Вторая жизнь Арсения Коренева

Пролог

Я любил пешие прогулки. К тому же, как врач со стажем, знал, что для сердечно-сосудистой системы это полезно. Впрочем, такие вещи в эпоху интернета должен знать любой обыватель, хотя бы мало мальски интересующийся здоровьем.

Жил я на Новой Западной поляне, и от 1-й областной, где до выхода на пенсию трудился заведующим кардиологическим отделением, прежде до дома не спеша доходил за полчаса. Я бы трудился и дальше, силы имелись, но начальство намекнуло, что пора бы дать дорогу молодым. Под молодым подразумевался Миша Беленький, проработавший под моим началом 12 лет. Как специалист он и впрямь был неплохой, что уж тут душой кривить, ещё и обладал организаторскими способностями. А я не стал вставать в позу, не моё это.

После выхода на пенсию я недолго сидел без дела, мои знания пригодились в одной из частных клиник города. Всё ж таки доктор медицинских наук Арсений Коренев – своего рода местная величина.

А вечерами я просто гулял по одному и тому же маршруту. Пролегал он по Олимпийской аллее, тянувшейся среди лесопарковой полосы как раз от областной больницы до Окружной, за которой высилась громада СЗК «Дизель-арена».

Перед Новым годом наконец-то установилась нормальная погода, на смену плюсовой температуре пришёл небольшой минус, а вчерашняя слякоть спряталась под выпавшим с утра снегом, так что, прогуливаясь этим предновогодним вечером по освещённой фонарями Олимпийской аллее, я с наслаждением вдыхал чуть морозный, такой бодрящий воздух, чувствуя, как на лице тают снежинки, и предвкушая, что встречать Новый год снова буду у дочки. Они с зятем каждый раз приглашают, поначалу я отказывался, мол, чего вы будет вокруг меня, старика, водить вокруг меня хороводы… А потом решил, что не такой я уж и старик, с зятем вообще могу беседу на любую тему поддержать, и кстати, мы оба за футбольное «Динамо» болеем. Так что последние три Новых года встречал с дочкой и её семьёй, радуя каждый раз внуков подарками.

Внуки-то чем взрослее становились – тем подарки приходилось дарить более взрослые. Теперь уж подростки с разницей в два года. На этот Новый год решил подарить им игровую приставку, в которую можно и вдвоём играть. Подарок лежал дома на столе, ждал своего часа.

М-да, вот и ещё один год остался практически позади, вздохнул я про себя. А сколько ещё получится прожить? Пять, десять? Пора уже и о вечном задумываться. Вроде бы на здоровье пока не жаловался, хотя, конечно, в мои-то годы оно начинает сбоить, но мысли о вечном уже начинают закрадываться в голову. И какой капитал я успел скопить к 70 годам? Женился, родилась дочка, развод, потом ещё один неудачный брак, уже без детей, после чего я зарёкся ходить в ЗАГС. И двух штампов хватит. А когда помру, дочь обо всём позаботится – ни с первой, ни со второй женой, нашедшими себе давно уже других спутников жизни, я отношений почти не поддерживал. А вот с Маринкой – да, и внуков она ко мне в гости водила. пока те мелкими были.

Кстати, насчёт похорон я сам позаботился: деньги были отложены, и даже завёрнутая в полиэтиленовую плёнку гранитная плита хранилась на балконе с выбитой надписью:

«Коренев Арсений Ильич

10 марта 1953 – …

Помним, любим, скорбим!»

Вторую дату ещё предстояло выбить уже по факту моей кончины. Маринка из-за этой плиты мне всю плешь проела, мол, зачем накликать, совсем уже к старости с ума сходишь?! Но я оставался неумолим. Да и не выбрасывать же плиту, она мне в 25 тысяч всё-таки обошлась.

Такие вот грустные мысли меня одолевали в тот момент, когда я обратил внимание на шедшую навстречу мне шумную компанию. Их было трое, при ближайшем рассмотрении я понял, что это мигранты, то ли таджики, то ли узбеки. И тут откуда-то сбоку перед ними выскочили две девушки на лыжах.

— Эй, дэвушки!

Первая успела проскочить, а вот второй они резво перекрыли путь. Ты попыталась обойти парней, однако попытка успехом не увенчалась.

— Ребята, вы чего?

Девушка снова решилась на прорыв, и вновь неудачно. Тут уж и её подруга вернулась, тоже начала было выяснять отношения, но один из парней вырвал у неё лыжную палку, затем толкнул девушку, которая упала в снег.

Мигранты рассмеялись, глядя, как та неуклюже пытается подняться, а её подруга тем временем взывала к совести мигрантов. Тут её стали лапать, а затем и вторую, которая наконец приняла вертикальное положение. Я оглянулся… Вдалеке виднелась женщина, тянувшая за собой санки с ребёнком, больше никого за снежной пеленой не наблюдалось. От женщины толку тут явно не будет.

Вздохнув, достал из кармана мобильник.

— Дежурный старший лейтенант Фёдоров слушает!

— Беспокоит Коренев Арсений Ильич, житель Пензы. Наблюдаю на Олимпийской аллее, как трое мигрантов пристают к двум девушкам. Уже дошло до физического контакта. Желательно бы прислать наряд.

— Принято! — отрапортовал старлей. — Наряд уже высылаем. А вы, гражданин Коренев, держитесь на дистанции, возможно, эти мигранты вооружены.

Ага, как же, на дистанции…

Вздохнув, я решительно двинулся вперёд, пытаясь вспомнить, когда последний раз дрался. Пожалуй, что ещё в студенческие годы. Хотя в детстве доводилось частенько сойтись с кем-нибудь из пацанов на кулачках. Но когда это было…

Приблизившись, я схватил одного из азиатов за рукав куртки:

— Ну-ка немедленно оставьте девушек в покое!

Командный голос у меня поставлен, врач должен уметь не только быть обходительным, но и жёстким, когда потребуется.

Парень попытался вырвать рукав, но сделать это оказалось не так легко. Я хоть и не хирург, у которых в большинстве своём пальцы как клещи, однако регулярные физические упражнения приносили результат: я в свои годы мог десять раз подтянуться и тридцать раз отжаться.

— Э, дед, отпусти уже!

— А вы девчонок отпустите, — сказал я, не повышая голоса и по-прежнему сжимая затянутыми в перчатки пальцами рукав оппонента. — Неужели непонятно, что они не хотят с вами общаться?

— Слышь, э, ты чё, бэссмэртный?

Ещё один гость из среднеазиатской республики толкнул меня в грудь. Сильно толкнул, он был из них самый здоровый, я даже отшатнулся и всё-таки выпустил рукав куртки его соплеменника. Я глянул исподлобья:

— Ребята, вы не слишком оборзели? Дома в Душанбе или каком-нибудь Самарканде вы себя так же ведёте?

Они тут же забыли о девушках, накинувшись на меня втроём. Я ещё успел заехать ринувшемуся первым на меня здоровяку в челюсть, в следующими миг меня просто опрокинули в снег и под крики девушек: «Помогите!» начали бить. Били ногами, я, свернувшись калачиком и закрывая голову руками, старался ущерб от этих ударов минимизировать. Но один по затылку всё же прилетел, у меня в под прикрытыми веками заплясали разноцветные огни. И тут же ещё один удар, после которого моё сознание окончательно померкло…

* * *

Я ехал в лифте. Как я в нём оказался – убей, не помню. Вот меня били, вот я потерял сознание, и вот я тут… На автопилоте, что ли, дошёл до дома?

Вот только это был не мой дом, потому что в моём доме таких лифтов, где нет ни одной кнопки, не было. Да и в любом другом, пожалуй, тоже. Даже на грузовых лифтах, на которых этот скромными размерами не походил, хоть пара кнопок да имеется.

Зеркала в лифте тоже не было, так что я не мог увидеть своего отражения и оценить, до какой степени оказался избит мигрантами. А избит, похоже, сильно, если случился такой серьёзный провал в памяти.

Я стянул с рук перчатки, осторожно ощупал лицо. М-да, отёчности имеются, шишка на затылке, запёкшаяся кровь ближе к виску, и такое ощущение, что у меня сотрясение мозга… Надо будет сейчас же вызвать «скорую», с такими вещами не шутят. А заодно в милицию… тьфу, полицию позвонить. Когда ещё этот несуразный Медведев милицию в полицию переименовал, а всё никак не привыкну.

Телефон, кстати, нашёлся в кармане пуховика. Вот только, когда я надавил на боковую панельку, экран засветился, однако отозвался лишь информацией, что аппарат не в сети. Нормально… И кстати, где я вообще нахожусь? Судя по кабине лифта, это не мой дом. На какой бы адрес я вызывал медиков и силовиков?

Да уж, здорово мне прилетело, до сих пор в голове гудит. А вот шапку из бобра, выходит, потерял. Жалко, я её лет семь носил, и сносу не было. Придётся новую покупать.

По ощущениям, если верить вестибулярному аппарату, лифт вроде бы поднимался вверх. Но поднимаюсь я уже минуты три-четыре, у нас в Пензе просто нет такой высоты зданий. Так что это за лифт и что за дом, в котором существуют такие лифты?

В этот момент кабина чуть дёрнулась и остановилась. Ещё пару секунд спустя створки разъехались в стороны, и моему взгляду открылся тускло освещённый коридор. Что это за место? Ни звука, ни движения, словно какой-то вымерший на новогодние праздники офис.

Двери не закрывались, как бы предлагая мне покинуть кабину, и после некоторой заминки я шагнул вперёд. Встал, обернулся, посмотрел на пустую кабину, ставшую уже чуть ли не родной, но всё же решительно двинулся вперёд. Удаляясь, услышал, как створки сошлись, и заработал механизм, приводящий кабину лифта в движение. Что ж, учитывая, что кнопки вызова лифта я не видел, дорога у меня одна – вперёд.

Коридор тянулся, казалось, бесконечно. Я шёл и по пути разглядывал развешанные на стенах картины райских наслаждений и адских мук. Написаны они были весьма сочно и правдоподобно. К примеру, при виде несчастного, с которого какие-то жуткие демоны живьём сдирали кожу, уже по моей коже пробежали мурашки. Зато картины рая были куда как приятнее. Под сенью деревьев, на изумрудного цвета траве возлежали обнажённые мужчины и женщины с улыбками на лицах, на мордах животных тоже застыли улыбки, тут и там протекали несущие живительную прохладу ручьи, а в небе, полном лазури, почему-то одновременно светили солнце, луна и звёзды.

Коридор казался бесконечным, я уже стал подозревать, что что-то тут неладно, учитывая ещё и эти странные картины на стенах, как вдруг увидел перед собой дверь. Дверь из дерева, такие стояли в кабинетах ещё при советской власти, да и какое-то время после, пока на смену им не пришли все эти пластиковые конструкции. На двери медная табличка с изящно выгравированной надписью: «Прием населения 24/7 без выходных и праздничных дней». Интересно…

Я взялся за холодную латунную ручку, выполненную в виде морды гаргульи… На себя или от себя? А, какая разница, не так, так этак открою, если дверь, конечно, не заперта. Оказалось, на себя.

За дверью оказалось светлое помещение, напоминавшее секретарскую. Изящный стол, за которым сидела не менее изящная девушка… Нет, скорее, молодая женщина в белоснежной блузке, из-под стола выглядывали стройные ножки в чёрных колготках и чёрных же туфельках на среднем каблучке. Перед ней стоял открытый ноутбук, за которым она работала, но при моём появлении оторвалась от экрана и клавиатуры, посмотрела на меня поверх очков в модной оправе.

— Арсений Ильич Коренев, — скорее констатировала, нежели спросила она, убрав с высокого лба светлую чёлку. — Родились 10 марта 1953 года, умерли 29 декабря 2023 года. Всё верно?

— В смысле умер?! — опешил я.

— Ах да, вы, наверное, ещё не поняли, где находитесь, — немного сочувственно улыбнулась хозяйка кабинета. — Арсений Ильич, это чистилище, куда все души попадают после смерти. Но мы промеж себя предпочитаем называть это место попроще – небесной канцелярией. Вы мертвы, — она бросила взгляд на экран, — уже одиннадцать минут по земному летоисчислению.

— Как умер? Какое чистилище?! — услышанное не укладывалось в моей голове. — Вот же я, во плоти, стою перед вами. И даже шишка на затылке болит. А разве мёртвые что-нибудь чувствуют?

— Мы просто создаём для недавно усопших такие условия, чтобы послесмертие не становилось для них слишком серьёзным шоком. Лучше, если осознание будет приходить постепенно. Некоторые, знаете ли, на эмоциях такое устраивают… Энергетика-то в усопших никуда не девается. Приходится даже архангелов вызывать.

— Со смирительной рубашкой? — на автомате пробормотал я.

— Ну почему же, есть более действенные средства, — на полном серьёзе ответила «секретарша». — И поверьте, они бы вам не понравились. Так что во избежание…

Она чуть нахмурилась, но тут же улыбнулась. А у меня мелькнула мысль, может, это какой-нибудь розыгрыш? Снимает меня сейчас скрытая камера, а потом видео окажется в интернете, или на телевидении. В пранк (вот тоже новомодное словечко) я поверил бы скорее, нежели в чистилище.

— Арсений Ильич, пройдите вон в ту дверь, а там вас уже вызовут.

Она сделала движение рукой влево от себя, и я увидел ещё одну дверь, которую раньше почему-то не замечал. Она была тоже деревянная, с не менее вычурной ручкой.

— Куда вызовут? — на всякий случай спросил я.

— К одному из наших специалистов. Ну же, смелее, — подбадривающе улыбнулась «секретарша».

Я обречённо отправился в указанном направлении, но на полпути остановился. Обернулся к «секретарше», которая с прежней, ободряющей улыбкой смотрела мне вслед. Показалось, или из-под её аккуратной причёски проглядывают маленькие рожки? Причём белого цвета, и витые, как маленькие раковины-рапаны? Я зажмурился, потряс головой, открыл глаза и уже никаких рожек не увидел.

— Э-э… Скажите, любезная, а что с теми девушками? Ну, из-за которых я во всё это вляпался?

— Секунду.

Она повернулась к монитору ноутбука, пробежалась наманикюренными пальчиками по клавишам.

