Второй Шанс: Трио

Пролог: Все изменилось.

Часть 0

Класс. Самый обыкновенный класс, наполненный учениками старшей школы, в которых уже третий год как зреет осознание приближающейся взрослой жизни. Уроки неумолимо подходили к завершению, стрелки на часах давно перевалили за четыре, и в воздухе витала расслабляющая тревога конца дня — пора было собираться домой или же направляться на клубные занятия.

Кто — так, кто — иначе.

— Эй, Хару, сегодня поможешь нам в клубе? — поинтересовался Такэо, вальяжно опускаясь не на стул, как полагалось, а прямо на соседнюю парту, будто демонстрируя свое пренебрежение к установленному порядку. — Вчера ты отказался, сказав, что завтра обязательно поможешь. Ну что, сдержишь обещание? — его голос прозвучал с неожиданной настойчивостью, от которой веяло странной смесью игривости и подспудного давления.

Харуки глубоко выдохнул, украдкой посмотрев на его вечно самодовольную физиономию, в которой с первого взгляда читалось слово легкомысленный.

Вчера, а точнее уже сегодня, он снова не сомкнул глаз до самого рассвета: играл в видеоигры в наушниках, пока весь дом спал. Он просидел так до пяти утра и уснул прямо за клавиатурой. Разбудила его старшая сестра: ей нужно было в школу, а оставить его в таком состоянии она не могла. Если бы не она, неизвестно, сколько раз он ещё проспал бы занятия.

После продолжительного, внутренно утяжелённого раздумья, Харуки нехотя кивнул. Пообещал — значит, надо. Работа, впрочем, не предполагала ничего грандиозного: лишь привести в порядок помещение. Клуб, в который вступил Такэо, был недавно учреждён и всё ещё пребывал в состоянии организационного хаоса — их комната скорее напоминала склад, чем функциональное пространство для внеклассной деятельности.

И в тот самый момент, когда слова ещё витали в воздухе, к их разговору присоединилась Аяка, услышавшая последние реплики.

— Так ты всё-таки согласился? — уточнила она, подходя ближе.

— Да, всё-таки пообещал, — с лёгкой усталостью в тоне ответил он, снова тяжело вздохнув. — Так что, домой вернусь поздно.

— Эй, а может, тогда всем вместе пойдём? — предложила она, прикидывая расписание. — У меня тоже дела в клубе, и я, скорее всего, задержусь.

— Да! — тут же с энтузиазмом воскликнул Такэо. — Пойдём втроём, как в старые добрые времена!

— Не говори так, будто нам по сорок лет! — с деланным возмущением воскликнул Харуки. — Мы с тобой ещё вполне молоды, чтобы не говорить такими фразами.

— Эй, а как же я?! — вспыхнула Аяка. — Я, по-твоему, уже не молодая?!

Харуки на миг задержал взгляд на её лице, затем небрежно скользнул глазами по её фигуре, будто оценивая что-то, и тут же демонстративно отвернулся, тихо фыркнув.

Аяка заметила этот многозначительный взгляд, а также жест, слишком красноречивый в своей нарочитой небрежности, и, мгновенно всё поняв, бросила язвительный, но остроумный контр-аргумент:

— Хики-задрот, заседающий за играми до пяти утра, смеет намекать, что я старая? Да уж, дождаться от тебя комплимента — проще умереть от тоски. — сказала она, и, элегантно хмыкнув, развернулась на туфлях, не забыв эффектно топнуть в знак финального акцента, и устремилась к выходу.

— Эй! Кто тут ещё хики-задрот?! Слышь, старушка! — выкрикнул он ей вслед, но она уже скрылась за дверью, оставив после себя лишь лёгкий шлейф парфюма.

Такэо, наблюдая за этим спектаклем, криво усмехнулся: он, как и большинство учеников класса, уже привык к подобным сценам. По сути, это был обычный обмен любезностями между братом и сестрой.

Когда все клубные дела наконец подошли к концу, на школьный двор уже опустились сумерки. Трое друзей — Аяка, Харуки и Такэо — вновь собрались у ворот школы и без лишних слов двинулись домой, шаг в шаг, будто в детстве.

— Устала-а-а… — простонала Аяка, широко зевнув и потянувшись, хрустя утомлёнными суставами.

— Что и следовало ожидать от старухи, — моментально поддел её Харуки, сдержанно хихикнув.

— А я-то удивлена, что такой домашний картофель вообще способен передвигаться после физической работы, — парировала она. — Ты же хуже дряхлой старушки. Бээ! — заявила она, высунув язык и показав средний палец.

— Жаль, что ты — бабка. Стариков, знаешь ли, не бьют. — хладнокровно отрезал Харуки, не сбавляя шаг.

— Да ты и один на один с настоящей бабкой не справишься. Отпинает тебя так, что тапки забудешь! — метко подловила она, как всегда, с иронией на острие языка.

— Ну, с такой гориллой, как ты, и взрослый мужик не совладает… — буркнул он уныло, понимая, что ответ слабоват, но слишком устал, чтобы искать лучшее.

Аяка метнула в него испепеляющий взгляд. Харуки сразу понял: пора либо бежать, либо прятаться — третьего не дано.

— Такэо-о-о! Спасай! На меня надвигается бешеная горилла! — завопил он, прячась за ним, как за живым щитом.

— Эй-эй! Только не втягивай меня в вашу маленькую войну! — запротестовал тот, стараясь отстраниться.

И всё же, несмотря на бесконечные поддразнивания и перепалки, путь домой продолжался. Расстояние было средним: не близким, но и не слишком длинным — обычно оно казалось бы более долгим. Но в этот вечер время словно летело, ускользая сквозь пальцы.

До дома оставалось рукой подать, когда Такэо внезапно замедлил шаг и произнёс:

— Ребята…

— Что? — почти в унисон отозвались Харуки и Аяка, поворачиваясь к нему.

Он поднял руку и указал пальцем куда-то вперёд, в тускло освещённую улицу.

— Там… вдалеке… чёрный туман…

— Какой ещё туман? — настороженно спросил Харуки, инстинктивно напрягаясь. — Ты что, пытаешься нас напугать?

— Если это розыгрыш, то ты худший шутник в этом районе, — добавила Аяка с усмешкой, скрестив руки на груди.

Но Такэо не ответил. Он продолжал смотреть вперёд, словно оцепеневший от ужаса. Его лицо побледнело до мертвенной белизны, зрачки расширились, а на лбу выступил холодный пот.

В следующее мгновение по улице пронёсся странный звук, будто порыв ветра, разрезающий тишину. Шорох казался неестественным, будто само пространство сдвинулось. От внезапного порыва воздуха юбка Аяки чуть не взвилась вверх, но она успела схватиться за подол и удержать приличия. Лёгкий возглас ой! вырвался у неё скорее от неожиданности, чем от смущения.

Однако спустя секунду со всех сторон — из переулков, подворотен, даже с крыш зданий — начал выползать густой чёрный дым. Он распространялся пугающе быстро, будто мстил им за что-то непрощённое.

Только теперь друзья осознали, что ситуация выходит за рамки обычного.

— Эй! Очнись! Бежим! — выкрикнул Харуки, схватив Такэо за руку и потянув его за собой. Аяка без лишних слов рванула следом.

Они мчались обратно, в сторону школы. Дым продолжал надвигаться, неумолимо сжимая кольцо. В этот момент Харуки, не сбавляя шага, оглянулся и почувствовал ледяную тревогу.

Улицы пусты… — отозвалось в его сознании, холодной строкой отрезвляющей мысли.

И действительно: нигде — ни на одной лавке, ни в одном окне, ни в тени деревьев — не было ни единого человека. Ни машины, ни шагов, ни звука. А ведь был ещё только вечер — то самое время, когда жизнь на улицах обычно кипит, когда люди возвращаются с работы, дети играют во дворах, а воздух наполнен шумом и запахами ужина.

А теперь — ничего. Только шаги. Только дым.

Бежать становилось всё труднее — не из-за усталости, а из-за гнетущего ощущения. Оно словно опутывало сердце, вползало под кожу, лишало воли. Безысходность. Давящее, липкое, иррациональное чувство конца.

И вдруг впереди появилась такая же чёрная дымка. Она заволокла улицу целиком, не оставив ни намёка на просвет. Позади было то же самое.

Они остановились. Им некуда было бежать.

Молча они прижались друг к другу, втроём, как в последний раз. Они не знали, что происходит, но инстинкт кричал: это зло. Это нечто, от чего нет спасения.

Чёрный дым сомкнулся вокруг них, окутал, поглотил. И они исчезли — как будто их никогда не существовало. Словно их вырезали из этой реальности под покровом вечернего солнца и перенесли…

…в иное место, утратив старое.

Часть 1

Первое, что предстало перед их глазами, — странное место, погружённое во тьму. Почти лишённое источников света, оно навевало ощущение чуждости и безмолвной угрозы. Лишь несколько объектов нарушал эту вязкую темноту.

Перед ними возвышались девять фигур в белоснежных балахонах. В руках у каждого лежали книги — древние, массивные, будто высеченные из пергамента и тайны. Из страниц этих книг вырывались символы — сияющие глифы, витиеватые знаки, непостижимые и эфемерные. Они окружили троих новоприбывших плавным вихрем, будто подчиняясь какому-то сокровенному ритуалу. Зрелище было мистическим и сюрреалистичным: символы испускали мягкое, пульсирующее сияние, пока не начали поочерёдно рассыпаться в светящиеся частицы, исчезая подобно туманному сну.

Их свет был единственным источником освещения, и с их исчезновением тьма вновь заполнила пространство. Затем — как по команде — все девять закрыли свои книги с глухим звуком, будто обрывая нить магического действия. Один из них выступил вперёд и заговорил:

— Приветствую вас, иномирцы, — произнёс он гортанным, немного величественным голосом, в котором звучали и уверенность, и скрытая настороженность.

Трое стояли неподвижно, скованные ощущением нереальности происходящего: они не могли ни заговорить, ни шевельнуться — только наблюдали и пытались понять то, что всё ещё ускользало от них. Повисла долгая, тяжёлая пауза. Наконец он снова спросил:

— Вы меня понимаете?

Но они по-прежнему молчали, застыв, как истуканы. В сознании говорящего зародилось сомнение — быть может, призыв прошёл не так, как нужно. Возможно, сбой — нередкий в искажённых арканах — исказил их восприятие. Хотя прежде подобного не случалось.

Их лица оставались выражением неподдельного изумления — будто разум еще сопротивлялся признанию новой реальности. Возможно, они не до конца осознавали, что произошёл переход. Или не могли принять этого до конца.

Лучшее, что можно было сделать — предоставить им немного времени. Он чуть наклонился вперёд, будто в извинении, и обратился к остальным:

— Дайте им время.

Все безмолвно кивнули и начали подниматься по широкой, резной лестнице, скрываясь в мраке, оставив иномирцев наедине с собственными мыслями.

И только тогда они наконец вдохнули — впервые за всё время. Глубоко, жадно, словно вынырнули из глубины.

— Что это вообще было?.. — первой нарушила молчание Аяка, рухнув прямо на холодный, гладкий мраморный пол. Ее голос дрожал от напряжения. Ноги, заметно дрожавшие с самого начала, не выдержали. Была ли это реакция на страх, или что-то более глубокое, физиологическое?

— Вы… вы тоже это почувствовали?.. — голос Харуки был хриплым, будто проклёвывался сквозь спазм.

— Что именно? — отозвалась Аяка, всё ещё сидя на полу, обхватив себя за плечи.

— То чувство… перед тем, как оказаться здесь. — Он замер, подбирая слова, потом сказал: — Тело будто разрывает изнутри. Каждый атом в огне, каждая клетка в агонии. Органы сдавливает, зрение пропадает, будто глаза вырывают...

— Нет… я ничего такого не почувствовала. Всё произошло мгновенно. Как только чёрный дым окутал нас, я… я открыла глаза, и мы уже здесь. А ты, Такэо?.. — спросила она, повернувшись к нему. Что-то в нём показалось ей пугающе непривычным.

Взгляд Такэо был устремлён вниз, глаза пусты и затуманены. Его руки и ноги подрагивали — неестественно, судорожно. Нижняя челюсть дрожала, будто обмороженная. Не выдержав, он рухнул на пол. Его тело начало содрогаться в неуправляемых конвульсиях. Глаза закатились, изо рта хлынула пена — густая, словно он обезумел.

— Такэо! — закричал Харуки, подскочив к другу. — Эй! Эй, ты слышишь меня?!

Он подхватил его голову, осторожно приподнял, но никакой реакции не последовало. Его самого трясло — от страха, от паники. Аяка застыла, будто парализованная ужасом. Ноги словно вросли в пол. Мысли распались, превратились в обрывки.

Это… это припадок?

Такэо продолжал захлёбываться. Его тело выгибалось дугой, конечности сжимались от мощных мышечных спазмов.

Судороги?.. — лихорадочно размышлял Харуки. Он пытался действовать, но паника теснила разум. Его друг умирал — прямо у него на руках. Он не знал, как помочь. Он был бессилен. Абсолютно.

— Мать твою… мать твою… мать твою… — он прикусил губу и, дрожа, сорвал с себя пиджак, комкая его в грубый валик. Подложил под голову Такэо и уложил его набок, чтобы рвота и слюна не перекрыли дыхательные пути.

— Позови кого-нибудь! Быстро! — крикнул он, бросив взгляд на Аяку. Но она не реагировала. Сидела, дрожащая, в оцепенении. — Позови на помощь! АЯКА! — взревел он с новой силой, и она дернулась, как от удара.

Глаза её заметались, не находя опоры. Она не понимала, что делать. Не понимала, куда идти, какие слова он произносит. Всё вокруг — нереальное, чуждое. Внутри неё всё кричало — отчаянием, страхом, параличом.

— Не стой столбом! Действуй! Аяка! Чёрт тебя побери!

Его голос с трудом пробился сквозь её мысленный шум. Сжав зубы, еле соображая, она встала и бросилась к лестнице. Мир стал вязким, как сон. Звуки будто застопорились, обострились, размазались. Мысли спутались, превратившись в смазанную вереницу образов. Но одно было ясно: если не двигаться — он умрёт.

На верхней площадке, возле выхода, стояла девушка. На вид — юная, но сейчас любая помощь была бесценной. Абсолютно любая.

— Помогите… — прошептала Аяка, с трудом выдавив слова. — Там… там мой друг…

Она не смогла подобрать правильных слов. Просто схватила незнакомку за руку и потащила за собой.

— Куда вы меня ведёте, девушка?! — с возмущением отозвалась та, но не вырывалась слишком активно.

— П‑прошу… помогите… мой друг умирает!.. — наконец прорвалось сквозь её отчаяние.

Незнакомка встретилась с ней взглядом. В глазах Аяки плескались хаос, мольба, смертельная тревога. Она всё поняла без слов. И пошла за ней, ведь они находились во дворце, а значит, угрозы быть не могло.

Они спустились вниз. Там она увидела двоих: один бился в конвульсиях, второй, судя по всему, пытался ему помочь.

— Отойдите. Дайте мне осмотреть его, — спокойно, но властно сказала незнакомка.

Харуки на секунду замер, затем инстинктивно отступил в сторону. Она подошла к Такэо, положила руку ему на запястье, закрыла глаза и прошептала:

— Имя и молитва… Первомыслительница Сератия, что врачует плоть, душу и мысль. Благослови это тело покоем. Умиротвори страдание. Исцеление.

Яркий свет разлился по комнате. Он был мягок, как прикосновение матери, и в то же время исполнен силы. Он согревал, защищал, обволакивал. Свет исходил от неё и окутывал Такэо, будто вуаль из благодати.

Через несколько мгновений судороги начали утихать. Такэо затих, дыхание его выровнялось. Он начал приходить в себя.

Харуки отступил на шаг и провёл рукой по глазам, пытаясь унять слёзы. Он посмотрел на Аяку — она всё ещё дрожала, словно под ударом внутренней бури. Он подошёл к ней, обнял — не как брат, а как человек, который был с ней в аду. По её щекам потекли слёзы. И, уткнувшись в грудь брата, она разрыдалась — тихо, но пронзительно, наконец позволив себе отпустить боль.

Сначала Такэо просто лежал неподвижно на мраморном полу. Его глаза, безжизненно бледные, будто лишились всякой искры, словно душа, обитавшая в этом теле, покинула его. Он смотрел прямо в пустоту, и в этом взгляде не было ни осознания, ни реакции. Просто пустое, невыразимо тревожное ничто.

Прошло несколько томительных минут. Неожиданно он медленно повернул голову и посмотрел на Аяку. Девушка вздрогнула, встретившись с этим пустым, туманным взглядом — словно он видел её, но не видел вовсе.

Такэо пошевелился, намереваясь приподняться, но целительница резко вмешалась.

— Вам категорически нельзя вставать, — строго произнесла она, сдержанно, но решительно попытавшись остановить его движением руки.

Но он, будто и не слышал её слов, продолжал подниматься, будто ведомый чем-то посторонним. В его речи появился бессвязный бред:

— Хочу домой… к ним… — произнёс он с блеклой, болезненной тоской. — Аяка… зачем ты там стоишь? Разве ты должна стоять… там?

Он медленно повернул голову в сторону целительницы, глаза его странно затуманились, лицо исказилось.

— Что ты делаешь?.. Кто ты?.. Что с твоим лицом?.. Оно…

Он не закончил. Целительница — Май — молча положила ладонь ему на лоб и прошептала нечто неразличимое. Мгновенно веки Такэо дрогнули, и он вновь погрузился в сон.

— Ч‑что ты с ним сделала?! — вскрикнул Харуки, инстинктивно дёрнувшись.

— Успокойтесь, — ответила Май ровным, почти безэмоциональным голосом. — Я лишь ввела его в искусственный сон. Его нейросистема — в глубокой дизрегуляции. Если не усыпить его, возможна катастрофическая перегрузка, вплоть до разрушения психики. Как я понимаю, вы — новые иномирцы?

— Иномирцы?.. — переспросил Харуки, ошарашенно. — Я не знаю, где мы… не знаю, как мы сюда попали… не знаю, что с моим другом… Я вообще не понимаю, что здесь происходит. Мы хоть в Японии? Или это сон? Или ад?.. Я больше ни в чём не могу быть уверен. Даже в тебе.

— Это разумно, — тихо отозвалась Май. — Слепая вера редко ведёт к добру. Но видеть коварство повсюду — тоже нездоровый путь.

— Тогда скажи чётко: где мы?

— Вы в ином мире. Это Империя Доменика. Вы — иномирцы, призванные сегодня ночью. Я — целительница. Меня зовут Май. Приятно познакомиться.

Харуки продолжал смотреть на неё, не сводя глаз, словно надеясь найти в её лице хоть намёк на ложь. Затем, слегка смягчив тон, спросил:

— Что произошло с моим другом?

— Вероятнее всего, при скачке между мирами его нервная система подверглась мощному стрессовому сжатию: будто десятилетие неврологического напряжения обрушилось на него за одно мгновение.

— Почему с нами всё в порядке?

— Возможно, у вашего друга есть болезнь. Или он просто не адаптирован к межмировому переносу. — ответила Май.

— Эпилепсия?.. — прошептал Харуки почти беззвучно.

Но он… он ведь никогда не говорил об этом. Он бы сказал…

— Понятно… — выдохнул он. — Сколько он будет спать?

— Столько, сколько потребуется, чтобы организм полностью восстановил равновесие. Я лишь выровняла потоки энергии. Остальное зависит от его жизненных сил.

— Ясно…

На этом диалог угас, уступив место тишине. Май оглядел новоприбывших с некоторым аналитическим интересом.

Парень, разговаривавший с ней, — сгорбленная фигура, чёрные спутанные волосы, тёмные глаза. Незаправленная рубашка, простые брюки. Лицо обычное, ничем не примечательное, кроме глаз — слишком внимательных для его возраста.

Спящий юноша выглядел благороднее: тёмно-русые волосы, спокойные черты лица, чёрный костюм. Пропорции его лица были удивительно сбалансированы, почти идеальны.

Девушка обладала выразительной красотой. Тёмные густые волосы, карие глаза — глубокие и тревожные. Белая блузка, тёмная юбка, чёрный бант. Черты лица тонкие, вылепленные с осторожной точностью

Сама Май выглядела так, будто сошла со страниц древнего мифа. Белоснежные одеяния напоминали облачение жрицы, волосы ниспадали волнами того же цвета, а ярко-золотые глаза сияли в полумраке с пугающим благородством. В ней всё было величественно — от жестов до походки. Фигуру полностью скрывала ткань, ни клочка кожи не было видно, кроме лица. Даже стоя, она источала ауру неприступного спокойствия и ритуальной строгости.

Харуки, пусть и не хотел признаться себе в этом, был поражён её внешностью. Он осознал это лишь теперь, когда первые волнения улеглись. Весь её облик был почти сюрреалистическим — словно она принадлежала не просто другому миру, но и другой реальности. Мягкие черты, нечеловеческие цвета волос и глаз — всё это вызывало одновременно трепет и настороженность.

Аяка всё это время не отходила от брата ни на шаг. Она стояла рядом, оберегающая, невидимая стена.

— Значит, ты у нас целительница? — наконец спросил Харуки.

— Да, я жрица и целительница. Служу в Храме Святой Серторий — том, что был благословлён Первомыслительницей Сератией.

Харуки с трудом уловил половину слов. Жрица? Храм? Первомыслительница? Это звучало как нечто религиозное, но странное.

— Значит… ты религиозна? Вы поклоняетесь какому-то богу?

— Богу?.. — переспросила она, слегка приподняв брови в удивлении.

— Да. Бог. Божественная сущность, высшее существо… разве ваш храм не об этом?

— Я впервые слышу это слово. Хотя… — она задумалась. — Ранее некоторые другие иномирцы тоже употребляли его. Но я так и не поняла его смысла.

— Ты… ты не знаешь, что такое бог?! — Харуки замер, ошеломлённый. Это было трудно осознать. Слово бог — одно из самых фундаментальных понятий для человеческой культуры, даже для атеиста.

— Тогда… кому вы поклоняетесь? — спросил он, не в силах удержать вспыхнувший интерес.

— Мы — особенно Храм Святой Серторий — поклоняемся Первомыслительнице Сератии, — произнесла Май, сцепив руки в молитвенном жесте. — Она — та, что ведает всеми началами. Та, кто даровала нам знание, свет, способность к исцелению. Её сияние однажды озарило землю, и в нём мы нашли путь.

Значит, концепт «бога» здесь трансформирован… или заменён. Возможно, это локальная религия, где «Первомыслительница» — эквивалент нашего Бога. Или даже больше — архетип. Но, возможно, в других регионах этого мира имя и роль «бога» сохранились.

Мысли Харуки текли быстро, аналитически, но он сам понимал — сейчас не время для философствований. Самое главное — Такэо. И Аяка. У неё с детства слабая психика, особенно к вещам, связанным со страхом и неизвестностью.

Он сделал выбор — ждать. Ждать, когда вновь появятся те загадочные девять в белых балахонах. Они вернутся. Он был уверен. Особенно после слов Май.

Часть 2

Прошло несколько дней — точнее, три. Всё более-менее нормализовалось. Но Харуки по-прежнему не в состоянии смириться с фактом: они в ином мире. Он просто отказывается верить, несмотря на то, что стоит здесь, ощущает под ногами землю, может видеть, слышать, чувствовать, касаться. Все сенсорные сигналы, передающиеся его нервной системой, абсолютно реалистичны. Это не иллюзия. Не сон.

После случая с Такэо у них троих состоялся откровенный разговор, в ходе которого выяснилась правда: у Такэо наследственное заболевание — эпилепсия, передавшаяся по материнской линии. Мать умерла от той же болезни. Ему было нелегко об этом говорить, поэтому собеседники не стали углубляться в тему, оставив всё как есть, из уважения к нему.

Как позже признался сам Такэо, последний приступ случился три года назад и с тех пор больше не повторялся. Поэтому он никак не мог предвидеть произошедшее. Очнулся он лишь недавно, после того как проспал почти сутки. К вечеру второго дня он пришёл в сознание, но вставать ему пока запрещали: требовалось дальнейшее восстановление.

Местные лекари, как выяснилось, не знали этой формы болезни: их знания в неврологии оказались ограничены, и полноценное лечение они назначить не смогли. Однако они предположили, что недуг имеет нейрогенную природу — связан с нарушением работы центральной нервной системы. Если это так, его, возможно, удастся купировать или даже вылечить.

Так заявили специалисты этого мира.

Но возможно ли это в действительности?

В прошлом мире не существовало методов радикального излечения столь глубоко укоренившейся патологии. Хотя общий уровень медицинского прогресса был достаточно высоким, особенно в области фармакотерапии и нейрофизиологии. Как рассказывал сам Такэо, он обращался к множеству врачей, но вся терапия сводилась к назначению противосудорожных препаратов, режиму минимизации стрессов, нормализации сна и питания. Эффективного, каузального лечения никто предложить не смог.

А здесь это правда возможно?

Харуки не особенно верил в это. Мир, в который они попали, по его наблюдениям, не так технологически развит, как прежний. Что уж говорить о медицине, требующей точности, лабораторных исследований, аппаратной диагностики… Но тут он вспомнил про Май. Девушка, обладая какой-то магической техникой — он не знал, как это ещё назвать, — спасла Такэо в момент приступа, просто наложив руки, без всяких препаратов и инструментов.

Магия? — подумал он и поднял взгляд к небу.

Сейчас, по словам сопровождающих, он находился во Дворце Императора — в самом сердце королевского замка. Он сидел в саду в центре замка: открытом пространстве, обнесённом стенами, своего рода закрытом саду, исполненном умиротворения. Здесь царила изысканная гармония: диковинные, ранее не встречавшиеся растения, яркие, причудливо окрашенные цветы и множество деталей, словно сошедших со страниц старинных ботанических трактатов. По периметру располагались скамьи, органично вписанные в ландшафт, словно продолжение самого сада.

И вот, сидя на одной из таких скамеек, он погрузился в размышления о новом мире. Снова и снова возвращаясь мыслями к нему, будто надеясь через мысль пробудить понимание.

Император, как ему сообщили, пока не готов принять их. Дела государственной важности отнимают всё его внимание.

Ну и чёрт с ним… — безразлично подумал он.

Хочет он с ними встретиться или нет — какая, по сути, разница? Сам Харуки не испытывал ни малейшего желания кого-либо видеть.

Сейчас он был глубоко погружён в себя. Не до конца осознавая это, он отталкивал окружающих, будто хотел остаться один на один с собой. Он пытался принять что-то внутри себя — возможно, сам факт того, что попал в новый мир, а возможно, нечто более важное: осознание того, что он больше никогда не увидит друзей, родных, не вернётся к тем спокойным вечерам, когда сидел дома, погружённый в игры — то за консолью, то за компьютером.

Почему?

Он сам не мог ответить.

Почему всё должно быть так тяжело?

Потому что...

Потому что он боялся перемен.

Рутина — это уютный кокон. Она проста, потому что предсказуема. Жизнь разворачивается по сценарию, где каждая сцена прописана заранее. Он знал, что будет завтра, послезавтра и даже через неделю. Это был его континуум обыденности:

Школа — дом — игры — сон.

Школа — дом — игры — сон…

И так — изо дня в день, из месяца в месяц, как бесконечная петля Мёбиуса.

Но новое всегда страшно, потому что оно неопределённо. Ты не знаешь, что случится завтра. Или через час. Это как играть в рулетку с закрытыми глазами: не знаешь, выиграешь или проиграешь.

А когда на кону — твоя собственная жизнь, сама идея становится пугающей до иррациональности.

Новое — пугает.

Но, возможно, ещё страшнее — если нового никогда не будет.

Новый день. Прошлый вечер.

Новая жизнь. Старое прошлое.

Часть 3

Прошёл ещё один день, и вот все трое стояли перед Императором.

Удивительно… Мы вовсе не в каком-то величественном тронном зале, — отметил про себя Харуки, бегло окинув взглядом помещение.

И действительно, это место куда больше походило на уютную гостиную. Комната была не особенно просторной: два кресла из насыщенно-красной шерсти, длинный стол, вытесанный, а точнее — отполированный из цельного камня. Несколько картин украшали стены. Окно с тонкими рамами открывало вид прямо на сад — тот самый, где вчера Харуки предавался раздумьям.

— Ну-ну, чего же вы стоите? Садитесь, прошу, — произнёс Император с таким добродушным и располагающим тоном, что все трое невольно переглянулись, едва скрывая удивление.

Сам Император выглядел на удивление молодо — определённо, моложе тридцати, как подумал Такэо.

А вот Аяка…

Ах, какой же он красавчик! — восторженно вскрикнула она про себя.

Да, Император мог бы сойти за эталон фэнтезийной привлекательности. Его волосы — тёмно-фиолетовые, средней длины, мягко волнистые, с подчёркнутым объёмом и асимметричной прядью, спадавшей на лоб, — выглядели безупречно. В образе ощущалась продуманная небрежность, свойственная аристократам или романтическим героям восточных новелл. Он будто сошёл со страниц модной корейской манхвы.

Одет он был...

Э-э... футболка?.. — Харуки заметно удивился.

Да, на Императоре и правда была обычная футболка, поверх которой — алый плащ с оторочкой из белоснежного меха. Брюки с белыми лампасами, по фасону — вероятно, от парадного костюма. На ногах — классические туфли.

— Возможно, услышав слово император, вы ожидали увидеть величественную фигуру: статную, монументальную. Увы, реальность нередко разбивает ожидания, не так ли? — произнёс он с лукавой полуулыбкой. — Честно говоря, всё это парадное облачение вызывает у меня искреннее раздражение. Тяжёлое, неудобное, да ещё и душит. Ваша же одежда, напротив, практична и легка. — Он указал на них пальцем, словно подтверждая свои слова.

О чем он?.. — не сразу понял Харуки.

— Да, ваша одежда из иного мира весьма удобна и лаконична. Откуда я это знаю? Видите ли, вы вовсе не первые, кто попал в этот мир. И, скорее всего, не последние. — Он сделал жест рукой. — Налей-ка нам чаю, — обратился он к девушке, стоявшей рядом.

Разумеется, Император находился не один. Слева от него застыл воин — явно не просто охранник, а профессиональный страж. Он держал копьё, а тело его было полностью закованно в добротные стальные латы.

Спустя несколько мгновений трое гостей наконец уселись напротив. Вскоре появилась та самая девушка с изящным серебряным подносом, на котором аккуратно стояли четыре чашки... а затем и пятая.

Харуки, поборов лёгкое волнение, осмелился спросить:

— А... кто-то ещё присоединится?

— Да, моя дорогая супругa скоро подойдёт. Ей тоже не терпится взглянуть на новых гостей из иного мира.

Харуки молча кивнул.

— Но пока мы в ожидании, можете задавать любые вопросы. Я охотно отвечу. — Император внимательно вгляделся в их лица. — Не бойтесь, говорите свободно. Формальности не обязательны — по крайней мере здесь, в приватной обстановке. Хотя... на публике их лучше соблюдать.

Все трое синхронно кивнули.

— М-можно вопрос? — с нервной ноткой в голосе обратилась Аяка.

— Разумеется, — кивнул Император, отпив глоток чая.

— А... эм… как вас зовут? — произнесла она с заметной застенчивостью.

На мгновение повисла тишина, а затем Император не выдержал — разразился заразительным смехом. Его голос был глубоким, бархатистым, и благодаря пустоте в помещении эхом отразился от стен, усиливая впечатление.

— Ах... — выдохнул он, смахивая слезинку смеха. — Давно я так не смеялся. Меня зовут Гвальтар Доменикус Скаласерд. Приятно познакомиться, юная леди, — торжественно произнёс он, сделав благородный наклон головы.

— А почему вы так рассмеялись? — не унималась Аяка, искренне удивлённая.

— Прости, — мягко сказал он, — твой вопрос оказался... неожиданным. Обычно те, кто впервые оказываются передо мной, задают предсказуемые вопросы: Где мы?, Что это за место?, Существует ли тут нечто вроде магии? — из года в год одно и то же. Никто ещё не интересовался моим именем первым делом. Ты явно обладаешь другим складом ума.

Я бы спросил то же самое…, — подумал Харуки.

Так завязалась беседа — живая, лёгкая, будто между давно знакомыми душами. Аяка, похоже, была в восторге. Харуки же с Такэо не вмешивались: позволили двоим говорить.

Пока не появилась Она.

Императрица.

Воплощённый образ истинной властительницы.

Как только она вошла в комнату, все взгляды — как по команде — обратились в её сторону. И в этот миг выражения лиц Харуки и Такэо заметно изменились.

Перед ними предстала женщина — стройная, но не болезненно худая, излучающая внутреннюю силу. Её бело-красное платье украшали гармоничные золотистые акценты. Тёмно-фиолетовые волосы были изящно собраны, две пряди у висков аккуратно убраны за уши. На голове — изысканный лавровый венец, сиявший лёгким золотым светом, словно окутанный магическим ореолом. Каждый её шаг, сопровождаемый звонким стуком каблуков, звучал как заявление о силе. Лицо её сохраняло серьёзность, но не было холодным — от него веяло умиротворением и достоинством.

Она присела рядом с Гвальтаром и окинула гостей внимательным, проницательным взглядом.

— Приветствую вас, странники из иного мира, — мягко и властно произнесла она, затем одарила их утончённой, почти материнской улыбкой.

— З-здравствуйте! — ответили трое в унисон, вскочив со своих мест. Их тела будто сами подчинились её ауре.

— Прошу, садитесь. Здесь нет нужды в излишнем этикете — по крайней мере, пока нас не окружает публика. — Её голос сочетал благородную уверенность и почти гипнотическую мягкость. — Моё имя — Эльдария Доменикус Сердцегряда. Очень приятно познакомиться с каждым из вас.

Приветствие её было столь же грациозным и изысканным, как и её облик.

— А теперь, полагаю, очередь ваша, — произнёс Гвальтар с лёгкой усмешкой.

— Ах, да… — начал было Харуки, но его перебила Аяка.

— Здравствуйте! Меня зовут Аяка Микагэ, а это — мой брат, Харуки Микагэ. Рядом с ним — наш лучший друг, Такэо Фудзивара. Нам всем чрезвычайно приятно познакомиться с вами. — С этими словами они одновременно поклонились с должным уважением.

— О, так Микагэ — это…

— Наша фамилия, — пояснила Аяка.

— Понятно… а Фудзивара — тоже? — поинтересовалась Эльдария с искренним интересом.

— Ага, — подтвердил Такэо, кивая.

— Какие прекрасные фамилии... — с умилением произнесла она, сложив ладони, словно в немом восхищении.

— Огромное спасибо, — ответил Такэо, расплывшись в искренней улыбке.

— Вижу, тебе уже куда лучше, Такэо, — вдруг заметила Аяка, в её голосе проскользнула лёгкая, почти шутливая строгость.

— Кхм… да, — пробормотал он, будто застигнутый врасплох.

Совсем недавно он чувствовал себя обессиленным и разбитым. Но сейчас, оказавшись рядом с такой ослепительной женщиной, слабость будто испарилась. Красота, харизма и, увы, бурлящие подростковые гормоны сделали своё дело — и весьма эффективно.

Часть 4

Диалог у них получился на редкость продуктивный. Даже, пожалуй, выдающийся. Две группы обменивались разноплановой информацией о своих мирах, откровенно делясь как достоинствами, так и пороками своих цивилизаций. Это была подлинная беседа по душам, лишённая притворства и формальностей.

— Хорошо, есть ли ещё вопросы? — поинтересовалась Эльдария, отставив изящную чашку, из которой только что допила чай. — Налей мне, пожалуйста, немного холодного молока: здесь становится откровенно жарковато, — добавила она, протягивая кружку и обмахиваясь ладонью, как веером, с грацией, свойственной аристократке.

Харуки на миг задумался, перебирая нераскрытые темы. Внезапно он вспомнил, как Май применяла что-то похожее на магическое исцеление, будто прямо из видеоигры.

— Кстати, у меня возник ещё один вопрос. Ваша целительница, Май… Она, кажется, использовала что-то похожее на заклинание исцеления. Как это работает?

Такэо обернулся, слегка озадаченно нахмурившись: видимо, не вполне понял суть. Аяка же, напротив, мгновенно поняла, к чему он клонит.

— Так вы уже с ней познакомились? — уточнила она с лёгкой улыбкой.

— Да, она была первым человеком, с кем я заговорил после прибытия в этот мир.

— Превосходно, — воодушевлённо произнесла Эльдария, хлопнув в ладоши так, будто услышала долгожданную новость. — Май использует третий тип эфира — исцеление. В нашем мире существует сверхъестественная сила, называемая эфиром. Это универсальная энергия, наполняющая реальность и позволяющая влиять на неё. Эфир делится на пять видов. Первый — укрепляющий эфир: он делает физические объекты прочнее. Второй тип — аура: она значительно усиливает физические и ментальные показатели человека. Третий — как вы уже догадались — эфир исцеления, позволяющий восстанавливать ткани, устранять боль и даже затягивать раны. Четвёртый тип — элементальный, или стихийный, эфир, дающий власть над природными явлениями: огнём, водой, ветром и так далее. И, наконец, пятый — бесформенный эфир, самый загадочный и наименее изученный из всех. Подробности вы узнаете позже — всему своё время.

Значит, и впрямь магия… — мысленно удивился Харуки, чувствуя, как у него по спине пробегает лёгкий озноб.

— А когда же это ваше позже? — с нетерпением поинтересовался Такэо, едва сдерживая дрожь возбуждения в голосе.

— Посмотрим… — задумчиво проговорила Эльдария, бросив взгляд в сторону Гвальтара.

— Ну-у… — протянул он, переводя взгляд с Эльдарии на троицу. — Думаю, вам пока не стоит начинать тренировки.

— Тренировки?!!! — воскликнул Харуки, будто отшатнувшись от самого этого слова. — К-к-какие ещё тренировки?!

— Самые обычные, — невозмутимо ответил император. — Вы — наши будущие воины в грядущей войне против демонов.

— Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э!!! — хором закричали трое подростков, и этот крик разнёсся по комнате, как гулкий раскат грома.

— Пожалуй, стоило с этого и начать, — заметила Эльдария, слегка приподняв бровь.

— Наверное, — сдержанно откликнулся Гвальтар.

Они обменялись короткими, почти сочувственными взглядами, после чего вновь перевели взор на трёх подростков, в глазах которых застыл чистый, неподдельный ужас от столь судьбоносного откровения.

Глава 1. Аяка Микагэ!

Часть 0

Новый мир, в который они попали, был неведом и полон тайн: одни из них пугали, другие вызывали трепет и мурашки по коже. Пока говорить о приключениях рано. Они просто обживаются в огромном особняке, где живут Император с Императрицей.

Нельзя сказать, что их удерживают насильно — напротив, они сами не спешат покидать стены этого пристанища. Пока они не приняли новую реальность и не освоились в ней, говорить об исследовании рано. Прошла всего неделя с момента их прибытия, и они до сих пор не понимают: что делать, что чувствовать, чему верить.

Возможно, этот страх парализует их всех, а возможно — только одного.

Трое друзей, оказавшихся в ином мире, теперь устраивались в императорском особняке. Здесь им предстояло жить ближайшие три месяца, а заодно — пройти тренировки, подготовку к некой таинственной программе под названием Эволюция.

Изначально их приютили в замке, воздвигнутом на самом краю горной вершины. Холод там царил беспощадный, но благодаря магическим ухищрениям внутри царило тепло — весеннее, а порой и вовсе — летняя жара. Тем не менее, пришлось уехать. Тепло внутри не могло компенсировать леденящий воздух снаружи, тренироваться в таких условиях было попросту невозможно.

Поэтому их перевезли в особняк, расположенный западнее столицы, за её пределами, в глубине леса. Пешком путь занимал около часа, а на лошадях — всего двадцать минут галопом. Неподалёку, в получасе ходьбы, находилась деревушка — торговый узел между разрозненными точками. Там горничные покупали провизию и прочие необходимые товары.

Однако до самой деревни троица ещё не добиралась. Всё это время они проводили в пределах территории особняка, готовясь к грядущим тренировкам.

— Эй, может, займёмся чем-нибудь? — спросил женский голос, мягкий и певучий. Девушка подошла к дивану, где двое юношей увлечённо играли. Скука им явно была неведома.

— Не видишь, мы тут заняты? Не мешай, — вяло отозвался один из них, даже не взглянув на неё. Он небрежно махнул рукой, будто прогоняя незваную гостью.

— Вот нахальный хики! — пробурчала она сквозь зубы. — Как смеет хики-задрот что-то вякать? Даже в ином мире сидит на пятой точке ровно.

Говоря это, она с язвительной усмешкой обратила взор ко второму сидящему.

— ?.. — Он вопросительно взглянул на неё, не успев ничего сказать.

— Ладно, с этим хики-задром всё ясно. Но ты! Ты же не такой, Та-кэ-о-о-о! — нарочито драматично протянула она его имя, словно разочаровываясь в самой его сущности.

— Слушай… — почесал затылок Такэо. — Ну, тут особо делать нечего. А Хару предложил сыграть. Вариант «притвориться мебелью» показался скучнее.

— Ах, значит, меня даже не позвали? Два задра… А я, значит, не достойна? — в голосе девушки всё громче звучали возмущённые нотки.

— Аяка, игра вообще-то на двоих. И, к слову, не для идиоток. — безразлично бросил Харуки, по-прежнему не глядя на неё, и снова махнул рукой, как бы намекая, что ей лучше уйти.

— ХА?! — вскрикнула она, потеряв самообладание. — Ты только что назвал меня идиоткой? Напомнить тебе, у кого в школе были лучшие оценки? Кто был первым в рейтинге по тестам? А вы двое — где-то ниже двух сотен! Делай выводы, гений. Эй! Вы вообще меня слушаете, паршивцы?!

Не выдержав, она метко, от всей души, влепила Харуки подзатыльник — звонкий, хлёсткий, педагогически обоснованный.

— АЙ! Ты что творишь, дурная! — вскричал он, вскакивая. — Слов не хватает, решила в ход пускать кулаки?!

— Драться хочешь? Я тебе покажу, где раки зимуют, хики-драчун! — она тоже встала, приняв боевую стойку.

Её поза напоминала стойку мастера Вин-Чунь — потому что ею и была. Аяка не мировая чемпионка, но за плечами у неё победы на региональных турнирах. Бой с ней вряд ли обернулся бы триумфом для Харуки — скорее наоборот.

Вспоминая об этом, его боевой запал внезапно испарился. В сознании тут же всплыло яркое изображение его собственной персоны, скорченной в позе боли.

— Д-д-да кто будет с такой гориллой вообще вступать в физический контакт?! — попытался он сохранить уверенность в голосе, тщательно скрывая панику.

Её глаз дёрнулся — опасный сигнал. Возможно, сработало его пятое чувство. А может, шестое. Харуки отчётливо почувствовал: воздух наэлектризовался. Сейчас будет больно.

Она стремительно шагнула к нему и прошептала:

— Чюнь Цуой! — и ударила точно в солнечное сплетение.

Это был знаменитый дюймовый удар — резкий, точечный и невероятно мощный. Без замаха, с минимальной дистанции — он был похож на удар молота, только направленный внутрь.

Харуки моментально сжался, обмяк и рухнул на колени. Слюна невольно потекла по подбородку, дыхание стало рваным, глаза заслезились, и первая капля вот-вот должна была прорвать плотину.

— Хм! — хмыкнула она с торжественным выражением лица, развернулась на каблуках и направилась прочь. — Как и просил. Не буду вам мешать. Бай-бай.

— Страшная… — пробормотал Такэо, всё ещё пребывая в ступоре от произошедшего.

Часть 1

Оставив их наедине, она направилась прочь — не зная, куда. Ноги вели сами собой. Особняк императора Гвальтара поражал размерами — монументальное строение на три этажа, с левым и правым крылом, издали напоминавшее обрезанную букву «Н». Территория вокруг казалась необъятной, будто вырезанной из другой реальности: возможно, шесть соток, а может, и больше — кто теперь скажет точно?

Она уже всё здесь исследовала. За неделю проживания в этом доме она успела пройти каждую тропу, заглянуть в каждый угол.

На северо-западе раскинулся удивительный сад: сотни видов растений — от привычных цветов до деревьев с плодами причудливой формы и небывалого запаха. Посреди сада, будто прислушиваясь к дыханию времени, возвышалась мраморная статуя девушки, покрытая мхом, застывшая в героической позе с весами в руках. В одной чаше — солнце, в другой — луна. Но чаша с луной была чуть склонена, будто символизируя подавленную эмоцию, скрытую истину или хрупкое равновесие.

Северо-восток хранил уединённое озеро, и вокруг него была обустроена зона фонарей — из тёмного дуба выложена тихая площадь. Там можно было присесть, погрузившись в созерцание водной глади. Ночью место преображалось: фонари загорались мягким янтарным светом, освещая округу настолько чарующе, что по коже пробегали мурашки, а в горле вставал ком от нежности и безмятежности.

Южнее располагалась старинная аллея — так называемая Аллея Воспоминаний. Причина столь поэтичного названия — в дорожке, выложенной кирпичами, каждый из которых носил имя. Один из иномирцев однажды предложил: уезжая, оставляй след — высекая своё имя на кирпиче. Так и завелось. Аллея утопала в цветах, похожих на розы, только в два, а то и в три раза крупнее. Особенно в этот сезон они распускались пышно, будто специально ради неё, Аяки. По площади аллея занимала больше всех других зон — и, возможно, была самой красивой. Аяка именно так и считала.

Юго-западный участок скрывал в себе конюшню, старый сарай и вход в подвал. Место пахло сеном, древесиной и чем-то неуловимо тёплым — запахом памяти.

Юго-восток же — наоборот, не располагал к прогулкам. Сам Император однажды сказал, чтобы туда лучше не заходить. И действительно — место выглядело мрачно и запустело. Издали там можно было различить колодец и старую сторожку, которая, казалось, стояла тут уже несколько десятков лет — покосившаяся, словно забытая временем.

Такова была вся территория особняка. Кроме юго-запада, Аяка побывала почти везде, где можно. Не сказать, чтобы ей было скучно, но она не из тех, кто может спокойно пребывать в одиночестве всю жизнь. Её суть — не в уединении, а в сопричастности. В ней не было той холодной, рациональной отстранённости, которой обладал Харуки, почти социопат, отвергающий и людей, и общество в целом.

— Удивительно, что у него есть такой добрый друг, как Такэо… — бормотала она себе под нос, с лёгкой улыбкой на губах.

Нет, она была не мыслитель, а скорее — эмоция, импульс. Многие, оставшись наедине с собой, начинают задумываться о жизни, о себе, о людях вокруг. Но не Аяка. Ей казалось: что может быть скучнее, чем думать о том, что ты уже проживаешь? Разве жить — это плохо? И можно ли жить, размышляя о том, как бы всё изменить?

Но, с другой стороны, разве стремление к хорошему дню, к гармонии тела и духа — не есть та самая форма размышлений о жизни?..

— Кто знает… — пробормотала она.

Лишь тот, кто прожил не просто жизнь, а нечто за её пределами — мог бы позволить себе смотреть на неё как на что-то обыденное.

Бродя по внутренним коридорам особняка, чувствуя под ногами мягкие ковры и слыша шорох шагов, она невольно признавалась себе — скучает. По чём-то далёком, но и до боли близком. Всё это замешательство последних недель так утомило её, что она почти забыла о «настоящей» себе. О той, что жила в Японии.

Нет, она не жила прошлым. Не цеплялась за будущее. Но, задумавшись, вдруг осознала: она слишком быстро приняла эту новую реальность как норму, как само собой разумеющееся. И страх закрался в неё, холодный и липкий.

Когда она была рядом с Харуки и Такэо, могла забыть об этом — о прошлом мире, о страхе, о тревоге. Но странное, назойливое чувство всё равно оставалось. Где-то внутри — в сердце. Острым, как игла, напоминанием.

И особенно — тот момент… момент, когда она впервые увидела болезнь Такэо вживую. От одного воспоминания её бросало в пот, дрожь пронзала тело до самых костей. Хотелось сжаться в бесконечном спазме. Этот эпизод оставил неизгладимый след в её памяти. Иногда ей казалось, что она слышит его крик — не крик человека, а зверя.

— Жуть… как страшно… — прошептала она.

Но ведь она — старшая сестра. Сестра, что должна защитить своего младшего брата в этом новом, пугающем мире.

Эти мысли приходили к ней всё чаще. Тянули за собой — в бездну, в небытие, где живёт только мрак. И, несмотря на всю свою силу, Аяка ощущала: она тонет… медленно, но неотвратимо.

— Хм?.. — услышав странный, едва уловимый звук, напоминающий пение, она инстинктивно замерла.

Песня была настолько тихой, что скорее угадывалась, чем слышалась. Что-то в этой мелодии манило, и она, словно ведомая невидимой нитью, двинулась в её сторону. Завернув за угол, девушка вышла в длинную прихожую, уставленную множеством дверей. Одна из них, чуть приоткрытая, словно специально ждала её. И именно из-за неё доносилось то тихое пение.

Подойдя почти бесшумно, она осторожно заглянула в щель, позволяя лишь одному глазу скользнуть внутрь. Внутри — сидящая на низком стульчике горничная, напевая что-то едва различимое, занималась каким-то делом, оставшимся для наблюдательницы загадкой.

Комната была наполовину погружена в сумерки, что придавало происходящему почти иллюзорный оттенок. Сидящая фигура, казалось, не замечала наблюдательницы. Её голос, чистый и ясный, почти волшебный, напоминал колыбельную из старых времён — песню, что могла бы звучать из деревянной шкатулки или патефонной пластинки. Улыбка не сходила с её лица, и, несмотря на мрак, в ней было что-то светлое.

Пела она на редкость хорошо — нет, даже изумительно. Голос завораживал необычным тембром. И внешность… ослепительная. Или, возможно, Аяке только так показалось, но красота её казалась настолько яркой, что хотелось верить в неё безоговорочно. Тёмно-малиновые волосы аккуратно собраны в узел. Классическая форма горничной — с почти театральной точностью. Чёрные глаза — спокойные и глубоко сфокусированные. С прямой осанкой, в элегантной неподвижности, она продолжала трудиться руками в тени комнаты.

Не зная, как себя вести, и не желая прерывать столь интимную сцену, она хотела было уйти…

Но вдруг…

— Ой!.. — с лёгким испугом выдохнула она, столкнувшись с кем-то за спиной.

Этот кто-то оказался дворецким. Высокий, в строгом, тёмно-бардовом костюме, он стоял прямо позади неё. Вопреки ожиданиям, он был не пожилым, а мужчиной около тридцати — с коротко стриженными бурыми волосами.

— Что вы здесь делаете, госпожа Аяка? — спросил он, чуть наклонившись, с выражением на лице, которое должно было быть улыбкой, но скорее походило на маску, нежели на настоящее расположение.

Ох, ёптать… — пронеслось в её голове, парализуя на долю секунды все мысли.

Развернувшись полностью, она машинально прижалась спиной к двери, почти заслоняя её собой. Затем, пытаясь говорить непринуждённо, начала:

— Да так, прогуливаюсь… осматриваю особняк… да, именно так, — голос её дрожал, выдавая панику. Аяка никогда не умела лгать, и сейчас это было особенно заметно.

По спине пробежал холодный, липкий пот.

— Ясно-ясно, — протянул он, пытаясь заглянуть за её плечо. — И зачем вы тут стояли?

— Ах, ну понимаете… — слова никак не складывались в фразы, мысли рассыпались, словно стёкла. — Особняк такой большой, а я… устала-а-а… ой, как устала… — пробормотала она, изображая утомление, опираясь на дверь ещё сильнее и театрально приложила тыльную сторону ладони к глазам, изобразив надломленную барышню в обмороке.

— Да, и заблудиться здесь сложно, не так ли?

— Да-да, вы совершенно правы, — пролепетала она, поспешно соглашаясь.

Повисла пауза. Они смотрели друг на друга. Затем он неожиданно произнёс — но уже не ей:

— Хильда, ты там ещё не всё?

Аяка распахнула глаза.

— В-вы с кем разговариваете?.. — спросила она, словно провалившись в себя, продолжая зачем-то смотреть на его подбородок. Прямой зрительный контакт для неё был почти невозможен, чаще всего она сосредотачивалась чуть ниже глаз собеседника. Это часто воспринималось странно, но иной раз оставалось незамеченным.

— С девушкой, что в этой комнате, — невозмутимо ответил он, указывая пальцем на дверь. — Я уже понял, что вы пытаетесь прикрыть её от меня, но в этом нет нужды. Хотя, конечно, благодарю за заботу о Хильде. Это… трогательно.

— Н-но… как вы узнали?.. — её голос стал еле слышным.

— Это я сейчас подменяю её, пока она занята своими делами, — равнодушно сообщил он.

Аяка застыла, поражённая.

Значит, весь этот сыр-бор… совсем впустую?! — внутри неё всё скукожилось от осознания собственной нелепости. Отговорки, поза, голос — всё выглядело… глупо. Безнадёжно глупо.

— Можете ещё немного времени дать, я почти закончила, — раздался из-за двери спокойный женский голос.

— Ясно. Тогда я пошёл. Удачи, — ответил он с безмятежной простотой.

— Спасибо, — прозвучало в ответ.

Он развернулся и пошёл прочь, но, уходя, ещё раз взглянул на Аяку — и снова улыбнулся.

— Всё-таки он совершенно не умеет улыбаться… — тихо пробормотала она.

— А там кто-то ещё есть? — донёсся голос из-за двери.

Ох, да…

Аяка осторожно отперла дверь и вошла в комнату, где сидела та самая девушка. Не зная, с чего начать, она слегка замешкалась, а потом внезапно выпалила:

— Ух ты… это вы сделали? — спросила она, заметив аккуратную вышивку в руках собеседницы.

— Ах, да, в процессе, — мирно ответила та. — А вы, я полагаю, та самая новенькая… из другого мира?

— Д-да, — подтвердила Аяка, и, внезапно осознав, что ещё не представилась, торопливо склонила голову и, почти выкрикнув, сказала: — Здравствуйте! Меня зовут Аяка Микагэ! Приятно познакомиться!

— Ой, да не нужно кланяться мне. Мне тоже приятно. Можешь звать меня просто Хильда.

— А-ага… и простите, если помешала вам… в работе…

— Не стоит извиняться. Да и это вовсе не работа. Я как раз отлыниваю от настоящей, чтобы сшить эту вещь, — проговорила Хильда с улыбкой, взглядом скользнув по своему рукоделию.

Аяка внимательно посмотрела, но так и не поняла, что именно перед ней.

— А если не секрет… что вы шьёте?

— Это небольшой мешочек, а внутри — амулет. Что-то вроде оберега, — ответила Хильда, поднимая его за тонкую верёвочку.

— В-вот как… А у вас отлично выходит.

— Не льстите мне. Я ведь совсем не мастер в этом.

— А разве чтобы чем-то заниматься, обязательно быть мастером? — спросила Аяка и посмотрела ей в глаза. — Вот я, например, умею готовить — но вовсе не шеф. Или рисовать, но ни разу не выигрывала конкурс «Молодая звезда рисовашек».

— Не совсем поняла, о чём речь… но, кажется, уловила суть, — с лёгкой улыбкой ответила Хильда.

— А, да, простите. Иногда я несу всё подряд…

— Всё нормально. Не хочешь присесть рядом?

Аяка подняла взгляд, смущённо улыбнулась и тихо опустилась рядом с ней.

— Этот амулет… я хотела бы подарить своему младшему брату, — негромко сказала Хильда, снова мельком взглянув на мешочек. — Но просто так не хочется. Хочу вложить в него частицу себя.

Аяка взглянула на её лицо. В улыбке Хильды было что-то удивительно тёплое, а глаза, которые казались тёмными в полумраке, теперь оказались цвета янтаря — живыми, настоящими.

Аяка снова перевела взгляд на мешочек и вдруг заметила: пальцы на её руках были обмотаны белыми полосками — то ли пластырями, то ли просто тканью. Но суть была ясна: в этот амулет вложено всё — душа, забота, сила.

— А где сейчас ваш брат? — тихо спросила она.

— Не знаю точно. Где-то странствует. Сказал, что скоро вернётся сюда.

— Значит… он так называемый авантюрист?

— Не совсем. Он — Искатель забытых мест.

— Это… как?

— Ах, верно, вы ведь не знаете. Искатель забытых мест — это тот, кто ищет заброшенные, покинутые людьми уголки мира. Посёлки, города, руины — всё, что было утрачено временем. Он словно идёт по следам прошлого, оживляя память о нём.

— А почему вы не путешествуете вместе?

— Я хотела бы… но он сказал, что это слишком опасно. Ни в какую не хотел брать меня с собой. Хотя, знаете ли, я вовсе не слабачка! Могу и под дых кому угодно заехать! — с этими словами Хильда показала неуклюже, но гордо свои «мускулы».

Аяка не смогла сдержать улыбку.

Тем временем Хильда продолжала вышивать — медленно, будто продлевая эту тёплую минуту.

— У тебя ведь тоже есть брат? — спросила она вдруг.

— Есть… младший. Только вот… — Аяка скривилась. — Он будто бы печётся о моей защите… как ваш брат, только наоборот. Чаще раздражает, чем помогает.

— А ты уверена, что не замечаешь его заботы? — мягко спросила Хильда. — Заботы, которая, возможно, не очевидна… но всё же есть. Может, он просто не умеет проявлять её прямо. Пытается заботиться косвенно, чтобы ты и дальше могла думать, будто он бездельник.

Аяка на секунду задумалась и отвела взгляд. Мысли метались, но чёткого ответа не находилось.

— Мой брат раньше был именно таким, — продолжила Хильда. — Но после того как мы потеряли родителей… он изменился. Повзрослел. Стал тем, кем является сейчас.

Её голос стал чуть тише, словно она говорила не только Аяке, но и самой себе:

— Говорю это, опираясь на личный опыт. Знаю, что с братьями порой бывает тяжело, утомительно. Но он — твоя семья. Он есть у тебя. И будет. Когда-нибудь, быть может, он поставит на кон свою жизнь, чтобы защитить тебя. Тогда ты поймёшь его — и себя. Поймёшь, как он чувствует. И будут моменты счастья, когда только он сможет тебя понять. Потому что он — родной.

Могла ли Аяка сейчас осознать, что это и есть настоящая жизнь? Не миф, не урок, не мораль, а именно живая внутренняя истина. Гармония, выстраданная и принятая. Но… пока она этого не понимала. Сама мысль о подобном требовала глубокого осмысления — и пугала.

— Прости, если заставила тебя задуматься слишком глубоко…

— Что вы! — поспешно воскликнула Аяка, отчаянно маша руками. — Возможно, вы правы. И, может быть… однажды, я вспомню ваши слова.

— Я искренне надеюсь на это, — с тёплой улыбкой сказала Хильда.

— А… сколько вам лет?

— Хм… не самый вежливый вопрос женщине, знаешь ли.

— Но я…

— Да шучу я, — рассмеялась она. — Мне двадцать пять. А моему брату скоро будет девятнадцать — через два месяца.

— Значит, это подарок на день рождения?

— В точку, — кивнула Хильда и продолжила шить.

И тогда в их разговоре наступила естественная пауза. Свет в комнате оставался приглушённым, почти зыбким, как полусон, — белые стены терялись в полумраке, и всё, что можно было услышать, — это тихое дыхание двух присутствующих. Пространство застыло, наполненное безмолвной тишиной… до тех пор, пока её не прорезал голос.

Сладкий, чарующий, как прозрачный мёд в солнечном луче, — голос Хильды вновь зазвучал в комнате. Её пение мягко разливалось по воздуху, проникая в каждую складку пространства, окрашивая тишину новыми оттенками — теплыми, спокойными, почти гипнотическими.

Аяке вдруг захотелось уснуть — прямо здесь, в этой комнате, на этом стуле. Веки тяжело опускались, мысли плавно утопали в вязком тумане. Сквозь дремоту к ней приходили воспоминания: события последних дней, недели, всё смешивалось в одно тревожное, но притягательное чувство. Сколько раз за это время ей казалось, что вот-вот она проснётся. Откроет глаза — и всё окажется сном.

Собственная комната. Голос её вечно несносного младшего брата. Школьные коридоры. Смеющиеся лица друзей.

Может, именно этого ей не хватало.

Может, она и правда хотела вернуться.

Но и этот мир… не был таким уж страшным. Он был живой. Тяжёлый, но тёплый. Непредсказуемый, но настоящий.

И почему-то это осознание пугало больше всего. Понимать, что здесь — не иллюзия, не мираж. Что этот мир принимает её… а она, возможно, начинает принимать его. Пугающее, но странно утешительное чувство. Как будто под тонкой плёнкой страха — наконец появлялось облегчение.

И, быть может… немного надежды.

Часть 2

Она открыла глаза, но не сразу поняла, где находится. Тело покрыл липкий ледяной пот — казалось, кожа отторгает что-то чуждое. Несмотря на то что веки были подняты, зрение не возвращалось: впереди царила непроницаемая тьма. Она оставалась вязкой и бесконечно чуждой — точно такой же, как всегда.

Внезапно сознание затопило густой чёрной смолой — пришел удушающий страх. По позвоночнику пробежала холодная дрожь. Дыхание стало рваным, а зрачки беспорядочно метались в темноте в поисках просвета. Она попыталась приподняться — тщетно. Тело сковывала оцепенение: руки не слушались, будто больше ей не принадлежали. Ноги казались чужими и мёртвыми — словно их подменили.

В этот момент страх превратился в животную панику. Её захлестнул тотальный ужас. При попытке закричать она издавала лишь хриплые стоны — как пёс, попавший в капкан. Мысли метались в голове, словно испуганные птицы. Она начала осознавать: она там, где быть не должна — возможно, её похитили. Разум анализировал ситуацию, но душа отказывалась принимать реальность.

В этот момент сознание пронзило забытое воспоминание. Она поняла, что стало причиной пробуждения — кошмар. Она всеми силами пыталась вытеснить его из памяти. Те же липкие ощущения — словно нечто чужое проникло в нервную систему — она испытывала в ночь, когда впервые увидела Такэо в его худшем проявлении. Но если тогда её терзала боль за друга, то сейчас всё иначе. Сейчас она боится не за него — она боится за себя.

Слёзы беззвучно текли по щекам — как дождь по стеклу. Тело затряслось, а из горла вырвался тихий, беспомощный всхлип, похожий на скулёж. Она осознавала всё: её похитили, заперли, связали. Она находилась в замкнутом, душном и зловонном пространстве, которое давило не только физически, но и ментально — грозя стереть её личность.

И кто знает, что будет дальше…

Глава 2. Совершенно обычный день.

Часть 0

Прошлый день тянулся невыносимо скучно — сплошные игры, которые он сам себе придумал. Никогда прежде ему не было настолько томительно. Сидя на диване в просторной, вычурно обставленной гостиной, он безмолвно уставился в точку на стене. Это было странно — казалось, он подчинился моменту, утонул в нём и не заметил, как застыл в бездействии. Так всё и было.

Когда исчезает то, что раньше манило и развлекало, разум начинает шевелиться: а что бы такого сделать… необычного? Может быть, помочь по дому? Совершить нечто полезное? Учиться? Устроить генеральную уборку? Почитать, наконец, книги?

Лень… — подумал он.

Всё это казалось невыносимо утомительным — даже смотреть в пустоту было интереснее. Если бы ему предложили выбрать между обучением и созерцанием пола, он бы без колебаний выбрал второе. Почему люди — и он в том числе — так часто выбирают скуку? Видимо, полезное требует усилий. Стать умным или сильным — задача не из простых. Очистить мир от мусора — почти утопия. А скука? Она не требует ничего. Ты просто сидишь — пребываешь в покое, размышлениях или апатии.

— Что я вообще делаю? — спросил он вслух. — Сижу, — ответил себе.

Сидеть скучно — может, заняться чем-то другим? Встать? Но от долгого стояния устанут мышцы, и всё равно придётся вернуться на диван. Лечь? Тогда он уснёт, а потом всю ночь не сомкнет глаз. Это ещё хуже.

Так… что мне делать? — снова спросил он себя, теперь уже с лёгким оттенком отчаяния.

Сидя на диване, в гостиной, украшенной эклектичной смесью диковинных предметов, он глянул налево — там находился балкон, выходящий прямо в ухоженный сад. Может быть, там он найдёт, на что задержать взгляд? За всю неделю, что он тут, он так и не осмотрел окрестности. Почему? Всё по той же причине — ему было лень. Да и легко заблудиться в этом гигантском особняке, полном закоулков и бесконечных коридоров. Одной лишь задачей найти проклятый туалет уже можно было считать подвигом. Мегаполис, одним словом.

Лениво поднявшись, он побрёл к балкону, откуда струилась невыносимая жара — не меньше сорока градусов. Снаружи его обдало раскалённым, как в хаммаме, воздухом. Над головой — безоблачный купол небесной лазури, лишь изредка подернутый молочной дымкой. Внизу зеленели деревья и белели здания, напоминающие мраморные павильоны. Жара была сухой и обволакивающей — словно обжигающая аура.

Он прикрыл лицо рукой — солнечные лучи резали кожу, словно бритва. Он окинул взглядом сад, и тот был великолепен. Если бы подобное место существовало в его родном мире, его бы без преувеличения включили в список новых чудес света. В центре стояла изящная статуя девы с весами. Видно, за ней ежедневно ухаживали — она сопротивлялась времени, не позволяя ему оставить на себе даже тени старения. А мох, покрывший камень, лишь добавлял ей привлекательности.

Рядом высились кусты, подстриженные в фантастические формы, и деревья, кроны которых достигали второго этажа. Неподалёку журчал фонтан — его тонкие, выверенные струи разлетались в разные стороны. Казалось, он был сердцем всей системы полива. Вода расходилась по малым руслам, создавая рукотворные ручьи, — само место будто дышало. Как это работает? Он не понимал. Каким образом вода поступает к нужным участкам и сад не превращается в болото — оставалось загадкой.

Он облокотился на мраморные перила и вгляделся в идиллию внизу. Внезапно среди растений мелькнула фигура. Кто-то двигался медленно, почти ритуально, склонившись над цветами — будто вдыхал их аромат с благоговением. Это была горничная — одна из многих, но её он видел впервые.

Девушка была…

— Ч-ч-что это? — выдохнул он, не столько испугавшись, сколько растерявшись.

Внутри него что-то дрогнуло. Будто крылья стаи бабочек одновременно затрепетали в его животе. Сердце внезапно учащённо забилось, и он на миг испугался, что его может хватить удар. Потому что девушка была…

— …красивая… — сорвалось с его губ.

Жар, скука и праздные размышления отступили. Теперь всё сводилось к одному слову — «красивая». Но этого было мало. Слишком мало. Это слово оскорбительно обедняло её образ — за такую редукцию следовало отвечать.

Он не мог назвать её просто «красивой», «ослепительной» или «сногсшибательной».

— Нет. Всё это не годится, — пробормотал он.

Он не находил слов, чтобы описать её — его словарного запаса не хватало. Он мало читал классику, зато слишком много времени проводил за ранобэ.

Девушка, что стояла в саду, выглядела как богиня из античных мифов, как принцесса из утончённой сказки, как героиня его любимой японской визуальной новеллы на консоли — идеал, воплощённый в живой форме. Её великолепные, длинные чёрные волосы, словно струи чернил, мерцали в солнечном свете — не просто отражая его, а трансформируя лучи в едва уловимый блеск, делающий каждую прядь совершенством. Поверх ниспадающих локонов, стеклянным водопадом стелющихся по всей спине, была аккуратно вплетена коса — изящный штрих, придающий всей причёске легкий оттенок романтической педантичности. Чёлка, не закрывающая глаз, подчёркивала аристократическую симметрию лица, а две изумительные пряди волос — тонкие, словно прорисованные художником на шелке, — плавно достигали уровня груди. Ободок, едва заметный, но необходимый, удерживал композицию, словно рама, завершающая картину. В её лице было что-то неправдоподобно гармоничное. Пропорции, словно выведенные циркулем небесного художника, объединялись в образ, который не имел дефектов. Даже на расстоянии чувствовалась какая-то эфемерная чистота. И хотя расстояние мешало рассмотреть детали, его воображение — обострённое до предела — уже разглядело её глаза: сияющие, как полированный аметист, фиалковые, с лёгким внутренним свечением, что обычно приписывают лишь существам из иного измерения. В её движениях была грация — не театральная, не нарочитая, но изначальная, как у кошки или как у луны, восходящей над гладью моря. Каждое движение — как ясное утро, как распустившийся цветок, как танец воздуха в летний день. Её чёрно-белый наряд горничной, при всей кажущейся строгости, обретал в её исполнении потустороннюю эстетику: он казался не частью униформы, а откровением из иной, стилистически безупречной реальности. Юбка до колен — в точности соблюдённая длина, на грани невинности и провокации; полупрозрачные чулки — как намёк, но не вызов; туфли чёрные, глянцевые, изящные — завершали образ. Всё в этом облике было двойственно: строгость соседствовала с безмолвной чувственностью, крой подчёркивал изгибы фигуры, не теряя достоинства, а манеры — манеры! — были сродни театру Но, где даже поворот головы — отдельный акт. Атмосфера вокруг неё — сладковатая, как тёплый воздух цветущего сада, — смягчала время, заставляя его тянуться, пока он смотрел.

Он тщетно пытался подобрать слова: привычные метафоры и эпитеты казались блеклыми. Будь он автором романа, редактор без жалости вычеркнул бы половину текста — но она была достойна каждой строки, каждой страницы.

И что теперь ему делать? Увидел он её — да. А что дальше? Вопрос, простой в формулировке, оказался коварным в сути. И как только эта мысль пришла ему в голову, он ощутил резкое, почти физическое осознание того, насколько он сейчас в дерьме, ведь…

— …у меня никогда не было девушки! — с отчаянной иронией в голосе процедил он, почти выплёвывая слова.

И это была правда. Он никогда не признавался в любви и не завязывал отношений. Абсолютно неопытен. Ни намёка на флирт, ни одного поцелуя — он даже за руку никого не держал. Он не умел подбирать слова и не знал, как вести себя рядом с девушкой. Как удержать её внимание, как вызвать интерес — всё это казалось ему магией, доступной лишь избранным.

С чего вообще начать разговор? Что сказать при первой встрече? Как не запнуться на полуслове, не выдать глупость, не обидеть её неосторожной фразой? Он бы с радостью прочёл том «Психология женского восприятия в межличностной динамике», будь такой под рукой. А пока — лишь тревога.

Может, просто взять и признаться ей? Нет… это же абсурд. Даже для меня это слишком тупо!

Он чувствовал себя беспомощным. За плечами десятки симуляторов свиданий, сотни часов виртуальных диалогов, где каждый выбор был предсказуем, а исход — гарантирован. Но сейчас? Перед ним была реальность. Разница между безопасным кодом и живым человеком оказалась чудовищной — как пропасть между экраном и кожей.

Он не знал, что делать. Совершенно. И всё, что оставалось, — это думать, анализировать, терзаться… пока вдруг не понял, что слишком увлёкся своими мыслями.

Он поднял взгляд и встретился с её глазами.

Мгновенье превратилось в вечность. Его уши заполыхали алым, как пионерский флаг. Сердце затрепетало, как испуганная птица в клетке. А затем… она улыбнулась. Не вымученно, не дежурно — по-настоящему, тепло, искренне, с лёгкой тенью смущения. И этот короткий, но бесконечно пронзительный миг стал для него фатальным.

Это был удар в самое сердце.

Не выдержав, он отпрянул в глубь комнаты, словно спасаясь от невыносимого напряжения. Прижавшись к стене, он тяжело дышал, а сердце грохотало, как барабан перед боем.

Ч-что это за чувство?

Он никогда прежде не испытывал любви к девушке в трёхмерной реальности. Всё, что он знал, было связано с абстракцией, фантазией, пиксельной иллюзией. Но сейчас… сейчас всё было иначе. Не скрипт, не реплика, не CG-иллюстрация.

Это был первый раз, когда он влюбился в настоящую девушку.

Не желая терять ни секунды, он бросился к единственному человеку, который знал всё — к своему другу. Его можно было назвать «местным красавчиком»: эталонный ловелас, уверенный, остроумный, с той самой небрежной укладкой и улыбкой, от которой у девушек дрожали ресницы.

Он шёл быстро, почти бегом, в голове крутилась только одна мысль:

Мне нужно узнать всё! Абсолютно всё!!!

Часть 1

— ТАКЭО-О-О!!! — взревел он, врываясь в комнату. Правда, с самой комнатой он немного ошибся. — Ой! П-п-п-п-простите!.. — снова завопил он, моментально вылетев обратно в коридор с лицом, алым как зрелый помидор.

Там он столкнулся с ещё одной горничной, которая как раз в этот момент надевала рабочую форму. Случайный взгляд запечатлелся в памяти, словно чёткий фотоснимок. Он отчаянно пытался выбросить это из головы, но образ не желал исчезать. Махнув на это рукой, он решительно направился к комнате Такэо. На сей раз — с соблюдением приличий: он постучал.

— Да-да, входите, — послышался голос из-за двери, и Харуки сразу узнал его. Это был он — его друг.

Он открыл дверь и вошёл.

Такэо сидел на кровати, погружённый в чтение какой-то экзотической местной книги. Окно было приоткрыто, и в комнату проникал лёгкий, но удивительно прохладный поток воздуха, в котором ощущалась свежесть и умиротворение.

— О, привет, Хару, — оторвался он от книги, поднимая взгляд. — Что заставило тебя пожаловать ко мне? Я-то думал, тебе даже лестницу одолеть лень. — Его голос был пропитан слегка ироничным, театрально-укоризненным тоном.

И, признаться, он был прав: дорога до третьего этажа была непростой задачей для Харуки, особенно учитывая, что его комната находилась внизу. Лестниц было несколько, но ориентироваться в их переплетениях даже жильцу было непросто.

— Не до лени. У меня к тебе сверхважный разговор.

— Ого, — Такэо приподнял бровь, явно впечатлённый его интонацией. — Что-то случилось?

— Тут… как бы… — Харуки безуспешно подбирал слова, чтобы объяснить, что его гложет. — Я-я-я-я… — Специально растянул он, давая себе дополнительную секунду на обдумывание.

— Ну не тяни кота за хвост, — буркнул Такэо с легкой раздражённостью.

— Да тут… А-А-А-А! Короче! — Харуки глубоко вдохнул и выдал на одном дыхании: — Мне понравилась девушка из этого мира! Всё! Фух…

Такэо застыл. Его тело будто бы окаменело, голос пропал, разум вырубился. Мозг закипел в катастрофическом перегрузе, и из приоткрытого рта лениво потекла слюна.

— Эй! Эй! Давай без всего этого! — взволнованно закричал Харуки, увидев реакцию друга.

— Э-это же… это же… событие вселенского масштаба! Такое надо… срочно отпраздновать! — торжественно провозгласил Такэо, с грохотом хлопнув ладонью по тумбочке.

— Ты ещё несовершеннолетний, забудь про алкоголь, — моментально пресёк его Харуки, хотя на миг в его сознании промелькнула мысль: А есть ли тут вообще такие законы? — но она так же быстро исчезла, как и появилась.

— Так вот, мне нужны твои спецприёмы. Всё, что ты знаешь о том, как кадрить девушек!

— Наконец-то! — Такэо возбуждённо сжал кулак. — Я передам тебе всё: от техники и тактики до психологии общения. Ты — мой первый ученик, и ты достоин самого лучшего.

— Е-с, сэнсей-мастер по кадрингу девушек! — театрально поклонился Харуки, сев прямо перед Такэо, как ученик перед мудрецом.

Он был готов к любому совету, к любому учению. Ему хотелось знать всё — от банального вступления в разговор до нюансов невербального флирта.

— Итак, начнём с базиса, — торжественно объявил Такэо. — Самый первый и необходимый навык — это умение общаться с представительницами противоположного пола, не испытывая парализующего стыда.

