Второй шанс .Знакомство

Часть Первая. Знакомство

А это Знакомство...

Он, Она, Бассейн, Москва...

Свидетели Счастья.

Глава 1. Знакомство

Москва

17 сентября 2026 года,

четверг

Началось всё, как водится у тех, кто не живёт на Земле, — без адреса, без времени и без предупреждения.

Терраса над мирами дышала тишиной — той особенной, звенящей тишиной, в которой слышно, как работает чужое счастье. Демон сидел, откинувшись на колонну, тёмные волосы падали на лицо, и из-под них глядела только ироничная улыбка — вечная, как сами миры, и такая же неубираемая. Рядом, под его рукой, устроилась Судьба — рыжая, невысокая, с изумрудами вместо глаз, и в волосах у неё запутались солнечные лучи. Точнее, они давно перестали быть чужими: эти лучи тут прописались, обзавелись правами и ключами.

Они сидели, как сидят влюблённые: близко, привычно, с той ленивой нежностью, которая приходит не в первый день и не в первый век. Раз — взгляды сплелись и держали друг друга крепче, чем руки: глаза в глаза, и между ними — маленький смертный ток. Два — он перебрался ближе, и она оказалась на его коленях, губы к губам, тёплые, торопливые и неторопливые одновременно — да, так бывает, у тех, кто умеет в одном поцелуе жить целый год. Три — руки уже искали, где держать, куда лечь, путались в этом желании так, будто впервые: спина, талия, изгиб — и снова по кругу, и снова медленнее. Прошлые обиды отступали каждый раз заново — и каждый раз отступали. Как дисциплинированные.

— Ты снова напряглась, — заметил он между поцелуями, не открывая глаз. Губы двигались, а взгляд оставался в ней. — Что стряслось на этот раз? Мы только что были счастливы. Я засекал.

Она не ответила сразу. Улыбнулась — грусто, из тех улыбок, что дороже слёз и пахнут виной. Потом нырнула под его руку — он даже не понял, как она это делает, ей и не снилось, — прижалась щекой к плечу, и по его телу прошла дрожь: она всегда умела быть тёплой так, что теплу становилось страшно. И всё-таки подняла на него взгляд.

— Мне его жалко, — голос сорвался на хрипоту. — Мне его всегда его жалко. Я там натворила такое… такое, что до сих пор горит. Вот здесь, — она прижала ладонь к груди, туда, где у смертных живёт сердце, а у неё — память обо всём, что она сожгла.

— Кто «он»? — спросил он, хотя знал. Знал, конечно. Просто иногда человеку — даже богине — надо проговорить это вслух. Вслух вины тяжелее, а тяжелее — значит честнее.

— Тот парень. Твой подопечный. Я его счастье сломала. Дважды, если по-честному. Сначала отняла у него любовь — ту самую, рыжую… А потом пришла к тебе, и ты ко мне, и мы вместе, и я счастлива, слышишь, счастлива, и мне за это стыдно и даже больно. А он — заморожен. Всё сердце застужено. Он ту вернуть хочет, а той уже нет. И прошлым рулить нельзя — запрет, ты сам все знаешь. Он хочет того, чего больше нет, и не пускает нового. Где тут свет, скажи мне? Где? Подсвети, у тебя полномочия есть.

Она говорила всё быстрее, и слова уже не шли — сыпались, как яблоки с наклонившейся ветки. Слёзы проступили на изумрудах — огромные, честные, и в каждой отражался мир, а в каждом мире — этот один смертный парень с сединой, который не умеет просить.

— Я хочу ему помочь. Я ведь виновата. Размен получается — наше счастье на его беду. Так нельзя. Так — обман. А я, между прочим, Судьба. Мне со словом «обман» потом всю жизнь жить.

Демон помолчал. Потом обнял её — бережно, как держат что-то живое и хрупкое, хотя знал, что в его руках она хрупкая ровно до тех пор, пока не решила иначе, — и прошептал в рыжую макушку:

— Не кори себя. Он мечтал — и честно жил своей мечтой. А награда за верность приходит не сразу. Он не забыл, не предал, не продал. За это и награда должна быть, или эта жизнь не стоит ничего, я свою награду уже получил, теперь его время...

Он отстранил её чуть-чуть — на ширину дыхания, не больше, — заглянул в глаза и увидел там себя, себя изнутри и ещё что-то, что нельзя увидеть никому, и продолжил, говоря прямо в душу:

— Он ведь уже не тот, что раньше. Совсем другой человек. Сыграй иначе — и, глядишь, оттает. Только новая мечта нужна ему. Свежая. Юная. По-другому не выйдет.

Судьба выпрямилась, и в изумрудах зажглась уже другая искра — не слёзы, расчёт. Богини плачут, а потом считают — иначе они не богини.

— Значит, сведём. Иначе этот вопрос чести не закрыть. Чести… — она усмехнулась горько. — Моя вина на мне по полной. Я ведь видела, что делаю. Я знала, что делаю. Это хуже всего, Демон. Это хуже, чем если бы я не знала.

— Мы простили, — сказал он тихо. — Я и он. Ту ошибку — простили, той Мечте.

— А мне? — она впилась в него взглядом, и изумруды горели. — Мне за то простилось?

Демон улыбнулся — той улыбкой, от которой у миров замирало сердце, — обнял и расцеловал: сначала лоб, где мысли, потом глаза, где слёзы, потом губы, где всё сразу.

— Он всё простил. Но не попрощался. Это разные вещи, маленькая. Разные. Тебе повезло больше, чем ты думаешь: непрощённый ещё может тебя догнать. А попрощавшийся — уже нет.

И потом, уже легче, уже почти играя, перебирая её рыжую прядь пальцами:

— Ну давай. Ты же умна. Ты придумаешь. Мечту — пусть не ту, но ты же сможешь?

Она вернула ему улыбку и махнула рукой — небрежно, по-царски, так, что на террасе сдвинулась пара мелких миров и извинилась:

— Смогу.

И тут же развернула свои планы — божественные, бесконечные, свёрнутые в рулоны Судьб мира, — и начала задавать параметры. Голос у неё стал весёлым, почти девичьим, и от этого перехода у любого смертного случилась бы лихорадка:

— Глаза зелёные. Оба, — она сама рассмеялась. — Одного глаза мало, у него любовь к симметрии. Волос рыжий, разумеется.

— Рост — метр с кепкой, — подсказал Демон. — Крупных он не выбирал никогда. Маленькую он любит держать на вытянутых руках и вертеть, качать и обнимать. Проверено веками.

— И веснушки. Обязательно веснушки, — добавил он тут же, торопясь, как будто веснушки кто-то отнимет.

— Веснушки — важно, — согласилась она, рассыпая их пальцами в воздухе, будто раскладывая монетки. — И кожа светлая. Ну конечно. Мечта… мечта… ох, Мечта, Мечта…

Демон подключился к игре с полным удовольствием и полным отсутствием совести, не забывая при этом целовать свою собственную Мечту — в висок, в шею, куда дотянется, а дотягивался он всегда и везде:

— Гибкая, стройная, невозможная. Как одна Судьба, которую я знаю. И чтоб Звезда. И непременно рыжая. И чтоб смех — заразный. Чтоб пол-Москвы оборачивалась, а он бы ходил гордый и ревнивый.

— Возраст? — спросила она, задыхаясь.

— Чуть постарше, чем в тот раз. Тогда всё проще будет. И веселей.

Судьба кивнула, занесла что-то в свои неисчислимые планы — пальцы двигались быстрее глаза, — и произнесла:

— Ну, вперёд. Как и мечталось.

Полыхнули вероятности. Поиск пошёл — миг, всего один миг, а в нём поместились тысячи дорог и тысячи жизней. Вспыхнули картинки, проступили лица… и — заминка. Растворились, поплыли, исчезали одно за другим. Спицей кольнуло в сердце, и сердце сжалось — чужое, смертное, но жившее по соседству с ним все эти годы.

— Неужели всё? — донеслось чьей-то, рвущее душу. — Как же так, мечталось ведь…

И тогда, будто в ответ на мольбу неведомого поэта, из глубины проявился ответ — лицо, проступившее из тьмы вероятностей: зелёные глаза, рыжая прядь, веснушки, как высыпавшие на рассвете мечты.

— Это что-то, — прошептал Демон.

— Не завидуй, — Судьба рассмеялась, глядя ему прямо в душу — в ту, которой вроде бы и нет, а она всё равно есть и всё равно уже сходит с ума. — То — его.

— А у меня не хуже, — обиделся Демон, и небо над мирами покосилось.

— Докажи, — сказала она и сделала это за него: поцелуй растопил ему душу окончательно, до последней мерзлоты, и там, где душа, оказалось — она, она там уже навечно, испуганная, но просыпается. Ходячая. Рыжа. Его Червонная принцесса Срединного Королевства...

— Запускаем? А то сама сброшу, — пригрозила она, прижимаясь крепко-крепко, так, что могли бы слышать все.

— Запускаем, Мечта моя, — согласился он.

И полыхнуло...и вероятности сложились. Дороги сплелись. Две судьбы, что шли параллельно годами, пересеклись где-то в Москве, в четверг, в вечернем бассейне при университете. Много было вариантов — сыграл один.и он пришёл к ней без вопросов и стал однпжды важнее всех.

И для неё он стал единственным. И для него она — единственной. Было два — стал один, отсюда и навсегда...они ещё ничего не поняли...

______________________________________________________

—Ну что, Дан? Ещё год так просидишь, и ты перестанешь быть человеком, станешь креслом. Удобным, может и уютным, умным, но креслом. — Думаю я, глядя на себя в отражение тёмного окна.

За окном — Москва, вечер, четвёртый год подряд один и тот же вечер. Работаю, прихожу, ем, сплю. Иногда пью. Иногда — чаще, чем иногда. И всё. Расписание, как у военной части, только наград не дают и даже не заставляют зарядку делать — а то было бы хоть какое-то разнообразие.

И не хочу ничего. И никто не нужен. Только память — та самая, которая дура, которая норовит вытащить на свет свидетельство того, чего я забывать не хочу. И вот вытащила, разложила на столе, как эксперт-криминалист: зелёный взгляд, светлая кожа, рыжий волос по нервам бьёт — по одному, по каждому… голос. Тот хрустальный голосок, что и сейчас душу вынимает и рвёт, причём бережно, как в музее: здесь трогать нельзя, здесь каждый экспонат учёту подлежит. Я не смог забыть. А она и не знает, что где-то до сих пор живёт человек, который не смог. Ещё и совесть у неё, поди, спокойная. А у меня вот не спокойная. Нечестно, да? Четыре года, Дан. Четыре года ты долбишься в одну закрытую дверь.

—Всё, хватит, — говорю я сам себе. — Ты, брат, закис. Отвлекаться надо. Не пить — пить я уже пробовал, мнение сложилось, экспертиза подтвердила. Спорт. Спорт — это дело.

Выбор прост: вода. Она друг, она не задаёт вопросов. Не море, конечно, ну а пока и так сойдёт — нервы попустит. А заодно и тело напомнит, что оно не мебель.

Выбрался недолго. Набрал номер, забронировал, собрался махом — куртка, сумка, ключи, кошелёк, паспорт, справка — полчаса на дорогу, и я вежливо пролетаю мимо всего этого мира к воде.

Бассейн при местном университете. Заходишь, платишь — какие тут могут быть мнения, заплатил и живи. Справку я с собой таскаю, благо она универсальна и подходит ко всему: врачу, начальнику, совести. Полчаса на всё про всё — и вся недолга.

Пошёл, разделся, вышел к чаше. Вечер поздний, народу — никого. Вода тёплая, тихая, гладкая, как моё сонливое настроение. Только она, в отличие от меня, умеет быть гладкой снаружи и живой внутри. Ну а я что? А я смел, тут я смел.

Разбег. Толчок. Полёт.

Вот тут я — не инженер, не человек с сединой в волосах и не человек, который разучился смеяться. Тут я — мальчишка с острова, лет двенадцати, который впервые понял, что вода держит. Нырок, толчок, переворот — и дельфином под водой, метко, лихо, через полбассейна. Вода обнимает, несёт, прощает всё. Она одна в этом мире мне ещё и не изменила. И я ей за это верен.

И на выходе из этого полёта — визг. Девичий визг, который разрывает тишину бассейна, как стекло.

Я приземлился. Прямо в неё. Прямо в неё, разумеется — куда же ещё, я всегда был точен там, где не надо, или может надо? Так точно, можно было спокойно плавать, но это не наш путь. А вот поймать русалку, это наше все...

—Спокойно, спокойно, я не пристаю, — выпалил я, поднимая глаза.

И обмер.

Зелёный взгляд. Светлая кожа — мокрая, тёплая, живая, такая, от которой хочется закрывать глаза и не открывать их больше никогда. Рыжий волос, разметавшийся по воде, как знамя, как сигнал, как SOS. И голос — этот самый голос, из которого вынули не одну мою душу.

Душа закричала. Не мелодично, не поэтично — просто закричала, как будто сама надежда получила голос: не она, не она, но вдруг? А вдруг? А если вдруг? Судьба? Или снова нет, снова обман, снова память играет моими костями? Ну сколько можно, ну где предел, ну есть же у Вселенной табличка «осторожно, хрупкое, не врать» — а она её читала, эта Вселенная? А если и читала, то зачем тогда… зачем тогда она такая?

—Эй… эй! Ты здесь вообще? — донеслось сверху. — Ты меня держишь, а сам куда-то уплыл. Ты хоть понимаешь, что у тебя в руках настоящая девушка, а не надувной круг?

Я моргнул. Вернулся. И обнаружил, что держу на руках хозяйку всех этих мечтаний — целиком, крепко и совершенно без спроса. Так держат то, что уже начало быть своим, только ещё никто не предупредил.

—Ну отпусти ты что ли… — сказала она, улыбаясь. — Я не тону...и не убегу...

И не вырывалась. Заметьте — не вырывалась. Смеялась глазами, что-то там мечтала в уголках губ, в глазах светилась улыбкой, которая в памяти уже четыре года. А я держал её и понимал: если я её сейчас отпущу — я себя никогда не прощу. А если не отпущу — она меня прибьет? Выбор у меня был, конечно. Только оба варианта вели к тому, чтобы я перестал быть креслом.

_____________________________________________________

Она, если по-честному, от всего устала.

Аня приехала в Москву из саратовской глубинки — деревня, родственники, общая кухня и вечные вопросы: «Ну что, замуж-то когда?» — и это не вопрос, это инвентаризация. Она училась на швею, и это было терпимо; невыносимо было другое — она мечтала стать модельером, поступить в институт, и все вокруг смотрели на неё так, будто мечта — это лишняя деталь в выкройке. Ну вот не надо нам, Ань, лишних деталей, у нас и так всё стыкуется. А у неё как раз всё не стыковалось — вот и хотела поставить лишнюю деталь, и пусть все задохнутся.

А ещё она устала от кобелей. От тех, что тащат за руку в темноте подъезда, от тех, что пишут в телефоне «привет, красотка» с интервалом в сорок минут, от тех, что обещают и растворяются, как сахар в горячем — только от них ещё и сладкого не остаётся. Она хотела любви — большой, настоящей, как в песнях. А получала — как всегда. И как всегда — не то.

Первый парень ушёл в армию, и она обещала ждать. Честно обещала. Но срок верности — штука тонкая: он истёк тихо, без объявления, без справки и без ответа, и она успела погулять, и успела обжечься — раз, другой. После второго раза она заморозила сердце насовсем: любить не буду, сказала себе, без любви живу спокойно, а с ней — только язва. И заморозила так, что морозные узоры на самом сердце. Только вот узоры — они для красоты, а для красоты нужно, чтобы на неё кто-то смотрел. А на её сердце смотрела только она сама в зеркале. И снова начала ждать, ну жениха как бы...

Так думала красивая девчонка с веснушками, рассыпанными по лицу золотыми монетками. Прямо рыжий ангел, только ангел без крыльев и без надежды. Она уже и не мечтала — в мыслях держала одно: да ладно, и этот день прошёл. И этот. И этот. Считать она научилась хорошо.

В бассейн она пошла вечером — специально. Днём в этот час набивается народ, и каждый второй смелый, а каждый первый - наглый...и ей надоело. Лёд, которым она укрывала сердце, таять не собирался, и пусть. Пустой вечерний бассейн — это тишина, это дом, это никого. Никто не клеит, никто не дышит в затылок, никто не говорит «а ты чего такая серьёзная» — да не серьёзная я, я замёрзшая, вот и вся разница.

Переоделась, посмотрела в зеркало — на рыжие волосы, на зелёные глаза, на себя — и усмехнулась: а я, вообще-то, ничего. Просто, без повода, просто. И заметила себе, что усмехнулась второй раз за день. Уже прогресс.

Зашла в воду, нырнула, поплыла неспешно. Скольжение по воде — лучшее из того, что у неё осталось. Мысли, как всегда, сами подплывали следом: чего я хочу? Чего ищу? Жених… там видно будет, ладно. Обещала дождаться — дождусь, он знает, что я не сольюсь. Придёт — тогда и разберёмся, ясен свет.

А влюбляться — нельзя. Всё, хватит. Обожглась уж пару раз, лучше просто погулять, посмеяться — но только не сходить с ума в который раз. Три раза, между прочим, три. Но посмеяться — да, это можно.

И тут тишина лопнула.

Что-то большое, стремительное, разрезающее воду вынырнуло прямо на неё — и она успела только охнуть и поднять руки. А дальше — гравитация, которую она не изучала: сильные руки, чужое тепло, и она уже не в воде, а в воздухе, а потом уже не в воздухе, а в чужих руках, и тело её — вот подлость — не перепугалось, а откликнулось, и даже прижалось. Прижалось? Тут же. Как будто ждало.

