Вверх тормашками в наоборот-2

Глава 1

Все совпадения – случайны.

Все случайности – закономерны

Книга II

Наказание

Обитель огненных

– К сожалению, сила и мастерство не компенсируют незрелость души. И тем более, не лечат внутреннее уродство. Жаль. Она очень талантлива, и однажды могла бы стать больше, чем сайна.

– Наверное, в этом есть и наша вина: слишком быстро выпустили из гнезда.

Верховная гардия дёрнула щекой, не совладав с непослушным мускулом:

– Приветливая, жадная до знаний, настойчивая и необыкновенная в своей силе… Я не ковыряюсь в душах, не ищу червоточин. Сила Огня – стихия мощная и опасная. Она либо сжигает пороки, либо уничтожает человека. Жаль. Но это единственное, что я могу выразить, склонив голову. Отправляйте.

Несгибаемая, прямая, как огненный хлыст. Махнула рукавами в раздражении и стремительно вышла из комнаты, не оглядываясь и не сомневаясь. Только так и должны поступать настоящие гардии, умеющие властвовать и отвечать за ошибки.

Тангалла – ещё не гардия, но уже и не сайна – грустно улыбается: тяжелее всего признавать, что ошибся или поспешил. Куда уводят пути тех, кто не смог вынести тяжесть ответственности, сломался или разуверился, оступился или запутался?..

Тангалла гладит пальцем мягкие горячие перья, целует голову огненной птицы:

– Лети, финист. И… оставайся, присмотри за Пиррией. Это единственное, что я могу сделать для неё. Пусть она будет не одинока.

Птица смотрит круглым глазом. Внимательно, понимающе, долго. В зрачке вспыхивает огонь. Поднимается веером огненный хохолок, раскрываются крылья. Кажется, что птица танцует, показывая свой наряд и грацию. Ярко-красные перья перемешаны с жёлтыми. Грудь – цвета тёмной запёкшейся крови. Протяжный крик дробится на отдельные звуки и летит по воздуху, как эхо…

Взмах крыльев – огненная полоска. Люди часто принимают всполохи от крыльев финиста за падающие звёзды. Тангалла чертит охранный знак и смотрит птице вслед, пока та не превращается в крохотную точку.

Пиррия

Она меряет шагами пространство, мечется, как нестойкий костёр на ветру.

– Всё неправильно! Всё не так! Вместо боли и позора – спокойствие и любовь тупоголовых подданных!

– Перестань бегать, Пиррия. У меня от тебя голова кружится, – лениво тянет Лерран. – Ты слишком требовательна к своей мести. Хотела, чтобы он потерял Долину и замок? Пожалуйста. Мечтала, чтобы потерял всё, что ему дорого? Пожалуйста. Неизвестно, сколько протянет больная сестрёнка с магической печатью проклятия. Что тебя не устраивает? Он изгнан. Может, сгинет в долгом пути без следа. Не встал перед тобою на колени? Не показал боль? Выродок не сделал бы подобного, даже если бы умирал от боли.

– Небесный груз с ним. Это опасно.

– Слабая девчонка, – хмыкнул Лерран. – Не о чем беспокоиться. Слишком много эмоций вокруг да около. Завтра Долина и замок будут моими.

Пиррия наконец-то останавливается и застывает в оконном проёме. Забирается на подоконник с ногами и, задрав подбородок, жутко улыбается. Длинная, медленная улыбка, в которой нет ничего хорошего.

– Ты дурак, Лерран. Полный и беспросветный. Не знаю, как Долина, а замок тебе не подчинится. Об этом знают даже дворовые пёсоглавы.

Лерран лишь вопросительно изгибает красивую бровь. Говорить не обязательно: сейчас злая Пиррия вывалит страхи и ужасы, тайны и придуманные пугалки для доверчивых детишек.

– Замок не пускает чужих. А щедрый Геллан одурачил тебя широким жестом. Он знал, что ты ничего не получишь. Допустим, ты найдёшь услужливого идиота, который проведёт тебя по небесной дороге. Возможно, отыщется тот, перед кем откроются ворота. Но на этом всё. Замок никогда не пустит внутрь чужака.

О, как он наслаждается неприкрытой злой радостью неистовой Пиррии!

– Ты великолепна, шараканна. – Лерран, ухмыляясь, картинно аплодирует. – Твои слова способны напугать. Но не меня. Из твоей истории выпали мелкие фрагменты: я знаю, как добраться до замка. И я бывал внутри замка. Думаю, задача легче, чем тебе кажется.

– Бывал?.. Знаешь?.. – Пиррия растеряна, хоть и пытается скрыть смятение.

– Если бы Пор так некстати не отправился на небеса, может, я завладел бы замком и Долиной с год назад. Обирайна усложнила путь, но тем приятнее победа.

Пиррия прикрывает глаза и улыбается. Тоньше, мягче, загадочнее.

– Вот, значит, как… Но я бы понаблюдала за твоим триумфальным шествием. Как знать?.. Может, Обирайна снова удивит тебя и сотрёт печать самодовольства с прекрасного лица. Прощай, Лерран. Желаю удачи: она тебе понадобится.

Пиррия спрыгнула с подоконника и, не удержавшись, послала ещё одну загадочную улыбку перед тем, как выйти вон. Леррана позабавила её склонность к драматизму. Он не привык сомневаться и не собирался делать подобные глупости впредь.

Выйдя на улицу, Пиррия вдохнула морозный воздух, чтобы протолкнуть ком, что грозился сжечь её изнутри. Она не достигла чего хотела, а потому не видела смысла останавливаться. Она сожгла последние нити, но не жалела: рано или поздно огонь сжирает всё, что стоит на пути и мешает идти вперёд.

Послушный гийн легко взмыл в небо. Огненные пряди трепал ветер, холод кусал за щёки, но ком ушёл, и дышалось полной грудью. Жаль, что нельзя лететь бесконечно.

Замок встретил тишиной и потрескивающим огнём. Не угасает никогда, радует, рисует тени на стенах. Озябшие руки согреваются мгновенно от костра и внутреннего жара: огненные не замерзают надолго.

Нужно подумать, а потому забилась она в самый дальний угол замка, села на пол и обхватила колени руками. Неясные мысли носились хаотично, беспорядочно и пока никак не хотели превращаться в разумные расчёты. Дневная горечь мешала. Подколачивало только от мысли, что опять не удалось сломать Геллана. По-настоящему, чтобы насладиться победой.

Тихий шорох заставил насторожиться. Слабый звук поднял на ноги. В замке она не одна – чувствовала кожей и вставшими дыбом волосами на затылке. Ступала тихо и осторожно, чтобы не вспугнуть, сжимала пальцы, готовая молниеносно кинуть огнешар.

На секунду успокоилась: какой сумасшедший проникнет в замок сайны ночью?.. Расстроилась, вышла из себя, не совладала с эмоциями, поэтому неудивительно, что мерещатся всякие ужасы. Надо посидеть у огня, посмотреть на языки пламени и успокоиться. Уснуть и видеть сны. А завтра что-то прояснится.

Пиррия перевела дух и шагнула к пылающему костру.

Маленький шаг освещает её и делает уязвимой. Шаг делит мир пополам, как острый нож – кусок хлеба.

Мягкое хлопанье крыльев. Удивлённо поднятая к потолку голова и крик – яростный, воющий, растерянный.

Огненные росчерки завиваются в спираль – плотный кокон, сотканный из обжигающих нитей, что окутывают с ног до головы, с головы до ног…

Спутанная по рукам и ногам, Пиррия хрипит и, извиваясь, падает на пол.

Вспышка, зигзаг молнии, удушающий хлыст на горле.

Благословенная завеса тьмы. Провал. Беспамятство.

Глубокий колодец, куда падаешь, падаешь, падаешь, но так и не достигаешь дна…

Глава 2

Сомнения и тревоги

Дара

Если б вы знали, какой он иногда предсказуемый – рыцареподобный Геллан. Вот он смеётся абсолютно искренним смехом, которым наслаждаешься из-за оперного тембра и чистоты, а вот он, отсмеявшись, сводит брови, весь такой господин Озабоченность, готовый переть на плечах огромный мир:

– А ты подумала, что он будет есть?

Это он про мерцателя, круглоухого радужного кролика с фонтанообразным хвостом, что высунул лукавую мордаху из ворота моей рубашки. Я сделала вид, что оскорбилась:

– За кого ты меня принимаешь?! – возмущение удалось на славу. – Во-первых, он сам залез за пазуху. Во-вторых, мерцатели – такие же хитрецы, как и все зеосские животные. Они всегда знают, что делают. Когда мы переселяли их в Долину, ты не задавал подобных вопросов, потому что где мерцатели – там и мимеи. Словно нитка за иголкой тянутся и сразу же приживаются даже на камнях. А в-третьих…

Я выдержала торжественную паузу, а затем заорала во всё горло:

– Мила, покажи своему братцу мой шикарный кустик!

Из повозки высунулась улыбающаяся Мила, а следом – горшок с пышными завитушками мимей.

Морщинка меж бровями у Геллана рассосалась, улыбка вернулась на красивые уста. Кажется, мне удалось его немножко пристыдить.

– Прости, – легко сказал он.

Для него ничего не стоит попросить прощения перед букашкой, что уж говорить о девчонках…

– Ты одним «прости» не отделаешься! – мстительно прошипела я. – Такие оскорбления смывают кровью!

– Мало ты моей выпила? – спокойно сказал бездушный чурбан и снова улыбнулся.

Нет, так жить нельзя. Скоро совершенно невозможно будет на него давить и добиваться желаемого.

– Скучный ты тип, Геллан, – вздохнула я, – ну что тебе стоило показать, что ты раскаялся, сожалеешь о своём неверии?

– Слава лицедеев меня не прельщает, а тебе только волос предложи – тут же голову отрубишь.

Ничёсе перлы выдаёт… На какое-то время я зависла, размышляя, каким он станет, когда с него сойдёт вся чопорная короста… Затем вспомнила, что на самом деле меня волновало сильнее всего.

– А скажи-ка мне, Геллан… Ты Леррана обвёл вокруг пальца, да?

Я даже в седле подпрыгнула, отчего лиловая лошадка всхрапнула и покосилась на меня испуганным глазом.

Геллан откинул волосы со лба, открывая изуродованную часть лица. Вот чёрт. Я до сих пор так и не научилась смотреть на это месиво из бугров и ямок спокойно.

– Я не знаю, что будет, Дара. Есть много причин, по которым ни замок, ни Долина не примут нового хозяина. Но в каждой ситуации есть разные лазейки. Допускаю, Лерран не так прост, если спокойно согласился на властвование, не побеспокоившись о мелочах.

– Да он вообще не прост, этот хлыщ слащавый. Меня это как раз и тревожит – его спокойствие.

– А меня нет, – пожал плечами Геллан, – даже если он без проблем подгребёт завтра под себя замок и Долину, земля и люди найдут, как отомстить. Или одна земля.

– Ты не уверен в верности своих медан и мужчин? – мягко спросила я. – На самом деле, они любят тебя, иначе не вышли провожать и не устроили бы свалку вокруг сборов нас в дорогу.

– Горцы – народ гордый. А я не был с ними всю жизнь, чтобы завоевать уважение.

– Иногда ты слеп, как крот, – не сдержалась я. – Ты вырос среди них. И потом, у них было время сравнить тебя с вечно пьяным Милиным папашей, который только то и делал, что издевался над всеми, бил и насиловал.

Геллан шумно втянул в лёгкие воздух.

– И хватит уже винить себя в его кознях. Когда смог, ты его остановил.

– У нас не принято, чтобы девочки говорили о подобных вещах, – чопорно заявил этот болван, и я опешила, соображая: о каких таких вещах? О жестокости?.. Потом до меня дошло.

– Ты про изнасилования? – спросила сухо и деловито, как будто мы о погоде разговаривали.

Он только кивнул.

– Во-первых, я не ваша девочка. У нас эээ… говорят о таких вещах. Во-вторых, перестань строить из себя доморощенного царька. Может, немного поздно вести светские беседы и вдалбливать в меня правила хорошего тона по-зеосски.

– А не помешало бы, – пробормотал этот негодяй, – временами хочется заглянуть тебе в пасть, как пёсоглаву, чтобы убедиться, какого она цвета.

– Моя пасть?! – я снова подпрыгнула в седле. – А при чём тут цвет?!

– Ну, может, она чёрная? Вымазалась в непотребных словах?..

Мне бы мимо ушей пропустить. Сделать вид, что не услышала. Запомнить, а потом напасть – когда-нибудь. Теряет же Геллан иногда бдительность? Но подобные вещи я не спускаю просто так, на тормоза.

– Геллан! – позвала я требовательно.

И как только гнусное в своих инсинуациях создание повернуло ко мне голову, я широко, как в кабинете доброго доктора Айболита, открыла рот, демонстрируя чистейший розовый язык и такую же, вплоть до гланд, глотку.

– У меня всё розовое! – торжественно заявила я, захлопывая рот. – Убедился?

Геллан моргнул. У него бывает дурацкое выражение лица, да.

– Откуда ты знаешь про… жестокости Пора?

– Ви сказала, – ответила я нехотя, решив до поры до времени закопать топор войны. – Её малыш… появился на свет именно так.

Геллан сжал челюсти. Видать, он этого не знал.

– Получается, он Милин брат?

– По отцу. Думаю, у неё… найдутся и другие братья-сёстры.

Мы замолчали. Ви ехала с нами: мы не рискнули оставить её в замке или Долине, зная, что скоро там появится Лерран, чтобы заявить о своих правах на земли.

– Как думаешь, путь будет долгим? – спросила я, чтобы разорвать неприятную тишину.

– Долгим. Я не совсем представляю, куда идти и какими путями. Возможно, нам понадобится проводник. Но позже. Думаю, не стоило обрастать людьми, – Геллан сделал красноречивый жест в сторону растянувшихся на горной дороге фургонов и повозок. – Но кого-то не бросишь, а кому-то по пути.

– Люди лишними не бывают. Только подумай: у нас маг, муйба, лендра, мохнатки и деревун. Да мы круче, чем звёзды!

– И болтливый небесный груз, – пробормотал Геллан.

– И занудный старый стакер, – ввернула я не без злорадства.

Геллан посмотрел на меня странно, но спорить больше не стал. Мы ехали целый день. Я тосковала по Ушану: старого осла-пройдоху пришлось оставить в Долине. Аттита пообещала позаботиться о нём, но я обмазала любимую морду слезами и отправилась в путь с тяжелым сердцем.

Странный этот Зеосс: судя по всему, зима на носу, но дыхание её приходит только по ночам, да и то не всегда. Здесь по-другому текло время, но как – я не могла понять. Ни разу не попадались мне часы или механизмы. Какое-то жуткое забитое средневековье с мечами, ведьмами и непонятными мне силами. В голове без конца крутились мысли, словно я что-то упустила, не додумала, не смогла сложить два плюс два…

После полудня я сдалась и присоединилась к женскому обществу в фургоне: моя филейная часть напрочь отказывалась торчать столько времени в седле. Фургонное пространство делила я с Милой, Иранной и Алестой. Иранна трусила на осле – упрямая муйба наотрез отказалась от лошади и преспокойно двигалась наравне с мужчинами. За ней на флегматичном туповатом мерине, вышагивающем медлительно и словно во сне, ехала Росса. На этом наездницы женского поголовья путешествующих заканчивались: Ви шарахалась даже от тени, не говоря уже про лошадей, Офа бормотала что-то о детях Тверди, коим не всегда легко ладить с животными.

От нечего делать я пересчитала наш боевой отряд и хихикнула.

– В чём дело? – насторожилась Алеста. По-моему, она, как только я улыбалась, ждала какой-то пакости.

– Нас тринадцать, – жизнерадостно поведала я и улыбнулась пошире, чтобы увидеть, как напрягается Алеста. Но в этот раз мне обломилось.

– Четырнадцать. Ты забыла посчитать малыша Фео. И даже если тринадцать – что в этом смешного?

– Эмм… забей, – легко разрешила я. – Не заморачивайся. Не думай об этом, – старательно подбирала слова, которые бы дошли до Алесты.

– И всё же?..

– У нас оно считается несчастливым, – ляпнула, а затем с испугом посмотрела на Милу. Увидела, как округлились глаза у девчонки. – Но я в эту чухню не верю, – заговорила горячо и скороговоркой. – Я это число даже люблю – мне оно удачу приносит. Да и вообще, не верю я во всякие дурацкие предрассудки!

Я вдруг поняла, что оправдываюсь, загипнотизированная пристальным Алестиным взглядом.

– Хм… – задумчиво хмыкнула вечная дева-прорицательница и уставилась в оконный проём.

Я уже хотела было взбеситься, но тут Мила сжала мою ладонь:

– У нас тринадцать – число счастливое. Знаковое.

Обалдеть. Даже в мелочи – всё наоборот.

– Всё равно нас четырнадцать, – отстраненно повторила Алеста, не отрывая взгляда от оконного пейзажа.

– Не будем искать знаки. Чем меньше примет, тем легче живется.

Я со стоном вытянула одеревеневшие ноги. Жаль, что не могу ехать на лошадке весь день. Не хотелось пялиться в окно, не хотелось разговаривать. Мерцатель, сочно хрустя, поедал мимею. Мысли крутились бильярдными шарами. Наверное, мозги не поспевали за сменой событий, поэтому что-то тревожило меня и не давало покоя. В какой-то неуловимый момент я сдалась и провалилась в сон, успокоенная мерным покачиванием повозки…

Разбудили меня под вечер: наш маленький караван остановился. Горело два костра. Я потянула носом: вкусно пахло едой, У костров хлопотали Росса и – неожиданно – Ренн. Почему-то мне казалось, что заннматься таким прозаическим делом, как ужин, дело не магическое.

Уселась я рядом с Гелланом. Он выглядел уставшим: лицо окаменевшее, взгляд – застывший. Блики костра укладывали живые тени, отчего казалось, что кожа на его скулах и волосы, падающие на плечи, шевелятся. Безотчетно прижалась к Гелланову боку – и стало как-то спокойнее от тепла его тела.

Рядом со мной примостилась Мила. Сижу, окутанная ими – хрупкой девочкой и надежным Гелланом.... Почему-то захотелось плакать. Замерла, дышала тихо-тихо, не мигая смотрела на огонь, чтобы не выдать себя.

Забываю, что он чувствует меня, слышит мысли и… понимает. Не стал ничего спрашивать, лишь погладил мои пальцы, сжатые в кулак.

Выдохнула и поняла: отпускает, становится легче. На миг расслабилась, чтобы через секунду вздрогнуть.

– Что мы наделали, – дёрнулась испуганно, – сбежали, бросили всё и всех. А что если Лерран действительно сможет попасть в замок? Там мерцатели и Жерель… Мы совсем головы потеряли.

Я раскачивалась и причитала, как алкоголик над последними каплями водки; губы не слушались, слова вылетали нечётко, смазывались и били болью в виски.

– Перестань. – Мила, плотнее прижавшись ко мне, погладила маленькой ладошкой плечо. – Ниичего нее случится.

Я перестала шататься, поймала пристальный взгляд Россы и сжалась, спрятав лицо в коленях: стало стыдно за свой испуг и мини-истерику.

– Знать бы почему все спокойны, а я без конца ищу проколы в нашем плане, – пробормотала больше себе, чем для окружающих.

– Жерели в саду больше нет, – выдохнула Мила быстро. Наверное, чтобы не заикаться.

Я замерла. Вот это новость.

– Да и в сад просто так не попадёшь, – тихо вторил сестре Геллан. – Туда не мог войти даже Пор. Куда уж чужому… не проберётся.

Чем дальше, тем интереснее. А Геллан, помолчав, добавил ещё тише:

– И мерцатели исчезнут, если почувствуют агрессию.

– Растворятся в воздухе, – не удержавшись, съязвила я.

– Уже лучше, – хмыкнул твердолобый властитель и провёл ладонью по лицу.

Ухмыляется, гад! Но я неожиданно почти успокоилась.

– Видать не всё дано понять небесному грузу в мрачных средневековых заморочках Зеосса. И впрямь: с чего меня расколбасило – не понятно. Ну раз вы так спокойны, выкину и я из головы тревоги и печали.

– Вот и правильно! – жизнерадостно поддакнула Росса. – Ужин готов, хватит сидеть, повесив нос на колени!

Вся такая деловая и бодрая, словно не ехала целый день верхом. На таких шкура играет – поговаривала моя бабулька.

Я хлопнула себя по колену и только поднялась, чтобы пересесть поближе к костру и еде, как тревожно заржали кони, зашипели одновременно Сильвэй и Пайэль, а Геллан, схватив меня за талию, повалил на землю и прикрыл собою.

Глава 3

Неспокойный вечер

Геллан

Это был тот момент, когда инстинкт срабатывает быстрее, чем голова. Он не почувствовал опасность, не уловил угрозу, но на лошадиный страх отреагировал молниеносно: повалил Дару и накрыл собою обеих девочек.

– Хорошая реакция, стакер, – у лендры голос спокойный, как озёрная гладь в тихий день.

Он поднялся, получив перед этим удар кулаком в ключицу.

– Ай! – вскрикнула Дара от боли, сверкнула сердитым взглядом и потёрла ушибленные костяшки. – Я из-за тебя поседею скоро, Геллан! Ты не мог бы в следующий раз падать самостоятельно?

Геллан не слушал, что ещё возмущённо высказывала ему девчонка. Его тревожили совершенно другие звуки: нервный храп и перетоптывание коней. Он поднялся и скользнул бесшумной тенью в сторону. Исчез.

Дара мигнула и замолчала.

– И часто он прячется за воздух? – Росса скользила взглядом по тьме.

– Бывает, – сдержанно отрезала Дара и с подозрением уставилась на любопытную лендру.

Тонкий жалобный визг разорвал нестойкую тишину. Тихие разговоры у костров смолкли на мгновение. Из тьмы вынырнул Геллан, волоча за собой нечто лохматое и жалкое. Существо подвывало и хваталось конечностями за чахлую траву.

Геллан швырнул добычу в свет костра, как куль с тряпьём. Все с интересом следили за маленьким ночным происшествием. Никто не шевелился, и только Дара метнулась вперёд.

– Что ты делаешь? – возмутилась небесная девчонка, опасно приближаясь к скукоженному телу.

Геллан одним движением ноги отодвинул несчастного подальше.

– Дара, прежде чем что-то делать, думай.

– За что ты его так?! – не прислушалась к нему девчонка и продолжила следить за плачущим человечком, порываясь подойти ближе.

– Не надо, Дара.

Побольше холода в голосе и металла. Может, тогда она остановится и прислушается к нему. Остановилась. Скрестила на груди руки и посмотрела на него возмущенно.

– Он же живой!

Геллан услышал, как хмыкнула Алеста, как сокрушенно вздохнула Мила. Росса сверкнула зубами в свете костра.

– Сомнительная истина, – криво усмехнулся Раграсс, выпуская когти.

– Он не безопасен, – добавил Геллан.

Дара наконец-то догадалась, что она чего-то не знает. Остановилась и обвела единодушную компанию растерянным взглядом.

