Вторая жизнь Арсения Коренева. Книга вторая.

Глава 1

Моей сменщицей на посту терапевта в куракинской амбулатории стала некто Ольга Васильевна Бабенко, оформленная сюда переводом из фельдшерско-акушерского пункта в Земетчинском районе. Женщиной она была одинокой, разведёнкой, сама родом вообще из Сибири, там у неё остались взрослые сын и дочь. Не знаю, какой она специалист, но на первый взгляд показалась толковым терапевтом. Так что за куракинцев и жителей окрестных деревень и сёл я в общем-то был спокоен.

Прощание с Евдокией вышло каким-то скомканным. Она не пошла провожать меня на остановку, я и не настаивал. Вручил ей направление в Пензу, причём в областную больницу, чтобы она ещё раз проверилась у хорошего гинеколога, да хоть у того же Буровского. В её глазах читалось сомнение, но я был очень настойчив и взял с неё слово обязательно посетить врача. Представляю, какие эмоции Евдокия испытает, когда узнает, что она снова полноценная женщина.

И конечно же, она и думать не будет, что это моих рук дело. Отнесёт на счёт моей прозорливости, мол, как удачно совпали мои предположения с действительностью.

— Ну, Евдокия, спасибо тебе за всё, даст Бог – ещё свидимся.

Она кивнула, отведя взгляд, а я ждал, что подарит мне прощальный поцелуй. Хотя это же глубинка, может, постеснялась, что увидит кто… Не сумев сдержать вздоха, повернулся и пошёл, чувствуя спиной её взгляд. И только за поворотом меня немного отпустило.

Ещё перед отъездом догадался позвонить Гришину, сказать, что возвращаюсь в Сердобск, после чего продиктовал номер телефона своего терапевтического отделения, в котором мне снова предстояло работать. Октябрь Васильевич сказал, что его знакомый председатель Облпотребсоюза всё вспоминал обо мне и готов вверить себя в мои чудодейственные руки. Если вдруг у меня появится возможность оказаться в Пензе, я должен накануне отзвониться Гришину, чтобы тот предупредил Семибратова о моём приезде, и тот нашёл время со мной встретиться.

— Но только не завтра, — добавил Гришин. — Сегодня вечером на поезде отправляемся в Москву, завтра у нас запись в Кремлёвском Дворце съездов концерта к годовщине революции. Дома будем через два дня.

Я принял это к сведению. Впрочем, в ближайшие дни в Пензу я ехать не планировал, но, может, как-нибудь на выходной махну. Всё-таки из Сердобска добираться куда как быстрее, нежели из ставшего милым моему сердцу Куракино. Сразу же написал домой письмо, в котором сообщил маме, что открыл в себе талант одновременно композитора и поэта-песенника, и чтобы она обязательно посмотрела праздничный концерт, на котором хор профсоюзов будет выступать с какой-то из моих песен.

Из Куракино я уехал с первым утренним рейсом, и с автовокзала, опустив письмо для мамы в почтовый ящик, первым делом отправился в больницу. Нужно было нанести визит вежливости главному врачу.

— Ну, с возвращением, Арсений Ильич! — встретил он меня взглядом исподлобья. —Эк вы в этом Куракино накуролесили.

У меня невольно ёкнуло сердце, но я выдавил из себя улыбку:

— Тоже рад вас видеть, Андрей Иванович.

Повисла пауза, Настин рассматривал меня, как какую-нибудь зверюшку в зоопарке, чуть склонив голову к левому плечу, отчего я чувствовал себя не совсем уютно. Тут он вдруг улыбнулся, встал и протянул руку:

— А меня совесть совсем уж замучила. Вот, думаю, сплавил молодого специалиста в глушь, два месяца уже там торчит по моей милости. Но практику вы там, насколько я понимаю, получили хорошую… Да вы садитесь, Арсений, в ногах правды нет. Жаль, что с вашими экспериментами по гипнозу так всё печально закончилось. Однако, как врач хочу заметить, что первоначальная цель была достигнута, вы заставили человека отказаться от употребления алкоголя. И если одного это привело к летальному исходу, то тысячи пьющих людей могут быть спасены для общества. Так что ваш метод требует внимательного изучения. Надеюсь, вы мне о нём расскажете?

— С радостью, Андрей Иванович. Прямо сейчас?

— Сейчас у меня нет времени, хорошо, что вы меня вообще застали, меня в Облздрав вызвали к трём часам, так что через пятнадцать минут выезжаю… Слышал, что и на охоте вы отличились. Да что там слышал – читал!

Из выдвижного ящика стола он вынул сложенный вдвое номер «Пензенской правды», в котором описывались наши приключения на охоте. Развернул, перелистал до нужного мечта, ткнул в газетный лист пальцем.

— Вот! Не испугавшись вооружённого браконьера, врач куракинской амбулатории Арсений Коренев проявил завидное хладнокровие. Он метнул нож, и сумел преступника ранить, тем самым его обезоружив. Возможно, это спасло жизни его товарищам. «Никогда раньше метанием ножей не занимался, — признался Арсений Коренев. — Наверное, просто повезло». При этом, выполняя свой врачебный и человеческий долг, Коренев мастерски оказал первую помощь раненому товарищу, который мог погибнуть от большой потери крови… Получается, герой вы у нас. Арсений Ильич!

— Так уж и герой, — скромно потупился я. — Всего лишь, как правильно заметил корреспондент, выполнял свой врачебный и человеческий долг.

— Ну-ну, не скромничайте, Арсений, что есть – то есть. Если бы не вы – человека, возможно, не удалось бы спасти. И не просто человека, а ответственного товарища из обкома партии. Для нашего района это могло обернуться большим скандалом. И так вон первому секретарю звонили, выволочку устроили, мол, чего это на вверенной вам территории браконьеры совсем распоясались, по людям стреляют… Но вроде устным выговором обошлось. Так, ладно, на работу завтра готовы выйти? Вот и славно.

Дальше я направил свои стопы по уже привычному маршруту, заглянув к Сергею Сергеевичу, который снова выдал мне ключ от всё той же квартиры в доме №11 на улице Соловьиной.

— Мои соседи никуда не съехали, надеюсь? — спросил я.

— Куда они денутся, — отмахнулся Сергей Сергеич, плюща гильзу «беломорины». — Я бы знал, ключи-то мне в любом случае сдавать будут.

Я немного помялся, но всё же не удержался от вопроса:

— Сергей Сергеевич, я человек некурящий, потому, может, сейчас задам глупый вопрос… Вот зачем, если не секрет, многие курильщики таким образом сминают гильзу у «беломорины»? От этого есть какая-то практическая польза?

— Вот и видно, что некурящий, — хмыкнул заведующий АХЧ. — Сминают для того, чтобы плохо набитый табак не попадал в рот, только и всего. Дым через эту гармошку проходит, а табак – нет. Думал я на сигареты по примеру многих перейти, но что-то мне не зашло. Нет той крепости, кажется, будто ароматизированные опилки куришь. Даже импортные пробовал – всё равно не то. А тут, — он посмотрел на зажатую в пальцах дымящуюся папиросу, — всё как надо.

И тут же снова с наслаждением затянулся, выпуская дым в сторону открытой форточки.

В отделении первым делом нос к носу столкнулся с Штейнбергом, с которым шла старшая медсестра Ядвига Ковалевская.

— Блудный сын объявился, — съязвила она. — Ну, с возвращением!

— Когда выходите? — сразу перешёл к делу Штейнберг. — Завтра? Прекрасно! А то у нас Филатов в отпуск ушёл на месяц, вернётся через полторы недели, приходится уплотнять график ночных дежурств. Палаты за вами всё те же. В ваше отсутствие их вели Офицерова и Гуляев… А газету мы читали всем отделением на летучке, ещё и Настин на утренней планёрке зачитывал, вот, говорит, каких героев мы воспитываем в нашем коллективе.

Мы оба не смогли сдержать улыбки, только Ядвига Вацловна по обыкновению была серьёзной. Но и в её глазах я всё же заметил смешинки.

Можно сказать, что в отделении меня встретили чуть ли не с фанфарами. Ну а что, за пару недель пребывания здесь после моего прибытия в августе и до отъезда в Куракино успел составить о себе хорошее впечатление. Конечно, не обошлось от коллег без подколок насчёт моего геройства на охоте, но было это без злобы, по-дружески.

— Грамоту хоть вручили? — спросил Богослов. — Нет? Чего ж они зажали? Ну, впрочем, статья в газете – тоже неплохой вариант.

Дальше меня поймала неугомонная Настя Быстрова, напомнила, что я задолжал взносов за два месяца. Я и правда в Куракино их не платил, так что, не отходя от кассы, тут же закрыл долги. А вот профсоюзные за время службы в амбулатории в местный профком не забывал платить, так что в этом плане я никому ничего должен не был.

Не удержался, заглянул в вверенные мне палаты. Уже в халате и шапочке, даже со стетоскопом на шее. Представился. Из тех, кто лежал при мне, понятно, никого уже не было, контингент полностью сменился, и не один раз. Поднялся в хирургию, нашёл Петра, который при моём появлении малость округлил глаза.

— Всё, вернулся, — во весь рот улыбнулся я. — Теперь снова буду твоим соседом.

— И я рад этому факту, — отзеркалил улыбку Пётр. — Слушай, я скоро заканчиваю, подождёшь меня?

Так что домой пошли вместе. По пути зашли в магазин, Пётр купил хлеба, а я затарился более солидно, так как дома, по моему разумению, после моей отлучки в Куракино оставались только крупы, макароны, да картошка в погребе с соленьями.

— О, Арсений, привет!

Вышедшая встречать мужа Наталья, увидев меня… Ну конечно же, разулыбалась. Сегодня просто какой-то день улыбок, причиной которых являюсь я. Мало того, ещё и обняла, отчего я слегка растерялся. Хорошо, что Пётр не ревнивый муж, даже не нахмурился.

— Ой, мы так с Петей по тебе скучали, — щебетала Наталья. — Сидим за столом, ужинаем, а сами: как там наш сосед, как там Арсений… Вернётся ли из этой ссылки…

— Ну почему сразу ссылки? — остановил её Пётр. — Мы пока шли, Арсений рассказывал про своё житьё-бытьё в Куракино, и ни одного слова сожаления я от него не услышал.

— Одно было, — тактично поправил его я.

— Да, — поморщился Пётр. — Это он про Филимонова говорил, который повесился…

— А, ну да, ну да, — закивала Наталья, сделав брови домиком. — Даже до Сердобска слухи дошли. Когда сказали, что какой-то молодой врач загипнотизировал местного алкоголика, а тот от тоски возьми, да и повесься, мы даже и не подумали на тебя. Ох, жалко-то как.

Теперь она закачала головой из стороны в сторону, прижав ладони к щекам. Но мгновение спустя в её глазах снова появился задорный блеск.

— Но зато ты на охоте геройски себя проявил. Петя говорит, на планёрке сам главный врач статью про тебя зачитал. Мы тоже номер этот купили… Арсений, а приходи сегодня к нам на ужин, а то чего один-то дома сидеть будешь? Помнишь, как тогда хорошо посидели?

— И правда, приходи, — поддержал супругу Пётр.

— Уболтали, — улыбнулся я. — Во сколько сбор?

— Через полчасика, да? — посмотрела Наталья на мужа. — Так-то у меня уже всё готово, только разогреть.

— Эх, знал бы, что ужинать позовёте – что-нибудь купил к столу, каких-нибудь конфет или зефира...

— Да брось, не объешь. Иди умойся с дороги, переоденься во что-нибудь домашнее – и к нам, — раздала указания Наталья.

И вот наконец я дома… В груди что-то сжалось, когда я переступил порог, миновал сени, в которых переобулся, и оказался в комнате. За два месяца здесь ничего не изменилось, разве что только всё покрывал изрядный слой пыли. Ладно, уборкой потом займусь. Пока хоть вещи разложить. Да и умыться, как советовала соседка, не помешает, хотя испачкаться я и не успел. Чего тут от Куракино до Сердобска – двадцать минут езды. К тому же начало ноября, это вам не лето, когда пыль прилипает к потному телу.

А в Куракино осталась Евдокия. Наверное, думает обо мне, иначе с чего вдруг уши горят уже с полчаса? А может, и мама вспоминает…

Так, оборвал я сам себя, хватит уже, Арсений Ильич, бредятиной заниматься! Человек с высшим образованием, а веришь во всякую чушь. Пылающие уши и мысли кого-то обо мне никак не могут быть связаны, потому что это, равно как и перебежавшая дорогу чёрная кошка, и завешенное в комнате покойника зеркало – всего лишь глупые суеверия. Правда, я и в загробный мир не верил при той жизни, а оно вон как оказалось… Ну да это совсем разные вещи… Наверное.

Посидели хорошо. И в этот раз не обошлось без наливки, пусть и снова символически. К себе я вернулся в десятом часу вечера, подумал и решил, что уборку лучше отложить на завтра.

