Второгодка. Книга 1. Старая школа рулит

0. Бешеный

Бешеный

Март 1995, Верхотомск, областной центр

— Никитос! — позвал я.

Мой товарищ оторвал взгляд от круглосуточного ларька и обернулся, выпустил из руки разлапистую сосновую ветку. Она пружинисто взмыла, возвращаясь на место, закачалась. Сверху полетели редкие снежные хлопья.

— Ну, ты как? — подмигнул я.

С этим делом он был весь на стрессе, на нервáх, осунулся, на привидение стал похож. Да я и сам чувствовал сильное напряжение.

— Нормально, — неохотно ответил он и отвернулся.

— Никит, хорош уже. Мы с тобой кто?

— Чего? — он снова повернулся ко мне и нахмурился.

— Ну, — развёл я руками, — кто мы с тобой такие?

— Менты, — ответил он с презрением и сплюнул на облизанный солнцем и заледеневший к вечеру снег. — И дебилы, вот кто.

— Блин, братан, ну хорош уже, — примирительно улыбнулся я. — Понятно, что менты, я ж не об этом. Мы с тобой последние защитники справедливости, забыл? Весь мир только на нас и держится. И у нас есть принципы, так?

Он кивнул и посмотрел в сторону, на дорогу, по которой, стуча шипами, промчал бордовый «Пэтрол».

— Если бы не эти принципы, — мрачно сказал он и достал из кармана пачку «Парламента», — мы бы с тобой давно на таких же гоняли.

Это он, чтоб меня позлить. Была у него такая привычка.

— Нет, братишка, — невесело усмехнулся я. — Если бы не эти принципы, я бы сейчас здесь не стоял, потому что тогда в Афгане, в том ущелье ты помчался бы с первым отделением спасать свою шкуру. Вот что было бы. А потом и сам остался без башки, потому что я бы уже не смог вышибить мозги тому духу, да? И гранату тоже, наверное, помнишь? Не забыл ещё?

— Не забыл, — процедил он сквозь зубы и снова уставился на ларёк, разминая в пальцах сигарету. — Только с тех пор многое изменилось и никаких принципов и правил давно не осталось. Посмотри вокруг. Каждый сам за себя и выживает, как может.

— Ты походу американских боевиков насмотрелся. Ладно, короче, хочешь делать вид, что ни чести, ни совести не существует, вали домой, я один разберусь. Задолбало твоё нытьё слушать.

— Ага, — хмыкнул он. — Рэмбо, в натуре. Разберётся он. Ты с бабой своей разобраться не можешь, а тут разберёшься, да? Насмешил, блин.

— Так! Никитич, это чё за базар, я не понял!

— Да ничё-ничё, кто тебе скажет-то если не я? Ты ж у нас Бешеный. Тебя, кроме твоих дурацких правил, кроме кодекса твоего ничего больше не интересует. Все вокруг в дерьме по уши, а ты один чистенький. Зорро, в натуре! А Катюхе твоей жить хочется, пока молодая и красивая. Другая бы давно загуляла, или бросила. И не потому что сука, а потому что тебе на всех плевать. И на неё плевать, и на меня тоже. А вот на эту шлюху Юлю не плевать почему-то. Ты, может, шпилишь её между делом?

— Ты больной что ли? — нахмурился я и сжал зубы.

Честно говоря, это уже было похоже на истерику.

— Никит, тебе реально по барабану, что сейчас подъедет Ахмат со своей шоблой и в прямом смысле эту Юлю на куски порубит? А ведь это мы с тобой гарантировали, что если она даст показания, ей никто ничего не сделает.

— Допустим, не мы, а ты, — хмыкнул Никита, вставил в зубы сигарету с белым фильтром и щёлкнул зажигалкой.

— Ну, зашибись, — пожал я плечами. — Понял. Говорю же, можешь идти, куда там тебе надо было. Я ей гарантировал, я и обеспечу.

— Да не надо вот этого. Знаю я, ты благородный и неподкупный, человек чести, сска. А я дерьмо неблагодарное.

— Ну, это ты сам сказал.

— Это у тебя на лбу написано, брателло. Титры. Ладно, заколебал ты, знаешь ведь, что не брошу. Просто я предупреждал, что Ахмата выпустят и никакие твои железные улики, показания и вещдоки никто даже рассматривать не станет. Ахмат под кем ходит? Под Ширяем. А Ширяй нашего генерала за какой орган держит? За кошелёк, Серый. За кошелёк. Поэтому генералу нашему твои представления о чести и справедливости…

— Это не мои представления, это кодекс уголовный. А если не работает уголовный, тогда включается мой личный кодекс чести.

— Кодекс он тоже в гробу видал. И твой, и уголовный, и даже кодекс джедая. Ему вообще всё похеру.

— Перестанет быть похеру, — пожал я плечами, — потому что если Ахмат хотя бы дёрнется, я ему башку снесу. А по генералу я информацию собираю. Помнишь Саню Мамаева, замка из третьего взвода? Мамая?

— Да чё с тобой, Серёга, какой к лешему Мамай? — взорвался Никита. — Забудь ты про Афган! Уже сто лет прошло. В стране другая жизнь давно. Вообще другая. Свободная, блин и демократическая. Сейчас человек человеку не товарищ и брат, а волк и враг. Сейчас только бабки решают, а не кодексы. Ты прям, как дитё малое.

— Так вот, — продолжил я. — Мамаев, между прочим, работает в министерстве. И не где-нибудь, а в недавно организованной службе собственной безопасности. И он мне сказал, что поддержит и поможет, если я соберу материалы. Не все продажные, Никита. Не все.

— Не поддержит, — вздохнул он. — Если генерал наверх регулярно заносит, то…

— Так, тихо! — прервал его я. — Пошли!

Мы вынырнули из-за деревьев и рванули в сторону ларька. Обычный круглосуточный ларёк, выкрашенный голубой краской, потрескавшейся и облупившейся за зиму. Такой же точно ларёк, как и все остальные на площади у старого цирка, с зарешеченными окнами, со сникерсами и всеми этими чудесами из огромного свободного мира.

А Юлька, молодая отчаянная баба, в одиночку воспитывающая дочку, взяла этот самый ларёк на территории Ахмата, наняла какого-то малохольного чувачка в напарники и стала вкалывать. На учительскую зарплату прожить было нереально, вот и взвалила на себя не бабскую ношу.

Ну, а Ахмат… он же падишах, здесь всё его и, главное все его. Он брал, что хотел и кого хотел. Прицепился к девчонке. Она хоть и не красавица, но молодая, фигурка ладная и, главное, ни в какую. Не давала. Тут любая по щелчку перед ним ноги раздвигала, а эта упёрлась.

Он и так и эдак, а она — нет. Ну вот, его и рубануло. Ворвался, избил и прямо в ларьке взял то, что по его пониманию, принадлежало ему по праву. И на следующий день, и потом снова. Никита узнал, мне рассказал.

Ну, мы Ахмата взяли. У него и ствол на руках оказался, и свидетельские показания нашлись, правда потом были отозваны, но и так хватило бы на долгую счастливую жизнь на зоне. Да только сегодня его выпустили. И вот он со своими корешами приехал наказывать Юлю. Подъехали на двух «Каринах» прямо к ларьку, перекрыли проход.

Я рванул вперёд. Никита побежал за мной.

— Э, Бешеный! — дёрнулся мне навстречу громила с бритой головой и квадратной челюстью. — Куда летишь, мусарелло! Стоять, я ска…

Не договорил. Не останавливаясь я ткнул стволом «макарова» в кадык, и он захрипел, упал на колени, затявкал, как шакал. Я не обернулся, побежал дальше.

— Стоять! — рявкнул ещё один пёс и выхватил из расстёгнутой кожаной куртки волыну.

Выхватил и… и тут же — БАХ! Я ведь не шутил и успел раньше него, влупил шесть граммов свинца ему в грудь. Он отлетел, и в тот же момент открылась дверь ларька, из неё высунулся Барсук, подручный Ахмата, больной урод и садист.

Со всей дури впечатал я подошву ботинка в тяжёлую железную дверь и она, как пневматический пресс по раскалённой заготовке шарахнула по уродливой несимметричной голове. Барсук охнул и пополз вниз, оставляя на косяке красно-коричневый след.

Я влетел внутрь, обрушив башню из пивных упаковок. Юля стояла ни жива, ни мертва, а к её голове был приставлен ствол. Из носа тонкой струйкой стекала кровь, воротничок курточки был разодран.

— Ты, мусор поганый, — скривился в усмешке низкий коренастый Ахмат, — на кого пасть разинул? Я ей сейчас мозги вышибу и мне ничего не будет. И тебе вышибу, и тоже ничего не будет. А потом домой к тебе приду и твою бабу….

— Не бойся, Юль, — перебил его я. — Он не посмеет, потому что знает, если что, я из него решето сделаю. Сначала выстрелю в плечо, чтобы он больше не мог на спуск нажать, потом в колено, во второе колено, во второе плечо. И только после этого — в член. Он будет лежать и истекать кровью. Корчиться будет, визжать, как свинья. Будет умолять добить, но я дождусь, когда он сам кончится. Знает, что не шучу, поэтому не дёрнется.

— Считай, ты уже покойник! — зарычал Ахмат, и я заметил, что он побледнел. — Тебя генерал за яйца подвесит, если хоть один волосок с моей головы упадёт. Так что иди лесом, мент! Вали, сука!

В этот момент снаружи щёлкнул выстрел и тут же ещё один и ещё. Ахмат на мгновенье отвлёкся, глянул в окно. Одна секунда, даже меньше. Один миг. Глянул и… всё. Подписал приговор. Вернее, приговор он подписал раньше, а теперь я просто привёл его в исполнение.

Бах! Юля вскрикнула, и в ларьке кисло запахло порохом. Ахмат завалился на коробки, на все эти марсы, спрайты и видеокассеты. Распахнулась дверь, я резко обернулся. Это был Никита.

— Там чисто, — кивнул он и быстро подошёл к Ахмату. Наклонился и трижды нажал его пальцем на спусковой крючок. Бах! Бах! Бах!

Юля присела закрыла руками уши и задрожала от рыданий. Никита грубо оторвал её руки и заговорил громко и напористо.

— Ахмат ворвался, начал избивать, пытался изнасиловать. Вошёл капитан Бешметов, потребовал прекратить. Ахмат начал стрелять в Бешметова. Дальше ты ничего не помнишь. Всё. Поняла?

Она несколько раз кивнула.

— Серый, пошли, сейчас группа подъедет, — бросил Никита и открыл дверь.

— Юль, — кивнул я. — Всё. Не бойся. Кончились твои страданья. Больше никто к тебе не сунется.

Она снова кивнула и всхлипнула, размазывая по щекам тушь, слёзы и помаду, а я вышел наружу вслед за Никитой.

— Ну, брат, это ты загнул, что всё кончилось, — хмыкнул он. — Ничего для неё не кончилось, а только началось. Думаешь, Ширяй оставит это просто так?

— Никит, ну кто такой этот Ширяй? Посуди сам. Я считаю, он больше не полезет. Он думал, что если купил закон, то может делать, что захочет, и что его бригадир может насиловать, грабить, убивать. Но теперь призадумается. А Ахмат… ты же знаешь, сколько на нём душ. Нет, братан. Справедливость на нашей стороне. А Ширяй теперь лишний раз подумает, прежде чем что-то сделать.

***

Вернувшись в управление, мы десять раз всё доложили злому, как собака майору Кузьмичёву. Он орал так, что стёкла дрожали. Никита шарахнул дверью и свалил, а я засел за писанину, но после одиннадцати швырнул ручку, выматерился и двинул домой. Было уже около полуночи, когда я нажал кнопку звонка.

— Привет, — кивнул я, когда, дверь открылась. — Чего не спрашиваешь?

Она не ответила, повернулась и бросила на ходу:

— У нас гость…

— Кто так поздно? — удивился я и прошёл за ней на кухню.

На столе стояла открытая бутылка «Наполеона», конфеты. Я нахмурился.

— О… Никита… А ты чего?

— К Катюхе твоей подкатываю, а она ни в какую, — ощерился он, а Катя внезапно покраснела.

— Чего?

Он был нормально так под градусом.

— Да ладно, не парься, гостинцы принёс, — подмигнул он и кивнул на два больших пакета, стоявших на буфете. — Чтоб вы тут с голоду не перемёрли. Зарплату хрен знает когда дадут, да? Краб камчатский, балычок, икорка, ну и всякое такое. Там колготки ещё, но я в них вообще не шарю, «Омса» какая-то, велюр или чё там… Короче, сказали просто атас, самый писк. Но если не подойдут не бейте.

— Ничего себе, — нахмурился я. — Это как ты так?

— Хочешь жить — умей вертеться.

— Ясно...

— Ну, хорош, Серый. Мы же братья. Чего набычился-то?

И правда, чего это я набычился? Он же по-братски… Жене моей колготки вот принёс… На душе стало противно, будто царапнули чем-то. Кате тоже, кажется, было не по себе. Она смотрела в сторону, а на щеках играл румянец.

— Спасибо, Никит. Сколько должен тебе?

— Чё ты мелешь, Серёга? Должен, блин. Не расплатишься. И я тебе тоже. Столько же. Всё, закрыли тему. Поехали.

— Куда? — удивился я.

— Генерал нас с тобой вызывает. За сегодняшний подвиг наградить хочет.

— Блин… Быстро, скотина.

— Отобьёмся. Живых не осталось. А торгашка твоя всё как надо сказала.

При упоминании торгашки, Катя повернулась ко мне и взгляд её сделался вопросительным.

— Да не, не, — засмеялся Никита, перехватив этот взгляд. — Ты не думай, там ничего такого. Погнали, Серый, а то люлей нахватаем.

***

Мы вышли из подъезда. Никита достал из кармана ключи и нажал на кнопку на брелоке. Пик-пик. Красная девятка моргнула фарами.

— Никитос, я не понял… Чё за тачка?

— Садись, — довольно ответил он, — прокачу с ветерком.

— Ты ж бухой.

— Ну, арестуй меня, — глумливо, как умел только он, рассмеялся Никитос.

Я открыл дверь и сел на пассажирское сиденье. Он бросил на заднее сиденье портфель и уселся за руль.

— Откуда дровишки? — похлопал я по панели.

— У Ноздри отжал, — усмехнулся он.

— То есть? — нахмурился я.

— Вот тебе и «то есть». Просто наехал на него и отобрал ключи. Ничё с ним не сделается, не обеднеет. Поезжу и отдам. Потом. У него не только рыло, он весь полностью в пуху, так что заявлять не станет. Посадить мы его не можем, ну, так по-другому пускай вину искупает. Ты же сам говорил о справедливости и неотвратимости. Я считаю, что в данном случае поступил совершенно справедливо. И тебе советую. Сейчас на зарплату не проживёшь, тем более, её чё-то не платят уже вон сколько.

Он лихо газанул, колёса шлифанули на месте, выбрасывая гроздья чёрной ледяной каши.

— Шумахер, — покачал я головой.

Мне вся эта история не нравилась. И подарки, и разговоры у ларька, и ночной вызов к большому начальству, и машина эта. И взгляд Никиты не нравился. Будто накосячил и ждёт, что я узнаю.

— Слушай, — задушевно, но как-то фальшиво начал он, когда мы выехали из двора, — мне Кузьмичёв намекнул, что генерал хочет мне место начальника Ленинского РОВД предложить.

— Чего? — напрягся я.

— Пойдёшь со мной? Замом, а?

— Ну, во-первых, после сегодняшних мероприятий всё может накрыться медным тазом, мне кажется, а, во-вторых… с какого это хрена, вообще-то?

— Ну, с какого… С такого. Не зря же я с Епишкиным целый год бухал. Вот он и пошустрил, поговорил, с кем надо.

— И что, будешь ему заносить каждый месяц? Генералу.

— Блин, Серый, ты чё такой нудный, капец, просто!

— Сажать его надо, понимаешь?

— Да посадим мы его, посадим, не ссы. Только сначала поближе подберёмся, материалы соберём. Пойдём, мне без тебя хреново будет. Вместе сделаем образцовый райотдел. Соглашайся, брат!

Я замолчал. Он посмотрел на меня, качнул головой, вздохнул и включил радио. «Младший лейтенант, мальчик молодой…» — запела Аллегрова.

— Погоди-ка, — сказал я, глянув в окно. — А ты куда едешь-то?

— Да, на дачу к нему, — недовольно ответил Никита. — Он сейчас на даче живёт. Вот, приказал туда прибыть.

— На дачу? Серьёзно? Может, ещё в баньке попаримся? А ты откуда знаешь, где у него дача?

— Так он же адрес сказал… Ну, не сам, конечно, через майора. Да не загоняйся ты, тут ехать двадцать минут всего.

— В Журавлёво, что ли?

— Да, рядом там, в лесу. Где наш профилакторий знаешь? Вот там, только поближе к реке.

Дача оказалась крутой виллой за высоченным кирпичным забором, страшно дорогой, но уродливой. С собственной охраной, небольшим КПП и асфальтированными, полностью расчищенными дорожками. Дежурный, похожий на братка, сопроводил нас к срубу из метровых кедровых брёвен.

— Точно, в баню, — весело подмигнул мне Никита, и я понял, что он нервничает, причём сильно.

— Прорвёмся, — кивнул я ему. — Не дёргайся. На назначение это не повлияет. Я скажу что, ты ни при чём, что вообще не знал. Главное, не дыши на начальство.

Он не ответил, только сжал челюсти и покатал желваки. Мы прошли через предбанник и оказались в просторной комнате отдыха. Было жарко, пахло берёзовыми вениками и чаем со смородиной. На столе стоял самовар, кружки с пивом и водка. А ещё тарелки с рыбой, колбасой, ветчиной… ещё какие-то яства. Я скользнул по столу взглядом и остановился на двух распаренных, мордатых дядьках.

Один из них был начальником городского управления, а вот второй… Вот же суки, ничего не боятся! Вообще ничего. Вторым боровом оказался Ширяй. Бандос, который весь город держал в страхе.

— Ты что, Бешметов, вообще из ума выжил? — как бы нестрого и даже по-дружески, поинтересовался генерал и отхлебнул из кружки пиво. — Ты зачем Ахмата с его людьми пострелял? Рехнулся?

— Так они напали, товарищ генерал-майор, пришлось отстреливаться, — пожал я плечами. — Они разбойное нападение совершили и покушение на изнасилование.

— Покушение, — усмехнулся он, а Ширяй на меня даже не взглянул, занимаясь разделкой рыбины. — Одни от тебя неприятности. Вред один. В общем, дурак ты, Бешметов. Ладно, горбатого, как говорится, только могила исправит. Ты что, материалы на меня собираешь?

Твою мать! Сердце подпрыгнуло. Меня будто молнией прошило. Насквозь.

— Какие ещё материалы? — нахмурился я.

— Какие? Это ты скажи? В Москву, в собственную безопасность, говорят обращался.

Сука! Я резко обернулся и полоснул Никиту взглядом, но он только плечами пожал.

— Из министерства сообщили, — развёл руками генерал. — Дурак, говорят, Бешеный твой, как есть дурак. Ты уж его образумь как-то, а то с дураками каши-то не сваришь. Понимаешь, Бешметов? Каши с тобой не сваришь. А как жить без каши-то?

Он вздохнул и уставился на меня в упор. Глаза у него были добрыми, лучистыми, щёки — розовыми, как у пупса, а голос — мягким и задушевным.

— И что с тобой делать прикажешь, а? Где материалы? Никит, ты нашёл папку его секретную?

— Так точно, Евгений Иванович, — ответил Никита, и я снова обернулся в его сторону.

Он на меня не глянул. Выглядел при этом собранным и уверенным.

— Она дома хранилась.

Вот же урод! То есть он Катюху мою…

— Молодец, — похвалил генерал. — Не зря, значит, место тебе отдаю. Не зря. Ну что, Бешметов? Как с тобой поступить прикажешь?

Я взглянул на его самодовольную красную рожу. Он улыбался. Чувствовал безнаказанность.

— Там не все материалы, — заявил я и снова посмотрел на Никиту. — Есть ещё.

— Да похеру, — махнул рукой генерал. — Мелочи это всё. Мелочи. Если ты, например, погибнешь при исполнении, кто будет твои материалы в дело пускать? Катерина твоя? Не смеши.

Я непроизвольно сжал кулаки. Он и про Катьку знал. Вот же урод! В ушах застучало, будто молоты принялись бить по наковальне.

— Ладно, дам тебе шанс, — по-отечески тепло сказал генерал. — Но, смотри, не упусти. Опер ты хороший, результативный, в хозяйстве сгодишься, вон Никитке, дружку своему закадычному поможешь. Но только придётся пройти испытание. Давайте, ребятки.

Сзади появились Ширяевские головорезы и под руки вывели меня из бани. Запихнули в защитного цвета «буханку» и загрузились сами. Мы выехали на трассу. Никита ехал в другой машине, тоже «буханке», она двигалась за нами.

Минут пятнадцать мы катили по шоссе, а потом свернули на подмёрзшую к ночи грунтовку и заехали в густой и тёмный сосняк. Меня вытащили из машины и подвели к свежевырытой яме, освещённой светом фар. Я обернулся. Из второй машины ещё кого-то вели. Кажется женщину. Фары били в глаза, и я не сразу понял, что это была Юля. Та самая, из ларька…

С ней не церемонились. Молча бросили в яму и встали у края.

— Держи, — спокойно, как ни в чём не бывало, сказал Никита и протянул мне «Макарова».

Тут же в спину упёрся ствол.

— Серёг, не дури, — добавил он. — Жизнь такая. Кто она тебе, Юлька эта? Шлюха базарная. Давай, хлопни её, сделай мир чище. И себе место под солнцем заработаешь. На Катьку денег много надо, я же понимаю. Ты же не хочешь, чтобы она…

— А если нет? — повернулся я к нему, прерывая рассуждения о моей Кате.

Суки, решили кровью повязать, чтоб я не дёргался больше.

— «Нет» не существует, — покачал он головой. — Есть только «да». Давай, ты же не дурак, вот и нечего время тянуть, девку мучить. Раз, и готово. Давай, Серый!

Сердце моё будто рука сжала. Сильно сжала. Заныло, застонало сердце, особенно когда я встретился взглядом с Юлей, избитой, измазанной грязью, затравленной, перепуганной вусмерть…

— Ладно, — кивнул я. — Ладно, Никитос.

Ствол упирался в спину между лопаток. Я обернулся.

— Туда смотри! — прорычал коротко бритый квазимодо и ткнул калашом.

Калашом, не тяп-ляп. Рассмотреть его рожу не получилось из-за фар.

— Аккуратней, чучело, — бросил я. — А то я тебе башку отгрызу.

— Чё ты проблеял?! — дёрнулся он. — Я тебя щас наизнанку выверну, мусор!

— Ты пасть прихлопни! — зло рыкнул Никита. — Добазаришься.

— Чё?! Метлу привяжи свою, мент поганый!

Бандос отвлёкся, ослабил давление… и я резко рванул влево, крутанулся, уходя с линии огня и отбивая ствол в сторону. Бандос оказался резким и моментально даванул на гашетку, прорезав холодный влажный воздух очередью. Кто-то на краю могилы вскрикнул.

— Танго, — коротко бросил я, дёрнул на себя автомат левой рукой.

Громила подался вслед за оружием, а я резко поднял правую руку и один раз нажал на спуск.

Он откинул голову и сжал пальцы. Калаш затарахтел, а я придержал тело, не давая упасть, и закрылся им, как щитом. Тра-та-та-та-та-та-та! Он поливал стоявших на краю своих подельничков, а я держал его руку. Кто-то успел выстрелить, но ему было уже всё равно.

Магазин отстреляли быстро. Я оттолкнул тушу, скакнул в сторону и положил последнего братка. Оглянулся. Никитоса не было видно. Сука хитрожопая! Свалил тварь.

— Юля! — крикнул я. — Быстро сюда!

Она, обхватив голову руками и скрючившись, как эмбрион лежала на дне ямы. Жива или нет, я не видел.

— Юля! Время!

Она дёрнулась, я наклонился, потянулся к ней.

— Давай руку! Не спи! Машину водишь?

Она молча кивнула.

— Всё, уезжай скорее! Бери дочь и беги из города, пока они не хватились!

— А ты…

— Мне тут закончить надо! Пошла! Бегом!

Она заскочила в машину. Движок пахал, его не глушили. Хлопнула дверь, взревел мотор и «буханка» стала пятиться назад. А я вернулся к яме.

— Никита! — крикнул я. — Иди сюда. Крутая подстава. Многоходовочка, да? Ты на такие мастер. Но я не злюсь.

Он не ответил.

— Никитос!

Я встал в свете фар и бросил пистолет в снег.

— Брат! — снова закричал я. — Я без оружия! Хорош шугаться! Выходи! Не дури, думаешь, я смог бы в тебя шмальнуть?..

БАХ!

Твою мать! Никитос… По груди разлилась острая боль… Всё закружилось, в глазах потемнело…

— Никитос…

Я захрипел. Во рту стало солоно, потекла, запузырилась кровушка. Я поморщился и повалился назад, на спину. В покрытый корочкой и почерневший снег. В острых лучах появилось лицо Никиты — заострившиеся черты, злой и холодный взгляд. Как в Афгане… Он молча вытянул руку с пистолетом, направил мне в лицо и подождал пару секунд… Ничего не сказал, просто внимательно посмотрел и… снова выстрелил…

БАХ!

