Второй шанс

Глава первая

– 911, что у вас случилось?

– Ребёнок в соседней квартире плачет вот уже несколько часов. На звонок в дверь никто не открывает. Думаю, что он новорождённый.

– Ну вот скажи мне, Ник, что происходит с нашим миром? Все словно с ума сошли. Ну если не готов ты становиться родителем, то зачем до этого доводить? Прояви ответственность что ли, позаботься о предохранении, в конце концов, а в крайнем случае сделай аборт, но ни за что не рожай, – управляя машиной, говорит мне Гэбриел, при этом продолжая смотреть исключительно на дорогу и прямо перед собой. Ехать не так уж и далеко, ведь при поступлении звонка в диспетчерскую мы оказались ближе всех остальных патрульных экипажей, курсирующих по городу, но время ответить у меня ещё есть. Как итог, я пожимаю плечами, прежде чем обратиться к своему не просто коллеге по службе в полиции и постоянному напарнику по дежурствам, но и лучшему другу ещё со времён совместной учёбы в полицейской академии пять лет назад:

– Будь добр, не суди, ладно? Мы же пока не знаем, что конкретно там случилось. Вдруг кому-то стало плохо, и он вообще без сознания, а рядом никого нет?

– Как тебе это удаётся? – бросив в мою сторону короткий и мимолётный вопросительный взгляд, после чего снова вернув всё своё внимание полосам дорожного движения, на полном серьёзе спрашивает меня Гэбриел, но я совершенно не понимаю, о чём идёт речь, и пребываю в полном недоумении относительно природы его вопроса. Такого прежде никогда не случалось. То ли сегодня я или даже мы оба встали не с той ноги, и, по крайней мере, я плохо соображаю, то ли до этого момента нам не доводилось вести столь сложные и вдумчивые разговоры. Скорее всего, дело точно так и обстоит.

– Что именно? О чём ты говоришь?

– Как после всех этих лет тебе удаётся оставаться таким наивным? Будто тебя и не было вместе со мной на местах преступлений, куда мы выезжали не иначе как вдвоём. Ну сам посуди.

И, недолго думая, я понимаю, что он прав. Бывший полицейский, которого среди ночи переехала уставшая после рабочей смены женщина, но, как выяснилось впоследствии, устранённый насильственным методом ещё до того и скинутый с дорожной развязки вниз из-за личного расследования прежде нераскрытого убийства, в ходе которого он почти подобрался к разгадке произошедшего. Девушка и парень, чьи смерти некоторое время принимали за убийство и самоубийство, пока не открылась ужасающая правда, что её отец был против их брака и хотел поговорить с ними обоими, но при этом зачем-то прихватил с собой пистолет и, случайно убив собственную дочь, выстрелил и в её жениха. Сотрудница службы опеки, которая лишь хотела заботиться о людях и детях, но в результате была убита матерью-наркоманкой, снова начавшей принимать, когда дала ей понять, что всё знает, и что если та не прекратит, то навсегда потеряет ребёнка.

И на самом деле это лишь малая толика того, что мы повидали за эти годы, а не совершенно полный перечень. Но каким-то образом, невзирая на то, что, возможно, это стоило бы сделать, тем самым последовав примеру многих более опытных сослуживцев, кто таким способом предохраняет себя от внутреннего выгорания и знает, что говорит, я не ожесточился. Я не делаю преждевременных выводов относительно той или иной ситуации, не выстраиваю дистанцию между собой и чужими бедами и не вырабатываю в себе сугубо равнодушный подход.

– Я не наивен. Просто и равнять всех под одну гребёнку вряд ли правильно и допустимо.

– Ну как по мне, так здесь всё очевидно. Ты ведь знаешь, что это не самый благополучный район? Наверняка эти двое просто загуляли и бросили своего ребёнка на произвол судьбы. И это в то время как многие люди годами о нём мечтают, но по какой бы то ни было причине у них ничего не выходит. Но больше меня удивляет не это, а то, что кто-то удосужился набрать трубку и позвонить. Сейчас мало кому есть дело до другого человека и его проблем.

– Ну хватит, Гейб. Давай просто поднимемся наверх и во всём разберёмся. Благо, что мы уже приехали.

– Слушай, сходи-ка ты один. Знаю, это не по правилам, но...

– Что но?

– Я всё ещё не очень хорошо себя чувствую. Ну ты понимаешь.

– Пить надо меньше накануне дежурства.

– Сколько можно повторять? Я просто отравился дурацкими суши.

– А что же Эвелин?

– У неё были другие, да и вообще она едва к ним притронулась.

– Ладно, оставайся здесь. Но будь на связи. Я возьму рацию.

Я поднимаюсь на третий этаж, и поскольку я всё-таки не склонен отрицать, что мы живём в ту эпоху, когда каждый человек преимущественно зациклен лишь на себе и ничего вокруг не замечает, меня несколько поражает и обнадёживает скопление переговаривающихся и шушукающихся людей у одной из квартир с правой стороны. Оно доказывает, что доброта всё-таки по-прежнему в ходу, а ещё служит более чем красноречивым ориентиром относительно направления, в котором мне необходимо двигаться. Но мы, в конце концов, не в цирке, и здесь абсолютно не на что смотреть.

– Так, все, пожалуйста, расходимся. Это дело полиции. Прошу вас, возвращайтесь в свои квартиры. Мы со всем разберёмся.

Возмущаясь и споря, толпа, тем не менее, удивительно легко редеет и рассасывается, и, оставшись в одиночестве в опустевшем коридоре, я скорее неосознанно, чем в надежде на успех нажимаю на дверную ручку. Но дверь внезапно открывается, и моя рука инстинктивным движением, превосходно отточенным за годы службы, выхватывает пистолет из набедренной кобуры.

– Гейб? Ты меня слышишь?

– Да, что такое?

– Дверь не заперта, и я вхожу. Будь готов вызвать неотложку.

– Понял. Будь осторожнее.

– Как всегда.

Я делаю шаг вовнутрь, согласно внутреннему регламенту и незыблемым правилам чётко и ясно говоря, кем являюсь, и упоминая жалобы соседей на плач ребёнка, как причину своего вторжения, но никакой реакции абсолютно не жду, ведь меня молниеносно охватывает буквально гробовая тишина. А ещё почти кромешная темнота из-за закрытых плотных занавесок, затхлый и удушливый ввиду того, что единственную комнату, сочетающую в себе и спальню, и кухню, очевидно давно не проветривали, воздух, и атмосфера нищеты и убожества. Здесь царит противный запах разбросанного повсюду мусора, испортившихся продуктов и грязных тарелок в такой же немытой мойке, и от всего этого в совокупности возникает неприятное ощущение остановившей свой ход жизни. Если где-то здесь и плакал ребёнок, то сейчас я его не слышу, и мне вовсе не хочется думать, почему. Не наблюдается у меня и желания проходить дальше, ведь вся эта квартира-студия вместе с ванной комнатой и прихожей настолько мала, что превосходно поместилась бы в моей гостиной, и ещё осталось бы место. Но деваться мне некуда, и я нервно сглатываю, чего раньше за собой никогда не наблюдал, прежде чем, максимально тихо ступая по деревянному покрытию, которое кажется минным полем, с каждым шагом начать приближаться к чуть белеющему во мраке матрацу, служащему кроватью. Поскольку ванная комната пуста, это единственное место, которое ещё может дать ответы на все вопросы, и мои глаза, уже привыкшие к скудному освещению, благополучно различают нечто такое, что заставляет меня опустить пистолет, всё это время удерживаемый мною двумя руками.

Женский силуэт, частично скрытый непривычно тёплым для начала лета одеялом без пододеяльника. Спутанные тёмные волосы, конкретный цвет которых не позволяет определить царящий сумрак, раскиданные по подушке без наволочки. Явно давно не мытое тело, по крайней мере, в части неопрятного лица со следами размазанной косметики и нуждающихся в увлажнении рук и шеи, не спрятанных ни под какими материями и кое-где покрытыми засохшими пятнами непонятного происхождения. И совсем ещё маленький человечек, которого я бы и не заметил, если бы его крохотные ручки не торчали из-под одеяла рядом с вздымающейся в такт уловленному мною дыханию правой грудью девушки. Я вполне допускаю мысль, что когда-то она была красива, привлекательна и молода, но сейчас она отвратительна и выглядит намного старше, чем, вероятно, является на самом деле, и это единственное заключение, которое я позволяю себе сделать о ней прежде, чем сосредотачиваюсь на малыше. Возможно, и ей тоже необходима помощь, и по совести решать это никак не мне, но я выделяю его, и всё то, о чём я говорил Гэбриелу ещё в машине, теперь кажется мне далёким и несущественным, и вообще сказанным не мною. Да, я был не так уж и неправ, но перед лицом открывшихся обстоятельств это фактически забыто, и сейчас я ощущаю лишь гнев, злость и ярость, ведь лучше вообще не появляться на свет, чем расти нежеланным ребёнком, до которого даже родной матери нет никакого дела. Я никогда не думал, что буду осуждать, но пока мои руки набираются смелости и готовятся коснуться ребёнка, чтобы проверить, жив ли он ещё или уже больше никогда не будет пахнуть детской присыпкой, смесями и молоком, именно этим я и занимаюсь. Я осуждаю и обвиняю, а уже в следующее мгновение вздрагиваю всем телом, когда, затрещав, о себе совершенно некстати напоминает рация. Чтобы достать её из переднего кармана брюк, мне приходится выпрямиться, и вызванное этим промедление заставляет Гэбриела повторить свой вопрос:

– Ты в порядке, Ник? Что там у тебя? Нашёл ребёнка?

– Да, нашёл. Ещё не успел проверить, дышит ли он, но в любом случае нам нужна скорая помощь. И хотя об этом пока ещё рано говорить, при необходимости придётся связаться со службой опеки.

– А родители?

– Не знаю, где отец, если он вообще есть, но мать здесь. Тут царит просто ад, поэтому, как только свяжешься с медиками, поднимайся-ка сюда. Ты мне нужен.

– Понял. Считай, что я уже иду.

– Отлично. Отбой связи, – договариваю я и только собираюсь снова наклониться к ребёнку, как посредством всего лишь вскользь брошенного взгляда мгновенно оцениваю изменившуюся ситуацию и то, что под сбитым вниз одеялом девушки больше нет. Всегда наблюдательный к деталям, отвлёкшись на переговоры, я словно оглох, но едва уловимое кряхтение со стороны матраца приводит меня в чувство, и, ощущая странное облегчение, будто там находится мой ребёнок, всё своё внимание я направляю на него, но тут на мою спину обрушивается удар. Не сильный, не лишающий сознания и не сопровождающийся хрустом костей, но, оборачиваясь, одновременно с этим я вооружаюсь снова. Но бита, а именно этот предмет девушка и держит в своих неожиданно воинственно настроенных руках, выбивает пистолет из моих ладоней, которыми я не успел ухватить его достаточно крепко, а когда она сама прижимает меня к первой попавшейся стене, частично перекрывая мне доступ воздуха, куда-то прочь отлетает и рация. Приставленная к шее бита невольно затрудняет дыхательный процесс, но это всего лишь девушка, и даже если бы её не оттащил от меня так удачно появившийся Гэбриел, я бы и сам с ней отлично справился.

Потому что уже чувствовал, как изменяет ей адреналин, полностью сходя на «нет», а его место вновь заполняет в действительности никуда не девшаяся слабость. Но всё равно, откашлявшись и сделав глубокий вдох полной грудью, первое, что я делаю, это благодарю своего друга. А потом всё-таки беру ребёнка на руки, грязного, в памперсе, который давно пора сменить, и голодного, ведь новые пятна, представшие моему взгляду на поношенной женской кофте ещё в пылу борьбы, в силу своего расположения могут быть только от молока. От молока, не данного младенцу и не сцеженного, и потому в прямом смысле вылившегося из более не справлявшихся с этой нагрузкой молочных желёз, но, тем не менее, этот беспомощный маленький комочек жив, и я прижимаю его к себе, накрывая единственной пелёнкой, оказавшейся в поле моего зрения. Полный решимости как можно скорее унести мальчика отсюда, я начинаю двигаться на выход, но, вырвавшись из рук, скорее всего, не особо и сдерживавшего её Гэбриела, эта девушка кидается ко мне, когда моё тело уже почти оказывается в дверном проёме:

– Нет, пожалуйста... Я умоляю вас, не забирайте его у меня, – бросаясь буквально в мои ноги, взывает она к моему сердцу со слезами на глазах, но всё это абсолютно бессмысленно и безнадёжно, и я не верю ни им, ни ей. Она не любит своего малыша, а я словно лишился самого главного органа, без которого невозможно существование всего остального организма, и, в поступающем из общего коридора свете глядя в оказавшиеся шоколадно-карими глаза, я не чувствую ничего, кроме глубокого омерзения. И её прикосновения, которые ощущаются даже без непосредственного контакта, и она сама мне невероятно противны, ведь если она не в состоянии заботиться даже о самой себе, как можно оставить и доверить ей ребёнка? В одночасье всё, в чём я был уверен на протяжении всех сознательных лет, перевернулось с ног на голову, и мне плевать, сколько же составляет её возраст, и что в её жизни пошло не так, и в результате каких именно событий она оказалась там, где сейчас находится. Мне не жаль, и сочувствие это последнее, что я испытываю, и хотя я знаю, что меня могут отстранить и наказать, я не останавливаю свою ногу, словно зажившую собственной жизнью, обрётшую отдельную от всего остального тела волю и отпихнувшую девушку прочь. Она предпринимает попытку подползти обратно, но вся столбенеет и застывает, когда, вибрируя, мой крик заставляет дрожать стены, потолок и окно:

– Нет, и думать об этом не смей. Не приближайся, – с этими словами я покидаю эти страшные четыре угла так быстро, будто за мной гонится дьявол, и даже ни разу не оборачиваюсь. Как я уже говорил ранее, здесь не на что смотреть, а она... Она виновата сама. Ей стоило цепляться за ребёнка и отстаивать его намного-намного раньше. Перед лицом судьбы, а никак не у оказавшегося в квартире лишь с благими намерениями незнакомца.

Глава вторая

– Знаешь, ей нет ещё и девятнадцати.

– Кому? – не отрываясь от накопившейся бумажной работы, спрашиваю я у сидящего за соседним столом Гэбриела, в то время как за окнами нашего отдела уже смеркается, а он, я уверен, не сводит с меня своих не менее пристальных и изучающих, чем мои, глаз. Думаю, что у него и так уже есть за что меня упрекнуть, и поэтому и не смотрю на него, не желая, чтобы, если вдруг мой ответный взгляд окажется каким-то не таким, в эту копилку добавилось и что-то ещё. Лучше всего притвориться и изобразить колоссальную занятость в надежде, что всё остальное подождёт до следующего раза, но, конечно, Гэбриел не такой.

– Ты и сам прекрасно знаешь, кому, но если ты хочешь, чтобы я назвал конкретное имя, то...

– Нет, никаких имён, – перебиваю я его прежде, чем, запоздало сообразив, как странно и в высшей подозрительно это будет выглядеть, успеваю себя остановить. Слова вылетают изо рта, словно пуля, мгновенно и необратимо, будто со скоростью света, и я молча жду, когда Гэбриел сделает что-то такое, что не оставит мне много выбора, кроме как посмотреть на него. Он может ударить по ножке моего стула или и вовсе встряхнуть прикосновением мое напряжённое вот уже несколько часов тело, но ничего такого и близко не происходит. Кроме нас, здесь больше никого и нет, мы единственные задержались допоздна, и по идее никто не стал бы возражать против криков и громкого выяснения отношений, но всё, чего я удостаиваюсь, это по-прежнему тихий, осторожный и предельно спокойный голос:

– Что случилось в той квартире?

– Я же уже всё рассказал. Осталось лишь сформулировать и написать отчёт.

– Я спрашиваю не о том, что делал ты, и что сделала она, увидев постороннего тебя. Я всё это знаю и отлично помню. Но что произошло с тобой? Что стало с пунктом «не осуждай»? Ты вышел оттуда будто совсем другим человеком. И за весь прошедший с того мгновения день за исключением необходимого едва ли сказал хоть слово.

– Разве ты не хотел, чтобы я стал хотя бы чуточку более циничным?

– Если для тебя стать более циничным это начать пинать девушек ногами, то прости, но нет. Это совсем не то, чего бы мне хотелось.

– Так отчего же ты меня не остановил?

– Я от тебя такого просто не ожидал, Ник, а ты, наверное, и сам не осознаёшь, насколько быстро вылетел оттуда.

– Даже если и так, что же ты, по крайней мере, никому не доложил? Меня бы временно отстранили, и дело с концом.

– Я бы никогда так не поступил. Что бы там ни было, ты всё равно мой друг. Но больше так не делай, ладно? – просит меня Гэбриел, и в его звучащих твёрдо и убедительно словах я слышу не разочарование во мне, но неприятие и неодобрение так точно, и в этом он совсем не одинок. Мне и самому уже жутко вспоминать свои недавние прегрешения, и, если бы это было возможно, я бы никогда не допустил ситуацию, при которой пылающие и горячие эмоции обычного человека затмят холодный и рассудительный ум много чего повидавшего на своём веку полицейского, не сумевшего вовремя отключиться.

– Я и сам не знаю, что на меня нашло. Рассудок будто помутился, – по крайней мере, временно отказываясь от намерения сосредоточиться на различного рода распечатках и сводках, громко выдыхаю я, швыряя ручку на поверхность стола перед собой и в трущих движениях касаясь ладонями лица. Это как снять камень с души, ведь, оглядываясь назад, я действительно не понимаю, как докатился до такого. Как посмел повысить голос и заорать, как явно превысил все допустимые границы и должностные полномочия, как решил, что имею право применять физическую силу, и как в конечном итоге опустился до некоторого насилия по отношению к беззащитной, слабой и не способной постоять за свою безопасность девушке. Даже если отбросить в сторону тот факт, что даже с истинными злодеями я никогда не вёл себя столь резко, жёстко и грубо, родители точно не воспитывали меня так, чтобы я направлял эти однозначно отрицательные качества на женщин. А она ведь ею даже не является. Она всего лишь вчерашний подросток, и, кажется, я начинаю чувствовать себя поистине отвратительно.

– Ты всё равно мог бы не быть таким уж жестоким. Ну знаешь, не уносить ребёнка, а позволить ей держать его и быть с ним до приезда скорой.

– Какая теперь уж разница? Они всё равно вместе, и не похоже, что служба опеки его отберёт. Особенно учитывая тот факт, что ты туда так и не позвонил.

– Да пойми же ты, Ник, что она всё равно мать, и до этого дня в её адрес не поступало ни единой жалобы. Как-то же она справлялась.

– Вот именно, что как-то. А теперь перестала. Ты же видел всю ту грязь, хаос и бардак. Ни один ребёнок не заслуживает расти в таком убожестве. Ну что она может ему дать?

– Но есть и другие варианты. Просто надо всё хорошенько обдумать. И в любом случае все люди заслуживают второго шанса, и она не исключение, – отвечает Гэбриел, но, пока всё же неспособный вот так просто взять и согласиться с ним, в отрицании я качаю головой из стороны в сторону.

Это слишком идеально и совершенно, чтобы быть правдой. Красивая и сказочная теория не всегда применима на практике, и то, что соседи впервые позвонили куда надо и предоставили сведения о тяжёлой жизненной ситуации другого жителя, требующей вмешательства власть имущих, вовсе не означает, что эти самые обстоятельства возникли лишь в день соответствующего обращения. Любому, кто побывает в квартире, даже без тщательного осмотра и обследования всех помещений и поверхностей станет очевидно, что она доводилась до такого паршивого и плачевного состояния не одну неделю, если не месяц, поэтому о каких вторых шансах тут может идти речь?

Они имеют смысл только тогда, когда человек реально способен исправиться и действительно хочет измениться изнутри, ну а здесь всему виной не просто тяжёлое финансовое положение, но и то, что он уже давно банально сдался и опустил руки. Можно одолжить денег, взять на себя все расходы и помочь другому найти своё место в обществе и работу с достойной оплатой, но нельзя внушить желание заботиться о своём собственном ребёнке и лелеять родную кровь, благодаря которой продолжится твой род, и заставить испытывать любовь. Это эмоции и чувства, никак не связанные с материальной стороной и достатком, а значит, они либо есть, либо нет. Другого просто не дано, и в данной ситуации наиболее вероятен второй вариант. Отставим пока в сторону финансовый аспект, ведь грудное молоко совершенно бесплатно и доступно, и она... Она бы могла хотя бы кормить своего ребёнка и просто чаще его купать.

– Этот мальчик мог умереть прямо там, а она бы даже не пошевелилась.

– Но он же не умер. Врачи сказали, что с ним всё будет в порядке. С ними обоими.

– Ну, ещё не вечер. Не угробила сегодня, сделает это завтра. Особенно если его оставят с ней. Но это первое, чем я займусь с утра.

– Займёшься чем? Подашь официальную жалобу? Окончательно сломаешь девушку ещё до суда? Да что с тобой такое?

– Ничего. Просто стараюсь мыслить рационально.

– К чёрту всё. Я домой. Тебя подбросить? – выпрямляясь в полный рост и распределяя бумажник, телефон и ключи по карманам, спрашивает меня Гейб, вероятно, устав от нашего разговора и безуспешных попыток повлиять на моё сознание и предпочитая сбежать, но при этом всё равно предлагая себя в качестве водителя даже при наличии у меня собственной машины, но я качаю головой.

– Спасибо, но я ещё поработаю.

– Ну как знаешь. Тогда до завтра.

– Давай, пока. Передавай Эвелин привет, – говорят на прощание мои губы, и, думая, что Гейба уже и след простыл, я снова берусь за ручку, чтобы вернуться обратно к различного рода документации на столе перед собой, когда голос со стороны двери невольно заставляет меня поднять голову вверх:

– Ник?

– М-м?

– Прямо сейчас её ровесники решают, куда им поступать, и в каких высших учебных заведениях они вообще хотят учиться, а она еле-еле закончила школу. Они не только не столкнутся с её проблемами в самое ближайшее время, но и вообще никогда не окажутся вынужденными иметь с ними дело.

– Что ты пытаешься мне сказать?

– Этот ребёнок всё, что у неё есть. Все мы заслуживаем самого лучшего и хотим того же самого и для своих детей, но я бы не пережил, если бы у меня отняли последнего родного человечка.

– Что-нибудь ещё?

– Нет, это всё. Спокойной ночи, друг.

Именно на этой ноте я и остаюсь один, и по идее теперь уже ничто не способно помешать мне сделать пару-тройку дел перед отъездом домой, хотя, будучи одиноким, я ни к кому и не тороплюсь. Но все старания сосредоточиться кажутся заранее обречёнными на провал из-за обилия мыслей в голове и в конечном итоге терпят крах. Не сдержавшись, я так резко отбрасываю ручку прочь, что она разлетается на составные части прямо в воздухе. Будь ты неладен, чёртов Гэбриел.

******

– Вы ведь знаете, что часы посещений уже истекли? Приходите завтра.

– Я всего на минуту, и вот ещё... – без дальнейших предисловий просто показываю свой значок я, ведь он быстро решает все проблемы и помогает оказаться даже там, куда во внеурочное время кого попало ни за что не пустят. Когда родственникам ход заказан, утверждение стража порядка, даже если он, как сейчас и я, уже переоделся в гражданскую одежду, всё равно творит чудеса.

– Хорошо. Но мне всё равно нужно ваше имя.

– Николас Аллен.

– Палата номер двести три. Второй этаж, от лифта прямо по коридору. Я предупрежу дежурную медсестру. Она вас встретит.

– Отлично, спасибо, – на самом деле мне не особо и нужно сопровождение, но всё-таки это не моя территория, чтобы спорить и диктовать свои порядки. Поднявшись наверх, я позволяю проводить себя к нужной двери справа и терпеливо жду, когда сотрудница больницы в белой униформе, пользуясь моментом, проверит показатели на мониторах и внесёт новые данные в карточку пациента, прикреплённую в изножье высокой кровати с немного приподнятой спинкой. Я не настроен вести разговоры, да и вообще вряд ли осознаю, что здесь делаю, и уж точно не понимал, куда направляюсь, пока не заглушил автомобиль на стоянке близ входа в здание. Но, когда медсестра не то чтобы обращается ко мне, но прерывает молчание, я невольно весь обращаюсь в слух, ведь если кто-то и поддерживал связь с больницей и одновременно составлял досье, неминуемо погружаясь в чужое прошлое, то только Гэбриел, в то время как я просто взял и начисто отстранился. Теперь же меня охватывает некое жжение в груди, неприятное, раздражающее и скребущее душу, но одерживающее безусловный триумф, который я оказываюсь не в силах побороть.

– Она поступила к нам болезненно слабой, сильно обезвоженной и находившейся под действием почти избыточной дозы снотворного, но за минувшие часы нам удалось вывести эти вещества из её организма, нормализовать её давление и в целом здорово улучшить состояние организма. Что же касается ребёнка, то его жизни тоже ничего не угрожает, и он вполне способен питаться молоком матери, которым при необходимости она его и кормила. Последний раз пару часов назад перед тем, как принять душ и лечь спать. Таким образом, нет ни единого повода для беспокойства. Разве что только то, что...

– Только что?

– Только то, что у неё совсем никого нет, и пойти ей тоже некуда. Бедняжка.

– Вы это о чём? Её привезли из дома.

– Да разве же можно назвать домом то место, где ты находишься на птичьих правах? Полиция выяснила, что ту квартиру она лишь снимала и уже установила истинную хозяйку помещения, а она в свою очередь больше не желает её видеть. Из-за регулярной задержки оплаты, как я слышала. Сиротам в наше время приходится несладко. У вас есть пять минут, – с этими словами, вернув планшет для медицинских бумаг на отведённое ему место, медсестра покидает палату, притворяя за собой дверь, но я едва ли должным образом замечаю свершившийся факт.

Всё моё внимание отдано кроватке на колёсах по правую руку от основной постели, тщательно завёрнутому в голубую пелёнку мальчику, мирно спящему в прозрачном боксе и больше не являющемуся грязным и неопрятным, и тому человеку, который, в положении на спине повернув голову налево, напряжёнными руками с подсоединёнными к ним трубками и капельницами сильно сжимает одеяло, будучи неспособным успокоиться, расслабиться и отдохнуть даже во сне. В разговоре с Гэбриелом в вызывающей отторжение форме я выразил мысль о недопустимости имён, но немного опущенный взгляд сам зацепился за основные данные в карте, ещё когда медсестра даже не прикоснулась к ней, и теперь мои недостойные истинного мужчины жесты и порывы более не безымянны. Это не относится к ребёнку, но напрямую связано с шоколадно-карими глазами, сейчас скрытыми за периодически подрагивающими веками с пышным веером ресниц, абсолютно чистым телом в свежей больничной рубашке, на коже которого не видно ни одного пропущенного нелицеприятного пятнышка или косметического следа, и закручивающимися в локоны на кончиках вымытыми волосами цвета тёмного каштана. Я вижу молодость, наивную невинность, дурманящую опрятность и манящее очарование, но всё это лишь образ и картинка, в которых нет ничего настоящего, а не искусственного и реально имеющего место.

Под ними лишь скрыто истинное нутро, уродливое, гадкое и паршивое, в отличие от смысла, вложенного в значение райского и завораживающего уши имени, а то, что обретено и достигнуто посредством отзывчивости, великодушия, усилий, стараний, доброты и самопожертвования других людей, не сохранится надолго, а значит, это просто фантазия. Да, возможно, яркая, запоминающаяся, вполне способная свести с ума, будоражащая и ослепительная, но всё-таки кратковременная и в конечном итоге выкидывающая тебя исключительно в опустошающую и мрачную реальность, где привлекательность физической оболочки вовсе не символизирует красоту и внутреннего царства, которое вполне может быть пугающим, отвратительным и страшным. В моём же мире и так предостаточно темноты и иллюзий, и когда отведённые мне минуты берут и становятся прошлым, я не продлеваю этот странный момент одновременно прозрения и самобичевания, а просто выхожу за дверь. Завтра непростой день, и к нему необходимо тщательно подготовиться.

Глава третья

Сердце бьётся, как бешеное, и только и делает, что угрожает вылететь из груди, но, пусть и тяжело дыша, так я, по крайней мере, понимаю, что сегодня точно больше не усну. Не потому, что к шести часам утра, обозначившимся на электронных часах, частично разбавляющими темноту свечением своих зелёных цифр, уже полностью выспался и совершенно не хочу спать, а просто потому, что вовсе не желаю снова видеть кошмары. Я и так еле-еле заснул около двух часов ночи, и пусть уж лучше весь ещё только предстоящий мне на работе день я буду выглядеть, как зомби, чем сознательно заставлю себя опять погрузиться в мрачные и трагичные сновидения. Мне снились молящие о спасении новорождённые мальчики, не перестающие кричать, ведь для них это единственный способ быть услышанными, десятки таблеток, рассыпавшихся по полу, но подобранных максимально быстро и почти без промедления запитых стаканом воды, посреди холодной и лютой зимы прыгающая в воду девушка, буквально камнем уходящая ко дну из-за мгновенно намокшего и потяжелевшего пуховика, проблесковые маячки полицейских машин и ненужной кареты скорой помощи, утраты, слёзы и одно лишь горе.

Я проснулся весь в холодном поту, и, хотя с тех пор и минуло уже достаточно времени, а ритм моего дыхания постепенно стабилизируется и возвращается к нормальному, удивительно яркие и чёткие фрагменты до сих пор стоят перед моими глазами и в самое ближайшее время явно абсолютно никуда не собираются исчезать. Это выматывает и тревожит, ведь в них не было ничего даже отдалённо позитивного, светлого и радостного, но одновременно и толкает прочь из дома туда, где, вытесняя всё остальное, остаётся лишь работа, и уже к половине седьмого по совершенно пустым улицам я благополучно доезжаю до участка. В столь ранний час здесь не особо и людно, ведь максимальное количество служащих здесь традиционно бывает лишь днём, и формально моё дежурство ещё даже не началось, а я в свою очередь никогда не приезжал на работу настолько заранее, но внезапно ставшее важным дело не требует отлагательств. Глаза слегка слипаются, и некоторой части меня хочется лишь найти горизонтальную поверхность или просто опустить голову на стол, и плевать на кошмары, но, вооружившись кофе из автомата, я заставляю себя перестать даже думать об этом, отказываюсь от самого лёгкого пути и погружаюсь в чтение.

******

Просыпаюсь я от того, что кто-то яростно, но одновременно не слишком и грубо тормошит меня за правое плечо. С трудом приоткрыв глаза, я обнаруживаю, что моя голова покоится на досье, которое наверняка уже частично отпечаталось на моей правой щеке. Отделение заполнили сослуживцы и шум телефонных звонков, разговоров, перебираемых бумаг, щёлкающих автоматических ручек и другой офисной техники, а слева от моего стола стоит Гэбриел и пытается привести моё тело в чувство. Всё, что я помню, это то, как всего на секунду уткнулся лбом в деревянную столешницу, желая лишь немного передохнуть и осмыслить уже открывшиеся факты, прежде чем погрузиться в менее важные по сравнению с главным детали и подробности. Но, должно быть, обратно я так и не выпрямился и в какой-то момент просто отключился. Мне неведомо, когда точно это произошло, и сколько тогда было времени на часах, но то, что вернуться к прерванному сну мне ни при каком раскладе не светит, более чем просто очевидно. За окнами вовсю мерцает яркое летнее солнце, но если я что и усвоил за годы службы, так это то, что у преступников и злодеев нет ни коротких дней, ни выходных, ни отпусков. Поэтому, садясь прямо в рабочем кресле, я протягиваю руку за бутылкой, которую предлагает мне Гэбриел, и, лишь жадно проглотив всё её водное содержимое пересохшим горлом, начинаю включаться в работу:

– Который час?

– Ровно девять. Ты в порядке? Тебе не плохо?

– Нет, – тут же отрицая в корне неверное предположение, качаю головой я. Физически я совершенно здоров, даже если, возможно, немного и голоден, что легко разрешимо посещением общей столовой или автомата с едой по пути на выезд, а всё остальное не требует экстренного вмешательства. Да и вообще не от каждого недуга есть врачи. Не каждую болезнь можно вылечить, и далеко не каждого человека можно спасти, а в особенности от самого себя.

– Точно ничего не случилось? Ты здесь давно?

– Довольно-таки.

– Слушай, Ник. Тут такое дело. Я думаю, что тебе стоит поехать домой и денёк отдохнуть. Я без проблем тебя прикрою. Ну что скажешь?

– Я ценю твою заботу, и спасибо тебе за неё, но нет. Мне лучше здесь.

– Но я не видел тебя таким вымотанным и, не знаю, опустошённым что ли с тех пор, как...

– Не надо, Гейб, – не дожидаясь основательной и полноценной конкретики, перебиваю его я. Он не скажет мне ничего нового и чего-то такого, что вдруг станет для меня открытием, а мне и самому болезненно ясно, что вчерашние события влияют на мой рассудок сильнее, чем я готов признать, и пробуждают к жизни вещи, воспоминания и мысли, которые казались мне похороненными навсегда. Но это не значит, что у меня есть желание ворошить прошлое и снова видеть необоснованную жалость в чужих глазах, особенно учитывая тот факт, что о действительно самом трагичном и душераздирающем, по крайней мере, в моём понимании, я так никому и не рассказал. У каждой медали есть две стороны, но в данном случае о второй известно лишь мне одному, а, обнаружив её далеко не сразу и не зная, как заговорить о внезапно ставших моим достоянием фактах, я так и оставил их при себе. Возможно, в глубине души это и уничтожает меня, но и омрачать сохранившуюся светлую память об ушедшем человеке в глазах тех, кто его знал и, в отличие от меня, глубоко, преданно и истинно любил, в мои намерения не входит. – Я просто почти не спал. Но свежий воздух меня взбодрит.

– Ты уверен?

– Предельно. Куда надо ехать?

– Студенты с утра пораньше решили провести обряд посвящения, и, находясь в воде, один из них наткнулся на руку утонувшей девушки.

– Или же убитой, от которой таким образом просто избавились.

– Или так, да. Пока на место добираются криминалисты, судебно-медицинский эксперт, криминальный следователь и детективы, наша задача оцепить берег и подходы к нему и никого туда не пускать.

– Ну, тогда поехали.

– Ник?

– Я обещаю, я в порядке, – но в действительности это не совсем так, и я не только не спорю с Гэбриелом, когда он говорит, что сядет за руль, но и уже у ярко-жёлтой полицейской ленты, огораживающей всё-таки место преступления, а не банального несчастного случая, заговариваю с другом совсем не о сегодняшней жертве. С извлечением её тела из водоёма позади нас не всё так уж и просто, и, наверное, это ужасно, обсуждать жизнь и способы решения житейских проблем по-прежнему существующих людей, в то время как в двух шагах от тебя пытаются вытащить на поверхность уже лишённое души тело, но здесь можно помочь лишь поиском виновного и ответов, а вместе с этим и установлением справедливости, а напрямую ничего из этого к сфере моей деятельности не относится. Мы лишь патрульные, а за непосредственное расследование и раскрытие преступлений отвечают совершенно другие лица. Нашей же задачей является лишь обеспечение условий для того, чтобы они все могли спокойно выполнять свою работу на пресловутом месте преступления, где бы оно ни находилось, и если у нас всё под контролем, как сейчас, то общаться между собой вовсе не запрещено.

– Вчера ты сказал, что есть и другие варианты, и что нужно просто тщательно всё обдумать. Что ты имел в виду? – спрашиваю я, ведь, в конце концов, нужно что-то решать, без особых медицинских на то показаний в больнице никого не держат сильно долго, и, даже не успев реально погрузиться в эту историю, я и так знаю, что в этом плане дни девушки сочтены. Ходить вокруг да около банально некогда, да и незачем, ведь, хотя Гэбриел и промолчал, он не слепой и ясно видел, что именно я читал в кабинете и на чьём конкретно досье случайно забылся урванным поверхностным сном.

– Конечно, то, что кто-то должен проявить инициативу и позаботиться о ней, не разлучая её с ребёнком.

– Так вы с Эвелин размышляете об этом?

– Нет, ты что. Я и не думал, что из-за беременности она станет слегка стервозной и начнёт до такой степени ценить личное пространство, что временами становится жутко, но факт остаётся фактом, поэтому я даже и не заикался. Будь обстоятельства другими, пожалуйста, но сейчас совершенно неудачное время. Мы только снова разругаемся из-за того, что я в очередной раз не понимаю якобы очевидных вещей, а мне этого совсем не хочется.

– Так что теперь?

– Нужно купить автомобильное кресло.

– Я серьёзно, Гэбриел.

– И я. Без его наличия в машине новорождённых не выписывают. Эвелин уже давно требует от меня его купить, а я всё торможу.

– А если ребёнок не совсем только что появился на свет? Оно всё равно нужно, чтобы покинуть больницу?

– Ты что это, Ник? Я не подразумевал, что этим кем-то должен быть ты. Я имел в виду, что тебе необязательно подавать рапорт, а не то, что нужно тащить её к себе домой. То, что ты прочитал досье, ещё ничего не значит. За исключением основных сведений и деталей там полно белых пятен, о которых может поведать только она сама. Откуда тебе знать, что она, к примеру, не воровка? В совокупности всё это очень и очень рискованно, – да, чисто теоретически это, и правда, опасно для меня, моей работы и распланированного будущего, в котором я знаю, по крайней мере, то, чем буду заниматься и через десять лет, если к тому моменту меня, конечно, не застрелят. Мало того, что экстренный вызов зафиксирован в системе, и этот факт оттуда никак не стереть, так есть ещё и показания соседей, свидетельствующие о том, как долго плакал ребёнок, а дверь никто не открывал. На них, занесённые в протокол, следует отреагировать не иначе как обращением в службу опеки, поэтому да, мне однозначно много из-за чего может взять и серьёзно влететь. И не учитывать это просто преступно, но…

– Ты, конечно же, прав, и она действительно может оказаться кем душе угодно. Но у меня есть возможность… И деньги. Просто дело ведь не столько в них, – отвечаю я, но всё это чушь, ерунда и самая примитивная отговорка, какая только может быть. Всё начинается с намерения, и пусть я не уверен, что полностью отдаю себе отчёт в собственных же ожидаемых действиях и их вероятных последствиях, кого при всём при этом я пытаюсь обмануть? Глубоко в сердце оно уже всё решило за меня. А ещё если ты что-то можешь, то не позволяй себя ничему остановить и просто действуй. Другого тут банально не дано.

– Прежде всего, конечно, совсем не в них, но знаешь, я думаю, что ты справишься. Только начать всё равно придётся с детского кресла, – эти слова не лишены смысла, да и вообще Гэбриелу, готовящемуся стать отцом, куда лучше знать о том, что нужно ребёнку, и об обязательных правилах перевозки детей в автомобиле, но, в этот раз укладываясь в установленные часы посещения больных, я размышляю, что мы оба, возможно, поспешили. Поторопились тогда, когда в своём узком кругу фактически решили чужую судьбу, распорядились ею по своему усмотрению и сочли, что не встретим ни единого возражения. Прежде всего, это относится ко мне, ведь это я собираюсь сделать что-то конкретное, взяв на себя многогранную заботу о совершенно незнакомом человеке, которого видел всего лишь дважды в жизни, и его ребёнке, что автоматически усложняет и без того не лёгкую ситуацию, но кое-чего мы явно не учли.

Даже столкнувшись с финансовыми проблемами задолго до этого дня, как одна из множества, Кензи, чьё имя я узнал ещё вчера из медицинской карты, а полностью оно звучит, как Маккензи, совершенно свободна и вовсе не обязана покоряться незнакомцу и вверять ему свою жизнь только потому, что он так сказал. А ещё ей, возможно, и не настолько нужен ребёнок, чтобы сознательно оказаться в своеобразной клетке, и для неё предпочтительнее расставание с ним, чем продиктованная исключительно благими намерениями с моей стороны полнейшая зависимость от постороннего лица. Каждый волен выбирать, но в то же время лично ей я вряд ли предоставлю такую роскошь. По крайней мере, я думаю так до тех пор, пока не вхожу в нужную палату и ввиду отсутствия девушки в кровати не оказываюсь в положении застигнутого врасплох, когда, не удержавшись, подхожу ближе к боксу с ребёнком. Она бесшумно появляется из ванной комнаты позади и обнаруживает саму себя лишь сломленным, ранимым и дрожащим шёпотом из-за моей спины:

– Вы здесь, чтобы забрать его, ведь так? – так и не успев дотронуться до малыша, я тут же оборачиваюсь на голос и впервые вижу его обладательницу одновременно и ухоженной, и находящейся в сознании, а не спящей, как это было вчера. Даже с расстояния двух метров мне очевидно, что она вся, кажется, дрожит, то и дело перемещая взгляд между мною и ребёнком, но не предпринимая попыток подойти, и так я понимаю, что ей страшно. Не только за дитя позади моего тела, но и за саму себя. Из-за меня. По той простой причине, что я не вызываю доверия и лишь одним своим присутствием провоцирую внутри неё волну неконтролируемого панического страха, принуждающую стоять на месте и не совершать лишних движений.

Хватило всего одного крика, чтобы заставить её испытывать всё это, а сколько уйдёт времени на устранение такой реакции, и представить страшно. Так как я тогда вообще могу просто заговорить о насущном? Протянуть руку помощи? Предложить всё нужное и необходимое? Дать относительную уверенность в завтрашнем дне? Гарантировать стабильное ощущение безопасности? Открыть дверь своего дома? Да никак. Надо просто прыгнуть, и дело с концом. Именно это, глубоко вздохнув, в конечном итоге я и делаю. Отключив голову и ни о чём не думая. Оставляя это на потом. Откладывая до лучших времён.

– Я не стану сообщать о том, как вы жили и что делали со своим ребёнком, а точнее, чего вы для него не делали, но вы едете со мной. Неважно, завтра или в другой день. Просто тогда, когда вас выпишут. Не докладывая в службу опеки, я здорово рискую работой и карьерой, рискую этим ради вас, поэтому будьте так добры делать то, что я говорю. И не вздумайте бежать. Отныне я всё время буду на связи с больницей, и, если что, мне тут же сообщат. Какое-то время поживете у меня, пока мы не придумаем, что делать дальше.

– Но зачем? Зачем вы так поступаете? – всё тем же слабым и лишённым какой бы то ни было силы тоном спрашивает она, беспокойно теребя и перекатывая ткань хлопковой больничной сорочки в своих бледных и слишком тонких пальцах. Они трясутся так, словно на горизонте маячит казнь, и именно мне отведена роль карающего палача. Это зрелище почему-то сжимает желудок, и я буквально заставляю себя отвести от него свой взгляд, ведь ей вряд ли понравится, если, поддавшись обуревающим меня преимущественно отрицательным эмоциям, я вдруг сделаю что-то такое, что лишь усилит её кажущийся первобытным страх.

– Потому что могу, – просто отвечаю я. – И ещё кое-что.

– Да?

– Прекратите уже наконец дрожать. Это ужасно раздражает. Просто бесит, если честно.

Глава четвёртая

– Прекратите уже наконец дрожать. Это ужасно раздражает. Просто бесит, если честно.

Знаю, говорить такое не самое лучшее решение, когда как минимум ты вроде бы хочешь, чтобы человек перестал испытывать страх лишь из-за одного твоего присутствия, а как максимум, чтобы и вовсе успокоился. Но, судя по языку её напуганного тела, Кензи явно в курсе того, что вызывает у меня лишь неприязнь, презрение, ярость и гнев, словно высосавшие из палаты весь кислород, а поэтому притворяться, что я её не ненавижу, нет совершенно никакой нужды. И, как итог, я не особо и пытаюсь замаскировать злобу под нечто иное, излучая яд и отравляющие воздух токсины, заставляющие Кензи дышать через раз, а потом стремительно прохожу мимо, будто она само воплощение дьявола на земле, и от неё лучше держаться подальше.

В принципе следующие полтора дня я это благополучно и делаю, оправдывая себя наступившими двумя днями выходных, потребностью отдохнуть, некоторыми делами как по дому, так и вне его стен, и отказываюсь от мысли ехать в больницу и третий день подряд, наплевав на то, что Кензи, возможно, уже знает, что кажущийся ей первым визит на самом деле таковым не являлся. Пожалуй, я звоню в учреждение гораздо чаще необходимого, чтобы раз за разом лишь убеждаться, что она не сбежала и по-прежнему находится в закреплённой за ней палате. Я веду себя так, как будто ей есть где скрыться, хотя это и не может быть дальше от реальности, чем уже есть, но у меня словно развилась паранойя, не подлежащая обузданию, или же мания всё контролировать, обостряющаяся с каждым часом, что я не вижу Кензи и не могу знать, что она делает и заботится ли надлежащим образом о своём ребёнке. Когда к концу первого своего выходного дня я узнаю, что завтра их можно забирать хоть с самого утра, меня охватывает некоторое облегчение. Теперь она хотя бы будет всегда на виду, и мне не придётся тратить львиную долю своего времени на звонки, донимающие других людей, отрывающие их от пациентов и не дающие им спокойно работать. Я прошу передать ей, чтобы она была готова к десяти часам и ждала меня внизу, и, бросив трубку после окончания разговора куда-то в светло-шоколадные диванные подушки, вновь оказываюсь связан с больницей уже лишь в физическом своём обличье, когда в оговорённое время ввиду отсутствия Кензи в холле первого этажа, где ей вообще-то и надлежало быть, вынужденно поднимаюсь наверх и вхожу в палату.

– По-моему, я внятно передал, чтобы вы ждали меня у входа на первом этаже, – без всякого приветствия и обходительности, едва оказавшись внутри, сразу же перехожу к делу я. Быть может, мне и надлежит испытывать стыд и угрызения совести из-за несоблюдения элементарных правил вежливости, но эти чувства спят, а я снова улавливаю то, что пребываю в явном бешенстве, и хлопнувшая за спиной дверь, которую я не придержал, лишь окончательно доводит меня до точки. – Что здесь не ясно?

Когда я только переступил через порог, Кензи склонялась над боксом со своим ребёнком и вроде бы улыбалась ему, но теперь, повернувшись ко мне лицом, тем не менее, смотрит лишь в пол и на свои заламываемые руки, утратив всякое расположение духа, и её голос отвратительно тих и вряд ли заслуженно виноват:

– Я уже собиралась спуститься, но оказалось, что на выписке не хватает подписи врача. Её вот-вот должны принести, – мне неведомо, где конкретно ей нашли севшее, как влитое, и словно сшитое специально для неё платье глубокого синего цвета, и откуда взялись и комбинезон с шапочкой на ребёнке, и хотя они оба, и правда, одеты и готовы к выходу, возможно, стоит быть повнимательнее и полагаться исключительно на себя. Например, побеспокоиться о бумагах лично и перепроверить всё необходимое буквально сразу, не отходя от поста медсестры, а не уйти, чтобы вникнуть лишь потом и тем самым заставлять меня ждать.

– Ладно. Я их потороплю, а ты бери ребёнка, иди вниз и жди меня там. Живо, – фактически приказываю я и с удовлетворением отмечаю, что мне не потребуется повторять. Не дожидаясь моих новых указаний и быстро беря своего сына на руки, Кензи проходит мимо меня в придерживаемую мною дверь и, игнорируя лифт, сразу же устремляется к лестнице. Что ж, это вполне здравое и разумное решение, учитывая, что его можно прождать не одну минуту, а я ясно сказал не задерживаться и оказаться внизу максимально скоро и быстро. Ну, по крайней мере, она покладиста и ничего не обсуждает дважды.

******

– Зачем вам это нужно? – привлечённый всхлипывающим и подавленным голосом с заднего сидения, отвлёкшись на всего секунду, я перевожу взгляд в зеркало заднего вида, но и её мне хватает, чтобы увидеть неподдельную влажность и слёзы в карих глазах. Всё это взаправду и по-настоящему, и, согласно тому, как меня воспитывали родители, по идее я уже должен угомониться, ведь если бы они видели меня сейчас, то их бы явно не обрадовало моё отношение к беззащитной девушке, но, сама того не подозревая, она лишь провоцирует худшее во мне. Это уже вылилось в тот факт, что я так и не удосужился купить детское кресло и перевожу находящегося на руках ребёнка в нарушение всех правил, а теперь ещё и не даю ей продолжить:

– Хватит плакать. Замолчи.

И так остаток пути мы проводим в гнетущем молчании. По прибытии домой я сразу же загоняю машину в гараж, чего раньше никогда до наступления темноты в принципе не делал, но у меня, как и у всех, есть соседи, которые зачастую бывают чрезмерно любопытны, а я не хочу, чтобы Кензи видели. Пожалуй, это ужасно, ведь в оказании помощи другому человеку нет ничего зазорного, постыдного и противозаконного, но для прогулок на свежем воздухе ей вполне будет достаточно заднего двора. Заглушив двигатель и убедившись, что автоматические въездные ворота плавно опустились вниз, только после этого я всё-таки выбираюсь из машины и открываю заднюю пассажирскую дверь, выпуская Кензи и невольно отмечая тот факт, что на её ребёнка езда в машине подействовала словно снотворное, так, что он не выдержал и заснул. Что ж, тем лучше, ведь я не питаю иллюзий, что он всегда будет таким тихим и молчаливым, поэтому совсем не возражаю, чтобы он как можно больше времени проводил именно в спящем состоянии. Не хотелось бы так сразу начать выявлять пределы своего терпения и границы собственной выдержки. Особенно при неуверенности в наличии должного иммунитета против детских слёз и криков.

– И прямо из гаража можно попасть сразу в дом?

– Да, и такое в наше время вовсе не редкость, – отвечаю я уже на ступеньках, ведущих к соответствующей двери, по ту сторону которой находится прихожая, но, чуть оглянувшись, замечаю, что по-прежнему с ребёнком на руках Кензи словно застыла в пространстве, и возвращаюсь обратно к ней. Мне хочется снова нагрубить, чтобы она отмерла и пошевеливалась, но сейчас это совершенно ни к месту. Разница в финансовом положении между людьми всегда была, есть и будет, и мало ли кто как живёт, Кензи вряд ли видела дома, совмещённые с гаражом, а у меня ещё и целых два машиноместа, и, должно быть, прямо сейчас она в настоящем ужасе. От того, каким огромным может оказаться дом, если уже гараж настолько просторный и светлый. Но всё на самом деле не так уж и смертельно. Всего-то три небольших комнаты, включая ту, где могут остановиться гости, и гостиную, стандартная кухня, одна ванная и прачечная. Возможно, придётся провести короткую экскурсию, но для начала надо увести их отсюда, ведь топливные выхлопы ни для кого не полезны. Ни для взрослых, ни уж тем более для детей. – Даже при наличии вентиляции воздух здесь невероятно далёк от чистого. Поэтому пойдём-ка внутрь. Я всё покажу.

Мы всё-таки заходим непосредственно в дом, и даже если Кензи и не сильно хочется проходить, деваться ей абсолютно некуда. Я слышу, как она скидывает балетки, прежде чем проследовать за мной через оформленную в серо-бледно-коричневых тонах гостиную на выполненную в диаметрально противоположных цветах ореховую кухню. Готовлю я не часто, но здесь есть всё необходимое, в том числе и заполненный продуктами холодильник вкупе с различной кухонной техникой. Включив чайник, я поворачиваюсь к обеденному столу в центре помещения, за которым на самом краешке мебельного гарнитура и примостилась Кензи. В её распоряжении фактически весь мягкий уголок, и ребёнка вполне можно было положить на диван, но она по-прежнему прижимает маленькое тельце к своей груди, периодически поглядывая на него, и выглядит настолько ранимой, уязвимой и не знающей, куда себя деть, что я, пожалуй, впервые заговариваю с ней без рычания и такого уж явного неодобрения:

– Как ты до такого докатилась? – в целом это обычный вопрос, но, даже ощутимо смягчившись, я не уверен, что она прочувствует это лично и вообще захочет отвечать, и в принципе её слова и не содержат в себе действительно никакого объяснения, и не делают ситуацию яснее.

– Разве у вас нет моего досье? – не поднимая глаз, душераздирающим почти шёпотом тихо спрашивает Кензи, и моё сердце словно сжимает чей-то сильный и могучий кулак, угрожая его не иначе как раздавить. Я люблю свою работу и не представляю себя занимающимся чем-то другим, но и в её словах есть резон. Мало кому нравится, если ты можешь узнать всю его подноготную даже без всякого на то разрешения, устно выданного непосредственно интересующим тебя человеком.

– Есть, но…

– Тогда вы всё знаете, – просто констатирует она, и это частично верно. Я действительно много знаю, в том числе и то, в чём она определённо не виновата. Она не имеет никакого отношения к тому, что её родители погибли в автокатастрофе по вине пьяного водителя, не справившегося с управлением и вылетевшего на полосу встречного движения, и никак не смогла бы этого изменить, потому что, будучи пятилетней девочкой, выжила в этой же самой аварии лишь чудом. И уж точно она не могла повлиять на то, что в отсутствие других родственников в лице бабушек и дедушек, которые взяли бы на себя опеку над ней, весьма предсказуемо попала в приют, а в последующие годы сменила около десятка опекунов, нигде не задерживаясь сильно надолго и тем самым снова и снова возвращаясь в списки детей, нуждающихся в семье и родителях. Но, согласно тому же самому досье, Кензи и по сей день находится под присмотром после того, как в возрасте семнадцати лет в очередной раз попала в новый дом, но если сейчас она со мной, а обнаружил я её в грязной, захламлённой и душной квартире, то очевидно, что в этой истории полным полно белых пятен. И, возможно, без недобросовестности некоторых сотрудников службы опеки здесь, увы, не обошлось.

– Какой чай ты больше любишь? Зелёный или чёрный? – чайник, щёлкнув, отключается, и, услышав характерный звук кипящей воды, я временно отклоняюсь от главной темы, чтобы приготовить напиток, а такие подробности кажутся мне очень и очень важными, поэтому ответные слова воспринимаются мною, как нечто противоестественное и из ряда вон выходящее.

– Я… Я не знаю.

– Но это же просто.

– Не для того, кто никогда не пробовал зелёный. Всегда был лишь чёрный, – слишком тихо признаётся Кензи, как будто ей стыдно, и всё, что она чувствует, это позор, в то время как я поворачиваюсь к ней спиной, чтобы разлить воду по чашкам. Меня затопляют горечь и обида, словно это мне никогда не доводилось знать разнообразия, но зато решение созревает максимально быстро, и в предназначенный ей бокал опускается пакетик именно с пока ещё незнакомым для неё вкусом.

– Тогда пришла пора это изменить. Вот, держи, – я ставлю перед Кензи высокий бокал, а сам сажусь слева от неё со своим чаем, но сомневаюсь, что в отличие от меня она сможет его пить, потому что даже при наличии свободной левой руки ею пользоваться вряд ли удобно, а правая обнимает ребёнка и придерживает его головку. Прямо сейчас и даже сегодня я не готов помогать ей с ним и взять на себя некоторые заботы о нём, чтобы она могла уделить какое-то время и самой себе. Но живой и дышащий свёрток без всяких проблем можно опустить на поверхность дивана между нами, и с ним ничего не произойдёт, потому что он в любом случае будет у нас на виду, о чём я и говорю Кензи вслух: – Послушай, ребёнок не пострадает, если совсем немного времени полежит вот здесь. Зато ты сможешь попить чай, пока он ещё не совсем остыл.

– Мне и так нормально, – в подтверждение своих слов она подтягивает бокал тонкими пальцами левой ладони ближе к себе и, просунув их в ручку, поднимает его вверх, поднося к своим губам, и, удовлетворившись этим, я возвращаюсь к ненадолго оставленной проблематике.

– Ты не права. Я знаю далеко не всё. Отнюдь. Согласно нашим данным, у тебя и сейчас есть опекуны.

– Мне уже восемнадцать. В большинстве штатов именно в этом возрасте и наступает совершеннолетие, и все эти детали уже перестают иметь значение. Опекуны больше не обязаны содержать вчерашнего ребёнка под своей крышей, а он в свою очередь также волен уйти из их дома в любой момент.

– Но мы в Нью-Йорке, и здесь нужно ждать до двадцати одного года.

– Я отлично это знаю, но мои последние опекуны выселили меня ещё до того, как мне исполнилось восемнадцать. Я не прожила с ними и года. На получаемые на меня деньги они и сняли мне ту квартиру, и на этом всё. Наверное, они и сейчас продолжают получать причитающиеся им выплаты. Но я выживала и без них. Я работала, пока могла. Вязала различные изделия на продажу. А потом меня ограбили. Как раз тогда, когда я только-только получила приличную оплату за свои услуги и возвращалась домой. Просто вырвали сумку из моих рук, и я ничего не смогла поделать. На тот момент у меня уже был Эйден, и, гуляя с ним, я частенько укладывала его на лавочку рядом с собой, как только он засыпал, а сама не теряла времени даром, доставала из сумки пряжу и продолжала начатую вещь. Так было и в тот день, поэтому, лишившись сумки, я утратила не только связь со своими клиентами, которые рассчитывали на меня, телефон и деньги, но и спицы с клубками. В полиции лишь развели руками, сказав, чтобы я не питала особой надежды на возвращение хоть чего-то из своего списка, а дома оставались лишь финансовые крохи, на которые я не могла позволить себе купить даже другие спицы и новую пряжу, не говоря уже о новом телефоне, и когда они вскоре закончились, я... Я, кажется, сдалась. Выдохлась и устала. А Эйден всё плакал и плакал, а мне хотелось спать, и... Не знаю... Я не знаю, сколько приняла таблеток. Даже не смотрела. Но и они всё никак не желали действовать. Простите, что ударила вас, – я словно побывал на исповеди, и, наверное, Кензи лишь испытывала потребность выговориться, оправдать себя и сделать хоть что-то, чтобы я перестал быть таким уж чёрствым и равнодушным, но добилась она гораздо большего.

Она не плачет, нет, но лишь глухой не услышал бы дрожь почти в каждом её слове, и только слепой не увидел бы, как подрагивает её верхняя губа от сочетания стресса, крайне нервозной обстановки и бередящих незажившие раны вопросов. Левая рука девушки то и дело крутит уже опустевший бокал, и я чувствую что-то похожее на вину, а ещё прихожу к осознанию своего собственного сна, и возникшие догадки меня совсем не радуют. Мне всё ещё не кажется, что её ребёнку не будет лучше без неё, но это не значит, что я желаю ей смерти, но ведь ею и могло всё закончиться. Больше ни к чему избыток успокаивающих веществ в организме, как правило, не приводит, и из-за совокупности всех этих факторов мне и становится несколько морально плохо. Совершенно не осознавая этого, Кензи могла покончить с собой, и вот тогда её ребёнок точно бы не выжил, и, исходя из этого, теперь у меня гораздо больше вопросов к её так называемым опекунам. Их моральные качества, так уж и быть, пусть остаются на их совести, но вот денежный поток надо будет как-то перекрыть.

– Ладно, я понял. Всё нормально. А теперь вставай. Я покажу тебе комнату.

– Правда? – с недоверием в голосе и теле поднимается она. Очевидно, что она ощущает себя, как во сне, оторванной от всего остального мира и не занимающей в нём какого-то конкретного места, и что ей ещё некоторое время будет казаться, что чары вот-вот возьмут и рассеются, а мыльный пузырь лопнет от любого неосторожного движения, но, возможно, у меня есть кое-что, что чуть понизит уровень испытываемого ею стресса.

– Да. И хотя я не до конца знаю, что нужно детям, и что потребуется в том числе и вам, а не только вашему ребёнку, но... В общем, вот... – мы как раз дошли до гостевой комнаты, и, открыв дверь, я показываю на кровать, укрытую фиолетовым покрывалом и с подушками ему в тон, где сейчас лежит пакет с несколькими парами носок, зубной щёткой, расчёской, халатом, пинетками, упаковкой памперсов и парой погремушек, – там разные мелочи первой необходимости, – вообще-то внутри ещё и документы, удостоверяющие личность, свидетельство о рождении ребёнка, а ещё просто ценные и памятные сердцу вещи вроде фотоальбома и некоторых украшений, которые я нашёл и забрал из квартиры, но я не уверен, что готов принимать слезливые и проникновенные благодарности, которые вполне могут последовать, если Кензи заглянет в пакет прямо при мне. – Посмотрите потом и, если что, скажите, что ещё нужно прямо сегодня. А вообще на днях съездим в торговый центр. Купим и вещи.

– Но у меня нет денег. Я не могу себе ничего позволить.

– Отдашь как-нибудь потом, когда станешь известной и богатой. Ещё и с процентами, – говорю я, чтобы разбавить довольно нервную и мрачную атмосферу, и, кажется, это приносит свои плоды, уменьшая сгущённость воздуха. – А сейчас я оставлю тебя одну. Располагайся и чувствуй себя, как дома. Но если захочешь есть или что-то ещё, то выходи. Я буду на кухне.

– Спасибо.

– Я Николас. Николас Аллен.

– Спасибо, Николас Аллен.

Глава пятая

– Послушай, Кензи, – я впервые называю её по имени, и она чуть вздрагивает, сидя по правую руку от меня за обеденным столом, скорее от неожиданности, вызванной тем, как внезапно я прервал явно затянувшуюся тишину, чем от ощущения грозящей ей опасности. Именно отсутствие загнанного выражения на её опущенном лице и побуждает меня продолжить. – Я думаю, что мы начали совсем не с того.

Она поведала мне гораздо больше информации за один раз, чем я вообще рассчитывал от неё получить за столь короткий срок, полагая, что даже уже полученные сведения придётся вытягивать чуть ли не клешнями и по крупицам в течение не одной недели. В предшествующие этому моменту три часа она несколько раз выходила из своей комнаты, чтобы посетить ванную, иногда одна, но в основном с ребёнком, что сопровождалось шумом включаемой воды то в кране, то в душе. Но в остальное время её не было видно, а его слышно, и я начинаю склоняться к тому, что она не такая уж и плохая мать, когда не оказывается ограбленной и в результате событий, которые вполне можно отнести к несчастному случаю, не лишается последних средств к существованию и одновременно способов их заработать. Но этой самой матери нужно хорошо питаться, а давным-давно выпитый чай даже с натяжкой никак нельзя отнести к разряду еды. Когда на часах наступило время обеда, в половину второго я тихо постучался в её дверь, чтобы она поела хотя бы овощной салат, если вдруг ей нельзя, или она просто не любит имеющиеся у меня спагетти, но с той самой минуты мы нисколько не продвинулись. Да, физически Кензи, и правда, здесь, в то время как её Эйден спит в широкой кровати, обложенный подушками со всех сторон во избежание случайного падения вниз, но всё, что она делает, это перебирает ингредиенты вилкой вместо того, чтобы хотя бы попробовать их сочетание, и я понимаю, что ей неуютно. Наиболее вероятно, что снова из-за денег, из-за того, что не она покупала продукты и тем самым, как ей кажется, не заслужила есть приготовленную из них пищу, но это неправильно. В том смысле что так быть не должно. Она не должна так себя чувствовать. Мне это не по душе.

– О чём вы? – тихим вопросом задаётся она, глядя исключительно в свою наполненную тарелку, зажатая, напряжённая и скованная, как будто ей нельзя смотреть на меня. Я стараюсь пока не думать ни об этом, ни о том, как сделать так, чтобы, отвечая на какой бы то ни было вопрос или просто общаясь, она поднимала голову и не остерегалась находить мои глаза своими.

– Если тебе что-то не нравится или и вовсе запрещено употреблять в пищу, ты не должна бояться сказать мне об этом. Это нормально и естественно, что у всех разные вкусы, и в таком случае я приготовлю что-нибудь ещё или просто покажу, где что лежит, если ты хочешь пользоваться кухней самостоятельно, что тебе в моё отсутствие так и так придётся для себя делать, а при необходимости и помогу, но тебе непременно надо есть. Чтобы быть сильной и здоровой, ведь от этого зависит не только твоё самочувствие и благополучие. Ты меня понимаешь? И когда я сказал, чтобы ты чувствовала себя, как дома, именно это я и имел в виду. Тебе вовсе не нужно круглыми сутками сидеть в своей комнате. Что ты вообще там делала всё это время? Ну, за исключением очевидного?

– Не знаю...

– Кензи...

– Листала фотоальбом. Даже не верится, что вы его нашли. Я думала, что придётся восстанавливать документы, но больше всего сожалела вовсе не об их утрате. Даже не знаю, как вас благодарить.

– Не стоит, – лишь отвечаю я, потому что на её месте и мне было бы плевать на вероятные разного рода бюрократические проволочки, и единственное, о чём я в случае чего бы переживал, это также снимки родителей и совместные фотографии с ними. Без них так легко забыть, как выглядели родные тебе люди, а Эйден, как внук, этого даже не узнает. – Просто... В общем, ты можешь проводить время и в гостиной, и за просмотром телевизора, и за чтением книг из шкафа в ней. И холодильник тоже полностью в твоём распоряжении. Как и содержимое кухонных шкафчиков. Только не высовывайся лишний раз на улицу, – почему-то, говоря это, я отвожу глаза в сторону, в то время как взгляд Кензи ощутимо вонзается в меня, а её несколько раздражённый голос острой иголкой впивается в моё тело:

– Так это что, всё-таки плен? Ограничение моей свободы? Но я знаю свои права, – я не могу не понимать её явного возмущения и того, откуда у него растут корни, и знаю, что отчасти Кензи совершенно права, но у меня нет желания объясняться с соседями. Вообще-то всё происходящее дома касается только тех, кто в нём живёт, и, строго говоря, я не обязан ни перед кем отчитываться, но банальное любопытство никто не отменял, а с этой человеческой чертой так просто не сладить. Хотя бы один бесцеремонный, наглый и вмешивающийся совсем не в своё дело индивидуум непременно возьмёт да отыщется абсолютно в любом месте.

– Свои права, говоришь? – из меня вырывается неконтролируемый смех, и я почти дополняю его замечанием, что, быть может, она и знает, какие вещи гарантированы каждому человеку с самого его рождения, но явно позабыла про то, что существуют ещё и обязанности, несоблюдение ею которых и привело нас к данной ситуации. Но в самый последний момент по какой-то причине я проглатываю практически родившиеся и оформившиеся слова и заменяю их более зрелыми и обдуманными. – Нет, это не похищение и не плен, и не насильственное удержание. Это просто обычная человеческая просьба. Твоё появление вызовет много вопросов, на которые я не хочу отвечать, и возбудит повышенный интерес, с которым я также не желаю иметь совершенно ничего общего.

– Но я могу выходить хотя бы на задний двор? Эйдену нужны свежий воздух и солнце.

– Можешь находиться на террасе хоть целый день. Там есть стол и стулья, – киваю я, понимая, что ребёнку в любом случае непременно необходимы прогулки и пребывание вне дома, и что если я не готов к тому, чтобы о Кензи узнали особенно явно и скоро, то должен предложить ей иной вариант. Конечно, и единственная имеющаяся в наличии альтернатива не вот прямо-таки безупречна, ведь и участок частично просматривается из соседских окон, но и совсем заточить этих двоих в четырёх стенах ни в коем случае не выход и уж точно не принесёт пользы, как и не послужит ничему хорошему. – Просто ни с кем не общайся, а я в свою очередь постараюсь придумать для тебя адекватную легенду. И ещё… Чтобы о деньгах я больше даже не слышал. Отдашь всё, когда прославишься. И если тебе захочется о чём-то спросить или просто поговорить, то я... Я рядом, – последняя фраза явно не то, что я ожидал услышать сам от себя в тот момент, когда только входил в незапертую квартиру, но эти два слова кажутся правильными. Необходимыми ей. Даже если где-то у неё и есть друзья, о которых я ничего не знаю, сейчас поблизости их что-то не наблюдается.

– И никаких действительно условий и правил? Вроде того, что я должна что-то делать? Например, готовить или убирать?

– Конечно же, нет. Ты не служанка. Но я буду рад, если здесь останется так же чисто, как было и до тебя, – полушутя-полусерьёзно говорю я, и хотя Кензи и снова смотрит исключительно в свою тарелку и никуда больше, вилка, по крайней мере, уже несколько минут как перестала превращать аккуратно порезанные кусочки в пюре. Я вижу, как, восприняв мой юмор в совершенно верном ключе, уголки губ слегка приподнимаются в улыбке. Она несколько нерешительная и едва заметная, но, как по мне, это всё равно очевидный прогресс. Прогресс, который дополняется ещё и словами:

– А можно мне тогда ещё зелёного чая?

– Ну конечно, можно. Понравился?

– Да, очень. Думаю, теперь я знаю, что предпочитаю.

******

– Ну, как первый день? Удалось узнать что-то новое за рамками информации из досье?

Я рассказываю Гэбриелу об ограблении и всё то, что узнал о нерадивых и эгоистичных опекунах, поставивших во главу угла собственное обогащение за счёт и так много чего пережившего и исстрадавшегося подростка, а после задаюсь вопросом, об ответе на который вопреки некоторым стараниям не могу не думать:

– Есть идеи, как перекрыть им денежный кислород?

– Без сигнала в службу опеки, что девушка вот уже скоро как год выставлена ими вон?

– Да, именно.

– Скорее всего, никак. Но почему не сделать всё официально?

– Потому что на неё уже забили, а поскольку ей нет ещё и двадцати одного, боюсь, возвращение в эту систему неизбежно, но она, очевидно, несовершенна. Если наплевали один раз, то не за горами и второй подобный эпизод.

– Боишься?

– Ты понимаешь, что именно я имею в виду.

– Ну, тогда эти люди так и будут получать деньги. Но я не думаю, что сумма такая уж и значительная.

– Так-то да, но за два года набежит вполне приличная. Ничего не делать это не вариант.

– Есть у меня тут одна мысль, – говорит Гэбриел, и только я собираюсь спросить, что именно пришло ему в голову, как на моём столе раздаётся звонок телефона, как признак того, что у нас, вероятно, вызов. Потянувшись к аппарату, я поднимаю трубку.

– Аллен. Понимаю, но причём здесь мы? Ясно, уже выезжаем.

– И что у нас там? – спрашивает Гейб уже фактически в дверях, и отвечаю я ему также на ходу:

– Водителю такси стало плохо за рулём, и оно врезалось в другую машину.

– Но это же рядовое дорожно-транспортное происшествие.

– Оно бы было таковым, если бы не тот факт, что в багажнике личного автомобиля обнаружено тело с огнестрельным ранением в голову, а владелец машины утверждает, что и понятия не имеет, откуда оно там взялось.

– Круто. Ничего не скажешь.

– Знаешь, в такие моменты я даже рад, что мы всего лишь копы, а не детективы.

– И то правда.

– Насчёт того, что ты начал говорить. Попридержи-ка это у себя в голове до тех пор, пока не приедем на место.

Спустя час мы заканчиваем с опросом свидетелей, а именно пассажиров такси – молодой пары, находящейся в карете скорой помощи – счастливо отделавшихся исключительно испугом, парой-тройкой синяков и несущественными царапинами, и других очевидцев аварии, и Гэбриел находит меня у внешнего периметра зоны оцепления:

– Теперь-то я могу озвучить свой замысел?

– Дерзай, я весь само внимание.

– Нужно всё равно обратиться в службу опеки, и плевать, кто именно из их сотрудников недостаточно хорошо исполняет свои обязанности, ведь теперь это не особо и важно, и просто рассказать всё, как есть, а потом...

– И что потом?

– А потом поручительство. Что с отцом ребёнка?

– Не имею ни малейшего понятия.

– А друзья? Они у неё есть?

– Я не уверен. Она ни о чём из этого пока не говорила и даже не упоминала, а я и не спрашивал. На мой взгляд, ею и так уже было рассказано неожиданно много всего. Но я думаю, что она одиночка.

– Как и ты.

– Я не одинок. У меня есть ты.

– Да, но в остальном всё именно так и обстоит. И никаких преград я не наблюдаю.

– Каких ещё преград?

– Чтобы жениться. Ты разве не знал, что самыми лучшими поручителями воспринимаются именно мужья? С ними и опекуны не нужны.

– Ты что, рехнулся? Ударился головой?

– Просто подумай об этом. Многие люди по тем или иным причинам вступают в фиктивный брак. Через пару лет просто разведётесь, проблем-то, и каждый пойдёт своей дорогой.

