен был выйти к лестнице, а по ней — к люку. До марша мы не добрались: поперёк прохода горели балки, с них стекал расплавленный пластик. Щурясь сквозь огонь, искал место, куда можно поставить ногу. За пламенем ничего не было видно. Закрыл ребёнку лицо полой куртки и отступил. Жар добрался до волос на моём предплечье.

— Прохода нет, — голос в голове стал тише; я отворачивался от огня, уже не надеясь разглядеть проход. — Обходной путь. Складские ниши.

Вспомнив схему, которую забрал у Ефима, прикинул путь до ниш. Лестница начиналась за ними. Если туда ещё можно добраться, выйдем к ней с другой стороны. Повернул направо, в темный закуток, где среди груды ящиков виднелась узкая техническая дверь. Над ней чернела щель. Из-под потолка тянуло туда дым. Передал малыша старшей, усадил их за ящиком, старшего оставил на краю: видеть остальных и не лезть ко мне.

— Бей, — приказал Хмурый.

Разбежался. Или попытался. Ноги путались, бедро ныло. Ударил правым плечом в дверь, берег левое. Дерево треснуло, но не упало. Второй удар. Третий. Подхватив ручку правой кистью, сжал и потянул вместе с корпусом. Замок прошёл сквозь трухлявый край. Металл ударил по пальцам, но дверь отступила.

За ней оказалась кирпичная закладка. Два слоя, а не бетонная стена. В верхнем шве гулял воздух. Посмотрел на свои пальцы, потом на шов. Голыми руками — в кирпич? Хмурый уже заставлял поднять руку; задержав её на миг, проверил, хватит ли щели для пальцев. И потянулся сам. Оттолкнул дверь к косяку, освобождая себе место, и просунул пальцы в щель.

— Ещё!

Дёрнул верхний кирпич. Цемент осыпался, кирпич качнулся. Придержав его за край, чтобы не уронить себе на ноги, повернул и вытащил. За ним соседний.

Пыль забивала ноздри. Содранная кожа на тыльной стороне ладони мокла; кровь оставалась на кирпичах. После каждого хотелось отдёрнуть руку и прижать к себе. Выбирал следующий шов, втискивал туда пальцы и тянул: ещё один. Хмурый подсказывал, как повернуть кисть, но обдирал её я.

Над дырой разошлась трещина. Пока вытаскивал следующий кирпич, от неё побежали ещё две.

— Назад! — оттолкнул локтем старшего, который подступил слишком близко. Он оттащил девочку за ящик. Я отскочил, прикрыв голову локтем.

Кирпичи загрохотали по полу. Пригнув голову ниже, переждал, пока последние обломки перестанут отскакивать от ботинок.

Проход открылся. Узкий, заваленный щебнем, но проходимый. Рухнул на колени. Правую кисть трясло; удержать кирпич мог, разжать пальцы потом — уже плохо. Отгреб мусор ботинком, чтобы дети не порезались, и заглянул в дыру. Малыш кашлял за ящиком. Старшая не отпускала его. Старший выглянул — только теперь, когда позвал его рукой.

— Вставай, — сказал голос. Уже тише. Устало. — Время уходит.

Дождавшись, пока перестанут подламываться колени, выпрямился. Принял малыша у старшей. Старший первым подставил маленькой девочке колено под стопу, поднял до края пролома. Я прошёл боком, закрыв мальчику голову локтем. За мной пролезли остальные. Мальчик в одном кроссовке уронил второй в щебень. Потянулся за ним, и старший прихватил его за пояс: кроссовок оставался в подвале. Он посмотрел на пустую руку, молча сунул её в ладонь старшей.

Пересчитал. Младший на руках. Старший. Девочка семи лет. Мальчик без кроссовка. Старшая. Пять. Лезть обратно не нужно.

За стеной оказалась служебная лестница. Откуда-то сверху просачивался свет. Пожар снаружи бушевал вовсю, но здесь, в этом бетонном мешке, было относительно тихо. Только капала вода и гудели провода.

Сверху донеслись шаги. Несколько человек шли в одном темпе; никто не бежал и не сбивался. Остановился посреди ступени, не рискнув даже перенести на неё вес. Так по горящему складу ходили только те, кому здесь нечего было бояться.

— Патруль, — шепнул голос Хмурого. — Замри.

Свет фонарей метнулся по коридору над лестницей. Два луча. Три. Четыре. Прижавшись спиной к холодной стене, опустился, чтобы малыш не выдал нас кашлем на уровне перил. Под маршем была ниша за жестяным экраном. Приоткрыл его, посадил мальчика на свёрнутую куртку старшей. Остальные протиснулись следом. Старший удержал край металла, пока я убирал ногу. Прижали экран вдвоём, через рукава, чтобы он не звякнул.

Сердце било так часто, что уже не различал отдельные удары. В щель у края экрана ещё можно вылезти, броситься вверх. Присмотрелся к ней — и тут же представил малыша на руках и четверых, которые полезут за мной под фонари. Остался на месте. Старшая поддерживала малышу голову. Девочка семи лет упёрлась лбом в живот старшему. Мальчик без кроссовка подтянул босую ногу, освобождая мне место. Мы помещались. Значит, можно выдержать ещё немного.

— Тише, — приказал Хмурый.

И тогда произошло странное. Поймал ритм дыхания Хмурого — короткий вдох, задержка, выдох через нос. Попробовал повторить. Сердце всё ещё билось, но хотя бы перестал хватать воздух с хрипом. Раз. Пауза. Два. Пауза. Дыхание стало поверхностным, почти незаметным.

За щелью перестали расплываться тени. Различал, сколько шагов оставалось между бойцами, куда каждый направлял фонарь. Хмурый словно заранее знал, когда луч пройдёт по нашей стене; сжимался вслед за его подсказкой, а свет уходил выше экрана.

Повторял за Хмурым выдох. Он оставлял между ними столько тишины, сколько я мог выдержать без кашля. Но экран держал я. Металл постукивал о раму. Подтянув его ближе, сжал пальцы и прекратил стук. За жестянкой оставалось шестеро. Девочка упёрлась в старшего; держал край, не смея перехватить его: отпущу — металл опять застучит. Прижал сильнее и дождался, пока луч уйдёт с поручня.

Луч света проскользнул по стене над нашими головами. На верхнем пролёте остановился человек.

— Ефим на старом уровне. Канал пропал.

Подошва с кирпичной крошкой повернулась возле щели. Смотрел на неё и ждал. Старший держал девочку за затылок, прижимая к себе: она хотела отодвинуться. Шаги ушли дальше, вниз. Я не открывал сразу. Досчитал до десяти, убедился, что пролёт пуст.

— Идём, — скомандовал голос.

Поднял мальчика. Старшая забрала свою куртку с пола и накинула на плечи. Старший придержал экран, выпустил остальных. Мы двинулись. Перед каждой ступенью проверял, куда поставить ногу: стекло у края, провод поперёк. Переступал, ждал, пока пройдут дети, и лишь тогда поднимался дальше. За мной шли четверо, задевали пятки; больше не просил отойти. Но в одном месте оборванная проводка зацепилась за рукав старшей. Щелчок. Искры.

— Сука! — выругался я мысленно и оттолкнул провод локтем, не разжимая рук под малышом.

Снизу послышался крик.

— Там движение! На служебной лестнице!

Не стал ждать. Рванул вперед — настолько, насколько мог с ребёнком и раной на бедре. Старший поднимал малышку по ступеням, мальчик без кроссовка придерживал старшую за рукав. Оглядывался на каждом повороте. Четверо позади. Младший у меня. Куртка Хмурого зацепилась за гвоздь на ограждении, ткань затрещала. Отступив на полступени, дал рукаву слабину и высвободил его, прежде чем тащить детей дальше. Карман с носителем упёрся мне в грудь. На месте.

Лестница кончилась. Перед нами была металлическая дверь аварийного выхода. Запертая. Изнутри виднелся засов, но его ручка торчала в ржавом пазу. Поставив малыша на куртку старшей, опустился рядом, завёл правые пальцы под рычаг. Не сдвинулся. Попробовал ещё раз. Шевельнулся, но встал поперёк паза.

— Пробивай, — сказал Хмурый.

Ударил ногой в нижнюю часть двери. Засов не поддался. Ударил ещё раз. Правым плечом. Дверь гудела. За спиной снова застучали шаги. Схватив рычаг обеими руками, упёрся ботинком в косяк. Только бы он сейчас сдвинулся. Всё, что ещё оставалось в руках и спине, пустил в этот рывок. Потянул всем корпусом. Правая рука напряглась до предела. Кожа на предплечье лопнула по старой борозде.

Из крепления высыпалась ржавчина. Вырвав засов из перекосившегося паза, прижал дверь плечом. Она распахнулась наружу. Ещё секунду держал вырванный засов в руке, будто он мог понадобиться вместо двери. Потом увидел дождь в раскрытом проёме. Лишь бы теперь никого не забыть с той стороны.

На лицо попал дождь. Вдохнул жадно, до кашля: холодный воздух пах бензином и озоном, а не горящим пластиком. Хотелось постоять в проёме ещё секунду, подставить дождю рот. Обернувшись к мальчику, опять наклонился за ним.

Поднял мальчика; старшая забрала свою куртку с пола, накинула на плечи. Вывалился наружу, на сырую землю промышленной зоны. Упал на колено, выдыхая дым и кровь, но удержал затылок на локте. Старшая сняла куртку с плеча, подстелила. Мы уложили малыша вместе. Он кашлянул и вдохнул. Дождался второго вдоха, не отводя от него глаз. Даже повернуться к остальным боялся раньше, чем увижу, что грудь поднимется ещё раз.

Где-то далеко, за периметром склада, выли сирены. Полиция Разломов. Скорые. Люди.

Поднял голову. Глаза, воспаленные от дыма, видели мир странно. Цвета казались блеклыми, контуры предметов — излишне четкими. Дождь отстукивал по листам железа; слышал его даже сквозь сирены и собственный кашель. Старший вывел девочку на бетонный порог, придержал за локоть, спустил. За ними мальчик без кроссовка. Старшая уже сидела возле младшего. Все пятеро снаружи.

— Мы вышли, — прошептал я, ладонью опираясь на порог. Правые пальцы опять не хотели разжиматься.

— Мы не закончили, — ответил голос. — Груз доставлен частично. Пятеро живы. Другой... найди сигарету.

Усмехнулся. Смешок вышел истеричным. Другой груз лежал у меня в кармане, HMUR_09. А пачка — в соседнем. Посмотрел на свои руки. Черные от сажи, красные от крови, опухшие от ожогов. Хмурый заставлял эти руки таскать кирпичи, а я теперь не мог разжать их даже ради сигареты. Носитель прижал предплечьем: ладонью взять маленькое уже не сумел бы.

За дверью застучали ботинки. Захлопнул её, всунул вырванный засов в петлю и встал боком, придерживая ручку. За сеткой мигали синие огни, но люди смотрели к воротам, а не на нас. Набрав воздух, попытался перекричать сирены:

— Сюда! Дети здесь!

Голос сорвался. Старший закричал за меня. Девочка вскочила, замахала руками. Её кашель снова сменился визгом — и я впервые был рад его слышать. Пожарный за сеткой обернулся. Побежал к нам, на ходу вытаскивая инструмент. Проволока заскрипела, лопнула. Двое в жилетах протиснулись в разрез.

Держал ручку, пока один из пожарных не встал возле двери вместо меня. Отпустил — и ноги подогнулись. Он подхватил меня под мышку. Я попробовал повернуть голову к малышам: женщина из скорой уже приложила пальцы к шее самого маленького, расправила маску.

— Дышит. Ещё четыре маски сюда.

Четыре. Смотрел, как их надевают. Старший терпел. Девочка пыталась стянуть резинку; он взял её ладонь и показал на свою маску. Мальчик без кроссовка наконец разжал пустую руку. Старшая села рядом с младшим. Пять.

К нам побежали ещё люди. Услышав топот, поднял голову.

— Стоять! Не двигаться!

Замер. Полицейский остановился передо мной, посмотрел на руки, перевёл взгляд на детей. За ним гудела рация. Стоял в грязи, среди живых, и держаться больше было не за что. Он смотрел на кровь у меня на ладонях, потом на детей. Хотел сунуть руки за спину, не успел: пальцы опять свело. Полицейский всё видел. Но теперь видел и пятерых возле скорой. Кивнул туда прежде, чем смог объяснить, чья кровь осталась внутри.

Закрыл глаза. Хмурый больше не подсказывал, куда поставить ногу и как удержать спину. Бедро заболело так, что перестал на него опираться; следом обожгло ладони. Повис на пожарном, уже не стесняясь этого. Пожарный посадил меня на ступеньку, и хотя бы падать больше было некуда.

Усевшись, первым делом услышал голос полицейского:

— Боже мой... Что тут произошло?

Попробовал ответить сразу, пока он не принял меня за ещё одного раненого, который ничего толком не видел. Только воздух вышел со свистом, а слов не получилось. Пришлось согнуться над коленями и дождаться вдоха. Полицейский не ушёл: его ботинки остались передо мной, рядом с моей окровавленной повязкой. Значит, ещё успею рассказать.

Полицейский замолчал, давая мне отдышаться. Я сидел с закрытыми глазами и слушал собственный свистящий вдох. Сквозь него пробился тихий шёпот:

«Не теряй груз.»

Открыв глаза, увидел, как под дождём маски запотевают изнутри, по очереди. Дети дышали. Можно было говорить.

— Нас заперли, — кивнул на склад. — Командир Ефим. Он внутри. Рука разбита. Ещё трое наших у котла... Я не смог их вынести.

Полицейский присел, чтобы расслышать. Достал блокнот, начал записывать. Я показал место выхода, лестницу, объяснил, где тела. Про детей он переспросил отдельно.

— Пять, — поднял левый локоть вместо ладони и повёл им в сторону машин. — Здесь пять.

Их переносили через разрез в сетке. Старший оглянулся. Поднял ладонь, испачканную сажей. Я поднял локоть ещё раз. Получилось глупо, но он понял. Даже улыбнулся под прозрачной маской.

Достал телефон. Не пальцами — зажал обеими ладонями и вытолкнул из внутреннего кармана рубахи. Полицейский придержал, пока включал экран костяшкой. Журнал, схема, приказ. Копии у меня остались. Он прочитал подпись Ефима, поднял глаза и прочитал ещё раз.

— Откуда это?

— Его коммуникатор, — подвинул экран, чтобы ему не пришлось брать меня за руку. — Он нас списал. До того, как спустился.

Разрешив отправить файлы на служебный адрес, следил за пальцами полицейского. Только эти файлы. Носитель в куртке оставался моим; полицейский о нём не спрашивал, ничего не говорил и я.

Имя он взял из паспорта — вытащил из кармана рубахи, когда я сам не справился, вернул туда же. Потом написал мне номер, по которому можно сообщить, если ещё что-нибудь вспомню.

На моём телефоне появилось подтверждение доставки. Задержал на нём взгляд, перечитал адрес, хотя отправление уже прошло. Пока сидел здесь, приказ Ефима оказался на служебной почте. Теперь ему придётся объяснять подпись, а не только рассказывать, как прошёл рейд.

К этому времени мне стало так плохо, что спорить со скорой не получилось. Женщина разрезала брюки у бедра, прижала салфетку к порезу. Дёрнулся. Она не отпустила, дождалась, пока кровь перестанет пробиваться, и закрепила повязку.

Потом занялась руками. Правую держала за запястье, левой поливала пальцы над лотком. Чёрная вода сменилась красной. Следил, как она течёт, и впервые за всю ночь хотел чего-то простого: чтобы ещё лила. Чтобы хоть это не прекращалось.

В больнице провёл почти два часа. Левое плечо оказалось ушибленным, не сломанным. Врач дал попробовать поднять руку; я поднял наполовину и попросил больше не надо. Бедро промыли и закрыли повязкой. На ладонях кожа оставалась ободранной, ноготь слева был сорван.

Когда врач взялся за ободранные ладони, едва удержался на месте. Ефима держать было проще: там передо мной стоял Ефим, и отпускать его не собирался. Здесь хотелось выдернуть руки после первого касания.

Над правой кистью пискнул сканер. На экране светилась буква E. Рядом — пустое поле класса. Успел разглядеть, прежде чем врач повернул прибор к себе.

— Пробуждение было?

Врач придержал моё запястье, не давая повернуть сканер обратно. Букву я уже прочитал и теперь смотрел на него, ожидая, скажет ли сам. Он ждал моего ответа. Рассказать про детей было легко: они живые, их уже увезли. Про голос Ильи пока не мог сказать даже здесь, над лотком с собственной кровью.

— Кажется, — посмотрел на серый край кожи возле бинта. — На рейде.

— Утром в Реестр, — он положил прибор на стол, поднял мою кисть за запястье и опять взялся за бинт. — Здесь регистрацию не делаем. До осмотра не активировать.

Кивнул. Хотелось спросить, чем именно не активировать: хватку сейчас не мог даже нормально отпустить. Врач подвёл под мой локоть подушку, распечатал справку. Предложил остаться. Я позвонил матери — держал телефон между предплечьями, врач нажал нужную кнопку. Мама ответила сразу.

— Мам, я живой. Уже осмотрели. Домой приеду.

Она помолчала. В трубке звякнула ложка.

— Приезжай, — сказала она. — Остальное дома расскажешь.

Подписал отказ левой рукой. Кисть повело, фамилия съехала с линии. Врач придержал лист, дождался. Дал запасные салфетки и ещё раз велел утром зарегистрироваться. Положив справку к паспорту, я занялся курткой Хмурого. На осмотре держал её на коленях, теперь надел сам. Карман с HMUR_09 оттопыривался под ребром. Хмурый всё это время молчал.

От больницы меня подвёз знакомый медсестры. Я назвал адрес и спросил, сколько должен. Он махнул рукой, потом увидел бинты и сам открутил крышку бутылки с водой. Зажав её предплечьями, я выпил несколько глотков. Вода была тёплая. Проглотил и подождал: горло саднило, но нового кашля не было. На третьем глотке понял, как давно хотел пить. Всю дорогу удерживал бутылку коленями.

За два квартала до подъезда вышел. На улице пахло дождём и мокрым асфальтом; от чужих духов в машине мутило. Водитель дождался, пока сверну за магазин. Я шёл вдоль знакомых стен и придерживал куртку локтем. Пальцы ещё умели держать тяжёлое. Ключ на кольце брать уже отказывались.

У домофона повязка с правой ладони сползла. Наклонившись, поднял её с мокрого асфальта, прижал к ладони. Над считывателем мигал огонёк камеры. На пятом этаже светило кухонное окно. Мать не легла.

Полез за ключом. Левой рукой вытолкнул кольцо из кармана, правым запястьем прижал к считывателю. Замок не открылся с первого раза.

— Завтра, — сказал я тихо. — Сейчас к матери.

Внутри шевельнулся Хмурый. Я удержал кольцо запястьем у считывателя. Его куртка, его хватка — пусть. Адрес я назвал свой. И сейчас открою эту дверь, а груз дождётся утра. За спиной остался склад. У меня — файлы с подписью Ефима, первый уровень и чужой груз. За этой дверью ждала мать, которой я обещал просто разгрузку.

«Не теряй груз.»

Глава 5

Приложив ключ к домофону, подождал у закрытой двери. Поднёс его ещё раз — съехал, не удержался в дрожащих пальцах. Пришлось начать сначала, хоть от этого и хотелось выругаться на весь подъезд. Да что ж такое. До своего подъезда добрался, а войти не могу! Прижал ключ запястьем, чтобы хоть так удержать возле считывателя. Давай, открывайся. Мне теперь даже за дверную ручку страшно браться, а ты всё не пускаешь.

Палец соскользнул. На пластике остался жирный след, а над рукой мигнул красный диод. Камера. Вот уж перед ней я бы меньше всего хотел возиться: ещё спросит кто-нибудь потом, почему пришёл в крови. Бинты спрятать не получится, пока открываю дверь. Хотя бы лицо уберу.

Натянув капюшон до висков, поморщился: слишком туго, ткань давила на голову. Пока сойдёт — лишь бы в камере поменьше лица осталось.

Дверь наконец поддалась, когда я толкнул её плечом. Скрипнула, и пахнуло сыростью, кошачьей мочой. Наш подъезд. Я никогда не думал, что обрадуюсь этой вони.

Поперхнувшись на первом вдохе собственным запахом, остановился прежде, чем дошёл до лестницы. Даже подъездная вонь не перебивала гарь и медь. Мама сразу почувствует, стоит мне войти. Сначала бы до воды добраться, умыться — хоть лицо не показывать ей таким.

Руки горели. Разжав пальцы, постарался больше не задевать сползшую повязку: отлеплять её ещё раз без воды совсем не хотелось. Отогнувшиеся края марли открывали ладони, и я всё время косился на них. Пузыри, слезшая кожа, розовое мясо возле ногтей. Сажа въелась под ногти так, что их было едва видно. Дома это придётся отмывать; сейчас даже представить воду на этих местах было больно.

На правой ладони марля опять съехала. Я уже пытался её поправить после больницы: салфетки врач дал, чистые, всё как надо, а толку? Положить на ожог смог, завязать не получилось. Стоило потянуть узел, начинало драть кожу. Ослаблял — и бинт полз обратно. Сейчас даже за край браться боялся: другой рукой придётся тянуть поверх этих пузырей. Лучше уж дойду так, чем опять отдирать присохшее. В ванной будет вода, там и разберусь, только бы дойти.

Поднимаясь, всё забывал, что за перила лучше не хвататься: опора рядом, привычка тянуться к ней никуда не делась. Костяшки ломило, плечо ныло; стоило потянуться рукой, сразу хотелось остановиться. Под повязкой на бедре тянул порез. Приходилось опираться на перила предплечьем и смотреть на следующую ступеньку, а не думать, сколько ещё таких впереди.

На четвёртом этаже остановился, прислонившись спиной к стене. Подняться ещё на этаж мог. Наверное. Только почему даже стоять возле стены так трудно? Ладно, постою. Пока никто не видит, можно не делать вид, что со мной всё в порядке.

Я задержал дыхание: в голове стучало, хотелось хоть ненадолго остаться без этого шума. Склад всё ещё гудел у меня в ушах. Дожидаясь, когда шум отпустит, расслышал наконец дыхание: тяжёлое, с перебоями. Чужое. Я ведь задержал своё, а оно продолжалось.

Во рту стоял табак вперемешку с кровью. Я уже собирался набрать воздух, а оно всё продолжалось. Так страшно стало, что дышать расхотелось вовсе. Я ведь один на лестнице, откуда здесь табак? Даже рот был словно чужой.

«Где груз?» — Хмурый спросил так внезапно, что я едва не ответил: здесь, в кармане, куда ему деться? Стиснул зубы. Разговаривать с ним посреди подъезда ещё не хватало. Дети у спасателей, флешку я унёс. Всё сделал, Илья, дай мне дойти. Наверху мама ждёт; я ещё вчера сказал ей, что иду только разгружать, и сейчас она наверняка прислушивается к лестнице. До нашей двери один этаж, а я даже «привет» сказать ей боюсь: вдруг вместо меня снова рявкнет он?

Выдохнув, прислушался к ответу. Вроде бы не было, только шуршало где-то внутри — будто удалялись шаги по сухим листьям. Я постоял, ожидая, что он ещё раз спросит про груз. Шуршание стихало. Можно идти, пока опять не заговорил.

До пятого этажа, где находилась наша квартира, добрался уже без остановки у перил; оттуда видно было нашу дверь. Дверь была приоткрыта. Из щели тянуло запахом жареного лука и валерьянки.

Я задержался у щели: борщ. Мама сварила его и для меня тоже, а я всё ещё собираюсь врать ей про склад. От жареного лука захотелось есть, и вместе с голодом стало стыдно — она здесь ждала, пока я таскался по складу. Сейчас войду и увижу нашу кастрюлю, тарелку на столе. Сесть бы за наш стол и поесть, пока она возится рядом. Просто сесть и поесть, как до этого рейда.

Вот бы сейчас просто войти и спросить, есть ли борщ. Без Хмурого. Без этого груза, который он никак не даст мне забыть.

Из кухни падал жёлтый свет единственного плафона. Под ним мама, Елена, спала за столом, положив голову на сложенные руки. Перед ней стояла тарелка с недоеденным борщом. Она даже поесть не смогла, пока ждала, а я всё ещё собирался сказать, что просто задержался.

На пороге кухни замер, боясь сделать лишний шаг и не успеть даже убрать руки за спину. Боялся, что скрип половицы разбудит её раньше, чем я успею придумать ложь. Но стоять дальше я уже не мог: плечо тянуло, ладони жгло под грязной марлей.

До ванной было несколько шагов. Отмыться, убрать кровь с лица — тогда хотя бы не придётся начинать объяснение прямо на пороге.

Тихо закрыв входную дверь, проверил защёлку и замер от щелчка: после складских выстрелов защёлка ударила по ушам почти так же резко. Сейчас мама поднимет голову. Мать дернулась, но не проснулась. Только всхлипнула во сне.

До ванной дошёл, стараясь не задеть ни дверной косяк, ни курткой стену. Свет включать не хотелось — в темноте мать могла не заметить крови. Но снять присохшую марлю на ощупь я не решился. Повернул выключатель локтем, положил чистые салфетки на стиральную машину, куртку повесил на крючок.

Нашёл кран и пустил воду тонкой струёй. Подставил край повязки, подождал, пока марля отпустит. Боль стала острой, режущей. Я почти отдёрнул руку, но увидел, как отходит край марли, и удержал её под струёй. Ещё немного. Лучше потерпеть здесь, чем потом снова отмачивать прилипшее.

Холодная вода смывала сажу, грязь, кровь Хмурого. В зеркале над раковиной я следил, как плохо слушаются распухшие пальцы, когда я пытался их расправить. Вода текла по костяшкам, а чёрная грязь оставалась. Вокруг ногтей кожа сошла; на розовую плоть смотреть было трудно, но я всё равно проверял каждый палец. Этими руками ещё придётся взять ключ и открыть нашу дверь завтра.

— Леша? — Мать остановилась у ванной, ладонью придерживая дверь.

Она ещё сонная. Может, не успеет толком рассмотреть меня? Я приготовился сказать «иди спать», но горло уже саднило. Буду стоять и молчать — сама подойдёт, ещё и испугается сильнее.

Слишком резко обернувшись, зацепил плечом полку; хотелось увидеть маму, а не оглушить её грохотом флаконов. Флаконы качнулись. Вот ещё этого не хватало! Рука сама выхватила один, пока он не упал, и я уже хотел поставить его обратно, когда почувствовал, как сжимаются пальцы.

Хватка. Здесь, в нашей ванной, на шампуне. Отпусти, это шампунь! Обычный наш флакон. Я пытался убедить собственную руку, будто она могла меня послушать, а пластик проминался всё глубже. Мама уже стояла рядом, мне бы сказать ей хоть что-нибудь, но я всё ещё боялся загреметь полкой.

Пластиковый флакон смялся, из-под крышки брызнул шампунь, а пальцы свело судорогой. Разжимая кулак другой рукой, поставил флакон на раковину. Хоть здесь он уже не грохнется на пол.

— Я здесь, мам, — я прикрыл флакон локтем. Голос сорвался на хрип. Я откашлялся. Можно же сказать как обычно: да, мам, это я, иди спи. Две минуты — и буду в кровати. Я попробовал поймать этот ленивый домашний тон, только горло после дыма не слушалось. Мама ждала, и пришлось говорить как есть. — Это я. Тушил пожар... На складе. Я в больнице уже был.

Мама стояла в дверном проеме. На ней был старый халат, волосы растрепаны. Она видела, как я ловил флакон; скрывать руки было поздно. Она посмотрела на моё лицо, потом опустила глаза к ладоням. Вот тут я и спрятал их за спину — поздно, конечно. Теперь мама ещё и знала, что показывать не хочу. Я сказал про больницу и ждал, что этого ей хватит: меня уже осмотрели, можно выдохнуть. Но она даже из дверей не ушла.