—Ох ты ж… да что ты творишь вообще? — выдохнула она, обнаружив себя в чьих-то руках. — Рыба натуральна… в меня влетел, я бесподобна! Я тут одна сидела, тихо, культурно, не кого не трогала— а ты ...ты кто такой, торпеда?!

Она лежала в руках этого дельфина — и, надо сказать, лежала охотно. Чувствуя, что лежит слишком охотно, и злясь на себя за это. А где-то над мирами Судьба улыбнулась и поцеловала своего Демона.

—Ну вот, столкнули, — сказала она. — Дальше присмотрю сама. Прямо как мечтали.

—А я тебя люблю, — ответил Демон, что в его устах было и ответом, и подписью под планом.

Судьба была довольна. Демон был доволен. А внизу, в тёплой хлорированной воде, валет и рыжий ангел — пусть невольно, пусть случайно — сплелись руками, ногами...душами так, что разматывать было уже жалко.

_______________________________________________________

Ну вот мы и стоим. Или лежим — я то стою, а вот она, скорее лежит: в воде, у меня на руках, прижавшись к груди. Прижалась так, что я чувствую её дыхание — тёплое, неровное, ещё не решившее, что она сейчас скажет. И тело её — живое, скользкое, горячее, как будто она сама себе не верит и куда-то непрерывно врёт.

Молчит. Только улыбка говорит за неё, и говорит ясно: эта рыжая милка совсем не спит. И совсем не против тесного объятия. Пусть случайно вышло, пусть не со зла — но объект мечтаний я, кажется, поймал. И, судя по всему, поймался не только я.

Потом она улыбнулась снова, потянулась — прямо в моих руках, спиной прогнулась, как кошка, которая нарочно лезет под тёплую руку, — что было, заметим, очень недальновидно с её стороны и очень приятно с моей. Приятнее, чем было что-либо за последние четыре года. И это уже не спорт и не совпадение, это — телесный крик, который громче любого визга.

—Так, отпусти меня. Ты видишь — я не тону. Не бойся, я и не убегу: я в воде, куда я отсюда поплыву?

—Не убегу, повторила она, и это «не убегу» я решил записать в актив. Первая строка в новую бухгалтерию. В прошлую я всё вписал в «долги» и не заметил, как меня самого туда записали.

—Ты кто вообще — дельфин? Или демон? — прищурилась она. — Крадущий рыжих тут девчонок....

Я оглянулся , не отводя взгляд от этого чуда, ну насколько это возможно, и засмеялся:

—Не, не демон — не он. Хотя рыжих он любит, это да, я как он, вот в этом смысле. Но красть — не наш метод. У нас все по согласию. И чтоб любили.

—Точно демон, как поешь— фыркнула она. — А сам-то как? Небось и позабыл уже всё?

И тут в её глазах сверкнуло что-то острое. Не веселье — обида. Она любовь прогнала из своих мечтах, вот что я прочитал в этом взгляде, за секунду, до всяких слов. И ещё я понял — непонятно как, — что она Звезда. Мечта. Рыжа. И что кто-то нас свёл. Может быть, кто-то — свела. И что она об этом ещё не знает. И что когда-нибудь узнает — и я должен быть рядом, когда она это узнает. Рядом. Вместе, навсегда.

И я отпустил её. В этот раз — отпустил. Вода приняла её обратно, ласково, как будто всё понимала и по-своему переживала за обоих.

Она отплыла на шаг, посмотрела. Спросила, улыбнувшись:

—Ну что, не надоела тебе ещё рыжая?

И показалась — потянулась, выпрямилась, и фигурка оказалась ладная, лёгкая, стройная, из тех, что сводят с ума одним поворотом. Вода струилась с плеч, как будто ей было стыдно за такой вид и она тут же извинялась и отступала, и снова, и снова.

А у меня в голове — камнепад: её, наверно, кто-то ждёт. Жених там, армия, обещания… Такую— всегда кто-то да и ждёт. Ну или я — тот, кто сейчас смотрит и...верит... не верит?

—Нет, — сказал я своему я, твёрдо, без вариантов. — На этот раз я не сдамся. Если надо — очарую. И звёзды с неба достану. И вообще — очарование и звёзды это самое простое, что я могу, а вот не сдаться — вот это уже подвиг.

Она улыбнулась уже собиралась уходить — вылезать, сушиться, растворяться в вечерней Москве. Дошла до бортика. И вдруг — раз! — обернулась:

—А ты ничего не хочешь предложить? Ну, не сегодня. Вообще. Какие мысли есть?

Пауза повисла над водой. В голове: скажи что-нибудь, Дан, ну хоть что-нибудь, ты же живой вроде ещё…

Я улыбнулся и сказал:

—Поесть?

Она прыснула. Прямо в воде, фонтаном. Брызги — во все стороны, на меня, на бассейн, на совесть, на прошлое — на всё разом.

—Когда захочешь — приглашаю, — сказал я.

—Сейчас уж поздно, — ответила она, но глаза у неё были совсем не «поздно». Глаза у неё были «давай». — Давай в субботу. Я всё равно гулять собираюсь.

—Хорошо. А номер дашь? — спросил я осторожно, как подходят к краю крыши.

Она качнула головой — и у меня внутри оборвалось что-то тяжёлое. Всё, сейчас уйдёт, и всё, и мечта опять в анналы, и я опять в кресло, и всё, конец спектакля, спасибо всем, кто пришёл…

—Скажи номер, я запишу, — сказала она. И продиктовала.

Неужель сложилось — подумал я, запоминая цифры так, как не запоминал ни один ГОСТ. Как не запоминал ни один день рождения, ни один пароль, ни один собственный шёпот в четыре утра.

Прощались у раздевалок. Прощались недолго — всего до выходных. Но шагал я домой с ощущением нового следа на снегу — вернее, на асфальте, сентябрь всё-таки, — и верил, что немного простых радостей нам оба принесёт осенний свет.

_______________________________________________________

Дома её встретили запахом жареной картошки и вопросом тётки: «Где до ночи гуляешь?» — «В бассейне», — сказала Аня, и это была чистая правда, что само по себе было новинкой. Обычно она и себе не всегда говорила правду, а тут — вдруг, с порога.

—Ишь, — сказала тётка, в которой после армейской выправки зятя-то, нет-нет, да и просвечивала тревога за даровую рабочую силу. — Плавать разучилась?

—Наоборот, — сказала Аня и пошла в свою комнату, гордясь собой так, как не гордилась ни одной подшитой юбкой.

Своё. За стенкой — родня, чужая квартира, чужой город. А внутри — чужой номер телефона, записанный в памяти не телефона, а собственной. И записан не как номер. Как будто не номер, а что-то длиннее, с продолжением, с иронией, с тем, чего у Ани давно не было — с «и что дальше». Она смотрела в потолок и боялась, что слишком быстро откликнулась на это «и что дальше» — а по расчёту ей вроде надо было ждать, не подавать виду, не откликаться. Она ждала и не откликалась — три года. И к чему пришла? К «поесть»? Но почему-то это «поесть» ей было смешнее, чем все обещания за последние годы, вместе взятые.

Что это было? И что дальше? Она не решила. Решила только одно: в субботу — погулять. А влюбляться — нельзя. Нельзя, слышно?

—Нельзя, — сказала она вслух потолку и уснула, улыбаясь. Влюбляться нельзя, сказала она, а про то, чтобы смотреть и не влюбляться, она ничего не говорила. И в этом она всегда была честна — до последнего.

_______________________________________________________

А я— домой. Один. Ключ, темная прихожая, гитара в углу, которая уже год не звучала. Пыль на ней — как на памятнике самому себе.

Сел на кухне, не включая свет. Номер телефона был в голове, цифры светились в темноте, как вывеска. Я отрабатывал её про себя — раз, другой — и понимал, что запомнил навсегда. Такие вещи не выветриваются.

Гитара позвала. И я даже не сразу это понял — просто рука сама легла на струну. Год её не брал, а она всё равно была настроена. Как будто ждала. Потянул, протянул. Некий звук — не настоящий, не аккуратный, но живой. И на этом звуке рассмеялся — впервые за четыре года, в пустой тёмной кухне, один, как идиот, — и понял, что в голове уже складывается первая строка. Не мелодия даже, а строка. «А в бассейне, в четверг, при университете…» — нет, не то. Потом исправлю. Потом. Суббота, в конце концов, ещё не кончилась.

—Ну и что, Дан? — спросил я у себя. — Есть надежда — или нет? Верить или нет?

И не ответил себе. Впервые за четыре года — не ответил.

Впервые за четыре года вопрос был лучше ответа.

Глава 2. Новая встреча

Москва

19 сентября 2026 года

суббота

Суббота. Утро. Окно.

Смотрю в окно и не вижу окна. Вижу свою жизнь, разложенную, как чертёж, по которому я строил не дом — просто коридор. Четыре года по этому коридору хожу, и в конце его — ничего. Двери нет. Есть только привычка. И вот чертова эта привычка — она сейчас единственный мой близкий человек, и это, мягко говоря, ненормальная биография.

—Та ушла. Уйдёт и эта, — говорю я сам себе, тихо, чтобы не услышала Москва. — Так, Дан, а чего ты хотел? Тебе сколько лет? Развёл тут драму в четверг в бассейне, топорщился над чужой девушкой, как спасательный круг с пропеллером, номер в голове носишь, как непосильный груз, а она сейчас проснётся, посмотрит на этот номер и поймёт, что дала телефон дяде с сединой. Который в воде девчонок топит. И ещё на неё посматривал, как школьник на первую в классе. Поздравляю, инженер. Лауреат премии «сумасшедший между вторником и субботой».

И не хочу ничего. И надо бы вообще не звонить — от греха. Назад, обратно, в свой коридор, в свой кресло-мешок, где мягко, темно и никто не уходит, потому что никто не входит. Там хоть гарантия: никто не уйдёт. Стабильность. Комфорт. Хоть на камень в Болонию подавай, как в древности говорили... нет, это про другое. Это про то, что человек может влюбиться даже в камень, лишь бы тот не ушёл. Ну вот я и был себе такой камень. Тёплый. Лежачий. С седой плесенью.

—Назад, — пробую это слово на вкус. — Обратно. Фу. Пресное. Как вчерашний кефир. Как поцелуй по расчёту. Как мой внутренний монолог последние четыре года — заметьте, я его сам же и слушаю, и тошнота!

А если позвать — вдруг она придёт, посмотрит, вздохнёт и вежливо закроет дверь, которую я буду потом держать четыре следующих года? Вдруг я уже только и умею, что хоронить. Талант-то у меня обнаружился редкий: сохранять. Сохранять то, чего больше нет, в тёплом месте, у сердца, и раз в неделю доставать, чтобы поболело. Полирую память, как памятник. Воску. Меньше воску.

—Предам, вот что. Позабуду её — и предам. — Думаю я, и эта мысль бьёт наотмашь, без предупреждения, как двери метро в час пик. — Она же там, в прошлом. Я её обещание — не обещание, я её память носил. Носил, как монаху положено, по кругу, с постами и постами... с постами бранными. А теперь вот взял и улыбался другой рыжей. И веснушкам её улыбался. И смеху её. И тому, как она в воде мурлыкала в моих руках, теплая, живая, совсем не пряничная...

И тут — голос.

—Успокойся. Сбрось все метки. Жить надо, инженер.

Я напрягся всем телом, до последнего пальца, до последней мысли — а мысли, по-моему, вообще кончились на «жить». Оборачиваюсь — и понимаю, что оборачиваюсь не в комнату. Комната осталась, стена осталась, табурет мой скрипучий остался — а вот воздух другой: густой, тёпло-рыжий, с привкусом полыни и рябины. И такой, в этом воздухе, непонятное что-то тоскует — и тоска эта знакомая, своя, до последнего вздоха своя.

Она.

Та самая. Рыжая, лёгкая, как шаг, который уже никогда не услышишь за дверью. Стоит посреди моей прихожей, в которой она никогда не стояла, квартира то другая уже — и стоит так, будто стояла тут всегда, а это я четыре года хожу по чужой квартире. И, выходит, чужая квартира — это была моя.

Мечта. Прежняя. Та, по которой я выучил наизусть все песни этого мира — и половину тех, что ещё не написаны.

Она улыбается. Молчит. И я чувствую её — не глазами, не ушами, кожей: лёгкое прикосновение там, где у человека душа. Мягкое. Простившее. Тёплое, как ладонь на горячем лбу, когда тебе плохо и никто не знает, что тебе плохо.

—Я пришла и я прощаюсь, — говорит она наконец.

—Прощаешься, — повторяю я. Голос есть. Чудо. Умереть не хочется, впервые за четыре года умереть не хочется, и это, наверное, тоже чудо, я такое редко заказываю.

—Прости меня. За то, что было. Отпусти то, чего нет. Я знаю, я была милая — это моё единственное алиби, и оно просрочено. Тот свет не вернуть, Даниил. Он укатился в другие года.

—Ты говоришь, как богиня, — говорю я. — А когда уходила — говорила как девчонка.

—И тогда я была права, и ты был неправ, и я ошиблась, и ты упрямствовал, — она машет рукой, и в воздухе остаётся лёгкий след, как от крыла. — Знаешь, как у нас всё переломилось? У меня вечно выходило: я — уже поздно, ты — уже нет. Мы не сошлись во времени, вот и вся драма. Никакой мистики. Обычная глупость двух гордых людей. Два поезда, оба пунктуальные, разъехались на разных часовых поясах.

—Ты пришла, чтобы это сказать?

—Я пришла, чтобы попрощаться. Остальное — по дороге.

И она говорит — тихо, как говорят совсем не по дороге, — что я остался там, в далёком прошлом, а надо было идти дальше. Что награда — это как раз жить. Что вместо её огонька теперь у меня рыжий ангелок, новая звезда, новая мечта. И пусть у вас всё будет так — как у нас тогда не получилось. И голос у неё — не обидный. Разрешающий. Такой, от которого разрешается дышать полной грудью и даже ошибаться.

—Держи её, — говорит она. — Это знак. Держи крепко и не подумай отпускать.

—А если она уйдёт?

—Тогда надо не просто миловать, а через край, — она улыбается так, что я наполовину забываю, о чём вообще спросил, и на вторую наполовину — кто я вообще. — Я ухожу, Дан. По-настоящему. Всё.

И вспыхивает — пламенем, тихим, тёплым, рыжим, — и растворяется. Ни хлопка, ни пара. Как не было. Как будто восемь лет сна растворились в утреннем воздухе, и во сне осталась только полынь, рябина и пустота, в которой впервые за четыре года не больно.

Стою. Думаю.

—Значит, всё. Старая мечта попрощалась. И значит, на её место родилась новая. — Думаю я, и внутри что-то распрямляется, как пружина, которую четыре года держали в тисках. — Ну что, Дан. Верить. Знать. Не отдавать. Заласкать так, чтобы ей и думать расхотелось куда-то уходить. Летать. Вместе, вместе, вместе. И чтобы даже мыслишке мелкой, трусливой, про «а вдруг не сложится» — и ходу не было. А если однажды ей что-то вдруг не мило... значит, будешь миловать её ещё. И ещё. И ещё.

И в ответ на эту мою, честно скажу, величественную речь — запрыгал телефон. Запел, взбрыкнул, как маленький, дерзкий, как будто всё слышал и торопился навязать своё мнение.

Смотрю на экран. Номер. Тот самый номер.

—Это не сон, — думаю я. — Это не сон, это не сон, это НЕ сон. Или сон. Если сон — я в нём останусь. Заведу там дополнительный адрес и буду жить между снами.

Отвечаю. И голосок — тот самый, который душу вынимает и при этом наливает в неё что-то новое:

—Привет. Суббота ведь, да? Я не перепутала?

—Не перепутала, — говорю я и удивляюсь, каким ровным получился голос. — Конечно узнал. Помню — четверг, бассейн, ты у меня на руках.

—Помнишь, значит. — В голоске — усмешка, и я её вижу, физически вижу, и что мне все эти киллометры. — Всё помнишь. Не расслабляйся, и приглашай.

—Приглашал же. Ты согласилась.

—Согласилась, — вздыхает она с притворной тоской. — Ну давай, говори, куда являться? Только не в парк и не на выставку.

—Арбат. Через час.

—Через час, — соглашается она. И кладёт трубку раньше меня, что, между прочим, стратегически невежливо, но так по-нашему.

Глянул на часы. Минуты полетели — сорвались с места, как будто весь этот город всё это время только и ждал команды «начали». Москва начинает просыпаться и я с ней

Вперёд. В душ. Выбираться из кресла, в которое я чуть не превратился, и навстречу — к той Звезде.

Пока вода била по плечам, я честно пытался придумать, что надену. Рубашку или футболку? Куртку или куртку? Ту или ту? Восемь лет вуза, кресло-мешок, родной район — и перед выбором «футболка номер один или футболка номер два» я стою, как перед защитой диссертации. Футболка номер два. Всё. Живём.

_____________________________________________________

Аня проснулась раньше будильника — редкость в субботу и верный признак беды.

—Вот сижу, — сказала она тапочкам, — и мыслю. Нужен он мне или не нужен? Не понятно. Ну нужен. Ну, а зачем? А вот это уже не тапочкам знать. Тапочки, слушайте, вы вообще сейчас мне не собеседники, вы — дисциплинарный совет.