Стало темно…

1. Красивый, Крас, Краснов

События этой книги — выдумка. Даже если очень похожи на то, что вы видели и слышали. Или принимали участие. Все персонажи вымышлены, а совпадения с реальностью случайны. Если вы узнали себя — это непреднамеренно, и нет повода паниковать. Впрочем, не забывайте, в жизни за некоторые поступки могут наказать. А за чтение этой книги максимум что вам грозит — нагоняй от директора школы

Когда я открыл глаза, грудь по-прежнему болела. Правда, по-другому... И было светло. И нехолодно. И лежал я явно не в снегу, а на чём-то твёрдом и, похоже, в помещении. Кажется, на полу. А лица, склонившиеся надо мной принадлежали не Ширяевским бандюкам и не ментам, а детям. Подросткам. Наглым и дерзким. Впрочем, может, они и на Ширяя работали. Но, это мы разберёмся.

— О, зашевелился, — скривился в усмешке один из них. — Выжил гад.

Болела не только грудь, но и затылок. Я двинул рукой. Блин, болело всё тело, вообще-то.

— Мэт, — покачала головой деваха с длинными светло-розовыми волосами и в огромной, явно с чужого плеча кофте. — Я думала, ты его убил. Рил. Он ведь не дышал…

Я коснулся рукой груди. Она оказалась сухой, крови не было. Пошарил… Точно, крови не было…

— Красивый, потерял чего? — усмехнулся пацанчик, похожий на девчонку.

— Он проверяет, не выросли ли сиськи.

Подростки заржали.

— Алис, — осклабился один из малолеток, самый деловой, похоже, — даже если бы я его наглухо вальнул, папа бы меня по-любому отмазал.

Папа, блин… Ласковый какой…

Девчонка бросила на него сердитый взгляд и покачала головой. А я попытался подняться. Лежать, как Буратино на лекарском консилиуме мне не улыбалось. Нужно было разобраться в том, что случилось и выяснить, где кто.

Больше всего меня сейчас интересовало, удалось ли Юле скрыться от этих уродов. И где моя Катя, опять же. И… Никитос. Мой друг и брат… Теперь, по-любому, один из нас должен уплыть по реке смерти, или как там у древних народов…

— Так, — сказал я, усаживаясь на полу, — где Юлия?

Сказал и… осёкся. Голос прозвучал сипло, с надломом. Блин… Наверное, пока лежал на снегу простудился.

— Зачем тебе Юлия? — зло воскликнул парнишка, похожий на боксёра, единственный приличного вида из всей компании.

— Да он стучать собрался! Отброс! Слышь, Красный, ты охренел?

Кто-то пихнул меня кончиком ботинка.

— Так, шакалята, ну-ка брысь отсюда! — рыкнул я. — Пока я вам уши не открутил. В натуре.

Все заржали. Я потрогал рукой затылок. Блин! Стреляли в грудь, а в крови башка. На камень наверное грохнулся или на палку какую-нибудь…

— Вы гляньте, Крас у нас резко гигачадом стал, — сквозь смех воскликнула розовокудрая Алиса.

— Крас — гигачад, — подхватил кто-то.

— Потому что он Красивый!

Над чем они смеялись, я не понял, но это вообще не имело значения.

— Мэт, — сурово бросил боксёр, — надо его в медпункт.

— Да мне фиолетово, что ему надо. Пусть идёт, куда хочет. Слышь, Крас, завтра если не принесёшь лавэ, я тебя точно урою, и мне ничего не будет, ясно? Не слышу! Не слышу, я сказал! Алё, тебе ещё вломить или как?

Это он мне что ли? Я поморщился, прислушиваясь к своему телу.

— Фиолетово тебе или нет, — не останавливался боксёр, — но тут его нельзя бросать. Тебя, может, и отмажет папаша, а нас потом директриса замотает и родители мозги выжрут. И Юлия, опять же.

Так, Юлю, значит, они знают.

— Ну, тебе надо, ты с ним и нянькайся.

— Ничё так ты, молодец. Ты его нокнул, а я разгребать за тобой должен?

— Ну, не разгребай, — ухмыльнулся Мэт.

— Мудак, — с презрением резюмировал боксёр.

— Чё ты сказал?! Ты попутал, лошок?

— А ты не забылся, мажорчик? Я-то не Крас, вломить могу.

— Да пошёл ты, — включил заднюю Мэт. — Чё хочешь, то с ним и делай, можешь в жопу поцеловать. Я пошёл, короче.

Он перешагнул через мои ноги и зашагал прочь. Я осмотрелся. Мы находились на лестничной площадке на верхнем этаже. На полу, выложенном явно новым и недешёвым кафелем, валялись окурки и банки из-под пива, что ли… Мэт весело и непринуждённо начал спускаться по лестнице и все потянулись за ним.

Остались только боксёр и розовая Алиса.

— Алиса, ты идёшь? — крикнул с лестницы Мэт, но она даже не глянула в его сторону.

Он притормозил на мгновенье, но не получив от неё ответа, поднял руку, оттопырил средний палец и пошёл дальше.

— Как хочешь, — насмешливо бросил он. — Сестра милосердия. Ты ему сделай приятное что-нибудь, чтоб он не плакал.

Его спутники загоготали.

— Так, ребятки, — мотнул я головой и заскрежетал зубами.

Движение отозвалось резкой болью.

— Осторожней, — недовольно обронила Алиса. — Рожков, что с ним делать-то? Медкабинет не самое хорошее решение. Там же спрашивать будут. «Упал» — не вариант. Как так упасть, чтобы и затылок разбить и бланш под глазом получить? У него и грудь наверное вся синяя.

— У него сотряс, по ходу, — отозвался боксёр. — Смотри, какой бледный. Слышь, жертва, голова кружится?

Девчонка приставила к губам блестящую розовую коробочку с мундштуком, втянула через неё воздух и выдула небольшое облачко пара. Запахло джемом и фруктами.

— Так, ребятки, — поморщился я, пытаясь встать. — Как я здесь оказался, можете мне объяснить?

Японский городовой, а что это на мне такое? Я уставился на узкие джинсы и стоптанные синие кроссовки с большой буквой «N» или «Z». А ещё на поношенную футболку и короткую джинсовую куртку. Ковбой, бляха… Мало того, что одежда была незнакомой, но и ноги мои… ёлки… Ноги выглядели тощими и длинными, как у подростка. А руки…

Я тупо уставился на свои ладони. Потом перевернул… Пальцы худые, грязные, ногти обкусаны под корень… На запястье дурацкие часы без циферблата…

— Смотри, как его штормит, — хмыкнула розовая и выпустила ещё одно облачко.

Может, это был типа «тот свет»? А что, выжить после выстрела в лицо с такого расстояния дело крайне сомнительное. Но если так, мне тут не нравилось.

— Он и так гением не был, — покачал головой боксёр, — а теперь вообще кретином станет.

— Гадить где попало будет? — засмеялась Алиса.

Если на мне одежда была в облипочку, то на ней висела, как на вешалке. Длинные, широкие джинсы, типа, как «пирамиды», мели по полу.

— Так, я сам с собой разговариваю, детвора? — рыкнул я. — Можете мне чётко объяснить, как я здесь оказался?

— Пипец, — покачала головой розовая.

— Ты что, не помнишь? — прищурился Рожков. — Или прикалываешься? Тебя Шалаев вызвал сюда.

— Какой ещё Шалаев?

Фамилия эта была мне хорошо известна, но…

— Конечно, прикалывается. Матвей Шалаев, Мэт. Уж кого другого, а его ты точно должен помнить. Всю жизнь.

Но никакого Матвея Шалаева, да ещё и Мэта, я однозначно никогда раньше не видел и не знал. Сто процентов. Я бы точно не забыл.

— А Юля где?

— Да блин, зачем тебе Юля? — недовольно воскликнул боксёр, — Ты стукануть реально решил? Ну, иди, она в кабинете, у нас урок уже начался. Но она тебе точно не поможет, а вот репутация твоя…

— Да какая у него репутация, ты совсем что ли, — перебила его Алиса.

— Юля Салихова, хозяйка ларька на Кирова. Какой кабинет, какой урок? Вы чего мне мозги канифолите? Молодёжь, блин! Знаете её?

— Чего?

Они переглянулись и начали ржать в голос.

— Не, Краснов, — вытерев слёзы, выдала Алиса, — ты прям юмористом стал, чётко ролфишь. Тебе надо в «Плюшки», там такой тупой юмор на ура заходит. Или в «Камеди» хотя бы.

— Посмеялись? — зло спросил я, и они начали ржать по-новой.

— Это когда Юля ларьком обзавелась? — хохотала Алиса. — Ой, не могу. Хозяйка ларька!

— Да хорош ржать, — воскликнул я. — Как только с вами учителя справляются? Это что, школа?

— А ты прямо Шерлок Холмс и капитан Очевидность. Ладно, заканчивай свой стендап.

— Где туалет? — спросил я. — Умыться надо.

— В медпункт пойдём, — твёрдо сказал Рожков.

— Туалет где, бляха?

Внутри меня всё клокотало, так что я не стал дожидаться, пока они ответят, махнул рукой и пошёл к лестнице. О-па… Качнуло меня нормально так. Боксёр подскочил и подхватил под руку.

— Хорошо смотритесь, — съязвила розовая Алиса.

Мы спустились на этаж ниже, прошли по коридору и зашли в туалет. Вернее, Алиса пошла на урок, а мы с боксёром — в гальюн. Надо же… Это что за школа с такими цивильными туалетами? Ни вони, ни грязи, импортная сантехника, плитка. Похоже, родители здесь не самые простые…

Я шагнул к умывальнику и замер…

— Твою мать… — не сдержался я. — Охренеть…

Из зеркала на меня глядел пацан лет семнадцати. Нескладный, растрёпанный, патлатый, как хипарь, неопрятный. Жесть. Под глазом ссадина, футболка вытянута. Смотреть противно, короче.

— Какой класс? — спросил я у боксёра.

— Чё? — опешил он.

— В каком классе учишься?

— В десятом, — сказал он озадаченно. — «Б»… Ты чё, Краснов? Может, ты действительно умом тронулся? Может, тебя в дурку надо?

— Посмотри, что там на затылке, — хмуро скомандовал я. — Кровищи много?

Он открыл дверцу шкафа, достал рулон туалетной бумаги, подошёл ко мне и внимательно осмотрел затылок.

— Нет, немного… Не крути башкой… Думаю, даже зашивать не придётся… Блин… Тебя Мэт так приложил, аж треск пошёл. Там выступ в стене, ты об него со всего маху долбанулся, когда он тебе в грудину пропнул. Я думал всё, конец тебе. Прям затылком…

— Мне? — посмотрел я на боксёра. — Это Мэту твоему конец.

Он нахмурился, а я снял с себя куртку. Она была заляпана бурыми пятнами, но не трагично. Ещё раз бросил взгляд в зеркало.

— Вот дерьмо! — не сдержавшись, выругался я.

Ручки тоненькие, как у цыплёнка. Мне надо было бежать, прятать Катю, Юлю, разбираться с генералом, с Никитосом… А тут такое… Блин… Точно, крыша протекла…

— Чего? — не понял Рожков. — Говорю же, не страшно. До свадьбы заживёт. Ты давай, домой топай, приведи себя в порядок, отоспись. Завтра, как новенький будешь.

— Башка болит, — поморщился я и начал замывать джинсовую куртку.

Покончив с курткой, отмотал туалетной бумаги и промокнул затылок. Кровь уже не текла, засохла.

— Давай, — неохотно предложил боксёр, — помогу.

Я наклонился над раковиной, а он аккуратно обмыл и промокнул рану.

— Ерунда, пустяки, короче, — удовлетворённо отметил он.

Я выпрямился и задрал майку. На груди чернела неслабая такая гематома.

— Зашибись у вас тут порядочки в школе, — заметил я. — Сажать надо конкретно.

— Не будь слабаком, и никакого буллинга тоже не будет. Это везде так. Не мы такие, жизнь такая.

— Отличная отмазка. Тебя звать-то как? Буллинг, в натуре… Слова-то какие придумали…

— Нет, Красивый, ты чё, не придуриваешься? Правда не помнишь нифига?

— Тут помню, тут не помню, — подмигнул я.

— Пипец какой-то, — махнул он рукой. — Илья, вообще-то.

— А меня?

— Слушай, заканчивай уже свой стёб дебильный. Я пошёл, короче.

Он развернулся и двинулся к двери.

— Илюха, — окликнул его я.

Он остановился, обернулся и настороженно посмотрел.

— Спасибо, братан.

— Да пошёл ты, Крас. Мы с тобой не друзья и уж тем более никакие не братаны. Что за слово, вообще? И не станем ни друзьями, ни братанами. Понял? Напоминаю, если ты вдруг забыл.

— Сурово, — хмыкнул я, и он вышел из туалета.

Ну, ладно, брателло, как скажешь… Я сунул руки в карманы. Из одного достал плоский брусок. Довольно тяжёлый… На пейджер не похоже, на мобильник тоже… Повертел в руках. С одной стороны был ободранный и облезлый пластик, а с другой — треснувшее стекло, похожее на экран. Оно вдруг засветилось. Точно экран. На нём появились маленькие цветные квадратики и кружочки… Прикольно…

Ладно, потом разберёмся. В другом кармане оказались ключи и свёрнутая банкнота. Пятьсот тысяч что ли? Я развернул. Да, она была похожа на пол-лимона, только нулей было всего два. Это как понимать-то? Бред какой-то. Билет, бляха, банка России. И вроде эта бумажка проще выглядела, но, одновременно, как-то солиднее… Хрень какая-то…

Я вздохнул. Пятьсот штук было бы, конечно, лучше, чем эта фальшивка... Ладно… Ключи выглядели совершенно обычными и, по большому счёту, бесполезными. Других трофеев я не обнаружил и снова подошёл к зеркалу.

— Ну что? — спросил я у своего отражения. — Что делать-то? Домой шагать? Типа, здравствуй, Катя, это я, Серёжа?

При мысли о Катюхе, из темноты сознания появился Никита. Его вчерашнее посещение засело в голове занозой. Гостинцы, вид Кати, колготки — всё вот это… Папку она ему отдала или он сам нашёл? Знал меня и понимал, где я могу спрятать, вот и нашёл. Я его тоже знал. Как облупленного. Мы же с ним…

А вот я сейчас прямиком к нему и двину! Точняк! В таком виде он меня не узнает, сто пудов. Губы расплылись в усмешке. Надо сначала зайти домой за стволом. Катюха на работе, ключей нет. Соседи на балкон левого пацанёнка не пустят. Бляха… Ладно, значит залезу по трубе. Я вон теперь какой лёгкий. И в форточку просочусь без вопросов.

В туалет зашёл тощий зашуганный пацанчик, явно младше моего отражения. Он опасливо взглянул в мою сторону, но тут же успокоился, поняв, что от меня ждать неприятностей точно не стоит. Ну-ну. Вот и Никитос так пусть думает.

Я снова глянул в зеркало. Теперь на меня смотрел не ощипанный жалкий воробышек, а ощерившийся волчонок. Слабый, но отчаянный, тот, что не отступит и будет биться до конца.

Снаружи раздались голоса и смех. В туалет вдруг влетела растрёпанная девчонка. Её втолкнули, закрыли дверь и заржали. Дураки малолетние. Она оглянулась, увидела меня с доходягой, улыбнулась. Но улыбка получилось жалкой, а в глазах ясно читался испуг.

— Придурки! — крикнула она и толкнула дверь плечом. — Откройте!

Дверь естественно не поддалась. Зазвенел звонок.

— Открывайте, я сказала! — не сдавалась девочка.

— Глотова, минет сделаешь, тогда выпущу! — раздалось из-за двери.

— И мне!

— И мне!

Парни загоготали. Уроды. Девчонка покраснела.

— Чё ты молчишь? Всё равно ведь придётся сделать! Да нас трое всего!

— Четверо!

— Ты дебил, Назаров! — крикнула она. — Идиоты!

Дверь резко открылась и на пороге появился ухмыляющийся здоровяк, а за ним несколько шакалов.

— Давай, чё ты, у тебя и фамилия подходящая.

Все опять заржали.

— Мы не скажем никому.

— Да тебе самой понравится!

Рыхлый, щербатый, коротко стриженый здоровяк-переросток, который, вероятно, и был Назаровым, шагнул к ней и начал расстёгивать ремень.

— Давай сама, Глотова, всё равно же заставлю, — подмигнул он и растянул жирные губы в мерзкой улыбке.

Девчонка отступила и натолкнулась на меня.

— А ты чё, Крас, вылупился?! — оскалился Назаров. — Тоже хочешь? Не сегодня, понял? Сегодня Глотова сосёт!

Все снова засмеялись, а я отодвинул Глотову в сторону и шагнул навстречу этому уроду.

— Слышь, пончик, я тебе сейчас зубы в глотку вобью, — спокойно сказал я. — И после этого ты всю жизнь только сосать и сможешь. Как тебе такая перспектива?

Он мгновенно изменился в лице. Его толстая колбасная рожа налилась кровью, а глаза полезли из орбит. Видать кредит с дебетом в его тупой башке никак не хотели сходиться, потому что он конкретно завис, как компьютер у нас в управлении, соображая, должно быть, как именно обрушить на меня свою ярость. Физика у меня была, конечно, полный ноль, но с этим жиртрестом…

— Это что такое! — донёсся строгий и громкий женский голос из коридора. — А ну! Быстро разошлись! Назаров! Что опять такое?!

— Да сами смотрите, Юлия Андреевна, — плаксиво заныл он. — Чё опять Назаров-то? Я в туалет хочу, а тут эти вот… Петтингом занимаются.

Он показал на меня пальцем и попятился назад. Зайдя за учительницу и убедившись, что она его не видит, он тут же сделал свирепое лицо и провёл ребром ладони по горлу.

— Краснов! — с ужасом воскликнула учительница. — Глотова! Это что такое?! Мильнер, а ты-то как в это влип?

— Я… — замотал головой пугливый пацанчик, — я… они…

— Краснов! Ты на кого похож, вообще? Посмотри на себя! Мало того, что учиться не хочешь, ещё и драться начал? Ты понимаешь, что тебя отчислят из школы? Хоть немного мозгов у тебя есть, чтобы понять эту мысль? Это несложно, подумай! А ты Глотова? Это уж ни в какие ворота! С мальчиками в мужском туалете! Ты понимаешь, что у учителей чаша терпения уже переполнена? Я сейчас сообщу твоему классному руководителю и директору школы. Пусть вызывают родителей и разбираются с тобой. Что, Краснов? Что ты смотришь, будто в первый раз меня увидел?! Краснов!

А я действительно смотрел на эту женщину во все глаза. На вид ей было лет пятьдесят. В неплохой форме, довольно стройная и подтянутая. Наверное, занималась физкультурой. Недешёвый костюм сидел идеально и делал её элегантной. Невысокая, без седины, с аккуратной стрижкой и неброским макияжем, лицо практически без морщин. Нет, не двадцатилетняя девчушка, конечно, но и не оплывшая и обабившаяся тётя Мотя. Это было поразительно. Совершенно поразительно. И невероятно…

— Салихова? — спросил я, нахмурившись.

— Что?! — она округлила глаза и уставилась на меня, как на инопланетянина.

— Салихова Юлия Андреевна, одна тысяча девятьсот семидесятого года рождения?

Все разговоры, смешки и вскрики стихли. Воцарилась полная тишина…

2. Бешеный-2

— Краснов, ты что себе позволяешь? — нахмурившись, спросила Юля, а у меня все шарики и ролики перемешались с крестиками и ноликами.

Если это была она, а я почти не сомневался, что это так, то выходило… Выходило… А может, я последние лет тридцать пролежал в коме? Нет, не получалось, рожа-то у меня теперь была совсем другая. Да ладно рожа, но и тело тоже. Вообще, всё другое…

— У тебя что, ролевые игры на уме? — сердито наступала Юлия Андреевна. — Хороший полицейский, плохой полицейский? Запомни и заруби себе на носу, я очень плохой коп, ясно? И завуч по совместительству, а ты меня уже извлёк! Я больше нянькаться с тобой не собираюсь. Нам нужны высокие показатели, а не ЧП. Причём, это касается, как учёбы, так и всего остального, включая поведение. Мы в этом году статус лицея собираемся получить, если ты помнишь. Поэтому подобные закидоны я буду выжигать калёным железом. Вместо того, чтобы сидеть у меня на уроке, ты всякой мерзостью занимаешься. Сегодня же твою мать вызову в школу! И твоих родителей, Глотова! Всё, уйдите с глаз долой! А ты, Мильнер, слишком рано на кривую дорожку вступаешь!

— Да я просто… — начал было тощий, но Юля изобразила такую страшную гримасу, что Глотова с Мильнером пробкой вылетели из туалета. Я тоже пошёл на выход. Вышел в коридор и остановился.

— Сергей, — окликнула меня Юля. — На самом деле, всё очень серьёзно.

Она подошла вплотную и продолжила, понизив голос:

— Ты уже взрослый и должен понимать. Знаешь ведь, какая конкуренция сейчас, чтобы поступить в нашу школу. Да, по месту жительства мы обязаны тебя здесь держать, и только поэтому тебя директриса не выпнула после девятого и дала сдать экзамены. Но сейчас всё меняется. Малейший проступок и всё. Вылетишь. На твоё место уже очередь стоит в сто человек из отпрысков самых влиятельных людей города. А ты такие номера выкидываешь.

— Странно, — пожал я плечами. — Слушаешь какого-то дегенерата Назарова и даже не пытаешься вникнуть в ситуацию. А именно такой подход, я имею в виду замалчивание проблем и не желание искоренять их первопричину, может сыграть против тебя самой. Хочешь лицей? Не нужны ЧП? Ну, так работай с Назаровыми и с Шалаевыми, а не с Глотовой и Мильнером. Неужели непонятно? Педагог ты на троечку, как я вижу. Это тебе не сникерсами торговать.

Челюсть у неё отвисла, как в мультфильме про Тома и Джерри, а я двинул на выход. В голове была полная каша. Я дошёл до лестницы, спустился вниз, прошёл мимо раздевалки. Евроремонт тут был сделан по высшему разряду. Я таких школ вообще не видел, если честно. Отродясь.

О-па! Дверь я нашёл, но увидеть рамку, как в аэропорту и турникет, как в метро не ожидал. Чуть в стороне сидел охранник перед экраном. Или не перед экраном… В общем, перед плоским пластмассовым прямоугольником чёрного цвета.

Я ткнулся на выход, но турникет не шевельнулся. Попробовал ещё раз и глянул на охранника. Можно было бы перепрыгнуть, перескочить, но он смотрел на меня в упор, причём во взгляде явно читалось сдержанное удивление. Он поднял руку со сжатым кулаком и указательным пальцем второй руки коснулся своих часов.

Я посмотрел на своё запястье. На синем капроновом ремешке вместо часов была какая-то пластиковая блямба. Я затупил, не понимая, что это значит и вдруг… Блин… Получилось как-то странно, само по себе. Ни с того, ни с сего возникла мысль, что это чип и его надо приложить вон к тому чёрному датчику.

Я так и сделал, и всё сработало. Загорелась зелёная лампочка, я толкнул блестящую трубу из нержавейки и вышел за периметр. В голове одновременно раздались щелчок и вспышка. Я открыл дверь и вышел на улицу. Про верхнюю одежду даже и не подумал, но оказалось, что снаружи тепло. Стояла золотая осень — медовое солнце, тёплый ветерок и запах прелой листвы, дымка и арбузов. Красота и ностальгические чувства. Правда, место, в котором я оказался, я никогда раньше не видел.

Вернее, не видел таким. Это была центральная улица, засаженная липами. И здесь мне всё было известно и знакомо — бульвар, клумбы, гостиница напротив. Но вместо провалившегося асфальта сейчас лежала тротуарная плитка, вместо облезлых и обшарпанных зданий — отремонтированные и покрашенные фасады.

А может, меня чем-то накачали? Морфином, например? Хотели обезболить, а вызвали бред и галлюцинации… Ладно, сейчас всё проверим. Надеюсь, моя Катя не окажется пятидесятипятилетней стервой в деловом костюме, вроде Юлии Андреевны.

Я пошёл домой. Шагал по знакомой улице и крутил головой удивляясь новым красивым магазинам, ресторанам и кафешкам. Вывески, витрины, люди — всё было незнакомым и необычным. Особенно машины. Это вообще было похоже на космос. Летающие тарелки на колёсах.

— Эй, Крас! — крикнул кто-то.

Я не обернулся, как шёл, так и двигался.

— Погоди, ты чего, не слышишь? Смотри, чего я отматерил.

Меня обогнал пацан в рыболовном жилете с огромным количеством карманов и застёжек. У него были длинные патлы и очки. Я остановился.

— Глянь, на кого я похож? — с довольной улыбкой спросил он.

На пузе у него болтался фотоаппарат «Смена» на длинном кожаном ремешке, а из карманов торчала всякая ерунда — карандаши, батарейки, отвёртка, запасные очки, магнитофонная кассета.

— Ну чё? — засмеялся он. — Догадался?

— На старьёвщика, — хмуро ответил я. — И на придурка.

— Ну, блин, Красивый, ты чё не можешь сообразить? Только не говори, что рептилоиды уже добрались и до твоего мозга.

— Похоже на то, — кивнул я и, обойдя его двинул дальше.

— Ну, подумай! — не сдавался он и, обогнав, снова преградил дорогу.

— Не знаю, Глитч, — бросил я и осёкся.

