"Вся жизнь - театр"

Сцена 1 — начало

Алан Рикман (55), в свитере с высоким воротом, знаменитые черты лица резче подчеркнуты светотенью, сидит на краю сцены. Медленно водит пальцем по строчкам сценария, губы чуть шевелятся. Воздух пропитан тишиной и сосредоточенностью.

Анна (22), в простых тренировочных штанах и футболке, молодость контрастирует с его умудренностью, нервно переминается с ноги на ногу рядом. Они репетируют ключевую сцену новой пьесы – момент страстного признания и поцелуя между ее героиней и его сложным, замкнутым персонажем.

Алан не поднимая глаз, голос – тот самый бархатный баритон, чуть приглушенный в пустоте зала:

— Ты все еще боишься момента, Анна? Того самого. — коротко улыбнулся.

Анна вздрагивает:

— Я... Я не боюсь сцены, мистер Рикман. Боюсь не дотянуть. Не понять... его. — кивает на сценарий, имея в виду его персонажа.

Алан наконец смотрит на нее, взгляд пронзительный, оценивающий:

— Хелен не нужно “понимать" до конца. Его нужно почувствовать. Как грозу перед дождем. Напряжение в воздухе. — встает, движения все еще невероятно пластичные для его возраста. — Попробуем еще раз? Без зрителей. Только текст и... что между строк. — отложил сценарий.

Они занимают позиции. Дистанция между ними – метра полтора, но кажется меньше. Начинается диалог. Его слова – как обточенный лед, острые, холодные, но в них вдруг проскальзывает трещина боли. Ее реплики – сначала робкие, потом все более уверенные, горячие. Они движутся по сцене, как в танце, магнитом притягиваясь друг к другу по ходу текста.

Анна делает шаг навстречу, голос дрожит от эмоции персонажа:

—...а я все это время думала, что ты ненавидишь меня!

Алан (его персонаж, Хелен) делает едва заметный шаг назад, но это не отступление, он собирает силы. В его глазах – буря, которую он годами сдерживал:

—Ненавидеть? — Короткий, горький смешок — Это было бы слишком просто, Элис. Слишком... человечно.

Пауза. Воздух густеет, как сироп. Тишина зала становится гулкой. Они стоят так близко, что Анна чувствует тепло, исходящее от него, видит каждую морщинку у глаз, тень на щеке. Его дыхание ровное, но глубокое. Ее собственное сердце колотится так, что, кажется, слышно в тишине. Алан/Хелен тише, почти шепотом, но каждое слово – как удар:

— Я... — делает едва заметное движение головой, будто сбрасывая оковы —... я был одержим тобой. Как безумец. Как грешник перед ликом святого.

Это момент. Текст закончен. Следующая ремарка в сценарии: Он внезапно закрывает расстояние между ними. Страстный поцелуй.

Алан не "играет" подход. Он просто есть – вся его мощная актерская энергия, опыт, харизма сфокусированы на Анне. Она замирает, завороженная. Сильная рука чуть прикасается к ее щеке – нежно, но с такой внутренней силой, что перехватывает дыхание. Он наклоняется.

Их губы встречаются.Сначала это просто касание, как в ремарке – страстное, но контролируемое, часть роли. Но затем... что-то происходит. Возможно, это дрожь Анны, абсолютно реальная, неигровая. Возможно, крошечный вздох, вырвавшийся у нее. Возможно, как он сам потом объяснит – "энергия сцены взяла верх".

Поцелуй углубляется. Его рука с легким давлением скользит к основанию ее шеи, пальцы вплетаются в волосы у затылка. Ее руки инстинктивно находят его плечи, цепляясь за ткань свитера. Грань между игрой и реальностью тает с головокружительной скоростью. Это уже не просто "страстный" поцелуй по сценарию. В нем появляется жажда. Отчаянная, долго сдерживаемая. Голова Анны слегка запрокидывается назад под его натиском, мир сужается до точки соприкосновения губ, до его запаха – древесины, кожи и чего-то неуловимого. Анна чувствует легкое головокружение, пол уходит из-под ног, звуки зала – скрип старых кресел, шум улицы за окном – исчезают...

2 сцена — Хмель последствий.

Звук падающего реквизита, деревянный грохот кулисы, действует как ледяной душ. Алан резко отстраняется закусив нижнюю губу, как будто его ударило током. Рука моментально убирается с ее затылка. В зеленоватых глазах, секунду назад пылавших интенсивностью Хелена, теперь читается шок, мгновенная собранность и глубокая тревога. Он делает шаг назад, увеличивая дистанцию до безопасной профессиональной. Мужчина слегка растерян своим поведением, но быстро берёт себя в руки. Голос низкий, слегка напряженный, но абсолютно четкий, без тени шепота:

— Достаточно. — Он не смотрит прямо на Анну, его взгляд устремлен куда-то поверх ее плеча, в темноту зала. Он поправляет свитер, жест выверенный, почти механический. — Это... вышло из-под контроля. Моя вина.

Анна стоит, опираясь на тумбу, которую задела. Тяжело дышит держит руку на груди будто проверяя не выскакивает ли сердце, губы горят, щеки пылают. Мир вокруг все еще плывет. Слова признания "Мистер Рикман, я вас и так очень люблю..." застревают у нее в горле, невысказанные, подмененные жгучим стыдом и растерянностью от его реакции. Она инстинктивно скрещивает руки на груди, пытаясь скрыть свое возбужденное состояние и сбивчивое дыхание.

Алан уже более мягко, но с непререкаемой твердостью:

— Анна. Дыши. Глубоко. — Он делает паузу, давая ей время прийти в себя. — Энергия роли... она мощна. Она может увлечь. Но мы актеры. Наша задача — управлять ею, а не тонуть в ней. Особенно в таких... интимных моментах. — наконец смотрит на девушку, взгляд прямой, оценивающий, но теперь это взгляд режиссера или старшего коллеги, а не страстного любовника Хелена. В нем нет осуждения, но есть четкая граница. — Ты была великолепна в моменте до... сбоя. Искренность — это дар. Но контроль — это ремесло. И ему нужно учиться.

Он подходит к упавшей кулисе, поднимает ее и ставит на место с точностью механика. Этот простой, бытовой жест окончательно возвращает их в реальность пустого театра, а не в страстную иллюзию сцены.

— На сегодня хватит. — мягко, сдержанно — Иди домой. Отдохни. Завтра начнем эту сцену заново. С чистого листа. И с четким пониманием границ. — Он поворачивается, чтобы собрать свой сценарий и вещи. Разговор окончен.

Анна остается стоять на сцене, все еще дрожа внутри, но теперь от смеси стыда, облегчения и странного уважения к той железной воле, которая смогла так резко и безапелляционно остановить бурю, которую они вместе разбудили. Его отстраненность была болезненна, но она была правильной. Анна понимала это даже сквозь туман своих переживаний. Поцелуй был огнем, но его резкое окончание было уроком – уроком профессионализма, который преподал ей мастер. Уроком, который она запомнит навсегда.

Взволнованная молодая кровь, бурей эмоций и пережитого шока, влечёт в бар. Анна сидит за стойкой, перед ней третий бокал вина, выпитый слишком быстро. Шум, музыка, запах пива и сигаретного дыма не могут заглушить воспоминания. Она проводит подушечками пальцев по губам. Перед глазами – только его лицо в полумраке сцены, ощущение рук, губ... Этот поцелуй был не просто "страстным по сценарию". В нем была жажда, глубина, опыт, от которых у нее до сих пор кружится голова. Почувствовала Его власть над собой, над моментом, и это было одновременно пугающе и невероятно притягательно. Бархатный голос, шепчущий слова Хелена, звучит у нее в ушах громче музыки бара.

— "Я был одержим тобой..." – и она верила. Боже, как она верила! И как теперь отличить роль от человека?

Мужчина лет 40-ка, навязчивый, уже подсевший рядом:

— Красотка, чего одна такая печальная? Давай я тебя развеселю...— Он кладет руку ей на колено.

Она вздрагивает и чуть отстраняется.

— Отстаньте. — голос звучит слабо, пьяно. Пытается сосредоточиться, но вино и воспоминания делают мир расплывчатым.

Мужчина настойчиво:

— Ну, не грусти... Давай я тебя согрею? — пальцы сжимали колено слишком уверенно.

Обычно Анна отшила бы наглеца. Но сегодня... сегодня внутри бушевала буря. Одиночество после того поцелуя было невыносимым. Нужно было чувство. Реальное. Любое. Чтобы заглушить эту боль невозможности. Она повернулась к незнакомцу. В его глазах горел откровенный, неприкрытый интерес. Он был некрасив, грубоват, но в нем была какая-то животная сила, необузданность, которая контрастировала с выверенной, интеллигентной страстью Рикмана. И в этом контрасте была своя притягательность – примитивная, но сильная. До боли в груди.

— Согреешь? А силенок хватит? — голос приглушенный, с вызовом.

Он усмехнулся, видя слабину. — О, хватит, красотка. С лихвой. — Он наклонился, его дыхание пахло пивом и сигаретами. Анна закрыла глаза. Не его. Не его. Но когда его губы грубо прижались к ее, она позволила лишь на долю секунды сразу поняв. Не ОН. Не Его Четкие скулы, проницательный взгляд, полуоткрытые губы. Она представила, что это его руки скользят по ее бокам, цепко обхватывая талию, притягивая ближе. Что это его голос шепчет что-то низкое, хриплое от желания. Забывшись в ощущении Анна ответила на поцелуй незнакомца с пылом, который удивила даже саму себя – но этот пыл был адресован не ему. Это был крик в пустоту, отчаянная попытка дотянуться до призрака, до ощущения, оставленного Им.

Незнакомец воспринял ее ответ как согласие. — Пошли к моей тачке, — прошептал он хрипло, губы скользнули по ее шее. — Там... уютнее. Разомнемся как следует. — потянул к выходу, к темной машине у тротуара. Молодое тело Анны, разбуженное поцелуем Рикмана, пьяное и одинокое, откликалось на настойчивость. В нем не было его ума, его глубины, но была жадность, готовность взять то, что предлагают. И в этот миг саморазрушения, в этом замещающем огне, ей это было... нужно. Она почти не сопротивлялась, позволяя вести себя к машине, ее мысли путались между отвращением к грубым рукам и навязчивым воспоминанием о бархатном прикосновении Алана.

Но когда дверь машины распахнулась, пахнув затхлостью и сигаретами, ее пронзила резкая реальность. Не Он. Это не ОН. Фантазия треснула. Паника, смешанная с тошнотой, ударила в виски. Анна резко вырвалась из его объятий, спотыкаясь. — Нет! Отстань! – крикнула она, голос сорвался. — Эй, куда? Ты же сама...— Мужчина раздраженно, хватая ее за руку.

Она выдернула руку, сердце колотилось как бешеное. Лицо незнакомца исказилось злобой когда девушка вынырнула словно уж из мшины. Анна бежала, пока хватало сил. Адреналин и холодный ночной воздух постепенно протрезвляли ее, смешиваясь с жгучим стыдом и страхом. Спряталась за толстым стволом старого дуба в парке, дрожа всем телом. Не от холода, а от осознания собственного падения, от уязвимости, от невыносимой силы чувств к человеку, который был для нее недосягаемой вершиной. Теперь она понимала весь ужас этого поступка. Это была не благодарность, это была мольба, признание в слабости, крик в пустоту. В захмелевшем мозгу и подгоняемая адреналином, достала телефон и написала смс:

"Мистер Рикман. Простите за беспокойство так поздно. Просто... хотела сказать спасибо. За сегодня. За урок. Вы... вы непревзойденный. Такой талант. Я в полном восхищении. И этот поцелуй... (пауза в наборе, пальцы дрожат) ...это был самый замечательный, самый настоящий поцелуй в моей жизни. Спасибо. Анна."

Убирая телефон, смотрит на экран, прижимает его ко лбу с мыслями "Боже, что я делаю, зачем я это написала?!"

3 сцена — Потеряшка.

Глубокая ночь, квартира. Алан сидит за своим массивным письменным столом, освещенным только настольной лампой. Перед ним – томик Шекспира, но он не читает, смотрит в окно на ночной Лондон, лицо – маска глубокой задумчивости. Вечерняя репетиция не отпускает. Он виноват. Позволил энергии роли, своей собственной увлеченности игрой, взять верх над профессиональным расчетом и дистанцией. Использовал ту молодую, неопытную энергию Анны, этот ее трепетный восторг перед мастерством, чтобы усилить сцену. И зашел слишком далеко. Грань стерлась. И он, опытнейший актер, допустил это. Мысль о ее растерянности, возможном смущении или, что хуже, неверном истолковании его действий, гложет его.

Вибрация телефона на столе разрывает тишину. Посмотрел на экран. Незнакомый номер? Нет, он узнает имя – это номер мобильного, который он дал актерскому составу для экстренных случаев. Анна. 2:19 ночи. Тревога мгновенно сменяет самокопание. Что случилось? Открывает сообщение. Читает. Сначала быстро, потом медленно, еще раз. Каждая строчка – как удар.

"Спасибо за урок. – Профессионально.

Вы непревзойденный. Такой талант. Я в полном восхищении. – Лесть ученика, но звучит... горячо.

И этот поцелуй... это был самый замечательный, самый настоящий поцелуй в моей жизни."

Последняя фраза заставляет его резко откинуться в кресле. Закрывает глаза, но не видит темноты – видит лицо Анны на сцене, запрокинутое, глаза широко открытые, полные неигрового изумления и... чего-то еще. Видит себя, теряющего контроль на долю секунды. "Самый настоящий..." Боже правый. Это катастрофа. Он не хотел этого. Никогда. Но тревога сильнее. Почему девушка пишет это в 2 часа ночи? Тон сообщения – взволнованный, почти истеричный. Не похоже на трезвую благодарность. Где она? Что с ней?

Пальцы уже набирают ее номер. Звонок идет на автоответчик. Вешает трубку. Пробует еще раз. Снова автоответчик. Холодный страх сжимает сердце. Его профессиональная ошибка могла толкнуть ее на какую-то глупость. Вскакивает, хватает ключи от машины. Он знал район вокруг театра. Знакомые бары... Парки... Куда могла пойти молодая, расстроенная, возможно, пьяная девушка?

Выходит из дома. Ночь холодная. Лицо в свете уличных фонарей каменное, но в глазах – необычная для него растерянность и острое чувство ответственности. Должен ее найти. Убедиться, что с все в порядке. А потом... потом придется говорить. Говорить четко и жестко о границах, о профессии, о той опасной пропасти, в которую они оба чуть не шагнули. Но сначала – найти Анну. Он садится в машину, двигатель ревет в ночи, как отражение внутреннего смятения. Сообщение Анны горит в его памяти, как обвинение и как сигнал бедствия, на который обязан ответить. Получается использовал ее молодость, восхищение, неопытность, чтобы сделать сцену огненной. И это сработало слишком хорошо. Алан чувствовал себя виноватым и ответственным. Его телефон зазвонил. Незнакомый номер. Сердце екнуло. Анна?

— Рикман, – ответил резко, надеясь услышать Ее голос.

— Мистер Рикман? Это Саймон, бармен из 'Подкова'. Вы звонили насчет Анны? – голос был тревожным. – Она была тут, сильно выпила. К ней пристал какой-то тип, увел к машине. Она вырвалась, убежала в сторону парка. Выглядела ужасно напуганной. Я побежал следом, но потерял в темноте. Я... я беспокоюсь.

Ледяная волна страха накрыла его. Худшие опасения подтвердились. Профессиональная ошибка, потеря контроля на сцене, привели к этому. Девушка в опасности, напуганная, пьяная, из-за него.

— Парк у театра? Спасибо, Саймон. Уже еду туда. — резко развернул машину, лицо в свете приборной панели было каменным, но глаза горели решимостью. Он найдет ее. Должен был найти.

Анна, съежившись под деревом, услышала шаги по гравию. Быстрые, решительные. Вжалась в ствол, затаив дыхание. Не он ли? Тот мужчина?

— Анна? – раздался голос. Низкий, бархатистый, прорезавший ночь. Полный тревоги, но необычайно твердый. – Анна, это я, Алан. Ты здесь?

Она не смогла ответить. Комок в горле. Слезы хлынули сами. Услышала, как шаги приближаются. Луч фонарика Алана выхватил из тьмы фигуру – съежившуюся, дрожащую, с заплаканным лицом, одежду в грязи и помятости. Он замер в нескольких шагах. Лицо его в отблеске света было бледным, глаза – огромными, полными облегчения, ужаса от увиденного и... чего-то глубокого, темного, что она не смогла понять. Алан видел состояние девушки – следы борьбы, опьянение, полную душевную опустошенность. Видел последствия их сцены, потери контроля.

— Анна... – его голос сорвался на шепот, в нем не было привычной стали, только боль и немой вопрос. Сбросил свое пальто, сделал два быстрых шага и укутал ее. Не просто накинул – завернул, как драгоценность, как что-то хрупкое и беззащитное. Руки на миг крепче прижали пальто к хрупким плечам, передавая тепло и силу. — Ты замерзла. Боже, что с тобой случилось? — Вопрос был риторическим. Он догадывался.

Алан помог подняться, рука под ее локтем была твердой опорой. — Машина здесь. Я отвезу тебя. — Никаких обсуждений, тон допускал только согласие, вел ее, поддерживая, чувствуя, как дрожит под пальто. Его прикосновение было бережным, но в нем не было и намека на ту страсть, что пылала на сцене. Была забота, ответственность и... вина.

В машине, в тишине, нарушаемой только шумом мотора, он заговорил, глядя прямо на дорогу, руки с белыми костяшками сжимали руль: — Сообщение... Я прочитал. — Голос был ровным, но она почувствовала, какое усилие ему это стоило. — Анна, то, что случилось между нами на сцене... это была работа. Моя работа – заставить зрителя поверить. И я... слишком глубоко погрузился в роль сегодня. Слишком глубоко. И я использовал твою искренность, твою отдачу. За это я перед тобой виноват. Прости Я перешел черту.

Она молчала, глотая слезы, разрушалась мечта. Но в его словах не было холодности. Была горечь, сожаление и... что-то еще? Напряжение? Борьба? — Ты молода, невероятно талантлива, – продолжил, голос стал чуть мягче. – Такой огонь, редко встретишь. Но этот огонь... он может сжечь. Наш мир, Анна... он построен на иллюзиях. И граница между ролью и жизнью, между восхищением и... чем-то иным – очень тонка и очень опасна. Особенно когда... — Он замолчал, резко повернул руль. — Особенно когда искра настоящая.

Эти последние слова повисли в воздухе, тяжелые и многозначительные. "Когда искра настоящая". Он признал это? Признал, что что-то было настоящим? Не только игра?

Остановил авто у ее скромного дома. Вышел, открыл дверь. Помог выйти, все еще закутанной в его пальто. Оба стояли у калитки. Ночь была тихой. Мужчина смотрел на её лицо, в лунном свете казалось он высечен из камня, но в глазах бушевала буря – ответственность, вина, тревога, и глубоко запрятанное, что он не позволял себе вынести на свет.

— Завтра, – сказал он тихо, почти беззвучно. – Приходи в театр. Мы должны поговорить. Обо всем. О границах. Об опасностях. И... об этой искре. — Его рука непроизвольно поднялась, как будто хотел коснуться ее щеки, смахнуть след грязи или слезы. Но замер в сантиметре от кожи. Дрогнув рука опустилась. Физический барьер остался нерушимым. — Иди. Отдыхай. Ты в безопасности, Анна.

Алан ждал, пока девушка зайдет в дом, закроет дверь. Только тогда он сел в машину. Анна, прислонившись к двери, все еще чувствовала тепло его пальто, запах парфюма. Слова "искра настоящая" горели в памяти ярче любого вина. Он не дал то, чего она жаждала физически. но не нарушил границ. Признал связь. Признал силу того, что вспыхнуло между ними, пусть даже неконтролируемо и опасно. И в этом признании, в этой невысказанной борьбе внутри него, в этой сложности была надежда. Надежда на то, что их история – полная драмы, тайн и непреодолимого влечения – только начинается. Что она будет невероятно трудной, но, возможно, столь же невероятно прекрасной, как тот самый поцелуй, что свел ее с ума.

4 сцена — Лебединая песня

Утро, театр. Солнечный свет лился через высокие окна, пылинки танцевали в лучах. Анна вошла, как входила всегда – легко, с улыбкой, излучая ту самую молодую энергию, от которой заряжались все вокруг. Одета в простые тренировочные лосины и свободную блузку, волосы собраны в небрежный хвост. Идеальная, свежая, сияющая. Ни тени вчерашней ночи, ни намека на слезы, страх или пьяное безумие. Одарила улыбкой ассистента режиссера, шуткой разрядила напряжение у гримеров, легко ответила на вопрос молодого стажера о мотивации персонажа. Анна была «звездочкой», маленькой, но ослепительно яркой. И все смотрели на нее с обожанием.

Алан Рикман стоял у стола режиссера, просматривая заметки. Почувствовал присутствие еще до того, как увидел – как сейсмограф ощущает далекий толчок. Поднял взгляд. И... остолбенел. «Как она может так выглядеть? После того СМС? После той дрожащей, заплаканной фигуры в парке?» Ожидал смущения, избегания взгляда, натянутости. А не этой... солнечной безмятежности.

Анна заметила его. Легкая тень промелькнула в глазах – так быстро, что можно было принять за игру света. Затем – ослепительная улыбка, искренняя и теплая.

– Доброе утро, мистер Рикман! –голосок звенел, как колокольчик, подошла к нему, держа в руках аккуратно сложенное пальто. – Спасибо вам огромное еще раз. За... заботу вчера. И за пальто. Оно очень согрело. – протянула его.

Алан взял пальто. Их пальцы ненадолго соприкоснулись. Миг. Доли секунды. Но для него это было как удар током. Задержал свою руку, инстинктивно, почти неосознанно, чувствуя тепло ее кожи под кончиками пальцев. И вот тогда... маска дрогнула.

Анна резко вдохнула. Легкий, едва уловимый звук, как будто перехватило дыхание. Румянец – яркий, неигровой – залил щеки, шею, дошел до линии декольте. Она отвела взгляд, но не сразу. Глаза – эти огромные, выразительные глаза – на мгновение скользнули по его губам. Быстро, как испуганная птица, но он увидел. Уловил этот взгляд украдкой, полный невысказанной тоски, воспоминания, огня. Затем она резко опустила ресницы, словно обожглась. Рука, только что такая уверенная, слегка дрогнула, отпуская пальто.

Девушка собралась мгновенно. Подняла голову, снова улыбнулась. Но это была уже другая улыбка. Натянутая. С усилием. Глаза блестели неестественно ярко – не от радости, а от сдерживаемых эмоций. Словно вобрала в себя весь этот внезапный прилив чувств, всю эту дрожь, и спрессовала в ледяной самоконтроль.

– Извините, я... пойду разомнусь перед сценой, – проговорила она чуть сдавленно, но все еще ровно, и повернулась, чтобы уйти.

Алан остался стоять, сжимая в руках свое пальто. Чувствовал ее тепло на ткани. Видел этот румянец, эту дрожь, этот взгляд на губы.

– «Играет?» – пронеслось в голове. – «Но этот румянец... это дыхание... Этот взгляд... Это не игра. Это слишком... физиологично. Слишком правдиво.»

Его сердце учащенно забилось. Он вспомнил ее СМС: "самый настоящий, самый огненный поцелуй..." И теперь, вспоминая её отведенный взгляд, на эту вымученную улыбку, он поверил. Поверил в силу того, что вспыхнуло между ними на сцене. И это осознание было оглушительным. И опасным.

В этот самый момент, когда неловкое молчание между ними начало сгущаться до физической плотности, к Анне подбежала ватага молодых актеров из второго состава – шумная, веселая, излучающая беззаботность.

– Эй, Анна! Звёздочка ты наша! – закричал высокий парень с гитарой за спиной – Ты просто сожгла сегодня на разминке!

– Совершенно верно! – подхватила рыжеволосая девушка. – Нам нужен твой голос! Идем все в "Золотой микрофон"! Караоке-марафон после репетиции! Без отговорок! Ты обязана спеть что-нибудь эпичное!

Они окружили Анну, смеясь, хватая за руки. Девушка оглянулась на Рикмана, и в ее взгляде мелькнуло что-то – облегчение? Сожаление? Спасительная соломинка? – и снова включила свой "солнечный" режим.

– Караоке? Я – в деле! – засмеялась, и этот смех уже звучал почти естественно, растворяясь в общем веселье – Буду фальшиво «петушить» – смеялась обнимая подруг за шею по обе стороны.

Молодежь радостно загудела, уходя прочь, оставив Алана Рикмана одного посреди репетиционного зала. Он смотрел им вслед. На ее легкую походку, на покачивание хвостика белых волос, на то, как она обернулась еще раз, бросив быстрый, нечитаемый взгляд через плечо – уже не на его губы, а прямо в глаза. Взгляд, в котором смешались и вызов, и уязвимость, и ощущение чего-то... незавершенного.