— Пожар? — Мама упёрлась рукой в косяк и наклонилась, пытаясь увидеть, что я прячу. Вот этого «Пожар?» мне хватило. Мама ждала, а у меня кроме пожара ничего не было приготовлено. Скажу про детей — придётся рассказывать, зачем полез в подвал. Скажу, что помогал тушить, — она спросит, почему голыми руками. — Ты что, под краном прятался от меня? Лёша, я же вижу. Почему у тебя руки в крови? Ты скажешь мне наконец?

— Сажа, — соврал я, отвернувшись к раковине и набирая воду в кружку. Дрожащие пальцы едва слушались. — Ожоги мелкие. Я уже обработал... почти.

Мать подошла ближе. Она не трогала меня, только стояла рядом и морщила нос. Тот же запах, который чувствовал я, когда вошёл.

Что она могла тут ещё учуять? Гарью я бы отговорился. Но сквозь неё лез озон, грозовая резкость вперемешку с железом — от Разлома пахло именно так. Мама стояла рядом, а я не знал, слышала ли она когда-нибудь про этот запах. Если да, про пожар врать уже бесполезно. Я ещё раз потёр шею мокрым краем полотенца. Запах не исчез. В больнице тоже не смылся.

— Иди сюда, — мама отодвинула табурет и положила аптечку на стол. Аптечка была открыта. Мама даже спорить со мной не стала: садись, будем смотреть твои «мелкие». Я представил, как она перевернёт ладони под светом, и захотелось ещё раз сказать про больницу. Только повторять это было уже стыдно.

Я ещё стоял возле раковины, когда Хмурый заскулил: «Не трогай! Они увидят!» Кого он сейчас принимал за «них»? Маму? Она ждала с аптечкой, приготовила бинты для меня. Ей я хоть руки могу показать. Я пошёл к столу, стараясь разобрать её голос за его криком. Пускай орёт: после больницы я уже пробовал перевязаться сам, снова этого не хочу.

Забрав из ванной куртку, повесил её на спинку стула, подальше от открытой аптечки. Справку и лист отказа от госпитализации положил на стол. Мать прочла оба, ткнула ногтем в мою подпись.

Не дожидаясь второго приказа, сел на табурет. Под включённым матерью верхним светом пришлось моргать и щуриться: в ванной ещё можно было отвернуться от зеркала, а здесь мои руки лежали прямо перед ней.

Мама взяла мою правую руку. Кожа под её пальцами была горячей, воспаленной. Она перевернула ладонь. Я следил за её пальцами: только бы не задела волдыри. На чёрных подушечках её взгляд задержался, и мне стало стыдно за своё «мелкие». Ожоги второй степени, а я опять отмахивался, будто просто обжёгся.

— Кто тебя научил тушить пожар голыми руками? — Мама выложила бинты рядом с моей рукой и потянулась в аптечку за мазью. Мама поворачивала тюбики к свету, читала названия, искала нужный. Сидел, следя, какой тюбик она выберет, и всё ждал, когда наконец начнёт ругать. Хоть бы ругала уже. Тогда можно было бы буркнуть в ответ, что сам знаю, и хоть ненадолго стать обычным её сыном, а не тем, кого она теперь боится тронуть.

— Никто, — буркнул я, придерживая запястье на краю стола, чтобы не дёрнуть рукой. — Мам, потом поругаешь, ладно?

Вот сейчас бы рассказать ей: там дети были, мам. Как же я мог уйти? Она бы поняла. Но дальше начнёт спрашивать, как я их вывел, кто помогал. Придётся назвать Илью. От одной мысли о нём я опять вспомнил подвал, и слова про детей так и остались при мне.

Мать сверилась с назначениями, отмочила остаток марли и начала менять повязку. Средство защипало у края ожога. Стиснув челюсти до пульсации в висках, следил за бинтом, стараясь не дёрнуть руку, и вдруг перестал видеть мамины пальцы.

Кухня пропала. Вместо бинта — склад, горящие балки, Хмурый. Лицо у него корчилось от боли, и я хотел отвести взгляд: знаю же, что будет дальше.

Мама держала мою руку, я ещё чувствовал табурет под собой, но склад никуда не уходил. Хоть бы она опять назвала меня по имени. Вслед за пулей, входящей в грудь Ильи, почувствовал, как рвётся плоть, и услышал хрип умирающего человека. Не мог ни отвести глаза, ни вернуть их к маминому бинту.

— Леша! — Мать хлопнула меня по щеке. Легко, но ощутимо. — Ты меня слышишь? Не отключайся. Ты меня пугаешь. Скажи, если больно. Кричи.

Я моргнул — и снова различил мамины пальцы над бинтом. Ладонь жгло уже здесь, на столе. Мама смотрела мне в лицо, дожидаясь ответа; я задержал взгляд на ней, боясь опять провалиться в склад.

— Мне кажется... — Я посмотрел на мать. Она всё ещё держала мою руку под марлей, и убрать её было бы проще, чем договорить. — Мам, я вижу вещи, которых нет. Вот сейчас ты меня бинтуешь, а я опять на складе. Я знаю, что сижу здесь, но всё равно вижу.

Мама замолчала и ещё раз провела бинтом вокруг запястья, хотя повязка уже держалась. Я потянул руку к себе — она придержала, подняла глаза. Шесть лет назад так же смотрела на отцовский телефон: ждала ответа и уже знала, что привычного ответа не будет. Сейчас телефон не звонил, за столом сидел я, а она всё равно медлила завязать последний узел.

Я хотел спросить про отца, но мама наконец затянула бинт и опустила мою руку на стол.

Спросить бы её про папу. У него тоже было такое? Мама наверняка поняла, о чём я говорю: зачем бы ещё так долго тянуть с узлом?

Я открыл рот, но ничего не спросил. Она вспомнит, как он приходил с рейдов. Потом тот рейд, с которого не пришёл. Я ведь сам только что сказал, что вижу несуществующее, — ещё и про отца заставлять её рассказывать сейчас не смог.

— Знаю, — она пододвинула мне тарелку и развернула ложку ручкой к левой руке. — Ешь. Потом спать. Завтра обсудим.

Взяв ложку из-под её пальцев, задержался над тарелкой: теперь ещё и есть на её глазах, показывать, что сижу здесь. Борщ был холодным. Правая рука все еще болела, но хватка стала увереннее.

Я задел локтем куртку Хмурого на спинке стула. В правом кармане что-то стукнуло по дереву. До рта следующую ложку не донёс. Флешка.

Пока мама бинтовала меня, я про неё совсем забыл, а она всё время оставалась возле нашего стола. Я сел ужинать с вещью, из-за которой на складе убивали. На мамин вопрос соврал, руки показал — и теперь собирался доесть борщ, будто ничего больше не принёс.

Пока мать отвернулась к плите, проверяя кастрюлю, я незаметно скользнул пальцами в карман. Там лежала мятая пачка сигарет «Прима» без фильтра и маленький пластиковый предмет. На чёрном пластике блеснуло серебристое кольцо. Поворачивая находку к лампе, старался разобрать гравировку, не вытаскивая её целиком над столом: `HMUR_09`.

На складе эти буквы я едва разобрал среди огня. Теперь они лежали под нашей кухонной лампой, возле холодного борща. Хоть бы ошибся, хоть бы оказался какой-нибудь другой кусочек пластика. Но гравировка никуда не делась: та самая флешка.

Флешка была знакомая. Пачку на складе я только нащупал, а теперь разглядел: скомканная чужая «Прима» без фильтра. Так вот что Илья оставил в соседнем кармане.

Знал только: нельзя брать чужое. Самому смешно, мёртвому уже всё равно, но я держал пачку и ждал, что он сейчас велит положить обратно. При жизни он бы просто забрал пачку, даже объяснять не стал бы.

Сейчас его куртка висела на моём стуле, голос сидел в моей голове, а сигареты держал я. Вот как понимать, что человеку уже всё равно, если он орёт в тебе?

Я мог сунуть вещи обратно и сделать вид, что не заглядывал. Только на складе я сам унёс флешку. Кто теперь разберётся, что он за ней прятал, если я тоже от неё отвернусь?

Сунув флешку обратно в карман, вернулся к тарелке в надежде, что мать не заметила. Но мама уже сидела напротив, скрестив руки на груди.

— Что у тебя в кармане? — Она протянула руку через стол, ладонью вверх.

— Ничего, — я подцепил ложку, но так и не донёс её до рта.

— Куртка пахнет трупами, сын. А ты прячешь руки. — Мать убрала ладонь и отодвинула мой нетронутый борщ.

В этот момент флешка в кармане завибрировала. Тихо, едва заметно, но я почувствовал этот ритм, когда снова коснулся кармана куртки. Стоило прижать руку к карману, дрожь усилилась. Неужели биометрический замок чувствовал Хмурого во мне? Вибрация была слабой, но нарастающей.

Свет в кухне мигнул. Один раз. Два раза. Телевизор в углу, который мать забыла выключить, начал шипеть помехами.

— Что это? — Мать встала и потянулась к телевизору, но я придержал её за рукав выше локтя. Она оглянулась на меня, на мою руку — и перестала тянуться. Объяснения я ещё не придумал, зато уже понял, что ей нельзя хвататься за технику, пока у меня в кармане эта штука.

Переведя взгляд с телевизора на свет над столом, отнял руку от кармана: помехи начались от моего прикосновения к флешке. Шипение не прекратилось. Перестать трогать её оказалось мало; под курткой помехи тоже не спрячешь. Я вспомнил глазок домофона. Если помехи добрались до подъезда, кто-нибудь вызовет техника. А тот начнёт искать источник.

Вскочив, схватил с полки жестяную коробку из-под печенья и бросил туда флешку. До крышки дотянулся сразу, прикрывая носитель прежде, чем снова прижать коробку к себе. Коробка металлом заглушила вибрацию, но не полностью. Я прижал крышку: жесть мелко дрожала под пальцами. Что творилось внутри, я не знал.

— Мне надо выйти, — я прижал коробку к груди и шагнул к прихожей.

— Зачем тебе в три часа ночи выходить? — Мать встала между мной и дверью.

— Потому что мне нужно выбросить мусор. — Я поднял коробку, будто это могло что-то доказать.

Мусор в коробке из-под печенья, прижатой к груди обеими руками. Я сам услышал, как это звучит, но взять слова обратно уже не мог. Мать даже не посмотрела на коробку: всё это время смотрела мне в лицо.

Мама шагнула ко мне, перехватила меня за запястье выше повязки.

— Ты стал Пробуждённым, да? — Она отвернула моё запястье к свету, не касаясь ожога.

Компрессор холодильника щёлкнул и остановился. Под её взглядом чуть не повторил «ничего», так и не найдя сил ответить иначе. Мама всё ещё держала моё запястье; большой палец лежал выше бинта, как когда я был маленьким и она проверяла, не сломал ли я руку. Я посмотрел на этот палец и так и не выдавил новую ложь.

Я бы ещё мог соврать про склад, про врача. Только сейчас она спрашивала о том, что знала сама, а я всё ещё пытался закрыться словом «ничего».

— Отвечай, Лёша, — мама не отпустила руку, когда я попытался отвернуться.

— Да, — я перестал тянуть руку, вернулся к столу и поставил коробку. Слово далось с трудом, словно глотал стекло. — Но я не знаю правил. Я не знаю, кто они.

— Кто «они»? Кланы? Реестр? — Мама наклонилась ко мне, заслоняя дверь плечом.

— Все. — Я сел обратно; стоять под её взглядом было труднее, чем перед врачом.

Мать отпустила мою руку. Выпрямилась. Она перестала смотреть на ожоги и повернулась к входной двери. Халат на плече съехал, но мама не поправила его. Я ждал следующего вопроса; она вместо этого оглядела стол, где лежали мои бумаги. Я тоже посмотрел на бумаги. Ещё минуту назад прятал их от неё, теперь мама сама выбирала, куда спрятать. Теперь мы прятали одну тайну на двоих.

— Тогда слушай меня внимательно, — она собрала мои бумаги и спрятала их под куртку. — Если они пришли за тобой, они придут и за мной. Поэтому мы будем делать вид, что ничего не случилось. Ты идешь спать. Я убираю кухню. Завтра утром ты скажешь, что поранился на стройке. Понял?

Кивнув, задержал взгляд на коробке: кухню уберёт, но это-то останется звенеть.

— А флешку? — Я придвинул звенящую коробку к краю, поближе к ней.

Мама посмотрела на жестяную коробку, которую я только что поставил на стол. Она вибрировала так сильно, что металл звенел.

— Холод убивает энергию, — она открыла холодильник, убрала банку с нижней полки. Откуда это? От отца-рейдера? Я не знал. — Положи коробку в холодильник. Под продукты. Пусть остывает.

Я замер.

— Откуда ты знаешь? — Я удержал коробку на столе, не отдавая ей.

Мать отвела взгляд к раковине.

— Твой отец тоже прятал такие вещи в холоде. — Мама подвинула банку обратно, потом опять убрала: полка уже была пустой. — Когда приходил домой после рейдов. Он говорил, что тепло заставляет мёртвых говорить громче.

Я повторил про себя: «мёртвых говорить громче». Отец приходил с рейдов, убирал такие вещи под продукты, а я шесть лет после его гибели ничего об этом не знал. «Наследник» — класс, который я получил сегодня. Неужели у отца было то же самое? Я посмотрел на мать, но она уже отвернулась к раковине и тёрла чистый край. Расспрошу утром. Сейчас она держалась за него так, что побелели пальцы.

Медленно подойдя к холодильнику, открыл дверцу. Под гудение компрессора поставил жестяную коробку на нижнюю полку, между банками с огурцами и пакетом молока. Вибрация прекратилась. Я ещё подержал пальцы на крышке, ожидая нового толчка. Жесть оставалась неподвижной; теперь я слышал только компрессор и как мать возится у раковины. Убирать руку всё равно пришлось через силу.

Стоило убрать руку с крышки, как в голове щёлкнуло; домой, в тишину, Хмурый меня так и не отпустил. Хмурый зашипел — я слышал, как он давится словами, будто его самого заперли вместе с флешкой. Коробку трясти перестало, а его только сильнее задело:

«Не теряй её. Она — мой билет в ад. И твой тоже».

Глава 6

Я захлопнул дверцу холодильника. Свет в кухне снова горел без мерцания; после скачков стало легче смотреть на стол. Помехи в телевизоре исчезли.

Добравшись до своей комнаты, лёг на кровать не раздеваясь и закрыл глаза. Куртка мешала устроиться, но снимать её сейчас уже не было сил. Хотелось уснуть прямо так, до утра больше не поднимать рук и ни на что не отвечать.

Но я опять видел лицо Хмурого в последний момент жизни; стоило отвернуться от этого лица — собственную комнату тоже не удавалось вернуть. Его страх я узнавал, а вот ярость была чужой: я хотел остаться здесь, в своей кровати, он требовал встать и закончить то, за что умер.

Потом я расслышал девичий голос. Хмурый всё ещё говорил, а под ним тянулось что-то совсем тихое, тонкое, как паутинка. Я прислушался: если пропущу сейчас, уже не пойму, что она просила. Даже повернуться на кровати боялся, словно от этого голос мог оборваться.

В полусне я снова увидел маленькую руку у лестницы. Девочку я вывел, видел возле скорой. Почему же теперь никак не мог до неё дотянуться?

«Помоги...» — прошептала тьма.

Открыв глаза, не сразу понял, что лежу дома: в темноте ещё искал лестницу, по которой вывел девочку. Сердце колотилось, лоб был мокрый. Я смотрел в темноту и пытался вспомнить девочку возле скорой: вот она, живая, я сам довёл её туда. Зачем же только что звала? Вдруг я всё перепутал? Ладони ныли, подвал опять стоял перед глазами. Надо узнать про детей у человека, который остался с ними, а не у голоса в собственной голове.

Сев под светом включённой лампы, взял лежавший рядом телефон. Здесь хотя бы экран мой, с моими номерами, а не чужой голос. Флешка подождёт до завтра. А номер полицейского у меня есть — он сам дал, для таких звонков и дал.

Нашёл номер и задержал палец над вызовом. Три часа ночи. Сейчас разбужу человека, который и без меня весь день провёл на складе. А если он ещё там, отвлеку от дела.

Я уже почти убедил себя подождать до утра, но стоило посмотреть на номер снова, вспомнил маленькую руку. Полицейский хотя бы сможет сказать, где девочка. От того, что я дам ему поспать, её голос в голове не перестанет просить о помощи.

Подвинув кружку поближе, обхватил её через полотенце: жёсткая ручка давила на ожоги. Утро в квартире пахло остывшим борщом. На глубоком вдохе ночной резкости больше не почувствовал. Проверил ещё раз, как будто этого хватит поверить в обычное утро.

Ночью мама прятала мои бумаги под куртку Хмурого, освобождала полку для флешки. Я помнил, как она это делала, и оттого обычный запах борща только злил: почему дома пахнет как всегда, когда ничего уже не как всегда? Мама знает то, чего я ещё не знаю, а Хмурый и за утренним чаем не даёт мне покоя. Теперь я смотрел на обычную кухню и искал, что ещё придётся прятать.

Чай давно стал холодным. Полицейскому я всё-таки позвонил; дети доехали, вопрос про груз он не задал. Теперь очередь флешки. Пальцы ныли под повязками, и всё же чашку я держал. С руками мама помогла; оставалось не задевать ожоги.

А Хмурого ни перевязать, ни оставить на ночь в холодильнике не получилось — он снова говорил, перебивая мои мысли. Хмурый опять требовал груза. Я пытался допить чай, но возвращался мыслями к коробке в холодильнике. Вчера мать подсказала, куда её спрятать. Сегодня вынуть и открыть должен я, сколько бы ни хотелось посидеть ещё за кружкой.

Мать ушла в магазин за хлебом и молоком, оставив меня одного. Перед уходом она посмотрела на меня, и я уже приготовился отвечать про руки, про ночь, про то, почему не спал. Но мама ничего не спросила. Я остался сидеть над холодным чаем. Вчера она сама помогла спрятать флешку; теперь я даже не мог утешиться тем, что она ничего не знает. Знает достаточно, чтобы бояться, а объяснить остальное я ей пока не умею.

Достав из холодильника жестяную коробку из-под печенья, поставил на стол и задержался рядом, не берясь сразу за крышку. Та самая, куда я вчера засунул находку мертвеца. Коробка после холодильника стояла неподвижно, не светилась. Прислушавшись, не уловил вчерашнего звона под крышкой.

Но стоило мне протянуть руку к крышке, как в голове раздался щелчок. Пальцы замерли над жестью. Щелчок будто прошёл внутри черепа: я даже прислушался к кухне, но там всё осталось по-прежнему. А в голове уже проснулся Хмурый.

«Не играй», — проскрипел голос Хмурого. От этого хрипа я невольно сглотнул: будто ржавчиной драли горло мне, а слова всё равно выговаривал он. «Или всё сдохнет. Твоя мать сдохнет. Ты сдохнешь. Груз должен быть доставлен».

— Заткнись, — я прижал крышку и подождал, пока перестанет дёргаться рука. Приходилось разговаривать вполголоса: дверь в прихожую была открыта, мать могла вернуться в любую минуту. Вчера я обещал маме поспать. Теперь представлял, как она вернётся и услышит, с кем я ругаюсь за её столом. Спросит, что случилось, — а я даже не знаю, чем ей грозит этот мертвец. Он-то знает; только вместо ответа требует груз.

Поддев крышку, открыл коробку; сначала посмотрю, что лежит под ней, потом буду трогать. Внутри, среди крошек печенья и старой газеты, лежала флешка. Матовый чёрный пластик ничего не говорил мне о том, что внутри. После вчерашнего хотелось сначала убедиться: флешка сейчас просто лежит? Я подождал, потом принялся читать надписи — хоть здесь разберусь без подсказок Хмурого.

`HMUR_09` было выгравировано крупно; под ним пришлось вглядеться в мелкий серийный номер. Начинался он с «СМ». Конечно. Северный Меридиан умудрился достать меня даже за кухонным столом. Вчера использовал как мясо для приманки монстров, а шесть лет назад забрал отца в рейд, из которого тот не вернулся. Я всё ещё держал его клановую флешку.

Взяв флешку двумя пальцами, почувствовал холод даже через повязку и перехватил её за край: после холодильника её хотелось положить обратно, дать хоть немного согреться, но мать скоро вернётся.

На том же столе загружался мой ноутбук. Старый, гудящий как трактор; три года назад я купил его б/у для курсовой и так её и не написал. Раньше я просто ждал, когда стихнет этот гул; теперь стоял над ноутбуком с чужим носителем в руке. На синем экране шла загрузка. Давай, родной, хоть сейчас помоги.

Я рассчитывал вставить носитель, подождать пять секунд и открыть папку. Самое простое из всего, что мне сегодня предстояло. Но перед самым портом рука упёрлась в сопротивление. Воздух сгустился; я давил USB-разъёмом, будто пытался воткнуть иглу в твёрдую кожу. Хмурый напрягал мне предплечье, удерживал флешку, а я старался попасть в порт и не сломать её. От этого усилия рука дрогнула. Флешка соскользнула, ударившись о корпус ноутбука. Я поймал её на краю стола и всё-таки вставил в порт.

Экран погас сразу, как я вставил флешку. Я уже подумал, что угробил ноутбук, но он вспыхнул снова, ярче прежнего. Сквозь серую рябь проступали два глаза. Вглядываясь, различил карий цвет, тяжёлые веки и шрам над левой бровью. Хмурого узнал по этому шраму раньше, чем успел объяснить себе, откуда его лицо взялось на моём экране. Его глаза смотрели прямо на меня, сквозь стекло матрицы.

«Ты боишься?» — спросил голос. Я ждал привычного голоса в голове, а услышал треск из динамиков. Каждое слово приходилось разбирать отдельно, и всё же это было «ты боишься» — обращалось ко мне.

Руку я отдёрнул так, будто обжёгся о порт. Хотел сказать Хмурому, чтобы убирался, но сперва пришлось сглотнуть: сердце колотилось у самого горла. — Это вирус, — я захлопнул окно и ткнул клавишу ещё раз, когда оно вылезло обратно. — Просто вирус. Старая защита Windows зависла.

Но назвать это вирусом было легче, чем досмотреть. Я отвёл взгляд от экрана; глаза Хмурого успели повернуться вслед. Может, так показалось. Проверять второй раз не хотелось.

Выдернув питание ноутбука из розетки, остался перед работающим экраном: батарея, про неё-то сразу не подумал. Ноутбук продолжал работать от батареи. Двадцать процентов — много с ними не насидишь, зато на попытку разобраться с файлом хватит. Через Windows я только закрывал одно и то же окно. Надо было загрузиться отдельно. С Linux я хотя бы смогу разбираться с файлами в песочнице, вместо того чтобы тыкать в крестик и ждать, кто на этот раз вылезет. Я вспомнил флешку в ящике. Лишь бы не выбросил её вместе со старыми чеками.

Флешку с Ubuntu Live я давно забросил в ящик стола. Среди скрепок и старых чеков она наконец нашлась; я достал её и проверил, точно ли та. Сейчас перепутать её с пустой — только батарею зря посадить. Металлический корпус после холодильного холода казался тёплым, живым. Я знал, что на этой флешке: сам её подключал, сам с неё загружался. От неё можно было ждать систему, а не очередной голос мёртвого.

Хмурову флешку по-прежнему было неприятно держать: ледяная. Я положил обе рядом. На потёртой, знакомой была моя система; на чёрной — то, ради чего я затеял всё это. Я придержал чёрную за самый край. Перепутать порты сейчас было бы дурацкой ошибкой, но сжимать её сильнее не хотелось: она уже дёргала мне пальцы.

Подключив флешку с ОС, дождался перезагрузки компьютера, больше не трогая Хмуров носитель. Вместо синего BIOS появился пингвин. Я дождался запуска, не отрывая взгляда от экрана: сейчас опять вылезет Хмурый? Система загрузилась быстро. Хоть Windows с её бесконечными обновлениями и шпионской телеметрией больше не мешала. Проверил курсор несколькими движениями: слушается, окна сами больше не выскакивают. Всё равно ждал, что вернутся, но на экране оставалась система.

Теперь хотелось открыть файл и наконец прочитать его, а не ждать, когда из очередного окна на меня посмотрит Хмурый.

В файловом менеджере я подключил второй носитель и дождался надписи `USB Mass Storage Device`. Прочёл надпись ещё раз. Система видела всего лишь устройство хранения, не Хмурого. Ну так и я попробую увидеть файлы. Открыл носитель; пальцы всё ещё хотелось держать подальше от его корпуса.

В корне нашёлся `archive.dat`. Четыре гигабайта; для одной страшной рожи многовато. Я открыл свойства правой кнопкой мыши, но узнал только тип: бинарный поток. По расширению тоже ничего не поймёшь. Просматривая то, что лежало рядом с архивом, нашёл служебный файл, запустил просмотрщик и дождался окна поверх файлового менеджера. Оно потребовало ключ, указав AES-256. Открыть архив двойным щелчком, значит, не получится. Я уже прошёл через глаза на экране, а упёрся в обычное поле ввода.

Откуда мне взять ключ? Я попробовал имя Хмурого, дату его смерти — то немногое, что знал о нём сам. Просмотрщик каждый раз выставлял красный крестик. Я возвращался к полю пароля, уже понимая, что следующую комбинацию опять придумываю наугад.

«Глупец», — фыркнуло эхо. «Он никогда не ставил пароли на то, что любил. Ставил на то, что ненавидел. Или боялся потерять».

Боялся потерять... Я задержался над полем ввода. Груз? Деньги? Я перебирал то, что связывало Хмурого с долгом, но у него была ещё и жена. Что он боялся потерять сильнее?

Я ещё пытался выбрать пароль, когда вместо кухни навалилась больница. Воспоминание было чужим, но горечь от него пришлось глотать мне. Запах хлорки и гниения — я вдохнул, будто снова оказался там вместо собственной кухни. Монитор пищит ровную линию, а я всё жду, когда писк оборвётся и сердце опять начнёт биться.

Под белым платком я различал её бледное, осунувшееся лицо. Хмурый держал её руку; я чувствовал, как мешает перчатка, но он только что вернулся с рейда и даже экипировку снять не успел. Он целовал костяшки её пальцев. Мне хотелось отвести глаза, а в этом воспоминании я всё равно оставался возле неё.

Дата её смерти теперь была у меня в голове. Всего восемь цифр — день, месяц, год. На клавиатуре их можно набрать за пару секунд; только после этого воспоминания пальцы слушались плохо.

Набирая комбинацию, задержался перед последней цифрой: всё ещё чувствовал, как он держал её руку в перчатке. Чужая дата, чужая смерть — а я сейчас проверял, подойдёт ли она как пароль. Допечатал и нажал Enter.

После Enter я ждал того же красного крестика. Экран замер на секунду, и вместо отказа открылась папка. Подошло. Значит, я верно вытащил из Хмурого именно эту дату.

Файлов оказалось несколько десятков: текст, карты, видео. Я сперва полез к картам — по ним хоть пойму, куда идти. Но на картах и видео висели замки, а при щелчке открывалось пустое окно.

После угаданного пароля это было особенно обидно. Пускают посмотреть список и только. Я выбрал самый большой текстовый файл. `report_final.txt`. Открыл в редакторе.

Я торопился читать, пропускал строки и возвращался к ним, когда переставал понимать смысл. Отчёт командира группы D-ранга, «Северный Меридиан». Илья, прозвище Хмурый. Дата — позавчера. Выходит, он составлял это за день до резни на складе. Я стал читать медленнее: тут могли быть имена тех, из-за кого мы туда попали.

