Второе высшее магическое

Глава 1

— Яблоки мочёные! Яблоки печёные! Яблоки медовые! Яблоки заморские, баклажанами прозываемые!

Я пробиралась по базару к чародейскому ряду. Есть хотелось страшенно, а вокруг, как назло, только о еде и кричали.

— Пирожки с капусткой! Расстегайчики с рыбкой! А кому ватрушечку с творожком, в жарличке поспелую? Ой и вкусную!

Я поморщилась: и тут они, кикиморино племя! Как придумал Лешко Жаров свои жар-светцы, так деваться от них некуда! Не спорю, удобная штука, чтобы не жечь лучины вечером, а зимой дрова не переводить. Но ведь еда в печи куда вкуснее!

— Девица-краса, мази чародейские, — меня схватил за рукав тощий приторно пахнущий тип и начал совать под нос какой-то глиняный пузырёк, — ворожейной силой напоённые, навеки сохранят кожу твою белую да...

— А грамотка у мастера есть? — прогундосила я, зажимая нос пальцами. Наверняка же одеколон свой у Букетовых брал, они вечно туда примешивают влияющие чары. Такие вот дельцы чаще всего берут те парфюмы, что повышают доверие и делают щедрее.

— Конечно, имеется! — мужик ещё сильнее придвинулся, явно догадываясь, что иначе запах не пробьётся сквозь мой зажатый нос. А ведь сколько раз поднимался вопрос на вече, чтобы запретить влияющие ароматы, так нет! Букетовы свои корни везде запустили! Царю — сват, воеводе — батька, как говорится. И поднялись же не так давно. Не появись силы чародейские у озера Ухтиша, так и продавали бы свои цветочки на обочине!

— А покажь печать! — зачем-то продолжила я разговор, хотя лучше бы уже давно сбежать.

— А вот! — типчик перевернул пузырёк и показал мне его дно. Прям под нос сунул, зараза. Аромат от самого торгаша пробивался через все преграды.

Но я всё-таки вгляделась в сияющий золотом оттиск. Настоящий чародей с грамотой от Школы ставил его своею силой, и, пока зелье в порядке, ничем этот рисунок было не стереть. Я ухватилась рукой за пузырёк и царапнула ногтем.

— Э! — закричал мужик. — Сначала купи — потом ломай!

— Ты гля, печать-то стирается! — тоже заорала я. — Подлог, бабоньки! На красе нашей наживаются!

В сторону торгаша начали разворачиваться стоящие рядом женщины. Одна из них полезла в сумку, выудила такой же пузырёк, потёрла оттиск и разве что не завыла. Мужик попытался сбежать, но не тут-то было. Ну что ж, щедрости наших баб хватило ему с лихвой — тумаков не пожалели.

Я же, посмеиваясь и заправляя обратно под платок выбившиеся рыжие пряди, пошла дальше. Цинская бумага под мои амулеты сама себя не купит. На что жить буду без них? На то, что мне платили в княжьем ботаническом саду за зарисовку растений, сани али тарантасы тихоходовские не купишь. Я с завистью проводила взглядом богато украшенную повозку. Без коней же едет! Что та печка из сказки! Хотела бы я такую. У меня даже был знакомец, который смог бы мне её недорого сделать. Но без знака Тихоходовых доеду я в ней до первого дружинника. Так и в острог загреметь недолго. Только Тихоходовы же могут продавать магические повозки! Даже если ты придумал в сотню раз что-то лучшее, сиди и не вякай, если не из нужного рода.

Нахмурившись, я таки свернула в чародейский ряд. Попыталась отогнать привычную злость на себя и на родителей. На них — потому что запретили учиться магии, когда озеро Ухтиш переполнилось силой, а на себя — за то, что послушала их. Теперь все хлебные места заняты, а ворожея без грамоты от Школы чародейства — это колдунья и преступница, место её в остроге, где из неё будут выкачивать силу, покуда не сдохнет.

Так, что-то я разнылась, а зря. Вон уже дядька Пырей. Нечего его пугать своей кислой рожей, а то денежку не скинет. А цинская бумага стоит ого-го! Хоть и прекрасна сверх всякой меры. Тонкая, полупрозрачная, а по краям блестящая нить заговорённого шёлка вставлена. Потрясающая работа! Нарисую на ней...

— Велька? — голос послышался откуда-то справа, когда я азартно копалась в товарах дядьки Пырея. И, кикиморино племя, я узнала этот голос. Немир Глазунов. Мой бывший сосед и одноклассник по школе нашего конца. Извечный соперник и один из первых людей, поверивших в силу магии.

— Немир? — я повернулась, ища глазами мальчишку, которого когда-то знала. Не сразу сообразила, что тот мальчишка давно вырос. Ему теперь так же, как и мне, сорок пять, и он совсем другой. Только по глазам и узнала. Вымахал ещё выше, раздобрел, заматерел. Богато одет, с ухоженной бородой лопатой. А злата-то на нём!

— Вот так встреча, — усмехнулся этот чужой Немир, оглядывая и меня, и мою добротную, но простую одежду — кто же на рынок дорогое надевает? — и товар, который меня привлёк, и будто на всё это навешивая ценник. — А ты всё такая же, Горихвостова Велижана свет Изяславовна.

— Спасибо, — я решила сделать вид, что это похвала. — О тебе того же не скажешь.

Немир хохотнул и похлопал себя по пузу.

— Да-а, — протянул он в видимым удовольствием. — Не жалуюсь. При князе сижу в Верхней Тишме. Приехал в вашу Тухлому только что, — Немир небрежно махнул рукой в сторону того богато украшенного тарантаса, на который я заглядывалась. — Буду ин-спек-ти-ро-вать вашу дыру.

— На предмет чего? — постаралась скучающе спросить я.

— Как обычно, — снова хмыкнул Немир. — Колдунов ловить. Чтоб, значит, не ворожили без разбору, не подвергали люд честной опасностям. Ты надеюсь, не подалась к ним? Помнится, у тебя неплохие способности были.

— Я просто рисую, — вымученно улыбнулась я и помахала бумагой, которую всё это время держала в руке.

— А не колдуешь ли ты с помощью рисования, а? — Немир подошёл совсем близко и наклонился к моему лицу. — Признавайся, подруга, лучше мне сдаться, чем какому-то залётному.

Меня прошиб холодный пот, и я отшатнулась.

— Как в детстве не умел шутить, так и сейчас не научился. Да и какие у нас тут колдуны? Шерстят же постоянно. Нет чтобы рассказать, как жил всё это время, так чушь какую-то несёшь.

— Некогда мне с тобой лясы точить. Поздоровкались — и честь знать надобно, — он обвёл взглядом притихших продавцов и громко произнёс: — Судари купчишки и батраки, проверку учиню завтра. У вас есть время подумать о важном. Я же остановился в «Птичке-петушке», ежели кому вдруг потребуются разъяснения положений Правды чародейской.

На взятки намекает, поняла я. Хамло, даже меня не постеснялся.

— Что, Велька, прокатить тебя с ветерком? — Немир снова кивнул на тихоходский тарантас.

— Езжай, Глазунов, неудобно мне будет в этакой повозке богатой, — отшутилась я.

— Да уж, и правда, не по чину тебе, — не понял он и, по-барски махнув рукой, степенной, чуть переваливающейся походкой пошёл к тарантасу.

Я же схватила первый попавшийся лист бумаги, кинула деньги дядьке Пырею и поспешила убраться подальше отсюда. Дело в том, что я действительно была той самой колдуньей, ворожеей без грамоты от Школы, и чаровать не имела права ни при каких обстоятельствах.

И всё же я колдовала. Создавала одни из лучших оберегов для дома, за что получала вполне прилично. Вот и сейчас бежала к одному из заказчиков, человеку с говорящим прозвищем Упырь.

Кто же знал, что это будет моё последнее колдовство…

Стоило мне закончить выводить узоры, как два молодчика схватили меня, рот зажали, мешок на голову накинули — а дальше была вода студёная, глубокая, да на запястьях верёвка, не снимешь, и тяжёлая рука, толкающая ко дну. Услыхать только успела голос Упыря:

— Чтоб наверняка не перекупили… Мне так покойнее будет, уж больно обереги у неё хороши, а ну как Косой тож её наймёт?

А дальше вода хлынула в рот — густая, плотная, полная силы. Да только на что мне сила та, коли защитить себя не могу? Поняла я, что конец мне пришёл, и даже не удивилась, словно всё к тому и вело уж давно… С того самого дня, как я, послушав матушку с батюшкой, вместо судьбы своей предначертанной выбрала быть хорошей дочерью. Да только кому я теперь хороша? На кого я родных оставляю? Кому же этот выбор лучше сделал в итоге?

И взмолилась я в душе: вот бы вернуться в тот день да сделать, как сердце велело! Своим путём пойти… Уж тогда бы я не сплоховала, и сама бы уважение да состояние заработала, и чародейство не дале бы у людей отобрать.

Кому молилась — сама не знаю, ан воды Ухтиша возбурлили, засияли так, что сквозь мешок засветило, а после лишилась я чувств…

И очнулась в своей светлице в родительском доме двадцать семь лет назад.

⟡⋄⟡⋄⟡⋄⟡⋄⟡

— Чтобы моя дочь, да в ведьмы?!

Какой же у батеньки громкий голос. Ему не стряпчим надо быть, а в воеводы идти: как рявкнет — свои построятся, враги разбегутся.

— Не в ведьмы, отец, в чародейки, — я пыталась отвечать спокойно, но прекрасно знала, что он меня сейчас не услышит. Всё, что шло не по желанию папеньки, он разумел как ошибку. В моём случае как капризы не понимающего жизни дитяти.

— Ты думаешь, есть разница?!

— Есть, отец, есть. Чародейка получит грамоту от Школы и сможет брать за свою работу дорого! И очередь будет выстраиваться! Всегда при деньгах будет.

— Не про ту очередь думаешь, дурочка! Про очередь из женихов надо думать!

— Да-да, — мама, до этого прижимавшая руки к большой груди, встрепенулась. — Годы идут, нам внучков надобно!

Мне захотелось застонать.

— Мам, рано ещё! Сначала учёба! Денежка своя будет, не гроши, а полновесные золотые. Разве плохо?

— Доченька, да разве мы с отцом тебя не обеспечим? Разве мы тебя в чём-то ущемляем? Хочешь ожерелье из жемчуга речного? Хочешь ленты червонные, из Царских Гор привезённые? Всё для тебя, дитятко, делаем же! Зачем ты так с нами?

— Матушка! — кто бы знал, как долго я велась на подобные речи! Как же мне всегда стыдно становилось. Ведь родители для меня и правда ничего не жалели. Ни в нарядах, ни в украшениях, ни в сластях никогда не отказывали. А требовали всегда разумно: быть скромной, слушаться маменьку с папенькой, не позорить наш род, не загуливаться с подружками допоздна. Всё так, да не так. Сейчас я прекрасно знаю, во что это всё вылилось. И больше не хочу такого. Так что этот бой надо выдержать. Однажды я его уже проиграла. Но сегодня будет иначе.

— Матушка, — повторила я, — от всей души благодарна я вам за заботу и ласку, но ведь мне эту жизнь жить, не вам. А чародейство тянет меня. От него и польза будет, и доход. Разве это не чудесно, что я буду заниматься тем, что по душе?

— Глупости! — рубанул отец. — Чародейство это твоё — безделка и суета! Как хлынула сила из Ухтиша, так и обратно в него уйдёт! Помяни моё слово! Это всё эта... мода! Веянье дурное! Как одно время все хотели кафтаны замшевые, мехом вовнутрь, чуть с ума от них не сходили! И что? Все обратно в шубы через пару лет переоделись. Так и с магией этой твоей, тьфу. Ты доучиться не успеешь, а она пропадёт, как не было!

Ох, батенька, и тут ты не прав. Чародейство не только не исчезнет, а станет сильнее. Год от года всё сильнее и сильнее. И все товары, что им наполнены, станут цениться больше. Появятся разные вещи, которые без чар бы не работали или работали бы хуже. Купец, на которого ты работаешь, разорится, ибо так же магию не примет. Тебе в пятьдесят с лишним годков придётся новое место искать. А мне... мне — рассказать вам, что золотые, которые я вам приношу, не за обычные рисунки получаю, а за волшебные. Только платят за них куда меньше, чем могли бы, будь у меня грамотка от Школы.

Как тебе это рассказать, такому упёртому? Как поведать, что дочь твоя дожила до сорока пяти лет и умерла, задушенная мордоворотом, которому охранные обереги и ставила. Утопили её в озере Ухтиш, чтобы врагам не рассказала, как обереги те вскрыть. А очнулась она в своём же теле, только восемнадцатилетнем, ровно в тот день, когда решалась её судьба. Как это всё объяснить, если я сама не до конца верю в такой поворот?

— Не пропадёт, — только и удается выдавить мне. Воспоминания о чужих руках, удерживающих меня под водой, вновь нахлынули на меня, заставив схватиться за горло. Спор с родителями давался мне тяжко, и если бы не знать наперёд, как они неправы, ни за что бы я рта не раскрыла. Прежняя я была тихой домашней девочкой, и ею бы и осталась, если бы жизнь не заставила отрастить зубы. И теперь я вцепилась этими зубами в единственно правильный выбор. — Не пропадёт магия.

— Ты того не знаешь! — припечатал отец. — Ты вообще жизни не знаешь! Слушай, что говорят тебе те, кто уже пожил! Не понимаешь ты, как нас с матерью позоришь, так подумай хоть о себе, дурында ты этакая! Разве не слыхала ты, что стало с Баженом Мельниковым?

При этих его словах мама вздрогнула, но он даже не заметил:

— Учился, учился, да и взорвался, с ним и изба полетела в воздух. А дочь купца того... как его... не важно... С ума сошла, говорит, голоса в голове слышит. Чародейство — это сила дикая, она человека сжигает как внутри, так и снаружи. Ты хочешь, чтобы мы с матерью получили обратно дочь-калеку... или вообще кадку с прахом?

Мама начала всхлипывать. Ужасно захотелось броситься к ней, обнять, успокоить. Как только удалось стиснуть зубы и возразить:

— Но ведь и доучиваются! Уже несколько выпусков было! А я кропотливая, усидчивая, чего мне взрываться?

— Ты — да, другие — нет, — отрезал отец. — Думаешь, ты одна в классах сидеть будешь? От ошибки никто не убережён!

— Вот сейчас мы её и совершаем, — рыкнула я, сдерживая желание сбежать в свою комнату.

— Доченька, не надо так, — мама подняла на меня полный слёз взгляд. — Не в каких-то чарах счастье женщины. Вот заведёшь свою семью и поймёшь, нет у женщин времени на эту чепуху. Родится ребёнок — от него не отойти будет, да и не захочешь. В нём счастье твоё. Будут боги милостивы, найдётся тебе жених хороший, сыграем свадебку, а там и детки пойдут. Какое тут чародейство? Только успевай следить, чтобы чадо бед не натворило! Я тебе и приданое приготовила — сундуки полные, бельё тонкое, кружева да меха. Всё чин по чину. А кому чародейка-то будет нужна? Все мужики шарахаться будут!

Эх, маменька, вот обычная жизнь у меня точно не вышла. Ни приданое не помогло, ни честь девичья, ни «приличное» образование. И, кстати, в будущем чародейки куда сильнее цениться будут. Все двери им откроются!

— Позор, позор на мои седины, — принялся качать головой без единой белой волосинки отец. — Что люди скажут? Вырастил дочь-ведьму. Будем идти по базару, а нам в глаза тыкать начнут: «Вон колдуньи родичи прутся». Весь род опозоришь! Племянницы мои, сестры твои, замуж не выйдут! Всем жизнь сломаешь!

Я закрыла глаза. Хотелось по-хорошему всё сделать, убедить родителей в своей правоте, да вижу, не получится. Что ж, к такому я в этот раз была готова. Просто ушла к себе в комнату и уснула засветло, вымотанная гневом и обидой.

Открыла же глаза далеко за полночь, пытаясь понять, на каком я свете. Жива, мертва ли, да сколько мне лет — сорок пять или восемнадцать?

Но это был наш дом в Верхней Тишме. Мы уехали из него, когда стало ясно, что купец, на которого батюшка работал, разоряется, а нужды разрастающейся Школы требуют не стряпчих, а батраков. А наша семья любила этот дом. Коль судьба каким-то волшебным образом подарила мне вторую жизнь, то в ней я не допущу, чтобы мы его потеряли. Хотят того родители или нет, но я спасу и их, и себя. Но не только... У меня были большие планы на будущее. Я сделаю его другим. Не тем, в котором я жила и умерла.

⟡⋄⟡⋄⟡⋄⟡⋄⟡

Но сперва для этого придётся бежать.

У приличных девиц из хороших семей не бывает мало вещей. Они не выбираются из дома тайком, оставив на столе письмо родителям. Им не приходится красться через весь город в ночи аки тать.

Но я больше не приличная девица.

Хорошо-то как...

Вот так я и оказалась в Школе чародейства. Хоть пришлось выдержать не один бой за своё право тут находиться. Но то, что смутило бы зелёную девицу, ничто для сорокапятилетней тётки, которая поставила себе цель.

И надо сказать, что вот таких же беглянок здесь нашлось немало. Кто бы мог подумать! А подавалось-то как потом, мол, сильные и смелые, с благословения жрецов и князя, при всемерной поддержке своих родов! А на деле — с десяток перепуганных девчонок. Какая от мачехи и отца-самодура сбежала, какая лишним ртом оказалась, одна вообще из-под венца утекла, а других — просто не пускали учиться. Нет, есть и те, кто действительно с благословением, но их мало. Кстати, и с парнями так же. У них, конечно, побольше тех, кому бежать не пришлось, но не все, не все. И вопрос заработка среди студентов стоял остро.

Школа давала жильё, кормила три раза в день, даже довольствие выделяла какое-никакое: царь-батюшка очень хотел побольше своих магов. Но это только кажется, что достаточно, а когда без семьи да на новом месте — маловато будет. На выживание, конечно, хватит, но хочется всё же жить и радоваться, а не ютиться и перебиваться.

К счастью, некоторые бытовые проблемы я могла решить и без золотых.

Общежития на землях Школы представляли из себя большие терема, поделённые внутри на аккуратные светлицы: по четыре спальни, выходящие в одну общую комнату. Из общей же вела дверь в коридор. Кормили нас в столовой в служебном корпусе, и там же располагались баня, прачечная и всякие мастерские.

Мне досталась спаленка с видом на главное здание. Сейчас сквозь осеннюю листву только очертания проглядывали, но зимой наверняка можно будет видеть, кто входит и выходит, да и окна некоторых классов будут просматриваться, если на них нет защиты.

А если мне их будет видно, то и им меня тоже. Вот с этого я и начала обустройство.

В своей первой жизни я изучила всё, до чего смогла дотянуться, в сфере домашних оберегов, так что прекрасно знала, какую защитную руну и как именно начертать на стекле, чтобы обезопаситься от взгляда. Сейчас таких, поди, и нет ещё… Лет десять спустя появятся — простые, которые превращают стекло в зеркало или показывают вечно пустую комнату. У меня же была продвинутая: я могла сама настроить, что именно она покажет. Темно в окне или светло, мелькает фигура у стекла или пусто. Не раз меня выручало, когда хотелось спрятаться от неприятного гостя или нужно было прикрытие в то время, как я отправлялась на дело.

После окна я занялась светом. Я люблю, чтобы в доме света было много, особенно зимой, когда солнца не увидишь. Здесь же только у стола стояла несгораемая лучина да над кроватью мерцали русалочьи огоньки, и этого мне точно не хватит. Подвешивать на потолок какой-то крупный светильник я не рискнула — они и в моду-то ещё не вошли, стоят, как тройка с санями, если вообще их стали делать на продажу, а не только под заказ.

Вместо этого я расковыряла управляющую схему лучины и добавила ей жару, чтобы светила, как четыре таких же. В коробе управления русалочьими огоньками пришлось вообще стереть все руны и нанести новые, потому что их создатель, похоже, дальше первого порядка не ушёл в своём обучении. Зато теперь каждый огонёк стал полноценным светильником, и я раскидала их по всем углам. Комната засияла и сразу стала нарядной и уютной. Лоскутное покрывало на кровати заиграло яркими цветами, лак на кручёных ножках заблестел. Так-то лучше.

Последним делом я поработала с жаром. Печи здесь топились из подпола, а в светлицах проходили только трубы, немного выпирая белёными боками из деревянных простенков. Около трубы было так жарко, что хоть до нижней рубахи раздевайся, а вот у окна и двери поддувало с улицы. Это надо было уравновесить, так что я посидела пару часиков, порасписывала бумажные амулеты. Конечно, исполнить их в дереве или металле было бы долговечнее, но у меня ни мастерской, ни лишних денег, а если что — подновлю. Готовые амулеты получались ажурными и многослойными и напоминали бумажные цветы, а оттого получили прозвище “розетки”. Вот эти розетки я и расставила по комнате — под коврик, за вешалку, а вон на той стене удачно рушник вышитый висит. Одну за раму окна засунула, другую под порог… Потом всё это настроила словом ворожейским и отточенным взмахом руки, и воздух в светлице равномерно перемешался. Теперь и посвежее будет. Уфф.

Как раз стоило мне закончить, как в общей комнате послышался шум, и я выглянула посмотреть, кто будет моими соседями.

— Красный сундук нельзя ставить на синий, — говорила субтильная девица с двумя тусклыми косами и в толстом пенсне. Как и я, она ещё не переоделась в школьную форму — стояла в практичном коричневом платье и серой телогрейке, из-за которой её тощая фигура напоминала язычок в колоколе.

— Прости, Груня, любушка, не подумал, — проворковал плечистый парень, который как раз вносил сундуки в соседнюю с моей спальню.

— Я говорила об этом четыре раза, — отрезала Груня. — Когда грузились в повозку, когда выгружались, когда в ворота проходили и на крыльце корпуса. Если у тебя такие жестокие сложности с памятью, стоит посетить целителя. И не стой в сапогах в светлице, грязь натечёт.

— Как скажешь, милёна, — пропел парень и отошёл ко входной двери, где безуспешно попытался взять Груню за руку. — Ты только пиши, не забывай меня, друг сердечный!

— У меня в отличие от тебя, Фёдор, всё в порядке с памятью, — неприятным высоким голосом сообщила Груня и наконец заметила меня. — Аграфена Заволокина, очень приятно, можно Груня, пожалуйста, не шумите с полуночи до рассвета и в обед, списать не дам.

Глава 2

— Велижана… — выдавила я, немного выбитая из колеи таким напором.

Плечистый Фёдор насыпал Груне ещё ласковых слов и распрощался, а та вынула из-под телогрейки книжицу и самопишущее стило и требовательно уточнила:

— Велижана каковских? Возраст, сословие, вероисповедание, непереносимость в пище…

К счастью, отвечать мне не пришлось, потому что в этот момент дверь распахнулась, и в общую комнату влетела вторая соседка, едва не снеся Груню саквояжем. Пышная, в ярком наряде, вьющиеся светлые волосы из косы выбились и вокруг лица этаким златым чепчиком колышутся.

— Ва-а-а-а, как тут кащово! — взвизгнула она. — А вы соседки, да? Уже познакомились, да? А что умеете? А преподавателей видели? Понравился кто-нибудь? А из учеников? А есть чего пожевать, я с утра не ела, как из дома сбежала!

На этом она прикрыла рот ладошкой и захихикала вроде как смущённо, хотя я не уверена, что эта барышня ведает смущение.

— Имя? — тут же наставила на неё пенсне Груня.

— Малаша, — быстро ответила златовласка.

Груня прищурилась.

— Полное.

— А, ну так-то Мелания. Это, Брусничкина, вот. А ты староста? А зачем тебе записывать? А какая спаленка моя?