Алан медленно поднес пальто к лицу, делая вид, что поправляет воротник. Вдохнул. Глубоко. Запах пыли сцены, старого дерева... и едва уловимый, но отчетливый след ее духов – что-то легкое, цветочное словно цветы сакуры. Запах вчерашней ночи, паники…

Молодой смех Анны и ее друзей затихал в коридоре. Алан опустил пальто. В его обычно непроницаемых глазах бушевала буря. Она играла. Блестяще. Но он знал. Знал, что под этой игрой – бушующий океан. Знал о той искре, которая опалила их обоих. И знал, что их разговор, отложенный вчера, теперь висел между ними, как неразорвавшийся снаряд. Игнорировать его было невозможно. Но и подойти... было опасно как никогда. Повернулся к столу, его пальцы снова сжали страницы сценария, но видел он не текст, а светло карие глаза, ее румянец, и чувствовал на кончиках пальцев эхо робкого прикосновения. Фоном звучало беззаботное эхо юных талантов: "Караоке! Караоке!" – жалкая пародия на настоящую музыку, звучавшую между ними. Такую неправильную. Он благородный мужчина в возрасте и она, совсем юная многообещающая актриса на его попечении.

В баре компания устроилась в VIP ложе, их было не меньше дюжины. Сам вечер караоке превратился в бурное празднество. Анна, как солнышко в центре маленькой солнечной системы молодых актеров, сияла. Пела с преувеличенным драматизмом старые хиты, смеялась громче всех, танцевала с раскованностью, которая граничила с отчаянием. Вино лилось рекой, и она не отказывалась. Каждый глоток, каждый смех, каждый взгляд в сторону симпатичного стажера по имени Джейми 25-ти лет, открытое лицо, обаятельная улыбка, явно очарованный Анной с первого дня, он был попыткой залить огонь, все еще тлевший внутри после Того поцелуя, после Того взгляда.

Вихрь разноцветных огней разрезал дымную мглу заведения, где звуки шампанского, смеха и фальшивых нот сливались в единый праздничный гул. Анна стояла у стойки, пальцы обвивали бокал с чем-то сладким и игристым, но мысли её были далеко — в театре, где несколько часов назад его пальцы едва коснулись её ладони, передавая пальто. Это мимолётное прикосновение жгло кожу до сих пор. Девушка пила не зная меры, не ощущая опьянения. Зазвучала мелодия, созвучная с состоянием её сердца.

Томные, тягучие ноты виолончели, будто вытянутые из самой глубины ночи. Импульсный бит, почти выбивающий незримую боль, превращая тело в трещины.

Сначала просто покачивание в такт, лёгкое движение бёдер, будто пробуждающее тело от оцепенения. Плечи откинулись назад, шея вытянулась, словно лебединая. Руки плавно поднялись, как крылья, готовые то ли взлететь, то ли обнять невидимого партнера.

В ее голове — Он. Мистер недоступность.

Его руки скользят по талии, направляя. Его грудь прижимается к спине, твёрдая и надёжная. Его дыхание на шее, когда он наклоняется, чтобы прошептать что-то, что заставляет её сердце биться чаще.

Повернулась, сделала шаг вперед — и вдруг вся изменилась. Танцующая не для зрителей, для Него Алана.

Движения — томные, плавные, но с скрытой силой. Бедра раскачивались в такт, словно волны, плечи изгибались, руки тянулись к невидимому партнеру, то притягивая, то отталкивая.

Чувствовала Его пальцы, вплетающиеся в волосы. Его губы, касающиеся плеча. Его тело, прижимающееся к ней в медленном, чувственном повороте. Каждое движение было мольбой, исповедью, признанием, которое нельзя произнести вслух. Танцевала так, будто от этого зависела её жизнь. Будто если остановится — мир рухнет.

Шумный зал замер. Даже бармен перестал звенеть бокалами. Джейми сидел, сжав в руках пиво, которое уже давно перестал пить. Он никогда не видел Анну такой. Не просто красивой, не просто желанной, а совершенно иной — будто она танцевала не здесь, а где-то далеко, в своём собственном мире, где нет никого. И в этот момент Джейми понял: Он безумно влюблён.

Музыка плавно замолчала. Анна замерла, грудь вздымалась, губы приоткрыты. Она очнулась. Вернулась в шумный клуб, в дружеские крики, в оглушительные аплодисменты. Джейми вскочил, хлопая громче всех, с восторженным, но чуть потерянным взглядом. Анна улыбнулась — смущённо, будто пойманная на чём-то. Но внутри — горело. Потому что она знала: Этот танец был не для них. Этот танец был для Него. Для того, кого здесь нет. Для того, кто, возможно, никогда его не увидит. Но она всё равно танцевала. Потому что иначе — не могла.

Анна неловко улыбнувшись убрала прядь за ухо и поспешила в уборную, осталась одна у зеркала. Положила ладони на края раковины и посмотрела на усталое отражение со спокойными глазами. Провела пальцем по стеклу, будто стирая следы слёз, которых не было. — Ты видишь? — прошептала она в пустоту. — Только для тебя…

И где-то далеко, в своём кабинете, перечитывая сценарий, Рикман вдруг вздрогнул. Будто услышал. Будто почувствовал. Подошёл к окну, глядя на ночной город. Он не видел этого танца. Но где-то глубоко внутри — почувствовал. И рука сама потянулась к телефону...Но так и не набрала номер погладив по кнопкам большим пальцем, постучал им по ладони и слегка нервно улыбнулся, положив его на стол выключая лампу.

В караоке клубе Джейми не отходил от нее. Он ловил каждую ее шутку, подпевал, подносил напитки. Его восхищение было чистым, наивным и очень настойчивым. Под конец вечера, когда Анна, слегка покачиваясь от вина и усталости, вышла подышать на крохотный балкончик бара, он последовал за ней. Ночь была прохладной, шум улицы приглушенным.

— Анна... – начал он, голос слегка дрожал от смеси вина и решимости. – Ты... ты просто невероятна. Сегодня, всегда. Я... я с ума схожу, глядя на тебя. Может... может, давай попробуем? Встречаться? Хотя бы сходить куда-нибудь? На кофе? На спектакль? Куда угодно!

Анна смотрела на огни города, но видела другое: строгий профиль в полумраке сцены, пальцы, задержавшиеся на ее руке, бархатный голос, произносящий: "Особенно когда искра настоящая". Боль в груди была острой. Забыть. Надо забыть. Это невозможно. Это больно. Она повернулась .Его глаза сияли искренностью и надеждой. Джейми был здесь, реальный, тёплый. Хотел ее, а не призрак Хелена. В порыве отчаяния, вина и желания заглушить невыносимое чувство к недосягаемому человеку, улыбнулась – ярко, чуть печально.

— Джейми... – она положила руку ему на предплечье. – Ты такой милый. И... да. Давай попробуем. Кофе – отличная идея.

Лицо парня осветилось восторгом. Схватил за руку, чуть не подпрыгнув от счастья. — Правда? Супер! Завтра? После утренней репетиции? — Анна кивнула, чувствуя странную пустоту под всплеском его радости. Бегство. Это просто бегство.

5 сцена — Грани профессионализма

Начался странный танец. Анна и Джейми стали парой. Не громкой, театральной, но заметной. Их милые ритуалы расцвели: Джейми, сияя, приносил ей кофе именно с карамельным сиропом по утрам, а однажды явился с крошечным кактусом в горшке – "Напоминает тебя, колючая, но милая". Анна смеялась, искренне тронутая, гладила по щеке. За завтраком в театре, он мог вдруг начать рассказывать анекдот с набитым ртом, заставляя ее фыркать кофе, и тогда они хохотали, по-настоящему легко, пока Анна не ловила на себе чужой взгляд. Они перешептывались в углу зала во время перерывов, и Анна смеялась шуткам – может быть, чуть громче, чем нужно, чтобы звук долетел до режиссерского стола. Иногда Джейми нежно поправлял ей прядь волос, застрявшую в помаде после бурного обсуждения сцены, или она, проходя мимо, легко касалась его руки, ища опоры в этом спектакле для двоих. Они были милы. Очень. Молодые, привлекательные, полные показной легкости. "Милашничанье" – это было точное слово.

Рикман наблюдал за этим. Он вернулся со съемок, погруженный в свой график: репетиции, встречи, полеты, съемочные площадки. Он был, как всегда, безупречно профессионален, добр и внимателен ко всем. Терпеливо объяснял сложный момент стажеру, долго обсуждал свет с художником по свету, шутил с гримершей. Знаменитая вежливость и готовность помочь были на месте. Даже пару раз перекинулся парой необременительных фраз с Джейми, спросив о роли в новом эпизоде, и на миг его взгляд смягчался теплой, почти отцовской улыбкой, глядя на молодого человека, такого открытого в своем обожании Анны. Но в следующий момент, стоило Джейми обнять Анну за плечи или она, смеясь, прислонилась к нему головой, эта улыбка резко испарялась. Алан отворачивался, будто поправляя невидимую пылинку на рукаве, или начинал нервно перекладывать стопки сценариев на столе, или потирал переносицу, словно внезапно охватывала головная боль. Он испытывал сложную смесь – легкую ностальгию по простоте молодых чувств, искреннюю радость за Анну (как ему хотелось верить!), и тут же – холодный укол чего-то острого, ревнивого и строго осуждающего самого себя за эту инфантильность. Семейный человек, уважаемый актер, специалист – и вдруг такие глупые, юношеские порывы? Откуда? Но потом он ловил ее взгляд, брошенный украдкой через зал – взгляд, полный не преданной любви к Джейми, а тоски, обожания и немого вопроса, обращенного к нему, Алану. Взгляд сильный, как цунами, сметающий все доводы рассудка. И тогда его лицо становилось каменным, а в зале чувствовалось наэлектризованное напряжение, когда он был рядом с ними.

Но те, кто знал его давно (а таких в театре было не мало), могли бы заметить едва уловимое напряжение в уголках его губ, когда взгляд скользил по юной паре. Как взгляд становился чуть острее, чуть холоднее, когда видел, как рука парня лежит на ее талии, пока ждали своей очереди на сцену. Алан не вмешивался. Не делал замечаний. Иногда задерживался в тени кулис, когда девушка репетировала свою сольную балетную партию для другого спектакля. Он наблюдал, как тело, гибкое и сильное, выписывало в воздухе сложные па, как грация сочеталась с удивительной внутренней мощью. В эти мгновения он замирал, руки машинально складывались на груди – жест одновременно защитный и завороженный. Взгляд, обычно такой аналитический, смягчался, губы на мгновение приоткрывались, и он мог неосознанно провести по ним кончиком языка, словно пробуя на вкус эту совершенную красоту и силу. Затем, будто ошпаренный, резко разворачивался и уходил, шаги звучали громче обычного по деревянному полу. Присутствие в зале, когда они были рядом, становилось... плотнее. Как будто воздух наэлектризовывался. Анна это чувствовала. Каждый раз, когда он входил в зал, смех становился чуть натянутее, а прикосновения к Джейми – чуть демонстративнее. Она играла роль счастливой девушки изо всех сил, но взгляд иногда невольно искал Алана, и в эти мгновения игра давала трещину, обнажая тень чего-то сложного, невысказанного.

Репетиции ключевых сцен с Хеленом и Элис (Анной) прерывались из-за его съемок. Премьера была через месяц, а их химия, та самая опасная, сжигающая искра, требовала шлифовки. Анна знала это. И страх перед грядущей необходимостью снова погрузиться в эту пучину с ним, быть так близко, смотреть в глаза, произносить страстные строки – гнали к нему.

Робко постучала в дверь кабинета, сердце колотилось как птица в клетке. — Войдите, – раздался его голос из-за двери, ровный, спокойный.

Анна открыла дверь. Мужчина сидел за столом, заваленным сценариями и бумагами, в очках для чтения, которые делали взгляд еще более пронзительным. Он снимался несколько дней, на лице была тень усталости, но был собран.

— Мистер Рикман... Извините, что отрываю. Можно на минуту? – ее голос звучал чуть выше обычного, закрывая за собой дверь.

Он снял очки, отложил ручку. — Анна. Конечно. Входите. — взгляд был профессионально внимательным, без намека на личное. — Как дела? Как продвигается ваша сцена с Марком во втором акте? Я слышал, вы нашли интересное решение.

Анна села на краешек стула напротив. —Спасибо, да, вроде... ничего. С Марком все хорошо. — сделала паузу, собираясь с духом. — Я... я на самом деле о нашей сцене. С Хеленом. Премьера так скоро, а мы... мы не репетировали ее с тех пор...— не договорила, мешал ком в горле. Они оба знали, с каких пор.

Алан медленно кивнул, пальцы сложились домиком перед лицом. — Да. Я понимаю ваше беспокойство. Мой график... сложный. — взгляд скользнул по ее рукам, нервно сцепленным на коленях, будто ища подтверждения ее слов в их дрожи. Взглянул на лицо, и в его глазах промелькнуло что-то – понимание? Упрек? – Вы чувствуете себя неготовой?

— Нет! То есть... – Анна спохватилась. – Я работаю над ролью. Но... та сцена. Она требует... абсолютного погружения. И я боюсь, что без совместных репетиций, без... вашего руководства...— запнулась, не зная, как выразить страх перед тем, что снова вспыхнет между ними, перед его силой, перед потерей контроля, как передать что сердце вырывается из груди и заходится как пташка.

Рикман смотрел на долгим, изучающим взглядом. Видел легкую дрожь в ее руках, сжатых на коленях. Видел тень под глазами, несмотря на макияж. Видел уязвимость, которую она так старательно прятала от всех, особенно от Джейми и от него самого в последние дни. — Анна, – голос стал чуть тише, глубже. – Та сцена требует правды. А правда... она рождается из доверия. Доверия между партнерами на сцене. — сделал паузу. — Вы боитесь потерять нить? Или боитесь... того, что нить снова зажжет искру, которую мы оба признали настоящей?

Слова, прямые и лишенные обычной дипломатичности, обжигали. Анна покраснела, опустила взгляд и медленно кивнула. — Я... я не знаю. И того, и другого, наверное.

Поднявшись отодвинул стул, подошел к окну, глядя во двор театра. Фигура была напряжена. — Мои съемки заканчиваются послезавтра. Я вернусь сюда с утра. – обернулся к ней. Взгляд был серьезным, почти суровым. – Мы начнем репетировать эту сцену. Каждый день. До тех пор, пока она не станет не просто правдивой, а... безопасной. Для нас обоих. Пока мы не научимся управлять той энергией, которую создаем. Пока она не станет исключительно инструментом искусства, а не... личной драмой. Пока не сделаем её для нас обыденностью, посредственностью.

Его слова звучали как приговор и как обещание. Говорил об управлении, о безопасности, об искусстве. Но в подтексте висело невысказанное: Мы оба знаем, что "искра" настоящая. И нам придется снова пройти через этот огонь. Но на этот раз – под контролем.

— Я... я понимаю, – прошептала Анна, вставая, чувствуя себя одновременно облегченной и еще более испуганной. – Спасибо. Послезавтра, значит.

— Послезавтра, Анна, – подтвердил он, возвращаясь к столу и снова надевая очки. Знак того, что разговор окончен. В глазах мелькнуло что-то неуловимое – а может, тень сожаления о резкости, может, искра того самого неуправляемого огня, который они оба так боялись.

Анна вышла из кабинета, опираясь на стену в пустом коридоре. Впереди было два дня. Два дня с Джейми, его простыми чувствами, утренним кофе и вечерними попытками рассмешить. Два дня играть в нормальность. А потом... Потом возвращение в клетку со львом. К репетициям с человеком, чей простой взгляд заставлял забыть дышать, чье прикосновение жгло кожу даже через память, и с которым им предстояло снова и снова проживать самый страстный и опасный момент их пьесы – и, возможно, их жизни. История сложной, запретной, невысказанной связи вступала в самый драматичный акт. А фоном, как ироничный контрапункт, звучали ее собственные слова в трубку телефона для Джейми:

– Конечно, милый, вечером сходим в кино! – сказанные с таким усилием, что голос чуть не сорвался. Комок подступил к горлу – комок лжи, страха и безумного ожидания того огня, который только ОН мог разжечь.

Сцена 6 – Найди меня. Следуй За мной. Человеку так нужен человек.

Анна вышла из кабинета, прислонившись спиной к прохладной стене коридора, ища опору. Два дня. Всего сорок восемь часов, с Джейми. Простые, солнечные чувства, как теплая ванна после долгого дня – должны были успокоить, обволакивая. Утренний кофе с карамелью, его неуклюжие анекдоты за обедом, попытки рассмешить дурацкими рожицами в метро. Она пыталась. Боже, правда так старалась. Цеплялась в эти моменты, как утопающий за соломинку. Почти полюбила его. Почти. Потому что он был милым. Потому что его прикосновения были нежными. Потому что его глаза, светло-голубые и искренние, светились обожанием, когда он смотрел на нее.

Анна позволяла ему обнимать себя за талию, целовать в висок. Отвечала на его поцелуи – губами, но не сердцем. Тело было послушной куклой, смех – отрепетированной ролью. Но внутри… внутри была мертвая тишина. Ни всплеска радости от его прикосновения, ни трепета от его шепота. Пустота. Как будто важнейшая часть ее – орган чувств, отвечающий за любовь, – была наглухо вырезана и зашита. И каждый раз, когда его рука невзначай касалась кожи, когда губы искали ее губы в порыве нежности, острая, режущая боль вины вонзалась ей под ребра. Видела, как Джейми сияет от счастья рядом, знала – это счастье построено на песке лжи. Каждой улыбкой, каждым "да, милый", каждым притворным вздохом.

Вечер второго дня. Джейми стоял на пороге её квартиры, уже в куртке, после вечера кино, которое снова закончилось ничем.

–– Спокойной ночи, солнышко, – он наклонился, губы теплые и влажные коснулись ее лба, потом щеки. – Ты… ты делаешь меня счастливым. –– Его улыбка была такой открытой, такой доверчивой.

Анна улыбнулась в ответ. Натянуто.

–– Спокойной ночи, Джейми. –– голос звучал чуть хрипло, почувствовала, как комок подкатывает к горлу – плотный, горячий.

Джейми повернулся, засвистел, спускаясь по лестнице. Звук его шагов стихал. Дверь закрылась с глухим щелчком. Замок повернулся. И тут… всё рухнуло.

Анна прислонилась спиной к холодному дереву двери и медленно сползла на пол тихо издав вой. Колени подогнулись, руки бессильно упали на колени. Слезы. Не тихие струйки, а настоящий град. Горячие, соленые, неудержимые потоки, которые текли из ее глаз, заливая лицо, капая на джинсы. Не всхлипывала – рыдала. Глухими, сдавленными звуками, сотрясавшими все тело. Зажала рот ладонью, пытаясь заглушить этот стон отчаяния, но звуки прорывались сквозь пальцы, гулко отдаваясь в пустой прихожей.

Почему? Почему я не могу его любить? Он же такой хороший… Он добрый, он заботится… Он любит меня…

Мысль крутилась, как заезженная пластинка, усиливая боль. Вина душила сильнее слез, но не могла сказать правду. Не могла разбить светящееся лицо словами: "Прости, я не люблю тебя. Всё во мне принадлежит другому. Ты – лишь ширма, щит от сплетен, попытка забыться." Это было бы слишком жестоко. Слишком подло. Человеку так нужен – человек. Даже такой подлой, как она.

Жить в этой лжи… такая мука.

В мыслях пронесся Алан. Не его образ на сцене – Хелена, могущественного и опасного, а он сам - Алан Рикман: усталые глаза в кабинете, когда он говорил об "искре", бархатный голос, произносящий ее имя. Даже запах – кожи, древесины и чего-то неуловимого, его – который помнила каждой клеточкой. Даже мимолетное дыхание рядом, случайный взгляд через зал, приносили в ее молодую, вроде бы красочную жизнь, какой-то невероятный, тонкий оттенок удовольствия от самого факта существования. Как будто только рядом с ним она чувствовала жизнь во всей ее полноте и остроте. Без него все краски мира блекли, звуки приглушались, вкусы теряли силу. Анна ощущала с мучительной ясностью: будто создана была для него одного. Часть ее души, самая главная, живая часть, отзывалась только на его частоту. Быть вдали от того, ради кого она дышала по-настоящему, становилось пыткой. Физической, изматывающей пыткой.

– Невыносимо… – прошептала проводя ладонью по груди, сквозь рыдания в пустоту прихожей, обхватив голову рукой сжимая белые волосы.

Слова повисли в воздухе, тяжелые и безнадежные, как приговор. Сидела на полу, прижавшись к двери, за которой был мир с Джейми – мир, где была актрисой в самой страшной роли своей жизни, а внутри бушевала буря тоски, вины и безумной, запретной любви к человеку, чье возвращение завтра принесет не облегчение, а новую, еще более опасную главу их шекспировской драмы.

Воздух в зале вибрировал от привычного предрепетиционного гвалта – скрип стульев, смех, переклички. Но Алан Рикман стоял особняком у режиссерского стола, внимание было приковано к пустому месту на сцене, где должна была быть Анна. Время шло, а ее все не было. Его пальцы бессознательно сжимали уголок сценария, мнут бумагу.

Джейми подбежал, лицо искажённое искренней тревогой:

–– Мистер Рикман! Анна... она не придет. Я только что звонил, Ей очень плохо. – Голос молодого человека дрожал. –– Температура подскочила ночью, голова кружится, слабость жуткая, даже подняться не может. Трясет всю. И... и тошнит. –– провел рукой по лицу, выглядел растерянным и напуганным. –– Вызвали врача, говорят, похоже на сильный вирус, но... Боже, она такая бледная...

Алан медленно кивнул, его лицо оставалось профессионально-сочувствующим, маской невозмутимости.

–– Жаль. Передайте ей пожелания скорейшего выздоровления. И пусть не волнуется о сегодняшней репетиции. Главное это её самочувствие. –– хлопнул в ладоши –– Раз так, приступим к репетиции других сцен.

Внешне – полное спокойствие. Но внутри... Он знал. Знание было холодным и точным, как диагноз. Это не вирус. Это стрессовое бегство. Психосоматика чистой воды. Ее тело, психика взбунтовались против предстоящей пытки – снова стоять с ним вплотную, смотреть в его глаза цвета чая, которые видели ее насквозь, целовать на глазах у десятков людей, когда каждый нерв кричит о запретной любви. Она боялась. Боялась потерять контроль. Боялась, что все увидят правду, спрятанную за игрой Элис. Боялась реакции на эту правду самого Алана.

«Непрофессионально!» – резко, почти яростно, пронеслось у него в голове. Как режиссер, учитель, он не мог этого допустить. Премьера висела на волоске. Ее карьера могла пострадать из-за этой... слабости. Он должен был вмешаться, заставить взять себя в руки. Но...

Но…

Это маленькое слово перевесило все доводы разума. Анна была так юна, ее любовь – безумная, преданная, всепоглощающая, была словно огонь – сжигала ее изнутри, лишая сил, но одновременно... зажигала в Нем что-то давно забытое. Жаркий, пьянящий поцелуй в той маленькой сцене, доверчивые объятия, взгляд, полный обожания... Эти воспоминания всплывали теперь, как дорогое, выдержанное вино – ощущение на губах, вкус, тепло, головокружительная глубина. Опьяняли сильнее любого алкоголя. Трогали струны, которые он считал навсегда умолкшими. Она пробуждала в нем мужчину. Не актера, не режиссера, не супруга Риммы – просто мужчину, способного на безумную страсть. И в этом была главная проблема. Проблема, которую он не мог контролировать.

Алан сосредоточился на репетиции, вытесняя все посторонние мысли. Объяснял мизансцены дублерше, обсуждал свет с художником, делал замечания по тексту. Голос звучал отдаленно, будто из-под воды. Он почти никого не слушал сосредоточившись на работе, чтобы ритмы сердца, выбивающие беспокойства заглушить. Его мысли витали в маленькой квартире, где девушка тряслась в лихорадке, которую он невольно спровоцировал. Где страх Анны перед ним довел до физического срыва. Где невысказанная любовь стала тюрьмой. Чувство вины, странное, незнакомое, смешивалось с раздражением и... с той самой опасной нежностью, что она в нем пробудила.

–– Мистер Рикман? Что вы думаете о...? – голос ассистента режиссера оборвал его тяжкие раздумья.

Алан резко поднял голову, будто очнувшись. Взгляд был расфокусированным, губы плотно сжаты. Посмотрел на часы – прошло три часа с начала репетиции, его собственное бегство. Вечность.

–– Перенесем сцены с Элис, – голос прозвучал непривычно хрипло, начал быстро собирать бумаги со стола, сгребая их почти беспорядочно. – У меня... срочные дела. Продолжайте без меня. Стивен, возьмите вторую сцену второго акта. –– Он даже не дождался подтверждения, должен был уйти, Сейчас! Пока не сорвался, не сказал или не сделал чего-то, о чем потом придется жалеть.

