Встретимся в раю, дорогой

Глава 1. Добро пожаловать в Лимбонго!

– Добро пожаловать в Лимбонго! Место, где каждый получает по заслугам!

«Что это? Кто это?» – всколыхнулось и откликнулось на внешний раздражитель беспокойное сознание.

Источник звука находился совсем рядом, оценил Сан Саныч, хотя ощущение было таким, будто слова, минуя уши, попадали прямо в мозг. Слух восстановился прежде, чем вернулось зрение, поэтому говорившего он не видел. Слова, только слова. Да и те прозвучали слишком громко и напористо, ударили в голову, будто железный лом в медный колокол.

Бум-м-м-м!!!

Все-таки Автомон Иванович был прав, это все равно, что умереть. Полное осознание своего небытия. Кроме этого – ничего, ни чувств, ни мыслей. Еще невыносимый холод и сквозняк одиночества. Неужели этим, в конце концов, все и закончится? Бр-р-р! Пусть все длилось какой-то миг, у него не было ни малейшего желания возвращаться в этот ужас. Ни малейшего!

Он вспомнил! Войдя в тоннель – на той стороне – он умер. Ощущение умирания ему теперь не забыть никогда. Как и свет в конце тоннеля, и сопровождающего рядом. И еще мысль. Помнится, он все удивлялся: «Неужели действительно вся та безумная бесконечная пляска была нужна для того, чтобы вызвать на рандеву смерть? И чтобы, придя, она была благосклонной?»

И что же, она действительно была благосклонной?

Ну, если не утащила в могилу, а отвела в Лимб, видимо, так. Хотя, еще вопрос, что было бы лучше.

Постепенно гул в голове затих, мерцание перед глазами тоже прекратилось. Эта мишурная пелена опустилась, истаяла, и тогда он обнаружил, что стоит, преклонив колено, на ровной каменистой площадке, края которой терялись в обложном сумраке. Ловя и фиксируя ощущения тела, с которыми все же что-то было не так, он осторожно выпрямился, поднялся на ноги, и тогда уже огляделся лучше.

Серая пустошь под темными небесами, какие-то развалины поодаль, или холмы, не разобрать – и никакого тоннеля, ни слева, ни справа, ни сквозь. А ведь он был уверен, что его затянуло именно в тоннель. Там, на той стороне. Вряд ли ему скоро удастся забыть ту скользкую горловину, втянувшую его в себя точно гигантский пылесос...

Уверен? Да ладно! Уверен он... В чем? Ты, вообще-то, до самого отправления ни во что не верил. Ну и что скажешь теперь?

Теперь... Это о времени? Ощущение такое, будто его вовсе нет, точно оно остановилось. За-мер-ло...

Он стоял посреди каменного лабиринта, похожего на тот, другой, из центра которого его путешествие началось. Там еще был, мать его, тоннель! Не могло же ему показаться, в самом деле. Или могло? Вообще, он, конечно, не специалист в этом вопросе, но, кажется, что все шаманские лабиринты устроены по одному образцу. Что тот, что этот. И, чисто внешне, меньше всего они похожи именно на лабиринты – так, гладкие спирали без разветвлений, выложенные из валунов разной величины. Но заблудиться в них можно не хуже, чем в самом настоящем, классическом, вроде Минойского, это он испытал лично. Душа там в какой-то момент перестает себя осознавать, обособляется от тела и разума – и вот тебя уже нет, ты пропал.

То есть, сложность узора, заковыристость завитков дело второе. Главное, знать верное направление. Если не знаешь, легко с прямой дороги сбиться, заблудиться и пропасть между двух камней.

– Сюда идите, – вновь его позвал неведомый голос. Сан Саныч посмотрел в направлении источника звука. Направление он определял четко, но встречающий скрывался в перемежающемся сумраке, различить его среди других блуждавших вокруг теней не представлялось возможным.

– По спирали, по спирали, – прозвучала очередная подсказка.

Вообще-то, он вовсе не рассчитывал на дружеский и благосклонный прием. Чужак есть чужак, тут все понятно. Тем более, незваный. Может, и не хуже татарина, но и не лучше, на уровне. И план у него был как раз сразу уйти в тень, мимикрировать, залечь на дно – спрятаться, одним словом, но, черт возьми, он оказался так ошеломлен переходом и всей происшедшей пертурбацией, что ни на что такое оказался не способен. Во всяком случае, пока. В результате чего был немедленно обнаружен и идентифицирован.

Что ж теперь делать? Делать нечего, придется играть в открытую. Хорошо уж то, что он вообще здесь. Что само по себе чудо, но о чудесах не будем, не будем. Пока...

Белые камни на темной поверхности – дорожки лабиринта, его спиральные ходы были хорошо различимы. К центру, обычно, движение против часовой стрелки, значит, ему нужно заворачивать против. Он и завернул, и пошел. Пока шел, понял, что с ним все-таки что-то не так – изрядно тошнило, и кружилась голова. Наверное, сказывались последствия перехода. Сопутствующие симптомы.

Ничего, подумал, терпимо. Могло ведь быть гораздо хуже. Например, его могло просто размазать тонким слоем по стенам мироздания, распылить на атомы, помечая пройденный им вопреки всем ограничениям и запретам путь. Или что-то подобное, еще хуже. Что бывает хуже атомного распыления, он не представлял, но нечто такое вполне допускал. В любой области нет предела совершенству. Неведомые тропы, они потому и неведомые, что на них сам черт ногу сломит.

Так он думал о всякой ерунде, единственно, чтобы дать разбег мыслям. Внимательно глядя под ноги, он со странной, неожиданной даже радостью следил, как они мерно бороздят жирную пыль, укрывавшую поверхность тонким слоем. Так и добрел до выхода.

Навстречу из сумрака выступила темная фигура.

– Добро пожаловать к нам в Лимбонго! – повторила фигура знакомым уже голосом.

– Вы – Чудодо? – спросил Сан Саныч. – Мне сказали, меня встретит Чудодо.

Встречавший хмыкнул.

– Не думаю. Не надейтесь. Хотя, то, что вы сюда добрались, конечно, чудо.

– Но мне сказали...

– Обычная путаница, учитывая способ общения. Нас зовут Худодо. Худодо. И имя это нам подходит, как никакое другое. Это значит, что если чего от нас и ждать, так скорей худа, чем чуда.

– А я Александр. Доманский моя фамилия. Арикара уверял, что я могу на вас положиться.

– Рассчитывать можете, полагаться мы бы и сами не стали.

– Не понял? Как это?

– Скажем так: всегда делайте поправку на внешние условия страны пребывания.

– Что же здесь за условия такие?

– На этот счет, не волнуйтесь, Худодо постарается в скором времени вас просветить.

– Хорошо, пусть так. Арикара передавал вам привет. И послание.

– Привет... Приятно, черт возьми! От самого Арикары! С которым Худодо никогда не встречался, да и, наверное, не встретится. Хотя, как говорится, никогда не говори никогда. А что еще за послание?

– Послание – это я. Просил любить и жаловать.

– Хм... Сказать по правде, вы для нас большая неожиданность. Еще никогда и никто не использовал Лабиринт, чтобы попасть в Лимб. Вы первый, первая ласточка, можно сказать.

– Вряд ли кто-то сможет воспользоваться этим путем после меня, – заметил Сан Саныч.

– Думаете? Если так, это было бы очень хорошим решением. Правильным решением. Негоже открывать новые пути миграции, нарушая равновесие. Но у вас, видимо, была причина воспользоваться Лабиринтом?

– У меня не было другой возможности. Я просто должен был попасть сюда.

– А Арикара?

– Он не смог отказать. Зато сумел войти в положение.

– Вот, значит, как...

– Да, так. Скажите, у нас еще есть время? Очень хочется курить.

– Вполне. – Худодо оглянулся, раскинул руками. – Только присесть, сами видите, не на что.

– Пешком постою, не привыкать...

Сан Саныч достал плоские армейские сигареты без фильтра с черным табаком, к которым пристрастился еще задолго до событий у Кашканара. Чиркнул зажигалкой, прикуривая, затянулся.

– Худодо тоже воскурит табак, – сообщила о своем решении встречающая сторона. – Вместе с вами. Смешаем наши дымы. Думается, духу лабиринта такое подношение придется по вкусу.

Он вытащил из кожаной сумки, что болталась на его боку, кисет, ловко набил глиняную трубку с длинным чубуком, примял табак пальцем с плоским желтым ногтем, и быстро раскурил. Пока он был занят трубкой, Сан Саныч без помех его разглядывал.

Худодо был похож на Арикару, как похожи дети одной матери. Сводные, правда, были они братья, отцы их судя по всему различались существенно. По сравнению с Арикарой, местный шаман все-таки был не таким громадным, хотя и в нем виделась сила недюжинная. Такие же покатые плечи, длинные руки и мощная колоннообразная шея. Кроме физической, ощущалось наличие и другого пласта силы, на который шаман опирался, как на стену. Что интересно, манеру разговора он имел точно такую же, как и земной шаман. Профессиональное, что ли? – подумал Сан Саныч. Наверное, общее шаманское.

Одет Худодо был в замшевый костюм с бахромой, как траппер. Длинные до плеч грязные волосы неопределенного цвета перехвачены через лоб лентой-очельницей – бисерной фенечкой. Сам, что ли, плетет? – озадачился Сан Саныч. На ногах у шамана он заметил мокасины из сыромятной кожи. И это тоже сам? Однако глаз встречавшего разглядеть чекисту не удалось, они поблескивали в сумраке как стекляшки – больше никаких подробностей. Плохо, глаза – зеркало души, в них первей всего заглянуть следовало бы.

Худодо пыхнул трубкой, потом вынул ее изо рта. Раздвигая шторку вислых редких усов, улыбнулся, открыв крепкие и совершенно коричневые от табака, зубы.

– Что, всего рассмотрели?

Сан Саныч был не из тех, кого можно смутить вопросом в лоб.

– Нет еще, – ответил он. – Меня больше интересует, как это мы с вами общаемся и понимаем друг друга? Вы что, знаете русский?