— Аграфена Заволокина, нет, не твоё дело, осталось две на выбор, не шуми по ночам, списать не дам.

— Бу-ука! — выпятила губки Брусничкина и кинулась распахивать двери в свободные комнаты. — Чур эта! Нет, эта! Нет, всё-таки первая! А-а, я не могу выбрать, Груня, помоги!

— Самая дальняя от меня, — мрачно решила Груня и внесла это в книжечку.

Я была с ней в чём-то согласна. Собираясь прожить свой век по-новой, я как-то не подумала о том, что придётся изо дня в день общаться с вот этой восторженной мелюзгой.

С другой стороны, свою первую жизнь я прожила затворницей, и это не довело до добра. Ни друзей, ни семьи, никто меня, небось, даже не искал в том озере. Может, если бы оставалась у меня хоть малая надежда, что кто-то придёт и поможет, то и не видать мне второй жизни. Но когда руки убивца держали меня под водой, я ни на кого не рассчитывала. Просто бросила все силы своего дара в одно-единственное желание: ах если бы моя жизнь прошла иначе! И озеро Ухтиш услышало. Наверное. Но другого объяснения у меня нет. Мораль сей басни проста: не стоит топить врага в водах, из которых в мир вошла магия.

Пока я предавалась думам, Груня допросила Малашу и снова взялась за меня, но и теперь нас прервали. В дверь ввалился невысокий кругленький мужичок с детским лицом, а следом за ним — женщина с большой торчащей родинкой на носу, и только после них зашла зарёванная девица, замотанная в вязаную шаль с ног до головы.

— Ну вот, не так уж и плохо, — молвил мужичок, вовсе не глядя на нас, а осматривая почему-то потолки. — И нечего было так реветь.

Девица всхлипнула.

Женщина — похоже, матушка её, — наоборот, сразу обвела взглядом нас: меня, сидящую на подлокотнике кресла, Груню, прямую, как жердь, и с книжечкой, и высунувшую нос из комнаты Малашу.

— Так, девочки, — деловито возгласила она. — Мы — Углеша, у нас дар открылся только что, мы никогда из дома не уезжали, нам всё в новинку. Так что вы тут учтите дело такое да смотрите, чтобы без пьянок-гулянок, чтобы лишних денег не тратили, а ещё одеваться по утрам нам поможете, непривычные мы.

— А вы что, с Углешей тут жить собираетесь? — не удержалась я, во все глаза рассматривая этот цирк.

— Это запрещено правилами общежития, — тут же вставила Груня.

— Да сама справится, не маленькая, — фыркнул папенька Углеши. — Но, значит, чтобы в седмицу два раза вы каждая мне отчёты слали, чем она тут занимается, куда ходит, что ест, с кем общается. Это ясно? На улицу-то её не пустят, я уже со стражниками беседу провёл, вы вот тоже имейте в виду!

— Простите, а Углеше сколько лет? — хмыкнула я. Насколько я знала, в Школу несовершеннолетних не брали.

— В пору вошла летом, — гордо выпятила грудь матушка. — Самое опасное время для девочки, я бы пестунью тут поселила, но не позволяют, убивцы. Так что вы смотрите у меня, Углеша не такая шалава, как вы, она хорошая девочка, и вы за ней послеживайте, чтобы хорошо себя вела!

Груня достала из-под душегрейки артефактные часы и выразительно щёлкнула крышкой.

— Посетители имеют право находиться на школьных землях не более получаса в день заселения.

— Ничего страшного, потерпите, — не смутилась маманя. — Так, Угля, твоя спальня будет вот эта! — она ткнула прямо в меня.

— Это моя, — заметила я, рассматривая её палец.

— Была твоя, стала наша, — хохотнул папаня. — Освобождай давай.

Груня начала что-то вещать из свода правил, а Малаша просто заголосила в возмущении, ну а мне оставалось только вздохнуть: и дня не прошло, а уже второй раз приходится зубы показывать. Вот как родители думали, я жить буду, вся такая милая и тихая, а?

Не отвечая папаше, я подошла к окну, нашарила взглядом стражников, что болтались у главного корпуса, открыла створку и высунулась на улицу. Ещё и руки сложила у рта, чтоб громче вышло.

— Помогите-е-е! Грабят, убива-а-ают!

Стражники вскинулись и рванули к нашему терему.

К безопасности учеников в Школе подходили добросовестно, даже чересчур — я как-то в прошлой жизни пыталась подглядеть, что творится за стенами чародейскими, и еле ноги унесла. А потому вовсе не удивилась, когда очень важных родителей вывели под белы рученьки и более поклялись не пускать даже в ворота.

Груня дождалась, пока шаги и голоса стихнут на лестнице, а новенькая Углеша перестанет хлюпать носом, и изрекла:

— Ты соврала. Нас не грабили и не убивали.

Я могла бы поспорить — комнату у меня хотели отжать, не разбираясь, есть там мои вещи или нет. Но вместо этого подошла и похлопала Груню по костлявому плечу:

— Спасибо, что не сказала этого при стражниках.

⟡⋄⟡⋄⟡⋄⟡⋄⟡

— Озеро Ухтиш, Соколиный холм в Царских Горах, Тёмная дубрава близ Древограда, Красный луг подле Усть-Разлея — эти и ещё несколько мест стали мощнейшими источниками силы, — учитель, представившийся как Твердомир Озимович, мужчина лет пятидесяти, одетый в бархатный кафтан и широкие штаны зелёного цвета, расхаживал перед нами с чрезвычайно умным видом. — Эти места и раньше считались священными, волшебными и — иногда — проклятыми, однако не настолько буквально. Вы все жили при пробуждении чародейской силы. Помните ли вы, как было до неё?

Я помнила приход магии, но не как мгновенное событие, просто в какой-то миг всё стало словно ярче, чётче, глубже. Появились чудеса. Люди обретали способности — мелкие, обычно никчёмные. У кого-то приятные, вроде самопевных игрушек, которые мастерил дед Прошка. А у кого — неприятные, как огненные шары у кузнецовых сыновей. Их и без шаров-то трудно было вынести. Правда, потом обоих братьев куда-то услали... Но, главное, магия прокрадывалась в мир по чуть-чуть, по крупинке, наделяя случайных людей случайными чудесами.

А уж сколько это перетирали — куда ни пойди, только и разговоров, что о колдовстве да у кого какая способность открылась. Взрослые вообще ни о чём другом не говорили, и всё до споров, криков, кто-то вещал, что, мол, свершилось чудо! А кто-то выл, что мы все умрём.

— Наверняка помните. Теперь давайте разберёмся, что же тогда произошло и что суть чародейские силы.

Вот же кикиморина муть, когда я решила учиться в Школе, то как-то не подумала, что мне придётся выслушивать общеизвестные истины в течение многих и многих часов. Ску-у-ука-а-а! И не поспишь же, все на виду. Сейчас опять начнут от сотворения мира...

— Всё очень просто и сложно одновременно, — тон учителя стал наигранно таинственным. — Мы живём в так называемой Яви. Под нами подземный мир Навь, а ещё ниже бескрайнее море чародейской воды. Да-да, именно благодаря ей навьи жители и творят своё поганое колдовство и именно её делят на живую и мёртвую воду. Их жадность привела к тому, что они выкопали множество колодцев, пытаясь стать могущественней и ещё больше навредить людям Яви, и в один прекрасный день чародейская сила прорвалась. И стало её так много, что она полностью залила Навь и выплеснулась в Явь. Причём в тех местах, какие всегда притягивали волшебство. Вот так, чада, мы и получили свою силу. Благодаря жадности одних и силе нашей матушки-земли.

Все слушали с открытыми ртами. Я — тоже.

Ибо это был полнейший бред.

Чушь! Кривда! Брехня! Обман!!! Просто нет слов, насколько это далеко от истины. Да, когда чародейство только зародилось, звучало множество домыслов о причинах сего события, но глупей рассказа учителя только история о том, что кроты прорыли свои ходы на другую сторону земли, а там оказался ирий.

— Запишите! Запишите немедленно, чада! — возбуждённо потребовал Твердомир Озимович. — Я буду спрашивать на экзамене.

Вот это я попала...

⟡⋄⟡⋄⟡⋄⟡⋄⟡

После первого дня уроков я вышла немного пришибленная. Это что же, мне ещё четыре года вот это балагурство выслушивать? Может, они хоть на будущий год разведают, как оно на самом деле вышло… Хотя даже если и разведают, станут ли сразу школьную программу переделывать? Опыт подсказывал, что не станут.

Что же это получается: я своими подпольными штудиями подобралась к сути вещей ближе, чем лицензированные чародеи из Школы?

Нет, я и так разумела, что знаю больше, чем они, просто потому, что в моё время гораздо больше магических законов было открыто, а методов — изобретено. Но одно дело прикладные новинки, а другое — глубинное понимание самой магии. Я почему-то была уверена, что уж в Школе-то, в святая святых будет нам поведано всё в лучшем виде.

Со вздохом я повернулась к Груне, которая топала рядом со мной, волоча огромный плетёный кузовок с учебниками. Зачем ей столько на первый день, я не могла в толк взять, но, может, ей так спокойнее.

— Слушай, ты же вчера все правила школьные наизусть выучила, — заговорила я, отвлекая её от каких-то умных мыслей. — А вот скажи, что мне будет за пропуски занятий?

Груня смерила меня презрительным взглядом, как будто от меня внезапно запахло дурным.

— Никто тебя за подол к лавке не пришивает, хочешь — лодырничай, только потом не жалуйся, ежели проверочную не сдашь, потому что я…

— Списать не дашь, я помню! — Я подняла руки в примирительном жесте. — Я и не буду просить. Значит, только на проверочные являться обязательно?

— Три проверочных пропустишь или завалишь — и скатертью дорожка, во степи сторожка, — буркнула она и поправила пенсне. За толстыми стёклами её глаза казались совсем маленькими, что вовсе её не красило.

Идущий нам навстречу паренёк внезапно подмигнул Груне и пристроился к нам в ряд третьим.

— Сударыня, а позволь донести твою поклажу! Негоже девице такие тягости поднимать!

Груня, как будто оно само собой разумелось, тут же сгрузила ему свой кузов, даже не улыбнувшись, и молча потопала дальше, не обращая никакого внимания на увивающегося вокруг неё паренька.

— Вот как она это делает? — вздохнула у меня над ухом Малаша.

— Может, магией как-то? — неуверенно предположила я. Вроде бы такой ещё не изобрели, чтобы людей подчинять.

— Ты что, это ж Груня, она пока грамоту не получит, только по урокам и будет магичить, — усмехнулась Малаша, и мне пришлось согласиться. Правила общежития Груня повесила в нашей общей комнате так, чтобы видно было с любого места. — Не, это какое-то животное притяжение. Эх-х, мне бы та-ак…

Я хотела было съязвить, но вовремя рот закрыла. Потому что я сама уже одну жизнь прожила бобылём, и не бывать такому больше. А значит — что? Значит, надо к своей удаче лицом повернуться и на лице том рожу не корчить. Вон, например, у нас в классе Ждан есть, чернявый и с лукавой улыбкой, и он вроде бы засматривался на меня на лекции. А Любомысл, красивый, словно царевич из сказки, сегодня за локоток придержал на лестнице... Ещё бы я по привычке не вывернулась. Ну уж нет, всё, хватит по старой колее ездить, пора новую прокладывать !

Я решительно вздёрнула нос и выпятила грудь, чтобы вот прямо сейчас произвести впечатление на какого-нибудь красавчика!

— Велька?

И я снова узнала этот голос. Последний раз его слышала в тот день, когда умерла.

⟡⋄⟡⋄⟡⋄⟡⋄⟡

Немир Глазунов. Аж кровь застыла в жилах. Вдруг подумалось, что это всё — новая жизнь, прежнее тело — сон, дурман, навеянный озером, а на самом деле я всё ещё там... в своём прошлом-будущем.

Тело будто в дерево превратилось, по спине побежали колючие болезненные мурашки. И так страшно стало... С трудом я повернулась, как наяву представляя высокого холёного толстяка с бородой и в золоте. Именно таким, каким я видела его совсем недавно. Но нет, передо мной стоит пока ещё среднего роста юнец, прыщавый, тощий, в самой обычной одежонке, зато улыбается светло и задорно.

— Рад тебя видеть, рыжая! Познакомьтесь, други, — он покрутил головой к подошедшим с разных сторон парням, — это Велька, Горихвостова Велижана свет Изяславовна.

Захотелось сотворить охранный знак. Он и говорил так, будто хотел напомнить ту встречу на базаре. Слова, выражения такие похожие. До костей пробирает. И вроде понимаю, что не надо бояться, но аж коленки трясутся. Хотела бы я улыбнуться, но лицо застыло, будто деревянное. Только кивнуть смогла.

— А это Лешко Жаров и Сновид Тихоходов. Вместе учиться будем! Познакомишь со своими подругами?

Ты погляди, какие люди. Злость победила страх. Кровь вскипела. Вот эти две заразы, которые потом всему чародейскому миру будут палки в колеса вставлять! Хочешь заклинание узнать — приноси клятву роду, да без права наследования. Хочешь амулет продать — плати подати в их толстую суму. Хочешь жить мирно своей жизнью и никого не трогать — так нет же, из любого закутка достанут и за что-нибудь да выставят счёт! Вот эти три семейства по сути прибрали к рукам магический промысел, на чём вся наука ворожейская и заглохла, едва родившись. Ну ничего, ничего. Улыбайтесь, пытайтесь охмурить хорошеньких будущих ворожей, недолго вам осталось радоваться жизни. Не знаю, как, но Школу вы не закончите!

— А пойдёмте пить чай с баранками? — Немир сиял, как начищенный самовар. — Хорошую корчму знаю тут рядом. Велька, ты же не будешь такой трусихой, как в школе? Мы с Велькой учились вместе, — пояснил он для остальных.

— Не буду, — мило и скромно улыбнулась я. Ты даже не представляешь, насколько не буду.

— А чего ж трусить, когда кругом такие ладные молодцы? — хихикнула Малаша и ухватила меня под локоток. — Вель, ты представь хоть меня знакомцам своим!

Так и вышло, что в корчму мы пошли все вместе. Я вообще-то собиралась отказаться, но Малаша вцепилась в меня мёртвой хваткой и волокла, как бывалый бурлак судёнышко, а она девица в теле и далеко не белоручка, не то что я. Одной ей с тремя хлопцами идти показалось зазорно, так что мне деваться было некуда, пришлось сопровождать. Впрочем, я решила воспользоваться случаем да повыяснять, чем нынче живы будущие богатейшие чародейские семейства. А они и рады распинаться перед двумя девицами. Особенно как Малаша за стол села, хозяйство своё обильное на край уложила, вот тут и пошли песнопения.

— Слыхали, на берегу Тишмы за лето две новых улицы отстроились? — с важным видом вещал Лешко Жаров. — Нашинские это.

Я, понятно, ничего такого не слыхала, но закивала и заахала, как положено, а вот Малаша оказалась при сведениях.

— Это которые на берегу Тишмы-реки? А как же вы построили? Там нельзя ведь. Папенька хотел там пекарню вторую поставить в своё время, так разрешения ему не подписали у концевого старосты!

— И-и, сестрёнка, это твой папенька не с того конца к концевому зашёл! — сощурился Лешко, а остальные загоготали. — У него небось столько золота нету, чтобы разрешение купить. А нам это — чё там, мелочишка!

Теперь уже Малаша ахала и сверкала очами, а я задумалась: насколько я помнила, по берегам Тишмы-реки ничего не строили, потому что в паводок она далеконько из тех берегов выходила.

— А не затопит дома-то ваши? — спросила я Лешка.

Тут он сощурился так, что вовсе глаз видно не стало.

— Ничего ты не понимаешь, птаха! Мы дома-то те уже продали. Тут как Школа открылась, ого-го сколько народа понаехало — кто учиться, кто торговать, и всем дома нужны вот прям вчера. Так что мы как построили, сразу и сплавили их, да за хороший золотой, а что затопит их по весне — так это уж не наша беда!

И все трое снова захохотали. Тихоходов даже похлопал Лешка по спине, поздравляя с такой выгодной сделкой и хитрым планом. Я только головой покачала.

— Вот ты селёдка мороженая, Велька, — фыркнул на то Немир. — Всё-то тебе не так. Кто тем покупателям виноват, что они не поспрошали умных людей, не вызнали, чо да как? Умнее быть надо, вот как Жаровы! Это тебя папаня твой ограждает от жестокости мира сего, а сам-то небось и не такое проворачивает.

Я насторожилась.

— О чём это ты?

— Ну ка-ак же, — Немир переглянулся с дружками, и они тоже заулыбались. — Он же у тебя при купце управляющий? Так небось себе в кошель кой-чего кладёт, что до купца не долетает.

— Ты хочешь сказать, что мой отец ворует?! — воскликнула я, так обомлев, что и голос не приглушила. Завсегдатаи корчмы, вон, заозирались.

— А какой управляющий не ворует? — хмыкнул Лешко. — Вся их братия такая. Только следить да пороть. Твоего батьку не порют? Ну, значит, ворует.

Я хотела высказаться подробно, в нескольких коленах, о том, что я думаю про мудрость их житейскую, но вовремя закрыла рот. Что толку тут ссору разводить? Я не малолетка, а им на моё мнение плевать со школьной башни. Иначе надо делать. Что там Груня говорила насчёт трёх прогулянных проверочных? Вот ужо кто-то у меня погуляет!

Глава 3

Не ходить на уроки-то позволялось, да вот только не всякий бред я смогла бы потом убедительно наплести, а Груня, как мы все запомнили в первый день, списать не даст. Эх-х. Придётся как-то выкручиваться, а то столько времени убивать впустую, когда надо спасать будущее чародейского мира, да и о приработке бы подумать… Но я решила первое время отходить на всё, посмотреть на каждого преподавателя, а там уж и решить. Тем более что с моим опытом прикладные науки получались у меня лучше всех, а это ох как любо.

В конце концов, какая разница, как объясняют волшебство учителя — колодцами или кротами? Главное, чтобы грамотку дали, а чаровать я и сама умею.

Сегодня у нас впервые учительствовала женщина. Она мне сразу пришлась по душе. Яркая такая, улыбчивая, старше нас всего лет на десять. Загляда Светославовна явно была влюблена в волшебство и искренне хотела пробудить в нас те же чувства.

— Как вы знаете, озеро Ухтиш, Соколиный холм и другие источники чародейской силы всегда считались волшебными, — рассказывала учительница. Родом она была из Царских Гор, там и образование получала. Возможно, поэтому её речь казалась какой-то иной, более учёной будто бы. — Мы не знаем, так это или нет, но людская молва повествует нам о самых разных чудесах, которые якобы случались рядом с этими местами. Из-за этого многие считают, что чародейство всегда чуть-чуть да просачивалось в наш мир в этих местах. Взять хотя бы наши сказки, — она улыбнулась светло и радостно. — Они полны волшебства. Неужели всё это просто придумано? А как быть с тем, что сейчас появляются вещи, про которые наши бабки да няньки рассказывали на ночь как сказку? Тот же клубочек-проводник или скатерть-самобранка? Удивительное совпадение, не правда ли? Возможно, сказки — это не совсем сказки, как разумеете?

Загляда Светославовна оглядела наши лица, на которых явственно читалась попытка думать, и снова весело улыбнулась.

— Давайте представим, что эта мысль верна. Согласны?

Мы болванчиками закивали.

— Тогда скажите мне, что всегда было у ведьм в сказках? Какой неизменный атрибут?

Последнее слово большинство явно не знало, но догадались.

— Метла! — выкрикнул Ждан.

— Зелья! — вставил Немир.

— Котёл, — добавила Бажена.

— Кот, — заорала сбоку от меня Малаша.

— Рецепты, книги, тайные знания, — веско произнесла Груня.

— Ворона… вообще птицы, — с серьёзным лицом предложил Любомысл.

Мои мысли бродили в таких же лесах, что и у остальных. Печь? Травы? Колечко? Ступа? Вроде как всё верно, но, судя по всему, не то.

— Молодцы-молодцы! — Загляда Светославовна помахала руками, останавливая наши догадки. — Вы всё правильно вспомнили, но нынче я хочу обратить ваш взор на животных. Согласитесь, в каждой сказке рядом с чародейской братией какая-нибудь зверушка да живёт? Кот ли, пёс ли, ворона или галка, иногда конь говорящий, порой змей-заклинатель. Много их разных.

Тут я с ней не могла не согласиться. И кажется, знаю, к чему она клонит. Какое же разочарование… Может, всё-таки нет?

— Когда чародейство только появилось, многие эту черту припомнили, — глаза Загляды Светославовны прямо горели восторгом. — Пытались приучить животных к волшебству, но никто из них не заговорил и вообще никак не изменился. Кто-то тогда решил, что нужны животные особые, вроде грифонов заморских или змея трёхголового. Другие говорили, что должны смениться поколения наших верных спутников, чтобы чародейство проросло в их сути. Иные и вовсе посчитали это сказкой.

И были правы. Никаких магических животных нет. Я точно это знала. Не было их сейчас, не будет и через двадцать лет. Грёзы это всё, бабкины сказки.

— Но были и те, кто догадался, — продолжала вещать Загляда, — что речь идёт не о настоящих животных, а о чародейских помощниках.

Она нас победно оглядела, а я только вздохнула. Опять побасёнки. Вот не ожидала я такого от стольноградских чародеев! Обидно даже, Загляда Светославовна мне нравилась.

— Потребовалось какое-то время, чтобы научиться их призывать. И вот, — она подставила руку, и откуда ни возьмись на её ладонь села мелкая яркая птичка. Я бы сказала, что она походила на синичку, но не бывает синичек с ромашками на крыльях! А у этой были!

Загляда Светославовна тем временем устроила для нас почти что скоморошье представление: её птичка по прозвищу Ромашка — Ромашка! — летала вокруг неё, выделывала петли, садилась по приказу и приносила разные вещи. Некоторые больше неё самой.

— Как видите, сила чародейского помощника не всегда зависит от его размеров. Ведь он есть волшебство. Хотите получить такого же?

Вот же оглашенные, чуть не оглохла от их криков. Но сама я молчала. Просто понимала, что Ромашка — это артефакт, никакое не животное и не помощник. Хотя, конечно, жаль.

— Я рада, — счастливо разулыбалась учительница. — Но сразу скажу: получается призвать чародейского помощника не у всех. Увы. Нет-нет, не надо кручиниться. Хотение да умение — вот что поможет. Хотение у вас есть, теперь об умении. Первый раз своего зверя можно призвать так: нужно что-то смастерить своими руками. Причём делать надобно именно то, что у вас лучше всего получается и более всего радует. Кто-то вырезает по дереву, я вот хорошо шью. Иные рисуют, другие лепят из глины. Разным люди душу греют.

Ну что я говорила? Артефакт и есть.

— И пока вы это делаете, надо звать своего помощника. Недаром это называется призыв, — Загляда Светославовна внимательно на нас посмотрела, дабы все прониклись важностью её речей. — Представьте, что где-то он есть. Бездельничает и ждёт ваш зов. Попробуйте ощутить его. Только прошу, не воображайте грифона али гидру какую, — она засмеялась.

— Почему? — возмутился Лешко Жаров. — А может, у меня помощник такой?

— Может, но я подобного ещё не видала, — покачала учительница головой. — Обычно молодцы что-то такое и воображают, тужатся, пыжатся, пытаются представить то, чего нет, и ничего не получают. Злятся и перестают пробовать. А вот если бы прислушались к себе, то, глядишь, крыска какая и прибежала. Или птаха прилетела.

— У меня не крыса! — возмутился Лешко. — Почему крыса-то?

Загляда Светославовна пожала плечами.

— Почему бы и нет?

— А если кто-то не умеет ничего строгать? — фыркнул Сновид. — Не приучен, так сказать. Холопы всё за него делают.