Вчерашний вечер она до полуночи переигрывала в уме, как шахматную партию, в которой выиграла, а не проиграла — впервые за долгое время. И это её пугало сильнее проигрышей: к проигрышам она привыкла, они не обманывали. А тут — выиграла. В чём подвох?

Чувства? Ну, что-то было. Тёплое. Нелогичное. Подозрительное. Она по привычке потянулась это тёплое заморозить — и не смогла. Рука не поднялась. Что-то внутри стояло стеной и говорило: не трожь, Ань. Это не для заморозки. Это, Ань, для другого.

—Нафиг эти чувства, — сказала она уже вслух, отработанным голосом. — Поиграться решено, зазря. Игры я знаю, в них я ас, вот только ас — на чьей стороне? Каждый раз на стороне проигравших. Себя во вторые. А надо — в первые. Хотя бы в первые. Хоть раз.

Зарекалась не мечтать — а подумала. И дождалась. Вот и сиди теперь, умница, со своим дождалась. И с тем, что тебе в четверг было хорошо. Не «неплохо». Хорошо. Вот прям по-детски, по-деревенски, до веснушек хорошо.

—Парней много, — вежливо напомнила она себе. — Только свистни. Набегут. Ох, как набегут. Ох, как они хотят.

—Он такой же, как и все, — попыталась она. — Руки, ноги и в постель. Всё как у людей.

—Не как у всех, — отозвалось что-то внутри, вкрадчиво и холодно. — У людей руки не такие тёплые. Люди так не смотрят.

И тут в комнате потемнело — не день погас, а как будто в солнечное пятно вошёл кто-то и перекрыл. И запах: полынь, рябина, и что-то ещё — как будто осень, которой никогда не было.

Рыжая. Как она сама, только старше взглядом — в глазах тоска, которой у Ани ещё нет, и не дай бог. Незнакомая и — до дрожи — знакомая. И это «до дрожи» — не фигура речи: Аня действительно вздрогнула всем телом, как от сквозняка.

Образ поднял… точнее, она подняла палец и погрозила — тягуче, неспешно, с той скоростью, с которой идёт беда, если никуда не торопится.

—Поиграться захотела? — сказала гостья. — Смотри мне. Я не совесть. Я похуже совести. Я — опыт. Я игралась. Проигралась. И жалею до сих пор, что играла.

—А ты кто? — спросила Аня и не удивилась ни капли. Бывают субботы.

—Я то, что случилось с ним. Я ушла, а он остался. Я ушла — а он влюбился. Я забыла, он простил. Я не помнила, любит ли он, — а он молчал и любил. Много лет. Сердце у него спит, Аня. Заморозила, как ты своё — только его заморозил не он. Его заморозила я. Своими играми. Своими «может быть» и «не сегодня». И главное своим - «так надо и прости» Знаешь, что страшнее всего? Что вчерашний Дан — он, между прочим, поёт. У него гитара стоит в углу и ждёт. И если ты в него не влюбишься — я не знаю, что будет с этой гитарой. Я боюсь за эту гитару.

—Почему ты мне это говоришь?

—Потому что Мечта живая. Ей больно. Она у него в гостях теперь — в его голове, в его строках, в его непонятной работе. Откажешься от него и неё, а они вместе, один комплект — и она враз обидится и уйдёт. А догнать её потом — не сможешь. Никаким поездом. Никакой любовью. И никакими кепками, я то знаю и махай не махай, к светлому будущему трудно становится...

Аня замерла.

—Ты сейчас серьёзно?

—Совсем серьёзно. Одно правило: без фальши. Он хороший, но с ним игр не надо — я играла, и что вышло? Доигралась. Отдаю тебе. Раз он выбрал — пусть станет мил. Иди, Аня. Иди и будь собой, просто собой. Не играй.

Гостья улыбнулась — светло и горько разом — и полыхнула, растворилась, как дым над отлетевшим поездом. Аня очнулась уже с телефоном в руке. Всё видение выветрилось из памяти мгновенно — как вода с кожи, — только осадок остался: не играй. Просто будь.

Той смешной, простой девчонкой, у которой рыжинка. Которую кто-то однажды не смог забыть — и которая об этом никогда не узнает.

—Ну ладно, — сказала Аня тапочкам. — Собою стану. Больше ничего не обещаю.

Потянулась, набрала. Два-три слова — и отбой, бойкая: «На Арбате. В час». Положила трубку и тихо сказала потолку:

—Ждал? Наверное, ждала... то есть ждал. То есть — к чёрту, пошла собираться.

Глянула на часы. Сорвалась в полёт, потому что Мечта — она терпеть не умеет.

А одевалась она потом двадцать минут — и все двадцать проклинала своё платье, свой сарафан, свитер, второго свитера, косынку и несуществующую юбку. Итог: свитер, джинсы, косынка. Рыжие волосы наружу — чтобы голову не глушило. И, если честно, — чтобы он увидел. Но это уже не планирование. Это, так сказать, автоматика.

_____________________________________________________

Ну вот и Арбат. Беспокойный, как всегда: насыпан людьми, звенит уличными музыкантами, пахнет вафлями и чужим счастьем.

Я забыл, как это — стоять и ждать. Физически забыл: ноги не помнят, сердце не помнит, а тут раз — и вспомнили оба, с перебоями, с учащённым ритмом. Стою, минуту как десять отмерил, каждую пересчитал заново. Ждать — это, оказывается, работа. Никакие сверчки и турбины не дают такой нагрузки на сердечную мышцу. И, если честно, руки — я их не знаю, куда девать: в карманы, на живот, скрестить на груди, купить шарик, купить кепку... Купил кепку. Ну и что? Ну и ничего. Стою с кепкой, как дурак с кепкой. Зато руки заняты. Продвинулись.

И вот — выходит.

Рыжий ангелок. Волосы на солнце — не рыжие даже, а медные, горящие, и веснушки на них смотрятся как брызги того же самого золота. Косынка, свитер, джинсы — и в этом всём больше стиля, чем в любом магазине на этой самой улице. Она меня видит. Она идёт. И в этой походке — столько уверенности в том, что она идёт ко мне, что у меня внутри всё обрывается и провисает.

—Та старая мечта ушла, — говорю я сам себе, глядя на неё. — Осталась в прошлом. Помню её. Помню, помню, помню — но живу уже в новом. Вот в этом. В рыжем.

—Привет, — говорит она и улыбается так, что Арбат мог бы на минуту перестать торговать.

—Привет, — говорю я и не нахожу ничего умнее. Инженер, восемь лет вуза, и вот этот весь интеллектуальный потенциал: привет. Два слога. Я, между прочим, хотел сказать что-то умное. Что-то вроде «ты сегодня просто научный феномен». Не вышло. Привет.

Встали. Рука в руке — как-то само собой, кто первым взял, не разберёшь, да и не надо: важно, что никто не убрал. Улыбаемся чему-то — может, той самой штуке, что свела нас и зачем-то выбрала нас двоих.

—Так, — говорит она деловито. — Кто-то обещал накормить. Я рассчиталась со своим расписанием, можешь рассчитываться ты.

—Ну пойдём. Помечтаем. Накормлю.

—А куда зовёшь? Ресторан? Что-то пафосное?

—Ну... Макдональдс, — говорю я честно. — Это, между прочим, круто. Атмосферно. По-нашему.

Она фыркнула — прямым фонтаном веселья:

—Макдональдс. Ну ты и мечтатель. Синоним поэзии. Пошли, устраним голод и напишем поэму.

—Поэму? — я не сдержался и оглянулся на неё на ходу. — Бургер один — и сразу поэма? Ты определись с расходами, барышня.

Она рассмеялась — и смеялась так заразительно, что обернулись двое прохожих и один уличный музыкант сбился с аккорда. А потом вдруг посмотрела на меня из-под ресниц — прищуром, испытующим, хитрым:

—А ты на что намекаешь? Хочешь, чтобы я чего... дала?

—Хочу, чтобы ты поела, — говорю я. — А вот дальше — как пойдёт. Дверь моя открыта. Для тебя она всегда открыта. Ты Мечта, ты Звезда — но сначала, повторяю, тут еда. У меня приоритеты по-мужски простые.

—А потом?

—А потом, если захочешь — ко мне. В гости. Хоть до ночи. Хоть до утра. Рад буду. Не настаиваю вообщем, и как говорится, не сбивай меня, я сам собьюсь.

Она остановилась. Посмотрела на меня так, как смотрят на человека, который только что сыграл партию, которую она сама доиграть не успела.

—Это ж надо, какой выверт, — сказала она. — Я сама напросилась? Так, что ли? Талант у тебя, Даниил. Переворачивать, чтобы я была виноватая, а ты — джентльмен. Ладно. Едим. А после... взглянем. Может.

И пошли — рука в руке, кожа греет кожу, тепло бежит по руке вверх, как ток по проводу, и никуда этот ток не денешь. Иду и думаю: вот она, физика, о которой в институте не рассказывали. Проводник — два тела. Сопротивление — ноль. Внутреннее сопротивление — отрицательное, то есть нас ещё и тянет друг к другу с силой, которую я не могу обосновать формулой.

В «Макдональдсе» она взяла картошку, бургер и мороженое — и ела мороженое так, что мне пришлось на несколько минут забыть, что я взрослый мужчина с двумя высшими образованиями. Я смотрел — и всё во мне звенело: губы, язык, кончик рожка, лёгкая довольная мимика. И скажите мне после этого, что еда — не искусство. И я сел на другой конец стола. На всякий случай. Для безопасности города.

—Чего замолчал? — спросила она, облизнув палец.

—Ничего, — говорю. — Головная боль. Происхождения небезопасного.

—А, — она прищурилась и рассмеялась. — Понятно. Лечиться будешь?

—Суббота. После обеда. Я уже записался.

Через час вышли из него бодрые, сытые и глянцево-счастливые. На улице — Арбат, вечер, сентябрь прохладно скребёт по плечам. И она вдруг спросила — не сразу, и будто сама не поняла, что спрашивает:

—Слушай... а если я скажу, что не сегодня? Не обидишься? Если мы не пойдём к тебе... — и осеклась. И покраснела. И рыжие волосы вспыхнули в тон.

—А, — понял я. — О том.

И я не ответил. Я взял, притянул её к себе — она пришла легко, без единого грамма сопротивления, всем своим весом доверилась, — и сказал прямо в губы, так близко, что слова и губы слились в одно:

—Милая, что ты? Это была шутка. Я не рыцарь давно, но неволить тут — не мой стиль и не моя вина. Не думай об этом. Как захочешь — так и будет.

Вроде честно. Вроде открыто. А у него в глазах — что-то повисло. Не радость.

Аня стояла и считала до десяти, но сбивалась на четыре.

—Вот, — сказала она себе внутренним голосом. — Вот он, коварный план сработал против меня: он порядочный. Он милый. Он сказал «как захочешь» — и это звучит как конец истории, как пропуск через вежливость в друзья. В друзья, Ань. В ту самую френд-зону, из которой нет возврата и нет билетов.

Первый шаг — всегда трудный. Не поймёшь, как поступить: сделать шаг — вдруг перебор, не сделать — вдруг всё уйдёт в тину. Она знала этот горький опыт изнутри: неумение рисковать делает из милого парня вежливый туман. И этот туман замыкается, и в сердце у него иней, и смотреть на это больно, больно, больно — потому что человек боится обидеть и потому обижает всех, включая себя.

Она не боялась обидеть. Она боялась другого, упустить, не хотела упускать.

Можно сколько угодно себя обманывать про то самое не влюбляться, только...

И она потянулась. И поцелуем ответила — тем, за которым обычно полыхают ночи, а не тянуться приличные проводы до метро. Тот поцелуй разлетелся враз и махом, разнёс в пыль всю френд-зону, расписался во всех возможных документах и оставил метку: не друг. Совсем, совсем не друг. А что если... а вдруг, а вдруг, а вдруг.

И его моментом сорвало. И ей вспомнилось — вдруг — чужое тягучее: я жалею, я игралась. Теперь понятно, почему жалеет.

Столько страсти в этом человеке пряталось за вежливостью, столько нежности за сединой — что можно было хоть песню писать. И она бы написала. Если бы её рот в этот момент не был занят.

И зависли на Арбате. Целовались, обнимались, миловались посреди вечернего города — на грани, на самом краешке, но не сорвались. Уличный музыкант, подыгрывая, глянул на нас, усмехнулся и перевёл мелодию в что-то тёплое и танцевальное. Он, видимо, тоже понял, что происходит. Музыканты они всегда понимают первыми.

Потом метро — и там снова поцелуи, снова руки: беспокойные, самовольные, лезут куда не просят — а приятно, ох как приятно. Я всё ощутил, всё запомнил, всё себе поставил на учёт — каждая линия, каждый вздох, каждая дрожь под моими ладонями, как телеметрия самого важного объекта в мире. Вагон пустой, свет дрожащий, и в этом дрожащем свете — она. Тёплая, дыхание сбивчивое, и где-то там, под свитером под рукой - сердце колотит так, что я слышу его через кожу, через два слоя ткани, через весь этот чёртов город.

А она держалась. Из последних сил, из последних честных сил держала себя и не предлагала то самое, прямо здесь и сейчас: поехать, забыть обо всём, просто любить..просто.

А внутри уже орал тот пожарный: я брежу, я брежу, он опасен, этот зараза, он опасен.

И она все-таки отрвалась от этих губ, рук...мечт и сказала:

—Ну... пока.

Он только улыбнулся — без грусти, с надеждой, — прикоснулся губами к её губам ещё раз, легко, как клеймо, и прошептал:

—Я рад, что ты такая есть.

Улыбнулась и она. Убежала — но у выхода обернулась, прямо рыжим вихрем полыхнула:

—Ты Звони. Я отвечу.

—Я Звоню, — сказал я. — Ты ответишь.

—Ну а в следующую субботу — жду. Там, где скажешь.

И растворилась в вечернем метро — рыжим следом, медью, теплом, которое ещё час будет жить на моих ладонях. Я стоял на платформе, пока поезд не уехал, и дурацкая мысль лезла в голову: я вот сейчас стою и, кажется, впервые за четыре года не хочу, чтобы этот поезд был последним. И — скажу тебе, Москва, — он не последний.

_____________________________________________________

Дома её встретила тишина — та самая, в которой раньше было спокойно, а теперь неспокойно.

Аня села на кровать и долго смотрела в стену, где висело её собственное, сшитое своими руками платье. Руки помнили его руки. Губы помнили его губы. И этот учёт вела не она — это тело переписало все её планы за один вечер и не спросило разрешения.

Она подошла к зеркалу, сняла косынку, стряхнула рыжие волосы — и посмотрела на себя так, как смотрят в документ, в котором обнаружили чужую фамилию: всё правильно, всё в срок, всё по форме — а подпись не моя.

—Что это было? — спросила она у потолка. — И что дальше?

Потолок не ответил. Он вообще был слаб в планировании, этот потолок, сколько его ни проси.

Пальцы сами легли на губы. И тело вспомнило — вспышкой, с головы до пят, — как он притянул её, как слово «милая» упало ей на кожу и растаяло, как её ноги сами подкашивались и держали её только потому, что его руки держали всё остальное. И как она — вот подлая, вот предательница — на секунду захотела, чтобы метро сломалось и никогда не поехало. Чтобы чинили до утра. Чтобы чинили вечно.

—Нельзя, — сказала она платью на стене. Платье промолчало: молчало уже три года, оно вообще было в доле.

Она не решила. Совсем. Разве что одно — решила: влюбляться нельзя. Она это твердила себе как мантру, как заклинание против утопления, только вот мантры работают до первого поцелуя. А дальше наступает суббота через неделю — и никто её не предупреждал, что она будет такой длинной. Семь дней, Дан. Семь. И в каждом — по субботе, если считать по-нашему.

—Нельзя, — сказала она вслух потолку. И уснула, улыбаясь. И это «нельзя» уже никого в этой комнате не обманывало, включая мебель.

______________________________________________________

А я — домой. Один, но какой-то не очень один: со мной шли запах её волос, тепло её ладони и бессовестная, наглая, неприличная надежда.

Ключ. Прихожая. Гитара в углу — вчерашняя ночь её уже не слушала, а сегодня я зачем-то дёрнул струну. Вздрогнула. Отозвалась. И — внимание — впервые за четыре года я достал её из угла и сел с ней на диван, как со старым другом, который молчал восемь лет и при этом ничуть не обиделся.

Струна взяла ноту — живую, со скрипом, с непривычкой. И пошла. Пошла, как вода из-подо льда в марте: сначала медленно, потом хлынуло.

—Так, — сказал я гитаре. — Тише. Мы же договорились: я не поэт. Я инженер. У меня смета, чертёж и печенька с чаем.

Гитара не согласилась. Строки шли сами — про рыжий след на асфальте, про кепку, про картошку, про то, как в метро дрожит свет, — и мне оставалось только успевать их записывать и ржать над собой, потому что это, Дан, уже не работа, это болезнь. Хорошая болезнь. Заразная. И лечение — она.

—Ну и что, Дан? — спросил я у себя, откладывая гитару. — Есть надежда — или нет? Верить — или нет?

И впервые за четыре года у меня не было готового пессимистичного ответа, отработанного, как ежемесячный отчёт. Впервые внутри стоял не коридор, а окно.

Впервые за четыре года вопрос был лучше ответа.

А за окном догорал сентябрьский вечер — и где-то в его медной глубине уже была суббота, следующая, моя.

Глава 3. Кинотеатр

Москва

1 октября 2026 года

пятница

Ну вот и неделя. Прошла — и как отрезало: ни голоса, ни смс, ни намёка на то, что где-то в этом городе существует рыжая девушка, которая когда-то лежала у меня на руках в тёплой хлорированной воде и называла меня дельфином.