– Своей дорогой? Это на тебя так грядущее отцовство влияет или что? – резко выпаливаю я, ведь всё это, и правда, уму непостижимо. Достаточно того, что мы живём под одной крышей, и что у нас вроде как уже складывается совместный быт, и что мы не враги, хотя и не друзья. Я надеюсь, мы сможем вполне мирно существовать и дальше и в некоторой степени стать близкими людьми, но брак это уже слишком. Даже временный и завязанный исключительно на пользе и выгоде лишь для одной стороны. Нет, нет и ещё раз нет. И не потому, что мне-то это уж точно ни к чему. А по той простой причине, что по моему субъективному опыту оформленные на бумаге сделки лишь всё портят. А брак в некотором роде и является контрактом. Но если вам и так хорошо, без всяких штампов и печатей, то зачем вся эта мишура?

Однажды мне было здорово и просто великолепно, и на волне сопутствующей эйфории я выстроил целый дом, отделав его так, как понравилось бы и ей, и воспользовавшись и тёплыми оттенками, а потом мы зачем-то решили, что надо непременно пожениться, и это стало началом конца. Мы так и не съехались, а отношения ощутимо разладились, но мы всё равно странно упёрлись в идею со свадьбой, и теперь, спустя время, я даже не знаю, что хуже и больнее. То, что она трагически погибла, или то, что, если бы не это, мы бы всё равно, скорее всего, поженились, тем самым превратив жизнь друг друга в нескончаемую пытку. Всё это уже поросло былью, но с тех пор я поставил крест на любого рода отношениях и, почти сразу с головой окунувшись сначала в окончание академии, а потом и в работу, так ещё и не вынырнул на действительно поверхность, чтобы полноценно вдохнуть чистый воздух. Возможно, я никогда и не сделаю этого. И уж точно я не сторонник письменных договорённостей. Устные лучше. Хотя бы потому, что от них проще отказаться, ведь ни у кого нет ни единого доказательства, что кто-то и кому-то что-то гарантировал и обещал. Даже если они и приводят к тому, что в доме, который ты строил для одной женщины, спустя почти шесть лет после её гибели поселяется совершенно другая, сделанные исключительно на словах зароки это то, что нужно.

– Рано или поздно тебе всё равно придётся пройти через это. С кем-то, кто станет тебе дороже всех остальных и вообще всем миром.

– Вовсе нет. С чего бы это вдруг? На каком, чёрт побери, основании?

– Ну ты же не собираешься всю оставшуюся жизнь провести в одиночестве. Когда-нибудь… Однажды всё сложится и получится, как надо. Чувства неизбежны. Ты можешь сколько угодно от них бежать, но так они тебя лишь быстрее настигнут. И Ник?

– М-м-м?

– Знаю, что надо либо хорошо, либо никак, но не все такие, как Алекс.

Глава шестая

Знаю, что надо либо хорошо, либо никак, но не все такие, как Алекс. Может быть, со стороны и виднее, и мне стоит не иначе как прислушаться к Гэбриелу, но моя история такова, что, невольно и даже вряд ли осознавая это, женщина, на которой я мог бы быть сейчас женат, в некотором роде паразитировала на мне. Глубоко в душе я и хотел расстаться, оборвав все нездоровые отношения и покончив со всем, что нас ещё связывало, и не мог этого сделать, и в результате не любил ни себя, ни уж тем более Алекс. А теперь я пригрел у себя на груди новую змею. Змею, которая не выглядит опасной и ядовитой и за время моего отсутствия не только никак не навредила моему дому, и уж точно не сделала его внезапно грязным, но и приготовила ужин. Будучи голодным, я не был рад, думая о том, сколько пройдёт времени прежде, чем я что-нибудь соображу и смогу сесть за стол, а он встречает меня полностью накрытым, но сейчас ничто во мне не способно оценить даже сам жест, как таковой. Я знаю, что пожалею об этом очень и очень скоро, но, когда Кензи появляется в дверях, я, даже не видя её, но прекрасно слыша её приближающиеся за моей спиной осторожные шаги, выхожу из себя резко, жестоко, бессовестно и необратимо. Просто потому, что сдержанность не совсем мой конёк, и если уж эмоции выходят из-под моего контроля, то с недавних пор я автоматически становлюсь бессилен с ними совладать.

– Пошла вон, – я не узнаю собственный голос, настолько чужеродно он звучит. Мои руки, упёршиеся в столешницу разделочного стола, напряжены до такой степени, что даже в тусклом свете клонящегося к концу дня, поступающем из окна, я вижу побелевшие костяшки и благодарен хотя бы тому факту, что Кензи вроде бы умная. Потому что не переспрашивает, слушает и подчиняется, даже если не доверяет, и не лезет на рожон. Но, возможно, с выводами я всё-таки поспешил, потому что сегодня и сейчас она другая:

– Что-то случилось? У вас проблемы?

– Пожалуйста, просто иди к себе, – цежу сквозь зубы я, не молясь, но нуждаясь в том, чтобы она прекратила всё это и просто отступила. Я уже ударил её один раз, и тот момент был исключительно вопиющей, но всё же случайностью, которая не должна повториться. Второй же эпизод будет считаться уже закономерностью и, думаю, заставит её возжелать быть где угодно, лишь бы не под одной крышей со мной. А сейчас я никак не могу ручаться за себя на все сто процентов.

– Но я хотела...

– Иди к себе, я сказал! Что тут неясного? – оборачиваясь, повышаю на неё голос я. В ответ на это, пока я едва начинаю обдумывать содеянное, а она тем временем продолжает стоять без единого движения, лишь ошеломлённо и, кажется, разочарованно взирая на меня, в её комнате с криком просыпается ребёнок. Именно это и приводит её в чувство, побуждая развернуться и уйти.

Она исчезает с глаз долой, а я, разжимая сжатые кулаки, ругаю себя на чём свет стоит. Потому что вчера я чуть ли не предложил перейти ей на «ты», чтобы она стала обращаться ко мне совершенно неформально, что здорово бы всё окончательно упростило, а минуту назад она смотрела точно в мои глаза, даже если и не осознавала этого, но я всё и испортил. Мне бы хотелось думать, что она нарвалась сама, не услышав меня, как обычно, прямо сразу же, но попался здесь лишь я, потому как искреннее сожаление толкает меня на нечто невиданное и импульсивное. Стоимость возмещения ущерба зачастую превышает размер нанесённого вреда или, по крайней мере, сопоставима с ним и уроном от действий, совершённых в состоянии повышенной моральной возбудимости и в условиях аффекта. Но я не думаю об этом и на следующий же день вместо того, чтобы после окончания дежурства сразу же направиться домой, заезжаю в ещё работающий детский магазин. Гэбриел бы наверняка припомнил мне свои же слова о том, что чувства всегда найдут дорогу и пробьют себе путь, но я-то знаю, что приобретаю детскую кроватку отнюдь не из-за его романтической чуши счастливо женатого человека. Не потому, что ребёнок не может вечно спать в одной кровати с матерью, когда это чревато тем, что она может его задавить, или и вовсе падением с высоты. Просто если вчера Кензи и выходила из своей комнаты после моего эмоционального выброса и всплеска отрицательной энергии, то происходило это уже тогда, когда я ушёл к себе, а сегодня утром я и подавно её не видел, и это меня гложет. Так сильно, что, загнав машину в гараж и принеся детали мебели непосредственно к двери гостевой комнаты, я тут же стучусь в неё, и тот момент, когда это не проходит бесследно, ощущается, как заочное вознаграждение.

– Привет.

– Извините, но сегодня ужина не будет, – эта фраза заставляет меня поморщиться от явной обиды, содержащейся в ней, но я не должен этому удивляться, как и тому, что Кензи вновь на меня не смотрит. В конце концов, я причинил боль, а такие вещи никогда не проходят бесследно. Они всегда сказываются.

– Я здесь не за этим, Кензи, – отвечаю я, тщетно пытаясь рассмотреть хоть что-то во мраке позади её фигуры в халате. Я больше не думаю, что ребёнок в опасности. Не после того, как быстро и стремительно она вчера поспешила на его несчастный зов. Но, быть может, я хочу на него взглянуть. Подержать на руках. Позаботиться. Внести в воспитание свой вклад. Стоит ли говорить о том, в какое ужасное смятение я погружён? – Ты вообще не обязана мне готовить.

– Мне просто хотелось сделать для вас хоть что-то. Но это было ошибкой, и больше я её не повторю, – если принять во внимание явно не укрывшийся от неё тот факт, что я даже не притронулся к пище, потому как, мгновенно потеряв всякий аппетит, просто убрал всё в холодильник, то, конечно, с точки зрения Кензи ей кажется, что она перешла черту, но в действительности из нас двоих поступил несколько дурно и неправильно лишь я один. И теперь нуждаюсь в прощении? Но в таких вещах и в том, чтобы просить о нём, я явно не силён. Я никогда ни перед кем не извинялся, даже когда на определённом этапе своей жизни чувствовал себя действительно обязанным это сделать, а вместо этого просто сбежал, и понятия не имею, как вообще к этому подступиться, и что при этом надо говорить, чтобы произвести впечатление искреннего и истинно раскаивающегося человека.

– Я так не думаю. Ты не совершила ничего плохого.

– Просто скажите, что вам надо.

– Клянусь, ничего. Только собрать кроватку. Так будет комфортнее и лучше вам обоим. Я могу войти? Это не займёт много времени, – я ожидаю, что она посторонится и пропустит меня, ведь это исключительно ради её блага и в интересах и Эйдена в том числе, но к чему я оказываюсь не готов, так это к односложному ответу и трём буквам.

– Нет, – это словно пощёчина, хотя она не только не поднимала руку, но и, кажется, опустила голову ещё ниже, чтобы совсем спрятать от меня свои глаза, но мой последующий напор делает с ней что-то такое, из-за чего Кензи храбро выступает чуть вперёд, одновременно сосредотачивая свой взор на моём лице.

– Что нет?

– Нет это нет. Оно означает то, что сверх необходимого мне ничего не нужно.

– Но это необходимая вещь.

– Для чего? Чтобы я молчала и не задавала неудобных вопросов? Хотите меня купить? Да, я бедна, но я не продаюсь.

– Кензи.

– Вы сказали, что мы начали не с того, но вы и продолжаете не так.

– Я просто хочу, чтобы Эйдену было комфортно и уютно.

– Да бросьте. Вы и на меня-то едва смотрите, а его вообще толком в глаза не видели. Вам совершенно всё равно. Согласно вашим собственным словам, я не заложница, но без выхода из этого дома на главную улицу именно ею я и являюсь. Мы недостаточно знакомы, чтобы вы непременно должны были дать мне ключи от двери и позволить ту ситуацию, при которой я оказываюсь не только на заднем дворе, где вы решили меня прятать, но и предстаю перед глазами ваших явно респектабельных и нормальных соседей, но давайте не будем притворяться. То, о чем идёт речь, вы захотели лишь после того, как наговорили лишнего. Думаете, я настолько не образована, что не могу сложить одно с другим? Может быть, у меня были и не самые лучшие оценки, но я далеко не глупа. Я только не знаю, за что вы меня так ненавидите, – снова потупив взор и особенно сильно сжав руку вокруг дверного полотна, едва слышно вопрошает она. Мне кажется, что недоумение и непонимание моих действий и реакций можно буквально пощупать рукой и ощутить их физическую оболочку, будто эти чувства словно вещи, и она у них тоже есть. Но от того, что в действительности её нет, мне не становится легче, ведь слова Кензи совершенно справедливы. Она поняла всё абсолютно верно. Полноценно бок о бок мы ещё не провели вместе и дня, хотя она и находится здесь уже третьи сутки, но меня уже раскусили, проникли если и не в самую мою суть, но всё равно достаточно глубоко, и я виноват. Сильно.

– Я не...

– Я больше не хочу говорить. Пожалуйста, давайте закончим, – не дав договорить, перебивает меня она и почти сразу же закрывает дверь перед моим носом. Я судорожно пытаюсь понять не что мне теперь делать с кроваткой, а куда подевалась та кроткая и погружённая в себя Кензи, которую, давайте посмотрим правде в глаза, всё это время я лишь подавлял, топтал и всячески принижал?

Может ли быть так, что некоторые производящие впечатление жертв люди черпают из унизительных ситуаций исключительно силу и, обретя её, в самый неожиданный момент ставят тебя на место? Как бы то ни было, Кензи именно это и сделала. Восемнадцатилетняя девушка дала отпор мужчине на девять с небольшим лет старше неё, в рабочее время носящего при себе пистолет, дубинку, электрошокер и наручники, а единственным её оружием при этом было слово. Возможно, этот эпизод запомнится мне на всю оставшуюся жизнь.

******

– Ник? Ты хоть знаешь, который сейчас час?

– Одиннадцать. Прости, что так поздно, – шепчу я в трубку сонному Гэбриелу, рядом с которым отлично слышу также разбуженную находящуюся на шестом месяце беременности Эвелин. Из-за них мне становится реально стыдно и неприятно за самого себя, ведь они оба уже, очевидно, спали, пока мой наглый и в высшей степени эгоистичный звонок не вмешался в их благополучный и безмятежный мир.

– Да ничего. Только дай мне минуту, я выйду в другую комнату, – до меня доносится, как Гейб просит Эл спать дальше, стук прикрываемой двери, шум шагов, звуки дыхания и наконец возвращающийся к микрофону голос. – У тебя что-то случилось? Ты в порядке? У вас ничего не произошло?

– Нет, всё хорошо.

– Тогда что?

– Кажется, я облажался. Ещё вчера на самом деле. По-крупному.

– Но сегодня ты ничего не сказал.

– При свете дня я посчитал это не таким уж и значительным, и к тому же у меня всё равно был план, как всё исправить.

– Позволь, я угадаю. Он не сработал, ведь так?

– Именно.

– И это не может подождать до понедельника, когда мы снова встретимся на работе?

– Нет, думаю, что нет.

– Ну, тогда выкладывай, – тяжело вздыхает Гэбриел. Я чувствую себя благодарным за то, что он мой друг, и за то, что он вообще у меня есть, и выкладываю краткую версию последних произошедших со мной событий, не утаивая ни одной важной детали о том, как добра и великодушна была Кензи, и чем я ей отплатил. И как теперь она серьёзно обижена и не желает принимать мой дар, считай его платой за вовсе не нужное мне молчание, от которого меня лишь колотит и трясёт. Долгое время я жил в тишине и покое, и по идее именно за них я и должен цепляться, как умалишённый, но они резко стали мне противны, и теперь я хочу исключительно движения и жизненной искры.

– Я не собираюсь возвращать эту кроватку обратно в магазин, но и не хочу собирать её, если она нежеланна.

– Пойми, что дело не в кроватке, Ник, а в том, что всё гораздо-гораздо глубже, чем ты себе это представляешь. Если ты ещё сам не понял, то твои демоны снова пробудились, и на данный момент они контролируют тебя. А дальше в твоём распоряжении есть лишь два варианта. Либо ты изменяешь эту ситуацию и обретаешь над ними власть, либо, если тебе это не кажется возможным и осуществимым, рассказываешь про них девушке хотя бы в общих чертах. Чтобы в случае твоего очередного срыва она помнила, что лично с ней это вообще-то совершенно никак не связано. Не считаешь, что она заслуживает знать?

– Тебе стоило бы стать психотерапевтом.

– Ну тогда ты бы точно не смог обратиться ко мне среди ночи, и даже моя дневная консультация не была бы для тебя бесплатной.

– И то правда.

– Спокойной ночи, Ник.

– И тебе, – взаимно желаю я, но в трубке уже звучат гудки. Опуская телефон вниз в сжимающей его руке, я откидываю голову на стену огибающей заднюю часть дома террасы и, не веря в то, что вижу, снова и снова осматриваю свой собственный двор.

При необходимости я всегда кошу газон, но поскольку я часто не бываю дома, и в моё отсутствие поливать его некому, трава стала совершенно жёлтой и сухой. На улице вот уже несколько недель царит буквально удушающая без единого дождя жара, в прямом смысле выжигающая из травы все сочные зелёные и изумрудные оттенки. Но сейчас даже в абсолютно кромешной темноте я различаю почти до конца обновившийся покров, а это значит, что на протяжении этих двух дней Кензи более чем основательно заботилась о моём газоне. Скорее всего, достаточно обосновавшись здесь, она и обнаружила, как включить воду в форсунках, углублённых в грунт и зонально размещённых по всему участку с целью равномерного распределения живительной влаги, болезненно необходимой для травы, и теперь в отношении самого себя в моей голове обитают лишь сплошь нецензурные слова.

Лучше бы я сюда совсем не выходил. Ощущая глубинное недовольство, я бью левой рукой по поверхности, на которую опираюсь, когда через стекло в двери, ведущей на террасу, замечаю тёплый и яркий поток электричества, отбрасываемый на пол под моими ногами. Это только что включённая подсветка над разделочной зоной кухни. Вдохнув, я отыскиваю внутри себя мужество и смелость, которых, объективно говоря, мне вообще-то недостаёт, после чего, собравшись, возвращаюсь в дом, где обнаруживаю Кензи держащей в руках чайник и наливающей себе воду в стакан. При звуке моего появления, выражающемся в паре шагов и скрежете повёрнутой защёлки запертой на ночь двери, тело в халате нисколько не подскакивает, как будто его владелица знала или просто чувствовала, что я снаружи, и потому ни в коей мере и не испугалась. Но в то же время Кензи не производит единого движения, чтобы дать мне понять, что моё присутствие вовсе не секрет. И, возможно, именно отсутствие явной заинтересованности и толкает меня на невиданную доселе откровенность.

– Я тебя не ненавижу. Вернее, ненавижу не тебя. Ты просто попадаешься под руку.

– О, вот как? Думаете, я рада это слышать и быть грушей для битья? Впрочем, не стесняйтесь, продолжайте. Я всё равно здесь временное явление. Кого волнует, что я чувствую? – отвечает Кензи вопреки тому, что я и не надеялся на грядущий обмен репликами. Её слова полны сарказма, на который она не казалась мне способной, но я не зацикливаюсь на этом и говорю то, что вроде бы относительно сформулировал в своих мыслях.

– Конечно, я так не думаю. Но я не умею извиняться. Даже когда именно так и надо поступать. Я всего лишь хочу, чтобы ты кое-что узнала и поняла. Ты немного поведала о своём прошлом, хотя я и не настаивал, и ни к чему тебя не принуждал, и мне кажется, что ответить тебе тем же будет единственно правильной и справедливой вещью.

– И что же это?

– Ты мне кое-кого напоминаешь. Совсем не потому, что на неё похожа, но всё-таки это неконтролируемо.

– А почему бы вам не отыгрываться на ней?

– Потому что… Ну, потому что она не здесь, – после некоторого колебания несколько задыхающимся голосом, с размаху ударив по дверной ручке, позволяю себе признаться я, дав этим немного освобождающим словам сорваться с губ. Это даже близко не всё, а лишь вершина айсберга, но и она уже сковывает душу и тело арктическим льдом. О пережитом я никогда прежде ещё ни с кем не говорил, все, кто был должен, а именно Гэбриел, Эвелин и обе наши семьи просто знали каждую деталь, ну, за исключением одной, всплывшей гораздо позже, из сухого и почти не содержащего эмоций моего унылого и отчаянно-подавленного повествования. Подавляющую их массу в тот момент я словно отключил и заблокировал, и таким образом Кензи первая, с кем мне придётся действительно затронуть эту тему без существующих в режиме реального времени на то оснований, пусть и только частично.

– Но она должна была быть здесь, ведь так? Пустующее второе машиноместо в гараже предназначалось ей?

– Да и да.

– Может быть, это и бесцеремонно, но она вас бросила?

– Бросила через смерть, – подтверждаю я, ведь, как бы жестоко, чудовищно и кошмарно это не звучало, это в некотором роде тоже можно отнести к способу разрыва с человеком. В какой-то степени эгоистичному, безусловно болезненному для тех, кто остаётся в живых, но зато окончательному. Ничего неоспоримее такого варианта просто не существует.

– Мои… – начинает Кензи предсказуемую фразу, которую в своё время я слышал десятки раз, пока мне просто кивали или даже пожимали мою руку, но не заканчивает свою мысль, потому что я предостерегающе качаю головой.

– Не надо. Я не заслуживаю ни жалости, ни сочувствий. Ничего из этого. Её родители и сёстры да, но никак не я.

– Но почему вы так говорите? Ведь вы любили, а значит, достойны того, чтобы вам сопереживали.

– Нет, нисколько не достоин. Потому что убил её.

Глава седьмая

– Нет, нисколько не достоин. Потому что убил её, – подобного рода новости всегда пугают любого, кто их слышит, и вызывают у него страх за свою жизнь, а заложенный природой инстинкт самосохранения призывает собирать всё самое ценное, а сразу же после бежать и спасаться. Я не могу сказать, что после такого моего заявления Кензи просто спокойно пьёт воду, ведь из-за завязавшегося между нами разговора она так и не сделала ни единого глотка из отставленного в сторону стакана, но и с криками она явно не торопится никуда скрываться. Она словно знает меня и прекрасно понимает, что это лишь фигура речи, и что в действительности в этом смысле я никого в жизни и пальцем не тронул.

Не все копы без греха, но на мне крови нет. И Алекс я тоже не трогал. Она всё сделала сама. Когда годами принимала все необходимые лекарства и ни разу не отступала от рецепта, назначений и графика употребления препаратов, а потом вдруг решила, что любовь это панацея от всего, что только может быть, в том числе и от существующего психического нездоровья. Тайно покончив с медикаментозной заботой о себе, она утратила над собой всякий контроль и в декабре месяце ушла под ледяную воду прямо в зимней одежде, и на поверхности уже больше не появилась. Живой в последний раз её видели лишь проезжавшие в тот момент по мосту водители, а поскольку звонила она мне чаще, чем кому-либо ещё, и мой контакт находился в самом верху списка исходящих вызовов, узнав всё от своих коллег, я приехал на место как раз к моменту извлечения тела из воды и опознал в нём Алекс без всяких сложностей и сомнений. Но уже после проведения судебно-медицинской экспертизы узнал, что это не была она.

Нет, по внешним признакам всё, разумеется, сходилось, но в организме не содержалось ни единого следа веществ, которые бы непременно обнаружились, если бы только Алекс не перестала принимать содержащие их пилюли. Она часто говорила, что ей просто нужны я и моя любовь, а не лекарства, но мне и в голову не приходило, чем чреваты подобные изречения. И её родителям и старшим сёстрам явно тоже, а я и не желал, чтобы их память что-то очернило, и совершил подкуп, воспользовавшись исключительно выгодами длительного знакомства, а не денежным эквивалентом, чтобы болезненная информация не просочилась в официальные сведения и таким образом уж точно никак не стала бы им известна. Я многое утаил, но не жалею о своей лжи. Правда не всегда лучший выход. В идеале мы должны быть честными и откровенными, но кому это нужно, если в конечном итоге всё закончится лишь разочарованием, неприятным прозрением, ужасной истиной, которую вообще-то проглядел не я один, и новой болью? Человека всё равно не вернуть, а всё остальное в большинстве своём вторично. Потому-то они никогда и не узнают. Достаточно того, что я в курсе и могу ненавидеть Алекс за всех тех, кто её и по сей день исключительно любит, скучает, тоскует и нуждается. Я не принадлежу к их числу, но лично им зла никогда не желал и не желаю. Только поэтому и защищаю, и оберегаю. От реальности, в которой они были слепы не менее моего.

– Не думаю, что это истинно так, – тем временем, поёжившись и обняв себя руками, справедливо замечает Кензи, и, немного поразмыслив, я расцениваю этот жест, как острое и пробирающее до костей неприятие моих суждений. – Вряд ли вы делали что-то преступное и дурное. Просто, теряя близких, люди автоматически начинают перебирать в памяти последние совместно проведённые мгновения и лихорадочно думать, что они сделали не так, и что можно было бы изменить, и винить себя только за то, что не стало не их, а кого-то другого, но это путь в никуда.

– А ты?

– Нет, – в отрицании из стороны в сторону качает головой Кензи. – Я была пятилетним ребёнком, который лишь задавался вопросом, где его мама и папа. И в сознательном возрасте тоже нет. Неважно, как сильно ты стараешься не забывать, образы всё равно стираются из памяти. Фотографии помогают, но ненадолго.

– Но всё-таки лучше их иметь, чем навсегда лишиться, ведь так?

– Да, бесспорно.

– Даже если в одно время воспоминания погружают нас в печаль, в другое те же самые вещи способны вызвать улыбку?

– Именно так.

– И ты ни разу не думала о том, как было бы славно всё уничтожить?

– Определённо нет. Теперь, когда я сама... ну, мама, которой не у кого спросить совета о том, как всё делать правильно, и потому приходится полагаться лишь на себя, этот фотоальбом всё, что у меня осталось, – с силой в голосе, когда-то изменившей мне по части сохранения эмоциональных реликвий, отвечает Кензи. На секунду, всего на одну лишь секунду меня прознает желание всё вернуть, переместиться в тот момент, когда я бросил зажжённую спичку в металлический бак, и потушить её, не доведя задуманное до конца, но пепел уже давно развеян по ветру и воздуху. Его не собрать, не сложить воедино в давно утраченные и сгоревшие фото и не восстановить из него целостные картинки. Картинки, которые лишь и дальше отравляли бы мне жизнь, не избавься я от них в ставшем заключительным приступе эмоциональной нестабильности.

– Ну, время уже позднее. Нам обоим лучше лечь спать. И да, завтра поедем в торговый центр. И я соберу кроватку. Ты можешь ею не пользоваться, но остальное не обсуждается.

– Это звучит как компромисс.

– Думаю, это он и есть. Спокойной ночи, Кензи.

– Спокойной ночи, Николас.

******

– Тебе на второй этаж. Эскалатор за твоей спиной ведёт только наверх, а соответственно вниз можно спуститься...

– По эскалатору позади вас.

– Верно. И самое главное. Вот, держи. Это моя кредитка, – говорю я Кензи в холле первого этажа огромного торгового-развлекательного центра. Здесь есть и кинотеатр, и несколько кофеен, ресторанов и заведений быстрого питания, и даже детская площадка, но мы тут не для этого, а для приобретения вещей. Стоя у фонтана, я рассказываю ей, как подняться на второй этаж, где располагаются соответствующие магазины, и как потом вернуться обратно. – Помнишь код, который я называл тебе в машине?

– Да, помню. Но вы ведь мало меня знаете. Что, если я… ну, воровка? Уйду и не вернусь?

– В этом нет совершенно никакого смысла. Даже если вычесть тот факт, что тебе некуда идти, а это, как ни крути, всё-таки правда, там не так уж и много средств, и к тому же все безналичные операции и расчёты, где бы они ни проводились, можно легко отследить.

– А особенно вам, в полиции.

– Точно. Поэтому бери всё, что понравится и покажется нужным.

– Ладно. Но я сохраню все чеки.

– Да пожалуйста. А теперь меняемся.

– В каком смысле меняемся? – непонимающе спрашивает Кензи, и на её лице проявляется недоумённое выражение, лишь сильнее заставляющее меня нервничать и колебаться.

Но сомнениям тут не место, и поскольку я не иду с ней, то могу хотя бы сделать так, чтобы в процессе выбора её ничто не отвлекало, а применительно к нашей ситуации это означает то, что я должен взять ребёнка и провести с ним как минимум час в ожидании Кензи. Но, скорее всего, это займёт и большее количество времени, а я никогда не имел дел даже с маленькими детьми, не говоря уже о новорождённых. Сама мысль о том, чтобы взять его на руки, рискуя ошибиться и навредить... ну, она страшна. Это не точка на снимке с ультразвука, слишком маленькая, чтобы быть действительно ребёнком, и едва заметная среди зернистости остального изображения, это уже реальный человечек, но не могу же я в самом деле избегать его бесконечно долго. Достаточно долго для того, чтобы дождаться, когда он немного подрастёт, Кензи определится, как ей снова устроиться, и они съедут. Значит, рано или поздно мне придётся все признать. Признать то, что он есть, живёт со мной под одной крышей и никуда в ближайшее время не исчезнет, и начать относиться к нему по-человечески. Так, как если бы он был моим сыном. А от своего ребёнка я бы ни за что не отвернулся. Я бы заботился о нём наравне с его матерью.

– Ты берёшь кредитку, а я Эйдена. Нет никакой необходимости всюду носить его с собой. Будь уверена, я за ним присмотрю, и всё будет хорошо.

– Но я не знаю. Мне...

– Не доверяешь?

– Просто мне неудобно.

– Это ты зря. Всё нормально.

– А вы уверены?

– Полностью, – не позволяя себе углубиться в собственные же мысли, тут же отвечаю я, потому что знаю, что если промедлю, то поверну назад и вообще забуду, что предлагал то, что она услышала. Но я не из тех, кто добровольно зарывает голову в песок, лишь бы не принимать сложных решений и не поступать по законам совести.

– Ну тогда... – вокруг нас туда-сюда постоянно перемещаются люди, спешащие по своим делам, но я вижу только Кензи в единственном существующем у неё платье, что уже пора исправлять, делающую шаг вперёд, или исключительно Эйдена, или их обоих, когда она передаёт мне ребёнка. Я не знаю, кто из нас двоих взволнован больше. Она, потому что отдаёт своего малыша мужчине, который всего-то неделю назад проявил агрессию в её адрес с применением некоторой физической силы, и временно оставляет его у него на попечении? Или всё-таки я, потому что у меня нет совершенно никакого опыта, и я плохо представляю себе, как буду успокаивать Эйдена, если он вдруг проснётся, проголодается или станет мокрым, а Кензи к тому моменту ещё не освободится? У неё даже нет телефона, по которому при необходимости я смогу её вызвать, но спящий мальчик, кажется, слишком скоро оказывается на моих руках, и обо всём остальном я просто перестаю думать. Он совсем не тяжёлый и приятно ощущается прижатым к моей грудной клетке с головкой, покоящейся на сгибе левого локтя, аккуратным носиком, отбрасывающими тени на нежную кожу лица ресницами, кулачками около животика и ножками, упирающимися в мою правую руку. Как можно крепче я прижимаю бесценный груз к себе, когда, чуть отступая, Кензи опускает свои опустевшие руки вниз. – Всё хорошо?

– Да, нормально.

– Он проспит ещё как минимум час, но к тому моменту я уже вернусь, – мы выехали из дома сразу после того, как в половине первого Эйден заснул, но, собрав достаточное количество пробок, добрались до торгового центра только к двум часам дня. Поскольку с точки зрения сна младенца время на покупки у неё поджимает, я совершенно сознательно говорю ей не спешить:

– Ты знаешь, не торопись. Тут вокруг много двигающихся предметов. Уверен, что найду, чем его увлечь. Теми же водными струями, например.

– Откуда вам это известно?

– Известно что?

– То, что Эйден начинает наблюдать за перемещающимися объектами.

– Ничего такого мне неизвестно. Просто предположил. Но зато теперь я точно знаю, что в случае чего сможет помочь. Когда закончишь, встретимся на этом самом месте. Только не теряйся, ладно? Старайся запоминать, куда идёшь и где и в какую сторону сворачиваешь, чтобы в случае затруднений просто вернуться обратным путём. Но и к указателям тоже время от времени присматривайся.

– Хорошо, – выглядя слегка нервозной и напряжённой, Кензи, тем не менее, всё-таки уходит, и я остаюсь наедине с её ребёнком. Она вряд ли полноценно социализирована, и, быть может, это и не самая лучшая моя идея, позволить ей ходить по незнакомому месту одной и рисковать тем, что она заблудится в коридорах, а обратиться за помощью наотрез побоится, но нужно же с чего-то начинать. Я не всегда буду в её жизни и некоторой её частью, пусть и всецело навязанной, но до той поры в моих силах сделать всё от меня зависящее, чтобы она познала окружающий мир хотя бы в мелочах. Научилась контактировать с людьми, расплачиваться на кассе и ориентироваться в пространстве и стала более подкованной в таких вот вещах.

В то же самое время мне вряд ли стоило снисходить до первого во всех смыслах контакта с ребёнком в общественном месте, учитывая то, что до этого дня я и в глаза его едва ли видел, и особенно отсутствие матери в шаговой доступности и средств связи с ней, но зато так мне некуда отступать. Ни здесь, потому что я взял на себя ответственность и не позволю ничему с ним случиться, и в случае, если, проснувшись, он вдруг испугается незнакомого человека и новых запахов, мне всё равно потребуется как-то выкручиваться. Ни дома тоже, потому что и в его стенах желание растить этого малыша, даже если в течение сугубо короткого и крайне непродолжительного времени, уже всколыхнулось во мне. А то, что просыпается в душе, подчас оказывается невероятно трудно усыпить. Что ж, видимо, придётся приобрести и карусель. Да, карусель на кроватку и сотовый телефон.

Глава восьмая

– Доброе утро, Николас.

Я ещё не совсем проснулся и поэтому чуть вздрагиваю, когда на кухне появляется Кензи, уже вполне бодрая и активная, невзирая на девять часов утра, но относительно быстро прихожу в себя и вскоре отвечаю:

– Доброе утро и тебе, – в дни дежурств в это время я уже нахожусь на боевом посту в полной готовности ко всему, что принесёт новый день, или уже даже на вызовах, но в выходные, зачастую и без будильника просыпаясь ровно в те же мгновения, в которые он поднимает меня с кровати для выполнения работы, я словно засыпаю прямо на ходу, и такая вроде как жизнерадостность мне не сильно по душе. Голова не болит, тело не ломит, ноги от усталости не отваливаются, и физически я совершенно здоров, но моё сознание ещё несколько замутнено. В связи с этим тишина будет очень даже кстати, и, хотя я и знаю, что это совсем невежливо, поколебавшись и тщетно попытавшись заставить себя молчать, спустя несколько мгновений я о ней и прошу: – Но не могла бы ты, пожалуйста, больше ничего пока не говорить? Хотя бы минутку?

– О... Мы вас разбудили, да? – сочувственно и явно виновато тихо спрашивает Кензи, но ей абсолютно не за что себя порицать. Если бы не ребёнок, она бы вряд ли вставала строго по часам и то и дело просыпалась среди ночи в ответ на детское кряхтение и иногда плач, которые периодически сквозь разделяющую наши комнаты стену слышу и я. С тем, что для него это единственный способ на что-то пожаловаться, нужно просто смириться, и, вздыхая, я просто поворачиваюсь к ней лицом. Я вижу, как Эйден прислушивается к нашим голосам и поворачивает свою головку в сторону того или иного звука, и прикасаюсь к его животику там, где на купленном вчера сером комбинезоне красуется милая мордочка панды:

– Да всё нормально. Мне и самому уже не спалось. Привет, приятель. Ты-то хоть выспался? – маленький ротик принимает форму, как мне кажется, улыбки или чего-то на неё похожего, потому что я не уверен, в каком возрасте новорождённые действительно начинают улыбаться, а не просто выглядеть так, будто им весело, и их что-то забавляет. Но я думаю, что если бы Эйден уже мог говорить, он бы ответил мне всецело положительно. – Буду считать, что это «да».

– Я пекла себе оладьи на завтрак, и в холодильнике ещё осталось тесто. Хотите, сделаю и вам?

– Ты не обязана.

– Я знаю, но мне бы хотелось. На самом деле это даже мелочь. По сравнению со всем тем, что делаете вы.

– Ну если тебя не затруднит, то... – однажды через это мы уже проходили, через чистосердечный и искренний жест доброй воли, проявление которого я на корню загубил, но ни сейчас, ни впредь это больше не повторится. Я был бы страшным глупцом, если бы не извлёк уроков и ничего не осознал, но нужно быть умнее, великодушнее и добрее. Становиться всё лучше и лучше с каждым днём. Лучше себя прежнего. Лучше своей вчерашней версии.

– Нисколько. Только отнесу Эйдена.

– В этом нет необходимости. В том смысле, что я возьму его. Если ты, конечно, не против.

– Совсем нет, – в этот раз Кензи передаёт мне ребёнка без всякого колебания, простоя и нервного состояния, и, принимая его также без единого признака стресса, я сажусь за стол. Она подаёт мне столовые приборы с банкой клубничного джема и ставит передо мной чашку ароматного и ещё горячего кофе, один лишь запах которого уже порядочно пробуждает меня. Пусть обычно я и пью исключительно чай, на самом деле ударная доза кофеина это как раз то, что мне сейчас необходимо, чтобы окончательно начать функционировать, обрести концентрацию и суметь сосредоточиться на различного рода вещах, в том числе и на том, что у меня спрашивают, и о чём со мной говорят. Да взять хотя бы Эйдена. После первого же глотка он кажется мне ещё чудеснее и теплее, чем был до того, и даже его несколько напуганное вздрагивание в ответ на внезапно возникший звук шипения масла при соприкосновении теста и разогретой поверхности сковороды выглядит в моих глазах не иначе, как милым. – И ещё не могли бы вы сказать мне, где тут поблизости магазин?

– Тебе что-то нужно?

– У нас закончились яблоки, – говорит Кензи, и я наблюдаю за перемещениями девушки по кухне, вижу соответствующие движения и замечаю их последовательность, но думаю лишь о прозвучавших словах. У нас закончились яблоки. Друг другу мы скорее никто, ну, максимум хорошие знакомые, чем друзья, но фрукты, и правда, отсутствуют у нас обоих. Не только у меня ввиду того, что это мой дом, но и у неё, потому что совместный быт есть совместный быт. Я разделяю его с ней. Всё моё вроде и её?

– Я схожу за ними сам. Необходимо что-нибудь ещё?

– Мне составить список?

– Было бы неплохо. Я съезжу в продуктовый в течение дня.

– Тогда я подумаю и всё запишу.

– Отлично. Ручки и блокнот можешь найти в верхнем шкафчике около телефона, – говорю я, указывая на стену рядом с дверью на задний двор, где и висит упомянутый аппарат, на что Кензи отвечает кивком головы, и мне становится ясно, что я могу и привыкнуть к этому.

К тому, что кто-то готовит мне завтраки и ужины, вроде как проявляет заботу так, как только может, и как позволяют существующие обстоятельства, скрашивает, по сути, одиночество и просто находится рядом. Но мне во что бы то ни стало нужно сохранять голову максимально холодной, а рассудок чистым, потому что это не навсегда, и во избежание неприятных эмоциональных последствий вроде банальной грусти просто от того, что что-то закончилось, я не должен забывать об этом.

******

У неё красивый почерк. Не слишком крупный, но и не слишком мелкий. Аккуратный и изящный. Без единой орфографической ошибки. Я бы сказал, что почти каллиграфический, как будто она ходила на специальные курсы и была прилежной и усердной ученицей. Идеальный для того, чтобы, хоть я и вижу его впервые, без всяких затруднений прочесть составленный и пронумерованный Кензи перечень, каждые пункты которого начинаются со следующей клеточки. Я прохожусь по нему, мысленно отмечая уже взятые продукты, и выявляю, что мне осталось найти лишь вафли и печенье, которые вообще-то ем лишь я, но отсутствие которых она, должно быть, заметила. Тут же из соседнего ряда до меня доносятся голоса. Знакомые мне, они принадлежат двум пожилым женщинам, которые, так уж сложилось, обе являются моими соседками соответственно справа и слева и в отличие от меня живут в высоких двухэтажных домах. У одной из них есть муж, и, как мне представляется, этот факт не должен оставлять сильно много времени на то, чтобы быть чрезмерно любопытной и следить за теми, кто живёт в непосредственной близости от тебя, проявляя маниакальную и никому не нужную в данной ситуации бдительность. Но вопреки тому, что я думаю, эта дама, судя по всему, является самой наибольшей сплетницей в нашем районе, ведь именно за её слова изначально и цепляется мой разум, пока речь идёт явно обо мне:

– А ты видела новых людей? У нашего с тобой соседа? Молодую девушку с ребёнком? На вид такая юная, что я даже не уверена, что ей уже есть восемнадцать. Никуда не выходит, кроме как на задний двор, так я как-то заглянула через забор, а она даже не поздоровалась, хотя, точно тебе говорю, определённо меня заметила.

– А мне он казался таким порядочным и ведь в полиции работает, но, вероятно, заделал девочке ребёнка, а женится не хочет. Вот она и приехала к нему. А что толку? Он и дома-то почти не бывает. Да и вообще насильно мил не будешь, – ответные фразы я также отлично различаю, и первое, о чём я задумываюсь сразу же после, это то, как меня вообще угораздило выбраться за покупками именно сейчас.

Ни часом раньше, ни часом позже, а лишь в нынешний отрезок времени, когда в дополнение ко всему прочему эти две дамы ещё и находятся в том самом кондитерском отделе, в который нужно завернуть и мне. Всё как будто назло, но, в конце концов, разве это я должен стыдиться и оправдываться? Это не моя вина, и это не у меня проблемы с воспитанием, раз кто-то посторонний не только лезет туда, куда его не просят и не звали, но и делает собственные в корне неверные выводы. В своих же глазах я абсолютно чист и совершаю исключительно благой поступок, и это им, а никак не мне надлежит испытывать угрызения совести. Хотя бы из-за этого, что они переходят всякие этические, нравственные и моральные границы. А что дальше?

Дружно станем перелазить через чужие ограждения, а не просто подставлять стремянки, лестницы или табуретки, чтобы выяснить, что происходит по другую их сторону? И не гнушаться этого даже с учётом собственного почти преклонного возраста, некоего кодекса чести, который уже должен бы был сто раз сложиться, и того, что у вас в соседях числится вовсе не проходимец с улицы? Просто браво. Но молчать не в моих правилах, и сознательно громко я появляюсь в нужном мне проходе, но в остальном не подаю и вида, что слышал что-то совершенно неуместное и неподобающее.

– Здравствуйте. Можно я вас немного потесню?

– Здравствуйте, Николас.

– Да, конечно, – в некотором ошеломлении, словно почти потеряв дар речи, мои, оказывается, не такие уж и милые и учтивые соседки просто чуть отступают в сторону. Беспрепятственно взяв по упаковке вафель и печенья и добавив их к остальному содержимому тележки, я уже начинаю движение к кассам, когда внезапно передумываю и поворачиваю назад, всё-таки не справившись с желанием, чтобы кое-кто почувствовал себя неловко и испытал все несуществующие прелести этого неуютного ощущения.

– Знаете, не то чтобы это ваше дело, но против моей воли ко мне никто не приезжал и своего присутствия не навязывал. А когда в следующий раз будете думать о том, как мало времени провожу я дома, то вспомните о том, что это не моя прихоть, хотя зачем, вы же и так не забыли, что я полицейский. Ну тогда я напомню или доведу до вашего сведения, если вдруг вы не знаете, что проникновение на частную территорию без ордера незаконно. Это так, на всякий случай, если в следующий раз вы слишком сильно перегнётесь через забор и окажетесь на чужом участке. И ещё. Прежде чем сокрушаться по поводу чьей-либо невежливости, сначала посмотрите на себя и задайтесь вопросом, насколько допустимо то, что делаете вы, нарушая личное пространство того или иного человека и не давая ему даже дома чувствовать себя свободным в совершении тех или иных действий. Вряд ли вам было бы приятно, если бы ваш двор и вас самих изучили бы вдоль и поперёк даже без пересечения границы ваших владений. А теперь разрешите идти. Меня ждут жена и ребёнок, – я и сам не знаю, зачем лгу, под конец говоря то, что не является правдой, но выражение лиц этих сплетниц определённо стоит того. Они это заслужили, тот выговор, что получили, и теперь мне кажется, что после сегодняшней нашей встречи, которая оставила их несколько задетыми и униженными и наверняка основательно задержится в их памяти, никому из них даже в голову больше не придёт возвышаться над заборами и уж тем более осуществлять переход от всего лишь мыслей к реальным действиям.

Даже если несоответствующая действительности информация пойдёт дальше и затронет и другие многочисленные уши, мне фактически плевать. Да, благодаря ей я вылечу из реестра безответственных гуляк так же быстро, как и незаслуженно в него попал, и с точки зрения имиджа в глазах окружающих и общественного мнения это хорошо и полезно. Но я не мировая знаменитость, являющаяся примером для поклонников, и не видный политический деятельность, занимающий высокий пост, которым никак нельзя разочаровывать простых людей, если только они не хотят лишиться всего, что имеют. Мне не всё равно, что обо мне думают и говорят, но это работает только в отношении тех, чьё мнение мне истинно важно. Я прислушиваюсь к друзьям и родителям, хотя и не подчиняюсь им и не всегда в точности претворяю их советы в жизнь, но всё остальное и вовсе посторонний шум. Я и так проявил сдержанность, а ведь далеко не каждый на моём месте смог бы похвастаться терпимым и толерантным подходом и продемонстрировать свои наилучшие качества, когда в его адрес наговорили предостаточно нелицеприятных и порочащих честь и достоинство вещей. Для многих людей это даже стало бы поводом обратиться с иском в суд и требовать возмещения морального вреда за распространение унизительной и лживой клеветы, и никто не смог бы им отказать, а вот ответчику пришлось бы очень и очень несладко.

Что же касается Кензи, то, если вникнуть, всё получается так, что я не особо и слукавил. Я не указывал на конкретную принадлежность находящихся у меня дома людей, а Эйден ведь, и правда, чей-то ребёнок, да и Кензи когда-нибудь да станет чьей-либо женой, так что всё честно. Пусть у неё сейчас и не самый лучший период в жизни, и полоса скорее серая, чем белая, но в этом нет ничего непоправимого и необратимого. Не вечно же ей быть одинокой и неопределившейся. Когда-нибудь всё непременно наладится и образуется, и с получением образования, и с поиском работы, и с личной сферой, и даже с ребёнком найдётся тот, кто полюбит не только её, но и его и воспитает мальчика, как своего родного сына. Сам того не осознавая, я сотворил неплохую легенду и прикрытие, как и обещал. Но, поддавшись ощущению, что оно вряд ли будет оценено сугубо положительно, по приезду домой, заходя с пакетами на кухню, я умалчиваю о распределении ролей, вызванном магазинным столкновением, благоразумно оставляя эти лишённые всякого смысла сведения при себе, да и о нём рассказываю лишь ничтожную малость.

– Встретил соседок. Одна из них тебя видела, – говорю я Кензи, пока мы разбираем продукты и раскладываем их по местам, в то время как у Эйдена продолжается дневной сон, надеюсь, в кроватке и под одеялом, в чём я пока, впрочем, не очень и уверен, но даю себе зарок в скором времени всё прояснить. – Её явно возмутило, что ты с ней не поздоровалась. Догадываешься, при каких обстоятельствах?

– Думаю, представляю, и меня в свою очередь возмутила её голова над вашим забором, так что… Даже если забыть про то, что вы сказали ни с кем не говорить, извиняться я не собираюсь. Я серьёзно. Это выглядело жутко, – Кензи частично скрывается за дверцей холодильника, убирая в него молоко, сметану и творог, а первая мысль, что приходит в мою голову на основании её ответа, эта та, согласно которой я узнаю свою девочку.

Я не раз слышал, как Гэбриел говорил что-то подобное Эвелин, когда, соглашаясь с его точкой зрения по какому бы то ни было вопросу, она пользовалась обычно свойственными лишь ему выражениями, тем самым доказывая, как много состоящие в отношениях люди перенимают друг от друга, но в моей ситуации эта фраза вряд ли адекватна и объяснима. Да, на её месте я бы тоже не стал просить прощения, но здесь нет никакой моей девочки. Почти до самого конца для меня ею была лишь Алекс, но из-за неё я сильно сомневаюсь, что ещё когда-нибудь в жизни отнесусь к кому-либо именно так.

Глава девятая

– Эй, Николас, тебя шеф искал. Я сказал, что вы на выезде, а он велел, чтобы ты пулей дул к нему в кабинет, как только вернёшься в отделение.

– Спасибо, Дженсен, – мы с Гэбриелом только-только входим в участок, как навстречу нам словно из ниоткуда выскакивает коллега, а потом также быстро пропадает из виду. Лично для меня его слова не предвещают ничего хорошего. Не нужно быть гением, чтобы сложить два плюс два и всё доподлинно понять, но Гейб всё равно вставляет свои два слова:

– Это звучит совсем не хорошо. Даже мне уже страшно. Что ты натворил? – спрашивает он, но прежде, чем я успеваю ответить что-либо конкретное или даже просто высказать собственные догадки, голос начальника, словно гром, заполняет всё помещение. Оказываясь в эпицентре нежелательного внимания, я с трудом удерживаюсь от того, чтобы прикрыть уши руками:

– Аллен! Какого чёрта ты всё ещё здесь, а не в моём кабинете? Разве я неясно выразился?

– Я как раз собирался, – это звучит как детский лепет не выучившего уроки и не сделавшего домашнее задание школьника, в гробовом молчании понуро застывшего у доски, но пока мне на самом деле больше нечего сказать.

– Живо! Тебе же нет нужды вставать, Холл. Ты мне не нужен.

– Да, сэр, – кивает Гэбриел, опускаясь обратно на стул и шепча мне тихое «удачи». Уже оказавшись на ковре перед своим непосредственным начальником, даже не заглядывая внутрь, я совершенно безошибочно узнаю папку, которую он бросает на горизонтальную поверхность передо мной. Его необычайно злые и угрюмые эмоции напрягают сам воздух в помещении. Шеф представал передо мной таким и раньше, но прежде эти чувства ни разу за пять лет службы ещё не были направлены в мой адрес, и теперь мне истинно не по себе.

– Как ты думаешь, это что?

– Это мой отчёт, сэр. По поводу вызова, имевшего место быть двадцать третьего июня, – нервно сглотнув, отвечаю я, уже зная, о чём конкретно пойдёт речь, и про кого мы будем говорить, и ощущая скорое наступление возмездия за свои благие намерения. Думая исключительно о том, как лучше для Кензи и её ребёнка, я совершил достаточно недопустимых вещей и потерял всякую бдительность, и, возможно, всё это чревато не просто временными неприятностями, которые спишут мне, не глядя, после выяснения всех скрытых фактов, но и крахом всей карьеры. Я только надеюсь, что до этого не дойдёт. Быть может, это единственное, что мне остаётся делать. Только верить, молиться и думать, что же предпринять, чтобы вернуть утраченный контроль, пока всё окончательно не затрещало по швам и не развалилось. Но размышлять нужно быстро.

– И ты считаешь его полноценным и отражающим все детали дела?

– Никак нет, мистер Свенсон, – с обезоруживающей честностью признаюсь я, не собираясь лгать, увиливать и отрицать реальное положение вещей, ведь если я тут, то одно лишь это уже свидетельствует о том, что ему доступна вся картина целиком. Оспаривать это, не имея железных доказательств в подтверждение своей ложной версии, с моей стороны было бы величайшей глупостью и тем поступком, который лишь всё разрушит и усугубит.

– Правильно, никак нет. Потому что в противном случае мне бы не пришлось столкнуться с той ситуацией, в которой ко мне приходят сотрудники из службы опеки и ищут свою подопечную в связи с обращением из больницы, в то время как это именно мои подчинённые видели девушку первыми и прежде остальных должны были забить тревогу по поводу того, в каких условиях жил и находился её новорождённый ребёнок. Ты хоть представляешь, каким идиотом, не ведающим, что творится буквально у него под носом, я себя чувствовал? – это, безусловно, риторический вопрос, и, понимая, что на него нет нужды отвечать, я просто смотрю вниз на свои ботинки и пол, когда распахивающаяся позади без всякого стука дверь заставляет меня обернуться и являет нам Гэбриела.

– Это я, сэр.

– Что ты, Холл?

– Это я пожалел ту девушку и уговорил Николаса ничего не предпринимать.

– Всё было совсем не так, мистер Свенсон, – качаю головой я, выступая вперёд. Мне приятно и радостно, что Гейб не смог сидеть где-то снаружи и дальше и ворвался сюда, хотя его и не приглашали, чтобы, подобно истинному другу, каковым он и является, защитить меня и поддержать, но мы не в детском саду и даже не в школе. Это я впервые влип, и сразу же так по-крупному, но в том заключались исключительно мой выбор и моё решение. Я способен постоять за себя без перекладывания ответственности на других, чем бы в итоге всё это не закончилось, и выставляю Гэбриела за дверь, несмотря на его яростные и резкие протесты. – Но я готов всё рассказать.

– Тогда приступай.

******

– Прежде, чем мы пойдём дальше, позволь я подытожу. Значит, ты забрал их к себе и сказал девушке ни в чём не нуждаться, и, как итог, полностью её содержишь, но она всерьёз намерена собирать чеки, чтобы в один прекрасный день вернуть тебе всё, кто к тому моменту задолжает? А её последние опекуны наверняка живут вполне себе припеваючи, выставив её вон около года назад, но провернув всё так, что и спустя всё это время государственные деньги продолжают поступать в их карман? Я всё правильно понял? Ничего не упустил?

– Нет, сэр, ничего. Всё так.

– Ну, тогда всё просто. Мы возвращаем девушку на попечение службы опеки, туда, где она вообще-то и должна быть, доводим до их сведения ту информацию, которой они не обладают, и тем самым перенаправляем эту проблему в те органы и организации, в чьи полномочия и входит её решение. И на этом всё. Всё возвращается на круги своя. В первую очередь, для тебя, Николас. Ты молодец, что взял на себя ответственность и заботился о ней все эти дни, но закон есть закон, и, если мы не будем его исполнять, как тогда сможем заставить подчиняться ему обычных людей?

– Так мы должны следовать правилам?

– Такова жизнь, Николас.

– Ну, я с этим не согласен. Я следую правилам столько, сколько себя помню, и готов мириться с этим на работе, но вся эта ситуация возникла из-за того, что кое-кто халатно отнёсся к своим обязанностям и не убедился, что его подопечный в порядке и безопасности. А его в это время просто прогнали, и, если бы она не родила и не оказалась в затруднительном положении с ребёнком на руках, поверьте, и сейчас бы по-прежнему никому не было до них никакого дела. А тут все ни с того ни с сего забегали, но после драки кулаками не машут. Кензи я не оправдываю и не защищаю, но ей я, по крайней мере, сопереживаю, в отличие от тех, кто непонятно за что получает свою зарплату.

– Значит, Кензи? – в одночасье ставшим каким-то странным голосом спрашивает меня шеф, в кресле на колёсиках пододвинувшись ближе к своему рабочему столу, и, нахмурившись, водрузив на него свои соединённые пальцами руки, переводит свой пристальный взгляд на моё лицо. Если честно, я ничего не понимаю и совсем не ведаю, что всё это должно значить, и на что мне тут явно намекают, но бросаю все попытки догадаться даже без хотя бы минутного размышления. Кажется, что ответ лежит буквально на поверхности, и что нужно лишь протянуть руку и коснуться его, но и эта малость прямо сейчас оказывается мне совсем не по силам.

– Да, её зовут Кензи, а что такое?

– Я спрошу прямо и только раз и, поверь, прекрасно пойму, если ответ окажется неверным.

– Спросите что?

– Скажи мне честно, ты с ней спишь? Она что, предложила тебе себя, чтобы ты предоставил ей свой кров и не стал ничего докладывать службе опеки? – а вот теперь всё встаёт на свои места. Некоторое время назад всё-таки получив разрешение сесть, теперь я резко выпрямляюсь в полный рост и, вскакивая, ощущаю стремительно заполняющий меня гнев. Обо мне ещё никогда не думали так дурно. Ни разу не упрекали в том, что я могу воспользоваться чужой уязвимостью и психологически слабым состоянием, чтобы что? Совершать насилие над личностью? Подавлять остатки воли?

– Что? Чёрт побери, конечно, нет. Ничего такого она не делала, и меня вы тоже явно с кем-то перепутали, – почти ору я, и меня не сдерживает даже то, что здесь повсюду тонкие стены, а в кабинете начальника одна из них, та, что с дверью, ещё и стеклянная, и кто угодно может увидеть идущий внутри на повышенных тонах разговор.

– Я должен был задать этот вопрос и увидеть, как ты отреагируешь.

– Зачем? Разве недостаточно того, что вы знаете меня далеко не первый год?

– Но зато теперь я твёрдо убеждён, что ты не делал ничего дурного.

– Потому что я взбесился? Что ж, здорово оказаться реабилитированным. Но это не значит, что мне приятно слышать подобные вопросы и быть тем, кому они задаются. Теперь-то вы, по крайней мере, довольны?

– Нет, и даже близко. Потому что вся эта ситуация в целом далека от идеальной. Ты думаешь, что никто не знает, как ты изменился после того трагического происшествия? Но, кроме тебя, никто не слеп. Да, я в курсе, через что ты прошёл прежде, чем, выпустившись из академии, оказаться в моём отделении, и не похоже, что за минувшие годы у тебя хотя бы раз возникали хоть какие-то отношения. Скорее всего, их и вовсе не было, и вот в чём вопрос. Ты вообще ещё видишь в женщинах то, кем они являются? Вторую половинку, с которой можно создать семью?

– Это совсем не ваше дело, – в резкой форме отвечаю я, как могу, отмахиваясь от того эффекта, что произвели попавшие точно в яблочко слова. Я не вижу того, что доступно другим, нормальным людям, и уже давно. Всё это не для меня. Если где-то и есть человек, предначертанный мне свыше, при условии, что им не была Алекс, я более чем уверен, что, встретив его на улице или ещё где-нибудь, просто пройду мимо, даже ничего не почувствовав. Утопично? Да всё так и есть, и падать ниже просто некуда. – Я делаю свою работу безупречно, и это всё, что должно вас волновать. Никак не моя личная жизнь.

– Но этот эпизод показывает, что недостаточно хорошо! Поэтому сдай свой значок и пистолет.

– Что?! Я уволен?

– Нет, пока всего лишь отстранён. И хотя у меня совершенно нет никакого желания, чтобы с этой девчонкой ты проводил гораздо больше времени, чем на работе, до этого ты довёл меня сам. Проветри голову, Николас. Тебе это необходимо. И не испорти себе жизнь, а ещё не жди извинений. Потому что их не будет.

– Да и плевать, – это небезопасно и чревато шальным выстрелом, но, почти швыряя оружие на стол, я вряд ли думаю об этом всерьёз. Бросив в его сторону и прохладное рабочее удостоверение, в импульсивных чувствах и состоянии некоторого аффекта я уже подумываю о том, чтобы сбежать отсюда ко всем чертям, когда понимаю, что так дело не пойдёт, и разворачиваюсь обратно. На уме лишь бессовестные и наглые просьбы, но это не останавливает меня, и я говорю то, что в высшей степени наглядно демонстрирует моё неравнодушие и желание проявить заботу о ближнем. – Но мне нужно кое-что другое.

– И что же это?

– Я не допущу, чтобы её забрали в никуда.

– Как ни странно, это я уже и сам понял. Но что ты хочешь, чтобы я сделал?

– Всё, что необходимо и продиктовано правилами. За исключением разве что одной вещи. Я не против того, чтобы официально её опекуны перестали таковыми быть, и мне даже не нужно пособие, те средства, которые им продолжали всё это время незаслуженно выплачивать, в том смысле, что Кензи на них не претендует, но я готов за неё поручиться, чтобы ей не пришлось рисковать оказаться разлучённой со своим ребёнком. Должны же, ну я не знаю, быть у вас хоть какие-то связи...

– Предположим, только лишь предположим, что они есть. Но тебе-то всё это зачем?

– Чтобы, скажем так, стать лучше. На весомую причину тянет?

– Я посмотрю, что можно сделать, но, Николас?

– Да?

– Всем не помочь, и каждого не спасти. Это никому не дано. Просто чтобы ты знал.

– Я знаю.

– Но ты ведь понимаешь, что до прояснения всех обстоятельств дела я, и правда, вынужден тебя сместить?

– Справедливо, шеф, – единственное, что говорю я в ответ, ведь во всех отношениях это действительно закономерно и заслуженно. Под каким бы углом я не видел всю историю целиком, правила непреложны, и даже если прямо сейчас мне хочется послать их куда подальше, я тоже, как и все остальные, обязан им следовать и подчиняться. Они довлеют и над нашим шефом, так что всё правильно.

– Но прежде, чем ты уйдёшь, изложи мне всё сказанное и в письменном виде, а потом вали на все четыре стороны. И чтобы до пятого числа я тебя здесь не видел. Проведи эти дни с семьёй. Можешь считать, что это приказ.

Кивнув, я выхожу из кабинета и почти тут же попадаю под перекрёстный огонь Гэбриела. По направлению к столу меня провожают и другие взгляды, но не всё так критично и жутко, как могло бы быть, и, если подумать, я легко отделался. Подумаешь, несколько незапланированных выходных дней. В преддверии Дня независимости это даже к лучшему, ведь в последний раз мы с родителями виделись ещё до всей этой истории с Кензи, когда отмечали мой День рождения, а с тех пор у меня столько всего произошло и продолжает происходить, что наверняка уйдёт не один час на то, чтобы всё им рассказать. Но едва эта мысль приходит мне в голову, как я понимаю, что не смогу сказать им ни единого правдивого слова. Они просто не поймут, а значит, нужна сжатая и сокращённая версия, объясняющая, кто такая Кензи, и почему я вообще привёз её с собой. Почему-то тот вариант, в котором они с ребёнком остаются у меня дома, в то время как я уезжаю к родителям, провожу время в своё удовольствие и, возможно, даже остаюсь у них на всю ночь, я даже не беру в расчёт. Но я подумаю об этом позже, а пока надо заполнить новый отчёт, и чем скорее, тем лучше, чтобы лишний раз не попадаться на глаза ещё не совсем отошедшему от устроенной мною нервотрёпки шефу. Особенно учитывая тот факт, что продолжение ей однозначно гарантировано.

– Так что стряслось? – сложив руки на груди, садится на край моего стола Гейб, чуть ли не заглядывая в пока ещё чистый лист бумаги, лежащий передо мной. Но быть ему таковым осталось недолго, ведь моя ручка уже начинает скользить по белой поверхности, выводя мало продуманные, но чёткие и понятные слова. А ясность и аргументированность в нашем деле прежде всего. Даже в оформлении документов они играют далеко не последнюю роль. – Что ты там пишешь?

– Помнишь, ты говорил, что мне необязательно заявлять в службу опеки и подавать рапорт?

– Так в этом и заключается проблема?

– Да. Из больницы всё равно обо всем доложили.

– И Свенсон узнал много нового.

– А я ещё и состряпал недостоверный отчёт о том вызове, опустив многие детали.

– И что теперь?

– И теперь я отстранён. Как минимум до пятого числа. А может быть, и дольше. Если до тех пор ничего не урегулируется.

– А что должно урегулироваться?

– Всё это.

– А чего ты вообще хочешь?

– Я знаю лишь то, что не хочу, чтобы она провалилась в небытие, как когда-то Алекс, – впервые за долгое время я произношу её имя вслух, и это кардинально отличается от тех мгновений, когда оно просто всплывало в моих мыслях. Она умерла больше пяти лет назад, а я по-прежнему прилично далёк от того, чтобы, вспоминая о ней, не испытывать болезненных ощущений и не терзаться от некоторого чувства вины. Когда же это уже наконец кончится, и я стану свободным? Или это будет продолжаться вечно и всегда? До тех самых пор, пока я жив?

– Так это спасение утопающей?

– Выходит, что, пожалуй, так. Тогда я не справился, но сейчас это не повторится. Ты был прав, мои демоны не дают мне покоя, и, с одной стороны, исчезнет Кензи, наверное, исчезнут и они, но откуда тогда ощущение, что всё будет с точностью до наоборот? Пресловутая и странная уверенность, что если её заберут, то я лишь сойду с ума, гадая, где они, что с ней, и не разлучили ли их вообще против воли?

– Ты меня пугаешь, Ник.

– Я и сам в себе иногда вызываю это чувство. Ну да ладно. Мне здесь больше нечего делать.

– И куда ты сейчас?

– Домой. Куда же ещё?

– Обещаешь?

– Клянусь.

– Я всё равно за тебя волнуюсь.

– Или за Кензи?

– А мне стоит за неё переживать?

– Сегодня все подозревают меня во всех смертных грехах. Но я никому не собираюсь наносить телесных повреждений. И особенно ей. Надеюсь, это ясно. Передашь шефу? Он всё поймёт, – вставая, я протягиваю другу исписанный с обеих сторон лист, но, не дождавшись реакции и ответных действий, опускаю его обратно и, хлопнув руками по столу, грузно и утомлённо вздыхаю. На душе, как ни крути, всё-таки царит почти непереносимая тяжесть, и мне дурно и трудно.

Я имею дело с последствиями лишь собственных поступков, и к этой минуте меня привели именно они, а никак не чужие советы или деяния. Быть может, мне и стало бы легче, выговорись я, но это не совсем в моих правилах, капать другим людям на мозги. Просто я не умею не работать, а теперь я оторван от своего мира, в котором чувствую себя, как рыба в воде, и свободное время, которому в теории я вроде бы рад, на практике может обернуться самыми тоскливыми и бессмысленными днями в моей жизни.

Глава десятая

Дом представляется мне единственным местом на свете, где можно зализать все раны и избавиться от всяких мыслей в голове, чтобы постараться ни о чём думать и просто плыть по течению в плане эмоций и чувств. Но сегодня я отнюдь не уверен, что он справится с задачей, что я на него возлагаю, и в действительности к тому, что для каждого человека должно являться персональным оазисом спокойствия, подъезжаю лишь спустя несколько долгих часов. Большую их часть я провёл, просто маниакально катаясь по городу, а другой менее значительный по сравнению с первым отрезок в салоне сотовой связи и детском магазине. Я не только не собираюсь обижать Кензи и упрекать её за то, в чём совершенно нет её вины, как и сказал Гэбриелу, но и купил ей телефон, карусель для детской кроватки с подвешенными к ней слониками, звёздочками, облачками и воздушным шаром и автомобильное кресло для ребёнка, с установкой которого на заднем сидении как раз сейчас и заканчиваю.

Всё остальное я временно размещаю на полках в гараже и, поставив машину на сигнализацию и выключив в нём свет, наконец захожу в дом. Морально я в полном порядке и не испытываю желания на ком-либо срываться, но, учитывая то, что вернулся я гораздо раньше обычного, Кензи непременно спросит, в чём дело, и когда до этого дойдёт, я понятия не имею, как действительно отреагирую на реально первый сторонний вопрос о причинах моего столь преждевременного возвращения с работы. Готов ли я вообще к нему? Нахожусь ли в состоянии отвечать? Не закроюсь ли на воображаемые замки? Смогу ли увидеть друга подобно Гэбриелу под собственной же крышей? Или даже эти вскользь затронутые мысли совершенно утопичны и в высшей степени бесполезны, и я только зря трачу время, позволяя им разрастаться в своей голове и завоёвывать всё новые и новые участки мозга?

Но, ступая в прихожую, Кензи я нигде не вижу, и моим ориентиром служит лишь звук телевизора в гостиной и идущего по нему какого-то фильма. Я иду на голоса ведущих диалог героев и тихой фоновой музыки, когда боковое зрение цепляется за незначительную щель, образованную не до конца прикрытой дверью в комнату. Движение внутри побуждает меня свернуть с намеченного ранее пути и подойти к ней ближе. Тихо стоя снаружи, как будто почти не дыша, я наблюдаю за Кензи, переодевающей Эйдена, лежащего на её кровати, за крошечными пальчиками, сжимающими в свои кулачки закручивающиеся на концах длинные распущенные волосы, и за телом, склонённом к ребёнку. Я невольно отмечаю ранее не виденные цветастую блузку и оранжевые шорты, и, пожалуй, впервые задумываюсь о том, что, возможно, ему и будет хорошо с другой матерью и с отцом, которого у него сейчас и вовсе нет, но Кензи вряд ли сможет чувствовать себя счастливой без Эйдена.

Она улыбается ему совершенно особенно, возвышенно и одухотворённо, и я понимаю, что хочу видеть её такой блаженной, умиротворённой и сияющей как можно чаще. Что должен их отпустить. Конечно, не в страшную и пугающую неизвестность, но наружу, стерев все устные границы, ограниченные площадью заднего двора, и позволив выбираться туда, где я сам бываю каждый день и не представляю, что бы почувствовал, если бы передо мной вдруг вывесили запрещающую выход табличку. Укоренившись в этом решении, я тихонько, чтобы никого не спугнуть, предупредительно ударяю костяшками пальцев по деревянной поверхности и только мгновением позже толкаю дверь вперёд, чтобы она открылась до конца.

– Николас? Что вы..?

– Есть желание сменить обстановку и прокатиться?

– Но откуда вы здесь? Разве вы не должны быть на работе?

– Не сейчас. Всё потом, – ещё не готовый разговаривать на больную тему, с твёрдой убеждённостью отклоняю уже третью по счёту вопросительную фразу я. – Так что скажешь?

– Думаю, да. Да, хочу.

– Тогда через двадцать минут у входной двери. Тебе этого времени хватит, чтобы собраться? Я возьму чай, воду и фрукты.

– Да, вполне, но... Не у гаража?

– Нет. Машина снаружи. Пришла пора начинать выходить.

******

– Давай я возьму, – Кензи находится в шаге от меня, и, открыв правую заднюю дверь автомобиля, я почти касаюсь чёрной ручки кресла, в котором можно и всюду носить ребёнка с собой. Рука девушки также тянется к нему, в результате чего наши пальцы смыкаются вокруг неё невероятно близко друг к другу.

Я ощущаю себя так, словно из-за желания помочь вторгся в чужое личное пространство, и, видя, как Кензи также смущена и пребывает в некотором смятении, застываю в пространстве, пока она, кивнув каким-то своим неизвестным мне мыслям, не разжимает руку и не позволяет мне вытащить кресло из машины. И без каких бы то ни было вопросов я прекрасно понимаю, что Кензи всё ещё несколько в шоке. От того, что среди бела дня я вдруг возник у её двери, когда по идее должен был патрулировать городские улицы и находиться на дежурстве. От того, что моим появлением дело вовсе не ограничилось, и вслед за этим последовало внезапное предложение прогуляться. От того, что в случае поездок в машине Эйден отныне будет в большей безопасности, чем был в единственный до сегодняшнего дня раз, когда я забирал его в тепло, уют, порядок и покой из стерильности больничных стен. От того, что, не сказав за всю дорогу ни слова и не услышав не единой фразы, которая нарушила бы моё молчание и смогла бы меня разговорить, в конечном итоге я привёз нас в парк.

В машине становилось всё невыносимее даже просто дышать из-за будто накатившей на меня несвойственной мне клаустрофобии. Крепче сжимая ладонь вокруг пластиковой ручки, я чувствую, как на самом деле рад наконец выбраться на свежий воздух. Дождавшись, пока Кензи возьмёт корзинку с провиантом и свою сумку, я запираю наш транспорт одним нажатием на соответствующую кнопку, и по обычной бетонной тропинке с каждым проходящим мгновением мы углубляемся всё дальше и дальше вглубь моего любимого Форт Трайон парка. Летом в Центральном яблоку особенно негде упасть, но я предпочитаю здешние пейзажи и в другие времена года, потому что здесь всегда можно погулять вдали от толкотни и суеты. А ещё тут невероятно и ошеломляюще красиво. Вересковый сад, декоративный лук, благоухающие пионы, великолепные ирисы и ещё много разных цветов, названия которых я даже не знаю, и всё это в совокупности пахнет просто потрясающе. Не знаю, сколько мы так идём, не встречая ни единой души, но, приблизившись к очередной скамейке в тени деревьев, устраиваемся на ней с креслом с уже еле сопротивляющимся новой порции отдыха Эйденом по правую руку от меня и другими вещами между мной и Кензи. Ему всё сложнее держать свои глаза открытыми, и когда в конце концов чистый и ароматный воздух заканчивает погружать его в сон, она спрашивает меня о насущном, смотря прямо перед собой и подставляя своё лицо лучам солнца, пробивающимся сквозь лиственные кроны.

– Так зачем всё это? Кресло, поездка и этот парк? – указательный палец правой руки снова и снова обводит ободок крышки термоса, наполненной до краёв свежезаваренным зелёным чаем. Загипнотизированный этим нехитрым повторяющимся движением, я почти теряю нить беседы, настолько уносящим прочь все тревоги и горести оно оказывается.

– Тебе тут не нравится?

– Вовсе нет. Здесь чудесно и замечательно. Но я просто пытаюсь вас понять, а удаётся мне это крайне плохо.

– Я рад, что ты стала смотреть телевизор.