– Русский? Это язык такой? Нисколько. Да в этом и нужды нет.

– Как же тогда?

– Мы в Лимбонго, уважаемый. Лимбонго – изначальный город, он существовал всегда.

– Что это значит?

– Вы слышали когда-нибудь про Вавилонское столпотворение? Про сто языков и путаницу? Здесь у нас ничего подобного нет и в помине. В ходу изначальный язык, который существовал на земле до того, как в Вавилоне начали строить башню. Наш эсперанто, если хотите. Поэтому, никаких проблем с общением и пониманием. Толмач не требуется никому, ясно?

– Но я вашим эсперанто не владею. Как же я?

– Все прибывающие переходят на эсперанто автоматически. Переключаются. Так устроено. Не знаем, не спрашивайте! Свойство пространства и материи. Таково уложение. Вам еще многое здесь покажется необычным и невозможным, так что, привыкайте. Что, докурили? Тогда пойдемте. Окурок, кстати, не бросайте.

– Думаете, могут найти и выследить? – иронично поинтересовался разведчик. – Помилуйте, кто? Как? Такой пустырь необъятный, пыль по щиколотку.

– Не в том дело. Место святое, негоже подле лабиринта мусорить.

– Ага, понял. Сан Саныч загасил окурок о каблук, сунул его в карман. Потер, нюхая, пальцы, поморщился. – Я готов!

Худодо с интересом наблюдал за манипуляциями Сан Саныча с окурком. Когда тот закончил, он с удовлетворением кивнул, потом, чуть помедлив, сказал:

– Хотя, насчет того, что выследить могут, тоже верно. У нас тут слежка – обычное дело.

– И как вы с ней, справляетесь?

– Справляемся. Будем стараться, чтоб не выследили. У нас тоже кое-какие умения имеются. Ну, пошли, что ли? Да! Худодо пойдет быстро, вы, главное дело, держитесь за ним. Не потеряться чтобы. А то ищи тут вас потом... Это, кстати, не просто пустырь. Я бы сказал, что и совсем не пустырь. Это разделительная полоса между городскими кругами. Ну, об этом нужно отдельно рассказывать, не сейчас. Постоянного население здесь нет, но кое-кто захаживает. Потому и собственная охрана имеется. Так что глядите в оба и старайтесь не шуметь.

– Далеко идти? – поинтересовался Сан Саныч.

– Есть такое дело, – ответил шаман как-то не слишком конкретно. – Двинулись!

Худодо повернулся кругом и, раздвинув плечами полотнища тумана, шагнул в струящийся сумрак, как со сцены уходят в кулисы артисты, – сразу в нем потерявшись. Сан Саныч бросился за ним вдогонку, и ему пришлось приложить усилия, попотеть даже, чтобы вновь увидеть впереди себя широкую спину шамана с болтающейся по плечам бахромой. Еще какое-то время ушло на то, чтобы приспособиться к предложенному проводником темпу ходьбы. Следовало выдерживать дистанцию в два-три шага. Больше – можно легко потеряться, меньше – будешь наступать на пятки, а то и вовсе наскакивать и толкать его в спину. Обрывать кому-то на ходу каблуки тоже, согласитесь, не комильфо. Так что, два шага – именно то, что нужно. Соблюдай интервал – держи дистанцию! Ну, для такого опытного ходока, как Сан Саныч, задачка была из легких.

Когда управление ходьбой и выдерживание расстояния до спины проводника перешло в режим само регулировки, Сан Саныч смог, наконец, более-менее оглядеться и обдумать положение, в котором оказался по своей, как он все больше считал, глупой воле.

Удивительно, но то ли действительно посветлело, то ли глаза его успели привыкнуть к минимальному количеству вечно рассеянного света, но окружающее он теперь различал значительно лучше, чем в самый первый момент своего появления из лабиринта. И, не стесняясь, с искренним интересом оглядывался. Больше всего эта новая обстановка, впечатления и ощущения от нее напоминали ему какой-то фильм в жанре нуар. Ему так и казалось, что он попал в детективную киноленту, снятую по роману Чандлера, что сам стал ее героем, настолько все было узнаваемо.

Вечные сумерки, клубящиеся низкие тучи, тени, слякоть. Мрак и сырость, но без дождя. Пока, во всяком случае. Серо-зеленый сумрак, плотный, густой и вязкий, и мир, похожий на подводный, точно в каком-нибудь Антигоре. Место с такими признаками и с таким именем, он слышал, где-то существует на самом деле. В том городе реальность тягучая и текучая, и нет к ней доверия, как к конкретному факту. Здесь все то же самое. Плюс безлюдье и безмолвие. Даже не слышно собственных шагов, пыль поедала, поглощала все звуки, как вата.

И дорога. Где дорога? Нет ее. Как тут шаман ориентируется? Какие знаки видит? По каким вехам идет? Были бы звезды на небе, можно было б понять, но их нет. Ничего там нет, только мгла и беспроглядность. Что вверху, то и внизу, вот уж воистину.

Он поднял глаза, вглядываясь в сизый плотный купол над головой.

А, нет, наверху тоже не все так просто. Показалось, что там громоздятся и нависают тяжелые облака, за которыми в просветах угадывается луна. Как бы луна. Фокус в том, что никакой луны там нет, и быть не может, а что есть, и от какого источника отсветы – загадка. Что освещает тучи с той стороны? Если не луна, не солнце?

Возможно, конечно, все устроено совсем не так, как, ему мыслится, должно быть, как ему привычно. И стоит ли этому удивляться?

По бокам, в отдалении, слева и справа, тянулись неровной линией какие-то довольно однообразные возвышенности. Хотя видно стало лучше, разглядеть, что находится там, все равно не удавалось. Далекие зарницы разрезали темноту пространства, с обеих сторон, контрастно подсвечивая контуры холмов. Он по привычке думал, что то резвились молнии, только никаких громовых раскатов от них не долетало, так что, неизвестно, что там сверкало на самом деле. Ни в каком нуарном фильме ничего подобного не увидишь. Он, во всяком случае, не встречал. Короче, полная неопределенность.

Темный пейзаж, темная равнина, туманные полосы и шарахающиеся тени. Что еще за тени? Не они ли следят за ними? Да, тут и спрятаться негде, если что... Не спрячешься же! Разве что, упасть и в пыль зарыться.

Сан Саныч снова подумал о искусстве маскировки, и что надо бы попробовать им воспользоваться в новых условиях. Только как это сделать? Чтобы преодолеть препятствие, надо встретить препятствие. Чтобы уйти от взгляда, нужно видеть перед собой этот взгляд. Ощущения, вроде, правильные, но – черт его знает! Проверить-то не на ком. На Худодо, разве что. На Худодо, или Худоде? Да ладно, все равно, не стоит отвлекать парня. Пусть идет пока, не останавливаясь. Потом уж, в более нормальной обстановке он все протестирует.

Тут ему в очередной раз подумалось: и все-таки, а не слишком ли он был самонадеянным? Мысли, не видя выхода и перспективы, кружили по извилинам мозга, как по самому лабиринту. Не просчитался ли он, поспешив сунуть голову туда, откуда не сможет ее забрать? На что, собственно, он рассчитывал, рискнув отправиться к черту на кулички? На этот вопрос однозначного ответа он не имел. Очевидно, все, как всегда, будет зависеть от него самого. Как он себя проявит, как покажет. Что ж, и проявит, и покажет, пусть никто не сомневается. Но, в конце концов, как бы ни сложилась его миссия в Лимбе, – даже если придется остаться в этом мире навсегда – ему и здесь будет, чем согреть душу, к кому прислониться. Во всяком случае, он на это надеялся – если, конечно, Варвара действительно здесь. Во что он не поверит, пока не увидит ее собственными глазами, не обнимет собственными руками. Так вот, если бы не это обстоятельство, пусть пока больше предполагаемое, надуманное и даже нафантазированное, – он вряд ли сюда сунулся. Слишком все-таки стремно, слишком. И невероятно. Хотя...

Принцип неопределенности Лимба. С какой стороны на ситуацию ни посмотри, она одновременно покажется и нормальной вполне, и невозможной.

Нелегко, видимо, будет тут во всем разобраться. Только деваться ему некуда, придется. Уже некуда.

Он подумал про Арикару. То, что произошло с этим человеком, тоже не вписывалось в рамки обычной человеческой логики, человеческих представлений. Его личной, Сан Саныча, логики и личных представлений. Сколько лет он был превращен в камень? Много, не сосчитать. Не одно столетие, говорят. И все же вернулся. Да, он шаман, нойд, но, тем не менее, в основе своей, биологически, он человек. А биология штука консервативная. Так что, много есть вещей, о которых лучше не рассуждать, не судить-рядить попусту. В итоге все может оказаться совсем не так, как должно – с точки зрения нормального человека.

После знакомства с Арикарой его, офицера службы безопасности, как-никак, личные представления о реальном и нереальном, о возможном и невозможном, сильно изменились. Очень сильно. Пошатнулись, можно сказать, сами основы. И, как результат, –он здесь. Мог ли он думать об этом даже еще полгода назад? И сам бы не подумал, и подчиненным не позволил. Тем не менее, тем не менее...

Он нахмурился и немедленно погнал прочь несвоевременные мысли. Откуда только взялись? В то время, когда обстановка требовала максимальной концентрации. Вообще-то, Сан Саныч умел отлично мотивировать кого угодно, в первую очередь, себя. И мотивировал. И даже кое-что получалось. Но почему-то не теперь. Мысли все возвращались к недавнему прошлому.

Удивительно, какую прозорливость, иначе не сказать, и гибкость ума проявил в связи с этой историей генерал-легат Разгильдеев, Автомон Иванович, командующий Особого легиона, в тот памятный день, когда он, Александр Александрович Доманский, едва назначенный начальником контрразведки Легиона, пришел к нему для разговора. В то, что он тогда задумал, можно было ввязываться, только заручившись согласием и поддержкой начальства.