— О-о-о-о, — восхищённо хлопнул Харуки, словно внимая мастеру боевых искусств.

— Слушай и запоминай. — С этими словами Харуки достал откуда-то блокнот и ручку, будто материализовав их из воздуха. — Первое: вы знакомы?

— Нет.

— Отлично. Для начала — осанка. Твоя походка должна транслировать уверенность: ритм шагов и положение тела формируют первое впечатление. Но не перегни: излишняя самоуверенность отталкивает. Подсаживаясь, соблюдай дистанцию — не вторгайся в личное пространство, покажи чуткость. В диалоге начни с проверки её настроения и подстройся. Не лезь в душу сразу. Будь наблюдателен: пара вежливых вопросов о ней, немного самоиронии — и всё. И самое главное — комплименты. Забудь про штампы «ты красивая» или «у тебя чудесные глаза» — это архаика. Истинное искусство — заметить то, что ускользает от других: уникальный жест, тембр голоса, едва уловимую эмоцию. Покажи, что видишь человека, а не просто картинку. Лучше один скромный жест заботы, чем поспешные попытки произвести впечатление. Помни: плавность лучше рывка.

— Ясно-ясно! — оживлённо кивнул Харуки.

— Кадрить — это не значит соблазнять. Это искусство тонкого общения, внимательного слушания и своевременного отступления. Оно основано не на пошлостях, которые, увы, используют многие недалёкие подростки, от чего у меня искренне скручивает желудок, а на умении быть внутренне интересным, обаятельным и непредсказуемо искренним. Флирт — это игра. Но в этой игре, если заиграться, можно и по носу получить — таков социальный риск. Однако это нормально. Запомни главное: девушки ценят аутентичность. Не строй из себя кого-то другого. Не создавай фальшивый персонаж. Ты уже личность — будь Харуки. Будь собой. Вот что привлечёт её — твоя доброта, внимательность, искренность. Покажи ей, кто ты такой, и тогда, поверь, она сама не сможет устоять.

Такэо закончил свою вдохновенную речь и посмотрел на Харуки. Тот сидел, погружённый в размышления, тщательно переваривая каждую мысль, словно мозаично собирая новую стратегию жизни.

— Понял. Спасибо тебе. Теперь я чувствую уверенность. — Его голос звучал твёрдо, решительно.

— Да, я знаю — у тебя всё получится… ну, или не получится, — последнюю фразу Такэо почти прошептал, отворачиваясь, но на его лице уже сияла хищная улыбка.

Часть 2

Выйдя от Такэо, Харуки решительно направился к выходу — туда, где ждала она. Теперь он знал, что делать. Пусть не словами, но хотя бы взглядом дать ей понять: она для него — первая. Его первая настоящая любовь.

На сей раз, покинув уже сам особняк, он свернул к северо-западу, туда, где располагался сад. К нему, в котором — по наивной надежде — он всё ещё мечтал её увидеть. Ведь минуло столько времени… кто знает, быть может, она уже ушла? Или всё ещё там, между цветущих зарослей, погружённая в свою тишину.

— «Привет. Я… тебя раньше видел здесь…» — слишком тривиально.

— «Ты, случайно, не теряла улыбку?» — о, Господи, это же полнейшая катастрофа.

— «Привет. У тебя потрясающие глаза…» — нет, звучит как зловещая фраза со стороны навязчивого преследователя.

Он прокручивал в голове всевозможные варианты вступительных реплик, но все они казались нелепыми, чуждыми, будто вырванными из контекста какого-то глупого спектакля. Как будто язык отказывался сотрудничать. Он репетировал — мысленно, но искренне. И пока шёл, незаметно увяз в размышлениях.

Пусть я и оттарабанил эти клише, но как их применить? Я не харизматичный стратег в романтических вопросах, как Такэо. Как мне себя подать? Смогу ли вообще? Хоть я и уверял себя, что готов — сейчас, в сотый раз обдумывая всё это, ощущаю, как моя уверенность утекает, словно вода в ливневую канаву. Чёрт, прекрати… не накручивай себя. Всё будет так, как должно.

С этим заключением он сделал вдох и пошёл с чуть большей уверенностью.

Вот и сад. Пробираясь сквозь изумрудную зелень и аромат цветов, он добрался до того самого балкона. Однако…

Г-где она?!

Сердце пропустило удар. Харуки в панике заметался по саду, заглядывая за статую, к фонтану, почти задыхаясь от бега. Ощущение потери жгло изнутри, но в следующую секунду взгляд зацепился за знакомый силуэт — и тревога растворилась, будто её и не было.

Она сидела на скамье, задумчиво глядя вдаль. В её позе чувствовалась аристократическая грация — сочетание легкости и странной грусти. При виде этой картины решимость Харуки треснула. Ему нестерпимо захотелось сбежать, но в этот момент он оступился. Сухая ветка под ногой предательски хрустнула, нарушив тишину сада.

Она услышала его. Повернула голову.

Твою!.. — в тревоге вскрикнул он мысленно.

Вспыхнув тревогой, он застыл. А что, если она подумает невесть что? Маньяк. Преследователь. Лунатик. Представление о том, как нелепо он выглядит, буквально сдавило грудь. Но, вопреки всем страхам, её реакция была… тёплой. Она улыбнулась. Нежно. Почти ласково.

И от этого ему стало тепло. Приятно. Хотя он и сам не мог разобраться — это ощущение было слишком многослойным, слишком сложным. Внутри бушевала эмоциональная какофония, и попытка проанализировать её только всё запутывала.

Она его уже увидела. Отступать было некуда. Сделав шаг вперёд, он пошёл к ней, стараясь, чтобы походка не выдавала волнения. Но казалось, даже земля под ногами подыгрывала его неловкости.

Увидев, что он подходит, она слегка передвинулась в сторону — освобождая место на лавочке. До этого она сидела ровно по центру.

Повисла удушливая тишина. Харуки бросило в жар, ладони предательски вспотели, а тело, казалось, полностью вышло из-под контроля. В этот миг все советы Такэо испарились, словно вода под палящим солнцем. В голове осталась лишь звенящая пустота, полная сумбурных мыслей.

И вдруг… его спасло первое слово.

— Я видела вас на балконе, — произнесла она. Её голос звучал как симфония небесных струн, исполненная специально для него.

— …ангельский голос… — нечаянно пробормотал он вслух.

— Ох… спасибо, — улыбнувшись, она смущённо порозовела.

— А-а… я, это… — он запнулся. Слова покинули его. Будто язык предал.

— Вы не это имели в виду? — спросила она, с лёгкой насмешкой.

— Нет! Совсем наоборот. Я абсолютно в этом уверен. Ваш голос подобен пению ангелов — ни один музыкальный инструмент не сравнится с ним. Я говорю это с абсолютной убеждённостью. На тысячу процентов. — Он выпалил всё, не фильтруя ни единой мысли.

— Мне очень приятно. Честно говоря, никто раньше не сравнивал мой голос с ангельским пением, — она продолжала улыбаться, не отводя взгляда от цветов. — Но скажите, что вы делали на балконе в такой зной?

— Прозвучит странно, если я скажу, что вышел от скуки? И, клянусь, я вовсе не следил за вами.

— Думаю, нет. Не странно, — мягко ответила она.

— А вы… чем занимаетесь здесь? — наконец собравшись с духом, спросил он.

— Я? Я просто любуюсь цветами. Разве они не восхитительны? — спросила она, скорее не у него, а у самого пространства, у всей этой зелёной поэмы.

— Да, вы правы. Эти цветы — вне всяких похвал, — кивнул он. — На самом деле, я вышел на балкон, чтобы просто подумать. И увидел сад… а затем…

Он замолчал. Покраснел. Девушка посмотрела на него внимательно, с лёгким вопросом во взгляде.

— Что затем?

— Затем я увидел вас.

Она удивлённо моргнула.

— Вас — среди всей этой чарующей флоры, в окружении света и тени, в одеянии тишины. И я… не смог отвести взгляда. Всё это стало единым произведением искусства. Природа и вы — как созвучные ноты в симфонии красоты. Сверхъестественно прекрасной.

Она смотрела на него с изумлением. Его слова, полные искреннего чувства, на миг лишили её дара речи. Но затем на лице вновь расцвела мягкая, тёплая улыбка.

— Ваши слова заставляют меня краснеть. Вы действительно так думаете? Что я… настолько красива?

Харуки на мгновение задумался.

— Нет… — тихо ответил он.

Она приподняла бровь в удивлении.

— Я не думаю. Я знаю. Я вижу. Я ощущаю. Вы — воплощение этой красоты. А вот про себя так сказать не могу, — с иронией добавил он.

— Почему?

— Просто я знаю, насколько бываю несуразным. Чтобы решиться подойти и заговорить с вами, мне пришлось выпрашивать советы у друга. Разве это не позорно?

Она не перебивала. Просто слушала. С интересом и… сочувствием?

— Мне кажется, просить о помощи — не слабость, а зрелость. Это умение осознавать свои границы. И признайтесь: разве то, что вы сейчас боитесь со мной говорить, не делает этот момент ещё более искренним?

Харуки замер. Эти слова задели его. Она продолжила:

— Я тоже вовсе не идеальна, как, возможно, вы себе вообразили. В мире нет совершенства — и именно потому каждое несовершенство имеет свою ценность. Простите… я часто ухожу в размышления.

— Напротив, мне очень интересно. Расскажите, что вас тревожит?

— Ах, да. Я же так и не представилась. Зовите меня просто Минерва.

— А меня — просто Харуки.

Они наконец обменялись именами. Странно, но тревога испарилась, будто её никогда и не было. Харуки заговорил свободно и легко — так, словно этот барьер, казавшийся непреодолимым, рассыпался в прах.

— Минерва, у вас есть парень?

— Есть, — спокойно произнесла она.

Его взгляд застыл. Она посмотрела на него и добавила:

— Точнее, был.

Аж отлегло от души.

— А что с ним случилось?

— Он… — её голос дрогнул. Затем, собравшись с силами, она продолжила: — Он изменил мне. И когда я вспоминаю его лицо — так и хочется начистить ему физиономию, — с отточенной горечью произнесла она.

— Как так можно?! — взорвался Харуки. — Кто же настолько глуп, чтобы предать такую девушку? Я бы сам набил ему морду.

— Хи-хи, — мягко рассмеялась она. — Похоже, уже нашёлся кандидат.

Разговор лился свободно. Харуки рассказывал всё: о детстве, забытых историях и собственных неловкостях. Она часто смеялась, и её смех был словно дыхание весны — легкий и оживляющий.

Минерва слегка опустила голову, затем, неуверенно подняв взгляд, начала:

— Знаете, поговорив с вами…

— Подождите, можно попросить вас кое о чём?

— Да, конечно.

Харуки сглотнул, будто преодолевая невидимую преграду.

— Давайте перейдём на «ты».

— Хм… Я не против. Раз уж вы… точнее ты предложил первым — не стану отказываться.

От этих слов глаза Харуки засветились, как будто в них отразилось принятие долгожданного тепла. Радость — чистая и искренняя — озарила его взгляд.

— Так вот… поговорив с тобой, мне будто стало легче. Появилось ощущение тепла и даже некой жизнерадостности. И всё, что ты рассказал о себе… Я считаю, неправильно так принижать себя.

— Ты действительно так считаешь?..

— Хе… как ты сам сказал раньше: Не считаю, а знаю.

Харуки невольно улыбнулся. Его улыбка засияла ярче звёзд в небесном эшелоне — улыбка искренности и правды. И, собрав всю свою внутреннюю решимость в кулак, он произнёс:

— Минерва, давай дружить.

Она посмотрела на него с лёгким изумлением, будто не до конца поверила в услышанное.

— Ты точно этого хочешь?.. Я ведь всё-таки гор…

— Да, я уверен. Я хочу быть твоим другом. Хочу узнать о тебе больше, так же, как ты — обо мне.

Она прикусила губу и, на миг задумавшись, прошептала:

— Было бы замечательно…

— Что?

— Ничего, — сказала она с мягкой полуулыбкой. — Если ты не против, то… я согласна стать твоим другом.

— Прошу заметить — первым другом в этом новом мире.

— Ох да, это прекрасно.

— И я искренне рад, что этим первым человеком стала именно ты — такая необыкновенная.

Продолжая говорить, Харуки сам не заметил, как стал походить на свою старшую сестру. Манера речи, живость интонаций, стремительность слов, произнесённых без внутренней цензуры — всё это напоминало ему её. Неужели это и есть сила крови?.. Старый, рассудительный, хладнокровный Харуки никогда бы не позволил себе такой экспрессии. Но сейчас — в этот момент — он был другим. Быть может, какие-то повадки незаметно перешли к нему от сестры, а может, он сам бессознательно начал брать с неё пример, впитывая её живой темперамент через годы наблюдений.

Минерва вдруг тихо выдохнула:

— Харуки…

— Да?..

— Спасибо тебе ещё раз. Вся эта неделя была для меня настоящим испытанием. И только этот сад… только он дарил мне хоть крупицу душевного покоя, — произнесла она, глядя на цветущие клумбы. — Император был добр ко мне в первые дни моего прибытия сюда. По-настоящему добр. Он приютил меня, дал крышу над головой… дал надежду. Но работа… она была далека от престижной.

Минерва чуть опустила взгляд, и голос её стал мягче, как будто каждое слово извлекалось изнутри — с болью, с оглядкой на старые раны.

— На меня возлагали большие надежды. Я грезила о престижной академии и карьере в высших кругах... но всё рухнуло. Слишком тяжелый груз лег на мои плечи, и я проиграла. Потеряла карьеру, мечту и родительские деньги. А вместе с ними — наш дом. Потом появился человек, подаривший мне надежду. Но он отвернулся, стоило понять, что я для него лишь «красивая картинка». Так я оказалась здесь — шаг за шагом выплачиваю свои долги.

Харуки слушал, сжимая кулаки. В груди у него начало подниматься глухое, ничем не оправданное, но всепоглощающее чувство — не ярость даже, а нечто первобытное, глубоко человеческое. Он не знал, на что конкретно злится. На мир? На судьбу? На людей, что позволили такой несправедливости случиться? Или на самого себя — за беспомощность? Но эта злость вспыхнула с такой силой, что сердце застучало громче, чем мысль.

— Прости… я наговорила столько лишнего. Стыдно даже стало…

— Нет, — ответил он с резкой, почти ледяной решимостью в голосе. — Это абсолютно нормально — делиться болью. Переживания не должны оставаться запертыми внутри. Но… то, как к тебе отнеслись… Это просто возмутительно. Это отвратительно!

— Д-да, но всё равно, я ведь…

— Послушай, — перебил он её, и голос его вдруг стал хрипловатым от эмоций. — Я хочу тебе кое-что пообещать. Возможно, прозвучит странно… или даже пафосно. Но я говорю это с полной серьёзностью.

Минерва удивлённо кивнула, немного растерявшись от внезапного порыва.

— В будущем… я сделаю всё возможное, чтобы никто больше не посмел причинить тебе зло. Чтобы каждый, кто хотя бы подумает обидеть тебя, погряз в ужасе, какого раньше не знал этот мир.

Его голос звучал, как клятва. В нём не было ни сомнения, ни игры. Только — решимость. Мощная, отчаянная, искренняя.

Минерва широко раскрыла глаза, не ожидая такой искренности. Она поняла то, чего не осознавал сам Харуки: в его ярости скрывалось признание. Она не проронила ни слова, лишь едва заметно улыбнулась — улыбкой, принявшей его чувства без остатка.

— Знаешь, у меня для тебя есть одно признание… — Она медленно повернулась к нему и, не отводя взгляда, вонзила глаза прямо в его душу.

— Ч-ч-что такое?.. — выдохнул он, чуть поперхнувшись собственной тревогой.

— Я должна сказать тебе: ваше испытание уже началось, — произнесла она с мрачной торжественностью.

Харуки замер. Её слова повисли в воздухе, словно неразрешимая загадка. Он растерянно моргнул, не в силах сразу осознать услышанное.

— Надеюсь, вы справитесь. А теперь… проснитесь.

Её голос стал невесомым, как шелест занавесей на сквозняке. Она коснулась его щеки, прошептав что-то на древнем, почти забытом языке. Звуки эхом отозвались в самой глубине его сознания.

— Ч-чт… что это?.. Минерва?.. Ч-что ты… со мной сделала?! — крикнул Харуки, но голос его уже терялся.

Мир начал кружиться. Пространство рассыпалось, как стекло под ударами невидимой силы. Всё вокруг искажалoсь: цвета, формы, звуки. Где был верх — стало низом, где была земля — разверзалось небо. Мир перестал быть прочным.

Глаза Харуки закатились, и тело его будто ушло в воронку сна.

Перед тем как он окончательно провалился в небытие, Минерва произнесла слова — не для него одного, а словно обращаясь к вечности, ко множеству незримых слушателей:

— Надеюсь, вы не сломаетесь под напором собственных эмоций…

И сад вновь стал тихим. Только шелест листвы хранил её слова.

Глава 3. Приятного аппетита, и приятных снов.

Часть 0

Успешно получив свои советы по девушкам, Харуки покинул комнату — бодрый внешне, но внутри всё ещё растерянный и слегка нервозный. Впрочем, Такэо верил в него — верил, что у того всё получится и он, наконец, познает, что такое настоящая любовь, а не эти его детские игрульки. Радость за друга смешивалась с тревогой: Такэо уже мысленно готовил способы поддержать его в случае отказа. Он перебирал варианты утешения, но ни один не казался достойным. В итоге он оставил этот вопрос на потом.

А сейчас…

— Господин Такэо… — раздался за дверью мягкий, но уверенный женский голос, сопровождаемый осторожным стуком. Он сразу догадался, кто это. — Вас просят отправиться в гостиную. Там вас ждёт кое-кто.

— Ох, вот как, хорошо, сейчас подойду. Дайте мне только минутку… — отозвался он, медленно сползая с кровати и пряча свою книгу обратно на полку.

Он пригладил волосы, поправил одежду, протёр глаза, чтобы скрыть следы усталости, и направился к двери.

За порогом его встретила горничная. Стройная фигура, идеальная осанка, закрытые глаза — она словно знала каждый коридор особняка наизусть, полагаясь на врождённое чутьё. Тёмно-синие волосы плавно спадали на плечи, а длинные ресницы оттеняли спокойное, но горделивое лицо.

Такэо всякий раз удивлялся: почему в этом особняке все женщины выглядят как модели из элитарных журналов? Каждая вторая напоминала топ-модель. Их грация, гармония пропорций и выразительные черты лица вызывали восхищение. Во внешности ощущался сплав европейской элегантности и азиатской утончённости — словно они вобрали лучшее из обоих миров.

Не удивительно, что Хару влюбился в одну из таких… — мелькнула мысль у Такэо, пока он разглядывал горничную.

— Вы готовы к встрече? — вдруг спросила она, её голос прозвучал так неожиданно, что Такэо едва заметно вздрогнул.

— Ах да, конечно.

— Тогда прошу следовать за мной, — ответила она с холодной вежливостью и сделала первый шаг, указывая дорогу.

Такэо молча кивнул и пошёл за ней, продолжая размышлять о своём.

Хотя он никогда не считался таким умным, как Аяка или Харуки, у него были свои таланты. Один из них — умение понимать женщин, выработанное ещё в прошлой жизни. Такэо оценивал девушек, присваивая им ранги: от «A» до «F». Это был его «аналитический фильтр», где «A» означало совершенство, а «F» — откровенную неудачу.

Это занятие стало его хобби. Он фиксировал свои оценки в блокноте, о котором никто, кроме него, не знал. Старый дневник с сотнями наблюдений остался в прошлом мире, поэтому здесь он начал новый. «Новый дневник Оценщика», как он его называл.

И даже встретив эту горничную всего на мгновение, он уже мог вынести предварительный вердикт. По внешности — твёрдая «С+». Фигуру он пока не разглядел, но лицо и некоторые детали позволяли сделать эту оценку. Характер же пока оставался загадкой: из их краткого диалога он уловил лишь отстранённость, прямолинейность, холодность и некую внутреннюю замкнутость, свойственную тем, кто не любит лишних контактов. Полноценный ранг он определит позже.

— А как вас зовут, мисс горничная? — вдруг поинтересовался он, выравнивая шаг, чтобы идти с ней вровень.

— Простите за прямоту, но обязана ли я отвечать на этот вопрос? — её голос прозвучал холодно, будто сталь скользнула по камню.

— Как сочтёте нужным, — мягко улыбнулся Такэо. — Просто, встретив вас впервые, я не мог не спросить имя той, кто любезно помогает мне не заблудиться в этом особняке.

— В таком случае, позволю себе воздержаться.

— Ах, как жестоко… но вы правы. Я дал вам выбор, и, разумеется, не могу принуждать вас делиться именем. Хоть мне и безмерно любопытно узнать его — кто знает, когда оно может пригодиться.

— И когда же, по-вашему, оно могло бы пригодиться? — в её прежне холодном тоне впервые промелькнула тонкая, едва уловимая нить интереса.

— Знаете… мир непредсказуем, — философски протянул Такэо.

Горничная коротко кивнула.

— Вот представьте: я окажусь в невероятной опасности, а рядом — только вы. И если я не знаю вашего имени, как же я смогу позвать вас на помощь и спастись от ужасной гибели? — произнёс он трагически-ироничным тоном, словно актёр на сцене.

— В особняке не может быть серьёзной опасности, кроме разве что маленькой угрозы со стороны насекомых.

— Вот именно! — оживился Такэо. — Насекомые — существа поистине мерзкие, согласны?

Горничная снова кивнула.

— Я их панически боюсь и люто ненавижу. Так что вы вполне можете однажды спасти меня от… скажем, гигантского паука или жужжащей твари, способной довести до сердечного приступа!

Она продолжала идти вперёд с закрытыми глазами, но в каждом шаге чувствовалась уверенность — стены особняка словно были продолжением её самой.

— Вы весьма словоохотливы, — заметила она. — И ваши слова полны игры.

— О, играть — это совсем не моё, — легко отмахнулся он. — Это скорее прерогатива моего друга. А я говорю от чистого и абсолютно невинного сердца! Болтаю лишь потому, что хочу с вами поговорить.

— Так ли это?

— Абсолютно.

— Тогда, если не считать вашей явной заинтересованности в беседе, предпочла бы провести путь в тишине.

Такэо не удержался и рассмеялся — тихо, мягко, почти по-детски.

— И что же вас так позабавило? — спросила она, не меняя хода.

— То, что сколько бы я ни пытался, вас невозможно переубедить, — ответил он, всё ещё улыбаясь. — Вы стойкая и непреклонная, словно монолит. Настоящая крепость! Не думали когда-нибудь попробовать себя в роли комика?

— Что такое «комик»?

— Это… человек, что смешит других. Но неважно. Главное то, что вы мне понравились, — сказал он совершенно искренне, без тени шутки.

— В каких именно качествах?

— Ваше упрямство поражает. Сколько бы я ни пытался добиться вашего расположения или хотя бы узнать имя — вы непреклонны, как Великая китайская стена.

— Половину ваших слов я не понимаю, — равнодушно отозвалась она, словно не придавая значения признанию.

— И не стоит понимать каждую букву, — мягко парировал он. — Важнее то, как вы это почувствовали.

— Понятно, — сухо заключила она.

Всё же Такэо прекрасно понимал: далеко не каждую девушку можно расположить к себе с первых же минут разговора. Чаще всего сердце женщины — крепость, которую нельзя взять наскоком; его нужно осаждать терпением, вниманием и настоящей силой духа. Иногда путь к доверию занимает не часы и даже не дни — порой требуются недели или месяцы. Но одно он знал точно: поражение никогда не бывает окончательным, пока внутри горит неугасимый огонь. Лишь когда этот пламень угасает, наступает подлинное поражение.

Часть 1

— Ох, кстати! — оживился Такэо, словно вспомнив нечто важное. — Увлекшись беседой, я совсем забыл главное — кто именно хочет меня видеть?

— Неужели вы впервые решили проявить серьёзность? — с лёгкой, почти незаметной ноткой юмора заметила горничная. — Всё узнаете сами.

— Тайна, значит? — прищурился Такэо с видом заговорщика. — Какая-то персона, чьё имя нельзя произносить вслух?

— Я бы не сказала… — спокойно ответила она. — Но процентов на десять вы близки к истине.

— Хм… интрига! Кто же это может быть?.. — протянул он, надеясь выудить хоть намёк.

Горничная, однако, предпочла молчание. Такэо пытался взглянуть на неё с той самой «детской надеждой», будто его догадка может сработать и она проговорится, но тщетно. Её губы оставались запечатанными крепче дворцовых врат.

Спустя несколько минут они вошли в просторный гостевой зал. Воздух здесь был торжественно тих. В центре стоял длинный стол на два десятка человек, но за ним сидел лишь один гость — тот, кого Такэо уже видел прежде.

— Ого! Мистер Эдик! — радостно воскликнул он, махнув рукой так, будто встретил старого друга. — Как у вас дела? Почему сидите тут совсем одни?

— Я же просил не называть меня так, — с вежливым вздохом произнёс мужчина. — Меня зовут Эдмунд Силвершед. Будьте добры запомнить.

— Эдмуд Силвер… что? — притворно нахмурился Такэо. — Нет-нет, слишком сложно! Пусть будет просто Эдик, куда проще.

Эдмунд замер на миг, потом лишь бессильно махнул рукой, словно признавая бессмысленность спора:

— Ладно… — тихо сдался он, принимая судьбу.

— Так, зачем же вы меня сюда позвали? — с лёгкой настороженностью спросил Такэо.

Горничная замерла рядом, словно тень — с закрытыми глазами и неподвижным лицом. Она явно чего-то ожидала, но Такэо пока не понимал чего.

— Садись, — мягко, но с уверенностью произнёс Эдмунд, сделав приглашающий жест к свободному месту. — Давай выпьем чаю и просто поговорим.

— Только мы вдвоём? — прищурился Такэо, с едва заметной ухмылкой. — Это что, свидание такое?

— Свидание?.. — Эдмунд нахмурился, не сразу поняв шутку, но затем тяжело выдохнул. За прошедшую неделю он успел изучить характер Такэо и привыкнуть к его эксцентричному стилю речи. — Нет, не вдвоём. С нами останется мисс горничная.

Хм… даже он не называет её имени… — мысленно отметил Такэо, теперь уже действительно заинтригованный. Что же такого особенного в её имени, что его словно намеренно скрывают? Это настораживало, но ещё больше разжигало любопытство.

Горничная едва заметно кивнула, прошла чуть глубже в зал и остановилась у длинного, пустого, как зимний лес, стола. Такэо нехотя последовал за ней, уселся напротив Эдмунда.

— Ну, значит, разговор? — начал он, скрестив руки на груди. — О чём же таком важном, что пришлось устраивать вот этот весь антураж? И где остальные?

— Остальные здесь не нужны, — спокойно ответил Эдмунд, взгляд его был устремлён в окно, за которым мягко сияло солнце, купая особняк в золотом свете. — Думай об этом как о церемонии чайного питья. Спокойная беседа в хорошей атмосфере — разве это не прекрасно?

— Простите, но… — Такэо тоже взглянул на пейзаж за окном, но в его голосе звучала резкая нота. — Я не вижу в этом ничего прекрасного. Видимо, я не из тех философов, которые находят глубочайший смысл и красоту жизни в каждом луче света.

Эдмунд слегка улыбнулся, но не с иронией, а с лёгкой печалью:

— Понимаю. Каждый смотрит на мир сквозь собственные оттенки и тона. Я не стану оспаривать ваше восприятие.

Между ними повисла тягучая пауза. Словно сама атмосфера зала пропиталась отстранённостью, и каждый мысленно погрузился в свои собственные размышления. Наконец, Такэо нарушил молчание:

— Да, природа красива, особенно здесь, в этом мире. Но, согласитесь, вы позвали меня сюда не для того, чтобы мы просто говорили о природе?

— Почему вы так решили? — неожиданно спросил Эдмунд, приподняв бровь. — Может, именно о природе я и хочу с вами беседовать.

Такэо на миг растерялся — неизвестно, что скрывается в мыслях собеседника.

— Тогда… зачем же всё-таки позвали? — переспросил он, не выдержав неопределённости.

— Говорю же, — вежливо ответил Эдмунд, — просто хотел поговорить и выпить с вами чаю. Ах да… — он повернулся к горничной. — Будьте добры, налейте нам обоим.

Горничная молча кивнула.

— Мне — чай с богатой смесью трав, — уточнил Эдмунд, а затем, взглянув на Такэо, добавил: — А вам?

— Обычный чёрный, — сухо бросил Такэо. В его голосе чувствовалось лёгкое раздражение, будто он ощущал, что его водят за нос, скрывая истинную причину этой встречи.

Горничная принялась за приготовление чая, а диалог продолжился.

— Такэо, скажите, как вам живётся в особняке Императора Гвальтара?

— Вполне неплохо, — ответил он после короткой паузы. — Хотя он слишком огромен. Заблудиться тут проще простого. Честно говоря, я не люблю такие большие дома, особенно когда они наполовину пустуют.

— Ясно, а не жалеете, что оказались в этом мире?

Такэо замолчал. Его взгляд застыл где-то в пустоте. Внутри поднялись воспоминания о прошлом мире, о днях, что он прожил там, о собственных поступках и успехах, но странное чувство подсказывало, что в этом сравнении нет особого смысла.

— Не знаю… — наконец произнёс он тихо. — Будто, кроме самого мира, ничего и не изменилось.

— Вот как, — Эдмунд слегка склонил голову. — Значит, хотите сказать, что в прошлом мире вы были… таким же бездельником? Простите, если задел ваше самолюбие.

— Задели, — признался Такэо, сжав кулак на колене, — но я не считаю себя бездельником. Просто, работать здесь мне не хочется.

— Почему же?

— А зачем? — мгновенно ответил он, взгляд его потемнел. — Какой смысл трудиться там, где не за что зацепиться?

— А в прошлом мире было за что?

Этот вопрос вогнал Такэо в очередное молчаливое оцепенение. Он перевёл взгляд на Эдмунда и впервые спросил напрямую:

— А вам действительно так важно знать, каким я был в прошлом мире?

— Да, — без колебаний ответил Эдмунд. — Мне хочется понять вас лучше, понять, что за человек попал сюда из иного мира. Поверьте, это впервые, когда я сижу и говорю вот так, лицом к лицу, с иномирцем.

— Так вот оно что… — губы Такэо тронула ироничная улыбка. — Весь этот фарс затеян ради обсуждения моей персоны? Не слишком ли эгоистично? Вы могли сделать это сотню раз, пока я жил здесь! Почему именно сейчас и почему только со мной? Где мои друзья? Они ведь тоже пришельцы из другого мира — почему их нет?

— Успокойтесь… — попытался мягко сказать Эдмунд.

— Я спокоен, — резко оборвал его Такэо. — Это вы твердите мне что-то непонятное! Узнать мою жизнь?.. Там нечего узнавать! — он резко вскочил, замахал рукой и направился к двери. — Я ухожу.

Но не успел он сделать и пары шагов, как голос Эдмунда обрушился на него, словно гром:

— Никуда вы не уйдёте.

Эти слова ударили по нервам, парализуя волю. Внезапно дверь захлопнулась сама собой, будто в зал ворвался невидимый вихрь. Такэо обернулся и увидел глаза Эдмунда — в них сверкнула опасная, ледяная искра. Его аура ощутимо давила, сотрясая воздух невидимой волной угрозы.

Такэо сглотнул и медленно опустился на стул. В тот же миг горничная поставила чай на стол. Белоснежная скатерть, две чашки и пустота между ними — всё напоминало не чаепитие, а дуэль умов.

— Так, давайте продолжим наш разговор, если вы не против, — произнёс Эдмунд всё тем же вежливым, но теперь стальным голосом.

— Не хочу я продолжать этот фарс, — буркнул Такэо. — Всё это больше похоже на допрос в полицейском участке, чем на церемонию чаепития.

— Не знаю, что такое «полицейский участок», но ладно, — отозвался Эдмунд, медленно отпивая чай. — Раз не хотите говорить о прошлом — поговорим о настоящем.

Он сделал паузу, мягко поставил чашку.

— Чай, кстати, прелестный.

Горничная молча кивнула.

Такэо лишь посмотрел в свою чашку, где на поверхности отражалось его лицо. Он не решался сделать ни глотка — что-то внутри настойчиво предупреждало его.

— Не бойтесь, — спокойно сказал Эдмунд, заметив его сомнение. — Чай не отравлен. Я же пью его сам. К тому же, нам налили из одной и той же заварки.

Несмотря на заверения, Такэо так и не поднял чашку к губам. Чувство тревоги становилось всё сильнее.

— Если вы настолько сомневаетесь в моих словах, то, быть может, обменяемся кружками? — предложил он, произнося это с оттенком вызова, но при этом сдержанно, словно проверяя границы доверия.

— А что ж… давайте. — Почти мгновенно согласился собеседник, ведь он собственными глазами видел, как тот пил чай и даже делал полноценные, уверенные глотки, не оставляя повода для подозрений.

— Поменяй наши кружки, — негромко, но с легким оттенком приказного тона обратился он к горничной. Та вновь молча кивнула.

Она, словно тень, скользнула к столу и переставила чашки с точностью мастера чайной церемонии. Теперь перед Эдмундом стояла кружка Такэо. Он не потянулся к ней сразу — словно давая воздуху напитаться электричеством, снова заговорил:

— Итак, почему только я должен задавать вопросы? — с мягкой насмешкой произнёс он. — Может, теперь и вы проявите инициативу?

Такэо выдохнул — почти беззвучно, но тишина зала была такой плотной, что звук стал отчётливо слышен.

— Значит, моя очередь… — он поднял взгляд. Эдмунд ответил кивком. — Хорошо. Но прежде хочу понять: зачем вам вообще что-то знать обо мне?

Эдмунд тихо хмыкнул, на лице его мелькнула тень усмешки:

— Вы мыслите удивительно приземлённо. Вместо того чтобы спросить о тайнах мира или вещах, способных изменить вашу судьбу, вы задаёте банальный вопрос. На него я уже отвечал, не так ли?

— Да, но ваш ответ был слишком… — Такэо задумался. — Узким.

— Другой правды не существует, — отрезал Эдмунд, и в его голосе мелькнула сталь. — Вы интересны мне лишь как человек извне. Всё. Больше мне ничего не нужно. Такэо, вы слишком много думаете и ещё больше — надумываете. Ставите себя в центр мироздания, будто каждый взгляд предназначен только вам. На деле же мне нужны лишь крупицы информации.

Слова резанули, словно бритва. Такэо сжал зубы, пальцы судорожно стиснули край стола.

— Сначала… вы казались мне довольно любопытной персоной, — процедил он, — но чем дальше мы говорим, тем больше я вижу минусов в вашей сущности. Вы называете меня эгоистом, но при этом сами не смотрите внутрь себя, отдавая приоритет внешнему фактору, чужому мнению. Если я эгоист… — он наклонился вперёд, — то вы — нарцисс с ложной правдой о себе.

Эдмунд замер. На лице его не дрогнул ни один мускул, но в воздухе ощутимо вибрировала напряжённость.

— Интересно… — тихо произнёс он. — Вы пытаетесь отразить мой удар, не поняв, что лишь обнажаете собственную уязвимость.

Он чуть склонил голову, и голос его стал мягче, почти доверительным, но от этого ещё более опасным:

— Если вы попытаетесь сказать, что я ошибаюсь, это лишь докажет вашу истинную сущность — эгоиста с нарциссическим искажением самооценки.

В голове Такэо смешался хаос — буря злости, вихрь сомнений и тихий, едва слышный шёпот: А вдруг он прав?.. Но как принять такие слова? Кто вообще способен спокойно вынести подобный удар по собственной личности?

— Вы… — он хотел возразить, но голос предательски дрогнул.

— Говорить, что я не прав, — Эдмунд продолжал мягко, — значит окончательно стать тем, кого я описал.

Тишина. Слишком тяжёлая, чтобы её можно было нарушить простым словом.

— Вы говорите так, будто знаете обо мне всё… — наконец выдавил Такэо.

— Хм? — Эдмунд слегка приподнял бровь.

— Но вы не знаете… никто из вас не знает меня по-настоящему…

— Вы правы, — неожиданно согласился Эдмунд. — Мы не знаем вас так, как близкие друзья, но увиденного достаточно, чтобы сложить представление. Кстати, — он сделал вид, что вспоминает между делом, — недавно видел вашу подругу… Аяку, кажется? Красивая девушка. Правда…

— Не смей… — голос Такэо изменился, в нём прорезалась угроза. Эдмунд удивлённо поднял глаза. — Не смей говорить о ней плохо! Коснись её — и я заставлю тебя грызть землю. Я могу быть кем угодно, но я не вынесу видеть её лицо, искажённое ужасом. Она и… он… — Такэо запнулся, — последние лучи солнца в моём мире. Ты не посмеешь говорить о них с пренебрежением. Да, я несу чушь, могу казаться самовлюблённым… но я знаю это!

Последние слова он выкрикнул так, что эхо прокатилось по залу. Вскочив, он ткнул пальцем в Эдмунда:

— И знаешь что?.. Смотря на тебя, на то, как ты оскверняешь всё вокруг своей фальшивой мудростью… я даю тебе ранг ниже F!

Голос его хрипел, горло пересохло. Не раздумывая, он схватил чашку, залпом выпил чай и с грохотом поставил её обратно на стол.

Эдмунд не шелохнулся. Лишь медленно кивнул, как учитель, услышавший дерзкий, но честный ответ ученика:

— Замечательная речь, я уважаю то, как вы защищаете друзей. Но… — он прищурился, и в глазах его промелькнула едва заметная искра, — защитят ли они вас?

— Ч-что?.. О чём вы?.. — слова Такэо дрогнули, словно натянутая струна.

— О том, — голос Эдмунда стал холодным, как сталь, — верны ли они вам так же, как вы — им.

Сердце Такэо пропустило удар. Он не понял смысла, но почувствовал, как эти слова пронзают его сознание, оставляя там тонкую трещину сомнения.

— Я… я верю в них! — выдавил он.

— Верите? — Эдмунд медленно наклонился вперёд. — А знаете ли вы, что на самом деле я звал их на это чаепитие?

Такэо застыл.

— Но они отказались, — продолжил Эдмунд с ледяным спокойствием, — сказав, что у них есть дела поважнее. И, что самое интересное… — он сделал паузу, отпил чай и лишь после этого произнёс: — отказались именно потому, что узнали: здесь будете вы.

Слова Эдмунда упали, словно камни в тёмное озеро. Внутри Такэо что-то треснуло. Он не знал, лжёт ли собеседник, но разум отказывался работать. Сознание поглотило сомнение, ставшее теперь неоспоримой аксиомой.

Снова опустившись на стул, Такэо словно утратил способность понимать собственные эмоции. Как реагировать на услышанное? Взорваться гневом? Кинуться в ярость?.. Но против кого? Против Эдмунда, произнёсшего эти слова ледяным, уверенным голосом? Или против самого себя… за что-то, что он даже не мог осознать?

Гнев на себя… за друзей, которые, возможно, отвернулись? Нет. Он не искал ни злости, ни ненависти. Хотелось исчезнуть. Прямо сейчас. Без борьбы и лишних слов — просто раствориться, чтобы перестать чувствовать этот удушающий холод.

Единственная причина, по которой он до сих пор жил, была проста — быть рядом с ними. Это всё, чего он желал. Но если они… действительно оставили его, если отвернулись… зачем тогда всё остальное? Зачем этот мир, зачем дыхание, зачем сердце, бьющееся в груди?

Мысли стали вязкими, словно чернила в воде. На пределе отчаяния Такэо сделал единственное, что давало выход: резко схватил кружку. Рука дрожала — не от слабости, а от тяжести решимости. Удар — и хрупкий фарфор с хрустом разлетелся на острые осколки, будто сам мир раскололся под напором его боли.

Он не медлил. Схватив длинный, изогнутый осколок, он поднял его к шее, намереваясь одним движением перерезать артерию и оборвать собственную нить жизни. Сердце грохотало, дыхание стало прерывистым, и в этот миг он почувствовал холодное спокойствие — освобождение, которое обещала смерть.

Но что-то произошло.

Словно чья-то невидимая рука схватила его за запястье. Силы покинули его тело моментально, будто кто-то выдернул пробку, и весь гнев, вся решимость утекли прочь. Глаза начали темнеть, реальность искривилась и перевернулась с ног на голову. Мир исчез, как свеча, задушенная ветром.

Это больше не имело значения. Главное — он чувствовал, как проваливается в тягучую пустоту, где не было боли, лишь ощущение утраты себя. Он позволил этому чувству поглотить себя полностью, и падение стало мягким, словно погружение в глубокую чёрную воду.

И тогда… он упал.

Часть 2

Тишина. Абсолютная, удушающая тишина.

Глаза его открылись медленно, как будто он прорывался сквозь многослойную пелену сна. Тело само поднялось, шатко, но будто движимое чем-то извне. Он осмотрелся, и сердце болезненно кольнуло от внезапного узнавания.

Помещение… запах старой древесины, тени на стенах, слабое мерцание света из-за штор… Всё было до боли знакомо.

Это была его старая квартира в Японии — маленькое, но тёплое убежище, где он прожил всю свою прежнюю жизнь. Здесь он учился, мечтал, прятался от мира… и здесь же, казалось, всегда оставалась частичка его души.

Глава 4. Фрактальное Пробуждение.

Часть 0

Обмякшее тело Такэо безвольно повисло на руках изящной горничной. Мгновение назад в его ладони дрожал осколок фарфоровой чашки — крохотный, но смертоносный предмет. Теперь обломок лежал на холодном мраморном полу среди других черепков.

Сломанную чашку не склеить — её целостность утрачена. Рассудок Такэо был искрошен под гнётом сомнений и слов, проникавших в сознание, как иглы ядовитого шиповника.

— Не слишком ли вы перестарались, загоняя его в угол? — тревожно спросила горничная, едва удерживая обмякшего Такэо.

— Нет, — ответил он. Его голос звучал буднично, словно речь шла о пустяках, а не о сломанных душах. — Всё, что изложено в их книгах историй, каждая строка их прежней жизни в ином мире и каждый приказ императора должны быть исполнены. Моя жесткость — не прихоть, а воля господина. Это неизбежная плата за пробуждение.

— Их тренировки… — тихо произнесла она, будто опасаясь запрета.

— Да, — кивнул он медленно. — Первая стадия. За неделю они обязаны были адаптироваться, укрепить дух и разум.

— А если они не пройдут испытание? — спросила она с искренним любопытством, в котором сквозил детский ужас.

Он прищурился, его взгляд стал пронзительным, настороженным.

— Раз уж ты новенькая… странно даже, как император удостоил честью принять «тебя» на службу в особняке, — его слова прозвучали с тонкой, почти неуловимой интонацией сомнения. Горничная опустила голову, слегка смутившись. — Не пройдут, — произнёс он наконец, и в этой лаконичности звенела беспощадная финальность. — Значит, они не нужны нашему господину.

В её душе, скрытой за внешней покорностью, роились безответные вопросы.

— Все уже начали, — продолжил он, взгляд его потяжелел, — все трое вступили на путь своего испытания ради пробуждения. Отнеси его к остальным, на юго-восточную окраину особняка, и просто оставь там.

Горничная послушно кивнула.

— На этом всё, — заключил он, словно ставя печать на сказанном. — Дальнейшее зависит лишь от них самих.

Она бережно подняла Такэо, прижимая его к себе так, будто пытаясь хоть немного защитить от жестокости этого дома, и направилась к выходу.

В солнечном зале он остался один — наедине с тяжёлым сожалением. Холодная маска жестокости трещала; сердце ныло под железным обручем боли, от которой не было спасения.

Тяжко им придётся… — пронеслось в его сознании, но вслух он не осмелился этого сказать.

Часть 1

Встав с постели, он привычно поплёлся в ванную: чистка зубов давно стала механическим, почти бессознательным ритуалом. По пути взгляд скользнул по настенному календарю.

Пятница… двадцать шестого года…

Эта надпись не принесла радости. Наоборот — в груди неприятно заныло: впереди маячили два выходных, которые он ненавидел больше учебных будней. Для других — долгожданная передышка, для него — мучительные часы одиночества.

Добравшись до ванной, он остановился перед зеркалом. Из тусклого стекла на него глянуло утомлённое лицо старшеклассника — слегка опухшее, помятое утренним сном, с выражением вечной недосыпанности. Чего не хватало для полного набора? Прыщей? К счастью, этим изъяном природа его обошла. Он плеснул в лицо прохладной водой, несколько раз, пока кожа не покраснела от резкого холода, затем снова встретился взглядом с собственным отражением.

Его часто называли красавчиком, и большинство подростков это льстило. Его — нет. Это лицо не казалось ему привлекательным. Не сказать, что у него заниженная самооценка — просто он не любил облик, смотрящий на него из зеркала.

Для окружающих он оставался любезным и харизматичным, порой вызывающе обаятельным. Некоторые считали его самовлюблённым, но сам он этого не замечал. Он никогда не кичился внешностью, не сравнивал себя с моделями и не выставлял лицо напоказ.

Да и не важно, кем меня считают другие… — с усталой безразличностью подумал он, вытирая лицо полотенцем и покидая ванную.

Он на скорую руку приготовил завтрак — простой, но питательный.

— Приятного мне аппетита… — тихо произнёс он, склонив голову, будто воздавая почести скромной трапезе.

Позавтракав, он направился в школу. Форма сидела аккуратно, без излишней строгости. По пути попадались другие ученики: одни весело шагали в компании друзей, другие — вели за руку младших братьев или сестер. Многие, как и он, шли в одиночестве, но без той давящей грусти, что окутывала его, словно туча.

Учёба ему нравилась. Там не было скучно, а главное — там были друзья.

При слове «друзья» что-то болезненно кольнуло в сердце. В висках мелькнула едва ощутимая, но раздражающая боль. Он постарался не придавать этому значения и продолжил идти.

Школа у него была самая обычная — её трудно было назвать престижной, но и захудалой она тоже не была. Да, в ней водились свои «хулиганы», но он всегда умел обойти их стороной и никогда не испытывал тревоги из-за них.

Он вдохнул свежий весенний воздух и остановился. В переулке справа происходило неладное: драка. Хотя, скорее, избиение. Он не знал этих парней — их школьная форма была чужой.

Не моё дело… — холодно пронеслось в мыслях, и он прошёл мимо, делая вид, будто ничего не заметил.

На горизонте уже вырисовывался силуэт школы — пока лишь крыша и верхняя часть здания.

Надо бы ускориться. — отметил он про себя и прибавил шагу.

Часов на руках у него не было, но опытным взглядом он прикинул по положению солнца: если не поспешить, наверняка опоздает, а значит — снова выслушивать язвительные нотации учительницы. Эта перспектива ему не нравилась. Так что, ускорив шаг, он сэкономил пять минут до начала уроков и успел зайти в класс. Однако перед тем, как зайти в школу, — согласно установленному регламенту и почти ритуализированной школьной процедуре — перед входом всегда проверяют рюкзаки учащихся на наличие посторонних вещей.

Проверка, напоминавшая формальный контроль доступа, прошла быстро. Он двинулся дальше, чувствуя маленькую победу над временем и собственной инертностью.

Класс был обычным — строгим, безликим, пропитанным рутиной. Ученики занимали места, когда-то навечно закрепленные властной рукой классной руководительницы.

Такэо сидел в пятом ряду, за четвёртой партой, если считать от окна, расположенного слева. Всего рядов насчитывалось семь, и парт, соответственно, сорок девять — потому его место находилось ближе к хвосту этой линейной системы, что, впрочем, его более чем устраивало.

— О, вы наконец-то явились, — с искренней радостью произнёс Такэо, заметив двух знакомых силуэтов у входной двери.

Это были те самые люди, которых он смело называл своими друзьями, — Харуки и Аяка. Брат и сестра, неразлучные спутники его жизни, с которыми он был связан прочной, почти неразрывной нитью дружбы. Их троица всегда держалась вместе, словно три ноты одной гармонии.

— Эх-х… — устало, с лёгкой досадой протянула Аяка, закатив глаза. — Этот балбес опять чуть не проспал. Мне пришлось буквально вытаскивать его из кровати. — С этими словами она бросила на брата взгляд, полный негодования.

— А что поделать? — лениво протянул Харуки, едва заметно зевнув. — DLC сама себя, знаешь ли, не пройдёт.

— Играть можно и днём, если ты не знал, — холодно отрезала она, скрестив руки на груди.

— Да ну-у-у! — протянул он, комично прикладывая ладони к лицу и изображая преувеличенно глупую гримасу. — Неужели у кого-то хватит мозгов додуматься до такого?

— По-моему, у тебя самого с этим органом полная катастрофа, — с брезгливой миной заметила она. — Впрочем… как ты сам, Тако? — спросила она уже мягче, переведя взгляд на Такэо.

— Я как всегда, — мягко ответил он. — А вы, погляжу, с утра уже готовы перегрызть друг другу глотки.

— Ещё бы… — протянул Харуки с утомлённой ленцой, сутулясь и плетясь к своей парте. — Я сейчас прямо здесь и откинусь…

— Он никогда не изменится, — сказала Аяка, наблюдая за братом с обречённым вздохом.

— Ну, таков уж он, — тихо улыбнулся Такэо. — И таков мой дру… — он не договорил: резкая боль пронзила голову, заставив его смолкнуть.

— Ч-что с тобой? — встревоженно спросила Аяка. — Ты вдруг побледнел… да ещё так простонал, будто тебя ударили.

— Возможно, так оно и есть, — с натянутой усмешкой ответил он.

— Что?

— Да так… голова болит, — тихо произнёс Такэо.

— Надо было дома остаться, если тебе плохо. Мозгами-то шевелить надо, — проворчала она, качая головой.

— Ха-ха… — сухо усмехнулся он, собираясь ответить колкостью, но дверь вновь отворилась.

— Так, все по местам! — раздался властный голос учителя, который вошёл в класс, слегка постукивая толстой книгой по своей кафедре.

Ученики поспешно расселись по своим местам, и в классе воцарилась упорядоченная тишина. Ну почти. Всегда находились те, кого слова учителя не волновали. В том числе и Харуки, который, едва устроившись за неудобной партой, растянулся и с обречённым видом пытаясь поймать минутку сна.

Три урока пролетели в привычной череде конспектов и зевков. Наконец, прозвенел долгожданный звонок на большую перемену. Коридоры ожили — время обеда, время коротких разговоров и передышки от учительского диктата. Кто-то направился в магазин за перекусом, кто-то в столовую, а кто-то достал аккуратно собранный ланчбокс.

Для Харуки заботливо готовила еду его сестра, и он, как всегда, принёс с собой ароматный обед. Но вот…

— Тако, ты опять без еды? — спросила Аяка, открывая ланчбокс. Внутри — настоящий натюрморт: румяная яичница, нежные кусочки мяса, свежие овощи. Всё уложено так искусно, словно на витрине дорогого ресторана.

— Обычно я плотно завтракаю, поэтому голодным не бываю, — с лёгкой улыбкой ответил Такэо. — Но, глядя на твоё произведение, понимаю: такую красоту мне точно не повторить, — честно добавил он, склонив голову.

— Пф… не суди по внешней обёртке, — мягко отозвалась Аяка. — У тебя кулинарный талант в разы выше моего. Мне искренне нравится то, как ты готовишь… Честно, завидую будущей жене, которой так повезёт. Вот бы мой брат умел хотя бы базовые вещи… хотя… ему бы для начала научиться просто вставать вовремя. — Она тяжело вздохнула, невольно вспомнив своего вечного соню.

— Хе-хе, ещё немного — и ты меня перехвалишь, — смущённо пробормотал Такэо, переводя взгляд с Аяки на оживлённый класс.

Вокруг оживлённо болтали, сосредоточенно ели, запивая обед газировкой, или «залипали» в телефонах — многие даже не удосужились принести с собой еду.

Телефон… — вдруг вспомнил он. — Точно, нужно же было проверить электронную почту… э? А где он?

Он начал шарить по карманам, затем заглянул в портфель, но тщетно. Мысли забегали в поисках ответа, и единственное объяснение мелькнуло мгновенно:

— Неужели… дома забыл… — выдохнул он вполголоса.

Ладно… не критично… почта подождёт.

— Что-то потерял? — заинтересованно спросила Аяка, наблюдая, как он копается в вещах.

— Похоже, телефон дома забыл, — признался он, почесав затылок.

— Хочешь, дам свой? — предложила она с привычной добротой.

— Не, не нужно. Просто хотел проверить почту, ждал важное сообщение.

— Поняла, ну, тут я, пожалуй, бессильна, — сказала она, слегка пожав плечами, и вернулась к трапезе.

— Кстати, а куда делся Хару? Что-то я его не вижу…

— Он вылетел из класса сразу, как только прозвенел звонок. Даже спросить не успела, куда он так несётся.

— Может, зов природы? Такие вещи ждать не могут! — с серьёзной миной заявил Такэо.

— Хи-хи… похоже на то.

Они сидели рядом, сдвинув парты. Разговор легко перетекал от школьных будней к планам на будущее. Для Такэо эти минуты были чистым счастьем. Просто быть рядом с другом, обсуждать радости и мелкие заботы — в этом он видел подлинный смысл.

— О, а вот и наш запыхавшийся герой, — вдруг сказала Аяка, заметив в дверях Харуки.

Он был взмыленный, дыхание сбивалось — редкость для него, который обычно предпочитал ленивую, размеренную походку.

— Фух… еле успел до звонка, — произнёс он, сияя приподнятым настроением.

— И что случилось? — удивился Такэо.

— Сегодня продавали лимитированную коллекцию фигурок! Пропустить это было бы преступлением! — выпалил он, всё ещё задыхаясь.

— Опять транжиришь деньги на свои игрушки, — укоризненно произнесла Аяка, сверля брата взглядом.

— Мои деньги — мне и решать, как их тратить. Так что да… отстань.

— Говоришь как девчонка... хотя, в общем-то, ты она и есть.

— Говори что хочешь! — фыркнул он, театрально вскинув голову. — Моё великолепное настроение ничто не испортит! Ха-ха-ха! — он изобразил злобный смех, но в нём явно ощущалась наигранность. После чего он спокойно направился к своей парте.

— Ладно, я тоже пойду на место, звонок вот-вот прозвенит, — сказал Такэо.

— Ага, — кивнула Аяка, доедая последний кусочек из ланчбокса.

Прошёл ещё один урок. На сей раз перемена была куда короче, чем предыдущая, так что разгуляться особо не удавалось. В классе царила привычная динамика: одни оживлённо переговаривались со своими маленькими компаниями, другие склонились над телефонами или лениво листали учебники. Наверное, так во всех школах — невидимые линии делят учеников на группы по интересам: кто-то страстно обсуждает видеоигры, кто-то спорит об аниме, кто-то увлечённо делится новостями из мира сериалов. А есть редкие личности, которым удаётся общаться со всеми сразу — словно они умели подстраиваться под любую волну, быть понятными и близкими каждому.

Аяка была социальным хабом класса: она знала бесчисленное множество тем и умела поддерживать разговор с кем угодно, искренне интересуясь собеседником. Такэо был иным: он не играл в игры, не смотрел аниме или сериалы, чувствуя себя чужаком в подобных темах. Зато он оставался отличным слушателем в других, более привычных для него беседах.

Когда он уже сидел за партой, заранее готовясь к следующему уроку, к нему неожиданно подошла девушка и робко, но настойчиво заговорила:

— Привет Такэо! Не мог бы ты одолжить мне свой телефон? — голос её звучал умоляюще. — Мне он очень-очень нужен, прямо срочно!

— Э-э… извини, но именно сегодня я его дома забыл… — ответил он, почесав затылок.

— Бли-и-ин… — с досадой протянула она. — А я свой тоже забыла… ладно, спасибо всё равно! — бодро бросила девушка и почти мгновенно метнулась к другим одноклассникам, видимо, с той же просьбой.

Такэо проводил её взглядом. Он хорошо знал Сумире — старосту класса. Не понимал, зачем ей понадобился телефон, но доверял полностью: она была добродушной, милой и всегда готовой помочь. Длинная чёрная коса, строгая школьная форма — настоящий образец ученицы.

Наконец Сумире одолжила чужой телефон, с благодарностью поклонилась хозяйке и поспешила к выходу. Похоже, дела у неё действительно были срочные.

Но стоило ей выйти в коридор, как навстречу вылетела троица парней, несущихся так, будто за ними гнались бесы. Один из них, крупнее остальных, не успел затормозить и врезался прямо в Сумире. Удар был сильный — девушку буквально отбросило в сторону, и она с глухим стуком упала на пол.

— Смотри, куда прёшь, дура! — рявкнул тот, даже не притормозив, и вместе с друзьями продолжил нестись дальше.

— Эй, бездари! — крикнула Аяка им вслед.

Она стояла неподалёку у выхода и первой бросилась к подруге, подхватив её за плечи.

— Ты не ушиблась? — Глаза Аяки сверкали яростью. — Чёртовы идиоты… Увижу — выбью из них всю дурь! — процедила она сквозь зубы. Это не пустая угроза.

— Д-да, всё нормально… — тихо пролепетала Сумире, но тут заметила телефон в своей руке и побледнела. — Т-телефон!..

Экран был треснут — от угла к центру протянулась паутинка трещин.

— Ч-что же теперь делать?.. — в голосе её слышалась вина и страх. Она сжала телефон, и слёзы готовы были выступить на глазах. — Вот глупая… если бы я не забыла свой…

— Эй, не вини себя, — резко оборвала её Аяка. — Виноваты только эти придурки, что носятся по коридорам, как взбесившиеся ослы! Я сейчас их найду и заставлю не только извиниться, но и оплатить весь ремонт. Ты ничем не обязана — ясно? Успокойся.

— Н-но…

— Без «но», — строго отрезала Аяка. Она помогла Сумире подняться, а затем, не раздумывая, бросилась в погоню за обидчиками, и по её сжатым кулакам было видно — им не поздоровится.

В классе уже собралась толпа любопытных: ученики вышли посмотреть, что случилось. Среди них был и Такэо, вместе с той самой девушкой, у которой Сумире брала телефон.

— П-прости… — Сумире дрожащими руками протянула испорченный телефон.

— Вот это да… — его владелица ошарашенно взглянула на трещину, затем на подругу, но, заметив защитное стекло, облегчённо вздохнула. — Хо-ро-шо, что вчера наклеила новую защитку. — с облегчением сказала она, отрывая плёнку. Под ней дисплей оказался целым. — Правда, теперь придётся купить ещё одно.

— Д-давай я заплачу за него! — торопливо предложила Сумире, пытаясь искупить вину.

— Нет, Суми, — мягко, но уверенно ответила подруга. — Я всё видела и слышала. Виноваты не ты, а эти трое. Пусть они и отвечают.

— Л-ладно… — покорно согласилась Сумире и уже собиралась уходить.

— Эй, а телефон? Он тебе больше не нужен? — окликнула её подруга.

— Ты снова хочешь дать его мне? — неуверенно переспросила Сумире.

— Конечно. Я тебе доверяю. Эта история — просто нелепая случайность. В следующий раз только держись от таких утырков подальше, — сказала она с тёплой улыбкой.

Сумире ответила такой же благодарной улыбкой, вновь взяла телефон и побежала в соседний класс, явно спеша закончить свои дела.

А Аяка тем временем нашла троицу хулиганов и, как и обещала, хорошенько «провела воспитательную беседу». Те не только извинились перед Сумире, но и вернули деньги за разбитое защитное стекло. Конфликт закончился на удивление мирно.

Часть 2

Последний урок подошёл к концу, и учащиеся медленно начали расходиться по своим делам. Кто-то спешил домой, кто-то собирался провести вечер в шумной компании друзей, а кто-то направлялся на занятия в клубы. Такэо же до сих пор не вступил ни в один клуб, поэтому и сегодня не имел чётких планов.

— Эй, сегодня вы чем-то заняты? — окликнул Такэо, подойдя к двум знакомым силуэтам.

— Хм? — Аяка подняла взгляд. — Честно говоря, в клубе сегодня ничего важного, но нам с братом нужно отлучиться по семейным делам. Прости, погулять не получится, — добавила она, виновато улыбнувшись.

— Да я и не собирался никуда идти, — с ноткой раздражения буркнул Харуки, лениво почесав затылок. — Честно, я бы с удовольствием просто попёрся домой и развалился на диване.

— Никуда ты сегодня не пойдёшь, — тихо, но уверенно парировала Аяка, — нам нужно сделать кое-какие дела, и ты прекрасно знаешь это.

Такэо, услышав их, слегка нахмурился и задумчиво спросил:

— А что за дела такие?

— Семейные, — серьёзно произнесла Аяка, опустив взгляд. — Сегодня впервые за долгое время мне написала мама. Сказала, что нам нужно встретиться, и подчеркнула, что это очень важно. Подробностей я сама толком не знаю.

— И что, интересно, ей вдруг понадобилось от нас? — с тенью недовольства пробормотал Харуки.

— Мне бы тоже хотелось это понять, — тихо вздохнула Аяка. Сменив тон на бодрый, она добавила: — Ладно, Тако, увидимся в понедельник.

— А… ага, — отозвался он напоследок, и брат с сестрой неспешно направились к выходу, погружённые в свои «семейные дела».

Такэо не стал раздумывать и начал собирать вещи. У него были другие друзья, но рядом с ними не возникало той естественной лёгкости, что была с Аякой и Харуки. Эти двое выделялись на фоне остальных. Наверное у каждого человека есть близкий круг — люди, с которыми можно оставаться собой и чувствовать искреннее принятие.

Спустившись в коридор и выйдя на лестничную площадку, Такэо начал спускаться вниз. Их класс находился на втором этаже трёхэтажного здания. Когда он преодолел примерно половину пролёта, сверху донёсся грохот быстрых шагов — кто-то стремительно нёсся вниз.

Такэо инстинктивно отступил к стене, давая дорогу. Мимо него промчался ученик, вероятно с третьего этажа. Лицо его было мертвенно-бледным, глаза расширены до предела, дыхание сбивчивое и прерывистое. Он бежал так стремительно, что даже не заметил, как одна из застёжек его портфеля осталась расстёгнутой, и тетради едва не вываливались наружу.

Такэо лишь молча проводил его взглядом. Останавливать незнакомца он не собирался — казалось, что тот спешит настолько отчаянно, что любое вмешательство могло бы только навредить.

Продолжая спускаться по лестнице, Такэо вдруг услышал, как кто-то громко окликнул его:

— Та-а-акэо-о-о!

Он резко обернулся. На верхней ступеньке стояла девушка с короткими волосами — она прижимала к груди книгу и смотрела прямо на него.

— Я совсем забыла вернуть тебе твою книгу. Сорян, — сказала она, начиная быстро спускаться к нему. — Думала, ты уже ушёл, но, к счастью, успела догнать.

— Ах да, книга, — Такэо слегка хлопнул себя по лбу. — Совсем вылетело из головы, что давал её тебе. Спасибо, что вернула, а то остался бы без книжки и как тогда домашку делать?

— И то верно, — улыбнулась она и, протянув книгу, слегка стукнула ей по его голове. — Вот, возвращаю.

— Обязательно было бить по голове? — с лёгкой обидой спросил он, потирая макушку.

— Обязательно, — важно кивнула она. — Чтобы в следующий раз не забывал.

— Но даже если забуду, всё равно же вернёшь?

— Конечно! — с озорной улыбкой ответила она, едва сдерживая смех.

— Ну знаешь, тебе самой не помешало бы иногда получить книжкой по голове — вечно свои забываешь дома.

— Э-э-э, это совсем другое! — возмутилась она, надув щёки, что выглядело скорее мило, чем сердито.

— Хе-хе, ладно, не обижаюсь, — Такэо мягко улыбнулся. — Пожалуй, пойду домой. А ты?

— Я? Мне ещё нужно заглянуть в клуб, так что домой вернусь только под вечер, — пожала она плечами.

— Понятно, наверное, круто, когда у тебя куча дел и совсем нет свободного времени.

— Да не особо… — она устало вздохнула. — Иногда хочется всё бросить. Но сделанного, как говорится, не воротишь.

— Да… — задумчиво протянул Такэо, взглянув в сторону окна, куда пробивались косые лучи солнца.

— Ну, удачки тебе добраться до дома, Такэо, — сказала она напоследок, чуть наклонилась и легко махнула рукой.

— И тебе удачи с клубными делами, — ответил он с тёплой улыбкой.

Они разошлись каждый в своём направлении.

Выйдя за ворота школы, Такэо медленно побрёл домой. Он не спешил — торопиться было некуда. Дома его никто не ждал, а возвращаться туда слишком рано он не хотел.

Матери у него уже не было, а отец почти всё время проводил в разъездах — дома появлялся редко, раз в полгода, если повезёт. Такэо снимал небольшую однокомнатную квартиру — отец оплачивал жильё, но всё остальное Такэо обеспечивал себе сам. Он покупал продукты, готовил, убирался, привык к самостоятельной жизни.

До недавнего времени он трижды в неделю работал официантом, но уволился — платили неприлично мало. Сейчас Такэо ждал ответа от другой компании: сегодня должны были сообщить, пригласят ли его на собеседование. Новая вакансия была ближе к тому, что он любил — должность повара. Он и так готовил каждый день, а теперь хотел делать это для других.

Жизнь его нельзя было назвать лёгкой, но он не жаловался. У него была крыша над головой, отец, который работал не покладая рук, чтобы оплатить квартиру, друзья, готовые всегда поддержать… и он сам, готовый двигаться вперёд. Такэо ценил всё это, даже если будущее пока оставалось для него туманным и неясным.

Он шёл с опущенной головой, не замечая прохожих. Когда знакомая дорога легла под ноги, Такэо поднял взгляд — перед ним был дом. Он выдохнул. Подойдя к двери, достал ключи, открыл замок и вошёл в пустую, тихую квартиру.

Часть 3

— П-помогите-е-е!!!

Эхо её отчаянного крика разнеслось по пустому затхлому коридору, отскочило от облупленных стен и стихло где-то вдалеке.

— Не кричи, — раздался вкрадчивый мужской голос. Он был неприятен: в каждом слове слышались угроза и власть, будто кто-то шептал прямо в ухо страшную тайну. — Со мной ты будешь в безопасности.

— Н-нет… не подходи!.. — голос девушки сорвался на всхлип. Зрачки её расширились от боли, грудь тяжело вздымалась. Руки дрожали так сильно, что пальцы не слушались, ноги налились свинцом, будто весь ужас мира навалился на её хрупкое тело.

Мир поплыл: стены и ржавая арматура дрожали в такт её страху. В нос ударил резкий запах крови, сырости и старого масла. Вдруг по холодному бетону растеклась тёплая влажная струя, оставляя липкий след.

Из его горла вырвался смех — негромкий, но оттого ещё более страшный. Казалось, тварь наслаждалась её отчаянием, играла им, как кошка израненной добычей. Он шагнул ближе. Гулкие удары ботинок разносились эхом, будто сама темнота отсчитывала последние секунды её свободы.

— Потерпи, — его голос стих до едва слышного шёпота, хищного и тягучего. — Ещё миг — и всё закончится.

Это были последние слова, которые она услышала. Затем огромная ладонь закрыла её лицо, мир погрузился в кромешную тьму, и единственным звуком остался глухой стон, который ещё долго отдавался эхом в её голове.

Глава 5. Цикл Неизбежности.

Часть 0

Сидя вечером за скромным кухонным столом, он неуверенно потянулся к своему телефону. Мысли лениво скользили между ожиданием ужина и тревожной надеждой получить хорошие новости. Решив проверить, что же ему ответили по поводу работы, он включил свой старенький, потёртый временем телефон и погрузился в электронную почту.

О, ответили… — мелькнуло в голове.

Ответ оказался отправленным час назад. Быстро пробежав глазами строчки письма, он молча погасил экран. В отражении дисплея холодно блеснуло его собственное лицо, будто лишённое сил и уверенности.

— Отказали… — глухо выдохнул он, сжимая телефон так, что костяшки пальцев побелели. Внутри него закипал гнев — острое желание метнуть устройство в стену, услышать хруст пластика, ощутить хоть какой-то выход эмоциям. Но трезвый остаток разума прошептал, что разрушение ничего не изменит. Он выдохнул и, подавив порыв, аккуратно положил телефон обратно на стол.

Он так и не понял, за что именно ему отказали. Ответ письма был скуп на объяснения, оставляя его в беспокойном неведении.

— К черту всё, завтра начну искать другую работу. Денег пока хватает. — произнес он вслух, стараясь убедить не тишину, а собственное измученное сознание.

Поднявшись со стула, он медленно подошёл к плите, отключил газ и наложил себе небольшую порцию ужина. Он сел обратно за стол, приступая к неспешной трапезе в пустой кухне. Одинокое окно перед ним смотрело в ночную пустоту, а за стеклом раскинулась тишина спящего города. Темноту мягко разрезал лишь бледный свет луны, который серебристой вуалью ложился на улицы, придавая им призрачное, почти ирреальное спокойствие.

Завтра суббота… — с тихой усталостью подумал он, ощущая, как в груди медленно угасает острота пережитого разочарования, уступая место холодной решимости продолжать дальше.

Часть 1

Вчера он лёг довольно рано, поэтому утро встретило его в восемь часов, хотя по субботам он обычно позволял себе дольше нежиться в постели. Но сегодня было не то утро, когда можно безмятежно пролежать весь день, — необходимость искать новую работу гнала прочь остатки сонливости. Ведь вчера ему отказали в должности повара.

Он поднялся с кровати и пошёл в ванную: умылся, почистил зубы, взглянул в зеркало. Лицо за ночь осунулось, глаза потускнели — но в них всё ещё теплилось упрямое желание не сдаваться.

На календарь он даже не взглянул — и так было ясно: суббота.

Закончив утренние ритуалы, он прошёл на кухню готовить себе завтрак. Времени было предостаточно, поэтому он позволил себе остановиться и подумать, что приготовить. Несколько минут он стоял перед холодильником, оценивая скромное содержимое, пока взгляд не упал на яйца.

— Тамагояки, — пробормотал он себе под нос, утвердившись в выборе. — Сахар, яйца, соевый соус… и немного мири́на, как раз остатки есть.

Разложив ингредиенты, он приступил к готовке. Его движения были размеренными, почти медитативными: то он оказывался у плиты, ловко помешивая смесь, то возвращался к столу, готовя следующую порцию яиц для свёртывания.

Спустя некоторое время завтрак был готов. Простое, но аккуратно приготовленное блюдо дожидалось на тарелке. Он нарочно сделал небольшую порцию, чтобы ничего не осталось лишнего.

Сев за стол, он неспешно ел, лениво пролистывая ленту новостей на телефоне. Информационный поток был вялым и однообразным — никаких сенсаций, никаких историй, способных встряхнуть рутину. Будние дни редко преподносят сюрпризы, даже если они называются субботой.

Когда он закончил с едой, то уже собрался было выходить на улицу — обходить различные заведения в надежде найти работу. И вдруг раздался звонок.

— Аяка? — удивлённо произнёс Такэо.

Странно, что она звонит именно сейчас. Тем не менее он поднял трубку.

— Алло?

— Эй, ты где ходишь? — прозвучал с другого конца довольно странный вопрос.

— Как это где? — не понял Такэо. — Дома, конечно. Где мне ещё быть в субботу?

— Э?.. — В голосе Аяки теперь слышалось недоумение. — Какая ещё суббота? Сегодня же пятница, — отчётливо, без колебаний произнесла она.

Как это?..

— Как это пятница? Это что, розыгрыш? Если да, то он вышел крайне неудачным.

— Какой ещё розыгрыш?.. Это ты сегодня не пришёл в школу. Я подумала, что ты проспал и появишься ко второму уроку. Но тебя не было и потом. Так ты что, прогуливаешь?

Такэо оцепенел. Разум застыл: он не понимал, что происходит. Как такое возможно — пятница? Но ведь была вчера. Всё это казалось абсурдом. В ушах стало тихо, но это была не тишина, а странный внутренний шепот из глубины сознания. Он впал в транс — звуки мира приглушились, будто их накрыли глухой вуалью.

— Алло… Алло… Ты меня слушаешь? — резкий голос Аяки вырвал его из оцепенения.

— А? Да, да, слушаю.

— Так почему ты не пришёл в школу?

Он замолчал. Не специально — просто не знал, как ей это объяснить. Он и вправду подумал, что сегодня суббота. Потому и не пошёл. Но как это будет звучать? Как нелепая, бездарная отговорка. Он проспал? Возможно. Забыл? Вполне. Он выдавил из себя:

— Я…

Стоп, — внезапно осёкся Такэо, — а вдруг это вообще не реальность? Что, если я всё ещё сплю?..

Эта мысль оказалась столь неотвязной, что он ущипнул себя за щёку. Боль была реальна. Как и внезапное, холодное осознание того, что всё происходящее — отнюдь не сон.

Может, это просто чья-то затея? Розыгрыш? Она решила подшутить?.. Но голос её… — Такэо нахмурился. — Надо всё проверить самому.

— Я тебе перезвоню, — коротко сказал он и сбросил вызов.

— Эй, како… — не успела договорить она.

Сначала надо проверить почту, — сказал он себе.

Можно было взглянуть на дату в телефоне, но старый аппарат часто барахлил: сбоили время, дата и сенсор — полагаться на него не стоило.

Зайдя на электронную почту, он вдруг остолбенел.

— Г-где?.. Где письмо с отказом?!.. — судорожно пролистывая всю историю сообщений, он не нашёл ни единого следа о том, что его не приняли на работу. Ни единого упоминания. А ведь это произошло, как он был уверен, вчера вечером — между шестью и семью часами.

Может, это был сон? Школьный день, разговор с друзьями, отказ в работе — всё исчезло, будто не существовало. Не осталось ни следа — только ощущение зыбкой, ускользающей реальности, как сон при свете утра.

— Не знаю… я совсем уже запутался во всём, — устало произнёс Такэо, опуская плечи, будто под тяжестью невидимого груза.

В голове шумело. Мысли кипели, будто вода под закрытой крышкой — вот-вот пойдет пар. Хотелось одного — забыться. Вычеркнуть это странное утро и абсурдный день. И все же не давала покоя мысль: А вдруг это был не сон? Он физически чувствовал, как давит воспоминание об отказе, как осознание необходимости снова искать работу пожирает остатки сил.

Он не хотел ни выходить, ни говорить — даже дышать тяжело. Короткий разговор сломал его: пара фраз, и внутри что-то треснуло. Возможно, причина в болезненном осознании — жизнь и вправду пошла под откос. Даже сны перестали дарить утешение: теперь они создают иллюзии, чтобы потом их отнять.

Настроение испарилось, как туман на солнце. Исчез и запал — внутренний огонь, который едва теплился, вдруг погас. Всё. Он никуда не пойдёт — по крайней мере, не сегодня.

Лучше уж остаться дома… — подумал он, глядя в окно. — Потом извинюсь. Перед Аякой. И перед учительницей. Просто скажу, что заболел. Или не заметил. Или… да что угодно.

Оставалось лишь лежать. Бездействовать. Раствориться в тишине квартиры и мыслях, которые сжимали сознание стальной хваткой. Аяка звонила ещё несколько раз — он даже не посмотрел на экран. Желания говорить не было вовсе: ни крупицы сил, ни звука, ни взгляда.

Он просто отложил всё на завтра.

Абсолютно всё.

Завтра — день решений, сегодня — день гниения. Он остался один на один с тусклыми стенами, тишиной и неврозами. Он не жил — он существовал в паузе между вдохами.

Он лежал, бездумно глядя в потолок, и чувствовал, как накатывает сонливость. Глаза слипались, тело наливалось свинцом. Каждое движение требовало сил, которых не осталось — но это было неважно. Поза казалась удобной: кровать и тело слились в едином акте капитуляции.

Почему бы и не уснуть?

Он закрыл глаза и погрузился в вязкий сон — похожий на тёплую глубину. Это был сон без формы, но с безмолвным эхом настоящей усталости.

