Второй Шанс

Пролог

Пролог

«Вам никогда не приходило в голову, что в этом мире вся стабильность довольно шаткая? Еще дня три назад, вы счастливо живете свою обычную жизнь, вчера над вами состоялся суд, а уже сегодня вас взяли под стражу и определили в колонию строго режима. И как вишенка на торте вы давали присягу на конституции: «..служить и защищать…»»

Тусклый свет галогенных ламп освещал узкий коридор. В колониях строгого режима редко прибегали к современным технологиям, если те не были связаны с удержанием заключенных под стражей. Поэтому и с установкой более ярких современных диодных ламп не особо хотели заморачиваться. Тем временем четверо вооруженных до зубов конвоира вели по коридору, закованную в укрепленные наручники, девчонку в арестантской робе. Одеяние ей было явно велико от чего свисало мешком.

Охрана не спускала с нее глаз явно ее побаивалась , хотя она в свою очередь выглядела спокойной и не собиралась ни бежать, ни сопротивляться своему заключению.

Коридор кончился комнатой — чуть просторнее, но всё такой же казённой. Вдоль стены — ростовая линейка, по углам — софиты, на столе — старенький фотоаппарат. За столом сидел мужчина с выправкой старого вояки, обычный тюремный служащий.

Рядом с ним стоял агент службы внутренней безопасности Кайрона — Деррик Мусава. Мужчина лет 35, с внешностью чем-то напоминавшую крысью. Узкое , вытянутое лицо со скошенным подбородком, нос длинный и тонкий, небольшие, глубокопосаженные глаза. Среди коллег его “ласково” прозываю крысенышем и уж далеко не только за внешноть.

Едва конвой вошёл, по лицу агента расползлась улыбка. Неприятная, самодовольная — будто он только что дождался самого желанного момента в своей жизни.

Девушку провели к столу где началась процедура вноса в реестр: снятие отпечатков пальцев, узора сетчатки глаз, сигнатуры протезов и конечно же съемка со всех ракурсов.

На последнем этапе процедуры ей вручили табличку с ее именем и идентификационным номером в базе заключенных. Она отошла на два шага назад к стене еще до поступившей команды, процедуру она знала хорошо, до мельчайших деталей так, иногда проводила ее сама, но никогда не думала что окажется по ту сторону.

На вид ей было дать лет двадцать . Маленького, худощавого телосложения. Лицо с натяжкой можно было назвать симпатичным: острые скулы, длинный с легкой птичьей заостренностью нос, тонкие губы и выразительные зеленовато синие глаза цвета морской волны. Длинные волосы рыжевато-каштанового цвета были собраны в тугую косу, ни волоска выбивавшегося из прически. Вместе эти черты делали её облик почти маскулинным нежели женственным.

Закончив с фотосессией она вернула табличку на стол, на ее лице все еще было безразличие к происходящему.

— Я вот одно не пойму Каллиста. — голос агента был пронизан поддельной заботой и сочувствием — Что тебя сподвигло к такому зверству? Иметь в напарниках и наставника лучшего агента службы, добиться таких высот и так потерять от этого голову…

Его перебили. Тихим но твердым голосом.

— Я все ведь рассказала и не единожды. На допросах, потом в суде, Деррик.

— Ах, ну конечно, твоя сказочка про «тело вышедшее из под контроля» Рейн, ты серьезно? Кого ты этим пыталась обмануть? Тут и пятилетка не поверит, не говоря уже об агентах службы, а твой наставник и подавно…

— Я говорила правду, то как это было с моей стороны. — В голосе девушки что-то дрогнуло, но она взяла себя в руки. — Без цели обмануть и без надежды снять ответственность.

Она всё ещё старалась держаться ровно, но где-то внутри уже закипало раздражение, густо замешанное на злости. Деррик чувствовал это. Он улыбался.— Как скажешь, как скажешь. Может теперь с Рэймондом будет работать по настоящему стоящий агент.

Каллиста вздохнула театрально закатив глаза : — Ты о себе, да? Разумеется. Наконец-то займёшь своё «законное место». А то я смотрю — ты весь лыбишься. Раз так не терпится — подписывай, и я пошла.

— Не терпится похоронить себя окончательно? — Деррик ухмыльнулся ещё гаже. — Что ж… так даже лучше.

Он поставил подпись на бланке. Размашисто с явным наслаждением.

Конвоиры вывели её из комнаты — те же четверо мужчин с видом бывалых вояк. Теперь пункт назначения был прост: тюремная камера. По закону — не меньше восемнадцати лет. Если суд не пересмотрит решение, то добавят ещё двенадцать.

О работе в органах правопорядка можно забыть. Да и о любой приличной работе — тоже. Всё-таки особо тяжкое. Хуже было другое. И это другое – единственное, что могло превратить её и без того тоскливое положение в тотальный в ад: в этой колонии могли оказаться те, кого она сама сюда упрятала. Пускай и фигуранток в ее делах было не так уж много, но и женских колоний в этом регионе была всего одна.

Глава 1

Ее завели в четырехместную камеру. Там уже сидело трое. Одна из них маленького роста и такого же миниатюрного телосложения, больше похожая на подростка чем на взрослую женщину, лежала на койке лицом к стене и кажется спала. Две другие до этого о чём-то оживлённо болтали, но при появлении новой замолкли и уставились на неё с тем холодным, оценивающим интересом, который в таких местах заменяет приветствие.

Один из конвоиров простыл горло:

— Дамы к вам свежая кровь пожаловала. Она с вами на долго. Советую не нарываться — «случайно» можете себе срок увеличить или на оборот сократить но жизненный. В общем, прошу любить и жаловать.

Пока он бубнил эту короткую речь, с Каллисты сняли наручники. Конвоиры развернулись и ушли, оставив её наедине с новыми сожительницами.

— Я Грета — представилась девушка лет 35 крупного телосложения, с добродушным лицом — а это Сильвия. Она кивнула в сторону своей собеседницы, женщину среднего возраста, которая все это время молча сверлила на Каллисту острым, сканирующим взглядом словно пыталась прочесть не только ее мысли, но и память, и даже сны которые ей снились когда-то. —А там спит Ленка. Единственная не занятая койка над ней и я б рекомендовала б тебе ее не будить.

— Приятно познакомится, я Каллиста…

— За что сидишь? — тут же перебила Сильвия не дав договорить.

— За убийство при отягчающих обстоятельствах — Каллиста нехотя ответила.

Отпираться было бесполезно: из-под длинного рукава робы выглядывал браслет, который надевают осужденным за убийство. В тюрьме это клеймо, возможно даже хуже чем родство с теми кто работает или работы самому в правоохранытельных органах. Если во втором случае тебя ждут издевки избиение по тихой, то тут тебе могут организовать подставу и увеличить срок. Если среди среди заключенных происходит внезапная смерть насильственного характера, первым делом проверяют «меченых», да и как правило, на них и останавливаются, ведь никто не хочет разбираться с этим ради тех кого уже списали со счетов.