— То это очень печально, — отрезала Загляда. — Он останется без чародейского помощника.

С разных сторон ойкнули.

— А если я не слишком умела… в рукоделии? — с трудом спросила Груня.

— Было бы хотение, — успокоила её учительница. — Вам не обязательно создавать рукодельный шедевр, но старание приложить должно. Ну что, начинаем, чада?

И мы начали. У каждого помощники Загляды интересовались, в чём тот умел, и приносили нужные материалы. Я попросила бумагу с карандашами и начала рисовать. Конечно, это шарлатанство не сработает, но когда ещё любимым делом будет времечко заняться?

— А почему вы сказали, что в первый раз так призываем? — вдруг подняла руку и спросила Груня.

— Какой хороший вопрос, милая. Забыла об этом упомянуть, — посетовала учительница. — Потом чародейский помощник будет приходить по зову. Главное, не уничтожить его материальный носитель, хм, в смысле то, что вы делали в первый раз, его призывая.

Я нахмурилась. Это уже не походило на артефакт. Ну да не суть, всё равно это он. Ладно, рисуем. А кого? Хм…

— Псс… Велька! — Малаша сидела через проход от меня и вдохновенно комкала в руках глину. — Сегодня ребята собираются отпраздновать начало учёбы. Пойдём?

— Уже ж праздновали, — удивилась я.

— Ну так то малой группой, а сейчас все будут, — Малаша мяла глину, как тесто, даже бездумно начала лепить какую-то плюшку. — Песни, пляски, костёр, вкусное…

Соседушка моя, замечтавшись, потянула в рот получившуюся булочку. Еле успела её за руку схватить. Малаша родилась в семье пекаря и с малых лет стояла то у печи, то за прилавком. На её улыбку и развеселый нрав народ стекался не хуже, чем на запах свежего хлеба. Понятно, что папенька её воспротивился идее отпустить такую полезную дочь. Ясно же, что после Школы она в лавку не вернётся.

— Ой, — засмеялась Малаша, чем заслужила от Груни грозный взгляд. — Так что, пойдём?

Обпившиеся дешёвой браги молодцы, визги девок, хмельной, орущий непристойные частушки гусляр, драка обязательная…

— Конечно, — я напомнила себе, что намерена жить по-другому. — Как такое пропустить?

— Любо! — запищала Малаша и принялась, похоже, даже не осознавая, лепить крендель. — Я так хочу, так хочу! Представляешь, там все будут. Тебе как Ждан? Как он смотрит!..

Соседушка продолжила вполголоса болтать, явно не нуждаясь в моих ответах. Я же с упоением рисовала котика. Маленького котёнка, какого всегда хотела завести. Чтобы рыжий в мою масть, ласковый и нахальный. Люблю таких.

— …Мы в прошлый раз так веселились, — распиналась Малаша, — когда уже концевую школу заканчивали. Ах какой со мной тогда учился соколик… Его так все и звали, от фамилии. Он и правда…

Штрихи ложились на желтоватую бумагу ладно, один к одному, и морда у кошака получалась дюже выразительная. Котейки в детстве такие забавные, уши больше головы, лапки розовенькие, хвостик треугольный.

— …И тогда все как ухнули в воду! — продолжила о чём-то рассказывать соседка. — Так гоготали потом! А всё почему? Нечего было руками хватать, что не должно!..

О, пусть котик у меня будет ещё и полосатый. Рыжий чуть ярче, рыжий чуть светлее. Я такого, дайте боги памяти, видела где-то. Мяукал ещё так требовательно. Или это в детстве было? Или вообще приснилось? Но мявк как наяву помню.

— …Что я тебе скажу, на мостки ночью лучше не ходить. Особенно с хмельными молодцами…

И не поспоришь. Я довольно оглядела рисунок. Котик вышел как живой. Всё же мастерство даже смерть не перечеркнёт. Вот сейчас ещё носик немного подправлю…

— Ты меня слушаешь? — вдруг заподозрила что-то Малаша.

— Конечно, — я увлечённо обводила тёмным карандашом глаза моего рыженького красавчика. — А куда именно нам идти? Где гульбище будет?

— Разве я не сказала? К Ухтишу пойдём.

У меня сердце аж дёрнулось, сжалось от ужаса, закололо.

Тёмные воды над головой, чужие руки, сдавливающие горло, острая боль под рёбрами…

Воспоминание обожгло, дышать снова стало тяжело, всё тело напряглось, будто вновь борясь, сопротивляясь. Я и понимала, что не там сейчас, а здесь, на уроке, в полной света комнате, среди людей, но пока не прижала к себе почти невесомое, тёплое тельце котёнка, не смогла сбросить это наваждение.

Тёмные воды над головой…

Нет, нет, надо перестать об этом думать. Вот, есть котик, его надо гладить, чесать за ушками, он же чувствует мой страх и тоже пугается. Надо успокоиться, не мучить ни его, ни себя. Мурлычет, маленький…

Так… постойте-ка… какой котёнок? Я опустила взгляд на стол. Передо мной лежал чистый лист, а к моей груди жался рыженький меховой комок с нахально-умильной мордой, короткими лапками и треугольным хвостиком.

— Мяу, — шепнул котёнок, потёрся об меня лбом, потом вывернулся из рук и вернулся на лист, вновь став рисунком. Я же так и застыла с открытым ртом.

Такого просто не может быть. Не может. Не бывает. Неужели я всё же выжила и где-то там лежу брежу?

Котик смотрел на меня с листа бумаги шкодливым взглядом. И эти жёлтые глаза почему-то не давали поверить в то, что мне всё это привиделось. Я смотрела в них и всей сутью своей понимала: он есть, существует и, если позову, придёт.

Но как же так? Ведь в будущем любые разговоры о чародейских помощниках высмеивали, мол, вы ещё в чудо-юдо-рыбу-кит поверьте. Я попыталась припомнить, слышала ли я в своей прошлой жизни про чародейку по имени Загляда Светославовна, но не смогла. А ведь первые волшебники становились знаменитыми ещё при жизни. Не все, конечно, да и не всех я помню. Но женщин среди них было не так чтобы много.

Мне вдруг стало страшно. А помню ли я таких волшебниц, как Аграфена Заволокина и Мелания Брусничкина?

В голову ничего не приходило. Нельзя сказать, что я всех чародеек наизусть помнила. Только самых ярких и чем-то прославившихся. Среди них не было Заволокиных или Брусничкиных. Но девушки могли и замуж выйти и сменить фамилии. Многие для звучности вообще чуть меняли имена — сокращали или, наоборот, усложняли. Так что, может, я зря сама себя пугаю? Пришлось поднатужиться, чтобы перестать думать о затерявшихся на страницах истории чародейках. Не о том думу думаешь, Велижана, не о том.

А о том надобно размышлять, что Малаша меня на вечорню позвала, а я себе задачу поставила — от внимания мужского не уворачиваться, как раньше. Меня ведь как родители воспитали: девица должна быть скромницей, глазки в пол, воротник под подбородок, и не дай боги намекнёшь какому молодцу, что он тебе глянулся. Молодцы имели право глянуться строго батюшке. Да вот только ни один достоин не оказался за все годы — или по батюшкиному мнению, или по моему.

Но теперь я птица вольная, закон отеческий мне не писан, а значит, все молодцы должны быть мои. И если где-то в заднем уме сдавленный голосок пищит, что не больно-то мне того и хотелось, и вообще, не нарваться бы на какие неприятности, то мы его слушать не будем, потому что уже всю прошлую жизнь слушали и в итоге сгинули в пучине озёрной.

Вернувшись в общежитие, я первым делом залезла в сундук. Маменька всегда старалась меня приодеть, чтобы побогаче да понаряднее, и кое-что из тех богатств я с собой прихватила. Но была тут одна закавыка… Выбирала маменька наряды мне на свой вкус, в соответствии с тем, что носили, когда она в моих летах была. А с тех пор веяния сменились, и выглядело это всё на мне… ну, как из бабкиного сундука. Вот, скажем, рубаха, шитая стеклянными дутыми бусинами. Вышивка — красотища, да только девки нынче так не ходят, это ж устарело лет десять как, чтобы рубаха цельнокроеная. Теперь все носят рукава, а сверху — сарафан.

Можно было б рубаху ту в сарафан перекроить, но вышивку резать придётся, а жалко. Ну как ещё лет через сорок снова в моду войдёт?

Перебрала я все пожитки и не утешилась. Наряд надо было добывать новый.

Конечно, кое-какие деньжата я из дома прихватила, но вот так в первые дни тратить их на сарафан было бы сильно неосмотрительно. Мало ли когда мне заработать удастся, надо бы поберечь. Но и красоту на потом откладывать нельзя, уже отложила разок, нечего. В итоге, помотылявшись, решила всё же на рынок сходить — может, ленту какую купить или накидку недорогую, но чтобы на вечорне выглядеть на восемнадцать, а не на сорок пять.

Отправилась. Выпускали нас со школьного двора свободно — пока что. Помнится мне, потом ограничили как-то, мол, неча юным чародеям абы где шляться ночами. Но пока дозволялось, я и пользовалась. До рынка было не так чтоб близко — школа-то больше на окраине стоит, это потом уж город ближе к ней нарос. Так что шла я в горку, на холм, где вече да дом городового да всякие конецкие-улицкие приёмные, а потом с холма мимо постоялых дворов и харчевен, и всё под коровье мычание, конское ржание и поросячий визг. Я уж и забыла, что в те годы в Тишме зверьё держали прямо во дворах городских домов даже на главной улице.

Рынок по предвечернему времени уже не бурлил. Толпился народ у лотков со снедью, а прочие разве что от скуки торговали. В другом месте все бы уже позакрывались, честные-то люди с утра на рынок ходят, в самую светлынь. Однако ж школяры с утра на уроках сидят, а деньжата у многих водятся, вот и ждали торговцы, кто мог, вдруг из нас кто пожалует.

Я пошла по рядам, оглядывая товары. Гребни, ленты, наколки, бусы да браслеты… Вроде как за тем и пришла, да всё не то. Где дорого, где уныло, иное и даром бы не взяла. Живот ещё заурчал не к месту — обедать-то я не пошла, чтобы на рынок успеть. Пришлось сунуться к лотку с пирожками, хоть перебиться чем до ужина.

В толпе на меня тут же навалился пьянчуга — здоровый мужик, плечи в сажень, а несло от него такой сивухой, что глаза заслезились. Видать, качнуло с перепоя. Выровнялся и дальше пошёл, а я в очередь встала, сунула руку кошель проверить — а нету.

Ах ты ж споровик! Вот, значит, чего прижался ко мне! Небось только для запаха самогонкой и полился, а сам промышляет! Ну да не на ту напал.

Бросив очередь, я скользнула вслед за мужиком, благо росточку в нём было от души, и видать издаля. Да и шёл он, не скрываясь, прямо по тому же проходу. Около харчевни только повернул в проулок, а там окликнул его кто-то. Я подкралась поближе. Увидеть бы кошель… Заклинание на такой случай я знала. Обычно всегда на вещи свои обереги делаю, но с тех пор, как вернулась, ни лучинки свободной не было, чтобы о себе позаботиться, вот и попала впросак. Однако заклинанием я к себе могла вещь подтащить, только если видела её, ну или в ней якорь был заложен. А этот выжига, понятно, добычу под полу спрятал и стоял теперь болтал с приятелем в тупике — не обежишь спереди, чтоб заглянуть.

Перебрала я арсенал свой да губы покусала. Если б не приятель тот, могла хоть сон наслать на мужика, или золотуху, чтоб думать забыл о добыче, вот и забрала бы своё. Но на чужих глазах боязно, а двоих сразу я не зачарую. И тут мне стукнуло в голову: а что если попробовать зверя призвать? Как на уроке сегодня? Он ведь должен приказы выполнять, так отчего бы не попробовать? Конечно, не верилось до сих пор, что возможно такое, но чем навки не шутят… Нельзя закрываться от новых возможностей только потому, что раньше я о них не ведала. А если выйдет, то способ хороший — на меня всяко никто не подумает.

Отошла на пару шагов и за дерево, достала из сумки тетрадь с набросками. Вот он котейка, так и смотрит с листа хитро-хитро, прямо ждёт, когда выпущу его на дело. На мгновение ещё заколебалась: разве может рисунок ожить? Но кошак смотрел так живо, что сомнения не закрепились.

Я и выпустила. Сверкнуло свечение колдовское, померкло, и вот уж передо мной на земле сидит самый обычный котейка, рыжий и нахальный. Указания нашептала, а сама к углу смотреть. Котёнок прокрался вдоль стеночки в тени, глянул на меня озорно, а потом прыг — и на полах ормяка повис. Шмыг — и уже под ними скрылся, только по ткани вверх бугорок побежал. Мужик махнул рукой позади себя, словно слепня отгоняя, да не понял, что к чему, а котейка уже сбоку на землю спрыгнул и ко мне потрусил, в зубах волоча… три кошеля.

Эге, да я не первая сегодня у этого вора. Ухватив трофеи, я резво почесала прочь от рынка — не хватало ещё, чтоб мужик потери хватился и на меня подумал. Потом уж в подворотне схоронилась и добычу пересчитала. Мой-то кошель нетронутый остался, а вот что в других… Уросовы выселки! Да тут хватит и правда целый наряд новый купить, да не на рынке, а в приличной лавке! Вот туда и пойду! А ещё не верила в волшебство такое хвостатое!

Вышла на улицу, кошели припрятав, и тут же сзади раздался свист. Сердце ухнуло в землю. Эдаким свистом городская стража народ разгоняет, когда за душегубом гонится. Неужто за мной?!

Глава 4

— Харито-о-о-он!

Голос кончанского старосты сотряс всю управу, а где-то в дальней горнице раздался грохот. Вскоре оттуда явился помятый юнец с разводами краски на щеке и рубахе.

— Ась? Звали, осподине?

— Я тебе, олуху, сколько раз говорил, как обращаться к старшему на службе?

Харитон взлохматил себе волосы, и так висящие, как собачьи уши.

— Так это… ваше возглавье. Чего звали-то?

Староста Радомир Твердиславич Неперыша обтёр лицо, словно боялся, что тугодумство Харитона на нём осядет, и сбросил отёртое с руки в угол. Вот хороший Харитон художник, но нет бы ему хоть немного и головой-то соображать? Впрочем, сейчас не время нравоучительствовать.

— Там в мертвецкой нового привезли, иди работай.

Художник по привычке осенил себя охранным знаком, а потом ещё выматерился через левое плечо, как было принято в деревнях. Как ни отучал его Радомир Твердиславич от этой привычки, ничего не брало, хоть кол на голове теши.

Однако работал паренёк исправно и не ленился: сразу сбегал к себе за потребным и почесал в мертвецкую. По установлению Сторожевого приказа покойничков всех, кто не своей смертью помер или при неясных обстоятельствах, надлежало зарисовать и рисунок тот сохранить в архиве управы. Вот и получали небрезгливые художники работу такую по молодости, часто за преференции, а там уж руку набивали на портретах и шли заказы набирать.

— Ваше всеглавье! — Харитон сунулся в приёмную кончанского чуть спустя. Староста покачал головой: хорошо не пёсьеглавье. — Я это… Разрешите положить!

— Доложить, — исправил кончанский, проявив недюжинное терпение. — Что у тебя?

— Дык ыть рисовал я его уже, покойничка-то этого.

Радомир Твердиславич поднял на художника тяжёлый взгляд.

— Когда?

— Дык на той седмице вроде, — повёл плечом парниша. — Токма на том ормяк был молью потраченный, а на этом опашень приличный.

Кончанский сдвинул брови. Что за чушь, как Харитон мог уже рисовать труп, который привозили раньше? Да ещё в другой одежде? Небось опять попутал что-то. Но сама мысль была странной, а Харитон при всех его недостатках совсем-то уж чуши не порол.

— Чеснура-а-а!!! — проорал Радомир, заставив художника подпрыгнуть и треснуться головой о притолоку.

Из глубины управы послышался топот, и Харитона на пороге потеснил рыжий молодчик, весь рябой от веснушек.

— Тут, ваше возглавье!

— Посмотри, что там Харитону примерещилось. Говорит, на той седмице похожего покойника рисовал.

— Так точно, ваше возглавье! — Чеснура поклонился, потом схватил Харитона за шиворот и уволок. Радомир Твердиславич понадеялся было, что на этом о похожих покойниках можно забыть, но судьба распорядилась иначе.

Спустя полчаса Чеснура явился пред начальственные очи с двумя набросками на дорогой и неестественно белой архивной бумаге. На одном стояла дата от прошлого вторника, а на втором — сегодняшняя. Воротники одежды и правда различались. Но Радомир Твердиславич блюл порядок в своём конце не первый десяток лет, а потому сразу выхватил с листов облик покойников. Похожи они были и правда как с одного лица рисованные.

— Близнецы, что ли? — пробормотал он. — Первого определили уже, так ведь?

— Говорят, Мирошич с Большой Кусманной, его там и нашли, в овраге.

— А сегодняшний?

— Этого не знаем пока, Прокша на месте соседей опросил, не признал никто, теперь вот с рисунком пойдём искать.

Радомир Твердиславич отпустил подчинённых и вернулся к составлению отчёта для князя Тишменского. Хорошо бы эти двое трупов оказались просто случайно похожими, ну или, может, и правда братьями. Чего только не случается, но потом проходит, забывается…

Не забылось.

⟡⋄⟡⋄⟡⋄⟡⋄⟡

— Ну что у вас за беда? — процедил через губу Яросвет Чудин, сбрасывая забрызганный грязью дорожный опашень прямо на пол. Чеснура пронаблюдал за падением, не двигаясь с места, а потом поймал на себе взгляд высокого начальства из столицы и понял, что опростоволосился: надо же было ловить!

Под этим взглядом ему захотелось поёжиться: Чудин хоть и не тянул на чудь белоглазую, но на его загорелом лице да из-под тёмных волос глаза горели обжигающим холодным синим. Само лицо Чудина было на удивление отталкивающим: щёки, покрытые оспинами, мясистый нос с ложбинкой и почти никакого подбородка. Вроде по отдельности такое часто встретишь, а всё вместе — ну как есть леший! Чеснура с трудом подавил желание осенить себя защитным знаком.

— Я писал в докладе… — начал кончанский староста, который топтался в дверях вместо того, чтобы принимать высокого гостя в своей рабочей светлице. И то сказать, писал-то он в Сторожевой приказ, а Чудин явился из Колдовского. Назывался он так, поскольку был создан после пришествия в мир колдовства, чтобы душегубов среди чародеев ловить, да только поговаривали, что сами приказчики там — страшней любых душегубов, ибо силой чародейской наделены немеряно, а сверх того ещё и полномочиями облечены по милости батюшки-царя.

Чудин нетерпеливо покрутил запястьем.

— Мало ли что ты там писал, давай, у меня времени мало, расскажи в двух словах.

— Так… это… — растерялся кончанский староста, мигом переняв манеру Харитона, но оправился: — За последние три седмицы обнаружено несколько пар похожих трупов. В основном бродяги или выпивохи, попадаются проезжие мелкие купцы…

— Опознали? — перебил Чудин.

— Из каждой пары одного — да, — поспешил староста изложить суть. — А второго — нет. Потому и решили, что проезжие.

— Решили они, — пробормотал Чудин и дёрнул своим выдающимся носом. — Показывайте.

Радомир Твердиславич протянул было приказчику рисунки Харитона, но тот посмотрел на него, как на умалишённого.

— Трупы показывайте!

— А-а, так… — икнул кончанский, — мы ж их не храним. Воняют-с…

Чудин закатил глаза, да так, что сверкнули бельма. Чеснура очень хотел сделать ноги, но бросать начальство не решался.

— А я на что тогда смотреть должен? — рыкнул приказной.

— Ну, один есть ещё, вот как раз из неопознанных, — проблеял староста и потыкал пальцем в самый свежий рисунок. — Может, вы как-то на чародейство проверить можете или там что…

Чудин открыл было рот, чтобы высказать что-то недоброе, но тут в управу влетел Прошка.

— Ещё нашли! Третьего такого же! В Угловке, точно как вчерашний!

— Ну вот, — развёл руками Радомир Твердиславич. — Повезло вам, так сказать. Сейчас привезём, посмотрите.

Приказной дёрнул щекой.

— Велите тело не трогать, я сам на месте посмотрю. Эй, сопляк! А ну веди меня к трупу.

⟡⋄⟡⋄⟡⋄⟡⋄⟡

Поворачиваться было страшно, но и дальше идти, не ведая, когда сзади схватят, я не осилила. На моё счастье, шла я по торговой улице, а на дверях лавок хозяева обыденно вешали списки новинок, вот я и сделала вид, что зачиталась таким, а потому встала посреди улицы вроде как по делу. А сама глазом кошу в ту сторону, откуда свист раздавался.

По широкой мостовой двигалась процессия — трое важных всадников в маковых опашнях, застёгнутых на золотые разговоры от ворота до самого седла, а ниже полы распахнуты, но разговоров ещё десяток нашит часто-часто, словно кто гребешок в позолоту окунул и намазал. У того, что впереди ехал, разговорами даже проймы рукавов украшены, словно он сказать хотел, мол, золотыми вашими я в лапту играю.

Впрочем, я тут же сообразила, что опашни и кафтаны в маков цвет с золотом — это же казённая одежда Колдовского приказа. Эких птиц к нам занесло! И чего только им в Тишме занадобилось? Может, в Школу по какому делу?

Но от сердца отлегло: за украденным кошелём такие не гоняются и даже мелкое колдовство без грамоты кто попроще выявляет. Уж я-то знаю, я полжизни через плечо смотрела, выглядывая эти опашни. Значит, не по мою душу.

В этот миг снова раздался свист, и я заметила бегущего впереди всадников рыжего в изумрудной шапке-тафье. Эге, а вот это уже из городской стражи паренёк, и свистит он, чтобы приказным дорогу уступали. А кроме разодетых приказных в хвосте процессии плёлся на своём коньке кончанский староста в изумрудном кафтане с маковыми нашивками на рукавах. Похоже, и правда в Школу едут по какому-то делу высокомудрому, в какое нечего мне нос совать.

Я полюбовалась ещё красавцами, словно облачёнными в пламя. Все трое, как на подбор, высокие, подтянутые, на лоснящихся жеребцах — один на вороном да два на чалых, словно близняшках. Тот, что на вороном, правда, рожей не вышел, но в прочем великолепии и это теряется. В сапогах до колена солнце отражается, а в поясных сумках наверняка амулетов напрятано на все случаи. Эх, вот бы мне так… На мгновение представила себя, рыжую, в таком вот алом наряде, да как въезжаю я в город под свист, и все прыскают с дороги…

Но полно уже мечтать. Понятия не имею, берут ли в Колдовской приказ девиц, но точно не берут школьниц из середнячковой посадской семьи, которые ничем особо и не отличились, кроме того, что карманников обирают при помощи несуществующего чародейства. Нет уж, внимание этих господ мне не подспорье.

Уставилась я снова на список новых товаров на двери да вчиталась. А там — сарафаны! Вот и отлично.

Из лавки вышла довольная-предовольная, прикупив себе и одёжки, и сапожки, и ленты, хотя, конечно, обновки не надела сразу: по осенней слякоти испачкается. Вон даже у тех красавцев опашни-то по подолу забрызганы, а они верхом.

Прижимая к себе свёрток с покупками, поспешила обратно в Школу. Уроки на завтра нетронуты, а хоть я и знаю всё, ответы писать всё равно придётся. Правда, по торговой улице мне идти дальше не хотелось — ещё встречу приказных на обратном пути… Не то чтоб они мне чем-то грозили: кошели чужие я ещё в той подворотне в щель в кладке затолкала, а золотые рассовала по всей одежде — не найдёшь, да и не до меня им. Но привычку, как сорняк, не выполоть, а потому я скользнула в проулок, решив дать кругаля мимо Угловки, а к Школе выйти сбоку, благо там калиточка имеется.

