Вторая жизнь Арсения Коренева книга третья
Глава 1
Однако я всё же сделал попытку разыграть удивление:
— А почему это я должен ехать с вами? И кто вы, собственно, такой?
На что незнакомец спокойно извлёк из внутреннего кармана пиджака корочки и показал их мне. На красном фоне золотился и колосился герб Советского Союза, а чуть ниже таким же золотыми буквами – «КГБ СССР».
— И что от меня понадобилось нашей родной госбезопасности? — спросил я, пытаясь всем своим видом показать, что вполне способен в такой ситуации даже немного хохмить. — Вроде ни на кого не шпионю, секреты Родины пачками нашим врагам не продаю. Да и какие секреты могут быть у интерна районной больницы?
— Я ценю ваш юмор, Арсений Ильич, но сейчас давайте обойдёмся без этого. Вас никто не собирается арестовывать… Пока просто проедем в одно место, там с вами хотят пообщаться.
Пообщаться… Я пожал плечами и направился к машине. Вопреки моим ожиданиям, конечной точкой нашего маршрута оказалось совсем не областное УКГБ на Московской 72А. Сначала мы поколесили по городу, словно бы запутывая следы, а в итоге остановились у неприметного двухэтажного здания красного кирпича. Причём за всю дорогу водитель не произнёс и слова, впрочем, как и мой «похититель».
Не успел выйти из машины, как меня быстро меня «отконвоировали» ко входу. Не тычками приклада в спину, а мягкими подталкиваниями ладошкой, но всё равно показали, что головой крутить по сторонам не время. Запомнилось, что на сбоку от входа было написано серыми на красном фоне буквами «ЖЭК №3 Октябрьского района г. Пензы». Как говаривала Алиса, «все страньше и страньше». На входе мой спутник предъявил свое удостоверение вахтёру – усатому, немолодому, но ещё крепкому мужчине, скромно, но опрятно одетому, с военной (офицерской?) выправкой, и мы поднялись на второй этаж. Как и на первом этаже, никого, пустой коридор с несколькими однотипными дверьми. У одной из них, без всякой таблички или номера, мой провожатый остановился и открыл дверь.
— Проходите, — он отошёл в сторону, освобождая проход.
Кабинет выглядел вполне обычным. Стол, пара обтянутых рогожкой в мелкий рубчик кресел рядом с журнальным столиком, обычный кабинетный стол с телефоном, за ним стул.
— Минут пять придётся обождать, товарищ Коренев, — сказал мой спутник.
— А потом что?
— Там узнаете… Может, чаю?
— Спасибо, но лучше наоборот. Туалет неплохо было бы посетить. Сами понимаете, я с поезда, а туалеты перед городом закрывают, пассажирам, которые не успели облегчиться или решили напоследок чайку выпить, как я, приходится терпеть.
— Конечно, — губы чекиста тронула чуть заметная улыбка. — Я вас провожу, туалет на этом этаже имеется. Вещи свои тут оставьте, с ними ничего не случится.
Он проводил меня в конец коридора, где действительно оказалась туалетная комната. Сделав свои дела, я в сопровождении своего «конвоира» вернулся в кабинет. Он сел в одно из кресел, я расположился в соседнем.
Не прошло и пары минут, как дверь распахнулась, и в помещение по-хозяйски вошел высокий мужчина спортивного телосложения, лет под пятьдесят, в сером, отлично сидящем на нём костюме. Кивком указав моему сопровождающему, тут же вскочившего по стойке «смирно», на дверь и, когда тот беспрекословно подчинившись, вышел, обратился ко мне, тоже вставшему с кресла.
— Здравствуйте, Арсений Ильич! — приветствовал он меня довольно приятным баритоном. — Позвольте представиться… Шумский Владимир Борисович, подполковник, заместитель начальника Управления КГБ по Пензенской области.
Я пожал протянутую руку. От сердца немного отлегло. Если удостоился рукопожатия, значит, то всё ещё не так плохо. Врагу народа вряд ли стали бы жать руку.
— А это во избежание вопросов.
Он вынул из нагрудного кармана красную книжечку, такую же, что показывал мне на вокзале мой провожатый, раскрыл её перед моим лицом. Действительно, Шумский Владимир Борисович, замначальника областного УКГБ. Печать, дата, подпись – всё, как положено.
— Очень, хм, приятно познакомиться лично с человеком в таком звании, не каждому выпадает такая честь, — не без капли ёрничества сказал я. — Но позвольте все же полюбопытствовать, чем обычный человек, коим я являюсь, заинтересовал столь важную организацию? И почему мы встречаемся в здании жилищно-эксплуатационной конторы?
— Обычный человек, говорите, — хмыкнул Шумский. — Давайте-ка присядем.
Он кивнул на кресла и сам опустился в то, где недавно сидел его коллега в звании майора. Почему-то мне казалось, что он именно майор, в любом случае никак не ниже капитана.
Я тоже сел. Подполковник положил на журнальный столик кожаную папку и посмотрел мне в глаза, однако я выдержал его взгляд.
— Сначала отвечу на второй вопрос. От ЖЭКа здесь осталась только вывеска, контора переехала года три назад по другому адресу, а здание хотели снести. Но мы, скажем так, подсуетились, договорившись с районными властями, что про это здание они забудут, а теперь мы его используем в своих нуждах. А что касается первого вопроса… Поверьте, Арсений Львович, причин для знакомств с вами накопилось достаточное количество.
— И каковы эти причины?
Я постарался изобразить недоумение, Шумский снова усмехнулся:
— Актёр из вас так себе, я бы даже в труппу городского ТЮЗа вас не принял. А теперь к делу… Первая причина – это то, что вы, Арсений Ильич, стали вхожи в первый круг партийных и хозяйственных работников нашей области. И такие люди, как вы, уж извините, нас сразу начинают интересовать. Согласитесь, что это вполне себе в порядке вещей.
— Соглашусь, — покивал я, вздохнув. — Но вы же знаете, по каким причинам я стал, как вы говорите, вхож в этот самый круг?
— Конечно, знаем. И это вторая причина, которая заставляет нас с вами познакомиться поближе. Арсений Ильич, вы не поделитесь с нами информацией, каким образом вам удаётся исцелять – именно ИСЦЕЛЯТЬ ваших пациентов?
Собственно, вот и прозвучал вопрос, который я ожидал услышать с самого начала. Я по традиции начал рассказывать, что, мол, ещё в институте увлекся восточной медициной, но Шумский, улыбнувшись, остановил мой рассказ.
— Нет, не прокатывает, уважаемый доктор. В том смысле, что для ваших страждущих это вполне себе правдоподобная информация, но не для нас. Не увлекались вы в институте восточной медициной. Кардиологией, да, занимались серьёзно, но не восточными практиками. Тем более на столь высоком уровне, что даёт такие, не побоюсь этого слова, выдающиеся результаты. Давайте другую версию.
И посмотрел эдак на меня с ободряющей улыбочкой и лёгким прищуром, мол, не тушуйся, вываливай всё, что есть за душой. Что ж, вы песен хотите? Их есть у меня…
— Вы знаете, не хотел я, конечно, это афишировать, что ли, потому как эта версия как раз бредом и попахивает… Но, понимаете, буквально накануне распределения мы с моими друзьями пошли купаться на Волгу. Было очень жарко, и у меня случился «солнечный удар». Трое моих однокурсником тому свидетели.
Шумский снова улыбнулся, встал с кресла и подошел к столу, на котором стоял телефон. Поднял трубку и, прежде чем набрать номер, неожиданно спросил:
— А вы Арсений Ильич, какой коньяк предпочитаете?
— «Napoleon VSOP», — буркнул я.
Подполковник крякнул:
— Хм, обычный человек… Алё, добавочный 369, пожалуйста. Серёга? А ведь я выиграл наш спор. С тебя пузырь «Белого Аиста». Ну да… Как я и говорил, именно солнечный удар... Да… До связи.
Вернулся и сел в кресло.
— Вот… Мы с вами бутылку коньяка выиграли. Не «Наполеона», конечно, но тоже вполне приличного. Кстати, где пробовали этот VSOP, не скажете? Нет? Ну и ладно. Мой вам искренний совет – следите за своими словами, а то вы порой такое говорите… Ну да ладно. И что же дальше?
Я рассказал, что перед отбытием на прохождение интернатуры несколько дней гостил у матушки. Она у меня страдала болезнью суставов. И я в какой-то день взял ее за руку и вдруг как бы увидел каким-то внутренним зрением эти воспаленные суставы. И мне так сильно захотелось, чтобы у мамы все эти болячки прошли, что почувствовал, как из рук идет какое-то тепло, которое распространяется по больным суставам и снимает с них воспаление. Потом была тётка с ущемлением позвоночной грыжи. В общем, рассказал практически обо всех вылеченных мною пациентах.
Наконец я закончил, не решаясь вытереть выступившую на лбу испарину. Вопросительно посмотрел на Шумского. Тот глядел в окно, задумчиво крутя обручальное кольцо на безымянном пальце правой руки. М-да, и мне ведь вскоре предстоит быть окольцованным. В связи с этим я испытал на мгновение какое-то странное чувство. Словно бы и хотелось этого, и в то же время не хотелось, как будто я обрекал себя на подкаблучное существование.
Прошло, наверное, с полминуты, прежде чем Владимир Борисович перевёл взгляд на меня и медленно произнёс:
— Знаете, мы, в общем-то, примерно такую картину себе и представляли. Очень правильно, что вы деньги не берете. Не берете же?
— Нет, конечно! Хотя и предлагают.
— Замечательно! Правда, за исцеление товарища из Конго взяли дорогие часы.
Он кивнул на моё левое запястье, где из-под края рукава выглядывал золотой циферблат «Ролекса». Я невольно поправил рукав, спрятав часы.
— Так это был подарок, неудобно было отказываться, — изобразил я всем своим видом невинность. — Я даже отдарился своими «Командирскими».
— Да уж, равноценный обмен, — хмыкнул Шумский.
— Ну извините, дороже у меня ничего не было…
— Да ладно, я всё понимаю, — примирительным тоном сказал подполковник. — Но только я бы посоветовал вам носить что-нибудь попроще. Не ровен час… Сами понимаете.