Сильвия тихонько присвистнула: — Надо же, в тихом омуте черти водятся? А с виду такая приличная…

— Вы че раскудахтались ?! — раздался недовольный и сонный голос Ленки.

Она повернулась лицом к нарушителям ее бесценного покоя. Увидев Каллисту, она резко села, протерла глаза. Она молча секунд десять пялилась на нее, а затем удостоверившись, что все это взаправду. Оскалила зубы в ехидной усмешке : — Что рождество в этом году наступило раньше обычного? Или за что мне такой подарок?, Каллиста Рейн собственной персоной, в арестантской робе. Что? Надоело быть хорошенькой девочкой на побегушках у старых мужиков? Или они наигрались с тобой и решили избавиться таким извращенным способом?

— Лен, ты бы аккуратней, — осторожно вставила Сильвия стараясь вразумить подругу. — Она всё-таки за убийство при отягчающих сидит. Грета переменившись в лице молча наблюдала за происходящим.

— Опа, звезда спецназа и СБК, оказалась не прочь замарать ручёнки в невинной кровушке? А я ведь тебе предлагала куда более гуманный способ свернуть на скользкую дорожку.

Каллиста молчала. Она знала эту «Ленку». Елена Никлот, двадцать восемь лет, метр пятьдесят пять, вес — сорок два килограмма. Осуждена за хранение и распространение запрещённых веществ, за убийство и продажу запчастей от андроидов — в нынешние времена это приравнивалось к торговле человеческими органами. Отягчающее: организация преступной группировки. Каллиста могла бы добавить к досье, что у этой миниатюрной женщины выдающийся талант — и в стратегическом мышлении, и в умении сплотить коллектив. Не просто так её ловили полгода, а незаметно она действовала все три года, что группировка процветала.

— Меня это, что тогда, что сейчас, мало интересует… — Каллиста попыталась оборвать этот спектакль, но только подлила масла в огонь.

Никлот заливисто рассмеялась. Грета хихикнула, прикрыв рот ладонью, явно пытаясь сдержаться.

— Да ладно?! — Ленка всплеснула руками. — А ты сюда просто на чай заскочила? Очнись, Каллиста. Ты там, куда всю жизнь отправляла других. И сейчас ты хочешь сказать, что не сделала ничего такого, что заслуживало бы этого места?

Каллиста тяжело вздохнула. Пальцы сами собой нервно пробежали по краю рукава робы. Никлот была права. Чёрт возьми, она была права.

— Да. Сделала. — Голос Каллисты прозвучал глухо. — Ты права. Но это не значит, что я хотела. А теперь, раз уж мы здесь надолго, сделаем друг другу одолжение: сделаем вид, что мы не знакомы.

В камере повисла тишина. Минута — или целая вечность. Лицо Ленки медленно расплылось в самодовольной, ядовитой ухмылке.

— Нет.

Коротко. Чётко. Как удар.

Каллиста застыла с мученическим выражением, хотя, по правде, другого она и не ждала.

Ленка спрыгнула с койки, вальяжно, плавно, как кошка, подошла к ней вплотную и продолжила, почти мурлыкая:

— Ты превратила мою жизнь в ад, а я превращу твою.

И щёлкнула Каллисту по носу — по-свойски, с издевательской фамильярностью. Затем развернулась и уселась обратно на койку.

— А пока наслаждайся тихим раем. Ему недолго осталось.

***

С момента того поистине теплого приема прошло всего несколько часов. Начался обеденный перерыв. заключенных выпустили из камер и организованной толпой повели в столовую.

Каллиста получила свою порцию тюремной баланды и заняла свободный столик в углу. Привлекать внимание не хотелось — и отсюда открывался хороший обзор. Она опустила глаза в миску, но видела всё: вход, выход, боковые проходы, лица.

Еда была пресной. Несолёный бульон с крупой — скорее всего перловкой — и ломоть хлеба, который крошился ещё до того, как его откусывали. Готовили явно с одной целью: насытить, а не дать насладиться. Каллиста ела на автомате, механически поднося ложку ко рту, почти не чувствуя вкуса. Всё внимание уходило на окружающую среду.

Она просматривала зал, как когда-то при полевой работе. Отслеживала кто заходил кто выходил, по возможности запоминая индетификационные номера. Все же почти восемь лет своей жизни она посветила работе.

Никлот свое слово сдержала.

За прошедшие минут двадцать минут она обошла шесть столов в разных концах столовой. Подходила, перекидывалась парой фраз, улыбалась, кивала. Иногда просто задерживалась на секунду — и шла дальше. И каждый раз после неё кто-то поворачивался и сверял Каллисту взглядом. Дольше, чем обычно, явно изучали.

«Очевидно это не сулит мне ничего хорошего» Подумала про себя Каллиста.

Ленка сидела за дальним столом, в окружении троих угрюмых женщин. Она что-то говорила им, почти шепотом, и при этом — впервые за всё время — смотрела прямо на Каллисту.

Улыбалась.

Ближе к концу обеденного перерыва к ней подошла компания из-за того столика во главе с Ленкой и еще четыре завербованных из-за других столиков.

Каллиста медленно обвела их взглядом не поднимая головы от своей миски.

«Если все решат одновременно одновременно наброситься, я вряд ли легко отделаюсь»

—Она промурлыкала это с такой сладкой змеиной интонацией, что у Каллисты свело скулы. Ложка в руке дрогнула.

Каллиста тяжело вздохнула. Отложила ложку. Отодвинула тарелку в сторону. Медленно — нарочито медленно — оперлась руками о стол, переплела пальцы и положила на них голову. И не спеша прошлась взглядом по каждому из стоящих перед ней.

Заглянула в глаза. По секунде на каждого. Без страха. Без вызова. Просто — считывая.

— Я бы на вашем месте не была так уверена в положительном для вас исходе, — сказала она ровно, почти скучающе.

Она блефовала. Знала даже, что шанс на успешное убеждение нет. Все вокруг знали какой бы подготовкой ты не обладал но в открытом бою против восьмерых выстоять сложно, а уцелеть при этом еще сложнее. Но надо было попробовать. Может, поржут да разойдутся по-тихому.

Сзади кто-то нервно хмыкнул. Одна из женщин — коренастая, с выбритым затылком — переступила с ноги на ногу, но не отвела взгляда.

Ленка же не дрогнула. Наоборот, её улыбка стала только шире.

— Ой, да брось, Рейн. — Она подалась ещё ближе, почти коснувшись носом Каллистиного лица. — Ты тут никто и заслуги твои тут ничего не решают. И все это тут понимают. В том числе и ты.

Она выпрямилась, обвела рукой свою «свиту» и громко, на всю столовую, объявила:

— А ну покажите нашей новенькой, как здесь принято встречать гостей.