Шла узенькой улочкой, обновке радуясь, чуть напевать не начала от настроения хорошего, и тут в переулке алое сверкнуло. Тело вперёд меня сработало: шасть под самую стену, а за угол только один глаз высунула.

Тот самый приказной, что лицом не удался, стоял в позе воеводы на утёсе с видом на вражеское расположение и с отвращением рассматривал двоих, лежащих на земле в грязи рядком, как морковки. Двое из городской стражи поодаль разминали руки, словно устали тащить что-то тяжёлое, а третий сматывал большой отрез мешковины. Кончанский староста переводил взгляд с морковок на алый опашень и обратно, а двух других приказных видно не было.

— Как по мне, так очень похожи, — говорил староста, но звучал не особо уверенно.

— Чушь, — резковато отбрил его приказной. — Просто случайное сходство, ничего особенного. Художнику вашему пить надо меньше.

— Он вовсе не пьёт! — обиделся стражник.

— Значит, своей дури хватает, — не растерялся приказной. — Если вы по таким пустячным поводам будете каждый раз Колдовской приказ вызывать, долго на своих местах не задержитесь.

Он раздражённо махнул полой опашня, и вскоре до меня докатился запашок… Такой мерзотный, гнилым мясом как будто и… Ох! Я спряталась за угол и зажала себе рот. Это что же, те двое на земле — трупы?! Один из них на носилках лежит — приказчик сказал «не похожи», значит, принесли того, чтобы со вторым сравнить? Жуть-то какая! И что я тут делаю, за таким подглядываю?!

Повернулась я и тихо-тихо покралась прочь, благо опавшие листья смягчали поступь, а люди около Угловки в окна старались не выглядывать — сомнительное местечко, кого тут только не попадается… Вот и я, чтобы не попасться, досеменила до поворота и дала дёру — до самой стены Школы бежала, не оглядываясь. Ну его, ну его, не хочу ничего знать ни о Колдовском приказе, ни о похожих трупах! Я вообще хорошая девушка и больше не буду воровать кошельки, честно-честно!

И только вредная тётка внутри меня на это похихикала: надо бы уже привыкнуть, Велижана, что если где что дурное творится, то и тебя стороной не обойдёт.

Уроки в тот вечер давались мне нелегко — слишком много всего случилось за день, что душу разбередило и тревоги нагнало. Да и сами эти уроки… Я же как думала: я всё знаю, мне только ходи да похвалу получай, а в конце вожделенную разрешающую грамотку. Ну, может, по паре предметов подучить что придётся, я ведь не все сферы чародейства в равной степени использовала, могла что-то и упустить.

А на деле выходило вот как: то, что я знала на «отлично», в это время ещё толком не изучили, а потому на уроках давали хорошо если половину известной мне науки. Зато вместо второй половины преподносили такую чушь, что у меня уши вяли, а деваться некуда — проверочная для всех одинаковая, будь ты обычный ученик или путешественница во времени. Вот и получалось, что самую дурь приходилось учить в три раза усерднее, чем настоящую магию. Да и настоящая магия преподносила изумление…

Когда я начинала заниматься магией в своей прошлой жизни, подход был уже обкатан и утверждён. Да, для меня это были подпольные занятия, но преподавал мне и парочке ещё таких же рисковых смельчаков чародей с грамоткой. Он ничего не придумывал, просто невероятно занудно пересказывал то, что в него вдолбили в Школе. Ну, это тогда мне казалось, что занудно. Потом, когда я уже освоилась, поняла, что это как с пением: пока сольфеджию не выучишь, не петь тебе романсы. И пусть скучно и муторно и хочется душу в песне изливать, но сиплым голосом и мимо нот ты добьёшься только того, что на тебя изольют помои из ближайшего окна.

Так и с магией. Для любого волшебства нужно было увидеть нити чародейства, подцепить одну из них и прикрутить к предмету или сплести в заклинание. Чтобы это сделать, требовались четыре вещи: правильным тоном сказанные слова, выверенные жесты, чародейская воля и то самое, к чему будешь прикреплять. В наше время это называли основой.

Например, надо тебе кому-нибудь глаза отвести. Для этого надо знать слова особые да как их верно сказать, как руками взмахнуть. А желание своё надобно от требухи и отвлечений очистить, чтобы оно в уме единственное сияло, без примесей. Тогда нити станут видны, останется только их к человеку направить, вот заклинание и пришьётся. Ну, если задача какая-то особо редкая и сложная, то придётся ритуал провести, но это не для новичков.

То же и с амулетами. Амулет — это по сути-то бумажка или деревяшка, на которую руны нанесены. Руны у людей и до всякой магии были. Правда, раньше они были попроще — этакие картиночки, какими безграмотные пользовались, чтобы значение передать: вроде как человечек, домик, лошадка… Потом-то азбуку создали, и в рунах отпала надобность, но накопилось их уже немало. А после пришла магия, и вот тут-то руны и получили свою вторую жизнь. Ведь из таких рисуночков можно было составить целый узор, а то и текст, привязать к нему нить чародейскую, и будет амулет работать, даже когда самого чародея рядом нет. Главное — чтобы значение рисуночка по смыслу походило на то заклинание, что ты хочешь закрепить. Скажем, нужна защита — рисуешь руну «щит», а нужно, чтобы от дверной ручки пальцы обжигало — то руну «костёр», и в том духе дальше.

Правда, чтобы невежды случайно чего не натворили, решено было руны чуток приукрасить, чтобы они вились и свивались в единое плетение, и не понять было, где какая, если нарочно не учился у знающих людей. Потому чужой амулет не так-то просто повторить, надо сначала все руны разобрать, а их чем дальше, тем больше усложняют и прячут. В моё время раздобыть новые рунические сочетания стоило немалых денег, а в иных случаях только вступлением в чужой клан и оплачивалось, чтобы потом всю жизнь на тех же Тихоходовых горбатиться. Но в Школе, к счастью, их давали все, какие есть, и я сразу завела зачарованную тетрадь, чтобы сочетания рун записывать и на долгую жизнь сохранить.

В моё время уже изрядно развилась и артефакторика. Артефакты — они как амулеты, только из нескольких частей, и на каждую свои руны нанесены, так что можно гораздо более сложное действие им придать, но зато и магия в них со временем выгорает, надо пополнять. Здесь же про артефакторику пока не говорили, наверное, её не с первого года изучают, и, как по мне, это разумно.

Однако наши нынешние преподаватели поражали воображение разнообразием подходов. Что ни урок, то с нового угла. Всё равно как на лошадь каждый раз с новой стороны забираться — то через голову, то через круп, копытом получая.

Особенно впечатлило меня первое занятие у Правдослава Яромировича, который вёл предмет под названием «практическое заклинательство». Одевался этот учитель в дорогие ткани, но почему-то всегда выглядело это, как будто дерево в кафтан нарядили. Зато этот крепкий, спокойный мужчина легко представлялся в кольчуге и с мечом. Как его такого уговорили учить недорослей?

— Сегодня я желаю посмотреть, что вы уже умеете. Сделаем так. Вы показываете что-то самое простое, что можете, а потом пытаемся чуть его изменить. Готовы?

Ишь какой, подумала я тогда. Явно хочет какие-то новые чародейские приёмы от нас узнать. Заклинаний ещё мало известно, вот и ищут везде, даже среди первогодок! Ведь как люди понимают, что тот или иной — чародей? Да потому что сила у него прорезается и вершит что-то небывалое. А разок такое отколешь — вдругорядь уже по желанию сможешь. Вот и выходит, что в каждой деревне найдётся хоть один необученный чародей с одним-единственным заклинанием. Кто-то воду в чае одним желанием закручивает. Другой царапины заговаривает. Третий может заставить тучи развернуться в обратную сторону. Тут уж как повезёт.

А Правдослав Яромирович, видать, решил наши умения записать, чтобы следующим ученикам побольше было, чего преподать. С одной стороны, оно и понятно, откуда-то же надо брать новые заклинания, особенно жесты. А с другой, как-то я ожидала, что это Школа чародейства меня учить будет, а не я — Школу.

Так я думала, пока этот урок не перевернул мои представления о магии полностью.

Глава 5

Нам принесли необходимое. Правдослав Яромирович попросил поднять руку тем, кто готов показать своё умение. Как ни странно, первой вызвалась Бажена из рода деревенских знахарок. У неё даже фамилии не было. Зато знаний хоть отбавляй. Она поставила перед собой стакан воды, села рядом и начала что-то шептать. Тихо, ритмично, завораживающе. У меня даже голова закружилась. Кто-то отвернулся, не в силах смотреть. Учитель же взгляда не отрывал. Не отводила глаз и я. Хотя смотреть почему-то было больно. Вдруг на миг показалось, что в комнате потемнело, но тут же всё закончилось.

Бажена тяжело выдохнула и с трудом разогнулась, откидываясь на спинку стула. Потом поставила стакан перед хлюпающим носом Кудеяром, сидевшим в первом ряду, и приказала:

— Пей.

Тот отшатнулся и хотел уже было возразить, но наткнулся взглядом на состроившего зверскую мину учителя и, жалостно вздохнув, выпил воду залпом. Стакан звякнул о деревянную крышку стола, и в тишине потянулось ожидание. Зелью, или как это назвать, потребовалась минута, чтобы Кудеяр перестал хлюпать носом.

— Крапивница прошла, — удивлённо выдохнул он, разглядывая свои руки. — Месяц не отпускало. У меня каждую осень так, когда полынь цветёт.

Бажена с явным облегчением рассмеялась. А народ вокруг шумно зарадовался.

— Прекрасно, — похвалил её и Правдослав Яромирович. — Ты использовала заговор и волю. Это отличный способ. Тебе он очень пригодится. Теперь попробуй вот что.

Он достал из коробки перед собой небольшой спил дерева размером с яблоко и отдал ей.

— Попробуй заговор применить для амулета. Любого назначения. Хоть против той же крапивницы. Или там… для того, чтобы от пыльцы не чихать.

— Но заговор же… только для воды, — растерянно возразила Бажена. — Травок ещё можно добавить.

— А ты попробуй. У моей знакомой знахарки получилось. Чем ты хуже? — учитель улыбнулся и, посмотрев на взбудораженных учеников, спросил: — Кто следующий?

Вперёд вышел Мезислав Швец из семьи портных. Он взял кусок ткани, разрезал её и сшил умелым стежком внахлёст. Да так быстро и красиво, аж завидно стало. У меня столь аккуратно не получалось. Потом Мезислав написал что-то на бумажке и свернул её. Подал учителю сшитую ткань. Тот удивлённо её помял в руках, явно пытаясь сообразить, что должно произойти.

— О чём вы подумали сейчас? — хитро спросил Швец.

— М-м, — Правдослав Яромирович немного смутился. — Да представилось вдруг… Лето, луг, речка, девушки поют.

— Что поют?

— Ай, да ты лето красное,

Тёплое, ясное!

Ты разлейся, речка быстрая…

Петь, увы, Правдослав Яромирович не умел. Да и голосом не вышел. Мезислав же протянул ему заранее написанную бумагу. Глаза учителя расширились. Он откашлялся и прочитал:

— Ай, да ты лето красное,

Тёплое, ясное!

Ты разлейся, речка быстрая,

Всколыхнись, волна.

Все только рты пооткрывали. Я в том числе. Оказалось, Мезислав умел, сшивая ткань, вкладывать в неё определённые слова или воспоминания. Я даже не слышала про такое!

— Весьма впечатляет, — похвалил Правдослав Яромирович. — Далеко пойдёшь. Теперь давай попробуем использовать твоё умение иначе. Попробуй, хм, сшить заклинание.

— Это как? — опешил Швец.

— А вот тебе рисунок. Это обычная защита от удара. Попробуй сшить её в воздухе. Будто хм… щит.

— Типа как из кожи? Плотной такой?

— Ты можешь представлять то, что считаешь нужным, но получиться должно то, что тебя прикрывает от ударов.

Мезислав взял рисунок и принялся чесать в затылке, явно пытаясь таким образом разбудить мысль. Я же решительно встала и направилась к учителю. Получила от него такой же деревянный спил, какой он дал Бажене, и уверенно вывела на нём руны.

Чтобы не засветить какие-нибудь неизвестные доселе чары, я выбрала самый простой вариант: амулет нагревал воздух. Несильно и не больше локтя вокруг себя, но тем не менее.

Правдослав Яромирович похвалил и меня, а потом предложил нарисовать руны перед собой прямо в воздухе, чтобы охладить его и получить лёд.

— Если выйдет, со временем сможешь создавать из него что-то вроде острых сосулей. Я видел такое, когда… не важно… главное, что они работали не хуже копья.

Я кивнула, хотя точно знала, что такое с одними рунами не пройдёт. Рисовать их в воздухе можно, хотя итог будет не такой точный и не такой сильный, как если на чём-то. Но для ледяных стрел нужно своё особое заклинание, без которого руны ничего не сделают.

Остальные продолжили демонстрировать свои умения и получать задания. Скоро уже все пыхтели над ними.

Разумеется, я оказалась права: лёд таким образом создать невозможно. А вот Бажена и Мезислав этого не знали, и у них получилось.

⟡⋄⟡⋄⟡⋄⟡⋄⟡

Первые дни после этого я ходила по Школе как пришибленная. Поскольку в начале обучения все пребывали почти в таком же состоянии, то на мои странности никто не обратил внимания.

Прошло несколько занятий. Вокруг меня совершенно необученные ребята творили чудеса, а я… в какой-то момент решила, что старого пса новым трюкам не выучишь, и стала делать всё по правилу четырёх составляющих. В конце концов, моя главная задача — получить грамоту, а всякие сомнительные магические эксперименты — это вторично. Четырёхчастный подход для меня работал всегда отлично, а потому я быстро закрепилась как одна из лучших учениц.

И всё же, глядючи на успехи однокашников, я не могла не завидовать. Почему у них получается обходиться всего одной-двумя составляющими, когда мне обязательно нужны все четыре? Может, на самом деле они и остальные используют, просто как-то… в усечённом виде, оттого и незаметно? Вроде как крот: ты его не видишь, а он есть.

Озадачивало меня и обратное: почему нас не учили видеть нити сил и плести из них заклинания? Вообще о четырёхчастном подходе никто не заикался. Неужели ещё не придумали? Но мне казалось, его изобрели в самом начале изучения магии…

Проверочные не заставили себя ждать, и мне пришлось на время отложить думы тяжкие, чтобы не вылететь из Школы. Мало ведь на проверочную прийти, надо же и написать её хоть на среднюю оценку, а иначе не засчитают, и это равно как если вовсе не явиться.

В нашей общей комнате накануне первого дня испытаний царил весёлый ужас.

— Я ничего не понима-аю! — выла Малаша, крутя тетрадку с «теорией магии» то так, то этак, словно надеялась, что буквы боком лучше читаться станут. — Тут смысла нет!

— Не ори, — сурово одёрнула её Груня, не отвлекаясь от учебника по травознанию. — Если смысла нет, учи без смысла. Твердомир Озимович же как-то выучил, значит, и ты сможешь.

— Мне иногда кажется, что Твердила сам с потолка это всё берёт, — буркнула я. Твердилой этого учителя прозвали не только за имечко, но и за заслуги перед учениками. — И каждый следующий раз не помнит, что нёс в предыдущий.

— Может, того, — Малаша подвигала бровями, — бутыльком отдаримся? Я слышала от старших, он берёт.

— Это были не старшие, — отрезала Груня. — Твердила сам их подговорил, чтобы тем, кто попытается, сразу нули выставить.

Малаша с шлепком захлопнула рот.

— Откуда такие сведения? — удивилась я.

— Мой батюшка дружен с его шурином, — уклончиво ответила Груня и вдруг захлопнула учебник. — Так, руны все выучили? Сейчас буду спрашивать!

— Чой-то ты-то? — набычилась Малаша, хотя всем было ясно, почему именно Груня будет в нашей компании отыгрывать учителя. Другое дело — зачем это ей? Списывать же не даёт, значит, до наших оценок ей дела нет.

— Я так лучше запоминаю, — заявила она и указала нам на лавку под окном. — Убрали всё, сели и отвечаем!

Мы с Малашей переглянулись, вздохнули, но к лавке поплелись. Она — потому что понимала, что это полезно, а я — потому что надо было хоть притвориться, что учу. Так-то я рун знала больше, чем их изобрели на сей день.

Углеша хоть и поименована была за угольно-чёрные волосы, но мы с Малашей уже согласились, что более пристало ей так именоваться по углу, в котором она вечно отсиживалась, даже когда выходила в общую комнату. Вот и сейчас сидела, сгорбившись, на сундуке и невидящим взглядом таращилась в тетрадь. На уроках она никогда не отвечала, а если вынуждали, то так запиналась, что учителя скоро отставали, а то ж слушать больно.

— Ты тоже иди на лавку, нечего отсиживаться! — велела ей Груня.

Углеша вжала голову в плечи, но послушно посеменила к нам, сев на самый краешек. Неказистая она была, сутулая и даже чуть косолапая, хотя матушка её, помнится, баба статная и себе цену знающая. Но там семейка с придурью, что поделать…

Груня встала перед нами, прихватив толстую тетрадь, пролистала её на случайное место, раскрыла и показала нам:

— Это какая руна?

— Воздух, — не думая, ответила я.

— А это?

— Молния.

— А это?

— Велька, цыц, дай сказать!

Я зажала себе рот. Что-то я увлеклась. Малаша отгадала пару рун, и настала очередь Углеши.

— Это какая руна?

Углеша вжалась в стену, хотя там был подоконник и наверняка неприятно.

— Не знаю…

— Как это не знаешь? — встряла Малаша. — Я сама видела, ты её прописывала, и часа не прошло!

Углеша пригнула голову и ничего не ответила.

— Ты понимаешь, что если так будешь вести себя на проверочной, то быстро вылетишь из школы? — спросила Груня и поправила пенсне.

Углеша заплакала. Ну здра-авствуйте! Вот мне эти ясли ещё тут нужны! К счастью, поутешать без меня нашлось кому — Малаша тут же кинулась к соседке и принялась её тискать, похлопывать и поглаживать.

Я сама давно уже ни с кем не была так близка, чтобы вот так без спросу и опасения трогать другого человека. В прошлой жизни от родителей я отдалилась, а другими близкими не обзавелась. Да и меня саму утешать было некому, а потому я привыкла, что каждый должен быть сам за себя. Но — это ж девчонки маленькие, а не разочаровавшиеся в жизни перестарки, как я. Да и я теперь уже не перестарок, а снова завидная невеста. Ох и тяжело же об этом помнить.

— Ты кого так боишься? — уговаривала тем временем Малаша Углешу. — Ну не съедим же мы тебя!

— Я тупая! — всхлипнула та. Мы с Груней закатили глаза.

— Пока будешь на все вопросы отвечать «не знаю», не поумнеешь, — заметила она.

А я спросила:

— Кто тебе такое сказал?

— М-мама, — хлюпнула носом Углеша. — Она всегда говорит, что я тупая, как колода, и до конца точно не доучусь, но оно и не надо, я же сюда не за грамоткой пришла, а за женихами, только кому я нужна такая страшная, но надо стараться и мальчикам нравиться, но слишком откровенно нельзя, я ж не девка продажная, а им только одно надо, а я… я бою-усь!

Я уронила лицо в ладони. Боги милосердные, вот это-то мне за что?! Нет, родители Углеши сразу вопросики вызвали, но чтоб так… Я надеялась, как их из Школы выведут, так её и попустит. Не тут-то было… Ну вот что за радость людям из своего чада калеку делать, пусть не телом, но душой?

Впрочем, мои-то родители недалеко от них ушли, хоть и радели всю жизнь о моём благополучии. Для матушки я всегда была самая красивая, да вот толку с той красоты? Сначала внушали — рано замуж не ходи, хвостом не крути, достойного человека так не получишь, мы тебе найдём самого лучшего, будешь, как сыр в масле кататься. А потом — где же твои женихи, Веля, почему до сих пор свадьбу не играем, внуки когда? А где бы я их взяла, если к мужчине близко подойти стеснялась?!

Я же из дома лишний раз носа не казала, всё с папенькой или хоть с нянькой, от взглядов чужих шарахалась — как же, прослывёшь доступной, нельзя так. А если добрый молодец прямо обратится, шипела, как прищемленная кошка. Вот как мне было научиться? А потом уж привыкла, что я сама по себе и никому не сдалась, и казалось, что так проще, хотя иного и не ведала.

Нет, я очень любила матушку с батюшкой, и сейчас люблю, и сгинуть в нищете им не позволю. Но мысли о них гоню от себя, а то не выдержу, побегу мириться и непременно выдам, что я уже не та Велька, которой была ещё совсем недавно. Не поверят же, будут думать, что помешалась от колдовства проклятого, сами себя от горя изведут. Как начинаю думать о них, так будто силы кто крадёт, руки просто опускаются. А этого никак нельзя допустить. Мне надо хоть тушкой хоть чучелком, но грамотку получить.

Я встала, обогнула Малашу и подошла к Углеше, которая всё ещё хлюпала носом. Положила ей руку на плечо и сдавила, внимание привлекая.

— Пока ты сама своим собственным человеком не станешь, тобой так и будут все пол вытирать: что семья, что женихи. Это не пройдёт само. Надо вставать и бороться. Иначе сгинешь, — чуть не сказала «как я», но осеклась. — Никому ты не нужна, пока не нужна самой себе.

Углеша икнула и уставилась на меня, забыв хлюпать. Другие девицы тоже уставились. Ох, что-то я, видать, слишком много жизненного опыта выдала. И ясно было по взглядам, что мне поверили, уж больно убедительно вышло.

— Грунь, давай я теперь руны поспрашиваю, — пискнула я, чтобы всех отвлечь. Она молча отдала мне тетрадь, и остаток вечера мы только зубрили уроки, но Углеша больше не ревела, а прожигала взглядом тетрадь. Может, и не зря я натуру свою засветила… Да и мне с моими призраками надо как-то сражаться, понять бы ещё, с какого конца.

⟡⋄⟡⋄⟡⋄⟡⋄⟡

«Кикиморино болото», — подумал Яросвет Чудин, мрачно оглядывая замызганную улочку Угловки. Недалеко шумел яркий, горластый рынок. В двух шагах от него красовались расписные терема купчин. С другой стороны высились чертоги бояр и прочей знати. Эх, а ведь мог сейчас там сидеть, меды хмельные пить, а приходится по щиколотку в грязи стоять и смотреть на изрядно подпорченные временем трупы.

«Кикиморина муть», — ещё раз ругнулся про себя Яросвет. Настроение его падало всё ниже и ниже с тех самых пор, когда начальство швырнуло ему писульку этого… как его… Неперыши, кикимора — мать его, Радомира Твердиславича, и пришлось переться в Верхнюю Тишму, которую Чудин ненавидел всем своим существом. Чуть ли не с первого дня учёбы. Трудно было в тридцать лет садиться на ученическую скамью, а ещё труднее — выносить тот бред, что несли порой учителя. О чём он им не раз и высказывал. И ладно бы соглашались с его веским мнением, так ведь нет, спорили! Да-а, его звание чародейское далось нелегко и ему самому, и Школе. Оттого и ненавидел Чудин Тишму, терпеть её не мог. И вот он снова здесь.

«Кикиморино племя, — окончательно рассердился Яросвет, всматриваясь в покойничков. — Где они тут сходство углядели?!»

Нет, что-то общее в них определённо было. Но если искать, то в каждом что-то схожее с любым другим человеком можно найти. Два ока есть — уже на одно лицо! Ладно, тут и правда, нос, брови, скулы похожи. Но не настолько же, чтобы из столицы присылать дознавателя Колдовского приказа! Даже трёх, если уж на то пошло.