— Собственно, я так и собирался сделать, пока вот с поезда решил пофорсить, даже к часам костюм надел, хотя и думал, что буду в нём только выступать.
— Это правильно, зачем народ провоцировать… По нашим данным, у вас и так неплохие поступления денежных средств от ваших песен. Кстати, не поделитесь, откуда вдруг у человека, никогда не занимавшегося сочинительством, и даже музыкальной школы не окончившего, рождаются такие вот шедевры, которые чуть ли не вся страна поет? Сразу предупреждаю, что мы в курсе того, что вы никогда стихов в жизни не писали, в редколлегии не были и вообще от сочинительства крайне далеки.
— Не знаю, Владимир Борисович, навеяло как-то…
— В каком смысле?
— Ну как в том анекдоте. Хотите, расскажу?
— Валяйте.
— Премировали как-то слесаря-сантехника за ударный труд билетом в Большой театр на «Лебединое озеро». Тот и пошёл, решил хоть раз в жизни в Большом театре побывать. В театре в один буфет заглянул – водочки попробовал, в другой – коньячка откушал, в третьем – пивком отлакировал… В общем, тёпленький такой садится в кресло, и под музыку засыпает. А в середине действия похрапывать начинает. Ну и тётка-соседка его локтем в бок толкает. Тот, значит, просыпается, недоуменно смотрит на сцену и на весь зал громко так: «Ёб твою мать!» Тетка визжит: «Что вы себе позволяете?! Это же Чайковский!» А тот ей отвечает, мол, понимаете, навеяло.
Шумский позволил себе хохотнуть, мотнул головой.
— А знаете, Арсений Ильич, вы неплохо держитесь. Правда неплохо.
— А чего мне волноваться-то? — пожал я плечами. — Ну, есть у меня какие-то паранормальные способности, и я их использую. А так по сути я обычный врач-интерн.
— Обычный — хмыкнул собеседник. — Хорошо, давайте выведем за скобки, как говорится, ваши способности. В сухом остатке у нас имеется врач-интерн, так?
— Так.
— А знакомо вам, Арсений Ильич, такое понятие, как стереотип поведения?
— Конечно, на психиатрии говорили, если мне память не изменяет.
— Здесь не психиатрия, а, скорее, даже психология. Но не суть важно. Так вот вы, дорогой доктор, совершенно никаким боком не укладываетесь в стереотип поведения начинающего врача. Абсолютно! Все ваши коллеги, руководство в один голос утверждают, что вы просто готовый врач. Не бегаете за советами по поводу и без повода, практически никогда не согласовываете планы лечения, и вообще крайне самостоятельны в своей деятельности. Они это для себя объясняют тем, что вы готовились к ординатуре, и соответствующий опыт приобрели на кафедре. А вот в институте вас характеризуют, как… Да, способного студента, с хорошим потенциалом, но не совсем уж так готового для самостоятельной работы врача.
— Я не идеален, у меня же тоже бывают ошибки. Вот недавно больной умер…
— Мы в курсе. И по этому поводу проконсультировались с одним из ведущих специалистов-кардиологов. Профессором, кстати. Так вот он утверждает, что, если бы заведующий отделением принял ваше предложение по тактике лечения, то вероятность летального исхода оказалась бы минимальной. В общем, не ваша там вина. Так что не обычный вы врач-интерн, Арсений Ильич.
Я снова пожал плечами. Что тут спорить об очевидном.
— И еще… Вы не просто необычный интерн, но и врач тоже непростой.
— В смысле моих способностей?
— Нет, мы сейчас не про них.
Шумский открыл папку и, порывшись в бумагах, достал документ.
— Вот это выписной эпикриз вашей пациентки. Всё вроде как правильно. Только объясните мне, пожалуйста, что за лекарство вы ей прописали в рекомендациях для постоянного применения?
Я пробежал глазами текст. Так, больная такая-то, диагноз – гипертоническая болезнь. Лечение, рекомендации… Твою мать! Грёбаная стандартизация российского здравоохранения сыграла со мной тут злую шутку. На автомате прописал ей постоянный приём «Телзап плюс». Ну не идиот ли?! Он только в 13-м или 14-м году будущего тысячелетия появится.
— Мы проконсультировались, конечно, и в Пензе, и в Москве на кафедре фармакологии одного из медицинских вузов столицы. Все плечами пожимают. Не слышали о таком. Даже за рубежом нет. Ваш заведующий отделением подмахнул, не читая. Врач в поликлинике обратила, наверное, внимание, да подумала, что чудят там в клинике доктора, выписывают препараты, которых тут в районе днём с огнем не сыщешь, да и заменила на обычное средство. Только наши специалисты «споткнулись», когда читали.Можете как-то объяснить? Или тоже, как вы говорите, «навеяло»?
— А что говорить? — снова вздыхаю я, в очередной раз пожимая плечами. — Сам не пойму, откуда это название в голове всплыло. Наверное, не выспавшийся был.
— Хорошо, оставим и это, — хмыкнул Шумский. — Теперь вернёмся к тому, почему вы нас заинтересовали. В общем, я уже вам объяснил причину интереса. Но тут дело ещё вот в чём... В столице, в центральном аппарате КГБ СССР не так давно начал работать отдел, который как раз и занимается поиском таких вот, как вы, людей с необъяснимыми способностями. Паранормальными, как вы сказали… Говорить о каких-то успехах нельзя, впрочем, и провалов особых нет. Топчутся на месте. Вот и поступило негласное распоряжение изыскивать такого рода уникумов и отправлять к ним. Отправляют, конечно, вот только почти сто процентов оказываются шарлатанами или просто психически нездоровыми людьми. А тут вы как раз попали под наше недрёманое око.
— То есть вы хотите сказать, что меня отправят в Москву? Офигеть! — я даже сделал попытку вскочить, но усилием воли удержал себя в кресле. — Я так себе представляю, что меня там начнут крутить-вертеть, а разобраться всё равно точно не смогут. Мозг, как вы понимаете Владимир Борисович субстанция неизученная. Короче, объявят явлением, неподдающимся пониманию. Дальше шлепнут Большую Круглую Печать[1] – и в дурку?
— Я искренне вам удивляюсь, Арсений Ильич! Нет, правда, без смеха. Я же вам буквально только что советовал следить за словами. Советовал же? И что? Вы мне тут на голубом глазу цитируете «Сказку о Тройке» Стругацких. Которая мало того, что в нашей стране запрещена цензурой и не издавалась, но и печаталась на Западе в антисоветских журналах «Посев» и «Грани». Ну вот ответьте мне, где вы могли это читать? С диссидентами и прочей фрондирующей публикой вы никогда не общались. В поезде вам никто не смог бы предложить почитать эту повесть. Люди, имеющие на руках подобного рода литературу, поверьте мне, не идиоты. А вы говорите, что обычный человек.
Он сделал паузу, видимо, ожидая, что я что-то отвечу, но сказать мне было нечего. А в его взгляде на мгновение вдруг промелькнула грусть.
— Есть ещё причина, кроме названной, для знакомства с вами, — вздохнул он. — Чисто личная.
Я с удивлением поднял глаза на Шумского.
— В смысле?
— С сыном у меня проблема. Он у нас с женой ребенок поздний, долго не получалось у неё родить, два выкидыша было, прежде чем получилось… мы в нём души не чаем. Но парень хороший вырос, неизбалованный, серьёзный. В 9 классе учится. Думает в наш комитет идти работать. Со временем конечно, соответствующее образование надо получить. В общем, ступеней много. Но не в этом дело. Увлёкся Витька мотогонками – он вообще спортивный парень, гантели, гири тягает с малых лет. В общем, на соревнованиях получил травму. Правая нога вдребезги. Голень собирали по кускам. Получилось не очень. То есть ходить-то он сможет, но о спорте вообще и военной специальности забыть придется навсегда. Пока передвигается на костылях. Вернее, на костыле. Вот такие дела… У сына, понятно дело, депрессия. Куда мы только его ни возили, кому только не показывали... В общем, вы наша, так сказать, последняя надежда. Возьмётесь?
Я снова выдержал его взгляд, в котором теперь теплилась надежда.
— А почему бы и не нет? — сказал я, и лицо собеседника тут же неуловимо разгладилось. — Сколько времени прошло после травмы?
— Почти четыре месяца, в апреле всё случилось.
— Так… Консолидация костных отломков, конечно, уже пошла, — пробормотал я мысль вслух. — Снимки есть?
Шумский достал из папки снимки и какие-то выписки, с которыми я внимательно ознакомился.
— Первичная мозоль сформировалась, вторичная в процессе формирования… Судя по дате на снимках, они были сделаны пару недель назад?
— Так и есть, — кивнул подполковник.
— Ясно... Работа предстоит серьёзная, энергии на это дело уйдёт много, заранее ничего гарантировать не могу. Нужно ломать кость и сращивать её заново, и всё это в течение одного сеанса… Не пугайтесь, боли ваш сын не почувствует, — добавил я, заметив во взгляде Шумского тревогу. — Когда можно будет вашего парня глянуть?
— Да можно прямо и сейчас. Виктор в соседнем кабинете.
Вот оно как, подготовился, словно бы знал наверняка, что услышит от меня положительный ответ.
— Хорошо. Но вы ведь коль скоро так подробно изучили мою методику, знаете, что требуется?
— Обижаете, доктор! Даже большую кастрюлю мяса потушили. На кухне внизу вас дожидается.
— Это серьёзно, — хмыкнул я. — Тогда идёмте.
Я встал, поднялся и подполковник.
— Подождите, — он коснулся моего плеча. — Я тут за разговорами совсем забыл. Может, вам нужно матушке вашей позвонить, сказать, что приехали, да вот с поезда на консультацию попросили съездить. Она же наверняка волнуется.
— А что, логично, — согласился я. — Она же знает, во сколько приходит поезд, я ей сам говорил.
На звонок ушла буквально минута, после чего мы с чекистом отправились к его сыну.