Несколько женщин шагнули вперёд. В руках у одной мелькнула заточенная ложка. У другой — полноценный складной нож, пускай и не большой. У некоторых были даже браслеты убийц.

Каллиста медленно выдохнула и поднялась из-за стола.

— Что ж, — сказала она тихо, но слышно всем. — Тогда не говорите, что я не предупреждала.

Она встала из-за стола. Внутри всё напряглось. Рефлексы выработанные за восемь лет взяли свое - она заняла оборонительную позицию выжидая.

Правая рука слегка отведена назад, прижата к корпусу, пальцы сжаты в кулак, но не для удара — для защиты. Она берегла её инстинктивно, почти незаметно для посторонних. Но Ленка, кажется, заметила.

— О, смотрите-ка, правую ручку бережёт. — Никлот хихикнула, скрестив руки на груди. — Что, болит, Рейн? Или там что-то ценное?

Каллиста не ответила. Только чуть сместила корпус, подставляя левый бок.

Первая налетела коренастая с выбритым затылком. Удар в голову — короткий, резкий, без замаха. Каллиста ушла в сторону, приняла удар на предплечье левой руки, тут же ответила — ногой в колено. Та охнула, оступилась, но не упала.

Сразу двое с другой стороны. Ложка свистнула у виска — Каллиста пригнулась, и в этот момент получила по рёбрам с правого фланга. Удар был глухим, но сильным. Перехватило дыхание. Она откатилась в сторону, на ходу блокируя выпад ножом — лезвие скользнуло по робе, не задев тела. Миллиметры. Слишком близко.

Она отбивалась отчаянно и расчётливо. Каждое движение — экономное, без лишней силы. Ни одного удара правой рукой. Только блоки, только уходы, только работа корпусом и ногами.

Но против восьмерых даже лучший боец долго не продержится.

Кто-то зашел со спины, схватил за волосы, рванул назад. Каллиста вывернулась, ударила затылком в лицо — раздался хруст, чья-то рука разжалась. Она развернулась, готовая продолжить, но тут же получила в челюсть. Справа. Свистящий апперкот от высокой, жилистой женщины, стоявшей рядом с Ленкой.

В ушах зазвенело. Перед глазами поплыли тёмные пятна. Каллиста пошатнулась, но устояла, вытирая разбитую губу о плечо.

И снова — закрыла правую руку корпусом. Как заслоняя самое важное.

— Да что же ты её так бережёшь? — Ленка наблюдала с лёгким интересом, стоя чуть в стороне, как зритель в театре. — Там что, наколка? Или протез? Или, может, тебе её тот самый напарник отбил после того как ты кого-то пришила?

Каллиста не ответила. Только мотнула головой, прогоняя звон, и снова подняла руки. Левая — вперёд, правая — прикрыта.

Драка продолжилась. Ещё один удар по корпусу, и она согнулась, хватая ртом воздух. Её ударили ногой в поясницу, и она упала на колено, но тут же вскочила, сделав подсечку ближайшей противнице. Та рухнула, увлекая за собой другую. Ещё одна — ложкой в плечо. Каллиста перехватила руку, вывернула, услышала хруст — и почти сразу получила ножом в бедро.

Неглубоко, но больно. По ноге потекла тёплая кровь.

На миг она потеряла равновесие и рухнула на пол, накрыв правую руку собой. На неё тут же навалились трое. Сверху посыпались удары — по голове, по плечам, по спине. Каллиста свернулась калачиком, прикрывая голову, и стараясь вывернуть правую руку под себя. Это было почти невозможно в такой свалке, но она упрямо держала её прижатой к груди — даже сквозь боль, даже сквозь удары.

— Да сдохни ты уже! — крикнула кто-то сверху.

Но в следующий момент завизжала сирена. Громко, режуще, как нож по стеклу.

— Разойтись! Всем разойтись! Охрана!

Крики. Топот сапог. Все в голове сливается в один бесконечный поток шума. Женщины, ещё секунду назад сжимавшие кольцо, начали отступать. Кто-то сматерился. Кто-то бросил ложку на пол.

Каллиста осталась лежать на полу, в луже собственной крови и пролитой баланды, тяжело дыша через разбитые губы.

Подбежали конвоиры — двое, потом ещё двое. Жёсткие руки схватили её за плечи, рывком подняли на ноги. Она охнула от резкой боли в правом боку, но не вырвалась. Нога подгибалась. Из бедра всё ещё сочилась кровь, оставляя темные пятна на казённом полу.

Ленка уже стояла в стороне, с видом оскорблённой невинности, и улыбалась. Правда, на скуле у неё багровел синяк — один из ударов Каллисты всё-таки достиг цели.

— Ой, командир, ну мы же просто играли, — промурлыкала она, глядя на подошедшего старшего охраны. — Правда, Рейн, мы ж просто играли?

Каллиста подняла на неё глаза. Разбитые губы, заплывающий глаз, спутанные волосы. Но взгляд — твёрдый, холодный. Никакой слабости.

— Играй дальше, — сказала она хрипло. — Только не жалуйся потом.

Старший конвоир рявкнул:

— Заключённая Рейн — в одиночную камеру! До выяснения! Остальным — разойтись по своим местам!

Каллисту потащили в проход. Она не сопротивлялась. Нога оставляла кровавый след на линолеуме, шаг был хромым, но она старалась держаться прямо. И только правая рука — она по-прежнему была прижата к телу, как драгоценность, которую нельзя отдать даже в этом аду.

Когда её вели по коридору, она краем глаза заметила Грету и Сильвию — они стояли у стены, молча глядя на неё. Грета прищурилась закусив губу. Сильвия, как всегда, смотрела сканирующим взглядом, но на этот раз — почти с уважением.

Ленка же просто проводила её взглядом, до самого поворота. И сплюнула на пол.

В коридоре эхом разнеслась её тихая, отчётливая фраза:

— Это ещё не конец, Рейн. Ты тут надолго. Я подожду.

***

Её не церемонясь закинули в одиночку. Она плюхнулась на холодный пол, прикусила и без того разбитую губу, чтобы не вскрикнуть. Металл лязгнул — дверь захлопнулась с тяжёлым, окончательным грохотом.

Тишина. Гулкая, плотная, как вата.

Здесь всё было куда пессимистичнее. Маленькая, тёмная комнатушка — ни окон, ни вентиляции, ни намёка на свежий воздух. Единственным источником света служила старая лампа накаливания под потолком: жёлтая, чадящая, на грани перегорания. Вместо койки с матрасом — низкая бетонная скамья. Стены голые, местами влажные, с разводами, которые невозможно было разобрать: то ли плесень, то ли кровь.

Каллиста с усилием подползла на руках к ближайшей стене и облокотилась затылком о холодный бетон. Закрыла глаза на секунду. Всё тело гудело — ровно, глухо, как после падения с высоты. Губа саднила, и она провела по ней рукавом — ткань окрасилась влажным тёмным пятном.