Глитч? Что ещё за Глитч? Но он не показал ни удивления, ни протеста. Вероятно, он действительно был Глитчем… понимать бы ещё, что это значит…

— Ну, блин, Серый! — с укором воскликнул он. — Я же Вассерман! Похож?

— Поздравляю, — кивнул я. — Кожвен за вокзалом, за Вассерманом тебе туда.

— Крас! — помотал он головой. — Ты зря недооцениваешь! Нужно всегда иметь под рукой всё необходимое, чтобы протянуть какое-то время автономно, когда они до тебя дотянутся.

— Кто? — насторожился я.

— Да ты достал уже! Рептилоиды! Знаешь, что Цукерберг один из самых высокопоставленных ящеров?

— Саня, — начал я и замолчал.

Я знал, что он Саня… Атас, ребята… Походу, крыша у меня реально прохудилась…

— Чё «Саня»? Они не просто готовят эксплуатацию людей, они уже нас имеют во все дыры! Они влезают нам в мозги, представляешь? Воздействуют специальным излучением. А ты видел, когда самолёт по небу летит, за ним след остаётся? Это химтрейлы. Аэрозоли со специальными веществами. Я тебе кину ссыль на ютубчик, там чел один чётко всё объясняет. Там все факты чекнуть можно. Но есть идиоты, которые до сих пор не верят. Вот их и схомячат в первую очередь, просто выпилят и всё. И это уже происходит ежедневно. Поэтому мы должны быть готовыми!

Я ни слова не понял из того, что он говорил.

— Короче, остановите Землю, я сойду. Знаешь, кто сказал?

— Великий русский философ Николай Фоменко? — хмуро предположил я.

— Нихрена себе… — обалдел Глитч. — Ты как узнал?

Невелика наука. Я пожал плечами.

— А ещё он вот что сказал как-то, — подмигнул я парнишке. — Клизма, знай своё место.

Я хлопнул этого чудика по плечу и пошёл дальше, а он, поражённый моей эрудицией, остался обдумывать услышанное.

Подходя к своему дому, я почувствовал волнение. Сейчас я увижу Катю… Свернул с улицы во двор и… и остолбенел. Вот прямо здесь ещё пару часов назад были гаражи, а вон там, в окружении полнометражных сталинок стояла хрущёвка, где находилась принадлежавшая мне двушка. На третьем этаже в первом подъезде. Ни гаражей, ни хрущёвки не наблюдалось. Зато стояла строительная техника и штабеля стройматериалов.

Приходилось поверить, что всё окружающее меня относилось к какому-то совершенно другому времени. В голове снова раздался щелчок, в глазах потемнело, я зажмурился и… охренеть… Я вдруг понял, какой сейчас год…

Возникло такое чувство, будто… «подключили накопитель информации», — всплыло в голове. Точно. Жёсткий диск заработал! Со скрипом и хрустом, но заработал. Как будто дискету с записью обо мне воткнули в маломощный компьютер, который назывался Сергеем Красновым. Интересно, а что стало с компьютером, который назывался «Сергей Бешметов»?

Замелькали картинки, которые я и выделить-то не мог, не говоря уже о внимательном изучении. Но мысль о том, что я действительно теперь Сергей Краснов стала осязаемой. Слюна загустела, и я ощутил металлический привкус.

— Японский городовой! — прорычал я, открывая глаза, и заметил бабку в платочке, рванувшую от меня в сторону.

Свыкнуться с этой новой реальностью было нелегко, и ничего хорошего в текущем положении вещей я пока не находил. Вообще ничего. Ну, с Юлей, судя по всему, всё было нормально. Но что стало с моей Катей? А с Никитосом, Ширяем и прочими упырями?

Я подошёл к подъезду и опустился на скамейку. Один из брусьев был сломан и провалился, когда я сел. Я помотал головой. Дома моего не было, собственность исчезла, да и собственник стал совсем другим.

Двор, кстати, тоже изменился. Деревья разрослись, появилась детская площадка. А беседка сохранилась. Только теперь она была едва видна из-за зарослей кустарников и клёнов, превративших полдвора хоть и в ухоженные, но джунгли. Тридцать лет прошло. С ума сойти!

У бетонных плит в дальней части двора кучковалось несколько парней в спортивной одежде. На головах капюшоны, руки в карманах. Наркоманы хреновы или хулиганы… Некоторые вещи не меняются...

Мне пришло в голову, что Никита, скорее всего, меня угробил. Именно поэтому моя «дискета» перелетела сюда. А вот куда делся первоначальный Краснов думать не хотелось…

Во двор медленно въехала крутая тачка. Ни хрена себе… Это был «мерин», но, блин, я таких никогда не видел. Джип. Весь чёрный, чёрные стёкла, чёрные диски, навороченный, сияющий, хищный, наглый, самодовольный.

Да, в моё время таких машин не было, это уж точно. Тачка остановилась рядом. Она вздрагивала от музыки, ритм прорывался наружу. Стекло водительской двери съехало вниз, я увидел Назарова и услышал гнусаво-мультяшный голос, повторявший одну фразу: «За деньги — да».

Назаров самодовольно ухмылялся и кивал в ритм. Двери открылись и из джипа выскочили те самые придурки, что сопровождали его в туалете.

— Опаньки… — хищно улыбнулся он, вырубив магнитолу. — Красивый. Битый и недобитый. Приплыл ты. П***да тебе, малыш.

Я не пошевелился и, чуть прищурившись, смотрел на него. У меня был аргумент, о котором он пока не догадывался. Выглядели они, как карикатура на хулиганов — в дурацких бейсболках и яркой мешковатой одежде.

— Прохор! — вдруг воскликнул один из его прихвостней и показал рукой в сторону беседки. — Вон она за кустами шкерится!

— Живи пока, — ухмыльнулся мне Назаров и сплюнул на асфальт. — Но недолго. Я за тобой приду.

Пацаны бросились в сторону беседки, а Назаров газанул, переехал клумбу, вывернув огромными колёсами цветущие астры и рванул прямо по газону. За беседкой мелькнуло платье, и я узнал Глотову.

Вот же дерьмо! Я схватил отвалившийся от скамейки брус и рванул за «мерином».

Когда я подбежал, девчонка стояла между машиной и беседкой. Она испуганно крутила головой, а вокруг неё расположились Назаров с прихвостнями. Один из них поигрывал ножом-бабочкой, раскрывая его и складывая, как шаблонный голливудский сутенёр. Густые заросли надёжно скрывали происходящее от жильцов и случайных прохожих.

— Залазь, Глотова, — ухмыльнулся главарь шайки. — Не бойся, покатаемся, расслабимся. У меня батя уехал, дом пустой. Потусим, музло послушаем. В тесной компании. Ты, я и ребята. Тебе понравится, я гарантирую. Лезь сказал, а то Кот тебе рожу щас распишет. Бегом-на!

Кот, похожий на латиноса жиган в понтовом и большом не по размеру спортивном прикиде, в подтверждение сказанного поднял руку со своим ножичком, и тут на него обрушился я. Силы были неравными. А, учитывая, что Серёжа Краснов был редкостным дохляком, шансов у меня было чуть меньше нуля.

Но так только казалось. Уж я-то знал, что грубая сила часто пасует перед отчаянным бесстрашием и явной готовностью идти до конца не смотря ни на что.

— Позишн намбер ван, — воскликнул я и со всей силушки шибанул дубиной по руке с ножом. — Отдыхаю сам.

Не дожидаясь реакции, я тут же крутанулся и рубанул по ногам второго урода, а третьего отоварил по хребтине. Они разлетелись, как кегли в боулинге.

— Э! — заревел Назаров, отскакивая в сторону. — Ты чё, Крас, попутал?!

— Ссышь, когда страшно? — усмехнулся я и дёрнулся в его сторону, заставив отшатнуться. — Позишн намбер ту.

Было от чего испугаться. Я знал, глаза мои не предвещали ничего хорошего. Может, помятая щенячья рожа и вызывала ложное чувство беззащитности, но взгляд был суровым, уж я-то себя знал.

— Да я тебе твою доску щас в гудок засуну! — проревел этот бегемот.

— Да ну? — усмехнулся я и с ноги захерачил начавшему подниматься Коту по роже.

Тот снова упал и завыл. Да они все уже выли.

— Попытайся, Прошка, — усмехнулся я и, подняв свой дрын, замахнулся на тачку. — Сейчас только стекляшки тебе повышибаю.

— Э-э-э! — заорал он, и глаза у него полезли на лоб. — Не вздумай! Мой батя тебя порешит!

— Да ты чё, — расплылся я в улыбке. — Сам-то ты жирный ноль, да? За батю прячешься, поц? Только мне почему-то кажется, что батя твой не меня, а тебя порешит. Думаю, он даже и не догадывается, кто в его отсутствие рассекает по городу на его «мерине». Без прав и без спросу, а? Нарушая правила дорожного движения и причиняя ущерб муниципальной инфраструктуре.

Похоже, я попал в самую точку. Он осёкся и как-то сник.

— А если звякнуть ментам? — подмигнул я.

— Да с батиными номерами ни один мусор в городе не осмелится меня тормознуть.

— Вон, как, — понимающе кивнул я. — А если сказать, что тачка в угоне? Думаешь не тормознут? Чего приуныл, носорожка? Давай, выбирай, что я расхерачу — твой шарабан или светотехнику?

— А-а-а… — он мне руку сломал, — заныл Кот.

— Я тебе ещё и голову отрежу. Если кто из вас не то что подойдёт, а косо посмотрит на Глотову, живым бошки поотрубаю. Это не шутка и касается всех!

В этот момент чувак, получивший по хребту накинулся на меня сзади. Я тупо проглядел, когда он поднялся, и он врезал мне по почкам. И хорошо так врезал, у меня аж в глазах потемнело. Глотова вскрикнула. Но я не упал, не стал охать и выть, только сжал зубы, развернулся и своей волшебной палочкой наотмашь навернул ему по башке.

Силёнок у Краса было маловато, так что за жизнь этих уродов я не особо переживал.

— Вломи ему, Прохор… — простонал тот, которому прилетело по ногам. — Я ходить не могу. Завали его! У тебя же пушка…

— Не сейчас! — попытался сохранить лицо Назаров. — Тут свидетели могут быть. Крас, ты себе приговор подписал, ты понял?

— Бешеный, — проныл Кот, выплёвывая сгустки крови.

— В натуре бешеный, — ощерился Назар.

— Точняк, пацаны, — кивнул я. — И я вас предупредил. Мне ваши папики похеру, ясно? Я вас достану. Каждого найду, ссыкуны дешёвые, и лично глотки перегрызу. А чтоб вы не дёргались, я сейчас пойду на освидетельствование, а она напишет заяву, мол хотели совершить групповое изнасилование, а меня избили, потому что я заступился. Отличное заявление получится, даже два. А потом будем наблюдать, как ваши папы и мамы начнут на пузе ползать, чтоб ваши жопы спасти от сурового возмездия на малолетке. Всё, сдриснули отсюда!

Они спешно погрузились в тачку и отвалили.

— Кровью не залейте, бараны! — рыкнул на них Прохор.

Глотова стояла ни жива, ни мертва, но глаза её сияли.

— Серёжа… — едва слышно прошептала она. — Ты… Ты такой… Спасибо… А я уж думала всё, как с Женькой Мурашкиной сделают…

— Не сделают, — хмуро кивнул я. — Почему они именно к тебе прицепились?

— Я не знаю, — мотнула она головой и отвернулась.

Смущённо. Я внимательно на неё посмотрел. Лолита, блин, малолетняя. Платье короткое, ноги длинные, красивые, грудь маленькая, но обтянутая, выпирающая из платья. Курточка коротенькая. Макияж. Бляха, взрослеют они сейчас рано, конечно, и сами из себя делают шалав с этой модой дурацкой. Вот мудачьё и считывает сигналы, как умеет. А если присмотреться, она же ещё ребёнок ребёнком.

— Они видели фоточки мои в инсте… Мы с подружками дурачились, короче… Ну… там такое…

Она рукой махнула.

— В общем эти прицепились, с самого первого сентября мне харрасмент устроили. Типа, нюдсы требуют, да сами шлют всякий скам. А теперь вот…

Она вздохнула, а я снова нихрена не понял. Хреновато мой накопитель данных работал.

— Ты здесь живёшь? — спросил я.

— Ну… да, — удивлённо кивнула Глотова. — Мы же с тобой в одном подъезде…

— А, точно… — согласился я. — Я просто головой долбанулся сегодня, немного штормит.

Она сочувственно кивнула.

— А ты домой сейчас?

— Не знаю… — повёл я плечами.

— Пойдём. Хочешь, ко мне завалимся? У меня никого до вечера не будет.

Она покраснела.

— Нет, сейчас не до гостей, — отказался я. — Голова болит.

Не хватало ещё с малолетками тусоваться… Блин! Вообще-то, я и сам сейчас был малолеткой.

— Ты в каком классе? — уточнил я, когда мы двинули к подъезду.

— В девятом «А», — удивлённо ответила она и обиженно поджала губы.

Подразумевалось, вероятно, что я должен был и сам знать. Я промолчал. Подойдя к подъезду, она приложила небольшой металлический кружок, болтавшийся на ключах к кодовому замку и тяжёлая железная дверь открылась. Нужно было подключать «жёсткий диск». Квартиру-то свою я должен был знать.

И я вспомнил. Остановился перед нужной дверью и даже с первого раза открыл. Спасённая стояла, не уходила. Наверное, ждала, что я приглашу её зайти. Но я не пригласил. Мне бы самому как-то для начала нужно было осмотреться, освоиться.

— Глотова, — кивнул я на прощанье, — ты бы поскромнее одевалась, глядишь, и проблем с домогательствами поубавилось бы.

— Почему по фамилии-то? — передёрнула она плечами. — Я вообще-то Настя.

— Ну да, Настя. Но это не отменяет того, что я сказал.

Я вошёл в квартиру и закрыл дверь, оставив Настю снаружи. Нужно было оглядеться. Обстановка оказалась простой. Комнат было две и жил я похоже с матерью. Я порылся в «физической памяти» и нашёл подтверждение. Да, отца не имелось, причём с детства. В длинном коридоре на стенах были наклеены виниловые обои, на полу лежал линолеум.

Гостиная служила, похоже, мне спальней и рабочим кабинетом. Старый диван, письменный стол, телевизор, стенка местной фабрики. Надо сказать, что такой интерьер был актуальным и в моё время. В этой, отдельно взятой квартире ничего за прошедшие годы не изменилось.

Следующая комната была спальней матери. Я прошёл на кухню. Она оказалась обычной, совковой. Я включил электрический чайник. Он засветился голубыми огоньками и на борту появились крупные цифры, показывающие температуру. Как говорится, до чего дошёл прогресс…

Ладно. В ванной я снова уставился на своё отражение. Патлатый растрёпанный кент с подбитым глазом, смотревший на меня, нихрена мне не нравился. Абсолютно. Интересно, это что же получается, меня навсегда заточили в этот сосуд? И для чего?

Посмотрим. Разберёмся, как говорил мой братан Никитос. В любом случае, придётся делать из этого щенка настоящего волка. Волчару. Я оскалился и разочарованно покачал головой. Открыл дверцу шкафчика и… О! То, что нужно! Там лежала машинка для стрижки волос.

Но воспользоваться ей я не успел. В прихожей раздался звонок. Блин! Наверное, мать пришла… Я пошёл открывать, быстро выискивая необходимые сведения. Но за дверью снова оказалась Глотова.

— Чего, Насть? — хмуро кивнул я, но она не ответила.

Она решительно шагнула ко мне, обхватила за шею и прижалась губами к моим губам.

3. Моя подруга Глотова

Губы её оказались прохладными и напряжёнными. Будто котёнок ткнулся мокрым носом.

— Настя, — отступил я. — Ты погоди. Ты же на эмоциях сейчас. Посмотри на себя, какая ты красотка, и на меня. Что-то я не вижу, здесь гармонии, а?

— Ты чего! — изумилась она. — Какая разница? Ты мне всегда нравился!

— Да? — недоверчиво прищурился я. — Ты сейчас моё представление о девушках перевернула. Ладно, тогда пошли со мной.

— Куда? — насторожилась она и щёки её чуть порозовели.

— В ванную, куда же ещё?

Глаза её сделались широкими. Похоже, она немного сдрейфила, но отступать не собиралась, хотя и спросила:

— Почему в ванную-то?

Прозвучало это немного растерянно, и я улыбнулся. Улыбнулся и даже залюбовался этой девчулей. Достанется кому-то такой подарочек. Она действительно была ничего. Тоненькая, ладная, длинноногая. Губки, носик, глазки — всё при ней. Картинка. Впрочем, не более. И ещё у меня немного сердце защемило — чем-то она Катю мою напомнила. Когда я её встретил, она совсем молоденькой была…

— Увидишь, — подмигнул я и, не дожидаясь реакции пошёл в ванную.

Настя сбросила кроссовки и прошлёпала за мной.

— Держи, — сказал я и дал ей в руки машинку. — Аккуратно только, рану не задень.

Я зашёл на кухню, взял табуретку и вернулся. Уселся перед зеркалом, как в парикмахерской и скомандовал:

— Приступай.

— Прямо всё что ли сбривать? — испуганно спросила она. — Налысо?

— Там выставлена длина, это не совсем под Котовского, немного останется.

— Под какого Котовского?

Я только усмехнулся и рукой махнул. Молодёжь…

— Брей, доча.

Не могу сказать что я сразу стал выглядеть, как крутой парень, но, в любом случае, получилось лучше, чем было. Перестал быть похожим на лохматое чучело, хотя бы.

— Ну как? — усмехнулся я.

— Да не знаю, чё-то… — растерянно ответил мой парикмахер.

— Не нравится что ли?

— Да не знаю я… Ну… Так… кринжово немного...

— Это хорошо или плохо?

— Блин… Красивый… чёт я не знаю.

— Ладно, Настя Глотова, спасибо за помощь. Ты есть хочешь?

— Блин, да чё ты с этой фамилией! Я её ненавижу вообще. Из-за неё ко мне Назар этот прицепился.

— Почему?

— Потому что от слова глотать.

Я засмеялся.

— Ну, ты даёшь, подруга. Вообще-то старинная русская фамилия. Дворянская или боярская.

— Правда что ли? — удивилась она.

— Правда. Так… надо как-то волосы…

— Я соберу.

— Как Самсон и Далила?

Она не ответила, но действительно нашла метёлку и собрала состриженные волосы, а потом и зашла на кухню, где я уже проводил досмотр холодильника.

— Тут цыплёнок есть. Хочешь?

— Не, давай лучше пиццу закажем, — предложила Настя.

— Закажем?

— Ну, доставку, чё?

— Нет, я без денег, — на всякий случай ответил я, не понимая, пятьсот рублей — это мало или много в текущей обстановке.

— У меня есть, — пожала она плечами. — Я тебе должна, ты меня спас.

— Так ты ж уже расплатилась, — усмехнулся я.

Она залилась румянцем. Детский сад, честное слово.

— Ладно, если не хочешь цыплёнка, давай шакшуку сделаем.

— А это что? — удивилась Глотова.

— Не знаешь, что ли? Круче пиццы, отвечаю. Вон на подоконнике помидоры лежат, порежь.

Я взял открытую томатную пасту, быстро нарубил чеснок и лук, полил на сковородку масло и бросил обжаривать. Быстро нарезал сладкую паприку, и ветчину. Тоже отправил в сковороду. Она была такой, как я любил — старой чугунной.

— Теперь кинзу порежь, — скомандовал я. — В холодильнике возьми, не слишком мелко только.

Я обжарил ветчину с паприкой, добавил помидоры, а потом и томатную пасту. Протушил это всё и разбил четыре яйца.

Когда всё было готово, высыпал сверху кинзу и поставил сковороду на старую деревянную доску. Мы сели за стол и начали есть прямо из сковороды.

— Ну всё, — покачала головой Настя. — Ты теперь точно мой краш.

— Это что значит? — спросил я.

— Дурак, — нахмурилась она и снова покраснела.

Для барышни с такой манерой одеваться слишком уж часто её бросало в краску.

— Ладно, не парься, макай прямо сюда хлеб. Вот так.

— Блин! Капец, как вкусно. Серёж, ну ты меня удивил.

— Ешь-ешь, — усмехнулся я.

— Ты меня спас, накормил. В общем, настоящий Супермен.

— Ага.

— Чё делать будем? Тебе «Пошлая Молли» нравится? Многие говорят, что это отстой, а ты что думаешь?

— Ну, то что она пошлая, мне кажется уже должно настораживать, — пожал я плечами и она захохотала.

— Сейчас на телефоне покажу.

Настя достала из кармана такую же плоскую штуковину, как была у меня, приложила палец, и экран засветился. Телефон, значит. Сенсорный. Ага… Она быстро потыкала пальцем, перелистнула несколько страничек и ткнула в сине-красный значок.

— О смотри, вот эта мне нравится.

Экран превратился в маленький телевизор. Охренеть, конечно… Она поставила его на стол и привалила к чашке с чаем, пододвинула табуретку и прижалась ко мне. Заиграла музыка и на экране появился какой-то малолетний неформал. Трындец. Из того, что он ныл я почти ничего не разобрал, кроме странных слов «Целуйте мой контракт, висюльки на руках»… Точно трындец. Остановите Землю, я сойду.

— Ты что не слышал никогда?

— Да почему, слышал… Просто я другое предпочитаю… «Любэ», «Агату Кристи»…

— Чего?!!

Она захохотала, а на экране замелькало вообще порево какое-то. Куда мир катится.

— Так ты у нас скуф, оказывается, — весёлым колокольчиком заливалась Глотова.

Сколько слов новых за один день. Этак лет через сто от языка, кроме мата ничего натурального и не останется…

— А хочешь, я тебе фотки покажу? Ну, которые я в «инсте» постила?

— В «инсте» постила, — повторил я.

— Я решила забить на «инсту», если честно. Заколебалась уже эти ограничения обходить.

— Ага, — кивнул я. — Правильно решила.

— В общем… но только… чтоб между нами, ладно. На «инсте» только самые безобидные были.

Она снова потыкала в экран и протянула телефон мне. На экране она стояла в одних трусиках, а верх прикрывала подушкой. Я офонарел, честно говоря, а она с интересом наблюдала за эффектом.

— Насть…

— Чего? Ты листай, это так вообще, там намного интересней есть!

— Ты это на общее обозрение что ли выкладывала?

— Ну только вот эту, с подушкой.

— А это… это нормально?

— А чего такого? — округлила она глаза. — Тебе не нравится что ли?

— Да как такое может не понравиться?

Я быстро пролистал и отдал ей. Честно говоря фотки оказались слишком уж откровенными для девятиклассницы и мне прям стыдно смотреть было. Видно, девчонки хорошенько жахнули перед съёмкой.

— А как ты их в телефон загнала? — уточнил я. — Отсканировала?

— В смысле? — округлила она глаза. — Сразу на телефон снимали. У Снежи «Айфон», там камера огонь. Она мне перекинула потом.

Я понимающе кивнул. Типа.

— Ну как? — спросила она.

— Отпад…

— Тебе кто больше понравился — я, Ирка или Жанка?

— Я на них и не смотрел. Слушай, Настя, ты никому их не показывай, ладно?

— Почему? — насупилась она.

— Потому что я запарюсь от тебя всех этих Назаров отгонять.

— А я, может, хотела, чтобы только ты увидел… — сделалась она серьёзной.

Капец, надо было это срочно прекращать.

— Послушай, Настя, — нахмурившись начал я, подбирая слова, чтобы не обидеть и не ранить, а то они в этом возрасте совсем дурные, но в это время хлопнула входная дверь.

— Мама, — сказал я.

Глотова быстро схватила телефон и убрала в карман.

— О! — воскликнула мама, входя на кухню. — А я думаю, чьи это кроссовки такие гламурные? Привет, Настя. Как дела?

— Здравствуйте, Тамара Алексеевна, — улыбнулась моя гостья, моментально став скромницей.

— Серёжа! Боже мой! Что случилось?!

Мама, мама, мама… а мама у меня врач. Точно. Она педиатр. И всё детство таскала меня по больницам… Вернее, не меня, а своего болезненного отпрыска…

— Решил имидж сменить, — улыбнулся я. — Привет, мам.

— Какой имидж! Что у тебя под глазом?

— Фонарик.

— Кошмар! А на затылке?!

— Да вот, Настя стригла и перестаралась.

—Я?! Нет!!! Тамара Алексеевна!

У Глотовой от ужаса глаза стали, как блюдца, и я засмеялся. М-да… Хотя бы небольшая эмоциональная разрядка нужна же?

— Мам, не беспокойся, пришлось отстаивать свои права. Но зато теперь будущее стало максимально безопасным. Не волнуйся, теперь никаких шрамов и синяков не будет. Сто процентов. А как тебе моя новая причёска?

— Да катастрофа вообще. Просто кошмар. Ну-ка, не крутись, я осмотрю.

Она тщательно и долго рассматривала мой затылок и спросила, наконец:

— Это чем тебя ударили.

— Это я сам. По неосторожности, короче.

— По неосторожности. Вроде не страшно. Голова не кружится? Не тошнит тебя? Ну-ка, следи за пальцем.

Она несколько минут крутила меня, заглядывала в глаза и даже в горло.

— Ты знаешь о чём со мной Салихова хочет говорить? Это с твоими побоями связано?

— Нет, — покачал я головой, и Настя окаменела от ужаса, вспомнив о словах Юли в женском туалете. — Это связано с тем, что я ей сказал.

