Второй шанс

Глава 1. День после

Шум, от которого он проснулся, оказался грохотом мусоровоза за окном. Дэвид Миллер лежал неподвижно, прислушиваясь к тому, как этот звук растворяется в утренней тишине его дома. Не в тишине — в гулкой, плотной пустоте. Такой тяжелой, что, кажется, она давит на виски.

Семьдесят шесть лет. Вчера было семьдесят пять, а сегодня — первый день его семьдесят шестого года на этой земле. Разница была лишь в цифре. И в том, что поздравительные звонки уже отзвучали.

Он медленно, с привычной уже осторожностью, повернулся на бок. Спина отозвалась тупой, знакомой болью — старый друг-предатель, артрит. Колено заныло, предсказывая дождь, хотя за окном светило солнце. Он смотрел на луч, падающий на паркет, в котором плясали пылинки. Сара ненавидела эту пыль. Она вела с ней вечную войну, и всегда побеждала. Теперь пыль брала реванш.

Спускаясь вниз, он держался за перила, чувствуя, как дрожит в руке натертый лаком деревянный поручень. На кухне пахло остывшим кофе из автомата, который он купил себе в подарок пару лет назад. Он был слишком сложен, эта штука, но Сара разобралась бы с ним за пять минут. Дэвид просто нажимал на кнопку «кофе», и получалась темная, горьковатая жидкость. Почти как он сам.

На полу, у самой двери, лежало небольшое заветное кладбище — три картонные коробки разного размера. Посылки. Почтальон принёс их вчера, в самый день рождения, но у Дэвида не хватило сил их открывать. Открывать подарки в одиночестве — это как аплодировать самому себе в пустом зале. Жутко и нелепо.

С чашкой кофе в руке он опустился на корточки, снова кряхтя. Колени затрещали предупреждающе. «Хватит приседать, старый дурак», — пронеслось в голове голосом его покойного терапевта.

Первая коробка была от дочки, Эмили, из Сиэтла. Внутри, упакованная в десятки слоев пузырчатой пленки, лежала дорогая электронная рамка для фотографий. «Мы будем загружать новые фото внуков прямо через интернет, папа! Тебе не придется ничего делать!» — гласила открытка. Он поставил рамку на стол. Она была черной и безжизненной. Еще один немой укор его технологической беспомощности.

Вторая — от сына, Майкла, из Техаса. Настоящий ковбойский набор: ремень с огромной пряжкой и дорогая баночка какого-то модного средства для бритья. Дэвид провел рукой по своей щеке, которую брил раз в три дня, когда щетина начинала колоться. Ремень был красив, но слишком тяжел для его худых бедер.

Третья коробка была самой маленькой. От внучки, Лиззи. Ему стало теплее. Лизззи всегда чувствовала его. Внутри, в груде бумажных обрезков, лежали две вещи. Первая — старая, потрепанная фотография. Он и Сара, им чуть за двадцать, они на Кони-Айленде. Они смеются, у него рука на ее плече, ветер развевает ее волосы. Они смотрят не в камеру, а друг на друга. Второй подарок — новая, толстая тетрадь в темно-синей коже. На первой странице был написан всего один вопрос: «Дедушка, запиши, каково это — помнить всё?»

Ком в горле встал внезапно и болезненно. Он отпил глоток кофе, пытаясь смыть его. «Помнить всё»... Он помнил запах духов Сары в день их свадьбы. Помнил, как плакала Эмили, когда сломала руку в семь лет. Помнил панику октября 87-го и запах гари сентября 2001-го. Он помнил, как хоронил родителей, как хоронил друзей, как держал за руку Сару, пока ее дыхание не превратилось в тишину.

Он взял тетрадь и прошелся по дому. Пустые комнаты, в которых эхом отзывались его шаги. Гостиная, где когда-то собиралась вся семья на Рождество. Спальня, слишком большая для одного. Кабинет с книгами по химии и менеджменту, которые никто не открывал уже двадцать лет.

Он остановился перед большим зеркалом в прихожей. В него смотрел незнакомец. Седая, редкая шевелюра, лицо в паутине морщин, согбенные плечи, ввалившаяся грудь. Глаза... глаза были те же самые. Голубые, внимательные. Глаза пятнадцатилетнего Дэвида, запертые в этой развалине. Мозг, который все еще мог решать сложные химические формулы и строить финансовые модели, был заключен в тюрьму из ветшающей плоти.

Он потянулся к фотографии с Сарой. Палец дрогнул, проводя по ее молодому, счастливому лицу. «Что бы ты отдал, — прошептал он своему отражению, — чтобы оказаться там? Всего на один день?»

Мысль пришла не как озарение, а как тихий, настойчивый шепот. Не просто вернуться. Не просто увидеть ее. А исправить. Использовать все, что он знает. Все эти кризисы и взлеты, которые он пережил как пассивный зритель. Он, бакалавр химии, МБА, прошедший долгую жизнь в бизнесе. Он мог бы... он мог бы всё.

Он закрыл глаза, сжимая в руке фотографию. Он представил не Кони-Айленд, а свою старую школу. Запах мела и деревянных парт. Свой собственный, не знающий боли, позвоночник. Свое сердце, в котором еще не было этой дыры размером с Сару.

«Хоть бы на один день...» — выдохнул он, и голос его сорвался в старческий, усталый шепот.

Он не знал, была ли это молитва, проклятие или просто последняя надежда одинокого старика. Но он чувствовал это всем своим существом — жгучую, невыносимую жажду начала.

Он так и уснул в кресле, с фотографией на груди, под мерцающий экран электронной фоторамки, в которой все еще не было ни одной фотографии.

А за окном темнело, и где-то в механизмах вселенной, откликаясь на его отчаянный порыв, уже поворачивались невидимые шестеренки.

Глава 2. Утро в 1962-м

Его подняло не солнце в окне и не будильник. Его подняли чьи-то руки, крепкие и властные, встряхнув за плечо.

— Дэвид, подъем! Сейчас же! Ты опоздаешь на автобус, и тогда тебе достанется от отца. Я его не буду удерживать!

Голос был молодым, знакомым до боли, но такой интонации — жесткой, обеспокоенной — он не слышал десятилетия. Дэвид застонал, пытаясь отвернуться. Спина не болела. Колено не ныло. Это осознание пронзило его сквозь пелену сна, как удар током.

Он резко открыл глаза.

Над ним склонилась мать. Не та восьмидесятилетняя женщина с добрыми морщинами у глаз, которую он навещал в доме престарелых, а *его мама*. Ей нет и сорока. В ее карих глазах — не возрастная мудрость, а ежедневная материнская тревога. На ней простенький хлопковый халат, а волосы убраны в тугой пучок.

— Пять минут, мам, — просипел он, и его собственный голос заставил его вздрогнуть. Он был высоким, чистым, без старческой хрипоты.

— Никаких пяти минут! — Она отдернула одеяло. — Ванна свободна, но Билли уже стучит в дверь.

Билли. Младший брат, вечная заноза в заднице. Который... станет большим человеком в НАСА через сорок лет.

Она вышла из комнаты, и Дэвид сел на кровати, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Комната. Его комната. Желтые обои в ромбик. Потертый коврик. Стол, заваленный учебниками по алгебре и истории. И на стене — плакат. Элвис Пресли, молодой, дерзкий, в золотых бликах, с гитарой. Он смотрел на Дэвида с немым укором из другого времени.

Дэвид подошел к окну и отдернул занавеску. Улица Спрингфилд-авеню, по которой он проезжал всего вчера (или через шестьдесят лет?), была неузнаваема. Ни одного знакомого минивэна, ни японских седанов. Только выстроившиеся у тротуара стальные дредноуты с огромными хромированными бамперами и плавниками — «Кадиллаки», «Шевроле», «Плимуты». Яркие, как конфетные обертки. Воздух, пахнущий не выхлопными газами, а свежескошенной травой. Сосед заводил свою газонокосилку.

Из радиоприемника на кухне, через стену, лился сладкий, гармоничный голос: «...my darling, I'll never let you go...» The Shirelles. Или The Drifters? Он не помнил. Он помнил только, что эта музыка была саундтреком его самого смутного детства.

Он посмотрел на свои руки. Кожа гладкая, без пигментных пятен и выступающих синих вен. Ни одной морщинки. Он сжал кулак — сила, текущая по мышцам, была пьянящей и пугающей.

Он вышел в коридор и направился к ванной, но дверь была заперта.

— Билли, поторопись! — крикнул он, и его голос снова прозвучал для него чужим.

— Сейчас! — донесся тонкий, капризный голосок.

Он обернулся и заглянул в полуоткрытую дверь кухни.

И застыл.

За столом, за чашкой черного кофе, сидел его отец. Роберт Миллер. Не седой старик с палочкой, а мужчина в расцвете сил, лет сорока пяти. Волосы густые, темные, зачесаны назад. Он был в белой рубашке и подтяжках, читал утреннюю газету. «The Newark Star-Ledger». На первой полосе — что-то про Карибский кризис. Холодный ужас сковал Дэвида. Он помнил это напряжение. Помнил, как все боялись войны.

Отец почувствовал его взгляд и опустил газету.

— Чего уставился? Садись завтракать. И причешись, а то похож на бродягу.

Взгляд был прямым, твердым. Взгляд сержанта, вернувшегося с войны, и старшего инженера, привыкшего, чтобы его слушались. В прошлой жизни Дэвид боялся этого взгляда. Сейчас он видел в нем... молодость. Силу, которую тот потеряет через десятилетия.

— Да, пап, — выдавил Дэвид и отступил от двери.

В этот момент дверь в ванную распахнулась, и оттуда выскочил Билли, восьмилетний патцан в пижаме.

— Твоя очередь, копуша! — крикнул он ему и скрылся в своей комнате.

Дэвид вошел в ванную и захлопнул дверь. Он облокотился о раковину, глядя в зеркало.

В него смотрел пятнадцатилетний мальчик. Щеки, покрытые легким пушком. Густые каштановые волосы, падающие на лоб. Голубые, широко раскрытые от шока глаза. Его глаза. Но за ними... за ними стоял 75-летний старик, который только вчера разбирал подарки в пустом доме и тосковал по умершей жене.

Он провел рукой по лицу. Кожа была упругой, и на ней даже не было пуха, а не то что щетины. Он ущипнул себя за руку — больно.

Это не сон.

Он снова посмотрел в зеркало, пытаясь найти в этом юном лице хоть крупицу того, кем он был. И тогда до него дошла вся чудовищная правда.

Его отец, которого он похоронил двадцать лет назад, был жив и пил кофе на кухне. Его мать, которая умерла от старости, снова бегала по дому, застегивая платье перед работой. Его брат был ребенком.

А Сара... его Сара. Ей сейчас, наверное, четырнадцать. Она жива. Она дышит где-то в Мериленде, в этом 1962 году. Она не знает, что они проживут вместе всю жизнь. Она не знает, что умрет от рака. Она не знает его.

Ком в горле встал снова, но на этот раз это была не горечь, а дикая, неконтролируемая, оглушающая надежда.

Он слышал, как на кухне зазвенела ложка о чашку. Слышал, как отец сказал что-то матери, и она рассмеялась — молодо и звонко.

Дэвид Миллер, 75-летний химик и менеджер, глубоко вздохнул и посмотрел в глаза своему пятнадцатилетнему отражению.

«Хорошо, — прошептал он. — Хорошо. Значит, будет по-другому».

И, повернув кран с холодной водой, он начал свое первое утро в прошлом.

Глава 2 (продолжение). Семейный завтрак

Дэвид спустился вниз, чувствуя себя незваным гостем в собственном прошлом. На кухне царила знакомая ему по старым фотографиям картина: желтые занавески в горошек, столешница из линолеума с блестками, и запах — не просто еды, а целой эпохи. Пахло поджаристым беконом, настоящим кофе и воском для мебели.

У плиты стояла мать, быстрыми, точными движениями переворачивая яичницу-глазунью на чугунной сковороде. На столе уже стояли тарелки, стаканы для апельсинового сока из концентрата и тостер, из которого вот-вот должны были выпрыгнуть два румяных ломтя.

За столом сидели его братья, близнецы - Томми и Билли. Им было по восемь лет, и они с азартом пилили друг друга локтями, пытаясь урвать больший кусок бекона.

— Дэвид, садись, не копайся, — не оборачиваясь, сказала мать. — Твой завтрак остывает.

Он молча опустился на свой стул. Его тарелка ждала его: два яйца с идеальными желтками, три полоски бекона, тост. Еда, от которой его доктор в 2022 году велел бы бежать как от чумы. Он взял вилку. Рука не дрожала. Это было странно.

— Мам, Билли стащил мой бекон! — взвизгнул Томми.

— Я не стаскивал, он сам упал!

— Он не может «упасть» с моей тарелки на твою!

— Хватит! — голос матери перекрыл гам, как ножницы. — Сейчас же прекратите, или оба останетесь без десерта сегодня. Дэвид, передай, пожалуйста, джем.

Он механически протянул ей баночку с клубничным вареньем. Его молчание, похоже, начало привлекать внимание.

— Ты в порядке, Дэвид? — мать на мгновение остановилась и посмотрела на него. — Выглядишь бледным. Не заболел?

«Я только что переместился на шестьдесят лет в прошлое, мама. Да, я немного не в порядке».

— Нет, всё хорошо, — выдавил он. — Просто... не выспался.

— А я получил А по чистописанию! — похвастался Билли, явно пытаясь переключить внимание на себя. — Мисс Паркер сказала, что у меня хороший почерк.

— Молодец, солнышко, — автоматически ответила мать, снова поворачиваясь к плите.

Дэвид смотрел на них и чувствовал, как его разум разрывается на части. Вот они. Все живы. Здоровы. Их главные заботы — бекон и оценки в школе. Они не знают, что ждет их в будущем. Не знают, что Томми сломает руку, катаясь на велосипеде. Что Билли переедет в Маунтин-Вью, Калифорния и они будут видеться раз в пять лет.

А он... что ему делать? У него сегодня школа. А какие уроки? Расписание... Он не помнил. В его памяти был хаос: обрывки биржевых котировок, химические формулы, лицо Сары, новости о терактах, которые еще не произошли... А расписание уроков для девятого класса стёрлось навсегда.

— Дэвид, у тебя сегодня тест по химии?— спросила мать, как будто прочитав его мысли. — Ты вчера весь вечер просидел над учебником.

"Химия." Спасибо, мам.

— Да... тест, — пробормотал он.

— Не переживай, ты у меня умный, — она положила ему на тарелку еще один кусок тоста. — Главное — не засни на уроке. И не забудь зайти после школы в аптеку, купить молока и хлеба. Вот деньги.

Она положила рядом с его тарелкой несколько монет и банкноту. Дэвид уставился на них. Четвертак. Дайм. Никель. Настоящие монеты 1962 года. Артефакты. Через шестьдесят лет они будут лежать в коллекции какого-нибудь нумизмата.

Он взял стакан апельсинового сока и сделал глоток. Сок был кисло-сладким, настоящим. Вкус был настолько ярким, таким насыщенным, что его на секунду ослепило. Все ощущения были такими — гиперреалистичными, будто до этого он шестьдесят лет прожил в тумане.

Он сидел среди шума и гама своей семьи, но был абсолютно один. Один со знанием, которое весило больше, чем этот весь дом. Он знал будущее. Он знал, когда взлетят и упадут рынки, какие компании станут гигантами, какие войны начнутся и какие технологические чудеса появятся.

И он знал личные трагедии, которые ждали этих людей за столом. Болезни, потери, ошибки.

Он посмотрел на мать, которая ставила грязную сковороду в раковину. Она была молода, полна сил. Он знал, как она будет выглядеть на смертном одре.

Внезапная волна тошноты подкатила к горлу. Это было не от яичницы. Это было от осознания всей чудовищной ответственности и бесконечного одиночества.

— Ладно, войска, построиться! — весело скомандовала мать, снимая фартук. — Чистить зубы, собирать учебники. Автобус через пятнадцать минут!

Братья сорвались с мест, как ураган. Дэвид остался сидеть, сжимая в руке столовый прибор, глядя в свою тарелку.

«С чего начать? — пронеслось в его голове. — С химии? С покупки молока? Или с того, чтобы просто не сойти с ума?»

Он глубоко вздохнул, встал и понёс свою тарелку к раковине. Первый шаг. Просто сделай первый шаг. Остальное... остальное приложится. У него было время. Целая жизнь. Еще раз.

Глава 3. Дорога в Хоупвелл Хай

Школьный автобус, ярко-желтый, как только что распустившийся одуванчик, с грохотом и скрежетом подъехал к остановке. Дэвид стоял на тротуаре, сжимая свою сумку через плечо с учебниками, чувствуя себя абсолютно нелепо. Он был одет в узкие брюки-дудочки и рубашку с пуговицами — стандартный униформы подростка из приличной семьи, но на ощупь эта ткань казалась ему грубой и чужой.

Автобус зашипел, открывая дверь. Дэвид поднялся по ступенькам, и на него пахнуло волной теплого воздуха, пахнущего резиной, старыми сиденьями и дешевым одеколоном подростков.

— Давай, Миллер, не задерживай весь парад! — крикнул водитель, толстый мужчина в кепке, с сигарой в зубах. Дэвид помнил его. Мистер Хендерсон. Через двадцать лет он умрет от рака легких.

Он прошел по проходу, покачиваясь от движения автобуса. Ряды сидений были заполнены подростками. Девочки в пышных юбках и свитерах, с высокими прическами. Мальчики — в стрижках «под горшок», джинсах и кожаных куртках. Все они смеялись, перебрасывались записками, кричали через весь салон. Энергия молодости била здесь ключом, и Дэвид чувствовал себя древним скалой, вокруг которого бурлит этот поток.

Он с трудом вспомнил, где обычно сидел. Задние ряды были заняты старшеклассниками, выглядевшими на его нынешний взгляд совсем взрослыми. Он поймал на себе несколько любопытных взглядов. Он был новым? Нет. Он был "своим", но вел себя как "чужой ".

Наконец, он увидел пустое место у окна. Рядом сидел парень, уткнувшийся носом в учебник по истории. Коротко стриженные светлые волосы, веснушки, в очках с толстой роговой оправой. Дэвид напряг память. "Марк. Марк Роджерс." Тихий, умный. В их старой жизни они были приятелями, но не близкими друзьями. Марк станет успешным дантистом.

— Можно? — хрипло спросил Дэвид.

Марк вздрогнул и посмотрел на него поверх очков.

— Конечно, Дэйв. Ты в порядке? Выглядишь... странно.

Дэвид грузно опустился на сиденье, откинув ранец на колени.

— Не выспался, — буркнул он заученную отмазку.

Автобус тронулся, и Дэвид прильнул к окну, как к иллюминатору спасательной шлюпки. Хоупвелл проплывал за стеклом, как идеализированная открытка из прошлого, которое он забыл.

Аккуратные домики в колониальном стиле с ухоженными газонами. На каждом втором — баскетбольное кольцо. По улице ехали дети на велосипедах с высокими рулями. Ни единого мусора на тротуарах. Ни граффити. Ни спутниковых тарелок. Только телевизионные антенны, похожие на скелеты гигантских насекомых, на крышах.

Они проезжали мимо центральной улицы. «Дженсенс Аптека» с красно-белой вывеской, где можно было купить молочный коктейль за четвертак. «Хоупвелл Синема» с афишей какого-то вестерна. Полицейский в синей форме и фуражке неторопливо регулировал движение на перекрестке. Повсюду развевались американские флаги. Это был островок благополучия, белый, протестантский, уверенный в своем светлом будущем. Они не знали, что всего через несколько недель мир затаит дыхание на грани ядерной войны.

— Слушай, Дэйв, — Марк закрыл учебник. — Ты готовился к тесту у Олдридж? Я вчера зубрил эти формулы до ночи. Ни черта не понятно.

Дэвид медленно повернулся к нему. Миссис Олдридж. Учитель химии. Суровая, но справедливая бабка. Формулы... Какие формулы? Его мозг, который с легкостью оперировал сложнейшими уравнениями для MBA и мог рассчитать молекулярные связи, вдруг опустел. Он не помнил школьную программу за девятый класс.

— Э... нет, — честно признался Дэвид. — Не готовился.

Марк удивленно поднял брови.

— С тобой точно все в порядке? Ты же у нас главный ботан по химии. Олдридж тебя нарасхват хвалит.

Главный ботан. Да, теперь он вспомнил. В этой жизни он был подающим надежды юным химиком. Ирония судьбы била его, как молотком по голове.

— Просто... голова болит, — сказал Дэвид, снова отворачиваясь к окну.

Он видел их отражения в стекле — свое, мальчишеское, и испуганное лицо Марка. Два пятнадцатилетних подростка. Один волнуется о школьном тесте. Другой — о том, как пережить Карибский кризис, избежать Вьетнама, разбогатеть на акциях Apple и снова встретить любовь всей своей жизни, которая сейчас, вероятно, сидит в автобусе для девочек и думает о каких-то дурацких куклах.

Автобус свернул и замедлил ход перед массивным кирпичным зданием в стиле неоготики — Хоупвелл Хай Скул. На лужайке перед школой толпились ученики.

— Ну, поехали, — вздохнул Марк, собирая свои вещи. — На удачу.

Дэвид кивнул. Удача ему была нужна, но совсем другого рода. Ему нужен был план. Первым делом — найти расписание уроков. Потом — пережить этот день. А потом... потом он должен был решить, что делать с подарком, который был страшнее любой кары. Со знанием, которое делало его самым одиноким человеком на планете.

Он вышел из автобуса, и солнечный свет ослепил его. Шум голосов, смех, крики — все это обрушилось на него. Он стоял у входа в свое прошлое, чувствуя тяжесть будущего на своих еще не сформировавшихся плечах.

Глава 4. Урок английского: старый дуб и молодые побеги

Кабинет английской литературы пах старыми книгами, мелом и духами «Chantilly» мисс Эверетт. Дэвид сгорбился за партой, чувствуя себя Гулливером в стране лилипутов. Парта казалась ему игрушечной, а учебник по литературе — тоненькой брошюркой.

Мисс Эверетт, женщина лет пятидесяти с строгой прической «бабетта» и в очках с цепочкой, ходила между рядами, вещая о вечных темах в творчестве Шекспира.

— ...и именно в «Гамлете» мы видим квинтэссенцию внутреннего конфликта, — ее голос был чистым и звонким, как колокольчик. — «Быть или не быть» — это не просто вопрос существования, это метафизическая дилемма выбора действия в мире, погруженном в хаос. Мистер Джонсон, перестаньте строить глазки мисс Петерсон и присоединитесь к нашему хаосу. Благосклонно.

Класс захихикал. Дэвид смотрел в окно, думая о том, что настоящий хаос — это не в пьесе, а у него в голове, где финансовые кризисы и формулы полимеров смешались с лицом юной Сары.

— Мистер Миллер! — голос мисс Эверетт прозвучал прямо над его ухом. — Поскольку вы с таким интересом изучаете погоду за окном, возможно, вы найдете погоду в Датском королевстве более вдохновляющей? Что вы можете сказать о мотивах Гамлета? Почему он медлит с местью?

Дэвид медленно поднял на нее взгляд. Весь класс обернулся. Он видел их лица — скучающие, ожидающие провала «ботана». Он глубоко вздохнул. Голос 75-летнего менеджера, читавшего лекции советам директоров, сам собой вырвался наружу, облаченный в странный, юношеский тембр.

— Мисс Эверетт, если позволите, я бы не назвал это «медлительностью» в бытовом понимании, — начал он, и его тон был на удивление спокоен и аналитичен. — Это системный кризис личности, вызванный тотальным крушением картины мира. Представьте: ваш отец — король, воплощение порядка. Его убивают. Ваша мать почти сразу выходит замуж за убийцу. Весь фундамент реальности рушится. Гамлет — не трус. Он — мыслитель, первый по-настоящему рефлексирующий герой в литературе. Он пытается не просто отомстить, а понять, как возможно такое зло в богоустроенном мире. Его знаменитый монолог — это не о страхе смерти, а о страхе перед "последствиями " действия. Он понимает, что одно неверное движение — и он не просто убьет Клавдия, а обрушит все королевство в хаос, за который будет нести ответственность. Это не бездействие. Это бремя ответственности, парализующее того, кто способен видеть дальше одного шага вперед.

В классе стояла гробовая тишина. Кто-то приоткрыл рот. Кто-то перестал жевать жвачку.

Мисс Эверетт медленно сняла очки. Она смотрела на Дэвида так, будто он только что материализовался из воздуха.

— Мистер Миллер, — наконец произнесла она, и в ее голосе не было ни гнева, ни одобрения, лишь чистое, неподдельное изумление. — Это... невероятно глубокая интерпретация. Я... я не ожидала такого от... — она запнулась, не решаясь сказать «от подростка».

— От меня? — закончил за нее Дэвид с легкой, усталой улыбкой. — Я просто много читал.

— Очевидно, — мисс Эверетт надела очки, ее взгляд стал пристальным и изучающим. — Вы говорите о «бремени ответственности» с такой... эмпатией, будто сами несли это бремя. Но, простите мой скепсис, какое бремя может быть у пятнадцатилетнего юноши из Хоупвелла, кроме домашнего задания по алгебре?

«Похоронить родителей, выплатить ипотеку, пережить смерть жены, простить сына, бояться заболеть раком и умереть в одиночестве», — пронеслось в голове у Дэвида.

— Воображение, мисс Эверетт, — тихо сказал он, глядя ей прямо в глаза. — Иногда оно может быть тяжелее любого реального груза.

Он видел, как дрогнула ее накрашенная губа. В классе по-прежнему царила тишина, но теперь она была иной — не скучающей, а ошеломленной.

— Что ж, — мисс Эверетт отошла от его парты, чтобы скрыть свое смятение. — Благодарю вас, мистер Миллер. Очень... нестандартный взгляд. Возможно, на следующем уроке вы расскажете нам о политической подоплеке в «Макбете» с таким же жаром. А пока давайте вернемся к нашим реалиям и к тексту на странице сто двадцатой.

Урок продолжился, но Дэвид чувствовал на себе десятки глаз. Он снова выглянул в окно. Старый дуб на школьном дворе видел многое. Но вряд ли он видел что-то столь же странное, как семидесятипятилетнего старика, запертого в теле подростка и рассуждающего о Гамлете не по учебнику, а по опыту прожитой жизни.

Он сунул руку в карман и нащупал связку ключей. Один из них, маленький и никелированный, был ключом от его шкафчика. Символично. У него был ключ от этого физического мира. Но ключа от того, как в нем жить, не было. Придется подбирать его самостоятельно.

Глава 5. Тишина после бури

Химия... Тест был детской забавой. Задачи на молярность и простейшие реакции он щелкал, как орешки, даже не задумываясь. Его взгляд скользил по большой, потрепанной таблице Менделеева на стене. Он знал, какие элементы откроют потом, какие из них станут основой компьютерных чипов, о которых эти дети не смели и мечтать. Знание давило на него, как атмосферное давление на глубоководного ныряльщика.

Физ-ра? Идея переодеваться в потную форму и бегать с мячом вместе с этими щенками показалась ему верхом абсурда. Его отмазка про головную боль была принята без вопросов — он и правда выглядел не лучшим образом.

Обратная дорога в желтом грохочущем саркофаге прошла для Дэвидa в туманной дымке. Он сидел у окна, прислонив лоб к прохладному стеклу, и пропускал мимо ушей визг и возню младшеклассников. Они были для него не просто детьми; они были пришельцами из несуществующей сейчас реальности — эдакими пионерами мира, который он уже прошел вдоль и поперек.

Автобус выплюнул его на той же остановке. Дом был пуст. Мать на работе, братья еще в своей школе. Та самая тишина, которая еще вчера, в его прошлой жизни, была символом одиночества, теперь была благословением. Он был наедине с собой. С двумя собой.

Он поднялся в свою комнату, сбросил сумку и упал на кровать, уставившись в потолок. В голове крутился один и тот же вопрос, навязчивый и безответный: «Что делать?»

Мысли накатывали, сталкивались и расходились, как автомобили на кольцевой развязке в час пик.