Так что встал пораньше, сделал зарядку и озаботился наведением чистоты. Вытер везде пыль, подмёл и протёр влажной тряпкой полы, потом позавтракал и вместе с Петром отправился в больницу. Крапал мелкий, противный дождик, так что соседу пришлось раскрыть над нами зонтик. Эх, опять я из родительского дома зонт не взял, просто забыл, если честно. Надо бы уже купить, что ли. В хозяйственном, например, видел, что продаются зонты. Решил, что вечером зайду, хотя и придётся сделать небольшой крюк в сторону центра.

Дежурила сегодня Лена, вчера я её не застал. Что-то в ней изменилось… Точно, причёска! Осветлилась и накрутила кудри. Специально для меня? Знала, что я возвращаюсь? Вряд ли, но думать так приятно. Вон как глазками в мою сторону стреляет. Не сдержался, подмигнул, Лена тут же запунцовела и смущённо отвела взгляд в сторону. Ой, ну прямо воплощение скромности! А если вспомнить, что мы в ординаторской вытворяли… Хотя ещё, как говорится, не вечер.

После всех планёрок у завотделением и главврача, первым делом ознакомился с историями болезней своих подопечных. Ничего экстраординарного: сахарный диабет, гипертония, стенокардия, ишемическая болезнь сердца, язва желудка, бронхиальная астма, пиелонефрит… Нет, понятно, что хвори неприятные каждая по-своему, но ведь не смертельные. Если, конечно, не запускать.

— Арсений… хм… Ильич, — заглянула в ординаторскую Лена с историей болезни в руках. — Тут по направлению женщина. В 9-ю палату определили.

— Когда мы наедине, можно и без отчества, — улыбаюсь ей я.

Лена тоже улыбается, уже не так смущённо, как недавно. Закрывая за собой дверь, бросает на меня многозначительный взгляд. Ах ты шалунья! Правда, тут же перед глазами встаёт образ Евдокии… Ох и бабник ты, Коренев! То одной мозги пудришь, то другой…

Но второй я хотя бы вернул женское здоровье, так что расплатился, да ещё с лихвой. В конце концов, удовольствие от секса получали оба, и к тому же я никаких обещаний и даже намёков не делал. Понятно, что мы в ответе за тех, кого приручили, но, с другой стороны, ещё неизвестно, кто кого приручал, мы с Евдокией находились в одинаковой стартовой позиции.

Ладно, хорош снова совесть свою терзать. Что тут у нас… Юрикова Степанида Георгиевна, 59 лет, жительница села Зелёный Дол. Обратилась в поликлинику с жалобами на общую слабость в течение нескольких последних месяцев после того, как переболела ОРЗ. Испытывает недомогание, раздражительность, приливы жара. Наблюдается повышенная температура. Сделаны общий анализ мочи и крови. В крови обнаружено повышенное содержание лейкоцитов. Предварительный диагноз – ишемическая болезнь сердца. Для более тщательного обследования направляется в районную больницу города Сердобска.

Ишемическая болезнь сердца? Хм… Внутренняя чуйка подсказывала, что здесь не всё так просто.

Ещё до утреннего обхода в компании Штейнберга я решил проведать пациентку. Сначала вошла дежурная медсестра, предупредила, что сейчас в палату зайдёт лечащий врач. Женское отделение всё-таки, дамы должны привести себя хоть как-то в порядок перед появлением мужчины, пусть даже и доктора.

— Доброе утро, товарищи женщины, — как всегда, с излучающей тепло улыбкой приветствовал я пациентов.

Женщины нестройно поздоровались. Одна из них, полненькая и в линялом халате, сидела на кровати с отсутствующим видом, при моём появлении тихо поздоровалась вместе со всеми. Так-то я вчера ещё заходил, представлялся, и больные меня помнили, кто-то даже назвал меня сейчас по имени-отчеству.

— Как настроение? Вижу, что бодрое, правда, не у всех. Кто у нас Юрикова?

Юриковой оказалась та самая в линялом халате. Я присел с ней рядом на край кровати.

— Степанида Георгиевна, как самочувствие?

— Слабость, — сипло проблеяла та. — Всё время хочется спать. И в горле будто ком, есть трудно. А ещё при жевании и глотании боль отдаётся в правое ухо и затылок.

— Вот как? А можно я вашу шею потрогаю?

— Трогайте, — пожала она плечами, — хотя не понимаю, при чём тут шея…

— Просто хочу проверить одно своё предположение.

Ну, так и есть, щитовидка увеличена, хотя и незначительно. Тут ещё солидная жировая складка на шее, поэтому визуально определить воспалительный процесс не представлялось возможным. Но всё равно это упущение поликлинического терапевта.

Подострым гранулематозным териоидитом чаще всего страдают женщины в возрасте 30-50 лет, переболевшие вирусной инфекцией, либо носители гена HLA-BW 35, восприимчивые к вирусным заболеваниям. Похоже, моя пациентка относится к одной из этих двух категорий.

— Что там? — спросила Юрикова, когда я закончил пальпировать.

— Узелки, — констатировал я. — Нелады с щитовидной железой, а какие именно – выяснится после полного обследования.

Применять свои целительские навыки в данном случае я пока не планировал, клиническая картина для меня и так была вполне ясной, ну а дальше, после подтверждения предварительного диагноза, будет назначено соответствующее лечение.

Зато было о чём доложить Штейнбергу во время последовавшего спустя сорок минут обхода. Тот тоже пальпирует у больной в районе щитовидки, кивает:

— С предварительным диагнозом, пожалуй, соглашусь.

И уже позже, в коридоре:

— Полное обследование уже назначили? Как результаты всех анализов будут готовы, покажите мне на всякий случай. Интересно, какой уровень гормонов… Я в институте в СНО[1] состоял, как раз увлекался этой темой. Так что, авось какой совет дам дельный. Хотя мне кажется, что вы и без моих советов прекрасно справитесь…

На следующий день были готовы анализы. Уровень гормоны Т3 и Т4 был выше нормы, что указывало на воспалительный процесс в щитовидной железе. Гипертиреоз налицо. Составил план лечения, доложился Штейнбергу, тот мой план одобрил.

А тут ближе к вечеру сама Юрикова притормозила меня, когда я шёл по коридору из туалета в ординаторскую.

— Доктор, совсем мне плохо. В обед только кашки немного поела гречневой да компот смогла выпить. Дышу с трудом, спать боюсь – вдруг во сне задохнусь.

М-да, похоже, щитовидка неплохо так увеличилась в объёме, что уже и пища не проходит. А если это рак щитовидной? Нет, видно, придётся просканировать больной орган при помощи небесного ДАРа. Даже если я не ошибся в своём предварительном диагнозе, и это не какой-нибудь рак щитовидной железы, то человеку в любом случае худо. А ну и впрямь задохнётся? Зачем мне такой первый летальный исход в начале моей врачебной карьеры? Пусть даже она у меня уже вторая. В той жизни трупов было достаточно, хотя по большому счёту ни в одной из смертей моей прямой вины не было. Ладно, поможем бабушке… Сказал дедушка, хмыкнул я про себя.

Приглашаю её в процедурную, закрываюсь изнутри, предупредив на всякий случай Лену, что в ближайшие минут пятнадцать-двадцать я буду занят. Она кивает, но по её глазам ясно, что она не совсем понимает, что я собрался делать с пожилой женщиной в процедурной. А я объяснять не хочу, неохота ничего придумывать – правду-то я всё равно сказать не смогу.

Прошу Юрикову лечь на кушетку, где обычно проводятся всякого рода перевязки. Чтобы не волновалась, задаю отвлекающий вопрос:

— Семья у вас большая, Степанида Георгиевна?

— Трое детей, ещё двое померли младенцами. Внуков семеро.

— И небось все разъехались?

— Старшая дочь в селе живёт, за односельчанина вышла, трое детей у них.

— А имя у вас какое необычное, почему вас Степанидой назвали?

— Так это в честь бабки, — сипит она. — Доктор, а вы что хотите делать? Укол?

— Массаж. Специальный массаж щитовидной железы, во время которого вы можете почувствовать лёгкое тепло. Это новая методика, поэтому просто расслабьтесь и… И лежите смирно.

Я засёк время, когда начал свои манипуляции, а когда вышел из безвременья, вытирая рукавом халата выступившую на лбу испарину, оказалось, что прошло всего девять минут с хвостиком. Не только просканировал, но и вернул щитовидку в нормальное состояние. Прикинул, что на восстановление энергии понадобятся где-то сутки, и остаток дня с чистой совестью я могу просидеть в ординаторской на диванчике.

А вообще стал замечать, что с каждым разом времени на восстановление сил уходит всё меньше. Понемногу, но меньше. Словно бы я преодолевал уровень за уровнем в компьютерной игре, прокачивая своего героя. Может, через пару лет я смогу лечить четвёртую стадию рака чуть ли не по щелчку пальцев? Ну или хотя бы лет через десять?

Ой, не загадывай, Арсений, а то для таких мечтателей поговорка есть: «Человек предполагает, а Бог располагает». Поглядят в небесной канцелярии, что я тут лечу всех налево и направо, что из-за меня Земле грозит перенаселение, почешут репы и решат браслет у меня изъять. Ну или как-то его дезактивировать. А то и меня самого. Бр-р-р-р…

— Доктор, — тихим голосом вернула меня в действительность Юрикова, осторожно ощупывая шею. — Вы с меня только что словно тугой ошейник сняли. Я теперь снова могу нормально дышать.

— Не только дышать, но и есть, — сказал я устало. — Только я вас попрошу о массаже особо не распространяться, так как это новая, ещё официально не зарегистрированная методика, и за её применение я могу получить нагоняй.

— Конечно, — округлила глаза женщина, прижав руки к груди. — Конечно, я буду молчать, как рыба!

— Я вам верю, Степанида Георгиевна.

Сейчас мы были похожи на двух подпольщиков, готовящих заговор против какого-нибудь царского сатрапа. Ну а что, зачем мне лишние вопросы от вышестоящего руководства? А тут мы с пациенткой договорились, что диагноз остаётся прежним, и лечение будет проводиться согласно стандартным схемам.

— Вообще вам не помешает подлечиться, — говорил я Юриковой чуть ли не на ухо, провожая её в палату. — Будем проводить щадящие процедуры. Капельницы оздоровительные и всё такое.

Закрыв дверь палаты, я направился было в ординаторскую с намерением прилечь или хотя бы присесть на диван, а то ноги после сеанса исцеления слегка подрагивали, как услышал голос Лены:

— Арсений, тут тебе какой-то Гришин звонил, пока ты в процедурной был. Сказал, что перезвонит через десять минут, как раз уже сейчас должен.

— Гришин? — переспросил я. — Ну давай подожду.

Я только присел на кушетку рядом с постом дежурной, как заверещал телефон. Лена подняла трубку, покосилась на меня:

— Да, здесь, сейчас передам.

Я взял трубку, услышало в мембране знакомый голос:

— Арсений Ильич, добрый день! Это Гришин. Звоню напомнить, чтобы вы не забыли посмотреть завтра по телевизору концерт из Кремлёвского Дворца съездов. Наш хор исполняет две ваших песни «Выйду ночью я в поле с конём» и «Ты неси меня, река». Изначально вместо одной из них рассматривался вариант с песней «Отчего так в России берёзы шумят», но редактора не устроила строчка, где поётся про оторвавшийся с ветки берёзовый лист. Сказал, что это могут воспринять в контексте отрыва гражданина от общества, или вообще от линии партии. Чушь, конечно, но переубедить мне его не удалось. Впрочем, грех обижаться, две песни прозвучат, одна в первом отделении, вторая – во втором. Трансляция торжественного заседания начнётся в 17 часов, а после неё сразу показывают концерт. У вас есть где посмотреть?

— У соседей есть телевизор. А как публика приняла ваше выступление?

— Хм… Пусть это станет для вас приятным сюрпризом, — я прямо-таки видел его довольную улыбку. — Кстати, в песне «Ты неси меня, река» мы кое-что изменили по сравнению с тем вариантом, который вы видели. И это вызвало, скажу вам, большой эффект. Подробности позже, при личной встрече. А второй повод, по которому я вам звоню… Помните, мы говорили насчёт Семибратова? Ну, который председатель Облпотребсоюза… У вас 14-го числа выходной?

— Это воскресенье? По идее да, выходной.

— Вот и прекрасно! Андрей Васильевич готов прислать за вами в Сердобск автомобиль с личным водителем. Обратно вас тоже отвезут в тот же день. Устроит вас такой вариант?

Я прикинул, что на следующее воскресенье у меня вроде никаких планов нет и дал согласие, продиктовав сердобский адрес, по которому следовало прислать машину.