— С ними всё в порядке. Эти негодяи, которые вас избили, увидев, что натворили, тут же убежали. А девушки вызвали «скорую медицинскую помощь». Впрочем, вам она уже не поможет. Кстати, ваших убийц найдут через 13 часов, 27 минут. Все получат сроки, от трёх до двенадцати лет.

— Ясно, — пробормотал я. — Спасибо!

Ну, хоть с девушками обошлось, не зря пострадал. Да и этих подонков засадят, пусть и не на столько длительные сроки. За воровство и то порой больше дают.

Я кинул прощальный взгляд на «секретаршу», и шагнул к двери. Потянул ручку на себя и… Оказался в ещё одном длинном коридоре, вот только он теперь напоминал больничный. Вернее, коридор какой-нибудь поликлиники. Вдоль обеих стен тянулись ряды жёстких кресел, на которых сидели десятки людей самых разных возрастов: от девушки лет шестнадцати с крашеными в разные цвета волосами (причём на девице были лишь маечка и трусики), до пожилых. Кто-то сидел молча, понурив голову, кто-то плакал, а две бабушки вполголоса о чём-то между собой общались.

При моём появлении почти все повернули головы в мою сторону, включая сидевшую ближе всех ко мне девушку, которая до этого сосредоточенно сковыривала чёрный лак с ногтя большого пальца левой руки. Наверное, готка. У меня внучка одно время в таком же прикиде ходила, пока нормального парня не встретила.

— Вы последняя? — спросил я, присаживаясь рядом с ней на свободное место.

При этом, обернувшись назад, никакой двери я уже не заметил. М-да. Похоже, пути назад и впрямь нет.

— Тут вызывают, — буркнула готка, и снова вернулась к прерванному занятию.

Я помолчал, затем всё же не выдержал, спросил:

— А с какой периодичностью вызывают?

— При мне одного только, который без башки был, вызывали, а я тут фиг знает сколько уже сижу, минут тридцать наверное, — ответила она, отколупав наконец-то кусочек лака.

— Без башки?

— Ну да, — пожала она плечами, придирчиво осматривая ноготь. — Без башки. Если не врёт, то пьяный на рельсах уснул, вот поездом и отфигачило. Он её как арбуз подмышкой таскает, она сама по себе говорит.

— Однако…

Я не нашёлся, что ответить. А девушка переключилась на другой ноготь.

— А вы-то как сюда угодили?

— Таблеток нажралась, — как ни в чём ни бывало призналась девица. — Парень меня бросил.

— Однако, — повторил я подобно Ипполиту Матвеевичу из «Двенадцати стульев», только не с такой протяжно-удивлённой интонацией.

Нет, конечно, во все времена хватало дур и дураков (но в основном дур), которые из-за несчастной любви лезли в петлю, вскрывали вены или вот как эта, горстями жрали какое-нибудь снотворное, чтобы уснуть навеки. Но я этого не понимал. Было бы из-за чего… Особенно когда у тебя вся жизнь впереди, и ты ещё наверняка встретишь свою судьбу.

— Наверное, в ад попаду, — всё тем же спокойным голос заявила девица.

— Почему? — не сразу сообразил я.

— Так самоубийца же, а таким вроде прямая дорога в ад. Я в интернете читала.

В этот момент по ходу движения раздался чей-то недовольный голос:

— Ну сколько можно тут торчать?! Я уже, кажется, начал разлагаться!

В этот момент из дальнего конца коридора появилась полноватая, с крашеными будто бы перекисью водорода волосами женщина, напомнившая мне какую-нибудь продавщицу овощного магазина времён СССР, сурово оглядела собравшихся и громко, противным голосом, спросила:

— Кто здесь Коренев?

Я не сразу сообразил, что назвали мою фамилию, а услышав, почувствовал, как сильнее прежнего заколотилось сердце. Почувствовал, что вот, теперь окончательно решится, куда меня отправят. Интересно, в аду на самом деле так жутко, как было изображено на недавно виденных картинах? Хотя почему сразу ад?! Я никого в своей жизни не убил, не покалечил, не обокрал… Нет, среди моих пациентов, конечно же, были умершие, но я делал всё возможное, чтобы спасти им жизни.

— Коренев? Кто здесь Коренев?!

— Я здесь!

Голос был словно не мой, сам себя едва услышал, на всякий случай ещё и поднял руку, как школьник. Женщина меня наконец увидела.

— Ну и чего сидим? Быстренько за мной.

Кое-как поднялся – ноги были словно ватные.

— А почему его без очереди?!

Это был тот же голос, что совсем недавно заявлял, что начал разлагаться. Принадлежал он мужчине лет шестидесяти с почти лысой головой, на нём были только очки в позолоченной оправе – и больше ничего. Он сидел, сведя ноги вместе, да ещё сверху прикрывая причинное место ладошками. Тётка же упёрла рука в бока, поджала губы, презрительно хмыкнула, после чего выдала:

— Уж вы бы, гражданин Пузанов, помолчали. Тоже мне, додумались, в 66 лет на 18-летней студентке скакать!

— Извините, но она совершеннолетняя, — краснея, пролепетал Пузанов.

— Я вообще-то о другом, — укоризненно покачала головой тётка. — Забыли, что у вас сердце слабое?!

Тут она перевела взгляд на меня, топтавшегося рядом.

— Коренев, давайте за мной.

Мы двинулись по коридору, который заканчивался обычной деревянной дверью, крашеной светлой краской, причём даже местами облупившейся. Надо же, какая реалистичность!

Тётка толкнула дверь:

— Заходите.

Я вошёл, сопровождающая вошла следом. Это был довольно скудно обставленный кабинет, главным предметом мебели оказался массивный стол у дальней стены. Я не сильно разбираюсь в сортах дерева, но здесь, думаю, был использован дуб и, возможно, морёный. За этим-то столом и сидел довольно невзрачный тип в очках с круглой оправой, со своими нарукавниками напоминавший какого-нибудь английского клерка викторианской эпохи. Он ещё и пользовался гусиными перьями – два пера торчали из чернильницы, третьим он что-то корябал на листе желтоватой бумаги, похожей на пергамент. Ещё на столе в канделябре на четыре свечи горели три, одна куда-то запропастилась. Либо хозяин кабинета на свечах экономил.

— Коренева привела, — доложила ему тётка.

— Благодарю, Луиза Павловна, — кивнул тот.

Голос у хозяина кабинета был такой же невзрачный, как и он сам. Да ещё и слегка гнусавый. Судя по шмыганью покрасневшим носом, слезящимся глазам и лежавшему тут же на столе скомканному носовому платку, «клерк» страдал насморком. Надо же, какой реализм! Или он сам по себе такой артистичный?

— Присаживайтесь, я постараюсь вас долго не задерживать, — сказал он, когда дверь за Луизой Павловной закрылась.

— Да мне, собственно говоря, теперь и спешить некуда, у меня впереди целая вечность, — философски заметил я, усаживаясь на скрипнувший подо мной стул. — У меня даже анекдот есть в тему. Могу рассказать.

И видя, что «клерк» вроде бы не имеет ничего против, начинаю:

— В общем, попадает мужик в рай. Все хорошо: люди, еда, даже женщины. И спрашивает архангела: «А можно одним глазком на ад взглянуть?» Дают ему посмотреть, а там ровно всё то же самое, включая ландшафт, но люди почем-то плачут и страдают. «Почему все они такие несчастные?» — спрашивает удивленный мужик. «Да просто они думают, что в раю лучше».

— Рад, что у вас хватает самообладания шутить, — улыбается собеседник, шмыгая носом. — Но всё же не будем задерживать остальных. Если бы не просьба свыше – вы бы сейчас так и сидели в очереди.

Интересно, кто это там за меня так печётся? Уж не сам ли… Так-то я по жизни всегда был атеистом, даже когда атеистом стало быть немодно, когда даже Президенты и их камарилья на каждый праздник шастали в храм, но вот то, что происходило сейчас, серьёзно пошатнуло мои убеждения.

— В общем, Арсений Ильич, свыше вам было отмеряно прожить 92 года. Увы, в результате трагической случайности вы ушли из жизни в возрасте 70 лет. К сожалению, и мы иногда допускаем просчёты, не грешит тот, кто ничего не делает, — развёл он руки в стороны.

— Понимаю, — покивал я. — Но лишние 22 года оказались бы совсем не лишними… А может, я возрожусь в другом теле? Или идеи индусов у вас популярностью не пользуются?

— Почему же, некоторые души получают возможность прожить несколько жизней, и не только человеческих, прежде чем окончательно определятся в райские кущи или кипящие котлы ада… Это я так образно выражаюсь, для вас более доходчиво, — на лице «клерка» появился намёк на улыбку, но он тут же снова стал серьёзен. — У вас же, Арсений Ильич, немного другая ситуация. Мы даём вам возможность ещё раз прожить вашу жизнь. Только не с момента появления на свет, а с 1976 года, когда вы окончили медицинский институт. Перед вами будут открыты все дороги, но, возможно, даже если вы захотите прожить точно такую же жизнь, что-то может пойти не так.

Он взял со стола носовой платок, смачно высморкался и, прежде чем я успел хоть что-то спросить, продолжил.

— И вот ещё что… В качестве, скажем так, компенсации за нашу оплошность в своей новой жизни вы приобретёте некоторые способности, которых у вас не было в жизни прошлой.

Вот тут я подобрался, словно гончая, почуявшая запах добычи.

— А можно об этом чуть подробнее?

— Всему своё время. А прежде чем мы попрощаемся, пожалуйста, распишитесь вот здесь.

Он подвинул ко мне лист пергамента и чернильницу с торчавшим из неё пером, показывая обгрызенным ногтем, где нужно поставить подпись.

«Я, Коренев Арсений Ильич, даю своё согласие на предложение архангела Рафаила вернуть мне молодость, а также принимаю от него ДАР».

— Так вы…

— Ну да, архангел Рафаил – великий целитель всех живых существ. Я, конечно, мог бы показаться во всей своей красе, но увиденное может вас… хм… немного шокировать. На самом деле я выгляжу несколько иначе, нежели меня изображают иконописцы. Давайте, ставьте уже подпись.

Даже не кровью, а обычными чернилами, подумал я, делая росчерк пером. А спустя мгновение свет в моих глазах померк, и я почувствовал, что куда-то лечу.

Глава 1

— Сенька! Сенька, да что с тобой?! Сеня, очнись!

Я с трудом разлепил веки и тут же снова закрыл глаза, едва не ослепнув от яркого солнца. Откуда ему здесь взяться, по-настоящему летнему и жаркому, в конце декабря?! Мало того, спине было горячо, словно бы я лежал… Хм, на раскалённом песке, и возможно, это был пляж, так как я явственно слышал шум набегавшей волны, плеск воды вкупе с радостными детскими воплями, крики чаек и ещё доносившуюся откуда-то издалека из радиоприёмника или магнитофона песню ВИА «Весёлые ребята» под названием «Тебе, я знаю, всё равно». Ну и ещё взволнованные голоса совсем рядом, которые казались мне смутно знакомыми.

Я вновь попытался открыть глаза, но уже не так широко, как только что, и на этот раз сумел различить лица склонившихся надо мной людей. А в следующее мгновение снова зажмурился. Потому как то, что я увидел, в моём сознании никак не хотело укладываться.

А увидел я лица своих институтских товарищей… Мужественное, с голливудским прищуром Клинта Иствуда лицо Димки Петровского, который, думаю, вполне мог бы состояться и как актёр, чуть скуластое и веснушчатое рыжеволосого Олега Морозова, и серьёзное, с большими очками на чуть мясистом и крючковатом носу Марка Беленького. И все они с тревогой смотрели на меня.

На лечебном факультете Саратовского мединститута преимущественно обучались девушки, а если точнее, то в двух выпускных потоках учились 79 молодых людей и 103 представительницы прекрасной половины человечества – почему-то эти цифры намертво вклинились в мою память. Наша четвёрка сдружилась сразу, этому способствовал и тот факт, что нас заселили в одну комнату в общежитии мединститута. Все мы приехали из разных городов: я из Пензы, Димка из Тамбова, Олег из Красноармейска Саратовской области, а Марк из Липецка. Уже на первом курсе из нас получилась сплочённая команда, мы старались жить по принципу «один за всех, и все за одного». Нас даже называли в институте «четыре мушкетёра».

Только всё это было полвека назад. В 76-м мы закончили институт и нас разбросало кого куда. Я, к примеру, посещал кружок при кафедре госпитальной терапии, увлекся кардиологией и в итоге остался в клинической ординатуре на кафедре, которая базировалась в саратовской областной больнице. Петровского отправили в Ярославль, Беленького в Брянск, а вот Олегу в этом плане повезло - образовалась вакансия в райбольнице его родного Красноармейска. Понятно, что все трое отправились интернами – годовая интернатура была введена относительно недавно, в 69-м, и просуществовала в моей реальности до 2016 года.

Я же через три года был приглашён в Пензенскую областную больницу имени Бурденко. Ещё три года спустя распахнула свои двери новая клиническая больница имени Захарьина, куда меня сразу же пригласили в отделение кардиологии, которое я возглавил в 1983-м, будучи к тому времени кандидатом медицинских наук. А в 98-м вновь вернулся в областную, также руководителем отделения кардиологии, к тому времени уже в статусе доктора наук.

Судьба у всех нас сложилась по-разному. Морозов после интернатуры поступил в Ленинградскую Военно-медицинскую академию, а в 1981-м в звании капитана медицинской службы погиб в Афганистане. Марк Беленький после интернатуры вернулся в Липецк, стал известным анестезиологом, умер от онкологии в 2012-м. Так что из «мушкетёров» в живых на ноябрь 2023-го оставались только мы с Петровским.

В живых… Я вспомнил, как у меня, кардиолога с почти полувековым стажем, избили на Олимпийской аллее «гости» из Средней Азии, и как затем я оказался... Чёрт, это и правда было чистилище? Во всяком случае, воспоминания были довольно реалистичными. И этот архангел, заявивший, что произошла ошибка и они отправят меня почти на полсотни лет назад, да ещё снабдят какими-то способностями... Интересно, в чём они выражаются? Проявятся ли они в ближайшее время – или хотя бы когда-нибудь – или надеяться даже не стоит?

— Похоже, всё-таки тепловой удар, — услышал я голос Марка. — Давайте перенесём Арсения в тень, и нужно сделать ему влажный компресс на голову. Ещё попить хорошо бы дать воды, а у нас он только пиво.