Боль была ей привычной.

Она принялась осматривать себя — методично, как учили. Сначала голова: шишка на затылке, рассечена бровь, кровь запеклась. Рёбра — при вдохе отдаёт, но вроде не сломаны. Нога — порез на бедре, неглубокий, артерия не задет, но крови потеряно много. Шрам останется. Не привыкать.

Самое главное — правая рука. Цела.

Каллиста осторожно согнула её в локте, сжала пальцы в кулак, разжала. Механика отозвалась лёгким гулом, почти неслышным. Протез. Тот самый, который она носила уже восемь лет — после той операции, когда, ее всю собирали по кусочкам, во всяком случае ей так говорили. Бионический, чувствительный, дорогой. И абсолютно не поддающийся ремонту, без специальных инструментов и запчастей. Сломать его здесь — значит остаться без руки до конца срока. А кости, даже сломанные, срастутся сами. Кое-как. Но срастутся.

Она опустила голову на грудь и тихо выдохнула. В груди застрял ком.

— И что дальше, Рейн? — прошептала она в пустоту. Голос звучал хрипло, чужо. — Никлот права. Ты уже никто. На что ты надеешься после освобождения?

Говорить громко было трудно — и незачем. Её никто не слышал. Только стены, и сырость, и жёлтый дрожащий свет.

Она закрыла глаза и прокрутила в голове всё, что случилось за последнюю неделю. Как старую, заезженную плёнку.

Майор Болсурд... Он чуть не пристрелил её на месте. В тот самый момент, когда она стояла над телом парнишки — оружие ещё дымилось в руке. При исполнении. На глазах у напарников. Болсурд выхватил пистолет, навёл, и только чья-то рука удержала его за плечо.

Светлицкий. Наставник, который ей был как отец. Отрёкся. Сухо, официально, без единого слова сомнения. Факты говорили сами за себя, и он не стал их оспаривать и пытаться разбираться. Он и сам разваливался на части — дочь в рехабе, жена ушла. А единственная на ком он держался, его навязання когда-то ученица, с этим чудовищным «происшествием»…

Каллиста закусила губу, чувствуя, как внутри поднимается липкая, тягучая тоска.

— И больше никого, — прошептала она. — Никого.

Тишина не ответила.

Воспоминание пришло внезапно — как холодный сквозняк из прошлого. Кабинет генерал-майора СКБ. Длинный стол, тяжёлые шторы, толпа старшего офицерского состава. И Рэймонд Светлицкий — тогда ещё капитан и рядовой агент. Уставший мужчина, любящий свою работу. Его просто поставили перед фактом: Повышение, которое он оттягивал годами. Стажёр, которого он не хотел брать.

Она стояла у двери, чувствуя его взгляд — колючий, холодный, полный скрытого раздражения. Он даже не посмотрел на неё по-настоящему. После попыток сопротивления и пейреубеждения руководства, он просто кивнул, принял приказ, стиснул челюсти. И всё.

Она тогда ничего не сказала. Только сжала лямку рюкзака и решила, что выдержит. Что докажет.

Но сейчас — здесь, в бетонном гробу, с разбитым лицом и пульсирующей болью в каждом суставе — она вдруг подумала иначе.

Она тихо всхлипнула. Голос сорвался, прозвучал хрипло, почти по-детски:

— Лучше б ты тогда активнее сопротивлялся…

Слова повисли в сыром воздухе. Бессмысленные. Бесполезные. Но они были единственным, что она могла сейчас сказать человеку, которого уже не было рядом. Который отрёкся от неё. Который даже не пришёл ни на заседание, ни попрощаться.

По щеке прокатилась одинокая слеза — горячая, солёная, неуместная. Она размазала её ладонью по скуле, но след остался. Липкий, влажный, как и вся эта душная и сырая камера.

Она опустила голову на грудь и закрыла глаза.

Впервые за много лет Каллиста чувствовала себя не агентом, не бойцом, не «звездой СБК». Просто — девчонкой, запертой в бетонном гробу, с разбитым лицом и пустотой внутри, которая росла с каждой секундой.

Она потеряна.

И впервые не знает, что делать дальше.

Глава 2

Больше к своим внутренним переживаниям за эти две недели пребывания в одиночной камере она не возвращалась.

Драка в столовой выбила из нее все силы — и моральные, и физические. Организм, словно решив, что с него достаточно, просто отключился. Она провалялась в глубоком, тяжёлом сне, перемешанном с бредом, почти всё это время. Ела она всего четыре раза за четырнадцать дней. Охрана иногда заходила проверить — дышит ли она вообще.

Заполнять тонну бумажек и попадать под внутреннее расследование из-за того что сдох очередной отброс никто не хотел. Но и в медпункт отправлять ее не стали. Она же «первая начала» так пусть и получает сполна.

Каллиста ничего не помнила толком об этих днях. Какие-то обрывки: тусклый желтый свет, мерцающий как живой; стены которые то приближались то отдалялись, то отдалялись; чей-то голос — то ли свой, то ли чужой — повторяющий одно и то же. Но о чём он говорил — она не помнила.

На тринадцатый день она проснулась сама.

Она медленно села, опираясь рукой о скамью. Тело слушалось — с трудом, но слушалось. Рёбра и спина ныли от долгого лежания на жесткой лавке. Она немного размяла затекшие мышцы и принялась осматриваться по сторонам просыпаясь и осознавая свое положение в пространстве.

Вспомнив все и окончательно убедившись в реальности происходящего она бегло осмотрела и ощупала себя:

Бедро затянулось грубым рубцом. Губа почти зажила — остался только маленький островок запекшейся крови. Синяки уже побледнели. Всё, что напоминало о драке, — бурые пятна на робе и разводы засохшей крови под на руках.

Перед тем как вернуть Каллисту в общую камеру, её впервые за две недели вывели в санблок.

Душ был ледяным — вода пахла хлоркой и ржавчиной. Но она стояла под струёй, не двигаясь, позволяя грязи и крови стекать по телу, пока вода не стала прозрачной. Она долго терла руки — особенно правую. Хоть ее протез и был последним чудом невиданной техники, но на его имитации кожи загрязнение было несколько сложнее смыть, а в целом, рука как настоящая.

Новая роба лежала на скамье — сухая, чистая, пахнущая казённым стиральным порошком. На груди — номерная табличка, пришитая ровными стежками. Буквы и цифры. Её идентификатор и имя.

Она быстро нацепила ее, роба оказалась слегка мала в плечах и велика в бедрах а в остальном нормально, и вышла.

К тому моменту как ее привели было около половины шестого часов утра. Время утренней проверки. Для заключенных уже сыграл подъем а завтрак должен был начаться через пол часа.

К тому моменту, как её привели в камеру, было около половины шестого утра. Время утренней проверки. Для заключённых уже сыграли подъём, завтрак должен был начаться через полчаса.