На слове «Получатель» я перестал листать и прочитал весь абзац заново: «...передача контейнера типа "Чистилище" произведена согласно протоколу 7-B. Получатель: Морозов-мл. Состояние груза: нестабильное. Рекомендуется немедленная эвакуация в Сектор 4 (Промзона). Любое вмешательство третьих лиц квалифицируется как измена клану».

На Морозове-младшем я задержался. Родня главы клана Геннадия Морозова. Я читал его фамилию на собственной кухне, а он подписывал заказы на смерть таких, как я, и знал про моего отца. Теперь хотелось добраться до него не меньше, чем до груза.

В поисках адреса пролистал ниже, не закрывая отчёт: теперь хотя бы понимаю, что в нём искать. В отчёте нашлись GPS-метки, а в самом низу — строки широты и долготы. Эти цифры уже можно было перенести на карту, вместо того чтобы гадать, где искать склад.

Перетащив окно с заранее сохранённой картой на второй монитор, развернулся к нему; там точку можно разглядеть целиком. Старенький, подключённый через HDMI: в него ещё можно было вглядеться, не наклоняя голову к гудящему ноутбуку.

Когда на карте появилась точка, я узнал район. Я там вырос. Заброшенные цеха завода радиодеталей, гаражи — туда дети ходили играть в войнушку, а взрослые сидели с водкой на скамейках. Теперь я смотрел, куда попала метка, и прикидывал дорогу уже к настоящему складу. Хмурый тащил меня в знакомые дворы. Только там, где раньше можно было играть, сейчас вполне мог ждать настоящий ствол.

Потянувшись сохранить адрес, задержал курсор над кнопкой: ещё не понял, что именно Хмурый предлагает делать с этой точкой. В отчёте груз уже передали — Хмурый что, хотел, чтобы я забрал его обратно?

Вентилятор завыл так громко, что я отвлёкся от адреса. Старый ноутбук шумел и раньше; я ждал, когда он сбросит обороты, но из решётки уже обдавало горячим. Почти обжигало. Я вернулся к экрану — сохранить бы хоть адрес, — а тот мерцал, и вместо строк отчёта шли символы, которые я уже не мог прочесть.

«Они идут», — голос Хмурого рванулся в голове, как на складе перед выстрелом. На экране выскочило предупреждение: «Проверка устройства. Уровень SS. Передача телеметрии». Я не успел дочитать адрес получателя.

От строк отчёта отвлёкся на красный индикатор Wi-Fi адаптера: мигал так быстро, словно тоже сейчас схватит инфаркт. Я следил за ним и ждал, что он погаснет, хотя сам ещё ничего не отключил. В углу просмотрщика бежали строки соединения.

Я выдернул питание, возился с Linux, а Wi-Fi оставил включённым. Моя же сеть! У запроса была дорога наружу, а я её оставил открытой. Строки шли одна за другой; разбирать, кому уходит запрос, было уже некогда.

IP, адрес квартиры — всё это уходило из моей кухни. Я представил, как мать возвращается из магазина, а у двери уже ждут её. Через час, через полчаса? Да какая разница, я даже не знал, сколько успело передаться. Остановить нужно сейчас.

Я потянулся выдернуть флешку. Она это запустила, с неё и начать! Но у самого порта задержал руку. Отключу её посреди этой мешанины — потом вообще ничего не прочитаю. Хмурый уже подталкивал плечо: хватай, рви. Я перевёл руку к адаптеру. Флешку надо сохранить, а связь оборвать.

Потянувшись к задней панели ноутбука, нащупал внешний Wi-Fi модуль — дешёвую свистульку, которую купил, когда сломался встроенный адаптер. Её-то я сам сюда воткнул; сейчас вытащу, и передавать станет нечем. Держал за корпус, тянул, ждал, когда поддастся тугой разъём.

Вместо этого хрустнул пластик. Я сжал корпус сильнее, чем хотел, и всё ещё пытался вытянуть его, пока пальцы давили поперёк. Опять Железная хватка. Да отпусти же! Я пытался разжать пальцы, а на контактах уже коротко сверкнуло. Я дёрнул сильнее, всё ещё надеясь вытащить модуль, а не разломать ноутбук.

В руке вместе с модулем оказались разъём и кусок боковой платы. Сначала я смотрел только на свистульку: вытащил. Потом заметил всё остальное. Я ведь хотел отключить сеть — зачем так сжал? Обломок уже держал, а силу в пальцах всё равно не мог вспомнить.

Ноутбук дёрнулся по столу; натянулся HDMI-кабель, и я вспомнил, что к нему подключён ещё и монитор. Хоть его-то не утащить следом. Запах горелого пластика заполнил кухню, перебивая запах остывшего борща. Я всё ещё чувствовал его, даже глядя на целую флешку: связь-то разорвал, а своё железо угробил.

Экран погас. По звуку я ещё следил за вентилятором: крутится, значит, ноутбук работает. Потом стих и он. Я ждал хотя бы писка — попроси питание, ругнись, только отзовись. В чёрном экране отражалась моя рука с обломком. Я слышал уже только звон в собственных ушах.

Я сидел, держа в руках оплавленный кусок пластика. Рука тряслась. Под бинтом проступило красное пятно; я надавил на край салфетки запястьем другой руки.

«Молодец», — одобрительно буркнуло эхо. «Теперь мы свободны». Я покосился на чёрный экран.

Свободны, ага. Клан мог получить часть запроса, а я даже адрес не записал. Флешка осталась целой. Отчёт я прочитал, карты и видео так и не открыл, а свой калькулятор только что разломал. С чем теперь пробовать дальше? Понадобится спец, живой человек, которого можно спросить и который ответит словами, а не глазами на экране.

Глава 7

Нужен был знакомый, которому я смогу сунуть эту коробку в руки. И потом забрать её обратно, а не ждать звонка от клана.

Перебирая контакты в телефоне, искал того, кто возьмёт трубку именно у меня, а не потребует прежде назвать, что принёс. Гена. Гена-Хакер. Мы учились на одном потоке в универе, пока я не вылетел. Код Гена любил больше девушек, а пиво — больше кофе. С девушками надо было разговаривать; код хотя бы честно выдавал ошибку.

Он работал в компьютерном клубе «Пиксель» на окраине района. Клубе, который знали все, кто хотел анонимно посидеть в сети или починить телефон, не показывая паспорт.

Циничный, алчный, трусливый — вот за что я сейчас ценил Гену. Лишний вопрос для него означал лишнюю опасность, а за работу ему можно было заплатить. Идеальный кандидат. Вот только платить почти нечем. Я задержал палец над его контактом: придётся просить как друга. С деньгами было бы проще.

По часам уже полдень. Проверил ещё раз, не ошибся ли после всей этой возни: мать ведь ушла ненадолго. Магазин рядом, мать должна вернуться с минуты на минуту. У меня нет времени объяснять ей, почему я вынес мозг своему единственному компьютеру.

Подтянув к себе рюкзак, раскрыл боковой карман прежде, чем подбирать обломки со стола. Сломанный адаптер сунул в боковой карман — Гена хоть поймёт, чем я угробил ноутбук. Флешку Хмурого вынул из обесточенного ноутбука, убрал в коробку, а коробку — в рюкзак. Для копии взял запасную пустую флешку из ящика, без Ubuntu.

Мать могла вернуться раньше, чем я доберусь до клуба; я оставил записку возле аптечки: «У Гены. Позвоню».

Проверил карманы куртки — там лежали смятые купюры, последние деньги, которые остались от последней стипендии перед вылетом из универа. Мало. Очень мало. Но на вход в клуб и аренду мощного ПК хватит. Плюс чаевые Гене.

Приподняв куртку, забрал лежавшие под ней справку и лист отказа, вернул во внутренний карман рубахи к паспорту. Только после этого надел куртку: бумаги уже не останутся на кухне.

Перчатки. Я натянул тонкие рабочие перчатки, которые носил для ремонта. На гладком пластике сразу оставались пальцы; перчатки позволяли хотя бы за этим больше не следить.

В прихожей я увидел себя в зеркале и задержался. Футболка та же, серая, растянутая, джинсы мои. А под глазами такие синяки, что хотелось спросить у этого парня, где его носило. Я попробовал расправить лицо, как перед обычным выходом из дома. Получилось только сжать губы. Таким мать меня сразу остановит в дверях — хорошо, что её ещё нет.

«Идем», — скомандовал Хмурый.

Открыв дверь, задержался на пороге: из коридора тянуло пылью и соседским жареным мясом. После горелого пластика я даже задержал вдох на этом запахе: у кого-то сейчас просто готовился обед.

Лифт не работал. Пришлось идти пешком вниз, по лестнице, считая этажи. Нога ныла на каждой ступеньке, и я продолжал считать этажи. До следующей площадки, потом ещё один пролёт. Хмурый подсовывал чужие проходы, но боль возвращала к лестнице: наступать на ногу приходилось мне, и спускаться тоже мне.

На выходе из подъезда я оглянулся. Камера видеонаблюдения мигнула красным огоньком. Или показалось? Солнце било в глаза, отражаясь в стеклах.

Натянув капюшон, вышел во двор, не задерживаясь под красным огоньком. Город жил своей жизнью. Дети кричали, машины сигналили, старухи обсуждали цены на огурцы. Я прошёл мимо старух с рюкзаком за плечами. Для них я всё ещё был студентом из подъезда; можно было пожаловаться мне на огурцы. Только бы не спросили, что с рукой.

До клуба «Пиксель» было три километра пешком. Или пятнадцать минут на автобусе. Сесть в автобус, показать лицо камере и оставить запись, на какой остановке вышел? Я посмотрел вдоль дороги. Пешком тоже можно нарваться на клановый патруль, зато свернуть получится сразу, а не просить водителя открыть дверь.

Свернув влево, пошёл через дворы и узкие переулки, подальше от автобусной остановки. Хмурый узнал этот поворот; в голове вспыхнул проход между гаражами. Я ещё не дошёл до гаражей, а уже знал, где придётся повернуться боком. Через тот проход можно срезать, минуя проспект. Сам я его не помнил — подсказывал Хмурый. Хотелось спросить, где он ещё здесь ходил, но на этот поворот я и так уже свернул.

Я зашагал быстрее. На повороте из кармана завибрировал телефон. «Верни HMUR_09. Пока не пришлось идти к тебе домой». Я проверил номер: неизвестный. Зато HMUR_09 знаю прекрасно, только что держал эту надпись перед глазами. Они требуют именно мою флешку. Сохранив снимок сообщения на случай, если отправитель сотрёт угрозу, свернул в следующий двор. Перечитывать её уже буду не посреди прохода.

Капюшон куртки Хмурого натянул глубже, всё ещё помня красный огонёк у нашего подъезда. Солнце светило прямо в глаза — прожектор на допросе, только выключить некому. Из-под капюшона я пытался разглядеть, куда иду: лицо прикрыл, зато теперь могу врезаться в первого встречного. Натянуть ткань ещё ниже хотелось до боли. Я оставил как есть; лучше видеть людей заранее, чем налететь на кого-нибудь и получить взгляды всех вокруг.

Вокруг кипела обычная жизнь: кто-то тащил коляску, кто-то ругался с курьером, кто-то просто жевал шаурму, глядя в телефон. За спиной у меня была флешка мёртвого человека, а здесь люди спокойно проходили мимо. На них я мог смотреть, пока сам не привлеку внимания.

Под перчаткой саднила ладонь. Я чувствовал повязку, а вспоминал кровь Хмурого — и тут же смотрел, не проступила ли она сквозь ткань.

Стоило увидеть чёрный внедорожник, я уже искал ближайший поворот. Машина проезжала, а я всё ещё ждал, что сейчас хлопнет дверь и меня окликнут. Сворачивая во дворы, старался держаться теней от многоэтажек, проверял окна и камеры подъездов, а потом поймал себя на том, что смотрю даже на детей в песочнице. Один поднял голову. Я уже свернул, прежде чем сообразил: ему-то от меня что нужно?

Во дворе пацаны лет десяти гоняли мяч. Я прошёл бы мимо, но они бросили игру и принялись изображать Пробуждённых. Один вытянул руку, замер в стойке, второй завалился, будто у него при активации эха порвались связки. Я узнал это движение и задержал шаг. Пацаны смеялись, тыкали пальцами в телефоны, передавали друг другу новостные ролики. Я уже догадывался, какой они смотрят.

— Видел, как тот мусорщик Е-ранга выжил? — один мальчишка ткнул в экран и поднёс его второму под нос. — Ему же руки порвало!

— Да он труп жрал, наверное! — второй выхватил телефон и, хохоча, отбежал с ним за мячом.

Меня замутило. Я отвернулся от телефона, но мальчишка снова выкрикнул «мусорщик», и я узнал собственную походку в его кривлянье. Я слышал, как они смеются, и хотел вернуться: я никого не жрал! Только что я им покажу? Повязки на руках? Так из-за этих рук они и смеются. Я сглотнул. Горло свело, и ни одного слова этим пацанам я так и не сказал.

Ускорив шаг и отвернувшись от пацанов, чуть не сбил прохожую с сумкой. Она обернулась, чтобы сказать что-то едкое, но увидела мои глаза и замолчала. Она подтянула сумку к груди и уступила мне полшага. Я прошёл, стараясь не задеть её ещё раз. Объяснять незнакомой женщине, почему меня трясёт, не хотелось.

Рука болела. Каждое движение отдавало фантомной болью в запястье, там, где у Хмурого отдавало после удара по складской двери. Я оттянул рюкзак за лямку и проверил боковой карман. Коробка с флешкой упиралась в пальцы холодным металлом. Крышка на месте.

Сунулась паника: а если сама флешка выпала? Приподняв край крышки, нащупал кольцо и закрыл обратно. Надавил ещё раз, убедился, что села до конца, и подтянул лямку. Пока коробка давила через ткань на бок, я мог идти дальше. Я отпустил лямку только после следующего поворота. Ещё немного — и начну открывать коробку у каждого подъезда, сам показывая всем, что берегу.

На углу проспекта, ведущего к клубу «Пиксель», меня окликнули. От знакомой хрипотцы я узнал его ещё до того, как услышал фамилию. Хотелось сделать вид, что окликнули другого; он уже видел меня.

— Кубраков! — Ефим поднял здоровую руку, перекрывая мне дорогу.

Я повернул голову. Ефим, клановый надсмотрщик. Вчера он бросил нас в подвале; я ещё помнил, как ждал там смерти, а он сейчас стоял посреди улицы, рядом с людьми. Сначала я увидел свежий пластырь на его лице и правую руку в перевязи. Хотел пройти мимо, пока он занят спутниками, но Ефим уже развернулся ко мне всем корпусом. Места на тротуаре ему, как всегда, требовалось больше, чем остальным.

Двое низкоранговых «слабаков» рядом с ним смотрели на него как на героя. Я бы охотно рассказал им про подвал, только сперва надо было пройти мимо него самому.

Ефим подошёл ближе и разглядывал меня от капюшона до грязных кроссовок. На повязке задержался. Я видел, как он смотрит, и ждал вопроса о складе: ради него ведь остановил?

— Ты чего такой дерганый, Лёша? — Он подался ко мне, вытянув шею над перевязью. После склада отлично помнил, кто я.

Я опустил глаза, делая вид, что рассматриваю свои шнурки.

— Экзамены, — я сунул руку в карман за телефоном, будто искал расписание. Голос дрогнул на первом слоге. Я договорил и остался стоять: пошатнуться перед Ефимом сейчас было бы хуже этой дурацкой отговорки.

Ефим хмыкнул и уставился на перчатки. У меня мелькнуло: сейчас спросит, зачем они на экзаменах. Но я вспомнил, как вчера держал его кисть, и перестал прятать руку. Из его перевязи торчал толстый бинт, указательного пальца под ним уже не было. Он тоже помнит. Я ждал, что заговорит о пальце, а Ефим только усмехнулся уголком рта.

— Удачи с экзаменами, студент. Не опаздывай. — Ефим вытянул здоровую руку мне поперёк груди, словно мог назначить и время, и дорогу.

Не отступая, достал телефон и открыл снимок приказа со склада. Тут не придётся придумывать отговорку: подпись у него своя.

— Погоди. — Я поднял экран к его лицу, но так, чтобы и двое рядом увидели. — Это твоя подпись?

Ефим прижал здоровую руку к телефону. Я отвёл экран, не дал накрыть.

— Не на улице. Убери, — он повернулся плечом к своим спутникам, загородив снимок.

— А меня на улице можно? — Я перелистнул. Отмена зачистки, та же подпись. — Ты хочешь, чтобы я прочитал вслух? Или дашь пройти?

Парень справа от него вытянул шею. Ефим попытался закрыть его плечом, но дёрнул перевязь. Рот скривился — и всё его высокомерие провалилось в эту короткую гримасу. Вчера он тоже так смотрел на свою кисть.

У киоска женщина перестала считать сдачу. Я подождал, держа экран между нами.

— Иди, — Ефим убрал здоровую руку и отступил.

Я оставил телефон поднятым, пока он освобождал мне дорогу. Ему хотелось, чтобы разговор закончился так, будто это он меня отпускает; я шагнул только тогда, когда между ним и его спутником хватило места пройти без разрешения. Экран теперь видел и этот парень. Убирать подпись Ефима раньше времени я не собирался.

Парень справа от него тоже посторонился. Второй смотрел уже не на мои перчатки, а на Ефима. Я прошёл между ними; никто больше не назначал мне экзамены.

Ефим двинулся в другую сторону. Он прошёл так близко, что его тень перекрыла мои кроссовки. Я остался стоять, пропуская его. Я почувствовал запах его духов — дешёвый одеколон и озон Разлома. Смесь, которая вызвала у меня приступ тошноты.

Хмурый рванулся изнутри так, что я перестал смотреть на перевязь. Видел только горло Ефима — вот оно, рядом, и здоровая рука уже не перекрывает дорогу. Моя рука дёрнулась; пальцы скрючились для хватки.

«Убей его», — шепнуло эхо.

«Нет», — ответил я сам себе, стискивая зубы до скрипа. «Если сейчас ударить, они придут все сразу».

Заставил себя вернуть дыханию счёт, не позволять Хмурому решать, когда мне хватать. Хмурый дышал так перед рывком; я попробовал повторить: вдох на четыре счета, выдох на шесть. На выдохе я смог расправить пальцы. Ещё раз вдохнул, досчитал до шести. Теперь рука оставалась внизу, хотя Ефим всё ещё был рядом.

Ефим ушёл, растворившись в толпе. За спиной я ещё услышал его: «Там другое было». Теперь приходилось объясняться своим.

Телефон я убрал только за углом; три снимка оставались на месте. Я ещё раз оглянулся на перевязь. В подвале он оставил нас умирать, а здесь говорил со мной об экзаменах. Мою хватку он помнил не хуже лица — зато при своих удобно было помнить только студента.

Дальше путь стал сложнее. Клуб «Пиксель» находился через два двора от кланового пункта выдачи снаряжения. На пути к нему висела новая камера наблюдения. Чёрный купол объектива смотрел прямо на тротуар. Мне нужно было пройти именно здесь, а хотелось спрятать лицо ещё до того, как я попаду под объектив.

Раньше я проходил под такими камерами, даже головы не поднимая. Теперь у системы были данные со склада. Пройду по тротуару — дам ей ещё и своё нынешнее лицо, чтобы сравнить.

Остановившись перед витриной магазина электроники, стал смотреть на отражение собственной фигуры, чтобы проверить угол обзора камеры, не поднимая головы. Камера была направлена не на дорогу, а на вход в подворотню справа. Там, в тени, торгуют нелегальными ядрами. Кому шла запись, я не знал, но между мной и объективом стоял фургон. Шанс есть.

Хмурый толкал к строительной площадке: там срежем, там нет камер. Я смотрел на забор. Откуда ему знать, что теперь там? Рабочих и охраны не видно; точно так же я не увижу того, кто ждёт за плитами.

«Туда», — скомандовало эхо.

Я упёрся пяткой в бордюр, не позволяя ногам свернуть на подсказанную дорогу, и вслух пробормотал: «Не туда».

Прохожие оглянулись. Девушка с собакой посмотрела на меня с опаской. Мужчина в костюме ускорил шаг и перешёл на другую сторону.

Я стоял посреди тротуара, споря с самим собой. Раньше я ждал от голоса очередного приступа боли. Теперь спорил с ним, куда свернуть, и ловил себя на том, что жду ответа. Хмурый помнил район пятилетней давности; забор перед нами мог стоять уже в другом месте. Проверять это предстояло мне.

«Логичнее обойти», — возразил я мысленно.

«Быстрее», — парировало эхо.

«Опаснее», — согласился я.

Прикинув, сколько ещё фургон простоит перед камерой, перестал спорить на месте. Пока я спорил, он мог отъехать, и весь мой обход оказался бы перед объективом. Я свернул к стройке. Быстрее доберусь до Гены — быстрее узнаю, ради чего мне угрожают.

На стройке не было рабочих. Леса стояли, бетонные плиты лежали у стены, замок на воротах заржавел. Воздух пах мокрой землёй и арматурой. После уличной толпы здесь я слишком хорошо слышал себя; хотелось миновать плиты как можно скорее. Я перебрался через забор, используя «Железную хватку», чтобы бесшумно подтянуться. Мышцы рук заныли, но я терпел.

Мои шаги отдавались от бетонных плит. Я ставил ногу медленнее, слушал, затихло ли эхо, и только тогда шагал дальше. За спиной зашуршала ткань. Я успел подумать, что собственной курткой задел забор, но звук пришёл уже оттуда, где я только что прошёл.

Развернулся лицом к тому, кто шёл за мной, уже не пытаясь списать шорох на свою куртку. Дать ему подойти со спины после этого шороха уже не мог. За мной, в пяти метрах, стоял парень в сером худи. Молодой, лет двадцати. В руках он держал телефон.

«Это конец», — пронеслась мысль. «Клан нашёл меня. Сейчас начнётся стрельба».

Сердце колотилось в ушах, мешая слушать, что происходит за спиной. Я ждал звука из-под его худи, а слышал только собственные удары. Я напряг правую руку, вызывая онемение, с которого начиналась «Железная хватка». Готовился схватить запястье, если он полезет под худи.

Парень в худи сделал шаг вперёд.

— Эй, брат, — парень показал мне погасший телефон, другой рукой уже шарил в кармане. — Зарядку для телефона не одолжишь? Или повербанк. Мой сдох, а мне тут ждать нужно.

Я смотрел на его телефон и всё ещё ждал, что он отбросит его и полезет за оружием. Он ждал зарядку. Мы так и стояли друг перед другом.

— Что? — Я разжал подготовленный кулак и отступил на полшага.

— Зарядку, говорю. — Он перевернул телефон экраном к себе и ещё раз нажал кнопку. — Вижу, ты местный, в районных делах шарящий. У тебя точно есть. Или знаешь, где взять.

Ещё раз осмотрел его с ног до головы, не поднимая подготовленную для хватки руку. Парень примерно моего возраста. Обе руки на виду, телефон погасший. Может, и правда просто зарядку ищет.

— Нет, — сказал я, отворачиваясь.

— Ну, жаль. — Парень сунул телефон в карман и двинулся к пролому в заборе.

Он прошёл мимо и опять достал телефон, проверяя кнопку. На мои перчатки даже не посмотрел. Я выдохнул, разжал кулак и двинулся к пролому. За спиной парень кашлянул; я опять обернулся с поднятой рукой. Вот дурак. Ему зарядка нужна, а я уже готов хватать.

За два квартала до клуба вышел на оживлённую улицу и сбавил шаг, подстраиваясь под прохожих. В людском потоке быстро всё равно не пройдёшь: впереди шли медленнее, сзади подпирали. После стройки я охотно позволил толпе вести себя до синей вывески «Пикселя». Здесь можно было смотреть на вход, а не оборачиваться на каждый кашель.

У входа в «Пиксель» я наконец отпустил лямку рюкзака. За стеклом темнел знакомый зал; осталось попасть внутрь и найти Гену. Синяя вывеска мигнула, когда я подошёл к стеклянным дверям. Датчики заметили меня, но створки остались сомкнутыми: сначала карта.

Считыватель висел рядом, я полез в кошелёк, ещё не успев подумать об отчислении. Студенческая всегда пропускала бесплатно, отдельного клубного членства я так и не завёл. Вытащив карту за потрёпанный край, задержал её перед собой, ещё надеясь войти как раньше. С фотографии смотрел я, ещё до Разлома. Вот его здесь и знают. Поднёс карту к считывателю, не убирая кошелёк: вдруг и сегодня пропустит с первого раза.

Считыватель мигнул красным. Я убрал карту, приложил снова, плотнее, задержал на секунду. Давай же. Лампочка опять осталась красной; сквозь стекло я видел зал, до которого теперь не мог добраться.

Студенты подошли рядом, продолжая разговаривать. Я ещё держал карту возле считывателя, когда один из них приложил свою. Створки разошлись; я отступил, пропуская их внутрь. Никто даже не спросил, чего я стою. Может, правда не заметили — я сейчас на это и надеялся.

Двери сомкнулись, и я опять оказался перед красной лампочкой. На дисплее вспыхнуло «Университет: пропуск отключён». Ну конечно. Я же вылетел. Сам это знал, а сюда пришёл так, будто для «Пикселя» всё оставалось по-старому. На карточке тоже ничего не изменилось, даже фотография. Хотелось стукнуть ею по стеклу: лицо-то моё, пустите.

Глава 8

Первую минуту я ещё ждал, что кто-нибудь выйдет и спросит, что случилось. Потом стало неловко торчать здесь с картой. Убрать её — значит просто стоять без дела. За спиной шептались; я не разобрал слов и оборачиваться не стал. Остался ждать.

Когда открылась боковая служебная дверь, я сразу повернулся к ней. Охранник был крупный, бородатый; посмотрел на меня у стекла и нахмурился. Я приготовился объяснять карту, но он уже протягивал руку.

— Чего встал? Пропуск есть? — Охранник придержал служебную дверь ногой и протянул руку за картой.

— Карта не сработала, — я показал красный огонёк считывателя и убрал карту в кошелёк. — Гена внутри? Администратор.

Охранник прищурился.

— Геннадий занят. — Он потянул дверь к себе, убирая ногу с порога.

— Скажи ему, Лёша Кубраков. По старому делу. — Я шагнул ближе к внутреннему телефону, который виднелся за его плечом.

Охранник ещё раз оглядел меня, словно решал, стоит ли отрывать администратора. Я повторять просьбу не стал. Он потянулся к телефону и набрал номер, а я смотрел на трубку: фамилия моя, голос сейчас услышит Гена, но ведь он может ответить, что никакого Кубракова не знает. Через стекло был виден зал, совсем близко. Охранник дослушал ответ и кивнул. Я всё ещё ждал, что скажут мне.

— Проходи. Но без шума. — Охранник нажал кнопку возле телефона и кивнул на распахнувшиеся стеклянные двери.

Двери открылись. Я вошёл внутрь.

Из зала пахнуло энергетиками и старым табаком. Под ними чувствовались пыль и нагретый пластик; я вдохнул и узнал «Пиксель», уже не пытаясь угадать, откуда за мной смотрят. Синие ленты вдоль стен оставляли зал в полутьме, над столами светились экраны. За таким можно было просидеть хоть с дипломом, хоть в архивах сети, а потом обнаружить, что давно пора домой.

Компьютеры здесь тянули то, на чём домашние задыхались, и аренда не съедала столько, сколько в дорогих центрах. Поэтому мы и возвращались — студенты, тестировщики, хакеры. Я тоже приходил сюда работать, пока ещё был студентом. Сегодня за компьютер садиться не собирался, мне бы до Гены добраться.

В коридоре пришлось смотреть под ноги, переступать провода. Компьютерные мозги гудели, как улей; я привык к этому гулу так, что за работой переставал слышать его вовсе. Сейчас каждый голос из зала хотелось разобрать — не меня ли зовут? В голубом свете экранов идти было легче, чем по улице. Уже видно дальний стол. Если Гена на месте, сейчас можно будет наконец сказать, что случилось.