– Кровочмак обыкновенный, – нейтральным голосом произнёс Ренн и скучнейше продолжил:

– Существо не живое и не мёртвое, питается кровью, имеет три ипостаси. Бывает и больше, но реже. Прячется по лесам и болотам, тяготеет к жизни в долинах, не брезгуя и городами. Поближе к местам, где можно найти пропитание. Полностью подавлен человеком, загнан в низшую ипостась, влачит рабское существование, готов торговать собой и способностями ради стакана крови. Или ложки – как повезёт. Это, однако, не мешает кровочмаку нападать на животных и, если посчастливится, испить человека. Не до смерти, естественно. Иначе выкосят их подчистую на много вёрст в округе. А кровочмаков и так осталось мало.

– Тьфу ты, – сплюнула в костёр Дара, – так бы и сказали, что это вампир. А то напустили тут тумана.

Люди у костров уставились на девчонку непонимающе.

– Ну, упырь, кровосос, а по-нашему – вампир.

Иранна повела бровями и слегка кивнула.

– Кровочмак, – педантично поправил Ренн.

– А вы с Гелланом случайно не родственники? – пустила ехидную шпильку Дара.

Ренн замер. Застыл. Окаменел. Сжал челюсти.

– Дара хочет сказать, что ты занудный старый маг, – заботливо пояснил Геллан и резким движением схватил за шкирку жалобно подвывающего кровочмака, который, пока шли дебаты, попытался отползти подальше от костра.

– Он разумный? – поинтересовалась Дара, разглядывая лохматое существо, что безвольной тряпкой висело в руке Геллана.

– Ещё как, – холодно ответила Иранна. – Но полудиким дурачком прикидываться легче. Подозреваю, он голоден и отощал.

– Геллан, может, ты его отпустишь? – Дара пыталась рассмотреть кровочмака, но не приближалась.

– На нём нет печати, – скривил губы Ренн. – Опасен. Проще уничтожить.

– Вам бы только уничтожить, – сверкнула глазами Дара и сделала шаг вперёд.

По пылающим щекам и возмущённому взгляду Геллан понял, что представление только начинается, поэтому осторожно опустил кровочмака на землю. Тот протяжно всхлипнул и утих, скрутившись клубочком.

– Одно движение в её сторону – и ты не жилец, – пригрозил Геллан неподвижному телу. – Услышал?

Фигура горестно выдохнула.

– Не бойся, – тихо попросила девчонка, присаживаясь перед лохматым кровочмаком на корточки. – Тебя как зовут?

Кровочмак молчал, лишь тело подрагивало, как в ознобе.

– Будешь молчать – убьют, – проникновенно сказала Дара и грозно зыркнула по сторонам, мысленно призывая всех ничего не говорить.

Никто, собственно, не собирался рот открывать: когда ещё удастся побывать на бесплатном представлении? Геллан хмыкнул, Ираннины брови плавно взмыли высоко-высоко и, как по команде, на всех лицах расцвели улыбки. Улыбалась даже пугливая Ви, крепко прижимая к себе сына. Только сорокоши раздулись в размерах из-за стоящей дыбом шерсти и следили за кровочмаком не мигая. От такого взгляда замерзают лужи.

– Ложь, – голос прозвучал глухо и твёрдо и совсем не напоминал недавнее жалобное скуление.

Алеста закатила глаза и развела руками.

– Да что ты? – Дара удивилась вполне искренне.

– Кровочмаки легко распознают ложь и правду – это часть их дара, – занудно пояснил Ренн.

– Ну, зато он заговорил, – не сдалась Небесная и повторила вопрос:

– Так как тебя зовут?

– У них забористые имена. Под чаркой драна не все выговорят, – вмешался в разговор Раграсс.

Дара и ухом не повела: смотрела внимательно на клубок шерсти, что продолжал трястись мелкой дрожью на земле.

– Айбингумилергерз. – отчеканил кровочмак

Дара вздрогнула.

– Мда. А я Дара. Буду звать тебя Айболитом. Тебе холодно?

Тело на мгновение трястись перестало, чтобы через миг задрожать с удвоенной силой.

– Скорее голодно, – ввернула слово Росса.

– Кровочмаки не испытывают холод или жару. Только голод управляет ими и не даёт хотя бы немного походить на обычных людей.

– Угу. – Геллан почувствовал, как внезапно разозлилась Дара. – И эти слова сказал маг, которого обычные люди за человека не считают. Я сейчас!

Дара вскочила на ноги и метнулась к фургонам. Через минуту она вынырнула с истерически орущей квокой в руках. И пока никто не опомнился, протянула бедную птицу кровочмаку:

– На, поешь. Это курица, – с этими словами она швырнула квоку прямо в лохматое тело.

Наверное, молниеносное движение цепкой руки заметил только Геллан. Несчастная квока исчезла и с протяжным клекотом затихла; раздались чмокающие звуки и почти эротическое постанывание. Через пару минут всё было кончено и кровочмак затих.

– Ну что, Айболит, поужинал?

– Айбингумилергерз.

– Не уговаривай, я всё равно это не выговорю, – заявила Дара, приглядываясь к скукоженному косматому существу.

Геллан чувствовал, как уходит дрожь из жалкого тела, видел, как плавно расправляются плечи и появляется голова. Вот уже видны глаза – удивительные, притягательные, неподвижные. Айбингумилергерз смотрит на Дару не отрываясь. Что в этом взгляде?.. Превосходство?..Холодное презрение? Или… лёгкое восхищение?.. Не понять, не почувствовать, не оценить…

Сила, заключённая в презренном теле, уродливом и неказистом, оживает в немигающих глазах цвета старинного нектара столетней выдержки… Плавно, словно влажный змеиный след, кровочмак поднимает левую лапу-руку – волосатую, будто у зверя, с узкой ладонью и изящными пальцами, как у человека. Геллан готов дать отпор, пресечь любое поползновение, но через секунду понимает: ничего плохого не случится.

Раскрытая ладонь, изогнутая чашей – знак доверия. Высшего доверия, на какое только способны эти хладные полутрупы – живые мертвецы. Ещё ни разу Геллан не видел этого жеста, читал лишь в книгах да слышал из уст Иранны и брата Анассана. Но Дара не знает значения знака, как не понимает дружного вздоха, не видит удивлённого лица Ренна, которого, казалось, вообще нельзя удивить…

Где-то в глубине золотистых зрачков кровочмака рождается намёк на улыбку, что мягко касается его губ – очень легко, почти незаметно. Айбингумилергерз опускает глаза; появляется вторая рука, в которой он держит мёртвую квоку. Из-под опущенных век сверкает золотой искрой взгляд, губы изгибаются причудливым луком. Левая рука медленно проводит по тушке бездыханной птицы, словно лаская нежно-нежно, любовно и трепетно… Затем кровочмак легонько дует – и перья слетают, как тронутые заморозком листья с деревьев…

– Возьми. Квока чистая, её можно в суп.

Дара не колеблясь протягивает ладонь. Геллан напряженно следит за каждым жестом, малейшим движением опасного существа. Но кровочмак не торопится, хотя все знают: может двигаться с невероятной скоростью, которую не каждый глаз способен заметить. Тем более, испивши крови…

Несчастная квока перекочёвывает в руки Дары. Девчонка смотрит на голое тело убиенной, как на диковину, крутит её в руках растерянно, не зная, что делать. Предприимчивая лендра выхватывает тушку:

– Нужно внутренности вынуть, раз уж… что добру пропадать?

Но Геллан не отвлекается: он суровый страж, его задача проста. Дара и Айбингумилергерз похожи на двух пёсоглавов, что принюхиваются, знакомясь.

– Ну, и как ты здесь оказался? – Небесная считает, что может спрашивать, раз уж знакомство состоялось.

Кровочмак молча разводит руками и кривит губы. Сейчас он совершенно не напоминает жалкий скулящий мешок. Идеальная трансформация, умение быстро приспосабливаться к обстоятельствам. Может, потому они и выжили…

– А знаешь что? – безмятежно выдаёт Дара. И Геллан понимает: сейчас будет жарко. – Поел, поулыбался – и досвидос. То есть, вали давай. На все четыре стороны!

Геллан видит, как вздрагивает кровососущий наглец. Вздрагивает, но продолжает улыбаться. Правда, лохматое лицо больше напоминает застывшую маску.

– Что значит вали?..

– Топай отсюда. А попробуешь приблизиться, Геллан тебе башку оторвёт. Или Ренн. Или что там вам отрывают, чтобы убить?

Вот теперь она не шутила и не лукавила. Приняла решение. Ренн выступил из полумрака.

– Я бы советовал сразу. Он без печати.

– Знаю, – отрывисто бросает Дара. – Но пусть уходит.

Айбингумилергерз уже не улыбается. Смотрит недоверчиво, не веря, что… кто знает, во что он не верит. Но девчонка смотрит на него холодно. Фигура вмиг сдувается, скукоживается, голова прячется в плечи. Таким он может вызывать жалость. Но люди и полулюди, стоящие рядом, не хотят и не могут жалеть кровочмака. Он это понимает.

Воровато поглядывая на Геллана, кровочмак отползает на пятой точке. Геллан не шевелится. Стоит изваянием, продолжая следить за уродцем глазами. Миг – и тёмная тень пронеслась вихрем над землёй, скрываясь во тьме.

Геллан слышит дружный выдох. Может, не все, но большинство вздохнули с облегчением.

Геллан видит, как Дарины глаза наполняются слезами.

– Дара…

– Знаю, да, всё знаю. Но… я думала, он лучше…

Она быстро смаргивает, мотает головой, злясь на свою чувствительность, и не даёт слезам пролиться.

– Почему ты хочешь во всех видеть что-то хорошее? Ведь часто этого хорошего может и не быть, – он спрашивает тихо, очень тихо…

Дара смотрит ему в глаза, долго молчит, а потом распрямляет плечи.

– Потому что… почти в каждом есть что-то хорошее. И ты сам об этом знаешь. Иначе ты бы убил его сразу, не стал тянуть сюда.

С этими словами она резко развернулась и сделала шаг к костру:

– Росса, я умираю от голода. Может, мы всё же поужинаем?..

Геллан не слушает, что в ответ язвит языкастая лендра. Он долгим взглядом смотрит Даре в спину. Наверное, не только он чувствует Небесную, а и она неплохо научилась его читать…

Глава 4

Кое-что о кровочмаках

Дара

Я огорчилась до слёз. Казалось, что-то изменилось: сделан шажок к пониманию. Нет, не ждала я, что за секунду все станут добрыми и прекрасными, но вот, хоть убейте, почувствовала искру внутри себя: вроде как ближе стал этот кровочмак ужасный. Но когда он из жалкого изгоя превратился в неземное высшее божество, которое смотрит, словно ты ничтожная блоха, контраст ударил по башке железнодорожным шлагбаумом.

Что уж скрывать: пригорюнилась я. Еда показалась безвкусной, а мысли давили так, что я испугалась: ещё немного – и морщины появятся от неподъёмных дум. Алеста, что клевала из своей миски, как крохотная птичка, испуганно поперхнулась и упёрлась в меня остановившимся взглядом. Видать морщины искала. Ничего не скроешь от этих ведьм, уже и подумать ни о чём нельзя!

– Ты ешь давай, – резко отчитала я её. – Нет у меня морщин, не дождёшься, дева вечная!

Алеста улыбнулась – растянула губы, а глаза холодные-холодные. Не сказала ничего, только продолжила ужин, деликатно отставляя мизинчик: ела она как королева, что уж… Вон, Ренн глаз от неё оторвать не может. Я-то вижу… Да и Раграсс наблюдает, спрятав глаза за ширмой ресниц…

Я вдруг поняла, что ищу глазами Геллана. Интересно: он тоже?.. Но Геллан на Алесту не смотрел. Вот уж неожиданность: только что рыдать хотелось, а теперь сцепиться бы с кем-нибудь, чтоб только перья полетели, как с несчастной убиенной кровочмаком квоки…

– Пошли спаать, Дара, – тихонько вздохнула рядом Мила.

Я чувствовала: девчонка боится, что если не уложит меня, произойдёт вселенский бабах с кровью и кишками, развешанными на соседних кустах как флаги. И ничего я не собиралась бабахать… ну, разве что самую чуточку…

Подавив в себе раздражение, громко зевнула и поднялась. Хватит. Первый день путешествия закончился, пусть и не в мою пользу. Ночь залечит мои печали крепким сном. Упасть, закрыть глаза и не думать больше о брошенном замке, мерцателях, меданах, коварном Лерране.

Уже плотно укутавшись в одеяло и прислушиваясь к тихому дыханию Милы, в голове прояснилось: я не хотела никуда ехать. Мне хотелось остаться в Верхолётной Долине, в замке. Там всё было понятно и привычно – насколько это возможно для такой неудачницы, как я, которую угораздило из мусорного бака попасть в чужой мир.

Зажмурившись, пыталась увидеть лица мамы и папы… Стыдно сказать, но я почти не скучала по ним. Как будто мой привычный мир сразу же отошёл далеко-далеко. А здесь, на Зеоссе, не чувствовала я себя такой уж чужой. Может, все небесные грузы избавлены от мучительной тоски?

Рассердилась сама на себя: вряд ли неживые предметы способны кручиниться. Но кто сказал, что мозги даны, чтобы думать логично? Мои вот, к примеру, вообще жили сами по себе. Может, поэтому я украдкой достала кинжал – чей-то другой небесный груз, доставшийся мне зачем-то.

Погладила ножны, не решаясь. Затем засунула голову под одеяло и аккуратно, медленно вынула лезвие. Кинжал светился перламутрово-розовым. Кровавыми жуками по металлу скользнули руны: они двигались беспорядочно, как капли крови. Рисунок каждый раз менялся. Вгляделась и вздохнула: знать бы… зачем и почему?

Кровавые буквы выстроились в ряд и замерли, засветились ярче. В груди ёкнуло сердце. Что бы это значило? Но руны вспыхивали и слегка тускнели, не давая ответ. Я спрятала лезвие назад, в ножны, погладила пальцами тёплый металл и прижала к груди. Пусть так. Вроде спокойнее стало. Как уснула – не понять. Я всегда здесь спала, как убитая. Крепко и без сновидений.

На рассвете меня разбудила Росса. Знаете, она меня настораживала. Хоть убейте, не пойму почему. Не страх, нет, не раздражение мучили меня, когда я случайно натыкалась взглядом на высокую фигуру. Черные с глубокой синевой кудри до плеч, зелёные глаза, кожа белая с румянцем и зубы сверкают в улыбке.

Сложно сказать, сколько ей лет. На вид – дамочка за тридцать, но вон Иранне тоже больше не дашь, а Геллан говорит другое. Не поймёшь этих ведьм на вид. И Росса – другая. Нет в ней спокойствия муйбы, нет крикливой беспардонности медан, а что есть – пока не разобралась. Казалось лишь: увязалась она за нами неспроста.

– Поднимайся, Небесная, скоро в путь, – прошептала лендра, сверкая глазами. Азартно, как кошка перед охотой на мышь. Завидую людям, которые в такую рань могут быть бодрыми.

Встала безропотно. Спали Алеста и Мила – их никто будить и не подумал.

– Пойдём, тут ручей неподалёку, – жарко зашептала Росса.

Верите? Я напряглась. Такая чехарда в башку полезла – держите меня крепко. Про доверчивых дурочек, которых заманивают и расчленяют. Про бандитов в кустах – накинут мешок на голову и начнут выкуп требовать с Геллана. Или… грязно использовать способности небесного груза в непотребных целях. А может…

От кровавых картин, что рисовал не проснувшийся, но подозрительный мозг, оторвал меня смех. Росса умела смеяться. Сдерживалась, чтобы не перебудить весь лагерь, но хохотала приглушённо с наслаждением: щёки раскраснелись, плечи ходили ходуном, как при выходе цыганочки, слёзы блестели в уголках глаз. Лендра смахивала их изящно указательным пальчиком.

Вот же блин блинский… как бы научиться мысли скрывать? Вечно раз за разом – да на те же грабли.

– Не бойся. Я лишь то, что есть: лендра, гадалка, лекарь. А увязалась за вами… нет, не боялась и не боюсь властительного Панграва. У меня… был Зов, когда я прикоснулась к тебе там, на рынке, в первый раз. А противиться Зову – всё равно что пальцы отрезать. У каждого своя Обирайна, Дара. Моя сказала: следуй. И я пошла.

Больше она распинаться не стала и, повернувшись спиной, пошла к ручью. Я поплелась за нею вслед. Было чуточку стыдно, но вслух оправдываться не стала. Она и так поймёт, что уж…

Ледяная вода бодрила, я проснулась окончательно и повеселела даже. Назад шли, болтали ни о чём, смеялись. Несли в вёдрах воду. Геллан появился неожиданно, я чуть ведро не уронила.

– Больше так никогда не делай, – лёд в его голосе куда холоднее воды в ручье…

Но я наслаждалась: в этот раз досталось не мне, а самоуверенной Россе.

– Я смогла бы защитить, – посмела возразить лендра.

– Возможно. Но лучше, если рядом будет кто-то ещё. Мне так спокойнее.

Я поёжилась. Геллан смотрел на Россу не отрываясь. И… такой это был взгляд, что лучше б она с ним не спорила. Все наши стычки – тьфу, по сравнению с этим взглядом. Чужой. неуживчивый, холодный, как Северный Полюс.

– Ладно тебе, – заступилась я за Россу и взяла его за руку. Геллан слегка дрогнул, но взгляда от лендры не отвёл. Видать, что-то там телепатировал. Я в такие моменты чувствовала себя дура-дурой.

И тут затрещали кусты. Миг – и я уже намертво прижата спиной к груди ненормального стакера. Я пискнула, когда железная рука сдавила мои рёбра. А через секунду вырвалась из его защитных объятий, как дикая кошка, и кинулась, раскинув руки, к кустам:

– Ушааан, Ушанчик мой!

Наверное, мой вопль разбудил весь лагерь, но сдерживать себя я не собиралась: рядом с кустами стоял мой любимый ослик – грязный, измученный, с обрывком верёвки на шее, но такой родной и близкий… Я гладила длинные уши, целовала серого любимца в нос, бормотала какие-то нежности.

– Мы ведь его не выгоним? – обернулась и умоляюще посмотрела на Геллана.

Истукан стоял, распрямив плечи. По лицу ничего не прочесть.

– Почему меня не удивляет его появление? – безэмоционально сказал Геллан. – Удивительно, как он смог добраться. Особенно, когда неподалёку прячется голодный кровочмак.

– Да перестань, – лендра захохотала, игриво подтолкнув Геллана плечом. – Зачем так мрачно? Ты же знаешь: Айболит не тронул бы Дару у ручья, даже если бы она вздумала туда сама отправиться. И уж точно не сожрал бы осло.

Геллан не пошелохнулся и не изменился в лице. Вот же дубина железная…

– Интересно, почему? – я даже Ушана обнимать перестала.

– Что почему? – прикинулась дурочкой лендра, хотя по блеску глаз я видела: всё она понимает, шельмовка ведьминская.

– Почему Айболит не тронул бы ни меня, ни осло. И откуда вы всё знаете, а я опять ни сном ни духом? Что за очередные тайны?

Кажется, я начинала злиться. Геллан отмер, легко подхватил вёдра с водой и, ничего не объясняя, отправился в лагерь.

– Поговорили, – колко бросила ему в спину, но что ему мои возмущения? – Кто-то встал не с той ноги!

– Ему тяжело, – вздохнула Росса. – Он пока не знает, как контролировать всех, а тебя в особенности.

– Ничего. Это его вечная головная боль с тех пор, как я вывалилась из мусорки.

Лендра хохотнула.

– А говорят, ты упала с неба.

– Говорят, что кур доят. Для вас, может, и с неба, а на самом деле…

Я осеклась и уставилась на Россу:

– Хочешь сказать, что наша мусорка – это ваше небо?..

– Дара, – лендра закатила глаза, – зачем воспринимать знаки буквально? Чушь какая. Всего лишь канал, проход, дверь. Как ни назови.

– Подумалось просто… что мусорки других миров выплевывают на Зеосс что-то ненужное, а вы тут радуетесь, считая нас дарами.

Лендра хохотала красиво и заразительно. Даже Ушан повеселел: стоял, перетаптываясь и благосклонно косясь на Россу. Нет, только не это! Кажется, я тупо ревную… Не хватало, чтобы собственный осёл заглядывался на каких-то там лендр…

– Небо точно знало, что нужно Зеоссу! С твоим воображением так легко перевернуть мир!

Да уж, кое-что точно стоит поставить на ноги, пока к голове не прилило слишком много крови. А то так и до удара недалеко… Развивать мысль, сравнивая Зеосс со стоящим на голове человеком, я не стала. Интересовали меня кое-какие другие материи.

– Колись давай. – попыталась я повернуть разговор в нужном направлении. – Почему это кровочмак не слопал бы ни меня, ни осло. Геллан, кажется, думает по-другому.

– Геллан всего лишь беспокоится и хочет постоянно держать тебя в поле зрения, – возразила Росса. Глаза её светились и были чистыми-чистыми, как листва после ливня. – Айболит без печати, поэтому не может питаться нормально. Это сродни самоубийству.

Я закатила глаза. Очень веское объяснение. Только ни о чём не говорило мне. Благо, язвить не пришлось: Росса копалась в моих мыслях виртуозно.

– Попробую объяснить. Кровочмаки – раса древняя. Как драконы, мохнатки и деревуны… Много старше человека. Но, как и водится, древнее либо вымирает со временем, либо трансформируется, либо подчиняется более молодой, пусть и не такой сильной крови… Хотя… всё относительно. На Зеоссе бушевали войны, Дара. Войны за господство. Драконы ушли, а древние расы проиграли, подчинились человеку. Дольше всех сопротивлялись кровочмаки. Казалось, их победить нельзя.

– Что мертво – умереть не может, – хихикнула я, но Росса всё поняла правильно.

– Да, – кивнула, – а ещё – древние знания, невероятный по силе дар… Но на любую силу находится удавка. Её придумали маги.

– Да что ты! – удивилась я. – Они сражались вместе? Люди и презираемые маги-изгои?

– Объединились на время… так говорят предания.

– Ясно. Так что там с кровочмаками? – этот вопрос был мне интереснее, чем экскурс в прошлое Зеосса.

– Ренн вчера сказал: у кровочмаков – несколько ипостасей. То, что ты видела – ипостась низшая, самая слабая. Печать не даёт кровочмакам трансформироваться. В таком виде ими легче всего помыкать и эксплуатировать.

– Хм… – сказать я ничего не успела: Росса продолжила отвечать на невысказанные вопросы.

– Всё имеет свою цену, Дара. Он не может сейчас измениться. Для этого ему нужна кровь. Гораздо больше крови, чем ручеёк из жалкой квоки.

– Да тут пустынные места. Ешь не хочу. Дикие животные, мыши на худой конец.

– Не так просто. Замкнутый круг. С печатью кровочмак может втихаря подъедаться на мелких грызунах или даже на каком-нибудь слабом человечишке. Немного, совсем чуть-чуть, чтобы не превысить общего равновесия и не разбудить магические ловушки. Без печати он практически обречён на голодную смерть или смерть от отчаяния: кровочмак не может до последней капли испить даже кровь писклика, чтобы не разбудить ловушку. Вчера… ты сделала невероятное. То, чего не ждал он и другие: ты дала еду добровольно. Только так он может насытиться, не боясь, что где-то задрожат магические нити и кто-нибудь не прихлопнет его за бунт. Рука кровочмака, изогнутая чашей… Знак высшего доверия. Знак, что он не тронет, не навредит. Знак, что… Дикие боги и сами кровочмаки только знают, что стоит за этим на самом деле: вряд ли в последние полтысячи лет кто-то из людей удостоился этого жеста. Мы знаем о нём только из книг, песен и преданий.