— Тень вон, под «грибком», а носовой платок сейчас в Волге намочу. Он у меня чистый, — уточнил второй голос.

Это уже Димка говорил. Я открыл глаза и увидел, что вокруг понемногу собирается народ. На меня смотрели кто с любопытством, кто с сочувствием. Слышались советы, кто-то предлагал вызвать «скорую». Одна пожилая женщина негромко высказалась по поводу, что, мол, нечего пиво пить на пляже, ещё бы водку с собой принесли.

Я приподнялся на локтях. К шуму в ушах добавилось лёгкое головокружение, однако в целом я чувствовал себя сносно. Покосился на парочку со «Спидолой», из которой уже доносилась следующая песня в исполнении Магомаева про лучший город земли.

— Парни, не надо меня никуда тащить, вроде нормально себя чувствую.

— Ты уверен? — нахмурившись, спросил Беленький. — Просто так сознание не теряют. Всё же, думаю, стоит тебе перебраться в тень. Сам сможешь встать?

Ох уж этот его менторский тон, над которым мы всегда беззлобно посмеивались… На меня нахлынуло чувство какой-то непонятной тоски, смешанной с ностальгией, аж ком в горле встал, да ещё в носу защипало. Я сделал глубокий вдох, приводя себя в чувство.

— Смогу, чего же не смочь, — выдавил я из себя, как мне показалось, немного жалкую улыбку.

Вскоре я оказался под шляпкой покосившегося пляжного «грибка», по соседству с сидевшей на расстеленном покрывале бабушкой, которая в этот момент назидательным тоном что-то выговаривала девочке лет пяти, наверное, внучке, одетой в одни только красные трусики. На бабуле был допотопный купальник в виде сатинового бюстгальтера на пуговицах чёрного цвета, из которого вываливались дряблые груди, и таких же чёрных, семейных трусах типа унисекс.

В тени я и впрямь почувствовал себя комфортнее, а тут ещё мне всё же на лоб положили смоченный в воде носовой платок. Парни перетащили сюда одежду, а заодно и банку с пивом, которую сейчас держал в руках Олег. Банка была трёхлитровой, на треть наполненная жидкостью тёмно-янтарного цвета. Пиво производства местного пивзавода. Не самое плохое, кстати. Помнится, продавалось в Саратове бутылочное пиво под названием «Саратовское» - так вот дрянь редкостная. А вот разливное ещё можно было пить.

В этот момент я и вспомнил, как полвека назад после сдачи госэкзаменов мы вчетвером отправились на Волгу отметить это дело, затарившись парой трёхлитровых банок местного пива и вяленой чехонью. Причём банки можно было купить прямо возле пивзавода, там ими постоянно торговали старушки. Отмывали банки из-под огурцов или что там в них раньше было, сок, может, какой, а потом торговали ими возле магазинчика у пивзавода. Втридорога драли за свою стеклотару, но покупатель всегда находился. Не всё же пиво в полиэтиленовые пакеты наливать.

А чехонь я обожал. Когда позже проездом или по делам оказывался в Саратове, то всегда закупался на «Центральном колхозном рынке», в народе его называли Сенной, по неофициальному названию площади. Это что же, Рафаил, как и обещал, отправил меня в этот самый день?

Банка, похоже, какое-то время стояла в воде, закопанной в прибрежный песочек, так как пиво было ещё относительно прохладным. Я сделал глоток… Уф, класс! И, даже не успев сообразить, что товарищам уже ничего не останется, нагло опорожнил банку.

— Пардон, братцы, не удержался, — изобразил я кота из «Шрека» - некогда любимого мультика внуков.

Парни заулыбались, а Димка похлопал меня по плечу:

— Да у нас же ещё вон банка в воде стоит. Ты же сам её ставил… Сейчас принесу.

Он метнулся к воде, а Олег сунул мне промасленный газетный свёрток:

— Чехонь будешь?

Из свёртка на меня соблазнительно пахнуло вяленой рыбой, я почувствовал, как рот моментально наполнился слюной. Вскоре я уже чистил рыбёшку, отрывая от хребта сочные, жирные кусочки солоноватого мяса, буквально таявшие во рту. А рядом стояла полная банка тёмно-янтарного саратовского пива, из которой мы отпивали по очереди – рыбу парни тоже не оставили без внимания.

Потянувшись к очередной рыбёшке, я зацепился взглядом за название газеты. Это была «Заря молодёжи» - орган Саратовского обкома ВЛКСМ. Дата стояла 16 июня 1976 года, среда.

— Свежая? — спросил я Марка, который обстоятельно разделывал чехонь.

— Кто? Рыба?

— Я про газету.

— А-а… Вчерашняя вроде… А что?

— Да нет, так просто.

Значит, сегодня 17-е июня, четверг. Ну да, последний экзамен, если память не изменяет, мы должны были сдать вчера, а завтра получить на руки дипломы и распределения на интернатуру и ординатуру.

Между тем Димка уже приник к новой банке, а потом она пошла по кругу. В это время мы как-то не переживали по поводу того, что можно чем-то заразиться, употребляя напитки из одной стеклопосуды. Вон и продавщицы кваса наливают в одни и те же стаканы и кружки, ополоснув их в фонтанчике, да и в автоматах с газированной водой та же ситуация, и никому в голову не приходило заморачиваться из-за такой ерунды.

Димка достал пачку сигарет «Плиска», на упаковке которой красовался всадник с копьём, щелчком выбил одну сигарету, и вскоре уже делал первую затяжку. Его примеру тут же последовал Олег, он курил тоже болгарские, только «Дерби». Мы с Марком, точно помню, курить за время учёбы так и не пристрастились, хотя я честно пробовал ещё в подростковом возрасте – не зашло.

Запивая пивом чехонь, я глядел на раскинувшуюся перед мной гладь Волги с парившими над ней чайками и с одиноким парусом какой-то небольшой яхты, слушал на радостный гомон малышни, под присмотром взрослых копавшейся в прибрежном песке с ведёрками и лопатками... Хорошо! От шума в ушах и лёгкого головокружения не осталось и следа. Я чувствовал себя полным сил, готовым буквально горы свернуть, так, как не чувствовал себя уже лет тридцать. Если даже это сон, включая чистилище – то сон положительный во всех отношениях. А может, я всё-таки умер, и теперь это мой личный рай? Ну или что там после смерти бывает…

А теперь вот очнулся хрен знает где… Хотя почему хрен знает – очень даже понятно, где. Пляж «Городские пески» располагался на острове, рядом с возведённым несколько лет назад мостом через Волгу. Мост соединял Саратов и Энгельс, на остров с него можно было спуститься по лестнице, прямо к пляжу. Островок быстро стал популярным местом отдыха у саратовцев и жителей Энгельса, да и десятилетия спустя здесь летом будут собираться толпы отдыхающих. Наведывался я в Саратов впоследствии неоднократно, и на пляж этот как-то заглядывал. Жаль, загадят его со временем, но пока песочек был относительно чистым, если не считать мелкого мусора и обрывков газет — никаких пластиковых бутылок тут не имелось и в помине[1]. Да и в остальном тут за чистотой следили, хотя «беспризорный» фантик от конфеты «Гулливер» всё-таки попался мне на глаза.

Пляж выглядел весьма натурально, как и песок, на котором я сидел. Снова вспомнилось место, куда я попал перед тем, как оказаться здесь. На самом деле это было или всего лишь посмертные видения? Если последнее, то очень уж реалистично получилось. А то, что я сейчас наблюдаю? Это тоже видения? Если даже так, то и хрен с ним, буду воспринимать как реальность.

— Ну как, смотрю, полегчало? — спросил Петровский.

— Ох, и впрямь полегчало, — не сумел сдержать я улыбки. — Я даже, пожалуй, искупался бы, а то вон после прохладного пивка пот малость прошиб.

— Ты что, тебе сейчас нужен покой…

— Покой нам только снится, — беспечно отмахнулся я.

Я встал и решительно направился в сторону берега. И чем ближе к кромке воды, тем больше ускорял шаг, а в итоге с разбегу влетел в набегавшую волну и поплыл, делая мощные гребки, аккурат в сторону моста, соединявшего Саратов и Энгельс. Плавать я умел и любил, на разных соревнованиях за институт брал призовые места, да и впоследствии летом едва ли не каждые выходные старался проводить у воды, а в остальное время года ходил в бассейн. Сейчас же молодое тело было просто переполнено силой и энергией, так что я уверенно проплыл кролем метров двести, прежде чем остановиться и оглянуться назад. Димка и Олег плыли за мной на небольшом отдалении, причём Петровский уходил в отрыв. А Марк Беленький остался на берегу, стоял у кучки наших вещей под грибком, глядя в нашу сторону, зачем-то прикрыв глаза козырьком ладони, хотя и находился в тени.

Я лёг на спину, лениво покачиваясь на волнах, и закрыл глаза. Кайф! Так здорово я себя не чувствовал целую вечность. Если это сон, то пусть он никогда не кончается. Или хотя бы продлится подольше.

— Ну ты и рванул! Похоже, Сеня, ты у нас в полном порядке.

Парни наконец доплыли до меня, первым, судя по голосу, Димка. Я открыл глаза, повернул голову, стараясь чтобы вода не залилась в ухо. Олег отстал от Петровского не сильно.

— Не похоже на тепловой удар, — продолжал между тем товарищ. — После теплового удара так не плавают. Притворялся, что ли?

— Да нет, правда сознание потерял, — словно бы оправдываясь, ответил я. — А когда очнулся, быстро в себя пришёл. Может и правда это не тепловой удар был, а что-то другое.

— Я бы на твоём месте проверился, вдруг у тебя в мозгу какое-нибудь новообразование появилось и так дало о себе знать, — высказался доплывший до нас Морозов.

— Типун тебе на язык, — покосился на него Димка. — Хотя да, провериться не мешало бы. Что, может, обратно к берегу? Мы же хотели в чебуречную ещё зайти, а я уже проголодался как собака. Одной чехонью сыт не будешь, от неё ещё больше аппетит разыгрался.

В тот же момент у меня в животе заурчало – так отреагировал мой молодой организм на упоминание чебуречной. Я помнил кафе «Чебуреки», в которое мы любили студентами захаживать. Оно располагалось на улице Братиславской. Правда, когда мы поступали в институт, улица ещё называлась Вольской. Только три года назад в честь города-побратима Братиславы она получила новое название. Впрочем, в 91-м Братиславская снова стала Вольской. Вернее, станет… Чебуреки там готовили сочные, и стоили они, если память не изменяет, 12 копеек за штуку. Для вечно голодного и вечно нищего студента неплохой вариант.

Впрочем, не такими уж и нищими мы были. Не сильно рассчитывая на родственников, помогавших нам по мере сил — Морозову, например, из деревни постоянно присылали домашние сало, колбасу, всякие закрутки, которые мы тут же съедали — вся наша четвёрка ещё и пусть нечасто, но разгружала вечерами, а то и ночами вагоны на товарной станции «Саратов-2». Даже Марк Беленький пахал наравне со всеми, так что, несмотря на его неказистый вид, который подчёркивали вечные очки, парнем он был жилистым, а в борьбе на руках с ним мог соперничать далеко не каждый.

Так вот на разгрузке вагонов мы имели примерно по 10-15 рублей за вагон. Если какие-нибудь арбузы или ещё что-то, удобное в разгрузке – платили меньше, а если, к примеру, приходили вагоны с цементом в многослойных бумажных мешках, то по высшей планке. Ну и в больнице подрабатывали: на первых курсах санитарами, зарабатывая мойкой полов в отделениях, кормёжкой лежачих больных, помогая менять под ними постельное бельё, выносом мусора, а с третьего курса – медбратьями, иногда оставаясь на ночные дежурства.

Так что на эти вот тёмно-коричневые, расклешённые по нынешней моде от бедра брюки, бежевый батник (попросту рубашка) в тонкую красную полосочку, и полуботинки на платформе и с мощным каблуком, делавшие меня при моём среднем 177-сантиметровом росте выше на 3 сантиметра, я заработал честным физическим трудом. Помню, помимо обычных штанов (не считая трико с кедами для уроков физкультуры) и запаса рубашек имелась у меня ещё модная чёрная водолазка, должна лежать сейчас в комнате общежития.

Надо было на джинсы копить, они сейчас как раз набирают популярность в стране Советов, куда более удобная одежда в обиходе. А клёши через пару лет начнут отходить в прошлое. Да и ботинки… В такую погоду в них ходить – это что-то. По идее сандалии бы натянуть, а лучше лёгкие кроссовки, но в СССР с кроссовками беда. Свои появятся лет через пять, не раньше, а импортные можно купить только у фарцовщиков. Если ты, конечно, не сын дипломата или капитана сухогруза, ходящего в загранплавание. Или не спортсмен, благодаря высоким спортивным результатам имеющий возможность выезжать за границу.

Парни были одеты примерно так же, разве что Марк носил обычные брюки и ботинки. Всё-таки для него медицина была на первом месте, а всё остальное он считал несущественным. Ну, кроме, наверное, нашей дружбы, которую мы сумели пронести с первого курса до… В общем, исходя из того временного отрезка, в который я попал, с первого по шестой.

Ещё у меня были солнцезащитные очки, что я обнаружил, разбирая свою одежду. Да-да, помню, как купил их этой весной за пятёрку с рук у студента с хирургического факультета. Батя у него занимал хорошую должность, будучи заместителем директора Саратовского жирового комбината, в составе различных делегаций выезжал за границу, откуда регулярно привозил какой-нибудь дефицит. Эти очки с наклейкой «Ray-Bans» были привезены из Венгрии, но я отнюдь не был уверен и в той жизни, и сейчас, прожив ещё почти полвека, что это не подделка, а настоящая «фирма́».

Тем не менее, в этих очках, в батничке, расклешённых брюках и полуботинках на платформе я выглядел модным парнем. Сейчас, с высоты прожитых лет, всё это выглядело наивно и смешно. Ну хоть волосы до плеч не отпустил. Да особо и не отпустишь с военной кафедрой. Полковник Смирнов считал, что будущему медику не пристало выглядеть, как какому-то «хыппи». Опять же, длинные волосы под шапочку убирать замучаешься. Девчонки вон как мучились зачастую, пытаясь прибрать свои кудри. Так что в институт мы одевались куда как более скромно, предпочитая обычные брюки и пиджак, да и рубашку скромных оттенков, ну или водолазку.