За шторой Гена сидел в своей растянутой «Root Access», наклонившись к одному из трёх ноутбуков. Рядом был разобран серверный блок. Он, наверное, и не заметил, как очки съехали на нос; волосы торчали, будто он всё время запускал в них руку.

Разглядывая разобранный блок рядом с Геной, вспомнил свой погасший ноутбук: вырвал модуль, а дальше толку от меня не оказалось, даже включить его больше не смог. Здесь железо разобрали для работы, не потому, что не сумели остановить хватку.

Гена сидел в двух шагах, за его очками отражался работающий экран. Здесь хотя бы поймут, что я натворил. Хотелось начать с этого, попросить про ноутбук — будто я принёс ему обычную поломку. Надо было сразу идти к нему, а не геройствовать дома.

Войдя в закуток, дождался, пока Гена поднимет голову от ноутбука. Я уже хотел сказать ему обычное «здорово», только он продолжал смотреть и не поздоровался в ответ. Пришлось стоять перед ним, пока он узнавал меня под всеми этими повязками.

— Лёха? — Он встал из-за стола, зацепив провод коленом.

Я хотел ответить: да я, кто ещё. Заговорить сразу о флешке, чтобы он занялся ею, а не моим лицом. Но он уже смотрел на повязки, и я с опозданием понял, что для него это тоже всё впервые.

— Ты живой? — Гена протянул руку к моему плечу, но остановился, увидев повязки.

Прислонившись к стене, задвинул за собой штору, прежде чем отвечать на его вопрос. Кольца скрежетнули по карнизу; я придержал последнее пальцем.

— Пока да, — я показал ладони и опустил их обратно, пока не начали дрожать. — Но ненадолго.

Геннадий быстро оглянулся по сторонам, убедился, что в зале никого близко нет, и махнул рукой на стул напротив.

— Садись. Быстро. Ты выглядишь как покойник. — Он выдвинул стул коленом, освобождая мне проход к столу.

Сев напротив, посмотрел на свои перчатки на фоне его стола: теперь их не спрячешь за лямкой рюкзака. Здесь в них я ещё ни разу не сидел. Гена тоже заметит — объяснять придётся не только флешку.

— Мне нужна помощь, Гена. Техническая. — Я снял рюкзак и придержал его коленями, не позволяя коробке грохнуть об пол.

— Какая? — он уже тянулся к своему телефону, пряча его под стол. Я опустил взгляд вслед за его рукой. Позвонить кому-то он мог быстрее, чем я объясню.

— Расшифровка. Биометрическая защита уровня SS. Или около того. — Я вынул коробку, но крышку пока не открыл.

Геннадий присвистнул.

— Ты шутишь? Такой защиты нет даже у банков. — Гена убрал телефон и придвинул лампу к коробке. — Откуда у тебя такая игрушка?

— Нашёл, — я положил коробку под лампу. — Отчёт открыл. Остальное не могу. Оно дома само полезло в сеть.

Гена задержал взгляд на повязках, потом поднял его к моему лицу. Я поймал себя на том, что сижу, втянув голову в плечи. Гена всё видел; выпрямляться и делать бодрое лицо было поздно.

— Лёха, — он отодвинул коробку от своего ноутбука. — Что происходит? Тебя ищут?

Я молчал и смотрел на телефон, который он спрятал под стол. Гена проследил за моим взглядом, выложил его экраном вниз. Только тогда я перестал следить за его пальцами.

Тяжело вздохнув, Геннадий снял очки и протёр их краем футболки. Оставалось дождаться, что скажет без них; телефон он уже выложил, мой взгляд на него понял.

— Если это незаконно, я скажу «нет». — Он положил очки на стол между нами. — Если это опасно для меня — тоже скажу «нет».

— Это опасно для обоих, — я развернул к нему телефон с угрозой вернуть HMUR_09.

Он надел очки обратно. Посмотрел мне в глаза. Я ждал, что после угрозы он встанет и отодвинет мой стул к выходу. Гена ещё раз прочёл сообщение, потом посмотрел на коробку. Спросить, что внутри, ему хотелось даже теперь.

— Давай посмотрим. — Гена подтянул к себе свободный удлинитель и положил палец на выключатель. — Но если это вирус или слежка, я вырублю питание мгновенно.

Придвинув к Гене жестяную коробку из-под печенья, открыл её так, чтобы он сразу видел носитель. Внутри лежала флешка. Маленькая, чёрная, с матовой поверхностью. Под лампой было видно каждую грань. Хмурый напирал изнутри; я держал крышку, хотя она уже лежала на столе. Дай Гене посмотреть, чёрт тебя побери.

— Вот, — я развернул открытую коробку к нему, оставив крышку под ладонью.

Геннадий не трогал её руками. Он посмотрел на неё через увеличительное стекло.

— HMUR_09, — он подцепил флешку карандашом и повернул маркировкой к лампе. — Хмурый? Как прозвище?

— Имя владельца, — я придержал карандаш, чтобы флешка не соскользнула. — Он мёртв.

После слова «мёртв» Гена перестал разглядывать маркировку. Пока он поднимал глаза на меня, я успел пожалеть, что сказал это именно так. Но поправлять было нечего: владелец действительно умер.

— Ты несёшь в мой клуб улику против мёртвого Пробуждённого. — Он убрал карандаш и обе руки со стола. — И хочешь, чтобы я помог тебе её прочитать.

— Я хочу знать, где груз, который он должен был доставить. — Я указал на флешку под лампой. — Ген, я даже не знаю, что везти. А с меня уже требуют вернуть эту штуку.

— Груз? Какой груз? — Гена опять подался к столу, но носителя не коснулся.

— Контейнер «Чистилище», промзона. Больше не знаю. — Я открыл заметки на телефоне и подвинул его рядом с коробкой. В заметке повторил те же два слова, не прибавив ни адреса, ни имени получателя. — Вот. Этого хватит хоть за что-нибудь зацепиться?

Гена прочёл заметку до конца, хотя читать там было нечего. Потянулся к клавиатуре главного ноутбука. Я поймал себя на том, что уже жду ответа, будто он должен узнать склад по двум словам. Дай ему хоть подумать, Лёша.

— Промзона... Может, «Бета»? — Гена задержался у клавиатуры. — Старый склад, клан им управляет. Ядра высокого класса там хранят. Только ты не хватайся сразу за адрес, я пока прикидываю. Если Хмурый на них работал, а файл связан с его долгом...

Ждал продолжения про долг, всё ещё держа перед ним заметку. Гена вместо ответа отвлёкся на свой телефон: мигало уведомление от новостного агрегатора. Вернуть его к флешке хотелось сразу, но пришлось слушать новость, которую он уже читал.

— Слушай, Лёха. — Он повернул ко мне телефон с новостью. — Там пишут о гибели группы на складе. Называют их «террористами». Говорят, был пожар. Много жертв.

Сжав край стола, тут же отпустил его после хруста тонкого пластикового бортика под большим пальцем. Опять не успел остановиться до того, как сломал.

— Знаю. — Я сдвинул обломок на свободный край и убрал руки на колени. — Я оттуда, Ген. Из этого пожара. Читать мне новость не надо, лучше файл посмотри.

Он держал телефон ко мне, и мне всё ещё было видно слово про террористов. Скажу про детей — придётся рассказывать, кто их держал на складе. А я даже носитель прочитать не мог. Я смотрел на коробку и ждал, когда он уберёт новость.

— Если тебя найдут с этим файлом, ты станешь свидетелем. — Гена прикрыл новость ладонью. — А свидетели в таких делах часто не живут долго.

— Я не свидетель, — я придвинул коробку обратно к себе. Гена придержал её за край, и я не стал тянуть сильнее: в ней был носитель, а не повод бороться с другом. — Я исполнитель долга.

Сказал — и сам услышал, как это звучит. Пришёл к другу, а говорю так, будто меня послали сюда с поручением. Хмурый послал. Только Гена помогать собирался мне, и объяснять теперь тоже мне.

— Он умер, а груз остался. Я даже не знаю, что он вёз. Мне без тебя не разобраться.

Геннадий посмотрел на обломок бортика. Потом на мои ладони. Стул отодвинул чуть дальше, но коробку не вернул. Раньше он без спроса лез бы в мой рюкзак за зарядкой. Теперь ждал, пока я сам подам носитель.

— Хорошо, — Гена встал и выкатил из-под стола изолированный терминал. Я подвинул ноги, освобождая ему место; он сразу повернул корпус задней панелью ко мне, чтобы я видел пустое сетевое гнездо. После моего ноутбука это было убедительнее любых заверений. — Давай посмотрим, что там у тебя. Но я буду работать оффлайн. Ни одного подключения к сети.

Он подключил флешку к специальному изолированному терминалу. Экран мигнул. Появился запрос пароля.

— AES-256, — Гена подтянул клавиатуру поближе, оставив удлинитель под локтем. — Жёстко.

— Дата смерти жены, — я наклонился к клавиатуре и продиктовал восемь цифр.

Гена задержал пальцы над клавишами.

— Откуда ты знаешь? — Он повернулся ко мне. — Лёха, ты же сказал: нашёл.

— Мне подсказали. — Я указал себе на висок, не глядя на него.

Он ввёл дату. Секунду экран стоял на месте, и я уже хотел повторить цифры — вдруг ошибся. Потом вместо запроса открылась карта города. Я наклонился ближе: красная точка, возле неё координаты. Пропустило.

— Склад «Бета», — Гена провёл курсором под подписью. — Работает только ночью.

Я выдохнул и дочитал подпись ещё раз. «Бета». Теперь у груза было место, до которого я мог дойти, — а не только название, которое приходилось повторять Гене.

— Спасибо, Гена. — Я протянул руку к носителю, но остановился у самого порта.

— Не благодари меня пока, — он отключил терминал. — Вынеси эту штуку отсюда. И забудь, что ты был здесь.

Вынув флешку из порта, положил её в коробку, пока Гена не передумал отдавать. До этого всё следил за Гениными руками, теперь следил за своими: только не урони, осталось закрыть крышку и уйти.

— Если спросят, меня не было. — Я защёлкнул крышку коробки и придержал её ладонью.

— Тебя и не было, — Гена убрал выключенный терминал под стол.

Я дошёл до выхода, и стеклянные двери разошлись передо мной. Снаружи опять пришлось щуриться от солнца. Я уже собирался идти к «Бете», когда понял, что повторяю название, а сам даже ворота не выбрал. В промзоне их десятки. Остановился на ступеньке, открыл заметки, набрал «Бета» и оставил курсор после слова. На карте была красная точка. Номер корпуса тоже был, я просто поторопился забрать флешку и не прочёл его. Придётся искать на месте.

Телефон завибрировал. Гена.

— Лёха, вернись, — он говорил вполголоса; я видел через стекло, как он задвинул штору у своего стола. — Там второй раздел. На выключении вылез. Я его не открывал.

— Сейчас вернусь. Ген, не убирай терминал, ладно?

Я повернул обратно, придерживая коробку в рюкзаке. Только что хотел уйти с одним названием склада. Гена мог выключить всё и промолчать: сам ведь велел забыть, что я был здесь. Но позвонил. Я смотрел на его задвинутую штору и уже меньше боялся, что снова услышит мою фамилию и отправит за дверь. Хмурый всё ещё требовал груз — мы посмотрели только верхний слой.

Придерживая плечом дверь серверной «Пикселя», вошёл следом за перенесённым туда терминалом. Гена перенёс туда изолированный терминал и теперь освобождал стол под него. На двух мониторах шла обычная работа; третий он приготовил для изолированного терминала. Мокрая рубаха холодила спину. Я слишком хорошо чувствовал куртку на себе: гарь, чужая кровь, тот сладковатый запах, который принёс со склада. Хоть здесь, рядом с Геной, он мог бы выветриться.

Гена стаскивал со стола провода, освобождал место, а ожидание всё равно резало виски тупым ножом. Я провожал взглядом каждый провод: ещё один, теперь можно ставить терминал? Он сдвигал следующий, и я снова ждал.

«Ген, давай быстрее» уже вертелось на языке. Быстрее чего? Он вернул меня, сам перенёс сюда терминал, а я собирался подгонять его, стоя у двери. Я дождался свободного места на столе. Вот теперь хотя бы понятно, сколько ещё ждать до экрана.

Гена сел допечатывать команду. Я подошёл к столу, пытаясь поймать его взгляд, но в толстых линзах отражались все три монитора. Ему было видно меня, мне — только эти окна. Пальцы замерли над клавишами. Ну вот, теперь слушает. Я столько времени хотел, чтобы он отвлёкся на меня, а как только дождался — уставился на стол. Начать можно было с угрозы, с мёртвого владельца, с того, что я не дойду до склада без его помощи. Всё это Гена уже слышал.

— Ты чего такой дерганый? — Гена отодвинул мышку от меня, заметив, куда тянется моя рука. Голос у него был всё тот же: хриплый, словно только что докурил. Хотя бросил он ещё на первом курсе — пожалел денег. Раньше я бы спросил, сколько пачек он сегодня сэкономил, а он послал бы меня и продолжил работу.

Сейчас такую шутку произнести было проще, чем сказать, чего я от него хочу.

Но я уже один раз ушёл отсюда с неполным адресом. — Лицо как у человека, который увидел собственную смерть и решил, что она скучная.

Шагнув к столу, остановился на скрипе подошвы по линолеуму. Стерильный холод серверной словно сделал этот скрип ещё громче; я замолчал, хотя отвечать толком и не начинал. Хотелось признаться: устал, Ген, совсем. Но тогда он вполне мог отправить меня отдыхать. Я даже представил, как хорошо было бы сесть и ничего от него больше не требовать. А Хмурый? А угроза в телефоне? Нет, сначала раздел.

— Экзамены, — я отступил от стола, убирая руку за пояс. Голос на этом слове дрогнул. Вот тебе и шутка: скажи её нормально, Гена хотя бы усмехнётся. Я попытался улыбнуться сам, подождал ответа — он молчал. Ну давай, хоть скажи, что экзамены у меня закончились. Но Гена смотрел серьёзно, и я договорил уже без всякой надежды его рассмешить. — Вылетел со второго курса. Репетиция нервов.

Гена посмотрел на меня поверх очков. Шутка была дурацкая. Но правду про Хмурого я ему всё ещё не сказал.

Развернув кресло, Гена сдвинул очки ниже, и за отражениями мониторов я наконец различил глаза. Проследив за его взглядом от своего плеча к пальцам, попробовал ослабить хватку на краю стола. Окончательно отпустить не смог: без этой опоры стоять перед ним было ещё труднее.

Зачем вообще рассказал ему про экзамены? Мы с универа дружили, он видел меня и перед сдачами, и после. Такого студента я ему ещё не показывал.

— Синяки под глазами не от зубрежки, Леха. — Гена опёрся локтями о подлокотники и развернулся ко мне всем креслом. — И этот нервный тик... ты всё время бережёшь левое плечо, а сам к столу тянешься. Это не стресс студента-отличника. Это симптом передоза или травмы. Что у тебя? Оружие? Наркотики? Или ты стал Пробуждённым и теперь боишься, что Реестр заберет твою душу вместе с паспортом?

Положив коробку на стол, снял перчатку с правой руки, не пряча больше бинт от его взгляда. Гена посмотрел на бинт, потом на треснувший бортик, который принёс из закутка вместе с терминалом. Лгать дальше было поздно.

— Есть кое-что, — я положил руку на стол, рядом с его мышкой. Пластик под пальцами был тёплым. Я посмотрел на закрытую коробку. До второго раздела сам я так и не добрался. Убери он сейчас терминал — снова выйду отсюда почти ни с чем. — Поможешь открыть?

Гена посмотрел на мою руку. Потом перевел взгляд на коробку. В ней лежала флешка, которую я забрал у Хмурого. Та самая, от которой коробка звенела, пока мама не велела убрать её в холодильник. Там жесть наконец успокоилась. Я вспомнил эту дрожь и посмотрел на коробку: сейчас она лежала спокойно, а я никак не мог дождаться, что скрывалось во втором разделе.

Он откинулся назад, скрестив руки на груди.

— Нет. — Гена накрыл сетевой кабель ладонью и отодвинул его от терминала.

Глава 9

— Почему? — Я открыл коробку и придержал крышку, не давая ей захлопнуться.

— Потому что это чужой носитель, Леха. — Он подцепил кабель и убрал его под соседний стол. — А чужие носители — это вирусы, слежка или легавые. Если там что-то незаконное, я сяду. Если там вирус, я потеряю базу данных клиентов. Мне нужно есть. Понимаешь? Еда, а не героизм. Я тебе верхний раздел прочитал. Во второй лезть не обещал.

Я посмотрел на убранный кабель. Гена думал о тех, чьи компьютеры стояли за стеной, а я хотел, чтобы он думал только о моей флешке. Спорить с ним было нечем. Рука начала неметь; я положил её на край стола, пережидая фантомную боль от Хмурого. Она простреливала предплечье, и я уже боялся не успеть. Клан «Северный Меридиан» уже рыщет по следу этой вещи. У меня нет роскоши торговаться.

Я полез во внутренний карман. Там была последняя пачка наличных. Четыре тысячи купюрами. Ещё пятьсот мелочью в кошельке — всё, что осталось от стипендии. Мы с матерью откладывали их на «чёрный день». Деньги на еду, на лекарства, на оплату коммуналок. Я держал пачку в кармане ещё несколько секунд. Дома эти деньги можно было разложить на покупки и счета; здесь я пытался купить за них несколько минут у человека, который вполне разумно хотел меня выгнать.

Выложив купюры на стол, задержался с открытым кошельком: мелочь тоже отдам, назад её теперь не уберу. Пятьсот рублей мелочью высыпал рядом из кошелька: монеты покатились, пришлось ловить запястьем. Зелёные бумажки на сером металле казались неприлично яркими. Я всё смотрел на них, хотя уже выложил: там, на столе, лежало всё, что мы с матерью откладывали, и сейчас Гена мог сказать, что этого мало.

Гена пересчитал купюры взглядом, потом посмотрел на меня. Я выдержал этот взгляд, хотя хотелось спрятать пачку обратно: теперь он видел, сколько у меня осталось. Он потянул к себе верхнюю купюру, задержал палец на ней и глянул на мои бинты. Я не убрал деньги. Гена отвёл глаза к флешке; значит, сумму ещё обсуждать будем, а дверь он передо мной пока не закрывает.

— Сколько тут? — Гена придержал купюры кончиком пальца, чтобы не сдуло вентилятором.

— Все, что есть. — Я выровнял стопку и убрал ладонь: пусть видит, что не торгуюсь пустым кошельком.

Он вздохнул. Тяжело, всем телом. Потом потянулся к флешке. Мои пальцы рефлекторно сжались, но я заставил их разжаться и вынул носитель из коробки. Гена взял устройство двумя пальцами, как щипцами, и повертел его в руках. Я держал раскрытую коробку рядом: он так сторонился носителя, что я уже ждал, когда тот вернётся ко мне.

— Странная штука, — он потёр корпус большим пальцем и повернул его к свету. — Корпус теплый. Биометрия?

— Просто открой, — я подвинул изолированный терминал к его коленям. Голос Хмурого в голове зашипел: «Не давай ему смотреть на лица. Смотри на цифры».

Гена вставил флешку в порт изолированного терминала. Экран монитора мигнул. Он запустил тот же просмотрщик и открыл второй раздел; окно тут же зависло. Гена щёлкнул ещё раз, дождался и перестал трогать мышку. Я следил за курсором, будто от меня требовалось поймать ту секунду, когда окно наконец ответит.

— Дай мне пару минут, — Гена отвёл мой локоть от клавиатуры и начал набирать команды в консоли, ругаясь себе под нос матом, коротким и сухим. — Черт. Система блокирует доступ к реестру. Это аппаратная защита. Кто делал шифрование? Это уровень SS-ядра, Леха. Откуда у тебя такая игрушка? Мусорщик?

— Нашел в мусорке, — я упёрся пяткой в ножку стула, не давая себе опять подскочить. Старая шутка. По тому, как Гена сдвинул очки на лоб, было видно: второй раз не смешно.

Гена хмыкнул, не отрывая глаз от экрана.

— В мусорке. Ага. — Гена повернул ко мне экран с заблокированным разделом. — Слушай, я могу попробовать обойти защиту через Linux Live, но это займет время. И риск. Если контроллер носителя повреждён, коротнёт порт. Готов ещё один комп угробить? Теперь мой.

— Я готов потерять все, кроме содержимого этой флешки, — я показал ему сломанный Wi-Fi-модуль, который сунул в рюкзак вместе с коробкой. — Знаю, Ген. Это твой комп. Я деньги выложил не потому, что мне твой терминал не жалко. Мне больше не к кому идти.

Положив модуль вырванным разъёмом к нему, убрал свою руку, чтобы мог разглядеть обломок. Ноутбук, который остался дома, я мог сколько угодно включать заново — экран уже не загорался. Сейчас Гена смотрел на то, что я выломал своими руками, и всё-таки держал флешку. Я оставил модуль между нами: пусть понимает, после чего прошу рисковать его терминалом.

Гена посмотрел на меня. Он взял модуль за уцелевший край, разглядел вырванный разъём и потянул к себе терминал. На меня уже не смотрел.

— Ладно. Сиди тихо. Не дыши громко. — Гена повернулся к терминалу и ткнул пальцем в выключатель: я должен был видеть, где он.

Он отвёл окно просмотрщика в угол изолированного монитора, открыл консоль и начал писать скрипт. Я пытался читать команды, но Гена успевал отправить следующую раньше, чем я разбирал предыдущую. Он разок стёр строку целиком, выругался и набрал заново. Прикусив готовое «что там?», отодвинул локоть, чтобы не мешать, и остался смотреть, как прогресс-бар медленно ползет вверх. 15%. 30%.

В голове шумело. Хмурый не молчал. Он комментировал каждый шаг Гены. «Медленно. Руки трясутся. Он любитель. Дай мне контроль. Я знаю, как взламывать замки».

«Ты мертвый ветеран рейдеров, — мысленно ответил я. — А он живой хакер. Заткнись».

Хмурый усмехнулся у меня в голове. Я уже открыл рот, чтобы ответить, и вовремя вспомнил, кто сидит напротив. «Живые всегда ошибаются. Мертвые точны».

Я посмотрел на запертую папку. Точный ты наш. Сам умер, а пароль мне подбирать. Гене говорить это вслух не стал: хватало одного спорящего с собой клиента.

На 60% загрузки экран вдруг погас. В черноте монитора вместо полосы загрузки проступило моё лицо. Бледное, с синими кругами под глазами; капля пота на виске блестела, хотя ещё недавно я мёрз. Я знал это отражение — дома всё оборвалось так же. Только теперь за клавиатурой был Гена.

— Что случилось? — Я подскочил на стуле и тут же прижал ладони к коленям. После чёрного экрана дома хотелось схватить хоть что-нибудь, немедленно остановить поломку. Здесь ничего хватать было нельзя: за клавиатурой сидел Гена, а не я. Пришлось остаться на стуле и дождаться его ответа.

— Заморожен процесс, — Гена быстро печатал, восстанавливая связь. — Защита реагирует на попытку прямого доступа. Нужно эмулировать авторизацию.

— Какую? — Я придвинул ладонь к сканеру, встроенному в корпус носителя.

— Ту, которую ты не можешь дать. — Гена отодвинул сканер от моих пальцев. — Отпечаток пальца владельца. Или...

Он остановился. Посмотрел на меня.

— Леха, кто был владельцем? — Гена перестал печатать и развернул носитель маркировкой ко мне. — Ты сказал Хмурый. Точно он?

— Мертвец, — я коснулся серебристого кольца, и запястье свело знакомой судорогой. — Точно он.

Гена моргнул. Потом резко отвернулся к клавиатуре.

— Шутник. — Гена сдвинул носитель под лампу, разглядывая гравировку ещё раз.

Я ждал, что он усмехнётся своей шутке. Гена уже смотрел в консоль. Пароль у него был; теперь он проверял программу, которая запирала второй раздел, а не подбирал ключ заново. Я пытался следить за строками, но не понимал, какую из них ещё можно отменить.

— Ген, а файлы останутся? Ты этим обходом их не сотрёшь?

— Может. Поэтому не толкай стол.

Отодвинув колени от столешницы, замер на стуле; больше ни одним движением не помогать этой поломке. Можно было спросить ещё, сколько значит «может». Только на экране от моего вопроса ничего не изменилось бы. А стол я и вправду толкал.

90%. 95%.

Кулер системного блока взвыл, набирая обороты, и я вслушался, не появится ли в этом вое треск. Воздух в комнате стал горячим; под курткой уже было душно. От горелого пластика я вспомнил свой ноутбук. Озон от Разлома всё ещё держался на одежде, смешивался с этим запахом, и я не мог понять, пахнет ли сильнее от меня или от терминала.

— Почти, — Гена наклонился к экрану, удерживая палец над клавишей отмены, пока полоса ползла дальше. Я видел свободное место возле клавиатуры и всё равно не подвинулся ближе. Он оставил себе возможность остановить процесс; мне сейчас хватало возможности смотреть. После девяноста пяти процентов ждать стало труднее, чем после первых пятнадцати.

Экран вспыхнул белым, и я моргнул, готовый снова увидеть ошибку. Вместо неё открылась карта города. Можно было различить отдельные корпуса; красные точки стояли прямо на зданиях. Я подался вперёд, уже не боясь спросить, что получилось: получилось, я сам это видел.

— Склад «Бета», — я придвинулся к экрану и провёл пальцем под номером корпуса. Текст был четким, без ошибок. Промзона. Часы работы: ночь.

Перечитал адрес, задерживаясь на каждой цифре: второго ухода с одним названием склада не хочу. Этот район я знал без карты: дорогу в школу, пустыри, на которых мы играли в футбол, ещё когда отец был дома. От знакомых улиц почему-то стало хуже. До этого склад был точкой, к которой нужно добраться. Теперь я представлял, где выйду из автобуса и мимо каких домов пойду.

— Это карта, — Гена задержал мышку над красной точкой, а другой рукой потянул за нижний край окна. Я уже наклонился читать номер корпуса, и он придержал окно, чтобы не увести строку из-под моих глаз. Потом опустил курсор ниже. Я проследил за ним: Гена не стал ни объяснять, ни шутить, только подождал, пока я разгляжу следующую строчку. — Но это не просто карта. Посмотри ниже.

Он прокрутил страницу вниз. Там лежал видеофайл. Небольшой, всего несколько мегабайт.

— Открой, — я придвинул монитор к себе, не давая Гене закрыть окно. Внутри меня все кричало: «Не надо! Уходи!» Но ноги не слушались. Хмурый толкал вперёд, но требовал смотреть на цифры, не на лица. Я удержал монитор перед собой. Хватит диктовать. Без этого видео мы опять пойдём туда вслепую.

Гена кликнул мышью. Видео запустилось.

На зернистой записи со скрытой камеры я сначала разбирал только контейнеры в тёмном помещении. Потом различил двух мужчин. Крупного, с выбритой головой, почти сразу перестал рассматривать: у второго, худощавого, была куртка, которая сейчас сидела на моих плечах. Я узнавал её раньше, чем мог разобрать лицо.

Хмурый. Живой Хмурый.

Лица были размыты, но голос слышен отчетливо.

— Это для дочки Ратмана, — говорил человек в куртке. Он поставил ладонь на контейнер, удерживая его между собой и лысым мужчиной. Голос был хриплым, усталым. — Если узнают — все сдохнем. Ты понял? Никаких следов. Никаких свидетелей.

Камеру тряхнуло. Человек передал другому металлический контейнер. Тот забрал его и вышел из кадра.

Видео оборвалось.