Голова опять шла кругом. Пока мы болтали, Росса успела приготовить завтрак. Лагерь оживал. Люди тянулись к костру, еде и прислушивались к нашему разговору. Иранна ломает брови и прячет улыбку. Грея руки о кружку с чаем, старательно пялится в пространство всклокоченная со сна Алеста. Ухмыляется Раграсс. В отдалении стоит Ренн, скрестив руки на груди. Сай, Вуг и Дред седлают лошадей, впрягают их в повозки… Все заняты, кто чем, но всё же прислушиваются, особенно те, кто рядом.

– Получается, Айболит как-то избавился от печати?

– Получается, – пожимает плечами лендра и начинает хлопотать, раздавая завтрак.

– И теперь умрёт от голода или снова попадёт в ловушку, как только выпьет кровь даже самой мелкой лесной зверушки?

– Да.

Мне прям нехорошо стало…

– Не жалей его, Дара, – подключается к разговору Иранна, – он прекрасно понимал, на что идёт, когда срывал печать. Не мог не знать, что ждёт его.

– Но зачем-то сделал это, – возражаю я и прикусываю губу.

– Может, потому что надоело быть рабом? – тихо произносит Сай, не поднимая глаз от миски с едой.

Я застываю, затем встряхиваю головой и молчу. Вскоре мы отправляемся в путь. Скачу рядом с Гелланом, продолжая жёстко сжимать губы.

– Дара.

Нехотя поворачиваю голову. Надо же: мистер Молчун решил заговорить.

– Что? – я не в духе и не собираюсь это скрывать.

– Не надо, – только он умеет вкладывать в одно слово слишком много.

Дёргаю плечом и тут же замираю, чувствуя отчётливую вибрацию спрятанного под плащом кинжала, Геллан настораживается, буравя меня глазами, а я строю безразличную мину. Но его разве обманешь? Наверное, я так никогда и не пойму, как он слышит и чувствует…

– Дара? – спрашивает, а глаза – остры, как льдистые кристаллы, тело напряжено и готово встретить опасность.

Из фургона высовывается Милина мордашка, девчонка машет рукой, Геллан чертит в воздухе знак – и наш маленький караван останавливается.

Я вижу, как потерянно бредёт Офа, как молнией срывается с лошади Геллан и быстро-быстро крутит сальто, чтобы успеть… Он быстр настолько, что фигура его смазывается, как неудачный кадр. Кинжал вибрирует невыносимо, и я прижимаю ладонь к телу, пытаясь усмирить взбесившееся лезвие. Пальцам и бедру горячо.

– Жерель, – выдыхаю я, даже не успев удивиться, откуда знаю, что впереди, между фургоном и глубокой расселиной, замерцало изменчивым золотом немигающее Око Дракона…

Глава 5

Лишенная силы

Пиррия

Холодно – внутри и снаружи. Идёшь, оставляя кровь на осколках замёрзших и разбитых луж. Цвет крови примитивен, в нём нет многоликости пламени, но кровь согревает раненые ступни…

Кажется: молния застряла в сердце и превратилась в ледяное стило. Мама, ты тоже чувствовала это, когда принимала злость и бездушие небесного росчерка на себя?..

Ресницы слиплись стрелками и примёрзли к щекам – не открыть глаз, не увидеть свет… Скованные холодом губы боятся сделать вдох, чтобы не глотнуть иней и не превратить тело в выжженную дотла стужу. Мама, тебе тоже было холодно?..

Страшно поднять руки и прикоснуться к волосам. Может, они сломались, как тогда, много лет назад?.. Ты – тысяча осколков разбитых вдребезги луж, сломанная ураганом ветка, убитая молнией плоть, выстуженная до ломкости оболочка. Осталось только застыть навечно и умереть, потому что жизнь съёжилась до мелкой монетки и потеряла смысл…

Тихий клекот похож на плач. Это сердце разрывается на куски?.. Ледяное стило входит глубже – и от невыносимой боли ты открываешь глаза, втягиваешь воздух стылыми губами, впиваясь холодными пальцами в неровности каменного пола.

Круглый глаз смотрит не мигая, и кажется: в нём равнодушие и отстранённость. Но вспыхивает пламя, и ты понимаешь: это сочувствие и жалость. Не надо, слышишь, не смей! Пиррия всегда была сильной и не нуждалась в опеке, слезливых чувствах, каше-размазне для беззубых бесхарактерных идиотов!

Горячие лапы топчутся на груди – вот почему так больно… Тает бездушное стило, впивается в тело болючими иглами. Заледеневшие руки расстаются с напольной каменной кладкой, поднимаются медленно, боясь сломаться. Озябшие пальцы жадно ныряют в горячие перья, не страшась получить ожоги. Жажда жизни побеждает. Что ты наделал, финист?.. Смерть стала бы избавлением, достойным концом для сайны, потерявшей дар.

Пиррия осторожно садится, прижимая птицу к груди. Тело отходит от онемения и рвётся на части под шквалом ледяных жалящих укусов. Больно, как же больно, мамочка…

От огненных пут – вспухшие полосы. По всему телу – она знает… Однажды кожа заживёт, но останутся гибкие блестящие шрамы – следы огненных лиан, знак твоего позора, падения, ничтожества.

Пиррия встаёт на ноги – слабые, надломленные, дрожащие. Обводит взглядом холодный замок. Здесь больше не живёт пламя – выгорело насквозь, потухло. Лишь чёрный выжженный круг в центре – горькое напоминание. Здесь больше не танцуют по стенам тени. Мёртвая зона для потухшей сайны.

Однажды огонь запылает в этих стенах, загорится от дерзких ладоней Огненной девы, но это будет другая сайна, не Пиррия.

– Что будем делать, финист? – голос, хриплый и ломкий, как вымороженная изнутри полая кость, царапает гортань.

Птица открывает горбатый мощный клюв, клекочет горлом – под пальцами бьётся пульсация звука, играет перьями хохолка, машет красно-жёлтыми крыльями.

– Почему ты остался? – спрашивает, зная, что не получит ответ. – Я теперь никто. Лучше бы дал умереть.

Финист издаёт гневный вопль и ранит когтями ладонь – несильно, чтоб только дать понять: он сердится. Пиррия не морщится: одной отметиной больше, одной меньше – уже без разницы. Слизывает кровь с ладони почти равнодушно. Если бы финист разозлился по-настоящему или хотел наказать – пропорол бы мякоть насквозь. Она знает силу клюва и когтей огненной птицы.

Нужно уходить. Это теперь не её замок, не её пристанище. Надо… куда только?.. В Верхолётную путь заказан, дар утрачен. Теперь даже маленькой искры не высечь, чтобы согреться у костра… Но двигаться – значит что-то делать, а раз уж смерть не захотела её забрать, значит пора в путь.

Пиррия бродит по замку потерянной тенью. Финист давно перекочевал на плечо. Он большой и тяжёлый, но Пиррия не чувствует неудобства. Слабые руки собирают вещи в заплечную сумку. Теперь только пешком – огненный гийн не станет слушаться безвольной руки, лишенной силы. Каждое движение – боль, и с ней тоже придётся смириться, сжиться, слиться.

Малодушно подумала о Лерране и поняла: не сможет прийти в таком виде, как побитый пёсоглав, палёная коша с обрубком вместо хвоста… Очень хотелось пробраться к Ивайе и хоть на мгновение погреться в её горячих объятьях. Но сил, если вдруг сестра оттолкнёт, не хватит, чтобы пережить.

Собирала вещи потеплее, с ужасом понимая, что почти нет ничего: зачем огненной сайне шубы и сапоги, когда стихия грела без одежды?.. Натягивала плащ, пряча израненное тело под складками материи, а лицо – в глубоком капюшоне. Каждое прикосновение – боль, боль, боль… И лучше не знать, как ты выглядишь: вспухшие ожоги уродуют – она знает…

Хриплый смех рвётся из горла:

– Ну вот, Геллан, теперь не только ты урод в Верхолётной.

Замирает, прислушивается, взмахивает рукой, отчего тело взрывается болью – тысячи иголок входят в кожу и застревают где-то глубоко-глубоко. Надо двигаться осторожнее, как делают дряхлые старушки. Медленно-медленно, боясь надломиться и рассыпаться…

– Геллан… Я так и не достала тебя, выродок, – усталый голос дробится кристаллами и оседает шипами в висках. Пусто. Дотла выжженный очаг. Не хватает сил пробудить ненависть. – Да без разницы, Геллан. Я пойду за тобою вслед. Потому что всё из-за тебя.

Финист вскрикивает резко, словно гардия, что вычитывает нерадивую сайну.

– Да полно тебе… Я ничего не смогу сделать – ты же знаешь. Даже стило вогнать в его сердце не смогу. Но у него мой небесный груз. МОЙ. Может, это шанс, надежда? Откуда я знаю?.. Ведь явилась она мне зачем-то той ночью в пророческом огне.

Финист заглядывает Пиррии в лицо. Быстро-быстро движется под перьями горло, клюв приоткрыт, глаз неподвижен. В какой-то момент внутри птичьего зрачка вспыхивает огонь.

– А вот и знак, финист. Ты сам всё понимаешь. Я должна пойти за ними. Отыскать. А дальше… ах, всё равно, что будет дальше. Ты же знаешь: к сайнам, утратившим дар, сила не возвращается. Ну, ладно-ладно: почти никогда не возвращается.

Пиррия запнулась. У неё никого не осталось. Одна-одинёшенька. Погналась за ненавистью – потеряла сестру и отца. Замкнулась в гордыне – не приобрела друзей. Упивалась силой и властью – оттолкнула всех, кто мог хотя бы руку протянуть… Нет никого, только финист – алый вестник боли и огневых побоищ, птица, рождённая в огне и восставшая из пепла.

– Ты… можешь лететь, финист, – говорит и боится, но промолчать не может. – Это не гордыня, нет. Но мне кажется, что не должна удерживать тебя.

Птица кивает и неожиданно трётся головой о тяжёлые волосы цвета тёмного пламени. Пиррия облегчённо вздыхает: вдвоём легче.

Пора уходить. Ничего, что глубокая ночь. Как раз тьма и скроет следы. А скоро появится в замке новая сайна: источники силы долго не пустуют.

Она брела, тяжело переставляя ноги. Заставляла себя идти, сцепив зубы, чтобы не стонать от боли. Каждый шаг – мучение, но она упорная, выдержит. Именно упорство помогало ей быть лучшей и побеждать.

Идти, не останавливаясь, пока длится ночь. Пока никто не может её увидеть. Завтра и так узнают о её падении, но будет это не сейчас. Ходить по горным тропам в ночи – безумие, но она выросла здесь, знает уступы и выемки, опасные места и хорошие стёжки. Ей нужно добраться до города, чтобы купить лошадь или осло – пешком не одолеть расстояния, не нагнать караван.

Бесшумно летит финист, освещая мощными крыльями путь. Размах крыльев впечатлил бы, но она видела финистов в Обители и знает об огненных птицах многое. Не ведала только, что финисты остаются с опальными сайнами.

На миг останавливается и, подняв голову, всматривается в ровное свечение крыльев парящей птицы.

– Тинай! – вскрикивает резко, сгибается от боли в груди и не видит, как ломается полёт птицы, как резко финист взмахивает крыльями, потеряв равновесие, будто кто подбил, бросив камень или пустив стрелу.

Протяжный птичий крик похож на стон – растерянный и несчастный. Но Пиррия не слышит, пытаясь справиться с собственной болью. Она кашляет и чувствует вкус крови на губах. Прикрывает рот рукой, страдая от ожогов на лице и ладонях. Падает бессильно прямо на дороге – оседает безвольно и проваливается в убаюкивающее и благодатное беспамятство…

Очнулась от тепла и не сразу поняла, где очутилась. Показалось, что уснула возле костра, обласканная языками пламени. Хорошо-то как… глаз не открыть от счастья. Всё сон, дурной сон, в котором её лишили силы. Испугавшись, вздрагивает и открывает глаза. На тёмном небе холодно мигают звёзды, а она – упавшее тело на дороге.

Огромные крылья финиста прикрывают, согревая. Вот почему так тепло.

– Спасибо, – говорит и пугается: когда в последний раз она благодарила кого-то?..

Но птице неведом страх. Птице, наверное, безразлична благодарность. Складывает крылья, клювом чистит перья.

– Тинай, – говорит тихо, боязливо выталкивая звуки языком.

Птица замирает, бросает на неё взгляд и снова возвращается к своему занятию. Слишком демонстративно, очень активно.

– Значит, Тинай… Никогда не слышала, что у финистов есть имена. Как думаешь, потеряв силу, я… получу что-то взамен? Ведь не зря мне пришло твоё имя.

Птица молчит. Да и что она может сказать, когда не разговаривает. Пиррия поднимается, отряхивает плащ. Боль никуда не ушла, но с этим придётся жить. Может быть, всегда.

– Надо идти.

Себе говорит или птице? Почему-то радует, что она не одинока. Шаг, ещё шаг. По неровной дороге, спотыкаясь, но не падая. Шаг, ещё шаг. Вперёд, не думая о боли и утрате дара. Опустошить голову и не отвлекаться. Идти к цели, чтобы обязательно дойти. Иначе нет смысла жить и дышать.

Резкий окрик похож на гневный возглас. Пиррия задирает голову к небу. Два росчерка – две огненные молнии – след от крыльев финиста, что летит высоко, очень высоко…

– Да иду я, иду, – говорит она сквозь сцепленные зубы, не надеясь, что Тинай услышит.

Но он слышит: у огненной птицы исключительный слух, способный улавливать даже не произнесённые слова…

Глава 6

Новый властитель

Лерран

Он выехал из своего замка на рассвете. Настал момент, когда нужно зажать в кулак Верхолётную Долину и покорить Верхолётный замок. Он шёл к этой цели не один год – и вот осталось лишь пересечь черту.

Лерран подстегнул коня – несся, только ветер свистел в ушах, трепал тёмные волосы и обжигал холодом лицо. Небезопасно на горных тропах такое вытворять, но ещё можно: дорога почти прямая, без коварных ловушек, а он любил рисковать. Без риска вкус жизни стирался, превращаясь в душок стоячей воды.

Сначала в Долину, объявить строптивым меданам и мужикам, что у Верхолётной теперь новый властитель. Предвкушал встречу. Не ожидал чудес: удивился бы, встреть его жители радушно, но для особо непонятливых у него припасён запасной аргумент.

Как только тропа запетляла, конь сам сбавил ход, ступал осторожно, обходя камни и расщелины. Лерран, направляя на нужный путь, позволил животному выбирать темп. Есть время подумать и полностью отдаться ощущениям.

Инстинкт. Жёсткий и бескомпромиссный. Чутьё, которое ведёт и не подводит. Сомнения и колебания прочь – только так становятся победителями. Впору спросить: зачем? Но Лерран знал ответ: властвовать безраздельно, растить могущество, чтобы собственное величие поражало цель за целью – точно и навсегда.

Подобные мысли делали его твёрже и не позволяли сворачивать. Он никогда и не думал об отступлении. Тактические шаги, увёртки, хитросплетения и острая работа мозга – такая острая, что когда отсекается всё ненужное, не чувствуешь боли, а лишь наслаждение. Сродни кульминации чувственности, но гораздо богаче: блаженство испытывает не только тело, но и натянутые до предела чувства.

Лерран въезжал в долину гордо, величественно. Идеальная осанка, распрямлённые плечи, волосы, тёмным крылом падая на лицо, блестят в лучах солнца – победоносный безупречный властитель.

Его заметили издалека. Весть разлетелась, как ворох осенних листьев, подхваченных ветром. Ручейками на каменное плато, служившее в Долине нерукотворной площадью, стекались меданы. Стояли молчаливой толпой, сверкая глазищами. Мужиков пока не видно, но он знал: скоро появятся. Слишком рано, чтобы отправиться бездельничать в горы, и ещё не время, чтобы прийти на площадь раньше разноцветных ведьм.

Он остановился на краю неровного круга. Конь всхрапывал и бил копытом, мотал длинными ушами, нервно подёргивая чутким носом: животному не нравилась толпа, оно чувствовало плохо скрываемую угрозу и агрессивность.

– С чем пожаловал, властительный сосед? – не выдержала горластая тётка в юбке до пола и ядовито-розовыми косами в пояс.

Подавляя улыбку, Лерран дёрнул уголком губ – лёгкий намёк, что вызов принят.

– Я подожду, пока соберутся все, – сказал громко, но спокойно, не надрываясь. Голос – тоже инструмент, им он владел не хуже тела.

– Да зачем тянуть-то? Время уходит бесследно, а мы тратить его не любим зря, – вступила в разговор огненная Ивайя.

Сестра Пиррии – не похожи внешне, но неуловимое сходство прорывается в движениях, презрительном изгибе губ, экспрессивных жестах. Не спеша начало подтягиваться мужское население Долины. Хмурые лица, тяжёлые взгляды, увесистые парадные наряды с гроздьями сверкающих камней и боевое снаряжение. Расстарались, но не тронули и не испугали.

Лерран молчал, холодно оглядывая толпу. Красивое лицо безмятежно, мышцы в меру расслаблены. Он знал: им можно любоваться, и волей-неволей женские взгляды оценивающе скользили по его фигуре.

Толпа приобрела формы и сплотилась. Все, кто хотел, уже здесь. Пора.

– Я больше не властительный сосед, – произнёс, чётко проговаривая каждый звук, чтобы запомнили. Голос твёрдый, уверенный, тяжёлый. – Я новый властитель Верхолётной Долины. Думаю, все знают моё имя. А кто запамятовал, зовут меня Лерран. Ваши земли и мои станут единым целым. Уезжая, Геллан передал мне права на Долину и Замок.

Толпа замерла. Сотни глаз впились в Леррана. Миг – и орущая какофония порвала тишину на клочки.

– Да что ты? – неслось язвительное.

– Ха-ха-ха! – не верили мужики.

Меданы оживились, глаза засверкали, острые языки соревновались кто во что горазд: поддевали, хохмили, издевались. Пока что никто не воспринял новость всерьёз. Он ждал. Безмятежное спокойствие, гибкие руки поглаживают коня, что нервно подрагивает шкурой, скалит зубы и готов запустить их в того, кто осмелится приблизиться.

Когда первая волна шума схлынула, а вопли и хохот переросли в недовольное гудение, Лерран продолжил:

– Я ваш властитель, поэтому прощаю на первый раз неуважение или пренебрежение.

– Он нам прощает, слышали? – уперев руки в бока, завелась розововолосая горластая медана. – Вот что, соседский властитель, мы не рыба или вещи, чтобы нас передавали из рук в руки. Во-первых, Геллан ничего нам не сказал перед отъездом. Да и не он полноправный властитель, а динь Мила, а во-вторых, ты ещё и не динн ни разу, пока не принял тебя Верхолётный Замок.

Толпа одобрительно загудела, поддерживая розовую медану.

Лерран слегка приподнял левую бровь, зная, как эффектно смотрится.

– До совершеннолетия права на властвование принадлежат старшему в семье. Динь Мила пока не в праве наследования. Договорённость с Гелланом была, иначе я не явился бы на следующий день после его отъезда. Такие вести не сразу доходят к соседям. Вы это знаете лучше всех. Замок… замок примет меня, как со временем примете и вы.

– Ой, не жди, Лерран, не жди! – издевательски пропела ведьма с голубыми волосами.

– Я и не жду, – сказал холодно, но без злости и ярости. Ровно-ровно, как искусный стежок на хорошо выделанной коже, – но будет так.

– А на кой ты нам сдался, Лерран? Долина вполне может обойтись без твоих забот и властительных замашек, – подал голос плечистый крепыш.

– Потому и сдался, чтоб не зарывались, – ещё больше холода с вкраплением металла.

– Будешь махать кнутом, как Пор? Насиловать девок и устраивать бойни? Мы ведь помним тебя, Лерран. Ты отирался здесь, спаивая покойного динна.

Последние слова произнёс хмурый мужик с огромными кулачищами и плечами, как сваи. Видимо, местный угар.

– Я отирался здесь, потому что хотел для вас лучшей жизни. И никто не может упрекнуть меня, что я похож на Пора.

Леррану легко давалась убедительная ложь, которую не так просто разгадать даже самым проницательным. Впрочем, меданы подобными талантами не блистали. Тем более, что он не сильно кривил душой, вещая о своих добродетелях: насилие и неприкрытая жестокость не в его характере. Другими способами добиваться своего намного приятнее. Куда проще приручить и исподволь заставить есть из своих рук.

Меданам возразить было нечего, но сдаваться они не собирались.

– У нас есть властитель. И мы не примем тебя, Лерран, – твёрдо заявила рыжая Ивайя. Её поддержал одобрительный гул голосов.

Настало время выложить главный козырь, чтобы не впадать в бесполезные споры. Лерран не сводил немигающего взора с толпы – напряженной и готовой возражать. Пусть. Сейчас они станут мягче. Главное застать врасплох и атаковать.

– Я не буду напоминать о тяжёлых временах, когда слабая властительница не сумела управлять своими землями и уберечь своих людей. Это в прошлом. Не стану упрекать Геллана, который ради жизни одного человека легко бросил на произвол Обирайны вас, Долину, Замок. Бросил, не заботясь, что будет завтра.

– Неправда! – выкрикнул кто-то из глубоких дебрей людской гущи, но Лерран не дал подхватить праведное возмущение.

– Я достаточно долго слушал вас, – отчеканил холодно, с такими нотами в голосе, что, зашумевшее людское море на миг притихло, – настало время до конца выслушать меня. Геллан уехал – это правда. Пусть по благородным мотивам, но его больше здесь нет, и неизвестно сколько Обирайна будет мотать его по зеосским нехоженным тропам.

Что он сделал для вас? Отвёл блуждающую бурю, которая чуть не сгубила Долину и оставила вас без домов и еды? Нет. Сумел наладить быт и процветание? Нет. Чужая девчонка сделала за короткий срок больше, чем ваш властительный Геллан за год.

Он никогда не был частью этих земель. Той частью, что прорастает корнями насквозь и не может жить без этого воздуха, гор, традиций. Слишком чужой и слишком отстранённый. Слишком неопытный, чтобы дать земле и людям всё, что надо. Он пытался, но не смог. И быстро сдался, как только Обирайна припёрла его к стене.

Меданы молчали. Плотно сжатые яркие рты – презрительные и непримиримые. В глазах – упрямство. «Говори, говори, мы потерпим» – читалось в каждой напряжённой фигуре. О мужиках и говорить нечего: недобрые взгляды могли пробить дыры в теле насквозь. Если бы мужчины умели делать подобное. Хвала диким богам, не дано.

– Он был добр, но это всё, – слова лились легко, сеть плелась удачно. Ничего, что они злятся и не хотят смириться. С такими воевать – удовольствие. – Но после Пора кто угодно покажется добрым и великодушным.

– Ты почему-то добрым не кажешься, – съязвил кто-то.

– Не собираюсь казаться, – заморозил взглядом и голосом, – собираюсь быть. Когда я сказал, что хотел лучшей жизни для вас ещё когда был жив Пор, – это не пустозвонство. Уже тогда я помогал вам.

– Да неужели? – интересно, они когда-нибудь молчат?..

– Чуть больше года назад Пор провёл чистку в Долине.