А пошарив по карманам брюк, помимо нескольких купюр и горстки мелочи обнаружил наручные часы «Командирские». То-то у меня на левом запястье виднелась незагорелая полоска кожи. Это были те самые, знаменитые «Командирские», Чистопольского часового завода. Мне же их мама подарила, когда я поступил в ВУЗ. Сумела урвать в «Военторге» ещё зимой, за 45 рублей, и хранила, спрятав от меня, ждала, пока поступлю. А вот если бы не поступил? Наверное, всё равно бы подарила. Они меня сопровождали по жизни почти тридцать лет, пока окончательно не вышли из строя, после чего пылились в серванте.

Мама… Как же я по тебе соскучился! Ничего, скоро увижу. Насколько я помнил, в Пензу я должен попасть буквально на днях, после того, как получу направление в клиническую ординатуру в саратовской областной больнице, к которой приступлю в августе. До этого в Саратове можно не появляться. В принципе, расстояние-то между городами всего ничего, чуть больше двухсот километров по трассе, так что я иногда наведывался домой и на выходные, не говоря уже про летние и зимние каникулы. Для мамы радость, да и мне хорошо: всегда накормят вкусным борщом и любимыми пирожками с капустой и яйцом. С собой обратно тоже прихватывал, угощал друзей.

А вот отец ушёл рано, когда мне было 15. Он всю жизнь проработал врачом на «скорой», вернее, все свои 43 года, пока однажды в их «буханку» не влетел гружёный щебёнкой «МАЗ». Погибли водитель и мой отец, а ехавшая с ними фельдшер на всю жизнь осталась инвалидом. Водитель грузовика был трезв, просто торопился на объект, и не справился с управлением.

— Банки куда денем? — выводит меня из грустных воспоминаний голос Морозова. — Не тащить же их с собой.

В прошлый раз мы их, кажется, тут и оставили. Память меня не подвела.

— Да вон давай у кустиков поставим, — предложил Беленький с несвойственной представителям его национальности расточительностью. — Может, кому пригодятся.

Хм, а ведь такую банку можно было сдать, кажется, за 40 копеек. Две банки – 80 копеек. Это же почти два литра пива! Но Марк и впрямь почти ничем не походил на потомка Авраама, во всяком случае в его характере черт, присущих людям этой национальности, я не замечал на протяжении многих лет, благо что время от времени мы пересекались.

— Мальчики, вы банки выбросить хотите? — услышали мы голос бабушки из-под «грибка». — Отдайте лучше мне.

Мы не отказали пожилой женщине в её просьбе. Ну а что, огурчики-помидорчики засолить – самое то.

По ходу дела на всякий случай всё же незаметно себя ущипнул… Больно! Место щипка сначала побелело, и тут же стало наливаться краснотой. Нет, не похоже на галлюцинации. А может, на мне какие-то новые приборы или препараты испытывают? Погружение в виртуальную реальность… Но опять же, такая реалистичность! Что ж, в любом случае будем пока принимать всё происходящее как данность. Не бежать же в ближайшую психбольницу с криком: «Помогите! Я сошёл с ума!»

До улицы Братиславской мы добрались на показавшемся мне допотопным троллейбусе. Проезд стоил 4 копейки, две двухкопеечных монетки у меня нашлись, бросил их в прорезь кассового аппарата, прокрутил круглую рукоятку, оторвал высунувшийся язычок билета. Посмотрел цифры… Нет, не счастливый.

«Совесть пассажира – лучший контролёр», – гласила надпись на прилепленной к стеклу над кассой табличке. И ведь платят… Нет привычки у советского человека обманывать государство, во всяком случае, у большинства населения СССР. Хотя контролёры, бывает, ходят с проверками, аж на целый рупь могут оштрафовать. А можно было вообще бесплатно проехать. В школьные годы мы так не раз поступали. Когда народу мало, подходишь, задеваешь покрепче монетоприемник, и звук такой, будто ты туда мелочь кинул. Ну и билет отрываешь с наглой мордой.

Салон троллейбуса был полупустым, народ дальше станет садиться, и мы заняли два двухместных сиденья с теневой стороны, под отодвинутой форточкой, где нас приятно обдувал ветерок. За окном проплывал давно, казалось бы, забытый пейзаж с наглядной агитацией в виде растяжек и баннеров «Слава КПСС!», «СССР – оплот мира!», «Комсомольцы – вас ждёт БАМ!»… А мы болтали. Болтали о разном. Начали с обсуждения моего странного обморока, но я постарался быстро эту тему задвинуть, после чего перескочили на экзамены, вспомнив Курицыну, которая благополучно эти экзамены завалила, и ей предстояло идти на пересдачу. Поговорили о том, кого какое будущее ждёт. В мечтах все видели себя главными врачами больниц, докторами наук, профессорами… Я про себя посмеивался, так как своё будущее знал наверняка. Если оно, конечно, у меня есть. Не самое героическое, вполне себе обыденное, звёзд с неба я никогда не хватал. Хотя, если я задержусь в этом времени и этом себе молодом, наверное, что-то можно будет и изменить в своей судьбе в лучшую сторону, избежать каких-то ошибок. Да и опыт, знания… Кандидатскую могу хоть сейчас написать. Правда, та, которую я писал в той своей жизни, включала в себя исследования, проводившиеся в 1980-е годы. Тут да, придётся подумать, как всё это адаптировать к настоящему времени, ну или хотя бы к концу 1970-х. Если, опять же, я до них доживу. А то вдруг сейчас проснусь и увижу над собой лица яйцеголовых, как любят выражаться на Западе в отношении всякого рода учёных-вивисекторов.

А пока я наслаждался жизнью, к тому же после пива чувствовал лёгкий хмель в голове, и глупая улыбка так и не сползала с моей физиономии, хоть я периодически старался удержать свои губы от расползания в стороны. Это происходило само собой, как только я терял над ними контроль.

Наконец прибыли. От остановки до чебуречной надо было пройти ещё метров двести. «Дом книги», ТЮЗ… А вот и старое, ещё дореволюционной постройки здание, в котором и располагалось кафе «Чебуреки». Мне это живо напомнило центр Пензы, улицу Московскую и здание, где одновременно располагались Ленинский РОВД и «Шашлычная». Такое же старое, но более симпатичное по архитектуре.

В кафе народу было немного, мы заняли столик на четверых возле здоровенного фикуса Бенджамина. Точно, тут мы и сидели, у этого двухметрового растения с вечно покрытыми пылью листьями. Ну хоть поливать его не забывали, судя по влажной земле в большом керамическом горшке, из которого этот фикус и произрастал.

Я не ошибся, чебуреки стоили 12 копеек штука. Были они каждый размером с лапоть, и мы взяли сразу по три чебурека на брата, плюс по два стакана прохладного кизилового компота, которым славилось это заведение.

Я ел чебуреки, стараясь, чтобы бульон не попал на рубашку, пил компот, и всё не мог поверить в реальность происходящего. Хотя, казалось бы, куда уж реальнее. Ну, читал в детстве «Машину времени» Герберта Уэллса, мечтал, как было бы здорово стать обладателем такой машины, чтобы перемещаться и в прошлое, и в будущее… Но и предположить не мог, что, хоть когда-нибудь сам окажусь в прошлом. Да, можно было составляться на высшие силы, но при всём при этом в глубине души я оставался атеистом.

Товарищи снова обратили внимание на моё задумчивое состояние.

— Сень, ты чего такой? — спросил Марк.

— Какой? — всё ещё сохраняя на лице мечтательную улыбку, я вернулся в реальность.

— Странный какой-то. Всё время улыбаешься, как будто в «Спортлото» автомобиль выиграл.

Да уж, то, что со мной произошло, будет почище какой-нибудь халявной машины. Даже «Волги» 24-й модели – её уже выпускали, и пару раз я видел новую «волжанку» в окно автобуса на пути к чебуречной. Да даже «Мерседеса» или «Феррари», если уж на то пошло! Если я получил возможность прожить свою жизнь заново… Нет, до сих пор я не мог в это поверить.

— Так чего грустить-то? Отучились, свобода! Вся жизнь впереди! Все дороги перед нами открыты!

— Вот за это надо выпить!

Марк поднял стакан, мы подняли свои, чокнулись, прежде чем их опустошить.

А затем отправились в общежитие. Студенты к концу обучения уже знали, кому куда придётся ехать по распределению, так что начиная с завтрашнего дня завтра народ из общежития массово выезжает. Мне тоже придётся съехать, поеду домой, а по возвращении мне уже должны будут выделить от Горздрава койку в другом общежитии. Я в нём проживу до Нового года, после чего переберусь на съёмную квартиру. Так и проживу там до своего возвращения в Пензу, которое случится после защиты кандидатской.

В холле общежития в будке за стеклом сидела Мария Павловна. Волосы с проседью, строгий взгляд поверх очков.

— Что, скоро съезжаете?

— Съезжаем, Марь Пална, — за всех ответил Димка. — Отдохнёте наконец от нас.

— С Саратовом только Арсений не прощается, его в ординатуре оставляют, — добавил Марк.

— Да? А жить ты где, Сеня, будешь?

— Или комнату в общежитии от Горздравотдела подыщут мне к августу, или снимать буду. Посмотрим по ситуации.

— А пока куда?

— Пока домой съезжу, отдохну от учёбы, прежде чем с головой окунуться в ординатуру.

Наша комната находилась на третьем – мужском – этаже. Первый был хозяйственный, там царствовали комендантша Анна Владимировна и завхоз Николай Семёнович. На этом же этаже располагались душевые. Второй этаж был женским, третий мужским, четвёртый снова женским, и пятый – опять мужским. По пути успели поздороваться и немного пообщаться с несколькими студентками с нашего курса, при виде которых в моей груди учащённо забилось сердце. Как же, Верочка Розова была моей любовью, я делал попытки за ней приударить, но девушка оставалась неприступной крепостью. После уже я узнал, что у неё в Камышине был парень, который обещал на ней жениться, как только она закончит обучение, так что у меня изначально практически не было шансов.

Кстати, Олег тоже делал попытки за ней приударить, намекая, что Розова и Морозова – почти одинаковые фамилии, если она вдруг надумает выходить за него замуж. Впрочем, всё это говорилось вроде бы в шутку, так что к Олегу я Веру не ревновал. Зато ревновал к её неведомому камышинскому ухажёру.

А вот и наша комната… И снова ностальгическая грусть нахлынула. Моя кровать с панцирной сеткой и деревянными спинками. Впрочем, у всех точно такие же, как и прикроватные тумбочки, на каждой тумбочке – настольная лампа, на моей ещё и книги, медицинская литература. На стене видавшая виды, но в целом неплохая гитара, произведённая на фабрике музыкальных инструментов города Куйбышева. Портреты с портретом молоденькой Марины Влади в образе героини из кинофильма «Колдунья». Фото с Высоцким появятся позже. Сейчас Платяной шкаф один на всех, стол, четыре стула… Почти на всех предметах мебели, кроме купленной нами самими – намалёванные белой краской инвентарные номера. Хотя на стульях их, конечно, не видно, они нарисованы на сидушке снизу.

— Так, на ужин предлагаю макароны с сардельками, благо что макарон ещё целая пачка, — заявил Марк. — Можно и с сосисками. Правда, сарделек и сосисок у нас нет, нужно в магазин бежать. Или у кого-то имеются другие варианты?

Вспоминаю, что на каждом этаже общежития находится кухня с парой газовых плит, на четыре конфорки каждая, и мы обычно готовили сразу на всех. У каждой комнаты имелся свой набор посуды. Мы постепенно обзавелись большой и средней эмалированными кастрюлями, чугунной сковородой, кружками, вилками, ложками и прочими ножами-дуршлагами.

По поводу макарон с сардельками возражений не последовало, после чего Марк добавил, что нужно будет купить к чаю сдобных булочек с изюмом, ну или ещё чего-нибудь, а то осталось две печенюшки и несколько карамелек. Предложил кинуть жребий, кому бежать в магазин. Стали тянуть спички, короткая досталась мне. А ведь и в той жизни мне выпала короткая спичка, помнил я этот свой забег в магазин. Надо же…

Ну и ладно, прогуляюсь, причём на этот раз можно это делать не спеша. Время только начало шестого. В той жизни приучил себя есть не позже шести, а в студенческие годы мы питались как придётся, и никто при этом не толстел. Потому что двигались много, да и не было в еде столько химии, всё усваивалось и переваривалось.

Последовало предложение скинуться мне на покупки, но я сказал, что потом рассчитаемся. Заодно меня попросили купить десяток яиц, на завтрак с утра сделаем яичницу с порезанными на кусочки сардельками-сосисками, так что придётся взять их побольше.

Так, а в чём идти? На улице вечереет, но ещё достаточно жарко, а я в этих штанах, ботах и рубашке (причём с длинным рукавом) изрядно взмок, пока мы добирались с пляжа. Ну-ка, что у нас в шкафу… Ага, вот это точно моё. Я стащил с себя «пляжную одежду» и облачился в широкие спортивные штаны и тенниску, на ноги обул кеды. В этом и нужно было идти загорать, но нам же нужно выпендриться, молодым! Жаль, шорт нет, не приветствуются они в это время, а то бы в самый раз.

Взял вручённую мне авоську и отправился в магазин. Идти было недалеко, буквально два квартала, и я шёл по теневой стороне 2-й Садовой улицы, наслаждаясь подаренной мне неизвестно кем второй молодостью. Нет, всё-таки хорошо быть молодым! Энергия, такое ощущение, буквально выплёскивается наружу, хочется сорваться на бег, но я себя сдерживаю, да и хочется насладиться видами полувековой давности. Иду – и вспоминаю эти дома, эти автобусы и троллейбусы, и вон тот канализационный люк, как всегда, открытый, и ничем не огороженный, в который однажды, будучи слегка навеселе после какого-то то ли юбилея, то ли просто дня рождения, провалился один из наших докторов. Случилось это, ещё когда я проходил клиническую ординатуру, так что новость быстро стала достоянием всей больницы. Сломавшего ногу коллегу определили в отделение травматологии, сам видел его на растяжке.