Учитывая, что мы с Петром после смены вернулись домой в начале седьмого, торжественное заседание, посвящённой 59-й годовщине Великой Октябрьской социалистической революции, уже шло вовсю. Но меня интересовал последовавший за ним концерт мастеров искусств, а к этому времени мы уже сидели перед телевизором, снова ужинали. На этот раз я купил разных сладостей к чаю. И дико извинялся, напрашиваясь посмотреть концерт, при этом не разглашая раньше времени тайну своего в нём участия, в том смысле, что парочку моих песен, заимствованных у «Любэ», исполнит народный хор профсоюзов под управлением Октября Гришина.

— Скукотища, — зевнул Пётр, глядя как какой-то тенор заунывно исполняет арию Канио из оперы «Паяцы».

— Сегодня наш пензенский хор профсоюзов две песни исполняет, в первом и втором отделениях, — тут же сказал я, опасаясь, что хозяева решат переключить канал или намекнут, что пора и честь знать.

— А, ну тогда совсем другое дело, — оживился Пётр. — Посмотрим, как там наши земляки, надеюсь, не подкачают.

— А я, кстати, была на их концерте ещё до нашего с тобой знакомства, — добавила Наталья, наливая себе заварки из заварочного чайничка. — Мы с девчонками от нашего предприятия ходили, где я тогда работала, мне понравилось.

Тенор наконец закончил мучить слух Петра, и ведущая концерта Светлана Моргунова объявила:

— В исполнении пензенского русского народного хора профсоюзов под управлением заслуженного деятеля искусств РСФСР Октября Гришина прозвучит песня «Выйду ночью в поле с конём». Автор слов и музыки Арсений Коренев. Обработка – Октября Гришина.

Взгляды Петра и Натальи синхронно скрестились на мне. И в них был немой вопрос.

— Что? — пожал я плечами. — Подарил несколько песен Гришину, вот его хор их теперь исполняет.

— Да ладно, — всё ещё не верил Пётр. — Ты что, песни сочиняешь?

— Ну так, типа хобби. Давайте послушаем, а то вон уже начали.

Мы посмотрели выступление хора, после чего Наталья констатировала, что песня отличная, а я теперь стану настоящей звездой Сердобска. Да что там Сердобска, всего СССР.

— Прямо так уж и всего СССР… Кстати, во втором отделении ещё одна моя песня прозвучит, — не удержавшись, похвастался я. — Так что не спешите выключать.

— И не подумаю. Пойду пока ещё чайник поставлю.

В общем, прежде чем мы дождались исполнения хором профсоюзов песни «Ты неси меня, река», я вынужден был отбиваться от многочисленных вопросов, исходящих прежде всего от Натальи. Поэтому очередное появление на сцене Моргуновой, объявившей выход пензенского коллектива, воспринял с некоторым облегчением.

Ты неси меня, река За крутые берега…

Пока мне нравилось, даже более слаженно, чем на той репетиции, хотя так же исполнялось вживую. Во всяком случае, я не допускал мысли, что на такого уровня концерте могут использовать фонограмму.

…Как ночка темная Как речка быстрая Как одинокая луна На небе ждет меня она…

Ого, а вот это уже и впрямь нечто новенькое. Припев сопровождался ритмичными притопами и прихлопами участников хора при минимуме музыкального сопровождения. На меня даже дохнуло «квиновским» хитом «We Will Rock You», который выйдет на альбоме «News of the World» только в следующем году.

На втором припеве камера выхватила общий план зала, и я стал свидетелем того, как вместе с хористами прихлопывать начали и зрители. Мало того, когда в следующую секунда на телеэкране показали крупным планом правительственную ложу, то там Брежнев, Косыгин и кто-то ещё, кого я не знал в лицо, тоже хлопали в ритм припева. Единственным, кто не хлопал, был Суслов. Он сидел с каменным лицом, не выражавшим ни единой эмоции, и нельзя было понять, насколько нравится ему происходящее на сцене и в зале. Или насколько не нравится.

— Браво! — раздались крики в зале, которые услышали даже мы.

— Вот это вещь! — вынес свой вердикт Пётр, когда Гришин и его хористы покинули сцену, уступив её Сенчиной. — Слушай, я немного умею на гитаре, запишешь слова и аккорды?

Он кивнул в сторону висевшей на стене гитары. Этот вопрос меня слегка поставил в тупик. В принципе, немного на гитаре я тоже умел, и помнил даже названия основных аккордов. Но какие из них используются в этой песне… Я ж не играл её никогда под гитару. Это нужно было как минимум подбирать на слух, что вызвало бы недоумение у Петра.

— Давай в другой раз, я что-то устал так сегодня, с трудом даже выступления хора дождался. Это же не горит, правда?

— Да какой вопрос, конечно. А песня классная! Первая тоже, конечно, хороша, но эта мне почему-то больше в душу запала.

Весть о том, что мои песни прозвучали на праздничном концерте в Кремле, тут же разлетелась по больнице.

— Арсений Ильич, голубчик, что же вы от нас скрывали эту грань своего таланта? — укорял меня Настин.

— Сеня, ты должен по такому поводу проставиться, — в свою очередь допекали меня коллеги по отделению.

Так и допекли, пришлось устраивать в ординаторской посиделки, сбегав в магазин за спиртным и закуской. Ещё и попросили спеть эти самые песни, а потом вполголоса подпевали, чтобы больные не услышали.

На следующий день примчался на редакционной машине уже знакомый корреспондент из «Молодого Ленинца», а ещё два дня спустя в газете вышла заметка под заголовком: «Талант из глубинки». Хм, так-то я пензенский, а в глубинке оказался лишь благодаря распределению, думал я, читая статейку о себе любимом. А фото могли бы и побольше поставить. В заметке помимо прочего упоминалось, что герой публикации и есть тот самый Арсений Коренев, о котором недавно писал «МЛ» в связи с героическим обезвреживанием браконьеров. В общем, наш пострел везде поспел. На всякий случай купил пяток экземпляров газеты, буду дома – подарю парочку маме, если она не догадается сама купить.

На утренней планёрке Настин снова показал собравшимся газету, похвалили меня, отчего я немного смутился. А ближе к обеду пригласил к себе и попросил выполнить обещание – рассказать, как я загипнотизировал сельчанина от пьянства. Пришлось включать заезженную пластинку, объяснять обтекаемо, мол, у меня просто талант, плюс все эти околомедицинские методики, всё это слишком индивидуально… Главврач повздыхал, махнул рукой, да и отправил меня восвояси.

Между тем Юрикова расцветала на глазах, её вполне можно было выписывать на этой неделе, и она сама рвалась из больничных стен, но я настоял, что полежать минимум 10 дней всё же надо. Желательно исключить разного рода негативные последствия. А заодно напомнил Степаниде Георгиевне, чтобы она держала язык за зубами.

— Но как так может быть? — недоумевал Штейнберг. — В моей врачебной практике щитовидная железа так быстро в норму никогда не приходила при любых методах лечения. Даже после оперативного вмешательства. А здесь налицо успех лекарственной медицины.

Ага, и подаренного архангелом Рафаилом лечебного браслета вкупе с моей жизненной энергией, думал я, но всё же скромно помалкивал, лишь согласно кивая в такт словам Аркадия Вадимовича.

А в воскресенье без пяти восемь утра возле дома №11 на Соловьиной улице остановилась белая «Волга» 24-й модели. За рулём сидел приземистый, усатый тип. При моём появлении он сдвинул на затылок кепку в мелкий рубчик, обнажая внушительную залысину.

— Это вы Коренев? Садитесь. Можете вперёд, можете назад. Шеф предпочитает сзади, говорит, так безопаснее.

— Кому на роду написано быть повешенным – тот не утонет, — блеснул я знанием народной мудрости. — Я, пожалуй, сяду впереди. Кстати, меня Арсением звать.

— А меня Дмитрий Сергеевич.

Как только выехали на трассу, меня начало клонить в сон. Да и погода стояла соответствующая – с вечера накрапывал мелкий дождик, а под стук капель так хорошо спится… Я и из постели-то сегодня вылез с трудом, будь моя воля – дрых бы часов до девяти, а то и до десяти.

Предстоящее лечение ишиаса не казалось мне каким-то слишком уж сверхсложным заданием, если это действительно ишиас, а не что-то более серьёзное, затаившееся в глубинах организма. Однажды и я проглядел за банальной межпозвонковой грыжей развитие на ранней стадии злокачественной опухоли. Хорошо, что в тот раз в итоге всё обошлось – онкологию мы с коллегами разглядели хоть и на более поздней стадии, но длительное лечение всё-таки дало результат. Но я долго не мог себе простить того упущения, прибавившего мне седых волос и едва не ставшего причиной появления ещё одной могилы на моём персональном кладбище.

— Это там что? — вывел меня их дремотного состояния голос водителя, резко сбросившего скорость. — Кажись, авария.

Я открыл глаза, фокусируя сквозь лобовое стекло взгляд на дороге. А там на обочине стоял бортовой «ГАЗ-53» с помятым правым крылом, а в кювете на боку лежал бежевый ушастый «Запорожец». Прижавшись к обочинам по обеим сторонам дороги, стояли ещё две легковые машины, явно не пострадавшие в ДТП. Их водители и пассажиры столпились у места аварии, в основном рядом с «Запорожцем».

— Давайте остановимся, — попросил я водителя.

Он притормозил у обочины, вместе мы вышли из машины и сразу перебежали на другую сторону дороги, благо что в эти годы движение на трассе было не таким оживлённым, как в XXI веке.

Пострадавшим был только один – пожилой водитель «ушастого». Он лежал на пожухлой травке и слабо стонал. Голова его была в крови, а левая рука изогнута в предплечье под неестественным углом. Хорошо, что ещё в сознании, хотя, как мне кажется, готов отключиться в любой момент.

Собравшиеся меж тем за редким исключением пребывали в растерянности.

— Я сейчас доеду до ближайшего села, найду телефон и вызову «скорую», а заодно и в милицию позвоню, пусть гаишников пришлют, — говорил мужчина в костюме.

— Да пока эта «скорая» приедет, — махнул рукой мужик в телогрейке. — И как он перед моим «газоном» оказался – я даже и глазом моргнуть не успел.

— Быстрее будет его погрузить в машину и самим доехать до ближайшего райцентра, где есть нормальное медицинское учреждение, — советовала худая женщина, чем-то похожая на актрису Аллу Демидову.

— Товарищи, расступитесь, я врач.

Все повернули головы в мою сторону.

— Сколько времени прошло со времени аварии? — спрашиваю у водителя «ГАЗа».

— Да минут пятнадцать, поди, есть уже…

Я опустился на колени перед раненым. Рука – бог с ней, меня больше волновала его голова. Вернее, левая её часть, где примерно посередине между виском и затылком сочилась тёмная кровь. Очень похоже на ОЧМТ[2].

Дыхание у потерпевшего прерывистое, поднимаю ему веко – зрачок тут же чуть сужается. Это хорошо, что присутствует реакция на пусть и не самый яркий, но всё же свет. Проверяю пуль – редкий и наполняемость слабая. Что, впрочем, неудивительно при таком характере повреждений.

Активирую браслет, прикладываю ладонь к ране, чувствуя кожей тёплую кровь, и закрываю глаза. Снова наступает безвременье. Одновременно сканирую характер травмы и останавливаю кровотечение, сужая сосуды в месте повреждения.

Представляю, как мои манипуляции выглядят со стороны… Сиди на коленях перед раненым, положив ему ладонь на голову, да ещё и глаза закрыл. Но тут уж выбирать не приходится. Главное, что никто не вмешивается, не выдёргивает из состояния транса, в который я сам себя погрузил.

В данный момент жизни потерпевшего вроде бы ничего не угрожает, однако кто знает, какие могут быть последствия. Посттравматические вестибулопатия, паркинсонизм, эпилепсия, энцефалопатия, внутричерепная гипертензия, вегетососудистая дистония, головные боли… Тут что угодно может выскочить, испортив человеку остаток его жизни. На вид пенсионеру лет шестьдесят пять, от силы семьдесят, может, он и так проятянул бы немного, но всё же любому хочется свою старость прожить достойно, не превратившись в обузу для близких.

Открываю глаза, меня качает, так что приходится опереться правой, окрашенной в красное ладонью о землю, а голоса слышатся словно бы сквозь вату. Кто-то помогает мне встать на ноги, обвожу рассеянным взглядом лица, вижу своего водителя.

— Дмитрий Сергеевич, я себя не очень хорошо чувствую, пусть вам кто-нибудь поможет положить раненого на заднее сиденье «Волги», отвезём в Пензу, на областную станцию «скорой помощи». Это на Пионерской…

— Да вы что?! Там же у меня чехлы новые, потом кровь не отмоешь! Да и не было у меня команды посторонних возить.

— Или мы его везём, или я на попутке или рейсовом автобусе возвращаюсь в Сердобск.