Толпа замерла. Наконец-то. Стало тихо так, что завибрировал воздух от шумного дыхания разноволосых женщин. Кто-то, не сдержавшись, всхлипнул.

Лерран ещё раз обвёл толпу глазами, сделал ровно три вдоха и выдоха. Спокойных, размеренных, расслабленных. Не стоит торопиться, пусть подождут.

– Я верну детей.

Сказал тихо – не было нужды повышать голос. Его и так услышали – ловили каждый звук, что срывался с тонких скульптурных губ. Сказал и, развернув лошадь, отправился прочь, не дожидаясь, пока поднимется буря. Сейчас не время отвечать на вопросы и смотреть в искаженные мукой и надеждой меданские лица.

Самое время посетить Замок. Преодолеть ещё одну ступень.

Выкрики и голоса всё же настигли его. Бились о спину надломленными птицами, стенали, растекаясь в воздухе болью и растерянностью. Он чувствовал: меданы дрогнули и готовы бежать за ним вслед. Пришпорил коня, чтобы не смазать эффект от своих слов ненужными объяснениями. Пусть помучаются и подумают. А заодно и станут помягче.

Почти у самого края Долины, у въезда на Небесный Путь, неизвестно откуда появилась фигура. Метнулась тенью прямо под копыта. Испуганный конь, тонко заржав, встал на дыбы. Хорошо иметь железные нервы и тренированное тело. Иначе валяться бы ему позорно на земле.

Осадил животное жестко. Возможно, порвал нежный рот – позже нужно глянуть. В груди поднималось раздражение. На досадную неожиданность, непреднамеренную жестокость, неумение отреагировать спокойнее.

Не стал спешиваться. С лицом совладать сумел: смотрел свысока на бабищу, что выросла не пойми откуда. Высокая, полная, широкобёдрая. Волосы спрятаны под белой шапочкой-платком, широкая юбка мягкими складками падает до края истёртых кожаных туфель. Чистое безмятежное лицо и глаза – два настырных серо-зелёных сверла. Муйба.

Лерран недолюбливал муйб. Недолюбливал – очень мягко для того чувства, что он испытывал к этим низшим ведьмам. Муйба?.. На выходе из долины?.. Запоздало вспомнил, что не видел в толпе Иранну. Интересно.

– Лерран, – выдохнула его имя тихо, но властно.

Он не знал, что ответить, но глаз не отвёл – ещё чего.

– Муйба, – выдавил сквозь зубы.

– Келлабума, – представилась ведьма, продолжая беспардонно пялиться. Ничего, когда всё утрясётся, он научит её склонять голову перед властителем.

– Я слушаю тебя, Келлабума. Ты пришлая, поэтому прощаю тебе бестактность по отношению к властителю Верхолётной Долины.

– Ещё не властитель, а уже высокомерен. И ты ошибся, Лерран. Я здешняя муйба. Иранна отправилась в путь вместе с Гелланом и Милой, – ответила на невысказанный вопрос.

– Властитель, муйба. Дело времени. Короткого, чтобы все поняли и приняли. И ты не исключение. Пришла познакомиться? – сказал резче, чем хотелось, и прикусил губу от досады, от чего раздражился ещё больше. Спокойнее – вдох-выдох.

– Нет, Лерран. Хотела посмотреть тебе в глаза.

Он никогда не бил женщин, а тут захотелось. Стегнуть хлыстом или напугать, чтобы отшатнулась. Вдох-выдох.

– Посмотрела? – ровный, со снежным хрустом, тон.

– Да. Тебе сначала стоило покорить Верхолётный Замок, а потом заявлять о властительных правах на Долину.

– Благодарю за заботу. – насмешливый кивок. – А теперь с дороги, муйба.

Но Келлабума отступать не спешила.

– Ложь – порок. Ложь, замешанная на высокомерии и жажде власти, – язва, что разъедает душу и губит тело. Мне не жаль тебя, Лерран.

Сказала – и скользнула в сторону, освобождая путь, но уходить не спешила.

Уехать молча было бы правильнее, но хотелось поставить точку. Свою точку.

– Не знаю, о какой лжи ты говоришь, муйба. Что же до душевных язв, через которые страдает тело, так это мимо. Если у меня и есть душа, она в броне. Меня не пробить лжепророчествами и тем более – не напугать.

Снова кивок – издевательский, отражённый в презрительном блеске глаз. Конь ступил на невидимую тропу и, пробуя копытом воздух, осторожно двинулся вперёд.

– У тебя нет сердца, Лерран. И однажды ты поймёшь, как это: жить без сердца и души. Беспомощным и слабым. Одиноким и несчастным. Не прошу богов дать тебе сил. Прошу дать тех, кто сможет протянуть руку даже такому мерзавцу, как ты, – выстрелила в спину тихо, но проникновенно.

Лерран почувствовал, как нехорошо зашевелились на затылке волосы. Он ненавидел муйб. Да – точное слово для того чувства, которое он к ним испытывал.

Оборачиваться не стал. Вдох-выдох. Его не пронять проклятьями да пророчествами низших, самых низших. Можно ехать вперёд и забыть о Келлабуме и её речах. Ничего, скоро он поставит на место всех, и эту наглую бабу в том числе. Не бить, ломая кости, не насиловать, но другими методами поставить на колени в почтенном поклоне.

Улыбка гадюкой ползёт по губам – страшная улыбка, обезображивающая идеальное лицо, ломающая скулы и брови, вырезающая знак птицы на лбу. Таки не совладал собой. И Шаракан с ним: впереди пустота Небесного Пути, облака да пики гор в отдалении.

– Ты ещё вспомнишь свои слова, муйба, – шепчет он со свистом, выпуская пар раздражения из груди, – Ты ещё вспомнишь…

Глава 7

Число пятнадцать

Дара

Я попыталась пришпорить лошадку, но та встала, как вкопанная, и заартачилась не хуже упрямого осла. Пришлось слезать и бежать за Гелланом вслед. Естественно, догнать его не пыталась: он уже гибко приземлился возле Жерели, с силой оттолкнул зомбированную Офу и, выхватив меч, попытался нарисовать круг.

Дурацкая затея, я вам скажу. Это не замковый сад с землёй. Здесь камни да скалы вокруг, но он всё же пытался, раз за разом отталкивая подползающую к Жерели Офу. Камни позеленели от её крови. Подскочив, я ухватила девушку за плечи и намертво зажала руки в замок.

– Посторонись, стакер, – голос Айболита, что бесшумно материализовался из-за ближайшего валуна, сочился снисходительной усмешкой.

Геллан молча отступил в сторону и, спрятав меч в ножны, помог мне удерживать отчаянно вырывающуюся Офу. Вдвоём нам почти удалось её обездвижить.

Кровочмак на нас не смотрел. Сложив указательный и средний палец крестом, обвёл Жерель по кругу. Ровнёхонько легла аккуратным бортиком насыпь из каменной крошки. Офа наконец-то обмякла, провалившись в обморок.

Тут же подскочила Росса и, поводя ладонями над девушкой, остановила кровь.

– Шаракан, – выругалась она сквозь зубы, – угораздило. Приличная кровопотеря.

Неловко, бочком, к нам приблизился Айболит.

– Ты позволишь?.. – спросил хрипло, заглядывая мне в глаза. Так глубоко, что я почувствовала головокружение. Очень захотелось кивнуть, но я сдержалась и лишь покрепче сжала Офу в объятьях.

– Не отдам! Ты что себе вообразил?!

Кровочмак отрицательно качнул лохматой головой и потупился. Его начинало подтряхивать, как наркомана, но он стоял, не шелохнувшись.

– Позволь ему, – попросил Геллан, и я посмотрела на него, как на сумасшедшего.

– Не бойся, – поддакнула лендра.

Я переводила взгляд с златоволосого властителя на Россу. Они чего-то ждали от меня, на сумасшедших не смахивали.

Айболит сжал лохматые кулаки так, что побледнели костяшки на гибких пальцах, но продолжал стоять, будто врос в каменистую почву.

– Ладно, – вырвалось у меня невольно. Брякнула и струхнула – сердце ухнуло вниз, в ушах зашумело.

Айболит только и ждал моего сигнала – рухнул на колени и, как слепой, начал шарить по измазанным Офиной кровью камням, сжимать и разжимать пальцы. Впрочем, сравнивая его со слепцом, не так уж я и покривила против истины: все движения он проделывал с закрытыми глазами.

Пальцы его пробежались по каждой капле крови, не пропуская и наших вымазанных рук, набухшего платья девушки. Клянусь: если бы я захотела пошевелиться – не смогла б.

Пальцы Айболита порхали, любовно оглаживая пространство, рисовали колдовские пассы, плели какие-то одному ему известные сети – и постепенно зелёная кровь собралась в мягкий шар, что плыл в воздухе, убаюканный узкими ладонями кровочмака.

Челюсть я потеряла давно и надолго – сидела, выпучив глаза и открыв рот, и не могла отвести взгляд от вампирского колдовства.

– Протяни руки, Дара, – мягко приказал Айболит, прожигая меня тёмно-вишнёвыми, почти чёрными глазами.

Заворожённая, я расцепила пальцы, удерживающие Офу, и послушно раскрыла ладони. Почти тут же между ними скользнул зелёный кровяной шар. Не упал, не расплескался, хотя на миг я испугалась, что не удержу, но этого не случилось: сфера мерно колыхалась меж моих ладоней, не прикасаясь к коже и не собираясь падать.

– Ты должна накормить его, – горячо выдохнула в ухо Росса, – по-другому не получится.

Я невесомо покатала шар, ощущая жаркую силу крови и утвердительно кивнула:

– Забирай.

Дважды повторять не пришлось: мягкие, нежные-нежные ладони кровочмака слегка прикоснулись к моим пальцам и приняли дар.

Айболит молниеносно отвернулся, словно стесняясь, нескладная фигура сгорбилась, длинные руки метнулись вверх, к голове, послышался влажный свист, словно кто-то очень голодный безобразно-громко втягивал в себя суп, – и наступила тишина.

Я оглянулась. Позади стояли все наши. На лице Ренна застыла брезгливая гримаса, Раграсс хищно улыбался, показывая клыки. Мохнатки стояли золотыми изваяниями. По их лицам ничего нельзя прочесть.

Кровочмак распрямил плечи и повернулся лицом к нам. Обвёл взглядом всех. Что таилось в его глазах, спрятанных под шторами век?

– Ты позволишь? – спросил повторно, осторожно приближаясь к Офе. Я посмотрела на Геллана и Россу Лендра кивнула, Геллан не спускал с кровочмака глаз.

– Попробуй, – рискнула я.

Айболит провёл паучьей лапкой по лицу деревуна, наклонился и прикоснулся губами к губам девушки. Казалось, дарил невесомый поцелуй. Офа вздохнула и пришла в себя.

– Сказка о мёртвой царевне и упыре, – фыркнула я, – фольклор другого мира! – пояснила для всех, кто заинтересованно прислушался к моим словам.

Росса деловито провела рукой над Офой и улыбнулась:

– Порядок. Теперь хорошо!

– Вот же собрались – сплошные таланты. А я как булыжник среди бриллиантов, – буркнула тихо, но Росса живо повернулась на мой голос:

– Ты баллады писать не пробовала?

Я закатила глаза:

– Только этого мне не хватало для полного счастья. Вставай, Офа. Всё кончилось.

У девушки кружилась голова, но чувствовала она себя вполне сносно. И платье почти чистое благодаря Айболиту.

Я бросила взгляд на кровочмака. Тот, не отрываясь, пялился на Милу, что присела возле Жерели и смотрела в изменчивое золото Драконьего Ока.

Геллан заступил Айбингумилергерзу обзор.

– Даже не пытайся приблизиться.

Когда у него голос становился таким ужасным, мне казалось, что я совсем не знаю этого человека. Куда в такие моменты девался добрый, занудный, всегда терпеливый Геллан – не понять.

– Брось, стакер. Ты же знаешь: буду я сидеть, как камень, исчезая, появляться, как ужас, или совать нос в каждую щель – никому не наврежу. На это есть две причины: во-первых, я сорванный, а это значит, выпей я больше капли крови – мне конец, сразу же завибрируют ловушки; во-вторых, вряд ли у тебя была плохая муйба, а потому ты знаешь, что кровочмаки не выказывают доверия лишь бы кому, даже если умирают от голода. Я бы предпочёл смерть необоснованному доверию. Думаю, ты и это знаешь. Я никогда не трону твою сестру. Никогда не обижу Небесную, что пожалела изгоя. Я… теперь её кровник. Надо объяснять, что это значит?

Я стояла за спиной Геллана и слушала. Мне! Мне надо объяснять! Но пискнуть не посмела – у Геллана слишком твёрдые лопатки и напряженная спина. Уж лучше потом, позже, когда он станет привычным.

– Меня зовут Геллан, Айбингумилергерз.

Лопатки лопатками, а голос прозвучал серьёзно и почти нормально. Фух… Кажись, отпустило.

Кровочмак провёл рукой по спутанной на лбу шерсти.

– Надо же. Запомнил.

– Да, но быть тебе Айболитом, хотя понятия не имею, что это слово означает.

– Расспрошу Небесную. Она расскажет.

Я раздражённо переступила с ноги на ногу. Не терплю, когда стою рядом, а меня обсуждают не замечая.

Геллан вздрагивает, спина расслабляется.

– Дара?

Да-да, он чувствует, что я бешусь и – странное дело – успокаивается. Выхожу из-за спины Геллана и встаю по правую руку.

– Айболит – это доктор из детской книжки.

Кровочмак улыбается, кивает, и больше ни о чём не спрашивает. Смотрит долго на Милу. Почему-то кажется, что он любуется. Тоненькой фигуркой Милы, мерцающим Оком Дракона.

– Жерель успела принять дань: пара зверушек туда свалилась. Может, это и спасло вашего деревуна.

Мы молчим. Айболит молчит. Затем без предисловий заявляет:

– Я хочу остаться с вами. Идти дорогами Зеосса. И не только потому, что хочу жить. Я почти был готов умереть. Слишком долго живу. Слишком долго раб, у которого не было имени. Ни Айболита, ни, тем более, Айбингумилергерза. Я почти забыл, как это: не быть рабом. Хочу вспомнить.

– С чего ты взял, что не станешь нашим рабом?

Я говорила, что иногда мне хочется больно ударить Геллана? Так вот, это неправда! Я бы с удовольствием от души двинула Ренна, который встрял в наш разговор с Айболитом. Но кровочмаку до лампочки слова мага.

– Ни с чего. Я знаю.

С этими словами он повернулся к нам лицом – нескладная, угловатая фигура, заросшая шерстью. Длинные руки, короткие ножки. Лохматый уродец, похожий на обезьяну. И лишь глаза удивительные, притягательно-красивые. Где-то внутри меня родилась уверенность: только одним взглядом он может подчинять – опасный, жутко опасный! Смертельно опасная зверушка, которой очень хочется верить.

– Ты же понимаешь? В первом попавшемся городе сразу поймут, что ты сорванный. – голос Иранны разумно-спокоен.

Кровочмак поводит плечом и бросает на муйбу взгляд из-под ресниц:

– До города ещё дойти надо. А пока я хочу быть с вами. Ты позволишь? – поворачивается он ко мне.

У него такой голос… не оперный, конечно, куда ему до Геллана (однозначно!), но бархат с хрипотцой, похожий на котёл Преисподней, где плещется тёмная бурлящая жидкость. Упасть и утонуть в омуте опасном.

Я колеблюсь. Смотрю на Айболита, затем на Геллана, потом на Иранну. Обвожу взглядом всех. Нас четырнадцать с малышом Фео. Почему бы кровочмаку не быть пятнадцатым?..

В этот момент к нам поворачивается Мила. Золотые глаза с узким вертикальным зрачком смотрят пристально. Девчонка бледна, но дышит ровно. Я слышу дружный удивлённый выдох. Ещё бы… Такой её почти никто не видел.

Мила склоняет кудрявую голову к плечу, пряча глаза. Сейчас сомкнутся веки, а через миг она обласкает всех синевой. Но в этот раз немного не так. Не поднимая головы, она проводит тонкой рукой по кругу. Раскрытая ладонь нежно гладит воздух, как большого кота. На Милиных губах трепещет улыбка.

Я слышу, как сбивается дыхание у Геллана, вижу, как невольно сжимается рука в чёрной перчатке, а судорога боли проходит по буграм и ямкам его лица. Коротенький миг, лёгкое колебание воздуха.

Под Милиной ладонью Жерель схлопывается, как книжка, сворачивается и исчезает, словно и не было никогда золотого масляного пятна, из-за которого чуть не погибла Офа. Только насыпь из каменной крошки говорит: не приснилось, было.

Мила открывает глаза – в них столько света – голубого, влажного, прекрасного, что я чувствую, как пищит в груди дурное Дашкино сердце, а в носу нестерпимо чешется и булькает, грозясь прорваться лавиной дурацких слёз. Как я сдерживаюсь – не понять.

– Пуусть он с нами, Дара, – просит Мила и улыбается застенчиво, украдкой разглядывая кровочмака ужасного.

Мышка Мила, что пугается собственной тени. Трусиха Мила, что сжимается от каждого резкого движения и неожиданно поднятой руки…

– Оставайся, – говорю твёрдо, – мы что-нибудь придумаем. Пока ещё тот город появится.

Паучья лапка неожиданно прикасается к моему запястью. Я вздрагиваю, но у меня хватает мужества не одёрнуть руку. Пальцы кровочмака пробегают, поглаживая, по тыльной стороне ладони. Нежные, очень нежные, приятные прикосновения… Шелковистая, мягкая, как у младенца, кожа. Тёплая кожа у хладного вампирского трупа...

Глава 8

Предложение-ловушка

Пиррия

На рассвете ей повезло: груженные товарами возы направлялись в Зоуинмархаг; над одинокой спутницей сжалились и без лишних расспросов согласились подвезти до города.

Если кто и бросал любопытные взгляды, плотный плащ и глубокий капюшон скрыли маленькие тайны Пиррии, а её немногословность никого особо не насторожила: одинокие путники не редкость, многие из них связаны обетами или целями, о которых не болтают с торговцами, а люди гор умели уважать тайны.

Пиррия проваливалась в сон, очнувшись, жевала еду, что предложили ей сердобольные меданы, опять погружалась в полусон-полубеспамятство, не забывая покрепче сжимать губы, чтобы не стонать от боли: кожа горела, пульсировала, тело казалось разбитым, в голове мутилось при каждом покачивании повозки.

Выныривая из марева боли и сна, напряжённо смотрела в небо. Раз за разом – с тяжестью в груди и замиранием. Переводила дух, улавливая почти невидимые всполохи: финист не бросил, летел следом, высоко-высоко.

На рынке, поблагодарив, распрощалась с попутчиками и спряталась в толпе. Дальше – сама. Пробиралась к рядам, где продавали всякую живность. Ей нужна резвая лошадка, чтобы отправиться в путь. Нужна какая-никакая еда на первое время. А дальше Обирайна подскажет, подаст знак.

Она уже присмотрела подходящую лошадь – бурую, с белыми носочками, кудрявыми ушками и весёлым глазом. Когда-то в детстве у неё была похожая. Протянула руку и почувствовала, как тёплая морда тычется губами в раскрытую ладонь. Да, то, что надо! Она готова была достать кошель, когда к ней подошли двое.

– Пойдём с нами. Динн хочет видеть тебя.

Пиррия обернулась на голос – грубый и неприятный. Позади – две горы мышц в серых плащах городской стражи.

– Вы с кем-то путаете меня, – прохрипела в ответ.

Высокие плечистые стражники смотрят безразлично.

– Мы никогда ничего не путаем, – осклабился верзила поменьше. – Шевели ногами, ведьма.

Пиррия сделала шаг назад и украдкой оглянулась: если действовать быстро, можно улизнуть, скрывшись в толпе, но эти двое знали своё дело и не были простаками, которых легко обвести вокруг пальца.

– Э, нет! Вот это ты зря!

Стражники молниеносно взяли Пиррию в клещи, отрезая путь к бегству, и грубо сжали её предплечья. Две большие крепкие ладони с застарелыми мозолями от оружия – железная мёртвая хватка. Резкая боль пронзила тело. Пиррия жалко вскрикнула, захрипела сорванно и, запрокинув голову к небу, начала оседать на колени.

– Не надо! – крикнула изо всех сил, заметив стремительное пикирование финиста, и одними губами прошелестела:

– Тинай…

Птица сверкнула злым глазом и молнией взвилась ввысь, а Пиррия позволила себе обмякнуть, провалившись в обморок.

Очнулась на узорчатом полу и какое-то время рассматривала тонкие золотистые переплетающиеся линии. Зелень и роза, неровные ромбы, богатая смальта. И она лежит мешком на роскошной мозаике, боясь пошевелиться.

– Лишенная силы. Я так и знал, – глубокий голос терзает слух. Столько власти и уверенности, что хочется закрыть глаза и поёжиться – слабость, не свойственная уверенной в себе Огненной деве. Когда-то она была такой. Много веков назад.

Пиррия садится. Разбитое тело воет, но она пытается не обращать внимания. Капюшон давно сорван, тёмно-рыжие пряди падают на лицо, но не скрывают вздувшихся багровых полос. Поднимает глаза и натыкается на внимательный взгляд. Мужчина стоит, наклонив голову, и изучает её как неизвестную зверушку или ярмарочного уродца. К этому тоже придётся привыкнуть.

– Пиррия, кажется?

Она вздрагивает. Кто он и почему знает её имя?

– Властитель Зоуинмархага, зовут меня Панграв. Прошу прощения за моих людей. Они были… несколько грубоваты. Вряд ли ты смогла бы сопротивляться им. Говорят, лишенные силы испытывают сильнейшую боль.

Пиррия утвердительно кивает и пытается подняться. Негоже валяться на полу, у ног мужчины, даже если он властитель. Сайны сильнее любого мужчины. Подумала и взрогнула: она уже никто. Ни один гайдан не посмел бы прикоснуться и пальцем к сайне, особенно огненной. Так было.

Пиррия слегка расставляет ноги, чтобы удерживать равновесие, и гордо дёргает подбородком. Голову как можно выше. Ещё выше, до разрывающей боли в шее, до жалящих игл в расправленных плечах.

– Чем обязана?.. – сорванный голос хрипит и подвизгивает, но она вложила в два слова всё царственное величие, на какое только была способна. – В Зоуинмархаге вышел закон, запрещающий бывшим сайнам покупать лошадей на рынке? – насмешливый сарказм голубыми искрами рассыпается в воздухе. Она, наверное, могла бы их увидеть. Если бы смогла.

Панграв удовлетворённо хмыкает:

– Я не ошибся в тебе, Пиррия. Впрочем, я редко ошибаюсь. Ты не спрашиваешь, откуда я знаю, кто ты, и это хорошо. Так уж вышло, что я обязан знать всё, что происходит в стенах моего города. Да и за стенами тоже. Не буду кружить. Тебе нужна лошадь, кое-какие вещи, чтобы отправиться в путь. Ты получишь всё, что надо.

Пиррия напряглась. Холод скрутил внутренности гардайеннским узлом.

– С чего такая щедрость, Панграв? К опальной уже не сайне, лишенной силы?

Властительный мерзавец долго смотрит в глаза, постукивая большим пальцем по полной нижней губе. Смотрит не отрываясь и что-то тёмное ворочается в глубине зрачков. Один лишь взгляд делает его лицо хищным и жестоким.