А вот и «Гастроном», расположенный на первом этаже «хрущёвки». Дверь с мутноватыми, плексигласовыми стёклами, обрамлённая полосками алюминия, нижняя часть полностью алюминиевая. Ну да, ногами-то шпыняют, не всякий плексиглас выдержит, вон и алюминий весь в тёмных чёрточках.

Толкаю створку, но тут же делаю шаг назад, выпуская из магазина пенсионерку с такой же, как у меня, авоськой, только уже наполненной продуктами. Конечно же, пара пирамидок молока, бутылка кефира, хлеб... Сначала постоял в очереди, а когда мне взвесили сосиски, отправился в еще одну очередь – в кассу. Оплатив товар, с чеком вернулся в отдел и получил сосиски. Мутная система, но она работает по всему Союзу. Да и народ давно привык. Это я только подзабыл, да добрые люди подсказали в виде одной бойкой старушки. Правда, в её подслеповатых глазах читалось плохо скрываемое подозрение и невысказанный вопрос: «Уж не шпиён ли ты, мил человек?»

Затем беру яйца, сразу кассету взял. Сверху яйца продавец прикрыла такой же картонной кассетой, да ещё и подвязала бечёвкой. В хлебном отделе взял булочек с изюмом по 8 копеек. Не удержался, в молочном купил пирамидку молока жирностью 3,2 за 16 копеек, сунул в авоську. По пути зашёл в первый же попавшийся дворик, поставил авоську на почти свободную, если не считать приглядывавшей за ребёнком мамаши, лавочку, зубами попытался отгрызть верхушку пирамидки… Однако нелёгкая это работа – из болота тащить бегемота. У игравших поблизости в ножички пацанов позаимствовал перочинный ножик, которым и отрезал верхушку, после чего с наслаждением выдул содержимое пирамидки. Заметил слегка укоризненный взгляд молодой женщины, сказал с улыбкой:

— Лет сорок не пил молока из пирамидок. Вкуснотища!

— Сорок? — приподняла тонко выщипанные брови мамаша.

— Угу, — я бросил пустую пирамидку в урну, подхватил авоську и яйца. — Попал в себя молодого из 2023 года. Представляете?! Ну ладно, пойду, а то ребята заждались. Счастливо оставаться!

Ну а что, было у меня такое настроение – хотелось шутить, петь и веселиться. Почему бы и не подурачиться лишний раз? Тем более я сказал истинную правду. Вот только если и дальше буду утверждать, что я из будущего, то меня быстро определят в психушку. Один раз прокатило за шутку, к тому же с незнакомым человеком, которого я больше в своей жизни, скорее всего, и не увижу, а вот второй раз могут и не понять.

Готовкой занимался Марк, он у нас, насколько я помнил, в этом плане был самым деятельным, мог, говорил, даже кошерную пищу приготовить, но сам ел всё подряд, включая свиное сало, невзирая на родословную. Хотя сварить макароны с сардельками – сосиски решили утром с яйцами пожарить – дело совсем нехитрое. Уплетая ужин, я думал, насколько же эта простая еда вкуснее всех этих ресторанных карпаччо и прочих устриц. Или так реагирует мой юношеский обострённый вкус? Как бы там ни было, я с трудом сдерживал себя, чтобы есть размеренно, а закинуть сразу в себя всё одним махом.

Потом пили чай со сдобными булками, и вновь я испытывал, как выражался один мой знакомый из той жизни, кулинарный оргазм. Пожалел, что мало булочек взял, по две на брата, сейчас бы легко схомячил ещё столько же.

Остаток вечера провели под гитару. Заядлым бардом у нас был Димка, он так вообще нравился девушкам, считавшим его чуть ли не русским Аленом Делоном. Вместе с несколькими парнями они тоже набились в нашу комнатушку в количестве семи барышень. Включая Веру Розову, которая на меня почти и не смотрела.

Обидно, вроде как и не урод, и характер у меня всегда был весёлый, анекдот в компании рассказать – это моя фишка. Но что ж поделаешь, коль у неё жених имеется…

Потом мы отправились гулять по вечернему Саратову, не забыв прихватить гитару. Вообще-то в общежитии действовал «комендантский час», но поскольку для нас это была здесь предпоследняя ночь, то вахтёрша на это смотрела сквозь пальцы, а комендант общежития если и узнает о наших ночных гулянках, то уже задним числом. В той реальности мы так же гуляли, и ничего нам за это не было.

«Огней так много золотых…» Да, это про Саратов. Гуляли по набережной, любовались ночной Волгой с отсветами на поверхности воды тех самых «золотых огней», пели песни, вспоминали истории из студенческой жизни, травили анекдоты…

Меня тоже попросили поделиться каким-нибудь свежим анекдотом, поскольку я уже в студенческие годы славился как неплохой рассказчик, зачастую изображая действо в лицах. Подумал, что про Брежнева, которого я всегда смешно копировал (хотя копировать попробовал позже, в Перестройку), и вообще про политику шутить чревато. В своих-то парнях я уверен, не разнесут, а вот девчонки могут, сами того не заметив, проболтаться, какие Сеня Коренев анекдоты рассказывает. У меня аспирантура… то бишь клиническая ординатура на носу, мне проблемы ни к чему.

Хотя вот не слишком политизированный анекдот, на тему «все животные равны, но свиньи равнее других»[2].

— Вот вам свеженький, — говорю я и рассказываю:

«В грузинской школе учитель говорит:

— Наука утверждает, что сумма квадратов катетов прямоугольного треугольника равна квадрату его гипотенузы. Кто может это доказать? Мишико? — Это действительно так — мамой клянусь. — Молодец. Пятерка. Кто еще попробует? Дато? — Я тоже мамой клянусь, учитель. — Слабенько, Дато. Троечка. — Но почему, учитель? — Потому что у Мишико мама — председатель райисполкома, а у тебя — всего лишь директор магазина».

Анекдот вызвал не только дружный смех, но и подвиг присутствующих к обсуждению темы социального неравенства, которое официально в нашей стране отсутствовало, а неофициально встречалось чуть ли не на каждом шагу. А вот Верочка отмалчивалась, да ещё и запунцовела, что было даже видно при слабом освещении уличного фонаря. Точно, её папа был каким-то большим чиновником в маленьком Камышине, вот ей и не с руки было наезжать на класс, который представлял её отец. Ну и пусть, это будет моя маленькая месть за отвергнутую любовь. Кстати, а ведь она могла бы снимать комнату или даже квартиру, думаю, отец мог бы ей обеспечить такой вариант, но почему-то предпочла жить в общежитии.

Рассвет мы встретили на набережной. Прежде чем нагулялись, мне пришлось рассказать ещё целую россыпь анекдотов. Я предпочёл менее острые, чтобы снова не задеть чьи-то чувства. К тому же старался не затрагивать нацменьшинств, учитывая, что в нашей компании были и еврей, и татарка, и даже казашка. Вот про американцев, французов, немцев – это пожалуйста, про них я знал массу анекдотов.

В общежитие нас пустили без проблем, благо Марья Павловна старушкой была душевной, а мы ещё перед уходом вручили ей кулёк конфет «Дунькина радость», который у нас завалялся в комнате. Спать легли, когда уже совсем рассвело. Но нам хотя бы не нужно было утром вставать и бежать в институт. Бежать придётся, но позже. В 14 часов будет тождественное собрание в актовом зале, где выпускникам вручат дипломы и официально скажут, где им придётся трудиться в ближайшее время.

В десять часов, правда, всё же проснулись, один за другим. Я даже сделал зарядку. Позавтракали обещанной с вечера яичницей, да и отправились погулять в преддверии общего сбора в институте.

Шли, даже не думая, куда идём, просто шли и болтали, пока не оказались перед кинотеатром «Красный Октябрь». Афиша у неказистого на вид здания гласила, что в кинотеатре сегодня показывали «Табор уходит в небо» и «Офицеры». Оба фильма я видел, и не раз, и не сказать, что был большим фанатом этих кинолент. Оказалось, что «Табор уходит в небо» мои товарищи ещё не видели, наверное, недавно вышел. Посовещавшись, мы эту картину и выбрали.

В общем, когда мы под впечатлением от увиденного (ну разве что кроме меня, проспавшего почти весь фильм ввиду утреннего недосыпа) вышли из кинотеатра, до сбора в институте оставалось чуть больше получаса. Благо что до улицы 20-летия ВЛКСМ, где располагался главный корпус института, идти было почти ничего.

А здесь настоящее столпотворение. Студенты всех курсов собрались у входа, не считая пришедших подавать документы на поступление абитуриентов. Вижу смутно знакомые лица сокурсников, жму руки парням, киваю девушкам… Одна из них, на которой симпатичное платье в горошек, вдруг отделяется от стайки подруг, подлетает ко мне и протягивает пятирублёвую купюру:

— Арсений, спасибо!

— За что? — недоумеваю я, пытаясь вспомнить хотя бы имя этой девицы.

— Как за что? — в свою очередь недоумевает та. — Ты же мне на той неделе пять рублей одолжил. Вот, возвращаю. Ещё раз тебе большое спасибо, сильно ты меня выручил, как раз не хватало на мои любимые духи. Чувствуешь?

Она приближает ко мне свою тонкую шею, мои обонятельные рецепторы улавливают насыщенный цветочный аромат.

Что давай ей взаймы, хоть убей – не помню. Но делаю вид, что только что пошутил, широко улыбаюсь и засовываю купюру во внутренний карман пиджака. А что, лишними точно не будут.

— Вкусно пахнут! Напомни-ка, что за духи?

— Ну как же, французские «Climat Lancome». Я за них 45 рублей отдала, но это того стоило… Согласись, классный аромат?

Вспомнил, девицу звали Юля! Юля Парфёнова. Однако… Простая студентка разве могла себе позволить настоящие французские духи?! Хотя ненастоящих в это время, пожалуй, и не было, это лет через двадцать страну наводнят разного рода подделки, и не только в парфюмерной индустрии.

— Классный, — снова подтвердил я, после чего довольная Юля вернулась к подружкам, и спустя несколько секунд они исчезли внутри здания.

— Идём, а то опоздаем.

Парни, с улыбками слушавшие наш диалог, потянули меня к дверям. Да, пора уже, пора.

Актовый зал медицинского института с лозунгом над сценой «Per aspera ad astra!»[3] был полон на треть, здесь для торжественного вручения дипломов собрались только выпускники и педагогический состав во главе с ректором Ивановым. Профессор, заведующий кафедрой детских инфекционных болезней, будущий член-корреспондент АМН СССР Николай Романович Иванов возглавил институт в 1960-м, и будет руководить им до самой свой смерти в 1989-м.

Выглядел он солидно, внешностью напоминая актёра Василия Меркурьева. И говорил так же басовито. Когда все расселись, вышел к скромной трибуне с микрофоном, оглядел из-под густых бровей зал, откашлялся и произнёс:

— Смотрю я на вас, дорогие вы наши выпускники, и думаю… Думаю о том, хорошо ли мы вас подготовили к самостоятельной врачебной работе? Ты можешь допустить ошибку, работая пекарем, недоложив в тесто муки или, наоборот, переложив. Хлеб будет не такой, каким должен быть, но никто от этого не умрёт. Можешь допустить ошибку, работая журналистом – ответственный секретарь с редактором за тобой поправят. А вот нам, медикам, ошибаться нельзя, поскольку каждая ошибка может стоить человеческой жизни. И вот я спрашиваю себя: сумели ли мы, педагоги, вложить в вас все необходимые знания, чтобы вы не допускали ошибок, которые могли бы привести к негативному исходу? Понятно, что быть идеальным во всём невозможно, рано или поздно любой допускает ошибку, все мы, как говорится, живые люди. Но всё же хочется, чтобы это стало исключением из правил, очень редким исключением, и желательно без серьёзного ущерба для ваших пациентов. Всегда помните, что вы в ответе за тех, кого лечите. А теперь попрошу всех встать и произнести всем вместе «Присягу советского врача».

Эта самая присяга была официально утверждена в 71-м году, и наш выпуск стал одним из первых, её приносящих. Текст мы выучили загодя, нас об этом предупреждали ещё в начале последнего, шестого курса, так что на изучение присяги мы имели целых 9 месяцев. Может, кто-то и не всё выучил, но за каждым не уследишь, а вот я лично ещё в прежней жизни постарался, и помнил её наизусть до конца своих дней… Если, конечно, я вдруг в той реальности не воскресну… В общем, встал вместе со всем курсом и начал размеренно декламировать:

— Получая высокое звание врача и приступая к врачебной деятельности, я торжественно клянусь: все знания и силы посвятить охране и улучшению здоровья человека, лечению и предупреждению заболеваний, добросовестно трудиться там, где этого требуют интересы общества; быть всегда готовым оказать медицинскую помощь, внимательно и заботливо относиться к больному, хранить врачебную тайну; постоянно совершенствовать свои медицинские познания и врачебное мастерство, способствовать своим трудом развитию медицинской науки и практики; обращаться, если этого требуют интересы больного, за советом к товарищам по профессии и самому никогда не отказывать им в совете и помощи; беречь и развивать благородные традиции отечественной медицины, во всех своих действиях руководствоваться принципами коммунистической морали, всегда помнить о высоком призвании советского врача, об ответственности перед Народом и Советским государством. Верность этой присяге клянусь пронести через всю свою жизнь.

Прозвучало хоть и не совсем в унисон, но достаточно торжественно, у меня даже в какой-то момент мурашки по спине пронеслись табуном. Помнится, в первый раз, полвека назад, я испытывал похожие ощущения.

А дальше Николай Романович лично вручал нам дипломы об окончании Саратовского медицинского института, а заодно и ромбовидные значки с позолоченными гербом СССР и медицинской эмблемой. Вызывали по алфавиту, я оказался аккурат где-то посерёдке.

Вернувшись на место, открыл приложение к диплому:

«История КПСС», «Марксистко-Ленинская философия», «Полит. экономика», «Научный коммунизм», «Научный атеизм», «Основы научного коммунизма», «Физвоспитание», «Лечебная физкультура», «Иностранный язык», «Латинский язык», «Неорганическая химия», «Аналитическая химия», «Органическая химия», «Биохимия», «Гистология с эмбриологией и цистологией», «Физиология», «Фармакология», «Общая гигиена», «Факультативная терапия», «Коммунальная гигиена», «Эндокринология»… Да-а, предметов море, и почти напротив каждого стоит «отлично». Было ещё несколько «хорошо», что особой картины не портило. Не сказать, что я был гением, но усердие позволяло мне быть на потоке среди лучших.