Первое — Сара. Ей сейчас четырнадцать. Она жива. Она дышит. Где она? В какой школе учится? Как подойти к ней? Сказать: «Здравствуй, я твой будущий муж, мы проживем вместе 45 лет, и я знаю, как ты умрешь»? Его сердце сжалось от одновременной боли и дикой, запретной надежды. Он может все изменить. Провести больше времени с ней. Настоять на ранних обследованиях. "Спасти ее. " Одна эта мысль была мощнее любого финансового плана. Мысль о ней была единственной, что согревала душу, скованную льдом шока. Он представил не ту Сару, что умерла у него на руках, а ту, что сейчас — юную, смеющуюся, с глазами, в которых еще нет и тени той боли, что принесет им будущее. Они встретились на вечеринке братства на втором курсе. Он помнил, как она вошла в комнату, и весь шум для него затих. Но теперь... теперь все будет иначе.

Он не хотел повторять тот долгий, неуверенный танец ухаживаний, свои юношеские ошибки и сомнения. Он хотел подойти к ней не как застенчивый студент-химик, а как тот, кем он стал — уверенный в себе, интересный мужчина. Он хотел завоевать ее снова. Не просто найти, а удивить, очаровать, построить их отношения на новом, более прочном фундаменте. Эта мысль была мощнее любого финансового плана. Это была не просто надежда, это была цель, ради которой стоило жить эту жизнь заново.

Второе — Семья. Его родители. Молодые, полные сил. Он знал, какие болезни их подстерегают. Отец — проблемы с сердцем. Мать — рак, обнаруженный слишком поздно. Он мог попытаться это предотвратить. Но как убедить их? Снова притвориться вундеркиндом? «Пап, ешь меньше жареного, а то инфаркт будет в шестьдесят». Его сочтут сумасшедшим. Но с собой он был беспощаден. Старая жизнь Дэвида Миллера — жизнь скромного, добросовестного менеджера, человека среднего класса — была отменена. Он отыграл ее до конца и получил свой утешительный приз. Теперь ему был дарован шанс на нечто большее. На жизнь без границ, где его знания были картой сокровищ. Он не будет довольствоваться средним. Он возьмет все.

Третье — Деньги. Это было самым простым. Его знания по химии и MBA, помноженные на знание истории, были алхимической формулой превращения ничего в несметные богатства. Он мысленно составил список:

1. Стартовый капитал. Подработать где-нибудь, копить карманные деньги. Возможно, собрать и починить пару транзисторных приемников — он помнил принципы.

2. Первые инвестиции. Вложиться в Xerox и Polaroid. Рост в несколько раз. Главное найти деньги. В семидесятых переложиться в товарные активы - нефть и серебро. Там тоже можно сделать иксы, а потом сыграть на понижение. Капитал увеличится на порядок.

3. Собственный бизнес, возможно, но много возни. Лучше продать изобретение. Он химик. Он мог запатентовать какие-нибудь простые, но революционные для этого времени вещи: состав для суперклея, формулу усовершенствованной батарейки, материал для корпусов первых компьютеров.

Но вместе с возможностями приходили и страхи.

Страх первый — Сойти с ума. Кто поверит, что он из будущего? Никто. Его упекут в психушку. Он должен играть роль. Быть Дэвидом-подростком, но с «необъяснимыми» прозрениями. Это будет изнурительно.

Страх второй — Эффект бабочки. Одно его неверное движение — и все может измениться. Он может случайно сделать что-то, из-за чего он сам никогда не встретятся с Сарой. Мысль была леденящей.

Страх третий — Одиночество. Он был единственным человеком на всей планете, кто знал, что будет. Он был Богом и узником в одном лице. Ему не с кем будет разделить это бремя. Никогда.

Внизу щелкнула входная дверь. Послышались голоса братьев, крик Билли. Пришла мама. Началась обычная семейная суета.

Дэвид закрыл глаза. Хаос в его голове постепенно улегся, уступая место холодной, отточенной решимости. Он не будет просто плыть по течению этой новой жизни.

Он встал, подошел к столу и взял новую тетрадь, такую же как подаренная внучкой в той, другой жизни. Он открыл ее на первой странице.

Он был больше не Дэвид Миллер, 75-летний пенсионер. Он был Дэвид Миллер, архитектор своего будущего.

Он был на гигантской шахматной доске истории, и он единственный знал ходы всех фигур.

«Карибский кризис. Октябрь 1962. Через месяц».

Мысль была холодной и тяжелой, как свинец. Он помнил общую панику, школьные учения, когда детей заставляли прятаться под партами — смехотворная защита от ядерного огня. Он помнил страх в глазах отца, человека, прошедшего войну, и тихую, стоическую решимость матери, которая тайком пополняла запасы в подвале. Тогда, в своем первом пятнадцатилетии, он боялся по-настоящему, по-детски.

Сейчас же он анализировал ситуацию с холодной головой ветерана корпоративных войн. «Воздействовать? Бесполезно. Пятнадцатилетний парень из Нью-Джерси, который пытается предупредить Пентагон о советских ракетах на Кубе? Меня либо проигнорируют, либо упекут в психушку, приняв за истерика. А по большому счету... и не нужно. Все разрешится. Хрущев и Кеннеди договорятся. Мир отойдет от пропасти. Это проходное событие. Просто надо пережить этот месяц, не выдавая себя. Не показывая, что я знаю о грядущем кошмаре, который для всех остальных еще не наступил».

Нужно будет убедить отца, что бы не покупал бункер и запасы консервов, в этом нет смысла!!

Он перевернулся на бок, и его взгляд упал на вчерашнюю газету, лежавшую на столе. На первой странице была большая фотография президента Джона Ф. Кеннеди — молодого, улыбающегося, полного сил. Президента, у которого в запасе чуть больше года жизни.

«Убийство Кеннеди. 22 ноября 1963. Даллас, Техас».

Вот здесь всё внутри Дэвида сжалось в тугой, болезненный узел. Это было не абстрактное историческое событие. Это была точка бифуркации. Возможность все изменить. Он закрыл глаза, и в памяти всплыли кадры хроники: лимузин, розовое жакет-платье Жаклин, паника, знаменитая капелла...

«Если бы Кеннеди выжил... — мысли понеслись галопом. — Он не стал бы эскалировать войну во Вьетнаме так, как это сделал Джонсон. Не было бы того кошмара, того раскола в обществе...» Он мысленно прикинул свой возраст. К 1965 году ему будет восемнадцать. Совершеннолетие. Призывной возраст. «Я могу попасть туда. Меня могут забрать и отправить в джунгли, чтобы я умер от пули какого-то вьетконговца, хотя я знаю, как будут развиваться процессоры Intel и стоимость акций Microsoft. Это идиотизм! Спасти Кеннеди — значит, возможно, спасти и себя от этой бойни. Да и страну от многолетней травмы».

Энтузиазм захлестнул его. Он сел на кровати, сердце заколотилось от адреналина. Он может стать тем таинственным незнакомцем, который спас президента! Но почти сразу же волна отступила, сменившись ледяным душем реальности.

«Как? — спросил он себя с убийственной ясностью. — Как предупредить, чтобы тебе поверили и при этом самому не угодить в камеру или, что еще хуже, в палату для буйных?»

Он встал и начал мерить комнату из угла в угол, заложив руки за спину, как это делал на совещаниях в своей прошлой жизни.

«План. Нужен безупречный план. Анонимное письмо? Его отправят в мусорную корзину вместе с десятками других писем от параноиков. Звонок в ФБР? Голос пятнадцатилетнего пацана? Смехотворно. Нужны детали. Такие детали, которые будут известны только настоящим заговорщикам или... самому стрелку».

Он остановился у окна. На улице зажигались фонари, отбрасывая мягкий желтый свет на аккуратные газоны. Мирный, спящий Хоупвелл. И он, Дэвид Миллер, единственный, кто знал о пуле, что уже была отлита для президента.

«Ли Харви Освальд. — Имя всплыло в памяти, четкое и ясное, как будто он вчера читал о нем в учебнике. — Бывший морпех. Жил в СССР, потом вернулся. Снайпер. Буду стрелять из школьного книгохранилища. Но... один ли он? Теории заговора множатся десятилетиями. А если он не один? А если я предупрежу только о нем, а настоящие убийцы будут другими? Или если мое предупреждение заставит их изменить план, и это приведет к еще большей неразберихе и кровопролитию?»

Риски конечно был. Но не большой. Если получиться будет отлично. Даже если Кеннади выживет, в 1964 состоятся президентские выборы и Кеннади может их не выиграть.

«Нужно действовать наверняка. Не пытаться предотвратить выстрел, а сделать так, чтобы он не состоялся. Саботировать саму возможность. Но как? Добраться до Освальда? В Техас? В пятнадцать лет? С какими деньгами? С какими ресурсами?»

Он сжал кулаки. Чувство бессилия было горьким и знакомым. Так он чувствовал себя, когда врачи говорили ему о диагнозе Сары. Когда понимал, что все его деньги и связи не могут купить ей жизнь.

«Нет. Я не могу позволить этому случиться. Я должен попробовать. Это слишком важно».

Он вернулся к столу и снова открыл свою тетрадь-планнер. На чистой странице он вывел заголовок:

«ОПЕРАЦИЯ "ТЕХАС"»

А ниже, мелким, убористым почерком, начал набрасывать идеи.

«1. Сбор информации. Мне нужны все доступные газетные вырезки об Освальде, о Далласе, о маршруте кортежа. Всё, что можно найти в публичной библиотеке. Я должен знать всё так, как будто я сам был одним из заговорщиков.

Дэвид тут же зачеркнул эти строки. Бред! Освальд сейчас только приехал из СССР и болтается черт знает где ничего не делая. Маршрут Президента еще не известен, по тому что еще никто не знает поедет ли Кеннади в Техас. Писать письмо надо саммое раннее за месяц до визита Президента в Даллас. Время еще есть.

2. Анонимность. Никаких следов. Письма должны быть напечатаны на общедоступной пишущей машинке (библиотека, почта). Конверты и марки куплены в другом городе. 3. Адресаты. Не только ФБР. Секретная служба. Личные помощники Кеннеди. Несколько источников, чтобы одно предупреждение подкрепило другое. 4. Содержание. Детали. Не просто "Кеннеди убьют". А: "Покушение планируется 22 ноября 1963 года в Далласе, на Элм-Стрит, на спуске с насыпи. Стрелок — Ли Харви Освальд, будет стрелять из окна шестого этажа Техасского школьного книгохранилища. Использует винтовку Каркано с оптическим прицелом, заказанную под псевдонимом". Такие детали не оставят шансов отмахнуться от этого как от бреда сумасшедшего».

Он откинулся на спинку стула, перечитывая написанное. План был рискованным, почти безумным. Но он был планом. Действием. Это было лучше, чем пассивное ожидание.

Его мысли снова перенеслись в будущее, за пределы 1963 года. «Мартин Лютер Кинг... расовые волнения...» Он вздохнул. В своей прошлой жизни он, либерально настроенный белый американец, сочувствовал движению за гражданские права. Но сейчас, с высоты прожитых лет и с прагматизмом старика, он видел эту проблему иначе. «Это их борьба. Черномазых. Они должны сами ее выстрадать. Мое вмешательство ничего не даст. А так... главное — в 65-м в Лос-Анджелес не соваться. Уоттс будет гореть жарко».

Что касается космоса... Улыбка тронула его губы. «"Аполлон-11". Армстронг. "Маленький шаг для человека..."». Это будет. Это великое достижение, в котором он может поучаствовать... как инвестор. Компании, работавшие на NASA, получат огромные контракты. Нужно будет следить за этим».

Снизу донесся голос матери: «Дэвид! Иди ужинать!»

«Иду, мам!» — крикнул он в ответ, и в его голосе впервые за этот долгий день прозвучала не растерянность, а твердость.

Он спустился вниз, в шум и гам своей второй юности. Но теперь он смотрел на это не как на тюрьму, а как на стартовую площадку. Он смотрел на это как на тренировочную базу, на полигон. Впереди была целая жизнь, которую он собирался прожить как триумф. И его главный трофей ждал его впереди, на вечеринке в колледже, через несколько долгих, но теперь осмысленных лет.

Глава 6. Первый капитал

После ужина, пока мама мыла посуду, а братья разбежались по своим делам, Дэвид поднялся в свою комнату с единственной целью — провести финансовый аудит. Он стоял на коленях перед кроватью, засунув руку под пружинный матрас. Там, в щели между пружинным блоком и деревянным основанием, он нашел свой «сейф» — старую металлическую коробку от леденцов.

Сердце его забилось с иррациональным азартом. Для 75-летнего человека это были бы смешные деньги, но сейчас это мог быть его первоначальный капитал. Он открыл крышку.

На дне коробки лежала аккуратная стопка банкнот. Несколько пятерок, немного единиц, и горсть монет. Он пересчитал, откладывая монеты стопками: четвертаки, даймы, никели, пенни.

Пятьдесят долларов и тридцать центов.

Он сидел на полу, сжимая в руке эти деньги. Пятьдесят долларов. В 1962 году на это можно было купить десять джинсов «Levi's», или пятьдесят гамбургеров, или заправить бак его отцовского «Шевроле» раз двадцать. Но для стартового капитала в мире больших финансов это было ничто. Это была капля в море. Работа в пиццерии, куда он устроился в прошлой жизни, приносила долларов пятнадцать в неделю. Стрижка газонов — еще меньше. Нужен был другой путь. Быстрый. Умный.

— ДЭВИД!

Голос матери, злой и напряженный, донесся снизу, заставив его вздрогнуть. Он быстро сунул коробку обратно под матрас и спустился вниз.

Мать стояла у открытой дверцы холодильника, уперев руки в бока. Ее лицо было красно от возмущения.

— Я же просила тебя купить молоко и хлеб после школы! Смотри! — она отступила, демонстрируя почти пустые полки. — К завтрашнему завтраку ничего не будет! Отец не сможет позавтракать! Как ты мог забыть?

Дэвид смотрел на нее, и его вдруг осенило. В его прошлой жизни эта сцена вызвала бы у него лишь раздражение или чувство вины. Сейчас же он видел не сварливую женщину, а заботливую хозяйку, которая пытается удержать на плаву хрупкий семейный быт. И он, с головой, забитой глобальными планами, подвел ее в этом простом, но важном деле.

— Прости, мам, — сказал он искренне. — Голова сегодня совсем не варила. Я сейчас же поеду.

— На велосипеде? Уже темнеет!

— Я быстро.

Она с недовольным видом сунула ему в руку пакет для покупок. — Хлеб и два пакета молока. Я тебе деньги с утра давала, не потерял? Отлично! И сдачу не растеряй! Поезжай прямо туда и обратно, без глупостей!

Через минуту Дэвид уже мчался по улицам Хоупвелла на своем старом велосипеде «Schwinn» с высоким рулем. Вечерний воздух был прохладен и свеж. Мускулы на ногах работали легко, без привычной старческой слабости. Это ощущение свободы и физической силы снова было пьянящим.

Он проезжал мимо тех же идеальных газонов, мимо домов, в окнах которых зажигался синий свет телевизоров. Он видел людей, живущих своей размеренной, предсказуемой жизнью. Они не знали, что мимо них проносится их сосед из будущего, который думает не о молоке, а о том, как превратить пятьдесят долларов в пятьдесят миллионов.

Он притормозил у «Дженсенс Аптеки». Это было настоящее заведение старой Америки. Запах лекарств, конфет и кофе смешивался в один уникальный аромат. У стойки с кранами с газировкой сидели парочки подростков. На полках стояли не только лекарства, но и игрушки, открытки, косметика.

Пока продавец отпускал ему хлеб и молоко, Дэвид смотрел по сторонам, и его мозг химика и предпринимателя начал работать. Он видел полки с простейшими моющими средствами, шампунями в неуклюжих бутылках, полиролями для мебели. Их формулы были примитивны. Он с легкостью мог мысленно улучшить их, сделать эффективнее, приятнее пахнущими, дешевле в производстве.

«Вот оно», — подумал он. «Не ждать Уолл-Стрит. Начать с малого. Создать что-то здесь и сейчас».

Стартовый капитал можно заработать не только на стрижке газонов. Его стартовым капиталом может стать его знание. Простое, бытовое, но опережающее время.

Он положил покупки в корзину велосипеда и поехал домой, но уже не с пустой головой. У него была не только цель. У него появилась первая, зыбкая, но осязаемая идея. Ему не нужно было изобретать микропроцессор. Для начала достаточно было изобрести лучшее средство для мытья посуды. А для этого нужны были реактивы, емкости и немного его времени в школьной химической лаборатории.

Пятьдесят долларов и тридцать центов внезапно перестали казаться такими уж смешными. Это был фонд для его первого научно-исследовательского института. Размером с коробку из-под леденцов.

Глава 7. Разведка боем в проходе с моющими средствами

В субботу утром Дэвид, к удивлению матери, сам предложил поехать с ней в магазин.

— Помогу донести сумки, — бодро заявил он, видя ее недоуменный взгляд.

Миссис Миллер, конечно, заподозрила неладное. Обычно Дэвида из дома арканом не вытащишь в выходные. Но помощь была помощью, и вскоре они уже ехали в ее «Шевроле Импала» — огромном автомобиле, который Дэвид с его привычками из XXI века считал плавучим авианосцем.

Их целью был не маленький гастроном, а настоящий супермаркет «A&P» — просторный, шумный, пахнущий свежемолотым кофе и воском для полов. Для Дэвида это было путешествие в музей бытовой археологии. Яркие вывески, примитивные ценники, гора тележек у входа — все это дышало эпохой.

Пока мама занималась продуктами, Дэвид, сделав вид, что интересуется хозяйственными товарами, направился к нужному ему стеллажу.

— Только без глупостей, Дэвид! — крикнула ему вдогонку мать. — И не трогай ничего без спросу!

Он подошел к полкам с моющими средствами, и его взору открылась скромная, по меркам будущего, картина. Это было начало рассвета эры бытовой химии.

Перед ним выстроился ряд знакомых и не очень названий:

1. **Ivory Snow & Ivory Liquid.** Классика. Ivory Snow в картонной коробке для стирки, и относительно новый продукт — Ivory Liquid для мытья посуды. Упаковка была простой, даже аскетичной. Акцент делался на «нежности». Запах, если он и был, — нейтральный, мыльный.

2. **Dreft.** Еще один гигант, в основном для стирки детских вещей. Также позиционировался как мягкий.

3. **Joy.** Один из первых специализированных средств для мытья посуды, которое уже активно рекламировало свою способность «бороться с жиром». Его флакон был более современным, но формула, как знал Дэвид, все еще была далека от совершенства. Запах — резковатый, химический.

4. **Lux (в форме жидкого мыла).** Бренд, известный своим туалетным мылом, пытавшийся захватить новую нишу.

5. **Безымянные продукты и местные марки.** В самом низу стеллажа, по доступным ценам, стояли простые бутылки с бесцветной или мутной жидкостью. Никаких тебе «ароматов лимона или лаванды». Эти средства пахли щёлочью и скипидаром, и, как Дэвид прекрасно понимал, снимали с посуды не только жир, но и верхний слой кожи с рук.

Все упаковки были примерно плюс минус по литру.

Выводы, которые он мгновенно сделал, были безрадостными для потребителя, но полными возможностей для него:

* **Эффективность:** Большинство средств не плохо справлялись с жиром, но требовали большого количества и горячей воды.

* **Безопасность:** Они были агрессивны для кожи. Концепция «защиты и увлажнения рук» отсутствовала как класс.

* **Эстетика:** Упаковка была функциональной, но скучной. Никакой привлекательности для глаз.

* **Ароматы:** Это была самая большая незанятая ниша. Да, наверное где-то уже были первые опыты с отдушками, но здесь, в Нью-Джерси, на полке царил запах серой химии. Ни одного намека на свежий лимон, сочный апельсин или цветочные ноты.

«Идеально», — подумал Дэвид. Рынок был пуст. Конкуренция спала.

Он взял с нижней полки самую дешевую, ничем не примечательную бутылку без названия. Она стоила 29 центов. Это был его будущий конкурент. Образец для анализа и преодоления.

— И что это? — раздался рядом голос матери. Он не заметил, как она подошла с тележкой, полной продуктов. — Ты что, собрался мыть посуду? С небес на землю спустился?

— Просто... для опыта, — смущенно пробормотал Дэвид, суя бутылку в тележку. — По химии.

Мать покачала головой, но ничего не сказала. Странности сына в последние дни уже перестали удивлять. По крайней мере, это было лучше, чем прогулы уроков физкультуры.

По дороге домой Дэвид сжимал в руке ту самую бутылку. В его голове уже рождалась формула. Не просто моющее средство. А средство с приятным, стойким ароматом лимона, которое не сушит руки. Что-то яркое, запоминающееся. Простое, но гениальное для своего времени.

У него был образец врага. И теперь у него была цель. Его первый бизнес-план начинался не с акций, а с бутылки жидкого мыла за 29 центов. Это был скромный старт, но именно так, с одной ступеньки, начинается восхождение на Эверест.

Глава 8. Воскресный химик

Воскресенье Дэвид провел, запершись в своей комнате. На столе лежала та самая дешевая бутылка с моющим средством, блокнот и ручка. Он был больше не менеджер, а ученый-химик, столкнувшийся с примитивной, но насущной проблемой.

Он пытался выудить из памяти рецепты. Но его знания сталкивались с суровой реальностью. Его мозг привык оперировать сложными промышленными процессами: сульфирование, этоксилирование, работа с оксидом этилена под высоким давлением, синтез ПАВ... Все это было смертельно опасно и абсолютно невозможно в условиях школьной лаборатории. Одна мысль о попытке получить лаурилсульфат натрия в кабинете химии миссис Олдридж заставляла его содрогнуться. В лучшем случае — выговор, в худшем — он лишится бровей или угодит в больницу.

Он мысленно перебирал доступные компоненты. И два самых простых и безопасных вещества, которые приходили на ум, были **глицерин** и **спирт**.

Он задумался, глядя в окно.

**Глицерин.** Отличный увлажнитель. Он притягивает и удерживает влагу, смягчая кожу. Но у него был фатальный недостаток в контексте моющего средства: он создавал на коже липкую, недышащую пленку. Если добавить его в состав для мытья жирной посуды, руки после этого будут покрыты ощутимой, мылкой пленкой, к которой прилипнет вся пыль и грязь. Мытье посуды превратилось бы в сражение не только с жиром, но и с этим странным «увлажняющим» эффектом.

**Спирт (этанол).** Отличный обезжириватель. Он прекрасно растворяет жир, быстро испаряется, оставляя ощущение чистоты и прохлады. Но его недостаток был прямо противоположен глицерину: спирт сушил кожу, обезжиривая и ее тоже, приводя к стянутости, шелушению и трещинам.

Дэвид с раздражением откинулся на стуле. Получался паритет бесполезности. Два самых доступных компонента работали друг против друга. Одно увлажняло, но делало руки липкими. Другое очищало, но превращало кожу в пергамент.

«Идеальное средство... — думал он, — должно очищать, пахнуть и не вредить коже. Но как?»

Он снова взял блокнот и начал писать, отбрасывая сложные синтезы.

**База:** Самый простой и безопасный ПАВ (поверхностно-активное вещество). Что-то вроде мыльного корня или самого простого сульфоэфира, если повезет.

**Ароматизатор:** Спиртовая вытяжка. Это была его главная козырная карта. Он мог настоять этиловый спирт на цедре лимона или апельсина. Получится дешевый, но 100% натуральный и приятно пахнущую отдушеку. На фоне химической вони конкурентов это будет пахнуть раем.

**Смягчитель:** А вот здесь была загвоздка. Глицерин не подходил. Нужно было что-то еще. Что-то легкое, нежирное. Его взгляд упал на пустую банку из-под вазелина на полке в ванной. **Вазелин** — слишком жирный. Но... его жидкая фракция? **Минеральное масло!** Да, оно инертное, не вызывает раздражения, и в очень малых количествах могло бы создавать на коже легчайшую защитную пленку, препятствующую испарению влаги, но без липкости глицерина. Его тоже можно было достать в аптеке.

План начал обретать черты.

1. **Украсть... позаимствовать** небольшое количество простейшего ПАВа из школьной лаборатории.

2. **Купить** в аптеке бутылочку этилового спирта (для «научных опытов») и дешевое минеральное масло.

3. **Сделать** спиртовую вытяжку цедры лимона дома, на кухне, пока мама не видит.

4. **Смешать** все в правильной пропорции. Основа (ПАВ) + несколько капель минерального масла + ароматическая спиртовая добавка.

Это не будет революцией в химии. Это будет революцией в маркетинге и потребительском опыте. Он создаст не просто «моющее средство». Он создаст «Средство для мытья посуды с лимонным ароматом, щадящее кожу рук».

Он посмотрел на дешевую бутылку, купленную вчера. Она была его пращей.А его Голиафом была вся индустрия бытовой химии, которая еще не поняла, что люди хотят не просто чистой посуды, а и приятных ощущений во время процесса.

Впервые за этот долгий уик-энд Дэвид улыбнулся. Задача перестала быть нерешаемой. Она стала вызовом. А на вызовы он всегда отвечал с удвоенной силой. В понедельник его ждала школа. И не только уроки. Его ждала его первая научно-исследовательская лаборатория. А еще его ждала простейшая математика. Может попробывать ускорить свое обучение?

Глава 9. Промышленный шпионаж наоборот

Мысль о липких руках от глицерина не давала Дэвиду покоя всю ночь. Он ворочался, представляя, как разочарованные домохозяйки отшвырнут его чудо-средство. Просто добавить глицерин в дешевый ПАВ — путь в никуда.

И тут его осенило. Он смотрел на проблему не с того конца! Он пытался создать сложный ПАВ с нуля, вместо того чтобы улучшить уже существующий. Ведь у него в руках был готовый, пусть и примитивный, но эффективный моющий базис — та самая бутылка за 29 центов.

Он сел на кровати, и в лунном свете его лицо озарила улыбка настоящего стратега.

Новый план был дерзок и прост:

1. **База.** Он не будет ничего синтезировать. Он купит ту же дешевую бутылку. В ней уже содержится тот самый синтетический ПАВ, который неплохо справляется с жиром. Зачем изобретать велосипед? Он станет не производителем, а "улучшателем".

2. **Смягчитель.** Глицерин. Но не просто так! Проблема липкости решаема. Чистый глицерин плохо смешивается с водой и мыльной основой. Но его можно растворить. Идеальным растворителем выступит...

3. **Растворитель и целебный агент.** Спиртовая вытяжка алоэ! Это была гениальная находка. Во-первых, спирт растворит глицерин, позволив тому равномерно распределиться в средстве, избежав комкования и липкой пленки. Во-вторых, алоэ вера само по себе — знаменитое смягчающее и заживляющее растение. На этикетке можно будет с полным правом написать: «Обогащено экстрактом алоэ вера для ухода за кожей рук». Это был не просто компонент, это был маркетинговый ход уровня MBA!

4. **Ароматизатор.** Синтетические ацетаты. Да, их синтез требовал работы с кислотами, но это была уже знакомая, контролируемая химия. **Изоамилацетат** — запах груши. **Бензилацетат** — запах жасмина. **Октилацетат** — запах апельсина. Их можно получить в школьной лаборатории в небольших количествах, соблюдая технику безопасности. Это даст тот самый мощный, приятный и, что важно, дешевый в будущем массовом производстве аромат.

Он схватил блокнот и начал писать новый рецепт, его почерк был быстрым и уверенным:

* **Базовое моющее средство:** 97%

* **Глицерин (аптечный):** 1%

* **Настойка алоэ вера (аптечная):** 1.5% (достаточно для растворения глицерина и легкого смягчающего эффекта)

* **Синтетическая отдушка (ацетат):** до 0.5%, тут надо эксперементировать, много очень сильный запах который может оставаться долго на посуде и испортить вкус продуктов, мало и запаха будет не уловить.

Это была уже не самоделка, а прототип будущего товара. Он не создавал новую жидкость для мытья посуды. Он создавал «Улучшенную формулу» на основе существующей. Это кардинально снижало риски, затраты и сложность производства.

В понедельник, на уроке химии, он с новым рвением смотрел на дверь лаборатории. Теперь это была не просто комната с реактивами. Это был его цех по производству ароматизаторов. А миссис Олдридж, сама того не ведая, была его главным контролирующим технологом.

Когда учительница спросила его о плане на самостоятельную работу, Дэвид посмотрел на нее с предельной серьёзностью.