Конвоиры закончили перекличку в её камере, поспешно вышли, оставив Каллисту наедине с тремя новоиспеченными подружками.

Грета в два шага оказалась рядом, обхватила её лицо ладонями и принялась вертеть, осматривая, как заботливая наседка.

— Ты как? Ничего не сломано? Зубы все на месте? Губа считай зажила. — Она отпустила лицо и принялась ощупывать плечи, рёбра, руки, обеспокоенно бубня: — Рёбра целы, руки целы, сепсиса вроде нет…

— Да оставь ты эту бойцицу, Грета, — лениво перебила Сильвия, стоя у стены со скрещёнными руками. Голос её звучал ровно, но в нём прорезалась колючая острая нотка. — На ней всё как на собаке заживает, в отличие от тех, кто в лазарете. Ты мне лучше скажи, спецназовец, — она чуть наклонила голову, прищурилась, — Ты че свою правую-то вход не пустила? Она че фарфоровая что ли? Или протезированная?

Грета замерла, переводя взгляд с одной на другую. Каллиста, воспользовавшись заминкой, мягко убрала ее руки от себя.

— Что? — переспросила она, не понимая. — Рука как рука. Нормальная. Хотя может быть там спица…

Каллиста спокойно поправила развернувшийся рукав робы

— Да это протез, и нет не спица, а полноценная бионика. Так что да можно считать, что фарфоровая. Без нужных инструментов я ее тут не обслужу и не починю, а кости могут срастись, как нибудь…

В голосе прозвучала горькая усмешка, но она тут же погасла.

— А разве на службу берут при полном отсутствии конечностей? — задорным тоном поинтересовалась Ленка. Она сидела на своей койке, поджав ноги, и смотрела на Каллисту с любопытством кошки, увидевшей новую игрушку.

— Вообще-то нет, — ответила за Каллисту Сильвия, не меняя позы. — И это кстати вызывает много вопросов…

Она посмотрела на Каллисту, и в ее взгляде мелькнуло недоверие.

Каллиста не ответила. Вместо этого она легко, почти по-кошачьи, подпрыгнула и, ухватившись за край верхней койки, подтянулась. Нога скользнула по макушке Ленки, проехавшись по волосам — так, будто это был просто неудачный замах.

Ленка взвилась, как ужаленная.

— Рейн, да ты охренела, что ли?! — она вскочила, отряхивая голову, глаза сверкнули злостью.

Каллиста уже лежала на своей койке, свесив голову вниз, и смотрела на неё сверху вниз. На лице — широкая, почти детская улыбка, в которой не было ни капли раскаяния.

— Упс, — пропела она фальшиво-невинным голосом. — Я случайно.

Она подмигнула.

Грета прикрыла рот ладонью, силясь сдержать смех. Сильвия отвернулась к стене, но её плечи дрогнули — она явно улыбалась.

Ленка замерла, сверля Каллисту взглядом, полным смеси ярости и неожиданного любопытства. Её губы искривились в усмешке — не доброй, но уже не такой злой.

— Смотри, Рейн, — процедила она сквозь зубы. — Не заигрывайся. Память у меня хорошая — помню долго.

— Я тоже, — тихо ответила Каллиста, и улыбка с её лица плавно превратилась в оскал.

Она откинулась на спину, закинула руки за голову и уставилась в потолок, чувствуя, как гудит от напряжения всё тело. И позволила себе задуматься об дальнейшей жизни.

***

После завтрака, который прошёл, на удивление, спокойно, она получила своё направление на работу:

Пищевой блок. Мойка полов.

Она взяла талон, мельком бросив на него взгляд, и сунула в карман робы. Против уборки Каллиста никогда не была — условная мачеха спихивала на неё всю работу по дому, в том числе и мойку полов, капитан Болсурд в начале её становления агентом часто оставлял драить спортзал и оружейную после бойцов. Тряпка, швабра и ведро не были для неё чем-то унизительным или уничижительным. Скорее — привычной рутиной, которой можно занять руки и выключить голову.

В пищевом блоке витал тяжёлый дух: основа — пар из объёмных больших кастрюль, с добавлением ноток подгоревшего лука, свежеиспечённого хлеба и жира. А завершал сие божественное вонище нюансный аромат дешёвых моющих средств и старых тряпок.

На полу красовались разводы от пролитой баланды. Каллиста закатала рукава, взяла швабру и принялась за работу.

Средство явно было куплено из экономии или желания занять заключённых подольше. Оно было одним из дешёвых. Жир плохо отмывался и скорее просто размазывался по полу, а при этом стоял химознейший аромат ёлочки, смешанный с хлором.

— Уж лучше бы просто хлор выдали, — пробурчала себе под нос Каллиста и, взяв швабру в руки, принялась за работу.

Она быстро поймала ритм, ушла в транс, начала покачиваться и мычать под нос какую-то мелодию. Ее происхождения она точно не помнила. Скорее всего приснилась в каком-то из снов. Но сейчас ее это мало волновало, пластинку заело и на этом уже не плохо.

На нее изредка косились другие заключенные в том числе и часть тех с которыми она подралась. Желающих лезть к ней один на один или небольшой группой не было. Даже несмотря на то что из боя она победителем не вышла, ее «маленькое выступление» смогло отбить желание на некоторое время к ней лезть.

Спустя некоторое время она услышала как кто-то рядом напевает слова к ее мелодии.

— Et si tu n’existais pas, dis-moi comment j’existerais. Je pourrais faire semblant d'être moi, mais je ne serais pas vrai…

( "Если б не было тебя, скажи, как бы я существовал? Я мог бы притвориться, что я — это я, но я бы не был настоящим…" строчка из одноименной песни Джо Дассена)

Этим кем то оказалась Сильвия. Ей достался тот же «счастливый» билет.

Каллиста сбилась в своем музыкальном трансе и обернулась на Сильвию:

— Ты знаешь что это? — Вопрос повис в воздухе на какое-то время, Сильвия непонимающе посмотрела на Каллисту: — Ну да. Она была популярна в молодость мое бабушки, кажется. Я думала молодежь щас редко подобным интересуется. Погоди а ты разве не знала что напеваешь?

— Не совсем, это сложно объяснить…

— О, смотрю, у нас тут хор образовался, — раздался знакомый ехидный голос.

Каллиста не обернулась. Она знала, что Ленка стоит где-то у входа, скрестив руки на груди , и скалится. Сильвия тоже не прекратила работу, лишь чуть замедлила движения.

— Никлот, что тебя тоже направили мыть полы? — спросила Каллиста ровно, не отрываясь от процесса. — Или ты просто хочешь полюбоваться на нас?

— Ой, да больно надо, — фыркнула Ленка. — У меня в отличие от некоторых тут репутация, а не... — она оглядела ведро и швабру, — ...мокрые дела.