— И что ты сказал?

— Что она педагог на троечку.

— Ужас! Как ты мог?! Да что с тобой происходит?

— Но никто не слышал, мы один на один говорили. Так что ей волноваться не о чем, никто не узнает.

— Зачем ты это сделал? — воскликнула мама.

— Ну, просто я так думаю. Мам, да не придавай ты этому значения. Она сейчас взвинчена, потому что мы статус меняем. Были школой, а станем лицеем, вот у неё нервишки и не выдерживают.

— Так как не придавать значение? Ты же второгодка, они тебя попытаются выдавить из школы, чтобы другим место отдать. Знаешь сколько платят за то чтобы в вашей школе учиться? Сумасшедшие деньги. А вы не цените! Ты только благодаря Юлии…

Она осеклась.

— Мам, мы ценим. Мы цыплёнка не ели, кстати. Разогреть тебе?

— А что вы ели?

— Яичницу с помидорами.

— Странно… Ну… ладно. Настя, а ты почему к нам не заходишь? Тысячу лет тебя не видела уже. Ты заходи, пожалуйста, а то у этого обормота лысого и друзей-то кроме тебя нет никаких.

Зато врагов хватает и будет ещё больше наверное.

— Кошмар, зачем же ты так побрился, Серёжа?

— Как зачем, я на бокс хочу записаться, а туда хипарей не берут. Ладно, мам, я пойду уроки делать. Мне ещё Насте про интегралы рассказать надо, а то она не шарит.

Настя засмеялась.

— Боксёр, — покачала мама головой. — Скажи ещё, космонавт. Этот переходный возраст меня доконает…

— Пойдём, — кивнул я своей новой подружке.

Мама осталась на кухне.

— Ты правда, давай осторожнее, — сказала озабоченно Глотова, когда мы перешли в гостиную и уселись на диван. — А то выпрут из школы, что я тогда делать буду? Ты же, правда, второгодка.

А почему же я два года-то в девятом просидел? Я начал тыкаться по разным папкам своего архива, но отдел с информацией об этой истории был закрыт. На учёт, наверное. Что за хрень…

— А почему меня на второй год оставили? — спросил я.

— Так ты же… — недоумённо посмотрела на меня Глотова. — Ты же болел целых три четверти.

— Вот именно.

— Нет, я же не говорю, что ты типа… — она смущённо замолчала.

— Да ладно, договаривай. Что? Тупой?

— Да почему сразу тупой… Я же знаю, что ты просто забил, потому что тебя ну… Обзывали там… Но ты же сам сдал экзамены после девятого. Мне, кстати, эта канитель ещё предстоит весной. Эх, была бы я на полгода старше, а так… Говорят, экзамены будут прям пипец, лицей ещё свои профильные поставит и всех будут отсеивать прям конкретно. Чтобы там разных сыночков принять… Короче, ты тоже берись за учёбу. Хватит уже, ладно?

— Слушай, Насть, мне надо человека одного найти, не знаю, как?

— Какого человека? — нахмурилась она. — Это ту девку, с которой ты в больнице лежал?

— Да блин, какую девку. Это когда было вообще? Нет чувака одного надо пробить.

— Ну, а ты гуглил?

— Нет.

— Ну, загугли, может есть инфа в сети. Или в ВК. Что за чувак? Он кто?

— Ему уже за пятьдесят.

— О, зачем тебе скуф какой-то? — она прищурилась. — Или это… Это твой отец биологический?

— Тьфу! Ну и фантазии у тебя. Не отец.

— Ну, скажи, кто? Давай, я сейчас поищу в ВК. А почему ты никак не зарегишься? Давай тебе тоже акк сделаем.

— Потом сделаем. Ты сможешь пробить в ВК?

— Давай попробуем. Говори имя.

— Щеглов Никита Антонович, — назвал я Никитоса.

Она ткнула на значок на экране телефона и на появившейся на том же экране клавиатуре, набрала имя Никитоса.

— Смотри сколько здесь Никит Щегловых, — помотала она головой. — Двести человек… Есть тут твой?

Мы стали листать. Там в основном были молодые пацанята, хотя и взрослых дядек тоже хватало. Но на моего Никиту никто не походил.

— Ну… давай в Яндексе поищем, — пожала плечами Глотова и, смахнув с экрана программу, запустила другую.

В принципе это выглядело довольно просто, но надо будет хорошенько разобраться.

— О! — удивилась она. — Смотри. Сразу выдало. Начальник областного УВД генерал-майор Щеглов прокомментировал слухи о вызове в Следственный комитет. Вот фотка. Посмотри.

Она протянула телефон, и мне пришлось хорошенько постараться, чтобы не выдать эмоций. Это был Никитос. Заматеревший, раздобревший и ставший седым, но, безо всяких сомнений, Никитос. Сердце забилось, как перед боем. Я сжал зубы.

— Он? — засмеялась Настя.

— Нет, — тихо ответил я. — Не он… А можешь глянуть Екатерину Викторовну Шалаеву в ВК?

Сердце застучало ещё сильнее и даже голос будто бы стал другим.

— А это кто? — нахмурилась Глотова.

— Ну… девушка там одна… семьдесят третьего года рождения.

— Тоже мне девушка, — усмехнулась Настя. — Даже на милфу уже не тянет. А вот, тоже в Яндексе… Но это старая заметка, десять лет назад было. Жена начальника ГУВД задекларировала недвижимость на астрономическую сумму… Но это желтизна какая-то, не…

— Дай! — излишне резко воскликнул я и вырвал телефон из рук Глотовой.

— Ты чего?

— Где фотографию посмотреть?

— Ну, ты нажми на ссылку, там, может, и фотка будет. Это она что ли?

Я не ответил и жадно впился глазами в фотографию десятилетней давности. Сердце оборвалось, во рту пересохло. Вне всяких сомнений это была Катя. Моя Катя. Повзрослевшая, но всё ещё красивая. С той же улыбкой и тем же мягким, проникающим в душу взглядом. Ухоженная. Дорогая…

Я, значит, сидел тут на диване с малолеткой, пытавшейся меня соблазнять, а она… А она была женой начальника городского управления Щеглова. А теперь, стало быть и областного…

— Молодец Никитос, — процедил я сквозь зубы и сжал кулаки. — Молодец…

— Какой Никитос? — удивилась Настя.

Я не ответил.

— Слушай, — вдруг воскликнула она. — А этот ваш Мэт? Ну, из твоего класса… Это не её сын? Он же тоже Шалаев? Ей сколько, значит, сейчас? Пятьдесят два что ли? А ему шестнадцать. Значит она его в тридцать шесть родила?

— Что-то поздно… — покачал я головой.

— Почему поздно? — пожала она плечами. — Нормально. Вполне может его матерью быть. Дай-ка я его профиль в ВК проверю. Да, точно, вот он. Мать Катя. Она у него в друзьях, прикинь?

Настя засмеялась.

— Почему ты смеёшься?

— Маменькин сынок! Она его контролирует. А, смотри, у него ещё старшая сестра есть. Живёт в Америке. Ни фига себе. У сестры муж и двое детей.

У моей Кати двое внуков… В голове это не укладывалось…

— Ну что? Её ты искал?

Лучше бы не нашёл! Я нахмурился. Нужно было возвращаться. Туда, в лес, в снег, к яме с перепуганной Юлей. Хоть чучелом, хоть тушкой, но возвращаться, потому что получалась полная хрень! В этот момент я чувствовал гнев, ярость и острое желание оторвать Никитосу башку.

— А адреса там нет? — спросил я, немного справившись с захлестнувшими чувствами. — Этой Кати.

— Ты прикалываешься? Может там ещё номер банковской карты поискать?

— Сука… — прошептал я.

— Ты чего? — обалдела Настя.

— Да, это я о своём. Извини…

— Ну, блин, Серёга, ты даёшь. Ты что, решил Мэту что ли отомстить? Ну… это же он тебя сегодня?

— Да ну нафиг, — сжал я кулаки. — Дочь в Штатах и сын в крутой школе, да? А самого его вызвали в следственный комитет… И куча недвижки… Так-так-так…

— Краснов, да что с тобой? —напряглась Настя. — Ты чего возбудился так? Главное, на меня не возбудился, а на милфу какую-то… Может, ты извращенец?

— Может, Катя, может… То есть Настя... Ну-ка покажи мне свой акк в ВК.

— Всё самое интересное я тебе уже показала сегодня, — нахмурилась она.

— А можешь меня зарегистрировать?

— Да какие сложности-то? Давай телефон.

Я подал.

— Фу, ты почему экран не заменишь? Как ты с такими трещинами вообще живёшь?

Я внимательно следил за тем, что она делала, пытаясь запомнить, что к чему. Я в компьютерах немного шарил, даже на специальные курсы на ФПК ходил. Меня шеф посылал. Я отлично помнил все команды MS DOS, но тут было всё другое.

— Придумай пароль. Сейчас тебе смс придёт с кодом, его ввести надо будет…

Мы ещё некоторое время просидели за телефоном. Настя показала, что к чему в этом ВК, и я более-менее понял логику.

— Слушай, а как можно узнать адрес Мэта? — спросил я.

— Ну, — усмехнулась Глотова, — не знаю. Напиши ему сообщение, типа Мэт, здорово, куда тебе бабки завести, скажи адрес. А за что ты ему пять тысяч задолжал?

— А об этом что, вся школа знает? — нахмурился я.

— Может и не вся, а только те, кто тобой интересуется. Слушай, как думаешь, Салихова стуканёт родакам? Просто кринжово получается. Я как бы пострадавшая сторона, а этот урод Назаров на меня стрелки перевёл. И, самое обидное, Юля даже разбираться не стала, а сразу ему поверила. Как так? Я в шоке. И главное, я что родителям буду говорить?

— Скажешь, как есть, — отстранённо пожал я плечами. — Они не Салихова, они поверят.

— Ага, поверят точно. Ты отца моего не знаешь? Он прилетит тебе мозг выносить, а на меня пояс целомудрия напялит и бабкино платье в пол. А из дому только по пропуску будет выпускать.

— Я с ним поговорю.

Настя невесело засмеялась.

— Ладно, пошла я домой, — махнула она рукой.

Мы вышли в прихожую.

— Тамара Алексеевна, — крикнула Настя. — До свидания.

Мама вышла из кухни.

— Уходишь уже, Настя?

В этот момент раздался звонок в дверь.

— Открой, Серёжа, — кивнула мама. — Кто это там…

Я повернул ручку замка, потянул дверь на себя и… Добрый вечер, я лось… На пороге стояла Юля Салихова.

— О, и Глотова здесь, — нахмурилась она, одарила нас долгим испытующим взглядом и тихонько прикрыла за собой дверь. — Ну, здравствуйте, дети…

4. Год не пей, два не пей, а после бани выпей

Юля по-хозяйски скинула туфли и шагнула вперёд.

— Ну-ка, Глотова, иди сюда, — кивнула она в сторону моей комнаты и схватила Настю за локоть. — На пару слов.

Они зашли в гостиную и дверь закрылась.

— Серёж, отойди, не подслушивай, — строго сказала мама.

Я кивнул и отошёл от двери. Меня этот разговор вообще не интересовал, я думал совсем о других вещах. Я судорожно пытался понять, что нужно сделать, чтобы улететь обратно. Погостили и хватит. Будущее прекрасно и удивительно, но, как говорится, есть у нас ещё дома дела…

Никита был ближайшим другом. Братом! Что должно было произойти, чтобы он вот так поступил…

— Да я-то не виновата! — долетел вдруг из комнаты Настин голос. — Это же Назаров! Он напал на меня, вы понимаете? А потом у подъезда поджидал! Хотел увезти на машине.

— Даже если ты не фантазируешь, — тоже повысила голос Юля, и в нём зазвенели железные нотки, — ты сама своим поведением провоцируешь таких, как он.

— Как?!

— Да ты посмотри на себя, как ты ходишь, в каком виде! Будто сама приглашаешь! А в «Инстаграме» твои фотографии! Это же просто ужас какой-то! Я вот сейчас зайду и покажу твоим родителям!

— Я их удалила давно! Да в них нет ничего такого! Обычные фотки!

— Нет, Настя, не обычные! Ты должна прекратить свою сексуальную революцию, если не хочешь, чтобы к тебе приставали все эти Назаровы и Шалаевы! Ты поняла меня?

Глотова что-то ответила, но тихо, и мы с мамой не услышали.

— Пойдём лучше на кухню… — смутившись, что невольно подслушала чужой разговор, предложила мама.

Но дверь гостиной открылась и из неё выскочила красная Настя. Она впрыгнула в свои кроссовки, бросила «до свидания» и вылетела из квартиры. А Юля, покачав головой, двинулась к нам.

— Тома, напоишь чайком? — спросила она.

Вид у неё был озабоченный и невесёлый.

— Да, конечно, проходи, Юль. Я курицу запекала, будешь? Сейчас помидорки со сметанкой сделаем. Серёжка поел уже, так что мы с тобой сами посидим.

— Нет, пусть он тоже. Ты знаешь, что он мне сегодня разнос устроил, что я хреновый педагог?

— Сообщил уже, — расстроенно вздохнула мама. — Ты извини, пожалуйста… Что у вас там с этим лицеем, вообще что ли жесть?

— Не то слово, — махнула Юля рукой, и в этом жесте и в выражении лица я вдруг увидел ту самую Юлю из ларька у старого цирка. — Это ты ему сказала, что я в ларьке торговала в девяностых?

— Ты что! — распахнула глаза мама. — Зачем бы я это делала?

— Как узнал? — хмуро и равнодушно кивнула мне Юля.

— Вы сами как-то обмолвились… — неохотно ответил я и даже не соврал.

— Не помню такого, — прищурилась она и посмотрела на меня долгим взглядом. — Молодец, кстати, что состриг свою гриву. Хоть на человека стал похож. В общем, обстановка у нас аховая…

Мы сели за стол. Мама поставила тарелки с едой, а перед собой и Юлей ещё и бокалы.

— Ну-ка, кавалер, обслужи дам, — кивнула она мне. — В холодильнике возьми.

Я достал из холодильника начатую бутылку белого вина, заткнутую пробкой, и разлил по бокалам.

— Садись-садись, — бросила мне Юля. — Тебя это в первую очередь касается. С Назаровым постарайся не цапаться. Его родственница — министр образования области и заместитель губернатора. А сам он, не Прохор, естественно, а его родитель, практически единовластный владелец «РудАгроХим Ресурса». А про «РудАгроХим» можно ничего не говорить, и так всё ясно.

— Ну да, всей областью владеет, — кивнула мама. — А к школе-то какое имеет отношение?

— Прямое. Они фонд организовали, «Открытая перспектива» называется. И всем учителям прямо конкретно по предметам обещают гранты. И суммы приличные фигурируют. Хотят, чтобы наша школа, а точнее, лицей, стал лучшим в стране, чтобы сюда из всех городов дети учиться ехали и даже из других стран. Ну, естественно не бесплатно.

— Так у вас там битва сейчас, наверное? — участливо спросила мама.

— Не то слово, Тома, не то слово. Штат же будут пересматривать. Хотят каких-то профессоров привезти, а из нас оставить только самых эффективных. Так что у нас там сейчас подковёрные войны, интриги, скандалы и расследования. Все друг дружку пасут, провоцируют и стучат. Русичку новую, молодую девчонку, затюкали совсем, житья не дают. Я про Серёжину классную, Елену Владимировну Алфёрову. А она, между прочим, очень сильная и прогрессивная. Но я уверена, сожрут её наши крокодилы.

— А с учениками как будет? — спросила мама.

— И с учениками так же. Как только станем лицеем, тех кто по месту жительства к нам относится, но не тянет по баллам будут вышибать коленом под зад.

— А плату за обучение высокую планируют?

— Высокую, но вроде только для приезжих пока, точно не знаю. Очень много неопределённости. Но ты же понимаешь, дело не в стоимости обучения, а в том что мест мало, а желающих уже сейчас много. Головами-то подумайте своими. Понимаете?

Мама нахмурилась.

— Там у вас взятки что ли? — прошептала она.

— Тома! Ну ты прям… В общем, Сергей, пойми, нужно быть ниже травы, тише воды! Никаких конфликтов, особенно с Назаровыми, Шалаевыми и прочими сильными мира сего. И показатели. Всю лень и обиду отбросить и взяться за учёбу. Жизнь, знаешь ли, вообще штука несправедливая, так что замучаешься рефлексировать на эту тему. В общем, ты меня понял?

Я задумался. Откуда он взялся, Назаров этот? Я не мог вспомнить ни одного Назарова, из которого бы вырос такой олигарх.

— То есть, у него всё схвачено, да? — нахмурился я.

— У Назарова что ли? Не то слово. Вообще всё!

— Понятно. А откуда он? Местный?

— Местный, конечно, — кивнула Юля. — Он в девяностых цементными заводами занимался.

— Занимался? — хмыкнул я. — Рейдерством он, похоже, занимался. Он не из Ширяевских ли будет?

— Ты-то откуда про Ширяевских знаешь? — округлила глаза Юля.

— Да, так… Читал… В Яндексе много всего пишут…

— Ну, а раз читал, понимаешь, что это за человек. Понимаешь, да? Он выглядит респектабельно и цивильно, с большими людьми знаком, а только поскреби его и найдёшь там и Ширяевских и всех остальных.

Вот суки! Проползли-таки в светлое будущее. Твари. Нет, точно нужно возвращаться! Без меня там, судя по всему, не справились ребята.

— Серёжа, — продолжила Юля. — Я тебя очень прошу, не связывайся с Прохором. Он очень неприятный парень, я не спорю. Но не надо ворошить улей, всем же хуже будет.

— Я, конечно, дико извиняюсь, Юлия Андреевна, — удивлённо поднял я брови. — То есть нужно было стоять и смотреть, как он Глотову того самого что ли?

— Ну чего «того самого»? Что бы он ей сделал-то? Он же школьник!

— Вообще-то он со своими товарищами планировал сексуальное насилие осуществить.

— Серёжа! — одёрнула меня мама.

— В составе группы лиц. И прямо в школе, где вы планируете крутой лицей забабахать. А потом к её дому подъехал на отцовской машине и пытался увезти в неизвестном направлении. И что, сейчас жизнь такой стала, что мы все должны просто встать и с виноватой улыбочкой смотреть на эту мерзость? А «ку» сделать не нужно?

— Ну что ты драматизируешь?! — воскликнула Юля. — У тебя подростковый максимализм! Она ведь сама виновата! Ты посмотри, как она выглядит! Как нимфетка! Юбка жопу не прикрывает! А фотографии ты видел, какие она в соцсетях выкладывает? Естественно, мальчики будут реагировать. Причём именно таким образом, который соответствует её призыву. Прийди и возьми меня. Она не такая уж паинька, между прочим и…

— Обычный ребёнок в переходном возрасте, — перебил я. — У неё созревание, психологические трансформации, или как там это называется. Вы же педагог, не я. Вы знаете, наверное, как в таких ситуациях с детьми работать.

— Серёжа, ну ты прислушайся к тому, что тётя Юля говорит, — всплеснула руками мама. — Она же лучше знает. И ситуацию и вообще…

— А я вот хотел бы спросить у тёти Юли, — прищурился я. — У неё самой были в жизни такие моменты, что если бы кто-то за неё не вступился, то она бы попала в такую беду, что неизвестно, выбралась бы из неё или нет?

Я уставился на неё в упор и она остолбенела. Да и мама тоже. Повисла тяжёлая, полная электричества, пауза.

— Да, были, — наконец ответила Юля.

Она помрачнела и мне даже показалось, что глаза у неё увлажнились.

— Я в девяносто пятом попала в страшную передрягу. И если бы один очень хороший человек мне не помог, то меня бы сейчас здесь не было.

— И где сейчас этот человек? — прищурился я.

— Сейчас он на Южном… на кладбище… Он… погиб. Он в милиции работал.

— Бандиты убили? — уточнил я.

Юля кивнула, и из глаз у неё выкатились две огромные слезы.

— Да... Из-за меня…

Она встала из-за стола и вышла.

— Ну ты чего взъелся на неё? — сердито воскликнула мама. — Она же о тебе заботится, не ради себя всё это говорит. Прямо смотрите на него, правдоруб какой выискался. Ты уроки лучше учи, а то будешь до тридцати лет в десятом классе сидеть.

— Да ладно, — вздохнула Юля, входя обратно и постукивая кончиками пальцев под глазами. — Просто воспоминания накатили. Серёжка ни при чём. Жизнь сейчас совсем другая, хорошая, добрая. Закон везде, порядок. Достаток опять же. Ну, какой-никакой, а есть. Всяко лучше, чем тогда приходилось. Я ведь в ларёк пошла не за какими-то богатствами. Тупо Маринку кормить нечем было. Это всё в прошлом уже. Но природа человека не меняется со времён Каина и Авеля. Поэтому нужно быть умным и хитрым, понимаешь? Не грудью на амбразуру, а подумать сначала, всё хорошо взвесить и подготовить.

Я продолжать спор не стал. Просто кивнул и всё. Вскоре Юля засобиралась.

— Я пойду провожу, — кивнул я.

— Ну, иди, — согласилась мама. — Не поздно только. Не задерживайся.

Мы вышли из подъезда.

— Чего тебе? — нахмурилась Салихова.

— Юля…

Она посмотрела, будто рублём одарила.

— Андреевна, — добавил я. — Не из-за вас его убили.

— Тебе-то откуда знать, юный медиум?

— Ну, скорее всего, вас просто как предлог использовали. Или заманили там, знаете…

— Сериалов насмотрелся что ли? «Бригаду» или «Слово пацана»?

— Да нет, я правда так думаю.

— Ну ладно, спасибо за моральную поддержку. А резюмируя нашу сегодняшнюю дискуссию, скажу, не будь дураком и учись как следует.

— Ладно, — кивнул я. — Можете мне адрес Шалаева дать?

— Зачем ещё? — нахмурилась она.

— Ну, неформальное общение хочу наладить.

— Не смеши, я же знаю, что у тебя с ним сегодня конфликт произошёл. Зачем тебе его адрес?

— Извиниться хочу, — хмыкнул я.

— За то, чего не совершал?

— Ну Юля! Тётя… Как кстати там Марина ваша поживает?

— Нормально поживает, — недовольно ответила она. — Разводится со своим козлом.

— Прям совсем козёл? — поинтересовался я.

— А я ведь её сразу предупреждала, да вы разве слушаете кого-то кроме себя? Самые умные, на кривой кобыле к вам не подъедешь, да?

— Ну почему…

— Вот и я не знаю, почему. Слушай, Сергей, не гробь свою жизнь, правда. Шалаев живёт на Зелёной поляне.

— Это где такая?

— Как где? Ты чего, шутишь что ли? Там где, дядька твой живёт, в коттеджном посёлке.

— А-а-а… — протянул я. — Ну да… Точно…

— Ты в это время только на такси можешь уехать за дорого. И имей в виду, там частная охрана, полиция и всё такое. Это я на всякий случай тебя предупреждаю, чтоб ты даже в мыслях в том направлении ничего не допускал. Ясно?

— Прям полиция?

— Так! Не морочь мне голову. Всё, иди домой. До свидания.

Попрощавшись с ней, я побродил по знакомым улицам, фиксируя изменения, а остаток вечера провёл с телефоном и обнаруженным в столе ноутбуком. Разбирался и разобрался. На самом деле, когда включился в процесс, всё пошло само собой и навыки Серёжи Краснова «из архива» распаковывались и вставали на место почти в автоматическом режиме.

Спал я крепко и снов не видел, а утром ко мне завалилась Глотова.

— Я в школу с тобой пойду, — сказала она не терпящим возражения тоном. — Я под твоей защитой теперь.

Я усмехнулся, одета она сегодня была на удивление скромно. Возражать не стал, тем более, лучше было зайти в школу с кем-нибудь, а не в одиночку, мало ли какие у них там ещё хитрости имелись. Идти было всего-то десять минут, даже меньше.

Первым уроком по расписанию стояла литература. Класс оказался красивым, светлым и современным. С огромными плоскими экранами, компьютерами и, разумеется, портретами классиков. Когда я вошёл, сначала никто не обратил внимания, но потом заметили и понеслось на все лады.

— Красивый красоту свою усилил!

— Красивый стал Неотразимым.

— Крас решил биться с Мэтом.

— Он за ночь скиллы прокачал.

Ну и всё в таком роде.

— Серёженька, — разулыбалась розовая Алиса. — Иди посиди со мной. Ты такой красивый стал.

Но я отыскал глазами Рожкова, занятого своим телефоном и подошёл к нему.

— У тебя свободно? — спросил я.

Он поднял на меня глаза и завис, уставившись на мою новую стрижку.

— Подобное — к подобному, — засмеялась Алиса.

— Тебе чё надо? — рыкнул он и кивнул на угрюмую черноволосую дивчину. — Иди вон к жирной садись! Неприкасаемым сюда нельзя.

— Понятно, — кивнул я и опустился на стул рядом с ним.

— Э, ты не понял меня? Пошёл вон, Краснов!

Прозвенел звонок.

— Ты чё кипешуешь, Илюха? — усмехнулся я. — Мне спросить у тебя надо кое-что.

— Да мне по барабану, что тебе надо!

— Здравствуйте, — раздался приятный девичий голос, но никто не обратил внимания.

Все ржали над Рожковым, который не мог от меня избавиться.

— Ты чё, Краснов?! — он несильно саданул меня по плечу и сделал страшную рожу.