— Миссис Олдридж, я хотел бы изучить процесс этерификации. Получение сложных эфиров. Для своего проекта.

— Сложные эфиры, Миллер? — удивилась она. — Это довольно сложная тема для школьной программы.

— Я готов разобраться, — твердо сказал Дэвид. — Мне интересны их... ароматические свойства.

Миссис Олдридж смотрела на него с нескрываемым любопытством. Сначала Гамлет, теперь эфиры. Что-то явно происходило с этим тихим, способным мальчиком. И, черт возьми, это было интересно.

— Хорошо, — кивнула она. — Но только под моим строгим наблюдением. И никаких опытов в мое отсутствие. Концентрированные кислоты — это не игрушки.

— Конечно, миссис Олдридж, — Дэвид почти сиял. — Строгое наблюдение — это как раз то, что нужно.

У него был план, и теперь у него был доступ к инструментам для его воплощения. Его пятидесятидолларовый капитал ждал своей очереди. Впереди была первая в его новой жизни битва — битва за аромат и мягкость рук американских домохозяек.

Дэвид решил не зацикливаться на одной химии, надо решить и вопрос с математикой.

Глава 10. Новая цель

Школьные коридоры казались Дэвиду тесными и замедленными. Теперь, когда первая крупная цель была намечена, он с новой силой ощутил, как медленно тянется время в стенах Хоупвелл Хай. Каждый урок, каждая перемена напоминали ему о том, сколько всего еще нужно успеть, и как мало времени у него впереди до той самой встречи с Сарой в колледже.

Он выбрал момент после уроков, когда классы опустели, и зашел в кабинет математики. Мистер Дэвис, пожилой учитель с седыми висками и спокойным взглядом, приводил в порядок доску.

— Мистер Дэвис, можно вас на минуту?

— Конечно, Дэвид. Что случилось? Снова проблемы с алгеброй? — Учитель обернулся, улыбаясь. Успехи Дэвида в математике после его «преображения» не остались незамеченными.

— Нет, сэр. Всё в порядке. Я хотел спросить о программе. — Дэвид сделал паузу, собираясь с мыслями. — Я хочу пройти годовой курс алгебры за этот семестр и взять в следующие полгода курс следующего класса. Это мне нужно для того, чтобы потом я мог получить кредиты колледжа заранее. Это возможно?

Удивление мелькнуло в глазах мистера Дэвиса. Он отложил тряпку и внимательно посмотрел на ученика.

— Это... амбициозно, Дэвид. Очень амбициозно. — Он скрестил руки на груди. — Позволь спросить, это твои родители посоветовали такой ускоренный путь? Они обсуждали это с тобой?

— Нет, сэр, — честно ответил Дэвид. — Они еще не в курсе. Это мое решение.

Мистер Дэвис тяжело вздохнул. Он видел перед собой не капризного подростка, а молодого человека с не по годам серьезным и целеустремленным выражением лица. Тем не менее, правила есть правила.

— Понимаешь, Дэвид, учебный план утвержден на весь год. Такие вещи не решаются в одну минуту. — Он помялся, видимо, взвешивая что-то. — Мне надо обсудить это с руководством школы и, возможно, с школьным психологом. Нужно будет оценить твою готовность к такой нагрузке. Это серьезный вызов. Ты уверен, что готов пожертвовать всем свободным временем? Клубами, спортом, общением с друзьями?

«Свободным временем? — мысленно усмехнулся Дэвид. — У меня нет на это времени. У меня есть план».

— Я уверен, мистер Дэвис. Я готов к нагрузке. И я готов пройти любой тест, чтобы доказать, что справлюсь.

— Хорошо, — учитель кивнул, его взгляд стал более заинтересованным. — Оставь мне свою текущую успеваемость, и я поговорю с директором. Ничего не обещаю, но твоя инициатива... похвальна. Быть может, мы сможем разработать для тебя индивидуальный учебный план.

— Спасибо, сэр! — Дэвид не мог сдержать легкой улыбки. Первый шаг был сделан.

Выйдя из кабинета, он чувствовал прилив энергии. Он не просто просил — он предъявлял требования к системе, заявляя о своих новых амбициях. Школа переставала быть тюрьмой, становясь еще одним инструментом, который он мог использовать, чтобы переписать свое будущее. Курс алгебры, кредиты колледжа... всё это были кирпичики в фундаменте его новой жизни, жизни, в которой он встретит Сару не неуверенным студентом, а человеком, который уже начал строить свою империю.

Глава 11. Фиолетовая революция

Следующие несколько дней Дэвид провел в состоянии, которое можно было бы назвать «контролируемой одержимостью». Его новая, усовершенствованная формула прошла суровую проверку теорией и теперь требовала практического воплощения.

Получение эфиров в вытяжном шкафу, с ледяной уксусной кислотой в присутствии концентрированной серной. Промывка и нейтрализация остатков кислот. И вот сильно пахнувший эфир в пробирке.

Жидкость за 29 центов подходила не совсем, ее pH был слабо кислотный и если ее смешивать с эфирами кислотность резко повышалась. Но есть же слабо щелочные ПАВ, другая жидкость для мытья посуды, то же не брендированная за 32 цента за флакон была с этой стороны просто находкой. Теперь pH становился нейтральным.

Открытие с слабощелочным ПАВ за 32 цента стало ключевым. Оно не только решило проблему кислотности, но и обладало менее выраженным собственным «химическим» запахом, который так легко перебивался его самодельной отдушкой. Дэвид с почти религиозным трепетом смешивал компоненты в школьной химической лаборатории..

Процесс напоминал алхимию. Мутноватая, ничем не примечательная жидкость из дешевой бутылки, при смешивании с глицерином, растворенным в настойке алоэ, стала чуть более вязкой. Затем он добавил несколько капель своего синтезированного бензилацетата с ароматом жасмина. Химический запах мгновенно отступил, уступив место нежному, сладковатому цветочному букету. Это уже было чудо.

Но настоящий волшебный штрих добавил фиолетовый краситель. Всего пара капель — и скучная серая жидкость преобразилась. Она стала благородного, лавандового оттенка, вызывая ассоциации не с грязной посудой, а с дорогим туалетным мылом или саше для белья. Цвет визуально отделял его продукт от всего, что стояло на полке в «A&P».

Подбор процентовки отдушки и красителя, что бы вымытая посуда не была окрашена и не пахла после сушки. Это было не сложно но утомительно и долго.

Перед ним на столе стояла пол-литровая банка с его творением, лучший по мнению Дэвида образец. Она пахла чистотой и роскошью. Она выглядела дорого. Оставалось ответить на главный вопрос: работает ли она? Не как жидкость для мытья, а как новый продукт.

Вечером, когда мама готовила ужин, а на плите кипела кастрюля с жирным куриным бульоном, Дэвид подошел к раковине.

— Мам, можно я помою посуду? — спросил он, стараясь звучать как можно более невинно.

Мать с подозрением посмотрела на него. «Химические опыты» — это одно, но добровольное мытье посуды... это было из области фантастики.

— Ты кто и что ты сделал с моим сыном? — пошутила она, но с явным недоумением. — Ладно, мой. Только горячей водой и тщательно. И смотри, не разбей ничего.

Дэвид налил немного своей фиолетовой жидкости на новую губку. Аромат жасмина мягко поднялся в воздух. Мать понюхала и нахмурилась.

— Это что за запах? Откуда у нас такое мыло?

— Это... мой проект, — уклончиво ответил Дэвид, принимаясь за тарелки.

Он мыл. Тарелки, покрытые застывшим куриным жиром, ложки от яичного салата, жирные сковороды. И наблюдал.

**Эффективность:** ПАВ из 32-центовой основы работал безупречно. Жир сходил легко, даже в прохладной воде.

**Запах:** Аромат жасмина не исчезал, а, казалось, смешивался с запахом чистоты, создавая приятную ауру вокруг раковины.

**Ощущения для кожи:** Это был главный тест. После мытья целой горы посуды он поднял руки. Они пахли жасмином. Кожа была... чистой. Ни стянутости, ни сухости, ни, что самое главное, липкости. Комбинация минимального количества глицерина и алоэ сработала идеально. Руки были мягкими, но не мыльными на ощупь.

Он вытер руки и повернулся к матери, которая молча наблюдала за ним, скрестив руки на груди.

— Ну и как? — спросила она. — Твоя волшебная химия справилась?

— Посмотри, — Дэвид протянул ей руки.

Она скептически взяла его ладони в свои, потерла пальцами его кожу, понюхала.

— И не липкие... И пахнут... — она снова принюхалась, — цветами? Чудно. И посуда вроде чистая.

— А как ты думаешь, — рискнул Дэвид, сердце его заколотилось, — если бы такое продавали в магазине... купила бы?

Миссис Миллер внимательно посмотрела на банку с фиолетовой жидкостью, потом на руки сына, и на его полные надежды глаза.

— Честно? — сказала она. — После этой вонючей бурды, что я обычно покупаю... Да. За такую штуку я бы, пожалуй, переплатила, может, даже четвертак.

Для Дэвида это прозвучало как торжественный салют. Одобрение целевой аудитории. Первый положительный отзыв.

В тот вечер, лежа в кровати, он смотрел на потолок. У него был продукт. Рабочий, приятный, отличающийся от всего на рынке. Его труд и 32 цента на базовый компонент не пропали даром.

Теперь перед ним вставал новый, куда более сложный вопрос: что делать с этим продуктом дальше? Просто продавать соседям? Или мыслить масштабнее?

Фиолетовая революция в его банке состоялась. Теперь предстояло вывести ее на широкий рынок.

Глава 12. Деловое предложение

Дэвид выбрал момент, когда отец, Роберт Миллер, сидел в своем кресле в гостиной с вечерней газетой и чашкой кофе. Ритуал был незыблемым, и отец находился в наиболее расслабленном состоянии.

— Пап, можно поговорить на минуту? — Дэвид подошел, стараясь держаться уверенно.

Роберт опустил газету, смотря поверх очков.

— Говори. Если это про увеличение карманных денег, ответ — нет.

— Нет. Это по поводу... бизнеса.

Отец фыркнул, но в его глазах мелькнуло любопытство.

— Бизнеса? Ты мой сын, и я тебя люблю, но твой главный бизнес сейчас — это школа. Что случилось?

— Я разработал кое-что. Улучшенную формулу для мытья посуды. — Дэвид поставил на стол рядом с отцом свою банку с фиолетовой жидкостью. — Она лучше пахнет, не сушит руки и хорошо отмывает. Мама протестировала.

Дэвид налил немного жидкости на губку и провел по жирной тарелке. Затем протянул руки.

— Посмотри.

Роберт, нахмурившись, взял его ладони в свои. Пощупал кожу. Понюхал.

— Пахнет... цветами. И не липнет. И не сушит. — Ты добавил духи? — спросил он, не скрывая скепсиса.

— Нет. Я добавил настойку алоэ из аптеки и немного глицерина. Основа — обычное средство для мытья посуды не фирменное, но я его немного изменил. Добавил отдушку — бензилацетат. Это сложный эфир, его можно получить из уксусной кислоты и бензилового спирта. Я это сделал на кружке по химии. Роберт скептически посмотрел на банку, потом на сына.

— Дэвид, мы уже проходили это. Твои «химические опыты»...

— Это не просто опыт, пап. Это готовый продукт. Я провел анализ рынка. Все, что продается в «A&P» — это... — он чуть не сказал «отстой», но поймал себя, — низкокачественные продукты. У этого есть реальный потенциал.

— Потенциал для чего? Для мытья посуды быстрее? — Отец снял очки и протер их.

— Для коммерциализации. Я хочу запатентовать формулу.

Роберт задумался. Он не был химиком, но инженером-механиком — и умел отличать «науку» от «шумихи».

— Дай понюхать банку.

Он сделал это, потом еще раз потрогал кожу сына.

— Хм. Действительно, лучше, чем то, что мы покупаем. Но ты понимаешь, сын, что это не изобретение? Это… улучшение. Кто-то уже это наверняка делает.

— Не в Хоупвелле, — тихо возразил Дэвид. — И не так.

Отец кивнул. Он не стал спорить.

В гостиной воцарилась тишина. Роберт Миллер уставился на сына так, будто тот только что объявил о планах полететь на Марс.

— Патент? — наконец выдавил он. — Ты хочешь получить патент на средство для мытья посуды? Дэвид, ты понимаешь, о чем говоришь? Это не школьный проект по химии. Это серьезные юридические процедуры. Деньги.

— Я знаю. Поэтому я и прошу о помощи. Пап, у тебя же есть адвокат, мистер Донован, он ведет дела вашей компании? Можешь позвонить ему? Просто спросить, с чего мне начать, как защитить идею?

Роберт покачал головой, но его выражение лица смягчилось от чистого недоумения. Он крикнул на кухню:

— Мэри! Иди сюда, ты не поверишь!

Мать вошла, вытирая руки о фартук.

— Что случилось?

— Твой сын, — Роберт указал пальцем на банку, — собирается стать Рокфеллером. На мыльной пене. Говорит, ты одобряешь его... продукт.

Мэри вздохнула и посмотрела на Дэвида.

— Честно, Боб, жидкость и правда хорошая. Руки после нее не болят и не воняют химией. Я сказала, что переплатила бы за такое.

Признание матери, похоже, заставило отца задуматься. Он снова уставился на банку, словно видя ее впервые.

— Ладно. Один звонок. И если Том Донован назовет сумму, от которой у меня волосы встанут дыбом, на этом все закончится. Понятно?

— Понятно.

Они прошли в кабинет. Роберт набрал номер.

— Том? Боб Миллер. Да, все в порядке... Слушай, тут необычный вопрос. Касается моего сына. Он изобрел новое моющее средство. — Он помялся. — Да, я знаю, звучит смешно. Но он говорит о патенте. Скажи мне как друг, Том, во сколько мне обойдется эта... причуда? Грубая оценка.

Он помолчал, слушая, и его брови поползли вверх. Лицо стало серьезным.

— Шестьсот?.. Плюс-минус... Да, я понимаю, работа сложная... И это без гарантии, что патент одобрят... — Он бросил взгляд на Дэвида, в котором читалось: «Я же предупреждал». — И госпошлина отдельно... Понятно. Спасибо, Том. Ценю информацию. Пока.

Он положил трубку и медленно повернулся к Дэвиду.

— Ну что ж, мистер бизнесмен. Ты только что узнал цену своим амбициям. Примерно шестьсот долларов. Возможно, больше до тысячи. Плюс тридцать долларов пошлина. И это только чтобы подать заявку. Без гарантий.

Дэвид почувствовал, как у него подкашиваются ноги. Шестьсот долларов! Для него, у которого в заначке было пятьдесят, это была астрономическая сумма. Больше, чем он мог заработать за год, подрабатывая после школы.

— Я... я не знал, что это так дорого, — тихо сказал он.

— Теперь знаешь, — голос отца был твердым, но без упрека. — Видишь разницу между идеей и ее воплощением? Патент — это не игрушка. Это дорогостоящая юридическая битва. У тебя есть шестьсот долларов, Дэвид?

Дэвид молча потупил взгляд, сжимая в кармане свою коробку с пятьюдесятью долларами. Его грандиозные планы рушились под весом суровой экономической реальности.

— Нет, — прошептал он. — Нет у меня таких денег.

— Вот и все, — заключил Роберт, и в его голосе послышалась нотка сожаления. — Я сказал, что помогу советом. Совет такой: забудь о патенте. Сосредоточься на учебе.

Но когда Дэвид, понурившись, уже повернулся уходить, отец неожиданно добавил:

— Хотя... Том сказал одну вещь. Если ты уверен в своем продукте, никто не мешает тебе просто начать его производить и продавать. Без патента. Пока ты маленькая рыбка, на тебя вряд ли обратят внимание. А если твоя мыльная вода и правда так хороша, может, ты заработаешь эти шестьсот долларов сам. Но это уже твой риск. И твоя ответственность.

Дэвид остановился в дверях. Это была не похоронная песнь его мечте, а новый, гораздо более трудный вызов. Патентная защита ему не светила. Значит, путь был только один — двигаться быстро, оставаться в тени и зарабатывать все самому.

Он обернулся и кивнул отцу.

— Понял. Спасибо, пап.

В его глазах снова зажегся огонь. Дорога к вершине оказалась круче, чем он думал. Но он не собирался сдаваться. Просто теперь ему предстояло идти не по проторённой юридической тропе, а по бездорожью предпринимательского риска.

Глава 13. Испытание верой

Записка из школы, принесенная Дэвидом, повисла в воздухе кухни тяжелым, зловещим предзнаменованием.

— Директор хочет встречи с нами? Завтра? — Роберт Миллер опустил газету, его взгляд стал жестким. Он перевел его на Дэвида, который старался выглядеть как можно более невинно. — И что на этот раз? История? Английский? Или, не дай бог, снова география?

— Боб, не начинай сразу, — попыталась вступиться мать, но в ее голосе тоже сквозила тревога.

— Я ничего плохого не сделал, — заявил Дэвид, глядя в свою тарелку. — Честно.

— О, уж это-то мы слышали, — проворчал отец, откладывая газету. — Последний раз твое «ничего плохого» стоило тебе синяков на заднице и нам — репутации перед учителями. На этот раз, если ты снова подвел нас... — Он не договорил, но обещание висело в воздухе, ощутимое, как запах грозы.

Дэвид молчал. Объяснять было бесполезно. Они бы все равно не поверили, пока не услышат всё из уст директора. Он чувствовал горький осадок на душе. Вот она, «вера» в своего ребенка. Готовность сразу поверить в худшее.

На следующее утро они шли в школу молчаливым, напряженным шествием. Роберт — с каменным лицом, Мэри — с нервно сцепленными руками, Дэвид — с бешено колотящимся сердцем под маской спокойствия.

Директор мистер Харрисон, крупный мужчина с седыми висками, сидел за своим столом. Рядом с ним — мистер Дэвис, учитель математики.

— Мистер и миссис Миллер, Дэвид, спасибо, что пришли, — начал Харрисон, его голос был вежливым, но непроницаемым.

Роберт Миллер, не дожидаясь приглашения, опустился на стул.

— Мистер Харрисон, мы готовы выслушать. Что натворил наш сын на этот раз?

Дэвид видел, как мистер Дэвис слегка улыбнулся в усы. Директор покачал головой.

— Наоборот, мистер Миллер. Ваш сын... нас поразил.

Роберт и Мэри замерли, не понимая.

— Дэвид подал официальный запрос, — продолжил директор, — на прохождение годичного курса алгебры за один семестр с последующим переходом на курс высшей математики. Более того, он предоставил исчерпывающие обоснования, включая план самостоятельной подготовки и цель — получение кредитов для колледжа досрочно.

Лицо Роберта Миллера было картинкой. Гнев медленно таял, сменяясь полным недоумением. Мэри приоткрыла рот.

— Мы обсудили это с педагогическим составом и школьным психологом, — вступил мистер Дэвис. — И, учитывая способности Дэвида, его зрелый подход и ясные цели, мы готовы одобрить его участие в экспериментальной программе для одаренных студентов. При условии, конечно, что вы дадите свое согласие.

В кабинете повисла тишина. Роберт Миллер смотрел то на директора, то на учителя, и, наконец, на сына. Он искал в его глазах насмешку, вызов, но видел лишь спокойную уверенность.

— То есть... его вызывают сюда... не из-за двойки? — медленно проговорил он.

— Боже упаси, — фыркнул мистер Дэвис. — С тех пор как он занялся своей химией, его успеваемость по всем точным наукам взлетела до небес. Он один из самых способных учеников, которых я видел за годы работы.

Роберт Миллер откинулся на спинку стула. Он провел рукой по лицу, и Дэвид впервые увидел, как его отец выглядит по-настоящему смущенным.

— Я... мы... не знали, — наконец выдавила Мэри, и в ее голосе звучала смесь облегчения и стыда.

— Дэвид предпочел сначала обсудить это с нами, — тактично заметил директор.

На обратном пути домой царило молчание, но теперь оно было другим — тяжелым, неловким. Как только дверь дома закрылась, Роберт повернулся к сыну.

— Почему ты не сказал нам? — спросил он, и в его голосе не было гнева, лишь усталое недоумение. — Почему позволил нам думать... это худшее?

Дэвид посмотрел на отца. Год назад, в своей прошлой жизни, он бы злился или оправдывался. Сейчас он чувствовал лишь легкую грусть.

— Потому что вы сами мне сказали, пап, — тихо ответил он. — За все надо платить. Я иногда подводил вас иногда. И я платил за это. Теперь я должен был заработать ваше доверие обратно. Не словами. Результатами.

Он не стал ждать ответа и поднялся в свою комнату, оставив родителей в прихожей переваривать его слова и собственные мысли.

Вера — это не данность. Ее нужно заслужить. И Дэвид только что сделал первый крупный взнос на этот счет.

Глава 14. Разговор с матерью

Вечером, когда отец заперся в кабинете, явно переживая случившееся, а младшие дети уже спали, мать зашла в комнату к Дэвиду. Она села на краешек его кровати с видом озадаченной печали.

— Дэвид, я не могу перестать думать о сегодняшнем дне, — начала она, глядя на него с беспокойством. — Эта математика... Я не понимаю. У тебя так хорошо получилось с химией. Ты настоящий изобретатель! Я всегда надеялась... я думала, ты пойдешь по стопам отца, станешь инженером-химиком. Будешь работать на большом заводе, делать карьеру в промышленности. Это такая солидная, надежная профессия.

Она помолчала, в ее глазах читалось искреннее недоумение.

— А математика... Дэвид, что делают математики после университета? — она произнесла это слово с легкой тревогой. — Пойдешь преподавать в школе? Сидеть в классе с такими же сорванцами, как ты сам? Это же... несерьезно.

Дэвид отложил учебник. Он видел не осуждение в ее глазах, а страх. Страх матери за будущее своего ребенка, которое она не могла понять.

— Мам, — сказал он мягко. — Мир не стоит на месте. То, что было «солидной профессией» для твоего поколения, для моего может оказаться тупиком.

Он подошел и сел рядом с ней.

— Да, я мог бы стать инженером, как папа. Но мне интересно не только то, как работают машины, но и то, как работает мир. А мир будущего — это не только химия. Это компьютеры. Это сложные финансовые модели. Это системы, которые нужно просчитывать. И для всего этого нужна математика. Высшая математика.

Он видел, что она не до конца понимает.

— Ну, наверное, я смогу преподавать математику для инженеров, — сказал он, стараясь найти понятные для нее слова. — Она им очень нужна. Но я не хочу быть учителем. Я хочу создавать что-то новое. Чтобы строить бизнес, чтобы понимать, как работают рынки и новые технологии, мне нужна не химическая формула, а математическая. Это язык, на котором говорят будущие технологии.

Мэри Миллер вздохнула. Она смотрела на сына, и в ее голове, должно быть, сталкивались два образа: ее маленький мальчик с разбитой коленкой и этот юноша, рассуждающий о «языке будущих технологий» с уверенностью пророка.

— Компьютеры... — произнесла она с недоверием. — Эти огромные шкафы, которые считают быстрее людей? Разве это не просто мода для ученых?

— Сейчас — да, — согласился Дэвид. — Но пройдет совсем немного времени, и они станут такими же обычными, как телефон или телевизор. И те, кто будет понимать, как они устроены и как ими управлять, будут строить новый мир.

Он положил руку на ее плечо.

— Химия дала мне первый шанс. Но математика и бизнес откроют мне все остальные двери. Поверь мне.

Мэри покачала головой, но в ее глазах уже не было страха, а лишь смиренное принятие того, что ее сын видит горизонты, недоступные ее взгляду.

— Ладно, — прошептала она. — Ты всегда был не по годам умным. И, кажется, теперь ты стал еще и мудрым. Делай как знаешь. Я... я в тебя верю.

Это была не та вера, что дается по праву рождения. Это была вера, заслуженная его упорством, его странными успехами и этой новой, непонятной, но неоспоримой уверенностью, которая исходила от него.

Глава 15. Скаутская ярмарка

Скаутская ярмарка в местном комьюнити центре была тем самым местом, где средний класс Хоупвелла выставлял напоказ свои добродетели и мелкие таланты. Дети продавали печенье, демонстрировали поделки, а родители с гордостью (или снисхождением) наблюдали за этим.

Стенд Дэвида Миллера резко выделялся на общем фоне. Он не продавал выпечку или безделушки. На аккуратно застеленном столе стояли три ряда фигурных стеклянных бутылок по пол-литра, в которых переливалась жидкость трех оттенков: нежно-фиолетовая, бледно-зеленая и солнечно-желтая. Рядом с каждой бутылкой — небольшая открытая емкость для тестирования. Над столом висела самодельная, но профессионально выглядящая вывеска: «MiraCleen: Новое поколение моющих средств».

Под вывеской лежала стопка листков с опросом потребителя и описанием бизнес-предложения.

Сто этих бутылок стоили ему трех долларов — целое состояние, потраченное из его скудного бюджета. Еще двадцать ушли на красители, дополнительные компоненты и аренду стола. Он был по уши в долгах перед собственным отцом и потел от нервного напряжения.

Первые два часа были тяжелыми. Люди проходили мимо, с любопытством поглядывая на яркие бутылки, но не решаясь подойти. «Моющее средство? На ярмарке скаутов? Странно».

Перелом наступил, когда миссис Гаррисон, соседка, известная своей любовью к сплетням и новинкам, остановилась у его стола.

— Дэвид Миллер, и что это ты тут устроил? Духи продаешь?

— Не совсем, миссис Гаррисон. Это средство для мытья посуды. С ароматом цветов. Пахнет, правда, как духи? — Он ловко капнул немного фмолетовой жидкости в тазик с водой и протянул ей. — Попробуйте.

Миссис Гаррисон с сомнением обмакнула пальцы, потеребила воображаемую тарелку, а затем поднесла руки к носу.

— Боже мой! — воскликнула она так, что на нее обернулись с соседних столов. — Да это пахнет, как у меня в саду! И руки... не щиплет!

Ее восторг стал лучшей рекламой. К столу потянулись другие женщины.

Дэвид работал как заправский продавец, забыв на время о своем внутреннем семидесятипятилетнем старике.

— Вот цитрусовое, с запахом лимона и апельсина, идеально для утра, бодрит!

— А это фруктовое, с нотками груши и яблока. Очень нежное.

— Все они содержат алоэ вера и глицерин, чтобы защитить ваши руки.

Он не просто продавал. Он раздавал свои опросники.

— Я провожу исследование рынка, — говорил он важным тоном. — Если вам не сложно, отметьте, какой аромат вам понравился больше и сколько вы были бы готовы заплатить за такую бутылку.

Но самая смелая часть его предприятия была вложена в отдельную папку, которую он показывал лишь тем, кто проявлял особый интерес — мужчинам, выглядевшим как бизнесмены, или особенно впечатленным домохозяйкам.

### **Инвестиционное предложение**

**Конфиденциальное Инвестиционное Предложение: Патентование формулы моющего средства «MiraCleen»**

**От:** Дэвид Миллер, изобретатель

**К:** Потенциальному инвестору

**Дата:** 20 октября 1962 г.

**1. Объект инвестирования**

Сбор средств для подачи полной заявки на патент в USPO (Ведомство по патентам и товарным знакам США) на уникальную формулу моющего средства «MiraCleen», обладающую следующими ключевыми преимуществами:

- Эффективное удаление жира.

- Приятные и стойкие ароматы (цветочные, фруктовые, цитрусовые).

- Щадящее воздействие на кожу рук благодаря запатентованной комбинации компонентов.

- Привлекательный внешний вид продукта.

**2. Финансовые требования**

- Общая требуемая сумма: **$650**

- Включает услуги патентного поверенного, проведение патентного поиска, подготовку документов и государственные пошлины.

**3. Условия для инвестора**

- Инвестиция предоставляется в обмен на долю в будущих доходах от продажи или лицензирования патента на формулу «MiraCleen».

- **Размер доли инвестора прямо пропорционален сумме вложения:**

- **Полное финансирование ($650)** — доля 20%.

- **Частичное финансирование** — доля рассчитывается пропорционально. Например, инвестиция в $325 дает право на 10% от будущих доходов.

- Все доходы от коммерциализации патента распределяются между владельцами долей в соответствии с их взносами после компенсации изобретателю прямых затрат, связанных с поддержанием патента и ведением переговоров.