– Николас? – попытка сменить тему не увенчалась успехом, и, вытянув руку вдоль спинки скамейки, я перестаю держать всё в себе.

– Просто не хотелось оставаться дома.

– А причина?..

– Ты... – безрассудно и смело констатирую я, поворотом головы налево концентрируя всё своё внимание на Кензи. Она совершает в точности аналогичное действие и теперь, уверен, видит лишь моё лицо, а не окружающую растительность, деревья и кустарники.

– В каком смысле я?

– Невелика беда, но меня отстранили. И прежде чем ты спросишь, нет, я ни в чём тебя не обвиняю. Мне почему-то кажется, что я бы сделал всё это снова.

– Но мне жаль, – вот из-за этих совсем не новых для меня слов, порядочно успокоившись, я и вообще не хотел поднимать эту тему, заводить неминуемый разговор и уж тем более пускаться в объяснения. Не люблю извинения. От них становится неловко. Зачастую сожалеет совсем не тот, кто совершил ошибку, а тот, кто мудр и любой ценой хочет сохранить межличностные отношения, в чём бы они не заключались, и в итоге снова и снова идёт на уступки, в то время как истинно виноватый вечно выходит сухим из воды. Сейчас мы оба уже достаточно вымокли, и это ещё не конец, о чём мне тоже придётся сказать, но всё-таки от её самобичевания я порядочно устал.

– А вот этого не надо. И вообще давай ты перестанешь извиняться по поводу и без, и, быть может, тогда тебе будет проще отказаться от этой фамильярности, – ну в самом деле, сколько ещё можно мне выкать? Так мы никогда не сможем подружиться, а мне бы этого хотелось?

– Хотите, чтобы и я перешла на «ты»?

– Это было бы здорово.

– Ну, я попробую.

– Значит, договорились. Но есть ещё кое-что, что я должен сказать, а ты узнать.

– И что же это?

– К моему шефу приходили из службы опеки после сигнала из больницы, и мне пришлось рассказать всё, как есть. Как по-настоящему обстояло дело, и как твои опекуны тебя вышвырнули. У меня просто не осталось иного выбора, – едва я договариваю это, Кензи тут же покрывается крупными мурашками страха, которые я вижу даже на расстоянии в четверть метра. Её паника, передающаяся по воздуху, словно вирус, заставляет меня во вряд ли осознанном жесте протянуть к ней руку, чтобы попытаться успокоить и утешить. – Но всё будет в порядке, я обещаю.

– Нет, не будет. Меня вернут обратно. Даже если не им, так в приют, а я не хочу. Это закончится разлукой с Эйденом.

– Да, ничего из этого прямо сейчас я, увы, не могу исключить, но мой шеф пообещал мне сделать всё, что в его силах, чтобы до этого не дошло. У него есть связи, и, послушай, я в любом случае не допущу, чтобы твои права снова кто-нибудь ущемил. Неважно, кто, я не позволю так просто увезти вас двоих из моего дома. Эй, всё будет хорошо, – её правая нога подрагивает всё меньше и меньше, но лишь когда она совсем перестаёт отбивать дробь под нашими ногами, только тогда я понимаю, отчего глаза Кензи стали внезапно широко расширенными и почти напуганными, а она сама словно превратилась в деревянное продолжение лавочки, застыв, будто скульптура или изваяние. Всё дело в моей ладони, незримо для меня чуть сжавшей её обнажённое колено в миг высокого эмоционального напряжения. Ощущая странное оцепенение, я еле успеваю отдёрнуть руку прочь до того, как оно сковывает моё тело целиком и делает такое визуально простое действие невозможным для претворения его в жизнь. – Я не хотел. Прости.

– Да ничего. Всё... всё нормально, – кажется, вполне спокойно откликается Кензи, но жест, которым её руки накрывают коленки, в моём понимании является оберегающим, оборонительным и определённо связанным с моими импульсивными действиями и никак не подтверждает её слова. Правда в том, что ничего совершенно не в порядке, но, чтобы стало, и она расслабилась, скинув с себя приобретённую зажатость, я заверяю её в том, что не вызовет никаких сложностей в исполнении:

– Я... Я обещаю, что больше никогда.

– Больше никогда что?

– Я не вторгнусь в твоё личное пространство снова. Тебе не нужно этого бояться. Это вышло непреднамеренно. Случайно… Понимаешь?

– Да. Да, вроде бы да, – сказанное по-прежнему звучит не слишком убедительно и твёрдо. Я передвигаюсь чуть правее, чтобы она почувствовала себя лучше и более-менее комфортно, но моя правая рука, нырнув в карман, всё равно перекладывает металлическую связку в левую руку, и уже та в строго обдуманном и взвешенном движении, а не ввиду сиюминутной прихоти протягивает их Кензи.

– Вот, возьми.

– Что это? – её глаза с подозрением взирают на предмет в моей ладони, будто он может укусить, ранить или вдруг взорваться. Мне хочется ничего не пояснять, и чтобы она просто всё поняла сама, но так это не работает и не подействует. Только не в нашем случае. Не в атмосфере несколько сохраняющегося взаимного недоверия.

– А на что это, по-твоему, похоже? Это ключи. От моего дома.

– Я не знаю, что должна говорить.

– Совершенно ничего, – качаю головой я, ведь, и правда, ничего от неё не жду и не хочу каких-то особых слов или реакций, которые она считает нужным выдать. – Просто возьми их, и точка.

– Но что мне с ними делать?

– Разумеется, использовать по назначению. Я хочу, чтобы, когда мы приедем обратно, ты самостоятельно отперла дверь.

– Это означает, что я…?

– Да, теперь они твои. И улица тоже. Не только задний двор. Отныне и навсегда можешь гулять везде, где только пожелаешь.

– И никаких ограничений?

– Ни единого, – это странно и до безумия нелепо, но, когда её тонкие пальцы смыкаются вокруг прохладной связки, я ощущаю себя так, словно освободил заточённого в темнице человека.

Словно Кензи была заперта на все замки и долгое время не видела белого света и голубого неба, а я героически вызволил её из плена и даровал ту свободу, которой она была жестоко и насильно лишена.

Глава одиннадцатая

– Ты выглядишь скверно. Так, как будто только что выбрался из постели, но всё равно не выспался. Вижу, что мне стоило позвонить.

– И тебе привет, Гейб. Может, сегодня и стоило, но мы друзья, так что, раз уж ты уже здесь, просто проходи, – говорю я действительно заспанным голосом после того, как, открыв входную дверь, обнаруживаю по ту её сторону вполне бодрого и энергичного Гэбриела. В двенадцать часов дня это и неудивительно, но, в отличие от него, я, и правда, не чувствую себя отдохнувшим, позади осталась почти бессонная ночь, и на мне даже до сих пор одеты слегка помятые штаны и майка, в которых я обычно сплю. Кензи тоже вряд ли сомкнула глаза, но она, по крайней мере, нашла в себе импульс умыться, причесаться и надеть выглаженный и опрятный халат. Ей точно не придётся испытывать стыд из-за своего внешнего вида, который уже обуревал меня, хотя для этого вроде бы и нет причин, учитывая, что здесь всего лишь Гэбриел, а не едва знакомый человек.

– Ты уверен? Если я не вовремя, это не проблема. Просто скажи, как твои дела, и тогда я поеду обратно домой.

– Слушай, у меня реально нет сил вести этот разговор в дверях и дальше. Заходи уже.

– Ну ладно.

Мы проходим на кухню, где как раз щёлкает чайник, но в эту самую минуту меня спасёт лишь кофе, что, вероятно, не укрылось от Кензи. На столешнице в ожидании моего возвращения уже дымится высокий бокал с пробуждающим содержимым тёмно-коричневого цвета, а она сама, находясь у кофеварки, ждёт приготовления новой порции уже для себя. Она совсем не поклонница кофе, и я почему-то уверен, что оно вряд ли разрешено к употреблению кормящей матери, но сегодня этот напиток одинаково нужен нам обоим. В любом случае я не собираюсь возражать и указывать ей, что пить и есть, а чего избегать. В конце концов, ей виднее, а даже если и нет, вряд ли одно единственное исключение из правил способно серьёзно навредить.

– Спасибо, Кензи, – занимая место за столом, благодарю её я, в то время как она поворачивается ко мне лицом с уже своей чашкой в правой руке и, увидев фактически нового для себя человека, замирает, не приблизившись к нам. Невзирая на своё утомлённое состояние, я удивительно быстро подстраиваюсь под изменившуюся ситуацию. – Познакомься, это Гэбриел Холл. Мой коллега и лучший друг. Но, если ты помнишь, вы уже встречались, – это произошло при не самых приятных обстоятельствах, но, если ей и неприятно от их косвенного упоминания, она не подаёт и вида, что её комфорт подвержен угрозе и нарушен. Она выглядит всё так же уравновешенно и стабильно, как и минуту назад.

– Да, я помню, – кивает Кензи. – Здравствуйте. Рада познакомиться лично.

– И я рад. У меня тут яблоки и бананы, – не спеша, но и не медля, Гэбриел без раздумий и без вечно отличающих в свою очередь меня колебаний подходит к ней, протягивая ей принесённый с собой пакет с ярко-зелёными и жёлтыми фруктами. Так же не взвешивая свои действия сильно долго, Кензи принимает этот бескорыстный дар почти мгновенно.

От этого мне становится почти тошно, ведь, хотя последние два дня мы и провели бок о бок, вместе завтракая, обедая и ужиная, а вечерами даже смотря телевизор и показываемые по нему фильмы, и теперь у неё есть мои вторые ключи, она никогда не принимает мои деяния и решения относительно неё, как должное, просто потому, что я хочу что-то сделать и вовсе не нуждаюсь в какой бы то ни было плате за это. Всегда следуют неизбежные и уточняющие вопросы, против которых протестует всё внутри меня, но стоило Гэбриелу совершить аналогичный моим поступкам жест, как в ответ ничего. Ничего в том смысле, что он не удостаивается споров и протестов, а заслуживает лишь согласие в виде тишины и безусловное принятие. И отсюда неизбежно возникает один единственный вопрос, а что же со мной не так. Что я делаю неправильно?

– Спасибо, мистер Холл.

– О, лучше просто Гэбриел. И давай сразу на «ты».

– Хорошо. Хотите, то есть хочешь кофе?

– Если тебя не затруднит.

– Ни в коей мере, – они ведут себя так, будто меня здесь и вовсе нет. Причиняя мне некий дискомфорт, этот факт вызывает раздражение и необходимость вдохнуть свежий воздух, который прочистит мои затуманенные бессонницей мозги. Я выбираюсь на частично утопающий в тени здания свой задний двор и сажусь прямо на неизбежно пыльное крыльцо, игнорируя домашнюю одежду на себе и то, что к ней могут прицепиться уличные микробы и бактерии.

Нет хуже ощущения, чем когда ты начинаешь чувствовать себя чужим и посторонним в собственном же доме. Всё остальное перед этим просто меркнет и становится ничего не значащей ерундой. На волне мыслей об этом смотря исключительно на зелёный газон перед собой и на капли воды, падающие на его поверхность в процессе включённого полива, я едва замечаю, как ко мне присоединяется Гэбриел.

– Думаю, твой кофе уже остыл, – замечает он, и сразу после его слов я понимаю, что это не иначе как правда, и выливаю холодный остаток в клумбу слева от меня.

– Что там на работе?

– Да всё нормально.

– А что Свенсон?

– Он не звонил?

– Нет, – где-то внутри мне периодически хочется лезть на стену от того, как всё складывается, а потом приходится бороться с желанием набрать шефа самому и уже наконец узнать свой приговор. Но от мысли, что звонок, вызванный собственной несдержанностью, и станет моим финальным аккордом, меня значительно потряхивает, и только благодаря этому я перестаю тянуть руки к телефону. Хотя бы на какое-то время.

– Ну, он... В общем, он назначил мне в напарники Дженсена. Он, конечно, сообразителен и не дурак, но с тобой никто не сравнится. Слушай, Ник, мы с Эвелин за тебя волнуемся.

– Из-за того, что мне подобрали замену? Глупости не говори. К тому же этого следовало ожидать. Я в порядке.

– А по тебе не скажешь. Да и по Кензи тоже. И вообще я здесь не только из-за работы, а сейчас дело и подавно не в ней. Время первый час дня, а вы оба как будто трудились в ночную смену, да ещё и после дневного бодрствования.

– Эйден почти всю ночь не спал. Полноценно заснул лишь часа три назад.

– И ты ей помогал?

– Нет, я просто пытался спать. Но куда уж там. Слышал бы ты этот нескончаемый рёв и дикие крики. Ощущение было такое, что его режут, – даже зная, что мне не помешало бы относиться ко всему с большим пониманием и теплотой, отвечаю я с холодом в голосе. Пожалуй, можно смело заявить, что я злюсь и негодую, и при этом ни на йоту не ошибиться.

В некотором роде я ожидал, что однажды у ребёнка начнутся колики, или полезут зубы, или его обеспокоит что-нибудь ещё, в результате чего он перестанет должным образом спать ночами, но одно дело предполагать и совсем другое обладать достаточным иммунитетом перед лицом последствий. Так вот, я нисколько не готов к многочасовым слезам и истерикам за стеной. У меня также не наблюдается особого желания выручать тревожащуюся мать, нянчиться с её младенцем, чтобы она могла хотя бы немного отдохнуть и подремать, и без устали качать его, чтобы он наконец утешился и погрузился в столь необходимый и долгожданный сон. Хотя бы потому, что я никогда не имел дел с детьми с этой точки зрения и совершенно не представляю, с какой стороны в таком случае к ним подступаться и что говорить и делать. Это не какая-нибудь элементарная и простенькая математическая задачка. Я даже не хочу начинать заниматься тем, неосторожность в чём может быть чревата нанесением весомого и серьёзного вреда слабому и маленькому малышу.

– А почему бы тебе в следующий раз не сменить её? Мне показалось, что вы сближаетесь.

– Даже если и так, я не отец этого ребёнка и не обязан нести за него ответственность.

– Но чисто по-дружески ты мог бы и не быть таким отстранённым и нелюдимым. Она наверняка понимала, что ты не спишь. Согласно твоим словам, никто не смог бы спать.

– Не насилуй мне мозги, Гейб. И так паршиво.

– А если без истерик, в чём, чёрт побери, твоя проблема?

– Да в том, что, что бы я ни делал, всё воспринимается в штыки и вечно упирается в деньги, потому что их у неё нет, но ты вот тоже не пришёл с пустыми руками, а я что-то не услышал ни единой попытки отказаться. Вот скажи мне честно, на моём месте тебя бы это разве не бесило?

– Да, на твоём месте меня бы тоже снедала ревность, – на полном серьёзе наверняка не без предварительного обдумывания заявляет Гэбриел. Клянусь, эти слова не только шире раскрывают мои частично сомкнутые глаза, но и почти на все сто процентов заставляют меня пробудиться. Что ещё за нелепицу он только что сказал?

– Ты хоть сам-то понял, какую чушь сморозил?

– Разве?

– Точно тебе говорю. С чего бы мне ревновать?

– Может, с того, что по идее она и мои затраты не должна была одобрить. Это же тебя явно задевает.

– Но всё не настолько ужасно, чтобы я из-за этого реально переживал. Единственное, чего мне больше всего хочется, это чтобы уже настало пятое число, и я смог вернуться на работу. Даже если только для того, чтобы побывать там в последний раз перед увольнением.

– До этого не дойдёт, – это попытка подбодрить ценна для меня, ведь в это непростое время больше никто, кроме разве что Гэбриела, поддержку мне не оказывает, и частично я виноват в этом сам. Ничего не сообщив родителям и стараясь не маячить с грустным лицом перед Кензи, когда и у неё не всё гладко и благополучно, я вряд ли могу рассчитывать на иное стечение обстоятельств.

Да и хочу ли я его в действительности? Чтобы кто-то снова и снова ходил вокруг меня с траурным лицом, наполненным сочувствием, и говорил слова, которые считает себя обязанным произносить? Но я и без этого могу прожить. По роду деятельности мне не пристало расклеиваться и разводить реальные сопли.

– Ну посмотрим. Не хочу ничего загадывать.

– А что насчёт завтра? Уже решил, где будешь смотреть фейерверки?

– Здесь нечего и думать. Ты же знаешь, что для меня День независимости всегда проходит с родителями.

– Я-то в курсе, но как быть с Кензи?

– Никак иначе, кроме как взять их с собой.

– Это вынужденно или..?

– Или. Это праздник, и в такие дни никто не заслуживает быть один.

– А ты уже ей сообщил?

– Пока нет, но обязательно сообщу.

– Мне кажется, что ты ничего не продумал. Она может и отказаться. Потому что как ты вообще собираешься её представить?

– Другом. Как ты верно заметил, мы уже не такие уж и чужие, какими были в самом начале.

******

Мысленно я не сосредотачивался на этом, но слова Гэбриела, должно быть, проникли в меня глубже, чем мне казалось. Когда в районе полуночи из-за стены доносится плачущий звук, я срываюсь с собственной кровати быстрее, чем мог предположить, будто для успокоения совести только его и ждал, и спустя какую-то долю секунды моя рука уже поверхностно, но слышно стучит в соседнюю дверь. Тем не менее, та распахивается как-то нерешительно и боязливо, неприятно и нервно скрипя, будто это всё чувствует Кензи, не уверенная, что не совершает ошибку, открывая мне. Сомневающаяся, что я в здравом рассудке, а не, предположим, в бешеной ярости из-за, возможно, очередной грядущей ночи без сна. Но я не угроза и не чудовище. При необходимости я просто хочу подежурить у кроватки ребёнка и присмотреть за ним. Только и всего.

– Я войду?

– Ты извини, что он плачет. Мне так неудобно, – Кензи, кажется, вот-вот всхлипнет, настолько душераздирающее зрелище она из себя представляет, но это представляется мне больше основанным на прошлой ночи, чем на том, что она обречена на повторение. Эйден лежит в центре кровати и, хотя и не спит, не выглядит, как младенец, снова собирающийся реветь на протяжении долгих часов.

Не то чтобы я в принципе смогу увидеть разницу и предугадать то время, когда наступят изменения в худшую сторону, но тишина порядочно обнадёживает. Склоняясь к нему, я провожу рукой по чуть вздымающемуся животику, не боясь внезапного крика, и всего спустя секунду мой указательный левый палец сжимает неожиданно сильный правый кулачок.

– Ух ты, да ты у нас силач. Кто бы мог подумать?

– Николас.

– Прекращай это, ладно? Ты не виновата. Уверен, ты делаешь всё, что в твоих силах, но, если ты хочешь отдохнуть, я побуду с ним. Правда, у меня нет опыта, но я постараюсь уложить его.

– Я не могу просить об этом, – отрицательно отзывается она, и я полагаю, что у меня прорывает плотину. Не знаю, как ещё назвать ситуацию, при которой слова неконтролируемо обрушиваются на собеседника и одним махом выражают все копившиеся не один день мысли.

– Что со мной не так?

– В каком смысле?

– В прямом. Ты снова и снова анализируешь мои поступки и будто ищешь в них скрытый подвох, но почему нельзя их просто принимать?

– Потому что в глобальных масштабах никто и ничего не делает просто так, за банальное «спасибо». Всем что-то нужно в ответ, даже если они и отнекиваются и всячески это отрицают.

– Не всем. Быть может, некоторым и да, но я не вхожу в их число, – качаю головой я, ненавидя то, что она так думает, но, с другой стороны, с чего бы ей считать иначе?

Таков её мир, и, скорее всего, последними людьми, которым была нужна лишь она сама, были её родители, а с тех самых пор вряд ли кого действительно волновало её благополучие. Но меня оно, признаюсь, заботит, и я не хочу ничего взамен.

– Так при необходимости ты серьёзно готов помогать мне с Эйденом?

– Думаю, да. И не только. Ещё хочу сказать, что, пусть я и не знаю, было ли у тебя хотя бы раз отдалённо напоминающее семейное празднование Дня независимости, завтра оно у тебя будет. С моими родителями. Мы поужинаем, а потом поедем смотреть на фейерверки, или, быть может, кто-то запустит их прямо в районе, – договариваю я, испытывая веру в благосклонность и в согласие, потому что на месте Кензи я был бы несказанно счастлив почувствовать себя частью сплочённой семьи, даже если только на один вечер, но она садится на другую сторону кровати так тяжело, будто ей всё это не по нраву, но она боится меня обидеть и, как может, всячески оттягивает этот момент.

Присаживаясь около Эйдена, я вижу лишь напряжённую спину его матери и, борясь с чем-то, что напоминает желание успокаивающе прикоснуться, начинаю думать, что оступился. Развернувшись к нам боком, но смотря исключительно на своего сына, она набирает побольше воздуха в лёгкие прежде, чем открыться:

– Я ведь могу отказаться и не ехать?

– Конечно, можешь, но... – но мне бы хотелось, чтобы ты поехала? Чтобы не была одна, даже если отныне у тебя всегда будет Эйден? – Но так не должно быть, и мне...

– По объективным причинам я не люблю праздники, – не дав мне закончить, почти неслышно шепчет она, обвивая ладонью левую ножку Эйдена, в ответ на это тут же переводящего свой взгляд с меня на свою более необходимую ему мамочку, но я не в обиде. Ни на то, что она не дослушала то, что я собирался сказать, ни на то, что приоритеты любого малыша вполне понятны и естественны. Я просто молчу и жду, чем всё это закончится. – Но это не мешает мне время от времени представлять, как я создаю свою семью, и как у нас проходит тот или иной особо значимый день. Очевидно, что это всё не более, чем мечты, и что у меня её по-прежнему нет и не предвидится, но вряд ли время, проведённое в кругу твоих близких, будет хуже коротания время в одиночестве. Поэтому я согласна, но я испеку печенье, – её голос тверд, а глаза уже смотрят в мои, и, кажется, я восхищён. Снова восхищён этим проявлением незыблемой воли и внутренней силы. – И ещё один вопрос.

– Всё, что угодно.

– Согласно приукрашенной версии кем я буду для тебя на этот раз?

– Мне бы хотелось, чтобы ты была другом, – вполне искренне и откровенно отвечаю я, умалчивая лишь о том, что это не эпизодическая роль в одноразовой постановке и не глупый временный ярлык, а то, кем я не против, чтобы Кензи истинно стала.

Так всё значительно упростится, и мне станет ещё легче делить с ней пространство собственного дома. И, может быть, тогда она начнёт меньше избегать моего взгляда, как делает это сейчас.

Глава двенадцатая

– Ну не плачь, не надо. Всё же хорошо. Мамочка рядом, и никто тебя здесь не обидит.

Я снова начинаю ходить туда-сюда по собственной кухне, лишь бы успокоить Эйдена, находящегося в моих руках и в своём голубом боди с принтом в виде корабликов уже готового к выходу к свет. Обычная голубая соска, чуть заглушающая всхлипы, грозящие перерасти в душераздирающие крики, в очередной раз выпадает из маленького ротика, удерживаемая лишь прикреплённой к одежде цепочкой, и я уже даже не пытаюсь вернуть пустышку обратно. Всё это бесполезно и является не более чем пустой тратой времени, но мои руки продолжают качать ребёнка, и так до тех пор, пока мне не протягивают бутылочку с подогретым молоком. Тем временем в духовке пекутся печенья, и, поглощённая тем, чтобы всё сложилось идеально, и они не подгорели, Кензи не отходит от неё ни на шаг, то и дело заглядывая внутрь, и частично по этой причине и доверяет мне впервые покормить своего сына.

Из-за повысившейся в помещении температуры его волосики слегка увлажнились, но он затихает и расслабляется словно по мановению волшебной палочки, едва его аккуратные и будто кукольные губки смыкаются вокруг источника пропитания, и содержимое прозрачной тары начинает постепенно уменьшаться. Я смотрю на Эйдена, а его глубокие бирюзовые глаза не отрываются от моего лица, и хотя я не уверен, что его зрение уже достаточно развилось для того, чтобы различать отдельные черты и отличительные признаки того или иного человека и особенно не мамы, мне это нравится. Нравится быть в центре внимания и нравится, что малышу однозначно комфортно в моих объятиях, и что он вполне может провести некоторое время со мной, не требуя присутствия занятой сейчас мамы и не моля своим криком поскорее его забрать.

– Ты не сядешь?

– Я не уроню, обещаю, – отвечаю я, неминуемо отвлекаясь от созерцания Эйдена и переводя взгляд на Кензи, в силу более низкого роста взирающей на меня немного снизу вверх. Она не откровенно слабая, но иногда кажется мне именно такой. Беззащитной, нуждающейся в опеке и присмотре, слишком худощавой и невесомой. Если налетит ураган, то, наверное, он её просто унесёт.

– Я знаю, но мне нужно, чтобы ты сел, не по этой причине. Ты должен попробовать моё печенье и честно сказать то, что о них думаешь. Если им место в мусорном ведре, и они отвратительны, я хочу это услышать, прежде чем взять их с собой. Кстати, у тебя есть хоть какой-нибудь контейнер для продуктов?

– Я попробую их, и стоя. Где-то определённо должен быть. Посмотри в верхних ящиках, – указываю я на подвесные кухонные шкафы справа от плиты, одновременно не сдерживаясь и не дожидаясь, пока печенье полноценно остынет и перекочует на блюдце для снятия пробы. Я достаю одно из готовых кондитерских изделий прямо из стоящей на столе силиконовой формочки.

Даже если оно ужасно невкусное, я давно не ел домашнюю выпечку и вряд ли подумаю о нём столь плохо, но оно и вовсе буквально тает во рту, как мороженое на солнце. Когда Кензи, найдя довольно-таки вместительную квадратную форму, наконец закрывает дверцу шкафа и поворачивается лицом ко мне, я не уверен, какое по счёту печенье в виде звёздочек, так напоминающих о сегодняшнем празднике, заканчиваю жевать. Возможно, третье, а быть может, уже и четвёртое, но точно не второе, и это заставляет меня осознать пользу того, что их больше десяти.

– Прошу, скажи, что всё получилось, и что оно хотя бы съедобное, – нервно шепчет она, в безмолвной мольбе чуть ли не скрещивая пальцы. Несмотря на то, что её волнение кажется мне милым и трогательным, я быстро избавляю её от всяких тревог:

– Безусловно. Оно нереальное. Попробуй сама, чтобы убедиться. Только осторожнее, оно ещё слегка горячее. Не обожгись, – это звучит как искренняя забота, идущая из самых глубин души и вызванная никак не принуждением, а лишь желанием помогать и быть добрым, чутким и внимательным. Я осознаю, что именно её и проявляю, но если со мной всё понятно, то Кензи, должно быть, услышав в моём голосе то же самое, что различил в нём и я, просто начинает складировать печенье в контейнер, не притрагиваясь ни к одному из них с эгоистичной целью попробовать и поесть. Когда она уйдёт к себе, чтобы окончательно собраться, или просто отвернётся достаточно надолго, надо будет приберечь для неё несколько штучек и оставить их дома.

– Я тебе верю, да и вообще что-то не хочется. Кстати, который сейчас час? Наверное, мы уже опаздываем. Кажется, ты говорил, что тебя ждут к шести. В принципе мне осталось лишь переодеться, сложить печенье и перепроверить, всё ли необходимое для Эйдена я взяла, и я буду готова, – почти одной фразой выражает все свои мысли Кензи, наверняка и не замечая, что конкретно говорит, и какая небанальная фраза среди всего прочего оказалась упомянутой в монологе. Но лично я пребываю от неё в некоем ступоре, краем сознания отмечая то, что моя левая рука снова берёт временно отставленную в сторону бутылочку и принимается докармливать Эйдена, а в остальном погружаясь в странное смятение. Я не ослышался? Его мама, и правда, так сказала? Призналась, что верит мне? Сделала это вслух? Но о чём конкретно речь? Только о моей оценке её кулинарных способностей по части выпечки? Или обо всём подряд, что только придёт в голову, чего бы это ни касалось? А чего хочу я? Как мне надо, чтобы всё обстояло? – Николас?

– Да?

– Я говорю, что у тебя звонит сотовый телефон.

– О, прости. Я что-то задумался.

– Я заметила.

– Ты не могла бы достать его и включить громкую связь?

– Я не уверена.

– Пожалуйста? Он в правом переднем кармане.

– Ну хорошо, – напряжённо соглашается Кензи с явной нерешительностью в голосе, а следом и в движениях, настолько они тревожны и медлительны. Она подходит всё ближе и лишь спустя, кажется, дикую и долгую вечность извлекает мой сотовый на божий свет, перед принятием вызова от моих родителей чуть ли не швыряя его на поверхность стола так, будто это змея или ещё какое-нибудь малоприятное живое существо.

Но я всё равно признателен, потому что, только оставшись наедине с Эйденом, в то время как Кензи уходит заканчивать сборы, вспоминаю свою клятву, согласно которой должен держаться на расстоянии. Формально я её не нарушил, но, забывшись и даже не подумав о двойственности возникшего положения и о том, что многие вещи работают в обоих направлениях, вынудил Кензи сделать это за меня, а она не подала и виду, что что-то сильно не так, и ничего не сказала. Кажется, я до сих пор во многом её недооцениваю, и нельзя исключать того, что она ещё удивит меня, и не раз.

– Николас, ты слышишь?

– Да, мам, слышу.

– Ты скоро?

– Да, я почти в дверях, но на самом деле я буду не один. Это ничего? – поначалу я не собирался предупреждать родителей по телефону о своей компании, но сейчас слова произносятся сами по себе. В глубине души я, вероятно, не считаю всё происходящее такой уж идеальной из всех возможных идей и не думаю, что оказаться на их пороге с незнакомыми им девушкой и ребёнком без предварительного извещения будет так уж положительно воспринято. Пожалуй, такие вещи лучше знать заранее, чем, не совладав с эмоциями уже лицом к лицу, открыть рты и начать сыпать бесконечными вопросами. Конечно, они так и так не исключены, но всё-таки.

– Это девушка?

– Не надо настораживаться, мам, – прошу её я, слыша, как она уже вся внутренне задёргалась и морально себя накрутила, ведь для этого нет ни единой объективной и адекватной причины. – Это совсем не то, что ты подумала. Мы с ней просто друзья, а ещё у неё есть ребёнок. Просто приготовь ещё одну тарелку, и всё. Мы скоро будем.

– Мог бы и не спрашивать. Ты же знаешь, что мы всегда рады твоим друзьям. В любое время. Только не гони. Лучше опоздай, хорошо?

Ну, это просто. Я и так никогда не гонял и уж точно не собираюсь начинать. В особенности с младенцем на заднем сидении.

– Слушаюсь и повинуюсь.

******

– С моим лицом что-то не так? Я точно не испачкалась?

Будто скопления машин и вызванной ими пробки мне было недостаточно, так мы ещё и останавливаемся на красный сигнал светофора. Вновь поворачивая голову, чтобы взглянуть на сидящую на переднем пассажирском сидении Кензи, в этот раз я оказываюсь пойман с поличным. По правде говоря, она спрашивала у меня ровно то же самое ещё до того, как мы покинули дом и, заперев его, загрузились в машину с вещами и Эйденом. Она вышла из своей комнаты в лёгком летнем платье светло-жёлтого оттенка с цветочным орнаментом, небольшим круглым вырезом и короткими рукавами, чисто символически прикрывающими плечи, и подумала, что у неё где-то остались белые следы муки, и вот теперь история определённо повторяется.

– Да нет, ничего такого. Всё прекрасно.

– Тогда, может быть, ты хочешь о чём-то поговорить, пока мы не приехали? Я должна что-то знать? – явно заметив чрезмерно частые проявления моего небывало повышенного интереса, спрашивает она, перебирая ткань на подоле у правой ноги выше колена и, сама того не подозревая, провоцируя воспоминания внутри меня.

О том, как я касался его, какое-то время чувствуя под своей ладонью исключительно обнажённую гладкую кожу, и я бы солгал, если бы сказал, что легко отмахнулся от того эпизода в парке и не думал о нём вплоть до нынешнего момента. Я думал, и не раз. До такой степени, что он почти лишил меня всяческого покоя. Мне и сейчас не по себе. А теперь ещё и это платье... Нет, оно ни в коем случае не вызывающее и не чрезмерно открытое, а я, поверьте, знаю, какими откровенными и провоцирующими могут быть наряды, ведь в своё время, даже невзирая на моё явное неприятие, Алекс предпочитала именно далёкие от невинных и сильно оголяющие вещи. Но, впервые представшее передо мной, оно говорит мне о том, на чём я предпочитал не акцентировать своё внимание? Мысленно толкает меня в том направлении, о котором я и вовсе запретил себе даже размышлять? Доводит до сведения моего сознания тот неоспоримый факт, что Кензи... ну, очевидно, женщина?

Поздравляю, Ник, дружище, ты наконец прозрел, но теперь забудь, остынь и не сходи с ума. Да, она, конечно, ею и является, но мне никак нельзя в это углубляться. Какая из неё, ради всего святого, женщина? В первую очередь она мать, а вообще практически ребёнок, и почти десять лет разницы в возрасте тоже не пустой звук. Когда я уже доподлинно знал, в чём состоит моё призвание по жизни, и постигал его соответствующие азы в академии и на стажировках, а также был полностью сформирован умственно и физически, Кензи, разумеется, не ходила пешком под стол, но и, будучи малолетней школьницей, сложившейся во всех смыслах личностью тоже не была.

В самом деле, Николас, ты же не дурак, даже если разговор с самим собой и создаёт такое впечатление, а значит, и не надо начинать глупить. Благодаря этому лишь окажется, что шеф был прав, раз я не в состоянии как-то совладать с собой и выкинуть из головы все неподобающие мысли. Но в его словах нет ни грамма истины, и в действительности я вовсе не очарован первой попавшейся на глаза девицей. Это просто инстинкт, только и всего. В том смысле, что мы находимся в тесном замкнутом пространстве, а у меня ещё и, давайте посмотрим правде в глаза, слишком давно никого не было, но это всё не всерьёз и не по-настоящему. Я не настолько в отчаянии, которого и вовсе не существует, чтобы начинать смотреть по сторонам и уж тем более глазеть, вы только подумайте, на Кензи. На Кензи! Это всё полный бред, и только. Будь Алекс здесь, у меня всё равно, возможно, была бы своя семья, нормальная и полноценная, с ребёнком или даже несколькими детьми, и ничего из этого вообще бы меня не терзало. Но прошлое ушло, и тут есть лишь Кензи. А она же не Алекс, ведь так? Это исключительно двое разных людей, правильно? Или все женщины всё равно одинаковые, даже если выглядят совершенно иначе по сравнению друг с другом, и, как ни крути, всегда существует вероятность застрять в том же болоте, через которое ты уже пытался пройти, но потерпел неудачу? Я запутался или что?

– Нет, ты ничего не должна знать, кроме того, что мои родители хорошие люди, которые ни за что не поставят тебя в неловкое положение, – наконец сворачивая из зоны сохраняющегося затора на нужную пустынную развязку, в конечном итоге я говорю то, что призвано уменьшить буквально физически ощущаемую в воздухе нервозность и избавить Кензи от бессмысленных и ненужных переживаний.

Глава тринадцатая

Помните, что я думал о хороших родителях, неловком положении и неудобных вопросах? Так вот, можете смело зачёркивать два последних пункта. Люди, давшие мне жизнь и взрастившие меня, и по сей день готовы прийти на помощь абсолютно в любой момент, и когда мы с Кензи только вошли внутрь, а я представил их всех друг другу, мама даже не просто обрадовалась тому, что упомянутый мною ребёнок столь мал, но и, кажется, влюбилась в Эйдена, к её немалому огорчению уснувшего в кресле незадолго до того, как мы достигли пункта назначения, но вот уже дальше начинается то, что я бы назвал допросом. Родители сидят во главе стола с двух его сторон друг напротив друга, а мы с Кензи в свою очередь занимаем боковые места, и пока я во избежание возражений накладываю ей салат, под звон столовых приборов мама уже задаёт ей первый, на мой взгляд, не самый уместный и разумный вопрос:

– Так как вы двое познакомились?

– Мам, – протягивая Кензи корзинку с хлебом, одновременно одёргиваю родного человека я, надеясь, что содержащийся в этом слове намёк будет понят, однако сидящая справа от меня девушка вдруг качает головой:

– Всё в порядке, Николас. Я расскажу, – я и понятия не имею, что она собирается говорить. Мы это не обсуждали и не продумывали ответы на возможные вопросы. Но только Кензи продолжает, как моё тело автоматически расслабляется. – Мы с вашим сыном случайно столкнулись в его отделении, когда я приходила подавать заявление по поводу кражи у меня сумки.

– И Николас вам помог?

– В некотором роде да. Когда я чуть не врезалась в него, он направил меня, куда надо.

– А что же сумка? Грабителя нашли?

– К сожалению, нет, – судя по голосу, Кензи уже порядочно расстроилась из-за грустных событий, имевших место быть в её жизни. Я ловлю себя на мысли, что мне нестерпимо хочется взять её за руку, чтобы она знала, что не одна, но мы здесь словно под микроскопом. А ещё официально мы друзья. Я не делаю ничего из того, что во имя её комфорта в глубине души желаю.

– О, мне очень жаль. Если бы я знала, что вам так и не удалось её вернуть, вообще не стала бы спрашивать об этом. Я ни в коем случае не хотела заставлять вас лишний раз переживать.

– Я знаю. Всё нормально, миссис Аллен. И, кстати, вы очень вкусно готовите, – обожая проводить время на кухне и подолгу, в этом мама, и правда, хороша. После вечеров в доме родителей я частенько заканчиваю тем, что не отказываюсь от добавки, которую беру с собой и с удовольствием ужинаю ею и на следующий день.

– Спасибо большое, но на самом деле это ерунда.

– Не для меня. Вы не напишете мне рецепт этого салата?

– Да, конечно. Непременно.

– Я буду очень признательна.

– А вы всегда жили в Нью-Йорке? Или, быть может, откуда-то переехали?

– Нет, я ниоткуда не переезжала. Я здесь родилась и выросла. Этот город не всегда был добр по отношению ко мне, но я люблю его и не представляю, что смогу жить где-нибудь ещё.

– А где именно вы живёте?

– Ну к чему все эти вопросы, мам? – наконец не выдерживаю я, потому что, если честно, даже с меня уже хватит. Мне вроде как стыдно за своих родителей, пусть папа и сохраняет правила приличия. Я гарантировал страховку от таких вот моментов, а теперь выходит, что моим словам грош цена, и что я не могу ручаться за то, что говорю и обещаю. Невозможно не думать о Кензи, вынужденной в некотором роде обороняться и защищаться вместо того, чтобы просто хорошо проводить время.

– А что такое? Я просто поддерживаю разговор. Кроме меня, этого, очевидно, никто не хочет делать, а я стремлюсь узнать получше твою новую подругу. Прежде здесь бывал лишь Гэбриел, и будь он с нами и сегодня, я бы, конечно, не была столь заинтересованной, ведь уже и так всё о нем знаю. Но сейчас у нас совершенно иная ситуация. Естественно, мне хочется познакомиться. А ты что думаешь, Альберт? С тех пор, как мы сели за стол, ты не сказал ни слова.

– Ну, ты прекрасно справляешься и без меня, дорогая, – с некоторой иронией замечает папа, отпивая вина, и мне приходится замаскировать вызванный его словами смешок за кашлем. Даже забавно то, что отец впервые на моей памяти не спешит поддерживать маму и сохраняет нейтралитет. – Хотя мне и кажется, что ты уже достаточно смутила нашу гостью.

– Я вас как-то задеваю, милая?

– Да вовсе нет. Нисколько, – делая глоток воды из стакана, отнекивается Кензи, и тут одно из двух. Либо она не хочет никого обижать своей истинной точкой зрения, особенно учитывая то, что приглашена на всё готовое, либо действительно не принимает близко к сердцу любознательность моей мамы и с пониманием относится к проявленному к ней интересу. Отчего-то я склоняюсь именно ко второму варианту, но всё равно не считаю, что можно продолжать. Надо заканчивать. А то неровен час, и мама спросит об отце ребёнка или, не дай Бог, и о родителях Кензи, и тогда краха точно не избежать.

– Вот видите, всё в порядке. С каких это пор уделять внимание стало запрещено законом?

– Это не запрещено, мам, и раз уж ты об этом спросила, то Кензи временно живёт у меня, потому что её квартиру затопили соседи, и теперь она нуждается в ремонте, но на этом всё. Пожалуйста, хватит, ладно? Давай сменим тему или вообще поедим просто молча. Тебе положить ещё картошки, Кензи?

– Вообще-то я уже наелась и больше ничего не хочу, – в это верится с трудом, скорее уж у неё в конечном итоге пропал всякий аппетит, но я ничего не говорю. Тем временем Кензи встаёт из-за стола, и на какую-то долю секунду я даже теряюсь в догадках, куда она идёт, пока не слышу самый адекватный из всех озвученных сегодня вопросов. – А где у вас ванная комната?

– Для гостей на втором этаже. Я тебя провожу.

– В этом нет необходимости. Просто скажи, где именно.

– Я провожу.

– Ну хорошо, – мы поднимаемся наверх, и, предоставив Кензи личное пространство, я пользуюсь моментом и захожу в свою комнату.

Здесь чисто, и всё выглядит так же, как я помню, и даже запах остаётся прежним. Невероятно, но это то, что не меняется буквально годами, хотя во всех других помещениях дома нет-нет да и появляется что-нибудь новое. Только моя спальня словно застыла во времени и пространстве приличной давности, разве что с тех пор исчезли фотографии с магнитной доски и она сама, а в остальном ничего. Никакого движения и прогресса. С одной стороны, это и естественно, учитывая, что я тут не живу и не испытываю необходимость то и дело подгонять пространство под новые нужды и потребности, но с другой, почему я вообще до сих пор не дал родителям отмашку всё продать и переделать это помещение по своему вкусу и в соответствии с собственными желаниями? Да, периодически я здесь ночую, но это случается не так уж и часто, чтобы в случае чего я не смог найти место, где поставить раскладушку и куда упасть. Всё, решено. Так и надо сделать. Позволить им выручить деньги за всё, что только можно, а остальное раздать, чтобы эти квадратные метры наконец снова стали приносить пользу и обрели новую жизнь, а не продолжали пустовать неделями в ожидании моего очередного появления на пороге.

– О, вот ты где. А я тебя потеряла, – возникает в дверном проёме Кензи. Её слова наверняка лишь фигура речи, но я едва не говорю, что она ни за что меня не потеряет, прежде чем своевременно затыкаю себя. В конце концов, это всё носит лишь временный характер. Пока длится несуществующий ремонт в такой же несуществующей квартире. Но вот подлатаю их жизнь, и всё вернётся на круги своя.

– Ну, как видишь, я здесь и никуда не пропал.

– Это твоя комната, да?

– Да.

– Тут нет ничего лишнего, – констатирует Кензи, обводя взглядом обои с ночным Нью-Йорком, искусственно состаренный паркет на полу, натяжной потолок и скудную мебель, состоящую из кровати, комода и шкафа. В странной нерешительности девушка так и стоит на пороге, будто хочет что-то сказать, но пока ещё думает об этом. Надо сказать, думает она недолго. – На самом деле она какая-то... Обезличенная что ли.

– Ну, она уже давно фактически пустует. Мои крайне редкие ночёвки не в счёт.

– И всё равно обстановка будто стерильная, – я слышу крайнюю осторожность, с которой Кензи отмечает сей безусловный для меня факт, будто боится, как я восприму это заявление, но я воспринимаю всё нормально. Этой комнаты и этого дома вообще могло уже не существовать. Но в один прекрасный или не очень день мне хватило разума и сил просто содрать фотографии двух, казалось, навсегда влюблённых людей с магнитной доски и увезти снимки достаточно далеко отсюда, а не сжечь их прямо здесь и позволить огню перекинуться и на всё здание целиком.

– Полагаю, именно такая она и есть.

– А дом твоих родителей буквально поражает. Такой просторный, что даже страшно.

– Но почему?

– Мне кажется, что в нём вполне можно заблудиться. А ещё темные углы... Сейчас он, конечно, светлый, но ночью всё становится мрачным, и чем больше площадь, тем сильнее становится это ощущение. Невозможно держать свет везде включённым. И я бы не хотела жить словно в особняке, чтобы обходить массу комнат и искать где-то тихо сидящего родственника. Кто они у тебя?

– Мама возглавляет несколько благотворительных фондов, а папа врач. Хирург вообще-то.

– Значит, состоятельные.

– Это кажется тебя отвратительным?

– Да нет, просто теперь понятно, что финансово ты точно ни в чём не нуждаешься.

– Финансово я от них не завишу. При необходимости меня не оставят в беде, но я не сижу на их шее, если ты так считаешь.

– Нет, не считаю.

– Ну, если ты закончила, нам лучше спуститься вниз.

– Я что-то не то сказала? Наговорила лишнего?

– Да вовсе нет. Просто... – я и сам не знаю, что собирался сказать, но до того, как гипотетическая мысль оформляется в моей голове, зовущий голос матери приглашает меня спуститься вниз, и я прохожу мимо Кензи. – В общем, если хочешь, можешь побыть здесь ещё немного, а я ненадолго отлучусь. Но спускайся, ладно?

– Ладно.

Снова оказавшись на первом этаже, прежде всего я проверяю надёжно зафиксированного и всё ещё мирно спящего Эйдена и только потом иду на голоса родителей прямиком на кухню. Мама достаёт торт из холодильника, а папа ждёт, когда закипит электрический чайник, чтобы залить кипятком заварку. Все роли распределены, отчего я не совсем понимаю ту цель, с которой меня так экстренно, будто что-то стряслось, призвали обратно, но в то же время здесь, наверное, и правда, кое-что произошло. И название этому Кензи. Что ж, если они хотят разговора, то я готов. Чего откладывать?

– Я могу чем-то помочь?

– Вы ведь встретились впервые совсем не в полицейском участке? Нам ты можешь сказать всё, как есть, – вот видите, а я что говорил? Должно быть, это у меня наследственное, не ходить вокруг да около и зачастую при ведении беседы основываться ровно на том, что содержится в мыслях.

– Эмма.

– Не надо, Альберт. Я хочу знать, что на уме у нашего сына, а ты, будь добр, просто занимайся тем, чем ты там занят. Так что, Николас?

– Да, мы познакомились не в участке, довольна?

– И у неё нет никакой затопленной квартиры, якобы нуждающейся в ремонте?

– И никогда не было.

– То есть ты подобрал её фактически на улице?

– Всё было совсем не так. Но как ты вообще можешь рассуждать о моих действиях, в чём бы они не заключались, так, будто я совершаю ужасную ошибку? Ты же сама помогаешь людям. Каждый день.

– Именно исходя из этого, я и знаю, какой это порой неблагодарный труд. Мало того, что он требует великой самоотдачи и громадного самопожертвования, так ещё и далеко не всегда эти поступки удостаиваются банальной признательности. Я просто не хочу, чтобы ты снова пострадал. Ну зачем тебе это надо, Николас? Мы могли бы...

– Нет, – даже не дослушав, обрываю её я, ведь и без продолжения прекрасно понимаю, что она хотела предложить устроить Кензи во всех смыслах и тем самым избавить от этих забот меня. Быть может, кто-то другой и охотно пошёл бы на это, но я привязался и не хочу вновь возвращаться в пустой дом по вечерам. – Мне просто это надо, и всё.

– Но она так юна, а ещё ребёнок…

– Эмма, ну что ты к нему пристала? Наш сын уже давно взрослый и, я уверен, отлично знает, что делает.

– Спасибо, пап.

– Не за что.

– Допустим, это так. Но зачем? Неужели так трудно мне всё объяснить, чтобы я поняла? Вечно тебя тянет на неблагополучных девушек. Неужели жизнь тебя ничему не научила?

– А какие уроки, по твоему мнению, я должен был из неё извлечь?

– Ну вот взять хотя бы Алекс, – только мама упоминает её имя, как оно колющей резью отдаётся в моём сердце и заставляет меня стиснуть зубы. Мои руки охотно бы сжались в кулаки, если бы я не упирался ими в гранитную столешницу разделочного островка, но я стараюсь оставаться максимально расслабленным и не демонстрировать перемен в своём настроении.

– А что Алекс?

– Да ничего, кроме того, что к ней прилагался целый букет неразрешимых проблем, а ты будто этого не замечал. Считал её чуть ли не здоровой, когда она такой не была, да и не могла быть. Но она, по крайней мере, не зависела от тебя финансово и не видела в тебе лишь деньги. А что теперь? Повесил на себя меркантильную особу, у которой за душой нет ни гроша?

– Она не такая.

– Да тебе-то откуда знать? Вы едва знакомы.

– И всё-таки я знаю Кензи гораздо больше твоего, мама, а ещё умею делать выводы. Кроме того, я коп и способен подмечать даже самые мельчайшие детали, которые недоступны остальным. Кензи... ты бы видела, как она смотрит на своего малыша и как ведёт себя рядом с ним, да и просто по жизни. И знаешь, она ведь не виновата в том, где оказалась, и я... Я не дам её в обиду. Ни тебе, никому бы то ни было ещё. Если ты забыла, то я напомню, что это ты меня так воспитала и вообще-то должна мною гордиться.

– Я и горжусь, правда, горжусь, но...

– Но в чём тогда твоя проблема?

– Просто всё это я уже слышала. Когда ты привёл в наш дом Алекс.

– Ну что ты заладила? Сколько можно говорить об Алекс? Её больше нет. Всё, занавес.

– Но ты её любил. А теперь видишь в этой девочке замену? Но семью не создают, с кем попало!

– Может быть, и так, но лучше бы твоя распрекрасная Алекс забрала все мои деньги и высосала из меня все средства, чем решила утаить беременность и вместе с собой лишила жизни и моего ребёнка, – в едином эмоциональном порыве криком на крик отвечаю я. Лишь когда в помещении возникают будто вакуум и слишком гробовая и неестественная тишина, меня пронзает глубинное осознание того, что именно я сказал. А сказал я то, о чём поклялся себе молчать, и о чём не должна была узнать ни одна живая душа. Никогда.

Но теперь на этом можно смело поставить жирный и масштабный крест, да ещё какой, ведь это мои родители, у которых мог бы быть энергичный, но ответственный внук. Или же прелестная, но усидчивая внучка. Я мог стать отцом милого мальчишки или очаровательной девчушки и не чаял бы души в продолжении самого себя, но меня лишили этого, даже не спросив.

– Что ты такое говоришь, Николас?

– То, что является правдой.

– Постой. Куда это ты идёшь? Нам надо поговорить.

– Я не затрагивал эту тему годами и надеюсь не прикасаться к ней ещё столько же.

– Оставь его, Эмма. Не сейчас.

– Не удерживай меня, Альберт. Николас.

– Нет, мы уезжаем, – бросаю я, уже взбегая по лестнице и перепрыгивая через ступеньки, чтобы найти Кензи, но её нигде не оказывается. Когда же я возвращаюсь вниз и буквально врываюсь в столовую, где мы ещё совсем недавно все ужинали, меня встречает лишь пустующее автомобильное кресло.

И так я понимаю, что Кензи всё слышала. Или, по крайней мере, многое, и пока мы в сердцах орали друг на друга, забрала Эйдена и свою сумку с его вещами, а потом просто ушла. Бесшумно и незримо. Но она не могла сильно отдалиться от дома, и спустя считанные секунды за рулём я уже настигаю её, идущую по дороге, и, перекрыв дальнейший путь своим автомобилем и обогнув его, оказываюсь прямо перед Кензи. Счастливый, что она цела и невредима, и что за всё это время, что она шла не по тротуару, их никто не сбил.

– Давай, садись в машину, – я делаю шаг к ней, чтобы забрать ребёнка и вернуть его в кресло, но Кензи отступает назад. Без всяких преувеличений это ощущается тревожно. Волнительно. И болезненно. Так, как будто она собирается отказать мне. В принципе всё так и выходит. Хуже бывает лишь тогда, когда разбивают сердце. Уж я-то знаю об этом не понаслышке.

– Нет. Не подходи, не приближайся.

– Хорошо, не буду. Но только сядь, пожалуйста, в автомобиль. Это небезопасно, стоять вот так, посреди дороги. Я тебя прошу. Пожалуйста, уже слишком темно.

– Я туда не вернусь.

– Я и не прошу. Я и сам не собираюсь возвращаться. Мы просто поедем домой.

– Нет. Я много чего услышала, и внезапно мне стало всё ясно. Всё встало на свои места.

– О чём ты говоришь?

– Да о том, что я просто проект. Все эти слова о дружбе... Это просто чушь и маска. На деле же я замена. И мой ребёнок, по всей видимости, тоже не больше, чем единственно возможная на данный момент альтернатива. Но я это я, и что бы ты там ни думал и ни чувствовал по поводу прошлого и того, как можно реабилитироваться в настоящем, я не хочу иметь с этим ничего общего. Не хочу быть объектом благотворительности, – потревоженный громкими звуками, Эйден начинает ворочаться на руках у Кензи. Зная, что это лишь вопрос недолгого времени, когда он, скорее всего, раскапризничается и расплачется, а она сосредоточится на нём и забудет обо мне, я тороплюсь её переубедить и в условиях крайней спешки говорю то, что не должно являться правдой, и что я вообще приказывал себе выдернуть из головы, словно сорняк из земли:

– Да никакой ты не проект и не объект. В таком случае я бы просто оставил тебя дома, и дело с концом. Но мне... мне тяжело, если я не вижу тебя хотя бы час. И я… Я думаю о тебе. Не знаю, когда и с чего это началось, да мне и без разницы, но это то, как я себя ощущаю и ничего не могу с собой поделать.

Глава четырнадцатая

Я смотрю в глаза Кензи, и мне становится глубоко безразлично, что должно или не должно быть истиной, что можно или нельзя, и на нарушение своих обещаний тоже. Я просто чувствую словно избавление от большого груза. Любая недосказанность жутко гнетёт, и теперь мне значительно легче. Плевать на всё. В моих словах нет ни единой доли лжи. Я, и правда, испытываю кажущиеся мне глубокими, прочными и ни в коем случае не мимолётными привязанность и симпатию, и я истинно рад, что смог открыться. Что теперь Кензи всё знает, даже если вслед за моим коротким и с виду предельно ясным объяснением последуют лишь полное отрицание, несогласие и драма. Это банальность и клише, но мне всё равно, какой именно будет реакция. Пусть скажет что угодно, только не молчит. Давай же, девочка, ответь мне.

– В... в каком смысле? Я тебя не понимаю...

– Ты мне нравишься. Вот в каком смысле, Кензи, – теперь уже абсолютно уверенно говорю я, едва сдерживаясь от того, чтобы сократить дистанцию и как минимум попытаться настоять на своём. Может быть, это то, что необходимо для ослабления обороны, ведь все женщины рано или поздно начинают желать, чтобы в их жизни появился истинный мужчина и был бы сильным за них и для них и обладал даром убеждения. Но порой излишние резкость и напор наоборот могут навредить, и поэтому сейчас и не время для импульсивных и опрометчивых решений.

– Почему ты это говоришь? Это какая-то игра, шутка или проверка?

– Нет, клянусь, ничего такого. Это то, что я испытываю по отношению к тебе. И всё.

– Нет, не всё. Всегда возникает что-то ещё. Всегда.

– Что возникает? Объясни.

– Я... я не знаю, как сказать. Но ты ошибаешься. Я не могу тебе нравиться. Тебе только кажется. Я не должна была это слышать, и мне жаль, что я стала свидетельницей разговора, не предназначавшегося для моих ушей, но твоя мама права. Ты просто... Ты просто видишь во мне другого человека, и только. И потому всё остальное нереально.

– Я не буду лгать и говорить, что это не так, потому что поначалу я, и правда, видел в тебе Алекс, но теперь всё позади. Ты не она. Это осталось в прошлом. Ты это ты.

– Это не в прошлом. Разве ты не видишь? Я её совершенно не знаю и не знаю, какой она была, но, начиная с сегодняшнего дня, она снова здесь. Между тобой и твоими родителями, – а она, оказывается, умная и рассудительная, и даже слишком. Сейчас я бы предпочёл, чтобы она не была столь не по годам мудрой и оставалась запуганной девочкой, потому что Кензи во всём права. Алекс действительно вернулась, и пусть сегодня я сбежал, рано или поздно мне не удастся отвертеться от откровенного разговора с мамой. Он всё равно меня настигнет, хочу я этого или нет, но, стоит Кензи будет только попросить, я избавлюсь от всех призраков снова. Я сделаю это ради неё. Ради нас?

– Я с этим разберусь. Только не говори мне, что чувствовать или не чувствовать. Никто не может решать за меня. Я...

– Просто не надо, Николас. Пожалуйста, остановись. Я... я не могу, – стоя на расстоянии того же метра, я и не рискую сдвигаться с места, ведь услышал её с первого раза. Но, явно погружаясь в свои мысли и неотвратимо замыкаясь в себе, слишком скоро придя к некоему согласию с самой собой, Кензи выступает не столько против физического сближения, сколько эмоционального и морального. Против всего того, что я ещё могу сказать или даже вдруг сделать, но я не глух и не слеп. В её взгляде сожаление и извинения наравне с убеждённостью, что я хороший, добрый и благородный и потому не заслуживаю отказа, но, каковы бы ни были причины, нет значит нет. Это не самое ужасное, что случалось в моей жизни. Были трагедии и пострашнее, и ничего, я через них прошёл и всё преодолел. Значит, и это тоже переживу. Не велика беда и не катастрофа.

– Ты только не нервничай. Поверь, я всё понял, но всё равно спасибо, что выслушала, – глубоко в душе я, пожалуй, злюсь и ощущаю ярость, но надеюсь, этого не видно, потому что Кензи здесь не причём. Она не должна отвечать за мои поступки и моё признание, и лучше бы ей вообще всё забыть, но я не могу этого сказать. Я хочу, чтобы она всё помнила? Могла подумать об этом и, возможно, изменить своё мнение? Реально всё переосмыслила и дала шанс? Мне, себе, нам? Впрочем, лучше не обольщаться.

– А я... я ещё могу поехать с тобой? – нерешительно и с абсурдной для меня, но вряд ли для неё тревогой Кензи словно забирается мне под кожу, будто я могу прогнать её только потому, что ей не мил и не приятен, и отлучить их от дома, выставив на улицу. Но я так никогда с ними не поступлю и, обернувшись, обнаруживаю девушку уже в шаговой доступности от своего тела.

– Можно? – протягивая руку за сумкой, отвечаю я сразу действиями и, заручившись кивком согласия, стаскиваю поклажу с её плеча, а потом просто открываю заднюю дверцу машины, чтобы убрать вещи и уложить Эйдена в кресло. Я ожидаю, что и Кензи присоединится к сыну, но она делает не это.

Как и по дороге сюда, она садится вперёд, но, в отличие от первой поездки, на всём протяжении обратного пути, будучи всецело сосредоточенным на вечернем траффике, фонарях, знаках и светофорах, я ни разу не смотрю на неё. Потому что ничего даже не было, но всё уже будто кончилось, и это отвратительно. И то, что мы будто поменялись местами, и моё тело прожигает её взгляд, тоже не доставляет мне комфортных ощущений. Как бы там ни было, по приезду домой я отдам ей все подарки, потому как пылиться в гараже им негоже, а всегда иметь под рукой телефон ещё никому не вредило. Да и Эйден, я уверен, оценит свою карусель, как только та будет установлена. Я читал, что младенцев такие вещи здорово привлекают и успокаивают.

******

Фейерверки сегодня не для меня. И Кензи их тоже не видит. Купая Эйдена, готовя его ко сну и непосредственно укладывая малыша в кроватку, она наверняка и вовсе не думает о моём первоначальном плане на этот день. Пора бы и мне уже перестать и признать, что я всё испортил. Сначала с родителями, когда потерял всякое самообладание, а потом и с ней, когда отчего-то решил, что могу ей взаимно хотя бы слегка нравиться или обладать реальной возможностью вызвать эту эмоцию спустя какое-то время. Тоже мне, размечтался. Ты её почти ударил, а женщины такие вещи никогда не забывают. После такого они, как правило, пишут заявления о домашнем насилии, и, если бы ты, дружище, являлся её мужем, она бы наверняка так и поступила. Обратилась бы, куда следует, сняла все побои и пошла до конца.

Где-то вдалеке снова начинают греметь салюты, когда Кензи появляется на тускло освещённой кухне, чтобы налить себе воды, уже также готовая ко сну с чуть влажными волосами, оставляющими мокрые разводы на халате. Я молчу, мысленно призывая себя выбрать другой момент, даже если он будет совершенно обыденным и самым будничным, пока желание порадовать всё-таки не пересиливает все доводы рассудка и не останавливает Кензи в шаге от того, чтобы пройти мимо стола по направлению к выходу из кухни.

– У меня тут есть кое-что для тебя. Как подарки, это бесплатно и совершенно безвозмездно. Я обещал тебе праздник и хочу извиниться, что в какой-то момент всё пошло не так, как задумывалось, в том числе и по моей вине, но надеюсь, что эти вещи хотя бы самую малость её загладят. Серьёзно, тебе не надо за это платить. Никогда. В телефоне уже на всякий случай забит мой номер, а карусель я установлю завтра вечером. Спокойной ночи, Кензи.

Не самая позитивная нота, но я отправлюсь к себе, потому что завтра мне наконец-то снова на работу. Не в силах дождаться этого момента, я встаю непривычно рано, снедаемый некоторым утомлением и небезызвестной грустью, но и ведомый потоком оптимистичной энергии. Впервые за последние дни я собираюсь завтракать в пронзительном и ужасающе неприятном одиночестве, но натыкаюсь на взирающую на задний двор через прозрачную дверь Кензи. В столь ранний час она уже зачем-то здесь и по какой-то причине не спит. Я почти разворачиваюсь, чтобы тихо взять и уйти, не готовый сейчас общаться и ввиду такого случая вполне способный обойтись без утренней трапезы. Но моё движение не остаётся незамеченным, и внутренне я весь вздрагиваю, когда лицо Кензи оказывается доступным моему взгляду. Она бледна и даже слишком, и, наверное, я не ошибусь, если скажу, что она, скорее всего, почти не спала.

– Мы можем поговорить одну минутку?

– Нет, Кензи, лучше не стоит. К тому же у меня нет времени. Я тороплюсь и боюсь опоздать, – ну, это полная чушь, ведь всего минуту назад я никуда не спешил и о собственной пунктуальности также не волновался. Скорее всего, Кензи прекрасно это понимает, и я хочу согласиться, невероятно и безумно, и хочу дать ей больше, чем каких-то незаметных шестьдесят секунд, но не желаю всё усугублять. Делать ситуацию хуже, чем она есть. Усложнять то, что и так непросто.

– Но пожалуйста? – кажется, мой слух различает всхлип на грани плача, и я сдаюсь.

– Хорошо, но давай вечером? Всё равно мне, думаю, надо будет тебе кое-что сказать. Насчёт твоих опекунов и вообще по поводу твоего дела в целом.

– Тогда я... буду ждать тебя, – эти простые слова разбивают лёд и холод, которые я частично хочу ощущать. Ноги уже сами ведут меня к Кензи, и, ожидая, что в любой момент она дёрнется и отступит назад, моя рука не спешит касаться её, но, поскольку ничего из этого так и не происходит, спустя мгновение всё-таки дотрагивается до левого плеча:

– Иди поспи. Тебе надо отдохнуть. Пообещай, что попытаешься.

– Хорошо...

– Хорошо.

Вскоре я выезжаю на работу, и даже на голодный желудок ввиду исчезновения всякого аппетита это ощущается великолепно, здорово и просто освежающе. Мне этого истинно не хватало.

– Ну что, ты рад вернуться? – скорее уж рад вырваться из дома, где все идёт наперекосяк, но правды обнимающему и хлопающему меня по спине Гэбриелу я, разумеется, не говорю.

Полагаю, мне стыдно рассказывать о своих чувствах к девушке, на которую в обычной жизни я бы даже не взглянул, и которая по идее должна была оценить мой эмоциональный порыв, ведь до меня ей вряд ли кто признавался в симпатии столь красиво, но не сделала этого и отвергла меня ко всем чертям. Или же мне просто стыдно осознавать, насколько плачевны моя личная жизнь и перспективы, если даже такая девушка, как Кензи, которая, простите, так и была бы оборванкой, если бы не я, а может, и вовсе бы уже умерла, совершенно не заинтересована во мне? Со стороны это полное фиаско. По крайней мере, так, очевидно, считают моя задетая гордость и уязвлённое эго. Да, это точно, что лучше молчать и ничего не говорить.

– И ты ещё спрашиваешь? Конечно. Просто чертовски.

– А как прошёл праздник?

– Честно?

– Ну да.

– Нормально, – отвратительно, потому что мой рот – это моя погибель. – По крайней мере, всё было нормально до тех пор, пока Эйден не стал капризничать, в связи с чем Кензи и попросилась уехать. Так что мы не остались даже на чай с тортом, не говоря уже о фейерверках. В общем, могло быть и получше, – не особо и привирая, завершаю свой рассказ я. В конце концов, не все его детали – это безусловная и страшная ложь.

– Сочувствую, друг.

– Да всё в порядке. Подумаешь, не увидел салют. День независимости будет и в следующем году. Слушай, а Свенсон на месте? Мне нужно к нему зайти.

– Да, он у себя.

– Ну, тогда я пошёл.

– Давай.

– Можно, шеф? Вы сказали прийти сегодня, – постучавшись в его дверь, я смело открываю её и заглядываю внутрь. Это так кардинально отличается от прошлого раза, и поскольку у меня было предостаточно времени наедине с собой и своими мыслями, я всё для себя решил. Мне всё равно, какой будет моя участь, Кензи я в обиду не дам. За неё никогда не сражались, как должно, и не отстаивали её интересы так, как велит закон, но я буду бороться за Кензи, чего бы это ни стоило. Она заслуживает этого, как никто другой. Даже если не нуждается во мне.

– Да, Николас, заходи.

– Вы уже что-нибудь решили насчёт меня?

– Сразу к делу, да?

– Простите.

– Да ничего. В общем, да, ты можешь вернуться к работе. Но ещё один подобный прокол, и я не буду столь щедр. Не знаю, говорил ли тебе Холл или нет, но в предшествующие дни его напарником был Дженсен.

– Да, я в курсе.

– Но они фактически не сработались, спасибо, что хоть не поубивали друг друга, и поэтому я возвращаю тебя туда, где тебе самое место.

– Спасибо, шеф.

– Вот твои удостоверение и оружие, – достав упомянутые вещи из своего сейфа, Свенсон протягивает их мне. Беря пистолет в руки, я чувствую его полузабытую тяжесть и наравне с этим прохладу металла, исходящую от своего значка. – И я серьёзно, Николас. Пожалуйста, больше никаких проступков. Ты мне нравишься, и ты хороший коп. Мне бы не хотелось тебя увольнять.

– А что с девушкой?

– С какой девушкой? А, с этой девушкой. Кензи, кажется?

– Да, сэр. Именно с ней.

– Ну, начнём с того, что опекунам, разумеется, нанесли визит, и, хотя я при этом не присутствовал, очевидно, ситуация такова, что они не сожалеют о своём поступке и не заинтересованы в возвращении Кензи в свой дом, и особенно теперь, когда у неё есть ребёнок. Исходя из этого, служба опеки предьявит им исковые требования о возмещении ущерба в связи с невыполнением ими своих прямых обязанностей по заботе о девушке и об её имуществе. Что же касается теперь твоих подопечных, я не буду ходить вокруг да около и уверять тебя, что и здесь всё также гладко, потому что это далеко не так. К тебе в любой момент могут нагрянуть представители службы опеки для проверки условий, в которых содержатся ребёнок и сама Кензи. Она не работает, и, давай посмотрим правде в глаза, твой дом вряд ли можно назвать её постоянным местом жительства, потому что он таковым не является, и в совокупности всё это работает против того, чтобы она могла в нём остаться. Конечно, окончательное решение не будет принято до визита к тебе, но мой тебе совет, будь готов к тому, что их заберут. Необязательно в тот же самый миг, но в дальнейшем. Всё-таки ты ей никто. Не родственник, не друг и не муж. У вас могут складываться близкие и доверительные отношения, но с формальной точки зрения ты для неё абсолютно посторонний человек, – пожалуй, кто-то другой сказал бы, что это предсказуемо, ведь в жизни всё и всегда упирается в правила, подчиняется им и регулируется ими, но я готовился не к этому.

Я ожидал совершенно другого, прямо противоположного результата, и как теперь прикажете мне возвращаться домой? И что, скажите на милость, я должен буду сказать Кензи? Я знаю, что тебе обещал, но, и прости меня за это, я бессилен и больше ничего не могу сделать? Будь готова в любой момент собирать вещи? И не удивляйся, когда наступит время прощаться? Мне будет вас не хватать? Да она лишь возненавидит меня и, даже если никто не запретит нам встречаться и продолжать общение, просто не захочет, чтобы я приезжал и навещал их.

– И вы ничего не можете сделать?

– Я знаю, что обещал постараться, но здесь я ничего не решаю. Прости, Николас.

– Да ничего, – отвечаю я просто потому, что так положено, а не из-за того, что я так думаю и совершенно спокоен. Стоит ли говорить, что сразу после окончания службы я даже не рассматриваю вариант ехать домой?

Меня ждёт Кензи, на самом деле ещё с самого утра, но она последний человек на свете, которого я сейчас хочу видеть. Она доверилась мне, а я её подвёл, и пусть это ещё не точно, но одна лишь мысль о принудительном отъезде убьёт её. Как могу, я оттягиваю время, сидя в баре неподалёку от родного отделения, пока в дверях заведения не появляется Гэбриел. Откуда он здесь только взялся? И как вообще меня нашёл?

– Ты забыл свой телефон. Оставил его на столе, – Гейб садится рядом со мной за стойку, и с другого её конца к нам тут же спешит бармен, но останавливается, не достигнув цели, потому что мой друг так же, как и я чуть ранее, качает головой, не собираясь ничего заказывать и просто опуская на поверхность передо мной точно мой смартфон. Но мне неинтересно. У меня даже и мысли не возникло, что в моих карманах чего-то не хватает.

– А я и не заметил.

– Охотно верю. Что ты вообще здесь делаешь? Я что-то не припомню, чтобы ты сюда собирался. Ах да, это, наверное, потому, что ты выглядел очень убедительно, когда говорил, что отправляешься домой, – я слышу фактически порицание, и я не какой-то там бесчувственный сухарь, даже если порой и хочу таковым казаться, поэтому мне в миг становится совестно. Совестно, потому что я не честен со своим другом, со своими родителями и, в частности, с мамой, которая, я уверен, к настоящему моменту просто уже оборвала бы мне телефон, если бы отец наверняка не сдерживал её, а теперь и с Кензи. Ведь разве это искренне, сидеть тут и наматывать воображаемые сопли на кулак, когда у нас немало проблем, которые требуют незамедлительного и безотлагательного разрешения и объединения всех сил, и прятаться по кустам мне нет времени?

– Ну, планы изменились, – смотря на ряды бутылок прямо перед собой, отвечаю я.

– Слушай, Ник. В последнее время я тебя не узнаю. Да, ты и прежде сбегал от проблем, но никогда не рвался прочь из дома. Я уверен, что она не обрадуется, узнав всё, что уже известно тебе, и да, есть вероятность слёз и истерики, но у нас ещё есть время что-нибудь придумать, у тебя оно есть, просто не надо тратить его впустую. Поезжай домой и расскажи ей всё, что должен, а потом успокой и пообещай, что это ещё не конец. Она за тебя волнуется и места себе не находит.

– Нет, не волнуется. Ты ошибаешься, – хотел бы я, чтобы это было правдой, но ничего дальше от истины просто не может быть. Вчерашнее предостережение, сделанное на тихой и безликой дороге, каких сотни по всей стране, окружённой соснами и елями с двух сторон, лично и лицом к лицу, пока на улице постепенно смеркалось, было предельно чётким и красноречивым. Как самое большое моё разочарование всех последних лет, это ещё одна причина явиться домой далеко за полночь, когда Кензи уже точно будет спать. И к чёрту всё. И карусель, которую я обещал установить, и разговор, который я перенёс на вечер. Пошло оно всё. Подумаешь, двумя нарушенными словами больше. Хуже-то уже не будет. Но тогда отчего сразу же после следующей реплики Гэбриела мне становится столь плохо и особенно удушающе скверно?