Однако что-то Яросвета всё же смущало. Какая-то неправильность, которую ощущаешь, но не разумеешь. Что-то не разуметь Чудин ненавидел ещё сильнее, чем Тишму. Но сколько ни вглядывался он в трупы, так и не смог разобрать, в чём дело.

— Олех, глянь ты, — сдавшись, попросил Яросвет, — будь добр, друже.

Один из облачённых в алое спутников Чудина шагнул вперёд и, откинув полы опашня, опустился рядом с более свежим телом. Олех Тёмный всегда напоминал Яросвету хищную птицу: скуластый, с пристальным взглядом глубоко посаженных глаз, тонким, с горбинкой носом, опасный и по-своему красивый. По крайней мере, девки на него постоянно заглядывались. А умения у Олеха были самые что ни на есть подходящие для Колдовского приказа: он чуял проклятья и прочее зловредное колдовство.

Вот и сейчас Тёмный аки сокол впился взглядом в тело. Повёл рукой над ним, отчего вдруг находиться на этой улочке стало ещё неприятней, будто откуда-то из-за грани кто-то злой и голодный вдруг обратил свой взор на них и сейчас раздумывал: поужинать ими или пока пусть побегают, жирок нагоняют.

— Колдовство чую, — промолвил Олех. — Не проклятья, нечто иное. Но убивали без него. Без ненависти и злобы удары наносили. Просто… как свинью зарезали.

Яросвет поморщился. Так убивали те, кому лишать других жизни — рутина, привычное дело, за которое платят златом. Найти их сложнее, но и Тишма, чай, не столица. Местные должны своих душегубов наперечёт знать.

— А что за колдовство, Олех?

— Не пойму… Не встречал такового… — Тёмный переместился к другому покойничку, будто крыльями взмахнул и пересел на ветку. Пах мертвец преотвратно, но чародей будто и не заметил. — Нету колдовства. Но рука та же.

Олех наклонил набок голову и крепко задумался. Потом принялся водить над телами руками, и в улочке стало ещё неуютней. Третий в макового цвета опашне приказной поёжился и сделал пару шагов в сторону.

— Олех… кикимора — мать твоя… — голос звучал почти жалобно. Миляй Разумник всегда с трудом переносил чары Тёмного, зато отлично видел колдовство, призванное заморочить, обмануть, пойти против собственной воли.

— Моя матушка — достопочтенная женщина, — Олех поднялся и ещё раз недовольно оглядел обоих покойничков. — А вот твоя, Миляй, запросто. Недаром же ты и заморочить, и снять морок можешь.

— Ничего я не морочу, — вяло отбрехнулся Разумник, но без огонька, ибо правдой слова его не были. — Что я вообще тут делаю?

«И правда, что мы все тут делаем? Покойнички хоть и похожи, но не шибко. Колдовством их не убивали. А что чары незнакомые… так Школа рядом, тут везде чары. И каждый первый что-то своё творит».

— Иди посмотри, нет ли чего по твоей части, — тем не менее приказал Яросвет Миляю.

— Что-то я не зрю тут живых татей, — проворчал Разумник, но шагнул к телам, морщась и прикрывая нос рукавом. — Не вижу следов. Да и не мог бы увидеть. Уже более как пару часов после смертушки прошло.

— Толку от тебя, — беззлобно отмахнулся Чудин, подумал-подумал и направился к кончанскому старосте. — Нет здесь дела для нас, Радомир Твердиславич. Обычные душегубы тут поработали.

— А как же морды единые?! — возмутился тот, но уже без прежнего задора.

— Да никакие не единые… Так, похожи маленько. Художнику вашему выговор сделайте за балаболство. Хотя… мож, и не надо. Пусть бдит. Только уж, Радомир Твердиславич, не дёргайте боле Колдовской приказ, не юнцы, чай, чтобы к вам по каждому зову мчаться. Своё дело надобно выполнять самому. А то полетят головушки. Я достаточно ясно выразился, Радомир Твердиславич?

— Вполне, — буркнул начальник управы. — Да только я вас не звал. Я вообще в Сторожевой приказ писал.

— Ну так полюбопытствуйте, какая служба за что отвечает, — Яросвет шагнул ближе. — Надеюсь, больше никогда тебя не увидеть, Неперыша. Уж поспособствуй этому, а то глядишь, в моем уже докладе появится строка о полной твоей бесполезности, любезнейший.

На этом Яросвет развернулся и направился к лошадям. Миляй, пристроившийся слева, принялся ныть, просясь заночевать в Тишме. Олех же только фыркнул: он отлично знал о ненависти Чудина к ней.

— Царские горы ждут нас, — настроение Яросвета начало выправляться. — Нечего местных клопов кормить, когда стольные есть. Видеть не хочу эту Тишму и уповаю боле никогда с ней не свидеться.

Знал бы он, как сильно ошибался…

В спину ему глядели недобрым взглядом все, кто был в то время рядом. И это тоже сулило беду, но Яросвет отмахнулся, хоть и не стоило.

Глава 6

Разумеется, сдать руны блестяще мне не составило труда. Да и подруженьки мои тоже справились. В Груне сомневаться не приходилось, а вот у Малаши ветер в голове: как влетело, так и вылететь может. Впрочем, очевидно, там было за что зацепиться, что рунам и удалось, не знаю, правда, надолго ли. Больше всего мы переживали за Углешу. Она даже вызубренное могла забыть напрочь, стоило учителю на неё грозно глянуть. А если уж кто-то шушукаться начнёт за спиной, то всё, пиши пропало. Но как-то пронесло. Может, потому что мы злобными крысками сидели вокруг и шипели на всех, кто хоть поворачивался в сторону Углеши. В общем, с горем пополам справились.

Я же с тоской думала о том, как буду выкручиваться с теоретическими предметами. И смех, и грех, ну честное слово. Знаний у меня было поболе, чем у тех, кто нам лекции читал, но озвучь я их — выгонят и вслед посмеются. А я не хочу учить эту муть! Зачем мне голову чужими глупостями забивать? В ней и своих хватает.

Нет, не согласная я всё это зубрить. Но как хорошие отметки получить и дурь эту не впихивать в себя? Ответ я искала-искала, да не находила. Но не сдавалась! Точно знала — решение найдётся. Надо только упорство проявить. А этого добра мне не занимать.

Более всего я обожала занятия, где надо чаровать или амулеты делать. Учителя нарадоваться на меня и свой педагогический дар не могли. А чего бы и не блистать, если я давно всё умею?

Правда, туточки не обошлось без ложки дёгтя: Правдослав Яромирович продолжал проводить свои диковинные занятия, и оные становились всё чуднее и чуднее. Народ что только на них не колдовал. Та же Бажена, например, заговором научилась устраивать вокруг себя ветряную защиту. И так быстро! Я видела такое заклинание много раз, но в том, что делала Бажена, магические нити не сплетались. Совершенно непонятно как, но по её слову и хотению ветер просто начинал кружить вокруг неё, отбивая что чужие чары, что удары.

Я понимала, что она использовала и слово, и жест, и волю, и даже магию. Но не так! Не так, как должна была. У неё просто не должно было что-то получиться. Однако получалось. Та же Малаша посмотрела-посмотрела, и вдруг вокруг неё тоже закрутилась ветряная стена. А она даже ничего не говорила.

— Это твой ветер из головы вылетел, — высказалась тогда Груня, и я даже почти с ней согласилась.

Кстати, у нашей заучки тоже не получалось всё это бестолковое чароплётство. По схемам она хорошо работала, а вот что-то этакое, неожиданное ей не удавалось.

— А вы с Велькой слишком серьёзные, — засмеялась Малаша.

— Грунечка, светик мой, давай помогу тебе, ясно солнышко? — подлез к соседке очередной воздыхатель, но она только отмахнулась.

— А Мелания правду говорит, — подошёл к нам Правдослав Яромирович. — Аграфена, Велижана, отнеситесь к этому как к забаве. Помните, как в детстве вы о чуде мечтали? Чтобы цветок зимой расцвёл, или остывший чай вдруг подогрелся, или снег сам собой с дорожки убрался. Не умом думайте, просто желайте. Ваше желание и есть ваша воля, а вы сами суть волшебство. Этого достаточно для чародейства.

Он продолжил вещать о мире, стремлении, душе, а я могла только возмущаться молча. Вот вроде же серьёзный муж, легко представляется с мечом да на коне, а он нам про всякое духовное и непонятное рассказывает.

— Удастся вам постичь эту истину, станете великими чародейками, — улыбнулся учитель моим вдохновлённым подругам. — А ежели не получится… что ж, мастерицы тоже нужны.

Мастерицы? Это он про меня с Груней? Да я лучше всех чары плету! А это его душеспасительное ученье — кривда сплошная, ничего в нём настоящего, одни рассуждения да надежды, что как-нибудь ученики сами справятся!

Уж не знаю, что я так закусилась, но столь обидно мне давно не было. Я умею! Я знаю! Не мытьём, так катаньем всегда своего добивалась! Я даже смерти не поддалась! Выскользнула из лап когтистых!

Ох как и бушевала я тем вечером у себя в светлице! От того, чтобы перебить всё бьющееся, меня остановило только понимание, что новое купить особо не на что. Как тут гневаться от души? Одно расстройство.

К ночи я успокоилась и решила, что не зря великими воеводами считают тех, кто не гнушается обходных манёвров. Вот и я не буду. Полночи я придумывала, что бы этакое учудить… И придумала!

Растопила немного сахарку в мисочке с водой и, как чуть остыло, тонкой кистью начала рисовать на собственных запястьях рунные плетения. Брала такие, какие ещё неизвестны сейчас. Делала необычные связки, подхватывая чародейские нити и при этом стараясь не хихикать от щекотки.

Когда руны подсохли, я оглядела запястья. Замечательно: живопись мою невооружённым взором не увидишь, а магия не даст им стереться или смыться, пока я того не дозволю.

⟡⋄⟡⋄⟡⋄⟡⋄⟡

Следующее занятие у Правдослава Яромировича я прямо предвкушала. Еле дождалась своей очереди. Даже благосклонно выслушала его советы, держа понимающую мину.

Прикрыла глаза, как велели, подождала пару мгновений для особенного впечатления. И вот тогда-то щёлкнула пальцами обеих рук, про себя шепнув слово чародейское. Подчиняясь жесту и моей воле, по всей комнате разлетелись десятки золотистых полупрозрачных бабочек. Запорхали вокруг людей, трепеща крыльями, танцуя, сияя и осыпая сверкающей пудрой, которая тут же исчезала.

Я же с довольным видом оглядывала лица зрителей. Да так увлеклась, что забыла спрятать запястья, открывшиеся в момент чародейства. А как вспомнила, так быстро-быстро рукава одёрнула. Однако поймала взгляд Груни, которая явно заприметила сияющий узор рун, пока остальные на бабочек пялились.

— А для какой они цели? — наконец спросил Правдослав Яромирович.

— Ни для какой, — пожала я плечами. — Красота в чистом виде. В детстве представлялось…

— И правда красиво… — кивнул учитель и дал какие-то советы, как добавить бабочкам пользительности.

Я кивала, но особо не слушала. Бабочки потихоньку исчезали, и вдруг стало жалко. Безделица вроде как, но какая же радостная. Вот бы и правда научиться создавать что-то такое же одним только желанием да волшебством... Ну да ладно, главное, своей цели я добилась. Никто теперь не сможет сказать, что я не справилась.

После занятия на выходе меня поймала Груня, посмотрела растерянно и произнесла:

— Вель, это же жульничество.

— Не, подружка, это военная хитрость.

За обедом Груня всячески выражала в мою сторону неодобрение. Вкупе с тем, что я сама не была в восторге от того, как выкрутилась, настроение стремилось в подпол. Я ажно узнавала все мрачные мысли, что раньше приходили ко мне, когда отваливался богатый заказчик или Колдовской приказ шарился в окрестностях. Но теперь у меня новая жизнь, и старым печалям в ней не место, а потому я решительно пересела к Груне под бок и пихнула её локтем, привлекая внимание.

— Слушай, Груня, нам с тобой несколько лет в соседних комнатах жить. Если у нас спор возник, то давай его сейчас отспорим, иначе жизнь наша будет, как у квашеной капусты, под гнётом.

Груня была девицей разумной, а потому, хоть и надулась, но на разговор пошла.

— Нечестно это, магию подделывать.

Я так-то и сама чувствовала, что нечестно, но так и колдовать без грамотки нечестно, а ничего, жила как-то. И никто, кроме меня, не пострадал. Иль, может, то, что у кого-то душечары выходят, в у кого-то нет — это честно?

— А кому плохо-то от того? — нашлась я.

Тут Груне и ответить-то было особо нечего. Нас учителя оценивали каждого за его заслуги, а не по сравнению с другими, и больше одним отличником иль меньше, им было всё едино, так что ничьих оценок я не крала. А что догадалась до скорописных рун — так это само по себе награды заслуживает, как по мне. Я вот что-то не припомню такого даже в будущем.

— Ты всех за нос будешь водить, а как понадобится всерьёз — применить не сможешь. Выходит, сама подставляешься, — высказалась наконец Груня.

— Так, милмоя, коли я себе яму рою, тебе-то что за печаль? — хмыкнула я. — Кабы ты переживала за нас, соседушек, дала бы лекции списать, а раз не даёшь, так чего напускное строить?

— А тебе бы только списывать! — вскинулась она.

— Мне бы в кубышку что положить, — покачала головой я. — Ты вот пеняешь мне, мол, нечестно, а то, что кому-то матушка с батюшкой золото подкидывают, а кто-то на довольствие живёт, разве честно? Так бы я работать пошла, а приходится нудятину эту слушать ненужную.

Груня внезапно отвлеклась от ботвиньи и смерила меня прищуренным взглядом из-за стёклышек.

— Половину от дохода, — выпалила она.

Я аж подавилась. Это она свои записи мне продаёт? Да мало ли, какой я доход найду… А с другой стороны, жёсткий оброк на себя вешать тоже не хочется. Но лучше Груниных записей я вряд ли найду.

— Десятину!

Сторговались в итоге на пятой части, и ушла Груня, только что не насвистывая, а я так и осталась сидеть за столом в раздумьях. Она, видать, с самого начала на то и рассчитывала! Ох и ретивая коза, ох и ретивая… но я могла лишь восхищаться такой хватке.

Однако покуда я сидела, уж время обеда прошло, и остались за столом только мы с Углешей. Столы-то у нас были длинные, на дюжину человек, по два вширь помещались, а посерёдке проход, и все, кто на выход тащится, крайних цепляют. И вот угораздило ж Углешу сидеть на самом торце, а она знатная копуша — все отобедали и разошлись, а она ещё косточки выбирает. И тут Глазунова нелёгкая принесла. Шёл-шёл и за Углешу зацепился.

И нет бы дальше пройти, гляжу — наклонился и давай наглаживать там, куда только мужа и допустишь. Углеша замерла, побелела вся, ложку выронила, а оттолкнуть забоялась — её ж научили любое издевательство терпеть.

— Чего зажимаешься, дура? — негромко проговорил Глазунов. — Ликовать должна, что тебя, дурнуху, милостью одарили. Учить тебя ещё и учить, как добрым молодцам нравиться. Вот придёшь в полночь на…

Договорить я ему не дала. Не задумываясь, вызвала первое колдовство, что в голову пришло — бабочек тех самых из рун моих самописных, и всю стаю в рожу его охальную направила. Они хоть и почти не ощущаются, да светятся ярко, Немир отшатнулся, глаза заслоняя, а потом плевался стоял, пока Углеша сообразила наконец из-за стола выскочить и мне за спину спрятаться.

Я же схватила со стола ложку — вилок да ножей, как в богатых домах, нам не полагалось, но черенок у неё сужался удачно. Вот с этой ложкой в руке и приготовилась от Глазунова отбиваться. Да только он нападать не спешил: отплевался от бабочек, рожу вытер и на меня зыркнул злобно.

— Горихвостова, жить надоело? Ты думай, кому вредишь, а кого защищаешь. Случись что — эта корова, что ли, тебе поможет или семейка её малахольная? А уж что-нибудь-то случится, помяни моё слово!

Сплюнул напоследок под ноги и ушёл.

— Прости-и-и! — заблеяла Углеша, да мне не до неё было. Это ведь Немир мне угрожал, не примерещилось же? В столовой народа оставалось немного, и стычки нашей никто значения не придал. Так и что мне делать теперь? Бежать к учителям? А что я им скажу? Да и поверят ли? А коли даже и поверят, что сделают? Не приставят же ко мне стражника бдить круглые стуки, что там Глазунов задумал.

Нет уж, свои неурядицы я своими руками расплетать привыкла, и важно не то, что задумал Глазунов, а то, что задумала я. Забыв про Углешу, я выскользнула из столовой в прихожую, где вешалки да рукомойники. Думала, увижу, как Глазунов на улицу выходит, а он вместо того открыл дверь, что в баню ведёт. Помыться собрался посреди дня, что ли? Так не натоплено же…

Тут вспомнила я, что при бане отхожее место есть, просторное и чистое, благо редко туда захаживают. Так-то в жилых корпусах да в учебном все ходят, а досюда бежать далеко. Сейчас там и вовсе никого нет поди, все на уроки разошлись, а у нас вот-вот проверочная по призыву начнётся.

Я выждала чуток, пока Немир делом займётся, заодно листок бумаги заготовила, а после сама следом вошла. В отхожем месте вроде как комнатки разграничены для приличия, каждая с дверкой хлипенькой, но на щеколде. Вот на ту дверку я листок и прикрепила, как амулеты чарами привязывают. А после взяла угольный карандаш да вывела руны непробойной заграды. Раньше я такие на входные двери делала, чтобы только хозяин открыть мог, а вор — ни проломить, ни пропилить. Теперь вот пригодилось.

— Кто там ходит? — гаркнул из-за дверки Глазунов. Я вздрогнула, но не сбежала. Попляшешь у меня ещё, девок лапать да угрозами сыпать! И приписала руну тишины. Наконец последним штрихом установила, чтобы листок сам собою через два часа развеялся — как раз проверочная кончится, и пускай Глазунов доказывает, что застрял в отхожем месте!

Подавив смешок, вымелась я из бани и поспешила к Загляде Светославовне успехи свои показывать.

Проверочной по призыву я не боялась. На этих уроках мы учились управлять своими магическими помощниками, укреплять связь с ними и добавлять им силы, чтобы они могли делать больше. Например, мой котик поначалу не справлялся с открыванием дверей или ставен, потому что скрёб их лапой вместо того, чтобы подцепить.

Но я усердно тренировалась передавать ему мыслеобразы, и сейчас он уже стал соображать, какая дверь в какую сторону открывается. А получая от меня силу, мог справиться даже с тугой или тяжёлой дверью. Увы, способности помощника всё же ограничивались естественными свойствами зверюшки, которую ты вызовешь, а потому вскрывать замки кошачьи лапки не смогут, сколько ни тренируйся, для этого пришлось бы вызвать какую-нибудь птичку с тонким клювом или насекомое, но я пока не стала: я же честная девушка, зачем мне вскрывать замки? Тем более что сейчас все переходят на магические печати.

Долго сказка сказывается, да недолго дело делается — показала я все трюки, каким котёнка обучила, да и села на место.

— Твоему помощнику уже пора придумать имя, — посоветовала Загляда Светославовна. — Уже видно, что он с тобой надолго.

И вот сидела я, имя сочиняючи, и тут тормошит меня Малаша, которая за моей спиной примостилась.

— Велька! — шипит она страшным шёпотом. — Как развеять помощника?!

Я так вытаращилась, что Загляда Светославовна аж на доску обернулась посмотреть, что я там углядела такое непотребное. Ладно хоть Малашу не заметила. Та своего глиняного медвежонка обучала тяжести таскать, только он через раз сносил какую-нибудь мебель, а потому Груня велела Малаше тренироваться только в испытательном зале, ну или на улице. Оттого я давно уж не знала, хорошо ли ей даётся эта магия, но чтобы забыть, как развеивать? Как она домой-то его приносит каждый раз?

— Фигурку возьми в руку и потяни силу в себя, — прошептала я, едва голову повернув.

За спиной завозились, мишка заворчал, но тут вспыхнул свет чародейский, и стало тихо.

— Спасибо! — прошипела Малаша. — Убей боги, не пойму, как такое забыть могла!

— Спать надо по ночам, а не со Жданом в окно переглядываться, — пробормотала я и покачала головой. Вот беспечная девица, голову где-нибудь оставит и не вспомнит где.

Малаша хихикнула, а я снова вызвала своего котика и взглянула в его наглую хитрую морду.

— Назову тебя Прохвост, — решила я. Котейка склонил голову набок, словно задумавшись, и муркнул согласно. Ну вот и чудесно.

Я же стала думать: во-первых, надо всё же какое-то хранилище для тетрадного листа сочинить, чтобы котика проще призывать было да и бумага не ветшала так быстро, а то вон уже уголок замялся и край надорван. Негодящий материал я выбрала, надо было хоть на обложке тетради рисовать, всё потолще было бы. Складывать лист точно не стоило — по сгибам карандаш осыплется, и всё, никакого котика. Вот свернуть трубочкой сгодилось бы, да в какой-нито круглый туесок убрать, чтобы крышку открыл и призвал, не вынимая.

— Сегодня все справились! — огласила учебный зал Загляда Светославовна, снова выходя на своё учительское место. — За проверочную всем ставлю зачёт, а со следующего урока будем второго помощника вызывать. Подумайте на досуге, что за зверь это будет, в каком материале исполните и что препоручите ему делать. На вашем уровне сейчас больше двух вы не потянете, так что к выбору подходите ответственно!

Все принялись собираться, а я так и сидела в размышлениях. Второй помощник… Для чего мне помощь ещё нужна? Защищать меня? Так я вроде справляюсь, да и не будет помощник сильнее меня самой, это учительница много раз объясняла. Стиркой-уборкой заниматься — так в общежитии нужды нет, работники всё делают, а к выпуску я уж десяток зверей смогу призывать. Какие у меня вообще сложности сейчас есть, чтобы помощник мог их решить? Разве что проверочная по теории магии и прочим болтологиям… Вот бы мне кто подсказывал на ухо, что писать-то в них. Значит, с хорошей памятью надо и чтобы говорить умел…

Я открыла рот, чтобы обратиться к учительнице, но тут выходящих из зала учеников кто-то оттолкнул — ворвался запыхавшийся Немир Глазунов.

— Ты! — заорал он, уставив на меня указующий перст. — Это ты сделала, дрянь паршивая!

Я так растерялась, что аж рот открыла. Я же забыла напрочь про Глазунова! Даже сейчас еле-еле смогла припомнить что-то про отхожее место, и то без подробностей. Но это ж было только-только перед проверочной!

— Что? — выдавила я, так и не собрав мысли пучком.

— Глазунов, почему проверочную прогулял? — строго спросила его Загляда.

— Из-за неё! — снова заорал Немир. — Она с дверью что-то сделала, я выйти не мог!

— С какой дверью? — нахмурилась наставница.

— Ну там, — Немир смутился.

— Ты ж в нужник шёл, — припомнил кто-то из парней. — Это тебе там дверь подпёрли?

Все загоготали.

— Да там двери-то хлипкие, дунь — упадёт, — заметил Ждан. — Что ж ты хилый совсем, недоросль?

— Я те клянусь, она что-то сделала!!! — заорал в ответ Немир, поворотясь к нему. — Чары наложила какие-то! Я и так, и этак вышибить пытался, она как влитая стояла! А люди заходили, и сколько я ни орал, не слышали!

Ждан состроил недоверчивое лицо и глянул на меня, а я сидела, как оглушённая: что я там сделала-то? Вообще из головы вылетело, как не было. Наверное, непробивную стену и тишину… А ну как проверят, что на двери намалёвано?