Генерала Разгильдеева за небольшой рост и крутой, необузданный нрав подчиненные прозвали Шотландским Пони. Сан Саныч знал, что больше всего тот не любил, когда разговор с подчиненными принимал слишком расплывчатый или, не дай бог, метафизический характер. Тогда он, что называется, сатанел и бил копытом, и немедленно заставлял докладывать себе ясно, коротко и по существу. Поэтому к данной теме, самой что ни есть потусторонней, Сан Саныч даже не знал, как подступиться.

Тем не менее, набрался решимости и каким-то образом вырулил, изложил вопрос по возможности кратко. Собственно, долго и говорить-то было не о чем. Каких-то сведений и конкретных данных было всего ничего.

Автомон Иванович, выслушав начальника контрразведки, скривился, будто поцеловал взасос лягушку, взял в руку карандаш и минут пять, хмурясь, настукивал им по столу. Думал. А, может, привыкал к новому для себя строю мыслей.

– И что, ты хочешь, чтобы я во всю эту галиматью поверил? – спросил он, наконец.

– Придется, господин генерал-легат, – сказал Сан Саныч.

Разгильдеев еще сильней поморщился и покачал головой. Соглашаться ему явно не хотелось. Не в его правилах было легко сдаваться, тем более, когда вопрос не представлялся ясным вполне.

– Тут вот какое дело, – принялся аргументировать Сан Саныч. – Мы ведь с этой галиматьей дело уже имели. Собственно, легион был создан для того, чтобы с чертовщиной управляться.

– Это понятно! За это можно меня не агитировать. Плавали, знаем! – Автомон Иванович отбросил карандаш в сторону. – Я отлично знаю, с чем и с кем мы сражались, за что погибали. Я имею в виду, что Брешь ведь закрылась, и все закончилось? Или я ошибаюсь?

– Судя по всему, закончилось, да. Брешь закрыта, карьер на ее месте понемногу заполняется водой, нам удалось перебросить туда одну речушку. Со временем образуется глубокое озеро, надеюсь.

– Вот. Что еще? Легион мы поддерживаем в постоянной готовности, если что, дадим достойный отпор любому врагу.

– Я в этом не сомневаюсь.

– Что же тебе беспокоит? Что не устраивает?

– Не устраивает меня и заботит то, что ведь нам совершенно неизвестно, какая рыбка однажды начнет в этом озере ловиться. Портал дело такое, он и под водой может открыться. Во всяком случае, никто еще не доказал обратного. И лично мне очень хотелось бы знать о каждом таком событии заранее, чтобы успеть подготовиться, как следует, чтобы снасти подходящие были под рукой и все, что полагается.

– Ну, кто же против того, чтобы заранее подготовиться? Я только за. И? Что ты предлагаешь?

– Есть такое понимание, господин генерал-легат, что пришло время нам озаботиться собственным источником информации – на той стороне. В мифическом том Лимбе. А лучше сразу несколькими.

– Агентурная сеть?

– Именно. Я исхожу из того, что если существует какой-либо способ уничтожить наш мир, рано или поздно кто-нибудь обязательно попытается им воспользоваться. Мы должны исключить любую такую возможность.

– Это что, закон Доманского?

– Я не претендую на авторство. К тому же, Автомон Иванович, есть ведь и другая сторона медали.

– Какая еще сторона?

– Нам, руководящему составу легиона, негоже успокаиваться и почивать на лаврах. А то ведь кому-то там, наверху, может показаться, что легион все задачи выполнил и себя исчерпал, что без него можно уже обойтись. И, мало того, что обороне страны, я считаю, таким образом, будет нанесен ущерб, еще и мы с вами без работы останемся.

– Без хорошей работы, я бы сказал.

– Без отличной работы.

– Тут я с тобой даже спорить не стану, потому что совершенно разделяю твою точку зрения. Но что ты предлагаешь, Александр Александрович? Давай конкретно.

– Конкретики, к сожалению, пока мало. Ибо тут мы вступаем в область предположений. Но если концептуально, нам, как я уже говорил, необходимо придумать и организовать свою контрразведывательную игру. Если есть враг, а он есть, мы должны знать о нем все, предугадывать его действия и всячески ему противостоять.

– Как?

– Методы известны. Создавать свою агентуру и бороться с агентурой противника. Следует послать на ту сторону своего человека, нашего резидента, чтобы он нашел там тех, кто стал бы на нас работать. Нам нужно раскинуть шпионскую сеть, пусть не слишком широкую, но действенную. И, конечно, надо постараться наладить надежный канал связи. С этим пока совсем плохо.

– То есть, ты хочешь послать кого-то на тот свет? А в качестве средства доставки использовать что, смерть? То есть, убить кого-то, и вот наш человек уже там?

– Вообще-то, Лимб, как я себе его представляю, это совсем особая область, расположенная где-то между тем и этим светом. Там живут, там есть обычные люди, заблудившиеся во времени и в пространстве, а так же другие, застрявшие между раем и адом уже после жизни. Мы не знаем о Лимбе почти ничего, кроме того, что о нем писано в старинных текстах. Еще знаем, что там есть город, называемый Лимбонго. Но методом убийства туда не попасть, это точно. Во всяком случае, такая вероятность – один на миллион.

– Еще мы знаем, что он точно существует, Лимб, поскольку нас оттуда атаковали, – добавил Разгильдеев. – А как же ты собираешься заслать туда человека?

– Этот вопрос пока открытый. Сразу скажу, надежного метода, господин генерал-легат, нет, он в стадии проработки. Но некоторая надежда имеется.

– Ну, тогда и говорить нам не о чем. Вот когда все проработаете…

– Наоборот, Автомон Иванович, полагаю, что именно сейчас самое время все оговорить и обусловить. Обозначить все важные моменты. Вообще говоря, у нас была надежда на одно конкретное устройство, оставшееся от пришельцев. Так называемый универсальный ключ. Якобы, мы еще не проверяли – открывает все двери и делает проходы в стенах. По некоторым сведениям, с его помощью можно пройти и в Лимб. Но что-то с ним не в порядке, был поврежден при взрыве – не хочет работать. И пока наладить его не удается. Придется, видимо, воспользоваться другим, совсем уж нетрадиционным способом.

– Это, каким еще?

– Не хотелось бы пока конкретизировать.

– Что так?

– Уж больно он нетрадиционный, надо сначала все обмозговать.

– Вот это правильно, продумайте все как следует. Я о том и говорю. А кого ты собираешься, условно говоря, на тот свет отправить? Есть доброволец?

– Есть. Я сам.

– А вот тут я решительно возражаю.

– Да я и сам возражаю, господин генерал. Возражал бы. Но другого выхода не вижу. Не имею права кого-то этим путем посылать туда, пока на себе его не испытаю.

– Но ты же понимаешь, что я не могу выписать тебе командировку туда? На тот свет?

– Безусловно.

– Поэтому, чтобы у меня был твой рапорт на отпуск, понял?

– Так точно, Автомон Иванович! Само собой.

– А в остальном, действуй.

– Конечно. К тому же, господин генерал-легат, у меня на этом направлении имеется одно личное обязательство, пока не выполненное.

– Какое еще обязательство?

– Я обещал жене капитана Таганцева, что верну его мужа обратно.

– Так, а он разве не погиб? Он что, в этом, Лимбе оказался?

– По моим сведениям, там.

– Почему я не знаю? Хм. А мы, если не путаю, уже объявили капитана погибшим.

– Я, господин генерал, позволил себе вмешаться, чтобы не спешили с этим объявлением. Признать-то мертвым легко, относительно, конечно, но вот доказать потом обратное, что парень жив, будет трудно.

– Да? И как же вы собираетесь его оттуда, из этого Лимба доставать? Как по мне, там – все равно, что... Ладно, ладно, не будем начинать сначала. Так, что тебе сейчас от меня нужно?

– Только ваша санкция, господин генерал-легат, на работу в этом направлении.

– Тогда, действуй, подполковник, действуй. Только так можно стать полковником. Ну, это понятно. Моя поддержка в этом деле тебе стопроцентная. Хотя, не представляю... Странно все это. Ведь мы с тобой, почитай, на основы мироустройства замахнулись. Образно говоря. Ладно, только держите все в секрете. Не от меня, мне докладывать обстоятельно и регулярно.

– Само собой, Автомон Иванович.

– Это не просьба, это приказ: держать меня в курсе! Каким бы он ни был туманным или извилистым, этот курс.

– Так точно, есть, господин генерал-легат...

Ну, да, в курсе его держать... Хорош каламбур! Где он тут, этот курс? Кто-нибудь видит? Я – нет. Себя бы удержать на плаву, каким-то образом, да.

Они шли молча. Худодо, как и обещал, не оглядывался, шел и шел себе впереди, пробивал путь по пыльной целине, как по снежной пустыне. Он явно был уверен, что гость никуда не денется. И точно ведь, Сан Саныч делал все, поспешал за шаманом весьма усердно, чтобы не отстать, не потеряться одному в этой темной пустоши. Случись такое, как ему потом отсюда выбираться? Лично у него не было ни единого намека. Вот и получалось, что в настоящий момент он, можно сказать, находился в руках этого практически неизвестного ему человека, и всецело от него зависел. Что его, конечно же, никак не устраивало, и совсем не радовало. Но обернуть ситуацию в свою пользу он пока не мог, не видел, как. Оставалось соблюдать максимальную чуткость и осторожность.

Впрочем, хоть Сан Саныч и заводил себя постоянно, он и так был похож на оголенный нерв – болезненно чуткий, мгновенно реагирующий на любой посторонний шорох. Как чуткий научный прибор, детектор, настроенный на поиск нейтрино, не иначе.

И понятно, что оказавшись в незнакомом месте, он тут же занялся его исследованием. Все замечать, все подмечать – основа его характера, его существа и, само собой, профессии. Можно сказать, особая профессиональная деформация. А ведь, действительно, было интересно узнать, чем это невероятное место отличалось от привычной с детства Земли?

Ведь, как ни крути, а вот это вот все вокруг – не Земля.

Хотя, конечно, сразу так и не скажешь. Место, да, необычное, это понятно, но он видит и ощущает, что под ногами его вполне стандартная почва, а над головой нечто, мало отличимое от неба. Так, может, все не так страшно, как ему показалось сначала?