– По сути, мне не важно, кто ты. – проговаривает медленно, чётко произносит каждое слово, как будто подбирает каждое из них и обкатывает во рту, чтобы ни один лишний звук не упал зря, не испортил каменную весомость проговариваемого. – Важна твоя цель.

– И ты думаешь, что знаешь, какова она? – Пиррия прищуривается и закусывает губу, чтобы не взвыть от боли: располосованное лицо подчиняться ей не желает.

Панграв прикрывает глаза, улыбка на мгновение кривит его губы.

– Нетрудно догадаться. Особенно, когда нужную информацию несут и выкладывают в подробностях. Ты сцепилась с Гелланом и проиграла. Недостойное поведение сайны – повод лишить её силы. Или ты думала, что будешь бесконечно творить, что хочешь? Как тебя только выпустили из Обители – дурную и взбалмошную, не умеющую отделять личные обиды от общественного дара?

– Твои пёсоглавы тянули меня сюда, чтобы ты прочитал наставление? У меня есть батюшка, не старайся.

– Видать батюшка не вбил в твою огненную головку простые истины. – хохотнул Панграв. – Но я сам отец, и знаю, как это бывает.

Панграв прошелся по комнате – два шага влево, разворот, три шага вправо.

– Думаю, ты ещё не поняла, на какое дно упала. Поэтому рвёшься отправиться за Гелланом вслед. Кто я, чтобы останавливать тебя? Беги, скачи, ищи. Но позволь дать маленький совет: догнав и в очередной раз кинув обвинения, ты ничего не добьёшься. Даже мелкой пакости сделать не сможешь сейчас, когда твоё тело рвётся на части от боли. Боль убьёт тебя, если надумаешь сделать хотя бы выпад в сторону человека, которого ненавидишь.

Пиррия наклонила голову, отвешивая издевательский поклон:

– Глубокие познания у динна Зоуинмархага про лишенных силы. Основы, которые вдалбливают сопливым девчонкам на первом году жизни в Обители. Я не собираюсь сыпать обвинениями или всаживать Геллану стило в спину, чтобы сдохнуть.

– Тогда зачем?..

Пиррия почувствовала, как вспыхивают щёки и боль по жарким полосам подкралась к вискам. В глазах потемнело, она покачнулась, но удержалась на ногах.

– Пока не знаю. По дороге ляжет. – не стала озвучивать свои виды на Небесную девчонку.

Панграв, помолчав, тряхнул головой и выдал:

– Почему бы тебе не примкнуть к ним? Отправиться в долгий путь?

Пиррия опешила. Не ожидала, что Панграв способен сказать такое. А затем поняла.

– Выкладывай. Зачем я тебе понадобилась.

Властитель вздохнул и не стал таиться:

– С ними мой сын, Раграсс.

– Почему я? – Пиррия злорадно ухмыльнулась. – Ты бы отправил своих громил, они б давно приволокли твоего драгоценного сыночка назад, под крылышко.

– Ты не понимаешь, – спокойно отрезал Панграв. – Он… полукровка и пока что незаконный сын.

– Ублюдок – другими словами.

– Язык придержи, полосатая. – Панграв уже не церемонился. – Выдернуть насильно – значит настроить против себя. Пусть развлечётся. А ты последишь за ним и будешь послания отправлять. К тому же… с Гелланом Небесный груз. Мне нужна и эта информация.

– Думаешь, я буду следить для тебя и доносить?

– Ты будешь это делать, – уверенно произнёс Панграв, надавив на слово «будешь». – Выбор невелик. Либо моё предложение, либо позор, пожаром бегущий по твоим пятам.

Пиррия вздрогнула: опальных сайн не любили и не привечали. Ловушка захлопнулась: либо стать глазами и ушами хитрого Панграва, либо сложить руки и отправиться в один из приютов – надолго, если не навсегда.

– Возьми это. – Властитель Зоуинмархага раскрыл ладонь.

Пиррия отшатнулась.

– Нет.

– Да. Это магический кристалл. Носи как украшение.

– С ними маг, – попыталась уклониться, чувствуя почти облегчение.

Панграв, не слушая, подошёл и одним чётким движением надел тусклую червлёную цепь с кулоном на шею.

– Будешь осторожна – и всё получится. Кристалл неактивен, пока ты его не призовёшь. Время связи – минута, может, меньше. Достаточно смотреть в него, остальное он вытянет из твоей головы. Даже говорить не придётся. Ключ – слово. Без него кристалл – бесполезная безделушка. Ну?..

Как будто у неё оставался выбор.

– Говори ключ.

В глазах Панграва гадюкой проскользнуло удовлетворение. Он наклонился и одними губами вдохнул слово-ключ Пиррии в ухо. Затем отошёл на несколько шагов и, полуобернувшись, предостерёг:

– Мда. И ещё. Если думаешь, что можешь выйти и за первым поворотом выкинуть кристалл в грязь, ошибаешься.

– Что будет? – спросила устало и тускло.

– Не сможешь. А если каким-то чудом получится, то я узнаю об этом сразу же. Надеюсь, тебе понравились мои стражники?

Ещё бы. В простом вопросе затаилась мягкая угроза, от которой хочется скрыться подальше.

– А если меня поймают? – Пиррия наблюдала, как каменеет лицо властительного гайдана.

– Постарайся, чтобы не поймали. Ну, а коль случится… что ж. Я умею отступать. На время. Но пока будешь догонять своих старых знакомых, хорошенько подумай, что они сделают с тобой, если обнаружат слежку. Может, это поможет тебе не попасться.

Пиррия ссутулила плечи и спрятала пальцы поглубже в широкие рукава.

– Я всё поняла.

– Вот и хорошо. – властитель хлопнул в ладоши и потёр руку об руку. – Отправляйся. За порогом тебя ждут мои люди, лошадь, припасы на первое время и кошель с деньгами.

– У меня есть деньги, – попыталась возразить Пиррия, но Панграв только отмахнулся от неё, как от мухины:

– Значит, будут ещё. Монеты лишними не бывают. Хорошего пути, Пирррия.

Мерзкий хитрован аккуратно взял девушку под локоть и, прикасаясь только к ткани плаща, подвёл к дверям, услужливо открыл их и выставил гостью за порог. Быстро, виртуозно, без спешки и раздражения.

Пиррия судорожно натянула капюшон на голову. Холодный кристалл обжигал кожу. За порогом её ждали два знакомца. Молча подвели лошадку, вручили повод и растворились в пространстве.

Пиррия постаралась как можно скорее уйти от этого дома прочь. Через переулок её настиг тонкий крик.

– Я здесь, Тинай. Всё хорошо, – пробормотала, не поднимая головы.

Финист сделал короткий круг над разнокалиберными крышами и осторожно приземлился прямо на седло. Лошадка вздрогнула, повернула морду, пытаясь разглядеть, что потревожило её, но артачиться и пугаться не стала.

Так они и вышли за ворота Зоуинмархага: бурая лошадка с красной птицей в седле и опальная сайна в плаще до пят – скованная деревянная фигура, идущая вперёд.

Глава 9

Новый хозяин Верхолётного замка

Лерран

Пока длился Небесный Путь, Леррану удалось успокоиться. Не терпел он подобных всплесков, а потому карал себя жестоко: изнурял физически, тренируя и совершенствуя тело, закаляя нервы и сознание, работая с дыханием. Для этого у него существовали свои, особенные методы и средства.

«Потом, – делал зарубку в мозгах, – позже, когда разберусь с замком».

Вот она – стена до облаков. Корявая, словно годы и черви точили её да так и не смогли разгрызть; тёмно-коричневая, будто навеки зажаренная солнцем; древняя, как шкура семиликого дракона.

Лерран подъезжал медленно. Поймал себя на том, что непроизвольно придерживает коня, но поводья ослаблять не стал; пусть так и будет: грациозная поступь элитного скакуна, торжественное, величественное прибытие в новые владения, как и подобает настоящему хозяину.

Он приблизился вплотную и твёрдо посмотрел на корявый мейхон, чувствуя, как плещет через край энергия могущественного спокойствия. Томительный миг – и вот открывается проход. Улыбка победителя освещает божественно прекрасное лицо. Ветер треплет блестящие пряди, что падают на глаза. Лерран небрежно отбрасывает их назад рукой и въезжает во двор.

Тихо. Кажется, что замок вымер, нет никого, лишь гудят деревья разноцветной листвой да облака купают в белой плотной пене шпиль замка, который с земли и не увидишь.

Жители Верхолётного прячутся. Лерран улыбается: пусть скрываются. Хоть здесь не вышли спорить с новым властителем. А может, проверяют? Войдёт ли он в строптивый замок? Не стал откладывать неизбежное: слез с коня и встал перед дверью. Проход открылся бесшумно, как и много раз до этого. Лерран легко шагнул вперёд. А дальше всё пошло не так. Всё пошло по-другому…

Его окутал сиренево-розовый свет – протянул щупальца и прошёлся по всему телу почти невесомым сквозняком. Лерран нахмурился: световая защита срабатывала только на чужаков. Так говорил Пор. Так было в первый раз, а позже свет не появлялся ни разу. Где и что не сработало, у замка не спросишь. Оставалось только стоять и ждать.

Он услышал, как загрохотало сердце, пытался расслабиться, но получалось плохо. Слишком долго, мучительно долго длился доступ. Лерран почувствовал, как по виску течёт капля пота. Его передёрнуло. И тут свет рассеялся, словно нехотя, рассосался, но оцепеневший Лерран всё ещё стоял на пороге, не мог перешагнуть незримую черту.

Вдох-выдох. Вдох-выдох – и шаг вперёд. Замок принял его. Новый властитель Верхолётного достал из кармана белоснежный платок и тщательно промокнул лоб и виски. Завтра. Завтра же он займётся дыханием и тренировками. А пока… надо наслаждаться новыми владениями и знакомиться с прислугой.

Очень тихо. Слишком тихо. Но быть не может, чтобы замок опустел. Лерран прошёлся по просторному залу, приблизился к камину. Скривил губы: с огнём у него вечные нелады, но это нормально. Надо попросить, чтобы кто-то растопил камин: тепло создаст иллюзию уюта. Вот именно: призрачный уют, потому что не чувствовал новый властитель комфорта в этих безмолвных стенах.

Оторвав взгляд от холодного камина, Лерран внутренне подтянулся и отправился осматривать замок. Он знал расположение комнат, знал, где ютилась прислуга во времена властвования Пора. Не было для него ничего тайного или скрытого. Так он думал, потому что бывал здесь много-много раз.

Где-то внутри застряла крохотная сиренево-розовая заноза – свет, что встретил его на пороге, но он постарался запихнуть раздражение поглубже: сейчас не время тревожиться и гадать. В конце концов, его здесь не было слишком долго, может, через промежутки времени охранный свет ощупывает всех, даже тех, кого уже знал когда-то.

Лерран пересёк зал и, минуя едовую, зашёл на кухню. Помещение встретило его теплом и приятными запахами. Он почувствовал, что проголодался: выезжал на рассвете, не завтракал, только чашу воды привычно выпил после ночного сна. Но позавтракает позже, важнее познакомиться со слугами.

Его приход никого не застал врасплох: слышали, знали, но не высунули и носа со своей территории. Две девушки стоят перед ним, склонив головы и сложив руки на белых передниках. Лерран скривился, снова не совладав с собою. Мохнатки. Обе. При Поре, помнится, в замковую прислугу полулюдей почти не брали.

– Прошу всех собраться во дворе. Всех, – подчеркнул веско, наблюдая, как склонённые головы опускаются ещё ниже.

Уже выходя из кухни, обернулся:

– И разожгите камин в зале.

Наконец-то в замке появилось движение. Хлопнули двери, кто-то легко промчался за его спиной, раздался тихий шёпот. Он даст им время. Пусть подождут. Пока скользили по замку бесшумные слуги, он прошёлся коридорами, открывая все попавшиеся по пути комнаты.

Заглядывал без особого интереса, но чувствовал тень раздражения: уезжая, обитатели не позаботились освободить помещения от своего незримого присутствия: в комнатах чисто, но и только. В каждом помещении – вещи бывших жильцов. Как будто вышли на минутку и скоро вернутся. Раздражало. Почему-то раздражало!

Да, понимал, что никто не будет обезличивать замок – для этого нужно время, но ожидал, что слишком личного будет меньше, гораздо меньше: часть предметов, образованных белым мейхоном, к его приходу могли бы уже исчезнуть без следа.

Вот две девчоночьи комнаты рядом. Видимо, одна – проклятой сестры, вторая – Небесного груза. Через дверь – опять женский интерьер. Видимо, в замке кто-то гостил.

Встречались пустые помещения, безликие, подёрнутые мейхоновой пылью. Лишь одно из всех – идеальное в своей пустоте. Комната Геллана – он это понял и почувствовал. Нет ничего, что напоминало бы: здесь жили. Лишь отпечаток жилого духа.

Книгохранилище, музыкальный салон, кладовые… Лерран распахивал двери, но одна не поддалась. Он дёрнул раз, второй – бесполезно. Что-то смутно зашевелилось внутри, но он отмахнулся. Непреодолимое желание открыть дверь заставляло снова и снова дёргать ручку, но ничего не получалось: замкнутая комната хранила свой секрет от нового властителя.

Прикрыл глаза и заставил себя убрать руку. Он разберётся с этим позже. Сейчас важнее посмотреть на слуг и сделать распоряжения. И о закрытых дверях в том числе.

Он вышел во двор. Его уже ждали, стояли ровным полукругом. Головы опущены. Тишина, висевшая над людьми, казалась осязаемой.

В этот раз он не кривился и не морщился. Был готов к неожиданностям. По всей видимости, властитель Геллан питал слабость к полулюдям. Мохнатки, деревуны и две меданы в возрасте.

– Кто из вас главный? – спросил холодно, вглядываясь в скованные фигуры.

Бросив на Леррана быстрый взгляд, вперёд выступила медана.

– Наверное, я, динн, – выступила вперёд та, что помоложе.

– Наверное или ты?

Медана слегка пожала плечами и подняла голову. Смотрела в глаза без тени стеснения или робости.

– Я отвечала за ведение хозяйства. Следила за кладовыми, припасами, чистотой. Девушки меня слушаются. Нас немного здесь. Властитель Геллан и динь Мила жили скромно. Аха и Хэя убирали в комнатах, меняли бельё. Тималинна, кухарка, готовила еду. Три девушки прислуживали за столом. Деревуны ухаживали за двором и садом.

Он заметил, как сказала и испугалась, качнувшись телом. Интересно. Что за этим?

– Представься. – скомандовал сухо.

Ему совершенно не нравилась эта разношерстная свора полулюдей из мохнаток и деревунов.

– Бирмуна, динн.

– Не вижу мужчин в услужении.

Медана пожала плечами:

– Ушли с властителем Гелланом. Конюхи. А другие здесь без надобности. Да и конюшня пуста

Ладно, с этим он разберётся потом. В его замке нужна другая прислуга, а не этот низкий сброд.

– В замке есть закрытые двери. Я бы хотел, чтобы этого не было.

Его голосом можно замораживать воздух. Медана поменялась в лице, на скулах выступили два рваных красных пятна:

– Это комната покойной динь Амабраммы. Туда никто не заходит. Я бы хотела помочь, но, увы, бессильна. Туда мог входить только властитель Геллан.

– Бывший властитель, – сказал немного резче, чем собирался, но не время мерить тональность и температуру своего настроения. – Отныне здесь будет всё по-другому. Замок приобретёт надлежащий вид и преобразится. Сегодня наводите порядок, освобождаете комнаты от вещей бывших хозяев, придаёте жилой вид пустующим помещениям, топите камин. Завтрак, обед и ужин – в привычное время, без задержек. Завтра здесь будут мои люди, и после того, как передадите им дела и обязанности, вы вольны уйти в Верхолётную Долину или поселиться на моих землях, в Облачном Ущелье. Никого не обижу.

Никто не шелохнулся, не выказал удивления или сожаления. Догадывались и были готовы. Ну и славно. Лерран обвёл взглядом прислугу. Стоят почтительно, потупив глаза. Как и полагается. Не всё так плохо, как начиналось.

– Бирмуна, покажи конюшни и сад.

Медана дёрнулась, судорожно сжала пальцы, метнула взгляд в деревунов, но ничего не сказала, повела рукой, предлагая следовать за собою.

Странное поведение. Хотя, почему бы им и не вести себя так, когда рядом незнакомый человек? Среди слуг он не заметил Ви: сбежала, лебёдушка, побоялась его гнева, но это и к лучшему.

Взял под уздцы коня и пошёл вслед за меданой. Осмотрел конюшню – чисто, но пусто. Расседлал Звана, сам наполнил кормушку зерном и сеном. Здесь верному другу будет хорошо, тепло и уютно.

По дороге в сад медана то и дело спотыкалась, останавливалась, шла медленно и неохотно. Он заметил это и с интересом ждал, в чём дело. На прямой дорожке к саду Бирмуна застыла.

– Дальше сам, динн. Если сможешь. Я не могу.

Посмотрела прямо в глаза и спрятала руки под белый фартук. Лерран с интересом окинул напряженную фигуру взглядом.

– Что за игры, медана?

Ведьма улыбнулась, как мудрые бабушки улыбаются несмышлённым внукам:

– Никаких игр, динн Лерран. – она упорно не называла его властителем. – Есть силы, которые не подчиняются даже ведьмам. Может, тебе они по плечу – попробуй.

Лерран презрительно сощурился и, потеснив Бирмунну с дорожки, решительно направился к калитке сада. Глупые ведьмы с дремучими, как корни азалана, предрассудками. Он верил в Обирайну, но и только. Без лишнего придыхания и мистических бредней. В каждом достаточно силы, чтобы перешагивать через незначительные помехи. А иногда непреодолимые препятствия не более, чем страх в голове.

Он шёл и перекидывал мысли, как предметы, как игровые кости. Шёл и думал, шагал и взращивал презрение на почве своих убеждений, которые служили ему верно и преданно, как вышколенные пёсоглавы.

Шёл и шёл. Думал и думал, заигравшись пятигранниками своих размышлений. В какой-то момент понял, что уже должен бы дойти до замкового сада, но почему-то до сих пор не дошёл. Остановился, огляделся. Всё та же дорожка – гладкий зеленоватый камень под ногами, ухоженный, без единой травинки. Впереди виднеется калитка сада, до неё рукой подать, но сколько ни делай шагов, сколько не протягивай рук – не дойти, не дотянуться.

Лерран попытался. Очистил голову от мыслей, сосредоточился на цели. Ноги исправно мерили зелёную дорожку, а сад и не думал приближаться. Через какое-то время его начало шатать и мутить. В голове кружилось зелёное колесо с золотыми вкраплениями. Прикрыл глаза, пытаясь справиться с тошнотой. Тело невольно покачнулось. И тогда он понял: не дойдёт. Не сейчас. Время отступить, чтобы подумать, выработать стратегию и победить.

В том, что он преодолеет препятствие, Лерран не сомневался. Перед глазами всплыло странное поведение меданы, рваные пятна румянца на скулах, запинка в рассказе про сад, словно сболтнула лишнее, и невольный взгляд в сторону деревунов.

Лерран постоял, сложив руки на груди. Солнце, прорвавшись сквозь взбитые сливки облаков, заигрывало с золотыми вкраплениями на зелёном камне и нежно согревало макушку. Обернулся. Муйба стояла в трёх шагах от него – глаза опущены, руки аккуратно сложены на переднике. Почтительная поза, но вряд ли уважение там, за прикрытыми веками.

– Думаю, пора завтракать, – сказал он спокойно и улыбнулся той самой улыбкой, которая вышибает дух.

Медана метнула в него взгляд и застыла, не в силах оторваться от его лица. О да, он знает, как легко ломаются шаблоны. Слегка наклонил голову и махнул ресницами, пряча блеск глаз, и не спеша пошёл по направлению к замку. Бирмуна, очнувшись, шагала сзади, не решаясь поравняться.

Вот так, проиграв, он давал понять: не всё так просто; давал почувствовать: его не просчитать и не разложить на фрагменты, не прочитать, как книгу; в нём – шифр без ключей, сломаешь голову, пока найдёшь правильное решение. Если найдёшь. Потому как у него в карманах есть десяток-другой масок, которые собьют с толку и поведут по ложному следу.

Глава 10

И был день пятый

Дара

Мы двигались по горной дороге – казалось, ни вверх, ни вниз, а на одном уровне. Вокруг камни да скалы, кое-где облезлые кустики, курчавая трава, слегка прибитая морозом. Дорога, скрученная в длинную спираль, ровную и унылую, довольно сносная: фургоны да возы едут спокойно, лошади идут резво, тянут нас и поклажу вперёд.

Иранна сказала, что мы объезжаем Зоуинмархаг стороной. Через город путь короче, но нам там не рады. Раграсс, стоило кому-нибудь заикнуться о Зоуинмархаге, нехорошо сверкал глазами и показывал клыки. У него это вообще фишка. Такое впечатление, что строптивый малыш, которого без конца одёргивали и унижали, наконец-то вырвался на волю и безобразничает всласть. Например, демонстрирует клыки по поводу и без.

– Пусть наслаждается, – жизнерадостно улыбнулась Росса, когда я попыталась заикнуться об этом. – Мохнатки – рабы, и дело не в том, что им приходится тяжело работать. Человек подавил их сущность. Им запрещено прилюдно менять ипостась, носить кожаную одежду, поднимать глаза и много ещё чего по мелочи, в каждом городишке – свои дополнительные ограничения. Но это всё равно что котёл поставить на огонь и плотной крышкой закрыть: в какой-то момент обязательно рванёт.

– Ну да, помню, – передёрнула плечами, вспоминая знакомство с Раграссом на ярмарке.

– Он упивается безнаказанностью. А ещё свободой, – понизила голос Росса. – не суди его за это. Думаю, в более людных местах, он будет благоразумнее.

– Хотелось бы верить. Интересно, что у него в этом городишке не срослось? Там, на рынке, он был такой деловой, и вдруг, неожиданно, – опа! И уже с нами.

Лендра смеётся одними глазами и перебрасывает карты с ладони на ладонь. Удивительное зрелище. Можно смотреть часами, но я ни за что ей в этом не признаюсь. И никогда не попрошу подержать карты в руках, хотя очень хочется.

После переполоха с Жерелью прошло три дня. Офа очухалась, но неизменно шарахалась от кровочмака: она совсем лицо потеряла, когда ей в подробностях рассказали, кто её к жизни вернул.

Айболит следовал за нами на расстоянии.

– Так будет лучше, и для людей спокойнее, – сказал, пристально глядя мне в глаза. Я и сама немного тушуюсь, когда он так смотрит. У него не прямой, открытый взгляд, а сверкающий омут из-под ресниц и полуопущенных век.

Я не боялась его от слова «совсем». Верите: Геллана иногда больше страшилась, чем этого лохматого кровососища. Несуразная обезьяна-паук, длиннорукий уродец. Но стоило поколыхать ему за ширмой век тёмно-вишнёвым взглядом, я видела нечто другое.

Никому не признавалась, чтобы не подумали: Дашка совсем рехнулась. А только виделся мне Айболит чем-то таким красивым и притягательным, когда хочется расшибиться ради него в лепёшку, совершить подвиг, коня на скаку остановить, отыскать священный грааль и победить великана.