– А почему она тогда звонила?

– Она что? – не веря, переспрашиваю я, потому что для меня это звучит слишком неправдоподобно, внезапно и невероятно. Сотовые телефоны как раз и созданы для того, чтобы в любое время можно было взять и позвонить тому, кто важен, если он уже давным-давно должен был быть дома, но до сих пор так и не пришёл, и узнать, всё ли с ним в порядке. Но я ни разу не думал, что буду тем, кого Кензи станет неоднократно набирать в целях поиска и успокоения собственных нервов. А уж то, что по стечению обстоятельств это произойдёт в первый же день, когда она стала обладательницей собственного мобильного устройства, и вовсе казалось мне несбыточной фантастикой. Хотя ей вроде бы и некому больше звонить, я всё же не считал, что не зря занёс свой номер в телефонную книжку контактов.

– Она звонила. И не один раз к тому же.

– Тебе?

– Нет, тебе. Откуда у неё, по-твоему, мог бы взяться мой номер? – поправляет меня Гэбриел, но, резко схватившись за свой телефон, словно утопающий за соломинку, я и так вижу достаточное количество непринятых вызовов перед одним принятым. Все они имели место быть в последние двадцать минут, повторяясь с завидной регулярностью и настойчивостью, и по идее мне уже пора, но я всё ещё не знаю, что буду говорить и, полагаю, жду, когда меня осенит. А наступления соответствующего момента можно прождать и вечность, и даже тогда в голове ничего не изменится. – Я только потому и обнаружил, что ты ушёл без телефона, а когда спустился вниз, то увидел, что твоя машина по-прежнему стоит у участка. А дальше просто сложил два и два.

– Два и два? – тупо спрашиваю я, будто напился и не понимаю очевидных вещей, но я трезв, как стёклышко, потому что не знаю, отчего за ночь кутежа и веселья люди готовы расплачиваться похмельем и головной болью, а вот Гэбриел говорит загадками. Что ещё за два и два?

– Ты, наверное, не помнишь, но в своё время ты просиживал здесь часы напролёт. Ну, из-за Алекс. Хотя никогда и не брал в рот ничего алкогольного, – теперь, осмотревшись, я, и правда, узнаю это место. Старый музыкальный автомат, сцену, где иногда играют группы, ну, по крайней мере, раньше она периодически использовалась для этого, и видавший виды диско-шар под потолком. Мною здесь действительно было проведено немало времени. Парень, приходящий в бар, но не покупающий выпивку и чаще всего засиживающийся допоздна до тех пор, пока за ним не приезжал друг, наверняка выглядел странно, но меня это мало волновало. Нелюдимый, смурной и отстранённый, я был погружён в себя и почти ничего вокруг не замечал. Если подумать, то с тех пор всё осталось по-прежнему. Спустя столько лет я опять здесь только потому, что дома что-то сильно не так. – А сейчас?

– Что сейчас?

– Ты пил?

– Нет, – утратив всякую нить разговора, но благодаря Гэбриелу вернувшись в нужную колею, отрицаю его предположение я. Как уже было сказано, мне не хочется валяться поутру в постели, будучи словно больным, особенно потому, что завтра такой же рабочий день, как и сегодня. Я не хочу час за часом напиваться водой, лишь бы прогнать чувство засухи из горла. – Ни грамма.

– Тогда вставай, пока я тебе не помог. Пора за руль.

– Гейб?

– Что?

– Я сделал кое-что неожиданное. А она не оценила, – словно во сне и в прострации, без подробностей и в общих чертах, уже поднимаясь с барного стула, всё-таки признаюсь я. Бесконечно держать и таить всё в себе банально невозможно. Либо ты ломаешься под гнётом и давлением, либо снимаешь этот груз с души. С недавних пор я стараюсь выбирать второе.

– Возможно, ещё оценит. Жизнь штука переменчивая. А теперь отправляйся-ка ты домой.

Глава пятнадцатая

Звонок кромсает царившую до него тишину в клочья, но я уже прикрываю за собой дверь, ведущую из гаража в дом. Учитывая это, я не вижу смысла отвечать, но сегодня он, очевидно, существует для всех, кроме меня, и словно подтверждением этой мысли служит налетающее на меня миниатюрное и худощавое тело. Прежде, чем я успеваю что-либо понять, сказать или сделать в ответ, Кензи со своими мимолётными объятиями, в бытии которых я вообще-то нисколько не уверен, уже отодвигается прочь. В её правой руке зажат подаренный мною телефон, а глаза наполнены некрасивой влагой, и путём размышлений, не требующих высокой мозговой активности и колоссального умственного напряжения, я осознаю, что она плакала. Вероятно, не один час. Из-за тебя. Потому что ты оставил ей свой номер вместе со средством связи, но чуть ли не в самый отвратительный день в своей жизни стал внезапно страдать из-за забывчивости, а потом и вовсе решил, что засесть в каком-нибудь захудалом баре из прошлого будет не такой уж и плохой идеей. Зачем, спрашивается, делать это, если даже в истинно тёмные времена ты никогда не заливался алкоголем и вообще не хочешь начинать? В конце концов, выходит, что Гэбриел прав. Пусть он и не сказал этого напрямик, а лишь воспользовался близкой по смыслу приукрашенной фразой, я просто трус, и всё. Наверное, стоило бы напиться. Тогда сейчас я бы не был столь противен и омерзителен самому себе. Но я рад, что не сделал этого. Хочу быть трезвым и всё чувствовать. Даже то, как во мне разочаруются.

– Где ты был?

– Бродил, – я отодвигаю Кензи со своего пути и, не снимая ботинки, прохожу на кухню. Я явно давно не мыл полы, а значит, это делает она, хоть я и говорил, что не вижу в ней уборщицу и служанку, а сейчас пренебрегаю её трудом. Но когда это было? Ничего не помню. Будто всё до неё, а точнее до вчерашнего дня померкло и растворилось во мраке, но свет всё никак не настаёт. И не настанет. Так или иначе она исчезнет из моей жизни, по распоряжению службы опеки или по своему желанию, а поэтому мне лучше бы написать на её лбу большое и жирное «нельзя» или «неприкосновенна», чтобы оно сдерживало меня всякий раз от совершения жалких поступков и принятия не менее жалких решений.

– Бродил? А почему не отвечал на звонки?

– Телефон остался в отделе.

– Зачем ты так? Я же слышала звонок.

– Веришь или нет, мне принёс его Гэбриел. А минуту назад я не стал отвечать, потому что, заходя в прихожую, уже не видел в этом особой необходимости. А вообще ты не моя жена, чтобы устраивать мне допросы и допытываться, где я был. Это не твоего ума дело. Никогда не было и не будет. Лучше иди собирай вещи. В любой день сюда придут из службы опеки и избавят меня от твоего присутствия.

– Что? Что ты говоришь? – даже не оборачиваясь, я знаю, что сейчас ей эмоционально плохо, что сопровождается дрожащей губой, скатывающейся вниз по щеке слезой и назревающим срывом, но мне это глубоко безразлично. Точнее, я хочу, чтобы у неё, по крайней мере, сложилось такое впечатление, потому что я не верю, что всё обойдётся, и что отыщется какой-нибудь выход, и что в моей голове внезапно созреет адекватный план, не включающий в себя единственно полезный вариант, называющийся женитьбой. Другого способа вывести человека из-под опеки на законных основаниях просто нет, и из-под земли ни с того ни с сего он также не появится. В конечном итоге Кензи будет проще смириться, если я самоустранюсь и безропотно позволю всему идти своим чередом. Однако, когда прежде чем броситься в свою комнату, она швыряет мне в спину ядовитые слова, которые я, кажется, всецело заслуживаю, у меня возникает резкое желание избить себя. – Да ты просто подлец и обманщик. Я тебе доверяла, а ты... – и таким образом Кензи скрывается в гостевой спальне, прикрывая за собой дверь, но она не заперта, и я беспрепятственно вхожу внутрь. Даже будь она закрыта на замок, у меня где-то есть ключ, и хотя я не имею ни малейшего понятия, где его искать, я бы перерыл весь дом, но всё равно нашёл его, сколько бы времени это не заняло. Доносящиеся изнутри до моих ушей звуки доставаемых из ящиков и шкафа вещей явно не к добру. Но, куда бы Кензи ни собиралась, у неё ничего не выйдет. Я скорее умру, чем отпущу их.

– Кензи. Тише, пожалуйста, тише. Ты разбудишь Эйдена.

– Как будто это тебя действительно волнует. Ты лжец и... А ещё что-то говорил о симпатии и чувствах. Нет, не трогай меня. Не прикасайся. Я думала, ты реально поможешь... Что кто-то хотя бы раз... – оставаясь глухим к её просьбам и умоляющим словам, начисто игнорируя всё это, я сжимаю её в своих объятиях со спины, пока, плача, она пытается освободиться и заодно хоть как-то ударить меня. Но все её старания тщетны, и чем крепче становится моя хватка, тем быстрее слабеет она, в результате чего остаются лишь всхлипы в одеяло, потому что в какой-то момент я повалил нас на кровать, громкие учащённые вдохи и судорожные прерывистые выдохи. Но разжимать свои руки я всё равно пока не тороплюсь.

– Дыши, девочка. Дыши. Размеренно и спокойно, – говорю я в её волосы, пахнущие зелёным яблоком и чем-то ещё, что я затрудняюсь определить, на своём примере показывая ей, как правильно действовать для наиболее скорого достижения положительного результата, но где-то под моим подбородком Кензи качает головой.

– Нет, мне... Мне нужно уходить. Я... Я не могу просто сидеть и ждать. В тот дом я не вернусь.

– Конечно, не вернёшься. Твои бывшие опекуны под следствием за неисполнение своих непосредственных обязанностей.

– Но всегда остаётся приют. А я... Для меня это смерти подобно. Особенно теперь... Но ты... Ты уже можешь меня отпустить. Обещаю, я в порядке.

– А что, если я не хочу? Вопреки всему тому, что ты прямо сейчас, вероятно, обо мне думаешь? – не хочу ни сейчас, ни когда-либо впредь? Это всё риторические вопросы, и я и не жду ровным счетом никаких реакций и ответов. Но, сложив руки в локтях и коснувшись кончиками пальцев моих по-прежнему сдерживающих её рук, Кензи почти шепчущим голосом вдруг обращается ко мне:

– Тогда не отпускай. Сделай хоть что-нибудь, чтобы не дать этому случиться. Что угодно.

******

– Я не могу позволить Кензи вернуться под контроль службы опеки. И Эйден... Я обещал, но чувствую, что теряю их. Что мне делать, Гейб?

– Подай мне, пожалуйста, бутылку с водой.

– Что?

– Видишь пламя? Нужно, чтобы очаг просто тлел, а открытый огонь спалит всё ко всем чертям, и мы останемся без барбекю, но зато с лихвой столкнёмся с возмущающейся Эвелин. Тебе это надо? – я недовольно вздыхаю, потому что в последнее время ненавижу способность Гэбриела думать сразу о нескольких вещах одновременно, но при этом не всегда отвечать на поставленный вопрос, а отвлекаться от основной темы в пользу второстепенной. Хотя каждому своё. У меня на уме одно, а у него другое. Это вполне нормально и естественно. Если бы у меня под боком находилась беременная жена, то я тоже, скорее всего, уделял бы больше вниманию приготовлению еды, чем чему-либо ещё, если бы знал, что мой промах расстроит мать моего ребёнка.

– Гейб.

– Ты можешь попробовать официально оформить опеку, друг. Это, конечно, рискованно, ведь тут много подводных камней, но ты можешь попробовать.

– Попробовать что? – Эвелин появляется в саду с тарелкой разных фруктов от яблок и апельсинов до груш и винограда в одной руке и красивой салатницей с цезарем в другой. Я спешу избавить подругу от этой ноши, ставя её на накрытый в тени беседки стол. – Спасибо, Николас. О чём же вы, двое, здесь говорите?

– Ты не рассказывал?

– Нет. Я же говорил, – даже не глядя в нашу сторону, откликается Гэбриел, неотрывно находясь возле мангала и пристально следя за нашей будущей едой. – С тех пор ничего не изменилось.

– Не рассказывал мне чего? Чего я не знаю? Вы что, куда-то влипли?

– Нет, по крайней мере, не твой муж. За него можешь быть спокойна, – словно ребёнок, я пытаюсь стащить несколько фиолетовых виноградинок, просто оторвав их от ветки, но Эвелин чисто по-дружески ударяет меня по руке, не позволяя мне завершить начатое:

– Эй, не таскай здесь ничего. Дождись горячее.

– Вот ты заноза. Своим ребёнком также будешь командовать?

– Если понадобится, буду, а вообще не заговаривай мне зубы. Колись, что наделал. Чтобы ты знал, беременных волновать нельзя, – интересно, Алекс бы тоже говорила мне подобные вещи, запрещала устраивать перекусы за считанные минуты до полноценного приёма пищи и, даже переживая за себя и нашего общего ребёнка, продолжала бы беспокоиться обо мне? Я в этом не уверен, в том, что она вообще была создана для материнства, но ведь люди способны меняться? В любом случае я уже никогда этого не узнаю.

– А ты не разволнуешься, наоборот, ещё больше?

– Николас.

– Ладно, так уж и быть, – киваю я и приступаю к своему рассказу, потому что, возможно, мне всё-таки не повредит ещё один посвящённый во всё и способный дать совет человек. Сомневаюсь, что находящаяся в положении девушка подходит на все сто процентов, но деваться никуда. Благодаря своей настойчивости Эвелин всё равно от меня ни за что не отстанет. Это уж без сомнений.

– Кажется, мне нужно выпить, – эмоционально говорит она по окончании моего повествования, неодобрительно качая головой. Я теряюсь, не зная, как это воспринимать, и не пора ли уже посылать Гэбриела за успокоительными в дом, когда она вносит дополнение в свою фразу. – Лучше сразу вина.

– Тебе...

– О, Николас, я в курсе, что мне нельзя. А ты не думал, что стоило бы пригласить девушку с собой?

– Я приглашал, – несколько зло отвечаю я, потому что так следует поступать, исходя из соблюдения элементарных правил вежливости, такта и уважения. Мне обидно и неуютно, что Эвелин заподозрила меня в эгоизме. Но я-то знаю, что если у тебя гости, а ты в свою очередь тоже куда-то собираешься, то нужно брать их с собой, а если принимающую сторону это не устраивает, и она не намеревается входить в твоё положение, то просто оставаться дома. Даже не спрашивая, я знал, что здесь Кензи с Эйденом будут исключительно рады, но за моим вопросом последовал твёрдый отказ Кензи, и мне не осталось ничего иного, кроме как отступить и, убедившись, что её телефон заряжен, а все двери заперты, уехать. Я бы с удовольствием тоже отменил все свои планы, но Кензи не пожелала и слышать об этом. И вот я здесь. – Но она сказала, что чувствует себя не очень хорошо, а я и не стал настаивать. К тому же первый и последний раз, когда мы все втроём выбирались куда-то в гости, закончился почти полной катастрофой. Уверен, и она не хочет повторения Дня благодарения. Тогда я слегка повздорил с родителями, а она всё случайно услышала и сделала вывод, что я вижу в ней Алекс. Конечно, пришлось уехать. В первую очередь для того, чтобы догонять ушедшую с ребёнком, куда глаза глядят, Кензи.

– Поверить не могу, что ты, милый, совершенно ничего не говорил мне столько времени. Я тоже была бы очень рада познакомиться, и мы бы ничем её не обидели, но я тебя прекрасно понимаю, Николас. А в остальном ты дурак. Вот почему, парни, у вас всегда всё настолько сложно? Решение лежит буквально на поверхности. Просто женись на ней, Николас, и дело с концом. Женись на этой девочке.

– И ты туда же, – о, эти двое просто стоят друг друга. Куда муж, туда и жена. Они просто реально одна сатана. – Он что, читает твои мысли, а ты его? Или это просто гормоны, да?

– О, заткнись. Ты и понятия не имеешь, как действительно проявляются гормоны. А это правда, которая тебе нужна, чтобы ты уже сделал что-то существенное. В определённый момент жизни всем рано или поздно становится необходим толчок, – только Эвелин доводит свою мысль до логического завершения, заканчивая говорить, как у меня начинает звонить телефон. Вставая из-за стола и отходя в сторонку, пока Гэбриел размещает на нём запечённые мясо, рыбу и картофель, я принимаю вызов. Не просто чей-то незначительный и маловажный звонок, а звонок Кензи. Памятуя о том, что ей было плохо, а значит, могло стать и хуже, я, разумеется, автоматически пугаюсь, но стараюсь, чтобы она этого не услышала.

Впрочем, Кензи от моих усилий не становится ни жарко, ни холодно. Говоря слишком тихим голосом, будто её могут услышать и обнаружить, она уже порядочно напугана, и всего несколько слов заставляют меня забыть про намечающийся ужин.

– Николас. Я бы не стала звонить, не будь это действительно важно, но ты должен немедленно вернуться обратно. Пожалуйста, я тебя прошу. Приезжай как можно скорее. Я не уверена, но мне кажется, что в сопровождении полиции за дверью находятся люди из службы опеки. Я... Я не знаю, что делать.

– Ничего. Иди к себе в комнату, запри дверь, закрой окно и сиди там, пока я не приеду. Только не паникуй и не вздумай выходить и уж тем более открывать дверь. Я скоро буду. Продержись полчаса, – отдаю конкретные указания я и, лишь дослушав, как на том конце провода с непревзойдённой точностью выполняют всё, что я сказал, кладу трубку, после чего сразу же поворачиваюсь к беззаботно воркующим в беседке голубкам. – Вынужден вас огорчить, но обед отменяется. Гейб, без тебя никуда. Похоже, Кензи могут забрать. Едем ко мне домой, и быстро.

Глава шестнадцатая

– Свенсон ничего не знал, но по своим каналам ему удалось выяснить, что представители службы опеки сейчас, и правда, у твоего дома. Шеф спрашивает, ему приехать?

– Нет. Я как-нибудь сам.

– У них цель попасть внутрь во что бы то ни стало, и то, что Кензи не открывает, уже работает против неё.

– Я сам велел ей не впускать их.

– Прости, но, возможно, это было ошибкой, – осторожно замечает Гэбриел, сидящий на переднем пассажирском сидении, сразу после того, как заканчивает со звонками, которые могли бы прояснить ситуацию. В сердцах я бью по рулю в том числе и потому, что мне надо повернуть направо, а там колоссальная пробка, на которую у меня совсем нет времени. Возможно, мою дверь уже вырезают, а сопротивляющуюся, но мало что способную противопоставить Кензи вытаскивают наружу. Глубоко внутри, если честно, я в панике.

Но мне нужно сохранять рассудок холодным и мыслить здраво. Как только Гэбриел советует мне ехать прямо, я подчиняюсь этой рекомендации, хотя совершенно и не знаю тот путь объезда, что он предлагает.

– Куда дальше?

– Направо.

– Ты уверен?

– Да, доверься мне. Возможно, мы будем на месте даже чуть раньше, чем если бы в любой другой день поехали по обычному маршруту в отсутствие пробок.

Так всё и оказывается, и ещё до истечения заявленных мною тридцати минут я уже останавливаюсь у своего гаража, обрадованно и в облегчении замечая, что нетронутая дверь по-прежнему на месте. Вокруг неё толпятся пять человек, двое из которых являются моими непосредственными коллегами, а остальные трое, все женщины, выглядят даже ещё более официально и надменно с папками и ручками в своих руках. Кензи нисколько не ошиблась. Если у меня и оставались сомнения, то теперь все они исчезли. Это точно служба опеки, и сопровождающий её сотрудников небольшой наряд полиции.

– Отойдите от моего крыльца. И прекратите терзать кнопку звонка. Вы пугаете ребёнка.

– А вы мистер Николас Аллен? – все дружно тут же оборачиваются на мой голос, но заговаривает со мной лишь одна женщина, очевидно, являющаяся здесь главной. Надо отдать ей должное, я слегка теряюсь изнутри, настолько уверенной в себе она выглядит, но, быстро придя в нормальное состояние, стремительно прохожу к своей двери и, отпирая её, не задерживаясь в проёме сильно надолго, мгновенно устремляюсь дальше.

Быть может, это и не самая лучшая политика, но сейчас моим несомненным и единственным приоритетом является Кензи, а всё остальное подождёт. Если станет хуже, чем уже есть, что ж, так тому и быть, но скрывать мне нечего. Пусть исследуют весь дом, проникают в самые глубокие углы и в самые мельчайшие отверстия и щели, какие найдут, используют хоть микроскоп и увеличительные стекла. Здесь ни Кензи, ни Эйдену не угрожает опасность. Сытые, здоровые, одетые и обутые, они находятся в тепле и уюте, и если этого недостаточно, то тогда я уж и не знаю, что ещё им дать. Что предоставить службе опеки, чтобы они раз и навсегда позабыли мой адрес?

– Кензи? Кензи, это я, Николас. Ты слышишь меня? Можешь уже открывать, – я уже третий раз стучусь в её дверь, но внутри никакого движения, и меня экстренными темпами заполняет вновь возрастающий стресс, когда сбоку появляется тонкая рука и протягивает мне знакомый ключ.

– Он случайно не подойдёт? Выглядит, как тот самый, – с не меньшей напряжённостью спрашивает Эвелин, которая да, тоже поехала с нами, не пожелав и слушать никаких возражений и обоснований, почему это не самая лучшая идея, но, возможно, теперь я рад, что она здесь. Будет кому побыть с Кензи и присмотреть и за её ребёнком, когда мне всё-таки придётся удалиться для серьёзного разговора со службой опеки.

– Да, это он. Где ты его взяла?

– Висел на одном из крючков.

– Не забудь мне напомнить, чтобы я расцеловал тебя позже, – признательно отвечаю я, одновременно вставляя ключ в замочную скважину. Когда он легко поворачивается по часовой стрелке, тем самым отпирая дверь, я оказываюсь внутри уже через считанные секунды.

Я внутри, а вот ни Кензи, ни Эйдена нигде не видно, но прежде, чем я организовываю поиски и собираю добровольческий отряд, при повторном и менее торопливом осмотре комнаты мои глаза обнаруживают пропажу в углу за шкафом. С ребёнком у груди, поддерживаемым согнутыми в коленях ногами, раскачиваясь, девушка вся сжалась, прикрывает уши руками и держит глаза плотно зажмуренными. Когда, вмиг сократив расстояние между нами и опустившись перед ней на пол, я, забыв про всякую осторожность, прикасаюсь к её плечам, Кензи напрягается ещё больше и начинает не иначе как кричать:

– Нет. Нет! Уберите от меня свои руки, – я чувствую, что у нас появляются зрители, чувствую это всем своим нутром, но, поняв, что Кензи вся ушла в себя, потому что не захотела слышать и видеть, как за ней приходят и забирают их кого куда, я забываю про весь остальной мир. Нежно и бережно я отнимаю её ладони от головы и немного спутанных волос, а потом шепчу самые важные сейчас слова:

– Посмотри на меня. Это я, Николас. Я не буду говорить, что здесь, кроме меня, никого, потому что это будет ложью и обманом, но я никому не дам тебя в обиду. Я рядом, слышишь? Открой же свои глаза, девочка, – задрожав, её веки наконец приподнимаются и являют мне грустные и напуганные, но даже в тревоге всё равно красивые и выразительные глаза. Убедившись, что кризис миновал, я позволяю себя обнять Кензи. От сердца окончательно отлегает, как только её руки сжимают ткань моей серой футболки на спине в цепких кулачках. Я ненавижу себя за грядущее, хотя и знаю, что буду на расстоянии считанных метров и никуда не исчезну, когда зову кое-кого, пока незнакомого Кензи: – Эвелин, ты не подойдёшь сюда, пожалуйста?

– Эвелин? Кто такая Эвелин? – она тут же чуть отстраняется от меня, по крайней мере, предпринимает соответствующую попытку, но я срабатываю на опережение и твёрдо обозначаю, что бояться нечего:

– Тише-тише. Всё хорошо. Ты ведь помнишь Гэбриела?

– Да.

– А это его жена. Я буду поблизости и ни в коем случае не уйду надолго, но она побудет с вами, пока я не вернусь. У неё при себе есть кое-что вкусное, – поразительно, но даже в такой момент Эвелин быстро собрала с собой всю еду со стола. Заручившись кивком Кензи, означающим её согласие и символизирующим то, что всё в порядке, я оставляю их двоих наедине друг с другом, Эйденом, которого все эти перипетии каким-то чудом нисколько не затронули, и свежими кулинарными изысками, после чего сразу же иду в гостиную.

Мне не доставляет удовольствия, что у входной двери стоят двое полицейских, в то время как три женщины, чувствуя себя здесь чуть ли не как дома, снова и снова осматриваются вокруг, что-то непрестанно строча в своих бумагах. Я не говорю уже о пыли на их неснятой уличной обуви и неприятной атмосфере, которую они принесли с собой в мой дом, но это и не светский дружеский визит, чтобы кто-либо мог испытывать радость об общения и вынужденного контакта. Всё, что я могу, это постараться исправить не самое лучшее начало встречи и попытаться спасти сложившееся положение. Если, конечно, ещё есть что-то, что не обратилось в руины.

– Прошу прощения, что ушёл и без всякого объяснения заставил вас ждать, но это, и правда, было вынужденной мерой. Разрешите представиться, я Николас Аллен, хозяин этого дома...

– И, видимо, тот, кто силой удерживает здесь сразу двоих несовершеннолетних граждан.

– А вы?

– Стефани Платт, главный инспектор службы опеки к вашим услугам, – на вид примерно одного возраста с моей мамой, эта дама, очевидно, убеждена, что знает всё наперёд на основании всех тех дел, что вела до этого момента и продолжит вести позже. Но сейчас она ошибается, о чём я и спешу во всеуслышание официально заявить:

– Послушайте, я ни в коем случае не принижаю ваш опыт и выслугу лет, но в данном случае всё не так, как вам кажется. Я никого здесь не запираю. У Кензи есть неограниченный доступ и на задний двор, и на улицу. Если не верите мне, то поговорите с соседями. Они её неоднократно видели и всё подтвердят.

– Если будет надо, мы непременно их опросим, но что вы скажете по поводу того, что девушка находилась под замком, и вы открывали дверь своим ключом?

– Скажу, что вы её напугали, и когда Кензи позвонила мне, это я приказал ей запереться в комнате и сидеть там, пока я не приеду.

– А почему вы не посоветовали ей открыть нам дверь?

– Потому что только я имею право пускать в свой дом посторонних. В противном случае нужен ордер.

– И откуда же такие обширные познания?

– Оттуда, что мы с Николасом тоже служим в полиции, – незаметно приблизившись к сотруднице, отвечает за меня Гэбриел, – и, возможно, знаем законы даже получше вашего.

– И вы можете это подтвердить?

– Хотите посмотреть на наши значки? Да пожалуйста, – я показываю ей желаемое, так удачно оказавшееся при мне, даже несмотря на гражданскую одежду, а потом снова убираю его обратно в задний карман джинсов.

– В любом случае я вижу это дело следующим образом. Несовершеннолетняя девушка живёт под одной крышей с малознакомым мужчиной, мотивы которого неизвестны, хотя он, очевидно, и помогает ей материально, сам не бедствует и содержит дом в чистоте и порядке, а ещё у неё самой уже есть маленький ребёнок, однажды между прочим чуть не погибший по её вине. Не подумайте ничего дурного, лично к вам у меня нет никаких подкреплённых логичными доказательствами и обоснованными сведениями претензий, но в совокупности всё это мне совсем не нравится, поэтому давайте заканчивать.

– Заканчивать что? – неконтролируемо сжимая кулаки, спрашиваю я, ненавидя то, что они рассуждают о человеческих судьбах и жизнях, как о какой-то сделке. Я, конечно, всё понимаю, у нас схожие задачи и миссии, и за годы такой службы ты порой незаметно берёшь и черствеешь, но со мной это не пройдёт. Где угодно, может быть, и да, но только не в моём собственном доме.

– Будьте добры, скажите девушке собираться. Пусть оденет ребёнка и сложит свои вещи.

– Нет, – качаю головой я, не моргая, смотря в глаза своего противника, чтобы показать, что так просто я не сдамся. – Она уже достаточно взрослая, чтобы иметь право самой выбирать, где и с кем ей быть и находиться.

– Только не в этом штате, мистер Аллен, – сказав, как отрезав, эта женщина как ни в чём не бывало возвращает всё своё внимание к заполнению безликих бумаг, никогда не отражающих всей сути дела и чужой беды, всегда проглатывающих эмоции и оставляющих только сухие явления и события. Полагаю, именно это фактически безразличие и нежелание даже просто выслушать и хотя бы попытаться проникнуться и толкают меня на тот шаг, который я всеми силами избегал и внутренне отвергал:

– Неважно, в каком штате мы находимся, если учитывать то, что Кензи скоро станет моей женой. Она получит полную дееспособность сразу после вступления в брак. Разве по закону в этом случае автоматически не предусматривается прекращение опеки и попечительства навсегда? – я знаю, что прав и что победил. Поднимая голову обратно вверх, мисс или миссис Платт также пребывает в курсе моей юридической осведомлённости, и я уже почти готов попросить их всех на выход, когда словно из ниоткуда слышу голос собственной матери:

– Не хочу вас прерывать, но с этой минутой та девочка, о которой вы тут говорите, ещё и находится на попечении моего фонда. Не буду показывать пальцем на конкретных лиц, потому что это нехорошо, но за ней один раз уже не досмотрели, и я не позволю, чтобы это повторилось ещё и с её маленьким сыном. Мой адвокат предоставит вам все необходимые бумаги. Здравствуй, Николас, – да, моя мама пришла не одна, а со своим юристом, и очевидно, что этот визит не имеет ко мне никакого отношения. Я лишь упомянут так, между делом, в то время как он, кажется, напрямую и полностью связан с Кензи, но с чего такая щедрость и смена риторики? Что вообще здесь происходит? И что всё это значит?

– Ты, я полагаю, был не в курсе этого.

– Я совершенно без понятия, что к чему, Гейб.

– Если тебе интересно моё мнение, то все определённо уходят. Ну, это круто. Твоя мама хороша. Не забудь её поблагодарить.

– А ты это куда?

– Заберу Эвелин, и мы поедем. Сейчас мы тут явно лишние.

– Ну ладно.

– Но ты позвони мне потом. Обязательно.

Я наблюдаю, как мои друзья здороваются и тут же прощаются с моей мамой, после чего, обувшись, ведь они, в отличие от некоторых, культурные люди, покидают мой дом с тихим стуком двери. Сразу вслед за этим я иду в кладовку за ведром и тряпкой, потому что мне срочно нужно вымыть полы. Это чуть ли не первостепенная задача, даже важнее, чем проверить Кензи. На деле же это, наверное, является не более, чем способом оттянуть неизбежное. Тем не менее, мама ничего не говорит, позволяя мне набрать воды и приступить к уборке. Всего одна комната и коридор. Спустя каких-то десять минут я уже свободен, и мы сидим за кухонным столом с бокалами чая напротив нас. Я молчу, не зная, что говорить, ведь формально так внезапно нас свели вовсе не Алекс и не мой ребёнок. Но это тоже наверняка нуждается в обсуждении, и, скорее всего, я просто жду. Хорошо, что на это не уходит сильно много времени.

– О каком это браке ты говорил прямо перед тем, как я вошла?

– Об обычном, мама, как у вас с папой. Разве браки могут быть какими-то другими?

– Они могут быть и сложными, Николас, – отвечает мама, накрывая кисти моих скрещённых около чашки рук своей ладонью, – и союз, о котором ты упомянул лишь гипотетически, именно таким и будет. А я хочу для тебя не этого. Я хочу, чтобы всё было легко и просто. Всегда хотела и всегда буду... Когда ты сам станешь отцом, и у тебя появятся свои дети, ты меня поймёшь.

– Ну, я им уже не стал...

– Мне очень и очень жаль, Николас, – женские пальцы в надежде даровать утешение и покой сжимают моё правое запястье, но забытье мне только снится. Мечтать о нём наяву абсолютно не приходится.

– И мне жаль. Всё это навсегда должно было оставаться лишь моей ношей. Вы вообще не должны были узнать. Никогда. И уж тем более так.

– Но почему нет?

– Потому что я и сам до сих пор не знаю, как относиться к тому, что ребёнка нет. Я даже не знал, что он был, пока не стало слишком поздно, понимаешь? Как можно сожалеть об утрате чего-то, чем ты фактически и не владел? Он, конечно, не вещь, но... Должен ли я реально страдать? Прошло ведь столько лет.

– Не мне диктовать тебе, что ты должен или не должен испытывать, Николас. Каждый решает для себя сам... – мама поправляет мои волосы, упавшие мне на глаза. Я поднимаю голову вверх, потому что эти непослушные пряди уже и меня самого порядком достали, и перевожу взгляд на близкого человека, ожидая продолжения, – но на твоём месте я бы не стала так зацикливаться на прошлом. И в настоящем существует предостаточно проблем, требующих разрешения, чтобы думать ещё и о том, что уже не изменить. Но с Кензи всё будет хорошо. Тебе больше нет нужды за неё беспокоиться, и ты можешь забыть про этот странный брак. И кто тебя только надоумил? Это надо же, брак, – допив свой чай, мама сжимает моё левое плечо прежде, чем встаёт и берёт в руки свой рабочий портфель, при этом чуть ли не смеясь надо мной, моими желаниями и вообще над идеей того, чтобы таким вот своеобразным образом спасти не одного, а сразу двух людей от пугающей даже взрослого участи. Исходя из этого словесного пренебрежения, внезапно мне всё становится кристально ясно.

А ведь можно было понять это и раньше. Тогда, когда она только вошла в дом незваной и внезапной гостьей. Я не говорю, что моя мать никогда и ничего не делает по доброте душевной, ведь именно этим она и занимается столько, сколько я себя помню, но здесь и сейчас это не вопрос истинной помощи. Это не столько жест доброй воли, сколько его использование в качестве прикрытия для того, чтобы я больше никогда не увидел Кензи. Для того, чтобы нас разлучить.

– А если я не хочу?

– Чего не хочешь? – замирает в непонимании мама, но это ещё цветочки перед теми ягодками, которые, вероятно, её ждут. Если всё окажется ровно так, как я, очень надеясь ошибаться, тем не менее, думаю.

– Не хочу забывать, не хочу переставать беспокоиться и не хочу, чтобы один из твоих фондов взял её под своё заботливое крыло. Что тогда?

– А что в таком случае ты хочешь?

– Я фактически не помню, как ощущается это чувство, но я думаю, что влюблён, мама, – даже если пока и нет, я приближаюсь к этому, и если у меня будет время, то возможно всё. И мне не нужно разрешение. Я говорю это не ради благословления, а просто чтобы дать понять, что отказываюсь от предложенной помощи. Даже если она идёт изнутри и не обусловлена никакими глубоко скрытыми мотивами. – Вот только тебе это вряд ли по душе, ведь ты, признайся честно, невзлюбила Кензи с первого взгляда. Хочешь избавиться от неё? Удалить из моей жизни?

– Ты волен так думать, но ты всё равно мой сын, а я не хочу ссориться со своим единственным ребёнком. Сейчас я уйду, но оставлю тебе копию документов, – мама кладёт на поверхность стола передо мной соединённые скрепкой бумаги, а потом целует меня в лоб, словно подростка, ничего не знающего о реальном мире за стенами дома. Я едва сдерживаюсь, чтобы не отвернуться от её прикосновений. – Я люблю тебя и хочу, чтобы до принятия окончательного решения ты показал их Кензи и узнал её мнение.

– Оно и так прекрасно мне известно. Она не хочет ни в приют, ни разлучаться с Эйденом.

– Но со мной ей это и не угрожает.

– Тогда о каком мнении речь?

– Хочет ли она, чтобы в неё влюблялись? Или, быть может, она вообще не сможет вынести жизни с человеком, настолько привязывающимся к ней, потому что сама совершенно не хочет испытывать ничего подобного? Подумай об этом, Николас. И позвони мне. Я буду ждать.

Глава семнадцатая

Мама ушла вот уже, кажется, вечность назад, но её слишком самоуверенные слова, словно ей известно что-то, что недоступно мне, как будто поставили на повтор в моей голове сродни кассетной пленке. Обжигая мою душу и терзая нервную систему, они не оставляют мне много выбора, кроме как пойти к Кензи. Дверь в её комнату не прикрыта, и я вижу контейнеры с пищей на полу, которая после подогревания может стать нашим ужином, ведь под влиянием стресса еда это последнее, о чём ты думаешь. Вряд ли даже Эвелин отведала хоть что-то. Я сосредоточиваю весь взор на девочке, у который сегодня был не просто трудный, а ужасный день. Я хочу присоединиться к ней у кроватки Эйдена и видеть то, что открывается её взору, пока она смотрит на сына, но ощущение, что я что-то упускаю, не даёт мне покоя. Я ставлю её в известность о своём присутствии стуком костяшек о деревянную дверную коробку.

– Хочу... Хочу наглядеться на него, возможно, в последний раз, – кратко обернувшись и увидев, что это я, Кензи тут же отворачивается обратно. В мои намерения не входит её мучить, и я обрываю её едва начавшуюся агонию, в которой нет ровным счётом никакого смысла:

– Вовсе не в последний. Тебя не забирают. Никого из вас на самом деле.

– Это... это правда?

– Да. Я никогда не солгу тебе, Кензи, – повернувшись лицом ко мне, она на автомате проводит согнутыми в локтях руками по своим распущенным волосам, громко выдыхая. Вся её поза говорит мне о том, что ей, вероятно, хочется меня обнять и поблагодарить, но, смотря в пол, она смущается, не знает, как это будет расценено, и правильно делает. Не потому, что я не хочу её моральной близости и вызванной ею прикосновений, но потому, что для неё это совсем не то, чем в глубине души те же самые вещи являются для меня. Значит, лучше и не начинать. – А ты?

– Что я?

– Ты мне солжёшь? Солжёшь, глядя мне прямо в глаза? Например, если я сейчас скажу о том, что в самый разгар ожесточённого спора по поводу тебя и Эйдена здесь откуда ни возьмись появилась моя мама, и причиной её внезапного вторжения был отнюдь не я, что в принципе было бы логично, и спрошу, а не знаешь ли ты случайно что-то об этом, что ты мне ответишь? – мною руководит всего лишь странная интуиция, а она либо подводит, либо её оказывается недостаточно для чётких выводов, но я не думаю, что ошибаюсь. Что-то кажется мне не тем, и точка. В моём понимании этого хватает с лихвой, и я явно начинаю давить. – Лично вот я всегда предпочитаю правду, причём из первых уст, какой бы горькой и неприятной она не была. А ты?

– Я не понимаю тебя.

– Тогда почему моя мать считает, что всё это выше твоих сил? – контроль мне наконец изменяет, и, обведя комнату руками, я заканчиваю тем, что бросаю на покрывало оставленные юридические гарантии, которые, видимо, ценятся выше простых человеческих отношений и выказываемых расположения и симпатии. – И да, это, кажется, тебе. Желаю всего хорошего.

– Но я впервые вижу эти документы. Николас, ты...

Я ухожу прочь из спальни, потому как Кензи даже не может быть честной со мной, но она следует за мной и, нагнав меня на кухне, хватается за мою левую руку, словно за спасательный круг:

– Нет, Николас, постой. Подожди, я всё объясню. Только дай мне минутку...

– Что ты объяснишь? Ну что? Как предала меня? – в сжимающем моё сердце гневе устало и беспомощно спрашиваю я, желая вырвать свою ладонь и оттолкнуть Кензи, но она так мила, очаровательна и прекрасна, что ещё больше мне хочется прикоснуться к её губам, узнать, каковы они на ощупь, и поцеловать их. Только этим дело может не ограничиться, потому что Кензи права. Всегда есть что-то ещё. То, к чему она не готова и чего не хочет. То, что ей совсем не нужно, как, собственно, и я.

– Я… Я не знала, что творю. Твоя мама... Она сказала, что я испорчу всю твою жизнь. Просто сломаю её до основания... А ты... ты расстроил меня... Тем, что накануне якобы где-то бродил. И, вероятно, одно притянуло за собой другое, и, возможно, я сказала, что задыхаюсь от твоей заботы. Но это не так... Я... Я погорячилась.

– Когда?

– Что когда?

– Когда она была здесь? – сжав зубы почти до скрежета, прямо сейчас я вспоминаю родного человека недобрым словом, ведь всё только что рухнуло. Я до последнего не хотел верить, а что же касается мамы... Скорее всего, она полагала, что достаточно задавила Кензи своим авторитетом после того, как и я когда-то делал ровно то же самое, и что та скорее уйдёт глубоко в себя, напуганная, растерянная и ошеломлённая, чем откроется мне, но всё сложилось совершенно иначе. Весь вопрос заключается в том, почему. Почему Кензи призналась? У неё могли бы появиться работа, собственные деньги и жильё только для них двоих, а что здесь? Коп, которого часто не бывает дома, и которого в любой момент могут застрелить, после чего всё вернётся к началу?

– Два дня назад.

– Пока я был на работе?

– Да, тогда... Мне... Мне жаль.

– Знаешь, это неважно. Неважно, что моя мать сказала или собиралась сделать, она хороший человек. И я думаю, что для тебя это лучший вариант. Её фонды реально помогают людям, оказавшимся в трудной жизненной ситуации, находят им работу и жильё и тем самым гарантируют уверенность в завтрашнем дне. Ты сможешь взять с собой все вещи, принадлежности и игрушки, так у тебя ещё и появится возможность купить всего вдвое больше. Мне кажется, тебе надо согласиться, – я отрываю её от сердца, сам не знаю, зачем, но, с другой стороны, мама абсолютно права. Я не смотрю на Кензи, как на друга, а она не видит во мне то, что чувствую по отношению к ней я, и рано или поздно это разрушит нас. Как людей, всё ещё пытающихся сохранить связь и остаться друзьями. Но когда что-то меняется, игнорировать это бесконечно долго никогда не выходит. Ни у кого. Узы рвутся, отношения прекращаются, а пути расходятся, и если уж этому всё равно суждено произойти, то лучше обойтись без лишней боли. Если её можно избежать, то надо действовать.

– Может быть, это и не лишено смысла. Всё равно никто не хочет видеть меня в твоей жизни. Я... Я пойду собирать вещи, – Кензи освобождает мою руку, но, ощущаясь как что-то противоположное, а именно как потеря, это побуждает меня удержать её за левое запястье.

– Что? Что ты только что сказала?

– Что пойду собирать вещи.

– Нет, другое.

– Что никто не хочет видеть меня в твоей жизни? Это?

– Да. Меня не удивляет, что ты так считаешь, но почему... почему никому и в голову не приходит спросить, а чего хочу я сам? – почему мнение остальных, тех, кого ты почти не видишь и не знаешь, тебе важнее моего? Почему я настолько безразличен? Почему ты всё никак не передумываешь? Я вообще когда-нибудь дождусь наступления этого момента?

– А ты...

– А я хочу человека, который будет ждать меня вечерами, чтобы мне больше не приходилось возвращаться в пустой дом, – на самом деле я хочу гораздо больше, чем просто того, кто своей компанией и присутствием спасает от одиночества, но никогда не скажу об этом, потому что боюсь тебя спугнуть и потерять в том смысле, в каком ты у меня есть. Из двух зол всегда выбирайте меньшее. Большее враг хорошего. – Я... Я так от этого устал, ты просто себе не представляешь. Пожалуйста, не покидай меня, ладно?

– Если ты не хочешь, то я не стану, – просто отвечает Кензи. Понимая, что для неё всё это вряд ли столько легко, как выглядит, я еле сдерживаюсь от того, чтобы не упасть перед ней на колени и не начать её слезно благодарить. Таким образом, это ещё большой вопрос, кто из нас двоих действительно способен испортить другому жизнь. Она мою глубоким уважением без намёка на необходимые мне чувства? Или я её своим особым расположением, не знающим взаимности и потому неспособным найти эмоциональный выход?

******

Руководствуясь содержанием записки, оставленной для меня на шкафу, я босиком выхожу на собственную террасу, ожидая найти здесь Кензи и Эйдена, но, помимо них, обнаруживая и одну из двух соседок, встреченных тогда мною в магазине. Конкретно ту, что замужем, а сейчас пришедшей ко мне с внезапным визитом. Ну, это сюрприз из всех сюрпризов. Интересно, а она уже дала как-то понять Кензи, что считает её моей женой? Или это ещё только впереди?

– Привет. Не знал, что у нас гости. Здравствуйте, – они сидят за столом с, очевидно, домашним пирогом, чайником и чашками на нём из моего любимого сервиза. Эйден спит в натянутом в тени деревьев гамаке, и, вроде как чувствуя себя тут лишним, ведь моё общение с соседями ограничивается сугубо приветствиями при редких встречах на улице, я уже подумываю о том, чтобы скрыться обратно в доме, когда соседка встаёт с кресла и обращается напрямую ко мне:

– Николас, вы уж простите меня за те слова и за свой неожиданный визит, но я не удержалась и пришла познакомиться с вашей женой, – а вот и этот момент. Если Кензи и не была в курсе, то теперь она однозначно осведомлена, но даже переведённый на её лицо взгляд не даёт мне ни малейшего понятия, о чём она думает и что чувствует. Злится? Испытывает недовольство? Слегка сердится? Или в ожидании моих объяснений воспринимает всё без надрыва? – Мы же соседи. Кстати, попробуйте пирог. Я его сама испекла. Он с яблоками. Но мне на самом деле уже пора. Я и так что-то засиделась.

– Ну что вы? Может, побудете ещё немного? – спрашивает Кензи, тоже поднимаяся. По идее я не должен быть в восторге от того, что эти посиделки могут и затянуться, но я скорее рад, что они вообще имеют место быть, чем раздосадован этим фактом. Всё-таки ей нужно общение и контакты с внешним миром, а все соответствующие потребности я вряд ли могу полноценно удовлетворить. Преимущественно моя жизнь состоит из работы, и за теми днями, когда у меня есть желание и время проводить их вместе, всегда неизбежно следуют несколько суток, при приближении которых к вечеру я мечтаю лишь о том, чтобы отдохнуть и выспаться. В принципе я и сейчас уже порядочно утомлён, но стараюсь не подавать и вида, потому что перед посторонним человеком это будет выглядеть некрасиво и невежливо.

– Нет, Кензи, но спасибо большое, что уделили время. И всё-таки по возможности приходите в библиотеку, на наши встречи книжного клуба. Если соберётесь, все будут только рады познакомиться.

– Ещё раз спасибо. Я непременно подумаю, – Кензи уходит провожать больше свою гостью, чем мою. Я же остаюсь во дворе и, подойдя к гамаку, аккуратно, чтобы не разбудить, поднимаю Эйдена на руки, после чего возвращаюсь в дом. Малыш слегка кряхтит, но я бережно опускаю столь бесценный груз в кроватку как раз тогда, когда ощущение движения за спиной предсказывает мне скорое появление Кензи. Спустя всего одно короткое мгновение она занимает пространство с правого боку от меня. – Значит, жена... Почему? – вопросительно выдыхает она, знаю, пристально смотря на меня, чем я в свою очередь похвастаться никак не могу.

Мне неуютно, и, нервно колеблясь и тщательно взвешивая каждую букву, я пытаюсь подобрать слова, что задолжал в качестве оправдания своих действий, но для меня здесь все чётче и яснее некуда.

– Ты знаешь, почему, – звучит крайне сухо, рассудительно и без существенных эмоций, и, пожалуй, именно этого я и неосознанно добивался. Что это? Вопрос самосохранения?

– А всё-таки?

– А что ты хотела, чтобы я сказал или сделал? – поворачиваясь к ней лицом и наконец поднимая глаза вверх, вопрошаю я, недоумевая, что она не осознаёт очевидные истины или же просто не хочет признаваться в них самой себе. – Что ты мне никто, а значит, они и дальше могут перемывать тебе косточки? Или чтобы они вообще подняли крик, что я удерживаю у себя молодую девушку? Спасибо, но такого мнения со стороны службы опеки мне уже хватило. Всё, что я делаю, я делаю как для тебя, так и для себя. Потому что вы с Эйденом мне одинаково дороги, и за последние несколько дней это не изменилось. И вряд ли вообще изменится. Но я хочу немного поспать прежде, чем поесть, поэтому, если ты не возражаешь, я пойду к себе, хорошо?

– Но Николас?

– Да?

– Похоже, ты мне тоже очень дорог.

Глава восемнадцатая

Это всё просто сон. Реалистичный и воплощающий всё, что ты хотел наяву, но, тем не менее, просто сон. Тогда почему прикосновения ощущаются столь остро и ярко? Отчего её прикосновения, когда она, положив обе свои руки мне на шею, в то время как я намертво завис и замер без единого движения, будто мраморное изваяние или соляной столб, кажутся мне самой реальной вещью на свете? Должно быть, я всё-таки ещё не дошёл до своей комнаты и уж тем более не лёг в собственную кровать, а по-прежнему нахожусь рядом с Кензи, потому как, неотрывно глядя в мои глаза, она повторяет уже сказанное:

– Ты мне тоже очень и очень дорог, слышишь? – это звучит убедительно и как нечто окончательное, не подлежащее сомнению и обсуждению, а она сама выглядит непревзойдённо уверенной и знающей, что именно говорит, но как это возможно? Нет, она просто сильно и ужасно благодарна, и только. Если хотите, она снова путается и горячится, как в случае с моей мамой. И это всё. Или же нет?

– Послушай, ты всего лишь мне признательна, – наконец ожив хотя бы словесно и вернув себе словно утраченную на время речевую способность, качаю головой я. Как бы мне не хотелось просто кивнуть и позволить произойти всему тому, что суждено, если это то, чем кажется, и если меня внезапно не оттолкнут, я себя боюсь.

Это не имело значения до этого момента, но теперь появляется всё, о чем я даже не задумывался. Это может оказаться банальным влечением, одним из тех, что приходят и уходят, потому как после Алекс... после неё я ни с кем не был. Это всё бы удачно объяснило, почему вдруг Кензи, потому что в таком случае сгодится любая, если бы я только не был уверен в том, что она больше, чем просто первая попавшаяся. Я чувствую себя так, словно она вообще единственная и та самая, и что она должна быть со мной, но я не думаю, что не разучился ухаживать и оказывать знаки внимания. Не думаю, что ещё помню и знаю, как сделать женщину счастливой. Это было слишком давно... Словно целую жизнь назад. И разница в возрасте также никуда не делась.

– Нет, то есть да, конечно, я за всё тебя благодарна, но сейчас дело совсем не в этом. Я вовсе не из-за этого... Я не знаю тебя всего, но при этом чувствую себя именно так. Так, будто мы знакомы всю мою жизнь. Мне... мне с тобой, правда, на удивление легко. Для меня это впервые. Я ещё никогда... никогда не ощущала такой лёгкости с кем-либо в своей жизни, – Кензи смотрит на меня с непонятной эмоцией во взгляде, которая, возможно, является мольбой её услышать. Уже было сказано много всего, а я, по-прежнему словно статуя, так до сих пор толком и не пошевелился, но последнее, чего мне хочется, это разочаровать её.

Разочаровать в плане моральном и внутреннем, потому как физически я, безусловно, делаю это. Мои руки, еле найдя в себе силы приподняться, настолько это оказывается тяжело и почти невыполнимо, убирают её ладони подальше от моей кожи и моего тела в целом.

– Вряд ли ты и сейчас ощущаешь. Это просто невозможно. Не с таким, как я.

– В каком смысле не с таким, как ты? Что это значит? Николас... – она пытается снова дотронуться до меня, уже явно подавленная тем, что, совсем недавно требуя не решать за меня, я сам отступаю от своего же правила и определяю всё за неё. Я ухожу прочь из комнаты, и мне успешно удаётся избегать Кензи весь оставшийся вечер.

Полагаю, это совсем несложно, когда на протяжении нескольких часов ты до самой ночи безвылазно находишься в своей комнате и не ступаешь за её порог, неспособный спать, лишившийся аппетита и в конечном итоге засыпающий только благодаря двум таблеткам снотворного, принятым в виде исключения. Я почти ожидал, что, такая внезапно обрётшая уверенность и очевидное намерение, Кензи не оставит меня в покое и после моего побега. Но в чём я точно был убеждён, так это в том, что не увижу её и утром, но я ошибся. Готовясь к новому дню, я умываюсь, одеваюсь и, убедившись, что оружие и значок при мне, направляюсь на кухню, чтобы перехватить что-нибудь незначительное на завтрак прямо из холодильника. Но моему взгляду предстаёт накрытый стол с тарелкой оладий и блинов и заваренным чаем, в то время как та, кто ввергла меня в бессонницу и заставила утратить всякое чувство голода накануне поздно вечером, продолжает печь их, стоя у плиты. Это что, какая-то шутка?

Почему после всего она мне вдруг готовит? Почему, обернувшись, как ни в чём не бывало, желает доброго утра и предлагает сесть за стол? Неужели вчерашний эпизод, и правда, лишь был злой игрой моего бессознательного состояния и просто мне предвиделся? Но мне стоило знать лучше, что так просто она не отступится и не отвяжется, вместо того, чтобы дико ослабить бдительность, опуститься на ближайший стул и, макая в сметану, начать есть блины прямо руками, как в беззаботном детстве.

– Прежде чем ты уйдёшь, я хочу поговорить, – просто и без малейших раздумий и колебаний в какой-то момент говорит мне Кензи, и в моём горле неизбежно возникает ком. Не потому, что я не успел прожевать еду, и она застряла в пищеводе, а потому, что ничего не закончилось. То, что должно было сойти на «нет» ещё вчера, продолжается, и в этот раз мне, очевидно, не скрыться. Но это не значит, что я не пытаюсь. Даже наоборот, я буквально вскакиваю со стула и стараюсь как можно быстрее вытереть свои масляные руки салфеткой, чтобы они перестали блестеть, а я смог выбраться в гараж и уехать. Но Кензи уже рядом, и я знаю, что если хотя бы всего на секунду взгляну в её глаза, то автоматически потерплю поражение, и потому смотрю исключительно в пол и никуда больше.

– О чём? – слегка дрожащим голосом, что, впрочем, надеюсь, не слышно, спрашиваю я. Не выдержав напряжения момента, я прислоняюсь к стене позади меня, желая выстоять, удержаться от случайного взора и не сказать всей правды.

– О нас. Ты сказал, что я тебе нравлюсь, и если ты думаешь, что я забыла, то это совсем не так. Знаю, для тебя это, вероятно, нисколько не просто после всего, что ты пережил и через что прошёл, и я понимаю, почему ты отверг меня вчера и пытаешься оттолкнуть и сейчас, но у нас всё получится. Если ты... если ты, конечно, только не передумал, – шепчет она, прикасаясь к моим вытянутым по швам рукам в зоне локтей, обнажённым из-за коротких рукавов обычной футболки, в которой я буду находиться до тех самых пор, пока по приезду в участок не переоденусь в форму. Зажмуривая глаза и глядя в потолок, я хочу, очень хочу сказать, что, конечно, никогда себе не изменю, но говорю совсем другое:

– Ты ни черта не понимаешь. Думаешь, что знаешь меня? Так вот, это не так. Лучше уезжай.

– Туда, где всего будет вдвое больше?

– Да, именно туда, – одна лишь мысль, что сейчас она подчинится мне и кинется собирать свои вещи, бросает меня в арктический холод и фактически является убийственной. Я не представляю, как справлюсь, если Кензи, и правда, воспримет это, как руководство к действию, но в отрицании она отказывается от моего предложения:

– Мне ничего из этого не нужно, Николас. Мне просто нужен ты.

– А что, если я в свою очередь в тебе нисколько не нуждаюсь?

– Но я не верю. Ты нуждался, и это не могло ни с того ни с сего взять и исчезнуть, – сжимая мои руки почти до боли, настолько я проникаюсь её близостью, которую становится невозможно игнорировать, Кензи протестует против всего того, что я тут говорю. Всё-таки не выстояв, я опускаю голову вниз с уже широко открытыми и находящими её лицо глазами:

– Да потому что ты веришь непонятно во что. Возможно, даже в ложь, – почти кричу на неё я, окончательно утрачивая контроль над собственными эмоциями. – Что тебе вообще от меня надо? Разве я, по-твоему, недостаточно мучаюсь, стоя тут, не будучи способным уйти?

– Так, значит, ты мне лгал? Лгал, что что-то чувствуешь?

– Ты же знаешь, что...

– Да, я помню. Тогда, если я по-прежнему и до сих пор тебе важна, почему ты не можешь сказать мне всё, как есть?

– Да потому, что я не доверяю себе и боюсь своих желаний, – это и есть та правда, которую Кензи во избежание собственного прозрения и окончательного осознания всей ситуации и не должна была узнать. Но я не смог утаить её в себе, и поскольку теперь ей всё известно, а мне вовсе не хочется увидеть, как она в страхе отступает назад, я первым начинаю удаляться в сторону выхода, чтобы наконец уехать. В это же время нежные руки захватывают мои очевидно более крупные ладони в свой плен и прижимают их к тонкой талии, скрытой тканью шелковистой на ощупь блузки. Это как последняя капля, переполняющая чашу, и сопровождается губительными в моём понимании словами:

– А я нет. Покажи мне... Покажи мне, чего ты хочешь.

******

Большой палец моей правой руки, никуда не спеша и растягивая первое знакомство, скользит по тонкой нижней губе, исполняя скрытые мечты. Левая же рука, заправив за ухо отделившуюся от общей массы волос непокорную прядь, перемещается к задней части девичьей шеи. Одновременно со всем этим моё вспыхнувшее изнутри и буквально пылающее от желания тело прижимает Кензи вплотную к стене. Это неправильно, опрометчиво и ни при каких обстоятельствах не должно перейти в нечто большее и совсем запретное, но даже по части касаний то единственное, что могло бы принудить меня не просто замедлиться, но и вообще прекратить, ни за что не сработает в силу своего банального отсутствия. В молодых, но уже много повидавших глазах нет ни капли страха, так необходимого мне для возвращения подчистую потерянного самоконтроля. Когда рука Кензи стискивает футболку на моём предплечье, к этому моменту я уже тяжело дышу лишь от одного предвкушения первого совместного поцелуя, который для меня может стать ещё и первым после ужасно долгого перерыва. Усилием силы воли я даю ей последний шанс уклониться и отказаться от своих слов и той ничтожной по сравнению с большим малости, к которой они могут привести:

– Ты уверена? Чтобы ты знала, я почти на десять лет старше, и если ты хочешь остановиться, то сейчас самое время...

– Но ты... ты ведь не...? – повернув голову набок и тем самым разорвав зрительный контакт, с некоей беспомощностью и тревожным подозрением слишком тихо спрашивает Кензи. Собрав воедино возникшую дрожь, проявившиеся на прежде ровной коже мурашки и смущённый трепет в голосе, я понимаю, что не так.

Что за исключением невинных и не переходящих грань прикосновений поцелуй это всё, что мне доступно и позволено, но я и не собираюсь заходить дальше. Не сейчас. А, скорее всего, и вообще никогда. Это по-прежнему может быть неправильно расценено. Всё уже так было, но я не создам реальный прецедент. Поцелуй это всё, что будет. И то лишь при условии, если она, разумеется, захочет. В противном случае я просто отступлю. Не хочу, чтобы впоследствии она пожалела. Чтобы даже такая с виду ерунда её всерьёз обидела и уязвила.

– Ни за что. Но мы вообще ничего не обязаны делать.

– Нет. Покажи мне, – учитывая всё происходящее, это не просто рядовая просьба об одолжении или помощи. Это пронизывающая и проникающая в самое сердце страстная и жадная мольба. Больше не имея сил ходить по краю, но оставаться на грани и не переступать через него, я позволяю своим рукам явно грубее и жёстче необходимого переместиться на пояс шорт и, гораздо теснее и плотнее прижав Кензи к себе, украсть у неё поцелуй.

Поцелуй, который вмещает в себе всё. Отчаяние и боль, потери и скорбь, грусть и тоску, радость и счастье. Одним словом, всё, что нас определяет. Всё то, что сделало из когда-то младенцев людей, которыми мы стали и сейчас являемся. Даже без откровенно сильного давления и едва касаясь губ, таких же приятных и упоительных на вкус, как я и думал, я ощущаю весь этот спектр эмоций, импульсы, энергию, обоюдное влечение и взаимное притяжение. Это поцелуй-жизнь, поцелуй-воскрешение, ощущающийся, как маленькая смерть, отнимающий спокойное дыхание, затрудняющий неминуемую разлуку и бросающий меня в жар. Мне слишком хорошо, и прекращать это последнее, чего мне хочется.

Я испытываю потребность, чтобы это продолжалось как можно дольше, и чувствую будоражащий сознание отклик в каждом ответном прикосновении и в том, как, стиснув хлопок на спине, со мной будто хотят слиться в одно целое. Но когда в очередном сближающем движении ласковые и одновременно способные свести с ума и лишить последних крох разума руки чуть задевают плечевую кобуру с пистолетом, отрезвляя, это говорит мне о том, что мы слишком увлеклись, и заставляет меня отстраниться прочь.

Это не далось легко, и даже сейчас, спустя множество часов, уже будучи на работе, я всё ещё не знаю и не понимаю, как вообще смог остановиться. Наверное, если бы Кензи случайно не прикоснулась к оружию, пусть и стоящему на предохранителе, я бы и так прижимал её к той вертикальной поверхности, бессовестно позабыв обо всём на свете, чересчур распалившись и даже не чувствуя сожалений по этому поводу. Если она и ждала извинений, то я по-прежнему ей их должен, потому что ушёл в растерянных и растрёпанных чувствах без основательного разговора ввиду пробуждения Эйдена и отсутствия времени как такового. Я не жалею, нет, но не имею ни малейшего понятия, как отныне буду смотреть ей в глаза.

Пока никто не знает, это касается лишь нас двоих, то, что мы делаем и чего не делаем, и придумывать себе дополнительные сложности и воображаемые проблемы, кажется, не к чему. Но она юна, со всей жизнью впереди, и хотя я тоже не стар, моложе я всё-таки не становлюсь. Если речь о создании семьи, задумавшись об этом, любой скажет вам, что у меня нет возможности с кем-то быть только для того, чтобы спустя время признать, что ничего не вышло, расстаться и пытаться найти кого-то снова. Его нет, и всё. Я ведь даже не задумывался об этом до Кензи, а она, выходит, стала катализатором перемен. Они с Эйденом заставили меня желать того, что могло бы уже быть в моей жизни и ещё может в ней возникнуть, конечно, не на пустом месте, и всё-таки, но, чтобы это получить и обрести собственную семью, размениваться по мелочам я не имею права. Кензи, разумеется, не какая-то пустышка, и я думаю, что она мне подходит, что мы с ней равны, но разве я могу сказать ей, что либо всё серьёзно, либо это конец без начала? Для неё всё сто раз может измениться, а потом ещё и ещё, и даже наличие ребёнка в столь раннем возрасте не требует от неё мгновенно определяться и остепеняться. Она не первая мать-одиночка и, увы, далеко не последняя, но... стоп. У неё есть я и хочу быть и дальше, и к чёрту гарантии и обязательства. Мне просто нужно расслабиться, посмотреть, куда заведёт меня течение, и услышать Гэбриела, который не знаю в какой по счёту раз кидает на мой стол свои карандаши для привлечения внимания.

– Ну что это такое? – собирая их, с шуточным негативом спрашиваю я, вряд ли вообще сейчас испытывая что-либо, кроме позитивных эмоций и морального подъёма. Подумать только, что может сделать с человеком всего один лишь поцелуй и воспоминания о нём.

Давно я не чувствовал себя столь вдохновлённым и окрылённым. Хотя надеюсь, что это не настолько очевидно и не бросается в глаза невооружённым взглядом, будто надпись на лбу или тату. Не хочу, чтобы кто-либо знал. Даже Гэбриел. Хочу, чтобы, по крайней мере, хоть какое-то время мы побыли тайной. Чтобы спокойно всё разобрать и понять, кто мы друг для друга, и был ли это просто минутный порыв или, наоборот, всё определяющий миг. Не хочу афишировать. Спустя все эти годы я вроде как согласен с тем, что счастье любит тишину? А я что, уже счастлив?

– Ты меня до этого слышал? Я уже устал тебя звать.

– Прости, забылся. Так в чём дело?

– Помнишь девушку, что некоторое время назад выловили из речки? – сейчас я, кажется, не могу забыть лишь Кензи, но да, и утонувшую или утопленную бедняжку я тоже помню. Я не видел её сильно вблизи, но она наверняка была красива. Потому что такие несчастные вещи случаются обычно лишь с теми, кто прекрасен, молод и умён и искренне полагает, что у них вся жизнь впереди. Скорее всего, и девушка так считала, а потом что-то случилось, и вот теперь её нет.

– Да, конечно. Что, расследование завершено? Удалось узнать, что произошло?

– Да. Её приятель, владелец ресторана, однажды решил пошутить и подложил ей в сумку маленькую змейку, считая существо абсолютно безобидным и невинным, но та её укусила, когда девушка вместе со своим женатым ухажёром приехала отдохнуть в дом, находящийся неподалёку, и...

– Оказалась ядовитой?

– В точку, Ник. И не просто ядовитой. Один укус этой милой змейки заставил девушку лишиться всей крови. Её тело оказалось обескровлено. Это была страшная смерть, полная агонии... – дополняет Гэбриел, и мне становится не по себе. В помещении становится даже будто холоднее, словно мы внезапно очутились в морозилке, и это жутко. Должно быть, вся кровь, что есть в теле, пропитала пол и стены в одной из комнат того злосчастного дома, но как такое возможно? Она же была не одна. – Догадываюсь, о чём ты думаешь. Где всё это время был ухажёр?

– Представь себе, да.

– А он вышел из дома искать сеть, чтобы позвонить дочке и рассказать ей сказку на ночь. К моменту его возвращения девушки уже не стало.

– И он бросил её тело в воду?

– Он сказал, что не соображал, что делает.

– Ну всё, достаточно, – требую я, ощущая чуть ли не тошноту, грозящую стать достоянием общественности, – я уже всё понял. Хочешь, чтобы мне стало плохо?

– Ты, и правда, что-то побледнел. Ты в порядке?

– Был до того, как ты стал сыпать жуткими подробностями. Всё, хватит.

– Раньше тебя это не волновало, – раньше у меня не было Кензи и Эйдена, а теперь я полагаю, что хочу видеть как можно больше жизни и как можно меньше смерти? Это не намерение сменить работу, но определённо желание дистанцироваться от неё максимально дальше.

– Раньше мне не приходилось узнавать, как безобидная с виду шутка по незнанию юмориста может обернуться гибелью человека, да ещё и при таких кошмарных обстоятельствах. Об этом ты не подумал? – из-за моего выговора Гэбриел мрачнеет буквально на глазах и молча отворачивается к своему компьютеру. Части меня хочется извиниться за свою резкость и грубое поведение, объяснить, что это, кажется, Кензи сделала меня менее чёрствым и более отзывчивым, и рассказать о своих чувствах лучшему другу, но первый блин у меня уже вышел комом.

Родная мать, которая должна желать мне исключительно счастья, предпочитает не видеть, кто для меня является его источником, и что, если и Гэбриел тоже не поймёт? Нет, пусть уж всё это будет основано на односторонней лжи, чем я лишусь и его вслед за собственной матерью.

Глава девятнадцатая

Как смотреть в глаза живущей с тобой молодой женщине, не являющейся твоей девушкой, но которую ты поцеловал и совсем не против сделать это снова и не раз? Ну, очевидно, соответствующий вопрос перестаёт иметь всякое значение, когда, по возвращении домой застав её перемещающейся между ребёнком, лежащим на полу среди множества подушек, и кипящей кастрюлей, ты просто выбираешь наиболее подходящий миг и обнимаешь симпатичного тебе человека, пока он помешивает лопаткой варящийся на плите соус. И, кажется, окончательно все сомнения исчезают, как только девушка, даже не вздрогнув от неожиданного прикосновения, будто только его и ждала, свободной левой рукой несколько нерешительно и робко, но дотрагивается до тебя в ответ. Ваши пальцы переплетаются впервые с момента знакомства, а потом вы садитесь вместе ужинать, и ты успеваешь не только есть, но и под всеобщий смех веселить её ребёнка, которого держишь на своих руках и не желаешь отпускать. Это ли не идиллия, скажете вы и будете полностью правы, но когда чуть позже, уже после того, как Эйден засыпает, фильм оказывается полностью забытым, и мы с Кензи перестаём обращать на экран всякое внимание, я первым из нас двоих возвращаюсь в реальность. В реальность, в которой мы только что самозабвенно целовались, как какие-то подростки с бушующими гормонами, и моя рука, возможно, даже расстегнула несколько пуговиц на блузке оказавшейся на моих коленях девушки, но одновременно в то настоящее, в котором мы всё-таки должны поговорить и многое обговорить.

– Постой, подожди минутку, – между попытками восстановить нормальное дыхание еле выговариваю я, в то время как Кензи, и начавшая всё это, просто берёт мою ладонь в свою и к моей панике всерьёз собирается вернуть её туда, где она недавно была. Но так нельзя, я даже не могу объяснить, почему, но просто нельзя. Вырывая собственную руку, я больше не знаю, куда деваться. Кажется, повсюду лишь обнажённая кожа, особенно на бёдрах из-за задравшейся чуть выше своей обычной длины юбки. В голове снова только мысли о возрасте и массе других преград от неодобрения окружающих и до неопределённости относительно даже самого ближайшего будущего. Как я вообще допустил, чтобы уже далеко не первый совместный просмотр телевизора, ставший фактически традиционным, перерос в вот такие объятия? Это всё виноваты темнота и коварное уединение, не иначе.

– Ты в порядке? Это из-за... Ну, из-за того, что я... чувствую тебя? – ну, если по ощущениям всё могло стать ещё хуже, чем уже обстояло и являлось, то оно только что стало. Конечно, моя реакция предсказуема, а Кензи, разумеется, не дура, учитывая то, что у неё есть ребёнок, и тот факт, что ей на личном примере прекрасно известно всё об отношениях между мужчиной и женщиной. Но теперь мне вроде как стыдно, и я испытываю желание провалиться сквозь землю. Но и от него есть польза. Оно на корню обрубает потребность иного свойства, и, вздохнув, я могу ответить совершенно честно:

– Да. И нет... Я не знаю. Просто... кто мы друг для друга? Что между нами происходит? Я могу только предполагать, что ты вряд ли любишь носить и вешать ярлыки, и стараюсь об этом не думать, но всё тщетно, понимаешь? Тебе нет и девятнадцати, а...

– Исполнится в сентябре. Тринадцатого числа.

– Ну это, наверное, здорово, но только мне уже двадцать восемь, Кензи. Двадцать восемь… Я чувствую себя так, будто… Эта разница… – сам толком не зная, что хочу сказать и как доподлинно выразить свои мысли, я ударяю рукой по дивану, откидывая голову на подголовник. Собственное бессилие и неспособность быть до конца откровенным и чётко обозначить свою позицию почти добивают меня. Кензи же просто обнимает мою шею, погружая пальцы в кончики моих волос, и я смотрю на неё так, словно лишь один её облик поможет мне найти нужные слова, но они уже есть. Только что-то не даёт мне воспользоваться ими и сказать всё прямо, как есть. Тогда, понимая всё абсолютно верно, будто на основании дара чтения мыслей, она делает это за меня:

– Ты это что, считаешь себя… совратителем малолетних? Но таковых здесь нет. Ты ни к чему меня не принуждаешь и даже не начинай так думать.

– Но по сравнению со мной ты ещё такая… девочка.

– Это лишь ощущение. Впрочем, ошибочное. Я уже никогда ею не буду. Но неужели ты, и правда, хочешь сейчас говорить об этом? – Кензи склоняется к моей шее, и я чувствую, её также влечёт ко мне, не менее сильно, чем меня к ней, но подлинная необходимость обуревает и поглощает рассудок. Моя рука частично против воли в удерживающем жесте касается утончённого левого плеча, накрывая его ладонью и восстанавливая надлежащее расстояние.

– А ты нет? Не считаешь, что надо?

