Второе поместье попаданки. Хозяйка Топей

Глава 1

Снег сошел быстро, открыл черную землю; прилетели первые птицы, и их звонкие голоса разливались над усадьбой. Кажется, кто-то из них свил гнездо под крышей, и в коридоре на втором этаже порой было слышно, как они возятся на чердаке.

— Что ж они сделали, — ворчала Нюрка, — прогнать надо.

— Оставь птиц, пусть живут. Не осы ведь, не помешают, — остановила я ее.

— Скажете тоже, барыня… Ос только не хватало! Года три назад завелись на чердаке, улей пришлось уничтожать… Мужика из дворни так искусали, что он на человека перестал походить! Ух, страшно вспомнить. Не надо ос.

Нюрка, как начала единолично управлять хозяйством, все больше и больше походила на Фимку. Она стала строже, чаще упирала руки в бока, а ключи на ее поясе гремели даже еще более грозно, чем у предшественницы. Голову она теперь покрывала платком, завязанным на узел надо лбом, и края его забавно топорщились то в стороны, то вверх — словно маленькие рожки.

Неожиданно вырос Трошка, и теперь что рубахи, что штаны ему были коротки, и он постоянно жаловался на тесноту обувки. Детские черты лица уходили, проступала подростковая угловатость, а также вырос аппетит — его постоянно гоняли с кухни. Но вот голос у Трошки пока оставался звонким мальчишеским.

— Одежку менять-то собираешься? — спросила я его как-то.

— Так пока соткет сестра, пока мамка сошьет… Долго еще, — замялся он и переступил с ноги на ногу.

— Тогда хоть обувку купи по размеру, нечего босиком ходить. На, держи, — и я подала ему несколько монет.

Судя по вспыхнувшим серым глазам Трошки, такой щедрости он не ожидал.

— Спасибо, Ладисса Николавна, — поклонился Трошка и шустро спрятал деньги за пазуху.

В следующий миг я поняла, что такое луженая глотка.

— Е-э-э-эдю-у-у-уть! Едють! Сюда едють! Мча-а-а-атся! — вопил кто-то на улице так громко, что стены тряслись, а мне захотелось спрятаться.

Или хотя бы зажать уши руками, чтобы не слышать голоса, подобного сирене.

— Барыня! — появился на лестнице Федот. — К нам ревизор едет княжеский.

— Его человек так вопит? — поморщилась я, потому что завывания на улице продолжались.

— Вопит наш Аким. Идите в кабинет, примите вид посерьезнее, а я ревизора встречу.

— Нет, я встречу его вместе с тобой. Человек князя все-таки.

Когда я вышла из дома, сирена в человеческом облике утихла. У колодца стоял и жадно пил прямо из ведра мужчина средних лет, сутулый, весь какой-то мелкий. Полагаю, он и вопил. Нет, стальное горло у него, если после таких упражнений да ледяной воды не охрипнет и не заболеет!

— Барыня, стряпать надо? — появилась рядом со мной Нюрка, потная, красная, видимо, прибежала с кухни.

— Обедом мы должны будем угостить приехавшего, — вздохнула я. — Готовь, да побольше всего. И графинчик достань с тем, что любил Василий Дмитриевич.

Нюрка скрылась в доме, а на дороге из-за поворота с леском появилась целая процессия.

— Точно ревизор едет, не сам князь? — наклонилась я к Федоту, стоявшему рядом.

— Ревизор. Он же деньги изымает, потому и сопровождение такое, — ответил тихо приказчик.

Дворня, скот, сама природа — все затихло, наблюдая небывалую картину.

На стройных конях ехали мужчины в черных шинелях, с блестевшими палашами на поясах и высоких шапках с перьями. Кивером, кажется, называется подобный головной убор?..

Всадники окружали и закрывали собой повозку, похожую на уродливую карету без окон, с засовами и замками на дверях, с огромными и широкими колесами. Эта повозка, похожая на клетку для перевозки опасных преступников, была щедро украшена: покрыта темным лаком, отделана завитушками какими-то, на одной двери — рисунок, похожий на схематичного красного змея. Знак княжеского рода?

Процессия подъехала к дому, остановилась. Мужики на конях замерли, как статуи, и обводили всех внимательным взглядом, от которого пробирал озноб. С коня слез один, самый представительный, подошел к повозке, открыл все замки и засовы.

Из повозки выбрался, чихая, невысокий плотный мужичок в черной одежде, с утомленным дорогой лицом, видимо, сам ревизор. На одежде его ярко горел красным вышитый змей. Мужичок что-то сказал, и за ним немедленно закрыли повозку на все замки и засовы. Стук, противный лязг, затянувшееся ожидание…

Меня такое появление совсем не впечатлило, скорее, выглядело как-то смешно и нелепо.

— Опять надоеда этот. Противный, хуже горькой редьки, — вздохнул едва слышно Федот. — Я так надеялся, что кого-то другого пришлют…

Ревизор пробрался между конями и пошел к дому, важный, словно сам князь. Маленькую свою лысеющую голову он держал высоко поднятой, а мясистые губы поджал так, словно не собирался и слова нам сказать. Все это выглядело бы внушительно, если бы не отпечаток чего-то на щеке — его разбудили.

— Не надо лишних слов, перейдем сразу к делу. Где Василий Дмитриевич? — спросил он глядя на нас снизу вверх.

Ревизор не спешил подниматься по крыльцу, остановился, словно собирался бежать.

— Василий Дмитриевич умер в конце зимы, — ответила я. — Теперь поместье принадлежит мне, его супруге. Ладисса Николаевна Стахова, — представилась я и кивнула.

— А документики все покажете? — подозрительно спросили снизу и прищурились.

— Покажу. Пройдемте в кабинет, — вздохнула я, уже предвкушая ужаснейший разговор.

Место за столом ревизору уступать я и не подумала, Федот принес ему стул, поставил у стола напротив меня. Когда ревизор устроился, закинув ногу на ногу, Федот разложил перед ним бумаги: грамоту княжескую, свидетельство о смерти, свидетельство о браке между мной и Василием Дмитриевичем.

— Ладисса Николаевна, — цокнул ревизор. — Помещица, — цокнул он еще раз. — Ну что ж, теперь мы будем видеться раз в год в ходе проводимой мной проверки. Светлейший князь наш, Игнат Потапович, со всем тщанием следит за состоянием земель, которыми он одаривает людей за заслуги. Следит, чтобы нигде не нарушались законы и не творился беспредел, следит, чтобы никто не злоупотреблял ни его добротой, ни властью на местах.

Ревизор монотонно бубнил то, что, кажется, говорил всю жизнь ежедневно. Иначе нельзя объяснить настолько бесцветный и лишенный эмоций голос. Ревизор весь был воплощением дела, надоевшего до зубовной боли, но необходимого к выполнению.

— Полагаю, вы теперь начнете проверять мои бумаги? — спросила я и положила руки на стол, сцепила в замок. — Смотрите. У меня с документами все в порядке.

Кашлянул рядом Федот и повел головой, а ревизор вскинул брови:

— Вы что, совсем ничего не знаете о ежегодных проверках? Гоните в шею приказчика, раз он вам не удосужился ничего рассказать, — небрежный жест в сторону Федота. — Тайная проверка в ваших землях уже была проведена, а я приехал доложить о результатах и назначить штрафы, которые вы обязаны немедленно уплатить в княжескую казну.

Я медленно моргнула. Штрафы? Интересное дельце!

— Штрафы, говорите? — зло спросила я. — Давайте обсудим, за что же я должна вам заплатить.

Ни монетки лишней не отдам этому неприятному типу! Я посмотрела на Федота, и его кислое выражение лица как-то поумерило мой пыл. Ревизор достал из нагрудного внутреннего кармана бумаги и стал читать своим противным и сухим голосом, словно песком по стеклу царапал:

— Первое и самое главное. В ходе проведенной ревизии доподлинно установлено, что на верфи по реке Дерле работали двадцать два мужика из другого поместья. Законом княжества Рийского подобное воспрещается, и работать вольный люд должен на того помещика, в землях которого проживает, и никак иначе. Согласно закону штраф за каждого такого работника — семь целковых, итого сто пятьдесят четыре целковых должны быть уплачены в казну княжескую. Выплатить можно сопоставимые суммы в медяшках или златых.

Ревизор закончил читать и стал сверлить меня взглядом, а я чуть не задохнулась от названной суммы. Сто пятьдесят четыре целковых! Я с ужасом посмотрела на Федота, и он только тяжело вздохнул, покачал головой и едва заметно развел руками.

— Да за что же такой штраф? Полагаю, при найме мужики обманули моего работника, выдали себя за местных… Так с чего бы меня за их ложь штрафовать? — мягко начала я.

— А закон есть закон, Ладисса Николаевна. Нарушение есть? Верфь ваша? — я дважды кивнула. — Значит, вам и платить. Тех работников, кстати, уже уволили и отправили по домам. Или вы с законами, установленными самими Ельскими, поспорить хотите? — грозно спросил ревизор.

Кажется, здесь мне придется сдаться. И надо придумать что-нибудь такое, чтобы подобное впредь не повторилось. Огромный же штраф! Я улыбнулась ревизору:

— Что вы, я ни в коем случае не хочу нарушать закон. Я уплачу штраф. Это все? Или есть еще какие-то нарушения?

— Конечно, есть, — довольно усмехнулся ревизор и вновь принялся читать. — На одной из ветряных мельниц у вас за последние полгода трое убилось. Надобно меры принять, а пока штраф выписываю за пренебрежение жизнями вверенных вам князем людей. Три целковых за человека, итого девять целковых. В другие монеты переводить не буду, приказчик ваш сам посчитает, если понадобится…

— А вы по какому закону насчитали штраф-то? — возмутился Федот. — На ветряных мельницах испокон веков беда такая, что, чтоб ветер поймать, надо башню крутить и лопасти править. Оттого и мрут там многие по неосторожности, так как с высоты срываются.

Ревизор посмотрел в потолок, вздохнул:

— Так у вас трое там померло за полгода! — повторил он с нажимом. — Значит, вы сознательно людей в опасном месте заставляете работать. Подходит под закон о недобросовестном и ненадлежащем надзоре в вверенных князем землях. Князь такого не любит.

— Стойте, стойте! — замахала я руками. — А если я обещаю принять меры? Простите штраф?

— Вот штрафик уплатите, тогда меры и принимайте, барыня, — со смешком отозвался ревизор, и противно искривились его темно-розовые толстые губы. — После штрафика-то меры принимать активнее будете. А без штрафика вы и не думали что-либо делать, а?