— Глазунов-Глазунов, — покачала головой Загляда Светославовна. — Ты ври да не завирайся, такие чары, чтобы дверь запереть, только на третьем курсе изучают. А чтобы тебя не слышал никто — и вовсе такого нет.

— Но я клянусь, так и было! — завопил парниша, руки заламывая, как плакальщица. — Я не прогуливал, честно!!!

— Может, ещё скажешь, как знаки на двери выглядели? — хмыкнула наставница. — Такие чары рунами творятся, так, может, мы узнаем новую могущественную магию?

Ученики захихикали.

— Не было ничего на двери, — неохотно признался Глазунов, сам понимая, как это выглядит.

— Ну а раз не было, то и нечего на честную девицу наговаривать, — строго высказала ему Загляда. — Проверочную пересдашь на той седмице, но первое предупреждение получаешь всё равно.

Немир зло на меня зыркнул, но я только руками развела, мол, без понятия я, за что ты на меня поклёп творишь. И хоть умом понимала, что прав он, а я плутую, да всё одно чувство было искреннее — не делала ничего, а словно понаслышке узнала. Это что же за колдовство со мной приключилось и отчего? Не такая я старая, чтобы ум, как песок, высыпался.

Глава 7

Когда Глазунов наконец сдался и ушёл, пошла я за советом к Загляде Светославовне.

— Скажите, наставница, а вот ежели хочу я, чтобы помощник мой говорить умел, это мне надо птицу говорящую выбирать?

— Вперёд забегаешь, — усмехнулась Загляда, но вид имела довольный. — Сложно это, но от типа зверя не зависит. Говорить, как люди, ни один зверь не может, а уж если хочешь, чтобы он читал и писал — так и подавно. Потому тут уже не в звере дело, а в сложности чар, на него наложенных. И такие чары первогодкам я обычно не даю, только запутают, потом тяжелее разбираться будет.

Моё лицо вытянулось, как мокрое полотно на верёвке, и наставница тут же лукаво улыбнулась:

— Но ты девчушка смышлёная, тебе заумь всякая легко даётся, так что сделаю исключение. Садись, расскажу.

От Загляды Светославовны я вышла уж потемну, и голова пухла от новых сведений. Вот только уразуметь не могу — если столько всего про волшебных помощников разузнали, куда же это сгинуло в будущем? Почему я не встречала нигде даже упоминания?..

А в общежитии меня уж Малаша дожидалась.

— Велька, ты готова к вечорням-то? Они ведь завтра уже! Пойдём с утра на рынок прикупим чего, обновку какую или румяна! Надо же впечатление произвести!

Ох, Малаша, всё бы тебе вечорни да впечатления… Хотя и себя упрекнуть стоит: я о той вечорне уже и думать забыла. И тащиться на неё страсть как не хочется. Набьётся народу в комнатушку, потом провоняют, ещё и выпивка будет наверняка и препаршивая, потому что на хорошую откуда у учеников золотые? Я тяжело вздохнула и взяла себя в руки: надо, Веля, надо.

— Да я уже прикупила кой-чего, — призналась я.

— У-у, не компанейская ты! — надулась Малаша.

— А завтра с утра ведь теория магии, ты прогулять хочешь? — припомнила я. Я-то у Груни спишу, раз договорились. Вот ещё работу искать надобно…

— Да ну его, старого хрыча слушать, сил уже нет! Сдам как-нибудь, — отмахнулась подруга и убежала искать себе другую соучастницу прогула. Тяжело тебе, Малаша, с нами, занудами.

Впрочем, прогулять теормаг я так и так собиралась, только пойти не на рынок, а в Угловку. Там тоже своего рода рынок, да только торгуют не тем, что всем подряд потребно, а хитрым всяким и редким. Наставница мне объяснила, что дабы помощник осилил слова говорить, его надобно при создании накачать большим количеством силы чародейской, да силу эту запечатать накрепко, чтобы не подтекала. Бумага или дерево, что я чаще всего для амулетов использовала, для такого не годились: сгорели бы. Следовало взять металл или камень хоть полудрагоценный.

А поскольку я ни с тем, ни с тем работать не умею, проще у кузнеца иль камнереза купить фигурку, и её оживить. Конечно, это если удастся такую найти, чтобы в сердце откликалась. Абы какую фигурку своим помощником не сделать, с ней сродниться надобно, на теле поносить хоть пару дней, свыкнуться, в общем. Первую — так вообще только своими руками можно сделать, это когда уж освоил немного мастерство, можно готовую подбирать.

Вот и пошла я выбирать. Первым делом прикупила туесок для котика — так-то он под соль предполагался, но листок с рисунком влез точнёхонько, а за ушко сбоку его можно было к поясу подвесить, чтобы чуть понадобится — тут же и открыть, а не лезть каждый раз в суму или, того хуже, в кузовок.

После того пошла я по камушки. Фигурками торговали много — и из стекла выдутые, и резные, и наборные, каких только не было. Хотя скажу, каких не было — дешёвых. Я хоть на том карманнике и разжилась прилично, а уже на наряды спустила. Надо хоть тут на рынке поузнавать, нет ли работы для ученицы. Чаровать-то я опасалась, но, может, кому за прилавком постоять по вечерам надобно или ещё что…

Бродила я от прилавка к прилавку, губы кусая да золотые считая, но сама по сторонам смотреть не забывала. Угловка — место такое, тут не просто на карманника нарваться можно, а и на кого похуже. И товары тут всякие сбывают, какие абы кому не покажешь. А потому разодетого в изумрудную ферязь поверх круглого брюшка дядьку я заметила сразу и с любопытством стала разглядывать — чего это он тут забыл? Стоял он и базарил с каким-то попрошайкой по виду, и было это необычно: чего бы такому знатному барину с голытьбой якшаться?

Однако взгляд мой — враг мой. Заметил барин, что я таращусь, и вдруг жестом меня подозвал. Тут бы мне ноги сделать, но у такого по рядам могут и стражники стоять, живо скрутят. Лучше уж выяснить, чего ему угодно, да вежливо отказаться.

— Красна девица, хошь серебрушку заработать? — спросил меня барин, стоило подойти, даже поздоровкаться не дал.

— Смотря в какую кабалу для этого впрягаться потребно, — осторожно уточнила я.

Дядька расхохотался.

— А ты не промах, соображаешь. Тем лучше. Потребно вот чего: поди в лавку, что вон там, — он махнул зажатой в руке грамотой какой-то. — Посмотри товар, поспрошай да пообещай позже вернуться с деньгой. А после ко мне приди да расскажи, как торговец там, вежлив ли, до разговора охоч или так, лишь бы буркнуть что. Как тебе дельце?

Я перевела взгляд с барина на попрошайку и кой-чего смекнула. Уж больно выразительно тот поясницу потирал.

— А ну как вышвырнет меня твой торговец и пинка под зад добавит от щедрот?

Барин снова рассмеялся.

— Да не боись, это он Лодыгу токма вышвырнул, дак тот нарочно юродивым оделся, проверки ради. Ты-то честной горожанкой выглядишь, пусть и не барыней, — он снова склонил голову набок, точно мой Прохвост. — Вот знать хочу, как этот молодчик гостей привечает, по одёжке судит и не отпугнёт ли покупателя постной рожей своей. А то сомнения гложут на его счёт.

Ну что же, была не была, вряд ли же меня тот торговец и правда взашей вытолкает из-за одёжки неброской.

— Согласная я, только грамотку бы составить чин по чину. — Тут уж и я голову набок склонила. — А то выйду от него, а тебя и след простыл, где искать буду?

— Вот ты хваткая какая, — развеселился барин. — Ладно уж, давай составим. Лодыга, спину подставь, чтоб писать!

Нужную лавку я нашла не столько по описанию, сколько по наитию. Купец клялся, что она пятая от перекрёстка и называется «Загадочный чародей». Однако пятой оказался магазинчик с куда более загадочным названием — «Ушлая побегушка». Сколько я ни размышляла, так и не смогла понять, что это значит. Для каторжан, что ли?

За ней следовала лавка с названием «Волшебство — дёшево», сразу вызвавшее желание скривиться. Или обман, или низкое качество, вот и весь сказ.

А вот уже за ней располагалась лавка моего заказчика. Правда, вот от «Загадочного» отвались две первые буквы, и получилось «Гадочный чародей». А что? Очень жизненно. Я таких парочку лично знаю.

Стоило толкнуть дверь, как до носа тут же долетели запахи пыли, смеси трав и чего-то кислого.

— Добрый день! — заявила я с порога. А что? Конечно, добрый, подработку-то я нашла.

Торговать здесь поставили грузного, лет сорока пяти мужика в добротной одежде и с недобрым выражением морды лица. Он кинул на меня взгляд, охватывая полностью от башмаков до платка. И как-то сразу вспомнилось, что я влезла в грязь по дороге сюда, что рукава душегреи засалились, да и сам мой наряд совсем не богатый, чай, не красоваться шла. Похоже, сей приказчик быстренько разобрался, к каким людям меня отнести и сколько монеток может оказаться в моем кошеле. И, судя по его «угу» в ответ на моё приветствие, счёт его не впечатлил. Попивать чаёк с баранками, придирчиво разглядывая каждую, показалось ему куда интересней, чем предлагать мне товар.

Ну да ладно, мы люди не гордые и сами посмотрим. Я пошла к витринам и уже через пару шагов больно ударилась ногой обо что-то твёрдое.

— Осторожнее можно? — голос у мужика оказался грубым и громким, таким не безделушки расхваливать, а каторжников пугать.

— А что это вы тут понаставили? — не осталась в долгу я, даже наклонилась, рассматривая. Свет в лавке был какой-то странный — тусклый, чуть дальше куда глянешь, так уже всё в дымке какой-то. — Кто ж мешки на дороге выставляет?

— А ты сюда пришла лаяться или покупать чо? Если первое, то нам такие не нужны, — продавец сжал баранку и с громким щелчком её сломал.

Будь моя воля, я бы уже развернулась и ушла. Но серебрушку хотелось. Поэтому я-таки добрела до прилавка, буркнув:

— Ещё посмотрим, что туточки продаётся. Судя по всему, особого ждать не приходится.

Несмотря на мой тон, лавочник победно усмехнулся. Я же прикипела взглядом к выставленным безделушками. Удачненько я зашла, однако. Тут и серьги, и кольца, и кулоны, и просто фигурки — и всё со зверушками! То, что надо. Причём разные: были и из камня, и из металлов, и из дерева. А сколько цветного стекла! Глаза разбегаются! Ах какие браслетики, а височные кольца! Вот это цвета невероятного — ярко-синего с оранжево-жёлтыми завихрениями! И мерцают так таинственно, будто чары в них уже заключены.

— А вот эти, — я указала на серёжки, — с какой-то силой?

— Ага.

Я подождала продолжения, но его не последовало.

— И какой же? — спросила, когда устала смотреть на эту наглую морду.

— Кикимор в баб превращает.

Тут-то челюсть моя и упала.

— Это как?

— Как-как… Хотя откуда тебе знать? — в этот раз мужик явно отметил мои простенькие серёжки и серебряное колечко. — Дивные украшения из любой кикиморы справную бабу делают. Вот найдёшь себе ежели какого дурня побогаче, так сразу сюда и приводи. Красоткой сделаем!

— Тогда надо в лавку побогаче вести, — отозвалась я. — Что размениваться на ерунду?

— Пока и на ерунду грошей не хватает, да? — лавочник фыркнул, и я поняла, откуда кислый запах идёт.

— Было бы на что тратить, — пробурчала я, отодвигаясь. — Я и малой части ещё не осмотрела.

— Ну смотри. И я смотреть буду. А то мало ли…

Я представила, как в красках рассказываю об этом всем барину, и сразу повеселела. Оттого и принялась с особым упоением разглядывать разную приятную мелочёвку. Вот люблю я это дело.

Ах какая белочка симпатичная! Вцепилась в орешек и смотрит, будто живая.

— А ну, мил человек, покажь мне эту красотулю.

«Мил человек» вздохнул тяжко, куда там плакальщицам. Долго искал ключ от витрины. Тут она по-новомодному закрывалась стеклом. Подозреваю, что с нашими умельцами иначе и нельзя. Эти и из рук уведут, только смотри.

Я склонилась над другой витриной, разглядывая височные кольца с дивными птахами, и тут прям перед моим носом шлёпнули кулон с белочкой. Да ещё и руку задержали, так что я невольно рассмотрела тёмные полукружья под ногтями лавочника да крошки на пальцах.

Пытаясь не передёрнуться, взяла безделицу и начала оглядывать. Хороша, ох хороша.

— Пять золотых, — сообщил мне продавец, хотя никто его не спрашивал.

— Что так дорого-то? — возмутилась я.

— Золото, каменья, работа мастера. Я для тебя ещё и понизил чуток. Вот боярыня с утра заходила, так ей за десять предлагал.

Ага, утром — боярыня да в такой дыре.

— Видать, тоже подумала, что разумения у тебя совсем нет, — фыркнула я.

— Обещала вернуться! — набычился мужик.

— Ну хочешь, я тебе тоже пообещаю? — засмеялась я, но белочку положила на витрину.

Справная она, и хочется мне её, да только как она будет мне в ухо-то шептать? Каждый раз кулончик к голове не будешь прикладывать, дюже странно будет смотреться. К тому же уж больно заметная. Мне бы что-то такое, попроще, что или спрятать можно, или удивления не вызовет.

Потому и перешла я к серьгам да височным кольцам. Много красивого да с животинами было, но в какой-то миг поняла я, что любоваться любуюсь, но лишь прелестью их внешней, а мне же другое нужно. Чтобы в сердце и чародействе отозвалось.

Пришлось вновь вглядываться, на каждой безделушке останавливаться, а какие-то просить показать. Лавочник каждый раз пыхтел, изображал, как утомила я его, но ни разу не спросил, что именно я ищу, какого материала да сколько готова заплатить.

Пока я возилась, в лавку зашла ещё одна девица. Вот эта явно была из купеческих дочерей, вся такая румяная, пышная, ярко да богато одетая, красота, одним словом. Местами даже чрезмерная. Ух как к ней побежал приказчик. Сам едва на тех мешках не споткнулся. По имени-отчеству называл, кланялся и лыбился, аж противно стало.

Исподтишка наблюдая за ними, я только диву давалась: как человек может меняться за доли мига. Ну-ну, посмотрим, куда выведет.

Купеческая дочка кривила губки, фыркала, когда ей предлагали разные вещицы, но заинтересовалась яркой-преяркой птицей, такие павлинами прозываются.

— Волшебная вещица, — страстно шептал лавочник. — Чары на ней мощнейшие. Красоту вашу будет хранить пуще пса сторожевого!

Девица закатывала глаза и гладила безделицу.

— Ну и сколько хочешь?

— Двенадцать золотых! — выдохнул продавец, сам ошалев от собственной смелости.

Даже мы с девицей от удивления аж переглянулись.

— Да ты сдурел, псина смердячая?! — возмутилась купеческая дочка. — Да этой ерундовине цена — две серебрушки в базарный день!

— Да вот вам моё честное слово, боярышня, столько и стоит! Тут работа тонкая да чароплётство искуснейшее! Век воли не видать.

— Нет там никаких чар, — не удержалась я. — Тут вообще магических вещей почти и нет. А на этой павлине так и вовсе.

— И каменья не настоящие, — отправив мне благодарный взгляд, повела войну дальше девица.

— Да кого вы слушаете, княжна?! Эту нищебродку, которую я только из жалости пустил погреться?!

— Дурак ты и пустобрёх. За версту же видно, что девица на чародейку учится. Может, мне по подружкам пройтись да рассказать, как меня тут обмануть пытались?

Приказчик с лица спал и начал лепетать что-то совсем уж невнятное. По итогу павлина досталась купчихе за скромные десять серебрушек и одно обещание не губить дурака.

— А мне вот эту отложи, — ткнула я пальцем в первую попавшуюся безделицу. — За денежкой схожу, может, и куплю.

Возвращаться я не собиралась, но уж больно смешно было смотреть, как злится мужик. Купеческая дочка получила свою покупку и степенно вышла. Приказчик мигом преобразился обратно, куда там перевертышу.

— Вон пошла, — прорычал он. — А то прибью ненароком.

Ну я и пошла. Всё мне и так понятно уже, есть что барину рассказать.

К моему удивлению, недалеко от лавки меня поджидала давешняя купеческая дочка, явно пребывая в предовольнейшем настроении.

— Любава Малинкина, — представилась она первой. — Благодарствую за помощь.

Вот и познакомились.

Любава носила прозвище Малинка, которое шло ей неимоверно. Она-то и посоветовала мне зайти в соседнюю лавку, ту самую со странным названием «Ушлая побегушка». Купеческая дочка тоже не знала его истинного смысла, но утверждала, что там и товар, и торговки получше. Проверим.

Лавочка и правда оказалась уютной: чистой, светлой и украшенной. Ещё и каким-то цветком пахло, едва ощутимо, но так приятно! Сразу возникало ощущение, что пришёл в гости к доброй волшебнице.

Любаву тут тоже знали, но такого представления не устраивали. А вот чаю налили как ей, так и мне. Так с чашечкой я и прогуливалась вдоль витрин, отмечая, как толково они собраны — не свалено всё в кучу, а по назначению, цветам и материалам разобраны. Комплекты же рядом лежат. Я даже уже хотела похвалить хозяйку, но тут увидела… её!

Животинка походила на хорька, но уж больно странного окраса: спинка и бока жёлтые, но с коричнево-рыжими пятнами и полосками, а брюшко — чёрное. Мордочка совсем смешная: у рта белая, кончики больших круглых ушей тоже, а ещё белая же широкая полоска над глазами, будто кто-то эту мордочку широкой кистью обвёл. Как я это разглядела? Зверушку выполнили из эмали.

— Это финифть, — лавочница безошибочно определила мой интерес. — Работа дивная, мастерица над ней работала с душой. Смотрите, какая мордочка выразительная.

Что есть, то есть. Животинка смотрела подозрительно и даже сердито. На милой мордочке это выглядело смешно, но ведь у неё и зубки были.

— Это что же за зверь такой дивный? — засмеялась Малинка. — Разрисованный.

— Это перевязка, Любава Вышевитовна, иногда называют ещё перегузной, уж не ведаю почему. Южнее отсюда водится зверь такой, родич куницы, более известной у нас. Сурова, что медведь, а сама маленькая, шустрая. Но как войдёт в раж, так держись. Шипит, ворчит, распушается, вообще никого не боится. Вот только…

Я, уже почти влюбившаяся в эту боевую малышку, насторожилась.

— Одна она у нас. Уж не знаю, как так вышло, но вот видите, она на ухо надевается, — лавочница приложила украшение к себе, вызвав у меня жгучее чувство ревности. Однако я отметила, что зверёк действительно будто обнимает край уха от самого кончика до мочки. — Кафф называется, то есть дырки в ушах не нужны. Но пары ей нет. Думали в кулон переделать, но форма уж больно занятная. Хотите посмотреть?

Разумеется, я хотела. И не только посмотреть. Взяла в руки, погладила злющую мордочку и умилилась. Маленькая, а себя в обиду не даст. А что одна… так мне и нужна одна. На кой мне два шепотка в голове? Там и так порой перебор с мыслями.

— И сколько?

Ох… вот уж точно, когда вновь задумаешься о каком-нибудь опасном промысле. Но тут в бой вступила Любава, картинно схватившись за сердце и возмутившись, что непарная странная вещь, непонятно как держащаяся на ухе, столько стоит.

В общем, торговалась она так, что павлина могла устыдиться, что за неё этакая битва не шла. Я только в нужных местах вздыхала и жаловалась на горькую судьбу свою, да порой строила совсем уж печальную мордочку.

Вышли мы победителями: малышку-перевязку отдали нам за вполне приемлемую цену. И то Малинка на улице уже фыркнула и заявила:

— Да я уверена, её вообще за грош взяли, ибо пары-то нет! Так что они не внакладе, уверяю тебя.

Я от чувств даже обняла свою неожиданную помощницу. Тут же испугалась собственной порывистости, но Любава только засмеялась довольно и обняла в ответ.

— Расскажешь мне потом, какое чародейство с ней сотворишь?

— Расскажу, конечно! Ещё и тебе сделаю что-нибудь. За помощь да подсказку.

— Не откажусь, Велюшка, — вновь засмеялась она. — Хоть не за этим помогала, однако кровь папенькина купеческая не даст мне отказаться. Да и вообще… заходи в гости, глядишь, и найдём, о чём сговориться.

На том и расстались, а я отправилась к заказчику своему, дабы получить ещё парочку радостей: забрать монетку за работу и всласть нажаловаться на хама-лавочника. Отличный день, я считаю.

Глава 8

Как водится с отличными днями, надолго его не хватило.

Купец сказал, что ждать меня будет в своей лавке на соседней улице. И опять велел мне считать дома от перекрёстка. «Чудовые вещицы» должны были быть в седьмом. Я, правда, особо не надеялась на точность моего заказчика, памятуя прошлые мытарства, и, увы, не ошиблась. Означенной лавки не нашлось ни в седьмом, ни в восьмом, ни даже в девятом доме. Ради интереса я дошла до конца улицы и начала считать от другого перекрёстка. Нужный магазинчик оказался шестым. Шестым — с одной стороны, десятым — с другой. Вот такой курьёз.

Я вгляделась в вывеску и поняла, что «Гадочный чародей» — это на самом деле ерунда. Совсем ерунда… А вот сравнить свой товар с тем местом, которым мужчины от женщин больше всего отличаются, — это надо иметь талант. Талантище, я бы сказала. Как не разорился ещё… со своими удовыми вещицами. Или может, всё верно, просто срамное что-то продаётся? Чур меня, чур. Надо зайти посмотреть обязательно.

В лавке купца не оказалось. Почему я не удивилась? Смешливый молодец, что стоял за прилавком, сказал, что заказчик мой ждал-ждал меня, не дождался и пошёл подкрепиться. Сидит напротив в корчме, что прозывается «Вкусная утка».

Разумеется, утка оказалась кусной. Я не знала уж, смеяться мне или плакать. Вроде и мелочь обычная: батюшка тоже жаловался часто, что у купца вечно то буква с вывески отвалится, то краска потечёт, то тень как-то неудачно падает — и получается сплошное непотребство. Но третий случай за день?

Может, это взор так привлекают? Зацепишься им, посмеёшься, да и зайдешь… Ежели это так, то рисковый мужик этот барин!

В этот раз мне повезло: нашёлся купчина! Сидел он, обложившись блюдами из утки, и тяжко вздыхал: всё сразу в рот не лезло.

Я подошла поближе и примостилась напротив, чему тот дико обрадовался. Хотел мне из кувшина пива налить, да я отказалась, но на квас уже согласилась. Слабость моя, жуть как люблю его.

— Скажите, Вакей Жарович, а чем же вам чародеи не угодили и почему вы так плохо о собственном товаре отзываетесь? — сделав глоток, коварно спросила я.

Тут купец пивом-то и поперхнулся.

— Поясни! — потребовал он.

Я и пояснила про вывески. Вакей Жарович Быстров ругался так, что я аж заслушалась! Ни одного сквернословия, но как образно! Надо бы научиться.

— Про уд я видел уже, — вздохнул мой наниматель, выпустив пар и трогательно покраснев. Возможно, от пива. — Пьянчуги какие-то сбили. А вот «Чародей»… Придётся чинить.

И вздохнул так тяжко, что только посочувствовать.

— Сплошные траты, сплошные! А дохода с гулькин нос.

— И я знаю почему, — оживилась я. Развернулась, можно сказать. Поведала и о мешках под ногами, и о свете тусклом, и о чае с баранками, и о пальцах грязных, взгляде оскорбительном, и о том, что не спросил, не помог, да ещё и обмануть пытался. Вспомнила все-все мелочи. И что товар неправильно лежал, и что цену завышали, и что в конце вовсе послали.