– Если это так тебя волнует, то… возраст – это всего лишь число, Николас, – настроение безвозвратно испорчено, и, как лишнее тому доказательство, освобождая мои колени, девичье тело возвращается обратно на диван по правую руку от меня, но босые стопы упираются в мою левую ногу. Я искренне рад, что оно так близко, а не оказалось вообще на другом конце мягкого сидения. На данный момент это стало бы совсем неприятным и разочаровывающим в моём понимании событием. Должно быть, я уже больше не смогу жить без Кензи. Такой тёплой и желанной, лучезарной и светлой, доброй и хорошей. – Тебе не рано ли начинать беспокоиться о таких вещах? У нас обоих вся жизнь впереди.

– Быть может, ты и права, но… Если бы ты не появилась, я бы, скорее всего, так и продолжал плыть по течению, но теперь… хочу семью, – признаюсь я в том, о чём был должен и собирался умолчать, но потерпел поражение, и отныне есть только дорога и путь вперёд. – С тобой и Эйденом. Я допускаю, что это, наверное, преждевременно, но это не детское влечение и не какой-то там синдром. Для меня всё это не игра. Знаешь, мне кажется, что мы все уже не иначе, как семья. Скажи, это слишком быстро?

– Ох, Николас, – в крайне обескураженном и обеспокоенном жесте согласно своей уже довольно изученной мною привычке Кензи заправляет волосы за уши. Явно порядком ошеломленная, она громко и шумно выдыхает, прежде чем, зажав мою правую кисть между своими слегка влажными, вероятно, из-за волнения ладонями, прошептать. – Пожалуй, с точки зрения того, что ты не знаешь, кто отец моего сына, какая у него наследственность, и как она может отразиться на Эйдене, всё, и правда, чересчур стремительно, но не непредсказуемо.

– Я всё понимаю, но мне плевать. Просто хочу, чтобы ты знала, что для меня всё по-настоящему серьёзно. Я действительно без понятия, кто отец Эйдена, и где он вообще находится, но я... Я могу постараться им стать.

– Дело даже не в этом… – я не ждал ни конкретного имени, ни задушевного рассказа о наверняка малоприятном прошлом, но смена темы всё равно не укрывается от меня, впрочем, вряд ли действительно затрагивая мой рассудок. В конце концов, я и сам ещё многое утаиваю от неё. – Мне просто никогда не говорили того, что уже сказал ты. У меня не было нормального парня или нормальной семьи, и, возможно… возможно, я совершенно не знаю, как себя вести, и как всё должно быть. Наверное, тебе хотелось бы заблуждаться, но ты абсолютно прав. Я действительно не поклонница ярлыков.

– Тебе вовсе не надо вести себя как-то по-особенному, ладно? Ты просто будь собой и позволь мне быть рядом. Рядом с тобой и Эйденом. О большем я и не прошу, Кензи. И не думай, что правильно, а что нет. Только не уходи, хорошо? Оставайся со мной.

В разбавляемой лишь меняющимися картинками темноте мы уже почти снова сосредотачиваемся на кино, когда на стеклянном столике, расположенном ближе к Кензи, чем ко мне, в бесшумном режиме начинает звонить мой телефон, напоминая о своём существовании лишь включившейся подсветкой экрана. Но даже я вижу имя контакта, которому так нужен. Беда только в том, что я не знаю, что сказать, и поэтому с моей стороны не следует ни единого телодвижения. В отличие от Кензи, временно чуть отделяющейся от меня и протягивающей мне средство связи с всё понимающим, но одновременно не совсем согласным с моей позицией взглядом:

– Лучше ответь, ладно?

– Мало того, что я не хочу, так я ещё и понятия не имею, о чём говорить. Она сказала, что будет ждать моего звонка, но в данном случае это не потому, что я её единственный и горячо любимый сын, о делах которого она желает всё знать. В конце концов, прошло уже два дня, и ей просто хочется услышать, что она была права. А ещё узнать, когда ты будешь готова уехать. Только и всего, Кензи, – вздыхаю я, касаясь рукой шелковистых и кажущихся сейчас буквально чёрными волос и от них неконтролируемо перемещаясь к шее, туда, где бьётся пульс. Как способ отвлечения, это вполне может сработать, ведь даже во мраке я вижу трепет привлекательного тела, настроенного на мою волну, но тут Кензи накрывает мою руку своей у себя под подбородком, и я понимаю, что меня поймали. – Прости... Ты просто... Мне сложно держаться вдали.

– Ничего, – скользнув ближе, она прижимает свой лоб к моему, шепча мне прямо в губы, – но на звонок ответь. Хотя бы просто выслушай, ладно? Никогда заранее не знаешь, какой день может стать последним... – мудрая и умная не по годам, на собственном жизненном опыте точно зная, о чём идет речь, Кензи абсолютно права. Ничего не возражая, потому что это бессмысленно и просто неблагоразумно, с нею под боком я всё-таки принимаю вызов, подпитываясь её безусловной близостью и излучаемой моральной поддержкой.

– Мама.

– Ну слава Богу, Николас. Куда ты пропал?

– Никуда. Я работал. Что вчера, что сегодня.

– Неужели не нашлось ни одной свободной минутки, чтобы позвонить родной матери? – недовольно спрашивает мама, на фоне шелестя какими-то бумагами. Клянусь, если бы она делала это на моих глазах, а не в десятках километров отсюда, от её документов уже ничего бы не осталось. Я бы их порвал, потому что она ничего не поняла. Не поняла, по какой причине я храню молчание вот уже более двух суток. А я ведь вообще не собирался звонить первым и, в то время как она не одобряет Кензи, если бы не её личная просьба, просто бы забросил телефон куда подальше ко всем чертям.

– На самом деле не нашлось желания, – ненавистный посторонний шум исчезает словно по волшебству. До этого момента наверняка придерживая трубку ухом, сейчас мама, скорее всего, держит её уже в руке, но мне теперь ни за что не успокоиться. – Ты серьёзно думала, что я ничего не узнаю? Про твой визит и всё то, что ты наговорила Кензи? Так вот, вынужден тебя разочаровать. Она мне всё рассказала. Конечно же, не сразу, но я не из тех, кто отступает. И в дальнейшем я также не отступлю. Ты их не получишь. Можешь раз и навсегда забыть об этом.

– Николас, милый, да она же...

– Нет, больше ни звука. Если ты захочешь извиниться, то...

– Я хоть сейчас готова.

– Не передо мной, мама, а перед Кензи. Так вот, это лучше сделать лично. Только сначала позвони, чтобы я был дома, – какие бы родственные или дружеские связи меня с потенциальными гостями не объединяли, в моё отсутствие сюда больше никто не войдёт. Кто-то бы сказал, что я рехнулся, если готов променять родившую и воспитавшую меня семью на едва знакомую девушку и её ребёнка, но она больше не просто знакомая, и родители так и так не пропадут, а у неё, кроме меня, никого.

– Ты, верно, шутишь? Я твоя мать, и ты не имеешь права так со мной разговаривать. Где твоё уважение? Я тебя буквально не узнаю.

– А что стало с твоим? Наговорив обидных вещей человеку, который для меня много значит, ты ожидаешь, что я это так просто забуду и прощу? Прости, мама, но нет. Я тоже тебя люблю, но, прошу, подумай об этом. В моём понимании это не ерунда. Для меня это важно. Всё это... А сейчас мне пора.

– Николас, подожди...

– Спокойной ночи, мама. Передавай привет папе, – вспыливший, порядочно вышедший из себя и, вероятно, перегнувший палку, я кладу телефон экраном вниз на всё тот же столик и горестно вздыхаю где-то рядом с плечом Кензи. Она стискивает мою правую руку, почти безвольно опустившуюся на её худые и острые коленки.

– Кажется, она в отчаянии... И не исключено, что теперь реально считает меня ломающей жизни. Твоя мама.

– Я был слишком груб?

– Не помешало бы быть помягче.

– Что ж, мне есть чему у тебя поучиться, – и это правда. Подчас слишком жёсткий и резкий, я вполне могу перенять у неё ту самую мягкость, которую она упомянула, и стать более чутким и бережным в том, что касается людских чувств и переживаний, человеком.

– Не надо из-за меня жертвовать отношениями, ладно? Береги их.

– Ты такая хорошая. Кажется, я влюбляюсь в тебя, – это чистый импульс, мгновенный и необдуманный. Это потрясает меня самого, несмотря на то, что эта мысль приходит ко мне в голову далеко не впервые, но для осознания её правильности мне с лихвой хватает всего секунды, затраченной мною на то, чтобы повернуть лицо к Кензи. Быть может, со мной и творится что-то не то, но я слишком давно не был ни в чём так бесподобно уверен, как в этом.

– Что? – она явно ошеломлена, и ей, очевидно, нужно время, и, возможно, даже немало, но отступать от своих слов я не собираюсь:

– Я влюбляюсь в тебя, Кензи.

Глава двадцатая

– Не возражаешь, если, пока Эйден спит, я тоже ненадолго лягу?

– Конечно же, нет, – используя свободное время, чтобы просмотреть квитанции, ещё раз убедиться, что они все оплачены, и подшить бумаги в специально отведённую для них папку, я отвлекаюсь от расходов, как только Кензи появляется в поле моего зрения около кухонного стола, за которым я и разместился с пишущими принадлежностями и калькулятором. – Я буду здесь.

– Это всё твои счета?

– Да, они самые.

– И в какую сумму тебе обходится содержание дома в месяц? – спрашивает она, опуская руки на поверхность и дотрагиваясь до первой попавшейся на глаза платёжки. Я сдвигаю всё в сторону, потому что знать ей совершенно не к чему. Вдруг захочет и здесь повесить на себя новые затраты в дополнение к своим чекам?

– Не всё ли равно?

– Нет, Николас. Я хочу знать хотя бы то, сколько стоят вода, электричество и газ.

– Но зачем тебе это? – задаюсь вопросом я, привлекая Кензи к себе, и хочу коснуться её более интимно и чувственно, наверное, желая спустить всё на тормозах, но она отрицательно качает головой и опускает мои почти дотронувшиеся до её тела руки вниз:

– Просто надо. Чтобы иметь общее представление, как возросли твои затраты с нашим появлением.

– Кензи. Это ерунда. Для меня это ничего не стоит. Вы... вы моя семья.

– Если ты так считаешь, то я и тем более должна знать. Может, я и не в состоянии вносить свой вклад, но, насколько я могу судить, в семье все доходы и расходы общие. Такие вещи друг от друга не утаиваются... – рассуждая о таком понятии, как совместный бюджет, она, конечно же, права, но я не могу дать ей то, что она хочет услышать. Из-за реальной неспособности вкладываться в него наравне со мной новые знания лишь принесут с собой неудобство, а мне это совсем не по душе. Ну не должна Кензи переживать, когда всё равно ничего не может сделать.

– Допустим, ты узнала, а дальше-то что? Будешь круглосуточно беспокоиться о собственном... ну, безденежье?

– Вовсе нет. Теперь, когда у меня есть телефон, я восстановила свою рабочую страничку и при желании снова могу вязать. Я уже даже связалась с той девушкой, чей заказ у меня был в процессе выполнения на момент того ограбления, и объяснила ей всю ситуацию, и, хотя он, конечно, ей уже не нужен, я взялась за другую вещь, – говорит Кензи, в то время как я полностью выпрямляюсь и дотрагиваюсь до её подбородка, сжимая его, чтобы она смотрела только лишь на одного меня.

Мне должно быть приятно, что, пусть и с моей помощью, она может вернуться к тому, чем занималась задолго до моего появления в своей жизни, и тем самым возвратить то, что считает долгом, и в итоге мы сможем положить конец финансовому недопониманию, что довлеет над нами, но от средств достижения этой цели я не испытываю ровным счётом никакого комфорта. Потому что, исходя из них, однажды Кензи и вовсе может выйти за мою дверь и, даже не оглянувшись, больше никогда не вернуться назад.

– Ты это что же, планируешь пути отступления? – явно грубее и жёстче необходимого спрашиваю я, возможно, делая ей несколько больно вряд ли полностью ласковым прикосновением к лицу, но про меня можно смело сказать, что я не в духе. Примерно как вчера, когда Кензи не сказала ровным счётом ничего в ответ на моё откровение. Я не думал, что что-то ещё способно задеть меня за живое гораздо больше, но, оказывается, возможно всё. Глубоко в душе сейчас я разгневан сильнее, чем накануне, потому что, если и есть что-то страшнее неспособности облечь взаимные чувства в слова, так это прощание и уход.

– Вовсе нет. Я просто хочу быть честна с тобой, Николас, и только. Я никуда не денусь, – заверяет меня Кензи, и это звучит так искренне, так надёжно и так пронзительно. Я отталкиваю от себя всё, что, видимо, является заблуждением, и требовательно, глубоко и с желанием целую её до тех пор, пока она позволяет и немного не отстраняет свою голову от моих губ. – Но и ты будь, пожалуйста, честным. Откройся мне. Сколько ты платишь?

– Это, и правда, не имеет значения, Кензи.

– Для меня имеет. Потому что, если ты не можешь ответить на столь невинный вопрос, как я тогда могу надеяться узнать что-то большее и весомое?

– Что, например?

– Знаешь, этот дом... Он иногда пугает меня, понимаешь? Ты можешь испытывать ко мне серьёзную и глубокую привязанность, но у тебя есть призраки. В твоей душе, понимаешь? И я не думаю, что знала бы о них, если бы не тот вечер в доме твоих родителей. Ты бы рассказал мне о ребёнке? – чётко смотря в мои не моргающие и сосредоточенные глаза, Кензи задаёт абсолютно обоснованный и не лишённый смысла вопрос. Если тебе кто-то нравится, а она мне, и правда, небезразлична, то между вами не должно быть никаких тайн и секретов, ведь они всё только губят и уничтожают на корню, но я не в силах переступить через себя. По крайней мере, не в данный момент времени.

– Когда-нибудь да.

– А почему бы не сделать этого сейчас? Расскажешь мне о них? О нём и об Алекс?

– Нечего здесь рассказывать. Их нет, и всё.

– Нет, не всё. Думаешь, я не понимаю, насколько это тяжело и больно? Я всё знаю. Но иначе ты никогда их не отпустишь. Можем поговорить об этом вот прямо здесь и в эту минуту? Какой она была, где вы познакомились, и как могла бы сложиться ваша жизнь. И что, в конце концов, произошло.

– Нет.

Я отвечаю твёрдо и бескомпромиссно. Это не предмет торговли, когда можно взять и назначить свою цену и добиться своего или хотя бы сойтись где-то на середине. Это моё прошлое, которое к Кензи не имеет ровным счётом никакого отношения. Тогда мы друг друга даже не знали, её здесь не было и в помине, и я не собираюсь удовлетворять чьё-либо праздное любопытство ни сейчас, ни впредь.

– Так я и думала. Что ж, я лучше оставлю тебя разбираться со своими счетами и дальше, а сама проверю Эйдена.

******

Я пересмотрел все бумаги и не по разу, сгруппировал их в хронологической последовательности и разместил всё по своим местам. Закончив с поливом газона, не зная, куда ещё деваться, я целенаправленно устремляюсь к комнате Кензи. Вероятно, она спит, как и собиралась, а ещё, скорее всего, надо в любом случае постучать, но я просто тихо открываю дверь. Заходя внутрь, невзирая на то, как это может быть воспринято, я ложусь в кровать рядом с ней. Это впервые, и поэтому с точки зрения неодобрения это довольно-таки рискованно, но моя рука сама по себе дотягивается до Эйдена, мирно набирающегося сил тут же, около второй подушки, соседствующей с девушкой, и под лёгким одеялом, которым поверх платья укрыта и она. Коснувшись нашего мальчика, я невольно задеваю любимую девушку, с чувством некоего стыда пробуждая её ото сна, в котором, в отличие от реальной жизни, нет ни обид, ни расстройств, ни огорчений, снова и снова доставляемых мною наяву.

– Прости, – шепчу я куда-то в волосы, целуя их и несильно сжимая левое предплечье Кензи своими немного напряжёнными пальцами. Она отвечает взаимным прикосновением к ним, но я боюсь, действительно боюсь, что даже такая малость прекратит своё существование навсегда, и потому начинаю извиняться за всё подряд. – Прости, что не постучался и просто вторгся сюда, как к себе домой. И извини, что потревожил и в результате помешал тебе спать. Ты скажешь мне хоть что-нибудь, Кензи?

– Я не знаю, что говорить, – к своему великому ужасу, я различаю приглушённый и частично сдержанный всхлип и, не думая более ни секунды, разворачиваю тело Кензи лицом к себе. По крайней мере, пытаюсь это сделать, впрочем, безуспешно. Подавленная и расстроенная, и, судя по красным щекам, плакавшая достаточно долго, прежде чем наконец забыться урванным сном, Кензи в сопротивлении хватается за одеяло.

– Нет, прекрати. Не хочу, чтобы кто-либо видел мои слёзы, – она, возможно, только-только успокоилась и немного задремала, как пришёл я и снова всё испортил. По уму мне бы отстать и отступить, но я никак не могу это сделать.

– Я не кто-либо. И в любом случае ты не должна была. Не из-за меня. Я... Мне уйти?

– Вот видишь, ты опять делаешь это, – Кензи сама поворачивается ко мне, опечаленная и унылая. Я чувствую дремлющую внутри неё ярость, которая была бы громкой, если бы не отсутствие у девушки полноценных сил, и потому является тихой и осторожной. Она выражается лишь в подёргивании руки у моего лица, будто не знающей, ударить меня или утешить, и в результате не делающей ни того, ни другого. – Мне плевать, что ты вошёл сюда без спроса, который считаешь якобы необходимым, и что разбудил меня. Я просто... Просто всё остальное уже выше моих сил. Я устала. В одно мгновение ты говоришь мне, что я тебе нравлюсь, и упоминаешь то, что неотвратимо и неминуемо влюбляешься, а уже фактически в следующее отталкиваешь меня и не даёшь стать ближе к тебе, но зачем всё это? У тебя есть груз, и немалый, но, если ты так и будешь держаться за прошлое, в котором ничего из настоящего, к слову, нет, и при этом держать меня за порогом... Я не смогу. Я не справлюсь. Есть ты и я. Точнее ты, я и Эйден. И есть сейчас. Либо так, и ты посвящаешь меня во всё, что сделало тебя таким, каким ты стал, и со временем я делаю то же самое в ответ, либо я покидаю этот дом, забираю своего сына и ухожу, – я весь вздрагиваю от одной только мысли об этом, и она неотвратимо погружает меня в сумрак, ужас и темноту. На относительном плаву моё сознание и сохраняющийся рассудок удерживает лишь обнимающее прикосновение к шее, в то время как Кензи придвигается вплотную к моему телу и, найдя мои глаза, устанавливает с ними зрительный контакт. – Я не хочу, но, возможно, должна.

– Нет, не должна. Пожалуйста, не говори так. Но это длинная история, – шепчу я в ознаменование того, что она победила, ведь мне её не отпустить, не справиться с их исчезновением из моей жизни и не пережить такого исхода. Просто не вынести, и точка. И Кензи, и Эйден... Они словно наркотик. Достаточно было одного мгновения, чтобы подсесть и потерять всякую возможность соскочить.

– Разве похоже, что я куда-то тороплюсь?

Качая головой, я встаю с кровати и отхожу к окну, из которого, так уж сложилось, особо не на что смотреть. Если только не считать выдающимся видом забор и посаженные вдоль него лиственные деревья. Глубоко вдохнув, я начинаю с истоков:

– Значит, хочешь всё знать? Как мы познакомились, и как её не стало? И что происходило в процессе?

– Да, хочу, но только лишь потому, что желаю знать тебя. Тебя всего.

– Я не могу обещать, что тебе не станет неприятно... – в конце концов, пусть и без подробностей, но я собираюсь вспоминать свои первые и последние до неё отношения с девушкой, на которой я планировал жениться и наверняка сделал бы это, не распрощайся она с самым ценным, что есть у каждого человека. Со своей жизнью.

– Мне самое главное, чтобы неприятно не стало тебе. Неприятно и больно, – садясь в кровати, заботливо и нежно отвечает Кензи. По той простой причине, что я боюсь её лишиться, я намерен стиснуть зубы и перетерпеть всё остальное. Тем более если и она тоже готова. Ради совместного будущего нужно делать всё и ни перед чем никогда не останавливаться.

– Но всё равно скажи, если посчитаешь, что с тебя хватит.

– И ты тоже.

– Её звали Алекс, – приступаю к повествованию с самого начала я, напоминая себе не забывать анализировать реакцию Кензи в тот или иной момент, чтобы в случае чего и самому понять, когда остановиться или просто прерваться до другого дня. – Но тебе это и так уже известно... Я думал, что она любовь всей моей жизни. Вроде бы именно так всегда отзываются о первом серьёзном чувстве. Теперь, оглядываясь назад, я осознаю, что в тот период был ужасно и смертельно наивным. Не только по поводу Алекс, но и в целом в отношении того, как устроена жизнь. Буквально до нелепости и абсурда. Тем не менее, мне до сих пор периодически кажется, что я всё ещё помню день нашего знакомства так отчётливо, как будто это было только вчера.

– Словно кто-то записал всё на плёнку? – внимательная, сосредоточенная и всегда смотрящая глубже, чем можно было предположить, Кензи понимает всё верно и на этот раз. Между нами ничего ещё не ясно, но мне с ней повезёт. А может, уже повезло?

– Что-то в этом роде. Мы познакомились, когда я только-только приступил к учёбе на предпоследнем курсе, и всё зародилось банальнее некуда. Однажды гуляя в парке неподалёку от академии, я увидел, как девушка в полной уверенности, что положила кошелёк в сумку, на самом деле выронила его из руки и, даже не заметив этого, просто пошла дальше. Наверное, это вроде как доказало то, что я нахожусь на своём месте, потому что я догнал её и вернул ей пропажу, а потом всё сложилось само собой. Кафе, кино, концерты и цветы. Прости, – внезапно, но в принципе не так уж и неожиданно осекаюсь я, потому как знал, что рано или поздно этот разговор скатится в до безумия и тошноты отвратительную колею. Я не могу сказать, что не испытывал к Алекс того, что ощущаю сейчас к Кензи, но она ничем не хуже и заслуживает гораздо лучшего, чем быть банальной тайной, скрытой за этими стенами.

– За что?

– Наверное, за то, что мы никуда не выходим.

– Хочешь... хочешь сводить меня куда-нибудь?

– А ты бы хотела?

– Сейчас я бы предпочла, чтобы ты вернулся к тому, на чём остановился.

– Мне было комфортно с ней, Кензи, комфортно и удобно, а Алекс со мной, и совместные планы я не перестал строить даже тогда, когда она рассказала, что не совсем здорова. В первое мгновение я, признаюсь, подумал, что это просто небольшая простуда, а потом, задумавшись, что всё, быть может, обстоит гораздо серьёзнее, даже сказал, что деньги не проблема. Что мы в любом случае всё преодолеем, хотя её семья и сама не нуждалась в финансах, но Алекс лишь покачала головой. Нет, она не умирала от какой-либо неизлечимой хвори, но... Но была... не совсем стабильна.

– В смысле психически больна? – чуть дыша, спрашивает Кензи, даже не представляя, насколько права. Я слышу, как оголены все нервы, как она хочет ошибаться, и вижу, как бесконтрольно блуждают её глаза, не знающие, можно ли смотреть на меня, и если да, то как долго, но всё в порядке. Между нами всё хорошо. Я так думаю.

– С этим живут, и вполне себе благополучно, если регулярно наблюдаться у врача и принимать все выписываемые лекарства в соответствии с назначенным графиком. Хотя разумная часть меня знала, что вокруг полно нормальных девушек, не идущих в комплекте с такими сложностями, достаточно только осмотреться вокруг и поискать, но и Алекс не являлась умственной отсталой и уж точно ни в чём не была виновата, – она была ответственной, образованной, целеустремлённой, способной усваивать новые знания и усидчивой, и абсолютно посторонний человек не выявил бы никаких отклонений от пресловутой нормы. Алекс выглядела как все. На её лбу не содержалось никаких говорящих надписей. И я любил её. Невзирая ни на что. – Я просто мечтал о крепком браке с той, кем дорожу, таком, какой и по сей день соединяет моих родителей, да и разве я смог бы по-прежнему уважать себя, если бы разорвал отношения только из-за того, что у девушки оказалось всё не совсем благополучно, даже если это навсегда? Я знал, что в таком случае просто возненавижу себя, и, конечно, Алекс я не бросил. Время шло, и в какой-то момент я сделал предложение. Это показалось логичным шагом. Но потом я сначала погрузился в возведение этого дома, а сразу следом и в учёбу на последнем курсе, и, став видеться всё реже и реже, мы, пожалуй, начали отдаляться друг от друга. А многие вещи делаются очевидными только тогда, когда прекращают своё существование. Так и я всё проглядел и прослушал. Пропустил мимо ушей многие намёки. А между тем Алекс отказалась от лекарств, – мы подходим к финальной части, и я поворачиваюсь спиной к Кензи, не уверенный, что вынесу, если она и дальше продолжит на меня смотреть и, будто задыхаясь от тревоги, ждать неминуемой развязки. Услышав позади говорящие шаги, я направляю все свои силы на то, чтобы не вздрогнуть, когда её руки смыкаются вокруг моего туловища, а лоб утыкается мне в правую лопатку. С очень и очень большим трудом мне это удаётся, и, подпитываясь эмоциональной близостью через возникший телесный контакт, я всё-таки нахожу в себе моральный дух продолжить и закончить. – Спустя некоторое время она покончила... покончила с собой. Я потребовался для опознания и для того, чтобы однажды, перебирая её немногочисленные оставшиеся у меня вещи, прежде чем отдать их её родителям, узнать, что она была беременна. Моим ребёнком. Разве есть на свете кто-то слепее человека, чья невеста слетела с катушек, а он ни на что не обратил внимания и узнал много нового лишь из-за помятого снимка узи и результатов анализов?

– Николас...

– Она наверняка нуждалась в моей помощи, но даже не смогла прийти. Неважно, из-за прекращения приёма таблеток или нет... Просто перестала считать меня важным и заслуживающим знать... заслуживающим доверия... Как ты считаешь, что это говорит обо мне? – сжимая занавеску в кулак, грозя оторвать её вместе с гардиной и испытывая яростный гнев по отношению к самому себе, отчаянным, злым шёпотом чисто риторически спрашиваю я. Я и так знаю, как всё произошедшее характеризует меня со стороны. Как неблагонадёжного человека, который, если вспомнить хотя бы Кензи, легко и просто делает заочные выводы, что с людьми не так, но в своё время не смог разглядеть соринку в собственном глазу. Быть может, я и преувеличиваю, но можно ли доверять мне на все сто процентов?

– Никому не дано знать всё. Никому. Ты просто не думал, что всё так получится. В том не было ничьей вины. Отпусти.

– Что?

– Пожалуйста, отпусти занавеску, родной. Давай же, расслабь свою руку, – буквально молит меня Кензи.

Только увидев, как её пальцы пытаются разжать мои, сомкнувшиеся на ткани до белых костяшек, я осознаю, до какой степени сильно схватил ажурный тюль, и освобождаю материал из своего плена, но только для того, чтобы направить на свои эмоции на что-то другое. Точнее на кого-то, потому как неконтролируемо и, пожалуй, даже агрессивно я прижимаю Кензи к близлежащей стене. Мне хочется забыться и максимально вычеркнуть из памяти только что произошедший разговор. Наверное, это приводит к тому, что все ориентиры сбиваются, потому как я прихожу в себя, лишь когда ощущаю довольно-таки болезненный толчок в грудь. Отталкивающее прикосновение, вызванное тем, что моя рука самым беспардонным и отвратительным образом пыталась задрать перекосившееся из-за моих действий платье вверх, а я сам что... хотел перейти черту? Принудить Кензи к тому, чего она ясно дала понять, что не хочет, и взять это силой? Я помню поцелуй, но всё остальное как в каком-то тумане или дымке.

– Кензи. Ты всё не так поняла.

Я делаю шаг к ней, чтобы оправдаться, извиниться и, если будет надо, даже упасть на колени. Я знаю себя и то, что не желал ничего действительно дурного, но с другой стороны люди в состоянии аффекта и повышенной эмоциональной возбудимости не осознают себя, пока не становится слишком поздно. Должно быть, Кензи задумывается о том же самом, потому что выбегает из комнаты, и следующее, что я слышу, это шум воды в ванной. Возможно, призванный заглушить слёзы, которые, как она твёрдо дала понять, не предназначены для меня.

Глава двадцать первая

Свободное время – это зло. Для меня проблемой из проблем оно стало в связи с тем, что я сглупил, по-крупному и сильно, когда, ни о чём не думая, распустил руки и не обрёл никакого понимания, что сказать и как перевести ситуацию в плоскость того, что этого будто и не происходило. Потому что это было. Это. Было. Даже когда я пошёл вслед за Кензи и постучал в дверь ванной комнаты, она не промолчала, нет, но ясно дала понять, что разговора у нас сейчас не выйдет. Впрочем, его не вышло ни за прошедшим в молчании и на грани взрыва ужином, ни за моим одиноким пребыванием у телевизора, в то время как я вряд ли видел, что именно смотрю. Кензи так и не вышла из своего добровольного заточения в той самой комнате, где я чуть было не зажал её между своим телом и стеной. Даже будь она в целом не против развития наших отношений, не думаю, что ей бы понравился такой исход, в котором есть лишь грубость и резкость, и отсутствует любой намёк на нежность. Я не иначе как идиот. Будто это способно хоть кому-нибудь понравиться. Когда тебя касаются без всякого уважения, ласки и такта, не говоря уже о восемнадцатилетней девочке. Что вообще на меня нашло?

– Ты такой дурак, Николас Аллен, – порицаю я сам себя, глядя в тёмный потолок своей неосвещённой комнаты. За узким, но длинным окном-дверью также лишь ночная мгла и мрак сада. Вся моя мысленная деятельность мгновенно прекращается, как только входная дверь тихо открывается, являя мне женственный силуэт, и почти сразу же закрывается обратно вслед за вошедшей Кензи. По целому ряду причин это кажется нереальным и невозможным, ведь что ей здесь делать. Но мои глаза мне не лгут, ясно различая её облик среди всей прочей обстановки, и я приподнимаюсь на локте. – Кензи? У тебя всё в порядке? Что-то случилось с Эйденом? – но вместо какого угодно ответа она просто становится всё ближе и ближе к моей кровати, а когда наконец достигает её, то оказывается сидящей поверх моих колен прежде, чем моя замедлившаяся и полусонная реакция успевает проанализировать цепочку происходящих событий. Склонившись вниз, в поцелуе Кензи прикасается к моим откликающимся губам. Ненасытно, жадно и жёстко, больше беря, чем отдавая. Я, вовсе не возражающий, а даже наоборот, солгу, если скажу, что мне не сносит крышу. Мои руки скользят от талии к плечам, в конечном итоге сжимая последние, совсем не чтобы оттолкнуть, а лишь для усиления контакта. Но только я осознаю, как гладкие тонкие пальчики касаются нижней части моего обнажённого туловища на ничтожно малом расстоянии от пояса пижамных штанов, голову пронзает первая за последние минуты рациональная мысль. Поймав руки Кензи, я сажусь в кровати, опираясь на её изголовье и стараясь не думать о том, что скрыто под халатом, и как приятно было бы развязать пояс и снять вещь с желанного тела. Достаточно того, что ноги по-прежнему ощущают то, что не должны, женщину в моих объятиях, и я очевидно хочу, а значит, уверить в обратном её будет очень и очень сложно. – Ты что... делаешь? Что... творишь? – тихо спрашиваю я словно в полусне, понимая, что должен взять себя в руки, но не зная, как быть. Если отвергну её ещё раз, неважно, в каком смысле, всё может закончиться. С большей вероятностью и реально прекратится. Кензи чётко дала это понять.

– То, что мы оба хотим... И что давно пора. Разве нет?

– Ты сказала «нет», Кензи, – нервно сглатывая, добровольно напоминаю ей я, ведь ясно всё услышал и не собираюсь это игнорировать в несуществующей надежде, что она, быть может, передумает. Мне не надо, чтобы она меняла свою точку зрения в угоду, как ей кажется, мне, но в ущерб себе. Мне лишь необходимо видеть её счастливой, и только. – А теперь ты здесь, но зачем? Я ничего не понимаю. Но что мне очевидно, так это то, что тебя не должно тут быть...

– Но я... я хотела и всё ещё хочу... – признаётся она чуть слышно, заставая меня врасплох и вдребезги разрушая всё то, что я знал и в чём был уверен до этого момента. Растерянный, я опрометчиво ослабляю хватку, выпуская запястья из рук, и освобождённые ладони тут же занимают кажущееся правильным место на моей груди. – И это единственное место, где сейчас мне как раз и надлежит находиться.

– Почему?

– Что почему? Я... я тебя не понимаю... – глухо спрашивает Кензи, не отстраняясь, но словно куда-то исчезая из-за ощущения того, как тих и неразборчив её голос. Игнорируя все правила и нормы морали, которые, пожалуй, загоняют нашу ситуацию в рамки, я придвигаю её тело ближе к своему, смело касаясь спины и кончиков волос:

– Почему ты говоришь это лишь сейчас? Что я... нужен?

– Не... не почему...

– Почему, Кензи? – настаиваю я, ведь ничего не меняется просто так. Если это происходит спустя несколько часов, то явно вызвано напряжёнными размышлениями и тем, что человек приходит к некоторым выводам, которые его не радуют, и боится, что, возможно, в дальнейшем они обернутся совсем не в его пользу. В результате наступает время действовать. Время брать то, что предлагает жизнь, пока она же не отняла это обратно. Я неплохо разбираюсь в людях и считываю их. Осталось лишь понять, какая конкретно картина сложилась в голове у Кензи, и что подтолкнуло её прийти ко мне чуть ли не среди ночи и настойчиво попытаться добиться меня, когда я и так у неё есть и никуда не собираюсь деваться, что бы она там себе не думала. – Почему?

– Хочешь это обсудить?

– Да, хочу.

– А я нет. По крайней мере, не сейчас, – качает головой Кензи, овевая своим тёплым и приятным дыханием моё скованное немыслимым напряжением лицо. Я почти окончательно перестаю что-либо понимать, пока она не ошеломляет меня словами, вновь выводящими на первый план моё физическое желание, подкреплённое, кажется, и её аналогичным стремлением. – Я желаю того, что делают взрослые люди, которые нравятся друг другу, но если ты действительно хочешь поговорить, мы поговорим... Но утром.

– Но я... я... – я собираюсь, правда, собираюсь сказать ей, что всё это не лучшая идея, и что меня вовсе не снедает немыслимая жажда. Но, опрометчиво прикрыв глаза для того, чтобы набраться решимости и сил, мысленным взором я вижу лишь фантазии и подлинные мечты. В них, распуская узел на халате, я раздвигаю его полы, снимая более ненужную одежду с обнажающегося тела. Ласково, но быстро стягиваю прочь всё нижнее бельё, откладывая любование преимущественно до следующего раза. И, перевернув нас, прикасаюсь к вытянувшейся подо мной Кензи так, как до меня этого, скорее всего, никто не делал.

Это вряд ли эффективный способ успокоиться и унять специфическую реакцию организма, распознавшего близость единственно необходимого человека. Я терплю поражение, проигрываю сам себе, когда поднимаю сомкнутые веки и, не сдержавшись, исполняю всё, о чём думал секунду назад. Я натыкаюсь на сопротивление, едва моя рука оказывается в опасной близости от того, чтобы дотронуться до Кензи там. Я чувствую, ей любопытно всё познать, познать новые ощущения и эмоции и проникнуться ими, но вместе с тем ещё и страшно, тревожно и неуютно. Я подчиняюсь, прекращая свои действия, как только её правая ладонь цепляется за мои пальцы, останавливая их от дальнейшего продвижения вниз.

– Нет, только... только не так, – и, будто лишь моего импульсивного действия и не хватало для того, чтобы уйти в себя, левой рукой Кензи пытается прикрыть и свою грудь, спрятать обе вершины от моего взора. Но это то, как в свою очередь не хочу, чтобы всё обстояло, я, для чего задействую и слово, и касание, не дающее закрыться от меня. Ей совершенно нечего стыдиться.

– Пожалуйста, не прячься. Не надо... Я хочу видеть тебя. Всю без исключений. И... хочу коснуться. Позволь мне, девочка, – я не уверен, что это прозвучало как безмятежная просьба, а не как требовательный приказ. Но чувствую расслабление женского тела и то, как хватка на моём запястье исчезает, словно давая разрешение на всё, что только придёт мне в голову. Я не имею права разочаровать. Не только потому, что для Кензи это в чём-то первый опыт, и он раз и навсегда определит, понравится ли ей или нет. Но ещё и потому, что я не думаю, что мы сможем пойти до конца. Вряд ли Кензи согласится сделать это без защиты, которой у меня попросту нет. Но я хочу, чтобы хотя бы кому-нибудь из нас стало хорошо. Чтобы она получила то, за чем пришла...

– Я... я ещё никогда, – тихо шепчет она с неким волнением, но доверительно взирая в мои глаза. Её рука, прежде сжимавшая мою, будто в поиске поддержки и телесного ощущения, что всё хорошо, теперь стискивает кожу у меня на шее, едва я дотрагиваюсь до Кензи так, как того хотел, и не собираюсь останавливаться.

– Я знаю... Знаю, – также почти беззвучно отвечаю я, целуя её, обнимая и любя, и дарую ей некое чувство свободы, немного отстраняясь, лишь тогда, когда она покрывается мурашками и секунду спустя вздрагивает от удовольствия. Тёплым и ускоряющим бег сердца потоком оно проходит через её покорившееся и сдавшееся мне на милость тело.

Я обнимаю Кензи за талию, уткнувшись лицом в волосы около левого уха. Дыхание успокаивается, возвращаясь к своему обычному ритму, и силой внушения я пытаюсь образумить одну конкретную часть своего тела. Но внезапно и нежданно моё тело толкают на спину и снова нависают надо мной. Но этому не бывать, и вот теперь-то в своих суждениях я твёрд. Как бы мне не хотелось, я не могу просить Кензи рискнуть. Вряд ли ей нужен ещё один ребёнок... Боже, просто убейте мой мозг.

– Нет, стой. Мы не можем. Нельзя...

– Почему нет? – словно не слыша и вообще не слушая, что я говорю, вопрошает Кензи. Из меня вырывается неконтролируемый стон лишь от одного того, что я ощущаю её обжигающее тепло и влажность, несмотря на разделяющую нас ткань моих штанов. Мне приходится приложить все свои усилия, чтобы отыскать в голове тот самый всё объясняющий ответ, которой вообще-то прост, но прямо сейчас еле-еле обнаруживается внутри.

– У меня... У меня нет... А тебе, скорее всего, не нужен ещё один младенец.

– Его и не будет. Почти сразу после родов я сделала укол, – в то же мгновение отвечает Кензи так легко, как будто долго думала обо всём, что может меня отдалить, и предусмотрела всё на свете, чтобы этого не произошло. Но для меня не всё столь банально просто. Я пытаюсь осмыслить то, что она предприняла в качестве противозачаточных мер. Мысли об этом властвуют в голове, по крайней мере, до тех пор, пока мои руки не решают зажить собственной жизнью и не принимаются помогать Кензи приспустить мои штаны вниз.

Дальше же все мысли напрочь вылетают из головы, сознание растворяется в небытие, а рассудок исчезает в дымке подступающей эйфории. Слившись с Кензи одним толчком, пожалуй, резче и импульсивнее того, как стоило бы действовать, я чувствую немыслимый жар, распространяющийся по позвоночнику, довольно агрессивные руки на моей спине, стремящиеся сблизить тела ещё больше, и нежно-упрямые губы, заставляющие меня задыхаться. Я дико не удержал контроль, но если так продолжится и дальше, то ввиду длившегося годами воздержания завершится всё прежде времени, и в выигрыше окажется совсем не Кензи. Поэтому я меняю нас местами и, как только моё тело накрывает её, словно одеялом, сжимаю обе чрезмерно уверенные ладони в изголовье кровати.

– Замри, ладно? С тех самых пор у меня никого не было...

– Ты... серьёзно?

– Боюсь, что долго не продержусь... – ощущая некий стыд, тем не менее, признаюсь я, ожидая улучшения ситуации с самоконтролем. Но тут Кензи, чьи руки я, признаться, не особо и сковывал, дотрагивается до моей поясницы, и всего одно неосторожное рефлекторное движение толкает меня за ослепляющий край.

За тонкую грань между до и после, после пересечения которой всё моё тело содрогается и словно догорает среди тлеющих углей. Слишком давно не чувствуя ничего подобного, а сейчас будто попав в рай и небеса, уткнувшись головой в ключицы Кензи, я не сразу распознаю, что она пытается выбраться из плена моего тела. Когда относительно я прихожу в себя, то обнаруживаю её уже сидящей на другой половине кровати и пытающейся в кромешной темноте на ощупь натянуть на себя нижнее бельё, среди раскиданных элементов которого помимо всего прочего мы ещё минуту назад занимались любовью. В моём понимании это было и остаётся нечто большим, чем мимолётной связью на одну ночь, а теперь меня что, бросают и сбегают?

– Кензи? Что ты делаешь? – я знаю, что оставил её неудовлетворённой, но разве это повод уходить? Я ведь никуда её не выгоняю. Наоборот, хочу, чтобы она осталась. На всю ночь до самого утра... Я что, слишком многого прошу? Или ей просто плевать на чувства, а нужен лишь качественный секс?

– Я... я одеваюсь, – откликается она непонятно отчего дрожащим голосом, всё ещё недостаточно сконцентрированная и сосредоточенная для того, чтобы застегнуть свой созданный специально для кормления, но всё равно красивый кружевной бюстгальтер. Велях обретения правды я пододвигаюсь к Кензи со спины, наблюдая, как она, ещё пару раз попытавшись справиться с крючками, но не добившись положительного результата, беспомощно опускает руки.

– Я тебя чем-то обидел? Знаю, не всё сложилось. Но... куда ты? Ты что, не останешься? – из комнаты будто выкачали весь воздух, насколько затруднительно и тяжело мне дышать и говорить. Я решительно не осознаю, что изменилось, ведь Кензи сама пожелала отложить наш разговор до утра. Я думал, это значит, что у нас вся ночь впереди. Даже если для того, чтобы просто спать в обнимку, просыпаясь лишь для заботы об Эйдене. Без всякой ставшей теперь необходимой возможности реабилитироваться. Так что же вдруг случилось?

– Нет... Ничем. Я просто хочу к себе, – и вот опять отрицание, на которое я не куплюсь, но чёрта с два. С меня хватит. Достаточно противоречий. Либо человек хочет того, что делают любящие друг друга люди, когда оказываются наедине в интимной обстановке, даже если у нас пока не всё так уж и очевидно. Либо вообще не приходит к тебе, когда полагает, что в итоге его лишь ждёт неприятное разочарование.

– Я тебе не верю. Ты, очевидно, лжёшь. Но почему?

– Да потому, что, когда ты узнаешь меня настоящую, ты больше не захочешь иметь со мной ничего общего, а этот момент уже явно не за горами, – повернувшись ко мне с заслезившимися глазами, сдавшимся тоном произносит Кензи. Она настолько расстроена и опустошена, что даже не думает о том, чтобы прикрыть собственную наготу. Но что такого мне станет известно, что я вдруг пожелаю оказаться от неё как можно дальше? Я не представляю, что может меня отвадить. Настоящая она уже здесь. Мне плевать, каким было её прошлое, и какие, возможно, ужасные и отвратительные поступки и решения оно в себе содержало. Душа-то у неё открытая, светлая и чистая.

– И что же заставляет тебя так думать? Что дало тебе понять, что я могу осудить и сделаю это? За исключением обстоятельств нашего знакомства, о которых я бы предпочёл, чтобы ты забыла раз и навсегда?

– Да то, что ты всё равно правильный. А мне гордиться нечем. Разве можно считать себя достойным человеком, если ты выпивал больше дней в неделю, чем можешь сосчитать, и даже ребёнка зачал в полубессознательном состоянии?

Глава двадцать вторая

Не знаю, что я думал или не думал услышать в качестве ответа, но вряд ли в моей голове и мыслях он был именно таким... Таким сравнивающим и проводящим параллели, и морально уничтожающим того, кто сам о себе так отозвался. Кензи в некотором роде травит себя и презирает. Но у нас всех есть прошлое, которое уже в любом случае позади. Я, конечно, в этом тоже не преуспел, но к чему это порицание, если ничего уже не изменить?

– Это было и прошло, хорошо? Это более неважно. Если только ты не делаешь чего-то такого, о чём я не знаю. Ты совершаешь что-то, что было характерно для тебя раньше?

– Я... я... Мне... мне нужно к Эйдену, – Кензи поправляет упавшие лямки, собираясь вернуть их обратно на плечи, туда, где им самое место. Я понимаю, что разговора по душам, где она рассказывает мне обо всём и ни о чём, у нас очевидно не получится, но уже слишком расстроен её вероятным уходом, чтобы просто молчать и ничего не делать.

– Может быть, оно и так, но лично я думаю, что в первую очередь ты сбегаешь, – прикрывшись, чтобы не делать ситуацию ещё более запутанной и непростой, я оказываюсь прямо позади Кензи и уверенно сжимаю её левое плечо. Меня не останавливает даже риск, что так она лишь быстрее схватит все свои вещи и убежит к себе. Но этого не происходит, и я думаю, что прав. Что в действительности она совсем не хочет уходить, а просто сбила себя с толку вместо того, чтобы расслабиться и позволить всему идти своим чередом. Но, с другой стороны, что я вообще знаю о том, как она видела и, возможно, продолжает видеть физическую близость? Что, если тот, с кем она её познала, не был ни добр, ни нежен? Что, если отец Эйдена обижал её и к чему-либо принуждал? Что, если был ещё кто-то, кто делал это?

– Ты всё равно, скорее всего, отвык от кого-либо в своей постели... Не хочу тебе мешать, – между тем потерянно шепчет Кензи, и это окончательно переполняет чашу моего отнюдь не бесконечного терпения.

– Ты мне никогда не помешаешь. Это просто невозможно. Я же... Ты ведь дороже мне всех на свете, – почти кричу на неё я. Она лишь безнадёжно всхлипывает и, кое-как натягивая на себя халат поверх так и не зафиксированного бюстгальтера и сжимая полочки руками, всё-таки поднимается с кровати, поворачиваясь лицом ко мне.

– Это неправда, Николас. Я... Я не могу быть такой для тебя. А как же твои родители? Ты о них не забыл?

– Нет, не забыл. Но это другое. Просто иди сюда. Иди ко мне, – я протягиваю руку к ней и, затратив некую сугубо мягкую силу, возвращаю Кензи обратно в свои объятия. Она вся дрожит и всячески сопротивляется, словно в ней идёт невидимая глазу внутренняя борьба, но я просто держу её в своих руках. До тех пор, пока, лёжа на моей подушке, она не затихает, понимая, что со мной ей всё равно не сладить. Этот момент не продлится сильно долго, и рано или поздно нас разлучит если и не Эйден, то мой будильник. Но сейчас всё это неважно. Я лишь хочу, чтобы она была рядом. – Давай просто побудем вместе, а обо всём остальном, о том, что ты хотела или не хотела мне сказать, поговорим завтра или вообще в другой раз, хорошо?

– Ты... ты не... У тебя не найдётся ещё одного одеяла?

– Тебе холодно?

– Нет, я просто... – она не договаривает, но в этом и нет необходимости. Я уже всё понимаю. Ей просто нужны пространство и дистанция. Быстро дойдя до комода, я возвращаюсь обратно уже с тёплым пледом и закутываю в него Кензи со всех сторон, при этом избегая прикосновений как таковых.

– Так лучше? – она просто кивает, но я не уверен, что ей действительно комфортно, потому что наспех натянутая одежда вряд ли чувствуется приятно. Я решаюсь заговорить об этом. – Мы можем... Не пойми меня неправильно, но, может быть, ты отдашь мне свои вещи? Они сковывают. А тебе нужно отдохнуть.

– Ладно... – Кензи стаскивает с себя всё ненужное и, даже если ей стыдно и неуютно, протягивает его мне. Положив отданное на свою тумбочку, я придвигаюсь обратно, но держу себя в руках и остаюсь на некотором расстоянии, пока до меня не доносится просящий голос. – Ты не обнимешь меня, пожалуйста?

– Я не уверен, хочешь ли ты.

– Прошу тебя, Николас...

Более я ничего не жду и, получив позволение, тут же прижимаю тёплое тело к себе левой рукой, опоясывающей талию Кензи. Хотя под укрывающим её материалом она, я знаю, обнажена, это последнее, о чём я думаю, и так впервые за многие годы с кем-то под боком я и погружаюсь в сон.

******

– Кензи?

Моя ладонь натыкается лишь на прохладу простыни и пустоту с правой стороны кровати. Тут же распахнувшись, глаза обнаруживают исчезнувшие с тумбочки женский халат и бельё, но прежде, чем я отправляюсь на поиски девушки, она появляется в дверном проёме и тихо прикрывает дверь, даже не замечая, что я уже не сплю. Это становится ей известно лишь тогда, когда Кензи, к моему великому счастью, забирается обратно в мою кровать, только так и обнаруживая, что всё последнее время я смотрел на неё и наблюдал за её передвижениями. Тем временем за окном уже занимается рассвет, очевидный из-за того, что накануне я забыл сдвинуть занавески.

– Спи дальше, – заботливый шёпот сопровождается шуршанием постельного убранства, пока Кензи поудобнее устраивается в изголовье. Но она не укладывается по соседству со мной, как мне бы того хотелось, и меня настолько трогает её участие, что я едва заставляю себя не прикасаться к ней.

– А как же ты?

– Я думаю, что уже не усну.

– Из-за дневного света? Ну, это не проблема. Хочешь, я закрою шторы?

– Нет, просто сна уже ни в одном глазу. Эйден... ну, он меня окончательно пробудил.

– Ты и сейчас была у него? – я смутно помню, как среди ночи она отлучалась к нему пару раз так точно. Но каждый раз она вроде бы возвращалась в мою комнату и обнимала сама себя моей сонно лежащей на простыни рукой. Если только всё это мне не предвиделось.

– Прости, что опять потревожила, – должно быть, всё-таки не предвиделось.

– Глупости не говори. Лучше скажи, который сейчас час.

– Половина шестого. Ещё рано.

– Не для меня. Через полчаса зазвенит будильник, – отвечаю я, думая о том, что закрывать глаза нет уже ровным счётом никакого смысла, а значит, можно и вставать, не дожидаясь сигнала. Передвинувшись, Кензи отгибает край одеяла, под которым нахожусь я, и с определённой долей внезапности забирается под него и, кажется, мне под кожу.

– Значит, тридцать минут?

– Да... Да, а что?

– И вскоре тебе надо будет ехать на работу?

– В чём дело, Кензи? – настороженно спрашиваю я, ведь всё это, мягко говоря, мне не особо и нравится. До этого дня она никогда столь плотно не интересовалась моими планами. Никогда. За этим может скрываться что угодно, и моя нервозность лишь усиливается, когда её рука неожиданно спокойно и уравновешенно касается моей обнажённой груди.

– Ни в чём. Просто… я буду скучать, – тише вкрадчивого и взвешенного шёпота признаётся Кензи. Словно на автомате обнимая её за талию, я и сам не понимаю до конца, в какой именно момент в темпераментном поцелуе она толкает меня на спину, не встречая никакого сопротивления. В утреннем свете всё кажется особенно правильным, ярким, чётким и незыблемым, но сейчас я ничего не хочу. Точнее хочу, но не в условиях торопливой спешки и уж тем более без разговора. Именно эта мысль побуждает меня остановиться и придержать Кензи.

– Я тоже, и сильнее, чем ты. Но, знаешь, ты ведь можешь мне звонить, – говорю я, предлагая реальное решение, к которому и сам буду рад, если она прибегнет. Но Кензи скатывается с меня направо и, зажмурив глаза, уверен, до боли сжимает свои слегка вьющиеся и мило спутанные волосы, прежде чем громко и напряжённо выдохнуть:

– В том-то и дело, что не могу...

– Нет, можешь. Нам не запрещено пользоваться мобильными телефонами.

– Ты, и правда, не понимаешь? – резко переводит свой взгляд на меня Кензи, выглядя так, будто говорит очевидные вещи, а я слишком туп, чтобы их понять. Словно все они влетают в одно моё ухо, ни малейшим образом не затрагивая сознание, и сразу вылетают через другое. – А что, если я или кто-то ещё позвонит тебе, когда ты будешь на вызове, ты отвлечёшься на звук, и в результате тебя ранят, или ещё чего хуже?

– Этого никогда не произойдёт, по крайней мере, не из-за телефона, и знаешь...

– Да откуда такая уверенность?

– Оттуда, что я всегда отключаю телефон, пока мы едем на вызов.

– Однажды ты можешь просто забыть это сделать.

– Даже если так, я достаточно устойчив к внешним раздражителям.

– Да, я видела, как тогда ты совершенно не отреагировал на рацию. Что было дальше, мы оба прекрасно помним, – напоминает мне Кензи, и я вынужден признать, что в её словах есть значительный резон. Я, и правда, забылся, и где гарантии, что это не повторится? В том, чем я занимаюсь, их вообще нет. Ты можешь, как обычно, поцеловать жену и детей перед уходом из дома, попрощаться с ними до вечера и уехать на службу, но оговорённое время суток для тебя может так и не наступить, потому что ты уже будешь мертв, а твоё тело остывать в холодильнике. Всё остальное романтичная лирика, а вот это неприглядная реальность.

– Так ты... волнуешься за меня? – я хочу услышать, как она это скажет. Но вместе с тем я побаиваюсь, что этого не произойдёт. У неё явные проблемы с чувствами и их выражением, и она не станет внезапно нормальной и обычной, легко разбрасывающейся словами и эмоциями девушкой. В свою очередь я, человек, который по идее не должен ничего бояться, опять нервничаю так, что потеют руки, будто на кону стоит моя жизнь, а не всего-навсего влюблённое сердце. Это вообще ни разу не смертельно. В отличие от направленного на тебя пистолета или иного оружия и выстрела в жизненно важный орган.

– Ты же знаешь, что волнуюсь. Поэтому не жди, что буду звонить.

– Но могу я хотя бы надеяться на то, что ты позавтракаешь со мной или, как минимум, просто посидишь рядом?

– Да, можешь.

Вместе мы наслаждаемся вкуснейшим творогом с изюмом, овсяной кашей с черникой, чаем с лимоном и, разумеется, присутствием друг друга. Пока мне не приходит время собираться на работу. Это мгновение носит оттенок печальной грусти, но я стараюсь не думать о том, о чём уже размышлял. Плохие мысли притягивают всё дурное. Заглянув к Эйдену, я сосредотачиваюсь на счастье знать его и его мамочку, поглаживаю зажатую в кулачок крохотную ручку, облачённую в пижаму с рисунком в виде разноцветных легковых и грузовых машинок, и целую его, спящего в своём укромном уголке, в тёплый и маленький лобик. Около него на голове уже проглядывают довольно-таки много волос. Почти что чёрные, они не такие, как у Кензи, просто слишком тёмные, чтобы быть ими, но мне плевать. Я люблю этого малыша, и кажется, что и её тоже. Ведь если это не любовь, когда хочется быть с человеком постоянно, видеть его максимально возможное количество времени, окружить бесконечной заботой его и его ребёнка, даже если он не твой, нести за них ответственность, открывать им мир и делать всё, чтобы они оба были счастливы, тогда что же ещё? Алекс я тоже любил, но то было иное чувство, более приземлённое и эгоистичное, незрелое и юное, поэтому я и не смог скорбеть хотя бы для вида. Поэтому и воспринимал все соболезнования поперёк горла и в итоге сбежал с похорон, едва закончилась траурная панихида, оказавшись не в силах остаться на само погребение. Поэтому даже спустя все эти годы так и не извинился перед её родителями за столь трусливый, отвратительный, позорный и недостойный поступок. Поэтому всё поведанное Кензи больше походило на заученный текст из школьного учебника, чем на прочувствованный рассказ о былом.

Теперь же всё иначе. Я чувствую себя по-другому, не знаю, лучше или хуже, просто разница налицо. Как между небом и землёй. Я уезжаю на службу, ничего не сказав, не набравшись смелости лишь только потому, что кое-что так и не изменилось. Мне по-прежнему не дано не быть мнительным, да и Кензи не Алекс. Вроде готова, а вроде и нет. Физическая близость – это ещё не все. Не окончательно достигнутое моральное единение. Но и оно занимает значительное место между нами. Когда я уже приезжаю на работу, но только вхожу в здание, это единение выражается в том, что Кензи в некотором роде не сдерживает своё обещание. Нет, она не звонит, но от неё приходит сообщение, которое я открываю, нисколько немедля.

Я тебе солгала. Точнее была не до конца откровенна. Я не просто волнуюсь за тебя, а очень боюсь, что с тобой что-то случится. Твоя работа... Она меня пугает.

Тебе бы хотелось, чтобы я занимался чем-нибудь более безопасным?

По-моему, это неважно. В данной ситуации моё мнение не имеет значения. Это же твоё призвание.

Но ты бы хотела?

Наверное, любой бы хотел, чтобы близкий ему человек предпочёл не опасную профессию. Я не исключение.

Но я не могу...

Я знаю. Правда, знаю. И не собираюсь просить выбирать.

Но как тогда быть?

Полагаю, просто жить. И, если это тебя не затруднит, по дороге домой купить какой-нибудь торт. Я не знала, как сказать это лично, но сегодня Эйдену исполняется четыре месяца. Но если тебе не до того, я схожу в магазин и сама. Только скажи.

Пальцы замирают над буквами на сенсорной клавиатуре, потому что я не знаю, что на это отвечать. Точнее не имею ни малейшего понятия, в какой форме лучше выразить свои эмоции. Ограничиться сдержанными выражениями? Или не скрывать подлинных чувств? Выбрав второе, я вообще выхожу из сообщений и набираю номер Кензи, потому что хочу услышать её голос.

– Да? – это первый раз, когда мы говорим по телефону, но, надеюсь, не последний. Её речь звучит так же знакомо, как и вживую, и я рад, что она не искажена сотовой связью, помехами на линии и расстоянием.

– Значит, нам есть что отметить, – вряд ли осознавая это, я понимаю, что улыбаюсь, только когда случайно перевожу взгляд на стекло в дверях и обнаруживаю непривычное своему взгляду собственное отражение. Слишком уж оно оптимистичное и радостное. Кажущееся неправдоподобным, настолько я отвык от такого себя. Но я бы сказал, что сожалею, что придётся его стереть и нацепить обычную маску, чтобы не выглядеть белой вороной среди преимущественно всегда нахмуренных коллег. – Ты не беспокойся, торт я куплю. Какой ты предпочитаешь?

– Мне на самом деле всё равно. Я просто хочу... Хочу, чтобы уже поскорее настал вечер. Это, наверное, глупо. В смысле ты ведь только недавно уехал.

– Вовсе нет. Это... В общем, я счастлив с тобой, Кензи, – только, пожалуйста, не разрушь меня, девочка.

Глава двадцать третья

– Николас? Ты спишь?

Тихо шепча, Кензи проводит кончиками пальцев по моим крепко сцепленным у неё на животе рукам. Слегка задремавший в гамаке под аккомпанемент её дыхания, шума листвы в кронах и пения птиц на деревьях по всей округе, я пробуждаюсь от поверхностного сна и, приоткрыв глаза, обнаруживаю всю ту же созданную высокими стволами и растительностью на могучих ветках тень. Мы прячемся от палящей жары двадцатых чисел июля. Чуть правее стоит подаренная мною на День рождения коляска с Эйденом внутри, но с соской во рту он тих и безмятежно спит. Это даёт мне все основания понять, что причина зова, в чём бы она не состояла, заключается не в том, что он заболел или проснулся, или собирается плакать. Я ещё не до конца насладился личным временем с Кензи. Звучит ли это неправильно? Конечно же, да. Испытываю ли я угрызения совести, опять в некоторой степени думая лишь о себе и тем самым, возможно, повторяя ошибки прошлого? Разумеется, нет. Я ведь заслужил согревающее меня изнутри счастье?

– Так, слегка, но уже нет. Ты в порядке? Хочешь встать?

– Нет. Хочу кое-что рассказать, – отвечает Кензи, и, вздохнув, я уже знаю, чего ожидать. Верная своему первоначальному намерению, за последние семь дней она неоднократно порывалась продолжить разговор с того места, на котором он прервался. Я ни разу не отвлекал её собой и своим телом, и вообще ничего больше не было, но я снова и снова переводил воображаемые стрелки под разными надуманными предлогами, потому что мне более не хочется ничего знать. Точнее это уже не первостепенно, и я легко смогу прожить без ненужных мне подробностей личного характера, касающихся её прежней жизни. Стоит ли пояснять, что я в очередной раз пытаюсь закончить всё это?

– Не нужно, ладно? Мне и так с тобой хорошо.

– И мне тоже, Николас. Но... я хочу освободиться. Ты... Ты дашь мне это сделать? – проникновенно спрашивая словно у воздуха, слегка подрагивающей и печальной тональностью обращается ко мне Кензи. Я обнимаю её только сильнее и безумнее. Понимание того, что она будто задыхается, держа всё в себе и не давая выхода перипетиям своей судьбы, толкает меня на то, чтобы окончательно принять её такой, какая она есть. Со всем тем, чем она считает крайне важным и необходимым поделиться, чтобы не осталось больше ни одного мрачного пятна.

– Мне просто молча слушать и ничего не говорить? Или...

– Да, пожалуй, лучше так.

– Хорошо. Тогда... начинай, когда будешь готова.

И, глубоко вдохнув, Кензи повествует мне обо всём, о чём, как ей кажется, я должен иметь не обрывочное, а полное представление. Про не самую лучшую компанию, с которой она когда-то была связана, состоявшую из её бывших одноклассников и их знакомых, и про то, что благодаря именно им они все однажды и оказались на домашней вечеринке одного парня, который был несколько старше их и приехал домой на лето перед последним годом в колледже. Закономерно и логично я думаю, что именно этот хозяин дома и сотворил с ней много всего, в том числе и оставил ей на память ребёнка и ответственность на всю жизнь, пока по ставшему особенно грустным голосом не понимаю, что есть что-то ещё. Пока не узнаю, что тогда там был и его сокурсник, приехавший погостить на пару недель, и что именно им Кензи и увлекалась.

– Я и так не была примерной девочкой, а с ним и вовсе стала совершенно омерзительной. Но поняла я это гораздо-гораздо позже. Наверное, даже не тогда, когда только узнала о беременности, а когда взяла и записалась на аборт. Ты представляешь, мой голос даже не дрогнул, – очень тихо, почти неслышно говорит Кензи с презрением к самой себе. Буквы и слова в её исполнении как раз и являются бессвязными, нечёткими и нервными. – Отвратительно, правда? Моё существование, можно сказать, превратилось в самое ужасное клише, и внутри меня зародилась новая жизнь, а всё, о чём я думала, это о необходимости как-то решить эту проблему до наступления своего заключительного учебного года, пока не стало слишком поздно. У меня не было семьи, и, исходя из этого, я, пожалуй, должна была отреагировать как-то иначе, ведь вот он, шанс навсегда перестать быть одной, даже если это отбросит меня на грань выживания, но нет. Я отреагировала так же стандартно, как многие другие до меня, и ненавидела себя за это. И, уверена, пошла бы до конца, если бы они не сказали, что всё равно обязаны меня осмотреть... Мне не хотелось ничего видеть, но я... Я не удержалась и взглянула на экран. Прежде, чем я осознала, что к чему, на моих глазах уже выступили слезы. Эйден... Он был всего лишь точкой, но она так выделялась среди остального изображения, что я... Я попросила его распечатать и сказать мне, что теперь делать. У меня не было никаких социальных и материальных гарантий и уверенности в завтрашнем дне, и мне ещё предстояло как-то закончить школу, а мысль о том, чтобы появляться на публике с огромным животом, внушала лишь стыд, страх и ужас, но я не смогла. Просто не вышло... – плачущим голосом заканчивает Кензи. Она ничего не говорит о том уроде, который с ней спал, но никогда не относился бережно, заботливо и с должной нежностью, и я произношу то, что реально думаю.

– Не пойми меня неправильно, но я рад, что не сложилось.

– Ты это осуждаешь? Ну, аборты?

– Согласно статистике, их делают примерно пятьдесят пять миллионов женщин в мире ежегодно, то есть двадцать один процент всех беременностей прерывается искусственным путём. В возрасте же до двадцати лет первую беременность прерывают семьдесят пять процентов девушек. Но кто я такой, чтобы осуждать? И к тебе бы я тоже так не отнёсся.

– Ты... Ты это сейчас что, пытаешься меня оправдать?

– Что-то вроде того, да. У тебя были социальные проблемы, Кензи. На мой взгляд, тобой руководило больше, чем просто нежелание, вызванное юным возрастом. Ты имела реальные основания сделать то, что собиралась, понимаешь? Но... тогда мы бы не познакомились, а я счастлив, что ты есть, – честно и полностью откровенно снова сознаюсь я, обнимая тёплое тело ещё крепче и чуточку жёстче, но в конечном итоге всё-таки не удерживаю краткий и несколько грубый вопрос внутри себя. – Но... где... где, прости, этот ублюдок, что тебя бросил?

– Этот... этот, как ты выразился, ублюдок сейчас наверняка работает в одной из адвокатских контор, где в принципе и собирался закрепиться ещё на стадии стажировки, совмещая её с подготовкой к экзаменам и выпуску. Не то чтобы я сильно много о нём знаю, но... Давай ты не будешь называть его так.

– С чего бы это вдруг? – злее необходимого спрашиваю я, ощущая желание достать урода из-под земли и научить его уму-разуму, раз родители и учителя провалили эту нехитрую задачу. Кроме того, я чувствую и бешенство, что после всего Кензи ещё его и защищает. Она что, его любит? – Только не говори мне, что ты... – я даже не могу закончить это предложение, настолько всё происходящее мне поперёк горла. Разумеется, не Кензи, но вероятность того, что у неё чувства к тому, кто их и её саму совершенно не достоин.

– Конечно, нет, – хмурясь, яростно отвечает она, поворачиваясь на левый бок рядом с правой стороной моего тела и одновременно с прикосновением к вороту моей футболки находя со мной серьёзный зрительный контакт. – Я давно прозрела от любой влюблённости, которую даже не факт, что ощущала, но дело вовсе не в этом. Просто нельзя винить человека и желать его чуть ли не убить за то, о чём он даже не подозревает.

– Ты ничего ему не сообщила? – это риторический вопрос, ведь я вижу ответ на мгновенно наполнившемся некоторым болезненным стыдом лице. Отстранившись, впрочем, без особого на то желания, я ставлю ноги на газон прежде, чем встаю и отхожу на шаг от гамака. Немного разложив новые сведения по полочкам, я поворачиваюсь обратно, но требуется ещё не одна минута, чтобы действительно всё переварить. То, что Кензи такая святая, что просто дрожь берет. Кто-то другой бы рассудил, что ребёнок должен знать отца, и попытался бы принудить того быть в жизни малыша, а в крайнем случае, доказав факт родства, стал бы взыскивать алименты, но Кензи... – То есть он уехал прежде, чем ты сама всё поняла, и всё, как в воду канул?

– Нет. Я могла бы ему сообщить, если бы захотела, но зачем? Мы не любили друг друга и ни одного дня не состояли в ответственных и серьёзных отношениях, и, оглядываясь назад, я... Рядом с ним я расслаблялась, только будучи немного навеселе... Это ужасно, я знаю, но и я была такой... Слепой и словно растворившейся в том, кто видел во мне лишь легкодоступную добычу. Мясо, понимаешь?

– Ну всё. Достаточно, – я опускаюсь на колени перед ней, потому что хочу поддержать и устал находиться вдали, но мы вряд ли действительно закончили. – Только скажи мне его имя, и я найду его, где бы он ни находился и чем бы ни занимался. Если потребуется, я притащу его с другого конца света. Ты смеёшься надо мной? – Кензи внезапно улыбается, и в голову мне не приходит ничего лучше, чем как расценить её слова именно так. Но она качает головой как раз вовремя, потому что ещё немного, и я бы повалил её назад на сетчатую поверхность гамака и показал ей, что действительно смешно, щекоткой доведя её до истерики.

– Просто... это даже трогательно. Но оставим эту тему, хорошо? Я не была истинно желанной и не хочу навязывать ни себя, ни ребёнка и тем самым рисковать испортить чью-либо жизнь.

Как человек, фактически имевший ребёнка, но даже не подозревающий о его существовании до тех пор, пока не стало слишком поздно, я хочу сказать, что дело тут совсем не в вероятности стать обузой и омрачить безоблачное течение чьего-то бытия. Лично я хотел бы знать, что у меня есть ребёнок, а Кензи лишает отца Эйдена этого выбора, в то время как он, возможно, заслуживает сделать его сам. Но решать это не мне. Быть может, однажды её мнение и изменится. Тогда я поддержу любой её поступок или намерение. Но всё же я, признаться, надеюсь, конечно, не на то, что этого никогда не произойдёт, потому что это опять же неправильно, но на создание семьи, в которой её малыш станет и моим и будет считать и называть отцом меня.

– Но твоя...

– Моя жизнь не так уж и ужасна теперь.

Я собираюсь ответить и, возможно, даже показать ей свои чувства, наплевав на то, кто из соседей нас, быть может, увидит, настолько меня переполняют эмоции. Раздаётся звонок во входную дверь, передающийся и в сад. Ограничившись ласковым поцелуем в лоб вместо более пылких проявлений, я выпрямляюсь и направляюсь в сторону дома.

– Скоро вернусь. Никуда не уходи.

– Не уйду.

Уже оказавшись внутри, я снова слышу звонок. Похоже, что-то безотлагательное и срочное. Я отпираю дверь, ускорив шаг. По ту её сторону находится курьер с электронным планшетом и конвертом в руках, и почтовой сумкой на плече. Парень, молодой, но не слишком, кажется, не сомневающийся в том, что приехал по нужному адресу, только вот я вообще никого и ничего не жду. Ни людей, ни посылок, ни писем.

– Добрый день, сэр.

– Здравствуйте. Я могу вам чем-то помочь?

– Да. По нашим данным здесь проживает мисс Маккензи Льюис. У меня для неё письмо. Не могли бы вы подтвердить, туда ли я попал?

– Да, это здесь. Она во дворе. Мне её позвать?

– Нет необходимости, сэр. Просто распишитесь вот здесь за получение письма.

Я расписываюсь специальной ручкой в отведённом для виртуальной подписи окошке, и вскоре в моих руках оказывается конверт не обычного, а более значительного формата. Глаза автоматически цепляются за название, адрес и штамп с гербом университета на плотной бумаге оттенка древесной стружки, но от этого в голове лишь становится пусто. Проще всего просто спросить вместо того, чтобы строить догадки, почему Кензи приходит почта, о которой я не имею ни малейшего представления, и перегружать свой счастливый и расслабленный больше положенного мозг.

– Кто приходил? – безмятежно спрашивает Кензи, услышав мои шаги, склонившись над коляской. Я не вскрывал конверт и не копался внутри него, но, когда вчерашней школьной выпускнице приходит весточка из какого-либо колледжа в период поступлений и зачислений, существует не так уж и много вариантов, объясняющих происходящее. Скорее всего, вообще лишь один.

– Курьер, – курьер, которого, немного погодя, мне, возможно, захочется убить. Как будто он, чёрт побери, в чём-то виноват. Это мне надо было проигнорировать дверной звонок. Но разве от этого бы что-нибудь поменялось? Человек, выполняющий свою работу, просто вернулся бы позже, чтобы поставить мысленную галочку напротив моего адреса.

– И что это у тебя?

– Думаю, тебе виднее. Здесь твоё имя, – я протягиваю ей конверт. Вскрыв его, Кензи достаёт два прямоугольных листа, настолько белых, что у меня режет глаз. Вот он, этот момент. Пробегающая взглядом напечатанные чёрным шрифтом строчки, сильно задумавшаяся над их содержанием и предельно сосредоточенная на скрывающемся за ними смысле, она вся вдруг начинает буквально светиться счастьем, будто выиграла в лотерею. Одновременно с этим внутри меня что-то словно лопается. Мыльный пузырь, в котором мы жили всю последнюю неделю? Раз уж они такие хрупкие и ненадёжные, эти семь дней это всё, что мне досталось? Вы серьёзно?