Боюсь, если скажу, что ничего не знала о случившемся, то меня еще в чем-нибудь обвинят! Ладно, девять целковых после первого штрафа — так, погрешность.

— Слушаю вас дальше, — уже недовольно заметила я и скрестила руки на груди.

Ревизор, кажется, наслаждался нашей с Федотом беспомощностью. Похоже, именно ради того, чтобы бесить людей, он и работал!

— Далее в ходе проверки замечено, что дороги в поместье в ненадлежащем состоянии более чем наполовину…

— А тут я что могу сделать?! Мне камнями дороги все мостить?!

— Нет, принять к сведению, — вздохнул ревизор. — Данное замечание без штрафа.

Я выдохнула.

— Далее проблема уже, я бы сказал, ежегодная! Вы все никак и ничего с ней не делаете! По описи текущего года у вас проживает три тысячи восемьсот двадцать восемь душ, в то время как быть их должно не более трех с половиной тысяч. Людей в поместье слишком много, да еще и больше и больше с каждым годом становится!

— Так ясное дело: бабы рожают, дети растут, вот и прибавляются души, — хмыкнул Федот. — Принимать мы никого не принимаем уж давно! А мрут у нас неохотно.

— Не принимаете, — тяжело вздохнул ревизор, — факт проверен, да…

Он приуныл, потому что, видимо, была упущена возможность для еще одного большого штрафа.

— А выгонять людей… Мы их в дверь, они — в окно! Нравится людям здесь жить, нра-вит-ся! — договорил Федот с гордостью.

Ревизор поморщился, как от зубной боли.

— Мне все равно, как вы добьетесь, но на будущий год должно количество душ снизиться, а не опять вырасти! Иначе в будущем году штраф наложу за многолетнее игнорирование законов и отсутствие принятых мер.

— Да что же нам, людей, как котят, топить?! — возмутился Федот и даже взмахнул руками.

Ревизор скривился еще сильнее, скорчил такую жуткую рожу, что даже смотреть стало неприятно. Видимо, запасы терпения у него были небольшие, либо дорога и проверки утомили его, потому что он вспылил в ответ:

— Хоть топите, хоть рожать запрещайте! Меры примите, говорю, не то в будущем году — штраф.

Бред какой-то! Я сжала руки в кулаки, наклонила голову. Выгонять или топить людей, запрещать рожать… И все это ради какой-то статистики, кем-то выдуманной?!

— Господин ревизор, — ледяным тоном начала я, и мужчины повернулись ко мне, — Топить, говорите? Рожать запрещать, говорите? Да даже куры нестись не перестанут, если им запретить, а вы о людях! И что же вы такое предлагаете? Вам самому не дурно?

Ревизор повел плечами, что означало: ему все равно. Его дело — бумаги, штрафы и проверки. Я прищурилась.

— Получается, вы хотите, чтобы в нашем славном княжестве людей меньше становилось? Между тем люди, что живут в моих землях, — люди князя нашего, Игната Потаповича! А вы хотите, выходит, чтобы княжество вымирало? Как бы князь не узнал об этих ваших словах… А я знакома достаточно хорошо с Ельскими. Моего отца, генерала Левецкого, сам Игнат Потапович уважает, а значит, и меня выслушает, если приду к нему на произвол жаловаться.

В тишине было слышно, как ревизор сглотнул.

— Что мы можем поделать, если тут Абиус баб благословил рожать как можно больше. Против бога не пойдешь, — пробормотал он и зашелестел бумагой.

Полагаю, штрафа за перенаселение в будущем году можно не бояться. Я думала, что все сложное закончилось, но следующий пункт из заметок ревизора стал неожиданным. И неприятным.

— В ходе проверки было установлено, что недавно в поместье проказничал некий дух ведьмы, связанный с вами, Ладисса Николаевна. Что скажете? Если вы связаны с черной волшбой…

Я чуть не задохнулась от возмущения, и потому вместо меня ответил Федот:

— Ведьмы не было, а была ушлая девица, которая создавала такую видимость. Народу многого не надо, чтобы мерещиться начало всякое. У страха глаза велики, вот и болтали. Девица поймана и отправлена с сообщником в острог до перевода на каторгу, и никакой черной волшбы в поместье не творится. Проверить можете. Острог в Обольске.

Ревизор кивнул:

— Проверим. Далее хочу похвалить и отметить благодарственной грамотой канцелярии нашего князя: челобитных от вольного люда из вашего поместья за минувший год не поступало, — ревизор ловко отцепил какой-то листок от своего и передал Федоту.

Лицо Федота выражало все то нелестное, что он думал о грамотах и их необходимости в хозяйстве.

— И, наконец, последнее. Вы должны уплатить помещичий сбор…

— Не должны! — рявкнул Федот так, что даже я дернулась. — Каждый год одно и то же! Мы платим помещичий сбор раз в три года!

Федот повернулся ко мне и попросил:

— Ладисса Николаевна, в левом верхнем ящичке стола голубая бумажка лежит, подайте, пожалуйста.

Я нашла нужную бумагу, передала Федоту, а он сунул ее под нос ревизору.

— Вот, действующее княжеское разрешение для помещиков Стаховых. Там чернилами писано, что двое сыновей сложили головы во время войны, потому два года подряд мы сбор не платим, а на третий — платим единожды, в установленном размере. И год указан, с которого платить надо по такой системе. Считайте, господин ревизор, на будущий год мы платить должны!

Федот говорил и тряс бумагой перед лицом ревизора, который пытался отклониться, но ему не удавалось. А я сделала заметку в памяти: князю надо платить раз в три года. Выходит, у помещиков свой оброк есть…

— Уберите, — фыркнул ревизор и отмахнулся от бумаги. — Князь разрешение дал Василию Дмитриевичу. Не думаете вы, что оно уже не актуально? Ведь головы на войне сложили не дети этой женщины! — и он совершенно невоспитанно ткнул в меня пальцем.

— Да, не мои дети, но дети моего покойного мужа! Ах, если бы не война, если бы они были живы… Василий Дмитриевич наверняка бы прожил намного дольше, а так зачах он от тоски! Не могла я ему детей погибших заменить… — и я смахнула скупую слезу.

Федот сохранил деловой подход:

— Разрешение выдано помещикам Стаховым. А Ладисса Николаевна и есть Стахова, помещица. И сроков в бумаге нет никаких, как и прочих условий. А значит, бумага действительна, пока иного решения князь не вынесет.

Ревизор поджал губы и запрокинул голову. Федот отдал мне бумагу, и я убрала ее в стол.

— В таком случае уплатите штраф. Сто шестьдесят три целковых. И я поеду.

— Даже на обед не останетесь? — с удивлением спросила я, мигом перестав давить слезы.

— Ни в коем случае. У меня нет времени на праздные… На досужие… На развлечения! — выкрутился он, замолчал и свернул свои бумаги трубочкой, словно собирался отгонять надоедливых муж.

— Федот, у нас есть такие деньги?

— Да, барыня.

— Уплати господину ревизору, проводи его и присоединяйся ко мне за обедом.

— Слушаюсь, Ладисса Николаевна.

Мужчины ушли, а я выдохнула и сползла в кресле. Разговор вымотал меня, а сердце ныло от осознания, насколько я стала беднее из-за штрафов. Я выпрямилась, нашла чистый лист, взяла перо и записала:

1. Посмотреть на ветряную мельницу и придумать, как обезопасить работников. Возможно ли сделать для них страховку?

2. Ввести паспорта для жителей поместья? Чтобы чужаки больше не могли здесь устроиться на работу.

Да, над этим определенно надо подумать. Пока я сидела в кабинете, Федот выдал ревизору деньги, а вскоре я услышала, как гости уехали.

К счастью. От ревизора гудела голова и звенело в ушах.

Федот вернулся в кабинет.

— Я приказал Нюрке накрывать. Все, самое страшное бедствие весны мы пережили, — добавил он и выдохнул. — Правда, штраф большой получился, солидная сумма… Очень солидная, один сундучок опустел у вас.

— Значит, мы примем меры, чтобы такого не повторилось, — я нахмурилась и обвела в кружок второй пункт. — Введем паспорта для жителей нашего поместья.

— Чего введем? — Федот как-то даже сделал шаг от меня.

— Паспорта. Удостоверения личности. У каждого человека в поместье будет бумага, где мы укажем его имя, возраст, рост, внешность и место жительства.

— От оно что, — Федот почесал голову.

— Сыщи-ка, Федот, нам пару надежных и грамотных человек, которым верить можно. Сделаем их паспортистами.

Кто бы мог подумать, что я тут паспортный стол решу устроить! В итоге я привношу в этот мир бюрократию, а не что-то революционное. Но тоже ведь достижение, да?..

— Сыщу, Ладисса Николаевна. А потом?

— А потом надо, чтобы люди из деревень с их головами приходили сюда. Голова будет свидетелем, что не обманывают нас, а паспортисты бумагу выправят. И так будем продолжать, пока у каждого в поместье такая бумага не появится. Ну, не совсем у каждого. Думаю, смысл имеет выдать паспорта всем, кому больше тринадцати лет.

Я задумалась. Здесь и маленькие дети работают, конечно, но велик ли шанс, что они будут сами ходить из других поместий на заработок? Не думаю.

— И печать нам надо заказать, в паспорта ставить, — добавила я. — Сложную печать, чтоб подделать не могли.

Дверь открылась, появилась голова Трошки:

— Обед накрыт, Нюрка всех кличет.

На том разговор и завершился.

Глава 2

Солнышко пригревало совершенно чудесно, и я не заметила, как уснула в тарантасе.

— Ладисса Николаевна, просыпайтесь, — позвал меня Федот.

Я открыла глаза и первым увидела ясное голубое небо, такое удивительно чистое, каким оно бывает по ранней весне, когда все кажется молодым, только народившимся.

— Ох, задремала, — я потянулась.

Федот, в этот раз взявший на себя роль возницы, помог мне выбраться из транспорта.

— Смотри-ка, земля уже просыхает, — заметила я, глянув под ноги.

Федот присел, взял ее горсть, сжал, а потом раскрыл кулак. Земля скатилась с ладони комком.

— Нет, просох самый верх… Теплеет медленно, посевная поздно будет.

— Как ты понял?

Федот выпрямился, поправил одежду.

— Когда земля готова, она не комком с руки падает, а рассыпается. Так испокон веков народ и определяет, когда сеять начинать. Идемте к мельнице, барыня.