Вышел из зала, не оглядываясь, шаги по деревянному полу коридора звучали гулко, торопливо. Миновал гримерки, цех декораций, деликатно улыбался прощаясь. Нужно было на воздух. Нужно было прочь! Прочь от этого места, где ее отсутствие висело в воздухе тяжелее любого присутствия. От собственной беспомощности. Прочь от воспоминания о губах и от осознания, что довел свою юную, талантливую ученицу до состояния, когда тело отказывается служить из-за страха перед учителем... и любовью к нему сводит с ума.

Алан распахнул тяжелую дверь служебного выхода. Резкий порыв холодного ветра и моросящий дождь ударили ему в лицо. Он поправил шарф, сжав его под горлом пальцами плотнее. Городской шум – гул машин, гудки, чьи-то голоса – обрушился на него, но не заглушил какофонию внутри. Стоял на ступеньках, несколько секунд просто дыша – глубоко, с усилием, остужая голову, мысли хаотично боролись в голове. Дождевые капли тут же начали темнить ткань его дорогого пальто, стекать по щекам холодными каплями.

Спустился по мокрым ступеням и резко зашагал по тротуару. Его фигура – обычно такая прямая, такая собранная – казалась чуть ссутулившейся под невидимым грузом. В проницательных глазах, читалась только глубокая, усталая отрешенность и тень того самого непрофессионализма, который он так презирал, но который теперь жил внутри него самого. Он уходил. Не от репетиции. От себя. От Анны. От невозможной правды их шекспировской трагедии, разыгрываемой не на подмостках, а в жизни. И дождь, холодный и безучастный, был единственным свидетелем его бегства.

Анна металась в постели, простыни свисали на пол. Не болезнь – пытка. Лихорадка колотила ознобом, потом сменялась жгучими приливами жара. Слабость валила с ног, голова кружилась так, что мир плыл, а тошнота подкатывала волнами, не давая глотнуть воды. Но корень зла был не в вирусе. Он сидел глубоко внутри, черной жутью сжимая горло: страх. Чистый, животный страх.

Представляла это –близость, взгляд, пронзающий все защиты, руки...ее собственную предательскую реакцию. Уже знала – сыграть не сможет. Чувства прорвутся наружу, как лава, и все увидят. Самое страшное – Подставит ЕГО. Сплетни, пересуды, удар по его безупречной репутации из-за ее глупой, безумной любви. Мысль была невыносима.

–– Лучше сбежать. Пусть возьмут другую. Пусть я сломаю карьеру, но не его... – шептала она в бреду.

Слезы текли ручьями по солёным дорожкам на щеках. В редкие минуты забытья, когда боль отступала, настигали сны: Улыбка. Не Хелена – Алана. Теплая, направленная только на нее. Голос: "Ты способна на большее, Анна", – нежный, как прикосновение. И тут же – горькое самоедство:

–– "Дура! Безумная! Зачем позволила себе это? Зачем влюбилась?! –– обнимала себя за плечи, тонкие пальцы впивались в кожу сквозь тонкую ткань ночнушки. Пыталась представить его большие, сильные руки на месте своих – руки, которые могли бы удержать, согреть, защитить. Но ощущала лишь собственную хрупкость и пустоту. Это сравнение – слабых рук и его могучих, уверенных – доводило до новых приступов отчаянных, тихих рыданий. Она была песчинкой перед океаном его силы и своего чувства. Страшно хотелось напиться, до беспамятства…

Стук в дверь. Твердый, не терпящий возражений. Анна еле дошла до двери, опираясь на стены, и заглянула в глазок.

Алан Рикман. Сердце подпрыгнуло.

В строгом пальто, с пакетом из аптеки в одной руке и сеткой ярких мандаринов – как вспышка солнца в ее больном мире – в другой. Лицо – маска деловой озабоченности.

Она открыла, едва держась на ногах.

–– Ми-мистер Рикман...–– держала халатик прикрытым на груди, волосы страшно спутаны, а глаза были пустыми и тусклыми.

Алан вошел, резко оценивающим взглядом окинул ее состояние: растрепанные волосы, запавшие лихорадочно блестящие глаза, дрожь во всем теле, запах болезни и слез. Воздух был сперт.

–– Выглядите измученной, – констатировал он, голос мягкий, но по наставнический строгий. Снял пальто, повесил. –– Где термометр? Что принимали? –– разложил купленные лекарства на столе – жаропонижающие, противовирусные, витамины. Действовал четко, как врач на обходе. –– Садитесь. Сейчас.

Но чем дольше он находился рядом, чем чаще его взгляд скользил по ее измученному, покрасневшему от слез и жара лицу, по беспомощно сжатым на коленях рукам, тем больше лед профессиональной строгости таял. В его движениях появилась непривычная осторожность, в голосе, когда он спросил "Как температура сейчас?", прокралась тень мягкости, почти нежности. Он подал ей стакан воды с таблеткой, и пальцы ненадолго коснулись горячих пальцев девушки – прикосновение уже не врача, а... человека, обеспокоенного искренне.

Анна послушно села, Он сел в кресло рядом. Тишина повисла тяжело, нарушаемая только ее прерывистым дыханием.

–– Почему вы не пришли, Анна? – спросил он вдруг, тихо, но так, что спрятаться было нельзя. Взгляд был прикован к ее лицу. – Настоящая причина. Не этот... вирус.

Слезы снова хлынули из ее глаз, тихие, жгучие. Она отвернулась к стене.

–– Я... испугалась, – выдохнула она, голос сорвался. – Испугалась снова... потерять контроль. Испугалась, что все увидят... что я чувствую. Испугалась опозорить вас. –– Последнее слово прозвучало как стон. –– Вы... вы так важны. Для театра. Для всех. А я... я слабая. Не могу справиться с... с этим. –– не сказала слов любви, это висело в воздухе.

Рикман молчал долго, смотрел на ее сведенные от рыданий плечи. Потом встал, подошел к дивану. Не сел рядом, а присел на корточки перед ней, чтобы их глаза были на одном уровне. Лицо было серьезным, но в глубине взгляда бушевала буря. Протянул руку и... нежно коснулся пряди ее волос, сбившейся на лоб. Прикосновение было мимолетным, но Анна замерла, перестав дышать.

–– Страх – плохой партнер на сцене, – сказал тихо, бархатный баритон обволакивал. – И еще худший советчик в жизни. Ты не слабая, Анна. Ты столкнулась с чем-то... невероятно сильным. С энергией, которая вышла за рамки роли. Искрой. – произнес это слово с особой интонацией. – Бегство не укротит ее. Только понимание. И контроль. ––Встал, отойдя на шаг. –– Мы прорепетируем. Здесь и сейчас. –– Видя ее испуганный взгляд, он добавил. –– Не всю сцену. Только момент. Только чтобы ты почувствовала, что можешь владеть собой. Что ты – хозяйка своих эмоций, а не они – твои.

Он откашлялся, его поза изменилась. Плечи расправились, взгляд стал тяжелым, пронзительным. Он стал Хеленом просто в секунды, изменив свой взгляд, энергия вокруг стала принадлежать не британцу, а полководцу. У Анны пробежали мурашки от этого мастерства преображения.

––...а я все это время думал, что ты ненавидишь меня! – его голос зазвучал по-другому – холодно, с горечью, но с той самой скрытой болью.

Анна, ошеломленная, инстинктивно подхватила, голос её хриплый, но обретший силу Элис, только потому что рядом был такой великолепный мастер:

–– Ненавидеть? Это было бы слишком просто, Хелен. Слишком... человечно –– Анна смотрела на него как заворожённый кролик.

Алан сделал шаг вперед. Еще один. Пространство между ними сократилось до полуметра. Воздух сгустился. Анна чувствовала, как сердце колотится, как жар разливается по телу, уже не только от болезни. Видела, как его взгляд пылает, как сосредоточен на ней.

–– Я... – пауза, его рука медленно поднялась. – ...я был одержим тобой. Как безумец. Как грешник перед ликом святого.

Его пальцы коснулись ее белых волос снова. Не мимолетно, а осознанно. Взял локон и нежно провел им между пальцами. Жар обжег Анну изнутри, голова закружилась, ноги вмиг ослабели. Она забыла следующую реплику, весь мир сузился до его прикосновения в волосах, до глаз цвета чая, горящих так близко, до его губ...

Он наклонился медленно, непреодолимо. Губы коснулись ее горячего лба, нежно, как наставник. Но затем... Его рука скользнула к затылку, зафиксировала ее голову, губы сместились, нашли ее губы.

Это было вторжение, завоевание. Его язык – сильный, властный – коснулся линии губ девушки, почувствовал соленый пот страха и лихорадки, и захватил рот полностью, нежно посасывая вобрав её язык. Не спрашивая. Не позволяя сопротивляться. Поцелуй голода. Поцелуй признания.

Анна издала стон – низкий, хриплый, рвущийся из глубины души. Ее руки, совершенно бесконтрольно вначале дрогнувшие, обхватили его шею, вцепились в волосы у затылка, притягивая его ближе, теряя последние остатки опоры. Мир погас. Остались только губы, язык, руки, жар, смешивающийся воедино с ее лихорадкой, и безумное падение в пучину чувств, которых она так боялась и так жаждала. Поцелуй длился вечность, пока у нее не подкосились ноги окончательно...

Обнимала его, подставляя под поцелуи шею, ключицы. Всю себя, тело дрожало от мимолётного дыхания скользнувшего по коже. Тонкие пальцы впивались в его свитер, собирая коготками.

Воздух все еще дрожал от электричества их поцелуя. Анна стоя, опираясь на него, еле держалась на ногах, тело слабое от болезни и взвинченное страстью. Алан вел из гостиной в спальню, она пятилась почти повиснув на нём, не разрывая контакта губ, руки крепко держали девушку, не давая упасть. Шаги были медленными, ведомыми инстинктом, пока ее спина не коснулась прохладной стены в спальне. Мужчина оторвался от поцелуя, дыхание сбивалось, глаза, обычно такие пронзительные и контролируемые, пылали темным огнем желания и чего-то глубже – признания поражения. Он смотрел на нее: растрепанные пепельные волосы, прилипшие ко лбу и вискам, лицо, залитое румянцем, нежно-карие глаза, широко открытые, полные доверия, страха и абсолютной отдачи.

–– Алан...я хочу тебя, но я… – прошептала она, голос дрожал, подняла дрожащую руку к своей груди прижав. –– Я... я никогда...

Он замер, взгляд стал еще интенсивнее, вопрошающим.

–– Никогда? – бархатный голос стал низким, хриплым от натянутых струн самоконтроля.

Девушка покраснела еще сильнее, опустила глаза и кивнула. Посмотрела, встречая его взгляд с мужеством, которое тронуло его до глубины души.

–– Никогда не было... мужчины. Ни с кем. –– Слова были тихим признанием, полным смущения и стыда, словно она боялась его разочарования.

То, что произошло дальше, было неожиданностью для них обоих. Вместо отстранения или замешательства, его лицо смягчилось с такой нежностью, что у Анны перехватило дыхание. Взял ее ручку, что лежала на его плече, прижал ладонь к своим губам. Поцелуй был долгим, благоговейным, как прикосновение к святыне.

–– Анна...– прошептал он, и в его голосе звучало восхищение, с чувством поклонения. – Ты... моё чудо. –– смотрел на нее не как на юную ученицу, а как на богиню, явившуюся ему во плоти.

Этот дар ее невинности, доверенный в этот момент полной уязвимости, был не бременем, а высшей честью, священным подарком. Первоначальные намерения – просто утешить, прорепетировать, взять под контроль – рассыпались в прах. Он не планировал этого. Но теперь знал с абсолютной, животной уверенностью: Анна была его женщиной, хотела ею стать с ним. Это знание прожигало изнутри, наполняя каждую клетку правдой, сильнее любых слов, сильнее любых рассудочных доводов о возрасте, положении или Римме.

– Ты уверена? – прошептал он, в этом вопросе не было сомнения в ее желании – только подтверждение воли, выбора. Он знал, чего она хочет, чувствовал.

Анна не ответила словами. Ответом был взгляд – полный доверия, любви и чего-то бесстрашного. Легкий, утвердительный кивок. Этого было достаточно.

Это был обряд. Вознесение. Он не "взял" ее. Он принял. С бесконечной нежностью, переплетенной с неукротимой страстью. Его прикосновения к ее телу – изгибам, теплу кожи под ладонями, к трепету живота – были не только лаской, но и исследованием. Каждое движение было осознанным, наполненным глубочайшим вниманием к ее реакции.

Сцена 7 - Страсть

Алан наклонился и начал целовать снова, они всё ещё стояли у стены в спальне. Но теперь это были не поцелуи завоевания, а поцелуи поклонения. Губы скользили по ее вискам, закрытым векам, по линии скулы, к уголку рта. Руки, сильные и опытные, двигались с поразительной нежностью. Одной рукой он поддерживал ее за спину, другой начал исследовать тело молодой актрисы, как драгоценную карту.

Когда губы коснулись ее груди через одежду, это было не просто желание. Это было поклонение, вознесение на алтарь своей страсти, словно он - жрец, приносящий и получающий высший дар. Каждый стон, вырывавшийся из ее уст, каждое содрогание тела под ладонями и губами, было для него священным гимном.

Спустился поцелуями, к чувствительной впадине у основания горла, заставив Анну вскрикнуть от удовольствия. Тонкие бретели ночнушки были сдвинуты вниз. Его рот чувственно ласкал выпуклость плеча, ключицу. Почувствовал, как ее тело трепещет под прикосновениями. Ткань была мягким барьером. Он медленно провёл ладонью по выпуклому сосочку, затем освободил одну грудь облизнув свои губы в предвкушении, потом другую, наслаждаясь видом от которого его бросало в дрожь. Покрываясь мурашками прижал ладонь к её груди, маленькой, упругой, с нежно-розовыми, набухшими от возбуждения сосками. Алан замер на мгновение, а затем склонился, губы сомкнулись вокруг заманчивой бусины, язык обвил чувствительный бугорок. Анна вскрикнула, пальцы впились в его волосы, не отталкивая, а притягивая. Мужчина ласкал медленно, смакуя каждую реакцию – ее прерывистое дыхание, тихие стоны, выгибание спины навстречу . Поцелуями перешел ко второй груди, отдавая ей такое же пристальное, боготворящее внимание.

Рука Алана, тем временем, скользнула вниз, по ее боку, к бедру. Почувствовал напряжение и дрожь в теле партнёрши. Осторожно, с бесконечным терпением, провел ладонью по внутренней поверхности бедра. Кожа там была как горячий шёлк. Пальцы ласкали нежно, поднимаясь выше задирая при этом тонкую ткань, двигаясь к источнику тепла и влаги. Услышал ее сдавленный вдох, когда пальцы коснулись самого интимного места. Не спешил.

– Можно? – прошептал он, сильные руки мягко, но неуклонно раздвинули колени девушки. Опустился перед ней на колени, взгляд, полный нежности, был прикован к ее милому лицу снизу вверх. Скользнул пальцами вверх по ее бедрам, поднимая подол ночнушки. Анна зажмурилась, чувствуя прилив стыда и невероятного возбуждения. Хлопковое кружевное белье медленно, с благоговейной осторожностью, стянули, она прикрыла горящее лицо ладошкой смотря вниз на Алана .

Смотрел на нее, открытую, трепещущую, невероятно прекрасную в своей уязвимости и доверии. Это был дар. Священный дар. Наклонился и поцеловал внутреннюю поверхность бедра, положил её ножку себе на плечо. Потом поцелуй чуть ниже живота. Его губы такие нежные, что вызвало у нее новый сладкий полу-стон. Его уста начали свой путь вверх, оставляя влажный след. Анна тихо всхлипнула, когда его дыхание коснулось самого сокровенного. Она была готова к боли, к неловкости, но он не вторгся, не стремился получить «своё» словно зверь. Вместо этого его язык изучал с невыразимой нежностью, исследуя, лаская, находя ту маленькую, сверхчувствительную точку. Это было похоже на удар тока. Девушка закричала, тело выгнулось дугой, пальцы впились в его плечи. Он ласкал языком – умело, терпеливо, посвящая себя только ее удовольствию, наблюдая, как тело раскрывается, как она теряет контроль под его прикосновениями, как стоны становятся громче, отчаяннее. Это было посвящение в таинство ее собственного тела.

Когда первый тихий вскрик оргазма прозвучал, он поднялся. Лицо было серьезным. Смотрел на нее: полузакрытые глаза, губы, прикрытые в блаженстве. Он видел в ней не ученицу, а женщину, его женщину, переживающую высшее наслаждение от ласк. Признающую в нём сильного мужчину и желающая только Его одного.

Поднял хрупкую девушку на руки – легко, несмотря на свой возраст. Перенес на кровать, уложив среди смятых простыней. Снял свитер торопливо. Его тело было не молодым, но сильным: красивые контуры мышц, рельеф на руках, с проседью кучерявых волосков на груди. Сбросил остатки одежды, возбуждение было очевидным, мощным. Лег рядом с ней осторожно, покрывая поцелуями от переизбытка чувств. Рука скользнула между ее ног, коснувшись влажной, чувствительной плоти. Анна вздрогнула, но на этот раз ее тело будто само потянулось к прикосновениям.

- Я здесь, – прошептал в ей губы. – Не бойся, хорошо? - голос был якорем в море ощущений.

Приподнялся над Анной, его колено осторожно раздвинуло ее бедра шире. Девушка обняла своего мужчину за шею и смотрела – полная доверия, страха и ожидания.

Сближение было медленным, невероятно осознанным. Он чувствовал каждое мгновение преодоления, каждое сопротивление неопытных мышц, каждую волну, гамму её чувств смешанных воедино. Анна сжалась и зажмурилась. Теснота, которую он ощутил, сводила с ума. Она была не просто физической. Теснота абсолютной близости, растворения границ. Вход в запретный храм, куда ему дарован был доступ.

– Посмотри на меня, – мягко скомандовал он, девушка несмело подняла нежно-карие глаза, огромные и ясные, медленно, с бесконечным терпением и нежностью поцеловал её в висок.

Замер, вжав лоб в плечо девушки, сдерживая собственную потребность двигаться, давая ей привыкнуть. Шептал слова утешения, поцелуи рассыпались по ее телу.

– Дыши, глубоко... Дыши...моя милая, – чувствовал, как тело под ним постепенно, миллиметр за миллиметром, принимает, обволакивает пламенем. Блаженство этой тесноты, этого полного соединения было оглушительным. Он никогда не чувствовал ничего подобного – такого тотального, такого одухотворенного.

Когда боль сменилась новым, странным, нарастающим давлением и потребностью, он начал двигаться. Медленно. Глубоко. Каждое движение было выверенным, направленным на ее удовольствие. Чувствовал дрожь, каждый вздох, биение сердца, несмелые движения Анны, каждое сжатие, прерывистое дыхание. Поддерживал её за талию, ласкал грудь, бедра, снова скользнул рукой к тому месту, где они были соединены, чтобы усилить ощущения.

Анна откинула голову, вцепившись коготками ему в плечи. Стоны становились громче, сливаясь в нечленораздельный поток наслаждения.

– Алан... А-Алан!..– голос сорвался на высокую ноту, металась под ним, пальцы царапали спину спускаясь вниз. – Я... ах!.. люблю тебя... Я ммм!.. так люблю тебя!... – слова вырывались между прерывистыми вдохами, между стонами, как молитва, как единственная правда в этом безумном мире. Они не были игрой или ролью. Это был крик души, вырвавшийся в момент абсолютной физической и эмоциональной отдачи.

Его имя на губах, признание в любви, произнесенное в этот момент, стало для него высшим экстазом. Алан потерял последние остатки контроля. Движения стали глубже, быстрее, мощнее, ведомые волной ее чувств и его собственной нарастающей, неудержимой потребности. Видел, как лицо молодой любимой искажается в пике наслаждения, чувствовал, как ее внутренние мышцы судорожно сжимаются вокруг него. Ее крик, долгий, пронзительный, сотряс всё тело парализуя в момент удовольствия. Это стало спусковым крючком. Мужчина снова прижался к ее виску, дыхание стало горячим и прерывистым на ее коже, с глухим стоном, заполняя пульсирующим теплом, содрогаясь в волнах блаженства, смешанного с невероятной нежностью и чувством абсолютного, немыслимого единства.

– Анна…– только и смог прошептать пересохшими губами, медленно их облизнув.

Рухнул рядом, тяжело дыша. Глаза сами собой закрывались, комната ходила кругом, а холодные, покалывающие волны не прекращались. Около минуты Рикман ловил это ощущение небесного экстаза. Затем его руки нашли Анну, прижимая к себе так крепко, как будто боялся, что та исчезнет, бросит после полученного удовольствия. Она была влажной от пота, трясущаяся как и он, сердце бешено колотилось о его грудь. Пальцы слабо дрожали поглаживая белые волоски на груди мужчины.

В комнате царила тишина, нарушаемая только их прерывистым дыханием и далеким гулом города. Золотой свет заката окрашивал их кожу в теплые тона. Алан чувствовал ее тёплую улыбку, щёку прижатую к его телу. Гладил девушку по спине, по белым волосам, дыхание их выравнивалось. В этом молчании, в этом простом контакте кожи к коже, было больше правды и обета, чем в любых словах. Анна была ЕГО. И он, вопреки всем правилам, всем доводам рассудка, был ЕЁ. Искра, которую они пытались контролировать, разгорелась в неугасимое пламя.

Сцена 8 - Пар очищения

Тишина была густой и звонкой после бури. Анна лежала, прижавшись к его спине. Дышал глубоко, ровно, редким для человека, чей ум обычно бодрствовал даже во сне. Она боялась пошевелиться, разорвать этот хрупкий мираж покоя. В полумраке ее пальцы, тонкие и прохладные, осторожно, как бабочка, прикоснувшаяся к его светлым волосам и убрали прядку с глаз.

Пальцы скользнули по его лопаткам, ощущая напряжение даже во сне. Поднялись к основанию шеи, к знакомому, резкому изгибу челюсти. Коснулась морщинки у глаза – следа мыслей, улыбок и прожитых лет, которых ещё не было у нее. Сердце сжалось от нежности, острого – благоговения перед этой сложной, зрелой красотой. Анна наклонилась, губы коснулись его плеча – не поцелуй страсти, а тихое причастие, печать благодарности.

Потом, с кошачьей грацией нимфы, покидающей священную рощу, она выскользнула из-под его руки, из тепла постели. Холод пола пробрал до костей, но внутри горел тихий, чистый огонь. Шла к ванной босиком, ощущая каждую клеточку своего измененного тела. Она была женщиной – Его женщиной. Отданной не по необходимости, не по легкомыслию, а самому желанному, самому лучшему, самому невозможному. Это осознание наполняло глубоким, почти мистическим спокойствием, смешанным с легким головокружением от содеянного.

Вода в душе была горячей, почти обжигающей, словно пытаясь смыть следы их близости, следы прикосновений. Но они были куда глубже. Встав под струи, запрокинула голову, позволив воде омыть лицо, смыть последние следы сна и смущения. Закрыла глаза, ощущая, как капли скатываются по шее, груди, животу... Теперь стоило прикрыть веки и она будет видеть, ощущать его Всегда.

Почувствовала Алана физически. Дверь душевой кабины открылась беззвучно. Поток воздуха, прохладный на фоне пара. Анна не обернулась, руки обвили ее со спины, сильные, влажные от пара, заключили в знакомые и желанные объятья. Губы Алана нашли чувствительную точку у основания шеи, где пульсировала кровь. Поцелуй был медленным, влажным, властным в своей нежности, будто запечатлев статус Моя.

Анна запрокинула голову, затылок лег на его мокрое плечо. Глаза оставались закрытыми. Руки, скользкие от мыла и воды, поднялись и осторожно, почти боязливо по его бедрам. Прикосновение было исследовательским, робким, но полным осознанности, облизнула нижнюю губу чувствуя как в груди разрастается пламя с новой силой. Ощущала под пальцами знакомую мощь мышц. Блаженство от этого простого прикосновения, от его тепла, дыхания на коже было глубоким, умиротворяющим, как возвращение домой.

Он не двигался первое время. Просто держал, позволяя воде омывать их обоих, смывая пот, остатки мыла и невидимые следы их первой ночи. Продолжал нежно исследовать ее шею, плечо, как будто заново открывая в этом новом свете – свете утра и воды. Потом руки сдвинулись, одна осталась крепко обнимать за талию, другая скользнула вниз по мокрому животу, плоскому и трепещущему под прикосновениями. Не спеша, с бесконечной, осознанной нежностью человека, знающего, что он только что сделал эту девушку женщиной, пальцы коснулись сокровенного места.

Анна судорожно вздохнула, тело выгнулось навстречу руке, а не прочь. Голова сильнее запрокинулась на его плечо. Струи воды хлестали ей в лицо и по груди. Влажный, томный, разгорался пожар от уверенного, знающего прикосновения, память о его теле внутри. В этом душевом коконе, под шум воды, не было места прошлому или будущему. Только сейчас. Только они. Только этот медленный, сладостный разжигаемый им огонь.