Шумский-младший и впрямь дожидался нас в соседнем кабинете. Парню на вид было лет шестнадцать, ну да, 9 класс всё-таки. Крепыш, и почти с меня ростом, на голове непокорный вихор, взгляд твёрдый, как у отца.
— Привет! — я протянул руку.
Он встал без помощи стоявшего рядом костыля, опёршись рукой на спинку стула. Ответное рукопожатие было крепким, видно, и впрямь парнишка качается.
— Я смотрю, вы подготовились.
Я кивнул в сторону стоявшей у стены кушетки.
— Да просто подумал, что с лежащим пациентом вам, возможно, будет легче работать.
— Правильно подумали… Ну-с, молодой человек, закатывайте штанину и ложитесь на кушетку.
Перед тем, как приступить к манипуляциям, я обернулся к Шумскому-старшему:
— Товарищ подполковник, вы уж извините, но мне легче работать, когда в помещении, кроме меня и пациента, никого нет.
— Вопросов не имею, позовёте, когда закончите.
Он вышел, на прощание ободряюще подмигнув сыну, а я тем временем незаметно активировал браслет.
Работа и впрямь предстояла тяжёлая и довольно специфическая. Хорошо, что за свою прежнюю жизнь я малость и в ортопедии поднаторел. Но в основном рассчитывал на своих помощников – безотказные «паутинки» по моей мысленной команде должны были, как обычно, самостоятельно провести операцию, и заодно обезболить оперируемый участок, чтобы пациент не испытывал никакого дискомфорта. С моей стороны только контроль (хотя и без него можно обойтись), да оценка финального результата. Ну и, самое главное, отдача «ци», и чем сложнее операция, тем больше её расходуется.
В этот раз всё действо заняло около сорока минут, по итогу которых, к своему удивлению, я чувствовал себя не совсем уж обессиленным. Во всяком случае, коленки не дрожали, как и у моего пациента, который сейчас стоял передо нами с Шумским-старшим на своих двоих.
— Можешь пройтись, — предложил я парню, в глазах которого всё ещё таилось сомнение.
Тот сделал один шаг, второй. Посмотрел в нашу сторону, переводя взгляд с одного на другого.
— Нога не болит, — удивлённо сказал он и, сделав ещё несколько шагов, радостно добавил. — Блин, бать, я хожу, как раньше!
— Ты это, Витька, не блинкай, хорошо ещё мать тебя не слышит, — каким-то странным голосом произнёс Владимир Борисович.
Секунду спустя я понял, что это просто спазм сжимает его связки, но внешне подполковник ничем своих чувств не выражал. Вот же выдержка!
Десять минут спустя мы с Шумским-старшим сидели на кухне. Он пил чай с ватрушками, а я уминал тушёную с луком говядину, и всё никак не мог наесться. Подполковник только дивился, глядя, как я уминаю, почти не разжёвывая, куски мяса. Только когда я наконец отвалился на спинку стула, поглаживая раздувшийся живот, Владимир Борисович, глядя на меня с едва скрываемой счастливой улыбкой, выдал:
— Ну вы, Арсений Ильич, просто волшебник!
— Я не волшебник, я ещё только учусь, — ответил я фразой ученика феи из фильма про Золушку.
— Ну-ну, не прибедняйтесь, — его улыбка стала шире. — То, что вы сейчас сделали с ногой моего сына, кроме как чудом и не назовёшь. Давайте я вам чайку налью. Кстати, ватрушки изумительные, от местной поварихи Варвары Петровны.
— А сама она где?
— Хотите лично поблагодарить? Не получится, я её отправил восвояси, пока вы ногу Виктору лечили.
— А что это вообще за контора? И народу нет… Ах да, сегодня же воскресенье!
— Народу нет, потому что эта организация года три как закрылась. Мы используем это здание, скажем так, для своих нужд.
Я сделал глоток горячего чая, проглотив остатки ватрушки. Уф-ф, хорошо-то как!
— Так что, Владимир Борисович, когда я смогу уже домой отправляться? Так сказать, с чувством выполненного долга.
— Да вот прямо сейчас и поедете. Только надо подписать пару бумаг. Извините, но формальность. О неразглашении.
— А я уж думал, о сотрудничестве, — слегка съязвил я.
— Это пока рановато. Впрочем, если есть желание…
— Хм, лучше я уж повременю. Морально ещё не готов. Но, если что, обращайтесь.
— Да уж обратимся, за этим дело не станет. И вы обращайтесь. Денег вы не берёте, но в случае чего наша помощь может прийтись кстати. Вот вам мои телефоны, рабочий и домашний.
Он протянул мне заранее заготовленный листок, явно вырванный из блокнота, с двумя номерами. Я спрятал его в карман, после чего подписал бумагу, из которой, резюмируя текст, можно было понять, что я вообще понятия не имею, что в Пензе существует подобная контора, в стенах которой мы сейчас находимся.
— Теперь я свободен?
— Свободны, — улыбнулся Владимир Борисович. — Наш человек ждёт вас за дверью с вашими вещами, доставит на машине к подъезду вашего дома. Но прежде чем мы попрощаемся…
Лицо его снова сделалось серьёзным.
— Прежде чем попрощаемся, хочу спросить… А зачем вы в Новошахтинск мотались?
Твою же мать! Я сколько раз в голове прокручивал варианты ответов на вопросы о моих целительских способностях, а вот про Новошахтинск как-то совершенно забыл. Ну что же, будем импровизировать.
— Товарищ полковник…
— Подполковник.
— В смысле? А, ну да.. Так вот, товарищ подполковник, извините, а чаю ещё можно?
— Конечно, доктор, всё к вашим услугам.
Мы сели и, пока Шумский лично наводил мне чай (хороший чай, ароматный), я начал своё повествование:
— Так, значит, по поводу Новошахтинска. Начну немного издалека. Я вам рассказывал, как проходит процесс исцеления? Так вот. Я вижу орган, патологические в нём изменения, и пытаюсь привести орган в норму. То есть, повторюсь, я вижу патологию. После проведённых мною несколько раз таких вот сеансов иногда картина смазывалась, что ли, и появлялось иное изображение. Первое, что показалось - это падающий в воду самолет. Судя по всему, пассажирский. Сразу скажу, что в самолётах я не разбираюсь, и поэтому марку самолёта, да и страну, к которой данный самолёт принадлежал, я не знаю. И длилось это несколько секунд, а потом снова появился орган, который я лечил. Потом еще раз появлялись подобного рода видения. Запомнился сильный взрыв в какой-то пустыне. Точно не наши Каракумы.
— С чего такая уверенность?
— В Каракумах, насколько я знаю, кактусы не растут.
— Это да…
— Так вот точно не помню, но, наверное, около полугода назад во время сеансов лечения стала проявляться интересная картина. Сперва это были идущие на учебу подростки. Не в школу, а в техникум или ПТУ.
— Почему вы так решили?
— В школу же вроде в школьной форме ходят, а тут кто во что горазд.
— Верно, — кивнул подполковник. — Продолжайте, пожалуйста.
— В следующий раз я успел заметить и запомнить вывеску – ГПТУ № 33 города Новошахтинск. Кстати, чем сложнее была патология, с которой я боролся, тем и видения эти были более длительными и чёткими. Правда, должен отметить, что и появлялись они не всегда. Так вот, в следующие разы в центре внимания оказывался один и тот же человек. Скорее всего преподаватель этого училища, так как ребята с ним здоровались. И вроде как ничего необычного, но вот я заметил, что он периодически девчонок вперёд пропускал и при этом как бы старался их ниже пояса рукой к дверям подтолкнуть. Потом я с ним познакомился.
— Познакомились? — поползли вверх брови собеседника. — Интересно, каким же образом?
— В одном из видений я как бы в фойе этого училища попал. А там на стене фотографии преподавателей с фамилиями и именами. Так вот там было фото этого мужчины и подпись, что это мастер производственного обучения Андрей Романович Чикатило. Ну а дальше… Дальше стали появляться страшные картины изнасилований и убийств девушек и даже мальчишек. Вот и решил, что надо этого Чикатило как-то остановить.
Повисла пауза, Шумский снова стал крутить кольцо на пальце.
— А в милицию не думали обратиться? — наконец спросил он.
— Как вы себе это представляете? Прихожу в местное отделение и говорю, что у меня видения, будто в Новошахтинске Ростовской области преподаватель девчонок за задницы щупает? В лучшем случае те поржали бы и посоветовали пить поменьше. А в худшем – сплавили бы в психушку.
— Логично, — крякнул Шумский. — И какими были ваши дальнейшие действия?
— Полетел в Ростов-на-Дону, оттуда на рейсовом автобусе в Новошахтинск, нашёл это самое ГПТУ, а дальше встреча с самим Чикатило встретиться. Знаете, очень неприятный человек. Вроде как обычный с виду, и общается нормально, но вот глаза… Это надо видеть. В общем, я из него импотента сделал.
— О как! И каким же образом?
— Да есть у меня ещё одна возможность. Не хотел говорить, да уж ладно. Это как порчу, что ли, навести. То есть лечение со знаком минус. Так вот, пришлось изобразить сердечный приступ, когда Чикатило проходил мимо. Попросил его помочь мне добраться до лавки. Улучил момент, чтобы между нами произошёл тактильный контакт, и мысленно проник в лимбическую систему его головного мозга. Мощным импульсом, подобно импульсу электрического тока, но незаметным для реципиента, моментально были уничтожены нервные центры, отвечающие за сексуальное поведение и сексуальное желание.
— И что? — моргнул Шумский.
— А то, что, если верить моим снам, все свои убийства он будет совершать на фоне как раз всплеска сексуального желания. А теперь он как кастрированный кот – никакой агрессии. Можно сказать, я его спас от падения в бездну, не говоря уже о десятке-другом спасённых жизней. Дети у него уже есть, так что в этом плане он никакого ущерба не понёс. А если решите меня привлечь по какой-нибудь статье, то ничего у вас не получится, так как моё вмешательство в головной мозг реципиента недоказуемо, — не без доли язвительности заявил я.
— Ну-ну, никто вас привлекать не собирается, — примирительно сказал гэбист, криво усмехнувшись. — И что, думаете, у вас правда получилось?