— Слышала, мол, не обманешь — не продашь, — покачала я головой. — Но не в делах же чародейских. Этак одна вещица без чар продастся, вторая, а потом молва пойдёт, что волшебства в этой лавке нет, лишь сплошной обман задорого.

На Вакея Жаровича смотреть было больно. Теперь он стал уже откровенно красным. А потом я поведала, как приказчик перед Любавой стелился, причём на глазах у меня. Заказчик мой и вовсе кулаки начал сжимать, разве что не рыча от гнева. Хоть бы не прибил в ярости этого хама…

— Ужо я ему… — Быстров сглотнул, пытаясь взять себя в руки. — Вот так… с лёгкостью замарать честь мою… Я её годами… А он…

Купец шлёпнул передо мной две серебрушки и велел половому собрать мне утку с собой. Я даже и сказать ничего не успела, как мне всучили в руки котомку со всякой снедью.

— Бери-бери, знаю я… небось, впроголодь там живете, — мужчина расплатился и за свой обед, и за утку мою. — А я тебе благодарен. Приходи через пару-тройку денёчков, будем остальные лавки проверять. Чует моё сердце, без открытий неприятных не обойдётся.

— Хорошо, приду, — обрадовалась я. — А вы…

— А я пойду морду бить, — Вакей решительно поднялся. — Гнать поганой метлой, взашей, с позором, с волчьим билетом, да я…

Где-то на этом моменте купец и скрылся за дверью. Я же допила квас, проверила, что мои честно заработанные серебрушки удобно легли в зачарованный кошель, выдохнула, да и тоже пошла. Планов море-океан!

На рынке я прикупила ещё цинской бумаги, чернил особых и даже одну тончайшую кисточку из беличьего хвоста. Моя прежняя уж совсем поистрепалась. Вдохновившись своей новой подругой, торговалась, как… как Малинка! И всё получилось. Скинули прилично, обругали, а потом сказали приходить ещё, мол, редко когда встретишь человека с пониманием. Так что я шла довольная-предовольная, прижимая к себе котомку со своими сокровищами и улыбаясь во все стороны.

Вот только улыбка моя быстро поблёкла, стоило наткнуться взглядом… на отца. Он стоял у выхода с рынка и явно ждал. Неужто кто-то рассказал ему, где я сейчас прогуливаюсь? Могли и сказать, батюшку моего так-то полгорода знает.

И что мне делать было? Пошла навстречу, стараясь приготовиться к разговору, несомненно, тяжкому.

Может, стоило мне всё же рассказать о том, что жила я уже в будущем и без чародейской грамоты? Нет, точно решат, что рехнулась я от чар. Сердце сжалось, аж в груди закололо. Папенька мой любимый, соскучилась я по тебе. По твоим смешным побаечкам о прошедшем дне за ужином, по грубоватой заботе, по тому чувству надёжности, что всегда рядом с тобой ощущала… Папенька, но именно это и вырвет у тебя будущее. Сейчас ты крепко на ногах стоишь, а будет время, когда земля под тобой покачнётся, и больно мне будет уже от вида твоей растерянности, духа твоего сломленного. Не хочу я, чтобы ты снова ощутил это на себе. Не заслужил ты такого. Да и я не заслужила, папочка, умирать в Ухтише-озере.

— Здравствуй, батюшка, — как же тяжко смотреть на него разгневанного. Как горько видеть обиду и разочарование во взгляде его.

— Я-то здравствую, доченька, — угрожающе проговорил он, уперев в меня взор обвиняющий. — А вот ты явно забыла, что матушка у тебя слаба здоровьем, раз позволяешь себе такие фортеля выкидывать!

— Отец, — я покачала головой, — ну зачем ты так?

— Как? Как?! — он увидел, что вокруг собирается народ, схватил меня за локоток и оттащил за пределы рынка. — Ты хоть понимаешь, что теперича тебя никто приличный замуж не возьмёт?! Где это видано, чтобы девица незамужняя из родительского дома да в ночь утекла?! Да куда?! На ведьму учиться!

— На чародейку, пап! — начала злиться я. — И я сказала, что таков мой выбор. Если уж дали мне боги эту силу, глупо выкидывать её. Аукнется потом этакая неблагодарность.

— Знаешь, что аукнется точно? — ещё сильнее рассердился отец. — Твоя выходка матери ой как аукнется! Ты хоть раз подумала, каково ей сейчас? Она какую неделю уже с постели не встаёт, зовёт тебя, плачет днями и ночами!

Меня аж тряхануло от страха. Мамочка моя! Слёзы на глазах тут же навернулись. Хотелось всё бросить и бежать, бежать к ней. Упасть на колени и молить о прощении. Лишь бы выздоровела!

— Что с мамой? Доктора вызывали?

— Шарлатаны эти твои дохтура! — отмахнулся отец. — Бабка Будана приходила…

Он что-то там ещё говорил про зелья, порошки да травы, а меня будто яростью кто в один мир наполнил. Ибо помнила ту страшную зиму, когда матушке действительно было плохо от жуткой горячки, силы все из неё выпившей. Отец тогда бегом бежал за иноземным доктором, золотых ему отдал немеряно, лишь бы матушку излечили. А тут значится, она неделями плачет, а он бабку Будану позвал, которая полгорода лечила одним единственным отваром из трав — слабительным! — и считала его спасением от всех болезней. Вот и выходит, что брешет батенька, как сивый мерин. Может, маменька изображает из себя болезную, а он всё видит, но идёт у неё на поводу, ибо ежели у мамы случилось такое настроение, значит, ей того хочется. А, может, и просто страхом моим её потерять играется, давит, чтобы я вернулась и сидела сиднем при них, пока в старую деву не превращусь!

— Знаешь, пап, это нечестно, — с трудом произнесла я, вклиниваясь в долгожданную паузу. — Ты ведь всё это говоришь, потому что знаешь, как я вас с маменькой люблю. И с помощью этой любви ты жизнь мне сломать хочешь?

Отец аж осёкся. Посмотрел на меня, будто в первый раз увидел. А у меня из глаз слёзы так и потекли. Только странные какие-то: обычно они только мешают говорить, а тут слова из меня так и посыпались.

— Я всегда вас слушалась, радовать старалась. Не просто сбежала, а объяснила, уговорить вас пыталась. Разве ты знаешь будущее? Или маменька? Так почему ты считаешь, что твоё решение правильней моего будет?

— А ты не сравнивай! — рявкнул он. — У меня опыт ого-го какой! Ты, пигалица мелкая, жизни не знаешь, злых людей не видела!

Ох, папенька… видела, видела…

— Все это колдовство, — продолжил яриться отец, — не было его раньше и не будет дальше!

— Так раньше и колеса не было, на огне без печи готовили и землю не пахали! Да и не об этом разговор, — я с трудом распрямилась, сама до этого не заметив, как голову склонила да плечи опустила. Слёзы зло вытерла. Котомку с уткой на плече поправила. — Не смей меня здоровьем матушки пугать. Подло это и жестоко!

Мне на миг даже показалось, что отец смутился, но лишь на миг.

— А что мне делать?! Стоит нам с матушкой из дома выйти, только и разговоров, что дочь моя невоспитанная, презрев волю нашу, сбежала из дома, аки тать в ночи! Ты хоть представляешь, как на нас соседи смотрят? Дочь — ведьма! Разве что пальцем не тыкают.

— Ежели тебе не хватило ума сказать, что сами отвезли учиться, кто же тебе дурак? — не выдержала я.

— Ты нас обоих в гроб вгонишь! — побагровел отец. — Вот уж не думал я, что мы так плохо воспитали собственную дочь, что однажды услышать такое придётся!

— Пап… — мне и правда стало совестно. — Прекрати… прошу тебя.

— Как в голове твоей хоть немного ума появится, тогда и прекращу. Всё, достаточно, наигралась в чародейку, а теперь домой! К матери! На коленях прощения просить, может, хоть это её на ноги поднимет!

Он попытался схватить меня за руку, но я отпрянула. Будто прошлое и будущее в один миг соединились во мне, и стало ясно как день-деньской, что если я сейчас подчинюсь, то мы все втроём проиграем. Не для того мне судьба второй шанс дала, чтобы я вновь его профукала.

— Нет, отец, — глянула строго и хмуро. — Мне жаль, что матушка нездорова. Но мой путь выбран. Примите это.

И развернулась, уходя. Вроде как высохшие в перепалке слёзы вновь подкатили к векам. Но я не позволила себе рыдать и убегать. Просто пошла прочь, стараясь не вспоминать, каким отчаяньем и яростью исказилось лицо отца после слов моих.

⟡⋄⟡⋄⟡⋄⟡⋄⟡

Яросвету Чудину не раз в его жизни выпадало вступать в бой. Выходил он супротив и чудищ, и лихих людей, и врагов лютых, видом отличных, и своих, почти родных, рож из соседнего княжества. Случалось ему и в засады попадать. Из всего этого он вынес и опыт немалый, и славу бесстрашного опасного чародея и, главное, чутьё особое. Оно безошибочно отделяло простую опасность от совсем уж дрянного дела.

Вот сейчас Яросвет стоял над трупом, к которому его вызвали, и буквально слышал внутри себя вопли чуйки: «Поруха, Ярик, поруха!» И был полностью с ней согласен. Попал так попал.

Нет, покойничек преставился не из-за убийства жестокого или ритуала колдовского. Вполне себе рядовой несчастный случай: с лошади по пьяни навернулся. Может, сам, может, помогли. Это ещё предстоит выяснить. Впрочем, дело совсем в другом.

Обычно на такие трупы Яросвета не дёргали. Однако сейчас со свёрнутой шеей на мостовой лежал сам Радило Сбычеславович Большебородов — важная птица в стольном граде, боярин, богатей, царский советник, пусть не из ближнего круга, но из среднего так точно.

За такого покойничка спросят и в Колдовском, и в Сторожевом приказе. А потом ещё и царь обязательно поинтересуется, нашли убивца или зря деньги казённые на вас тратятся?

Это само по себе неприятность немалая.

Но чутьё заходилось в визге не от этого. Всё было куда страшнее… Буквально за пару часов до этого городская стража по чьему-то навету отправилась ловить татей, намедни разграбивших дом одного купчины богатенького, хуже того, поставщика царского двора. Вот и вышло шустро: только извет получили, сразу оружие похватали да на дело отправились. Взяли татей тёпленькими, со всем награбленным, но кроме этого в подвале притона, где те засели, выволокли тело со следами пыток. Что уж хотели от бедняги, никто не знал, но страшно то, что это был Радило Сбычеславович Большебородов.

По крайней мере, походил на него невероятно. Богатой — да если честно, почти никакой — одежды на нем не было, как и каких-либо украшений, которые он обычно носил в немалом количестве. Но как похож! Слуга Большебородова опознал его мгновенно. Жене и брату ещё не показывали, уж больно вид был непотребный: в одних портках, со следами пыток, измождённый.

И вот снова…

Яросвет опустился рядом с этим почти чистеньким телом в расшитых золотом одеждах и, осторожно ухватив за бороду, дёрнул её. Рядом сглотнули стражники и Олех с Миляем. Большебородовы, от первого своего предка до нынешних сыновей и племянников Радилы, гордились своими бородами просто невероятно. Те у них и правда отличались и длиной, и густотой, и особым смоляным цветом, и прочими достоинствами, в коих Яросвет не разбирался. Большебородовы даже добились смены фамилии на эту. Так что то, что сейчас делал Чудин, казалось, да и являлось невиданным оскорблением.

Если бы не одно «но»…

Борода от этого рывка… отклеилась и полностью осталась в руках Яросвета. Под ней оказалась безволосая кожа в прыщах.

Чудин ругнулся. Пришла беда, откуда не ждали.

Он даже позволил себе пару мгновений помечтать о несбыточном: а вдруг Радило Сбычеславович подхватил какую-нибудь болячку, какая источила его роскошную бороду аки моль шубу, побоялся смешков за спиной да шуточек в глаза и решил скрыть неприятность эту. Но Яросвет не верил в сказки и совпадения. Как ни хотелось ему иного, но он понимал, что именно этот Радило окажется ненастоящим, а тот, голый и с ранами, — истинным.

И, увы, тут не получится сделать вид, что покойнички просто похожи или вовсе братья. А значит что? Значит, вызовет глава Колдовского приказа, Пёстров Славибор Усанович, Яросвета и спросит отечески, стены громогласно сотрясая: «Где ж, сын кикиморин, очи твои ясные были раньше? Ведь доносили уже, писульку писали, слова говорили! Даже отправили тебя, печегнёт и валандай, в Тишму эту клятую! А ты, пустобрёх, что сделал?! Отмахнулся, как от незначимого! Или неслучайно отмахнулся? Может, ты и вовсе в сговоре с этими лихоимцами?» И вот тут Яросвету Непробудовичу Чудину и придёт конец.

И даже сказать в своё оправдание будет нечего. Действительно, проморгал, не разобрался. А теперь эти лихоимцы добрались аж вон куда — царёв средний круг! А если не только? Если кто и в ближнем есть? Так и до царя доберутся, пока они тут морды воротят!

Если всплывёт это, его, Яросвета, с потрохами сожрут!

⟡⋄⟡⋄⟡⋄⟡⋄⟡

Остаток этого дня порадовал Чудина тем, что в очередной раз его чутьё оказалось на высоте, как и умение верно предсказывать ход сражения, то есть событий. Это же и огорчало. Ибо сбылось всё, что он предположил.

Разве что не сожрали и не прогнали с места, по разумению начальства, тёпленького, хоть и пригрозили этим.

— Ты, лешачихин байстрюк, куда глядел?! Ты мне вот с этими же честными очами докладывал, что никаких одинаковых покойников нет! Так вот, Яросвет свет… тьфу на тебя, четверть часа тебе на собраться и уехать из Царских Гор. Отправляйся в Верхнюю Тишму — и ни ногой оттуда, пока не разрешишь это и лиходея мне в зубах не принесёшь! И не смей без этого даже носа казать! В остроге сгною!

Но хуже всего было то, что ни Олеха, ни Миляя с ним не пустили.

— Езжай, друже, — вышел проводить Тёмный. Рядом с ним топтался Разумник. — Как Славибор Усанович поостынет, сам поймёт, что тебя одного на этакое дело мало, да и пришлёт нас.

— Только быстро он не отойдёт, — Миляй поёжился. — Осерчал больно.

— Не без этого, — кивнул Олех и тут же добавил: — Но для Усановича всё же дело на первом месте. Поярится-поярится да начнёт мыслить здраво.

Яросвет и сам понимал, что друг прав, но что-то царапало изнутри, заставляло сомневаться даже в очевидном. Да и чуйка опять орала: «Поруха, Ярик, поруха!»

Глава 9

Так я и шла всю дорогу до общежития, хлюпая носом. Пока хлюпала, нанюхалась утки, а от этого ещё обиднее сделалось — я вот вся такая красивая, деловая, с покупками, с заработком, с уткой дарёной, а батюшка со мной, как с дитём нерадивым обошёлся, ну где тут справедливость?!

Ввалилась в общую комнату — мы её прозвали диванной, поскольку заседали в ней, как турки на совете. Все три соседки уж были дома, как раз чаёвничать собрались, видать, только с лекций вернулись.

— Ты чего это, Велька? — тут же воскликнула Малаша, завидев мою опухшую мордаху. — Обидел кто?

— Да так, — буркнула я. Эх, не сообразила заранее придумать что, а теперь на скаку и не соображу, голова от слёз всё равно что водой наполнена и только булькает. А чего придумывать-то? Одно дело свою прошлую жизнь скрывать, а другое — нынешнюю. Девки-то вон о себе уже все рассказали, я одна мнусь и жмусь, как кухарка на княжеском балу. — Папеньку встретила.

— Всыпал, что ли? — ахнула Малаша. — Зелья надо?

Я молча помотала головой. Поставила котомку с уткой на сундук, а сама подсела ближе к соседкам на лавку. Груня замерла с чайником в одной руке и крышкой от него в другой, а Углеша как раз откусила от сочника, и теперь он выпирал ей щёку, потому что она позабыла жевать.

— Нешто из рода выгнал? — не выдержала Груня.

Я снова мотнула головой.

— Нет у нас такого рода, чтоб выгонять, — сказала и подумала, что наследовать-то мне и так будет нечего, и от мысли этой ещё пуще разревелась.

Малаша бросила на стол лукошко с пряниками и кинулась меня утешать, а Груня забулькала водой и вскоре сунула мне в руки берестяную кружку с чаем.

— А што ж шделал-то? — спросила с набитым ртом Углеша, и тут меня прорвало.

Потекли слова, словно кипяток из самовара, обжигающие. Про будущее я кое-как смолчать смогла, а вот о том, как отпроситься пыталась, к разуму воззвать, убедить, и как получала в ответ только неверие и приказы с грубостью, как маминым здоровьем меня попрекали, о том рассказала до последнего словечка. И том, как решила не прогибаться боле, не склонять голову покорно, а идти своим путём, по своему разумению.

— Знаю я таких, — заявила Малаша, когда мой поток иссяк. — Это они только говорят, что для твоего блага радеют, а сами хотят, небось, чтоб всю жизнь за ними ходила! Вот скажи, они тебе хоть одного приличного жениха подобрали? Такого, чтоб хоть со стороны смотрелся хорошо?

Я призадумалась. В этой жизни мне ещё особо и не сватали никого, так, намекали, знакомили при случае. Но всё как-то… кто рожей не вышел так, что смотреть страшно, кто рот откроет — и уши вянут от речей его, а кто ведёт себя так, что бежать от него хочется. А вот в прошлой жизни устраивали и смотрины, и лично приглашали то одного, то другого… Я всё думала, что это я такая переборчивая, никто-то мне не по нраву. А теперь Малаша сказала, и я призадумалась: а правда ли во мне дело? Вот если глянуть хоть, за кого повыходили девки, с кем я в школе училась — так много краше, чем те, кого мне папенька с маменькой сватали. Да и сейчас среди однокашников есть на кого взглянуть. Как же это батюшка так выбирал-то?

— Ты ж у них одна, сестёр-братьев нету? — уточнила Груня, поправляя пенсне. Я кивнула. — Вот они и боятся тебя отпускать. Думают, как только из виду выпустят, взмахнёшь крылышками — и поминай как звали, не вспомнишь даже о семье, а должна-то каждое слово ртом ловить и по звону колокольчика прибегать.

— Да-да, — закивала Углеша. — Мои такие же!

Тут уж я возмутилась: ну какие такие же?! У меня нормальные родители, а Углешкины — они же вовсе берегов не видят, словно не в яви живут, а во снах своих чудных.

— Они не такие! — начала я, но Углеша так и смотрела на меня с сочувствием.

— Я пока дома жила, тоже думала, что у меня всё, как у всех, и мы не хуже прочих. А тут вот посмотрела на людей и поняла: не должно так быть. Изнутри-то хаты не видно, чем у ней стены обмазаны. Может, твои и получше моих, да одной дорогой идут. И ты если посмотришь со стороны, увидишь.

Я в ужасе оглядела подруг, ожидая, что возразят они, ан нет, кивали обе согласно.

— Но как же… Они ведь хорошие… — пролепетала я.

— Может, и хорошие, да только пора им глаза разуть, — отрезала Груня. — И увидеть, что дочь их выросла и своё мнение имеет, а кое в чём и получше них разбирается. И пока не поймут этого, ты с ними каши не сваришь.

Я обняла себя за плечи и попыталась вдохнуть поглубже. Разве не права Груня? Разве не так вышло в прошлой-будущей моей жизни? Не то что каши, вообще ничего не получилось.

Малаша одобряюще приобняла меня и произнесла проникновенно:

— Родители завсегда думают, что лучше знают, чем дитятко, даже если дитятку уже с полсотни лет.

Тут я вспомнила, что Малаша тоже сбежала из отчего дома. Правда, странно так сбежала: у нас на столе то и дело оказывались пироги да плюшки из пекарни её батюшки. А подружка тем временем продолжала:

— У них своя правда, у детей — своя. Мой папенька меня распекает, а сам позабыл, что дед его сам из деревни от родителей сбежал в город, мечтая пекарню открыть. Теперь все им гордятся, а тогда полжизни ругали. Мы же вот с вами станем чародейками, это ведь ещё лучше, — Малаша обвела взглядом подруг, и они согласно закивали. —Но родителям страшно за нас. Кажется, дитятко жизнь себе портит, очевидного не видит. Однако ж вперёд идти надобно, иначе всю жизнь репу сажать придётся, образно говоря, и с неё на кору в голодный год перебиваться.

И она права, поняла я. Так с нашей семьёй и случилось. А всё от того, что родители то ли не захотели, то ли побоялись отпустить меня, а самой вырваться мне духу не хватило.

— Так что правильно ты сделала, что не поддалась на угрозы, - припечатала Груня. — Только так и можно себя уважать заставить.

— Да какое уж тут уважение, — хлюпнула я носом. — Вся обревелась вот, как трёхлетка…

— Ещё какое! — жарко заверила Углеша. — Я бы так не смогла, а ты вон смелая какая, батьку не забоялась, а сказала всё как есть, на своём настояла. Это ж сколько духа надобно иметь! Да любого спроси вон по школе, может, один на две дюжины отцу родному сможет отказать, и то будет потом маяться. А ты вот сомневаешься, что верно поступила?

— Нет, — я тут же качнула головой. Куда уж тут сомневаться, видела же, как всё сложится. Не бывать тому!

— То-то и оно! — Малаша похлопала меня по спине. — Гордиться надо! А родители твои, если не дураки, поймут потом, что ты права была. А ежели дураки, так и проку с них? У меня вот дядька есть, такой болван, так ему сын старший и сказал: я, говорит, тебе денег на старость буду отписывать, как сыновний долг велит, а встречаться или слушать тебя — уволь. Вот, я считаю, с дураками так и надо.

— Да не дураки они, — вздохнула я.

— А раз не дураки, то образумятся, — убеждённо сказала Груня. — Иди-ка ты лицо умой да приходи чай пить, небось обед-то пропустила.

И пошла я в светлицу свою, к умывальнику. А пока в порядок себя приводила, подумала вот о чём: хорошо как с подругами о наболевшем поговорить, чтобы по плечу похлопали и нос утёрли да сказали, что всё я верно делаю и чувства мои не на пустом месте блажь. Вот только в прошлой-то жизни у меня подруг не было.

Знакомые там, соседки, привычные лица — да, а чтобы прямо подруги душевные — ни единой. Затворницей я жила, сначала из родительского дома ни шагу, а после страшно уже было кого-то близко подпускать, а ну как прознают, чем я на жизнь зарабатываю. Вот и не было у меня на кого опереться в трудную минуту — ни мужа, ни друзей, вот и ломало меня, как одинокую берёзку в поле.

И такая благодарность на меня нахлынула вдруг, как волной подняло меня и покатило куда-то, сама не поняла, как оказалась за столом да с тетрадью открытой, а рука будто без моей воли принялась рисовать — и Малашу, и Груню, и Углешу, всё одной линией, без наброска, но так точно, что не узнать невозможно. А как закончила, рассыпался лист сияющими бабочками, закружили они, замелькали, да всё и прошло.

Вышла я обратно по стеночке, покачиваясь. Ноги как ватные, голова гудит, во рту пересохло. А девицы сидят, себя осматривают. Груня пенсне сняла и давай то приближать его к лицу, то отдалять. Малаша руку так и этак вертит, а Углеша в зеркало таращится да пальцами щёки оттягивает.

— Вы чего? — выдавила я.

— Мы чего? — фыркнула Малаша. — Это ты чего! Из твоей спальни только что как налетят бабочки, и раз — все в нас. У меня вот ожог старый от печки сошёл, у Углеши — прыщи пропали.

— А я вижу без стёкол лучше, чем в стёклах, — добавила Груня, хмурясь на пенсне. — Ты, видать, душечару открыла, и она у тебя целительская.