Алан чувствовал ее ответ, каждый вздох, облизывание губ, движение бедер навстречу его пальцам. Его губы нашли ее ухо.

– Моя... – прошептал хрипло. Обет, данный в паре, под струями воды, который они оба знали – был одновременно и спасением, и возможной погибелью. Осознание этого – разрушительной силы их связи, если она откроется миру, – висело между ними, как холодная тень на фоне разгорающегося жара. Но в этот миг, в его объятиях, под его ладонью, Анне было все равно, повернула голову, нашла его губы в потоке воды и ответила поцелуем, полным любви, доверия и готовности сгореть дотла ради этого "сейчас". Пожар был сильнее страха.

Вода лилась горячими, почти болезненными струями, смывая границы между ними, превращая маленькое пространство в первозданный грот пара и плоти. Руки Алана на теле девушки были уже не исследованием, а утверждением права этой безумной эйфории связи. Одной он крепко держал ее за талию, прижимая спину к своей груди, животу, к жесткой, влажной плоти возбуждения, которая непроизвольно пульсировала напротив ее поясницы, напоминая о своей мужской силе и потребности. Другая ладонь скользила вниз, пальцы нашли чувствительную точку скрытых нервов, начиная медленный, целенаправленный танец – ритуал возбуждения, осторожная ласка.

Анна застонала, глубоко, из самой диафрагмы. Это был звук открытого принятия. Скользнула ладонями по его бедрам, чтобы ощущать эту силу. Под пальцами жесткий рельеф его мышц, напряженных от сдерживания. Алан принадлежал ей в этот миг и она отвечала страстно, бедрами, которые непроизвольно двигались в такт его пальцам, животом, который втягивался и выгибался, грудью, которая тяжело вздымалась под струями воды.

Он чувствовал каждую ее реакцию, глубокую пульсацию в ответ на прикосновения и это сводило с ума. Не только от желания, но и от тяжкой ответственности. Мастер контроля, сорвал с нее покровы невинности, открыл в ней вулкан страсти, который теперь извергался на него. И он знал – эта связь была динамитом. В мире театральных сплетен, его репутации и ее будущего – это была самоубийственная связь. Эта мысль, острая и холодная, как лезвие на фоне пара, подстегивала ярость, почти звериное желание присвоить, пока это было возможно.

Его губы опустились ниже, к нежным ключицам, под шум воды, он оставил след, засос. Глубокий, темно-багровый, знак собственности. Анна тихо выдохнула от ощущения сладкой боли. Потом еще один поцелуй ниже. Повернул к себе и оставил свою метку на изгибе груди. Зубами легко сжал упругую плоть соска, не больно, но властно, вызывая у нее новый, прерывистый стон. Он метил ее, как дикое животное метит территорию, зная, что это временно, зная, что это опасно, но не в силах остановиться. Боль от невозможности будущего трансформировалась в эту яростную нежность, в эти знаки обладания на ее молодом теле.

Анна не сопротивлялась. Напротив. Его "метки" зажигали в ней новые волны огня. Ее руки, скользя по его плечам. впивались ногтями в напряженные мышцы спины, когда он сильнее прижимал к себе. Не со злости, не с желания причинить боль.

– Алан...! – ее голос сорвался, потерянный в шуме воды и собственных стонах. Пальцы оставляли красные дорожки на его коже, немые свидетельства их взаимного безумия. Она не думала о последствиях, о сплетнях, о пропасти между ними. Мир сузился до капли воды на коже любимого мужчины, до невыносимо сладкого давления его пальцев между ее ног, ощущая пульсацию его возбуждения. Девушка была опьянена силой, верой, что любовь сильнее условностей, что их страсть может растопить любой лед реальности.

Мужчина же чувствовал ее невесомость, абсолютную отдачу, слепую веру. И это разрывало его душу на части. Он двинул бедрами, мягко, но настойчиво толкая ту твердую плоть, что давала им обоим удовольствие. Он искал ее кульминации, не своей. Хотел увидеть, как она снова разбивается в его руках, доказать себе, что этот дар, эта безрассудная страсть – реальны. Что он может дарить ей это блаженство, даже если сам обречен на боль.

Тело девушки затрепетало как лист. Стоны слились в непрерывный, высокий звук, перекрывающий шум воды. Она вцепилась в него желая укусить за мочку, ногти впились глубже, голова бессильно запрокинулась, рот открылся в беззвучном крике, который утонул в его губах, накрывших сверху. Принял этот экстаз, судороги, абсолютную потерю себя, как священный обряд. Чувствуя, как ее внутренние мышцы сжимаются в ритме наслаждения вокруг него, он зарычал – низко, хрипло, звуком одновременно торжества и агонии от собственной разрядки, осознавая, что такого торжества может больше не испытать никогда.

Алан держал ее, сотрясаемую волнами, пока вода омывала их обоих. Ее блаженство было его наградой, чудесным даром. Смотрел на багровые следы от своих губ на ее коже, ощущал красные полосы от ее ногтей на своем бедре. Это было прекрасно и ужасно. Он знал, что за дверью этой маленькой квартиры ждал холодный, осуждающий мир. Но здесь, в этом коконе пара, воды и взаимного уничтожения границ, существовали только они, их боль, их невероятная, разрушительная страсть и немой вопрос: что дальше? Ответа у них не было. Было только ощущение переплетённых тел, быстрое дыхание на коже и ледяное знание, что этот рай был обречен.

* дальше будет очень много стекла, поэтому две горячих сцены подряд. Чтобы вдохнуть поглубже.

Сцена 9 - "Чаровница"

Стук в дверь прозвучал как выстрел. Анна замерла у плиты, кулачки сжались на ручке сковороды. Алан, стоявший у окна, резко обернулся. Их взгляды встретились – в его глазах мелькнула тень тревоги, почти паники, быстро смененная привычной маской сдержанности. Он кивнул, едва заметно.

Анна сбросила фартук что едва прикрывал голое тело, накинула длинный, пушистый халат ещё не высохший как и её волосы. Сердце колотилось где-то в горле. Распахнула дверь, оставив цепочку.

Сияющий, с пакетом в руках стоял Джейми.

– Витамины! Чай! Твои любимые круассаны! – его улыбка сменилась беспокойством, когда он увидел ее: лицо еще влажное, волосы темными прядями на плечах, следы усталости под глазами, халат, запах геля для душа. – Ангел, ты... мокрая? Ты не в постели? – спросил полный искренней заботы.

«Он думает, я только что из душа после болезни. Думает, боюсь заразить» – промелькнуло у Анны. Внутри все сжалось от вины. Отыгрывала безупречно: слабую улыбку, легкий кашель в кулак, потерла виски.

– Просто... жарко было. Сбивала температуру душем, – голос звучал хрипловато, надтреснуто. Но не впустила его, оставаясь на пороге, создавая барьер из вежливой дистанции больной. – Не заходи, пожалуйста, правда не хочу, чтобы ты заразился.

Джейми мило улыбнулся про себя, тронутый такой "заботой".

– Конечно, солнышко! Я не надолго. Просто проверить тебя, принести вкусняшек. – протянул пакет, поговорили о пустяках – о погоде, о сплетнях из театра, которые Анна слушала вполуха, всем телом чувствуя невидимое присутствие него за спиной. Уверяла, что "уже лучше", что "скоро вернется". Эта игра была убедительной – несчастная, слабая, бодрящаяся. Джейми поцеловал в щеку – быстрый, дружеский поцелуй, который обжег ее кожу ложью.

– Поправляйся! Жду тебя! – и ушел.

Анна закрыла дверь, прислонилась лбом к холодному дереву. Сердце болезненно сжалось. Вина к Джейми была тяжелым камнем. Пакет словно был наполнен не круассанами, а ее предательством.

Заглянув в спальню, она увидела Алана. Он был полностью одет – безупречный костюм, галстук, пальто на руке. Но его лицо... было строгим, замкнутым, в глубине глаз читалась буря – тревога, стыд, растерянность. Стоял у окна, глядя в пустоту, будто только что совершил непоправимое. Он видел ее с Джейми. Слышал эту ложь. И считал их связь своей слабостью, использованием доверия.

Анна молча прошла мимо него на кухню. Действия были механическими, но точными: щелчок чайника, яйца на сковороду с шипящим маслом, ломтики хрустящего хлеба, алые помидоры черри, хрустящие соленые огурчики из бабушкиных запасов. Ароматы домашнего уюта заполнили кухню, резко контрастируя с электрическим напряжением между ними. Девушка накрыла завтрак на стол – два прибора.

Алан осторожно вошел, словно ступая по тонкому льду. Сел за стол, его движения были скованными. Смотрел на яичницу, на огурчики, на руки, расставляющие тарелки. Ситуация висела в воздухе – гротескная, нелепая, невыносимо сложная. Маститый актер, только что разделивший постель с юной коллегой, делил завтрак после того, как она отправила своего "официального" парня, притворяясь больной. Воспользовался? Мысли грызли его.

– Анна, я... – начал он, голос непривычно тихий, ища слова. – Я не считаю, что...

Девушка перебила, поставив чашку чая перед ним с легким стуком. Голос был удивительно ровным, почти строгим, но без упрека.

– Нам не стоит афишировать произошедшее, мистер Рикман. – взглянула на него прямо, и в нежно-карих глазах не было ни страха, ни стыда, только ясное понимание и принятие реальности. Потом улыбнулась – теплой, обезоруживающей улыбкой. Положила свою руку поверх его, Алан посмотрел на эту тонкую кисть и поднял взгляд. Прикосновение было легким, но утверждающим.

– Вы не обязаны были приходить, но пришли. Вы позаботились обо мне... я глубоко благодарна.

Алан смотрел с немым восхищением. Эта юная женщина, только что пережившая столь многое, брала на себя ответственность, успокаивала его. Это было невероятно. И очень больно. Больно от осознания глубины пропасти, в которую сам шагнул. Мало того, что изменил Риме... Он начинал чувствовать больше. Гораздо больше. Эта связь выходила за рамки страсти, задевая что-то глубокое, давно спящее. "Слишком умна," – подумал он с тревогой. "Слишком глубока. Слишком... опасна." Глаза изучали лицо девушки – спокойное, сияющее внутренней силой после бури. Он не видел осуждения только понимание, доверие, сжимающее ему горло. Пальцы рефлекторно сжали ее руку, сглотнул ком в горле.

И тогда слово "люблю" пронеслось в его сознании яростной, незваной молнией. Алан испуганно отдёрнул руку, как от огня. Нет! Этого не может быть! Не должно быть…

Анна подняла на него удивленный взгляд. Не обижалась, нет, скорее была просто теплой. Полной принятия его смятения. Девушка приложила руку к груди, к той маленькой, упругой груди танцовщицы, которую он ласкал совсем недавно. Закрыла глаза на миг, словно собираясь с силами.

– Всё в порядке, правда, – сказала тихо, но твердо. Открыла глаза, в этот момент, словно по волшебству, луч утреннего солнца, пробившийся сквозь тучи, упал на нее из окна, окутав золотым сиянием мокрые пепельные волосы, лицо словно у фарфоровой куколки. – Позвольте мне хранить нашу тайну... как самое дорогое сокровище.

Алан покрылся мурашками. Перед ним стояла не испуганная девушка, не любовница. Стояла прекрасная, чувственная женщина. Цветок, чья нежность сочеталась со стальной волей. Растение, способное выстоять в буре и сразить своей красотой и силой духа. Ее слова, сияние, готовность нести этот груз тайны ради него – все это обрушилось на него волной. Видел не только тело, которое желал сильнее чем думал раньше. Видел личность, не просто юную влюблённую девушку. А её сильную, несгибаемую душу. Это пугало его гораздо больше, чем любая страсть. Потому что сопротивляться этому было невозможно. Последствия этого признания самому себе могли быть катастрофическими. Молчал, глядя на нее, чувствуя, как ледяное море вины и страха внутри начинает трескаться под теплом ее присутствия и этого невероятного, опасного дара – ее безоговорочной веры и силы.

Ещё пол дня, они провели в обществе друг друга, в разных беседах, больше не возвращаясь к данному вопросу. А когда настало время прощаться, застыли в дверях. Анна поднялась на носочки, словно в пуантах, руки словно крылья вспорхнули к его шее укрыв. Нежный, невесомый поцелуй, как прикосновение персика к губам, наполненного солнцем и живительным нектаром. Алан прикрыл глаза, вдыхая аромат её волос, растворяясь в чувстве которого уже боялся как огня.

Дорога домой промелькнула как сон. Не воспоминания страсти владели им – не жар ее кожи под пальцами, не сдавленные стоны в душевой кабине, не властная близость. Нет. В голове кружился вкус завтрака – простая яичница, но почему-то невероятно нежная. Соленые огурчики, хрустящие, как осенние листья. Голос, легко ведущий нить светской беседы о пустяках из телевизора. Смотрел, как она двигается по кухне – не как нимфа, а хозяйка, уверенная и спокойная. Как ее губы складывались в улыбку, снимая с него камень вины одним лишь взглядом. Алан осторожно улыбался в ответ, поддерживая разговор, ощущение было странным, почти нереальным. Будто той ночи, той утренней бури в душе, не было вовсе. Будто только что зашел проведать заболевшую коллегу, и между ними – лишь легкая симпатия и профессиональное уважение. «Как? – билось в такт шагам. «Как она это делает? Как превращает пепелище стыда и страха в этот светлый, почти невесомый покой?»

Вошел в свой кабинет, тихий и прохладный, контрастирующий с теплым хаосом кухни маленькой квартирки. Пальто бросил на кресло машинально. Подошел к тяжелому дубовому столу, где лежал его личный дневник – кожаный блокнот с тесёмкой, хранительница мыслей, никогда не предназначавшихся для чужих глаз. Рука зависла над разворотом. Перо ручки замерло в воздухе. «Что написать? Правду? Был у Анны. Она больна. Принес апельсины.» Голая, циничная ложь, от которой скривило губы. Резко зачеркнул невидимую строку. Ручка коснулась бумаги, выводя слова, пришедшие из самой глубины, минуя цензора разума: "Анна... любит меня." Чернила легли уверенно. Ниже, дрогнувшей рукой: "Я?.. Никогда не чувствовал себя мужчиной больше, чем сейчас." Жар поднялся к щекам. Опасно. Глупо. Непростительно признаваться и писать, запечатлевать это. Но – правда. Перевел дыхание. Ещё чуть ниже даты, вывел одно слово. "Чаровница." Аккуратным, почти каллиграфическим почерком, каким подписывал особо ценные экземпляры открыток. Улыбка тронула губы – не привычная ироничная, а смущенная, почти юношеская, словно только что спрятал от родителей первую любовную записку. Быстро захлопнул дневник, словно боясь, что слово вырвется наружу. Засунул дневник в самую глубину сумки для сценариев. Под замок. Но слово уже жило. «Чаровница.»

Тем же вечером.

Тишину нарушил ключ в замке. Рима вошла с привычной усталой грацией. Аромат холодной улицы и дорогого парфюма, который всегда казался ему чуть тяжеловатым. Сейчас после юной свежести Анны, казался особенно неуместным.

– Алан? Ты дома? – Голос звучал ровно, но в нем читалась накопленная усталость. Сняла верхнюю одежду и прошла в зал.

Супруги накрыли ужин вместе, ритуал отлаженный годами, переговаривались, шутили. Шипение подогреваемого супа отвлекало. Говорили о важном: о ее фонде, о новых проектах помощи беженцам, о встрече с министром. Ее деятельность была благородной, но отнимала все силы – душевные и физические. Римма жаловалась скупо, по-деловому: сложности с финансированием, бюрократические препоны, тревожные звонки с незнакомых номеров, туманные намеки на "нежелательность" ее активности. Старалась быть осторожной, но тревога витала в воздухе.

– Из-за меня... ты тоже можешь попасть под удар, – сказала она вдруг, отставив ложку. Глаза ее, обычно такие решительные, были полны немой вины и усталой тревоги.

Алан поднял на нее взгляд. Увидел морщинки усталости, напряженную линию губ. Знал, что любит ее. Любит ту сильную, принципиальную женщину, с которой делил жизнь. Протянул руку через стол, накрыл ладонь своей. Тепло, знакомое. Хоть и не было той дрожи, того электричества, что пробегало по коже при малейшем прикосновении Анны. Это было другое тепло – надежное, как камин в зимнюю стужу, но... привычное.

– Не беспокойся, – сказал он тихо, сжимая ее пальцы. – Мы справимся.

В голове неожиданно всплыли строчки, прочитанные давным-давно: "Я как Фебус, что любит благородную девицу и цыганку...". Римма – его "благородная девица", закон и опора. Анна..."цыганка"? Запретная страсть, его безумие? Острая, режущая вина к обеим женщинам сжала сердце тисками. Зажмурился, пытаясь прогнать образ – образ Анны в утренних лучах, сияющей и назвавшей его тайну "сокровищем". Невыносимо больно от этой двойственности. Открыл глаза.

– Ужин остывает, – сказал он, голос чуть хрипловатый, но ровный. Взяв ложку принялся есть механически, не чувствуя даже вкуса. На языке все еще было соленое послевкусие огурчиков и сладкая горечь слова "Чаровница", спрятанного в сумке, как бомба замедленного действия. Ел, глядя в тарелку, чувствуя тяжелый, немой упрек собственной совести и не находя в себе сил его заглушить. Столовая, наполненная привычным уютом и серьезными разговорами, вдруг показалась ему чужой и невероятно пустой после той маленькой, наполненной светом и опасной правдой кухни.

Сцена 10 - Буря

Лондонский вечер окутывал Анну прохладным, влажным дыханием. Шаркая подошвами кед по мокрому асфальту, натянув капюшон серой толстовки почти до бровей. В ушах грохотала музыка – громкий, нарочито беззаботный бит (廖佳琳 - 降临), попытка заглушить какофонию в голове. Руки, глубоко засунутые в карманы, сжимались в кулаки. Образы утра не отпускали: глаза Алана, глубокие, красивые, словно наполненные жаром солнца и лимонной свежести. Но в то же время, полные немой муки, когда он смотрел на нее за завтраком. «Ему... так больно». Эта мысль колола ледяной иглой куда-то в висок.

Внезапной молнией, из самой глубины, прорвалось другое, резкое, почти злое: "Анна! Дура! Тебе тоже больно! Подумай о себе!" Резко схватилась за виски, будто физически пытаясь вырвать навязчивый голос. Замотала головой, длинные волосы хлестнули по щекам, спал капюшон. Жар стыда и обиды залил лицо. Откуда это? Ее так не учили Любить! Просто любить, как в последний раз. Подняла она тонкую, изящную руку не смелым движением к небу. Любить - как уходящего на фронт солдата, без надежды на возвращение. Но в тайной, самой сокровенной каморке души теплилась крошечная, упрямая искра: ожидание, что дверь все же откроется, и он придет, родной, теплый, неся в руках не подарки, а свою любовь к ней, разделенную пополам.

Мысль о страдании Алана вспыхнула с новой силой. Анна резко остановилась посреди тротуара. "Хватит себя жалеть! Я хотела этого…сильнее всего на свете. – прошептала она в пустоту, слова превращались в пар. – Хочу, чтобы он улыбался. Чтобы он... никогда не думал, что совершил со мной ошибку." Внезапная волна чистого, почти детского счастья накатила на нее, смывая на мгновение боль и сомнения. "Я буду твоей звездой, Алан. Я стану твоим солнцем!» – воскликнула вслух, не обращая внимания на прохожих, бегущих под зонтиками. Расставила руки, подняла лицо к моросящему небу, улыбнулась нежной улыбкой, словно беззаботное дитя.

Анна закружилась под чужие ритмы, под запах теплых булочек, доносившийся из пекарни на углу, под собственный смех, смешанный со слезами. Сделав полукруг, скользнула ногой по луже, поднимая идеально красивую полусферу брызг. Топнула. Выпрямившись словно струна, опуская руки. Прыгнула немного вперёд прикрывая глаза. Руками погладила от запястья к плечам, тело пошло лёгкой волной. Словно музыка завладела человеком, растворив «Я». Нога вспорхнула вверх сбоку над головой, поднимая брызги – батман. Затем стала в пятую позицию, а всё тело обмякло, словно у сломанной куклы-марионетки. Плечи вздрогнули и Анна смахнула предательские слезы и эмоции. Сорвалась с места, пробежав по лужам, мимо ошарашенных людей и машин.

– «Не сделай ошибки, Анна, не влюбляйся так рано» – звучал голос бабушки в голове.

«Поздно, милая. Я ехала сюда…из-за его Улыбки!» – зажмурилась и скользнула кроссовками по мокрой земле. Остановившись у моста над небольшой эстакадой. Взгляд метался по асфальту в желании успокоить бешеный ритм сердца. Руки потянулись к парапету, она вспорхнула на них, словно птичка. Шаг в танце, ещё один, пассе партер, разворот, стала на носочек одной ножкой. Лёгкий изгиб спины назад, отводя руки. Взгляд устремлен на мрачное небо Лондона, мечется среди туч и ищет хоть блеклый кусочек света.

Прорыв! Тонкий луч падает на землю где-то вдалеке, словно упавшая звезда в руки какому-то просителю. И это послужило спусковым механизмом. Руки, всё тело в идеальном релеве́, встала на носочки на узенькому парапету.

Пируэт! Красивый, экспрессивный настолько, что нещадно волосы хлестали её по щекам оставляя легкие отметины. Один неверный шаг… Абсолют. Она и есть, этот Абсолют. Наполненная слезами, горечью осознания и счастьем одновременно. Разрываемая солнцем, отражающимся в Его глазах и в тяжести Его улыбки, которая скрывала страх.

Анна спрыгнула в лужу, окатившую холодом и реальностью. Промокшая до нитки, завершая этот танец. Слезы текли по щекам ручьями, смешиваясь с дождем, но улыбка не сходила с губ – Анна бросала вызов, самой себе. Не увязнуть в этом отчаянии, не винить никого и ничего не просить! «Хватит ли у меня сил и мудрости? Так…поступать» – руки Анны всё ещё дрожали.

– Эй, девушка! Уйдите оттуда! – вскрикнул полицейский, которого вызвали прохожие, заметившие странную девушку.

Анна вскинула голову, заметив вторженца, лицо было бледным, но… Ее задорная, сквозь слезы улыбка и абсолютная самоотдача в этом спонтанном уличном спектакле создавали странное поле притяжения. "Главное – не сломаться. Я буду и белым, и черным лебедем. Это мой выбор." – и задорно по-детски улыбнувшись спешившему полицейскому, она почувствовала, как её щёки легко порозовели и, сорвавшись с места, со звенящим смехом умчалась со скоростью лани между домов и улочек.

Она сжала веки и смеялась, выжимая остатки жалости к себе, остатки слабости. Когда открыла глаза, яркие, нежно-карие, они встретили яркий свет уличного фонаря, преломленный в каплях дождя. Остановившись напротив билборда с изображением Алана с фотосессии, сжала кулачки. "Ты никогда не пожалеешь, что связался со мной, я не допущу такой ошибки!.. Алан" – это имя колыхнуло новую волну нежности, воспоминания, как он спит рядом, как убирала его волосы с лица, смотрела на профиль и улыбка расцвела на губах, не вымученная, а настоящая.

Чувство огромной, почти дерзкой уверенности накрыло словно пуховое одеяло. Довольная, легкой, почти летящей походкой теперь, Анна направилась домой.

Завтра – театр. Завтра – снова видеть Алана и называть его «мистер Рикман». Завтра она будет безупречна, сильнее чем когда либо. Благодаря ему. Ради него. Эта невозможная и такая прекрасная, хрупкая тайна.

Театр жил своей привычной, напряженной жизнью муравейника. Пахло краской, старыми декорациями, потом и дорогим кофе. Анна, теперь официальная солистка балетной труппы в новой постановке, двигалась по коридорам с безупречной легкостью кипариса. Ее улыбка – солнечная, открытая, чуть застенчивая – была такой же частью образа, как розовые пуанты в руке. – Анна, дорогая, ты просто чудо в этом па! – воскликнула костюмерша, поправляя лямку пачки. – Спасибо, Марта, вы просто ангел! – звонко ответила Анна, касаясь ее руки.

– Аннушка, светик, не устала? Гляди, как летает! – умилялся пожилой осветитель. – С вами-то, дядя Мартин, никогда! – рассмеялась она, и смех прозвучал искренне, как капель.

Но за этой сияющей маской "многообещающей особы", "милой Аннушки", кипели иные потоки. Анна чувствовала их спиной – быстрые, оценивающие взгляды из-за стопок декораций, внезапно оборвавшийся шепот при ее появлении в гримерке, слащавые комплименты, за которыми сквозила ледяная струйка зависти. – Какая легкость... почти неестественная, правда? – бросил кто-то вполголоса, пока Анна делала плие у станка. – Ох, и пробивная же рашен прима... Говорят, режиссеру очень понравилась на пробах... – шипело из-за двери душевой, нарочито пренебрежительно.