Суббота была. Воскресенье был. И вся эта рабочая пятидневка тоже была — ровная, серая, с отчётами и чертежами, где я трижды ошибся в размерах и трижды не заметил, потому что голову занимало другое: а она тоже всё это время ходит по Москве? Ест? Смеётся? Вспоминает? Или уж забыла с порога, как пишутся такие вечера?

Начальник во вторник посмотрел на мой лист — и спросил заботливо:

—Дан, ты чего это у газовой колонки теплообменник на четырнадцать метров вытянул? — Помолчал и добавил: — Домой тебя выгонять будем. Это уже не работа, это графика в мечтах.

Работа в мечтах. Дома — тоже в мечтах. Итого моя жизнь: мечты по шестьдесят часов в неделю и сон по остаточному принципу. Спокойный, уравновешенный человек я, да? Ссихика — как у батареи центрального отопления: снаружи горячо, внутри — вода и ржавчина.

И вот стало мне кое-что понятно. Понимать — вообще вредное занятие, но организм требовал.

Отношения наши шли под кальку. Бассейн — случайность. Арбат — опять же, ну, пятнадцать минут разговоров про то, как он решил назначить встречу. Макдональдс — совпадение. Так, сказал я себе, стоп. Так я уже жил. Так у меня уже было. И я по этой кальке до сих пор умею чертить фасады: фасад называется «всё нормально», а внутри — пустые комнаты и ветер. Сквозит. Дверь хлопает. Уютно, чёрт возьми, как в общаге на первом курсе.

Раз в неделю. Раз в неделю, Дан. Смотри, какая арифметика простая и честная: два поцелуя в четверг, километры поцелуев в субботу — и семь дней тишины. Человек, которому ты нужен, не живёт по расписанию «пятница вечером, если получится». Человек, которому ты нужен, пишет днём, думает ночью, звонит случайно, без повода, между делом. А я предлагал — днём, между делом, просто погулять в среду — и услышал: «Нет времени. Устала. Занята».

—Нет времени, — повторил я вслух. — Занята. Устала. Три слова, три состава, одна смесь. Называется «не тянет», Дан. Ты это уже читал. Ты это уже пил. Смешивал — получал осадок. Осадок звался ею и ушёл, надо заметить, красиво: не хлопнула, не крикнула — растворилась, как шипучка в стакане. Только осадок остался. Осадок — это я, моя жизнь.

И я не пил. Я разложил это на столе, как чертёж: вот она, линия обрыва. Вот зона выемки. Вот уклон, по которому катится вся моя предыдущая жизнь. Она ведь и в прошлый раз вела себя так же: раз в неделю, по настроению, когда удобно. А я ждал. Сидел в уголке, отведённом заботливой рукой, и ждал своего срока, как лотерейный билет, который знает, что он не выиграл, но всё равно не выбрасывается. Мало того — бережно заворачивает в клетчатый платок и перекладывает подальше от мусора.

—Оно мне надо? — спросил я у кухни. Кухня молчала. Кухня вообще была на моей стороне: она видела, что я готовлю на одного, уже четыре года на одного, и если бы у кухни было сердце — оно бы давно подарило мне ложку вилкой. А холодильник гудел укоризненно: в нём лежала пачка масла, купленная в прошлом месяце, и безнадёжно ждала, что будет с чем намазывать.

Но что-то во мне — остаток, ржавчина, последняя незакрытая ветка — шептало: подожди. Вторая встреча была. Была и хорошая. Дай фильму досмотреться до конца титров, инженер. Не режь на середине. Ты же сам знаешь, как выглядит человек, который обрезал в середине: у него вечно лицо, как у монтажника, который прервался на сварке и унёс ноги, а труба ещё заряжена.

—Ладно, — сказал я. — Посмотрю. До каких пор — до первых титров. Спектакль без песен, но с бутафорией, играю. Нагоняю грусть. Занавес.

И тут сыграла мелодия. Смарт подпрыгнул на столе — маленький, шустрый, единственное существо в этой квартире, которое всегда знало, когда звонить. Всю неделю молчал с дипломатическим достоинством, а тут — как откорёжило.

Номер. Её.

—Ну позвонила, — сказал я и, честно признаюсь, пальцы задрожали, как у стажёра на первом пуске. Три года без пуска, а руки помнят. Руки вообще у меня в этой истории главные виновники — я только страховку оформляю.

Отвечаю. И голос мой — вы запомните это — вышел ровный, спокойный и холодный, как чертёжная плоскость. Так бывает: внутри цунами, а голос уже сам собой выравнивает стены. Двадцать лет на объектах, где нельзя паниковать, — даёт навык.

—Привет. Узнал, конечно.

—Что делаешь? — спросила она.

—Сижу. Скучаю, — сказал я и услышал, как это прозвучало. Слишком честно для человека, который сегодня решил не ждать. Прокурор мог бы взять с поличным: скучаю, ваше honour, с орудием преступления в руках — с тем самым стаканом.

И тут же я:

—Так может... в кино? Ну, ты и я?

И она то самое, вечное:

—Нет, извини, я занята, дела.

И голос холодный, равнодушный...

—Ну да, — сказал я. — Конечно. Понимаю.

И тут же:

—Ну ладно, всё, пока, пока.

И недоуменно:

—А что это было? зачем звонила, если занята и я положил трубку?

Да и всё. Разговор короче рекламы. Короче гудка. Короче, ей-богу, чиха. Трубка легла, смарт затихарился в уголке стола, а я посмотрел на него так, как смотрят на свидетеля, который всё видел, но отказывается свидетельствовать.

—Не очень бьёт видать искра, — сказал я этому молчанию. — Какой тут спор. Какой тут, к чёрту, спор. Ты, Дан, хотел ясности — получи. Только не та ясность, которую хотел. Отрицательная. Со знаком минус. Отрицательная ясность — это вообще моя специальность за последние четыре года, могу диссертацию защитить. Тема: «Ясность как способ узнать, что тебя не ждали». Практическая часть — на мне. Годами. Беспрерывно.

Я устало потянулся. Позвонил бы я ей ещё? Не позвоню. Просить — это не мое. Просить — это не мой стиль, и я это знаю, и это знание четырежды спасало меня от унижения и трижды от счастья, может быть, хотя верится с трудом, но статистика статистикой, а характер характером. Характер у меня — как старый кран на объекте: тугой, но если открутить — не перекроешь потом.

Достал коньяк. Налил. Выпил — не спеша, как пьют не от радости, а от недоумения.

Потому, что вот что я не понимал, то, что крутилось в голове, как подшипник без смазки: на улице ходят парни, хоть подходи и спрашивай подряд - почему вот этих ценят. Их зовут. Им пишут «скучаю» первыми. А меня — в другой ряд. В ряд, где не ценно, где не нужно, где удобно, когда удобно, и не сложно, пока не сложно. И полается - я только так и нужен?

Так было тогда. Тогда — всё разбилось, и не привыкла, и не сложилось. Сейчас — опять? Не привыкать? Решила видно? Душе — обидно?

Второй стакан.

—Ещё не пьян, — доложил я себе. — В тебе изьян? Похоже, есть. Но изьяны — это как раз по моей части, я с ними работаю. Расчётная нагрузка — превышена. Запас прочности — истощён. Иду в резерв. Резерв — коньяк. Резерв, признаться, тоже не блещет: армянский, простой, куплен по случаю, но в такие вечера и он — родня.

Ещё налить. И снова выпить. И зачем тут жить — ну для чего, серьёзно, для чего? Ещё рюмашку — ну за промашку. Пойти найти какую-нибудь Машку — любую, под забором, по объявлению, — и пар спустить, хоть чего-нибудь, хоть куда-нибудь... А потом — тошнота утром и та же пустота вечером, только уже с похмельной гарантией. Гениальный бизнес-план, Дан. Сам себя привлекаю к ответственности.

И тут — мелодия.

Я посмотрел на смарт. Опять она. Опять — она. Смарт честно светился, как будто и не был пять минут назад заподозрен в лжесвидетельстве.

—Ну неужели... — сказал я в пустую кухню. — Да. Она.

Ответил. Она сама согласилась.

—Арбатский, зал на Полянке, сеанс в восемь, — сказал я.

—Восемь, — повторила она. — Ну вот и договорились. До встречи, Дан.

—До встречи, — сказал я. И — тише, в трубку уже повисшую: — Рыжа. Ты хоть понимаешь, что ты со мной делаешь?

Смарт не ответил. Но и не заспорил. И это уже было много. Я поставил стакан в раковину — и он, честно скажу, повисел в воздухе на миллиметр дольше положенного, как будто хотел спросить: точно? Точно, сказал я. Два за вечер — это гражданская позиция. Завтра, может, и не пить можно будет вообще. Завтра — кино. Завтра — к обеду... нет, это она про завтра сказала. И я, дурак, уже это завтра поставил себе на стол, как старый телефон: разряженный, старый, а всё равно — светится.

___________________________________________________________________________________________________

Ну вот, ну вот, звонить иль не звонить? — этот вопрос она решила отложить ещё в среду, а он дожил до пятницы и уже начал требовать арендную плату. С процентами. С неустойкой. С судебными приставами в виде тёткиного взгляда через кухонный проём.

Подружки позвонили: собираются, гулять, потом в кафе, там и ребята будут — куда же там без ребят, тема-то вечна, вечна, вечна. И Аня сидела на своём табурете у тёткиной кухни и честно взвешивала: пойти и потанцевать? Почему бы и нет? Кто запретит? Никто не запретит — потому что замуж она пока ни за кого не выдала, а жених до весны в части, и до весны — гуляй, Ань, гуляй, только влюбляться нельзя, мы это уже прошли, мы это уже дважды прошли.

—А он смешной, — сказала она подружке, прикрыв рукой трубку. — Неужто верит, что я занята всё время?

—А ты занята? — спросила подружка.

—Не решила ещё, — сказала Аня с достоинством.

Что не решила — это точно. Решение по её меркам — это когда в блокноте записано, подписано и подшито. А тут — черновик. С помарками. С обведённым дважды словом «может».

Она его боялась, вот в чём дело. Немножко. Совсем чуть-чуть. Так боятся не людей — так боятся своих собственных мыслей в тишине. Помнила, что было тогда, в четверг, в бассейне: его руки, её тело, её собственная наглость — ещё чуть-чуть, ещё немного — и она бы сама его потащила. Куда — она тогда честно не уточняла. Да и сейчас не уточняла. Но направление было понятно даже тапочкам. Тапочки в таких делах — самые наблюдательные свидетели, и совесть у них чистая.

—Ну да к нему, куда ещё? — сказала она джинсам, примеряя их перед зеркалом. — Он же тогда завёл. Не слабо так завёл. Оно мне надо? Ну да... вообще? Награда? Какая там награда...

И она себя уговорила. Уговорила, как уговаривают себя на диету: убедительно, с примерами, но внутренне уже зная, что к вечеру всё отменит. В верности клясться не буду. Хочу гулять — погуляю. Хочу забыть — забуду. Я не люблю и не мечтаю — и вообще это не я, это ветер Саратовский, он у меня в крови с рождения и врёт по-стариковски убедительно.

Собралась. Выходила. Девчонки ждали внизу, парни, говорят, уже закупились — а там вдруг, смотришь, кто ещё будет, вдруг глянется... Ну целоваться. Она ведь никому ничего не обещала. Даже себе. Особенно себе.

И вдруг — дай-ка позвоню. Откуда эта мысль взялась, она не разбирала. Набрала.

И он ответил.

—Привет. Это я.

И услышала:

—Привет. Я скучаю. Может... в кино?

—В кино?.. — пауза была тоньше волоса. — Нет. Я спешу. Пока.

И — как отрезал.

Гудки били в ухе, ровные, спокойные, и каждый гудок — пощёчина. Злость ударила в сердце, горячая, рыжая, честная: да как он смеет! Как он смеет — не она! Это она должна была не брать трубку, это у неё был сценарий, у него не было никакого права его красть! Она полдня этот сценарий репетировала: там были паузы, были загадочные вздохи, был чуть надутый голосок «ну не знаю-а». И всё это — украдено. В одни эти гудки отбоя. Отбоя и без кассового сбора. Отбоя...

—Да я сейчас... — прошептала она кому-то, и тут в памяти приоткрылась дверца.

И вновь услышала — тем тягучим, полынным голосом, которого не помнила по имени, но помнила кожей:

— А я игралась. Стало хуже. А я гасилась — и любовь ушла. А я жалею. Только поздно. Вот и рассыпалась Мечта. С ним так нельзя. Он хороший. Ты — объект мечтаний, ты навсегда его объект мечтаний, слышишь? Уйдёшь — и станет хуже. Полюбишь — и счастье рядом, вплотную, на вытянутой руке, его руке. Ты же помнишь его руки.. Сама смотри: простынут души. А если честно — то вот он, тот свет. Ты просто вспомни про себя. Простую рыжую девчонку из деревни, которая мечтала быть модельером и любить так, чтобы на весь мир. Ведь ты его Мечта. А для тебя счастья сколько там? Нежности — не выпить. Радости — не измерить. Там просто надо жить. Любить его — и позволять любить себя. Тогда увидишь: это навсегда. Ты просто пойми - он не умеет заканчивать, у него только все вверх, от сейчас и до бесконечности. Останется с тобой твоя Мечта — и ты сама станешь настоящей Звездой. Мечта, Звезда, Рыжа. Подумай ка сама...

И вопрос повис в тишине — незнамо откуда взявшись, потому что тишина в этой квартире всегда была чья-то.

—Чёрт, — сказала Аня вслух. — Да я вообще... я снова заигралась.

И её вдруг обожгло:

**************************************************************************************************************************************

Вот оно что. Вот в чём дело. Он уже всё понял. Эти игры — не для него, он их уже проигрывал, у него шрамы от проигрышей на душе, как у сварщика ожоги. Он не станет ждать в уголке. Он встанет, возьмёт коньяк — она не знала откуда, но знала: коньяк — и пойдёт жить дальше, или не жить... и всё. Дверь захлопнется так тихо, что она услышит её только через месяц, когда писать будет уже некому.

А она что сделает? Ничего. Она запишет в блокнотик, что этот вариант не прошёл по расчётам. Расчёты, чёрт бы их взял, всегда сходятся. И всегда — не в её пользу. Дважды сходились. Теперь третий раз расчёт: сытая, обута, при женихе по расписанию, сердце — в холодильник, чтобы не таяло. Уютная такая будущность. Комфортная. Как носки с сандалиями: тепло, практично и стыдно на людях. И бессымсленная, когда потом захочешь выть ночью, а будет поздно...

************************************************************************************************************************************

—Всё, хватит, — сказала она джинсам, свитеру и самой себе. — Решаем. Прямо сейчас и ходу. Знакомый номер — набрать. В кино — идти. Ходу — не терять.

А то ведь он уже всё понял. Вот чёрт. Ну хоть бы позвонил. Ну хоть бы один раз, один раз в жизни позвонил бы первым, папа тоже всегда говорил: не жди, дочка, что тебя кто-то ждёт, ждать — это всегда опаздывать...

—Ну ладно, я сама. А что?

И набрала опять — знакомый номер, короткий разговор, и он согласился так легко, так живо, так по-нашему, что она сорвалась с табурета раньше, чем закончилась фраза. В кино. Какой тут спор.

Душа уже летела на тот простор — рыжая, бестолковая, счастливая. А тело догоняло её по лестнице, ругаясь на тёткину этажность. И на подружек, которым она из палисадника телефона крикнула: «Извиняюсь, девочки — дела!» И на губы, которые уже, заразы, улыбались сами, без всякого разрешения сверху и что-то вспоминали? Предвкушали?

Увидим...

___________________________________________________________________________________________________

Ну вот и кинотеатр. Полянка, вечер, афиши светятся, пахнет попкорном — запахом, к которому человечество не может относиться равнодушно, потому что это запах радости, купленной в киоске.

Стою у входа. Опять жду. Только теперь ждать умею: это как с турбинами — сначала страшно, потом привыкаешь, потом без них не спишь. За эти десять минут успел: посмотреть на часы четыре раза, посчитать, сколько у меня рублей на попкорн с колой и хватит ли на второй попкорн (позор — в четыре раза), вспомнить название фильма, забыть название фильма, придумать название фильма («Женщина в рыжем» — нет, слишком прямолинейно) и устроить небольшую инвентаризацию своих чувств. Итог инвентаризации: нервов — ноль целых ноль десятых, остальное — тоже ноль. Дефицит по всем статьям. Военный бюджет души — полностью на её нужды.

И она выходит — не из зала, а из темноты улицы, рыжая, быстрая, и косынка у неё сдвинута, и щёки розовые от ветра, и я забыл про кино, про название фильма, про билет, про то, что живу вообще.

—Привет, — говорит она. И, не дожидаясь ответа, — потому что с собой лучше иметь дело быстро, пока она сама не передумала, — шагнула и обняла меня.

Поцеловала. По-настоящему. В губы, в полный рот, без подготовки, без объявления, в лоб, между глаз, в самый центр сомнений, куда все эти семь дней падала моя уверенность, как снег на чертёж. И снег этот — таял. Наглухо. И по всему телу от поцелуя — как ток пробежал: от губ вниз, до пяток, и обратно вверх, и на макушке остановился и там поселился. Прописался. Прописка без согласия собственника — я не против.

—Привет, — прошептал я ей в губы. — Я ...