— Репутация — это хорошо, — спокойно ответила Каллиста, наконец выпрямилась, попершись о швабру и посмотрела на Ленку в упор. — Только она не помогает отмывать полы, а в твоем случае тарелки. Если я не ошибаюсь тебя направили на кухню посуду мыть? А ты, я смотрю, всё не меняешься, все так же ищешь способ избежать ответственности и обязательств.

Ленка прищурилась, но не нашлась с ответом. Она метнула взгляд на Сильвию, но та смотрела куда то ей под ноги на пол, как будто ее здесь нет.

— Ладно, — бросила Ленка с показным безразличием. — Счастливо оставаться, птички певчие. А меня ждут великие дела.

Она развернулась и ушла, громко цокая казёнными тапочками. Сильвия тихо хмыкнула.

— А ты, оказывается, умеешь ты затыкать людей.

Каллиста улыбнулась краешком губ, взяла ведро и пошла сливать воду. Притормозив на минуту

— В тихом омуте, черти водятся. Не твое ли первое впечатление? — С легкой подколкой просила Каллиста.

— И то верно, что то я запамятовала, прости бабушку — парировала Сильвия и вернулась к мытью полов.

***

Рабочая смена прошла вполне сносно, пол всё же удалось отмыть. Правда, после обеденного перерыва все труды канули в небытие — очередной ряд заключённых умудрился разлить баланду, словно назло.

— Вот почему я ненавижу наряд на мытьё полов, — пробурчала Сильвия, когда очередной раз раздался звон и всплеск падающей железной миски об пол. — Всё по новой каждый раз. Неужели сложно проявить уважение к своим же?

— Тебе осталось всего-то потерпеть три дня, перед новым распределением, — отозвалась Грета, зачерпнув ложкой баланду.

— Ага, тебе-то с фиксированным нарядом легко говорить. Знай себе в медблоке работай, тебе ведь даже платят за это. — Сильвия не унималась. — А мы тут батрачим за нифига, уже молчу об элементарном «спасибо».

— Ой да, прям ты одна тут такая, Сильв. Думаешь, посуда — больно благодарное дело? — вклинилась Ленка, поморщившись. — Ты хотя бы ничью харканину и объедки руками не трогаешь.

— Сказала та, которая полсмены прошарилась чёрти где. Ты-то из себя святошу не строй, Ленка. Готова поспорить, что ты и на свободе так же работала.— А вот и нет, — фыркнула Ленка, но в голосе проскользнула неуверенность. — У меня, знаешь ли, бизнес был. Серьёзный.

— Бизнес, — хмыкнула Сильвия, вытирая руки о робу. — толкать травку и запчасти от андроидов — это, по-твоему, бизнес? Это, милая моя, криминал. И ты сама это знаешь.

— Лучше, чем шваброй тут за даром махать, — огрызнулась Ленка, но без прежнего запала.

Каллиста сидела в углу и молча ела, наблюдая за перепалкой. Ей казалось, что она смотрит старую, заезженную мыльную оперу для домохозяек: Грета — добрая мамаша, Сильвия — ворчливая реалистка, Ленка — вечно огрызающаяся бунтарка. Но приправленная тюремной атмосферой и все же сюжетом. Ведь у каждой свое прошлое, своя история и свои причины быть здесь.

Она же молча доедала остывшую баланду. Происходящее ее слегка забавляло и отвлекало от пресности местной еды. Параллельно думала о том, что через несколько минут снова возьмёт в руки швабру. И это, пожалуй, лучше, чем вспоминать прошлое. Но прям совсем уйти от этого ей не удалось.

Ленка бросила на неё быстрый взгляд и вдруг усмехнулась:

— А ты что молчишь, Рейн? Не хочешь рассказать, какая у тебя была «серьёзная и законопослушная работа»?

Каллиста подняла глаза. Уставилась на неё тяжёлым и уставшим взглядом. Провокация была очевидней некуда.

— А то ты не знаешь? Искала виновных и разгребала последствия их действий. И твоих в том числе. По приказу. Без шанса на тунеядство. — Она сделала паузу, глядя на застывшее лицо Ленки. — Или ты думала, я просто бумажки перебирала да папочки подшивала? Нет, дорогая моя, мне приходилось лазить по таким злачным местам и наблюдать такое зрелище, что кусок хлеба в глотку не лез после такого. А запах? Тебе благовониями покажутся ароматы с кухни, а это ж не только смотреть надо было — надо было и улики собирать, маркировать, а значит, ручками в это блаженство трупоеда лезть. Но ладно, это ещё цветочки. Самым сложным было докладывать, а потом смотреть в глаза родителям, братьям, сёстрам, супругам, чьи дети, родственники, возлюбленные из-за твоей жажды денег теряли человечность или жизнь. И в догонку, как бы ты там ни думала про андроидов, но и на их слёзы я тоже насмотрелась.

Повисла тишина. Грета поперхнулась баландой. Сильвия присвистнула.

Ленка открыла рот, закрыла, потом натянуто улыбнулась:

— Ну... хоть честная, — выдавила она.

— Это не то слово, — тихо ответила Каллиста и снова взялась за ложку. — Кстати, а чем обязана отсутствию мордобоя сегодня?

— А ты не заметила, что ли? — недоумённо посмотрела Грета. — Несмотря на то, что они тебя ногами забивали в конце, ты их отмудохала тоже неслабо…

— Не это, я помню прекрасно. А что, больше желающих «отмудохать» легавую? Мне казалось, что она уже всем растрепала…

— Эй! Я вообще-то всё ещё тут! — возмущённо перебила Каллисту Ленка.

— Ну так ответь, если «ты всё ещё тут», — промурлыкала Каллиста. — Или нечего сказать?

Никлот замялась, явно думая, как вывернуть эту ситуацию в свою пользу. Она переводила взгляд с Греты на Сильвию, потом снова на Каллисту, словно ища поддержки, но не находила. Наконец она фыркнула, скрестила руки на груди и выдала с вызовом:

Никлот замялась, явно думая, как вывернуть эту ситуацию в свою пользу. Она перевела взгляд на Сильвию, потом на Грету, но те молчали, ожидая её ответа с плохо скрываемым любопытством.

— А с чего ты взяла, что я вообще взяла что я буду тебя добивать? — наконец выдавила Ленка, но голос дрогнул. — Может, я просто решила, что ты уже достаточно наказана? Или что ты больше не стоишь моего времени?

Каллиста хмыкнула, откинулась на спинку скамьи и сложила руки на груди.

— Что-то ты как-то путаешься в показаниях, Никлот. Ты не из тех, кто прощает. Ты из тех, кто может в процессе найти для себя выгоду. И ты её нашла во мне, поэтому я сейчас сижу спокойно. Я права?

Ленка сжала губы, но промолчала. Её глаза сверкнули злостью, но она сдержалась. Вместо очередной колкости она громко выдохнула и ещё с минуту недовольно сверлила Каллисту взглядом.