— А вот и посмотрим, начнутся ли в Ростовской области убийства девушек, женщин и детей в ближайшие годы.
Шумский откинулся на спинку стула, сцепив пальцы на животе и разглядывая меня, будто какую-то экзотическую зверушку.
— Ну вы даете! — мотнул он головой, прервав затянувшуюся паузу. — С вами теперь сто раз подумаешь, прежде чем за руку здороваться. Ладно, принимается! Кстати… Вот вы сейчас сына моего лечили, никаких видений не было?
— Почему же, были. Но тоже пока ничего непонятно. Вернее, понятно, что Москва и, скорее всего, площадь Восстания[2].
— Точно площадь Восстания?
— Там Институт усовершенствования врачей показался справа, но внимание почему-то сконцентрировалось на высотке. А конкретнее, на открытой форточке в одном из окон. Словно бы это какой-то знак.
— Знак? А что он может означать?
— Пока сам не знаю. Возможно, в будущем видения станут более понятными.
Спро́сите, почему я начал рассказывать подполковнику про площадь Восстания? Так буквально после конференции я, как Остап Бендер попал под... Нет, не под лошадь, а под машину. Ничего серьезного, даже ушиба не было. Шел по нерегулируемому переходу, загляделся, а тут в меня втыкается «копейка». Задел правым крылом, так что я уселся на пятую точку. К счастью, обошлось ушибом, на левом бедре неделю потом гематома переливалась всеми цветами радуги.
Водитель «Жигуля» – интеллигентного вида мужик лет пятидесяти – перепугался больше меня, и даже нацарапал на клочке бумажки свой номер телефона и ФИО: Тяглов Альберт Георгиевич. Мол, если что со здоровьем, понадобятся какие-то импортные лекарства – звоните, молодой человек, я вас всем обеспечу. Главное – обойтись без ГАИ. Даже не спросил, москвич ли я.
Я сунул бумажку в задний карман джинсов, да и забыл про этот казус, причём только в поезде, переодеваясь в трико, увидел гематому. А дома отдал маме постирать джинсы, она и вытащила из кармана этот сложенный вчетверо листок. И постепенно стал вспоминать с чем у меня эти имя и фамилия ассоциируются.
Ночь не спал, а под утром всё-таки вспомнил. Аж вскочил с постели и в рассветных сумерках стал мерять комнату шагами. Альберт Тяглов – это же тот самый сотрудник секретного КБ, который несколько лет передавал ЦРУ ценные… да что там – бесценные сведения, касающиеся новейших разработок в области военной радиоэлектроники[3]. За что и схлопотал пулю в затылок в… Кажется, в 86-м. Причём на его зарубежных счетах лежали миллионы долларов, и на антресолях хранились упаковки банкнот, кажется, около 700 тысяч потом нашли при обыске, а он жил, как говорится, на одну зарплату, пусть и довольно приличную. Потому что боялся разоблачения, как подпольный миллионер Корейко. Хе, снова Ильфа с Петровым вспомнил, забавно.
А жил предатель как раз в высотке на площади Восстания, неподалёку от посольства США. Так что встречаться с резидентами ЦРУ ему было вполне удобно. Когда у него появлялась ценная информация, Тяглов открывал форточку на кухне, что служило сигналом к встрече.
Сразу, конечно, я Шумскому ничего не скажу, а вот через месячишко можно будет пообщаться, рассказать о более «конкретных» видениях. Намекнуть довольно прозрачно, кого им надо искать.
— Хорошо, — хлопнул себя ладонью по коленке Владимир Борисович. — Тогда у меня к вам будет просьба. Держите меня в курсе этих ваших видений. Договорились? И впредь уж сами не старайтесь принимать решения по судьбе других людей. С Чикатило после вашего с ним контакта мы тоже познакомились. И знаете, он уже несколько лет назад был замечен в сексуальных домогательствах к подросткам. Так что это ваше лечение со знаком минус, наверное, пошло ему на пользу. Ну что, будем прощаться, доктор?
Он встал, я тоже, но решил напоследок спросить:
— Один вопрос можно, Владимир Борисович?
— Один можно. Валяйте.
— Вот вы сегодня упомянули, что существует в Москве отдел, который занимается гражданами с паранормальными способностями. Неужели все шизофреники или шарлатаны?
— В большинстве своём да. С некоторыми приходится подолгу разбираться. Вот недавно один композитор в поле зрения попал. Молодой человек, а песни сочиняет на любую тему и в разных жанрах. Естественно, пообщались с ним. И мы, и медики. Песни хорошие, но у парня стопроцентная шизофрения. Во всяком случае, так врачи утверждают. В общем, его сейчас лечат.
— А зовут этого парня случаем не Виктор Селезнев[4]? — выдал я моментально всплывшие в подкорке имя и фамилию.
— Нет, — нахмурился Шумский, — по-другому. А что за Селезнев такой?
— Да так… Навеяло, товарищ подполковник. Давайте уж действительно на сегодня пока всё. У нас же это, как я понимаю, не последняя встреча?
— Даже не сомневайтесь в этом Арсений Ильич! Ещё раз спасибо за сына. Вас сейчас отвезут домой.
[1] Большая Круглая Печать (БКП) - некий артефакт, которым обладала Тройка из сатирической повести братьев Стругацких «Сказка о Тройке». БКП Делала её административные действия могущественнее действий магических и законов физики. С её помощью утверждались решения, делающие постановления неоспоримой реальностью.
[2] Ныне Кудринская площадь
[3] Прототипом Тяглова послужил предатель Адольф Толкачёв. В реальности он стал передавать информацию американцам в 1979 году, но автор решил немного сдвинуть планку событий, учитывая, что это художественное произведение с вкраплениями фантастики.
[4] Герой серии романов о попаданце «Режим бога» от СКС
Глава 2
Вот уже вторую неделю я трудился в кардиологическом отделении областной больницы имени Николая Ниловича Бурденко. Практически в родном отделении, которому в прошлой жизни отдал не один десяток лет, и почти двадцать из них в должности заведующего кардиологией.
Из коллектива отделения я помнил по прежней жизни всех: Владимира Вишневского, который был ненамного старше меня, Изольду Голубеву, Мишу Бубнова (он не любил, когда к нему обращались официально Михаил, да ещё по отчеству), Марата Тугушева и старшую медсестру Наталью Борисовну Дронову. И о каждом из них имел более-менее чёткое представление.
Знал, что Вишневский увлекался коллекционированием марок, был заядлым филателистом, и за редкую марку мог чуть ли не душу продать. Бубнов женат уже в третий раз, имея от первых двух браков по ребёнку, на которых платил алименты, был любителем заложить за воротник и практически ежемесячно стрелял у кого-нибудь взаймы. Правда, с получки всегда отдавал. При этом был человеком безобидным, а кардиологом от Бога. Если бы не его безалаберность, мог бы сделать блестящую карьеру.
А вот Изольда Тарасовна Голубева всё-таки сделает пусть и не головокружительную, но вполне достойную карьеру, в середине 80-х заняв неплохую должность в Облздравотделе. Вообще так себе человек, честно говоря, постукивала наверх, потому за глаза её называли не Голубевой, а Дятловой. Между прочим, уже член партии. Понятно какой, в СССР партия была одна.
Марат… Обычный скромный парень лет тридцати, примерный семьянин. Правда, в конце 80-х вдруг резко ударился в религию, стал посещать мечеть, что возле Центрального рынка. А потом… заболел. Рак сожрал его буквально за два месяца. Так-то вот. Интересно, религия и болезнь как-то связаны между собой? Может, он сел на какую-нибудь халяльную диету, и это послужило триггером, своего рода выстрелом стартового пистолета к резкому делению раковых клеток? Как бы там ни было, не стало человека. Похоронили Марата где-то в Иссинском районе на татарском кладбище, как он завещал.
А сейчас это был вполне нормальный молодой мужчина, который при знакомстве со мной намекнул, что с первой получки не мешало бы проставиться в узком кругу коллег. На что я ответил, мол, за мной не заржавеет.
— Но только чтобы Романовский не засёк, — предупредил Марат.
В эти годы отделением кардиологии руководил Андрей Сергеевич Романовский, которого я в той жизни застать в этой роли не успел, когда после трёх лет на кафедре клинической ординатуры Саратовской областной больницы наконец перевёлся в Пензу, сразу угодив в это самое отделение кардиологии. О Романовском я практически ничего не слышал, тот, по слухам, вообще уехал в Ленинград, выбив себе какое-то тёплое местечко. Никто его и не вспоминал. Во всяком случае, добрым словом.
— Что, не любит он это дело? — спросил я Марата.
Тот, поморщившись, отмахнулся:
— Да он много чего и кого не любит. Смотри, и к тебе, молодому, придираться начнёт, так что ты с ним поосторожнее.
М-да, подумалось мне, вот уж повезло так повезло. Лучше бы вместе со мной Штейнберга перевели, тот, во всяком случае, нормальный мужик, пусть и не кандидат наук, как Романовский, да и малость закостенел в своих медицинских знаниях и методах.
В отделении на 70 коек также помимо старшей медсестры Дроновой в штат входили две процедурные медсестры, пятнадцать палатных и одна медсестра функциональной диагностики. И среди палатных были несколько молоденьких, симпатичных, а двое к тому же и незамужних.
Да, забыл упомянуть главврача… Герасим Иванович Ардаков был человеком на своём месте. Когда-то неплохой офтальмолог, в 1974-м он был приглашён возглавить областную клиническую больницу, и за 10 лет на этой должности принёс немало пользы как организатор и хозяйственник. При нём, между прочим, в 81-м году была построена 5-этажная поликлиника с лифтом для пациентов и персонала – большое дело!
Заместитель у него по лечебной работе Герман Петрович Шалдыбин – будущий главный врач больницы имени Бурденко, на этой должности он проработает с 1984 по 1999 годы. Строгий, но, как говорится, объективный. Помню, как он говорил: «О каком доверии к специалисту может идти речь, если на нём джинсы и мятый халат?!».
Ну да, в каком-то плане Шалдыбин был консерватором, но дело своё знал туго, на всю Пензу в плане лёгочной хирургии с ним мог посоревноваться только его бывший наставник Исаак Петрович Гутман, возглавлявший в послевоенные годы Пензенский областной противотуберкулезный госпиталь инвалидов войны.