И окончание повисло в воздухе

И я прижал её к себе — прямо как стояли: у стеклянных дверей, вокруг поток с попкорном, и мне было всё равно, и ей, судя по всему, было всё равно и даже вдвойне, потому что она это сама и начала. Тело её — тёплое, упругое, живое — прилегло ко мне, как своё: как будто всё неделю ждало и теперь рассчиталось за все семь дней сразу, с процентами. От неё пахло ветром, чем-то яблочным и ещё — жарой. Где она нашла жару в октябрьской Москве — не спрашивайте. Она умеет.

Я целовал. Обнимал. Мечтал — прямо здесь, с открытыми глазами, что уже невозможно при моём стаже. Она стояла в моих руках и летела в своих мечтах — в глазах дым, в губах огонь, в руках уже почти лежит, мой ангел рыжий, и зрители — я думаю простят: и вахтёр смотрела строго, но без осуждения. Бывает и такое. А один подросток с ведром попкорна споткнулся на ровном месте и всё уронил. Мы тут, значит, обнимаемся — а вокруг Авраам-сартоевы экономические последствия. Приятнее не бывает.

Но вот она очнулась. Повернулась. Прижалась — уже иначе, ближе, тише — и зашептала:

—Пойдём... ну сядем. А то щас ляжем.

—Здесь? — уточнил я.

—Короче, скажем, — сказала она и покраснела так, что веснушки растворились. — А я... я мечтала.

Услышал я тот шёпот. Да, Мечта. Моя звезда. И зашептал в ответ — в ухо, дыханием, так, что она вздрогнула всем телом, от косынки до пят:

—Ты рыжая. Любимая. Моя неповторимая. Красива невозможна. Ты для меня весь свет. Пойдём, моя хорошая, из снов ко мне пришедшая, надежду вновь зажёгшая. Держи — вот твой билет.

От этих слов она растаяла. Прямо физически: плечи оплыли, глаза загорелись, губы приоткрылись, дальше не продолжаю...кивнула лишь в ответ — мол, понял ты, чего ты понял, веди.

И мы пошли метко, лавируя умело и очень даже смело, и нашли — не «нашли», а добыли, выкрали, отвоевали — последний ряд. Уселись осторожно.С колой и попкорном, и откинулись назад — в темноту, в мягкость, в законное, оплаченное по билетам уединение.

Облокотились и обнялись, и темнотою наслаждались — и в поцелуях всё терялись и терялись.

А на экране что-то происходило, в общем, важное для сюжета; мы от сюжета отделились административно. Идёт, полагаю, драма, там кадры всякие, спецэффекты — а нам и своих эффектов хватало: у нас спецэффектом была её дыхание у меня на шее, ее нежность под моими руками и сладость на губах и это, честно вам скажу, круче любой голливудской растиражированной индустрии.

—А ну-ка руку — ну назад, — сказала Звезда вдруг. Смеясь. Полуулыбаясь. Полу-не.

А я обнял её крепче и прошептал на ухо:

—Не могу. Она против. Рука у меня — она, между прочим, настоящий друг. И не отпустит. Никогда не отпустит, особенно такую нежность, сладость...

А рука тем временем ползла. Такая — сама не сдержалась, сильная, смелая. Коленка — нежная, тёплая, кожа гладкая, свежая, как первый снег, который ещё не топтали и не засыпали. Вверх — по капрону, по краешку юбки, по границе, которую чертят не на бумаге. И на каждом миллиметре — как будто включаю в розетку: она вздрагивала, дыхание срывалось, и я чувствовал всё это ладонью — самую честную в мире телеметрию.

—Дальше не надо, — зашептала она. — Я прошу.

И я остановился. На мгновение, не на всегда. Рука там танцевала, на той границе, чуть дальше, чуть ближе, чуть глубже и все нежнее и нежнее...

А я целовал её — губы, висок, шею, то место под ухом, где она мурлыкала. Мурлыкала — вот честно, по-настоящему: тихонько, изнутри, как чайник, который ещё не закипел, но уже сообщил семье о своих намерениях. Мечта, признаюсь, похоже уже засомневалась. Металась между «он остановился, надо ценить» и «ну ещё чуть-чуть, никто не видит». И Рыжа — она, моя Рыжа — поцелуями уговорила саму себя. Свои же поцелуи, своё же дыхание, своё же дрожащее «не надо» растаяли в собственном «ну ладно». Она это умела: спорила с собой и выигрывала всегда — только вот чаще всего спорила в пользу того, против кого полемика была заранее проиграна. То есть против меня, и в мою же пользу. Вот такая у нас была юриспруденция.

И Звезда вдруг сдалась. Поудобней улеглась — вот так, на боку, к моему плечу, — и поцелуям отдалась, и рукам больше не мешала. Лишь улыбалась. И страстно целовалась. И даже немножечко смеялась — прямо мне в губы, тихим смехом, — когда рука задевала что-то, от чего она вздрагивала и хмурила брови, как от щекотки, которая не щекотка. И смеялась, и я смеялся — вместе с ней, в её губы, — и это, если разобраться, и было счастье: не пафос, не романс, а два человека, которые смеются в темноте в последний ряд, с попкорном на груди и комедия на экране, — и оба знают, что смеются, потому что боятся вслух сказать то, что это уже не комедия.

А потом майка задралась и юбка тоже— сама, конечно, никто не в курсе, кто её задирал, история умалчивает, и рука разгулялась, что искала, что-то тнашла — и показалось что-то интересное. Легли уж в руки — как мечталось, как ночью мерещилось, как я это все эти семь дней запрещал себе думать. Гладко. Тепло. Упруго — что-то под ладонью дышало, вздрагивало, жило своей отдельной, торопливой жизнью, словно у этого чего-то была своя отдельная душа и отдельные планы, независимые от всех моих расчётов. Губы сладкие, словно мёд — не просто мёд, а тот, с гречишных полей, густой, с привкусом лета. Нервно дышит кто-то — она. В глазах туман... к чему-то? К чему-то, которое ждёт.

И я — я, инженер, человек с расчётами — в этот момент понял простую вещь: формулы тут не работают. Тут работают руки. И если всерьёз — то я эти руки сейчас не останавлю ни на секунду. Ни на секунду, слышишь, Дан. Всё. Ты подписался.

И мы опять зависли в этой нежности...И все-таки мы удержались, на самой границе и немного даже за...

И фильм — вон он, оказывается, закончился. Давно, между прочим: титры шли, зрители вставали, свет зажгли. Глядят на нас. А не завидуйте уж вовсе — вам бы такие субботы, а у вас что, кассиршам. Кола цела. Попкорн в наличии. На нас — признаки бурной деятельности. Мы отдыхали — и это смело, да. В душе что-то рассвело. Любовь мы просто обозначили — как на чертеже: вот тут будет зал, вот тут балкон, вот тут — вся жизнь. Пока — без масштаба. Масштаб — это на потом. На завтра. На обед.

И мы пошли в обнимку. И поцелуи, поцелуи, поцелуи, на каждом шагу — у входа, на улице, у фонаря, на переходе, у фонаря опять (на обратном пути фонари уже не те: тёмные они, забывчивые). Она была довольна — так довольна, как не была, наверное, со школы. Улыбалась и себе, и мне, и всей этой Москве, которая, между нами говоря, ничего такого не делала и не заслуживала. И между прочим зашептала:

—Тут дело к ночи... А завтра — я к тебе хочу.

Я остановился. Прямо на тротуаре. И сердце пропустило такт.

Я улыбнулся. Поцеловал. И нежному ушке я рассказал всё, что думал, — а думал я много, и хорошо, и целясь точно в то место, где у человека внутри загорается:

—Рыжа. Я буду ждать. Приезжай — не сомневайся. А хочешь, чтобы я примчался? Хоть сейчас, хоть пешком, хоть МКАДом, хоть пешим строем. Улыбался, улыбался, улыбался — до веснушек, до слёз, до самого утра. Звезда. Я так тебя люблю.

Она кивнула. Согласилась. Потом сказала — вслух, уже твёрдо, уже как протокол:

—Я всё решила. Я буду..

—Я ведь люблю тебя, — сказала она. И это были не те слова, которые произносят для отчёта. Это было вручение, вручение своей Судьбы. Три слога — а тяжести в них на кубометр.

И я обнял её — и дали ходу. И сказал:

—Люблю. Люблю. Люблю.

Она убежала в метро — и я долго ещё стоял, слушая, как гремят на растяжках эскалаторы, а вокруг меня стояла целая ночь, и в этой ночи было просторно, светло и по-нашему тепло.

____________________________________________________________________________________________________

Дома её встретила тётка с вопросом: «Ну и как, кино?»

—Кино, — сказала Аня. — Хорошее кино. Сюжет захватил. Не оторваться было.

—Сюжет? — тётка прищурилась. — Откуда ж ты такое знаешь, сюжет. Это ты, стало быть, на последнем ряду историю государственную обсуждала?

—Государственную, — согласилась Аня. — Двустороннюю. С ратификацией.

—Ратификацией, — повторила тётка с уважением, которого не заслужила, потому что сама слова не знала. — Ну дела.

И ушла к себе — под тёткин смех, который догонял её через стенку, как милая артиллерия.

Села на кровать. Смотрела в стену на своё платье. Губы помнили губы — и не отпускали. Кожа помнила ладони — и была к ним слишком честна. А самое смешное — она сама, Аня, умная, расчётливая, с планом на пять лет вперёд, — сидела и была счастлива, и это счастье-то было незаконное: она же зарекалась, она же решила, она же...

Пальцы сами легли на губы — и вспомнили. И тело вспомнило — вспышкой, с головы до пят, — как он притянул её в темноте, как его рука ползла по коленке, а она говорила «дальше не надо» и тут же сама себя уговаривала «ну ладно». Как дышала. Как хихикала ему в ухо — а сама тихо умирала от этого хихи-, потому что хихи-это личное, её личная дырочка в замке, и он, зараза, туда уже въехал.

—Что это было? — спросила она у потолка. — И что дальше?

Потолок молчал. Он был слаб в планировании — а тут ещё и в юриспруденции.

—Завтра к обеду, — сказала она сама себе. — К обеду. Не к ночи. Честная девочка приедет к обеду. Приготовит борщ... нет, не борщ. Блины? Блины. И посмотрит ему в глаза, и не покажет, что ночью думала о нём сорок минут и три из них — неприличные.

Потолок помолчал и, кажется, не поверил. Она и сама не поверила — но уснула улыбаясь, и это «не поверила» уже никого не обманывало. Включая её. А тётка за стенкой, допивая чай, хмыкнула в тишину:

—Ну, глядишь, и замуж выскочит. Ишь, а ратификация-то, — и поставила кружку, довольная собой, как полководец после удачной разведки.

____________________________________________________________________________________________________

А я — домой. Один, но за мной по пятницам теперь не ходит пустота — за мной ходит она. Тенью. Запахом. Теплом на ладонях. Теплом — которое до сих пор живо на одной конкретной ладони, правой, и она, зараза, ходит по квартире и напоминает о себе каждый раз, когда я лезу в карман или беру кружку. Ну и что, говорю я ей, ладони. Мы уже взрослые. Мы переживали и похуже.

Ключ. Прихожая. Гитара в углу — и в этот раз она не дождалась, пока я дёрну струну: я снял её сразу, с порога, как берут со стола письмо, которое ждали.

Сел на диван. Взял аккорд — не подумав, руками. И руки знали. Строки шли — про кино, про последний ряд, про то, как в темноте не видно веснушек, зато видно всё остальное... И я записывал, ржал, злился, что не поэт, — а строки всё шли, шли, шли, им и дела не было до моей скромности.

—Ну и что, Дан? — спросил я себя, откладывая гитару. — Есть надежда — или нет? Верить или нет?

И тут мне пришлось честно ответить. Потому что она сказала: к обеду. И она сказала: люблю. И она сказала: я больше никогда не пропаду.

—Верю, — сказал я. Впервые за четыре года — вслух, в пустую квартиру, в гитару, в потолок: — Верю. Завтра. К обеду.

А за окном догорала пятница — и в её тёплой глубине уже стояла суббота. Моя. Наша. С блином на верхней полке мечты.

Глава 4. Романтик

Москва

02 октября 2026 г.

суббота

Москва, суббота, 10.40.

Утро не задалось ещё на этапе открытия глаз. Вернее — оно как раз задалось, и в этом вся беда. Потому что проснулся я с мыслью, которую сам себе вчера сформулировал, а сегодня она сидит на краю кровати и смотрит так, что не поспорить.

Ну вот. Опять.

— А я сижу и жду Звезду. — Думаю я. — Надеюсь. Надеюсь, надюсь, надеюсь... бесполезное слово вообще-то. Как «потом».

Вчера всё было ясно. Вчера — да. Вчера она говорила «да» так, что у меня внутри это самое «да» раскатилось по всем этажам и на каждом зажгло свет. А сегодня я позвонил — и попал в замёрзшее окно. Голос был. Ответы были. Тепла не было. Она отвечала так, будто одновременно разговаривала с кем-то третьим — с той самой мыслью, что легла с ней в одну постель и всю ночь грызла ей ухо шёпотом.

— Переспала с мыслью. — Говорю я в потолок. — Слышали мы эту тему.

Подскочил, умылся, налил кофе, не выпил, налил другой, выпил. Сигарета на балконе. Погода ноябрьская, а на календаре октябрь: уличный холод уже намекает на зиму понизким голосом — таким, каким взрослые говорят «посмотрим».

И вот я стою, дымлю и думаю.

— Что происходит-то? — Думаю я. — Вчера согласна. Сегодня — дела. Завтра — что? Внезапная любовь к неизвестной гражданке и подача в монахини?

…. Может, она хочет поиграть? …. Хочет, чтоб я добивался? …. Чтоб доказал, заслужил, отстоял очередь? …. А что мне — с поклоном идти, с песней под окном, с гитарой под мышкой? …. Да и вообще: как знать? Когда? Что? На каких условиях?

— Стоп. — Говорю я себе. — Ты не мальчик. Ты мужик, у которого седина в волосах — из-за таких вот «может», кстати, и осела. Откат случается у всех, кто играет, и проигравшим всегда дают знать. Только одно но. Я не играю.

— Ага. — Отзывается тот, второй я, ехидный. — А что ты тогда вчера делал три часа, разглядывая телефон, будто в нём настройки Вселенной?

— Молчи. — Говорю я.

— Кофе остыл второй раз за утро. Тоже «не играешь».

— Молчу.

И тут начинается самая занозистая часть.

— Дело вовсе не в постели. — Думаю я. — Хотя без неё, конечно, отношения не бывают, кто бы что ни придумывал. Дело в качелях. Она хочет качаться, а меня от качелей уже мутит на подходе. И гадать, зачем ей это, бессмысленно — она сама не знает. Не знает, не знает... И самое смешное — она правда не знает. Она не злодейка. Она — человек, который стоит перед зеркалом и не может решить, входит ли в её жизнь тот, кто рядом, или нет? Вот чем она занята, между прочим, в субботу утром.

— Можно быкануть. — Предлагаю я сам себе. — Классика жанра: «не хочешь — до свидания». Уверен, сдастся. Дела у неё такие, что можно подвинуть, и мнения соответствующие появятся сами. Красивый ход, кстати. Твёрдый. Мужественный. Весьма.

— Претит. — Отвечаю я сам себе. — Претит, как похмелье от чужого пива. Не буду. Не хочу вымаливать. Не хочу «так».

…. Попасть в зависимость? …. Ценить не станут. …. Принять как данность? …. И вовсе перестанут. …. И будешь ты, Дан, в ранге удобного приличного парнишки. Счастливого, что тебя заметили. Счастливого с тех крох. по мнению, желанию и не твоему ведь расписанию. …. Уж лучше никак. …. Уж лучше одному.

Тут мысль спотыкается — как о ступеньку, о которую спотыкаешься третий день подряд и уже знаешь лично.

— А как же заласкать? — Спрашиваю я у себя. — Замиловать Рыжу?

— Так рядом надо быть, насильно не получится? — Отвечает второй я.

И мысль идёт дальше, потому что её не остановишь: она у меня как зима — придёт и пойдёт, сколько захочет, а я только плачу за отопление.

…. И бывает, начинается вот такое - хочу, не хочу, дела, не дела и если подстраиваться, тоИ к этому так легко привыкнуть. Ты вечно просящий должник. Ты звонишь, ты приглашаешь, ты ждёшь вердикта, как студент — пересдачи. …. А она всё ещё решает.

— Хуже нет такого состояния. — Думаю я. — Вы вроде пара. Но от тебя там ничего не зависит. Решает её мнение. А ты обиделся. На что — обиделся? Пятнадцатый размер обиды?

— Нет. — Говорю я вслух, и голос звучит непривычно твёрдо в пустой квартире. Даже самому понравилось. — Не верно это. Не в обиде дело. Решает она. Один раз решает. А решив — всё на двоих. Вчера, сегодня, сейчас. А если не согласна — будущего нет. Нету смысла во всех встречах, во всех этих годах, которые могут между нами случиться. Всё просто: тогда ты не нужен. Тогда ты не важен. Тогда ты не ценен. Тогда тебя не любят. А потом удивятся: чего это ты растаял, чего это ушёл. Как снег. Как всё.

— Вся простота мира. — Вздыхаю я. — Когда любят — хотят быть вместе. Когда скучают — не отменяют встреч. Когда хотят — не думают, а едут. Когда мечтают — то ты на первом месте. Не в списке. Не в очереди. На первом.

И тут я встрепенулся. По-настоящему, всем телом, как будто кто-то схватил за плечи и тряхнул — а рядом никого, только кофемашина гудит виновато.