**4. Потенциал рынка и перспективы**

- Рынок бытовой химии США демонстрирует устойчивый рост.

- «MiraCleen» обладает явными конкурентными преимуществами перед существующими продуктами (Ivory Liquid, Joy).

- Получение патента откроет возможности для продажи лицензии крупным корпорациям (Procter & Gamble, Colgate-Palmolive) или продажи самого патента, что может принести значительный доход при успешном внедрении продукта на рынок.

**5. Следующие шаги**

Для обсуждения деталей и вопросов, пожалуйста, свяжитесь с Дэвидом Миллером по телефону [номер домашнего телефона семьи Миллер] или посредством личной встречи.

---

Примечание: Это предложение не является официальной ценной бумагой и носит информационный характер. Все условия подлежат окончательному согласованию и юридическому оформлению с привлечением профессионального консультанта.

Большинство отнекивались, смущенно улыбаясь. «Ох, Дэвид, это для взрослых дядей дела...» Но он видел, как некоторые внимательно читали, и в их глазах загоралась искорка — не столько от веры в его мыло, сколько от азарта. А что, если?

К концу дня его запасы бутылок таяли на глазах. Он продал 67 штук по 50 центов за штуку — сумма в $33.50 казалась ему целым состоянием. Но что было важнее — его опросники были заполнены, и три человека взяли копии инвестиционного предложения «на подумать».

Когда ярмарка закрывалась, и он подсчитывал выручку, к его столу подошел мужчина в дорогом костюме — мистер Петерсон, отец одного из его одноклассников, владелец небольшой сети химчисток.

— Смелая затея, сынок, — сказал он, взяв в руки бутылку с цитрусовым ароматом. — Умно придумано с этими запахами. Жена в восторге. — Он помолчал, оценивая Дэвида взглядом. — Это твое предложение... Ты действительно веришь, что сможешь продать патент?

Дэвид выпрямился, глядя ему прямо в глаза.

— Я не просто верю, мистер Петерсон. Я знаю, что рынок готов к этому. Я провел исследование. Вопрос не в том, купят ли его, а в том, кто сделает это первым.

Мистер Петерсон усмехнулся.

— Нахальный. Мне нравится. Хорошо. Дай мне все бумаги. Я покажу своему бухгалтеру. Ничего не обещаю, но... я подумаю.

Он ушел, унося с собой не только бутылку, но и самую большую надежду Дэвида.

Дэвид сложил нераспроданные бутылки в коробку. Он был измотан, но окрылен. Он не только заработал свои первые настоящие деньги. Он посеял семя. Теперь ему предстояло ждать, прорастет ли оно. Или же ему придется искать другие пути, чтобы раздобыть эти злополучные шестьсот долларов. Но после сегодняшнего дня он верил — путь есть.

Глава 16. Звонок Петерсона

Две недели после ярмарки прошли в мучительном ожидании. Дэвид извел себя, постоянно думая о тех четырех копиях инвестиционного предложения. Каждый звонок телефона заставлял его вздрагивать. Он почти потерял надежду, когда раздался тот самый, решающий звонок.

— Дэвид, к телефону! — крикнула мать. — Мистер Петерсон.

Сердце Дэвида ёкнуло. Он подошёл к аппарату, стараясь дышать ровнее.

— Алло? Дэвид Миллер у аппарата.

— Дэвид, здравствуй, это Чарльз Петерсон. — Голос в трубке был спокойным и деловым. — Помнишь наше краткое обсуждение на ярмарке? У тебя ещё остались образцы твоего... «MiraCleen»?

— Да, сэр, конечно! — поспешил ответить Дэвид. — У меня есть все три аромата.

— Отлично. Я хочу встретиться и поговорить подробнее. Но, сынок, это уже не разговор на ярмарке. Пригласи на встречу своего отца. И, раз уж мы говорим о патентах и инвестициях, ему стоит позаботиться о присутствии своего адвоката. Понятно?

Адвоката. Значит, всё серьёзно. Серьёзнее, чем он осмеливался надеяться.

— Да, сэр. Всё понял. Я передам отцу.

— Хорошо. Я позвоню в понедельник, чтобы назначить время. До свидания, Дэвид.

Как только Дэвид положил трубку, он почувствовал на себе тяжёлый взгляд. Отец стоял в дверях кабинета, скрестив руки на груди. Он всё слышал.

— Итак, — медленно начал Роберт Миллер. — Петерсон хочет встречи. С адвокатом.

— Пап, это же отлично! Это значит, он действительно заинтересован!

— Это значит, сынок, что ты залез в большое болото, даже не зная, как глубоко оно. — Отец подошёл ближе, и его лицо было суровым. — Ты понимаешь, что сейчас это уже не твои детские игры? Если Петерсон тратит своё время, а я трачу время и деньги на своего адвоката, это накладывает на тебя ответственность. Серьёзную ответственность.

Он помолчал, давая словам улечься.

— Поэтому я скажу тебе один раз, и ты хорошо подумай, — его голос стал тихим и опасным. — Если это всё окажется дымом, если твоя «формула» — это просто мыльная вода с духами, и ты выставишь меня и моего адвоката на посмешище перед Петерсоном... забудь о карманных деньгах до совершеннолетия. Я отшлёпаю тебя так, что ты до выпускного будет сидеть только на подушке. И это будет наименьшей из твоих проблем. Я не люблю, когда мое имя и моя репутация оказываются в дурацком положении из-за чьих-то фантазий. Понял меня?

Дэвид почувствовал, как по спине пробежал холодок. Это была не пустая угроза. В 1962 году в семьях, подобных их, подобные методы были нормой. Но страх был не только из-за порки. Страх был из-за разочарования, которое он увидит в глазах отца, если всё рухнет.

— Я всё понимаю, пап, — тихо, но твёрдо сказал Дэвид. — Это не фантазии. Формула работает. Я могу это доказать. Я не подведу тебя.

Он смотрел отцу прямо в глаза, стараясь передать всю свою уверенность. Внутри него сидел не пятнадцатилетний мальчик, а взрослый мужчина, который знал цену своим словам.

Роберт Миллер несколько секунд изучающе смотрел на сына, затем тяжело вздохнул.

— Хорошо. Я позвоню Тому Доновану. Но помни о нашем разговоре. — Он развернулся и направился к телефону, бросив на прощание: — И принеси эти свои бутылки. Мы должны быть готовы.

Дэвид стоял один в прихожей, его колени слегка дрожали. Это был момент истины. Его детские игры с химией в одно мгновение превратились во взрослую игру с высокими ставками. На кону были деньги его отца, его репутация и, что немаловажно, его собственная кожа.

Но вместе со страхом пришло и жгучее возбуждение. Это был его шанс. Первый настоящий шанс доказать, что его знание будущего — не проклятие, а величайшее преимущество. Он поднялся в свою комнату, чтобы тщательно подготовить образцы и свои заметки. На этот раз ему предстояло убедить не соседок на ярмарке, а скептически настроенного бизнесмена и двух взрослых, опытных мужчин. И от его успеха зависело всё.

Глава 17. Цена амбиций

Четверг, день встречи, нависал над Дэвидом как гроза. Каждая минута была расписана: доработка презентации, повторение ключевых тезисов, мысленные репетиции ответов на каверзные вопросы. Учеба отошла на десятый план. География, история, испанский — все это казалось нелепым фоном для его главной миссии.

В среду вечером, когда он в очередной раз просиживал над графиками, а не над учебником, мать осторожно поинтересовалась:

— Дэвид, а как насчет твоего доклада по географии? Ты же говорил, он важен для четвертной оценки.

— Успею, мам, — отмахнулся он, даже не отрывая взгляда от цифр. — После четверга всё сделаю.

Он не успел.

В четверг утром, перед школой, миссис Кларк, учительница географии, вернула проверенные работы. Получив свою тетрадь, Дэвид похолодел. На титульном листе, ярко-алым, стояла жирная буква «F». Неудовлетворительно. Провал.

— Мистер Миллер, — голос миссис Кларк был холоден, — я ожидала от вас большего. Доклад представляет собой набор отрывочных фактов, собранных, похоже, за пять минут до урока. Это неприемлемо.

Он молча кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Удар был болезненным, но странным образом отдаленным. Сегодня днем решается его будущее, а эта двойка... это была всего лишь досадная помеха. Так он себе тогда сказал.

Он сунул тетрадь в сумку, стараясь не встречаться ни с чьим взглядом. Чувство стыда грызло его изнутри, но было заглушено адреналином предстоящей встречи.

После последнего звонка он не пошел домой. Оставив сумку в шкафчике он взял портфель и листы ватмана с презентацией. Он поехал прямо в центр города, в офис адвоката мистера Донована. Его отец должен был встретить его там.

Роберт Миллер ждал его на ступенях перед зданием. Его лицо было мрачным.

— Ну что, готов к бою, Рокфеллер? — спросил он без тени улыбки.

— Да, пап, — бодро ответил Дэвид, похлопывая по своему портфелю с драгоценной презентацией.

— А вот и нет, — голос отца заставил Дэвида замереть. — Мне только что позвонила миссис Кларк. Вежливо поинтересовалась, не болен ли ты, раз пропустил сдачу двух домашних заданий и сдал такой... как она выразилась... «небрежный» доклад.

Дэвид почувствовал, как земля уходит из-под ног.

— Она выставила тебе «F» за доклад, Дэвид. И теперь я спрашиваю тебя, — отец шагнул ближе, и его глаза сузились, — готов ли ты? Готов ли ты ко всему, что повлекут за собой твои амбиции? Потому что это — твоя первая реальная цена. И она, считаю, тебя не стоила.

Стыд, который он пытался затолкать поглубже, нахлынул с новой силой. Он стоял, опустив голову, чувствуя себя не стратегом и изобретателем, а провинившимся мальчишкой.

— Я... я исправлю, пап. Обещаю.

— Обещания сейчас ничего не стоят. Стоит только то, что внутри этого здания. Идем. Том и Петерсон уже ждут. И запомни, — он открыл тяжелую дверь, — после этого разговора, независимо от его исхода, у нас с тобой будет свой, отдельный разговор. О приоритетах.

Они вошли в прохладный, обшитый темным деревом холл. Дэвид шел за отцом, сжимая ручку портфеля так, что кости белели. Он был готов к вопросам о формуле, о рынке, о патентах. Но он не был готов к тому, что его детская, школьная жизнь так жестоко напомнит о себе в самый неподходящий момент. Двойка по географии стала его первым серьезным уроком во взрослом мире: за все приходится платить. И иногда счет приходит неожиданно быстро.

Глава 18. Битва за будущее

Офис Тома Донована пах дорогим табаком, старыми кожаными креслами и властью. За массивным столом красного дерева сидели четверо мужчин, чье внимание было приковано к Дэвиду. Он стоял у мольберта, на котором были закреплены его листы ватмана, чувствуя себя гладиатором на арене. Его портфель с пятью экземплярами бизнес-плана лежал на столе как официальное оружие.

— Вас слушаем, Дэвид, — начал мистер Петерсон, его пальцы были сложены домиком. Рядом с ним сидел его адвокат, мистер Элдридж, худощавый мужчина с пронзительным взглядом, который уже изучал Дэвида как бухгалтер изучает сомнительную статью расходов.

Дэвид сделал глубокий вдох, отбросив мысли о двойке по географии. Сейчас ему нужна была только пятёрка здесь.

— Джентльмены, спасибо, что нашли время, — начал он, и его голос, к его собственному удивлению, звучал ровно и уверенно. — Я не буду тратить ваше время на длинные вступления. Позвольте сразу перейти к сути.

Он перевернул первый лист ватмана. «Рынок готов к переменам».

— Сегодняшний рынок моющих средств — это рынок разочарования, — заявил он, указывая на фотографии убогих полок в «A&P». — Женщины, которые используют эти продукты ежедневно, недовольны. Их руки сохнут и шелушатся. Их кухни пахнут химическим заводом, а не домом. — Он зачитал несколько самых ярких цитат из своих опросов. — Мы не просто продаем моющее средство. Мы продаем решение этой проблемы.

Он перешел ко второму листу. «MiraCleen: Ответ».

— Наш продукт решает все три ключевые проблемы потребителя, — он тезисно перечислил преимущества, тыча пальцем в каждый пункт. — Но главное наше отличие — это восприятие. — Он показал свою изящную бутылку. — Мы продаем не жидкость для мытья посуды. Мы продаем небольшой акт роскоши, доступный каждой хозяйке. Запах жасмина на ее кухне и мягкость кожи рук — вот что она покупает.

Третий лист, «Финансовые перспективы», заставил мистера Петерсона прищуриться. Цифры продаж с ярмарки, расчет маржинальности, экстраполяция на Хоупвелл.

— Вы утверждаете, что себестоимость составляет 15 центов? — вмешался мистер Элдридж, делая пометку в блокноте. — На чем основаны эти расчеты? Учтена ли стоимость вашего времени? Аренда оборудования?

— Основана на реальных чеках за компоненты, — парировал Дэвид, не смутившись. — Время и оборудование на данном этапе — труд добровольный и школьная лаборатория. Для промышленного производства цифры будут иными, но структура себестоимости сохранится.

Наконец, он дошел до сути. «Инвестиционное предложение».

— Шестьсот пятьдесят долларов — это не стоимость патента. Это стоимость билета, — сказал Дэвид, глядя прямо на Петерсона. — Билета на переговоры с Procter & Gamble и другими монстрами. Без патента наша формула — всего лишь рецепт. С патентом — это актив

Он раздал всем по экземпляру бизнес-плана. Наступила тишина, нарушаемая лишь шелестом переворачиваемых страниц.

Первым заговорил мистер Элдридж.

— Предлагаемая доля в 20% за полное финансирование кажется... оптимистичной, — произнес он, откладывая план. — Вы предлагаете инвестору нести все финансовые риски, в то время как вы, по сути, вкладываете лишь идею. Идея, отметим, не защищенная на данный момент. Я бы предложил пересмотреть структуру в пользу 50/50.

Том Донован, адвокат Дэвида, тут же вступил в бой.

— Чарльз, идея — это и есть основной актив, — его голос был спокоен, но тверд. — Без идеи Мистера Миллера не было бы вообще никакого обсуждения. Инвестор финансирует юридическую формальность, а не создание продукта с нуля. Двадцать процентов — справедливая цена за выход на готовый рынок с готовым продуктом.

— Рынок не готов, Том, он гипотетичен! — парировал Элдридж. — Мы финансируем непроверенную гипотезу подростка. Риски колоссальны. Пятьдесят на пятьдесят — это справедливое распределение рисков.

— Тогда давайте говорить о справедливости, — вклинился Дэвид, заставив обоих адвокатов замолчать и посмотреть на него. — Мистер Петерсон, вы инвестируете шестьсот пятьдесят долларов. Я инвестировал все свои сбережения, два месяца карманных денег и, — он бросил быстрый взгляд на отца, — свою репутацию. Я провел исследование рынка, разработал продукт, произвел его и доказал его жизнеспособность на реальных продажах. Я предлагаю вам 20% от потенциальных миллионов. Не кажется ли вам, что мои инвестиции — время, интеллект и труд — тоже чего-то стоят?

В комнате повисла напряжённая тишина. Роберт Миллер смотрел на сына, и в его глазах читалось нечто большее, чем просто отечественная строгость. Он видел, как его мальчик держит удар двух опытных юристов.

Мистер Петерсон, до этого молча наблюдавший за дуэлью, наконец, заговорил.

— Он прав, — тихо сказал он, обращаясь к своему адвокату. — Мы покупаем не мыло. Мы покупаем его умение видеть то, чего не видим мы. — Он повернулся к Дэвиду. — Двадцать процентов... но при одном условии.

Все замерли.

— Я становлюсь твоим партнером. Не просто инвестором. Ты консультируешься со мной по всем ключевым решениям. И если этот патент будет продан, я получаю право первого отказа на инвестиции в твой следующий проект. Согласен?

Дэвид почувствовал, как по спине бегут мурашки. Это был не просто чек. Это был пропуск в мир бизнеса.

— Согласен, — без колебаний ответил он.

— Тогда договорились, — Петерсон кивнул и протянул руку через стол.

Они пожали руки. Битва была выиграна.

— Что дальше? — спросил Петерсон.

— Завтра я внесу предоплату своему бухгалтеру и патентному поверенному, мистеру Лоуэллу, — объяснил Том Донован. — Он проведёт патентный поиск — проверит, не запатентовано ли что-то подобное в США и за рубежом. Это займёт 2–3 недели.

— А если найдут похожее? — спросил Дэвид, впервые почувствовав холодок в животе.

— Тогда мы или дорабатываем формулу, или подаём как улучшение уже существующего патента. Но даже если всё чисто… — Донован посмотрел на него с отцовской строгостью, — не питайте иллюзий. От подачи заявки до выдачи патента пройдёт не меньше года. Возможно, полтора. Только в 1963–1964 году вы получите официальное подтверждение. И лишь тогда можно рассчитывать на серьёзные переговоры с P&G.

Дэвид кивнул. Он знал это. В его памяти стояла точная дата: US 3.248.345 выдан 26 апреля 1966 года. А сейчас — ноябрь 1962-го.

— Это не помеха, — твёрдо сказал он. — Время — наш союзник. За год можно собрать данные по стабильности, безопасности, масштабировать производство, провести маркетинговые тесты. А с патентной заявкой в кармане мы уже сможем выйти на дистрибьюторов — не на P&G, но на региональные сети. Это создаст доказательство спроса.

Петерсон одобрительно кивнул:

— Вот это — деловое мышление.

Они ещё час обсуждали детали: структуру соглашения, распределение долей, график выплат.

Когда Петерсон и его адвокат ушли, Том Донован принялся готовить предварительное соглашение. Роберт Миллер подошел к Дэвиду, который наконец-то расслабился, чувствуя дрожь в коленях.

— Ты хорошо держался, сын, — тихо сказал отец. — Очень хорошо. Но теперь, — его лицо вновь стало строгим, — о твоей репутации. И о том, как она пострадала из-за столь важного предмета, как... география. Садись. Обсудим твое наказание.

Глава 19. Цена ответственности

Дэвид не опустил глаз и не попытался увильнуть. Он видел в глазах отца не просто гнев, а тяжесть принятого решения. Мир взрослых, в который он так рвался, имел четкие, суровые правила.

— Что тут обсуждать, пап, — тихо, но четко сказал Дэвид. — Я, конечно, не прав. Я бросил все силы и время на подготовку к этим переговорам и провалил учебу. Я виноват и понимаю, что заслужил наказание. — Он сделал небольшую паузу, глотая комок в горле. — Придем домой, и ты меня выпорешь. Что делать, такова жизнь. За все надо платить. Только прошу... не очень сильно. Мне еще в школе сидеть надо будет.

Он стоял, выпрямившись, принимая свой приговор. Он не оправдывался, не просил пощады. Он признавал причину и следствие. Это была не покорность ребенка, а ответственность взрослого человека, понимающего последствия своих решений.

Роберт Миллер несколько секунд молча смотрел на сына. Гнев в его глазах постепенно сменился на тяжелую, смешанную с уважением, строгость. Он видел, как за один вечер его мальчик сделал шаг, на который у некоторых уходят годы.

— Ну, сын... это было по-взрослому, — наконец произнес он, и в его голосе прозвучала непривычная нота. — Дома разберемся. Ты, я смотрю, повзрослел.

Этих слов — «повзрослел» — для Дэвида было важнее любой поблажки. Это было признание. Отец видел в нем не просто провинившегося школьника, а человека, способного на поступок и отвечающего за него.

— Спасибо, пап, — кивнул Дэвид.

Они вышли из офиса и поехали домой в гнетущем, но теперь понятном молчании. Наказание было неизбежно, как восход солнца после ночной бури. Но теперь оно было не просто карой за двойку. Оно было частью договора, который он только что заключил с взрослой жизнью. Плата за вход. И он был готов ее заплатить.

Дорога домой была тихой. Никто из них не проронил ни слова. Дэвид смотрел в окно на проплывающие огни Хоупвелла, чувствуя странное спокойствие. Самый страшный момент — ожидание — был позади. Теперь ему предстояло принять последствия.

В прихожей отец снял пальто и развесил его с той же методичностью, с какой делал это каждый вечер.

— Иди в кабинет. Я зайду через минуту.

Дэвид прошел в небольшую комнату, заставленную книжными полками. Здесь пахло кожей переплетов, табаком и старым деревом. Это было место для серьезных разговоров. Он стоял посреди комнаты, не зная, куда деть руки.

Вошел Роберт. В его руке была не тонкая трость, которую Дэвид иногда видел в шкафу, а тяжелая линейка из красного дерева, та самая, что лежала на его столе для разглаживания бумаг. Это был инструмент не для жестокости, а для внушительности.

— Подойди сюда.

Дэвид подошел. Отец смотрел на него не со злостью, а с суровой печалью.

— Сегодня ты вел себя как мужчина. Ты взял на себя ответственность, защитил свою идею и заключил сделку. За это я тобой горжусь. — Его голос был тихим, но каждое слово падало, как гиря. — Но мужчина отвечает за все свои решения. И за провалы тоже. Ты решил, что твой бизнес важнее твоих обязанностей. Это было неправильное решение. И его нужно исправить. Понял меня?

— Понял, пап.

Он был готов.

— Наклонись!

Наказание было суровым, но быстрым. Отец не избивал его. Каждый удар линейкой по заднице был четким, звучным и невероятно болезненным. Это был не всплеск ярости, а холодное, методичное применение последствий. Дэвид вцепился пальцами в край стола, стиснув зубы, чтобы не кричать. Слезы выступили на глазах сами собой, но он не издал ни звука. Он принял это. Как плату.

Когда все закончилось, он стоял, тяжело дыша, чувствуя огненную пульсацию за спиной.

Роберт отложил линейку.

— Всё. Инцидент исчерпан.

Он подошел к сыну и положил тяжелую руку ему на плечо.

— Я наказал тебя не за амбиции, сын. Я наказал тебя за безответственность. Мир не прощает тех, кто, глядя на звезды, забывает смотреть под ноги. Ты хочешь быть большим? Тогда будь большим во всем. И в большом, и в малом. Теперь ты это знаешь.

— Да, пап, — голос Дэвида дрогнул.

— Хорошо. Иди. И исправь эту двойку. Не ради меня. Ради себя.

Дэвид кивнул и, прихрамывая, вышел из кабинета. Боль была острой и унизительной. Но в тот вечер, засыпая лицом в подушку, он чувствовал не только жгучую боль, но и странное облегчение. Цена была заплачена. Долг погашен. Он прошел через унижение и боль, но сохранил нечто более важное — уважение отца и самоуважение.

Он закрыл глаза. Впереди его ждала работа над патентом, переговоры с корпорациями и долгий путь к вершине. Но первый, самый трудный урок был усвоен. За все надо платить.

***

Кабинет мистера Лоуэлла, патентного поверенного, располагался на втором этаже старинного кирпичного здания в центре Трентона. Здесь не было глянца и кожи, как у Тома Донована. Воздух был пропитан запахом пыли, старой бумаги и крепкого кофе. На стенах висели дипломы, а на столе, заваленном папками с надписями вроде «Патент США 3 012 xxx — Моющее средство», лежал увесистый том «Руководство по экспертизе патентных заявок» — «библия» патентного экзаменатора.

За массивным, но потрёпанным дубовым столом сидел сам мистер Лоуэлл — пожилой мужчина с густыми седыми бровями и глазами, которые, судя по всему, видели тысячи «гениальных» идей и ещё больше заведомо обречённых заявок. Рядом с ним, в скромном кресле с потерянной спинкой, сидел Дэвид. Его отец и мистер Петерсон решили не мешать — это была территория специалистов. В руках у Дэвида была толстая папка, исписанная его рукой: не просто рецепт, а доктрина.

— Итак, мистер Миллер, — начал Лоуэлл, снимая очки и протирая их. — Мистер Донован рассказал мне, что у вас есть формула моющего средства с необычными свойствами. И вы хотите её запатентовать.

— Да, сэр, — Дэвид открыл папку. — Но не просто запатентовать. Я хочу получить самый широкий возможный патент. Не на одну конкретную смесь, а на принцип.

Лоуэлл приподнял бровь.

— Принцип? Это звучит величественно. Но патенты не защищают идеи, мистер Миллер. Они защищают конкретные реализации. Вы не можете запатентовать «идею мыть посуду с ароматом». В лучшем случае — конкретный состав, который это делает.

Дэвид кивнул. Он знал это. И был готов.

— Я знаю. Но я хочу писать формулу так, чтобы она охватывала не один, а сотни возможных вариантов. Чтобы конкурент не мог просто заменить лимон на апельсин и сказать: «Это не ваше».

Лоуэлл наконец улыбнулся — впервые.

— А-а… вы хотите родовое притязание. Это амбициозно… и рискованно. Проверяющие в патентном офисе ненавидят такие заявки. Они требуют не просто примера, а доказательства, что вся эта «родословная» работает одинаково.

— У меня есть данные, — Дэвид достал стопку листов. — Я протестировал 14 вариаций: три вида поверхностно-активных веществ (ПАВов), пять ароматов, три вида смягчающих добавок. И во всех случаях сохранялась ключевая тройка: очистка, аромат, мягкость кожи.

Он указал на таблицу.

— Вот рН всех образцов: 5,8–6,5. Вот поверхностное натяжение после разбавления 1:100 — от 32 до 38 дин/см. Вот результаты теста на раздражение кожи по методу Драизе — все образцы получили оценку «0» или «1» по пятибалльной шкале. То есть — никакого раздражения.

Лоуэлл молча листал. Его пальцы замедлились на графике поверхностного натяжения. — Хорошо. Допустим, данные вас подкрепляют. Теперь — формулировки. Покажите, как вы себе это представляете.

Дэвид взял лист и написал:

Притязание 1. Моющее средство, содержащее: (а) поверхностно-активное вещество, выбранное из группы, включающей алкилсульфаты, алкилэфирсульфаты и алкоксилированные спирты; (б) органическое ароматическое соединение; (в) смягчающий кожу компонент, выбранный из глицерина, экстракта натуральных компонентов и минерального масла; причем указанное средство имеет рН в диапазоне от 5,5 до 7,0 и не вызывает наблюдаемого раздражения кожи при стандартном тестировании на дермальное раздражение.

— «Органическое ароматическое соединение»? — Лоуэлл скривился. — Вы понимаете, что этим вы захватываете все эфиры, альдегиды, кетоны, даже некоторые спирты? Включая те, что пахнут не цветами, а, скажем, гнилью? Или бензином? Проверяющий это разорвёт на части.

— Тогда уточним, — Дэвид взял другой лист:

(б) сложный эфир общей формулы

R–COO–R′

где R выбран из C₁–C₆ алкила, фенила или бензила, а R′ — из C₂–C₁₀ алкила, и при этом эфир характеризуется ощутимым, не раздражающим ароматом.

— Бензилацетат, изоамилацетат, октилацетат — все покрыты, — пояснил он. — А уксусная кислота с октанолом, например, даёт запах апельсина. С изоамиловым спиртом — груши. Мы не берём экзотику, но берём всю практическую часть рынка.

Лоуэлл кивнул, уже с интересом.

— Умно. Но «ощутимый, не раздражающий аромат» — это субъективно. Проверяющий попросит объективный критерий. Добавьте:

«где ароматическое соединение присутствует в количестве от 0,01 до 0,5 % масс., и обладает давлением пара при 25°С не менее 0,01 мм рт.ст.» — Это можно измерить. И это отсекает тяжёлые, нелетучие вещества.

Они работали час. Потом второй. Дэвид учился на ходу — как составляется зависимое притязание, почему важно дать рабочие примеры, как избежать неопределённости (нечёткости), которая убивает патенты.

Особенно жарко стало на пункте про смягчающие компоненты.

— Вы хотите включить «экстракт натуральных компонентов», — возражал Лоуэлл. — Но это не химическое вещество. Это смесь. Одна партия может содержать 20 % полисахаридов, другая — 5 %. Проверяющий скажет: «Какой именно экстракт?» Нужна спецификация.

— Тогда так, — Дэвид быстро писал:

(в) гигроскопическое вещество, выбранное из глицерина и многоатомных спиртов; (г) растительный экстракт, содержащий не менее 15 % масс. полисахаридов, выбранных из ацеманнана и глюкоманнана.