Честно говоря, я не ожидал, что мне повезёт оказаться сразу после интернатуры в главной больнице области. Думал, хорошо бы вообще зацепиться в Пензе для начала хоть в какой-нибудь больнице. А тут раз – и направление в областную. Кто там за меня словечко замолвил… Почему-то первым делом на ум пришла фамилия Мясникова. Ну а что, ему же выгодно, чтобы я всегда находился, так сказать, под рукой. Вдруг или ему, или кому-то из его близких понадобится моя помощь. Уж наверняка в Облздраве к просьбам второго секретаря обкома партии прислушиваются. И мелочиться тот не стал, выхлопотал направление сразу в областную. Надо будет как-нибудь при личной встрече выведать, ему ли я в самом деле обязан этим назначением.
В Сердобской ЦРБ я своих теперь уже бывших коллег на прощание сводил в лучшее местное кафе «Берёзка». Стол ломился от яств и напитков, играла живая музыка, а Леночка откровенно напрашивалась после застолья ко мне в гости. Мол, напоследок разочек можно сделать нам обоим приятное. Но я был твёрд, как кремень, на что она, кажется, немного обиделась. Хотя в тот момент я был изрядно навеселе, может, и не немного обиделась, потому что запомнилась ещё и оплеуха. Причём после этой оплеухи мы с Ленкой точно отплясывали какой-то «ритмический» танец. Наверное, она тоже была хорошо поддатой, и её настроение менялось, как муссон.
В областной больнице так же была 5-дневная рабочая неделя, не считая дежурств, как и в любой другой больнице СССР. Первое моё дежурство выпало на 1 сентября. В принципе, мне было до лампочки, когда дежурить, в школу мне никого вести не надо было.
Между делом я усердно штудировал книгу по иглоукалыванию, полученную от Ларина, и ещё до начала работы в областной больнице успел попрактиковаться в домашних условиях на соседке тёте Вале – то бишь Валентине Фёдоровне Огурцовой, которая когда-то отправилась с мамой в «Будылин», а закончилось всё сломанной ногой. У мамы в смысле, а не у соседки. Но у той была своя проблема – шейный остеохондроз. ДАР понадобился только для диагностики. Её я проводил до и после каждого сеанса. Всего их понадобилось пять, в течение пяти дней подряд после чего пациентка заявила, что у неё прошли онемение в руках, головокружение и шум в ушах. И вообще она почувствовала себя лет на десять моложе, когда никакой остеохондроз ещё её не беспокоил.
Параллельно я потратил четыре сеанса на лечение атопического дерматита у тётки. Восточная медицина объясняет появление дерматита дисгармонией трёх систем: желчи, ветра и слизи. Иглорефлексотерапия способствует достижению баланса. Во время акупунктуры я оказывал воздействие на биологически активные точки, расположенные по меридианам – в местах, где циркулирует энергия «ци». Эти точки связывают конкретные группы внутренних органов и систем. Методика способствует самовосстановлению организма, что исключает развитие побочных явлений (в отличие от медикаментозного лечения). После сеанса кожные покровы становились влажными, уменьшалось жжение, проходил воспалительный процесс. Окончательный результат нас с ней вполне удовлетворил.
А уже на третий день работы в больнице я подошёл к Романовскому с предложением выделить мне одну палату, где я мог бы применять к больным иглорефлексотерапию. Заведующий отделением сдвинул очки к кончику носа и посмотрел на меня поверх оправы.
— Молодой человек, — своим менторским тоном начал он. — Я понимаю, что вам хочется перевернуть фундаментальную медицину, сам когда-то был таким неугомонным. Но нужно быть реалистом. Ваша иглорефлексотерапия советской наукой не признана, поэтому выбросьте из головы все глупости и сосредоточьтесь на выполнении своих прямых обязанностей.
— Но я могу на практике доказать действенность этой методики!..
— Послушайте, Коренев, не испытывайте моё терпение. Вы у нас работаете без году неделя, а у меня от вас уже голова кругом идёт. Вам заняться нечем? Так я вам сейчас найду занятие. Берите истории болезней своих пациентов и изучайте их от корки до корки.
Вот и поговорили… Ничего, я терпеливый, и на моей улице перевернётся грузовик с пряниками. И вообще не пора ли звонить Шумскому? Нет, не жаловаться на своего босса, а по совсем другому вопросу.
Я и набрал. Для затравки поинтересовался, как нога его сына, а услышав, что с ногой всё в порядке, заявил, что у меня были новые, более чёткие видения.
— Не по телефону, — сказал Владимир Борисович, и предложил снова встретиться в уже знакомом здании бывшего ЖЭКа.
Семь вечера меня устраивало, так что в назначенное время я здоровался с уже знакомым усатым вахтёром, который попросил подождать и по внутренней связи пригласил вниз Шумского. День был будним, однако в здании было так же тихо и безлюдно.
Буквально минуту спустя раздались шаги, и я увидел спускающегося по лестнице Шумского.
— Здравствуйте, Арсений Ильич! — приветствовал он меня. — Если хотите чаю с плюшками, то может пройти на кухню. Правда, плюшки вчерашние, но ещё вполне съедобные.
— А что, можно и чайку, — кивнул я. — Да и обстановка там больше располагает к непосредственному общению.
А хорошо тут, на кухне, прямо-таки задушевная, какая-то домашняя атмосфера, думал я, прихлёбывая ароматный чай. В прошлом, конечно, тут было что-то другое, какая кухня в ЖЭКе… Может, какая-то каптёрка.
— Ну что, можно вас поздравить с назначением областную больницу? — улыбнулся Шумский, сделав глоток.
— Для меня самого оно стало полной неожиданностью, — признался я. — Даже не знаю, кого и благодарить.
— Я здесь ни при чём, — выставил перед собой ладони Владимир Борисович.
— Да я на вас и не думал… Так что, рассказываю про видение?
— Внимательным образом слушаю.
— Случилось это два дня назад, во время работы с очередным пациентом. И если не растекаться, так сказать, мыслью по древу, то я видел, как мужчина лет пятидесяти встречается в каком-то парке с другим мужчиной. Тот, другой, говорит на русском, но с явным акцентом. И называет нашего Альбертом Георгиевичем. А наш – то есть первый – незаметно передаёт ему какой-то бумажный свёрток. И в ответ получает конверт. Потом пауза, и уже вижу, как этот Альберт Георгиевич прячет конверт на антресолях. На этом всё.
Я замолчал, а Шумский, задумчиво глядя на меня, по традиции начал крутить на пальце обручальное кольцо.
— Точно больше ничего не помните? — наконец спросил он.
— Точно, — уверенно кивнул я.
— Что ж, и на этом спасибо. Хм, Альберт Георгиевич… Редкое сочетание.
На том и расстались, и я с чувством выполненного долга направился
работать с историями болезней, которые я взял на дом.
Вообще на старом-новом месте работы я появился в качестве своего рода звезды, поскольку здесь уже знали, что мои песни крутят по радио и ТВ. Не исключаю, что Настин этой информацией поделился с Ардаковым, с которым они не то чтобы приятельствовали, но, во всяком случае, поддерживали неплохие отношения, насколько я помню из прошлой жизни. Как бы там ни было, в первый же день заглянувший в наше отделение Ардаков вдруг спросил:
— Что, Коренев, вы и правда песни сочиняете? У нас вся больница только об этом и судачит, что теперь с нами будет работать знаменитый композитор.
Юмор его я оценил. Плосковато. Хотя мужик сам по себе нормальный, это я мог сказать с уверенностью, отталкиваясь от воспоминаний прошлой жизни. Тем более что день-другой посудачили, а затем всё это как-то само собой сошло на нет, разве что в отделении меня коллеги периодически подначивали, мол, когда новую песню сочинишь, чтобы мы её первыми оценили?
Между тем в кардиологическом отделении работал не композитор, а прежде всего врач, о чём мне как бы походя намекнул Романовский. Уж не знаю, к чему он это сказал, да ещё с соответствующей интонацией, так как повода для критики в свой адрес я пока не давал. Наверное, это прозвучало в качестве профилактики.
Тут как бы весьма кстати появился повод применить наконец после практически месячной паузы свой ДАР. Пациент 55 лет поступил в очень тяжёлом состоянии. С инфарктом миокарда его нужно было сразу определять в реанимационное отделение. Причём инфаркт был острый, из-за блокировки сердечной артерии кровь в сердце практически не поступала, и спасти человека можно только при оперативном вмешательстве в течение первых двух часов.
Удалить холестериновую бляшку из артерии я сумел буквально за пять минут, когда врачи «скорой» уже сдали мне пациента на руки и на несколько минут я остался с ним наедине. Тут же провёл диагностику и, не теряя времени, прочистил артерию, дав крови возможность снова наполнять сердечную мышцу. После этого я поставил более щадящий диагноз, не требующий оперативного вмешательства, по итогу обошлось палатой интенсивной терапии.
О грядущей свадьбе я думало каждый день. Заявление мы с Татьяной подали ещё в конце августа, рассчитав таким образом, чтобы дата свадьбы выпала на последнюю субботу сентября. Как раз месяц на подготовку. Успели и приглашения разослать, Мясникову я его лично вручил, тот обещал приложить все усилия, чтобы в этот день работа осталась в стороне.
Гулять планировали в банкетном зале ресторана «Нева», рассчитанном примерно на полсотни гостей. Больше у нас и не набралось бы. Цена аренды и блюд с напитками была вполне разумной. Впрочем, этот пункт меня не особенно волновал, так как на моей сберкнижке к тому времени набежало прилично, хватило бы на три «Волги» в импортной комплектации.
Это ещё если не считать «Ролексы», которые я по совету Шумского не носил, так бы ещё одна «Волга» нарисовалась. Презент от конголезца лежал дома, спрятанным в толстый сборник статей В. И. Ленина. Книга стояла на полке хрен его знает сколько лет, и попала к нам каким-то неизвестным мне путём. Внутри неё я вырезал страницы, сделав своеобразный тайник-углубление, как в шпионских фильмах. На Бога, как говорится, надейся, а сам не плошай.