И вновь подозрительность всколыхнулась в душе Сан Саныча, и он с почти маниакальным вниманием впился взглядом в окружающее. Вскоре, однако, он расслабился, поскольку ничего, вызывавшего особое беспокойство, не обнаружил. Тем не менее, благодаря этому внеплановому приступу паранойи, он совершенно уверился, что да, таки они различаются, земля и это самое место.

Прежде всего, бросилось в глаза, что здесь совершенно нет живности. Ни обычных домашних кошек, ни собак, ни птиц. И, кстати, насекомых. На земле, если уж вспоминать о ней, в подобном месте им наверняка уже кто-нибудь встретился. Пролетела над головой ночная птица, крикнула бы что-нибудь. Или чьи-то горящие глаза вынырнули из темноты и, нагоняя жуть, долго бы следовали позади. И, конечно, кто-нибудь шарахнулся бы в сторону, убираясь с их пути. А тут... Даже от прилипчивого комара не пришлось отмахнуться ни разу. И никакой далекий лай не зацепил тоской душу. Никого, ничего.

Пустыня, думал Сан Саныч, пустыня. В смысле – полная. Даже трава не растет. Но зато и тараканов наверняка нет, а это несомненный плюс – сделал он неожиданный вывод.

Хотя, с чего он взял, что нет тараканов? Эти твари есть везде.

И все же присутствие жизни ощущалось, но дальше, за пределами этого темного места. А здесь ей словно не положено было быть. Словно – табу.

А они, на пару с шаманом, стало быть, этого табу нарушители.

Хотелось бы все-таки знать, куда мы идем – вернулся он снова к тому, с чего начал. И, будто давая подсказку, Худодо вдруг резко свернул в сторону, и по одному ему видимой тропе двинулся куда-то вправо. Через непродолжительное время они оказались у той гряды, которая давно уже угадывалась в прозрачном сумраке, привлекая к себе внимание. Вблизи Сан Саныч, наконец, разглядел, что никакие это не холмы, не горы, а вполне себе искусственные сооружения. Просто вросшие в ландшафт, и совсем с ним слившиеся.

Да, это были дома, каменные городские здания. Разные, высокие и не очень, они выстроились в одну линию и примыкали друг к другу так плотно, что между ними нигде не оставалось не то, что прохода – щели для сквозняка. Все, как один, они были обращены к пустоши, говоря архитектурным языком, задними фасадами. На которых напрочь отсутствовали какие-либо архитектурные излишества. Да что там излишества – на всей этой бесконечно стене не было видно ни единой двери, ни единого окна, ни какой-либо хлипкой пожарной лестницы, по которой можно было забраться наверх.

А забираться придется, ведь как-то преодолевать преграду нужно. Или нет? Скорей, да, подумал Сан Саныч. Он вдруг сообразил, что за вспышки наблюдал все последнее время. Он узнал их. И никакие это, конечно, не молнии, а всего лишь всполохи от рекламы. Судя по всему, жизнь на той стороне, перед главными фасадами домов, на расположенных там улицах бурлила. А, значит, им туда. Но как?

Сан Саныч, походя, потрогал стену рукой. Камень, как камень, холодный, шершавый на ощупь. Он посмотрел на шамана, собираясь испросить у него объяснений, но тот, не дожидаясь его вопросов, продолжил путь. Долго ли, коротко ли Худодо шел, как в сказке, когда вдруг остановился перед едва различимой и практически слившейся с поверхностью камня, дверью. Над ней Сан Саныч увидел истертый картуш, на котором располагался странный барельеф – голова с двумя лицами, смотревшими в противоположные стороны. Два горбоносых профиля, вписанных в единый образ. Картуш непонятным образом подсвечивался синим светом, как своеобразный ночник. Свечение было тусклым, едва-едва различимым, но если знать, что ищешь, его вполне хватало, чтобы заметить.

Сан Саныч, к удивлению своему, при виде рельефа почувствовал некоторую радость, будто встретил знакомого человека. Он улыбнулся и кивнул на изображение.

– Двуликий Янус? – спросил у сопровождающего.

– Нет, это наш Портун. Дух дверей, ключей и запоров.

– Он что, тоже двуликий?

– Как видите.

– А, ну да. А куда эта дверь?

– Это не дверь, это портуна.

– В чем разница?

– Дверь ведет в дом, или может в соседнюю комнату. Портуна ведет туда, куда вам надо. Только нужно уметь ей управлять.

– В каком смысле? Это что, карета?

– Вроде того. Управлять, имеется в виду, что надо правильно сформулировать запрос.

– То есть, это портал такой, своеобразный? – допытывался Сан Саныч.

– Портал, да. Знаете, нам лучше поскорей отсюда убраться. Поэтому, давайте не терять времени. На все технические вопросы, а их, мы думаем, вы сочините много, Худодо ответит после, когда окажемся в безопасном месте.

– Мы что, в опасности? Я ничего такого не ощущаю.

– Все может быстро измениться.

– Правда? Тогда конечно, давайте поспешим.

Худодо коснулся рукой портуны, и дверь ее бесшумно откатилась в сторону.

Они вошли в тесное помещение, похожее на кабину лифта, только с совершенно гладким стенами без каких-либо кнопок, ручек или табло. Сверху, от расположенного по контуру потолка линейного светильника, лился мягкий свет.

– Дайте Худодо руку, – сказал шаман.

Сан Саныч пожал плечами. Просьба была несколько необычной, но за рамки не выходила, и пока он не ощущал ничего опасного. Однако едва шаман сдавил в своей ручище протянутую им ладонь, как его захлестнуло странное чувство. Что-то подобное он уже испытывал, и совсем недавно. В лабиринте, между прочим. Очень неприятно. Казалось, 4будто тебя, как перчатку, выворачивают наизнанку. Что, опять? – подумал разведчик.

– Ну, идемте, – сказал Худодо и потянул его за собой.

– Куда мы? – запоздало озаботился Сан Саныч.

Он захотел отнять руку, и напрягся, напружинил мышцы, однако освободиться не получилось. Только почувствовал, как из ставшей неожиданно мягкой и теплой ладони Худодо в его руку пошел слабый, как при электрофорезе, ток. Потом ток резко, импульсом, возрос, ударил через руку в мозг – и тотчас Сан Саныча накрыла мягкая и глухая, будто толстая войлочная попона, темнота.

«Финиш...» – прокатилось жарким, затухающим звоном по гулким пустым антресолям сознания, прежде чем оно схлопнулось.

Глава 2. Тайными тропами

Арикара в реальности выглядел еще громадней, чем о нем шептались за глаза. Ей-богу, он был величиной с гору Смерти, которая высилась неподалеку. Настоящий великан. Сан Саныч даже затруднился определить его реальный рост. Всякий раз, когда он пытался это сделать, ему казалось, что шаман плечами подпирает небо. Арикара так и стоял всегда, чуть сутулясь, как будто действительно принял на себя великую тяжесть небесного свода. Но такого ведь не могло быть, чтобы до самого неба. Наваждение, да и только. Морок. А с такими вещами Сан Саныч старался дела не иметь, соблюдать дистанцию и не вникать, поэтому просто сделал себе отметку: огромный. И дальше так к шаману и относился, не пытаясь конкретизировать. Тем более что практической роли это знание не играло, ведь вступать с человеком-горой в поединок, в физическом или любом другом плане, никто не собирался.

Сан Саныч – точно не собирался.

А вот воспользоваться магической силой, если таковая у шамана и впрямь имелась, почему нет? Если, конечно, тот сам решится ее применить. И если хоть что-то у него получится.

Если, если, если... В этом уравнении слишком много неизвестных.

Область предположений. Сан Санычу нравилось это определение, то ли подслушанное где-то, то ли самому ему пришедшее в голову. Но ему совсем не нравилось в этой области находиться. Вообще, он привык, и по жизни всегда старался опираться на реальные, доказуемые факты. Теперь же обстоятельства вынуждали его обращаться к вещам, прямо скажем, фантастическим, все дальше погружаться в мистику. Такое положение дел его, прямо говоря, напрягало. В области сверхъестественного он чувствовал себя не в своей тарелке, и с радостью бы ее покинул, будь у него хоть какой-то другой выбор.

Но выбора не было. Только и оставалось, что просить шамана поколдовать. Вообще-то, ему нужен был не столько сам шаман, сколько опекаемый им лабиринт. Волшебный, или, магический, как его уверяли. Да все равно, какой, главное, чтоб работал.

Беда в том, что пока Арикара, будучи превращенным в сейду, отсутствовал в этой жизни, лабиринт был разрушен. И неизвестно было, удалось ли шаману его восстановить после своего возвращения.

У людей короткая память, слишком короткая. После закрытия Бреши, многие постарались скорей о ней позабыть. Выкинуть из головы, из сердца, из памяти – словно никогда ничего такого и не было. И то ведь, зачем нормальному человеку помнить всю эту чертовщинку? Но Сан Саныч ничего забыть не мог, более того, не имел права.

Еще хорошо, что генерал-легат оказался достаточно прогрессивным человеком, сумел войти в понимание и ситуации, и вообще, того, что происходит. Что ж, это развязывало ему руки, позволяло действовать. Без формального одобрения начальства, он вряд ли смог что-то предпринять.

Воин Тагазимула при последней их встрече посоветовал ему обратиться к Арикаре. Так и сказал: «Если шаман со своим Лабиринтом вам, Сан Саныч, не поможет – не поможет никто. Можете выбросить из головы эту идею».

Особую пикантность его словам придавало то, что Тагазимула был мертвым воином. И он знал, что говорил.

О том, что он консультируется с мертвецами, Сан Саныч, естественно, наверх не докладывал. Еще чего! Тогда его бы точно освободили от занимаемой должности, в связи с... Нашли, подобрали бы формулировочку... Да вот, хотя бы – с утратой доверия. Нет, начальство должно знать только то, что ему положено. Ни больше, ни меньше. И ни в коем случае полученные им, начальством, знания не должны смущать его, начальства, ум или душу, а, наоборот, должны поднимать настроение и внушать уверенность.