– Это из колледжа. Меня... Меня приняли, – радуется Кензи, в поиске моей поддерживающей реакции переводя взгляд на моё лицо. Только это происходит, как её улыбка стремительно меркнет, пока не исчезает совсем. Наверное, я чудовище, раз не могу разделить с ней испытываемые ею эмоции, но я зол. Да что там разгневан, на самом деле я почти в ярости. Конечно, Кензи достаточно умна, чтобы всё понять. Откровенно глупых людей в колледжи не берут.

– Вот так ты... со мной? Пока я говорю о семье, ты думаешь, как отсюда убраться? Я... Я что, что-то не так сделал, Кензи? Обидел тебя? – помимо всего прочего моя первая глубокая и рациональная в отсутствие всяких примесей мысль заключается в том, что я где-то натворил дел и сам этого не заметил, и поэтому мы и имеем то, что есть. С моим-то прошлым это, полагаю, и неудивительно. То, что я думаю так и, сбросив немного груза с души, прежде всего ищу недостатки и промахи в себе.

– Нет-нет, ты всё неправильно понял. Я подала заявление уже очень и очень давно, ещё до нашего с тобой знакомства, а потом лишь уведомила их о смене своего адреса, но ответа всё не было. До сих пор... Но я... Я хочу учиться. Особенно теперь. Ещё больше, чем когда-либо прежде. Они предлагают мне стипендию и отдельную комнату со всеми удобствами, где я смогу быть с Эйденом, а во время занятий при необходимости за ним смогут присмотреть в детской комнате, как раз и созданной специально для таких случаев при колледже.

– Зачем?

– Я тебя не понимаю. Что зачем? – спрашивает Кензи, отбрасывая бумаги на гамак и пытаясь взять меня за руки или просто коснуться моего тела хоть как-нибудь. Я отступаю на шаг, а может, и на все два и только потом уточняю:

– Зачем ты это сделала? Зачем подала документы? Ты хотя бы думала о том, что учиться с ребёнком на руках будет очень и очень затруднительно?

– Конечно, я думала. Но мне всё равно хотелось гордиться собой. Хотелось верить, что я достаточно хороша и умна, чтобы поступить хоть куда-нибудь, даже если до учебы дело так и не дойдёт. Хотелось получить приглашение, чтобы увидеть, что и другие считают меня достойной.

– Что ж, теперь у тебя есть все основания радоваться и чувствовать собственную значимость. Поздравляю.

– Таким тоном не поздравляют, – сухо замечает Кензи. Поскольку мои слова прозвучали точно так же, своим наблюдением она попала точно в яблочко. Я вообще не собираюсь её поздравлять. Не с тем, что она планирует меня бросить и, будьте уверены, сделает это, потому что тут её ничто не держит. Подумаешь, какой-то мужчина сказал, что влюбляется в тебя. Это же такая ерунда, верно?

– Да неужели? Спасибо, теперь буду знать.

– Да в чём, будь всё это неладно, твоя проблема?

– Да в том, чёрт побери, что я люблю тебя, но вообще никак не вписываюсь в твои далеко идущие планы.

– Что? – я фактически прокричал сказанное ей в лицо, лишь каким-то чудом не разбудив Эйдена. Но только теперь, когда Кензи едва слышно и чрезвычайно робко обращается ко мне, осознаю весь масштаб произошедшего. Для себя-то я уже всё понял, но, если бы и собрался поделиться с ней истинной глубиной своих чувств, вряд ли это должно было произойти именно так. Так буднично и обыденно, без ничего, словно мы банально обсуждаем погоду. Но теперь всё так, как есть, а вообще у меня не только нет желания говорить. Я и вовсе хочу испариться.

– Ничего. Забудь. Это неважно. Я всё равно не буду тебя ждать.

Всего на какую-то долю секунды мне кажется, что Кензи вот-вот ударит меня, одновременно произнеся прощальные слова, настолько морально погрустневшей, физически разбитой и эмоционально задетой она выглядит. Но она просто отворачивается, чтобы извлечь Эйдена из коляски, и, прижав ребёнка к своему телу, покидает двор без единого слова. Я же повторяю её путь, но только частично, потому что мне нужно проветрить помутившиеся мозги, заглушить раскричавшийся рассудок и избавиться от скопившегося в голове вздора. Буквально ворвавшись в гараж, я нажимаю на кнопку открытия его дверей и с ошеломляющим визгом колёс выезжаю на улицу так резко и стремительно, будто мне предстоит важная погоня, и я не имею права терять ни минуты. Но на деле на зачастую превышающей действующие ограничения скорости я просто бесцельно катаюсь по городу, пока мой внедорожник не оказывается там, где я меньше всего ожидал сам от себя его в конце концов остановить. Какая ирония. Я фактически сказал отвалить от меня и не возвращаться без извинений, адресованных Кензи. Однако, стоило чему-то пойти не по сценарию, возникшему в моей голове, а в более реалистичном направлении, как они за мгновение перестали быть мне остро нужны. Спустя, кажется, вечность неподвижного пребывания в стоящей также без движения машине ясовсем не удивляюсь открытию передней пассажирской двери и тому вторжению, что оно собой знаменует.

– Николас.

– Наверное, ты была права. Быть может, я не особо её и знаю, мама.

Глава двадцать четвёртая

– И в чём же я была права?

– Она подала документы в колледж и совершенно серьёзно надеялась на положительный ответ, но даже, чёрт побери, не удосужилась сказать мне об этом, – в сердцах я агрессивно ударяю по рулю, сжимая его до побелевших костяшек, на что он отзывается жалобным скрипом. Скорее всего, сейчас мне лучше всего держаться подальше от машины, чтобы она уцелела, но я просто вытаскиваю ключи из замка зажигания и бросаю их куда-то на приборную панель. Не хватало ещё натворить дел не на дороге с интенсивным движением, а абсолютно на ровном месте у дома родителей. – И наверняка не сообщила бы, если бы, о, чудо, он сегодня не пришёл.

– Так она...? – в высшей степени заинтересованно и, кажется, даже с предвкушением хороших новостей спрашивает мама, будто собираясь радоваться за Кензи, но в этом нет никакого смысла. Я просто не поздравил её, как должно, и меня это нестерпимо гложет, поэтому невольно я и жду подвоха в виде отличной от моей реакции. Но мама ведь её не проявит? Ведь нет же?

– Да, она поступила. Представляешь, поступила... – отвечаю я едва ли смело и решительно, сам не зная, отчего мой голос звучит столь странно. Оттого, что в глубине души я всё-таки считал её недалёкой и малообразованной девушкой только потому, что она обзавелась ребёнком за пару месяцев до выпускного и вряд ли вообще была на нём среди прочих вчерашних школьников в смокингах и красивых платьях? Или просто потому, что, учитывая всю ситуацию, я никогда бы не подумал, что Кензи не отложит дальнейшее обучение хотя бы на год, до тех пор, пока Эйден немного подрастёт, и будет готова совершить с ним фактически переезд?

– И что тебя так удивляет? То, что она оказалась умнее, чем ты себе вообразил, или то, что в её планы вовсе не входит сидеть на чьей-либо шее даже некоторое время, не говоря уже о всей оставшейся жизни?

– А ты... Разве тебе не полагается быть на моей стороне? Ты ведь её ненавидишь, – прямо и без притворства говорю я. Это не светская и официальная беседа. Мы близкие люди и можем поговорить откровенно и начистоту. Раз и навсегда расставить все акценты.

– Я её не ненавижу, Николас, – шумно вздыхает мама, в переживании вращая обручальное кольцо и глядя на меня. – Мне искренне жаль, что у тебя сложилось такое впечатление. Это даже обидно. Но, наверное, я виновата сама. Я просто не хочу, чтобы тебе снова кто-либо навредил, и, возможно, перешла грань. Но ты, милый мой, поработал плохо.

– В каком это смысле? – что она имеет в виду? Мои навыки сбора информации и составления досье? Но благодаря Гэбриелу оно максимально исчерпывающее, и, хотя я бы предпочёл, чтобы там содержалось ещё и одно конкретное имя, в остальном оно полное и безупречное.

– В том, что эта девушка... Она молодец и, как может, пытается выбиться в люди. У неё высокий средний балл, а оценки на экзаменах легко позволили бы ей выбирать среди самых престижных университетов, будь у неё, конечно, столько денег, сколько там стоит один семестр, не говоря уже о годе и всём сроке обучения.

– Ты провела своё расследование?

– Конечно, я запросила все возможные данные. Так работает мой фонд. Мы, разумеется, не полиция, и нам доступно далеко не всё, но кое-что и я могу узнать, – теперь я определённо слышу несомненную и безусловную гордость, и мне наконец становится скверно. Выступая резко против всего, что связано с Кензи, моя мама словно в одночасье переменилась и прониклась. Она выглядит так, будто готова субсидировать её обучение в одном из университетов Лиги Плюща, если та только пожелает, а я в результате этого преображения, выходит, являюсь каким-то, проклятье, злом. – Но ты всего этого не знал, я правильно понимаю?

– Досье собирал не я, а Гэбриел. Мне было неинтересно, – и на самом деле это ещё слабо сказано. Восхищаться здесь абсолютно нечем, но моё безразличие, и правда, имело место быть. Чего уж тут скрывать? Я был не просто преступно равнодушен, а вообще отвратительно негативен. – Даже позже я не стал вникать в показатели школьной успеваемости.

– А чего, позволь спросить, ты вообще ожидал? Она молода, Николас, и у неё вся жизнь впереди, которую, хочешь ты это признавать или нет, ей нужно как-то устраивать. Разве на её месте ты бы не хотел развиваться и совершенствоваться? У тебя есть образование и профессия, ты состоявшийся человек. Тебе не понять, что чувствует она, не имея этого и волнуясь, что из-за ребёнка ничего и не выйдет. Это самый мотивирующий фактор, но одновременно и очень сдерживающий. Нужно много сил и терпения, чтобы подстраиваться под его потребности и нужды, не забывая и о своих. Тебе стоило бы гордиться, а не обвинять её за решения, принятые ещё тогда, когда вы даже не были знакомы. Если ты не забыл, заявления заполняются и подаются фактически сразу после получения результатов школьных экзаменов.

Давно я не слышал таких увесистых и прочных нравоучений от собственной матери, но, наверное, сейчас именно они и нужны мне для выправления мыслей в правильное и единственное верное русло. Разве я не хочу, чтобы Кензи чувствовала себя общественно полезным человеком и успешной личностью, а не просто прожигала свою жизнь ничегонеделанием?

– Я и горжусь. Где-то глубоко.

– Должно быть, очень и очень глубоко. Наверняка настолько, что Кензи этого даже не почувствовала.

– Она, и правда, ничего не ощутила, – стыд мне и позор. В первый раз, когда любимая девушка реально захотела и даже возжелала моего одобрения и поддержки, я наговорил много лишнего и чуть ли не послал её куда подальше вместе со всеми уместными, справедливыми и имеющими право на существование желаниями. – Но как ты...?

– Ты мой сын, Николас, и тебе вовсе необязательно рассказывать мне или своему отцу абсолютно всё. Хорошие родители и так знают, когда их ребёнку плохо, или у него просто не всё хорошо. Неважно, сколько ему на этот момент лет. А я... Я считаю себя неплохой матерью. Да, я фактически пропала, потому что, пожалуй, впервые действительно сделала что-то не так и допустила некую ошибку, и не знала, как попросить прощения даже у тебя. Но я ведь не ужасная? – слегка виновато подрагивающим голосом обращается ко мне мама и ненавязчиво касается моей левой щеки своей тёплой и мягко ощущаемой рукой. Накрывая ладонью бережные и любящие пальцы, я качаю головой:

– Конечно, нет. Что ты такое говоришь? Ты лучшая из всех.

– Так что тебя больше всего беспокоит?

– Этот колледж... Он даже не здесь, а на все мои вопросы она лишь ответила, что теперь особенно хочет учиться. Больше, чем когда-либо прежде. Я сказал ей, что люблю, но она просто... вычёркивает меня, – озлобленно и крайне жёстко выпаливаю я, отворачивая голову к окну. – Будто ей не терпится уехать, и она только и думает о том, чтобы этот момент настал как можно скорее.

– А вот теперь я всё поняла. Тебя терзает не то, что она стремится вверх. Ты просто уже чувствуешь себя брошенным и хочешь её удержать. Но так дела не делаются. Она не твоя собственность и вольна свободно перемещаться куда и когда хочет. Никто никому не принадлежит.

– Я это знаю. Думаешь, я не понимаю, насколько ужасно хотеть... хотеть, откровенно говоря, запереть человека и выкинуть ключ? – я бы посадил её на цепь, но я не животное и не дикарь. Я нормальный человек, и мне известно, что можно, а что нельзя. Это только пагубные и противные мысли. Я могу пресечь их от дальнейшего развития. Никто из-за меня не пострадает. Ни Кензи, ни Эйден. – Я всё это осознаю. Вот здесь, в голове, но что мне делать с сердцем?

– Послушай меня одну минуту. Всего одну. То, что человек не сказал вслух, что переживает о тебе, не всегда свидетельствует о его безразличии, Николас. Для тебя всё чёрное и белое, и это нормально, но есть ещё и серые тона. Почему-то мне кажется, что словосочетание «особенно теперь» напрямую связано с тобой. Подтвердить или опровергнуть это сможет только Кензи, но разве эти умозаключения не имеют смысла? Лично я не думаю, что она считает себя равной тебе, поэтому отныне и хочет предпринимать вдвое больше всего, чтобы однажды начать соответствовать.

– Да плевать. Я заверил её, что не буду ждать.

– Что ты сделал? – некий осуждающий протест в голосе заставляет меня напрячься. Мысленно дёргаясь, моё тело внешне застывает и словно столбенеет. – Мне казалось, что она тебе очень важна. Что ты, возможно, любишь её.

– Да, люблю, – растерянно и подавленно, но в высшей степени откровенно, по ощущениям почти крича, сознаюсь я. Звучит это всё равно тихо, разбито и несчастно. В принципе таким я себя и чувствую. Уж точно никак не счастливым.

– Тогда зачем ты это сказал?

– Наверное, незачем. Просто мне уже двадцать восемь, мама, и я хочу семью вот прямо сейчас. Я хотел её ещё тогда. У меня вовсе нет сил ждать неизвестно чего и дальше.

– Что ж, если хочешь её с кем попало и не видишь разницы, тогда, думаю, всё в порядке. Вокруг полно других девушек. Но, впрочем, в глубине души вряд ли кому из них хочется нарваться на сосредоточенного только на себе эгоиста.

– Что? Я не... – я не эгоист, хочется сказать мне, но за всё проведённое здесь время поставил ли я себя хоть раз на место Кензи? Конечно же, нет. Все слова мне как об стену горох. Я вижу только то, что теряю, и совсем не желаю замечать то, что приобретёт она. И вообще, с чего бы ей не размышлять об учёбе, благодаря которой со временем у неё появится нормальная и высокооплачиваемая работа, позволяющая содержать себя и ребёнка и ни в чём не нуждаться? Я же только стою на пути и со своей любовью лишь мешаюсь под ногами.

– Ты именно им и являешься, Николас. Только посмотри на себя и послушай, что ты говоришь. Выглядит всё так, будто у малыша отнимают единственную игрушку. Я всё понимаю... Насчёт Алекс и ребёнка и то, что теперь тебе кажется, что ты впервые за долгое время увидел свет в конце туннеля, и вот он уже вроде бы близко и вдруг внезапно ускользает. Но ты вообще уверен, что сейчас Кензи в порядке?

– Она... Она не Алекс, – прочищаю горло я, но в сердце всё равно что-то неприятно сжимается, а желудок словно закручивается в крепкий узел. – Она не такая. Я знаю.

– Тебя бросает из крайности в крайность. То ты её не знаешь, то наоборот, а уже в следующую секунду всё опять иначе. Тебе бы определиться, – осторожно произносит мама, и я знаю, это лишь забота и способ сказать мне, что сейчас я должен находиться совершенно в другом месте. Но её слова производят эффект не приведённой в действие, но ещё способной разорваться бомбы, и меня всего трясёт. Я не в лучшем своём состоянии, но мне нужно... К счастью, мама всё понимает и, выбравшись из автомобиля, говорит лишь одно. – Только, пожалуйста, веди осторожно.

Я обещаю ей это, но думаю, мы оба понимаем, что периодически я буду нарушать ограничения по скорости и проезжать на запрещённые сигналы светофора при условии, что это не создаст угрозы жизни и здоровью других людей. В принципе пару раз так точно я проезжаю на красный свет. Наверняка потом мне прилетит нехилый штраф. Но всё это неважно и полностью меркнет перед тем фактом, что, когда, оставив автомобиль на подъездной дорожке, я вбегаю в дом, отпирая и закрывая дверь, он кажется слишком тихим и пустым.

– Кензи? – зову я, но в ответ не раздаётся ни звука. Лишь по-прежнему шумит холодильник, и где-то капает вода. Беглый осмотр комнат ничего не даёт, кроме разве что обнаружения Эйдена, с любопытством наблюдающего за своими ручками и ножками своими недавно сменившими цвет глазками. Теперь они точь-в-точь, как у неё, такие же приглушённо-шоколадные с вкраплениями светло-карих оттенков. Убедившись, что он в порядке, терзаемый мыслями о его матери, которая ни за что бы не покинула его сильно надолго, а значит, должна быть где-то здесь, я иду на задний двор, ведь это последний вариант. Весь двор как на ладони, и укромных мест на его территории попросту нет. Кензи нигде не видно, но мою спину обжигает голос, лишённый тёплых и заботливых ноток, к которым я привык.

– Ты ещё хуже, чем Джеймс. Тот, по крайней мере, не говорил мне о своей любви прежде, чем уехать обратно в свой Стэнфорд.

Оборачиваясь, я обнаруживаю Кензи прислонившейся к стене и на моих глазах отодвигающейся от неё, чтобы, по всей видимости, вернуться в дом. Но нет, мы ещё не закончили. Прежде всего я должен быть счастлив, что она жива и здорова, и так оно и есть, но сказать о своём облегчении мне мешает снова поднимающаяся внутри лава ярости. На этот раз из-за того, кого мне противопоставили. Я хватаю Кензи за руку, блокируя её тело между собой и всё той же капитальной конструкцией.

– Скажешь ещё и фамилию, и я найду его в два счета. Тогда и посмотрим, кто лучше, а кто хуже, – несколько угрожающе говорю я, чуть сжимая пальцы на шее около подбородка. Кензи лишь качает головой из стороны в сторону, ни капли не напуганная и наверняка знающая, что вред ей не грозит:

– Ничего у тебя не выйдет, а в остальном делай, что хочешь.

– Правда что ли?

– Да. Только сначала пусти меня, – она пытается отодвинуть моё тело, чтобы выбраться из своего рода ловушки и пройти, но какой там. Я сильнее и, в пылу схватки снова обхватив её шею рукой, целую Кензи резко и внезапно, и сразу глубоко и неудержимо. Ошеломлённая, она интуитивно и невольно отвечает мне, пока вдруг не прикусывает мою губу. В первое мгновение это срабатывает, как холодный душ, заставляя отпрянуть, а уже в следующее заводит меня лишь сильнее, и я прикасаюсь к подолу платья, как будто ничего и не было. – Ты... Ты что? Не смей, – Кензи понимает это мгновением позже и тут же пытается остановить всё происходящее. Но она сама сказала, что я могу делать всё, что пожелаю, а в данный момент я хочу лишь её. Пока она ещё здесь и не уехала в другой штат.

– Как бы не так. Тебе придётся позволить мне, девочка.

Глава двадцать пятая

Это звучит слишком самоуверенно, нагло и самонадеянно, и, пожалуй, содержит в себе оттенок принуждения, вся моя фраза целиком. Но я ничего не вижу и не слышу, понимая только то, что отчаянно нуждаюсь в ней. Вероятно, Кензи даже не осознаёт, насколько именно, и до какой степени глубоко под кожу она мне забралась. Я и сам вряд ли понимаю всё до конца, но, всматриваясь в её глаза, окончательно догадываюсь, что даже если захочу остановиться, то уже в любом случае не смогу. Целовать её, обладать ею и прикасаться к нежной коже быстро и стремительно становится моим навязчивым и неотъемлемым желанием.

– Что… что ты делаешь?

Горячее дыхание обволакивает моё лицо, в то время как Кензи старается вызволить свои запястья из моей удерживающей их где-то над её головой хватки. Но все эти попытки настолько же жалкие, насколько и безуспешные и вообще лишь подталкивают меня к тому, чтобы не только не отпускать захваченные в плен руки, но и усилить степень сжатия. И именно так я и поступаю. Игнорируя все вопросы, наваливаюсь на неё практически всем телом, прижимая хрупкий организм к стене с небывалой силой. Проходит всего секунда прежде, чем в ускоряющем пульс поцелуе я прикасаюсь к приоткрытым манящим губам, чувствуя резкий выдох, но для меня этот момент кажется не имеющей конца и края вечностью. Я всё ещё говорю себе, что поступаю неправильно, и что мне нужно во что бы то ни стало остановиться, но моя свободная правая рука уже вовсю задирает подол платья. Его нижняя часть сбивается точно на талии, мои мозги затуманивает невероятная потребность, и всё, что творится в голове, так и тянет превратить в реальность, воплотив наяву самые смелые и безрассудные фантазии. Чувствуя под пальцами кромку кружевных трусиков, я аккуратно подхватываю резинку, чтобы подобраться ближе, лишь бы только показать Кензи, что я могу ей дать, одновременно с этим позволяя своему языку дерзко ворваться в её рот. И, конечно, она сопротивляется… Ведь дремавшее внутри меня чудовище отныне пробудилось и сейчас заботится лишь о том, что нужно мне. Но я знаю, она тоже хочет. Не меньше моего. Этот жар, исходящий от её тела, ни с чем не спутать. Да, она молода, но отнюдь не невинна.

– Разве ты этого не жаждешь? – наконец отстраняюсь я и снова нахожу её взгляд в поиске ответов.

– Пусти меня.

Она отвечает без особых эмоций и со слегка сбитым дыханием, но это всё. Всего два почти сухих слова, в то время как её тело ясно и чётко говорит об обратном. О том, что она хочет меня. И это полностью и безоговорочно взаимно. Но я отпускаю её руки, и, клянусь, в её глазах мгновенно проявляется разочарование, будто кто-то, проходя мимо, взял и щёлкнул выключателем. Кензи бросает на меня взгляд, наполненный несочетающимися друг с другом сожалением и обидой. Неловко поправив свои трусики и приведя в порядок немного измявшуюся моими стараниями одежду, девушка делает неуверенный шаг в сторону двери, тем самым скрываясь внутри дома, возможно, чтобы пойти к Эйдену. Но я не верю ни единому слову и отталкиваюсь ладонями от стены, к которой совсем недавно её прижимал. Пересекая комнату, я хватаю Кензи за запястье и притягиваю желанное тело к себе.

– Нет, девочка. Сегодня я тебя никуда не пущу, – выдыхаю я, и это словно избавление от тянущего на дно груза. Я снова заявляю свои права на её губы, от которых буквально схожу с ума. И в этот раз она не противится, а я в свою очередь едва сдерживаюсь, чтобы не сорвать с неё это нестерпимо раздражающее мою душу платье.

– Николас… – она пытается что-то сказать, но я не хочу ничего слышать. Единственное, в чём я заинтересован, это в том, чтобы только целовать. Только касаться. Только наслаждаться. И она мне этого не запретит. Никто не запретит.

– Я люблю тебя, слышишь? – взрываюсь эмоциями я и, схватив её за талию, подталкиваю к дивану. От неожиданности она смотрит в мои глаза с лёгким испугом и, уже оказавшись среди подушек мягкой мебели, пытается вернуть на причитающееся ему место так кстати задравшееся для меня одеяние. Но я не даю Кензи никакого времени на раздумья или действия и, схватив край единственной, кроме белья, одежды на ней, медленно тяну его ещё выше, одновременно задевая кожу сливочных бёдер, пока не добираюсь до определённо не позволяющей мне продолжать части тела. – Приподнимись.

– Что? – с задыхающейся тональностью произносит Кензи, раскрасневшаяся, милая и смущённая. Глядя на её рот и неминуемо напрягаясь, я с трудом заставляю себя не думать обо всех тех грязных и вряд ли допустимых для неё вещах, которые мне бы так хотелось с ним сделать.

Не размышлять о них мучительно тяжело и практически невозможно, но я просто повторяю сказанное хриплым от возбуждения голосом. Едва она опрометчиво чуть меняет положение своего тела, резким перемещением ткани я успеваю оголить для себя белые трусики с ажурной окантовкой и вернувшийся в форму живот. Надавливающим движением мои руки тут же прикасаются к частично обнажившейся спине, делая нас ближе друг к другу, но мне этого решительно мало и недостаточно. Я хочу большего, гораздо и в значительной степени. Хочу попробовать её.

– П-постой, – шепчет Кензи, понимая всё абсолютно правильно и единственно верно и начиная ёрзать, словно в попытке сбежать, но сегодня и впредь у неё больше никогда ничего не выйдет.

Одного раза вполне достаточно, и повторения я ни за что не допущу. Просто не позволю. Она моя, хочет того или нет, и, я уверен, давно для меня готова. Но если она действительно соберётся уезжать, то должна знать, что теряет и оставляет позади, и, решившись, я необратимо и беспощадно целую её прямо там.

– Николас… – она явно не знает, что делать, то ли просто прикрыться, то ли вообще исчезнуть с глаз долой, и мне если и не всё, то многое понятно, но нужно, чтобы она банально доверилась. Расслабилась и отпустила себя. Это первоочередная необходимость. Чуть ли не вопрос жизни и смерти.

– Просто… просто наслаждайся, ладно? – с требовательной интонацией прошу я и повторяю поцелуй, при этом сопровождая его несколькими собственническими и слегка дикими движениями языка. До моих ушей доносится несдержанный громкий стон, а юное тело в моих руках начинает дрожать. Да, девочка, ты только оставайся, и тогда такое я буду делать с тобой столько раз в день, сколько ты пожелаешь.

Я продолжаю целовать её внизу до тех пор, пока она не напрягается в окончательном освобождении. Лишь тогда я отстраняюсь, перебираясь к её слегка вспотевшему лицу и размещаясь между её по-прежнему разведённых ног, пока она переваривает новый опыт и связанные с ним впечатления и эмоции. Внезапно неожиданно напористые руки уже стягивают футболку с моего тела и, когда та приземляется куда-то на пол, почти до боли стискивают мою поясницу, тем самым прижимая меня всё ближе, теснее и плотнее. Ноги Кензи обвивают мой торс, в то время как я фактически вдавливаю её в тканевое покрытие дивана, а тонкие и миниатюрные пальчики разбираются с завязками на моих шортах и неуклюже чуть стягивают их вниз вместе с нижним бельём. Кому-то явно не терпится, но я не хочу сильно спешить. Правда, она считает иначе. Недолго думая, сжав правой рукой её затылок, левой я окончательно избавляю её от трусиков, а уже мгновением спустя прижимаюсь к своей девочке, но не проникаю в неё. Привлекательная, будоражащая разум и почти напрочь лишающая рассудка, такая она вся для меня, и я понимаю, что не смогу без неё. Не выдержу без её присутствия в своей жизни во всех смыслах, а не только в физическом. Но она выглядит так, словно ожидает обычного и банального секса, чтобы, вероятно, снова постараться уйти сразу после наступления кульминации, неважно, только опять моей или уже обоюдной, но это… Этого не будет.

– Что…? Ты…? – Кензи запинается и инстинктивно в очередной раз пытается хоть как-то прикрыться, как только я отстраняюсь от неё. Мне становится обидно, что она так реагирует, но я всё равно хочу открыть ей другую сторону наслаждения. Ту, где она лично сможет контролировать весь процесс. Ловко подхватывая её за талию, я меняю нашу позу, садясь и притягивая её к себе.

– Прочувствуй это, – шепчу я, прижимая Кензи к своему телу, и практически насаживаю её на себя неожиданно резко и грубо. Она захлёбывается вдохом и пытается найти морально утерянную точку опоры в моей шее, которую на удивление крепко сжимают ласковые пальчики.

Я же пытаюсь справиться с ощущением влажной тесноты женского тела, которое, кажется, без любых движений способно довести меня до пика наслаждения. Но ради Кензи мне надлежит максимально держать себя в руках. Рискуя оставить синяки на коже, настолько сильно мои ладони всё-таки сжимают её, я показываю, как надо двигаться. Мне, честно, хочется сказать, что в большей степени я уравновешен, нежен и внимателен. Но значительная доля правды заключается в том, что желание заявить свои права и будто бы заклеймить человека собой вырывается на первый план, затмевая все попытки быть заботливым и бережным. Улавливая суть, Кензи действует плавно, размеренно и, вероятно, правильно, но к чёрту все инструкции. Между нами всё становится жёстко, рвано, грубо, бешено, суетливо и интенсивно и сопровождается моей ладонью, сжимающей грудь даже без стягивания так и не снятого платья чуть ниже грудной клетки, просто целеустремлённым проникновением под ткань белья. Моя девочка задыхается из-за всеобъемлющего натиска моих губ, не дающих спокойно вдыхать, пальцев, касающихся бюста, и тела, приближающего к вознесению. Более не сдерживаясь, в какой-то момент с очередным толчком я увлекаю её за собой в слепоту, временный отказ слуха и в тот мир, где есть только мы с ней и ощущение вырывающегося из груди колотящегося сердца. Не переставая двигаться, Кензи издаёт громкий стон наслаждения и, дрожа всем телом, склоняется ко мне. Я прижимаю её к себе, чувствуя, как она сжимает меня изнутри своими мышцами, практически намекая на ещё один раз и словно прося о нём, но сейчас не время. Ей нужно отдышаться и прийти в себя. Так же, как и мне восстановиться.

******

Я переполнен мыслями, ощущениями и эмоциями и едва могу двигаться, но убираю голову с плеча Кензи, куда уткнулся лбом в миг наивысшего блаженства, только чтобы взглянуть в её глаза и убедиться, что не сделал ей реально больно.

– Ты... Ты как? – осторожно и тихо спрашиваю я. В лучах клонящегося к закату солнца, заглянувшего в помещение, она, всего на секунду взглянув туда, где мы всё ещё соединены, чуть отклоняется назад, но по-прежнему молчит. Кензи только сжимает мою левую руку, которой я до сих пор сдавливаю упругую кожу, чуть ниже локтя. Должно быть, всё ужасно, и от подобного обращения в глубине души у девочки в моих объятиях не осталось ровным счётом никаких положительных впечатлений, не считая физического, которое вообще-то может быть сымитированным и наигранным. Но если так, то очевидно, что нам и тем более нужна хотя бы минутка вдали друг от друга. Эта затянувшаяся тишина... Учитывая, что мы как бы в ссоре, всё становится слишком неловким, нелепым и странным. Я думаю отстраниться совсем и привести себя в нормальный вид, но только я предпринимаю попытку дотянуться до шорт правой ладонью, как, заметив мои телодвижения, Кензи словно оживает:

– Что... что ты делаешь?

– Собираюсь... ну, знаешь... собираюсь одеться, – парадокс, но мы будто поменялись местами, и теперь в роли заочно сбегающего нахожусь уже я. Но мне действительно не по себе. Я серьёзно овладел ею вместо того, что поговорить, забрать свои импульсивные слова обратно и заверить её в том, что вовсе не имел в виду то, что сказал, и что всё совсем иначе? Что, если она только захочет, мы непременно справимся с расстоянием и разлукой? Я действительно ужасный человек. Она совершенно права. Когда любят, в неизвестном направлении не уезжают. – Кажется, тебе нужно побыть наедине с собой.

– Нет, не нужно, – вопреки всему тому, что я думаю, одновременно размышляя, как бы ссадить Кензи со своих колен, при этом ненароком не обидев её, отвечает она. Она явно полностью отдаёт себе отчёт в своих же собственных словах и, несколько шокирующе для меня избавляясь от платья, а следом за ним и от лифчика, лишь прижимает мои ладони плотнее к себе. – Пожалуйста, давай ещё. Прошу, давай сделаем это снова, – буквально умоляет она в секунде от поцелуя. Я знаю, что неминуемо покорился бы желанию в её голосе, говорящему о том, что ранее она не притворялась и была абсолютно искренне и открыта, но тут до нас доносится плач Эйдена. Кензи покидает меня прежде, чем я успеваю моргнуть. – Сейчас вернусь, – только и бросает она, уходя, но настроение и атмосфера момента на немыслимых скоростях уже улетучиваются прочь. Я чувствую, разумеется, не злость, что у нас есть Эйден, но понимание того, что, когда Кензи придёт обратно, мы не возобновим то, на чём остановились.

Поэтому в её отсутствие я и занимаюсь тем, что привожу себя в порядок, подтягивая шорты вверх и завязывая шнурки на них, но, сколько не смотрю вокруг, нигде не вижу и не нахожу свою белую футболку. Она точно должна быть где-то на полу, если только мифическим образом не провалилась сквозь незаметно разверзнувшуюся и вновь сомкнувшуюся после поглощения землю. Мысленно я чертыхаюсь и в какой-то момент даже заглядываю под диванные подушки, пока не замечаю оставшиеся здесь все предметы женского гардероба. В голове тут же что-то щёлкает, а банальная догадка превращается в факт, как только Кензи появляется в комнате, облачённая, как я и предполагал, лишь в позаимствованную у меня одежду. С моего плеча она естественно больше неё самой и абсолютно не подходит ей по размеру, заставляя миниатюрное тело почти тонуть среди ткани. Но я, пожалуй, впервые замечаю, насколько Кензи красива. Ладно, может, и не в первый раз, но никогда прежде это не было для меня столь очевидным и ранящим в самое сердце. А теперь я осознаю всю степень боли, связанной с тем, что самые лучшие вещи и люди не остаются с нами и в наших жизнях в круглосуточном режиме. Эта эмоция буквально лишает меня силы в ногах и вынуждает фактически рухнуть на диван, не дожидаясь, пока они откажут мне служить и подогнутся.

– Это он во сне. Представляешь, он заснул самостоятельно. Я, конечно, не обольщаюсь, что теперь так будет всегда, но это что-то особенное. Нечто удивительное и запоминающееся.

– Рад за тебя, – не справившись с мысленным зашиванием рта, отвечаю я, в нежелании расклеиваться ещё больше тщательно избегая смотреть в её сторону. Но краем глаза я всё равно замечаю, как, согнув ноги в коленях и поджав их под себя, Кензи придвигается ближе, недоумевающая, что опять не так, и думающая слишком громко. Её правая рука вопросительно касается моего подёргивающегося левого бедра.

– Меня не было всего одну минуту. Что с тобой могло успеть случиться?

– Каждые шестьдесят секунд где-нибудь в мире кто-то берёт и умирает. Даже за столь короткий срок может произойти всё, что угодно.

– Хочешь ознакомить меня и со статистикой несчастных случаев и трагичных явлений? Спасибо, конечно, но мне это не нужно. Когда захочешь поговорить, ты знаешь, где...

– Поговорить о чём? – взорвавшись изнутри каждой клеточкой уже разбивавшегося сердца, я поворачиваю голову к ней, вздрагивающей и несколько пугающейся, но остающейся на месте и не предпринимающей ни единой попытки уйти. – О том дне, когда ты меня бросишь и оставишь одного в мгновенно опустевшем доме, будто вас здесь никогда и не было и больше не будет?

– Я не собираюсь...

– Да прекрати это, Кензи. Ты хочешь в колледж, и именно бросить меня и входит в твои самые ближайшие планы, – разговора с мамой словно вообще и не происходило. По второму заходу я превращаюсь в неразумное дитя, у которого отняли мешок со сладостями. Но мне эгоистично необходимо, чтобы Кензи услышала мою точку зрения и пообещала, что никуда не поедет, даже если в конечном итоге всё закончится обманом и глубочайшим разочарованием. Меня надлежит ударить и даже побить за такие ужасающие мысли, и я сам бью себя по правой ноге, знаю, тем самым вызывая ещё большее недоумение.

– Это ещё вопрос, кто здесь кого бросает. Ты уехал, Николас, а всего пять минут назад мы... Ты был словно не в себе, и я… – выпрямляясь, Кензи всё-таки встаёт, и не знаю, куда она собирается, но я притягиваю её к себе, удерживая обеими ногами.

– Я всё-таки причинил тебе боль, да? – помимо того, что она соберёт ребёнка и вещи и уедет, чтобы не факт, что вернуться, это самый большой мой страх, страх так или иначе нанести физический вред. Внутренне лишаясь гордости, при малейшей необходимости я готов броситься на колени, чтобы молить о прощении. Любить так сильно, возможно, следует строжайше запретить законом.

– Нет, не причинил, по крайней мере, не ту, что думаешь, и мне... Мне было хорошо, очень, но ты... Ты ясно дал понять, что не станешь ждать. Вот что истинно отвратительно, – Кензи упирается руками в мои обнажённые плечи, держа меня на расстоянии. Но, игнорируя это, моя голова склоняется к её животу и упирается лбом в принадлежащую же мне хлопчатобумажную майку с короткими рукавами. – Я не знаю, как одно соотносится с другим. Твоя... Твои чувства и то, что после ты, кажется, не захочешь меня видеть. Выбор за тобой, но мой колледж не в другом измерении и не в другой вселенной, и при желании всё решаемо. Есть различные варианты. Но, возможно, всё бессмысленно, и ничего у нас, Николас, не выйдет.

– Не говори так, девочка. Пожалуйста, не надо. Я прошу тебя, не оставляй меня, – шепчу я, ещё сильнее прижимаясь лицом к приятно пахнущей кондиционером для одежды и самой Кензи ткани. – Я не выживу... Просто не смогу, – тут-то безмерно ласковые и безгранично заботливые руки и отстраняют мою голову от источника тепла, в котором нуждается всё во мне. Я сопротивляюсь, но всё-таки поддаюсь, чтобы услышать нечто на первый взгляд исцеляющее и сокровенное.

– Да пойми же ты наконец, что и я не хочу тебя покидать, – глядя точно в мои глаза, тихо сознаётся Кензи, взирая на меня сверху вниз. Словно зачарованный, я смотрю на её лик, внезапно начавший олицетворять почти всё то, что мне дорого в жизни. – Но иного выбора нет. Я не могу по-другому. Хотелось бы мне, но не получится.

– Да почему нет?

– Да потому, что мы не равны, – тихим, но всё же аналогичным моему криком на крик отвечает Кензи. – Я никто... – как итог, здесь моя мама не ошиблась, что порядком удручает. Меня не волнуют умственные способности и наличие или отсутствие профессии. Но в то же время я понимаю, что в современном обществе важно состояться не только в качестве мужа, жены или родителя, но и в карьерном плане. Как бы мне не хотелось поспорить и сказать любимой девушке, что она вовсе не должна быть, как все, всё, что я могу, это озвучить лишь крохотную толику всего того, о чём думаю.

– Ты не никто. Для меня ты всё, и я люблю тебя. Вас обоих.

– Это только пока. А что произойдёт, если я останусь? Однажды ты увидишь, что я просто лишь мать, и всё. Не имеющая образования, не способная содержать себя, не то, что собственного ребёнка, ни в чём не нашедшая себя девушка. Пустота. Не личность.

– Хочешь знать, что будет, если ты останешься? – вставая и сразу же оказываясь выше, спрашиваю я, на что она утвердительно кивает. Это знак, согласно которому мне можно продолжать. – Я бы и рад сказать, но я не знаю. И никто не даст однозначного ответа. Но это... Эти отношения, чем бы они не были, они не временные. Ничто не изменит того, что я испытываю. Это навсегда, Кензи. Навсегда, понимаешь? – казалось бы, откуда у меня доподлинные гарантии, что всё просто не возьмёт и не закончится, неважно, как именно. Их, и правда, нет. Но, наверное, нам действительно необязательно прощаться, ведь так? Чисто теоретически я могу приезжать по своим выходным, использовать их более продуктивно, чем сейчас. Да, это сложно и утомительно, но мы… Мы можем попробовать справиться. – И, если ты позволишь, я сделаю тебя счастливой. Но ты, и правда, должна поехать. Последнее, чего я хочу, это стоять на твоём пути, – она меня и так не любит, но об ответном чувстве и вовсе можно будет забыть, если я не позволю ей принимать самостоятельных решений. Да и кто я вообще такой, чтобы удерживать её и что-либо запрещать? Я не муж, не брат и не отец. Формально меня характеризует то же слово, каким она назвала себя. Я никто, и, исходя из этого, у меня не так уж и много вариантов дальнейшего поведения. На самом деле всего-то два.

Либо я желаю ей всего хорошего и успехов, с тяжёлым сердцем, но провожаю их в путь, и мы связываемся друг с другом и видимся лично при любой возможности. Либо я возвращаюсь к прежней риторике, выбираю гордость, и всё это заканчивается прямо здесь и сейчас. Ведь к чему в таком случае вообще продолжать строить что-то прочное, основательное и фундаментальное? К чёрту то, что всё будет сопряжено со значительной неопределённостью, разлукой, возросшими денежными затратами с связи с поездками в другой штат, недостатком сна и прочими возможными физическими лишениями. Я это выдержу. Человек приспосабливается ко всему, особенно когда есть ради кого и чего подстраиваться под обстоятельства. Мне просто нужно выяснить, сколько времени у меня осталось, и до её отъезда извлечь из него максимум возможного.

Глава двадцать шестая

– Я забыла про чай. Сейчас, подожди секунду.

Едва сев, Кензи опять вскакивает из-за стола, на котором и так чего только нет. Сок, омлет, творожная запеканка, консервированные фрукты, гренки. Приподнявшись, я успеваю коснуться девичьего тела и притянуть его в свои объятия, усаживая к себе на колени.

– Забудь, это неважно. Давай лучше позавтракаем и побудем вместе, пока я не уехал на работу, – говорю я, с удовольствием собираясь довольствоваться персиковым напитком, лишь бы наслаждаться ощущением приятной тяжести в своих руках безотрывно и как можно дольше. До тех пор, пока не настанет время садиться в машину и отправляться в участок. Я и так не уверен, что мне хватит сил не сорваться домой. В некотором роде то, насколько мы сблизились, меня развращает и лишает правильного настроя, вызывая лишь желание всё время быть рядом, а не размениваться на службу, но так нельзя. Просто счастье ещё никогда не было столь желанным и необходимым для полноценного функционирования. Надо... надо попросить её переехать. Хочу, чтобы она была не просто первым человеком, которого я вижу по утрам каждый день, когда Кензи и так им является. Я хочу просыпаться рядом с ней в своей кровати, чтобы прикасаться и обнимать, едва открыв глаза. Сделаю это вечером. – Сиди, ладно?

– Я хочу, чтобы ты нормально поел. Со мной это вряд ли получится. Давай ты меня отпустишь?

– Никогда, – отвечаю я, и мне кажется, что Кензи улавливает скрытый подтекст. Конечно, он заключается в большем, чем в нежелании дистанцироваться лишь сейчас. На моих глазах она вся как-то сжимается, напрягается и склоняет голову вниз, тем самым пряча свой взгляд. – Знаю, для тебя всё сложно, но ты ни в коем случае не помеха. И ты... Ты красивая, – это я произношу, уже глядя в расширившиеся зрачки. Явное расслабление Кензи и то, как она сама подняла лицо обратно, подталкивают меня не останавливаться. – Правда, красивая.

– Николас.

– Я серьёзно, и я знаю, что не вправе просить об этом, но ты... Можешь ли ты взять академический отпуск и отложить своё обучение? Хотя бы на год? Эйден подрастёт, и, возможно, я смогу заботиться о нём, пока ты будешь учиться? Или мы и вовсе можем... В смысле тебе... Тебе же необязательно куда-то ехать, жить там, где скажут, и думать, будет ли он в безопасности с незнакомыми людьми, на которых ты его оставишь. У тебя ведь есть я. Ты сама говорила о вариантах.

– Ни один из вариантов не предполагает, что путём перевода или ещё как-то я окажусь не в том колледже, в который поступила, и при этом сохраню за собой стипендию, – я знал, это огромный риск, заводить вот этот разговор и ставить Кензи в неудобное положение, вроде как принуждая её выбирать. Смотря на меня потерянно и тревожно, как и ожидалось, она выглядит раздираемой противоречиями. Хотя я подозреваю, что могу сделать только хуже, сострадательные и любящие слова сами срываются с губ.

– Да и плевать на неё. Тебе она не нужна. Я покрою все расходы. На всё, что тебе понадобится. Только... – только оставайся?

– Нет, не покроешь, Николас. Потому что я не смогу это принять и не приму. Ты... Ты, кажется, хотел просто поесть.

Предсказуемо отказываясь, Кензи не покидает мои объятия, но разговор всё равно что законченю Единственное, что сохраняет мой аппетит и побуждает меня вернуться к непринуждённому и спокойному завтраку в её обществе, это то, что я не дурак и всё отлично понимаю. Полноценно не веря в себя, на её месте я бы тоже хотел достичь всего самостоятельно, без подачек, денежных вливаний и материальных взносов со стороны. Даже если они продиктованы исключительно щедростью, добротой и нежными чувствами того человека, которому ты небезразлична. Нужно просто настраиваться на отъезд. Сентябрь наступит гораздо раньше, чем кажется. Особенно учитывая, что, когда чего-то совсем не ждёшь, время течёт намного быстрее, чем во всех других случаях нетерпения и ожидания, вместе взятых.

******

– Что это там у тебя?

– Где? – вопросом на вопрос отвечаю я, подталкивая ящик рабочего стола, чтобы он скорее закрылся. Но, коснувшись пластиковой ручки, Гэбриел тянет его обратно на себя. Так в поле моего зрения возвращается то, о чём он спрашивал, и что я вроде как надеялся скрыть даже от своего лучшего друга, не говоря уже о коллегах вокруг.

– Ты ведь понимаешь, что, лёжа здесь в течение целого дня, они просто завянут? – конечно, я знаю, что нежно-розовые каллы в количестве девяти штук, купленные мною по дороге на работу, как и любые другие цветы, без воды обречены на скорую смерть. Но мне не достать и не поставить их в вазу, не вызвав всеобщих пересудов и обсуждения. Это определённо всех заинтересует и не останется незамеченным, и шеф... Здесь всё сложно. Не хочу оказаться в центре нежелательного внимания. – Давай их сюда.

– Что?

– Доставай. Я поставлю цветы на свой стол. Все подумают, что они для Эвелин. А вечером заберёшь.

– Что я делаю, Гейб? – протягивая ему обычный букет, скреплённый лишь белой атласной ленточкой с бусинками на ней вокруг зелёных стеблей, не удерживаюсь от вопроса я. Пожалуй, мне необходимо, чтобы хоть кто-нибудь заверил меня, что ничего дурного я не совершаю.

– А что ты делаешь?

– Знаешь, я ведь по-настоящему счастлив.

– Но что не так?

– Просто мне кажется, что и в этот раз меня постигнет неудача.

– И с чего такие мысли, можно узнать?

– Она… Она уедет в колледж, Гейб, – не ходя вокруг да около, сообщаю я. – Как мне справиться с этим, если я уже заранее скучаю?

Гэбриел переставляет свой стул напротив моего и с выражением искреннего участия на лице садится рядом.

– Слушай, это всего лишь учёба. Не конец света. Я имею в виду, что… Никто же не умирает. Все… все живы, – да, по сравнению с тем, через что я был вынужден пройти в связи с Алекс и после, отъезд, преследующий исключительно образовательные цели, это ерунда и совершенно несмертельно. Но я… Я всё равно боюсь. Может произойти много всего, а меня не будет рядом, и вдруг… Вдруг Кензи просто настолько там понравится, что она банально не захочет возвращаться? Примет решение остаться в Нью-Хэмпшире, позабыв все свои же слова о том, что не представляет себя живущей где-нибудь ещё, кроме как исключительно здесь?

– Да я знаю, знаю, но…

– Собирайся-ка и ты.

– Это не смешно.

– Разве похоже, что я шучу? Езжай вместе с ними, – просто повторяет Гэбриел, сжимая в руке цветы. – Если для тебя всё настолько серьёзно, то я думаю, что место ты себе найдёшь. Уверен, шеф будет только рад помочь, – ну, это совершенно не гарантировано, но что-то в этом есть. Вот только вряд ли для меня. Здесь же Гэбриел. Друзей и напарников не оставляют.

– А как же ты?

– А что я? Сейчас я найду вазу, а потом стану отцом, и мне бы хотелось, чтобы и у тебя всё было также хорошо. Подумай над этим, Ник. А вообще… – вставая и делая шаг, он вдруг замирает, и в ожидании продолжения я поворачиваю голову к нему. – Лучше без этого. Отправляйся домой. Скажи, что поедешь с ней. Только не упускай своё счастье. Думаю, от одного внеочередного выходного твоя карьера не рухнет.

– Но так нельзя. По правилам мы должны… – не сосчитать, сколько раз за последнее время я нарушал эти самые установки, требования и предписания не только у себя на работе, но сейчас это другое.

– А что может произойти? Я просто займусь бумажной работой и вряд ли освобожусь раньше восьми, а в случае чего возьму Дженсена. Уверен, он будет только рад.

– Ладно. Но сначала я зайду к Свенсону и поставлю его в известность. Не хочу, чтобы у кого-нибудь из нас вдруг возникли проблемы.

– Здравая мысль. Позвони мне позже.

– Непременно. Спасибо. Спасибо большое, дружище.

Я забираю свой букет и, заглянув к шефу, кажется, говорю ему что-то о годовщине у родителей, используя эту на ходу придуманную легенду в качестве оправдания для того, чтобы уйти. Быть может, он мне и не верит, не знаю, но незапланированный отгул одобряет, и вот так после обеда я уже и оказываюсь снова дома. Руки запирают дверь тише некуда, чтобы не потревожить Эйдена, если он как раз спит. Обувь также неслышно отправляется в шкаф, а глаза обнаруживают оставленные на диване спицы и клубок пряжи, из которого рождается белый кардиган. Как по мне, так светлые вещи совершенно непрактичны, они часто и быстро загрязняются, а любые пятна при этом буквально бросаются в глаза, но таковы пожелания заказчика, а они есть закон. Кензи же, наверное, и вовсе непринципиально, из чего вязать. Самое главное, чтобы за проделанную работу ей непременно заплатили. Очевидно, что деньги для неё очень и очень важны, учитывая неимоверное желание сохранить стипендию. Теперь я не так уж и уверен в целесообразности траты материальных средств на цветы, что завянут меньше, чем через неделю. Но делать нечего. Я иду в гостевую комнату, собираясь спросить Кензи обо всём и сразу. Но оказываюсь не совсем ко двору и молча разворачиваюсь обратно в дверях, потому что она кормит ребёнка грудью. Я никогда… никогда до этого момента не заставал её в таком положении. Интимно мы уже разделили многое, но я не знаю… Вдруг от этого ей ещё более неловко?

– Николас? У тебя что-то случилось?

– Прости, пожалуйста. Обещаю, я не смотрю.

– Всё в порядке. Ты можешь… – могу что? Повернуться и наблюдать? Но нет, я не могу. Не хочу рисковать смутить её. Мы ведь пока ещё не в тех отношениях, так? – Я закончила. Ты действительно можешь, – я слышу звук поправляемой одежды, шаги, вероятно, в направлении кроватки, тихое кряхтение Эйдена и шуршание, думаю, укрывающего его одеяльца. Но по-прежнему не оборачиваюсь, и слова срываются с губ сами по себе.

– Я поеду с вами, – они нерешительно робкие, и потому я даже не уверен, понятен ли смысл, и слышит ли их вообще Кензи. Но по ощущениям она уже явно за моей спиной, терзаемая вопросами, недоумением и отсутствием ясности.

– В смысле поедешь с нами?

– Когда тебе придёт время уезжать в колледж. Я отправлюсь с тобой, – повернувшись и преодолев значительную долю странной неуверенности, я позволяю своим рукам сжать стройные бока, борясь с возникшим желанием прижать Кензи к дверному проёму и, поддавшись соблазну, заставить её забыть обо всех вероятных возражениях, только способных обнаружиться в голове. Но это совершенно неприемлемо. Просто потому, что я не смогу пользоваться таким методом всегда и постоянно. Мы должны общаться и разговаривать. Лишь так и больше никак можно построить прочные и стабильные отношения, основанные на незыблемом доверии и подлинной честности.

– Что ты говоришь? – её рот приоткрывается в крайнем удивлении, но я всё навсегда для себя решил и скажу это только один единственный раз.

– Снимем уютную квартиру где-нибудь в шаговой доступности от колледжа, ты будешь учиться, а я составлю свой график таким образом, чтобы оставаться с Эйденом, пока ты на занятиях. Уверен, в Нью-Хэмпшире тоже есть преступность.

– Это… Николас, это огромная жертва, которую я не заслуживаю.

– Что, прости? Жертва? Ты достойна всего сполна в этом мире, Кензи. Но, даже если и так, это то, что делают люди, когда любят. Подстраиваются под потребности и нужды другого, лишь бы быть с ним рядом.

– Но не перекраивают свою жизнь, – вздыхает она, трущими движениями пальцев прикасаясь ко лбу, и, высвободившись из моих объятий, чему я и не препятствую, уходит так с виду легко, что это погружает моё тело в ступор. Но, кое-как преодолев его, я иду за ней, словно домашняя собачонка.

– Думаешь, что я перекраиваю её ради тебя? Но мне здесь особо не за что цепляться.

– Нет, есть, – Кензи поворачивается ко мне лицом от кухонной раковины, выглядя остро несогласной, и на основании этого я временно выбираю остаться на расстоянии. – У тебя тут семья, друзья, работа, дом. Не нужно пускать всё под откос из-за меня.

– Но я не чувствую себя так, как ты, должно быть, думаешь, и…

– Да я не знаю, что мне думать. Не знаю, что ощущает человек, когда его любят и готовы во имя этого на всё. Я… – Кензи опускает глаза вниз, явно пряча их от меня, но прямо сейчас я ничего не могу с этим поделать, как бы сильно не хотел, чтобы она не закрывалась. – Наверное, когда-то я знала. С родителями... Но это было так давно, что я, кажется, всё забыла.

– Так позволь мне напомнить. Просто позволь быть рядом, и всё. Пожалуйста.

Чуть позже ранним вечером я перебираю её волосы, сидя на диване. По телевизору транслируется спокойный и оказавшийся слишком умиротворяющим тёплый и семейный фильм. Под его звуковое лирическое сопровождение в какой-то момент мы, кажется, и засыпаем. Я не знаю, сколько длится наш незапланированный отдых, но просыпаюсь от громких сигналов транспорта служб спасения, спросонья ничего не понимая. Лишь потревожив Кензи трущим прикосновением к собственному лицу, я перевожу взгляд на цветной экран. Фильм, очевидно, давно закончился. Теперь перед моими глазами, постепенно привыкающими к всё ещё свету за окном, срочный выпуск новостей. Я просто замираю от ужаса. Вроде бы имела место неудачная попытка ограбления банка, сопровождавшаяся взятием заложников, теперь уже успешно освобождённых. Но, едва понимая доскональную суть и всю цепочку событий, я слышу и вижу лишь имена раненых в перестрелке с преступниками сотрудников правопорядка. Одно из них принадлежит человеку, которого я бросил ради разрешения накопившихся дома проблем. Так, отыскав ключи и схватив оружие и удостоверение, я буквально вылетаю за дверь, глупо благодарный, что так и не переоделся в домашнюю одежду.

Вся дорога до места происшествия проходит на бешеной скорости в нарушение всех или, по крайней мере, большинства скоростных режимов и как в тумане. Но истинное почти затмение мыслительных процессов настигает меня лишь по прибытии к отделению финансовой организации. Все подступы к ней оцеплены и заблокированы. Бросив машину где попало, я проникаю за ленту, только предъявив свой значок. На улице около банка царит ужасная неразбериха, меня атакуют обеспокоенные голоса, отдающие распоряжения крики и оглушающие звуки сирен. Но мигающие огни лишь одной конкретной машины экстренных служб заставляют подкатывать вызванную ассоциациями, мельтешением и воспоминаниями тошноту прямо к горлу. Неотложки здесь буквально повсюду, а я ненавижу всё, что с ними связано, но заставляю себя не думать об этом и сосредоточиться на обстановке вокруг. Как бы это не было нереально и почти невозможно, я должен найти шефа или Гэбриела, хоть кого-то из них. У меня нет ни малейшего представления, что я буду делать, если Свенсон ещё не приехал, а моего друга уже увезли на скорой в неизвестном направлении. Безостановочно перемещаясь между носилками, эмоционально и физически травмированными людьми и бригадами медиков, мои глаза тщательно сканируют пространство вокруг, уже почти теряя всякую надежду, когда им наконец удаётся задуманное. Я успел… Успел. Но вот только к чему? Пока… Пока он ещё жив? Нет, лучше об этом не думать.

– Сэр. Сэр, не подходите. Не мешайте. Нельзя.

– Мне можно. Можно. И вы мне не запретите. Это мой друг и коллега, – словно не слушая и не слыша, меня пытаются оттеснить, но со мной уже никому не справиться. Я вижу посиневшие губы, побледневшее лицо и то, как жизненные ресурсы оставляют Гэбриела, но лишь сильнее надавливаю на входное отверстие, вероятно, с застрявшей внутри пулей, чтобы замедлить опасное и обильное кровотечение. – Гейб... Гейб, ты это что? Ты… Ты должен был заниматься лишь бумажной работой. Вставай. Немедленно поднимайся. Она ещё не закончена, – это чушь, всё, что я несу, откровенно бредово, глупо и несвоевременно. Где-то внутри я всё понимаю, но мне нужно, чтобы он встал. В конце октября у него родится ребёнок, и он должен его увидеть, воспитать и вырастить. А для этого ему нужно подняться. – Ты… Ты только держись, ладно?

– Николас… Ты тут?

– Да, тут. Конечно, тут. Где же мне ещё быть?

– Как… как хорошо, что я увижу тебя на… на… напоследок.

– Прекрати это. Ты не умрёшь, слышишь? Считай, что я тебе запрещаю.

– Нет, скажи... Скажи Эвелин... что я...

– Не глупи, ты скажешь всё сам.

– По... позаботься о ней, ладно? И о ре... ребёнке тоже.

– Ничего не говори... Не трать силы, – мои руки все в крови, которая, кажется, всё сочится и сочится сквозь мои пальцы, неудержимая, горячая и жидкая. Но тут мы наконец подходим к машине. Я немного отдаляюсь, чтобы позволить людям в спецодежде сделать свою работу и погрузить носилки на колёсиках в машину. – Осторожнее с ним. Я еду с вами. Куда… Куда вы его повезёте?

– Мы пока не знаем, – это неправильный ответ, потому что он меня не устраивает. Надо ехать туда, где Гэбриела точно спасут, проведут успешную операцию, сделают всё ради его скорейшего выздоровления и позаботятся в период восстановления. Нам нужен… Нам нужен мой отец.

Мои руки пачкают телефон красными разводами. Он чуть ли не выскальзывает из правой ладони, пока левой я ищу номер в списке вызовов. Но гудки всё-таки возникают в динамике, пока моё плечо поддерживает устройство у уха.

– Давай же, папа, отвечай. Скорее.

– Да, Николас?

– Пожалуйста, скажи мне, что ты на работе.

– Николас?

– Это Гэбриел… Ты должен… Ты должен его прооперировать, – голос срывается, я запинаюсь на отдельных буквах, дыхание учащено, сердце проваливается вниз. Мне страшно думать, что будет, когда придётся звонить беременной девушке, чьего мужа я не уберёг своим банальным отсутствием рядом, и рисковать наступлением преждевременных родов, когда многое может пойти не так. – Ты обязан. У него пуля в животе. Может, не одна. Я не знаю. Кто-то пытался ограбить банк. Была стрельба. Скажи… Скажи им, чтобы везли его к вам. Я передам телефон.

– Николас.

– Я доверяю лишь тебе. И больше никому.

– Николас…

– Всё плохо. Очень плохо.

– А с тобой? Ты… Ты не ранен?

– Я, чёрт, в порядке! – я всё слышу и догадываюсь, что если бы мой ребёнок просил меня о помощи в таком отчаянном и несдержанном тоне, если бы Эйден был близок к морально-психологическому падению, я бы тоже пытался узнать, всё ли у него хорошо, и не пострадал ли и он. Но Гэбриел… Вот кто сейчас в приоритете. Поэтому мой голос снова орущий и истощённый крик. – А он… умирает. Он умрёт? – вокруг множество различных и сбивающих с толку шумов. Все они давят на голову, угрожая её раздавить и заставляя жалеть, что при них нет выключателя. Мне кажется, что я падаю в бездну, а конца и края ей не видно.

– Николас? Николас.

Не знаю, откуда именно здесь Свенсон, и был ли он рядом на протяжении всех последних мгновений или подъехал и подошёл только что. Но я смутно осознаю, как из моих рук забирают влажный телефон и заканчивают начатое за меня. Единственное, что доносится до меня словно сквозь толщу морской воды, это требовательное распоряжение вроде бы о Пресвитерианской больнице, где и работает мой отец, но отданное однозначно не его голосом. Писк приборов регистрирует пока ещё сохраняющуюся жизнедеятельность, но приводит меня в чувство лишь забившаяся внутри мысль, что я нужен. Что сейчас у Гэбриела есть только я один, а он не должен пребывать в одиночестве. Мне хочется крушить всё вокруг и проклинать себя, но в эту самую минуту, в данный момент времени я забираюсь внутрь машины экстренной помощи и всю дорогу до больницы молюсь непонятно кому лишь о том, чтобы Гэбриел выжил. Он позволил мне заняться своей личной жизнью, потому что без его советов я недостаточно решителен и слишком задумчиво сентиментален. Если он… Если его не станет, это навсегда будет моей виной.

Глава двадцать седьмая

– Прекрати это, Николас. Прошу тебя.

Обнимая свой шестимесячный живот, Эвелин выглядит уравновешеннее и спокойнее, чем я предполагал, что она будет выглядеть, когда звонил ей прямо из машины. Невзирая на то, что их с Гэбриелом родители ещё в пути, я бы сказал, что её больше беспокою я, нежели он и то, как атмосфера в комнате ожидания может резко измениться с приездом родных людей. Полагаю, что в некоторой степени это и неудивительно. Они-то точно не будут забавляться с оружием, а на любую молчаливую претензию со стороны взвинченного и шарахающегося прочь медицинского персонала отвечать лишь демонстрацией значка.

– Пистолет разряжен, Эв. Пуль нет, – я снова нажимаю на курок, но более ничего не происходит. – Все целы, и никому ничего не грозит. По крайней мере, от моей руки.

– Сомневаюсь, что это так. Ты пугаешь меня, Николас. Я никогда не видела тебя таким. Что ты можешь сделать с собой?

– Твой муж в реанимации, и за его жизнь борются врачи, а ты беспокоишься обо мне?

– Кто-то же должен. Уверена, что Гэбриел бы хотел, чтобы я присмотрела за собой, чтобы ты не натворил того, о чём впоследствии пожалеешь, – не будь всё столь грустно и удушающе плачевно, это даже было бы забавно. То, что Эвелин, когда есть более важные причины для волнения, переживает не о них, а о том, как я держусь. Но истина такова, что я вряд ли могу полноценно за себя ручаться. Мы здесь уже полчаса, но в рамках того, сколько может продлиться подготовка к операции и само хирургическое вмешательство, это, возможно, капля в море. Со стороны я, наверное, произвожу впечатление сумасшедшего человека, и мне кажется, что чем дальше, тем всё будет становиться только хуже. Поддержка из меня никакая. Можно смело делать вывод, что это я уже благополучно провалил.

– Почему... Почему ты такая спокойная? Как тебе это удаётся?

– Хочешь, чтобы я плакала, да? – спрашивает Эвелин, проводя правой рукой по моей сгорбленной спине, что лишь доказывает то, что мне самому нужна моральная и эмоциональная помощь. Так быть не должно, и я сажусь чуть прямее в надежде, что она перестанет меня касаться, но ничего не меняется. Прикосновения остаются, и я говорю себе просто не обращать на них внимания.

– Конечно, нет, но это то, чего я ожидал.

– Не дождёшься. И от наших родителей тоже этого не жди. Так или иначе Гэбриел справится, и мы все будем в порядке. Он сильный, а ты... Ты лучше позвони Кензи.

– Зачем это? – на это имя всё внутри меня отзывается колоссальной болью, затрагивающей все нервные клетки и окончания. Вылетая за дверь и бросаясь к машине, на прощание я едва ли сказал хоть слово. Девушка, оставшаяся наедине со срочным выпуском новостей, который и разбудил сначала меня... Очевидно, что о моих словах и прочем ей лучше бы забыть, ведь Гэбриела я не оставлю. Подумать только, как быстро всё может измениться... Ещё днём я променял давнего друга на девушку, которую знаю всего-то месяц, но уже ставшую мне дороже, пожалуй, всех на свете. Я бы действительно поехал с ней, и мы бы нашли самую удобную, самую красивую и самую комфортабельную квартиру, и где-то в душе я уже представлял, какой она будет. Но жизнь это то, что происходит, когда ты строишь совсем другие планы... Меня будто настигла карма за, возможно, неправильное распределение приоритетов. Кажется, мои намерения имели место быть не всего лишь несколько часов назад. Теперь я невероятно от них далёк, и Кензи... Скажем так, она должна будет понять. Ей, черт побери, придётся.

– Как это зачем? Чтобы держать её в курсе.

– Они виделись всего-то пару-тройку раз.

– Я имею в виду, знала о тебе, Николас. Как плохо ты себя чувствуешь. Не хочешь говорить со мной, не надо, но поделись хотя бы с ней. Я видела, она тебе небезразлична.

– Да плевать. Я должен быть в самом конце списка людей, о которых тебе следует сейчас думать, Эв, не иначе. И, кстати, родители уже здесь, – говорю я, замечая две пары позади неё, входящие в помещение, и, начиная чувствовать себя лишним, поднимаюсь со своего места, собираясь выйти через вторую дверь.

Но Эвелин замечает моё движение и вместо того, чтобы сосредоточиться на родных, также вставая, обращается к моей спине.

– Куда ты? Куда ты идёшь, Николас? – это заставляет меня обернуться, но настрой мой настолько же пессимистичен, насколько отвратительны ответные слова.

– Пройтись и подышать свежим воздухом. Здесь становится уж слишком многолюдно.

– Николас.

– Он сказал мне позаботиться о тебе и ребёнке. Но давай посмотрим правде в глаза, я даже с ним не преуспел. Я свалил, Эвелин. Свалил домой, поступив, как самый последний эгоист. Узнав, что меня терзает, Гэбриел посоветовал мне поступить именно так, и, недолго думая, я забил на друга и предпочёл ему и работе девушку.

– Ты рассуждаешь так, будто она какая-то временная баба, которая лишь рушит всё, к чему прикасается на своём пути.

– Не говори о ней в таком тоне, – Кензи не баба, она моя любимая женщина, и я никому не позволю отзываться о ней так. Даже жене пострадавшего друга и даже в такой момент.

– А ты не веди себя так, будто я должна забить на тебя. Впрочем, делай, что душе угодно. Считаешь себя виноватым? Хочешь продемонстрировать, какой ты независимый и ни в ком не нуждающийся? Что ж, ладно. Иди, куда считаешь нужным.

******

Операция закончилась. Они ввели его в медикаментозную кому. Твой отец отказался от прогнозов. Состояние тяжёлое, но стабильное. Эвелин.

Где ты, Николас? Не хочешь отвечать на звонки, так напиши хотя бы сообщение, что с тобой всё в порядке. Эвелин.

Я начинаю беспокоиться. А мне и так есть о чём переживать, как ты сам отлично знаешь. Я, однако, не железная. Эвелин.

Где ты, сын? Возвращайся сюда немедленно. У меня нет особой возможности всё время быть подле Эвелин, чтобы постоянно держать её в курсе ситуации. Папа.

Гэбриелу было бы стыдно за тебя. Эвелин.

Прости... Я вовсе не хотела этого говорить. Эвелин.

Меня отвели в кафетерий и буквально заставили поесть. Ты знал, что еда может быть безвкусной? Эвелин.

Альберт уговорил нас всех отправиться по домам. К Гэбриелу всё равно пока нельзя. Сказал, что останется на ночь. Время девять часов вечера, если ты вдруг за ним не следишь, и сегодня я больше не стану тебе писать. Просто надеюсь, что ты жив и к нашей следующей встрече придёшь в себя. Эвелин.

На моём телефоне скопились десятки прочитанных, но оставшихся без отклика сообщений и ещё более внушительное количество пропущенных звонков что от Эвелин, что от отца, потерявших меня. Но, верная своему обещанию часовой давности, она махнула на меня рукой и сейчас, вероятно, уже спит посредством успокоительных. А он так и вовсе отступил фактически сразу же после единственного проигнорированного послания. Все сдались и отстали от меня. По крайней мере, все те, кто знают, что происходит, и слишком хорошо осведомлены, что в моменты жизненных испытаний мне свойственно замыкаться в себя, и в такие мгновения меня лучше просто оставлять в покое, а не пытаться тормошить. Но Кензи... Без понятия, что ещё сказали или не сказали в том репортаже или в последующих эфирах, но за исключением ситуации в целом она наверняка без понятия, что именно сейчас происходит, как Гэбриел, где нахожусь я и что вообще собираюсь делать дальше. Я чудовище, которое влюблено и любит, но изводит её уже на протяжении порядка четырёх часов. Будто прочитав мои мысли, мне приходит новое сообщение.

Я не знаю, куда ещё звонить. У меня есть только твой номер. Сейчас бы я отдала всё на свете, чтобы знать телефон твоей матери. Пожалуйста, Николас. Где ты? Время одиннадцатый час. Я не нахожу себя места. Скажи хотя бы в двух словах, что происходит. Гэбриел... Он жив? Прошу, позвони мне или просто возвращайся. Кензи.

Я более чем могу встать, выйти наконец в люди и на свет, хотя за окном уже давно темнота, и добраться до дома в мгновение ока, вызвав такси и позволив собственной машине переночевать у банка. Но я лишь чуть меняю своё положение на небольшом диванчике в неосвещённом кабинете отца, куда и проник, кажется, вечность назад. В этот миг дверь открывается и, ненадолго впустив жёлтый поток из коридора, снова возвращается в закрытое положение.

– Нет, я не могу посмотреть записи камер, Эмма. Почему не могу? Да потому, что для этого нужны основания посерьёзнее, чем то, что взрослый мужчина не отвечает на звонки, и никто не знает, где он находится, в течение трёх часов. Впрочем... – вот тут в разговоре моих родителей и возникает пауза, как только, повернувшись, отец наконец обнаруживает меня под окном. Но, быстро придя в себя, не затягивает её сильно надолго. – Я его нашёл. Где? Да в своём кабинете. Да, только что. Нет, не дам. Сейчас не время. Я перезвоню позже.

Отец кладёт трубку, кажется, рассерженный и злой. Привыкшие к непроглядному мраку, мои глаза автоматически зажмуриваются и смыкаются, когда на рабочем столе зажигается ослепляющая меня лампа. В моём направлении даже не смотрят, и это о многом говорит. Должно быть, я реально облажался.

– Отец? – он снимает стетоскоп со своей шеи и, устало почти швыряя его на стол, вслед за ним бросает туда же и свой сотовый телефон. Мне явно лучше исчезнуть отсюда и как можно скорее или просто провалиться сквозь землю от осуждения, что я вызываю. Но где-то там мой друг, и я должен знать, что дальше. – Каков... Каков у нас план? – садясь, я прочищаю саднящее от обезвоживания и не знающих выхода эмоций горло и осмеливаюсь задать этот трудно дающийся мне вопрос. Но, пожалуй, тяжелее оказывается столкнуться с удушающе негативной реакцией, которую я, наверное, впрочем, заслужил. Сильная рука прежде, чем мне удаётся что-либо понять, уже хватает меня за воротник тут же перекашивающейся рубашки, словно какого-то натворившего серьёзных дел и надеющегося уйти от ответственности подростка, и поднимает моё тело вверх, заставляя подняться и встать.