— Это уже можно проверить, — одобрил Лоуэлл. — И вы не привязаны к одному растению. Если завтра найдут, что кактус делает то же самое — вы уже в игре.

Но самый тонкий момент — патентный поиск.

— Я проверил базу, — сказал Лоуэлл, открыв толстый том с выписками. — Есть патент США 2 999 072 — «Моющее средство с отдушкой». Но там аромат добавлен после основного синтеза, и рН — 9,2. Ваш метод интегрирует отдушку в состав до финальной стабилизации, и рН нейтральный. Это ключевая разница. Есть ещё патент США 3 053 778 — «Мягкое моющее средство с глицерином». Но там нет аромата, и формула на мыльной основе, а не на синтетических ПАВах. Ваша заявка — комбинация трёх признаков, ни в одном из них по отдельности нет новизны. Но в совокупности — да. Это называется синергетический эффект. И это — ваш козырь.

— Значит, шансы есть?

— Шансы — есть, — Лоуэлл сложил руки. — Но вы рискуете. Чем шире вы пишете — тем выше вероятность, что вам откажут в выдаче. А если вы получите отказ, вам придётся сужать притязания, и тогда вы останетесь с узким патентом — например, только на фиолетовую смесь с жасмином и глицерином. И P&G купит её за пять тысяч и забудет.

— А если я пойду узко с самого начала? — спросил Дэвид.

— Тогда вы получите патент быстрее. Но он будет хрупким. Завтра конкурент возьмёт вашу формулу, заменит глицерин на пропиленгликоль — и скажет: «Это не ваше». Ваш патент не покрывает пропиленгликоль. Вы проиграете.

Наступила пауза. Дэвид посмотрел на свои записи, на формулы, на таблицы. Он видел будущее: как появятся гели с лимоном и алоэ, с мятой и кокосовым маслом, с витаминами и экстрактами водорослей. И если он не закрепит принцип сегодня — он упустит всё.

— Я пойду широко, — твёрдо сказал он.

Лоуэлл медленно кивнул.

— Хорошо. Тогда мы должны сделать две вещи. Во-первых — включить в описание не три, а десять рабочих примеров. Всё: от прозрачного цитрусового до зелёного мятного, с разными ПАВами, с разными соотношениями. Это покажет, что «род» живёт. Во-вторых — в первом притязании (притязание 1) мы напишем не «поверхностно-активное вещество», а:

основная система поверхностно-активных веществ, включающая по меньшей мере одно анионное поверхностно-активное вещество в количестве 10–25 % масс., при необходимости в комбинации с неионогенным поверхностно-активным веществом в количестве 0–5 % масс.

Это звучит бюрократически. Но это — броня. «По меньшей мере одно», «при необходимости в комбинации» — это ловушка для юрисконсультов конкурентов. Попробуйте выйти за эти рамки — и вы уже в зоне моего патента.

Лоуэлл открыл новый бланк и начал писать заголовок:

Заявка на патент США Рег. №: уточняется Название: Моющее средство, обладающее повышенной стабильностью аромата и совместимостью с кожей Изобретатель: Дэвид Р. Миллер Подана: 22 ноября 1962 г.

— Мы подадим вручную в Патентное ведомство в Вашингтоне, — сказал он. — И пришлём копию заказным письмом с уведомлением о вручении. Пусть знают: это не шутка.

Дэвид вышел из кабинета, чувствуя, что прошёл не переговоры, а экзамен на посвящение. Его идея больше не была просто «мылом в фиолетовой бутылке». Она стала юридическим организмом, защищённым формулировками, как замок — рвом и зубчатыми стенами.

Работа адвокатов и патентных поверенных заняла около трех месяцев, пришлось заполнить и подписать кучу бумаг, было несколько встречь с повереным что бы правильно и полно описать формулу изобретения и в тоже время не дать повода применить ее с минимальными изменениями.

Три месяца прошли в нервном ожидании. Дэвид погрузился в учебу, героически исправляя двойку по географии и наверстывая упущенное. Жгучее унижение от порки трансформировалось в холодную, стальную решимость никогда больше не давать отцу подобного повода. Он стал собраннее, взрослее.

Однажды вечером, когда семья собиралась за ужином, в почтовом ящике щелкнула заслонка. Отец принес стопку писем и, просматривая их на ходу, замер с одним большим конвертом официального вида.

— Дэвид, — его голос прозвучал негромко, но в нем была та тишина, что заставляет замолчать всех. — Это тебе.

Он протянул конверт. В левом верхнем углу была эмблема: **United States Patent Office**.

Сердце Дэвида пропустило удар. Весь шум мира словно отступил, сузившись до этого конверта в его руках. Он чувствовал на себе взгляды отца, матери, братьев.

Он осторожно вскрыл конверт и достал два листа.

Первый — официальное уведомление:

Notice of Filing Application Serial No.: 194,321 Filed: November 22, 1962 Title: Detergent Composition with Enhanced Fragrance and Skin-Softening Properties Inventor: David R. Miller Status: Application received and docketed. A formal examination will be conducted in due course.

Второй — квитанция об уплате госпошлины и, самое важное — Declaration of Priority с печатью и датой:

Priority Date Confirmed: November 22, 1962. This application is entitled to the benefit of the filing date specified above for the purpose of determining novelty and inventive step.

Он сделал это. Его заявка была не просто принята — она была зарегистрирована. У него был номер заявки и, что еще важнее — дата приоритета. С этого дня никто не мог подать аналогичную заявку и претендовать на первенство. Его идея была юридически «заморожена» в момент подачи. Патент ещё не выдан — но теперь путь к нему открыт и документально зафиксирован.

— Ну? — не выдержала мать. — Что там?

Дэвид поднял глаза, и на его лице сияла не улыбка триумфа, а свет спокойной, зрелой уверенности.

— Это не патент, — сказал он тихо, но четко. — Это дата приоритета. С 22 ноября 1962 года мой состав считается первым в мире. Даже если патент выдадут только через год, никто не сможет меня обойти. История начнётся с меня.

Он протянул лист отцу. Роберт Миллер надел очки, прочитал, медленно провёл пальцем по строке Priority Date Confirmed, затем снял очки и посмотрел на сына.

В его глазах не было былой бурной гордости — была тихая, глубокая уважительная оценка. Он понимал: это — не конец пути. Это — начало долгой, серьёзной игры. И Дэвид уже доказал, что умеет играть по-взрослому.

— Поздравляю, сын, — произнёс он и протянул руку. Не для отцовского похлопывания, а для настоящего, равного рукопожатия. — Теперь ты официально в игре.

В тот вечер за ужином царило праздничное настроение. Даже братья смотрели на Дэвида с новым, почтительным любопытством. Но главным подарком для него стал разговор с отцом наедине после ужина.

— Ты помнишь наш разговор в кабинете у Тома? — спросил Роберт, глядя на запатентованный журнал, лежавший на столе. — Я сказал, что ты повзрослел. Сегодня ты это доказал. Не патентом. А тем, что выдержал это ожидание, не забросил учебу и дождался результата. Терпение — это тоже оружие. И ты научился им пользоваться.

Дэвид кивнул. Он смотрел на официальную печать рядом со своим именем и понимал: это только начало. Теперь начиналась настоящая игра. Но теперь у него было не только знание будущего. У него была железная воля, закаленная первым серьезным испытанием, и уважение человека, чье мнение для него значило больше всего.

Глава 20. Юридический щит

Кабинет Тома Донована уже не казался Дэвиду таким пугающим, но атмосфера деловой серьезности по-прежнему витала в воздухе. На этот раз он пришел сюда не как проситель, а как клиент, пусть и юный, с четким деловым предложением.

— Мистер Донован, спасибо, что нашли для меня время, — начал Дэвид, занимая кресло напротив адвоката.

— Всегда рад тебя видеть, Дэвид, — Том отложил папку с делом. — Патент в работе. Поздравляю еще раз. Что привело тебя на этот раз? Вопросы по соглашению с Петерсоном?

— Отчасти. Ситуация развивается. — Дэвид выпрямился. — Сейчас, после получения приоритета, возможно, будут поступать предложения по продаже патента. Кроме того, я сам хочу направить предложения о лицензировании крупным компаниям, таким как Procter & Gamble или Colgate.

Том Донован одобрительно кивнул.

— Здравая мысль. Проактивность в таких делах решает.

— Но есть проблема, — продолжил Дэвид. — Мне семнадцать будет только осенью. И я боюсь, что в P&G будут относиться, скажем так, с изрядной долей скепсиса к переговорам с мальчишкой-подростком. Моего слова и возможного патента может быть недостаточно. Им нужен будет солидный собеседник.

Адвокат внимательно смотрел на него, начиная понимать, к чему клонит его юный клиент.

— И что ты предлагаешь?

— Я хочу, чтобы вы представляли мои интересы на этих переговорах. Вы будете официальным лицом, ведущим коммуникацию, защищающим мои права и заключающим сделки от моего имени. Вы имеете вес, репутацию, и вас будут воспринимать серьезно.

Том задумался, постукивая ручкой по столу.

— Дэвид, я корпоративный юрист. Я консультирую бизнес, в том числе и твоего отца. Лицензионные соглашения и продажа активов... это в сфере моей компетенции. Но мои услуги стоят денег. Часовые ставки...

— Я понимаю, — Дэвид перебил его, заранее зная этот вопрос. — И я готов предложить вам вознаграждение в виде процента от финальной суммы любой сделки, которую вы заключите. Полпроцента.

Он выдержал паузу, позволяя адвокату оценить предложение. Полпроцента с потенциальной сделки в десятки или сотни тысяч долларов — это были уже совсем другие деньги, нежели стандартная почасовая ставка.

— Полпроцента? — Том приподнял бровь. — Ты уверен в своем продукте, я смотрю.

— Патент — это актив. Его нужно монетизировать. Вы поможете мне сделать это максимально эффективно. Вы получаете долю в успехе, а не просто плату за время. Это мотивирует обе стороны.

В углу рта Тома Донована дрогнула почти незаметная улыбка. Он видел перед собой не наивного юнца, а расчетливого дельца, который понимает основы ведения бизнеса и найма талантов.

— Ты становишься опасным переговорщиком, Дэвид, — заметил он с долей иронии. — Полпроцента... это не очень много. Вряд ли сумма сделки на первых этапах будет большой. Давай договоримся на три процента, но не менее 300 долларов за сделку. При условии, что мы с твоим отцом составим официальное соглашение о представительстве, где будут оговорены все полномочия и условия... я думаю, мы можем работать вместе.

— Отлично, — Дэвид почувствовал, как с его плеч свалилась гиря. Теперь у него был не просто патент. У него был профессиональный представитель, щит, за которым он мог спрятать свой юный возраст, и меч в виде юридической хватки мистера Донована. — Я договорюсь с отцом. И тогда... — он улыбнулся, — тогда мы начнем охоту на гигантов.

Глава 21. Пороховой заговор

Дэвид был погружен в расчеты для своего нового проекта — анализа потенциальных инвестиций в зарождающуюся полупроводниковую отрасль, — когда в его комнату без стука ворвались два запыхавшихся и перепачканных сажей призрака. Это были Томми и Билли.

— Дэйв! — выдохнул Томми, его глаза были круглыми от ужаса. — Нас... нас сейчас арестуют!

— Шериф уже в школе! — добавил Билли, чуть не плача. — И пожарные!

Холодная волна страха пробежала по спине Дэвида. Он вскочил.

— Что вы натворили?

Оказалось, братья «натворили» основательно. Пока Дэвид был занят своими высокими материями, они, впечатленные его химическими опытами, решили провести свои. Они стащили с его полки учебник по неорганической химии и папку с его старыми черновиками. Среди них были и теоретические расчеты по составам твердого ракетного топлива — одно из его ранних, отвергнутых планов, основанных на знаниях из будущего.

Пропустив все предостережения и технику безопасности, они, руководствуясь смутными понятиями, смешали в пустой банке из-под кофе «что-то очень горючее». В качестве корпуса ракеты выступил обрезок стальной водопроводной трубы, найденный в гараже, а наконечник и стабилизаторы они смастерили из алюминиевой фольги. Это адское устройство они в строжайшей тайне пронесли в школу, планируя запустить его с футбольного поля на большой перемене, чтобы произвести впечатление на одноклассников.

Их «ракета» не взлетела. Вместо этого она, шипя и извергая столб едкого серого дыма, принялась бешено вращаться на месте, высекая снопы искр и издавая оглушительный, пронзительный вой, похожий на сирену воздушной тревоги. Перепуганные учителя эвакуировали школу, кто-то вызвал пожарных и шерифа.

— И они знают, что это мы! — рыдая, заключил Билли. — Мисс Паркер видела, как мы тащили эту штуку!

Дэвид стоял, сжимая виски. Его братья не просто устроили шалость. Они устроили инцидент с применением самодельного взрывного устройства. Последствия могли быть ужасающими: от исключения из школы до суда для несовершеннолетних. И всё это на основе его, Дэвида, знаний.

Внизу на улице резко затормозила машина, хлопнули двери. Раздался громкий, властный стук в входную дверь.

— Это шериф, — прошептал Томми, бледнея еще больше.

Дэвид посмотрел на перепуганные лица братьев. В его прошлой жизни он, поглощенный своей карьерой, почти не общался с ними, и они выросли почти чужими. Сейчас у него был шанс все изменить.

— Слушайте меня внимательно, — его голос прозвучал тихо, но с железной командной нотой. — Вы ничего не знали. Вы нашли мои старые записи и заинтересовались. Вы принесли их мне, чтобы я вам всё объяснил. А я, занятый своими делами, отмахнулся от вас и не объяснил, насколько это опасно. Вы из любопытства попробовали повторить, не понимая последствий. Всю вину я беру на себя. Понятно?

Братья смотрели на него с открытыми ртами. Они ожидали крика, злости, а не этого.

— Но... тебя же накажут! — выдохнул Томми.

— Со мной они будут разговаривать иначе, чем с вами, — отрезал Дэвид. У него уже был патент, репутация вундеркинда и адвокат. — Теперь идите в свои комнаты и не выходите, пока я не скажу. И запомните — вы просто глупые, любознательные дети. Я — безответственный старший брат, который не досмотрел. Всё.

Он спустился вниз как раз в тот момент, когда его отец, бледный от гнева и страха, открывал дверь шерифу.

===

Дверь распахнулась, и на пороге возникла внушительная фигура шерифа Майлза, снявшего свою широкополую шляпу. Его лицо было суровым, но без злобы — скорее, с выражением усталого разочарования.

— Боб, — кивнул он Роберту Миллеру. — Мэри. Неприятный визит.

— Майлз, что случилось? — голос Роберта был напряженным, он уже видел за спиной шерифа пожарную машину, все еще стоявшую у тротуара. — В школе что-то было?

— Можно войти? — Шериф вошел в прихожую, его взгляд скользнул по лицам перепуганных младших детей, выглядывавших из-за угла, и остановился на Дэвиде, который спускался по лестнице с максимально нейтральным выражением лица. — Дело касается и твоих мальчиков, Боб. Всех троих.

Роберт побледнел. — Что они натворили?

— В обеденный перерыв на школьном стадионе было приведено в действие... ну, назовем это «самодельное пиротехническое устройство», — начал шериф, тщательно подбирая слова. — Стальная труба, начиненная бог знает чем. К счастью, никто не пострадал. Но это чудо, Боб. Оно не взлетело, а устроило такой дым и вой, что пол-города подумало, что началась война. Вызвали пожарных, эвакуировали школу.

Он посмотрел прямо на Дэвида. — Свидетели показали, что твои младшие, Томми и Билли, тащили эту штуку на стадион. А когда мы начали разбираться, выяснилось, что рецепт этого «топлива» и расчеты были найдены в твоих, Дэвид, вещах. Книга по химии, какие-то формулы.

Роберт Миллер медленно повернулся к сыновьям. В его глазах бушевала буря из гнева, стыда и страха. Мэри прикрыла рот рукой.

— Я... я не знаю, что сказать, Майлз, — прохрипел Роберт. — Это чудовищно.

— Школа не хочет официального скандала, — продолжил шериф. — Исключение, полиция для несовершеннолетних... этого никто не хочет. Но так оставить нельзя. Я предлагаю провести воспитательные работы. Со всеми троими. Они придут ко мне в участок в субботу утром. Я лично покажу им камеры, расскажу, чем обычно заканчиваются такие «опыты», и в красках опишу, что могло бы случиться сегодня. Может, это остудит их пыл.

Роберт молча кивнул, сжав кулаки. — Они будут. Все трое. И будьте уверены, Майлз, это будет лишь малой частью их наказания.

— Я на это и рассчитываю, — шериф снова надел шляпу. — Боб, Мэри. Дэвид, — он кивнул каждому. — До субботы. И чтобы больше никаких «ракет».

Как только дверь закрылась, в прихожей воцарилась ледяная тишина. Роберт Миллер стоял, тяжело дыша, глядя куда-то в пространство перед собой.

— Томми, Билли, — его голос был тихим и опасным. — В свои комнаты. Сидеть там, не выходя, до вечера. А вечером... вам обоим предстоит очень долгий и серьезный разговор с моим ремнем.

Мальчики, рыдая, бросились наверх.

Затем Роберт медленно повернулся к Дэвиду. — А ты... — он подошел вплотять, и Дэвид увидел в его глазах не просто гнев, а глубочайшее разочарование. — Ты, с твоим умом, с твоим патентованным мозгом... Ты что, не понимал, к чему это может привести? Оставить такие вещи без присмотра? Или, что хуже, ты их надоумил?

— Нет, пап! Я...

— Молчать! — рык отца заставил Дэвида вздрогнуть. — Ты — старший. На тебе ответственность. Ты должен был быть умнее. Но ты подвел их. И подвел нас. Ты думаешь, один патент дает тебе право быть безответственным?

Он сгреб Дэвида за руку и поволок в кабинет.

— Майлз прав, воспитательные работы — это необходимость. Но для тебя, Дэвид, этого катастрофически мало. Похоже, тебе достанется больше всех. И не один раз. Сначала — за безответственность. Потом — за то, что заставил меня краснеть перед шерифом. И, наконец, — за то, что поставил под угрозу жизнь и будущее своих братьев. Спускай штаны.

Глава 22. Огонь и пепел

Первый удар ремня был подобен вспышке белого, очищающего огня. Боль, острая и жгучая, на секунду выжгла все мысли из головы Дэвида. Он вцепился в полированную деревянную столешницу отцовского стола, чувствуя, как под ладонями выступает холодный пот.

И тогда, сквозь боль, хлынули мысли. Первой была — яростная, несправедливая злость.

«Эти маленькие идиоты! Эти несмышленые, бестолковые щенки! Я занят делом, я строю будущее, я пытаюсь вытащить всех нас на другой уровень, а они... они сперли мои черновики! Как они посмели?»

Второй удар обжег кожу, и злость стала острее, отравленной.

«Я их выгораживаю! Я беру вину на себя, чтобы их не выгнали из школы, а они сейчас сидят в своих комнатах и ревут, как будто это они страдают! Они даже не понимают, что я сейчас терплю из-за их глупости! Из-за их детского, примитивного желания сделать «бабах»!»

Третий удар, и в голове всплыло лицо шерифа. Стыд, горький и едкий, пришел на смену злости.

«И из-за этого всего меня, как какого-то мальчишку, сейчас порют. Меня, у кого есть патент. Меня, кто вел переговоры с адвокатами. Шериф смотрел на меня как на ребенка. Отец... отец смотрит на меня как на неудачника.»

Четвертый удар слился с предыдущими в одно сплошное пекло. И тут, сквозь гнев и стыд, пробилась первая трезвая мысль.

«А что, собственно, я сделал, чтобы это предотвратить? Я оставил опасные знания в свободном доступе. Я был так поглощен собой, что не видел, чем живут мои братья. Я не заметил их интереса. Не направил его. Не предупредил. В своей высокой башне из патентов и бизнес-планов я забыл, что внизу, на земле, бегают два живых, любопытных мальчишки.»

Пятый удар. Злость начала уступать место другому чувству — тяжелому, давящему грузу ответственности.

«Они не виноваты, что их старший брат — эгоистичный слепец. Они видели, что я чего-то добиваюсь, и захотели быть похожими на меня. Просто выбрали самый дурацкий способ. Я должен был быть умнее. Не просто наказать их, а объяснить. Научить. А вместо этого я просто прятал свои бумаги подальше и злился, что меня отвлекают.»

Ремень опустился в шестой раз. Боль уже была не такой острой, превращаясь в глухую, пульсирующую ломоту. Гнев почти полностью угас, оставив после себя лишь горькое послевкусие и холодную ясность.

«Патент, переговоры, математика... Все это ничего не стоит, если за твоей спиной горит дом. Их будущее — тоже часть моего плана. Я не могу выстроить свою идеальную жизнь на руинах их судеб. Значит, придется становиться не только бизнесменом, но и старшим братом. Настоящим.»

Когда наказание закончилось, Дэвид стоял, тяжело дыша, прижавшись лбом к прохладному дереву стола. Физическая боль еще пылала, но внутренний пожар злости и обиды потух, оставив после себя пепел смирения и новое, непривычное чувство — желание исправить не только свою жизнь, но и жизни этих двух «идиотов», которые, как он теперь понял, были его самой первой и самой важной командой.

===

Субботнее утро встретило братьев Миллеров мрачной, серой дымкой, идеально соответствовавшей их настроению. Трое мальчиков, бледные и молчаливые, сидели на заднем сиденье отцовского «Шевроле». Никто не смотрел друг на друга. Память о вчерашнем вечере была еще слишком свежа и болезненна.

Для Томми и Билли это было первое в жизни наказание такой суровости. Каждый удар отцовского ремня врезался в память не просто болью, а чувством полного краха и стыда. Их ягодицы и бедра пылали, и каждое движение, каждый контакт с жесткой тканью джинс напоминал им о цене их «ракетостроения». Они сидели, старательно отрешенные от действительности, но чешущиеся, пылающие зады напоминали им о ней снова и снова.

Дэвид сидел, глядя в окно. Его собственное наказание было и дольше, и строже. Но физическая боль уже притупилась, уступив место холодному анализу. Он наблюдал за братьями, видя в их сгорбленных спинах не просто страх, а глубокую детскую обиду на весь мир.

Машина остановилась у здания шерифа. Их встретил не сам шериф Майлз, а один из его заместителей, рослый офицер с невозмутимым лицом.

— По контракту с городом, — сухо пояснил он, — вандализм и хулиганство караются общественными работами. Ваша задача на сегодня — покрасить двести футов ограды и парапет вокруг участка.

Он выдал им кисти, ведра с краской и указал на длинный, облезлый деревянный забор. Работа была скучной, монотонной и унизительной под безразличным взглядом полицейского, который периодически проходил мимо, бросая на них оценивающий взгляд.

Томми и Билли работали молча, украдкой потирая свои затекшие, все еще болезненные ягодицы. Каждое движение отзывалось эхом вчерашней порки. Краска капала на джинсы, солнце припекало спины, а унижение проникало глубже любой физической боли.

Но хуже всего было осознание того, что ждет их в понедельник в школе. Все уже знали. Все будут смотреть. Им придется отвечать на вопросы, отшучиваться или молчать под насмешливыми взглядами.

— В понедельник... — тихо, сквозь зубы, прошипел Билли, окуная кисть в липкую белую краску, — все будут показывать пальцем. Спросят, что шериф нам сказал.

— Спросят, сильно ли папа отлупил, — мрачно добавил Томми, с силой проводя кистью по шершавой доске, будто пытаясь закрасить и свой стыд.

Они украдкой посмотрели на Дэвида. Он работал так же молча, но его молчание было другим — не сломленным, а сосредоточенным. Он не потирал свою, наверняка еще более обласканную ремнем, задницу. Он просто делал свою часть работы.

— А если... — Билли понизил голос до шепота, — если кто-то попросит показать... знаешь... следы?

Томми сглотнул. Мысль о том, чтобы на перемене, в мужском туалете, задирать футболку и показывать синяки и полосы от ремня, была хуже любой порки. Это был абсолютный, бесповоротный социальный крах.

Их детские умы с ужасом рисовали картины всеобщего позора. Они думали, что их «подвиг» и последующее наказание сделали их изгоями на долгие недели, а может, и месяцы вперед. И в этот момент работа кистью и нудное движение вдоль бесконечного забора под присмотром полиции казались не наказанием, а скорее отсрочкой перед настоящим, куда более страшным судом — судом школьного двора.

===

В понедельник утром Томми и Билли шли в школу, чувствуя себя на эшафоте. Каждый шаг отзывался тупой болью в затекших мышцах — немым напоминанием о расплате. Они ожидали насмешек, тыканья пальцами и всеобщего остракизма. Однако реальность оказалась иной Первым к ним подошел Джекки Стивенс, заводила из их класса. — Слышал, вас в участке держали? — спросил он с неподдельным интересом, а не со злорадством.

Томми, набравшись храбрости, кивнул. — Шериф лично... воспитательную беседу проводил. — А правда, что вас ремнем? — вступила в разговор Сьюзи Миллер, и в ее глазах читался не столько ужас, сколько жгучее любопытство.

Билли, краснея, пробормотал: — Папа... он очень серьезно к этому отнесся.

Их смущение и нежелание вдаваться в подробности были истолкованы совершенно иначе. Не как трусость, а как стоическое мужество. Мальчишек, которые не ябедничают и не ноют, а молча несут свою участь.

К концу дня они обнаружили, что стали героями. Не героями-хулиганами, а скорее бесстрашными исследователями, заплатившими высокую личную цену за свою науку. Их смутные рассказы о «жутких камерах» (которые они, по правде говоря, видели лишь мельком из-за двери) и о суровости шерифа обрастали легендами. Тот факт, что они вынесли суровую порку и все равно пришли в школу, в глазах одноклассников возвел их в ранг сверхлюдей. Ведь многие из их друзей, едва заслышав угрозу телесного наказания, отказались бы от самой захватывающей идеи.

Их статус изгоев сменился на ореол мучеников науки.

Поэтому в конце недели они с новым, уже не испуганным, а полным надежды видом подошли к Дэвиду, который как раз конспектировал продвинутый учебник по математическому анализу.

— Дэйв, — начал Томми, стараясь говорить как можно уважительнее. — Мы все обдумали.

— Мы поняли, что сделали ошибку, — подхватил Билли. — Мы не должны были брать твои бумаги без спроса.

— Но сама идея была крутая! — не выдержал Томми. — И она почти сработала!

— Поэтому... — Билли посмотрел на брата с мольбой. — Может, ты нам поможешь? Сделаем еще одну ракету? Но правильную! Ты же все про это знаешь! Чтобы она точно взлетела!

Дэвид медленно опустил ручку. Он посмотрел на их восторженные, полные энтузиазма лица. В его памяти всплыли картины собственного детства, давно забытые — его первый химический набор, его первые, неуклюжие, но такие важные опыты. Он хотел отругать их, прочесть лекцию о безопасности. Но он видел в их глазах не просто дурацкую браваду. Он видел искру. Ту самую искру любопытства, что когда-то зажгла в нем самом страсть к химии.

Он тяжело вздохнул, но в углу его рта дрогнула улыбка. — Хорошо, — сказал он. — Но с моими правилами. Никаких труб. Только официальные, безопасные модели ракет. С правильными двигателями. И запускать будем в чистом поле, с разрешения шерифа. И я буду контролировать каждый шаг. Понятно?

Братья просияли, закивав с такой энергией, что, казалось, вот-вот взлетят без всякой ракеты.

— Да, Дэйв! Конечно! Спасибо!

Дэвид смотрел, как они выбегают из комнаты, уже споря, кто будет красить корпус. Возможно, это была не самая разумная его идея. Но впервые он почувствовал, что быть старшим братом — это не только наказывать и читать нотации. Это — направлять. И кто знает, возможно, однажды эти двое «идиотов» станут его первыми инженерами в той самой империи, которую он собирался построить. Работа закипела с новой, на этот раз одобренной и направляемой энергией. Спальня Дэвида на несколько недель превратилась в цех. Братья, под его чутким руководством, трудились с сосредоточенностью, которой позавидовал бы любой инженер.