Сан Саныч встретился как-то с Тагазимулой... Это было уже после гибели легионера, но при таких обстоятельствах, которые полностью освободили оперативника от смешных человеческих предрассудков. Теперь он называл его не иначе, как ушедшим, и относился как к человеку, всего лишь отправившемуся в путешествие в далекую страну, с которой нет никакого сообщения. Но с кем он, по роду службы, связь все же наладил. Сведениям, сообщаемым ему Тагазимулой, Сан Саныч доверял абсолютно, ведь они касались той области, частью которой он стал.

Если Тагазимула сказал – Арикара, значит, Арикара, других вариантов нет.

На Макара Долженко тоже указал Тагазимула. Но того Сан Саныч и сам немного знал раньше.

Макар был охотником, траппером, и проживал в собственном доме в деревне Аврамовка, что на берегу реки Харь-Бирь, правого притока Исы, неподалеку от Кашканара. Он-то и провел гражданина начальника Особого отдела легиона известными лишь ему охотничьими тропами в этот странным образом затерянный в тайге, заросший лесом и никому не ведомый древний ударный кратер, в котором, по его словам, и обитал Арикара – шаман, нойда и вакан-хан.

Они совершали свой путь в это потаенное место в период, когда весна уже началась, но вдруг, что называется, встала на паузу. Первый ее весьма успешный штурм закончился, снег повсеместно сошел, кроме низин и особенно затененных участков, ручьи талой воды отшумели и схлынули – и все замерло перед следующим рывком. Тихо, чисто, светло. Сухо. Через день-два солнце поднимется выше, припечет, и, будто перелившись через край, его живая сила хлынет в леса и поля. Тут же пойдет распускаться, как отпущенные живые пружинки, листва, из всех щелей полезет на свет трава, и пустится творить свой восторженный волшебный танец ополоумевшая живность.

Но это все – быть может и завтра. Сегодня лес пребывал в чистоте и строгости, как выметенная и прибранная перед великим праздником горница, и они в нем точно поспешившие, прибывшие до срока гости.

Пространства распахивались на полную глубину, где дали не обрывались, и ни во что не упирались, а продолжались в туманной голубизне бесконечно. И этот простор, это прохладное серебро и сосредоточенность природы настраивали паломников на возвышенный, почти молитвенный лад.

Воздух был прозрачен и свеж, и каждый вдох проникал в легкие, как святая вода.

Когда они добрались до скал, окружавших кратер гигантским кольцом, Макар сделал слабую попытку улизнуть.

– Сан Саныч, ты эта, – смущенно улыбаясь, стал он отмазываться, – ты дальше уж сам как-то, ладно? Тут совсем чуток осталось пройти. До места я тебя довел, а дальше мне идти без надобности. Мне и Лидушка наказала, чтобы я только досюда и сразу назад.

Лидушка, это жена Макара, которую он боготворил и которую беспрекословно во всем слушался. Об этом все знали. Но Сан Саныч понимал так же и то, что Макар при случае не прочь за спиной женушки и укрыться.

– Нет, нет, Макар, – пресек он его попытку. – Что это ты удумал? Я вот, наоборот, слышал, как жена наказывала тебе все в лучшем виде сделать.

– Ну, так? А я?

– А ты, я так подозреваю, свалить хочешь раньше времени. Бросить меня здесь одного решил? А вдруг что не так пойдет? Или шамана на месте не окажется? Или он в отказ пойдет и не станет мне помогать? Как я обратно буду добираться? В одиночку? Ты об этом подумал?

– Да что тут идти, епта? Дорога, почитай, прямая! Реки держаться, и не собьешься! – пробовал стоять на своем Макар.

– А если со мной что случится? Ну, не знаю... Медведь навстречу выйдет... Я с медведями не очень... Особенно с весенними. А если задерет? Твой грех будет. Зачем тебе это, Макар?

– Вот, ептыть! – махнул рукой Макар. – Ладно, до конца, так до конца. Это я так... Мешать не хотел. Дело-то секретное, небось, – чего мне в него вникать? Я свидетельствовать не хочу.

– Нет, Макар, не сомневайся, ты не мешаешь. А чтоб секретность не смущала, я с тебя подписку возьму, о неразглашении. Хотя, думаю, что это лишнее. Кому ты тут, что разглашать будешь? Тому же медведю, разве что? Да и вообще, я в тебе уверен, ты же болтать не станешь, верно? Вот. Так что, не переживай. В этом деле, Макар, ты мне прямой и единственный помощник. К тому же, я с шаманом всего лишь познакомиться да потолковать хочу, предварительно. А то я себе напридумывал то да се, а он скажет: оставь свои фантазии, человек, они ни о чем. Или лабиринт окажется неисправным, и нет никакой возможности его починить. Или он назначит прийти через полгода, или в какое-то другое удобное ему время. Да мало ли что! Мы же с тобой наугад тащимся, а вот чтобы так, с наскоку, с первого разу все сложилось – редко когда что получается. В общем, как ни крутись, не вертись, а нужен ты мне, Макар, нужен. Надежда ты мне, Макар, и опора.

Единственно, в чем Сан Саныч не ошибся в своих предположениях, так это в том, что все действительно окажется не так, как он себе представлял заранее.

Протиснувшись сквозь нагромождение высоких скал, образовывавших наружный кольцевой вал, они спустились в кратер, дно которого располагалось значительно ниже общего уровня местности. Повсюду текли ручьи, и почему они до сих пор не затопили кратер, и куда, в конце концов, уходила вода, – это был хороший вопрос. Возможно, все воды утекали в Брешь, она находилась, судя по тому, что Сан Санычу было известно, где-то неподалеку. Вообще, и Брешь, и этот кратер, похоже, были вещами одного порядка, поэтому судить об их истинном нахождении в пространстве было затруднительно. Их вроде как бы и не существовало в реальности, но при большом желании и изрядном упорстве туда вполне можно было пробраться. Если знать, как. Или, кудой, как говаривал Макар. Ну, он имел право так говорить, потому что, похоже, единственный из местных трапперов знал в кратер дорожку.

Потом они долго пробирались сквозь непролазную чащу внизу, дивясь на странные, разбросанные там и сям каменные мегалиты, пока не оказались на краю обширной пустоши. Это была большая, практически круглая поляна в центре кратера, по какой-то причине так и не поросшая лесом. Посреди нее, как центральная возвышенность над точкой удара, как шишак в центре щита – торчала пресловутая Смерть-гора.

Удар с неба стал причиной ее возникновения, или нет – неизвестно, может, образование горы было вызвано какой другой, неведомой силой. Так или иначе, но формация эта находилась в самом центре выемки, и если не метеорит ее породил, значит, та иная сила обладала точным расчетом, если не разумом, чтобы утвердить гору именно здесь. На этот вопрос наверняка могли бы ответить специалисты, изучающие импактные проявления на земле. Вот только никогда еще нога ученого не ступала на эту заповедную территорию, да и вряд ли когда-нибудь что-то подобное произойдет. Арикара, или его преемник в будущем, не позволят, у Сан Саныча имелась твердая на этот счет уверенность. Будь по-другому, место это уже давно стало бы объектом пристального научного изучения.

Чум шамана располагался на опушке леса, и был хорошо заметен издали, выделялся светлым треугольником на фоне начавшего уже вечереть неба. Залаяли лежавшие возле него собаки, заметались, бросились навстречу гостям. Когда путники подошли ближе, откинулся полог, и сам хозяин вышел их встречать. Большой, темный. Так и подмывало по отношению к нему употребить эпитет черный. Сан Саныч сразу так подумал, едва его увидел.

Арикара быстрым, цепким взглядом полоснул по прибывшим и, соглашаясь с тем, что увиденное соответствует его предположениям, кивнул несколько раз. Выслушал приветствия и жестом предложил гостям место у костра, который тут же перед входом курился полупрозрачным сизым дымком. Призрачный дрожащий столб поднимался в небо. Горьковатый вкус этого дыма путешественники почувствовали еще издали, пробираясь по лесу.

Это что ж за дерево так горчит? Ольха, что ли? – мелькнуло у оперативника.

– Арикара ждал вас, – изрек шаман таким скрипучим голосом, точно воспроизводился он не глоткой человеческой, а перетиранием желудей в дупле старого дуба. И то ведь, статью Арикара как раз походил на такой дуб. К слову, утверждение это вызвало у начальника особого отдела Легиона полное понимание и доверие. Сан Саныч чувствовал, что колдун не рисуется и не пытается сходу ошеломить их дешевым трюком, что вполне можно было предположить. Нет, сказал, что ждал, значит, так оно и было. Никаких шуток. Настраивало на серьезный лад.

И ладушки. Не за шутками тащились они в такую даль.

Вот только, как он мог знать об их визите заранее? Если он сам о том еще вчера не ведал? Сорока на хвосте принесла?

Сан Саныч, дав волю подозрительности, оглянулся. Ну, так, в общем, местность внушала определенные опасения, это он и раньше заметил. Чувствовалась в ней, в этом ее состоянии заторможенности, некоторая настороженность, даже затаенность. При полном безветрии, казалось, будто все вокруг замерло и ждет чего-то. Взрыва, срыва? Проявления? Чего? Да он и сам тоже все время ждал чего-то такого. Необычного.

Неподалеку, за деревьями, явно не выдержав напряжения, застрекотала, затрещала какая-то бестолковая птица. Вот и сорока, похоже, объявилась – помыслилось.

Глянув вверх, он увидел, что высоко-высоко, высвечиваемая из лазури косыми лучами заходящего солнца, парила, облетая Смерть-гору, другая, крупная хищная птица. Черный коршун, что ты вьешься? – подумал Сан Саныч песенным образом. Странно. Все странно.

Круги расходились, и круги сходились.

А стервятники подтягивались к центру событий.

Арикара носком сапога поправил в кострище прогоревшие дрова, бросил сверху еще полено. Пламя высунулось из светлого горячего пепла, тронуло осторожным, но жадным языком свежее подношение. Удовлетворившись, тихо урча, принялось облизывать сухое дерево, как собака кость.

– Покурим пока, – сказал шаман.