О тайнике я маме рассказал и показал, как он устроен, понятно, что уже постфактум. Она меня без особого энтузиазма отчитала за то, что я испортил труд вождя мирового пролетариата.
— А ты его читала, этот труд? — с хитрой ухмылкой спросил я. — Вот и не читай, нечего мозги такой хренью засорять.
А на повседневную носку купил себе такие же «Командирские» в «Военторге», что мне когда-то презентовала мама. Она с пониманием отнеслась к тому, что я совершил такой вот чейндж – её подарок обменял на «Ролекс».
Платье Тане сшили на заказ в лучшем ателье города, причём по эскизу из эстонского журнала «Силуэт», и обошлось оно в 450 рублей, при том, что платье напрокат по талону в салоне для новобрачных можно было взять намного дешевле. В качестве материала на платье выбрали шармез, который внешне походил на атлас, но был на ощупь, да и на вид куда нежнее и невесомее.
От фаты решено было отказаться, авторы статьи в «Силуэте» считали это пережитком прошлого, предлагая на голову веночек из искусственных белых цветов. К тому же Таня замуж выходила второй раз, и фата в этом случае также считалась лишним аксессуаром.
Смотрели мы и прошлогоднюю «Бурду», затёртый до дыр экземпляр которой как раз со свадебными платьями оказался у работников ателье, но варианты из эстонского журнала показались более интересными. А вот туфли да, пришлось брать в салоне для новобрачных, так как найти белые на каблучке в свободной продаже не представлялось возможным. Там же и кольца взяли 583 пробы.
Однако прежде, чем ставить подпись в акте о заключении брака, мне предстояло побывать в Москве по приглашению ведущей «Музыкального киоска» Элеоноры Беляевой. Вернее, Веры Васильевны Звонарёвой – так звали ассистентку телеведущей. Звонарёва дозвонилась из Москвы моей маме, а наш домашний номер, как выяснилось, ей дал Гришин, которому она позвонила первому.
Меня дома в тот момент не было, я отбывал дежурство в больнице, и Звонарёва перезвонила на следующий день.
— Арсений Ильич, — сказала она в трубку хорошо поставленным голосом, — вы молодой и талантливый композитор, автор популярных песен. А «Матушка-земля» в исполнении Пензенского хора профсоюзов, после того как они записали её на студии Всесоюзного радио, и песня стала настоящим шлягером, готовится к изданию в сборнике на диске-гиганте… Не знали об этом? Ну теперь будет знать.
В общем, Беляева решила показать миру автора нашумевшей композиции. А заодно и тех четырёх, что я позаимствовал из репертуара «Любэ», поскольку они тоже периодически попадали в ротацию на радио и звучали в передаче «Рабочий полдень».
Звонарёва спросила, смогу ли я прибыть в Москву в субботу, 11 сентября, на запись программы, на что я ответил положительно. Ну а что, суббота и воскресенье выходные дни, у меня дежурств нет, в пятницу вечером сяду на поезд – утром в субботу в Москве. Вечером еду обратно.
Главное, что поездка мне не встанет ни в копейку. Звонарёва обещала, что проезд туда и обратно мне оплатит редакция музыкальных программ. Гостиница не потребуется, так как ночевать в Москве мне не придётся. А стоимость билетов в Москву мне компенсируют. Туда сразу, а обратный по возвращении выслать в редакцию после чего деньги мне переведут. Главное, не потерять эти квиточки.
Честно говоря, я сомневался, что стану высылать, не такие уж большие деньги. Но за билет в Москву деньги возьму, чисто из принципа. Да и положено им отдать мне эти деньги, а то по шапке огребут. Правда, про питание ничего не сказали, но я борзеть не стал, уж себя-то я смогу прокормить.
Напоследок Вера Васильевна сказала, что хронометраж интервью в пределах 5 минут, перечислила примерный список вопросов, которые я услышу от Беляевой, и попросила меня заранее подготовить ответы. Я клятвенно пообещал это сделать.
Что я вообще знал о «Музыкальном киоске»… Телепрограмма выходила в эфир по воскресеньям между «Клубом кинопутешествий» и «Сельским часом». Продолжительность программы составляла 30 минут эфирного времени, а в качестве музыкальной заставки звучал известный марш композитора Александра Цфасмана, написанный им к кинофильму «За витриной универмага». Для кого-то эта передача была унылой, основное время в которой занимала классическая музыка, и лишь в конце передачи могли показать Пугачёву, весёлый джаз или что-нибудь народное. А иногда даже выступление западных исполнителей, но очень редко. Ну и без гостей не обходилось, одним из которых на этот раз предстояло стать мне.
Сама Элеонора Беляева всегда выглядела очень ухоженной и интеллигентной до мозга костей, хотя была родом из какой-то глухой воронежской деревни. Про это я уже узнал в одном из выпусков программы с Цискаридзе, которая была как раз посвящена Беляевой. Знаю, что она мечтала о карьере певицы, но из-за ошибки педагогов потеряла голос. Впрочем, всё, что ни делается – к лучшему. Нашла себя на новом поприще, стала настоящей телезвездой.
Я позвонил Гришину, спросил про пластинку. Оказалось, он и сам об этим ничего не знал. Получается, исполнять будет кто-то мне неизвестный. Ну или известный, но я пока ещё не знаю, кто.
Вот я и снова в Москве. Снова пробираюсь через людскую толпу ко входу в метрополитен. Доезжаю до станции «Кировская», где пересаживаюсь на другую ветку и выхожу на станции «ВДНХ». Отсюда, как объясняла Звонарёва, пешком до телецентра «Останкино» около получаса. Но можно доехать и наземным транспортом. Я уже и так прекрасно вижу уносящуюся вверх иглу телебашни, держу курс на неё. В прежней жизни на ВДНХ, конечно, был, и башню отсюда видел, но вот в самом телецентре и даже поблизости бывать не доводилось.
В принципе, меня ждут к 11 часам, а время ещё половина десятого, так что можно не торопиться. Потому я шёл не спеша, наслаждаясь тёплой, солнечной погодой. На небе ни облачка, но не сказать, что жарко, ещё и ветерок приятно обдувает. Дорогие мои москвичи… Суббота, а он всё равно куда-то спешат. По-другому, наверное, не могут.
Зазевавшись, едва не проскочил проезжую часть на красный. Хорошо, кто-то за руку схватил.
— Куда ж ты прёшь-то, задавят на хрен, — с чувством высказал мне мужчина предпенсионного возраста. — Приезжий, что ли? Оно и видно, ходишь, ворон считаешь.
Хотел было что-нибудь этакое язвительное ответить, да неохота стало связываться. В конце концов, не исключено, мне этот дядька жизнь спас.
Вот и улица академика Королёва-12. Телебашня во всей красе, упирается шпилем бездонно-синее небо на фоне Останкинского пруда. Но мне не сюда, а во-о-он туда, к 12-этажному зданию с длинным бельэтажем, где и располагается сам телецентр.
На «вертушке» сбоку в кабинке за оргстеклом сидит милицейский сержант. В полукруглое окошко протягиваю паспорт, говорю, что меня ждут, называю фамилию Звонарёвой.
Тот поднимает трубку телефона, набирает номер:
— Добрый день, это с вахты, сержант Добродеев. Тут до Звонарёвой пришли, на запись программы… Фамилия? — он снова смотрит в паспорт. — Фамилия его Коренев, звать Арсений Ильич... Хорошо. Ждите, за вами спустятся. Пока можете вон на стульчик присесть.
Последние две фразы были уже обращены в мой адрес. Ждать пришлось минут десять, прежде чем из лифта вышла безукоризненно одетая женщина средних лет.
— Вы Коренев? — она посмотрела на меня сквозь линзы изящных очков. — Я Вера Васильевна, общалась с вами по телефону. Костюм взяли?
— Да, вот.
Я показала на свёрток в руке, перетянутый бечёвкой. Звонарёва чуть сморщила носик:
— Придётся гладить. Ещё неизвестно, как он на вас сидит. В случае чего найдём вам приличный костюм, конституция у вас вроде самая обычная. Идёмте за мной.
Мы прошли к лифту, возле которого уже стояли трое – две негромко общавшиеся между собой женщины и немолодой мужчина с большой залысиной, которую он в данный момент протирал носовым платком. На нас не обратили ровным счётом никакого внимания. Мы прождали примерно полминуты, прежде чем створки лифта раздвинулись, и из кабины, размерами раза в два больше обычной, ещё и с зеркальной стенкой, в которой я увидел наше отражение, вышли несколько человек.
Пропустив их, мы вошли в кабину.
— Четвёртый, — сказали женщины хором.
— Седьмой, — буркнул толстяк, снова взявшийся полировать залысину.
— А нам шестой, — вздохнула Звонарёва, нажимая кнопку четвёртого этажа.
Однако, прежде чем дверные створки сдвинулись, между ними просунулась сначала рука, а затем и нога в чёрной брючине и чёрном же ботинке, чуть покрытом пылью.
— Подождите!
В лифт, отдуваясь, протиснулся мужчина в плаще. Я присмотрелся… и прифигел. Это был не кто иной, как ведущий программы «Очевидное-невероятное» Сергей Петрович Капица.
— Здравствуйте, товарищи! — привет совал он всех, смущённо улыбаясь. — Успел, можно сказать, заскочить в последний вагон поезда… А, Верочка, и вы тут, добрый день! Как поживает хозяйка «Музыкального киоска»?
— Элеонора Валериановна чувствует себя отлично, — дежурно улыбнулась Звонарёва. — Я ей передам от вас привет.
Элеонора. Да ещё Валериановна… Что же это за деревня такая, где местный житель носил (а может ещё и носит) такое интересное имя? Да и дочку назвали не Матрёной.
Капица вышел вместе с нами на шестом этаже и чуть ли не трусцой засеменил по коридору. Мы двинулись в том же направлении, вдоль ряда дверей с обеих сторон. На каждой имелась табличка, обозначающая, что за ней находится. Над одной из дверей горела надпись: «Не входить! Идёт запись!».