Корпус ракеты, названной ими «Скаут-1», был склеен из плотного картона и тщательно зашкурен. Томми и Билли с азартом раскрасили его в яркие красно-белые полосы, чтобы ракету было лучше видно в небе. Оперение, вырезанное из того же картона и усиленное алюминиевой фольгой для жесткости, было выверено с точностью до миллиметра.

Сердце ракеты — двигатель — было делом рук Дэвида. Используя знания, до которых в его прошлой жизни он дошел лишь в университете, он разработал сложный состав. Он попросил отца купить чёрный порох и капсюли, но не для бездумного взрыва, а как сырье. В порох он добавил мелко истолченный древесный уголь, чтобы замедлить горение и обеспечить более плавную тягу. Связующим элементом послужил раствор целлулоида в скипидаре, который, застывая, превращал сыпучую смесь в прочную, монолитную «шашку» с идеально сформированным центральным каналом и соплом.

В верхней части двигателя был размещен вышибной заряд и капсюль, соединенные с парашютным отсеком. Сам парашют, сшитый матерью из старой нейлоновой рубашки, укрывал крошечного игрушечного парашютиста, купленного на сбережения Билли.

Их проект не остался незамеченным. Узнав о «научных изысканиях» братьев Миллер, руководитель скаутского отряда, мистер Эванс, предложил сделать запуск главным событием ежегодного слета. Новость достигла ушей мэра, который, будучи большим энтузиастом всего, что прославляло Хоупвелл, лично пожелал присутствовать.

И вот, солнечным субботним утром, на пустыре за городом собралась толпа. Скауты в форме, родители, жители и, конечно, сам мэр в своем лучшем костюме. В центре внимания, на импровизированном стартовом столе из кирпичей, стояла красно-белая ракета «Скаут-1».

Дэвид, Томми и Билли в полной скаутской форме возились вокруг нее, проводя последние проверки. Лица братьев были бледны от волнения, но сияли гордостью. Дэвид, как главный конструктор, давал последние указания.

— Запускай! — прошептал Томми, передавая Дэвиду самодельный электронный запал, собранный из батарейки и проводов.

Дэвид сделал глубокий вдох, окинул взглядом толпу и мэра, который с интересом наблюдал за ним в бинокль, и замкнул контакты.

Раздался негромкий хлопок, и из сопла ракеты вырвался плотный столб белого дыма. «Скаут-1», с оглушительным, но ровным ревом, рванула с места и помчалась в небо, оставляя за собой извилистый след. Она набирала высоту быстрее, чем кто-либо ожидал, ее красные полосы ярко горели на фоне лазурного неба.

И на самом пике, когда она казалась уже просто яркой точкой, над ней раздался еще один, более мягкий хлопок. Крошечная белая точка отделилась от ракеты и медленно, величаво поплыла вниз, разворачиваясь в аккуратный купол парашюта с болтающейся под ним фигуркой парашютиста.

Толпа ахнула, а затем взорвалась аплодисментами и криками восторга. Мэр, отложив бинокль, первым подошел поздравить юных конструкторов, энергично пожимая руки всем троим.

— Потрясающе, просто потрясающе! — восклицал он. — Настоящие американские пионеры! Всего через два года после полета Гагарина и Шепарда, наши скауты запускают свою ракету! Это исторический момент для Хоупвелла!

Томми и Билли парили от счастья, принимая похлопывания по спинам. Они были не наказанными хулиганами, а героями дня.

Дэвид стоял немного в стороне, наблюдая за ликующими братьями и аплодирующей толпой. Он смотрел на небо, где еще висела дымовая дорожка, и улыбка не сходила с его лица. Это был не просто успешный запуск игрушечной ракеты. Это был запуск чего-то большего — его репутации как вундеркинда, уверенности его братьев и, возможно, самого духа предпринимательства и изобретательства, который он хотел нести в этот мир. Это был маленький шаг для «Скаута-1», но гигантский скачок для Дэвида Миллера.

Глава 23. Первые плоды

Письмо с логотипом Procter & Gamble, доставленное курьером, лежало на столе в кабинете Тома Донована. Дэвид, его отец и мистер Петерсон сидели напротив, затаив дыхание. Адвокат с торжественным видом вскрыл конверт и пробежался глазами по тексту.

— Джентльмены, — произнёс он, и в его голосе звучала редкая нота удовлетворения, — позвольте поздравить вас. Procter & Gamble "выражает заинтересованность" в вашем проекте.

Роберт Миллер облегчённо выдохнул, но мистер Петерсон, опытный делец, слегка нахмурился.

— «Выражает заинтересованность» — это не сделка, Том, — осторожно заметил он.

— Совершенно верно, — Донован улыбнулся. — Это предварительное предложение о сотрудничестве. Они не покупают патент — его ещё не выдали — и не лицензируют формулу вслепую. Они предлагают провести совместные маркетинговые испытания.

Он отложил письмо и посмотрел на Дэвида.

— P&G предлагает: 1. Они профинансируют производство пробной партии — 50 000 бутылок под временным брендом «MiraCleen — Test Batch». 2. Эта партия будет распределена через их сеть в нескольких пилотных городах: Трентон, Делавэр, и часть пригородов Филадельфии. 3. В течение 60 дней они соберут данные: - уровень повторных покупок, - отзывы потребителей, - сравнение с *Joy* и *Dreft* по эффективности и восприятию. 4. Если результаты будут выше "порогового значения" (они называют конкретные цифры — 15% повторных покупок за 30 дней), они готовы обсудить: - покупку патентной заявки (вместе со всеми правами на будущий патент), - или заключение лицензионного договора с выплатой аванса и роялти.

— И сколько? — спросил Дэвид. — Аванс — $2 500 при подписании финального контракта. Роялти — 0.3 цента за флакон, если объём превысит 500 000 бутылок в год. Плюс гарантированный минимум — $500 в год, даже если продажи не пойдут.

Роберт Миллер кивнул. Это было не миллион, но — это реальность.

— Это не сделка, — сказал он, глядя на сына. — Это шанс доказать, что ты прав.

— Именно так, — подтвердил Донован. — Они не верят идеям. Они верят данным. И ты дал им повод потратить $3–5 тысяч на проверку.

Мистер Петерсон усмехнулся.

— Тогда моя доля — 20% не от гипотетических миллионов, а от реальных поступлений. И я хочу, чтобы моя подпись стояла в этом "Меморандуме о взаимопонимании", даже если деньги ещё не поступили.

— Разумно, — кивнул адвокат. — Я подготовлю трёхстороннее соглашение: вы, Дэвид и мистер Петерсон — как совладельцы активов, связанных с формулой и патентной заявкой.

Дэвид сидел тихо. Он не был разочарован отсутствием крупного чека. Наоборот — в его глазах горел огонь.

— Мистер Донован, — сказал он, — подготовьте документы. Но добавьте один пункт: > «Procter & Gamble обязуется предоставить полные, неотредактированные результаты маркетинговых тестов в течение 10 дней после их завершения — независимо от исхода».

— Зачем? — удивился Петерсон.

— Чтобы, если они скажут «нет», я мог пойти к Colgate с теми же цифрами — и сказать: «Они боятся конкуренции. А вы?».

Том Донован на секунду задумался — и медленно кивнул.

— Дэвид… Ты думаешь как настоящий бизнесмен.

На улице, выйдя из офиса, Дэвид глубоко вдохнул. Вместо чека — он получил дверь, приоткрытую на два дюйма. Но он знал: чтобы пройти в неё — достаточно одного точного толчка.

А он уже знал, как и когда его сделать.

Выйдя из офиса, Дэвид чувствовал под ногами не бетон тротуара, а облака. Денег еще не было, но был путь к ним.

Но прежде всего он посмотрел на отца, который молча шел рядом, все еще переваривая случившееся.

— Пап, — сказал Дэвид. — Спасибо. За всё.

Роберт Миллер остановился и посмотрел на сына. В его глазах не было ни зависти, ни обиды. Лишь спокойная, взрослая гордость.

— Нет, сын. Это тебе спасибо. Ты вырос. И, кажется, перерос нас всех.

Они сидели на кухне, за своим обычным столом, но разговор предстоял необычный. Между ними лежала невидимая черта, и Дэвид только что сделал шаг через нее.

— Пап, — начал он, глядя отцу прямо в глаза. — Мы оба знаем, что сегодня произошло. Я начал вести дела с крупнейшими корпорациями страны. Он сделал паузу, давая отцу осознать его слова. — Если я вырос настолько, что могу нести такую ответственность, то, возможно, пора отказаться от порки за плохие оценки. Если ты считаешь, что меня нужно наказать за провал, я готов отвечать за последствия. Лишение карманных денег, дополнительная работа по дому, что угодно. Но не физическое наказание. Роберт Миллер усмехнулся и внимательно смотрел на сына. Он видел перед собой не дерзкого подростка, а молодого мужчину, который только что заключил сделку на тысячи долларов и теперь ведет переговоры о новых условиях своего статуса в семье. Старые методы больше не работали. Он это понимал.

— Ты прав, — тяжело вздохнул Роберт. Его власть, основанная на ремне, только что испарилась, и он это признал. — Уговорами, угрозами и лишением карманных денег тебя не возьмешь. Ладно. Ремень отменяется. Но учти, ответственность никуда не делась. За провалы будешь отвечать по-другому. Деньгами, свободой, возможностями. По-взрослому. — А что еще? — спросил отец, почуяв, что разговор не закончен. — Я хочу получить водительские права. Теперь настала очередь Роберта Миллера кивнуть. Это было логичное и ожидаемое следствие. — Ладно, — Роберт встал и, к удивлению Дэвида, протянул ему руку. — Поздравляю с первой серьезной сделкой, сын. И... прости меня. За ремень. Старые привычки...

Дэвид пожал протянутую руку. — Всё в порядке, пап. Считай, что это были инвестиции в мой характер.

Они оба рассмеялись. Воздух в комнате очистился. Глава закрылась. Начиналась новая — в которой Дэвид Миллер был не просто сыном, а партнером.

Глава 24. Уроки инвестиций

Мы сидели с отцом после ужина, и я пытался объяснить ему основы финансовой грамотности, до которых в своей прошлой жизни дошел лишь к сорока годам.

– Пап, я просто говорю, что если вложиться в биржу, а не в банк, то я заработаю куда больше, чем сколько бы они мне потом не выплатили на этих дурацких процентах, – я размахивал руками, чертя в воздухе воображаемые графики. – Да, может случиться огромное количество событий, что повлияет на биржи, акции и компании. Кризисы, войны, новые технологии... Но не будешь играть – не выиграешь. Вернее, не узнаешь.

Отец смотрел на меня с тем выражением, с которым, наверное, слушал в детстве мои рассуждения о том, почему трава зеленая.

– Так вот чего ты хочешь? – наконец произнес он. – Стать биржевиком? Брокером? Сидеть весь день в шумном зале и кричать котировки?

Я фыркнул.

– Я посмеялся! Это невероятно скучная работа! Сидеть и смотреть на цифры? Нет уж. Я хочу быть по ту сторону баррикады. Я хочу, чтобы люди покупали акции "моих" компаний.

Папа покачал головой, но в его глазах мелькнула тень понимания. Он был инженером, он мыслил категориями реальных, осязаемых вещей – мостов, двигателей, конструкций. Финансовые рынки были для него абстракцией, почти магией.

– Хорошо, – он тяжело вздохнул. – Я понимаю мысль об инвестициях в рынок. Теоритически. Но тебе всего шеснадцать, Дэвид. Ты слишком молод для этого. Ни один уважающий себя брокер не откроет счет на несовершеннолетнего. Это против правил.

Я ждал этого. Я улыбнулся своей самой обаятельной улыбкой.

– Значит, счет будет на твое имя.

В кухне воцарилась тишина. Мать, мывшая посуду, замерла с тарелкой в руках. Отец уставился на меня, пытаясь понять, серьезно ли я.

– Ты предлагаешь мне... быть твоей подставной фигурой? – он произнес это без гнева, скорее с изумлением.

– Нет! – я воздел руки. – Я предлагаю тебе быть моим попечителем. Опять же. Ты будешь официальным распорядителем счета. А я буду твоим... финансовым консультантом. Я буду говорить, что и когда покупать, а ты – совершать сделки. Мы будем вести это как "попечительский счет". Официально – он мой. Фактически – наш, я еще слишком молод что бы распоряжаться счетом.

Он молчал, и я видел, как в его голове крутятся шестеренки. Он видел патент, он видел сделку с P&G. Он знал, что его шестнадцатилетний сын обладал странной, почти пугающей проницательностью.

– И во что ты собираешься «консультировать» меня вкладываться? – наконец спросил он, и в его голосе я услышал не отказ, а любопытство.

– Есть несколько имён, – сказал я, стараясь звучать максимально деловито. – Компании, которые, я уверен, ждёт рост. Например, IBM. Они делают компьютеры. За компьютерами – будущее.

– Компьютеры? – фыркнул отец. – Эти монстры, занимающие целые комнаты? Это игрушки для учёных и Пентагона.

– Сейчас – да, – не стал спорить я. – Но подожди несколько лет. Всё изменится.

Роберт Миллер откинулся на спинку стула, глядя на меня долгим, изучающим взглядом. Он видел перед собой мальчика, но разговаривал с кем-то гораздо более старым и опытным.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Я подумаю. Но это не значит «да». Это значит, что я изучу вопрос. И если я решусь... это будет на моих условиях. Каждую сделку мы обсуждаем. Никаких спонтанных идей. И мы начинаем с малой суммы. Понятно?

– Понятно, – я кивнул, стараясь скрыть ликование. Это была не победа, но брешь в стене. Первый шаг к тому, чтобы превратить знание о будущем в настоящее состояние. Мой собственный инвестиционный фонд «Миллер и сын» только что сделал первый, самый трудный шаг – он зарегистрировался в голове моего отца.

Глава 25. Ученические права

Процесс получения прав оказался для Дэвида еще одним погружением в ритмы эпохи. Все было размеренно, основательно и растянуто во времени, без всякой суеты.

Автошкола была разбита на два четких этапа. Четыре часа лекций в неделю, по часу, в душном классе, пахнущем мелом и старыми креслами. Инструктор, бывалый водитель грузовиков по имени Эрни, с первого взгляда оценил Дэвида.

— С тобой сидеть не впервой, парень, — хрипло проскрипел он, когда Дэвид плавно тронулся с места на своем первом практическом занятии. — Откуда навык? Отец учил?

«Из другой жизни, мистер Эрни. Из другой жизни, где я водил «Хонду» 2015 года», — подумал Дэвид, но вслух лишь пожал плечами:

— Наблюдательность.

Единственным вызовом оказалась ручная коробка передач. Мозг помнил теорию, но мышцы отказывались выстраивать плавную связь между сцеплением, рычагом и газом. Первые поездки сопровождались рывками и диким ревом мотора, но через несколько занятий движения стали увереннее.

Весь процесс, от первой лекции до последнего занятия по вождению, занял пять недель. Затем последовал визит в офис DMV — настоящее путешествие в бюрократический ад 1960-х. Письменный экзамен, совмещенный с проверкой здоровья и зрения, оказался достаточно формальным. Медсестра, лениво щелкая переключателем на стене, проверила, видит ли он буквы, и, удовлетворенно хмыкнув, поставила печать.

Главным испытанием была поездка с помощником шерифа — суровым мужчиной с лицом, не выражавшим никаких эмоций. Он молча сидел рядом, пока Дэвид демонстрировал умение парковаться, разворачиваться и трогаться в горку. Лишь раз он буркнул: «Зеркала, парень, смотри в зеркала», — когда Дэвид, привыкший к более широкому обзору современных машин, немного недоглядел за «слепой зоной».

— Ладно, сойдет, — был его вердикт, когда они вернулись к зданию DMV.

И затем наступила самая томительная часть — ожидание. Через неделю в их почтовый ящик упал заветный конверт. Внутри лежали временные ученические права — пластиковая карточка с его чуть испуганной фотографией.

Он взял ее в руки. Это был не просто документ. Это был пропуск в новую степень свободы. Теперь он мог legally сидеть за рулем, правда, только если рядом находился взрослый с полноценными правами. Целый год.

Он посмотрел на отца, который наблюдал за ним с задумчивым выражением лица.

— Ну что, мистер Миллер, — сказал Дэвид, показывая права. — Готовы стать моим пассажиром?

Роберт Миллер хмыкнул.

— Посмотрим, как ты поведешь мою «Импалу». Только чур, без твоих гоночных идей.

Но Дэвид уже не слушал. Он смотрел на пластиковую карточку. Это был еще один кирпичик в фундаменте его независимости. Следующим шагом будут настоящие права. А потом — его собственная машина. Дорога, в самом прямом смысле, открывалась перед ним.

Глава 26. Вызов принят

Объявление о научной выставке, сделанное в ноябре, висело на школьной доске объявлений, словно брошенная перчатка. Для Дэвида это был личный вызов.

«В прошлый раз я занял второе место, — мысленно констатировал он, — а победил какой-то парень с цыплятами».

Эмоции победили науку. Значит, его новый проект должен был сочетать в себе и то, и другое. Ему нужно было нечто визуально ошеломляющее, интерактивное и безупречное с научной точки зрения. Идея пришла не сразу, а всплыла из глубин его памяти 75-летнего человека, из обрывков статей и научно-популярных передач, которые он впитывал в своем прошлом веке.

Термохромизм - способность материала менять цвет при изменении температуры.

В 1963 году это явление не было широко известно. Первые примитивные термохромные материалы на основе жидких кристаллов были открыты лишь в конце 60-х и стали коммерчески доступны только в 70-х. Но Дэвид-химик знал общую теорию. Он помнил, что изменение цвета может быть связано с фазовыми переходами, обратимыми химическими реакциями или перестройкой молекулярной структуры.

«Откуда?» — спросил бы его любой ученый. И у Дэвида был готов ответ, который он отрепетировал в уме. Он ссылался на малоизвестные и слабо переведенные работы иностранных химиков в области координационных соединений, а также на фундаментальные исследования структурных изменений в органических кристаллах при нагревании. В своей тетради он даже набросал несколько «гипотетических» формул, основанных на солях кобальта и сложных органических лигандах — соединениях, чьи термохромные свойства действительно будут изучены позже. Для любого школьного учителя это выглядело бы как гениальная, почти фантастическая экстраполяция известных научных принципов.

Его проект будет называться: «Холодный огонь: Визуализация невидимой энергии».

Суть была проста и гениальна. Он создаст серию пластин, покрытых его собственноручно синтезированным термохромным составом. При комнатной температуре они будут одного цвета (наверное, синего). Но стоило прикоснуться к ним пальцем, поднести зажженную лампочку или направить на них луч света, сфокусированный линзой, как они начнут менять цвет — на красный, желтый, зеленый.

Это было бы настоящее волшебство. Он мог бы нарисовать на такой пластине невидимый узор, который проявился бы только от тепла его руки. Он мог бы продемонстрировать распределение тепла на радиаторе или показать, как разные цвета поглощают солнечную энергию по-разному.

Это был идеальный проект. Он был:

1. **Визуально потрясающим:** Смена цвета на глазах у публики.

2. **Интерактивным:** Зрители сами могли бы прикасаться к пластинам и проводить «опыты».

3. **Научно безупречным:** Основан на глубокой химии и физике.

4. **Абсолютно новым:** Никто и никогда в Хоупвелле, да и, возможно, во всем штате, не видел ничего подобного.

Цыплята? Милые, без сомнения. Но они не могли соревноваться с живой, дышащей химией будущего, которую Дэвид собирался принести в свой мир. У него было пять месяцев, чтобы в школьной лаборатории, под строгим надзором миссис Олдридж, синтезировать свои «магические» чернила и подготовить шоу, которое навсегда останется в памяти школы.

На этот раз второе место его не устраивало. Он собирался не просто победить. Он собирался совершить маленькую научную революцию в стенах Хоупвелл Хай.

Мысль о термохромных пластинах целиком завладела Дэвидом. Он понимал, что для победы недостаточно одной лишь эффектной идеи. Нужен был безупречный, детализированный план, который продемонстрировал бы судьям не только его изобретательность, но и глубокое понимание научного метода. У него была неделя, чтобы подать заявку на согласование мистеру Дэвису. Первым делом Дэвид сел за черновик, разбив проект на этапы. Но на шаге «Теоретическое исследование» он уперся в стену. Школьная библиотека была бесполезна. Ему нужны были настоящие научные работы. И единственным местом, где он мог их найти, была библиотека в Трентон колледже, в двадцати милях к югу, куда он был записан благодаря своей программе для одаренных студентов. В субботу утром, предварительно договорившись с отцом об использовании машины, Дэвид отправился в путь. Библиотека колледжа поразила его своим размахом. Просматривая карточные каталоги, он наткнулся на имя, которое заставило его сердце екнусть: доктор Артур Харис, факультет физической химии. Рядом с именем значилась статья: «Исследование кинетики гидратации координационных соединений кобальта и их спектральных свойств». Это была та самая зацепка! Соединения кобальта, меняющие цвет! Дэвид срочно заказал журнал и, вчитываясь в сложный текст, понял, что доктор Харис изучал именно то, что было ему нужно, пусть и под несколько иным углом. И тут в голове у Дэвида созрел план, куда более амбициозный, чем просто победа на школьной ярмарке. «А что, если... поговорить с ним?» — пронеслось у него в голове. Идея была дерзкой. Но он был не обычным школьником. У него за спиной был патент и деловые переговоры с корпоративными юристами. Он мог говорить на языке науки, пусть и с акцентом новичка. Он разыскал в справочнике номер кафедры химии и, набравшись смелости, позвонил. Секретарша, услышав, что «школьник из Хоупвелла хочет обсудить научный проект», была, мягко говоря, удивлена, но, впечатленная его настойчивостью и четко сформулированной просьбой, все же передала трубку профессору.

— Доктор Харис? — голос Дэвида был твердым, без тени робости. — Меня зовут Дэвид Миллер. Я ученик Хоупвелл Хай. Я читал вашу работу о гидратации солей кобальта. У меня есть идея для научного проекта, основанная на ваших исследованиях, и я был бы честью обсудить ее с вами. Мне нужен... научный руководитель. На другом конце провода повисла пауза. — Школьник? — наконец произнес густой бас. — Из Хоупвелла? И ты действительно понял, о чем моя статья? — Не полностью, сэр, — честно признался Дэвид. — Но я понял суть. Вы изучаете, как молекулы воды меняют цвет соединений. А я хочу создать материал, который меняет цвет от тепла. Я думаю, это связанные явления. Последовала еще одна пауза, на этот раз более заинтересованная. — Любопытно. Хорошо. В понедельник, в три. Мой кабинет. Не опаздывай.

Вернувшись домой, Дэвид не просто дописывал план. Он создавал предложение для научного сотрудничества. В его плане теперь значилось: «Консультации с доктором А. Харрисом, Трентон Колледж» и, самое главное, пункт, выделенный жирным: «Возможность использования аналитического оборудования кафедры (спектрофотометр, хроматограф) для анализа полученных образцов».

В понедельник он положил обновлённый документ на стол мистеру Дэвису. — Я хочу исследовать явление термохромизма, — заявил Дэвид. — И у меня есть научный руководитель из Трентон Колледжа, доктор Харис. Мы встречаемся сегодня.

Учитель математики, пробежав глазами страницу, поднял на него взгляд, в котором читался не просто шок, а нечто сродни благоговению.

— Дэвид... Ты... — он покачал головой, ошеломленный. — Ты не просто поднимаешь планку. Ты уносишь ее с собой в другую лигу. Конечно, я согласен. Безусловно.

Дэвид кивнул. Путь к победе был открыт, но теперь он вел прямиком в университетскую лабораторию. Он больше не просто участвовал в школьной ярмарке. Он начинал свою настоящую научную карьеру. И первым шагом была встреча с профессором, который мог открыть ему двери в мир большой науки.

Глава 27. Аудиенция у профессора

Кабинет доктора Харриса представлял собой идеальный хаос, свойственный плодовитому уму. Стол был завален стопками бумаг и научных журналов, на полках теснились книги, а на одной из стен висела почерневшая от времени периодическая таблица. В воздухе витал запах старой бумаги, кофе и едва уловимый химический аромат, принесенный с соседних лабораторий.

Дэвид вошел, стараясь не выдать внутреннего волнения. Он был в своей лучшей рубашке и с кожаным портфелем, в котором лежали его планы и папка с патентными документами — на всякий случай.

Доктор Харис, мужчина лет пятидесяти с густыми седыми бакенбардами и внимательными глазами химика, сидел за столом и изучал какую-то статью. Он поднял взгляд и жестом пригласил Дэвида сесть.

— Итак, вы тот самый амбициозный школьник, — произнес он, откладывая статью. Его голос был низким и слегка хриплым. — Миллер, правильно? Вы говорили, что читали мою работу о гидратации хлорида кобальта. Объясните, что именно вы из нее поняли, и при чем здесь ваш «термохромный» проект.

Это был не вопрос, а экзамен. Дэвид выдержал паузу, собираясь с мыслями.

— Ваша работа, сэр, демонстрирует, как координационное число и лиганды, в данном случае молекулы воды, напрямую влияют на электронную конфигурацию иона кобальта, что проявляется в смене цвета с синего на розовый, — начал он, стараясь говорить четко и без запинки. — Вы изучали кинетику этого процесса. Меня же интересует возможность создать состав, который будет обратимо менять цвет не от гидратации, а от температуры. Я предполагаю, что можно подобрать такие координационные соединения или органические комплексы, у которых энергия фазового перехода или обратимой химической реакции будет лежать в удобном для демонстрации диапазоне — скажем, между 25 и 50 градусами Цельсия.

Профессор Харис медленно откинулся на спинку стула, сложив руки на груди. Его взгляд стал более заинтересованным.

— Продолжайте.

— У меня есть план работ на пять месяцев, — Дэвид открыл портфель и извлек аккуратно переплетенную папку. — Первый месяц — теоретический: углубленное изучение литературы и подбор потенциальных кандидатов — соединения кобальта, меди, возможно, некоторые лейко-красители. Второй и третий месяцы — синтез и скрининг. Я составил список из двадцати возможных формул для проверки. Четвертый месяц — оптимизация стабильности и цвета самого перспективного состава, нанесение его на подложки. Пятый — подготовка демонстраций и оформление.

Он передал папку профессору. Харис начал листать ее, и Дэвид видел, как его брови поползли вверх. План был детализирован до мелочей, с указанием необходимых реактивов, методов анализа и даже предполагаемых затрат времени на каждый эксперимент.

— Вы планируете проводить все это в школьной лаборатории? — поинтересовался профессор, не отрывая глаз от графика синтеза.

— Изначально — да, сэр. Но я понимаю, что для анализа полученных образцов, для подтверждения их состава и чистоты, школьного оборудования будет недостаточно. Мне будет нужен как минимум спектрофотометр, чтобы отслеживать изменение оптической плотности при нагреве. А в идеале... — Дэвид сделал паузу, — хроматограф, чтобы быть уверенным, что я синтезировал именно то, что хотел.

Он произнес это почти небрежно, но именно это и было его главной целью.

Харис наконец поднял на него взгляд, и в его глазах читалось нескрываемое изумление, смешанное с уважением.

— Вы понимаете, о чем просите? Хроматограф — это не игрушка. Это дорогостоящее и сложное оборудование.

— Я понимаю, сэр. Но я также понимаю, что без точного анализа моя работа останется на уровне «получилось что-то цветное». А я хочу, чтобы это была настоящая наука. — Дэвид решил пойти ва-банк. Он достал из портфеля копию патента и положил ее сверху на свой план. — Я уже имел дело со сложными процессами и знаю цену точным данным. Я не буду растрачивать ваше время и ресурсы впустую. Каждый эксперимент будет тщательно спланирован.

Профессор взял патент, пробежал глазами по названию и графе «Изобретатель». На его лице мелькнула тень удивления.

— Любопытно, — пробормотал он. — Очень любопытно. — Он снова посмотрел на Дэвида, и теперь его взгляд был взглядом коллеги, оценивающего потенциального сотрудника. — Хорошо, мистер Миллер. Ваша наглость и... подготовленность производят впечатление. Я согласен быть вашим консультантом. Вы можете пользоваться библиотекой и, при условии, что ваш школьный учитель даст согласие и вы пройдете инструктаж по технике безопасности, я разрешу вам работать в нашей лаборатории по субботам под наблюдением одного из моих аспирантов. Что касается хроматографа... — он усмехнулся, — посмотрим на ваши первые результаты. Если они будут хоть наполовину так же убедительны, как ваше сегодняшнее выступление, мы что-нибудь придумаем.