– У нас с тобой, Николас, нет никакого плана, – впрочем, почти сразу отец отпускает одежду, и вот я уже наблюдаю за тем, как, внезапно подойдя ко мне, он так же резко возвращается на свою прежнюю позицию. – Он есть только у меня, потому что ты выбрал самоустраниться и торчать в моём кабинете. Твоя мать волнуется, бедная девушка в положении не находит себе места опять-таки из-за тебя, в то время как последствия для здоровья её мужа могут быть необратимы, а я просто не знаю, что ей сказать и чем утешить, но тебе при всём при этом ни до кого нет дела. Ты ведь не был таким, Николас. Так нельзя.

– А как можно? Бросать друга посреди рабочего дня?

– Я не знаю, что ты там себе вдолбил в голову, да и не особо хочу в это вникать, но скажу тебе только одно. Дома и на работе ты можешь делать и чувствовать всё, что угодно, но в стенах этой больницы в таком состоянии тебе лучше не появляться. Захочешь быть рядом с Гэбриелом и его семьёй, пожалуйста, сиди здесь хоть сутки напролёт. В противном же случае просто не попадайся мне на глаза, чтобы я тебя тут даже не видел. А сейчас отправляйся домой. Я вызову тебе такси. И прослежу, чтобы именно туда ты и поехал, – назидательным тоном говорит отец, но он не просто вызывает мне машину. Он ещё и провожает меня вниз, убеждаясь, что я сяду внутрь, а не совершу нечто другое вроде того, что проигнорирую поданный транспорт и пойду неизвестно куда.

Адрес моего дома указан в заявке. Помня о заверениях отца, я также не забываю о функции отслеживания маршрута посредством той же самой программы. Становится яснее ясного, что это лишь вопрос времени, когда я попаду домой. Он встречает меня тёмными окнами и непревзойдённой тишиной. Проходя мимо закрытой двери в комнату Кензи, я чувствую облегчение, что она всё-таки заснула, а не ждёт моего возвращения где-нибудь на крыльце. Но всё меняется ровно в ту же секунду, как я оказываюсь в своей спальне, включая ночник с левой стороны кровати. Молниеносной вспышкой электрической энергии он освещает половину, на которой я обычно сплю, руки, сжимающие мою подушку, и приходящее в движение потревоженное тело. Ещё в течение некоторого времени щурящиеся глаза всё-таки привыкают к изменившейся обстановке. Прежде, чем я успеваю подготовить себя к этому или вообще уйти, сорвавшись с кровати, Кензи уже огибает её и обнимает моё словно парализованное тело, прижимаясь щекой к моему гулко бьющемуся в груди сердцу. Но где-то в глубине души я по-прежнему одиночка, не сильно любящий, когда в его личное пространство вторгаются без разрешения. Меня тут не было, а она…

– Ты не должна здесь находиться. У тебя есть своя комната.

– Но я… – отрешённая, Кензи чуть отодвигается назад. Я вижу печальный взгляд, глаза на мокром месте и понурое лицо, но внутри меня, кажется, нет ничего, что могло бы откликнуться. Лишь выжженная пустыня. – Ты словно пропал, и мне сделалось легче, только когда я пришла сюда. Как… Как Гэбриел?

– Для меня всё равно что никак. Я хочу побыть один, – без всяких дальнейших слов я ухожу в ванную, надеясь, что намёк понят, и что по возвращении в комнату Кензи в ней уже не будет. Но, ступая в душевую кабину прямо в неснятой одежде, пока по ней бьют струи воды, я сожалею о многих вещах. О решениях, принятых мною ради собственного блага и в том числе счастья другого человека, но обернувшихся злом и испытаниями для тех, кто заслуживает всё это не меньше моего. О мечте, которая, казалось, была так близко, но теперь не сбудется. И о любви, заставившей меня утратить чувство реальности и подтолкнувшей к тому, чтобы не задавать сильно много вопросов и просто делать то, что хочется, возможно, тоже. Похоже, более одинокий и несчастный, чем когда-либо прежде, я ощущаю тяжесть намокающей одежды, но не моральные силы пошевелиться, и весь застываю ещё больше, как только дуновение прохладного воздуха говорит мне о том, что здесь и сейчас я больше не наедине с самим собой. Створки открываются и также скоро закрываются, и можно было бы предположить, что всё это мне просто почудилось, но я чувствую, Кензи прямо за моей спиной.

– Николас.

– Ты что, не слышала, что я сказал?

– Не… не гони меня. Прошу тебя, не надо. Ты… в крови? – я смотрю на свой живот, туда, где его скрывает рубашка. Ткань, и правда, оказывается перепачканной красными и ржавыми оттенками алого цвета. У меня совершенно нет воспоминаний о руках, вытираемых о материал, но это не значит, что этого не было. Я точно не отлучался в уборную, чтобы их мыть, и поэтому наиболее вероятно как раз то, что я неосознанно и необдуманно провёл ладонями по хлопку, стерев им не успевшую засохнуть к тому времени кровь.

– Да, это… Она… Гэбриела.

– Давай… давай, пожалуйста, снимем эту одежду. Могу… могу ли я? – выходит просительно, нерешительно слабо, уязвимо и почти неслышно из-за шума воды. Но тело Кензи ощущается так ярко и пронзительно, будто она прижалась ко мне каждой клеточкой измученного ожиданием, тревогой и страхом организма, слилась со мной в одно целое. Разрываясь между тем, где должен быть и что делать, и тем, в чём истинно нуждаюсь, я поворачиваюсь к ней, полностью обнажённой, с намокшими прядями и покрытой микроскопическими водяными каплями кожей, и молча просто согласно киваю. Хочу хотя бы ещё один раз...

– Ты мне так сейчас нужна.

– Тогда… я здесь, и я твоя, – я колеблюсь, пытаюсь заставить себя передумать, не желая, чтобы однажды она пожалела и почувствовала себя использованной из-за того, что мне было морально плохо, но всё тщетно. Моя рука касается влажного лица. Её пальцы медленнее и осторожнее необходимого, будто я в любой момент могу испугаться, замкнуться и передумать, расстёгивают пуговицы на сразу же снимаемой рубашке. Мы вместе освобождаем меня из оков остальной вещественной оболочки, называемой одеждой. Но, прижимая Кензи к стенке душевой кабины, в то время как от наших тел отскакивает погружающая помещение в пар вода, а они двигаются в унисон, я всё равно не могу отключиться и не думаю, что обладаю волей.

Я скорее заложник, запертый даже без наручников и других средств сдерживания, лишь одной силой собственного сознания и неотъемлемым пониманием необходимости остаться, но не собираюсь этого говорить. По крайней мере, не сейчас, не в эту самую минуту. Всё, что срывается с моих губ после, это лишь короткое:

– Забудь о своей комнате. Живи в моей.

Глава двадцать восьмая

– Николас? Вот ты где. Я проснулась, а тебя нет. Ты... ты здесь давно? Что-то с Гэбриелом?

Я сижу на веранде, опустив босые ноги на ступеньки, уже не знаю, какой по счёту час, в кромешной тьме посреди очередной глубокой ночи, такой же тихой и безлунной, как и все ей предшествующие. Позади меня открывается пластиковая дверь со стеклом во всю высоту, ведущая сюда прямо из моей спальни. Едва слышный, голос Кензи, тем не менее, застаёт меня врасплох, ведь она не должна быть здесь, а я словно пойман на месте преступления. Последняя почти неделя изменила меня буквально до неузнаваемости. Если бы я мог оставаться в больнице после наступления темноты, ночевать прямо в палате, куда Гэбриела перевели из реанимации дня три назад, или ещё где-нибудь в больнице, то, наверное, вообще не возвращался бы домой. Теперь это место служит исключительно для того, чтобы дождаться утра, когда можно будет снова поехать с больницу, и только. Что-то вроде перевалочного пункта, где каждый день похож на предыдущий, понимаете?

– Нет. Довольно-таки.

Так звучит единый ответ буквально на всё и сразу. Я взял все остававшиеся в моём распоряжении немногочисленные отгулы, которые вообще-то уже скоро подойдут к концу. Я не хожу на работу, и казалось бы, благодаря этому у меня должна была освободиться масса времени, и возникнуть возможность изучить Кензи вдоль и поперёк, узнать её до конца, обговорить с ней всё, что связано с колледжем, учёбой, всё приближающимся отъездом и тем, как мы будем поддерживать связь. Стать родным для Эйдена, чтобы на уровне чувств, запахов и инстинктов он воспринимал меня, как второго родителя и близкого человека, но я фактически их не вижу. Я уезжаю с утра пораньше и возвращаюсь лишь затемно, в основном исключительно после того, как медсёстры буквально выпроваживают меня вон. Сказать, что между нами возникла обширная пропасть, настолько непомерная, что взглядом её не охватить, это ничего не сказать. То, чему до Кензи я толком и не придавал значения, внезапно стало невероятно важным и первостепенным, и в связи с новыми обстоятельствами теперь я особенно не могу от этого отмахнуться. С недавних пор мой мир официально, не на словах, а на деле наполнен болезнью, кровью и нависшей вероятностью потери. Возможно, я не просто более не уверен, что хочу, чтобы Кензи по-настоящему стала его частью с браком и прочими формальностями, но и откровенно против такого исхода. Не хочу, чтобы когда-либо в случае чего ей пришлось скорбеть и горевать. Любовь — это одновременно самая прекрасная и самая ужасающая вещь на свете. Поначалу она оживляет, а потом может и испепелить, превратив тебя в прах и ничто. Наверное, именно это и происходит со мной всё последнее время.

– Возвращайся обратно в кровать, ладно?

Я встаю и поворачиваюсь кругом, чтобы, откровенно говоря, отослать Кензи, но она стискивает мою распахнутую рубашку, накинутую чисто символически, в своих кулаках и загораживает проход миниатюрным телом, но я не смотрю на неё.

– Нет, не ладно. Пожалуйста... давай вернёмся в постель вместе.

– Я… я приду чуть позже.

– Ты не придёшь, – говорит Кензи со скребущим мою душу отчаянием. – По крайней мере, до тех пор, пока я не усну, – это, вероятно, истина, но что она вообще знает? Да ничего. От заката до рассвета она, разумеется, не спит, просыпаясь каждый раз, когда Эйден начинает беспокойно ворочаться и плакать, даже если, иногда пересилив себя, я успеваю подойти к кроватке первым, но в остальном Кензи слепа. У неё нет ни малейшего понятия, что всё это время мне просто везло. Далеко не впервые ускользая на внутренний двор, каждый раз я каким-то образом вновь оказывался в собственной комнате, притворяясь спящим, до того, как правда могла бы выплыть наружу. Но сегодня удача мне изменила.

– А какая тебя разница?

– Ты это… Ты сейчас серьёзно? Я сделала всё, что ты хотел. На эмоциях или нет, но ты попросил меня перебраться в твою комнату, и я не задала ни одного вопроса. А теперь ты даже на меня не смотришь.

– Я… я смотрю, – но всё это ложь. Я могу знать, во что Кензи одета, что она ест в те редкие моменты, когда я вижу её за завтраком, чем занимается в миг моего возвращения из больницы, но глаза... В глаза в последний раз я смотрел, кажется, целую жизнь назад, ещё тогда, в ванной, а с тех пор словно отрезало. Но это не потому, что я пытаюсь переложить часть вины на неё, считаю её причастной и по этой причине не желаю видеть, а потому, что всё совсем наоборот. Это на меня не надо глазеть. Не хочу ненароком вызвать жалость и не думаю, что смогу её вынести.

– Нет, не смотришь.

– Да потому, что не могу, Кензи, – наконец подняв свой взгляд вверх, громким шёпотом сдаю сам себя я. – Я и хочу спать, и не хочу. И желание, чтобы ты всегда была рядом, даже если это означает просыпаться из-за необходимости позаботиться о ребёнке, было искренним. Но мне не удаётся сомкнуть глаз даже на миг. Ты засыпаешь, а я смотрю на тебя, но рано или поздно всё заканчивается тем, что я выбираюсь сюда.

– Как... как часто? – уже порядочно расстроенная, спрашивает Кензи, чтобы, вероятно, понять весь масштаб и размах моей проблемы. Я знаю, что мне лучше солгать, чтобы не доставлять ещё большего уныния и дополнительной печали, но глубоко в душе ложь именно ей кажется морально непереносимой вещью. Я же обещал не обманывать и вряд ли когда-либо смогу провернуть это с Кензи. Даже ради её блага не справлюсь с этой с виду простой задачкой.

– Каждую ночь с того самого дня, девочка.

– Выходит... ты мне лгал?

Её руки опускаются, думаю, во всех смыслах, и, отступив, Кензи ускользает обратно в дом. Она списывает меня со счётов, да? Что ж, это исключительно моя вина, и мне противно за себя, но сейчас всё только что усложнилось. Я не могу взять и оставить Гэбриела, и в то же самое время это в равной степени относится и к Кензи. Меня разрывает на части между преданностью верному другу и любовью, сразившей впервые за долгое время. Долг и чувства граничат друг с другом. Вероятно, когда-нибудь мне придётся сделать выбор, но пока я к этому не готов и в некотором роде хочу усидеть на двух стульях одновременно.

– Кензи.

– Ты сказал, что с тобой всё в порядке. Что да, Гэбриел в коме, и никто не берётся делать прогноз, будут ли какие-то функции требовать восстановления, или всё обойдётся, но ты заверил меня, что справляешься. Это звучало так убедительно, и я поверила тебе. Я поверила, Николас.

Словно раненый голос делает мне больно лишь одним своим неприглядно тоскливым звучанием, как только я оказываюсь близ Кензи, опустившись на пол у её ног. Я ненавижу себя за всю доставляемую боль, но это ведь ещё не конец? Она же не бросит меня?

– Я знаю. Правда, знаю. Но не надо... Не надо, пожалуйста, видеть всё в таком свете.

– А как, по-твоему, я должна это воспринимать? Что мне теперь чувствовать? Ты и так почти не ешь, мы едва ли видимся, и я всё понимаю, осознаю, что сейчас у тебя тяжелый период. Но ты... Почему ты ничего мне не сказал?

Я беру её за левую руку, хмуро, несчастно и разбито глядя исключительно на тонкие пальцы. На одном из них, наверное, прекрасно бы смотрелось кольцо. Но сейчас из меня не выйдет хорошего мужа. Может, и вовсе никогда, но в данный момент и подавно не получится. Не получится его до тех пор, пока Гэбриел не придёт в себя, не поправится и не встанет на ноги. Но случится ли это вообще когда-нибудь? В любом случае предложение делать не время. Вряд ли ей нужен мужчина, который забыл обо всём остальном мире и готов двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю проводить у больничной койки пострадавшего друга. Никому такой не нужен. Ведь... это ненормальное сумасшествие. Можно не говорить об этом прямо и всячески этого избегать, но, скорее всего, именно такое определение и крутится у Кензи в голове. Мысль о том, что и мне самому нужна некоторая помощь не физического, но психологического характера. По поводу всего, что сейчас творится, и, возможно, насчёт прошлого заодно тоже.

– Просто потому, что не хочу видеть жалость в твоих глазах. Мне не вынести сочувствия, Кензи. Только не твоего.

– Думаешь, я тебя жалею?

– Знаю, что жалеешь.

Я перевожу взгляд на её лицо, скрытое, как и всё остальное, во мраке и едва различимое в темноте, твёрдо уверенный в собственных словах. Кензи так и ходит вокруг меня словно на цыпочках, с недавних пор вечно напряжённая, пребывающая в состоянии тревоги и осторожная. Она качает головой.

– Да, я сопереживаю и волнуюсь за тебя, а чего ты ещё хотел? Разве на моём месте ты бы этого не испытывал?

– О, девочка. Я просто хочу оградить тебя от всего. И от... от себя, вероятно, тоже.

Всё определённо так. Мне жизненно необходимо, чтобы она осталась, сейчас как никогда прежде. Я хочу думать, что, если только заикнусь об этом, она выберет меня, скрепя сердце, но откажется от своих устремлений. Но это жестоко, неправильно и преступно, и есть ещё и другая сторона. Если я покажу своё истинное нутро, неспособное взять себя в руки, то это может лишь наоборот отвадить её, а я никак не могу этого допустить. Расстояние убийственно, но расставание заведомо хуже. Быть брошенным физически и эмоционально это не одно и то же.

– Просто ложись сюда.

– Я... я не думаю, что усну, Кензи.

– Мы разберёмся с этим, хорошо? Только иди ко мне.

Кензи отодвигается на мою половину кровати, и я весь колеблюсь, сомневаюсь и дрожу. Но желание почувствовать просто её тепло, согревающие объятия и внимание перебарывает неуверенность и страх показать себя настоящего. Я позволяю успокаивающей и нежной левой руке скользнуть по моему обнажённому туловищу. Пожалуйста, кто-нибудь, мне бы поспать хотя бы лишь один час.

******

Это всегда казалось мне дурацким чтивом. Свежие газеты, которые Гэбриел приобретал каждое утро по дороге на работу и читал урывками в течение дня. Ты платишь немалые деньги, скупая бесполезную в дальнейшем фактически макулатуру, в то время как в век информационных технологий всё можно найти и прочесть в интернете, а потом не знаешь, куда бы её деть. Как по мне, он зря тратил время на зачастую глупые статьи, смысл которых можно было обрисовать в двух словах, а не уделять им как минимум треть страницы. Но вот теперь, сидя у больничной кровати, оснащённой пультом управления, я делаю ровно то же самое, когда зачитываю последние новости вслух. Я не знаю, верю ли в то, что находящиеся в коме люди слышат тех, кто находится рядом с ними, и слова, что при этом произносятся. Но для Гэбриела читать печатную корреспонденцию это своего рода традиция и неотъемлемый ритуал, и я не могу и не стану этим пренебрегать. Если он физически не способен её соблюдать, то я буду делать это за него. За исключением этого мне всё равно особо нечем заняться. Только разговаривать и находиться подле друга.

– Мой отец сказал мне, что завтра тебя постепенно начнут выводить из состояния комы. Медленно и осторожно, поэтапно давая тебе дышать самостоятельно всё дольше с каждым разом. Не знаю, насколько в совокупности это растянется, и когда ты... когда ты проснёшься, но... Тебе же, надеюсь, ясно, что у тебя нет другого выхода, кроме как очнуться, потому что скоро у вас с Эвелин будет ребёнок? Я уже представляю, как приношу ему сладости, а ты ругаешь в первую очередь меня, ведь он не знает меры. Но, как взрослому, ему ничего не объяснить, и потому тебе только и остаётся, что пытаться делать что-то со мной и как-то влиять на мой разум. Учти, что отныне ты от меня не избавишься. Хоть я и хочу поехать с Кензи, этого не случится. Я… я просто не смогу. Даже если ты попросишь, и очень сильно, я не соглашусь и не подчинюсь, потому что однажды я тебя послушал, и вот чем это уже закончилось. Я скорее расстанусь с ней и с любой другой тоже, чем брошу тебя когда-либо снова, – я безжалостно отбрасываю газету прочь на тумбу и, ненавистным взглядом смотря на медицинскую аппаратуру, трубочки и провода, опутавшие Гэбриела, кажется, всего целиком, словно змеи, проглатываю приступ накатывающей истерики. Он полностью обездвижен препаратами, отключившими все рефлексы. За него дышит машина искусственной вентиляции лёгких. Фиксирующую все функции жизнедеятельности аппаратуру регулярно контролируют реаниматолог и анестезиолог. При ухудшении показателей и отказе органов Гэбриела немедленно выведут из этого положения раньше запланированного срока, но его вообще не должно было здесь быть. Я снова начинаю размышлять об ответственности, что на мне лежит, когда слышу отчётливый шорох за дверью, как будто её начали открывать, но, вдруг передумав, потянули обратно на себя. Я мгновенно оборачиваюсь на звук, но позади меня никого не обнаруживается. Я по-прежнему один, и лишь спустя непродолжительное время в палату входит медсестра. – Вы меня несколько напугали.

– Я? – удивлённо спрашивает она, занося актуальные показатели в карту, и в подтверждение я незамедлительно киваю.

– Да, именно. Это же ведь вы собирались зайти сюда пару минут назад, но в последний момент вас что-то отвлекло?

– А, вы об этом, сэр. Нет, это была не я. Одна девушка искала своего друга, но перепутала палаты.

Я хочу сказать что-то ещё, но тут у меня внезапно и резко начинает звонить телефон, громкость которого стоило бы убавить или и вовсе отключить устройство. Извинившись, я выбираюсь в коридор. Первой моей мыслью является проигнорировать вызов и не отвечать, но это шеф, знающий, где я живу и за исключением ночных часов провожу почти всё своё время в последние полторы недели. Так или иначе он меня отыщет. Либо по домашнему адресу, либо здесь, в больнице. Прятаться не к чему. Говоря узкоспециализированными терминами, надо просто взять и оторвать пластырь. Покончить с этим. Так мои душа с разумом и остаются рядом с Гэбриелом, а тело против воли оказывается в кабинете Свенсона. Здесь будто ничего не изменилось, в участке по-прежнему звонят телефоны, входят и выходят люди в форме и в гражданской одежде, но мою жизнь словно установили на паузу. Я не хочу быть ни здесь, ни где-либо ещё, кроме как в лечебном учреждении. Отлучавшаяся пообедать Эвелин, наверное, уже и не знает, что думать относительно того, куда я внезапно пропал. В отличие от меня она периодически выходит на улицу, чтобы прогуляться, подышать свежим воздухом и подкрепиться, но всегда возвращается с едой на вынос, даже если в дальнейшем я к ней и не притрагиваюсь.

– У меня мало времени, шеф.

Беременным девушкам нельзя волноваться. Я говорил, что никуда не отлучусь, и рассиживаться мне некогда. Возможно, в моих силах ещё успеть вернуться обратно прежде, чем обычно занимаемое мною кресло предстанет перед Эвелин пустым.

– Так больше не может продолжаться, Николас. Ты исчерпал весь имеющийся у тебя отпуск, но на работу, как я понимаю, выходить не собираешься.

– До тех пор, пока Гэбриел не придёт в себя. Завтра его должны начать выводить из комы.

– А если что-то пойдёт не по плану? Что, если у него отёк лёгких из-за того, что он вот уже больше недели не дышит сам? Или и вовсе обнаружится что-то посерьёзнее вроде скачков давления или сердечно-сосудистой недостаточности?

– Не смейте.

Даже если так, то ему назначат лечение и реабилитационные мероприятия, без которых в любом случае не обойдётся, и мы пройдём через всё это вместе. Но нет, не притягивай дурное. Мысли многое определяют.

– Николас, в этом мире жизнь бьёт ключом, а вы лишь её составляющие. Ты сможешь навещать его в выходные или же после работы, – так многие и поступают, приходят с визитом к своим болеющим родным и близким лишь в свободное от приносящей доход деятельности время. В затруднительном положении деньги особенно нужны, и на счету каждый цент, но я так не смогу. Всё, о чём я думаю, когда выталкиваю прочь из головы любые мысли о Кензи, так это об Эвелин и Гэбриеле, о Гэбриеле и Эвелин, и так по кругу. Замкнутому и тупиковому. Мы с ней стали проводить значительно и весомо больше времени вместе, а когда люди встречаются друг с другом каждый день, то они вряд ли замечают, кто похудел, а кто наоборот поправился. Но от меня не укрылось, как подрос её животик, порядочно увеличившись в размере и округлившись ещё сильнее. Вероятно, это путь к самоуничтожению и окончательному эмоциональному падению в бездну, но иначе ничего не будет. Не в моём случае. – Что ты делаешь, Николас?

– А на что это, по-вашему, похоже? – мною руководят лишь исключительный импульс и инстинкт, а эмоции, как известно, не лучшие советчики. В некотором роде всё случившееся с Гэбриелом это уже отлично доказало и по идее должно служить наглядным примером, как не надо поступать, но к чёрту всё. Поднявшись, я оставляю значок и пистолет шефу, и меня посещает некоторое чувство дежавю. Но, в отличие от прошлого раза, сегодня это сугубо моё личное решение. – Вы только что фактически сказали, что мы лишь расходный материал, и каждый из нас легко взаимозаменяем, и в том числе и поэтому я пришёл к пониманию того, что не могу продолжать исполнять свои обязанности со всей необходимой для этого более не присущей мне ответственностью. Заявление я вышлю по электронной почте.

Глава двадцать девятая

– Хочешь дотронуться?

Мы с Эвелин сидим по левую сторону кровати, разделённые ею от родителей Гэбриела, расположившихся соответственно справа. В ожидании, когда произойдёт хоть что-то, не знаю, откроются глаза, или, может, дёрнется рука, я невольно выбрал смотреть на живот с ребёнком внутри, что в конечном итоге не укрылось от его матери.

– Нет. Нет, это странно.

– Не глупи, дай мне свою руку.

Не дожидаясь этого, Эвелин сама подтягивает к себе мою левую ладонь и уверенно кладёт ее в верхнюю точку с правого боку, куда спустя секунду как раз и приходится не сильный, но ощутимый удар, вероятно, пяткой или вообще целой ножкой, а следом за ним ещё два. Это всё ещё кажется мне несколько странным и не желает укладываться в голове. То, как маленький человек, даже пока не развитый до конца, может словно избивать тебя изнутри. Видеть и ощущать движение несколько пугает, но, наверное, я был бы несказанно счастлив, если бы на месте Эвелин была Кензи. Это решило бы все наши проблемы. С моим ребёнком под сердцем ей не уехать. Я бы этого не допустил. Но вместе с тем её это вряд ли бы обрадовало.

– Это больно?

– Это стоит того, Николас. Хоть мы и решили не узнавать пол, это безусловная любовь с самого первого дня. Когда-нибудь ты поймёшь.

Я уже, вероятно, понимаю, и точно по моим пальцам приходится ещё один толчок. К почти идиллии этого момента примешивается одно обстоятельство, которого и не хватало для образования полноценной картины совершеннейшего образца.

– Так вот чем вы, двое, занимаетесь, когда думаете, что я не вижу.

А он всё тот же. Ни капли не изменился. Даже сейчас находит в себе ресурсы иронизировать.

– Сынок...

– Гейб? – я первым замечаю медленно поднимающиеся веки и, вскочив, нажимаю на кнопку вызова персонала на стене. – Гейб, ты меня слышишь?

Сердце словно перестаёт биться, но вновь начинает работать в полную силу. Правая рука, обессиленная и наверняка утратившая мышечные силы, но всё-таки способная бороться, немного приподнимается, согнутая в локте, и отвечает на моё рукопожатие. Это уже гораздо больше того, на что я, будучи настроенным пессимистично, вообще смел рассчитывать в первые мгновения после столь долгожданного пробуждения. День за днём его готовили к этому моменту, с каждым разом временно отключая аппарат искусственной вентиляции на всё большее количество времени, давая Гэбриелу потихоньку начинать дышать самостоятельно, пока сегодня, спустя трое суток, не было решено, что в этом плане ему более не нужна механическая поддержка. Что, несмотря на то, что процесс заживления раны займёт как минимум месяц, а на реабилитацию с целью восстановления сил и нормального психологического фона после ранения могут уйти и все два-три, мой друг достаточно в порядке, чтобы отсоединить его от капельниц и машин.

– Где... Где Эвелин?

– Она здесь. И твои родители тоже.

Я чуть отступаю, чтобы позволить ей оказаться на переднем плане. Эвелин... Я никуда её не оттеснял и не прогонял, но ей самой, кажется, понадобилась минутка наедине с собой. Теперь же она сжимает левую руку своего мужа и отца ребёнка без единого следа слёз на лице, если таковые и были. Впервые за все эти дни меня осеняет уверенность, что с такой поддержкой он будет в порядке. Просто обязан быть. У нас у всех всё наладится, ведь так?

******

– Есть что-то такое, чего ты не сказал Эвелин?

– По поводу Гэбриела?

– Да, именно.

Я держу в руках пластиковый стаканчик с кофе из автомата. Вздохнув, будто раздумывая, говорить мне или нет, отец всё-таки кивает, чтобы я проследовал за ним. Мы заходим в первую попавшуюся пустующую палату. Лишь там, присев на подоконник, человек, которого я, пожалуй, впервые вижу таким нерешительным в том, что касается работы, подбирая выражения, чего тоже за ним никогда прежде не наблюдалось, высказывает мне свои опасения.

– Динамика вполне положительная, и в том, что касается физической составляющей, я не вижу значительных причин для беспокойства. Единственное, что меня тревожит, это то, что весомых предпосылок не выписать его в относительно ближайшее время нет ни одной, и да, это ожидаемо, учитывая, что в кому его погрузили мы сами, а не, допустим, инсульт и поражение головного мозга, но Гэбриел... Кажется, он не из тех, кто жалуется. Он рвётся домой и явно захочет восстановиться до конца как можно скорее, а значит, вполне способен игнорировать всё равно присутствующую слабость, для устранения которой нужны лишь время и продуманные нагрузки, и тем самым себя загнать.

– Значит, всё, что я должен делать, это наблюдать за ним после выписки и придерживать его, чтобы он не переутомлялся?

– В целом да.

– Хорошо.

Для меня в этом нет ничего экстраординарного или невыполнимого. Я так и так собирался не спускать глаз с Гэбриела. В случае чего будет не так уж и сложно сказать ему, когда лучше остановиться в выполнении упражнений и немного отдохнуть, чтобы не допустить какой-либо травмы или расхождения операционных швов.

– Хорошо. Ты сейчас обратно в палату?

– Нет, Эвелин сказала, что вскоре подъедут и её родители, и я подумал, что буду уже слегка мешаться.

– Так ты домой?

– Кажется, да. Ты наверняка знаешь, что...

– Что тебя буквально выставляли вон?

– Да, об этом. Я просто хочу сказать Кензи лично, – вернуться неожиданно и внезапно, без звонка, чтобы она даже не знала, что я уже в пути. Сбросив маску, извиниться за доставленные ей переживания, стресс и нервы. И открыто объяснить, что, хотя у меня и не выйдет поехать с ней вот прям так сразу, это не значит, что я её не люблю. Что возьму и забуду о них с Эйденом и не стану помогать материально с приобретением билета или со всеми остальными нуждами. По ощущениям я целую вечность не говорил о главном, но всегда есть возможность исправиться. Это и входит в мои ближайшие намерения.

– Любишь её?

– Вряд ли когда-нибудь перестану.

– Тогда говори об этом каждый день. Думаю, ей это особенно нужно, сын. Такие, как она, нуждаются в этих словах больше, чем все остальные.

Так я и собираюсь поступить, но по приезду домой не обнаруживаю внутри ни Кензи, ни Эйдена. Все вещи на своих местах, телефон включён и находится в зоне действия сети, но не отвечает. Увидев, что коляски также нигде нет, я понимаю, что они наверняка просто гуляют, и, сев за руль, решаю проехать вдоль обычного маршрута, ставшему традиционным и для меня. Мои глаза внимательно осматривают тротуарные дорожки по обеим сторонам проезжей части. Через километра два-три мне наконец удаётся увидеть пропажу, но она не одна, и дело тут не только в коляске. Кензи вполне дружелюбно и учтиво общается с мужчиной, которого я вижу впервые в жизни, улыбаясь ему со всей сердечностью и добротой, а уже спустя мгновение он даёт ей какие-то деньги и уезжает. Убедившись в безопасности манёвра, я разворачиваюсь прямо через двойную сплошную, и останавливаюсь на другой стороне дороги буквально в шаге от Кензи, склонившейся к Эйдену и одновременно возобновившей движение вперёд. Для неё я вырастаю как из-под земли, взвинченный тем, чему стал свидетелем, но ничего не понял, и нуждающийся в объяснениях. Передо мной только что предстал отец ребёнка? Иначе зачем ещё кому бы то ни делиться с ней финансами?

– Кто это был?

– Николас, о, Боже, ты меня напугал. Как ты вообще здесь оказался? И о ком говоришь? – снова замерев, она хватается за сердце, вскинув руку вверх, но я не даю никакой передышки и, приблизившись вплотную, повторяю свой вопрос.

– Человек, который с минуту назад за что-то тебе заплатил, прежде чем сесть в машину. Кто он?

– Вот ты о ком. Он приезжал за кардиганом. Я даже не знаю его имени.

– Разве ты вязала не для девушки?

– Верно, для его подруги. Она должна была приехать лично, но у неё изменились планы, и она прислала его.

– А в колледже ты тоже будешь контактировать с парнями?

Это не отец и вообще посторонний человек, и по идее я могу выдохнуть, но в голове тут же рождается другой сценарий, сопровождающийся пагубными мыслями. Поскольку с обдумыванием последующих слов до их произношения, а не после, у меня были и остаются проблемы, мой мозг словно переклинивает.

– Знаешь, Николас, вероятно, да, буду.

Непонимающе смотря на меня, отвечает Кензи, правой рукой качая коляску туда-сюда. Я и сам догадываюсь, что этот разговор принимает нежелательный оборот, совсем не такой, каким я хотел, чтобы он был, но ничего не могу с собой поделать. В равной степени я раздражаюсь и от однотипных движений, сопровождающихся скрипом колёс, и от ответа, согласно которому она уезжает, возможно, не только для того, чтобы учиться.

Колледж – это поздние вечеринки, праздные развлечения и льющийся алкоголь, и, невзирая на наличие ребёнка, у неё вполне подходящий возраст для погружения в атмосферу безудержного веселья и хаоса. Что помешает ей вернуться к прежним привычкам и бросить его на целую ночь или хотя бы на несколько часов, чтобы оставить домашнее задание нерешённым и отправиться в соседнюю комнату или куда-нибудь ещё? Соблазнам противостоять трудно... Так, выходит, я этого боюсь? Своего возраста и того, как негативно могут повлиять на неё новые и одновременно старые впечатления, когда меня, возможно, сдерживающего и контролирующего субъекта, не будет рядом?

– Тогда ты никуда не едешь.

– Что, прости?

– Ты остаёшься со мной, Кензи, вот что. Всё, поехали домой

Грубо и бездумно я останавливаю коляску, лишь спустя мгновение понимая, каким отвратительнейшим образом мог напугать Эйдена, но он продолжает спать, в то время как она закрывает ребёнка своим телом.

– Остаюсь с тобой? С каким тобой, можно узнать? С тем человеком, который любил меня? Или с тем, кто вычеркнул?

На глазах меняясь в лице и относительно взгляда тоже, мгновенно становящемся пасмурным и потухшим, словно я разбил сердце ещё до этого мгновения и даже сам не заметил, Кензи явно опасается за здоровье и безопасность собственного ребёнка, видит во мне нестабильного человека, не отвечающего за свои действия и способного натворить ужасные вещи, но я ведь не такой? Почему она считает, что изгнана и отсеяна?

– Я не... Мне жаль, если какие-то мои действия заставили тебя так подумать, но я не...

Я же здесь, и, несмотря на всю борьбу с самим собой, ставшую одержимой возведённую в абсолют верность Гэбриелу и то, что в ближайшее время я, вероятно, сменю свою дислокацию с больничных стен на их с Эвелин небольшой дом, мой день начинается и заканчивается с мыслями о Кензи. Кензи, обнимающей меня или спящей по соседству, или ждущей, как я проснусь и снова рвану в больницу, даже не поев. Знаю, это беспокоит её до тёмных кругов под глазами, но скоро станет легче. Всё самое тяжелое уже позади. Я вернусь к заботе о себе без напоминаний о том, что надо бы почистить зубы или побриться, или не надевать футболку с пятнами, а брюки с помятыми складками, образовавшимися из-за небрежного хранения, и стану прежним человеком. Даже лучшей его версией. Я заглажу вину, и мы снова будем счастливы. Всё вернётся на круги своя. Кензи только нужно подождать ещё буквально самую малость.

– Ты именно это и сделал, Николас. Эвелин звонила несколько часов назад. Я рада, что теперь Гэбриел пойдёт на поправку. Хотя и было больно узнать это не от тебя. Но ты в любом случае не можешь решать за меня, что мне делать, а что нет.

– Как... Как она узнала твой номер? – словно не слыша последней фразы, глухо и с некоторой циничной ненавистью спрашиваю я, понимая, что меня опередили. Что я хотел, как лучше, но соответствующее промедление сыграло со мной злую шутку. Конечно, Эвелин не стала ждать. Я же всё делаю не так.

– Мы обменялись телефонами ещё при первой встрече.

– Мне просто хотелось видеть тебя лицом к лицу, вот и всё. А сейчас садись в машину. Я сложу коляску.

– Прости, Николас, но я не сяду. И в твой дом мне тоже пока не хочется. Мне нужны пространство и воздух. Я там словно задыхаюсь...

Кензи отворачивается, чтобы пойти дальше определённо в полнейшем и непоколебимом одиночестве и без меня. Но я хватаю её левое запястье, забыв, что территория общего пользования далеко не лучшее и подходящее место для выяснения отношений.

– Задыхаешься? Думаешь, мне легко?

Ей должно быть стыдно такое говорить. Это она ни разу не была в больнице, навещая Гэбриела и проверяя меня, и не знает, насколько это убийственно, просто сидеть у постели больного, ждать, что завтра станет лучше, бояться, как бы всё не сложилось совсем иначе, и переживать о собственной неспособности что-либо изменить. Руки словно связаны, стерильные белые стены душат и будто сжимают в тиски, собираясь перемолоть тебя на мелкие кусочки, но ты бессилен и никуда не можешь деться, потому что уже однажды предал.

– Нет, конечно, я так не думаю. Это же твой лучший друг. Но ты мог бы... мог бы не быть таким отстранённым. Мог бы хотя бы постараться сделать над собой усилие, понимаешь?

– Да я не хочу, чтобы ты словно скорбела и проходила через это наравне со мной. И по поводу самого себя я такого для тебя особенно не желаю.

– Значит, не хочешь, чтобы я горевала? – я вижу, как в её глазах скапливается влага, будто ей физически больно, и эти чувства становится всё невыносимее держать внутри. Мне хочется обнять её, чтобы показать, что я рядом, и что вместе мы со всем справимся, главное, чтобы она осталась, но я лишь освобождаю её руку, которая, как мне кажется, и служит источником невысказанной муки из-за моего жестоко удерживающего прикосновения. В доказательство Кензи торопливо прижимает её к складкам своего платья, будто желая спрятать ладонь среди них, пока та не пострадала ещё больше. – Тогда тебе стоило сказать это мне до того, как я... – что ты сделала, девочка? Что-то натворила? Или дело совершенно в другом, о чём у меня нет ни малейшего представления?

– До того, как ты что?

– Ничего, – это начало без конца, вопрос без ответа, но я думаю, что вполне могу надавить и получить своё. Но это только до того, как запнувшийся голос выбивает почву из-под моих ног вопреки тому, что всё ещё могло бы сложиться иначе, когда мы оба встретились бы дома. Неважно, через считанное количество минут или же несколько длинных часов. – Наверное, я... Я не хочу, чтобы ты ехал со мной, даже сохранись у тебя такая возможность.

– Это..?

Горло уже заранее болит, неспособное выговорить второе из двух слов. Я осекаюсь, не закончив, примерно как Кензи чуть раньше, когда затихла и замкнулась.

– Я, честно, не знаю... – отвечает она с головой, понуро опущенной вниз, к земле, но для меня всё очевидно.

Никто не может вынести жизни со мной. Первая девушка предпочла оборвать свою, лишь бы не становиться моей женой и рожать нашего ребёнка. Вторая вот-вот устремится за образованием, прежде приняв одиночное решение не сохранять отношения, у которых есть и могло бы быть реальное будущее, даже не спросив, что обо всём этом думаю я. Интересно, после какой по счёту связи я сам сделаю с собой что-нибудь? Сейчас? В ближайшие недели? Или всё-таки сначала дождусь третьего провала?

Глава тридцатая

– Привет.

– Привет, Николас.

Гэбриел вздыхает без особого оптимизма, едва завидев меня на своём крыльце, так же, как и каждое утро на протяжении всех последних двух недель, прошедших со дня его выписки домой. Но в этот раз против обыкновения он не пускает меня внутрь, а сам выходит наружу и надёжно прикрывает за собой входную дверь. Почему он выглядит так, будто не рад мне? Я что-то сделал неправильно? Но это ведь исключено. Я просто был рядом, и только.

– Что-то происходит?

Я невольно делаю шаг назад, в то время как Гэбриел с неторопливой рассудительностью проходит к качелям на своей веранде, висящим здесь с самого начала и вполне способным выдержать вес взрослого человека. Он садится на них, чуть наклонившись вперёд с локтями, упёршимися в колени, и странно назидательно смотря на меня. Моя совесть перед ним явно нечиста, и спустя мгновение, словно лёд на реке после зимы, вскрывается то, о чём всё это время я молчал.

– Абсолютно ничего. Кроме того, что ты, оказывается, не ждёшь перевода и не потому не утруждаешь себя походом на работу, а просто уволился, Ник.

– Как ты узнал?

Я наврал другу с три короба и не намеревался раскрывать всей правды, но кто-то, очевидно, сделал это за меня. Свенсон? Больше некому. Только созвонившись с ним на волне возможного беспокойства обо мне, Гэбриел мог прямо спросить, не происходит ли со мной чего дурного, что для него покрыто мраком.

– А сам ты как думаешь? Ты соврал мне, но теперь с меня хватит. Я хочу услышать, сколько можно.

– Сколько можно чего?

Мне бы хотелось сказать, что я не понимаю, к чему он клонит, но наиболее вероятно то, что ничего нового я не услышу. Первое время после возвращения из больницы Гэбриел с Эвелин были несказанно счастливы моему участию. В случае с ней это особенно проявилось в тот день, когда он поторопился и упал, а она, хоть и смогла помочь ему подняться ещё до моего появления, попросила меня снова с ним поговорить. Но в последнюю неделю или около того я чувствую себя душащей их обузой. Не думайте, что мне не очевидно то, что они слегка устали от моего ежедневного присутствия и для восстановления прежнего ритма жизни и её предшествующего ранению уклада наверняка хотят личного пространства. Но я пообещал отцу, а в первую очередь и самому себе, что буду бдителен и внимателен. Однажды меня уже не оказалось рядом, но больше этого не повторится. Я не подведу.

– Обманывать меня, Николас. Ты что, вбил себе в голову, что в чём-то виноват? Но это было моё решение, отпустить тебя домой, и я ни за что на тебя не сержусь и готов повторить это сколько угодно раз, чтобы ты меня услышал. Ты должен пойти к Свенсону и попросить его о восстановлении в должности и помощи в дальнейшем переводе. Ты обязан вернуться, – я знал, что однажды он непременно это скажет, но не могу. С работой или без неё, у меня всё плохо. Кажется, что всё хуже некуда, и в моём понимании в единственном доме, где я ещё был реально нужен, а теперь, как выясняется, мешаюсь, задачу мне также не упрощают. – И опять же. Поезжай лучше к Кензи. Нечего сидеть со мной почти сутками напролёт.

– Ты говоришь это каждый раз, когда я показываюсь на пороге.

Без этой фразы Гэбриела, и правда, не обходится ни один мой день. Он всё время прогоняет меня домой, фактически ничего не желая слышать, но до нынешнего дня мне всё равно каким-то образом всегда удавалось оказаться внутри жилища, а уж потом я засиживался допоздна, и на следующий день всё начиналось по новой. Таким образом, из санитарной обстановки больницы мы просто переместились в не такие уж и строгие с точки зрения стерильности домашние условия.

– И тебе ещё не надоело? Пойми, я в порядке, а ты, уверен, ещё даже не начинал собираться. Когда вы, кстати, уезжаете? – спрашивает Гэбриел, но, однако, кое-чего он не знает. Быть может, шеф меня и сдал, но об остальном у моего друга нет ни малейшего понятия. Он даже не догадывается, что мне нет ровным счётом никакой нужды складывать вещи и всё необходимое, потому что отъезда не будет. По крайней мере, моего и совместного. Ничего такого не будет. У нас с ней. Я бы даже сказал, что семьи, которая уже жила в моей голове, больше не существует. Есть они с Эйденом, а есть я. – Ник?

– Да никогда, Гейб.

Пнув деревянное белое ограждение, отвернувшись, я сжимаю перила, думая, как было бы здорово что-нибудь разгромить и выместить на этом предмете всё злое отчаяние и неудержимую тоску, поглощающие меня, но всё будет бессмысленно. Теперь мне уже ничто не поможет.

– В каком смысле никогда?

– В том, что они уехали ещё вчера и уже давно на месте. Занятия начинаются в ближайший понедельник. Кензи... Она... Они бросили меня.

– Николас?

– Да?

– Давай выключим телевизор? Ты ведь всё равно его не смотришь.

– Я слушаю.

– В бесшумном режиме?

Заламывая руки, Кензи стоит слева от дивана, к которому сегодня я словно прирос. Выглядит моя... девушка, которую я люблю, мягко говоря, не лучшим образом. Ну, почти так, как выглядят, когда хотят сообщить тебе о чьей-то смерти или скоропостижной кончине, но, насколько я знаю, все живы, и никто не умер. Хотя это лишь вопрос времени, не случится ли такое со мной, когда она выйдет прочь из этого дома с чемоданом в одной руке, ручной кладью в другой и с Эйденом в слинге.

– Тебе что, мешает?

– Нет. Нет, вовсе нет. Просто я...

– Ну, раз нет, то свободна.

Это жестоко, но такие теперь наши отношения. Точнее так воспринимаю их я, в то время как Кензи поворачивается ко мне спиной, кажется, со всхлипом, но я не уверен. Этот звук, чем бы он ни был, в любом случае меня не трогает. Я вроде как бросил её первым и жду, когда она покинет комнату, но тут заметно раненое морально тело возвращается к прежней позиции.

– Я только хотела ещё раз поблагодарить тебя за билет и напомнить, что послезавтра... Что послезавтра у меня самолёт. Это всё, что я собиралась сказать, – Кензи намеревается отвернуться, а я весь застываю. Что? Как послезавтра? Этого не может быть... Нереально. Слишком рано. Она определённо перепутала числа.

– Погоди, ты что-то поменяла? Перенесла дату? Ты же должна была ехать двадцать шестого.

– Николас... – это как разговор с умственно отсталым человеком, настолько нерешительно, но вместе с тем взвешенно и заученно, словно отрепетированная речь, звучит каждое слово. – Дело в том, что послезавтра как раз двадцать шестое. Может... может, мы всё-таки поговорим?

– Ты уже, кажется, всё сказала. Разве нет? В любом случае я так и так не поехал бы с тобой, – наверное, это почти то же самое, как если бы я сказал, что выбираю друга. Возможно, подобные фразы разбивают сердца, но мне надлежит защищать своё, а её в безопасности. В конце концов, когда не любишь, переживать не о чем. А Кензи... Увы, она так и не успела. Теперь же времени и вовсе не остаётся.

– Я понимаю, но...

Её прерывает вибрация моего телефона, валяющегося тут же, среди подушек, и, нащупав аппарат, я, не глядя, отвечаю на звонок.

– Да? Что, Эвелин? Подожди, говори помедленнее. Я понял, успокойся. Уже еду, – положив трубку, я торопливо вскакиваю на ноги. Не рассчитав скорости передвижений и проигнорировав все предупреждения моего отца не спешить при ходьбе даже дома, Гэбриел, запнувшись, споткнулся и упал в гостиной. Ничего серьёзного, он не нанёс себе никаких травм, но Эвелин нужна моя физическая поддержка, чтобы помочь ему подняться. – Мне пора. Всё в порядке, но Гэбриел не удержался на ногах. Теперь ты наконец сможешь выключить телевизор, как и хотела.

– Я с тобой, только возьму сумку и Эйдена.

Голос Кензи звучит не на шутку встревоженным, хотя и не случилось ничего дурного, но она не нужна мне там. Даже если Эвелин сможет решить возникшую проблему ещё в моё отсутствие, предложив мужу опереться на свою руку, или тот вполне справится самостоятельно, он наверняка будет слишком смущён, раздосадован и недоволен тем, что она выдернула меня с места, хотя я и не был занят ничем особенным и важным. Не хватало ещё, чтобы Кензи маячила рядом в такой момент. Без неё всё пройдёт с меньшим дискомфортом и минимальным чувством доставленного неудобства. К тому же она занята. Необходимо многое спланировать и, руководствуясь перечнем, убедиться, что ничего не забыто. В противном случае отсутствие важной вещи будет здорово ощущаться, а доставить её в колледж никто не сможет.

– Нет, не стоит. Тебе нужно собирать вещи.

Я уезжаю к Гэбриелу, оставляя Кензи дома, и опять провожу у него несколько часов кряду, хотя, достаточно убедившись, что он в порядке, мог бы и оставить его в покое. Когда я приезжаю домой, она уже спит.

Не в моей кровати, а у себя в комнате. Но, даже понимая, что впереди наш последний день вместе, я не бужу её и не спрашиваю, почему она снова здесь, а не за стеной, где и должна быть. Мне пора привыкать к пустоте, лишённому человеческого тепла дому, уже наметившемуся возвращению к тому, как всё было до Кензи и Эйдена. Чем меньше мы будем контактировать напоследок, тем лучше для всех. Но я просто ложусь рядом и крепко засыпаю вместе с ней, едва моя голова касается подушки, а среди ночи пробуждаюсь от ощущения движения. Нет-нет-нет, не уходи от меня, девочка. Моя рука на ощупь стискивает какое-то одеяние, оказывающееся ночной сорочкой. Подождав, пока глаза привыкнут к темноте, в которую внутри погружён и я, я обнаруживаю, как Кензи болезненно стонет от того, насколько сильно моё прикосновение, и чуть ослабляю его.

– Нет, постой. Не ходи никуда. Останься.

– Я уже сходила. К Эйдену.

В отличие от неё, он по-прежнему в моей комнате, и я удивляюсь тому, как она его услышала. Но она мать, и этим, должно быть, всё сказано.

– Кензи.

– Ничего не говори. Совсем. Ни сейчас, ни позже. Я не хочу. Ты можешь можешь спать в этой кровати и следующей ночью тоже, но давай без разговоров.

Она просит, лёжа спиной ко мне, и кто я такой, чтобы спорить? Я просто убираю свою руку прочь, не уверенный, что ей хочется объятий и прикосновений, и слишком боящийся спросить из-за вероятного отказа. Какое-то время я наблюдаю за тем, как Кензи спит или пытается заснуть под моим пристальным взглядом. Но глаза всё-таки не выдерживают, а спустя несколько часов я просыпаюсь в одиночестве озарённой дневным светом комнаты и почти тут же сбегаю к Гэбриелу, используя это, как панацею от всего. Но ввиду моего молчания и вечного перевода стрелок на него действует она плохо, а я просто убиваю день, зная, что, находясь дома, сделаю всё только хуже. Мои нервы почти сдают, когда в понедельник рано утром я останавливаю свой автомобиль на парковке аэропорта. Мне не удалось остаться настолько вдали, насколько где-то глубоко в душе ради собственного самосохранения хотелось. Проще было бы вызвать такси, но я не смог. Цепляясь за крупицы, особо ничего не выиграешь, но больнее, чем сейчас, всё равно не будет. Как бы долго мы ещё не пробыли вместе в ожидании объявления о посадке на рейс, предел уже достигнут.

– Спасибо, что подвёз.

Все её вещи, включая те, что принадлежат Эйдену, уместились в одном сравнительно небольшом чемодане, который сейчас находится в моём багажнике, а в дальнейшем будет сдан в грузовой отсек воздушного транспорта на стойке регистрации. В салон самолёта Кензи войдёт лишь со своей сумкой и ребёнком, а в их распоряжении лишь летние вещи. Но скоро наступит осень, на улице начнёт холодать, погода станет портиться, и мне бы стоило завести пополняемый счёт на её имя. Но, кажется, это можно сделать и онлайн. В самом крайнем случае найду другие варианты. Так даже лучше. Если поставить человека перед фактом, что какое-то дело уже сделано, независимо от того, понравится ли это ему или нет, результатами пользоваться придётся. Не пропадать же добру, и не замерзать же им.

– Кензи.

– Не надо, Николас.

– Почему?

– Потому что уже поздно, – это первый гвоздь в крышку моего гроба. – Я хотела поговорить тогда, но сейчас мне просто хочется войти в это здание, и всё.

Вот и второй. Долго ждать не пришлось. Я оглядываюсь назад, на Эйдена на заднем сидении, понимающий, что через каких-то пару недель ему исполнится полгода, а Кензи в тот же день девятнадцать. Меня даже не будет рядом, чтобы их поздравить и отметить оба этих события в узком кругу. Но каждый из нас сделал свой выбор. Не в пользу друг друга, но какая теперь уж разница. Она должна выучиться, получить образование и стать тем, кем хочет, даже если сама пока ещё не определилась, а я… Мне остаётся лишь её отпустить. Без надежды и веры на возвращение, но во имя её светлого будущего. Не мне решать, как распоряжаться свободой другого человека. Тут Кензи была права.

– Я не хочу расставаться... так.

Что, если, быть может, мы больше никогда не увидимся? Это ведь ощущается именно как прощание. Но в то же время где я был раньше? Правильно, отталкивал её всеми мыслимыми и немыслимыми способами, что только приходили мне в голову, а теперь, фактически у трапа самолёта, ещё чего-то хочу. Нет уж, оставь это. Всё действительно зашло дальше некуда.

– Ты только пообещай, что ничего не сделаешь с собой, ладно?.

Кензи закусывает губу и почти тут же отпускает её, глядя в своё боковое окно на входящих в терминал и покидающих его людей. Клянусь, мне хочется заблокировать двери, завести двигатель и увезти её обратно домой, чтобы помириться, поговорить, а потом закрепить результат. Но её ждёт самолёт, и она на него не опоздает. Отпуская кого-то, впоследствии можно узнать, достаточно ли вы дороги ему, чтобы он вернулся, и, конечно, это риск, но, возможно, итог будет бесценен.

– Позвонишь мне, когда приземлитесь? И позже, когда окажешься в своей комнате, тоже?

Я спрашиваю вместе ответа и, заручившись слабым кивком, видя, как Кензи тянется к ручке, чтобы выйти, тоже выбираюсь наружу. Нет не единого шанса, что она пойдёт внутрь без меня. Я не думаю, что мне будут подарены прощальные объятия или поцелуй, или взгляд через плечо прежде, чем окончательно скрыться из виду, но ей придётся потерпеть моё сковывающее и стесняющее присутствие до самого приглашения на борт. Быть может, это и конец, который пройдёт в страшной тишине и гнетущем молчании, но максимально его отдалить мне вполне по силам.

– Но почему? Почему ты не поехал с ними? Выходит, тебя же здесь особо ничего не держит. Раз ты уволился. Только не говори мне, что всё это взаправду. Ты что, действительно остался из-за меня?

– Я сразу сказал себе, что никуда не сдвинусь, Гейб, – подтверждаю я, прислоняясь к выкрашенной опоре, – даже после того, как ты поправишься.

– Я не ребёнок, чтобы меня опекать, а взрослый человек, и, ради всего святого, мне не нужна нянька. Но, предположим, я поправился. Дальше что?

Это не лишённые смысла вопросы, но у меня как не было, так и нет ответа. Я распрощался с работой, отпустил Кензи в незнакомый город с маленьким ребёнком, обрёк её на то, чтобы справляться со всеми сложностями в одиночку, и всё ради чего? Что я буду делать в перспективе? Пялиться в телевизионный экран? Ошиваться без дела и без пользы? Проводить время впустую?

– Я серьёзно не знаю.

– Так больше не может продолжаться, Николас. Тебе нужно с кем-то всё обсудить.

– Не с тобой?

– Слушай, Ник, ты мой друг, и я хочу помочь тебе, очень хочу, но сейчас я бессилен. Но есть один человек, с которым ты должен поговорить. Просто обязан. Кое-кто совершенно посторонний и незаинтересованный в том, чтобы говорить что-то чисто ради твоего успокоения, а не потому, что на самом деле так и думает. Мэнди, она состоит у нас в штате. Я перешлю тебе номер и предупрежу её, что ты позвонишь.

– Мэнди? Мэнди в смысле наш психолог?

– Да, Николас, наш психолог. Сделай одолжение, забудь обо мне и разберись в себе. Ради своего же блага. И немного моего тоже. Мы с Эвелин хотим, чтобы к моменту рождения ребёнка наш друг привёл себя и свою жизнь в порядок во всех смыслах.

Глава тридцать первая

– Чтобы вы знали, я не возражаю против молчания, как способа настроиться на беседу, и даже понимаю, когда оно перетекает из сеанса в сеанс, но мне почему-то кажется, что у вас нет на это времени. На несколько встреч, заканчивающихся ничем. Скорее уж вы хотите покончить со всем тем, что вас беспокоит, как можно скорее. Желательно за один раз. Кивните, если я права, – я осматриваю простой кабинет, в котором нет ничего лишнего, и есть лишь необходимое в виде рабочего стола, стула около него, стеллажа с книжными полками, мягкого уголка для общения с посетителями, сейчас предназначенного для меня, и киваю девушке, сидящей в кресле напротив. На вид одного со мной возраста, она штатный психолог нашего отделения столько, сколько я себя помню, хотя никогда и не обращался к ней. Формально она не имеет права контактировать со мной и назначать мне консультации, ведь здесь я больше не служу, но Гэбриел договорился с ней насчёт меня. Когда, закончив заниматься отрицанием, торговаться и пререкаться с самим собой на протяжении множества дней, я всё-таки покончил с лживыми самовнушениями и позвонил ей, она благоразумно и мудро тут же назначила нашу встречу после рабочего дня. Так, чтобы я смог прийти, но при этом избежать случайного столкновения с шефом. Конечно, это не гарантирует того, что в дальнейшем никто из видевших меня коллег не поставит его в известность о моём вечернем визите, но сейчас мне откровенно плевать. Я совершенно не расслаблен, скорее наоборот, и это не самое оптимальное состояние для психоанализа и для погружения в мою душу. Но я уже здесь и, правда, хочу разобраться со всем тем, что меня гложет и не даёт мне покоя, в максимально сжатые сроки. К счастью, тут мы с Мэнди, похоже, на одной волне. – Отлично. Тогда почему бы вам просто не начать? Обычно я не даю таких советов и никого не тороплю, но можете ли вы не думать и лишь говорить первое, что приходит в голову?

– На самом деле это совершенно мне несвойственно, – если, конечно, не считать того, как я вёл себя с Кензи, зачастую и даже в большинстве случаев позволяя себе совершенно необдуманные высказывания в её адрес. Но в остальном откровенничать по щелчку пальцев я не мастер, и это вполне может стать не невозможной, но трудно выполнимой задачей. – Я бы даже сказал, что эта моя черта, наверное, создаёт окружающим немало проблем.

– То, что вам не удаётся отключить собственный мозг? – спрашивает она, кладя ногу на ногу и устраивая на коленке электронный планшет, которым, если честно, мне бы не хотелось, чтобы она пользовалась в целях заведения записей, касающихся меня. Но, возможно, без этого не обойтись, и я стараюсь не концентрировать внимание на её пальце, вводящем код-пароль. – Об этом идёт речь?

– Я действительно не силён в том, чтобы не размышлять. Возможно, частично в этом виновата моя профессия. То есть бывшая профессия.

– Как это бывшая?

– Ну я уже месяц как уволен, – произведя подсчёты в своей голове, разъясняю я и добавляю, что это был исключительно мой выбор, и больше ничей. – Правда, это было от начала и до конца моим решением.

Интересно, насколько ужасно то, что я так быстро отвык от службы, спокойно отношусь к тому, что за меня работает кто-то другой, и не горю желанием возвращаться несмотря на то, что даже Гэбриел в перспективе именно это и сделает?

– Мы об этом ещё поговорим, а пока, чтобы не отходить далеко от темы, возвращаясь к упомянутым вами проблемам, какие конкретно из них вызваны тем, что мысленно вы, быть может, перегружены?

– Вы наверняка знаете, что, когда в жизни всё хорошо, этим рекомендуется просто наслаждаться? Получай удовольствие. Так, кажется, говорят.

Водя туда-сюда по ворсу подлокотника и глядя исключительно на него, я догадываюсь, что если бы ощущал исключительно кайф и эйфорию в отношениях с Кензи, а не позволял грузу испытаний, выпавших на мою долю, проникать и в её жизнь, произрастая и пуская в ней корни, то мы по-прежнему были бы вместе. Эмоционально и морально, даже в случае её отъезда. А так мы разделены и разобщены во всех существующих смыслах.

– А вы?..

– Я будто какой-то ущербный, – поднимая глаза на Мэнди, описываю себя я, ориентируясь на прошлое и отталкиваясь в том числе и от настоящего. – Всё во мне твердит не привыкать, потому что рано или поздно всё всегда заканчивается, – потому что Алекс погибла, а Кензи уехала, и я без понятия, как ещё можно охарактеризовать итог в обеих ситуациях.

– Вовсе не всегда, Николас.

– Но это то, что знаю я. То, каким выглядит мир в моих глазах.

– И вы имеете полное право думать так, хотя я и не знаю всех оснований. Но что случилось с работой?

Заметки временно прекращают составляться, всё внимание сосредотачивается на мне, и я шумно выдыхаю, прежде чем снова напрячься всем телом.

– Вы знаете об ограблении банка, Мэнди?

– Конечно, я знаю о том дне. Пострадал один из ваших коллег, и в связи с этим меня восхищает, что он в первую очередь беспокоится о вас.

– Этот коллега... Он больше, чем просто сослуживец. Он мой друг, и мы напарники.

Я бы, не задумываясь, поменялся с ним местами и даже отдал за него свою жизнь, но мне уже нельзя доверять.

– Так вы были там с Гэбриелом?

– Нет, не был, – чувствуя позор, стыд и бесчестье, качаю головой я. – И знаете, почему?

– Нет, но уверена, вы расскажите.

– Я бросил его. Всё прозаичнее некуда. Сейчас он восстанавливается и в целом в полном порядке, но я за себя я более не ручаюсь. Не могу гарантировать, что этого не повторится снова. И я… ушёл. Совсем.

– Из полиции?

– Да, именно.

Теперь у меня уйма свободного времени, и я совершенно не знаю, чем заняться, потому что единственное, что я умел и в чём был хорош, я выкинул из своей жизни. И к тому же вместо забот о семье она фактически наполнена бездельем и ничегонеделанием. Вряд ли то, что я сидел подле Гэбриела целыми днями напролёт, хотя он в этом не так уж и нуждался, до тех пор, пока этому не настал конец по его же собственной инициативе, можно было считать общественно полезным или лично значимым занятием.

– Позвольте я уточню. Вы бросили его, струсив и покинув место происшествия, или сделали это как-то иначе?

Я не вижу принципиальной разницы между двумя вещами, учитывая, что глубинная их суть совершенно одинакова, но всё-таки отвечаю на вопрос по существу.

– Второе... Есть... – у тебя, Николас, уже ничего нет. Нет ничего, что действительно бы что-то значило. – Точнее, была одна девушка, и в тот день я уехал домой, чтобы... – я проглатываю приступ мрачной боли, вызванный воспоминаниями и осознанием того, что всё кончилось, и только после нахожу в себе силы продолжить. – Ну, чтобы кое-что с ней обговорить.

– Верно ли я понимаю, что, когда началась перестрелка, и ваш друг оказался прямо в её эпицентре, вы находились совершенно в другом месте?

– Да... – я счастливо спал рядом с Кензи, не представляя, что грядёт, и то был последний момент прежде, чем всё взяло и рухнуло. – Я узнал всё из срочного выпуска новостей.

– Но вы испытываете вину и считаете себя ответственным за случившееся?

– Не проходит и дня, чтобы я не думал об этом. Гэбриел... Он уже не желает моего постоянного присутствия рядом, но до недавнего времени я всё равно стабильно появлялся каждое утро у них с женой дома, и это...

– Ненормально, Николас.

– Да, я знаю, – вот именно, что это ненормально, неразумно и достало всех и вся. – Но понимаю это только головой, не сердцем.

– Могу я задать ещё один вопрос?

– Сколько угодно.

Нечего тянуть. Чем дальше, тем всё сильнее и быстрее я увязаю и становлюсь противен сам себе, не говоря уже о друзьях. Но так не может продолжаться вечно. Я хочу нравиться себе, и чтобы Кензи меня полюбила и вернулась. Пока я такой, как сейчас, этому не бывать. Это не произойдёт до тех пор, пока всё во мне не изменится в лучшую сторону или хотя бы в том направлении, которое ей уже знакомо.

– В день своего дежурства вы самовольно покинули место вашей работы или всё-таки согласовали это с кем-то вышестоящим?

– Меня отпустил Гэбриел. Точнее, он не был против, но вообще я поставил шефа в известность.

– То есть вы сказали своему начальнику, что желаете уйти?

– Да, конечно.

Я не умаляю и никогда не умалял авторитета руководящих лиц. И на тот момент не подставил бы свою карьеру под угрозу из-за какой-то ерунды вроде неразрешённой отлучки.

– И он не высказал ни единого возражения против вашего незапланированного выходного?

– Нет.

Хотя это наверняка и имело бы место быть, если бы я сказал правду о том, куда собираюсь. Тогда Свенсон вряд ли бы обрадовался, учитывая, что он с самого начала дал понять, как именно относится к моему нежданному соседству, и никогда не скрывал своего резко отрицательного мнения.

– И не вы были тем, кто ранил вашего друга?

– Я не совсем понимаю ваш вопрос.

– Я просто хочу сказать, что если вы не тот преступник, что, отстреливаясь, попал в вашего друга, и что если вы не отправились домой исключительно потому, что вам так захотелось, предварительно не получив разрешения, то разве вам есть за что себя винить? Постарайтесь подумать сердцем, ладно? Разве в душе вы желали ему зла?

– Нет, но...

– Николас, ваш друг не маленький мальчик, он взрослый человек, и каким бы ни был расклад, вместе ли вы, или вам придётся разделиться ради выполнения служебных обязанностей, ваша работа опасна. То, что с ним произошло, это дело случая, и вы не можете быть вечно настороже из-за того, что, возможно, никогда снова не повторится. Прошлое нужно уметь оставлять позади.

– А что, если у меня с этим давние проблемы? Причём, сильно давние?

– И о каком временном периоде идёт речь?

– Порядка шести лет.

– Решите их. Посмотрите им в глаза и скажите, что с вас хватит. В противном случае они так и будут довлеть над вами.

– Но… как?

Дыхание перехватывает, слова почти застревают в горле, но я не из тех, кто откровенно не способен совладать с собой.

– Если вы считаете, что что-то недоговорили или сделали неправильно, или вообще не совершили, хотя и были должны, либо от вас этого ожидали, идите и закончите это. Возможно, легко не будет, но после вы, вероятно, мгновенно почувствуете себя освободившимся.

******

Я сажусь на газон прямо в чёрных брюках и какое-то время занимаюсь выдёргиванием отдельных травинок из земли, пока наконец не поднимаю глаза вверх и не отыскиваю в себе храбрость взглянуть на обычное вертикальное надгробие серого цвета, каких тысячи по всей стране. Трудно поверить, но сегодня я здесь впервые. Хуже побега с похорон невесты, наверное, может быть только то, что тебе потребуется без малого пять с лишним лет, чтобы побывать на её могиле в первый раз. Но факт остаётся фактом. Я ужасный человек, который, несмотря на жару и пекло, оделся, как подобает случаю, в костюм и рубашку, что можно расценить, как признак уважения и почитания. Но я но по-прежнему плохо знаю, что говорить, и это в свою очередь обесценивает всё остальное.

– Ты, должно быть, уже меня прокляла. За столько-то лет. Не знаю, как я ещё сам себя не сгноил. Но сегодня мне сказали, что этому пора положить конец. Наверное, всё это время я как раз и нуждался в совершенно постороннем человеке, который сказал то, что и другие когда-то пытались мне говорить, но я словно не слышал. Быть может, ты меня и ненавидишь, но знаешь, мне, пожалуй, всё равно. Я собой, конечно, не горжусь, но и ты... впрочем, забудь. Не хочу о тебе плохо. Почему... почему ты просто ко мне не пришла? Не из-за ребёнка, а в первую очередь из-за себя? Я бы... – я и сам не уверен, что в таком случае было бы, и зажмуриваю глаза, лишь бы излишне возникшая в них влага осталась внутри. Открываю я их обратно, только когда эмоции утихают. – В любом случае я, конечно, не рад тому, что тебя нет, и не благодарен... Я говорю какой-то ужас, верно? Но так я бы не встретил Кензи. Полагаю, это не имеет сильно большого смысла, учитывая, что я тут, а где она, ты, возможно, знаешь получше моего, если вы, и правда, видите всё сверху, но... Мне так её не хватает. Будто всё, что не умерло внутри после тебя, теперь уж точно скончалось... – умолкая, я сижу так ещё некоторое время, смотря на даты рождения и смерти и тире между ними, и на слова о любимой дочери и сестре. Какая-то часть меня сожалеет, что на камне нет ни единого упоминания о том, что у покоящейся внизу девушки был жених, но спустя столько лет это окончательно лишено актуальности. Кем я ей приходился, то, что у нас мог бы быть ребёнок, и от моих рассуждений ей тоже ни жарко, ни холодно. Я просто пытаюсь воскресить в памяти её образ, светлые волосы до плеча, жизнерадостную улыбку, которую считал заразительной и подкупающей, василькового цвета глаза, но в голове ничего нет. Без фото я всё забыл. Для того, чтобы определить, какой Алекс могла бы быть сейчас, и как бы выглядел наш ребёнок, мне совершенно не на что опереться. В мыслях лишь сравнительно ерунда. – Я помню, ты любила розы. Всегда белые, как только что выпавший снег. Даже невзирая на то, что у них у всех независимо от цвета есть шипы, которые ты постоянно задевала, – я всё-таки поднимаюсь на ноги и перекладываю букет из двенадцати крупных цветов поближе к памятнику, а после чуть отступаю назад, чтобы окинуть взором общую картину и попрощаться. Вероятно, до следующего раза. Я ей сильно задолжал. – Прости меня, Алекс, что я... В общем, просто прости за всё. И спи спокойно.

Я покидаю обитель мертвых, возвращаясь в мир живых, но не для того, чтобы сразу поехать домой. У меня есть ещё одно важное дело. Не собираясь откладывать его на другой день, я сижу прямо на ступеньках около дома, внутри которого, очевидно, никого нет, и жду, когда его хозяева вернутся. Пальцами я вожу по дикому мху, проросшему в месте примыкания асфальтированного покрытия площадки перед зданием к крыльцу, отделанному плиткой. Должно быть, жизнь, и правда, всегда найдёт способ. Я думаю об этом, когда шелест шин подъезжающей машины заставляет меня оторвать глаза от разглядывания поверхности под ногами. Из водительской двери остановившего синего седана выбирается женщина. Благодаря бережному отношению и аккуратному вождению он всё тот же, что и тогда, и она также нисколько не изменилась, несмотря ни на что, но на её лице проявляется обескураженное выражение, как только она замечает застывшего в ожидании меня. Если разобраться, это и неудивительно. Вряд ли она рассчитывала, что мы ещё хоть когда-нибудь встретимся, и просыпалась с этой мыслью каждый день.

– Николас?

– Здравствуйте, миссис Паркер. У вас найдётся минутка?

******

– Как ваши дела?

– Всё хорошо, – мы сидим за большим кухонным столом, и, традиционно гостеприимная, моя несостоявшаяся тёща поставила на стол чай, конфеты и вафли. Но лично мне и кусок в горло не лезет, – у меня четверо внуков, – а могло бы быть пять или даже больше. – У Эшли две принцессы, а у Кейт мальчик с девочкой. Хочешь, покажу фотографии? Хотя вряд ли ты здесь для того, чтобы смотреть семейный альбом, – мне, и правда, не сильно интересно, но отказываться невежливо. Я бы без раздумий погрузился в хронику чужой жизни, если бы миссис Паркер не перевела разговор на меня. – Ты женат, Николас?

– Нет.

– Но с кем-нибудь встречаешься?

– Нет.

Ответ снова отрицательный. Формально я даже с Кензи не встречался. Дальше моего внутреннего двора мы так никуда и не выбрались. Она знала лишь жуткого собственника. Особенно в последнее время.

– Одному оставаться нельзя. Алекс бы этого не хотела.

Ну, мы никогда не узнаем всей правды. За человека никто не может сказать однозначно, а её нет, чтобы поведать нам, какого бы будущего ей хотелось для меня.