Периодически нам кто-нибудь попадался навстречу, один раз нас обогнали. Мы свернули налево, там находился точно такой же коридор, прошли ещё метров пятьдесят, после чего наконец остановились у двери с надписью: «Студия №5».
Она оказалась небольшой, с тремя камерами, за которыми сейчас никого не было, их объективы были направлены на столик и два стоявших у него кресла. Одно, видимо, для ведущей, а второе, получается, для меня. Повсюду тени, рассеянный свет давала только небольшая лампа в матовом стекле, находящаяся на стене под потолком.
— Сначала сюда, здесь переоденетесь, — завела меня Вера Васильевна в небольшую комнатушку с зеркалами, щёлкнув выключателем. — Вот утюг и гладильная доска. Сами сможете погладить?
— Имею опыт, — хмыкнул я.
Погладить пришлось, но главное, что костюм удовлетворил взыскательному вкусу Веры Васильевны. Далее сюда же была приглашена гримёр – дама бальзаковского возраста, со знанием дела тут же взявшаяся меня пудрить. На всё про всё у неё ушло не больше пяти минут, после чего не отходившая от меня Звонарёва провела меня обратно в студию и усадила в одно из кресел.
— Вам в туалет не нужно отлучиться? — на всякий случай спросила она.
— Пока вроде не хочется.
— Тогда сидите и никуда не уходите, я сейчас приглашу Элеонору Валериановну.
Я и не думал никуда уходить. Подумал, что не помешала бы парочка интересных журналов, чтобы было чем занять досуг. Хотя в такой полутьме читать вряд ли бы получилось.
— Здравствуйте!
Голос раздался откуда-то сбоку, из темноты, я повернул голову и увидел её. Беляева была одета в строгий тёмный костюм с юбкой-карандаш, белую блузку с брошью-камеей на белоснежной блузке. На ногах – чёрные туфельки на невысоком каблучке.
Я невольно встал и изобразил полупоклон:
— Здравствуйте, Элеонора Валериановна! Прекрасно выглядите.
— О, спасибо за комплимент! — она приподняла аккуратно выщипанные брови. — Не ожидала.
— Отчего же? Думали, провинциалы не способны на комплименты женщинам?
— Да вы меня не так поняли, — смутилась она. — Просто… Просто в наше сумасшедшее время людям стало не до комплиментов. Это считается как будто несовременным, мужчина словно бы стесняются сказать женщине, как она хорошо выглядит…. Ну да ладно, возможно, это моё сугубо личное мнение, давайте уже перейдём к делу. Вы подготовили ответы на мои вопросы?
— Подготовил и даже выучил.
— Хорошо, тогда обойдёмся без репетиций, если что – лишнее вырежем, а нужное вклеим.
Тем временем свои места за камерами занимали операторы, загорелся свет в будке за стеклом, прошёл и сел за пульт усатый звукорежиссёр в свитере. Медленно разгорались направленные в нашу сторону софиты, и я уже начинал чувствовать исходящее от них тепло.
— Элеонора Валериановна, готовы? — донёсся из небольших динамиков женский голос.
— Готова, — кивнула Беляева.
— Звукооператор? — спросил тот же голос.
Усатый что-то сказал, мы не услышали, но явно подтверждая свою готовность.
— Операторы?
— Готовы, — ответили все трое вразнобой.
— Тогда начинаем.
Ведущая «киоска» улыбнулась в центральную камеру:
— Здравствуйте, дорогие друзья! Сегодня наш очередной выпуск мы начнём встречей с необычным гостем. Молодым, но талантливым, хотя профессиональным музыкантом он не является. Уверена, что и в лицо вы его точно не узнаете, если, конечно, не знакомы с ним лично. А вот песни, автором которых он является, наверняка слышали все. «Берёзы», «Конь», «Ты неси меня, река», «Позови меня тихо по имени», «Матушка-земля». Зовут этого человека Арсений Коренев.
Она повернулась ко мне, а я краем глаза заметил, что и одна из боковых камер повернулась в мою сторону, и улыбнулся в ответ Беляевой:
— Здравствуйте!
— Арсений, насколько я знаю, вы родом из Пензы, по образованию врач, закончили Саратовский медицинский институт, год работали интерном в районной больнице, а сейчас трудитесь в областной больнице родного города. И раньше, насколько я понимаю, ни музыку, ни песен вы никогда не сочиняли. Что же вас вдруг на это подвигло, да ещё так удачно, что теперь ваши песни известны всей стране?
Я мысленно выдохнул. Предстояло озвучить полностью выдуманную версию про неожиданное вдохновение.
— Это правда, я не заканчивал никаких специальных музыкальных заведений, всё моё образование – это двор и гитара, когда мы подростками распевали популярные в те годы песни, даже пытались петь что-то на английском, подражая ливерпульскому ансамблю «Битлз». Пока учился, в институтском общежитии, бывало, соберёмся у кого-нибудь в комнате, тоже песни поём под гитару. Вот тогда начал первые песни писать. В стол писал, стеснялся показывать. А писал много, но уже тогда понимал, что большинство лучше никому не показывать. И к моменту встречи с руководителем Пензенского областного хора профсоюзов Октябрём Васильевичем Гришиным у меня было всего более-менее приличных четыре песни, которые я ему и спел при встрече.
— А где вы встретились? — последовал неожиданный вопрос.
— Да, кхм, в бане, — после паузы ответил я. — Хор приезжал с концертом в село Куракино, где я тогда находился в командировке, замещал ушедшего на пенсию терапевта, а председатель колхоза пригласил Гришина после концерта попариться. Ну и меня тоже позвал, я Гришину лечебный массаж сделал, спина у него болела. А заодно и напел свои песни. Он за них ухватился, ноты сам написал, обработку сделал, и с парой песен они выступили в Кремле. Так всё и завертелось.
— Как интересно… Получается, вы настоящий самородок, который даже не знает нот?
— Ну, не знаю уж, самородок или нет, — смутился я. — Самородок – это Александра Пахмутова, Чайковский, Мусоргский… И то, что они знали ноты, отнюдь не умаляет их достоинств, напротив... А сочинить незатейливую мелодию могут многие.
— Но вы ещё и слова к этим мелодиям пишите.
— Признаюсь вам и уважаемым телезрителям, что я реально оцениваю уровень своего поэтического дарования. Ничего сверхъестественного, не Пушкин, не Есенин, и даже не Евтушенко.
Простите, уважаемые авторы текстов к песням, что я подарил Гришину, стырил, да ещё и принижаю вас.
— Уважаемые товарищи телезрители, — повернулась она к камере. — Как вы видите, наш гость отличается скромностью, однако, согласитесь, его песни говорят сами за себя. Тем более – это уже достоверная информация – готовится к выпуску диск-гигант, на котором будет представлена и ваша песня «Матушка-земля» в исполнении Людмилы Сенчиной.
Элеонора Валериановна сделал паузу, словно бы ожидая от меня какой-то реакции, и я сказал:
— Это для меня приятная неожиданность.
— Скажите, Арсений, может быть, а вы что-нибудь ещё написали в последнее время?
— Есть кое-что, — уклончиво ответил я. — Мне самому одна вещь нравится, хочется верить, что она понравится и нашим телезрителям.
— А что же это за песня, о чём?
— О чём? — я на несколько секунд задумался. — О любви. Да, как это ни банально звучит, она о самом высоком чувстве, которое только может нас с вами посетить.
Надеюсь, отбоярился, благо что 90% песен, звучащих на нашей эстраде, действительно о любви. Даже если это любовь к Родине.
— А может быть, напоёте?
Вопрос Беляевой меня огорошил. Не было такой договорённости. Она вообще своими вопросами куда-то не у ту степь меня загнала. Надо срочно что-то придумывать.
— К сожалению, а капелла у меня не очень получается. Была бы гитара…
— А мы сейчас организуем, — мило улыбнулась ведущая «Музыкального киоска». — Товарищи, небольшой перерыв… Верочка, вы где?
Звонарёва материализовалась словно из воздуха.
— Да, Элеонора Валериановна?
— Верочка, если можно, разыщите где-нибудь акустическую гитару.
— Хорошо, — кивнула та как ни в чём ни бывало и направилась к выходу.
— Шестиструнную, — в спину ей громко сказал я.
А сам стал лихорадочно думать, что я сейчас буду исполнять перед взыскательной слушательницей. Понятно, не шансон, нужна песня. Которой я худо-бедно помню аккорды, да и сам текст. Можно было бы на английском что-нибудь исполнить, но все песни на языке Шекспира, которые я знал наверняка, в СССР уже вовсю ловили на «вражеских голосах». Да и вряд ли в этой студии приветствуются композиции на английском.
В этот момент появилась Вера Васильевна, она вышагивала, держа перед на вытянутых руках 6-струнную вестерн-гитару от наших друзей из Чехословакии, а именно легендарную «Кремону». Малость потёртую, но, когда я взял её в руки и настроил, понял, что даже новая «ленинградка» этой и в подмётки не годится. Была у меня в своё время гитара ленинградского производства, так что знаю, о чём говорю.
— Ну что, готовы порадовать нас новой песней? — вывел меня из раздумий голос Беляевой.
Эх, вдарить бы Чижом или Наутилусом, так ведь времена сейчас не те. «Ты ушла рано утром, чуть позже шести…». Даже такой безобидный по меркам будущего текст здесь в эфир никто не пропустит.
— Это песня не на мои стихи, — сказал я, — их автором является советский поэт Николай Рубцов. Надеюсь, его родственники не будут против, что я использовал стихи Николая Михайловича. Песня называется «Букет».
Я сыграл вступление, и запел: «Я буду долго гнать велосипед…»
Пока исполнял – ни на кого не смотрел. Ни на Беляеву, ни на операторов, ни на «звукача» за толстым звуконепроницаемым стеклом. А когда закончил, после короткой паузы сказал:
— С аранжировкой, конечно, эта песня заиграет новыми красками.