У парней оценки были похуже, ближе всех ко мне подобрался Беленький, да ещё он тоже ходил в рамках СНО[4] в кружок по физиологии человека, но до клинической ординатуры не дотянул.

Кстати, из опыта прошлой жизни ни разу не заметил, чтобы парни мне завидовали, ни сейчас, ни впоследствии. Свою интернатуру, даже зная, что их могут отправить к чёрту на кулички, они воспринимали спокойно, и все мы искренне желали друг другу удачи.

Всё действо с вручением дипломов заняло порядка получаса, после чего проректор по учебной работе Лемешев начал зачитывать вслух, кто куда отправляется трудиться. Названные вставали, подходили и брали направления. Я никакого волнения не испытывал, поскольку знал, что мне предстоит.

— Коренев Арсений Ильич, — проректор сделал паузу, поправил очки. — Направляется в ЦРБ города Сердобска Пензенской области, в интернатуру.

В первые секунды я не понял, что произошло. Может, проректор оговорился? Тут же почувствовал толчок локтем в бок от сидевшего рядом Петровского.

— Я не понял, — шёпотом проговорил он мне в ухо, — что это ещё за районная больница? Ты же вроде в клиническую ординатуру должен идти, в областную саратовскую.

Тот же самый невысказанный вопрос читался в глазах Олега и Марка. Я тоже ничего не понимал. Вспомнил слова Рафаила, что что-то может пойти не так, как в предыдущей реальности. Такое ощущение, что уже пошло.

— Коренев, — повторил Лемешев, отыскивая меня взглядом среди выпускников.

Я встал, на негнущихся ногах поднялся на сцену, механически взял направление. А

Проректор тем временем уже зачитывал следующего по распределению.

Я медленно возвращался на место, и ловил на себе недоумённо-сочувствующие взгляды сокурсников. Все прекрасно знали, какое будущее меня должно было ждать, и для них тот факт, что меня отправляют в какую-то районную больницу, тоже стал своего рода шоком.

— Розова Вера Михайловна. Направляется в клиническую ординатуру Саратовской областной больницы.

Вот это номер! Это что же, Веру вместо меня, получается, в ординатуру отправили? А меня вместо… Честно говоря, не помню, куда её распределили в тот раз, но вроде бы не в Пензенскую область, я бы запомнил, всё-таки Сурский край – моя малая родина. Однако факт оставался фактом: мне предстояло отправляться в Сердобскую ЦРБ.

Розова сидела во втором ряду, впереди и правее меня. Я пытался разглядеть её лицо, но сделать это было трудно – девушка как будто специально всё время о чём-то перешёптывалась с сидевшей рядом Ольгой Курносовой.

Любопытно, что у моих товарищей распределение случилось точно такое же, как и в прежней моей жизни. Значит, только со мной что-то пошло не так.

Кое-как я дождался, когда наконец закончат оглашать списки, и все отправятся на улицу делать общее фото. Я же в сопровождении своих верных друзей рванул к сцене, перехватив уже подошедшего к боковой лесенке проректора.

— Яков Борисович, вы, наверное, ошиблись!

— В чём я ошибся, Коренев?

— В распределении. Я же должен был остаться в ординатуре, а не Розова.

— Да, он, это было известно ещё месяц назад, — подтвердил Марк за моей спиной.

— В чём дело?

Это уже Иванов подошёл к нам, строго глянул поверх очков. А рядом с ним переминался с ноги на ногу наш декан Василий Валерьевич, на его лице застыла гримаса недовольства.

— Николай Романович, почему меня в Сердобскую ЦРБ отправляют, а не в ординатуру Саратовской областной? — повторил я вопрос.

Иванов пожевал губами, нахмурил брови, покосился на декана, тот виновато пожал плечами.

— Не здесь, — рокотнул ректор. — Через двадцать минут у меня в кабинете. И вы, Василий Валерьевич, тоже зайдите. Пока идите фотографируйтесь, а то останетесь за кадром.

Фотографировал нас в прежней моей жизни специально приглашённый из ателье дяденька, и сейчас снова был этот же пожилой мужчина, который перед тем, как приникнуть глазом к окуляру своей камеры на штативе, поднимал очки на лоб. Камеры такие, в виде деревянного ящика, если не ошибаюсь, называются крупноформатным фотоаппаратом прямого визирования. Увлекался одно время этой тематикой, кое-что в памяти осело.

Отпечатанные в глянце фотоснимки необходимо было получить в ателье послезавтра. Представляю, как он упарится столько фотографий печатать… С другой стороны, это деньги. И не факт, что вот это, чем он сейчас занимается – не халтура, с которой ни копейки не будет уплачено в виде подоходного налога.

Впрочем, этот вопрос меня волновал сейчас меньше всего. Я то и дело бросал взгляды в сторону Розовой. А та, словно их чувствуя, всё время отводила глаза. Когда фотограф закончил работу, мы вчетвером отправились в приёмную ректора.

— Николай Романович вас ждёт? — поинтересовалась сухощавая секретарша предпенсионного возраста. — Я доложу, что вы пришли.

Она вошла в кабинет ректора, вышла, сделала движение головой, продолжая держать дверь открытой:

— Проходите, Коренев… Нет, только вы один. Остальные ждут в приёмной.

Я вздохнул и шагнул в узкий тамбур, где за второй дверью располагался кабинет ректора. Толкнул, шагнул в кабинет, сделал ещё три шага, встал у стола ректора. Тот оторвался от разглядывания каких-то бумаг, кивнул:

— Присаживайтесь, Коренев.

Я сел, по-прежнему не отводя взгляда от его глаз. Уж что-что, а в гляделки я играть умел. Тем более чувствовал свою правоту.

— Ты, Коренев, глазами-то меня не буравь, — хмуро буркнул Иванов, переходя на «ты». — Я понимаю твоё возмущение. И в чём-то даже с тобой согласен, но…

Он сцепил пальцы рук, вздохнул как бы сочувственно.

— В общем, если вкратце, то в местном Облздраве квоту на ординатуру в кардиологии убрали, так как нужны инфекционисты. А Розова по этому предмету лучшая на курсе. Я доходчиво объяснил?

Доходчиво-то доходчиво, вот только ближайший год я буду рядовым интерном, да ещё в какой-то Тмутаракани. Единственный плюс, что не так далеко от дома, чуть больше ста километров по трассе. И какие у меня там перспективы? Год в интернах, а потом что? Всю жизнь копошиться в районной больнице? Или показать сразу, какой я крутой кардиолог, чтобы выбить повышение хотя бы в областной центр? Кстати, архангел в чистилище обещал, как говорит современная молодёжь, прокачку скиллов диагностики и исцеления. И где всё обещанное?!

— Ещё вопросы есть?

Голос ректора вырвал меня из размышлений, заставив вернуться в реальность.

— Какие уж тут вопросы, — махнул я рукой.

— А если переживаете насчёт кандидатской.., — он снова перешёл на «вы». — Не стоит. Оценки у вас неплохие, никуда кандидатская от вас не убежит. Без обид?

Он встал, подошёл ко мне и протянул свою большую ладонь.

— Без обид, — вздохнул я, пожимая руку.

— Ну что? — встретили меня вопросом Димка, Олег и Марк, едва мы покинули приёмную.

— Судя по твоему виду, — добавил Марк, — ничего хорошего?

Я снова махнул рукой, как недавно в кабинете Иванова:

— В Саратовской областной срочно инфекционист понадобился вместо кардиолога. Ладно, чёрт с ней, с ординатурой, я уж с вами теперь заодно, в интернатуру иду.

Я выдавил из себя улыбку, надеясь, что она не выглядит жалкой. В конце концов, одну ординатуру я в своей жизни пережил, теперь для разнообразия можно и в интернах себя попробовать. Да и кто знает, надолго ли я задержусь в этой реальности. Может, лягу сегодня спать, а завтра утром проснусь в реанимации 70-летним стариком на ИВЛ… Ну или вообще не проснусь. В чистилище мне по-прежнему верилось весьма слабо.

[1] Пластиковые бутылки были впервые использованы в коммерческих целях в 1947 году, но оставались относительно дорогими до начала 1960-х, когда были изготовлены из полиэтилена высокой плотности. В СССР пластиковые бутылки не производились, разве что завозились из-за границы.

[2] Отсылка к роману «Скотный двор» Джорджа Оруэлла

[3] Через тернии к звёздам (лат)

[4] СНО – Студенческое научное общество

Глава 2

Чадивший выхлопной трубой лупоглазый «ЛиАЗ», следовавший по маршруту «Пенза – Сердобск», мягко покачивался на пустынной трассе. На ней и днём-то машин немного в эти годы, а уж в 8 утра и подавно. В автобусе тоже не сказать, что было многолюдно, места были заняты на примерно на две трети. По большей части пожилые, ну и патлатая молодёжь в лице двух парней и двух девушек, на вид лет восемнадцати-девятнадцати. Вещмешки сложены в кучу на свободное сиденье, у одного гитара, под которую он негромко напевал «Был развесёлый розовый восход…» Высоцкого. Причём патлатыми были и девушки, и парни – мода на хиппи ещё не прошла, со спины так вообще не поймёшь, кто какого пола. Судя по форме, стройотрядовцы.

16 августа, понедельник, и я ехал к своему новому месту работы. В солнечных лучах, пронизывавших салон автобуса, плясали мириады пылинок, пахло бензином, а я думал о том, что, похоже, в своём прошлом я застрял прочно и надолго. И почти во всём оно повторялось, за исключением одного – вместо ординатуры я попал в интернатуру.

Почти два месяца назад я попрощался с Саратовом и с парнями. Мы все разъезжались в один день, но я уехал первым же рейсовым в 7.15, накануне выписавшись из общежития. Через три с половиной часа я уже стоял перед такой до боли знакомой дверью и не мог представить, что за ней моя мама. Живая и ещё совсем не старая. Сколько ей, сорок пять, кажется… Как раз тот самый возраст, когда баба ягодка опять. Я помню, что мама начала резко сдавать после пятидесяти. Навалились на фоне менопаузы остеопороз, артрит, гипертония, диабет… В 67 она ушла – рак кишечника. Развивался он незаметная, а когда проявились первые характерные признаки – было уже поздно.

И вот сейчас она откроет мне дверь, и я обниму её… Она открыла, и я обнял. Крепко прижал к себе эту невысокую, чуть полноватую женщину в фартуке, зажмурился, чувствуя, как на ресницах набухают слезинки. Тут же незаметным движением их стряхнул. Так, давай-ка соберись, тряпка, одёрнул я сам себя, не хватало ещё перед матерью выглядеть нюней.

Но она всё же заметила мои покрасневшие глаза.

— Ой, Сенечка, ты что это? Никак плачешь?

— Прилив чувств, — отшутился я. — Очень уж соскучился по тебе.

— А я-то по тебе как соскучилась! К твоему приезду вон твои любимые пирожки с утра пеку, чтобы горяченьких поел, уже почти закончила.

Вскоре я сидел на маленькой кухонке, и вовсю уплетал мои любимые пирожки с капустой и яйцом, используя их вместо хлеба к борщу. А с чаем уже уминал пирожки с повидлом. И всё это время напротив сидела мама, державшая в руках фотографию, на которой был запечатлён весь наш курс, и я ей рассказывал про учёбу, про жизнь в Саратове, которую и сам-то не всю помнил – всё-таки полвека с лишним прошло. Конечно, потрясением для матери стала новость про то, как я пролетел мимо ординатуры, но я как мог сгладил ситуацию. Заявил, что, мол, ничего страшного, своё я всё равно наверстаю. Да и интернатура чуть ли не под боком – в Сердобске. Хоть и не ближний райцентр, если честно, почти на полпути между Пензой и Саратовом.

В ту же первую ночь дома увидел свои похороны. Во сне, понятное дело, хотя выглядело всё на редкость реалистично. Наблюдал я происходящее будто сверху, паря над могилой, рядом с которой стоял гроб с моим бренным телом, а вокруг – родня, друзья и бывшие коллеги. Дочка вытирала слёзы носовым платком, зятёк стоял с хмурым, сосредоточенным лицом, рядом такой же хмурый внук, а внучка украдкой смотрела что-то в своём смартфоне. Из бывших жён была только одна – мать Маринки, судя по её виду, грустила она ради приличия. Рядом лежала гранитная плита, та самая, что хранилась на балконе.

Что говорили присутствующие на похоронах, я не слышал, видел только, как шевелятся губы у людей, как с печально-торжественным видом толкал речь главврач областной больницы, под началом которого я заканчивал работать. Потом со мной стали прощаться, после чего гроб заколотили и на вожжах опустили в могилу. Моя бывшая первой бросила вниз ком мёрзлой земли, дробью рассыпавшийся по крышке гроба, а в следующее мгновение я понимаю, что уже лежу в гробу, в абсолютной темноте, и слышу только тот самый дробный стук комьев земли по крышке гроба.

Проснулся я в холодном поту, с бешено колотящимся сердцем. Вспомнилось, что как раз два дня прошло с момента моей кончины в той, прежней реальности. Которая, если верить сну, существует как ни в чём ни бывало, но меня уже в ней нет. Вернее, я есть, но только в виде хладного трупа, закопанного, если верить визуальным ощущением, на новом участке Ново-Западного кладбища.

Тьфу, приснится же такое… То ли моё подсознание выдало столь реалистичную картинку, то ли высшие силы постарались. Зачем только им это надо? Чтобы не забывал? Так я и без того прекрасно всё помню.

Первым делом прописался в родных пенатах и встал на учёт в военкомате. Пусть и ненадолго, вскоре придётся выписываться, а в Сердобске повторять ту же процедуру с пропиской и военкоматом. Интересно только, где жить буду… Может, у них там тоже есть, пусть и небольшое, общежитие?