В серверной гудели кулеры. Я слышал их всё время, пока смотрел видео, но теперь Гена снял руку с мышки, и в этом гуле я не мог дождаться ни слова.

Гена медленно повернулся ко мне. Лицо было серым, и я ждал, что он скажет: по нему уже было видно, что фамилия на записи ему знакома. Хотелось услышать, что я не так понял.

— Ратман? Капитан Ратман из личной гвардии Морозова? — Гена свернул видео и отодвинул стул от стола. — Леха, ты понимаешь, что ты принес сюда?

Посмотрев на засохшее пятно у манжеты, потёр его сквозь ткань большим пальцем. Рукав всё ещё на мне. В этой куртке Хмурый только что передавал контейнер на записи. Контрабанда. Я унёс со склада и его долг, и доказательство того, чем он занимался до гибели. Гена отодвинулся ещё дальше; мне отодвигаться было некуда — я носил эту вещь на себе.

Доставить груз — это я от Хмурого слышал с самого склада. Уничтожить запись он не просил. Зашипел, когда открыли видео, — и я уже готов был сам решить, чего он хочет. Стёр бы файл, вернул носитель в коробку; стало бы тише в голове.

А потом чем заставить Ратмана говорить? Я не собирался отдавать ему запись. Пусть сам объяснит, зачем контейнер его дочери.

— Это уровень государственной измены, — Гена потянул мышку к себе, прикрыв другой рукой клавиатуру. — Лёха, это гвардия Морозова. Они не станут спрашивать, сколько ты за файл хочешь. Они спросят, кто ещё видел. И ты назовёшь меня. Даже если очень не захочешь. Если Реестр узнает, что ты был здесь...

Он оборвал фразу и потянулся к кнопке «Удалить». Я ещё слушал его про Реестр, а пальцы уже были возле кнопки. Он хотел избавиться от файла прямо сейчас. Наверное, думал, что вместе с ним исчезнет и причина прийти сюда. Мне оставалось снова тащить запертую флешку одному.

— Нет! — Я наклонился через стол, перехватывая его руку.

Я хотел только отвести его руку от кнопки. «Железная хватка» включилась прежде, чем я успел остановить пальцы. Запястье Гены осталось в моей ладони, а я продолжал держать, будто оно было ручкой двери, которую нельзя дать захлопнуть.

Гена вскрикнул от боли. Его глаза расширились от ужаса. Он потянул запястье на себя — и остановился, когда мой локоть даже не сдвинулся со стола. Здоровой рукой Гена вцепился в подлокотник. Я ослабил пальцы: ещё немного, и вместо копии пришлось бы вызывать скорую.

— Отпусти, — он упёрся плечом в спинку кресла, пытаясь вытянуть запястье из моей ладони.

— Не удаляй, — я разжал пальцы, убрал руку под стол и прижал к колену, чтобы она больше не полезла к нему. Постарался не сорваться на крик: если опять рявкну, Гена услышит только требование, не то, что прошу остановить удаление. — Скопируй. На свою флешку. И на мою.

Я положил пустой запасной носитель рядом с клавиатурой. Хмурый подталкивал сжать пальцы снова; я прижал локоть крепче. Гена теперь знал, что я могу. Мне нужно было показать, что могу ещё и остановиться.

— Ты с ума сошел? — Гена отодвинул мышку от себя, работая левой рукой. — Они найдут источник сигнала. Они придут сюда.

— Я уйду до того, как они придут. — Я показал ему экран с угрозой, потом пустую флешку. — Ген, только дай мне с чем уйти. Номер корпуса, вход, всё с этой карты. Я доберусь до склада, найду Ратмана. Он должен знать, почему Хмурый умер именно там. Без копии я опять останусь с адресом, который даже проверить нечем.

Гена смотрел на меня. Долго. Потом осторожно, стараясь не напрягать травмированную руку, кивнул.

— Хорошо. — Гена подтянул клавиатуру к левой руке. — Но после этого ты уходишь. И я не буду знать, кто ты. Понял? Для меня ты просто студент-неудачник.

Он начал копировать файлы. Медленно, сверяя контрольные суммы. Я сидел, не поднимая рук с колен. Кожа Гены была красной, с глубокими вмятинами от моих пальцев. Он не стал жаловаться. Просто потер место хватки, бросив на меня короткий, оценивающий взгляд.

— Ты изменился, Леха, — Гена растёр запястье о край футболки и вернул левую руку к клавиатуре. — Раньше ты бы не смог так держать. Раньше ты бы испугался.

— Испугался, — я придвинул к нему деньги, которые он так и не убрал со стола. Толкал краем ладони, не пальцами: Гена смотрел именно на них, и забирать эту руку от его глаз я больше не стал. Он помогал мне после того, как я чуть не сломал ему запястье. За такую работу я не собирался ещё и выторговывать скидку. — До сих пор боюсь. И за руку прости. Я не хотел тебя хватать.

Копирование завершилось. Гена извлек мой запасной носитель и протянул мне. Отдельную резервную копию сделал на свою флешку, сунул в сейф под столом. Оригинал `HMUR_09` я вынул из порта сам и убрал в жестяную коробку. Теперь данные были у меня дважды, а ещё одна копия оставалась здесь.

Гена отсчитал тысячу из моей стопки. Остальные купюры и мелочь — три тысячи пятьсот — подтолкнул ко мне мышкой.

— За терминал и работу, — он постучал ногтем по взятой купюре. — Руку деньгами не починишь. Больше так не делай.

Я кивнул и забрал остаток. Он не улыбнулся. Я тоже.

— Теперь убирайся. — Гена отпер дверь серверной и придержал её здоровой рукой. — И не звони мне неделю. Если увидишь черные внедорожники — беги. Не останавливайся.

Я сунул запасную флешку во внутренний карман. Коробку с оригиналом переложил из рюкзака во внутренний карман куртки: в Реестре надо будет показать, не вытряхивая всё перед очередью. Справку и паспорт проверил отдельно; они оставались во внутреннем кармане рубахи. Встал. Ноги подгибались от усталости, но голова была ясной.

На экране телефона я уже сохранил номер корпуса и вход. Теперь до Ратмана можно было дойти, не блуждая по промзоне. Но сначала — регистрация: с ночи на неё направлял врач. Первый же патруль мог забрать меня раньше «Беты».

Я вышел из клуба. Когда двери закрылись за спиной, гул серверов оборвался; шум машин с улицы я услышал сразу, без него. Озоном всё ещё пахло от куртки. Пока сидели у Гены, солнце затянуло. Я втянул сырой воздух: после горячей серверной хотелось дышать им, даже с запахом машин.

У остановки люди прятали телефоны от дождя и смотрели вдоль дороги, ждали автобус. Я встал рядом с ними.

После Гениных слов хотелось отойти подальше: если за мной придут, эти люди тоже окажутся здесь. Но куда ни посмотри, кто-нибудь шёл, стоял, разговаривал. Я подтянул рюкзак и остался ждать.

Телефон завибрировал в кармане. Я ещё стоял среди людей у остановки, а уже вспомнил чёрные внедорожники, про которые говорил Гена. Достал телефон: сообщение с неизвестного номера. Имени и аватарки не было. Начал читать текст, надеясь, что сейчас пойму хотя бы, кто пишет.

«Координаты получены. Не ходи туда один. — Полина Шадрова, старшина регистратуры»

Пальцы замерли над стеклом дисплея. Полина Шадрова. Старшина регистратуры — я прочёл должность в подписи сообщения. До неё я ещё не добрался. Откуда она знает? Откуда у неё мой номер? И почему она пишет это именно сейчас?

Я перечитал сообщение, закрывая экран ладонью от дождя. В подписи были имя и должность; они должны были успокоить. Вместо этого я стал вспоминать, кому вообще успел дать номер после склада. Я оглянулся на дверь клуба. Гена работал без сети. Сообщение пришло сейчас, но координаты могли уйти ещё с моего ноутбука. Я открыл угрозу вернуть HMUR_09 и сравнил номера. Разные. Это ничего не доказывало, зато к Полине я уже не пришёл бы с пустыми руками.

Спрятав телефон, поднял воротник куртки и шагнул в толпу пешеходов, не оглядываясь на дверь клуба ещё раз. Среди серых плащей и зонтов я надеялся потеряться: пусть тому, кто смотрит вслед, придётся хотя бы поискать меня. У входа в автобус вытащил телефон ещё раз. Набрал: «Откуда у вас координаты?» Палец завис над отправкой. Если она уже знала про «Бету», что ей известно про дом?

Глава 10

Пересчитывая деньги, дошёл до последней монеты и перевернул её в пальцах: других в кармане уже не было. Три тысячи пятьсот. До восьми всё равно не хватало. Сгребая мелочь обратно, решил: сначала получить номер, а потом пусть объясняют, где мне взять остальные.

Я уже убрал деньги, а пальцы снова нащупали купюры в кармане куртки Хмурого. Разлепил две мятые тысячи, третью прижал большим пальцем. Остаток — пятьсот — пришлось пересчитывать по монетам. Две упали; я наступил на них, чтобы не укатились под стойку, и нагнулся подобрать. Госпошлина за регистрацию пробуждённого первого ранга стоила восемь тысяч. Плюс биометрическая карта. Плюс страховка на случай «технического сбоя», то есть если ты сдохнешь на тесте и никого не волнует, что тебя убил манекен с магнитной базой.

Сунув руки обратно в карманы, прижал их к бокам. Холод всё равно пробирался сквозь ткань. Попытался согреть ладони под мышками, но натянул бинт и опять спрятал их в карманы, стараясь устроить кисти так, чтобы не тянуло кожу. При малейшем сгибе пальца тянуло до запястья, так что удобного положения всё равно не нашлось.

В подвале склада «Северного Меридиана» я ещё мог хватать, тащить, держаться. Теперь даже деньги пересчитать с первого раза не вышло. Там, в темноте, пахло гарью и кровью Хмурого. Здесь, в холле Районного Реестра №4, пахло дезинфекцией и пылью. На мои руки косились, затем отворачивались. Я убрал торчащий край бинта в рукав: ещё начнут спрашивать, заразный ли я.

— Следующий! — Полина сдвинула пачку готовых карт к дальнему краю стола и нажала кнопку вызова. Динамик срезал последние звуки слова.

Очередь шевельнулась. Впереди стояли те, кому повезло больше меня. На дорогих спортивных костюмах парней я задерживать взгляд не стал, а ухоженные руки девушек почему-то заметил сразу: ни бинтов, ни стянутых ожогом пальцев. Глядя, как легко они подают документы в лоток, прятал свои руки глубже: мне и до стекла протянуть ладонь было трудно. Они проходили сканирование сетчатки за секунды, получали свои карты D-ранга или выше и уходили, хихикая в телефоны. Я был последним. Или предпоследним, потому что позади меня дышал кто-то тяжелый и злой.

В голове шумело. Голос Хмурого, грубый, с хрипотцой курильщика со стажем, бубнил на заднем плане сознания. Он требовал доставить груз. Носитель я уже нашёл, утром Гена снял доступные файлы; теперь коробка с ним упиралась в ребро. «Не отдавай первому встречному», — шептал он. «Печать сначала. Иначе оба сдохнем тут, среди этих бюрократов». Я прижал локоть к карману. Свою печать я собирался получить сегодня.

Стиснув зубы, сжал заодно и правый кулак, прежде чем заметил собственное движение. Ногти продавили повязку до ожога. Пришлось выдохнуть сквозь зубы и разогнуть пальцы, не позволяя себе стиснуть их ещё сильнее. Пока разбирался с пальцами, перестал прислушиваться к дыханию за спиной; только ради этого и хотелось сжать их снова.

Перевёл взгляд на окно регистрации. За стеклом женщина в очках старательно листала журнал; хотелось дождаться, пока перелистнёт страницу и посмотрит сюда. Полина Шадрова. Имя с бейджа совпадало с подписью утреннего сообщения. Та самая старшина, которая знала про мои координаты раньше, чем я к ней пришёл.

В лицо я видел её впервые. Уточнять всё при очереди не хотелось; сначала я должен был добраться до окна.

Она сняла очки, прижала пальцы к переносице, но на новый номер посмотрела сразу. Поймав себя на том, что тоже жму пальцами на веки, опустил руку: бинт зацепился за ресницу, и пришлось отдирать осторожно. Полина снова надела очки; её пальцы хотя бы слушались.

Шаг вперед. Ещё один. Мои кроссовки скрипнули по линолеуму.

— Куда прешь?

Мужчина слева от меня был высокий, широкий в плечах; чтобы посмотреть ему в лицо, пришлось поднять подбородок. На рукаве куртки — эмблема клана «Буревестник». Рядом на нашивке я прочитал C-ранг, и давление почувствовал уже следом. Букву можно было пропустить мимо глаз. Это — уже не получалось. Имени я пока не знал. Я запомнил его лицо, когда он толкнул меня локтем в спину, заставляя сделать лишнее движение и приблизиться к стойке раньше очереди.

— Проход узкий, могильщик, — незнакомец усмехнулся, показывая ровные белые зубы. Его глаза скользнули по моей забинтованной руке, потом по лицу. Я выпрямился, хотя от его толчка всё ещё тянуло старое левое плечо. Усмешка у него стала шире: заметил. — Тут не кладбище. Иди в конец.

Остановившись, повернулся к нему вполоборота, но шага навстречу не сделал. Локоть в спину — и ещё приказ уйти в конец. Хорошо устроился. Хмурый в голове рыкнул: «Не связывайся. Нам нужна печать».

Я прикинул, куда могу дотянуться, и тут же увидел охрану. Мне хватило бы одного удара, чтобы они занялись мной вместо него. Выведут за дверь без номера — там уже никто не станет разбираться, кто первый полез. Я расправил пальцы в кармане. Сегодня я пришёл за печатью, а этот урод всего лишь стоял поперёк.

Молча шагнул в сторону, освобождая ему место и не выпуская из виду стойку: вернуться к ней мне ещё предстояло.

Незнакомец прошел мимо меня, даже не коснувшись плечом. Он подошел к окну и хлопнул ладонью по столу. На поданных документах я прочитал: «Кравцов Денис». Теперь запомнил и имя.

— Продлить лицензию на разведку сектора. Быстро. У меня дела. — Он сдвинул документы под руку Полины, вытеснив из лотка чужую анкету.

Полина Шадрова не подняла глаз. Она взяла его документы, проверила, поставила штамп. Она вернула паспорт, а заявление на продление положила к принтеру. Кравцов остался ждать карту у стены.

Очередь сдвинулась на одного человека. Я посмотрел на часы: девять минут ушло на чей-то штамп. Ещё такие три человека — и полчаса.

В стеклянных дверях отразился чёрный внедорожник, я повернул голову; машина проехала мимо. Возвращаться к стеклу лицом пришлось медленно, чтобы никто не заметил, как меня дёрнуло. После утреннего сообщения с требованием вернуть HMUR_09 я ждал их у каждой двери.

А я здесь, в очереди за номером, который хотя бы подтвердит, что я существую.

Хватку Хмурого я уже проверил на складе. Здесь её пока не видел никто; в анкете мой класс стоял отдельно от боевых.

— Следующий, — Полина сдвинула в сторону проштампованные бумаги и постучала ручкой по свободному лотку.

Мой ход.

Подойдя к стойке, наклонился к лотку. Полина продолжала смотреть в журнал; я достал рукавом до края и упёрся в стекло, пытаясь понять, заметила ли она меня. Она не отодвинула страницу, только подняла свободную руку к прорези. Пришлось перестать тянуться и подождать, пока освободит место для моих документов.

— Документы, — сказала она, протягивая руку.

Достал паспорт, вместе с ним старую студенческую карточку — уже недействительную — и пустую анкету, выданную у входа. Разложил перед лотком, пока Полина держала руку у прорези.

Полина взяла паспорт, открыла. Я следил, на какой строке задержится: фото, дата рождения, адрес прописки. На адресе хотелось поторопить её — хватало тех, кто уже знал, где я живу. Она подняла глаза. Впервые за весь день она посмотрела на меня прямо.

— Кубраков Алексей, двадцать один год. Класс «Наследник». Статус: неофициальный. Ранг: неопределенный.

Она сверила дату со справкой из больницы, лежавшей внутри паспорта, и развернула ко мне сканер.

На слове «неопределенный» она задержалась и ещё раз проверила справку. Я придвинулся к сканеру. Пусть считывает: фамилия моя, руки мои, ошибку в анкете искать бесполезно.

— Вы понимаете, что класс «Наследник» исключен из боевого реестра? — Она указала ручкой на пустую графу номера. — Регистрация этого статуса требует индивидуального решения начальника отдела. Обычно таких клиентов отправляют домой. Без номера. Без права на вход в Разломы. Чтобы не засорять статистику.

— Мне нужен номер, — сказал я. На последнем слове голос дрогнул. Прикусив язык, перевёл дыхание и договорил, прежде чем она успела вернуть документы: — Иначе меня найдут. И тогда вам придется оформлять протокол осмотра трупа в общественном месте. Это испортит вашу статистику сильнее.

Полина моргнула. Она положила паспорт на стол. Медленно.

— Угрозы должностному лицу? — Полина убрала паспорт от лотка к себе. Теперь до него мне было не дотянуться.

— Факты. — Я положил возле стекла телефон, развернув к ней утреннее требование вернуть носитель.

— Покажите руки. — Она наклонилась к стеклу, глядя уже мимо телефона, на мои бинты.

Вытянул вперёд обе ладони, стараясь не цеплять повязками край прорези. Пока прятал их в карманах, можно было забыть, как выглядят перевязки. Теперь перед стеклом пришлось рассмотреть и желтоватую сукровицу по краям, и чёрную копоть. Под бинтами краснела опухшая кожа. Я оставил ладони раскрытыми: она попросила показать, пусть смотрит.

— Ожоги третьей степени? — Она повернула настольную лампу к лотку.

— Вторая. Чистка на складе. Несчастный случай. — Я подвинул справку пальцем. Степень ожога там написал врач; спорить с ним я не собирался.

— Склад «Северного Меридиана»? — Полина прижала справку к столу, закрыв ладонью нижнюю строку.

Я ждал, что она откроет нижнюю строку справки или спросит про склад. Полина держала ладонь на бумаге. Молчать ей было проще: очередь поджимала меня, а отвечать всё равно пришлось бы мне. Кравцов, стоявший чуть позади и слушавший наш разговор, хмыкнул.

— Пахнет трупами, щенок, — Кравцов подался от стены к моему плечу и демонстративно втянул воздух. — И дешевым табаком. Ты откуда такой взялся? Из помойки?

Не оборачиваясь, продолжал смотреть на Полину. Отвечать хотел ей, а не кормить Кравцова ещё одним поводом.

— Да, — ответил я ей. — С того самого склада.

Полина посмотрела на Кравцова. Потом снова на меня. Она держала пальцы над клавиатурой. Я посмотрел туда, ожидая, что сейчас начнёт вводить название склада. Ни одной клавиши она так и не нажала.

— Система не может зарегистрировать вас как боевую единицу, — Полина вернула паспорт через лоток и потянулась к кнопке следующего номера. — Вам отказано в услуге. Идите домой.

— Нет. — Я вернул телефон в карман и остался у лотка, перекрыв его оставшейся у меня анкетой.

— Что? — Её рука остановилась на кнопке следующего номера.

— Я не уйду. — Я упёрся правым предплечьем в край стойки. — Дайте проверку. Сами увидите, мусор я или нет.

Хмурый в голове взвыл. «Найди край! Карман прорван!»

Попытавшись вдохнуть, поперхнулся и придержал борт куртки локтем. Только что коробка давила мне в ребро. Я чувствовал её всю очередь; куда там могло что-то деться? Я полез проверить коробку во внутреннем кармане куртки. Правая рука слушалась плохо, пальцы путались, цеплялись за ткань. Левая тоже ныла; я оставил её на стойке, чтобы не свести обе сразу. Мятые чеки. Пачка сигарет, которые я забыл выбросить. Блокнот с пустыми страницами.

Нет. Коробка на месте. Где носитель? Крышка отогнулась, и под пальцами остались только крошки старой бумаги.

Раскрыв борт шире, вдохнул старый табачный запах из кармана. Хотелось вывернуть его целиком, вытряхнуть всё на стойку и найти носитель.

При охране. При Кравцове.

Я удержал ткань, но пальцы уже лезли к крышке снова. Кравцов сделал шаг ближе, нависая надо мной.

— Ты чего там копаешься? Может, тебе помочь? Выбросить мусор? — Он протянул два пальца к распахнутому борту куртки, будто собирался вытащить заодно и меня.

Его тень упала на мои руки. Я видел его пальцы у самого кармана и не мог решить, бросить коробку или прикрыть её. Правую кисть дёрнуло прежде, чем я успел выбрать; край кармана выскользнул из пальцев.

Эхо перехватило управление. Мышцы правой кисти резко сократились, пальцы свело судорогой, выкручивающей суставы в обратную сторону. Суставы потянуло так, что я перестал видеть Кравцова. Попытался разогнуть пальцы, только усилил рывок и вцепился левой рукой в запястье. Я вскрикнул, но звук вышел сдавленным, похожим на лай.

— Эй! — Кравцов отдёрнул пальцы от моей куртки и выставил ладонь между нами. — Ты чего орешь? Претензии?

Крепче обхватив запястье левой рукой, пытался успокоить дёргающуюся правую. На каждом толчке сердца она отзывалась болью; удержать кисть было мало, ещё нужно было заставить её разжаться. «Солгать телом нельзя», — подсказал Хмурый. «Тело знает правду. Оно помнит груз.»

Придерживая запястье, дождался, пока разожмутся пальцы. Флешка ушла в подкладку; выцарапывать её перед охраной было поздно. Но до номера я тоже не дошёл. Полина тянулась забрать мою анкету, и я поставил локоть прямо на её край. Хватку Хмурого можно показать без драки. Пусть дадут мишень.

— Дайте мне тест, — я удерживал запястье у груди, но сам придвинулся к микрофону, чтобы она разобрала хрип. — На разрушение.

Полина нахмурилась и подтянула к себе квитанцию.

— Это платная услуга. Восемь тысяч. Для обычной заявки. — Полина развернула квитанцию суммой ко мне. — Вы сначала к кассе пойдёте?

— Тогда я заплачу временем. Или нервами. — Я вынул свои купюры и прижал к стеклу. — Три с половиной. Больше нет. У вас есть проверка для тех, кому не хватает?

— Отказано. — Полина указала ручкой на сумму в квитанции. Я сложил свои купюры обратно, но анкету ей не отдал.

Кравцов рассмеялся достаточно громко, чтобы очередь услышала. Я сунул купюры глубже: ещё чего доброго начнут пересчитывать их вместе со мной.

— Послушайте, старшина. Этот тип не может держать стакан, куда уж манекен. — Кравцов перешагнул к соседнему окну, открывая охранникам проход ко мне. — Он сам рассыплется. Выбросьте его. Охрана!

Двое мужчин в форме Реестра шагнули вперед. Один смотрел на мои руки, второй обходил сбоку. Я узнавал этот порядок даже без опыта задержаний: держать по очереди они меня не собирались. Двое возьмут — и вынесут, пока я буду объяснять про анкету.

Придвинулся к стойке, не позволяя второму зайти за спину: между стеклом и моей курткой ему места не осталось. За стеклянными дверями проезжали машины. Любая могла остановиться, пока охрана будет выводить меня. Люди Морозова или те, кто прислал утреннее сообщение, — я даже не знал, кому попадусь первым. В паспорте домашний адрес. До матери они доберутся быстрее, чем я успею её предупредить.

«Найди объект», — снова потребовал Хмурый. Он перебил даже шаги охранника. Я сжал зубы: слышу, ищу, дай руку удержать.

Удерживая правое запястье у груди, закрыл глаза и попробовал восстановить, куда сунул коробку. Под пальцами хрустнула жестяная коробка. Вспомнил, как после клуба сунул её во внутренний карман куртки Хмурого. Уже тогда зацепил крышкой порванную подкладку. Носитель мог выскользнуть только туда. Я отпустил запястье и полез ниже шва.

Проверил ещё раз, ниже коробки, сквозь подкладку. Прямоугольный край упёрся в подушечку пальца. Вот он. Едва не выдохнув вслух, зажал ткань вокруг корпуса, чтобы не упал дальше, пока я собираюсь вытащить его.

Рука перестала слушаться. Судорога прошла, оставив после себя слабость. Поднять правую руку высоко уже не мог; держал локоть у бока, не давая кисти болтаться. Пальцы понемногу сгибались; хватило бы подцепить разъём, если попасть с первого раза.

Просунул пальцы во внутренний карман, выбирая движение так, чтобы не дёрнуть больное запястье. Ткань была рваной, зацепленной гвоздем на складе. Сначала пальцы соскользнули на шершавое дно кармана. Я нащупал прореху, повёл вдоль шва и снова достал до прямоугольного корпуса.

Флешка.

Всё это время она лежала здесь, в нескольких сантиметрах от моих пальцев. Я зацепил гладкий корпус, но он выскользнул. Попробовал ещё раз. Правая кисть дрожала, а охранник уже смотрел, что я делаю под курткой. Если сейчас вывернут карман сами, я даже не успею накрыть код ладонью.

Кравцов наклонился ближе. От него пахло кофе. Он подошёл настолько близко, что мне пришлось повернуть лицо, чтобы не дышал прямо в рот.

— Ты чего там прячешь? Наркотики? Краденое?

Он протянул руку, чтобы схватить меня за воротник.

Убрав правую от кармана, левой отвёл его запястье и шагнул под захват. Основанием той же ладони ударил в солнечное сплетение, не давая ему добраться до воротника. Хмурый подкинул знакомый разворот корпуса; место удара я выбрал сам.

Старое левое плечо отозвалось на удар, и я сразу вернул локоть к себе. Дожать я бы не смог, зато Кравцов этого удара не ждал. Кравцов поперхнулся, согнулся пополам, отшатнулся назад. Охранники замерли, не ожидая сопротивления.

— Наглость! — крикнул Кравцов, выпрямляясь. Лицо его покраснело. — Я сломаю тебе эту бесполезную конечность!

Он бросился на меня. Аура давления C-ранга ударила в нос, как порция едкого газа. Глаза слезились. Колени подкосились. Но внутри, в темноте черепа, Хмурый рыкнул. Мне плевать на нашивку стало только на одну секунду — ту, в которую я успел отступить.

Отступив, врезался спиной в стекло стойки; дальше отойти было некуда. Полина Шадрова даже не встала. Она смотрела на монитор, фиксируя время инцидента.

Кравцов перенёс вес на левую ногу. Когда правое колено пошло вверх, я уже смотрел на него, а не на кулак: этот удар пойдёт снизу, и стекло за спиной отступить дальше не даст.

Прижал плечо к стеклу, оставляя перед собой левую руку. До ноги Кравцова полметра; до флешки — толщина подкладки. Если сейчас вытряхнут карманы, я останусь без неё и без номера. Подтянув борт куртки к лицу, открыл рот. Пока руки заняты, придётся удержать носитель зубами.

Правую кисть всё ещё сводило, а левую я держал перед собой, закрываясь от Кравцова. Зубами можно было удержать ткань и высвободить носитель, не роняя его на пол.

Схватив зубами угол куртки, оттянул внутренний карман вниз. Дрожащими пальцами левой подцепил металлический разъём и потянул, придерживая ткань челюстями. Флешка вышла; сунул её в рот, прежде чем смогла соскользнуть.

Железный привкус металла заполнил рот. Пластик царапал язык. Грязь из кармана осела на зубах. Меня потянуло сплюнуть. Я удержал корпус зубами, чувствуя, как очередная крошка грязи липнет к языку. Стоял посреди зала Реестра, как собака, прячущая косточку. Кравцов видел всё. Пусть потом рассказывает своим, как заставил могильщика жрать мусор, — только носитель я ему не отдам.