— Рожков, я сказала здравствуйте. Поднимайтесь, поднимайтесь, десятый «бэ».

Все неохотно начали вставать. Я посмотрел на училку, ту самую, которую вчера вечером упоминала Юля. Молоденькая, хорошенькая. Сама, как ученица. Стройная, голубоглазая, с русой косой, как Алёнушка. Ну, собственно, она и была Алёнушкой, вернее Еленой Владимировной.

— Здравствуйте, ребята. Садитесь, пожалуйста. Так, кого у нас нет сегодня?

— Кузина и Шалаева.

— Понятно. Шалаев, как обычно. Он на другие уроки ходит?

— Бывает.

— Ну, передайте ему большой привет. Ладно, возвращаемся к нашему дорогому Илье Ильичу Обломову. Дочитали вы произведение?

— Чё те надо, Крас? — повернулся ко мне Рожков. — Чё ты докопался до меня?

— Два вопроса и оба конфиденциальные. Чисто по-пацански, лады?

Он насмешливо скривил губы:

— Ну?

— Первый. Ты чем занимаешься?

— Литературой! — воскликнул он громче, чем надо.

— Илья, что такое? — улыбнулась училка. — Хочешь о своём тёзке поговорить?

— Нет, — резко ответил он.

— Ну, тогда веди себя потише, а то я захочу рассмотреть твою точку зрения.

— Короче, — продолжил я, когда Елена Владимировна переключила внимание на кого-то другого, — ты чем занимаешься, боксом?

— Нет.

— А чем?

— ММА, — хмыкнул он.

— Это что, бои без правил или как там? Слышал я такую тему.

— Слышал такую тему? Ты прикалываешь меня или что?

— А где занимаешься?

— В «Энергетике». Тебе-то что?

— Да я тоже хочу заняться. Можешь меня тренеру представить?

— Ты чё, дурак что ли? Ты же в зеркале своё отражение видел. Я свидетель, ты видел. И ты думаешь, тебя возьмут что ли с такими данными?

— Да, думаю возьмут.

— Типа, потому что ты свои патлы состриг? — хмыкнул он.

— Краснов! — окликнула меня училка. — Вы так увлечённо обсуждаете с Рожковым проблему.

— Елена Владимировна, отсадите его от меня! — воскликнул мой сосед.

— Почему? — удивилась она.

— Мнениями не сошлись, — ответил я.

— Смотрите, Крас заговорил, — крикнула Алиса. — Исторический момент.

— Ну, давай, Краснов, выходи сюда, раз заговорил, — довольно дружелюбно предложила учительница. — Ребята, потише, пожалуйста.

— Тихо, король говорит! — заржал кто-то.

Я вышел, и все с интересом на меня уставились. Даже с каким-то азартом, будто ждали, что я выкину какой-нибудь фортель.

— Это ошибка, Елена Владимировна, — крикнул наглый пацанёнок в чёрном выпендрёжном пиджаке с блестящими лацканами. — Вы же знаете, Краснов тупой, он двух слов связать не может.

— Он кретин! — добавил один из тех, что крутился вчера вокруг Мэта.

— Так, может, ты, Вогулов, хочешь ответить вместо него? Или ты, Янусов?

— Нет, я не хочу.

— И я не хочу.

— Ну, вот и помолчите. Давай, Серёжа, отвечай.

— Да он же второгодник!

— Так, прекратите все, — чуть повысила голос училка. — Итак, говорим о мнении Добролюбова. Что такое обломовщина согласно его представлениям?

Я пожал плечами. Все притихли, готовясь захохотать, выпалить что-нибудь глумливое и едкое, а я провёл ладонью по своему свежему ёжику. Катя моя курсовую писала по Гончарову. Причём, совсем недавно писала.

— Ну, не вздыхай, Серёжа. Отвечай.

— Не понимаю я, Елена Владимировна…

Класс взорвался от смеха.

— Ну-ка, тихо! — хлопнула она ладошкой по столу. — Что не понимаешь? Поясни.

— Не понимаю, почему этого русофоба Добролюбова никак не изгонят из школьной программы.

Сразу стало тихо.

— Что-что?!

Она широко раскрыла глаза, пытаясь понять, что у меня на уме.

— Ну, посудите сами. Он говорит, что обломовщина — это типичный образ жизни русского человека, включающий в себя апатию, лень и бесцельное существование. Нет, такие люди встречаются, конечно. Даже в нашем классе имеются, и далеко ходить за примерами не надо. Посмотрите на Вогулова и Янусова.

Класс снова захохотал.

— Но это, — продолжил я, — не является отличительной чертой русского народа. Как раз, наоборот. Ещё поискать надо более трудолюбивых и изобретательных людей, чем наши соотечественники.

— Как любопытно. А что же представляет из себя обломовщина по твоему мнению?

— Во-первых, такого явления я лично никогда не встречал в реальной жизни. А что касается Ильи Ильича Обломова, вымышленного персонажа, то некоторые литературоведы считают его последним русским богатырём и даже русским Гамлетом. А кто-то сравнивает его бездействие с алхимическим Великим деланием. И если мы посмотрим какие приводятся аргументы, то скорее всего согласимся. Если не станем пребывать в апатии и лени, продлевая своё бесцельное существование.

Ну, и дальше коротенько, как говорится, минут на сорок, я задвинул пару актуальных теорий. На место я вернулся в полной тишине, которая была, на самом деле, красноречивее и громче самых громких оваций и фанфар.

— Илья, короче, когда у тебя тренировка? — снова прижал я Рожкова. — Я хочу начать заниматься. Но только, чтоб ты с тренером поговорил.

Задерживаться в этом мире я не хотел, совсем не хотел, но и не понимал пока, как мог вернуться назад. А тренировки… Тут ведь как, чем меньше простаиваешь, тем лучше.

— Да блин! Не возьмёт он тебя.

— Ну, не возьмёт, значит не возьмёт. Я тебе заплачу, хочешь?

— Достал ты. Ладно, в половине четвёртого сегодня приходи. Знаешь, комплекс у старого моста на Кузнецком?

— Знаю.

— Если опоздаешь, можешь сразу забыть об этом разговоре.

— Не опоздаю. Чё надо с собой иметь?

— Кимоно, но можно для начала просто шорты спортивные и футболку. Занимаемся босиком.

— Понял. Второй вопрос. Знаешь адрес Шалаева?

— Мэта? Зачем тебе?

— Да надо. Хочу в гости к нему съездить.

— Бабки что ли отвезти?

— Ну… — пожал я плечами. — Типа. Ты был у него когда-нибудь?

— Был на днюхе в прошлом году.

— Так дай адрес.

Он порылся в телефоне.

— Скажи номер, я тебе в «телегу» скину. У тебя телега есть?

— Кидай, — кивнул я, соображая, что такое «телега». — У меня всё есть.

— Слушай, ты после вчерашнего прям на себя не похож. У тебя там в черепушке твоей всё по полочкам что ли разлеглось?

— А как лучше доехать?

— На такси рублей семьсот, я думаю. В одну сторону. Зависит от загруженности. Ну, автобус вроде ходит какой-то.

— Ладно, спасибо, Илюха. Только смотри, язык за зубами, понял?

— Блин, Крас, только не наглей, ясно?

— Адиос, амиго.

На остальные уроки я не пошёл. На перемене вышел из школы и не вернулся. Зашагал по бульвару, у драмтеатра перешёл через Советский проспект и нырнул во двор к Четвёртой поликлинике, а дальше — в сторону городской бани.

Баня стояла на месте и даже внешне не изменилась. Я дёрнул дверь и вошёл в пахнущее берёзовыми вениками помещение. Прошагал через вестибюль и подошёл к буфету.

— Закрыто ещё, — не глядя на меня бросила тётка в белом халате и накрахмаленном, стоящем колом, марлевым чепце на голове.

Я усмехнулся. Такое чувство возникло, будто я не в будущее, а в прошлое перелетел, в глубокий совок. Правда буфет выглядел сейчас совсем иначе. Пивной кран, стойка, вывески, бутылки. Прибежище тех, кто живёт по принципу год не пей, два не пей, а после бани выпей.

— Я Кукушу ищу, — ответил я тётке.

— Кого? — скорчила она пренебрежительную физиономию. — Ты чего несёшь, шкет?

— Мне нужен Кукуша, — твёрдо повторил я.

— Шуруй отсюда, а то я тебе такую кукушу сейчас устрою.

Из двери за её спиной вышел толстый плешивый мужик с круглым тугим животом. Халат на его пузе не сходился, и оно торчало, как стенобитное орудие. Он настороженно оглядел меня, отодвинул бабу в сторону и упёрся руками в стойку. Толстые волосатые пальцы были унизаны перстнями. Синими, набитыми в разные годы.

— По этим пальчикам учебник истории написать можно, — покачал я головой.

— Тебе чё надо, шнурок? — прохрипел он.

— Кукуша кукует, а вор ворует, — усмехнулся я и глянул ему в лицо.

Он моментально покраснел, будто у него резко подскочило давление и остолбенел. Постояв так какое-то время, он порывисто повернулся к тётке.

— Иди, Люда… накладные проверь… Нам тут перетереть надо…

5. Ведь с тобой, мой мусорок, я попутала рамсы

Кукуша обвёл меня тяжёлым взглядом, и я заметил, как левое веко у него пару раз легонько дёрнулось.

— Ты кто? — со свистом просипел он.

— Что-то я не расслышал, — нахмурился я.

Он настороженно обернулся, проверив, удалилась ли Люба и, понизив голос ответил:

— Сколь вору ни воровать…

— А тюрьмы не миновать, — усмехнувшись, закончил я и показал на его чернильные перстни. — Всё, как по писанному, да, Кукуша? Чё? Я тебе говорил, что и с того света достану?

Он захлопал глазами, пытаясь понять, что же такое здесь происходит.

— Так как же это… Сергей Михайлович?

— Не рад что ли? — я засмеялся.

— Да что вы говорите такое! У меня же жизнь остановилась, после того, как вас схоронили… Вон, всё ж по рукам видать.

— Видать, — вздохнул я. — Всё видать. Но ничего, Кукуша, наше время пришло. Теперь мы им покажем.

— Только… не пойму я… как это так? Это ж... Не бывает так...

Он даже головой потряс, чтобы прибавить себе ясности. Я снова усмехнулся.

— Ладно, дядя Слава, не буду тебя больше за нос водить.

— Чё?

— Ну не Бешеный же я. Ты же сам видишь. Я его племянник.

Он резко поднёс руку, практически саданул себя по лицу и вытер взмокший лоб. У него всё лицо мокрым было.

— А как ты узнал тогда? — прохрипел он. — Это только он и я…

— От него и узнал.

— А лет тебе сколько? — с угрозой в голосе спросил он и рожа его стала дикой и даже немного жуткой. — Ты чё, додик, в натуре, от фонаря двигаешь? Ты чё елдачишь, ботало? Я ж те звякало твоё голыми рукам выдеру и в фуфло затромбую! Я ж тебя…

— Осади коней, Кукуша, — прикрикнул я. — Забыл, как Сергей Михалыч тебя малька малолетнего из дела вывел?

— И чё?

— А как помогал тебе, чтоб ты на твёрдую дорожку встал?

Он опасливо оглянулся.

— И то, как вы по Ахмату…

— Ладно-ладно… Тихо!

— Знаю, что не забыл, Кукуша. Он тебя тоже…

— Так он же…

— Пойдём на свежий воздух, там поговорим.

Он кивнул и крикнул напарницу:

— Люба, иди постой. Я скоро!

Мы отошли от бани и сели на скамейку под рябиной с нежными розово-жёлтыми листочками и тяжёлыми налившимися гроздьями.

— Короче. Все эти пароли и позывные для чего были? — с менторской ноткой спросил я и кивнул, в знак весомости своих слов.

— Так чтоб, если кто объявится от Бешеного… от Сергей Михалыча, то есть…

— Ну, вот я и объявился, а чё ты тогда кипишуешь?

— Так тридцать лет прошло с тех пор, а ты вон, пацан совсем. Как бы он тебе сказал?

— Я тебе сейчас все ваши дела с Сергей Михалычем по секундам распишу. Как ты ему помог Кокса взять, как втёрся к Мише Фармазону и чуть не погорел, и пришлось ему мозги вышибать, как Ахмата вели, да не взяли. Или могу сказать, как Бешеный пальчики твои из дела убрал, и ты из обвиняемого стал свидетелем. А знаешь, почему? Потому что он свет в тебе видел. Видел, что человеком можешь стать. Знал, что ты детдомовский, что некому за тебя слово замолвить...

— Хорош уже, — оборвал меня Кукуша, и тыльной стороной ладони вытер повлажневшие глаза. — Чё душу-то рвёшь? Если б не завалили его тогда Ширяевские… Как ты-то узнал, вообще? Тебя ещё и в помине не было тогда.

Я говорил правду. Хотел вырвать пацанёнка этого из трясины воровской, выдернуть из колеи. Помочь. Он тогда тощий был, как цыплёнок ощипанный. И голову набок держал. Он мне помог хорошо, и я решил ему тоже помочь. Он в те времена с кировскими тёрся, а батя у него авторитетным вором считался. Правда, всю жизнь по зонам мотался, а случайный отпрыск его в детдоме лямку тянул.

— Живой он, — сказал я. — Не умер Бешеный.

— Чё ты гонишь?! — вскочил со скамейки Кукуша. — Я ж на похоронах был!

— Вместо него Панаса закопали. Помнишь, его найти не могли?

Кукуша выпучил глаза и рот открыл.

— А дядьку вывезли тогда. Он в Польше долго торчал. Лечился. Пуля всё лицо разворотила. Потом в Аргентину перебрался.

— А чего весточку не подал?! — с обидой воскликнул Кукуша, снова усаживаясь на скамейку.

— Не мог. И нельзя было. Его же свои менты грохнули. Да только не добили. Добрые люди помогли, вывезли без сознания, едва живого. А эти упыри до сих пор его ищут, порвать хотят. Поэтому никому ни слова, ясно?

— Если б я только знал, — всхлипнул Кукуша. — Он мне за отца был, понимаешь? Дядька твой. Я таких людей…

Он отвернулся.

— Ладно, Кукуша. Вижу, жизнь твоя не сказкой была. Но и он там не в райском саду нежился. Короче, он спрашивает, может ли всё ещё на тебя рассчитывать?

Толстяк молча кивнул, и в глазах его отразилась решимость.

— Дядька не сомневался, — кивнул я и хлопнул его по плечу.

— А чё он, хочет?

— Как и все мы. Справедливости.

— Порвать их?

— Порвать. Чтобы я порвал. Поможешь?

— Помогу, — без раздумий ответил он. — Только я не при делах сейчас. Снова в бане стою, как и тогда. Вот так жизнь и проскочила. Вкруговую…

— Прикинь, Бешеный вообще не сомневался, что я тебя здесь найду. А жизнь… жизнь пока не проскочила. Ты вон бык молодой ещё. Дети-то есть?

— Какие дети? Зачем? Чтоб, как сам по приютам? Один я.

— Ну, значит невесту тебе подыщем, — подмигнул я.

— А ты похож на него, — хмыкнул он. — Не рожей, а повадками. В натуре, похож. Будто он сам в тебя вселился. Как тебя?

— Сергей тоже. Только Иваныч.

***

Кукуша владел пятнадцатилетним бумером, вернее, бэхой, как он назвал свою «пятёрочку». Он достал из кармана здоровенный телефон и включил навигацию. Я удивления не проявил, но удивился. Он ввёл адрес и всё, понеслось — поверните направо, поверните налево, впереди радар.

Зелёная поляна оказалась новым микрорайоном, построенным, как Вегас посреди чистого поля и вынесенным прилично за город. То есть, по сути, это была отдельная деревня или даже городок с собственной инфраструктурой.

— Сначала тут коттеджный посёлок построили для крутых, — просветил меня дядя Слава Кукуша. — Ну, а потом уже и остальное пристроили — школу там, кабаки, магазы, всё вот это.

Выглядело круто и дома тут попадались просто атас, явно не на трудовые доходы построенные.

— Через двести метров поверните налево, — скомандовала тётя из навигатора, Кукуша крутанул баранку и притормозил.

— Не проедем, — сказал он, остановился и вытер носовым платком лоб.

Он был в мягкой спортивной куртке и дешёвой рубашке, расстёгнутой на три пуговицы, по причине невозможности обхватить толстую шею. Седая поросль буйно кучерявилась в этом глубоком декольте.

— Вижу, — прищурился я. — Вижу.

В конце улицы был опущен шлагбаум, а в будке рядом сидели охранники.

— Неплохо окопались буржуи, да? — просипел Кукуша.

— Ладно, здесь стоять не будем, чтоб не палиться, — кивнул я. — Езжай туда, вон, где кафешка. Да, да, туда. Посидишь там, пока я тут осмотрюсь.

— Точно? — нахмурился он. — Помощь не нужна?

— Точно, — кивнул я. — За поворотом остановись, я выйду.

Я выскочил и двинул в сторону КПП.

— Здравствуйте. Я к Шалаевым.

— Заявки нет, — равнодушно ответил охранник. — Кто такой?

— Одноклассник.

— Документ нужен.

Паспорт у меня был с собой.

— Саня, позвони, — отвернулся он в глубь сторожки. — Сергей Краснов, одноклассник.

Разговор по телефону я не слышал, но через минуту из будки высунулась рука с моим паспортом.

— Проходи. Четвёртый дом с левой стороны.

— Знаю, — небрежно бросил я и прошёл через калитку.

В охраняемой зоне находилось двенадцать крутых вилл, построенных по типовому проекту. Такие хорошо бы смотрелись на берегу океана. Стекло, бетон, шум прибоя и звук падающих перезрелых кокосов. Впрочем, заборы, хоть и охрененно дорогие, портили вид и не давали как следует рассмотреть территорию. Мешали, так сказать, оперативным действиям.

Я дошёл до виллы, которую назвал охранник и остановился у калитки. Нажал на звонок и замок щёлкнул. Я толкнул дверь и переступил порог. Сердце колотилось, пытаясь пробить хилую телесную оболочку Серёжи Краснова и выскочить наружу.

Двор оказался неуютным — большим и пустынным. Всё, что здесь было — зелёный газон, дом и унылый забор. Я прошёл по дорожке, выложенной жёлтой тротуарной плиткой до бетонных ступеней, ведущих на террасу, поднялся и подошёл к входной двери. Она была приоткрыта.

Постучал. Ответа не последовало. Постучал ещё раз. Получил тот же результат. Тогда я тихонько толкнул дверь, вошёл в прихожую и громко крикнул:

— Здравствуйте!

— Проходи! — раздался издалека женский голос.

Был ли это голос Кати, я не понял, но сердце забилось просто с бешеной частотой. Я скинул кроссовки и пошёл по блестящему мраморному полу. Коридор с эстампами в золотых минималистичных рамах привёл в просторную гостиную. Здесь пол был тоже мраморным, у камина стоял роскошный кожаный диван, а в другой стороне — белый сияющий рояль и большой плоский телек. С высоченного потолка свисала замысловатая люстра из чёрных палок и золотистых шаров.

— Ты где там? — снова послышался голос.

— Здесь.

— Где здесь-то?

И тут я увидел её…

Она вошла нетвёрдой походкой. Длинные пепельные волосы спутались, шикарный шёлковый халат был распахнут, показывая мягкую хлопковую пижаму. На ногах были надеты нелепые шлёпки с непропорционально огромными меховыми помпонами.

И мне очень захотелось, чтобы это была не Катя. Женщина выглядела помятой и уставшей от жизни, с тёмными кругами под глазами и глубокой складкой на лбу. В руках она держала здоровенный бокал с вином и открытую бутылку.

— О! — удовлетворённо воскликнула она и кивнула. — Это кто тут у нас?

— Я Сергей, одноклассник Матвея.

— А сколько сейчас? — нетрезво удивилась она. — Он же в школе.

— А его на первом уроке не было, я думал он забил сегодня.

— Чё сделал? — вскинула она брови и громко засмеялась. — Забил?

— Ну да, а что такого? — пожал я плечами и отвернулся.

Видеть её было нестерпимо. Особенно в таком виде. Катя, юное создание, чистая душа, девочка-мечтательница, что, что с тобой случилось? Что ты пережила за последние тридцать лет?

Мрамор задрожал и заходил ходуном у меня под ногами, а по огромным панорамным окнам полились потоки, претворяющиеся дождём. Впрочем нет, по-прежнему светило солнце и пол демонстрировал непробиваемую твердь.

— Да, согласилась она. Ничего такого. Пошли за мной!

Пару дней назад она не разрешала говорить мне «пошли», потому что правильно было «пойдём», а теперь вот… Я вышел из комнаты вслед за ней и попал на кухню, сумасшедше дорогую и полную сияющей техники.

— Садись.

Она поставила на стол бокал и налила вина.

— Пей.

— А мне можно?

— Человеку, забившему на уроки, можно. Скажешь, Катя Шалаева разрешила.

— Ладно, — кивнул я, взял бокал и пригубил.

Садиться не стал, а остался стоять напротив неё.

— Знаешь, что такое фуагра?

— Циррозная печень гуся?

— Фу, зачем такие гадости? Вот, ешь. Закусывай. А то напьёшься, что я делать с тобой буду?

Она засмеялась и сделала несколько больших глотков. Я смотрел на неё и мне она не нравилась. Не нравилось то, во что она превратилась. Судя по лицу, по цвету кожи, по отёчности, упражнения с винчиком были регулярными, если не ежедневными.

И, тем не менее, это была моя Катя. Постаревшая на тридцать лет, не знаю через что прошедшая, но та же самая девчонка, которую я видел последний раз позавчера. Если бы можно было оказаться снова там, я бы всё изменил, но как попасть туда я не знал. Может, надо было, как в сказке, подойти и поцеловать её? И тогда она, как спящая красавица, проснулась бы и…

— Хороший у вас дом, — сказал я. — Красивый.

—Нравится? — ухмыльнулась она.

— Да.

— Мне тоже. Муж оставил, когда разошлись.

— Давно?

— Несколько лет назад.

Она вылила себе остатки вина и, открыв дверцу, бросила пустую бутылку в мусорный контейнер.

— А чего так? Вы же красивая.

— О! Комплименты? Спасибо. Видимо недостаточно красивая, а может, не достаточно самой красоты… Кто его знает. Ты мужик, ты мне и скажи, «чего так».

— Я бы от вас не ушёл, — пожал я плечами, и она захохотала, пьяно и вульгарно.

— Хороший мальчик, — заявила она, отсмеявшись.

— Да вы ещё и не старая.Пятьдесят два разве возраст?

— Ну, ладно, заканчивай цифрами жонглировать, а то разожжёшь в груди пожар, а потом в кусты, как в песне. А?

Она снова растянула губы в улыбке и достала из кармана телефон. Потыкала по экрану и вдруг из шерстяного бочонка на столе полилась музыка.

Что ж ты, фраер, сдал назад, Не по масти я тебе – Ты смотри в мои глаза, Брось трепаться о судьбе….

Ведь с тобой, мой мусорок, Я попутала рамсы, Завязала узелок, Как тугие две косы….

Катя громко подпевала, хотя раньше такие песни на дух не переносила.

— Открой, — велела она достав из шкафа новую бутылку. — А то скучный какой-то. Не поёшь не танцуешь.

— А может хватит?

— Это ты будешь решать что ли? — нахмурилась она. — Я женщина свободная, ясно тебе? Сама себе хозяйка. Наливай, сказала! Я ведь и без тебя откупорю, а тебе стыдно будет. Муженёк мой бывший взял молодую мокрощелку, и она его ублажает с утра до вечера, а мне старой боевой подруге подарил безбедную старость и двух детей. И винный погреб ещё со старых времён.

— Ну, уже кое-что, не такой уж плохой вариант, — бросил я.

— Отличный вариант, — пьяно согласилась она. — Стопроцентный. А ты кто вообще такой? Ты Мотин друг что ли?

— Я бы так не сказал, — покачал я головой.

— Ну, да, — согласилась она. — У Моти друзей нет. В принципе, это и к лучшему, как думаешь?

— Не соглашусь, — ответил я.

— Ну и дурак. Ты ещё маленький, не знаешь ничего. А друзья ведь предают. И так больно предают. И жёны предают. И мужья. Вот тебя предавали когда-нибудь? А меня предавали. Столько раз… столько раз…

— А ты? — спросил я и стиснул зубы.

Откуда-то из глубины вырвалась злость и заклубилась, понеслась по жилам.

— Что? — подняла она брови.

— Ты предавала?

— Я? — дёрнулась она и тут же сникла. — А как же... Предавала. Как последняя сука. Один только раз, но сразу по-крупному. Бац!

Она с размаху грохнула по столу бокалом, и он разлетелся на тысячу осколков.

— Наливай, сказала! Пока я тут исповедываться не начала! Я ведь с тех пор живу без сердца. А что человеку без сердца нужно? А?

Она засмеялась.

— Побольше выпивки, вот что!

— Ну, у тебя же дети, — пожал я плечами. — Какая может быть выпивка?

Она засмеялась ещё громче. Захохотала.

— Детям нужны только бабки. А остальное им похеру!

— А тебе? — спросил я и взял тонкое белое полотенце.

Я осмотрел её ладонь убрал осколки и аккуратно обвязал полотенцем руку. Злость никуда не делась, но она бурлила внутри, не вырываясь наружу.