— Спасибо, сэр! — Дэвид едва сдержал вздох облегчения. — Вы не пожалеете.

— Я на это и рассчитываю, — профессор снова взял в руки его план. — А теперь, раз уж вы здесь, давайте пройдемся по вашему списку «кандидатов». Идеи у вас неплохие, но некоторые синтезы... чреваты взрывом. Давайте обсудим, как сделать их более безопасными.

И за этим последовал полуторачасовой разговор, в ходе которого Дэвид чувствовал, как его сознание расширяется, впитывая знания и опыт человека, посвятившего химии всю жизнь. Он вышел из кабинета с горящими глазами и твердой уверенностью, что его проект обречен на успех. Теперь у него был не просто план. У него был доступ к инструментам, о которых большинство его одноклассников не смело и мечтать.

===

Середина декабря. За окнами кабинета доктора Харриса кружил первый по-настоящему зимний снег, окрашивая кампус Трентонского колледжа в идиллические, праздничные тона. Внутри же царила сосредоточенная рабочая атмосфера.

Дэвид положил на стол профессора новую, заметно потолстевшую папку. — Доктор Харис, вот обновленный список литературы и окончательный перечень соединений для синтеза.

Профессор, сняв очки, принялся листать. Сначала бегло, затем все медленнее и внимательнее. Он видел не просто список книг и статей, а структурированный обзор с краткими аннотациями Дэвида к каждому источнику, где тот выделял ключевые идеи и их потенциальное применение в своем проекте. Список кандидатов на синтез также претерпел изменения: исчезли самые рискованные и экзотические варианты, их место заняли более продуманные и реалистичные, но оттого не менее оригинальные составы, основанные на комбинации неорганических комплексов и органических матриц для стабилизации.

Профессор Харис откинулся на спинку кресла, положив руку на папку. Он смотрел на Дэвида долгим, оценивающим взглядом, в котором боролись удивление и профессиональное одобрение.

— Мистер Миллер, — начал он наконец, и в его голосе звучала редкая для него нота почти что отеческой гордости. — Я должен признать... я впечатлен. Искренне. Такой уровень глубины проработки теоретической базы и такой... зрелый подход к планированию экспериментов... — он покачал головой, — я бы ожидал этого от лучших студентов выпускного курса, готовящихся к дипломной работе. Но от школьника... это исключительно.

Дэвид чувствовал, как по его спине разливается волна тепла от этих слов. Это признание значило для него больше, чем любая похвала в школе.

— Спасибо, сэр. Я старался.

— Это видно, — профессор снова взглянул на папку, словно проверяя, не привиделось ли ему. Затем он поднял глаза, и его взгляд стал серьезным и целенаправленным. — И поскольку вы демонстрируете способности, далеко выходящие за рамки школьной программы, у меня есть для вас предложение.

Дэвид замер, стараясь не выдать, как заколотилось его сердце.

— Если у вас получится синтезировать и охарактеризовать хотя бы один стабильный термохромный состав из этого списка, — продолжил Харис, — я официально предложу вам в конце учебного года сдать экзамены по моему курсу физической химии. Успешная сдача даст вам академические кредиты, которые будут засчитаны в вашем будущем университете.

В воздухе повисла тишина, нарушаемая лишь тиканьем настенных часов. Дэвид перестал дышать. **Академические кредиты.** Это был не просто пропуск на окружную научную ярмарку. Это был пропуск в его будущее, мощный рывок, который позволил бы ему сократить как минимум семестр, а то и целый год в колледже. Это было именно то, к чему он изначально и стремился, ускоряя свою математику.

— Я... я не знаю, что сказать, сэр, — выдавил он наконец, и его голос дрогнул от переполнявших его эмоций. — Это огромная честь. Я сделаю всё, чтобы оправдать ваше доверие.

— Я не сомневаюсь, — профессор Харис снова надел очки, и его лицо озарила редкая, почти что новогодняя улыбка. — Считайте это моим рождественским подарком. И... стимулом для усердной работы в новом году. Теперь идите. Празднуйте. У вас есть над чем подумать на каникулах.

Выйдя из кабинета, Дэвид не чувствовал под ногами снега. Он парил. Патент, деньги, инвестиции — все это было важно. Но это предложение... это было признание его как ученого. Оно открывало перед ним двери, которые в его прошлой жизни оставались для него закрытыми.

Он смотрел на заснеженный кампус и улыбался. Впереди были рождественские каникулы, но его мысли были уже далеко — в лаборатории, где его ждали колбы, реактивы и возможность доказать, что он достоин этого шанса.

Глава 28. Алхимия случая

Январские и февральские субботы Дэвид проводил не на катке или в кино, а в полупустой университетской лаборатории под присмотром аспиранта Джеффа. Воздух здесь был насыщен едкими и сладковатыми запахами химикатов, а его руки покрылись мелкими ожогами и пятнами от реактивов.

Он двигался строго по плану, как робот. Синтез за синтезом. Соединение А — бледно-розовый порошок, не менявший цвет даже на горячей плитке. Соединение Б — нестабильная синяя жидкость, которая за ночь разлагалась в коричневую взвесь. Соединение В — да, оно меняло цвет с зеленого на желтый, но при температуре выше 70 градусов, и эффект был вялым, едва заметным.

Раз за разом он аккуратно наносил полученные составы на стеклянные пластинки, подносил к ним паяльную лампу, касался пальцем, дышал на них. И раз за разом результат был посредственным. Разочарование накапливалось, как известковый налет на стенках колб. Его безупречный теоретический план трещал по швам, разбиваясь о неподатливую реальность экспериментальной химии.

Однажды в конце февраля, измученный очередной неудачей, он проводил синтез очередного комплекса меди. Что-то пошло не так с самого начала — реакция пошла слишком бурно, и вместо ожидаемого чистого кристаллического осадка он получил мутную, грязно-зеленую суспензию с примесями не до конца прореагировавших компонентов.

«Черт, — с раздражением подумал он, — еще одна партия на выброс».

Он уже поставил колбу под вытяжку, чтобы позже утилизировать ее содержимое, но его взгляд упал на соседнюю колбу с остатками его предыдущего провала — бурого аморфного осадка от неудачного синтеза комплекса кобальта. В порыве досады и научного любопытства, граничащего с отчаянием, он вылил содержимое одной колбы в другую.

— Эй, осторожнее! — крикнул Джефф с другого конца лаборатории. — Неизвестно, что там получится!

Но было поздно. Смесь зашипела, поменяла цвет с грязно-зеленого на угольно-черный, а затем, оседая, неожиданно дала осадок странного, глубокого фиолетового оттенка.

Дэвид, уже махнув рукой, все же отфильтровал этот осадок из чистого упрямства. Получился неоднородный фиолетовый порошок с металлическим блеском. Он на автомате нанес его суспензию на пластину и, закатывая глаза, поднес к спиртовке.

И тогда произошло чудо.

Пластина, равномерно прогреваясь, начала менять цвет. Не один раз, а несколько! С фиолетового она плавно перешла в насыщенный синий, затем в ярко-зеленый, и, наконец, на самом горячем участке пламени, вспыхнула коротким оранжевым свечением, прежде чем Дэвид в панике убрал ее от огня. И что самое удивительное — при остывании цвета повторились в обратном порядке.

Он замер, не веря своим глазам. Он дышал на пластину — и в месте выдоха проступало зеленое пятно, исчезавшее за секунды. Он прикасался пальцем — оставался четкий синий отпечаток.

— Джефф! — его голос сорвался на визг. — Иди сюда! Посмотри!

Аспирант подошел, скептически хмурясь, но когда он увидел радугу на одной пластине, его брови ушли вверх.

— Ничего себе... Это... что это было?

— Я... я не знаю, — честно признался Дэвид, его ум уже лихорадочно работал, анализируя случившееся. — Это смесь. Неочищенная смесь двух неудачных комплексов. Я думал, это брак.

— Иногда, — Джефф смотрел на пластину с интересом, — самые великие открытия рождаются из брака. Буквально. Ты только что создал не термохромный пигмент, а целую термохромную палитру.

В тот вечер Дэвид не выбросил ни грамма. Он тщательно собрал весь осадок и записал в лабораторный журнал каждую мелочь, каждую деталь того, что он считал неудачей. Случайность подарила ему ключ. Теперь ему предстояло понять, как этот ключ работает, и воспроизвести эффект. Его проект из строгого следования плану превратился в захватывающую охоту за тайной, рожденной в колбе с химическими отходами. И это было в тысячу раз интереснее.

Март выдался невероятно напряжённым. Теперь у Дэвида была не просто случайная удача, а цель — понять и укротить своенравную смесь. Вместе с Джеффом они потратили две недели, чтобы методом проб и ошибок воспроизвести тот самый «бракованный» синтез. На третий раз у них получилось — угольно-черный раствор снова дал тот самый загадочный фиолетовый осадок.

Но на этот раз Дэвид не просто радовался эффекту. Он стал настоящим детективом от химии. Под чутким руководством профессора Харриса он провел серию анализов, чтобы выяснить, что же именно он создал.

Он провел часы у спектрофотометра, снимая показания при разных температурах и фиксируя точные длины волн, на которых происходили цветовые переходы. Полученные графики были не просто красивыми картинками — они были неопровержимым доказательством сложных физико-химических процессов, происходящих в его материале.

Профессор Харис, впечатленный, разрешил ему несколько запусков на хроматографе. Результаты подтвердили их догадку: они имели дело не с одним соединением, а с комплексной системой, где два разных металл-органических комплекса образовывали новую, стабильную структуру, чьи электронные свойства радикально менялись при нагреве, вызывая каскад цветовых переходов.

К началу апреля у Дэвида была не просто «цветная штука». У него была папка, полная данных: - Графики спектрофотометрического анализа. - Распечатки хроматограмм. - Таблицы с температурами фазовых переходов. - Десятки стабильных, ярких образцов на стеклянных и металлических пластинах.

Он стоял в лаборатории и смотрел на свою коллекцию. Одна пластина, нагретая точечно паяльником, выглядела как абстрактное разноцветное полотно. Другая, с нанесенным скрытым узором, проявляла его при легком дыхании. Это был не просто проект для выставки. Это была почти что готовая научная статья.

Пришло время показать все профессору. Дэвид зашел в кабинет, неся свою папку с отчетами и небольшую коробку с демонстрационными образцами.

— Доктор Харис, — сказал он, стараясь говорить спокойно, хотя внутри все трепетало. — Я считаю, проект готов к презентации. И у меня есть данные, чтобы это доказать.

Он выложил на стол образцы и начал свою мини-лекцию, объясняя не просто «что» он сделал, но и, насколько это было возможно, «почему» это работало, опираясь на данные анализов.

Профессор Харис молча слушал, изредка задавая уточняющие вопросы. Он брал в руки пластины, подносил к ним зажигалку, наблюдая за волшебной сменой цветов, и кивал, изучая графики.

Когда Дэвид закончил, в кабинете повисла тишина. Профессор снял очки и медленно протер их.

— Мистер Миллер, — начал он, и его голос был непривычно мягким. — Вы не просто выполнили условия нашего соглашения. Вы их превзошли. То, что вы сделали... это уровень магистерской диссертации. Вы не просто открыли эффект, вы его исследовали и документально подтвердили. — Он взглянул на папку с отчетами. — У меня больше нет никаких сомнений. В конце мая вы сдадите экзамен по моему курсу. И, — он добавил с легкой улыбкой, — я буду лично рад поставить вам зачет.

Облегчение и триумф волной накатили на Дэвида. Он это сделал.

— Что касается ярмарки, — продолжил профессор, — я не сомневаюсь в вашей победе. Но я хочу предложить вам нечто большее. После ярмарки, если вы согласны, мы подготовим статью для журнала «Journal of Chemical Education». Ваше открытие заслуживает того, чтобы о нем узнали.

Дэвид вышел из кабинета, чувствуя себя на вершине мира. У него были доказательства. У него почти были кредиты в кармане. И теперь у него была цель — опубликовать свою первую научную работу. Школьная ярмарка наук внезапно показалась ему всего лишь небольшой, но очень важной ступенькой на гораздо более высокую гору, на которую он уже начал восхождение.

Радость от успеха была сладкой и полной. Дэвид шел по коридорам университета, и каждый шаг отдавался в нем эхом триумфа. Кредиты, публикация, признание профессора — все складывалось в идеальную картину. И именно в этот момент его взгляд, скользя по стандартным университетским указателям, наткнулся на табличку, которая заставила его остановиться как вкопанного.

«Кафедра вычислительной математики. Вычислительный центр».

Словно щелчок. Шум в голове стих, уступив место нарастающему гулу новой, ослепительной идеи.

*Данные.* У него были данные. Точные, выверенные. Температуры переходов, спектры поглощения, химический состав. А что, если...

Он представил это с кристальной ясностью, рожденной знанием будущего: не просто эмпирически подобранная смесь, а *спроектированный* материал. Молекулярная структура, смоделированная на машине, ее свойства рассчитанные до того, как он смешает первую колбу. Возможность не гадать, а предсказывать. Посмотреть, как замена одного металла на другой, одного лиганда на иной, повлияет на температурный порог или цветовую гамму. *Улучшить* свою находку, понять ее до конца, довести до совершенства, которого невозможно достичь одним лишь экспериментом.

Эта мысль была подобна удару молнии. Химия будущего — это симбиоз пробирки и процессора. И он стоял на пороге этого будущего.

Не раздумывая, он свернул в указанном направлении. Ему нужно было найти кого-то, кто поймет. Дверь в вычислительный центр была открыта. Внутри стоял гул — не тот, что в химической лаборатории, а ровный, механический гул мейнфреймов, гигантских металлических шкафов, мигающих огоньками и заставленных стойками с магнитными лентами. Воздух был сухим и прохладным от кондиционеров.

К нему подошел молодой человек в очках и с стопкой перфокарт в руках. — Тебе что-то нужно? Школьникам здесь не место.

— Мне нужна помощь, — сказал Дэвид, и его голос прозвучал с новой, неожиданной для него самого твердостью. — У меня есть химические соединения с уникальными термохромными свойствами. Полные спектрофотометрические данные и результаты хроматографии. Я хочу создать их цифровую модель. Рассчитать молекулярные орбитали, смоделировать, как структура влияет на оптические свойства. Я хочу понять, как это работает, и найти способ сделать это лучше.

Он видел, как взгляд аспиранта меняется от раздражения к недоумению, а затем к острому, живому интересу. Фразы «молекулярные орбитали» и «цифровая модель» в устах подростка были так же неожиданны, как и его присутствие здесь.

— У тебя... данные? — переспросил аспирант, откладывая перфокарты. — Исходные кинетические параметры синтеза, спектры ЯМР — нет, простите, спектры поглощения в УФ и видимом диапазоне при разных температурах, — поправился Дэвид, поймав себя на том, что использует термины из будущего.

— Подожди здесь, — аспирант скрылся в глубине зала и через минуту вернулся с немолодым мужчиной в строгом пиджаке — заведующим центром.

— Вы тот юный химик-виртуоз? — скептически спросил тот. — Иван здесь говорит, вы хотите загрузить наши машины какими-то... цветными кристаллами?

— Не кристаллами, а моделью комплекса, — парировал Дэвид, чувствуя, как в нем закипает азарт. — Я могу предоставить все необходимые параметры. Я думаю, мы могли бы попробовать применить метод Хюккеля для приближенного расчета... или, если мощности позволят, нечто более точное.

Заведующий центр смерил его долгим взглядом. Скепсис на его лице постепенно сменялся научным любопытством. — Метод Хюккеля, говорите? — он покачал головой, но уголок его рта дрогнул. — Хорошо. У вас есть данные. У нас есть машина. Это... безумно. Но иногда безумные идеи приводят к интересным результатам. Приносите свои данные в понедельник. Мы посмотрим, что можно сделать.

Выйдя из вычислительного центра, Дэвид не просто шел — он парил над землей. Его проект только что перешагнул из XX века в XXI. Теперь у него была не только пробирка, но и мейнфрейм. Охота продолжалась, но теперь у него был новый, невероятно мощный инструмент. И он был полон решимости использовать его первым.

***

Март 1963 года выдался на редкость дождливым. Крупные капли стучали в окно спальни Дэвида, разбиваясь о стекло, словно его собственные тревожные мысли о будущем. На столе, под лампой с зеленым абажуром, лежал тот самый бланк — «SAT Application Form». Для Дэвида Миллера, ученика старшей школы Хоупвелл, этот лист бумаги был пропуском в другую жизнь. В жизнь, где пахло не чернилами и мелом, а озоном и свежей краской лабораторий Массачусетского технологического института. MIT. Эти три буквы он писал на полях тетради, когда ему было скучно на уроках.

**Шаг первый: Регистрация**

Получить бланк у мистера Дженкинса, школьного консультанта, было несложно. Сложнее было заполнить его. Дэвид вывел свое имя разборчивым почерком: Дэвид Роберт Миллер. Школа: *Хоупвелл Хай Скул*. Адрес... дата... Все это было просто. А потом он дошел до графы «Центр тестирования». Его взгляд скользнул по списку. Трентон Стейт Колледж. Майская сессия. Именно туда. Это был самый близкий к Хоупвеллу престижный центр, и мысль о том, чтобы сдавать тест в, можно сказать в родном, колледже, наполняла его одновременно гордостью и нервной дрожью.

Самым волнительным моментом стал крошечный квадратик для кодов колледжей. Он достал новенький справочник, пахнущий типографской краской. *Massachusetts Institute of Technology. Код 3514.* Он аккуратно, с нажимом, вписал эти цифры в первую же строчку. Его сердце учащенно забилось — это было похоже на клятву, на тайное обещание, которое он давал сам себе.

Затем последовал ритуал с оплатой. Он отложил пять долларов из своих заработков, получил в банке денежный чек и бережно вложил его в конверт. Конверт был тяжелым, весом его надежд. Он заклеил его, наклеил марку и на следующий день, по пути в школу, замер на мгновение перед почтовым ящиком на углу. Глубокий вдох, и — щелчок. Письмо ушло в большую жизнь, в Принстон, в штаб-квартиру College Board.

**Ожидание**

Следующие недели тянулись мучительно медленно. Каждый день, возвращаясь из школы, он первым делом заглядывал в почтовый ящик. И вот, однажды, среди рекламных листовок и счета за электричество, он увидел его — конверт из плотной бумаги с обратным адресом «College Board». Внутри лежал его *Admission Ticket*. Его имя было напечатано на машинке. *Дата: 2 мая 1963 года. Место: Трентон Стейт Колледж, Административный корпус, аудитория 204.* Он положил пропуск в свой учебник по тригонометрии и потом дважды за вечер перепроверял, на месте ли он.

**День Икс**

Утро второго мая было ясным и солнечным. Дэвид надел свои лучшие брюки и свежую рубашку. Мама, улыбаясь, сунула ему в карман два карандаша №2, заточенных до идеально острого кончика. «Удачи, сынок», — сказала она, и в ее глазах он увидел ту же гордость, что чувствовал сам.

Автобус до Трентона шел пугающе медленно. Административный корпус колледжа поразил его своим масштабом — высокие потолки, гулкие коридоры. В аудитории 204 пахло старым деревом и мелом. За длинными столами сидели десятки таких же, как он, сосредоточенных старшеклассников. Все они были соперниками в этой тихой битве за будущее.

Продиктовали инструкции. Раздали тестовые тетради и листы для ответов. Дэвид перевернул страницу.

**Verbal Section.** Слова кружились в голове танцующими буквами. *Аналогии... Антонимы...* Некоторые слова он знал твердо, другие приходилось угадывать по контексту. Он чувствовал, как потеют ладони.

**Mathematical Section.** Здесь он был в своей стихии. Задачи по алгебре и геометрии поддавались его логике. Он мысленно благодарил старого учителя мистера Дэвиса, который поверил в его силы и дал возможность идти впереди программы. Он решал, проверял, стирал ластиком и снова вписывал ответы, стараясь, чтобы цифры были идеально четкими.

Когда время истекло и прозвенел звонок, Дэвид с облегчением отложил карандаш. Его пальцы онемели от напряжения. Он вышел из прохладной аудитории на яркое майское солнце, и его охватила странная пустота, смешанная с эйфорией. Все было кончено. Он не знал своего результата. Не знал, примет ли его MIT. Но пока он шел к автобусной остановке, глядя на свои тени на асфальте, он чувствовал одно: он сделал это. Он шагнул через невидимый порог. И где-то в Принстоне, его бланк с аккуратными карандашными пометками уже ждал своей очереди, чтобы рассказать кому-то его историю — историю мальчика из Хоупвелла, который осмелился помечтать о большем.

Глава 29. Звездный час

Апрельское солнце заливало светом спортзал Хоупвелл Хай, наскоро переоборудованный под научную выставку. Воздух гудел от взволнованных голосов учеников, скрипа стендов и предвкушения. Повсюду были макеты вулканов, гербарии, простейшие электрические цепи и кристаллы, выращенные в банках. Но один стенд, расположенный в центре зала, притягивал взгляды, как магнит.

Стенд Дэвида Миллера был выполнен в строгих, почти профессиональных тонах. На черном сукне были разложены стеклянные пластины с его термохромным составом, подсвеченные маломощными лампами так, чтобы цвета играли еще ярче. Рядом висели крупные, понятные графики и схемы, объясняющие суть явления. Но главным элементом была небольшая электрическая плитка, на которой Дэвид по очереди нагревал пластины, и они расцветали магической радугой прямо на глазах у изумленной публики.

Он уже успел продемонстрировать свой проект судьям и получил восторженные отзывы. Победа казалась неизбежной. Но настоящая сенсация была впереди.

Двери спортзала распахнулись, и в них возникли две знакомые Дэвиду фигуры. Доктор Харис в своем потрепанном твидовом пиджаке и доктор Райс в строгом костюме. Их появление в стенах школы было настолько же неожиданным, как если бы на баскетбольный матч пришел президент.

Шум в зале на мгновение стих, а затем возобновился с новой силой, но теперь это был шепот удивления и любопытства. Учителя засуетились, директор Харрисон поспешил навстречу гостям.

— Доктор Харис, доктор Райс! — растерянно воскликнул он. — Для нас такая честь! Мы не знали, что вы планируете посетить нашу скромную выставку!

— Мы здесь по личному приглашению, — с легкой улыбкой ответил доктор Харис, его взгляд уже искал Дэвида в толпе. — Чтобы посмотреть на работу нашего общего протеже.

Фраза «нашего общего протеже» пронеслась по залу, как электрический разряд. Все взгляды устремились на Дэвида, который стоял у своего стенда, стараясь сохранять невозмутимость.

Профессора, вежливо кивнув директору, направились прямо к нему.

— Ну, мистер Миллер, — громко, так, чтобы слышали все вокруг, произнес доктор Райс, — покажите-ка нам, что вы приготовили для широкой публики. Доктор Харис не устает мне рассказывать о вашем «фиолетовом чуде».

Дэвид, собравшись, снова провел свою презентацию. Но на этот раз это был не просто рассказ для школьных судей. Это была краткая научная лекция, в которую профессора то и дело вставляли свои реплики, разъясняя сложные моменты для окружающих.

— Обратите внимание на чистоту перехода, — комментировал доктор Харис, когда пластина меняла цвет с синего на зеленый. — Это указывает на высокую степень кооперативности в фазовом переходе, что мы как раз пытаемся смоделировать.

— А последовательность цветов, — подхватывал доктор Райс, — идеально ложится в нашу модель расчета энергетических уровней. Мы как раз получили первые результаты прошлой ночью, и они, я должен сказать, обнадеживающие.

Для окружающих это было как слушать инопланетян. Но смысл был ясен даже самому отстающему ученику: этот парень, Дэвид Миллер, работает над чем-то настолько крутым, что ради этого в их школу приехали два университетских профессора и обсуждают с ним на равных.

Когда демонстрация закончилась, доктор Харис положил руку на плечо Дэвида и повернулся к директору и замершим в ожидании судьям.

— Как научный руководитель этого проекта, — заявил он, и его голос прозвучал на весь зал, — я могу сказать, что работа мистера Миллера выходит далеко за рамки школьного конкурса. Это готовое университетское исследование. И, — он многозначительно посмотрел на Дэвида, — основа для нашей будущей совместной публикации.

В спортзале повисла гробовая тишина, которую нарушили лишь аплодисменты доктора Райса. Затем аплодисменты подхватили учителя, судьи, а потом и все остальные ученики.

Победа Дэвида была безоговорочной. Но в тот момент его мало интересовала синяя ленточка «Первое место». Он стоял, пожимая руки профессорам, и видел в глазах окружающих не просто зависть или восхищение, а нечто большее — уважение. Он больше не был «ботаником» или «странным парнем с патентом». Он был Дэвидом Миллером, молодым ученым, с которым считают за честь работать маститые профессора. Его звездный час пробил, и это было только начало.

Глава 30. Финансовый ветер и академический шторм

Май принес в жизнь Дэвида два мощных, но диаметрально противоположных потока: всепоглощающую академическую нагрузку и неожиданное финансовое изобилие.

Дни сливались в бесконечную череду учебников, конспектов и репетиций. Подготовка к SAT и переводным тестам в школе сама по себе была серьезным вызовом, но Дэвид нагрузил себя сверх меры, стремясь получить высшие оценки — твердые «А» — почти по всем предметам. Он знал, что его заявление в университет должно быть безупречным. По вечерам его комната превращалась в штаб-квартиру по штурму знаний: на столе лежали раскрытые тома по истории, английской литературе и, конечно, продвинутой математике.

Но это было лишь разминкой. Главной битвой были экзамены в Трентонском колледже. Введение в высшую математику, расчетные методы и физическая химия. Программа первого курса, втиснутая в несколько недель. Доктор Харис предоставил ему доступ к своим лекциям и учебникам, и Дэвид погрузился в мир дифференциальных уравнений, численного анализа и квантовой механики с одержимостью, которая пугала его мать и заслуживала молчаливого уважения отца. По ночам ему снились интегралы и волновые функции.

Однажды вечером, чувству себя на грани умственного истощения, он решил отвлечься на что-то приземленное и приятное — проверить состояние своих финансов. Он достал папку с банковскими выписками и отчетами от брокера.

Изучив цифры, он на мгновение замер, решив, что от усталости у него двоится в глазах. Он пересчитал. Затем еще раз.

На его банковском счете лежала сумма, значительно превышающая его расчеты. Он ожидал увидеть около ста двадцати тысяч от первоначального аванса и первых роялти, но цифра была почти вдвое больше.

Он тут же позвонил Тому Доновану.

— Том, это Дэвид. Я смотрю на выписку... здесь какая-то ошибка?

— Ошибка? — адвокат рассмеялся. — Нет, Дэвид, это не ошибка. Разве вам не приходила обновленная копия соглашения? Procter & Gamble были так довольны продажами в первом квартале, что расширили линейку и запустили ваше средство в еще одном сегменте. Они подписали дополнение к лицензии. Теперь объем продаж составляет около полутора миллионов упаковок в месяц. И, как вы помните, ваш роялти привязан к объему.

Полтора миллиона. В месяц. Дэвид медленно опустился на стул. Его скромный цент с упаковки превращался в пятнадцать тысяч долларов в месяц. И это не считая первоначального аванса.

— А... а брокерский счет? — спросил он, почти боясь услышать ответ.

— Ваш отец следует вашим... э-э... «рекомендациям», — в голосе Донована слышалось одобрение. — Акции, которые вы предложили, показывают отличное движение. Счет вырос более чем на сорок процентов с момента открытия.

Дэвид положил трубку и уставился в стену. С одной стороны, его мозг был перегружен сложнейшими уравнениями и теориями. С другой — на него обрушилось финансовое благополучие, о котором он в своей прошлой жизни мог только мечтать.

Он чувствовал странное разделение. Часть него, 75-летний Дэвид, с удовлетворением наблюдала за ростом чисел на счетах. Другая часть, 16-летний юноша, была охвачена азартом предстоящих интеллектуальных испытаний.