Анна не стремилась узнавать, от кого конкретно ждать подвоха. Это была игра. Правила игры она усвоила быстро: сиять, быть безупречной, благодарной, недосягаемо легкой. Любить в лицо – и не давать повода для открытой войны. Настоящая жизнь, боль, бездонное счастье и горечь – были спрятаны за семью печатями. И известны лишь одному человеку.

Алан Рикман стоял в глубине зала, наблюдая за репетицией балетного антракта. Его поза была расслабленно-профессиональной: руки в карманах брюк, взгляд прищуренный, аналитический. Он смотрел на Анну. На изумительные линии танца, на прыжок, казавшийся полетом, на филигранную работу стопы. Смотрел как наставник (пусть и не прямой, но статус обязывал), как мастер, оценивающий талант. Ни тени лишнего интереса. Ни намека на то, что он знает вес ее головы на своей ладони, вкус слез на губах, хрупкость ребер под пальцами или ту дикую, первозданную силу, что билась в ней в момент страсти.

Анна поймала его взгляд во время вращения. Всего на миг. Глаза – все те же яркие, нежно-карие – метнули ему крошечную искорку улыбки. И тут же растворились в образе неприступной, сосредоточенной балерины. Алан лишь едва заметно кивнул, будто одобряя технику. Но внутри... Внутри буря. Контраст был оглушителен. Вот она – сияющая, недосягаемая, идеальная маска для всех. И только он знал другую: ту, что рыдала в его машине от страха и признания, ту, что шептала "Я люблю тебя" в пылу близости, что делала ему яичницу с такой простой нежностью, что перехватывало дыхание. Знание этой тайны, этого бриллианта, спрятанного под толщей льда идеальности, делало наблюдение невыносимо сладким и мучительным одновременно. Он облизнул и прикусил свои губы, потупив взгляд, достав сценарий.

Сцена 11: Сквозь боль, ты ощущаешь мои чувства.

Шли дни. Репетиции, встречи, светские рауты. Джейми, его нежная любовь. Всё будто по-прежнему. Анна играла свою роль безупречной молодой актрисы. Алан – свою: сдержанного мэтра. Они обменивались корректными репликами о работе, вежливыми улыбками в коридорах. Ничего лишнего, что могло бы навести на мысль о связи. Только мимолетные касания взглядов, несущие целые вселенные понимания. Иногда, вернувшись ночью в свой кабинет, Алан сомневался, может, это был лихорадочный сон. Фантазия уставшего мозга. Не могло же это быть реальностью? Такой накал, такая разрушительная сила чувств, словно лавина...

Тогда он открывал тяжелую кожаную обложку дневника. Находил ту страницу с выведенными его же рукой неопровержимыми доказательствами:

"Анна... любит меня.", "Я?.. Никогда не чувствовал себя мужчиной больше, чем сейчас."

И то самое слово, ключ к замку его сомнений, безумия, вины и восторга: "Чаровница."

Провёл пальцем по чернильным строчкам. Нет, он не сошел с ума. Это БЫЛО. Это есть. Этот огонь, спрятанный под пеплом будней, масками приличия, взглядами завистливых коллег, горел в нем тихо и неумолимо. Каждая репетиция, каждый ее взгляд, каждый идеальный прыжок – были напоминанием. Напоминанием о хрупкости льда, под которым бушует пламя. И о том, что только он знает – какой невероятной силой, каким истинным бриллиантом сияет его "Чаровница" под маской. Тайна, страшная и прекрасная, связывала их крепче любых слов.

Тишину гримерной нарушало только ровное тиканье старинных часов на стене и сдержанное шуршание бумаги. Алан сидел за столом, отгороженный от суеты театра. Перед ним лежал раскрытый толстый кожаный дневник. Ручка замерла над чистой страницей. Мысли путались, обрываясь на полуслове. Хотел описать тяжесть вины после вчерашнего ужина с Риммой, пустоту за столом, контрастирующую с теплым хаосом той кухни...

Но слова не шли. Вместо них – навязчивый образ. Утро. Солнечные лучи. Ее лицо. Осторожно, будто заглядывая в запретный тайник, перевернул несколько страниц назад. И там – оно – Слово. Выведенное с необычной тщательностью, каллиграфическое, жирное от чернил.

Оно выделялось на фоне его обычного, слегка нервного почерка, как драгоценный камень в грубой оправе. Алан замер. Потом медленно, почти ритуально, коснулся кончиком мизинца букв. Шершавость бумаги, гладкость засохших чернил. Провел. Потом – указательным пальцем, медленно, как бы очерчивая контур. Безымянным. Каждое прикосновение было физическим воспоминанием. Не о страсти, нет. О нежности утра. О недетской, не дерзкой силе духа в светло-карих глазах, в принятии любви как дара, который...он обронил случайно, и она обещала хранить его, как самый счастливый момент своей жизни.

Алан стиснул зубы, зажмурился, но картина встала перед внутренним взором с пугающей ясностью: Лучи рассвета, пробивающиеся сквозь шторы. Она, лежащая рядом – округлое личико, расслабленное во сне, реснички веером. Потом – проснувшиеся глаза. Смотрящие на него без тени осуждения, без упрека за его "слабость". Только – любовь. Глубокая, беззащитная, всепрощающая. "Чаровница..." – прошептал он беззвучно. Облизнул пересохшую кожу губ, словно пытаясь снова ощутить вкус поцелуя, соленый от слез или сладкий от смеха.

– Алан?

Голос прозвучал как удар хлыста. Резко, неожиданно. Он дернулся всем телом, инстинктивно сжимая страницы дневника в кулаке. Мгновение – и на лице не осталось ничего, кроме вежливой, слегка отстраненной маски наставника. Будто не грезил наяву, а просто задремал над скучным сценарием. Глаза, еще секунду назад полные мучительной нежности, стали ясными, профессионально-внимательными.

– Мне вот тут не очень понятно, как сыграть этот момент... – повторила актриса, стоявшая в дверях, держа в руках испещренный пометками текст. Она смотрела на него с ожиданием.

– Да, конечно, – ответил Алан. Голос был ровный, спокойный, без малейшей хрипоты. Одним плавным движением незаметно сложил страницы дневника, аккуратно зажав пальцы между теми самыми, где жило слово, как закладку. Потом закрыл тяжелую обложку с глухим стуком и забросил дневник в сумку для сценариев. Движение было быстрым, решительным – как запирают сундук с самым тяжким, самым сладким грехом. Его личный маленький тайник. С такой тяжелой, невыносимо прекрасной тайной внутри.

Он бросил быстрый взгляд на сумку, лежащую теперь на стуле. И в этот миг ему показалось, что оттуда, из глубины кожи и бумаги, доносится едва уловимый ветерок, несущий знакомый, сводящий с ума запах. Резко мотнул головой, словно отгоняя наваждение. "Галлюцинации усталого человека," – сухо констатировал про себя.

– Пойдемте, разберем, – сказал он актрисе, поднявшись, уже направляясь к двери. Полностью отрешился от того воспоминания, снова став непревзойдённым мастером, скромным наставником.

Вышел в просторный репетиционный зал, где актеры отрабатывали мизансцену. Свет софитов, голоса, запах дерева, пола и пыли. Алан включился в работу мгновенно, его замечания были точны, взгляд – острым. Но где-то на периферии сознания, как назойливый мотив, звучало: в соседнем зале, за тонкой стеной, репетировали балет. Там была Анна. И он, сквозь гул голосов и стук каблуков, мечтал – всего на миг – увидеть ее парящий силуэт, безупречное Па. Увидеть, как этот бриллиант сияет здесь и сейчас.

Прошло несколько дней в очень сложных и изнурительных репетициях, когда актёры успевали, разве что, поспать прямо в зале или гримерке.

Спектакль назывался "Песнь Икара". Это была современная, почти мифологическая притча о неприкасаемой любви, о дерзости перед лицом рока. Анна играла Элис, жрицу древнего культа Солнца, обреченную на вечное служение и целомудрие. Алан – Хелен, бродячего философа, одержимого демоном, чьи дерзкие теории о природе светила и собственной свободе бросали вызов догмам и влекли ее, как мотылька на огонь.

Их дуэт на сцене был электризующим. Каждая сцена – танцем притяжения и отталкивания. Когда Элис, в простых льняных одеждах, с венком из сухих трав на волосах, подходила к Хелену, зал замирал. Глаза её, полные запретного любопытства и ужаса, искали в его взгляде – то ли ответы, то ли погибель.

Вот середина спектакля. Пустынный берег на закате. Огромный, стилизованный диск "солнца" из меди и стекла висит над сценой, окрашивая все в багряные и золотые тона.

Элис, стоя спиной к зрителю, смотрит на "солнце". Голос дрожит от принятого решения, от жертвенности:

– Они зовут меня верной Жрицей. Стражем Вечного Света... Но что значат их слова пред Истиной? – сложила руки на груди, опустив голову, и заговорила чуть тише. – Я видела Солнце не на алтаре из камня, а в очертаниях твоего лица, когда ты говорил о звездах. Я слышала его гимн не в молитвах, а в биении крови у виска, когда твоя рука касалась моей... – посмотрела в сторону партнёра. Волосы всколыхнулись, как и струящаяся одежда. – Я не могу не гореть, Хелен. Даже зная, что это сожжет меня дотла. Это не грех... Это дар. Последний, самый яркий дар небес моему сердцу. Возьми его. Пока я еще могу дать. – оборачивается к нему, протягивая руки и делая несмелые шаги. Слезы блестят на ресницах, но не падают. Лицо – полно священной решимости и невыносимой нежности.

Хелен стоит в нескольких шагах, фигура напряжена. В глазах – буря: благоговение перед ее жертвой, ужас перед последствиями, неукротимая страсть, прорывающая все барьеры разума.

– Ты говоришь о даре? Ты и есть дар, Элис! – строго свёл брови вместе. – Чистый, как первый луч, падающий на темную землю. Я пришел не за тем, чтобы погубить тебя! – отмахнулся рукой, будто разрезая пространство. – Я пришел... чтобы увидеть. Понять. – глубоко вдохнул, облизнув губы. – Ты показала мне солнце не как раскаленный шар, а как... живое сердце мира. И теперь... как я могу уйти? Как я могу оставить это сердце биться в одиночестве? Ты – моя гибель, Элис. И мой... единственный восторг. Я готов в твоих лучах сгореть. – делает шаг вперед. Потом еще один. Расстояние между ними тает.

– ...а я все это время думала, что ты ненавидишь меня... – касается его рук, робко улыбаясь, опустила взгляд.

– Ненавидеть? – усмехнулся. – Это было бы слишком просто, Элис. Слишком... человечно. – держит её вплотную к себе, провел другой рукой по щеке девушки, заглядывая в глаза. По его телу пробегает ток. – Я... – сглотнул и вполголоса. – ... я одержим тобой. Как безумец... грешник перед ликом святыни. – нежно касается её губ своими.

Поцелуй не был страстным объятием, как на той репетиции. Он был медленным, почти церемониальным. Хелен бережно коснулся губами лба Элис. Потом его губы скользнули вниз, к ее губам. Их соприкосновение длилось вечность в три секунды. Не было страсти, видимой зрителю. Была невероятная концентрация чувства: благоговение, боль, обреченность, безмерная нежность. Искра, родившаяся в пустом театре месяцы назад, вспыхнула на глазах у сотен людей, и по своей энергетике была похожа на взрыв бомбы. Но не обжигала – а пробирала до костей. Зал замер в абсолютной, гробовой тишине. Мурашки бежали по коже даже у самых скептичных критиков в первых рядах. Это была не игра, а чистое, неприкрытое пересечение душ на краю бездны. Алан и Анна исчезли. Остались только Хелен и Элис, обреченные перед лицом вечности.

Элис мягко отстранилась. Взгляд ее был ясным, спокойным, полным странного мира. Она подняла руку, указывая на заходящее "солнце", к которому она шла, чтобы сгореть. Хелен понял. Лицо исказила немота отчаяния и принятия. Сделал шаг назад. Занавес медленно пополз вниз под первые, робкие хлопки, которые мгновенно переросли в оглушительную бурю оваций.

Актёры с улыбкой держались за руки и выходили на поклон несколько раз, пока любезный диктор называл их имена и какие роли те играли.

Воздух гудел от адреналина, восторга, усталости. Гримерные были завалены цветами. Актеры, как всегда после спектаклей, обнимались, смеялись, кричали от счастья, вытирая грим и пот. Все говорили разом:

– Ты видел лица в первом ряду? Они плакали!

– Овация стоя! Просто взорвали зал!

– А этот поцелуй?! Боже, мурашки! Как вам удалось?!

– Анна, ты богиня! Алан, вы гений!

Анна, все еще в легком льняном платье, с венком, съехавшим набок, сияла. Но это было сияние профессионала. Ее глаза искали Алана. Он стоял чуть в стороне, беседуя с режиссером, тоже улыбаясь, принимая поздравления. Выглядел собранным, удовлетворенным, слегка усталым мэтром.

Их взгляды встретились сквозь толпу. Мгновение. Океан понимания, боли, триумфа и усталости пронесся между ними за долю секунды. Анна первой подошла, протягивая руку для профессионального рукопожатия.

– Поздравляю, Алан. Вы были... невероятны. – голос ровный, теплый, с легкой хрипотцой от напряжения. Пальцы холодные слегка сжали его ладонь – на микросекунду дольше, чем нужно.

– Спасибо, Анна. И вас – поздравляю. Вы... блистали. – улыбка была искренней, но сдержанной. Взгляд скользнул по ее лицу, запоминая этот момент сияния, зная, что под гримом, уже почти смытым, скрывались следы их страсти неделю назад – засос, тщательно замазанный тональным кремом. Его пальцы ответили легким, почти неощутимым давлением, прежде чем отпустить.

И тут ворвался Джейми. Букет огромных, нежных белых лилий в руках. Лицо сияло восторгом и гордостью.

– АНЮТААА! – крикнул он, наплевав на приличия. Бросил цветы на ближайший стол и буквально подхватил Анну на руки, закружив в воздухе. – Ты! Была! Потрясающей! Просто космос! Я плакал! Все плакали!

Анна вскрикнула от неожиданности, потом засмеялась – искренне, но чуть напряженно. Взгляд метнулся к Алану. Он наблюдал за этой сценой. Сначала – Он видел, как ее тело на миг застыло в объятиях Джейми. Алан принял вежливо, чуть смущенно улыбнулся, слегка кивнув Джейми.

– Молодец, что поддерживаешь ее. – выглядело естественно: уважаемый актер, которого искренняя, но немного бесцеремонная радость молодого влюбленного слегка смущает. Маска держалась безупречно. Но внутри... внутри что-то холодное и тяжелое сжалось в комок при виде ее в чужих руках. Видел мимолетную тень в ее глазах, когда смотрела на него поверх плеча Джейми – тень вины и тоски. Алан быстро отвел взгляд, делая вид, что заинтересованно рассматривает огромный букет от театрального совета. Триумф был горько-сладким. Пламя их сцены горело теперь в памяти множества зрителей, в их собственных сердцах и тяжелом слове, запертом в его сумке. Вокруг бушевала жизнь, цветы и восторженные зрители.

Через день Алан уехал на съемки очередной части "Гарри Поттера", где играл роль усталого, мудрого зельевара. Это стало спасительным якорем. Новый континент, новый ритм, мощный поток работы, захлестнувший с головой. Здесь, вдалеке от театральных кулис, пропитанных ее запахом, дышать казалось легче. Вина отступила, придавленная тяжелыми костюмами, сложными диалогами, бесконечными дублями.

Римма прилетела к нему на неделю, но осталась на месяц. Ее появление было как глоток чистого воздуха после душной студии. Они гуляли по старым улочкам, его рука твердо держала ее – не с трепетом, а с привычной, надежной нежностью. Уверенность, спокойная сила Риммы, рассказы о фонде – все это было понятным, родным, не требующим душевных надрывов. Фотосессия для глянца? "Конечно, дорогая," – улыбнулся он, обнимая ее за талию перед объективами. Сияющая пара. Мэтр и его гражданская жена, опора и вдохновение. В кадре их улыбки были искренними. Алан был искренне рад ее теплу, присутствию. Его постель снова знала только ее тело – знакомое, любимое, не вызывающее бурь, а дающее тихое, глубокое удовлетворение. Этот месяц стал месяцем штиля. Месяцем простых радостей по прошлому и привычному. Алан успокоился, поверил, что корабль души нашел спокойную гавань. Анна, ее любовь, их безумная тайна – все это казалось сном на другой планете, тускнеющим под ярким солнцем и теплом руки Риммы. Ее рука в его руке – вот что было важно. Единственно важно.

Глубоким вечером в гостинице. Он слегка перебрал на вечернем ужине. Виски, смешанное с усталостью и облегчением от удачного съемочного дня, сделало мир мягким, размытым. Вернувшись в тишину своего временного кабинета – просторная комната с видом на ночной город, заваленная сценариями и книгами, – споткнулся о свою дорожную сумку. Знакомую и тяжелую, что стояла у дивана, немой укор, напоминание о том, что он привез с собой не только костюмы.

Механически, почти не думая, расстегнул молнию. Достал толстый кожаный дневник. Вес в руках был неожиданно знакомым и тревожным. Разлепил слипающиеся веки, прищурился от света настольной лампы. Начал листать. Сначала с легкой, пьяной усмешкой, читая заметки о первых днях съемок, о капризах режиссера, о смешном случае с париком. "Ха, и не стыдно?" – пробормотал он себе под нос, улыбаясь глупости какой-то записи. Листал дальше, улыбка блуждала по губам.

И вот он, тот разворот с заветной надписью. А после – страницы стали чище, записи – лаконичнее, профессиональнее. Листал чуть быстрее, улыбка начала гаснуть. Потом – еще быстрее. Пальцы заметались по бумаге. Пусто. После той страницы... ничего про... Ни слова... Ни намека... Как будто стена. Как будто жизнь разделилась на "до" и "после", и в "после" места для этого не было. По его телу бежали мурашки и боль от отчаяния.

Долистал до конца. До последней чистой страницы, ища там хотя бы спрятанную букву её имени. Улыбка спала с его лица, как маска. Воздух вырвался из легких коротким, сдавленным стоном. Закрыл глаза, откинув голову на спинку кресла. Образ нежного утра. Солнечные лучи на ее спящем лице. Яркие, нежно-карие глаза, проснувшиеся и смотрящие на него с такой любовью, без тени упрека за его слабость, за его бегство. "Анна..." – прошептал в тишину комнаты. И по щеке, горячей от виски и стыда, скатилась тяжелая слеза. Она оставила влажный след на щеке, жгучую полосу в душе. Это было все, что осталось. Страница в дневнике. Больше он не писал. Не смел, это было бы ещё большим предательством. Алан беззвучно плакал над своим дневником, то... что он никогда бы себе не позволил, если бы не виски.

Утро следующего дня застало его уже бодрым и подтянутым. Темные круги под глазами были тщательно замаскированы. Он крепко обнимал Римму за завтраком в отеле, смеялся над рассказом о вчерашней экскурсии, сиял рядом с ней на прогулке перед вылетом на площадку. Профессионал и любящий мужчина. Они – единая надежная гавань.

Но внутри... внутри душа кричала. Кричала о пустоте, о предательстве не только Риммы, но и той любви, того дара, что ему доверили. Не мог даже заикнуться. Никому. Никогда. Его карьера, репутация, дело всей жизни – помощь молодым актерам, которым он теперь с удвоенной силой давал советы, пытаясь заглушить собственный крик. Карьера Анны – хрупкий росток, который он боялся погубить одним неосторожным словом или взглядом. Он выбрал уйти в работу с головой. Стал писать в дневнике чаще, больше, нарочито много – о сценах, о погоде, о прочитанных книгах, о встречах с коллегами. Страницы множились. Тяжелая кожаная обложка разбухала от новых записей. Цель была проста и безумна: побыстрее увести ту заветную страницу вглубь. Сделать ее поиск трудом. Засыпать ее тоннами незначащих слов, как заваливают вход в гробницу. Чтобы случайно, в минуту слабости, пальцы не нашли ее сразу. Чтобы нужно было копаться, листать, вспоминать... И, возможно, передумать, одуматься.

Этот ритуал письма стал навязчивым. Каждый вечер чернила ложились ровными строчками, а сердце сжималось будто в тисках. И каждый раз, закрывая дневник, он непроизвольно стискивал пальцы, будто запирая собственное сердце в тщетной попытке заглушить вопрос, который бился, как птица в клетке: "Оно еще там?" Он боялся, что однажды откроет – а слово исчезло, стерлось, как сон. И боялся еще больше – что оно все еще там. Слёзы подступали, как только он думал об этом. Напоминание о том, что штиль – лишь передышка, а гавань – иллюзия. Что пламя, однажды зажженное, не гаснет, оно лишь тлеет под пеплом его страха и новых страниц, ожидая ветра.

Прошло уже больше трех месяцев. Римма полностью уходила вечерами в работу, затягивающую её, опасным водоворотом, в который старалась не впутывать мужа. Алан для неё всегда был чуть эксцентричен, слишком ранимый, казался спокойным, но был и вспыльчивым. Она прекрасно знала его и видела беспокойство, но Алан объяснял это нервными ролями, положением дел в стране, матчем по бейсболу, даже походом на скачки. А учитывая ранимость творческой души, Римма вздыхала и говорила себе: "Сам расскажет, если сочтёт нужным".

Вечером тишина его гостиничного номера внезапно стала невыносимой. Гул кондиционера превратился в назойливый шепот, напоминающий шорох театральных кулис, скрип паркета под легкими шагами. Пальцы сами потянулись к телефону, лежавшему на столе рядом с остывшей чашкой чая. Экран вспыхнул ослепительно-холодным светом. Алан механически пролистал контакты. Остановился. Анна. Имя горело на экране как запретный знак, как открытая рана.

Просто вежливость. Коллега. Наставник интересуется успехами талантливой ученицы. Разум подсовывал убедительные, гладкие отговорки. Рука дрогнула, но пальцы уже набирали сообщение, помимо его воли:

"Добрый день, Анна. Как ваши репетиции? Надеюсь иметь удовольствие увидеть вашу Жизель в конце этого месяца."

Текст казался сухим, корректным, безупречно профессиональным. Но в тишине комнаты звучал громом. Он знал, что стоит ей ответить – одним словом, одним смайлом – и хлипкая плотина его "штиля" рухнет.

Челюсть его резко сжалась, мышцы напряглись до боли. Поднял взгляд от экрана, впиваясь взглядом в узор на шторах, в тени на стене, в отражение в темном окне – куда угодно, лишь бы отрезвить собственные мысли, поймать бегущее безумие. Что ты делаешь? – кричал внутренний голос. Ты же все решил! Ты выбрал покой! Римма здесь!

Резким, почти яростным движением он вышел из сообщений. Не отправил. Не сохранил черновик. Просто вышел. Телефон был тяжелым и горячим в его ладони. Стучал им по раскрытой ладони другой руки – раз, два, три. Тупой, наказывающий ритм. Потом швырнул его на стол. Девайс скользнул по полированной поверхности и замер у края, немое обвинение. Ладонь впилась в волосы, убирая их со лба, зачесывая резко назад, будто пытаясь смахнуть наваждение, стереть саму мысль. Дыхание стало частым, поверхностным.

– Алан? Всё в порядке?

Голос Риммы. Он вздрогнул, как пойманный на месте преступления. Она стояла в дверях спальни, в мягком халате, глаза – чуть расширенные от беспокойства, но добрые. Он мгновенно – раньше, чем осознал – улыбнулся ей. С нежностью или искренностью? Нет. Это был инстинктивный жест утопающего, хватающегося за единственный видимый спасательный круг. Шагнул к ней, тут же взял руку в свои, сжал крепко, слишком крепко, будто боясь, что его унесет течением, если отпустит.

Римма слегка удивилась, ее пальцы ответили на давление. Посмотрела на его лицо – на остатки напряжения у глаз. Её лицо смягчилось понимающей, ласковой улыбкой. Ах, работа, – прочитал он в ее взгляде. Вечно он так переживает из-за ролей, из-за сцен. Такой чувствительный. Мой Алан. Ее интерпретация была спасительным заблуждением, щитом между ним и правдой.

Притянул ее к себе, обнял, погрузив лицо в волосы. Знакомый, тяжеловатый парфюм, контрастирующий с призраком легких духов с горчинкой. Он глубоко вдохнул, целуя ее макушку, ищущий убежища, подтверждения реальности этого мира, этого выбора.

– Всё хорошо, дорогая, – прошептал в ее волосы, голос чуть хриплый, но уверенный. – Просто... мысли. Работа....театр...