Водитель что-то бормочет себе под нос, но вынужден подчиниться. Вскоре дед оказывается на заднем сиденье «Волги», но Дмитрий Сергеевич всё же подсуетился насчёт какой-то ветоши под голову пострадавшего. Впрочем, кровь уже практически запеклась – я неплохо поработал с сосудами. И свои руки хоть как-то вытер вручённым мне «Демидовой» носовым платком.

Всю оставшуюся дорогу до Пензы я тупо спал, лишь иногда приходя в себя, чтобы посмотреть назад и убедиться, что Варнаков Виктор Петрович (обнаруженный при нём паспорт мы захватили с собой) ещё жив и находится в сознании. Лежит, смотрит в потолок и молчит. Ну и хорошо, разговоры тоже утомляют. Иной раз больше, чем физический труд.

К счастью, обошлось, сдали на руки живым и в сознании. Пришлось расписаться в журнале учёта, после чего наконец отправились домой к Семибратову. Честно говоря, мелькала мысль отказаться, перенести встречу на другой день, так как на пострадавшего в ДТП деда потратил немало сил, но всё же решил не менять планов. Ишиас – заболевание неприятное, однако не настолько серьёзное, чтобы «кидать» хорошего, как выразился Гришин, человека.

— Я завгару про этот случай ничего говорить не буду. Хрен его знает, как отреагирует. И мы уж Семибратову тоже не говорите, ладно? — попросил Дмитрий Сергеевич меня по пути к дому шефа.

— Да не вопрос, — пожал я плечами. — А что, вот так разве можно, использовать служебный транспорт в личных целях, да ещё в выходной?

— Андрей Васильевич с нашим завгаром какие-то дальние родственники, тем более Семибратов оплачивает бензин и амортизацию. А на завтра вообще мне отгул даёт. Хотя, честно сказать, машиной он пользуется, если только куда-то по городу или в область, а так он живёт в двух шагах от работы.

Действительно, председатель Областного потребительского союза жил на Московской прямо напротив здания областной администрации, в доме, первый этаж которого занимал ювелирный магазин «Жемчуг». Не всякий мог сюда заселиться, это я помнил ещё по прошлой жизни.

Квартира Андрея Васильевича находилась на третьем этаже. Хозяин сам открыл дверь. Одет в домашний халат и тапочки без задников, чуть ниже меня ростом, слегка одутловатое лицо, животик, но глаза живые, внимательные.

— Вот, Андрей Васильевич, доставил, — сказал водитель, пропуская меня вперёд. — Я тогда в машине подожду?

— Да, конечно, спасибо, Дмитрий Сергеевич… Ну что ж, Арсений Ильич, проходите. Может, чайку с дороги?

После неплохого расхода энергии меня уже пробивает на хавчик, хотя и спать всё ещё хочется, но и чай, если с чем-нибудь вприкуску, тоже сойдёт.

— Можно и чайку, — соглашаюсь я. — С дороги-то самое то… Если вы, конечно, не спешите.

— Да куда ж мне спешить, я выходные стараюсь дома проводить. Жена с утра уехала дочку с зятем и внучкой навестить, это на весь день, так что никто до вечера нам мешать не станет.

— Ну, до вечера мы вряд провозимся, — улыбаюсь я. — Полчаса – это максимум.

— Тем более, — тоже улыбается хозяин. — Идёмте на кухню.

— А можно, я сначала один звонок сделаю?

Я киваю на телефон в прихожей, где только что повесил куртку и переобулся в такие же, как у хозяина, тапки без задников.

— Бога ради. Пойду пока чайник поставлю.

Он идёт на кухню, чуть прихрамывая на правую ногу, а я набираю домашний номер Гришина. Трубку поднимает он сам.

— Здравствуйте, Октябрь Васильевич, это Коренев.

— А-а, Арсений Ильич! Приветствую! Ну как, смотрели концерт?

— Это было нечто, особенно вторая песня, когда весь зал аплодировал, включая Брежнева. Эти притопы и прихлопы – настоящая находка.

— А я говорил, что будет сюрприз, — довольно хихикает он в трубку. — А что у вас с Андреем Васильевичем?

— Вот только что к нему приехал, от него и звоню… Я, собственно, по какому поводу вас набрал… Моему соседу – тоже хорошему человеку, хирургу, между прочим – понравилась песня «Ты неси меня, река». Попросил у меня текст и аккорды для гитары. Текст-то я напишу, а вот с аккордами беда. Я ж её так, на слух сочинил, без всяких инструментов.

— Понял, понял, — снова смеётся он. — То есть партитура с нотами вам не нужны, а то есть готовая. Давайте поступим так… Вы пока занимайтесь Семибратовым, а я позвоню нашему балалаечнику, он гитарой неплохо владеет тоже, чтобы аккорды записал и мне занёс. Он живёт в паре кварталов от меня, дело недолгое. А я уже сам потом зайду к Андрею Васильевичу, благо что живу от него неподалёку. Только дождитесь меня.

— Да мы ещё сейчас чай будем пить, так что успеете.

Прохожу на кухню, большую и при этом уютную. Стены отделаны декоративной рейкой, повсюду дерево, включая резную хлебницу, только холодильник «ЗИЛ» смотрится инородным предметом.

— Вам чашку побольше?

Я выбираю большую, чуть ли не на пол-литра. Семибратов заваривает в небольшом чайничке «Индийский чай» со слоном, высший сорт, и пока он настаивается, ставит на стол вазочки с сушками, печеньями и шоколадными конфетами, при виде которых у меня начинается обильнее слюновыделение. Андрей Васильевич это замечает и с улыбкой предлагает угощаться. Сам садится напротив, и я в свою очередь замечаю, как на его лице мелькает гримаса боли. Со стороны можно подумать, что человека изводит геморрой. Ничего, сейчас мы вами, батенька, займёмся.

Прежде чем в чашках оказываются крепкая заварка и кипяток, я успеваю закинуть в себя несколько сушек и печенюшек. А в чашку бросаю аж четыре кубика рафинада, поскольку помню, что глюкоза особенно хороша для восстановления потраченной энергии. Во всяком случае, в моём варианте.

За чаем хозяин интересуется моим житьём-бытьём, а заодно спрашивает, что это за чудесный массаж, после которого Гришин помолодел словно бы лет на двадцать?

— Наука не стоит на месте, — скромно улыбаюсь я. — К традиционным техникам массажа добавляются нетрадиционные. Например, на последнем курсе мне в руки попала перепечатанная с английского брошюра, где описывалась техника, применяемая китайскими целителями. Там указываются точки, стимуляция которых способна воздействовать даже на весь организм в целом. То, что и произошло с Октябрём Васильевичем. Но при этом целитель – а это не просто массажист – теряет значительную массу своей жизненной энергии, китайцы называют её «ци». Они вообще считают, что «ци» - исходное вещество космоса, и всё вокруг нас пронизано этой энергией. Нужно только уметь направить её в нужное русло. И израсходовав часть своего «ци», целитель должен потратить какое-то время на её восстановление.

— Однако, — дёргает подбородком Семибратов. — Слышал что-то такое про каких-то китайских монахов, но чтобы в реальности… Так вы что же, и ко мне эту… хм… «ци» примените?

— Ну-у… Некоторым образом.

Я, в свою очередь, расспрашиваю будущего пациента о его проблеме. Жаль, нет под рукой медицинской карты, хотя он сам мне с ходу выдаёт: компрессия корешка спинномозгового нерва протрузией межпозвонкового диска, бедренное воспаление, хронический ишиас… В будущем это заболевание получит название невропатия седалищного нерва, а общее название невралгия, но слово «ишиас» мне больше нравилось. И короче, и звучит немного загадочно.

Со слов Семибратова, лечащим врачом назначались нестероидные противовоспалительные препараты, витамины группы B, проводились эпидуральные блокады… М-да, не очень приятная вещь эта эпидуральная блокада, когда иглой тебе тычут в спинной мозг. Ну и просто обезболивающие уколы. Что ж, в любом случае, есть от чего отталкиваться.

Наконец с чаепитием покончено, я чувствую, что силёнок хоть и немного, но прибавилось. Во всяком случае, меня не покачивает, как сухопутную крысу на палубе корабля, и в голове уже не шумит.

Андрей Васильевич на мою просьбу снять халат и спустить трусы реагирует как-то смущённо, но всё же разоблачается и ложится животом на диван. Обе ягодицы покрыты оспинками от периодических инъекций, есть следы от уколов блокады и на пояснице. «Сканирование» подтверждает диагноз, и я приступаю к работе. Снимаю воспаление и устраняю причину ишиаса – межпозвоночную грыжу. В этот раз даётся вроде бы легче, нежели в начале моего целительского пути, когда я возился с грыжей тётушки. Руку, что ли, набил, или и впрямь я уже лекарь энного уровня…

— Полежите пока, не вставайте, — советую я Семибратову.

А сам буквально падаю в кресло. Два серьёзных исцеления за один день – это то ещё испытание. Сейчас бы вздремнуть хотя бы пару часиков, но придётся потерпеть. Хорошо ещё, что не мутит, хотя слабость достаточно сильная. Зато чувство голода нарастает, сейчас бы не помешало закинуть в топку своего организма что-нибудь посерьёзнее сушек с печеньями.

Вскоре я разрешаю Андрею Васильевичу встать, прошу походить по комнате. Тот осторожно встаёт, надевает халат, и так же осторожно, а затем всё смелее начинает ходить. Поначалу явно прихрамывает по привычке, но затем хромота уходит, и он меряет здоровенную залу, в которой всё и происходило, твёрдой поступью.

— Есть болевые ощущения? — спрашиваю я его.

Семибратов останавливается, смотрит на меня, и я вижу, как по его щекам текут слёзы.

[1] СНО – студенческое научное общество

[2] ОЧМТ – открытая черепно-мозговая травма

Глава 2

— Что с вами, Андрей Васильевич? — не на шутку пугаюсь я. — Что-то болит?

— Нет, — трясёт он головой. — Наоборот, ничего не болит. Потому и плачу.

— А, так это слёзы счастья, — облегчённо выдохнул я. — На вашем месте я бы, вероятно, тоже не сдержал эмоций. Столько лет мучиться, и тут на тебе – в одночасье всё проходит. Надеюсь, хворь к вам больше не вернётся.

Он вытирает слёзы носовым платком, в него же мощно сморкается. Поджимает на меня покрасневшие глаза.

— Но как, Арсений Ильич?.. Как вы это сделали?!

— Я же вам рассказывал о новых методах с применением восточных практик. Вся проблема была в протрузии межпозвоночного диска. Я её убрал, а заодно и купировал воспалительный процесс… Андрей Васильевич, — приложил я ладони к груди, — простите меня за наглость, а у вас борща или хотя бы холодной котлеты случайно не найдётся? Эти процедуры столько энергии отнимают, а жиры, белки и углеводы помогают её восстанавливать.

— Один момент!

Хозяин кинулся на кухню, послышался звук открываемого холодильника.

— Борща нет, но жена рассольник делала вчера. И котлет нет, зато сардельки есть, могу отварить. Макароны тоже могу в качестве гарнира сварить. Или яичницу пожарить…

— Рассольник тоже сгодится, а сардельки можно и без гарнира, — согласился я, тоже входя на кухню и сразу падая на табурет – ноги держали плохо.

Пять минут спустя я уже вовсю уплетал густой рассольник, сделанный по всем правилам кулинарного искусства, даже тонкие ломтики лимона в тарелке плавали. Заедал куском «Сеяного», казавшегося мне невероятно ароматным и вкусным, хотя раньше особого аромата за этой разновидностью хлебобулочных изделий я не наблюдал. Андрей Васильевич уже варил в кастрюльке три сардельки. Хотел пять сварить, но я сказал, что мне и трёх достаточно. Всё это время он не уставал бормотать: «Это чудо! Я не верю своим глазам! Какие же молодцы эти китайцы и какой молодец вы, Арсений Ильич!»

А когда я проглотил последнюю сардельку и, чувствуя приятную тяжесть в желудке, согласно кивнул на предложение снова испить чайку, Семибратов спросил:

— Арсений Ильич, как мне вас отблагодарить? Предлагайте любую сумму… В пределах разумного, конечно.

Я помотал головой:

— Нет, нет, Андрей Васильевич, денег я не возьму. Давайте договоримся так… Я оказал вам услугу, а как-нибудь, когда я попрошу, и вы для меня что-нибудь сделаете. Как вы говорите, в пределах разумного. Возможно, что и не попрошу, но кто знает… По рукам?

— По рукам! Если что – звоните прямо на домашний. Я вам сейчас его запишу.

Не успел он отдать мне вырванный из записной книжки листок с записанным на нём номером телефона, как раздался звонок в дверь. Оказалось, пришёл Гришин с аккордами к тексту «Ты неси меня, река». То-то радость будет Петру! А Семибратов чуть ли не сплясал перед ним гопака, демонстрируя, как он выразился, результат фантастического массажа. Со стороны это было наблюдать немного забавно.