Часть 2

Он проснулся от резкого холода. Мороз обволакивал тело — зубы невольно стучали. Сознание, цепляясь за остатки тепла, искало, чем укрыться. Он, не желая окончательно просыпаться, вслепую шарил рукой по постели: где-то у ног должна быть простыня — единственное спасение от леденящей пустоты. Простыни не было. Он открыл глаза — вокруг царила непроглядная тьма, густая и вязкая. Сначала показалось, что он всё ещё в своей постели, но сознание прояснялось: образ стен, который разум пытался выстроить для защиты, рухнул. Исчезла и кровать, будто её никогда не существовало.

Он оказался на ночной улице — чужой и глухой. Тусклые фонари, словно усталые стражи, бросали разрозненные островки света на пустынную дорогу. Сознание не давало ответов: где он и почему здесь, если ложился спать дома? Он лежал в кустах у обочины. Поднявшись, он огляделся, но так и не смог понять, где находится.

Под ногами трава, на нём — лишь домашняя одежда и носки. Несмотря на весну, он продрог. Паника начала стягивать грудь ледяными кольцами. Сознание лихорадочно перебирало варианты: похищение? Ограбление дома? Но брать там нечего. Паника, словно хищник, приближалась — он уже чувствовал её тяжёлую поступь, и по спине пробежал холодный пот.

Твою мать! Что за чертовщина здесь творится?! — мысленно взорвался Такэо, сжимая кулаки.

— То одно, то другое… я что, окончательно схожу с ума? — прохрипел он, голос сорвался на шёпот, больше похожий на рычание.

Телефона не было. Улица — абсолютно незнакомая. Он вышел на дорогу: ни машин, ни людей, ни звука — словно мир замер в мёртвой тишине. Время определить не удавалось: возможно, уже за четыре утра… или ещё глубоко за полночь.

Он посмотрел по сторонам. Перед ним была развилка: три дороги расходились в разные стороны, словно рваные трещины в пространстве. Такэо стоял посередине под бездушным светом фонарей. Их холодное сияние делало обстановку зловещей, будто он оказался внутри кошмара, из которого нет выхода.

Такэо замер, вглядываясь в темноту: там, в ночной мгле, что-то блеснуло. Свет скользнул и исчез. Сначала он хотел броситься к источнику, но замер, опасаясь подвоха. Игра света фонаря? Возможно. Однако через секунду отблеск вспыхнул вновь — уже настойчивее.

Он наклонил голову, вглядываясь в темноту, и наугад поднял с земли тонкую ветку — хоть какое-то подобие оружия.

Сойдёт, — мрачно подумал он и, подавляя дрожь, медленно двинулся на загадочный отблеск.

Вблизи всполохи оказались ослепительно-белыми. Этот неестественный, почти тревожный свет прорезал мрак, делая всё происходящее ещё более абсурдным.

Впереди показался трёхэтажный остов здания. Похоже на долгострой: полуразрушенное, заброшенное, так и не доведённое до конца. Окна и двери были заколочены, но стены… Они выглядели так, будто их варварски облили чем-то вязким — тёмным дегтем или запёкшейся кровью.

Свет вспыхнул снова — теперь едва уловимо, словно сама тьма пыталась его поглотить. И всё же этот бледный всполох указывал на дверь, приоткрытую в ночную пустоту.

Такэо сглотнул, собираясь с духом, но деревянная палка в руке показалась ему смехотворной — она не годилась для того, что могло ждать внутри. С раздражением отбросив её, он лихорадочно принялся искать что-то более увесистое, желательно металлическое. Взгляд скользил по мусору и ржавым предметам, пока наконец не остановился на тяжёлой железной крышке от мусорного бака.

Потом верну, — пообещал он себе вполголоса, словно оправдываясь перед невидимым хозяином этой крышки.

Сжав находку обеими руками, стараясь приспособиться к её неудобной форме, он шагнул в темноту заброшенного здания. Почти сразу в нос ударил резкий запах: смесь холодного металла и затхлой, застоявшейся вони — словно здесь десятилетиями не ступала нога человека. К горлу подступила тошнота; Такэо на секунду задержал дыхание, зажал нос и двинулся дальше.

Света не было. Единственным ориентиром стало осязание: Такэо осторожно скользил ладонью по шершавым стенам, пробираясь на ощупь. Вдруг носком он задел что-то — предмет с глухим звуком откатился в темноту.

Ч-что это?.. — промелькнуло в голове.

Вещь явно обладала способностью катиться, и первое, что пришло на ум, — шар. Такэо опустился на колено и принялся ощупывать грязный пол. Его руки лихорадочно метались по пыли, пока внезапное прикосновение к предмету не заставило его вздрогнуть. Переборов страх, он крепко сжал находку в пальцах.

Форма оказалась странной: вытянутой, но при этом достаточно округлой, чтобы свободно катиться. Ощупывая поверхность, он вдруг понял, что держит в руках фонарь.

Фонарь? Но откуда он здесь взялся? И почему так… внезапно? — мысль кольнула его холодком тревоги. В сознании всплыла зловещая догадка: а не заманивает ли неведомый охотник свою добычу, давая ей иллюзорную надежду на спасение, прежде чем сомкнуть капкан?

Такэо несколько раз нажал на кнопку, и фонарь наконец ожил. Бледный луч света выхватил из темноты пустой коридор, по которому он всё это время пробирался вслепую.

Серые, однотонные стены, прорезанные сетью ржавых труб, источавших резкий металлический запах. Пол покрыт пылью и неизвестными пятнами.

Он двинулся дальше и вскоре вышел в широкий коридор. Перед ним возникла развилка. Такэо колебался, полагаясь на интуицию, но вдруг заметил знакомое мерцание: тот самый свет, что привёл его сюда, мигнул слева.

Стоит ли доверять собственной… шизе? — с горькой иронией подумал он.

Но если он последовал этому свету, чтобы войти сюда, значит, пусть и дальше идёт по его следам. Поджав губы, он повернул налево.

Коридор монотонно тянулся вперед, а затем резко ушел вправо. Выбора не оставалось, и Такэо последовал за изгибом стен. Вскоре путь преградила единственная дверь — чужая и пугающе одинокая посреди пустоты.

Первозданный страх сковал движения. Рука, будто живя своей волей, медленно потянулась к ручке и резко надавила. Замок щёлкнул, словно выстрел, и дверь с протяжным скрипом подалась вперёд. Луч фонаря неохотно прорезал густую тьму, выхватывая обрывочные детали обстановки. Такэо сделал шаг вперед, распахнул дверь настежь и, затаив дыхание, переступил порог…

Заметив на полу нечто чужеродное, Такэо медленно опустил фонарь. Луч дрогнул, коснулся пола, и сердце пропустило удар: в мёртвой тишине лежало тело.

Напряжение стало невыносимым, словно невидимые тиски сдавили его со всех сторон. Дыхание сбилось, пульс застучал в висках. Холодный пот ручьями стекал по спине; тело, охваченное тошнотворным ужасом, отказывалось слушаться. Глаза застыли на силуэте — неподвижном, лишённом дыхания, словно сама смерть смотрела на него пустыми глазницами.

Здесь воздух стал иным: густым, липким, настолько тяжёлым, что во рту появилась горечь. Это был не просто смрад смерти — в нём смешались запах железа, разложения и нечто неуловимо личное, от чего душа стыла.

Часть тела скрывалась за облезлым столом, заваленным странными предметами — следами недавней борьбы. Были видны лишь ноги и фрагмент торса; остальное тонуло в кошмарном мареве, охватившем сознание Такэо.

Руки мелко дрожали, колени подгибались, а к горлу подступала тошнота. С трудом сглотнув, Такэо на силе воли подавил рвотный позыв и сделал шаг вглубь комнаты.

Луч фонаря шаг за шагом вырезал из темноты правду, которую он не был готов увидеть. Он хотел понять: какой несчастный нашёл здесь свой конец? Но стоило подойти ближе, как внутри что-то оборвалось — слишком поздно: истину он уже разглядел. Зубы стиснулись до скрежета, пальцы судорожно сжались, глаза наполнились слезами.

— А… Аяка?.. — голос сорвался на шёпот. — Эй… э-это ведь… не ты?.. Да?

Ноги отказали, будто земля ушла у него из-под ног. Он рухнул на колени — глухой стук эхом разнёсся по комнате. Его импровизированный щит — крышка от мусорного бака — со звоном выскользнул из руки и покатился куда-то.

Он сжал голову руками, закрыл глаза, до боли надавил на скулы — будто пытался раздавить собственную реальность, стереть её, вычеркнуть из памяти. Но жизнь не прощает — она не стирается. Она режет по живому, оставляя шрамы. В голове крутились сотни разных мыслей, и от этого гула становилось только хуже.

Собравшись с духом, он разжал руки и встал. Медленно подошёл к её телу, взглянул на лицо — искажённое мукой, застывшее в ужасе. Тело среагировало первым: рвотный спазм вырвался с такой силой, что сопротивляться было бесполезно. Он отвернулся, содрогаясь, и обмяк от слабости. Больше он не мог на неё смотреть. Не хотел видеть её такой.

И вдруг, словно нож, вспыхнуло воспоминание: тем утром, когда телефон разрывался от её звонков, а он — холодный, упрямый — не снял трубку. Тогда он лишь заставил её страдать, а теперь она мучилась в тысячу раз сильнее. Может быть, если бы он тогда ответил, сказал хоть слово… всё пошло бы иначе?

Он снова опустился на пол. Рука до боли сжимала фонарь, а затем…

Почему?..

— Почему?!.. Почему?!.. Почему?!.. Почему?!.. Почему?!.. Почему?!.. — монотонно повторял он, раз за разом ударяя себя фонарём по голове. Удары становились всё сильнее, пока фонарь не сломался о его голову. Кровь потекла по лицу, капая на пол и окрашивая его в свежий оттенок.

Гнев захлестнул его, разрывая изнутри. Слёзы хлынули бурно, обжигая лицо; тело сжалось в позу эмбриона, будто он пытался вернуться туда, где ещё было безопасно, где мир не был таким жестоким.

Он не знал, что делать. Беспомощность душила его, превращая в пустую оболочку. Даже простого движения — закрыть её широко раскрытые, окаменевшие от ужаса глаза — он не мог себе позволить. Мысли путались, сердце разрывалось, и он понимал лишь одно: он остался прежним — бесполезным, слабым, и ничто не могло это изменить.

Дрожь всё ещё сковывала его тело, когда вдруг из-за двери донёсся странный звук — глухой, низкий, похожий на мужской голос, перемежаемый тихими стонами. С каждой секундой он становился всё громче, приближаясь, и вместе с этим нарастал липкий, парализующий страх.

Мысли в голове Такэо разлетелись, как стая испуганных птиц — хаотичные, бессвязные, бесполезные. Но одна, резкая и пронзительная, прорвалась сквозь этот хаос:

Это он… — мелькнуло в сознании, — наверняка он…

Ярость выжгла страх дотла. Такэо вытер следы с лица, сжал железную крышку от бака и встал, выставив острую кромку к двери. Перед глазами плыло, дыхание со свистом вырывалось из груди, но страх сменился кровавым бешенством. Он был готов. Убийца, погубивший его подругу, шел сюда, и Такэо собирался встретить его на пороге.

Шаги — всё ближе. Скрип… Дверь медленно начала открываться. В проём вошла фигура — её силуэт едва различим в темноте — с чем-то тяжёлым на плече. Такэо не разглядел деталей: ярость была быстрее разума. Он с силой нанёс удар. Металл вонзился в плоть, и комнату огласил глухой, влажный звук.

— Уау!.. — выдохнул кто-то, и тяжёлое тело рухнуло на пол.

Фигура больше не двигалась. Взгляд Такэо наконец прорезал темноту — и ужас сковал его: время будто остановилось. Лицо Харуки. Его друг. Он только что размозжил голову своему другу.

Из-за двери раздался крик — жалобный, ошеломлённый:

— Что за хрень?!

Щит выпал из рук с гулким звоном. Глаза застлали слезы, лицо окаменело в немом ужасе, а разум погрузился во тьму. Такэо смотрел на безжизненное тело друга, и этот взгляд стал для него пыткой, хуже любой смерти.

Человек за дверью, не понимая, что произошло, застыл на мгновение. Но, заметив третьего свидетеля в комнате, его сознание моментально вынесло приговор: кто увидел — должен умереть.

Он выхватил из-за пазухи массивный нож-кукри, клинок блеснул в тусклом свете фонаря-убийцы. Раздался топот, и фигура с яростным рыком ворвалась в комнату, со всей силы пнув Такэо в лицо. Удар был сокрушительным — он отлетел вглубь помещения, глухо ударившись об пол. Боль разлилась по телу, но он не издал ни звука.

— Что ты здесь делаешь, говно кусок?! — яростно выкрикнул убийца, его голос гремел, как сталь.

Но слова больше не доходили до Такэо. Его сознание утонуло в вязком, тёмном омуте саморазрушения. Перед глазами мелькали лишь образы: Аяка, Харуки, их лица, искажённые страданием, болью, смертью. Его сердце, израненное и опустошённое, шептало только одно: Пусть… пусть он убьёт меня. Пусть я умру рядом с ними…

Клинок хищно сверкнул и обрушился на его тело. Острый металл рассекал плоть, разрывая её на кровавые клочья. Боль была далёкой и приглушённой, будто касалась не его. Мир начал растворяться, тьма закрывала глаза, и последняя мысль, уносимая куда-то за грань этого мира, была исполнена тяжёлого, невыносимого сожаления…

Глава 6. Продолжение.

Часть 0

Открыв глаза, он на мгновение перестал понимать, где находится. Сознание, будто разбитое зеркало, отражало только осколки реальности — хаос без логики и порядка. Вкус во рту был чужим, неприятным, словно след чего-то запретного, а воздух пропитался странным, тревожным запахом. Первые секунды пробуждения казались не пробуждением, а падением в бездну абсурда.

Он лежал, уставившись широко раскрытыми глазами в потолок, а тело будто покрылось липким холодным потом, въевшимся в кожу. В горле пересохло, язык словно превратился в шероховатый кусок пергамента, а мышцы, сведённые судорогой, казались чужими. Это была странная реакция тела на…

— Смерть… — пробормотал Такэо, будто боясь самого звучания слова. — Нет… я не умирал… наоборот… умерли… — договорить он не успел: рвотный спазм вырвал его из оцепенения.

Резко вскочив с кровати, он бросился к туалету, зажимая рот ладонями, пытаясь сдержать подступающую тошноту. Рот наполнился слюной — верный признак близкой рвоты. Добежав, он рухнул на колени, и тело, обессилевшее, будто после многодневной пытки, подчинилось мучительной рвоте. Голова наливалась свинцом, каждая мысль давила, как раскалённый обруч, а руки и ноги будто покрылись невидимой бронёй, тяжелея с каждым движением.

И тут, когда воспоминания ринулись обратно, как лавина, снося все заслоны разума, ему стало по-настоящему плохо. Он вспомнил всё — до последней капли ужаса, до мельчайших подробностей тех смертей. Насильственных, бессмысленных, чудовищных. Перед внутренним взором вспыхнуло лицо Аяки — холодное, обескровленное, застывшее навеки. Всплыл момент, когда его собственная рука, окровавленная и дрожащая, лишила жизни друга…

Слёзы не просто навернулись — они обрушились лавиной, прорывая стену отчаянных попыток держаться. Он сжал рот ладонью, чтобы подавить всхлипы, чтобы соседи не услышали эту немую трагедию, не потревожить чужой покой безумным криком. Съёжившись у холодных кафельных стен, он плакал так, как не плакал никогда прежде — тихо, но с той душераздирающей силой, от которой разрывается сердце.

Всё это слишком глубоко засело в сознании, будто невидимые шипы впились в саму душу, отравляя каждую мысль. Слишком глубоко, чтобы отречься, забыть, исцелиться. Он не мог понять, было ли это реальностью, затянувшимся кошмаром или иллюзией, искусно сплетённой чьей-то волей… Но одно было несомненно: всё пережитое казалось слишком достоверным, слишком чудовищно реальным.

— …не могу… — выдохнул он, захлёбываясь слезами, — не могу… это слишком… слишком тяжело…

Его хрупкая моральная опора рушилась под тяжестью непереносимого груза. Картина тех событий вставала перед ним снова и снова — страшная, безжалостная, словно живая.

— Почему?.. За что… мне всё это?.. — голос его дрогнул.

Он остался там, сгорбленный и раздавленный, уткнувшись лицом в холодный кафельный пол, и плакал без надежды и без сил — так плачут только те, чьи души надломлены до предела.

Часть 1

— Чёрт, почему он снова не отвечает на звонки? — раздражённо бросила девушка, в голосе которой слышалось недоумение. — Неужели решил прогулять?

— Не драматизируй, — лениво отозвался парень, стоявший рядом с нарочитым хладнокровием.

— Но он ведь почти никогда не опаздывал без причины… — вздохнула она, в голосе прозвучала явная тревога. — И трубку не берёт, что ещё более странно.

— Может, пойдёшь прямо к нему домой и разбудишь так же, как меня? — с едкой усмешкой бросил он.

— Да иди ты, — отрезала она, раздражённо закатив глаза.

Аяка снова прижала телефон к уху, слушая однообразное сообщение автоответчика Такэо. Каждый гудок, каждый неотвеченный вызов — а их было уже, кажется, с десяток — только усиливал её беспокойство. Вздохнув, она в последний раз набрала его номер и, услышав всё то же молчание, раздражённо прервала звонок.

— Слушай, может, правда заглянем к нему после уроков? — повернулась она к парню, увлечённому своим телефоном. — Харуки, как думаешь?

— Дай человеку немного пространства, — невозмутимо ответил он, не отрывая взгляда от экрана. — Он ведь тоже не машина. Любой способен выгореть от этой бесконечной рутины.

— Может, ты и прав… — Аяка слегка нахмурилась, задумавшись. — Но всё же… может, лучше проверить?

— Чёрт! — в сердцах выкрикнул Харуки, проиграв очередной раунд. — Да делай, что хочешь! Мне-то какое дело? — он раздражённо отложил телефон и посмотрел на свою сестру. — Послушай, Такэо — парень самостоятельный, живёт один. Ну, прогулял школу — что тут трагического? Не стоит накручивать себя. Может, у него вообще появилась девушка, а ты вломишься к нему домой — это ведь будет выглядеть, мягко говоря, неловко.

— В твоих словах есть смысл… но почему-то тревога не отпускает, — голос Аяки стал тихим, странно взволнованным; она и сама не понимала, откуда это чувство берётся.

— Сказал же: делай как знаешь. И если потом он будет смотреть на тебя, как на назойливую сестру из плохого ситкома — я не стану говорить «я же предупреждал», — с усталой ухмылкой пробормотал Харуки, вновь погружаясь в виртуальный мир телефона.

Аяка стояла неподвижно, пытаясь разобраться в мыслях. Харуки всегда был рационален, но интуиция шептала ей: что-то неладно. Пропустить день в школе — допустимо, но исчезнуть с радаров и не отвечать на звонки — тревожный знак. И всё же Аяка подавила сомнения, решив довериться рассудку брата.

— Ладно. Но если завтра он не ответит — мы идём к нему, — голос Аяки прозвучал твёрдо, почти с вызовом.

Харуки лишь молча кивнул, даже не поднимая глаз от экрана.

Прошло несколько уроков — точнее, уже четыре — когда дверь класса вдруг с резким скрипом распахнулась, и вбежала староста, запыхавшаяся, с лёгкой паникой на лице. Она металась взглядом по комнате, словно отчаянно что-то разыскивала, и, не теряя времени, начала умолять всех одноклассников одолжить ей телефон — свой она, по её словам, каким-то образом умудрилась где-то потерять.

— Такэо всё же не пришёл, да? — с оттенком надежды в голосе спросила она, стремительно приблизившись к одной из девушек.

— Да, кстати… тебе же нужен телефон? — лениво приподняв бровь, отозвалась собеседница, глядя на неё с лёгкой иронией и участием.

— Да! И невероятно срочно! Мне нужен всего-навсего калькулятор, — староста почти благоговейно сложила ладони, словно молилась в древнем храме, — потом верну. Максимум через пять минут. — В её глазах застыл настоящий драматизм греческой трагедии.

— Ну как тут тебе откажешь, — вздохнула девушка, театрально качнув головой и протягивая ей телефон. — Держи, Суми.

— Ах, спасибо тебе огромное, Саяко! — Сумире поклонилась с безупречной, почти механической точностью, словно отмерила ровно девяносто градусов инженерным угольником.

— Да не кланяйся ты так, — мягко засмеялась Саяко. — Хватило бы и просто обнимашек.

— А, ну тогда… — не дав себе времени на раздумья, Сумире шагнула вперёд и заключила подругу в объятия с такой силой, словно готовилась к финальной схватке сумо.

— Ух… вот это у тебя силища! — выдохнула Саяко, едва удержав равновесие.

— Ладно, я скоро вернусь, ещё раз спасибо! — с озорной улыбкой бросила Сумире, уже отступая к двери.

Саяко проводила её взглядом, легонько качнув головой.

Как только телефон оказался у неё в руках, Сумире мгновенно погрузилась в экран, полностью отключившись от происходящего вокруг. Окружающий мир утратил для неё чёткость, но, к счастью, в коридоре не происходило ничего необычного. Только какие-то три оболтуса проскочили мимо, не задев её. Так, без лишней суматохи, она легко пересекла коридор и направилась в соседний класс.

Часть 2

Уроки в этот день закончились, и многие ученики поспешили разойтись по делам — как и Аяка с Харуки. У них было важное, почти официальное семейное дело: накануне во время уроков Аяке пришло сообщение от матери с короткой, но строгой просьбой что-то выполнить. Место встречи было обозначено предельно ясно: вдоль дороги, возле небольшого магазинчика с неброской вывеской «Сукикияки». Мать также уточнила, что за ними приедет чёрная машина, а водитель назовёт её имя, чтобы избежать путаницы. Единственное, что им оставалось, — стоять и ждать у входа.

От школы до «Сукикияки» было недалеко — пешком не более пятнадцати минут. Поэтому, едва занятия закончились, они вышли на улицу и неспешно зашагали по дорожке, где ложились редкие полосы солнца.

— Эй, Аяка, как думаешь, это что-то серьёзное? — вдруг нарушил тишину Харуки, в голосе которого ясно слышалось раздражение. — Она так внезапно написала, да ещё и потребовала всё сделать на ровном месте, без объяснений… и это бесит.

Аяка скосила взгляд на брата и заметила его мрачноватое выражение лица, в котором сквозило не только недовольство, но и лёгкое, почти подростковое отвращение.

— Не знаю я… — она чуть прищурилась, — самой, если честно, интересно узнать, в чём дело. Хоть они и по уши увязли в своей работе, уделяя нам обидно мало времени, Харуки, говорить так о родителях всё же не стоит.

— От родителей здесь — лишь слово, — едко бросил он, не глядя на сестру.

— Ну, хотя бы деньги они нам присылают. Значит, не забыли нас…

— Да плевал я на их деньги. Что мне стоят эти… — он резко осёкся, опустив взгляд, словно хотел спрятаться от внимательного взгляда Аяки. — …эти бумажки…

Поняв оттенок его интонации, она безошибочно уловила подтекст.

— Ради этих «бумажек» они и работают, чтобы ты мог покупать игрушки, питаться, да и в будущем поступить в колледж, — сказала она твёрдо, но без злости. — Так что можно ценить даже такую любовь, пусть и на расстоянии.

Харуки промолчал, лишь ещё плотнее уткнувшись взглядом в серый асфальт под ногами. Некоторое время они шли молча, пока не свернули вправо и не прошли ещё несколько минут. И вот наконец слева показался тот самый магазинчик.

— Вроде как здесь она сказала ждать… — пробормотала Аяка, окинув взглядом пустую обочину. — Но никого нет, ни одной машины. Может, мы пришли слишком рано?

Харуки, не поднимая головы, безразлично продолжал залипать в экран своего телефона, словно весь этот разговор и предстоящая встреча были для него чем-то далёким и несущественным.

Продолжая стоять на месте, они не сразу заметили, как улицы постепенно опустели. Исчезли и машины, и случайные прохожие, хотя часы показывали всего лишь половину четвёртого — то время, когда город обычно наполнен звуками жизни, а в магазинах суетятся покупатели. Но сейчас… стояла странная, неестественная пустота.

В груди Аяки медленно зарождалась тревога, как тонкий, но неумолимый холодок, пробирающийся изнутри. Неясное предчувствие чего-то недоброго делало её взгляд жёстче, движения — чуть сдержаннее, внимательнее. Она не могла понять, с чего бы это. Вроде бы всё просто: сообщение от мамы… а маме можно доверять.

Можно… — убеждала она себя.

Только почему тогда всё вокруг кажется настолько странным?

Не знаю…

Замечал ли Харуки то же самое? Ощущал ли он ту же тягучую напряжённость, словно воздух вокруг сгустился?

— Как по мне, всё это чересчур странно, а ты как думаешь? — вдруг спросил Харуки, нарушая тягостное молчание.

— Да… мне тоже так кажется.

— Мы тут уже минут десять торчим, а никто не подъехал. Ты уверена, что это точно мама тебе написала?

— Да. Думаешь, я её манеру письма наизусть не знаю? — ответила она с лёгким вызовом, будто защищая не только себя, но и саму идею родительского доверия. — Хоть она и часто меняет номера, но всегда есть что-то, что говорит: это точно она.

— Да я просто подумал… а вдруг это мошенники? — в голосе брата послышалась ироничная, но слегка настороженная нота.

— В каком смысле?

— Ну, представь… Достать имена наших родителей, узнать их номера. Не знаю, можно ли подменить номер — но, возможно, да. А имена родителей — учителя скажут без проблем, это не какая-то сверхсекретная информация. Заманить нас сюда под предлогом разговора… а дальше — чёрт знает что. Может, прямо сейчас за нами наблюдают, а мы и не подозреваем.

Её пальцы чуть заметно дрогнули, когда она сглотнула. Слова Харуки, возможно, и были просто догадками, но теперь в её голове роились самые дикие сценарии.

— Ты только не воспринимай мои слова всерьёз, — тихо добавил он, снова уткнувшись в экран телефона. — Это просто догадки моего вечно подозрительного мозга.

— Да… ты прав. А я что-то сразу запаниковала, — нервно усмехнулась Аяка. — Но всё равно, на всякий случай, проверю телефон.

Она достала мобильник, намереваясь перечитать сообщение и хоть немного успокоить себя.

— Эй! Это же ты, Аяка! — вдруг донёсся голос откуда-то сбоку.

Она вздрогнула, услышав своё имя, но, повернув голову, ощутила облегчение.

— Ты?.. Ты же Токихиро, да?

— А, ага! Рад, что ты меня не забыла, — улыбнулся он.

Харуки перевёл на него взгляд, но на его лице отразилось полное недоумение — кто это и откуда он знает его сестру? Аяка, заметив выражение брата, поняла: он его не помнит.

— Похоже, ты его не вспомнил? — спросила она.

— Не-а.

— Это Токихиро. Он раньше учился с нами, а потом уехал за границу. Наши родители хорошо общаются, да и работают вместе.

— Мгм… но я всё равно его не помню, — с безразличием пожал плечами Харуки.

— Обидно, Хару… — с чуть ядовитой усмешкой произнёс Токихиро.

Харуки посмотрел на него холодным, почти равнодушным взглядом.

— Глаза у тебя такие же, как и раньше, — продолжил Токихиро. — Полны злости и мертвы, как у рыбы. Ладно, раз не вспомнил сейчас — вспомнишь потом.

— А что ты тут делаешь? — спросила Аяка, пристальнее вглядываясь в его бледное лицо. — Ты выглядишь… ну, как-то болезненно. Заболел?

— Да, есть немного, — легко отозвался он, хотя в голосе слышалась фальшь. — На самом деле, я просто проходил мимо и вдруг увидел тебя. Сразу узнал!

Харуки, не проявив интереса, снова утонул в телефоне, а Аяка продолжила разговор с Токихиро. Время шло, но обещанная чёрная машина так и не появилась.

— А кого вы тут ждёте? — поинтересовался Токихиро, слегка склонив голову, будто между прочим, но в глазах читалось неподдельное любопытство.

— Ждали мы здесь встречи с мамой, — честно ответила Аяка, не видя причин что-то скрывать. — Она сказала, что подъедет чёрная машина, а водитель назовёт моё имя. Но её всё ещё нет, хотя прошло уже прилично времени.

Родители Аяки и Токихиро были в тёплых, почти дружеских отношениях, так что говорить правду было совершенно безопасно. Более того, с его приходом странное внутреннее напряжение, которое томило её всё это время, будто рассеялось — словно его и не существовало.

— Понимаю, — кивнул он, — но тётя ведь сейчас, насколько я знаю, совсем в другом месте. Папа говорил, что они с твоим отцом сейчас работают в Европе.

— Что? — Аяка резко подняла голову, в голосе звучало искреннее изумление.

— Ну да, тётя физически не могла бы приехать сюда, — спокойно подтвердил он, словно это было само собой разумеющееся.

— Но она же сама мне написала! — Аяка поспешно достала телефон. — Сейчас проверю…

Харуки всё это время молчал, но внутренне напрягся. Ему этот парень изначально не внушал доверия, а теперь, после услышанного, и вовсе начал казаться подозрительным. Слишком уж странным выглядело совпадение: загадочное сообщение от матери, пустая встреча и внезапное появление «давнего друга», которого он, к слову, совершенно не помнил. Всё это будто складывалось в чужой, искусно подстроенный сценарий.

Аяка пролистала список контактов, нашла маму и открыла переписку.

— Да, вот оно, сообщение от неё, — пробормотала она, уставившись на экран. — Всё так, как я и говорила… неужели это какая-то глупая шутка? Но на неё это совсем не похоже. — Она убрала телефон в карман, нахмурившись.

— Хм… и в самом деле странно, — тихо произнёс Токихиро, словно размышляя вслух. — Что же на неё нашло?..

— Я тоже не понимаю, — вздохнула Аяка.

— А может, сходим куда-нибудь? — внезапно предложил он, будто желая отвлечь их от тревожных мыслей.

Аяка на секунду задумалась.

— Ну, знаешь…

— Я не хочу, — резко перебил её Харуки, в голосе которого звучала холодная решимость. — Буду я ещё куда-то ходить. Лучше уж домой. А раз она не придёт — значит, всё, я пошёл, — произнёс он это как окончательный приговор.

— Так нельзя, — укорила его сестра. — Давний друг зовёт погулять, а ты… если уж отказываешь, делай это хотя бы вежливо.

— Давний друг? — он посмотрел на Токихиро с ледяным выражением. — Прости, но это лицо мне совершенно не знакомо. Вижу его впервые, и смысла идти куда-то я не вижу.

— Эй!.. — возмутилась Аяка.

— Не надо, Аяка, — мягко прервал её Токихиро, сдержанно улыбнувшись. — Я знаю его характер. Не удивлюсь, если он забыл моё лицо. И я не в обиде. Но… — он чуть прищурился, и в голосе зазвучали игривые нотки, — всё же, Харуки, если мы прогуляемся вместе, я подарю тебе лимитированное издание четвёртого тома «Валькирий». Ты ведь без ума от этой новеллы, не так ли?

При этих словах Харуки заметно дёрнулся. Взгляд его, до того равнодушный, внезапно оживился. Токихиро, похоже, умел играть на нужных струнах, и даже одной такой «ставки» хватило, чтобы зацепить мальчишку.

— Хорошо, — нехотя произнёс он, стараясь сохранить видимость независимости. — Но только ради тома.

— Вот и хорошо. Тогда я уже знаю, куда мы пойдём, — произнёс Токихиро уверенным, почти командным тоном.

— Постой… а как же встреча с мамой? — неуверенно возразила Аяка. — Может, немного подождём? Вдруг она всё-таки придёт…

— Не придёт, — отрезал он. — Прошло уже прилично времени, а её всё нет. Думаю, она написала это лишь для того, чтобы поиграть на наших эмоциях.

— А может, просто вышла какая-то ошибка? — осторожно заметил Токихиро.

— Заткнись. Тебя не спрашивали, — резко оборвал его Харуки.

После этих слов Токихиро на секунду помрачнел, но уже в следующую мгновень вернул себе невозмутимый вид.

— Тогда подожду вместе с вами. Вы ведь не против?

— Лично я — нет. А вот насчёт моего занудного брата… — с иронией протянула Аяка.

— Всё равно, — отозвался Харуки, бросив на Токихиро косой взгляд. — Главное, чтобы потом сдержал своё слово.

— Да-да, конечно, — с лёгкой улыбкой пообещал тот. — Том получишь, но только после нашей прогулки.

И вот они втроём стояли и ждали — неизвестно чего, неизвестно зачем. Харуки всё так же не мог понять, чего на самом деле добивается Токихиро. Зачем ему нужно было прогуляться именно с ними? Отдавать за это лимитированное издание четвёртого тома «Валькирий», которое уже нигде не купишь, казалось верхом нелепости. Но, с другой стороны… шанс есть — и упускать его он не намерен.

Раз он хочет — пусть получает своё, а я получу своё. Все в плюсе, верно? — рассуждал он. Подозрения растаяли, как пламя свечи, потушенное резким порывом ветра. Осталось лишь желание забрать награду и поскорее вернуться домой.

Харуки не любил перегружать голову лишними мыслями — размышлять глубоко было для него утомительно. Обычно он прикладывал к делу минимум усилий, не гонясь за качеством, лишь бы результат был достигнут. Сделано — значит сделано. Эффективность всегда была для него важнее эстетики. Критическое мышление у него было развито неплохо — дар, отточенный годами игр, — но бывали дни, когда думать даже о простом не хотелось.

Сделал дело — гуляй смело.

Прошло ещё пятнадцать минут. Никто не появился. На часах — без пяти пять. Они прождали почти два часа, а может, и дольше: Аяка не помнила, когда они вышли из школы. Ноги гудели, а нервы были на пределе.

— Похоже, она не приедет, — с горечью признала Аяка.

— К чёрту всё, — буркнул Харуки. — Опоздала — сама виновата. Нечего нас винить. Мы и так прождали слишком долго — ноги уже гудят.

— Ладно, тогда пошли? — предложил Токихиро, обведя их взглядом.

— Ладно уж… — нехотя согласилась Аяка, сделав шаг за ним. — А куда мы идём, кстати?

— Секрет. Увидите на месте. Это недалеко.

— Хм, ладно, — улыбнулась она.

Харуки же просто молча двинулся следом, привычно уткнувшись в экран телефона.

Часть 3

Они шли по прямой дороге — неизвестно куда, неизвестно зачем — втроём. Аяка полностью доверяла Токихиро: её лицо светилось спокойной уверенностью. Харуки же её энтузиазма не разделял: он шёл лишь ради обещанного томика.

Однако вся ситуация продолжала его настораживать. Всё выглядело слишком странно: внезапно появившийся «друг детства», прогулка без объяснения причин, сообщение от матери, которая так и не пришла на встречу. Картина не складывалась. Чем дольше он размышлял, тем больше возникало вопросов, и тем яснее он понимал: окончательных ответов не найти.

Лучше просто оставить всё как есть, — сказал он себе мысленно. — И что я вообще могу сделать?

Он снова задумался.

Ничего…

Он украдкой посмотрел на Токихиро: худощавый, почти хилый парень, которого, казалось, Аяка при желании повалила бы без труда. Сам он, хотя спортом и не занимался, был уверен, что мускулистее. Хотя, конечно, торса Токихиро он никогда не видел.

— Хм… не хотите чего-нибудь выпить? — вдруг спросил Токихиро, как бы между прочим.

— Я бы не отказалась, — с лёгкой улыбкой ответила Аяка.

— Отлично. Тут как раз магазинчик впереди, — сказал он, обернувшись. — Что купить?

— Холодный чай. А ты, Харуки?

— Ничего, — грубо отрезал он.

— Так нельзя. Нас ведь угощают, — укорила его Аяка.

— Просто пить не хочется, — сухо пояснил он. — Незачем тратить деньги.

Аяка вздохнула и, поколебавшись, ответила:

— Ладно, как знаешь.

Токихиро внимательно наблюдал за их коротким разговором, и на миг его лицо исказилось странным, едва уловимым выражением. Никто этого не заметил, да и сам он, казалось, не придал этому значения. В следующее мгновение он уже вернулся к привычному тону — бодрому, почти шутливому:

— Хорошо, значит, один холодный чай?

— А ты себе ничего не возьмёшь? — спросила Аяка, глядя на него.

— Нет, возьму, конечно. Тоже что-нибудь выберу.

Она удовлетворённо кивнула, и вскоре Токихиро попросил их подождать снаружи, пока он сделает покупки.

Они остановились у магазина, на перекрёстке двух дорог: одна уходила вперёд, другая — резко направо. Слева выстроились в ряд аккуратные здания, все как на подбор. Начало вечереть: солнце медленно клонилось к горизонту, уступая место луне и первым звёздам. Харуки и Аяка стояли молча, каждый был погружён в собственные мысли. Они словно чувствовали негласное согласие — не нарушать этот краткий миг тишины.

Спустя несколько минут дверь магазина распахнулась, и оттуда вышел Токихиро с тремя бутылками по пол-литра. Подбежав к ним, он радостно протянул Аяке бутылку с холодным чаем. Она улыбнулась и искренне поблагодарила его.

Затем он повернулся к Харуки и протянул ему ещё одну бутылку.

— Я не знал, что ты сейчас предпочитаешь, но раньше ты часто пил именно этот холодный чай, — сказал Токихиро с улыбкой.

— Я же сказал, что не хочу пить, — раздражённо ответил Харуки, нахмурившись.

— Взял, чтобы ты не оставался в стороне. Знаешь, как это бывает обидно — когда мы пьём, а ты стоишь с пустыми руками. Так что перестань строить такое лицо и просто возьми. Пить или не пить — решать тебе.

И в этих словах, возможно, была своя логика. Он действительно мог быть прав: взять бутылку — не значит выпить. Это был скорее знак внимания, чем навязанное решение.

Харуки внешне никак не изменился, лицо его оставалось холодным и равнодушным, но он протянул руку и взял напиток. Пить его он не собирался — по крайней мере, пока. Просто «взял».

Когда все взяли свои напитки, они двинулись дальше. Шли они уже около получаса с того момента, как встретили Токихиро. Вроде бы и немного, но время — вещь коварная: оно тянется вязко, если наполнено тишиной и вопросами без ответов. Тайна, в которую Токихиро упорно заворачивал свои слова, оставалась нераскрытой. «Особое место», о котором он говорил, оставалось скрытым за недомолвками. Аяка несколько раз пыталась выведать подробности, но он каждый раз ловко ускользал от прямого ответа, не давая ни единой подсказки.

Наступившая ночь постепенно поглотила улицы — всего десять минут назад ещё тлел свет, а теперь тьма окутала город куда плотнее. Весна только вступала в свои права: дни были короче ночей, и тьма приходила стремительно. Воздух оставался тёплым, но вечер приносил прохладу, в которой угадывалась близкая свежесть ночи.

Пройдя квартала два, они остановились на очередном перекрёстке: путь расходился прямо и направо, а слева здания стояли впритык друг к другу.

— Место, куда я вас так рьяно тащил, — здесь, — вдруг заявил Токихиро. Он резко обернулся и внимательно посмотрел на обоих.

— И что тут? — с интересом спросила Аяка, уже оглядывая окрестности, будто пытаясь найти скрытый смысл.

— Тут отличное место, чтобы сыграть в прятки, — сказал он, улыбнувшись. Но в его улыбке проскользнуло нечто странное.

— П-прятки? Прямо тут?.. — смущённо проговорила Аяка. — Да и не слишком ли мы уже взрослые для таких игр?

— Нет, не совсем здесь. Видите то здание справа, у дороги? Оно и будет нашим местом игры. Разве не здорово? — воодушевлённо показал он рукой.

Здание, на которое он указал, выглядело куда хуже всего, что они видели на пути. Стены будто нарочно оставлены незаконченными, поверхность серела, источая дурную ауру заброшенности.

— Это что, заброшка? — спросила Аяка, и в её голосе слышалось явное нежелание туда идти.

— Не совсем. Это строение ещё не завершено, стройка приостановлена… временно, — ответил Токихиро, его взгляд словно прилип к фасаду здания.

— Откуда у тебя столько информации?.. — пробормотала Аяка себе под нос.

Токихиро, не обратив внимания на её сомнение, сделал первый шаг к постройке — шаг решительный, будто давно ожидаемый.

— А это точно безопасно? — спросила она вновь, уже тише.

— Да, конечно. Я бывал там. Всё абсолютно безопасно. Ну, немного пыльно и грязновато, но это ведь не проблема, правда?

— Наверное… — сказала Аяка неуверенным голосом, после чего перевела взгляд на Харуки. — А ты как думаешь? Стоит туда идти?

Харуки всё это время молча наблюдал за зданием. Словно в нём он пытался разглядеть будущее, предугадать скрытую угрозу. Судить наверняка, опасно ли там, он не мог. Если строение действительно ещё возводится или возводилось, то риск обрушений и прочих неожиданностей очевиден. И всё же слова Токихиро звучали убедительно… слишком убедительно.

— Ты там сам бывал? — наконец спросил Харуки.

— Да, говорю же: всё нормально, — кивнул тот.

Харуки задумался.

А зачем вообще его слушать? Играть в прятки в недостроенной коробке? Что за нелепость? Там, скорее всего, темно, сыро, пыльно и холодно. В чём смысл подвергать себя такой бессмысленной опасности?

— Я не пойду туда, — резко сказал он, приняв внутреннее решение.

— А? — удивился Токихиро. — А-а-а-а… ну да! Я же совсем забыл. Ты ведь всегда трусил перед всякими заброшками и тому подобным местами. Никогда не умел смотреть страху в лицо. Забавно, что я забыл. Точно, точно! — повторил он, постукивая себя пальцем по лбу. — Но, послушай… что если в придачу будет том… и ещё самое первое издание «классики»?

При слове «классика» у Харуки сразу вспыхнуло узнавание. Он прекрасно понял, о чём речь. Аяка же явно не уловила сути, нахмурив брови.

Глаза Харуки блеснули: слишком заманчивое предложение, почти выигрышный билет. Если он не ошибся в догадках, это действительно джекпот.

— Ладно… взял ты меня на слабо, — нехотя сказал Харуки. — Пойдём внутрь.

— Ты серьёзно?.. — Аяка посмотрела на него с широко раскрытыми глазами.

В ответ он лишь коротко кивнул.

— Ладно… тогда и я тоже пойду, — вздохнула она, смирившись.

— Вот и отлично! — оживлённо воскликнул Токихиро. — Погнали внутрь. Будем играть в страшные прятки!

— В какие? — недоверчиво уточнила Аяка.

— А?

— Какие прятки?

— А какими ещё могут быть прятки… — пробормотал он едва слышно.

— И то верно… — рассеянно согласилась она, не расслышав его шепота.

Часть 4

Внутри было темно и стоял резкий, удушливый запах. Аяка и Харуки почувствовали его сразу, тогда как Токихиро, похоже, попросту проигнорировал это. Он вошёл первым и даже не повёл бровью, хотя смрад был почти нестерпим.

Токихиро вызвался начать поиски первым. Они согласились. Но Аяка твёрдо сказала, что не отойдёт от Харуки, и тот не стал возражать. В глубине души он сам боялся тьмы и того, что она таила. Они не до конца понимали, во что ввязались и ради чего. Здравый смысл убеждал их отступить, но они не слушали его. Это походило на то, как человек подставляет руку над пламенем — зная, что оно обожжёт, и всё равно испытывая искушение. Здесь разум утрачивает силу, а власть принадлежит азарту и тяге к неизвестному.

Интерес и любопытство вели их вперёд. Для Харуки это было сродни тому, как впервые открыть том «классики» — завораживающий, пугающий, но манящий. Для Аяки — интерес был иным: жажда игры, желание узнать, что скрывается за дверью тьмы. Но что движет Токихиро? Тот же азарт? Или лишь поверхностная тяга к забаве? Его мотивы скрывались за плотным занавесом, словно театральным кулисным бархатом, через который невозможно разглядеть истинное лицо. Он оставался закрытым, непостижимым, странным. Его тень проникала во все аспекты происходящего, касалась каждой струны их испытания.

Прятаться они решили вместе — так шансы, что их найдут, возрастали бы. Но в противном случае одному пришлось бы искать остальных, а значит — идти навстречу тьме в одиночку. Мысль, которая сама по себе внушала страх.

Харуки в первые минуты хотел сдаться — признать поражение и выйти. Но правила игры не позволяли. Надо было играть всерьёз, а не отлынивать. Если бы он сразу отказался, то лишился бы награды — того самого ощущения завершённости, которое бывает лишь после преодоления. Значит, нужно было постараться и вступить в игру по-настоящему.

Так они и пошли искать убежище. Нашли, кажется, подходящее место, но спустя некоторое время с Аякой начало происходить нечто тревожное. По крайней мере, ей так казалось. Она сразу сказала об этом Харуки. Сначала он не придал её словам значения, и они продолжали скрываться, но затем её реакции стали пугающе непредсказуемыми.

Аяка твердила, что слышит множество звуков — резких, будто шорохи и шёпоты, будто окружающее пространство само ожило и издевается над её сознанием. Её тело горело в агонии, глаза метались, не находя опоры. Харуки стало страшно за сестру.

Может ли это быть паника? Или, что хуже, приступ панической атаки? Но раньше с ней такого не случалось. Он видел её в подобном состоянии впервые. И оттого, что он не понимал причины, его собственный страх рос, будто лавина.

Он схватил её и потащил к выходу, одновременно выкрикивая имя Токихиро:

— Токихиро! Эй, Токихиро, сюда!

В одной руке он поддерживал обессилевшую Аяку, в другой — сжимал фонарь. Темнота стояла абсолютная — хоть глаз выколи. Фонарь был их единственной нитью Ариадны в этой тьме.

Харуки шёл впереди, поддерживая сестру. Та едва ковыляла — ноги подкашивались, словно у пьяной. Но он знал: она не пила ни капли. В памяти всплыл холодный чай.

Но этого быть не может… если только этот мудак не подмешал туда что-то, — мелькнуло у него в голове.

Другого объяснения не находилось. Ведь кроме того чая Аяка за всё это время ничего не пила. А уж тем более спиртного.

Он остановился — перед ним открывался путь в три стороны. Прямо. Налево. Направо. Он смутно помнил, куда они шли, ведь всё время фонарь находился в руках Аяки, и только она видела дорогу. Сам же он шёл позади, не вглядываясь и полагаясь на её шаги.

Посветив налево, он различил лишь сплошную тьму; направо — то же самое. Устремив свет вперёд, заметил смутный силуэт человека — тот стоял примерно в полусотне метров.

— Это ты? — нерешительно произнёс Харуки, не решаясь назвать имя. — Эй! Отзовись! — почти крикнул он, голос его надломился от тревоги.

Но фигура оставалась безмолвной, будто её вовсе не касались звуки. Вдруг её рука едва заметно шевельнулась, и откуда-то из-под одежды был извлечён предмет средней длины. Из-за скудного освещения невозможно было разглядеть, что именно это такое. Но инстинкт самосохранения Харуки зазвенел, как набат, повелевая: «Беги!» Холодный пот прострелил спину, зрачки сузились до болезненной точки.

Фигура, стоявшая напротив, начала двигаться в неопределённом направлении — то ли к нему, то ли в сторону. Сознание Харуки не могло уловить движения: он словно оказывался во власти иллюзии. Свет, колеблемый фонарём, искажал восприятие. Но уже через мгновение силуэт достиг первой зоны света, и сердце Харуки задребезжало, как хрупкий стеклянный сосуд, охваченный ужасом.

Не зная, что предпринять, он ощутил, как страх стянул его железными кольцами. И тогда он сделал единственное, что пришло в голову в этот критический миг. Зажав фонарь зубами, он освободившейся рукой подхватил Аяку и, резко свернув налево, бросился бежать. Это было всё, на что хватило его отчаянной решимости.

Бежал он изо всех сил, глаза метались, как у загнанного зверя, отыскивая хотя бы подобие выхода. Фонарь, зажатый во рту, мешал дышать, вес сестры замедлял шаг, а неподготовленное тело быстро теряло силы.

Слишком много было против него. Но он не мог выбросить фонарь. Не мог бросить Аяку в таком состоянии. Не мог ничего, кроме одного: бежать, бежать, бежать…

Он не оборачивался, потому что ясно ощущал за спиной дыхание смерти. Леденящий холод всё сильнее свидетельствовал об опасности позади. Силы иссякали, но…

Я не могу! Только не сейчас! — вопил его разум, а тело, изнурённое, корчилось от боли.

Ноги задрожали, дыхание стало рваным, и он рухнул — ступни запутались, и он упал лицом вниз. К счастью, ударился о каменный пол щекой, а не прямо лицом, — иначе фонарь во рту протолкнуло бы в горло, и он задохнулся бы насмерть. Но Аяка перекувыркнулась несколько раз и, не издав ни звука, осталась лежать неподвижно.

Он поспешно выдернул фонарь изо рта и резко развернулся, бросив луч света назад. Но там никого не оказалось. Лишь тьма — вязкая, всепоглощающая, будто океанская бездна, — заполнила собой всё вокруг.

Харуки тяжело дышал, ноги жгло даже после этого недолгого рывка. Теперь ещё и левая сторона лица ныла от удара, казалось — болит сама кость. Он повернулся к Аяке — та лежала неподвижно, и сердце его захлестнула паника.

Он подбежал к ней, опустился на колени и всмотрелся в её лицо. Глаза были тусклы, изо рта шла пена. Ужас парализовал его ещё сильнее, паника взяла верх, руки затряслись. Мысли неслись, как вихрь, а взгляд метался в поисках спасительного решения. Первое, что пришло ему в голову, — вызвать у неё рвоту.

Зачем? Он не знал. Но верил, что это может её спасти.

Не раздумывая, он сунул два пальца ей в горло, проталкивая их глубже. Тело Аяки резко содрогнулось, ноги задвигались судорожно, руки вцепились в его руку и оттолкнули её. Перевернувшись, она с силой исторгла содержимое желудка наружу. Звук был отвратителен, зрелище — невыносимо мерзко.

И всё же сразу после этого ей стало легче: дыхание выровнялось, лицо смягчилось, и она мгновенно провалилась в обморок — прямо в собственную рвоту.

Харуки не обратил внимания на грязь, осторожно поднял её на руки и всмотрелся в лицо. Оно выглядело умиротворённым, что немного утешило его. Но ситуация не менялась. Они всё ещё находились в полном аду, и где-то там, в тенях, бродил неведомый маньяк, которому его воображение уже придало чудовищный облик.

На мгновение поставив её обратно на пол, он поднял фонарь, обронённый в тот миг, когда подбегал к Аяке, и снова зажал его зубами, позволив дрожащему свету освещать путь. Перед ним стоял выбор: двигаться дальше по тёмному коридору или свернуть налево, к двери. Он на секунду задержался, обдумывая, и, сделав усилие воли, направился к двери. Перед этим подняв Аяку.

На удивление самому себе, он был спокоен. Даже более чем спокоен. Почему? Он и сам не знал. Всё его тело, каждая клетка, кричало от страха. Всё его существо требовало — дрожать, кричать, разрыдаться, как беспомощный ребёнок. Но он не позволял себе этой слабости. Он понимал: слёзы — бесполезны. В них нет смысла, когда на кону стоит жизнь. Не только его собственная — жизнь сестры, и он единственный, кто может её спасти. Его сознание было не готово к такому испытанию, как и он сам. Всё происходило слишком стремительно, чтобы разум успел осознать и разложить по полочкам. Мозг просто не успевал подать телу сигнал о полном коллапсе страха и отчаяния.

Подойдя вплотную к двери, он осознал: открыть её с занятыми руками невозможно.

Чёрт, об этом я не подумал. Надо было сразу открыть дверь, а потом брать её на руки.

Значит, сначала придётся уложить Аяку на пол, затем открыть дверь, потом снова поднять её и идти дальше. План выглядел простым.

Но он не успел даже опустить сестру, как дверь вдруг сама распахнулась. В проёме возникла фигура — человек в чёрной маске с прорезями для глаз. В руке у него поблёскивал нож средней длины, изогнутый, напоминающий кукри. На нём была тёмная толстовка и поношенные синие джинсы.

Харуки оцепенел. Время словно застыло, и он не понимал — происходит ли это на самом деле или перед ним очередная иллюзия. Но маньяк явно ждал их именно здесь. Он резко шагнул вперёд и ударил ногой. Целью была Аяка, но Харуки, действуя скорее рефлексом, чем разумом, успел выхватить её из-под удара. Удар пришёлся ему самому в живот.

Воздух вырвался из лёгких, и он пошатнулся назад, едва не уронив Аяку. Но удержал, хотя сам уже едва стоял на ногах. Боль пронзила нутро, во рту выступила горькая слюна, перед глазами заплясали искры. Опустившись на колени, всё так же прижимая к себе сестру, он с усилием поднял взгляд. И взгляд его приковала тёмная фигура, из глазниц маски которой сиял алый свет — как будто сама смерть заглядывала ему в душу.

Их взгляды встретились. Сознание Харуки сковал ужас. Ему захотелось бросить всё и бежать — отпустить её, оставить извергу, а самому спастись.

— …Разве могу я так поступить?.. — пробормотал он едва слышно.

Голос дрожал, мысли метались в хаотичном бреду, но где-то в глубине зародилось ясное решение: выжить и спасти Аяку!

Может быть, он не был лучшим братом. Много раз огорчал её, не подавал надежд, делал всё наперекор. Нёс бред, мог нагрубить. Но истина жила в его сердце. Он ценил сестру и знал, что она способна на всё. Она никогда не предавала его, всегда оставалась рядом, поддерживала. И пусть он сам приносил ей лишь хлопоты, пусть был безнадёжным младшим братом, но она — никогда не отворачивалась от него.

Так что… я не могу её бросить! — воскликнул он про себя, и голос его окреп, обрёл твёрдость и решимость.

Это не сделало его сильнее физически, но придало храбрости. А ведь храбрость — тоже сила, пусть и иного рода.

Увидев, как маньяк замахнулся кукри для удара, Харуки попытался просчитать время атаки, уловить её траекторию. Тьма была почти абсолютной, но слабого мерцания фонаря хватило, чтобы заметить предательский отблеск на лезвии.

Взгляд его был прикован не столько к самому ножу, сколько к плечу противника — именно эта группа мышц первой выдаёт намерение к удару. Так и вышло: едва он уловил начальное движение, тут же отскочил назад. Он не ошибся — рука убийцы с размахом обрушилась ровно туда, где они только что стояли.

Удивился ли убийца? Харуки не знал. Но одно было ясно: промедление смерти подобно. Бежать. Самый трудный шаг — решиться. Дальше оставалось лишь двигаться вперёд.

Но куда? Вперёд, на него? Разум вопил, что это безумие: если тот успеет выставить клинок, всё закончится в ту же секунду. И всё же он не рассуждал, не анализировал — он бросился напролом. Пока рука врага оставалась внизу после неудачного удара, Харуки врезался в него всем телом, рассчитывая сбить с ног и выиграть несколько драгоценных секунд. Фортуна, будто усмехнувшись, оказалась на его стороне. Удар плечом пришёлся точно в цель, и тело убийцы с глухим звуком рухнуло на пол. Харуки не обернулся — не имел права терять время. Прижимая Аяку, он рванул дальше по коридору этого зловещего здания.

Судя по тому, как строение выглядело снаружи, изнутри оно ощущалось куда огромнее. Эта диспропорция тревожила. Узкие коридоры изгибались, словно кишки чудовища, двери вели в пустоту и тупики. Всё напоминало больничный лабиринт, созданный для того, чтобы путать и лишать надежды. Он был уверен, что видел несколько этажей снаружи, но за всё время не встретил ни одной лестницы. Здание словно жило по своим законам, выстраивая собственную, иррациональную топологию.

Но думать об этом было некогда. Сейчас имела значение только одна цель — вырваться из пасти этого кошмара.

И всё же реальность имела жестокое свойство вмешиваться. Она всегда умела играть с теми, кто уже оказался в беде, и на этот раз шутка ещё только начиналась.

Часть 5

Шагнув в осязаемую реальность, она медленно очнулась от вязкой дрёмы. Всё тело ломило: мышцы отзывались тупой болью, кости будто крошились изнутри, а голова гудела, словно её ударили молотом. Мир расплывался перед глазами, и она не могла понять, где находится. Тьма плотным саваном застилала взгляд, не давая разглядеть окружающее.

Внезапно ноздри уловили удушливый смрад — смесь гнили и тяжёлых испарений, в котором не было ничего приятного. От этого зловония в ней поднялась волна страха, и эта дрожь напомнила о том, во что она однажды попала. Лёжа в коридоре, она попыталась приподняться и в десяти метрах заметила неясную фигуру — чьё-то распростёртое тело, которое было…

Из горла вырвался тонкий сдавленный писк — но, осознав опасность, она резко зажала рот ладонью, оборвав звук.

Зачем?.. — мелькнуло в голове. — Почему я должна молчать?..

Древний, безошибочный инстинкт шептал: не издавай ни звука. Но разве это могло помочь? Бежать всё равно было некуда…

Тень, более плотная, чем очертания мёртвого тела, вдруг шевельнулась и двинулась к ней. Тяжёлые шаги гулко простукивали пол. Она замерла, не веря глазам. Существо склонилось над ближайшим трупом и что-то подобрало. Движения сопровождались влажным вязким звуком — мерзкой симфонией резания плоти, будто кто-то разделывал мясо инструментом. Затем, ухватив труп за спутанные волосы, оно с неестественной лёгкостью потащило его в её сторону.

Она судорожно попыталась подняться — ноги не слушались. Попробовала поползти — тело предательски застыло, словно статуя, скованная невидимой рукой. Странная, удушающая сила придавила всё её существо — смесь ужаса и отчаяния, способная согнуть любого человека до предела.

Фигура встала перед ней — всего в трёх шагах. Существо застыло, уставившись на неё чудовищными глазами. Эти глаза жадно скользили по каждому изгибу её тела — по линии талии, бёдер, груди — и задерживались на лице. В них горел извращённый блеск, почти голодный, будто она была для него экспонатом, который хотелось ощупать. А в её собственных глазах отражался лишь глухой страх. Руки мелко дрожали, ноги не могли удержать даже видимость равновесия.

Под грубой самодельной маской его глаза хищно сузились, а губы скривились в подобии улыбки. Дыхание стало прерывистым, хриплым, обжигающе горячим. Она этого не видела — и слава богу. Но чувствовала кожей, нутром, каждой жилой.

Он с силой швырнул тело на пол — голова с отвратительным шмяком раскололась о плитку, и этот звук отозвался в висках ударом колокола. Медленно шагнув к ней, он всем видом показал намерение завершить начатое — удовлетворить свои тёмные потребности.

Глава 7. Подлинный «Героизм».

Часть 0

Он лежал на холодном кафеле у туалета и не заметил, как уснул. Сон свалил его мгновенно и держал до самого вечера. Очнулся он уже в своей кровати.

Сознание гудело, как перегруженный трансформатор, прокручивая сцены, которые следовало забыть. Воспоминания возвращались к нему с той же неумолимостью, с какой уголь горит в топке: они обжигали, но были единственным топливом его жизни. Боль нарастала сама собой — не физическая, а душевная, боль памяти. Психика пожирала себя, как змея, кусающая собственный хвост, вечно замыкаясь на одном — на той «ночной трагедии», ставшей для него точкой невозврата. Даже сон, который должен был стать убежищем, становился продолжением пытки. Внутри сна он судил себя снова и снова, и приговор всегда был один — виновен.

Мука была столь глубока, что перестала быть эмоцией — она стала сутью, основой его жизни. Он дышал ею, жил ею, просыпался и засыпал в ней. Каждая попытка подняться с кровати, каждая слабая попытка сопротивления заканчивалась возвращением в ту же бездну. Стоило открыть глаза, как он снова оказывался в пятнице. И он понимал почему. Знание стало не освобождением, а новой пыткой: ясным осознанием того, что он не способен ничего изменить.

Каждое засыпание — акт самоотречения. Каждое пробуждение — акт самонаказания. Каждая петля становилась новым уровнем разрушения, и чем глубже он падал, тем сильнее ненавидел себя. Он знал причину — и не мог действовать. Это бездействие было хуже самой петли: оно свидетельствовало о полной капитуляции.

В бесконечном круге его друзья умирали раз за разом. В одной из версий он становился их палачом: одну он потерял косвенно, другого убил своими руками. Это стало для него роковой чертой — точкой, после которой возвращение утратило смысл.

Каждое пробуждение было криком. Каждое засыпание — омутом самоуничтожения. Он не мог выйти к свету, не мог даже позвонить. Руки дрожали, голос рассыпался в тишине. Он боялся снова разрушить всё, снова причинить боль. Но трагедия была в том, что без его вмешательства друзья всё равно погибали. И с его вмешательством — тоже. В одном случае он был свидетелем их смерти, в другом — её причиной. Это был парадокс абсолютной вины: действуй или бездействуй — ты всё равно убийца.

Сознание застыло в тисках одной формулы: всё заканчивается катастрофой. Он не мог даже представить иного. Разум отказался от поиска решений, превратившись в механизм саморазрушения. Он засыпал с мыслью о смерти друзей и просыпался с той же мыслью. День был продолжением ночи, ночь — продолжением дня.

И он спрашивал себя: это судьба?

Но если это судьба — зачем ей столько повторов? Зачем эти шансы?

Сколько раз он уже просыпался в эту пятницу? Десять? Пятнадцать? Больше? Может быть, счёт потерян, и петля длится века, а он всего лишь заключённый в микрокамере вечности.

И всё это время он не смог сделать ни одного шага наружу. Даже телефонный звонок был ему не под силу. Страх был столь глубок, что усиливал его отвращение к себе. Попытка выйти за порог оборачивалась рвотным спазмом, судорожной дрожью, будто тело отказывалось быть частью этого мира. Он не мог сопротивляться телу. Не мог сопротивляться уму. Не мог сопротивляться самому состоянию, которое его держало. Он был пленником и палачом одновременно.

И впервые отчаяние достигло такой стадии, что он начал разрывать себя: выдёргивал волосы, царапал кожу, крушил всё вокруг. Всплеск ярости был невыносим — и бесполезен. На следующий день всё исчезало: вещи были целы, тело — без следов. Будто его разрушение аннулировалось вместе с миром.

Физически он оставался цел, но внутри его реальность уже превратилась в руины. Его крепость рухнула, и осталась лишь пустота, питаемая горем.

За несколько дней он пережил больше, чем иной вытерпит за всю жизнь. Мир рухнул в одно мгновение и сломал его. А за следующие недели он уничтожил себя сам, дойдя до точки невозврата.

Мир жесток, но избирателен: одних он изнуряет годами, других ломает вмиг, третьих балует. Мир и судьба переплетаются в сложный узор человеческой жизни. Они идут рядом, опережают друг друга, но не исчезают. Мир не предопределен, судьба непостижима, а подчинение им лишает человека свободы. Линии мира и судьбы парадоксальны. Свои собственные линии человек чертит сам, и они могут стать шансом. Но чем их больше, тем выше риск запутаться и прийти в пустоту. Каждый рисует, но не каждый находит — в этом парадокс и трагическая красота мира.

Края обрыва, к которому шел Такэо, казались игрой судьбы, но они служили лишь фоном. Свой настоящий путь он проложил сам. Это была дорога отчаяния, саморазрушения и боли, в которой он растворялся, чтобы до конца искупить вину и уничтожить себя через страдание.

Теперь он судил себя сам. Жизнь стала трибуналом, где эго выступало обвинителем, а память — прокурором. Приговор не оставлял шансов: виновен. Но не перед судьбой или миром, а перед собой — перед внутренним свидетелем, чей вердикт нельзя оспорить.

На какой-то день саморазрушения изможденного и обессиленного Такэо настиг голос, который он считал навсегда потерянным. Голос друга — того, кого он лишил жизни собственными руками. Услышав его, Такэо решил, что окончательно сошел с ума.

— Эй, Такэо… — голос звучал прямо в голове, отзываясь эхом, которое невозможно было заглушить.

Он не шелохнулся. Полуопущенные веки, затуманенный взгляд — глаза уставились в одну точку, в никуда.

— Ты меня слышишь?.. — мягко, но настойчиво спросил голос.

Ответа не последовало.

— Твои страдания, всё это… — продолжил голос, хотя в комнате, кроме Такэо, не было ни души. — Так и будешь сидеть в четырех стенах во тьме? Продолжишь себя изводить? Но ведь твои муки — плод твоей собственной воли. Пытаясь искупить содеянное в крови руками, ты лишь глубже роешь себе могилу. В конце концов ты сгниёшь здесь навсегда.

Такэо хотел ответить, закричать: что ему делать? Как бороться? Как искупить вину? И за что ему всё это терпеть?

— Да. Хочу сидеть тут, — сухо произнёс он самому себе.

— Продолжая сидеть, ты не придёшь ни к чему, — отозвался голос.

— А к чему я должен прийти?

— К реальности.

После такого ответа, он взорвался:

— Вот она — моя реальность убийцы! — вспыхнул Такэо, его голос сорвался на крик. — Я убил человека… нет, своего лучшего друга своими руками! Вот она реальность! Реальность, от которой не уйти! От которой не сбежать! Вот настоящий я! — Он схватил воротник своей одежды и сжал его до боли.

— Так измени эту реальность. Измени себя.

— Как?! — воскликнул он, отпуская воротник, и в голосе его прозвучала отчаянная мольба. — Как измениться? Как смотреть им в глаза? Как исправить хоть что-то? Я бессилен. Мне страшно. От одной мысли о той ночи колотит. Воспоминания выжигают изнутри. Я не могу! Я сам себя отвергаю, не выношу. Я чудовищен. Я просто… — Он сжался в комок, уткнувшись лицом в колени.

— Разве это не лучше? — заговорил голос, в котором вдруг послышалось что-то живое, дыхание за спиной. — Иметь то, что есть сейчас. Ты ненавидишь себя за гибель друзей, за то, что сам стал их палачом. Я знаю, я всё видел, я был там. Твое горе справедливо, но разве скорбь поможет? Разве саморазрушение сделает из тебя героя? Отрицание слабости проходят многие, но лишь единицы доходят до конца.

— Я не герой…

— Да, ты не он. Но и он не ты. Герой — не тот, чьи победы гремят в хрониках и на устах толпы. Им может стать каждый: тот, кто не верит в себя, кто потерял власть над судьбой, кто сломлен. Истинная сила — это не мышцы, а вера. Вера в любовь, в дружбу, в простое человеческое тепло.

— Н-но я…

— Да, именно ты. Говоришь, что не можешь быть героем? Но обязан им стать. Друзья все еще ждут тебя. Ты нужен им так же, как их свет нужен тебе.

Такэо поднял голову, и перед ним, в сиянии света, почти ослепительном, словно солнечное, явилась фигура. Свет был обжигающе тёплым, пронзительным, и в то же время умиротворяющим. В этом сиянии стоял тот, кого он не надеялся увидеть вновь.

— Хару… — выдохнул Такэо, невольно, — это правда ты?..

Сквозь ослепительный свет проступало лицо, и на него обрушилась лавина воспоминаний. Не выдержав, он резко отвернулся и, охваченный ужасом, бросился прочь.

Он захлопнул дверь уборной и рухнул рядом, весь дрожа. Слёзы сами собой текли по его лицу, падая на холодный кафельный пол.

— Эй, Тако… — прозвучал голос за дверью.

— НЕТ! Тебя нет! — вскрикнул Такэо, закрывая лицо ладонями. — Уйди! Просто исчезни! Дай мне остаться здесь навсегда! Ведь… я убил тебя!..

— Я хочу тебе помочь.

— Ты… — его голос сорвался на рыдания. — Я убил тебя своими руками. Размозжил тебе голову! Я не вынесу, если это повторится снова! Почему всё так произошло?! Ответь мне! Что я сделал не так?! Почему я не могу быть рядом с вами всегда?! С вами я был счастлив, нужен… Я мог быть тем, кому доверяют, кого я защищаю! Но в итоге…

— В итоге ты меня убил?

— Да…

— Забавно, не правда ли? — спокойно спросил Харуки. — Ты убил меня, а я увидел собственную смерть. Странное ощущение — наблюдать за твоей мукой после всего этого. Для тебя это реальность, а для меня — лишь часть мира, созданного Ею. И я бессилен что-либо изменить. Я думал, что хотя бы тебя смогу вырвать из этого круговорота, но оказалось, это слишком сложно. Я и сам не знаю, какие слова подобрать.

Он замолчал, а затем мягко добавил:

— Знаешь, твои последние слова… я никогда не слышал от тебя ничего подобного. И я приятно удивлён. Всегда думал, что ты не относился к нам как к близким людям. Мы прошли многое вместе, но ты всегда казался слегка отстранённым, хотя и радостным. Я считал тебя тугодумом, которого ничто не заботит. Но как же я ошибался.

Харуки сделал паузу, его голос дрогнул:

— Я тоже хочу защитить всё это: воспоминания, жизнь, нашу дружбу. Для этого мне нужна сила. Но сила эта — ты. Ты — моя опора. И даже если бы ты убил меня тысячу раз, я никогда не возненавидел бы тебя. Твои руки — не окровавленные, а те, за которые я могу ухватиться. И я верю, что ты можешь нас спасти. Ты — наш герой.

Слова растворились в тишине. Лишь спустя мгновение послышались шаги, медленно удаляющиеся. Каждый звук — всё дальше и дальше, пока Такэо не ощутил всей душой: это последние шаги, которые он слышит, и больше они не вернутся.

— Убив тебя… — произнёс он тихо, но отчётливо, — я понял, что никогда не смогу простить себя. Никогда не смогу улыбаться, как прежде. Никогда не смогу смотреть на тебя, как раньше. Никогда не смогу быть твоим другом, как был. Но вместо этого… я стану героем. Я спасу вас. Защищу то, что для меня драгоценно. Мои руки не отмоются от крови, но даже такими я всё ещё могу протянуть их вам.

Его голос прозвучал твёрдо. Выйдя из-за двери, он посмотрел на спину своего друга.

Харуки обернулся. Его глаза были спокойны, как и он сам. Он увидел Такэо — истощённого, красноглазого от слёз, но всё ещё стоящего. И увидел, как тот протягивает ему руку.

— Хорошо. Стань тем, кто сможет нас спасти, — ответил Харуки, крепко сжав протянутую ладонь. — Я верю в тебя.

После этих слов он растворился в свете — не исчезнув, но оставив Такэо одного в материальном мире.

— На сей раз… — сказал Такэо, сжимая руку в кулак, — я начну эту пятницу так, как ей предначертано.

Пятница. Две тысячи двадцать шестой год. День, когда жизнь вновь обрела своё течение. И душа Фудзивары Такэо нашла свой свет — свет, который зовётся «Героизм».

Глава 8. Новое Пробуждение.

Часть 0

Завершив акт саморазрушения, он наконец взялся за то, что следовало сделать давно, — спасти друзей от неминуемой гибели. Пока он лежал в комнате, погружённый в страдание, они умирали снова и снова от рук безликого чудовища в маске — в другой части этой обречённой реальности.

Но в новой петле всё должно измениться. Он сумел взять себя в руки — и в этом заслуга его близкого друга. Если вдуматься, ему стало чуточку легче. Раньше при каждом воспоминании о друзьях внутри будто что-то ломалось, а в голове возникал болезненный спазм. Сейчас всё было иначе: никаких вспышек боли. Освободился ли он от этих странных оков или причина крылась в чём-то ином — он не знал.

Пока ещё он оставался здесь: новая петля ещё не началась, и, возможно, у него было время, чтобы хоть что-то исправить. Первое, что пришло ему в голову, — позвонить Аяке. Телефон он не включал с самого начала этого круговорота ада, так что двадцать дней провёл в полной информационной изоляции. Хотя по факту не прошло и дня.

Когда экран ожил, его встретили около десяти пропущенных вызовов от Аяки, а также целый каскад сообщений, которые до сегодняшнего дня оставались без ответа. Содержание было простое, но пронзительное:

Где ты?

Почему не берёшь трубку?

Почему не пришёл в школу?

И так далее.

От Харуки не пришло ни звонка, ни сообщения. Словно ему было всё равно. Но в глубине души он понимал: это лишь видимость. Именно Харуки вытащил его из кошмара. Или, по крайней мере, он отчаянно хотел в это верить.

Впрочем, сейчас, листая и перечитывая все эти сообщения, он лишь терял время. Когда он уже собрался набрать её номер, на секунду заколебался. В груди вспыхнуло странное, тянущее, щемящее чувство. Но, собрав остатки воли, он всё же позвонил. Гудки тянулись монотонно, но в итоге их сменила холодная безличность автоответчика.

— Чёрт, — цокнул он, и попробовал снова дозвониться.

Результат оказался тем же. Тогда он связался с Харуки, но ситуация повторилась буквально в точности: гудки, затем автоответчик.

Это не приносило облегчения, напротив — погружало во всё более вязкое и удушливое беспокойство. А вдруг они уже мертвы? — невольно мелькнуло у него в голове.

— Нет… Так думать нельзя, — почти вслух отрезал он себе.

Телефоны упорно молчали. И тогда его пронзила мысль: вот она, кара — за то, что сначала он игнорировал её, а потом убил друга. Теперь он расплачивается. Попытки искупить вину, замкнутые в бесконечном круге мучительных самоистязаний, не принесли ничего, кроме пустоты. Он понял: вину можно искупить лишь тогда, когда она перестанет быть внутренним палачом, когда перестанет терзать его сознание снова и снова.

Звонки были бессмысленны. Ему нужно искать прямой контакт. Но куда идти? Где они могут быть сейчас?

В памяти всплыл день, когда этот кошмар ещё не начался. Аяка тогда говорила о каких-то семейных делах… но, похоже, всё это осталось в прошлом. Ведь в итоге они погибли в странном, полуразрушенном здании. Где именно оно находилось, он не знал. В ту ночь он даже не заметил, как там оказался. От шока он не обратил внимания ни на название улицы, ни на окрестности. Всё это скрывал плотный покров тайны, которую теперь предстояло раскрыть.

Так что же ему делать? Просто ждать, пока время вновь свернётся и пойдёт вспять? Снова наблюдать, как его друзей убивают? И ничего не предпринять?

Да.

Это оставалось единственным логичным ответом. Он не знал ничего. Абсолютно. Лёжа здесь, строя из себя мученика, он упустил драгоценное время. За все эти дни, проведённые в повторениях, он мог бы узнать так много. Но его разум тогда словно был парализован, и теперь он лишь горько сожалел о собственной беспомощности.

— Хорошо… — произнёс он твёрдо, почти клятвенно. — Начну всё с чистого листа. Сделаю так, чтобы вы никогда больше не умерли. — Он глубоко вдохнул и добавил: — А пока… мне придётся снова выжить, пока вы, где-то там, снова погибаете.

Он закрыл глаза и замер, ожидая того момента, когда время снова, как безжалостный бог, любезно отшвырнёт его назад.

Часть 1

Утро началось с того, что Такэо, словно робот, встал с кровати и направился в ванную умыться. Всё выглядело как всегда. Но в этот раз его переполняла тревожная смесь эмоций: трепет, напряжение, предчувствие катастрофы, страх — мучительный коктейль внутри него. Что будет дальше и как станут развиваться события, он не знал. Нет. Наоборот: знал слишком хорошо. Знал, что его друзья снова умрут.

Я не позволю этому случиться… не в этой петле! — твёрдо произнёс он самому себе, глядя в холодное отражение зеркала. Его взгляд был тяжёлым, словно он вглядывался в собственную сущность, пытаясь выцарапать оттуда силу.

Голод его совершенно не терзал, есть не хотелось вовсе. Организм, перегруженный переживаниями и напряжением, словно отключил желудок. Им овладевало другое чувство: всё внутри требовало избавиться от лишнего — выплюнуть даже то, чего в желудке и не было.