— Мне? — пожала она плечами. — Тоже бабки. Меня ведь никто силком не тащил. Мне сказали, смотри, вот любовь, а вот счастье. Тут, где любовь, трудный путь, голая жопа, задержки зарплаты и другие испытания, но зато с милым в шалаше. А вот тут, где счастье, тут дом-полная чаша, модные тряпки и циррозная печень гуся с утра до вечера. И я выбрала счастье. Правда, не знала тогда, что счастья не бывает. Но любовь, говорят, тоже проходит. Правда этого я так и не узнала. Вот и всё. А знаешь, почему я бухаю?

— Потому что муж бросил?

— Дурак ты, — засмеялась она. — Это ж радость, наоборот. А бухаю я… нет, культурно выпиваю, потому что не могу раскаяться. Потому что я так и не пожалела о том выборе, который сделала. Ни-ра-зу…

— Понятно, — выдохнул я. — Вот и ответ. И, в общем-то, ответ не на один, а на множество вопросов.

— А ты философ, — подмигнула Катя. — Да? Только вот кавалер х**вый! У дамы не нóлито, а он разглагольствует.

— Ладно, Катя, пойду я. Всё, что мне нужно было понять, я понял.

— Да неужели? — с вызовом спросила она. — И что именно ты понял?

— А то, что всегда нужно двигаться только вперёд, в какой бы точке не оказался. Возвращаться в прошлое, похоже, плохая идея. Ты ничего не изменишь.

На самом деле, если бы я нашёл возможность рвануть назад, я бы изменил. Я бы точно изменил, но Кате об этом знать было не обязательно. Тем более, что на неё эти мои слова произвели совершенно неожиданное впечатление.

Она замерла, и глаза её широко открылись.

— Как-как? — прошептала она и по щекам её потекли слёзы, буквально брызнули из глаз. — Как ты сказал? А ну, повтори…

— Я сказал, что в последнее время очень хотел отмотать время и вернуться назад. Хотел исправить кое-что, но сейчас вот понял, что…

— Это чё здесь такое? — раздался вдруг резкий голос.

Я обернулся и увидел перекошенное от ярости лицо Мэта.

— Ма, ты почему плачешь? Что он сделал?! Ну ты и мразь, Крас! Больной урод! А ведь я тебя предупреждал! Конец тебе, Красивый!

Он пнул стул, преграждающий ему путь, и бросился на меня.

6. В своей шкуре

Сила есть — ума не надо. Это не правило, а правда жизни, выраженная в короткой и ёмкой фразе. Многие человеческие особи неосознанно поступают, руководствуясь именно этим принципом. И Матвей Шалаев, получивший фамилию матери, а не отца, действовал именно так.

Кстати, любопытно, почему он не стал Щегловым… Надо будет выяснить при случае. Возможно, никакого официального брака не было с самого начала. А что, удобно собственность оформлять не на близкого родственника, а на как бы чужого человека… Мне вдруг очень захотелось всё это разнести, выжечь, стереть — и собственность, и её обладателей, и саму память о них — дотла.

Мэт кинулся напролом, не отдавая себе отчёта, что будет делать. Ярость и самоуверенность — вот, что, по всей видимости, двигало им. В своём доме, как известно, и стены помогают. Ну, а мне, в отличие от Катиного сына, рассчитывать на помощь стен не приходилось и на свою физическую мощь тоже. Можно было бы задавить морально, но этот дурак пёр, как носорог.

Так что в данный конкретный момент мне оставалось только быть подвижным и демонстрировать хорошую реакцию. Для этого сноровка, конечно, тоже не помешала бы, но где ж её взять, если Серёжа Краснов был ленивцем и рохлей?

Я просто стоял и смотрел на неотвратимо надвигающийся локомотив. А потом, в самый последний момент, когда столкновение было уже практически неизбежным, резко ушёл в сторону, отклонился, крутанулся и оказался в тылу у Мэта. А он пронёсся мимо и немного сам себя наказал, врубившись рогом в дверцу кухонного шкафа.

— Что ты делаешь, Мотя! — воскликнула Катя, а он взревел от обиды и снова бросился на меня.

На этот раз он сменил тактику, и широко расставив свои длинные ручищи, чуть наклонился вперёд, и двинулся ко мне. Так что сменить тактику пришлось и мне. Я схватил со стола звуковую колонку и бросил ему. Как надувной мяч на пляже.

Он, разумеется, тут же её схватил, а я сделал шаг и подсёк. Пнул по лодыжке и он, не имея возможности балансировать руками, грохнулся на пол.

— Что ты делаешь!? — грозно воскликнула Катя.

— Всего лишь пытаюсь обороняться, — пожал я плечами.

— Да не ты!

Впрочем, разбирательства в её планы не входили. Она разочарованно и нескоординированно махнула рукой, развернулась и нетвёрдой походкой двинула из кухни. Ну, а Мэт не собирался разлёживаться и вскочил на ноги. Он отбросил колонку и тут же снова напал.

— Заканчивай дурака валять, — бросил я и подставил под удар разделочную доску вырезанную из оливкового дерева.

Канапе с фуагра, мягким сыром и ветчиной разлетелись, как праздничный фейерверк, а Мэт завыл и замахал ушибленным кулаком.

— Хорош орать, — воскликнул я и легонько хлопнул его доской по чайнику. — Как девка.

Он отпрянул и бросился к красивой деревянной подставке, из которой торчали рукоятки ножей. На мгновенье отвернулся, а когда снова стал лицом ко мне, в его руке блестел внушительный мясорез. Ну идиот, что ещё сказать. Если хватаешься за нож, будь готов его применить. Но главное даже не это. Будь готов ответить по закону.

— Я тебе сейчас ливер выпущу… — прохрипел он. — Подходи.

Он замер, будто фотография танцора в кульминационный момент балета.

— А ты представляешь, что будет, когда ты вспорешь мне брюхо? — усмехнулся я.

— Ты сдохнешь, урод! А папа меня по-любому отмажет.

— Папа, может, и отмажет. Но я не про это. Если сделать достаточно большой надрез, внутренние органы вывалятся наружу, и сначала ты увидишь мой кишечник. Знаешь, какого он цвета? Серый, как ливерная колбаса. Ты пробовал ливерную колбасу? Нет, наверное. Мои кишки, покрытые слизью и кровью, будут блестеть. Кровь тоже будет, не сомневайся. И, если ты ударишь достаточно сильно, из кишок начнёт выползать содержимое. То, что я ел и то, что переварил желудок. Ну, и запах будет соответствующий. Он распространится моментально и к твоему горлу подкатит ком. Тебя, скорее всего стошнит. Всех тошнит, когда они впервые видят эту картину. Кровь, слизь, дерьмо и вонь. А потом начнётся настоящий ад. Я буду орать. Твоя мама будет орать, ты сам будешь орать. Прибегут охранники, приедут менты. Ужас. Ну, давай, попробуй, полосни меня своим ножичком.

— Больной урод, — прохрипел Мэт.

Он явно не ожидал услышать то, что я сказал. Я улыбнулся. Он выглядел обескураженно, побледнел и даже, как будто, смутился. Дожидаться, когда пройдёт это его смущение и шок я не планировал и не стал. Одним движением подхватил тяжеленную хрустальную сахарницу, стоявшую на столе и метнул ему в лоб.

Не рассчитал, конечно. Сахарница полетела, как комета Галлея, оставляя за собой красивый искрящийся хвост. Но силы Серёжи Краснова были совсем не такими, как я привык, и вместо того, чтобы шарахнуть ему по лбу, сахарница саданула Матвею по зубам. Он дёрнул головой оступился и грохнулся на спину. По лицу его потекла кровь, смешиваясь с белыми кристаллами. Получилось очень художественно.

Я осторожно, чтобы не порезаться, отпихнул ногой выпавший из его руки нож и наклонился над поверженным и перепуганным Мэтом.

— Не будь дураком, Матвей, — покачал я головой. — Я ведь не собирался с тобой драться. И маму твою я не обижал. Просто она выпила немного лишнего и расчувствовалась, вспомнила молодость.

— Я тебя урою, урод, — прошипел он.

— Глупо, — вздохнул я. — Надеюсь, ты и сам это понимаешь.

— Какого хера ты сюда припёрся?!

— Хотел поговорить. Тебя в школе не было, а мне надо было с тобой кое-что обсудить. Вчерашнее происшествие.

— Чё тебе надо?

— После вчерашнего всё изменилось, Мотя.

Он дёрнулся. Видать такой вариант имени ему не нравился, а Катя его так называла.

— Ты очень плохо поступил вчера, — усмехнулся я. — И теперь я тебе ничего не должен.

— Чё ты сказал?! — воскликнул он и попытался вскочить, но я прижал его к полу ногой.

— Тихо. Я сказал, что хер тебе, а не лавэ, ясно? Теперь с тебя самого бы бабки взять. Я ведь буду долго лечиться, восстанавливаться, понимаешь? А на это нужны деньги. Да вот только поганые бабки твои нормальному человеку даже в руку взять противно.

— Ты попутал? — зарычал он и попытался сбросить мою ногу, но я не позволил.

Я надавил сильнее и направил указательный палец ему в лицо.

— Приберись здесь, — сказал я. — И больше не хулигань.

После этого я спокойно и медленно вышел из кухни и двинул в сторону выхода. Того, что Мэт снова нападёт, я не опасался. Он был обескуражен и не мог ещё осознать, что потерпел поражение в противоборстве с тем, кого безнаказанно третировал долгое время. А вчера вообще чуть не убил.

Катя лежала на диване в гостиной и храпела. Негромко, но вполне уверенно. Я на мгновенье остановился, глядя на неё, но потом махнул рукой и покинул этот прекрасный гостеприимный дом.

В груди саднило. И голова разболелась. И вообще, хреновый получился визит, безрадостный.

Кукуша отвёз меня в город.

— Меня не ищи, — кивнул я, когда мы вернулись к бане, — я тебя сам найду.

Так говорили бандиты в советских фильмах, и я просто хотел немного разрядить обстановку, но Кукуша воспринял это всерьёз.

— Лады, — ответил он, и я едва сдержался, чтобы не засмеяться. — Слушай Серый, я тебе кое-что отдать хочу. Мне от Бешеного досталось. А сейчас… а сейчас, может и тебе сгодится.

— И что же это такое? — поднял я брови, догадываясь, о чём он может говорить.

— Поехали, сам увидишь. У меня хата тут, неподалёку.

Кукуша жил в двушке на Орджоникидзе, в пяти минутах от бани пешком. Но поехали мы на тачке, потому что его комплекция не способствовала пешим прогулкам.

— А ты у врача наблюдаешься? — спросил я.

— У какого ещё врача? — нахмурился он.

— Ну, у кардиолога, например.

— Чё? Ну… да, есть такое дело…

— А он тебе не говорил, что надо пешком побольше ходить?

— Ты чё, зачем? Я в бане парюсь каждую неделю. Мне не обязательно.

— Кукуша, не гневи Всевышнего. В баню он ходит. Гулять надо.

— Слышь, Бешеный номер два, чё наезжаешь-то? Когда мне гулять-то?

— Ну уж найди время.

Жил он на втором этаже и весь взмок, пока дошёл по лестнице до своей квартиры.

— Заходи, — кивнул он, — открывая дверь.

Подвоха я не ожидал. Не мог допустить мысли, чтобы Кукуша предал память о Бешеном. Я ведь уже сталкивался с предательством, причём, последний раз совсем недавно, но этому простому и не многомудрому Кукуше верил.

Возможно, это было глупо или наивно, но превращаться в мудака, который в каждом подозревает только дурное, мне не улыбалось. Поэтому я смело перешагнул через порог его квартиры.

Никитос мне сто раз говорил, что так нельзя.

— Все люди подлые твари, — сказал он мне всего-то несколько дней назад, когда уже знал все расклады. —Ты же мент, Серёга. Ты это должен лучше других знать. Погоришь ты через свою доверчивость. Все люди подлые твари. Запомни. Вообще все.

— И ты тоже? — спросил тогда я.

Он плюнул в сердцах и вышел из кабинета, ничего не ответив…

— Вот так и живём, — вырвал меня из воспоминаний Кукуша.

— Неплохо, — кивнул я. — Козырная хата, в самом центре. Женской руки только не хватает.

Квартира давно не знала ремонта. Мебель была допотопной, стариковской. Ощущение складывалось такое, будто хозяин давно махнул на себя рукой и просто доживал оставшиеся ему годы. А ведь он был не старым, ещё и пятидесяти не исполнилось.

— Да какой женской, — заколыхался Кукуша от смеха, впервые, кажется расслабившись за сегодня. — Опять ты за своё. Пивас будешь?

— Пиво? — удивился я. — Нет, спасибо.

— Ну да… ну да… Вот, короче. Смотри.

Он подошёл к большому полированному шифоньеру и открыл дверь. Достал плечики, одежда на которых была заботливо завёрнута в старый пододеяльник, служивший чехлом. Я усмехнулся. Ну как вот не верить этому сентиментальному толстяку, тридцать лет хранящему мой подарок?

— Смотри. Мне сам Бешеный подарил. Свою отдал. Там ситуация сложилась… Короче вот. Щас на меня не лезет, ясно дело…

— И ты всё это время её хранил?

— Кого её? — нахмурился он.

— Ну, а что там у тебя?

— Кожанка, чё? Хранил, да. Мне кент один масло норковое подогнал. Он сапожник, в натуре. Настоящий, не по приколу. Мажь, говорит, и будет двести лет, как новая. Короче, отдаю тебе. Ты же наследник.

Он вытащил из чехла мою куртку. Ту самую, что я ему отдал в прошлом году. Так уж вышло. Он очень хотел, а бабок не было в тот момент. Сказал, что пойдёт точку грабанёт, а я снял с себя и отдал ему, типа, мечтать надо о великом. Она была ему большой, но он её таскал, не снимая. Обрадовался очень.

Я взял куртку. Удивительно, но она выглядела вполне даже ничего. Не новая, конечно, хорошо потрёпанная, но целая, не потрескавшаяся, чистая. Короткая, до пояса, сшитая из толстой кожи, на молнии, с карманами. Я нашёл царапину на внутренней стороне. В заварушке одной получил… Да, это была она. Я улыбнулся.

— Ну, ты даёшь, Кукуша. Сохранил в таком состоянии. Но я не могу взять, не обижайся. Это твоя история, память, я не знаю. Не могу.

— Возьмёшь! — твёрдо произнёс он. — Возьмёшь. Мне её Бешеный дал, а я даю тебе. Я тогда был, как ты сейчас, понял? Если Сергей Михайлович живой, то, даст Бог, может, и свидимся когда-нибудь. Значит, и хранить ничё не надо, врубаешься, бакланчик?

— Врубаюсь, — подмигнул ему я. — Спасибо, дядя Слава.

Я натянул куртку. Мне она была тоже велика, как и ему тогда. Но на сердце стало спокойнее, будто я оказался «в своей тарелке», и в этом чужом мне мире получил защиту магических доспехов. И даже злость, засевшая в сердце после свидания с Катей, отступила.

— Круто, Кукуша. Очень круто. Благодарю тебя. Будто, нахожусь и в чужой шкуре, и одновременно в своей.

Без пятнадцати четыре я явился к спортивному центру на Кузнецком. Подождал минут пять и увидел неспешно приближающегося Рожкова.

Он пренебрежительно меня осмотрел и покачал головой.

— Как я только согласился такое чучело показать Артурычу? Ладно, дрищидзе, пойдём со мной.

Мы поднялись в раздевалку. Илюха поздоровался со всеми по ручке, а меня не представил. Парни смотрели на меня с удивлением, но ничего не говорили, реагировали сдержанно. Переодевшись, он просто молча вышел.

— Алё, ты не позабыл, что я типа с тобой? — окликнул его я.

Он недовольно глянул на меня и ничего не ответил. Нахмурился только.

— Рожков, это что за пугало с тобой? — спросил с лёгким кавказским акцентом коренастый кривоногий мужик с широкой грудью у двери в зал.

Он походил на краба, расставившего клешни. Его чёрные смоляные волосы были зачёсаны назад, нос загибался крючком, а глаза смотрели так, будто он, по меньшей мере, был принцем крови.

— Тер-Антонян? — кивнул ему я.

Раньше мне часто приходилось слышать, мол, город маленький, все друг друга знают. Это было огромным преувеличением, естественно, и на практике редко, когда срабатывало. А вот гляди ж ты.

— Икар? В смысле, Икар… Артурович?

— Ты кто такой? — грозно рыкнул он и сделал страшное лицо.

Я едва сдержался, чтобы не засмеяться.

— Много о вас слышал. Хорошего, естественно.

— А вот я о тебе ничего не слышал, —с презрением произнёс он. — Это кто, Рожков?

— Я его одноклассник, — ответил я. — Очень хочу у вас заниматься.

— Ты себя в зеркале видел? — сдвинул он брови и стал похож на кентавра без задней части. — Я сейчас дуну и ты повалишься, переломаешься весь! Ты, наверное, зал с поликлиникой перепутал, а?

— Да ладно, — пожал я плечами. — Вы сами-то как начинали? Тоже небось, как воробышек выглядели?

— Ты чё сказал? Воробышек?! Рожков, это чё, прикол такой? Щас будешь всю тренировку на турнике работать, понял? Убирай это пугало. Ты зачем его приволок, у тебя что с головой?

Рожков глянул на меня так, будто хотел взглядом воспламенить.

— Ну я так-то кое-что знаю, несколько приёмчиков. А физику… Её быстро можно наработать. Вы же понимаете.

— Нет, он ещё и рот открывает. Ты откуда такой наглый? Воробышек.

Тер-Антонян появился пару лет назад. Ну, то есть там, в прошлом теперь уже. Мы с парнями ходили тренироваться в «Динамо» на Красной, и однажды он там нарисовался. Тощий, задрипанный, только приехал из области. Его тогда участковым назначили.

— Ты кто такой? — пренебрежительно спросил его Никитос.

— Я Икар, — ответил он.

— Какой ты Икар? — засмеялся в ответ Никита. — Воробышек ты. Или грачонок.

И хоть он был чернооким и черноволосым, прилепился к нему именно Воробышек, на контрасте с гордым именем Икар. Но это было тогда, в далёком для него прошлом. А сейчас он прищурился, подумал немного и процедил сквозь зубы:

— Ладно, Воробышек. Покажешь, что там за приёмчики. Но сразу скажу, шансов у тебя примерно ноль, парень. Ясно? Так, заходим в зал, разминаемся. Чернов, ну-ка, иди сюда.

Мы вошли в зал.

— Чернов, — снова позвал Икар. — Давай-ка, вместо разминки покидай это тощее пугало. Но смотри только, не сломай ненароком. Аккуратненько, как ты умеешь.

Все загоготали.

— Тихо все! Делом займитесь.

Чернов, моего роста, но более мощный, подошёл, хмыкнул и начал меня мотать. Бросал, гнул и всячески куражился. И вдруг, когда он уже совершенно расслабился и перестал ожидать от меня ответа я сделал такую штуку. Он схватил меня за футболку, на груди, типа как за кимоно, а я резко опустил кисть левой ему на запястье, прихватил, а правой, локтем, рубанул по локтевому сгибу, затащил себе за спину, развернул и обрушил вниз.

— Эй! — заорал Икар, как потерпевший. — Ты что сделал?! Ну-ка повтори. Чернов, схвати его ещё раз. Точно так же!

Чернов сделал захват и я снова крутанул его, но уже в другую сторону. Икар рот открыл.

— А ну, ещё раз!

И я продемонстрировал третий вариант. А потом ещё несколько раз по кругу. Хваты и броски были очень необычными. Я их из Афгана привёз. Был там у нас один узбек старший сержант, он в рукопашке просто королём считался. И имел кое-какие приёмчики собственного, так сказать, изобретения. И я Икару это показывал. Ему тогда это страшно понравилось.

— Ты где это увидел? — набросился он на меня.

— Да, показывал один дядя, — усмехнулся я.

— Какой дядя?

— Мой дядя. Только он скончался уже.

— Как зовут твоего дядю?

Ну, имя я выдавать не стал. Брякнул что-то от фонаря. Но Икарчик остался очень доволен. В общем, я его хоть немного, да впечатлил.

— Так что, берёте меня, Икар Артурович? Можно на следующую тренировку приходить?

— Ладно, Краснов, приходи. Я тебе сейчас разложу всё, что ты будешь делать. Каждый день, понял? Каждый! И питание тоже. А там увидим, будет с тебя хоть какой-то толк или нет. Но задатки ты имеешь, конечно, только нос не задирай. Задатки все люди имеют. От рождения, ясно? А вот сможешь ли ты их развить, зависит от упорства, дисциплины и от генетики. Так-то, Воробышек.

***

До дома я еле дошёл, если честно. Вымотался на тренировке так, что ноги еле переставлял. Всё-таки Серёжа Краснов был тем ещё ботаном. В жизни, наверное ни одного отжимания не сделал. Но ничего. Это дело мы поправим, конечно. Правда, не сразу. Но и Москва не один день строилась…

С другой стороны, мне на душе полегче стало. Раны-то ещё свежие были, да только за время занятия я про Катю ни разу не вспомнил. Ни одного. Да и после увиденного сегодня…

— Сергей!

Я обернулся. На скамейке около моего подъезда сидела Елена Владимировна, Алёнушка с урока литературы.

— Здравствуйте, — нахмурился я. — А вы чего на лавочке?

— Здравствуй, — покачала она головой. — Пришла вот с твоей мамой поговорить, а её дома нет. Ты почему в школе не был?

— Как не был? — пожал я плечами. — Я ведь даже отвечал у вас на уроке.

— Да. А потом? Ушёл и не вернулся?

— А в чём дело-то?

— Серьёзно? Не знаешь в чём дело?

— Ну… Я плохо себя почувствовал, вот и ушёл… А что случилось?

— Случилось, — печально и даже немного обиженно покачала она головой и прижала руку к взволнованно вздымающейся груди. — Случилось, Серёжа. Кое-что очень и очень неприятное…

7. Значит, будем здесь приживаться

Я посмотрел на Алёнушку повнимательнее. Выглядела она расстроенной.

— Твоя мама не ответила на сообщение и в родительском чате она совсем неактивна.

— Вы её прорабатывать пришли? — поинтересовался я.

— Да причём здесь это? — взмахнула она руками. — Просто не хотела вызывать её в школу, потому что… — она замолчала, подыскивая слова. — В общем, чтобы не обострять, там у нас и без того, знаешь ли…

— Так что случилось-то?

Она поджала губы и прищурилась, как ребёнок.

— Ну, пойдёмте, я вас чаем угощу, — предложил я. — Мама, наверное, скоро придёт.

Блузка у неё на груди была натянута и глаз невольно зацепился за расстёгнутую пуговицу.

— Какой чай! — вспыхнула она, отследив мой взгляд. — Что у тебя в голове, вообще? Чаем он меня напоит. Когда мать придёт?

— С минуту на минуту. Пойдёмте, а то как-то странно на скамейке у подъезда торчать.

В этот момент подъездная дверь распахнулась и оттуда выскочила весёлая Глотова, а следом за ней появился парняга с довольной рожей. На ней была микроскопическая юбка и объёмная куртка, а на нём широкие джинсы и большущая толстовка. Лицо у него было дерзким, но счастливым, будто блин масляный съел.

— Это что на тебе такое, Красивый?! — распахнула глаза Настя, уставившись на мою куртку, но тут же заметила училку. — Ой, здравствуйте, Елена Владимировна.

— Здравствуйте, ребята.

— Здрасьте, — пробурчал пацан.

— Куда это вы такие весёлые, Феоктистов?

— Да просто… — туманно ответил он.

— Настя!

— Мы погулять, — с вызовом ответила Глотова, глядя не на училку, а на меня, прямо в глаза. —Последние тёплые денёчки… Чисто на слэйе. Может, в кафешку зайдём, или там суши поедим... Увидим.

Вот так-то, как бы говорила она, делай выводы.

— Опять эти дурацкие англицизмы. — нахмурилась Алёнушка. — Феоктистов, а ты тройку свою исправлять собираешься?

— Чё за куртка стрёмная? — шепнула Настя и быстро глянула на училку. — Ты чё с Альфой мутишь? Ну тогда да, прикид скуфа — то, что надо.

— Собираюсь, — понуро ответил Феоктистов.

— Погнали, Миш, — скомандовала Глотова, хватая его под руку, и потянула от подъезда. — До свидания, Елена Владимировна.

Училка покачала головой, глядя им вслед.

— Хорошо, что не я её классный руководитель. Потому что её тоже будут исключать.

Слово «тоже» мне не понравилось.

— За что? — нахмурился я.

Она не ответила.

— Ладно, Елена Владимировна, — кивнул я. — Пойдёмте, а то люди подумают, что мы тут с вами «мутим» у подъезда.

— Что? — вспыхнула она. — Это она такое сказала?

— Нет, — усмехнулся я, — по глазам прочёл.

***

— Вино будете? — спросил я, когда мы уселись за кухонным столом. — Ничего, что так, по-домашнему, на кухне?

— Ты с ума что ли сошёл?! Какое вино?!

Альфа снова покраснела.

— Во-первых, я вообще не пью. А, во-вторых, как ты себе представляешь учителя, распивающего алкоголь с собственным учеником?

— Да ладно, вы же не при исполнении, — хмыкнул я. — И разница в возрасте каких-то жалких пять-шесть лет всего.