– Не смотри ему в глаза долго, – на второй день безразличным голосом, словно промежду прочим сказал Геллан.

Я встала в позу свиньи-копилки – сделала стойку:

– Почему это?

– Он сорванный. – и замолчал. Обожаю его манеру говорить кратко, не объясняя ничего!

– Многоуважаемый властитель! Безусловно, все на Зеоссе умные, красивые и мысли читать умеют, но мы нездешние, тупые, может, снизойдёте со своих высот до нашего нижайшего уровня?

Тихо прыснула Алеста, что с отрешённым видом ошивалась рядом – видать облаками любовалась и воздухом дышала, а как по мне – подслушивала слегка, совсем чуть-чуть. Но я её не осуждала: сама б, наверное, сделала то же самое.

– Дара, – бездна строгости в четырёх звуках. А ещё… раздражение? Недовольство?

– Я попрошу Айболита, и он тебя укусит, – душевно, доверительно изрекла я. Геллан моргнул. И выражение лица сразу такое… словно проснулся и не поймёт, где он. Йесс! Разморозился!

Алеста сжимает губы так, что они в зубы вдавились. Представляю, сколько энергии она потратила, чтобы не хихикать.

– Он сорванный, Дара, – повторился чурбан властительный, – а это значит, что к нему постепенно вернутся все инстинкты и возможности. Притягивать взглядом потенциальных жертв – часть его силы.

А, ну ясно. Переживает, как бы Айболит не затянул меня волшебными глазищами и не съел на обед.

– Ты в этом уверен?

Геллан дёрнул плечом и уставился вдаль.

– Никто не может быть уверенным в этом, – мягко сказала Алеста. – лет шестьсот кровочмаки запечатаны, а мы столько не живём. Никто из нас не видел настоящего, незапечатанного кровочмака, и лишь по легендам знаем, на что они были способны. А так это или нет, где вымысел, где ложь – не разберешь.

– Как же трудно с вами, – вздохнула я, – ничего толком не знаете о своей земле. Только догадки да предположения, сказки неправдоподобные. У нас рядом живой кровочмак, а мы гадаем да судим.

– Ну, живой – это ты очень оптимистично заявила.

Ещё одна заноза – Росса – нарисовалась.

– Из-за чего сыр-бор, собственно? – огрызнулась резко. – Хорошо, Айболит неживой, в глаза ему буду смотреть осторожно. Не зря он от вас по кустам ныкается. Злые вы.

Геллан шутки через раз понимает. Челюсти сжал, кивнул и ушёл – у него и без бесед дел хватало.

– Зачем ты его дразнишь? – тихо спросила лендра. – Ему и так тяжело.

– Знаю, – вздохнула я, – но вот в такие моменты он становится дубина дубиной деревянной. И ещё вопрос, кто из них неживой – Геллан или Айболит.

– Не всем дано жить чувствами, Дара. Для тебя это просто, как дышать. А кому-то сложно, почти невозможно, особенно если…

Росса запнулась, закусила губу и бесцельно потасовала карты в руках.

– Что если?.. Договаривай!

– Это не моя тайна. – лендра отвела взгляд. – Может, поймёшь когда-нибудь. Или почувствуешь. А может, он сам расскажет однажды. Но я бы на это не надеялась.

Мне перехотелось спорить. Что толку? Тут хоть в глубоком реверансе раскорячься – не поможет. Не думать об этом – и всё. Так проще и спокойнее.

Тихо завибрировал и нагрелся мой кинжальчик. И хотя я уже научилась немного «понимать» его, всё равно напрягалась. Кинжал «чувствовал» приближение Айбингумилергерза.

– Наши вампиры боятся света, – сказала я не оборачиваясь. – а ты шастаешь и днём, и ночью. И ничего тебе не делается.

Довольный смешок:

– А у вас есть вампиры?

Я обернулась и посмотрела на лохматое чудище:

– Ни разу не встречала, – ответила честно, – считала, что это байки. У нас вообще много всяких сказок, страшилок про ведьм, разную нечисть. И о вампирах в том числе. Но это не значит, что они существуют.

– Легенды не появляются из ниоткуда.

Он изрёк слова весомо, с подтекстом, будто хотел подтолкнуть меня под колёса грузовика.

– Может, – не стала спорить. – О Боге тоже говорят. Многие верят, но никто его не видел.

– Успокой кошей. Тебя они слушаются.

Сильвэй и Пайэль так и не воспылали любовью к Айболиту: шипели и норовили цапнуть лохматика за ноги. Это при том, что стали кормильцами кровочмака: таскали мышей и мелких зверушек по моей просьбе, чтобы Айболиту было чем питаться.

Им всем приходилось сдерживаться: кошам, чтобы не запустить клыки в Айболита; кровочмаку, чтобы не пойти на поводу инстинктов. Лохматому упырю ничего не стоило самому изловить живность, но тяжелее было сдерживаться, чтобы тут же не высосать кровь из неразумных жертв. Он мог питаться только из моих рук. Тем, что отдавалось добровольно. Тяжелее – Айболит признался – удавалось совладать с машинальной жаждой прихлопнуть котов. Непроизвольный всплеск агрессии на агрессию. Впечатляла молниеносная реакция кровочмака, но пока что он контролировал себя.

Не могу сказать, что за три дня он вычухался, стал милым и пушистым, но всё равно меньше уже напоминал то жалкое чудище со спутанными лохмами, что приволок Геллан несколько дней назад к костру. Может, всё дело в привычке? Когда страшное перестаёт пугать, становится милым и обыденным?

Как бы там ни было, но не далее, как вчера вечером подглядела я, что Алеста, не пожалев своего гребня, осторожно вычёсывала кровочмаку колтуны и безжалостно кромсала острым ножом куски свалявшейся шерсти. И тогда я поняла, что не всё потеряно.

Хотим мы или не хотим, спорим или договариваемся, ругаемся или миримся – так или иначе связаны, как прутья в метле. Разные, непохожие друг на друга. Но не чужие пассажиры, а хорошие знакомые, даже друзья. Скорей всего, это ненадолго, и точно уж не навсегда, но сейчас, в эту минуту, в этом времени и пространстве мы сошлись, как пересекающиеся линии.

Я щёлкаю пальцами и мысленно укоряю котов – белого и голубого. У Сильвэя совести больше, как у Геллана. Когда он смотрит виновато, немного стыдливо, хочется погладить его и успокоить.

Не таков Пайэль. Он нагл и самодостаточен, избалован и хитёр. По-моему, Алеста втихаря ревнует его ко мне, но виду не показывает. А ещё – зуб даю – кот совсем не похож на хозяйку. Алеста Пайэля любит беззаветно, а голубой толстяк бессовестно юзает её прекрасные чувства. Но они связаны, а потому, когда надо, восьмилапый наглец становится Алестиным отражением, мягкой глиной, из которой можно слепить что угодно. Но ненадолго. Щедрость сорокошьей души избирательна и кратковременна. А только чувствую: коснись что серьёзное деву-прорицательницу, кош не задумываясь перегрызёт горло тому, кто посмеет всерьёз обидеть его душу.

– Никогда не задумывалась, как у тебя это получается? – тихо спрашивает Айболит.

Что-то он сегодня настроен на философию. Я пожимаю плечами:

– А зачем думать? Геллан сказал, что там, дома, я была обыкновенной, ничем от других людей не отличалась. А здесь я другая, потому что Зеосс другой. Здесь разлита сила и магия стихий, и почти у каждого нет-нет да вылезает что-то эдакое.

Кровочмак сплетает пальцы, хмыкает и улыбается. У него интересная верхняя губа – похожа на плавно изогнутую линию верблюжьих горбов.

– Ничего не берётся из воздуха, Дара. Не падает с неба.

– Да ну? – смеюсь я. – И это ты говоришь той, что как раз свалилась не пойми откуда?

– В этом тоже есть закономерность, как и в твоих способностях.

Я замираю на миг, а затем озадаченно смотрю на Айболита:

– Хочешь сказать, во мне это было?.. Умение ладить с животными и вообще?..

– Я точно знаю, что да. В каждом – человеке ли, получеловеке или полутрупе, как я, сидит и тлеет нечто. Или вообще не тлеет. Лежит зерном. И как только появляется благоприятная среда – зерно набухает и трогается в рост.

Верите? Как только он это сказал, я машинально руку к сердцу приложила. Показалось, что проклюнулось что-то – выстрелило соком, налилось зеленью, развернуло листочки. Вот так он это сказал.

Прав Геллан: кровочмаки опасны. Можно и не смотреть им в глаза, а всё равно околдовывают, оплетают паутиной слов, образов, уверенных мыслей.

Я задумалась так крепко, что на какое-то время выпала из пространства. А когда очнулась, не поверила своим глазам: на руках у кровопийцы, беспринципного и жестокого, если верить всем байкам и россказням, сидел… мой мерцатель! МОЙ!

– Пуфик, ты что, обалдел? – брякнула я, как всегда, не подумав. – Ты ж самое пугливое животное Зеосса, которое смывается, как только чувствует агрессию!

Айбингумилергерз метнул насмешливый взгляд, не потрудившись даже ресницами махнуть ради приличия.

– Ну, может, он не чувствует агрессию? – вкрадчиво потянула за собой в омут хрипотца в кровопийцевом голосе.

Вы не подумайте, я не поддалась его обаянию – ещё чего! Но круглоухий предатель сидел в кольце мохнатых рук уютно, дёргал носиком и урурукал.

– А может, ты так притягиваешь своих жертв? Гипнотизируешь, притупляешь чувство страха, и летит еда в твои объятья, как бабочки на свет?

Айболит расцепляет руки, опирается на локти и, подставляя лицо к уходящему солнцу, смеётся. Хрипотца смешивается с запахом костра, звуковой бархат щекочет слух. Очень хочется вторить, подхватить музыку кровочмакового смеха, но я лишь улыбаюсь широко-широко, от уха до уха. И понимаю: в голове родилась гениальнейшая идея, как уберечь нашего кровососища от беды.

Глава 11

Стычка с Ренном

Дара

Больше всего в путешествии мне нравились вечера. Пока мы ползли по горной дороге, постепенно приелось всё. Да и «всё» ограничивалось горным пейзажем, довольно унылым и однообразным. Тело ещё не привыкло к нагрузкам, но я предпочитала скакать на лошади, чем трястись в фургоне.

Сай научил меня ухаживать за Неваляшкой – так я назвала свою лиловую лошадку – и когда заходило солнце, мы останавливались, а я первым делом распрягала длинноухую красавицу, растирала ей бока и, выдав порцию зерна, отправляла пастись. Травы было мало, но пока что лошадям хватало.

Кони бродили свободно, никто за ними не следил, но поутру в полном составе, как дворяне перед ликом императора, наша тягловая сила выстраивалась возле фургонов. «Лошадиное слово» знали Геллан, Ренн и мохнатки. Подозреваю, могли накладывать охранные знаки Иранна и Росса, но они не вмешивались, что меня слегка удивляло: в мире матриархата их нежелание лидировать сбивало с толку.

Этим вечером я вознамерилась протолкнуть свой гениальнейший план, а для этого мне нужен был Ренн. По правде сказать, со дня знакомства перекинулись мы с ним парой-тройкой фраз, если не считать лекцию о кровочмаках. Маг вообще не стремился вести беседы, изливать душу: держался в стороне ото всех, говорил мало. Да и от него шарахались, как от чумы.

Каждый раз, натыкаясь на мага взглядом, ловила себя на том, что постоянно сравниваю Ренна с Гелланом. Оба немногословны, оба старательно делают вид, что им безразлично, о чём окружающие шепчутся, завидев мага или выродка. Говорю же: махровое средневековье с вагоном предрассудков.

Я вообще пока что понять не могла, чем Ренн отличался от других. Разве что обруч на голове указывал на его магическое пресвятейшество.

– Ренн, а, Ренн, – бубухнула я, присаживаясь у костра, где маг готовил ужин. – как думаешь: а можно ли создать иллюзию, но такую, чтобы подделку от оригинала не отличили?

Вы бы видели: он застыл, не донеся ложку с едой до рта. Пробовать суп собирался.

– Ты сейчас о чём? – Ренн свёл брови и кинул в меня угрожающий взгляд.

– Нуууу, – попыталась я потянуть время, – вот путают же слёзы эхоний с солнечными камнями? Не отличишь даже, пока не начнёшь приглядываться или как там ещё фальшивку отличают от настоящего камня?

Ренн нахмурился сильнее:

– Дара, ты к чему сейчас ведёшь?

Я шумно выдохнула и кинулась головой в омут:

– Сделай Айболиту фальшивую печать!

На мгновение показалось, что я оглохла – так стало тихо. Если бы не треск костра, я бы подумала, что маг меня проклял: такое страшное лицо у него было.

И ещё: как бы тихо я ни пыталась говорить, к разговору прислушивались, затаив дыхание, все, кто находился неподалёку. Тихо ахнула Мила, дёрнулся уголок губ у Иранны, гугукнул в отдалении удивлённо Сай. Этот вообще заморачиваться не стал: под общий шумок сменил ипостась и беспардонно подслушивал на расстоянии. У сов, как известно, слух ого-го…

– Что ты себе позволяешь? – Ренн рычал не раскрывая рта и, кажется, скрипел зубами. Я так толком и не поняла, где заканчивался голос и начинался зубовный скрежет. – Что. Ты. Себе. Позволяешь?

Именно так! Каждое слово – выстрелом в лицо. И шаг навстречу. Я вжала голову в плечи, ожидая удара. Тут же рядом материализовался Геллан.

– Остынь. Что бы она ни сказала.

Тихий голос. Незаметный шаг вперёд. Левой рукой задвигает меня за спину. И стоят они такие – грудь в грудь, высокие, дышат друг другу в лицо и глазами молнии швыряют.

Неожиданно налетел ветер: завихрился, закрутился вокруг нас. Тяжёлые пряди Ренна спутались и поднялись за спиной флагом. Меня воздушный натиск впаял Геллану в спину, но он не дрогнул даже.

– А ну, что удумали?!

Росса одной рукой толкнула Геллана в плечо, а другой всадила кулак в предплечье Ренна. И ветер исчез.

Ренн распрямил плечи, вздёрнул вверх подбородок, но всё равно не сравнялся с Гелланом в росте. Я, как кошка, вцепившись в Гелланов пояс, выглядывала из-за спины своего защитника.

– Ты слышал, что она сказала? – Ренн не отводил взгляда от Геллана: ветер исчез, а дуэль глазами – нет.

– Это не повод её пугать. – Геллана не прошибёшь. – И в следующий раз, когда поймёшь, что не умеешь владеть собою, маг, не вперёд шагай, а отступись. И глаза опусти, чтобы в голове прояснилось.

Этими словами Геллан поставил точку в разговоре и обернулся ко мне:

– Испугалась? – по-братски, участливо.

– Да не очень, – пробормотала, чувствуя, что могу расплакаться, – не успела. Больше ваше представление впечатлило.

Он мягко взял меня за плечи и повёл к другому костру. Мы всегда разжигали два костра. Я молча примостилась рядом с Милой и Алестой. Вид у меня был разнесчастный. Вот, спрашивается, за что он на меня взъелся?! Мог просто сказать «нет». Хотя не помогло бы: я не та, кто сдаётся сразу, как только откажут. И даже сейчас не считала, что всё кончено.

Рядом фыркнула Алеста. Подслушивает мысли, зараза.

– Ох, Дара. Ни такта, ни контакта.

Это она меня процитировала. Алеста вообще, когда не изображала умирающего лебедя, умела слушать, ей нравилось запоминать мои особые словечки, а потом неожиданно вставлять к месту. Это вам не Геллан, который рот бы мне вымыл.

– Он спросил, я ответила. Что не так-то?

– Глупо, – повела плечом дева-прорицательница, – пришла просить о таком и вылила на голову ледяную воду. Бедный Ренн. Как ему башку не снесло.

Верите: я всё равно ничего не понимала. Недоумённо посмотрела на Алесту, начиная злиться: внутри закипало, как в чайнике.

– Ты его оскорбила, Дар, – вздохнула и поправила рыже–голубую прядку, что выбилась из причёски и кокетливо упала на глаза. – Ты попросила одурачить всех. Ну, ладно бы что другое. А тут кровочмак… У магов с кровочмаками особая любовь.

Начинало проясняться.

– Да? А почему?

– Потому что пока маги не научились накладывать печати, кровочмаки кровушки магической попили вдоволь. Враги непримиримые. Полтысячи лет прошло, а они всё так же друг друга терпеть не могут. Я вообще удивляюсь, как Ренну до сих пор удавалось никуда не вмешиваться.

– Не пойму, зачем он за нами увязался, – буркнула, ещё вылавливая пузыри кипятка внутри.

Алеста пожала плечами:

– У всех свои причины. Какая разница?

Я встрепенулась:

– А откуда ты о магах и кровочмаках столько знаешь? Ты ж в горах сидела, как привязанная.

Алеста посмотрела насмешливо и картинно глазки закатила, улыбаясь легко-легко:

– Ну, не всё же время я в горах сидела.

На языке вертелся вопрос: а когда, собственно, успела в разных местах побывать? Но спросить ни о чём не успела: Алеста быстренько повела меня в нужном направлении, и я забыла обо всём.

– Не умеешь ты себя, Дара, с мужчинами вести.

Я аж повеселела. Опа! Сейчас Алеста раскроет мне истину! По тому, как дева поджала неодобрительно губы, поняла я, что мой кураж услышан.

– Да откуда ж мне умений-то поднабраться? Не обучены мы тонкостям великим.

– Перестань, – досадливо поморщилась Алеста, – зачем ты без конца хочешь казаться хуже, чем есть?

Я аж поперхнулась. Сразу не нашлась, что ответить, а она сидит, голову склонила и будто в душу заглядывает. И глаза такие глубокие, страшные – я еле оторвалась от засасывающей силы Алестиного взгляда. Встряхнулась, как собака, и старательно посмотрела на костёр, обвела глазами темень, что пряталась в каменных складках гор.

– Ладно. Рассказывай уж, – буркнула. – Если Ренн не поможет, я не знаю, что будет с Айболитом.

– Вряд ли он тебя слушать станет теперь. Я сама попробую.

Я искоса посмотрела на Алесту.

– Зачем тебе это?

– Хочу посмотреть, что из этого получится, – она вздохнула и, помолчав, добавила:

– Айбингумилергерз зачем-то появился на нашем пути и остался жив. Я бы ни за что не догадалась попросить мага о фальшивке. В голову бы не пришло. Может, потому что мы здесь думаем не так. Другие у нас взгляды. Ты ломаешь многое. Заодно и чудишь без баяна, – по губам Алесты пробежала насмешка. – И во всём, что ты делаешь, есть что-то правильное. Зачем, почему – поймётся позже. Они забывают, что ты небесный груз. Видят в тебе девчонку.

– Не хочется тебя разочаровывать, но я и есть девчонка, – съязвила я. Слишком уж глубоко копала дева-прорицательница. Так глубоко, что мне самой непонятно, куда заведут подобные размышления.

– Да, – кивнула Алеста, – но они забывают, а ты пока не знаешь, зачем пришла. Вряд ли, чтобы спасти Верхолётную долину или Милу.

Я почувствовала, как холод прошелся по позвоночнику и засел в затылке. Сразу вспомнился другой вечер и другой разговор. Геллан и Иранна у костра. Не хочу об этом даже думать.

– Так, – оборвала я излияния Алесты. – Помогаешь спасать Айболита – помогай. А о небесных грузах, предназначениях давай не будем.

Алеста замолчала. Неподвижно смотрела в костёр, думая о чём-то, затем очнулась, хлопнула себя по коленке и твёрдо сказала:

– Завтра. Завтра попробуем.

Встала и отправилась к костру. Щебетала о чём-то с Раграссом, хлопала ресницами, а мужчины, замирая, невольно следили за ней. Как Алеста улыбается, двигается, очаровательно краснеет и никак не может обойтись без мужской силы: бревно там принести, чтобы ей удобно было ужинать, за водой сгонять к источнику по ночи… Короче, па-де-де в исполнении Алесты и близлежащего мужского пола всегда удавалось на славу.

– Не надо было, Дара.

Айболит по вечерам никогда не выходил из тени. Вот и сейчас прятался где-то во тьме за моей спиной.

Я упрямо сжала губы:

– Может, тебе и всё равно, что с тобою будет, а мне нет. Проблема сама по себе не рассосётся, поэтому будь добр: сам ничего не делаешь, не мешай другим.

Он тихонько присел рядом. Первый раз за всё время. Убогая скукоженная фигура, косматая голова. Интересно было бы посмотреть, какой он на самом деле.

Айболит покосился в мою сторону:

– Ты действительно хочешь видеть?

Я моргнула, не сразу сообразив, о чём это он, а затем задохнулась:

– Когда вы меня слышите, я чувствую себя голой.

– Слишком шумная, – пробормотал Айболит, не пытаясь скрыть улыбку. – На самом деле хочешь?

– А как ты думаешь? Я никогда не видела вампиров во плоти, так сказать. Зачем вот, к примеру, эта, если она слабая? Если позволила поработить?

Айболит уже не улыбался. Сжал и разжал бесцельно пальцы.

– Она экономная. Позволяет копить силу и не расходовать её до последней капли. Во всём есть смысл, раз уж существует. Однажды я покажусь тебе. Не сейчас, когда копятся силы.

– Ты обещал, – тут же загнала его в ловушку. – Поэтому не сопротивляйся.

– Тебе сложно сопротивляться, Дара, – вздохнул Айбингумилергерз, – сметаешь на своём пути всё.

– Зато не соскучишься, – возразила я и, поднявшись, отправилась к костру за едой: как говорится, война войной, а ужин отдайте мне. Чтобы бороться, нужны силы.

Глава 12

Беседа у костра

Алеста

Первые воспоминания – руки матери. Алеста не помнила её, ушедшую в другую жизнь. Всегда казалось: мать обманула Предназначение, ускользнула, чтобы не знать инакости, а потому не захотела иметь прошлого, в котором оставила её, Алесту, и свой дар.

Первые шаги и первые слова – корявые и неловкие – остались там, где белели материнские руки. Тонкое изящество, запах растительных благовоний, красивое тело – пожалуй, всё, что помнилось о той, кто дал ей жизнь. Может, это и к лучшему: хранить нужно только хорошее – этому учила её бабушка что всегда была рядом.

Алеста не знала отца, не помнила матери, зато очень долго находилась рядом с мудростью и вечным терпением. У бабушки хватало сил справляться с непоседливой девчонкой, пророчествовать и сеять свет. Алеста видела его не душой, а глазами – голубоватую полупрозрачную пыль, что окутывала фигуру размытым контуром.

Она не встречала такого больше ни у кого, а потому считала: бабушка особенная. В детстве это удивляло, а позже, измерив жизнь десятками лет и толпами людей, утвердилась в мысли, что свет – явление уникальное, присущее только той, что шла с Алестой долго-долго, пока не иссяк источник.

Всё случается вовремя, даже трагедии. Когда бабушка ушла, Алеста растерялась: никогда не была сильной, а потому позволяла вести себя, не задумываясь, что будет дальше. Не заботил быт, тяготы и лишения – всё проходило стороной и не задевало, потому что было кому заботиться и баловать.

Они не всегда жили в горах. Долго кочевали городами, меняли места и везде находили приют: прорицательниц если и не встречали всей душой, то никогда не отказывались узнать будущее или прошлое, а потому быстро находились кров и еда.