Октябрь Васильевич с нами за компанию почаёвничал, вернее, покофейничал, благо что у хозяина нашлась початая банка индийского кофе «Indian Instant Coffee». Хм, и чай индийский (хотя безусловно с примесью грузинского), и кофе оттуда. Плодородна индийская земля. Хотя с их климатом иного ожидать трудно. Мне кажется, я половины растущих там фруктов и не пробовал, а многие даже и в глаза не видел.

Рассказывал Гришин о поездке в Москву, теперь уже в деталях, как после концерта подошёл министр культуры Демичев, и от лица Генерального секретаря, а заодно и от себя лично выразил благодарность за исполнение песни «Ты неси меня, река».

Когда же Гришин вытащил сигарету с намерением закурить, я укоризненно покачал головой:

— Октябрь Васильевич, мы же с вами договаривались…

— Всё, всё, это я на автомате, — он тут же с сожалением спрятал сигарету обратно в пачку.

— И кофе пореже употребляйте. А то снова свой организм загоните, в следующий раз я могу и не выручить.

— С куревом ещё кое-как борюсь, а вот кофе… От кофе отказаться труднее. Но стараюсь постепенно переходить на крепкий чай.

— Вот лучше чай, и желательно не сильно крепкий, тут тоже полезного ничего нет. Помните, что ваше здоровье – в ваших руках.

Всю обратную дорогу до Сердобска я спал, чувствуя приятную истому после хорошего обеда. По приезде ощущалась ещё слабость, но уже не такая сильная, как после сеанса исцеления. Жалел только, что с матерью повидаться не удалось. Можно было бы, конечно, попросить водителя заехать, благо что не так далеко, подождал бы, пока я наобнимаюсь с родительницей, но как-то наглости не хватило. В следующую субботу с утренним рейсом приеду.

Первым делом по возвращении в Сердобск наведался к соседям, вручил Петру листок с аккордами.

— Арсений, а что это за машина была, на которой тебя привезли? — поинтересовалась любопытная Наталья. — И утром ты на ней вроде бы уезжал.

— Наташ, ну нам-то какое дело, — попытался приструнить её муж, при этом криво мне улыбаясь с таким видом, словно хотел попросить за жену прощения.

— «Волга», модель «ГАЗ-24», — с невозмутимым видом ответил я.

— Ну ладно, Арсений, я серьёзно! Понятно, что «Волга», чай разбираюсь маленько в машинах.

— Короче, в Пензу возили к одному начальнику, он за мной машину и присылал. Понадобилась ему моя медицинская консультация.

— Это какого рода? — приподнял бровь Пётр.

— Скажем так, оздоровительный массаж.

— В Пензе что, массажистов нет?

Не хотелось мне снова сочинять про китайские методики, но Пётр так упёрся, что пришлось повторять всю эту чушь, что я несколькими часами ранее наплёл Семибратову.

— И что, любую болезнь так можно вылечить? — спросила Наталья.

— Нет, конечно, хотя в самом Китае многие уверены, что разного рода старцы, живущие отшельниками в горах, способны буквально творить чудеса. Впрочем, каждому чуду можно найти вполне научное объяснение.

Кое-как отделавшись от соседей, я вернулся домой, лёг на кровать и уставился в потолок, надеясь, что вскоре усну и просплю так до самого утра. Но в голову лезли разные мысли… В том числе о том, сколько мне ещё придётся прикрываться этими восточными методиками? Пока получается вешать лапшу на уши, но если за меня возьмутся всерьёз, то так просто я точно не отделаюсь. Но правду же я всё равно не могу сказать. Кто поверит в архангелов, перенос сознания, целебный браслет… Руку будут отпиливать? Ну да, тактильно я его чувствую, но при этом он не доставляет своему обладателю абсолютно никаких неудобств. И что они будут с этим браслетом делать? Он же на меня настроен.

Тьфу, какая чушь в голову лезет! Я попытался абстрагироваться от всего и наконец уснуть. Казалось бы, столько энергии сегодня потратил, должен вырубиться, как только голова коснётся подушки, ан нет, лезут мысли и лезут, как фрицы в русские окопы.

Кринжово, как говорит моя внучка в ситуациях, когда что-то идёт не так. Вернее, говорила… Или будет говорить? В этих временных слоях и запутаться можно.

В итоге я всё же засыпаю, а просыпаюсь по звонку будильника ровно в шесть утра. Чувствую себя неплохо и, даже несмотря на всё ещё сохранявшуюся небольшую слабость, делаю зарядку. Дома, не на свежем воздухе, поскольку на улице, судя по показаниям прикреплённого снаружи окна градусника, минусовая температура. А вчера ещё был плюс.

Лужи покрыты тонким ледком, мы, как обычно, идём в больницу с Петром, и я специально наступаю в те, что поменьше, и в которых нельзя замочить ног. Почему-то приятно слышать хруст, словно чипсы ешь. Что интересно, в той жизни к чипсам я был равнодушен, а сейчас вдруг так захотелось, что при одном воспоминании рот наполнился слюной. Причём почему-то чудился слегка обжигающий вкус чипсов с паприкой. Знаю, что вредно, но сейчас пачку «Lay’s» или хотя бы «Московского картофеля» я бы оприходовал с таким наслаждением… Какое-то подобие чипсов в советских магазинах продаётся и сейчас, но в Сердобске я такого не встречал[1].

— О чём задумался? — вывел меня из мечтательного состояния сосед.

— О чём? — переспросил я. — Да о разном. Вот ты, Петро, к примеру, каким себя видишь лет эдак через тридцать?

— Ого, ну ты и спросил! Думаю, Сердобск к тому времени останется в прошлом. Скорее всего осяду в Пензе. Буду всё так же работать хирургом. Возможно, уже стану доктором медицинских наук. А что, звучит: доктор медицинских наук Пётр Николаевич Прокофьев.

И сам же рассмеялся своим словам.

— Ну а ты кем себя видишь?

— Уверен, и для меня Сердобск останется в прошлом. И терапия никуда не денется. Но хотелось бы Пензой не ограничиваться. Почему бы не замахнуться на Москву? Не боги, как говорится, горшки обжигают, так чем я хуже своих московских коллег?

— Хм, пока что, наверное, хуже, — снисходительно глянул на меня Пётр. — Ты вообще ещё интерн. А в Москву ехать – это как минимум для начала докторскую защитить надо.

— А я пока над кандидатской понемногу работаю. Вот закончу клиническую ординатуру – и засяду за неё всерьёз.

— А на какую тему?

Тут я слегка задумался. В прошлой жизни моя кандидатская диссертация называлась «Выявление ранних признаков сердечной недостаточности и некоторых механизмов её компенсации при ишемической болезни сердца». Можно было бы и повторить, пусть даже я и не досконально помнил своё кандидатское творение. Но уж, во всяком случае, я вполне неплохо помнил, какими источниками пользовался, когда писал диссертацию. Уверен, даже сейчас что-то из этого имеется в научном отделе Лермонтовской библиотеки в Пензе, что-то можно почерпнуть из «легализованных» в СССР медицинских журналов. В любом случае источники должны быть официальными, вызывающими доверие у комиссии, в руки которой попадёт моя кандидатская. Может и правда начать уже писать понемногу?

— «Выявление ранних признаков сердечной недостаточности и некоторых механизмов ее компенсации при ишемической болезни сердца», — продекламировал я название диссертации из прежней жизни.

— А я думаю наваять что-нибудь по реконструктивной хирургии после травм и аварий, —поделился сокровенным Пётр.

— Это же почти пластическая хирургия, можно горбатые носы греческими или даже курносыми делать, подтягивать обвисшую кожу, даже грудь увеличивать. На Западе уже вовсю пользуются силиконовыми имплантатами, — блеснул я познаниями.

— Так то на Западе, — вздохнул Прокофьев. — В СССР с этим пока не очень. Разве в Москве есть Институт красоты.

— Ничего, со временем таких клиник станет больше, — уверенно заявил я.

А сам подумал, что если СССР развалится и наступит «дикий» капитализм, то я в своих прогнозах не ошибусь. А если вдруг каким-то чудом не развалится… То всё равно политика страны как-то изменится в более либеральную сторону, и пластическая хирургия всё же выйдет из, скажем так, подполья.

Понятно, слово «либерал» в моём будущем приобрело некий ругательный оттенок, однако изначально это было политическое течение, в основе которого лежало стремление человека к свободе от стеснений, налагаемых религией, традицией, государством к общественным реформам, имеющим целью свободу личности и общества. Собственно, коммунизм практически это же самое и подразумевал. Вот только в XXI веке всё изменилось так, что многие понятия приняли карикатурные формы.

А кстати! В той своей жизни я знал всех докторов наук и просто достойных врачей Пензы и области. И фамилия Прокофьев среди них не фигурировала. Что достаточно странно, поскольку я уже знал, что Петя – неплохой врач, и достаточно перспективный. Может, в другой город уехал, в ту же Москву или Питер? Или в Ямало-Ненецкий автономный округ? Или вообще в какую-нибудь Африку улетел по контракту и там умер от малярии? Тьфу-тьфу… В общем, вариантов масса – выбирай любой.

На выходные всё-таки вырвался домой. Мама всё про концерт вспоминала.

— Вот уж не чаяла, что песни моего сына ещё и по телевизору петь будут. Сам Брежнев хлопал, это ж надо!

Соседка тётя Валя тоже заглянула, они с мамой, оказывается, вместе концерт смотрели. Так что до моего отъезда главной темой в доме был кремлёвский концерт и мои песни, исполненные хором профсоюзов.

В больнице понедельник выдался напряжённым. Больные поступали один за другим, и причём практически все в наше отделение. В итоге в палатах просто закончилась места, пришлось две кровати ставить в коридор. Одного болезного под вечер с двусторонней пневмонией и температурой под сорок отправили в интенсивную терапию. С утра надо будет проведать, как бы не пришлось в очередной раз использовать ДАР небесной канцелярии.

К счастью, обошлось. Причём во вторник в наше отделение поступил всего один больной. Тем, что поступили накануне, лечение назначили ещё вчера, и с утра я сделал обход своих пациентов, поинтересовался их состоянием, осмотрел, подкорректировал у некоторых лечение. После обхода нужно было сделать записи в историях болезни, проконтролировать назначения, встретиться с родственниками пациентов, проконсультировать как терапевт больных в хирургическом отделении, подготовить документы к выписке... Врач всегда найдёт себе работу!

К вечеру потеплело, и до Соловьиной улицы я отправился пешком. Было мне хорошо, несмотря на затягивавшую небо пелену, грозившую пролиться мерзким ноябрьским дождём. А может, и мокрым снегом засыпать. Первый снег выпадал дня через три после моей поездки в Пензу к Семибратову, затем, как водится, растаял, и больше пока не шёл. А ведь уже декабрь на носу, Новый год не за горами. Я уже подсчитал, что последний день декабря выпадает на пятницу, поэтому вечером 31-го с вечерним рейсом уезжаю в Пензу, встречать праздник в компании матушки. Спасибо любимой партии, которая в 1967-м ввела 5-дневную рабочую неделю. Это я по субботам все эти месяцы выходил за доплату в 7 рублей, а все нормальные врачи отдыхали. Лишь бы в этот раз дежурство не выпало на праздничные дни, потому что тогда все мои планы накроются медным тазом. А я знал – в новогоднюю ночь частенько назначают дежурить молодых.

Но в любом случае хотя бы в ближайший после праздника выходной маму навещу. Я уже и насчёт подарка ей подумал. В сельских магазинах и магазинах небольших городков типа Сердобска иногда в свободной продаже оказывается то, что в городских универмагах можно достать только из-под прилавка. Ну или в лучшем случае отстояв огромную очередь в надежде, что дефицитный товар не разберут прежде, чем ты окажешься тет-а-тет с продавщицей.

В общем, урвал набор «Сказка» в большой и красивой жестяной коробке, оформленной в стиле книжных иллюстраций к русским народным сказкам. Смотрелось дорого-богато. Внутри находились в отдельных коробочках духи, одеколон, крем и пудра. Да и стоила набор не так уж дёшево, неудивительно, что привыкшие экономить жители глубинки не выстраиваются в очередь за такими вещами, которые по разнарядке обязаны продаваться даже в самом захудалом сельпо, пусть даже в единственном экземпляре.

— Э, мужик, закурить есть?

О боже, какая банальщина! Я разглядываю двух парней, на вид моих ровесников или чуть постарше. Классические гопники. Причём у обоих в зубах сигареты, кажется, без фильтра, наверное, какая-нибудь «Прима». А до дома, между прочим, идти всего пару минут, я уже практически на Соловьиной.

— Не курю, ребята!

— А если найдём? — спрашивает второй, умудряясь пускать дым и сплёвывать одновременно.