И он рукой указал направление. Я поправила пальто-крылатку, потому что весь дом сказал, что несолидно мне ехать в зипуне, и повернулась.

Огромная, высокая мельница отбрасывала на землю длинную и узкую тень. Лопасти ее медленно вращались.

— А теперь объясни мне, Федот, как тут люди гибнут?

— Так просто все. Видите, где лопасти закреплены? Как будто башенка.

Я присмотрелась. Мельница была сложена из цельных бревен, и каждое бревно в основании составляло грань восьмигранника, который поднимался вверх. На этот восьмигранник как будто надели усеченный конус из досок, к которому были прикреплены лопасти. Верх и в самом деле с натяжкой можно было назвать башенкой.

— Вижу.

— Чтоб мельница работала, ветер поймать нужно, а ветер дует, откуда ему вздумается. Для того чтоб ветер поймать, башенку надобно повернуть, а потом закрепить в одном положении. Делается это с помощью колышков, которые снаружи надо вбить в скобы, соединяющие башенку с самой мельницей. Каждый раз переставлять колышки приходится, когда ветер меняется. Работники высовываются, иногда падают с высоты. Беда всех ветряных мельниц, — вздохнул Федот.

Я подошла ближе к мельнице, сейчас пустовавшей — дверь закрыта на замок, а рядом ни души.

— Значит, с высоты срываются?

Федот кивнул.

— Так страховать надо работника, когда он колышки переставляет.

— И как, барыня? Один другого за штаны держать будет? — хмыкнул Федот. — Оба тогда полетят и разобьются.

— Веревкой обвязываться можно. Есть там, к чему ее привязать?

— Привязать-то ее есть, к чему, да только, если полетит человек, то веревкой его и передавит. Все равно умрет.

Я задумалась. Веревка, пожалуй, и в самом деле вариант не лучший. А было бы неплохо, будь тут что-то вроде страховочных ремней…

Ремни! Да ведь это и здесь сделать можно!

— Ремни нужны страховочные. Смотри, Федот, страховку по уму делать надо. Понадобится кольцо металлическое, широкие ремни из кожи потолще, несколько пряжек и веревки. К кольцу пришиваем две кожаные полоски, с края одной полоски устанавливаем пряжку, в другой полоске дырки делаем. Это будет ремень на пояс работнику. Дальше берем еще два ремня, подлиннее, и пришиваем их к кольцу тоже, а на свободные концы — еще ремни с пряжками. Эти ремни будут вокруг ног у работника. Страховку надеваем на работника, в кольцо — веревку. Веревку закрепляем на чем-то прочном.

Я посмотрела на Федота. Он моргал, хмурился и, кажется, мало что понял из моих объяснений.

— Ох, ладно, в усадьбе объясню и покажу, что нужно сделать, — отмахнулась я. — Поехали обратно, нечего тут больше смотреть.

Дома я, отказавшись от обеда, нашла достаточно тканей и стала мастерить демонстрационный образец, где пряжки заменяли простые узлы. Показать на себе я не могла, а потому позвала Трошку. Он долго смеялся, пока я надевала ему пояс на талию и потом завязывала ленты из ткани вокруг ног.

— Барыня, что за нелепость? — хохотал он, поддевая край пояса.

А я схватила его за кольцо на пояснице, наспех сделанное из мягкой проволоки, и поволокла вниз.

— Ай, барыня, вы чего? Ай, пустите!

— Что, вывернуться не можешь? — усмехнулась я. — Значит, не нелепость я сделала.

— Не нелепость! Виноват! Зря так сказал! — дергался мальчишка. — Только не выгоняйте!

Мы спустились на первый этаж, я позвала Федота и показала ему мое изделие.

— Только кольцо нормальное надо, из металла потверже, а всю конструкцию — из толстой и прочной кожи, и прошить хорошенько, — добавила я.

Приказчик обошел Трошку, подергал его за кольцо, задумался о чем-то.

— А ладно придумано, барыня, так в самом деле привязывать удобнее, не передавит, если человек упадет, — кивнул он. — Скорняка сыщу, чтобы сделал таких несколько штук, а потом по мельницам раздадим на пробу.

Федот помог мальчишке снять с себя опытный образец страховки.

— Вот и делай, — кивнула я. — Нюрка, подавай обед! Я проголодалась!

— Спешу! — отозвались мне с кухни.

Однако не успела я сесть за стол и воздать должное борщу со сметаной, как Федот доложил, что мне письмо привезли.

— Из Топей, — значительно добавил он. — Приказчик их привез, ответа ждет.

У меня в животе громко заурчало, и я вцепилась в ложку.

— Подождет, пока поем, — ворчливо ответила я, и Федот, положив письмо на стол, ушел на кухню.

Однако мне и самой не терпелось узнать, о чем мне могли написать из Топей. Да и зачем? Странно как-то — мы с хозяином Топей не знакомы, а он уже ко мне человека прислал.

Вкусный борщ я проглотила и не заметила, а потом взяла конверт, вскрыла его и достала очень странное письмо.

«Барыня Ладисса Николаевна!

До моего сведения приказчик довел, между нашими поместьями есть вопрос нерешенный, касающийся спорного участка земли, где находятся торфяники.

Я со своей стороны не имею никакого желания вступать в долгие тяжбы, к которым мы будем вынуждены прибегнуть во время разбирательства, а потому предлагаю уладить сей вопрос полюбовно, по-соседски.

Как вы смотрите на совместное использование данного участка? Я не заинтересован в торфе, как не заинтересован и в прочих делах. Потому я предлагаю продолжить начатую ранее добычу торфа, в обмен мы доход от его продажи будем делить так. Семь частей прибыли вам, три — мне. Такой расклад устроит меня и, думаю, придется по душе вам.

Еще я наслышан, как прекрасно поставлено хозяйство в вашем поместье, наслышан и о вас, как о мудрой помещице и хозяйке. Как вы поняли из моих слов выше, мне нет дела до собственного поместья, которому я стал хозяином. Топи не то чтобы пребывают в упадке, но ничего толком здесь и нет, что деньги бы приносило. Найти решение проблемы я не могу — не имею к тому никаких навыков и способностей, в отличие от вас.

Оттого у меня еще одно предложение. Я передам в ваши руки (неофициально, разумеется, лишь по договоренности между мной и вами) управление Топями, все хозяйство. И, соответственно, мы с вами поделим и доходы, которое принесет поместье. Вам — восемь частей доходов, мне — две.

Прошу вас обдумать мои предложения и дать ответ как можно скорее.

Хозяин Топей».

Я дочитала, и голова пошла кругом.

— Федот!

— Что с вами, Ладисса Николаевна? — появился он у стола. — Неужто вам что-то неприличное написали?

Я протянула ему бумагу. Федот прочитал письмо три раза — я следила за его глазами.

— Тут только про торфяники складно написано. Хорошее решение, я бы согласился. А вот остальное… — уголки губ Федота опустились, а на лбу появились морщинки.

— Позови сюда приказчика.

Он вышел и вернулся с приказчиком из Топей. Ему было самое большее лет тридцать. Обветренное лицо с бледными губами украшали большие серые глаза в опушке черных, почти коровьих, ресниц. И смотрел он точно как корова — мягко и тупо.

Верхняя одежда на нем была старенькая, выцветшая до невнятного серо-бурого цвета, на ногах — сапоги, а не лапти.

— Ты, значит, приказчик нового хозяина Топей?

— Так точно, барыня, — закивал он. — Рад встрече, — и опустил голову.

Еще он начал лысеть — я увидела островок белой кожи среди светлых волос на макушке.

— Ты знаешь, что в письме?

— Знаю, барыня, о своих намерениях хозяин уведомил. Мне велено дождаться вашего ответа.

Я нахмурилась: какая наглость! Интересно, кто же такой этот хозяин Топей, что позволяет себе подобное поведение?

— Я не дам ответ, пока не встречусь лично с твоим хозяином. Кто же делает такие предложения в письме, не познакомившись предварительно?

Приказчик повел подбородком, а потом тяжело вздохнул:

— Хозяин знал, что вы так скажете, и велел передать. Вы, Ладисса Николаевна, должны или согласиться, или отказаться, но личной встречи не будет. Хозяин мой не желает знакомиться с людьми или видеться с кем-либо. Хозяин желает передать дела Топей вам за указанную награду.

— Да, но он желает сделать это негласно. То есть он может обмануть меня, — развела я руками. — Как я могу доверять человеку, у которого не знаю даже имени?

— Воля ваша, Ладисса Николаевна. Стало быть, погибнут Топи, — и он тяжело, на разрыв, вздохнул, даже скатерть на столе заколыхалась. — Хозяину нет дела ни до них, ни до доходов от поместья, ни до народа. Эх, совсем тяжелое житье у людей станет… А ведь были надежды на вас, как на хозяйку…

Мое сердце дрогнуло.

— Ты, полегче! — осадил гостя Федот. — Не наши люди в Топях, нам их проблемы…

Я тяжелым взглядом одарила Федота, и он как будто мои мысли прочитал, присел испуганно и стал умолять:

— Нет, Ладисса Николаевна, не надо! Он же пользуется вашей добротой!

Я понимала опасения Федота. С другой стороны, чем я рискую, кроме как потерять много времени на то, что в итоге не принесет мне дохода? А в противном случае, если хозяин Топей не обманывает, я стану богаче и помогу людям улучшить их жизнь. Буду хозяйкой Топей, пусть и негласной.

Федот с мольбой смотрел на меня и, казалось, готовился упасть в ноги, просить, чтобы я отказалась, а потому я поспешила с ответом:

— Хорошо, я принимаю предложение хозяина Топей и надеюсь, что здесь нет никакого обмана.

— Что вы, барыня! Предложение хозяин сделал со всем уважением. Он обмануть вас не думает! Он просил передать, что, ежели захочете вы, то и вовсе все доходы Топей забрать можете, за вычетом княжеского сбора.

Я чуть не подавилась следующими словами.

— Понимаешь ты, что это еще страннее звучит? Да как можно поверить в подобную щедрость? Отдать доходы поместья чужой женщине, с которой незнаком? Я теряюсь в догадках относительно такой доброты.

Приказчик опустил голову.

— Хозяину и правда дела нет ни до поместья, ни до его доходов. Не жаль ему ни денег, ни людей… Не будет он сам с делами разбираться.

Лицо приказчика омрачилось, я увидела неподдельное горе.

— Почему же?

— Так хозяин как мертвец ходячий. Говорит, не нужно ему ничего, света белого видеть не желает.

— Но при этом разузнал обо мне и сделал такое предложение?