Если бы не боялся убить хилого Серёжу Краснова, я бы маханул, честно говоря. В груди-то у меня горело. И пожар этот нужно было тушить. Тушить, сука, тушить. Нет, я, конечно, понял, как не понять, она прямым текстом сказала, что мол, предала и не жалею. Но если она, напившись, начинает говорить об этом через тридцать лет…

— Прекращай, даже не смешно, — нахмурилась классуха. — Ты же неглупый мальчик, Серёжа. Нечего из себя Эмануэля Макрона строить.

— Кто это? Автор эротических рассказов?

— Очень смешно. Ты, между прочим, сегодня здорово выступил на уроке. Не по программе, конечно, но собственное мнение ученика даже ещё более ценно. Я поняла, что ты не просто для галочки изучил произведение, а думал о нём, возможно, читал дополнительную литературу. Это ведь замечательно.

— Это случайно вышло, — пожал я плечами. — Нелепое совпадение. Точно вино не будете?

Она нахмурилась, вглядываясь в моё лицо.

— Вот любопытно, глаза у тебя, как у взрослого и опытного… — она запнулась, подыскивая слово, — парня. А отношение к жизни и к своим обязанностям совершенно инфантильное.

Взгляд снова зацепился за расстёгнутую пуговицу, и я резко отвернулся. Сейчас плыть по этой волне точно не стоило.

— Так что случилось-то? Что вас так расстроило?

Она понурилась и вздохнула:

— Выговор получила…

Выговор… Знала бы ты, малышка, сколько в моём личном деле выговоров. Один майор Кузьмичёв штук сто забабахал.

— Беда, — кивнул я и встал, чтобы налить чай. — Пирожное будешь?

Кажется, получилось не слишком сочувственно. Взял чайник, достал чашку.

— Что-что? — помолчав спросила Альфа таким голосом, будто приведение увидела.

Я оглянулся на неё и…

— Ай! Сссу…

Чашка полетела на пол, грохнула, рванула, как граната и залила линолеум горячей водой.

— На руку плеснул, — объяснил я и помахал обожжённой рукой. — Сейчас уберу.

— Я помогу, — вскочила с места Альфа.

— Да сиди ты, — отмахнулся я. — Я сам.

Я устранил последствия катастрофы, взял другую чашку и налил чай. Поставил перед училкой. Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами и в них читались растерянность и досада.

— Сергей! Почему ты ко мне на «ты» обращаешься?

— Елена Владимировна, а у вас парень есть? — спросил я и тут же пожалел.

Ну зачем, что за дурь, в конце концов! Есть у неё парень, нет — какая мне разница. Она ведь была не из тех девиц, которыми тушат такие пожары, как у меня.

— Ты почему так себя ведёшь, Краснов?

Голос её вдруг надломился и она всхлипнула.

— Если я молодой учитель, то я не человек что ли? Меня уважать не надо? Можно дерзить, гадости говорить, ни в грош не ставить? Разве это по-человечески?

Я молча опустился на табурет напротив неё. Сердце сжалось.

— Да ладно, Елена Владимировна, — попытался смягчить я ситуацию. — Вас все любят и уважают.

— Это неправда, — помотала она головой. — Вам всем плевать. И на меня, и на других учителей и друг на друга. Вам вообще всё равно! Только поржать над кем-нибудь и унизить. Больше ничего не интересует. Ну, деньги ещё, может быть. Вы не сочувствуете, не сопереживаете, вы…

— Да не все же такие. Не все. Наверняка, есть и хорошие. Такие, как вы. Что у вас случилось? Расскажите. Дело в лицее? Пытаются изгнать из коллектива умных, но беззащитных, а оставить бестолковых, но послушных? Это я про учителей.

Она уставилась на меня, будто я её мысли прочитал.

— А выговор за что? За то, что ничего со мной сделать не можете?

Она кивнула.

— Сегодня директриса почти кричала на меня, потому что ваш класс все показатели портит, — вздохнула Альфа. — Сказала, тебя надо отчислять. Сразу, как только станем лицеем.Моментально. Поэтому все материалы должны быть заранее подготовлены. У неё уже целый список желающих на твоё место.

— И сколько ей заплатят за моё место?

— Да откуда я знаю? Ты думаешь, она взятки что ли берёт?

— Подарки, какие взятки, — усмехнулся я. — Форм много, но суть одна.

Алёнушка озадаченно на меня уставилась.

— Со мной всё понятно, — кивнул я. — Можно спокойно выпнуть, тем более имеются формальные основания, а вот…

— Вот именно! — перебила она. — Оснований выше крыши, Серёжа. Хорошо, что ты сам понимаешь. И главное из них не то, что ты по болезни практически целый учебный год пропустил, а то, что ты на учёбу…

Она запнулась.

— Забил?

— Я бы так никогда не позволила себе выразиться. Это очень низкий, мусорный способ излагать мысли. Но в данном случае — да. Ты на учёбу просто-напросто забил. И ладно, если бы ты был глупым, неспособным. Но нет, всё совсем наоборот. Ты ведь толковый и умный мальчик.

— Ну, не мальчик, всё-таки, — хмыкнул я.

— Не перебивай.

Она разгорячилась. Коса к концу дня немного распушилась, да и чёлка растрепалась. Глаза горели, щёки снова стали розовыми, а грудь взволнованно вздымалась.

— Но ты просто не хочешь! — бомбила она меня. — Или ленишься. Или… что? Я не знаю. Пойми, ты сам сокращаешь свои шансы на успех в жизни. Почему?!

— Ещё и вас за собой тяну, да?

— Что? — вспыхнула она.

— Ну, вас же из-за меня тоже выпрут из школы. Выговор уже вкатили, основания готовят.

— За меня не беспокойся! — сердито рубанула она. — Я без работы не останусь, в городе дефицит учителей! Устроюсь в другое учебное заведение!

— А зарплата? Здесь же гранты будут, надбавки и…

— Всё! — она хлопнула ладонью по столу. — Прекрати! Ты думаешь, я из-за себя что ли?! Эх ты!

Она встала и выбежала из кухни. Я, разумеется пошёл за ней.

— В общем, передашь маме, — не глядя на меня сказала Альфа, — чтобы написала, когда будет свободна. Ясно? Если вам самим на себя наплевать, я не буду за вами бегать постоянно! У меня и собственная жизнь имеется, в конце концов!

Она нагнулась, поправляя туфельку, вставила красивую точёную ножку, обтянутую чулком. «Омса-велюр», всплыло в голове и злость разлилась по груди с новой силой.

— Ладно, — кивнул я и отвернулся. — Хватит уже сердиться.

— А это и бесполезно, — махнула она рукой. — Есть рожок?

Я подал.

— Что толку сердиться? — не успокаивалась Альфа. — Вам же всё безразлично…

— Я постараюсь учиться, чтобы вас оставили в покое.

— Да причём здесь я?! — с обидой воскликнула она. — Не это, так что-нибудь другое! Если решили сократить, сократят, найдут повод, поверь. Дело не во мне! Я же о тебе беспокоюсь!

— А я о вас, — перебил её я и открыл дверь.

Мы вышли из квартиры вместе.

— Вас почему Альфой называют, потому что вы Алфёрова? — спросил я, когда мы спускались по лестнице.

— Потому что вы злые, — равнодушно пожала она плечами.

Мы вышли из подъезда.

— Я мягкая и не склонная к доминированию, получаю прозвище Альфа, — продолжила она. — Смешно же, да? Неплохая издёвка. Ирония, доведённая до сарказма. Но вы такие, нет-нет, какая ещё издёвка? Это просто сокращение от фамилии. И в этом ваша суть. Ужалить и посмеяться.

Она стала похожа на обиженную девчонку. Да она и была для меня девчонкой. Такой же, или чуть старше, чем моя Катя. То есть, уже не моя.

— Ладно, Краснов, до свидания. Если у тебя в голове хоть что-то имеется, ты о моих словах задумаешься и сделаешь вывод. И, главное, не болтай, ладно? Я же с тобой говорила, как товарищ, хоть и старший, понимаешь?

— Не волнуйся, товарищ Альфа. Я не болтливый.

Я развернулся и зашагал в сторону «пепелища». Туда, где вместо моей хрущёвки собирались строить клубный комплекс с подземной парковкой, спорт-залом и ещё какой-то хренью. Подходя к месту, где раньше был мой дом, я увидел белую пластмассовую канистру. Она оказалась пустой и я со всей дури влупил по ней ногой.

Она взлетела, грохнулась об землю, пролетела дальше, пару раз перекувыркнулась и замерла. А я подошёл к своему исчезнувшему подъезду, остановился и… и ничего не произошло. Никакая тайная сила не подняла меня над землёй и не перекинула на тридцать лет назад. Только порыв холодного ветра ударил в лицо. Осень давала знать, что скоро мы погрузимся в мрачную хмарь и слякоть…

— Ну, и хер с вами, — процедил я сквозь зубы. — Было бы к кому возвращаться. Значит, будем здесь приживаться.

— Э! Слышь-слышь, пацан? — вынырнул из-за сложенных плит гопник из тех, что ошивались здесь вчера.

Он направился ко мне пружинистой жиганской походкой. Спортивные штаны, спортивная куртка, под ней толстовка с капюшоном, бейсболка, тёмные очки.

— Ты глухой что ли, братан?

О, старинные подкаты. Хоть что-то в этом мире осталось неизменным… Я хмуро на него глянул, а он воровато осмотрелся по сторонам, достал из кармана тяжёлый железный кастет и насадил на руку.

— Ты что ли Ромка Кастет? — ляпнул я от фонаря первое пришедшее на ум имя.

— Чего? — опешил он.

— Малява пришла, ищут его. Так ты или нет? Похож по наколке.

Он сорвал тёмные узкие очки и уставился на меня красными воспалёнными глазами.

— Чё ты гонишь! Попутал, малой? Ты чё здесь крутишься, вообще? Потерял чего?

Потерял. Дохрена, чего потерял. Прямо на этом месте…

— Чё молчишь, чушпан? Ты здесь живёшь? Чёт я тебя не видал раньше.

Блин. Проходят годы, гопники взрослеют, стареют и умирают, оставляя после себя новых гопников. И так по кругу. Наверное, у них есть особый ген. Чувак снова оглянулся по сторонам и подошёл ближе. Я не пошевельнулся, провожая его тяжёлым взглядом.

— Нет такого слова, в нашей фене, — угрюмо сказал я и сплюнул сквозь зубы ему под ноги. — Чушпан.

— Э, ты чё! — заорал он.

— А живу может, здесь, может, не здесь. Смотря кто интересуется. И обоснован ли интерес. Выкладывай, братуха, что сказать имеешь. Под чьей крышей двигаешься? Кто по масти? Давай начистоту, раз такой базар, без муток.

У него пошла работа остатков мозга. Заскрипели извилины, защёлкали.

— А ты кто? — недоумённо спросил он через несколько секунд.

— А ты кто? — передразнил я и поддал жару, закрепляя психологическое преимущество. — А он кто? А вы кто? А не много ли вопросов? Ты не мусор, случайно? Определись, прежде чем интересоваться. Ты шинкарь что ли или банкир, в натуре? Ты Ромка Кастет или нет? Рукоятка-то на руке чисто, как в маляве.

— Я не Ромка, я Жека, — пошёл он на попятную.

— Ты слыхал за Лёню Бубна? Он очень недоволен, что на его земле бахуры малолетки шмалью барыжат. Чё ты щёки надуваешь? Под кем ходишь, спрашиваю? Погремуха какая?

— Нет погремухи, — помотал он головой и сделал шаг назад. — Мы просто тут с пацанами чилим, пивас, музло. Ничё такого.

— Ничё такого. Смотри Жека, доиграешься и со шмалью, и с рукояткой своей. Лёня Бубен пацан жёсткий. У него личное кладбище в Моржухе, вкурил? Он за копейку мать завалил, так что шакалов терпеть не станет. Я чисто предостерегаю. Ну а раз ты тут зависаешь постоянно, узнаешь за Кастета, ясно? Завтра загляну с кентами, и ты мне расклад двинешь. Но чёт, я думаю, ты и есть Ромка, а не Жека, да?

Разговор на этом быстро свернулся. Мой визави утратил интерес к продолжению беседы и поспешил ретироваться. Порода эта была мне известна, так что результат оказался ожидаемым. И теперь вариантов ближайшего будущего было два. Или Жека со своими дружбанами свалит отсюда, чтобы не злить Лёню Бубна, который, если честно, уже больше тридцати лет лежал в сырой земле, или придёт снова.

Это значило бы, что у него есть какая-то крыша и босс. И тогда пришлось бы действовать иначе. Ну, если потребуется, будем действовать, что поделать. В любом случае, иметь в собственном дворе точку сбора гопников и нарколыг я не собирался.

А двор этот, судя по всему, останется моим ещё неизвестно на сколько. Потому что вся эта канитель меньше всего походила на «Сказку о потерянном времени» и чувство, что новые времена пришли всерьёз и надолго, всё больше превращалось в уверенность.

***

— Серёж, — зашла перед сном в мою комнату мама. — Мне Альфа ваша писала, а я не могла ответить. Сегодня на работе полный трэш был. Эпидемия на подходе. Как учебный год начался — всё, получите и распишитесь. Ты давай аккуратней, я там на столе витамин «Ц» поставила, пей после завтрака. Понял?

— Ага.

— Так чего там с Еленой Владимировной?

— Она приходила сегодня, хотела с тобой поговорить.

— Ты что, натворил там чего-нибудь?

— Нет, она говорит, что если я не возьмусь за учёбу, меня выпнут коленом под зад сразу, как только получим статус лицея. Директриса на меня зуб точит и ждёт, когда меня съесть можно будет.

— Почему?

— Потому что она за взятку продаст моё место и не будет мучиться с двоечником.

— Она так и сказала про взятку?

— Нет, это я сам додумал. Она сказала, что её тоже выпнут тем же коленом, потому что у неё в классе низкие показатели. Из-за меня.

— Ну, а ты что?

— А что я? — пожал я плечами.

— Тебе что, не жалко, что молодую учительницу, хорошую, между прочим, выгонят только потому, что ты обормот учиться не хочешь?

— Мама, тебе говорил психолог, что на меня после болезни давить нельзя?

— По-моему, нужно на этого психолога давить было, — покачала головой мама. — Что ты делать-то думаешь? В дворники пойдёшь после школы? Или куда?

— В дворники не возьмут, я хилый.

— Даже в дворники не возьмут, — вздохнула мама. — Что с тобой делать, Серёж? У меня ведь руки опускаются. Дать бы тебе ремня, да психолог, паразит, не разрешает.

— Да-а, — махнул я рукой. — Если других вариантов нет, придётся браться за ум.

— Чего-чего? — недоверчиво сощурилась мама.

— Учиться, говорю, буду. Жалко ведь, если Альфу из-за меня уволят. Но придётся у неё потребовать что-нибудь взамен.

— Балбес ты, Серёжа! — покачала головой мама. — Разве ж ты для неё учишься?

— Ну а для кого, мам? Мы-то с тобой и так грамотные. Только, чтобы её не выперли…

***

Утром за мной снова зашла Глотова.

— Ты идёшь? Давай скорее, опаздываем. Или что?

Она улыбнулась и добавила игриво:

— Может, дома останемся, что скажешь?

— Что я скажу? — повторил я, натягивая джинсы. — Скажу, что когда идёшь гулять с мальчиком, стоит надевать такую юбку, чтобы она закрывала твои упругие булочки.

— Что?!

Она открыла в удивлении рот, а потом захохотала.

— Ты типа, как это, приревновал меня что ли?

— Я типа предостерёг, — состроил я кислую рожу. — Потому что не смогу победить в битве за твою невинность, сражаясь со всем мужским родом. Подумай, я погибну, а тебя разорвут на лоскутки, которые будут украшать многочисленные флагштоки.

— Ты чё, серьёзно?

— Серьёзней некуда.

— А вдруг я уже… ну… это…

Она поиграла бровями, но не осмелилась произнести.

— Даже, если ты уже «ну это», быть разодранной по флагштокам всё равно очень плохо и неприятно. Так что ты перенеси мыслительные процессы из этих румяных и аппетитных полукружий в головную часть организма, ладно?

Она насупилась и всю дорогу молчала. Даже про куртку ничего не сказала. Хрен поймёшь этих девок! Зачем ей сдался доходяга Крас, если за ней, по моим соображениям, полшколы должно бегать? Почему именно он? Ну, то есть я? Только потому, что не обращал на неё особого внимания?

— Ты какой-то другой стал, — покачала она головой, когда мы подошли к школе.

— Боюсь, таким уже и останусь, — пожал я плечами.

— Ну, хотя бы признал, что булочки аппетитные…

***

— Смотрите, Красивый на стиле сегодня! — воскликнула розововласая Алиса. — Иди ко мне.

Я усмехнулся и направился к ней.

— А-а-а! — закричала она. — Спасите! Он правда ко мне идёт! Кыш! Не приближайся!

— Привет, Алиса, девочка с розовыми волосами, — улыбнулся я и опустился на стул рядом с ней.

— Она уже давно не девочка, наивный романтик, — заржал Юнусов, но она на него не отреагировала.

— Какая шикарная у тебя кожанка. Я бы тоже такой гордилась. Но такой во всём мире больше нет, наверно. Дашь поносить?

Она захохотала.

— Ты музей революции грабанул? Признайся.

— Это моя вторая кожа, — подмигнул я. — Магическая защита.

— Кольчужка что ли? Это хорошо. Она тебе пригодится, потому что сейчас придёт Мэт, и если он увидит, что ты сидишь рядом со мной, устроит тебе такой трындец, что вчерашнее побоище покажется детской шалостью.

— А если нет? — спросил я.

— Что «нет»?

— А если он ничего мне не сделает?

— Тогда я тебя поцелую, мой милый.

— Отлично, — расплылся я в улыбке. — Ты сама предложила. Но только по-настоящему. С языком.

— Ладно, — заржала она. — Походу у тебя от встряски связь с действительностью окончательно оборвалась.

— Возможно, — пожал я плечами.

— Но я тебя серьёзно предупреждаю, лучше тебе Мэта не агрить, в твоём-то положении.

— Поздно.

— Что?

— Я говорю, поздно. Мэт уже здесь.

Он ввалился в класс с недовольной рожей и остолбенел. В глазах его вспыхнуло пламя гнева, но я сохранял полную невозмутимость.

— Что с тобой? — вскочила Алиса.

Рожа Мэта, помимо того, что была недовольной, была ещё и разбитой. Удар хрустальной сахарницей вызвал определённые последствия, следы которых не успели за один день исчезнуть. Поэтому сейчас Матвей Шалаев имел весьма героический вид.

Но, несмотря на то, что моё присутствие рядом с Алисой его явно огорчило, он крепко сжал зубы и ничего не сказал. Просто бросил рюкзак на соседнюю парту и нехотя опустился на стул.

— Мэт? — удивлённо воскликнула Алиса и её брови поползли на лоб.

— Та-да-да-да! — процитировал Бетховена Саня Глитч. — Так судьба стучится в двери.

— Чё ты уселась с этим обсосом? — бросил Мэт, не глядя на Алису, да и вообще ни на кого не глядя.

Он не боялся меня, он, скорее всего, одержал бы верх, доведись нам биться один на один и с голыми руками. Не так легко, как раньше, но, чего греха таить, силёнок у него было побольше, чем у Краса.

Но произошедшее между нами казалось ему постыдным и жалким, особенно учитывая, что я видел его мать в неприглядном виде. В общем, я был уверен, теперь он начнёт меня сторониться, не желая напоминать себе о позоре, а мне — давать шанс снова ткнуть его мордой в нечистоты.

— Ну всё! — крикнул Глитч Алисе. — Ложись, девка, большая и маленькая! Целуй Красивого!

— Отвали, Глитч! — недовольно рыкнула она и поднявшись со стула, перекинула свои вещи к Мэту.

— Э! — не унимался он, продолжая отсыпать прибаутки от Фоменко. — Долг нагишом платят! Давай!

— Я тебя убью щас!

Мэт не обращал на перепалку никакого внимания. А народ смеялся и подначивал Алису. Она старалась не реагировать, но явно разозлилась. И на себя, за нелепое пари, и на меня — за моё самодовольство, и на Шалаева — за полное равнодушие к проблеме.

Глитч сегодня был без дурацкого жилета и выглядел более-менее прилично.

— Слушай, Крас, ты после школы что делаешь? — подкатил он.

— Да есть одно дельце небольшое, а что?

После школы у меня была встреча с Кукушей и ещё одним кренделем из бывших ментов. Поэтому Глитчу ловить было нечего.

— Да блин… Продай куртофан. Винтаж из девяностых — моя мечта. Я нормально заплачу. На «Авито» отстой один, а тут огнище!

— Нет, Саня, не продаётся. Это моя собственная кожа.

— Как это? — удивился он.

— Обыкновенно. Мы, рептилоиды, по достижению половой зрелости, сбрасываем шкуру и шьём себе из неё куртки. И польты.

Все заржали.

— Да ну, тебя, ящур, — махнул он рукой и снова начал донимать Алису.

В кабинет вошёл химик, но Глитч так увлёкся, что не заметил.

— Юноши и девушки! — воскликнул он, забравшись на стул. — Овладевайте друг другом!

— Петров! — окликнул его химик, седой суровый дядька. — Овладей для начала предусмотренными программой знаниями по химии. Иди к доске. Иначе тобой овладеет дух двойки. И будет тебя терзать и мучить.

Все заржали. А учитель нахмурил густые брови и покачал беспорядочной, как у Эйнштейна, шевелюрой. В этот момент открылась дверь и вошла строгая дама с затейливо уложенными волосами.

— Директриса, — пронёсся по рядам шепоток.

— Здравствуйте, — строго кивнула она, вставшим в приветствии ученикам. — Садитесь, садитесь. Так… а где у нас…

Она выглядела, как оперная дива на сцене. Все съёжились и опустили головы, стараясь не встретиться с ней взглядом.

— Серёжа, Краснов, иди сюда, — практически пропела она зычным глубоким голосом, заметив, наконец, меня на задней парте. — Алексей Вениаминович, я на пару минут буквально его заберу.

Химик, естественно, не возражал. Я встал и пошёл к двери.

— Ну всё, — бросили мне в спину. — Кирдык Красивому. Сожрёт Медуза…

По школьному коридору она шла, гордо расправив плечи и подняв голову. Цок, цок, цок. Шпильки цокали по дорогой плитке, и всё вокруг стихало, как в саване, когда лев выходит на охоту.

Навстречу нам проскользнули три тени. Это были ученики одиннадцатого класса. Угрюмые и суровые, они тоже поддались властной энергии директрисы и постарались стать прозрачными и невидимыми.

Она ничего не сказала, не смотря на то, что уже начался урок, но остановилась и проводила их пристальным взглядом. А вот они свои суровые взгляды обратили на меня. Будто плёткой обожгли. С чего бы…

— Заходи, Серёжа, — ласково, пригласила меня директриса в свой кабинет. — Садись на стул.

Кабинет оказался просторным, с большим письменным столом и несколькими офисными шкафами с глухими, непрозрачными дверками. На стене висели большие круглые часы и портрет президента.

Цок… цок… цок… Часы оказались подстать каблукам — громкими и звонкими, бесстрастно приближая конец времён.

— Серёжа, — манерно вздохнула директриса.

Ей бы депутатом в Думе работать, фактурная дама, волевая. В теле. Лицо её изображало сострадание, правда формально, недостоверно.

— Я говорила о тебе с учителями.

Я поднял брови.

— Не переживай, я на твоей стороне. И все учителя тоже.

Интересно, кто же, в таком случае находился в стане противника?

— Они очень хорошо к тебе относятся, — продолжала Медуза. — Мы ведь понимаем, тебе очень трудно. Ты ещё не полностью восстановился после болезни, хоть времени уже много прошло. Мы все сошлись во мнении, что это не страшно. Не нужно торопить события. Ты и так большой молодец. Некоторые вообще не могут в себя прийти после такого. Так что ничего страшного, работай в том режиме и в том графике, который тебе удобен. А оценки… Ну, не обращай на них внимания. Мы с учителями в конце четверти посмотрим, что с ними можно сделать.

Она широко и ободряюще улыбнулась.

— Ну что? — кивнула она.

— Я понял, Лидия Игоревна, — ответил я. — Большое спасибо, что входите в положение. Мне очень приятно иметь такую мощную поддержку с вашей стороны.

— А как же, а как же, — развела она руками. — Ведь мы одна большая семья и должны друг другу помогать. Ну всё, можешь идти. Если силы есть, возвращайся на урок. Но помни, в любой момент ты можешь пойти домой и отдохнуть. Мама не хочет переходить на дистанционное, но я с ней ещё поговорю.

Ну, не змея ли? Медуза, блин…

Выйдя от директрисы, я зашёл в туалет. Но только я оказался внутри, сюда же скользнули три молчаливые тени

— Крас! — окликнул меня один из троих парней.

Это была та самая троица, что попалась нам навстречу, когда мы шли с директрисой. Выглядели они неприятно. Худые лица, злые глаза, заострённые черты. Будто братья.

— Разговор есть.

— Не сейчас, — покачал я головой. — мне на урок надо.

— Зачем? — усмехнулся один из них. — Ты же кретин. Всё равно ничего не поймёшь.

— Похоже, ты можешь многое рассказать про кретинизм, да?

— Ты чё борзеешь? — ощерился пацан. — Это ты позавчера Назарова уделал?

— Первый раз слышу, — пожал я плечами.

Они подошли вплотную, прижимая меня к стене.

— А ты чё, у нас бессмертным стал или как? — спросил один из троицы.