Выйдя из дома, Такэо пошёл по знакомому маршруту в сторону школы. Те же шаги, тот же ритм — всё как обычно. Но в голове, как и в первый день перед этим адом, звучали одни и те же мысли. Он смотрел на прохожих: учеников, спешащих в школу, взрослых, торопящихся на работу. Но его внутренний мир оставался отрезанным от их суеты, замкнутым в круге собственных задач и боли.

И вдруг его взгляд зацепился за переулок. Там происходила знакомая, слишком обыденная сцена: группа подростков издевалась над беззащитным парнем. Такэо замер на месте. Мысли навалились с новой силой, утяжеляя сознание. Возник вопрос: стоит ли вмешаться? Должен ли он помочь? Совершить ли доброе дело? И вообще — имеет ли значение судьба того, кого избивают прямо у него на глазах ранним утром?

Прости… — произнёс он про себя почти шёпотом. — Но сейчас я герой лишь для двух людей на этой земле…

С этими словами он отвернулся и пошёл дальше, проигнорировав сцену. Сердце сжалось, но ноги шагали вперёд, ведомые решимостью и ограниченностью собственного выбора.

Такэо думал, что изменился за эти бесконечные дни петли, но действительность оказалась суровее. Люди не меняются быстро — такова человеческая природа. И ради всего мира измениться он не смог. Зато сделал шаг ради двоих — тех, кто по-настоящему важен.

В этом и заключалась его истина. Он не собирался лгать себе, будто петля изменила его суть и возвысила над самим собой. Нет — он не стал тем идеализированным героем, что сияет с экранов. Он стал героем иного рода: готовым спасти лишь тех, кто дорог его сердцу.

Эгоизм ли это? Возможно. Но для него этот вопрос уже не имел значения. Ему было всё равно, что скажут или подумают остальные. Он не собирался подстраиваться под чужие мнения, не собирался внимать моралистическим проповедям. Всё, что ему действительно нужно, всё, ради чего стоит бороться, находилось прямо перед его глазами.

Такэо, почти опоздав, торопливо сел за парту — до начала урока оставалось три минуты. И вдруг на пороге послышались голоса. Они ударили в его сердце, словно лезвие кинжала, с каждым шагом становясь всё ближе и острее. Сердце в ответ забилось тяжело и неровно.

Он задержал дыхание.

— Такэо! — раздался позади звонкий женский голос.

Такэо резко прикусил язык и, слегка пошатываясь, поднялся с места. Взгляд по-прежнему был прикован к полу. Голова не поворачивалась, шея застыла, как у мраморной статуи, тело замерло на середине движения.

— Эй, что это с тобой? — спросила она и, коснувшись его плеча, заставила его вздрогнуть. Лишь после этого он медленно повернулся к ней.

Перед ним стояла девушка: чуть ниже его ростом, с шелковистыми волосами, тёмными, как безлунная ночь. Черты лица были правильными, гармоничными, будто выточенными скульптором. Глубокие, насыщенно-тёмные глаза притягивали взгляд. От неё исходил лёгкий аромат, а школьная форма подчёркивала стройность и изящество фигуры. Она улыбалась, и в этой улыбке чувствовалась жизнь. В глазах сияло тепло, а движения были полны естественной грации. Всё было так, как и должно быть.

— Да… привет, — произнёс Такэо, попытался изобразить улыбку.

— Фальшивая улыбка тебе совсем не идёт, Такэо, — тут же заметил голос слева.

К ним подходил парень. Черты лица — заурядные, характер — далеко не простой: иногда резкий, иногда угрюмый. Но несмотря на это, он был другом. Пусть не блистал внешностью, пусть движения были вялыми, он был живым, и это было главным.

— Эй, не говори так, — возразила девушка. — Но всё же… он прав. Что-то случилось? — спросила она, внимательно вглядываясь в лицо Такэо.

Он замер. Слова застряли в горле. Он мечтал выговориться, открыть ей всё: свои мысли, мучительные переживания последних дней — всё, через что прошёл. Но понимал: взвалить этот груз на неё — значит предать её спокойствие. Это было его бремя, его испытание, его наказание

Сдержав дыхание и шмыгнув, он тихо ответил:

— Нет, всё нормально… Просто… — он запнулся, — просто рад видеть вас снова.

— Вот оно как! — улыбнулась она широко, искренне. — Я тоже очень рада!

И в этот момент, глядя на её улыбку, Такэо ощутил непреодолимое желание сказать вслух, насколько она прекрасна. Но он сдержался. Слова утонули в тишине.

Через несколько мгновений подруги позвали её, и Аяка отошла, оставив его наедине с собственными мыслями.

Он хотел сказать ещё многое. Но пока не время. Сейчас у него была лишь одна цель.

Я должен защитить эту улыбку… Должен защитить такого друга, как он, — подумал Такэо, переводя взгляд на Харуки, который, как всегда, лениво играл в свои игры.

— Аяка… Харуки… — шёпотом произнёс он.

Часть 2

Шёл второй урок, тянувшийся в тишине. Ничего особенного не происходило. Такэо сидел, погружённый в раздумья, и пытался понять, что делать. Сознание почти отстранилось от реальности: мир перестал волновать, звуки растворились в пустоте, и он остался наедине со своими мыслями.

Он напряжённо размышлял, кто мог совершить это убийство — настолько чудовищное и зверское. Насколько он помнил, убийца не выказал и тени сомнения: ни колебания, ни дрожи в пальцах — он хладнокровно пошёл на убийство. Значит, это холодный, расчётливый человек, уже имевший опыт убийств.

Для начала Такэо хотел лишь побыть рядом с друзьями и посмотреть, куда они направятся. А возможно, и вовсе пойти вместе с ними. Дома его не ждали никакие заботы, кроме…

Точно, я же должен проверить почту, — вспомнил он. — Хотя, признаться, ответ я и так уже знаю, так что смысла в этом немного. — Всё же он решил, что проверить телефон стоило бы.

— Снова?.. — прошептал он едва слышно. — Я снова забыл телефон?

Он был настолько поглощён своими мыслями, что снова забыл телефон дома. Впрочем, особой нужды в нём сейчас не было — телефон при нём или нет, разницы не имело.

Такэо и не помышлял о том, чтобы ещё раз пережить новую пятницу. В глубине души он был убеждён: на сей раз бесконечной череде пятниц придёт конец. В этой новой развязке Харуки и Аяка выживут. И сам он сумеет спастись. Именно такой исход виделся ему подлинной победой над судьбой.

Прозвенел звонок. Ученики зашевелились, вставая со своих мест, но Такэо остался сидеть. Ни Аяка, ни Харуки не вышли из класса, и он не собирался выпускать их из поля зрения. Было бы проблематично, если бы один из них покинул кабинет, а второй остался. В таком случае Такэо, разумеется, последовал бы за тем, кто вышел, ведь именно там вероятность столкновения с убийцей была выше.

Почему же он был уверен, что убийца где-то рядом, именно в школе? Ответа у него не было. Лишь догадка. Вероятность казалась ничтожно малой, но даже такой крошечный шанс имел значение.

Такэо не знал всей последовательности сегодняшних событий, поэтому просто наблюдал. Но всё выглядело обыденно, даже банально: одни группы оживлённо беседовали, другие обменивались шутками, кто-то коротал время игрой. Всё протекало так, как это бывало почти каждый день.

И всё же для Такэо картина выглядела иначе. Для остальных это был просто новый день — обычная пятница, новые уроки. Но для него за спиной стояли бесчисленные повторения: два десятка, а может, и больше идентичных циклов, каждый из которых он проживал заново.

Прозвенел следующий звонок, и ученики вновь расселись по своим местам. Начался третий урок.

Начало уроков было привычным — слова учителя, сухие конспекты, опрос одних и безразличное игнорирование других. Время тянулось медленно, вязко, скучно, однотонно, словно застрявший маятник. Но, быть может, в этом и крылась своя милость судьбы: куда лучше сидеть и механически вслушиваться в монотонную речь преподавателя, нежели вновь переживать тот кошмар, что ещё не успел раствориться в его памяти.

Прозвенел звонок, третий урок закончился. Такэо вспомнил: в самую первую пятницу Харуки куда-то исчез — он даже не заметил, как тот покинул класс. Но теперь всё будет иначе — на этот раз Такэо решил пойти за ним.

Через минуту после звонка Харуки поднялся, почти торопливо, и направился к выходу. Такэо незаметно последовал за ним, стараясь держаться в тени. Любая неосторожность могла нарушить зыбкое течение событий — кто знает, какие последствия принесло бы вмешательство? Быть может, именно сейчас убийца выбирал жертву. Быть может, именно этот миг стал роковым, и взгляд хищника пал на Харуки. Потому Такэо должен был оставаться незамеченным.

Харуки вышел за школьные ворота и направился в сторону магазинов. Издали было видно, как он вошёл внутрь, а спустя несколько минут вернулся, сияющий радостью, словно ребёнок, получивший долгожданный подарок. В руках у него что-то было, но на таком расстоянии Такэо не смог рассмотреть предмет. Впрочем, сейчас это не имело значения.

Он вновь окинул взглядом толпу. Однако никто, казалось, не обращал внимания на Харуки — каждый был занят своим. По двору рассредоточились ученики, оживлённые, шумные, привычно заполнявшие пространство на большой перемене. И в этой людской реке Такэо сливался с потоком, оставаясь лишь одной из множества фигур.

Но вдруг его взгляд скользнул к окну третьего этажа в левом крыле школы. В единственном освещённом проёме на мгновение мелькнула фигура — она словно смотрела прямо на него. Миг, и взгляд исчез вместе с фигурой, будто её и не было вовсе.

Такэо почувствовал, как внутри него что-то настороженно дрогнуло. Лица он не успел различить. Возможно, это была лишь игра воображения, плод напряжённых нервов. Возможно, его разум уже начинал порождать фантомы, воскрешать мнимые тени — паранойю, медленно обвивавшую его мысли.

Он не хотел видеть в каждом встречном безумца или палача. И всё же слишком расслабляться он не имел права. Время стремительно таяло. Уже этой ночью должна была пролиться чья-то кровь, уже этой ночью совершится убийство.

Харуки благополучно вернулся в класс, успев буквально за пять минут до звонка. По напряжённой атмосфере в аудитории Такэо невольно вспомнил недавний случай в коридоре: ту девочку, которую сбили с ног. Не повторилось ли это? Он не знал — в тот момент, когда всё произошло, он уже ушёл. Мысли не давали покоя, и он решился спросить об этом у Аяки.

— Эй, привет, — первым заговорил он, присаживаясь рядом с ней. — Прости, что утром вёл себя странно.

Аяка подняла на него глаза и улыбнулась, но рот был полон еды, и улыбка вышла смешно-неловкой.

— Мм-мм-ммм, — пробормотала она, тщетно пытаясь вымолвить хоть слово.

— Для начала дожуй, потом говори, — мягко заметил Такэо.

Она энергично закивала и стала жевать ещё быстрее.

— Смотри, не поперхнись, — добавил он с улыбкой.

Но, как назло, именно это и случилось: Аяка закашлялась, пытаясь проглотить слишком большой кусок. Они оба поспешили к ближайшей раковине. Девушка жадно отпила воды, потом ещё, и наконец облегчённо перевела дух.

— Ну как? В порядке? — спросил Такэо, тревожно наблюдая за ней.

— Да… фух, чуть не задохнулась из-за еды, — с облегчением сказала она и плеснула себе на лицо прохладной воды. — Вот уж нелепая смерть, правда?

— Поверь, бывают смерти куда глупее, — мрачно усмехнулся он.

— Ха, пожалуй, верно, — ответила она с лёгкой насмешкой.

Между ними повисла короткая пауза — неловкая, тяжёлая. Она не была пустой: наоборот, эта вязкость будто сжимала грудь Такэо изнутри. Боль отдавалась в сердце, но он всё равно продолжал улыбаться. Он поклялся однажды сохранить её улыбку. А чтобы сберечь её, ему приходилось носить собственную, пусть и искусственную.

— Тебя что-то тревожит? — наконец спросила Аяка. Слова дались ей с трудом, словно каждая буква требовала усилия.

Такэо замер. Он не хотел лгать, но сказать правду… это было ещё хуже, чем ложь. Почему же он не мог выговорить всё? Потому что…

Я — трус, — мелькнуло в его сознании.

— Сегодня… — начал он, — сегодня меня не приняли на работу.

Он произнёс правду, но только для неё. Для себя же это была лишь тень правды, которая пока не свершилась.

— Ту, где ты хотел устроиться поваром? — искренне удивилась Аяка. — Да как они вообще посмели! Что за заведение! Я пойду туда и испорчу им всю еду! — вспыхнула она.

— Нет-нет, — поспешил он её остановить. — Не стоит. Я не слишком расстроен из-за какой-то мелкой работы. Не приняли — значит, не приняли. — Он откинулся на подоконник, пытаясь казаться спокойным. — Скажи лучше, сегодня не произошло ничего странного? Несчастного случая не было?

— Ну… вроде бы нет, — задумалась она. — Разве что…

— Что? — насторожился Такэо.

— Разве что мой братец сегодня подозрительно радостный.

— Это действительно нечто невероятное, — сухо заметил он.

— А вот… — начала она, но в этот момент раздался звонок. — А вот и звонок, пора в класс.

Такэо так и не услышал, что она хотела добавить. Он лишь встал и молча последовал за ней в класс.

Вскоре после урока, на перемене, к Такэо подошла Сумире и попросила телефон. Такэо не сразу понял, о чём она, — событие должно было произойти, но реальность будто треснула у него в голове.

Как оказалось, в его голове всё перемешалось. События, которые, как он думал, уже прошли, на самом деле не произошли. Происшествие в коридоре случилось после четвёртого урока, а не после третьего. Он вспомнил, что во время большой перемены сидел с Аякой за партой и разговаривал, пока Харуки ходил в магазин. Как он мог такое забыть?

Такэо не мог понять, что происходит с Сумире, поэтому задержал её гораздо дольше обычного. Он начал путаться и задавать ей странные вопросы, а затем сказал, что у него вообще нет телефона и что он зря отнял у неё время. Но, возможно, именно из-за этой задержки хулиганы, бегавшие по коридору, успели пробежать мимо до того, как Сумире вышла из класса.

Вся ситуация первого дня просто исчезла. Так же, как и разговор с Аяки, — всего этого больше не существует, помнит об этом только Такэо. Такова сила причинно-следственных связей: изменения застревают в дальнейших событиях, а затем исчезают из мира, будто их никогда не было.

Часть 3

Хоть внешне он казался спокойным и говорил с ними обычным тоном, будто всё было как прежде, внутри его терзало нестерпимое сжатие — грудь будто стягивал железный обруч от одного взгляда на их лица. Он не мог выносить этот зрительный контакт: перед глазами то и дело всплывали их искажённые лица — маски страдания, гримасы агонии, тени умирающих. Эти видения преследовали его, и каждое разъедало душу, точно кислота. Тяжёлая липкая тошнота поднималась к горлу, стоило ему сесть на урок. Он едва сдерживал её, боясь себя выдать. Всё стало невыносимо тяжёлым: само существование, каждый вдох, каждый жест. Трудно было держать себя в форме, изображать «прежнего себя», которого давно не существовало. Маска требовала огромных усилий, а игра в нормальность превращалась в пытку. Поэтому он всё чаще отпрашивался с урока. Там, в пустом школьном туалете, он смотрел в тусклое зеркало, как в чужое отражение, и шептал, почти как молитву: «Ты должен довести это до конца». Сдаться он не имел права. Когда-то он дал слово — спасти. И это обещание стало его проклятием и его же якорем. Он не мог отвернуться от «настоящего себя» — того, кто однажды пожертвовал собой, чтобы он смог подняться ещё раз. Он предал себя, отказался от подлинного «я», чтобы создать новый облик. Но этот новый облик был лишь оболочкой, тенью прежнего, пустой маской, имитирующей человека. И всё же даже этой оболочки хватало, чтобы защищать тех, кто дорог.

Внутри бушевал хаос: он не понимал своих чувств, жаждал всего и одновременно — ничего. Его сердце стало вместилищем пустоты, бездонной, прожорливой, ненасытной. Она пожирала его сущность всё глубже, и он знал: стоит дать ей волю, и она уничтожит его окончательно. Единственный способ обуздать её — достичь желаемого. Но его желания были слишком дерзкими: они бросали вызов судьбе, миру, самому понятию времени, противоречили природе бытия. Но разве невозможное не было уже им преодолено? Разве не доказывал это сам факт, что он стоит здесь — живой, поднявшийся из невозможного? Он принял решение идти до конца: опустошить себя без остатка, сжечь своё «я» дотла. Пусть тьма внутри поглотит его — даже тогда он был уверен: друзья не отвернутся. Харуки смог принять его, даже после смерти, даже зная, что его убила рука Такэо. Аяка, не ведая правды, всё ещё дарила миру яркую улыбку. И сам он наконец смог принять собственную грязь, собственное падение. Мог ли он стать тем, кем хотел быть? Нет. Но он мог стать тем, кем нужно. Не тем, кто ищет идеал, а тем, кто воплощает необходимость. На этот раз — по-настоящему нужным.

Я смог жить дальше. Смог продолжить путь благодаря вам. Смог вновь почувствовать радость благодаря вам. И я стану тем, кто спасёт вас, — заключил он в мыслях, словно ставя печать на собственном предназначении.

И тут прозвенел последний звонок — финальная черта сегодняшнего дня, отмерившая переход к неизбежной ночи.

Глава 9. Грех Спасения.

Часть 0

Когда Такэо вернулся в класс из уборной, его взгляд сразу упал на Аяку и Харуки, которые уже собирали вещи, явно собираясь уйти.

— Вы уже домой? — спросил он, хотя ответ был очевиден заранее.

— Не совсем, — с лёгкой улыбкой ответила Аяка. — Нам нужно сходить по некоторым важным делам. Так что сегодня вместе пройтись не получится.

— Я вообще никуда и не хотел идти, — скривился Харуки, демонстрируя показное равнодушие.

— Ты и не пойдёшь, пока мы не решим свои дела, — спокойно, но твёрдо заметила Аяка, глядя на брата.

— И что вообще ей понадобилось от нас? — нервно произнёс Харуки, закатив глаза.

— Мне бы тоже знать… — тихо пробормотала она, а затем, закинув рюкзак на плечо, обратилась к Такэо: — Ну ладно, до понедельника, Тако.

— А… эм… подождите! — внезапно выпалил Такэо. Слова вырвались у него скорее инстинктивно, чем осознанно: то ли под влиянием эмоций, то ли потому, что так было задумано. Однако план этот оказался сырым: что сказать дальше, он попросту не знал.

— Ты что-то хотел? — спросила Аяка, остановившись и внимательно посмотрев на него.

— Как бы… — Такэо беспомощно замялся. Никаких внятных слов не приходило в голову.

Он понимал: если сейчас их отпустит, они погибнут, и чёрт его знает, что будет потом. Даст ли судьба ему ещё шанс прожить эту пятницу заново, или это навсегда станет прощанием с друзьями. Он не мог позволить себе упустить шанс, который ему даровали.

— Что это за дела? — наконец выдавил он из себя.

Аяка несколько секунд задумчиво всматривалась в его лицо, словно пытаясь прочесть то, что он не решался сказать вслух, а затем ответила:

— Семейные дела, — произнесла она с едва заметной осторожностью. — Больше ничего? А то по твоему виду кажется, будто хочешь спросить ещё что-то.

Такэо молчал, не зная, как сформулировать то, что крутилось в его голове. Но, прикусив нижнюю губу, он наконец решился:

— В общем… можно пойти с вами? — неожиданно выпалил он, сам испугавшись собственного вопроса.

Аяка заметно вздрогнула от такой просьбы и перевела взгляд на брата. Судя по его выражению лица, тот тоже не знал, как на это реагировать.

— Я даже не знаю… — неуверенно начала она. — Это ведь семейные дела, и мне бы хотелось, чтобы всё прошло исключительно в кругу семьи. — В её голосе слышались лёгкие нотки смущения, даже неловкости.

Ей явно было неудобно отказывать Такэо, но она не хотела, чтобы он увидел их семью в «таком» состоянии.

— Да, да, я понимаю. Тогда ладно… До понедельника, — сказал Такэо, несколько раз кивая, будто пытаясь убедить самого себя.

— Надеюсь, ты не держишь на меня зла из-за этого? — спросила она, чуть наклонив голову.

— Конечно нет, всё в порядке. Я понял. Так что… пока. И тебе тоже, Хару.

Харуки молча поднял руку и помахал ему на прощание. Затем они вдвоём вышли за дверь и исчезли из поля зрения.

План Такэо провалился подчистую. Хотя, честно говоря, это был не план, а отчаянная импровизация. Аяка отказала ему, и теперь оставался последний вариант: проследить за ними. Да, слежка — занятие не из приятных, но смерть друзей куда страшнее. Всё ради их же блага.

Подождав несколько минут в пустом классе, он взял портфель и быстрым шагом направился к выходу. Все его мысли сейчас были только об Аяке и Харуки. Всё остальное перестало существовать: окружающий мир словно растворился, превратившись в размытое, пустое пространство.

Именно поэтому он даже не заметил, как случайно задел кого-то на своём пути. Человек раздражённо выкрикнул что-то ему вслед, но Такэо не обратил внимания. Хотя голос показался знакомым, даже этого оказалось недостаточно, чтобы пробиться сквозь хаос его мыслей.

Он спустился на первый этаж и вышел через парадную дверь.

Чёрт… неужели они ушли так быстро? — с тревогой подумал он, оглядывая школьный двор.

Однако знакомых фигур нигде не было видно. Паника начала медленно подниматься из глубин его сознания, холодным потом покрылись ладони, и он судорожно сжал их в кулаки.

В этот момент дверь за его спиной резко распахнулась — и из неё, вся в холодном поту, выскочила фигура.

Она была высокая, как минимум на полголовы выше Харуки. От неожиданности Харуки вздрогнул, а всё его тело охватила необъяснимая паника. Инстинкты буквально кричали: «Беги!» — тело сковал животный страх. И всё же… человек перед ним был совершенно незнаком.

Перед ним стоял парень, почти его ровесник. Бледная кожа, усталые, как у мёртвой рыбы, глаза, светлые волосы и тёмные радужки — всё в нём создавало тревожный диссонанс. Он тяжело дышал и, оказавшись на улице, начал внимательно осматривать местность. Затем его взгляд остановился на Такэо. Почему-то он улыбнулся и спокойно пошёл вперёд, спускаясь по лестнице.

Такэо не понимал, что происходит. Кто он? Зачем сделал такой странный жест? С каждой секундой вопросов становилось всё больше, а ответов не появлялось вовсе.

Незнакомец вышел за ворота школы и повернул налево, исчезнув из виду. Такэо проводил его взглядом: уж больно подозрительным показался ему этот парень, или, скорее, просто странным.

Возможно, стоило пойти за ним, — подумал Такэо.

Но вероятность того, что убийца — именно этот человек, казалась слишком малой. Сейчас его главная цель была ясна — найти Харуки и Аяку.

Приняв это решение, он принялся расспрашивать прохожих и тех, кто стоял перед школой, не видели ли они двух человек, описывая их внешний вид как можно точнее. Медленно двигаясь вперёд, Такэо покинул территорию школы, свернул налево и продолжил путь. Чем дальше он шёл, тем реже встречались люди, и тем меньше было тех, кого можно было бы спросить. Это вызывало тревогу, но он вспомнил дорогу. Если его интуиция не обманывала, впереди должен был находиться магазин «Сукикаяки», куда они втроём часто заглядывали.

Это была его последняя зацепка, единственная мысль о возможном маршруте друзей. В сущности, это была простая дедукция — та же логика, которой человек пользуется ежедневно. Мы размышляем о вероятных исходах, замечаем мелкие детали, выстраивая из них цепь рассуждений. Развитое дедуктивное мышление — бесценный инструмент в жизни: даже небольшие логические выводы способны привести к решению самых сложных проблем.

Индукция, тесно переплетённая с логикой, также служит верным подспорьем в подобной ситуации. Такэо полагался на всё сразу — на индукцию, на дедукцию и на холодный рационализм.

Если он заметит обоих, то не станет вмешиваться и подходить слишком близко — лучше понаблюдать издалека. Так Такэо и решил.

И он поступил именно так. Почти дойдя до магазина, он заметил напротив две знакомые фигуры, увлечённо о чём-то спорящие. Конечно же, это были они — Аяка и Харуки. Такэо остановился на расстоянии нескольких десятков метров, прячась за стеной, чтобы они наверняка его не заметили.

Наблюдая за ними, он вдруг ощутил, как по коже пробежали мурашки. Его охватила пугающая, почти метафизическая мысль о времени. Как работает этот механизм и что запускает его цикл? И почему именно он оказался заперт в этой бесконечной петле смертей и пятниц?

Во всех итерациях происходящего всегда погибали его друзья — но никогда не он. Был один случай, когда его едва не зарубили, но раны оказались не смертельными: он лишь потерял сознание — от шока, боли и невыносимого осознания чужой гибели. Психика не выдержала и ушла в защитный режим самосохранения. Но умереть тогда он не мог.

Что это означало? Возможно, его смерть не была приоритетом «механизма времени». Но если так, то что тогда? Быть может, срабатывает какой-то временной триггер: скажем, в 21:00 происходит «сброс», и пятница начинается заново, вне зависимости от исхода. Даже если он спасёт друзей — всё начнётся сначала. Это была всего лишь гипотеза, ничем не подтверждённая: он ни разу не посмотрел на часы и не знал, когда именно происходит этот откат.

Даже об этом я не подумал… Чёрт, какой же я бесполезный… — мысленно выругался он и стукнул кулаком по лбу.

Тогда его посетила ещё одна пугающая мысль: а что будет, если он умрёт сам? Умертвят ли его навсегда? Или его память просто сотрётся? И тот, и другой сценарий были катастрофичны. Чтобы справиться со смертью Аяки и Харуки, ему пришлось пожертвовать почти всем — собой, своим рассудком, своей человечностью. А если память исчезнет, придётся переживать всё это заново.

Хотя, возможно, и нет. Если память исчезнет, он больше не узнает о смерти друзей. Ведь вероятность того, что он снова окажется на той улице, увидит то здание и весь этот кошмар, крайне мала.

Он всё ещё не понимал, как оказался тогда на той улице, почему нашёл это здание и откуда знал, где находятся друзья. Всё происходящее казалось тщательно спланированным сценарием. Будто ему помогали, но эта помощь была за гранью человеческого понимания. Однако он был уверен в одном: это не был сон. Всё происходившее раньше тоже не было сном. Всё было пугающе реально.

— Я думал, что следить за людьми — это моя стезя, — вдруг раздался негромкий голос прямо у самого его уха.

Такэо охватил ледяной ужас. Незнакомец находился настолько близко, что он ощущал его дыхание на своей коже. Он попытался обернуться, но почувствовал, как его шею обхватили сильные, будто стальные, руки — захват был неимоверно крепким. Такэо не мог дышать. Он брыкался, отчаянно пытаясь вырваться, но хватка убийцы была неумолимой. Он попытался закричать, но понял, что не способен издать ни звука.

Дыхание сбилось, лёгкие опустели, перед глазами стремительно темнело. Всё, на что он был способен, — судорожно хрипеть, тщетно сопротивляясь.

— Тише-тише, ягнёнок… тебя никто не услышит, — прошептал голос. В нём звучала пугающая нотка безумия, болезненной эйфории. Человек явно наслаждался происходящим: его пульс участился, дыхание стало рваным, словно после бега. Он получал от этого извращённое удовольствие.

И последнее, что увидел Такэо, прежде чем его сознание растворилось в непроглядной тьме, — это сама темнота. И в ней, на грани угасания, клубились его последние мысли… о смерти.

Часть 1

Проснувшись, он не сразу понял, где находится. Пространство вокруг казалось чужим и незнакомым, а тело — предательски неподвластным. Руки и ноги онемели, будто их сковало вязкое оцепенение. Горло пронзала глухая, удушающая боль, как от инородного предмета. Добавлялось тупое, пульсирующее давление в ушах и челюстях, отдающееся неприятным эхом в черепе.

Перед глазами рябило, сознание мерцало на грани яви и забвения. Вокруг царила густая полутьма, прорезаемая блеклым светом одинокой лампочки, висящей прямо над ним. Происходящее казалось эфемерным, будто глубинный кошмар на границе психоза. Но реальность оказалась жёстче: это не сон, не иллюзия, не игра воображения. Это — настоящее.

Когда сознание окончательно прояснилось, он понял: он в полной, невыразимой жопе. Руки были туго связаны жгутом, ноги — так же обездвижены. Горло саднило, каждый вдох отзывался огненной полосой боли. Казалось, кто-то и сейчас сжимает его шею невидимыми пальцами, не давая вырваться из удушья. Голос сорвался на сип, каждое слово рождалось с усилием, будто проходя сквозь наждачную бумагу. Кричать было попросту невозможно.

Сердце колотилось, как перегретый двигатель старого мотора. Липкий страх обволакивал разум, вытесняя остатки рациональности, и душил не хуже удавки. И тогда перед ним возникла фигура.

Высокая, вытянутая, с лицом, скрытым под маской. От одного её вида его тело задрожало новой волной панического ужаса. Он узнал его. Это был тот самый человек, который убил Аяку тогда, в самом начале. Память, словно раскалённый нож, вспорола сознание, и все прошлые события обрушились на него одним кошмарным потоком.

Ему хотелось сбежать. Глаза метались, дрожали, легкие судорожно хватали воздух. Все инстинкты выживания заработали на пределе возможностей.

— Дёргайся сколько влезет. Эти узлы не развяжешь, — произнёс убийца с издевательской игривостью в голосе.

В его руках поблёскивали огромные хирургические щипцы. Что он собирался с ними делать, Такэо не знал, и от этого становилось лишь страшнее.

В голове, как заезженная пластинка, крутилась одна и та же мысль о грядущей смерти. Какая ирония: всего лишь недавно он размышлял об этом почти философски. Мир жесток, не правда ли?

— Этот момент… — убийца почти простонал, и в его голосе звучал садистский экстаз. — Он так прекрасен. Не правда ли, Та-кэ-о-о-о-о?!!!

С этими словами он резко схватил его за воротник и рывком приблизил их лица друг к другу. Их взгляды оказались на опасной, почти интимной близости.

Такэо оцепенел. Его пронзил парализующий ужас. Ведь убийца знал его имя. Это было не просто угрозой — это означало, что он знает, кто он на самом деле.

Он знает, кто я. Он знает, кто я. Он знает, кто я. Он знает, кто я. Он знает, кто я… — монотонной, почти навязчивой мантрой повторял он внутри себя.

Его психика балансировала на грани срыва. Он не ожидал, что встреча с тем, кто однажды пытался его убить — и тогда сломал его изнутри, — окажется настолько невыносимой.

Отпустив его, убийца медленно отступил и растворился в темноте. Такэо остался один и не знал, что делать. Он не представлял, что намерен предпринять этот человек, и поэтому страх только усиливался. Всё его геройство, все воображаемые образы собственной силы исчезли в один миг. Он понял: он не бессмертен. Полагаясь на иллюзорную «петлю» судьбы, он возомнил себя избранным, забыв, что в сущности он — всего лишь обычный школьник. Его сбросили с небес на землю. Нет, не сбросили — ему просто обрезали крылья. И теперь он оказался в таком положении.

Прикусив губу до крови, он не чувствовал ничего, кроме страха и кипящего гнева — гнева на самого себя. Ярость бурлила внутри, как вулкан, но корить себя уже было поздно. Не время.

Вдруг послышался звук: мягкое постукивание маленьких колёсиков о пол. Кто-то или что-то двигалось по направлению к нему. Шум становился всё громче, приближаясь.

Когда объект выкатился из тьмы под тусклый свет лампы, Такэо сначала заметил стул на колёсиках. А затем — то, что на нём сидело.

— Аяка?.. — произнёс Такэо своим хриплым, изломанным голосом, в котором сквозила боль и неверие.

Глаза её были пусты, в них не отражалось ни страха, ни осознания, ни даже боли. Она не сделала ни одного движения, будто тело лишилось воли. Лицо исчерчено синяками и ссадинами — немые следы жестокости.

— Ч-что ты с ней сделал?! — прохрипел Такэо. Голос, сорванный и израненный, не позволял ему кричать, но всё же жалкое подобие крика сорвалось с его губ.

Убийца перевёл на него взгляд, и глаза его сузились — так улыбаются хищники, играя с добычей. Он поднял руки и сделал жест — короткий, многозначительный.

Лицо Такэо побледнело.

— Н-нет… Т-ты…

— ДА! — рявкнул тот с безумным восторгом. — ДА! Это было великолепно!

Он наклонился к безжизненному телу Аяки, опустив голову до её уровня. Его пальцы сжали её за волосы, и он вдохнул запах её волос — не как человек, а как зверь, ощутивший вкус крови.

— А-а-а-а!.. Ты… ты… — голос Такэо предательски дрожал и ломался. — Ублюдок! Нет… нет, нет, нет, нет, нет! — он судорожно мотал головой, как будто желая стряхнуть с себя кошмар. — Ты не мог…

— Ещё как мог! — выкрикнул убийца в унисон с его отчаянным воплем.

Он резко отпустил Аяку, позволив её телу безвольно повиснуть, словно кукле. Потом схватил её лицо и повернул к Такэо — демонстрируя свою «работу» с извращённой гордостью.

Такэо ничего не мог сделать. Абсолютно ничего. Его собственное тело отказывалось слушаться, словно его парализовало. А Аяка… она не могла сопротивляться. Она была безвольной марионеткой.

Такэо бился в узлах, прикусив губу до крови. Он не мог больше смотреть на это — внутренности сводило судорогой, его мутило, реальность разламывалась на куски. Всё, что он считал собой, рушилось прямо сейчас, неотвратимо.

После последнего, сорвавшегося из него крика голос исчез окончательно. Теперь он не мог издавать ничего, кроме хриплых, судорожных звуков.

И вдруг убийца замер. Будто вспомнив о чём-то, он вышел в темноту. Через мгновение из тьмы донёсся скрип колёсиков — он возвращался, толкая ещё один стул.

На нём сидел Харуки.

Голова его была вся в крови, лицо — разбито до неузнаваемости. Он еле держался на грани между жизнью и смертью. Убийца поставил стул рядом с Аякой, развернув их лицом друг к другу. Такэо оказался слева от Аяки, а она — справа от него.

— … — Такэо хотел что-то сказать, но из его пересохшего горла вырвался лишь сиплый хрип.

Убийца достал огромные, угрожающе блестящие щипцы и приблизился к Харуки. Его пальцы сжали лицо пленника, и с хрустом вырвали первый зуб.

Харуки закричал — истошно, отчаянно, будто сам воздух вырывали из его лёгких. Глаза Такэо расширились от ужаса. Рот Харуки стремительно наполнился кровью, она стекала по подбородку на пол, слёзы катились по его щекам, сливаясь с алыми каплями. Но пытка не прекращалась — убийца методично, с пугающей сосредоточенностью вырывал зуб за зубом.

Со временем Харуки перестал двигаться. Его лицо превратилось в сплошной отёк и кровавую маску. Остался лишь смех — жуткий, пронзительный, безумный хохот убийцы, отражающийся эхом от бетонных стен.

Часть 2

Его глаза сомкнулись от нестерпимой боли — он не мог больше смотреть на происходящее. Каждая секунда была в сотни раз страшнее всего, что он пережил раньше. И, как тогда, он вновь оказался бессилен: не сумел ничего сделать, чтобы предотвратить катастрофу. Слабый, беспомощный.

Убийца, закончив своё гнусное дело с телом Харуки, неспешно удалился — свистя лёгкомысленную мелодию, в удивительно хорошем расположении духа. Он растворился во тьме. Но Такэо знал: убийца непременно вернётся, чтобы убить его, — и тогда всё закончится. Его интуиция, та древнейшая часть сознания, что всегда чувствует опасность, ясно подсказывала: так и будет.

Но как? Как ему освободиться? Что предпринять? Как быть?

Пожалуйста… помогите! Кто-нибудь! Харуки! Я… не справлюсь без тебя…

Но чуда не произошло. Такэо оскалил зубы в нервном, отчаянном жесте, и в какой-то момент ему захотелось послать всё к чёрту — мир, себя, этот ад. Но что-то не позволяло сдаться. Что-то упорно удерживало его на плаву. Это «что-то» — обещание. Искреннее, подлинное, данное от чистого сердца. От такого не избавишься. От такого не убежишь.

Преодолев себя — уже в который раз, в который счёт — он снова поднялся. Его дух вновь вступил в бой. А значит, пришло время думать. Думать, как выбраться из этой ловушки, как разорвать этот замкнутый круг и начать всё сначала. С самого начала. Но перед этим, ему предстоит кое-что.

Хоть я и не могу сейчас говорить, но все мои мысли — они настоящие. Я хочу защитить тебя, и Харуки. Спасти. Сделать так, чтобы ты не оказалась в таком состоянии. Чтобы Харуки не оказалась в таком состоянии. И ради этого мне придётся сделать то, за что я себя никогда не прощу. Никогда. Я должен оставить тебя. Оставить, чтобы начать всё с начала, — решил Такэо.

Он предполагал, что петля каким-то образом связана с его друзьями. И каждый раз, когда они погибали, время возвращалось вспять. Но почему? Почему мир требует, чтобы он их спасал? Этого он не знал. Так же, как не знал, сколько попыток у него остаётся. Он уже исчерпал более двадцати пяти, и большую часть из них попросту просидел, бессмысленно уставившись в пустоту. Один лишь бог знает, сколько шансов осталось.

Теперь он поставит на кон всё.

Первым делом нужно было освободиться от пут, не дающих двигаться. Обдумав ситуацию, он принял ужасающее решение: сломать себе большой палец, чтобы ослабить жгуты. Для этого нужно было упасть всем весом на вытянутый палец. Дальнейшее зависело от удачи: вероятность сломать всю руку была немалой.

Раскачавшись, Такэо вытянул палец и с силой опрокинул себя назад. Всё сработало: он начал падать и, ударившись, услышал зловещий хруст.

Боль пронзила его тело раскалённой иглой. Он стиснул зубы так сильно, что заскрипели скулы, и едва не закричал, хотя всё равно не смог бы — голос его был парализован страданием. Он не был уверен, удалось ли сломать именно большой палец, ибо вся правая рука горела от адской боли.

Дыхание стало прерывистым, а перед глазами заплясали тени.

Нет! Нельзя терять сознание! Держись… — укорил себя Такэо.

Игнорируя боль, он попытался пошевелить руками и начать освобождаться. Кажется, это начало приносить плоды: судя по ощущениям, большой палец действительно был сломан… а, возможно, и не только он. Тем не менее правая рука всё ещё слушалась его.

Спустя некоторое время жгут на правой руке поддался. Окинув взглядом собственную конечность, Такэо заметил, что большой палец безжизненно свисает, а вместе с ним и указательный. Не тратя времени на освобождение левой руки, он сразу принялся за ноги. Но просто развязать путы не получилось — требовалось что-то острое.

Поднявшись на ноги, он начал неуклюже подпрыгивать, словно раненый заяц, ища острый предмет. Спустя несколько минут поисков удача ему улыбнулась — осколок стекла. Схватив его, Такэо принялся судорожно резать жгут. Но это оказалось не так просто: стекло было недостаточно острым, а жгут — слишком прочным.

Чёрт… чёрт… чёрт… чёрт! — шипел он, продолжая отчаянные попытки.

В итоге всё оказалось тщетным. Вместо жгута он лишь изрезал собственную руку. Тогда в его сознание закралась ужасная мысль. Если сбежать не удастся — остаётся только одно…

Убить…

Другого выхода попросту не было. Такэо предполагал, что пока жив хотя бы один из них — петля не начнётся заново. А потому смерть Аяки становилась его последней надеждой.

Он взял осколок стекла и повернул его остриё в сторону Аяки.

Прости… молю, прости меня за это… — его рука дрожала, из глаз катились горячие слёзы.

Он остановился в сантиметре от её груди.

Я… я… — он хотел о чём-то подумать, но резкий грохот распахнувшейся двери заставил его замереть.

— Эй, эй, эй! Что ты творишь?! — голос, тяжёлый и громоподобный, словно раскат грозы, прокатился по помещению.

В тот миг сердце Такэо замерло. Нужно было действовать. Нужно было резать. Нужно было убить.

Убийца бросился к нему. А он стоял неподвижно, как изваяние. Рука дрожала ещё сильнее, сердце билось так яростно, что казалось — оно вот-вот разорвёт грудную клетку.

Прости!!! — выкрикнул он внутри себя и, собрав все силы, вонзил осколок ей в грудь.

Осколок вошёл глубоко, Такэо вложил в удар всю оставшуюся силу. Аяки застонала от боли, и из её губ потекла алая струйка крови.

Он выпустил осколок и упал на пол. Его руки всё ещё дрожали, а в сознании всплыла лишь одна мысль:

Я снова сделал это…

В следующий миг что-то с силой ударило его в живот. Такэо отлетел в сторону, и его сознание мгновенно погрузилось во мрак.

Часть 3

Открыв глаза, он не ощущал ничего. Ни боли — той самой, обжигающей и рвущей тело на части. Ни тяжести в груди — глухого камня отчаяния, что давил его изнутри. Даже мысли не роились в голове — разум был удивительно чист, прозрачен, словно гладь озера на рассвете.

И в эту кристальную ясность пришло одно-единственное осознание, простое и вместе с тем всепоглощающее:

— Я… вернулся.

Глава 10. Правда.

Часть 0

Открыв глаза, он узнал свою квартиру по потолку.

Поднявшись, он сжал зубы так крепко, что они заскрипели. Вспоминая прошлую петлю, он ощущал неописуемую, почти безумную ярость — иррациональную, разъедающую разум. То, что убийца сделал с Аякой, было непростительно.

— Убью… — произнёс он с железной решимостью. — Убью, убью, убью!

Он уже дважды лишал кого-то жизни; в третий раз он не побоится запачкать руки. И на сей раз он сделает это без сожаления и без колебания. Убьёт этого ублюдка, не поколебавшись ни на секунду.

Это был настоящий гнев — такой, какого он никогда прежде не испытывал. И когда весь этот фарс наконец подойдёт к концу, он увидит его поражение и смерть.

Он также понимал, что этот убийца — псих. Жажда, с которой он творил эти ужасы, выходила за пределы нормального человеческого поведения. Психопат. С ними бесполезно спорить — их мировоззрение радикально отличается от общепринятого, ведь их логика и когнитивные модели не соответствуют общественным нормам.

Убийца — психопат с опытом в убийствах и планировании. С каким опасным противником придётся столкнуться! Он умён, осторожен и просчитывает каждый шаг. Вряд ли такой человек учится в обычной школе. Значит ли это, что догадки о том, что убийца среди них, — неверны?

Но тогда, откуда он узнал моё имя? — подумал в ту же секунду Такэо.

И слова убийцы не выглядели как предположение — это был факт, известный только ему.

Если он долго следит за Аякой и Харукой, то должен был знать имя их лучшего друга. Это наводит на размышления. Каков шанс того, что убийца ближе, чем кажется? Друг? Знакомый? Одноклассник? Всё это может оказаться ошибкой — и, наоборот, всё может быть куда ближе.

Также на поверхности остаётся вопрос: откуда убийца узнал его местоположение?

На этот вопрос у него совсем не было ответов. Мысль о том, что убийца следил и за ним тоже, пронзила сознание, словно игла. Получалось, что в опасности пребывают не только Аяка и Харуки, но и он сам.

— Почему?.. — спросил он себя вслух, голос дрогнул в тишине.

Возможность того, что убийца знает всё и о нём самом, делала ситуацию ещё более запутанной и мрачной, чем казалось раньше. Его первый план выглядел простым: он исходил из убеждения, что убийца не знает личность Такэо. Ему и в голову не приходило, что тот может следить и за ним. Единственным выходом было либо отговорить друзей от этой встречи, либо собственноручно остановить преступника в момент нападения на Аяку или Харуки. Тогда появилась бы возможность поймать его на месте — в момент явного, предумышленного акта насилия.

Но тут вставал иной вопрос: каким образом зафиксировать сам момент? В прошлый раз он снова оставил телефон, и будь у него шанс, он всё равно не смог бы сфотографировать убийцу или снять его на видео.

И сейчас, обдумывая всё это, он заметил свой телефон, лежавший рядом с прикроватной тумбочкой.

На сей раз его нельзя забыть.

— Если за мной действительно следят, то вчера я наверняка выглядел подозрительно, — пробормотал он, едва слышно. — Сам убийца мог уловить странность в моих действиях… Чёрт, я слишком неосторожен. Слишком поверхностно мыслю.

Он ясно вспомнил, что вчера вёл себя не так, как прежде. И, размышляя об этом, понял: любые изменения в его поведении бросались в глаза слишком легко.

— Я должен вести себя так же, как и всегда… Просто быть собой. Подумай, Такэо, как ты вёл себя в тот день…

Он начал воссоздавать в памяти то утро — день, когда ещё не знал ни о смертях, ни об опасности. Тогда он, по сути, ничем не занимался: сидел в классе, пару раз перекинулся словами с Аякой. А затем…

— Точно, в тот день произошёл ещё несчастный случай с Сумире. Но вчера его не было…

В прошлый раз он каким-то образом привлёк внимание Сумире к себе. Вернее, это она сама подошла и попросила у него телефон. Так Сумире невольно задержалась. А вчера всё вышло иначе: память Такэо сыграла с ним злую шутку — он перепутал перемену, на которой произошёл инцидент. Когда Сумире подошла к его парте с вопросом, он продержал её куда дольше, задавая глупые вопросы. Из-за этого хулиганы пробежали по коридору ещё до того, как Сумире успела выйти из кабинета.

— Можно ли назвать это эффектом бабочки? — задумался он. — Скорее нет… ну и ладно.

Он думал именно в этом направлении. Если рассуждать так, получалось, что любое его действие способно повлиять на итог событий. А значит, сам Такэо своими поступками незаметно вмешивается в ткань судьбы, изменяя её русло.

— Значит, судьбу можно изменить? — невольно улыбнулся он. — Тогда я ещё могу бороться.

Часть 1

Собравшись, он вышел из квартиры. На этот раз он должен был проверить, взял ли телефон.

— Да, в кармане, — успокоил он себя, тщательно обыскав все карманы.

Дальше стояла более серьёзная задача: придумать, как именно проверить, не ведётся ли за ним слежка. Это была проблема куда сложнее и запутаннее, чем любая из тех, что можно разрешить в одно мгновение.

Если начну вести себя чересчур эксцентрично, это непременно отзовётся эхом в ближайшем будущем, — размышлял он, шагая по пешеходной дорожке.

Вопросов было так много, что от каждого нового раздумья начинала пульсировать, словно гудеть от перегрузки, голова. Как спасти Аяку и Харуки? Каким образом выследить убийцу? Как не дать ему обнаружить себя с самого начала? Что вообще предпринять в подобной ситуации?

В прошлом круге он действовал крайне необдуманно, будто забыл о рассудительности. Он не учёл, что убийца может следить и за ним самим. Такэо настолько зациклился на спасении Аяки и Харуки, что упустил из виду всё остальное. Это едва не стоило ему жизни. Хуже того, из-за этого он собственноручно убил Аяку.

Невольно Такэо опустил взгляд на ладонь — ту самую, которой лишил жизни свою подругу. Странно, но боли в душе он не чувствовал. Однако принять это до конца не мог. Возможно, само осознание того, что её смерть стала своего рода жертвой ради будущего, придавало ему мрачное утешение — шанс на новое, иллюзию понимания, что, убив, он спасёт. Ведь прошлая петля — это уже прошлое, время откатилось…

Тогда что-то щёлкнуло у него в голове.

А время и впрямь откатывается?

Это был странный вопрос. Но что, если время вовсе не откатывается, а происходит нечто другое? А его друзья — те же ли они, что были до смерти? От этой мысли ему стало страшно: а за что он тогда борется?

Он решительно отогнал подобные крамольные мысли и ускорил шаг. И вновь — знакомая сцена: прямо перед ним хулиганы избивали кого-то. На этот раз…

Я… не смогу… — сказал он себе.

Это был не страх оказаться побитым. Куда более жутким было ощущение, что даже сейчас за ним наблюдает убийца. А если тот действительно хорошо знает его натуру, то понимает: Такэо не станет совершать столь очевидного геройства. Глубоко выдохнув, он поспешил ретироваться.

В памяти всплыло другое воспоминание из прошлого круга: тот парень, что напугал его перед школой. Никогда прежде он его не встречал, несмотря на то, что учился в этой школе с самых младших классов.

Возможно, новенький? — мелькнула мысль. Такой вариант нельзя исключать.

— Но его взгляд… он был по-настоящему страшен. И та улыбка напоследок — она тоже была неестественной, тревожной. Мне обязательно нужно встретиться с ним ещё раз.

Часть 2

Дойдя до школы, его внезапно осенила мысль.

А что, если прийти в то место ещё до Аяки и Харуки? — мелькнуло в голове. — Почему я об этом сразу не подумал?

В школе ему практически нечего было делать, если так можно выразиться. Там убийца вряд ли появится. Гораздо разумнее было бы отправиться сразу туда, где в прошлый раз его поймали. И всё же в сознании его неотступно крутилась тревожная догадка: если он появится там слишком рано, убийца об этом прознает и изменит собственную тактику.

В его воображении убийца становился существом вездесущим, почти метафизическим. Он мог быть повсюду и нигде одновременно, воплощаться в каждом человеке вокруг и при этом оставаться никем. Эта паранойя с каждым часом росла, словно хищная тень, сгущающаяся в его разуме. Мысли сжимали его горло, подобно змее, медленно лишающей жертву дыхания.

Чёрт… И как же поступить?.. — Такэо всё больше терялся в собственных размышлениях. Он не мог проследить логику человека, что стоял по другую сторону этой смертельной партии. Того, кто уже через несколько часов убьёт его друзей. В этой чудовищной ситуации не находилось ни малейшей щели, ни одной трещины, в которую можно было бы протиснуть хоть тень надежды.

Это была не игра. Это была жизнь — причём жизнь не только его самого, но и жизнь тех, кто был ему дорог. Каждая ошибка теперь стоила существования. Каждое неверное движение оборачивалось ценой, несоизмеримо большей, чем просто неудача. Ошибками люди живут, на них учатся, ими достигают высот. Но в этом случае ошибка могла означать смерть, могла отдалить от цели, окончательно запутать и сбить с пути. Прошлая петля — наглядное тому подтверждение.

Такэо никогда не был игроком в традиционном понимании. Он не умел наслаждаться азартом, не умел ставить всё на кон ради иллюзорной победы. Ему было чуждо то состояние, когда сердце пылает жаждой риска. Но прошлая петля стала для него уроком — суровым и кровавым. Уроки, полученные тогда, он уже никогда не забудет.

Стоя перед воротами школы, он вновь погрузился в собственные мысли. Блуждая по бездонным глубинам сознания, Такэо ощущал: сейчас он беспомощен и загнан в тупик. Он не тот, кто способен остановить врага такого масштаба, не тот, кто может противостоять подобному противнику.

— Эй… — раздался сбоку тихий голос.

Такэо резко повернул голову. Навстречу ему двигались два силуэта. Парень, ничем не примечательный внешне, в обыденной школьной форме. И рядом — девушка, уже обладавшая явной красотой. На её фоне парень казался ещё более серым. Она выделялась не только походкой, но и всей пластикой движений, хотя в сущности была такой же школьницей, как и он сам. Более того, она была его сестрой. Но между ними зияла необъяснимая пропасть в восприятии красоты.

— Такэо, что ты тут делаешь? — спросила она, приподняв бровь. — Уже через несколько минут прозвенит звонок. Лучше зайти внутрь.

Он смотрел ей прямо в лицо. Смотрел, и не мог вымолвить ни слова, лишь безмолвно любовался её красотой. Но красота эта не сводилась к внешности. Истинное сияние пряталось глубже: чистое и доброе сердце, благородный характер, проницательный ум. Всё вместе делало её невероятной. Чувство, рождавшееся у него в груди, нельзя было назвать любовью. Оно было иным, гораздо более глубоким, чем простое влечение. Это было стремление защитить её, и не только её. Оно превосходило любую обычную эмоцию, не имело названия, оставаясь первозданным и всеобъемлющим. Но понимание того, что он не в силах уберечь эти чувства и тех, кто их воплощает, ломало его изнутри. Мысли его тонули в бесконечном море догадок и сомнений.

Это…

— …убьют… — вдруг вырвалось у него.

— Хм? Что ты сказал? — переспросила Аяка, нахмурившись.

— Вас скоро убьют…

Аяка продолжала смотреть на него, не понимая смысла его слов.

— В каком смысле убьют? Такэо, я тебя не понимаю.

— Я говорю — вы скоро умрёте. Аяка, Харуки. Вас убьют. И это уже не впервые.

— Ты шутишь, да? — её голос дрогнул. — Это какой-то нелепый розыгрыш? Я не понимаю.

— Да нет же!!! — взорвался он. — Я говорю правду! Сколько… сколько раз вы умирали! А я… я не могу вас спасти! Даже имея шанс защитить вас, я всё равно остаюсь беспомощным! Даже убив тебя, убив Харуки, я всё равно не способен сохранить вам жизнь! Столько раз…

Такэо дрожал. Слова вырывались из него, будто судорожные рыдания. Он сжал руками ворот своей рубашки, и взгляд его упал вниз. Из глаз покатились тяжёлые капли, одна за другой падая на землю.

Он сказал всё, что терзало его. Но в ответ — тишина. Тишина, в которой сердце гулко билось о рёбра. Подняв голову, он увидел её — пустые, безжизненные глаза.

— А… Аяка… — прошептал он, голосом, сорванным и хриплым.

Но она не ответила.

И в следующее мгновение реальность треснула.

На самом деле треснула не реальность, а голова Аяки: она взорвалась, как перезрелый арбуз. Жидкость из её головы разлетелась по округе, забрызгав Харуки и Такэо кровью и серым веществом — горячим, липким, отвратительным. Перед глазами потемнело: тёмная пелена скрыла весь ужас происходящего. В следующую секунду он услышал крик Харуки, а следом закричали и люди вокруг — начался хаос.

— Аяка-а-а!!! — Харуки подхватил своим телом труп сестры, у которой отсутствовала голова.

Через кровь Такэо видел их силуэты и, пытаясь вытереть глаза, услышал то, что не хотел слышать.

— Зачем ты ей сказал?.. — в голосе Харуки были странные нотки, — Зачем ты ей сказал это?!

Вытерев глаза, Такэо начал различать очертания и увидел, что перед ним стоит Харуки, глядя ему в глаза.

— Не стоило говорить об этом… из-за тебя она мертва.

Такэо не понимал, что говорит Харуки, и откуда тот знает, что ему нельзя говорить. Попытавшись что-то ответить, он не успел — Харуки ударил его головой в нос. Такэо упал на асфальт, а Харуки, разъярённый, продолжил избивать его с неистовой силой, крича:

— Не говори, не говори, не говори, — так он повторял, до того момента, пока…

От следующего удара он попытался закрыться и закричать, но как только поднял руки, ощущение мира исчезло, и удары прекратились. Убрав руки от лица и открыв глаза, он обнаружил себя в своей квартире.

Глава 11. Откровение.

Часть 0

Открыв глаза, Такэо понял, что снова оказался на день раньше. На этот раз отчаяние достигло апогея. Он по-прежнему лежал на кровати и смотрел в потолок. Это было всё, что он мог сделать. И это было другое состояние — не то, в котором он провёл двадцать дней в изоляции, браня себя за смерть друзей. Это было оцепенелое, парализующее безразличие — полная неподвижность, взгляд внутрь себя, не находящий выхода в действии. Разум улавливал абсурдность происходящего, его дикое несоответствие логике. Он не мог совместить одно с другим: реальность это или абсурд, выдающий себя за неё, бессмысленная имитация бытия. Он не мог понять.

Это была самая стремительная пятница в его памяти. И теперь он знал: если его друзья умрут, то мир умрёт вместе с ними. А он — отправится назад на день.

Прямо сейчас его мозг пребывал в странном, обрывочном состоянии. Он будто бы думал, но мысли были пустыми, как и сама ситуация. Он пытался разложить всё по полочкам, понять пережитое, но что-то не сходилось, внутренний алгоритм дал сбой. Он искал выход, но был ли в этом смысл? После вчерашнего его мир перевернулся с ног на голову. Он погружался в мысли об экзистенциальной нелепости этого мира и своей роли в нём. Есть ли этому объяснение? Нет.

Дух его был на пределе; мораль истощена. Тело отказывалось действовать.

Хочется спать, но могу ли я? — мысль всплыла и затонула. Опять вопросы без ответа. И снова гул, настойчиво требующий отпустить всё на самотёк. Странная опустошённость разъедала его сильнее с каждым вдохом. Из-за этого мысли путались, и хотелось просто закричать — от бессилия, от нравственной агонии, от невозможности изменить обстоятельства.

Это чувство неописуемо, и, одновременно, оно непереносимо. Невозможно преодолеть его силой воли лишь потому, что оно не поддаётся обычной воли. Встав сейчас, он снова будет слаб перед психопатом, слаб перед смертью друзей и, главное, перед самим собой.

Но может ли он сдаться? Нет.

Это уже не просто список дел, которые нужно выполнить и забыть. Это нечто высшее — долг. Долг, что давит и задаёт ритм его поступков, заставляет двигаться вопреки всем инстинктам. И это парадоксально: все обстоятельства шепчут ему сдаться, но он продолжает действовать. Видеть, как умирают друзья; наблюдать, как психопат снова и снова побеждает — и каждый раз подниматься.

И в чём же сила?

Силы нет… — ответил он себе.

Мораль давно сломлена, мотивация испарилась, разум словно плавится от этого бесконечного абсурда. Но нет — нельзя просто прекратить. Нельзя отдавать всё на самотёк. Ведь тогда он окончательно проиграет.

Это не игра, где поражение — всего лишь проигрыш. Это жизнь без дополнительных жизней, это то, что теряется навсегда. Таков смысл, и Такэо понимал его, хоть и уже десятки раз его друзей погибали от рук убийцы, но он снова желал защитить их хрупкую, одинокую жизнь.

Если не встать — жизнь будет кончена.

Он встал и умылся холодной, почти ледяной водой. Посмотрел на себя в зеркало.

Всё тот же, — констатировал он про себя.

Хотя внешне он не изменился, внутри, вероятно, что-то сдвинулось в его мировоззрении. За все эти дни — точнее, за этот единственный день — он усвоил многое. И не хотел отпускать эти знания, пока не доведёт дело до конца. Это долг, который он обязан исполнить.

Его рука плавно прикоснулась к зеркалу, и он произнёс:

— Я… убью тебя.

Часть 1

Одевшись, он взял телефон и вышел из дома. Всё было как прежде: те же маршруты, те же механические движения. Он снова начал думать, очистив сознание от лишнего.

Вчерашняя временная петля, наконец, принесла ценную информацию: убийца всё же находится в его окружении — то есть в школе. В позапрошлой петле ему не показался тот силуэт в окне, что следил за ним и за Харуки. Убийца всегда наблюдает, выбирая оптимальный ракурс — откуда обзор шире, откуда легче ускользнуть от посторонних глаз. Где-то сверху, где люди редко обращают внимание. Левый корпус школьного здания идеально подходил под это описание: оттуда открывалась обширная территория, да и из окна не так заметно выглядывают — подозрений меньше. Более того, оттуда много учеников смотрят на улицу, и силуэт теряется среди других наблюдателей.

Но во вчерашней петле, когда произошла вся эта суматоха и Харуки бил Такэо, он успел заметить возле окон школы единственную фигуру, которая наблюдала за ними. Взгляд был мимолётным, но он уверен в этом. Убийца внимательно фиксировал их шаги: во сколько они приходят в школу и уходят, чем занимаются днём, с кем общаются. Так он и узнал о Такэо — близком друге обоих.

В позапрошлой петле он повёл себя неосмотрительно: пошёл за ними, не задумавшись, что за ними следят. В результате попал под прицел убийцы. Тот всегда на шаг вперёд и мыслит так же. Чтобы поймать такого индивидуума, придётся мыслить на три, а то и на четыре хода вперёд: планировать, моделировать, примерять логику убийцы — пытаться предугадать, как он поступит в той или иной ситуации.

Но как этого добиться? Вот самый что ни на есть важный вопрос. Такэо придётся действовать жёстче и прибегнуть к более радикальным мерам. Возможно, придётся пожертвовать жизнями друзей ради возможности сбросить пятницу и начать всё сначала. Сбор информации — единственный путь к победе. Иначе одержать верх над таким противником он не сможет. Он понимал, что это не будет его последняя попытка.

Всё только начинается, — промелькнула мысль.

Хотя он и разглядел силуэт, лицо убийцы осталось неизвестным, а рост определить не удалось. Картинка расплывалась из-за крови, заливавшей глаза, — прикинуть даже примерные пропорции было невозможно.

Самое главное — убийца среди его окружения, и, возможно, даже хорошо ему знаком. Осталось лишь подловить его на ошибке, которую тот рано или поздно совершит.

Дальше он стал систематизировать имеющуюся информацию.

Первое. Убийца в школе, и это может быть как ученик, так и учитель.

Второе. Время похищения Харуки и Аяки — примерно после окончания занятий, плюс-минус три часа; возможно, даже около четырёх.

Третье. Место похищения — около магазинчика. Почему они туда пошли — он до конца не знает.

Четвертое. Говорить об их смерти нельзя — это он усвоил в прошлой петле. Тогда голова Аяки просто взорвалась, а Харуки будто сошел с ума.

Этого было недостаточно, чтобы поймать убийцу — слишком мало данных и слишком много неясностей. Слишком много вопросов, которые Аяка скрывает от него: неожиданные дела, прикрытые доводами о семейных обстоятельствах. Всё это окутано плотным туманом.

Тогда поговорю с ней, — решил он.

Сейчас он мог с уверенность сказать, что в классе безопасно — если у убийцы нет приспешников. Но если такие есть, задача становится в десять раз сложнее. С Аякой он собирался поговорить между переменами, чтобы к концу урока они вышли в тот самый момент, когда обычно выходили. Любая задержка в школе увеличивала риск: убийца перестроит планы, подстроится под новое расписание.

Точнее — он намеревался заговорить с ней в тот момент, когда Харуки выйдет в магазин за покупками. Тогда убийца, вероятно, будет следить за Харуки, и Такэо спокойно сможет поговорить с Аякой, будучи уверенным, что их не подслушивают. Он попытается выжать из неё правду: даже если она не захочет делиться, он заставит её это сделать.

Если он сумеет выудить правду об их целях, дальнейшие шаги будет выстраивать на ходу. Пока у него нет точных данных, невозможно даже набросать план — только пустые догадки. Все его действия должны выглядеть естественно, не выделяться на фоне повседневной рутины. В этот раз он не станет сразу следовать за ними — просто пойдёт домой.

Если же ему удастся получить нужную информацию, тогда в следующей петле он окажется на шаг впереди убийцы. Тогда всё изменится: охотник сам станет добычей.

Подходя к воротам школы, Такэо невольно ощутил, как всё внутри сжимается. Он не осмелился взглянуть влево, в сторону того самого корпуса. Кто знает, стоит ли там сейчас убийца? Если он действительно наблюдает и заметит, что Такэо смотрит в его сторону, то может что-то заподозрить. А тогда — перестроит планы, и всё пойдёт коту под хвост. Поэтому Такэо шёл, не поднимая взгляда, и, войдя в здание, направился прямо в класс.

Поставив портфель на парту, он сел и стал ждать не урока, а голосов.

Спустя несколько минут прозвучало:

— Эй, а вот и Такэо! — раздался позади ангельский голос девушки.

Он обернулся и увидел её снова. Живую. Полную жизни, как ни в чём не бывало.

— …Аяка, — тихо произнёс он.

Рядом стоял её брат, Харуки, с привычной ленивой походкой.

Он улыбнулся и ответил:

— Вы чуть не опоздали.

— Ха, — тяжело выдохнула Аяка, бросив на брата взгляд, полный раздражения. — Этот болван еле как встал с кровати. Чуть не опоздали из-за него.

— Знаешь ли, DLC в играх сами себя не пройдут, — лениво отозвался Харуки.

— А может, попробуешь играть днём? Или, ещё лучше, не играть вообще. У тебя ведь, между прочим, оценки какие…

— Да ну-у-у, ты у нас такая умная! — протянул он с насмешкой.

Аяка посмотрела на брата с выражением, в котором сквозило святое презрение — как на кусок биомусора, мешающий дышать. Затем перевела взгляд на Такэо.

— Как у тебя дела, Тако?

— Нормально, а у вас как?

— Да как всегда. Ничего особенного не изменилось за вчера.

— За вчера… — повторил Такэо с тихой задумчивостью.

Помнил бы я вчерашний день…

В этот момент дверь распахнулась, и в класс вошёл учитель. Его голос, привычный и сухой, прорезал воздух:

— Все по местам! — произнёс он.

Звонок ударил — первый урок начался.

Часть 2

Прошло два урока, и вот момент, когда Харуки выходит в магазин. Это был идеальный шанс поговорить с Аякой.

Аяка, как всегда, ела еду, приготовленную собственными руками. И выглядело это, как всегда, изумительно аппетитно — домашняя простота с оттенком изящества. Такэо взял соседний стул и тихо присоединился к ней.

— Приятного аппетита, — заговорил он первым, осторожно, будто пробуя воду перед разговором.

— О, спасибо, — откликнулась Аяка, не прекращая жевать, но в голосе её прозвучала лёгкая теплота.

Не зная, как плавно подойти к теме, он сказал первое, что пришло в голову — простая фраза, за которой скрывалась целая буря мыслей.

— Знаешь, у вас сегодня с Хару есть какие-нибудь планы?

— Ну… — протянула она, чуть прищурившись и задумчиво глядя в окно. — Ваще нет. — Неожиданно для Такэо произнесла Аяка, как будто это и вправду было неважно. — А что такое?

Её невозмутимость на секунду сбила его с толку, и удивлённый взгляд Такэо привлёк внимание собеседницы.

— К-как это нет? Точно? Ты ни о чём не забыла? — спросил он, в голосе мелькнула растерянность.

— Нет, вроде ничего не забыла, — ответила она, слегка пожав плечами. — Ты так удивился, будто у нас должно было быть что-то особенное. — Немного посмеявшись, добавила она, с той лёгкой насмешливостью, которая делала её живой.

В голове Такэо началась неразбериха. Всё перевернулось, будто внутренние шестерёнки мира заскрипели вразнобой. Но, взяв себя в руки, он рассудил: изменения планов возможны. Это ведь первый раз, когда он спросил об их делах не в конце, а в начале уроков, так что до вечера всё могло измениться.

— Ладно, тогда… я просто хотел прогуляться с вами, — сказал он, выдав первое же оправдание, пришедшее на ум.

— Ох, вот оно как. Ну, если мой ленивый хики-брат не будет против, прогуляемся втроём, — с лёгкой иронией произнесла Аяка, откинувшись на спинку стула. — Всё равно завтра выходной.

Такэо кивнул и опустил взгляд на её еду.

— Было бы здорово… — прошептал он почти беззвучно.

— Что? Ты что-то сказал? — спросила она, — Просто показалось, будто ты произнёс что-то.

— Нет, возможно, тебе показалось из-за шума в классе, — ответил он, стараясь не встречаться с её глазами.

— Ясно.

На этом всё, что хотел сказать Такэо, закончилось. Продолжать разговор не было смысла. Он встал, медленно отодвинул стул и, бросив через плечо, сказал:

— Не поперхнись едой.

Она лишь кивнула, жуя, словно не придавая словам значения.

Я оказался в весьма фиговом положении. И в мыслях не было, что Аяка может не знать о своих же делах. Интересно, а Харуки знает? Скорее нет, чем да. Даже если Аяка не знает — Хару подавно. Интересно, когда и как Аяка узнает о своих дальнейших планах. И появилась ещё одна мысль: что будет, если я им расскажу будущее не то, где они умирают, а то, что связано с Суми? Тогда что произойдёт? Или рассказать о ближайшем будущем — о том, что может случиться через несколько минут? Нет… рисковать я не стану. Возможность того, что все снова пойдет наперекосяк велика. И как вообще это работает? Каким образом Аяка умерла в прошлой петле? Это наказание за то, что я пытался им сказать о будущем? Кара так называемого Бога? Он выдохнул. Да черт знает.

Такэо сидел за партой, притворяясь, что слушает учителя, тогда как мысли его витали где-то между страхом и прозрением. Харуки тем временем уже давно благополучно вернулся, держа в руках покупки, и теперь безмятежно сидел, уткнувшись в телефон. А Аяка, напротив, сосредоточенно слушала преподавателя.

Но вдруг она достала телефон, и её лицо мгновенно изменилось. Удивление, а затем шок промелькнули на лице. Она поспешно застучала по экрану, пальцы замелькали.

В прошлых петлях он не следил за Аякой, был слишком погружён в собственных демонов. Теперь же, когда внутренние тени больше не имели над ним власти, он мог позволить себе наблюдать, чтобы восстановить полную картину происходящего.

Понятно. Четвёртый урок. Аяка получила то самое сообщение — то, из-за которого отменит прогулку. А потом их похитят… и дальше…

Он не стал додумывать.

Дальше всё пошло как обычно. Сумире снова попросила у Такэо телефон. В этот раз он действительно был при нём, но вопрос — давать ли ей? — заставил его на мгновение задуматься. После короткой паузы он всё же решил не отдавать, хотя в глубине души уже наметил другой поступок.

После отказа Сумире, не теряя самообладания, направилась к другим одноклассникам. Спустя какое-то время, получив телефон от своей подруги, она пошла к выходу.

И вдруг…

— Ой! — Икнула Сумире от внезапного прикосновения.

— Смотри, чуть не столкнулись.

— Т-Такэо? — Она обернулась и увидела его, стоящего вплотную и всё ещё державшего её за руку.

В ту же секунду, как он схватил её, мимо пронеслись трое громил, чуть было не сбив её с ног.

— Спасибо, — тихо произнесла она, слегка поклонившись. — Если бы не ты, меня бы точно снесли.

— Не нужно кланяться, я просто… — Не договорив, Такэо внезапно замер: его взгляд зацепил силуэт возле лестницы, наблюдавший из-за угла. Но как только Такэо заметил фигуру, та мгновенно скрылась.

Мгновение — и он сорвался с места.

— Эй, куда ты?.. — окликнула Сумире, но Такэо даже не услышал её.

Пробегая мимо классов и сбивая с ног учеников, он мчался, не разбирая пути. Пульс грохотал в висках, дыхание срывалось, но он не останавливался. Перепрыгнув через несколько ступеней, он оказался на первом этаже. И тут, краем глаза, уловил движение — кто-то метнулся за угол, к дверям, ведущим наружу.

Такэо выбежал следом.

На улице он увидел ту же фигуру, она бежала дальше, в сторону заднего двора школы. Такэо не колебался и бросился за ней. Но когда он добрался до места, где ещё секунд двадцать назад был незнакомец, там уже никого не оказалось. Он замер, осматриваясь, полагаясь лишь на интуицию.

Его дыхание было на пределе — лёгкие жгло, будто он вдыхал пламя. И всё же он был уверен: тот, за кем он гнался, должен быть неподалёку. Как вдруг слева послышалось тяжёлое, прерывистое сипение, будто кто-то пытался отдышаться, прячась за углом.

Посмотрев туда, он различил фигуру — парня в белой рубашке.

Такэо стиснул зубы, взял камень, коротко вдохнул и резко шагнул за угол. Парень дёрнулся: он увидел искажённое гневом лицо Такэо и взгляд, от которого хотелось отпрянуть, и почувствовал в его шагах несокрушимую решимость.

Тот попытался убежать, но Такэо перехватил его за руку, рывком прижал к стене и сжал горло локтем. Как только он замахнулся камнем, чтобы размозжить ему голову, тот закричал:

— Прости-прости, что следил за ней! Молю, не бей! — заговорил парень, сбивчиво, почти захлёбываясь словами.

— Что? — глухо бросил Такэо.

— Я… я не знал, что у неё есть парень!

— О чём ты вообще? — нахмурился он.

— С… Сумире…

И тут до Такэо дошло. Ошибка. Он погнался не за тем человеком.

Отпустив парня, он отступил на шаг, опустил взгляд и, не сказав ни слова, пошёл прочь.

На ходу его мысли метались, как порванные нити: он понял, что своим импульсивным поступком мог привлечь внимание слишком многих, включая того, кого действительно стоило опасаться. И где-то в глубине сознания вспыхнуло тревожное предчувствие: в этот раз всё, возможно, пойдёт не так.

Часть 3

Предпоследний урок подошёл к концу. Аяка оживлённо беседовала со своими подругами, а Харуки, как обычно, обсуждал что-то с компанией таких же увлечённых игроманов. В общем, всё шло своим чередом — в привычной, почти успокаивающей повторяемости.

Раз это предпоследний урок, другого шанса поговорить не будет, — отметил про себя Такэо.

Он поднялся со своего места и направился к Аяке.

— Аяка, я хочу с тобой поговорить. Наедине, — произнёс он спокойно, но в голосе проскользнула тень напряжения.

Подруги Аяки переглянулись и, не задавая лишних вопросов, кивнули с лёгкой улыбкой, словно предчувствуя что-то.

Они вышли из класса, удалившись в укромный угол коридора, где никого не было.

— Ладно, — сказала Аяка, скрестив руки, — и о чём же ты хотел поговорить… и в таком месте?

— О прогулке после школы… так вот…

— Ах, точно. — Она перебила его, будто внезапно что-то вспомнив. — Прости, но эти планы придётся отменить.

— Отлично. То есть… из-за чего? — в голосе Такэо не было раздражения, лишь лёгкое напряжённое ожидание. В глубине души он чувствовал: события развиваются именно так, как и должны.

— Семейные дела, — ответила Аяка после короткой паузы. — И я бы не хотела об этом говорить. Хоть ты и близкий друг, но сейчас — не время. Прости.

— Понятно… значит, с вами я тоже пойти не могу?

— Да. Я не хочу, чтобы ты видел нашу семью именно сейчас… в таком состоянии.

— В каком?

— В плохом, — произнесла она тихо, но с какой-то безысходной прямотой.

— Ясно. Но знаешь, Аяка… я всё равно хотел бы узнать больше о ваших семейных делах. Куда вы пойдёте и зачем. Это важно для меня, — сказал он без притворства. Каждое слово звучало искренне, как исповедь. Пусть это была лишь малая часть того, что он действительно чувствовал, — но всё же правда.

— Прости, я не хочу…

— Почему?

— Потому что… — она запнулась, взгляд её дрогнул. — Это всё слишком тяжело. Я не хочу говорить об этом, чтобы не грузить тебя. Я знаю, что тебе и без того нелегко: и с семьёй, и с самим собой. И даже если я расскажу, это не поможет ни тебе, ни нам. Это боль, которая живёт во мне давно и, как бы я ни старалась, не уходит. Разговор о ней не избавит меня от страданий. Знаю, это прозвучит обидно… но дело не в недоверии. Просто я не хочу взваливать на тебя наши семейные раны. Я доверяю тебе, но не доверяю себе.

Такэо слушал молча. В его взгляде не было ни укора, ни обиды — лишь тихое понимание.

— Не знаю, насколько хорошо я смогла объяснить… — добавила она с лёгким смущением.

— За всё время нашей дружбы ты ни разу не говорила о семье, — произнёс он. — Хотя знаешь, что и у меня всё не так просто. Точнее — семьи почти нет. Я живу один: матери давно нет, а отец постоянно пропадает на работе. Не зная, через что проходишь ты, я не мог по-настоящему понять ни тебя, ни Харуки. Так что, когда ты говоришь, что рассказ ничего не изменит, ты ошибаешься. Если откроешься мне, я пойму. Пойму вас обоих. И, наконец, смогу…

…спасти вас, — закончил он про себя, чувствуя, как сердце сжимается от внутреннего зарока.