Я недоумевала все больше. Личность хозяина Топей казалась все более интригующей.

Приказчик помялся, словно не решался сказать, а потом все-таки ответил:

— Сдается мне, Ладисса Николаевна, знакомы вы с моим хозяином. Он о вас и не расспрашивал толком, как будто знал, кто вы.

Я застыла. В голове вспыхнула догадка, но я поспешила ее прогнать — не знала, что буду делать, если дальше примусь расспрашивать. Не знала я, что буду делать и с ответами, если их получу.

— Что ж, оставим личность хозяина Топей в тайне. Передай ему, что я согласна на его предложения и в скором времени приеду осмотреть поместье. В конце концов, я должна увидеть земли, за которые возьмусь.

За моей спиной что-то застонал Федот, а гость расцвел в улыбке, показавшей, что у него не хватает одного зуба слева.

— Благодарствую, барыня, что согласились. Поспешу я обратно, доложу хозяину о вашем согласии.

Я жестом велела приказчику уходить, и тогда на его место передо мной встал Федот.

— Ладисса Николаевна!

— Я знаю, что ты хочешь сказать, но отказываться от денег не собираюсь. Нас штраф разорил!

— Во-первых, не разорил. Штраф доходами этого года покроем. Во-вторых, ведь сомнительное дельце вырисовывается. На одном честном слове все держится! Вот будете вы работать, трудиться, решать что-то, а вас надуют…

— Тогда я обижусь, ославлю хозяина Топей на все окрестные земли, и больше мы с ним дел иметь не будем. А, да, и начнем тяжбы за торфяник, которых он так боится, — улыбнулась я. — Спокойнее, Федот, пока ничего не поменялось. К тому же, может, у меня не получится ничего в Топях, а? Вдруг развалю я там все хозяйство? Сосед тоже рискует.

— Не отступите? — Федот чуть наклонил голову.

— Не отступлю, — подтвердила я. — А ты, Федот, лучше займись организацией у нас паспортного стола и обеспечь, чтоб люди приходили. Печать нужна, бумаги много, — добавила я. — Еще страховкой тебе нужно заняться или поручить кому. Ах да, еще напиши Егору, чтобы сюда приехал. Желательно вместе с Сергеем. Если они не могут оставить верфь совсем без присмотра, пусть приедут сюда по очереди.

— Хорошо, Ладисса Николаевна. Но я вас предупреждал, запомните!

— Не ворчи, я ни в чем тебя винить не буду, — успокоила я его и отпустила с миром.

Когда Федот ушел, Нюрка прибежала, убрала пустую посуду, а потом я осталась одна. И невольно пробудилось любопытство — кто же все-таки этот таинственный хозяин Топей?

Надо бы разузнать. Или лучше не знать?..

Глава 3

Я не оставила привычки прогуливаться по утрам, и, как прежде, иногда компанию мне составлял Семен, только теперь немного реже — примерно раз или два в седмицу.

— Неужели у вас появились дела? — спросила я его как-то раз.

Мы шли полевой дорогой, неспешно, наслаждались ясным днем.

Семен смутился, вздохнул и погладил бок Грушки, которая пыталась отыскать что-то в земле.

— Можно и так сказать. Помните, жеребец меня скинул? Так с той поры отец запретил коней брать из конюшни, осталась у меня одна Грушка. А еще да, дела мне стали всякие поручать, приставили помощника смышленого, он и следит, чтоб я во всем разбирался, объясняет чего не знаю. Отец мне переписку доверил, ею обычно Аня занималась. Ну, всякие там вежливые письма с поздравлениями, напоминания о выплатах и долгах, запросы на продажу и покупку лошадей, согласия, договоры о…

Семен запнулся, а потом договорил:

— … о конских свадьбах. Аня взялась деловому письму меня учить, взялась с душой, как то у нее бывает, и строгостью. Я каждое письмо по три раза переписываю, пока ее все не устроит! А мне бы на коня — да в поле, лететь до самого горизонта, — мечтательно и грустно протянул Семен. — Да и без вас скучаю, если долго не вижу.

Долгий взгляд в мою сторону. Я рассеянно улыбнулась.

Семен о чем-то задумался, глядя в небо.

— А я ведь вас толком так и не поблагодарил за прошлый раз. Приняли ведь у себя, вылечили… Ладисса, приезжайте к нам в Татовку! Мы в вашу честь прием устроим.

Он смотрел прямо, открыто и как будто его предложение не таило в себе ничего лишнего, кроме желания отблагодарить.

Я покачала головой:

— Боюсь, у меня нет на это времени, слишком много дел. Простой благодарности в словах достаточно.

Семен опустил голову, словно я его обидела отказом, и мне даже стало как-то неловко. На солнце нашла тучка, утро словно побледнело. Я уже хотела извиниться, когда мужчина выпрямился, шагнул ко мне и опустился на колено, взял за руку.

— В таком случае благодарю вас, Ладисса, что спасли мою жизнь. И не возражайте! Не прими вы меня, я в лесу пропал бы.

— Вы преувеличиваете, Семен. Наверняка в любой деревне вас бы тоже приняли и помогли, — с легким укором заметила я. — Люди у меня отзывчивые.

— Но так возиться со мной, как вы, не стали бы! Дали б ночь отлежаться, потом нашли б подводы да свезли домой, — он улыбнулся, ярко и светло.

Даже дыхание перехватило. Семен склонился к моей руке и поцеловал ее — по коже словно маленькие иголочки пробежались, а следом за ними — тепло от дыхания.

— Хорошо, хорошо, я принимаю вашу благодарность, только встаньте, бога ради! — и я поспешила поднять его.

Я поспешила, а Семена толкнула Грушка, развернувшаяся к нам задом.

— Ох, ты! Сейчас лягнет еще! — Семен, схватив меня, поторопился отойти от лошади.

Та лягаться не стала, зато хвост начал мотаться из стороны в сторону с невероятной скоростью. Романтический момент был совершенно разрушен… лошадиным задом.

Мы рассмеялись. От смеха я сильнее сжала плечи мужчины и лбом уперлась ему в грудь. Его одежда слегка кололась, пахла лошадьми, и именно это заставило меня очнуться. Сразу как-то острее стали ощущаться чужие руки на спине, чужое теплое и прерывистое дыхание, касавшееся уха. Да и вообще я самой себе показалась слишком маленькой, беззащитной — женщиной рядом с мужчиной.

Мы замерли, словно одновременно почувствовали перемену настроения. Ласково грело весеннее солнце, пахло сырой землей, а небо куполом укрывало нас, как будто мира вокруг не существовало.

— Отвезти вас домой, Ладисса? — тихий вопрос был исполнен понимания, и это заставило меня покраснеть.

Боже, почему я веду себя, как… юная девица? Или что, так подействовали на меня разговоры о замужестве?

— Да, и поскорее, — ответила я, отстраняясь.

— Поскорее? Как скажете!

Слова прозвучали опасно, но я не успела насторожиться, как оказалась в седле, а следом за мной на Грушку, вздохнувшую от такой несправедливости, забрался Семен. Его руки быстро появились по бокам от меня, взяли повод.

— Но!

И Грушка, вопреки своей ленивой природе, очень даже быстро побежала — я не успела ни возразить, ни слезть, а теперь уж было поздно.

— Держитесь за седло, — наклонившись ко мне, приказал Семен. — Домчимся с ветерком!

Мы оказались еще ближе, чем раньше. И как хорошо, что на мне было много ткани! Там и сорочка, и платье, и пальто… Иначе бы я точно сгорела от смущения.

Не предполагала я, что меня будет так легко смутить…

Однако я не чувствовала опасности. Возможно, будь я с кем-то другим, немедленно потребовала бы остановиться, спустилась бы и пошла сама, а вот с Семеном подобной мысли даже не возникло.

Ошарашенная собственными внезапными чувствами и мыслями, я не заметила, как пролетела дорога до дома. Семен помог спуститься с лошади, уже хотел что-то сказать, но его прервал шум из дома — одно из окон было открыто.

— Домой, я сказал! Пошла домой! — ревел незнакомый мужской голос.

Я, подобрав юбки, побежала к крыльцу, Семен — за мной. Шумели в зале, и я свернула туда.

Там были опрокинуты стулья, разбросаны вещи, а посреди комнаты на полу сидела заплаканная Нюрка с растрепанными волосами, будто ее за них таскали, а платок валялся в стороне. Над ней возвышался мужик, огромный, волосатый, словно медведь, в тулупе нараспашку, хотя уже было не время для такой теплой одежки. Выглядел он старше Нюрки лет на пятнадцать, и лицо у него было не лицом, а чисто рожей, противной, разбойничьей.

— Домой! Немедленно! — ревел он, не заметив нас.

— Да кто тебе тогда деньги посылать будет на выпивку да закусь?! Откуда я их тогда возьму, а?! Думал ты, думал? — выла Нюрка в отчаянии. — Не хочу я с тобой жить, уйди! Опротивел ты мне!

Я застыла, пораженная сценой. Всего на миг, потому что, стоило понять происходящее, как меня захлестнула злость.

— Пошел вон, — тихо приказала я, но была услышана.

Мужик, стоявший боком, повернулся ко мне целиком. Он скалился, и его верхняя губа непрестанно дергалась, а налитые кровью черные глаза могли принадлежать только убийце и душегубу, но никак не человеку.

— А ты кто такая, чтобы гулящую защищать?! Подружка ейная?! Поди, вместе по мужикам шастаете! — и он, говоря, подходил все ближе и ближе ко мне, наконец, замахнулся, как для удара.

— Охолони! — и не замеченный им доселе Семен одним ударом усадил мужика на пол.

У того, видимо, в голове загудело. Покачавшись, он очнулся, вскочил на ноги, бросился на Семена. Я едва уклонилась от сцепившихся мужчин, выскочила из комнаты и увидела Трошку.

— Зови мужиков! Немедленно! С веревками! — крикнула мальчишке, и он тут же побежал.

Сама я пробралась к Нюрке, подняла ее с пола и увела в сторону кухни. Мужчины дрались не на жизнь, а на смерть.

Бам! И жалобно застонал рояль, кружевная салфетка с него слетела на пол и оказалась мигом растоптана сапогами.

Бум! Дзынь! Опрокинутый самовар скатился со стола и потянул за собой посуду. Блеснули в воздухе осколки.

Прибежали мужики с веревками, растащили дравшихся.

— Вяжите его! — приказала я. — Да не Семена!

Вскоре все утихло, только незваный гость, посаженый на пол, сопел, кряхтел, сверкал глазами в мою сторону.