⟡⋄⟡⋄⟡⋄⟡⋄⟡

После открытия моей душечары я пару дней ходила, как варёная. Ворожить тяжело, в голове всё путается, спать всё время хочется. Говорили, что так только в первый раз бывает, потом полегче. Очень надеюсь на это. Однако ж на помощника чародейского — нового да сложного — требуется сил немало. Поэтому пришлось отложить на время его создание. Но не сам кафф — слово-то какое придумали! Я то и дело доставала его, вглядывалась в зверушку-перевязку и умилялась. Ну не прелесть ли?

Даже сходила в библиотеку и нашла там альбом с описаниями разных животин, что домашних, что диких. Забавно, но в той, другой, жизни я рисунками в такие вот книги и зарабатывала якобы. То есть для служб всяких, ежели возьмутся меня проверять. Правда, я всё больше травки-муравки изображала, но и зверушек удавалось порисовать.

Выучила всё про перевязку. Поразглядывала картинку и пришла к выводу, что моя животинка намного симпатичнее. Вернулась в комнату и тут же нарисовала её, положив перед собой. А потом ещё и ещё. В эти пару дней я изобразила мордочку её с десяток раз, не меньше. Каждую шерстинку, выражение глаз-бусинок, коготки на лапках — всё-всё выводила старательно, времени не жалея. И чем больше рисовала её, тем больше понимала характер.

Прохвост был хитрым, шаловливым и дюже самостоятельным. Того и гляди, чтобы чего не учудил. Вроде хлопоты лишние, а мне почему-то в радость. Ведь это я создала этого вот пакостника мелкого. А перевязка у меня выходила куда серьёзней. Но при этом не без ехидцы. Ещё чувствовалось, что она себя в обиду не даст, зубами и лапами будет защищаться, а, может, и меня защищать, тут уж не знаю.

И вот к вечеру второго дня ощутила я вдруг, что все мои силы вновь со мной. Но решила отложить создание помощника на следующий день. Как же! Полночи ворочалась, будто кто-то за бока щипал, но так и не смогла уснуть. Поняла, что не могу противиться собственной жажде всё-таки призвать мою малышку-перевязку.

Даже одеваться не стала, так в сорочке нижней и села за стол. Положила перед собой кафф, измерила его и начала рисовать. Всё же так мне проще было ощутить своё с помощником сродство, о котором нам Загляда Светославовна постоянно вещала. В этот раз выходило так легко, так быстро и так… желанно, что ли. Рисовала и не могла оторваться ни на мгновение. А стоило поставить последнюю чёрточку, как рисунок сошел с бумаги, оставив её совершенно чистой, волшебной сверкающей пылью поднялся в воздух и устремился к каффу.

Я застыла, заворожённая, глядя, как чародейские искорки впитываются в украшение, и оно словно оживает. Хотя почему словно? По сути своей, оно и обретало некую жизнь, пусть и не такую, какая у обычных зверей.

Вот перевязка подняла одну лапу, потом другую, повернула мордочку и уставилась на меня. Я — на неё. Даже немного растерялась. Наконец додумалась произнести:

— Иди ко мне.

Перевязка миг помедлила, а потом подбежала ко мне. И тут же забралась на руки. Маленькая она всё же какая… Зверушка закрутилась по ладоням, сложенным лодочкой, побегала по ним, потом немного угомонилась, и я погладила её. Это ей тоже понравилось. Она начала забавно фыркать, шипеть даже. А потом извернулась, легла на спинку, поймала мой палец лапами и прикусила его. Стало чуточку больно, но одновременно смешно.

— Кусака? — спросила я.

На меня хитро глянули.

— Что ж, давай попробуем, как выйдет у нас с учением.

Зверёк сел передо мной на столе, а я взяла записи бреда Твердомира Озимовича, которые выменяла у Груни за пятую долю тех серебрушек, что от Вакея Жаровича получила, и зачла своей новой помощнице.

— Запомнила?

Перевязка согласна пискнула. Надеюсь, это осознанный ответ, а то обидно будет, если она просто неразумная животина. Я вновь взяла её в руки и поднесла к уху. Она мгновенно на него перескочила, выгнулась, принимая форму каффа, и застыла, вновь став украшением.

Я аж рот открыла, разглядывая себя в зеркальце. Ничто не выдавало, что кафф у меня теперь с секретом. Я потрогала украшение, ощутила лишь металл да эмаль. А красиво смотрится! Необычно так. Жаль такую прелесть скрывать. Я долго рассматривала её, крутя головой. В какой-то момент перевязка подняла мордочку и недоумённо на меня посмотрела. А потом легонько куснула за ухо.

— Ты точно кусака. Так тебя и наречём, ясно? Ты — Кусака.

Перевязка задумалась, потом уткнулась носом мне в ухо, сделав вид, что она вообще обычное украшение. Я же с замиранием сердца шепнула:

— Кусака, слово.

Малышка оживилась, чуть изменила позу, и скоро я услышала, как мне в ухо полился дословный пересказ только что прочитанного.

Моим же голосом.

Я опешила, но потом решила, что в этом нет ничего странного. Потренироваться, конечно, надо. Загляда Светославовна говорила, что со временем и занятиями чародейские помощники меняются, становятся более умными, понятливыми и умелыми.

Этим мы весь день следующий и занимались. Ещё я к Вакею Жаровичу сбегала. Он сказал, когда и куда приходить, чтобы проверить ещё одного приказчика. Я же порадовалась, что не сегодня и не завтра. Ибо проверочная подступала неумолимо.

— Горы в Нави соответствуют местам силы в Яви, и оттого магия с них скатывается, подобно рекам, а руслами для неё служат — нет, ты не поверишь! — маги! Маги, лешачья муть! Прям руслами! И от одного мага к другому магия течёт постоянно, аки живая вода от островочка к островочку — он бы хоть определился уже, русла всё-таки или островочки?!

Мучаясь невообразимо, я зачитывала кривду Твердомира Озимовича, а Кусака запоминала. Мы перепроверяли. Пришлось помучиться, чтобы она вещала мне не всё подряд, а только то, что нужно. Но получилось. Перевязке нравилось, когда ей уделяли внимание. Загляда Светославовна права, несомненно: малышка явно становится умнее.

Осталось только проверить, сработает ли мой трюк или мы с Кусакой провалимся.

Твердомир Озимович отнёсся к проверочной с серьёзностью, которую лучше бы потратить на поиски истины, а не вот это всё. Каждому достался отдельный вопрос, да и рассадили нас так, что попросить о помощи стало невозможно.

Я глянула с тоской на доставшееся задание и вздохнула. Точно помню, что читала вчера, но о чём — в голове совсем не осталось. Вот и посмотрим, поможет ли мне моя перевязка. Вон уже покусывает ухо от скуки. Или показывает, что готова помочь.

И таки помогла.

— Магическое плетение стягивает пространство, и в нём образуются пузыри, кикиморино племя, пузыри! Эти пузыри лопаются, а в их нутре обнаруживается затребованная вещь или влияние. Однако ежели чародей — натура творческая, шитьё у него получается фигурное, пузыри — с дырами, и в те дыры нутро выходит постепенно и со свистом… Ы-ых, это не шитьё со свистом, это ты с присвистом! С каким, помилуй, свистом, ты где его слышал вообще, старый хрыч?!

Кусака слово в слово повторяла мой вчерашний бубнёж со всеми зевками и руганью, а я записывала, еле удерживаясь, чтобы некоторые бранные словечки в ответе не оставить.

Написала! Сдала вместе с колокольчиком, обозначавшим конец занятия. Из светлицы вывалились всей гурьбой, обмениваясь рассказами о пережитом.

— А мне достался вопрос про… — Бажена вещала громко, с чувствами, но вдруг застыла, уставившись перед собой.

Мы посмотрели туда же, но никого страшного или чужого там не обнаружили. Бажена и сама отмерла. Потёрла лицо и растерянно оглянулась на смотрящих на неё подруг.

— Не помню, — призналась она вдруг. — Вот пытаюсь вспомнить, а в голове… так пусто!

— Совсем?! — ахнула Углеша.

— Нет… Про то, о чём вопрос был.

— Только о нем? А вот про происхождение магии, к примеру, вспоминаешь? — уточнила я.

Это Бажена помнила, даже произнесла чуть ли не скороговоркой. А вот что за задание ей досталось и что она отвечала — как отрезало.

— Не переживай, — Малаша махнула рукой. — У меня такое регулярно. Или вспомнится, или леший с ним.

В целом я не могла не согласиться с подружкой. Такую чепуху, какую вещал Твердомир Озимович, можно забывать сразу.

Глава 10

Тем же вечером мы с соседками сидели в диванной и пытались вызубрить всё, что нам рассказывали про чародейские заклинания. Вернее, мои подружки учили все эти жесты, слова и пояснения зубодробительные. А я делала вид, ибо сама отмучилась со всем этим в своей прошлой жизни. Поначалу мы просто сидели каждый над своим, потом вместе что-то разбирали. Почему-то вот так — кружком дружным — легче работалось, хотя раньше меня сердили люди рядом, ежели нужно всё своё внимание написанному уделить.

Задумавшись об этом, я невольно взглядом натолкнулась на Углешу, которая раз за разом пыталась сделать жест, названный дивно и страшно: «Власы ундины перед грозой». Просто «Власы ундины» у нашей скромницы получались отлично, а вот это изменение — «перед грозой» — всё никак не выходило.

Груня тоже уже какое-то время наблюдала за этими бесплодными попытками. Сейчас без пенсне она видела гораздо лучше, что для окружающих порой благом не оказывалось.

— Да что ж такое?! — наконец лопнуло её терпение. — Смотри, как надо.

Она подняла руки, повела пальцами и вдруг застыла. Мы втроём с немалым интересом наблюдали, как уверенность на лице Груни сменяется недоумением, а потом и паникой.

— Не помню, — спустя приличное время прошептала она. — Совершенно не помню.

Я тоже замерла. То, что что-то забыла Малаша, вообще не удивительно. Бажена могла излишне распереживаться на проверочной, вот и вылетело что-то из её головы. Но ведь недавно я и сама забыла, как Немира в уборной заперла. А теперь и Груня! Груня, которая ничего и никогда не забывает! Более того, я же точно помню, что она этот жест уже кому-то на днях показывала. Не мог же он вот так из памяти испариться совсем без остатка? Или мог?

Я задумалась. Вообще в будущем знали про заклинания и артефакты, которые умели на память воздействовать. Чародеев, способных на разум людской влиять, не зря побаивались. Никто не хотел проснуться утром и обнаружить, что все слова в голове заменились на кря и кар. Оттого и придумали множество защит разных. Я даже знала несколько. Правда, меня больше всего пугало, что кто-то может колдовством заставить меня что-то сделать, чего не желаю. Но имелись среди этих щитов и те, которые память берегли. Надо их на себя каждый день накладывать. Вот как утром волосы заплетать начинаю, тогда и чары наносить. Каждый день! А то они со временем изнашиваются.

Однако надобно и подружек защитить. Вот только боязно заклинание им показывать: слишком оно сложное и совсем не такое, какими сейчас пользуются. Столько вопросов будет, и я совершенно не знаю, какие ответы на них давать. О! Можно амулеты девочкам сделать. Там чары не видны, и можно отговориться. Так и поступлю.

Я перебрала чародейские свои вещицы и внезапно поняла, что нет шалфея. А шалфей для памяти — это сокровище. В его отваре надо амулет вымочить, дать обсохнуть и только потом руны рисовать. Ну да ладно, завтра схожу на рынок Угловки и куплю. Даже знаю у кого.

Только вот… не сиделось мне! А если вдруг опять что-то важно в голове сотрут? Поняла я, что не хватит моего терпения до завтра! Время, конечно, поджимает, но в лавку к травнице ещё успеваю. Если поторопиться.

Собралась в одно мгновение. Да вот обернуться быстро не получилось. Со знахаркой разговорилась, и она посоветовала ещё куркумы добавить. Но той у неё не оказалось. Пришлось бежать в другую лавку, а там долго торговаться с мелким купчишкой, который считал, что сможет обмануть девку неразумную. Уж я ему показала!

Правда, возвращаться придётся уже в потёмках. Хорошо, что тут недалече…

⟡⋄⟡⋄⟡⋄⟡⋄⟡

Дорога до Тишмы по осеннему времени сделалась ещё хуже, чем Чудин её помнил. На середине пути на въезде в село какое-то повозка завязла намертво, призванные на помощь мужики чесали репы, бродя вокруг, и даже не пытались её вытаскивать. Пришлось бросить до просыхания — кончатся дожди, земля подсохнет, тогда и вытащат. Яросвет плюнул на нерадивых работников, купил двух лошадей и погрузил на них поклажу. В этот раз её было поболе, чем в прошлый — пёс его знает, сколько придётся просидеть в этой кикиморовой Тишме, пока найдётся решение загадки, а уж как воруют почтари, Чудин знал не понаслышке.

Всё-таки печально, что ехать пришлось одному. С другой стороны, хорошо, что Олех с Миляем провинившимися не считались, ибо решений не принимали. Однако это означало, что бремя расследования легло только на его, Чудина, плечи. С какого конца за это браться, он не представлял. Тех, старых, смертей в Тишме уже и следов не сыскать, разве только там новые случатся, но по всему выходило, что душегубы в столицу откочевали, а в столице теперь этим делом занимается сам Епитафий Галочкин, за заслуги свои прозванный среди служащих Колдовского приказа Вешалкой для наград. Ибо тех наград было у него не счесть, да только за что их выдавали, оставалось загадкой. Ни одного дела на памяти Чудина Галочкин не раскрыл. Однако был он в начальственных кругах весьма уважаем и самые нашумевшие дела получал первым, а после остальные приказчики их как-то раскрывали, чтобы Галочкину новую медальку обеспечить.

Вот и Чудин теперь ехал рыть землю там, где всё началось, чтобы добыть медальку для Галочкина. Стыд да и только.

Кончанский староста, что в прошлый раз стелился перед Чудиным ковриком, нынче встретил его прохладно.

— Мы, ваше возглавье, за ваш вызов в тот раз так по шапке получили, что не чаяли уж больше с вами свидеться, — заявил он, не вставая из-за массивного дубового стола. Яросвет тоже не стал утруждаться манерами и плюхнулся на стул без приглашения. — Помыслить не могу, что вас снова привело в наши дебри.

— Убивцев найти надобно, — пожал плечами Яросвет. — Работать у вас буду, пока не отыщу, так что извольте помещение предоставить и мальчишку для побегушек.

— У нас, Яросвет Непробудович, помещения не пустуют, а вовсе даже наоборот. Вот выделит князь средства на расширение, тогда хоть целый зал себе берите, а покамест сами ютимся по углам. Что же до мальчишки, вон их на улице пруд пруди, любой за монетку сбегает.

Чудин скривился. Неперыша явно прознал уже, что приказчик нынче не в фаворе, а потому дал волю борзоте. Ну ладно же, это ему Чудин ещё припомнит, когда в столицу вернётся, а покуда не обнищает, если наймёт комнаты с кабинетом, а не только со спальней.

По сути дела староста нового ничего не рассказал. Похожие трупы с тех пор ещё разок находили, всех Харитон зарисовал. Папку с картинками и заметками Чудин получил и пошёл на постоялый двор разбираться. Да вот только разбираться было не в чем — ясное дело, что в Тишме любое хитрое колдовство ногами растёт из Школы. Но как там что-то разнюхать? И ректор, и учителя Чудина помнили и на дух не переносили, а одутловатую его рожу с носом что заморское яблоко ни в какой бороде не спрячешь. Вот бы ему такие чары, чтобы личность менять… Но они-то, похоже, как раз у душегубов и есть, а их ещё найти надо. Замкнутый круг.

Повздыхав над скудными отчётами, Яросвет решил начать с простого — пройтись по местам, где тела находили, да поспрошать людей. Местные служаки, конечно, уже трясли соседей, но вдруг да ему удача улыбнётся. Всё одно других мыслей в голову не приходило.

У хозяина двора нашлась в продаже карта города, так что Яросвет потратил полчаса на то, чтобы найти на ней точки из отчётов. Выходило, что всё крутилось вокруг Угловки — местечка почти в серединке города, недалеко от рынка. В те времена, что Чудин сам в Школе учился, это почти окраина была, и лавки там только начали возникать, а теперь вон целый конец отрос. Наверняка там и приторговывали чем-то сомнительным, знавал Чудин такие закутки. Что же, время было ещё не позднее, почему бы и не сходить туда. Уж кабак какой-нито найдётся, сунуться туда да разговорить завсегдатаев… Только одеться попроще, а не в служебное.

С кабаками в Угловке оказалось не очень. Днём-то, похоже, уличные лотки стояли с пирожками да шаньгами, а по вечернему времени только в лавках свет горел, но торговали там не едой, а чародейскими приблудами. Единственное питейное заведение, открытое в этом часу, нашлось на задворках, в каком-то вонючем проулке напротив такой же вонючей лавки травника. К этому ещё наведаться надо бы, приглядеть, чем он там торгует, наверняка запретное что найдётся…

С этими мыслями Яросвет зашёл в кабак. Внутри всё было точно так, как он не любил: липкие столы, грубые лавки с занозами, смрад пивного перегара и немытых мужиков. Скривившись, он всё же пересилил себя и сел за ближайший стол. Угрюмый подавальщик с синяками под глазами выслушал заказ и принёс кружку разбавленного пива. Прикасаться к ней не хотелось. Вместо этого Чудин оглядел полутёмный зал, прикидывая, как бы навязать разговор мрачным молчаливым мужикам, глушащим вонючую бодягу.

Однако разговорить он никого не успел — дверь заскрипела, и в неё гурьбой ввалилась компания совсем уж крамольного вида. Чудин по привычке всмотрелся в лица — мало ли, попадутся ещё, опознавать придётся.

— Слышь ты, — рявкнул на него вожак этого стада, — чё зенки лупаешь?

Яросвет с трудом удержал лицо и постарался ответить беспечно:

— Да вот думаю, с кем бы в кости перекинуться.

— В кости, — хмыкнул обладатель голоса, огромный детина с лохматой копной волос и торчащей во все стороны бородищей. — В кости это можно, особенно если в твои.

И заржал. Его дружбаны, все как на подбор с лицами, похожими на изношенные башмаки, подхватил хохот, да и по сидящим за столами смешки прокатились. Яросвет поначалу не понял, что их так развеселило, а потом приблизился, хрустя костяшками на кулаках.

— Что-то ты больно чистенький для здеся.

— Да и рожа незнакомая, — поддакнул один из башмаков. — Никак вынюхиваешь что?

Яросвет отбрехнулся, соображая, какую защиту ставить. И так ясно, что миром дело не кончится, весь кабак уже поднимался на ноги. И тут он вдруг понял, что не чует собственного дара. Чародейство не шло в руки — ни заклинания, ни душечара, и даже амулетная пряжка на поясе словно умерла.

— Какого лешего вам надо? — рыкнул Чудин, вставая с лавки в надежде сбежать, но дверь уже перегородил верзила со свёрнутым носом. Похоже, от мордобоя не уйти…

⟡⋄⟡⋄⟡⋄⟡⋄⟡

Из лавки травника я вышла уже в кромешной темноте. Пришлось на крыльце остановиться и нарисовать перед лицом руну для ночного зрения, а то так и на ступеньках поломаться недолго. На больших улицах в Тишме светили чародейские шары, но в таких проулках, конечно, никто на них не тратился, а окна горели только в лавке да в вонючей забегаловке напротив. И вот в свете этих окон прямо перед крыльцом кого-то мутузили.

Я застыла на тёмном крыльце. Проулок-то узенький, если спущусь, тут же заметят меня. К лешему такие радости! Я, может, и отмашусь заклинаниями, но проще затаиться да переждать. Их там с полдюжины на одного, а то и больше, так что надолго это не затянется. Жив бы остался после такого… Не то чтоб мне дело было до какого-то пьянчуги, но смертоубийство наблюдать страшновато. Да и думать потом — то ли заявлять в управу, то ли сделать вид, что меня тут и не было…

Из двери кабака высунулся мужик в фартуке и рявкнул на драчунов:

— Я вам что сказал? От моего заведения свалили в болото!

— Так уже вышли! — буркнул ему верзила с бородищей во все стороны.

— На пороге — это не вышли. Вон там канава тёмная, туда и тащите своего жмура, а мне тут ищеек из управы не надобно!

Мужики поворчали, попинали неподвижно лежащее на земле тело, но потом неохотно сгребли его за ворот и поволокли в темноту. Там что-то зашуршало, хлюпнуло да и стихло. Я дождалась, пока шаги и голоса смолкли в конце проулка — на фоне освещённой улицы тени душегубов виднелись ясно. Только тогда отлипла от стенки и осторожно спустилась с крыльца.

Ночное зрение только ближайшие десять шагов охватывало, а потому с дороги в канаве ничего было не разглядеть. Я замялась: вроде и мимо пройти нехорошо, помрёт же человек, если жив ещё. А вроде и страшно к пропойце избитому лезть. Да и что я сделаю? Лечебные руны я знала плохо, больше мазями обходилась да зельями. И тут меня как громом поразило: душечара же! Моя душечара исцеляет!

Теперь уже взял меня азарт. Я с тех пор, как впервые её опробовала, больше не пыталась, а любопытно же, получится ли нет ли? Пришлось лезть в канаву.

Мужик лежал на самом дне, в грязи, но хоть лицом вверх, и то хлеб. Лицо то, правда… Я аж порадовалась, что не при свете смотрю, а ночным зрением, а то перетрусила бы от такого зрелища. Ночное-то оно без цвета, серое всё, а там месиво страшное, не понять, где нос, где щёки. Да разве ж с таким живут?

Однако тут мужик застонал — еле слышно, но точно он. Значит, живой. Я вдохнула поглубже пару раз, чтоб успокоить и себя, и желудок, а после полезла в сумку за тетрадью. Хорошо хоть не вынула её, когда к травнику побежала. Карандаш угольный навострила, глаза закрыла и постаралась вспомнить то чувство, с каким прошлый раз чара пришла.

Тогда в душе горела мысль, что я не одна, что мне есть на кого положиться. Этому несчастному в канаве положиться не на кого. У него никого нет, кто бы пришёл на помощь. Но есть я. И так же, как мне подарили частичку добра в тяжёлый час, так и я хочу вернуть её в мир, передать по цепочке.

Карандаш замелькал по бумаге. Я не знала, как выглядел этот человек, а на лицо его даже смотреть боялась, только по рукам возраст прикинула. Потому похожим на себя он не выйдет, но тут уж — как могу, так и помогаю. Главное, чтобы выжил. Лишь бы выжил да увечным не остался. Пусть новую жизнь начнёт, и пусть будет она добрее к нему, чем прежняя.

С последней чертой рисунок засветился золотом чародейским, и из серёдки выпорхнули сияющие бабочки. Я зажмурилась и глаза рукой прикрыла, так резанул неожиданный свет, а ещё испугалась, как бы не заметили меня здесь. Тут же заозиралась, благо притерпелась уже к яркости, но в проулке никто не появился, а вот человек в канаве обрёл лицо. Точно то, что я нарисовала — породистое, гладкое, с яркими бровями и ямочками на щеках. Думала тогда ещё, пускай он больше улыбается в новой жизни.

И пока я любовалась, он приоткрыл веки и глянул на меня. Ох ты ж, а глазищи-то синие, словно гладь озёрная в погожий день. И буровят так, словно на всю жизнь запоминают.

Тут-то я и очнулась. Больно надо мне, чтобы всякие драчуны из вонючего кабака меня запоминали! Подхватила полы школьного платья да и помчалась прочь оттудова, будто думала, что взгляд этот пронзающий позади останется. Однако ж, сама того не ведая, унесла я его с собой, как репей на подоле.