— Ты это примешь? — спросила она тихо.

— Да.

— Ты сможешь понять? Понять нас?

— Да.

Она замолкла на миг, а затем ответила:

— Хорошо… — сказала она после долгой паузы, в которой слышался вздох освобождения. — Раз тебе это действительно важно… я расскажу.

Спустя некоторое время Аяка рассказала всё, что он хотел знать: почему им пришлось отменить планы, в чём заключаются их семейные дела и куда им предстоит идти. Постепенно перед Такэо начал складываться целостный рисунок событий — словно мозаика, долго остававшаяся разрозненной. Но даже теперь оставались зазоры — крошечные пустоты, которые пока невозможно было заполнить.

Информации явно прибавилось, но важно ещё и уметь ею пользоваться, иначе от неё не будет толку. И тогда Такэо начал задавать себе новые вопросы. Почему мать Аяки и Харуки не забрала их тогда? Пришла ли она вообще, или же случилось что-то иное, чего они не знают?

Перемена уже прошла; сидя за партой, он продолжал погружаться в размышления и вдруг посмотрел на Аяку, затем на Харуки.

Через несколько часов они умрут, — подумал он автоматически, не контролируя поток своих мыслей.

Первоначальный замысел был прост: после разговора с Аякой пойти домой. Но, задумавшись, он изменил план. Раз она открылась ему, он решил попросить её пойти вместе с ними — возможно, она согласится. Да, это рискованно, но есть вероятность, что в присутствии посторонних убийца не решится напасть. Как ни парадоксально, такая возможность существовала. Такэо полагался на интуицию и доверял ей.

Как только уроки кончились, он заговорил с ней; она согласилась, нехотя, но всё же, чтобы он пошёл с ними. Назад дороги нет: раз она решила довериться ему, нужно идти до конца.

В этом поступке Такэо действовал скорее импульсивно, чем рассудительно. Тем не менее элемент плана был. Он хотел выяснить, придёт ли кто-нибудь, и если да — кто именно, и как заманить их в западню. Он собирался запомнить лицо возможного убийцы, определить расположение главного здания. А главная цель — не умереть от него. Сбор разведданных — вещь важная, но жизнь дороже.

На крайний случай он снова сделает это…

Часть 4

Уроки закончились. Аяка, Харуки и Такэо шли по улице к небольшому уютному магазинчику «Сукияки». Там, по словам Аяки, должна была состояться долгожданная встреча с их матерью. Харуки, судя по отстранённому лицу, радости сестры не разделял. Его настроение оставалось мрачным и тревожным, тогда как Аяка, напротив, казалась безмятежной — спокойной внешне, но, возможно, лишь напускной.

Такэо, наблюдая за ними, никак не мог понять, почему Харуки питает такую злость к собственной матери. Возможно, он сам не до конца осознавал ценность материнского присутствия просто потому, что никогда её не терял. Это были его собственные рассуждения — простые, логичные, но, вероятно, поверхностные. Ведь истинная причина, быть может, коренилась куда глубже: в подсознательном слое психики, в неразрешённых детских травмах, в давних обидах, засевших в душе Харуки. От подобных ран не освобождаются мгновенно. Их невозможно просто «простить» и забыть.

Такэо не мог проникнуть в сознание друга. Мысли других для него оставались непреодолимой стеной. А что до Аяки... она, казалось, слегка радовалась предстоящей встрече. Шла чуть быстрее остальных, но осторожно, не обгоняя, чтобы не оторваться от компании. И всё же, несмотря на радостную маску, кто знает, что происходит у неё внутри? Как и они, она несла в себе то, что не выражается словами. Ведь никто из них не знал, через что проходит сам Такэо ради них обоих.

У каждого свои тайны. И все избегают их раскрывать, боясь показать слабину — ту уязвимую часть, которую не готовы открыть даже самым близким. Но, в отличие от Харуки и Аяки, Такэо не мог говорить вовсе. Его удерживала невидимая сила: приказ, запрет. Кто-то или нечто следило за ним. Ему было велено молчать о петле. Это молчание душило, давило на психику, разрушало внутреннее равновесие. Оно заставляло его переживать всё в одиночестве, без надежды на поддержку. Он чувствовал себя в тупике, а просить совета не мог — он был связан тугой нитью судьбы: стоило её перерезать, и он падал. Навсегда.

— Должно быть, здесь, — сказала Аяка.

Все трое остановились напротив витрины магазинчика. Людей вокруг было на удивление мало, и это сразу бросалось в глаза. В прошлый их визит здесь царила оживлённость: не меньше десятка прохожих сновали туда-сюда. А сейчас — пустота. Лишь кассир за стойкой и одинокий покупатель внутри.

— И сколько нам ещё ждать? — с ноткой раздражения спросил Харуки. — Лучше бы я дома остался, чем вот так стоять.

— Не ной. Это же встреча с родителями спустя почти год, — мягко, но с укором произнесла Аяка.

Харуки лишь хмыкнул и отвернулся.

Они молчали. Прошло около десяти минут, прежде чем Харуки снова нарушил тишину:

— Вам не кажется это странным? — Он осмотрел их обоих. — Уже десять минут прошло, а никого нет.

— Может, мы пришли слишком рано? — попыталась она его успокоить.

— Я тут подумал и… — начал он, затем, выслушав его, что-то щёлкнуло в голове у Такэо.

Его осенило, словно фрагменты головоломки сложились в одну пугающую картину. Подмена номера. Взлом телефона. Розыгрыш, маска, ловушка. Ведь ни Аяка, ни Харуки не знали наверняка, кто на самом деле писал им с того номера — «от имени мамы». Что, если это была ловушка? Хладнокровная, изощрённая уловка убийцы, сумевшего взломать телефон их родителей, выдать себя за мать и заманить их сюда. Всё складывалось в ту же схему, что и в прошлых петлях. Теперь Такэо понял, почему тогда они так и не встретили мать. Потому что это была не она. Лишь убийца под личиной близкого человека.

Почему он не догадался раньше? Почему именно Харуки первым предположил то, что очевидно теперь?

— А ты что думаешь, Такэо? — неожиданно спросил Харуки.

Такэо замер.

— Я… я думаю, что это может быть… — он запнулся.

А мне вообще можно говорить об этом? — мысль пронзила его как током.

Ему хотелось предупредить их, сказать всю правду: что всё это — обман, что им нужно немедленно уходить. Но разве это не противоречило запрету? Ему нельзя было рассказывать о будущем, особенно о смерти — их смерти. А что, если сказать это как догадку, как предположение, а не как знание? Где проходит грань дозволенного? Мысли переплетались, сжимались в комок. Голова начала гудеть.

Не понимаю. Не понимаю. Не понимаю. Ничерта не понимаю!!!

— С тобой всё в порядке? — тихий, почти ласковый голос Аяки вывел его из внутреннего хаоса.

Такэо весь покрылся холодным потом. Лицо его побледнело.

— Ты что, испугался того, что я сказал? — нервно рассмеялся Харуки. — Не парься, это я так, пошутил. Ну или хотел вас немного напугать.

Но по лицу Аяки было видно: ей действительно стало не по себе.

Такэо сглотнул, пытаясь выровнять дыхание.

— Да нет, просто, знаете… жарко сегодня. Может, зайдём и купим мороженое? — сказал он, указывая на магазин напротив дороги.

— Я не против! — сразу откликнулась Аяка, подняв руку.

— Ну и я, — кивнул Харуки.

Они перешли дорогу и вошли внутрь. Продавец поприветствовал их, они ответили тем же. Каждый выбрал себе мороженое: Харуки — ванильное, простое, но надёжное; Аяка — шоколадное, густое и терпкое; Такэо — необычный микс банана и клубники. У кассы Такэо заметил высокого мужчину, бродившего по залу. Сначала он решил, что это покупатель, но вскоре понял — это уборщик. Мужчина был крепко сложен, с выразительными чертами лица и почти безупречной осанкой. Однако Такэо не придал этому значения и отвернулся.

Выйдя из магазина, они вновь заняли прежние места, теперь с мороженым в руках.

— Тебе, серьёзно, нравится такое? — спросил Харуки, глядя на странный вкус Такэо.

— Конечно, — ответил тот с лёгкой улыбкой. — Мне всегда нравилось пробовать новое и необычное.

— А, ну да, — сухо отозвался Харуки и продолжил есть.

Время шло. Они молча доедали мороженое, изредка обмениваясь взглядами и украдкой посматривая на дорогу, ожидая кого-то, кто должен был приехать.

— Эй, это же ты, Аяка! — раздался вдруг мужской голос слева.

Все трое повернулись. К ним быстро приближался парень с бледной кожей, высоким ростом и светлыми волосами. Он махал рукой, улыбаясь.

И тогда Такэо тихо, почти шёпотом произнёс:

— Это он…

Глава 12. Ситуация, в которой я был раньше.

Часть 0

К ним подбежал парень, размахивая рукой. Аяка и Харуки смотрели на него как на незнакомца, но Такэо — как на угрозу. В позапрошлой петле он уже сталкивался с ним у ворот школы, и тогда этот человек сразу ему не понравился. Взгляд — настороженный, жест — странный, будто скрывающий что-то большее.

Но обвинять без доказательств Такэо не мог. Ни прямых, ни косвенных. Просто сказать «он убийца» — было бы безумием. И всё же отпускать его без внимания он тоже не собирался.

Через несколько секунд Аяка вдруг заговорила:

— О, это же ты, Токихиро, — неожиданно произнесла она.

Харуки и Такэо переглянулись, не скрывая удивления.

— А-ага, — ответил парень с лёгкой улыбкой. — Рад, что ты меня не забыла.

Харуки окинул его недоумённым взглядом. Кто он вообще? Откуда знает Аяку?

— Похоже, ты его не вспомнил, да, Хару? — сказала Аяка. — А вы и вовсе не знакомы, — обратилась она уже к Такэо.

Такэо коротко взглянул на Токихиро и кивнул.

— Тогда я вас представлю. Может, Харуки тоже вспомнит. Это Токихиро. Он раньше учился с нами, где-то до начала средней школы, потом переехал. Ещё наши родители хорошо общаются — даже вместе работают. Вот так.

— Приятно познакомиться. Я Такэо, друг Аяки и Харуки с давних времён, — произнёс он, протягивая руку.

Токихиро задержал взгляд на протянутой ладони, будто что-то обдумывая, и, наконец, ответил тем же жестом.

Кожа сухая, ладони мягкие. В этих руках нет силы. И взгляд спокойный. Пожалуй, такой человек вряд ли способен на убийство. Да и физически ему бы не хватило мощи, — рассудил Такэо, отпуская руку.

И всё же до конца он не мог довериться этому человеку.

— А вы чего тут стоите? — спросил Токихиро. — У тебя, кстати, мороженое тает.

— Ох! И вправду! — всполошилась Аяка и поспешно проглотила половину рожка. — Зу-убы! Холо-олодно! — пролепетала она с полным ртом.

— Так, Хару, ты меня совсем не помнишь? — спросил Токихиро.

— Неа, — коротко ответил Харуки.

— Обидно, знаешь ли… Мы ведь когда-то были хорошими друзьями.

Харуки посмотрел на него с двойным недоумением, настороженностью и любопытством.

— Ладно, может, потом вспомнишь, — сдался Токихиро. — Ну так, кого вы ждёте?

— На самом деле, мы ждали здесь встречи с мамой, — откровенно ответила Аяка. Такэо ощутил как в груди что-то сжалось. — Она сказала, что должна подъехать на чёрной машине. Но её всё ещё нет, хотя прошло уже немало времени.

— Понятно, — задумчиво произнёс Токихиро. — Но, насколько я знаю, тётя сейчас в Италии. Отец говорил, что они с дядей работают там.

— А? — Аяка подняла глаза, поражённо глядя на него.

— Да. Абсолютно точно. Она не могла приехать сюда физически.

— Но… но она же сама мне написала, — дрожащим голосом сказала Аяка, доставая телефон. — Сейчас покажу.

Харуки и Такэо молча наблюдали за её действиями. Каждый думал о своём, но в одном их мысли сходились — всё это выглядело слишком странно.

— Э?.. Его нет… — голос Аяки сорвался. — Сообщения нет! — В нём звучали и шок, и страх. — Но я видела! Оно было! Я уверена!

— Аяка, ты в этом точно уверена? — спокойно спросил Харуки. — Ты ведь даже мне не показывала сообщение от матери. Просто сказала, что она написала.

— Я уверена! Ты думаешь, я могла бы лгать о таком?

— Кто знает.

Такого ответа Аяка никак не ожидала от собственного брата.

— Не говори так, — тихо парировала она.

— Просто ты слишком зацикливаешься на них. Мы и без них неплохо живём.

— Так, давайте не будем ссориться, — вмешался Такэо, стараясь разрядить атмосферу. — Кто знает, куда делось сообщение. Но я тебе верю, Аяка. Я ведь видел, как ты во время урока что-то писала в телефоне. Это на тебя не похоже — ты бы никогда не отвлеклась на подобное без причины. Так что давайте успокоимся.

— Да, ты прав… Прости, Харуки.

Харуки лишь коротко кивнул, не произнося ни слова.

На этой ноте разногласия подошли к концу. Не сказать, что это была настоящая ссора, скорее — мелкая перепалка между братом и сестрой. Такое, пожалуй, нередко случается между родственниками, особенно между теми, кто слишком хорошо знает друг друга.

— Я хотел бы кое о чем тебя спросить, Токихиро, так? — неожиданно спросил Такэо, переводя взгляд с Аяки на него.

— Да, — кивнул тот. — О чем же?

— Говоришь, что знаешь Аяку и Харуки еще с детства?

— Так и есть, сама Аяка так сказала. Так что…

— Тогда почему вы до этого момента не разговаривали?

— Ну знаешь, думал, что она могла меня забыть, всё-таки давно не виделись и всё такое. А ещё я социофоб и вообще не могу зайти к другим в класс, — ответил Токихиро. — Прошла лишь неделя, как я перевёлся сюда. Так что спешить было некуда.

— Ясно…

Такэо не знал, верить его истории или нет. Всё звучало довольно обыденно. Да и не видно было, чтобы он нервничал, говоря всё это.

— Хотел бы узнать ещё кое-что… — начал было Такэо, но его перебил Токихиро.

— Чувак, это выглядит как допрос, знаешь ли.

Тут Такэо осёкся. И впрямь, слишком много вопросов он уже задал — перед Аякой и Харуки это, наверное, выглядит странно.

— Ладно, прости, просто стало интересно.

Токихиро лишь кивнул.

После их беседы над ними медленно сгущался вечер — густой, тревожный, словно и сам мир прислушивался к их разговору, пытаясь понять, что именно пошло не так.

Теперь предстояло решить, что делать дальше. По прошествии времени стало очевидно: никто не пришёл, никто не приехал, и, возможно, это было гиблое дело — просто стоять и ждать.

Такэо знал, что будет дальше. По крайней мере, он уже прикидывал, что их ожидает. Кроме него, никто не мог догадаться, что им всем, возможно, суждено погибнуть. Это знание тяготило, разъедало сознание, но он не мог выдать правду. Приходилось держать язык за зубами и действовать самому.

Правда, его нынешняя цель уже давно перестала быть спасением Аяки и Харуки. Она растворилась в прошлом, уступив место иной, куда более мрачной. Теперь его цель — убить. Заставить убийцу страдать. Так, чтобы тот прочувствовал всю ту агонию, через которую прошёл он сам за эти бесконечные дни — дни, ставшие адом во плоти. Он поплатится за то, что выбрал именно их в качестве жертв, и покается во всех своих грехах.

— Кстати, где вы купили это мороженое? — спросил Токихиро, словно между делом.

— В магазинчике напротив, — ответила Аяка.

— Все вы?

Аяка просто коротко кивнула.

Токихиро задумчиво приподнял бровь, не добавив ни слова.

— А что? — уточнила она.

— А, да так… просто вкусное мороженое, — неожиданно сказал он, будто смущённо улыбнувшись.

— Думаю, да, хотя от других не отличается, — произнесла Аяка, лениво покрутив в руках палочку от эскимо.

Разговор поддерживала лишь она, наверное, потому что единственная хоть как-то его знала. По словам самого Харуки, он Токихиро вовсе не помнил. А Такэо его вообще не знал — разве что по личному, не самому приятному, опыту. В целом общение держалось на Аяке.

Если вдуматься, Такэо сам исказил будущее, нарушил ход событий, чтобы отвлечь внимание Харуки на что-то другое. Так и родилась идея с мороженым. Возможно, это хоть немного изменит исход. А возможно — нет. Сам Такэо не мог знать, насколько его вмешательство повлияло на будущее: он знал только финал, а не весь сценарий. Середину — тот самый момент, где их похищают — он не знал.

— Так, может, нам стоит прогуляться? — предложил Токихиро, внезапно оживившись. — Всё равно, похоже, никто не придёт.

— Прогуляться? — переспросила Аяка.

— Да. Если никто не против. Всё же мы давно не виделись. Было бы неплохо просто прогуляться, вспомнить старые времена. Что скажете? — Он перевёл взгляд на Такэо. — О, ты тоже идёшь с нами. Друг Аяки и Харуки, значит, и мой друг. Верно ведь, Такэо?

Такэо слегка кивнул, не отводя взгляда.

— Тогда, может, как в старые добрые, отправимся куда-то… в заброшку?

— Я ещё не согласился никуда идти, — съязвил Харуки, скрестив руки. — Не хочу я никуда идти. Так что давайте без меня. Мы что, дети, чтобы по заброшкам шастать?

— А я смотрю, ты у нас стал весь такой взрослый, да, Хару? — усмехнулся Токихиро. — А ведь раньше сам первым предлагал в такие места сходить. И самым первым выбегал оттуда, визжа, как мальчишка.

— Откуда ты…

— Откуда знаю? — перебил он. — Хоть ты и не помнишь, но я всегда был рядом с тобой в детстве. Всё-таки, мы почти всё детство дружили.

Слова Токихиро были правдой. Харуки действительно любил бродить по опасным местам: старым домам, подвалам, стройкам. Но при этом пугался до дрожи, и стоило хоть чему-то зашуршать — он первым рвался на выход. Только лица Токихиро он совсем не помнил: ни черт, ни выражения, только пустоту. А вот Аяку почему-то помнил.

Но времена проходят, и интересы меняются.

— Сейчас меня такие вещи не забавляют, — холодно произнёс Харуки. — Лучше пойду домой и поиграю в приставку.

— Ох да, ты же у нас всё ещё геймер и хики, — ухмыльнулся Токихиро. — Но чтобы переубедить тебя, у меня есть одно… очень интересное предложение. Лимитированное издание четвёртого тома «Валькирий». Я помню, как ты его хотел, но не смог достать. А вот у меня он есть. Так что идём на прогулку, и он твой.

Бровь Харуки дёрнулась. Сначала он пытался сопротивляться, но после нескольких настойчивых уговоров всё же сдался.

Аяка и Такэо, слушая их диалог, не понимали ни слова. Ни контекста, ни смысла, словно разговор шёл на языке, им неведомом.

— Аяка, а ты согласна? — обернулся Токихиро.

— Наверное, да. Всё равно нечего делать. Раз мама не пришла, лучше забыть обо всём этом и просто отвлечься.

— Хорошо. А ты, Такэо?

Очередь дошла и до него. Всё то время, пока Токихиро уговаривал Харуки, Такэо не сводил с него взгляда. Он пытался понять, кто же он на самом деле. Почему так настойчиво зовёт их на прогулку? Это был план, ловушка, тщательно продуманный умысел? Или просто ностальгия, попытка воссоздать иллюзию детской дружбы?

Такэо не мог сказать наверняка. Раньше ни Аяка, ни Харуки не упоминали о каком-то старом друге из начальной школы. Никогда. Это заставляло задуматься: действительно ли они доверяют ему, Такэо, как настоящему другу?

Он вспомнил, как Аяка без малейших сомнений рассказала всё Токихиро, в то время как ему самому пришлось буквально выбивать каждую крупицу информации. Возможно, это просто совпадение. Возможно, причина кроется в старой семейной дружбе, ведь их родители тоже были знакомы.

И всё же… секунда сомнения осталась. Где-то в глубине души Такэо чувствовал — что-то не так.

— Ну что, идёшь? — переспросил он, слегка улыбнувшись, словно подталкивая разговор в привычную колею.

— А, ну если все согласились, то не могу отказаться, — ответил Такэо, отпуская короткий, сдержанный вздох.

— Хорошо, тогда пошлёмся? Я знаю заброшку неподалёку отсюда.

И в ту же секунду в мыслях Такэо всплыл момент — тот самый образ, когда он впервые увидел место преступления. Это было здание, внешне неотличимое от заброшки: обшарпанные фасады, треснувшие окна, запах сырости и ржавчины, сквозящие тёмные проёмы — всё это отпечаталось в его памяти столь глубоко, что казалось вырезанным на дне сознания. Вид был настолько отчётлив, что стереть его было невозможно; он тлел в голове, как гарь в углях.

Если Токихиро приведёт их именно к этому дому, вероятность того, что он — убийца, возрастёт не менее чем до семидесяти процентов.

Если это так, я… непременно его убью, — решительно подумал Такэо, и решение это прозвучало в его душе как окончательный приговор.

Часть 1

Шли они недолго — минут пятнадцать от силы, — и вскоре вышли на какую-то улицу, непривычно пустую. В её конце стоял дом, точнее, что-то похожее на склад. Территория была обнесена высокой стеной, а вход — наглухо закрыт. Забор нельзя было назвать ветхим, но и новым он не выглядел: время оставило на нём следы своего равнодушия.

Это совсем не то место, где произошло убийство в прошлый раз, — подумал Такэо, мельком взглянув на Токихиро.

Теперь он и вовсе не знал, что думать о нём: подозревать его снова или отбросить все мысли. Что-то странное происходило. Сценарий словно свернул с привычного русла и пошёл по совершенно другому пути — такому, какого раньше не было. Такэо не мог понять, к добру ли это… или к худу.

— И как мы туда попадём? — спросил Харуки, с явным беспокойством оглядываясь по сторонам. — Везде ограда, и нам не влетит за то, что мы сюда проберёмся?

— Боишься, что ли? — с игривой ухмылкой произнёс Токихиро. — Попасть будет легко, как и выбраться, если что.

— Ты так уверенно говоришь, будто был здесь уже до нас, — заметил Такэо.

— Да, ты прав, я был здесь. Но далеко внутрь не заходил. Там жутковато, — признался Токихиро, — так что с вашей компанией это будет куда легче. Да и… я кое-что потерял, когда впервые сюда пришёл.

— Понятно. И всё же покажешь нам путь внутрь?

— Ах да, конечно. Пройдёмте за мной, все, — скомандовал он, поворачиваясь к ним и уверенно ведя вперёд.

Они обошли строение, но никаких заметных отверстий или проломов в стенах не обнаружили. Как оказалось, пробираться внутрь они будут не через дыру, а с помощью самодельной конструкции, которую Токихиро соорудил ещё до прихода остальных. Это были несколько коробок и деревянных досок, найденных среди залежей мусора и ржавого хлама. Конструкция выглядела ненадёжной, почти шаткой, но Токихиро уверил всех, что она выдержит каждого.

Чтобы доказать это, он первым перебрался через стену. Вторым полез Харуки, третьим — Такэо. После этого Такэо подал руку Аяке, помогая ей взобраться.

Когда все оказались по ту сторону ограды, они продолжили путь — теперь уже вглубь территории, к зданию. Оно оказалось двухэтажным, довольно массивным, и от него веяло какой-то глухой, вязкой тишиной. На втором этаже виднелись балконы, но почти все были заколочены: выйти к ним, казалось, было невозможно.

Главная дверь не поддавалась усилиям, словно кто-то или что-то надёжно запечатало её изнутри. Такэо посмотрел на Токихиро и сразу понял по выражению его лица: тот знает, как попасть внутрь.

И тут Такэо кое-что вспомнил.

— Пока мы тут ходили, — сказал он, — я заметил окно на первом этаже. Кажется, через него можно проникнуть внутрь.

— Да, так и есть, — оживился Токихиро. — Именно через это окно мы и попадём. У тебя зоркий глаз.

— Спасибо.

Один за другим они начали забираться внутрь через разбитое окно. Но уже оказавшись внутри, Такэо не удержался от мысли: почему окно разбито? И только ли его одного беспокоит этот вопрос?

— А вам не кажется, что разбитое окно… это странно? — наконец произнёс он.

— Да, я тоже об этом подумал, — поддержал Харуки.

Токихиро посмотрел на них и, слегка улыбнувшись, ответил:

— Вы боитесь, что здесь кто-то есть, из-за этого окна? — он выдержал короткую паузу, но ответа не последовало. — Ладно. На самом деле, как мне кажется, это окно разбило не человек.

— Тогда кто?

— Природа. Недавно, дня четыре назад, был сильный шторм с молниями. Думаю, именно молния разбила стекло.

— Ты в этом так уверен?

— Почти. Посмотрите: песок, который лежит по всей территории, кое-где спёкся и превратился в стекловидную массу от резкого повышения температуры. Это значит, что молния ударила где-то рядом, и именно её разряд разбил окно.

— Понятно…

— Так что бояться нечего, — бодро заявил Токихиро, будто нарочно добавив энтузиазма в свой голос.

Верить ему или нет — сказать точно нельзя, но история выглядит правдоподобной: такое сложно придумать на ходу.

Тем временем улицы стремительно темнели, и с каждой минутой мрак всё глубже просачивался внутрь здания, заставляя страх медленно, но верно проникать под кожу.

— Кстати, ты говорил, что что-то потерял тут, — вспомнила Аяка.

— Ах, да-да-да… Тут я потерял брелок от ключей. Правда, не помню, где именно, — ответил Токихиро, почесав затылок.

— А как он выглядел?

— Ну, знаешь, такой котик. Маленький, милый. Я купил его для своего брата.

— А, да, точно, у тебя ведь есть брат-близнец. Как он сейчас?

— В больнице. У него слабый иммунитет, он часто туда попадает.

— Да… передавай, чтобы поскорее выздоравливал.

— Ага, спасибо.

Они продолжали бродить по коридорам заброшенного здания. Всё здесь напоминало запутанный лабиринт: множество дверей, переходов, тупиков. Пока они обследовали только первый этаж, но, чтобы подняться на второй, нужно было найти лестницу, а её всё не было видно.

Атмосфера внутри была гнетущей, вязкой, пропитанной затхлостью и холодом. Ребята включили фонарики на телефонах, и их тусклый свет пробивал тьму, будто живые искры среди бездонного мрака. Без света они рисковали заблудиться окончательно, поэтому именно он стал их единственным компасом в этой темноте.

Они заглядывали во все комнаты, что попадались им на пути. В каждой царил хаос: перевёрнутая мебель, разбросанные вещи, разбитые бутылки, давным-давно покрытые толстым слоем пыли. Всё здесь казалось окаменевшим во времени.

— Если честно, жутко здесь… — призналась Аяка, нервно оглядываясь. — Может, уже по домам?

— Ты что, — возразил Токихиро, — мы только начали осматривать это место. Нас ещё ждёт второй этаж.

— В-второй этаж?.. — испуганно переспросила она.

Все, кроме Аяки, выглядели спокойно, словно страх обошёл их стороной. Особенно выделялся Такэо — внешне невозмутимый, но внутри напряжённый до предела, готовый к любому повороту. Он ждал момента, когда Токихиро нападёт на них… или когда из тьмы появится нечто куда более страшное.

В каждой комнате Такэо осматривал углы, прислушивался к любому шороху. На случай опасности он был готов схватить первый попавшийся предмет — камень, обломок мебели, что угодно — и защищаться.

— Может, всё же домой-й-й, ребята!.. — почти умоляюще произнесла Аяка, её голос дрогнул.

Трое парней переглянулись. После короткой паузы Харуки тяжело вздохнул.

— Ладно… Пойдём домой. Похоже, тут ничего особенного и нет.

— Да, согласен, — кивнул Такэо.

Харуки развернулся первым, и вся группа направилась к выходу. Токихиро, знавший дорогу чуть лучше остальных, шёл впереди.

— А, Токихиро, — окликнула его Аяка, — ты так и не нашёл свой брелок?

— К сожалению, нет, — ответил он с лёгкой грустью.

— Вот жалость.

— И не говори.

В этот момент Такэо вдруг осознал, что они живы. Всё обошлось. Никто не напал, ничего не случилось. Они просто идут домой. Но в его сознании поднялась тяжёлая, вязкая мысль: был ли смысл во всём этом? Мог ли он остановить их раньше, ещё до того, как они пришли сюда? Но как бы он объяснил, не упомянув о смерти, не говоря о петле? Лгать он не умел. Он и сейчас не мог придумать убедительной причины, почему они должны были остаться у магазина.

И теперь, когда всё, казалось, закончилось, он вдруг осознал: сколько мучений, боли и бесконечно тяжёлых дней он пережил — и ради чего? Ради того, чтобы всё снова пошло по кругу? Он так и не отомстил убийце Аяки и Харуки. Так в чём же мораль этой бесконечной петли, в чём её смысл? Просто игра неведомого существа, решившего поиздеваться над ним? Что это было?

Ответов он не находил. По крайней мере — пока.

Радоваться ещё рано… Надо выбраться отсюда, — подумал Такэо, идя следом за остальными, чувствуя, как тревога всё ещё тихо шевелится где-то в глубине груди.

Неожиданно Аяка остановилась.

— Эй, что такое? — спросил Харуки, насторожённо прищурившись.

Аяка не ответила. В одно мгновение все насторожились, словно воздух вокруг внезапно сгустился. Они звали её по имени, но девушка стояла, застыв, как истукан.

И вдруг — тихий стон. Затем бессвязное, лихорадочное бормотание. Она зашептала обрывки фраз: «Я слышу звуки… они рядом…» — а потом заговорила о каких-то силуэтах, кружащих поблизости.

Паника стремительно распространилась среди всех. Особенно Харуки.

— Эй! Что с тобой? Приди в себя! — воскликнул он, хватая её за плечи, а затем, не выдержав, обнял и попытался удержать.

Все оцепенели, даже Токихиро. На его лице застыла такая паника, что её невозможно было описать словами.

Пока Аяка продолжала бессвязно бормотать, Харуки закричал:

— Быстрее, позвоните в скорую! — его голос дрожал.

Неясно, к кому именно он обратился, но оба — Такэо и Токихиро — среагировали мгновенно.

Однако, заметив, как Токихиро уже набирает номер, Такэо неожиданно осёкся. Он говорил быстро, сбивчиво: сообщал, что с девушкой произошло нечто странное, называл адрес улицы и расположение заброшенного здания — данные, которые знал только он.

— Всё, они должны уже выехать, — сказал Токихиро, тяжело дыша.

Они кинулись к выходу почти бегом, когда вдруг за спиной раздался странный звук, будто шорох или глухой удар. Они обернулись — и оцепенели. Харуки лежал на полу, а рядом с ним безвольно опустилась Аяка.

Такэо и Токихиро кинулись к ним. Харуки был в таком же странном состоянии, как и Аяка: глаза открыты, взгляд расфокусирован, губы шепчут нечто непонятное. Теперь их было двое.

— Ты бери Харуки, я возьму Аяку, — скомандовал Такэо.

Токихиро лишь молча кивнул.

Взвалив на спины своих товарищей, они двинулись к выходу. Каждый шаг давался с усилием: тела на плечах тянули вниз, дыхание сбивалось, пол скрипел под ногами.

— Эй, ты помнишь, где выход? — прохрипел Такэо.

— Да… почти добрались… — отозвался Токихиро, поворачивая за угол. Такэо следовал за ним, чувствуя, как сердце стучит в ушах.

Через несколько минут они добрались до места, откуда вошли. Но...

— Что ты застыл? Давай, выходим! — раздражённо сказал Такэо.

Токихиро стоял, словно вкопанный.

— Его нет...

— Чего? — нахмурился Такэо.

— Выход замуровали.

— Что, мать твою?.. — Такэо не мог поверить своим ушам.

Он аккуратно опустил Аяку на пол, достал телефон и осветил стену.

— К-как это?..

На месте проёма, через который они пришли, теперь стояла ровная кирпичная кладка.

— Как это возможно?.. — прошептал Такэо.

Он многое видел, но чтобы дыру замуровали, пока они были внутри, это было невообразимо.

— И что теперь? — выдохнул он.

Токихиро молчал. Стоял неподвижно, будто разум его отключился.

Чёрт, думай! — мелькнуло в голове Такэо. — Как выбраться?

— А что насчёт других окон? — вслух сказал он.

Вспоминая, Такэо понял: все окна первого этажа были наглухо закрыты — одни замурованы кирпичом, другие перекрыты железными прутьями. Только этот проход оставался свободным. План с окнами отпадал.

Если весь первый этаж закрыт... остаётся второй...

Он попытался визуализировать здание до мельчайших деталей: каждое окно на втором этаже, каждую линию, которую видел совсем недавно. Такэо вспомнил: на втором этаже были балконы. Большинство заколочены, но два, кажется, оставались открытыми. И находились они...

Северо-запад... почти над нами. Только чуть правее.

Он мгновенно просчитал: путь есть. Но с этим появилось сразу несколько проблем.

Во-первых — как попасть на второй этаж? За всё время, пока они бродили по этим коридорам, лестницы им так и не встретилось. Возможно, упустили из-за темноты.

Во-вторых — кто их замуровал? Если это кто-то снаружи, значит, они в ловушке. Если внутри — тем более. И в обоих случаях всё складывалось катастрофически.

И в-третьих — что происходит с Харуки и Аякой? Живы ли они? Похоже, на них подействовало что-то, сильный психотроп, яд, или нечто иное. Но если петля не обновилась, значит, они всё ещё живы.

Такэо глубоко вдохнул. Время для размышлений заканчивалось.

— Эй! — он резко повернулся к Токихиро. — Нам нужно на второй этаж. Там есть открытый балкон, через него выберемся.

Но Токихиро будто перестал быть самим собой. Взгляд отсутствующий, губы побелели. Может, страх, а может чувство вины.

Такэо не выдержал. Подошёл и со всей силы ударил его по лицу.

— Очнись! Если не начнём действовать — сдохнем здесь! Я не смогу тащить двоих один. Нам нужно рассчитывать на друг друга!

После удара Токихиро наконец моргнул, будто возвращаясь из забытья.

— Да... прости. Просто... я задумался. Пошли, — произнёс он глухо, но уже с решимостью.

Они вновь подняли безжизненные тела своих друзей и, пошатываясь, направились вглубь тёмных коридоров, чтобы искать лестницу, которой, казалось, не существовало вовсе.

Часть 2

Взяв обоих, они рванули вперёд, сами не зная куда. Хаос и паника обрушились на них, словно лавина, захлестнув сознание и оставив после себя лишь тяжёлое дыхание и гул крови в ушах. Такэо, несмотря на внутреннюю бурю, отчаянно пытался рассуждать хладнокровно и сохранять ясность рассудка. Он перебирал в уме разные варианты, выстраивал вероятные сценарии, пытаясь мыслить как убийца. Но выходило у него это из рук вон плохо. Паника, поселившаяся в глубине сознания, мешала собрать разум воедино; сколько бы раз он ни переживал подобное, ужас всегда находил дорогу обратно.

Любая, даже самая незначительная ошибка казалось смертью. Но думает ли так Токихиро? Такэо не знал. С самого начала он не испытывал к нему доверия: что-то настораживало, раздражало на интуитивном уровне. Однако логика говорила об обратном: убийца не он. Токихиро всё время находился рядом с группой, а значит, физически не мог замуровать стену. Следовательно, где-то поблизости скрывается кто-то чужой, что, возможно, сейчас бродит по лабиринту коридоров, выискивая их шаги, дыхание, любой звук.

Такэо думал: вот он — выход из этого дерьма. Но в тот же миг снова чувствовал, что стоит на краю обрыва, готового обрушиться, стоит лишь на миг замешкаться или сдаться. Проиграй он ещё раз, пришлось бы начинать всё сначала: заново завоёвывать доверие Аяки, заново играть роль. Но разве изменится результат? Те же лица, тот же страх, тот же бег по бесконечным кругам. Пока он не узнает, кто убийца, и не остановит его, кошмар будет длиться бесконечно, замкнутой петлёй судьбы.

Да, он мог бы обратиться в полицию. Но как? Такэо не знал, где и когда убийца нанесёт следующий удар. И это было странно. После обновления петли всё всегда оставалось на своих местах: ситуации, события, даже диалоги. Изменения происходили лишь тогда, когда вмешивался он сам. Но убийца был исключением. Как помнил Такэо, первое убийство случилось в многоэтажном здании — тогда всё было иным: планировка, улица, даже цвет неба. А сейчас всё изменилось.

Выходит, убийца следит за ними. Он не просто следует за ходом петли — он подстраивается под неё. Приходя сюда, он идёт вслед за ними. Но почему место преступления изменилось? Почему сама структура мира дала сбой? Этого Такэо не понимал.

Они продолжали идти по коридорам, именно идти, а не бежать. Бег порождал шум, а шум привлекал внимание. Кроме того, бег отнимал слишком много сил. Поэтому решение было одно: двигаться быстрым, но размеренным шагом, экономя дыхание и энергию.

Эти коридоры казались безликими, будто нарисованными по единому шаблону. Ходя по ним, у любого развивался бы топографический кретинизм — архитектура здания была столь сложна и противоестественно запутана, что ориентиры терялись мгновенно.

— Вроде как они успокоились, — сказал Токихиро, осторожно прислушиваясь к тишине.

— Вроде, — тихо ответил Такэо, — но лучше не терять бдительность.

Токихиро кивнул, напряжённо сжав губы, будто проглатывая неуверенность.

Выйдя в длинный, будто бесконечный коридор, испещрённый рядами одинаковых дверей, они начали осторожно продвигаться вперёд, минуя одну дверь за другой. Тишина давила на виски, пока внезапно пространство не пронзил громкий резкий удар.

Звук был настолько мощным, что отозвался в груди, заставив обоих вздрогнуть. Токихиро и Такэо обернулись — но в темноте за их спинами не было ничего, кроме зыбких теней и гулкого эха. Лучи фонариков, прорезая мрак, выхватывали лишь пыль и серые стены.

Такэо вдруг замер. Его взгляд остановился на лице Токихиро, и тот успел только нахмуриться:

— Эй, зачем ты светишь фонариком прямо мне в л… — начал он, но не успел договорить, как Такэо резко дёрнул его за руку.

Инерция едва не свалила Токихиро с ног — он споткнулся, но удержал равновесие.

— Эй, что ты!..

— Беги!!! — крикнул Такэо, снова схватив его и рванув вперёд.

Токихиро не понимал, что происходит, пока мимо него не пронеслось нечто массивное — с гулким свистящим звуком — и с сокрушительной силой не вонзилось в стену прямо перед ним. Деревянная дверь дрогнула, и, посветив фонариком, он увидел: в неё вонзился топор.

Сердце громыхнуло, будто пытаясь пробить грудную клетку. Не сговариваясь, они кинулись бежать, сворачивая налево. Ни один из них не рискнул войти в ближайшие комнаты — слишком велик был шанс нарваться на тупик. Они бежали, пока дыхание не начало срываться на хрипы, пока мышцы не налились свинцом.

Наконец, достигнув какого-то ответвления, они остановились, едва удерживаясь на ногах.

— Что это было? — выдохнул Токихиро, пытаясь отдышаться. Затем он посмотрел на его руку. — Ты взял топор?! Зачем?!

— Да, это лучшее что я придумал на ходу.

Такэо взглянул на него. Его лицо было бледным, но глаза оставались удивительно спокойными или, скорее, сосредоточенными.

— Тебя чуть не зарубили топором.

— Ч-что?.. — голос Токихиро дрогнул.

— Когда я посветил на тебя, — тихо произнёс Такэо, — за твоей спиной стояла фигура. В руках у неё был топор. Ещё мгновение, и он бы вонзился тебе или Харуки в череп.

Токихиро ошеломлённо отступил на шаг.

— О чём ты говоришь?.. Ты шутишь? Кто-то хотел меня убить?!

— До тебя не доходит? — раздражённо бросил Такэо. — Сейчас не время для игр. Нам нужно выбираться отсюда, пока нас не настиг этот безумец.

— Ты его знаешь? — почти выкрикнул Токихиро.

— Нет.

— Тогда почему ты так спокоен?! — голос Токихиро дрожал, словно у человека, балансирующего между страхом и истерикой. — Для тебя нормально, что кто-то только что пытался меня убить?!

Такэо опустил взгляд. Ответить сразу он не смог.

— Я не спокоен, — произнёс он наконец. — Просто паника не поможет. Она только делает нас уязвимыми.

Токихиро молчал, взгляд его метался между стенами, будто он ожидал, что убийца появится из темноты в любую секунду. Его состояние было на грани срыва, и Такэо прекрасно это понимал.

— Нам лучше не стоять на месте, — наконец сказал Такэо.

Токихиро кивнул, не произнося ни слова, и пошёл за ним — туда, где начинался новый, ещё более тёмный участок коридора.

Шаги их эхом отдавались в пустоте, и каждый из них думал об одном и том же: кто сейчас бродит по этим залам и сколько времени осталось, прежде чем тьма снова ударит.

Часть 3

Дальнейшие события не радовали. Найдя долгожданную лестницу на второй этаж, они поднялись по ней — шаг за шагом, по грани между шаткой надеждой и новым страхом. Была ли это радость или предчувствие новой беды, они не знали. Радоваться было попросту нечему.

Потому что Харуки стало ещё хуже, чем секунду назад. У него началась лихорадка: высокая температура, обжигающая кожу, и одышка, будто после изнурительного бега. Это насторожило их, но они не знали, что делать. Выхода по-прежнему не было, а вероятность того, что убийца настигнет их, росла с каждой секундой.

Паника продолжала нарастать в геометрической прогрессии, стягивая горло, превращая дыхание в рваные, болезненные вздохи.

Такэо всё думал, как бы не столкнуться с этим монстром под маской человека. И стоило ему лишь допустить подобную мысль, как перед ними внезапно возникла фигура человека ростом не менее ста восьмидесяти сантиметров. Его тело — тяжёлое, массивное, словно у профессионального бодибилдера — демонстрировало превосходное физическое развитие.

Токихиро замер, так же как и Такэо. Но убийца перед ними не стал ждать и сразу начал своё нападение. Правда, Такэо застыл вовсе не из-за страха, а из-за внезапного осознания чего-то важного, почти невероятного. В голове закрутилась мысль, способная в дальнейшем перевернуть всё. И эта мысль…

Это не он…

Тогда-то он и осознал: убийца вовсе не один. Их как минимум двое. Как он помнил, психопат из позапрошлой петли не был таким крупным, у него не было столь широких плеч, такого роста, и…

Посмотрев на ноги убийцы, Такэо заметил, что обуви на нём нет. Он шёл босиком — именно поэтому его шаги не раздавались эхом по зданию.

Все эти факты повергли его в шок. Понимание этой истины прояснило детали, которые ранее казались абсурдом, невозможностью.

Но почему? Почему за ними следуют двое убийц, двое маньяков? Что они совершили, что так яростно добиваются их гибели? Такэо не мог понять. Однако времени на размышления больше не оставалось. Пока он пытался сложить всё в голове, Токихиро…

Его унёс убийца.

Токихиро кричал, отчаянно сопротивлялся, но всё было бесполезно. Силы были неравны. А Такэо, инстинктивно пытаясь спастись, не подумал о нём — по сути, просто оставил его. Это был не осознанный выбор, а рефлекс — внезапный, животный, — и он даже не заметил, как Токихиро исчез в глубине коридоров.

Но зачем убийца потащил его?

Много вопросов, и ноль ответов.

Всё это время Такэо оставался хладнокровным. Он ничего не предпринимал, поскольку понимал: эту петлю уже не спасти. Всё, что он мог, — запоминать важные детали: расположение лестницы, окно, ведущее наружу. Поэтому после того, как Токихиро увели вместе с Харуки, он не стал искать их. Главное, что он остался жив. А значит, он всё исправит.

Я остановлю это.

На его спине всё ещё лежала Аяка, будто погружённая в тихий, почти мёртвенный сон. Такэо так и не смог понять, почему она и Харуки подверглись такому воздействию. И можно ли избежать этого в следующей петле? Главное — выяснить, что стало причиной столь резкой реакции. Но узнать это так же сложно, как выйти из самой петли.

Тут Такэо вдруг вспомнил, что Токихиро звонил в скорую помощь. Прошло уже гораздо больше времени, чем нужно бригаде, чтобы куда-то добраться. И возник тревожный вопрос: действительно ли он звонил скорой?

— Нет… думать об этом… нет смысла подозревать Токихиро.

И это была правда. В этом действительно не было смысла, ведь он сам стал жертвой убийцы.

Такэо светил фонариком, освещая путь, и вдруг относительно чистый пол окрасился в багровый оттенок. Густая, вязкая жидкость растекалась дальше, уходя в комнату слева от него. Ледяной озноб сковал его тело — оно почуяло опасность.

Но ноги всё равно шагали по этому кровавому следу. Шаг за шагом, метр за метром, пока он не подошёл к полуоткрытой двери.

Внезапно перед глазами вспыхнул кадр из прошлого — резкое чувство дежавю, вывернувшее все внутренности в тугой узел. Эти воспоминания были самыми страшными, самыми чудовищными в его жизни. Едва коснувшись двери, он сглотнул и медленно открыл её. Страшный скрип старых петель лишь сгущал и без того удушливую атмосферу. Такэо ожидал худшего, потому что понимал: именно оно и будет.

Луч фонарика выхватил из темноты контуры комнаты, и сперва он не заметил настоящей сущности этого места: помешал коктейль запахов. Но среди всего этого один аромат пробился особенно резко — вонь крови вперемешку с чем-то ещё более отвратительным.

Топор со звоном выпал из его руки. Прижав ладонь к губам, он невольно вскрикнул. Голос, тело, подкосившиеся ноги — всё дрожало, но он устоял. Израненная, будто расколотая на осколки психика всё же выдержала очередной удар ужаса.

Голые, расчленённые останки лежали на полу. Всё вокруг заливала кровь, и он понимал: здесь лежит не одно тело. И даже знал, кому они принадлежали.

— Прости… простите меня, — тихо произнёс он, закрывая дверь.

Он отошёл от комнаты, оставив всё как есть. Пытался забыть — не выходило. Убеждал себя, будто ещё можно вернуть прошлое и исправить содеянное, но эта мысль звучала как пустая мантра, лишённая силы. Тяжесть произошедшего не просто давила — она разъедала Такэо изнутри, ломала волю и ставила на колени перед необъятной, почти космической силой, противостоять которой он не мог.

Внутри царил хаос, словно части сознания говорили на разных языках. Психика превратилась в лабиринт, где каждый шаг обнажал новую трещину и глухую боль. Всё казалось слишком сложным и запутанным. Хотелось свернуться калачиком и спрятаться, словно зверь, спасающийся от хищника. Назвать происходящее, определить его природу, признать боль — невыносимая мука. Он не мог принять, что этот ужас скрыт в нём самом, а не снаружи.

Почему, — думал он, — я не могу просто признаться, что устал? Позволить себе слабость, заснуть и бросить всё? Почему бессилие кажется чем-то постыдным — тем, на что у меня нет права?

Сколько раз он возвращался к этой мысли — и сколько раз в последний момент отгонял её, заставляя себя идти дальше. Возможно, подобные сомнения были бессмысленны, но именно они раскрывали сущность Такэо — теневую сторону души, которая, как ни странно, удерживала его на краю. Внутренний голос не давал сломаться окончательно. Он оставался последней нитью между отчаянием и действием, угасающей надеждой и борьбой за жизнь.

Чувство долга превратилось в рефлекс — механический автоматизм, действие без раздумий. Оно давало лишь слепое ощущение необходимости, будто он винтик, обязанный крутиться, иначе всё рухнет. Но собственное «я» — более жестокое, тёмное — требовало иного: оно корчилось в груди, призывая отомстить убийце. Не ради справедливости — ради отчаянного крика, ради боли, рвущейся наружу.

Такэо с пугающей ясностью осознавал: он слаб, неумён, далеко не стратег. Убийца превосходил его во всём, и лишь петля времени — аномалия, нарушающая законы причинности — помогала хоть как-то сражаться. Порой Такэо ловил себя на мысли: а не сама ли петля истощает его? Не превращает ли в собственную тень, обречённую проигрывать бесконечно?

Он хотел, чтобы его пожалели. Мечтал, чтобы кто-то обнял, положил ладонь на затылок и сказал: «С тебя хватит». Позволить себе быть слабым, маленьким, сломленным, просто живым — недостижимая роскошь. Раз этого не дано, значит, не стоит и просить.

И, наконец, — конец.

Такэо перелез через открытое окно. На улице царила непроглядная тьма, словно сама ночь склонилась над миром. Лишь лунный свет освещал путь — холодный, молчаливый, безразличный.

Правда, всё же он проиграл.

Аяка умерла.

Такэо не понимал как, но её сердце больше не билось. Она мертва, а значит, петля запустится заново. Он опять потерял друзей.

Глава 13. Думай

Часть 0

Открыв глаза, он понял, что снова находится в своей комнате. Один, с мерзкой тяжестью на сердце. Впрочем, последние «дни» каждое его утро начиналось именно так. Убежать от этого — невозможно.

Он снова проиграл и потерял друзей на очередном витке. Сделать с этим ничего не удалось — как и всегда. Зато у него появилась зацепка, которая может помочь, хотя полной уверенности нет. Удалось выяснить главное: убийц двое. Или, как минимум, псих действует не один. Раньше казалось, что в прошлых петлях они всегда были разными, но это ничем не подтверждено. Скорее всего, их действительно только двое — слишком кардинальны между ними различия.

Тогда, ситуация становится сложнее, запутаннее. И Такэо не понимает, почему Аяку и Харуки преследуют эти убийцы. Это странно, что такого они могли сделать, чтобы за ними гонялись. Это крутилось у него в голове.

Теперь нужно подумать, как выбраться из этой ситуации. Сколько попыток позади, а вытащить Аяку и Харуки живыми — сложнейшая задача. Словно проклятие заставляет их умирать снова и снова.

Едва он задумался об этом, как вспомнил: Аяка умерла вне здания. Что именно её убило? Яд, наркотики или нечто куда более опасное? Но как отрава вообще попала в организм? Если предположить, что токсин был в завтраке, то это яд замедленного действия? Нет, вряд ли. Дома отравиться — невозможно. Значит, где-то на улице? Но что она могла есть вне дома?

Такэо перебрал в памяти все прошлые петли. Аяка всегда питалась только тем, что готовила сама. Кроме…

— Мороженое? Но как такое возможно?..

Мысль была абсурдной.

— Но, я ведь также его ел, только вот со мной все было нормально.

Такэо не понимал. В голове крутились моменты с прошлой петли, но ответов он так и не мог получить.

Дальнейшие мысли только всё путали, и нечто вроде магического и сюрреалистического быть не может…

Хотя, если задуматься, моя способность перемещаться во времени — это ведь такая же сюрреалистичная способность, выходящая за рамки нормы? Тогда, проклятие? Такое и впрямь возможно?

Такэо не знал наверняка: он не понимал природы своей способности перемещаться во времени. Дар, проклятие или нечто запретное — возможно всё.

Поняв, что ломать голову бессмысленно, он перешел к более важной и выполнимой задаче. Его цель — спасти друзей. На этот раз план окончательный: он заставит убийц пасть перед ним.

Часть 1

Выйдя из дома, он направился вперёд, по дороге ведущая в школу. Все было так, как и всегда. И утро раздумываний, привело его к дальнейшим планам действий.

Его план — повторить действия из прошлой петли, но на этот раз заманить их в ловушку. Дорогу к заброшке он запомнил. Он вышел раньше обычного: пропустит пару уроков, но всё же попадёт в школу. Перед выходом он также написал Аяке, что опоздает из-за боли в животе. Она не ответила сразу, так что оставалось лишь надеяться, что она прочитает сообщение.

Уроки начнутся только через пол часа, так что времени еще навалом. Было бы это в его воле, он бы проснулся за три часа до первого урока, но он всегда просыпался в одно и тоже время. Этого ему не изменить, как бы он не старался.

Дорога до школы занимает около десяти минут, но от неё до заброшки нужно пройти ещё несколько кварталов. На это уйдёт добрых двадцать минут, так что до первого звонка останется минут десять. За это время ничего не успеть — дай бог хотя бы попасть в здание. Так что он опоздает как минимум на один урок.

Он больше не боялся встретить преступника в школе: вчерашний громила — явно не подросток. Да и Токихиро оказался не убийцей, а очередной его жертвой. Теперь он немного жалел о своих сомнениях, хотя парень и впрямь выглядел крайне подозрительно.

Проходя мимо школы, он мельком взглянул на её окна. Внезапно перед глазами вспыхнуло кошмарное воспоминание — сцена, где взрывается голова Аяки. К горлу подступила тошнота, но он сдержался. Оглядевшись, он не заметил ничего подозрительного.

Скорее всего, тогда просто разыгралось воображение, — усмехнулся он про себя.

Миновав школу, он пошел дальше.

Вскоре он добрался до места. До первого урока оставалось десять минут, так что действовать нужно побыстрее — чем скорее он вернётся в класс, тем лучше.

Обойдя здание, он увидел ту самую конструкцию, которую якобы сделал сам Токихиро когда-то, но неизвестно когда.

Значит, он был здесь ещё до меня? Вчера? Я даже не спросил его — совсем об этом не подумал.

С помощью самодельной конструкции он перелез через стену и попал на территорию заброшки. Там ничего не изменилось: всё оставалось точно таким же, как и тогда. Или нет? Он решил проверить, есть ли следы каких-то перемен. Первым делом осмотрел то самое сломанное окно, через которое они пробирались в прошлый раз. Оно всё ещё было разбито.

— Песок и впрямь превратился в стекло, — сказал он, осмотрев землю. — Значит, тот не соврал на этот счёт.

Он осмотрел здание со всех сторон и попытался открыть главную дверь, но она не поддавалась. Однако кое-что изменилось: балкон на втором этаже был закрыт — даже тот проем, через которую он выбрался в прошлый раз. Кто мог закрыть её до их прихода? Сам Токихиро? Но когда бы он успел? А может, и вовсе не он?

Пока он размышлял над этим, со стороны, откуда сам пришёл, донёсся странный звук. Выглянув из-за угла, он увидел, как кто-то перелезает через забор, и мгновенная паника захлестнула его.

Строенный, длинные мужчина стоял около стенки и с кем-то разговаривал по телефону. То, что он говорил не было слышно, хотя если присмотреться то можно понять, что он даже не говорит, а лишь кивает. В одной руке телефон, в другой сумка.

Сопоставив всё — случай из прошлой петли и силуэт убийцы, — он узнал телосложение человека, стоящего перед ним. Теперь он видел его лицо, избавившееся от покрова тайны. Высокий мужчина, под метр девяносто. Раньше, в темноте, разглядеть его не удавалось, но сейчас всё стало отчётливо видно: чёрные волосы, падающие на глаза, чёрный свитер и широкие чёрные брюки. Под этой одеждой наверняка скрывается мускулистое тело.

Поговорив с человеком или с кем-то еще, он сбросил трубку и просто пошел вперед, а точнее — прямо в его сторону. Такэо на миг растерялся, но сбежать сейчас он не мог. И раз убийца не знает, что он здесь, он может все это закончить сейчас.

Убить… — Промелькнуло у него в голове.

Его рука бессознательно потянулась к сумке на спине.

Если сейчас напасть, не будет ли это ошибкой? Лучше убить его внутри здания. — Решил тот и быстро залез внутрь через разбитое стекло.

Такэо и подумать не мог, что убийца явится сам. Его цель — заманить врага в ловушку и одолеть его, несмотря на разницу в комплекции. Но для этого требовалось оружие. Из дома он взял кухонный нож, предварительно обернув его фольгой и убрав в сумку. Из-за школьных проверок пронести его на уроки было нельзя, поэтому он решил заранее спрятать клинок в заброшке. Тогда ночью, приведя сюда остальных, он смог бы завести убийцу к засаде и расправиться с ним.

Но если есть шанс прикончить его сейчас, он этим воспользуется.

Вспоминая всё, через что он прошёл в прошлом круге — извилистые пути и мрачные тайны, — он словно видел, как тьма отступает перед дневным светом.

Значит, всё это время мы ходили по кругу? И как я не заметил? — спросил он себя и, быстро отыскав лестницу, поднялся на второй этаж.

На этот раз найти лестницу на второй этаж не составило труда, хоть он и сам не понимал почему. Наверное, сказывались хорошее освещение и мышечная память — он мог запомнить дорогу чисто машинально.

Он двигался бесшумно, чтобы убийца его не услышал. Затаившись в комнате, он стал ждать. Но перед этим разделся практически догола — оставил только трусы. Если придётся убивать, крови будет много: запачкав одежду, в школу уже не прийти. Посмотреть на часы он не мог, так как сидел в тесноте и любой шум выдал бы его убийце. Оставалось замереть и ждать шагов.

Как он помнит, на этот раз у убийцы есть обувь, так что он должен услышать, как он ходит.

Какова вероятность, что убийца нагрянет именно сюда? Или хотя бы пройдет мимо этой комнаты? Такэо задумывался об этом. Его расчет строился лишь на догадке, но всё же логичной. В прошлой петле окна были открыты, а сейчас — закрыты. Что заставило их отвориться? Если убийца уже бывал здесь до прихода компании, логично предположить: именно он их и распахнул. Поэтому Такэо и затаился в комнате рядом с одним из таких окон.

Перед тем как затаиться, он убрал рюкзак туда же, где оставил одежду, предварительно достав из него самое главное — кухонный нож.

Он сжимал его в руке, готовясь напасть в любой момент.

Поразмыслив об этом, он понял: ему совсем не страшно убивать. Руки не дрожали, не возникало и внутреннего сопротивления — было попросту наплевать. Возможно, дело в том, что он уже лишал кого-то жизни и видал всякое, поэтому разум перестал остро реагировать на само понятие «смерть». Да и чья это смерть? Смерть убийцы.

Он уничтожит его во благо — ради остальных и ради себя самого. Чтобы наконец спать и просыпаться спокойно. Чтобы его друзья остались живы. Это всё, чего он хотел.

Его окрепшая воля больше не позволяла страшиться чужой гибели, трепетать перед лицом смерти или убегать поджав хвост.

Возможно, за эти петли он изменился окончательно — перестал быть тем, кем был прежде. И друзья больше не разглядят в нём человека, с которым когда-то сблизились. Это заставляло усомниться в собственной человечности, угасающей с каждым шагом. Думать о гибели человека как о чём-то в порядке вещей, воспринимать убийство так, будто оно ничего не стоит...

Но мог ли он не измениться, пережив этот кошмар? Нет. Чтобы выжить самому и спасти остальных, ему пришлось отбросить ту часть себя, что делала его человеком.

Внезапно размышления прервали тихие шаги — монотонные, отдававшиеся лёгким эхом по коридору. При этом убийца что-то напевал на ходу, так что его приближение легко угадывалось. Стало очевидно: вот-вот он доберётся до этой комнаты. Заглянет внутрь — конец; пройдёт мимо — и в таком положении всё равно конец.

Насколько бы он ни был накачанным, он не сможет устоять против ножа.

Мгновение. Звуки стихли, пение оборвалось, шаги смолкли. Он замер прямо перед дверью в комнату Такэо. От внезапной тишины у Такэо перехватило дыхание.

— Странный запах… — неожиданно произнес голос за дверью.

Запах?!!!

Такэо не мог понять о чем это он.

Неужели от меня? — В мыслях он начал опасаться, что его могут спалить, и тогда ему не убежать. Его ждет неминуемая смерть от лап этого убийцы.

Этого он совсем не хотел.

Но что делать?

Убийца — словно зверь, учуявший добычу за милю. Рука, державшая нож, мелко подрагивала. Ему хотелось выскочить и покончить со всем немедленно, не оттягивая этот момент. Он боялся, что другого шанса не представится, что всё сорвётся, он не успеет вовремя и просто упустит свой шанс. Это было всё равно что лишиться жизни.

Он услышал, как скрипнула дверь. Шаг, другой... Незваный гость ходил по комнате, хотя сам Такэо ничего не видел: обзор загораживали вещи, служившие укрытием. Но каждый звук шагов он улавливал предельно чётко.

В голове сложилась картина происходящего: мысленно он попытался представить, где находится маньяк. Но что-то не сходилось. Шаги, хоть и казавшиеся громкими в звенящей тишине, доносились из другого места. Такэо понял: убийца зашёл вовсе не в его комнату, а в соседнюю. Страх и самовнушение сыграли с ним злую шутку. Чуть ослабив пальцы на рукояти ножа, он выбрался из укрытия, чтобы подстеречь убийцу на выходе.

Он тоже разулся, чтобы передвигаться абсолютно бесшумно. Он пытался сохранять хладнокровие хищника, готового самого превратить преследователя в добычу — и уничтожить его на его же территории.

Вот только открыть дверь требовалось абсолютно бесшумно, и это, пожалуй, оказалось сложнее всего. Главное — успеть до того, как убийца выйдет из комнаты. Никакого расчёта или плана не было — только слепая удача. И на сей раз она повернулась к нему лицом.

Бесшумно отворив дверь, он проскользнул в коридор, перед дверью комнаты, где сейчас шарил убийца, и затаился в ожидании. Как только тот покажется на пороге, он нападёт — настолько быстро и неожиданно, насколько это вообще возможно.

Он делал это на эмоциях, возможно, лучшим решением было бы дождаться, когда он пройдет комнату, в которой он раньше сидел, но также нельзя убрать тот факт, что убийца мог зайти в эту комнату. Тогда он не знал бы, как и что делать.

Из комнаты всё ещё доносились шаги и глухой шум. А затем всё смолкло.

Закончив свой обыск внутри этой комнаты, он начал выходить.

Сердце Такэо замерло, мышцы напряглись до предела. Он был готов сорваться с места, едва отворится дверь. Стоит силуэту показаться в проёме — и он сделает это.

Вот он — момент икс, когда на кону всё. Сначала он заметил руку, показавшуюся из проёма, а дальше всё как в тумане. Движениями управляли не разум, а эмоции и клокотавший внутри гнев. Наружу вырвался психоз, и теперь он диктовал правила в этой ситуации.

Он не слышал себя, он не слышал пространства снаружи; всё, что он мог делать, — это двигать телом, резать, кромсать, отнимать жизнь.

Придя в себя, он понял: всё кончено. Перед ним лежало тело, изуродованное множеством ножевых ранений. Лицо было практически неузнаваемым; кровь залила всё вокруг, включая самого Такэо. Его руки, его лицо — всё было в крови. И всё это сделал он. Глядя на себя, он осознал, что испытывает странное удовлетворение. Он не помнил, как это произошло, и не смог остановиться после первого же удара ножа о плоть. На его лице застыла гримаса улыбки, от которой кровь стынет в жилах.

— Я… я сделал это… — сказал он себе. — Но… чем я пожертвовал ради этого? И конец ли это?

Чтобы покончить с убийцей, он сам стал им.

Из глаз хлынули слёзы, но он не мог понять почему. Радость? Печаль? Горе? Или всё вместе?

Нож с глухим стуком упал на пол, а следом на колени опустился Такэо. Закрыв лицо руками, он чувствовал, как эмоции достигли апогея, а вместе с ними пришло горькое принятие ситуации.

Глава 14. Вопиющая слабость.

Часть 0

Придя в себя после нескольких минут безудержных рыданий, он наконец собрался с силами, чтобы выйти. Но прежде чем покинуть место, ему нужно было сделать ещё несколько дел.

Во-первых — одеться.

Во-вторых — осмотреть рюкзак, который он притащил с собой. Возможно, именно там скрывались подсказки, способные пролить свет на происходящее.

Рациональность постепенно возвращалась к нему, проникая в сознание будто холодный клинок, но руки всё ещё дрожали. В сердце осталась зияющая пустота — странное и глубокое чувство, природу которого он не мог понять. Игнорировать его было невозможно, но ситуация требовала его подавить.

Подавив очередной всплеск эмоций, он взял себя в руки, вернув хотя бы минимальную устойчивость.

Первым делом он решил обыскать тело, всё ещё распростёртое у его ног. Алая лужа уже густела, покрываясь тёмной коркой.

Нужно было уничтожить все следы случившегося. Нож он решил забрать с собой, предварительно тщательно протерев лезвие. Одежды на Такэо не было, зато чужой крови на коже — в избытке. Отсутствие воды и ветоши осложняло дело.

В рюкзаке есть тетради. Бумага впитывает влагу, должна подойти, — рассудил Такэо.

Он направился к сумке, стараясь лавировать между багровыми потёками, но ступни всё равно окрасились кровью. Достав тетради, он принялся вырывать страницы и методично стирать с себя следы борьбы. Приятного было мало: жёсткая бумага царапала кожу, размазывая запекающуюся кровь, но выбора не было. Даже не будь у него тетради, пришлось бы надевать форму прямо на окровавленное тело, пытаясь скрыть пятна тканью.

Кое-как удалив основные загрязнения — хотя полностью очистить кожу «всухую» было невозможно — он наконец надел школьную форму. На это ушло пять листов бумаги.

— Нельзя оставлять улики, — констатировал он, собирая использованные, пропитанные бурым бумажные комки в рюкзак. — Позже сожгу их.

Прежде чем обыскивать карманы поверженного противника, нужно было позаботиться об отпечатках пальцев. Перчаток при себе не было, поэтому, немного подумав, Такэо нашёл замену — собственные носки.

Натянув ткань на кисти рук, он тщательно обшарил одежду мертвеца. Результат был неутешительным: карманы оказались пусты. Хотя нет — кое-что всё же нашлось. Телефон. Тот самый, по которому он говорил всего несколько минут назад.

Проверив телефон, он увидел, что экран заблокирован паролем: взломать его сейчас не получится. Но забрал его всё равно — вещь была слишком важной, чтобы оставить её здесь.

Внимание привлёк лишь странный браслет на запястье, который не сразу бросался в глаза, так как напоминал дешёвую имитацию или детскую игрушку. Впрочем, возможно, таковой он и являлся. На браслете болтался брелок, который убийца, повинуясь инстинкту, сжал в своей ладони.

— Походу кто-то дорогой подарил его, — произнёс он тихо, почти лениво, будто констатируя незначительный факт.

И всё же, несмотря на обстоятельства, несмотря на собственные слова, он не испытывал ни капли жалости.

— Неужто я с концами потерял себя? — спросил он вслух, как будто пытался услышать собственный голос, чтобы понять, осталась ли в нём хоть тень сочувствия. — Ну и ладно. Это мне никак не помешает.

Его хладнокровие было феноменальным, почти патологическим — будто это был не он, кто несколько минут назад стоял на коленях и рыдал перед трупом, разрываясь между ужасом и отчаянием.

В этот момент он вспомнил разговор Аяки и Тоихиро и задумался, связано ли происходящее с услышанным. На всякий случай он взял с собой брелок, но сам браслет решил не забирать.

Далее, после тщательного осмотра тела, ему предстояло открыть большой рюкзак, который принёс с собой убийца. Он попытался поднять его, и лишь приложив обе руки и всю доступную физическую силу, смог слегка оторвать его от пола.

— Там что, камни? — пробормотал он.

Не зная, что именно внутри, он аккуратно расстегнул рюкзак, и его взгляд буквально застыл в шоке. Внутри рюкзака…

— Расчленённое тело?! — от ужаса и абсолютной внезапности он отскочил назад, словно обжёгся.

Весь кошмар заключался в том, что это было не просто разрубленное на фрагменты тело — в нём не было ни капли крови. Казалось, кровь выкачали полностью, будто тело чудовищным образом обескровили. Кожа стала мертвенно-белой, почти фарфоровой, неестественной. Это были не человеческие останки, а жуткое подобие манекена.

— Что за… — выдохнул он, не закончив мысль.

Такэо не мог понять, зачем убийце понадобилось это, какова была его цель. Труп без крови — это не укладывалось в голове, нарушало привычную логику.

Шокированный, он закрыл рюкзак и оставил его на месте. Прятать такие улики он не умел — да и пытаться не было смысла.

— Надо уходить, — решил он и бросил последний взгляд на тело.

Выйдя из здания, он закопал нож за его территорией. Там, где его не должны найти.

Часть 1

Такэо планировал пропустить лишь один урок, но, вопреки расчетам, умудрился опоздать сразу на два. Естественно, стоило ему появиться в классе, как Аяка тут же учинила допрос: почему его отсутствие затянулось дольше обещанного?

Ответ последовал незамедлительно:

— Ну, просчитался. С кем не бывает? Думал, успею ко второму, но возникли непредвиденные обстоятельства, — в этих словах крылась толика истины, ведь всё действительно пошло не по плану.

Аяка, поверив объяснению, лишь заметила, что уже начала волноваться. От этого признания Такэо стало тепло на душе — приятно осознавать, что кто-то искренне переживает за его судьбу.

— От тебя исходит странный запах, — неожиданно произнесла она.

— Запах? Я ничего не чувствую.

— Скорее, это запах железа… или чего-то подобного.

— Странно.

Такэо приложил немалые усилия, чтобы не выдать себя, — на его лице застыла маска невозмутимости.

— Я ничего не ощущаю, так что всё в норме, — бросил он и направился к своей парте.

Аяка вздохнула и тоже заняла своё место: вот-вот должен был прозвенеть звонок.

Дальнейшие занятия потекли в своей привычной, серой обыденности. Учебная рутина оставалась неизменной, как и во всех предыдущих временных петлях; этот раз не стал исключением.

В перерыве между уроками Такэо вновь убедил Аяку позволить ему присутствовать на «семейной встрече». Однако прежде он настоял на проверке её телефона, желая лично удостовериться в наличии того самого сообщения от матери.

Поначалу Аяка не понимала цели этой проверки и упорствовала до последнего. Но напор Такэо был столь велик, что в итоге она капитулировала и протянула ему смартфон.

К его изумлению, сообщение от матери действительно существовало — этот факт окончательно сбил Такэо с толку. В прошлой итерации петли Аяка тоже утверждала, что получила весточку, но тогда переписка необъяснимо исчезла из памяти устройства. Сейчас же, видя перед собой неопровержимое доказательство, он был вынужден отбросить мысль о том, что подруга всё выдумала.

Теперь перед ним встал иной вопрос: как и почему сообщение исчезало раньше?

Может, мать Аяки сама удалила его? Передумала встречаться? Но тогда логичнее было бы предупредить или вовсе не стирать переписку, а просто отменить встречу. Удаление лишь усложняет картину. Впрочем, этот вариант нельзя сбрасывать со счетов. В этой ситуации слишком много неизвестных. Я не знаю, какова на самом деле их мать. В моей голове она — загадка, которую я пытаюсь разгадать. А может, это вовсе не мать Аяки и Хару? Посторонний? Взлом? Или убийца каким-то образом ввёл её в заблуждение? Не понимаю.

Мысли Такэо метались в хаотичном вихре, в сознании мелькали десятки сценариев, но ни один не был достаточно убедительным. Догадки и теории не принесут плодов, спасти его могут лишь факты.

Изучая переписку, он подметил важную деталь: чат был совершенно новым. В истории сохранилось лишь последнее сообщение матери и ответы Аяки. Заметив это, Такэо потребовал объяснений. Аяка ответила, что мать часто меняет номера и телефоны, не объясняя причин, из-за чего ей приходится постоянно писать с новых контактов.

Это обстоятельство вновь усложняло ситуацию. Мать Аяки и Харуки представлялась личностью невероятно эксцентричной, чьи мотивы оставались для Такэо непостижимыми. Её поступки выходили за рамки поведения обычного родителя. Впрочем, не ему судить, учитывая, что его собственный отец также был где-то далеко.

Оставшееся учебное время прошло без происшествий. Уроки, наконец, подошли к концу. Теперь предстояла та часть дня, где, возможно, наступит развязка.

Часть 2

После уроков троица привычно направилась в магазинчик «Сукикияки». По пути Такэо, Аяка и Харуки непринужденно болтали о школьных делах, шутили и обсуждали всякие мелочи.

Именно в этот момент Такэо поймал себя на мысли, что впервые за долгое время может позволить себе ни о чём не думать — эта краткая, почти священная минута внутренней свободы, вырванная у привычной тревоги. Однако внутреннее напряжение не отпускало, словно фоновый шум размывая удовольствие от мгновения. Ирония заключалась в том, что он всегда размышлял об этом именно в такие редкие моменты — вместо того чтобы просто прожить их.

Дойдя до магазина, они остановились у входа и стали ждать. Такэо знал: никто не придёт. Это знание было почти ощутимым, тяжёлым. Но сказать вслух он не решился — слишком многое в последнее время перестало подчиняться логике. Кто знает, на что ещё способна реальность.

Спустя некоторое время разговор возобновился, и Харуки, сам того не замечая, начал нагнетать жуть — намёками, странными гипотезами, полушутливыми, но тревожными репликами. Атмосфера ощутимо напряглась.

— Может, зайдём в магазинчик напротив? — предложил он наконец, словно почувствовав, что перегнул.

И именно тогда Такэо вспомнил прошлую петлю.

— А… кстати, — как бы между прочим начал он, — Аяка, Харуки, а что вы сегодня ели? Именно вне дома.

Вопрос прозвучал неожиданно. Оба задумались.

— Да вроде ничего, — первой ответила Аяка. — В столовую я не заходила, в магазины тоже.

— Аналогично, — подтвердил Харуки, пожав плечами.

Значит, всё-таки не еда… — подумал Такэо. — Но тогда что?

В его сознании множились вопросы, наслаиваясь друг на друга и образуя замкнутый узел. Ответа не было. Возможно, эту загадку он не способен разгадать даже во временной петле.

Такэо нельзя было назвать гением, но и глупцом он не был. Он просто ещё не умел правильно распоряжаться своей способностью. Его путь строился не на теории, а на практике — методом проб и ошибок. Именно этот опыт и привёл его сюда. Без петли он не пережил бы даже первый акт. Его друзья погибли бы страшной, бессмысленной смертью в заброшенном здании.

В итоге они всё же зашли в магазин. Внутри было тихо. Они огляделись и начали выбирать мороженое.

— Хм, шоколадного нет, что ли? — спросила Аяка.

— И ванильного нет, — сказал Харуки. — Тогда не остаётся ничего, кроме как взять вот этот странный микс.

Дальше Такэо посмотрел на ассортимент мороженого.

Странно… — отметил он про себя. — В прошлый раз я не заметил, что здесь так мало вариантов.

— Ладно, тогда давайте все возьмём один вкус, — оптимистично сказала она.

Такэо кивнул.

Пока остальные расплачивались, Такэо ещё раз осмотрел магазин — и ощутил лёгкое, но настойчивое чувство несоответствия. Чего-то не хватало. Того, что в прошлый раз сразу привлекло его внимание.

Точно… уборщика нет. Но день не должен меняться — всё должно быть на своих местах.

— Простите, — обратился он к кассиру, — у вас здесь работает уборщик. Такой мужчина — высокий, крепкого телосложения.

— Да, — кивнул тот. — А что?

— Сегодня я его не вижу. И покупателей как-то мало.

— Уборщика действительно нет, — ответил кассир после короткой паузы. — Хотя сегодня его смена. Почему он не пришёл — не знаю. А людей мало потому, что утром перекрыли дорогу. Говорят, на проезжую часть упало дерево. Кто-то даже пострадал.

— Понятно, спасибо, — сказал Такэо.

Он оплатил мороженое, коротко махнул кассиру рукой и вышел наружу.

— О чём ты так увлечённо с ним разговаривал? — спросила Аяка.

— Ты знала, что дорогу сюда перекрыли из-за упавшего дерева? — ответил Такэо, выходя на улицу.

— А, то самое большое дерево? — удивилась она. — Нет, не слышала. Вот почему сегодня здесь так мало машин.