— Как вы? — я подошла к Семену, помогла ему подняться с пола. — Ох, одежду изорвал… И синяк будет на скуле.

Из носа на пострадавший пиджак капнула кровь. К счастью, пальто Семен скинул на пол до драки, и оно целехонькое лежало у дверей. Его подобрал Трошка, принялся отряхивать.

— Нюрка, принеси что-нибудь холодное и полотенце, — вздохнула я. — А вы присаживайтесь, Семен.

Я подняла стул, поставила рядом со столом. Нюрка вернулась с требуемым. Холодный ковш из металла приложили к скуле, полотенцем промокнули нос Семену.

— Ты сама как? — спросила я ее.

— Цела, барыня, — едва слышно ответила она и опустила взгляд. — Меня и хуже бивали…

Кровь во мне не заледенела — застыла, а холодная ярость красной пеленой закрыла глаза.

— Кто это такой и почему здесь?

— Так муж мой, барыня… Нет мне прощения за суету учиненную, — лепетала Нюрка.

— Именно! Муж! Я за женой пришел и заберу ее немедля! — подал голос мужик. — Не можете вы ее мне не отдать! Моя она, вся моя! Что хочу, то и буду с ней делать!

Видимо, Семен сломал ему нос — он мерзко гнусавил. А слова его были… Словно грязь, в которой меня вываляли насильно.

Семен осторожно коснулся моей руки, успокаивая.

— Ты, мерзавец, поднял руку на барыню Стахову, — сказал он мужику. — По тебе за такое острог плачет! Мужики, уведите. Нечего женщинам смотреть на такое позорище.

Драчуна увели — тот что-то ревел обиженно, но я не слышала сквозь шум крови в ушах. Семен поднялся, ушел вслед за мужиками, а я насильно усадила Нюрку на тот же стул.

— А ну, рассказывай все! В самом деле это твой муж?

Нюрка сжалась под моим взглядом, попыталась встать и усадить меня, но я ее удержала.

— Правда, барыня, ей-ей, не вру! — придушенно отозвалась она, а я заметила на ее шее красные узкие следы и синяк под глазом. — Поженились мы с ним четыре лета назад, я любила его до одури, аж дыхание в зобу спирало… А он уж через месяц поколачивать стал, хотя до свадьбы на руках носил… Узнала я вскоре, что пьет он страшно, что руки распускает, что двух жен забил.

— И ему за это ничего не было?

Нюрка горестно вздохнула, прижав дрожащие руки к груди:

— Так кто о сиротках думает? Сгинули — и Абиус с ними. Я сама сиротка, как они… — Нюрка горько разрыдалась. — Некому меня защищать было, вот я и сбежала куда подальше. Василий Дмитриевич знал о горе моем, приютил, спрятал. Я думала, пока деньги шлю, не будет меня искать, а он вон что… Искал. Придется мне за ним идти, барыня. Не может жена мужа ослушаться.

Нюрка стирала слезы рукавами и морщилась, когда задевала синяк и ссадины. Отпустить? Ее? С чудовищем?!

— Не пущу я тебя с ним, Нюрка, даже не думай! Как я могу тебя на верную смерть отправить, а? Ты в моем поместье живешь, так? — она кивнула. — Мой ты человек, так?

— Т-так… — она застыла и моргнула.

— А мое слово выше слова любого мужика. Я говорю: ты останешься в усадьбе!

— Спасибо, Ладисса Николаевна! — Нюрка от души стиснула меня в своих объятиях.

Я постояла немного, погладила ее по спине, чтобы успокоилась, но Нюрка наоборот зарыдала, громко, с надрывом и всхлипами.

— Все, успокаивайся, — я погладила ее по плечам, оторвала от груди. — Прибери тут, а я пока пойду решать, что делать с твоим мужем.

Его оттащили к навесу с дровами и привязали к столбу, подпиравшему крышу. Рядом стояли трое мужиков, все спиной к нему, а побоев на лице явно прибавилось. Несколько поленьев в дровнице наверху лежали так, будто их только что туда неосторожно кинули.

Семена я увидела у колодца — он гремел ведром и пытался достать себе воды.

— Помогите Семену, — сказала я, и один из мужиков поспешил к колодцу. — И что же мне с тобой делать? — спросила я, наклонив голову к плечу. — Понимаешь, что напал на мою ключницу?

— Она моя жена, что хочу, то и делаю! Хоть прибью ее — тебе дела быть не должно! — рявкнул связанный, а я отшатнулась.

Надо же, настоящий медведь, раз после таких побоев силы еще остались.

— Прибьешь, как двух жен до нее? Не слишком ли ты много о себе возомнил?

— Мои жены! Что хочу, то и ворочу!

— Мы, барыня, засечь его можем до смерти, — выступил вперед один мужик. — Или придушить. Такую падаль удавить — доброе дело, Абиус простит. А тело в лес снесем, на радость волкам и медведям. Его и не хватится никто.

С этим мужиком я ни разу не заговаривала раньше, только видела, как он то воду с колодца несет, то дрова колет, то золу ведрами с кухни тащит. Кажется, Ефимом его звали. Он был высок, широкоплеч, с длинной русой бородой и в старенькой одежке со следами ежедневной работы — пятнами золы, стершимися локтями и коленями, пришитыми лоскутками там, где совсем прохудилось.

— Зачем ты барыню в неловкое положение ставишь такими словами? — к нам подошел Семен, красный из-за умывания холодной водой и порой промакивавший нос полотенцем, как будто боялся, что кровь дальше польется.

— Василий Дмитриевич бы так сделал. Он с падалью не возился, — набычился Ефим, — никогда. В острог он отправлял тех, кто исправлению подлежит, а тут…

Я уцепилась за последние слова:

— В острог его отправим! Пусть там посидит.

— Верно, Ладисса. За то, что на тебя, то есть на барыню, руку поднял, его в острог можно упечь. Года на два точно.

Я кивнула:

— Слышал, Ефим? Свези его в острог.

Я повернулась, чтобы уйти. Вот так правильно будет — наказывать не самой, а как положено. Не готова я была отдать приказ убить человека.

Слабый ветерок, подувший в спину, донес тихие-тихие слова Семена:

— Ты с мужиками забери его в острог, а в пути удавите. Нечего такому по земле ходить, только на корм зверью и сгодится.

— А барыне не скажем, — хмыкнул Ефим. — И то верно придумано, Семен Семеныч.

Я споткнулась о кочку и прикусила губу, а потом пошла домой еще быстрее.

— Все, Нюрка, больше ты его не увидишь, — сказала я заметавшей осколки девушке.

Она как стояла, так и упала на колени, стала меня благодарить.

— Прекрати, — я подняла ее. — И вообще отдохни сегодня. Пусть Трошка приберется или еще кто. Вон, на кухне три девки, уж одну-то можно тебе на замену позвать.

— Слушаюсь, — склонилась она.

Вскоре веником зашелестела в комнате другая девушка, лет пятнадцати, невысокая и полная, в светло-сером сарафане.

Я покинула разгромленную комнату. Жаль, что Федот уехал по делам… Его бы совет мне сейчас пригодился.

— Ты слышала все, верно? — в дом вошел Семен, а я остановилась у лестницы.

— Да, я слышала, что ты сказал мужикам.

— Осуждаешь?

Я колебалась, прежде чем ответить.

— Нет.

Семен подошел ко мне и тихо сказал, словно утешая:

— Не переживай, не ты ведь приказ отдала. Не на твоей он совести будет.

Не все так однозначно, но… Но Семену я была благодарна. Из острога мужик бы вышел рано или поздно, вернулся бы за Нюркой… Такому нелюдю не место в нормальном обществе. И Нюрку, которую я считала своим человеком, я была готова защищать всеми доступными средствами. Буду считать, что защитила.

— Тебе доктор нужен? — я подняла голову, коснулась лица Семена; синяк медленно, но верно наливался. — Есть другие травмы? Ох, и что я твоей семье скажу?

— Не переживай, я любитель подраться, — ответил он с широкой улыбкой. — Они привыкли.

— Врешь ведь…

— Могу остаться здесь, пока все не заживет, — подмигнул Семен и тут же приложил полотенце к носу. — Да что ж такое, — проворчал он и хотел запрокинуть голову.

— Нет-нет, так нельзя делать! — я остановила его, схватив за затылок. — Нельзя голову запрокидывать. Пусть кровь стекает, так лучше. Скоро само пройдет.

Я осмотрела полотенце — на нем несколько свежих капелек, а значит, тревогу можно не бить.

— Ох, а Грушка где? — спохватилась я.

— Конюх позаботился, не переживай. Еще одну лошадь я не потерял, — со смешинками в глазах отозвался Семен.

— Это радует.

Раздались шаги, и мы сделали шаг друг от друга.

— Барыня, завтрак где накрывать? И будет ли завтракать с вами Семен Семенович? — пришедшая с кухни девушка стрельнула в мужчину взглядом, а потом в меня.

Кажется, сплетен теперь не избежать… А впрочем, все равно.

Я посмотрела на Семена.

— Не откажусь от еды, — с радостью согласился он.

— Накрывай на двоих. В зале погром, потому подай все в кабинет, там же есть второй стол.

Девушка побежала выполнять приказ.

— Идем наверх, — вздохнула я, стала подниматься по лестнице, и Семен отправился следом за мной.

На завтрак были блины с медом, огромная тарелка, которой хватило бы для четверых, как мне казалось. Однако ее хватило аккурат нам двоим. Семен ел быстро и даже жадно, хотя иногда морщился от боли, а я украдкой наблюдала за ним.

Как-то незаметно он стал в моей жизни чем-то обычным. Пожалуй, и я по нему скучать начну, если долго не будем видеться… Но тоска ли это по собеседнику или что иное?

Семен застыл с последним блином в руке.

— Объел тебя? — неловко спросил он, сделав странное движение, будто собирался блин на тарелку вернуть.

— Нет, конечно, я уже наелась. Доедай с чистой совестью.

Он кивнул, и блин исчез. Потом мы еще долго пили чай в молчании, переваривая вместе с завтраком все, что случилось за утро. И еще мы постоянно встречались взглядами — будто нарочно, будто не могли не смотреть друг на друга.

Глава 4

Федот отсутствовал довольно долго, я даже стала беспокоиться. Зато вернулся он не с пустыми руками и не один. Поскольку в последние дни изрядно потеплело, приказчик сменил зипун на двойной подкладке на более тонкий, в один слой шерсти, который больше напоминал серый, почему-то подпоясанный кушаком халат.