Бабушка заставляла её учиться. Алеста не понимала, зачем нужны знания, когда сила, сидящая внутри, позволяла видеть острее, чувствовать больше и поражать воображение даже искушенных.

У каждого свой дар – так считала она. Нет смысла средненько владеть чем-то ещё, если твоя сила уникальна и неподвластна рожденным с другими способностями. Но бабушка рассуждала иначе.

– Ты только подумай, Алли: сила помноженная на силу даёт толчок, и пробуждается нечто, недоступное ранее.

– Если так думать, – возражала Алеста, – то и пророчествовать могут все.

– Могут, – серьёзно говорила старая Янула, – но не хотят.

– Я считала, прорицательницами рождаются, а не учатся, что дар наш – уникален.

– Конечно. Ты права. Исключительная сила, как и любая другая, – соглашалась бабушка и загадочно улыбалась.

Гораздо позже Алеста поняла, что хотела втолковать мудрая Янула.

Лишившись самого дорогого, беспомощная и жалкая, дева-прорицательница не знала, что делать дальше. Жизнь, казалось, потеряла смысл. И тут она снова увидела свет.

Светилась девчонка, что пришла на порог её дома вместе со стакером. Алеста не сразу увидела её контур – проступил после пророчества. Не голубое мерцание, как у бабушки, а розоватый перламутр, но какая разница? Это был знак: ушёл один свет, появился другой, а значит надо идти вслед – не раздумывая и не колеблясь. Тем более, что горы, хоть и давали уединение и покой, всегда пугали безмолвием и одиночеством, подогревали страхи. Перемены Алесту не страшили, а новая жизнь сулила неожиданности и приключения, новые ощущения и знакомства.

В глубине души таилась слабость: Алеста любила находиться среди людей. Ей нравилось становиться центром внимания. И долгие годы отшельничества не смогли стереть желание притягивать взгляды, владеть вниманием.

Она купалась в этом. Кто-то мог подумать, что дева прорицательница – искусная лицедейка. На самом деле всё проще: она добирала то, чего не хватало ей для внутренней гармонии и душевного равновесия.

Внимание мужчин – маленький рычажок, дергая за который, можно чувствовать себя слабой и женственной, обласканной вниманием и заботой. Для этого не нужно колдовать и напрягаться: окружающие легко отдавали излишки тепла. В мире сильных и независимых женщин мужчины охотнее откликались на слабость: их желание быть нужными зашкаливало, так почему бы не взять то, что отдавалось легко и с радостью?

Мужчины подспудно хотели быть сильными. Она неосознанно стремилась остаться маленькой девочкой, которую любит мать и боготворит отец. Чем не выгодный взаимообмен? И всё равно, что думают другие. В мире, где сила бьёт фонтаном, можно не заботиться о мнении окружающих: слова всего лишь звуки – рассыпаются и тонут в водовороте событий.

Алесту всегда тянуло к тайнам. Осторожность уступала место безрассудности, а прорицательский дар в таких случаях помогал ей развивать чутьё. Не для кого-то, а лично для себя.

Долгий путь, пришедший с видением, стелился ей под ноги. По дороге она шла рядом с Гелланом и Дарой, поэтому бросила всё легко и не задумываясь. Тем более, что «всё» вмещало в себя заброшенную лачугу в горах и одиночество.

Алесту не страшили тяготы: жизнь научила расставаться с ерундой и хранить важное. Для неё не существовал барьер между внешним и внутренним: узнавать истинную суть вещей и людей – каждый раз откровение. Именно поэтому не страшилась и не пугалась кровочмака. После Чаши Доверия не понимала, почему другие косятся и остерегаются лохматого кровососа.

Было в нём что-то притягательное. Не удивительно: именно так кровочмаки очаровывали жертв. Но кроме вполне понятного магнетизма существовало нечто другое. Любопытство. Алеста встречала кровочмаков в бытность переездов из города в город. Никогда не боялась их, но и не интересовалась. Живут и живут себе, забитые и подавленные, как мохнатки или деревуны.

Тогда не хотелось узнать, почему с ними случилось такое – хватало смутных обрывочных сведений из легенд да баллад. А сейчас она бы не отказалась заглянуть в темень и увидеть свет.

Айбингумилергерз терпел Алестино внимание – она чувствовала. Терпел, как животные покорно принимают внимание и любовь хозяев. Кровочмак не нуждался в заботе, а если и нуждался, то прятал это низменное желание очень глубоко. Лишь с Дарой он становился другим. И не потому, что девчонка давала ему еду. Алесте казалось: он тоже видит свет.

Все понимали: Айболит обречён. Он в безопасности, пока приютившие его люди движутся по пустынным дорогам, но первый же город на пути грозил разоблачением и смертью. Только Дара не хотела с этим смириться. Алесту восхищала её настойчивость и желание добиться своего. Такому упорству можно позавидовать.

– Завтра. Завтра попробуем, – сорвалось с Алестиных губ, и она ничего не могла поделать. Ей хотелось помочь упрямой девчонке и презренному кровочмаку. Но больше всего будоражил Алесту внутренний азарт: сможет ли она уломать мага? Шансы невелики, но от куража никуда не деться.

Она давно ловила его взгляды. Молчаливый Ренн держался в стороне. Мало разговаривал, почти ни во что не вмешивался, безропотно взял на себя обязанность постоянного куховара. И хоть Ренн вообще не магичил, многие старались не сталкиваться с ним ни в пути, ни на отдыхе.

Звенящее одиночество. Алеста знала, что это такое, но и у неё не было желания сближаться с изгоем. Не потому что он плох, а потому, что строил барьеры. А она не скаковая лошадь, чтобы пытаться перемахнуть через забор до небес. Пусть уж сам преодолевает свои стены или научится их ломать.

Этим вечером, мило беседуя у костра и невольно натыкаясь на его взгляд, вдруг поняла: они похожи – маг и кровочмак. Оба отверженные, опасные, сильные. Кто знает: не будь противостояния несколько веков назад, может, они смогли бы дружить? Но в мире, где силы с избытком, каждый почему-то пытается помериться: у кого больше, кто мощнее, кто победит. Алеста знала ответ: в спорах на жизнь проигрывают все.

Он не выдержал. Когда большинство разбрелось готовиться ко сну, молча протянул ей ароматный напиток. Алеста поблагодарила взглядом, осторожно, прикрывая ладони рукавами, взяла кружку и вдохнула горячий пар. На глаза навернулись слёзы: похожие травяные напитки готовила бабушка. Знакомый запах растревожил сердце. Алеста опустила глаза и сделала глоток.

– Я чем-то расстроил тебя?

– Нет, – покачала головой, – наоборот. Всколыхнул воспоминания, те, о которых не забыть.

Костёр трещал, доживая, рассыпался искрами. Ренн подкинул хвороста. В лицо пахнуло теплом.

– Наверное, я был груб сегодня, – сказал, помолчав.

Алеста покачала головой и склонилась над кружкой. Носик и озябшие пальцы согрелись, а дыхание хотелось вновь и вновь наполнять чуть уловимой горчинкой и прохладой, лёгкой цветочной сладостью и мягким привкусом лесного разнотравья.

– Не у той просишь прощения.

Ренн стиснул губы. Смотрел в костёр. Сжимал пальцы в кулаки.

– Я не совладал с собою.

– Вот и плохо. Она девчонка, к тому же Небесная. У неё другие взгляды и мышление. Ты наорал за незнание. Не сказал «нет», не объяснил. Предпочёл задавить, а заодно помериться с Гелланом силой. Зачем?

Ренн опускает глаза и вздыхает:

– Если бы я знал.

Алеста поворачивает голову и смотрит на него пристально.

– Ты знал. Не ври хотя бы самому себе.

Утыкается лицом в напиток. Пьёт мелкими глотками, наслаждаясь.

– Спасибо, – протягивает пустую кружку магу.

Тот принимает посуду и прикасается к Алестиным пальцам.

Два взгляда встречаются, как случайные путники на узкой тропинке. Не разойтись, не разминуться.

У Алесты мило вспыхивают щёки. Глаза прячутся под трепетом ресниц. Пальцы осторожно выскальзывают из случайного плена. Дева легко поднимается и уходит. Ренн долго смотрит ей вслед. Смотрит, даже зная, что от Алесты – только лёгкий аромат в воздухе и больше ничего.

Маленький лагерь засыпает. Вокруг ни души. Только догорающий костёр подмигивает устало да уже неуловимый аромат витает над головой. Его почти нет. А может, нет совсем, но он продолжает чувствовать его и ничего не может с этим поделать.

– Пора отдыхать, Ренн.

Это Росса вынырнула из тьмы. Она единственная не делала вид, что он – пустое место.

– Почему тебе хочется так думать? – хмыкает лендра и ловко подбрасывает карты вверх.

Ренн понимает, что не смог скрыть мысли.

– А разве это не так?

Лендра присаживается рядом, гладит картинки пальцами. Объемные проекции то появляются, то исчезают. Кажется, что карты дышат и живут своей жизнью.

– Часто мы накручиваем себя. Хотим видеть только то, что нарисовали в своём мозгу. Отгораживаемся и не принимаем очевидных вещей. Ты привык, что магов не любят, сторонятся и ненавидят из-за предрассудков и страха перед непонятной силой.

Рен кривит рот.

– Пытаясь пробить стену, можно остаться без лба. Мне дорога моя голова.

– Пытаясь уйти в сторону, можешь никогда не насытить душу, – возражает Росса. – Рядом с тобой шесть человек, готовые принять тебя. Почти половина. Подумай об этом.

– Шесть? – маг недоверчиво крутит головой и ядовито усмехается: – Ты слишком смелая и, наверное, слепая.

Лендра аккуратно кладёт карты в подол юбки и начинает считать, загибая пальцы:

– Росса, Иранна, Мила, Геллан, Раграсс, Дара. И почти Алеста. Шесть явных и одна на подходе. Страшно вылезти из своей пещеры? Не открыв глаз, не увидишь солнца. Так что неизвестно, кто из нас слеп.

Росса сочувственно гладит его по предплечью, сгребает колоду из подола и, поднявшись, скрывается во тьме.

Ренн скрипит зубами. Это невозможно, но так хочется верить.

Укутываясь поплотнее в плащ, он смотрит в тлеющие угли. Смотрит, пока глаза не закрываются сами по себе. И уже почти засыпая, чудится, что ветер приносит лёгкий аромат благовоний, в которых прохладные ноты смешались с фруктовой кислинкой...

Глава 13

Сложный выбор

Ренн

С Острова Магов он удрал. Не колеблясь, не слишком скрываясь. Не объясняя причин: изливать душу – не в его характере. Исчез, как камень, упавший на дно моря. Знал: искать не будут, жалеть – тоже. Со временем многие растворялись в мире, как соль в океанской воде.

Никто не держал, не хватал за одежду, не запирал в темницах – иначе бы Остров давно превратился в обособленный мирок, а по улицам городов не бродили бы, сея тайны и панику, маги-изгои.

Наставал период – и магов звала вдаль Песнь дорог. Та, что сбивала с ног и заставляла садиться в утлую лодчонку перевозчика даже тех, кто боялся океана. Ренн был не из их числа.

Недоучка. Бунтарь. Сумасшедший Ветер – так звал его в сердцах сэй – маг-наставник.

– Ты опасен втройне, нестабильный стихай, порченая кровь! Пользы на грош, убытков – на тысячи!

Сэй, когда входил в раж, не церемонился: тряс бородёнкой, стучал посохом-клюкой и брызгал обидными словами, как волны пеной. Ренн только отмалчивался: его спина хранила отметины, что появлялись после словесных бунтов, коими страдал он в детстве. С годами стало много проще – молчать, делая вид, что всё сказанное – не о нём вовсе.

Он плохо помнил, как попал к магам. Года четыре ему было, поэтому в памяти остался океан с бурлящими глубинами, странные фигуры в хламидах до земли. Долгое время считал себя сиротой, а потому остро хотелось узнать хоть что-то о жизни до Острова.

Кем были его родители? Отдали его безропотно или умерли до того, как явились маги? Ренн мучился этими вопросами постоянно, но колдуны умели хоронить прошлое: для всех, кто попадал на Остров, жизни до не существовало.

Ренн знал, что отличается от других мальчишек. Видел их, забитых или несчастных, искалеченных в утробе или позже. И всегда удивлялся: как из слабых и никчемных высекались искры, зарождалась и росла сила. Только маги были способны творить подобные чудеса.

Но всё это никак не касалось его лично: он один из немногих, в ком сила жила от рождения и не пряталась в потёмках души и тела. Стихай – так звали стихийных магов, чей дар извергался бурно и неконтролируемо. Такие либо быстро сгорали, вспыхнув до небес, либо превращались в злодеев, что тоже рано или поздно приводило к печальному концу.

Ренн застрял посередине. Злодеем он стать бы не смог. Сгореть ему не дали. А может, он сам каким-то чудом сбалансировал на краю. Скорее, Обирайна уберегла от последнего шага. По крайней мере, в это свято верил сэй.

– Ты талант, каких единицы, – однажды признал он нехотя и с горечью добавил: – Жаль только, что такие ломаются быстрее, чем обретают стержень.

После этого признания Ренну перехотелось безрассудствовать и испытывать Обирайну на прочность. Ему хотелось дожить до времён, когда появится внутри что-то более прочное, чем энергия разрушения.

Он был уже близок к цели. Весы уравновесились. Почти. Однако, жизнь не захотела увидеть сильного и степенного мага Ренна – подбросила ему задачку, о которую он чуть не расшибся насмерть. Он удрал, чтобы решить её. Удрал, чтобы никогда не узнать, что из него могло бы получиться однажды.

Ренн не жалел о необдуманном шаге. Делал ошибки, проваливался в безумства, находил новые грани себя, изучал людей. Маги тоже когда-то были ими, но, пройдя точку невозврата, никогда уже не смогли бы слиться с корнями, из которых выросли деревья их душ.

Последний год он провёл в Зоуинмархаге – дурацком городишке, коих, как проказы, много на теле Зеосса. Ренн мог продолжить путь, но застрял, кружил и не находил сил сдвинуться, словно слепец, что потерял ориентир и блуждает по кругу.

Обирайна снова подтолкнула его – и он покорно шагнул. Без сопротивления, не задумываясь. По крайней мере, больше не нужно торчать в ненавистном городе. Вперёд вели его две причины. Каждая – хороша по-своему.

Лишь вдохнув пыль дороги, Ренн понял, как скучал по движению. Но, очутившись в толпе, осознал, что лучше бродить в одиночку: тогда нет причин остро чувствовать свою обособленность. Нет желания хоть на время забыться, стать, как все: сидеть у костра, говорить ни о чём, ловить тепло взглядов. Находясь к людям слишком близко, ощущал себя ещё большим изгоем, чем раньше.

Не выдерживал, срывался, забывая о данном самому себе слове не вмешиваться, молчать, быть сторонним наблюдателем. Понимал, что врёт: никакие клятвы не могли удержать его. Может, поэтому без всяких договорённостей готовил еду на всех: так создавалась иллюзия, что он часть этих людей, незаменимая одна четырнадцатая от целого.

Стычка с Дарой и Гелланом – жалкий повод выпустить пар. Низкое желание разбушеваться. Сдался ему этот кровочмак – он-то впервые увидел полутрупов, удрав с Острова. Просто ещё были живы маги, помнившие ту войну. Это их знания ложились письменами предостережения на неокрепшие и впечатлительные мальчишеские души. Сам он никогда не пытался узнать и понять тайные знаки этой неприязни, хотя всегда стремился заглядывать в суть вещей, ища справедливость.

– Рядом с тобой шесть человек, готовые принять тебя, – сказала Росса.

Не то чтобы он был настолько слеп, что не видел очевидное. Просто не хотел сам сближаться, чтобы не утратить остатки баланса. Ренн пока не понимал, почему так цепляется за собственную обособленность. Может, чтобы не упасть и не разбиться насмерть.

«И почти Алеста», – изрекла хитрая лендра, и он понял, что его раскусили. А может, он сам жаждал, чтобы кто-то прочитал его и ткнул наконец-то лицом в правду.

Той ночью, засыпая, Ренн принял решение. Ему приходилось уже отступать от правил, вдолбленных в него магами. Он нарушал не единожды собственные принципы. Называл подобные бунты не слабостью, а чутьём. Всё потому, что именно такие крамольные поступки всегда заканчивались чем-то поворотно важным.

Он открыл глаза за час до рассвета. Плотные сумерки пахли прогоревшим костром, морозом и отдавали дыханием со вкусом фруктовой кислинки. Скинул плащ, стянул с плеч рубаху и потянулся, чувствуя, как оживают затёкшие во время сидения мышцы.

У него было время до пробуждения маленькой общины, поэтому, подхватив вёдра, отправился лёгким шагом к горному ключу, который заприметил вчера. Хрустальная струя била прямо из расщелины и падала в небольшое естественное углубление. Осторожно черпал ковшом воду. Наполняя вёдра, старался не поднимать взвесь со дна каменной чаши. Затем умылся и скривился: лицо онемело от ледяной воды. Изнежился, стихай, забыл, как спорил с океаном.

Сбросив оставшуюся одежду, вылил на голову ковш, затем второй. Почувствовал, как перехватило дыхание, как одеревенели мышцы, но несколько простых упражнений помогли справиться с холодом. И когда первый луч вырвался на волю, тело его горело, плавилось от внутреннего жара и энергии. К фургонам возвращался успокоенный, словно чистый источник вымыл из души муть и горечь последних лет.

По пути встретил Дару и Россу. Поздоровался и улыбнулся. Увидел, как потеплели от одобрения глаза лендры, как засветилась ответной улыбкой Небесная. В груди щекоткой ёкнуло сердце. Не держит зла за вчерашнее. Позади, в нескольких шагах, тенью за Дарой и Россой следует Геллан. Ренн поймал его напряжённый взгляд и понял, прочитал в глазах стакера то, о чём, возможно, тот и сам не догадывался.

– Я прошу прощения за вчерашнее, – сказал твёрдо, не давая себе увильнуть или сделать вид, что ничего не произошло.

Геллан кивнул:

– Мы оба погорячились.

Две утренние встречи сказали: всё проще. Намного проще, чем кажется. Как там говорила Росса? «Страшно выйти из своей пещеры?». Пока темно, страх рисует монстров, но стоит взойти солнцу, как оказывается, что самое уродливое чудовище – ты сам.

Весь день Ренн думал об этом. Думал, когда плечом к плечу с Саем и Вугом вытягивал повозку, что угодила колесом в расщелину. Размышлял, когда помогал Иранне лечить раненую ногу охромевшей лошади. Крутил в голове слова, когда ловил Алестин взгляд. А вечером прорицательница сама присела рядом.

Осторожно брала миску с едой из его рук и молчала. Ела и очаровательно краснела, пряча глаза. А он понимал, что смотрит на неё и не может оторвать взгляд. Видит, как оказывает Алесте знаки внимания Раграсс, и хочет открутить ему голову. И чем дальше, тем сильнее.

– Дыши глубже, мальчик, – сверкает белозубо Росса и легко похлопывает его по напряженному мускулу. – Никто же не запрещает и тебе общаться. Как все.

Он выдыхает и понимает: так и есть, только он не привык, а потому легче снова заползти в свою пещеру, накинуть капюшон на голову и погрузиться в собственные кошмары.

Постепенно у костра пустеет. Алеста продолжает греть руки. Ренн садится рядом и протягивает кружку. Как вчера. Дева вздыхает и смыкает пальцы на закопченных боках посудины.

– Я не хочу этого делать, Алл, – говорит он, прерывая молчание. – А тебе нет нужды сидеть у костра и думать, как уломать несговорчивого мага. Видишь, я упрощаю тебе задачу.

Кривит красивые полные губы, в которых нет ни грамма мягкости. Алеста смотрит на него, наклонив голову к плечу. В глазах вспыхивает весёлость.

– Сейчас ты рвёшь путы, которых ещё нет. И почему-то думаешь, что я обязательно хочу сплести сети.

– А разве не так?

– Нет, – улыбается очаровательно, и он готов провалиться в её улыбку, как в прорубь. Нырнуть, невзирая на бешеные волны неспокойного моря.

– А что же тогда? – спрашивает, понимая, как мгновенно охрип голос, и от досады кусая нижнюю губу.

– Попросить.

Он досадливо мотает головой:

– То же самое, что сделала Дара. Только не так в лоб, да?

– Нет, – снова отрицает дева.

У неё красивые губы, особенно, когда освещены мягким светом костра. Хочется прикоснуться. Хочется потрогать, чтобы ощутить тепло и трепет. И не хочется понимать, зачем она его очаровывает. Отключить разум.

– Всего лишь прошу тебя подумать. Откинуть неприязнь. Забыть о войне, в которой ты не участвовал и не потерял близких. Ты – нет. А он – скорее всего, да.

Ренн чувствует, как внутри начинает шевелиться раздражение.

– Есть кое-что важнее пыльных событий и нелюбви к кровочмакам. Я маг, а не тряпка. И у меня есть принципы.

– Которые ты периодически нарушаешь, – лукаво проговаривает Алеста и смотрит ему в глаза. В её зрачках – мягкая усмешка. Необидная, как у шаловливого ребёнка.

Большого труда стоило не дрогнуть: Алеста озвучила его утренние мысли. Каким чудом прорвалась сквозь его защиту – вопрос, но он лучше язык откусит, чем спросит.

От расстроенного вздоха мягко поднимается и опускается девичья грудь.

– Ты вчера сам сказал мне об этом, – отвечает она на невысказанные им сомнения.

У него не хватает сил даже недоверчиво хмыкнуть – так сковало горло от напряжения. А Алеста, отведя взгляд, продолжает:

– Мой дар не только по просьбам. Знания приходят иногда осколками. Тебе захотелось коснуться меня вчера, помнишь? Лёгкое касание пальцев к пальцам. Я не хочу, чтобы ты делал что-то по принуждению – это неправильно. Но… когда я уйду, подумай, почему фальшивые руны за деньги против блуждающей бури лучше фальшивой печати для кровочмака. В первом случае ты лишал крова, а может, и жизни сотни людей. Во втором – можешь спасти одну-единственную жизнь, пусть и презренного полутрупа.

Алеста встала, не глядя сунула ему в руки полупустую кружку и побрела, спотыкаясь, к своему фургону. Ренн зачарованно смотрел ей вслед, машинально касаясь ртом того места, где только что были её губы. А когда он выпил напиток до дна, то понял, что кровочмак получит фальшивую печать. Самую лучшую защиту от недоучки стихая – гения и виртуоза, который так никогда и не станет великим, как и не сможет быть злодеем, потому что чувство справедливости всегда перевешивало чашу весов, заставляя ломать кем-то давно придуманные правила. Ломать, чтобы строить купола новых храмов его души.

Глава 14

Тогда и сейчас

Айбингумилергерз

– Когда-нибудь ты вспомнишь этот день, Айбин. Пройдут столетия, пыль веков закроет глаза и бесстрашным, и трусам. Земля спрячет всех, даже меня. А ты будешь жить и вытаскивать из сердца мгновения и годы, лица и морды, занозы и драгоценности.

– У меня нет сердца, Чер.

– У тебя оно есть, друг. Просто ты никому не хочешь его показывать. Наверное, это и правильно. Тогда никто не всадит в твоё сердце кол.