А на третий день, возвращаясь домой, неожиданно в почтовом ящике обнаружил извещение. Не заходя в квартиру, тут же отправился на почтамт, где получил небольшую бандероль. Отправитель некто А. А. Рафаилов, проживающий по адресу Москва, Лаврушинский переулок, 10, стр.4.[1]

Что за Рафаилов такой, думал я, расписываясь в получении… Не удержавшись, по пути, минуя очередной дворик, сажусь на свободную скамейку в тени рябины, ключами распарываю перетягивавшую бандероль шпагат, разрываю бумагу и обнаруживаю внутри квадратную шкатулку из светло-коричневой полированной древесины. А ещё тоненькую брошюрку, на бежевого цвета обложке которой красуется надпись в дореволюционной орфографии: «Руководство пользователя систѣмой «ДАР» въ варiантѣ «Лѣкарь». Охреневаю и несколько секунд перевариваю прочитанное. Это мне что, посылочка свыше, от этого, как его… Рафаила? Недаром отправитель какой-то Рафаилов. А почему такая орфография? Ну блин, артисты, цирк, да и только!

Открыв брошюрку, на следующем листе читаю: «Небесная канцелярія еще разъ приноситъ вамъ свои извиненія, и въ качествѣ небольшой компенсаціи отправляетъ эксклюзивную вещь».

Значит, всё-таки моя догадка оказалась верна. Не забыли обо мне архангелы. Где-то глубоко внутри всё ещё пребывая в сомнениях, листаю дальше. В брошюре говорится, что в прилагаемой к посылке коробочке находится браслет, который нужно надеть на правое запястье. Спустя три минуты должна произойти активация браслета.

Ну вот, теперь я знаю, что внутри этой шкатулки, ещё её не открыв. Какой-то браслет, который сам по себе активируется. Открываю шкатулку – и действительно, вижу внутри браслет шириной около сантиметра и толщиной в несколько миллиметров, выполненный из какого-то серебристого цвета металла. Осторожно извлекаю его, пальцы почему-то вместо прохлады металла ощущают чуть заметное тепло. На поверхности украшения (украшения ли) выдавлены какие-то непонятные символы, причём это очень тонкая работа. Немного подумав, накидываю его на запястье. Металл оказывается не только тёплым, а словно бы даже ещё и слегка пульсирующим, при этом узоры на его поверхности начинают чуть заметно светиться, переливаясь голубым, жёлтым и оранжевым цветами. Напомнило чем-то кольцо всевластья из «Властелинов колец».

Я кошусь на циферблат «Командирских», засекая, когда пройдут 3 минуты. Интересно, каким образом произойдёт активация? Это слово у меня в основном ассоциировалось со всякими взрывными устройствами. Надеюсь, Рафаил не настолько шутник, чтобы мне оторвало руку по локоть.

От волнительных размышлений отвлекают детские крики. Мальчишки играют в казаков-разбойников, носятся, как угорелые, и я с лёгкой ностальгией вспоминаю, как сам словно целую вечность тому назад вот так же с друзьями играл и в тех же казаков, и в войнушку, и в прятки, и в вышибалы…

Когда я снова посмотрел на своё правое запястье, успел увидеть, как полоска браслета скрывается под кожей, при этом не создавая никаких болезненных ощущений. Ещё несколько секунд – и на чистой коже не видно и следа. Более того, я его даже и не чувствую.

Выглядело это довольно сюрреалистично, и я бы подумал, что схожу с ума, если бы не знал, кем мне была отправлена эта посылка. Значит, вот она какая, активация.

Возвращаюсь к брошюре, одновременно недоумевая, а чего это я ждал, не листал её всё это время в ожидании активации браслета? Сидел тут будто загипнотизированный.

На следующей странице обычными печатными буквами, но в той же дореволюционной орфографии, написано, что теперь носителю браслета доступны как диагностика, так и исцеление, причём я могу исцелять не только людей, но и прочих живых существ. И первая, и вторая функции активируются автоматически, стоит только пальцами левой руки сдавить запястье правой и сделать движение против часовой стрелки – всё, браслет активирован. Далее ладонь или просто пальцы правой касаются кожи больного. Идёт диагностика, а затем начинается уже процесс лечения. Стоит убрать ладонь – и исцеление прекратится.

Мне это напоминает когда-то давно прочитанный роман Владимира Орлова «Альтист Данилов». Там главному герою велели носить браслет, который посредством сдвига пластинки мог превращать своего обладателя из человека в демона и обратно. Может, этот Рафаил обчитался Орлова и тоже решил изобразить нечто подобное, но уже превращая обычного человека в суперлекаря? Смешно…

Читаю, что во время диагностики лекарь чувствует отголоски боли пациента – такова специфика воздействия браслета. Интересно, насколько сильны эти самые отголоски? Пропускать каждый раз через себя чужую физическую боль – это, знаете ли, вещь не очень приятная, пусть даже я получаю лишь какую-то её часть. У некоторых боли такие бывают, что легче залезь в петлю, нежели терпеть это.

Ну ладно, что уж теперь, в той своей жизни мне через многое довелось пройти, и боль физическую испытать, и душевные страдания. Как говорится, не привыкать. Да и вряд ли я буду лечить направо и налево, если может помочь официальная медицина – то и не фиг лезть со своим целительством.

Из дальнейшего текста стало ясно, что на диагностику расходуется очень малая часть жизненной энергии лекаря, чего не скажешь о самом исцелении. Минимум энергии идёт на остановку кровотечений, лечение ушибов, местного воспаления и снятии болевого синдрома. Целитель после работы с пациентом будет чувствовать лёгкую усталость. Полное восстановление занимает от пятнадцати минут до часа. Если же, к примеру, приходится за один заход останавливать несколько кровотечений, то восстановление может занять уже больше времени.

При более серьёзных заболеваниях исцеление требует больше и времени, и энергетических затрат. Способ применения тот же – приложить ладонь к тому месту, где находится эпицентр заболевания. Дальше всё опять же происходит на автомате – целитель исполняет лишь роль некоего проводника. В этом случае на полное восстановление понадобятся сутки, причём желательно как следует выспаться, так как во время сна, как пояснял автор руководства (не иначе сам Рафаил), тело расслаблено, и жизненная энергия спокойно наполняет организм целителя.

Далее излечение совсем уж серьёзных, зачастую смертельно опасных заболеваний типа рака в последней стадии, которое потребует такого выхода энергии, что на её восстановление потребуется несколько дней, в течение которых обладатель браслета будет чувствовать крайнюю усталость, голод, и даже вряд ли сможет провести самое простое исцеление. И в этом случае сон становится лучшим средством восстановления жизненных сил. Но не следует забывать и о пище. Хочешь есть – ешь, особенно быстро восстанавливают силы углеводы.

Это мне что, пирожные килограммами жрать надо будет? Чтобы ко мне наведался диабет II типа? Интересно, а сам себя я смогу излечить в случае чего, свою посаженную поджелудочную?

Ладно, что там дальше… Ага, абсолютное здоровье! То есть, как пояснялось далее, внутренние органы человека за один сеанс омолаживаются. Правда, не уточняется, насколько. Для активации данного метода нужно поднести ладонь к темени болезного. Целебная энергия через головной и спинной мозг распространяется на все больные органы. Вот только применение данного способа требует огромных энергетических затрат, и полное восстановление лекаря займёт минимум три-четыре дня. Ну это почти как в случае с исцелением самых серьёзных заболеваний.

Я бы не отказался и от функции самоисцеления, но ничего похожего в описании не нашёл. А жаль, по жизни мне такая штука здорово бы пригодилась. Выходит, свою же жизненную энергию я на самого себя расходовать не могу. Прямо-таки библейский святой какой-нибудь, приносящий себя в жертву ради спасения других. Этак можно и до Христа в таких интерпретациях добраться, совершавшего чудеса, в том числе исцеления, но не сумевшего защитить себя от распятия. Хотя чего это я, он же, согласно Библии, всё знал наперёд и готовился к этому самопожертвованию. Всё-таки сын Божий… Как бы там ни было, мне предлагается исцелять людей, испытывая отголоски их боли, а в качестве бонуса я получаю удовлетворение от того факта, что спасаю чьи-то жизни. Раз уж загробная жизнь есть, в чём мне не так давно пришлось убедиться, то мне за такое самопожертвование должны предоставить бунгало на берегу райского моря и пару-тройку смуглых наложниц, каждая с увесистой грудью и крепкой задницей.

Но, оказывается, не только спасаю… Пролистав дальше, я нашёл способ насылать недуг и даже умерщвлять человека. Сначала не поверил своим глазам, думал, опечатка закралась. Но нет, чёрным по белому написано, что для активации достаточно приложить ладонь к тому месту, где намереваешься причинить непоправимый вред внутренним органам живого существа, и мысленно представить, какой недуг ты хочешь на него наслать. В качестве примера приводился апоплексический удар (так и было написано – «апоплексическiй ударъ»), для чего ладонь следовало приложить к голове и мысленно представить, как под черепной коробкой лопается кровеносный сосуд. Чем больше отдаёшь в этот момент энергии – тем сильнее инсульт, вплоть до летального исхода.

Да ё-моё, это уже просто ведьмовство какое-то, чёрная магия, сродни насыланию порчи. Точно ли это писал Рафаил? Может, тут сам сатана свою когтистую лапу приложил? Или они в тандеме сочиняли и «Руководство», и браслет создавали?

Как бы там ни было, надеюсь, к этому способу мне никогда не придётся прибегать. Не знаю, что должен сделать человек в отношении меня или моих близких, чтобы я мог пожелать ему смерти. Реальной смерти, собственными руками. Ну разве что недуга какого, и то… Хотя, конечно, одно желание ещё мало что решает. Не до всякого врага можно добраться, да ещё чтобы он позволил проводить над собой манипуляции.

Задним числом в голову приходит мысль… А вот интересно, если геморрой или, пардон, триппер лечить придётся? Про это тут ничего не написано, но как-то не очень хочется прикладывать ладонь к этим самым интимным местам. Да и как к геморрою ладонью пролезть, если только пальцем, без перчатки… Какая мерзость! Вообще-то это не смертельные заболевания, всё лечится, оперируется, на такую ерунду я свою энергию расходовать и целомудрие точно не собираюсь.

Прячу «Руководство» в карман, выбрасываю обёртку от бандероли в стоявшую рядом с лавочкой урну, а шкатулку решаю захватить с собой. Не сказать, что ценная вещь, добротная, не более, но я-то знаю, кто мне её прислал и что в ней лежало. У кого ещё из земных жителей имеются подобного рода артефакты? То-то и оно!

Дома сразу прячу шкатулку в выдвижной ящик письменного стола в своей комнате. Мама уже накрывает на стол. На обед сегодня окрошка. Квас из холодильника, как я люблю, сам утром ходил за квасом с бидоном к жёлтой бочке. Со сметаной окрошка просто изумительная!

Когда пью чай с мамиными пирожками, она садится напротив, подперев подбородок кулачком, смотрит на меня, улыбается. Мой взгляд фокусируется на пальцах её другой руки, с распухшими суставами. Я ей по приезду сразу насоветовал доступных в это время препаратов, рекомендовав как можно меньше употреблять продуктов, содержащих быстрые углеводы, и больше тех, что содержат кальций. Всё это, конечно, имело минимальные шансы на успех. И сейчас я подумал о том, что могу испытать «ДАР» от Рафаила в деле.

— Сильно болят пальцы? — спросил я.

Всё-таки это не порез и не ушиб, а как раз хроническое заболевание. И вроде бы артрит упоминался в перечне недугов второй функции.

— Болит, Сеня, особенно ночью, но я уже привыкла, — грустно улыбается она. — И этот новомодный… как его… А, «Диклофенак»! Вот он тоже не сильно помогает.

Ну да, я помнил, что «Диклофенак» появился в СССР буквально несколько лет назад, и средство в целом неплохое, вот только в качестве побочки, как и любые НПВП[2], может провоцировать сердечные приступы и заболевания сосудистой системы.

Я беру её пальцы в левую руку, и накрываю их правой ладонью. Закрываю глаза, и спустя несколько секунд перед моим мысленным взором с небольшой задержкой, как фотография в проявителе, появляется картинка воспалённых суставов. И я чувствую её боль, она отдаётся в мои пальцы, суставы которых начинают слабо ныть. Представляю, какую боль испытывает мама.

А ещё секунды спустя вижу невидимые для обычного человека короткие, пульсирующие нити, соединяющие мою ладонь и пальцы мамы. Они похожи на тонкие паутинки, по которым от меня к поражённым суставам струится целительная энергия. И словно сквозь туман я слышу голос мамы:

— Сеня, а что ты делаешь? Моим пальцам тепло почему-то стало.

— Тихо, мама, тихо, — негромко, в успокаивающей интонации отвечаю я, не открывая глаз. — Я тебе потом всё объясню. Просто доверься мне.

И она молчит, а я вижу, как свечение «паутинок» слабеет, пока не сходит на нет. Суставы выглядят вполне здоровыми. Похоже, всё получилось, и я убираю ладонь.

Тут же, на несколько секунд открыв глаза, прошу дать мне вторую руку, над пальцами которой проделываю те же самые манипуляции. Когда я заканчиваю, мама выглядит немного шокированной, а участвую небольшую, но всё-таки усталость. Клонит в сон, но я держусь.

— Сенечка, сынок, что же ты такое сделал, что суставы совсем болеть перестали? — спрашивает она, не сводя с меня испытующего взгляда.

— Это моя сыновья любовь творит чудеса, — попробовал было отшутиться я, понимая, что эта отговорка вряд ли прокатит.

— Сеня, я серьёзно спрашиваю.

— Видишь ли, ма, — начинаю импровизировать с умным видом, — мне в институте не так давно попалась в руки самиздатовская рукопись, перевод с английского. И там описывались способы, к которым прибегают буддийские монахи во время исцеления немощных. Авторы всё разъясняют буквально до мелочей, но предупреждают, что целитель должен быть чист делами и помыслами, иначе ничего не получится. Попробовал во время практики этот способ на одном из больных, получилось снять у него болевой синдром. А теперь вот и с тобой удалось… Надеюсь, что удалось, не хотелось бы, чтобы твой артрит вернулся, тьфу-тьфу!

Мама стучит костяшками здоровых пальцев по деревянной ножке стола.

— Ой, чудно́, ей-богу, чудно́! Вот уж никогда не думала, что мой Сеня станет исцелять, как какая-нибудь чудотворная икона. Ты что же, теперь всех так лечить будешь?

— Посмотрим, — уклончиво отвечаю я. — Ты же понимаешь, что на время интернатуры я если и смогу применять этот метод, то лишь тайно, иначе меня за шарлатанство из медицины поганой метлой погонят. В лучшем случае сошлют в такую глушь, что и Сердобск покажется столицей. Потому и сама никому об этом ни полслова.