Пока Алан держал Римму, пока чувствовал, незыблемое, надежное присутствие своей женщины, по его телу разлилось спасительное тепло. Настоящее, не призрачное. Она обняла его, крепко прижимаясь к груди своей щёчкой, поглаживала успокаивающе. От его сердца – к кончикам пальцев – пробежала лавина тепла. Это было облегчение. Тревога, вина, безумный порыв к телефону – отступили, затоптанные сиюминутной, животворной правдой этого объятия. Римма была здесь. В этот миг, целуя её, чувствуя ответное доверчивое объятье, он почти поверил, что этого достаточно. Что это тепло – единственное, в котором он по-настоящему нуждается. Почти. Где-то в глубине, под слоем облегчения, лежал холодный камень неотправленного сообщения и немого воспоминания в дневнике, но сейчас он позволял себе его не замечать. Сейчас было тепло Риммы, его спасение, пусть временное, иллюзорное, но – спасение.

А где-то далеко, в театре Лондона, запах дезинфекции, пудры и чужих духов. Анна затягивала ленту пуанты у зеркала, отражение – идеальная линия грации, концентрации. Но под слоем грима и профессиональной маски жила другая Анна. Та, что знала: за спиной «любимой примы», «многообещающей звезды», шелестели ядовитые шепотки. Зависть в театре – тихий убийца, разъедающий радость.

Она вошла в кабинку туалета, притворив дверь. И тут – голоса, шипящие, как змеи, две солистки из кордебалета, не подозревавшие о слушателе.

– ...ну и что, что прыгает как перышко? Говорят, всё решают не ноги, а умение улечься в нужную постель...

– Ты про режиссёра? Ох, и не стыдно ей, папик с бородой! Хотя... кто бы отказался от протекции? Просто наша Аннушка подстилка настоящая.

– Шустрее? Наглая, вот она какая! Джейми-то бедный, дурачок, верит, что она чиста как слеза! А она, глядишь, уже и с постановщицей... хоть та баба, но кто их разберет...

– Гаденькая карьеристка. И лицемерка. Улыбается всем в глаза, а сама...

Слова впивались, как иголки. Больно и унизительно. Самолюбие сжалось в крошечный, окровавленный комок. Анна прижала ладонь ко рту, чтобы не вскрикнуть. Слезы – горячие, предательские – навернулись и покатились по щекам, смывая тушь. Смахнула их тыльной стороной руки грубо, зло на саму себя. Дура! Зачем слушала?

Выждала, пока ядовитые смешки и шаги не стихли вдалеке. Вышла. Пустой туалет. Подошла к раковине, включила ледяную воду. Плеснула на лицо – резко, много и хлопнула по щекам. Холод обжег кожу, прошиб до костей, приглушил жгучую боль внутри. Она посмотрела на свои руки в струе воды – худые, сильные, с мозолями, дрожащие. Тело легко дрожало от сдерживаемых слёз. Красные глаза так подходили умирающей Жизель.

"Они... в какой-то степени правы... – прошептало предательское эхо в голове. – Я ведь... переспала с папиком... с Рикманом. – поджала болезненно губы в полуулыбке. – Я бы сделала это снова. Всё, чтобы оказаться в его объятьях". Взглянула на свое отражение, белая, почти прозрачная. Белесые волосы, выбившиеся из пучка, прилипли ко лбу и вискам, она была похожа на кролика. Нежное личико казалось детски беспомощным в этом жестоком свете ламп. Очень худенькая. Хрупкая как тростинка.

"Джейми..." – мысль о его наивной вере, об объятиях после премьеры, о ее лжи – ударила новой волной тошноты. Резко помотала головой, будто отгоняя ос. Еще раз шлепнула себя ладонями по щекам – звонко, больно. Хватит!

Приложила мокрую ладонь к груди, над сердцем, которое колотилось, как птичка в клетке. Прикрыла глаза.

"Дайте мне сил, мэтр... – молитва была беззвучной, отчаянной. – Для этого спектакля. Для Жизели. Всё... Все движения. Каждую дрожь, каждый вздох, каждую слезу на сцене..."

Открыла глаза. Провела мокрыми пальцами по своему отражению в зеркале. Не по щеке – по стеклу. Легко, медленно, будто касаясь чьей-то руки по ту сторону. Воображение услужливо нарисовало его ладонь, теплую, сильную, с характерными прожилками, прижатую к стеклу с обратной стороны, отвечающую на ее прикосновение.

И случилось чудо: она почувствовала тепло. Не на пальцах – внутри, в груди. Разливающееся, спасительное. Робкая, но неотразимая улыбка тронула губы – сначала неуверенно, потом шире, светлея. Как будто внутри включили лампочку. Бледность отступила, щеки залил румянец, глаза загорелись изнутри тем самым неуловимым светом, который сводил с ума Алана. Распустившийся цветок посреди бетонной пустыни туалета. Сила. Его сила. Их сила чувств, словно вихрь.

Выпрямилась. Взяла полотенце, промокнула лицо, поправила волосы. Взгляд в зеркале стал ясным, твердым, гордым.

Вошла в репетиционный зал. Музыка, шарканье пуантов, голоса балетмейстера. Прошла к станку, не глядя на шепчущихся в углу "подруг". Подбородок – гордо вздернут. Спина – тростинка, выпрямленная ветром. Начала разминку. Каждое движение, каждое плие, каждое растяжение было наполнено новой, тихой яростью и безмерной нежностью. Она танцевала ради вечной тайны. Ради того, чтобы быть звездой, о которой он никогда не пожалеет. Всепоглощающая боль сплетен сгорала в топке ее преданности. Оставался только танец. И его имя, выжженное в сердце, обжигающее сознание, но... не произнесённое с тех пор.

Сцена 12 - Жизель

Воздух в переполненном зале вибрировал от предвкушения. Шелк и бархат, шепот знатоков, блеск биноклей – все было подчинено магии начала. Актриса стояла за кулисой в призрачно-белом тюле Виллисы, ее силуэт, невесомый и хрупкий, казался вырезанным из лунного света. Макияж подчеркивал гигантские, трагические глаза и мертвенную бледность Жизели, потерявшей любовь и жизнь. Ни тени той «карьеристки» из сплетен – только чистота обреченной души, застывшая в каждом нервном мускуле ее изможденного тела.

Занавес взметнулся. И началось чудо.

Ее Жизель была живой искоркой – резвой, кокетливой, безумно влюбленной. Прыжки – воздушные, с задорным щелчком каблучка, вращения – стремительные, как вихрь радости. В сцене с Альбертом (графом Лотар, скрывающим титул), ее лицо излучало такое наивное обожание, что зал затаил дыхание. Когда же правда вскрывалась, слом девушки был физически ощутим – руки, цепляющиеся за воздух, будто ища опоры; спина, сгорбленная под ударом; глаза, наполнявшиеся не слезами, а самой тьмой отчаяния. Сумасшествие танцевалось не истерикой, а леденящей тишиной движений – механические шаги, пустой взгляд, пальцы, бессознательно теребящие воротник крестьянского платья. Падая замертво у ног матери, она была уже не девушкой, а сломанной куклой.

И вот Анна – королева ночи – Виллиса. Дух, лишенный сердца, но помнящий боль. Ее выход из могилы был похож на материализацию лунного луча. Движения утратили земную тяжесть, став скользящими, бесшумными, невероятно тягучими. Каждое arabesque, каждое attitude – невероятная линия, вычерченная в пространстве с математической точностью и поэтической грацией. Техника была безупречна до головокружения: фуэте – как струя воды, ровная и бесконечная; прыжки – бесшумные, парящие, будто взаправду держали невидимые руки. Но главным была игра лица. Под холодной маской Виллисы жила Жизель. Когда появлялся преследуемый виллисами Альберт, в ее глазах – пустых для всех – вспыхивала на миг мука узнавания, немой вопрос, жалость. Словно древний лед раскалывался, обнажая на мгновение незаживающую рану. Потом маска Виллисы-мстительницы наделась вновь. Танец с Альбертом был дуэтом жизни и смерти: она – холодная, неумолимая сила, он – отчаянная мольба. Касания его – не любовь, а приговор, исполняемый с ледяной, аристократичной жестокостью.

Труппа виртуозно вторила ей. Кордебалет виллис был единым, зловещим организмом – их синхронные прыжки, скользящие шаги, мертвенно-белые тюльники создавали атмосферу гипнотического, неотвратимого рока. Тени среди лунных берез.

На заднем ряду партера, почти в темноте, сидел Алан Рикман. Бинокль в его руках был направлен исключительно на одну актрису – на Анну. На его губах играла сдержанная, но глубокая улыбка профессионального восхищения. В груди разливалось гордое – почти отцовское – чувство триумфа за ее гениальность. Он видел каждую микро-тень эмоции на ее лице, каждую безупречную линию тела, каждую дрожь кончиков пальцев. Мысленно шептал, как шептал многим талантливым ученикам за долгие годы, но без задней мысли: "Молодец, девочка моя. Блестяще."

Но именно в этот миг, когда ласковая мысль "моя девочка" нежно коснулась образа Анны-Жизели на сцене, в его сердце вонзился острый, неожиданный укол боли. Глубокая, жгучая тоска. Это было не просто профессиональное признание. Это было осознание той бездны, что лежала между ним и этой "девочкой" на сцене. Между его словами и их тайным, запретным смыслом, который знали только двое. Между гордостью и неискупимой виной, теплым чувством и той дикой страстью, что жгла душу воспоминаниями.

Он чуть опустил бинокль, глубоко вдохнул, пытаясь заглушить этот внезапный спазм. На сцене нарастал финал. Жизель-Анна, защищая Альберта от безжалостных сестер, танцевала свой прощальный дуэт с возлюбленным-предателем. Движения были наполнены нечеловеческой грустью и прощением. Алан знал, что сейчас случится кульминация – исчезновение Виллисы на рассвете. Его пальцы бессознательно сжали рукоятку бинокля. Боль в сердце смешалась с предвкушением ее триумфа и горечью неизбежного финала – и балета, и их собственной невозможной истории. Он снова поднял бинокль. Ему нужно было видеть каждое ее движение. До конца.

Музыка лилась ледяным потоком скорби. Анна-Жизель парила в центре круга виллис, белый тюль мерцал в синеватом свете «лунного» софита. Каждое фуэте было воплощением отрешенной красоты и обреченности. Анна готовилась к кульминационному падению – исчезновению призрака с первым лучом рассвета.

И вдруг – укол.

Острый, жгучий, как укус осы, впился в подушечку правой стопы, глубоко впиваясь в мякоть, зажатую жесткой тканью пуанта. Анна едва не сбилась с вращения. Что?! Мысль пронеслась молнией: Заноза? Но боль была слишком знакомой, слишком человеческой, чтобы быть случайностью. В голове всплыли жуткие рассказы балетных ветеранов: "Каждый шаг по сцене – боль". Теперь она понимала почему.

Цинизм, выкованный сплетнями и борьбой, взметнулся, как щит. Не сейчас. НЕ СЕЙЧАС. Гордость, та самая, что заставляла держать подбородок высоко после грязных разговоров, закалила взгляд. Она посылала телу приказ: ИГНОРИРОВАТЬ. Профессионализм, доведенный до автоматизма, взял верх. Музыка вела. Сцена ждала.

Анна завершила серию фуэте – безупречно, с ледяной грацией королевы виллис. Но когда она соскользнула в следующее движение – легко привстать на пальцах левой ноги – правая стопа оставила на темном деревянном полу короткую, алую полоску, невидимую зрителям в партере.

Холодная испарина мгновенно выступила на лбу, вдоль позвоночника. В глазах поплыли темные пятна, краски мира смешались в мутную акварель. Воздух стал густым и тягучим. Каждый нерв в ступне кричал от адской агонии. Острый осколок впивался глубже при малейшем нажатии, пульсируя огненными волнами, которые бились в висок синхронно с бешеным стуком сердца. Анна инстинктивно старалась перенести вес на левую ногу, стать легкой как перышко, едва касаясь раненой стопой пола. Но даже этот мимолетный контакт отзывался новой вспышкой жгучей муки, заставляя зубы сжиматься до хруста. И все же... чувствовала тепло крови, растекающейся внутри пуанта, липкую влагу, смешивающуюся с потом. Каждый шаг, каждое приземление на правую ногу отзывалось новым взрывом боли, от которого сводило челюсти. Но ее Жизель должна была уйти красиво. Исчезнуть, простив возлюбленного.

Последние такты. Музыка нарастала к кульминации рассвета. Анна-Жизель, собрав последние силы духа и тела, сделала протяжный, скользящий шаг назад, к «могиле», руки, простертые к Альберту в немом прощании. Лицо – маска вечной печали и освобождения и в этот миг, когда должен был прозвучать финальный аккорд и погаснуть свет, силы окончательно оставили ее. Не драматический жест Виллисы, а настоящий, физический коллапс. Анна рухнула вперед, как подкошенный цветок.

Альберт, ловя финальную ноту, инстинктивно бросился вперед. Его руки подхватили ее падающее тело за миг до того, как оно коснулось сцены. Это выглядело частью спектакля – трагической кульминацией. Занавес стремительно пошел вниз под нарастающие, но еще недоуменные овации. Зал не понял, что увидел реальную катастрофу.

За кулисами – мгновенная тишина, сменившаяся хаосом.

– Анна! – подбежал кто-то из труппы.

– Что случилось?! – шумели испуганные девушки кордебалета.

– Боже, кровь! Посмотрите на пол!

Анну уже подхватили на руки костюмерша и ассистент режиссера. Лицо ее было мертвенно-белым, глаза закатывались, губы синели. Из правой пуанты сочилась алая струйка, окрашивая белый носок.

И тут, как из-под земли, возник ОН. Мэтр расшвырял загородивших путь растерянных статистов одним движением плеча.

– Дорогу! – прорычал Алан, голос сорвался на хрип. Не спрашивая, не объясняя, вырвал приму из рук женщин – легко, как ребенка, прижал к себе, чувствуя ледяной пот, слабость в ее теле. – Скорая! Где скорая?! – крикнул в общий гул, не ожидая ответа. Он видел машину у служебного входа, дежурившую на премьере – стандартная мера предосторожности.

Мужчина понес Анну. Не к медпункту театра – прямо к выходу. Сквозь толпу, сквозь крики, сквозь Джейми, который только что ворвался за кулисы с огромным букетом роз. Восторг на лице молодого человека сменился шоком и ужасом.

– Анна?! Что?! Алан, куда?!

– Прости, Джейми, не могу ждать! – бросил Алан через плечо, даже не замедляя шаг. Он не мог терять и секунды.

Джейми замер, букет роз выпал из его рук, рассыпаясь кровавыми лепестками по грязному полу кулис. Он видел только стремительно удаляющуюся спину Алана Рикмана, несущего его девушку, и слабую, бледную руку Анны, беспомощно свисающую через его плечо.

Мэтр выскочил на ночной воздух. Рычание мотора "скорой" было самым желанным звуком. Фельдшер распахнул двери. Мужчина бережно, но быстро положил Анну на носилки. Фельдшер тут же приступил к работе, накладывая жгут выше раны, а именно на икре, подключая капельницу к вене на сгибе локтя.

– Рана... в ступне... шок... – выдавил Рикман задыхаясь. – Она танцевала... до конца...пока не упала.

Двери захлопнулись. Сирена скорой помощи взвыла. Машина рванула от тротуара.

Джейми выбежал на крыльцо и увидел лишь мигающие красные огни, растворяющиеся в ночном потоке машин. Он стоял, опустошенный, не понимая, как его мир рухнул за пять минут. Смотрел в пустоту, где только что был самый важный человек в жизни, спасенная тем, кого он считал лишь ее наставником. Первый холодный укол сомнения вонзился в сердце.

Скорая доставила Анну в приёмный покой ближайшей больницы. Яркий свет ламп, резкий запах антисептика, металлический лязг инструментов. Анна лежала на каталке, бледная как простыня, дыхание – поверхностное, прерывистое. Пока медперсонал готовил её к осмотру, Алану разрешили остаться рядом лишь на несколько минут. Он сидел на откидном сиденье у стены, его большая, теплая рука крепко сжимала безвольную ладошку. Большим пальцем бессознательно гладил ее костяшки – ритмично, успокаивающе, будто пытаясь передать свою силу, свою яростную волю к ее пробуждению.

– Девочка моя... держись, – шептал он, глаза не отрываясь от ее лица, от синевы под глазами, от влажных прядей волос на лбу.

Персонал работал быстро, четко. Медсестра осторожно сняла левый пуант – чистый. Правый... Когда размотали ленту и сняли жесткий носок, раздался тихий, но отчетливый полу-стон жалости этой медсестры к юной артистке.

На подушечке стопы, прямо между большим и вторым пальцем, торчал осколок стекла. Небольшой, но толстый. Он был воткнут глубоко в специальную гелевую подушечку внутри пуанта, продавлен методичным давлением танца пока не вошел вглубь тканей, но – критически важно – не в сам палец. Если бы стекло вошло в большой палец, сухожилие, нерв... карьера могла бы закончиться. Судьба распорядилась иначе: рана была глубокой, рваной, мучительно болезненной, но не калечащей. Танцевать после выздоровления – можно.

– Боже... как она... дотянула... – пробормотал врач, аккуратно накладывая зажим. Алан лишь мрачно кивнул – он видел это, считывал по лицу Анны, по тому...как она играла и поэтому не успел занавес опуститься, а он уже бежал по коридору в гримёрку. Анна вздрогнула всем телом от боли, застонала сквозь туман беспамятства, когда антисептик коснулся раны. Пальцы сжали руку Алана.

– Я здесь, Анна, я здесь, – наклонился он ближе, бледнея, его губы почти касались ее уха. – Держись. Почти всё. Ты молодец.

Извлечение стекла было быстрым, врач аккуратно положил осколок в стерильный контейнер – вещдок для полиции. Анна вскрикнула – коротко, хрипло, глаза на миг широко раскрылись, встретив взгляд Алана. В её – дикая боль, растерянность, и... безотчетное облегчение от того, что ОН здесь. Потом веки снова сомкнулись, но рука держалась за него уже осознанно.

– Обработать, перевязать. Срочно рентген, исключить осколки. Капельница, обезболивающее, контроль шока, – отдавал распоряжения врач, пока медсестры ловко бинтовали окровавленную ступню. – Вас попросим подождать в коридоре, – вежливо, но твердо обратился он к Алану.

Мэтр выпрямился поднявшись. Адреналин ярости, заглушенный заботой, снова хлынул в кровь. Вышел в коридор, выдернул телефон из кармана, набрал номер администрации театра одним резким движением. Лицо его стало каменным.

– Это Рикман, – голос холодный, шипяще колючий. – Вы видели? Вы ВИДЕЛИ, что произошло?! На сцене. Кровь. Стекло в пуанте! – Пауза. Слушая оправдания он только сильнее сжал кулак. – Это не 'несчастный случай'! Это ПОДЛОСТЬ! Саботаж! Вы слышите меня? Я требую немедленно закрыть гримерки, зал, все выходы! НИКТО не уходит! Полицию – СЕЙЧАС ЖЕ! Если там остался хоть один след... – Он не договорил, резко положил трубку, дыхание свистело сквозь стиснутые зубы. Профессиональная холодность испарилась, осталась ярость хищника, защищающего свое.

Тем временем Анну увезли на рентген, взяли необходимые анализы, несколько пробирок крови, а затем перевели в палату. Когда Алану разрешили войти, она уже пришла в себя. Позже ворвался в палату Джейми. Лицо искажено паникой, светлые волосы всклокочены, взгляд метался по комнате, пока не нашел девушку, бросился к кровати.

– Анна! Солнышко! Боже, как ты?! – голос дрожал, он схватил ее руку, прижал к губам, не замечая, как мэтр медленно разжал свою хватку и отодвинулся, освобождая место. Джейми поднял заплаканные глаза на наставника. Благодарность и обожание светились в них. – Сэр... я... спасибо вам! – выдохнул, голос срывался. – Если бы не вы... я... я не знаю, что бы... Вы спасли ее! Вы вовремя...

Мэтр почувствовал, как горячая волна стыда и неловкости накатила. Кивнул коротко, отводя взгляд. Он не чувствовал себя спасителем, скорее виновником в каком-то смысле. Виновником этой тайны, которая делала Анну уязвимой, мишенью. Виновником ее боли, которую он не мог забрать.

– Пустяки, Джейми, – произнес Алан хрипло, пытаясь вернуть голосу нормальность. – Просто... оказался рядом. Главное – чтобы Анна была в порядке.

Медсестра вошла, чтобы отвезти Анну на очередную процедуру. Мэтр сделал шаг вперед, инстинктивно желая идти рядом, держать ее руку в коридорах больницы. Но юноша уже шел рядом, не отрывая взгляда от ее бледного лица, рука крепко держала её.

Алан замер. Сердце бешено колотилось, разрываясь между долгом, уйти, дать место Джейми, сохранить видимость, и всепоглощающей, животной потребностью УВИДЕТЬ. Сжал пальцы в кулаки. Уйти? Каждая клетка тела противилась. Остаться? Это было безумием, игрой с огнем на глазах у ничего не подозревающего юноши. Глубоко, с усилием вдохнул, глядя вслед удаляющейся каталке, за которой, как верный щенок, шел Джейми. Больница внезапно показалась ледяной. Остался стоять посреди шумного приемного покоя, одинокий, раздираемый чувствами, с кровавым следом от ее раны на своей совести. Уйти он пока не мог. Это была его кара и единственное спасение.

На следующее утро. Солнечный свет, пыльный и скупой, пробивался сквозь жалюзи, рисуя полосы на белых стенах. Анна лежала, приподнятая на подушках, лицо все еще бледное от пережитого шока и боли, но глаза – ясные, живые. Перебинтованная ступня, громоздкий белый кокон, возвышалась на валике – жалкое, уязвимое пятно на фоне хрупкой грации, словно подбитое крыло у гордого лебедя.

Мэтр сидел у кровати, поза – образец внимательного наставника. Держал ее руку в своих – крепко, нежно, большой палец ритуально гладил тыльную сторону ее ладони. Это был его фирменный жест поддержки, знакомый всем, кого он опекал за долгие годы. "Мой дорогой талант", "Юное дарование" – так он обращался ко многим. Ничего необычного. Галантный мэтр. Губами коснулся пальчиков Анны – легкий, сухой, отеческий поцелуй. Опять же – широко известная манера. Никаких тайн.

– Ну вот, милая, шторм миновал. – Мужчина говорил тихо, с теплой улыбкой. – Ножка болит, но доктора говорят – поправишься. Главное – осколок не повредил артерию. – Взгляд был глубоким, полным немого облегчения.

– Спасибо... что были рядом. Опять... спасли. – Анна слабо улыбалась, голос хрипловатый, пальцы слабо ответили на его сжатие. В глазах – благодарность ученицы, и целый океан любви, тоски и безмерного доверия, светившегося так ярко, что палата будто наполнилась сиянием. Медленно подняла свободную руку, кончиками пальцев коснулась его щеки, едва ощутимо, словно проверяя, реальный ли он. Шепот, едва слышный. – Я... так скучала.

Лицо Алана на секунду озарилось нерешительной тенью, потом очень мягкой улыбкой.

За стеклянной дверью палаты, в полутемном коридоре, стоял Джейми, наблюдал. Не потому что хотел шпионить, а потому что... они его не видели. Их мир в эту секунду сузился до размера больничной койки, до касания рук, до этого немого диалога взглядов.

Он видел все. Как обычная "галантность" наставника превратилась в нежность, которой юноша никогда не видел в его обращении с другими ученицами. Нежность глубже, интимнее. Как она "светилась" рядом с ним – не счастливой девушкой рядом с парнем, а чем-то иным. Как будто внутренний бриллиант вырвался наружу только для него. Как жалкая перебинтованная ножка Анны лишь подчеркивала эту хрупкую, жертвенную красоту и его защиту.

Джейми сжал кулаки. Красивое лицо блондина исказила горькая гримаса. Резко помотал головой, отгоняя страшные догадки, пытаясь вернуть веру. Нет, это просто Алан... он такой со всеми... Она благодарна... Вдохнул полной грудью, расправил плечи, изобразил на лице самую сияющую, самую любящую улыбку, какую только позволял его актёрский талант.

– Анюта! Солнышко мое! – голос звонкий, переполненный радостью и заботой . Он шагнул к кровати, ловко вклинившись между мэтром и Анной.

В палате что-то лопнуло. Наставник мгновенно отдернул руку, нежность сменилась привычной, вежливой сдержанностью. Улыбка девушки осталась, но в глазах промелькнула вина и сожаление. Сияние погасло, сменившись вежливым вниманием к вошедшему.

– Как ты? Боже, я так переживал! – Джейми, игнорируя атмосферу, схватил свободную руку Анны. – Смотри, какие розы принес! Самые алые, как твое мужество! – прижал ее ладонь к своей груди, крепко, демонстративно, заставляя ее встретить его взгляд, пылающий – не только любовью, но и отчаянной мольбой: Посмотри на МЕНЯ! Поверь в МЕНЯ! Я все вынесу! Я изменю мир для тебя! Просто будь со мной!

– Джейми... я... спасибо... – распахнув глаза от неожиданности, ярко покраснев, она пыталась улыбнуться, но улыбка получилась натянутой. Его напор, публичная демонстрация чувств после той тихой, священной близости с наставником смущали, почти пугали.