Я притормаживаю, демонстративно оглядываю их поочерёдно с ног до головы. Мне почему-то не страшно, может, сказывается выпитое.

— Ну, попробуйте, — пожимаю я плечами.

Голос мой звучит уверенно, и это немного смущает гопоту. Как так, их не боятся? И тут первый выдаёт:

— Погодь, а я тебя знаю… Ты ведь здесь рядом живёшь, а работаешь в больнице. Фамилия твоя… м-м-м… Корешков?

— Коренев, — хмыкаю я.

— Точно! Ты ж мою мать чуть ли не от смерти спас, она с желчным помирала. Это ещё месяца три назад было.

— Кукушкина? — не без труда вспоминаю я.

— Ага, — довольно лыбится парень. — Она, матушка моя.

— Как, кстати, она себя сейчас чувствует?

— Да нормально, — мотает он головой. — Диету соблюдает, как вы ей велели.

Ну вот, уже на «вы» переходим, довольно думаю я. Но собеседник тут же возвращается к первоначальному варианту общения.

— Повезло тебе, что это я тебе попался, а то тут могут моментом звездюлей навешать за просто так. Ты это, если кто докапываться до тебя будет, сразу говори, что Кукуху знаешь, и он за тебя башку любому отобьёт. В этом районе я шишку держу. Усёк?

— Усёк, — хмыкаю я.

И мы, даже обменявшись рукопожатием, расходимся, как в море корабли.

На самом деле адреналин долго ещё кипит в моих жилах. Я уже всерьёз собирался отбиваться один от двоих, и как же вовремя этот Кукуха признал меня. В противном случае, боюсь, всё для меня могло бы закончиться весьма плачевно — эти двое (особенно сам Кукуха) явно не походили на задохликов, и опыта уличных драк у них, думаю, хоть отбавляй.

Нет, всё-таки есть польза и для меня лично от этого дара небесной канцелярии. Вовремя с ним подсуетился в отношении Кукушкиной – и вот результат спустя три месяца. Или это тоже промысле божий, подтолкнувший меня исцелить женщину? С них, небожителей, станется.

В ночь на 1 декабря выпал снег. Проснулся утром – а вместо слякоти всё покрыто белой пеленой. Сразу как-то на душе веселее стало, а то эта осень начала уже утомлять. Никогда её не любил (особенно позднюю) за серость и мокроту. Вот только в этот день меня ждала моя первая могила на моём персональном кладбище. Ночью скончался дед, которого я вёл с его сердечной недостаточностью. Правда, скончался в реанимации, но от этого мне было ненамного легче.

Если бы я знал, что так произойдёт, то, конечно же, попытался бы его спасти при помощи браслета. Увы, даром предвидения меня не наделили. Может быть, и к лучшему. Прав был Екклесиаст, когда сказал, что во многой мудрости много печали. Не каждому хочется знать своё или чужое будущее, тем более дату ухода из жизни. Если только на пару-тройку часов вперёд, чтобы можно было успеть предотвратить какую-нибудь трагедию. Или хотя бы на несколько минут, дабы обойти стороной тот дом, с крыши которого на твою голову упадёт кирпич.

Ближе к вечеру подошёл Штейнберг.

— Арсений Ильич, не могли бы вы подменить завтра и послезавтра в поликлинике терапевта? А то она отпросилась на похороны брата в Куйбышев, пару дней принимать некому будет. А я пока ваших больных возьму на себя.

— Да какие вопросы, Аркадий Вадимович! Конечно, подменю.

Так вот и вышло, что в четверг и пятницу 2 и 3 декабря, как раз перед выходными, поработал я поликлиническим терапевтом. В прошлой жизни не раз приходилось сидеть в поликлинике, да и в Куракино, можно сказать, совмещал, так что ничего экстраординарного для себя я сейчас не видел. Разве что, как в той же амбулатории, сидел в кабинете я один, без медсестры, на которых обычно возлагается обязанность заполнять разного рода бланки по указанию врача. Видно, на провинциальном уровне такой подход допускался.

На второй день моей поликлинической работы, когда утром я поднимался на крыльцо поликлиники, меня схватил за рукав невесть откуда взявшийся чумазый мальчонка лет десяти-двенадцати. На нём был короткий овчинный тулупчик, а под ним красная рубаха явно не по размеру, которая подошла бы парню лет на пять старше. Широкие штаны в тонкую полоску, больше смахивающие на шаровары, заправлены в короткие сапожки. Голову венчала чёрная шляпа с полями, но при этом пошитая по размеру.

— Дядя, а вы доктор? — выпалил он, дико вращая глазами.

— Ну, предположим. А что случилось?

— Идёмте скорее!

— Куда идём?

— Так… В посёлок наш! Лала умирает!

— Кто? Лала? И какой посёлок?

— Да, Лала, это сестра моя. А посёлок наш, цыганский, вон там, — он махнул куда-то рукой.

— Понятно, цыганский посёлок, — говорю я, примерно представляя, где это находится. — А что с сестрой?

— Умирает же!

Мальчонка, казалось, удивлялся моей непонятливости.

— Послушай… Тебя как звать?

— Меня? Артурчик.

— Так вот, Артурчик, объясни, от чего умирает твоя сестра? Чем она болеет?

Парень захлопал глазами, обрамлёнными тёмными, густыми, на зависть многим девушкам ресницами, сдвинув шляпу на затылок, почесал голову.

— Вся огнём горит.

— И всё?

— Плохо ей, — пожимает плечами парнишка и снова оживляется. — Доктор, пошли скорее, умрёт же!

— А чего в «скорую помощь» не побежал? Это их работа.

— Не знаю, мне наш барон дядька Михай сказал, беги в больницу, найди доктора.

— Так это и не больница, а поликлиника… Ладно, давай зайдём.

Мы заходим в небольшой холл, я усаживаю парнишку на один из череды стульев у стены, а сам захожу за стойку регистратуры, где медсестра уже ищет чью-то историю болезни. Не помню, как зовут эту молодую женщину. Главное, что она меня помнит и разрешает позвонить.

— Алло, «скорая»? — говорю я в трубку.

— Да, говорите, — отзывается женский голос.

— Это Коренев, терапевт из поликлиники…

— Коренев… Вы вроде бы в больнице интерном?

— Да я тут временно замещаю Пилясову, она на похороны брата отпросилась… Тут такое дело, парнишка из цыганского посёлка прибежал, говорит, его сестре плохо, жар, температура высокая. Может ваша бригада с ним проехать до места?

— В посёлок? — на том конце провода повисла пауза. — Вы трубку не кладите, я сейчас посоветуюсь с начальством.

Через пару минут я услышал:

— Извините, товарищ Коренев, но нам не рекомендовано отправлять спецмашины в цыганские посёлки и таборы. Были, скажем так, не очень хорошие прецеденты.

— То есть как не принято?

— Вот так вот, не принято – и всё. Они там живут своей жизнью, и уже были нехорошие случаи. Так что ничем помочь не можем. Извините!

В трубке раздались короткие гудки. Охренеть! У меня возникло чувство, будто я разом переметнулся в 90-е. Как такое вообще может быть?! А как же клятва Гиппократа… то бишь советского врача?

— Заведующая уже пришла? — спросил я медсестру.

— Да, минут десять как к себе поднялась.

— Идём, — сказал я Артурчику, который сидел на стуле, от нечего делать болтая в воздухе ногами и с любопытством разглядываю уже сидевших в ожидании приёма пенсионеров, преимущественно бабушек, которые, в свою очередь, со смешанными чувствами разглядывали его самого.

Кабинет заведующей поликлиникой Ольги Марковны Шустовой располагался на втором этаже. После короткого стука в дверь и последовавшего затем разрешения войти мы с цыганёнком переступили порог кабинета. Брови Шустовой при виде Артурчика удивлённо приподнялись.

— Ольга Марковна, этот парнишка из цыганского посёлка прибежал. Его сестра заболела, а «скорая» ехать к ним отказывается, — с ходу перешёл я к сути дела.

Та несколько секунд переваривала информацию, после чего кивнула цыганёнку:

— Мальчик, подожди, пожалуйста, за дверью.

Тот послушно вышел, а когда дверь за ним закрылась, Шустова вполголоса произнесла:

— Арсений Ильич, вам всё верно сказали, у них негласный приказ с цыганами не связываться. В прошлом году к ним так же в посёлок бригада «скорой» приехала, так они фельдшера избили, когда тот попросил цыганку снять одежду, чтобы провести осмотр. Всего лишь попросил, а ещё и ножом вроде бы угрожали. Поэтому никто с ними связываться не будет. Я бы на вашем месте этого мальчика просто отправила восвояси и забыла обо всей этой истории.

— Ольга Марковна, но это же противоречит советской идеологии! А уж тем более медицинский работник обязан…

— Арсений Ильич, — чуть повысила она голос. — Давайте мы сейчас не будем мешать кислое с пресным. Не надо тут приплетать идеологию. Есть негласное распоряжение Облздрава, о котором я вас сейчас и ставлю в известность. И такие негласные рекомендации, насколько я знаю, приняты к сведению в большинстве регионов СССР. Так что не нам с вами устраивать революции.

Я смотрел на неё, она смотрела на меня. Игра в «гляделки» продолжалась с минуту, наконец она отвела взгляд и вздохнула:

— Да и, скорее всего, там обычная простуда. Напишите мальчику рецепт, пусть с ним сбегает в аптеку.

— Я вас понял, Ольга Марковна. И всё же вопреки всем негласным инструкциям я отправляюсь в посёлок. Если хотите, можете написать на меня докладную.

Я повернулся к ней спиной и направился к выходу. Но только взялся за дверную ручку, как услышал:

— Подождите…

Обернулся и молча посмотрел на Шустову. Вид у той был немного смущённый.

— Арсений Ильич, переубедить вас, я так понимаю, мне не удастся. Что ж, отправляйтесь к цыганам на свой страх и риск. Но не пешком. Поедете на нашей машине. Она в больничном гараже стоит, «Москвич». А в ваше отсутствие я сама посижу в вашем кабинете, должен же кто-то принимать людей. Сейчас позвоню завгару. Водителя звать Василий Алексеевич.

— Спасибо, — единственное, что смог в этот момент сказать я.

«Москвич», к моему удивлению, оказался полноприводным, 410-й модели. Впрочем, учитывая, по каким просёлкам нам пришлось ехать, и что под снегом земля ещё не везде промёрзла (осень выдалась затяжной), эта вездеходность пришлась кстати. Дорогу указывал Артурчик, усевшийся на переднее пассажирское кресло, хотя Василий Алексеевич и так, по его словам, знал, куда ехать. Я так подозреваю, что мальчонка впервые в жизни ехал на машине, когда он крутил по сторонам головой, я замечал в его глазах неподдельный, какой-то щенячий восторг.

Посёлок расположился на берегу Сердобы – одного из притоков Хопра. Домов двадцать, пожалуй. Василий Алексеевич остановил машину, не доезжая до крайнего дома метров пятьдесят.

— Не поеду я ближе, — хмуро бросил он. — Не заметишь, как «разуют». Или вообще по винтику разнесут машину.

Так что оставшуюся часть пути нам с Артурчиком пришлось идти пешком. Тот сказал, что первым делом нужно заглянуть к барону, тот так просил. Дом барона на фоне остальных хибар выглядел вполне достойно, был сложен из кирпича, правда, в один этаж. Сам барон, видимо, увидев нас в окно, вышел нам навстречу. Это был пожилой дядька с чёрной с проседью бородой, чем-то напоминающий киношного Будулая. Я заметил, что он слегка припадает на правую ногу. В зубах барон сжимал длинный мундштук трубки, изредка ею попыхивая. А самое интересное – у него на левом лацкане пиджака тускло поблёскивала медаль «За взятие Будапешта». Любопытно, воевал или купил? А может и вовсе краденая?

К нему-то и кинулся Артурчик с криком: «Дядька Михай, мы с доктором на машине приехали!». Я двинулся ему навстречу, держа в руке свой врачебный саквояж.

— Здравствуйте! — проявил вежливость я. — Где ваша больная?

— Те аве́с бахтало́, доктор! — кивнул Михай. — Идём за мной.

Идти пришлось недалеко, буквально через пару домов оказался нужный. Вошли без стука. Небольшие сени, дальше большая комната, в которой копошились трое детишек разного пола и возраста. На нас – ноль внимания.

— Нам сюда, — сказал Михай, толкая дверь, за которой слышались женские голоса.

В лицо тут же дохнуло спёртым воздухом, напоенным смесью каких-то трав и масел. Пол был застелен большим, с лысыми проплешинами ковром, а больная лежала на матрасе. Рядом, скрестив ноги по-турецки, сидели две женщины. Одна пожилая, с бородавкой на крючковатом носу, из которой торчал чёрный волос. Мне его тут же захотелось выдернуть. Вторая была моложе лет на двадцать, а может и на тридцать. Цыгане – южный народ, а у них женщины стареют резко, в тридцать могут выглядеть на все пятьдесят.