— Ох, барыня, и задали вы мне дел! Один уж не справляюсь, — проворчал он, когда зашел в кабинет.

— Так возьми помощника, я не буду против, — сказала я, пока Федот на столе раскладывал предметы.

Первыми передо мной на бумаги легли ремни с металлическим кольцом, а потом деревянная фигурка с плоским квадратным низом с мудреной резьбой. Последним на стол легло порядком потрепанное письмо без конверта.

— А коли сына в помощники возьму, тоже не будете против?

— Если он смышленый и достаточно взрослый, то — нет.

— Подходит он для работы, Ладисса Николаевна, умом и смекалкой не обижен, а я сам его обучаю. Если будет работать со мной, то учить его стану еще усерднее, — обстоятельно доложил Федот. — Вот, глядите, страховка и печать вас устроят?

Я взяла ремни, потянула их, изучила, осмотрела — вышло ровно то, что мне и хотелось. На вид конструкция была прочной.

— Страховка хорошая, — Федот кивнул. — Печать…

Я рассмотрела деревянную фигурку, покрутила в руках. Сам узор на плоской части был затейливый, тонкой работы, такой точно непросто изготовить. Складывался он как будто в цветок лотоса. Или кувшинку?

— Даже не знаю. Подделать сложно будет?

— Достаточно сложно, насколько могу судить. Я самого известного у нас резчика попросил изготовить, с золотыми руками.

— Тогда принимаю. Будет у нас такая печать. Что за людей ты привел? Я в окно видела двоих.

— Так для паспортного стола грамотеи. Парни наблюдательны, сметливы и пишут почти без ошибок.

— В таком случае устрой им два стола в гостевом флигеле со всем необходимым, а после этого веди сюда людей из Стаховки, первыми они паспорта получат. А далее уж реши, какие деревни и когда должны будут приходить.

Федот переступил с ноги на ногу, и сапоги его громко скрипнули.

— А далее посевная в разгар войдет, Ладисса Николаевна, трудно людей будет собрать.

— Я и не говорю сделать все за один день или даже месяц. Потихоньку, одну за другой, перепишем деревни. Да, кстати! Заведем тогда еще и собственный реестр жителей поместья. Приготовь тетрадей побольше, пусть паспортисты о каждом делают запись в такую тетрадь. Архив создадим в усадьбе.

Федот, кажется, идеи моей не понял, но выразил согласие достать и сделать все, что я перечислила.

Последним я взяла письмо и прочитала. Общество ветеранов просило денег сразу после короткого абзаца с соболезнованиями по случаю смерти Василия Дмитриевича. А вот денег они просили тремя абзацами, огромными, объяснявшими их печальное положение.

— То есть они даже не сомневались, что продолжат получать финансирование? — грустно усмехнулась я. — Вот ни капельки?

— Полагаю, они пытаются надавить на вашу совесть и заставить продолжить дело Василия Дмитриевича в полном объеме. И, полагаю, нам этого делать не стоит.

Я повела головой, размяла шею, вздохнула. Зачем тянуть дальше, к чему откладывать решение важного вопроса? Пора закрывать лавочку, кормившуюся за счет поместья!

— Знаешь, сейчас я даже немного рада приезду ревизора. Напиши им ответ: так и так, денег не дадим, разорил помещицу Стахову штраф, наложенный княжеским ревизором. И припиши в конце, что барыня не имеет ничего против существования общества, но склоняется к тому, чтобы прекратить финансирование.

— Сделаю, Ладисса Николаевна. Но послушайте меня, будьте добры. Не думаю, что с обществом ветеранов все так легко уладить получится. Кабы они чего еще не придумали, чтобы на вас надавить.

— Как придумают, так и будем разбираться. Хуже, если продолжим давать им деньги из страха, что они что-то нам сделают.

Я отложила письмо на край стола. Если бы могла, то и вообще выбросила бы.

— А скажи мне, Федот, когда дороги просохнут достаточно, чтобы спокойно ехать? Как думаешь?

— Седмицы через три, — ответил он как будто нехотя.

— Тогда напиши еще приказчику Топей, чтобы через это время сюда приехал. Отправлюсь с ним изучать соседнее поместье. Надо же мне знать, что там происходит…

Федот насупился:

— Не нравится мне это, барыня. Одна вы с чужим приказчиком поедете, что ли? Да разве можно?

— А как еще? Тебя я вряд ли смогу с собой взять, здесь много дел. Да и Василий Дмитриевич часто ездил один.

— Так то Василий Дмитриевич, а вы у нас женщина, молоденькая и красивая… Я сына отправлю Обольск. Пусть от острога вам выделят двух охранников для сопровождения. Одну вас отпускать нельзя, не везде дороги чисты от лихих людей, а уж что в Топях делается, мне и подавно неведомо.

— Я буду осторожна, Федот, и не поеду исследовать каждый уголок Топей!

— А все ж лучше перебдеть, — стоял он на своем.

— Ладно, — сдалась я. — Договаривайся с острогом.

В конце концов, мне же будет спокойнее, если поеду с охраной.

Когда мы с Федотом все обсудили, занялись делами. Первым делом, конечно, организовали наш местный паспортный стол.

Столы в гостевом флигеле появились быстро, как и стулья, как и все необходимое для письма. Лежала на столе уже печать возле плоской коробочки с чернилами.

На сереньких стенах гостиной флигеля висели пейзажи и, кажется, даже знакомые — очень они напоминали ближайшие окрестности. Кто-то приоткрыл окно, и запах долго не использовавшегося помещения медленно выветривался.

— Вот, новая книга для записей, — зашел ко мне Федот и протянул то, что я назвала бы амбарной тетрадью в твердом переплете.

— Идеально, положи на стол и веди сюда наших паспортистов. Я у колодца их видела, с девками болтали. Кажется, понравилось им тут, лица довольные были.

Федот привел парней, неожиданно рослых, с широкими плечами, обтянутыми рубахами, и похожих, как близнецы. Хоть было зябко и на улице, и во флигеле, их лица сияли от здорового румянца.

— Братья? — спросила я.

— Верно, барыня, — ответил правый и опустил взгляд, которым до того меня сверлил.

— В общем, объясняю, что вам предстоит делать. Смотрите внимательно.

Я села за стол, на котором лежала печать, отодвинула на край амбарную книгу.

— Федот, садись передо мной. Будешь первым в поместье, кому паспорт сделаем. А вы, ребята, подойдите ближе, встаньте так, чтобы все видеть.

Парни встал по бокам от меня. Немного волнуясь, я подтянула к себе чистый лист, взяла перо, обмакнула в чернила.

— Представим, что Федота я не знаю. Итак, как тебя зовут? — обратилась я к нему.

— Федот, Макаров сын.

— Федот Макарович, значит. Фамилии нет?

— Так ни у кого ее тут нет, барыня! Мы же вольный люд, не княжеский…

— В каком году родился?

— Так и не скажу сразу, родился, когда шайку смутьяна Лютого разбил князь.

— Тогда сколько тебе лет?

— Сорок и восемь.

— А…

Я запнулась. А какой сейчас год? Вообще представления не имею! И, главное, спросить не могу… Пока я думала, Федот, видимо, все посчитал в голове.

— Родился я, выходит, в тысяча восемьсот двадцатом.

Я кивнула и записала: «Федот Макарович, мужчина, год рождения 1820».

— Смотрите, — обратилась я к парням. — Вот это первое, что вы должны будете записывать. Далее вам надо будет описать человека, его рост, фигуру, его особые приметы. Вот что бы вы про Федота сказали?

И два взгляда принялись сверлить приказчика, который невольно поежился и даже запахнул на себе зипун.

— Рот кривой, — выдал один из парней. — И отмечу, что рыжий. Не так много рыжих у нас.

— Верно. Федот, какой у тебя рост?

— Да что ж за вопросы, барыня? Откуда бы мне знать?

Я подняла взгляд от бумаги. Приказчик сидел передо мной, смущенный и красный. Паспортизация уперлась в неожиданные проблемы.

— Так, значит, надо сделать ростомер. Полагаю, много таких будет, кто роста не знает.

Я поднялась из-за стола, выбрала стену ближе к входу.

— Вот здесь надо отметки нанести.

На меня посмотрели три пары глаз с недоумением. Наименьшее удивление было в глазах Федота, видимо, привык уже ко всяким странным моим идеям.

— В чем можно рост измерить, а? Какие варианты?

Паспортисты молчали и замерли, только моргнули пару раз. Потом, подумав, слегка пожали плечами.

— Так в аршинах, четвертях и, может быть, вершках, — ответил приказчик.

— Вот. Найдите что-нибудь, инструмент какой мерительный. И на стене, начиная от пола вверх, отмерьте аршины — одной меткой, другой — четверти, третьей — вершки.

Федот вздохнул и вышел из флигеля. Вскоре он вернулся с мужиком, который был на все руки мастером в усадьбе и имел у себя инструменты. У него-то и нашлись линейки с необходимыми мерами. Дольше им пришлось искать три вида красок, чтобы сделать отличающиеся метки, и в итоге на стене появился пестрый ростомер.

Мужик с инструментами быстро ушел, а я поставила Федота к ростомеру.

— Ну, сколько видите?

Парни-паспортисты, нахмурившись, принялись считать.

— Два аршина, две четверти и вершок примерно, — наконец, выдал один из них, проявив недюжинную смекалку.

Я вернулась за стол и сделала запись о росте, потом написала особые приметы: худощавое сложение, серые глаза, рыжину с проседью и кривой рот. Звучало обидно, зато было отражением действительности.

Далее я прописала, что Федот живет п служит при барской усадьбе.

В конце я взяла печать, окунула в краску, дала той стечь и поставила оттиск на бумаге. Подумав, на свободном месте сверху написала: «Паспорт жителя поместья Стаховых». Далее я взяла амбарную тетрадь и переписала в нее все из паспорта, добавила в конце: работает приказчиком барыни.

— На этом все, — торжественно произнесла я. — Держи, Федот, паспорт. Не теряй, никому не отдавай, а если случится с ним что, то сразу говори.

— Хорошо, барыня, — кивнул он серьезно, взяв бумагу.

— А вы все поняли? — парни кивнули. — Не забывайте всем говорить, что паспорт нельзя терять, нельзя отдавать другому человеку, а если случится что, то надо идти сюда. И да, если обладатель паспорта умрет, паспорт надо принести сюда же. Запомнили?

Парни кивнули уже менее уверенно, и я решила составить для них шпаргалку с образцом паспорта. На другом листе я прописала все, что надо было проговаривать людям, этакий свод правил.

— Вот такая у вас будет работа. Один из вас будет писать паспорт, а второй — вести записи вон в той книге, по образцу. Пока займетесь переписью всех в усадьбе, а потом к вам будут приходить люди из других деревень.

На этом я поспешила уйти — ужасно хотелось пить, горло пересохло от того, сколько пришлось проговаривать. Зато начало большому делу было положено.

Только я успела напиться, как пришел со двора мужик и доложил:

— Барыня, к вам гости.

Я посмотрела в окно: у дома в самом деле, как по волшебству, появились два тарантаса. Пустых. Гости ждали уже на пороге. Ко мне приехали Семен, Аня и Венечка.

— Ладисса, мы проездом из Обольска! Примешь нас дух перевести? — Семен улыбался так ярко, как не светит солнышко.

Заметила я, что на нем и новый костюм — светло-серый, с вплетенными белыми нитями, придававшими ткани фактуры. Хоть он пытался, похоже, выглядеть модно, но образ портили растрепанные ветром волосы и обгоревший кончик носа. Хотя портили — не то слово. Скорее, оживляли.

— Проходите, вы как раз к обеду, так что занимайте места за столом.

Венечка с Аней переглянулись — трудно было не заметить, что они обрадовались возможности провести больше времени вместе. Аня была дивно хороша: для поездки в город она, видимо, надела лучшее платье, светлое, с кружевными вставками на груди и спине, а волосы ей замечательно уложили, и кудряшки обрамляли милое личико с легким румянцем.

Один Венечка был словно в обычной своей одежде — немарком костюме с высокими сапогами, что, впрочем, не мешало Ане смотреть на него влюбленными глазами.

Мы с гостями прошли в зал, Венечка с Аней сели за стол, а я заглянула на кухню.

— Нюрка, есть что подать гостям?

Она крутилась на кухне между печью и столом.

— Сейчас погреем, барыня! Похлебка с телятиной да хлеб ржаной есть. Нужно ли чего еще сообразить?

Мелькали котелки, половники, тарелки, и все споро, быстро. Казалось, будто Нюрка родилась на кухне.

— Нет, перечисленного хватит.

Я вернулась в зал, а Семен, увидев меня, как-то театрально ударил себя по лбу:

— Совсем забыл, я же привез кое-что! Идем, Ладисса, покажу тебе.

Его желание оставить пару наедине было слишком очевидно и наигранно выражено.

— Идем, — согласилась я.

В зал то и дело заходили слуги, чтобы принести что-то, а Аня пересела из-за стола за рояль, уже задумчиво трогала клавиши, и отдельные звуки начали складываться в мелодию.

Мы с Семеном вышли из дома к тарантасу, в котором лежало множество вещей. Что-то было в мешках, что-то — завернуто и перевязано лентами, что-то стояло в корзинке, прикрытой рушником.

Семен достал именно корзинку.

— Я от Нюрки слышал, ты шить и мастерить любишь, поэтому вот, тебе.

Я приподняла рушник и увидела множество разных лент, некоторые даже золототканые. Кроме лент в корзинке лежали катушки нитей, тонкие. Я достала одну, оттянула кончик. Боже мой, шелк! И таких катушек с десяток. Я достала из корзинки и пару мешочков, посмотрела — в одном лежал бисер, во втором — бусины из разных натуральных камней.

— Спасибо, прекрасный подарок. Полагаю, Аня выбирала? — спросила я лукаво, глядя на Семена снизу вверх.

Он быстро покраснел и, отведя взгляд в сторону, ответил, чуть запнувшись:

— В-вместе!

— Мне очень приятно. Не сомневайся, я все использую!

Сделаю что-нибудь для них двоих. Ане подошла бы маленькая сумочка, а Семену… Вышитый платок? Я уже хотела взять корзинку и вернуться в дом, но Семен ее не отпустил.

— Может, дадим нашим голубкам еще немного времени и прогуляемся?

Семен жестом подозвал бежавшего через двор Трошку, отдал ему корзинку.

— Хорошо, — согласилась я. — Давай пройдемся к озеру и обратно.

Весна вступала в пору расцвета, и солнце грело все сильнее и сильнее. Земля перестала быть такой черной, и, я знала, землепашцы уже начали выходить в поля.

Аллея просохла, и я шла по ней, не опасаясь увязнуть каблуком в грязи. Где-то рядом звонко, заливисто пели две птицы, будто диалог вели. Сквозь деревья сверкало озеро, разлившееся далеко за пределы известного мне берега.

— Смотри, белка! — я указала на коричневый ствол, но по которому бежал маленький зверек, наполовину перелинявший из серого в рыжий.

— Хорошо, что с нами нет Ипполита, не то белке пришлось бы удирать.

Я неодобрительно покачала головой, но улыбнулась. Белка убежала, и я первой сделала шаг по дороге. Семен, пытавшийся высмотреть зверька, последовал за мной позднее, а потому оказался за спиной.

— Обожаю весну! Все поет, все цветет, небо чистое, и дни все длиннее! — говоря это, Семен нагнал меня. — Смотри, жаворонок!

Я машинально повернула голову в ту сторону, куда он показал, а потом что-то случилось. Юбку дернуло сбоку, каблук подкосился, и я должна была упасть, но повезло — Семен поймал меня.

— Со мной не упадешь! — рассмеялся он, а руки на моей талии сильнее сжались, вынуждая прижаться к мужчине.

Все как будто случайно, но так очевидно… Я ни обо что не споткнулась, и дорога была чиста, а значит, кое-кто хитрый наступил на край моего подола.

— А я еще сказать забыл. Отец предлагает тебе любого жеребца из наших конюшен на выбор. Подарить хочет. Что скажешь, Ладисса? Тогда мы вместе сможем кататься по округе. Твои-то лошадки к седлу не приучены, не объезжены как следует.

Он говорил — и наклонялся ко мне, но поцеловать не дерзнул, лишь коснулся лбом лба на мгновение, а потом отклонился, словно отступая.

— Семен… — я коснулась его плеча.

Романтика весны могла вскружить голову, но вот сердце мое не отогревалось.

— Ты… Я… Я только недавно похоронила мужа, и ухаживать за мной несколько преждевременно. Полагаю, я еще должна быть в трауре по Василию Дмитриевичу, как верная жена.

Я разомкнула его руки, сделала несколько шагов в сторону и покачала головой.

— Зачем? Все ведь знают, что вы не жили как настоящие супруги, — легко пожал он плечами. — Никто и не ждет, что ты будешь скорбеть по нему, как любящая вдова. Никто и не удивится, если ты еще раз выйдешь замуж.

Вот оно. Прозвучало то, что слышать мне пока не хотелось.

— Ты плохо меня знаешь, Семен, — я сделала еще шаг назад. — Я не стремилась к браку, и только из-за обстоятельств, оставивших меня бездомной, вышла замуж за Василия Дмитриевича. И теперь еще раз выходить замуж не намерена, меня устраивает положение вдовы.

Семен застыл, и улыбка сошла с его лица, он стал серьезен, слегка наклонил голову, раздумывая.

— Почему?

Руки сами собой сжались в кулаки. Я закрыла глаза. Что-то темное разлилось в груди, омрачило прекрасный день. Почти стертые воспоминания из прошлого оставили мне боль и отчаяние. И одно знание.

— Потому что чувства быстро остывают, — выдохнула я, — и остается одна только пустота. И боль.

Семен долго изучал носки своих сапог, стоял, сцепив руки за спиной.

— Тебя кто-то ранил.

Это был не вопрос, констатация факта. А потом взгляд, похожий на взгляд Василия Дмитриевича, пронзил меня. Проницательность и какая-то врожденная чуткость — вот что делало Семена замечательным и подчас опасным собеседником.

— Ну что ж, хорошо, — тряхнул Семен головой, и на его лицо вернулась прежняя улыбка.

А вместе с ней вернулась и легкость в наш ненадолго потяжелевший разговор.

— Но я не отступлюсь, Ладисса. Ты мне очень нравишься. Времени у нас достаточно, и кто знает, может, твое мнение переменится. Одного прошу — не прогоняй. Обещаю не навязываться.

И он шутливо склонился передо мной, взял за руку и поцеловал тыльную сторону ладони — долго, нежно.

Остаться серьезной у меня не получилось, и я со смехом воскликнула:

— Если это ненавязчивое поведение, боюсь представить обратное!

— Так могу показать!

Семен, явно продолжая игру, выпрямился и за руку потянул меня на себя, склонился, словно собирался поцеловать. Я невольно отпрянула, нахмурилась, и он отпустил, отошел и поднял руки, как будто сдавался.

— Все, понял, больше не буду шутить. Честно. Я уважаю тебя.

Пожалуй, его взгляду, улыбке было почти невозможно противостоять.

— Пора возвращаться. Полагаю, обед уже согрелся, — я поспешно, пока не сказала или не сделала чего-то лишнего, развернулась в сторону дома.

Гости, пообедав, уехали, и в окно я видела, как удалялись по дороге их тарантасы, а на столе рядом, освещенная солнцем, стояла корзинка с подарками, прикрытая ярким рушником.

Глава 5

В день моего отъезда в Топи к дому на вороных конях прибыли двое. На них было что-то вроде черных шинелей, но не таких толстых, как зимние, фуражки с белыми кокардами и ремни на груди крест-накрест. Холодом сверкали палаши на поясах, а над спинами наискось возвышались тонкие стволы, видимо, ружей или чего-то подобного.

— Прибыли от начальника Обольского острога для сопровождения барыни Стаховой! — отрапортовал тот, что был слева, и оба они быстро кивнули.

Мне уже подали тарантас, и сейчас в него грузили последние вещи. Нюрка все хлопотала вокруг меня, заворачивая в пуховый платок, причитала, что вечера еще холодные, а потому я решительно была лишена возможности ответить охране.

Рядом крутился прибывший приказчик из Топей, все водил туда-сюда свою гнедую лошадку. А я поняла, что не знаю, как его зовут.

— Слушай, а ты ведь мне не представился, — заметила я, не имея в виду ничего страшного.

Однако приказчик, поймавший мой взгляд, как-то побледнел и немедленно поклонился, чем заставил отпрянуть лошадку в сторону.

— Прошу прощения, барыня, не извольте гневаться. Добрыня я, приказчик хозяина Топей.

— Выпрямись, — махнула я рукой и отвернулась, чтобы не смущать его еще больше.