— А я? — Думаю я. — А я — я? Я-то встреч не отменяю. И я о ней мечтаю. И я скучаю по Звезде. И я Рыжу хочу. И она важней всего. Ну ладно. Ну а что с того?

— То и с того. — Говорит второй я, но уже не ехидно, а нормально, по-человечески. — То и с того, что это правда. А правда всегда с того.

Смотрю на мобильный. Он лежит на столе, скучный, чёрный, ненужный, как забытый на вечеринке гость. Беру. Открываю контакт. Палец завис над «позвонить», как парашютист над дверью самолёта: за дверью — не известно что, за дверью — всё.

— Наберу. — Говорю я. — Узнать хоть какие вести. Надеться или уже нет.

И тут мобильный заиграл сам. Тот самый рингтон, тот самый, что я давно собирался поменять, но не менял — примета моя, видать, единственная, что работает безотказно.

На экране — Мечта, атк подписал, одна мечта у меня, одна.

И ответ, мгновенно, да так, что мобила чуть на пол не улетела.

— Ты дома? — Спрашивает голосок. Дорогой. Тот самый, у которого уже собственный адрес в моей голове.

— Да. — Отвечаю я.

И тут же:

—Я скоро.

И еще, то что греет душу и будоружит чувства:

—Целую...

И в мозгах, сам собой, без моего разрешения, отбивается:

— Пришёл тот срок.

И дальше — счёт:

…. Сейчас узнаем, что и дальше. …. Да или нет, улетим или сорвемся...

_________________________________________________________________________________________________

Аня в это время дома. За окном — чьё-то утро, чужое, из тех, что не глядят в её сторону. Чайник выключен, чашка недопита, и она сидит на краю стула так, как сидят перед дверью, которую надо открыть, но не хочется.

— Зависла я. — Говорит она в пространство. — Обещала. Надо ехать.

Но что-то дёргает её изнутри. Тонкой ниткой — как швею тянет за хвостик: за один потянешь, и вся строчка пойдёт, и переделывать придётся всё изделие целиком.

— Может, не поехать?

Она знает, что там будет. Она сама этого хочет, чего уж лукавить перед собой — себя не обманешь, да и некому это засвидетельствовать. Опыт есть. Понимает, что ждёт. И вот с чего желание — поиграть?

— Подинамить. — Шепчет она. — Пусть побегает. Вот прямо сейчас. А что с того? И что с того, что он мечтает?

— И что с того, что размечталась я? — Отвечает она самой себе уже громче. — И что с того, что может быть — Судьба?

Слово поворачивается у неё во рту, как конфета, которую не хочется рассасывать до конца. Судь-ба. Даже звучит красиво. А вдруг и есть красиво?

— Мечта... да ладно. Что там та Мечта. Ну поиграю немножко я. Скажу: «о... нельзя пока, извини, такие вот дела, тут не рулю я». Да подождёт. А подожду ли я?

Договорились же. Сегодня к обеду. Вчера она была во всём согласна — во всём, до последнего «да», готовая сдаться победителю. Чему такому сдалась, кстати? Она и сама не сформулировала. Сдалась — и всё. Как сдаётся железо перед теплом: не спорь, оно само знает.

— Он неужто не знает тот закон? — Думает она. — Готова сейчас — бери сейчас. Не откладывай на потом. Хотелок много, бывает и подчас. Найдётся тот, кто не посмотрит, не спросит — а просто заведёт. И сдашься ты, и любовь летит, и время тут не ждёт.

— Есть ведь варианты. — Предлагает тихий расчётливый голосок изнутри, тот, что считает правильно и живёт бедно. — Наверное, не хуже, чем вот он. А что? Родные пенаты? Ну да, потом, потом, потом...

— Потом, потом. — Повторяет она вслух и вдруг слышит, как это слово скрипит. Как несмазанные петли.

И она остановилась. Посреди комнаты, с чашкой в руке. Посмотрела в зеркало — на себя. Каштаново-рыжая, веснушки рассыпаны по скулам, как золотые монетки, которые она раз за разом не поднимает.

И разозлилась. По-настоящему, зло, до дрожи в пальцах.

— Да что со мной? — Спрашивает отражение. — Вот это — я? Когда я такою стала — расчётливой и умной? Умной! Господи. «Умной» меня кто-то назвал — и я поверила, и живу теперь по смете. Когда-то ведь я мечтала. Ходила с улыбкой. Теперь — вот так решила?

— Что дальше — пострижемся? — Продолжает она, уже не отражению, а всему миру. — Убьём то солнце в волосах? И холодом зальёмся? И вовсе не в мечтах? Спасибо, очень уютно будет. Свечи предусмотрены?

Девчонка резко побледнела. И снова вдруг услышала. То, что когда-то слышала по-настоящему, вживую, осязаемо — память, у которой отличная звукозапись и скверный характер:

Играла... стало хуже. Обиделись души. Ушла любовь с концами, рассталась я с мечтами. Потом уж было поздно — и не вернуть так просто.

— А если просто потянуть? — Предлагает она. — Ну не готова. Ну бывает.

— А я ведь вижу. — Отвечает она. — Он не станет тянуть. И уговаривать, и принуждать. Он промолчит. Воспримет так, как надо. И подождёт — ведь я его мечта. Как говорил... Звезда. Рыжа.

И вдруг опять — откуда-то слова. Не её. И её. Из тех, что живут в человеке с рождения и вылезают на свет, когда тот окончательно запутался:

— Не надо так, если не хочешь — уходи. Второго раза ему не пережить. Ты вот сейчас идёшь по ложному пути.

— Ты наконец пойми, чего же хочешь ты. Тебя ведь тянет. Ты уже готова. Так в чём же дело? Боишься собственной мечты? А почему с другими не боялась? И не ждала?

— Потому что понимала — не станут ждать они. У них расклады просты: иль согласишься, или не жди — уйдут, такие парни. Ты соглашалась без сомнений, боялась их потерять. Сейчас не страшно... тут верней. И начала опять играть.

— Да только он уж понял всё. Не скажет ничего, но больше не поверит. Замкнётся снова, решит — не нужен... ну и что? Сама закроешь к счастью двери. Изнутри, между прочим. Изнутри закрывают — так надежней, никто не влезет. Очень удобно. И очень пусто.

— Смотри. Решай. Сама ты думай. Хочешь — мечтай. А хочешь — будь разумной.

— Твоя то жизнь, твоё решение. Твоё то право, твоё то мнение. Любовь твоя — пока ещё. Мечта твоя. И пять минут всего тебе, чтоб выбрать и решить, — не стоит тут далеко ходить. Решай: тебе тут жить, тебе любить. Один лишь шаг — и всё ему доверить. Решай сама — любить или не любить.

И рыжий ангел разом отмерла.

Стоит. Дышит. Веснушки на месте, зеркало не треснуло — хотя вокруг него, кажется, всё треснуло и собралось заново, и теперь в отражении немного другой человек. Нет, не другой. Тот же самый. Только без сметы, та что была раньше, рыжая, легкая, смешная, счастливая и дарящая счастье...

— Всё-таки попробую. — Говорит она.

И телефон мгновенно набрала.

— Да, я скоро. — Сказала она. — Целую.

И подумала: а он ведь ждёт. Стоит где-то там и ждёт. Кто вообще так ждёт в этом городе, где все опаздывают нарочно?

А он ведь ждёт.

_________________________________________________________________________________________________

Москва, суббота, 13.05.

— Ну вот, тот час и пролетел. — Думаю я. — Взгляд на часы. Пора. И я помчался, полетел — ну до метро, до Мечты.

Она сказала — сама доедет. Пока, наверно, не хочет меня «светить» в своём районе. Понимаю. Район у неё не совсем её — она приезжая, живёт у родни до конца учёбы, и глаза её родни — это глаза целой деревни, пересаженной на московский троллейбус: всё видят, всё помнят, всё докладывают.

— Так не будет. — Думаю я, шагая по эскалатору вниз, навстречу ветру подземки. — Нам надо вместе как-то жить. Не прятаться от всех, не бояться чьих-то мнений. Плевать на тех — куда дороже любви явления.

— Любви явления. — Повторяю я. — Хорошо сказано. Надо запомнить. Что-то я у нас сегодня романтичный. Романтик, имя тебе Дан. Седина в волосах и весна в голове — несбалансированно, но бодрит.

Ну вот. Домчался. Стою, курю. Ну да, всегда я с сигаретой — что поделаешь, старая привычка, единственная, что со мной со всеми фактами и без единого «позже».

Я жду сейчас свою Мечту. И вспоминается — как я тогда расстался с другой Мечтой. Тоже вот так стоял, курил. Из дверей вышла чужая. Взгляд в глаза — а там лишь пустота. Рука в руке... её руки. И на душе — Зима. И тогда проросла во мне та вечная мерзлота: до сих пор кое-где проходит слоем под асфальтом — оттаявший, но местами. По таким местам и ходят аккуратно, не наступают.

Отшуршала сигарета до фильтра. Поднялтголову, стряхнул пепел — резко, без пощады.

— А ты не рад? — Раздаётся над ухом. — Достала видно тебя, Рыжа?

Поднял глаза. Там — солнца свет. Он разогнал всю хмарь, разом, без подготовительных мероприятий, и запела тут Душа — громко, без стеснения, как поёт она только по особым поводам. На аплодисментах экономить не стала.

— Я рад. — Говорю я.

Обнял. По-хозяйски притянул к себе. Поцеловал. Прижал. И к шейке нежной руку протянул, и пальцами чуть прошёлся, приласкал. Она прижалась, ответила губами — и шейка вдруг слегка затрепетала под расшалившимися моими пальцами. Она чувствует. Она всё чувствует — я это уже знаю и это меня пугает до восторга. И обняла. И обняла. Как будто проверяет, настоящий ли я, и находит — настоящий, тёплый, живой, весь тут.

— Я рад, что ты пришла. — Говорю я ей в волосы. — Пусть будет так, как хочешь ты. Гулять?.. Или ко мне, моя Мечта? То выбор твой. Я не обижу своей Звезды.

Она серьёзно посмотрела. Вот так смотрят не на человека — на пропасть, в которую, как в омут, уже хочется ...да головой. В омутах, между прочим, тоже есть своя логика: раз уж падать, так с разбегу.

— Пойдём к тебе. — Сказала смело.

И мы пошли. С Мечтой. Со Звездой.

Идти недолго — пара поворотов, и каждый поворот у меня в сердце отпечатывается: вот тут она взяла под руку, вот тут засмеялась, вот тут её локоть согрел мне ладонь, и ладонь теперь пишет прошение о навсегда, и прилетела резолюция моей души - согласна.

Подъезд и лифт, те самые этажи, что я вчера пересчитывал в уме, лёжа в одиночестве. Поцелуи — без конца и счёта. В лифте она встала на носочки, шепнула что-то в моё ухо, и что-то это я запомню до гроба, потому что ухо такое не забывает. Дверь. Ключ не попадает...не поворачивался, руки дрожали, я эту дверь открывал, как открывают приз — с закрытыми глазами и полным недоверием к счастью.

И мы зашли.

И шаг вперёд.

То новый в жизни поворот. Мы оба понимаем, что тут ждёт. Мечта уже в руках, совсем и вся в руках — и спрятала лицо мне в плечо. А я обнял её, шейку вдруг расцеловал, рукам я тоже волю дал. Она не против. Она совсем не против. Всё как и мечтал — только лучше: мечтать-то я умел только эскизно, а реальность раскрашивалась сама.

— Ну да. Про то, про то, про то. — Думаю я.

Ну вот. Решилась. Взгляд подняла. А в нём — то самое согласие. И да. Улыбка тронула глаза, и изумруд в них враз засветился. Чуть потянулась — и губами, да, поздоровалась с мечтами. И крепко обняла руками — так, что позвоночник сдался и подписал капитуляцию.

— Ну что, неси? — Сказала вдруг Мечта.

И я засмеялся. От неожиданности. От счастья. От того, что вот так — вслух, на «ты», без пионерских сборов и родительского одобрения, прямым текстом: неси.

— Несу. — Говорю я.

Подхватил на руки. Ту самую Мечту. Расцеловал свою уже звезду. Ну и понес, конечно же, Рыжу — ну до кровати, там само место.

Она смеялась. Целовалась. И как-то на ходу ведь раздевалась — вещи сами испарялись, куда-то в воздух уходили кофта, джинсы, что-то ещё, всё по очереди, и не было в этом ни одной неловкой секунды, было то прелестно, чудовищно прелестно.

И я донёс свою Звезду — уже почти совсем нагу. Очаровательно Рыжу. Но не везде, надо признать. Хотя вот то ещё ведь — посмотреть. Да так, чтоб враз от счастья сомлеть. Не я один — и то, хорошая ведь весть.

— В общем, надо изучать. — Говорю я вслух, и это уже не мысль, а программа действий. Сроки — сегодня. Ответственный — я.

Она с сомнением на меня взглянула. Потом вдруг засмеялась и спросила:

— Ты что, завис? Неужто испугала? А может, не понравилась тебе?

— Понравилась. — Говорю я. — Весьма. Пугающе понравилась.

А я лишь пальцами тут пробежал — словно путь тот намечал. Ну и чего ещё искал?

Ну и вот что еще нашёл? И просто взял. Прижал к себе.

Проворно пальцы расстегнули. Потом вообще совсем стянули. Куда-то вдруг ещё нырнули. И прикоснулись к той Мечте...мечтам...мечте.

И стон ударил по ушам, сводя с ума да прям сейчас, сейчас ...навеки...навсегда, уже в руках нага Рыжа.

И я шептал мой Рыже:

— А ты моя. Ты — Рыжий ангелок. Звезда. Мечта. Рыжа. Не отпущу. Пришёл мой срок. Моя. Моя. Моя.

И меня понесло, но хорошо и она похоже тает прямо на глазах и пальцах:

— Моя Любовь. Моя ты радость. Моря Мечта, моя ты сладость. Моя Звезда, моя ты вечность. Моя Рыжа... кровать проверим мы на прочность.

И от такого поворота — того вот объяснения в любви — Рыжа ну просто зашлась во смехе. Трясётся, держится за меня, и прижимается, и прижимается, а меня от её смеха — ну словно в виндсерферы записали, и все одно не расцепились...

— Ну прости. — Смеётся она, прижимаясь всё ближе, хотя куда уж? — Ну прости, прости!

— Я странный вот бываю. — Признаюсь я, не выпуская ее из рук.

Она ответила тут поцелуем. Потом сказала:

— Иди ко мне, ты мой хороший, и мы со всем тут разберемся.

И погрузились в толкования. Любви, мечты — все те желания. Кровати была нелегко: скрипела, возражала, угрожала развалится, но вынесла она и то, и то, и то....

Рыжа-Мечта, мечта Рыжа...сама подставляла, сама направляла, сама однажды выдохнула в самое ухо: «Вот так. Глубже не надо — там предел, за которым я не выдержу». И сама же спустя мгоновение и забыла о всех пределах.

А потом она сама же взяла мою руку и подвела её туда, где хотела, — и это было самым откровенным, что я слышал и видел за всю жизнь.

Сорвались. Растворились. Утонули. И раз за разом с ума сходили. И раз за разом, и раз за разом.

И между разами — её смех, мой шёпот, её палец на моих губах: «Тише, сосед сверху вообще-то существует». И сосед сверху, слышу, и правда существует и топает в такт чему-то, что нам не мешает, а, добавляет ритма.

Потом сидели. Обнявшись. Плед — на двоих, чайник — на плите, чайник, между прочим, свистел уже третий раз и никто не шёл, потому что мы были заняты важным делом: просто, просто целовались. В перерывах между «да» и между словами. Её волосы пахли солнцем, которого на улице не было, — значит, она принесла его с собой, вопрос закрыт.

— Мы вместе? Да? — Спрашиваю я.

И взгляд в глаза. Вот это да.

— Да. — Говорит она. — Вместе.

И тут меня вдруг прорвало. Я рассказал про то, что было. Про ту, что ушла. Про то, как я годами стоял с сигаретой у чужих дверей. Про вечную мерзлоту. Про то, что крест на себе я ставил не по вере — по недоразумению, от усталости, от привычки не ждать. Она кивнула. Будто знала. Будто читала всё это заранее и приготовила ответ, и ответ был короткий и страшно правильный:

— А я тебя ждала. — Сказала она.

— Послушай. — Добавила. — Потом, пожалуйста, решай.

И рассказала про себя. Да про парней, что были. Про жениха — что вернётся из армии, и что его ждут, и что его так ждут, что она как бы собирается замуж. Как бы. Сквозь зубы у всей родни, сквозь миллиметры расчёта, на котором у неё всё держалось — до сегодняшнего дня. Про учёбу, про швейную машинку, про мечту про институт и про то, что все вокруг давно разложили её жизнь по полочкам, а полочки эти ей — тесны, как платье на размер меньше: красиво, но дышать нельзя.

— Пока не знаю. — Сказала она тихо. — Может, полюбила? Увидим дальше. А сейчас — верна.

— И не исчезну больше никогда. — Добавила. И посмотрела так, что я всё понял без дальнейших клятв и без нотариуса.

Договорились.

Мы снова легли. Она — ко мне спиной, я — обнял её всю, от ключиц до колен, и слушал, как бьётся её сердце под моими ладонями, как дышит, как она мурлычет себе под нос что-то своё, девчоночье, и это «что-то» мне кажется теперь самой лучшей песней, которую я когда-либо слышал, а я, между прочим, и сам писать умею.

— Слышь. — Говорю я ей в затылок. — Ты только не исчезай. У меня с этим плохо: я как-то раз поверил, что никто уже не придёт, и почти привык.