Мэтр наблюдал. Взгляд скользнул с их соединенных рук на лицо Анны, на ее румянец смущения, потом – на искренне-отчаянные глаза Джейми. Понимание и острая, режущая вина смешались. Медленно отпустил другую руку, которую все еще инстинктивно придерживал. Слабая, виноватая улыбка тронула губы Алана, обращенная к ним обоим – милая, теплая, полная грустного одобрения. Молодые любят... как же трогательно...

– Ну, я вижу, вы в надежных руках, моя дорогая. – Мэтр поднялся, голос нарочито легкий. – Отдохни, поправляйся. Джейми, будь с ней. – кивнул парню, взгляд был добрым, но избегающим. – Я... зайду позже.

Сглотнул комок в горле, он был реальным и горьким. Развернулся и вышел из палаты, тихо закрыв за собой дверь. В коридоре он прислонился к прохладной стене, закрыв глаза, чувствуя, как призрачное тепло ее пальцев на щеке сменяется ледяной пустотой. Оставил свою "Чаровницу" там, в палате, в объятиях того, кому она должна принадлежать. Ради ее карьеры. Ради его собственного, шаткого мира. Жертва была совершена. Но боль от нее была острее любой раны от стекла. "Что же...мне делать..." Устало думал Рикман, понимая, что каждая клеточка сейчас стремится быть с Анной.

Сцена 13 - дело об осколке

Любители скандалов, репортёры, получив новость об известном театре, начали собираться около него и больницы, как голуби на крошки. Старались проникнуть внутрь, расспрашивали персонал. Заголовки срочных газет пестрили так: "Мэтр спасает ученицу" - как в пьесе! Правда, у всех участников события хватало достоинства не реагировать на слухи и выдумки.

Воздух пахнет стерильностью и напряжением, и даже только что принесённый медсестрой завтрак не добавляет уюта. Джейми нехотя пришлось покинуть любимую девушку, он сразу ушёл за кофе на первый этаж, загруженный собственными мыслями.

Детектив и его напарница, выглядевшие вполне типично для своей профессии, вошли в палату к Анне. Их визит был краток, корректен и безжалостно конкретен.

– Мисс, мы понимаем, что вам тяжело, – начал детектив безэмоциональным, ровным голосом. – Но нам нужно зафиксировать ваши показания. Вы уверены, что не чувствовали ничего необычного в обуви до выхода на сцену? Ничего острого, никакого дискомфорта?

– Нет... Все было как всегда. – сказала Анна тихо, глядя на свои руки. – Я бы заметила. Я проверяю пуанты всегда.

– Кто имел доступ к вашей гримёрке? К обуви? – спросила напарница, достав блокнот для записей.

– Все... почти все. – пожимая плечами, голос её дрогнул. – Костюмеры, уборщицы... девочки заходят поболтать...

– У вас есть недоброжелатели? Конкуренты? Кто-то, кто мог бы желать вам зла? – смотрел на неё детектив, сцепив руки за спиной.

Вопрос повис в воздухе. Анна отвела взгляд, вспомнив язвительные шепотки. Но назвать имена? Предать своих? Актерская солидарность была сильнее.

– Нет... Все в театре всегда были... милы.

Полицейские показали прозрачный пакет для улик. Внутри лежал ее окровавленный пуант, уродливый и будто чужой. И потом второй пакет с тем самым осколком стекла, зловеще поблескивавшим под пластиком.

– Это было вложено с особым умыслом. - продолжил детектив. – Не просто воткнуто. Кто-то знал, как и куда, чтобы причинить максимальную, постепенно усиливающуюся боль. Вы ведь не сразу почувствовали, а спустя время. Может, видели чьё-то странное поведение? – вглядывался в лицо Анны. – Это не случайность, мисс. Вы чудом остались целы, такая травма могла привести к инвалидности. Это очень жестокое вредительство. Постарайтесь вспомнить хоть что-то.

Анна сжалась, чувствуя, как призрачная боль снова пронзает стопу, молча кивнула.

Алан стоял у окна в коридоре, освещенном полуденным солнцем, когда ушли полицейские, притворяясь поглощенным видом на серый городской пейзаж. Сквозь приоткрытую дверь палаты доносились приглушенные голоса: взволнованный, наполненный заботой бархатный - Джейми и тихие, усталые ответы Анны. Каждое ее слово, каждый смешок, даже вымученный, впивались в Алана осколками того самого стекла. Он сжимал раму, заставляя себя дышать, играя роль обеспокоенного наставника, чья миссия выполнена. Но внутри бушевала отнюдь не отеческая забота. А темное, первобытное, раскаленное Пламя. Разгорающееся в груди с каждой секундой, с каждым воспоминанием об алой полосе на сцене, о бледности ее лица, будто слышал хруст того осколка, извлеченного из стопы. Кто? Вопрос бился в висках тяжелым, яростным молотом. Кто посмел?

Его взгляд упал на экран телевизора в холле. Новости разлетелись за эти восемь часов. И там – Она. Запись с репетиций:

Анна в легком трико, стремительный, как ласточка, прыжок через всю сцену. Невесомость. Крупный план: стопа в пуанте, вытянутая в идеальную линию гранд батмана. Мускулы играют под кожей, живая скульптура, воплощение силы и хрупкости. Затем бешеные фуэте, превращающие ее в размытый вихрь из тюля. Лицо – маска высшей концентрации, глаза горят изнутри. И вот! Пике. Резкая остановка. Взгляд, брошенный в зал. Пронзительный, проникающий прямо в душу, полный такой нечеловеческой тоски и силы, что даже через бездушный экран пробегала дрожь.

И тут же – реклама. Она, уже сияющая и воздушная, в струях какого-то «освежающего напитка». Танцующая, улыбающаяся, продающая мечту. Ее ноги, те самые, что были гордостью, инструментом, ВСЕМ, парили в идеальных позах.

Контраст добил его. Тот, кто это сделал, не просто навредил коллеге. Он попытался уничтожить произведение искусства. Отнять у мира эту красоту, эту магию. И ради чего? Из-за грязной, мелкой зависти?

Пламя пожирающей ярости выжгло все сомнения и осторожность. Алан резко развернулся, рывком сняв с вешалки пальто, накинул на плечи. Заглянул в палату, где Джейми поил Анну водой, придерживая стакан.

– Неотложные дела. Вы справитесь сами. – металлический голос, отточенный, без единой эмоции. – Выздоравливай, Анна. Джейми, надеюсь на Вас. – Он не ждал ответа, кивнул коротко и исчез за дверью, оставив после себя вихрь недоумения и холодный воздух.

У служебного входа в театр его встретила стена из полицейских машин с мигалками. Воздух будто гудел от резких команд из раций и приглушенных рыданий актрис, объятых страхом и неуверенностью. Храм искусства, обычно спокойный, превратился в место преступления, и это ужасало.

Внутри царил подавленный, истеричный хаос. Полицейские строили в ряд взволнованных девушек из кордебалета и техничек. Лица у всех заплаканные, испуганные, некоторые – будто окаменевшие, бледные от возмущения.

– Я ничего не знаю! Я к ней даже близко не подходила!

– Это ужасно! Кто мог? Да мы все её обожаем!

– Обожаем? Да каждая втайне мечтает на её место! Это ведь очевидно!

Каждая видела в русской «принцессе» конкурентку. Но это была ложь, которую они внушали себе сами. Потому что сравнивать себя с таким совершенством было бессмысленно. Анна парила в иной лиге. И эта пропасть между ее гением и их старательностью и рождала не зависть, а тихую, ядовитую ненависть. Не к ней лично – к самому факту существования Анны, к недосягаемой планке, которую она собой олицетворяла.

В центре сцены, около кровавых следов, лежали фотографии вещественных доказательств: окровавленный пуант и осколок. Осколок, выглядевший ничтожно маленьким на фоне разыгравшейся драмы, но его разрушительная сила была очевидна всем.

Алан прошел сквозь толпу, игнорируя вопросы репортеров и взгляды коллег. Он "сканировал" помещение, выискивая малейшую фальшь в этом хаосе, срыв, вину. Подошел к следователю, его лицо было непроницаемо, но глаза горели тем самым ледяным гневом.

– Найдите этого человека. Не для нее. Для всех нас. Для театра. Тот, кто способен на это... не имеет права находиться рядом с искусством. – процедил он тихо.

Отвернулся, взгляд упал на пустую, освещенную софитами сцену. Он видел Анну там – парящую, сияющую, непобедимую. И видел алую полосу полукругом на темном дереве. Пламя в его груди полыхнуло с новой силой требуя не справедливости, а возмездия.

Через день воздух в театре был густым от невысказанных подозрений и притворной скорби. Рикман двигался по нему, как тень, знаменитая сдержанность превратилась в оружие. Он не рычал и не требовал. Просто присутствовал. С легкой, вежливой улыбкой обращался к осветителям, костюмерам, уборщицам:

– Марта, дорогая, вы ничего не заметили вчера? Может, кто-то посторонний заходил? – голос шелковистый, полный участия. – А вы Михаэль, что скажете? Камеры у гардеробной исправны?

– Странное дело, мистер Рикман. Но на несколько минут были помехи, будто отключались камеры вовсе.

– Преступление умышленное, продуманное и жестокое. – взгляд Алана внимательный, но не давящий.

– Девочки, как страшно-то...– зашептались за его спиной танцовщицы.

– Вы не волнуйтесь, полиция разберется, – он положил руку на плечо одной из плачущих балерин, и та замерла, заглядывая в глубокие, непроницаемые глаза, и все они верили в его утешение.

Алан впитывал каждое слово, паузу, малейшее дрожание ресниц. Но все вокруг актёры. Кто мог дать гарантию, что слезы были правдоподобными, возмущение – искренним? Слова поддержки в адрес Анны были приторными. Стена профессиональной лжи была абсолютной. Он видел фальшь, но не мог ухватить. Это сводило с ума. Его тихая вендетта пока не находила выхода.

Звонок. Голос Риммы в трубке звучал спокойно, но с привычной, усталой ноткой беспокойства.

– Алан, я только в новостях увидела... Эта девочка, Анна... Это же ужас. У вас там всё в порядке? Это не связано с... моими делами? – в ее тоне сквозила глубинная, постоянная тревога за мужа, за тот отголосок угроз, что витал вокруг благотворительной деятельности.

– Всё хорошо, дорогая. Не волнуйся. – голос мгновенно стал ровным, успокаивающим, "домашним". – Обычная театральная интрига, к сожалению. Ничего серьезного. Полиция на месте. Никаких угроз. – Пальцы судорожно сжимали телефон, в то время как голос звучал ласково и убедительно. Ложь во спасение, во имя её покоя, иллюзии, что мир Алана – это только сцена и их дом.

– Ладно... – с облегчением. – Береги себя. Целую. – повесила трубку, погружаясь обратно в свои проекты, отметив для себя этот инцидент как досадный, но не опасный. Легкое беспокойство осталось, как фоновый шум.

Алан опустил телефон, тяжело выдохнув, почти мучительно. Тишина вокруг него снова зазвучала иначе. Стоял один в полумраке кулис, сжав кулаки, стараясь удержать разрывающийся мир. Вендетта стала еще более одинокой и личной.

Несколько дней спустя в больнице Анна, опершись на костыль, пыталась сделать осторожный шаг больной ногой. Импульс воли был силен – вернуться и танцевать. Но едва ступня касалась холодного пола, острая, рвущая боль пронзала до самого виска, словно выстрел. Мышцы, не пострадавшие серьезно, но потрясенные травмой и шоком, отказывались слушаться. Вскрикнув, схватилась за спинку кровати, и беспомощно подпрыгнула на одной ноге, чтобы снова перенести вес на костыль. Это было унизительно, больно и так страшно!

– Сухожилия и связки целы. – успокаивали врачи. – Мышцы восстановятся. Сможете танцевать. Но ваша безрассудная попытка станцевать на ране... это усложнило всё, могла остаться хромота. – Их слова звучали как не исполнившийся приговор. Она вспоминала ту боль на сцене – огненную, всепоглощающую, и дрожь пробегала по спине. Чуть не потеряла всё из-за своей же гордости.

Рядом, как тень, находился Джейми. Ловил каждое движение, готовый подхватить. Его забота была искренней, но тягостной. Он пытался шутить, рассказывать новости, глаза были полны немой мольбы: Дай мне помочь. Дай мне быть нужным. Но правила есть правила. Медсестра, строгая и непреклонная, появилась в дверях.

– Молодой человек, время посещений истекло. Вы не супруг и не родственник. Больной нужен покой.

Джейми замялся, бросив умоляющий взгляд на Анну. Но та отвела глаза, сосредоточившись на своей перебинтованной ноге. Ей было стыдно – и за свою слабость, и за то, что не могла принять эту любовь, которой так не заслуживала.

– Я... я завтра приду, – проговорил он тихо, опустив плечи вышел, оставив ее в одиночестве с болью, страхами и гнетущей тишиной, нарушаемой лишь эхом собственных, предательских мыслей о другом человеке, чье присутствие здесь было бы нелегальным, но чья рука, держащая ладонь, казалась бы единственным якорем в этом море отчаяния.

С наступлением полудня следующего дня, солнечный свет стал казаться дружелюбнее, будто лаская подоконник и краешек белой простыни. Алан сидел на стуле у кровати Анны, поза его была расслабленной, почти светской. Между ними лежала невидимая, но ощутимая стена приличий.

– Ну что, солнышко, как настроение? – легким тоном, перебирая виноград в вазочке. – Врачь грозится выписать скоро. – улыбка теплая, наставническая.

– Да, уже гораздо лучше, спасибо. – ответила девушка натянуто. – Скоро на костылях буду гонять по коридорам. – посмотрела на него, впитывая каждый жест.

– Родителям сообщила? Что скажешь, героиня балета повредила ногу в ослепительном па? – легкая шутка, чтобы снять напряжение.

– Сообщила... Мама плакала в трубку. – взгляд на минуту потускнел. – Говорит: 'Вот видишь, я же предупреждала, не надо было тебе одной в чужую страну подаваться! Вернись домой!' – провела рукой по одеялу, с легкой усталостью. – Пришлось успокаивать, что все прекрасно, что обо мне замечательно заботятся...

Они говорили: о погоде, о новых постановках в театре, о книгах. Слова были простыми, плоскими, но взгляды, мельком брошенные, вздохи, приглушенные вовремя, – выдавали бездну непроизнесенного. Играли свои роли безупречно: заботливый мэтр и благодарная ученица.

Джейми и Алан сменяли друг друга у ее постели, словно по негласному графику, редко пересекаясь в стерильных больничных коридорах. Но каждый замечал следы другого: свежий букет нежных астр от Джейми на тумбочке. Пакет спелых, солнечных апельсинов – молчаливая забота Алана, помнящего тот первый визит. Новая книга стихов на прикроватном столике – подарок Алана – тут же аккуратно прикрытая сборником пьес от Джейми.

Если Алан, видя следы чужого присутствия, стискивал зубы и глубже уходил в себя, принимая эту жгучую ревность как часть своей кары, то Джейми каждый новый знак внимания от Алана впитывал с растущим подозрением. Ревность была горячей, юной, лишенной понимания. Он еще не знал об их тайне, но чувствовал – между его Аней и этим величественным мэтром существует какая-то невидимая, прочная нить, из-за которой он, Джейми, всегда будет оставаться за пределами взаимности Анны.

В день выписки мисс Чураева, опершись на костыли и руку Джейми, наконец-то оказалась дома. Первое желание – остаться одной, переварить все, прикоснуться к своим вещам, почувствовать себя снова собой, а не больной из палаты №114. Но рядом маячил Джейми, с сияющей улыбкой и огромным пакетом с продуктами.

– Вот ты и дома! Я должен убедиться, что моя девочка в безопасности!

Влетел в квартиру мимо неё, наполнив своим энергичным присутствием. Разложил продукты на кухне, настойчиво усадил Анну за стол, приготовил кофе и разложил пирожные с диетическим кремом. Забота была милой, но удушающей. Анна пыталась улыбаться, кивала, но взгляд блуждал по комнате, хотелось просто тишины и одиночества.

Провожая его к двери, под восторженно-влюбленный взгляд, она поднялась на цыпочки здоровой ногой и легко, быстро коснулась губами его щеки.

– Спасибо тебе за всё, Джейми. Правда.

Поцелуй был легким, почти сестринским, но для Джейми он стал знаком надежды. Ушел счастливый, унося с собой иллюзию, что все налаживается. Анна закрыла дверь, прислонилась к ней спиной, наконец-то оставшись одна. Выдох. Тишина. Закрыла глаза, пытаясь заглушить вину перед Джейми и тоску по другому человеку.

Было уже около шести вечера. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая комнату в теплые, золотистые тона. Тихий, но уверенный стук в дверь. Анна вздрогнула. Сердце пропустило удар, замерло, а затем забилось с бешеной силой. Подошла к двери, опираясь на костыль, посмотрела в глазок. За дверью стоял ОН.

Открыла дверь побледнев, в глазах – испуг, надежда, безумная радость и смятение одновременно. Анна не смогла вымолвить и слова.

Алан вошел, прикрыл дверь, снял пальто, повесил на вешалку спокойным, привычным движением. Его взгляд оценивающе скользнул по лицу девушки, по костылю, по перебинтованной ноге.

– Ну что, как ты тут одна управляешься? – тихий, чарующий голос, без ноток лишней нежности.

Он пришел не как учитель или гость. В её сердце, еще секунду назад полном смятения, воцарилось безумное, трепетное счастье. Анна расплылась в тёплой и стеснительной улыбке, покачнувшись хмыкнула.

Сцена 14 - В Раю

Огромная благодарность бете Натали

______

Прошла неделя. Любая девушка бы растаяла от такого внимания и любви, каким Джейми щедро одаривал. Приносил каждый день цветы, хоть мак или орхидею*. Джейми делал самый лучший кофе и умело создавал на нём пенку в виде сердечка. Разминал больную ногу, а рану бинтовал, расхваливая натруженные пальчики балерины. В каждом движении и вздохе, взгляде — лавина чувств.

Анна не могла сказать ему "Уйди", когда видела любовь в столь преданных голубых глазах. Казалось, он просто умрёт, если это услышит. В безбрежных, словно океан, и печальных, полных безусловного принятия его балерины... даже если бы она осталась инвалидом, кажется, принял бы и носил на руках.

Заслуживает ли она такой любви? Обнимая себя руками, девушка ощутила зудящий холод, боль и собственную ничтожность. Почему она не способна отказать ему? Почему от чистоты его чувств мир рушится?

Ведь сердце безоговорочно принадлежит другому...

Анна так устала лгать.

Из-за этого трагического случая интерес к её персоне стал чуть выше, а как к профессионалу — более жёстким, ведь было неясно, сможет ли Анна танцевать как прежде. Это ощущение подвешенного состояния сводило с ума. Алан пришёл единожды; они тогда долго разговаривали о случившемся, оба держались крайне профессионально, будто под камерами. Да и, если честно, было так тяжело после больницы и от ощущения, что предаёт Джейми, хотя и не принадлежит ему. Анна искала способ сбежать от ситуации и от себя в первую очередь.

Для этого нужно было сменить обстановку, попробовать отвлечься на новые впечатления. Посмотрела несколько сайтов туристических агентств, предлагавших поездки по интересным уголкам страны. Связалась с кураторами театра и объяснила своё состояние. Нужен был отпуск от травмы и общества.

Джейми просил его отпустить на месяц, даже увольнением грозился. Но начальство строго сообщило, что лишиться ведущей примы — это ужас, а если и премьера*, то будет просто катастрофа и придётся отложить не только репетиции, но и переносить все постановки. Профессионализм Анны и Джейми не позволял такой роскоши. Как бы ни расстраивался, пришлось принять тот факт, что его девушка уедет на отдых одна.

Чтобы сохранить конфиденциальность, агент Анны уладил дела с полицией, попросив держать в курсе дел, и, естественно, взял билет, забронировал номер. Это был Ланди* — самый большой остров в Бристольском заливе Великобритании. Анна не горела желанием уезжать далеко, да и давно мечтала посетить красоты этой страны. Хорошо, что агент учёл эти просьбы и нашёл гостиницу, что было несложно, ведь место довольно туристическое и отелей было предостаточно.

Джейми в это время так загрузили новыми репетициями, что он звонил только под вечер и зевал в трубку, говорил как теперь всё неспокойно в театре. Каждая балерина по нескольку раз проверяет обувь. А две девушки стали до паники бояться пуант. Рассказал, что пришлось нанять психотерапевта по работе с персоналом. Также о странном поведении Рикмана: он стал чрезмерно строг, а на репетициях танцоров всё больше молчал, изучающе глядя на кордебалет и поигрывая желваками. Джейми предполагал, что мэтр просто чувствует ответственность за случившееся, раз не смог поддерживать дисциплину в труппе.

- У нас, кажется, после этого случая вообще все с ума посходили! А он теперь пытается разобраться... Представляешь, когда у Николь был день рождения, и она, угощая всех шампанским в перерыве между репетициями, полезла к Рикману целоваться - это к женатому-то старому мужику! - то ты бы видела, как он её осадил! Прямо как настоящий джентльмен. Сказал, что его персонаж может принадлежать публике, а он только любимой женщине.

Анна прикрыла рот дрожащей ладошкой и села на диван, сжимаясь: всё внутри дрожало от нахлынувших эмоций.

Она уже не слушала доносящийся из телефона голос Джейми, продолжавшего рассуждать о вульгарном поведении балерины, а лишь с содроганием думала о том, а что же в таком случае будет, если молодой человек когда-нибудь узнает всю правду о ней самой!?..

"Прости! Прости что не люблю тебя! Поверь, я действительно хочу научиться жить без него..."

Анна привыкла скакать по дому на одной ноге, но больше осторожно перемещалась. Неплохо научилась управляться и с костылём. При большом желании могла даже станцевать на одной ноге, что периодически делала, особенно когда готовила под музыку, а мысли возвращались в стены театра.

Хотя сейчас ей хотелось тишины и покоя. Несколько дней неспешных сборов и постоянных звонков от парня, который любит поболтать и даже похрапеть в трубку.

Натянула джемпер, сверху — пальто. Белые волосы были растрёпанной копной, прижаты одеждой. Подхватила большую дорожную сумку, билеты, ключи. Обула здоровую ногу, второй кроссовок кинула в сумку сбоку. В тёплом носке под цвет обуви другая нога выглядела вполне нормально.

Вышла из подъезда и встретилась с Аланом, который подъехал на своей машине, появившись впервые со дня выписки. Он вышел из автомобиля, направился к Анне и остановился напротив, вертя ключи на пальце. Его глаза цвета осенней травы, сладкого чая с искорками тихого и опасного хищника, зеленые с карим. Сердце Рикмана пропустило удар, жалость сковала всё тело, и он неловко улыбнулся девушке.

— Далеко собралась, юная леди? — убрал руку с ключами в карман. Натянул неизменный шарф почти до носа, защищаясь от холода и нежелательного внимания.

— Секрет, — отвела взгляд в сторону девушка покрывшись мурашками, легко смутившись и стараясь не показывать радости, — Хочу поправить здоровье. Совет моего лечащего врача и специалиста по эмоциональным травмам.

— Вот как. Здоровье — это очень важно, моя милая, — сорвалось с губ, и он вздрогнул испуганно. Так Алан обращался ко всем, но именно к Анне это было будто кощунством. Неловко сглотнул ком в горле и галантно предложил руку, согнув в локте. — Отвезу куда скажешь. — снял с её плеча сумку.

— Спасибо, я... вызвала такси. — взяла тонкой рукой его под локоть, слегка краснея.

— Но со мной же будет куда приятнее. — весело льстил себе мэтр, открыл дверь перед ней и впустил в салон. — Да и безопаснее, ещё увезут нашу приму неизвестно куда.

Ехали, шутя. У вокзала Анна с тоской думала о том, что готова ходить по стёклам, по гвоздям и пеклу ада, лишь бы он был рядом. Но...вышла из машины, и при помощи Алана, вновь прятавшего узнаваемое лицо за шарфом и тёмными стёклами очков, дошла до остановки.

— Значит, ты не покидаешь Британию? — удивлённо посмотрел на расписание, потом на девушку. — Я думал полетишь домой.

— Это хлопотно, — села на скамейку, закусив губу, вытянула больную ногу и потёрла колено. — Мне нужен покой и тишина, а дома полно народа, будут постоянные расспросы. Приедут родственники, вы даже не представляете сколько суеты они наведут, — мило улыбнулась своим тёплым воспоминаниям. — Да и ехать туда вот такой разбитой, не хочу. — кивнула на костыль. — Чтобы восполнить эмоциональное и физическое здоровье, лучше побыть одной.

— Анна, — нежно произнёс её имя, будто это была капля мёда, размазанная по губам. — Куда ты едешь? — сжал её сумку, смотря сверху на светлую голову, потом осмотрелся и снова поднял шарф и опустил очки.