— У неё свадьба на следующей неделе с моим внуком, а она возьми и заболей, — с сожалением сказал Михай.

— А сколько же ей лет? — спросил я.

— Пятнадцать, — ответил барон и, увидев моё удивление, добавил. — У нас в этом возрасте многие женятся и замуж выходят.

Хотя да, помню по той жизни, читал в интернете про ранние браки у цыган. Видать, подобное практиковалось даже в советское время.

— А это мать и бабушка нашей Лалы. Бабушка Зора у нас травница, да и старинные цыганские заклинания знает, но в этот раз ничего не помогает.

Мне это напомнило поездку в Софьино, где девчушка умудрилась подхватить двухстороннюю пневмонию. Там тоже над ней хлопотали мать и авторитарная бабка. И эта бабуля также показалась мне главной в этой компании.

Она бросила что-то барону на своём языке, тот поморщился, достаточно резко ответил на том же непонятном наречии, и старуха с недовольным видом встала, так же поступила и мать девочки, уступая мне место.

Я сел на колени, склонившись над больной. Девочка находилась в сознании, но вид у неё был весьма плачевный. Потное, красное лицо, тёмные круги под глазами, тяжёлое дыхание. Может, и впрямь пневмония… Ладно, сейчас узнаем, а начнём с расспросов.

— Температуру измеряли? — повернулся я к женщинам, глядя на них снизу вверх.

— Нет у нас градусника, — буркнула бабка. — И так видно, что горит.

Действительно, тут и без градусника видно, что под сорок.

— А давно заболела?

— Третий день. Жаловалась на живот, потом рвать начало, температура пошла.

Так-так-так… Вот это уже на пневмонию не очень-то и похоже. К тому же девочка схватилась за живот и со стоном «ман о дукхал» повернулась на бок. Я же обернулся к барону и женщинам:

— Могу я остаться с больной наедине?

— Зачем? — тут же спросила Зора.

— Нужно проделать кое-какие манипуляции.

— Я не уйду, — твёрдо заявила пожилая женщина.

Михай пожал плечами:

— Её даже я переспорить иногда не могу. Фаина, идём.

Он взял под руку мать девочки, и они покинули комнату.

— Ладно, оставайтесь, — кивнул я старухе. — Только одна просьба – не мешать, что бы вы сейчас ни увидели.

Та молчала, лишь поблёскивая совсем не старческими глазами, и я воспринял её молчание как знак согласия.

— Лала, повернись на спину, — приказал я больной, и та после некоторой паузы послушно выполнила команду.

Я скинул с больной пошитое из разноцветных кусков покрывало и задрал до уже вполне оформившихся до 2-го размера грудей вязаную кофту, обнажая плоский живот. Старуха что-то пробормотала себе под нос, но я снова ничего не понял. Впрочем, судя по интонации, не совсем для меня приятное. Ну и плевать, лишь бы физически не мешала, а так пусть бормочет, что ей вздумается.

Активировав браслет, кладу правую ладонь на слегка вздутый живот Лалы чуть правее пупка. Закрываю глаза, входя в транс, отрешившись от всего земного. Недуг юной цыганки эхом отразился и на мне, внизу живота появилась тупая, ноющая боль, впрочем, довольно умеренная. Представляю, каково приходится сейчас девушке… Вернее, ещё девочке, которую собираются выдать замуж.

Сейчас же мои переливающиеся всеми цветами радуги «паутинки» исследуют человеческую плоть, и то, что я вижу своим внутренним зрением, меня не радует. Подтверждаются мои худшие опасения – это перитонит. Аппендикс лопнул, и гной хлынул в брюшину.

Сразу вспомнилась ситуация с Паршиным, когда я чистил ему оболочку головного мозга. Здесь придётся делать практически то же самое. Медлить нельзя, неизвестно, когда произошёл разрыв аппендикса, возможно, интоксикация организма продолжается не один час. Боюсь, до больницы не довезём. Или довезём, но будет уже слишком поздно. Да и получится ли хирургам вымыть гной из внутренностей до того, как там начнётся необратимый некроз?

Не теряя времени, я взялся за работу. А оно, это самое время, как обычно, растянулось, будто резина. В какой-то момент я даже поймал себя на мысли, что перестал дышать, будто впавшая в зимний анабиоз рептилия, и лишь усилием воли заставил сделать себя вдох.

Дело шло медленно, но мои «паутинки» подавляли лейкоциты и прочие гноеробные бактерии, заставляя каждую из них моментально сжиматься и испаряться будто под воздействием тысячеградусной плазмы, в то же время не причинявшей вреда внутренним органам пациентки. И лопнувший аппендикс, стручком венчающий слепую кишку, тоже почистим, теперь это будет просто бесполезный и безопасный кусочек плоти. Только когда прозвенел внутренний звоночек и «паутинки» стали таять, теряя свой цвет, я понял, что можно возвращаться в реальность. Хотя нет, ещё одно усилие. Девочке нужен здоровый сон, и я ей его обеспечу.

Вот теперь точно всё! Я открываю глаза – мир вокруг меня медленно плывёт куда-то в сторону. Ещё и тошнота подпирает к горлу… Пытаюсь привстать, но пол подо мной качает, как палубу угодившего в шторм корабля.

— Худо тебе? — словно сквозь вату слышу я голос Зоры. — Это от того, что ты часть хвори моей внучки принял на себя. Я не знаю, что ты сделал, но жара у неё сейчас нет. На-ка, выпей.

Она сжимает моё запястье своими на удивление крепкими пальцами. Я снова открываю глаза, и вижу, как бабка суёт мне в руку кружку с какой-то тёмной, практически чёрной жидкостью.

— Выпей, — повторяет она, — станет легче.

Я подношу кружку ко рту, её содержимое пахнет так, что у меня ком подкатывает к горлу, и кажется, что вот сейчас точно сблюю. Но Зора смотрит мне прямо в глаза немигающим взглядом, и я, словно загипнотизированный, делаю большой глоток этой горькой и тепловатой жижи.

С огромным трудом проталкиваю её внутрь себя. Ещё один позыв, кажется, сейчас из меня всё польётся обратно, но проходит несколько секунд, и я чувствую, как мне становится легче. Но при этом сонливость накатывает волной, и расфокусированным зрением вижу, как старуха подтаскивает какой-то матрас, на который я с готовностью падаю.

— Полежи, — слышу чуть надтреснутый голос Зоры. — Никто тебя не побеспокоит… Что у неё было?

— Аппендицит, перешедший в перитонит, — отвечаю я, отчаянно борясь со сном.

— Не знаю, что такое перитонит, но думаю, что-то не очень хорошее.

— Да уж, опоздай мы на пару часов – и всё могло закончиться трагически.

Интересно, сколько времени я потратил на исцеление? Но мне было лень и руку поднимать, чтобы взглянуть на запястье, и глаза открывать.

— Ты странный, — снова услышал я голос старухи. — Снаружи ты молодой, а внутри – старик. И при этом сила в тебе… Какая-то не от мира сего. Сила, которая помогает лечить. Я вижу, что она у тебя не с рождения. Странно это…

Удивляться её прозорливости у меня не было сил. К тому же она словно бы разговаривала сама с собой, и я решил не отвечать, а вскоре и вовсе задремал.

Очнулся от звука голосов. Открыл глаза, увидел Фаину – мать девочки и Михая. Они вроде бы даже не удивлены, чего это я вдруг решил прилечь.

— Там водитель пришёл, — сказал барон, — беспокоится, куда пропал доктор. Два часа почти ждёт. Зора сказала, что ты вылечил её внучку. Это правда?

— Правда, — ответил я, принимая сидячее положение. — Госпитализация ей уже не потребуется.

Голова не кружилась, не тошнило, слабость была уже не такой сильной, как сразу после исцеления.

— А что у Лалы было? — буквально слово в слово повторил он вопрос старухи.

Я замешкался с ответом. Зора меня опередила, что-то на своём языке сказала барону, и тот закивал, мол, понятно. Любопытно, что же она ему сказал, какой диагноз озвучила? Наверное, я этого уже никогда не узнаю.

Я осторожно, опасаясь потерять равновесие, поднялся на ноги. Да нет, вроде бы устойчиво держусь на ногах. Когда я двинулся к выходу, Михай придержал меня за локоть:

— Спасибо, доктор! Вот, возьми ловэ.

Он вытащил из кармана пачку 10-рублёвок, протянул её мне. Инстинктивно я уже было протянул руку, однако словно что-то меня удержало.

— Нет, извините, я не могу взять деньги, — произнёс я, с некоторым сожалением рассматривая ворох красных бумажек с профилем вождя мирового пролетариата. — Я за свою работу получаю зарплату.

Михай внимательно посмотрел мне в глаза, улыбнулся в бороду и убрал деньги обратно.

— Это ты меня извини. Не хотел тебя обидеть, но не предложить не мог.

— А вы воевали?

Я кивнул на медаль «За взятие Будапешта». Он нежно погладил её пальцами.

— Да, довелось… Добровольцем пошёл в 43-м, с разрешения нашего барона. Наш табор тогда под Краснодаром стоял. Вот там в военкомат я и пошёл. В военкомате, конечно, удивились, первый раз, сказали, видим, чтобы цыган добровольно воевать просился. Но выдали амуницию, винтовку, и вместе с заново сформированной дивизией оказался в составе 2-го Украинского фронта, которым Малиновский командовал. Я его однажды видел, он к нашему комдиву приезжал. Уже в звании маршала. Осенью 44-го в Венгрию вступили, а Будапешт взяли только в феврале 45-го. Там я ранение получил, с тех пор хромота осталась. И там же в госпитале медаль меня нашла. А после демобилизации я отправился свой табор искать. Полгода искал, всё-таки нашёл… Ладно, идём, провожу.

Когда я вошёл в свой кабинет, Шустова с помощью фонендоскопа проводила аускультацию[2] пожилого дядьки с седой порослью на груди.

— Ну как съездили? — поинтересовалась она, вынув из ушей «оливы». — Без происшествий обошлось?

— Всё нормально, — кивнул я. — Девочка простыла, от госпитализации родители отказались. Ну другого я и не ожидал. Дал таблеток, прописал постельный режим и обильное питьё.

Ту же самую версию в более кратком варианте я озвучил и водителю, пока ехали обратно. — Какой-то вид у вас нездоровый, Арсений Ильич, — подозрительно посмотрела на меня завполиклиникой.

— Перенервничал, да ещё укачало по ухабам, всё ещё малость подташнивает.

— Рабочий день у нас в самом разгаре, — бросила она взгляд на часы. — Вы как, в состоянии проводить приём больных?

— Конечно, в состоянии. Спасибо, что подменили.

— Ну давайте я уж с товарищем закончу, а затем вернусь на своё рабочее место. А то меня там уже обыскались, всем я нужна. Да и без обеда осталась, не успела.

Тут у меня в животе так заурчало, что это услышали даже Шустова с пациентом, который не удержался от понимающей ухмылки. Стало жутко неудобно, я даже почувствовал, как мои уши запылали предательским огнём. Когда же пациент покинул кабинет, Ольга Марковна сделала мне предложение, от которого я не смог отказаться:

— Вот что, Арсений Ильич, сбегайте-ка вы по-молодецки в магазин, он тут буквально за углом, возьмите себе и мне по бутылке кефира и «Московской» плюшке. Вот вам деньги.

Я принимаю у неё бумажный рубль, и мчусь в магазин. В молочном отделе в очереди передо мной два человека. Бутылка кефира стоит 28 копеек, итого 56 копеек за две. В хлебном отделе беру две «Московских» по 20 копеек. Итого за две бутылки и две плюшки получается 96 копеек.

Через десять минут я снова в своём кабинете. Шустова снова занята, теперь уже с пациенткой. Выпроводив её, запираем кабинет и начинаем обедать. Хотя обедом наш перекус сложно назвать, но хоть что-то… Сначала я, правда, отдаю своей временной начальнице сдачу – 48 копеек. Та делает попытку отказаться, но я настойчив. Не хватало ещё питаться за счёт женщины, не в моих это правилах. После этого с наслаждением надавливаю большим пальцев на серединку крышечки из зелёной фольги, то же самое проделывает и Шустова. Стаканов нет, поэтому пьём прямо из горлышка. Не спеша – в коридоре сидят две бабки, им, думаю, торопиться на пенсии особо некуда.

Пока перекусываем, я исподволь разглядываю Ольгу Марковну. Ей около сорока, во всяком случае, она выглядит не старше. Ухоженная, при этом макияж чуть заметен, создаёт ощущение натуральности. Одевается достаточно стильно, особенно по сердобским меркам, украшений по минимуму, но смотрятся золотые серёжки и золотое же колечко на ней органично. При этом обручального кольца я не вижу, впрочем, многие по какой-либо причине предпочитают в браке не носить кольца.