Кравцов поставил ногу. Теперь он поднял кулак — и замер в полуметре от меня, увидев, как я сомкнул челюсти на флешке.

— Что ты... — начал он. Его ладонь потянулась к моему подбородку, но остановилась перед лицом.

— Ты жрал землю, чтоб сохранить секрет? — Полина нажала кнопку микрофона, придвинувшись к стеклу.

Её голос раздался из динамика стойки. Полина подняла голову и придвинула очки к самому стеклу. Следила за моим ртом. Я повернул голову, пряча носитель за щекой; она наклонилась следом. Кравцов уже тянулся ко мне, но смотрела она теперь мимо него.

Кравцов перевёл взгляд на неё. Потом на красный огонёк камеры над стойкой. Полина подняла телефонную трубку, не сводя с него глаз. Его кулак опустился; я всё ещё держал флешку зубами.

— Убери своего друга, — Полина указала трубкой на Кравцова, обращаясь к охранникам. — Он мешает процедуре.

Охранники переглянулись. Один из них взял Кравцова за локоть.

— Идем, гражданин. В зоне обслуживания драки запрещены.

Кравцов вырвался, но не сразу. Освобождая локоть, он смотрел на меня, и я понял: у дверей придётся искать уже его лицо. Ссора для него закончилась только при камере.

— Я запомню твою стойку, могильщик. — Он отдёрнул локоть от охранника и ткнул пальцем в мои ноги.

Он ушел, толкаясь в очередь.

Держась за стекло, пережидал боль в челюстях. Разжать их хотелось ужасно, но тёплая от дыхания флешка оставалась во рту. Кравцов ушёл, а я её не выпустил.

Полина Шадрова постучала ногтем по столу.

— Сплюнь, — приказала она. — И говори. Что у тебя во рту?

Я не сразу наклонился к лотку. Кравцов ещё проталкивался сквозь очередь, и мне хотелось дождаться, когда он уйдёт подальше. Полина постучала снова, не снимая пальца с кнопки микрофона. Здесь меня хотя бы слышали все; выплюнуть носитель в её лоток было лучше, чем уронить к ногам охраны.

Посмотрев на Полину, медленно снял флешку губами и положил в лоток стойки. Чёрный корпус блеснул под люминесцентными лампами; после грязного кармана код HMUR_09 читался слишком отчётливо. Показывать код всей очереди я не собирался. Сразу накрыл носитель краем паспорта: она могла прочитать, но не забрать.

— Это билет, — сказал я, чувствуя, как возвращается голос. Щёку изнутри всё ещё саднило там, где её царапал пластик; сам носитель уже лежал в лотке. Я прижал паспорт над ним плотнее: Полина могла разглядеть код, а вытащить флешку незаметно для меня уже не смогла бы. Сейчас это было важнее, чем вытереть рот перед всей очередью. — На то, чтобы вы меня не списали.

Полина посмотрела на флешку. Потом на меня. На код она посмотрела второй раз, придвинувшись к стеклу. Я следил за её глазами: до этого она проверяла бумаги, меня, ожоги. Теперь всё внимание досталось четырём буквам и двум цифрам. Я оставил паспорт над корпусом. Похоже, объяснять ей, что такое HMUR_09, уже не требовалось.

Глава 11

Полина пододвинула анкету обратно к клавиатуре. Убрав флешку в коробку, защёлкнул крышку до упора и проверил, держится ли. Теперь пусть проверяет.

Пришлось подставить лицо сканеру. Красный глаз завис совсем близко; комар и тот не так назойлив. Моргнуть бы, отвернуться — только я сам вытребовал проверку, теперь стой. В нос ударил запах нагретого пластика и чужого пота. К нему примешивался запах залежавшихся бумаг; дезинфекцией пахло в холле, сюда она, похоже, не добралась. Ожидая ответа, пытался вдохнуть хоть раз без этой духоты.

За пуленепробиваемым стеклом Полина задержала палец на моей анкете, не поднимая глаз от журнала. Следил за этим пальцем: ещё не сдвинула лист в сторону. Значит, прочтёт, сверит, запишет — я цеплялся за каждое движение, которое не заканчивалось отказом.

Кружку она отодвинула, оставляя место под справку; взгляд я сразу перевёл на освободившийся участок стола.

— Не шевелитесь, — бросила она в микрофон, и голос её прозвучал глухо, из динамика, встроенного в стойку. — Система калибруется. Если моргнете три раза подряд, считывание аннулируется. Это не баг, это фича против мошенников.

Застыл у сканера, стараясь даже дышать помельче: лицо нужно удержать на месте. В левой руке под серой повязкой толкалась боль: от костяшек до запястья, снова и снова. Хмурому всё было мало. Груз ему найди, сигарету, долг верни — а мне сейчас нужно всего-то постоять, не дёрнуться перед красным глазом. Сжав зубы, переждал очередной толчок, не позволяя подбородку отойти от упора. Только бы лицо не дёрнулось следом: потом доказывай, что это не я сорвал проверку.

Сканер пискнул, мигнул точкой перед глазом. Ну, давай. Только закончи. Вместо этого пискнул ещё раз, уже знакомым звуком ошибки.

Не отводя головы от упора, покосился на Полину: может, запустит заново? Руку сводило, веки хотелось сомкнуть. Пережидая спазм, оставался перед прибором, чтобы она видела: я сам считывание не сорвал, пусть проверяет ошибку, а не отправляет к выходу.

— Ошибка считывания, — произнесла Полина и наконец подняла голову. Я ждал, что она попробует ещё раз. Но она уже смотрела мимо меня, на следующего в очереди. — Класс «Наследник» несовместим с базовой биометрией текущего поколения. Ваши данные слишком... нестабильны. Отказ в регистрации. Следующий!

Полина махнула рукой к очереди, но я остался у упора сканера. Сзади уже двинулись к лотку; я поднял здоровый локоть, чтобы новый посетитель не втиснулся между мной и стеклом. После кода на флешке она вернула анкету. Теперь опять выталкивала. Я хотел услышать, что именно ей понадобилось от меня.

— Дайте мне манекен. — Я отодвинул сканер от лица и положил ладонь поверх анкеты. Голос вышел хриплым, но я прочистил горло и повторил тверже: — Я требую тест на разрушение. Прямо сейчас. Или вы боитесь, что я сломаю вашу дорогущую игрушку?

За спиной перестали шуршать бумагами. Парень с нашивкой D перевёл взгляд с моей руки на сканер и спрятал анкету под мышку, словно я мог испачкать и её. У соседнего окна мужчина с меткой B даже повернулся от сотрудницы. Посмотрел, как я удерживаю ладонь на листе. Усмехнулся. Я прижал лист локтем, чтобы пальцы не выдали дрожь.

Полина усмехнулась. Криво, одними губами. Сдвинула сканер подальше от моей руки.

— Парень, ты не можешь держать стакан, куда уж тебе разбивать боевой манекен уровня C. Ты просто истерика в грязной куртке. Уходи, пока охрана не выставила тебя за нарушение общественного порядка.

И тут сзади раздался смех. Низкий, раскатистый. Узнав его ещё до того, как обернулся, снова захотел врезать. Я-то надеялся, что охрана его увела. Нет, поставили у стены, возле выдачи продлённых лицензий. Он оттолкнулся от неё и направился к нам; ботинки тяжело прошлись по линолеуму. Слышно было каждый шаг. Я остался у анкеты. Отойду сейчас — Полине даже отказывать повторно не придётся.

— Она права, могильщик, — протянул Денис Кравцов. Буревестник, C-ранг. Ему хоть бы имя моё запомнить, но куда там — могильщик. Место под курткой, куда я попал, он всё ещё потирал. Я смотрел на эту руку и злился: чувствует ведь, а всё равно выступает. Говорил он на весь зал, повернувшись к очереди. Там прислушались, и Кравцов расправил плечи. Конечно, публика у него нашлась. У меня пока имелся только лист, который я не давал забрать.

Рядом с Кравцовым сразу стало тесно. Его аура упиралась в меня жаром; отступить бы на шаг, вдохнуть свободнее, но я удержался у стойки. Одеколоном от него несло так, что я перестал чувствовать нагретый пластик. На манжете темнело бурое пятно. Я посмотрел на него, потом на Кравцова. Свою грязь принёс — и ничего, никто не предлагает уйти. А мне достаточно куртки, чтобы отказать.

— Посмотри на него, Полина, — Кравцов кивнул в мою сторону, даже не глядя на меня. — Ему нужны не тесты. Ему нужен психиатр. Или гробовщик. Разница невелика.

Его локоть ткнулся мне в плечо. Можно было стерпеть, удар-то несильный. Но он сделал это возле самого стекла, на глазах у Полины: подвинься, мол, я разговариваю. Я перестал разбирать шум очереди. Смотрел на его руку и уже знал, что второй раз так подвинуть меня не получится.

В голове взорвался крик Хмурого: «Не дай ему трогать тебя! Сделай больно!»

Хмурый мог бы и не орать. Я уже поворачивался к Кравцову — сам, потому что надоело быть мебелью между ним и Полиной. Левую руку дёрнуло болью, и я оставил её прижатой к себе. Правой взял его запястье. Вот так. Теперь разговаривай со мной, а не поверх моей головы. Первый удар он уже пропустил; я рассчитывал, что и руку убрать не успеет. Согнуть его ещё раз хотелось ужасно. Сжал пальцы и дождался, когда он наконец повернёт ко мне лицо.

Только я рассчитывал на его запястье, а отвечать мне пришлось всей ауре. Про разницу в рангах я вспомнил, когда отпускать уже было поздно.

От соприкосновения кожи воздух загудел, и меня продавило назад. Как под ток попал, только удар не кончался: грудь сжимало всё сильнее, вдох застрял где-то в горле. Кравцов даже не замахнулся. Я хотел отступить, но ноги подломились раньше, чем удалось переставить их. Колени ударились о грязный линолеум. Я оказался ниже его пояса и всё ещё держал запястье — правую руку вытянуло вверх, а разжать её не получалось. Теперь бы отпустить, вернуть себе хоть этот вдох.

Пытаясь удержаться коленями, почувствовал боль уже и в правой кисти. Тянулся от него назад, а пальцы оставались на запястье, не давая увеличить расстояние. Чем дальше отклонялся, тем сильнее натягивало руку. Проклятая хватка держала нас вместе: меня на полу, его надо мной. Попробовал разжать хотя бы большой палец, оставляя его руке путь наружу.

Левую ладонь собирался поставить на пол: опереться на неё и подняться, пока он ещё не дёрнул меня. Пальцы подвернулись, и она тоже сжалась. Справа Хмурый дожимал чужое запястье, а слева я хватал пустоту. Попробовал расправить левую кисть — мышцы повторили правую, снова свели пальцы. Даже опереться мне мертвец не давал. «Ты хотел солгать телом? Теперь ты будешь чувствовать правду!» — рычал Хмурый.

Я ловил воздух ртом, пытался отпустить Кравцова по одному пальцу. Он пока стоял, не бил меня. Мне и без него хватало: боль шла от собственного захвата, от мышц, которые я никак не мог унять. Хмурый, отпусти! Запястье под ладонью оставалось на месте.

Крик прорвался с бульканьем; я услышал себя и испугался, что опять не смогу вдохнуть. Пот стекал в глаза. Сквозь него я различал лицо Кравцова — нос сморщил, смотрит сверху, словно перед ним дохлая крыса. Ещё секунду назад хотелось стереть эту брезгливость ударом. Теперь я хотел только освободиться, пока он не добавил. Он потянул руку к себе, а я поехал за ней. Ногти впились в его кожу, пальцы всё сжимались.

Что ты делаешь, Хмурый? Пусти его, нам же хуже! Я пытался разжать хватку, но кисть отзывалась лишь новым спазмом. Кравцов видел, что я держу, и не мог знать, насколько мне самому нужно его отпустить.

— Пусти, щенок! — Кравцов дёрнул плечом, активируя более сильный импульс ауры.

Меня швырнуло вбок. Ударившись виском о металлическую ножку столика для анкет, перестал различать очередь рядом. Звон в ушах заглушил крики толпы. Перед глазами поплыли красные пятна. Левую руку я прижал к животу; пальцы ещё не разгибались после спазма, плечо ныло от падения. Слова вокруг не разбирал: рот у кого-то открывался, но до меня доходил только звон. Попытался повернуть голову от ножки стола и замер — от этого становилось хуже.

Кравцов вырвал руку. На его запястье остался след от моих ногтей — тонкие полоски крови. Он посмотрел на кровь, потом на меня, лежащего на полу, и вдруг потерял интерес. Он оглянулся на очередь, вытер запястье о внутреннюю сторону куртки и расправил воротник, будто приводил себя в порядок перед фотографией.

— Фу, грязь, — брезгливо сказал он и отвернулся, возвращаясь в очередь, как будто ничего не произошло.

Очередь молчала. Я поднял глаза к стойке: сейчас она вызовет охрану, и на этом всё закончится. После удара, после флешки, после этого пола под щекой — меня просто вынесут наружу. Я подтянул колено, стараясь хотя бы сесть до её команды.

Полина Шадрова медленно встала. Она обошла стойку. Её каблуки цокали по линолеуму. Я ждал рядом тяжёлых ботинок охраны, но подошла она одна. Остановилась передо мной и чуть склонилась. Без стекла её лицо оказалось совсем близко; она смотрела на мою руку, потом на лицо и опять на руку. Я понял: выносить пока не будут. Ей понадобилось рассмотреть, что со мной происходит.

Я попробовал унять левую руку, но с каждым вдохом её опять дёргало. Полина следила за ней; я тоже опустил глаза. На пальцах расплывались синяки, как чернильные пятна. Только что кожа была обычной — теперь темнела, пока я смотрел, и спрятать это от Полины уже не получалось.

— Странная реакция нервов, — Полина наклонилась к моей левой кисти и отвела край рукава ручкой, так, чтобы видеть пальцы. — Обычно люди падают в обморок от боли. Ты же держишь хватку. Даже когда тело отказывается слушаться.

Попытался встать, опираясь правой о колено. Левую развернуть для опоры не удалось: пальцы всё ещё сводило. Голова кружилась, но лицо Полины уже перестало расплываться; поймал её взгляд, прежде чем она могла отвернуться.

— Манекен, — прошептал я. Слова давались с трудом, язык казался деревянным. Я подтянул под себя ногу, чтобы Полине не пришлось вытаскивать меня из-под столика, но подниматься без ответа не стал. Встану — и она снова скажет идти домой. Мне нужен был пропуск за ту дверь, а не помощь до общего выхода. — Дайте мне манекен.

Полина выдохнула мне почти в лицо. Выпрямилась, поправила юбку над коленями и оглянулась на охранника. Я видел, как она подбирает слова: губы двинулись раньше, чем прозвучал голос. До этого всем хватало её короткого «отказано».

— Ладно, Кубраков. — Она выпрямилась, обращаясь уже к залу, повышая голос. — Допуск к испытательному стенду. Сектор «Бета». Условия стандартные. Если сломаешь оборудование сверх нормы износа — платишь штраф. Или идешь в тюрьму. Выбор за тобой.

Она повернулась к Кравцову.

— Оставайтесь. Вы его стаканом мерили — посмотрите измерение. И охрана сохранит обе записи. Он первым взял вашу руку; вы применили ауру в зале. Продление получите после разбора, не раньше.

За спиной загудели. Кто-то из очереди начал ругаться, но я ловил слова Полины: допуск уже дан, пусть не передумает из-за их возмущения. Кравцов хмыкнул и показал кому-то в очереди на мои бинты. На слово «измерение» только скривил губы.

Полина достала из-под стойки белую карточку с чёрным штрих-кодом. Потянувшись за ней правой, не успел поднять кисть: Полина уже разжала пальцы. Карточка проскользнула по линолеуму до моих ботинок. Пришлось отвести руку обратно, переводя взгляд с её пустой ладони на пластик у ног. За стеклом Полина уже смотрела на дверь испытаний. Я посмотрел туда же: могла бросить пропуск хоть под стол, лишь бы за этой дверью стоял обещанный манекен.

— Подбирай. И иди туда. Время твоего пропуска истекает через десять минут. Сам тест — три. Не потрать всё на лестнице.

Она указала на двойную дверь и отступила, давая мне место подняться.

Наклоняясь за карточкой, придерживал правый локоть у бока. Простое движение никак не хотело получаться без боли. Левая рука болела так, что хотелось отрезать её ножом. Пришлось стиснуть зубы: ещё и поднимать пропуск под его взглядом. Кравцов никуда не делся, я чувствовал, как он ждёт следующей моей неудачи. Правая всё-таки послушалась. Взяв карточку, сжал её слишком сильно — пластик хрустнул. Ну и пусть. Лишь бы считался у двери. Поднялся, переждал дрожь в ногах и остался стоять. Уже лучше, чем под столиком.

Перед уходом задержался взглядом на Полине. Она опять сидела за стеклом, с журналом перед собой, только страницу больше не переворачивала. Пальцы лежали на одном месте. Что, тоже ждёт, дойду ли? Я задержал на ней взгляд. Пропуск она дала; остальное теперь должен был сделать я.

За массивной двойной дверью начиналась зона испытаний, в подвале здания. Здесь я наконец перестал чувствовать одеколон Кравцова. Потянуло озоном, горячим металлом, маслом.

Тусклого аварийного света хватило, чтобы разглядеть мишень за защитным стеклом посреди зала. Человекообразный манекен, серый, угловатый; на груди и голове — бронепластины. Танк, а не мишень. Я поискал глазами участок без брони: хоть куда-нибудь бы ударить, не покалечив оставшуюся руку.

Ранга у меня ещё официально не было, а крепость уже приготовили. Ладно. Придётся искать, где подступиться, раз второго пропуска никто не обещал.

На стене над входом горел красный таймер. 09:58. 09:57.

У внутренней двери пришлось опять доставать карточку из кармана. Пальцы нащупали угол; я взялся за него, не глядя на руку. На таймере продолжали убегать секунды. Она дала десять минут, а я всё ещё у двери — давай, доставай уже. Хмурый притих. Кисть ныла, но чужие требования наконец отпустили, и я мог заняться своим: разбить мишень, доказать, что номер мне положен. Потом выйти отсюда, на своих ногах. Я приложил пропуск к считывателю двойной двери. Замок щёлкнул, можно входить. Хоть этим куском пластика ещё удавалось пользоваться.

Озон щипал в носу сильнее, чем у входа. Я попробовал дышать ртом, но после крика саднило горло, и этот способ тоже не помог. Манекен стоял за стеклом целый. Ну, его-то здесь и должны ломать. Я хотел выйти отсюда с результатом, а не оставить себя рядом с этой железкой. Сглотнул, попробовал вдохнуть ещё раз и пригляделся к броне.

От манекена меня ещё отделяла стеклянная стена. Подняв голову, нашёл Полину: она сидела в наблюдательской кабине метрах в трёх над полом, в сером костюме. Опять журнал, страница под большим пальцем. Я ждал, когда она посмотрит вниз, но она сидела в профиль ко мне. Микрофон у неё под рукой. Захочет отказать ещё раз — даже вставать не нужно. Я смотрел то на мишень, то наверх: вы сами меня сюда пустили, дайте теперь закончить.

Она перелистнула страницу, не отворачиваясь от стекла. Мне пришлось опустить взгляд первым — к собственной руке. Левое плечо тянуло, а порез на бедре отзывался на каждый присед; вырывать манекен вверх я этим телом не мог.

Над калиткой погасли цифры времени прохода, вместо них зажглось 03:00.

— Испытательный таймер готов, — раздался механический голос динамика под потолком. Женский голос выговаривал каждое слово с одинаковой паузой, будто больную руку тоже можно откалибровать командой. После Полининого «подбирай» даже эта механическая вежливость раздражала: стою здесь, а мне ещё раз объясняют, куда меня можно отправить. — Три минуты. Разрушить мишень класса «Броня-С». Оружие запрещено. Инструменты запрещены. Только тело. Если сломаете оборудование сверх нормы — штраф двадцать тысяч или взыскание через суд. Вы понимаете?

Сглотнув, попробовал отлепить язык от нёба. Понимал. Слишком хорошо понимал, куда они меня отправят, если не справлюсь. Инструктор с планшетом стоял у боковой двери; я кивнул ему и дождался, пока он откроет калитку в защитном стекле. Только после этого вошёл к мишени.

Манекен внутри клетки выглядел отвратительно. Антропоморфная фигура без лица, обтянутая матовыми бронепластинами цвета грязного снега. В основании — магнитные захваты, присосавшиеся к полу. Изнутри доносился ровный гул механизмов.

Эта штука должна была выдерживать рейдеров среднего звена — я ещё на входе услышал её класс и теперь разглядывал броню, подыскивая место для удара.

Бить в такую броню — всё равно что пытаться кулаком вскрыть сейф. Я прикинул толщину пластин и снова посмотрел на свою кисть. Для начального E — самоубийство. Будь у меня хотя бы D, и тогда пришлось бы выложиться; здесь же на ответ динамику хватило одного кивка.

А у меня была одна рабочая рука. Левая висела плетью, онемевшая после схватки с Кравцовым и судороги эха Хмурого. Правая горела огнем ожога со склада, кожа на ней была натянута до предела, красная, лоснящаяся.

Инструктор отступил за калитку, запер её и поднял планшет к стеклу, проверяя запуск. Потом нажал кнопку микрофона на пульте.

— Начинай.

Шаг вперед. Кроссовки заскрипели по полированной плитке.

Подняв правую руку, сжал кулак и поднёс его к уровню грудной пластины. Ногти впились в ладонь, но боли я почти не почувствовал. Хмурый затих. Сжимая кулак, ждал привычного окрика и не слышал его. Неужели даст ударить самому? Стоило подумать об этом, как кисть потянуло внутрь, и пришлось удержать локоть, чтобы не испортить замах ещё до удара.

«Не так», — прошептал голос Хмурого. Сначала я почувствовал его по руке: мышцы тянули кулак обратно, будто замах уже был ошибкой. Потом разобрал слова. «Ты бьешь мясом. Мертвое мясо против живой стали. Ты сломаешь кисть за секунду».

Я всё равно отвёл кулак. Полина смотрела сверху, за стеклом, и там же должен был появиться Кравцов. После пола в регистратуре я не мог ещё и здесь стоять перед ними, перебирая пальцами воздух. Ударить, оставить вмятину — такой результат не пришлось бы объяснять. Я выбрал грудную пластину и шагнул ближе.

Глава 12

Первый удар. Прямой в корпус.

Попал кулаком в бронепластину, вложив в удар то, что ещё слушалось. Глухо булькнуло; я ещё ждал, что металл продавится вслед за ударом, а он уже отбросил руку. Ни вмятины.

Отдача ударила мне в предплечье, кости затрещали, словно сухие ветки. Перед глазами побелело. Я моргнул, надеясь увидеть хотя бы царапину там, куда попал. Пластина оставалась целой, а руку уже хотелось прижать к себе.

«Еще раз?» — насмешливо спросил Хмурый. Я ещё не успел оправиться от удара, а кисть уже тянуло в сторону нового захвата. Я попробовал удержать её прямо. Мышцы свело так, что удар по броне на секунду показался терпимым.

Второй удар я начал левым плечом — кистью бить уже не мог. Эхо резко сместило центр тяжести, плечо пронзило болью, и я оборвал замах. Споткнулся, прижался правым предплечьем к краю манекена. Магнитная база загудела, стабилизируя мишень.

После гула базы за стеклом опять стало тихо. Моё дыхание заполняло весь зал: вдохнуть бы поглубже, а выходило только коротко, со свистом. Из кабины донеслась усмешка. Кравцов? Проверять, кто там радуется, я сейчас не мог — передо мной всё ещё стояла целая мишень.

«Ты унижаешь меня, щенок», — зарычал Хмурый. Он уже ревел. Я пытался удержать кисть, а слушать всё равно приходилось: он орал изнутри, уши здесь не закроешь. «Ты думаешь, это драка? Это работа. Работа грузчика. Грузчик не бьет груз. Грузчик держит его. Грузчик ломает замок».

Моя правая рука начала дергаться. Мышцы сводило судорогой. Я пробовал отвести её для удара — она упрямо возвращалась к корпусу. Хмурому нужен был захват. Кисть выкручивалась внутрь, растягивая уже надорванные связки. Я начал бояться самого замаха: ещё не попал по мишени, а уже больно.

Я попытался распрямить пальцы и остановился на полпути. Пульс бил в каждом суставе; от боли я перестал слышать динамик. Прижал локоть к ребру, дал кисти секунду покоя. До конца теста ещё оставалось время.

Подняв глаза, проверил табло. Красное 02:00. Уже минута — на два удара, после которых приходилось удерживать собственную руку. Осталось вдвое больше. Успею, если перестану бить туда, где броня целая.

«Сломать», — потребовал Хмурый. «Не щадить. Ни себя. Ни металл. Только цель».

Закрыл глаза, отгораживаясь от стекла и людей за ним: ещё один взгляд наверх опять потянет меня бить напоказ. Боль осталась, и снова потянуло дешёвой «Примой» — табаком из памяти Хмурого. С кровью этот запах смешивался так прочно, что я уже не мог отделить его память от собственного рта.

Открыв глаза, задержался на швах — на том, что пропустил, выбирая целую пластину. Раньше смотрел на нагрудную пластину целиком; теперь искал, куда просунуть палец. Тонкие линии стыковки уходили под накладки. Металл встречался с пластиком, и мне хотелось добраться именно туда: гладкую броню кулак уже проверил.

Сменив стойку, разжал кулак и повернул ладонь к шву. Вот что он пытался заставить меня сделать. Не пробивать целую пластину, а подцепить её там, где она крепилась к соседней. Я всмотрелся в стык и поднёс к нему пальцы.

Поднял правую руку, растопырив пятерню. Под съехавшим бинтом горели кончики пальцев. Когда я растопырил их, натянуло сухожилия — ту хватку я до сих пор пытался подавить. Хмурый требовал держать груз. Теперь я подставлял ему ладонь сам: зацепить край, найти рычаг, а не снова лупить по целой броне.

Шагнул к манекену, едва не перейдя на прыжок: до стыка оставалось совсем немного, а я боялся опять застрять на замахе. Теперь рука должна была дойти до края.

Левую руку я прижал к животу, удерживая больное плечо. Правая метнулась вперед, не как молот, а как жало.

Пальцы-крюки. Я вспомнил, как хватка Хмурого находила сустав под чужим рукавом. Теперь под пальцами был металл; я провёл ими вдоль пластины, пока край не зацепил ноготь. Вот здесь. Развернул кисть тем же движением, которым он раньше держал руку.

Вместо удара по корпусу впился в стык между нагрудной пластиной и защитой шеи, удерживая ладонь ребром к броне. Кончики пальцев нашли щель, шириной в миллиметр.

«Держи!» — крикнул Хмурый.

«Железная хватка» схватила сразу, как только я зацепился. Сухожилия натянулись до локтя; ладонь перестала быть просто моей больной рукой и держала так, что я сам испугался её отпускать.

Я вдавил подушечки пальцев глубже в стык, пока ногти не зацепили край; металл резал кожу, но зацеп появился. Броня скрипнула, пружиня, но не поддавалась.

Зацеп был, но эху этого оказалось мало. Я попробовал остановить усилие на захвате — кисть продолжала тянуть. Хмурый гнал дальше, пока пластина не разойдётся; мне же нужно было ещё сохранить пальцы внутри щели.

Почувствовав хруст в собственных фалангах, замер на захвате. Указательный палец согнулся в обратную сторону, сломанный сопротивлением металла. Уставившись на палец, пытался понять, как теперь освободить его из щели.

Захотелось выдернуть руку немедленно. Но край пластины наконец держался под ногтями; отпущу сейчас, и всё это будет ради одного сломанного пальца. Я остался в захвате.

«Иди до конца», — прошипел мертвец.