— Даже слишком мало, — подключился Харуки, оглядывая пустынную улицу. — Или, точнее, их почти нет. Хотя… ладно, не суть важно.

На этом разговор оборвался. Он продолжил есть своё мороженое, будто ничего необычного не происходило.

Они перешли дорогу обратно, вернулись на прежнее место и снова стали ждать — неизвестно чего. Точнее, неизвестно для всех, кроме Такэо.

Только он подумал об этом, как раздался голос.

Явился, не запылился, — произнёс он про себя, глядя на парня, который шёл к ним, махая рукой.

Это был Токихиро — человек, которого Такэо так и не смог узнать до конца. В прошлой петле он погиб от руки убийцы, но теперь слишком многое не сходилось. Точнее, Такэо обнаружил новые улики, которые, возможно, способны были пролить свет на происходящее.

— Это же ты, Аяка, — произнёс Токихиро, как всегда.

Тон его был нарочито весёлым, почти беззаботным, и резко контрастировал с его внешним видом.

Такэо хотелось просто пропустить это приветствие. Он слишком хорошо знал, что последует дальше. Токихиро заведёт самый обыденный разговор с Аякой. Харуки поначалу отнесётся к нему настороженно — он не вспомнит, кто это вообще такой. Затем прозвучит странное предложение сходить в заброшенное здание. И именно там произойдёт смерть Аяки, Харуки и даже самого Токихиро.

Он не хотел торопить события, но всё происходящее давно превратилось для него в рутину. Тоскливую, выматывающую. От неё становилось скучно, а внутри — пусто. И это пугало.

Такэо не играл в видеоигры, но часто наблюдал, как это делает Харуки. И происходящее слишком напоминало игру. Персонаж умирает, и ты возрождаешься в точке сохранения. А дальше механически пропускаешь все диалоги, лишь бы быстрее добраться до места гибели. Но здесь так поступить было невозможно.

После того как Аяка поговорила с Токихиро, в разговор вступил Харуки, прямо заявив, что не помнит его. Аяка угрюмо вспыхнула, её задело, что он говорит так грубо о человеке, с которым когда-то делили одну палатку в больнице.

Было ли это правдой на самом деле, Такэо не знал.

Затем очередь дошла и до него самого.

— Привет, я Токи… — начал Токихиро.

— Ты знаешь, что это? — перебил его Такэо, показывая предмет, который держал в руке.

Лицо Токихиро изменилось. Впрочем, это было выражение человека не настороженного, а скорее искренне не понимающего.

— Ну… телефон? А что случилось?

— Он тебе знаком?

— Странные вопросы ты задаёшь человеку, которого впервые видишь, — заметил он, задумчиво коснувшись подбородка.

Не впервые, — мелькнуло у Такэо.

— Так знаком? — переспросил он, поднеся телефон ближе.

— Не мог бы ты не совать его мне прямо под нос? — спокойно сказал Токихиро. — Я и так всё прекрасно вижу. И могу сказать, что нет. Зачем мне вообще знать о чужом телефоне?

— Хм…

Такэо не заметил ни малейших отклонений — ни в мимике, ни в жестах, ни в интонациях. Всё выглядело безупречно естественно. Токихиро говорил чётко и уверенно, без пауз и оговорок.

Такэо не был мастером холодного чтения и не умел вскрывать людей по едва заметному движению брови или изменению дыхания. Но проверить всё равно стоило.

Впрочем, оставался ещё один предмет.

Правда, показывать его сейчас он не собирался.

— Прости за эти вопросы. Меня зовут Такэо, приятно познакомиться.

— Ага. А меня Токихиро. Взаимно. Кстати, а чего вы тут стоите?

— На самом деле мы ждём здесь встречу с мамой.

— Понятно… — протянул он. — Но тётя же сейчас в Италии. Отец вроде бы тоже там, по работе.

— А? — удивилась Аяка.

— Да. Абсолютно точно. Они физически не могли сюда добраться.

— Н-но сообщение ведь было! Сейчас покажу, — сказала она, поспешно доставая телефон.

Такэо судорожно ждал результата. Он знал — сообщение действительно существует.

— Вот, видите? Оно есть! — с радостью произнесла Аяка, показывая экран.

— И вправду… — задумчиво сказал Токихиро.

Такэо тоже был ошеломлён.

Будущее изменило свой ход.

Часть 3

— И что теперь будете делать? Продолжите ждать её? — спросил Токихиро.

— А что ещё делать? Может, опаздывает? — Аяка ответила первой.

Она и впрямь хотела увидеться с мамой. Это желание было почти навязчивым, она цеплялась за него, не замечая, как время утекает сквозь пальцы, а вечер сменяется глубокой ночью. Так что…

— Эй, может, сходим куда-нибудь? Думаю, нет смысла ждать её. Я уверен, что тётя не приедет, — Токихиро говорил неожиданно серьёзно, без обычной лёгкости, и именно это заставило Такэо насторожиться.

Поведение Токихиро изменилось. Он стал активнее, напористее… был ли он таким в прошлой петле? Почему он начал торопить события? Я не хочу его подозревать… ведь тогда он пал жертвой убийцы. Я видел его труп. Море крови. И не только его одного…

Связано ли это с сообщением или вообще с чем-то? Внутри Такэо один за другим поднимались вопросы — навязчивые, колючие, выбивающие из равновесия. Непонимание и туман в голове брали верх. Рациональное мышление рассыпалось, будто карточный домик. Злость, раздражение, глухой гнев — целая буря чувств — накрыли его в один миг.

Все эти одинаковые сценарии, повторяющиеся эпизоды, бесконечные смерти. Доверие к нему — как к тому, кто должен спасти друзей. Окровавленная дорожка смертей, ведущая лишь к внутренней пустоте и ни к чему большему. Эти мысли окончательно загородили рассудок, вытеснив самоконтроль и подтолкнув к импульсивному, эмоциональному действию.

— Задрало…

Аяка, Харуки и даже Токихиро одновременно посмотрели на него.

— Что ты говоришь?.. — переспросила Аяка.

Такэо стиснул челюсть до хруста.

— Я говорю, меня задрало всё это дерьмо. Эти загадки. Эти игры с убийцей, — он говорил почти шёпотом, но в этом шёпоте чувствовалась смертельная концентрация. — Я… я хочу убить его. И мне уже всё равно, кем я стану после этого. После всего этого. Ты! — Такэо резко поднял взгляд и ткнул пальцем прямо в Токихиро. — С самого начала ты мне не нравился. С самого начала что-то не сходилось. Старый друг? Я тебя не помню. Хоть и провёл с ними вместе все младшие классы. Кого ты пытаешься обмануть? По одному только взгляду Хару я вижу, что ты для них чужой. Что ты сделал с Аякой, что она так тебе доверяет?! — сорвался он на крик.

— П-подожди, Та…

— Закройся! — перебив Аяку, Такэо резким шагом направился к Токихиро.

На лице Токихиро всё ещё сохранялось спокойствие.

— Твоя спокойная рожа бесит. Твои слова как заученные реплики. Ты каждый раз недоговариваешь, будто знаешь, что будет дальше. Почему ты так спокоен? Я знаю… нет, хочу знать. Это ты?

Он с силой схватил Токихиро за шиворот, притянул к себе и, глядя ему прямо в глаза, произнёс:

— Если это так, то я убью тебя.

Слова Такэо были леденяще холодны. Тяжёлая, не оставляющая сомнений решимость читалась во всём его облике.

— Это что? — усмехнувшись, спросил Токихиро. — Какая-то игра? Или я чего-то не понимаю? Отпусти меня уже.

— Хватит! Просто хватит! — Такэо поднял руку, чтобы ударить его по лицу.

— Стой! Такэо! — руку Такэо перехватила Аяка. Почти плача, она выкрикнула его имя.

— Отойди, Аяка. Я убью его!

— Нет!

Такэо начал вырываться, пытаясь стряхнуть её. Аяка вцепилась мёртвой хваткой, словно от этого зависела чья-то жизнь. Харуки же ничего не делал. Возможно, он встал на сторону Такэо, зная, что Токихиро нельзя доверять. Но до конца он в этом уверен не был. Он знал себя — знал, что способен забыть человека, с которым долго не общался. И всё же Токихиро знал о нём больше, чем должен был.

— Зачем?! Что он тебе сделал?! — закричала Аяка. — Если ты тронешь его… я возненавижу тебя!

Услышав эти слова, Такэо замер.

Они были резкими, громкими, грубыми и настоящими. Их произнесла она — та самая, которую он пытался спасти десятки раз. Слова легли тяжёлым грузом, вязким, как смола, и обволокли сознание Такэо, лишая его сил сопротивляться.

— Вот так, Такэо… теперь просто отпусти его…

Все её нынешние слова… стали для него пустым местом. Акустическим фоном без смысла и содержания.

— Прости… — сказал он, и в глазах у него стояли слёзы.

Часть 4

За решёткой полицейского участка сидел Такэо: его руки были окровавлены по локоть. Металлические прутья холодно отделяли его от мира, а засохшая кровь на коже уже не ощущалась, тело словно онемело от отрешённости. Аяка и Харуки, дав показания, ушли, не дождавшись Такэо. Их шаги стихли в коридорах участка, будто подтверждая простую и беспощадную истину: ждать его не было смысла.

— Пацан-та, за день совершил аж целых два убийство. Молодой, но уже совершил грех, — сказал сотрудник полиции, лениво, почти буднично, будто зачитывал статистику.

Такэо никак не реагировал на его слова. Глаза его пустые, лишённые фокуса и отражения. Но что-то он всё же понял: не сразу, не осознанно, а где-то в глубине, на уровне оголённого инстинкта.

Два? Откуда они узнали про первое?

Тогда он понял: поймать его будет легко. Он засветился на всех уличных камерах — каждый шаг, каждое движение, каждая тень. Как он проник на территорию и как вышел оттуда — всё зафиксировала холодная оптика. Проверив место, они нашли труп. Само орудие убийства нашли около территори, не оставляя сомнений. На теле нашли и следы крови пострадавшего — совпадения, экспертизы, протоколы. Улики говорили против него, и он не мог отрицать, что это сделал он. Но поверить, что сядет за решётку, он не мог, и всё же...

Если они умрут, я выйду отсюда и начну всё заново… а значит, я убил невинного человека, — думал он, чувствуя, как рушится его логика под тяжестью морального парадокса.

— Эй, Такэо?.. — позвал его голос.

Он поднял свой угрюмый взгляд и увидел перед собой Харуки. Тот стоял слишком близко, слишком реально и одновременно так, будто не должен был здесь находиться.

— Снова ты? Зачем пришёл на этот раз?

— Так, ты уже знаешь, что я — это я.

Такэо промолчал. Его дыхание было неровным, словно каждое слово приходилось отвоёвывать у собственного сознания.

— Зачем ты убил его?

— А почему бы и нет? — ответил он после паузы. — Забавно… Я становлюсь тем, кем не хотел быть, и начинаю подводить тебя. Твои слова о том, что я стану вашим героем, лишь вымысел в моей голове, не так ли? Тот случай, когда я смог снова встать и выйти из комнаты, — просто случайность, сценарий, придуманный моей шизой. Я схожу с ума от всего этого.

Он сделал вдох, дрожащий и рваный.

— Меня отвергла даже Аяка, выбрав этого ублюдка. Хотя я сделал столько всего для неё. Я убивался ради неё, ради вас. Я убивал, жертвовал собой, убивал снова. Жертвовал собой снова. А она мне отвечает такое. Есть ли смысл во всём этом? Сгинуть в небытие — и пусть всё умрёт. Мне не победить в этой битве. Я глуп как человек. Поддавшись внутренним демонам, я убил человека. Я не смог оправдать ожидание даже собственной шизы, подавшись вопиющей слабости своих эмоций.

— Слабый ты. Это да. Но пойми. Что… — он подошёл ближе и что-то прошептал ему на ухо.

После слов, прошептанных на ухо, Харуки исчез, оставив его одного, в клетке собственного сознания. А после…

— Ха… ха-ха, ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха!!! — по помещению полицейского участка разнёсся свежий смех, режущий уши.

И когда подоспели сотрудники, они увидели, как Такэо лежит на земле, задыхаясь собственной пеной изо рта и одновременно смеясь над собой. Зловещим, унизительным смехом, в котором не осталось ни раскаяния, ни надежды.

Глава 15. Конец моральной боли.

Часть 0

Открыв глаза, он увидел размытый, дрожащий мир. Сознание не могло понять, что происходит и где он очнулся. Потолок был незнакомым, запахи — чужими, кровать — неудобной. Всё вокруг казалось плохо подогнанной декорацией, не тем, чем должно быть.

Руки казались вязкими, будто налитыми тяжёлым гелем; таким же было и всё тело. Чувства отступили на второй план, осталось лишь смутное, отрывочное ощущение пространства. Со временем восприятие начало проясняться. Осмотрев себя, он заметил рядом капельницу — прозрачная трубка уходила к вене. На пальце было закреплено что-то холодное, вероятно, медицинский датчик. Возле кровати стояло оборудование: мониторы, стойки, приборы с мигающими индикаторами. Что-то беспрерывно пищало, рядом кто-то говорил, но не он. Губы пересохли, как и весь рот, будто в нём не осталось ни капли влаги.

Его тянуло обратно в сон, в вязкую темноту беспамятства, но тревога брала верх. Возникло острое, почти животное желание встать и убежать, покинуть это чужое место. Оно не входило в его планы. Оно не должно было существовать в его маршруте. Пиликанье продолжалось, к нему примешивались новые звуки: шаги, голоса, отдалённый гул снаружи.

Страх и паника медленно, но неумолимо окутывали его, стягивая сознание, как тугую петлю. В то же время ясность постепенно возвращалась, прорисовывая новые очертания мира, пространство становилось конкретнее и оттого пугающим.

— Больница?.. — выдохнул он вслух, скорее прошептав, чем действительно произнеся слово.

Сил говорить почти не осталось. Эти несколько звуков истощили его сильнее, чем он ожидал, будто он потратил последние резервы энергии.

В этот момент в палату вошла медсестра и заметно удивилась.

— Ох, вы наконец-то проснулись, — сказала она, подходя ближе к пациенту, внимательно вглядываясь в его лицо.

— Кто вы?.. — с трудом выдавил он.

— Я ваша медсестра. Сейчас я позову вашего лечащего врача, — спокойно ответила она и тут же развернулась, направившись к выходу.

— А… — он попытался спросить что-то действительно важное, что жгло изнутри и не давало покоя, но слова так и не сорвались с губ, она уже ушла.

И он снова остался один в палате.

Со своими мыслями.

С самим собой.

С тем, что принято называть внутренними демонами.

Часть 1

Прошёл день, как ему показалось. Он почувствовал себя заметно лучше и уже мог говорить свободно, не выдавливая из себя каждое слово.

Лёжа в своей палате, он тихо прислушивался к пению птиц, устроившихся прямо за окном. У самых покоев росло огромное дерево, его крона почти касалась стекла. Именно там и сидели птицы, выводя светлую, спокойную мелодию, словно мир за окном существовал отдельно от всего пережитого им ранее.

Вокруг было мирно и тихо. Слишком мирно. Он никак не мог понять: рай это или ад, реальность или иллюзия. Мысли только начали оформляться, как раздался стук, и дверь палаты открылась.

— Здравствуйте. Это вы? Такэо Фудзивара? — спросила молодая девушка, входя внутрь.

Такэо лишь посмотрел на неё и медленно кивнул.

— А, хорошо. Тогда я представлюсь. — Она взяла стул и села рядом с его койкой. — Меня зовут Элеанора Шмидт. Как вы, вероятно, уже поняли, я вовсе не японка. Я ваш психолог.

Такэо не сразу понял, зачем она пришла. Какова её цель, и почему вообще необходимо представляться ему именно сейчас. Он ничего не ответил, продолжая молча слушать.

— Итак. В последние дни, пока вы находились без сознания, лечащий врач отмечал у вас частые истерические эпизоды. В связи с этим меня и пригласили — для оценки и анализа вашего психического состояния. Вы готовы отвечать на мои вопросы?

— Это обязательно? — внезапно спросил он.

— Вы можете отказаться, — спокойно ответила она. — Но для более точного понимания вашего состояния я бы рекомендовала отвечать честно. Вопросы могут показаться странными, тяжёлыми, возможно — болезненными.

Такэо кивнул, но перед этим задал встречный вопрос:

— А… вы знаете, какое сегодня число? И день недели?

Элеанора удивилась столь неожиданному повороту.

— Сегодня у нас… — она назвала дату, но Такэо не обратил на неё никакого внимания. Следующее же слово заставило его сердце почти взорваться. — Воскресенье.

Он сглотнул.

— Эй… что с вами? Вы… вы плачете?

— Да… — тихо ответил он. — Это слёзы. Они такие настоящие и такие… тяжёлые…

Внутри него смешалось всё — горе, облегчение, страх, вина, слабая искра радости. Целый коктейль чувств, который невозможно было описать словами, даже если бы он очень захотел.

— Из-за чего вы плачете? — мягко спросила Элеанора.

— Не знаю… — честно ответил он. — Причин столько, что все сразу и не назовёшь.

— Вы плачете от горя, счастья, гнева, вины… смерти? Или убийства?

— Вы не поверите. Всё сразу.

— Понимаю.

Ему не хотелось лгать, изворачиваться, закрываться. Потому что сейчас… сейчас—

— Сейчас я могу расплакаться по-настоящему. От души.

— Хорошо. Тогда я зайду позже, когда вы сможете немного унять эмоции. В нынешнем состоянии вы вряд ли сможете продуктивно поговорить со мной.

— Нет, нет! — быстро сказал он, останавливая её. — Сейчас разговор — это единственное, что может меня спасти. Да и… — он слабо усмехнулся, — вы очень красиво выглядите. Я бы дал вам оценку выше восьми баллов.

— Что ж, спасибо за комплимент, — усмехнулась она в ответ. — Но у меня уже есть парень.

— Оу… какая жалость. Но как психолог, вы всё же должны со мной поговорить.

— В этом вы правы.

Она снова присела и внимательно посмотрела на него, готовясь слушать.

Такэо начал говорить. Он говорил обо всём, что накопилось за это время: о страхе, боли, усталости, пустоте. Но тему временных петель не затронул — слишком опасно. Он был уверен: нарушит негласный закон, и всё придётся начинать сначала.

А этого он уже не выдержит.

— У вас есть друзья, мисс Шмидт? — неожиданно спросил Такэо.

— Как ни странно, да. Думаю, у меня даже есть лучшая подруга, которой я могла бы доверять.

— Это прекрасно, когда есть кто-то настолько близкий.

— А у вас, мистер Фудзивара?

Такэо на секунду замолчал, глядя в окно.

— Знаете, — начал он, — думаю, я пожертвовал ради них всем, и даже ими самими, чтобы их спасти. В итоге, как мне кажется, у меня и вправду были настоящие друзья.

— В каком смысле были?

— В том, что… — он задумался.

— Мистер Фудзивара?

— Я предал их доверие.

— Это только вы так считаете, или они тоже?

— Не знаю, — честно ответил он. — Если бы ваш близкий друг оказался в беде, что бы вы сделали?

— Помогла бы, несомненно.

— Даже если они не просили помощи?

— Думаю, да, — немного помедлив, ответила она.

— Тогда я сделал всё, что смог, — он повернул голову к ней и неожиданно произнёс: — Стал для них героем.

Сама она не особо поняла, о чем говорит её пациент. Но не стала допрашивать, ведь пока он пребывает в состоянии тяжёлой депрессии. Так что она решила пока оставить его со своими мыслями и прийти попозже, снова попытавшись ему помочь.

— Хорошо, я зайду к вам чуть позже, увидимся, мистер Такэо Фудзивара.

— Я буду рад видеть вас в любое время, — сопроводил он свои слова улыбкой.

Он выдохнул и просто лёг.

Сейчас, когда всё закончилось, его моральная стена держалась лишь на остатках силы духа, которую он чудом сохранил. Но и она была не вечной — скоро рухнет. Свобода тоже не станет для него постоянной: полиция не закроет глаза на двойное убийство, и после выписки из больницы он, скорее всего, отправится за решётку. Так он думал. Но его признали психически нестабильным, поэтому вместо тюрьмы его ждёт психбольница.

До этого момента он хотел успеть сделать кое-что важное.

Аяка, Харуки… простите, что подвёл вас…

Часть 2

Прошел еще день.

Такэо стоял на крыше больницы, глядя на город внизу. С высоты здания казались игрушечными — упрощёнными до простых геометрических форм, лишённых веса и смысла. Повороты дорог напоминали коридоры лабиринта, где легко потеряться, стоит один раз свернуть не туда. Он хотел додумать эту мысль, но не успел, его окликнули по имени.

— Такэо…

Он отвёл взгляд от панорамы города и обернулся на звук. В нескольких шагах от него стояла девушка — одинокая, будто вырванная из иного пространства. Одна её рука была прижата к сердцу, другая сжата в кулак. Слышалось прерывистое дыхание после бега. Непослушные пряди волос ветер уносил влево, нарушая привычную аккуратность образа. На ней была школьная форма: юбка, рубашка, туфли. Волосы средней длины оставались красивыми даже растрёпанными. Глаза — яркие, глубокие, словно смотрящие прямо в душу, — были устремлены на него с такой силой, что казалось, они сверлят его насквозь.

— Аяка, — он улыбнулся, произнося её имя. — Привет.

Отдышавшись, она быстрым шагом подошла к нему и, схватив его за шиворот больничного халата, резко ударила своим лбом о его лоб. Такого Такэо совершенно не ожидал.

— Т-ты идиот! — выкрикнула она.

В одно мгновение её лоб покраснел от удара. Она изо всех сил старалась не показать, что ей больно, но слеза уже подступила к глазам.

— Б-больно же…

— Так тебе и надо! — съязвила она, голос дрожал. — Ты думаешь, мне не больно? Харуки не больно? Зачем? Зачем ты всё это сделал?! Убил человека! Ты же теперь сядешь! Так почему? Скажи…

Её голос сорвался, и она заплакала ещё сильнее. Глаза покраснели, лоб — тем более. Она вытерла лицо рукавами и снова посмотрела на него — прямо, отчаянно.

— Ответь!

— Это всё… всё ради вас. Я понимаю, как это может звучать…

— Нет, ты ничего не понимаешь! — перебила она. — Почему ради нас? Почему ради нас ты пошёл на убийство? Зачем надо было кого-то убивать?

— По-другому я бы не смог вас спасти.

— Спасти? — её голос дрогнул. — От кого? Зачем? Спасать нас? Я не понимаю. Я ни черта не понимаю!

— Это… это не объяснить просто так.

— Так попытайся!

— Не могу…

— Почему?!

Такэо промолчал.

Пауза, возникшая между ними, сделала атмосферу до жути плотной, почти физически ощутимой. Казалось, воздух стал вязким, тяжёлым, мешающим дышать.

Аяка продолжала смотреть на него своими покрасневшими глазами. Сам же Такэо не мог ответить ей взглядом, не находил в себе сил поднять глаза.

— Ты даже не хочешь на меня смотреть?

— Дело не в этом…

— Ты увиливаешь от каждого вопроса. Что я могу подумать? Что я могу почувствовать? Что может подумать Харуки — твой лучший друг — после того, как увидел, как ты жестоко убиваешь человека? Так почему же…

— Я боюсь тебе рассказать…

— Боишься чего?

— Я боюсь потерять тебя, — сорвался он. — Потерять Хару. Я стольким пожертвовал, чтобы вас уберечь, чтобы мы могли остаться друзьями. Я хочу это сохранить. Я хочу, чтобы мы всегда были вместе, всегда смеялись и гуляли. Но этому, по-видимому, не бывать. Судьба, которую я пытался выиграть все эти дни, всё же растоптала меня.

— Если боишься потерять нас, — тихо, но твёрдо сказала она, — просто скажи правду. Мы примем тебя таким, какой ты есть. Ты ведь наш друг? Друзья созданы, чтобы доверять друг другу, чтобы человек не оставался один и не сломался под тяжестью трудностей. Дружба сильнее всего, если рядом те, кто по-настоящему дорожит тобой. И как бы мы с Хару ни рисковали, мы не хотим, чтобы ты страдал из-за нас. Твоя боль — это и наша боль. Пойми, ты не один.

Такэо сжал челюсть.

— Если ты готова принять меня таким, какой я есть сейчас, — медленно сказал он, — то должна принять и то, что я не смогу рассказать тебе всё. Потому что это не в моих силах. Я хочу вылить тебе всё, но моя собственная трусость не даёт мне этого сделать.

Он замолчал на мгновение, затем продолжил, голос стал тише:

— Я хочу защитить вас. И даже если я сломаюсь по кусочкам, я всё равно буду защищать вас до конца. Ведь вы — всё, что есть у меня.

Он закрыл лицо одной рукой, чтобы она не видела, как на нём накапливаются слёзы.

— Все эти дни я защищал вас от гибели, которая поджидала на каждом шагу. Я гнался лишь за победой, забыв про цену. Мне сказали, что я выиграл, и этого оказалось достаточно. Теперь я понимаю, сколь многое сделал не так, а чего-то и вовсе стоило избежать. Прости меня, Аяка. Я больше так не могу. Эта боль останется со мной навсегда, и даже с вашей помощью от неё не скрыться. Мои окровавленные руки не очистятся, даже если вы меня примете. Спасибо вам за всё. И простите, что оказался слабым, никчемным и недостойным другом. В конце концов я потерял вас...

Услышав эти слова, Аяка не сдержалась.

— Ты не прав! — всхлипнула она. — Называя себя плохим другом, ты ошибаешься… ты, т-ы…

Рыдания утопили её слова в потоке слёз.

Ноги подкосились, и она упала прямо на Такэо. Он успел подхватить её и увидел, что всё её лицо залито слезами.

Почувствовав вину за эти слёзы, он крепко обнял её. Аяка продолжала плакать, прижимаясь к нему, будто пытаясь спрятаться от всего мира.

На этом он мог бы закончить. У него не осталось ни сил жить в этом мире, ни цели искать иного. Он закрыл глаза, пытаясь раствориться в мире грёз. Слушал, как она отчаянно плачет, и понимал: это он виноват в её слезах.

Открыв глаза, Такэо увидел, что Аяки рядом больше нет. Всё вокруг окрасилось в белый цвет, оставив его одного в этом мире. Ни зданий, ни пола, ни стен — только белизна. Он подумал: вот мир, который он заслужил, — один, без друзей.

Как вдруг его окликнул голос:

— Почему ты застыл здесь? — раздался за спиной детский голос.

Он обернулся. Перед ним стояли двое примерно десяти лет. Что им здесь было нужно, оставалось загадкой.

— Так и проторчишь как истукан? — бросил мальчик, дернув спутницу за рукав.

— …

— Мы не станем ждать, уйдем без тебя.

— Эй, не говори так.

— А что мне еще говорить, если он врос в землю?

— Ну ты и балбес, — усмехнулась девочка и шутливо ущипнула его за щеку.

— Ай, больно! Прости-прости…

Они продолжали перепалку, и их должен был кто-то остановить, но кто?

Он шагнул навстречу и вдруг ощутил, как странно меняется его рост.

— Прекратите! — раздался третий голос. — Так и покалечить друг друга недолго.

— Это она начала!

— Нет, это он!

Мальчик, тяжело вздохнув, прошел мимо:

— Если не хотите отстать от меня, вам лучше поторопиться.

Они оглянулись и побежали за ним, вмиг забыв о своём споре. Он всегда умел остановить их спор. В этом ему не было равных.

— Если бы не ты, думаю, мы бы уже поубивали друг друга еще в детстве.

— Ага, от такой гориллы я бы быстро откинулся.

— Что ты сказал?!

— А-а-а, прости-прости! Я лишь хотел подметить твою силу... Верно же, Такэо?

Парень снова повернулся к ним, наблюдая за перепалкой.

— Думаю, он хотел сказать совсем другое, — с улыбкой вставил он.

— Что-о-о? Нет! Совсем нет! Успокойся!.. — успел выдавить парень перед тем, как его заключили в удушающий захват.

Наблюдать за ними всегда было весело, это забавляло его с детства. Но вовремя положить конец балагану — дело чести.

— Ладно, пожалуй, с него хватит, м?

Она перевела взгляд с брата на него.

— Да, пожалуй.

Высвободившись из захвата, тот торопливо отступил к Такэо.

— Она чуть не прикончила меня! Спасибо, Такэо, ты мой герой.

— Да, спасибо тебе, — поддержала Аяка. — Спасибо, что каждый раз выручаешь меня.

Он невольно улыбнулся:

— Как же здорово, когда у тебя есть такие друзья.

— Ты что-то сказал, Такэо? А то Хару опять о чем-то шумит.

— Нет, просто отметил, какой сегодня прекрасный день.

— Согласна.

Мир, еще недавно казавшийся бесцветным, вдруг заиграл яркими красками. Высоко над ними раскинулось лазурное небо, а дрейфующие белые облака словно провожали взглядом их небольшую компанию, шагнувшую в бесконечность.

Глава 16. С другого ракурса.

Часть 0

Стоя в чистой, стерильно-белой комнате, он не понимал, где находится. Всё утопало в ослепляющей белизне, и, кроме неё, не существовало ничего: ни ориентиров, ни теней, ни даже намёка на границу пространства.

Странно, но он ничего не чувствовал: ни собственного тела, ни движения воздуха, ни самого дыхания. Здесь вдох и выдох были невозможны, и всё же он продолжал существовать, не дыша вовсе. Привыкнуть к этому сразу оказалось трудно: в первые мгновения ему показалось, что он вот-вот задохнётся, рухнет на несуществующий пол и забьётся в конвульсиях от животного страха.

Но, просто продолжая стоять, он заметил: паника со временем растворилась, будто её и не было. Так называемое тело — или, быть может, само сознание — начало привыкать к этому состоянию, принимая его как новую, пусть и извращённую, норму.

Он не мог издать ни звука. Голос, если он вообще существовал, был лишён канала проявления. Однако двигаться он всё же мог. И потому начал бесцельно бродить по этому бесконечному пространству белого. Впрочем, никаких изменений не происходило: пейзаж оставался идентичным самому себе независимо от направления или продолжительности движения.

Не надеясь отыскать здесь хоть что-то, он внезапно наткнулся на странный объект. Ничего похожего ему видеть ещё не доводилось.

Нечто, зависшее в воздухе, странно шумело. Это был не звук в привычном смысле, а акустическая помеха, от которой в ушах навязчиво звенело, будто сознание попало под действие сбойного сигнала. Спустя долгое время он наконец что-то почувствовал, но ощущение оказалось настолько неприятным, что ему сразу захотелось вернуться в прежнее состояние полной сенсорной пустоты, лишь бы не испытывать это дальше.

На полу лежали осколки разлетевшегося объекта. Каждый фрагмент продолжал издавать тот же шум, усиливая общий дискомфорт. Он потянулся было к одному из осколков, чтобы рассмотреть его внимательнее, но не решился. Слишком трудно было описать то, что находилось перед его глазами, если они у него вообще были. Но раз он видел, значит, они существовали, пусть и в непривычной форме.

Строго говоря, это нечто не летало в воздухе, а просто застыло. Как ему казалось, законы физики на него не действовали. Объект выглядел как двумерная фигура, помещённая в трёхмерное пространство: с какой стороны ни взгляни, она оставалась одинаковой. Она казалась плоской, но при этом имела грани, которых на первый взгляд быть не могло, — геометрический парадокс, нарушающий базовые законы восприятия.

Грани этой штуки странным образом светились тёмными миазмами, будто источали антисвет, тогда как её внутренность оставалась столь же белой, как окружающее пространство. Он не хотел рисковать, интуиция настойчиво сигнализировала об опасности. Но если не рискнуть, кто знает, надолго ли он здесь застрянет. Возможно, это был единственный выход, единственный разрыв в монолитной пустоте.

Но сначала он всё же взял эту штуку в руки — точнее, один из её осколков. И в тот же миг, когда его рука коснулась поверхности, что-то произошло.

Всё случилось мгновенно.

Право и лево поменялись местами. Потолок и пол перестали существовать в привычном понимании. Пространственные ориентиры разрушились, будто были лишь условной проекцией. Казалось, будто он заглянул внутрь себя — в слои сознания, обычно недоступные восприятию. Он видел что-то, но это была лишь малая часть целостной картины: девяносто процентов поля зрения залито белым, и лишь оставшиеся десять содержат иную информацию. Именно так он сейчас воспринимал мир.

Стоило ему отпустить осколок, и всё вернулось к прежнему состоянию. Но теперь стало ясно: он должен рискнуть и войти внутрь этого объекта. Внутренний голос, не имеющий ни формы, ни звука, подсказывал, что это нечто приведёт его куда-то — не обязательно туда, куда он хочет, но туда, где существует нечто иное.

Чтобы не чувствовать лишнего и не давать сомнениям укорениться, он не стал церемониться и просто шагнул — вернее, прыгнул — внутрь.

Зайдя внутрь, он оказался в месте, где существовало что-то помимо белого. Пространство обрело очертания, детали, знакомые формы. И, осознав это, он не смог сдержать удивления.

— Моя школа?

Часть 1

Стоя перед «знакомым» местом, он отчаянно пытался понять, что произошло. Он помнил, как находился в белом пространстве, но что было до этого? Пустота. В голове не всплывало ни единого образа. И почему он вообще назвал это место своей школой?

— Потому что я здесь учился? Вроде как…

Его память разделилась на две части: одна помнила, другая упрямо молчала — очередной парадокс, коренившийся где-то глубоко внутри.

Войдя внутрь, он заметил ещё одну деталь: он пришёл без вещей — ни рюкзака, ни школьной формы. Он был полностью в чёрном: джинсовая куртка, джинсы, рабочие ботинки. На руках — перчатки. Он не помнил, во что был одет раньше и был ли одет вообще.

Но и это было не самым странным.

Охранник, проверявший сумки у входа, никак не отреагировал на его появление. Хотя шаги были негромкими, но достаточно отчётливыми — не услышать их было невозможно. Он попытался заговорить с ним. Никакой реакции.

— Что за бред… Он что, издевается? Тогда…

Он попытался насильно привлечь к себе внимание, но его рука просто прошла сквозь охранника.

— У-а-а!..

От неожиданности он едва не потерял равновесие.

Слов не хватило бы, чтобы описать это ощущение. Всё его существо будто прошло сквозь плоть, кожу, внутренности другого человека. Это было отвратительно, чуждо, противоестественно, вызывало глубинное отторжение.

Рука, с характерным запоздалым импульсом, начала мелко подрагивать, такое он ощущал впервые. Чувство прикосновения к внутренностям человека всё ещё оставалось на ладони. Вытерев руку о джинсовку, он с облегчением понял, что себя он всё-таки ощущает.

— Т-тогда… неужто я умер!!!

Он закричал во всю школу. Но никто не услышал.

Паника вновь сжала сердце, но что-то подавило бушующие эмоции — словно сработал внутренний предохранитель. Он стал холоднее, отстранённее.

— Что это со мной такое? Ни с того ни с сего превратился в призрака… Хотя такие выводы делать, наверное, рано. Но других объяснений я не вижу.

Сделав привычный, пусть и скорее символический вдох и выдох, он отправился осматривать школу.

Внутри были ученики. На часах было около девяти утра, второй урок подходил к концу. Он помнил, как учился здесь, но когда именно — вспомнить уже не мог. Ноги сами несли его туда, где, как ему казалось, он должен был оказаться.

Зайдя в один из классов, он увидел людей, которые были ему удивительно близки. Внутри снова всё раздвоилось.

Учитель неспешно вёл урок. Ученики сидели, каждый занимаясь своим. Но когда его взгляд упал на парня, спокойно играющего в приставку, он непроизвольно замер.

Это был он сам.

— Это что… шутка?

Память могла подводить его в последнее время, но собственное лицо он не забыл бы никогда. Он хотел было прикоснуться к нему, к этому отражению, но, вспомнив мерзкое ощущение, отдёрнул руку.

Кроме него самого, в классе находились и другие знакомые ему люди. Девушка и парень.

— Это… это же моя сестра… Да, точно, это она. А это… если не ошибаюсь, мой друг? Вроде так и есть. Но что это мне даёт?

Он задумался.

— Никаких ответов. Только ещё больше вопросов. И они по-прежнему меня не видят.

Он обошёл весь класс — никто так и не обратил на него внимания.

Прозвенел звонок. Ученики оживились и занялись своими делами уже открыто.

— Аяка!!!

Вдруг закричала девушка, подбегая к другой.

— Как дела!

— Да не кричи ты так, я прекрасно тебя слышу.

Та закрыла уши и посмотрела на неё с лёгким раздражением.

— Что-то хотела?

— А да… Можно я к тебе сегодня вечером приду? Я тут одну тему никак не могу понять. Поможешь?

Она смотрела умоляюще.

— Хм… Сегодня я вроде как не занята. Так что приходи. Ты же, как-никак, моя подружка.

— А твой брат не будет против?

Обе посмотрели в сторону парня, который продолжал сосредоточенно «задротить» в приставку.

— Да ему всё равно. Он будет сидеть у себя в комнате. Так что ни мы ему, ни он нам мешать не будет.

— А, вот оно как. Хорошо. Тогда до вечера!

— Ага.

Они обнялись. Девушка ушла, махая рукой.

— Эту девушку я вообще не знаю. Впервые вижу её лицо…

Он усмехнулся про себя.

— И почему я вообще сейчас шепчу себе под нос, если меня всё равно никто не слышит?!

Он закричал, но окружающая реальность осталась безразличной.

Пытаясь что-то разнюхать, он вышел из класса и начал проверять остальные. Он искал зацепку — что угодно, что помогло бы разобраться в происходящем. Но прозвенел последний звонок, а ответов он так и не нашёл. Ученики стали расходиться по домам.

— С этого и начнётся.

Часть 2

Когда прозвенел звонок, все начали собираться: как Аяка, так и Такэо, и сам Харуки.

— Так странно смотреть на самого себя, — произнёс другой Харуки, не отрывая взгляда от собственной копии. — Это будто я… но одновременно и не я. Совпадение формы без совпадения сути.

Между Аякой и Такэо завязался разговор, к которому вскоре присоединился Харуки. Диалог был непринуждённым, почти обыденным, будто никто не наблюдал за ними со стороны.

Выслушав всё до конца, другой Харуки так и не смог с уверенностью сказать, говорит ли Аяка правду. С каждым мгновением память рассеивалась, будто дым, а туман, долгое время сковывавший сознание, начинал понемногу улетучиваться, оставляя после себя тревожную пустоту — пространство для размышлений, сомнений и внутренних догадок.

После того как Аяка отказала Такэо, они с Харуки разошлись по своим делам. Харуки же стало любопытно, чем всё это закончится. Честно говоря, им двигало не столько стремление к истине, сколько простое, почти наивное желание — увидеть свою мать.

Особенных воспоминаний о ней будто не существовало. Попытки восстановить их были тщетны: сознание словно отказывалось открывать доступ к чему-то важному. Более того, лицо матери он никогда не мог разглядеть — странное чувство не покидало его.

Так что это был скорее личный интерес, импульсивный и эмоциональный, нежели нечто действительно полезное для текущей ситуации.

В итоге он просто пошёл за ними по пятам.

Они вместе вышли из школы, прошли немного по дороге, а затем остановились у какого-то небольшого магазинчика напротив. Аяка и Харуки всю дорогу разговаривали о своём, о чём-то, что существовало исключительно между ними, и даже сейчас, стоя у входа, не прерывали беседу.

— Ох, кстати… — вдруг пробормотал другой Харуки, словно что-то внезапно всплыло в его сознании. — Она же совсем забыла, что обещала подруге встретиться после школы. Так и не сказала ей, что не сможет помочь. И я… никак не могу сейчас ей об этом напомнить.

Он замолчал, затем тихо добавил:

— Ну ладно. Это уже не моё дело.

Из чистого любопытства он направился в магазинчик напротив. Всё равно поговорить с ними он не мог, а просто стоять без дела было невыносимо скучно. Осмотр, пусть даже поверхностный, казался лучшим вариантом.

Внутри магазинчика не было ничего примечательного. Самая обычная торговая лавка, лишённая индивидуальности. Здесь продавались как всевозможные безделушки, так и еда с закусками — стандартный ассортимент для подобного места.

За кассой стоял парень лет двадцати с усталым, безразличным лицом. Кроме него по помещению бродил, а точнее работал, крупный мужчина: в руке у него была швабра, которой он механически мыл пол.

— С таким внушительным телосложением работать простым уборщиком — откровенно жаль, — пробормотал Харуки, наблюдая за его движениями.

Он ещё немного посмотрел на уборщика, затем отвёл взгляд.

— Здесь особо нечего делать. Можно и выходить, — сказал он самому себе.

Но в этот момент краем глаза он заметил нечто странное.

Уборщик сделал резкое, нехарактерное движение. Харуки не успел понять, что произошло: всё случилось слишком быстро, и это явно выбивалось из размеренной рутины. Рука уборщика скользнула к холодильнику с мороженым, что-то вынула и тут же вернула обратно. Разглядеть, что именно, не удалось — угол обзора был слишком ограничен.

Подойдя ближе, Харуки внимательно осмотрел холодильник. Ничего необычного, обычное мороженое, аккуратно разложенное на полках.

— А что если…

Он поднял руку и неожиданно для самого себя коснулся стекла.

— Что за?.. — вырвалось у него. — Я же только что прошёл сквозь входную дверь… а сейчас не могу пройти сквозь стекло?

Он не понимал, что происходит.

— Может, стоит как-то сконцентрироваться? — произнёс он с сомнением. — Звучит даже глупо…

Тем не менее он попытался. Сосредоточился, напряг сознание, словно пытаясь заставить реальность подчиниться воле. Но ничего не вышло.

Махнув на это рукой, он направился к выходу, к той самой двери, через которую недавно без всяких усилий вошел. Однако на этот раз не смог пройти сквозь нее, ударился о стекло и едва не потерял равновесие.

Харуки раздражённо огрызнулся, но тут же осёкся. Что, если он сломает что-то? Тогда ещё решат, что здесь завёлся призрак. Губить чей-то бизнес ему совершенно не хотелось.

— Хотя… в такое всё равно никто не поверит, — пробормотал он. — Нужно как-то выбраться отсюда. Даже если попробовать открыть…

Он попытался толкнуть дверь, но безуспешно. Она не поддавалась, словно сопротивляясь самой возможности быть открытой.

— Даже просто открыть её не получается. Будто сил не хватает.

И всё это время он не мог понять, как прошёл через дверь в первый раз. Тогда он даже не задумывался о механике происходящего. Его вёл чистый, иррациональный интерес.

— И кстати… — задумчиво продолжил он. — Я так и не понял, что я такое. Дух? Призрак? Метафизическая сущность? Астральное тело? Или всё сразу?

Он сделал паузу.

— Я не могу трогать физические объекты. Не могу даже сдвинуть их с места. Возможно, дело в том, что мы находимся на разных уровнях бытия… или, точнее, на разных порогах существования.

Мысли ушли глубже.

Если сейчас он — нечто вроде духа, значит, физически он не привязан к этому миру. А раз так, полноценное взаимодействие невозможно. Его тело вышло за пределы обычных физических ограничений, но всё ещё подчиняется каким-то базовым законам. У него нет достаточной материальности, чтобы воздействовать на предметы. Значит, нельзя утверждать, что он существует в материальном мире. Получается странная двойственность: тело выходит за рамки привычного, но остаётся ограниченным простыми законами.

— Возможно, всё это как-то завязано на моих желаниях… или на эмоциях, — тихо сказал он. — А есть ли они у меня вообще?

Он задумался.

— Я чувствую злость. Потерянность. Но не могу выразить их полностью.

Неполноценность.

Вот как это можно назвать.

Спустя некоторое время к Аяке и Харуки подошёл какой-то парень, и между ними завязалась беседа. Харуки, находившийся внутри магазинчика, не мог разглядеть, кто это. Он не помнил его. Но если бы знал — то с уверенностью вспомнил бы, как это уже случилось с Аякой и Такэо.

После разговора они начали куда-то уходить.

— Стоп… стоп! — закричал Харуки, не понимая происходящего. — Куда они?! Твою налево!

Он яростно забарабанил в дверь, но та не поддалась. Фигуры уже исчезали вдали.

— Ну же… ну же… ну же-е-е-е!!! — закричал он снова.

И в этот момент его рука, а затем и всё тело прошли сквозь стеклянную дверь.

Он упал лицом прямо на асфальт.

Встав, он побежал в направлении, где их фигуры исчезли всего минуту назад. И всё же он смог их догнать. В его сердце, которое и без того будто пребывало в состоянии странного покоя, стало ещё… лучше. Или нет. Он не мог этого понять.

Только что, в тот миг, когда он почти потерял их из виду, всё внутри вспыхнуло огнём — резким, внезапным, пугающе живым.

Парня звали Токихиро. Как он понял из разговора, тот был старым другом Аяки и Харуки. Однако сам Харуки, разумеется, не мог вспомнить ни его лица, ни каких-либо событий, связанных с этим человеком. Эта пустота в памяти настораживала, словно тревожный симптом, который нельзя игнорировать.

— И почему они идут за ним? — тихо спросил другой Харуки сам себя.

Прошло некоторое время, и Токихиро вдруг решил зайти в магазин — купить попить для Аяки и Харуки. Причём Харуки об этом даже не просил.

Сам не понимая зачем, другой Харуки решил проследить за ним. Однако внутрь магазина он заходить не стал: страх снова застрять там был слишком свеж. Через окна он всё же наблюдал за происходящим.

Токихиро вёл себя обыденно. Он взял чай, спокойно расплатился без суеты и лишних жестов и вышел из магазина, направившись обратно к Аяке и Харуки. Другой Харуки не заметил в его действиях ничего подозрительного.

Токихиро отдал им чай, и они продолжили путь.

Постепенно начинало темнеть. Сумерки медленно расползались по улицам, стирая чёткие границы предметов. И тут другой Харуки вновь вспомнил о подруге Аяки.

— Интересно… она уже пришла к ней домой? — спросил он себя, но почти сразу отогнал эту мысль, словно она была лишней, неуместной.

Дальше события начали разворачиваться совсем не по тому пути, который он ожидал.

Они пришли в место, где теснилось множество разных зданий, а дорога расходилась в несколько направлений. На самом углу развилки стояло строение, больше напоминавшее заброшку.

По словам Токихиро, он бывал там раньше. Здание, как он утверждал, вовсе не было заброшенным — напротив, там якобы шло строительство. И именно тогда Токихиро предложил нечто такое, что нормальный человек в такой обстановке не предложил бы никогда.

Игру в прятки.

Любой здравомыслящий человек отказался бы. Но почему-то ни Аяка, ни Харуки этого не сделали. Они приняли предложение. Особенно легко это сделала Аяка — без сомнений, без колебаний, словно ничего странного в этом не было.

— Вы серьёзно туда пойдёте? — раздражённо пробормотал другой Харуки. — Не будьте идиотами…

Он перевёл взгляд на своего двойника.

— Эй, другой я, ты что, совсем идиот, лезть туда? Хотя я и сам люблю лазить по таким местам… но точно не с таким, как он.

Он отчитывал собственную копию, сокрушаясь над её глупостью. Но на этот раз остаться снаружи он не мог — должен был знать, что происходит внутри. Его нутро, интуиция, предчувствие, а может быть, нечто более древнее и звериное, ясно подсказывали: впереди их ждёт дурное знамение.

И игнорировать его было уже невозможно.

Внутри они распределили роли — кто ищет, а кто прячется. По итогу Аяка и Харуки должны были скрываться, а Токихиро — искать. Так и началась эта странная, почти абсурдная игра в прятки, лишённая всякой детской беззаботности.

Другому Харуки всё это категорически не нравилось. Здесь было темно так, что хоть глаз выколи — плотная, вязкая темнота, будто пространство нарочно поглощало свет.

И вскоре произошло то, чего оба Харуки никак не могли предугадать.

Аяка внезапно впала в странное состояние: паралитическое, пограничное, сродни кататоническому психозу. Тело её застыло, мышцы утратили волю, взгляд остекленел, словно сознание оторвалось от плоти.

Поддерживая ослабевшее тело своей сестры, Харуки отчаянно звал Токихиро, его голос разрезал темноту, но в ответ слышалось лишь глухое эхо.

Другой Харуки, понимая, что помочь не способен, пошёл своим путём — искать Токихиро. Он двигался быстро, почти неестественно, и, что странно, не чувствовал ни малейшей усталости.

Света по-прежнему не хватало, однако со временем пространство словно начало светлеть. Будто его глаза адаптировались к мраку, обретая ночное зрение, сродни кошачьему — гипертрофированному.

На пути он заметил странную лужу. Сначала Харуки решил, что это вода из канализационных труб, но почти сразу понял — нет. Ситуацию осложняло ещё и то, что он не чувствовал запахов: его обоняние будто отсутствовало как функция. Однако по разговорам Аяки и Харуки он знал: здесь стоял невыносимый смрад, удушающий, животный. Лужа оказалась вовсе не водой, а чем-то куда более зловещим. Но сразу он этого не осознал. В этой тьме он не различал цветов, не ощущал запахов, не мог проверить происходящее на ощупь.

И потому он просто пошёл по следам.

Следы привели его к комнате с полуоткрытой дверью.

На мгновение Харуки замер. Его охватил страх — иррациональный, липкий. Он боялся распахнуть дверь полностью, боялся увидеть то, что могло скрываться за ней, и, ещё больше, необходимости как-то реагировать.

Но выбора не было.

Он приоткрыл дверь шире.

Сначала он заметил руку — оторванную, лежащую на полу. Затем взгляд охватил всю картину: серую, безжизненную, утонувшую в крови и кишках. Разрубленное тело было разбросано по комнате — каждая часть отдельно, словно экспонат музея анатомического безумия. И главное, Харуки знал, кто это.

Рот его наполнился слюной. Несуществующие мышцы били в набат, вторя первобытному ужасу. Но он ничего не мог сделать.

Он не мог изрыгнуть это из себя.

Не мог заставить забыть.

Не мог сбежать.

Все его чувства были скованы странными цепями цинизма и диссоциации. Опустошённость, тотальная и холодная, ломала его изнутри. Сознание, и без того едва удерживавшееся в реальности, пошатнулось ещё сильнее.

— Нет… Аяка! — резко вспомнил он и сорвался с места, побежав обратно.

Но было уже слишком поздно.

Сначала он увидел себя, с раздроблённым черепом, безжизненно лежащего на полу. А затем, в комнате…

Бездушное тело Аяки.

Её одежда была разорвана местами. Участки кожи сняты так аккуратно, будто над ней работал скальпель — методично, хладнокровно. Горло перерезано, как у скота.

В этот момент что-то внутри него лопнуло.

Он не знал, кто это сделал, и не знал — почему.

Он не мог ничего сделать.

Не мог спасти.

Не мог отомстить.

Не смог уберечь.

И даже сейчас внутри было пусто.

Одна часть его боролась с этой пустотой, отчаянно пыталась вырваться — заплакать над телом сестры, убить того, кто это сделал, вырвать ему потроха и засунуть их в гланды.

Но он не мог.

И тогда он услышал шаги.

— Это он… — прошептал Харуки, глядя на знакомое лицо. — Но… я видел его труп. Как он может быть здесь? Как он… это… ТЫ?! — голос сорвался в крик. — ТОКИХИРО!!!

В комнате, куда он зашёл первым, лежал труп Токихиро. Но сейчас тот стоял перед ним — целый, невредимый. А рядом с ним шёл ещё один человек. Тот самый, которого Харуки видел сегодня. Уборщик из магазина Сукикияки.

— Неплохо вышло, — с удовлетворением произнёс Токихиро. — Хорошо ты это сделал, братец, — сказал он человеку слева, лениво шагая вперёд. — Труп ты нашёл подходящий. Теперь все будут знать, что персонажа по имени Токихиро больше не существует.

Мужик лишь кивал, не произнося ни слова.

— Главное, что мы закончили поручение. Хотя… — он усмехнулся. — Конечно, жаль было убивать Аяку. Я ведь её так любил.

— …

— Теперь надо всё здесь прочистить и разделить их тела, — продолжил Токихиро. — Их родители, конечно, те ещё мрази. Продали собственных детей на органы.

Эти слова ударили Харуки, как разряд тока. Он не сразу смог в них поверить.

Продать… собственных детей?

Даже не имея воспоминаний о родителях, он ощутил, как его накрывает ярость. Эмоции возвращались — бурные, неуправляемые. Цепи на его сердце начали трещать, ломаться, одна за другой.

— План сработал на все сто, не так ли? — сказал Токихиро, глядя на труп Аяки. — Если бы тот неприметный персонаж по имени Такэо Фудзивара вмешался, конечно, вышла бы та ещё морока, но на этот случай у меня тоже был план. Ты ведь и в других заброшках оставил тела?

На вопрос Токихиро он одобрительно кивнул.

— Несколько подростков ненароком устроили пожар, звучит правдоподобно, не так ли? Камеры поблизости были отключены, так что о нас никто не узнает. Под предлогом шторма несколько дней назад повалило дерево, которое загородило дорогу, так что это выиграло нам время всё сделать. Следить за этими двумя было пустяковым делом. Каждый день — почти одно и то же, манипулировать Аякой тоже было проще простого. — Сказав это, он вдруг кое-что вспомнил. — Ах да, хотелось бы спросить, братец, а почему ты не удалил сообщение матери?

Токихиро посмотрел на своего брата и явно был им недоволен.

— Этот мудила на кассе все мозги мне прожужжал из-за какой-то ерунды... так и подмывало его прибить.

— Ясно. Надеюсь, в следующий раз не забудешь. Тебе есть чем заняться, так что оставь меня здесь одного.

Он молча кивнул.

Затем улыбнувшись Токихиро взял тело мёртвого Харуки и потащил его в комнату, где лежала Аяка. Там он сначала уложил её на стол.

— Не смей…

Он что-то пробормотал над её телом.

— Не смей…

Его глаза горели звериным, первобытным инстинктом. И, не выдержав, он сделал то, чего требовало его тело.

— НЕ СМЕЙ!..

Он не слышал его и продолжал делать то, что хотел.

— НЕ СМЕЙ! НЕ СМЕЙ! НЕ СМЕЙ!!!

Другой Харуки, наблюдавший за этим, был погружён в неописуемый гнев, в бурю разрушительных эмоций. Всё его несуществующее тело кричало, требуя остановить это зверство.

Он бросился вперёд, попытался оттолкнуть Токихиро от тела Аяки, но прошёл сквозь него, словно был лишь тенью.

Он попытался перевернуть стол — безрезультатно.

Тогда он рухнул на колени.

Все его действия привели к одному итогу.

Бессмысленность.

Он вцепился в свои волосы и закричал. А Токихиро продолжал творить страшные вещи с телом Аяки. Всё происходящее превратилось в абсурдный кошмар, от которого разум Харуки начал разрушаться.

Он слышал звук ломающихся цепей. С каждым мгновением он становился всё отчётливее. И когда этот звук достиг апогея, он услышал, как последняя цепь рвётся окончательно.

И его разум погрузился во тьму.

— Ай… ай… ай… Кто это тут у нас? — протянул женский голос, звучащий где-то далеко, словно сквозь слои пространства и сознания. — Незваный гость.

Пауза. Голос был спокоен, почти насмешлив, но в этой мягкости чувствовалась угроза — холодная, расчётливая.

— Твоя сила… — продолжила она, будто смакуя каждое слово, — чуть не уничтожила здесь всё.

Голос приблизился, стал объёмнее, проникновеннее, будто говорил уже не снаружи, а прямо внутри его головы.

— Ты опасен для этого испытания. Слишком нестабилен. Слишком непредсказуем.

Ещё одна пауза. И затем — лёгкое, почти заинтересованное дыхание в интонации.

— Но ты… интересен.

Слова легли, как приговор.

— Я оставлю тебя. — В её голосе прозвучала собственническая нотка. — Я заставлю тебя увидеть всё это. До конца. Без возможности отвернуться.

Интонация изменилась — теперь в ней была откровенная жадность, хищное удовольствие.

— ТЫ СТАНЕШЬ МОИМ.

И только тогда он осознал, что это были последние слова — последнее сообщение, адресованное именно ему.

Глава 17. Фатум.

Часть 0

Сердце стучало медленно и размеренно. Глаза были закрыты — вокруг царила беспросветная тьма. Кто-то говорил: голоса звучали приглушённо, обрывками, среди странных посторонних шумов.

Сознание тонуло в этой темноте, будто в плотном коконе. Мысли лениво вязли, не желая складываться. Даже открыть глаза казалось непосильным. Но сердце упрямо, настойчиво подсказывало: это необходимо.

Было странно тепло. Совсем недавно, всего мгновение назад, всё вокруг казалось ледяным, промозглым, будто он находился где-то за гранью телесного восприятия.

И стоило этой мысли промелькнуть, как его веки произвольно дрогнули и распахнулись.

Открыв глаза, он обнаружил себя дома.

Он лежал на кровати, небрежно укутанный простынёй. Из приоткрытого рта медленно стекала слюна, оставляя влажный след на подушке. Компьютер был включён и продолжал монотонно гудеть, отбрасывая на стены тусклое, синеватое свечение. Комната оставалась погружённой во тьму: единственным источником света были монитор и мерцающие индикаторы системного блока.

На нём была обычная домашняя одежда: футболка, шорты, носки. В руках он всё ещё сжимал приставку. Голова, как и следовало ожидать, ныла — неизменное последствие ночных игровых марафонов и хронически нарушенного режима сна.

Он приподнялся, сел на край кровати и тут же схватился за виски.

— Голова… — пробормотал он, морщась, и поставил приставку на компьютерный стол. — Почему Аяка меня не разбудила? Такое чувство, будто я проспал целую вечность.

Поднявшись, он вышел из своей комнаты и направился в комнату сестры. Даже не удосужившись постучать, он открыл дверь и заглянул внутрь.

— Ха?..

Комната была пуста. Аккуратно сложенная пижама недвусмысленно свидетельствовала о том, что её хозяйка уже ушла.

— Она что, пошла без меня? — он зевнул, лениво прикрывая рот ладонью. — Ну и ладно. Так даже лучше.

Почесав затылок, он направился на кухню.

— Кушать охота-а-а… — протянул он, распахивая холодильник. — Аяка что, мне вообще ничего не оставила? Ну и обжора…

Раздражение в его голосе было скорее напускным — привычным.

Осмотрев пустые полки, он тяжело выдохнул. Хотел он того или нет, но придётся выходить за едой.

— Ох, е… а сколько сейчас времени? — внезапно вспомнил он уже у порога.

Он достал телефон и нажал кнопку включения. Экран остался мёртвым.

— Зарядка сдохла? — цокнул он языком и, скинув обувь, вернулся на кухню.

На стене висели настольные часы.

— А-а-а?.. — протянул он, прищурившись. — И они не работают?

Стрелки застыли на цифре пять. Секундная стрелка тоже не подавала признаков жизни. Он снял часы и, перевернув их, обнаружил пустой отсек.

— Что за бред… — пробормотал он. — Теперь ещё и батарейки покупать. И как теперь вообще узнать, сколько времени?

Он вернулся в свою комнату и взглянул на монитор.

— Так… десять утра, значит, — сказал он, сверяясь с системными часами. — Довольно рано я проснулся.

Не став выключать компьютер, он просто вышел из комнаты, прихватив карманные деньги. Магазин находился недалеко от дома — всего минут пять ходьбы. Но, несмотря на это, он терпеть не мог туда ходить.

Ведь…

— О, смотри-ка, кто к нам пожаловал, — раздался мужской голос, стоило ему войти. — Харуки.

— Здравствуйте, — бросил он, даже не взглянув на собеседника.

— Обычно за продуктами всегда Аяка заходила. Неужели ты решил вести себя как взрослый человек?

— Ха-ха-ха… смешно, дядя.

— Да ладно, пропустим, — усмехнулся владелец лавки. — Так зачем ты пришёл?

— А в магазин зачем ещё приходят?

Лицо мужчины исказилось в искреннем, почти театральном удивлении.

— Так ты у нас теперь нормальный человек, раз за покупками сам начал ходить? — съязвил он и громко расхохотался. — Ай!

Внезапно к нему подошла женщина и с размаху стукнула его газетой по голове.

— Больно же! — возмутился он, скривившись. — Я язык себе чуть не прикусил…

— Так тебе и надо. Нечего издеваться над людьми, — отрезала она, а затем, смягчившись, посмотрела на Харуки с добрым, внимательным взглядом. — Прости за это. Так что ты хотел, Харуки?

Она выглядела мило. Впрочем, «девушкой» назвать её язык не поворачивался — скорее женщиной. И всё же по внешности ни за что не скажешь, что ей давно перевалило за тридцать.

Никогда не смогу поверить, что ей больше тридцати…

Отогнав неуместные мысли, он взял лапшу быстрого приготовления с напитком и подошёл к кассе.

— Сегодня в школу не пошёл? — спросила она, пробивая покупки.

— Нет.

— Почему? Прогуливаешь? И где Аяка?

— В школе, походу. И нет, я не прогуливаю. Скорее… просто проспал.

— Вот оно как. Ну тогда передавай своей милой-примилой сестрёнке привет от её старшей сестры — Цукасы.

Она мягко улыбнулась.

Харуки кивнул, расплатился и вышел из магазина. Обернувшись, он заметил, как они оба провожают его взглядом и машут вслед.

— Эх… странная семейка.

Цукаса терпеть не могла, когда её называли тётей, поэтому настаивала, чтобы её именовали «старшей сестрой». И Аяка, как ни странно, вовсе не возражала — идея иметь старшую сестру её даже радовала.

— Скорее младшая, судя по её виду… — пробормотал он, невольно улыбнувшись.

Цукаса и её муж были старыми друзьями родителей Аяки и Харуки. Теперь они жили спокойной, размеренной жизнью и держали небольшую лавку. К Аяке и Харуки они всегда относились с теплом и заботой, были готовы помочь в трудную минуту. Именно Цукаса научила Аяку бытовым вещам: готовке, стирке, уборке — всему тому, чему обычно учит настоящая мать.

У них был и свой ребёнок — правда, ему всего двенадцать, и учился он в другой школе, не той, куда ходили Аяка и Харуки. Харуки иногда даже завидовал этому пареньку: иметь таких родителей — настоящая удача.

— Чёрт… — он мотнул головой, пытаясь отогнать эти мысли.

Погружённый в размышления, он и не заметил, как уже дошёл до дома.

Уже оказавшись дома, он начал заваривать себе лапшу. В процессе машинально бросил взгляд на часы, лежавшие на кухонном столе, и в памяти всплыло недавнее открытие.

— Чёрт! Я забыл купить батарейки, — вырвалось у него.

Он уставился на часы тупым, расфокусированным взглядом и спустя секунду лениво махнул рукой.

— Да пофиг… Аяка потом сама купит. Сейчас главное — покушать.

Когда лапша была готова, он, не торопясь, направился в свою комнату и уселся перед компьютером, предварительно поставив телефон на зарядку. Экран монитора вновь стал центром его внимания, поглотив остатки мыслей и ощущений.

И так незаметно пролетело время.

Он и сам не понял, в какой момент за окном начало смеркаться. Свет дня постепенно уступал место вечерним теням, а в комнате снова воцарился привычный полумрак.

Потянувшись, он взял телефон и посмотрел на экран.

— Уже четыре часа… — пробормотал он. — Аяка всё ещё не пришла?

Вопрос повис в воздухе. Несмотря на его врождённый пофигизм и привычку не придавать значения мелочам, где-то глубоко внутри неприятным холодком шевельнулась тревога. Сердце на мгновение сжалось.

Он набрал её номер и поднёс телефон к уху.

Гудков не последовало.

Не было ни сигнала вызова, ни автоответчика. Даже банального «абонент недоступен». Экран безразлично сообщил — не в сети.

— Эй-эй-эй… — тихо произнёс он. — Это что, какая-то её шутка?

Она никогда так не делала.

Если телефон разряжался — она обязательно писала. Если что-то случалось — звонила первой. Если задерживалась — предупреждала.

Но сейчас не было ничего. Ни сообщений. Ни пропущенных вызовов. Ни малейшего знака.

Теперь уже сомнений не осталось.

Паника, до этого лишь осторожно касавшаяся его сознания, начала стремительно нарастать, будто по экспоненте, с каждой секундой сжимая сердце всё сильнее.

Часть 1

— Хоть уже и четыре часа, но школа должна быть всё ещё открыта, — пробормотал он себе под нос, наспех собираясь.

Он не знал точно, где именно она может находиться, и потому сперва решил направиться в школу. В конце концов, с самого утра она ушла именно туда: это казалось самым логичным отправным пунктом.

Однако, едва он закончил сборы, в тишине дома раздался характерный щелчок — входная дверь открылась, и внутрь кто-то вошёл.

— Аяка, это ты? — крикнул он, повышая голос и вслушиваясь.

— Да-да, — отозвалась она своим мягким, по-прежнему миловидным голосом.

Харуки выдохнул с облегчением, словно сбросив с плеч незримый груз тревоги.

— А почему ты так поздно?

Ответа не последовало.

— Аяка?

— Да подожди ты, дай обувь снять, — с лёгким, но отчётливо различимым раздражением отозвалась она.

— А… о'кей.

Спустя несколько мгновений она вошла в гостиную и, не утруждая себя излишними церемониями, буквально раскинулась на диване, позволив телу безвольно утонуть в мягких подушках.

— Так почему ты пришла так поздно? И даже ничего не сказала, — вновь спросил Харуки, на этот раз настойчивее, не скрывая недоумения.

— Много дел в кружке было, вот и забылось, — произнесла она уклончиво, будто отмахиваясь от темы.

— На тебя это не похоже. И почему ты не разбудила меня с утра? Вроде как это ты говорила, что прогуливать нельзя.

— Давай потом. Сейчас я хочу отдохнуть, — лениво протянула она, явно стремясь укрыться от разговора и от любых попыток анализа.

Харуки посмотрел на неё с недоверием — взгляд задержался чуть дольше обычного, будто он пытался прочесть что-то за её усталым молчанием. И всё же он решил отложить расспросы: выглядела она и впрямь измождённой, будто пережила нелёгкий день.

— Если я тут засну, то не буди, — сказала она напоследок, уже почти закрывая глаза.

Он лишь молча кивнул и направился в свою комнату, оставляя за спиной гостиную, наполненную странным, тревожным спокойствием.

Часть 2

В доме стало темно. За окнами сгущался сумрак — плотный, вязкий, лишённый очертаний; ничего не было видно, кроме глухой черноты. Всё было тихо и, на первый взгляд, мирно. Атмосфера оставалась пугающей, но этот страх давно стал привычным, почти бытовым.

В гостиной, на диване, всё ещё в школьной форме, лежала девушка. Она задремала после изнурительного дня, едва позволив телу расслабиться. Её дыхание было ровным, таким, каким оно бывает у человека, погружённого в глубокий, обманчиво спокойный сон.

Харуки был в своей комнате. Дом был погружён в мертвенную тишину, которую нарушали приглушённые звуки: едва различимое жужжание компьютера, ритмичные щелчки клавиш, обрывки его голоса — он всё ещё играл, поглощённый виртуальной реальностью.

Шло время. Постепенно этот шум утих. Голоса исчезли, звуки оборвались, и дом окончательно погрузился в беззвучие.

Тогда Аяка открыла глаза.

Она медленно, с почти механической аккуратностью, поднялась и направилась на кухню. Её шаги были невероятно тихими; казалось, она не идёт, а скользит над полом. На ногах были носки, поэтому уловить звук её движений было практически невозможно.

Дойдя до кухни, она остановилась и перевела взгляд на стопку ножей — от маленьких, почти игрушечных, до массивных, предназначенных для разделки мяса. Некоторое время она смотрела на них, словно взвешивая выбор, а затем взяла тот, которым было легче всего управляться: нож средней длины, с острым, хищным кончиком.

Лунный свет, пробивавшийся через окно, скользнул по лезвию. Металл холодно блеснул, и в его поверхности отразилось лицо самой девушки. В этом отражении её взгляд казался чужим — холодным, лишённым тепла, внушающим иррациональный, сюрреалистический страх.

Сжав нож, она перевернула его лезвием вниз и направилась в сторону комнаты брата. Подойдя к двери, она сначала вслушалась внутрь. Затем, едва касаясь ручки, аккуратно и бесшумно открыла дверь и шагнула внутрь.

Компьютер всё ещё был включён. Синие и красные полосы света заливали комнату мерцающим, неестественным сиянием, а характерный монотонный шум системного блока заполнял пространство. Аяка перевела взгляд на кровать — туда, где должен был лежать Харуки, — и направилась к ней, сжимая нож всё крепче.

Подойдя вплотную, она подняла руку и резко опустила её вниз.

Нож ударился о что-то, лежавшее на кровати, но крови не последовало.

Аяка замерла. Удивление отразилось на её лице: она не сразу поняла, что произошло. Резким движением она отбросила покрывало… но под ним не оказалось ничего, кроме подушек. Нож пронзил ткань и наполнитель, но не плоть.

В следующее мгновение что-то тяжёлое обрушилось ей на затылок.

Мир мгновенно погас. Глаза потемнели, и она потеряла сознание.

Часть 3

Когда она открыла глаза, сразу поняла: двигаться не может. Руки и ноги стягивало что-то жёсткое и холодное, не оставляя даже намёка на свободу. В лицо бил ослепительно яркий свет. Первые секунды всё вокруг двоилось и расплывалось, словно сознание отказывалось принимать реальность.

Зрение постепенно прояснилось, и когда разум вынырнул из мутной пелены, она увидела перед собой парня. Он сидел напротив, тоже на стуле, но, в отличие от неё, не был скован. Его поза была расслабленной, почти ленивой, однако взгляд…

Взгляд был иным.

Он смотрел пристально и холодно, глазами человека, привыкшего не чувствовать, а анализировать и выносить категоричные выводы.

— Ты проснулась, — произнёс он ровным, лишённым эмоций голосом. — Раз так… кто ты?

Вопрос был задан прямо, без прелюдий, без попытки смягчить формулировку. Девушка сидела неподвижно. Она не отвечала.

— Не хочешь говорить? — он слегка прищурился. — Хоть оболочка и поразительно похожа… но ты — не она. Ты не Аяка. Отвечай. Что ты с ней сделала?

Он пытался говорить с угрозой, но голос оставался ледяным — стерильным, как хирургическое лезвие. Харуки сохранял нейтралитет, сдерживая ярость и не проявляя мягкости. Сначала — равновесие. Сначала — контроль.

— С первых минут нашего разговора я понял — ты не она. Аяка… она не такая, как ты или другие. В её ауре есть нечто уникальное. Неповторимое. Её невозможно скопировать. И если ты что-то с ней сделала, я заставлю тебя…

Он осёкся. Слова застряли в горле, будто невидимый ком перекрыл дыхание.

Что я?.. Что я собирался сказать?

Заставить её… стать Аякой?..

Мысль мелькнула — болезненная, абсурдная — и тут же исчезла, словно мозг сам отверг её, не позволив оформиться.

Девушка всё ещё молчала. Затем её губы дрогнули. Нет, не губы, скорее язык, словно она проверяла, на месте ли он.

— Эй. Что ты делаешь? Стой!

Он резко вскочил, схватил её за челюсть и грубо, насильно разомкнул рот. В тусклом свете он заметил внутри небольшой сгусток крови.

— Ты… ты собиралась откусить себе язык?

Она по-прежнему не отвечала. А затем — улыбнулась.

— Хару… — прошептала она. — Почему ты спасаешь меня?

Изо рта потекла кровь, капая прямо на школьную рубашку, окрашивая ткань тёмными пятнами.

— Я не спасал тебя, — сухо ответил он. — Ты мне нужна лишь для одного — выяснить, где моя настоящая сестра.

— Нет, я не про это, — её голос стал вязким, склизким, почти игривым. — Мне не нужно спасение. Я уже мертва.

— Ч… что?

— Спасать меня незачем. Я давно умерла. От рук убийцы. А ты… — она тихо рассмеялась. — Ты пытаешься спасти меня. Ха-ха-ха… спасти мёртвого человека!

— Я не понимаю, о чём ты говоришь.

В следующую секунду она резко оборвала смех. Лицо стало жёстким.

— Как ты не понимаешь? Вспомни. Я мертва. Нет никакой Аяки. Ты псих. Безумец. Ты приковал невинную девушку к стулу. Просто признай это. Прекрати сопротивляться судьбе. Прими смерть Аяки. Твоя сестра — уже мертва.

— Н-нет… это не так…

— Вспомни. В попытке вернуть её — скольких ты похитил? Скольких пытался изменить?

— Нет… она не мертва…

— Вспомни!

— Нет!

— ВСПОМНИ!!!

— А-А-А-А!!! Завались!!!

Он схватился за голову и закричал. Затем, потеряв контроль, тыльной стороной кулака ударил девушку по лицу.

Она вместе со стулом рухнула на пол, глухо простонав от боли.

Харуки тяжело дышал. Голова буквально трещала по швам. Он не мог принять её слова, не мог позволить им стать правдой. Но в сознании всё продолжало звучать это проклятое слово — «вспомни».

И вместе с ним начали всплывать кадры, которых он будто никогда не видел… и которые всегда были с ним.

Тело его сестры. Холодное. Изрубленное. Мёртвое.

— Н-нет… я… я не верю…

Он посмотрел на девушку, лежащую без сознания после его удара.

Теперь она совсем не была похожа на неё.

Да, цвет волос. Да, глаза. Внешние параметры совпадали. Но черты лица, поведение, голос — всё это было чужим. Это была не она. Лишь несовершенная копия, симулякр, подмена.

Осознание реальности ударило по его ментальной защите с разрушительной силой. Внутренние стены дали трещину. Мир не просто пошатнулся — он начал рушиться.

Аяка была для него всем. Она заменила ему мать. Друга. Исповедника. Единственного человека, кому он доверял без остатка.

Если она говорила, что что-то правильно — значит, так и было. Если говорила, что это плохо — он принимал это как аксиому.

Харуки зависел от Аяки. Экзистенциально. Психологически. Фатально.

И если она мертва…

— То и мне незачем жить… — прошептал он самому себе.

Он взял нож — тот самый, которым девушка пыталась его убить. Холодный металл лёг в ладонь с пугающей естественностью. Он сжал рукоять до боли: пальцы побелели, суставы свело, словно тело сопротивлялось неизбежному.

Медленно, почти благоговейно, он направил лезвие к своему горлу.

В этот миг из глаз хлынули слёзы. Тяжёлые, горячие, не сдерживаемые больше никакой волей. Это были последние слёзы — слёзы горя и окончательного отчаяния, слёзы человека, у которого больше не осталось ни цели, ни опоры, ни будущего.

Часть 4

— Наконец-то ты сумел выбраться из тенет собственного кошмара, — произнесла девушка, сидящая прямо в воздухе, будто само пространство служило ей опорой.

— Что?..

Она легкомысленно хихикнула, разглядывая его лицо — растерянное, наполненное неподдельным недоумением.

— Прекрасное выражение, не правда ли?

— Где я?

— Ты?.. — она задумчиво наклонила голову. — Дай-ка подумать, как бы выразиться точнее. Пожалуй, теперь уже нет смысла что-либо скрывать. Это мой домен. А точнее дом.

— Твой… дом?

— Да. В нынешних реалиях ты должен был спать, и вовсе не находиться здесь. Однако фатум распорядилась иначе. Ты обязан пройти через это. И лишь затем начать своё настоящее испытание.

— Испытание?.. Фатум? Что это все такое?

— Фатум это твоя судьба.

— Судьба?

— Да. Ты человек. Вернее, вы — люди — сейчас проходите проверку. Проверку способности, потенциала и раскрытия скрытых талантов. А я… — она чуть улыбнулась. — Высший дух. Веллумир. Ваш экзаменатор.

Говорила она почти по-детски, с нарочитым пафосом — чуть большим, чем того требовала ситуация.

— Веллумир?..