Он устроился на своем законном месте – покрытом медвежьей шкурой возвышении. Его плоское, точно из камня вырубленное лицо, все время оставалось невозмутимым. Во всяком случае, Сан Саныч не отмечал на нем ни тени какой-либо эмоции или явной мысли. Лишь в узких безбровых глазах колыхалась темной водой неведомая сила.

Маска, понял, наконец, что напоминало ему лицо шамана. Древняя ритуальная маска. А разве у маски есть эмоции? В лучшем случае, одна какая-нибудь, доминирующая. Например, ярость. Чтобы напугать, взять в плен страха. Но маска шамана казалась бесстрастной, даже безучастной. Значит, пугать не собирается. Что ж, уже хорошо.

Следуя собственной установке, Арикара достал кисет, долго, со знанием дела снаряжал табаком, а потом раскуривал длинную, украшенную фенечками и амулетами трубку. Зеленоватый дым, из нее извергнувшийся, был пряным, был необычным на запах и сразу вызвал легкое головокружение. Сан Саныч попытался угадать, что за травку нойд примешал к табачку, но ничего из этой затеи не вышло. Не ведал он такой травки, и вообще, ничего похожего не знал. Шаманские штучки, однако.

Гости закурили свои – плоские армейские сигареты с черным табаком, каждый из собственной пачки. Получилось очень символично – все соблюли и продемонстрировали равное достоинство.

Хорошо, что шаман не пустил трубку по кругу. Вот не хотелось бы получить порцию галлюциногена в неподготовленную голову.

Докурив первым, Макар скормил окурок лениво раскачивавшемуся у его ног пламени.

– А домик ты, твое преосвященство, я смотрю, на прежнем месте поставил, – кивнув в сторону чума, сказал он шаману. – В последний раз, когда, тут ничего не стояло.

Шаман, выпустив дым, покивал, соглашаясь.

– Арикара тебя помнит, – сказал он Макару. Помолчав, добавил: – Каждому дому свое место, а мой всегда здесь был. Только люди здесь теперь почти не появляются.

– Боятся? – предположил Сан Саныч.

Шаман покачал головой.

– Чего им бояться? Забыли. Мало кто дорогу сюда знает, еще меньше отыскать ее смогут. Не верят люди больше.

– Во что не верят?

– Да ни во что не верят. Авторитетов у людей нет, один телевизор остался. Они его слушают, больше никого.

– В телевизоре ведь тоже люди.

– Да какие там! Призраки... Тени.

– Наверное... Говорят, вы долго отсутствовали?

– Долго, да. Ты хочешь узнать, вернулся ли шаман?

– Ну, зачем? Я вижу, что вернулся.

– Ты видишь перед собой человека. Шаман, это кое-что другое. Шаман – это сила, без силы нет шамана. Если шаман остался без силы – он просто заблудившийся прохожий. От него ни вреда, ни пользы, а только звук шагов, да ветер слов.

– Ну, а вы как? По-прежнему вакан-хан, умеющий контролировать силу? Или тот, заблудившийся прохожий?

Арикара долго молчал, никак не отвечая на прямой вопрос Сан Саныча. Казалось, он вовсе его не услышал, пропустил мимо ушей, как, да, ветер слов. Он сидел, нахохлившись, точно старый филин на пне, окутываясь клубами зеленого своего дыма, и когда Доманский уже совсем было, решил, что его выстрел оказался холостым, ответил.

– Через две луны, – проскрипел он.

– Что, через две луны? – не врубился Сан Саныч.

– Через две луны на третью будет полнолуние. Тогда-то все и узнаем.

– Да, собственно... – Сан Саныч почувствовал некоторую неловкость и, неожиданно для себя, заторопился объяснять: – Уважаемый Арикара, простите мне мою неотесанность... Если я каким-то образом задел ваши чувства. Не было такого и в мыслях, задеть или выказать неуважение. Я всего лишь хотел узнать насчет Лабиринта, можно ли будет им воспользоваться. Гипотетически. Потому и про силу заговорил, ведь без вашей силы, как я понимаю, и Лабиринт мертв. Да, кстати, вы, должно быть, не знаете, кто я, и за каким рожном к вам притащился...

Арикара поднял руку, запирая поток слов офицера.

– Арикара знает, кто ты, начальник, знает, – сказал он. – И про то, какого рожна тебе надобно, Арикара тоже ведает. Что ж, приятного в твоих словах мало, в них прячется все то же неверие, но не твоя в том вина. Арикара свою силу не пропил, он уступил в поединке, и потому лишился ее. Силу не пропьешь. Голову – можно, а силу никогда. Настало, однако, время выяснить, сможет ли Арикара вернуть утраченное. Через два дня, в полнолуние, Арикара начнет свой танец.

– Так, епта, может, мы эта, в другое время придем, а? Чтоб не мешаться тут под ногами. Пляски с бубном дело такое. Дело, небось, деликатное, – вступил в разговор Макар. – Ты, колдун, только назначь срок, когда, и мы вернемся.

– Э, нет, – усмехнулся Арикара. – Уходить вам, однако, совсем не нужно. Наоборот, вы, пришли как раз вовремя. Можно сказать, что Арикара сам вас и призвал сюда. Приманил.

– Почему? Как? Что значит, приманил?

– А вот так. Шаман покивал. Он вообще был похож на качающуюся скалу, на воплощенный образ сейды. Жутко. Он балансировал на краю своего насеста, постепенно раскачиваясь все сильней, входя в особый ритм, который, видимо, помогал ему, в том числе и подбирать слова. – Да, Арикара сам вас призвал, – повторил он. – А как вы думали? Шаману тоже бывает помощь нужна.

– Нет, мы не против, и не отказываемся... Но чем же мы можем вам помочь?

– Слушай сюда внимательно, начальник. Шаман свою силу не потерял, просто у него еще нет к ней полного доступа. Сила, однако, материя тонкая, к ней особый подход нужен. А чтобы сделать то, ради чего ты сюда пришел, и вовсе придется призвать совсем другую силу. Совсем-совсем другую.

– Погоди, погоди. А откуда вы знаете, о чем я собираюсь вас просить? Если я еще ни о чем не просил?

– Арикара знает, – он вновь окутался зеленым дымом, голова у Сан Саныча пошла кругом – сладко-сладко. – Арикара все знает, – повторил шаман. – Может, с силой и есть проблемы, но способности его никуда не делись. К Арикаре приходил воин, что его освободил. Та-га-зи-мула, – произнес он по слогам. – Арикара перед ним в долгу, и Арикара с ним говорил. Он поведал ему все, и какая у вас беда, и что вам нужно, чтобы беду превозмочь.

– И? Что на это скажете?

– Что сказать... Мы, начальник, в долгу перед воином Тагази-мулой. Да и охотник, – он ткнул чубуком трубки в Макара – вот он, в той истории тогда поучаствовал. Тоже. Воин просил помочь тебе, начальник, и Арикара отказать ему не может. В другое время, возможно, Арикара и поостерегся бы, но в этом случае – нет, не может. Да и, кроме того, с долгом жить невмоготу, негоже, сам понимаешь. Долги отдавать нужно, начальник, покуда они всю твою жизнь не пожрали, а такое легко может случиться. Но дело это почти невозможное, сразу говорю. Хотя, вероятность все же имеется, небольшая. Гипотетическая, как ты говоришь. Но так же возможно, что за дерзость свою придется заплатить жизнью. Ты готов?

– Я-то готов...

– А что тогда?

– Просто не думал, что так сразу. Да нет, все нормально, нормально... А сколько это стоить будет? Я слышал, церемония не из дешевых.

– Это так. Но Арикара сказал: на нем долг. Арикара желает долг вернуть.

– Все понятно. Я готов, – повторил Сан Саныч.

– А я, ептыть, не особо-то готов к таким испытаниям. Совсем не готов, ваше святейшество, если честно. Потому, не хотелось бы.

– Так, не о тебе речь, охотник. Твоя роль вспомогательная. Ты, вообще говоря, на подхвате тут будешь. За дичью ходить, да шурпу варить, пока Арикара камлать будет. Арикаре, чтобы выдюжить, чтобы пройти всю церемонию, надо много кушать, и не отвлекаться при этом. Вообще, это дело без помощника не одолеть, а помощником Арикара пока не обзавелся. Не так это просто, толкового подручного найти, да еще со способностями. Ты сам Арикаре поможешь, охотник.

– Ну, это, пожалуйста. Это, ептыть, завсегда.

– Так, а вы Лабиринт-то поправили? – снова приступил Сан Саныч с вопросами. – Он, вообще, рабочий?

– Поправили, поправили. Только, камни по местам разложить, это, знаешь ли, самое малое, что нужно сделать. Арикара говорит, главное – силу призвать, да потом, когда она на призыв откликнется, с ней совладать.

– Но вы же шаман Ночного пути?

– Верно. Откуда про путь знаешь?

– Так, почитал кое-что. Справочники полистал. И вы хотите провести полную церемонию?

– Полней не бывает.

– За сколько дней рассчитываете управиться?

– Ну, ты чудак-человек! Арикара же сказал, что не ведает он. Ночная церемония, когда полная, до девяти лун может тянуться, пока сила шамана другую силу не переборет. А здесь... Он пожал плечами. – Арикара думает, много времени уйдет. Может, два срока церемония продлится, а, может, и все три. И все равно, никакой гарантии нет, как оно в конце сложится, кто кого – Арикара силу, или сила Арикару. Сам-то на кого поставишь, а, начальник?

– Не знаю, – признался Сан Саныч. Спохватившись, добавил: – Но кулаки буду за Арикару держать! Не сомневайтесь.

– Арикара не сомневается. Арикара знает, что в мире много неопределенности. Ну, что, пойдемте? Арикара вам Лабиринт покажет?

– Да чего на него смотреть-то? – наотрез отказался от экскурсии Макар. – Видели уже!

– Ну, кто видел, а кто и нет, – возразил Сан Саныч. – Не хочешь – оставайся, а вот я схожу, посмотрю. Надо хотя бы в общих чертах представлять, что это такое. Чтобы потом, в ответственный момент не оплошать. Ты тогда начинай палатку ставить, нечего время терять! Ночь скоро! Смотри, как быстро темнеет.