Просев, навалился на пластину всем весом, не разжимая захвата. Правая держала край, ноги отталкивали меня от пола; больное плечо я не разворачивал. Манекен не отрывался от магнитной базы.

Зато крепление под моей ладонью заскрипело. Я толкнул коленом открытый стык нижней накладки — раз, ещё раз. Разъём под ней выскочил, провод повис у пола.

Гул внутри мишени прекратился. База удерживала ноги, но торс качнулся в ослабленном креплении.

Отпустил край пластины, пытаясь разогнуть сведённые пальцы. Средний палец хрустнул следом за указательным — отдача дожала захват, прежде чем я его разжал. Прижав кисть к груди, ударил ещё раз — локтем, оставляя сломанные пальцы у себя.

Правый локоть врезался в расшатанное крепление. Кисть я удержал у груди, чтобы второй раз не раздробить пальцы. Хмурый толкал руку выше; я довернул корпус сам и ударил туда, где уже расходился шов.

Грохнуло, как при взрыве. Я дёрнулся от звука собственного удара — и только тогда понял, что шов разошёлся.

Металлическая пластина сорвалась с петель, вместе с куском внутреннего каркаса. Голова манекена отлетела в сторону, ударившись в защитное стекло на высоте моего плеча. Из развороченного торса посыпались искры, провода и осколки пластика.

Я следил, как они падают: хоть бы опять не загудел. Но торс уже разваливался, и собраться обратно ему было нечем.

Я стоял на коленях и пытался отдышаться. Правая рука висела; при мысли поднять её я сразу вспоминал хруст. Пальцы почернели от моей крови. Под содранной кожей белели сухожилия — я смотрел на них и всё ждал, когда станет понятно, что с этой рукой делать дальше.

Мишень больше ничего от меня не требовала, а кисть болела по-прежнему.

Тишина.

Даже усмешек за стеклом больше не было. Только я никак не мог выровнять дыхание и слышал каждый собственный вдох.

На табло горело 01:45.

Медленно подняв голову, разглядел Полину через целое стекло кабины. Она встала. Журнал выпал из её рук на стол. Она упёрлась ладонью в стол. Другой рукой нашарила микрофон, промахнулась и взяла со второй попытки. Кравцову, остановившемуся за её спиной, место у стекла не уступила.

За её спиной, в дверях кабинета, мелькнуло лицо Дениса Кравцова. Он бледнел, его губы шевелились, произнося слово, которое я не мог расслышать, но мог прочитать по форме рта: «Случайность?»

Я перевёл взгляд с его рта на табло. Минута сорок пять. Мишень лежала, а мой результат оставался на экране. Хоть ещё раз назови случайностью — обратно ей голову не прикрутишь.

Попытался встать, подтянув ногу под себя. Перенёс на неё вес — и она подломилась, не удержав даже этого движения. Вот и перегрузка. Хмурый получил разбитую мишень, а встать после его работы предстояло мне. Я попробовал ещё раз, медленнее.

Рухнув обратно на колени, не сразу понял, почему на этот раз ударился мягче. Кто-то успел поймать меня, и я удержался на его руке.

Сильные руки ухватили меня под левый локоть, не выворачивая плечо. Через открытую инструктором калитку тянуло дорогим одеколоном и потом.

Кравцов.

Кравцов опустился на одно колено возле меня. Второй рукой он придерживал край сорванной пластины, заглядывая под неё. Оттолкнув металл предплечьем, посмотрел ему в лицо. Теперь он проверял работу могильщика вблизи.

— Ты... — Кравцов выпустил пластину и подался ближе к моей кисти; я прикрыл её предплечьем. Теперь он рассматривал пальцы вместо мишени. Я ждал, что он хоть раз посмотрит мне в глаза; он всё искал, за что зацепиться, и нашёл мою разбитую руку. Я переставил колено ближе к сорванной броне, подтягивая под себя ногу. Кравцову придётся смотреть и на неё: подниматься с его помощью я больше не собирался. — Ты сломал себе руку.

Опустил взгляд к правой кисти, которую он так старательно рассматривал. Средний и указательный пальцы торчали вкось; я попытался представить, как ими теперь взяться хоть за ту же карточку, и сразу отвёл мысль. С кисти капала кровь в машинное масло под манекеном. Вот сколько моего осталось на этой штуке.

Перевёл взгляд на сорванную броню, заставляя и Кравцова увидеть, за что заплатил.

— Железная хватка не имеет цены? — Я прижал разбитую кисть к животу и кивнул на мишень. — Вот цена. А вот результат. Про стакан ещё расскажешь?

Кравцов отшатнулся и убрал ладонь из-под моего локтя. Я качнулся, поймал равновесие коленом. Он смотрел на мишень, потом снова на меня. Я дождался, пока взгляд вернётся, и повторно кивнул на сорванную пластину. Стакан ему больше предъявлять было некому.

В этот момент дверь из кабинета открылась. Вышла Полина. Она шла медленно, высоко держа подбородок, спрятав руки в карманы серого пиджака. Я следил за ней: только бы сейчас не объявила поломку штрафом. Манекен лежал, времени оставалось больше половины — пусть произнесёт результат вслух.

— Тест пройден, — объявила она. Громко. Для всех. Для тех, кто смотрел в коридоре. Для камер. — Классификация угрозы: высокая. Физическое состояние кандидата: критическое. Требуется медицинская эвакуация.

Она взяла планшет у инструктора и повернула его к Кравцову и людям за стеклом.

— Броня-С. Разрушение силового узла подтверждено. Кравцов, это тот кандидат, которому вы предлагали уборочную форму. Свои объяснения будете подписывать наверху.

Она подошла ближе. Смотрела на мою раздробленную руку.

— Почему ты не остановился? — Она присела рядом, удержав моё предплечье выше повреждённой кисти, и спросила тихо, так, чтобы слышал только я.

Подняв глаза к Полине, снова увидел красные точки перед её лицом. Наклонил голову — они поплыли следом. Пришлось смотреть на её воротник, чтобы не потерять равновесие, пока отвечаю.

— Потому что мертвые не останавливаются. — Я потянул подбородком к табло, заставляя её тоже взглянуть на оставшееся время. — Они требуют завершить работу. Но номер нужен живому. Мне. Не ему.

Полина помрачнела и вернула взгляд от табло к моим пальцам. Я тоже смотрел на них. Работу Хмурый требовал закончить; с оплатой моей рукой ему было проще.

Инструктор по тестам вышел из тени и протянул мне телефон.

— Позвони своему врачу, Кубраков. Или тому, кто тебя привел. — Инструктор развёл пальцы на корпусе телефона, оставляя мне экран. — Тебя сейчас вывезут из Реестра. Как раненого.

Инструктор держал телефон передо мной; я нажал нужные цифры левой рукой, понемногу отпускавшей после спазма. Кистью не хватал, только касался экрана. Набрал номер матери. Вместо гудков услышал короткие сигналы занятости. Я нажал повтор — то же самое.

Занято. Мама могла просто разговаривать, но после второго звонка я уже слушал короткие сигналы, не отводя глаз от экрана. Здесь мне обещали эвакуацию, там она не отвечала. Уезжать без карты, чтобы потом начинать с Полиной всё сначала, я не собирался.

— Помощь не нужна, — сказал я, отводя экран телефона от лица. — Мне нужен результат. Где моя карта?

Полина усмехнулась. Я посмотрел на планшет в её руке: сейчас она опять уберёт от меня то, за чем я пришёл.

— Карта будет в твоем досье. Если ты выживешь до завтра. — Полина подняла планшет, закрывая им проход к лестнице. — Сейчас тебя отправят в травмпункт района. Оттуда ты можешь не выйти. Если ваши сообщения про Морозова не блеф, в общей очереди травмпункта вас будет нетрудно найти.

Встав, качнулся к стене и удержал равновесие, прижавшись к ней локтем. Левая рука бессильно висела. Правая... правую я больше не мог ни сжать, ни опереть на стену. На мишень её хватило. Теперь нужна была карта.

Оглянулся на разбитый манекен. Безголовый торс лежал в машинном масле; результат уже был, оставалось унести отсюда документ.

— Я не пойду в травмпункт. — Я шагнул мимо неё к лестнице, придерживаясь локтем стены. — Я иду к тебе. В кабинет.

Полина замерла.

— Что? — Полина остановилась перед калиткой, поставив ладонь на раму.

— У меня есть кое-что для тебя. — Я левой рукой подтолкнул коробку вверх в кармане, показав знакомую крышку; доставать носитель перед Кравцовым больше не собирался. — И я знаю, что это стоит больше, чем твоя должность.

Кравцов напрягся рядом. Давление снова сжало грудь; я опёрся здоровым локтем о стену и удержался. Инструктор встал между нами, выставив ладонь перед грудью Кравцова. Полина посмотрела на красный огонёк записи. Кравцов отступил первым.

— Ты блефуешь, щенок, — прошипел Кравцов. Он потёр следы ногтей на запястье и не подошёл ближе.

— Проверь. — Я поднял подбородок к Полине, оставив коробку у себя. — Или выброси меня в окно. Но тогда ты никогда не узнаешь, почему твой начальник так боится слова «склад».

Полина долго молчала. Она смотрела на край коробки в моём кармане. Потом на мое лицо. Потом на разбитого манекена.

Я сдвинулся к калитке, не уступая ей дорогу к выходу. Номер или кабинет — из здания я выходить без ответа не собирался.

— Кабинет 402, — сказала она наконец. Голос был плоским, официальным. — Поднимайтесь. Медик приедет через пять минут. — Она убрала планшет под мышку и первая пошла к лестнице.

Я пошёл за ней, придерживая правое предплечье левой ладонью. Обе ноги держали; на ступенях приходилось останавливаться, чтобы не качнуло. Инструктор догнал нас с сумкой медика. Пока Полина отпирала кабинет 402, он закрыл пальцы чистой салфеткой и наложил временную шину.

— Разбитая справа. Слева спазм, не работай пока хватом. И плечом не крути, — он подтянул повязку через шею. Я кивнул и вошёл.

С каждым толчком сердца пальцы дёргало под шиной. Инструктор закончил с повязкой, а я уже прикидывал, как сесть за стол и пристроить руку: сейчас она отвлекала даже от Полины.

«Хорошо», — одобрительно буркнул Хмурый в глубине сознания. «Теперь они видят. Теперь они боятся. Но долг еще не закрыт. Нам нужно доставить груз».

Удержав ответ за зубами, улыбнулся и тут же ощутил вкус крови. Хмурый мог сколько угодно торопить с грузом; до кабинета я добрался, теперь сначала добьюсь своего номера.

Флешка оставалась в коробке у ребра. Прижав её локтем, переступил порог. Груз мы ещё не доставили. Зато теперь у меня было кому выставить свою цену.

Кабинет Полины Шадровой пах застарелым кофе и пылью, которая оседает на мониторах даже при закрытых окнах. После лестницы я всё ещё дышал ртом. Сел, дождался, пока перестанет качаться край стола, а Полина уже раскрыла папку: передышки на то, чтобы собраться с ответами, она мне давать не собиралась.

Полина методично перелистывала моё досье. Я следил за каждым листом: тест она получила, документы тоже, теперь пусть найдёт, где поставить подпись. Система отказалась признавать мой класс; бумаги всё равно оставались у неё на столе, вместе с результатом, за который я уже заплатил рукой.

Моя правая кисть лежала в шине на коленях. Два пальца распухли так, что повязка не скрывала их кривизны. Стоило переставить ноги и сдвинуть стул, как под бинтом снова начинало дёргать. Я нашёл положение, в котором кисть хотя бы оставалась на месте, и постарался его запомнить. Левую кисть понемногу отпускало, но плечо я держал неподвижно.

Эхо Хмурого молчало; после мишени его хватка больше не пыталась согнуть мои пальцы. Я устроил предплечье на свернутом полотенце, которое Полина бросила мне со стула, и придвинулся к столу.

Полина скользила глазами по строчкам, возвращаясь к пометке моего класса. Подвела ручку к подписи, остановила над бумагой; я успел наклониться ближе, прежде чем она отвела руку. Так и не подписала. Я сдвинул паспорт к середине стола, заняв место перед досье. Если собирается отправить меня за дверь ещё раз, пусть сначала вернёт мне документ при себе, а не задвинет вместе с этой папкой в ящик.

— Ты понимаешь, что ты сделал? — Она придавила ручкой распечатанный результат теста и подтолкнула его ко мне.

— Разбил оборудование. — Я наклонился над столом, не давая ей отодвинуть моё досье, и ответил, удерживая дыхание на последних словах, чтобы голос не дрогнул. — Штраф выпишете. С зарплаты вычтут, если до неё доживу. В кармане три с половиной тысячи. Вы видели.

Она подняла голову. Посмотрела на шину, на мои колени, на карман с деньгами. Я поймал этот последний взгляд и удержал купюры внутри: второй раз выкладывать недостающую сумму на её стол не собирался. Полина отвернулась к монитору первой.

Полина забрала результат из-под моего локтя и пристегнула к досье.

— Оборудование — это расходник, Лёша. Его ломают каждый день. Проблема в другом. Твой статус теперь числится как «техническая ошибка». Система не может присвоить тебе ранг, потому что твой класс официально признан мусорным. Если я подпишу твои документы сейчас, завтра утром придёт проверка из центрального офиса. Они закроют отдел. Меня уволят. Тебя отправят в изолятор для девиантов. И всё ради тебя? Ради парня, который не умеет держать стакан, не то что разлом?

Промолчав, задержался взглядом на её ручке и пустой графе подписи. Двадцать минут назад она отправляла меня домой без теста. Манекен теперь лежал внизу, а ручка оставалась у неё. Значит, будем разбираться со второй половиной дела.

Полина вздохнула и протянула мне паспорт. Тонкая книжица легла на стол между нами.

— Удачи в уборке туалетов, Кубраков. Забирай паспорт и свободен. Ты слышишь, что за дверью? Очередь большая. Там ждут нормальные люди, и каждому нужно оформить документы. Я не могу оставить их там ради твоей технической ошибки.

Я не взял паспорт. Правая оставалась на полотенце, в шине. Левую я положил на край паспорта, удерживая его между нами. Пусть лежит здесь, пока в досье не появится номер.

В голове щёлкнуло. Голос Хмурого — тихий, скрипучий — застрял в голове, как ржавый гвоздь: я уже хотел возразить Полине, а слушать пришлось его. «Не тяни резину. Давай ей ключ. Она боится не увольнения. Она боится, что её найдут те, кто выше неё».

Медленно полез левой во внутренний карман куртки, не отрывая правую от полотенца. Полина напряглась; пальцы замерли над клавиатурой. Доставать коробку хватом было больно, и я выдавил её предплечьем снизу. Вытащил жестяную коробку, в которой носил флешку. Крышка была продавлена; защёлку пришлось ещё раз поджать пальцем, чтобы не отскочила сама.

Положил её на стол перед ней. Звук металла о пластик был громким в этой тишине.

Полина посмотрела на коробку и приподняла крышку кончиком ручки. Ещё до того, как разглядела содержимое, отодвинула от неё паспорт. Я подтянул коробку ближе, чтобы не осталась на дальнем краю — за её документами, куда мне снова было не дотянуться.

— Что это? Подачка? — Полина подвинула коробку обратно одним пальцем, будто я пытался заплатить пустой жестянкой.

— Это билет. — Я подвинул коробку ближе, но придержал крышку пальцем. — Открой. Только в сеть не подключай. Сегодня дома уже сжёг ноутбук на проверке этого носителя.

Она помедлила секунду, затем подцепила крышку ногтем. Внутри, на сложенной бумажной салфетке, лежала маленькая черная флешка. USB-накопитель старого образца, с чёрным пластиковым корпусом, поцарапанным так, будто его таскали в одном кармане с ножом.

Полина взяла её двумя пальцами, будто боялась испачкаться. Перевернула. Прочитала серийный номер, выбитый лазерной гравировкой на боку.

Она задержала пальцы на коде HMUR_09. Во второй раз читать его по буквам не стала. Посмотрела на дверь, потом стянула телефонный шнур со стола к себе. Стекла стойки между нами уже не было.

Она знала этот код.

— Где ты это взял? — прошептала она. Голос стал тоньше, выше. Она повернула носитель маркировкой ко мне, требуя ответа без подсказки.

— Из куртки Ильи Хмурого. Он погиб ночью на складе в промзоне. — Я придержал раскрытый борт куртки, чтобы она видела порванный карман. — Я вынес детей. Его не смог. Не знаю, собирался ли он отдавать мне эту вещь. Теперь она у меня.

Полина отложила флешку, как горячий уголь. Я ждал, что она отодвинет её вместе с паспортом, но она снова взяла носитель за край, удерживая подальше от разъёма. Пальцы мелко дрожали; теперь я следил за ними, чтобы успеть придержать флешку, если выронит.

— Ты знаешь, что там? — Она остановила носитель над столом, требуя ответа, прежде чем положить.

— Не всё. — Я придвинулся так, чтобы видеть её экран. — Отчёт о передаче «Чистилища», карту, видео с Ратманом. Гена утром открыл доступную часть. Остальное я не прочитал. Но мой отец пропал в рейде «Северного Меридиана» шесть лет назад. Мне нужно его дело. Не догадка по этой флешке.

Глава 13

Полина молчала так долго, что я начал различать, как меняется гудение вентилятора в системном блоке. Флешка оставалась у неё в пальцах. Она смотрела то на корпус, то на меня, и я ждал прежнего «забирай паспорт». Теперь она сама придерживала носитель над столом, будто стоило выпустить его — и отвечать пришлось бы уже мне одному.

Полина придвинула клавиатуру и остановилась, так ничего не набрав. Я смотрел на пустой разъём её компьютера. Если воткнёт туда носитель, запрос опять может уйти клану. Я подтянул коробку к себе. Она положила флешку рядом с ней, не в порт.

Придержал флешку пальцем у коробки, оставив на своей стороне стола, подальше от разъёма. Там могло оказаться больше, чем я успел увидеть утром. Именно поэтому я добился кабинета. Пусть Полина проверяет; я должен видеть, что она откроет.

— Выбрось её, — сказал я тихо, подталкивая к ней пустую коробку. — Прямо сейчас. В урну. Или в сейф. Посмотрим, что выберешь. Только носитель мой. Копию дам.

— Ты блефуешь, — выдохнула она, отодвигая коробку от края стола к середине. — Ты не знаешь, что там.

— Знаю одно. — Я ткнул пальцем в HMUR_09. — Этот код уже ищут. Я показал тебе сообщение. Хмурый тащил их груз, Ратман был на видео, и мне предлагают вернуть всё это молча. А ты узнала код раньше, чем я назвал Илью. Что он возил через ваш отдел?

Полина схватилась за край стола. Её ногти побелели.

— Ты откуда про наш отдел знаешь? — Она накрыла носитель другой рукой.

— Хмурый был грузчиком на этих складах. Тащил ящики. Видел маркировки. — Я опустил взгляд на её ладонь поверх флешки. — А про отдел сейчас ты сказала. Я спрашивал, не утверждал.

Задержался взглядом на краю журнала, пытаясь разобрать хоть одну фамилию. Хотелось ткнуть в любую строку: вот здесь отец, здесь они его списали. Только фамилии с моего места не разобрать. Я придержал левую кисть на столе, заставляя себя дождаться проверки. У Гены утром я успел прочитать отчёт и посмотреть видео; за остальным и пришёл сюда.

Полина убрала ладонь, достала из шкафа небольшой выездной ноутбук. Я дождался, пока она покажет пустые разъёмы, выключит беспроводную связь и положит сетевой провод отдельно. Только тогда сдвинул флешку к ней.

Она подключила носитель к отключённому от сети ноутбуку, открыла доступные файлы. Я узнавал папки с отчётом и видео. На номере партии она остановилась, подвела к экрану палец и сравнила его с записью в своём журнале. Страница журнала так и осталась под её локтем; мне она её не показала.

— Если эта флешка попадет не туда... — Она повернула голову к двери и дальше не договорила.

— Тогда тебя не найдут. Просто не найдут. — Я указал на журнал под её локтем. — Скажут, что уволилась. Я не знаю, что у тебя тут совпало. Но ты уже проверила. Теперь эту строчку либо сохраняешь, либо завтра объясняешь тем, кто придёт за HMUR_09.

Полина замолчала. Смотрела на шину правой кисти, потом на левую ладонь, удерживавшую паспорт у края стола. Я убрал пальцы с документа, распрямил их насколько мог. И снова вернул на то же место.

— Ты сделал глупость, парень, — Полина вынула руку из-под края стола, положила рядом с носителем ключ от нижнего ящика. — Но умную.

Она открыла нижний ящик стола. Не верхний, где лежали текущие дела, а личный, запертый на биометрический замок. Приложила большой палец. Замок щелкнул. Внутри было темно; когда я подался к столу, из открытого ящика потянуло старой бумагой и чем-то химическим. Реактив для проявки документов? Я пытался разобрать, что она там хранит, но с моего места было видно только то, что Полина вынимала сама.

Она вынула из ящика свой чистый носитель и подключила рядом с моим. Скопировала доступные файлы, открыла отчёт уже с копии, включила начало видео и сверила маркировку. HMUR_09 отключила и вернула мне. Убрав его в коробку, закрыл крышку и проверил защёлку. Запасной носитель с копией, который записал мне Гена, оставался в другом кармане — к нему Полина не прикасалась.

Полина положила свою копию в плотный бумажный конверт, записала на нём время и фамилию. В журнале вывела ту же строку. Только после этого заперла конверт в сейфе.

Засов щёлкнул так резко, что я на миг перестал слышать вентилятор. Как выстрел — только копия теперь лежала за стальной дверцей, а мой оригинал оставался в моей коробке. На защёлке коробки я всё ещё держал палец.

— Эта информация останется здесь, — Полина похлопала по карману пиджака, в который убрала ключ от сейфа. — Пока ты не сделаешь то, что должен. Пока ты не выживешь.

Перевёл взгляд на выписку, ещё лежавшую у её журнала. Хотелось спросить, кто придёт открывать сейф, если не выживу. Но сейчас она хотя бы приняла копию и записала свою фамилию; снова давить на неё мне сейчас было ни к чему. Мне бы понять, что заставило её согласиться.

— Почему вы не уничтожили её? — Я указал левой рукой на закрытый сейф; ключ она уже спрятала.

— Потому что тогда я стану преступницей. — Полина придержала журнал ладонью, загнула угол страницы с новой записью. — А так... я просто соучастница в ожидании оправдания. Разница тонкая, но важная. Для меня.

Она подтолкнула ко мне выписку из журнала. Я прочитал время приёма копии, её номер, задержался на подписи. Своей рукой написала. Если завтра скажет, что меня тут не было, эту бумагу я ей покажу. Сложив выписку, убрал её к паспорту, стараясь не замять угол с подписью.

Она вернулась к компьютеру. Быстро набрала несколько команд. Экран мигнул.

— Система блокирует регистрацию класса «Наследник». Автоматически. Два года назад, после терактов, такой протокол ввели. Носители аномальных навыков там участвовали.

— Я в терактах не участвовал.

— Я слышала. Компьютеру это объяснять бесполезно. Посмотри сюда.

Она повернула монитор, показав красную строку; ноутбук с копированными файлами закрыла и отодвинула отдельно.

Опять отказ. Я смотрел на красную строку, а перед глазами стояла мишень, ради которой два пальца теперь лежали в шине. Хмурый закричал в голове: «Ломай! Ломай её!» Левую кисть свело; я придавил локоть к столу и дождался, пока пальцы отпустит.

Ломать здесь оставалось только собственный шанс. Я указал на результат теста — пусть объясняет, что ещё ей нужно после этого. Полина поставила его рядом с красной строкой отказа.

— Есть обходной путь, — Полина открыла соседнюю вкладку и увеличила форму так, чтобы я мог разобрать заголовок. — Статус «Аномалия Е». Это временная метка для объектов, представляющих повышенную опасность, но требующих контроля со стороны государства, а не ликвидации. Обычно используется для захваченных разломных тварей, которые могут принимать гуманоидную форму.

Она посмотрела на меня поверх монитора. Сдвинула мой результат рядом с анкетой и выпиской о копии — теперь все три листа лежали перед ней, а паспорт передо мной. Я подался вперёд, ожидая, на каком из них она остановит ручку.

— Тебя запишут как объект наблюдения. Без права на полную свободу передвижения. С обязательной ежемесячной проверкой ауры. И с пометкой «Тактическая единица».

— Тактическая единица? Для чего именно? — Я оставил левый локоть на столе и наклонился ближе к графе. — Ты сейчас меня регистрируешь или выдаёшь кому-то разрешение мной распоряжаться?

Она указала ручкой на пометку «Т».

— Для операций, куда обычные ранги посылать нельзя. Риск слишком высокий. Тебя по этой пометке использовать можно.

Я оставил ладонь на краю анкеты. До подписи ещё можно было отодвинуть лист. Полина проследила за моей рукой и указала ниже.

— Зато я смогу запросить старые архивы. Пропавших без вести. Твоего отца. Общий вход тебе откроют по карте. Но у служебной двери с ней не ломись: туда только с сопровождением.

От сейфа перевёл взгляд к графе наблюдения, сопоставляя то, что оставляю здесь, с тем, под чем подпишусь. Копия заперта у неё, а за следующими данными должен идти я. Она придерживала анкету, ожидая согласия; я подтянул к себе край листа с условиями. Там значилось обязательное наблюдение. Я перечитал условия до конца: про помощь с отцом в листе ни слова, только что сказала вслух. Если уж подписываюсь на её проверки, пусть хотя бы назовёт, когда запросит дело.

— Согласен. — Я положил левую ладонь на анкету, развернув её к подписи. — Но дело отца запроси сегодня. Мне нужна фамилия, а не обещание про базы. И сколько я плачу сейчас?

Полина подставила бумагу под мой локоть.

— По временной категории пошлина полной регистрации не списывается. Твои три с половиной останутся при тебе. Архив запрошу; полного допуска не обещаю.

Левой расписался медленно, удерживая кисть на столе, чтобы не сорвать пальцы в новый спазм. Она подождала, пока закончу, и забрала лист.

Полина кивнула и вернулась к клавиатуре. «Класс не совместим с оборудованием. Отклонено». Я дочитать успел, а она уже нажала «Принудительно». Следующее предупреждение потребовало индивидуального решения старшего инспектора. На этот раз я ожидал, что она остановится. Всё ещё отклонено?

Она ввела свой ID. Рядом появилась надпись «Старший инспектор», открылась ручная корректировка. Я подался к монитору. Значит, могла. Только теперь под решением будет её номер, а не одна безымянная система. Я ждал, пока она заполнит поле: неужели после подписи осталось только это?

— Не используй имя Хмурого вслух, — предупредила она, ставя цифровую печать на документ. Красный оттиск «РЕГИСТРАЦИЯ ЗАВЕРШЕНА» вспыхнул на экране. — Никогда. Ни в этом кабинете, ни за его пределами. Для мира ты — Лёша Кубраков, E-ранг, боец ближнего боя с поврежденной нервной системой. Твой класс — техническая ошибка, которую мы исправляем. Понял?

— Понял. — Я подвёл палец к букве E. Внизу ещё лежала разорванная мишень, а на этом экране мне отвели самую нижнюю ступень. Полина подождала, не отодвигая монитор: до печати я мог хотя бы спросить о том, что собираются напечатать возле моей фамилии. — Мишень C, а я E.

Полина кивнула, вынимая чистый пластик для принтера.

— Тест подтвердил силовой профиль. Ранг целиком ты этим не перепрыгнул.

Она распечатала карту. Пластик с голограммой и моим фото. Перед печатью она развернула камеру у монитора, велела поднять подбородок и сняла заново.

С фотографии на меня смотрел парень, которого я сам отправил бы сперва к врачу: бледное лицо, тёмные круги под глазами, повязка на руке. Я только что заставил Полину зарегистрировать меня бойцом, а камера оставила вот это. Но в углу стоял номер аккредитации, который открывал двери в некоторые зоны города, закрытые для обычных людей.