Черрон Дирайя – высший маг и по совместительству друг – был тем ещё мерзавцем и негодяем. Саркастичной дрянью, шагающей по трупам своих врагов и пьющей нектар на могилах тех, кто желал ему смерти.

Они шли рука об руку долго-долго. Смеялись, шутили, проливали кровь. Подставляли спину друг за друга. Айбингумилергерз – кровочмак первородный по отцу – не задумываясь, вырвал бы своё сердце за Черрона.

Война разметала их по свету, развела по разные стороны, но не смогла убить ни огонь душ, ни умения пожертвовать ради кровной дружбы всем.

– Я хочу, чтобы ты жил, Айбин, – сказал Черрон Дирайя, всаживая ему в грудь печать. Произнёс перед тем, как отправиться гулять по Небесному Тракту в одиночку. Кровочмаки умеют убивать молниеносно – жертва не чувствует ни боли, ни удивления. Черрон принял первое не дрогнув, лишь судорога невольно обезобразила его чистые черты, когда шагнул маг навстречу Вечности. Последнее, что видели его глаза – лохматое ничтожество с затравленным взглядом, в котором разливалась кровавой рекой угасающая жизнь друга.

Тогда Айбингумилергерз впервые убил подобного себе. Рвал зубами, слабея от собственного бессилия, почти умирая от раскалённой боли в груди, проваливаясь в беспамятство и желая только одного: уйти за Черроном вслед.

«Я хочу, чтобы ты жил, Айбин» – эти слова не давали ему слететь в бездну.

«Я хочу, чтобы ты жил, Айбин» – ненавидел эту фразу всей душой, но продолжал влачить жалкое существование, потому что, закрывая глаза перед забытьём, видел Черрона – могучего, ясноокого, с неизменной едкой усмешкой на губах.

«Я хочу, чтобы ты жил, Айбин» – било эхом где-то внутри, когда бунтовал, получая пинки и побои.

– Я не хочу больше жить, Черрон, – выкрикнул зло, когда срывал ненавистную печать, а, избавившись от клейма и вдохнув чистый воздух свободы, понял, что не может уйти просто так, исчезнуть, как трус. Хотя бы в память о друге, который умер, завещая ему жизнь.

Может, именно это дало силы держаться. Умирать от голода, но не вернуться назад, не попасться глупо в ловушку из-за лишней выпитой капли крови. Валяясь по ночам в траве, он смотрел в небо и слышал голос Черрона.

Прошли столетия. Время закрыло глаза многим, кто помнил войну. Он видел, как сжигались свитки и писалась новая история. Презрительно кривил губы, слушая, как вдалбливают в юные головы новые лозунги и гимны. Усмехался, когда события перестали быть прошлым, превратившись в недомолвки и туманные обрывки. Закрывал глаза, когда добивали, гноили или возводили на костёр тех, кто осмеливался говорить правду.

Он помнил разбитые в хлам губы менестрелей, клейма на лбах и растоптанные вдребезги лютни. Смотрел, как шли по дорогам Зеосса в рваных одеждах и цепях «раскаявшиеся» философы. Как переставляли изгои ноги, оставляя в пыли кровавые отпечатки сбитых до мяса ступней.

Хватило полтысячелетия, чтобы зеоссцы разбрелись по телу Дракона, словно блохи, спрятались в шкурах замков и городов, отгородились заборами и потеряли связь друг с другом. Мужчины за это время превратились в шутов и бездельников, а магия земли дала женщинам небывалую силу, о которой грезили люди прошлого…

Коварный план драконов сработал, но щёлкнул по носу не только людей, но и самих великих интриганов. Все, кто помнит или знает, предпочитают молчать, не поднимать муть со дна столетий, чтобы не захлебнуться в горькой правде, которую никто не хочет ни слышать, ни видеть.

Айбин смотрит в небо и ловит звёздную дрожь. Чувствует, как меняется ветер, а земные токи поднимают на-гора вихри перемен. Грядёт. Он знает.

– Я помню тот день, Черрон Дирайя, – шепчет Айбингумилергерз растрескавшимися губами и обнимает себя руками, будто ему холодно. Людишки верят, что кровочмаки ничего не чувствуют, кроме голода. Это почти правда. Почти. Но истины уже не помнит никто. Разве что маги, что выжили в той войне.

Ему нестерпимо хочется посидеть у костра. Не разговаривать, не вмешиваться. А просто быть в толпе, где никто не хочет тебя ударить или унизить. Пусть боятся, брезгуют, презирают – что значат подобные чувства по сравнению с возможностью дышать и смотреть в теплое сердце огненного цветка?..

Он подползает неслышно, сливаясь с твердью. Подслушивает разговор Алесты с магом. Закрывает глаза и перестаёт дышать. Кровочмаки могут не дышать долго.

Ренн ничем не напоминает Черрона. Ни одной схожей черты. Другой характер и голос. Иная внешность. Внутри – клубок противоречий и спутанных желаний, тёмные пятна страстей и зияющая дырой мрачная тайна. Айбин мог бы рассказать, но знал: не время. Спешить – всегда плохо. Пусть всё идёт своим чередом.

– Прячешься?

Он не слышал её шагов, пропустил, углубившись в себя и вихри, что клубились вокруг путешественников. В темноте сверкают глаза девчонки. Айбин может увидеть её улыбку не открывая глаз.

– Почему не спишь? – спрашивает тихо, чтобы не потревожить сплетение небесных линий с нитями Обирайны.

– Почувствовала, что ты рядом. Решила поговорить.

Айбингумилергерз делает вдох.

– Интересно.

– Это не я, – хихикает довольно и хлопает себя по бедру. – На ярмарке ведьма придарила мне небесный груз из прошлого. Когда ты неподалёку, кинжал вибрирует.

Кровочмак садится. Внутри звенит, разрастаясь, тонкая нить. Быть ей канатом, если… это то, о чём он подумал.

– Покажешь?

Дара кивает и отбрасывает полу плащика. Осторожно вынимает стило из ножен. Лезвие светится в темноте розовым. Тёмные всполохи проскальзывают от рукоятки и собираются в светящуюся точку на острие. Кинжал вспыхивает, разрывая ночь и освещая лицо Небесной.

Ему нет нужды брать нож в руки. Если бы у кровочмака было сердце, оно б замерло и забыло, как биться. Но у полутрупов сердца нет, поэтому Айбин не меняется в лице, смотрит на светящуюся полоску в руках девчонки равнодушно.

– Надо же, – выдавливает из себя, понимая, что голос дрожит, как розовый свет, – удивительно.

Дара смотрит на него с интересом. Затем аккуратно прячет оружие и в полной темноте произносит:

– Думаю, нет ничего удивительного: ты знаешь, что за штуку мне придарила сумасшедшая ведьма. Говорить пока не хочешь. Келлабума однажды сказала, что я спешу жить, а всему своё время.

– Иди спать, Дара. Завтра трудный день.

Девчонка вздыхает, сердито трясёт головой, хочет что-то сказать, но передумывает.

– Ну и ладно. Подумаешь.

Стремительно поднимается, шагает в ночь, тут же налетает на стакера, что стоит изваянием почти всё время, пока она откровенничала с кровочмаком.

– Геллан?

– Дара.

Они называют друг друга по имени, словно выстреливают пароль, известный только им. Стакер никогда не признается, что будет следить и ходить по пятам, надоедать и вызывать гнев, напарываться на сопротивление – ему всё равно. Лишь бы с девчонкой ничего не случилось. Лишь бы никто не посмел тронуть её пальцем. И поступает он так не только потому, что Дара – небесный груз.

Стакер говорит что-то холодно, девчонка возмущается, но вскоре становится тихо. Айбин закрывает глаза и возвращается снова в тот самый день.

Черрон Дирайя стоит у открытого окна. Полуденное солнце запускает в комнату лучи, лаская крепкую фигуру мага, отчего кажется, что вокруг него движется и дышит золотистая аура.

– Когда-нибудь ты вспомнишь этот день, Айбин, – произносит он торжественно. Глаза горят азартом, а рот впервые искривлен не сарказмом или усмешкой, а волнением. – Пройдут столетия, пыль веков закроет глаза и бесстрашным, и трусам. Земля спрячет всех, даже меня. А ты будешь жить и вытаскивать из сердца мгновения и годы, лица и морды, занозы и драгоценности.

Слова звучат гулко, множатся эхом. Возносятся к высокому потолку. Солнце рисует золотую корону над головой Черрона и разбрызгивает розовый свет, что идёт от стило, крепко зажатого в кулаке друга…

– Я помню этот день, Черрон, – устало шепчет кровочмак и сжимается в клубок, пытаясь унять нестерпимую боль в груди, где нет и не может быть никакого сердца…

Глава 15

Фальшивая печать

Дара

Утром мы никуда не тронулись. Ни умом, ни в путь. Хотя рехнуться в хорошем смысле слова вполне было от чего.

– Он получит фальшивую печать, – без предисловий заявил Ренн, как только мы столкнулись нос к носу.

Думается, маг искал меня спецом, чтобы ошарашить своей щедростью: по тому, как сжимал челюсти и как жестко блестели его глаза, благодарностей Ренн не ждал. Ну и фиг, не собираюсь кланяться. хотя в душе ёкнуло так, что трудно стало дышать.

– Но если я займусь этим, нам придётся задержаться. С наскока такое не делается.

Из него бы памятники отливать! Сплошной металл высокого качества. Или из чего статуи ваяют? Уж точно не бронза и никак не мрамор: слишком звенел и бряцал при каждом слове.

– Сделай то, что должен, – ровно произнёс Геллан, стоящий рядом.

– Я никому ничего не должен, – огрызнулся Ренн, ожидая возражений. Но никто не посмел перечить. Все понимали бессмысленность препираний.

– Ну вот и хорошо, вот и ладно, – забормотала Росса, деловито засуетившись. – Пока суть да дело, наготовлю-ка еды впрок, чтобы жевать на ходу вкусненькое и свеженькое.

– Соберу ягод и трав в лесу, пополню запасы, – безмятежно заявила Иранна и отправилась к деревьям, что виднелись в стороне.

– Там есть хорошая поляна, – повела глазами Алеста, – чудное место, как на заказ.

По-моему, Ренн ошалел. Ждал, что начнутся возражения, вопросы, недовольство, а тут такой крупный и всеобщий облом! Мне хотелось плясать от возбуждения: все приняли новость, как надо. Ни тебе вопросов, ни хмурых лиц, ни возражений. Даже Геллан поддержал, хотя любые задержки – драгоценные минуты Милиной жизни.

Вначале я бестолково пробежалась по лагерю, попыталась помочь Россе, но руки не слушались, поэтому лендра с позором отогнала меня от костра, как надоедливую курицу. Попыталась пристать к Алесте, но та лишь улыбнулась и начала «умирать» перед Раграссом, якобы не в состоянии справиться с ниткой и иголкой. Беспомощно хлопала глазами, очаровательно краснела от стыда, лепетала, что не хотела бы надоедать, но в плаще у неё прореха, а она никогда не занималась рукодельем. Раграсс смотрел снисходительно, ловко вдевал нитку в иголку и показывал, как делать стежки. Алеста следила за ним с восхищением, не забывала ахать в нужных местах и рассказывать, какая она бестолковка.

Хитрая мудрая змеюка! Я начинала её уважать. Не к Иранне она помчалась, не к Россе ткнулась, не к Ви – уж царевна-лебедь точно умела шить! Нет! Ей нужен был именно мужчина. Да и Ренна не пойми каким образом ей удалось уломать без особого труда. Что Алеста ему такого сказала? Теперь не узнать.

В общем, я оказалась не у дел, поэтому просто присела, соображая, как бы подобраться к той самой поляне в лесочке, куда направился Ренн. Айболита, кстати, вообще не видно.

– Это может быть опасно, – тихо произнёс Геллан, присаживаясь рядом. Как он меня достал – вы не представляете! Даже подумать ни о чём левом невозможно: тут же всё знает и пресекает на корню все мои передвижения.

– Тебе самому-то не любопытно? – поинтересовалась, старательно изображая сияющую улыбку.

– Любопытно, – ответил, помолчав. – Маги, кровочмаки… узнал бы я их близко, если бы не этот путь? Хочу, чтобы ты знала: я не жалею о вынужденной паузе. И вообще ни о чём не жалею. Происходит что-то очень нужное для всех нас. Нельзя сопротивляться или мешать.

Я обалдела. Во даёт.

– Ты себя слышишь, Геллан? Я только то и делаю, что везде мешаюсь, нос сую куда попало, ты без конца бухтишь на меня! А потом глаголишь подобные умные вещи.

Непробиваемый властитель смотрит на меня внимательно, словно хочет найти в траве упавшую монету.

– Мне нельзя говорить подобное, но скажу: тебе можно совать нос. Потому что ты груз небесный, зачем-то посланный. И большая часть твоих нелогичных поступков случается по прихоти Обирайны. Как бы ни пытался я изменить ход, не получается: то, чему суждено – происходит. Мне не остановить тебя.

Нет, вы только представьте: взял и выдал! Я никогда, наверное, не пойму его до конца. Вначале палки в колёса, а потом вот такое. И тут меня понесло…

– Геллан, миленький, ну давай хоть одним глазком глянем, а?.. Я ж помру, если не увижу. Мы тихонько, в кустиках. И ты будешь рядом, помнишь, как на ярмарке? Буду молчать, как рыбка, слушать тебя. Самая послушная и покладистая Дара.

Болтаю и просительно в глаза ему смотрю, как Тяпка или Пуфик. И Геллан дрогнул. Я поняла по его лицу. Взгляд изменился, стал мягче, живее. В такие моменты хочется зажмуриться – таким он красивым становился.

– Ладно, – говорит он через сто пятьдесят миллионов лет, – очень тихо и без фокусов.

Я киваю так часто, как только могу, в голове аж извилины местами меняются. Геллан протягивает руку, я вкладываю ладошку в его, мы поднимаемся и не спеша идём к виднеющемуся неподалёку лесочку.

Ренн

Ренн проснулся на рассвете. Короткий сон больше смахивал на бред, но, открыв глаза, он чётко знал, как и что будет делать. Полумаг никогда не ставил печати на кровочмаков, знал лишь скучную теорию, которую вбивал в него сэй. Не было проб и ошибок – только слова и действия, жившие в голове, но Ренн знал: при случае сделал бы всё правильно. Сила давала ему лёгкость. В начале пути он воспринимал многое, как игры: азарт кружил голову, заклинания слетали слаженно, будто жили в нём всегда.

Ренн нашёл поляну сразу – идеальное место, как и говорила Алеста. Долго ходил, приминая траву, прикасаясь руками к деревьям. Чертил охранные знаки и сплетал простенькие защитные заклинания. Надо всё предусмотреть: ни птица, ни зверь, ни человек не должны попасть сюда, пока будет вершиться ритуал.

Достал стило и поймал на лезвие солнечный луч. Металл блеснул голубым светом и пропустил ультрамариновую искру. Хорошо. Затем не спеша начал чертить круг. Стило вспарывал землю, как хорошая соха – ровно, гладко, без задержек. В воздухе запахло травяным духом.

– Выходи, Айбин, – произнёс тихо, замыкая круг.

Кровочмак вышел из-за кустов, загребая ногами, словно конечности не хотели держать кургузое тело. Длинные руки почти волочились по земле. Остановился у края и замер. Ренн выжидающе смотрел, кривя губы в едкой насмешке. Айбингумилергерз стоял, полуопущенные веки дрогнули.

– Прежде чем я войду в круг, хочу, чтобы ты знал. Меня запечатал друг. Только он звал меня Айбином.

С этими словами кровочмак переступил черту. Ренн не выдержал:

– Зачем ты сказал об этом? Ты же знаешь, что я не лгу и не собираюсь коварно обманывать. Я не могу быть твоим другом. Но и врагом тоже не стану.

– Не трать пыл, Ренн. Делай, что нужно.

Айбингумилергерз встал ровно по центру и распрямил плечи. Ренн прикрыл глаза, прислушиваясь к ревущему ветру внутри себя. Больше не хотелось говорить. Пальцы жили своей жизнью, а слова сплетались в паутину тихого шёпота.

Тревожно загудели деревья. С каждым словом заклинания Ренн протягивал из воздуха светящиеся дуги – яркие голубые нити, что создавали вокруг кровочмака ажурный купол. Ни одна линия не касалась Айбингумилергерза, но выйти из круга он бы уже не смог, даже если бы очень захотел.

Слова звучали громче, деревья стонали и гнулись, с хрустом, как кости, ломались ветки и падали, падали в объятия мягкой травы. Ренн рванул кожаный шнур с шеи и зажал в ладони крупный сиреневый камень. Замер, раскачиваясь, запел хрипло, как сумасшедший. Кроны кивали ему в такт, успокаиваясь, словно убаюканные, завороженные его голосом, что лился и ширился, превращаясь в неуправляемый поток.

Маг раскрыл ладонь и поймал солнечный луч большим неровным камнем, что как будто врос в его длань и стал мерцающим оком. Рисовал в воздухе линии, сплетал, завязывал узлы сиреневой печати. Сгусток энергии пульсировал, расправляя лепестки-края.

Слова зазвучали резче, громче, отрывистее – деревья начали ронять хвою. Молодая сосния, не выдержав, надломилась и упала со стоном на землю, задевая мохнатыми лапами край круга, но Ренн не останавливался. Поверх фиолетовой печати накладывал золотые струны, аккуратно оборачивая энергетическую бляшку нежным защитным коконом.

Постепенно голос затухал, как закатное солнце, становился тише, журчал горным ручьем, пока не слился с шёпотом деревьев. Ренн сложил руки чашей. Пошевелил напряженными пальцами – и сиренево-золотистый сгусток, зависший в воздухе, мягко опустился в углубление его ладоней. На мгновение стало тихо – полное безмолвие, когда замирает даже сердце в груди.

Маг сделал шаг вперёд и направил сжатые у основания ладони прямо в грудь кровочмаку. Печать, сделав дугу, мягко приземлилась в нужном месте, скользнула по шерсти и, заурчав, как животное, на миг всосалась внутрь. Раз, два, три – набирая ритм, стукнуло ожившее сердце Ренна, и мерцающая лже-печать вынырнула наружу. Уютно пристроилась в грудной впадине и засветилась тусклым фиолетом.

Ренн почувствовал, как расслабляются напряжённые мышцы, как пот жжёт солью глаза и сбегает дорожками по груди и спине. Он смял в кулаке, как лист бумаги, защитный купол, и осторожно отпустил энергию в небо.

– Ну вот и всё, Айбин. У тебя теперь есть и нет печати – одновременно, – сказал, иронично выгнув бровь, а затем улыбнулся.

Кровочмак посмотрел ему в глаза. Прямо, открыто, серьёзно, не пряча взгляд под ресницами или веками. Ренн почувствовал, как закружилась голова, как неровно толкнулось сердце в груди.

– Спасибо, Ренн, – ответил и сделал быстрый шаг в сторону, пряча улыбку, что на миг осветила его лицо.

Маг ещё не понял, а кровочмак уже знал: из кустов с визгом вылетела маленькая молния и повисла у Ренна на шее.

– Ты… Ты – супер! – восторженно прокричала девчонка и звонко поцеловала его в щёку.

Ренн уже не помнил, когда так терялся. Осторожно прижал Дару к груди, пытаясь сохранить равновесие, и тут же наткнулся на взгляд Геллана – острый, как стило, холодный, как зимний лёд.

Резко почувствовал себя виноватым и лишь усилием воли не дал вырваться извинениям, только развёл руками, взглядом давая понять, что ошарашен и ничего не может сделать со стихийным бедствием в Дарином обличьи. Но Геллан не понимал. И Ренн не мог его за это судить.

Дара

Мы залегли в кустах, которые показались Геллану надёжными. Чем эти кусты отличались от таких же, но слева, я не понимала, но спрашивать или спорить не могла: подчинялась жесткому стакеру молча, как и обещала. Хотя, на мой скромный взгляд, место выбрал он не очень удачное: подглядывать было неудобно.

Ренн уже чертил круг длинным кинжалом и не отвлекался. Мы слышали каждое слово, но не могли видеть всего, что происходило на поляне. После слов Айболита я сделала круглые глаза и уставилась на Геллана: очень хотелось ахнуть и прокомментировать, но отвратительный бывший властитель быстро приставил палец к губам, показывая, что надо молчать. В общем, он прав: если мы хорошо слышим, то и нас слышат отлично.

А потом началось это – настоящее колдовство. Мама дорогая, я забыла, где нахожусь! Вначале появилась покатая «крыша» над Айболитом, похожая на голубую ажурную скорлупу, а затем пошла такая чертовщина, что я только успевала глазами водить туда-сюда. Слова, ветер, стон деревьев, драгоценный глаз в ладони, висящая в воздухе печать. Шаг за шагом – он будто вёл нас, как ослов на верёвочке. Мне было так страшно, что если бы не Геллан, давно бы удрала куда глаза глядят. Вместо этого я вцепилась в его руку и продолжала глазеть, понимая, что порывы порывами, а с места сдвинуться возможности нет.

В самый патетический момент рухнула ёлка – не выдержала накала страстей. Я почти взвизгнула, но Геллан закрыл мне рот. А потом печать всосалась в Айболитову грудь, как живая, и вылезла назад.

Это было так здорово! В жизни ничего подобного не видела даже в фильмах! Короче, вы поняли: моя тонкая душевная организация не вынесла, и я с визгами восторга выскочила на поляну, обняла Ренна за шею и от избытка чувств поцеловала в щёку. Кажись, я переборщила. Маг быстро превратился в растерянное до потери пульса существо. И смотрел куда-то в сторону. Я расцепила руки и обернулась. Геллан стоял столбом на краю круга и расстреливал глазами Ренна. Что на него нашло, спрашивается?

В общем, да. Я провинилась, не спорю. Обещала ж вести себя тихо, как пай-девочка, и опять облажалась. И меня он сейчас должен замораживать взглядом. Наверное, чтобы не убить, отыгрался на бедном Ренне.

– Геллан, – позвала тихонько.

Соляной столп вздрогнул и посмотрел на меня, но как бы куда-то мимо.

– Прости, пожалуйста, – попросила прощения.

Он кивнул и, развернувшись, пошёл прочь, а я поняла, что пыхчу, как паровоз. Вот зараза. Вслед за Гелланом быстренько ретировался с поляны и Ренн.

– Айболит, – позвала тихонько.

Кровочмак тут же подошёл ко мне. Я во все глаза смотрела на мерцающую печать у него на груди.

– Это не больно? – спросила опасливо.

– Нет, Дара. Это ненастоящая печать. Вряд ли кто поймёт. На вид она – как прежняя. Но не сдерживает силу. Правда, остальное будет как прежде, – вздохнув, сказал Айболит. – Тебе придётся кормить меня, иначе сработают ловушки. От них никакая защита не спасёт.

– Ну и ладно. Главное, что ты жив.

Кровочмак кивает. Нет в этом жесте радости, но я решаю не заморачиваться: не всё сразу.

– Помирись с Гелланом, – говорит он мне.

– Да, – вздыхаю тяжко. – Надо бы. Только он не сразу отходит.

Сразу не сразу, а подлизываться надо, поэтому я машу Айболиту рукой и нехотя бреду к фургонам. Эх, жизнь моя, жестянка… Тяжёлый диагноз с отягчающими совесть обстоятельствами. Дурацкий чемодан без ручки я...