— Браво! — пару раз хлопнула в ладоши Элеонора Валериановна. — Я сама очень люблю стихи Николая Рубцова. Правда, то своё стихотворение, насколько я знаю, он писал своей возлюбленной, которая его не дождалась из армии, так что предыстория тут достаточно грустная. Однако в мажорной тональности песня звучит достаточно органично… Что ж, дорогие друзья, надеюсь, и вам эта песня придётся по душе. А у нас в гостях был автор популярных песен Арсений Коренев.
Так вот и закончилось моё свидание с ТВ. А программа вышла неделю спустя. Несмотря на мои опасения, что нашу беседу с Беляевой могут серьёзно порезать, в эфир вошло практически всё, включая исполнение бессовестно украденной у Барыкина песни «Букет».
Вот тут-то слава на меня и накатила по полной. Меня стали узнавать на улице, в магазинах, и даже пациенты, с которыми мне приходилось иметь дело. А Володя Вишневский уговорил написать ему на листочке текст с аккордами.
Конечно же, позвонил и Гришин. Переживал, что песня не подходит для его коллектива, однако напомнил про необходимость зарегистрировать её у пензенского представителя ВААП. А я ведь и забыл совершенно про него! Воспользовавшись советом, я уже на следующий день оформил авторские права. К тому же часть авторских будет отчисляться родственникам уже несколько лет как почившего Николая Рубцова. Думаю, им будет приятно.
А насчёт аранжировки постарался вокально-инструментальный ансамбль «Искатели», официально работавший при ДК «Южный», и игравший вечерами в парке на танцплощадке. Примерно пару недель спустя после выхода в эфир программы руководитель коллектива Игорь Орлов сам меня нашёл и предложил сделать качественную запись, включив песню в их альбом, материал для которого они копили не один год.
— Вам же самому приятно будет услышать свою песню в качественной обработке, — говорил он. — А мы будем вносить её в рапортичку перед каждым выступлением, и вы станете, как и полагается, получать авторские отчисления.
Меня такой вариант вполне устраивал, и мы ударили по рукам. Бобину с единственной песней Игорь мне вручил неделю спустя, благо что у меня дома имелся катушечник, и я мог прослушать результат работы музыкантов. «Букет» в этой обработке меня вполне удовлетворил, хотя несколько и отличался от оригинала Барыкина.
Но до встречи с Орловым произошло событие, ставшее для меня такой встряской, после которой я с неделю, наверное, не мог оправиться. Моё очередное дежурство выпало в ночь с субботы на воскресенье. Не лучший вариант, но не в моём положении было ерепениться. Тем более, мне казалось, что завотделением меня почему-то невзлюбил больше, чем остальных. Любимчиков у него точно не было, даже постукивавшей на коллег карьеристке Голубевой иногда за что-нибудь выговаривал. Делал он это обычно, приподняв подбородок, наверное, с высоты своих 175 сантиметров (это я так навскидку определил) ему казалось, что так он смотрит на остальных сверху вниз. И говорил при этом через губу, менторским тоном, причём ещё и нудно, на одной ноте, отчего у меня после пары минут общения с ним начинала болеть голова.
Так вот, утром в воскресенье я вернулся с дежурства домой, и меня неприятно поразил вид матери. Словно она всю ночь не спала. Впрочем, как выяснилось чуть позже, так оно и было.
— Мам, ты чего? Не заболела? — спросил я.
— Уж лучше бы заболела, — махнула та рукой, тяжело вздыхая.
— Тебя Юрий Васильевич обидел? — спросил я, памятуя, что накануне вечером они должны были идти в ресторан.
— Что ты, что ты, — замотала она головой. — Мы вчера прекрасно провели вечер, вот только…
Она прикусила губу, а я, вздохнув про себя, приготовился выпытывать из неё подробности этого «вот только».
— Мам, давай уже говори! Я из тебя по капле буду выжимать информацию?
Она набрала полную грудь воздуха, будто собираясь нырять, потом медленно выпустила его и подняла на меня глаза.
— Сеня, вчера мы с Юрием Васильевичем отдыхали в ресторане «Нева». Сидели за дальним столиком, чтобы нам никто не мешал общаться. И тут вдруг вижу, как в зал входит парочка, которую официантка провожает к свободному столику в противоположном конце зала. Зрение у меня после того, как ты меня в прошлом году омолодил, идеальное. Хотя в первый момент показалось, что глаза меня всё-таки подводят. Но, как следует приглядевшись, поняла, что нет, не подводит. Это была Таня.
Так… Я нахмурился, понимая, к чему идёт дело, но молчал, не прерывая речь матери.
— А с ней был высокий, спортивного сложения молодой человек, хорошо одетый. Они нас не заметили, а я всё время смотрела на них. И они напоминали двух влюблённых. Он то и дело трогал её за руки, потом они танцевали медленный танец, а когда закончили танцевать, он её… поцеловал. И потом ещё они целовались. Я сдерживалась как могла, мне хотелось плакать. Юрий Васильевич заметил моё состояние, спросил, как я себя чувствую. Я сказала, что не очень хорошо, и лучше будет, если он проводит меня до дома. К счастью, они нас вроде бы не заметили, когда мы уходили, слишком были поглощены друг другом. Но нам пришлось обогнуть их столик, и я услышала, как она его называет Женей.
Она замолчала, я тоже молчал, слышно было только, как тикают настольные часы производства Сердобского часового завода, да за окном со стороны улицы Кирова доносился приглушённый звук набиравшего ход от остановки троллейбуса, походивший на звук начинавшего разбег по ВВП самолёта. Ирония судьбы – факт измены был задокументирован в том же ресторане, где мы собирались играть свадьбу.
Я не выдержал тягостного молчания первым.
— Что ж, похоже, свадьбы не будет.
А может, надо было, как Шурик из «Кавказской пленницы», вскочить и заявить: «Свадьбы… Не будет!». Но я обошёлся без излишнего пафоса. Не та ситуация, чтобы ёрничать.
— А может…
— Нет, мама, не может, — я твёрдо посмотрел ей в глаза, играя желваками. — Ты бы могла выйти замуж за мужчину, которого накануне свадьбы увидела бы в ресторане целующимся с другой женщиной? Молчишь? Вот я и о том же. Я многое могу простить, но только не предательство. Да ещё от человека, которому доверял, как себе, как родной матери.
Вечером того же дня у меня была назначена встреча с Татьяной. Запланированная ещё пару дней назад, и на которую я сегодня очень не хотел идти. Сначала думал созвониться и сказать по телефону всё, что я думаю о её поступке, но в итоге решил, что всё же лучше будет сделать это при личной встрече, и что ей труднее будет врать, глядя мне в глаза.
День был хмурый, с неба мелко моросило, пришлось взять зонтик. Мы должны были встретиться у входа в театр, где по ходу гастрольного турне этим вечером выступал Юрий Гуляев. Тот самый, что исполнял «На безымянной высоте», «Каким он парнем был», «Русское поле»… Достать билеты удалось, можно сказать, по блату. Но сегодня я слушать пение Гуляева не планировал. Я стоял под козырьком у входа в театр мысленно прокручивая в голове предстоящий разговор. Сделать вид, что я ничего не знаю и всю жизнь потом жить с этим чувством, зная, что тебя предали накануне самого главного события в твоей жизни, даже если кроме поцелуев у них ничего не было… Нет, это не по мне.
— Привет! — ещё издалека замахала сумочкой Таня, которая, как водится, опоздала на пять минут.
— Привет, — без улыбки сказал я, уворачиваясь от поцелуя в щёку.
Таня нахмурилась.
— Сеня, что-то случилось?
— Тебе лучше знать, — выдавил я из себя кривую усмешку.
— Ты о чём? — немного хищно прищурилась она, и в её глазах я увидел отголоски если и не страха, то как минимум волнения.
— Я о том молодом человеке по имени Женя, который вчера в ресторане «Нева» тебя то и дело целовал в губы, а ты не только не возражала, но и всячески демонстрировала, как тебе это приятно.
— Откуда…
Она запнулась, прикусив нижнюю губу, при этом лицо её побледнело, однако на щеках ярко загорелся румянец. Ну вот и всё, грустно подумал я, теперь если даже начнёт оправдываться, я уже всё прочитал по её глазам и лицу.
Но оправдываться она не стала. Напротив, глаза её вовсе превратились в две узкие щёлочки, обрамлённые чёрными, подкрашенными ресницами, а ноздри стали хищно раздуваться.
— Хорошо, — сквозь зубы сказала она, — пусть так. Пусть я целовалась с Женей… Ты его должен помнить, его семья жила этажом ниже… Живёт… Неважно! Его дядя работает в МИДе, помог ему поступить и закончить МГИМО, а после пристроил в Министерство иностранных дел, а в следующем году обещают отправить сотрудником посольства в Никарагуа… И у него есть перспективы. А у тебя? Будешь всю жизнь прозябать простым врачом в больнице? Максимум – заведующий отделением?
Вот тут она в точку попала, невольно хмыкнул я про себя. В прошлой жизни именно с этой должности я ушёл на пенсию.
— Зачем же ты собиралась за меня выйти замуж, за бесперспективного?
— А не было у меня других вариантов… Пока Женя в Пензу на неделю в отпуск не приехал, родных навестить. Встретились с ним на лестнице, он меня сначала в кафе пригласил, а вчера в ресторан. И там попросил меня не спешить со свадьбой. Приглянулась я ему, представь себе!
— Собственно, я и хотел тебе сообщить, что свадьбы не будет. Платье можешь оставить себе… Для другой свадьбы. А мне, сделай одолжение, больше не звони.
— И не собиралась, — процедила она.
Я поднял воротник плаща, раскрыл зон, развернулся и пошёл прочь, спиной ощущая прожигающий взгляд бывшей невесты. Хотелось выть от обиды и злости, но я только крепче стиснул зубы и распрямил плечи, демонстрируя предательнице, что это для меня пусть и стало ударом, но я его выдержал стойко. Мало того, зная, что она меня видит, я демонстративно остановился у ларька с мороженым и, отстояв очередь из одного человека, попросил наложить в вафельный стаканчик побольше пломбира, да ещё и полить сверху вишнёвым вареньем. Пусть думает, что мне на неё плевать. Шёл и давился этим самым пломбиром. Как говорится, ёжики кололись, плакали, но продолжали есть кактус.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге