Второе лицо

Глава 1

Для М.

— Никогда не слышал про девятое отделение жандармерии.

— Вам и не надо было, — гость скромно улыбнулся.

Майский дождь в Петрограде, казалось, не закончится никогда. Привратник поёжился и поднял воротник ливреи, подозрительно посматривая на подошедшего к воротам особняка странного мужчину в чёрном пальто. Тот снял шляпу и ещё раз поклонился.

Слуга выкинул недокуренную сигарету, прочертившую огненную дугу сквозь сумерки, и спросил через решётку ворот:

— Никак не возьму в толк, так вы кто?

— Повторюсь. Капитан Райнер, Иван Данилович, — представился посетитель, — девятое отделение жандармерии Российской империи. К Василию Яковлевичу.

Хотя ледяной ветер с Финского залива разгонял по улицам клочья мокрого тумана, гость обмахивался шляпой, будто ему жарко. Голос у него был тихий, заискивающий. Привратник пожал плечами.

— Я про такое ведомство и не слышал, не придумывайте, — сказал он.

— Господин Воскресенский наслышан, я вас уверяю.

— Вам назначено?

— Нет, но я по срочному делу.

Райнер сжался, ссутулился, умоляюще скрестив руки. Привратник прошёлся по нему тяжёлым взглядом, будто из ведра окатил. Невысокого роста, широкоплечий, лет тридцати, чёрные волосы зализаны назад, глаза настолько тёмные, что не видно зрачков. В левом ухе толстое кольцо золотой серьги, а кончики тонких усов франтовато подкручены вверх. Выглядел он то ли как актёр, то ли как цыган при деньгах.

— Их светлости нету дома, — отрезал слуга.

— Очень жаль, — проситель сокрушённо покачал головой. — Мне непременно надо было видеть его сегодня. Вы же знаете, когда он вернётся?

— Их светлость мне не докладывают.

Слуга поправил воротник ливреи, на шее мелькнули два точечных шрама, как следы от укола иглой.

Райнер хмыкнул и подкрутил кончик уса.

— Могу ли я тогда на словах ему послание передать? — спросил капитан.

Он поманил пальцами, на правом запястье мелькнули траншейные часы. Привратник инстинктивно придвинулся и в следующее мгновение сильно об этом пожалел. С проворством мангуста капитан выбросил вперёд руку сквозь прутья решётки, схватил его за воротник и резко дёрнул на себя. С колокольным звоном слуга лицом впечатался в ворота, застонал и упал на колени.

Капитан открыл скрипнувшие створки.

— Передайте их светлости на словах, — сказал он с теми же скромными просительными интонациями, в которых привратник наконец разобрал издёвку, — что девятое отделение заходит туда, куда ему надо.

Райнер подмигнул, надел шляпу и отправился к особняку, оставив слугу позади себя утирать кровь с разбитого носа. Широкими шагами быстро прошёл по гравийной дорожке, мимо ощетинившихся шипами кустов роз, взбежал по мраморным ступенькам, распахнул двери в дом.

— Чтоб я так жил, — капитан восторженно присвистнул.

Повсюду висели картины, так плотно, что за ними не было видно стен. Давно почерневшие от времени и совсем новые полотна. Классическая живопись соседствовала с импрессионистами, Моне бок о бок с Рубенсом, а Веласкес напротив Ватто.

— Ну-ка стоять, — капитан схватил за рукав проходящего мимо дворецкого с золотым подносом в руках.

— Смотрю, Василий Яковлевич с серебра не кушает? — спросил Райнер.

— Что-что? — дворецкий часто заморгал.

— Говорю, к Василию Яковлевичу направо или налево?

— Что? Вы кто? — дворецкий попытался высвободить руку, но хватка у капитана была стальной.

— Где Воскресенский? — в голосе Райнера послышались железные нотки. — Соображай быстрее.

— У себя в гостиной, — пролепетал слуга, мотнув подбородком в нужном направлении, — изволят отдыхать.

— Свободен. Никого к нам не впускать, понял?

Тот отчаянно закивал. Райнер схватил с подноса рюмку, осторожно понюхал, выпил залпом.

— Вишнёвая настоечка. Ух, хороша. Всё, исчезни.

Райнер распахнул двери в гостиную. В кресле рядом с камином сидел пожилой мужчина в длинном халате из красного шёлка. Орлиный нос, густые волосы, томный взгляд, тонкие пальцы перебирают по ножке бокала.

Капитан приветственно кивнул ему, как старому знакомому, подошёл к камину, из стойки вытащил кочергу и просунул её в ручки двери. Отряхнул ладони.

— Не хочу, — сказал он, — чтобы нашу беседу прервали самым невежливым образом.

Райнер сбросил пальто и шляпу на стоящий у стены диванчик, осмотрелся. Гигантская гостиная с пятиметровыми потолками и огромных размеров хрустальной люстрой, казалось, легко могла спрятать в себе поезд с парой вагонов. Обивка морёным дубом и плотно завешенные окна создавали ощущение, словно очутился внутри трюма исполинского корабля.

— Господин Воскресенский, я полагаю? — спросил Райнер.

— Он самый, — мужчина в халате изогнул бровь, что, по всей видимости, обычно выражало у него крайнюю степень возмущения.

— Позволите?

Не дожидаясь ответа, капитан опустился в кресло напротив Воскресенского, закинув ногу на ногу. Затем поднял бокал со столика и принюхался.

— Третья отрицательная? — спросил он.

Губы Воскресенского сжались в тонкую полоску.

— Флорентийское красное, урожай тысяча восемьсот шестьдесят восьмого. Угощайтесь, прошу. Когда ещё попробуете хорошее вино.

— Благодарю, не пью на службе. — Райнер похлопал по поручням кресла, осмотрелся. — Уютно тут у вас.

Он кивнул на пузатую фарфоровую вазу, стоявшую в углу.

— Китайская?

— Угадали, — ответил Воскресенский. — Династия Цин, восьмой век.

— Симпатичная. Видел точно такую же на блошином рынке, за гривенник отдавали.

— Нравится? Забирайте себе, — скривился Воскресенский. — Вам, полагаю, такие большие деньги не помешают.

Он многозначительно посмотрел на заляпанные грязью ботинки капитана, которые уже испачкали дорогой персидский ковёр.

— Деньги меня не интересуют, — отмахнулся Райнер. — Мне больше по душе приятные беседы. Их на рынке не купишь, не так ли?

— Вы не представились. С кем имею честь? — Воскресенский акцентировал на последнем слове, так что сразу стало понятно: в этом разговоре для него чести не больше, чем в беседе с уличной собакой, случайно забредшей на господскую кухню.

— Капитан Райнер, девятое отделение жандармерии.

Уголок губ Воскресенского дёрнулся вниз, а пальцы на подлокотнике кресла выбили нервную дробь.

— Вы не при мундире, — сказал он, — вы здесь по личному вопросу?

— Девятое отделение мундиров не носит, не на параде, чай. Вам ли не знать.

— Не интересуюсь делами жандармских псов.

Капитан поцокал языком.

— Грубите? Как некрасиво. В любом случае, мы вами заинтересовались. И это для вас плохие новости.

Губы Воскресенского снова дёрнулись, он бросил быстрый взгляд на запертую кочергой дверь.

— Не понимаю, — сказал хозяина особняка, — что от меня могло понадобиться полицейским ищейкам.

— Как много в вашей речи ассоциаций с собаками. Нравятся собачки? — спросил капитан.

— У меня своя псарня, без малого на тысячу голов. Люблю охоту.

— Не знал, — сказал Райнер. — Хотя не сомневаюсь, что вам нравится загонять дичь.

— Да что вы вообще знаете, жандарм?

Капитан принагнулся вперёд.:

— Знаю, что вы, господин Воскресенский, Василий Яковлевич, одна тысяча четыреста тридцать пятого года рождения, обвиняетесь в нарушении третьего параграфа статута «О положении магических существ на территории Российской империи», — отчеканил Райнер. — На прошлой неделе, — если быть совсем точным, двенадцатого мая одна тысяча девятьсот шестнадцатого года, — вы выпили всю кровь из госпожи Петровской. Госпожа Петровская скончалась.

— Очень жаль это слышать, — в голосе Воскресенского жизни было не более, чем в камнях мостовой. — Но я, право слово, не имею к данному инциденту никакого отношения.

— Вот постановление о вашем аресте.

Райнер расстегнул пуговицу на пиджаке, словно невзначай показав рукоять револьвера в наплечной кобуре, достал из внутреннего кармана сложенный документ и кинул его на столик, пришлёпнув ладонью сверху.

Василий Яковлевич внимательно осмотрел перстень капитана, в камне которого будто клубился красный туман, не обратив никакого внимания на бумагу.

— Ничего не знаю о подобном инциденте, — равнодушно повторил Воскресенский, пожал плечами, взял со столика пилочку и принялся подравнивать ногти. — Должно быть, вы ошиблись. Но это простительно. Вести расследования — дело интеллектуально сложное, не каждому по плечу.

— Понимаю, понимаю, — сказал капитан. — Наверное, все наши свидетели обознались. Такое бывает. Сплошь и рядом. Очень странно, конечно, что вас уже пытались обвинить в схожем случае. Десятое февраля этого же года. При схожих обстоятельствах было найдено тело госпожи Фильштейн. На шее два точечных укола, как от укуса. А из самой несчастной госпожи Фильштейн будто всю кровь выкачали.

Райнер хрустнул пальцами.

— Но тогда не было свидетелей. Сейчас же они нашлись. Вот так невезение для вас. Или уже открытая наглость с вашей стороны, это как посмотреть. Пришлось, конечно, потрудиться. Многие были вами запуганы, некоторые восхищались вами. Наверное, мечтали, что однажды станут такими же, как вы. Так наивно. Но это ещё хуже для вас, Василий Яковлевич, потому что теперь вам к убийствам вменяется и нарушение пункта первого статута. Раскрытие магической сущности перед обывателями.

Райнер поцокал языком, качая головой.

— Я ничего не знаю о данном инциденте, — в третий раз повторил Воскресенский, чеканя каждое слово. — Вам пора уходить.

— Уже заканчиваю, не нервничайте так сильно, кровяное давление повысится. Но, надеюсь, вы же не будете возражать, если мы сейчас с вами проедем в околоток, уточним пару вопросов? Прольём, так сказать, свет на некоторые детали. Поставим на деле, так сказать, крест.

Райнер хмыкнул, а губы Воскресенского подёргивались, оскаливая клыки.

— Может, капитан, вы просто пойдёте искать преступников в какое-то другое место? У вас наверняка ещё много забот. Столько кругом смутьянов, в наше непростое время. Социалисты, анархисты, бомбисты, мальчишки, бросающие камни в окна. Займитесь этим, а на сегодня возьмите отгул. Сколько стоит ваше время? Оклады в жандармерии, как я вижу, не слишком высоки?

Воскресенский презрительно осмотрел костюм капитана.

— Ну, или купите вашей жене что-нибудь красивое.

Райнер подкрутил вверх тонкий кончик усов.

— Я мзду не беру, — сказал он. — Мне за людей обидно. А женат я на своей работе.

Воскресенский скрипнул зубами, ногти на его руках начали удлиняться, грубеть, превращаясь в когти. Ладонь судорожно дёрнулась, вспарывая обивку кресла. На мгновение между гостем и хозяином особняка повисла тишина, чтобы в следующую секунду лопнуть, как натянутая струна.

Кожа на черепе Воскресенского натянулась, истончилась в пепельно-серый пергамент, глаза залило кровавым, клыки вытянулись. Райнер вырвал из кобуры револьвер, но рука вампира, превратившаяся в когтистую лапу, ударила его по ладони. Грохнул выстрел, пуля разнесла китайскую вазу, а оружие отлетело в угол комнаты.

Капитан пнул столик в вампира, тут же прыгнул вбок, перекатился. Подхватил револьвер, выстрелил дважды. Размытый силуэт монстра метнулся в сторону, сшибая мебель, затем рванулся вперёд, ударив когтями в то место, где ещё мгновение назад была голова капитана. Успев увернуться от смертельного удара, Райнер выстрелил ещё раз. Промах. Серая тень вампира скакнула к потолку, капитан задрал ствол, нажал на крючок. Пуля перебила цепь, и люстра со страшным грохотом рухнула на пол.

Райнера окатило тысячей хрустальных осколков, он снова прыгнул и перекатился, выбросил вперед руку с револьвером и нажал на крючок, когда над ним уже нависла оскаленная пасть с длинными клыками. Громыхнул выстрел. Обмякшее тело вампира покатилось по полу и врезалось в шкаф, с которого посыпались бутылки.

Помещение, разрывавшееся от грохота выстрелов и треска ломаемой мебели, снова погрузилось почти в полную тишину, нарушаемую только потрескиванием огня в камине.

Райнер поднялся на ноги, отщёлкнул пустой барабан револьвера.

— Повезло. Говорил мне майор,: всегда бери два оружия на задержание.

Он тяжело выдохнул, не сводя взора с убитого вампира, быстро перезарядил револьвер патронами с серебряными пулями.

— Упырь проклятый. Пятьсот лет дедуле было, а скакал, как молодой. Ох, не надо было его злить, на отдых бы мне, на воды минеральные.

Капитан осторожно подошёл к телу, ткнул носком ботинка, удостоверяясь, что тот не очнётся.

— Взял, нахулиганил, вазочку разбил. Красивая была.

Райнер хрустнул шеей, поморщившись, потёр ушибленное плечо, стряхнул с пиджака мелкие осколки и убрал револьвер в кобуру.

— М-да, бумажной работы теперь не оберёшься.

Он прошёлся по комнате. Под ботинками похрустывало битое стекло. Поднял ордер на арест, заляпанный винными пятнами, встряхнул, убрал в карман.

В дверь робко постучали. Капитан рывком повернулся, снова выхватывая револьвер. Медленно подошёл и выдернул кочергу, с грохотом упавшую на паркет, не отводя прицела от дверей. Створка приоткрылась, и в неё просунулся смертельно бледный слуга, с телефоном на подносе.

— Это… это вас, кажется, — пролепетал лакей, стараясь не смотреть на распростёртое на полу тело вампира.

Глава 2

Скрипнув шинами по мокрой брусчатке, уехал служебный автомобиль. Генерал Храмов поправил портупею, по старой привычке идеально выровнял фуражку, и вошёл в свой особняк на Французской набережной. В доме царил мрак.

— Ипполит! Иван! Сергей! Где все? Почему темнота?

Тишина.

— Чёрт знает, что такое.

Тяжело громыхая сапогами по ступеням, не переставая ругать на чём свет стоит нерадивых слуг, генерал поднялся на второй этаж в кабинет, зажёг настольную лампу.

— Чёрт побери!

За рабочим столом генерала бесшумно сидел пожилой благообразный мужчина в чёрном костюме. Храмов испуганно сделал шаг назад, но тут же взял себя в руки, выпрямился, расправил ладонью седую бороду.

— Вы кто такой? — спросил он.

— Не имеет значения, — ответил незнакомец. — С вами мы ещё не знакомы.

Храмов медленно положил ладонь на рукоять шашки.

— Что вам здесь надо?

Старичок улыбнулся, поправил очки в тонкой золотой оправе.

— Ничего особенного, господин генерал. Только ваше лицо.

Несколькими часами позже у особняка на Французской набережной остановилось такси. Райнер расплатился с водителем, вышел и осмотрел дом времён ещё Александра Первого, у входа в который уже стояло несколько автомобилей. Городовые тщетно пытались разогнать зевак, которые всегда непостижимым образом стягиваются к месту преступления.

Громко насвистывая, Райнер ловко просочился сквозь толпу, кивнул стоящему у входа полицейскому, и поднялся в дом.

Внутри уже царило деловитое оживление, присущее месту преступления в начале расследования. Низшие чины обыскивали комнаты, составляли записи, помахивая кисточкой с белым порошком, трудился эксперт по снятию отпечатков пальцев. На диванчике в коридоре сидел знакомый Райнеру фельдшер, неторопливо листающий газету. Заметив капитана, он приветственно приподнял котелок и показал пальцем вверх. Райнер взбежал по ступеням на второй этаж и заглянул в открытую дверь.

Мелодия, которую он насвистывал, оборвалась посреди ноты.

— Видал я вещи и похуже. Но нечасто.

С глухим хлопком кабинет осветила серебристая магниевая вспышка. В комнате словно взорвали гранату : разбросаны части тела, перевёрнута сломанная мебель, раскиданы книги и бумаги, разбита лампа. Повсюду: на шкафах, на полу, на стенах, и даже на потолке — следы крови.

Двое жандармов с блокнотами методично фиксировали сцену убийства, скрипя карандашами по бумаге. Фотограф перенёс треногу фотоаппарата, и снова пыхнула вспышка.

У двери, скрестив руки на бочкообразной груди, стоял полковник Журавлёв, Степан Алексеевич, начальник девятого отделения жандармерии, собственной персоной. Нервно потряхивая седыми бакенбардами и усами, придававшими ему сходство с рассерженным моржом, он поминутно вытирал раскрасневшуюся лысину платком. За спиной полковника стоял его заместитель, советник по международным связям Иванов и какая-то незнакомая Райнеру девушка.

— Явились, наконец, — буркнул Журавлёв, не глядя на Райнера. — Где вы ходите, господин капитан? Сколько можно вас ждать?

— Извините, господин полковник, Воскресенский оказался отличным собеседником. Время пролетело незаметно.

— Вы его в околоток доставили?

Райнер пожал плечами.

— Сразу в морг. Так получилось.

Полковник пожевал губами, словно хотел высказать всё, что думает по этому поводу, но лишь поправил воротник мундира, словно тот его душил, и махнул рукой. Вместо него подал голос Иванов.

— Ваши варварские методы обращения с подозреваемыми, капитан Райнер, — сказал он, — заслуживают рапорта и разбирательства на самом высоком уровне.

— Сразу приму ваше мнение к сведению, когда вы возьмёте в руки что-то потяжелее десертной вилочки, господин Иванов.

— Прекратить! — рявкнул полковник; лицо его налилось кровью так сильно, будто начальника вот-вот хватит апоплексический удар. — Потом обсудим ваши методы задержания, Иван Данилович. Сейчас дело срочное и очень серьёзное, отнеситесь со всей ответственностью.

— Как иначе?

Журавлёв обжёг капитана взглядом, тряхнул сердито усами, но продолжил.:

— Убит Храмов Фёдор Романович, генерал от инфантерии. Начальник штаба стратегических операций.

— Вы уверены, что это он вообще? — спросил капитан. — Прозвучит грубо, но я не вижу головы.

Райнер скептически покосился на хаос в кабинете и кровавые росчерки на стенах и потолке.

— Опознали только по мундиру и шраму на руке, — ответил Журавлёв. — Боевая рана с турецкого похода.

— Из дома что-нибудь пропало?

— В таком хаосе поди пойми, что тут было вообще. Ящики настежь, камердинер покойного…

Журавлёв перекрестился.

— …камердинер покойного сказал, что не знает, хранил ли Храмов здесь деньги. В кабинет слугам вход был строго воспрещён. Но часы убитого и бумажник на месте. Единственное, точно установлено, что пропал второй мундир генерала.

— Мундир? — Райнер задумчиво потеребил серьгу.

— Похоже на банальное бытовое убийство. — Иванов вышел вперёд и поправил пенсне. — Должно быть, убийца проник в дом с целью ограбления. Но застал внутри несчастного генерала, завязалась борьба. И вот, печальный итог. Душегуб, в неконтролируемом сознании после содеянного, схватил, что попало под руку, и был таков. Полагаю, это дело должно быть в ведении столичной полиции, девятое отделение здесь не потребуется. Возможно, дело рук какого-то сумасшедшего, судя по характеру нанесённых травм.

— В кои-то веки соглашусь с вами. Ни людям, ни…

Райнер осёкся на полуслове, посмотрел на незнакомку.

— …ни тем, с кем мы обычно имеем дело, такая жестокость не свойственна.

Иванов быстро закивал:

— Я немедленно передам дело в…

— Благо, пока что я здесь решаю, понадобится наше отделение или нет! — Журавлёв рявкнул так, что колыхнулись окровавленные шторы и советник испуганно забился обратно в угол. — Господин капитан, приступайте к расследованию, дело поручаю вам. Не справитесь…

Полковник вытер испарину со лба.

— Не справитесь, — полетят не только погоны, но и наши головы.

— Степан Алексеевич, — простонал Райнер, — я весь день на ногах.

— Такая наша работа, — отрезал Журавлёв. — А вот вам в содействие, как раз прислали помощницу.

Он указал рукой на девушку.

— Чтобы вы, Иван Данилович, не устали, не дай Бог. Знакомьтесь, сотрудник контрразведывательной части Ставки Верховного главнокомандующего, Софья Александровна Вишневская.

Райнер повернулся к девушке, будто только что её заметил. Невысокая, худая, миниатюрная, как подросток,; зеленоглазая,; лет двадцати пяти, может, двадцати трёх. Рыжие волосы собраны в тугой пучок, на левой щеке тянутся наискось два тонких бледных шрама. Строгое серое платье так плотно утянуто в талии, что девушку будто можно обхватить одной ладонью.

— Господин полковник, — шепнул Райнер на ухо Журавлёву так, что было слышно в каждом углу комнаты, — это же женщина.

Фотограф громко хмыкнул. Полковник побагровел, хотя, казалось, сильнее было уже некуда.

— Да что ты говоришь! — Журавлёв часто затряс бакенбардами, словно от злости слова с трудом выходят у него из горла. — А я-то и не заметил. Прошу всех выйти!

Жандармы торопливо покинули кабинет.

— Софья Александровна, — сказал полковник, — приношу за него свои извинения. Это Иван Данилович Райнер, мой лучший сотрудник. Хоть и не всегда бывает вежлив.

Капитан с кислой миной приподнял шляпу и снова повернулся к начальнику.

— Господин полковник, да я и сам прекрасно справлюсь. А если мне понадобятся советы по кройке и шитью, думаю, найду консультанта.

— Вам бы найти консультанта по вопросам этикета, господин капитан, — подала голос Вишневская.

— О, так вы говорить умеете, госпожа контрразведчик, уже хорошо.

— Ещё и стреляю неплохо, — будь вы мужчиной, вы бы могли в этом лично убедиться.

— Прекратите, — прорычал полковник сквозь зубы. — Вы меня до приступа все доведёте сегодня! Сговорились, что ли!

Журавлёв ткнул толстым пальцем в лацкан пиджака Райнера.

— Ты мне это даже не начинай, Иван Данилович, даже не начинай! Работаем в тесном сотрудничестве с контрразведкой. Убит не абы кто, а штабной генерал.

Он повернулся к Вишневской, сбивчиво пробормотал ещё какие-то извинения и снова начал сверлить взглядом капитана.

— Предположительно, с момента убийства не прошло и двух часов, а там, — Журавлёв показал пальцем на потолок, — уже серьёзно обеспокоены. Ты не думай, это тебе не поножовщину в подворотне расследовать. Дело на самом, самом высоком контроле.

— С чего вы вообще решили, что это дело по нашей линии должно проходить? — спросил капитан.

— А что думаешь, — Журавлёв всплеснул руками, — сюда тигр суматранский пробрался, да несчастного генерала растерзал?

Райнер улыбнулся привычке полковника переходить с «вы» на «ты» и кивнул:

— Справедливо.

— Тем более, — полковник понизил голос, пригибаясь к уху капитана, — покойный был из наших.

— Она что, — Райнер взглядом указал на Вишневскую, — не в курсе?

— Нет, — также шёпотом ответил полковник. — Вот и поставишь человека в известность. Разрешение на это уже получено. Работайте, господин капитан. Нужны результаты. И нужны как можно скорее.

Райнер со вздохом потеребил серьгу в ухе.

— Есть, господин полковник.

Журавлёв тряхнул эполетами и вышел из кабинета, за ним, мягким крысиным шагом, потянулся советник Иванов. В кабинете остались только Райнер и Вишневская.

Глава 3

Райнер со страдальческим вздохом посмотрел на Вишневскую. Та, с невозмутимым видом, достала мундштук и закурила.

— Вас не смущает подобный интерьер? — спросил капитан и указал на окровавленные стены кабинета.

Софья выпустила тонкую струйку дыма.

— Я видела вещи и похуже. В обморок падать не собираюсь, не беспокойтесь, капитан.

Райнер фыркнул и рассерженно подкрутил усы.

— Это хорошо. Не надейтесь, что я буду махать над вами батистовым платочком и приносить нюхательные соли. Так вы не в курсе, чем занимается девятое отделение?

Вишневская пожала плечами.

— Нет.

— И вас это не смущает?

— Я служу в контрразведке. Моя работа, — это всегда быть на тонкой грани между незнанием и получением информации. Но вы, надеюсь, меня просветите, в чём же обязанности вашего отделения?

— Проще будет показать, — сказал Райнер. — Но это потом. Кто вообще сообщил об убийстве?

— Камердинер. Григорьев Ипполит Васильевич, семьдесят три года.

— Кичитесь своей осведомлённостью, госпожа контрразведка?

— А что, вы задеты, господин капитан?

— Ладно, пойдём побеседуем. Где он?

Вишневская указала пальцем через плечо. Райнер, ворча себе что-то под нос, пошёл на допрос, Софья, как молчаливая тень, двинулась за ним.

На первом этаже, в крохотной каморке, едва ли два на два метра, примостилаись кровать, заправленная серым солдатским одеялом, да небольшой комод, с мутным зеркальцем и парой икон. На кровати сидел старик с белёсыми глазами, будто затянутыми молоком. Его крупные ладони, с синими петлями вен, нервно подёргивались на коленях. Рядом возвышался городовой и, кажется, даже не мигая, смотрел на старого слугу, словно эта пристальность могла ему помочь выслужиться.

— Я капитан Райнер, жандармерия.

Вишневская, которую он не потрудился представить, молча стояла у него за плечом.

— Прошу прощения, не хочу вас мучить, но мне надо задать пару вопросов. Вы обнаружили труп?

Камердинер попытался что-то сказать, но только кашлянул и кивнул.

— В котором часу? — спросил капитан.

— Не помню точно времени. Около двух часов назад.

— У него были жена, дети? — спросила Софья и тут же поймала на себе неодобрительный взгляд Райнера.

— Жена с двумя дочерями, — ответил камердинер. — Позавчера уехали к родственникам в Самару.

— Мы сообщим же… вдове.

— Бедные девочки, — старик перекрестился.

— Да-да, всем сообщим, — прервал капитан. — Где вы сегодня были?

— С двенадцати часов дня отправился в кабак, — ответил слуга. — Там и был.

— Почему же вы вернулись?

Старик замешкался, потупился, потёр узловатые пальцы.

— Ладно, неважно, — сказал Райнер. — Где остальные слуги?

— Тоже все около двенадцати часов разошлись.

— Хорошо. Затем, получается, ближе к полуночи вы вернулись в дом, так?

Камердинер кивнул.

— Почему вы решили подняться в кабинет к генералу?

— Запах крови… — старик сухо кашлянул. — Сразу понял, что там наверху. Я такого с Баязета не помнил.

Райнер выпрямился, расправил плечи и понимающе покивал.

— Не стой столбом, — окликнул он через плечо городового, — принеси стакан воды человеку.

— Дверь открыта была, — закончил старик, — я уже с порога увидел.

Райнер призадумался.

— Подождите, а почему сегодня все слуги были отпущены?

— Фёдор Романович, — камердинер при упоминании имени покойного генерала побледнел ещё сильнее и перекрестился, — записку до обеда прислал, чтобы в доме никого не было.

— Как вы поняли, что это от него записка?

— Так этао, — камердинер растерялся от такого вопроса. — По почерку. Что же я, руку генерала не узнаю?

— Вы её сохранили? — спросил капитан.

— Конечно.

Камердинер поднялся, торопливо достал из ящика в комоде стопку бумаг, протянул верхнюю.

Райнер пробежался глазами по тексту.

— Важное дело личного характера… так-так-так… чтобы никого в доме не было к четырем часам… угу. Так вы уверены, что это его почерк?

— Ну да, — в голосе камердинера уверенности поубавилось.

— Есть у вас другие записки от генерала?

— Конечно, вот, возьмите.

Райнер сложил две бумажки рядом, прищурился, вглядываясь.

— Да, почерки очень похожи, — сказал он. — Но сегодняшняя записка написана чужой рукой. Разная длина чёрточки у буквы «р», разные соединения согласных с «а».

— Как это — чужой рукой? — всполошился старый камердинер. — Как так-то? Да не подумайте, я же…

— Всё в порядке, — Райнер успокаивающе положил ладонь на плечо старика. — Вас никто ни в чём не обвиняет, перепутать было проще простого.

Капитан протянул бумаги городовому, который вернулся со стаканом воды.

— Отдайте графологу на экспертизу, для порядка, но он мои выводы подтвердит, не сомневаюсь. Кто принёс сегодняшнюю записку? Адъютант генерала?

— Нет, — старик помотал головой, отпил воды, лязгая зубами о край стакана. — Мальчишка какой-то уличный. Передал, да и убежал сразу. Лет тринадцать ему, может. Большего я не запомнил.

— В котором часу?

— Около одиннадцати.

— И вас это не удивило, — спросила Вишневская, — что распоряжение Храмов отдал через какого-то беспризорника, а не через адъютанта?

— Почерк-то был генеральский, я же уверен был…

— Понятно, — сказал Райнер. — Вы не беспокойтесь, Ипполит Васильевич. К вам у нашего ведомства претензий нет.

— Да какое уж тут «не беспокойтесь», господин капитан.

— Спасибо за помощь, — Райнер бережно пожал руку камердинера. — Я распоряжусь, вам за счёт жандармерии выделят комнату в гостинице, пока в доме будет идти следствие.

— Благодарю, господин капитан.

— У меня есть ещё вопросы, — попыталась сказать Софья, но Райнер тут же оборвал её.

— Нет, у вас их нет, идём.

Он взял её под локоть и вывел из комнаты камердинера.

— Вы что себе позволяете? — Вишневскую трясло от едва сдерживаемого гнева. — Если бы вы провели допрос полностью, как следует, он мог бы припомнить ещё какие-то важные детали.

— Кого вы собрались часами допрашивать? Ветерана бБаязетского сидения? Имейте уважение.

— Не важно, — запальчиво ответила Софья. — При чём тут его прошлые заслуги? Важно, что камердинер — наш единственный свидетель, к тому же первый обнаруживший труп. Почему же он не узнал, что почерк не принадлежал покойному?

— Вы правда спрашиваете, по какой причине семидесятилетний старик, не носящий очков, не показал чудес графологии? — спросил Райнер. — Вас служба в контрразведке сделала параноиком или вы всегда такой были?

— Служба в контрразведке научила меня, что каждая крупица информации может быть бесценно важной. Это может быть хорошим уроком и для вас, господин капитан.

— Спасибо, госпожа Вишневская. Когда понадобится вспомнить, какой вилочкой кушают мидий по этикету, сразу к вам, сразу к вам.

— Почему он вернулся и не захотел отвечать зачем? — Вишневская пылала от ярости.

— Потому что ему больше некуда идти, — ответил капитан. — У него нет ни семьи, ни своего дома. Только служба нау покойного генерала. А теперь и её нет. Вы себе и представить не можете, какое для него это горе.

Райнер отвернулся, демонстрируя, что вопрос о дальнейшем допросе камердинера закрыт.

— Городовой!

Тот охотно подскочил, щёлкнув каблуками и вытянувшись в струнку.

— Генерал на служебном авто передвигался? — спросил капитан.

— Так точно!

— Водителя допросить. Мало ли, видел подозрительного типа, ошивающегося у парадного. Или ещё что припомнит. Хотя и тут шансов нет, к гадалке не ходи.

— Думаете, не даст результата? — спросила у него за спиной Вишневская.

— Слишком хорошо, чтобы оказаться правдой, — ответил Райнер, не оборачиваясь. — Предполагайте всегда самое худшее и в результате точно не разочаруетесь.

Он приятельски положил городовому руку на плечо.

— Да, и вот ещё что. Распорядитесь найти уличного мальчишку, скорее всего беспризорник. На вид лет тринадцати. Сегодня в одиннадцатом часу дня приходил к этому дому, передал записку камердинеру. Мальчишку нужно найти и выяснить, как выглядел человек, попросивший его отдать записку. Это — самое важное.

— Как выглядит объект розыска? — гаркнул городовой.

Райнер скептически изогнул бровь. Кажется, городовой очень хотел на повышение.

— Да чтоб я знал, — ответил капитан. — Допрашивайте всех, кого найдёте.

— Так точно! — городовой козырнул и убежал, словно собирался самолично переловить всех мальчишек в округе.

— Без шансов, — сказал Райнер ему в спину. — С полицейскими ни один беспризорник разговаривать не станет. А их агентов в штатском они всех в лицо знают. Но делать нечего, этот мальчишка наша единственная зацепка в деле.

Он повернулся к фельдшеру, который по-прежнему со скучающим видом листал свежий номер «Известий».

— Вам удалось взглянуть на труп? Можете чем-то помочь?

— Только мельком, — ответил фельдшер, не отрывая взгляда от колонок текста. — Предварительно могу сказать, что выглядит так, будто покойного голыми руками порвали. Не было видно следов холодного или огнестрельного оружия, но кому может принадлежать такая силища? — Он флегматично пожал плечами и перелистнул страницу. — Не знаю, позвоните в зоосад: может, у них сбежала горилла. Я бы ставил только на что-то схожее. Сила для подобных манипуляций с телом нужна нечеловеческая. Подробнее смогу сказать что-то уже после полного обследования, но вряд ли будет что-то новое.

— Горилла? — спросила Вишневская. — Вы шутите?

— Увы, но не совсем, — вместо фельдшера ответил Райнер, нервно потирая серьгу.

Они вышли на улицу, где полицейские уже смогли, наконец, разогнать зевак. Капитан пересёк улицу, подошёл к перилам набережной, перегнулся, посмотрел в холодные воды свинцовой Невы.

— Вы жандарм, — сказала Софья, — вам вести следствие и у вас больше опыта в криминальных делах, хоть у меня и возникли уже некоторые вопросы к вашему профессионализму. Но хотелось бы знать, с чего вы планируете начать расследование.

— Начнём, как полагается, с самого главного, — ответил Райнер. — Куда делась голова генерала?

Глава 4

— Вы думаете, что убийца забрал голову? — спросила Вишневская.

— Куда же она делась иначе? — Райнер развёл руками. — Простите мой цинизм, но, полагаю, генерал вместе с ней пришёл домой.

— Зачем преступнику забирать часть тела?

Капитан прошёлся вперёд-назад, с недовольной миной осмотрелся.

— Очень надеюсь узнать это, — сказал он. — Может, убийца оставил её себе, как сувенир. Может, планирует сделать из неё кубок и потягивать вино. Не представляю, пока что.

— Может, разыгрывали сценку из жития Иоанна Крестителя? — усмехнувшись, предположила Софья.

— Не святотатствуйте, — осёк её капитан.

Райнер снова облокотился на перила, глянул в чёрные воды канала, недовольно цокнул языком и пошёл дальше. Вишневской ничего не оставалось, как следовать за ним. Капитан по ступеням спустился к воде, где рыбачил дед, пыхавший трубочкой, сложил ладони у рта и крикнул:

— Аня! Анна Андреевна!

— Господин капитан, вы что делаете? — спросила Софья.

— Нет её тут, — сказал дед, не отводя взгляда от поплавка. — У Семёныча она опять.

Райнер страдальчески застонал.

— Что на этот раз случилось?

— Да всё одно, — ответил рыбак, подёргивая удилище, — всё то же.

— Проклятье, — выругался под нос капитан. — Нам нужно взять машину. Отсюда до кабака Семёныча добрых две версты.

— Пойдёмте. У меня есть автомобиль, — ответила Вишневская.

Они поднялись на улицу, где стоял припаркованный чёрный кабриолет «Паккард». Райнер уважительно присвистнул.

— Смотрю, — сказал он, — зарплаты в контрразведке куда интереснее наших. Как там у вас, есть свободные вакансии?

— Спрошу, но ничего не обещаю. Болтунов в управлении не жалуют, — ответила Вишневская, открывая водительскую дверь машины.

— А где ваш шофёр? — спросил Райнер, не двинувшись с места.

Вишневская закатила глаза.

— Это мой автомобиль.

— И вы сами, лично водите автомобиль?

— Вы что, до сих пор думаете, что удел женщины только бегать от кухни до детской колыбельки? — спросила Вишневская. — Капитан, вы же в курсе, что сейчас не семнадцатый век?

— Мне некогда следить за календарём, работы много.

Райнер сел в автомобиль, нервно потёр ладони, перекрестился.

— Давайте только помедленнее, ещё угробите меня.

— Вы в жандармерию пошли, когда вас в цирковое не взяли?

Вишневская покачала головой и повернула ключ, на что паккард сразу же отозвался мягким урчанием двигателя, и кабриолет медленно тронулся вперёд.

Райнер устроился поудобнее, скрестил руки на груди и из-под полуприкрытых век наблюдал за мелькающими вдоль улицы газовыми фонарями.

— Кто такая эта Анна, которую вы звали? — спросила Софья. — Ваш осведомитель?

— Нет.

— Кто же тогда?

— Узнаете, — ответил Райнер.

— Знаете, господин капитан, у вас есть поразительное качество всё время тянуть дешёвую интригу.

— Это наследственное. Моя матушка, царствие ей небесное, была актрисой.

Райнер зевнул и потёр глаза.

— Надо было идти по её стопам. Кушал бы сейчас икру с шампанским в ресторациях, а не носился по Санкт-Петербургу, будто пёс, с языком на плече.

— Вы не только за календарём, но и за газетами не следите? — спросила Софья, не отрывая взгляда от дороги. — Уже два года, как Петроград.

Райнер фыркнул.

— Меня эти политесные заигрывания не интересуют. Я родился в Санкт-Петербурге, здесь живу, и точка. Я человек прошлого века. Это вы, мадемуазель Вишневская, человек новой эпохи, только и фантазируете, как на старое навесите новую табличку и сразу, дескать, заиграет всё свежими красками. Святая простота. Вон за тем поворотом направо.

Софья остановила машину напротив неказистого кабака, приткнувшегося между двумя обшарпанными домами, будто пытаясь спрятаться от посторонних глаз. Народ гулял вовсю даже на площадке перед питейным. Звучала гармонь, озорной посвист в ритм музыки, кто-то выделывал коленца, хлопали в ладоши, мужчины крутились в танце. Из распахнутых дверей струился свет, фантасмагорично подчёркивая тени гуляк.

К паккарду тут же потянулись зеваки, глазея то ли на автомобиль, то ли на Софью, то ли на Софью за рулём автомобиля, но, увидев Райнера, сразу поскучнели и разошлись. Капитан расстегнул пиджак, достал револьвер из кобуры, из кармана вытащил горстку патронов и зачем-то перезарядил барабан.

— Софья Александровна, — спросил он, — у вас оружие есть?

— Есть.

— Замечательно. Что бы ни случилось, что бы вы ни увидели — не вздумайте его доставать.

Внутри кабака на новых гостей, казалось, никто не обратил внимания. Остро пахло водкой, табаком, щами и кислой капустой. В углу примостился цыган в расстёгнутой до пупа рубашке, который трагичным голосом распевал похабные романсы, перебирая тонкими пальцами по струнам гитары с алым бантом на грифе. Хотя за общим гомоном, отдельными криками, взрывами пьяного хохота, стуком посуды и лязганьем стекла слышно было его едва-едва.

Райнер остановился, рукой отогнал от лица сизый папиросный дым, осмотрелся.

— Вон она, рыбка моя золотая.

Он быстро протолкался между посетителями и присел к столику в углу, за которым сидела девушка. На вид едва ли лет двадцати, в простой чёрной юбке и белой сорочке, иссиня-чёрные волосы распущены, почти полностью закрывая лицо. Перед ней стояла бутылка водки, жидкости в которой осталось уже меньше половины.

— Всё пьёте?

Райнер ловко выхватил из рук девушки рюмку, понюхал её, скривился и отставил в сторону.

— Отстаньте, капитан, и без вас тошно.

Девушка снова взялась за рюмку, но Райнер положил ладонь ей на запястье.

— Анна Андреевна, хватит пить хоть на минуту.

— Вы мне не муж, капитан. Приставайте к кому-нибудь другому.

— Я бы с радостью, да мне помощь вашего таланта нужна. Дел на пять минут, но без вас никак. Тут недалеко, вы знаете.

— Никуда я не пойду. Не видите, мне плохо.

— Вам всё время плохо, — сказал Райнер. — И вы всё время пьёте, а потом вам плохо от того, что вы пили, и всё по кругу.

— Вы мне не отец, морали мне не читайте. Я в них не нуждаюсь.

— Анечка, родная моя, рыбка ненаглядная, ну, оставьте рюмочку, пойдёмте, я вам всё объясню…

— Уйдите, мне дурно от вас.

Девушка выдернула запястье и одним движением махнула стопку. Райнер вздохнул, забарабанил пальцами по столу, оглянулся.

— Ух ты, а кто это там у нас.?

Капитан резко поднялся и прошёл через зал, маневрируя между посетителями, Вишневской ничего не оставалось, кроме как последовать за ним.

— Какие люди, да без охраны!

Райнер с силой опустил руку на плечо сидевшего за столом молодого человека, собеседница которого тут же упорхнула, будто её и не было. Юноша, — лет восемнадцати, похожий на измождённого учёбой студента, в чёрном сюртуке, сплошь заляпанном пятнами, — попытался дёрнуться, но вырваться не сумел.

— Сиди, Петя, сиди. Побеседуем.

Райнер ногой пододвинул стул и присел, пристально глядя студенту в глаза.

— Как жизнь, Петенька? Как здоровье?

— Вашими молитвами, господин капитан, — язвительно ответил студентик и торопливо махнул рюмку вина.

— Рад слышать, Петя. С твоим-то образом жизни того и глядишь, то ли пьяный в Неве утопнешь, то ли ножом пырнут в кабацкой драке. Ну да не будем о плохом, но весьма возможном. Что сидим, как неродные.? Не чужие мы друг- другу люди, Петя. Давай, расскажи своему старому приятелю, чего успел вынюхать.

— Ничего я не успел, — захныкал студент. — Сижу, выпиваю, никого не трогаю, тут вы налетаете, хватаете честного, благородного человека.

Он, словно прося поддержки, так жалостливо посмотрел на Софью, что растопило бы и камень, но та продолжила стоять, скрестив руки, и не произнесла ни слова.

— Сами работайте, капитан, — сказал студент, обиженно фыркнув на Вишневскую, — я вам помогать не нанимался.

— Зачем мне делать то, что и ты за меня сделаешь с удовольствием? — спросил Райнер. — Рассказывай, о чём поют местные птички.

— Ничего я тебе не должен, капитан, — расхорохорился юноша, поправляя сальные чёрные кудри. — Иди, вон, бездомных гоняй с улиц, а не к благородным людям приставай.

— Ты своё благородство давным-давно на дне рюмки оставил, Петя. Не зли, родной, у меня и без тебя день тяжёлый выдался.

— Уж лучше пропойцей быть, чем жандармским псом, — окрысился студентик.

Капитана перекосило.

— Ах ты, пьянчуга пропащий!

Он схватил Петеньку за ворот, выдернул из-за стола и потащил за собой к стойке кабатчика. Сам Семёныч, хозяин заведения, ростом под добрую сажень, протирал стакан, который мог целиком спрятать в пудовом кулаке. Увидев капитана, волокучащего студента, как баржу на буксире, он скорбно закатил глаза.

— Комната свободна? — спросил Райнер. — Нам с другом побеседовать надо приватно.

— Иван Данилович, — пробасил Семёныч, — ну не начинайте, Христом Богом вас прошу, ну сколько можно! У меня приличное заведение.

— Семён, не доводи до греха, у меня и без твоего нытья от забот голова трещит.

— Свободна, — вздохнул кабатчик.

Райнер потащил Петеньку к двери позади стойки, и Вишневская, о существовании которой капитан как будто всё время забывал, проследовала за ними.

В крохотной комнатушке не было ничего, кроме круглого столика, нескольких стульев и лампы под абажуром, едва разгоняющей мрак. По всей видимости, кабатчик держал помещение для особых гостей, которым срочно нужно было обсудить дела без лишних глаз.

Капитан усадил Петю на стул, отряхнул руки.

— Выкладывай всё, что вынюхал.

— Не знаю я ничего!

— Как же, не знаешь, — сказал Райнер. — На одном краю улицы дворник чихнуть не успеет, а ты уже на другом краю всем рассказываешь, что Николаич помирать собрался. Про убийство на Французской набережной уже слышал? Выкладывай.

— Слышал, не слышал, — не ваше дело! Чего это я за вас должен делать вашу работу, господин капитан.? Сами вон, идите, расспрашивайте, я вам не пёс цепной.

— Не зли меня, Петя, у тебя от выпивки, смотрю, уже совсем нюх пропал, когда можно злить капитана, а когда нет.

— А я свободный человек, сколько хочу, столько и пью. Не твоё дело, сатрап!

— Ну всё, Петя.

Райнер достал из кобуры револьвер и с грохотом ударил им по столу.

— Иван Данилович, успокойтесь, — зашипела за его спиной Софья.

Райнер отщёлкнул барабан, вынул пять патронов, выставил их рядком на столе.

— Доведёшь ты меня своими выходками, Петь. Не говори потом, что я тебя не предупреждал.

Капитан провёл револьвером по столу, прокручивая барабан с последним патроном, затем прицелился прямо между Петиных глаз.

— Не пытайся проверить, насколько я сегодня злой и уставший, Петя. Убийство на Французской набережной. Имена, слухи, свидетели. У меня нет времени на сантименты.

Софья выхватила из сумочки короткоствольный револьвер «бульдог» и направила его на Райнера.

— Господин капитан, уберите оружие, — твёрдым голосом сказала она, но Райнер не пошевелился.

— Успокойся, Данилыч, послушай свою подругу, — сказал Петя, поднимая руки.

Глухой щелчок. Капитан прокрутил барабан револьвера.

— Петя. Петя, одумайся. Нам нужна информация.

— Господин капитан, прекратите! — Софья взвела курок.

— Катись к чёрту, сатрап, — выкрикнул Петя, словно выплёвывая слова.

Райнер опустил ствол чуть ниже и нажал на спусковой крючок. Грохнул выстрел, и Петя, вскрикнув, упал со стула. Под абажуром лампы закружилось серое пороховое облачко.

Вишневская схватила «бульдог» двумя руками.

— Бросьте оружие, капитан! Немедленно! Я лично вас арестую за убийство!

— Сукин ты сын, Райнер, — застонал Петя, поднимаясь с пола. — Знаешь, как жжётся? Костюм ещё попортил, дорогой, французский. Представляешь, сколько он стоит?

— Как?.. — Софья опустила револьвер, не в силах переварить увиденное. — Вы ранены?

— Всё с ним хорошо, — сказал Райнер, бросая оружие на стол. — Петенька, покажи госпоже Вишневской настоящее лицо, не стесняйся. При ней можно.

Продолжая причитать о простреленном костюме, студент засунул палец в обожжённую дырку на груди.

— Петя, — повторил Райнер, — ты ещё не понял, что лучше не злить меня сегодня?

Студент вздохнул, и его лицо начало плавно меняться. Уши заострились, вытянулись, а нос округлился, напоминая теперь скорее свиной пятачок.

— Что это за фокусы? — прошептала Вишневская, разглядывая лицо Пети, которое стало выглядеть как что-то среднее между лицом чертёнка и мордочкой грустного поросёнка.

— Знакомьтесь, Софья Александровна. Перед вами не простой журналист-забулдыга. Петенька у нас опивень, — спокойно сказал Райнер, будто ничего интересного не происходит и он поясняет самые банальные в мире вещи. — Баламутил народ, склонял к пьянству, радостно подталкивая под локоток руку с огненной водой. Одним словом, веками народу жизнь портил, пока восемьсот двенадцатый год не грянул. Тут-то что-то и перевесило в правильную сторону, правда, Петя? Пошёл наш друг француза бить. И таким лихим гусаром себя показал — не поверите. А как вложил саблю в ножны, в таком восторге чувств остался от наших казаков под Триумфальной аркой, что нашёл себя в журналистике. Вы бы видели, какие он радостные реляции писал по поводу вхождения Александра Первого в Париж — слёзы пролить можно. Только с тех пор шли годы, и он опять по наклонной покатился. Всё-то ему не то, всё-то не так, всё-то ему не нравится. Снова выпивка. Снова грубит представителям закона.

— Спасибо, капитан, — буркнул опивень, всё ещё недовольно осматривающий дырку в пиджаке. — Всё сказал, что хотел? Я пойду?

Вместо ответа Райнер неспешно перезарядил револьвер, убрал в кобуру.

— Мне нужна информация, — наконец сказал он. — Камердинеру убитого генерала передал записку какой-то уличный мальчишка. Походи, поспрашивай, разузнай. Мне надо знать, кто его на это дело подвязал.

— И зачем мне тебе помогать, капитан?

— Из патриотических соображений, Петь.

— От твоих «патриотических соображений», Иван Данилыч, — сказал опивень, — дыры в затылке бывают, а мне лишние совсем ни к чему.

— Вот уж не думал, — капитан грустно вздохнул и покачал головой, — что гусар Его Величества лейб-гвардейского полка таким трусом окажется.

— Ты меня не стыди, капитан!

Петя вспыхнул, вскочил, ладонь его дёрнулась туда, где раньше на привязи висела сабля. Мордочка чертёнка снова превратилась в лицо обычного бледного студента.

— Я бы тебя за такие слова раньше к барьеру вызвал, на шести шагах!

— А что сейчас, Петя, — спросил Райнер, не поведя и бровью, — кишка тонка?

Журналист заскрипел зубами, треснул кулаком по столу и вылетел из комнаты, хлопнув дверью.

— Что я сейчас здесь увидела? — спросила Вишневская.

— Вы увидели то, чем занимается девятое отделение, — спокойным тоном пояснил Райнер. — Петенька один из десятка тысяч сказочных существ, проживающих в Петербурге, и один из сотни тысяч проживающих на всей территории Российской империи. А мы, в свою очередь, следим, чтобы они не безобразничали и жили по закону.

— Не может быть, — Вишневская встряхнула головой, словно отгоняя наваждение. — Это какой-то трюк? Представление? Зачем?

— Отнюдь. Думаете, почему вы никогда не слышали про девятое отделение? Что, собственно, мы делаем в этом расследовании? Генерал Храмов, земля ему пухом, был, кажется, огневиком. Построил военную карьеру, дорос до чинов. А смерть сказочного существа — это уже по моему ведомству. Вот, что здесь происходит.

Софья словно окаменела и добрую минуту не могла подобрать слов.

— Вы скрываете такую тайну? — спросила она.

— Кто скрывает? — Райнер развёл руками и оглянулся. — Покажите мне хоть одну бабушку, которая не в курсе, что лешему надо оставлять подарки на опушке, чтобы не обижал.

— Вы прекрасно поняли, о чём я.

— Ну да, особо не афишируем,. — Райнер пожал плечами. — Для их же собственного комфорта. Они тысячи лет жили рядом с людьми, но всё так же не любят показывать свой настоящий облик простым смертным. А с распространением цивилизации и прогресса пришлось как-то встраивать их в систему правопорядка. Они, в конце- концов, такие же граждане России, как и мы с вами. Живут обычной жизнью, на работу ходят. Вон, на Урале, каждый второй рудокоп — гмур. Он же гном, если вам так понятнее.

— Так вот оно что, — сказала Вишневская. — Значит, начальство подозревает, что и в убийстве генерала тоже замешано одно из сказочных существ?

— В яблочко, — кивнул Райнер. — И доказательств обратного у нас с вами пока что нет.

— В голове не укладывается.

— Свыкнетесь с этой мыслью гораздо быстрее, чем можете представить. Вот у вас когда-нибудь пропадала в доме какая-нибудь мелочёвка?

— Бывало, — ответила Софья.

— Домовой украл. Напишите заявление, побеседуем, он всё вернёт.

— Да вы издеваетесь!

— Возможно, — Райнер хмыкнул. — Но домовые реально существуют. Так что можете налить ему блюдце молока. Хотя те домовые, которых я встречал, обычно предпочитают водочку студёную, да под селёдочку с луком.

Капитан поднялся из-за стола и подошёл к Софье так близко, что ей пришлось задрать голову, чтобы смотреть ему в глаза.

— Ах да, — сказал он, — пока не забыл. Ещё раз наставите на меня оружие, Софья Александровна, мы с вами перестанем быть друзьями.

— Предпочитаю не водить дружбу с людьми, которые действуют такими варварскими методами, как ваши, господин капитан, — холодно ответила Вишневская.

Райнер фыркнул.

— Настоящая жизнь и работа на земле потяжелее, чем бумажки перекладывать? Единственная зацепка в этом убийстве, которое нам с вами предстоит расследовать, бегает сейчас где-то по улицам Петербурга и мелочь на папиросы выпрашивает, вовсе не горя идеями сотрудничества. И вот такие информаторы, как Петя, могут нам помочь сдвинуться с мёртвой точки. Возможно, на некоторых придётся так или иначе надавить. Если вы, конечно, хотите найти убийцу. Но я не настаиваю. Если вы не справляетесь, всегда можете вернуться к воспитанию детей и урокам фортепиано. А то у нас тут и рученьки можно запачкать.

Щёки Софьи налились краской, отчего сильнее проступили тонкие полосы шрамов.

— Господин капитан, — отчеканила она, не отводя взгляда, — я не нравлюсь вам, потому что я контрразведчик или потому что я женщина?

— Тут у вас, Софья Александровна, восхитительный марьяж.

— Знаете, Иван Данилович, — сказала Вишневская, глядя на него снизу- вверх. — Если ваши дремучие предрассудки не позволяют вам нормально работать, вы можете пойти и поплакать, в бессильной злобе. А расследованием займусь я в одиночку. В противном случае, предлагаю вам оставить подобные инсинуации до лучших времён.

Райнер хмыкнул и подкрутил ус.

— Потом разберёмся, девица-кавалерист, — сказал он. — К работе надо возвращаться.

Глава 5

Райнер и Вишневская вернулись в большой зал. Пети уже и след простыл.

— Опять вы шумите, из револьверов стреляете, — пробасил кабатчик. — Нехорошо, господин капитан, ну что же вы делаете. Вы мне всю клиентуру распугаете.

Хотя выстрел не могли не слышать, все посетители продолжали спокойно распивать, а цыган всё так же надрывался про чьи-то «бездонные глаза», полные «хрустальных слёз».

— Вашу клиентуру не распугать, даже если тут из пушек начнут палить, — отмахнулся Райнер, — не драматизируйте, Семён.

— Одни убытки от вас. То посуду побьёте, то в стены стреляете.

Капитан в сердцах пристукнул кулаком по столешнице.

— Семён, — сказал он, — давайте вы прекратите сверлить меня своим нытьём, а я не начну добавлять вам седых волос? Скажу даже проще, как старому знакомому. Ты что, совсем обнаглел? Хочешь, я тебе припомню указ Его Императорского Величества о запрете торговли алкоголем, от одна тысяча девятьсот четырнадцатого года? Посмотрите, жалуется он, что я тут посуду побил разок.

— Ничего я не продаю, — ответил Семён, затравленно озираясь, — гости со своим приходят, а где берут, того не знаю и знать не хочу.

— Нет, Софья Александровна, — Райнер театрально всплеснул руками, — решительно невозможно это терпеть. Лжёт мне прямо в глаза и не краснеет. Ни стыда, ни совести. Я к нему, как к старому другу... Смотрю сквозь пальцы на маленькие грешки, а он! Если я сейчас в твой погребок загляну, значит, не найду там самогонного аппарата? Семёныч, со всем уважением, мне с тобой тоже воспитательную беседу надо провести о вреде хамства и вранья?

Кабатчик насупился, виновато забормотал извинения, потом решил, что лучше капитану не мозолить глаза и исчез на кухне.

— Часто буяните здесь, Иван Данилович? — спросила Вишневская.

— Да, ерунда, — отмахнулся Райнер. — Провел разок задержание неаккуратно, а Семёныч уже трагедию греческую строит. Дело как было. В полицию гражданка обратилась. Дескать, пропала у неё из дома серебряная посуда и каминные часы. Но двери, говорит, и окна — всё закрыто, а сама она в соседней комнате была. Получается, из комнаты вышла — ложечки были. В комнату вернулась — ложечек нет. Где это, мол, видано, чтобы вещи из закрытой комнаты сами собой пропадали? В таких сложных делах обычно вызывают или Шерлока Холмса, или карету из ближайшего дома для душевнобольных.

Он усмехнулся и покачал головой.

— В общем, когда уже карета приехала, я про это дело услышал и попросил приостановить экскурсию в заведение с мягкими стенами. Часы-то, думаю, каминные. Значит, был камин? Был. Вот я и припомнил про Андрея Фёдоровича Огневицкого, тысяча восемьсот третьего года рождения, урождённый печурник.

Райнер посмотрел на Софью и счёл необходимым пояснить:

— Это дух такой, домовой, живёт под печкой обычно. Впрочем, не суть. Пристрастился наш Андрей Фёдорович на биллиарде играть. На денежку, понятное дело. На щелбаны — это же только дети играют. Да и проигрался, само собой. Я сопоставил одно со вторым, — всё ясно, думаю, как белый день. Прихожу в кабак —: тут сидит, голубчик, на дно стакана заглядывает. Отмечает удачную расплату с кредиторами. Так и так, говорю ему, Андрей, ирод ты бессердечный, верни вещи на место по-хорошему, да сверху немного прибавь, за моральные страдания потерпевшей. Здесь не подрассчитал, признаю. У него уже глаза в кучку, какие уж тут мысли о минимизации рисков. Схватился Андрей Фёдорович за нож, да и напрыгнул.

— Хорошо, что вы успели его обезвредить, — сказала Софья.

— Ну, как — успел. Получил финкой в плечо.

Райнер равнодушно пожал плечами, — дескать, дело житейское.

— В общем, пошла потеха. Крики, вопли, битая посуда, треск мебели. Андрей сразу истинным обликом печурника обернулся. Знаете, как такой крупный кот на двух лапах. Начал скакать по всему залу, что твой кенгуру. Благо, пьяный был, не рассчитал, и на очередном прыжке прямо головой в потолочную балку вписался. Сам себя вырубил.

— Сам себя приложил головой? — переспросила Софья. — Это вы так в рапорте предоставили?

— Вы всё время плохо обо мне думаете, не понимаю, с чем это связано.

Райнер потёр плечо, будто зазудела старая рана.

— Впрочем, байками о службе потом поделимся, — сказал он. — Вернёмся к делам насущным. Надо убедиться, что голова нашего покойного генерала не лежит на дне Невы. А пока мы будем запрашивать команду водолазов, пока проведут работы — состариться успеешь. Столько времени у нас нет, вопрос надо решить оперативно.

— Подождите, — сказала Софья, — а что сталось с этим Огневицким?

Райнер улыбнулся и подкрутил кончик уса.

— Во глубине сибирских руд, — тенором пропел он, — не пропадёт ваш скорбный труд.

Райнер и Вишневская снова подсели за стол к черноволосой девушке, которая за минувшие десять минут успела напиться ещё сильнее.

— Аннушка, — сказал капитан, — родная, давай, сосредоточься. Я по работе пришёл, а не за жизнь кружева разговоров плести. В Неву могли сбросить важные для расследования улики. Надо поискать. Очень надо.

— Оставьте меня в покое, я всего лишь хочу запить своё горе. Что вы из меня жилы тянете?

— Да вы его уже пятьсот лет подряд залить водкой не можете. Сегодня точно ничего не изменится, если вы останетесь трезвой, хоть на пять минут.

Анна махнула на него рукой и опрокинула ещё одну рюмку.

— Нет мне дела до вашего горя, как и вам до моего.

Сказав это, она уронила лицо в ладони и, всхлипывая, начала пьяненько подпевать очередному романсу цыгана-гитариста, на этот раз про пальцы, пахнущие ладаном, и спящую в ресницах печаль.

Софья жестом остановила капитана, который явно намеревался самым бесцеремонным образом прервать этот маленький концерт, и мягко взяла девушку за запястье.

— Анна Андреевна, пожалуйста, — сказала она. — Нам очень нужна ваша помощь. Произошло убийство. Если мы не найдём преступника, кто-то ещё может пострадать. Но в ваших силах помочь нам, чтобы этого не произошло.

Анна не донесла до губ новую рюмку, и Вишневская продолжила:

— Не знаю, что за горе приключилось с вами. Но без вашей помощи, беда может произойти ещё с кем-то. Прошу, не останьтесь в стороне. Возможно, вы сможете спасти чью-то жизнь.

Аня отставила в сторону рюмку, вздохнула, вытерла тыльной стороной ладони слёзы.

— Нет мне покоя нигде. Ладно, идёмте. Не рвите только сердце мне.

Она неуверенно поднялась, так что Райнеру пришлось поддержать её за руку, и они втроём вышли из кабака. Вишневская на мгновение оглянулась, и ей показалось, будто цыган-гитарист ей вслед подмигнул и помахал на прощание раздвоенным хвостом.

Софья поёжилась от внезапно налетевшего порыва ветра, но Анна в лёгкой сорочке, казалось, вовсе не чувствует холода. Вишневская с удивлением отметила, что та босиком. Они подошли к заливу и Анна, не подбирая юбки, зашла в воду. Затем сделала глубокий вдох и рыбкой прыгнула вперёд. Вишневская готова была поклясться, что в последнюю секунду успела увидеть, как её ноги превратились в зелёный хвост, наподобие рыбьего.

— Она что, русалка? — шёпотом спросила Софья.

— Ага, — ответил Райнер, напряжённо вглядывающийся в реку. — Лет пятьсот тому назад её возлюбленный утонул, всё грустит с тех пор, всё пьёт. Выловит из реки какую мелочёвку, сдаст старьёвщику — и в новый загул по кабакам. Такая вот история несчастной любви.

— Все… — Вишневская неопределённо взмахнула рукой, подбирая слово, — сказочные существа умеют скрывать внешность? Чтобы из русалки в обычную девушку превращаться?

— Понимаю, к чему вы клоните, — ответил Райнер. — Да, очень многие. Но лица у них только по два. Одно данное от природы и то, которое не отличить от простого прохожего. И никому для этого не нужна чужая голова, насколько мне известно. А вот о тех, кто мне неизвестен, надо будет выяснить.

Через несколько минут из воды вынырнула Аня и подплыла ближе к берегу, скидывая добычу. Пиджак со значком, в виде двух скрещённых кирок внутри шестерёнки. Два револьвера, пяток ножей, да пара кастетов.

— Больше ничего нет, — тоскливо сказала русалка, упираясь кулаками в щёки.

Райнер носком ботинка раскидал оружие. Присел, поморщился, поискал по карманам пиджака. Пусто.

— Не наш профиль, — сказал он, отряхивая руки. — Огнестрельных ран не было, от ножей толку нет. Если самой головы на дне канала нет, значит, убийца забрал её с собой.

Райнер вздохнул, глядя на чёрные воды Невы, в которых тускло отражались звёзды.

— Это нам не помогло. Продолжаем с нуля.

Аня тоже вздохнула, поправила мокрые волосы.

— Извините, что не получилось.

Вишневская присела у кромки воды и протянула ладонь.

— Спасибо вам большое за помощь. Простите, что побеспокоили, Анна Андреевна, не смеем больше задерживать.

Русалка пожала ей руку и, взмахнув хвостом на прощание, нырнула в глубины залива.

Райнер хранил угрюмое молчание, пока они возвращались к машине и Софья заводила двигатель паккарда.

— Куда дальше? — спросила Вишневская.

— Надо выяснить, зачем нашему негодяю понадобилась голова несчастного Храмова, — сказал капитан. — Убийца забрал её с собой и куда-то унёс. О подобных инцидентах мне раньше слышать не доводилось. Так что на текущий момент можем исключить отечественного Джека Потрошителя. Если, конечно, не начнутся схожие случаи. Может, голова ему нужна для каких-то мистических обрядов? Не знаю.

Капитан зевнул и взглянул на часы.

— Но это завтра, всё завтра. Сейчас на Рижский проспект.

— Что там? — спросила Вишневская.

— Я там живу.

Софья удивлённо посмотрела на него.

— Куда вы собираетесь?

— Домой, — ответил Райнер, — мне надо поспать. Подвезёте? Я смотрю, вы не заняты.

— Вы успели забыть про убийство?

— Генерал уже мёртв, — пожал плечами Райнер, — к утру ему хуже точно не станет.

— А как же расследование? — спросила Вишневская.

— Расследуйте, я же вам не запрещаю, — Райнер развёл руками. — Делайте, что хотите, а лично я собираюсь как следует выспаться. Привыкайте к будничной полицейской службе, мадемуазель Вишневская. Это у вас там, в контрразведке, сплошь высокие материи. Политики, бизнесмены, высший генералитет, японские убийцы, индийские яды и битвы шахматных умов. У нас же здесь, в поле, работа простая,: только сплошные расспросы, поиски улик и долгие ожидания.

— Вы знакомы со службой контрразведки только по бульварным романам, не так ли? — спросила Софья.

— И по самым мерзким слухам, исключительно, — расплылся в наглой улыбке Райнер.

— Мы должны расследовать дело по горячим следам, каждая минута промедления — это упущенная возможность.

Капитан скептически хмыкнул.

— Вам, конечно, виднее. Но лично я не знаю, что нас с вами прямо сейчас может вывести на нужный след. Жандармы опрашивают всех соседей, это займёт какое-то время. Никто ничего не видел, никто ничего не слышал, как это обычно и бывает. Потом будут искать беспризорника, который отдал записку. Ставлю рубль против полушки, это нам тоже ничего не даст. Хотите помочь? Что же, вы, Софья Александровна, можете пока съездить к своему начальству, выбить у него полномочия на обыск кабинета генерала Храмова в штабе. Справитесь?

— Будет тяжело, — ответила Вишневская, — понадобится ещё как-то доказать, что обыск в кабинете покойного необходим. Сами знаете, военные не любят, когда в их делах копается контрразведка.

— Понять их можно, — сказал Райнер. — Смерть дело индивидуальное, а от пристального внимания контрразведки кто знает, чего ожидать. Так и тёплой службы можно лишиться. Кому такое понравится?

— Понадобится очень убедительное объяснение, зачем нам обыск.

— Что же, пожалуйста. В деле расследования убийств, если не получается схватить душегуба за окровавленный рукав в первый же час, прежде всего надо установить мотив. Дела сердечные. Раз.

Райнер разогнул палец.

— На наш случай не похоже. Обманутые любовницы предпочтут яд, а не реконструкцию скотобойни. Вариант два. Корысть. Ограбление. Из дома пропала в лучшем случае какая-то мелочёвка и, неожиданно, мундир. Возможно, неудачливого грабителя что-то спугнуло, прежде чем он набил карманы золотыми червонцами? Может быть, но голову прихватить он почему-то не забыл. Три. Душевное расстройство. В пылу ссоры о творчестве блаженного Августина шарахнуть собеседника табуреткой по голове — это за милую душу. Но если мы имеем дело с буйнопомешанным?

Капитан поцокал языком.

— Трудно будет найти такого преступника, потому что он мог быть движим лишь голосами в голове. Но уж слишком всё продуманно получается. Не кажется мне, что это наш случай: сумасшедшие действуют спонтанно. Он мог и на месте преступления остаться, лечь подремать, либо наследил бы так, что мы до него добрались бы, как по тропинке из хлебных крошек. И самое последнее, четыре. Амбиции. Может, господин генерал, земля ему пухом, слишком уж засиделся в кресле, ставил препоны чьему-то карьерному росту. На чьих-то плечах уже покрылись плесенью старые погоны, захотелось новенькие.

Райнер показал Софье четыре поднятых пальца.

— Не забывайте про пункт номер пять, — сказала Вишневская. — Шпионская деятельность враждебных держав. Ликвидация генерала вполне входит в круг задач разведки.

— Ах, да, точно. Всё время забываю, зачем вы здесь, — ехидно сказал Райнер. — Вот чтобы рассмотреть два наших последних варианта, без обыска в кабинете и допросов господ офицеров не обойтись. Нужно разрешение.

— Возникнут трения между конторами.

— Это может помочь расследованию. А может быть, и нет — кто знает? Но вы займитесь, вам всё равно делать нечего, а энергия требует выхода.

— У вас за душой есть что-то, помимо миллиона шпилек, господин капитан? — спросила Вишневская.

— Да, — кивнул Райнер, — у меня есть понимание, что такое рациональное расходование сил. Это вам, молодым игривым барышням, хоть весь день через скакалку прыгай, а я понимаю, что, пока мы не получим хоть какие-то новые зацепки от будничной работы полицейских, дело с мёртвой точки не сдвинется.

— Я могу оставить телефонограмму с запросом. Пока разрешение будут согласовывать, можно заняться поиском других улик. Сейчас же у нас с вами на руках нет ничего.

Райнер отмахнулся и устроился поудобнее на пассажирском сиденье.

— Каких? — спросил он. — Каких других? Если вы знаете, где их искать и за что хвататься, чего мы даром время теряем на разговоры? Добудьте нам разрешение на обыск в штабе. А то знаю я, как ваше ведомство работает. Триста раз надо всё согласовать и обсудить, как бы чего не вышло. А может, и не было ничего, может, генерал сам поскользнулся и упал.? Есть же дела поважнее, нужно вычитывать иностранные газеты, чтобы какого-нибудь прапорщика прищучить на краже пары сапог. Так что езжайте к своему начальству и лично курируйте этот вопрос, пока не продавите. Хоть какой-то прок от вас будет.

Вишневская вспыхнула.

— Ничего вы не знаете, капитан. Только что я сумела уговорить русалку на поиск улик в Неве. К чему вы, с вашими средневековыми методами, были неспособны. Причём о существовании русалок я узнала едва ли полчаса тому назад. Полагаю, это более чем хорошая рекомендация моим способностям адаптироваться к новым ситуациям.

— Ой, что вам теперь, медаль выдать?

Софья улыбнулась.

— Слышу у вас в голосе неприкрытую профессиональную ревность, капитан.

Райнер пренебрежительно фыркнул.

— Сам бы прекрасно справился, — сказал он. — Хоть бы и сам нырнул.

— Пижонствуете.

— Не отрицаю. Так что, подвезёте? — спросил Райнер.

— Дойдёте пешком, капитан, — отрезала Вишневская, открывая дверь с его стороны. — В вашем возрасте полезен физический моцион.

Глава 6

Софье пришлось держать палец на кнопке электрического звонка добрую минуту, прежде чем дверь открылась.

— Заходите.

Райнер был взлохмачен, сорочка безбожно измята, а на щеке красовался ещё свежий отпечаток подушки.

— Сколько времени? — спросил он охрипшим голосом.

— Семь утра, — ответила Вишневская. — Вы что, спали прямо в одежде?

— Не было времени отвлекаться на такую ерунду, как переодевания ко сну, — отмахнулся капитан. — А вам, как я погляжу, не спится? Решили мне ещё на нервах поиграть?

— Мы получили разрешение на обыск кабинета генерала в здании Главного штаба, — ответила Вишневская, игнорируя очередную колкость.

Райнер присвистнул.

— Не верю, что у вас получилось его достать, — сказал он. — Признайтесь, вы просто соскучились по мне.

Софья молча протянула ему документ. Райнер потёр пальцами глаза, поморгал, взглянул на печати и подписи, удовлетворённо кивнул.

— Думаю, военные были в бешенстве? — спросил он, с хрустом потягиваясь.

Вишневская пожала плечами.

— Странно, но, как мне показалось, это их разозлило сильнее, чем смерть самого Храмова, — сказала она.

— Как я и говорил вчера. Подождите минутку, мне надо собраться. Проходите.

Вишневская с любопытством осмотрела комнату, в которой мебели было меньше, чем в некоторых меблированных номерах. Шкаф, кровать со смятым постельным бельём, стул. Стол, заваленный книгами, кучей бумаг, газетами, баночками с оружейным маслом и коробочками с порохом.

Райнер без тени смущения снял помятую сорочку и достал из ящика чистую. Софья покраснела и отвернулась.

— Господин капитан, — сказала она, — вы не могли бы переодеваться в более приватной обстановке?

— Я вас смутил? — ехидно спросил он. — Простите. Я-то думал, что вы леди из стали, вас ничем не пронять. Тем более всего лишь мужским торсом. Ещё раз прошу прощения, не буду более вгонять в краску юную гимназистку.

Райнер по-мальчишески хихикнул, снял со спинки пиджак, придирчиво осмотрел, отряхнул и ушёл в ванную комнату. Софья краем глаза успела увидеть его голую спину, на которой, казалось, нет живого места от шрамов. Она убрала со стула стопку газет и присела на краешек.

— Живёте в спартанских условиях, — сказала Вишневская.

— Предпочитаю не баловать себя шелками постели и прочей ерундой, без которой вы не мыслите жизни, — крикнул капитан из ванной, перебивая шум воды.

— Вы всё время пытаетесь представить себе мой образ жизни и всё время мимо, капитан.

— Я же полицейский, — ответил Райнер, — строить предположения — это моя работа. Принцип артиллерийской вилки, мадемуазель: недолёт, перелёт, а там уже и накрытие.

— Попробую и я, — сказала Вишневская, обводя взглядом комнату. — Вы не женаты. Сразу видно, что вам не хватает дома женской руки.

Райнер вышел из ванной, одновременно причёсываясь и чистя зубы.

— Честно признаться, мне всю ночь снились кошмары, — сказал он. — Что вы с утра меня завалите вопросами об устройстве мира волшебных существ. Удивительно, но вы зашли с другой стороны, а эту новость восприняли на удивление равнодушно.

— Знаете, — ответила Вишневская, — как будто просто все детали в часовом механизме встали на своё место. Я бы с радостью узнала всё, что только возможно, но привыкла задавать вопросы постепенно. От сильного напора собеседник может и закрыться.

Софья кротко улыбнулась.

— Вытягивать рыбку надо медленно, — продолжила она. — Хотя я уже успела понять, что вам деликатность чужда и непонятна.

— С чего вы это решили? — с наигранной обидой спросил Райнер. — Не понимаю. Откройте энциклопедию Брокгауза и Ефрона, там напротив слова «деликатность» моя фотография.

— Припоминаю, — сказала Вишневская, — что не далее как вчера, вы в прямом смысле слова стреляли в потенциального информатора. И всё равно не добились от него ничего.

— Много вы понимаете. Да, Петенька ничего не знал, это сразу было понятно. Только если бы я начал его упрашивать, взывая к совести, умолять о помощи, что бы он сделал? Махнул бы на меня рукой и ушёл бы пить. Людей с таким…

Райнер хмыкнул.

— …созданий такого склада характера надо разозлить. Вытряхнуть из привычного течения будней, напомнив, кем они были когда-то. Потому что, разозлившись на меня, вскоре Петя разозлится на самого себя, что позволил с ним так обойтись. Вот тогда Петя начнёт землю носом рыть, лишь бы доказать самому себе, на что он способен и что ещё не все его таланты остались на дне бутылки.

— Интересная теория, — сказала Софья.

— Да, некрасиво. Неэтично. Признаю. Но действенно. Скоро узнаем результаты, готов принять пари.

— Благодарю, что пояснили свои мотивы. Неприятно было бы думать, что мне в напарники попался сумасшедший, который только и палит по всем направо и налево. Тем более, что, если уж нам приходится работать вместе, надо лучше вас узнать. Так вы не женаты?

— Нет.

Райнер закатил глаза и вернулся в ванну. Когда он снова вышел, вытирая лицо полотенцем, Софья не отстала.

— И никогда не были женаты? — спросила она.

— Нет.

— Довольно странно, в вашем почтенном возрасте. Почему?

Райнер сердито дёрнул шеей, словно подобный вопрос давил ему на загривок, но всё-таки ответил.:

— Когда слишком сильно любишь кого-то, когда пускаешь кого-то слишком близко в свою жизнь… Я повидал смертей. Гораздо больше, чем хотелось бы, и гораздо ближе, чем опасался. Старуха с косой меня уже не пугает так, как много лет тому назад. Эта часть моей души огрубела, как руки рабочего от мозолей. Но даже от одной мысли кого-то полюбить, но потерять… что любимому человеку будет больно, страшно, а меня не будет в этот момент рядом, потому что я гоняю по подворотням очередного преступника, — мне делается до ужаса страшно.

Вишневская хотела что-то сказать, но, увидев выражение лица Райнера, промолчала. Он отвёл глаза, на лицо его словно упала тень, но уже через мгновение он взял в себя в руки и слегка улыбнулся.

— Смотрю, вы тоже не обременили себя узами брака? — сказал капитан, нарушив неловкую паузу.

Вишневская подняла правую руку.

— Как же вы догадались? — спросила она. — Неужели вы и в самом деле такой великий сыщик?

— Не торопитесь, прошу, сейчас я освобожу чашку и сцежу в неё вашего яду.

— Я всего лишь хожу с той же масти, что и вы, капитан.

За пять минут капитан закончил свои сборы, не забыв и франтовато подкрутить кончики усов.

— Да, кстати, ещё одна вещь.

Райнер открыл ящик, достал из него коробку и кинул её на стол.

— Это для вас.

— Вы приготовили мне подарок? — спросила Софья. — Как мило с вашей стороны, но день рождения у меня в августе.

Райнер закатил глаза так далеко, что почти исчезли зрачки. Софья открыла коробку: в ней ровными рядками были уложены патроны с тускло-серыми пулями.

— Что это?

— Серебро, — ответил Райнер. — В нашем деле от стандартных патронов проку мало, как вы вчера имели удовольствие убедиться. Петенька отделался только дыркой в пиджаке и оскорблёнными чувствами. Даже при попадании в голову обычная свинцовая пуля в лучшем случае даст вам преимущество в несколько секунд. Хотите бить наверняка — используйте серебряные. Впрочем, также можете кидаться гранатами, если они у вас есть, конечно. При большой площади повреждений регенерация тканей невозможна.

— Что ещё помогает против волшебных существ? — спросила Вишневская. — Что там с чесноком, распятием и пригоршнями соли?

— Вы ещё отвар из жабьих рогов и слёз гадюки на дело берите, — проворчал капитан. — Проверенный наган и патрон с серебряной пулей. Больше вам ничего не потребуется.

Софья достала короткоствольный «бульдог», вынула обычные патроны и, прокручивая барабан, быстро вставила новые, коробку с оставшимися убрала в сумочку. Райнер с уважением покивал.

— Смотрю, заряжать оружие вы умеете. Умеете ли нажимать на крючок, так и не имел чести убедиться. Но хоть что-то.

— Хотите проверить? — спросил Софья, не убирая оружия. — Зажмите спичку в зубах, а я выстрелом её подожгу. Если промахнусь, по крайней мере останусь без ваших колкостей.

— Зачахнете со скуки. Я хотя бы привношу разнообразие в вашу жизнь. А то привыкли там у себя в контрразведке, что все вам ручку целуют.

— Вы ничего обо мне не знаете, — сухо ответила Вишневская.

— Сами про себя всё расскажете, — Райнер усмехнулся, — готов поспорить, вы та ещё болтушка.

Вишневская со вздохом покачала головой и остановила взгляд на единственном предмете в комнате, который хоть сколько-то украшал серый интерьер. На стене висел японский меч. На чёрных ножнах плясали золотые драконы, а длинная рукоять с круглой гардой оплетена толстым красным шнуром.

— Купили на блошином рынке? — спросила она.

Райнер проследил за её взглядом.

— Почти, — сказал он. — Бесплатно забрал. Под Мукденом.

Софья заинтересованно взглянула на капитана.

— Подарок от коллег?

Райнер пожал плечами.

— Боевой трофей. Тяжеловато было найти офицера, который против императорского указа до сих пор носил с собой меч, но оно того стоило, вещица красивая.

— Не знала, что вы воевали, — смутилась Софья.

— Вы ничего обо мне не знаете, — передразнил её интонации Райнер. — Я-то думал, ваше ведомство хлебом не корми, дай только вынюхать что-нибудь, а тут такая неосведомлённость с вашей стороны.

— Вашего личного дела мне не выдавали к ознакомлению, если это вас беспокоит.

Райнер открыл шкаф, и на мгновение Вишневская увидела внутри мундир, на котором тускло блеснули два георгиевских крестах и медаль в память русско-японской войны.

— Хватит ваших вопросов, — сказал он, надевая пальто, — идём.

Они вышли из дома, и Райнер глубоко втянул свежий прохладный воздух. По улице, которой едва коснулось рассветное солнце, катились редкие извозчики, дворник шаркал метлой, спешила куда-то пара припозднившихся загулявших студентов.

— Предвижу ваши возражения, — сказал Райнер, — так что сразу скажу. На голодный желудок меня сам Государь Император работать не заставит. Так что сначала завтрак, потом всё остальное.

— Может, вы на своей должности привыкли, — сказала Вишневская, — что можно неделями раскачиваться да подниматься со стула, но служба в контрразведке научила меня, что дорога каждая секунда.

— Про то, как вы трепетно цените каждую секунду расследования, я уже наслушался. Есть время действовать, а есть время ждать, — отмахнулся Райнер. — Можно хоть целые сутки носиться, как борзая по полю, имитируя бурную деятельность и рассматривая под лупой каждый окурок. Да только устанете быстро, весь пар в свисток уйдёт. Силы нужно расходовать с умом, чтобы в нужный момент вцепиться в добычу и не разжималась онемевшая от голода челюсть.

— Вы кладезь служебной мудрости, капитан, — с напускной серьёзностью сказала Вишневская.

— Вот именно. Так что следуйте за мной и давайте без возражений.

Он повел её к небольшому кафе на углу здания, под вывеской с витиеватой надписью «Аурелио». Благородная публика, имевшая удовольствие посещать такие заведения, в столь раннем часу, видимо, не вставала, так что табличка на двери была повернута стороной «закрыто». Игнорируя надпись, капитан постучал.

Долго ждать не пришлось. Сию минуту им открыл официант, с улыбкой поклонился, и, не спрашивая ничего, провёл к столику возле окна.

— Иван Данилович, — сказал он. — Сударыня. Рады видеть. Чего изволите-с?

— Нам два кофе, — ответил капитан. — И чего-нибудь перекусить, только по-быстрому, кое-кто всё время торопится.

Официант с ещё одним поклоном удалился. Райнер повернулся к Вишневской.

— Вы же пьёте что-то помимо моей крови?

— Предпочитаю холодное пиво, — ответила Софья. — Привыкла к нему в командировках.

— Работали в Германии, стало быть. Или в Австро-Венгрии?

Вишневская неопределённо пожала плечами.

— Может быть, — сказала она. — Даже если и так, я бы всё равно не могла вам об этом рассказать.

— Да уж куда нам, простым работникам чернил и бумаги, до ваших секретных операций и государственных проблем. Ладно уж, храните свои тайны.

— У вас здесь круглосуточное бронирование? — перевела тему Софья. — Или вы тоже стреляли во владельца, чтобы посещать кафе в неурочный час?

— В каком-то смысле, — ответил Райнер. — Сущая безделица получилась, право слово. Синьор Аурелио, владелец этого уютного местечка, бежал с родной Сицилии в Санкт-Петербург. Поводы были довольны весомые. Что-то там столетняя кровная месть, пальба из дробовиков налево и направо, мелькание кинжалов при свете луны и всё в таком духе. Сами знаете, итальянцы большие выдумщики на тему преступности. Но синьор Аурелио захотел прервать красивую древнюю традицию резать соседей впотьмах и переехал в Россию. Переехать-то просто, а вот от корней избавиться тяжелее, так что вскоре с родины ему пришла весточка, что по его душу с Сицилии выдвинулся некий «паваро».

К столику бесшумно вернулся официант и поставил пару чашек кофе и бутерброды из белого хлеба, с помидором, ветчиной, сыром и базиликом.

— Я, признаться, первый раз в жизни услышал такое слово, — продолжил Райнер. — Но синьор Аурелио был до смерти перепуган этой новостью. Он уже собирал чемоданы и, кажется, готов был бежать куда-то в Гренландию. Пришлось объяснить несчастному Аурелио, что у нас тут не Италия и не США, в полицию нужно обращаться в таких случаях. Понадобилось, конечно, сначала навести справки, что это за «паваро» вообще такой. Оказалось, что паваро — это злобная бестия с собачьей головой и жутко длинными руками. От такого гостя действительно захочется забиться куда-то поглубже, между льдин и скал.

Райнер взял чашку с кофе, втянул его аромат и с блаженной улыбкой сделал глоток.

— Что же было дальше? — спросила Софья.

— Неприятная история получилась. Паваро сошёл с трапа парохода, выглядел он, разумеется, как достопочтенный седой синьор, пусть и с некрасиво длинными руками, как у орангутанга. Его попросили задержаться и побеседовать с таможенной службой. Там он повёл себя совершенно некультурно. У него в багаже обнаружился обрезанный двуствольный дробовик. На Сицилии их называют, кажется, лупарой. Видимо, такой вот «привет» для Аурелио с далёкой родины. Зачем синьор Паваро контрабандой провозил оружие, отвечать не захотел, начал хамить, бросаться. Очень, очень некрасиво. Из-за этого хамства ему пришлось развернуться и сесть на пароход обратно до Италии. Но уже без лупары. И без зубов.

— Тоже случайно ударился головой о притолоку? — саркастично спросила Вишневская.

— Удивительная неуклюжесть с его стороны, согласен с вами, — покивал Райнер. — Господин Аурелио, узнав о такой неприятной оказии, случившейся с земляком, на радостях пытался предлагать какие-то деньги. Что за чушь? У меня есть уважение к чести мундира. Я всего лишь попросил о маленьком одолжении — держать кафе для меня открытым по утрам. Сами знаете, на службе редко когда удаётся вовремя принять пищу. Да мне и тяжело, без жены-то.

Райнер улыбнулся и подмигнул Софье.

— Ну а что вы мне расскажете, удалось узнать что-нибудь новенькое за ночь? — ехидно спросил он, вгрызаясь в бутерброд и закатывая глаза от удовольствия. — Хотя, раз вы сами не упомянули, ответ кажется очевидным.

— Ничего, — Софья отставила чашечку с кофе. — Никто ничего не видел, никто ничего не слышал. Перечитала кучу рапортов. Жалобы на громкую фортепианную музыку от соседей, на плохую работу дворников, подозрительных мальчишек-газетчиков и прочая ерунда. Ничего хоть мало-мальски относящегося к нашему делу.

— Я и не удивлён, — со вздохом сказал Райнер, потирая серьгу в ухе.

— Зачем вам серьга, Иван Данилович, — спросила Вишневская, — молодитесь?

— Это единственное, что вас интересует?

— Думаю, вы просто пижон и франт, — сказала Софья.

— Мои предки были из терских казаков, — ответил Райнер, — я единственный сын в семье и с уважением отношусь к традициям.

— Именно так и сказал бы типичный франт.

— Что я слышу? — капитан приложил руку к уху. — Госпожа Вишневская, неужели вы не такая снежная королева, как о вас можно подумать.?

Возле их столика снова бесшумно материализовался официант и положил свежую газету. Райнер не глядя сунул ему серебряный рубль, и тот с поклоном удалился.

— Я и сама могу за себя заплатить, — холодно сказала Вишневская.

— Оставьте свои эмансипированные позиции для более подходящего случая.

Софья молча достала из кошелька монету и положила на стол. Райнер вздохнул и покачал головой.

— Тяжело вашему мужу придётся, — сказал он.

— Благодарю покорно, — ответила Софья, — я в нём пока что и не нуждаюсь.

— Это вы сейчас так думаете, а как зайдёт сюда красавец-лейтенант, вся грудь в крестах, глазки лазоревые, волосы собольи, так сразу почувствуете стрелу амура под сердцем. И вот уже пятеро детишек, стирка, глажка и вязание чулок.

Райнер, не дожидаясь, пока кипящая от гнева Софья выскажет всё, что о нём думает, взял газету, закрылся ей, как щитом. Пробежался глазами по колонкам новостей.

— Наши войска продолжают прибывать во Францию, — прочитал он вслух, — высаживаясь на берег всё в том же портовом городе Марсель, и французы встречают их с той же радостью. Атаки немцев на французскую крепость Верден слабеют, а французы уже сами переходят в наступление.

— Чудесная интерпретация положения дел, — пренебрежительно сказала Софья, отпивая кофе. — Ни слова о том, что Нарочская операция наших войск позволила французам выиграть время и заставить немцев перебрасывать подкрепления. К тому же сильно это им всё равно не помогло, немцы продолжают продавливать линию фронта к Вердену.

— Смотрю, держите руку на пульсе последних сводок, это похвально. А вот господина журналиста надо бы проверить, не завалялся ли у него французский паспорт, — хмыкнул Райнер и продолжил читать. — Пропавшие вагоны. Восемьдесят вагонов с нефтью, отправленные из Баку, бесследно исчезли в пути.

Он тяжко вздохнул.

— Россия-матушка, широкая душа. Не ведро ведь свистнул, лиходей, под покровом ночи. Не слил с каждого вагончика по чуть-чуть. Мелко, мелко. Вот сразу восемьдесят вагонов нефти, вместе с локомотивом и всем экипажем, — вот это полёт мысли. Вот это лихость. Повесят потом эдакого предприимчивого молодца, по законам военного времени. Будет стоять на эшафоте и кричать удивлённо «да за что?».

Райнер перелистнул страницу.

— Мистическая госпожа Яхонтова проводит собрания спиритического клуба любителей познания непознанного «Дети Истинного Духа». Страждущим открывать тайны мироздания, общения с духами великих людей и желающим открыть будущее, обращаться по адресу…

Райнер беззвучно выругался и отложил газету.

— Едем в штаб. Надо прекращать читать новости, пока я окончательно не расстроился.

Глава 7

— Будете так сильно зевать — челюсть вывихнете, — сказала Вишневская, не отрывая взгляда от дороги.

— Переживаете за моё здоровье? — спросил Райнер, прикрывая рот ладонью.

— Отнюдь, мечтаю хоть пять минут побыть в тишине, без ваших колкостей.

— Вот закроем это дело, ещё скучать по мне будете, попивая своё пиво в Альпийских горах, или куда там вас занесёт по службе.

— Пока не настал этот счастливый час, — спросила Софья, — расскажите лучше, почему сказочные существа не служат в полиции?

Райнер неопределённо пожал плечами.

— Не хотят. Романтического мало, бумажной писанины много. Да и как тут в полицию пойдёшь служить? Вы с водяным в одном озере триста лет кряду водку пили, а тут его за пьяный дебош в фонтане надо в каталажку вести? Неловко, право слово. Да и растеряли многие юношеский романтизм. Хочется спокойной и привычной жизни. Когда вам исполнится вторая сотня лет — сами поймёте.

Софья засмеялась.

— Вашими молитвами, Иван Данилыч, надеюсь, протяну столько.

— А вот за Отчизну многие сражаются, — продолжил Райнер. — Во время Крымской войны был один адмирал английский. Возглавлял эскадру, которая пыталась взять наш Петропавловск. Двести орудий флота против семидесяти наших пушек. Корабли уже выходят на линию атаки. И кто бы мог подумать, вот так незадача: адмирал возьми и застрелись в такой ответственный момент.

Райнер покачал головой, словно удивляясь таким превратностям судьбы.

— Пришлось атаку сворачивать, и всё как-то не заладилось. Петропавловск выдержал осаду. В газетах английских потом писали, что адмирал то ли от нервов застрелился, то ли пистолет чистил неосторожно. Представляете, какая оказия? А главное, ведь и не расскажешь, как наш водяной три версты в ледяной воде проплыл, поднялся незамеченным на борт да целому адмиралу пулю прямо в лоб закатил. Орден Святой Анны второй степени выдали, между прочим.

— Правда? — спросила Софья.

— И не такое бывает, — кивнул Райнер. — Вот ещё занятная история, о которой вы вряд ли слышали. Проживал в Российской империи, некий господин, назовём его Н. Боевой офицер, участвовал в сражении при Аустерлице, военная кампания против французов тысяча восемьсот седьмого года. А через отправился, как посол, к Наполеону. И так ловко надерзил императору Франции, что тот его заприметил. Остался наш господин Н. на дипломатической службе в Париже. А всего через год становится знаменит на всю столицу, когда на руках вынесет несколько благородных дам из дома, объятого пожаром. Знаменит настолько, что закрутил роман с сестрой императора Франции, Полиной Боргезе. Каково же восхищённым парижанам было узнать, что с началом войны восемьсот двенадцатого года господин Н. исчез из Франции и уже сражается в рядах русских партизан. Хуже того, оказалось, что французские военные карты уже руках наших штабов, а все военные карты укреплений русской стороны оказались подделкой.

Райнер хмыкнул.

— Полагаю, вся французская контрразведка со злобы на стену лезла, когда поняла, что господин Н., светский лев и первшейший жених на весь Париж, оказался русским шпионом.

— Жаль, что о таком подвиге нельзя печатать во всех российских газетах, — Софья вздохнула, чувствуя всё же некую тонкую шпильку к коллегам по контрразведке. — Люди должны знать о своих героях.

— Нельзя, — кивнул Райнер. — Нарушение международного статута о тайном положении волшебных существ. Впрочем, думаю, вам это близко к сердцу, о ваших подвигах, госпожа контрразведчик, ведь тоже нельзя на первых полосах газет кричать?

— Я работаю не ради славы, — ответила Вишневская.

— Но о чужой беспокоитесь? Лучше расскажу вам про ещё одного героя. Был такой матрос, участник обороны Севастополя. Пётр Маркович Кошка. Восемнадцать вылазок во вражеский стан совершил. С одним ножом троих французов в плен взял. Корнилова спас, когда тому под ноги зажжённая бомба упала; потушил её, забросив в котелок с кашей. Стальной был человек, земля ему пухом. Скончался от простуды в девяностом году, когда двух детей из проруби вытащил.

— Он тоже… — Софья подобрала нужное слово, — волшебный?

— Нет, — ответил капитан, провожая взглядом золотой купол Исаакиевского собора, — простой русский матрос. Просто к слову вспомнилось. Приехали.

Райнер вышел из автомобиля. С хрустом потянулся, оглядел белую громаду здания Главного штаба, полукругом обнимавшую Дворцовую площадь.

— Ну что, — сказал он, — и снова в бой, покой нам только снится.

Внутри штаба, несмотря на ранний час, царило оживление растревоженного муравейника. По коридорам мелькали фельдъегеря, адъютанты, громыхали по начищенному до зеркального блеска паркету каблуки сапог и звенели шпоры.

— Прошу прощения, где кабинет генерала Храмова? — окликнул Райнер проходившего мимо лейтенанта.

Тот повернулся, угрюмо глянул на гражданскую одежду Райнера, перевёл тяжёлый взгляд на Софью, затем правой рукой указал направление. Пустой левый рукав его мундира был подвёрнут до самого плеча и аккуратно подколот булавками. Не прощаясь, лейтенант развернулся и ушёл.

— Не любят тут штатских, — прокомментировал ему вслед Райнер. — Это всё из-за вас, Софья Александровна, ваши флюиды контрразведки на меня перетекают. Это вызывает у людей неприязнь.

— Не проецируйте свои личные предубеждения на других, господин капитан.

В холле перед дверью в генеральский кабинет за столом сидел адъютант, усердно очиняющий карандаш перочинным ножичком.

— Утро доброе, — мрачно сказал Райнер, потирая красные глаза. — Мы из контрразведки. Я капитан Райнер, это моя стажёрка.

Вишневская вспыхнула, но промолчала.

— Лисовецкий. Чем могут быть любезен? — спросил адъютант, стряхивая карандашную стружку в корзину и кокетливо поглядывая на Софью.

— Мы зададим вам пару вопросов? — спросила она.

Адъютант посмотрел на них поверх стёклышек пенсне.

— Господин капитан, сударыня… Кхм, полагаю, я не уполномочен беседовать с вами без прямого на то приказа.

Вишневская протянула ему мандат. Лисовецкий поправил пенсне, начал читать бумагу, продолжая бросать заинтересованные взгляды на Софью. Увидел, чьи на документе подписи и печати, брови его поднялись, он дёрнул шеей, поправил воротничок мундира.

— Конечно, — сказал адъютант и откашлялся, — чем могу быть полезен?

— Давно вы здесь на дежурстве? — спросила Вишневская.

— С полуночи заступил. По служебному предписанию положено вести круглосуточное дежурство. Чтобы в случае чего не терять времени. Так что каждую минуту здесь должен присутствовать офицер.

— Что можете сказать про генерала Храмова? — спросила Софья.

— Ничего особо, — Лисовецкий растерянно моргнул, понимая, что подобные вопросы не задают просто так. — Вежлив, педантичен, строг, но в меру. Карьеры не делает, но и просиживает до почётного пенсиона. Пользуется уважением остальных офицеров, насколько я могу судить.

— Вы видели, — спросил Райнер, — когда Храмов вчера покинул здание штаба?

Лисовецкий покачал головой, открыл журнал.

— Никак нет. Это было до моего заступления на дежурство, вчера генерал работал допоздна и покинул здание…

Он поводил пальцем по строчкам в журнале.

— В одиннадцатом часу ночи.

— И когда же вы в последний раз видели генерала Храмова? — спросила Вишневская.

— Не далее как этим утром, — уверенно ответил Лисовецкий. — Господин генерал работал у себя в кабинете.

Райнер остолбенел.

— Что? Как — утром?!

Адъютант пожал плечами, снова перелистнул журнал.

— Вот, я сделал запись, прошу, взгляните. Генерал прибыл в пятом часу утра, пробыл у себя менее получаса и отлучился по делам. С тех пор не возвращался.

— Вы уверены, что видели именно Храмова? — вкрадчиво поинтересовалась Софья, будто разговаривает с сумасшедшим.

— Само собой, — обиженно ответил Лисовецкий, — своими собственными глазами. Как вас сейчас.

Райнер на несколько секунд застыл, словно всё ещё пытаясь внутренне совладать с услышанным, затем вбежал в генеральский кабинет. Просторный и светлый, с батальными полотнами на стенах, тот создавал скорее ощущение упорядоченного домашнего уюта. На столе, обтянутом зелёным сукном, аккуратным рядком были разложены карандаши и стопки бумаг, в идеальной симметрии параллельности и перпендикулярности, словно выровненные по ниточке. Позади высокого кожаного кресла висела гигантская карта западных границ Российской империи, опутанная красными нитями сети железных дорог. Всё в помещении казалось нетронутым, словно педантичный хозяин вышел всего лишь на минуту.

— Что за чертовщина тут происходит? — пробормотал Райнер.

— Не знаю, что я ожидала тут увидеть или услышать, — сказала Вишневская, вошедшая вслед за ним, — но точно не такое.

— Вы что-нибудь понимаете?

— Если некто, показавшийся господину Лисовецкому покойным генералом, зашёл в кабинет, вряд ли он хотел сюда что-то подбросить. Скорее, наоборот, ему нужно было что-то забрать.

— Осталось только понять, что в кабинете было, но чего здесь теперь нет, — сказал Райнер, медленно обводя помещение взглядом.

— Господин капитан.

Вишневская кивнула на высокий несгораемый шкаф, стоявший в углу кабинета. Она взяла платок, через него осторожно, одним пальцем, потянула ручку сейфа. Открыто. В стройном ряду серых папок, прижавшихся друг к другу, как солдаты в строю, будто чёрная дыра, на месте выбитого зуба темнел прогал.

— Проклятье, — простонал Райнер. — Думаете о том же, о чём и я?

— Поддельный Храмов похитил папку, — Софья кивнула.

— Значит, версия номер пять, — мрачно сказал капитан, прихлопывая ладонью по крышке сейфа и заглядывая внутрь, будто в надежде, что отсутствующие документы просто куда-то завалились. — Диверсия и шпионаж. Хм. Что это?

Райнер достал одну из папок. На серой обложке с двуглавым орлом, через которую наискось шла размашистая надпись «Совершенно секретно!», алела большая красная печать с замысловатым геометрическим рисунком сплетающихся треугольников.

— Любопытно.

Райнер попытался открыть папку, но его пальцы соскользнули, словно та была целиком вырезана из дерева.

— Прекратите, — зашипела Вишневская, — это секретная документация, что вы себе позволяете? Нам даже прикасаться к ней нельзя, не то что открывать.

— Ничего страшного, открыть её я как раз-таки не могу.

Капитан взял папку за корешок и бесцеремонно встряхнул. Не дрогнул ни один листик.

— Кажется, дело в печати, — сказал Райнер, заинтересованно разглядывая со всех сторон сургуч, будто перед ним диковинное насекомое.

— Думаете, она… — Софья попыталась подобрать уместный термин, — магическая?

— Похоже на то. — Капитан задумчиво потянул себя за кончик тонкого уса. — Не берусь утверждать, я таких ещё не видел. Но если господин генерал не слепил страницы клеем, ради шутки, то именно печать удерживает папку закрытой.

Райнер осторожно убрал её обратно в сейф. Затем снял трубку с телефона на столе генерала и попросил барышню соединить с управлением жандармерии на Гороховой.

— Представить не могу, что сейчас начнётся, — пробормотал он.

Капитан выждал, пока невидимая барышня соединит контакты телефонных линий, нервно притоптывая ногой.

— Степан Алексеевич, это Райнер. Если вы стоите, то лучше присядьте…

Он коротко доложил о пропаже папки, несколько секунд выслушивал ответ, затем, покривившись, убрал трубку от уха. Даже с нескольких метров Вишневской было слышно, какой крик поднял полковник Журавлёв.

— Будет так надрываться — апоплексический удар заработает, — сказал Райнер в сторону и снова приложил трубку к уху. — Есть что-то по поискам беспризорника? Опрос свидетелей? Отпечатки пальцев по картотеке?

Долго слушал ответ, задумчиво покусывая кончик уса, затем скривился ещё сильнее, будто отведал лимона.

— Так точно, — буркнул капитан и повесил трубку.

Райнер тяжело вздохнул, потёр кончиками пальцев и без того зеркально отполированную серьгу. Посмотрел на Софью.

— Как и предполагалось, — сказал он, — хороших новостей нет. Беспризорник будто в воду канул. Допросили водителя генерала, тоже безрезультатно. Высадил примерно в половине двенадцатого ночи генерала у дома, ничего подозрительного не видел. Как Храмов заходил в дом — не видел, сам сразу уехал, говорит, торопился к любовнице. Новых свидетелей за последние часы тоже не нашлось. Полная глушь у нас с вами по этому делу, любезная Софья Александровна. Зато созывают срочное совещание, обсудить новые факты. Соберётся весь бомонд офицерского мира, нас с вами также пригласили быть. Предпочёл бы там не появляться, будь моя воля. Хвалить нас совершенно точно не будут. Но раз надо, значит, надо.

Райнер выругался сквозь сжатые зубы. Закурил папиросу, со злостью бросил спичку в генеральскую пепельницу. Взглянул на часы, хлопнул ладонями по коленям.

— Вот что, у нас с вами, дражайшая Софья Александровна, есть в запасе ещё пара часов. Предлагаю не терять время даром.

Они вернулись в приёмную, где дожидался Лисовецкий, крайне заинтересованный, но так и не решившийся даже заглянуть в кабинет начальника.

— Вы уверены, что сегодня с утра видели генерала Храмова? — с нажимом спросил Райнер, глядя адъютанту в глаза.

— Конечно, — растерянно ответил тот, — кто же ещё это мог быть? Я работаю в штабе уже более семи лет и прекрасно знаю его в лицо.

— Как выглядел генерал? — спросила Софья. — Был чем-то расстроен или, наоборот, излишне весел? Выглядел здоровым или много кашлял и прикрывал платком лицо?

— Нет, ничего такого. Выглядел как обычно. — Лисовецкий, в полной прострации от таких вопросов, нервно пожал плечами. — Я поздоровался, передал ему корреспонденцию… Разве что он на неё внимания не обратил особо. Хотя обычно всегда сразу интересуется, есть ли что-то срочное. А сегодня мельком взглянул, поблагодарил да и пошёл к себе в кабинет.

— И сколько он там пробыл? — спросила Вишневская.

— Я же вам говорил, и пяти минут не провёл.

— И вас, господин Лисовецкий, не смутило, что генерал туда-сюда бегает? — спросил Райнер, пристально вглядываясь в лицо адъютанта.

— Нет… ну… немного… возможно… Что мне, допрашивать генерала, почему он уже уходит? Кто я такой?

— Ясно. Мы вам верим. Значит, так: в кабинет никого не впускать, никого не выпускать, — приказал ему Райнер. — Сейчас подъедут наши сотрудники. Проведут внутри кое-какие работы. Если раньше появится сам генерал Храмов — его задержать.

— Самого генерала? Фёдора Романовича? — у Лисовецкого, казалось, даже погоны встали дыбом. — Как можно?

— С нежностью, но уверенно, — не удержался от ехидства Райнер. — Главное, постарайтесь взять живым, а то ещё палить начнёте почём зря.

— Есть! — адъютант, не уловивший ехидства в голосе, приложил ладонь к виску, затем приблизился и шепнул: — Он что, оказался шпионом?

Райнер оглянулся и заговорщицки подмигнул.

— А этого вам знать не положено.

Лисовецкий в очередной раз поправил тугой воротничок мундира и кивнул.

— Будет сделано. Можете на меня положиться.

Райнер, засунув руки в карманы пальто, насвистывая мелодию «Врагу не сдаётся наш гордый „Варяг“», танцующей походкой сбежал по ступеням, не обращая внимания на косые взгляды штабных офицеров.

— Не разделяю вашего приподнятого настроения, — сказала Вишневская, когда они вновь оказались на улице.

— Вот как? — спросил он. — И как же вы оцениваете ситуацию?

— Убит высокопоставленный офицер. Похищены документы, важность которых ещё только предстоит узнать. Я бы сказала, что ситуация запредельного уровня тревоги. У вас, господин капитан, какое-то другое мнение?

— Да, — беззаботно ответил Райнер, — я считаю, что дело становится всё интереснее с каждой минутой.

Глава 8

— Упреждая ваш вопрос, любезная Софья Александровна, — сказал Райнер, — нет, я не слышал, чтобы ожившие покойники бегали на работу. Хотя можем съездить в морг, проверить, осталось ли у них тело. Но если вас интересует моё мнение — дело не в этом.

— Вы не думаете, что Лисовецкий мог попросту обознаться? — спросила Вишневская. — Может, неверно идентифицировали вчерашнего покойного?

— Хм. Поручик! — окликнул Райнер караульного, дежурившего у входа в штаб возле сторожевой будки в кривую чёрно-белую полоску.

— Я!

— Генерала Храмова когда в последний раз видели?

— Сегодня! — бодро гаркнул поручик, так что медали на груди колыхнулись.

— В полночь?

— Никак нет. В пятом часу утра!

— Современной медицинской науке известны случаи массовых галлюцинаций? — спросил Райнер, поворачиваясь к Вишневской.

— Про такое я не слышала. Но если использовать хороший грим, парик… Ошибиться при взгляде мельком будет несложно, не стоит исключать самый прозаичный вариант. Важно другое: из дома Храмова похитили его запасной мундир. Теперь-то стало понятно зачем. Мы имеем дело не с психопатом, а с расчётливым убийцей. Он шёл к генералу, уже твёрдо зная, что будет делать. Мундир, в котором был Храмов, естественно, оказался весь в крови, и для готовящегося маскарада преступник взял другой.

— Я не исключаю, что это мог быть искусный грим, — согласился Райнер. — Но не забывайте, госпожа Вишневская: кроме мундира покойный наш и головы лишился. И я до сих пор уверен, что это самая важная деталь расследования.

— Вы же не думаете, что убийца, — Софью передёрнуло, — надел на себя лицо генерала, как маску?

— Ничего не исключаю, — повторил Райнер. — Но с такой магией я не знаком. Вроде где-то на островах Карибского бассейна и есть племена, которые делают маски из своих жертв. Но те как-то без выдумки. Просто натягивают её себе на лицо, как кожу на барабан. У нас тут что-то похитрее, посложнее.

Райнер, погрузившись в мысли, потирал пальцами золотое кольцо серьги, рассеянно глядя на громаду Александрийского столпа, рассекавшую пасмурное петроградское небо.

— Нужно проконсультироваться, — сказал он. — Есть у меня один человек, который может подсказать. Поехали.

— Если бы я знала о мире сказочных существ больше, я бы была полезнее в расследовании, — недовольно сказала Вишневская, переключая скорость на паккарде. — Но вам как будто нравится продолжать держать меня в неведении.

Райнер пожал плечами с видом оскорблённой невинности.

— Да я-то что? — сказал он. — Поверьте на слово, расскажу вам всё, что знаю, когда на это появится свободное время. А у нас его — кот наплакал, не развернёшься на увлекательные лекции. Спрашивайте — чем успею, всем поделюсь.

— Как так получилось, — спросила Вишневская, — что столько сказочных существ живут бок о бок с нами, простыми людьми, но большинство обычных граждан считает их существование… сказками?

— Не силён в истории, — ответил Райнер, — но, кажется, ещё во времена Мономаха им становилось всё некомфортнее жить на виду. То из воды достанут, три желания заставят выполнять. То печь надо заставить саму ездить, и тому подобная ерунда, никакой спокойной жизни. Вряд ли существовало какое-то единое, в одночасье вслух высказанное решение по этому вопросу. Скорее, просто молчаливое общепринятое решение.

Райнер потянулся, хрустнул затёкшей шеей.

— Но вот когда власть централизовывалась, усилялось Московское царство, превращаясь в могучую единую империю, — тогда уже решили закрепить на юридическом уровне положение сказочных существ. Написали статут «О положении магических существ на территории Российской империи». Прямо первый параграф этого статута запрещает им раскрывать своё истинное лицо перед обывателями.

— Запрещает? Это жестоко и несправедливо, — сказала Вишневская.

— Почему?

— Это ограничение в правах! В свободе воли.

Райнер хмыкнул.

— Это вам кажется, что тут ограничение в правах. А вы поспрашивайте, поинтересуйтесь, хочет ли сказочное существо, чтобы его неделю сетями нарочно вылавливали страждущие, чтобы оно для них по три желания выполняло? И всё из-за того, что какая-то подвыпившая Сирин обернулась птицей на глазах изумлённой толпы и улетела, роняя перья. Кому такое счастье нужно? Законы пишутся для комфорта большинства, а не отдельно взятых лиц.

Он покатал в пальцах незажжённую папиросу, убрал обратно в портсигар.

— Тем более что перед законом все равны, — продолжил Райнер. — Начнёте вы, предположим, бегать и всем налево и направо рассказывать, что третьего дня видели опивня собственными глазами. Да, скорее всего, вам никто не поверит, сочтут безумной фантазёркой. Но вскоре к вам в дверь постучится девятое отделение и будет задавать неприятные вопросы. Потому что нарушение первого параграфа касается и простых людей.

— Как же сказочным существам доводят пункты этого статута? — спросила Вишневская. — Чтобы они знали, что-то же появление перед простыми гражданскими лицами — это наказуемое деяние?

— А кто доводил до вас содержание Уголовного уложения? — вопросом на вопрос ответил Райнер. — Оно как будто само, с молоком матери впитывается в сознание. Девяносто девять процентов того, что там написано, уже закладывается в человека воспитанием, совестью и здравым смыслом, оставшийся процент — наказание за отсутствие оных.

— Как же так получилось, — спросила Софья, — что все страны в один момент решили скрывать существование мира волшебных существ?

— Кто сказал, что одновременно? — удивился Райнер. — Тут же главное — вопрос вашего личного восприятия. Читаете вы книгу, в которой рассказывается, к примеру, про огненных ифритов или злобного могущественного джинна, и думаете: какая чудесная сказка! Какой полёт фантазии! Но вы лично приезжайте в Персию, поспрашивайте у местных. Там вам честно скажут: конечно, знаем джинна, он на соседней улице уже триста лет тачает прекрасные бабуши. То, что для кого-то привычное течение жизни, для других — волшебная сказка.

— Большинство людей куда воспитаннее, чем вам кажется, — возразила Вишневская. — Они бы с радостью приняли такую новость и захотели бы узнать о таком диковинном мире, который отделён от них глухой стеной.

— Если уж вам так хочется рассказывать людям о сказочном мире, то действуйте хитрее, изворачивайтесь. Вон как Александр Сергеевич.

— Пушкин? — недоумённо спросила Вишневская.

— А вы много других Александров Сергеевичей знаете? Пушкин, конечно.

— Пушкин знал про сказочных существ?

— А вы как думали? — Райнер хмыкнул. — Черномор, хозяин омута, кот учёный, царевна Лебедь… Всех не перечислить, с кем он дружбу водил. Говорят, очень обаятельный молодой человек был, любили его, как своего. Чернейший день был, когда на дуэли погиб, царствие ему небесное.

Райнер перекрестился.

— Вот изловим всех негодяев и, как будет свободное время, съездим с вами в Болдино, пообщаетесь с коньком Ефимом. Он с радостью поделится воспоминаниями, как катал на горбу молодого курчавого писателя и тот хохотал до упаду.

— Договорились, — с улыбкой ответила Вишневская. — Что в этом статуте ещё содержится?

— Ничего интересного, — ответил Райнер, — сухая юридическая документация, только термины необычнее. За использование магических сил для деяний, предусмотренных в уголовном уложении параграфами девятнадцать и тридцать три… В общем, всё как у людей, только сроки больше дают.

— Почему больше? — возмутилась Софья. — Это несправедливо!

— Многие из них живут лет по пятьсот, даже не чихнув. Что такое для них два годы тюрьмы? Ерунда. Представляете, в каком опасном мире мы бы жили, если бы вам, например, дражайшая Софья Александровна, за кражу дали две минуты тюрьмы?

— Всё равно это несправедливо, — упрямо сказала Вишневская.

— Вам всё несправедливым кажется, — отмахнулся капитан. — Можете войти в их думскую партию и там остро обсуждать недостатки законодательства и яростно бороться за права, коли считаете, что они попраны.

— Подождите, — ошарашенно спросила Вишневская, — у сказочных существ есть партия в Думе?

— Ещё бы, — кивнул Райнер. — Это в полицию их калачом не заманишь. А тут новое демократическое веяние. Кому стало интересно, пошли в Думу. Ссорятся там, бумагами кидаются, за волосы друг друга таскают — в общем, делают всё то, что положено в Думе. Приехали, нам сюда.

Паккард остановился напротив небольшой белокаменной церквушки, едва видневшейся из-за зарослей цветущей черёмухи, а опалово-чёрный купол венчал светящийся золотом крест.

Райнер вышел, снял шляпу и перекрестился.

— Может, в машине подождёте? — спросил он у молча стоявшей рядом Софьи.

— Вы всё время будете пытаться отделаться от меня, господин капитан?

— Хоть волосы прикройте в храме.

— У меня нет платка, — сухо ответила Вишневская и поправила выбившуюся прядку волос.

Райнер сердито вздохнул, и они зашагали к часовне. На ступенях стоял высокий широкоплечий священник, что-то тихо рассказывающий старушке, державшей его за руку. Хотя по лицу ему можно было дать немногим за сорок, абсолютно седые борода и длинные волосы сильно старили его.

Райнер тактично дождался, пока священник не перекрестил бабулю и та не засеменила прочь.

— Отец Григорий!

— Иван Данилович, — священник расплылся в широкой улыбке, — сколько лет, сколько зим!

Мужчины пожали руки. Софья посмотрела на ладонь священника. Вся исполосованная грубыми шрамами, будто изрубленная и кое-как сросшаяся, это была рука старого вояки, а не священнослужителя.

— Знакомьтесь, Софья Александровна, — представил Райнер. — Ротмистр пятнадцатого гвардейского полка Григорий Михайлович Истомин. Самый лихой рубака-кавалерист, которого я только встречал.

Софья чуть склонила голову, а священник тихо рассмеялся, опустив глаза.

— Благодарю за такую рекомендацию, капитан. Но это уже давно в прошлом. Я с лихвой намахался шашкой, время подумать о душе. И тебе, Иван Данилович, рекомендую подумать.

— Некогда мне думать, отец Григорий, работать надо.

Священник вежливо посмеялся шутке.

— Душа у тебя, Григорий, настоящего кавалериста, — продолжил Райнер. — Этого уж не отнять, не переделать. А кто в кавалерийской лаве на японские штыки ходил, того через райские врата без доклада пропустят.

Григорий снова рассмеялся, отчего в уголках его голубых глаз заиграли тонкие лучики морщинок.

— Вы же не о душе пришли побеседовать? — спросил он. — Что привело вас? Чем могу помочь?

— Мы увидели, скажем так, довольно любопытную штуку.

Райнер достал из кармана блокнот, карандаш и довольно умело сделал набросок печати, увиденной на папках в генеральском сейфе.

— Я ни с чем подобным раньше не сталкивался, — сказал капитан, — и есть подозрение, что тут дело может оказаться не таким простым.

Священник заинтересованно взглянул на рисунок, задумчиво пригладил бороду.

— Да, кажется, узнаю, — медленно подбирая слова, заговорил он. — Это магическая печать. Редкое заклинание; на латыни, если правильно помню, называется Сlausa verbum. Закрытое слово. Оно полностью скрепляет послания, защищая их от чужих глаз. Наложенная на пергамент, письмо, она будет сдерживать любого, кто попытается сломать печать. Это невозможно: насколько мне известно, не существует такого волшебства, таких сил, чтобы вскрыть её. Снять печать может только тот, кто наложил заклинание.

— Значит, — Райнер весь напружинился, словно охотничий пёс перед добычей, — если, скажем, просто для примера… Если подобная печать наложена на папку с документами, документы не сможет прочитать никто, кроме самого заклинателя?

— Именно так, — ответил Григорий.

Губы Райнера начали расплываться в ехидной улыбке.

— Только если…

— О нет…

— …только если наложивший печать не скончается.

— Что произойдёт тогда? — с надеждой в голосе спросил Райнер. — Папка же сгорит вместе с печатью?

— Нет, — ответил священник, — сила этого заклинания привязана к душе. Так что если душа покинет этот мир, исчезнет и печать. Тогда содержимое этой самой гипотетической папки можно будет прочитать.

— А когда исчезает душа? — спросила Вишневская.

Григорий ласково посмотрел на неё.

— Душа не исчезает, а только покидает земную оболочку. На третий день после смерти.

— Я думала, что это поверие связано с тем, что трупное окоченение сохраняется до трёх дней.

— Поверие? — отец Григорий тихо рассмеялся. — О, сколько вам открытий чудных предстоит познать.

— Почему тогда именно три дня? — продолжала наседать Софья.

Священник пожал плечами.

— Христос воскрес из мёртвых на третий день. Три — это триединая природа Бога. Святая троица, крестятся тремя перстами, трёхкратное омовение во время крещения. Число три много где подчёркивается. Три раза читают молитвы. Три дня душа остаётся в теле. Можете обратиться к экспертам других религий — уверен, они также знают о цифре три. Знатоки каббалистических учений уходят ещё дальше. Число три для них — это символ триединства воды, Солнца и Земли. Они утверждают, что в мире есть три собора, в недрах которых скрыты источники невероятной силы. Уничтожив эти соборы, которые выполняют роль барьеров, сдерживающих магию, человек получит силы от самого Лукавого. Ох, прошу прощения, увлёкся. К вашему вопросу это уже не относится.

Григорий скромно улыбнулся.

— Но, надеюсь, я ответил на ваш вопрос? Печать будет служить ещё три дня с момента смерти заклинателя. Есть только одно неудобство в этом волшебстве. Поскольку сила печати привязана к душе, попытка унести её слишком далеко от заклинателя приведёт к уничтожению печати, она сгорит вместе с документами, которые должна защищать.

— Хорошо, — сказала Софья, — предположим. А в последнее время никто к вам не приходил с такими же вопросами?

Отец Григорий развёл руками.

— Нет, никто. Понимаю, что вы надеетесь узнать, но тут помочь не могу. Знание о подобной волшбе и не только у меня можно было узнать.

— Вы сказали: «слишком далеко», — напомнила Вишневская. — Насколько далеко можно унести печать от места смерти заклинателя?

— Примерно около трёх вёрст, — ответил священник после некоторого раздумья. — В книгах, которые я читал, упоминается именно такое расстояние.

— И снова число три?

— И снова число три, — отец Григорий кивнул. — Но чем ближе срок к трём дням после смерти, тем слабее будет заклинание. Письмо или папку всё ещё нельзя будет прочесть, но вот начать удалять от места смерти — возможно.

— Ладно, это хоть что-то. Скажите, отец, — спросил Райнер, — а вы знаете, кто способен принять облик другого человека? Конкретного человека. Возможно, с помощью головы оного…

Григорий задумался, разгладил бороду.

— Нет, существа с такой силой мне не ведомы. Обратитесь к Тимофею Петровичу, он большой специалист в данной области. Если не знает сам, то подскажет, где поискать.

— К Петровичу? — Райнер покривился. — Мы с ним сильно не в ладах. Боязно ему на глаза показываться.

Григорий снова тихо рассмеялся.

— С божьей помощью, Иван Данилович. Да не смущается сердце ваше и да не устрашается. Тимофей Петрович свиреп в гневе, но отходчив.

Райнер шумно выдохнул, всем видом выражая душевное страдание, как у человека перед эшафотом. Взглянул на часы.

— Спасибо, Григорий Михайлович, — сказал он. — Не станем больше задерживать.

— Всегда буду рад помочь, чем смогу. Ступайте с Богом.

Райнер с Вишневской направились обратно к машине. Оглянувшись, Софья увидела, как отец Григорий перекрестил их вслед.

— Почему он седой? — спросила Вишневская, заводя автомобиль. — Григорию, кажется, и сорока нет.

— Умеете задать вы сложный вопрос.

Райнер достал папиросу.

— Влипли мы в неприятное под Ляояном, — начал он. — Японцы внезапно атаковали редут наших войск, кавалерия пошла на подмогу, и крепко они там напоролись. Получили и откатились. Тогда офицер из уланов спешился и лично возглавил атаку. Японцы отошли и обработали позиции редута из артиллерии. Три часа кряду без остановки долбили. Там, казалось, земли уже нет, одни осколки.

Райнер достал коробок, резко чиркнул спичкой.

— Потом новые цепи пошли в атаку, но с редута по ним пулемёт заработал. Самураи снова отошли, снова обработали из артиллерии. Но как только пехота опять попробовала сунуться — по ним пулемёт продолжил работу. Мы пытались ввести подкрепления на редут, но без толку. Там каждый метр до позиции простреливался насквозь уже. Одинокий пулемётчик в окружении оказался. Ночью японцы пытались ползком подобраться, и снова пулемётчик их встретил огнём. Прежде чем мы сумели пробиться к редуту, больше пятидесяти часов прошло. Там, на позициях, такой ад был, что и Верещагину не изобразить. Под грудой тел самураев нашли нашего Григория Михайловича. Он двое суток не спал, ведя бой в одиночку. Был так изранен, что его за мёртвого приняли.

Капитан затянулся, с шумом выдохнул.

— Григорий Михайлович выжил. Но с тех пор остался совершенно седой.

Глава 9

С момента их звонка в управление прошли едва ли пара часов, а от количества золотых эполет и медалей собравшихся в комнате офицеров можно было ослепнуть. Срочное совещание проводили в том же здании Главного штаба, так что почти все присутствующие пришли буквально из соседних кабинетов. Несмотря на большое количество людей, в помещении стояла пронзительная тишина. Общее чувство тревоги висело в кабинете столь же плотное, как туман над Невой.

За длинным столом спешно размещались выдернутые на совещание офицеры, а единственными людьми в штатском оказались Вишневская и Райнер. Софья сидела, как гимназистка за партой, с прямой спиной, сделавшей бы честь и балерине. Райнер напротив, нахохлился, будто потрёпанная ворона, словно всё происходящее не имеет к нему никакого отношения и только отвлекает от насущных дел.

— Всем и так всё понятно, кому надо, — буркнул он. — Лучше бы потратил это время на сытный обед или поспал хоть по-человечески.

Райнер громко зевнул, демонстративно взглянул на часы, драматично вздохнул, чем вызвал на себя гневные взгляды собравшихся кругом офицерских чинов.

— Вам обязательно вести себя, как нерадивый гимназист, что мечтает только с уроков сбежать? — шепотом спросила Вишневская.

— Я тут уже пылью покрываюсь. Время надо тратить с умом. Дело заниматься, либо отдыхать. А сидеть разговоры-разговаривать из пустого в порожнее, расточительство для болтушек вроде вас, любезная Софья Александровна.

— Ох, кто бы говорил, капитан. Ваш фонтан красноречия вообще не перекрыть, — язвительно ответила Софья.

На них сердито шикнул пожилой генерал, когда в кабинет вошёл мужчина в штатском в сопровождении двух казаков в папахах.

— Сам князь Александр Михайлович, — шепнула Софья.

Все повскакивали со своих мест, но князь только махнул рукой и опустился в кресло в углу.

— Сидите, господа офицеры, сидите, — сказал он. — Я решил лично посетить совещание. Хочу услышать, что за кошмар творится у вас.

Вдоль стола прокатились смущённые покашливания. Александр Михайлович был мрачнее тучи, даже его длинные усы топорщились, словно он собирался ими кого-то заколоть, как бык рогами.

— Кхм, господа офицеры, всех приветствую.

Во главе стола встал начальник контрразведывательной части Ставки Верховного главнокомандующего, полковник Серебрянцев. Хотя полковнику едва исполнилось тридцать пять лет, короткий седой ёжик волос и шрам, тянущийся через лоб к левому уху, сильно старили его. В управлении контрразведки шептались, что это привет от османского ятагана, который полковник заработал ещё в молодости, будучи агентом на задании. Сам Серебрянцев никогда эту тему не поднимал, но в управлении контрразведки также говорили, что именно из-за ранения некогда храброго агента и перевели в штабные служащие, с чего и начался карьерный взлёт полковника. Такая яркая примета, да ещё и сильное подёргивание щеки из-за повреждённого нерва в моменты сильного душевного волнения сделали невозможной дальнейшую работу «в поле».

— Не буду повторять, — продолжил Серебрянцев, — что наше совещание совершенно секретно. За разглашение любой информации, услышанной здесь, — военный трибунал.

Сейчас «физиологическая примета» контрразведчика, как написали про него в досье, хранившемся в архивах абвера, была особенно заметна. Щека полковника подёргивалась так сильно, что ему пришлось прижать пальцы к лицу, успокаивая нервный тик.

— Итак, господа офицеры, — сказал Серебрянцев, пристукнув костяшками по столу. — Хотел бы я начать с хороших новостей, но у меня для вас их нет. Как всем, полагаю, уже известно, сегодня около полуночи был убит Генерального штаба генерал от инфантерии Храмов Фёдор Романович.

Князь и все офицеры за столом перекрестились. Начальник Райнера, полковник Журавлёв, присутствующий на совещании, трясущейся рукой вытер испарину со лба.

— Мы не исключали и криминально-бытовую версию убийства, — отчеканил Серебрянцев, кинув короткий взгляд на Журавлёва, — но, увы, это было только начало. Текущим числом, приблизительно в пятом часу утра, из кабинета Храмова была похищена папка с секретной документацией.

Вдоль стола прокатилось тревожное перешёптывание.

— Неустановленное лицо, — жёстко продолжал Серебрянцев, — под видом генерала Храмова проникло в здание Генерального штаба и похитило папку из сейфа. Проанализировав имеющиеся в нашем распоряжении бумаги, нам удалось установить, какие именно документы были украдены.

Повисла тревожная тишина.

— Это планы нашего генерального наступления на Восточном фронте.

Слова ударили, как гвоздь в крышку гроба. Офицерское собрание ответило единодушным возгласом боли. Полковник откашлялся, дождался, пока стихнет гомон, достал из портфеля карту и разложил её на столе.

— Прошу особого внимания.

Кончик карандаша уткнулся в город Верден, в двухстах километрах восточнее Парижа.

— В феврале немцы сосредоточили до семи дивизий на узком участке фронта в районе Верденского укрепрайона. Они задействовали почти триста тысяч человек и более тысячи артиллерийских орудий. Немцы планировали быстрым ударом, за счёт численного преимущества, прорвать оборону французов и выйти в тыл всей группе войск, защищающих Париж.

Острый кончик карандаша вонзился в карту и прочертил стрелочку в направлении французской столицы.

— Французам, за счёт переброски резервов со всей линии фронта, удалось выиграть время и затормозить прорыв. Затормозить, но не купировать проблему полностью. Для защиты союзников наши войска были вынуждены провести Нарочскую операцию, чтобы ослабить давление немцев на Верден, но ситуация складывается критическая. Форты, защищающие Верден, в руках немцев, а генерал Петен, отвечающий за оборону, уже запрашивает разрешение на оставление позиций.

Вдоль стола опять прокатился общий гомон возмущения, а Серебрянцев снова прижал пальцами щёку, чтобы успокоить тик.

— Нашим генеральным штабом, — продолжил он, — был разработан план широкомасштабного наступления на всей линии фронта. Нам удалось собрать в кулак более полумиллиона личного состава и более двух тысяч артиллерийских орудий. Германская военная разведка сильно недооценивает наши возможности, что должно сыграть нам на руку. Для удержания восточной линии фронта противник будет вынужден снимать дивизии с верденского участка, и тем самым мы не допустим их прорыва к Парижу.

Три тонкие карандашные стрелочки на карте устремились в Восточную Пруссию.

— Вынужденные распылять силы сразу на два активных фронта, не имея достаточных резервов, немецкие войска окажутся в клещах. В случае удачного развития наступления, пользуясь быстротой натиска и его неожиданностью, мы можем одним ударом решительно переломить ход войны в пользу Антанты.

Острия графитовых клиньев вытянулись к Берлину.

— Без нашего успеха крайне высока вероятность прорыва и крушения французского фронта. За которым вполне может последовать капитуляция от Пуанкаре. Если папка с планами наступления похищена агентами вражеской разведки…

Карандаш выбил нервную дробь по карте.

— Это полностью срывает наши планы и ставит под угрозу не только всю летнюю кампанию, но и участь наших союзников по Антанте, — закончил полковник.

Повисшую тишину, как выстрел из ружья, разорвал звук удара по подлокотнику кресла.

— Позор! — князь вскочил со своего места. — У нас в столице убивают генерала. Воруют секретные документы! И всё это накануне самого масштабного наступления в истории всей Российской империи?! И это моя разведка? Это моя полиция? Будь моя воля, господа офицеры, вы бы уже все отправились в обозную роту, ишаков на привязи водить. На большее вы не способны!

Александр Михайлович медленно выдохнул, сделал глубокий вдох. Его словно захлёстывало волнами гнева, которые на минуту уступали броненосному спокойствию дворянской вышколенности, и затем круг повторялся.

— Судьба не только России, — продолжил он, — но и всей Европы зависит от нашего успеха в этом наступлении. Без нас Францию опрокинут немецкие орды, а британцы, лишённые плацдарма, будут удушены на своих островах броненосным флотом тевтонов.

Князь осмотрел кабинет, словно искал, что можно разбить, но, не найдя ничего подходящего, опустился обратно в кресло.

— Одна хорошая новость всё-таки есть, господин полковник, — сказал Райнер, и не подумав подняться со своего места.

Все присутствующие в кабинете словно по команде повернулись к нему.

— Я вас внимательно слушаю, — сказал Серебрянцев.

— Покойный генерал Храмов, — сказал Райнер, — имел полезную привычку закрывать магической печатью все хранившиеся документы. Снять её невозможно, так что похититель папки не сможет прочесть содержимое документов в течение трёх дней. Полагаю, ваши агенты, проводившие обыск в кабинете генерала, уже сообщили, что папки с документами не удаётся вскрыть?

Серебрянцев кивнул.

— Значит, у нас есть семьдесят два часа на поиски, — сказал капитан. — Не более сверх того. Сейчас для немецкой разведки папка не полезнее, чем пустая обложка. Точнее, у нас было семьдесят два часа с момента смерти. С каждой минутой нашего заседания времени всё меньше.

— Вы ещё кто? — спросил князь, будто впервые заметив Райнера и Софью.

— Капитан Райнер и агент Вишневская, — представил Серебрянцев. — Уже ведут расследование убийства генерала и поиски документов. Действуем в цейтноте, они уже в курсе дел. Наши лучшие сотрудники.

— Райнер? — голос князя скрежетнул металлом. — Из немцев?

— Из терских казаков, — холодно ответил капитан.

— Продолжайте, господин казак, — сказал Александр Михайлович, сделав акцент на последнем слове. — Уверен, вы припасли для нас ещё целое ведро дёгтя к столу.

— Увы, — Райнер развёл руками, — есть один неприятный нюанс. Через три дня сила печати рассеется, и документы можно будет изучить чьим-то шпионским глазом. Но! Последний плюс нашей ситуации в том, что папка до сих пор гарантированно находится в Санкт-Петербурге.

— В Петрограде, — рыкнул князь.

— Как скажете, — пожал плечами Райнер. — При сильном отдалении от места убийства печать самоуничтожится вместе с нашей папкой.

— Откуда у вас подобная информация? — спросил Серебрянцев.

— Мы с госпожой Вишневской проконсультировались со знающим человеком. С его слов.

— Насколько далеко можно унести папку? — спросил кто-то из офицеров.

— Что-то около трёх вёрст. Уверен, вражеская разведка прекрасно осведомлена о такой особенности этой магии. Так что, боюсь, можно не рассчитывать, что папка уже превратилась в золу где-нибудь в районе шведской границы.

— То есть папка сейчас находится где-то на площади в тридцать два квадратных километра, с центром в районе Французской набережной? — быстро прикинул в уме Серебрянцев.

— Это не так и много, — какой-то пожилой генерал схватился за саблю, будто уже прямо сейчас был готов бежать и лично обыскивать каждый квадратный метр.

— Немного, если искать лошадь в чистом поле. — Райнер, скептически изогнув бровь, подправил кончики усов. — А мы говорим про вещь размером с книгу, поиски которой будут в городской черте Петербурга. Не припоминаю, чтобы хоть раз в истории проводилась городская операции такого масштаба, так что только могу предположить, что мы и за три месяца не управимся, не то что за три дня.

— Петрограда! — снова рыкнул со своего места Александр Михайлович.

Райнер равнодушно пожал плечами, дескать «как вам будет угодно».

— Тем не менее, — сказал Серебрянцев. — Задача сложная, но иных вариантов у нас нет. Значимость украденных документов тяжело переоценить. Итак, мы знаем, что искать, где искать и сколько у нас есть времени. Это немаловажно. Вы уверены в имеющейся информации, господин капитан?

— Голову ставить не буду, — Райнер неопределённо покрутил кистью, — но десять рублей поставил бы.

— Иван Данилович, прекрати паясничать, Бога ради, — прошептал красный и весь вспотевший Степан Алексеевич.

— Что в самом деле мы можем предпринять, даже если папка сейчас всё ещё в Петрограде? — спросил один из генералов, дрожащей рукой протирая платочком стёкла пенсне. — Перекрыть все вокзалы, порт, телеграфные станции и ловить каждого человека на просёлочной дороге? Вывернуть каждый карман и заглянуть под каждый камень? Это безумство, господа.

— Безумство?!

Князь ударил перчаткой по креслу, снова вскочил, снова сел и снова поднялся.

— Безумство — это уровень халатности и некомпетентности, который вы проявили, господа офицеры! Задействуйте все наличные силы. Никаких отпусков и выходных. Перетряхните весь Петроград, если понадобится. Каждое подозрительное лицо допросить, обыскать, установить негласную слежку. На каждом телеграфном пункте по нашему агенту. Все входящие и исходящие телеграммы читать и докладывать о любой подозрительной информации. На каждой дороге установить пропускной пункт! Два! По три пункта поставить! Допрос, учёт, обыск всех! Действовать, действовать надо!

Александр Михайлович наконец нашёл что разбить. Схватил со стола стакан и хлопнул его об пол.

— У вас есть семьдесят два часа, — произнёс он ледяным тоном, переводя взгляд с Райнера на Вишневскую.

Князь достал из кармана жилета золотые часы.

— Нет, — ядовито протянул он, — уже меньше шестидесяти. До полуночи двадцать первого числа. Если до этого времени папка не будет найдена, если хоть на минуту позже она окажется у вас в руках, но уже будет вскрыта — всё направление нашего удара на западном фронте будет скомпрометировано. Вся операция полетит псу под хвост! Ответите лично. Лично! В случае провала операции — все на Камчатку уедете!

Князь обвёл пальцем всех присутствующих на совещании.

— Белых медведей у меня охранять будете до седых волос!

— Всё сделаем, ваше сиятельство! — гаркнул седой генерал, положив ладонь на эфес сабли.

— Мне нужны не обещания, а результаты. Результаты!

Князь вспыльчиво ударил себя лайковой перчаткой по бедру и пошёл прочь из кабинета. На половине пути остановился, впился взглядом в Райнера, задержавшись на его серьге.

— Какой-то цыган и гимназистка? Лучшие?

Александр Михайлович страдальчески закатил глаза, махнул рукой.

— Россия в опасности, — бросил он, прежде чем выйти из кабинета, со всей силы хлопнув дверью.

— Господин Райнер, госпожа Вишневская, — спокойно сказал Серебрянцев, — не смею больше задерживать, каждая минута на счету.

Словно только этого и дожидался, капитан быстро покинул совещание. Софье ничего не оставалось, как последовать за ним.

— Кажется, всё прошло хорошо, — беззаботно сказал Райнер. — Нас с вами не отдали под трибунал, не расстреляли и даже не сломали шпагу надо головой. Всё могло обернуться куда хуже. Когда творятся такие скверные дела у многих руки зачешутся назначить виноватых и показательно наказать, имитируя служебное рвение. Пока пронесло, даже дали целых два дня с половинкой.

— Вас совсем не волнует, что похищен не бумажник, а планы генерального наступления? — Вишневская нахмурилась. — Вы же понимаете всю важность нашего задания?

— Понимаю, — ответил капитан. — Только от того, что я начну рвать волосы на голове и страдальчески заламывать руки, ничего не поменяется. Меньше нервов, госпожа Вишневская, врачи говорят, что их беречь надо.

Он сердито цокнул языком.

— Вот так, Софья Александровна, — сказал Райнер. — От простого убийства до спасения судьбы всей Европы. И всё — меньше чем за двадцать четыре часа. Вот и связывайся после этого с вами, контрразведчиками. Не будем терять время, у нас с вами его не так много.

Глава 10

— Скажу как на духу, Софья Александровна, — сказал Райнер, спускаясь по мраморной лестнице штаба. — Ситуация у нас такая, что проще открывать кингстоны и героически идти ко дну, под бравурные марши.

— Не бывает нераскрываемых дел, — спокойно ответила Вишневская. — Бывает плохо проведённое расследование.

— Да, задача проще некуда. Нам всего лишь надо найти одного человека, ни имени, ни лица которого мы не знаем, среди двух миллионов жителей Петербурга. И на всё про всё у нас целых два дня с половинкой.

— Если вы хотите сразу сдаться, махнув рукой на служебные обязанности, вы только скажите, господин капитан, — холодно ответила Вишневская. — Не буду отвлекать вас с такой ерундой, как поиски секретных документов.

— Какая же вы язвочка всё-таки, госпожа контрразведка. Вот слова вам не скажи.

Райнер посмотрел на дежурного в холле, на столе которого стояла целая батарея телефонных аппаратов.

— Разрешите звоночек?

Капитан снял трубку.

— Алло, барышня. Соедините с отделением жандармерии на Гороховой… Жду… Да, Сергей, ты? Что там по мальчишке, нашли?.. Понял тебя, ищите дальше. Наизнанку вывернитесь. По второму, по третьему разу опрашивай… Денег предлагай за любую информацию, управление всё возместит… Ищи мальчишку, родной, ищи. Кровь из носу, очень нужен.

Райнер с грохотом опустил трубку на рычаги.

— Ни-че-го. Наша единственная зацепка, с которой можно работать, это мальчишка, передавший камердинеру записку. Сутки уже почти его ищут по всем углам и безрезультатно, как сквозь землю провалился. Полагаю, он сейчас где-то камни в окна кидает и даже не подозревает, что его вся полиция Санкт-Петербурга ищет, с ног сбилась.

— Вы не задумывались, господин капитан, — сказала Софья, — что, возможно, мальчишку не могут найти, потому что он сам не хочет, чтобы его нашли?

— На что вы намекаете?

— Вам ли не знать, господин жандарм, что не все социальные слои с радостью будут общаться с жандармами?

— Давайте как-то попроще, попонятнее, — сказал Райнер.

— Я говорю, что мальчишка, которого мы ищем, возможно, мелкий бандит. Возможно даже, его уже опрашивали, но он просто ответил, что ничего не знает.

— Ах вот вы о чём. — Райнер кивнул. — Естественно, я знаю об этом побольше вашего, не кичитесь. Но что поделать, не бросать же вёсла посреди шторма? Раз уж дело не движется в этом направлении, для начала предлагаю понять, с чем мы вообще столкнулись. Если в Санкт-Петербурге не действует серийный похититель голов, значит надо узнать, зачем она ему понадобилась.

— Отец Григорий говорил что-то про некоего Тимофея Петровича, — напомнила Софья, — который может подсказать, с кем мы имеем дело.

Райнер скривился, как от зубной боли.

— Есть люди, с которыми плохо шутки шутить, — сказал он. — Я бы предпочёл не обращаться к Тимофею Петровичу без крайней на то нужды. Но, кажется, выбора не осталось.

— Кто вообще этот господин, — спросила Вишневская, — вокруг которого вы навели столько пугающего?

— Хранитель, скажем так, — ответил Райнер. — Большой любитель каталогизации и систематизации знаний волшебного мира. По вопросу идентификации печати сразу к нему можно было бы обратиться, конечно. Но я предпочёл не рисковать своей шкурой. Не хочу, чтобы вам в одиночку пришлось не только вести всё расследование, но ещё и отвлекаться на мои похороны.

— Он настолько опасен?

— Примерно как суматранский тигр, напрыгнувший со спины. Вот он кажется вам милым и обаятельным, а в следующую секунду из-за незначительной оплошности он вас разрывает на лоскуты.

— Чем же вы так насолили этому Тимофею Петровичу, Иван Данилович? — спросила Софья. — Хотя наблюдая за вашим поведением, я особо не удивлена, что вы легко заводите недругов.

— Да там долгая и сложная история, — отмахнулся Райнер. — Едем на Васильевский остров, поищем у хранителя ответы.

Когда паккард проехал через Дворцовый мост, Райнер сказал свернуть налево.

— Вон там, на углу, возле магазина остановитесь. Ждите здесь, я скоро вернусь.

Капитан вышел из автомобиля и забежал в магазин под вывеской «Деликатесы от братьев Смирновых», за чьей стеклянной витриной одновременно громоздились торты, выпечка, банки с икрой, бутылки французского лимонада, копчёные колбасы и прочие яства.

Через две минуты Райнер вернулся, пряча что-то правой рукой в карман, а левой протянул Софье пирожное.

— Вот, покушайте хоть, — сказал он. — С утра, небось, и маковой росинки во рту не было.

— Очень мило с вашей стороны, господин капитан. Заботитесь обо мне, как отец родной.

— Если вы упадёте в голодный обморок, не тащить же мне вас на себе?

— Мы же здесь не только чтобы перекусить? Куда сейчас едем? — спросила Софья, надкусывая пирожное.

Райнер указал рукой.

— Вон, отсюда видно.

Бело-зелёное здание Кунсткамеры, словно напополам поделённое ярусной башней, увенчанной армиллярной сферой, возвели ещё при Петре Великом. Построенная руками русских, итальянских и немецких мастеров, она хранила на себе печать той великой эпохи, когда, словно по мановению волшебной палочки, посреди болот вырос прекрасный город.

Вишневская и Райнер направились к парадному входу, пропустили выходящую стайку гимназисток в белых передниках. Девочки, краснея и хихикая, перешептывались друг с другом на ушко, обсуждая увиденное в музее.

— Бывали здесь раньше? — спросил капитан.

— Да как-то не доводилось. Но мы же не просто полюбоваться редкими экспонатами сюда заехали? — спросила Софья.

— Нет, конечно.

— Господин капитан, вы всё время будете держать меня в неведении относительно своих планов? Оставьте для светских салонов с дамами этот вечный флёр многозначительной интриги. Здесь ваш Тимофей Петрович?

— Скоро увидите, — ответил Райнер.

Вишневская только сердито вздохнула и покачала головой.

Они зашли в музей, капитан приподнял шляпу, приветствуя дремлющую вполглаза бабулю-смотрительницу. Затем свернул в какой-то узкий коридорчик, открыл неприметную потрескавшуюся от времени дверь, и они долго спускались по винтовой лестнице в недра Кунсткамеры.

Спустившись, кажется, на добрые полсотни метров вниз, лестница оборвалась перед деревянной дверью с латунной табличкой «Хр. Б-ки. Т.П.К». Райнер остановился, размял плечи, проверил, легко ли выходит оружие из кобуры, нервно пригладил волосы.

— Если что, — сказал он, — уходите и не оглядывайтесь. Я его задержу, насколько смогу, а вы должны будете закончить расследование в одиночку, чтобы моя гибель не была напрасной.

Райнер коротко выдохнул.

— Работаем.

Капитан распахнул дверь, и они вошли внутрь. Софья восхищённо ойкнула. В гигантском зале, докуда хватало глаз, вдаль уходили книжные полки в мягком оранжевом свете электрических ламп. Десятки, если не сотни тысяч книг хранились в этом месте. Несущие на себе печать веков и совсем новые, казалось, вчера вышедшие из типографии. Крошечные, что можно спрятать в ладонь, и фолианты размером с башенный щит.

На столе возле входа сидел чёрный мохнатый кот, заинтересованно глядящий янтарными глазами на незваных гостей. Софья улыбнулась и почесала его за ушком.

Кот, удивлённо и с негодованием одновременно, как умеют только коты, уставился на неё.

— Поуважительнее, — сказал он мягким баритоном, — я коллежский асессор, а не какой-то уличный бродяга.

— Ой!

Софья в испуге отдёрнула руку. Райнер укоризненно посмотрел на неё, и она густо покраснела.

— Прошу прощения, Тимофей Петрович, — сказал он. — Молодёжь, никакого приличия у них.

— Кто это, — буркнул кот, — невеста твоя?

— Да какой там, — отмахнулся Райнер. — Прислали вот новенькую, ещё не освоилась. Знакомьтесь: Софья Александровна Вишневская.

— Ладно, девушка, — сверкнул глазами кот, — а вы-то, Иван Данилович, как набрались храбрости мне на глаза показаться?

— Тимофей Петрович, я уже миллион раз извинился, — сказал капитан, опасливо делая пару шагов назад.

— Слова, слова, и ничего, кроме слов, — сказал кот. — Сначала вонзаете в меня ножи, а потом думаете, что я поверю вашим жалким словам сожаления?

— Тимофей Петрович, мы по делу. Потом распнёте меня и расскажете всё, что обо мне думаете. Но сейчас у нас времени в обрез. Без вас никак.

Райнер молитвенно сложил ладони.

— Да я и вижу, — буркнул кот. — Только и приходите, когда что-то от меня понадобится. Никогда не зайдёте проведать старика, спросить, как жизнь, как здоровье.

— Ну, Тимофей Петрович…

— У меня очень много дел, я занят, — отрезал кот. — Приходите через недельку. Или через месяц, попробую выкроить для вас время, если получится. Знаете, а лучше вообще больше не приходите. Видеть вас не желаю. И хватило же ведь дерзости заявиться сюда, после того, как…

Райнер аккуратно вынул из правого кармана пальто банку консервов и поставил её на стол.

— Тунец, — сказал он. — Французские, как вы любите. Проходил мимо магазина «Братья Смирновы», увидел случайно и сразу вспомнил о вас.

Кот бросил быстрый взгляд на консервы, облизнулся, но снова отвернулся.

— Уходите подобру-поздорову, пока я не разозлился.

— Тимофей Петрович, вы же знаете, не стал бы я с какой-то ерундой вас беспокоить. Вопрос государственной безопасности.

С этими словами он достал вторую банку консервов и поставил поверх первой.

— Французские, говорите? — Кот нервно дёрнул левым ухом, а миндалевидные зрачки округлились.

— Дефицит, — Райнер пальцем подвинул банки поближе к коту. — Самый лучший тунец, которого только можно найти.

— За мздоимца меня держите?

— Обижаете. Подарок старому другу, от чистого сердца.

— Ладно уж — «другу». — Кот сердито дёрнул кончиком хвоста. — Слова-то какие вспомнили, Иван Данилович. Бог с вами. Выкладывайте, что там у вас?

— Нам надо узнать, — торопливо заговорил Райнер, — какое из магических существ может принимать облик другого человека. Возможно, для этого ему может понадобиться голова, кхм, или хотя бы лицо.

— Что это за дела у вас такие, капитан? — подозрительно сощурился кот. — Кого это такого важного убили, что вы отважились ко мне прийти с вопросами?

Райнер неопределённо пожал плечами.

— Очень важного человека, скажем так.

— Ладно уж, — сказал Тимофей Петрович, — храните свои секреты, Иван Данилович. Ну-ка, откройте.

Капитан послушно выдвинул ящик стола, и кот лапой свалил туда консервы.

— Значит, мимикрия и голова. Так-так… Любопытно, любопытно, — промурлыкал Тимофей Петрович.

Кот спрыгнул со стола и, гордо задрав хвост, исчез где-то между шкафов.

— Вы специально с ним не поздоровались, чтобы я попалась, да? — прошептала Вишневская, всё ещё чувствуя на щеках горячий румянец.

— Поймали за руку, — ухмыляясь, ответил капитан. — Каюсь, грешен.

— Вы когда-нибудь прекратите ребячиться? Могли бы и сказать.

— Тогда бы было не так весело. — Райнер двумя пальцами подкрутил кончик уса.

— Подождите, то есть это тот самый Тимофей Петрович, — спросила Софья, — которого вы так сильно боялись?

— Вы не знаете, о чём говорите. В гневе он страшен.

На секунду из-за стеллажей показалась возмущённая кошачья мордочка:

— И не вздумайте снова тут курить, Иван Данилович! Иначе я за себя не ручаюсь. Никакого уважения к старым фолиантам. Даже ваше присутствие здесь вредит им. Не говорю уж об открытом огне и табачном дыме. Последний раз предупреждаю. Я не шучу!

Райнер смущённо кашлянул и убрал портсигар обратно в карман.

— Да я только понюхал, — сказал он, и кот снова исчез за шкафами.

— Вы в прошлый раз закурили здесь? — шёпотом возмутилась Вишневская. — Из-за этого весь сыр-бор?

— Да я случайно, — ответил покрасневший Райнер. — Спичкой только чиркнуть успел, а он так взбесился, что я едва ноги унёс. Думал, глаза мне выцарапает.

— Доппельгангер! — прервал его торжествующий голос Тимофея Петровича откуда-то из недр книжных стеллажей.

Вместо чёрного пушистого кота к ним вышел невысокий господин с круглой головой и длинными, торчащими как проволока усами. Он сердито глянул на Софью янтарным глазом, но затем хитро улыбнулся и подмигнул.

— Доппельгангер, — повторил хранитель и хлопнул книгой о стол.

Тяжелый фолиант поднял столб пыли. Тимофей Петрович с усилием открыл обложку, обтянутую кожей, и перелистнул пожелтевшие от времени страницы.

— Монстр сей есть порождение безликой ночи, — начал читать он нараспев, водя пальцем по строкам. — Лица его истинного не ведает никто, ибо оного не имеет он от рождения. Похищая голову несчастной жертвы, материца приставляет оную к чаду и та колдовством чёрным прирастает, превращая нарождённого доппельгангера в убиенного человека, и становится тот неотличим ни лицом, ни туловом, ни голосом.

Тимофей Петрович захлопнул книгу, подняв новое облако пыли.

— Оборотень, способный искусно принимать форму двойника, — подытожил он. — Внешний вид, голос — полная идентичность. Для перевоплощения нуждается в голове того, чью личину собирается занять.

Тимофей Петрович бросил короткий взгляд на Вишневскую, будто ожидая, что от такой информации её понадобится поддерживать под локоток и обмахивать платочком.

— Что же, теперь стало ясно, зачем он забрал голову, — Софью передёрнуло. — Что за варварство.

— Такова причудлива природа, — сказал Тимофей Петрович, — что породила столь странное создание.

— И как же нам понять, что перед нами не старый знакомый, а доппельгангер? — спросила Вишневская.

— Никак, — с мрачной удовлетворённостью ответил Тимофей Петрович, но затем призадумался, потирая подбородок. — Хотя доппельгангер не перенимает воспоминания своих жертв, только внешний облик. Наверное, это его самое слабое место.

— Я раньше не слышал, — сказал Райнер, — чтобы на Руси водились эти самые доппельгангеры.

— Родом они из Тирольского региона, — ответил хранитель. — Но двадцатый век на дворе, железные дороги окончательно стирают границы. Нашли чему удивляться, право слово. Вас же не шокирует, что итальянец Павел Фрязин помогал русским царям лить пушки, а француз Монферран был архитектором Исаакиевского собора, например? В России всегда царила полнейшая дружба народов. Вот, судя по вашим вопросам, одно дитя баварских страшных сказок добралось и до Санкт-Петербурга?

Тимофей Петрович изменился в лице, схватил Райнера за рукав:

— Иван Данилович, хоть вы мне скажите, что там с немцем? Бьём его?

— Конечно, — рассеянно ответил Райнер, — бьём, куда он денется.

— А что французы? — не отставал Тимофей Петрович. — Регулярно читаю газеты, пишут чёрт знает что. Удержат Верден? Говорят, до Парижа осталось меньше двухсот вёрст.

— Откуда ж мне знать, друг мой, — пожал плечами капитан. — Я к военным делам отношения давно не имею. А от чтения газет откажитесь вовсе, это вредно для пищеварения.

— Хоть бы удержали, — вздохнул хранитель. — В Вердене стоит такой прекрасный собор. Какой кошмар будет, если он пострадает. Нотр-Дам-де-Верден! Десятого века постройка!

— Людей-то вам не так жалко? — спросил Райнер.

— Давно живу, — отмахнулся Тимофей Петрович, — привыкаешь ко всякому. Я своё ещё на Куликовом поле выплакал. А такой исторический памятник потерять — трагедия для всех будущих поколений.

— Все вы, коты, такие, — с усмешкой ответил Райнер. — Смотрите на людей сверху вниз. Материальное куда интереснее простых смертных.

— Я любитель древностей, — обиженно ответил хранитель. — Сохранять, собирать и преумножать.

— Ладно, оставим споры о духовном на более спокойные времена. Лучше скажите: и как нам прикажете искать того, кто может менять лица?

— С риторическими вопросами помочь не могу, — ехидно ответил Тимофей Петрович. — Работайте, любезные, работайте. Сыщики вы или кто?

Глава 11

— Ну и ситуация у нас с вами, Софья Александровна, — сказал Райнер, глядя на серебристые волны, бегущие вдоль канала. — Хуже не придумать.

— Ситуация рабочая, — спокойно ответила Вишневская. — Цели обозначены, сроки очерчены.

— Я привык, что чем больше работаешь над делом, тем ближе ответы, — сказал капитан. — А мы с вами бьёмся головой в закрытую дверь, за которой кирпичная стена.

— Вы быстро впали в отчаяние, Иван Данилович, — нарочито елейным тоном сказала Вишневская. — Соберитесь. Душевное смятение ещё никому никогда не помогало в работе.

— Нам всего лишь нужно найти существо, которое может менять внешность. Сейчас он дворник Петрович, а через пару часов уже извозчик Сидоров. Понять, кто убийца, среди двух миллионов жителей Петербурга и за два дня. Задачка элементарная. Распределим обязанности, Софья Александровна: вы начинайте искать доппельгангера, а я пока поищу иголку в стоге сена. Проверим, кто справится быстрее.

— В каждом деле есть уязвимое звено, за которое можно ухватиться, — сказала Вишневская. — Нужно только потянуть за него, чтобы вытащить всю цепочку. Что в нашем деле такое звено?

— Не представляю, — пожал плечами Райнер.

— Если мы не можем найти убийцу, значит, нам нужно найти заказчика.

— Не похоже, что несчастного Храмова приговорил муж генеральской любовницы или конкуренты по бизнесу. Так что заказчик сидит сейчас где-то в Берлине, а туда нам за три дня не успеть.

— Значит, нам нужно не последнее звено в этой цепи, а предпоследнее.

— И кто же у нас такое предпоследнее звено? — спросил Райнер.

— Тот, кто должен папку получить и переправить в немецкий генштаб. Даже если папка уже у него, три дня он должен оставаться в Петрограде, пока не закончится заклинание магической печати.

— Всё ещё слишком много вариантов, — махнул рукой капитан. — Если ваши коллеги по контрразведке уже не кусают агента за пятки, поиски могут затянуться. Курьером может оказаться кто угодно. Хоть бы тот же доппельгангер.

— Вовсе нет, — начала рассуждать Софья. — Для такой важной миссии немецкая разведка не рискнула бы использовать давно внедрённого агента. Для них это высокий риск, что агент может быть уже под наблюдением. Также они не рискнули бы для столь ценных документов нанимать случайного человека, который даже не подозревал бы, что именно вывозит. Итого что мы имеем?

Она заложила руки за спину, прошлась вперёд-назад.

— Это должен быть опытный, проверенный агент разведки, который раньше не засветился в своих операциях, по крайней мере в Российской империи. Он должен прибыть в Петроград недавно, чтобы исключить также варианты случайного провала или, в условиях повышенной тревоги, попасть под подозрение. Нет, курьер должен сработать по принципу «взять и сразу на отход». Но при этом оказаться в Петрограде не одним днём, чтобы не допустить случайной задержки. Скорее всего, агент прибыл в Петроград не более недели назад.

— Не густо, но хоть что-то, — скривился Райнер. — Осталось только понять, что нам с таким портретом делать? Опросить два миллиона человек и тысячи гостей столицы, как давно они в Петербурге? До конца года, думаю, управимся.

— Значит, попробуем найти способ проще. Нам нужен хороший информатор, а всё на свете знают только две профессии.

— Видимо, — горько усмехнулся Райнер, — это не полиция и контрразведка.

— Нет, — с улыбкой ответила Вишневская. — Это журналисты и проститутки. Наша с вами работа — информацию добывать, а эти как будто от рождения уже всё знают. Никто другой, в мою бытность работы «в поле», не был так полезен, как представители этих профессий.

— Что вы предлагаете? Опрашивать всех привокзальных девиц?

— Вряд ли курьер попал в их поле зрения. Он, скорее, птица более высокого полёта.

— Да, логично, — капитан призадумался, потирая пальцами серьгу. — Есть у меня один бордель на примете…

— О, у вас и там уже контакты налажены? — Софья хихикнула, как маленькая девочка, прикрыв рот ладонью.

— Сугубо рабочие, разумеется, — буркнул Райнер. — Заводите уже паккард, хохотушка.

На Суворовском проспекте, что назывался также Слоновой улицей, в честь стоявшего неподалеку зверинца, между доходными домами приютился небольшой двухэтажный особнячок красного кирпича, с милыми белыми херувимчиками по фасаду. Никаких призывно распахнутых окон, из которых льётся музыка, никакой игривой барышни возле дверей, зазывающей скучающих мужчин провести приятно время, — ничего подобного, что можно было бы встретить у других подобных заведений. Случайный прохожий, не знающий, что скрывается за закрытыми дверями, не обратил бы особого внимания на этот особняк. Только небольшой клуб избранных был осведомлён, что перед ним один из самых дорогих публичных домов всего Петрограда, а значит, и всей Российской империи.

Угрюмый швейцар в красной ливрее с золотыми позументами при виде Райнера расплылся в улыбке, приподнял двумя пальцами фуражку и распахнул перед ними двери. Что швейцар подумал о ней, Вишневская, в свою очередь, предпочла не думать.

Внутри не обнаружилось ни чучела медведя, ни кадок с фикусами. Зато каждый метр салона, даже потолок, был обтянут красным бархатом.

— Как в брюхе у кашалота, — сказала Софья.

— Полагаю, Иов видел примерно то же самое, — кивнул капитан.

Вместо уже привычного жителям столицы электричества полумрак разгоняли сотни свечей в золотых канделябрах, бросая танцующие тени на мебель из красного плюша. Вишневская поморщилась, в носу защекотало от запаха корицы и лаванды. Чтобы хоть как-то перебить этот плотный дух, Софья достал мундштук, тонкую папиросу и закурила.

К ним навстречу вышла девица лет двадцати, в жокейской шапочке и вульгарном пышном красно-чёрном платье, донельзя утянутая корсетом. Увидев Райнера, она вскинула руки:

— Иван Данилович, милый, что же вы к нам так давно не заходите! Мы все так соскучились!

Она бросилась Райнеру на шею и звонко чмокнула его.

— За такие шутки, Ирен, — проворчал пунцово-красный капитан, стирая отпечаток губной помады со щеки, — и жёлтый билет на стол можно положить.

— Извините, — девушка хихикнула. — Скучно сегодня. Днём и вечером у нас гостей почти не бывает. Все господа после полуночи приезжают, когда заканчивают с театрами или игрой в карты.

Она потянулась и зевнула, показав маленькие мышиные зубки.

— Хожу тут одна, грущу, заняться нечем. Хоть книги читай, такая тоска.

Ирен упёрлась локтями на спинку дивана, положила голову на руки и тоскливо посмотрела на Райнера.

— И вы, капитан, так холодны к моим чувствам. А кто это с вами пришёл, Иван Данилович? Надеюсь, не жена? Молю, скажите, что нет. Это разобьёт мне сердце.

— Нам надо поговорить с мадам Сирениной, — проигнорировал её вопрос Райнер, продолжая яростно оттирать помаду. — Она у себя?

— Нет, Амели отбыла по делам. Может, я на что сгожусь?

Девушка кокетливо накрутила прядь волос на палец.

— Ирен, будьте столь любезны, — сказал Райнер. — Сообщите Амели, что у нас здесь срочное дело. И под «срочное» надо понимать очень и очень срочное.

— Вот всегда вы так, — вздохнула Ирен. — Никакого ответа моим чувствам. Бесчувственный сухарь. Сейчас позвоню сообщу. Проходите пока в салон на втором этаже. Располагайтесь. Чувствуйте себя, как дома. Особенно вы, мой строгий жандарм.

Она попыталась провести пальчиком по рукаву пальто Райнера, но капитан ловко уклонился от такого фривольного контакта и громко топая поднялся по лестнице. Вишневская, не скрывающая ехидной улыбки, последовала за ним. Второй этаж оказался копией первого — красный бархат, золото, цветы, десятки канделябров. приторный аромат ванили и мускуса.

— Хотите выпить? — спросила Ирен. — Чай, кофе? Или хотите что-нибудь погорячее?

Последнее слово она промурлыкала.

— О да, кажется Иван Данилович предпочитает погорячее и послаще, более романтичные напитки, — сказала Софья и они одновременно с Ирен хихикнули.

— Не надо нам ничего, — проворчал Райнер сквозь зубы. — Вызовите уже Амели, будьте столь любезны.

— Разве вы так сильно торопитесь? — спросила Ирен. — Всё время в делах, мой занятой капитан, всё время на службе. Наверное, у вас очень сильно устаёт спина? Давайте я её помассирую? Позвольте, я сниму с вас шляпу. Или что-нибудь другое. Всё, что захотите.

Она перешла на вкрадчивый шёпот и закусила губу.

— Ирен, — буркнул Райнер. — Прекратите дурачиться. Повторюсь, дело срочное. Позвоните Амели, мы ждём её.

Девица упорхнула, в дверях показав Райнеру язык.

— У вас здесь очень широкая сеть осведомителей, господин капитан, — шепнула Софья, с трудом сдерживаясь, чтобы снова не хихикнуть. — Работаете не покладая рук?

— Не понимаю на что вы намекаете, госпожа контрразведка, — буркнул малиновый Райнер.

— Молчу-молчу, — ответила Вишневская и провела пальцами по губам, словно закрывая на замочек.

Капитан устроился поудобнее на диване, закинул ноги на пуфик, натянул шляпу на глаза.

— Послушайте старого служаку, — сказал он, — не теряйте время даром, а поспите, пока выдался шанс.

— Пожалуй, лучше буду держать связь со штабом, на случай, если у них появится новая информация. — Софья огляделась: — Где здесь телефон?

Но Райнер, тихо посапывающий, уже спал.

Пару часов спустя Вишневская толкнула его локтем в бок.

— Хватит спать, — сказала она. — Или хотя бы не храпите.

— Ещё никто не жаловался, — ответил капитан, сладко потягиваясь, — не придумывайте.

Ответить Софья уже не успела, потому что в комнату вошла удивительной красоты девушка. Высокая, гибкая, грациозная, как балерина. Тонкий подбородок, круглые скулы, большие озёрно-голубые глаза в кайме длинных ресниц. Фиолетовое платье, открывающее взгляду длинную шею и тонкие плечи, было в равной степени как откровенным, так и светски-приличным.

— Доброе утро, Иван Данилович, — улыбнулась она. — Не высыпаетесь?

Её мягкий мелодичный голос очаровывал с одного звука.

— Вижу сны только в своих мечтах, — ответил Райнер, потирая глаза. — Знакомьтесь, моя напарница, Софья Вишневская, прошу любить и жаловать. Это Амелия Сиренина, владелица этого уютного гнезда порока.

— Напарница? Вот как? — Амелия улыбнулась. — А я уже опасалась, что вы наконец женились, мой милый капитан. Но, значит, ваше сердце ещё свободно?

— Давайте оставим любезности на другой раз. Мы по работе.

— Как и всегда, — Амелия кокетливо улыбнулась и присела в кресло напротив, — как и всегда. Чем могу вам помочь?

— Мы ищем одного господина, Амелия…

— Мне больше нравится, когда меня зовут Амели. Вы это прекрасно знаете, мой милый капитан.

— Из паспорта слов не выкинешь, — с невинной улыбкой ответил Райнер.

— Вздорный ворчун, — Сиренина снова улыбнулась, обнажив белоснежные зубы. — Кто вас интересует?

— Тяжело сказать. Скажем так, в последние дни в Петербург должен был прибыть один господин…

Амелия перебирала острыми коготками по парчовой обивке кресла, с любопытством слушая.

— У господина есть какие-то приметы? — спросила она.

— Мужчина, — быстро заговорила Вишневская, — от двадцати, скорее двадцати пяти, до сорока пяти. Состоятельный, образованный. Легко умеет расположить к себе. В хорошей физической форме. Говорит на чистом русском, но, возможно, для самого тонкого музыкального слуха есть немецкий акцент. Прибыл….

Софья прикинула в уме.

— Скорее всего, около недели назад. Возможно, часто меняет места проживания в Петрограде.

Сиренина надолго задумалась, потом кивнула.

— Понимаю, какого сорта человек вам нужен. Да, есть один месье, очень подходящий под данный портрет, что вы изобразили.

Софья и Райнер одновременно подались вперёд.

— Некий господин Август Шварц, — продолжила Амелия, — бизнесмен из Швейцарии, тридцати лет от роду. Шесть дней назад прибыл в Санкт-Петербург по рабочим вопросам.

— И где проживает этот господин? — спросила Вишневская.

— Где он в данный момент — не знаю, с этим помочь не могу. Прибыл на Финляндский вокзал, а уж куда отправился потом, это было мне неинтересно.

В комнату вошла Ирен, поставила на столик поднос с тремя чашечками и маленьким чайником, из которого приятно пахло малиной и мятой. Сиренина задержала её, что-то шепнула на ухо. Девушка кивнула и ушла, не забыв у порога отсалютовать Райнеру жокейской шапочкой.

— Как выглядит этот человек? — спросила Вишневская.

— Рост примерно метр восемьдесят. Блондин, голубые глаза. Представьте портрет господина Вертинского — похожи как братья. Из особых примет…

Амелия пожала плечами.

— Разве что романтичная ямочка на подбородке.

— У вас феноменальная память, — сказала Софья. — Держите в голове приметы каждого, кто возбудил ваш, кхм, профессиональный интерес?

Сиренина скромно улыбнулась.

— Любой, кто оставляет записи, — сказала она, — уже подвергает себя ненужному риску в случае их обнаружения. Мысли — это единственное, что навсегда может остаться приватным. Полагаю, вы знаете об этом куда больше моего, госпожа из контрразведки.

— С чего вы решили, что я из контрразведки? — невинным тоном спросила Вишневская.

— Вы пришли вместе с полицейским и расспрашиваете о подозрительном господине, ни имени, ни внешности которого не знаете? Вы совсем не похожи на обманутую жену или брошенную любовницу. Кем же ещё вы можете быть?

— Что же, — спокойно признала Вишневская, — ваши способности к наблюдению вызывают уважение.

— Благодарю, — Сиренина улыбнулась, — из уст человека такой профессии подобная похвала вдвойне приятнее.

— Но откуда у вас информация об этом Шварце? — недоверчиво спросила Софья. — Не думается, что агент такого класса, который должен выполнять подобную операцию, стал бы ходить по…

Она на мгновение запнулась.

— По местам досуга.

Амелия вновь улыбнулась, чуть склонив голову.

— Конечно нет, — сказала она. — Но, знаете, у вас своя сеть осведомителей. У меня своя. Полотёры, официанты, извозчики, горничные, швейцары. Маленькие люди, которые зорко высматривают для нас интересных состоятельных господ, чтобы мои феечки знали, к кому подпорхнуть в нужный момент и какой мотивчик надо напеть.

— Но к Шварцу не подпорхнули? — спросила Вишневская.

— Нет, — ответила Амелия. — Он опасен. А я беспокоюсь о своих девочках.

— Опасен? — переспросил Райнер. — Почему же вы уверены, что этот господин не простой бизнесмен?

— Женщины чувствуют такие вещи сердцем, мой милый капитан.

— Я человек практичный и не могу себе позволить играть в такую рулетку, объясняя подозрения всего лишь чувством.