— Недаром тебе зарплату платили, — пробурчала себе под нос Никлот. — Ну, в общем…

— Что? — продолжала свою линию поведения Каллиста.

— Есть тут одна темка, как можно…

— Стоп-стоп-стоп! — вмешалась Сильвия, резко подавшись вперёд. — Ленка, ты сдурела, что ли? Ты её в это не втягивай. Сама заварила — сама и расхлёбывай!

Ленка от неожиданности дёрнулась и перевела взгляд на Грету, надеясь найти там поддержку. Но Грета только покачала головой и вздохнула:

— Я тоже не в восторге от твоей идеи.

— А о чём вы? — Каллиста непонимающе переводила взгляд между девушками.

Грета и Сильвия переглянулись. Повисла тягучая пауза. Ленка скрестила руки и демонстративно отвернулась, давая понять, что говорить она уже не будет.

— О боях без правил, — мрачно начала Грета, понизив голос. — Те, кто сидят здесь, но имеют деньги на свободе, часто устраивают раз в месяц бои. Нелегальные. По этому подкупают группу комендантов, что бы те закрывали глаза, раз в месяц к тому же и с мужской части тюрьмы тоже самое. Те, кто могут, делают ставки — на залог, на освобождение, или ещё для чего-нибудь.

— Суть в том, — подхватила Сильвия, — что есть такие, как ты, которым ни УДО, ни залог не светят. А есть такие, как Грета и Ленка, которые могут выйти и обелить репутацию. Хотя насчёт Никлот я сомневаюсь.

— Эй! — возмутилась Ленка, но Сильвия жестом остановила ее.

—Так вот, — продолжила она, — первые дерутся. А вторые делают ставки. На бой, или на сезон. Последние — самые дорогие. — Она сделала паузу и посмотрела прямо на Каллисту. — И ты как бы так сказать, временно вывела ис строя не просто шестерок Ленки а ее главный инструмент заработка…

— Ну и я уже сказала что ты будешь учавствовать…

— Что?! — хором воскрикнули дамы и уставились на Ленку а потом на Каллисту.

Каллиста медленно перевела взгляд на Ленку. Та сидела, с непричастным видом и нарочито расслабленная , но Каллиста видела, как напряглись её плечи. Как она ждала бури.

Каллиста продержала паузу, еще какое-то время, заставляя Ленку нервничать сильнее. Потом медленно, почти лениво улыбнулась — улыбкой, которая не касалась глаз.

— Как интересно девки пляшут, а с чего ты взяла что я соглашусь, вот так просто обнулить свои труды? — спросила она тихо, но в голосе звучал лёд.

Ленка на секунду растерялась, но быстро взяла себя в руки:Она выпрямилась, вскинула подбородок и попыталась изобразить уверенность:

— А что тебе терять, Рейн? Ты здесь надолго. У тебя нет денег, нет связей, нет выхода. А бои — это шанс. Шанс сократить срок, поднять деньжат, может, даже купить себе нормальную жизнь, когда выйдешь. Или ты хочешь до конца срока мыть полы и ждать, пока кто-нибудь из моих бывших друзей не решит пришить тебя в тёмном углу?

Каллиста не отвела взгляда. Она смотрела на Ленку с лёгким прищуром, как на ребёнка, который пытается прочитать заученную речь.

— Ты красиво говоришь, Никлот. Почти как на допросе, когда пыталась выкрутиться. — Она сделала паузу, позволив словам осесть. — Только есть одна маленькая деталь, которую ты упускаешь.

— И какая же? — сквозь зубы процедила Ленка.

— Ты хочешь, чтобы я вышла на ринг не ради меня. А ради себя. Ты ведь прекрасно знаешь, что мой срок не сокращается. В вот ты потеряла своих бойцов, и без меня твой «билет» рассыпается в пыль. Ты не предлагаешь мне шанс. Ты пытаешься подставить меня, чтобы если не выйти отсюда то вернуть свои позиции. И знаешь что? — Каллиста хитро улыбнулась — Я могу тебе помочь. Я поставлю на тебя, а ты выйдешь на ринг. Если я не ошибаюсь спортзал тут имеется, так что подготовить тебя за месяц у меня проблем не составит.

Ленка застыла, переваривая услышанное. Её глаза расширились, потом сузились — она явно не ожидала такого поворота.

— Да ты этих верзил видела?! Тех, блять, которые твоего капитана Болсурда, будь он неладен, уделают на раз-два! А про себя я молчу — я им так, на разогрев. Тебе меня не подготовить…

Каллиста встала из-за стола, бросив на ходу:

— Ну вот и посмотрим. Может, хоть научу брать ответственность за свои действия. — С этими словами она направилась к выходу.

Сильвия присвистнула:

— Ты вляпалась по самые уши Ленка, и она ж за тебя возьмется…

Ленка нервно сглотнула — Ну я своего согласия не давала еще…

— А ты серьезно думаешь что оно ей надо? Согласие то твое?

Ленка открыла рот, чтобы ответить, но слова застряли в горле. Она перевела взгляд на Грету, но та лишь развела руками, мол, сама виновата.

— Она не из тех, кто спрашивает разрешения, — добавила Сильвия, откидываясь на спинку скамьи. — Она из тех, кто берёт и делает. Особенно если видит, что человек ей интересен.

— Ей тоже твои закиданы мало приятны, — добавила Сильвия, откидываясь на спинку скамьи. — Она из тех кто будет терпеть когда к ней лезут. И воспользуется шансом отыграться.

— Ничего у нее не выйдет! — возмутилась Ленка, но в голосе её проскользнула неуверенность.

— Ну-ну, — усмехнулась Сильвия. — Думай что хочешь. Но завтра в спортзале я бы на твоём месте была.

Она поднялась, забрала свою тарелку и направилась к сдаче посуды.

Грета вздохнула и тихо сказала:

— Лен, может, это и к лучшему? Может, она действительно тебя чему-то научит?

— Ты тоже против меня? — буркнула Ленка, но без злости.

— Немного, — мягко ответила Грета. — Я с ней согласна, ты часто завариваешь кашу и хочешь избежать последствий. Так что можешь хоть с ее присутствием это место станет реально «исправительным учреждением»

Она тоже встала и вышла, оставив Ленку одну за столом.

***

День подошёл к концу незаметно. Настало время разговоров по телефону. На каждого заключённого выделялось полчаса. Телефонов, как ни странно, хватало, чтобы обеспечить каждому эти полчаса.

— Слушай, Каллиста, — неуверенно начала Грета, было видно, что ей неудобно и даже слегка стыдно продолжить, — а ты будешь кому-нибудь звонить?

— Не думаю, что в этом есть смысл, — пожала плечами Каллиста. — А что? Хочешь забрать мои полчаса?

Грета смутилась ещё больше, отвела взгляд и начала теребить край рукава робы.