— Поняла, сын, никому, — часто кивает она и снова смотрит на свои пальцы. — Ох ты ж, я всё никак поверить не могу, что они теперь вообще не болят, ни капельки. А ты чего зеваешь? Спать хочешь?

— Так ведь в той книжке упоминалось, что во время лечения целитель расходует запас своей жизненной силы, и потому будет хотеть спать, так как сон эту самую силу восстанавливает. Пойду-ка и в самом деле прилягу.

На восстановление сил мне хватает пяти часов сна. Я просыпаюсь, когда часы показывают начало десятого, а мама сидит у телевизора, смотрит программу «Время». Чувствую зверский голод, о чём ей и сообщаю, и она тут же срывается разогревать картофельное пюре с мясной подливой.

А меня одолевают мысли, что ревматоидный артрит – это общее заболевание организма из группы коллагенозов. В том смысле, что болезнь суставов является проявлением общей патологии. Суставы можно вылечить (вернее на некоторое время снять болевой и воспалительный синдромы), а потом все пойдёт по новой. Таким образом, мне нужно комплексно маму лечить. Проще говоря, применить функцию «абсолютное здоровье». Очень энергозатратная вещь, если верить «Руководству», но попробовать стоит, поскольку у матери не только ревматоидный артрит, но и других болячек хватает.

После ужина я какое-то время смотрю с мамой телевизор, где показывают музыкальный телефильм, одновременно отвечая на её вопросы. Она всё никак не может успокоиться, и под конец, когда у меня уже снова начинают закрываться глаза, да и она сама позёвывает, говорит:

— Сень, тётя Зина как раз завтра в гости собиралась наведаться. Ты не мог бы её полечить, а? А то она со своей спиной уже который год мучается, а в больницу не хочет идти, боится, хоть и говорит, что просто врачам не верит, залечат до смерти.

Ну тут история известная, я помнил, что у маминой старшей сестры в конце концов выявили межпозвоночную грыжу. Предлагали лечь на операцию, но она отказалась и остаток жизни мучилась болями в спине.

Я какое-то время размышляю над её словами, но в итоге машу рукой:

— Ладно, так уж и быть, попробую. Только ты ей не говори, как я лечить её буду. Скажи, что это просто лечебный массаж. А вл сколько её ждать?

— Ближе к вечеру, после работы.

— Тогда с утра съезжу на кладбище. Как там могила отца?

— Только в выходные была, травку подёргала, оградку протёрла от грязи после дождя. Покрасить бы её не мешало, и сам памятник тоже, облупилась местами краска… Съезди, давненько ты у него не был.

Да уж, давненько… В той жизни года три последние не наведывался, в этой вот решил исполнить сыновний долг.

На том и расходимся по своим спальным местам. С утра еду на Новозападное кладбище, где нашёл своё последнее пристанище отец. В авоське литровая банка чёрной краски, бутылка керосина, ветошь и кисть. Керосин для того, чтобы протирать кисть от краски после работы.

Могилу искал недолго. Вот и он, чёрный памятник с крестиком из арматуры на маковке. Отец был вроде бы неверующим, но на крестике настояла мама. В груди словно ком встал…

— Ну здорово, батя!

Присел на лавочку, посидел, да и принялся за работу. На покраску у меня ушла вся банка, хватило впритык. Снова посидел, мысленно пообщался с отцом, после чего отправился в обратный путь. Сегодня мне ещё предстояло родственницу подлечить.

В половине седьмого вечера появляется обещанная тётя Зина – этакая 100-килограммовая кадушка по грудь мне ростом. Чмокнув матушку, а затем и меня в щёку, она начинает жаловаться на свою несчастную поясницу. Тут мама и заявляет, что я освоил в институте какую-то чудесную технику массажа, которую могу продемонстрировать на спине тётки.

— А это поможет? — подозрительно интересуется тётя Зина.

Я говорю, что по меньшей мере хуже не будет, и она соглашается. Прошу лечь на диван животом вниз и задрать платье, чтобы я мог промассировать больнее место.

— Сильно давить не буду, — заранее успокаиваю её. — Вообще при этой технике идёт лёгкое надавливание, движения руками не происходит. Можешь почувствовать лёгкое тепло, тёть Зин – это нормально.

Ну а теперь за дело! Сжимаю запястье, активируя браслет, кладу ладонь на поясницу, делаю лёгкие массирующие движения, закрываю глаза, сосредотачиваясь. Почти тут же начинает проявляться картинка – позвонки и выпирающая межпозвоночная грыжа. Чёрт! Теперь и у меня начало тянуть в пояснице. Неприятно, но деваться некуда, сейчас будем лечить.

Короткие светящиеся «паутинки» тянутся от моей ладони к позвонку, опутав его, словно в кокон.

— Гляди ты, и правда тепло, — комментирует тётка.

— Так и должно быть, — говорю я, не прерывая работы. — Главное – не дёргайся, тёть Зин.

На всё про всё ушло около четверти часа. В этот раз я был чуть более вымотанным, даже покачнулся, вставая с дивана. Спина под рубашкой слегка взмокла от пота. Зато на лице тётки, когда она приняла сидячее положение, а потом и встала, походив по комнате, было написано аналогичное выражение тому, которое вчера демонстрировала мама после моего сеанса исцеления.

— Ой, а ведь не болит. Её-богу, не болит! Не болит. Не болит. Не болит, — повторяла она как мантру.

— Худеть тебе надо, тётя Зина, — сказал я, промокая носовым платком пот со лба. — Такой вес твой позвоночник просто не выдерживает.

Та застыла как вкопанная, и лицо её приняло слегка обиженный вид. Однако тут же спросила как ни в чём ни бывало:

— А что, Сеня, может, ты и Ивана моего посмотришь?

Иваном звали её мужа, классического подкаблучника, работавшего, тем не менее, на брутальной должности экскаваторщика.

— А что с ним?

— Так в том году ногу сломал, и срослась неудачно. А то ты не знаешь?

Точно, было такое, я тут же и вспомнил, как Иван умудрился по пьяни, отмечая с коллегами получку, сверзиться в строительный котлован. Потом так и ходил, хромая на правую ногу.

— Нет, тёть Зин, там надо заново ломать ногу, заново сращивать… Это не по моей части, это к хирургам-ортопедам.

В самом деле, в «руководстве» неправильно сросшиеся кости не упоминались, насколько я помнил, а посему экспериментировать с ногой Ивана я не собирался. Там ведь и правда ломать заново, скорее всего, нужно, и не факт, что и со второго раза всё правильно срастётся. Хотя, если бы я применил после повторного перелома полное исцеление, которое стоило бы мне нескольких дней восстановления… Не факт, что и это помогло бы. Ну на фиг, пусть хромает, пить надо меньше.

Мой ответ тётку слегка расстроил, но в целом она была мне благодарна хотя бы за то, что болей в спине она уже не чувствует.

А я решаю избавить маму от ревматоидного артрита. А то ведь вещь такая, рано или поздно опять себя проявит, или в суставах, или в сердце, или в нервной системе… Взялся за это дело через пару дней. Сказал ей, что у буддийских монахов и такое практикуется, после чего приступаю к работе. Сажаю её на стул, сам встаю сзади, кладу ладонь ей на затылок, сжимаю запястье, закрываю глаза, давая мысленно установку на исцеление ревматоидного артрита и вообще всей иммунной системы.

Я вижу «паутинки», они, переливаясь оранжево-фиолетовыми оттенками, буквально насквозь пронизывают организм мамы, встраиваясь в него, как какие-нибудь нанороботы, проникая даже в мельчайшие сосуды. И так же я чувствую, как иссякает моя жизненная сила, как наваливается слабость, и появляется непреодолимое желание разорвать контакт. Но я терплю, теряя счёт секундам и минутам. А когда наконец «паутинки» гаснут и исчезают, я из последних сил добираюсь до дивана, на который буквально падаю пластом.

— Господи, Сенечка! Что с тобой?!

Мама склонилась надо мной, в её глазах испуг, я через силу криво улыбаюсь. В голове лёгкий шум, меня подташнивает, такое ощущение, что я пробежал марафон.

— Сенечка, ты как себя чувствуешь? Может, я с телефона-автомата «скорую» вызову?

— Не надо «скорую», — слабо протестую я, снова закрывая глаза. — Всё нормально. Про это в той рукописи тоже упоминалось. Просто много энергии расходуется, поэтому какое-то время я буду силы восстанавливать. Наверное, даже несколько дней.

Спустя какое-то время мне становится лучше, хотя слабость никуда не делать, но хотя бы не подташнивает. Я чувствую непреодолимое желание спать, потому тут же, на диване, и отключаюсь, успев предупредить маму, что сон благотворно воздействует на восстановление организма, и чтобы она меня не будила. Когда мой организм достаточно восстановится, он сам даст команду просыпаться. И тут же вырубаюсь.

Проспал я без малого 15 часов! В жизни своей не спал так долго, и по факту чувствую себя более-менее отдохнувшим, хоть слабость ещё присутствует, как после тяжёлой болезни. Мама хлопочет надо мной, словно наседка над птенцом, а я испытываю радость от того, что что у мамы больше не будет проблем с ревматоидным артритом. Она и сама говорит, что общее самочувствие после моих манипуляций у неё значительно улучшилось.

Два дня пролежал пластом, на третий начал вставать, на четвёртый чувствовал себя более-менее оклемавшимся. Наконец решил навестить друзей детства, прошёлся по старым адресам. Найти удалось далеко не всех. Не обошлось и без совместного распития горячительных напитков, но в этом деле я знал свою меру, не переусердствовал.

Конечно же, побродил я и по знакомым до боли местам, которые через десятки лет должны неузнаваемо измениться. Ну хоть центр города не снесут под корень. Хотя вот здесь, к слову, на углу Кураева и ещё замощённой булыжником Московской, которая только в середине 90-х станет пешеходной, вместо старинного особняка, где сейчас располагается филармония, будет выситься торгово-развлекательный центр с ледовым катком на последнем, 4-м этаже.

У творческих людей сейчас по идее отпуск, поэтому афиши у входа в филармонию не пестрят именами знаменитостей, которые в стенах этой филармонии периодически объявлялись. Только анонс предстоящего отчётного концентра хора Октября Гришина. Еще живого, не станет Октября Васильевича в 1981 году, а в следующем, 1977-м, он должен получить звание народного артиста РСФСР. Пока же он просто Заслуженный деятель искусств РСФСР. Насколько знаю, Гришин любит кофе и сигареты, это и сведёт его преждевременно в могилу, всего в 53 года. При этом он никогда не ходил по врачам, но в хоре профсоюзов, который Гришин создал и которым руководил, пела медсестра, она периодически делала ему «сердечные» уколы.

Это я уже читал в воспоминаниях его дочери. Да и не самые тёплые отношения со вторым секретарём обкома партии Мясниковым, курировавшим культуру, не придавали оптимизма. Эх, мне бы сейчас Гришина заполучить, да заняться его сердечком и сосудами… Но вряд ли мне, зелёному интерну, доверится Октябрь Васильевич, который всю жизнь избегал врачей. Да и мне скоро нужно в Сердобск ехать. Хотя несколько лет у нас в запасе есть, может, получится пересечься и провести сеанс исцеления.

На месте будущего цветомузыкального фонтана, который начнёт работать в 1979-м, пока просто площадь с торговыми ларьками. А вот знаменитые башенные часы с кукушкой уже пару лет как стоят. Кстати, механизм изготовили мастера с Сердобского часового завода, такое вот совпадение.

Хотя у нас дома стояла газовая колонка, сходил в Ивановскую баню, попарился, помылся, а заодно подстригся в парикмахерской при бане. Волосы больно уж отросли, а по такой жаре голова должна дышать вопреки всё ещё сохранявшейся моде на патлы.

Зашёл в кафе «Снежок», где в детстве ел из креманок самое вкусное в мире мороженое с вишнёвым вареньем. Здесь же можно было выпить какао с бутербродами и пирожными. И в «Каса-Маре» наведался, что было чуть выше по Московской, в это время ещё обычной, не пешеходной улице, часть которой оставалась замощена булыжником. В «Каса-Маре» цены были не для всех, а вот в соседнем «Белом аисте» стакан портвейна мог позволить себе любой забулдыга. Миную кукольный театр, чьи помещения после развала СССР будут сданы в аренду частникам. А выше через дорогу стоят в ряд несколько автоматов по продаже газированной воды.

На параллельно протянувшейся улице Кирова миную Дворец пионеров, где впоследствии обоснуется Законодательное собрание. Музея одной картины и памятника Первопоселенцу, который в народе окрестили памятником Первопроходимцу, ещё нет и в помине. Музей появится в 1983 году, а памятник чуть раньше – в 1980-м, и все с подачи второго секретаря обкома партии Георга Мясникова. В магазине «Дон», стоящего на том месте, где улица Кирова незаметно перетекает в Калинина, испил берёзового и яблочного сока, налитого продавщицей из больших колб-конусов.

Заглянул и в сквер Лермонтова, где мне попалась плачущая девчушка лет десяти со скулящим щенком на руках.

— Ты чего ревёшь? — спрашиваю я у девочки.

Оказывается, мальчишки гоняли несчастного щенка палками, и явно что-то внутри тому повредили. Да-а, заметно, что барбоске нехило так досталось, наверняка под шерсткой всё тельце в кровоподтёках, но вроде хотя бы лапы не переломаны. Беру у девочки щенка в левую руку, активирую браслет и через 5 минут это лохматое чудо радостно тявкает и тычется мокрым носом мне в лицо. Энергии на излечение ушибов потрачено не так много, поэтому усталости я почти не ощущаю.

— Держи, вылечился твой барбос, — говорю я, с улыбкой возвращая девочке щенка.

Та не верит своим глазам, а я, всё так же улыбаясь, иду дальше. На душе у меня прекрасное настроение, будущее видится безоблачным, а я ощущаю себя если и не Богом, то как минимум каким-нибудь суперменом, готовым свернуть горы и сделать всех людей в мире счастливыми.

[1] Адрес Третьяковской галереи.

[2] НПВП – нестероидные противовоспалительные препараты — группа лекарственных средств, обладающих обезболивающим, жаропонижающим и противовоспалительным эффектами.