— Знаете, есть некоторые люди, — сказала Сиренина, разливая чай по чашкам, — которые на первый взгляд совсем не подозрительны. Они могут быть красивы, обаятельны, галантны. Поддерживать под ручку при выходе из экипажа и читать стихи на французском. Наивные девушки будут влюблены в такого мужчину до одури, но опытная женщина увидит только ледяную смерть в глубине его глаз.

— Знаете кого-то похожего? — спросил Райнер, поворачиваясь к Софье. — Проходил некий Шварц по вашему ведомству?

— Нет, — ответила она. — Для столь ответственного задания германская разведка, разумеется, отрядила агента, который даже в теории не мог нигде засветиться. Это усложнит работу.

— Самый лёгкий день был вчера, — мрачно сказал Райнер, отпивая мятно-малиновый чай. — Рекомендуется повторять ежедневно.

В комнату вернулась Ирен и что-то прошептала Сирениной.

— Спасибо, моя дорогая, — Амелия похлопала её по руке и повернулась к Райнеру: — Ну что вы грустите, мой милый капитан? Не могу же я оставить вас совсем без подарка. Заезжайте в «Англетер», проверьте пятьдесят второй номер. Может, там вас ждёт что-то интересное.

Глава 12

Вишневская остановила паккард в сотне метров от гостиницы «Англетер» и пересела на пассажирское сиденье. Для тысяча девятьсот шестнадцатого года девушка за рулём автомобиля была всё ещё диковинкой, а питерские зеваки и без того слишком часто останавливались поглазеть на редкий автомобиль.

Софья и Райнер вели наблюдение за гостиницей уже несколько часов, небо заполнили звёзды, но окна, которые должны были принадлежать номеру пятьдесят два, до сих пор оставались незажжёнными.

— Ну, что там?

Райнер вернулся из пекарни и протянул Софье шуршащий пакет, полный мягких булочек.

— По-прежнему ничего, — ответила она. — Никого хоть сколько-нибудь похожего на описание мадам Сирениной.

— Где же ходит наш клиент?

Софья пожала плечами и укусила булочку.

— Если бы я знала, мы бы сразу поехали туда.

— В засаде можно сидеть хоть до Сочельника, а если он тут не появится? — продолжал наседать Райнер. — Говорю вам: пойдём вскроем по-тихому номер и устроим обыск. Или допросим метрдотеля, может, он, что-то знает о планах иностранного гостя.

— А если у герра Шварца есть наблюдатели в гостинице? — возразила Софья. — Возможно, что сотрудники уже подкуплены, под благовидным предлогом. Дескать, обо мне будут расспрашивать люди оскорблённого рогоносца, дела сердечные. Вот червонец золотом, просто шепните, если кто будет вопросы задавать. Если они доложат, что им интересуются, и Шварц заляжет на дно, что тогда?

Райнер сердито вздохнул и расправил усы.

— Мы и так не знаем, где сейчас возможный курьер, что для нас поменяется? — спросил он.

Софья доела булочку и отряхнула руки.

— Ладно, вы правы, будем действовать энергичнее. Оставайтесь в автомобиле, в гостиницу я схожу одна.

— С чего это вдруг? — спросил Райнер.

— Вы привлечёте слишком много внимания, — ответила Вишневская. — Если метрдотель в доле, если какие-то агенты следят за холлом, вы там точно засветитесь, как маяк в ночи. Другое дело, что про импозантного состоятельного красавца-мужчину расспрашивает какая-то барышня. Это не вызовет подозрений. Даже если наблюдатель сообщит, есть хотя бы мизерный шанс, что Шварц подумает, будто к нему пробовала подпорхнуть одна из девочек вашей подруги Сирениной.

— Софья Александровна?

— Да?

— Вы что, ревнуете?

Вишневская закатила глаза, вздохнула. Взяла сумочку, вышла из автомобиля и неспешно зашагала к гостинице. Миновала швейцара, услужливо распахнувшего двери. Неторопливым шагом прошла через фойе, стараясь понять, может ли кто-то из сидящих здесь людей оказаться наблюдателем курьера. В другом конце коридора за колонной притаился мальчишка-портье, который громко грыз большое зелёное яблоко. Увидев подошедшую Софью, он тут же спрятал свой ужин за спину с самым невинным видом.

— Скажи, дружок, — спросила Вишневская, — а ты знаешь господина, что проживает в пятьдесят втором номере?

В пальцах Софьи, как у ловкого фокусника, серебряной рыбкой мелькнул полтинник.

— Знаю: господин Шварц. Очень приличный господин. Только тут их нету — они уехали куда-то сегодня утром, — ответил паренёк и полтинник перекочевал в его карман.

Внутри будто кольнуло раскалённой иглой. Уехал.

— А куда отправился этот прекрасный господин, ты не знаешь, дружок? — спросила Софья, не выдав своей досады.

В пальцах Вишневской серебряной рыбкой замелькал уже целый рубль. Мальчишка жадно облизнулся, но со вздохом признался:

— Не знаю, взяли извозчика да и отбыли куда-то.

Софья ловко закинула рубль в карман маленького портье.

— Если он будет спрашивать, ты ему не рассказывай, что я интересовалась. Не хочу портить сюрприз моему милому Августу. Пусть это будет наш с тобой маленький секрет.

— Конечно, мадемуазель!

Мальчишка озорно улыбнулся и куда-то убежал — видимо, тратить неожиданно свалившееся богатство.

Софья в задумчивости прикусила губу. Вскрыть номер и обыскать? В сумочке у неё была парочка маленьких отмычек на подобный случай. Открыть незамысловатый гостиничный замок — дело десяти секунд. Но что, если Шварц оставил какие-то маячки? Нитка, волосок, крошечный клочок бумажки, смещение которого подскажет, что в комнату кто-то входил в отсутствие хозяина. Каковы шансы, что Шварц спишет вторжение в номер на любопытную горничную? Вернётся ли он вообще?

От мысли, что похищенная папка может быть так близко, сразу за той дверью с табличкой «52», нутро сжалось в кулак. Софья сделала глубокий вдох и медленный выдох. Нужно обуздать свои чувства. Эмоции мешают мыслить рационально. Спросить у портье? Рискованно. Но, с другой стороны, больше нет нитей, которые могут потянуть к курьеру.

Софья вернулась к стойке регистрации и терпеливо дождалась, пока какой-то полупьяный господин в клетчатом костюме закончит выяснение отношений насчёт уборки в номерах.

— Чем могу быть полезен, мадемуазель?

На причёску метрдотеля ушло такое количество бриолина, что в неё можно было смотреться, как в зеркало. Вишневская потупилась, поправила волосы.

— Понимаете, у меня очень деликатный вопрос…

Она достала из сумочки платок и начала нервно накручивать его на палец.

— Вопрос сугубо приватного характера, — прошептала она едва слышно. — Меня интересует Август… Простите, господин Шварц.

— Ах, да-да, месье Шварц. Не далее как сегодня днём куда-то отбыл, с чемоданом. Да, кажется, что-то срочное случилось. Не стоит беспокоиться раньше времени, мадемуазель.

Метрдотель подмигнул.

— Возможно, он ещё вернётся. Месье Шварц прожил у нас всего неделю, и его номер снят ещё на неделю вперед.

— Уехал? — Софья трагично сжала пальцы. — У нас были с ним планы встретиться… По деловым вопросам, разумеется.

Софья усилием воли заставила щёки и кончики ушей покраснеть.

— Ах, само собой, — не прекращая сально ухмыляться, метрдотель покивал, — понимаю, понимаю. Не стоит так беспокоиться, мадемуазель. Чуть не забыл, он же оставил для вас письмо.

Софья быстро совладала с первым удивлением.

— Для меня? — спросила она как можно более кокетливо.

— Да-да, месье Шварц предупредил, что его будут спрашивать.

Метрдотель с заговорщицким видом ещё раз подмигнул. Он покопался в ящике под стойкой и протянул Софье запечатанный конверт.

— Прошу, мадемуазель.

Вишневская взяла конверт обеими руками и приложила его к губам. От бумаги пахло мужским парфюмом.

— Благодарю, — горячо шепнул она. — Вы мой спаситель. Вы настоящий Купидон.

Софья прижала письмо к сердцу, затем чмокнула его и спрятала в сумочку.

Вишневская села в паккард. Судя по количеству окурков от папирос, Райнер нервно курил одну за одну.

— Уехал, — ответила Софья на его немой вопрос. — Сегодня. С чемоданом. Но оставил послание.

Она распечатала конверт. Внутри лежала карточка, на которой твёрдым мужским почерком было написано:

«Тверская башня. В любое время.

Жду.

А.»

— Что думаете? — спросил Райнер.

— Это подозрительно, — ответила Вишневская. — Кого курьер может там ждать? Связного? Убийцу с папкой на блюдечке?

Райнер пожал плечами и провёл конвертом возле носа.

— Ишь ты, надушил даже, — сказал он. — А может, и вовсе простой швейцарский бизнесмен Шварц ожидает продолжения скоротечной интрижки с наивной девицей, которая должна вспорхнуть к нему в башню на крыльях любви? Что, если он просто оставил записку для своей любовницы? Или подметил кого-то из феечек Сирениной и решил немного развлечься, снять напряжение?

— Если Шварц действительно простой бизнесмен, тогда мы потеряли непростительно много времени. Если он тот самый курьер, которого мы ищем, тогда это слишком непрофессионально, — сказала Софья. — Ожидайте ловушки, господин капитан, и не ошибётесь. Если вы надеетесь сцапать там самого Шварца, то напрасно, такого везения не бывает в нашем грешном мире.

— Тем не менее у нас нет варианта оставить эту зацепку и не попытаться вытянуть её. Вдруг это послание для его связной? Зашифрованное даже.

— Маловероятно, — ответила Вишневская. — Такой уровень действий скорее бы подошёл только агенту-новичку, но никак не профессионалу, которому могли поручить настолько ответственное задание.

— Как знать, может, мы слишком хорошо думаем о германской разведке? Вдруг они наняли на это дело полного лопуха, чтобы мы не догадались?

Вишневская покачала головой, игнорируя тирады капитана.

— Шварц съехал сегодня днём, — сказала она, — хотя планировал остаться в той же гостинице до отбытия. Как раз в то время, когда мы начали расследование. Какое странное совпадение.

— Возможно, изначально хотел сменить логово после ликвидации Храмова?

— Может быть, а возможно, его что-то спугнуло. Сегодня куда-то уехал с чемоданом и не возвращается. Слишком подозрительно. Если он должен провести в Петрограде ещё двое суток, до окончания действия печати, зачем ему срываться куда-то? Не покидает ощущение, что эту заочную партию мы всё время ведём с отставанием в два хода. Будто за нашими действиями кто-то очень пристально наблюдает.

— Не забывайте, Софья Александровна, — сказал Райнер, — мы имеем дело с тем, кто может принять любую личину. Кто знает, может, доппельгангер — это вы.

— Или вы, господин с немецкой фамилией из «терских казаков».

Они смерили друг друга пристальными взглядами, после чего одновременно рассмеялись.

— Итак, что решаем? — спросил Райнер. — Проверим, что там интересного в башне происходит?

Вишневская задумчиво прикусила губу.

— Что-то мне подсказывает, что это ловушка, — повторила она.

— Есть только один способ проверить: залезть в неё по самые ноздри. Если нас ждут неприятности, не будем их заставлять ждать слишком долго.

Глава 13

— Уж полдень близится, а Германа всё нет.

Кипучей натуре Райнера явно претило выжидать в засаде. Он то и дело срывался, звонил в управление, командовал выставить слежку за «Англетером», без конца курил, нервно смотрел на часы, снова уходил и снова возвращался, принося какую-то еду. Вишневская, напротив, вела наблюдение, как притаившаяся в высокой траве змея. Казалось, она даже не моргает, глядя на трёхэтажную водонапорную башню красного кирпича, на верху которой чья-то беспокойная рука соорудила деревянную надстройку.

— До полудня ещё далеко, — спокойно ответила Вишневская.

Мелькали случайные прохожие, пробегали мальчишки, устраивая дуэли на палках, рабочие перетаскивали какие-то мешки, но никто не проявлял ни малейшего интереса к башне.

— Зато до истечения трёхдневного срока так близко, что моргнуть не успеем. Вторые сутки пошли, а мы на месте топчемся.

— Если у вас есть другие зацепки, которые мы можем проработать, господин капитан, — сказала Вишневская, — не время держать их в секрете.

— Если Шварц написал «жду в любое время», значит, он сейчас в самой башне, никаких других вариантов, — в сотый раз завёл шарманку Райнер. — Можем взять его тёпленьким.

— Или спугнуть. Или попасть в засаду. Если Шварц и в самом деле курьер, если он улизнёт, мы окажемся в тёмном лесу, из которого непонятно куда двигаться.

— Не хочу сгущать краски, — сказал капитан, — но мы находимся в такой ситуации, когда даже ловушку необходимо проверить. Для этого я готов рискнуть и собственной головой. Мы не можем упускать такую зацепку, оставив её на откуп агентам наружного наблюдения. Вперёд, госпожа Вишневская!

Райнер вышел из паккарда, неспешным прогулочным шагом подошёл к башне. Вход в неё закрывала старая металлическая дверь, уже основательно поеденная ржавчиной. Капитан взялся за ручку, дёрнул. Заперто.

— Думаете, Шварц себя изнутри закрыл? — с лёгкой ехидцей спросила Софья.

— Встретимся с ним лицом к лицу — узнаем.

— Может, ключ должен быть у связного? — спросила Вишневская.

— Или у любовницы, — буркнул Райнер. — Придёт сейчас сюда прекрасная мадемуазель, надушенная французским парфюмом, — вместе похохочем.

Каблуком ботинка он потопал по мостовой, пока не обнаружил расшатавшийся булыжник. Приподнял его и с торжествующим видом показал ключ.

— Как предсказуемо.

Скрежетнул ключ в скважине, скрипнули петли, и дверь открылась. В тёмном кирпичном нутре башни вилась деревянная винтовая лестница. Райнер достал револьвер.

— Прошу простить мою бестактность, — сказал он, — но сейчас не могу пропустить даму первой.

Держа оружие наготове, они медленно поднялись по разбухшим от вечной сырости ступеням. Райнер откинул крышку, ведущую в помещение наверху башни, и скользнул внутрь. Мягко крадучись, словно кот, держа взведённый револьвер у бедра, он осмотрелся. Верхняя комната башни была примерно пополам разделена деревянной стеной, а мрак рассеивали только редкие лучи рассветного солнца, с трудом пробивающиеся через щели в заколоченных окнах.

В той половине, где оказались Райнер и Вишневская, не было никого. Валялись какие-то обломки ящиков, пустые бутылки, рваные газеты, истлевшие от ржавчины консервные банки и невесть кем принесённый сломанный стул.

— Чисто, — шепнул Райнер.

— Не совсем, — ответила Софья. — Видите?

— Что именно?

— Следы.

В густой пыли на полу были хорошо видны отпечатки мужских ботинок. Вишневская кивнула на дверь, ведущую во вторую комнату башни. Подошла ближе, держа «бульдог» наготове, резко распахнула её.

— Софья, замри!

— Что? — Вишневская застыла на половине шага, как мраморная статуя.

— Не двигайся.

Райнер подошёл ближе, мягко взял Софью за плечо и медленно отвёл в сторону. Присел, чиркнул спичкой и в колеблющемся оранжевом свете показал пальцем на тонкую серебряную нить проволоки в одном вершке от пола.

— Знакомьтесь, Софья Александровна, — сказал капитан, — это растяжка.

Капитан аккуратно перешагнул через неё.

— Интересная штука, — сказал он, — редко такую можно встретить в наших краях. Вот немцы, те часто любят раскидывать подобные подарки в оставленных блиндажах.

Он снял растяжку и показал Софье гранату на длинной ручке.

— Хорошая вещь. В хозяйстве всегда пригодится, — сказал Райнер, убирая её в карман пальто. — Немецкая гостья, Stielhandgranate. Со значением. И не поленился же где-то найти её в Петербурге, сволочь. Хотя сам выбор гранаты странный, использовать «толкушку» не слишком надёжно. В любом случае нас здесь ждали. Вряд ли это ловушка на любителей побродить по заброшенным зданиям.

Райнер убрал револьвер в кобуру:

— Совсем не похоже на уютное любовное гнёздышко. И что здесь забыл герр Шварц?

— Ничего, просто хотел оставить нам свою визитную карточку. Очень дерзкий расчёт, — задумчиво сказала Софья. — Если ему наступили на хвост — ликвидировать ищеек, а не залечь поглубже? Потратить время, повысить риски, чтобы организовать ложный след прямиком в расставленный капкан? Это вызов. Но как он мог предсказать, что мы так быстро выйдем на него?

— Возмутительная наглость, я бы сказал, — Райнер сердито щёлкнул ногтем по своей серьге. — Никакого уважения, страх потерян полностью. Вместо джентльменской игры разумов какие-то вульгарные растяжки? Что за нравы у современной немецкой разведки, тьфу.

— С уверенностью можно сказать только одно, — сказала Вишневская. — Растяжки не ставят на приставучих любовниц. Значит, мы идём по верному следу.

— Такая вот работа, — покивал Райнер, — чем более ухабистый путь, тем более точным курсом идёшь.

Ответа Софьи он уже не услышал.

Старая водонапорная башня содрогнулась от мощного взрыва. Кирпичи первого яруса разметало, как шрапнель. Башня вертикально осела, будто из столбика шашек выбили нижнюю, на секунду осталась стоять и затем, медленно рассыпаясь, завалилась набок.

Вокруг развалин, окутанных красной пылью и дымом, мгновенно собралась целая толпа зевак, бурлящая, как гейзер. Охали, хватались за голову, причитали. Слышались крики людей, раненных осколками и обломками, длинные свистки городовых.

Райнер, надсадно кашляя, оттолкнул в сторону покорёженный лист кровли. Оступился, съехал по груде кирпича. Снова поднялся, пролез под деревянный брус, помог выбраться Софье.

— Ты жива?

Он на секунду прижал её к груди, погладил по волосам.

— Всё хорошо, господин капитан, — сказала Вишневская. — Жить буду.

Возле места взрыва всё нарастал хаос, метались люди, сшибая сбежавшихся поглазеть на остатки башни петроградцев, в толпе замелькали белые платки сестёр милосердия и чёрные опушки жандармских шапок.

Не прекращая кашлять, Райнер присел прямо на землю, стёр с лица кирпичную пыль, взглянул на Софью.

— Ты цела? Голова кружится? Тошнота?

— Нет, — Вишневская покачала головой и поморщилась, — ерунда, только царапины и в ушах слегка звенит.

— Пройдёт. Но лучше недельку отлежаться. А ещё лучше — на месяцок в Пятигорск, на минеральные воды.

— У нас и двух дней не осталось, — ответила Софья, — чтобы на перинах нежиться.

— Повезло, что башня завалилась набок, — сказал Райнер, разглядывая груду кирпичей и торчащих из них досок. — Если бы упала вниз, нам бы хребты переломало.

— Да вы оптимист, господин капитан. — Софья достала из кармана платочек и стирала пыль с лица. — Лично я думаю только о том, что наша единственная ниточка, ведущая к Шварцу, только что оборвалась.

— На сердце тепло от мыслей, в каком бешенстве будет эта немецкая сволочь, когда узнает, что его капкан щёлкнул вхолостую. Тем и успокаиваюсь.

Уже подъехала карета скорой помощи с красным крестом на боку. Тренькая колоколом, прикатила машина пожарной службы, и огнеборцы в чёрных мундирах и медных касках начали проливать водой дымящиеся руины.

К Софье и Райнеру подошла сестра милосердия, ни слова не говоря присела рядом и начала обрабатывать царапины на лице и руках Вишневской.

— Теперь это стало совсем личным делом, — сказал капитан. — Ладно ещё оставить гранату на леске. Это реверанс. Вы умны, вы меня нашли, но я умнее, я знал, что вы меня найдёте. Проверим, дескать, насколько вы осторожны. Но взрывать? О нет, это подло, это не по-рыцарски. Я ему гранату теперь в глотку запихаю, помяните моё слово, Софья Александровна.

— Нельзя давать волю эмоциям, — сказала Вишневская, морщась, когда проспиртованная ватка прикасалась к порезам. — Думать надо холодно и последовательно. Рассуждайте, господин капитан. Могла ли Сиренина нарочно навести нас на «Англетер»? За ручку буквально взяли и в капкан проводили?

Райнер помотал головой.

— Непрофессионально доверять только своим чувствам, но я в это не верю. Не такое она создание. Амели может казаться расчётливой и циничной, но самом деле она добрейшая душа, которая и мухи не обидит. Я бы пошёл с ней в разведку. Нет-нет-нет. Герр Шварц переиграл нас подчистую, просчитав наши действия на ход вперёд.

— Иван Данилыч! Софья Александровна! Живы! Живы, родные мои!

В сопровождении четырёх жандармов появился полковник Журавлёв, то причитая и вздрагивая всем телом, то утирая пот с раскрасневшейся лысины.

— Как вы? Руки-ноги целы? Нет контузий?

— Ранена только моя гордость, — проворчал Райнер. — Нам без разрешения помирать на службе нельзя, Степан Алексеевич, сами знаете, так что жить будем.

Он покрутил плечом, поморщился.

— Да что же вы, голубчики, — засуетился Журавлёв. — Врача позовите! Носилки несите! Вам в больницу надо срочно, здоровье проверять. Да принесите вы носилки, не стойте столбом!

— Не нужны нам носилки, Степан Алексеевич, прекратите панику. Пришлите лучших сапёров, какие есть, — сказал Райнер. — Пусть разберутся, что именно взрывали, где могли достать. Как именно провели подрыв — дистанционно или по часовому механизму.

— Ужас, ужас-то какой, ой, беда, — продолжал стенать Журавлёв. — Что же это творится-то? Весь Петроград на ушах, уже доложено на самый верх о взрыве. Я самолично прибыл сразу, как узнал…

— Что в «Англетере»? — перебила его Софья.

— Подослал под видом горничной свою лучшую филёршу, — с виноватым видом сказал Журавлёв. — Номер обыскала. Ни папки, ни хоть чего-то подозрительного. Ничего.

— Удалось установить что-нибудь о личности этого Шварца?

Полковник смущённо покачал головой.

— Предъявил швейцарский паспорт на границе, — сказал он. — Сообщил, что приехал по вопросам бизнеса. Заехал в «Англетер», а оттуда как в воду канул. Сообщили его приметы всем сотрудникам, даже кадетов привлекли к патрульной службе. Пока без толку, как испарился.

Капитан застонал, скрипнув зубами.

— Упустили. Да отстаньте вы! — Райнер выдернул руку у медсестры, попытавшейся перебинтовать его кровоточащую ладонь.

Та обиженно дёрнула плечами, встала и почти столкнулась с подошедшим офицером в мундире фельдъегерского корпуса.

— Капитан Райнер? — спросил он.

— Так точно, он самый.

— Вам депеша, — отточенным движением фельдъегерь протянул конверт.

— Да как вы меня нашли-то здесь? — спросил Райнер.

— Работа такая, — усмехнулся офицер.

Капитан расписался в получении, фельдъегерь козырнул и ушёл. Перепачканными пальцами Райнер вскрыл конверт. Под россыпью печатей и подписей шли ровные строки машинописных букв.

«Его Императорскому Величеству доложено о сложившейся ситуации. Его Императорское Величество обеспокоен вашим бездействием. Высочайшим указом требуется успешно закончить операцию до полуночи двадцать первого числа.

А. М. Романов»

Райнер показал телефонограмму Вишневской, затем аккуратно сложил и убрал в карман.

— Сохраню на память, — сказал он. — Буду любоваться бессонными ночами на Колыме. — Всё, Степан Алексеевич, ступайте, не стойте над душой, и без вас тошно.

Прочитавший текст Журавлёв, начавший уже покрываться поочерёдно то бледными, то багровыми пятнами, испуганно тряхнул эполетами и быстро зашагал прочь, на ходу выкрикивая распоряжения для жандармов.

Райнер подал руку Софье, помог подняться, и они побрели обратно к оставленному паккарду.

— Напомните мне никогда больше не сомневаться в ваших предчувствиях, — сказал капитан, оглянувшись напоследок на руины башни.

Хотя в дереве рядом с машиной застрял крупный обломок кирпича, на самом паккарде не было и царапины. Но на стекле автомобиля лежала сложенная бумажка. Райнер оглянулся по сторонам, словно автор записки мог быть где-то неподалёку, затем двумя пальцами поднял её, развернул, пробежался глазами по тексту.

— Встречаемся в ресторане «Медведь». Я знаю, где он, — прочитал вслух капитан.