— Ну, если честно… да. Я обычно звоню детям, но полчаса — это так мало. Младшая дочь всегда расстраивается, когда я кладу трубку… А тут ты, вроде, в ваших с Ленкой перепалках проскочило, что ты…

Она замолчала, явно чувствуя себя неловко от того, что просит о таком.

Каллиста спокойно смотрела на неё, не выражая ни раздражения, ни обиды.

— Одна. Без семьи и друзей. Верно, — отчеканила Каллиста на выдохе. — Можешь использовать мои полчаса. Я постою, если надо будет объясниться с надзирателями.

Глаза Греты озарила вспышка неподдельной радости и искренней благодарности. В порыве чувств она стиснула Каллисту в своих объятиях, но, быстро опомнившись, тут же отпустила.

— Спасибо, — выдохнула она, и голос её дрогнул. — Правда. Это для меня… это действительно много значит.

Каллиста слегка смутилась от такой бурной реакции, но быстро взяла себя в руки. Она кивнула, не сказав больше ни слова, и отошла к своей койке, давая Грете пространство. Та, в свою очередь, побежала к телефонным кабинкам занимать очередь.

Что-то в груди у Каллисты защемило. Не смотря на всю свою ситуацию, она втайне захотела сейчас оказаться на месте Греты. Не быть человеком без прошлого и вероятно без будущего тоже, а быть тем кого любят и ждут там, от кого не отвернулись, посчитав чудовищем.

Она опустилась на койку, прикрыла глаза и прислушалась к себе. Где-то в коридоре уже слышался приглушённый голос Греты — она явно дозвонилась, и в её тоне появились тёплые, мягкие нотки, которых Каллиста раньше не слышала. Так наверно звучит материнский голос.

Каллиста невольно улыбнулась, но улыбка вышла грустной. Она вспомнила, как давно, очень давно, смотрела кино, где показывали семьи, и представляла, как жила бы со своими родителями, возможно, с братом или сестрой. Или как пыталась вспомнить, кто были её родители, хотя бы их голоса. Как тогда ещё мечтала создать свою, стать кому-то очень важным.

Она закрыла глаза, и перед внутренним взором проплыли картинки — чужие, не свои, украденные из фильмов и книг. Вот она сидит за большим столом, а рядом — люди, которые улыбаются ей, говорят добрые слова, обнимают на ночь. Вот смеётся с братом, который дёргает её за косу. Вот мама гладит её по голове, убирая прядь с лица.

Плавно картинки заменились другими — уже её собственными. Недовольный агент Светлицкий забирает её из общежития. Она на пороге чужого дома, слушая возмущение его жены Агнессы, и то, как он идёт на компромисс. Первые уроки азов, совместные выходные, её изобретения. А потом жизнь пошла трещинами.

Пускай эти воспоминания были далеки от беззаботных картинок чужого детства, но они были её — единственные, настоящие. И в них таилось то самое тепло, которое согревало даже в самые глухие, ледяные ночи одиночества.

Но тепло не бывает вечным. Реальность ворвалась топотом ног — группа заключённых уже возвращалась, расходясь по камерам. Значит, прошло ещё полчаса. Пора к Грете, пока она не потеряла очередь. Каллиста спрыгнула с койки, одёрнула робу и, не оглядываясь, шагнула в коридор.

Дав отмашку надзирателям, она стала у кабинки, опершись на неё спиной. На всякий случай — вдруг кто-то попытается вклиниться из-за не обнулённого таймера. В коридоре было шумно, но привычно: кто-то спорил, кто-то плакал в трубку, где-то смеялись. Каллиста скрестила руки на груди и прикрыла глаза, делая вид, что её здесь нет. Но она видела всё: как одна женщина, переминаясь с ноги на ногу, поглядывала на свободную кабинку, как две другие перешёптывались у стены, косясь на Каллисту. Она не двигалась. И они, поняв, что место занято, отступали.

Через тонкую дверь доносился приглушённый голос Греты. Сначала мягкий, тёплый — она явно говорила с младшей дочерью. А спустя десять минут голос стал ближе к обычному: уставший, более тихий. Каллиста не имела цели подслушивать, это была скорее рабочая привычка. До её уха донеслась часть разговора:

— Мам, боюсь, мы сделали всё, что могли. Мы уже почти на нуле, сменили с десяток адвокатов, но все они ничего не могут сделать. Дело сстроено грамотно… А следователь и вся цепочка явно подкуплены кем-то серьёзным…

— Я ж тебя просила, оставь ты это. Всё это было очевидно с самого начала. А теперь вам на что жить? Ты ведь знаешь, я не хотела, чтобы ты провела всю свою юность на работе и присмотром за младшей сестрой… — Грета тяжело вздохнула, и голос её дрогнул, оказавшись на грани срыва. — О боги… Будь проклят тот день, когда я согласилась стать главврачом.

— Не говори так. Ты ведь много работала ради этого — и ради нас. А этого могло и не быть, если бы те, кто давал присягу, действительно «служили народу и защищали его права и свободы, соблюдая конституцию». Так что не вини себя…

Каллиста замерла. Слова дочери Греты зацепили что-то внутри — не боль, нет, скорее горькое узнавание. Она сама когда-то произносила похожие фразы. Стояла перед зеркалом в форме, повторяла эту присягу, верила в каждое слово. Иногда даже преследовала тех, кто этим словам не следовал. А теперь жизнь показала, что она и сама с лёгкостью нарушает данные обещания, превращая слова в просто звук, а чужие жизни — в пепел.

Она сжала челюсти до скрежета. Не хотела вспоминать. Не хотела чувствовать этот липкий ком в груди, который душил её каждый раз, когда она позволяла себе задуматься. Но слова чужой дочери, сказанные ещё детским голосом, но не детской интонацией, снова открыли старую рану.

Она опустила голову, уставилась в пол, пытаясь дышать ровно и не думать о том, что натворила сама. И что теперь, оказавшись здесь, она вдруг начала хотеть назад, чтобы хоть как-то исправить ошибки. Если не свои, то чужие. Можно было сбежать и тем самым подтвердить, что она «врала», или надеяться, что кто-то захочет копнуть глубже, или хотя бы попросить о том, чтобы дело Греты пересмотрели…

Голос Греты за дверью стал тише — она явно заканчивала разговор.

Каллиста выпрямилась, поправила воротник робы и уставилась в стену напротив, стараясь дышать ровно. Нужно было вернуть самообладание. Она легонько тряхнула головой и заставила себя сосредоточиться на звуках коридора, на шагах, на чужом шёпоте — только не на том, что рвалось изнутри.

И когда дверь кабинки открылась, на её лице уже не было ни малейшего следа внутреннего напряжения. Только спокойное, привычное всем выражение лица.

— Спасибо тебе, — сказала Грета тихо, без лишних слов.

Каллиста кивнула. Она ничего не ответила и молча пошла следом. Приближалось время отбоя. В коридоре уже гасили свет, голоса стихали, слышался лишь лязг закрываемых дверей и редкие шаги надзирателей.