Она повернулась. Посмотрела тем самым изумрудом. И сказала:

— Не исчезну. Я теперь дома.

И вот что я тебе скажу, второй я, ехидный: кота у меня по-прежнему нет. А вот Мечта есть.

Со мной теперь Мечта. Мы вместе вот — я и Звезда.

Моя Рыжа.

Рыжа.

Рыжа.

Глава 5. Вечеринка

Москва

22 октября 2026 г.

суббота

Три недели. Ровно три недели — как с той субботы, с той кровати, с того «неси».

Три недели Аня летала над Москвой так низко, что задевала фонари, и фонари не возражали. Фонари, вообще-то, за три недели научились её узнавать: она проходила под ними дважды в день — утром в колледж, вечером к Дану, — и каждый раз, проходя, ловила в отражении стекла свою рыжую голову и улыбалась этой голове, как старой знакомой. Такого с ней не было давно. Такого с ней не было никогда.

Жизнь у неё выстроилась в новую ось: колледж — швейная машинка — Дан. Колледж, машинка, Дан. Машинка, Дан, колледж. Дан, Дан, Дан. Порядок в ней ещё шатался, но ось держала крепко, и это было новенькое, непривычное, пугающе-приятное чувство — когда вся жизнь вдруг крутится не вокруг расчёта, а вокруг человека.

И вот именно поэтому — опасно.

Это она понимала. Той самой понимающей частью себя, которая три года отвечала за выживание и которой за это даже выделили отдельный кабинет — со стеллажом раскладов и пледом от посягательств сердца.

— Ну что, ну что такого? — Говорила она себе, крася губы перед зеркалом в комнатке у тёти. — И почему бы не сходить? Девчонки зовут. Кафе, музыка, танцы. Я что — раба? Надо жить. Красиво жить.

Зеркало молчало, но взгляд у него был подозрительный. Зеркало, между прочим, эту комнатку видело целиком: и тётю, которая раз в неделю спрашивала со стороны плиты «ну что, жених-то как?», и жениха, о котором Аня за три недели вспоминала с той же скоростью, с какой вспоминают пароль от старого почтового ящика.

— И так, и так — ведь каждый день я с ним, я с ним, — продолжала она вслух, кутаясь в этот разговор с собой, как в старый плед. — Хорошо мне. Эх, хорошо. И вывод ясен... Вывод, Аня, ясен: ты ведь влюбляешься. Влюбляешься! А это, как известно, опасно. Опасно — значит, нужен перерыв. Схожу, проветрюсь, потанцую. Дан не псих, он нормальный. Отпустит точно. Помечтаю о свободе — и вернусь.

— Свобода, — сказала она тоном дегустатора. И хихикнула. — Свобода мне теперь нужна, как рыбе — права на вождение лодки.

Вчера девчонки с курса позвали на вечер: у кого-то именины, кафе на два этажа, музыка до упора. И там, между прочим, будет Серёга — тот самый, с мехотделения, симпатичный, с ямочками. Уж он-то сегодня был точен: звонил, смеялся, звал. Ямочки у него были обстоятельные — по одной на щёку, и обе в хороший свет заводились, как витрины.

— Они же ждут, — сказал внутренний голосок, тот самый, расчётливый, живший в ней, как квартирант без прописки. — Ну попроси его — пусть не яв-ля-ется. Проявит уважение. А сама сходи. Я же женщина. Мне нужно внимание. Так приятно, когда ещё один мужчина сходит с ума... Вот это явление, между прочим. Бесплатный концерт.

— Не собираюсь я ничего. Нет. Не изменю, — отрезала Аня. — Ну точно. Наверно, точно.

— «Наверно, точно» — это новое правило грамматики, — заметил голосок.

— Молчи.

Голосок замолчал. Но недовольно — так замолкают люди, знающие, что правы.

Так рыжий ангелок себя уговорила. Потом взяла телефон, набрала Дана и тем же голосом — ласковым, с мурлыканьем в конце — сумела убедить.

Убедить было несложно. Это было, честно говоря, обидно легко. Она его почти не уговаривала — она просто спросила, и он согласился, и вот это согласие, лёгкое, как выдох, она потом будет вспоминать с той же болью, с какой вспоминают оплаченный по ошибке счёт.

Аня не знала одного. Не знала простого: для парнишки, который остался в той квартире один, этот вечер — тот срок. Срок тяжёлого решения. Она думала, что просит разрешения. А забирала у него равновесие — и не заметила, как оно без сопротивления укатилось под кровать.

— Раздевать ты меня будешь сам... то есть — собирать. — Она засмеялась в трубку. — Ты понял. Ты меня сегодня не жди до десяти. Ты меня жди всегда. Это разные вещи, и вторая — лучше.

— Вторая — дороже, — сказал он. — Отлетай красиво, Ангел. И отвечай на звонки. Это просьба из разряда тех, которые лучше исполнять с первого раза.

— Отвечу, отвечу, — пропела она. — Ты у меня единственный, кому я вообще отвечаю.

Это была правда. Правда, у которой оставалось примерно четыре часа жизни.

Аня. Рыжая, с веснушками и с сумкой, в которой лежал забытый, выключенный никем телефон. Как она его забыла — уму непостижимо. Полчаса собиралась, красила губы, меняла кофту два раза, третий раз снимала, надевала снова — и чуть не вышла без мобильного. Он так и остался лежать на тумбочке, потом перекочевал в сумку уже в прихожей, случайно, заодно с помадой.

Телефон, надо сказать, был не просто телефоном. Три недели нежных разговоров, ночных шёпотов, снимков и смешных голосовых — всё это в нём осело, как пчёлы в сотах. Там было голосовое, где Дан пел — фальшиво, нарочно, под гитару, и смеялся посреди куплета. Там была фотка её мехового лоскута, который он снимал со всех сторон, потому что обещал придумать к нему стихи. Там был их чат с названием «Моя. Моя. Моя», которое она сама и поставила, а он не спорил.

Он помнил. И когда вечером в сумке он замигал и стал разрываться от звонков — семь подряд, потом ещё, потом ещё, — он рвался не просто так. Он рвался, как пойманный на удочке карась: всеми своими гудками, всем своим честным красным светом он пытался дотянуться до хозяйки. Не вырваться ему было из тех оков — сумка не алиби, сумка не свидетель. Телефону было её жалко. Телефону было его жалко больше.

А в это время — в том месте, где нет ни улиц, ни метро, а только воздух, от которого время становится гуще, — стояли двое и смотрели вниз.

Демон. И Судьба.

— Он её отпустил, — сказал Демон тихо. — Сказал: «не против». И улыбался. Ты видела, как он улыбался? Он улыбается так, когда Душу рвёт на полосы. Я это по себе знаю. Мы с ним, знаешь ли, родня. Пусть и не по бумагам.

— Я видела, — сказала Судьба. Изумрудные глаза потемнели до цвета бутылочного стекла на дне реки. — Она попросила — он согласился. Он не умеет иначе: если не свой — уйдёт. Это и хорошо, и страшно, и это же его беда.

— Смотреть нельзя, — сказал Демон. Голос у него был ровный, но воздух вокруг него искрился уже не по-доброму. — Она поедет туда. Он останется с коньяком. Сыграй что-нибудь, Судьба, если умеешь ещё. Танцуй, в конце концов. Мне смотреть не хочется.

Судьба посмотрела на него долгим взглядом. Хотела сказать — не сказала. В этих мирах есть вещи, которые виноватый не имеет права произносить, а пострадавший не имеет права услышать. Она когда-то всё это уже проходила — со своим демоном, со своим принцем. И знала цену словам «потом было поздно». Знала лучше всех в этом сонме и во всех соседних: она эти слова сама писала, по живому, без черновика.

Внизу, в мире, где пахло духами, сахарной ватой и чужим одеколоном, музыка била в стены кафе, и Аня танцевала.

Она танцевала так, как умеют танцевать только деревенские девчонки в большом городе — всем сердцем, без стеснения, как будто музыка была той самой прорвой, в которую можно свалиться головой и никто не спросит. Она смеялась. Обнималась с подружками — Ленка-плута, Машка, ещё двое, чьи имена она помнила хуже, чем номер Дана. Целовалась в щёчки — в щёчки, во всяком случае, на данный момент съёмки. Серёга с ямочками кружил рядом, и она позволяла кружить. Почти позволяла. Почти решилась — на то самое «почти», от которого потом не отмываются руки и всё остальное.

Он танцевал красиво. Он танцевал так, как танцуют те, кто давно уже всё решил, — без единого лишнего движения, без единого извинения. К вечеру третьей песни он был уже не «парень с курса», а «интересный человек», к пятой — «симпатичный», а к седьмой он наклонился к её уху и сказал:

— У тебя самый настоящий смех из всех, что я слышал.

И это было приятное, вежливое, отработанное ухо-в-ухо замечание, после которого девчонки обычно идут наливать себе воды и смотреть в зеркало.

Аня не пошла наливать воду. Аня засмеялась — тем самым, настоящим. И это, если разобраться, и было начало конца вечера.

— Видишь? — спросил Демон, глядя вниз, не мигая. — Всё забудет. Ещё час — и всё забудет. Она здесь — рождена для этого мира, тут её почва. А он — гость. Гостей забывают первыми.

— Она не забудет, — сказала Судьба.

— Она уже забыла его телефон. Он лежит в сумке и разрывается.

— Значит, мы вмешаемся. Вон он — Серёга. Он уже ведёт её в угол. Видишь руку на талии? Ещё минута, и он поцелует. Ещё две — и она не остановится: она сегодня решила, что перерыв разрешает всё. И тогда...

Демон не договорил. Он шагнул вниз, к сумке, к телефону, к парню с ямочками, — и остановился, как упёрся в стекло. Смотрел. Судьба — рядом. И оба они видели то, что видят только те, кто умеет смотреть сквозь людей: Аня в этом углу — на полсекунды впереди себя. Аня, которая уже разрешила. Аня, которая ещё не знает, что разрешила, но тело уже поставило в известность.

— За что его? — Спросил вдруг Демон. Спокойно. Даже вежливо. — Добить решили? Так добивайте. И меня заодно добейте — я же всё это уже видел. Я ему как брат, я его с земли поднимал, я, чтоб ты знала, годами ждал, пока он снова начнёт писать песни. А теперь? Поверил же я тебе тогда, в самом начале. Поверил, что всё наладится. Ну ладно. Всё. Всего.

И испарился. Даже искр не осталось.

Судьба рванулась за ним — и не успела. Хотела объясниться, крикнуть, догнать, — и замерла на полушаге. Потому что догонять виноватую — не то слово. И потому что не всё ещё пропало.

Не всё ещё пропало — это была единственная мысль, которую она могла себе позволить. Всё остальное — причины, оправдания, старые обиды, старая любовь, вся эта история про червонную принцессу и демона-принца — всё это лежало на ней грузом, от которого у богинь, оказывается, тоже сгибается спина, только об этом тоже не пишут в паспортах.

И она сделала то, что умела. Собрала на кончиках пальцев привычный золотисто-полынный след — и позвала.

Из пустоты вышла рыжая фигура. Лёгкая поступь. Волосы цвета осенней рябины. Глаза — тоска, которая уже научилась ходить сама.

Рыжий образ.

— Прости, — сказала Судьба. — С парнишкой плохо. Внизу — беда. Второй удар он не перенесёт. Опять сорвётся — и всё. Подумай. Может, сможешь остановить дурную весть?

Рыжий образ медленно повернулась. И взглянула на Судьбу так, что воздух между ними застыл. Взглянула так, как могут взглянуть только те, кто сам когда-то был в этой истории — и остался в ней навсегда, не живым и не мёртвым, а следом.

— Такого, — сказала она, — даже я не делала.

И добавила, уже мягче — той усталой, отработанной мягкостью, с какой говорят о старых шрамах:

— Я объясню. Что так не надо. Что не дело так. Не хочешь — уходи. Но чтоб руку чужую на живое счастье класть — нет. Этого не было. Даже у меня.

И растаяла. А внизу, в кафе, в танцполе, в углу с дешёвым бархатным диванчиком, где стояли Аня и Серёга, — в надежде напряглись Мечты.

Девчонка сладко целовалась.

Нет. Ещё честнее: не целовалась — таяла. Серёга целовал хорошо. Уверенно, с той правильной долей напора, с какой целуют те, кому уже ничто не мешает. И не сопротивлялась вовсе — зачем? Сегодня ей же и разрешено. Разрешено её же собственной внутренней сметой, подписанной этой самой рукой в этой самой комнате у тёти, под этой самой помадой. Руки его уже куда-то забрались — уверенные, тёплые, чужие руки, ничейные руки. И вдруг, посреди поцелуя, в мозгах у неё треснул холодный визг.

Как пилой по льду. Сквозь музыку, сквозь притворство, сквозь вино.

Она открыла глаза. И увидела лицо. Его лицо — но бледное. Не жизнь — так, судорога. Снег. Душа в снегу, намело по самые плечи, и снег — не её, снег — его, и он стоит в этом снегу и смотрит на неё теми глазами, в которых она сама себя узнала с первого дня. Того первого вечера, когда он сказал про Звезду, про Рыжу, и у неё внутри что-то тогда выстрелило и с тех пор не переставало.

Её окатило ледяной водой. Полной мерой, без пощады, из ведра, у которого нет жалости, потому что оно — совесть.

И вспомнила.

— Уже так было, — прошептала она. — Да. С ним. Тот же самый угол, те же самые руки, та же музыка... Потом всё сплыло. И счастье тоже — ушло, похоже. Он говорил. Он мне сам говорил: еле пережил. Я ведь обещала. Я ведь любила, главное. И вот — забыла.

— Это я. — У неё дёрнулись губы. — Это же я.

Девчонка Рыжа отшатнулась. Оттолкнула паренька — и не вежливо, по-настоящему, обеими руками, так, что он стукнулся спиной о диван. Он ещё что-то начал — «что такое, что случилось», — но она его уже не слышала. Потом метнулась назад, к столику, к сумке. Ещё мгновение — и рука.

Схватила телефон.

Экран краснел, как свёкла. Семь пропущенных. Потом ещё — счёт пошёл на второй круг. Восемь. Девять. Набрала, не глядя, пальцами, которые дрожали, как у швеи в первый день на машинке, когда игла идёт не туда, куда велят руки.

Гудок. Второй. Длинный, длинный, длинный...

— Аня? — Голос хриплый. Он не спал. Он пил и не спал.

И у неё душит плач — и слёзы, и бормотание, и «прости», и «идиотка», и «я сейчас», — а он, уже одеваясь, уже с ключами, говорит в трубку то единственное, что в такой момент вообще можно сказать:

— Приеду. Ты не плач.

Минуты потекли. Она сидела в тамбуре, у гардероба, и ревела так, как ревут не от обиды — от стыда. Слёзы шли ручьём, ручьём, ручьём, и мысли в ней ходили по кругу, как метель по двору:

— До чего дошла. До чего я дошла. Три недели счастья — и одну вечеринку, чтобы всё это почти сжечь. До чего дошли, Аня. До чего дошли.

Гардеробщица — немолодая, в синей накидке — посмотрела на неё не то с осуждением, не то с пониманием, и молча подвинула ей стул поближе к батарее. И этот стул — поближе к батарее — Аня потом запомнила на всю жизнь. Так запоминаются не советы. Так запоминаются жесты.

Серёга куда-то делся — вернее, его уже и не было в этой вселенной. Осталась сумка, куртка и дверь.

И вот — он. Широкие плечи в дверном проёме, куртка наспех, дыхание сбито, и глаза — тёмные, уставшие, живые.

Она рванула. С места, со всего этого вечера, с чужой руки на своей талии — к нему. Обняла. Согрелась — сразу, вся, как остывающий дом, в который вернули отопление. Обняла, протянулась всем своим маленьким упрямым телом и прошептала:

— А я к тебе. А я соскучилась.

_____________________________________________________

А у него всё было хуже. Гораздо хуже, чем у неё, потому что у него даже музыки не было.

Ну вот мой Ангел — ушла на вечеринку. Без меня. Без меня, без меня, без меня.

— А что тут делать? — Спросил я у чайника. Чайник промолчал. Приучен. — Без всякой заминки пришлось сказать: не против я. Не против, не против, не против. Лгун, между прочим. Хрестоматийный. Мне же можно в институте кафедры лжи открывать.

А давить не могу. И не даёт душа. Не хочу рулить — не из тех я пассажиров. И при этом беспокоюсь так, что уже час хожу по квартире, как часовой механизм: по кругу, по кругу, по кругу. Съел бутерброд — не заметил. Выпил чай — не заметил. Пытался взять гитару — заметил, что руки дрожат, и отложил. Гитара, между прочим, все три недели была в порядке. А сегодня — дрожат. Что за сюрприз. И не могу понять: она не чувствует разве, что так нельзя?

Она попросила — я согласился. А что делать было? «Не против?» — спросила она. А я лишь улыбался. Улыбался, как настоящий мужественный современный мужчина, у которого внутри в этот момент рвало Душу в клочья, — но улыбка, как надо, выдержала. Респект улыбке. Отдельным указом — отставка совести: она сегодня не справилась, ей положена смена и путёвка.

Так думал паренёк, сидя с бутылкой и мобилой.

Коньяк налил. Сигарету в зубы. Поплыл сигаретный смог, а в смоге — мысли:

— Неужто я стал терпилой? Я? Дан? Человек, который однажды объяснил начальнику цеха, что неправ он, начальник, а не чертёж? — Затянулся. — Ага, значит, не тот я. Значит, на любовь есть другие чертежи. Может, где-то в подвале лежит тот, по которому надо было меня собирать, а этот бракованный, с дефектом в разделе «терпение».