— Ланди, — вполголоса сообщила, внутри задрожав.

— Пойдём, — взял её за руку и пошёл обратно к машине.

— У меня посадка через пятнадцать минут! — возмущённо засопротивлялась, но боялась обратить лишнее внимание и шла следом.

— Я сам отвезу тебя, на машине это всего минут сорок, ну или час, — усадил обратно в салон. Его сердце бешено стучало, выбивая рёбра. Страшно, если именно сейчас кто-либо его узнал и сфотографировал: что это будет за скандал! Зажмурился стиснув зубы, спокойно выдохнул и сел за руль.

Анна, сначала побледневшая, постепенно начала сильно краснеть. Сев ровно рядом с ним, втянула голову в плечи, пряча лицо до носа под воротник тёплого джемпера. Алан будто невзначай положил свою руку поверх её. Пальцы медленно переплелись, и это совершенно не мешало вести. Он поджал губы, поднял руку девушки и поцеловал. Снова забыв, как дышать, посмотрела на профиль, типичный для британца. Алана нельзя было назвать мега привлекательным внешне, но в нём безусловно красота такой силы идёт изнутри, что ты невольно влюбляешься в каждый его вздох, взгляд и стеснительную улыбку с искорками озорства.

Вероятнее всего, она уснула, прислонившись головой к холодному стеклу.

В Эксетер-Сент-Дэвидс их встретил уже хороший такой осенний холодок. Алану так не хотелось отпускать эту девушку с большими глазами оленёнка. Он себя убеждал, что это только ради того, чтобы убедиться, что с Анной всё хорошо, она будет в порядке. Но душой уже радовался, словно ребёнок.

Пересели на паром и поехали вместе в The Royal Hotel. Держались довольно дружески, чтобы не вызывать подозрений; даже номера взяли два. На острове была местная мобильная связь, но плохая, из-за ветров, тумана, да и бушующего периодически моря. Высокие скалы отрезали от социума, что и требовалось.

Алан никогда так не делал… Не сбегал от мира. Вот так спонтанно бросить всё, рисковать репутацией. Что вообще движет людьми, когда те влюблены? Он понимал, что увяз в этом чувстве и спасения уже нет. Пускай это не произносилось вслух, они оба сгорали в этой любви, взлетая в небеса.

Мэтр сразу с сумкой пришёл в её номер. Анна обернулась, когда дверь медленно закрылась, и холодок сладкого ожидания разошёлся от позвоночника по всему телу. Мужчина не торопился. Уверенно подошёл ближе, коснулся руки. Потом стал снимать с неё пальто, проводил ладонями по хрупким плечам. Девушка прикрыла глаза, когда он наклонился, и встретились губы в пламени поцелуя.

Рикман целовал её ненасытно, но нежно, словно боялся расплескать переполнявшее его чувство. Его губы скользили по её губам, щеке, шее, а её тихие, прерывистые стоны были единственной музыкой этого момента. Дрожащими пальцами он снял всё со стройного тела, чтобы ощущать под ладонями тепло нежной кожи.

Анна отвечала тем же, медленно, но уверенно снимая с широких плеч рубашку. Провела пальчиками по ключицам, животу и оттянула ремень брюк. Он запомнил каждую секунду той их первой близости — запах, смесь свежего воздуха с чем-то сладким, её прерывистое дыхание у своего уха, шёпот своего имени на её губах. Всё сейчас было так же прекрасно как и тогда.

Уложил на диван, который был рядом; нежно касались друг друга. Тёрся носом о её. Анна целовала его веки, скулы, проводила по ним пальцами. Движения мужчины бёдрами были неторопливыми и глубокими, полными почти благоговейной нежности. Каждый толчок был и вопросом, и ответом, клятвой и мольбой. Он зацеловывал срывающиеся стоны, а её руки впивались в его спину, прижимая к себе, стирая последние границы между ними. Они так долго ждали этого, и теперь каждый миг был наполнен трепетом и жаром.

Балкон пропускал свет солнца, наполняющий комнату свежестью, остужая разгорячённые, мокрые тела на смятой постели, в которую они переместились некоторое время спустя. Алан заботливо укрывал свою искусительницу, чтобы та не простудилась, и обнимал, делясь своим теплом.

На следующее утро они отправились завтракать в небольшой ресторанчик с панорамными окнами, выходящими на суровые, омытые осенним ветром, скалы Ланди. Воздух был свеж и солоноват. Анна, опираясь на костыль и на руку Алана, шла медленно, но с сияющими глазами. Внутри пахло кофе, свежей выпечкой и дымком от камина. Выбрали столик у окна, откуда открывался вид на бушующие бирюзовые воды Бристольского залива.

Алан ненадолго отвлекся на прерывистый звонок своему агенту, чтобы тот выбил для него ещё пару дней. К сожалению, что сказать Римме он не знал и поэтому просто написал: "Скучаю". Что отчасти было правдой. Он поджал губы. Как же было больно в груди! В голове будто всё взрывалось и горло сжалось, как при ангине. Ложь разъедала недосказанностью. Рикман обернулся, посмотрел на веранду, на образ светлого ангела: волосы, легко подхваченные заколкой, тёплая одежда. Вокруг никого: он умел выбирать места уединения. Не получив ответного смс, пошёл на призыв ветра, который донёс аромат его очаровательного призрака искушения.

Алан был галантен и внимателен, как всегда. Пододвигал стул, помогал устроить повреждённую ногу на свободном соседнем стуле, подложив под неё маленькую подушечку, предложенную хозяйкой. Которая была достаточно умна, чтобы молчать когда видит знаменитость с тем, с кем не положено.

Забота его была ненавязчивой, естественной и постоянной: Алан то и дело касался её руки через стол, как бы проверяя, что Анна всё ещё здесь, с ним. Говорили, пили ароматный чай и смотрели на штормящее море. Время от времени их взгляды встречались, и в них читалось одно и то же воспоминание о прошлой ночи — пьянящее и бесконечно нежное. Протянул кусочек своего тоста с яичницей и беконом, и когда её губы коснулись его пальцев, в воздухе снова пробежала искра того вчерашнего напряжения.

После завтрака Алан, улыбаясь своей характерной сдержанной улыбкой, предложил:

— А что, если мы исследуем остров? Я тут никогда не был.

— Нам понадобится снаряжение.

— Хорошо, с полным снаряжением. — подвёл её к арендованному «Ленд Роверу», бережно помог устроиться на пассажирском сиденье, аккуратно убрав костыль.

Вёл машину неспешно, позволяя Анне рассматривать виды: вересковые пустоши, окрашенные в рыжие и багряные осенние тона, одинокие скалы, о которые с грохотом разбивались волны, и кричащие над всем этим чайки.

— На съёмках "Разум и чувства" был в похожей местности. Мне всегда нравились такие виды, скалы, запах вереска. Сады и замки. — поправил очки, постучав пальцами по рулю, — Слишком много работал. С тобой, я будто снова студент. — шутливо подмигнул ей, и Анна рассмеялась.

— Тебе не нравится слава? — улыбнулась кокетливо, положив руку на дверцу.

— Почему, нравится. — ответил он не спешно. Долго молчал. — Знаешь, это большое давление. Все ждут от тебя больше, чем ты способен дать. С одной стороны, это постоянный рост, но в тоже время и страх, что не соответствуешь.

— Ты? И чувство неуверенности? — звонко рассмеялась.

— Я такой же человек, как и любой другой. Из простой семьи, где считали каждый фунт. — серьёзно продолжил Алан. — И я рад, что могу хоть что-то изменить сейчас. Дать урок будущему поколению. Отдать средства в фонд, а Римма... — его сердце болезненно сжалось, Анна напряглась наблюдая за лицом мужчины. — Она у меня очень сильная и смелая.

Дальше ехали молча, немного напряжённо, но когда заехали в небольшой туристический магазинчик, неловкость прошла. Анна разглядывала открытки и вязаные шапки с помпонами, Алан с серьёзным видом профессионала выбирал просторную палатку, стулья, туристические коврики и пледы, а также добротный термос. На кассе он попросил продавщицу наполнить термос только что заваренным чаем, что та сделала с готовностью и лёгким намёком на флирт в его сторону, от которого мужчина тут же отстранился, вежливо, но холодно кивнув.

Потом отправились в пекарню, откуда вынесли бумажный пакет, пахнущий ещё тёплыми сконами* с яблоком и корицей, и несколько сочных груш. В магазине взяли мясо для жарки и овощи. Весь этот нехитрый багаж они сложили на заднее сиденье. Алан тронулся с места, уже планируя маршрут к самым живописным смотровым площадкам, где они смогут устроить свой маленький пикник под аккомпанемент ветра и криков птиц.

Воздух, прозрачный и морозный, пахнет прелой листвой, влажной землей и дымком далеких костров. Алан, сжавшись от непривычного холода несмотря на плотный свитер, с комичной серьезностью вглядывался в инструкцию к палатке. Палки у него после сборки перекрещивалась не в тех местах, тент уныло провисал. Мужчина ворчал себе под нос, и это напряженное сосредоточение на бытовой неудаче было таким нехарактерным и человечным.

Анна наблюдала за ним, сидя на раскладном стуле, опираясь на костыль, завернутая в огромный плед. Было видно, что если Алан и занимался такими вещами, то очень давно. Она не выдержала. Тихий, сдержанный смешок вырвался, превратившись в звонкий, заразительный хохот. Запрокинула голову, и солнечные лучи поймали слезинки счастья на ее ресницах.

– Позвольте, мэтр, вы так никогда не закончите! – хохотала девушка. – Это же не шекспировский сонет, чтобы его расшифровывать!

Рикман поднял взгляд, наморщив лоб, но уголки губ предательски дрогнули. Видеть её, сияющую от смеха, было лучшим лекарством.

– Я придерживаюсь мнения, что каждая деталь должна быть совершенна. – сказал Алан с преувеличенной важностью и насупился. – Даже в сооружении временного укрытия.

– Ваше Совершенство требует помощника! – подхватила костыль и, подпрыгивая, как воробышек, добралась до него. – Держите вот эту штуку. Или... нет, лучше эту.

Анна уверенно взяла на себя руководство: дирижировала процессом, Алан – выполнял указания. Его большие руки казались неуклюжими, но движения были точными. Вместе быстро справились. Палатка выросла гордым асимметричным шатром. Переглянулись – и снова рассмеялись, уже вместе, над своей маленькой общей победой.

Алан расстелил на склоне холма, в пяти метрах от края, с которого открывался вид на огненно-рыжий лес, толстое шерстяное покрывало. Усадил свою девушку, озабоченно подоткнув плед под бочок, словно укутывая самое дорогое сокровище. Достал термос и разлил горячий, крепкий чай с лимоном и имбирем. Напиток обжигал губы, согревая изнутри, наполняя благодатным теплом.

Снова беседовали обо всем и ни о чем. О смешных случаях на съемках, о строгой балетной учительнице Анны в детстве, книгах, и вкусе разных сортов чая. Слова текли легко, без тяжелого груза тайны. Здесь, вдали от города, от театра, от чужих глаз, дышалось полной грудью.

Вдруг разговор утих естественно, как ручей, впадающий в спокойное озеро. Повернулись друг к другу одновременно, будто по незримому сигналу. Тишина, только шелест листьев под легким ветерком да громкое биение двух сердец. Его взгляд утонул в ее светло карих глазах, широко распахнутых, бездонных. Потом медленно, неотрывно, спустился к ее губам, еще влажным от чая, чуть приоткрытым. Поднял руку, теплая ладонь с знакомыми прожилками коснулась щеки девушки. Провел по ней медленно, почти благоговейно, убирая прядь белоснежных волос. Прикосновение было таким нежным, бережным, что у Анны перехватило дыхание и она потянулась к нему, закрывая глаза, повинуясь неоспоримому зову. Расстояние между ними исчезало. Их губы встретились в мягком, чувственном, бесконечно нежном поцелуе, длившемся вечность и мгновение. Когда Алан слегка отстранился, то коснулся ее лба своим, закрыв глаза. Дыхание смешивалось – теплое и неровное.

– Моя Чаровница... – прошептал он с улыбкой.

Звучало словно молитва. Как самая большая тайна, высказанная вслух под шепот осеннего леса. И в нем была вся вселенная их невозможной, прекрасной, запретной любви.

Неловкость после поцелуя витала в воздухе сладким и тревожным туманом. Анна нервно улыбнулась, пальцы пробежались по краю джемпера. Хотелось больше, но...

– О, смотри-ка! – воскликнула, указывая на куст. – Календулы еще цветут... ну, или что-то очень похожее... – голос слегка дрожал, выдавая легкое возбуждение.

Она поднялась, ловко оперлась на костыль, и засеменила от этого места, где все было еще слишком горячо. Движение было порывистым, чуть неуклюжим. Алан слегка вытянул шею, следя за ней с затаенной тревогой, но не вставая, дав ей пространство. Девушка подпрыгнула к невзрачному деревцу, радостно указала костылем под корни:

– Гриб! Смотри, какой крепыш. Белый, точно белый. – убрала прядку за ухо и торопливо присела, будто нашла клад.

Алан медленно поднялся, подошёл, наклонился с видом эксперта.

– Анна, дорогая, это грибы. В них разбираться надо, – голос прозвучал опасливо, отцовски-строго. – Могут быть... э-э-э... крайне коварны, – покосился на невзрачный гриб, будто тот был лично ему чем-то обязан.

– Это боровик, а не отрава, – прицокнула язычком, оборачиваясь. – Видишь, ножка толстая, шляпка... ну, немного темновата, но это он! Бабушка меня учила. Мы с папой и мамой ходили часто за грибами, так что я – заядлый грибник, – довольно потёрла нос, прикрыв глаза. – Ты что, никогда не собирал?

– Я в детстве больше работал и учился, чем гулял.

– А как же простые человеческие радости?

– Мы из разных поколений, милая. Для меня радостью был и есть покой в семье. – вздрогнул от того, как это звучит, ведь его жена даже не знает, что он здесь и по факту изменяет ей. "Какой я лжец!" – мучительно вздохнул.

– Понятно, – покраснела Анна от неловкости, выдернула гриб. Она всё прекрасно понимала по его виду, поэтому старательно уходила от любых тем, что могли сделать ему больно.

Там же рядом нашли ещё несколько грибов. Анна представила, как поджарят добычу на костре, загорелась азартом охотника-собирателя.

Вскоре тлеющий уголёк в импровизированном очаге из камней раздувался под умелыми руками. Алан сидел на корточках поодаль, озабоченно осматриваясь по сторонам.

– Знаешь, это... немного походит на вандализм, – вполголоса, будто опасаясь, что его услышит лесничий. – Разведение костров в неположенном месте...

– Брось, все так делают, – дунула под дрова, раздувая искорку, от чего Алан только больше напрягся, когда пламя задорно взвилось.

Но его ворчание тонуло в треске веточек. Анна не слушала, вся поглощённая таинством огня. Грибы приготовились и на вкус были весьма приятными, сладковатыми.

Взгляд девушки упал на опушку. Анна снова подхватила костыль и, закусив губу, исчезла между кустами. Алан не стал ждать и пошёл следом. Наблюдал, как Анна сидит на траве, подобрав здоровую ногу, и с грацией юной богини собирает что-то в оттянутый джемпер.

– Анна, что ты... если тебе хочется ягод, их же можно в магазине купить. Чистые, крупные... – его голос звучал смехотворно цивилизованно в этом диком уголке.

Девушка подняла на него лицо и расплылась в сияющей, победной улыбке, склонила озорно голову набок.

– Да брось. – поднялась и подошла ближе. – Смотри, это чёрная рябина. Не ожидала что у вас растёт. – подняла взгляд и увидела, что Алан выглядит очень обеспокоенным. – Никогда такое не ел? – показала в ладошке несколько ягодок. – В деревне у бабушки я за ней всегда ходила. Она пахнет... солнцем. – Сладкий, дикий аромат ударил ему в нос, когда она понесла ягоды ближе. – А на вкус сок похож на сухое вино.

– Да ты просто знаток дикой природы, – довольно усмехнулся он и поёжился от ветра.

– Я могу и дрова наколоть и дом знаю как построить, – усмехнулась и бросила в рот несколько ягод, лицо мужчины удивленно вытянулось. – Это вкусно. – потянула его к себе за воротник, поделившись вкусом через поцелуй.

– Если умирать, то вместе? – тихо и с улыбкой прошептал Алан.

Замолчал, смотря на неё – на эту хрупкую, изящную балерину, с перепачканными руками и сияющими, как у ребёнка, глазами.

Через полчаса они брели обратно к «лагерю», довольные, раскрасневшиеся, похожие на пару грибников. Он нёс драгоценную ношу: десяток больших грибов "зонтиков". Анна, прижимая костыль, шла рядом, с карманами черной рябины. Ощущала как усталость и боль накатывают. Переглядывались и не могли сдержать улыбок. В этот миг между ними не было ни возраста, ни тайн, ни прошлого – было только солнце, лес и тихая, простая радость от найденных грибов и горсти диких ягод.

Потом долго безмятежно сидели у костра, запивая сконы чаем. Веселье, простое и светлое, разлилось по поляне, как пролитый мёд. Алан, смеясь до слёз над историей Анны о том, как она в детстве гоняла гусей, посмотрел на неё – на солнечные зайчики в белых волосах, на след джема в уголке рта, на беззаботную улыбку, размывающую все черты возраста. В груди у него стало легко, отпустило. Ощутил себя не Аланом Рикманом, мэтром с тяжёлым взглядом и грузом лет, а просто будто мальчишкой в лесу, с братом и сестрой, далёкими и такими близкими в этих нежных воспоминаниях.

Потянулся к ней. В этот раз не было вопросов, не было боли, а только чистый, безудержный восторг от этой свободы. Анна кинулась в объятия легко, как лист на ветру. Их поцелуй был уже не нежным исследованием, а взрывом радости, смехом, слившимся воедино. Свалились на мягкое покрывало с воздушной травой под ними. Потом скрылись в палатке, путаясь в руках и ногах, срывая с друг друга одежду.

Всё произошло естественно, спонтанно, как прыжок в прохладную реку жарким днём. Не было места ни вине, ни страху, ни тяжёлым мыслям. Было только солнце, пробивающееся сквозь ткань тента, тепло их тел, вспотевшие ладони, смешки в поцелуях и прерывистое, общее дыхание.

Они задыхались – от страсти и счастья, от этого абсурдного, прекрасного единения в середине леса, вдали от всего мира.

Позже лежали, нежно касаясь друг друга, в этом океане покоя, счастья и удовольствия. Его рука лениво поглаживала её плечо, а её пальцы водили по его груди. Смеялись, целовались ещё раз и ещё, обнимались и утопали друг в друге, потому что могли. Потому что хотели.

Было приятно чувствовать голую кожу под ладонями, тепло друг друга, ровный пульс под щекой и не думать о том, что он – уважаемый, женатый актёр, что она – молодая звезда с раненой ногой и наивным парнем, что они оба принадлежат другим мирам, где носят маски и играют роли, что их такая сладкая и запретная любовь может разрушить жизни тех, кто уже отдал им свои сердца.

Здесь, под этим куском ткани, пахнущим дымом и елью, они были просто мужчиной и женщиной, нашедшими клочок рая и беззаботно растянувшимися в его траве. Это было самое простое и самое сложное чудо в их жизни.

Уединённая вилла. Две недели вне времени. Алан свободно ездил в Лондон, немного подправил свой график, договорившись со своим агентом. Тот уладил все сложности, выступая щитом своего работодателя и кумира.

Воздух пахнет влажным вереском, дымком камина. Где-то вдали шумит море, а по утрам густой туман окутывает холмы.

Возвращаться в клетку было невыносимо. Эти дни в загородном доме давали иллюзию свободы, расслабленности. Алан читал вслух у камина, а девушка дремала, положив голову ему на колени.

Они варили густую овсянку на завтрак и смеялись над своими кулинарными неудачами. Молчали, глядя на закат, окрашивающий небо в багрянец и золото. Целовались посреди комнаты просто так, внезапно столкнувшись. Было похоже на медовый месяц мечты. Только двое и их чувства.

Это было безумием. Нереальным сном. Его обычно железная воля растворилась в тумане. Эта любовь чистая, как здешние ручьи, смыла все преграды, все «должен», все «нельзя».

Он наблюдал, как Анна начинает восстанавливаться и лишний раз убеждался что это совершенство может заткнуть за пояс любую, даже танцуя на одной ноге и с костылём. Изящная, грациозная. От одного взгляда на балерину бросало в дрожь. Хотелось касаться этих изгибов, оставлять следы поцелуев на бледной коже. Это происходило всё чаще по мере того, как она выздоравливала, и всё больше танцевала. В голове звучала своя рапсодия.

– Боже, как ты прекрасна, – заворожённо смотрел на девушку Алан, стоя на веранде и держа в руках чашку с чаем. Одетый во всё белое и лёгкое, довольно домашнее.

Анна слегка обернулась, и его буквально снесло силой, исходившей от неё. За всю свою жизнь он встречал очень немногих с таким внутренним стержнем.

Здесь и сейчас он обожает Анну. Её смех, упрямство, молчание об их сложных отношениях. Хочется быть рядом и ничего больше: наблюдать, как из этого прекрасного птенчика вырастет настоящий феникс. И надеяться, что мир артистов и пресса не сожрут её. Алан не думал сейчас о прошлом или будущем – боялся. Существовало только это хрупкое, невероятное «сейчас» на краю света, где они были просто собой.

Лишь изредка, в самые тихие моменты, тень накрывала его. Мысль о Римме приходила не как упрёк, а как тупая, далёкая боль где-то глубоко в груди, словно старая рана. Он боялся думать о ней, боялся этого чувства вины, потому что знал – оно справедливо. Но как можно бороться со стихией, которая накрыла тебя будто цунами?

– Тебе стало лучше? – гладил он по бедру Анны, целуя её в плечо со спины, опуская тонкую лямку сорочки.

– Вполне. Я теперь даже сильнее, чем была прежде, – обернулась и обняла его за шею, вынуждая наклониться на уровень своего роста.

«Медовый месяц» подходил к концу. Туман за окном был густым, словно стирая границы их временного рая. Пили кофе на кухне, плечом к плечу, глядя в белесую пелену над морем. Говорили о том, как забавно выглядела местная овчарка, о вкусе вчерашнего вина, о книге, оставшейся на полке. Избегали лишь одного – слов о том, что ждёт их за пределами этого дома. Всё и так было понятно до боли.

Их чувства, такие огромные и настоящие здесь, там, в мире, где их знали, должны были снова сжаться до размеров тайны, до украдкой брошенного взгляда, до мимолётного прикосновения на проходной театра.

Анна смотрела на него, запоминая каждую морщинку у глаз, каждую тень на лице, и отпускала не потому что хотела, а потому что должна. Потому что они – профессионалы. Искусство имитировать жизнь – их ремесло. И самое сложное представление было ещё впереди.

Анна нервно улыбалась, когда садилась в машину уже в Эксетер-Сент-Дэвидс. Она изо всех сил старалась не думать, что больше не почувствует его рядом. А если почувствует, то когда? Придёт ли Алан снова? Девушка знает, что очень дорога ему, это не просто увлечение. Но быть чем-то большим просто нет возможности. Слишком много условностей. Мир не готов к такому шоку, к такой сильной разнице в возрасте. Да и что скажут? Молодая девка соблазнила старика, променявшего постоянство на легкомысленный секс. Это было больно, но так посчитают абсолютно все, даже её родные не поймут этой любви. Руки её мелко дрожали; закусила задумчиво ноготок, глядя в окно. Алан накрыл её ладонь своей и тонко улыбнулся — тоже нервно. Сердце сжалось, и Анна нашла в себе силы улыбнуться, словно внезапно выглянувшее тёплое солнце.

«Всё верно, верно, я должна быть сильной. Самой лучшей, чтобы ты видел меня, гордился мной. Знал, что всё, что происходит, — для тебя. Даже если мы не вместе».

На подъезде к Лондону у Анны начал сходить с ума телефон: посыпалось огромное количество SMS, большинство из которых, конечно же, было от Джейми. Тяжело вздохнув, она убрала звук и сунула мобильник в сумку.

___________

*мак и орхидея - распространенные цветы Англии.

*Ланди - самый большой остров в Бристольском заливе, принадлежит Великобритании. Административно относится к английскому графству Девон. Остров посещают примерно 22 000 человек в год, в основном, туристы, для которых предоставлены 23 коттеджа и кемпинг для ночёвки. По результатам опроса общественного мнения, проведённого Радио Таймс в 2005 году, остров вошёл в десятку самых значимых природных объектов Великобритании. Остров объявлен морским заповедником Англии.

Остров Ланди на карте Великобритании

*Премьер - ведущий мужской партии в балете, как Прима.

*Сконы - традиционные английские булочки, которые подают к чаю. Для приготовления используют яблоки, сливочное масло, муку, разрыхлитель, сахар, ванильный сахар, корицу и соль. Существуют разные варианты рецептов: классический, с кефиром или с йогуртом.