Федот вышел из дома и, заметив острожных, поздоровался и пригрозил:

— Чтобы за барыней следили, как за самими собой! Не то нажалуюсь вашему начальнику!

— Нам велено опекать барыню Стахову так, чтобы ни один волосок с ее головы не упал, не извольте переживать, — ответил один.

— Начальник сам обещал нам хвосты накрутить, ежели от барыни будет хоть самое маленькое недовольство, — вздохнул второй.

Надо же. С чего бы мне такая честь? Или все опять в память о Василии Дмитриевиче? Боже правый, он продолжал защищать меня даже после смерти…

Слуги закончили погрузку вещей.

— Что ж, я готова. Пора нам отправляться.

Я замерла, размышляя, все ли раздала поручения, и оказалось, что одно забыла.

— Федот, займись торфяниками. Пора возобновлять там работы.

— Слушаюсь, барыня.

Федот помог мне забраться в тарантас.

— Ну, в добрый путь, Ладисса Николаевна! В добрый путь.

Он отошел, поклонился мне, я помахала рукой и ему, и дворне. Добрыня неловко забрался на лошадку, острожные развернули коней, а возница моего тарантаса щелкнул поводьями.

Дорога началась. Я покидала усадьбу впервые без Василия Дмитриевича. Да еще и так надолго! Было волнительно, немного страшно, но и жутко любопытно. Мир, сузившийся до ближайших окрестностей, как будто вновь расширился и показал, насколько он огромен.

Дорога вышла долгая, утомительная. В пути мы оставались ночевать и в деревенских избах, и в придорожных. Везде нас щедро угощали, чем Абиус послал, старались устроить поудобнее меня, но все равно усталость лишь копилась и копилась — я не хотела затягивать поездку, а потому дольше одной ночи нигде не задерживалась.

После бессонной ночи в избе, где под кроватью непрестанно копошились мыши, я придремала в тарантасе, а потом меня разбудил голос Добрыни:

— Вон за тем леском, барыня, Топи начинаются!

Я, прищурившись и прикрывшись ладонью от солнца, посмотрела в указанную сторону. Прозрачный лесок из тонких деревьев приоделся в едва заметную зеленую дымку почек, и его обходила крутой дугой широкая дорога. Туда мы и свернули.

Топи совершенно не отличались по пейзажу от моего поместья. Логично бы вроде, ведь не другой край света, но я все равно ждала чего-то эдакого от незнакомого места.

Деревни, которые мы проехали, выглядели совершенно обычно: ряд изб с хозяйственными постройками, колодцами и низкими заборами, больше похожими на ограды для обозначения территории, чем на то, что могло защитить от чужаков или крупных животных.

— Хозяин не велел нам в деревнях останавливаться. Для вас, Ладисса Николаевна, дом готов. Едем туда, чтоб отдохнуть?

Путешествию хотя бы ненадолго хотелось положить конец, и я немедленно выразила согласие. К вечеру мы прибыли в этот дом — маленький, деревянный. В два этажа, беленый, он выглядел так, словно его недавно и на скорую руку подлатали. Половина ставен была заменена, другая — заколочена. Двери наспех и неаккуратно покрасили в серый, чтобы скрыть облупившуюся старую краску, но она местами проглядывала, а по краю треугольной крыши вились ветви плюща, свешивались неровной и неопрятной бахромой.

Когда мы подъехали, из дома вышли люди.

— Что это за дом такой?

— Да просто дом, — замялся Добрыня. — Для гостей.

— Видимо, давно здесь никого не было.

— Давно, — вздохнул приказчик, остановил лошадку и слез с нее.

Люди его узнали, подошли.

— Я вам барыню Стахову в гости привез, обеспечьте ей все необходимое, и этих двоих тоже поселите, — указал он на острожных.

Слуги мне поклонились, принялись разбирать вещи, неспешно, словно не видели в том нужды, да и лицами они были как-то угрюмы, хотя по их одежде и сложению нельзя сказать, что они бедны или голодают.

— Ладисса Николаевна, — вернулся ко мне приказчик. — Вы пока тут располагайтесь, а я съезжу к хозяину, доложу, что приехали мы.

В голове щелкнуло. Отчасти в Топи я приехала за тем, чтобы коварно и хитро вызнать, кто же ими владеет. Потому я улыбнулась:

— Так и я должна хозяина поприветствовать, едем вместе.

— У вас лошадок уже распрягли, барыня, — торопливо заметил Добрыня и, вскочив на свою, поспешил уехать.

Что ж, первый блин комом. Но и я здесь не на пару часов, а значит, будет и другой шанс.

Предоставленный мне дом оказался пустеньким и простеньким внутри. Голые беленые стены, окна без занавесок, скрипучие, только отмытые полы. Мебель словно из избы — сделана скорее надежно, чем красиво.

Заговаривать со мной словно боялись, все кланялись, жестами предложили пройти сначала в, наверное, столовую — комнату с большим столом и несколькими стульями. После обеда из простой вареной картошки с зеленью и сметаной меня отвели в спальню, где не было ни ковров, ни картин, ни красивых покрывал. Посреди комнаты стояла широкая кровать, и все, но хотя бы не было следов мышей или тараканов, да и постельное белье выглядело свежим.

Отдохнуть после тряски — уже удовольствие, и я, умывшись и переодевшись, упала на кровать. Задеревеневшее от одной позы тело расслаблялось с трудом.

На отдых я выделила два дня — дольше оставаться в пустом и как будто немом доме опасалась. Так и сойти с ума можно! А потому, набравшись сил, взяла с собой Добрыню и острожных, отправилась изучать чужое поместье.

Чтобы было удобнее разговаривать, Добрыня поехал со мной в тарантасе.

— Рассказывай, что у вас тут есть, чем народ живет и барину платит? Какие есть предприятия? Много ли земель?

Добрыня почесал макушку.

— Народ платит барину всем, что на полях растет, да дичью. Предприятий никаких нет, барыня, одни деревни, деревни без конца. Ремесленники есть, да тех по пальцам перечесть. А земель в поместье целых тринадцать десятин, но пользы с них… Немного. Много озер да болот, но на рыбу они не богаты. Леса вот у нас хорошие, да все не продашь, где ж тогда зверье жить будет?

Какой безрадостный ответ… Я молчала, глядя на пробегавшие мимо земли. В самом деле, часто нам попадались всякие пруды, озерца, небольшие лесочки. Редко какая деревня стояла здесь посреди голого поля!

Вообще во мне теплилась надежда, что на месте я что-нибудь увижу, придумаю, найду. Однако что можно сделать там, где есть одни деревни, которые, видимо, с трудом себя кормят? Продавать добытых охотой зверей, выращенные овощи? Грибы? Полагаю, это не то, что от меня ожидает хозяин Топей.

— Останови, пройтись хочу немного, — и я тронула возницу.

Вслед за мной спешились острожные. Они порой переговаривались тихо о чем-то своем, но ко мне или Добрыне не лезли. Кажется, они и вовсе наслаждались поездкой, как отпуском.

Мы остановились недалеко от чахлого леска, за которым мерцало огромное озеро. Я сошла с дороги — ботинки тут же испачкались, а под ногой что-то заскользило. Я приподняла юбку.

— Ох, барыня, осторожнее, тут везде глина! — догнал меня Добрыня и протянул руку, чтобы помочь.

С его помощью я вернулась на дорогу.

— Везде глина, говоришь?

— Эм, не везде, — стал мямлить приказчик, — но много где. Тут почвы такие в большинстве мест, что подчас спеет в ней мало всего да с трудом. Зато глины — хоть каждый день мажься!

— Глина, — повторила я и посмотрела на ботинки, покрывшиеся бурыми пятнами. — Надо запомнить.

Мы сели в тарантас и поехали дальше, но никаких других открытий сделать не удалось. Посмотрела я и на одно болото издалека, посмотрела еще несколько деревень, а потом мы поехали обратно.

Вдалеке показался дом, большой, похожий на особняк.

— Барыня, а вон лес, где много ягод собирают всегда! — Добрыня торопливо махнул в противоположную сторону, вынуждая меня обернуться.

— Погоди, в той стороне что за дом? Хочу посмотреть ближе.

— Ой, да это старая усадьба, не живет уж там никто… И смотреть не на что, — принялся увиливать приказчик.

— А я хочу посмотреть. Поворачиваем!

Мы свернули на дорогу поуже, что вела в нужную сторону, а Добрыня тяжело-тяжело вздохнул.

Старая усадьба оказалась жилой — по двору ходили люди, на окнах висели занавески за стеклами в обрамлении открытых ставен. Дом, хоть уставший и поеденный временем, сохранил красоту: два этажа основного здания основательно выбелили, украсили колоннами, а флигель, словно развлекаясь, покрасили в живенький апельсиновый оттенок.

— О, полагаю, это дом хозяина Топей? Раз я здесь оказалась, то обязана нанести визит и обсудить положение дел в поместье. Обсудить все лично намного удобнее, чем месяцами переписываться!

Все же Федот прав, и вести дела неизвестно с кем — идея плохая. Общение строго через письма и приказчика меня не устраивало: спорные моменты будет проще решить, если мы сможем встречаться лицом к лицу.

К тому же очень хотелось узнать причину, по которой хозяин Топей решил доверить свое поместье мне. А еще точила мысль, не давала покоя: знаю, кого увижу за дверьми дома.

— Ладисса Николаевна, не стоит, — ныл и пытался остановить меня Добрыня, но я была неумолима. — Не нужно вам идти туда, нехорошо выйдет, хозяина обидите…

Я решительно поднялась по ступенькам к дверям, толкнула их. Слуги, увидевшие, что я прибыла с Добрыней, растерялись, и мне это оказалось кстати — никто не останавливал. Видимо, сочли, что визит обговорен.

Слуги косились и оглядывались в одну сторону, и именно туда я направилась. Стук каблуков отдавался в ушах. Если бы меня захотели остановить, то сделали бы это — такой шум невозможно не услышать. А значит, хозяин дома ничего не имеет против моего самоуправства!

Позади раздались тяжелые шаги — Добрыня догонял, и я еще ускорилась, почти перешла на бег.

— Ладисса Николаевна, Абиусом заклинаю, остановитесь! — донесся до меня его голос.

Но поздно — я толкнула рыжую дверь, она открылась с коротким визгливым звуком ржавых петель.

Хозяин Топей стоял у окна, спиной ко мне.

— Оставь ее, Добрыня. Это должно было случиться, — сказал он.

А голос… Голос был мне знаком. И принадлежал именно тому человеку, которого я и боялась, и желала увидеть здесь.