Налил ещё. Пепел на халат. Халат — мамин подарок, между прочим, у него теперь статус боевых потерь.

И снова мысли разум рвут:

…. Почему так всегда? …. Вот хорошо тебе. Даже ждут тебя, представляешь. Дают ключи, дают номер, дают воскресенье. …. Потом вдруг — раз. И снова та беда. Та самая, старая, с которой мы, я и ты, второй я, знакомы так давно, что уже с собственной памятью здороваемся по имени. …. Она. Тот вечер. Она — уходит, и я стою и улыбаюсь, потому что улыбка — единственное, что осталось работоспособным.

Ведь обещала отвечать?

Взял мобильный. Посмотрел.

Семь звонков. Неовеченных ею. Мои. Все мои, за вечер, с интервалами, как артиллерийская батарея трусливого полковника: стрелять — то есть звонить — мне расхотелось на середине каждого раза, и я всякий раз сбрасывал на третьем гудке, как школьник, боящийся сдать пустой лист.

— Семь, — сказал я в потолок. — Семь звонков, Дан. Символика, между прочим, библейская. Семь дней творил кто-то мир. Семь звонков — я творил свою дурь. И заметь: у Того-то хоть получилось. А у меня — семь пропущенных, коньяк и пепел на хате.

И как тут знать? Почему ответ не поспел? Иль правда говорят — не верь уж никому? Эмоции рулят, а я чего жду? Какую сейчас беду жду — воображаемую, собственноручно отлитую, по своим старым лекалам?

— Ревнив я, что ли? — Спросил я вслух. — Никогда не был. Всегда гордился: спокойный, паря, — считай, я самолёт, вылет — по расписанию. А Сердце говорит: нельзя. Не отпускай. А то беда. Душа кричит — ей больно. Так кричат не ревнивцы, так кричат те, кто уже один раз ранился и знает, как выглядит нож.

…. Мечта, Мечта, зачем же так? …. Звезда, Звезда, и снова знак? …. Тогда, тогда — и тоже так. …. Я говорил: давай с тобой вместе. Нет, не просил — я не умею просить. Я просто стоял рядом и надеялся, что ты со мной. …. И помню, как она тогда шагнула — от меня. Шагнула, и — споры? Нет, даже не споры. Тишина. Самая худшая женщина в моём мире: женщина, которая молчит, когда ты уже всё понял.

— Хватит. — Сказал я и вылил остаток в стакан. — Хватит, Дан. Ты опять собираешься сидеть и ждать. Надеяться и верить. Сколько можно — так мечтать? Зачем? Не стоит верить.

И тут я поймал себя на славной фразе: «не стоит верить». Красиво сказал. Даже афористично. У меня, между прочим, целая тетрадь таких — красивых, афористичных и пустых, как презерватив в день, когда он не понадобился.

Ведь если бы ждала — позвонила бы. Если бы хотела — ответила бы. Если бы дорожила, если бы любила — сама бы так решила и одна бы не поехала. Всё. Логика железная. Как в моём цеху. Проверено.

И он уж всё решил.

Отчаянно взглянул на бутылку — бутылка честно отводила глаза, она тут ни при чём. Подумал:

— Ну и не мил. Всё как всегда, Дан. Ты сплыл. Наверное — прощай. Я больше не прошу. И как тут ни решай — вот так я не хочу. Не хочу опять сидеть и ждать. Не хочу опять надеяться и верить. Не хочу. Не хочу. Не хочу.

Решение принято. На этом всё.

Отложил телефон в сторонку — отложил с такой торжественностью, будто хоронил. Минуту посидел по похоронному. Хмуро так посидел, с достоинством. И с достоинством же взял обратно.

Потому что был один последний раз. Последний — в этом жанре всегда есть последний, он же и есть сюжет.

Начал набирать. В последний раз. И выворачивая Душу наизнанку, выворачивая её так, как выворачивают карманы перед обыском — чтобы видно было: пусто, никого, приходите, забирайте:

«Привет, пока. И больше не звони. Забудь меня и будь счастлива. Так рассыпались Мечты — опять, опять, и совсем не мило».

Стер «и совсем не мило». Потом вернул. Потом стер всю последнюю строчку. Потом написал заново, но уже без мила:

«Привет, пока. И больше не звони. Забудь меня и будь счастлива».

Набрал. Палец завис над «отправить».

Ещё мгновение — и я отправлю. Вся моя гордость, вся моя заледеневшая мужская самодостаточность — в одну кнопку, весом в один грамм, а внутри — вся моя будущая зима. Ещё мгновение — и мерзлота, вечная моя, снова вернётся, теперь навсегда.

И телефон вдруг зазвонил.

Я поднял. Успел увидеть только её имя на экране — и то, что на том конце дышат, всхлипывают, и голос её тонет в плаче, как в проруби:

— Приезжай... — Слышу я. — Пожалуйста, приезжай... прости...

Слёзы. Душит плач.

— Приеду. Ты не плач. — Сказал я.

И уже стоял, и уже одевался, и уже не помнил, где у меня вторая обувь, потому что единственная обувь в этот вечер была у меня в груди.

А недосланное сообщение так и осталось лежать на экране — приветом из параллельной вселенной, в которой всё кончилось. Я его потом удалю. Сегодня — не сегодня, не важно.

______________________________________________________

И я сорвался. Полетел.

Такси ловил наугад, на ходу, рукой, всем своим остывающим телом. Первый проехал мимо — пустой, с объявлением о свободных местах на борту, и я успел подумать, что логистика этого города заточена специально против меня. Второй — тормознул. Влетел, выдохнул адрес, и мысли в такси шли ровно одним конвейером:

— Лишь бы успел. Успел, успел. Успел — и вот она. Мечта, Звезда, Рыжа.

Она ждала у выхода. Увидела — и влетела в машину следом за мной, как в прорубь, только с обратным знаком: не в холод — в тепло.

Уселась к мне на колени. Прижалась всем телом, обхватила за шею, уткнулась носом в куртку — и оттуда, из куртки, из моего, из родного теперь, — плакала и просила:

— Прости меня. Я дура. Я дура, да? — И подняла лицо — мокрое, веснушки плывут, глаза изумрудные и совершенно растерянные, как у ребёнка, который разбил мамину чашку и теперь не знает, жить ему или признаваться. — Поехали к тебе. Поехали. Хочу к тебе. Сейчас же. Немедленно.

— Сиди. — Я стянул с себя куртку и завернул её в неё, как в кокон. — Не немедленно. По правилам дорожного движения — немедленно, только после полной остановки.

Она всхлипнула. И — вот что удивительно — всхлипнула с намёком на смех. Уже хорошо.

Они рванули. Полетели по ночным улицам, по своим субботним двадцать третьим часам.

Она сидела на его коленях и согревалась — забирая его тепло, как будто возвращала в обратную сторону тот снег, в котором сама видела его Душу. Он обнимал. Они мечтали — вслух, взахлёб, о том, как будет летом, как поедут к ней домой, как купят настоящую швейную машинку, не маленькую, а большую, профессиональную, и как он будет носить на руках её первые коллекции, и как они...

— И машину подберём, — говорил он, — просторную, с большим багажником. Машинный багажник — это важно.

— Молчи. — Она ткнулась лбом ему в подбородок. — Ты сейчас всё равно ничего не решаешь. Ты сейчас обнимаешь.

— Это правда, — согласился он. — Решение отменяется. Обнимаю.

А наверху Судьба смеялась.

Нет, она не издевалась. Не подумайте. Она смеялась так, как смеются после страшного: от облегчения. От того, что снова Ангел чуть не нарвалась — и успела. Успела, Судьба, Судьба. Она стояла на своём надмирном тротуаре, в своём надмирном небе, и смеялась, и вытирала глаза — у богинь, между прочим, тоже бывают мокрые глаза, просто об этом не пишут в паспортах.

— Второй раз, — сказала она в пустоту. — Второй раз я чуть не ошиблась. Больше не будет. Клянусь всеми своими бывшими червонными сердцами — больше не будет.

Демон появился рядом — так же беззвучно, как исчез. Постоял. Посмотрел вниз, на такси, где паренёк обнимал свою Рыжу, и у него самого — как-то вдруг — спокойно на душе. Спокойно так, что даже воздух вокруг него перестал искриться. Впервые за вечер.

— Прости меня, — сказал Демон. Не Судьбе. Никому, вообще-то. Вселенной. — Я тебе тогда не поверил.

Судьба ничего не сказала. Просто взяла его за руку — и не отпускала. У небес свои способы просить прощения, и они дороже любых слов.

А внизу паренёк обнял свою Рыжу, прижал к себе, закрыл глаза — и как-то вдруг спокойно стало на душе. Так не бывает после такого вечера. Так не бывает вообще. Значит, бывает.

— Ты извини, — сказал он ей в волосы, — но больше я тебя не отпущу.

Она кивнула. Раз, два, три раза кивнула — так, что он насчитал всё своё будущее.

— Одна я не поеду больше. — Сказала она. — Ни на какую вечеринку. Ни в какую свободу. Одна я — всё. Понял? Всё.

— Понял. — Он погладил её по макушке. — А ещё я понял, что мне надо было не «не против» говорить, а «не поедешь». Но я, знаешь ли, гуманист. С поправкой на то, что сегодня ночью у меня уже был готов недосланный прощальный текст. Так что я гуманист с порохом.

Они обнялись. Целовались. Таксист лишь тихо улыбался в своё зеркало — и не в зеркало даже, а в свою память: он помнил, как в его прошлом всё вот так же осталось, осталось и разложилось по полкам, где уже не болит. И он был за них рад, искренне, по-стариковски рад, и быстренько, без ям и торможений, домчал. Ям вообще, кстати, в том районе не было — заскрипели поспевшие за ним снег и удача.

И долетели. Вышли. Замерли.

Стояли у его подъезда, у знакомого подъезда, и не шли. Просто стояли. Она — с сумкой, он — с ключами в кулаке, и ключи этот кулак пережимал, как пережимают лозу.

— Ты прости меня, — сказала она. — Я чуть опять не растоптала те Мечты. Свои. Твои. Наши. Но я не обманула здесь тебя. Я ничего не сделала. Я успела.

— Ещё чуть-чуть — и всё бы рухнуло. — Продолжала она, и голос у неё уже не плакал, а говорил — ровно и страшно, как говорят правду. — Но я смогла остановиться. Я оттолкнула его. Я схватила мобильный. Я позвонила тебе первой. Это ведь тоже — решение. Правда?

— Правда. — Он кивнул. — И это решение я ценю выше, чем все остальные, которые сегодня здесь были.

И потом вдруг побледнела. Побледнела вся — и поняла, в чём только что сумела тут признаться.

— Я была в шаге, — сказала она тихо. — В одном шаге. И знаешь, что самое страшное? Я ведь сама себе разрешила. Заранее. Ещё дома, перед зеркалом, с помадой. Я выдала себе пропуск. А ты, оказывается, сидел в это время и писал мне «забудь меня и будь счастлива». — Она посмотрела на него в упор. — Откуда ты знал? Откуда ты всё это знал?

— Я не знал, — сказал он. — Я просто живу с этим. Три года живу. Мерзлота она как вторая профессия — навык не теряется. И она не хочет уходить.

И снова — как в омут головой. Пустой тот взгляд. И ощущение прощания с Мечтой — прощания навсегда, того, что уже не откатить назад.

Она шагнула вдруг назад. От его подъезда, от его дверей, от всего этого вечера.

— Ладно, — сказала она. — Я пойду.

И горек был тот взгляд — такой горький, что хотелось просто сдохнуть, здесь и сейчас.

Но он поймал. Рукой — за запястье, лёгким движением, так, что она даже не упёрлась. И сказал:

— А я не отпущу.

И улыбнулся. Улыбнулся так, как умеет улыбаться человек, который три года не улыбался по-настоящему и за три недели отвыкнуть не успел.

Притянул к себе. И искупался в её волосах — так, как купаются в море после года на суше: с головой, целиком, до дна. Губами прикоснулся к той Мечте — к её шее, к тёплому живому месту под ухом, где пульс бьётся и говорит тебе на понятном только двоим языке.

И услышал то. Да — то. То самое... — Ах.

И Ангел замерла в руках. Не верила, что её простили. Что снова она — тут, в Мечтах, в его руках, в его подъезде, в его этой самой жизни, куда она сама чуть не вошла и сама же чуть не вышла.

И его руки — они тут же всё объяснили. Объяснили без слов, без объяснительных записок и без комиссий: что провинилась, конечно, она. Но наказание будет сладко.

И она согласна. Это ведь мечта.

— И ночи тут не жалко, — прошептала она. — Ночи у нас теперь не в дефиците.

Они пошли. Целовались на ходу — в лифте, на площадке, у двери, у замка, у порога. И Ангел улыбалась от Души — той самой улыбкой, от которой он в первый вечер забыл, где у него ключи. На этот раз ключи у него, кстати, были — но он их всё равно не нашёл с первого раза, и Аня, засмеявшись, взяла у него из руки пакет и подождала, и у порога, в полутьме, она шепнула:

— Ты меня теперь не отпускаешь, да?

— Не отпускаю, — сказал он.

— И не отпустишь?

— И не отпущу.

— А если я опять буду дурой?

— Я буду дурней, — сказал он. — Это, между прочим, единственное, в чём я по-настоящему конкурентоспособен.

Она ведь поняла. Поняла, что ещё чуть-чуть — и потеряла бы Мечту. И теперь держалась за неё обеими руками.

Они дошли.

Зашли — и вихрем страсти сорвало. Одежду и запреты разом — вся лишняя драматургия этого вечера пошла под вентилятор. И их сейчас ну просто прорвало. И было всё прекрасно.

Она была голодна после того вечера — не по еде, а по нему, и сходила с ума всем, что у неё было: губами, ладонями, взглядом, телом. Прижималась так, будто хотела проверить, настоящий ли он, и — настоящий, тёплый, живой, весь тут. И он отвечал ей тем же — тем, что он и есть тот единственный мужчина, к которому она сегодня сбежала из угла с дешёвым бархатным диванчиком. Он это ей говорил не словами — руками. Руками, которыми три часа назад чуть не нажал «отправить». И эти руки сейчас — тихо, безудержно, трепетно — просили прощения у неё за то, что чуть не отписались.

И она слышала. Она вообще всё слышала — даже то, что он не сказал.

— Не отпускаешь, — прошептала она в его плечо. — Не отпускаешь. Не отпускаешь.

— Не отпускаю, — отвечал он в её рыжие волосы. — Не отпускаю. Не отпущу.

Было так прекрасно, что даже сосед сверху — и тот на этот раз не постучал. Знал, что ли, чем дело кончится, предусмотрительный.

Прошло время — она не знала, сколько. Час? Два? Время, в таких помещениях течёт по другим правилам.

Потом сидели на кухне. Плед — на двоих, чайник — на плите, чайник, между прочим, свистел уже третий раз и никто не шёл, потому что мы были заняты важным делом: просто, просто целовались — в перерывах между «да» и между словами. Её волосы пахли солнцем, которого на улице не было, — значит, она принесла его с собой, вопрос закрыт. На столе стояла недопитая рюмка из того, самого первого коньяка, — и она, деловито пододвинув её к себе, выпила до дна и поставила на место, как на щитке бросают гильзу.

— За что? — Спросил он.

— За то, что я дура. — Она серьёзно посмотрела. — И за то, что ты — нет.

— Договорились. — Он наклонился и прикоснулся губами к её веснушке. Одной. Самой большой, той, что над бровью. — А это — за то, что я ещё раз чуть не отправил то сообщение. Мне его теперь жалко.

— Покажи, — сказала она.

Он достал мобильный, открыл. Она прочитала — «привет, пока. и больше не звони. забудь меня и будь счастлива» — и вдруг вся подобралась, сжалась, как смятый лоскут, и слёзы выступили опять, только уже тихие, без всхлипов.

— Удали, — сказала она.

— Договор есть договор. — Он стёр. Одним касанием. И экран опустел так же легко, как легчает рука, когда отпускаешь то, что всё равно не удержишь.

— И знаешь, что я поняла сегодня? — Она подняла голову. Веснушки в свете уличного фонаря через штору смотрелись так, будто она вся состояла из маленьких золотых монет, и все они сегодня — до единой — вернулись на место. — Что я боялась не этой вечеринки. Я боялась, что мне слишком хорошо. Что так не бывает. Что за всё хорошее потом выставляют счёт, и я не потяну.

— А теперь?

— А теперь я решила, что по счёту буду платить я. Сама. По частям. В рассрочку. — Она поцеловала его в подбородок. — Первым платежом сегодня — эта ночь. Дальше — по мере поступления.

— Договор есть договор, — сказал он серьёзно. — Я юрист в душе. У меня в душе вообще весь отдел юристов, и все они сегодня вышли на обед.

Она засмеялась — тихо, в его грудь, и этот смех прокатился у него внутри, как тёплый ток по проводам.

И потом, уже почти засыпая, она прошептала:

— Больше никаких «я пойду». Я поняла. Я теперь никуда не пойду. Отсюда не уходят.

И он лежал, гладил её по волосам и думал:

— Ну вот и всё. Ну вот и дома. Ну вот и я — не один. Со мной теперь Мечта. Со мной теперь Звезда.

А где-то наверху Судьба смотрела на это всё и в первый раз за очень долгое время улыбалась без иронии.

— Ну вот и славно, — сказала она.

И погасила свет.