— Иди, — сказала она, возвращая карту. Я подхватил её левой рукой и сначала прочитал номер, не голограмму. Наконец-то номер был моим, на пластике, который можно унести из этого кабинета; Полина придержала карту за угол, пока я не взял надёжнее. — Охрана на выходе спросит документы. Покажи карту. Они не будут задавать вопросов. Им велено не трогать «тактические единицы».

Я встал. Голова кружилась от голода и боли. Правая кисть отозвалась на движение; я переждал, опираясь левым локтем о стол, и только потом выпрямился. Хмурый после печати притих. Хоть кто-то из нас получил всё, на что рассчитывал. Я получил карту и запись о копии. Долг Хмурого оставался при мне — вместе с оригиналом в коробке.

Полина уже снова листала журнал, делая вид, что меня никогда здесь не было.

Выйдя в коридор, сперва остановился у двери, пропуская тех, кто шёл мимо. Свет здесь был тусклым, ламповым, мигающим. Запах пыли сменился запахом озона и пота. После кабинета очередь ударила по ушам — растревоженный улей, в котором мне снова предстояло пробраться к выходу. Люди толкались, спорили, плакали; я держал повреждённую кисть ближе к себе, чтобы очередной спорящий не задел шину.

У стойки Кравцов подписывал объяснение, рядом стоял тот же охранник. Карту продления ему пока не вернули. Я остановился в проходе.

— Времянка, — Кравцов оторвал взгляд от бумаги и кивнул на мой пластик.

Повернул карту фотографией к нему, не отдавая из левой ладони.

— Работающая. А твоя где?

Парень из очереди кашлянул в ладонь, пряча смех. Женщина позади него усмехнулась открыто. Кравцов поднял руку, но охранник ткнул в пустую строку объяснения. Пришлось опустить руку и снова взяться за ручку. Я пошёл к выходу.

Оглядываться хотелось ужасно: досмотреть, как он пишет перед теми, кого только что давил голосом. Но свою карту я уже показал, а его опять заставили дописывать. Пусть теперь попробует объяснить очереди, кто тут времянка.

У выхода меня остановили двое охранников. За форменными куртками Реестра я сперва заметил автоматы на поясе — после кабинета очень хотелось уже пройти. Они переглянулись, и один выставил руку поперёк прохода. Я придержал карту: убрать её ещё успею.

— Документы. Проверка выхода.

Молча протянул карту, придерживая повреждённую кисть под курткой. Охранник взял её, посмотрел на голограмму, затем сверил с терминалом на стене. Экран мигнул зеленым.

— Пропуск разрешен. Объект категории «Т». Освобождение от досмотра.

Он ещё раз сверил моё лицо с картой. Я стоял и ждал: только не отправляй обратно, я уже вышел из её кабинета. Пластик вернулся в ладонь. Охранник повернулся к напарнику, но я ещё ждал, пока он уберёт руку из прохода.

Зелёная строка на терминале разрешала выйти; хотелось, чтобы и этот наконец пропустил. Только тогда убрал карту в кошелёк.

Выйдя на улицу, заслонил глаза краем капюшона и остался у крыльца, привыкая к свету. Из-за поворота выкатывался трамвай; водитель звякнул на машину, вставшую поперёк рельсов. У киоска спорили из-за сдачи. Я постоял на верхней ступени, слушая их: впервые за день рядом никто не требовал от меня показать руки.

Остановившись на ступеньках, осмотрел правую руку, потом левую: пальцы двигались, но удерживать что-нибудь крепко я ей ещё не пробовал. Левой достал телефон, положил на перила и включил громкую связь. Экран был разбит, но работал.

На нём высветилось уведомление о пропущенном звонке с неизвестного номера. По цифрам нельзя было узнать, откуда звонили. Я проверил утреннюю угрозу: номер другой. Проще от этого не стало.

Найдя маму в списке вызовов, промахнулся по кнопке. Пришлось придвинуть телефон по перилам и нажать ещё раз. Давай, мам. Возьми.

Гудки шли долго. Один. Два. Три.

«Абонент недоступен. Пожалуйста, попробуйте позже».

Я перезвонил.

«Абонент недоступен».

Вокруг послышался вой сирен. Сирены перекрывали друг друга: одна машина уже проходила поворот, а следующая ещё только приближалась. За ней шла ещё. Колонна. Звуки приближались от центра района, направляясь к окраинам. Там был и мой дом.

Я посмотрел на часы. День уже перевалил за середину. Соседи ещё ходили за хлебом, на улице было полно людей.

Я следил за колонной, пока она не скрылась за поворотом к моему району. Что-то уже могло пойти не так. Кто звонил? Кто ждал Хмурого? До мамы было всего несколько остановок, и я снова нажал вызов.

— Лёша! — Её голос пробился сквозь грохот улицы. В трубке стукнули сумки, она перевела дыхание. — Я в магазине, телефон на дне лежал.

Привалившись спиной к перилам, перестал следить за сиренами. Мама отвечала мне в трубке; можно было говорить ей, а не гадать по направлению машин.

— Дома никому не открывай. Даже если моим голосом. Я говорил.

— В магазине тоже дверь закрыть? Перед всеми? — Мама отодвинула трубку; я услышал, как она попросила кассира подождать. — Где ты?

— Карточку получил. Сейчас на снимок поеду. — Я спрятал правую кисть под куртку, хотя она меня не видела. — Елена Кубракова, вы сына можете один вечер за ужином не ждать?

— Сына могу. А твою тарелку нет, — она вернула телефон к уху. — Позвони после врача.

Я обещал. Последние машины прошли в сторону гаражей. Поворота к нашему дому я со ступеней не видел. Я всё равно проводил их взглядом, пока не стихла последняя сирена.

Убрав телефон, повернулся к медику, ждавшему у машины возле крыльца. Показал ему направление и сел, придерживая правую руку левой, чтобы не качнуть шину.

В травмпункте сделали снимок. Врач указал на две линии: указательный и средний пальцы. Переломы. Левую кисть проверил отдельно — после спазма двигалась, но хватом велел не работать, плечом не крутить. Сменил временную шину, подтянул подвес. Я попробовал освободить большой палец, и он перехватил край бинта.

— Правой ничего. Телефон левой держи.

Отодвинул руку от повязки, оставляя её там, где велел врач. Хмурый не подсказал ни одного способа спорить с этим снимком.

Из травмпункта вышел в сумерках. В кармане лежала карта с моим лицом, коробка с HMUR_09 давила под ребром. Правую кисть удерживала шина. Я мог открыть общую дверь Реестра. Дело отца оставалось за другой.

Вспомнив Полинины «закрытые базы данных» и «архивы пропавших без вести», вынул карту, сверил своё имя и снова спрятал. Пока у меня был только этот пластик, а не архивное дело. Старый студенческий лежал в том же кошельке. Сегодня у общей двери охрана взяла совсем другой пластик.

Телефон завибрировал. Я прижал его левой ладонью к стене и прочитал сообщение Полины: «По Кубракову найдено закрытое дело. Полную выдачу с моего места не разрешили. Если ещё нужен просмотр — служебный вход, вечером. Только ты».

Перечитал сообщение, задержавшись на «найдено». Дело, не отец — дело. Но вчера у нас с матерью было одно извещение шестилетней давности, а сегодня нашлась дверь, за которой лежал ответ.

Я позвонил домой, сказал, что задержусь. Мама спросила, поел ли. Я купил пирожок у травмпункта и откусил прямо у телефона. Мама услышала, как шуршит пакет, и велела хотя бы прожевать перед ответом.

Доел у остановки, удерживая пакет левой и не пытаясь помогать правой. В автобусе карта лежала рядом с паспортом; свои три с половиной тысячи я не отдал. Хмурый напомнил про груз, и я прижал локоть к коробке.

— При мне. А сейчас мой отец.

Опустив подбородок, спрятал лицо от пассажира напротив: ему незачем видеть, кому отвечаю. Эхо замолчало. До Реестра оставалось две остановки.

В сумерках пошёл дождь. Я вышел у знакомого здания, прошёл мимо общего крыльца и повернул к служебному входу. Полина обещала просмотр, а не свободный доступ. Поднимать правую руку к звонку я даже не попробовал.

Левой вынул паспорт и новую карту, заранее приготовив их у двери. Под дверью горела узкая полоска света. Я встал так, чтобы камера видела лицо, и нажал кнопку звонка.

Кто запретил ей полную выдачу дела моего отца, Полина не написала.

Глава 14

Толкнув дверь служебного входа левой ладонью, пропустил уборщика с ведром. Под ногами дождь размазывал грязь по асфальту; серую кашу из реагентов и выхлопов я успел разнести подошвами по порогу. От неё хотелось отмыться ещё до того, как вошёл. Я стоял у служебного входа Реестра, прижавшись спиной к холодному бетону, и чувствовал, как вода стекает за воротник куртки. Ледяные струйки ползли по позвоночнику, но я почти не ощущал холода.

Внутри меня всё горело от остатков адреналина после испытания в Реестре. Левая ладонь подрагивала после спазма. Сунув дрожащую ладонь под мышку, дождался, пока пальцы перестанут ходить по ткани.

В кармане лежал пропуск. Настоящий, выданный Полиной после испытания. Пластик был тонким, штрих-код слегка смазан дождём. Ранг E/Т, моя фамилия. Правая кисть была в шине: сломаны указательный и средний пальцы. Подвес через шею удерживал предплечье; левое плечо ещё ныло после ранения. Разогнув левую ладонь, проверил, получится ли удержать телефон.

Полина вызвала меня к делу отца. Сообщение я прикрыл курткой. Полина сама вызвала меня, а я всё ещё стоял под дождём и проверял, смогу ли удержать телефон.

На испытании она уже видела, что я могу. Теперь пусть покажет дело, ради которого я вернулся.

Стоило открыть сообщение, и опять вспоминалось мамино «просто гулял». Шесть лет я слышал это про отца, а в Реестре его исчезновение называли провалом рейда. Перечитывая приглашение, искал в нём именно эту возможность: здесь мне могли показать хотя бы одну проверяемую строку. Назвать её слова ложью успею потом.

До турникета я дошёл, стараясь дышать ровно. Хотелось сразу выложить приглашение, но охранник указал на сканер, так и не посмотрев на меня. Крупный мужик, всё лицо в шрамах от микроразломов. Ему, наверное, весь день суют под нос чужие сообщения. Я начал с карты.

— Пусто. — Он оттянул мокрый край карты от сканера и ткнул ногтем в тёмный индикатор.

На тёмный индикатор я уставился, словно карта могла испортиться окончательно. Сегодня только получил — уже «пусто». Потом заметил воду на штрих-коде. Проведя картой по сухой подкладке, вернул её на стойку. Фамилию сканер прочёл. Успел обрадоваться прочитанной фамилии — и тут же заметил требование сопровождающего. Вот теперь охранник меня разглядывал: глина на ботинках, капюшон на глазах. Попробуй объясни ему, что это я второй раз за день сюда явился, а не крадусь в служебную зону.

— Документ покажи, парень. — Он перевернул карту фамилией к себе и подвинул сухую салфетку через стойку. — И паспорт. Ты не похож на курьера. Курьеры пахнут потом и бензином, а ты... озон. Сильно пахнет озоном. От куртки.

В кармане вместе с паспортом попался затёртый край студенческого. Его я оставил: старая университетская бумажка охраннику сейчас только в радость. Телефон вынул и развернул приглашение Полины. На карте мой номер, здесь её имя — что ещё он хочет от человека, которого вызвали?

— Студент. — Я развернул к нему телефон и прижал паспорт локтем. — Шадрова вызвала. Пропуск сегодня получил.

Карту он всё-таки взял. Над пластиком щёлкнули пальцы, по фамилии скользнул красный луч локального сканера. Я ждал, когда он уберёт палец с номера: вдруг именно номер позволит пройти, раз приглашение его не убедило.

— Зона закрыта. — Он возвратил паспорт, но карту придержал пальцем у сканера. — Биометрия C+. У тебя её нет. Проход только для сотрудников и зарегистрированных агентов ранга B и выше. Вали отсюда, пока я не вызвал патруль.

Рука его пошла к тревожной кнопке. Я ещё держал телефон приглашением наружу. Что сказать патрулю? «Меня позвала Шадрова», — а Шадрова где-то за этой дверью, и я до неё даже не добрался.

Слева от ресепшена приоткрылась дверь серверной. Тёплый воздух из щели пахнул дорогим кофе и пылью от работающих кулеров; после дождя я невольно потянулся носом к этому теплу. В строгом деловом костюме вышла Полина Шадрова. Теперь я следил за ней, а руку охранника у тревожной кнопки держал краем глаза.

Она остановилась, заметив нашу возню. На бледном лице особенно бросались в глаза красные веки. Я понадеялся, что спросонья она пропустит мой вид, но её цепкий взгляд прошёлся по мне так, что захотелось оправить куртку. Она посмотрела на охранника, потом снова на меня. Я выдержал этот взгляд: звать меня сюда решила она.

Она кивнула охраннику и протянула свой ключ к стойке:

— Отпустите его. Это мой контактный источник.

Охранник опешил, но спорить со старшиной регистратуры ему не хотелось. Он махнул рукой, давая добро. Полина развернулась и скрылась внутри серверной, оставив дверь чуть приоткрытой. Охранник ещё держал мою карту. Протянув за картой ладонь, дождался, пока он отпустит пластик, и пошёл к приоткрытой двери.

Если Полина собиралась меня сдать, удобнее было оставить у турникета. Пока этого хватало, чтобы идти следом.

Нырнув за Полиной, захотел вытереть подошвы после мокрого входа: на полу у стоек даже грязных следов не было. Посмотрев на свои ботинки, прошёл к Полине, стараясь не задеть шиной оборудование. Между рядами стоек синие огоньки сливались, пока я шёл к столу.

За гулом стоек терялся дождь снаружи; я больше не слышал его и вдруг почувствовал, насколько далеко остался выход. Полина стояла у терминала, постукивая пальцами по клавиатуре.

— Ты опоздал, Кубраков. — Она подвинула ко мне стул, не оборачиваясь от экрана. — И пришёл в плохой форме. Пахнешь страхом и дешёвой химией.

— Мне нужна информация. — Я пододвинул стул коленом и положил телефон слева от клавиатуры. Сесть хотелось сразу, но опираться правой я не мог; подождал, пока стул перестанет качаться, и устроился, держа шину у живота. Я пришёл не доказывать ей, что умею терпеть. На телефоне оставалось приглашение, которое она сама мне прислала. — О рейде группы «Северный Меридиан» шесть лет назад. Список пропавших.

Полина резко повернулась.

— Это архив высшей категории. Доступ только через судебное решение или личный приказ главы клана. Ты думаешь, я просто так открою тебе дело на человека из закрытого рейда?

— Ты хочешь знать правду так же сильно, как я. — Я поднял к ней экран с её собственным приглашением. — Иначе ты бы не позвала меня сюда, а вызвала охрану. Ты проверила мои данные. Ты видела аномалию в моём статусе. Тебе интересно, кто такой «Наследник» и почему Реестр не может его классифицировать.

Её губы дрогнули в подобии усмешки.

— Тебе бы помолчать, мальчик. Я ещё могу передумать. — Она повернула к себе мой телефон, проверяя, погас ли экран. — Впрочем, я бы на твоём месте тоже пришла.

Она отошла от терминала, освободив место. Экран светился белым фоном, ожидая ввода данных.

— Только один файл. Четыре минуты. — Она раскрыла папку на столе и придвинула ко мне свободный кабель. — Если система заметит утечку, нас обоих сотрут в порошок. Твои биометрические данные не пройдут проверку уровня доступа.

— Как тогда? — Я придержал телефон левой ладонью, не давая ему соскользнуть с края стола.

Полина достала из кармана пиджака маленький ключ с RFID-меткой и прижала к считывателю.

— Мой мастер-ключ даёт чтение закрытых приложений, но аудит всё равно видит активацию. Я держу его здесь. Ты подключаешь свой телефон. Система видит меня как оператора. Ты копируешь данные. Быстро.

С USB-портом провозился дольше, чем хотел. Разъём был передо мной, а левые пальцы всё никак не доводили штекер до конца. Полина придержала его, и я наконец подключил старый смартфон. Зелёный индикатор зажёгся. Она вернула ладонь на клавиатуру, ключ оставила у считывателя. Вот теперь действительно четыре минуты — они идут, даже если я снова промахнусь пальцем.

— Начинай. — Она проверила значок соединения на телефоне, оставив ключ прижатым к считывателю.

В поиск я ввёл «Кубраков Андрей». На собственную фамилию в этом архиве смотреть было странно: я набирал имя отца, а боялся промахнуться в нашей фамилии. Вышло три файла. Биографию пропустил. На медицинской карте, забитой цифрами ауры, палец задержался, но я перевёл его ниже. Отчёт о провале рейда. Сначала этот; ради него и подключались.

Коснувшись третьего файла, дождался начала загрузки. Полоска прогресса ползла медленно, словно издеваясь. Я держал палец рядом с экраном, хотя нажать ещё раз значило только помешать загрузке. 10%... 20%... За четыре минуты она точно успеет?

В коридоре за дверью серверной затопали тяжёлые ботинки. Шаги накладывались друг на друга; один человек так идти не мог. Я посмотрел на Полину. Она тоже услышала и перестала следить за загрузкой. От двери потянуло резким металлическим запахом. Если это клановые, они пришли за мной или уже засекли её ключ? Она дёрнулась к двери, и я потянулся к телефону.

Полина побледнела.

— Закрывай! — Она прижала моё предплечье к столу, другой рукой потянулась к кабелю.

Но я не мог остановить копирование. 50%... 60%...

Дверь серверной дёрнулась. Кто-то снаружи начал ломать замок плечом. После ровного гула кулеров грохот ударил по ушам так, что я дёрнулся вместе с дверью. Снаружи били в замок, а у меня на экране ещё ползла загрузка; я пытался следить за обоими сразу.

— Шкаф. — Полина распахнула хозяйственный пенал ногой и отступила, освобождая мне проход.

Слева от пенала стоял высокий стеллаж с бумажными архивами. Я выдернул кабель левой рукой. На телефоне осталось 80%: отдельные страницы уже сохранились, приложения ещё грузились.

Имя отца и дата исчезновения уже были видны в предпросмотре. Что осталось внутри, проверю позже. Метнувшись к открытой створке хозяйственного пенала, втиснулся боком, прижимая шину к животу. Она набросила сверху пыльный халат и прикрыла створку. Плечо свело, но устроиться удобнее уже было негде: халат лёг сверху, створка закрылась почти вплотную. Щель в палец.

Через неё я мог смотреть, и через неё же могли разглядеть меня. Прижимая шину к животу, я слушал собственное сердце и думал, как бы оно тоже стало потише.

От треска двери я вжался глубже под халат. Четверо. Лиц под масками не разглядеть, зато чёрные круги с белыми точками на груди я узнал сразу. «Северный Меридиан» пришёл сюда, к Полине. За пределами склада я надеялся хотя бы успеть заговорить, прежде чем они появятся.

Высокий с повязкой на глазу остановился, осматривая помещение. Пока его голова поворачивалась к шкафам, я перестал даже следить за остальными: только бы взгляд прошёл мимо щели.

— Шадрова. — Он прижал сломанный замок носком к полу; голос был искажён модулятором. — Почему дверь заблокирована? Где терминал?

Полина сцепила руки за спиной. Волкову было видно её лицо; мне из щели — пальцы, которыми она только что держала мастер-ключ. Они дрожали. Я почти ждал, что она покажет на шкаф: вот ваш неизвестный пользователь, забирайте. Она вместо этого взяла журнал работ.

— Техническое обслуживание. Плановая перезагрузка узлов. — Она подвинула к нему журнал работ. — Вы пришли без уведомления, капитан Волков.

— Мы проверяем все сектора. — Волков обошёл стол, заслонив Полине выход. — У нас есть сигнал о несанкционированном доступе к архиву класса А. Твой мастер-ключ активирован две минуты назад. Объясни.

— Я проверяла старые дела на предмет ошибок в базе. — Полина положила открытую папку перед ним, не отступая от терминала. — Работа такая.

Волков подошёл к терминалу. Его глаза пробежали по истории операций. Там был след моего подключения.

— Кто это? — спросил он, показывая на строку «ID: Unknown_User / Device: Android_Legacy».

— Техник из соседнего отсека. — Полина повернула экран от него и указала на стойку с отключённым узлом. — Ему нужен был временный доступ для диагностики проводки. Я сопровождала процесс.

Какой ещё техник с доступом к архивам? Даже в серверную их пускали с охраной. Я ждал, что Волков сейчас потребует вызвать этого техника, и мысленно перебирал, что Полина сможет ему ответить. Ничего убедительного в голову не лезло.

Волков повернулся к Полине. Потом к шкафам.

— Обыск. — Он отодвинул Полину плечом и махнул двоим бойцам к шкафам.

Подтянув ботинок от щели под створкой, постарался спрятать подошву целиком. Колено упёрлось в холодную стенку; двигаться дальше было некуда. Полина выдумала техника, а я сижу тут под халатом, со сломанной рукой — нашёлся ей помощник. Ещё и ботинок выставил. Пришлось поджать ступню сильнее, хотя уже хотелось вытянуть ногу. Если откроют, она будет стоять и смотреть, как меня вытаскивают.

Перед шкафом остановился боец. Запах его кожи и пота пробивался даже сквозь пыльный халат, и я старался дышать мельче. Он пока перебирал папки на соседнем стеллаже. Вот бы решил, что больше здесь ничего нет. Но папки кончились, и он повернулся к моей створке.

Я нащупал за спиной провод хозяйственного пенала. Хмурый подсказал коротко: «Дёрни». Провод я дёрнул левой, вырывая вилку из треснутой розетки. Искра на оголённом контакте осветила край халата — он упал прямо туда и затлел.

Убрать ткань захотелось сразу, но сверху уже запищал громкоговоритель. Датчик дыма. В потолке хлопнула заслонка, и теперь можно было давить халат подошвой к бетонному полу. Я затоптал тлеющий край: тревогу поднял, гореть в этом пенале не собирался. Дым уже ушёл вверх, своего он добился.

Свет мигнул и погас. Под аварийными лампами всё стало красным, будто сквозь кровь; я различал движение бойца перед шкафом, но больше не мог понять, куда он смотрит. Теснота никуда не делась, зато щель уже не казалась такой открытой.

— Что за чертовщина?! — Волков отдёрнул руку от терминала и поднял оружие к дверному проёму.

Красный свет сбил их на секунду. Боец перед моей створкой отступил, попал ногой на кабель питания. Шкаф качнуло вместе со мной, и я едва удержался внутри. Сейчас он ухватится за дверцу — и всё. Но он опустился к кабелям.

Его голова ушла ниже щели: стоял на коленях, разбирался с проводами. Дожидаться, пока разберётся, я не стал. Пока он смотрел в пол, рванул дверцу шкафа на себя. Она скрипнула, но скрежет утонул в ударе его снаряжения о стойку. Левую ладонь я держал на кромке, приоткрывая створку настолько, чтобы получилось выйти боком. Правой руки к двери даже не поднёс.

За створкой я сразу прижался к стене. В красном свете различал то маску, то оружие, а между ними ничего не видел. До двери идти надо было сейчас, пока Волков оглядывался. Я смотрел вниз: кабель, о который споткнулся боец, оставался здесь, и второй раз такой ошибки мне не подарят.

— Там! — Боец у стойки развернулся за мной, зацепив кабель носком.

Но я уже был у выхода. Полина стояла в стороне, прикрывая собой терминал. Она встретилась со мной глазами и сразу посмотрела к двери. Я понял, куда она меня направляет, ещё до того, как она заговорила.

— Беги. — Она приоткрыла дверную створку локтем и качнула подбородком в сторону лестницы.

Рванув к двери серверной, сразу услышал, как следом бросился Волков. Воздух рассёк свист — пуля или нож. Отклонился влево, подогнув колени и скользнув по гладкому полу. Пуля чиркнула по стене, выбивая искры.

Вылетев в коридор, я увидел лифты, но ждать кабину с Волковым за спиной не собирался. До лестницы пожарного выхода можно было добежать; туда я и свернул. Сзади раздавались крики и топот ног. Они не могли стрелять в открытую, если рядом гражданские сотрудники, но их было четверо против меня одного.

Два этажа проскочил, уже хватая воздух ртом. Выше так не побегу — в груди жгло, а топот сзади ещё слышался. На третьем свернул к техническому люку и полез в вентиляционный канал. Плесень, горячая проводка, темнота. Влез, закрыл за собой крышку. Какой бы тесной ни была эта дыра, через неё я ещё мог уйти; на лестнице догнали бы.

Снизу, из коридора, доносились голоса охраны. Они перекрикивались, и я лежал неподвижно, пока голоса не отдалились. Лишь тогда снова пополз, высматривая таблички выхода. На развилке я остановился. Хмурый помнил тесноту каналов, но это здание было чужим и ему. Подсветив телефоном табличку аварийного выхода, выбрал ответвление к служебному мостку. За решёткой виднелось окно соседнего корпуса; до него можно было доползти, не вытягивая раненую руку.

До крыши соседнего здания добирался двадцать минут. Вылез мокрым от пота, весь в пыли. Под дождём она сразу поползла по рукаву грязными разводами. Подставив лицо воде, только тогда смог вдохнуть полной грудью: больше не надо прижимать шину к себе, высчитывать, протиснется ли плечо, ждать голоса за крышкой.

В руке я сжимал телефон. Экран светился тускло. Пакет загрузился частично. Два файла открывались: карточка с фото и карта с началом отчёта. Остальные приложения оборваны, но там было главное. Фотография отца. Дата последнего известного местоположения. И адрес склада в промзоне, помеченного «Бета». Хмурый погиб на другом складе; в его данных «Бета» значилась пунктом назначения груза. Теперь одно название было на двух носителях.

Телефон пискнул: Полина прислала свою проверенную копию HMUR_09. Я сохранил её рядом с архивными страницами, открыл начало. Голос Ратмана прозвучал из динамика; я сразу убавил звук. Оригинал оставался в моей коробке, а рабочую запись теперь можно было открыть, не вынимая его.

Я посмотрел вниз, на улицу. Возле служебного входа Реестра останавливались чёрные внедорожники. Из них выходили люди в костюмах, но с оружием под полами. Кланы. Они поняли, что утечка произошла.

Я вспомнил её пальцы за спиной, пока Волков читал историю доступа. Он видел активацию её ключа. Уйти от его вопросов вместе со мной она не могла, а я даже не знал, выпустят ли её сегодня из этой комнаты.

Я сунул телефон в карман, натянул капюшон и растворился в тенях крыши. Домой хотелось больше всего. Но внедорожники внизу напоминали, зачем я вообще выбрался на соседнюю крышу. Пройду два квартала, посмотрю, кто идёт за мной, пережду у рынка. Мама подождёт ещё; хуже будет, если вслед за мной к подъезду свернут эти машины.

Адрес «Беты» я уже успел прочитать, но дома открою страницу ещё раз и сверю с данными Хмурого. Ради этой строки я вылез из шкафа под оружие. Оставлять её лежать в телефоне теперь не собирался.

Я ещё слышал удар пули о стену и всё равно поймал себя на улыбке. Четверо с оружием так и остались в их закрытом архиве.

А я унёс фотографию. Не пересказ, не очередную бумагу о пропаже — его лицо, которое можно открыть на телефоне и увеличить. Хотелось сделать это прямо здесь, под дождём, хотя ещё надо было уйти от машин внизу. Осталось добраться до «Беты» и узнать, что с ним случилось. Шесть лет назад он туда дошёл? И если дошёл, почему домой вернулись только рассказы про его прогулки?