А ведь сейчас, когда Ольга Марковна не изображает из себя строгую начальницу, я понимаю, что она симпатичная, даже чем-то напоминает актрису Наталью Андрейченко. Ещё и сидит, закинув ногу на ногу. Сразу вспомнилась Шэрон Стоун в «Основном инстинкте». Надеюсь, до откровенной смены положения ног дело не дойдёт.

Она ловит мой взгляд, и я, как первоклассник, которого училка застала за разглядыванием её декольте, смущённо отвожу глаза. Блин, моей душе восьмой десяток уже идёт, а я испытываю мальчишеское смущение.

— Арсений, — вдруг говорит она глубоким, бархатным голосом. — Ничего, что я без отчества?

— Ничего, Ольга Марковна, — пожимаю я плечами.

— Всё хочу спросить… Вы в медицину зачем пошли?

Этот вопрос ставит меня в тупик, и я не сразу нахожусь, что ответить. Наконец выдаю:

— По зову сердца, как бы это ни банально звучало. К тому же отец работал на «скорой», и погиб на работе, спеша на вызов. Так что мой выбор – своего рода ещё и дань памяти отцу. А почему вы это спросили?

— Да так, — пожимает она плечами, делает последний глоток и весьма эротично (во всяком случае мне так показалось) слизывает кончиком языка белесую кефирную плёнку с контура губ. — А почему терапия?

Тут уж я пожимаю плечами.

— Тоже, наверное, наследственное, отец тот же факультет заканчивал.

— Понятно… И нравится эта работа?

Похоже, привычка пожимать плечами уже прижилась.

— Пожалуй, что нравится. Особенно когда знаешь, что приносишь людям пользу, а порой и спасаешь им жизни.

— Как на охоте?

— И это тоже, — невозмутимо отвечаю я. — Так на моём месте поступил бы любой, кто хоть что-то понимает в оказании первой помощи.

— Но там же стреляли! Страшно, наверное, было?

— Даже и не знаю, — честно признаюсь я. — Немного, наверное, было.

— Но всё же вам хватило мужества бросить нож в браконьера. Я бы, наверное, не смогла… А девушка у вас есть, Арсений?

Вот это поворот! Я аж поперхнулся последним куском плюшки, которую доедал уже всухомятку ввиду того, что кефир в бутылке закончился чуть раньше.

— А чего это вы, Ольга Марковна, моей личной жизнью заинтересовались? Я вот вашей не интересуюсь…

— Неужто обиделись? — приподняла она брови с невинной улыбкой на губах. — Не обижайтесь, это чисто женское любопытство. Просто такой симпатичный молодой человек, да ещё про него в газетах пишут… Вот и интересно, какая у него девушка? Она ведь должна быть достойной такого парня, верно?

— В данный момент моё сердце свободно, — вздохнул я.

Конечно же, вспомнил Евдокию. Как она там? Надо бы узнать, съездила она на обследование или мои уговоры пришлись впустую. А ведь оставила занозу в моём сердце, ой, оставила…

— Вот и у меня та же история, — вывел меня из раздумий голос Шустовой, смотревшей в окно. — Шесть лет уже как.

— В разводе?

— Ага, — она повернулась ко мне. — Даже вспоминать не хочется. А в прошлом году дочка уехала в Пензу учиться – так вообще одна. Домой иду через силу, даже поговорить не с кем. Вот и сижу на работе с раннего утра до позднего вечера, тут хоть с людьми общаешься…

Это уже из репертуара Калугиной/Фрейндлих, та в «Служебном романе» тоже жаловалась Новосельцеву, что домой тошно идти.

— Так, ладно, что-то я с вами разоткровенничалась, а там люди ждут приёма. Да и меня обыскались.

Этот разговор несколько дней у меня не выходил из головы. Вернувшись в своё отделение, я втихаря стал наводить справки о личной жизни Шустовой. Леночка, с которой я проводил ночное дежурство со вторника на среду, между чаепитиями и постельными утехами на кушетке поведала мне, что муж у Ольги Марковны был не кто-нибудь, а главный инженер машиностроительного завода. И вроде бы как закрутил роман со своей молоденькой секретаршей – полагалась ему помощница по штату. Пять лет назад Шустова об этом узнала и велела муженьку уматывать на все четыре стороны, пока она не настучала его начальству и в партком машзавода. А там запросто за такое могли из партии пинком под зад. Оформили развод, типа не сошлись характерами…

— Ага, через пятнадцать или сколько там лет семейной жизни, — хмыкнула Ленка, откусывая печенюшку. — В общем, развелись, а через год он вообще уехал в Саратов, на какое-то смежное предприятие, тоже главным инженером. А свою секретаршу тут оставил. Она, говорят, истерила – просто ужас.

— Да-а, — протянул я, делая глоток крепкого, ароматного чая. — Недаром говорится, что все мужики сволочи. Ну, за редким исключением.

— Это ты, что ли, исключение? — захохотала Ленка, отчего её крупные груди в разрезе халатика, не стеснённые висевшим на спинке стула бюстгальтером, несколько раз смачно подпрыгнули. — Ой, насмешил… Нет, Сеня, все мужики без исключения – сво-ло-чи! И даже не спорь.

А в пятницу, так уж вышло, я уходил домой один, так как Петро пришлось задержаться. И увидел чуть впереди себя знакомый силуэт в пальто по фигуре с меховым воротником. Это была Шустова, причём её правую руку оттягивала большая и, судя по всему, тяжёлая хозяйственная сумка.

— Ольга Марковна!

Она обернулась, переложила сумку в другую руку.

— Арсений? Здравствуйте!

— Здравствуйте! А я смотрю, вы или не вы… Вам в какую сторону?

— На Горького.

— Это вроде бы в сторону Соловьиной, где я живу?

— Вы на Соловьиной живёте? Тогда да, по пути, только ваша улица куда дальше.

— Ну так давайте я вам помогу!

Я протянул руку, предлагая передать мне сумку. Она в нерешительности помедлила, затем всё же отдала баул.

— Только аккуратнее, там банки с соленьями. Сегодня по случаю у старшей медсестры недорого купила. Как-нибудь с оказией в Пензу передам дочке.

— Она у вас студентка?

— Да, Наташка в политехническом учится. У неё с детства склонность к точным наукам, хочет стать инженером-конструктором. В отца, наверное, — поморщилась она. — На потоке их вообще всего две девочки на сорок студентов… А я сегодня пораньше встала, её любимый пирог с земляничным вареньем испекла в духовке, думала, в субботу приедет. А на работу утром прихожу – Наташка звонит. Говорит, что не сможет приехать, они с агитбригадой на выходные отправляются в лыжный поход по ближним к Пензе районам.

— Моя мама тоже часто пироги печёт, знает, что я их обожаю.

— Да? — Шустова покосилась на меня. — И земляничные обожаете?

— Мама всё больше яблочные печёт, мясные тоже, пирожки с капустой и яйцом… Но однажды с земляникой делала, правда, со свежей, специально на Центральном рынке купила. Не любительница она по полям бродить.

— А знаете что… Я ведь одна-то пирог не съем, задним числом уже сегодня подумала. Что надо было на работу захватить, угостить коллег. Не пропадать же пирогу и моим трудам, в самом деле. Если вы сильно не спешите, давайте подниметесь ко мне, я вас чаем с пирогом угощу. И ещё с собой дам. Обещаю сильно не задерживать.

От такого предложения я пришёл в некоторое замешательство. Меня реально просто пригласили чайку попить с пирогом или в этом приглашении кроется нечто большее? Но здраво рассудило, что отказаться – значит проявить своего рода трусость и даже неуважение к женщине. Тем более в самом деле мне спешить было некуда. Представил своё возвращение в холодную квартиру. Первым делом приходится включать подключённый к газовой системе АОГВ[3]

— Хорошо, Ольга Марковна.

Я улыбаюсь и киваю, отчего с кепки ссыпаются снежинки, пролетая вниз пушистым водопадом.

— Вот и славно, — улыбается она в ответ. — Только давайте с вами договоримся, что в неофициальной обстановке можете обращаться ко мне без отчества.

— Договорились… Ольга.

Мы идём, сверху падает лёгкий снежок, поскрипывая под ногами при каждом шаге, а в голове крутится голос Майи Кристалинской.

А снег идет, а снег идет, И все вокруг чего-то ждет. Под этот снег, под тихий снег, Хочу сказать при всех. Мой самый главный человек, Взгляни со мной на этот снег - Он чист, как то, о чем молчу, О чем сказать хочу…

Вскоре мы оказались перед двухэтажным кирпичным домом с покосившимся палисадом, где из-под снега торчали засохшие стебли каких-то растений. В палисаде имелся проход к подъезду, над которым светила лампа в жестяном абажуре, формой напоминавшего шляпу китайского рисовода.

— Вот здесь я и живу, пятая квартира на втором этаже, — сказала она и посмотрела на меня с лукавым прищуром. — Ну что, не передумали? Тогда вперёд!

У неё дома довольно уютно, чувствуется женская рука, которой так не хватает в моём холостяцком жилище. Мне предлагается вымыть в ванной комнате руки, что я и делаю, заодно оценивая, что тут имеются ванна с душем и раковина умывальника, причём с горячей водой благодаря находящейся на кухне газовой колонке.

Ольга накрывает в зале, заодно включает телевизор – этот непременный атрибут вечерних чаепитий обладателей телевизионных приёмников. Впрочем, это не совсем чаепитие, потому что пока я смотрю историко-документальную передачу «Наша биография. Год 1921-й», хозяйка жарит на сале картошку.

— У вас молодой организм, вам нужно хорошо питаться. А чай от нас никуда не убежит, — комментирует она свои действия.

Через двадцать минут передо мной уже стоит тарелка с горкой аппетитно пахнущей картошечки. Себе она положила немного, наверное, блюдёт фигуру. После картошки под маринованные огурчики наконец дело доходит до чая с пирогом. Чаёвничаем мы уже под 1-ю серию художественного телефильма «Обычный месяц». Традиционно скучная производственная мелодрама, под которую хорошо засыпать. Не вытягивает даже Кирилл Лавров в главной роли.

А пирог хорош, оцениваю его я, отправляя в рот очередной кусок. Пожалуй, Шустова печёт не хуже моей матери, готов это признать.

— Пирог просто восхитительный… Кстати, смотрю, у вас неплохая книжная подборка, — говорю я, кивая в сторону книжных полок. — Вальтер Скотт, Виктор Гюго, Александр Дюма, Чарльз Диккенс… Это вроде бы подписные издания?

— Подписные, — соглашается Ольга, проследив за моим взглядом. — Была возможность – я и брала. Можно сказать, пользовалась служебным положением.

Она улыбается с таким видом, мол, а кто бы на моём месте поступил иначе?

— Это я больше для дочери брала, хотя тоже люблю порой зимним вечером с какой-нибудь книгой забраться в кресло с ногами, прикрывшись пледом, включить торшер и под чашку ароматного индийского или цейлонского чая не спеша листать страницы.

— Да вы романтик… Ольга, — приподнимаю я брови.

— Вы так считаете… Арсений? — копирует она меня, произнося моё имя после небольшой паузы.

Мы в унисон улыбнулись, и я почувствовал, что если между нами и оставался какой-то ледок как между начальником (пусть даже временным) и подчинённым, то теперь он окончательно растаял.

— Ещё чаю? — спрашивает она.

— Эм-м-м… Пожалуй, хватит, а то и картошка, и пирог…

Я вздыхаю, встаю и произношу сакраментальную фразу:

— Спасибо вам большое за угощение. Что ж, пойду, пожалуй. Недаром говорится, что гостю радуются дважды: первый раз – когда он приходит, а второй – когда уходит.

— Согласна наполовину, — прищуривается Шустова, подходя ко мне вплотную. — А именно в первой части этой поговорки.

В глазах Ольги я вижу лёгкую поволоку. Совсем лёгкую, едва заметную, но этого хватает, чтобы я всё понял. Беру её за плечи, за эти хрупкие плечи, и чувствую, как по телу этой вполне ещё привлекательной женщины пробегает лёгкая дрожь. Сколь ж у тебя не было мужика, родная? Неужели все пять лет?

Мои губы приближаются к её губам, жадно открывающимся мне навстречу, как цветок распускает свой бутон в первых лучах утреннего солнца. Её глаза закрыты, и я знаю, что этой ночью она будет моей.

[1] Первые в Советском Союзе чипсы появились в 1963 году. Они назывались «Хрустящий картофель Московский в ломтиках». Изначально хрустящий картофель в СССР носил очень странное название: чибсы. Название не прижилось, скорее всего, из-за своей странности, но в официальных документах оно встречалось довольно часто.

[2] Аускультация – выслушивание.

[3]Аппарат отопительный газовый водогрейный