— Да. Превосходная антропонимика, дарованная мне родителем, не так ли?. Но… — она махнула рукой. — Сейчас ведь не об этом, верно?

Харуки всё ещё пребывал в ступоре. И всё же, как ни странно, он не ощущал фальши или тревоги. Напротив, всё происходящее казалось… правильным. Спокойствие, поселившееся в его груди, было почти абсолютным.

— Не уверена, есть ли смысл посвящать тебя во все детали, — продолжила она, обращаясь скорее к самой себе. — Подобная ситуация у меня впервые за всё существование. Но, кажется, всё важное я уже сказал. Так что… хм… — она замялась, перебирая варианты. — Так, так, так… и что же мне теперь делать?

Она продолжала вслух обсуждать собственные мысли.

Хотя внешне она выглядела как девушка, обращалась к себе то в мужском, то в женском роде, и это окончательно сбило Харуки с толку.

Так кто же ты на самом деле?.. — невольно задался он вопросом.

— О да. Я поражена, — внезапно сказала Веллумир, внимательно вглядываясь в него. — После того как ты увидел то, чего видеть не должен был, твой эфир вышел из-под контроля. Это было… восхитительно. Я прибываю в истинном восторге!

— Эфир?..

— Ты едва не разрушил мой собственный домен. Так что мне пришлось прибегнуть к жесткой локализации своей зоны и, синергично, твоей собственной А затем, при помощи ряда манипуляций, вытащить тебя из субъективного пространства, созданного тобой самим.

Она чуть нахмурилась.

— Это было вовсе не просто. Внутрь попасть сложно. А если попадёшь — выйти почти невозможно. Чтобы деконструировать твое пространство, мне пришлось вновь активировать в твоей памяти триггер — воспоминание о смерти твоей сестры.

— Смерти… сестры?..

— Да. Твой психоэмоциональный шок служит катализатором, приводящим твои потенции в действие. И, поверь, я прекрасно знаю, какими способностями ты обладаешь.

В её голосе прозвучало искреннее восхищение.

— Меня поразила мощь, сокрытая в тебе. Поняв это, я сразу осознала, как именно ты оказался в моём домене без разрешения. Твоей силы достаточно для межпространственной трансгрессии и создания каналов между измерениями. Ты с легкостью преодолеваешь пределы детерминированных данных, прописанных в ткани мироздания, буквально переписывая объективную реальность.

Она развела руками.

— Даже тот мир, созданный как защитная реакция психики, был отражением твоих идеалистических представлений. Того, каким ты хотел бы его видеть. Твоя способность — изменять, переделывать, перезаписывать.

— Но… — голос Харуки дрогнул. — Я вовсе не хотел, чтобы моя сестра была мертва. Это не так!

— Да. Потому что это я изменила твой мир, используя собственную силу. Я совершила оверрайт — перезаписала то, что ты сам же подверг трансформации.

— Понятно…

— Правда? — она прищурилась. — Ты действительно понял?

— Скорее… хочу понять. Но… — он сделал паузу. — Можешь ли ты вернуть меня обратно?

— Нет, — ответила она резко.

— Почему?

— Испытание ещё продолжается. Твой друг, Такэо, сейчас проходит своё горнило испытаний. И, поверь, ему приходится несладко.

— Что ты имеешь в виду?..

— Его испытание — это испытание на истинного друга. Сможет ли он не сломаться? Сможет ли спасти вас от гибели, не разрушив при этом самого себя?

— Стоп… как это?

— Такэо обладает невероятной способностью — спасать. Он так же зависим от вас, как ты зависим от своей сестры.

Она говорила спокойно, почти буднично.

— Каждый раз, когда Аяка и Харуки умирают, его сила активируется. Темпоральная регрессия. Возвращение в прошлое. Грандиозная сила, не правда ли?

— Но…

— У этой силы есть чудовищный изъян. Каждый раз, когда вы умираете, память о вас в его сознании исчезает. А если умрёт он сам… — она усмехнулась. — Это настоящий Game Over.

Харуки стиснул зубы.

— Его дар будет разрушать его психику. Бесчисленные смерти Аяки и Харуки сведут его с ума. Но если он сумеет это преодолеть… он переродится в нечто немыслимое.

— Ты слишком много говоришь.

— Да, — улыбнулась она. — Мне это нравится.

— Что именно?

— Говорить.

— Всё, что ты сказала… это безумие. Такэо не выдержит такого испытания.

— Ты в него не веришь?

— Не то чтобы…

— Как друг, ты не имеешь права предать его доверие.

Харуки замолчал.

— Тогда… — наконец сказал он. — Если моя сила — изменять, я изменю всё это.

— Нет. Прости, но ты не сможешь.

— Это мы ещё посмотрим. Я помогу Такэо. Я изменю судьбу. Заставлю его победить в этом испытании.

— О… — в её глазах вспыхнул интерес. — Это будет весело. Ты говоришь, что изменишь всё, но мой мир — не то место, где что-либо меняется без моего ведома.

Она приблизилась.

— Однако я дам тебе шанс. Право изменить судьбу дорогого тебе человека. Только потом… — её голос стал тише. — Не будь капризным, когда увидишь, как изменится сам твой друг.

— Что?..

— Ничего.

Она взмахнула рукой.

— Отправляйся. На испытание. К своему дорогому другу. Помоги ему… один единственный раз. Направь его на путь.

Последние слова прозвучали с прежним пафосом — почти театрально. И в следующий миг она швырнула Харуки сквозь пространство, словно ненужную фигуру на доске мироздания.

Глава 18. Внешний мир.

Часть 0

После перемещения он очутился перед школьными воротами.

— Так… и что теперь делать? — спросил он себя, почти беззвучно. — Решившись помочь ему, теперь надо придумать, как именно это сделать. Но для начала…

Он вошёл в здание школы, методично игнорируя всё и всех. В этом не было ни дерзости, ни равнодушия — лишь холодное понимание: контактировать ни с кем он всё равно не мог. Его путь был прямым и осознанным. Он направился в свой класс, чтобы удостовериться в одной, самой важной вещи.

Пройдя сквозь дверь, даже не утруждая себя её открытием, он выдохнул с заметным облегчением.

Она была жива.

За себя он не тревожился, возможно, потому, что он и есть он. Потому, что знал: он не умрёт.

— Куда лучше смотреть на твоё живое лицо, нежели на мёртвое…

Успокоив себя этой мыслью, он погрузился в размышления о грядущих событиях, о цепочке причин и следствий, которая уже однажды привела к катастрофе.

— Она вроде говорила, что я могу помочь лишь один раз? — пробормотал он, задумчиво сидя на парте какого-то ученика. — Тогда нужно использовать этот шанс по максимуму.

В сознании промелькнули фрагменты прошлого: сцены, реплики, ощущения. Воспоминание о смерти Аяки всплыло неотвратимо, почти механически. Но боли не было. Ни отвращения, ни ужаса — только пустота в груди, как и тогда.

— Кстати, об этом…

Женский голос раздался прямо у правого уха Харуки.

От неожиданности он сорвался с парты и упал на пол. Боли он не почувствовал, тело отозвалось безразличием, но испуг был самым настоящим.

— Ты что так пугаешь, дура что-ли?! — закричал он, уставившись на девушку, лежащую в воздухе, будто игнорируя само понятие гравитации. — Откуда ты вообще здесь взялась?!

— Я? — она лениво улыбнулась. — Да так, решила понаблюдать за твоими попытками. И ещё кое-что хотел сказать. Твои эмоции запечатаны, дабы твои силы снова не вышли из-под контроля.

— Вот оно как… — он замолчал, прислушиваясь к себе.

И впрямь. Он ничего не чувствовал. В груди зияла глубокая, воронкообразная пустота, засасывающая любые эмоции, не оставляя ни малейшего следа.

— Ладно, — наконец произнёс он. — С этим потом.

— Да, — кивнула она. — Так… и что же ты придумал? Мне интересно.

— Я тут подумал, — начал он, медленно формулируя мысль, — что нужно каким-то образом сделать так, чтобы Такэо узнал о смерти Харуки и Аяки. Я знаю, где произойдёт убийство. Осталось лишь задать ему направление. Остальное он сможет сделать сам. Я верю, что он сумеет придумать, как остановить Токихиро и его сообщника.

Произнеся это вслух, он посмотрел на девушку, всё ещё висящую в воздухе. Та лишь пожала плечами, с выражением немого «я не знаю».

Понятно. От неё помощи ждать не стоит, — отметил он про себя и продолжил рассуждать.

Он вышел из класса и направился вперёд, не имея чёткого понимания, куда именно идёт. Впрочем, это и не требовалось: ноги вели сами, подчиняясь подсознательному импульсу.

— Надо бы ещё выяснить, откуда появляется Токихиро. И кто он вообще такой.

— Ох, и ещё кое-что, — внезапно подала голос Веллумир. — Это самый первый цикл. Здесь Аяка и Харуки ещё не умирали. Можно сказать, я полностью обнулила испытание.

Эти слова дали ему зацепку. Не ответ, но направление.

Если они пока не умирали…

— То есть у меня есть возможность узнать больше о самой ситуации, — медленно произнёс он, — и о настоящем убийце.

Часть 1

Вспоминая прошлое, он вдруг ясно осознал, что Токихиро тогда тоже был одет в школьную форму. Однако из-за того, что на нём были лишь рубашка и классические брюки, определить, в каком именно учебном заведении он учился, было невозможно. В каждой школе существовала своя строгая, почти каноническая основа формы; при внешнем единстве классического стиля различия всегда проявлялись в деталях. Токихиро, словно намеренно, нивелировал эти отличия, превращая собственный образ в ещё большую загадку.

Размышляя о нём, Харуки вспомнил и слова, произнесённые тогда, в заброшенном здании.

— Неужто… родители и вправду продали нас? — задумался он. — Нет, нет, хватит. Не думать об этом. Это всё… ненастоящее.

С усилием взяв мысли под контроль, он заставил себя сменить вектор размышлений.

— Рядом с ним тогда был ещё один человек. Кажется, он работал в лавке «Сукикияки». Но если я пойду туда, что я смогу сделать? Я ведь не могу контактировать с физическими объектами… Стоп. Или могу?

Не имея точного ответа, он обратился к ней:

— Эй, а я могу брать предметы в руки?

— Брать — нет. Но взаимодействовать — да. Что-то вроде включить свет или слегка сдвинуть объект с места.

— Понятно. Этого хватит.

— И что ты собираешься сделать?

Харуки лишь улыбнулся.

— Увидишь.

С самого утра он отправился в магазин. Там не оказалось никого, хотя бы отдалённо похожего на того мускулистого мужчину, который тогда находился рядом с Токихиро. Причина была ему неизвестна, а спросить кассира он всё равно не мог. В голове роились разные версии: сначала он решил, что тот просто опаздывает на работу, затем допустил и другие, менее очевидные объяснения.

— Ты ведь ничего не меняла? — спросил он её.

— Нет. Весь этот день будет таким, каким должен быть.

Он молча кивнул.

По крайней мере, в её присутствии был один несомненный плюс: он мог получать ответы на свои вопросы, пусть и далеко не на все.

В конечном итоге оставаться здесь не имело смысла, и он направился обратно в школу. Вернее — побежал. Хотя спортом он никогда всерьёз не занимался, сейчас его выносливость казалась практически безграничной. Десятиминутную дорогу до магазина он преодолел без единой остановки, сократив путь до трёх минут.

Вернулся он в школу с конкретной целью: осмотреть её. Шанс был ничтожным, но вероятность того, что Токихиро здесь, всё же существовала. Не теряя даже призрачной надежды, он начал заходить в классы один за другим. Это заняло бы много времени, но благодаря нынешней выносливости и способности проходить сквозь стены процесс значительно ускорился.

И вот, заходя в очередной класс, его взгляд наконец зацепился за знакомое лицо.

— Вот ты где, — произнёс Харуки, глядя на Токихиро.

Тот учился в одном блоке с Аякой и Харуки, но на первом этаже, тогда как они находились на третьем. Сейчас он выглядел как самый обыкновенный подросток: спокойно сидел за партой, записывал то, что было написано на доске, и совершенно не выделялся на фоне остальных.

— Интересно… если Аяка знает его, и он знает её, почему они так и не встретились раньше? — задумался Харуки. — Учиться в одной школе и не столкнуться с тем, с кем раньше учился, если ты так хорошо её запомнил… и не только её.

Рядом Веллумиры сейчас не было. Оставшись один, он продолжил наблюдать за Токихиро. Однако в течение урока ничего не происходило. Тот никуда не выходил и ни с кем не общался. Первый урок закончился, прозвенел звонок на перемену, но и тогда он оставался пассивным.

— Я думал, он будет куда активнее.

Лишь в середине второго урока Токихиро отпросился выйти.

— Наконец-то зашевелился.

Он покинул класс, огляделся и направился в уборную. Там он сделал свои дела, попутно бормоча какие-то фразы и напевая обрывки песен. Харуки не понимал, что именно тот делает и зачем. В туалете он продолжал напевать, произносил бессвязные реплики. Всё это время в руке он держал телефон, который в итоге собственноручно сломал и смыл в унитаз.

Этот жест был абсолютно непостижим для Харуки. Действия Токихиро выглядели абсурдными, лишёнными какой-либо рациональной логики, не укладывающимися в рамки поведения обычного человека.

После всего этого он спокойно вернулся в класс и сел за свою парту, словно ничего и не происходило.

Харуки окончательно убедился — перед ним был шизанутый тип.

Часть 2

Дальнейшие события развернулись в точности так же, как и в предыдущих итерациях. Харуки не удалось почерпнуть ни малейшей новой информации. Он оказался абсолютно беспомощным в своих действиях. И его сестра вновь пала жертвой садистского маньяка. Однако после всего, чему он стал свидетелем, в его сердце не шевельнулось ни единого чувства: ни горя, ни боли, ни гнева. Внутри царила абсолютная пустота. Он не желал взирать на это зрелище, но осознание того, что его сестра обречена на смерть там, внутри, в то время как он остается снаружи, — все эти неумолимые факты словно сдирали с него эпидермис, обнажая уязвимые слои психики.

Его душа разрушалась, пусть он этого и не ощущал. Сердце оставалось холодным, застывшим, однако разум ясно осознавал, сейчас он должен был находиться в пике своего горя.

Цепи, сковывающие его сердце, держались крепче, чем раньше.

Пустота внутри убивала не меньше, чем любая буря эмоций. И именно эта пустота была теперь единственным, на что он мог опереться.

— Эй, Велл, — позвал он духа, в голосе которого сквозила нотка отчаянной мольбы.

— Да. Я тута.

— Скажи… это же ведь всё нереально?

— Как посмотреть. Я не могу сказать, что это всё и вправду симуляция. Здесь есть и доля истины.

— В каком смысле?

— Ты сможешь это узнать, когда всё закончится.

— Скажи, — настойчивее потребовал он.

— Хару-Хару… — она приблизилась к нему. Своими нежными, почти белыми руками прикоснулась к его щеке и медленно провела по ней пальцами. — Прошлый ты уверял, что сможешь спасти своего друга. Но сейчас ты поглощён мыслями исключительно о своей сестре, которая, по твоим же словам, должна быть лишь марионеткой, сотворённой мною в этой парадигме. И зачем же ты так интенсивно питаешь к ней это чувство? — её слова звучали с лёгкой иронией, пронизанной эмпатией.

— Я… я не знаю.

— Такой ответ я и ожидала получить, — вздохнула она с ноткой меланхолии. — Люди заперты в собственных коконах иллюзий. Думают чрезмерно, чувствуют гипертрофированно, совершают действия, противоречащие рациональности. Погружаясь в размышления о своей сестре, ты упускаешь из виду иные, периферийные детали. Фиксируясь на том, что кажется тебе нереальным, ты игнорируешь саму телеологию твоего пребывания здесь. Твоё сознание столь ограничено, типичное для человеческого ноумена, — сумей же достичь большего.

— Я не понимаю.

— Эх… я никогда не умела давать советы кому бы то ни было.

— Да?

— Да.

— Тогда, чтобы загладить эту вину, помоги мне.

Веллумир усмехнулась.

— Интересная ты личность. Пользоваться моими словами так ловко, — отметила она с одобрительным блеском в глазах. — Хорошо, помогу.

— Перемести тело Такэо в место убийства Аяки и Харуки.

— Ты думаешь, от этого что-то изменится? Узнав о смерти своих друзей так рано, даже ещё не адаптировавшись к своей способности, — возразила она скептически, но с интересом.

— Я верю в него. Он быстро найдёт путь, как выбраться из этой ситуации.

— Интересные слова. Хорошо, я сделаю это. Во второй петле Такэо отправится в то место, где умерли Аяка и Харуки. Но в дальнейшем я уже не буду тебе помогать.

— Этого хватит, чтобы завершить всё.

Веллумир снова усмехнулся, и время пошло вспять, на один день назад — в тот момент, когда Аяка и Харуки ещё были живы.

Часть 3

Веллумир осталась одна.

Пока Харуки ушёл, чтобы помочь своему другу, она позволила себе то, что ей — или, быть может, ему — особенно нравилось: собственный, неторопливый монолог, обращённый внутрь себя.

Она размышляла о том, что действия Харуки почти наверняка приведут к плачевным последствиям. Однако именно это и вызывало у неё неподдельный интерес. Ей было любопытно, чем всё закончится. С Харуки она не была искренней. Помогала ему тоже, откровенно говоря, без подлинной искренности. Всё происходящее служило исключительно её собственным интересам. Поэтому сможет ли он помочь себе, ей было безразлично. Значение имел лишь конечный результат этих действий.

В первоначальных планах Харуки вообще не существовал на этой доске. Он не был фигурой в партии. Всё должно было развиваться так, что, застряв в бесконечном дне сурка, Такэо начал бы медленно, но неотвратимо сходить с ума. Именно тогда он смог бы приблизиться к тому, что принято называть просветлением. Он стал бы копаться глубже в самом себе, отчаянно и настойчиво пытаясь отыскать способ остановить этот хаос бесконечной пятницы. Он достиг бы эволюции — внутренней, экзистенциальной. Смог бы стать новым человеком, отринувшим своё прошлое во благо нового мира.

Но теперь всё могло принять куда более интересную форму, чем обычное испытание. И если события пойдут по тому сценарию, который Веллумир уже выстроила в своём сознании, результат окажется даже лучше первоначальных замыслов. Главное — чтобы Харуки сумел реализовать себя. А Такэо — подхватить этот импульс и адаптироваться к новому состоянию бытия.

Уже несколько десятков лет она готовила иномирцев к новой жизни в новом мире. Пробуждала их таланты, вытаскивала на поверхность скрытые потенциалы. И все они, оказавшись здесь, становились для себя совершенно иными личностями. Веллумир меняла их на глубинном, почти трансцендентном уровне, вынуждая укрепляться прежде всего психически.

Мир этот был жесток. И без прочной моральной стены в нём было невозможно выжить.

— Я верю в тебя, Харуки. Сделай же так, чтобы твой друг возродился в новом обличии, — произнесла она в пустоту.

— Госпожа Веллумир, вас в особняке ждёт Император.

— Ох, уже время встречи с этим человеком.

— М, да. Так оно и есть.

В сознании Веллумир прозвучал голос девушки, зовущий её выйти из собственного мира наружу. Она выставила руку вперёд, и перед ней начал сгущаться свет, плотный, переливающийся. Из этого света вышла фигура девушки, точная копия самой Веллумир, вплоть до мельчайших черт.

— Оставляю этот мир пока на тебя.

Копия молча кивнула.

Сама же Веллумир подошла к случайной двери дома и распахнула её. За порогом простиралось бесконечное белое пространство, в которое она без колебаний вошла. Уже внутри этой белизны она сотворила ещё одну дверь — и, переступив её порог, оказалась в особняке.

Часть 4

Она пришла в особняк, и встретила ее там горничная.

— Добро пожаловать, госпожа Веллумир. Пройдёмте за мной, Император ждет вас там.

Веллумир кивнула со своей обычной улыбкой.

Они прошли несколько коридоров, а затем зашли в главный зал, где сидел он.

— Это наша вторая встреча, да? Высший дух Веллумир, — сказал Император, все также сидя на месте, с ноткой интригующего любопытства в голосе.

— Да. Давно я тут не был, сколько?

— Если вы не помните, то я подавно, — ответил тот с лёгкой иронией, не отрывая взгляда от посетительницы.

— Хм, можешь со мной на ты, все таки, я не такой вид духов, что будет говорить о формальности речи. Мне по духу то что вы делаете. И люди что вы пригласили, весьма занятные личности, — произнесла Веллумир с игривым блеском в глазах, подчёркивая свою эксцентричную натуру.

— Понятно. Значит, в них есть искра таланта?

— Узнаешь позже. Я ведь все таки дух театра, держать в интриге — это моя стезя, — отозвалась она с загадочной улыбкой, полная драматического пафоса.

— Ах да, в тебе были такие качества. Но в прошлый раз, как я помню, у тебя совсем другой вид был.

— Мне понравилась эта внешность. И сейчас, я скорее девушка, так что обращайся ко мне в женском роде, — пояснила Веллумир, грациозно поправляя прядь волос.

— Хорошо. Не хочешь чего-то перекусить? — предложил Император, пытаясь разрядить атмосферу.

— Неа, еда в вашем мире меня не сильно влечет, да и еда мне вовсе не нужна для поддержки своего аватара, — ответила она с лёгким презрением к мирским соблазнам.

— Понятно. Тогда, перейдем к теме? — Император перешёл к делу с деловитой решимостью.

— Если хочешь то давай. Времени у меня все равно много.

— Прошел день с тех пор, как мы отправили трех иномирцев в твое измерение. И хотели бы узнать результаты одного дня. Я не спрашиваю именно про их таланты, я хотел бы узнать, они справляются там? И насколько их будет тяжело на этот раз? — спросил он, его тон стал более серьёзным, полным стратегического расчёта.

— Так-так. С чего бы начать? И начинать бы, — задумчиво промурлыкала Веллумир, её глаза искрились от скрытого знания.

Император не понял о чем она говорит, но не стал перебивать.

— На самом деле, одна уже на пороге к тому, чтобы закончить свое испытание, — продолжила она, усиливая интригу.

— Уже? — удивлённо воскликнул Император, его брови взметнулись вверх.

— Да. И произойдёт это совсем скоро.

— Так, это Аяка да? — предположил он, пытаясь угадать.

— Да, — кивнула Веллумир.

— Понятно, это первые за столько времени, когда кто-то заканчивает так рано. Она сильна?

— Если сравнивать например с тобой, — она улыбнулась, посмотрев на него с проницательным взглядом, — она будет в несколько раз сильнее тебя. В любых аспектах.

— Вот оно как, — услышав это, он также улыбнулся, его лицо осветилось триумфом. — Значит, это невероятно хорошая новость. Хотя я и не сказать что силен, но раз ты говоришь во всех аспектах, то и ум ты также берешь?

— Да. Хотя скорее ее темп обучение и адаптаций выше твоих. А значит потенциал стать сильнее тебя в самый короткий срок также есть, — объяснила она, подчёркивая её перспикацию в оценке потенциала.

Он кивнул.

— Остальные двое, — продолжил Император, жадно ожидая деталей.

— Это секрет, — её тон был ехидным и скрывающим нечто невероятное, полным лукавого шарма.

После этих слов, в груди Императора что-то загорелось.

— Хорошо, жду не дождусь увидеть их перед своими глазами, — сказал он.

Так, встреча закончилась. Император узнал то, что ему хотелось, хоть многое она и скрыла, но это может быть и к лучшему. В ее тоне был интерес к этим людям, а значит что они стояли ее внимание.

— О, если у тебя много времени, не желаешь мне помочь в кое-чем, — спросил Император, не скрывая своего тона.

— В последнее время, я много раз протягивала свою руку помощи человеку.

— Это отрицание?

— Если это что-то интересное, то я согласна, — заявила она, её любопытство начало пробуждаться.

— Но если ты мне не поможешь, то и не сможешь узнать, интересное это или нет, — парировал Император с убедительной логикой.

— Правда твоя, — признала она.

— Тогда, просто помоги, а если не будет интересно, то можешь сделать со мной что хочешь. Как тебе? — предложил он, добавив элемент риска для остроты.

— Да. Твоё предложение заставляет мой интерес подняться, — согласилась Веллумир.

Они вышли на улицу. Там стояли двое рыцарей в доспехах. Девушка в латных доспехах, и мужчина в таких же латных доспехах.

Девушка высокая, с красивыми чертами лица. Черные локоны переливались темно синим оттенком, в стиле хвостика. На поясе висела изящная синевата голубая рапира. Она стояла на против мужчины, который выглядел строго и грозно. Черные длинные волосы. Крупное телосложение, и высокий рост, выше чем девушка. На поясе двуручный меч, который по виду повидал многое.

Стояли они сверля друг друга взглядом.

— Так, вы двое все еще хотите драться между собой? — спросил Император, подходя к ним с авторитетным видом.

— Да.

— Так точно сэр.

Ответили они оба.

— Эх, и что же с вами делать-то? Может просто уволить? — вздохнул Император, пытаясь разрядить напряжение.

— Даже если вы уволите меня, то перед своим увольнением, я бы хотела наказать его за свой длинный язык, — огрызнулась девушка, её глаза полыхали гневом.

— Ха, у кого еще тут длинные язык. Я бы не хотел чтобы меня уволили, но поставить тебя на место надо, — парировал мужчина с презрительной усмешкой.

Они огрызались друг на друга даже в присутствий Императора, что говорила об их серьёзности. Они готовы были убить друг друга, и убитое тело отдать на съедение собакам. До того они не выносили друг друга.

— Ладно, тогда, я сделаю так, чтобы даже если вы убили друг друга, что скорее всего и случится, вы могли выжить, — объявил Император, принимая решение.

— Да, так будет куда лучше, — согласилась девушка с мрачным удовлетворением.

А мужчина просто кивнул.

— Веллумир, создай для них пространство, в котором они не умрут, — обратился Император к духу с просьбой.

— Для этого ты и попросил помощи?

— Да. Я не хотел бы, чтобы мои люди перебили друг друга и залили кровью особняк, — рассудительно объяснил он.

— Тогда, просто заставь их перестать это, — предложила Веллумир с лёгким скептицизмом.

— Я мог бы, но, видя, как в их глазах горит искра, они, скорее всего, не успокоятся даже под предлогом казни. Так что лучше просто дать им помериться силами, и на этом все и кончится, — возразил Император.

— Эх, не понимаю я вас людей, но так уж и быть, ради забавы я также понаблюдаю за битвой двух людей, — вздохнула она.

— Спасибо, — поблагодарил он искренне.

Она подняла руку, и все кроме горничной исчезли из поля зрения. В мгновение ока, все они оказались в белом пространстве, но это не было тем пространством что прежде, тут хотя бы был воздух и чувство обоняние, и пространство.

Двое удивились, но их успокоили и объяснили ситуацию, после которого их дуэль началась.

Часть 5

Когда специальное измерение было создано, всё уже было подготовлено к их поединку. Император, впрочем, не пребывал в ярости — по крайней мере, не сейчас. Скорее, его разгневало бы куда сильнее, если бы они без дозвола поубивали друг друга. Тогда гнев настиг бы его во всей полноте, но, по иронии, выместить его было бы уже не на ком.

Двое рыцарей являлись главами рыцарского отряда и носили титул рыцарей-капитанов. Это был высший ранг, доступный рыцарству как сословию; выше были лишь те, кто выходил за рамки самого ордена. Ниже же находились оруженосцы — низшая ступень иерархии — и обычные мечники-рыцари, лишь недавно прошедшие обряд посвящения.

Следовательно, говорить о том, что эти двое могли оказаться недостаточно сильны, чтобы убить друг друга и тем самым создать серьёзные проблемы, было бы наивно.

По мнению Императора, Силк превосходила Варта в рассудительности и тактическом мышлении. Однако Варт, вне всяких сомнений, обладал куда большей разрушительной мощью. Теперь же предстояло увидеть, что возобладает — холодный расчёт или грубая сила. Впрочем, считать Варта безмозглым было бы ошибкой: за его плечами стоял солидный боевой опыт и выдающаяся способность адаптироваться к меняющимся условиям боя. Силк же была умна и несомненно талантлива, хотя и уступала ему в накопленном опыте.

Пока Император размышлял над этим, двое рыцарей одновременно извлекли свои клинки и, словно отражения друг друга, двинулись навстречу.

Варт занёс меч высоко над головой, намереваясь обрушить строго вертикальный, сокрушающий удар. Силк прекрасно осознавала, что при разнице в физической силе прямой блок был бы для неё губителен. Вместо этого она повела рапиру перпендикулярно плоскости удара, скользя по лезвию меча Варта и минимально изменяя угол его атаки. В следующий миг яркие искры разлетелись во все стороны.

Погасив основную энергию удара и грациозно выведя клинок противника из траектории, Силк мгновенно перешла в контратаку, целя рапирой прямо в голову Варта, стремясь выколоть ему глаз. Однако её выпад оказался читаемым — опыт позволил Варту без труда уклониться.

Обменявшись серией быстрых ударов, они отскочили друг от друга и вновь приняли боевые стойки, готовясь продолжить. Поединок вёлся строго на холодном оружии, без использования эфира. Здесь решало лишь личное мастерство, контроль тела и выносливость. На первый взгляд могло показаться, что Силк находилась в заведомо невыгодном положении — баланс сил был явно не в её пользу. Но даже лишённая грубой мощи, она сохраняла своё главное преимущество — ловкость и развитое стратегическое мышление.

Варт вновь ринулся вперёд. Его тяжёлый меч взмыл в широком замахе, нацеленном рассечь Силк надвое. Она уклонилась в сторону, и её рапира метнулась вперёд, стремясь вонзиться в бок Варта — туда, где доспехи были изрядно потрёпаны старыми сражениями. Металл с лязгом встретился с металлом, искры вспыхнули, но удар лишь скользнул по броне, оставив неглубокую царапину.

Силк отскочила назад, её дыхание оставалось ровным и контролируемым. Она начала кружить вокруг противника, нанося серию быстрых уколов: в плечо, бедро, шею. Один из них достиг цели: рапира чиркнула по руке Варта, разорвав кожу. Кровь выступила мгновенно. Он зарычал от боли и в ответ обрушил удар такой силы, что земля под ногами вздрогнула. Однако Силк уже отступила — её подвижность позволяла сохранять дистанцию.

Не давая ей ни мгновения передышки, Варт перешёл в серию рубящих атак: сначала горизонтальный срез на уровне пояса, затем диагональный, сверху вниз. Силк парировала первый — рапира скользнула по клинку, уводя его в сторону, но второй вынудил её пригнуться. Меч просвистел над головой, срезав прядь волос. Она ответила выпадом в ногу, целя в колено, но Варт успел подставить блок мечом, отбросив рапиру в сторону. Искры вновь вспыхнули, и гулкий лязг разнёсся по всему измерению.

Силк использовала технику быстрого отступления, отскочив на несколько шагов и тут же перейдя в круговой манёвр. Она зашла Варту слева, нанося укол в спину. Он развернулся вовремя — его меч описал полукруг, с громким звоном блокируя атаку. Сила удара отбросила Силк назад, но она восстановила равновесие и тут же применила финт: ложный укол в лицо, за которым последовал настоящий — в живот. Варт частично поддался обману, подняв меч для защиты головы, и рапира скользнула ниже, чиркнув по доспехам на боку, оставив заметную вмятину.

Теперь Варт применил технику мощного напора. Он шагнул вперёд, обрушивая серию тяжёлых вертикальных ударов, каждый из которых был способен расколоть камень. Силк уклонялась — её тело изгибалось в выверенных, почти танцевальных движениях: влево, вправо, назад. В промежутках она наносила контратаки — уколы в руку, плечо, бедро. Один из них прошёл глубже: рапира вонзилась в стык доспехов на предплечье, и кровь хлынула потоком. Варт взревел, но использовал боль как топливо — его меч опустился в крестном ударе, вынудив Силк отпрыгнуть и утратить выгодную позицию.

Она перешла в оборону, применяя технику скользящих парирований. Рапира встречала меч не лоб в лоб, а под углом, уводя удары в сторону и экономя силы. В то время как Варт расходовал энергию на тяжёлые замахи, она сохраняла хладнокровие. Однако он быстро адаптировался, добавив обманные движения: ложный замах вверх — и резкий горизонтальный срез. Силк едва успела пригнуться — клинок чиркнул по шлему, оставив глубокую борозду.

В ответ она перешла к серии быстрых выпадов, технике «дождь уколов». Рапира мелькала, целя в шею, грудь, ноги, руки. Большинство атак Варт отразил, его меч вращался в защитном вихре, но два укола всё же достигли цели — один в бедро, другой в плечо, углубляя раны. Кровь капала на землю, однако он не замедлился. Контратака последовала немедленно — техника «молот и наковальня»: сокрушительный удар сверху и подсекающий снизу. Силк парировала верхний, но нижний сбил её с ног — она опустилась на одно колено, однако тут же вскочила.

Тем не менее, Варт продолжал быстро адаптироваться. Его опыт делал его по-настоящему опасным. Когда Силк попыталась провести ложный выпад — сначала влево, затем настоящий вправо, — он предугадал манёвр. Меч перехватил рапиру, лязг эхом прокатился по измерению, и Варт толкнул её с такой силой, что она отлетела назад и покатилась по земле. Пыль взвилась. Силк поднялась на ноги, её волосы прилипли к лицу от пота.

Она вновь ринулась в атаку — серия уколов: в горло, в сердце, в колено. Рапира мелькала с убийственной скоростью, но Варт отражал большинство ударов, его меч с грохотом отбрасывал её оружие. Один укол всё же прошёл — в бедро. Варт зашипел от боли, но не отступил. Вместо этого он нанёс диагональный удар, рассекая воздух. Силк попыталась блокировать, но его сила оказалась чрезмерной — руки задрожали, рапира едва не выскользнула из ладоней. Она отступила, чувствуя, как на неё наваливается усталость.

Варт начал теснить её. Его атаки становились всё точнее, опыт позволял предугадывать её приёмы. Силк уклонялась, но каждый раз оказывалась всё ближе к краю. Она нанесла ещё один удар — рапира устремилась в стык доспехов под рукой, целя в подмышечную впадину. Кровь брызнула. Варт взревел от ярости, но это не ослабило его.

Силк увидела шанс и пошла в решающую контратаку — её рапира метнулась вперёд, целя в горло. Однако Варт был готов. Его меч перехватил оружие, резким движением вывернул его из рук Силк, и в следующий миг обрушился вниз. Лезвие вонзилось в её плечо, прорезая плоть и кость. Кровь хлынула фонтаном.

Силк вскрикнула от боли, глаза её расширились от шока. Она упала на колени, попыталась подняться, но тело отказало. Жизнь медленно угасала в её взгляде. Её тело обмякло и рухнуло на землю.

Измерение погрузилось в тишину.

Часть 6

— Она всё же проиграла, — произнёс про себя Император, холодно и отстранённо наблюдая за итогом поединка. — У него, бесспорно, куда больший дуэльный опыт.

— На этом всё? — осведомился дух, висящая в воздухе рядом.

— Думаю, да. Можешь сворачивать это пространство.

— Но для начала… — она плавно спустилась на землю и неторопливо направилась к Императору. — Я бы хотела получить то, что ты обещал.

— Что?..

Он не успел даже осознать смысл сказанного, как она рассекла его руку до самого локтя. Кровь хлынула фонтаном, тяжёлыми толчками вырываясь из раны и окрашивая землю густым, насыщенным алым.

Увидев это, Варт на мгновение впал в ступор, не веря собственным глазам. Однако замешательство длилось недолго — инстинкты воина сработали мгновенно.

— С-стой! — закричал Император, отдавая приказ. — Не надо, это… я сам пожелал сделать это.

Варт остановился на полпути, прежде чем его меч обрушился бы на девушку. Он не мог пойти против воли своего Императора, но и бездействовать, видя, как неизвестная сущность лишает его господина руки, он тоже не мог. Его предназначение — защита. И всё же происходящее ломало саму логику долга. Повиноваться приказу или нарушить его ради спасения — выбор, не имеющий правильного ответа.

— Варт, не стоит так легкомысленно расставаться с жизнью. Ты всё равно её не убьёшь, а моя рана — лишь малая плата за то, чтобы вы не погибли из-за своей глупой ссоры, — произнёс Император, истекая кровью. Правой рукой он сжимал искалеченный обрубок, словно удерживая ускользающую реальность.

— Он прав, — вмешалась девушка, стоявшая рядом с Императором. — Он сказал, что мне будет интересно, и я потратила своё время. Однако мне оказалось не столь увлекательно наблюдать за схваткой двух людей в доспехах. Думаю, это даже скромная цена за минуты, которые я утратила. Но… твоя сдержанность впечатляет.

Она внимательно посмотрела на Императора — взглядом существа, оценивающего не плоть, а сущность.

— Хорошо. Тогда, полагаю, ты продолжишь своё дело с новенькими.

— Разумеется. Мне нравится это занятие.

Он улыбнулся сквозь мучительную боль, превозмогая жгучее, всепроникающее ощущение, охватившее всё тело и нервную систему.

— В пределах этого пространства ты не умрёшь. Пока что. Но как только вернёшься, тебе потребуется немедленная помощь медиков. Так что… удачи тебе выжить, — произнесла она напоследок.

В следующее мгновение она исчезла — и вместе с ней рассеялось само пространство, созданное духом.

— Какая забота… — сухо заметил Император.

Когда мир окончательно вернулся в норму, Силк также появилась — живая и невредимая. Раны Варта затянулись сами собой, без следа и боли. Не теряя ни секунды, он подошёл к Императору.

— Что же вы сделали… — произнёс он глухо. — Жертвовать собой ради нас.

Император лишь криво усмехнулся.

— Рука — малая цена за моих слуг.

— Но…

— Не стоит беспокоиться. Я не настолько слаб, чтобы умереть от кровопотери.

Вскоре кровь действительно перестала течь, словно подчиняясь чужой воле.

— В будущем я буду полагаться на вас обоих. И не только на вас — на всех своих слуг. А сейчас… мне бы хотелось поспать…

На этих словах он закрыл глаза и просто рухнул на прохладную зелёную траву.

Варт поспешно проверил дыхание — всё было в норме. Всё, кроме руки, которой больше не существовало.

Её можно было бы восстановить, если бы отсечённая часть сохранилась. Однако она исчезла вместе с пространством, сотворённым духом.

Держа Императора на руках, Варт перенёс его в особняк, где тому была оказана помощь — самая лучшая, какую только можно было предоставить.

И всё же, в конечном итоге, руку Императора оказалось невозможно вернуть. Разрез носил мистический характер, и даже высшее исцеление не сумело воссоздать утраченную конечность. Отсутствие руки отныне навсегда станет напоминанием о сделке с духом — молчаливым, неизгладимым знаком цены, уплаченной за чужие жизни.

Глава 19. Диссонанс.

Часть 0

Харуки остановился перед школой. Он окинул её взглядом, будто сверяясь с памятью, затем вошёл внутрь и направился в свой класс. Убедившись, что всё осталось как обычно, вышел в коридор.

По плану Такэо должен был оказаться на месте убийства Аяки и Харуки и узнать всё самостоятельно. Дальнейшие события зависели только от него. Но Харуки сначала думал, что хватит одного присутствия Такэо на месте преступления. Теперь стало ясно — этого мало. Должен был участвовать и он сам.

Как говорила сама Веллумир, с объектами он всё-таки способен взаимодействовать. Вопрос заключался лишь в том, чтобы научиться это делать. Освоить принцип, уловить механизм, превратить смутную возможность в управляемое действие.

Пока уроки не закончатся, он должен научиться хотя бы минимальному: передвигать предметы на несколько сантиметров. Однако в его сознании не было ни малейшего представления о том, как это осуществить.

Когда он пытался коснуться чего-либо, рука проходила сквозь предмет, не встречая сопротивления. Но в ладони оставалось странное ощущение, будто отпечаток формы и плотности предмета, лишённого материи. Оно было неприятным, особенно при контакте с человеком. Но прикасаться к людям он не собирался и просто отбросил эту мысль как неуместную.

Попытки заставить предмет двигаться заканчивались одинаково — полным провалом. Что бы он ни предпринимал, предмет оставался неподвижным. Ни концентрация, ни её отсутствие не давали результата. Более того, он вдруг осознал, что само слово «концентрация» для него ничего не значило. Он не понимал, что именно нужно делать, чтобы концентрироваться. И даже это понимание или его отсутствие ничего не меняло.

Первый час прошёл в череде безуспешных попыток.

Он перебрал множество представлений о том, как это должно работать. Пытался визуализировать процесс. Пытался воспроизвести ощущение момента соприкосновения с предметом. Логически рассуждая, он предполагал, что его тело в текущем состоянии попросту не существует, а значит, не должно существовать и нервной системы. И всё же его голова начала болеть, пусть и не по-настоящему, не физиологически, а скорее как фантомная реакция сознания.

Постепенно это начало раздражать. Надоедало снова и снова, с упрямым упорством, пытаться сделать то же самое, чувствуя себя собакой, которая без конца тычется носом в пакет в кладовой, не понимая, почему тот не реагирует.

Все текущие попытки не приносили никакого эффекта.

— Не получается, да? — донёсся сзади знакомый голос.

По интонации он сразу понял, кто это.

— Как видишь — да, — сдержанно, но с заметным раздражением ответил Харуки. — Ты точно уверена, что я вообще способен двигать предметы? А если это просто изощрённое развлечение за мой счёт, то предупреждаю — шутка так себе.

— Нет-нет, — протянула Веллумир с почти театральной искренностью. — Я абсолютно честна. Ты действительно можешь двигать предметы. Просто не касаясь их. Подумай хорошенько.

— Тебе всё-таки весело.

— А как тут не будет весело? — усмехнулась она. — Наблюдать за твоими героическими попытками сдвинуть пакет — это почти отдельный жанр.

Харуки перестал реагировать на её слова и решил полностью игнорировать её присутствие. Он снова сосредоточился на задаче: заставить предмет двигаться без физического контакта.

Поток мыслей сменялся другим, но ни одна идея не давала результата. Постепенно идеи начали иссякать.

— Может, просто скажешь? — устало произнёс он.

— Неинтересно.

— Значит, интереснее смотреть, как я мучаюсь?

— Ну-у-у… пока не надоело.

Он взглянул на часы в кладовой и понял, что уроки скоро закончатся.

Это стало последней каплей.

Ощущение было знакомым — как когда часами решаешь сложную математическую задачу, перебираешь формулы и методы, но решение не приходит, потому что смотришь не в ту сторону.

Практически то же самое происходило сейчас.

Вспышка раздражения прорвалась наружу. Он резким движением выбросил руки вперед — они беспрепятственно прошли сквозь пластиковый пакет и самую кромку пола, не встретив твердого сопротивления. Но в тот же миг воздух вокруг пакета странно сгустился, и упаковка слегка шелохнулась.

Харуки замер.

Что я сделал?..

Не до конца понимая произошедшее, он повторил движение. Результат оказался почти тем же.

— Дошло наконец? — спокойно спросила Веллумир, всё так же наблюдая со стороны.

— Я заставил пакет шелохнуться… но не понимаю — почему.

— Потоки воздуха, которые ты создаёшь, сдвигают лёгкие предметы. Это не полная власть над воздухом, а точечное воздействие на локальные завихрения атмосферы. Освоишь управление потоками — сможешь двигать лёгкие вещи на небольшом расстоянии. Люди почти не замечают этот поток: он ощущается как лёгкое дуновение, которое прошло рядом.

— Воздушные потоки?.. — он задумался.

В голову пришла идея.

Он наклонился ближе и начал со всей силы дуть на пакет. Результат оказался нулевым.

В ту же секунду Веллумир рассмеялась.

— Ты что делаешь?

— Создаю воздушный поток. Как ты и сказала.

— Это работает совсем не так, — сдерживая смех, ответила она. — Смотри внимательно и попробуй повторить.

Она встала на пол, слегка подняла руку, и пакет плавно сдвинулся на несколько сантиметров.

Движение было аккуратным, почти элегантным.

— Управляя потоками воздуха в атмосфере, ты воздействуешь не напрямую, а через изменение давления и направления движения воздушных масс. Это элементарная аэрокинетика. Освоишь базовый контроль — сможешь двигать предметы небольшой массы без труда, — объяснила она, слегка ухмыльнувшись.

Харуки кивнул. Вроде бы он понял принцип.

Оставалась практика.

Практика, которой он собирался заниматься до самого момента, пока не настанет час — час встречи со смертью.

Часть 1

Харуки не удалось овладеть навыком в полной мере. Его попытки оставались хаотичными и интуитивными, лишёнными осознанного контроля. Времени не хватило: для точного управления воздушными потоками требовались глубокая концентрация и внутренняя синхронизация.

В итоге он позволил событиям развиваться по уже известному сценарию.

Он дал убийце снова убить Харуки и Аяку.

Так петля была запущена. Первая смерть Аяки и Харуки стала точкой отсчёта и триггером всех дальнейших событий.

Цикл начался.

Часть 2

Следующий цикл начался с того, что Такэо пропустил школу: причиной стала нарастающая тревога и диссонанс с привычной реальностью. Аяка звонила и писала, но он не отвечал. Вскоре она перестала писать, словно интуитивно дав ему время и пространство, чтобы разобраться в себе.

Тем временем всю прошлую петлю и половину текущей Харуки продолжал осваивать управление воздухом. Пусть несовершенно, но на базовом уровне он начал улавливать суть — скорее через ощущения, чем через понимание механики.

— Ты же знаешь, да? — обратился он к девушке, стоявшей рядом. — Ты переместишь Такэо по моей команде.

— Да-да, — лениво протянула Веллумир. — Сделаю всё в лучшем виде.

Харуки поверил ей на слово. В его сознании даже не возникло мысли о том, что она может не выполнить обещание.

Это стало его первой ошибкой.

Прошло время.

Постепенно начал наступать вечер. Уроки закончились уже около часа назад. Аяка и Харуки стояли и ждали кого-то. Другой Харуки стоял рядом и слушал их разговор.

И тогда он услышал всё.

Когда речь зашла о матери, сердце Харуки болезненно сжалось. Боль была тихой, почти беззвучной, но глубокой.

Он вспомнил разговор, произошедший в тот вечер, когда Аяка и Харуки уже были мертвы. Тогда Токихиро говорил о продаже Аяки и Харуки. О том, что их собственная мать продала их ради денег. От этих слов стало тяжело. Осознание того, что они были никому не нужны. Что в них не видели детей — лишь ресурс.

Харуки раздражённо цокнул языком.

Я всегда знал, что им плевать на нас… Но если Аяка узнает… она ведь так любила их… За что?.. — думал он, наблюдая за Аякой.

Однако наблюдение длилось недолго.

Появился Токихиро.

— Вот он… сукин сын!.. — процедил Харуки, едва увидев его лицо.

Дальнейшие события разворачивались почти идентично предыдущей петле. Почти. Но было одно отличие, которое Харуки заметил.

В магазинчике, где Токихиро покупал напитки, находился тот же уборщик, которого он видел ранее в «сукикияки». Более того, именно этот человек в прошлый раз шёл рядом с Токихиро после убийства Аяки и Харуки.

Мысль сложилась мгновенно.

— Значит… напитки всё-таки отравлены. Если сообщник работает здесь, он мог заранее подготовить нужные бутылки…

После того как Аяка выпила напиток, а Харуки — нет, исход был фактически предрешён. Даже если Харуки останется в сознании, Аяка уже одной ногой в могиле. С каждой петлёй картина становилась всё яснее: цель убийства, способ, участники. Однако один вопрос всё ещё оставался без ответа: почему Аяка так доверяет Токихиро?

Пока объяснения этому не находилось. Дальнейшие события вновь пошли по заложенному сценарию.

Когда они добрались до заброшенного здания и вошли внутрь, Харуки позвал Веллумир.

— Эй, Велл.

— Да-да, я всегда тут.

— Давай. Переноси Такэо сюда.

Ответа не последовало. Харуки повернул голову — она молчала.

— Эй? Ты меня слушаешь? Я попросил перенести Такэо сюда.

Только сейчас он начал понимать. Она не собиралась выполнять его просьбу. У неё был собственный план. Веллумир широко улыбнулась, глядя на него. Улыбка была хищной, почти хладнокровной. От неё по коже пробежали мурашки.

— Сейчас я этого делать не буду. Но обязательно призову его сюда… чтобы он посмотрел на трупы своих друзей.

— Ч-что?.. Но… мы так не договаривались.

— А между нами был договор? — её голос стал мягким, почти насмешливо-ласковым. — Если ты помнишь, Харуки, я помогала тебе по собственной воле. У меня никогда не было намерения слушаться тебя. Тем более — выполнять твои указания.

В этот момент Харуки понял.

Он ошибся.

Ошибся в расчётах. Довериться ей было фатальной ошибкой. Но ещё большей ошибкой стало то, что он даже не попытался предположить наличие у неё собственных мотивов. Теперь, когда события дошли до этой точки, он не знал, что делать.

Как действовать? Как исправить ситуацию? Что теперь будет дальше?

Он сжал челюсть, подавляя несуществующий гнев.

— Сколько злости… — произнесла Веллумир, откровенно наслаждаясь происходящим. — Харуки, с виду ты кажешься умным. Но временами — тупым, как пробка. Хотя должен признать — именно твои идеи позволили мне превратить всё это испытание во что-то новое. Переписать сценарий. Сделать его интереснее. И всё благодаря тебе.

— Нет. Ты просто… просто сучка без чувств, — холодно ответил Харуки.

Веллумир рассмеялась.

— Какие громкие слова.

— Их всё равно недостаточно, чтобы описать твою гнилую натуру.

Она продолжала улыбаться, глядя ему прямо в глаза. А затем исчезла. Просто растворилась в пространстве, словно её никогда и не было.

Харуки остался один. И, судя по всему, Аяка и Харуки снова умрут в этой петле.

Часть 3

Дальнейшие события оказались невыносимы для Харуки. Наблюдать смерть родной сестры было психологически невозможно, а не просто трудно. Но страшнее всего было другое: внутри него происходило нечто более жуткое, чем ее смерть. Он весь дрожал, пытаясь войти. У него был план: направить Такэо, когда тот появится здесь, а затем, до того как убийца начнет действовать, Такэо поможет ему выбраться из здания. По крайней мере, Харуки не останется один в этом аду. Аяку еще можно было спасти, но план рухнул. Теперь он не знал, как быть. Мысли спутались, а сердце — если оно вообще еще существовало как нечто цельное — бешено стучало, будто разрывая грудную клетку изнутри. Флешбэки из позапрошлой петли не давали ему покоя, поскольку он уже видел все это. Страх. Ментально он все еще находился там, в тот вечер, когда Аяка умерла и ее тело подверглось чудовищным, труднопостижимым жестокостям. От воспоминаний его выворачивало, и чем дольше он думал, тем больше аффективных состояний накатывало на него лавинообразно. Его психика не справлялась с этим когнитивным и эмоциональным перегрузом и начинала трескаться, словно перегретое стекло. Снова выходя из строя.

Этого я допустить не могу, — прозвучал голос в его сознании.

И в тот же миг все его эмоции, все переживания исчезли. Стерлись, будто их никогда и не существовало. На душе стало тихо, голова перестала гудеть и ломаться под напором ретроспективных образов. Ему стало все равно.

— Ч-что… что ты сделала?.. — тихо спросил он, ощущая странную, холодную пустоту.

Я заблокировала твои эмоции.

Он не знал почему, но это должно было вызвать в нем гнев. Он не хотел, чтобы его эмоциональной сферой кто-то управлял. Он не хотел забывать эту боль, потому что именно она могла стать движущей силой его будущей мести. Но боль исчезла — как и мотивация. Однако лишенный эмоций разум, освобожденный от аффективного шума, принял сухое, рациональное решение продолжать делать то, что он собирался.

Он зашел внутрь.

Первым он увидел капли крови на полу. Затем — собственное тело. А в дальнем кабинете по коридору — мёртвое тело сестры, Аяки. Потухшие глаза, ссадины, порезы.

Но ничего. Абсолютно ничего. Пустота была такой полной, что от неё хотелось умереть. Почему он не может оплакать её? Почему смотрит на этот труп и не чувствует ничего, кроме вакуума? Он должен был ощущать невыносимую боль утраты, а вместо этого лишь эта бесконечная, стерильная пустота.

Веллумир сообщила, что Такэо прибыл. Харуки, не тратя времени на раздумья, начал двигать фонарик по полу в сторону выхода. Он приманил Такэо внутрь, и дальше всё произошло именно так, как задумала Веллумир. Он исполнял её волю. Он стал её марионеткой.

Он видел, как Такэо рыдает перед телом Аяки, делая то, на что сам Харуки сейчас был неспособен. Заслышав шаги за дверью, он поднял крышку мусорного бака и замер, ожидая.

Но всё пошло не так.

Убийца нёс тело Харуки — живого, хотя и еле дышащего. Первой в дверном проёме показалась голова Харуки, и Такэо, обманутый скудным освещением, ударил не раздумывая. Мгновение — и тело рухнуло. Луч фонаря убийцы упал на раздробленный череп, и Такэо понял: он только что своими руками убил друга.

Харуки наблюдал, как убийца методично кромсает тело Такэо, и лишь хладнокровно анализировал происходящее.

А затем тёмная комната исчезла. Резкий свет ударил в глаза. Он прикрылся рукой и тихо произнёс:

— Я снова здесь…

Глава 20. Конец для Такэо.

Часть 0

После того как он пришёл в себя, его не покидало чувство ответственности за всё произошедшее. Мысль о том, что из-за него страдал его друг, не давала покоя. Он не мог этого предвидеть. Он просто поверил ей. Его разум был затуманен, суждение — притуплено. И это стало уроком, который уже не забудешь.

Другой Харуки стоял перед воротами школы и смотрел в одну точку. Его эмоции всё ещё были заблокированы — даже здесь, в другой временной линии. Но внутри что-то тлело. Не ярко, не больно, тихо, как уголёк под пеплом. Что именно, он не мог понять. Эмоции были или нет, он не знал, но продолжал их узнавать. Ведь когда-то они у него были, и память о них никуда не делась.

Уже давно наступил вечер. Такэо в школе не появлялся. Других причин здесь быть — тоже не было. И всё же другой Харуки шагнул вперёд и вошёл внутрь.

Часть 1

Все последующие циклы повторялись одинаково: Аяка и Харуки погибали от рук Токихиро и его брата. А Такэо, раздавленный агонией, сгорал дома от чувства вины. Он не мог простить себе их смерть — и не простил бы никогда. Всё внутри него рухнуло окончательно, и он даже не пытался собраться. В тот момент он умер по-настоящему.

Тем временем другой Харуки продолжал следить за Токихиро и понял, что тот вовсе не прост. Настоящий псих: все его действия чётко спланированы. Он знал наперёд каждое движение Аяки, Харуки и даже самого Такэо.

Кто во сколько встаёт, когда выходит из школы, что делает после — этот список можно продолжать бесконечно. Он полностью проанализировал своих жертв.

Каждый поход в уборную оборачивался скрытым разговором с братом. Впрочем, общением это назвать трудно: они переговаривались песнями и звуками, используя шифр. После каждой беседы Токихиро ломал телефон и смывал его в унитаз, уничтожая улики.

С окружающими он всегда был разговорчив, дружелюбен и приветлив. Но это — лишь маска. И об этом знал только сам Харуки.

Харуки выяснил, что брат Токихиро отправлял Аяке сообщения о встрече от имени её матери; оставалось неясным, был ли это взлом или подмена номера. Как Аяка и Токихиро познакомились, тоже оставалось загадкой. Но факт оставался фактом: Аяку и Харуки травили. Делал это сам Токихиро, подмешивая что-то в напитки. Харуки избегал этого, а вот Аяка неизменно выпивала предложенный им чай. Как он умудрялся заранее знать их выбор?

На самом деле никакой он не экстрасенс. Всё дело в слаженной работе двух братьев.

Пока они ходили вместе, брат Токихиро слушал их через новый телефон в режиме реального времени. Как только Аяка озвучивала, чего хочет, брат успевал заранее подменить нужный товар на полке — уже отравленный — и незаметно передать его Токихиро. Именно поэтому тот всегда немного задерживался: ждал брата.

Брат Токихиро работал сразу на нескольких местах, чтобы при любом раскладе иметь возможность подменить продукты. Развитые физические данные давали ему высокую выносливость, быстроту, силу. Опасный тип. И всё же основные планы, по всей видимости, продумывал сам Токихиро.

Именно тогда Харуки начал всерьёз задумываться: а кто такой Токихиро на самом деле? И настоящее ли это вообще имя?

В конце каждой петли он инсценировал собственную смерть. Не несчастный случай, а спланированное исчезновение человека по имени «Токихиро». После него должно было остаться тело — узнаваемое, но повреждённое настолько, чтобы исключить экспертизу.

Схема была следующей: Токихиро брал чужое тело, полностью сливал из него кровь и наносил собственную — обгоревшую, деградированную, но с его ДНК. Само тело уничтожалось до состояния, исключающего визуальное или дактилоскопическое опознание. Следствие должно было прийти к единственно возможному выводу: погиб по ДНК. Погиб Токихиро.

Таков был его план. После разделки тел Аяки и Харуки братья заберут их с собой, а здание сгорит. Камеры их не беспокоили, взломать систему защиты не составляло особого труда. Убить, скрыть все улики, инсценировать собственную смерть.

В это же время дела у Такэо были хуже некуда.

Прошло несколько циклов, в которых Такэо ни разу не появился в школе. Во всех этих циклах Аяка и Харуки умирали. И по этой же причине день перезапускался. Другой Харуки не знал, что случилось с Такэо. Почему он не появляется в школе и почему он бездействует.

Тогда, после ещё нескольких циклов, он наведался в дом Такэо. В этом обличии его никто не мог увидеть или почувствовать, так что он просто прошёл сквозь дверь и оказался внутри дома Такэо.

И он увидел там его.

Измученного человека, сидящего на кровати и смотрящего в одну точку, собрав колени вместе и обхватив их руками. Он что-то шептал себе под нос, иногда резко оглядывался. А иногда происходило и вовсе ужасное.

Он рвал себе кожу, драл своё лицо, сходил с ума и бесновался по комнате как бешеный.

Увидев такого Такэо, Харуки опешил. Он не мог понять, что с ним происходит, но когда услышал одну из его фраз, сказанную самому себе, он понял. Из-за произошедшего он сломался. Весь его дух был сломлен тем, что он сам, своими руками, убил своего друга, дал убить подругу. Это горе внутри медленно убивало его, разъедало, ломало, лишало опоры.

Вся его квартира была в хаосе. Разные вещи раскиданы, телефон вовсе был сломан. Но и не только телефон — сам Такэо сломан. Харуки было сложно представить, через что он сейчас проходит, что он чувствует и что ощущает его сердце из-за всего этого.

Но сейчас он никак не мог ему помочь, ни с чем. Сейчас сам Харуки — это пустышка без эмоций и сил что-либо изменить в этой истории. Последние циклы он следил за Токихиро и изучал его. И всё всегда было одинаково. Ничего не менялось, всё оставалось таким же.

Тогда он подумал, возможно, он не должен был во всё это влезать.

Вспоминая слова Веллумир, внутри он начал себя корить. Ведь это он подстегнул Такэо на такое. Его решение переписало «сценарий» Веллумир. И всё стало только хуже. Веллумир предупреждала его о том, что Такэо может измениться, и он не сможет его узнать. Возможно, она имела в виду именно это.

Продолжая смотреть на Такэо, на его стеклянные, почти мёртвые глаза, он почувствовал лишь пустоту и понимание того, что это его действия привели его к такому состоянию.

— Думаешь, это из-за тебя он пришёл в такое состояние? — внезапный голос прервал мысли Харуки.

— Это снова ты?

— Да, это я. Не рад меня видеть? — спросила Веллумир с лёгкой насмешкой.

— А ты сама как думаешь? Если не тупая, то должна додуматься сама.

— Какие грубые слова.

— Другого ответа тебе не ждать от меня, дрянь.

Она промолчала, пропустив оскорбление мимо.

— Да ладно. Так уж и быть, хочешь, помогу тебе.

Харуки посмотрел на Веллумир.

— Ты считаешь меня настолько тупым?

— Ха-ха… нет. Совсем нет. Но сейчас ты можешь подбодрить своего друга. И, как я вижу, сейчас он в самом аду собственного разума. Убивается, разрушает себя. И как ты можешь на такое смотреть и не подумать: «Как бы мне помочь своему другу?» Ах да, совсем забыла, это же я была тем, кто отняла твои эмоции.

— Перестань нести ахинею и исчезни.

— Да. Ты прав. Перейдём к делу. Я знаю, ты хочешь ему помочь. Так почему бы не принять мою помощь ещё раз?

— Ты знаешь, как это звучит из твоих уст?

Она посмотрела на него, не поняв, о чём он.

— Ты предлагаешь мне прыгнуть в яму, из которой я даже не успел выйти. В первый раз я согласился принять твою помощь, и вот чем это обернулось, — Харуки посмотрел на Такэо, который был похож на психически нестабильного человека.

— Но я тебя предупреждала о чём-то таком. Ты сам в этом виноват. Сам решил помочь, ускорить то, до чего бы он сам дошёл по мере сценария. Но мне нравится то, как ты его переписал.

Харуки промолчал.

— Даже так, если не примешь мою помощь, то что ты будешь делать дальше? Продолжишь смотреть, и в скором времени он станет овощем в этих четырёх стенах. А это, как мне кажется, полный провал испытания для него.

Услышав это, палец его дёрнулся.

— Я придумаю что-нибудь.

— Пока ты думаешь, твой друг уже сойдёт с ума. Ты не понимаешь, но зато я понимаю, в каком он сейчас состоянии. В таком темпе ему осталось недолго, чтобы потерять своё эго, — ехидно сказала она, наблюдая за его реакцией. — Думай, Харуки. Думай. Думай. Думай.

Её слова застряли внутри черепной коробки Харуки. И так прошло ещё несколько циклов, в которых Такэо всё сильнее терял себя в бездне отчаяния.

Часть 2

Прошло ещё несколько итераций. Харуки пытался решить проблему с состоянием Такэо, но это казалось невозможным. В нынешнем положении ему самому была нужна помощь. Постепенно он осознал, что загнан в угол, из которого не выбраться просто так. Единственный выход — продать душу дьяволу. А сам дьявол — это Веллумир, настойчиво предлагавший свою помощь. Но после первого обмана на что он мог рассчитывать?

Харуки запутался в своих мыслях. Иного выбора не оставалось: только принять её помощь.

— Ладно, согласен, — произнёс Харуки.

— Предсказуемо, но от этого не менее верно. Дальнейшее промедление лишь усугубило бы регресс Такэо — его возвращение из мира отчаяния и без того висит на волоске.

— Давай уже, говори, что мне надо делать.

Веллумир посмотрела на него и улыбнулась — как всегда.

— Тебе лишь нужно воспроизвести мой текст.

После этих слов она вложила в его разум готовый текст для разговора с Такэо. Сам Харуки сомневался: разве мог искусственный сценарий бездушной девушки что-то изменить в человеке?

Однако последующие события оказались прямо противоположны его ожиданиям. Такэо смог выбраться из пучины саморазрушения. Харуки не понимал, насколько искренне звучали его слова, насколько они казались правдивыми в глазах Такэо — ведь в нынешних реалиях его эмоции находились под полным контролем.

— Как видишь, результат налицо. Такэо пришёл в себя, а твои потери равны нулю. Занятно, как порой чужие слова способны вытащить человека из его же собственной бездны.

Харуки промолчал.

— О, и раз ты проявил себя столь незаурядно в этом испытании, позволю себе поделиться с тобой кое-чем любопытным. Твоя подруга, а точнее твоя сестра, уже завершила своё испытание. Успешно, к слову.

Рука Харуки машинально дёрнулась от этих слов, однако ни один мускул на его лице не выдал удивления.

— Настоятельно рекомендую и вам не затягивать с развязкой, — добавила Веллумир и исчезла.

Часть 3

Прошло ещё множество попыток, в которых Такэо проигрывал убийце. Каким-то необъяснимым образом тот всегда опережал его, хотя Такэо и знал будущее. Но то, чего не мог узнать даже он, сумел разглядеть Харуки в своём нынешнем состоянии. Убийца был слишком осторожен. Настолько, что имел план на каждое движение противника. Если что-то шло не так — кардинально менял стратегию. Таким образом, каждый новый шаг Такэо вынуждал убийцу перестраиваться заново.

В обычной ситуации после школы Аяка и Харуки должны были остаться вдвоём, а Такэо — уйти домой. Именно на это рассчитывал убийца в начале: расправиться с Аякой и Харуки внутри недавно заложенного, ещё не достроенного здания. Но из-за вмешательства Такэо план изменился: теперь должен был погибнуть и он сам, а даже если бы каким-то образом спасся, шансы поймать убийц всё равно оставались ничтожными. Что в одной из попыток и произошло: Такэо вышел из заброшенного здания с Аякой на руках, но та всё равно умерла от яда. Это тоже было частью запасного плана.

Обобщая: каждый шаг Такэо — да и Аяки с Харуки — строго определял действия убийцы, а точнее Токихиро и его брата. Если Такэо возвращался домой как обычно, место убийства оставалось прежним; если шёл вместе с остальными — менялось. Но почему присутствие Такэо меняло локацию?

Другой Харуки размышлял над этим.

Вероятно, первая локация не была рассчитана на троих жертв: пространство там куда меньше, жертвам легче ориентироваться. Вторая — значительно шире, двухэтажная. Формально первое здание тоже было многоэтажным, но входы на верхние этажи оказались закрыты, а когда их по какой-то причине открыли — лестниц там попросту не было. Что само по себе было странным. Вдобавок брат Токихиро заблаговременно таскал обескровленные трупы по разным заброшенным или только начавшим строиться зданиям, пряча их в самых незаметных местах. При каждом убийстве Аяки и Харуки эти тела использовались для того, чтобы стереть личность по имени Токихиро.

Полностью понять Токихиро другой Харуки так и не смог.

Иногда Такэо вновь едва не терял рассудок, особенно после убийства Аяки. Но всякий раз находил силы устоять.

И сколь бы умён ни был Токихиро, в конце концов Такэо убил его. Кулаками он изуродовал лицо Токихиро. Странно, что брат убитого, который должен был находиться неподалёку, так и не явился и просто позволил ему умереть.

После всего произошедшего Такэо оказался в полицейском участке по обвинению в убийстве; Аяка и Харуки пришли туда как свидетели, но пробыли недолго. Охваченные шоком и растерянностью, они попросту оставили Такэо и ушли, боясь, что тюрьма настигнет и их.

Тогда и появилась Веллумир, отсутствовавшая с тех самых пор, как другой Харуки вновь принял её «помощь».

— Зачем ты всё это сделала? Разве он не прошёл испытание и не защитил своих друзей? — спросил другой Харуки, глядя на Такэо за решёткой.

— Ещё нет. День не исчерпал себя до конца. А ты ведь знаешь условие: испытание считается завершённым лишь с наступлением полуночи. Таковы правила, не я их устанавливала.

Тут Харуки вспомнил об Аяке и о Харуки: они всё ещё отравлены.

— Только не говори, что они снова умрут, а Такэо вернётся назад?

— Полагаешь, мне доступно всеведение? — улыбнулась она.

Харуки оскалился и пошёл домой.

Рядом с Такэо осталась лишь Веллумир. Она прошла сквозь решётки и сменила облик.

— Эй, Такэо… — позвал знакомый голос.

— Снова ты? Харуки?

Веллумир обратилась в Харуки и завела разговор с Такэо. Она хотела окончательно сломить его — ещё раз понаблюдать, как он страдает. Только на этот раз не от горя, а от счастья мнимой победы. Она — а точнее, она в облике Харуки — приблизилась к нему и сказала:

— Ты выиграл, Такэо.

Только это, и исчезла.

Тем временем дома всё шло иначе. Еще в школе Аяка договорилась с подругой о занятиях, и та вскоре заглянула к ним. Сославшись на личные трудности, она едва не отменила встречу, но все же зашла. Час за часом они пили чай, и все шло спокойно. И только тогда другой Харуки сообразил: брата Токихиро не было в магазине, а значит, некому было подменить продукты на отраву. Все прошло более-менее гладко, и спустя несколько дней Аяка навестила Такэо — и именно тогда его испытание завершилось.

— Что ж. Такэо финализировал своё испытание, — произнесла Веллумир, паря в воздухе.

Оба стояли в белом пространстве, напоминающем ему самое начало.

— Раз Такэо выбрался, почему я всё ещё стою перед тобой?

— Это было испытание Такэо, а не твоё. Подумай сам: каким образом ты вообще оказался здесь и получил возможность наблюдать за чужим испытанием? Это нонсенс по всем существующим правилам.

— Всё из-за тебя?

— Отчасти. По регламенту я была обязана препроводить тебя в твоё собственное испытание, как только обнаружила здесь. Полагаю, твой бесформенный эфир позволил тебе форсировать мой барьер — явление, надо сказать, весьма редкое. Впрочем, это уже частности. Я сочла, что твоё присутствие здесь имеет определённый потенциал, и, как видишь, интуиция меня не подвела. Ты стал неплохим катализатором в испытании Такэо. Словом, не зря я оставила тебя здесь.

— И что всё это значит? — Харуки не мог понять, к чему она клонит.

— Это значит, что твоё испытание ещё даже не инициировано.

— Что?

— Ты единственный из троих, кто не прошёл его.

Харуки не знал, что и думать. Эмоций он не ощущал, но внутри было нечто, не поддававшееся описанию.

— Что ж, приступим к твоей процедуре, Харуки, — объявила она и хлопнула в ладоши.

Ничего не произошло.

— Ты сейчас шутишь? — спросил Харуки.

Но вместо ответа она лишь улыбнулась, и смотрела не на него, а на что-то у него за спиной.

— Харуки?.. — послышался голос позади.

Он обернулся — и не поверил своим глазам.

— Мама… папа…

Перед ним стояли его родители в костюмах, с растерянными лицами.

Глава 21. Родители. Отец и сын. Мать и сын.

Часть 0

Увидев своих родителей, Харуки не поверил своим глазам. Прошло много времени с тех пор, как он видел их в последний раз. Это было и впрямь давно. Так давно, что он уже начинал забывать их лица. Остаточные образы в памяти становились всё туманнее и туманнее, будто старые фотографии, выцветающие от времени.

Но когда он увидел их сейчас, он сразу понял, что это они. Как? Он и сам не знал. Возможно, какие-то глубинные, почти инстинктивные слои родственной памяти подсказали ему это.

— Харуки, — начала мать, растерянно оглядываясь. — Где мы? Что здесь происходит? И кто эта девушка, которая…

Все. Абсолютно все слова матери сейчас звучали для него как белый шум. В голове была только одна мысль, холодная и твёрдая, как кость:

Это не настоящие.

— Зачем?.. — спросил он, не поворачиваясь. — Зачем ты всё это делаешь, Веллумир?

— Не понимаю, о чём ты, — ответила та, опустив взгляд.

— Весь этот фарс с этими людьми. Они не могут быть моими родителями! — резко выкрикнул он.

— Если ты думаешь, что они не твои родители, тогда кто они?

— Они… — Харуки остановился на полуслове.

Тогда снова заговорила мать Харуки:

— Харуки, как это мы не твои родители? Ты о чём? Не говори так…

— Но ведь… — Он резко развернулся к ней, и что-то внутри него — что он годами держал закрытым — вдруг пошло трещинами. — Как вы вообще смеете называть себя родителями? Вы бросили нас. Оставили одних — меня и Аяку. Просто бросили и ушли!

Мать попыталась что-то сказать, но он уже не мог остановиться. Тон Харуки становился всё выше. Он будто судил их, отчитывал за их попытку выглядеть нормальной семьёй.

— Не говори так со своей мамой, ты!..

— Заткнись! Ты тоже не смеешь мне указывать, что мне делать! Называешься отцом, но ни разу в жизни ты не дал мне нормального совета. Не объяснил, как жить. Не пришёл, когда надо было прийти. Ты был где-то там, очень занятой, очень важный, а нас здесь не было.

— Мы вас обеспечивали! Если бы не мы, вы бы умерли с голоду! — резко отрезал отец.

— Умерли с голоду?! Да уж лучше так, чем иметь такого отца, как ты! Ваши деньги можете забрать обратно, все ваши грязные деньги. Зачем мне они, когда мне — нам — нужны были близкие люди рядом в тяжёлый период жизни! Но нет! У вас всё работа да работа! Зачем вы нас родили? Зачем!..

— Как ты смеешь повышать голос, мелкий…

— Стоп. — Мать подняла руку. Голос у неё был усталый — не сломленный, а именно усталый, как у человека, который давно знал, что этот разговор когда-нибудь случится. — Оба замолчите.

Она глубоко вздохнула, словно собираясь с силами.

— Да, мы, может, и не самые хорошие родители. Может, и не смогли дать вам то тепло, которое вы заслуживали. Но другого варианта не было. Если бы мы не уехали за границу, наши дела были бы совсем плачевны. Пойми и нас тоже, Харуки. Всё это мы делали только ради вас. Чтобы вы ни в чём не нуждались. Чтобы не смотрели на других детей и не думали, почему у меня нет того, что есть у других. Всё это было лишь ради вашего счастья.

— Почему тогда… — он оскалил зубы. — Почему тогда вы продали нас?! Почему Аяку и меня продали на органы?! — с гневом и одновременно с отчаянием сказал Харуки.

От этих слов мать не смогла сразу ответить. Она будто потеряла дар речи.

— О чём ты? М-мы не делали ничего такого. Как мы могли продать своих детей?..

— Но вы сделали это! Я слышал, я видел всё! Вы не сможете солгать мне.

Мать Харуки не могла понять, о чём говорит её сын. Тогда она перевела взгляд на фигуру позади него — на Веллумир — и вдруг что-то осознала.

— Это всё из-за этой девушки? Это она одурманила твою голову? — сказала она, глядя на Веллумир. — Я не знаю, где мы и что всё это значит. Но, Харуки, сын мой, поверь нам, мы не делали ничего такого. Я говорю это не как мать… а как человек, который не хочет зла тебе.

— Что ты?.. — Харуки замолчал. В голове всё закружилось. Сильный аффект, словно психическая перегрузка, затуманил сознание. Мысли путались, воспоминания рассыпались, и он не мог ни за что зацепиться. — Нет… она, наоборот, помогла мне! Не впутывай других во всё это!

— Харуки! — на этот раз заговорил отец. — Ты говоришь всё это, не ведая, сколько всего было сделано для вас. А сейчас, вместо того чтобы сказать спасибо своей матери, ты защищаешь какую-то чужую девушку! Говоришь все эти отвратительные слова! Перестань ныть уже и будь мужчиной!

— …Ныть? Быть мужчиной? Ты что несёшь? Тебя никогда не было рядом! Ты всегда был молчаливым и суровым человеком. Ты меня ничему не научил за всю жизнь! Ни как быть мужчиной, ни как быть просто человеком! В твоей башке были только твои идеализированные амбиции стать кем-то, но никак не стать отцом для своих детей! Это тебе стоит перестать нести ерунду!

— Да как ты смеешь?..

— Что? Ударишь меня? Убьёшь? Или ещё что похуже? В тебе хватает мужества только говорить слова и трепать языком!

— Ах ты поганец, иди сюда. Раз тебе не хватает воспитания, я его сейчас тебе предоставлю, — сказал он гневно и сделал шаг к Харуки.

— Нет! Стой! — попыталась остановить его мать.

— Не стой у меня на пути. Если он так хочет отцовского воспитания — он его получит. И ты тоже перестань потакать ему, будто это нормально. Парень явно пошёл не по тому пути.

Мать всё-таки не смогла остановить его, и он пошёл прямо к Харуки.