Он отложил выписки и снова открыл учебник по физической химии. Деньги были важны. Они давали свободу, возможности, власть. Но знание... знание было фундаментом. Оно было тем, что принесло ему эти деньги, и тем, что откроет перед ним двери в будущее, которое он собирался изменить.

Он улыбнулся. Экзамены в колледже казались ему теперь не столько угрозой, сколько интересным вызовом. В конце концов, какой смысл иметь состояние, если за твоими плечами не стояла сила ума, которая позволила его создать? Он сделал глубокий вдох и с новыми силами погрузился в изучение принципа неопределенности Гейзенберга, оставив мысли о банковских счетах до лучших времен. Сейчас его главной валютой были знания.

Финансовый отчет, лежавший перед Дэвидом, был уже не просто приятным сюрпризом, а серьезным документом, требующим ответственного подхода. Мысли о полутора миллионах продаж в месяц и растущем брокерском счете вызывали не только эйфорию, но и легкую панику. Он понимал: один неверный шаг может привести к финансовым потерям или проблемам с налоговой.

Отец, видя его озабоченность, нашел момент для разговора.

— Что-то беспокоит, сын? Экзамены?

— Нет, пап. Деньги, — честно ответил Дэвид, отодвигая папку с отчетами. — Их стало слишком много, чтобы управлять ими в одиночку. Мне срочно нужен бухгалтер.

Роберт Миллер кивнул, его выражение лица стало серьезным и понимающим.

— Правильное решение. Том Донован, наверняка, может порекомендовать кого-то надежного.

На следующий день Дэвид был в офисе адвоката. Выслушав его, Том Донован одобрительно улыбнулся.

— Растете не по дням, а по часам, Дэвид. Вы абсолютно правы. — Он написал на листке имя и телефон. — Артур Фелпс. Налоговый консультант и бухгалтер. Работает с несколькими моими клиентами, очень грамотный и дискретный специалист.

Встреча с мистером Фелпсом, немолодым аскетичного вида мужчиной с внимательными глазами, прошла в деловой атмосфере. Дэвид четко изложил свои потребности:

1. **Структурирование финансов:** Нельзя допускать, чтобы деньги просто лежали на счете и теряли стоимость из-за инфляции. Нужна стратегия их размещения.

2. **Исполнение обязательств:** Необходимо наладить автоматические выплаты мистеру Петерсону (20% от роялти) и Тому Доновану (0.5% от сделок).

3. **Налоговая оптимизация:** Требовалось легально минимизировать налоговые потери, используя все возможные вычеты и льготы, особенно с учетом его юного возраста и статуса изобретателя.

4. **Планирование:** Разработать долгосрочный финансовый план, включающий будущие инвестиции и крупные покупки (например, недвижимость, дальнейшее образование).

Артур Фелпс, делая пометки в своем блокноте, был впечатлен.

— Редко встречаю такого юного клиента с таким ясным пониманием финансовой ответственности, мистер Миллер. Большинство в вашей ситуации подумали бы только о спортивной машине, — он позволил себе легкую улыбку. — Вы правильно делаете, что думаете о налогах в первую очередь. IRS не дремлет. Мы откроем для вас отдельный счет для уплаты квартальных налогов, чтобы избежать неприятных сюрпризов.

В течение следующей недели Артур Фелпс навел порядок в финансах Дэвида. Были настроены автоматические переводы инвестору и адвокату, открыт депозит для налоговых отчислений, а часть средств перераспределена в более доходные активы по согласованию с отцом и брокером.

Дэвид с облегчением наблюдал, как хаос превращается в стройную систему. Он понимал, что теперь у него есть не просто деньги, а финансовый инструмент. И этот инструмент требовал профессионального управления.

Теперь, с чистой совестью и уверенностью в завтрашнем дне, он мог снова полностью сосредоточиться на учебе. Финансовая команда была собрана: адвокат, бухгалтер, брокер (в лице его отца) и он сам — генератор идей и главный бенефициар. Это была еще одна победа, может, не такая зрелищная, как запуск ракеты или научное открытие, но не менее важная для построения той самой жизни, о которой он мечтал.

Глава 31. Звонок апокалипсиса

Идея родилась у Томми, когда он, сидя в кабинете директора за очередной мелкой провинностью, с завистью наблюдал, как секретарша нажимает кнопку на небольшом пульте, и по всей школе разносится бодрый, властный звонок. Это была власть. Власть над расписанием, над учителями, над сотнями учеников.

— Мы могли бы заменить его, — с горящими глазами прошептал он Билли на заднем ряду во время урока. — Представь, вместо звонка — сирена воздушной тревоги! Или песня Элвиса!

Билли, всё ещё помнивший боль отцовского ремня после истории с ракетой, сначала испугался. Но мысль о всеобщем хаосе и их с Томми величии как королей школьного эфира пересилила страх.

Их «лабораторией» снова стала комната Дэвида, пока тот дневал и ночевал в университетской библиотеке. Они нашли старый, но исправный катушечный магнитофон «Вебстер-Чикаго». Их главной добычей стала катушка с записью «Симфонии гудков» Арсения Авраамова — авангардной композиции из одних промышленных и транспортных звуков, которую Томми срисовал из энциклопедии в разделе про «музыку будущего». По их мнению, это было идеально.

План был прост до гениальности. Пульт управления звонком находился в канцелярии, куда было легко проникнуть после уроков под предлогом «забыть дневник». Пока Томми отвлекал секретаршу, Билли за считанные секунды подключил магнитофон к системе через самодельный переходник, спрятав аппарат за шкафом.

На следующий день, ровно в 10:45, когда должна была закончиться вторая пара уроков, вся школа замерла в ожидании привычного трезвона.

Но вместо него по коридорам, актовому и спортивному залам, в каждый класс и кабинет учителей, ударила оглушительная, пронзительная какофония. Гудки паровозов, фабричные сирены, скрежет металла и кованые ритмы, сливаясь в единый адский шум, заполнили собой всё пространство. Ученики в испуге хватались за уши, учителя в панике выскакивали из классов, решив, что начался пожар или ядерная тревога. В кабинете физики от неожиданности упал и разбился дорогой глобус.

Хаос длился ровно три минуты, пока не нашелся техник, в панике вырвавший шнур из розетки. В наступившей тишине стоял лишь детский плач и оглушительное молчание.

Расследование не заняло много времени. Слишком многие видели, как братья Миллеры вчера крутились у канцелярии. Их привели в кабинет директора, где уже находились шериф Майлз и, по счастливому для них стечению обстоятельств, их отец, пришедший обсудить успехи Дэвида.

Роберт Миллер не кричал. Он был бледен и молчалив, а это было в тысячу раз страшнее. Он смотрел на сыновей взглядом, в котором читалось не просто разочарование, а нечто более тяжелое — стыд и ярость от того, что его дети, вместо того чтобы учиться на ошибках, изобретают новые, более изощренные способы позорить семью.

— Всё понятно, — тихо сказал он шерифу, не глядя на братьев. — Я беру их на поруки. Воспитательные работы будут. Но сначала... мы дома разберемся с этим по-семейному.

Дорога домой была самой молчаливой и долгой в их жизни.

Вечером в кабинете отца состоялась не просто порка. Это была казнь. Роберт Миллер использовал не ремень, а старую, гибкую и тяжелую линейку, которую он приберег для самых серьезных проступков. Он не просто наказывал — он читал суровую лекцию о ответственности, о репутации, о том, как их глупость бросает тень на Дэвида, который «кровью и потом» зарабатывает уважение к их фамилии.

Братья, стоя босиком на холодном полу, не сдерживались. Они вопили. Они рыдали, обещая всё что угодно, лишь бы это прекратилось.

— Папа, прости! Мы больше не будем! Никогда! — выл Томми, подпрыгивая после каждого жгучего удара.

— Мы всё исправим! Мы будем мыть полы в школе! Мы... ай-ай-ай-ай! — вторил ему Билли, захлебываясь слезами.

Они обещали, сами не зная что, их единственной мыслью была жгучая, всепоглощающая боль в заднице и желание, чтобы она прекратилась. Их извинения были жалобными, искренними и абсолютно беспомощными.

Когда всё закончилось, они, всхлипывая, ползком выбрались из кабинета. Дэвид, стоявший в коридоре, видел их заплаканные, перекошенные от боли лица. В его душе боролись жалость, злость и странное чувство вины. Может, он слишком ушел в себя, в свои проекты, и перестал быть для них старшим братом, который мог бы направить их энергию в мирное русло?

Но он знал — этот урок братья запомнят надолго. Показательно суровая порка была не просто наказанием. Это была граница, которую им ясно дали понять: их детские эксперименты с вседозволенностью закончились. Впереди были только исправительные работы и долгий путь по возвращению доверия. И на этот раз откупиться карманными деньгами или мытьем посуды было бы невозможно.

Дэвид тихо толкнул дверь в спальню братьев. В воздухе витал запах детского шампуня и слез. В полумраке два сгорбленных силуэта лежали на кроватях, уткнувшись лицами в подушки. Рыдания уже стихли, сменившись прерывистыми, глубокими всхлипами, похожими на тихое подвывание щенков, которым наступили на хвост.

Он подошел и сел на край кровати Томми. Пружины жалобно скрипнули.

— Ну что, экспериментаторы? — его голос прозвучал в тишине спокойно, без упрека, но и без сочувствия. — Сделать выводы с первого раза у вас не получилось.

Братья не ответили, лишь Билли судорожно сглотнул.

— Теперь месяц будите только в школу выходить и обратно, — продолжил Дэвид, его слова падали, как тяжелые камни. — Никаких прогулок, никаких скаутских сборищ, никакого кино. И мне вас проверять поручили. Так что отныне, перед тем как выйти из дома, покажете мне свои рюкзаки. Чтобы лишнего в школу не несли. Понятно?

Томми кивнул, не поднимая головы. По его щеке прокатилась очередная слеза и впиталась в наволочку.

— Кроме того, уроки у вас я тоже должен проверять, — добавил Дэвид. — Каждый вечер. И если я найду хоть одну невыполненную задачу или небрежность... — он сделал многозначительную паузу, — мы вместе пойдем объясняться с отцом. А он, я смотрю, сегодня в ударе.

Это заставило Билли тихо взвыть от ужаса.

— Помните, что сами обещали у отца в кабинете? — спросил Дэвид, намеренно используя слово «помните», как будто обращаясь к взрослым. — Обещали всё. Так вот теперь ваше «всё» — это идеальное поведение и идеальные оценки. Другого выбора у вас нет.

Он помолчал, глядя на их сгорбленные, беспомощные спины. Гнев постепенно уступал место усталой ответственности.

— Вы думаете, мне охота тратить на вас свое время? — сказал он уже тише. — У меня свои экзамены, свои проекты. Но вы сами вляпались так, что теперь тащу вас вместе с собой. Так что давайте без сюрпризов.

Он встал, чтобы уйти, но на пороге обернулся.

— И да... завтра утром, перед школой, приходите ко мне. Будем разбирать ваше домашнее задание по математике. Первыми.

Дверь закрылась. В комнате снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием братьев. Теперь их тюрьмой были не только стены дома, но и бдительный взгляд старшего брата, который из союзника и вдохновителя превратился в строгого и беспристрастного надзирателя. И этот надзиратель был куда проницательнее и строже любого родителя. Месяц обещался быть очень, очень долгим.

На следующее утро Дэвид, вместо того чтобы погрузиться в учебники, отправился в среднюю школу, где учились братья. Он прошел в кабинет директора не как провинившийся старшеклассник, а как представитель семьи, с четким деловым намерением.

— Мистер Харрисон, — начал он, едва заняв стул. — Я хотел бы обсудить возможности для Томми и Билли. После недавнего инцидента им требуется жёсткая структура и максимальная занятость.

Директор, все еще оправлявшийся от «кукареканья», с интересом выслушал. Дэвид выяснил все детали о клубах, спортивных секциях и, что самое важное, о программе JROTC (Junior Reserve Officers' Training Corps) — молодежном отделении подготовки офицеров запаса. Программа включала не только строевую подготовку, но и стрельбу, радиодело, физическую подготовку, бег, плавание и основы рукопашного боя.

Затем Дэвид нашел руководителя скаутского отряда братьев. Разговор был коротким и по делу. Дэвид дал понять, что братья временно отстранены от всех развлекательных мероприятий, но будут присутствовать на всех обязательных сборах, связанных с общественными работами или учебой.

Вернувшись домой, он созвал братьев в свою комнату. Они пришли, послушные и притихшие, с красными от слез глазами.

— Встали, — скомандовал Дэвид, не предлагая им сесть. Он оперся о стол, за которым обычно работал с патентами и отчетами, и холодно оглядел их. — Я не папа. Меня слезами не разжалобить и дурацкими обещаниями не купить. У нас с вами чисто деловые отношения.

Он достал из-под стола длинный, гибкий ивовый прут, отложенный им заранее. Братья невольно отшатнулись.

— У меня есть это, — Дэвид легко щелкнул прутом по воздуху, и тот издал зловещий свист. — И это — не для порки. По крайней мере, не в первую очередь. Это — указатель.

Он подошел ближе.

— Если у вас просто заведется минута свободного времени, если я замечу, что вы бездельничаете, смотрите в потолок или просто не знаете, куда деться... — он ткнул прутом в сторону кухни, — прут направит вас на ее использование. Мытье посуды. Уборку в гараже. Поливку газона зимой, если понадобится.

Затем он ткнул прутом в сторону окна.

— Или вы отправитесь быть добровольцами. В местную больницу — мыть полы в коридорах. В пожарную часть — чистить каски и перематывать рукава. Свободное время — это роскошь, которую вы сами у себя отняли.

Он отложил прут и положил на стол два свежих буклета.

— А с понедельника вы оба записаны в программу JROTC. Форма, строевая подготовка, стрельба, радиодело, физо. Каждый будний день после школы. Ваше новое «хобби».

Лица братьев вытянулись. Это было не наказание, это был приговор. Армейская дисциплина после школы, домашняя работа под надзором Дэвида и любая свободная минута, заполненная изнурительной работой.

— Вопросы? — спросил Дэвид.

Братья молча покачали головами, в их глазах читался животный ужас.

— Тогда на кухню. Мыть пол. А потом — за учебники.

Они покорно поплелись, понурив головы. Дэвид смотрел им вслед. Он не испытывал удовольствия. Он выполнял работу, которую должен был сделать давно — превратить их хаотичную энергию в дисциплинированную силу. Возможно, армейская школа и его «прут-указатель» были жестокими методами. Но в мире, который он помнил, жесткость часто была единственным языком, который понимали непослушные мальчишки. Он дал им четкий выбор: тотальная занятость или тотальная боль. И был уверен, что они выберут первое.

Прошло несколько недель, и в доме Миллеров воцарилась непривычная, но долгожданная тишина. Хаотичная энергия Томми и Билли, прежде выплескивавшаяся в разрушительные шалости, нашла себе новый, упорядоченный выход.

К всеобщему удивлению, особенно их собственному, братья с головой ушли в занятия JROTC. Строгая дисциплина, которая поначалу казалась каторгой, стала для них четким ориентиром в мире, где они постоянно попадали в неприятности из-за непонимания границ.

Им, к удивлению Дэвида, понравилась стрельба. Не из-за самого разрушения, а из-за требуемой концентрации, контроля дыхания и точности. Это была сложная головоломка, которую нужно было решать своим телом.

Еще больший восторг вызвала работа с рацией. Коды, шифры, четкие команды — это напоминало им их тайные игры, но облачённые в официальную, взрослую форму. Они с упоением изучали азбуку Морзе и радиожаргон, переговариваясь дома с помощью постукиваний и условных фраз, что вызывало лишь легкое раздражение у матери и молчаливое одобрение отца.

Строевая подготовка и бег давались им тяжелее. Монотонное повторение одних и тех же движений и изнурительные кроссы казались скучными. Но даже здесь они нашли мотивацию.

— Дэвид, — как-то вечером сказал Томми, разглядывая свой отутюженный униформ. — Сержант сказал, что к старшей школе, если мы покажем хорошие результаты, у нас будут... — его глаза загорелись, — парашютные прыжки!

— И еще, — добавил Билли, не в силах сдержать волнения. — Он сказал, что лучших кадетов могут брать на экскурсии на военную базу! И там, может быть, даже... покажут танк! И может, даже пустят посидеть за рычаги!

В их голосах не было и тени прежнего страха или отчаяния. Было предвкушение. Амбиции. Они увидели в армейской программе не наказание, а трамплин к чему-то невероятно крутому.

Дэвид слушал, скрывая улыбку. Его план сработал с ошеломляющим успехом. Он не просто нашел для них занятие — он нашел им цель. Вместо того чтобы строить ракеты из водопроводных труб, они теперь мечтали о прыжках с парашютом и вождении бронетехники. Их энергия была не просто перенаправлена — она была канализирована и поставлена на службу амбициям, которые поощрялись обществом.

Он больше не проверял их рюкзаки с прутом в руке. В этом не было необходимости. Они сами спешили после школы на занятия, а вечера тратили на то, чтобы начистить до блеска пряжки на ремнях и подшить подворотничок к форменным гимнастёркам.

Роберт Миллер, наблюдая за преображением сыновей, однажды отвел Дэвида в сторону.

— Ты сделал то, с чем мы не справились ремнем, — сказал он с непривычной для него теплотой в голосе. — Ты нашел к ним ключ. Спасибо, сын.

Дэвид кивнул. Он смотрел, как братья во дворе отрабатывают строевые приемы, и чувствовал странную гордость. Возможно, он не стал для них веселым старшим братом, каким мог бы быть. Но он стал для них стратегом и тактиком, который вывел их из тюрьмы собственной глупости на открытое поле будущего, полное вызовов и возможностей. И это было куда важнее.

Глава 32. Новая кровь

Последний семестр в Хоупвелл Хай начался с легкого электрического разряда, пробежавшего по коридорам. В воздухе витали предвкушение выпускного и ностальгия, но нечто новое нарушило привычный порядок вещей.

Дэвид стоял у своего шкафчика, механиistically меняя учебники и прислушиваясь к спору, который вели его приятели, Нил и Джейк. Тема была стандартной для пятнадцатилетних парней: девушки. Но сегодня она имела конкретную цель.

— Говорю тебе, она сразу посмотрела на меня, когда проходила мимо! — уверенно заявлял Нил, поправляя свой залихватский зачес.

— Бред, — фыркнул Джейк. — Она смотрела прямо перед собой. А если на кого и смотрела, так это на меня. Парирую, что я первый уговорю ее на свидание.

В этот момент дверь кабинета директора открылась, и в коридор вышла мисс Эверетт в сопровождении новой ученицы. И все замерли.

Это была не просто «новенькая». Она была из **Нью-Йорка**. Это читалось во всем — в ее осанке, в том, как она несла свой кожаный рюкзак (не ранец, а именно рюкзак), в короткой, стильной стрижке, которая в Хоупвелле смотрелась бы вызывающе, а на ней выглядела абсолютно естественно. На ней была простая белая блузка и темно-синяя юбка, но сидело это на ней с таким видом, будто это была самая модная одежда из Барни.

— Видал? — прошептал Нил, выпучив глаза.

— Я первый, — сквозь зубы прошипел Джейк.

Дэвид не участвовал в споре. Он просто смотрел. И в тот момент, когда они с новой ученикой прошли мимо, их взгляды встретились на долю секунды. Ее глаза были темными, внимательными и не выражали ни робости, ни желания понравиться. Они просто оценивали. И в них мелькнула тень легкой, почти незаметной усмешки, будто она слышала их спор и он показался ей забавным.

Затем мисс Эверетт увела ее в класс, и затихший было коридор снова взорвался гамом.

— Ты видел? Она на меня посмотрела! — воскликнул Нил.

— На меня! — парировал Джейк.

Дэвид медленно закрыл свой шкафчик. Щелчок замка прозвучал неожиданно громко.

— Она посмотрела на всех, — спокойно заметил он. — Как на экспонаты в зоопарке.

Его друзья на секунду замолчали, переваривая его слова.

— И что? — насупился Нил. — Все равно я с ней заговорю первым.

— Удачи, — лишь пожал плечами Дэвид, направляясь к классу.

Внутри него бушевали противоречивые чувства. С одной стороны, он был тем же пятнадцатилетним подростком, и появление такой девушки не могло не взволновать. С другой — в нем сидел взрослый мужчина, который видел в этой девочке не просто «новенькую», а человека из другого мира, более быстрого, сложного и, возможно, циничного, чем их провинциальный Хоупвелл.

Мысль о том, чтобы ввязаться в примитивное соревнование с Нилом и Джейком, вызывала у него лишь усмешку. У него были патент, переговоры с корпорациями, научная статья в работе и экзамены в колледже. У него не было времени на детские игры.

Но когда он вошел в класс и увидел, как она сидит у окна, отстраненно глядя на школьный двор, его внутренний 75-летний старик вдруг качнул головой. «Осторожно, Дэвид, — прошептало внутри. — Эта — не из тех, кого можно завоевать показной бравадой или рассказами о своих успехах. С этой придется быть на равных. Если ты, конечно, захочешь».

И самое странное было в том, что он — вопреки всем своим планам, графикам и амбициям — вдруг очень сильно захотел.

Перемена после второго урока превратилась в неформальные смотрины. Новенькую, которую представили как Анну Райт, окружило плотное кольцо старшеклассников, напоминавших стаю молодых петухов. Воздух трещал от натянутой бравады и дешевого одеколона.

— Эй, Анна, слышала про наш дайнер «У Джо»? Лучшие молочные коктейли в штате! — выпалил Нил, поправляя воротник.

— Кинотеатр «Одеон» сегодня крутой вестерн крутит! — не отставал Джейк, закладывая большие пальцы за ремень.

Анна стояла в центре этого шторма, с вежливой, но отстраненной полуулыбкой. Ее взгляд скользил по лицам, не задерживаясь.

Дэвид наблюдал за этим со стороны. Внутренний старик снисходительно хмыкал. Но его юная половина требовала действия. Просто влиться в эту толпу? Нет.

Он дождался неловкой паузы, мягко раздвинул плечами двух парней и вошел в круг. Он не смотрел на Анну влюбленными глазами. Его взгляд был спокойным, изучающим. Он медленно поднес указательные пальцы к вискам, изображая медиума.

— Анна, — произнес он тихо, но четко. — Я предлагаю отказаться от этого детского сада. Пойдем со мной в субботу в бильярдный клуб. Разомнемся за столом, а потом прокатимся на машине, и я покажу тебе все эти «развлекательные точки» без этой суеты.

Вокруг повисло изумленное молчание. Бильярд? Машина?

Анна приподняла бровь. В ее глазах впервые зажегся genuine интерес.

— Откуда ты знаешь, что я люблю бильярд? — спросила она с вызовом.

Дэвид не моргнув глазом, опустил руки.

— Ну, наверное, это из-за моих ментальных способностей, — с легкой самоироничной ухмылкой ответил он. — А еще, — его взгляд скользнул по ее куртке, — у тебя на куртке написано «Чемпион по пулу». Довольно сильная мысленная проекция, надо сказать.

Анна рассмеялась. Настоящим, громким смехом.

— Попал в точку, — сказала она. — Ладно, экстрасенс. Суббота. Бильярдная. Посмотрим, твои способности на столе тоже работают.

— Это ты у меня спросишь в субботу, — парировал Дэвид.

Он кивнул ей и развернулся, чтобы уйти, но тут же остановился, будто вспомнив о чем-то. Он обернулся к ошеломленным Нилу, Джейку и остальным, с лицом, на котором играла беззаботная, вызывающая улыбка.

— Парни, — громко объявил Нил, — я готов составить компанию, чтобы надрать жопу этому зазнавшемуся экстрасенсу в субботу. Кто еще готов? Милости прошу, посмотрим, чья психическая атака окажется сильнее.

Сначала была тишина, а затем взрыв смеха и возгласов. Кто-то хлопнул Дэвида по плечу, кто-то крикнул: «Я в деле!». Напряжение, витавшее в воздухе, мгновенно испарилось, сменившись азартом предстоящего соревнования. Дэвид не стал устраивать дуэль — он устроил вечеринку. И пригласил на нее всех.

Анна, наблюдая за этим, покачала головой, но улыбка не сходила с ее лица.

— Надо же, — сказала она ему, когда шум немного стих. — Ты превратил свидание в турнир.

— С лучшим призом для победителя, — парировал Дэвид, глядя прямо на нее. — Так веселее.

Он снова повернулся и на этот раз ушел, оставив за собой не тишину поражения, а гул предвкушения. Он не оттолкнул соперников, а превратил их в зрителей и участников своего шоу. И теперь в субботу ему предстояло не просто произвести впечатление на девушку, а выиграть настоящий турнир. Давление возросло, но и азарт зашкаливал.

В субботу днем бильярдная «The Rack & Cue» встретила компанию старшеклассников привычным гулом шаров, запахом мела и сигаретным дымком, витавшим в воздухе, несмотря на все запреты. Дэвид, выполняя роль организатора, чувствовал себя как рыба в воде. Он подошел к стойке бара и, достав из кармана внушительную пачку купюр, положил ее на стойку.

— Ребята, девчонки, — объявил он, обернувшись к притихшей компании, — первая порция кока-колы, лимонада и картошки фри — за мной. Не стесняйтесь.

По рядам прошел одобрительный гул. Щедрость Дэвида, подкрепленная его недавно обретенным статусом «того самого парня с патентом», сразу задала правильный, нестесненный настрой. Проблем с алкоголем не возникало — бармен, старый ворчун по имени Лу, знал всех местных подростков в лицо и не собирался терять лицензию.

Когда первые заказы были расставлены по столам, Дэвид поднял руку, призывая к тишине.

— Внимание на минуту! Столы — каждый за себя. Хотите играть — бросьте деньги в кассу и берите кий. — Он выдержал паузу, глядя на Нила и Джейка, которые уже с надеждой поглядывали на дверь. — И насчет машины. «Шевроле» моей мамы — не автобус. Я возьму только Анну. Так что, как вы все доберетесь обратно — решайте сами. Договорились?

Возник легкий ропот недовольства, но он быстро стих. Все понимали справедливость таких правил. Никто не ожидал, что Дэвид будет оплачивать всем и столы, и такси. Его щедрость была жестом, а не обязательством.

— Значит, так, — хитро улыбнулся Нил, — мы с Джейком вызываем тебя на дуэль. Пара на пару. Проигравшие оплачивают стол и такси победителям.

— Идут, — не раздумывая, согласился Дэвид. — Анна, ты не против составить мне компанию против этих двух зазнаек?

Анна, которая до этого с интересом наблюдала за происходящим, с удивлением подняла бровь, но затем ее лицо озарила азартная улыбка.

— С твоими ментальными способностями и моим умением держать кий? Они обречены.

Турнир начался. Воздух наполнился стуком шаров, азартными возгласами и смехом. Дэвид и Анна оказались на удивление слаженной парой. Он просчитывал удары на несколько ходов вперед, а она выполняла их с хладнокровной точностью, достойной «чемпиона по пулу». Нил и Джейк, полагаясь на грубую силу и удачу, быстро начали проигрывать.

Через час, когда последний шар был загнан в лузу, Дэвид и Анна праздновали победу. Нил с театральным вздохом достал кошелек, чтобы оплатить их стол и свое такси.

— Что ж, экстрасенс, — сказала Анна, вытирая руки о синий мелок, — твои способности и вправду работают. На столе, по крайней мере.

— Я же говорил, — улыбнулся Дэвид, чувствуя приятную усталость и удовлетворение. — Ну что, чемпион, готовка прокатиться?

Они вышли на улицу, где их ждал блестящий «Шевроле Импала». Дэвид открыл пассажирскую дверь для Анны, а затем обошел машину и сел за руль. Закрыв дверь, он на мгновение задержался, глядя на нее. Шум бильярдной остался позади, а в салоне пахло чистотой, кожей и ее легкими духами.

— Спасибо, — сказала Анна, глядя на него. — За игру. И за то, что не стал устраивать цирк.

— Я ненавижу цирк, — честно ответил Дэвид, заводя двигатель. — Я предпочитаю создавать свои правила.

И, тронувшись с места, он повез ее по вечерним улицам Хоупвелла, чувствуя, что это свидание, начавшееся как тактическая победа, может превратиться во что-то гораздо более интересное.