Он был ниже и злее остальных.

— Ну-ка, пацаны, давайте его подальше вглубь затащим.

— Не советую, — покачал я головой и почувствовал, как меня схватили за локти.

8. Из земли вышли, в землю и уйдём

Ребятки были жилистые и сильные. Они оттащили меня от входной двери подальше в царство санитарного фаянса.

— А вы что, шестерите что ли? — хмыкнул я, когда они расступились и внутренне приготовился.

Виду не подал, но адреналин скаканул так, что сердце мгновенно разогналось до космических скоростей. Подростковое тело — это просто бомба на колёсах. Дайте оболочку постарше!

— На побегушках у Назара? — заглушая стук сердца, бросил я.

— Нет, он правда себя бессмертным возомнил, — покачал головой тот, что пониже.

Парнишка был во всём чёрном — брюки, футболка, короткая кожанка. Не такая, как моя, а из тонкой и дорогой кожи, с множеством сияющих заклёпок. На шее висела толстая золотая цепь, как у негра. Единственное светлое пятно.

— Крас, как ты смог-то? Он вон какой боров, а ты дрищ. Чё за волшебство, а? Колись, если не хочешь, чтобы тебя башкой в унитаз макнули.

Он подался вперёд, и лицо его практически уткнулось в моё. Знал, как давить, не просто вторгался в личное пространство, а пытался подавить волю. Видал я эти приколы.

— А кто сказал, будто Назару кто-то вломил? — спросил я и упёрся своим лбом в его лоб. — Но, даже если это и так, он сам за себя не может ответить? Вас подписывает?

Он ухмыльнулся.

— Ты реально дурак что ли? — отступил и легонько ткнул меня в дыхалку… Жан.

Точно. Жан Забелы, по прозвищу Князь! Цыган, поэтому такой чернявый. О нём говорили, что он дурь толкает. Раньше, пока я не задержался в девятом, мы учились в параллельных. Его небольшое досье из архива Серёжи Краснова промелькнуло перед глазами.

Тычок цели не достиг, я легко отбил его руку.

— О, фигасе! — скривился он в ироничной усмешке. — Вы видели? Крас крутым стал. Так что, Крас, макнуть тебя в дырку башкой?

— Не советую, Князь, — спокойно ответил я. — Я ведь глотку перегрызу.

Это заявление вызвало взрыв смеха у всех троих. Жан даже глаза вытер рукой. Лицо у него было тёмным, и глаза тоже тёмными, и губы. Худощавый и черноволосый, со злой физиономией. Прямо демон, а не человек. Скорее всего, своей внешности он и был обязан тем, что его многие боялись.

А ведь в классе пятом, кажется, я даже у него дома был на дне рождения. Родитель его устроил тогда крутейшую вечеринку. В памяти всплыл огромный и безвкусно обставленный дом из красного кирпича, где-то в Кировском.

И судя по тому, что Медуза даже слова не сказала, когда увидела, что Князь с дружками не на уроке, папа Князя имел серьёзный вес не только в среде цыганского сообщества…

— А правду сказали, что ты Мэта обломил? — не отставал он. — Он типа лавэ у тебя вымогал, и даже вломил, а ты его послал? Попашибу под глазом он тебе нарисовал?

— Ничего такого не слышал, — пожал я плечами.

— А я всегда говорил, что этот задрот ещё покажет себя, — растянул Жан тонкие губы в усмешке. — Я говорил, пацаны?

— Ага, — довольно ответили они.

— Короче, Крас, дело есть. Хочу, чтобы ты моим человеком был, как тебе идея?

— В смысле? — нахмурился я.

— Чё в смысле? Будешь под моей защитой. Никто тебя даже пальцем не тронет — ни Мэт, ни всемогущий Назар. Вообще никто.

Улыбка исчезла и лицо его стало ещё злее, чем раньше.

— Что это значит? — прищурился я. — В чём смысл твоего предложения?

— Да смысл простой, Крас. Если ты правильный пацан, значит и тусить должен с правильными пацанами. В детстве ты же нормальный был, но и сейчас вроде ничего. Вот и весь смысл. Тебе бабосы нужны?

— Не особо. Я при коммунизме живу. На полном довольствии.

— Остряк. Короче, я ищу как раз такого кента, как ты. Не задрота, конечно, но чтобы ничё плохого от него не ждали. В ладах с законом и не хулигана. Сечёшь?

Да, лады с законом — это как раз ко мне.

— Ты как раз подходишь, — резюмировал Князь.

— Не понял, для чего я подхожу, и как это связано с Назаром?

— С Назаром никак не связано, просто, если ты не зассал с этим кабаном схлестнуться, учитывая, кто его батя, ты мне подходишь. Ну чё? По рукам? Бабла будет выше крыши. Тебе точно хватит.

— Не интересует, — покачал я головой.

— Гонишь! — окрысился он. — Это ж халява! Даже делать ничё не надо, только бабки получать!

— Не, у меня два шара по алгебре корячатся, а бабки счёт любят.

— Не тупи, а?! Я тебе сейчас твои собственные два шара отобью нахрен! Ты даже не спросил, что делать надо!

— А чего спрашивать? И так ясно.

— Чё тебе ясно? — ещё сильнее разозлился он.

— В бегунки я не пойду. По-любасу, нет.

— Какие ещё бегунки? Я тебе элитную работу предлагаю. Для тех, кто не хочет по точкам скакать и закладки выкапывать. Подробности потом расскажу. Да на тебя даже не подумает никто! Потому что ты такой типа ботанчик. Тихий омут, да?

Как они все не любят получать отказ. Я нахмурился.

— Ты за месяц, — давил Жан, — столько лавэ поднимешь, не сможешь придумать, куда девать. Тянки будут стаями бегать и между собой биться, чтобы тебе отсосать. Или, может, ты из этих?

Он неопределённо мотнул головой в сторону.

— Нет, Князь, я не из этих. Но барыжить точно не буду. И тебе не советую, потому что это всегда заканчивается печально. Опять же слишком много свидетелей. Нас здесь уже четверо, а это стопроцентное палево. Как ты думаешь, солью я тебя, когда мне пятки поджаривать начнут или буду героя изображать?

— Чё?

— Ну, ты если бизнесмен, должен же риски просчитать. Или что, думаешь типа меня на киче завалят раньше допроса, так что ли?

Он потерял управление разговором и поэтому сейчас выглядел немного растеряно.

— Поэтому, сам подумай, вариант гнилой. Да меня всё равно исключат скоро из школы.

— Схера ли это? — удивился он.

— Потому что и сам я не князь, и папа мой нихера не барон. У меня вообще папы нет.

— Чё ты сказал?! — резко подался он вперёд.

— Чё дёргаешься-то? Я тебе прямо говорю, без херни всякой, ничего обидного. Сам-то прикинь. Подумай.

Он стиснул челюсти и пристально меня рассматривал.

— Ладно, мне на химию надо, — заявил я. — А то Медуза с потрохами сожрёт если узнает, что я слился.

Я чуть подвинул одного из дружков Князя и спокойно направился на выход.

— Короче, Крас, — бросил мне в спину Жан. — Даю тебе времени до завтра. А завтра жду положительный ответ.

Я молча вышел.

***

В классе Глитч всё ещё стоял у доски. Его выступление, похоже, переросло в общую дискуссию.

— Да нам вообще эта химия не упёрлась! — кричал он и, судя по красному, возбуждённому лицу и растрёпанным волосам, урока он не знал. — Нет, про метанол и этанол ладно, информация полезная. Но все эти органические соединения… Мне это зачем? Химия в обычной жизни ни одному нормальному человеку ещё не пригодилась! Математика — понятно, надо типа деньги считать и количество рулонов обоев. А химия что?

— Краснов, — кивнул мне химик. — Присоединяйся к нашему диспуту. Ты так же как Петров думаешь?

— По поводу химии? — уточнил я.

— Именно, — с ироничной улыбочкой подтвердил он. — Если судить по твоим оценкам, нет ничего более бесполезного.

— Если посмотреть объективно, — пожал я плечами, — вся наша жизнь — это химия. Мы тут все, можно сказать, не цари природы, а банальные химкомбинаты. Вот, например, влюблённость…

Народ засмеялся, загомонил, а химик удивлённо поднял брови, будто с ним заговорил портрет Менделеева.

— Давай, Красивый, влюби нас!

— Она возникает, — продолжал я, — когда мозг взбивает химический коктейль. Дофамин для эйфории, норадреналин для «сердце в пятки», окситоцин и вазопрессин для сладкого чувства тёплой привязанности. Смешайте реагенты — и вот вам уже, как сказал наше всё Ас Пушкин, в крови горит огонь желанья. Ну, и про лобзанья там всяческие. Так что сексуальное влечение вызывается смесью химических веществ. Романтика остаётся романтикой — просто у неё есть конкретная химическая формула.

— Какая осведомлённость, — покачал головой химик. — Надо же.

— Об этом вроде все знают, — пожал я плечами.

Не мог же я сказать, что у нас в судмедэкспертизе мировая тётка работала, Раиса Валерьевна. Круче всей академии наук. Она мне такие вещи рассказывала, кругозор у неё шире БСЭ был, честное слово.

— И страх, — кивнул я Глитчу, — тоже чистая химия. И даже паранойя. Надпочечники жмут тревожную кнопку, в кровь летят адреналин и норадреналин, кортизол подстраховывает — сердце шарашит, зрачки расширяются, кровь уходит в мышцы. Поэтому иногда и обычная ящерица в нашем воображении может превратиться в рептилоида.

Все заржали, а Глитч шутливо погрозил кулаком.

— Ну что же, Петров, садись на место, — похлопал его по плечу химик. — Оценку тебе сегодня не ставлю, но к следующему уроку подготовь полный развёрнутый ответ на сегодняшний вопрос. А ты, Краснов… Хм… Молодец… За слова в защиту химии ты получаешь моё негласное покровительство и шанс исправить свои двойки. Подготовь к следующему уроку доклад минут на пятнадцать о присутствии органической химии в нашей жизни. С иллюстрациями и такими же животрепещущими примерами, как сегодня. И хотя сегодня ты вторгся в область физиологии, всё равно, молодец. А теперь всё, успокаиваемся. Приступаем к новой теме… Садись Краснов.

Я вернулся за парту, за которой меня поджидал Рожков.

— Здорово, — кивнул я.

— Здорово. Живой после вчерашнего?

— В смысле?

— Мышцы болят?

— Есть маленько, ага, — прищурился я, пытаясь понять, с чего бы это он сам сел ко мне за парту.

— Слушай, — не стал тянуть он. — А ты же эту альтушку знаешь, Глотову?

— Что такое «альтушка»? — нахмурился я.

— Так вот, — он показал мне телефон. — Смотри.

Он показал мне фотки в аккаунте Насти. Я их раньше не видел. Тут она была с фиолетовыми волосами и со смешными белыми пушистыми ушками, будто изображала героиню неизвестного мне мультфильма. Она забавно сводила глаза к носу, и это выглядело бы совершенно невинно и по-детски, если бы не выпирающие грудки, сдавленные тесным лифом, и короткая юбка, выставляющая на показ обтянутые колготками ноги. И позы. Вызывающие совершенно определённые мысли.

— Это что за хрень? — нахмурился я.

— Да блин, гонишь что ли? Девочка-кошка из аниме. Она же твоя соседка? Ты её хорошо знаешь?

— А ты с какой целью интересуешься?

— Блин! Не вдупляешь что ли? Сам же только что про коктейль рассказывал. У меня от этого коктейля конкретный стояк. Она, если честно, настоящая бомба, Глотова эта. Можешь меня познакомить?

Я поднял на него тяжёлый взгляд, и то, что я увидел, мне не понравилось. Нет, я конечно не отец ей, не полиция нравов и даже не монах в синих штанах, сам уже прочувствовал химические игры подросткового организма. Но химическая фабрика внутри Рожкова была нацелена на быстрый кайф, а не на долгую игру в любовь.

— Нет, — твёрдо сказал я.

— Ты чё?! — возмущённо воскликнул Рожков. — Я тебя с Икаром познакомил? Представил ему? Ты благодаря мне в самую крутую в городе секцию попал. Краб, между прочим, даже Назару отказал, хотя тот батю подключал. А теперь я прошу тебя сделать то же самое для меня, а ты отмораживаешься? Алё, Красный, ты не охренел?

— Нет, — повторил я. — Тебе чё пояснять нужно?

— Нихера себе! Да! Попробуй, поясни!

— Тише, Рожков, — одёрнул нас химик. — Слушайте, а то двоек нахватаете.

— Икар проводит групповые занятия, — пожал я плечами, — а ты хочешь записаться на индивидуальные.

— Чё ты городишь? Я вообще не врубаюсь.

— Ну, не тормози, Илюха. Место занято, братан.

Он аж рот раскрыл.

— Тебе, — назидательно добавил я, — присунуть некому, а у меня глубокие чувства. Ясно?

— Бля… ты стебёшься, Крас?

— Тебе что, девок мало? Обязательно до моей докопаться надо?

— Я не знал, — недовольно ответил он и отвернулся.

— Теперь знаешь. А почему Воробышек Назара не взял?

— Какой воробышек? — уставился на меня Илья.

— Ну, Икар, то есть, Краб по-вашему.

— Не знаю. Даже батя Назаровский не смог надавить. Он к Крабу лично приезжал, с кучей охраны, прикинь? Орал, как потерпевший, а тот говорит, мол, вообще клуб закрою нахер, я не обязан тут занятия вести, но твоего сынка тренировать не буду. И не стал. А тебя вот взял.

— Ну, спасибо, братан, — усмехнулся я, — что надавил на Краба. Если б не ты…

— Да ладно, подкалывать. А давай так, поборемся с тобой, кто победит, тому Глотова достаётся.

— Соблазнительная перспектива, — засмеялся я. — Но нет.

***

— Красивый, — подкатил ко мне на перемене Глитч. — Ты чё вечером делаешь?

— Уроки, — пожал я плечами.

— А почему сразу после школы не можешь сделать?

— Так дохрена задано, надо же навёрстывать упущенное.

— Приходи к Скампику сегодня.

— К кому?

— Ты чё, Скампика не знаешь? Пашка Самошкин из а-класса. У него сегодня стрим будет. Потусим. К нему всегда чики чёткие подтягиваются.

Он наклонился ко мне и на ухо прокричал:

— Тё-лоч-ки!

— Э! — оттолкнул его я. — Оглушил, птеродактиль!

— Только если придёшь, принеси чего-нибудь.

— Чего?

— Ну, что сам пьёшь. Энергетик там, я не знаю, коктейль, может. Ты в курсе, куда идти-то?

— Нет.

— Блин, ты точно рептилоид. Он же в твоём дворе живёт! Прямо напротив, через беседку. Ладно, я за тобой зайду тогда. Зайти?

— Заходи, Глитч, — кивнул я. — Во сколько?

***

На самом деле, мне эти детские тусовки вообще, как говорится, не упирались никуда, тем более, после школы у меня с Кукушей были планы. Но, если уж приходилось считаться с тем, что я здесь надолго, стоило как-то попытаться адаптироваться, хотя бы минимально. Вжиться в образ, понять среду, понаблюдать за сверстниками.

А они, сверстники, если говорить честно, для своего возраста демонстрировали явную задержку развития. На уроках было скучно. И товарищи по классу тоже были скучными. Я, конечно, по совету Юли, не высовывался, сидел тихонечко, но не мог не заметить, что они были какими-то тепличными, что ли. Впрочем, возможно, стоило просто получше узнать их самих и понять время, в котором я теперь жил.

Хоть и было скучно, я кое-что важное понял на уроках. А именно то, что Серёжа Краснов был совсем не дураком и знания имел очень даже неплохие, гораздо более глубокие, чем требовала школьная программа. Почему тогда изображал из себя тупицу?

Многие из этих знаний были закопаны глубоко в архиве, и предстояло хорошенько поработать, чтобы вытащить их из памяти. Как и сведения о болезни. Этот отдел на жёстком диске был опечатан и доступ к нему оказался закрытым…

***

После уроков я пошёл не домой, а к бывшему кинотеатру «Москва». Сейчас, к моему удивлению, прекрасное здание в центре города оказалось заброшенным и походило на дом Ашеров. Рядом с ним, у въезда на автомойку меня ждал Кукуша.

Я не хотел встречаться с ним на глазах у всей школы, поэтому мы выбрали место, расположенное в пяти минутах, но скрытое от глаз.

— О, — просиял он, когда я уселся на пассажирское сиденье. — Носишь куртку? Красавчик. Держи пять.

Он протянул мне свою большущую ладонь.

— Ну чего, едем?

— Поехали, конечно, — кивнул я. — На кладбище?

— Ну, да, я же говорил. Стрелу с Круглым забил, всё норм.

— А почему именно там?

— Так он в другое место ехать отказывается. Я ж предупреждал, он только на кладбище с людьми встречается.

— Ну, значит, с тебя экскурсия. Ты же там, наверное, многих знаешь?

— Знаю, — мрачно кивнул Кукуша. — У нас, как раз, на «двойке» стрела, там все наши лежат. И… Бешеный тоже. Панас, то есть… Но его-то хату ты и сам знаешь.

— Угу, — кивнул я.

Честно говоря, навещать собственную могилу в мои планы не входило. Как-то эта мысль не особо грела. Мы доехали до ворот. Створки оказались распахнутыми, и Кукуша, не останавливаясь, заскочил внутрь. Мы пересекли маленькую площадь с ларьками, торгующими пластмассовыми цветами, и двинули по центральной аллее.

— Приехали, — просипел Кукуша, свернув напротив мемориала героям Великой отечественной и остановившись на обочине небольшой дорожки. — Экскурсию на обратном пути проведём. Там много братвы, посмотришь на памятники. Чисто музей.

Да, за тридцать лет тут многое изменилось. В моё время кладбище называлось «новым», а теперь вот стало «двойкой».

— Из земли вышли, в землю и уйдём, — с видом мудреца кивнул Кукуша и медленно, переваливаясь и отдуваясь двинул в сторону деревянного стола с двумя лавками.

Стол стоял под жёлтыми развесистыми берёзами и тополями напротив стеллы воинам. Вокруг всё было в бурой листве. Вообще, вид и запах осени лучше всего подходил для кладбища. Типа, всё тлен... Я осмотрелся.

Раньше тут было чистое поле, изъеденное чёрными дырами могил и свежими холмами, а теперь рос густой лес с большими раскидистыми деревьями.

— Здесь, — кивнул Кукуша. — Падай. Сейчас придёт.

— А у него точно есть то, что мне надо?

— Точно только Господь знает, но по моим прикидкам есть.

Я уселся рядом с Кукушей. По аллее проехали два пазика. Один пустой, а второй с людьми.

— Хоронить повезли, — кивнул мой товарищ. — Сейчас здесь редко хоронят. В основном — на «пятёрке». Но и там уже место заканчивается. Царство мёртвых, в натуре…

— Хтонь… — кивнул я.

Навстречу пазику по аллее шагал работяга в грязном комбинезоне и с лопатой на плече. Поравнявшись с памятником, он повернул в нашу сторону. Глядя под ноги, пересёк аллею, молча подошёл и уселся к столу напротив Кукуши.

— Здорово, Круглый, — сипло поприветствовал Кукуша.

Тот молча кивнул и достал из кармана белую пачку сигарет с синим кружком посерёдке. Закурил.

— Как житуха? — попытался начать разговор дядя Слава.

Работяга снова кивнул, выдохнул густой сизый дым и исподлобья посмотрел на меня, потом на Кукушу. Был он худым и жилистым. На немолодом лице читались следы тяжёлого труда и злоупотребления алкоголем. Руки выглядели изработанными, а под ногтями было черно.

— Знаешь, о чём базар? — спросил Кукуша.

— Нет, — коротко ответил мужик.

— Ты по пьяни сказал, что у тебя есть кое-что.

— По пьяни, чего не скажешь, — пропитым голосом ответил он и встал из-за стола. — Всё?

— Ты же говорил, он мент, — нахмурился я, глядя на Кукушу.

— Я копщик, — отрезал работяга и повернулся, чтобы уйти.

Не коп, а копщик.

— Это племяш Бешеного, — бросил Кукуша ему в спину.

Мужик замер, постоял пару секунд, повернулся и снова посмотрел на меня. На этот раз оценивающе.

— И чё? — перевёл он взгляд на толстяка. — Я с Бешеным лично знаком не был. Молодой ещё.

Сколько ему лет, понять было невозможно.

— Круглый, отдай мне материалы на Никиту Шеглова, — твёрдо сказал я. — Я его урою.

— Ты? — хмыкнул он и снова опустился на лавку. — Не уроешь, племяш. Я тоже думал, что урою, а теперь вот рою, рою, никак остановиться не могу. А он всё ещё на коне. Начальник облУВД. Попробуй, урой.

Он достал новую сигарету и снова закурил. Курил молча, сосредоточенно, будто с каждой затяжкой ждал развязки своей истории. Выпуская густые клубы дыма, он тяжело смотрел в стол, не обращая внимания ни на меня, ни на Кукушу.

— Ладно, — наконец, проговорил он, бросив окурок в сухую траву. — Есть у меня кое-что. Насобирал, пока на службе был. Но только… Только просто так не отдам. Могу продать. За лям. За такую конфетку мало, конечно. Там информации минимум лямов на двадцать, и то скромная цена. Да только Щеглу дешевле меня мочкануть, чем выкуп платить. Двадцать лямов он не отдаст, сам удавится скорее. А вот один лимон — говно вопрос. Это уже объективно менее хлопотно и экономично. Из-за одного ляма он мокрухой мараться не станет. Так что смотрите сами, я рвать с вас втридорога не буду. Но хотите мою папку, давайте лям.

— Один миллион? — переспросил я.

— Да, — пожал он плечами. — Не бакинских, заметь, а наших, обычных российских рублей. Принесёте лям, получите материалы. Не принесёте лям, не получите материалы.

— Ну, а что же ты свою папку до сих пор ему не продал? — кивнул я, — Может, потому что понимаешь, если Никитос даже и заплатит тебе за информацию, потом, всё равно, грохнет?

— Точно? — усмехнулся Круглый и достал ещё сигарету. — Ну, это вас волновать не должно. Это уж моя проблема, понятно?

Мы с Кукушей молча переглянулись, а копщик усмехнулся и затянулся дымом. В этот момент по аллее проехал белый джип космического вида. Сердце сжалось. Какого хрена… Нет, показалось, наверное…

Тачка свернула рядом с нами и остановилась сразу за бэхой Кукуши. Я уставился на неё во все глаза. Из неё вышла женщина в светлом плаще и…

— Мать твою… — процедил я, не отрывая от неё глаз.

Да, это была Катя!

— Я её нередко вижу, — кивнул Круглый.

— К кому ездит? — прохрипел я.

В горле резко пересохло.

— Не знаю, — пожал он плечами.

— А её знаешь?

— Нет.

— Не знаешь? А говоришь, мент.

— Я ничего не говорю, — ответил он и выпустил облако дыма. — Только одно, давай лям и тогда получишь, то что ищешь.

Он встал, подхватил лопату и, не прощаясь, двинул по алее в сторону выхода. А я остался сидеть на месте. Я наблюдал за Катей. Она прошла немножко вперёд и остановилась. Из-за плотного куста шиповника её почти не было видно. Ни её, ни могилу, у которой она остановилась.

— Погнали? — тихонько спросил Кукуша.

Он, кажется был смущён оборотом, который принял разговор с копщиком.

— Сейчас…

Он повернулся, чтобы глянуть, куда я так внимательно смотрю, но кроме куста ничего не увидел.

— Чё делать будем? — вздохнул он. — Про бабки Круглый не говорил раньше.

— Подумаем, — ответил я, не отрывая глаз от шиповника. — Давай к дядьке моему подойдём. Он же здесь лежит?

— Да, тут рядышком.

Сердце сжала железная рука.

— Я вечно на кладбищах сориентироваться не могу, — кивнул я и снова увидел Катю.

Она понуро возвращалась к машине. На нас даже не глянула, хотя прошагала всего в нескольких метрах. Села, хлопнула дверью, завелась. Я дождался, пока она отъедет и поднялся.

— Пойдём.

— Иди, там по дорожке, не пропустишь, — кивнул Кукуша и вытер лоб платком. — Я развернусь пока. Если там Панас лежит, не буду даже ноги бить. Конченый был отморозок.

— Лады, — ответил я и двинулся туда, где стояла Катя, уже понимая, что она приходила ко мне.

И не просто приходила, а бывала регулярно. А это значило… что она конечно же соврала, сказав, что не раскаивается в предательстве. Чтобы напиваться через тридцать лет после того что было, нужно иметь очень вескую причину. Поэтому…

Я остановился и покрутил головой. Она стояла явно здесь. Вот шиповник, вот бэха, вон лавка. Но моей могилы здесь не было.

— Дальше, дальше! — помахал мне Кукуша, который подошёл к своей тачке. — Туда, за ёлку, метров пятьдесят по правой стороне.

— Ага, — кивнул я, соображая, в чём дело и…

Меня будто молния поразила. Ни портрета, ни эпитафии, ни гранита, ни мрамора. Дешёвый, много раз крашеный железный памятник и скромная табличка из нержавейки. Не поверив своим глазам, я ещё раз прочитал выгравированную на табличке надпись. И ещё раз. И ещё…

Я резко повернулся, желая увидеть машину Кати, но её и след простыл.

— Заводи, Кукуша! — крикнул я, бросаясь к нему. — Погнали за той белой тачкой!