Сжав кулак, он ударил его прямо по лицу. Харуки принял удар и упал на белый пол. Отец подумал, что на этом всё закончится, но сын не стал просто молча принимать удары. Неожиданно быстро поднявшись, он ударил в ответ — прямо в лицо.

Отец явно этого не ожидал. Он сплюнул кровавую слюну и сказал:

— Не думал, что ты поднимешь руку на своего отца. Вот как, значит, да? Ты решил полностью уничтожить наше доверие?

Харуки промолчал, просто ожидая следующего удара. Отец освободил тугой галстук и снял пиджак.

— Так тому и быть. Я научу тебя уважать своего отца и мать. Раз по-хорошему ты не понимаешь.

Раз удар. Два удар. Три удар.

Харуки пропускал удар за ударом и не мог ответить. Всё-таки его отец был бывшим профессиональным бойцом, и неудивительно, что он не мог контратаковать. Он был слишком слаб в драках. Но Харуки продолжал вставать. Даже после падений. Даже после сильных ударов он снова поднимался и пытался дать отпор.

Насколько бы жестоким ни был его отец, но человеческая душа у него всё же была. И, глядя на бесполезные попытки сына ударить его, в какой-то момент он сказал:

— На этом хватит. Ты не сможешь меня ударить.

Он уже собирался поднять свой пиджак.

— С-стой! — Харуки снова поднялся и встал напротив него. — Я… я не могу проиграть тебе. Только не своему отцу, который умеет только чесать языком.

Отец посмотрел на него и улыбнулся странной ухмылкой.

— Хорошо. Я уважаю твой выбор стоять до конца.

— Нет, он же умрёт таким образом! — закричала где-то позади мать.

— Не вмешивайся. Это дело отца и сына.

Отец снова пошёл в наступление. Но на этот раз Харуки смог увидеть движение — тот момент, когда отец собирался ударить. Увернувшись, он контратаковал так быстро, как только мог в своём нынешнем состоянии. И по совпадению удачи, или, скорее, из-за того, что отец недооценил его, удар достиг цели — отец Харуки упал на пол.

Он, так уверенный, что сын не сможет даже задеть его, теперь лежал после его удара.

— Ха… ха-ха-ха-ха! — засмеялся он, даже скорее захохотал от абсурдности ситуации.

Теперь белое пространство превратилось в бойню отца и сына, где победа, безусловно, была за отцом, но не в моральном смысле.

Что-то щёлкнуло у него в голове, пока он долго бил сына. Он задумался: правильно ли поступает? Тогда он вспомнил то, что совсем не хотелось вспоминать, — он становился таким, как дедушка. Отца у него никогда не было, поэтому он, может, и не знал, каково это — быть отцом.

— Хорошо. Я беру свои слова назад. Ты более чем достоин называться мужчиной. И все эти годы, что нас не было… да, ты прав. Я совсем забыл, что являюсь отцом двух детей.

Харуки стоял и не шевелился. Он будто и слушал, а будто его здесь вовсе не было.

— Эй, что с тобой?

Вдруг Харуки упал на колени и начал заваливаться вперёд. Отец успел подхватить его прежде, чем он ударился о пол. Харуки был неожиданно лёгким. Или, может быть, он просто никогда раньше его не держал и поэтому не знал, какой он.

— Эй. Харуки. — В голосе не было ничего привычного: ни строгости, ни раздражения. — Ты слышишь меня? Прости. Прости за то, что у тебя такой идиот-отец. Можешь ты меня простить?

Молчание.

Потом — тихо, почти без сил:

— Сам бьёт… потом просит прощения… ты и вправду идиот, пап.

— Ха-ха… да, ты прав… я… идиот…

По его щекам потекла слеза — тяжёлая, горькая слеза откровения.

Мама Харуки стояла в оцепенении от всего произошедшего, а отец не разжимал объятий вокруг сына. Эта сцена длилась до тех пор, пока не заговорила Веллумир.

Она спустилась на белый пол и начала аплодировать.

— Рукоплещу столь трогательной картине отца и сына. За этим было занятно наблюдать. Как ни взгляни, у твоего сына осталась глубокая рана в душе. — Произнося это, она неторопливо приближалась к Харуки и его отцу.

В тот же миг отец подхватил сына на руки и в том же темпе отступил прочь от неё.

— Ты вообще кто такая? — начал отец, и хотя страх отчётливо читался в его глазах, голосом он старался его не выдавать. — Где мы?

— Позволь подумать: стоит ли мне отвечать на твои вопросы? — протянула она и в самом деле на секунду задумалась. — Пожалуй, воздержусь. Вы здесь ненадолго, а по возвращении всякая память об этом будет стёрта. — Оповестила она его с лёгкой улыбкой.

— К-как это стёрта? Не неси чушь!

— Лучше я возьму вашего сына. — Харуки, лежавший на руках отца, в одно мгновение оказался на руках Веллумир. — Бедный мальчик. Как вообще можно называться отцом, натворив с тобой всё это?

Отец не успел опомниться — руки внезапно опустели. Взгляд метнулся в сторону, и, увидев сына в объятиях этой девушки, он почувствовал, как по хребту сам собой потёк холодный пот.

— Эй! Что ты…

— Думаю, времени немного, а потому… — Харуки застыл в воздухе, обмякшее тело без намёка на присутствие. И левой рукой она пронзила его сердце.

Крови не было. Не было крика боли. Не было ничего, кроме шокированных лиц его родителей.

Секундная пауза — и они поняли, что произошло.

— Хару…

— ХАРУКИ!!! — во всё горло крикнул отец, глядя, как сына пронзили насквозь.

Этот миг растянулся. Тяжёлый. Отчаянно болезненный для души. Ведь только что он восстановил то, что тлело под пеплом годами, — связь. Смог обнять сына, ощутить его живым. Всё то, чего он не замечал долгие годы, обнаружилось именно сейчас. И видеть, как всё, чего сын добился наперекор ему, тает на глазах — это было невыносимо. Смотреть на его угасание. Терять его.

Он закричал и бросился на неё с кулаками. Но едва приблизился — она одним небрежным движением отбросила его прочь. Несколько раз перекатившись, он упал и больше не смог пошевелиться.

Мать Харуки подбежала к мужу, распростёртому на полу, и убедилась, что он жив. К счастью — жив, но без сознания. Она понимала, что и муж, и сын в опасности, однако сама была бессильна что-либо изменить. Она боялась и не могла справиться с этим страхом. Подняла взгляд на Харуки, по-прежнему пронзённого рукой Веллумир, затем снова опустила его на недвижимого мужа, и паника накрыла её с головой. Дыхание сбилось. В груди сердце колотилось неистово. По щекам текли слёзы, капая на лицо мужа. В голове нарастал вопрос, от которого не было спасения: какая же она бестолковая мать. Не сумела защитить детей. Не смогла разрешить конфликт между мужем и сыном. А теперь, когда рядом больше никого нет, она даже говорить не могла. Позвать. Закричать. Велеть ей остановиться. Но слова не шли.

Голова опустилась над телом мужа. От беспомощности она просто отпустила всё. Дух её начал тлеть под напором собственных мыслей. Эти мысли были полны отчаяния и мрака. И тогда она услышала голос:

— Я подвёл всех. А теперь с позором лежу, не сделав ничего для своей семьи… не смог попросить прощения у детей. Не смог защитить их, не могу защитить тебя. Я и правда идиот…

Она услышала эти слова — последние, прежде чем его глаза снова не закрылись. На миг ей показалось, что он умер, но дышать он не перестал. Она не знала, как ответить честно. Согласиться? Отрицать? Она выбрала третье.

— В какой-то мере мы оба были плохими родителями. Не тебе одному нести всё это, — она говорила, не будучи уверена, слышит ли он её. — Может, ты сделал всё, что мог, а может, где-то переборщил. Но я хотела сказать: шанс ещё есть.

Она аккуратно опустила его голову на белый пол, поднялась на ноги и, собрав остатки решимости, обратилась к стоявшей напротив.

— Отпусти моего сына!

Веллумир повернула голову и улыбнулась.

— Отпустить? С какой целью?

Ответа на этот вопрос у неё не нашлось.

— Просто отпусти, — повторила она, не позволяя голосу дрогнуть.

— Пока что — нет. Ещё немного терпения, и я отпущу.

Такой ответ её не устроил. Но единственным орудием, которым она сейчас располагала, оставались слова.

— Мы хотим вернуться домой. Отпусти нас. И где моя дочь — Аяка?

— Могу ответить лишь на один вопрос. Вы вернётесь — но без своих детей.

— Что? Почему?

— Как мой вопрос был проигнорирован — так и я не стану отвечать на твой.

— Я пыталась по-хорошему, но ты настоящий зверь! Как можно с такой холодной отрешённостью разлучать детей с родителями?!

Когда она это произнесла, повисла пауза, и затем Веллумир рассмеялась.

— Я не особенно разбираюсь в этих человеческих привязанностях. Но, заглянув в сознание Харуки, могу с уверенностью сказать, что он думает о вас, — она сделала паузу. — Он вас ненавидит. Впрочем, полагаю, вы уже сами это поняли. Ненависть — любопытная вещь: она не возникает на пустом месте. Она всегда есть следствие любви, которую предали или не заметили.

Мать замолчала, принимая эту правду. Потому что так и было. Она слышала всё из уст собственного сына.

— В таком случае, — вновь заговорила Веллумир, — посмотрим, что он выберет сам: остаться в этом новом для него мире или вернуться обратно к вам. Пусть решение будет его — после нескольких минут разговора. Быть может, тебе удастся его переубедить.

— О чём ты?

Она не до конца понимала смысл её слов. Но времени на уточнения уже не оставалось. Харуки очнулся, в тот самый момент, когда Веллумир вытащила руку из его груди.

Дырки в груди не было — хотя должна была быть. Вся эта ситуация выглядела нелепо до невозможности.

— Харуки, ты живой! — почти вскрикнула мать, увидев, как он поднялся на ноги.

Он ничего не ответил. Просто стоял и думал.

— Что сейчас происходило? — спросил он, пребывая в каком-то странном ватном состоянии.

В голове всё путалось, и перед глазами стояла только она.

— Мама?

— Да-да, это я. Иди ко мне… — Она мягко приподняла руки, подзывая его. Но тут что-то щёлкнуло внутри.

— Веллумир! — Голос его сорвался. — Это твоих рук дело?! Ты их создала? Ты залезла в мою голову?!

Аффект схлынул. Ум прояснился, и с этой ясностью пришло понимание, острое и неприятное: всё это могло быть лишь конструкцией. Персонажи, выкроенные по лекалу Веллумир. А значит — все слова, все чувства, весь этот разговор был обращён в никуда. В пустоту, у которой нет дна.

От этого стало пусто и нехорошо. Сердце то сжималось, то разжималось. Хотелось рыдать от отчаяния или от собственной наивности.

— Всё возможно, не так ли? — произнесла Веллумир, чуть улыбаясь, читая его лицо как открытую книгу. — Итак: ты веришь мне — или им?

— Что?

— Я предоставлю тебе право выбора. Вернуться в свой мир или остаться в новом. Что ты выберешь?

Мать Харуки тоже услышала этот вопрос и тотчас отозвалась.

— Харуки, нет, сынок, ты ведь пойдешь домой? Правда? — Она смотрела на него глазами, полными надежды.

— Как… как я могу быть уверен, что вы — это вы?

— Но это мы!

— Как доверять пустым словам?!

— Твой отец защищал тебя ценой собственной жизни! Он хотел попросить прощения за всё, что сделал — и не сделал — за эти годы, пока мы были врозь. Так что…

— Нет. — Он произнёс это без промедления, жёстко. — Я никогда не поверю, что «он» был способен защищать меня ценой жизни. Хотел попросить прощения? Я скорее дождусь, когда рак на горе свистнет, чем услышу от него это слово.

Он повернулся к Веллумир:

— Ты, должно быть, плохо знаешь моих родителей, раз слепила такие неудачные копии. — Пауза. — Хотя я и сам знаю их немногим лучше.

— То есть, ты хочешь сказать, что всё, что сделал твой отец только что, — впустую, и ты нам не веришь? — спросила мать.

— Скорее я не верю в само ваше существование.

Повисла пауза. Никто не говорил. Веллумир ждала кульминации со стороны матери, но та молчала.

Что ж.

— Харуки… — произнесла Веллумир с лёгкой задумчивостью, как человек, раскрывающий карту, о которой другие не подозревали. — Ты так стремительно отрицаешь их бытие, однако упускаешь один существенный факт: именно я тебя призвала. Не только тебя — всех, кто был рядом. Я выдернула вас из ткани вашего мира. Так что призвать и родителей — лишь вопрос желания.

Услышанное ввергло его в настоящий шок. Об этом он не мог думать, а потому изумление было совершенно искренним.

Он снова начал думать. Точнее, задумался о другом: насколько слова Веллумира вообще могут быть правдой? Снова ложь? Снова ловушка? Снова какая-то игра? И, как ни странно, весь спектр эмоций был при нём — живой, необработанный.

— Слышал, сынок? Мы настоящие! Так что поверь, прошу! — Она едва не вставала на колени, умоляя его. — Мы поняли свою ошибку, поняли, какими были родителями все эти годы. Прошу — вернись с Аякой к нам.

— Мама…

Всё это звучало…

— …откуда ты знаешь, что Аяка со мной?

— ?.. Разве она не с тобой?

— Я ни разу не упоминал её с самого начала. Почему ты так уверенно сказала: возвращайтесь с ней?

— Ты в чём-то меня подозреваешь?

Скорее ту, кто во всём этом замешана, — подумал он про себя, покосившись на Веллумир.

Та стояла спокойно и наблюдала. Едва он отвернулся, она заговорила:

— Если не можешь решиться, я дам тебе ровно один день, чтобы всё обдумать. А пока проведи его с остальными. Твои родители будут ждать тебя в своём мире. Если, конечно, решишься вернуться.

— Харуки, прошу, возвращайся. Я буду ждать. Нет, мы будем ждать вас обоих. Мы хотим исправить всё, что натворили. Побыть рядом. Вернуть то время, которое сами же и упустили…

Это были её последние слова, прежде чем она растворилась в белом свете.

Когда он обернулся, белизна начала накрывать и его. Последнее, что он увидел, — взгляд Веллумир, обращённый прямо на него.

Глава 22. Последний разговор.

Часть 0

Возвращаясь в сознание, он слышал голоса — приглушённые, как фоновый шум, сквозь который и просыпаешься. Так и вышло.

— …он приходит в себя.

Первым, кого он увидел, открыв глаза, была Аяка. Она смотрела на него сверху вниз, а затем в поле зрения показалась голова Такэо.

— Эй, как ты? — спросил Такэо, тоже глядя на него.

Харуки попытался подняться и обнаружил, что лежит на коленях у сестры.

— Где мы, Аяка? — спросил он, садясь.

— Сама не знаю, — она качнула головой. — Когда я очнулась, вы оба ещё спали. Потом, через какое-то время, проснулся Такэо. А теперь и ты.

Полумрак окутывал всё вокруг, но по отдельным деталям интерьера можно было угадать: они в доме. Харуки встал, следом поднялась Аяка. Когда глаза привыкли к темноте, он начал осматриваться.

— Мы уже обошли весь дом, пока ты спал. Ничего не нашли.

— Выход?

— Тоже.

— Ясно.

Ни окон, ни дверей, ведущих наружу. Есть второй этаж, есть комнаты; каждая обставлена, но мебель вся в пыли, убитая временем. Проведя пальцем по столешнице, он оставил на ней борозду и унёс горстку пыли. На втором этаже обнаружилась дверь, которая не поддавалась; он решил, что нужен ключ, и принялся искать. Обойдя все комнаты, он ничего не нашёл. Простучал стены, прошёлся по полу — никаких скрытых ходов. В одной из комнат стояла полка с книгами: от одного прикосновения они рассыпались в прах. Выключателей не было.

Ах да, мы же в другом мире, таких вещей здесь нет… — Тут его осенило. — Именно. Другой мир. Значит, здесь может быть нечто, что работает совсем иначе, чем у нас. Механизмы, о которых мы не имеем понятия.

— Эй, — Харуки обернулся к Аяке и Такэо. — Вы не забыли, что мы в другом мире?

Они немного помолчали, потом ответили.

— Да.

— Ага. Только всё равно сложно до конца в это поверить.

— Согласен, — Харуки кивнул. — А вы помните, что было до того, как проснулись?

Взгляды обоих потускнели.

Я сказал что-то не то? — мелькнуло у него. Потом он вспомнил, через что прошёл Такэо в своём испытании.

— Да, — первым заговорил всё же Такэо. — И в самом конце меня встретила девушка. Она парила в воздухе и сказала, что я успешно прошёл испытание. Потом я проснулся.

— У меня было так же.

— Но вспомнить всё в деталях… — Такэо начал и остановился. Что-то в его лице едва заметно изменилось. — Я не помню подробностей, но когда пытаюсь вспомнить, начинает болеть в груди.

Понятно.

Они помнят не так, как он. Воспоминания частично заблокированы. Возможно, так даже лучше: Такэо не стоит заново проживать тот кошмар, который ему пришлось пройти. Про Аяку он не знал ничего: какое испытание выпало ей, насколько тяжело далось, стоило ли это того. И если они вернутся, все их усилия окажутся потрачены впустую, притом что сами они уже не помнят, за что боролись. Может ли Харуки вот так, одним решением, просто аннулировать всё это?

— А ты помнишь? — спросил Такэо.

— Я… — Харуки только открыл рот, как откуда-то донёсся голос.

— Выход открыт. Можете выходить.

Они переглянулись и осторожно двинулись на звук. Голос шёл со второго этажа. Лестница скрипела на каждом шагу, заставляя невольно напрягаться, но когда они поднялись, перед ними стояла горничная, по всей видимости, призванная вывести их отсюда.

Та увидела их и велела следовать за ней.

Они прошли через несколько комнат и остановились перед той самой дверью, что прежде не поддавалась. Горничная чуть надавила, и та открылась.

— Невозможно-о-о! — вырвалось у Такэо.

— Сейчас вы сами не смогли бы открыть эту дверь, — ответила горничная. — Для этого нужно управлять частицами эфира, а вы пока не умеете.

— Эфир? Это как магия? — уточнил Такэо.

— Не знаю, что такое «магия». Но в скором времени вы узнаете, что такое эфир.

Слушая этот разговор, Харуки вспомнил: Веллумир тоже упоминала эфир. Но, как и сказала горничная, — это потом.

Едва они вышли из тёмного помещения, в лицо ударил свет, пробивавшийся сквозь листву. Снаружи было светло, но густые деревья рассекали его на отдельные лучи.

Аяка огляделась и спросила:

— Это же юго-восточная территория особняка?

— Всё верно, — ответила горничная. — Удивлена, что вы это запомнили.

— Туда ведь вроде нельзя заходить?

— Нельзя. Но сейчас — подходящий момент. Внутри особняка Император сам объяснит вам детали.

Аяка кивнула, как и остальные. И они неспешно двинулись к особняку.

Часть 1

Они вошли в особняк и направились в гостиную для приёма гостей. Там, как и сказала горничная, их ждал Император.

В особняке всё было по-прежнему, кроме одного.

— Император, ваша рука! — Аяка не смогла скрыть потрясения.

Император сидел на роскошном диване и невозмутимо потягивал что-то из бокала, глядя в окно на сад.

— О, наконец-то, — он повернулся к ним, давая понять, что прождал достаточно.

— Что случилось с вашей рукой? — спросил Харуки.

— Плоды собственной глупости. Или, возможно, честности — смотря как расценивать. — Он бросил взгляд на культю. — Впрочем, это уже прошлое. Вы все прошли испытание? — Он оглядел их с видом человека, рассчитывающего на хороший ответ.

— А это испытание на что-то влияет? — прежде чем ответить, Харуки задал вопрос, который его занимал.

— Хм, — Император на секунду задумался. — Оно показывает, на что вы способны. В первую очередь — в академии. Но если кто-то не прошёл, ничего катастрофического в этом нет. Хотя было бы хорошо, если бы все трое справились.

— Ясно.

Император вздохнул, заметив сдержанность группы.

— Полагаю, я могу понять вашу настороженность. Я принимал многих иномирцев. В каждом мире свои правила, и я не знаю, чем у вас обычно грозит провал на испытании. Но если вы беспокоитесь о наказании, его не будет. Никакой казни, никакого лишения свободы. Наша страна свободна. А я — Император, который слушает свою страну и делает всё, чтобы её жители чувствовали себя под защитой.

Слова звучали убедительно.

— Да, я прошла, — Аяка сделала первый шаг, сказав правду.

— Я тоже, — следом ответил Такэо.

Остался лишь он.

— Я… — Харуки не знал, как это сформулировать. — Я не знаю.

Император не понял.

— Не знаешь — или не хочешь говорить?

— Не знаю.

— Странно. Такого прежде не случалось. — Он помолчал. — Что ты тогда помнишь? Хотя, подожди: ты помнишь разговор с девушкой?

Что ответить? Солгать? Сказать правду? Поверит ли он? Упомянуть, что они могут вернуться? Пока он раздумывал, в голове прозвучал голос:

Твоё испытание ещё не окончено. Не стоит говорить обо всём.

Голос был похож на её. Впрочем, никто другой и не мог бы сказать ему такого.

— Нет. Я ничего не помню.

— Понятно, — ответил Император, а затем чуть слышно добавил себе под нос: — Придётся снова с ней поговорить…

Никто этого не расслышал.

— Что ж, вы, наверное, устали. — Ответа он не ждал, и без того было очевидно. — Для вас приготовлены ванные. Приведите себя в порядок, а дальше — делайте что хотите. Но с завтрашнего дня начинаются тренировки.

— Опять?! — Такэо явно не был готов к такому повороту.

— А как иначе? За три месяца вы должны стать значительно сильнее. Время — дорогое удовольствие.

Такэо с трудом переварил эту новость.

— Милти, проводи их до ванных.

— Будет сделано. — Она элегантно поклонилась и велела всем следовать за ней.

Так короткий разговор с Императором подошёл к концу. Они вышли из гостиной, оставив его одного.

Часть 2

После разговора они, следуя совету Императора, отправились в баню, чтобы привести себя в порядок и смыть усталость. Хотя усталость эта была скорее ментальной, остаточной после «испытания». Но разум и тело неразрывны: там, где изнемогает один, рано или поздно сдаётся другой. Так что тёплая вода была бы совсем не лишней.

По дороге им встретилась ещё одна горничная, она молча забрала Аяку с собой. Что вполне разумно.

Остались только Харуки и Такэо.

— Можете заходить, — сказала горничная, указывая на закрытую дверь. — Там сможете переодеться после купания. Свежая одежда уже приготовлена.

— Ага, спасибо, — ответил Такэо. Харуки лишь молча кивнул.

Они вошли. Сначала их встретила небольшая раздевалка. Там они сняли одежду, обернули бёдра полотенцами и прошли дальше — в саму купальню.

Она была огромна. Сложенная из тёмного камня, строгая и в то же время по-своему изящная. Над водой клубился пар, а в воздухе стоял тихий, обволакивающий аромат — что-то травяное, успокаивающее. По всему облику это напоминало джакузи, но выдержанное в духе Средневековья. Ни шампуня, ни каких-либо привычных средств здесь не было, зато нашлось мыло, и то хорошо.

— Тепленькая, — первым оценил Такэо, медленно входя в воду. — Эй, Хару, ты чего не идёшь?

— Сейчас. Хочу сначала умыться.

— Ну, давай.

Такэо погрузился по плечи и блаженно прикрыл глаза. Харуки тем временем нагнулся над краем, зачерпнул воды и плеснул в лицо — несколько раз, медленно. Простой ритуал, но что-то в нём было сосредоточенное, почти церемониальное. Он посмотрел на свое отрожение в воде и понял, что внешне он никак не изменился.

Когда он наконец вошёл в воду, по коже прокатилась волна мурашек — приятная, расслабляющая. Казалось, он не мылся не несколько дней, а несравнимо дольше.

Тепло размягчало мысли. Они растекались, как вода, рассыпались, как песок, и в этой тишине всё назойливее поднимался один и тот же вопрос: а нужно ли вообще возвращаться? У него оставался всего день, чтобы обдумать это. Но принять такое решение в одиночку он не мог.

— Такэо, — произнёс он негромко, — ты хотел бы остаться в этом мире?

Тот чуть помолчал.

— Даже не знаю. Я ещё слишком мало видел, чтобы выносить какой-то вердикт. Но пока вы со мной — мне везде будет хорошо, ребят.

Это было «да»? Или всё же «нет»?

— А сам-то? — спросил Такэо, не открывая глаз.

— Что — сам?

— Сам хочешь остаться?

— Об этом я как раз и думаю.

Пауза.

— Прошлый мир не был плохим, — начал Такэо. — Там было всякое: и светлое, и тёмное. Такова жизнь: без одного не бывает другого. — Харуки немного удивился тому, насколько это прозвучало философски, совсем не в его стиле. — Но этот мир… Он красив. Природа здесь поразительная, люди добрые, еда хорошая. И вы здесь. Так почему бы не остаться?

— То есть ты хочешь остаться?

— Думаю, да. В прошлом мире у меня остался только отец. Но если я пропаду, думаю, он поймёт. А твои родители?

Харуки помедлил. В памяти всплыло то белое пространство, и фигуры родителей, которые говорили, что будут ждать. Говорили ли?

— Они сказали, что будут ждать нас.

— Значит, скучаешь по ним? — В голосе Такэо не было насмешки, только искреннее удивление. — Раньше ты говорил, что ненавидишь их.

— Да. Так и есть. И я не знаю, как с этим быть. Ждут ли они нас на самом деле? Или им всё равно? Как мне быть хоть в чём-то уверенным? Я боюсь, что если мы вернёмся, ничего не изменится. Всё останется таким же. Что, если они снова бросят нас?

Такэо слушал. Он пытался понять — не умом, а как-то глубже. Сам он почти всю жизнь прожил один. Но одиночество никогда не пугало его по-настоящему, потому что он никогда не ждал иного.

— Хару, — сказал он наконец, — просто отпусти их.

— Что?

— Отпусти. Если ты отпустишь их — они отпустят тебя. Если боишься, что они снова уйдут первыми, — уйди сам. Первым. Начни здесь всё заново, оставив прошлое за порогом. Мне кажется, это и есть наш шанс — шанс начать с чистого листа.

Слова повисли в воздухе. Пар тихо клубился над водой.

— Возможно, ты прав, — произнёс Харуки.

Такэо выдохнул, с заметным облегчением.

— Поговори ещё с Аякой. Всё-таки она твоя сестра, может, скажет что-то умнее меня. Я сказал лишь то, что пришло в голову.

— Ага. Спасибо тебе. И прости за такой… глупый вопрос, — Харуки слегка улыбнулся, чуть смущённо. — Если бы мы ещё могли вернуться.

— А, точно. Вроде Император говорил, что назад дороги нет. Тогда и смысла нет этим всем голову себе морочить, Хару.

— Да-да.

Они ещё немного посидели в тишине, потом вышли из воды и переоделись в приготовленную одежду. Когда отворили дверь в коридор, горничная уже стояла там и ждала.

Такэо вздрогнул.

— Т-ты всё это время стояла здесь?!

— Да.

Он шумно выдохнул и расслабил плечи.

— Хотела сообщить, что обед готов, — невозмутимо продолжила она. — Прошу, следуйте за мной.

Они молча двинулись следом.

Особняк был велик — настолько, что без провожатого здесь нетрудно было заблудиться. Каждая горничная выполняла роль гида, знающего наизусть каждый коридор, каждый поворот и каждую дверь.

И как только они всё это запоминают, — мелькнуло у Харуки.

Часть 3

Обед прошёл без особых событий. Пятеро за столом — Аяка, Харуки, Такэо, Император и Императрица — ели, изредка перебрасывались словами и снова замолкали. Прислуга беззвучно появлялась и исчезала, сменяя блюда.

Еда была хороша, как всегда. Император улыбался, тоже как всегда, хотя рукав с одной стороны был пуст. Он так и не объяснил, как именно это произошло. Да и как объяснишь? Правитель, потерявший руку не в бою, не на поле сражения, а здесь, в стенах собственного особняка... Это звучало бы как анекдот, в который никто не поверит. Если народ увидит его в таком виде, доверие начнёт осыпаться, как штукатурка со старой стены. Именно поэтому сейчас вовсю шли поиски мастеров и попытки сконструировать протез, достаточно искусный, чтобы заменить утраченное.

— Раз в этом мире существует нечто под названием «эфир» — нельзя ли задействовать его для исцеления вашей руки? — негромко озвучил свою мысль Харуки.

— Эфир и впрямь способен залечивать раны, даже восстанавливать утраченные части тела, — ответил Император. — Но мой случай… нетипичный. Нечто подобное не поддаётся регенерации. — Он сделал небольшую паузу, и за фасадом привычной невозмутимости на мгновение мелькнул дискомфорт. — Впрочем, забудем о моей руке. Ты ничего не вспомнил, Харуки?

— К сожалению, нет, — ответил тот, отложив вилку.

— Понятно.

Императрица что-то тихо сказала мужу, и разговор переместился в другую сторону. Харуки вернулся к еде. Он изредка перебрасывался словами с Аякой или Такэо, но мысли его были где-то в стороне, там, где висел выбор, предложенный Веллумир. Такэо он сказал не всё. Частичная правда — это всё же не ложь, так он себя убеждал. Но Аяке он намеревался рассказать всё без купюр.

Когда обед закончился, все разошлись. Впереди ещё оставался день отдыха перед тренировками, и Аяка собралась просто полежать у себя в комнате. Харуки дождался, пока она уйдёт, и вскоре сам направился следом. Несколько ритмичных стуков в дверь.

— Это я, Харуки. Можно войти?

— Да-да, заходи.

— Привет.

— Привет.

Он вошёл и сел на край кровати, на которой она лежала, обнимая подушку. Комната была почти пустой; они жили здесь слишком мало, чтобы успеть обжиться.

— Скучно тут, — сказала Аяка, уткнувшись подбородком в подушку. — Ни друзей, ни телефона, ничего.

— Тебе здесь не нравится?

— Не то чтобы… Не знаю, как объяснить. Этот мир ощущается чужим. Когда думаю об этом, вспоминаю, как провела здесь неделю перед испытанием и всё время не могла отделаться от мысли: это не тот мир, в котором мы жили. Он другой. И от этого — страшно.

— Я понимаю, — произнёс Харуки тихо. — В первые дни я и сам думал об этом. О том, насколько пугающим может быть этот мир. Оставить прошлое, принять новое, измениться изнутри — это не решается за один присест. Это долго. И это тяжело.

— Да. — Она помолчала. — Но я смотрю на Такэо, и кажется, он уже адаптировался. Освоился, как рыба в воде.

— Ха. Он такой.

— А ты? Как тебе без телефона, без игр, без всего привычного?

— Непривычно. И скучно, как ты и сказала.

Пауза. Харуки решился.

— Аяка, если бы у тебя была возможность вернуться назад, ты бы вернулась?

Та слегка напряглась.

— А такая возможность есть? — спросила она осторожно.

— Зависит от твоего ответа.

— Тогда… — она задумалась по-настоящему, не торопясь. — Я скучаю. По маме, по папе, по друзьям, по обычным дням. Всё это здесь — не моё, не моя стезя. Просто взять и принять этот мир, так вот запросто, я не могу. Но я знаю, как ты относишься к прошлой жизни. Как ненавидишь родителей. Так что если возвращаться, то только вместе с тобой и Такэо.

Опять этот уклончивый ответ…

Харуки не понял: она хочет назад или нет?

— Ответь просто. Да или нет.

— Так я же уже ответила. Если ты…

— Нет. Дело сейчас не во мне. Ты сама — чего хочешь? Скажи прямо.

Аяка помолчала секунду.

— Да. Я хочу вернуться.

Услышав это, Харуки улыбнулся, коротко, почти незаметно.

— Хорошо. Тогда я решил.

— Что ты решил?

— Скоро узнаешь, — бросил он напоследок и вышел из комнаты.

Аяка осталась лежать, недоумённо глядя в потолок. Зачем приходил? Что затевает? Непонятно. Но раз он получил то, что искал — значит, всё идёт как надо. И почему-то от этого ей тоже было спокойнее.

Часть 4

После разговоров с Такэо и Аякой решение оформилось окончательно. Они возвращаются. Таков его выбор. Таков выбор его друзей. Этот мир подарил им немало: новые знакомства, пусть и недолгие, живые беседы, испытания, которые оставили след. Но домой всё же нужно вернуться.

При слове «знакомства» он сразу вспомнил Минерву. Ту, в которую влюбился с первого взгляда — стремительно и необъяснимо. И то, как она обвела его вокруг пальца. Хотя «обвела» — слишком громкое слово для того, что произошло. Но раз он решился уйти из этого мира, то прежде должен сказать ей о своих чувствах. Каков бы ни был её ответ, скажет ли она «да» или откажет, они больше не увидятся. Никогда.

Это была его первая настоящая влюблённость. Не в персонажа за экраном, не в образ, а в живого человека рядом. И природу этого чувства он не мог объяснить. Она была красивой — да, но красивые девушки встречались и раньше. Может, дело в том, что она органично принадлежит этому миру? Что она — существо из фэнтези, и его восприятие просто сыграло с ним злую шутку, спроецировав на неё образ из аниме?

Да нет, это какой-то абсурд.

Если бы дело было в этом, он бы влюблялся в каждую вторую девушку в особняке. Но этого не происходило. Значит, дело именно в ней. И он спросит об этом — прямо, в лицо.

Только вот найти её оказалось задачей нетривиальной. Он бродил по коридорам, расспрашивал слуг, заглядывал в залы. Особняк был огромен и напоминал лабиринт, в котором блуждают даже мысли.

— Чёрт, уже два часа, — пробормотал он, выходя в очередной незнакомый двор. — Скоро вечер.

И в конце концов его привело к озеру.

Вокруг него была обустроена площадка из чёрного дуба — аккуратная, почти изящная. Едва он ступил на неё, вдоль берега один за другим зажглись фонари, и всё пространство залил тёплый янтарный свет. Как по волшебству. Впрочем, здесь это вполне могло быть именно оно.

— Красиво… — выдохнул Харуки.

Свет шёл не только от фонарей. Само озеро светилось мягким бирюзовым сиянием, поднимающимся со дна. Два источника света сливались в нечто завораживающее.

На одной из площадок у самого края сидела фигура. Харуки не особо рассчитывал на удачу, но всё же направился туда. Девушка сидела на выступе, опустив ноги в воду. По силуэту — горничная. Но что она делала здесь, в сумерках, в одиночестве?

— Прошло три дня с нашей последней встречи, правда, Харуки? — произнесла она, не оборачиваясь. Голос был тот самый. Тот, который он запомнил с первой встречи.

— Минерва? Это ты?

— Ага. Надеюсь, ты успешно прошёл испытание мисс Веллумир?

— Это сложный вопрос, — хмыкнул он.

— О, значит, всё же провалил?

— Нет, не в том дело, прошёл или нет. Просто всё так запуталось, что я сам начал теряться.

— Понятно. Значит, ты меня искал?

— Да. И очень долго. Что ты здесь делаешь?

— То же, что всегда, — она взглянула на воду под ногами. — Любуюсь. Наша первая встреча была в саду. Теперь — у фонарей. Там было красиво. Здесь — не меньше.

— Согласен, — произнёс Харуки.

Он стоял позади неё и смотрел на то же самое: на свет, воду, тишину. Это было не просто вежливое слово, чтобы поддержать разговор. Тут и впрямь было красиво.

— Не хочешь присесть рядом? — Она чуть подвинулась и мягко кивнула на место рядом.

— Не откажусь от такого предложения.

Он снял обувь и осторожно опустил ноги в воду.

— Кстати, так вообще-то можно?

— Пока никто не видит, можно всё. Пусть это останется нашим маленьким секретом, — она улыбнулась.

Харуки неловко засмеялся.

— Договорились.

Как странно…

Они разговаривали — легко, ни о чём особенном.

Всё происходит так… обыкновенно.

Он не запинался. Мог спокойно формулировать мысли, шутить, поддерживать тон разговора.

Сердце не колотится. Нет того трепета, что был в прошлый раз. Просто легко.

В какой-то момент оба замолчали. Взгляды — на воду, на свет, на ничто. Харуки решился.

— Я хотел бы… кх! — Фраза оборвалась. В голове вспыхнула резкая, ослепляющая боль.

Что это?!

Нельзя, — голос Веллумир эхом прокатился по черепу, как удар колокола в пустом соборе.

— Что случилось, Харуки?

Он схватился за голову. Лицо побледнело.

— В-всё нормально, просто голова резко… разболелась.

Боль не утихала, даже когда голос Веллумира растворился в тишине. Напротив, стала сильнее. Минерва, не раздумывая, схватила его за плечи и развернула к себе.

— Харуки, смотри на меня, — она слегка встряхнула его. — Прямо в глаза. Не на боль — на меня.

Их взгляды встретились. Харуки смотрел в её глаза и пытался удержаться в этой точке: здесь, сейчас, в янтарном свете. И боль, как ни странно, начала отступать.

— Прошло? — спросила Минерва.

— Д-да…

— Хорошо.

Он перевёл дыхание и просто лёг на деревянный настил, глядя в темнеющее небо через стекло.

— Фух. Думал, всё. Спасибо.

— Что это было?

— Не знаю.

Они ещё немного поговорили, и Минерва, помолчав, спросила:

— Ты так и не договорил. Что ты хотел сказать?

— А, точно! — он резко поднялся. — Я хотел сказать…

— Ну-ну.

— …ты мне нравишься, Минерва.

— Ага.

Никакого «вау». Никакого румянца, никакого удивления. Она восприняла это так, будто он сообщил прогноз погоды.

— Э? И это всё?

— Честно говоря, я знала, — она улыбнулась чуть виновато.

— Это было настолько очевидно?

— Не хотела бы тебя расстраивать, но — да.

— Вот это удар… Даже не знаю теперь, расстроиться сразу или сначала немного поплакать.

Она засмеялась.

— Ничего делать не надо.

— Тогда — твой ответ?

— Прости. Нет.

— Отказ без предисловий. Всё равно больно. — Он чуть помолчал. — Хотя я знал, что недостоин тебя.

— Нет-нет, Харуки, дело совсем не в тебе. Ты прекрасный человек. И быть рядом с тобой было бы… неплохо. Но твои чувства ко мне не настоящие.

— О чем ты?

— Всё то, что ты ощущал ко мне — искусственно. Каждый день во время трапезы в твою еду добавляли специи, обостряющие аффективную привязанность. Своеобразный алхимический катализатор влечения. И так вышло, что первой, кого ты заметил под действием этого эффекта, оказалась я. Со временем он полностью рассеется.

— Нет. Я чувствую. Я ощущаю: моё сердце трепещет при виде тебя. Это настоящее!

— Ты уверен?

Он замолчал.

И в этой паузе что-то дрогнуло. Потому что сегодня ему было легко. Не так, как раньше. Сердце стояло на месте. Не было того острого, почти болезненного трепета.

— Лучше нам остаться друзьями, — мягко произнесла Минерва.

— Н-но я не могу принять это! — Он резко встал, отошёл на шаг. Она поднялась следом. — То есть ты хочешь сказать, что всё это — подделка?! Что моих чувств не существует?!

— Да.

— Ты была первой… первой, кого я полюбил по-настоящему. Я думал, что это — настоящее. Я даже засомневался в самом себе: правда ли это я? Почему именно ты? Так вот каков ответ — всё это ложь? А твоя история, то, что ты мне рассказала, — тоже ложь?

— Нет, — голос её был ровным, но не холодным. — Тогда я открылась тебе по-настоящему. И сейчас говорю всё это именно потому, что ты мне понравился — как человек. Я хочу, чтобы наша дружба продолжалась.

— Тогда почему ты просто не могла принять мои чувства?!

— Потому что ты бы пожалел об этом сам. Когда эффект исчезнет — исчезнут и чувства. И тогда всё это признание превратилось бы в груз, который мешал бы тебе идти вперёд. Я была бы лишь фальшивкой в твоей памяти.

Харуки молчал. Слова попали точно туда, куда и должны были. Это было похоже на предательство, хотя предательства не было. Чистая правда, произнесённая в нужный момент, иногда ранит сильнее лжи.

— Но если твои чувства настоящие, скажи мне те же слова через неделю. Когда эффект полностью растворится, а чувства — нет, тогда я приму их.

Через неделю…

Через неделю его уже не будет здесь. Скорее всего уже завтра, след от него уже пропадет.

— Хорошо. — Он выпрямился. — Так и быть. Я докажу тебе, что это моё — и только моё.

— Тогда хорошего вечера, Харуки. У меня есть дела. Спасибо, что составил компанию.

Он молча кивнул и ушёл. Так и не попрощавшись.

Глава 23. Уничтоженная Надежда.

Часть 0

После разговора с Минервой он ушёл к себе и просто уснул — без лишних мыслей, без борьбы с собой. А когда открыл глаза, снова оказался в белом пространстве, где его уже ждала Веллумир.

— Что ж, определился? — спросила она с нескрываемым любопытством.

— Будто сама не знаешь.

Она улыбнулась.

— Нет, правда, мне интересно. Я не знаю, что ты выбрал.

Врёт и не краснеет.

— Ладно. — Спорить с ней было бессмысленно, и он решил просто покончить с этим фарсом. — Мой ответ — да. Я хочу вернуться. Точнее, мы хотим вернуться.

После его слов Веллумир замолчала. Ждала ли она именно такого исхода? Знала ли заранее? Лицо её не выдавало ничего — ни шока, ни растерянности, ни раздражения. Эта безупречная маска безразличия действовала на нервы сильнее любой гримасы.

— Эй. Я сделал выбор. Выполняй обещание, — потребовал Харуки.

— Ха… ха-ха-ха…

Смех возник из ниоткуда: негромкий поначалу, почти деликатный. Но с каждой секундой он нарастал, становился всё менее сдержанным, пока не превратился в открытый, почти истерический хохот.

— С чего ты смеёшься?

— А ты сам не понимаешь? — она прикрыла рот ладонью, не унимаясь. — Твой выбор патетичен, Харуки. Я-то полагала, что у тебя хватит когнитивного ресурса на что-то более… изощрённое. Ладно, раз уж ты так категорично залочился на этом варианте, то позволь хотя бы расширить твой кругозор.

В то же мгновение пространство вокруг сдвинулось.

— Кх… буэ! — Внутренности скрутило. Желудок вывернулся наизнанку, тело дёрнулось само по себе, как под разрядом. — Ч-что за херня…

Боль была острой, раздражение — ещё острее.

— Смотри, — бросила Веллумир, не обращая внимания на его состояние, и просто указала направление.

Харуки огляделся. Белое пространство исчезло, он и не заметил, когда. Вместо него…

— Парк?.. — он всё ещё приходил в себя. — Нет, подождите — это что, Диснейленд?

Вокруг кипела жизнь. Люди шли во всех направлениях — поодиночке, парами, семьями, — и никто из них не замечал ни Харуки, ни Веллумир. Словно двух призраков.

— Зачем ты привела меня сюда?

— А ты разве не видишь?

Харуки скользнул взглядом по толпе. Незнакомые лица, незнакомые силуэты. Он не понимал, кого или что ищет. Но туман в голове рассеялся в одно мгновение, стоило ему заметить знакомую фигуру.

— Мама?..

Он узнал её сразу. Только сейчас она выглядела иначе: никакой усталости, никакого испуга. Она смеялась. По-настоящему.

— Что она здесь делает?

— Смотри дальше.

Толпа расступилась, и вслед за матерью из неё вышли ещё несколько человек. Отец. А рядом с ним…

— Дети?..

Отец держал их за руки — мальчика и девочку лет десяти-одиннадцати. Мороженое таяло быстрее, чем они успевали его есть, и отец наклонился к девочке, молча вытер ей запястье тыльной стороной ладони — привычным, почти автоматическим жестом. Таким, каким вытирают не чужим детям. Мальчик что-то сказал, Харуки не расслышал слов, только интонацию: дурашливую, довольную, и отец засмеялся. Не вежливо. По-настоящему.

Откуда-то тянуло жареным сахаром и тёплым асфальтом.

— Нет. Я не верю…

— А ты поверь. Вот она — реальность, в которую вы так хотели вернуться.

Мать потянулась к отцу, взяла его под руку, нетребовательно, просто так, и они пошли дальше. Четверо. Полные. Никуда не торопящиеся.

— Вместо них должны были быть мы…

В его голосе не было ни злости, ни надрыва. Только боль — тихая, почти неслышная. Он смотрел, как отец снова наклоняется, теперь к мальчику, что-то говорит ему на ухо, и не мог отвести взгляд. Тяжесть навалилась на грудь — не физическая, другая — и вытеснила собой всё остальное.

Он сжал зубы и опустил взгляд в пол.

— Ты плачешь?

Ответа не последовало. Только тяжёлая капля упала вниз, и сказала за него всё, что нужно.

— Верни меня назад.

— Хорошо, — отозвалась она. И они оба растворились в этом персональном аду, оставив его позади.

Часть 1

Снова оказавшись в белом пространстве, он не успел собраться с мыслями — Веллумир заговорила первой.

— Вот и всё, что я хотела тебе сказать. Надеюсь, теперь твои глаза хоть немного открылись на родителей, на правду, на всё это.

Харуки её не слушал. В голове творилась каша — густая, липкая, из которой невозможно было вытащить ни одной цельной мысли. Что из увиденного было настоящим? Мать, которая со слезами на глазах молила его вернуться? Или та сцена в парке: отец, дети, мороженое, смех? А может, и то и другое одновременно? Или ничего, и Веллумир просто методично, профессионально пудрит ему мозги, конструируя нужную реальность из подручного материала?

Но тогда почему так больно?

Он запутался. Горе переполняло его, как вода переполняет сосуд с трещиной. Камень в груди никуда не делся. Он видел мать — почти в слезах — и поверил ей. Сделал выбор. Захотел вернуться. Захотел начать всё заново рядом с людьми, которых столько лет ненавидел, и где-то в глубине допустил мысль: а вдруг получится простить? Все эти сцены, одна за другой, расшатали его изнутри — превратили в марионетку, которую дёргают за нити, даже не скрывая этого.

Веллумир смотрела на него. Голова опущена, лицо скрыто. Его внутреннего состояния она не видела — но, судя по всему, прекрасно чувствовала.

— Каково это — узнать правду? — спросила она.

Молчание.

— Тебе больно?

— …

— Тогда сделай эту боль силой. Пусть она толкает тебя вперёд. Знай: я сделала всё это только ради тебя. Чтобы твои глаза наконец открылись. Ничего больше.

— Ха… — Харуки горько выдохнул. — Да заткнись ты уже. Достала. Я устал от тебя — от каждого твоего слова, от каждой твоей интонации. «Всё ради тебя» — ложь. Всё это — чтобы мы остались в этом мире. Чтобы стали пешками Императора. Его инструментом, его боевым ресурсом. И ты — такая же пешка, просто рангом повыше. Пляшешь под его дудку и называешь это заботой. — Он наконец поднял голову, и в его взгляде не было ничего, кроме холодной, выстраданной ясности. — Ты говоришь: «Преврати боль в силу»? Хорошо. Если так и будет, то первой, кого я убью, будешь ты. Лживая тварь.

Веллумир не отшатнулась. Не нахмурилась.

— Хорошо, — сказала она, и в голосе её скользнуло что-то похожее на одобрение. — Вот так мне даже больше нравится. Но ты уверен, что сможешь?

— Время покажет. Но ты пожалеешь, что оставила меня в этом мире.

Сомнений не осталось. Это была не угроза в пустоту — это была декларация. Харуки объявил ей войну.

Она засмеялась — легко, почти тепло.

— Только не умри сам, гоняясь за силой, которая тебя поглотит.

Он не ответил.

— Что ж… до скорой встречи, Харуки.

В следующий миг он оказался в своей комнате: всё на тех же местах, всё как прежде. Будто ничего и не было. Но что-то в нём сдвинулось — необратимо. Тихо, как трещина в фундаменте, которую не видно снаружи, но которая уже определяет, как рухнет всё здание.

Интерлюдия: Семья.

Часть 0

— Папа-папа, ну давай ещё разок туда сходим!

Он не ответил. Смотрел куда-то в толпу — мимо неё, сквозь неё. Лицо застыло в том особом выражении, которое жена научилась распознавать за годы совместной жизни: он где-то не здесь.

— Дорогой? — Она тронула его за рукав.

Он вздрогнул, будто его окликнули издалека.

— А? Да, всё нормально. — Ещё один взгляд в сторону толпы — быстрый, почти виноватый. — Просто показалось, что увидел кого-то знакомого.

— Кого?

Пауза. Недолгая, но заметная.

— Не знаю. — Он покачал головой и наконец посмотрел на неё. — Уже не важно. Пойдём — дети ждут.

Жена не стала настаивать. Только чуть крепче взяла его под руку, пока они шли вперёд — туда, где двое детей нетерпеливо махали им руками.

Он улыбнулся им в ответ.

Но ещё раз обернулся.

Толпа была обычной толпой. Никого знакомого. Никого чужого.

И всё же что-то сжалось внутри — тихо, без имени, — и так и не отпустило до конца дня.

Глава 24. Приобретённая воля.

Часть 0

Когда он вернулся в свою комнату, того Харуки, что стоял перед Веллумир, больше не существовало. Остался лишь тот, в чьей груди зиял незаживающий шрам.

Он упал лицом в подушку. Хотел задохнуться, по-настоящему, до конца. Но не мог. И дело было не только в инстинкте самосохранения. Дело было в словах, которые он сам произнёс: «я убью тебя». Они впечатались в него намертво, как клеймо. Отречься от них — значит предать всех, кого он знает. Всех, кому он хоть что-то должен.

Он не имеет права умирать. Не прежде, чем увидит её лицо — не в той холодной, торжествующей улыбке, а искажённым страхом. Молящим о пощаде.

С этой мыслью он снова провалился в сон.

Разбудил его настойчивый стук в дверь — такой, будто кто-то решил проверить её на прочность.

В полудрёме Харуки поднялся и открыл.

— Неужто воскрес, Хару-у-у! — Такэо смотрел на него с нескрываемым торжеством. — Ты вообще в курсе, сколько времени? Служанки уже приходили, стучали — ноль реакции. Пришлось мне лично, понимаешь, лично за тобой тащиться. Короче, переодевайся: завтрак не ждёт, а после него — наша первая тренировка. Слышишь? Пер-ва-я!

Он тараторил так, что слова сливались в один непрерывный поток. Харуки машинально отфильтровал половину и выбросил.

— О чём ты вообще говоришь…

— Ты ещё спишь, что ли? — Такэо прищурился. — И почему у тебя глаза как после марафона со слезами? — Он замолчал на секунду, и в его взгляде промелькнуло что-то похожее на озарение. — Погоди-погоди… Неужели… — протянул он. — Ты из-за девушки ревел? Я же помню, ты приходил за советами, а вчера ещё какую-то горничную искал. Бро, ну серьёзно?

Такэо не думал останавливаться.

— Мне реально жаль, но это не повод раскисать. Девушки — они как автобусы: одна ушла, следующая уже в пути. Ты просто не ту остановку выбрал, понимаешь?

Пока лилась эта речь, Харуки уже окончательно пришёл в себя. В голове всплыло всё — Веллумир, родители, Аяка, предательство. Холодное и окончательное, как захлопнувшаяся дверь. Но он не позволил ничему из этого проступить на лице.

Такэо всё говорил и говорил, и не заметил, как Харуки уже переоделся и беззвучно вышел в коридор.

— Эй, стой! Я что, зря распинался?! Хару, ну подожди меня-я-я!

Часть 1

За столом снова сидели только они — Харуки, Аяка, Такэо, Император и его супруга. Разговор, как обычно, не спешил разгораться, но Харуки хотел задать один вопрос, который давно вертелся в голове.

— Скажите, — обратился он к Императору. — Все эти испытания, тренировки, которые нас ждут дальше — это всё ради того, чтобы мы в итоге пошли на войну?

— Я ждал этого вопроса, — Гвальтар отложил чашку. — Иномирцы, что приходят сюда, как правило, несут в себе колоссальный потенциал. Мы называем их «кандидатами в герои». Природа этой силы до сих пор не изучена до конца, но я уверен: она есть и в вас. Просто ей нужно время, чтобы пробудиться. Для этого и существует испытание.

— Не могли бы вы рассказать подробнее с этого самого места?

Император Гвальтар кивнул.

— Испытание — это концентрат многолетних наблюдений за иномирцами и механизмами пробуждения их способностей. Под воздействием интенсивного эмоционального стресса сверхъестественные силы владельца активируются, вступая во взаимодействие с эфиром этого мира. Именно поэтому испытание не только закаляет ментальный стержень человека, но и даёт его дремлющим способностям импульс для раскрытия. В обычных условиях вашим телам потребовались бы годы, чтобы адаптироваться к нашей реальности.

— То есть сильный эмоциональный стресс может послужить катализатором?

— Именно. И как, вероятно, объясняла вам Веллумир, а с ней вы уже знакомы, раз прошли испытание, чем жёстче это потрясение, тем мощнее раскрывается способность.

Он сделал неторопливый глоток чая и продолжил.

— Но не все выходят из испытания морально целыми. Веллумир умеет находить уязвимые точки человека и давить на них с хирургической точностью — вплоть до абсолютного предела, когда воля рушится и человек перестаёт цепляться за жизнь. Были случаи, когда после испытания люди хотели покончить с собой — или просто закрывались в себе, как в раковине. В такие моменты вытащить человека обратно почти невозможно.

— Значит, никаких гарантий изначально не было? — Голос Харуки был ровным: никакого надрыва, никакого гнева. — И сколько людей вы так потеряли?

— За всё время — шесть случаев, когда люди не справились, — Гвальтар медленно поднялся и поклонился перед тремя школьниками. — Простите меня. Но если бы я сказал правду заранее, шансы на то, что вы вообще согласитесь, были бы ничтожны. А вместе с ними — и шансы пройти испытание. И всё же поймите: я тот, кто несёт ответственность за эту страну. И ради её безопасности я готов на многое.

Повисла лёгкая, почти осязаемая пауза.

— Вы понимаете, что это эгоизм? — отрезала Аяка жёстко, без обиняков.

— Да, — ответил Гвальтар.

— Зная, насколько это опасно, я бы никогда не позволила Харуки даже близко подойти к этому испытанию.

— Я понимаю.

— Но всё же… — тон её чуть смягчился. — Раз мы сейчас сидим здесь, разговариваем и никто из нас не умер, значит, всё вышло так, как должно. Верно?

Услышав это, Гвальтар расцвёл.

— Именно так!

— Хорошо. Тогда расскажите о войне с демонами. Она действительно будет?

— Это пока что открытый вопрос. — Императрица мягко взяла нить разговора. — Первые демоны появились в нашей истории ещё два эона назад. И…

— Стоп-стоп. — Харуки поднял руку. — Что такое эон?

— Ах, совсем забыл, — Гвальтар слегка смутился, вспомнив, что перед ним люди из другого мира. — Эон — это тысяча лет. Термин, унаследованный от наших предков. Что-то вроде вашего тысячелетия.

— То есть демоны появились две тысячи лет назад?

— Да.

— А сейчас какой год?

— Сейчас… — Он ненадолго задумался. — 796-й межзвёздный год.

Э?..

Харуки не понял.

— Подождите. Если демоны появились две тысячи лет назад — как мир может быть в 796-м году? Это какой-то особый календарь?

— Признаться, я ещё не рассказал вам всего о нашем мире, — сказал Гвальтар. — Но думаю, это лучше сделает моя супруга.

— Хорошо. — Императрица слегка откашлялась, собираясь с мыслями. — В нашем мире существует цикл протяжённостью в тысячу лет. Каждую тысячу лет счётчик обнуляется, и летосчисление начинается заново.

— Из-за чего?

— В вашем мире не было ничего подобного?

— У нас есть система, которая разделяет историю на эры, — сказал Харуки. — Например, «до нашей эры» или «наша эра». Сейчас у нас идёт 2026 год.

— Вот как. Занятно. — Императрица задумчиво кивнула.

— Вы упоминали других иномирцев. У них тоже было своё время?

— Да, каждый называл год, соответствующий его миру. Хотя точно восстановить хронологию — кто откуда и из какого времени — уже не представляется возможным.

Разговор затягивал Харуки всё глубже. Аяка изредка вставляла реплики, но без особого энтузиазма. Такэо и вовсе просто сидел, методично уничтожая содержимое своей тарелки — он никогда не претендовал на роль интеллектуала, и лезть в подобные дебри было явно не его профилем.

— Итак, вернёмся к тому, на чём остановились. — Императрица расправила ладони на столе. — Каждая тысяча лет завершается тем, что мы называем «Великим Разворотом».

Звучит как что-то из разряда апокалиптических мифов, — мелькнуло у Харуки в голове.

— При Великом Развороте планета меняет направление вращения. Это влечёт за собой тотальную перестройку экосистемы — фактически, судный день для всего живого. Но те, кто выживает, обретают уже иной мир: другой рельеф, другой климат, другие законы природы.

— Значит, эон — это и есть цикл Великого Разворота?

— Именно. Своего рода хронологический маркер. Сколько раз это уже происходило — точно неизвестно, — добавил Гвальтар. — Что касается демонов: поначалу они вырывались из пространственных разломов раз в сто лет. Но по какой-то причине этот интервал начал сокращаться. На сегодняшний день следующая орда ожидается через двадцать шесть лет.

— Двадцать шесть лет? Это же довольно большой срок, нет?

— Совсем нет. — Императрица чуть качнула головой. — Не заметишь, как пролетит десять, потом ещё двадцать. Так что закаляться нужно начинать прямо сейчас. Тем более что двадцать шесть лет — лишь приблизительная дата. На неё нельзя полагаться со стопроцентной уверенностью.

Харуки откинулся на спинку кресла. Он узнал достаточно. Жажда, которая тянула его всё дальше в глубь этого разговора, наконец немного утихла.

Часть 2

После завтрака началась их первая тренировка — уже в новом качестве, как людей, прошедших испытание. Все трое вышли на подготовительную площадку. Вдоль периметра выстроились манекены, стояли стойки с деревянными мечами, были сложены стопки кожаных доспехов и разложено множество другого снаряжения, назначение которого пока оставалось загадкой.

Площадка была внушительной, здесь было где развернуться.

— Так, ребятки из другого мира! — прогремел мужчина, стоявший у стенда с манекенами. — Я Варт, командир рыцарей третьего взвода мечников. Буду вашим наставником на следующий месяц. И ещё — она пока не пришла, но скоро появится второй человек, который займётся обучением вас владению эфиром.

Какой огромный мужик, — мысленно отметил Харуки.

Варт стоял, небрежно опершись на деревянный меч, будто это был посох какого-то великана.

— Ждать её или сразу начинать с фехтования… — пробормотал он себе под нос, явно взвешивая варианты. — Хотя если начну без неё, потом ворчать будет до вечера…

Аяка, Харуки и Такэо переглянулись.

— Ну что вы встали столбами? Давайте, представьтесь тоже.

Все трое слегка вздрогнули от неожиданной команды. Первый день тренировок, и полная неизвестность впереди: каков учитель, строг или нет, умеет ли вообще обучать. Примерно то же ощущение, что и в первый день в незнакомой секции, о которой не нашлось ни одного отзыва.

— Ладно, начну я, — Такэо вышел вперёд. — Такэо Фудзивара. Рад знакомству, наставник.

— Этот парень мне уже нравится! — одобрительно рявкнул Варт.

— Тогда я следующая, — Аяка выступила вперёд с тем же невозмутимым видом. — Аяка Микагэ. И надеюсь, к девушкам вы будете чуть снисходительнее.

— К сожалению — никаких поблажек. Все трое будете пахать до седьмого пота! — отчеканил Варт.

Аяка слегка побледнела.

— Остаюсь только я, — Харуки не испытывал особого энтузиазма, но деваться было некуда. — Харуки Микагэ, брат Аяки. Рад знакомству, Варт.

— Хм. Неплохо. — Наставник окинул их взглядом. — Сразу скажу: я жду от вас результатов. Буду выкладываться на полную — и вы должны отвечать тем же. Если вы сами не хотите стать сильнее, одной лишь моей воли сделать из вас достойных воинов не хватит. В вас верю не только я — Император тоже.

— Ох-хо-хо, какие красивые слова ты выучил, Варт. — Из тени у стены здания вышла девушка с чёрной повязкой на глазах. — Репетировал, что ли?

— А вот и она… — Варт проводил её взглядом, пока она неспешно приближалась.

— Заждались, голубки. — Она говорила медленно, с протяжными паузами между словами, будто каждая фраза была скрытым флиртом. — Меня зовут Сэвиора Вэйн. Да, я слепая. Но уверяю — это ничуть не помешает мне вас чему-нибудь научить, детишки.

— Это… хорошо, наверное? — осторожно сказал Такэо.

Женщина средних лет. Чёрная повязка на глазах делала её заметной в любой толпе, а в остальном — ничем не примечательная особа. Хотя что-то в ней всё равно цепляло взгляд: то ли расслабленная уверенность, то ли полное безразличие к тому, как она выглядит со стороны.

— Фу, как у вас тут жарко, — произнесла она и извлекла откуда-то — буквально из ниоткуда — бутылку со спиртным.

— Эй-эй! — Варт нахмурился. — Ты на работе. Убери.

— Не зуди, Варатик, просто жарко, — она сделала несколько долгих глотков, и бутылка исчезла так же внезапно, как и появилась.

— Вам не нужно представляться, — бросила она троим, не дав им и рта раскрыть. — Я всё слышала, пока шла. Так что давайте не тянуть. Давай, Варатик, начинай, я потом как-нибудь подключусь. Мне сначала надо немного вздремнуть.

Варт тяжело выдохнул и, не сказав больше ни слова, приступил к наставлению.

Часть 3

— Сначала возьмите деревянные мечи, — произнёс Варт приказным тоном.

Каждый подошёл к стойке и взял по мечу. В руке оружие оказалось куда жёстче и тяжелее, чем ожидалось, на ощупь килограмма четыре, не меньше.

— Это тренировочное оружие особого изготовления, — пояснил Варт. — Специальная порода дерева: масса выше стандартной, прочность значительно превосходит обычную древесину, и — что немаловажно — она способна выдерживать воздействие эфира при укреплении. Но это потом. Сейчас — только физическое упражнение.

Харуки взял меч и сделал несколько пробных взмахов. Это стоило ощутимо больше усилий, чем он рассчитывал. Что-то в балансе было не так — кончик тянул вниз, словно перегруженный.

Я просто слаб? Или дело в том, что никогда не держал меча в руках? Скорее всего — и то, и другое.

— Теперь, — сказал Варт, — просто деритесь друг с другом.

— В каком смысле? — уточнил Такэо.

— В буквальном. Каждый сам за себя. Атакуйте, защищайтесь, делайте всё что придёт в голову. Я пока понаблюдаю.

Они разошлись в стороны. По их лицам было видно, что желания драться между собой — никакого. Но против слова наставника не попрёшь.

Кое-как приняв боевые стойки, они замерли в ожидании — никто не торопился нападать первым. Стойка Аяки оказалась на удивление заурядной: она явно привыкла к рукопашному бою, а не к оружию. Такэо тоже ничем особым не выделялся. Зато Харуки, благодаря многолетнему поглощению аниме и манги о боевых искусствах, хотя бы сумел принять узнаваемую позицию, скопированную с какого-то персонажа.

Ладно. Воспринимай это как игру, — сказал он себе.

И атаковал первым, сразу на Такэо.

Он бросился вперёд и обрушил на него шквал ударов: снизу, сверху, слева, справа — хаотично, без системы, но с напором. Такэо держался достойно: скорость атак Харуки была невысокой, и он успевал отбивать каждый удар.

Харуки быстро выдохся. Руки онемели после серии бестолковых, нелепо простых выпадов, ныли так, будто их пропустили через мясорубку. У Такэо дела обстояли не лучше: парирование чужих ударов деревянным мечом — то ещё удовольствие для ладоней.

Дыхание сбилось у обоих почти одновременно. Их физическая форма оставляла желать лучшего — это было очевидно.

Харуки выронил меч, боль в руках стала невыносимой. Такэо заметил это и перешёл в атаку, несмотря на собственную ломоту в запястьях. Бить по голове он не стал — всё же не враг — и целил в корпус. Удар прошёл чисто. Харуки рухнул на землю, скорчившись от боли в животе.

На поле остались двое.

Такэо искренне не думал, что проиграет Аяке. Пусть она и сильнее физически, но у него в руках оружие, преимущество в досягаемости, и…

Эта мысль не успела оформиться до конца. Он пошёл в атаку, и оказался на земле после одного стремительного удара.

Аяка стояла посреди двора, даже не запыхавшись. Победительница.

— Так, неплохо, — произнёс Варт, подходя ближе. В руках у него позвякивали небольшие колбочки с мутноватой жидкостью. — Выпейте.

Он раздал каждому по одной.

— Зелье исцеления, — пояснил он коротко.

Почему оно жёлтое? — Харуки ожидал чего-то другого. Он представлял что-то… более лучшее.

Они выпили залпом. Вкус — кисловатый, с вяжущим послевкусием, как у незрелого граната. Боль отступила не сразу, но неотвратимо: сначала живот, потом руки, потом накатившая было усталость начала таять, словно кто-то убавил громкость у всего тела сразу.

— Слушайте внимательно, — объявил Варт. — На сегодня всё. — Он мельком взглянул на Сэвиору. — Не думаю, что она сейчас в состоянии вести занятие. Так что вы свободны до следующего раза. Я оценил ваши базовые показатели и составлю индивидуальную программу для каждого. Со следующего занятия всё начнётся по-настоящему. Расходитесь.

Харуки просто рухнул на землю там, где стоял. Зелье сняло физическую усталость, но ментально он был опустошён так же основательно, как и его тело несколько минут назад.

— Прости, Хару, — сказал Такэо. — Ударил жёстче, чем хотел.

— Да брось, всё нормально. — Харуки помолчал. — Если честно, не думал, что ты меня сделаешь.

— Хе-хе… — Такэо слегка смутился. — Нас обоих, если уж говорить честно, разделала Аяка.

— Ага. Она жесткая.

— Да уж…

Пауза.

— Что дальше? — спросил Харуки.

— Понятия не имею. А ты?

— Спать.

— Ясно, — Такэо оглянулся. — Аяка уже слиняла?

— Только что зашла внутрь. Я видел.

— Быстрая.

— Ага.

Над ними висело что-то странное — не тревога, не неловкость, а какое-то смутное, безымянное ощущение, которое ни один из них не мог бы назвать, даже если бы захотел.

— Ладно, — сказал наконец Харуки, поднимаясь. — Пойду.

— Давай. Я тут ещё полежу немного.

Харуки кивнул и ушёл, оставив Такэо наедине с этой тишиной.

Часть 4

Харуки солгал, совсем немного, но всё же солгал. Спать он не шёл. Спать он не мог.

Всю предыдущую ночь и весь нынешний день его собственная голова не давала ему покоя. Мысли возвращались по кругу: выбор остаться, родители, которые завели новую семью и, судя по всему, даже не оглянулись. Сама возможность того, что всё это — правда, разъедала его изнутри. Пустота, которую он ощущал, оказалась куда глубже, чем он предполагал. Особенно после тех слов матери, они врезались в него, как осколки, и каждый оставил свой след.

Он пробовал всё. Разговор с Императором о новом мире помог, но лишь до тех пор, пока флэшбеки снова не выплыли из глубины: вот они выходят из толпы, рядом чужие дети, чужие семьи. Он думал, что физическая тренировка притупит боль — и она притупила, но ненадолго. Всё это было лишь временным обезболиванием, а не лечением.

Он не знал, как отпустить. Как оставить прошлое в прошлом, если он уже решил остаться здесь, в этом мире? Слова Такэо когда-то промелькнули мимо — он не придал им значения, потому что Аяка говорила о возвращении. Пока она хотела вернуться, он не мог позволить себе похоронить надежду на нормальную семью. Верил до последнего.

Но надежда была уничтожена одним-единственным взмахом.

Пока он блуждал в этих мыслях, не заметил, как ноги сами привели его к чужой двери. Не к своей комнате — к комнате Аяки.

Как я здесь оказался?..

Впрочем, раз уж пришёл, значит, поговорит с ней. Он методично постучал несколько раз. Прошло несколько секунд — тишина.

Её нет? — едва он успел так подумать, за дверью раздался голос.

— Кто там?..

— Это я, Харуки. Можно войти?

Пауза. Чуть дольше, чем следовало бы.

— С-сейчас…

Внутри что-то зашуршало, послышались торопливые шаги; она явно убирала что-то, что не должно было попасться на глаза. Через несколько минут дверь наконец открылась.

— Входи, — сказала она, растянув губы в улыбке.

Харуки сразу увидел, что улыбка — не настоящая. Увидел и кое-что ещё, но промолчал. Он прошёл внутрь и опустился на краешек кровати. На постели громоздилось пять подушек, разбросанных по всей поверхности в живописном беспорядке.

— Зачем тебе столько? — спросил он.

— Да так, — призналась Аяка без особого смущения. — Люблю спать в обнимку.

— Ясно.

Он молчал. Не знал, как подступиться к разговору о родителях. Да и стоит ли? Он сам не был уверен, что видел правду, а не какой-то жестокий морок. Говорить ей сейчас — значит причинить боль, не имея ничего определённого.

— Аяка, ты плакала? — спросил он вдруг, не по плану; просто спросил.

— Что? Нет, с чего ты взял?

— Много факторов. Я знаю тебя как свои пять пальцев. От меня это не скрыть.

Она попыталась держаться, ещё немного поотрицала очевидное, но Харуки был настойчив.

— Так из-за чего?

И она сдалась. Фальшивая улыбка сползла с лица, взгляд потяжелел. Стало видно, как что-то давит на неё изнутри — что-то, с чем она явно давно борется в одиночку.

— Хару, я скучаю по родителям, — сказала она тихо. — Я понимаю, что и в Японии мы видели их не так часто. Но там — мы хотя бы были на одной земле. Это само по себе успокаивало. А сейчас мы в другом мире. Совсем в другом. Мы никогда не увидим их снова. Не сможем позвонить. Не услышим даже голоса. Просто — ничего. — Она помолчала. — И от этого так невыносимо больно. Я люблю их, какими бы они ни были. — Голос её дрогнул. — И ты тоже любишь их, сколько бы ты ни говорил обратное.

По щекам потекли слёзы. Она подошла к Харуки, села рядом и обняла его — крепко, по-сестрински, обхватив руками его голову.

— Теперь ты и Такэо — всё, что у меня есть. Вся моя родня. И я не хочу вас потерять. Когда я думаю о том, что нам придётся сражаться с демонами… внутри всё сжимается. Я боюсь. По-настоящему боюсь. Смотреть, как кто-то из вас… — она не договорила. — Я не переживу этого, Хару. Просто не переживу.

Она плакала тихо, сдерживаясь, как могла, не желая выглядеть слабой перед братом. Но лавина была сильнее.

Харуки понял в этот момент одну простую, запоздалую и оттого особенно горькую вещь: рассказывать ей про родителей нельзя. Этот груз — его. Только его. Он понесёт его сам, закроет в себе и не проронит ни слова — потому что она его сестра, и он должен быть тем, кто защищает, а не тем, кто ломается рядом с ней. Осознание собственной слабости и запоздалости этого понимания накатило с такой силой, что у него самого защипало глаза.

— Аяка, — сказал он. — Обещаю тебе: никто из нас не умрёт. Ни ты, ни я, ни Такэо. Мы выживем — если будем вместе. А родители… если они поймут, что мы исчезли, они будут ждать. Я верю в это. — Он помолчал. — Мне тоже больно видеть, как ты плачешь. Я сделаю всё, чтобы этого больше не было.

Обещание прозвучало громче, чем он сам ожидал.

— Да, — тихо сказала она. Вытерла глаза. — Я вроде как старшая, а реву как маленькая. Должно быть наоборот.

— Успею ещё наплакаться тебе в жилетку. Сейчас твоя очередь.

Она слабо улыбнулась — на этот раз по-настоящему — и легла спать.

А Харуки остался сидеть в тишине. Наедине с мыслями, которые некому передать. Этот груз был только его — и он осознанно принял это. Аяка долго держалась сильной ради него. Пусть теперь побудет собой. Он не против.

Он смотрел на её спящее лицо и думал об одном: не хочет больше видеть, как она плачет.

Эпилог: Покидая новый дом

Часть 0

Прошло три месяца. Все трое завершили курс тренировок: закалили тело, получили знания и силу. Теперь их ждёт новый этап — поступление в специальную академию для иномирцев под названием «Эволюция». Там они проживут два года, а затем выпустятся. Дальше — как пойдёт.

Это место за эти три месяца всё же подарило тепло и приятные воспоминания, а также неприятные. Впрочем, одно не бывает без другого. Теперь им придётся покинуть его, чтобы развиваться дальше.

Одно из неприятных воспоминаний — то, что слова Минервы насчёт Харуки всё же оказались правдой. Никаких настоящих чувств у него не было. За неделю то, что он почувствовал в первые дни, испарилось, будто этого никогда и не было. Это стало ударом для Харуки, но он принял удар и остался цел. С Минервой они остались просто друзьями, но он всё же думал о том, что, может быть, когда-нибудь влюбится в неё по-новому — когда до конца сможет принять этот мир.

Он сказал ей об этом. Она ответила, что будет ждать, когда этот момент настанет, — она отсюда никуда не денется. На этот ответ Харуки лишь усмехнулся и сказал, что эти слова не помешают ей влюбляться в других. Ведь кто знает, когда это произойдёт.

Так они оставили в этом особняке свои последние слова, а точнее — имена.

— Тут и вправду много имён написано, куда напишем свои? — спросил Такэо.

— Хм, давайте туда, где место ровно на троих свободно, — предложила Аяка.

— Найти бы такое, — поддакнул Харуки.

— Вот любишь же ты портить атмосферу.

На это он лишь пожал плечами, и они начали искать удобное место в этой Аллее Воспоминаний.

— Как думаете, там будут ещё люди из Японии?

— Кто знает. Когда окажемся там, поймём.

— А если мы окажемся там одни? — с тревогой сказал Такэо.

— Ничего страшного, — подбодрила его Аяка. — Я бы хотела увидеть кого-то из совсем другого мира, представьте только. Это же невероятно, да?

— Да, главное — не стать изгоями.

— Почему это вообще должно случиться?

— В мангах и новеллах такое часто происходит.

Аяка цокнула.

— Начитаешься всякого, потом пугаешь нас. Ничего такого не будет.

— Надеюсь.

Разговор сам собой затих. Спустя какое-то время Такэо крикнул, что нашёл подходящее место. Все сразу же собрались там.

— Чур, я посередине, — заявила Аяка.

— Тогда я слева, — занял своё место Такэо.

— Остаётся только справа, да?

Сначала своё имя начертила Аяка, потом Такэо, и под конец — Харуки. Выглядело красиво и почти без помарок. В каждом имени виднелось своё мастерство каллиграфии.

— У Харуки самый уродливый вышел, — подначил Такэо.

— Эй! На своё творение посмотри, явно не лучше моего.

— Тут ты не прав. Моё всё же получше.

Аяка злорадно улыбнулась.

— Даже не пытайтесь сравнить своё с моим! — встряла она в мелкий спор двоих.

Они посмотрели на неё и почти в унисон сказали:

— Мы и не пытались.

— Э?!

— Конечно её будет лучше всего, ведь она ходила на кружок каллиграфии, не то что мы.

— Да, она ещё и сравнивает.

— И что с того? Это не отменяет того, что у меня лучше!

Они лишь пожали плечами и выдохнули.

— Но всё же мы пережили это, не правда ли?

— Да. Все вместе.

— Осталась ещё одна ступень, которую нам придётся преодолеть втроём.

Наступал вечер. Красивый диск солнца опускался за горизонт, окрашивая небо в закатные оттенки. Они остались на аллее, любуясь последним закатом в этом особняке.