– А что, если я не думаю, что могу? Действительно провести с кем-то всю оставшуюся жизнь? Это такая ответственность. Я не уверен, что готов.

Мне понадобилась всего пара месяцев для демонстрации своего ужасающего характера во всей красе, а что будет через год? Два? Три? Десять лет? Долго мы так всё равно не продержимся… Не хочу, чтобы он сделал кого-то… Кензи несчастной.

– Если ты задаёшься такими вопросами, значит, готов.

– Но я не спас вашу дочь. А потом и вовсе сбежал с похорон, – тише некуда говорю я, но миссис Паркер просто пожимает плечами:

– Послушай, Николас... Я бы тоже сбежала, если бы могла. И ты ни в чём не должен себя винить. Мою девочку никто бы не спас.

– Я… я был сегодня у неё.

– Подожди-ка минутку, я кое-что тебе принесу.

Миссис Паркер выходит из кухни, а в её отсутствие в помещении появляется довольно крупный пёс. Обернувшись на стук лап, я без сомнений узнаю собаку Алекс которую ещё щенком лабрадора ей подарили на шестнадцатый День рождения. Она рассказывала, что мечтала о нём с самого детства, а теперь её нет, и они больше никогда не встретятся.

– Привет, дружище, Мохито, – он обнюхивает мои колени, а потом водружает на них свою морду, смотря на меня так грустно, будто спрашивая, где я был, и почему его истинная хозяйка тоже его забыла. – Да, знаю, тебе её не хватает. Какая-то часть меня тоже всегда будет по ней скучать. Но сейчас она в лучшем мире, понимаешь?

Тем временем миссис Паркер возвращается обратно и, когда я встаю, уже на самом деле собираясь уходить, протягивает мне один снимок, который когда-то был и у меня. До тех пор, пока я не сжёг его вместе с остальными. Но этот экземпляр не постигнет та же участь. Он в безопасности.

– То был прекрасный день, – говорю я, глядя на более молодого себя, отдыхающего на песчаном берегу и с улыбкой смотрящего на расположившуюся тут же Алекс. Я отчётливо помню, как в тот момент она настойчиво звала меня побродить босыми ногами по кромке океанской воды. В итоге я согласился, хотя и не видел ничего особенно привлекательного в том, чтобы ходить туда-сюда, и считал это скучным занятием. Но в целом те часы на пляже, и правда, оставили в моей памяти исключительно светлые и положительные эмоции. Это было наше первое и последнее совместное лето. – Спасибо вам, что напомнили. Я… я как раз пытался… – миссис Денали понимающе кивает, тем самым показывая, что ей хорошо известно, за что именно я её благодарю, и что мне нет подлинной необходимости заканчивать свою фразу. Но я принуждаю себя собраться с духом и усилием воли довожу собственную мысль до конца. – Спасибо, что напомнили, как она выглядит. В моей… в моей памяти она именно такой и осталась.

Счастливой, спокойной и одухотворённой. Живой. Не мёртвой.

– Спасибо, что навестил.

– Жаль, только не застал вашего мужа. Передадите ему мои наилучшие пожелания?

– Боюсь, у меня это вряд ли получится, Николас.

– Он в порядке?

– В полном. Просто у мистера Паркера теперь другая миссис Паркер. Более молодая и красивая. Смерть ребёнка меняет родителей, сколько бы лет ему не было.

Я обратил внимание на отсутствие обручального кольца, пока мы разговаривали. Но мне бы и в голову не пришло, что здесь всё настолько переменилось.

– Но...

– Не надо, Николас, говорить то, что, как мне кажется, ты собираешься сказать. Это было обоюдное решение, и никто никого не предавал. Она появилась уже после. Ты лучше тоже найди своего человека.

– А если всё происходит само собой?

– То это и вовсе наилучший вариант из всех возможных. Просто самый идеальный. Не упускай его, – но я уже это сделал. Всё, точка. – А если вдруг так случилось, то верни, – или же нет?

Глава тридцать вторая

Моё внимание привлекают шорохи, звуки, напоминающие мычание, шум учащённого человеческого дыхания и шуршание листвы, вызванное явно не ветром. Патрулируя улицы в том числе на своих двоих, я как раз прохожу мимо кустов, за которыми явно что-то происходит, и, держа руку наготове, чтобы в случае чего она оперативно смогла выхватить оружие из кобуры, отодвигаю затрудняющие обзор ветки. Уже в следующее мгновение, осознав, что оно не понадобится, я стаскиваю полуобнажённого не ожидающего этого мужчину с тела не менее раздетой женщины, и, едва он успевает привести себя в более-менее опрятный и подобающий вид, уже собираюсь застегнуть наручники на его запястьях, как она, также разобравшись со своим внешним обликом, словесным методом импульсивно бросается на его защиту:

– Нет, стойте. Это всё по обоюдному согласию, – по обоюдному согласию? В зарослях растительности? Среди корней, пыли, земли и, возможно, колючих сорняков? Вы, верно, издеваетесь. Разве это нормально?

– Я так не думаю, мэм, – отвечаю я, и, хотя в поле моего зрения попадают обручальные кольца на безымянных пальцах левых рук, это ещё ничего не значит. Случаев домашнего насилия, как физического, так и сексуального, полным-полно, и большинство его жертв так никогда и не решаются заявлять на тех, кто с ними плохо обращается. В случае с мужьями и зарегистрированным браком дело и вовсе обстоит хуже некуда, тебе говорят, что это в первый и последний раз, а ты любишь и потому безоговорочно веришь, но здесь и сейчас я застал его с поличным. Отрицание бесполезно. Были бы у них отношения, построенные на уважении и глубоких чувствах, он бы не затащил её в деревья и не пытался прямо на грязной и прохладной почве... Безумие какое-то. Дикость. И дело тут не только в том, что сейчас уже далеко не лето.

– Я говорю вам, офицер, это не насилие. Мы даже не вместе... В смысле вместе, но не женаты. Ну как же мне вам объяснить?

– Как есть, так и объясняйте, – прямо говорю я, потому что она изъясняется загадками, а путаница и неразбериха мне сейчас совершенно ни к чему. Дежурство подходит к концу, и, конечно, я не уеду, пока здесь всё не прояснится, но если у этих двоих есть другая версия происходящих событий, и им кажется, что я сочту её правдоподобной, то мне бы хотелось всё услышать, да поскорее.

– Она пытается сказать вам, что мы женаты, но не друг на друге, понимаете? Мы оба живём тут поблизости и вечерами не можем надолго отлучаться из дома, ну, и...

– Прекрати, Джон. Так они всё узнают...

– Сама прекрати. Я не против, если всё откроется, и уже устал тебе это твердить. Встречаться вот так больше нет сил.

– Так, стоп. Одну минуту. Вы замужем, но не за ним, а вы женаты, но не на ней?

– Именно так, – кивает темноволосый мужчина, в то время как, приблизившись к нему вплотную, его спутница-блондинка снимает прилипшие к спинке мужского свитера травинки столь нежно, чувственно и заботливо, что меня, кажется, вот-вот стошнит. Или это от удушливой чёрной зависти? Будь неладна эта чёртова любовь и все сопутствующие ей публичные проявления привязанности. Для них я словно пустое место и невидимка, а ведь я могу арестовать их за непристойное обнажение в общественном месте, оставить до утра в камере, а уже на свежую голову решить, что с ними делать, но мне нисколько не улыбается перспектива влезать в личные взаимоотношения, которые ни в коей мере меня не касаются. Нет насилия, нет проблем. Точнее они есть, но не у меня, а у них. Всё тайное рано или поздно становится явным, и их рандеву вряд ли станут исключением из этого правила. Когда-нибудь их что-то да выдаст. Те же самые беспричинные отлучки из дома, например. Или сигнал звонка или сообщения поздно ночью или наоборот с утра пораньше. Это только из очевидных вещей. А сколько ещё существует мелочей.

Мелочей, которым ты не придаёшь значения, пока они вдруг не исчезают из твоей жизни. Вроде плача ребёнка, включённого в ожидании твоего прихода домой света, звука подогревающейся исключительно для тебя пищи, шума воды в кране, шороха шагов навстречу. Я не думал, что такие незначительные вещи могут... ну, не знаю... оказать первостепенное влияние на всю дальнейшую жизнь, но, признав, что она вроде как продолжается, восстановившись на работе и вообще загрузив себя по полной программе, чтобы не оставлять времени на мысли, каждый день я всё равно возвращаюсь домой, едва солнце скрывается за линией горизонта, но, возможно, дом это что-то большее, чем просто место.

Пожалуй, это ещё и люди, и состояние души, и ощущения, а каким, по-вашему, может быть настроение, если изо дня в день тебе только мерещится присутствие малыша в кроватке и любимой женщины, готовящей ужин, а на самом деле комнаты и стены встречают тебя исключительно мраком, пустотой и тишиной? Ты говоришь себе, что всё пройдёт и забудется, нужно только время, но стоит глазу зацепиться за коляску в гараже или по-прежнему застеленную колыбель в собственной комнате, которую ты даже не хочешь разбирать, а значит, никуда не можешь перенести, как тебе становится ясно, что всё тщетно. И так каждый раз. Ты значительно преуспеваешь в притворстве. Всё лучше и лучше, но всё равно недостаточно хорошо. По крайней мере, для себя. Не сменись лето осенью, а август ноябрём, трава бы на заднем дворе снова сгорела. Как до Кензи...

Всего-то два с четвертинкой месяца, а я, кажется, ничего о них не слышал буквально целую вечность. Глупо было ожидать иного. Даже после доставки пышного букета из пятнадцати калл и набора различных погремушек. Я и не ждал отклика и уж тем более возвращения, но всё было заблуждением. Думать, что хуже, больнее, невыносимее, чем в момент прощания, уже не будет... По крайней мере, у Гэбриела с Эвелин всё хорошо. Быть может, у меня и нет сына любимой женщины и её самой, но зато, когда придёт время, я стану крёстным отцом другого мальчика, мальчика лучшего друга.

– Как там мой будущий крестник?

– Да всё как обычно. Спит, ест, потом снова спит, и так далее, – отвечает Гэбриел после первого же гудка, не рассказывая мне принципиально ничего нового о Майлзе, но он ещё слишком мал, чтобы делать что-то иное, кроме этого. В три недели от роду по-другому и не бывает. – Лучше расскажи, что там было сегодня на работе.

– Один курьёз. Мы с тобой с ничем подобным ещё не сталкивались, – отвечаю я и делюсь с ним тем, как почти застукал нелегальную парочку, у которой рыльце явно в пушку. – Это просто и смех, и грех, Гейб.

– А ты уверен, что там всё чисто?

– Удостоверения личности я не спрашивал, да и сомневаюсь, что они носят документы с собой, но, не сговариваясь, такое объяснение вряд ли сочинишь. А времени, чтобы совещаться, у них, поверь, явно не было, – я включаю свет в коридоре, просто чтобы был, в остальном электричество жечь не собираясь, и одёргиваю серую майку вниз, когда через стёкла прихожей замечаю движение по ту сторону двери и сразу же следом слышу звонок.

– Ты кого-то ждёшь?

– Абсолютно никого, – безразлично ступив босыми ногами прямо на коврик на полу, я выглядываю в глазок, – но это мама, так что всё в порядке. Я позвоню завтра.

– Ну разумеется, – с неким сарказмом комментирует Гэбриел, мгновением спустя сразу же исчезая с линии, но я знаю, это он, шутя, и, заблокировав экран телефона, отпираю собственную дверь.

– Мама? Какими судьбами? Тебе стоило позвонить.

– Я, правда, собиралась, но в итоге решила за тобой немного понаблюдать и теперь вижу, что не зря не предупредила.

– Понаблюдать за мной? – в каком это смысле? Я что, подопытная мышь, над которой производят различные эксперименты? Лабораторный образец?

– Да, посмотреть на тебя. Мы не виделись уже очень и очень давно.

– Ты драматизируешь, мам. Помнишь, когда Эвелин выписали, мы все вместе ездили знакомиться с ребёнком? – я иду на кухню, где темно, как в подземелье, но после щелчка по выключателю помещение мгновенно озаряется мягким светом, привыкнув к которому, я ставлю чайник, размещаю бокалы с заварочными пакетиками на тканевых салфетках и сажусь за стол, ожидая, что мама последует моему примеру, но, застыв около него, она смотрит на меня так, будто не узнаёт собственного сына. Кажется, её лицо вот-вот склонится вниз, чтобы, как в подростковом возрасте, попытаться унюхать исходящие из моего рта запахи алкоголя или выкуренных сигарет, но что тогда, что сейчас я во всех отношениях трезв. Это не обо мне.

– Я была снаружи задолго до того, как ты подъехал и поставил машину в гараж, милый. Прежде, чем ты включил свет в коридоре, прошло не менее получаса. Что ты делал столько времени в темноте, Николас?

– Просто думал, – пожимаю плечами я, не упоминая, что в действительности лишь смотрел прямо перед собой, опёршись спиной на пустую детскую кроватку. Как же Эйден спит без неё? Удобно ли ему? Или нет?

– Ты исхудал, родной, – ну, полагаю, это и закономерно, когда тебе больше никто не готовит, и в редкие моменты вечернего голода ты питаешься лишь захваченной по пути едой на вынос, даже не разогревая её, но вообще почти его не испытываешь, и в твоём холодильнике сплошь пустые полки. – Что ты ешь? – прежде, чем я успеваю это остановить, мама уже открывает дверцу и обнаруживает внутри то, что не была должна увидеть. Это заставляет меня почувствовать себя ещё более несчастным человеком.

– Веришь ты мне или нет, но я ничего не хочу...

– Поэтому ты так себя запустил? – она касается моего основательно заросшего щетиной лица, и её голос глух и печален, а я только могу представлять, насколько там всё плохо, потому что стараюсь лишний раз не смотреть на себя в зеркало.

– Может быть, мне просто нравится? Смена имиджа, и всё такое.

– А что об этом думает Кензи? – это последнее, что она стала бы делать. Размышлять, как я тут поживаю и выгляжу. Она выполнила свой долг, выразив надежду, что я с собой ничего не сделаю, и больше ничем мне не обязана, а я в свою очередь тоже не несу перед ней никакой ответственности. Могу творить со своей жизнью что душе угодно. Я попросился обратно на работу, но, быть может, только из-за того, что там меня могут убить, и это положит конец всем душевным страданиям.

– А тебе не всё ли равно? Она уехала, радуйся.

– Чему мне радоваться? Тому, что мой единственный ребёнок глубоко несчастлив?

– А чего ты ещё ждала? Мы не вместе, мама... – наконец сознаюсь я, ударяя ладонью по столу, что заставляет чашки зазвенеть. – Она оставила меня. Это не просто отъезд ради получения высшего образования. Всё кончено.

– Но я… я думала... – конечно, она думала ровно то, что я им сказал, ни больше, ни меньше. Что это вовсе не конец света. Потому что я утаил непреложную истину. Но с чего моим родителям было мне не доверять? – Как... как так вышло?

– Я был зол и бессердечен. После всего, что случилось с Гэбриелом. Вот и всё...

– То есть ты сам… вынудил её уехать вот так… и соответственно не имеешь ни малейшего понятия, почему Кензи не отвечает на мои звонки, – я разливаю чай по кружкам и, возвращая чайник на подставку, захватываю с собой застарелые сливочные вафли, и тут же несдержанно начинаю их жевать, окуная в кипяток, чтобы чуть размягчить, но поспешно всё проглатываю, как только смысл второй части прозвучавшей фразы достигает моего сознания. Но это какая-то нелепость.

– Что?

– Есть кое-что, что ты должен знать. Однажды она связалась со мной, – этого не может быть. У неё есть или был только мой номер. Но если подумать... Тот день, когда Гэбриел пострадал. Когда я всё-таки вернулся домой, она почти вырвала телефон из моих рук и, кажется, полезла в книжку контактов, чтобы... переписать какие-то номера. Я не вникал, но... тогда Кензи переживала по поводу моего молчания и даже желала, чтобы у неё были координаты моей матери. Допустим, она ими обзавелась, но что это мне даёт? Что объясняет? Да ничего. – Сказала, что передумала...

– Передумала? По поводу чего?

– Насчёт денег. Сказала, что хочет возмещения морального ущерба. Попросила ей помочь, подать заявление, стать её представителем на суде.

– На каком ещё суде?

– Против опекунов, Николас. Заключительное заседание состоялось на днях.

– Я ничего не понимаю, но как бы там не было, если у вас общие дела, то мне о них ничего не известно. Так или иначе тебе лучше лично выйти с ней на связь. Я дам тебе адрес. На случай, если дозвониться так и не удастся.

Я встаю, чтобы подойти к домашнему телефону на стене, около которого и лежит блокнот, и начинаю искать соответствующую запись, касающуюся местоположения общежития, с указанием номера комнаты, ради самосохранения надеясь, что на этой ноте от меня наконец отстанут, когда любым остаткам внутреннего равновесия, за которые все эти недели я из последних сил продолжал отчаянно цепляться, не выдерживающим мощного натиска, приходит мгновенный и неоспоримый конец:

– Она сказала, что знает, что не нравится мне, но что… любит тебя. Я думаю, что с помощью этих средств, чтобы у неё было хоть что-то своё… что-то относительно весомое и значительное, она хотела остаться здесь, Николас, с тобой. А всё, что ты можешь мне сказать, это предложить разбираться во всём самой? Тебя нисколько не волнует то, что с ней или с ребёнком, или с ними обоими, возможно, что-то случилось?

Глава тридцать третья

Она любит? Меня, такого неподходящего, сложного и взрывного? Любит или, по крайней мере, любила тогда, на исходе лета, когда собиралась... собиралась что? Пожертвовать стипендией ради меня? Ей бы не удалось её сохранить. Никак. Не в случае перевода в другое учебное заведение, если он вообще состоялся бы. Это бы ни за что не сработало. Нет, Кензи не могла... Не могла это чувствовать и ставить на кон своё будущее и будущее своего ребёнка ради ужасно относящегося к ней человека. С какой вдруг радости?

– Ты ошибаешься. Наверное, ты что-то не так поняла.

Я возражаю, кладя на стол открытый на нужной странице блокнот. Даже если вдруг всё правда, это было давно и уже сто раз могло измениться. Лично мне Кензи ничего не говорила и ни в чём столь значительном не признавалась, а всё остальное не в счёт. Для меня этого просто не существует.

– Но насчёт тебя мне всё ясно, – между тем с неким осуждением замечает мама и, совершив движение рукой, извлекает из своей сумки плотный конверт, опуская его на стол рядом с моей чашкой. – Можешь и дальше пить свой чай и есть на ужин давнишние вафли, а я, пожалуй, поеду домой.

– Ты не переписала адрес.

– А тебе вообще всё равно.

– Вот только не надо на меня давить. Я регулярно пополняю баланс её телефона и даже завёл счёт на её имя в ближайшем к университету банке, а мне, по-твоему, плевать?

– Тогда передать деньги, находящиеся в этом конверте, тебе вообще будет проще некуда. Вот только финансовое участие — это ещё не всё. Оно не означает, что ты рядом, Николас. Тебя нет. Хочешь наказывать себя за то, что позволил ей уехать вместо того, чтобы быть счастливым, да пожалуйста, продолжай, но я не собираюсь на это смотреть. Всё, я ушла.

Я не иду за ней, но слышу хлопок двери и шум двигателя уезжающей машины. По идее теперь можно выключать свет и погружаться в темноту, но внутри моё сознание и так уже блуждает во мраке. Я едва сдерживаюсь от того, чтобы не смахнуть всё на пол со стола. Чёрт, просто успокойся. Всё с ними нормально. Последнее, о чём стоит думать, когда молодая и здоровая женщина не отвечает на звонки матери своего бывшего, хотя некоторое время назад сама и обратилась к ней за помощью, это то, что ни её, ни Эйдена больше нет. Что она физически не в состоянии подойти к телефону. Ничего с ними не произошло. Это просто нежелание контактировать с членом моей семьи. Стремление разорвать все сохраняющиеся связи. Забудь и выдохни, расслабься и отвлекись, а потом ложись спать. Не усложняй.

Но если бы всё было так просто и легко, я бы не провёл почти всю ночь без сна, лишь изредка проваливаясь в поверхностную дрёму. Убеждающие слова и самовнушение играют всё меньше и меньше роли, пока совсем не перестают оказывать какой-либо положительный эффект, а эмоциональное напряжение не берет надо мной верх. Едва часы отмеряют семь утра, как моя рука уже тянется к телефону и набирает Кензи. Она ранняя пташка, и не только из-за Эйдена. Я совсем не боюсь их потревожить раньше времени. Давай же, ответь мне, девочка. Можешь бросить трубку позже, но сначала подними её. Дай услышать твой голос и убедиться, что вы живы и благополучны. Но гудки всё идут и идут, пока оставшийся без ответа вызов автоматически не прерывается.

Мои руки трясутся, отбрасывая сотовый на стол из комплекта садовой мебели и заменяя его планшетом, а ослабевшие ноги вынуждают осесть, но мне нужен билет. Срочно и на ближайший рейс, на какой я только смогу успеть. В любом случае мне не перехватить её до начала занятий и не застать в общежитии. Только поэтому я выбираю не самое раннее время вылета, но наименьшую продолжительность пребывания в воздухе даже с учётом единственной пересадки, платя ради этого момента немалую цену, гораздо большую, чем когда поездки планируются загодя, а не в обстановке экстренной важности. Но плевать на сумму. Сейчас это неважно.

Ничто не имеет значения, кроме немыслимо дикой тревоги, вызванной тем, что повторно совершаемые звонки также остаются проигнорированными. При посадках на рейсы я просто прошу не беспокоить меня до самого приземления и, безразличный к открывающимся видам из иллюминатора, в течение обоих полётов только и делаю, что пытаюсь отогнать посторонние и неутешительные мысли. Скоро ты уже будешь на месте и сам убедишься, что Кензи просто чрезмерно занята учёбой и заботой о ребёнке, а в её отсутствие Эйден находится под надёжным и ответственным присмотром компетентных лиц, и что волноваться совершенно не о чем. Но я фактически в ужасе. Смертельном, необъятном, нестерпимом. Он заставляет задыхаться. Это напоминает клаустрофобию. Не думал, что когда-либо в жизни испытаю что-то подобное. Время тянется словно вечность, и после остановки самолёта в аэропорту назначения я вскакиваю со своего места чуть ли не первым. Но из-за наличия у других людей взятых с собой сумок вынужден мириться с ожиданием, а когда наконец оказываюсь в здании, то преодолеваю путь к выходу и до стоянки такси почти на одном дыхании.

Жаль, над остальным я не властен и буквально считаю минуты, пока машина едет по улицам, и мне приходится терпеть водителя, желающего пообщаться, но натыкающегося лишь на стену гробового молчания. Но вот мы наконец подъезжаем к университетскому городку. Быстро расплатившись, я выбираюсь из салона мгновенно и незамедлительно. В общих чертах изучив карту местности ещё дома, я двигаюсь, как мне кажется, в правильном направлении и раньше ожидаемого, настолько велик, стремителен и широк мой шаг, утверждаюсь в данном мнении, когда оказываюсь у ступенек длинного шестиэтажного здания со множеством окон. Коменданта на месте не оказывается. Я уже был готов предъявить свои документы и расписаться в книге учёта посетителей, если таковая тут ведётся. Но на посту у входа никого, и, никем не остановленный, я беспрепятственно поднимаюсь на лифте на третий этаж. Выйдя из него после сигнала, мои ноги медленно ведут меня прямо по пустынному сейчас коридору, а взгляд перемещается между номерами комнат по обеим его сторонам, пока я не понимаю, что нужная дверь находится в самом конце по правую руку. Это всё меняет, делает вещи более реальными и неотвратимыми, заставляя меня дышать через раз и бороться с наступающим приступом паники, толкающим развернуться и бежать отсюда без оглядки. Как ни крути, но за все прошедшие с прошлого вечера часы вплоть до нынешней минуты о том, что с двумя людьми, важнее которых у меня вот уже почти пять месяцев никого нет, быть может, и правда, что-то произошло, я так ни разу полноценно и не подумал. Теперь же ладони импульсивно потеют, сердце бьётся слишком стремительно, голова нещадно кружится, и я откровенно боюсь стучать.

Что, если Кензи не на занятиях, где по идее ещё может находиться в четвёртом часу дня? Что, если с ней всё-таки случилась беда, но никто здесь на её исчезновение из поля зрения и внимания не обратил? Что, если внутри никого живого, а только смерть и боль? Присуждённые двадцать тысяч, лежащие в левом внутреннем кармане куртки, словно обжигают, будто стремясь к той, для которой они явно не будут лишними, что бы там ни скрывалось за предпринятыми действиями. Собравшись с духом, я всё-таки ударяю пару раз по деревянной поверхности костяшками пальцев, стремясь услышать через неё хоть что-то. Меня сражает облегчение, когда полузабытый и потому частично новый, но до боли знакомый и родной голос отчётливым звуком проникает сквозь толщину обработанного материала с ручкой, отверстием для электронного ключа и медной табличкой с цифрами. Я не слышал его бесконечно долго, и от одного лишь этого меня заполняет неистовое счастье. Мягким, оживляющим и исцеляющим теплом оно вливается в каждую клеточку и пору уставшего, исхудавшего, морально вымотанного и эмоционально высушенного тела.

– Минутку, Анжела. Нет, Эйден, нельзя. Я понимаю, что тебе нравится колпачок от моей ручки, но нельзя. Всё, не хнычь. Смотри, сколько у тебя погремушек.

Вопреки тому, о чём просит Кензи, изнутри тут же доносится плач. Я могу только представлять, как маленький мальчик не желает расставаться с заинтересовавшим его предметом даже ради красивых и ярких игрушек и упрямо тянет к нему свои крошечные руки. Но его мама всё равно тверда и отнимает опасную вещь, которой можно и подавиться, чем и вызвана задержка с открытием двери. Что произойдёт, когда она всё-таки распахнётся? Когда Кензи осознает, что по ту её сторону вовсе не тот человек, которого она ждёт, а всего лишь я? Но, по крайней мере, они живы и здоровы, а успокоить своё сердце и было моей основной целью, и если так, то, может, самое время уйти? Оставить конверт под дверью и исчезнуть, пока ещё не поздно? Я ведь могу. Но нет, не могу. Это выше моих сил. Мне надо увидеть их. Дело не в деньгах и вовсе не в том, что меня, взрослого мужчину, пристыдила собственная мать. Хватит притворяться и лгать самому себе. Я нуждаюсь в тех, кто находится за этой дверью. Вот так просто. Но, возможно, в действительности со мной так никогда не будет. А между тем дверь открывается, и, было запнувшись, моё израненное сердце с проявившимися на нём трещинами и порезами начинает обратно заживать в груди. Повернув лицо ко мне, Кензи отвлекается от созерцания комнаты или Эйдена, не знаю точно, и обнаруживает, что я это я. Что перед ней не неизвестная мне девушка или кто-то там ещё, а мой силуэт.

– Николас? Ты здесь откуда?

Сжимая дверь правой ладонью, она моргает один раз, а потом ещё дважды, словно считает меня наваждением и старается прогнать возникшую иллюзию. Но, кажется, потеряв дар речи, в то время как мне было не до раздумий, что сказать при встрече, я вижу только произошедшие изменения. Подведённые и накрашенные глаза и губы, а ведь раньше она никогда не пользовалась макияжем. Новую одежду, а именно облегающие джинсы и слегка просвечивающий тёмный свитер с овальным вырезом и золотыми пуговицами на плечах, и ставшие иссиня-чёрными волосы. Кензи… Она теперь совсем другая, но не менее любимая, а к остальному я привыкну. Я не остановлюсь ни перед чем, лишь бы её вернуть, сохранить и больше никогда не терять. Мне столько всего хочется сказать, в том числе и выразить свой имевший место быть страх и попросить больше никогда так делать, невзирая ни на что, и всё-таки спросить, зачем она изменила родному оттенку, данному локонам природой. Но первостепенно сейчас совсем другое.

– Я совершил ошибку. Иногда мне кажется, что она раздавит меня. Иногда я хочу, чтобы так и случилось, и это меня пугает. Но боюсь я не за себя, а за тебя. Почему ты не отвечала моей матери? Почему не ответила мне? Хотя бы для того, чтобы просто дать мне понять, что всё хорошо? С тобой… С вами обоими, – всё-таки не сдержавшись, предъявляю в некотором роде обоснованные претензии я. То, что Кензи, наверное, сама того не замечая, отступает под моим натиском назад в свою комнату, позволяет мне также проникнуть внутрь и, не глядя, закрыть за нами дверь. Моим глазам предстаёт что-то вроде небольшой квартиры-студии, где комната совмещена с кухней, но рассмотреть помещение можно будет и позже. – Почему? – Кензи упирается спиной в стену, склоняя голову вниз, и качает головой в ответ на мою попытку дотронуться и приподнять её подбородок. С виду такая уверенная в себе, она явно испытывает глубокий стыд и дискомфорт, а производимое впечатление, возможно, обманчиво. Я ограничиваюсь прикосновением к предплечьям.

– Я даже не знала. Один мальчик решил, что телефон тоже хочет купаться, ну и таким образом он сейчас не со мной. Одногруппники сказали, что как разберут и просушат, так сразу и вернут, но это произошло только вчера вечером, а обратилась я к ним лишь утром, так что… Мне жаль, что ты проделал весь путь.

Она точно понимает, о чём я говорю и из-за чего конкретно оказался у её порога после всех этих недель неведения, тишины и отсутствия всякого контакта. Учитывая характер оправдания, согласно которому мои переживания были вроде как бессмысленны и не имели под собой реальных оснований, угрызения совести проявляются на её лице как по щелчку пальцев. Но я здесь не для того, чтобы видеть их и то, как она злится на саму себя.

– Ты этого стоишь, Кензи. Мы можем поговорить сейчас?

– У меня окно с половины третьего и до половины четвёртого. С минуты на минуту после того, как за Эйденом придут из детского сада, мне уже надо будет уходить на ещё одну пару прежде, чем я окончательно освобожусь в начале шестого.

Я слышу Кензи, когда она отвечает извиняющимся тоном. Но моя голова неосознанно поворачивается влево, туда, где из-за угла как раз выползает Эйден. Тело неконтролируемо и вряд ли обдуманно перемещается чуть ближе к нему, опускаясь на корточки, но не сильно близко и уж точно без касаний, а просто созерцая. Чуть взъерошенные волосы, синяя маечка с короткими рукавами, шортики в белую и серую полоску, голубые носочки, изучающий взгляд словно смотрящих в самую душу глаз. Совсем не крупный, но уже такой большой и заметно переменившийся ребёнок.

– Как же он вырос, – я столько всего пропустил. По глупости и из-за собственного эго. А теперь он меня уже, наверное, и не помнит. Столь маленькие детки быстро забывают тех, кого давно не видят, а четыре месяца в его возрасте это немалый срок. Но тут я обращаю внимание на рассредоточенные по ламинату погремушки. Все они являются знакомыми и не забытыми, потому что я лично покупал и высылал их по почте, а значит, это о них говорила Кензи, когда я слышал её через дверь? С ними она хотела, чтобы Эйден играл? Она хотела сохранить меня в их жизнях хотя бы так? – Я могу остаться с ним?

– Что?

– Сейчас, когда ты уйдёшь? Можно, чтобы его не забирали? Я позабочусь о нём до твоего возвращения. Можно?

Я выпрямляюсь и поворачиваюсь обратно, взволнованный и настороженный в ожидании отказа, но в надежде на согласие. Сердце, кажется, вот-вот выпрыгнет из груди, когда, как только Кензи приоткрывает рот, чтобы что-то сказать, её сбивает дверной звонок. Смутно извинившись, она пересекает прихожую и выскальзывает за дверь в основной коридор. Так мы с Эйденом остаёмся один на один. Всё ещё взирая на выход, я не сразу замечаю, что своими миниатюрными пальчиками наш мальчик уже касается моих пыльных ботинок, которые сегодня где только не были и какие только бактерии в себя не впитали. Тихо чертыхнувшись, я поспешно, но так, чтобы его не напугать, отхожу назад и избавляюсь от обуви, а следом и от куртки. Но теперь его маленькие ручки нужно хорошенько промыть с мылом, пока он не начал совать их в рот, но я чужой и незнакомый, а Кензи не разрешала мне. Она всё не возвращается, а Эйден между тем тянется к моим штанинам, будто хочет на ручки, но это маловероятно. Я же для него незнакомый дядя. Тем не менее, мне приходится склониться к нему, потому его ладошки определённо дотронулись бы до детского личика, если бы я их не перехватил. Как раз в этот самый момент сзади открывается и запирается дверь.

– Что ты делаешь?

– Он коснулся моей обуви, а она далеко не самая чистая. Прости.

– Ничего, я разберусь. Иди ко мне, Эйден.

Кензи поднимает его с пола, обернув руку вокруг маленького туловища, столь уверенно и стремительно, как я вряд ли бы смог. Она скрывается с сыном в ванной, где тут же включается вода, и меня вмиг пронзает глубокая неуверенность. В конце концов, здесь и без меня всё хорошо и налажено. Просить у матери позволения остаться с её ребёнком, учитывая то, что я даже боюсь взять его на руки, было наиглупейшим моим решением. Я хочу, чтобы жизнь Кензи наполнили радость и свобода. Я люблю её и желаю ей исключительно всего самого наилучшего, но не уверен, что это возможно, если в ней буду я. Быть может, мне лучше любить на расстоянии. Моя рука уже извлекает пухлый конверт, возможно, собираясь оставить его на стоящем тут же пуфике, когда звучащий отчего-то грустно голос сбивает меня с мысли и порядка действий, в котором я уже почти укоренился.

– Ты куда?

Если бы я только сам знал. Но наиболее вероятно, что домой, где без неё я так себя не чувствую, но всё-таки.

– Я… я… Тебе присудили двадцать тысяч, а я даже не знал, что ты… У Гэбриела с Эвелин родился сын, но единственный человек, с которым мне бы хотелось поделиться этим в первую очередь, находился в тысячах километрах от меня, – прижимая Эйдена спиной к себе, Кензи смотрит на меня так, будто, больной, я вот-вот свалюсь и умру прямо на её глазах, но, возможно, это правда. С грубой щетиной на лице, наверняка покрасневшими из-за бессонной ночи белками глаз и спутанными волосами я, должно быть, выгляжу ужасно и пугающе. Сколько мне ещё повезёт протянуть так без неё? – Когда Алекс умерла, я был раздавлен, но не убит. А теперь, с тобой, я думаю, что скончаюсь, даже если мы просто не будем вместе, понимаешь? Скажи, ты любила меня? Ну хотя бы немного?

Со стороны я, наверное, произвожу впечатление унижающегося, выпрашивающего любовь человека, когда это совсем не то, что можно заставить испытывать, но мне всё равно. Более я себя не контролирую.

– Я и сейчас тебя люблю.

Глава тридцать четвёртая

– Ты любишь?

– Разве это не очевидно?

Не для меня. Внутри всё переворачивается и закручивается в некий узел, настолько тут нет ничего однозначного.

– Ты ни разу этого не говорила.

– А должна была? – с некоторой вспыльчивостью задаётся вопросом Кензи, но приходит в более привычное мне расположение духа так же скоро, как, по своему мнению, возможно, и позволила себе лишнего. Но мне это понятно. Её желание выговориться после всего мною сказанного и содеянного. – Лично мне вполне хватало твоих поступков. Знаешь, они ведь были громче всех твоих слов о любви. А тебе непременно нужно слышать?

– Да, нужно.

Если осложнения с выражением чувств всё ещё здесь, то я не должен был этого говорить. Но разве честность не лучшая в мире политика?

– Можем мы это отложить? Прости, но мне действительно надо бежать.

– Безусловно, девочка.

Она вешает сумку на плечо. Длинный ремень обеспечивает её нахождение у бедра так, что для извлечения содержимого на ходу будет достаточно погружения ладони вовнутрь. Бросив ручку к тетради и книжке, обувшись и сняв куртку с крючка на вешалке, Кензи поднимает свой взор на меня.

– Я вернусь меньше, чем через два часа. Эйден не голодный, я его кормила, но, если что, баночки с детским пюре в верхнем ящике у самого холодильника. Только не давай прямо из банки, хорошо? Отложи немного в тарелку или чашку. При необходимости добавь ещё.

Кензи беззащитно умолкает, хватаясь за сумку, будто в поиске поддержки в мгновение эмоциональной слабости. Я ловлю на себя мысли, что мне остро не нравится то, как моё присутствие заставляет её себя чувствовать.

– Ты в порядке?

Она сказала нечто непривычное для нас обоих, и я не думаю, что мне достаточно одного раза, чтобы поверить. Я хочу слышать это снова и снова, а пока всё кажется каким-то нереальным и далёким. Но ей пора, и я не хочу её задерживать. Меня и так не должно было здесь быть. Не стоит становиться уж совсем отвлекающим фактором. Будь добр, имей совесть.

– Да, просто... Просто это выглядит так, как будто я тебя поучаю.

– Ни в коей мере, – я ведь совсем не против и даже наоборот. Потому что кто, если не она, предоставит мне необходимые инструкции перед уходом в их кратчайшей интерпретации? – Давай ты просто пойдёшь на занятия, пока не опоздала, а мы останемся здесь и будем тебя ждать. Как ты на это смотришь? И, может быть, позже мы договорим?

– Ну, тогда пока?

– Пожалуй, да. Я буду тут, когда ты вернёшься.

– Хорошо. У меня два электронных ключа. Я на всякий случай оставлю тебе один. Если вдруг захочешь выйти, вещи Эйдена в комоде.

Кензи прикрывает за собой дверь. Говоря себе, что это никак не может быть страшнее службы и погони с оружием за преступниками, делая поворот на сто восемьдесят градусов, я поднимаю ребёнка с пола и тут же прижимаю его к себе. Руки за мгновение отмечают прибавку в весе и то, насколько ощутимо тяжелее он стал.

– Ого, да ты у нас богатырь. Ну что, малыш, вот мы и остались с тобой вдвоём. Чем займёмся? Сначала помашем маме, да?

Я прохожу мимо кровати у левой стены к почти панорамному окну и, скользнув взглядом вниз на три этажа, как раз замечаю выходящую на улицу Кензи. Будто почувствовав, что за ней наблюдают, она поднимает голову. Эйден прикасается ладошкой к стеклу, но я чуть отхожу назад, потому что не уверен, что он не начнёт колотить по нему ручками. Вскоре Кензи и вовсе исчезает из поля зрения, и я присаживаюсь на самый край кровати. Бессонная ночь даёт о себе знать. Моё тело явно не возражает против того, чтобы опуститься прямо поверх красного покрывала и заснуть. Но у меня на попечении Эйден, уползающий к обоям, к которым своей правой стороной и примыкает мебель. Так его передвижения дают моему плохо соображающему сейчас мозгу внушительную подсказку. Да они же наверняка спят вместе. Кензи с краю, а сына укладывает у стенки, чтобы он никуда не делся и не свалился. Тем самым этот ежедневно повторяющийся ритуал уже наверняка достаточно отложился в его голове. Если честно, я всё-таки хочу занять вертикальное положение на мягком и тёплом материале, переместиться к Эйдену и полежать с ним хотя бы некоторое время. Но мне хватает ума понять, чем всё закончится, если я прилягу хотя бы на минуту. Только голова коснётся подушки, тело наверняка сразу же провалится в сон, а этого никак нельзя допустить. За детьми нужен глаз да глаз. Особенно за такими маленькими, с одним из которых я как раз и имею дело. Чуть зазеваешься, он не только отправит телефон плавать, что не так уж и критично, но и сам попадёт в беду, а вот этого уже никак нельзя допустить. Всё, решено. Надо срочно выбираться на свежий воздух. Где твоя тёплая одежда, малыш? Надеюсь, ты позволишь себя одеть, и это не окажется сильно сложнее, чем в случае с новорождённым Майлзом, за сборами которого мне доводилось несколько раз наблюдать.

******

Снять шорты и носки, надеть плотные колготки и свитер с горловиной, завязать шапочку под подбородком и, наконец просунув ручки и ножки в рукава и штанины, застегнуть голубой комбинезон. Я уже почти окончательно выдыхаюсь к тому моменту, когда всё это остаётся позади. Но всё-таки, захватив ключ-карту, мы с Эйденом выходим наружу, и мне как-то сразу становится легче. Порывы ветра и просто прохладный воздух постепенно вытесняют всю сонливость, заменяя её бодростью. Идя, куда глаза глядят, по территории кампуса, где студенты уже не сидят прямо на газоне, что характерно для тёплых времён года, но всё равно то и дело попадаются мне по пути, я стараюсь ничего не упустить. Так я обнаруживаю тут и библиотеку, и здание внутренней радиостанции, и даже небольшой магазин. Моя правая рука держит ребёнка, и я не уверен, нужно ли что-то Кензи, но всё равно захожу внутрь. Пристроив Эйдена в тележке, я решаю пройтись по рядам и немного пополнить холодильник. Может быть, даже купить что-то особенное, из чего впоследствии мне удастся сообразить ужин. Не то чтобы я сильно в этом хорош, но, наверное, нарезать салат, разложить фрукты на тарелке и сварить пасту уж как-нибудь сумею.

– Тебе ведь понравится такое пюре? Срок годности вполне себе приемлемый. Оно с кабачком. Ты любишь кабачок? – Эйден лишь озирается вокруг, пока всё-таки не обращает внимания на мой голос. Но и тут всё ограничивается тем, что его ладошки просто сжимают пальцы на моей правой руке в своих кулачках, изучая её и рассматривая. Тем временем я держу стеклянную баночку в левой ладони. Эйден тих и неразговорчив, если, конечно, не считать речью производимый детский лепет и прочие младенческие звуки. – Ладно, возьму тебе разные вкусы. Что у нас тут? Кабачок, яблоко, цветная капуста, персик без сахара и тыква. Это чтобы ты вёл себя хорошо и позволил мне побыть с твоей мамочкой. А как ты думаешь, она любит вино? – я развязываю и снимаю шапочку, чтобы Эйден не сильно вспотел. Он издаёт громкий возглас, словно бы испытывая негодование по поводу моего вопроса. Но никаких грязных и непотребных мыслей у меня, клянусь, и в помине нет. Я никого не собираюсь спаивать. Это просто бокал за ужином, и только. Но, если она по-прежнему кормит грудью или откажется по какой-либо другой причине, например, из-за своего прошлого, я безоговорочно это приму. – Красное или белое? Белое или красное? Нет, это не тебе. Тебе только пюре.

Но Эйден уже бьёт ладошкой по бутылке с бордовым содержимым, будто разрешая мои сомнения и настаивая на нём. Так она отправляется в корзину в дополнение к ранее взятым с полок овощам, зелени, растительному маслу, сыру и спагетти. К возвращению Кензи уже всё готово. Когда она заходит, то выглядит всё ещё сосредоточенной, переваривающей полученные знания и, возможно, думающей о домашнем задании, которое надо непременно выполнить. Я почти уверен, что её размышления затрагивают ещё и то, а не ошиблась ли она случайно дверью.

– Ты приготовил мне ужин?

По тому, как Кензи словно боится снять сумку с плеча, застыв у стола с двумя тарелками, салфетками, столовыми приборами и едой на нём, я догадываюсь, что в голове у неё все гораздо и гораздо сложнее. Перемещающиеся между салатницей с аккуратно нарезанными и заправленными маслом помидорами, огурцами и зеленью, блюдом с яблоками и апельсинами и готовым гарниром глаза лишь подтверждают это.

– Да. Что-то вроде того.

– Но это ведь не просто ужин, так?

– Это будет тем, чем ты только захочешь, – на данный момент это самое сильное сближение между нами за весь этот день после всех последних месяцев. Оно даёт мне возможность рассмотреть полузабытый цвет глаз в деталях и мельчайших подробностях, увидеть, что тени на веках синего, но не тёмного и яркого, а спокойного оттенка, почувствовать тепло и вдохнуть непосредственный запах Кензи. Но мне всё равно мало. Но я делаю над собой усилие и не сокращаю существующее расстояние ещё больше. Полметра или даже меньше это и так уже ничтожно. – Мы можем поговорить, а можем просто помолчать. В любом случае после я всё уберу.

– Ладно. Я только вымою руки и переоденусь.

– Расскажешь мне про учёбу? – спрашиваю я, когда чуть погодя мы уже сидим за столом друг напротив друга, а Эйден тем временем ползает кругами вокруг нас. Мне хочется знать всё.

– Что именно?

– Да всё подряд, что посчитаешь нужным. Что угодно. Может, ты что-то не понимаешь, и тебе нужна помощь? И нравится ли тебе вообще здесь?

– Я справляюсь. У меня всё в порядке.

Её ответ максимально нейтральный и сдержанный. В некоторой степени мне это претит и выводит меня из себя. Но я не хочу ругаться. Хочу обойтись без повышенных тонов.

– Но, даже если бы что-то было не так, ты бы не сказала, верно?

– Хочешь правду? Да, иногда мне непросто, и я устаю, но периодически вынуждена засиживаться допоздна, пока меня наконец не осеняет. Ещё, находясь на занятиях, я всё время думаю, как там Эйден, хотя и знаю, что он в надёжных руках. Но я не собираюсь жаловаться. Особенно тебе. Мне не нужно снисхождение. Это был мой выбор. И, наверное, даже будь я в курсе, что ты звонишь, я бы не ответила.

Слышать это больно. В груди возникает стесняющая резь. Но полагаю, я это заслужил. Что же до Кензи, вопреки своему оговорённому в самом начале отказу она тянется за своим полным фужером с вином, делая небольшой глоток, и меня это глубоко настораживает.

– Девочка, – что она делает? – Ты же сказала...

– Что мне нельзя? Мне уже всё можно, Николас. Когда не кормишь грудью, следить за тем, что употребляешь, смысла больше нет.

– Ты бросила?

Понятно, что она уже ввела прикорм, но разве не рано отлучать ребёнка, если ему нет ещё и года?

– Нет. Просто оно пропало, вот и всё.

Сильная духом, Кензи само спокойствие и выдержка. Но она не смотрит на меня, передвигая вилкой кусочки помидоры среди спагетти. Моё сердце пронзает самобичевание. Это из-за стресса и из-за меня. Можно даже не спрашивать. Ответ лежит на поверхности. Но как мне всё исправить, если это вообще, быть может, невозможно?

– Скажи, что всё восстановимо, – фактически требую я. – Что можно что-то сделать.

– Теоретически да.

– Что для этого нужно?

Я не знаю физиологию организма кормящей матери, но она мне ответит.

– От тебя ничего. Просто перестать нервничать и чаще прикладывать ребёнка к груди.

– Прости меня.

– Я не испытываю такой потребности. Мне не за что тебя прощать.

– Ты бы сознательно проигнорировала мой звонок. Ты выглядишь совсем другой. Взрослее. Твои волосы и лицо...

Ну вот, я это сказал. Первоначально не собираясь акцентировать на этом внимание, теперь я думаю лишь о стереотипе, что если девушка что-то делает с собой, то это способ прийти в себя после неудавшихся отношений путём неких перемен. Вряд ли она вернётся. Очевидно, ей не нужно, чтобы с ней носились, как курица с яйцом. А со мной рядом, скорее всего, всё так и будет. Так и вижу себя, говорящего ей отдохнуть, сделать перерыв и сходить куда-нибудь развеяться.

– Быть может, я просто не хочу сильно выделяться из толпы? Здесь все красятся, а некоторые даже так, будто прямо с учёбы поедут в клуб или бар. Но признаю, мне захотелось что-то в себе поменять, – вот видите, именно об этом я и говорил. – Что же касается остального, я бы просто не знала, что сказать. Ты… По своим собственным словам ты бы расстался с кем угодно ради друга, – этого не может быть. Она не могла слышать этой произнесённой мною фразы. Никак. Если только не приезжала в больницу в тот день и не являлась тем человеком, который хотел войти в палату Гэбриела, но передумал якобы потому, что ошибся дверью. Но, вероятно, никто ничего не путал. Это просто Кензи искала меня? – Иногда я всё ещё думаю, что это значит. Наверное, даже чаще, чем иногда. Сейчас ты здесь, но кто я для тебя?

– Ты… Это ты тогда?

– Да, это были мы, Николас. Я собрала Эйдена и подумала, что, даже учитывая все обстоятельства, ты нам обрадуешься.

– Так всё и было бы, – не испытывая ни единого сомнения, резко отвечаю я, злой на самого себя, но никак не на неё. Она ведь хотела быть рядом и даже, оказывается, была. Пусть только единожды, и исключительно по моей вине это не вылилось во что-то большее, но находилась в двух шагах от меня. Я же лишь испытал глубокое негодование, когда однажды она посмела поделиться тем, как ей тяжело и одиноко в моём доме, в то время как меня в нём нет. Теперь мне многое ясно, и я понимаю, отчего тогда, на улице, Кензи посчитала себя выброшенной и не пожелала ехать со мной домой, а предпочла продолжить гулять с Эйденом. Это произошло оттого, что днём ранее она услышала то, что не должна была, но не подала и виду, как уязвлена, задета и расстроена. Хотя наверняка я просто не заметил.

– Ты этого не знаешь. Ты сказал…

– Я отлично помню, что сказал, но это ничего не значит. Точнее, не значит ничего, кроме того, что я совершил ошибку, и только. Это было сказано не всерьёз. В смысле на тот момент я, и правда, так думал, но, пожалуйста, забудь об этом. Прошу тебя, пожалуйста.

– Как я уже и сказала, всё в порядке. Да, эти слова обидели меня, но я не держусь за это.

Ии всё-таки здесь есть вина, которую мне ещё только предстоит загладить, и прощение, что необходимо заслужить. Всё нормально лишь только на словах. В действительности же они заставили её измениться. Внешне так точно. А может, и внутренне тоже, просто пока я об этом ещё не знаю.

– Но теперь ты будешь выглядеть так всегда?

– Я не знаю, что будет через год или даже через месяц. То есть знаю, что скоро у меня экзамены, а потом каникулы перед началом второго семестра в середине января. Но по поводу лично себя я ни в чём не уверена. А тебе не нравится?

Сдвинувшись на своём стуле и наклонившись вперёд, Кензи неожиданно для меня накрывает своей ладонью мою левую руку, лежащую на клеёнке тыльной стороной вверх. Не справившись с чувствами, я переворачиваю её ради большего телесного контакта.

– Иди сюда, – я думаю, что этого не произойдёт, и что Кензи лишь откинется обратно. Но на ощупь по-прежнему вьющиеся волосы оказываются теми же самыми, что и были. Я убеждаюсь в этом, как только она пересаживается ко мне на колени. Я пропускаю прядь через пальцы, но почти тут же убираю руку, не зная, что дозволено, а что нет. – Не то чтобы не нравится, просто как-то странно что ли.

– Мне тоже сначала так казалось. Я смотрела в зеркало и не узнавала себя. И сейчас ещё иногда так бывает.

Она взирает на меня с примесью неуверенности и чего-то ещё, напоминающего сочувствие, в то время как мне нужна лишь любовь. Всё-таки коснувшись поясницы, не зная, куда ещё деть руки, я прочищаю горло и спрашиваю.

– Отчего ты так смотришь?

– Ты колючий, – вместо ответа Кензи дотрагивается до моей щетины на обеих щеках, но делать этого никак нельзя. Она может навредить нежным рукам. – И ты давно не спал, да?

Полноценно и того дольше. После Кензи ни разу. Но ей совершенно ни к чему знать об этом.

– Ты... Тебе лучше не трогать меня, ладно?

– Нет, не ладно. Я хочу, – в отрицании качает головой она. – И я... Я люблю тебя, Николас Аллен. Ты просто не представляешь, как давно...

Это фактически шёпот, но для меня это звучит почти как заполняющий всё свободное пространство крик. Вот только теперь, в эту самую минуту я близок к тому, чтобы поверить. Никак не при разговоре с матерью и даже не в тот момент, когда в мыслях Кензи уже была на последней паре, а исключительно в этот миг.

– Ты хотела сказать? Там, в Нью-Йорке?

– Однажды даже почти решилась, но не до конца. Тогда, когда хотела поговорить.

Она признаётся она так естественно, легко и просто, словно наконец избавляется от груза. Но я рад, что происходит это лишь сейчас. В том смысле, что на тот момент, давайте будем честными, я бы не оценил её слова. Потому что был не в том для этого состоянии. За что меня тогда было любить? А сейчас есть за что?

– Хорошо, что не сказала. Я бы не...

– Это неважно теперь. Лучше сменим тему. Как ты считаешь, что мне делать с деньгами?

Я слышу крайнюю неуверенность и робость, но в моих правах лишь дать совет вроде той просьбы, какой тогда я сопроводил поздравительную открытку, выразив надежду, что после звонка из банка Кензи станет пользоваться счётом. Более ничего я сделать не могу. Как, собственно, и с тем, что к его расходованию она подошла в высшей степени экономно и бережно.

– На твоё усмотрение. Если тебе что-то нужно, приобрети это, а если нет, сохрани. Пополни счёт, например.

– Кстати, насчёт него. Тебе вообще не стоило, Николас. Но спасибо.

– Не за что. Ты больше ничего не хочешь?

– Нет, я наелась. Спасибо большое, – подняв правую руку, Кензи бросает мимолётный взгляд на часы на запястье и, несколько шокированная, почти тут же вскакивает с места. – Я и не подозревала, что уже столько времени. Хватит обтирать плинтуса, Эйден. Пора набирать тебе ванную, а пока она готовится, я тебя покормлю.

Проходит никак не меньше полутора, если не двух часов прежде, чем Кензи благополучно укачивает Эйдена. Он отходит ко сну в специальном коконе, который она в свою очередь размещает в позаимствованном из детского сада манеже, прежде скрытом комнатной дверью и боком шкафа и потому не замеченным мною. Моё время явно подошло к концу. Пусть, отправляясь в путь, я взял лишь конверт, деньги на расходы и самого себя, а какая-то одежда была последней вещью, о которой на тот момент я думал, мне всё-таки нужно куда-то упасть. А ещё позвонить шефу с просьбой о ещё как минимум одном отгуле и Гэбриелу, чтобы объяснить своё утреннее сообщение. Но сначала необходимо отыскать отель. Желательно такой, где дадут зубную щётку, мыло и пасту.

– Ну, я, пожалуй, пойду.

Я поднимаюсь со стула, сидя на котором пил свой чай, в то время как Кензи предпочла персиковый сок. Всего на секунду обернувшись к окну, за занавесками на котором уже прилично стемнело, она тут же становится взволнованной.

– Ты где-то остановился?

– Нет.

– Тогда куда ты? Почти ночь на дворе. Останься.

Это звучит убедительно и уверенно, и не так, будто ей потребовалось эмоционально переступить через себя, чтобы сказать эти на первый взгляд незатейливые слова. Мне хочется лишь подчиниться, но...

– Если я останусь, то, боюсь, не сдержусь,

Фужер Кензи так и остался фактически нетронутым. Но, испытывая нервозность и мандраж, я выпил как минимум два. И всё это на почти пустой желудок после стрессовой ночи. Хотя я не откровенно пьян, всё-таки в некотором смысле, возможно, опасен, а последнее, что мне сейчас нужно, это чтобы впоследствии она пожалела.

– Так и не сдерживайся. Ты же приехал сюда...

– ...не за этим, Кензи, – даже не раздумывая и не давая закончить, перебиваю её я, потому что, и правда, нахожусь здесь вовсе не из-за этого. Пусть прежде мы занимались сексом, и пусть сегодня мы о многом поговорили и почти всё прояснили, мне важнее, чтобы она не знала голода и ни в чём не нуждалась, и чтобы ей было тепло и хорошо. Мне хочется просто находиться рядом с ней и Эйденом. Защищать их, опекать и любить.

– А зачем, Николас?

– За тобой.

– Ну, вот она я, – Кензи встаёт передо мной, и прежде, чем я успеваю собрать мысли воедино, она уже снимает с себя накинутую чисто символически расстёгнутую кофту и серую безрукавку, а помедлив, избавляется и от легинсов вместе с бельём. Мгновением позже, полностью обнажённая, сделав во всех смыслах шаг вперёд, Кензи начинает медленно расстёгивать мою рубашку. – Ты хочешь?

– Да, – сглотнув, выдыхаю я. – Но я не чистил зубы вот уже больше суток, и моя щетина... – не хочу исцарапать её лицо и его ухоженную и мягкую кожу, но ещё больше не хочу, чтобы про меня подумали плохо. Наверное, всё это в целом далеко не лучшая мысль. Слишком скоро.

– Ничего из этого меня не заботит.

– Но меня да. Я ведь... – просто скажи то, что собираешься. Когда чувства взаимны, и ты уже знаешь об этом, это должно быть значительно легче, чем в первый раз. Тогда отчего эта пауза? Оттого, что теперь, если со мной что случится, это точно не пройдёт для неё бесследно, а она уже лишилась особой связи с Эйденом из-за меня? Но нет, не смей даже думать об этом. Не пугайся. Вспомни, что говорила Мэнди о беспричинной тревоге на фоне того, что может и вовсе никогда не произойти, и просто скажи. Всё будет хорошо. Должно быть. – Я ведь люблю тебя.

И не прощу себе, если снова причиню боль и наврежу.

– Так покажи мне, как сильно.

Эпилог

Из моего рта вырывается недовольное облачко пара. Оно тут же сливается с холодным декабрьским воздухом, но, невзирая на это, мои затруднения никуда не исчезают и сохраняются в полном объёме. Кое-как удерживая в левой руке сложенную коляску и одновременно пытаясь не допустить падения составных частей кроватки из-под правой подмышки, я подхожу к машине и вспоминаю, что, заходя в дом, не только захлопнул дверцу багажника, но и поставил машину на сигнализацию. Теперь же все руки заняты, а ключи находятся в кармане утеплённых штанов. Приходится аккуратно опустить деревянные элементы на землю, чтобы избежать сколов и ничего не повредить. Только после, разогнувшись, я извлекаю брелок и, нажимая на нужную кнопку, на что автомобиль реагирует немедленным миганием фар, наконец получаю доступ к просторному отсеку для вещей.

Он уже прилично заставлен коробками с кухонной утварью и книгами, а также пакетами с обувью, одеждой и прочими вещами вроде полотенец, постельного белья и других хозяйственных мелочей. Но вместе с тем места тут ещё вполне предостаточно, и я без проблем размещаю внутри самый ценный груз. Убедившись, что ничего друг на друга не навалено и по дороге не разлетится в разные стороны, я снова запираю транспорт и возвращаюсь в здание, только чтобы убедиться, что внутри осталась лишь мебель. Её я не забираю ни сам, ни с помощью специальной службы. Она достанется новым жильцам, что купят этот дом. Здесь буквально всё пропитано воспоминаниями, моментами, созданными как совместно с Кензи, так и с Эйденом, и куда бы ни посмотрел, я везде вижу их, в буквально каждом метре площади, но пришла пора расставаться. С прошлым ради будущего. И таким образом я его продаю. В том виде, в каком есть. Готовым для проживания, с приличным ремонтом и без единой поломки.

На улице уже стоит соответствующая табличка, а у риелтора есть ключи и подписанный со мною договор. После всех этих лет это неожиданное решение, но при всей его некоторой импульсивности оно взвешенное, обдуманное и единственно правильное, и обратно я уже ни за что не поверну. Кензи тут не место. Она заслуживает большего. На самом деле всего лучшего. Не хочу после встречи в аэропорту привозить их сюда. Пока ищем квартиру, немного поживём на съемной. В идеале Новый год встретим уже в своей. Хотя, учитывая её отношение к деньгам и тому, что лично у неё их как бы нет, об этом нам ещё предстоит серьёзно поговорить. По телефону случая так и не представилось. Пожалуй, поверить в то, что за последний месяц не нашлось ни одной подходящей минуты, крайне трудно, но это вряд ли истинно возможная на расстоянии беседа. Даже посредством видеосвязи.

Без неё не обходился ни один вечер, но уже сегодня нам она не потребуется. Всё почти позади. Эти жестокие и беспощадные четыре недели. Конечно, совершенно не ужасные по сравнению с теми, что я провёл вообще без всякого контакта, но всё-таки довольно тяжёлые и болезненные. Уезжать было трудно, но и ежедневно желать друг другу спокойной ночи не лично, а через экран компьютера или телефона тоже. Но всё практически в прошлом. Всего четыре с половиной часа, и их рейс приземлится, а я буду готов. Ждать любимых людей в терминале, чтобы обнять и больше никогда не отпускать. Это будет не так уж и сложно, ведь из-за второго семестра уезжать им не придётся. До той поры все формальности с переводом точно будут окончательно улажены. К счастью, колледжей в Нью-Йорке пруд пруди. Уж точно на порядок больше, чем в относительно провинциальном городке. Есть из чего сделать выбор и на каком варианте остановиться.

Тут, надо отдать ей должное, здорово вложилась моя мама. Она уже помогла составить список всех подходящих и наиболее качественных по уровню даваемого образования заведений, исходя из пожеланий Кензи, начинающей склоняться к специальности в области спортивного менеджмента, но и с учётом того, что они могут измениться. В дополнение к этому мама отдельно выделила из них те, где у неё есть связи, а значит, и возможность добиться некоторой стипендии. Не уверен, что Кензи захочет ими воспользоваться и примет предлагаемые преимущества, но мне этого и не нужно. Я готов содержать её хоть всю оставшуюся жизнь, не выражая ни единого упрёка. Но она на это вряд ли согласится. Скорее уж не откажется от поддержки моей матери ради сохранения хоть какой-то материальной выплаты, полагающейся студентам, чем позволит себе значительно, согласно собственному вероятному мнению, сесть на мою шею и провести так хотя бы полгода.

Думая обо всём в этом, я в последний раз выбираюсь во двор, осматриваю унылый и серый теперь участок, расцвета которого по весне уже не увижу, и обхожу все комнаты одну за одной. Заключительная моя остановка происходит у комода в спальне, проведя рукой по которому, я касаюсь лежащего на нём снимка и беру его в руки, чтобы убрать во внутренний карман. Всё-таки внутри меня что-то останется навсегда, как бы далеко от этого дома мне не будет суждено оказаться.

– Ну, вот и всё, Алекс.

Перед тем, как окончательно выйти, я не удерживаюсь от того, чтобы не оглянуться, и только потом переступаю через порог, запирая дверь. Времени у меня не в обрез, но надо ещё разгрузить машину, занести всё на пятый этаж, а я понятия не имею, за сколько управляюсь со всем этим в одиночку, и перед отъездом в аэропорт хоть что-нибудь перекусить. Поглощённый соответствующими мыслями, спускаясь с крыльца и идя к машине, я перестаю смотреть себе под ноги только тогда, когда слышу собственное имя.

– Николас.

Голова мгновенно поднимается, и в двух шагах от себя я обнаруживаю Кензи вместе с Эйденом в рюкзаке-кенгуру, стоящую рядом с чемоданом на колёсиках и сомкнувшую вокруг его ручки сжатую в кулак правую ладонь, защищённую от холода перчаткой, в то время как левые пальцы касаются спинки кенгуру, но как? Откуда? Пока не задавая этих вопросов, я мгновенно сокращаю расстояние между нами и обнимаю её несколько робко, но так крепко, сильно и неистово, как только позволяет спящий у груди ребёнок, заставляя Кензи почти подавиться воздухом около моей шеи, настолько резки мои действия. Но вскоре всё-таки отстраняюсь, проводя пальцами по коже лица, покрывшейся румянцем на лёгком морозе.

– Ты мне не снишься?

Вопрос этот тихий, но ответ значит для меня всё. Пока Кензи готовилась к экзаменам и сдавала их, я, пожалуй, жил лишь ожиданием этого момента. Момента, когда она вернётся, и вот это произошло. Она здесь. Наконец-то рядом. Я чувствую её тепло даже сквозь пуховик и всю зимнюю одежду, в том числе и ту, что надета на Эйдена.

– Нет, не снюсь. Мы тут... Тут.

– Но ты же должна была...

– Приземлиться лишь в половину седьмого, знаю, но я поменяла билет. Мы вылетели с утра, – разъясняет она. Я внезапно начинаю нервничать из-за вероятности того, что снятая мною квартира не понравится ей, а потом мы и вовсе, ну, не знаю, обнаружим, что совершенно по-разному смотрим на то, каким должно быть жильё. Но преимущественно в голове бьётся лишь одна делающая меня счастливым мысль. Они ведь вернулись? Вернулись. А со всем остальным мы как-нибудь, надеюсь, разберёмся.

******

– Напоминаю на случай, если ты вдруг забыла. У тебя завтра выпускной.

Чтобы сказать это, мне пришлось призвать на помощь весь имеющийся у меня самоконтроль. Но, знаете, не так-то и просто совладать с собой и взять собственное тело в тиски, когда тебя касаются интимнее некуда, и делает это не просто кто-то, кем ты временно увлечён с объединяющим звеном лишь в виде секса, а твоя любимая женщина.

– Это завтра, а твой день ещё не закончился.

Да, справедливости ради стоит отметить, что сегодня у меня, и правда, День рождения, но с остающимся до полуночи одним часом оно уже фактически позади, а Кензи рано вставать. Церемония вручения дипломов начнётся в половину первого дня, а до этого момента ей надо собраться, добраться до салона, откуда спустя некоторое время она уже выйдет с причёской, и в дальнейшем в заключительный раз приехать в колледж, где мы с Эйденом уже будем на месте, чтобы разделить этот день с ней. Не верится, что прошло уже столько лет. Казалось, только вчера я позволил Кензи уехать, что вполне могло бы перерасти в истинное расставание, а уже через несколько часов она совместно с другими выпускниками, некоторых из которых знает лично, подбросит синюю шапочку вверх, тем временем держа в руках заветную корочку.

– Кензи...

Она меня уже поздравила и не раз, и я сейчас не о совместном ужине с моими родителями и нашими друзьями с вкусными блюдами и именинным тортом с цифрами-свечками три и два на нём. Мне казалось, что теперь-то мы уж точно последуем примеру Эйдена, утомившегося, играя с Майлзом, и давно спящего в своей комнате в нашей квартире площадью семьдесят три квадратных метра, выключим два светильника на каркасе кровати и ляжем отдыхать, но Кензи... В неё будто что-то вселилось. Она ненасытна. В иное время я бы не возражал, но ей надо набираться сил. Завтра волнительный и важный день.

– Я ещё высплюсь, обещаю, – тем временем проникновенно шепчет Кензи, отталкивая одеяло прочь, и, переместившись ниже вдоль моего обнажённого аналогично её тела, вбирает меня в свой рот.

Обволакивая самым тесным образом, жар, тепло и влажность тут же сбивают с мысли, начисто стирая все доводы рассудка. Моя правая рука неконтролируемо и сильно сжимает женские волосы, накручивая их на кулак, что сопровождается утратившими всякую сдержанность жёсткими и необузданными толчками. Лишь с возвращением некоторого осознания я прихожу несколько в себя и останавливаю Кензи, тем самым не позволяя ей довести меня до необратимого пика. Как бы мне не было хорошо, так она никогда не забеременеет, а я хочу общего ребёнка. Я хотел его все эти годы, что она училась, но по всем статьям обрёк себя на добровольное ожидание. Мы вместе, но без всякого официоза. Мне не хотелось, чтобы она отвлеклась. Я сдержал все свои неоднократные и многочисленные порывы, но в ближайшее время, надеюсь, всё изменится. В конце концов именно это я и загадал, задувая свечи, а желания ведь должны сбываться, верно? Не зря же мы прекратили предохраняться.

– Сразу после ложимся спать.

Привлекая Кензи к себе, я сжимаю её грудь, наслаждаясь ощущением мгновенно затвердевшей и покрывшейся мурашками выпуклости в своей ладони. Одним рывком проникнув внутрь всегда готового и жаждущего меня тела, я начинаю двигаться так, будто это всё в последний раз. Медленно и растягивая удовольствие. Но это вовсе не конец. Это только начало. Впереди новый этап. Знаю, все эти годы она не считала себя особо достойной и не относилась к себе, как к полноценной личности, и, полагаю, помимо всего прочего, сдерживали меня ещё и эти факты, но завтрашний день всецело развяжет мне руки.

– Уверен?

Она явно дразнит, в действительности наверняка пребывая в эйфории от того, как я командую. Но я лишь сильнее сжимаю её спину и, склонившись, посасывая, целую ключицы исключительно потому, что шея завтра будет на виду, а то и она бы не осталась в стороне. В миг собственной почти кульминации я дотрагиваюсь до Кензи там, секундой спустя растворяясь в ней, принуждая немыслимо сексуальное и традиционно провоцирующее на грех тело к тому же самому и уж точно лишая её способности думать, рассуждать и разговаривать. Мы оба тяжело дышим, чуть ли не захлёбываясь уже беспрепятственно и без затруднений из-за физической активности поступающим в лёгкие кислородом, лёжа в обнимку с переплетёнными ногами и пытаясь успокоиться. Но, мысленно подтолкнув себя пошевелиться, я гашу свет и укрываю нас светло-коричневым одеялом.

– Да, как никогда, а теперь засыпай, моя выпускница. Я тобой горжусь.

******

– Папа.

Это один из тех моментов, ради которых я живу. Каждый раз, когда Эйден называет меня отцом, всё глубоко внутри трепещет. У него моя фамилия уже, кажется, вечность, и по закону в соответствии со всеми формальностями и документами он мой. Но это одно, а совсем другое это правда, которую он пока не знает, но мог бы почувствовать на уровне эмоций. Я честно старался не ждать, когда Эйден впервые обратится ко мне именно так, а следом ещё и ещё, и так до бесконечности. Но однажды это произошло само собой, и теперь я для него такой же родитель, как и Кензи, искренне надеющийся, что на существующую между нами связь и любовь ничто и никогда не повлияет. В ожидании церемонии Кензи со своими одногруппниками сидит в первых рядах, чтобы, услышав свою фамилию, как можно скорее подняться на сцену. Эйден же находится при мне и подпрыгивает, сидя на моих коленях, в своём модном бежевом костюмчике и белой майке с короткими рукавами. В то время, как я снова приглаживаю его мало покорные тёмные волосы, очередной такой подскок заканчивается тем, что из кармана моих чёрных брюк с различимым, по крайней мере, для меня, стуком выпадает красная коробочка.

– Папа, а мы скоро поедем домой?

– Да, сразу после того, как мамочке вручат диплом.

– А это долго?

Эйден дёргает мою белую рубашку за рукав, но я занят тем, что пытаюсь нащупать упавший предмет и поднять его, и потому не отвечаю сыну. Женская рука опережает мои старания, и, сев обратно ровно, я обнаруживаю своих родителей, занимающих два соседних стула.

– Мама? Что вы здесь делаете?

– Разумеется, то же самое, что и ты. Приехали поддержать Кензи, а ты не ждал?

– Мне казалось, ты говорила, что вы оба не сможете.

– Но это важнее всего остального. Так что я сдвинула дела на более позднее время, а твой отец поменялся сменами. Вот, возьми и убери поглубже, – мама возвращает мне коробочку, даже, что удивительно, не заглянув внутрь. Я несколько скован и заторможен, когда принимаю вещь из её рук и засовываю ту обратно в карман. Что она об этом думает? Догадывается ли, что если бы подняла крышку, то увидела бы золотое кольцо в-образной формы, простое и без камней, но, как мне кажется, идеальное для Кензи, про которое она никогда не отзовётся неодобрительно? – И не смотри на меня так. Я скорее удивлена, что ты позволил ей спокойно доучиться, чем этому. Хочешь, мы заберём внука на ночь?

А вот и ответ, которого мне вроде как не хватало. Впрочем, он не имеет особого значения. Для меня всё равно ничего не изменится. Даже окажись реакция какой-то не такой, риск чего вообще-то был ничтожен, учитывая, что Кензи зовёт мою маму мамой, и что они серьёзно близки, я бы ни за что не передумал. В конце концов, это ведь моя жизнь. Жизнь, в которой сегодня я сделаю предложение. Прямо здесь, в этом зале, сразу после церемонии, как только Кензи подойдёт к нам, потому что дольше просто не выдержу. Пройдёт не больше мгновения прежде, чем моя невеста, любовь всей моей жизни и будущая первая и последняя жена скажет мне, что вот уже полтора месяца как беременна.