– Да ноне ночи теплые, можно и на ельнике покемарить... Ладно, ладно, сделаем, епта! Шучу я, шучу! Уже и пошутить нельзя...

Лабиринт располагался на обширной площадке, на опушке леса в прямой видимости шаманского чума. Он был выложен большими белыми камнями, и потому хорошо различался, казалось, прямо светился на фоне темной почвы да в сгущающихся сумерках. Лабиринт занимал довольно обширную площадь, но, на беглый взгляд Сан Саныча, был совсем простым. Обыкновенная спираль, ничего выдающегося. Даже не понятно, как посреди этого можно заблудиться? Что здесь вообще такого? Разве это вообще лабиринт? Какая в нем тайна, какая магия?

Он уже хотел выразить свое удивление, и даже разочарование, вслух, как неизвестно откуда к нему пришло понимание, что все совсем не так просто, как кажется на первый взгляд.

– А ведь это только видимая его часть, – указывая на Лабиринт, сказал он Арикаре. – А ведь есть еще часть невидимая, правильно я понимаю? И она самая важная?

– А ты проницательный, начальник, – усмехнулся Арикара. – Я в тебе не ошибся. Другой бы, как спутник твой, и не заметил ничего, а ты вон, зришь в корень. Он помолчал, нахмурился. Прошелся вдоль внешнего края камней, остановился там, где в линии имелся проем. – Вот он, вход, – сказал. – Только войти туда сейчас, значит попросту сгинуть. Он голодный теперь, лабиринт, и потому плохо, можно сказать, совсем не управляемый.

– В каком смысле? Я не понимаю.

– Все просто на самом деле. Лабиринт инструмент магический. Ты можешь этого не знать, можешь не верить, но это так. И для своего правильного функционирования, для точной наладки и настройки ему нужна магическая энергия. Ну, не знаю... Как, скажем, мечу, чтобы стать настоящим боевым оружием, нужно пригубить крови. Так и Лабиринт, ему нужно наесться магии. Самое простое – заполучить человека, живого, естественно, потому что человек, чтоб ты знал, начальник, прежде всего сгусток магической энергии.

– Ну да, всегда и везде все монстры старались сожрать человека.

– Именно. И не только монстры. Те же жертвоприношения, черные мессы. А когда это все запретили, официально, остались маньяки и убийцы. Они не умеют магию извлекать и ей пользоваться, но они ее чувствуют, и пьянеют от этого чувства.

– И что же, Арикара хочет скормить меня монстру-лабиринту?

– Арикаре придется скормить себя этому монстру, чтобы ты смог им воспользоваться. Понял, товарищ командир?

– Пошутил я, пошутил. Неужели обиделся, товарищ Арикара? Ну, не сердись...

– Шутники, однако, собрались... На букву х…

– Жизнь такая, без зубоскальства не выдержишь. А, с другой стороны, вопрос-то не праздный. Я ведь должен знать, что происходит, раз уж вверяю себя, свою жизнь вам – и этому, монстру. А я ведь даже не знаю, кто из вас двоих больший монстр, – добавил он мысленно.

Шаман усмехнулся.

– Арикаре нравится твоя прямота, начальник. Ответ будет такой же прямой, как полет камня. Арикара и сам не знает, кто из них двоих больший монстр. Можешь расценивать это как шутку, ответную, но в каждой шутке лишь доля шутки, верно? И все же, нам придется выяснить, кто из нас круче. Чтобы лабиринт сработал, его нужно накачать энергией. Магической, или какой-то другой – не в этом суть. Роль шамана в том и заключается, чтобы передать лабиринту нужную ему для работы энергию. Тут все зависит от силы шамана, и от его мастерства. Но та задача, которую ты поставил... Еще никогда Лабиринта не отправлял никого в Лимб, в эту область предположений. Это очень далеко, слушай. Слишком далеко. Это так далеко, что никто не знает наверняка, существует то место, или нет. Теоретически оно где-то может быть. Но как туда, что существуеь лишь в вероятности, проникнуть? Шаману нужно ясно представлять себе место, в которое он хочет перенестись сам, или отправить кого-то, понимаешь? Видеть его в своем воображении. Как можно проникнуть туда, о чем не имеешь никакого представления? Это невозможно, и в этом основная сложность. Надо увидеть своими глазами, понимаешь, а увидеть Арикара сможет только, если боги смилостивятся, если им понравится его танец, если они примут его служение.

Он замер, глядя остановившимися глазами в центр Лабиринта, будто там ему действительно начало мерещиться то, о чем он говорил. Потом, очнувшись, перевел взгляд на Сан Саныча.

– Короче, начальник, Арикара гарантий дать не может. Никаких. Что получится, то получится. Но можешь быть уверен, он сделает все, что от него зависит. Для начала, это Ночная церемония, о которой ты знаешь. Она необходима, чтобы насытить лабиринт энергией. Потом, когда туманы рассеются, и дали начнут открываться, Арикара поведет тебя сквозь них. Ну, а там, если хватит сил, все будет зависеть от нашей с тобой удачи. Если хватит сил.

– От нашей удачи?

– Точно так, гражданин начальник, от нее. Ведь мы оба с тобой рискуем жизнью, Арикара здесь, ты – там, в конце. Не передумал?

– Нет.

– Вот и хорошо. Еще одно. Лабиринт потребует у тебя плату за услугу.

– Плату? Что еще за плата? Ты же говорил, долг отдаешь...

– Арикара одно, а Лабиринт – другое. Он в этом плане сам по себе. У него свои расчеты. И никто не знает, что ему от тебя понадобится, что он потребует. Но ты должен приготовиться, плата будет немаленькой. Обычно, насколько Арикаре известно, он забирает самое ценное, что у тебя в данный момент есть. Лабиринт заберет, что пожелает, не спрашивая. Ты потом узнаешь, чего лишился. Так что, смотри сам, думай, прикидывай, чем готов рискнуть. Дело Арикары предупредить. Ну, что, по-прежнему не боишься? Не откажешься? Не отменишь?

– Черт, нет! Что он может забрать? У меня ничего нет! Жизнь, разве что. Но тогда это уже не услуга, а что-то другое.

– Может, и жизнь. Может, для кого-то и услуга.

– Хрен с ним.

– Ну, как скажешь, начальник...

После всего увиденного и услышанного, несмотря на усталость, подполковнику долго не спалось. А ведь перед тем казалось ему, что стоит только забраться в палатку, и все, провалится в сон – пушками не разбудишь. Но нет, сон лишь поманил, подразнил, коснулся глаз легкими крыльями и улетел, к тому, должно быть, кто больше в нем нуждался. К Макару, например. Ишь, как нахрапывает...

Макар... Тоже, человек... Вот, никогда не узнаешь, что у кого на уме. Так и этот. Во время ужина, уже после возвращения от Лабиринта, протягивает Сан Санычу сверток.

– Что это?

– Держи, держи. Это Лидушка, жена, собрала. Для шамана, отдашь ему, когда камлать начнет. Так положено. Должно помочь.

Вот, как с этими людьми? Не просишь, а помогают. Последнее отдают.

– Не знаю, зачем тебе это, Сан Саныч, правда, не знаю. Закон, в моем разумении, один, живое – живым, а мертвое пусть остается мертвым. Что ушло, то ушло. И нечего туда раньше времени соваться. Но, видимо, тебе очень надо. Припекло, епта. Возьми, пусть поможет, раз нужно.

Вот как ему что объяснить?

Замучившись от бесплодных усилий заснуть, Сан Саныч выбрался из палатки. Подбросил веток в костер, поправил угли. Когда огонь ожил, зашумел, он закутался в одеяло и подсел к нему ближе. Закурил. Потом долго смотрел на пламя, будто хотел разглядеть в нем, прочитать ответы на свои непростые вопросы. А, может, именно этого и хотел, только ничего не получилось. Будущее даже и в огне виделось туманным, беспроглядным.

Тогда, вздохнув, он достал из-за пазухи Макаров сверток, развернул его. На чистой тряпице лежало несколько крупных кусков самородной бирюзы, да три орлиных пера. Подношение для шамана. Собираем магию, с мира по нитке. По камешку и по перышку.

Он заморгал, почувствовав, как защипало в уголках глаз. Что за сантименты, одернул себя, прекрати! Не хватало еще раскиснуть. Он завернул сверток и снова спрятал его за пазухой. Ладно, обратного пути нет. Пусть идет, как идет. Одна надежда, что удастся найти Лили.

Почему он назвал ее – Лили? Странно. Как-то само выскочило. Варвара. Варюшка. Барбара. Ба. Иногда еще он звал ее Белкой, – потому что блондинка, и потому что медичка, в белом халате. Дразнил, говорил: не думал, что по-трезвому белочку поймаю. Белочку. Лили? Так только раз да и то в шутку. Впрочем, а почему нет? Какая, вообще, разница? Как ни назови, лишь бы была рядом, была жива. Лишь бы была...

Он еще долго сидел у костра, курил, посматривая в сторону Смерть-горы. Над ее вершиной во тьме плясали огоньки, и он пытался понять: это какие-то отдельные, самостоятельные огоньки, или то искры из кострища невидимого поднимаются в ночное небо и заводят там хоровод? И так задумался, так испереживался, будто от его вывода что-то зависело. Вот если б его спросили, он бы сказал – пусть будет то и другое. Зачем выбирать? Пусть будет... Если б спросили.

Но не в этом же дело, верно?

А в том, что не осталось у него никакой надежды. Практически. Что когда-нибудь еще раз ему выпадет увидеть ее. Его Белку. Прикоснуться, обнять, почувствовать тепло тела, ощутить запах... Беда в том, что, если отнять все, что у него осталось, отнять память и тень надежды, то и вовсе жить незачем. Если б спросили... Так спросите! Почему никто не спросил раньше?

Эй, с кем тут поговорить? Можно...

Похоже, все, кто имел что сказать, предпочли отмолчаться.

О том, какая веская личная причина имеется у Сан Саныча, чтобы так, невзирая ни на что, прорываться в этот мифический Лимб, он, конечно, помалкивал. Скажут еще: э, брат, да ты просто подвинулся разумом от любви своей несчастной. Понимаем, понимаем, все может быть... Но, блин, уж ты-то, господин начальник Особого отдела легиона, держи себя в руках, ладно? Ты по должности не можешь, не имеешь права сходить с ума, понял? Ни от каких причин. Так что, зажмись, и держись.

Зажмись и держись – девиз его жизни.

Холодный разум, горячее сердце, помнишь такое? Так вот, забудь. Сердце тоже должно быть холодным. Иначе не сдюжить.

Нет-нет, о личном он помалкивал. Личное, оно потому и личное, что для индивидуального пользования. Только шамана не проведешь, он как раз что-то такое чувствовал, что-то подозревал. Знал, что скорей и прежде всего именно обстоятельства личные могут подтолкнуть к такому безрассудству.

– Неужели ты, начальник, по чистой служебной надобности на тот свет рвешься? Ой, не верю. Как хочешь, но не верю.

– Понимаешь, колдун, как жизнь устроена. Если имеется хотя бы незначительная возможность уничтожить мир, кто-то непременно попытается ей воспользоваться, – отвечал он. – Оказалось, что такая возможность есть. И спрятана она как раз на том свете. Я должен ее исключить. Моя должностная обязанность такая, следить и противостоять.

– Это что за правило такое, однако? – спрашивал Арикара.

– Правило Доманского.

– Это кто такой?

– Да хрен его знает... Один... сумасшедший специалист.

– Ты, что ль? Ага, значит, сам сочинил? Придумываешь для жизни правила?

– Для себя, Арикара, для себя правила пишу. Себе жизнь объясняю.

– У Арикары свои правила и своя карта мироздания, начальник. Арикара тоже сам ее рисует. Никто не может разрушить карту Арикары или изменить его правила.

– Валяй, Арикара, рисуй, что хочешь...

Шаман смотрел на него долгим взглядом, недоверчиво качая головой. Мол, что бы ты ни говорил, начальник, я-то вижу тебя насквозь. Все не так, как ты баешь...

И, наверное, действительно видел. В проницательности этому человеку отказать нельзя.

К концу месяца над Смерть-горой кружило уже не меньше дюжины коршунов. На равном расстоянии друг от друга, замкнув широкое кольцо, они парили в недостижимой и непостижимой вышине. Без малейшего видимого движения, без единого взмаха, распластав острые крылья с длинными маховыми, растопыренными, как пальцы, перьями.

Со всей округи, что ли, слетелись? – думал Сан Саныч с неприязнью. Падальщики. Ишь, почуяли что-то.

Вообще, сил на то, чтобы злиться на птиц, не было. Вот вам, выкусите, говорил он, и забывал о черных ждунах надолго, до следующего эпизода, когда поднимал глаза к небу чтобы убедиться, что оно еще на месте, и упирался в них взглядом.

Это был странный месяц. Странный и слишком долгий, бесконечный, длиной, наверное, в жизнь. К истечению его Сан Саныч уже не помнил, что было до его начала. Все растворилось в бесконечном шаманском действе. Все стало им.

Едва с заходом солнца на небе взошла полная луна, Арикара ударил в свой бубен.

Буммм! Буммм! Бумми! – поплыло над клубящейся туманами котловиной.

Там-та-та! Там-та-та! – вознесся призыв ко всем, способным его услышать.

Они заранее расчистили площадку вокруг костра и два дня, до первого удара в бубен, таскали дрова, чтобы, не дай бог, они невзначай не кончились, чтобы огонь не затух в самый неподходящий момент. Пламя этого костра не должно погаснуть, пока не завершится церемония, не окончится Ночной путь. А когда и чем он завершится, про то не знал и сам ходок, на него ступивший. Что нестандартная будет церемония, об этом догадывались все. На ближайшее время, возможно, на месяц, это становилось их основной заботой, – следить за жарником и готовить для шамана пищу.

Эх, путь-дороженька ночная! Разбегайся всяк, Арикара идет!

Всю ночь напролет шаман пел, молился и курил. Потом бил в бубен и выплясывал свой дивный танец вокруг тотемного шеста с медвежьим черепом наверху. На том шесте нашлось место и для орлиных перьев, и для кусочков бирюзы. Шаман неистовствовал, пока совершенно не выбивался из сил. Тогда он падал на медвежью шкуру у костра, переводил дух, и снова пел, молился и курил.

Петь, молиться и курить, в исполнении Арикары, было единым действом. Он раскачивался, закрыв глаза, и что-то подвывал, как воет ветер за окном в непогоду, то снижаясь до едва различимого писка, то взрываясь неистовым всплеском. И все это не выпуская изо рта трубки, постоянно окутываясь клубами зеленого сладкого дыма.

К дыму шамана Сан Саныч, в конце концов, привык, может, не так, как курильщик, но в какой-то мере. Голова, во всяком случае, кружиться перестала и, да, ему начинало нравиться.

Что же он туда подмешивает, думал начальник Особого отдела, воображая, как найдет необходимый компонент, да как забьет косячок, да закурит в своем кабинете. Да как на запах сбегутся все... Ой, глупости какие! Совсем тут чокнешься с этим камланием.

А шаман тем временем продолжал путешествие по всем трем мирам своего мироздания. В верхнем, небесном, он общался с богами, в среднем – с земными духами, а в нижнем, подземном, с демонами, которых только он один видел, и с которыми единственный мог разговаривать.

Он все глубже погружался в транс, становился похожим на странное призрачное видение, на порождение собственного кошмарного сна. Чем дальше уходил Арикара тропой Ночного пути, тем сильней отдалялся от тех, кто за ним наблюдал все это время. Он совсем перестал с ними общаться, перестал разговаривать. Создавалось впечатление, что, даже прерываясь на еду или на сон, шаман продолжал оставаться в трансе. Реальность размывалась, он все дальше заступал в некое зыбкое пространство, где сон смешивался с явью, а жизнь со смертью. Лицо его превратилось в ужасную неподвижную маску, расколотую и слепленную из осколков, из перепутанных кусочков, на которой странным темным огнем горели глаза. Они были как провалы в тот страшный колдовской мир, куда он стремился проникнуть и куда никто не желал заглядывать.

Сан Саныч с Макаром тоже измучились сверх всякой меры. Само присутствие возле этого непрекращающегося буйства влияло на психику, искажало ее, отнимало, высасывало силы. Они и сами почти не спали, лишь по очереди да урывками, и в конце передвигались, как сомнамбулы. С каждым новым днем, прошедшим как предыдущий, Сан Саныч все отчетливей понимал, что все их старания напрасны, а камлания ни к чему не приведут. Поэтому когда Арикара поманил его за собой к Лабиринту, это застало его врасплох.

Впрочем, он быстро взял себя в руки и виду не подал.

– Что, пора? – только спросил он, когда Арикара подвел его к входу. Тот в ответ коротко кивнул. Потом добавил словами: – Не тяни, ступай, начальник, ступай, пока дорожка не рассыпалась. Худодо тебя встретит.

– Кто это?

– Может быть, я...

Сан Саныч поднял глаза. На макушке Смерть-горы плясали синие молнии. Стекая вниз, они наполняли живым огнем дорожки Лабиринта. Гляди-ка, подумал начальник контрразведки легиона, как все завелось.

Ныряли когда-нибудь в ледяную воду? Вот, то же самое. Он задержал дыхание, все отринул – страхи, чувства, воспоминания – и сделал шаг.

Едва Сан Саныч ступил внутрь заветного круга, Арикара снова ударил в бубен и, сопровождая его, двинулся вдоль внешнего контура. Дорожки Лабиринта, залитые холодным огнем, хорошо просматривались – до самого центра, – но едва путешественник ступил на них, как все, что было вовне, исчезло. В том числе, Арикара. Какое-то время еще слышался его бубен, но все глуше и дальше, потом и эти звуки пропали.

Сан Саныч оказался в переплетении каких-то ходов, коридоров. Больничных, – почему-то такая возникла ассоциация. Хотя никакого характерного запаха не было. Вообще никакого. Тогда причем здесь больница? Может, подумалось про сумасшедший дом? Это верней.

Безликие, похожие один на другой проходы. Стены светлые, однотонные, по их поверхности стекал вниз холодный рассеянный свет. Но если это – больница, значит, где-то есть и прозекторская. И не туда ли его влечет? Вот-вот...

Все новые коридоры, неотличимые друг от друга, открывались слева и справа, и это был настоящий лабиринт. Только Сан Саныч не раздумывал, и не сомневался, шел, куда влекло его внутреннее чувство. Ну, как внутреннее... На самом деле чувство было таким, будто его взяли за руку и тихонько вели куда следует. А потом впереди открылся темный проем. Тоннель. Все светлые, а этот – темный. Там, у входа, он и увидал поджидавшую его высокую фигуру в похожем на монашескую рясу балахоне. Остроконечный капюшон совершенно скрывал лицо встречавшего. Или встречавшей. Где ж ее коса, подумал Сан Саныч и остановился в нерешительности. Ведь это – она?

Это длилось мгновение. Потом тот, в балахоне, поднял руку и поманил его пальцем.

Иди-ка сюда...

Еще на миг дернулось, как подстреленное, и остановилось сердце: уж не она ли, не Виверица его встречает? Но нет, нет... Откуда?

Сан Саныч оглянулся. Дороги там уже не было, все ходы смешались. Тогда он шагнул вперед. Едва вошел в тоннель, как его потянуло дальше, неистово, неодолимо. Почва под ногами исчезла, он полетел куда-то, или провалился – не разобрать. Там многократно все исчезло и появилось вновь, сломалось и восстановилось, смялось и распрямилось. Так вот ты какая, смерть, вертелось в его голове. Последней мыслью было, что коса ей совсем ни к чему, без нее обходится вполне... Варвара краса, острая коса...

Вокруг летели коршуны, шелестели упругие крылья. Он и сам был одним из них – черной птицей в ночном небе.

В холодном чужом небе.

Глава 3. После бала

– Ну, что? – спросила она, когда они вышли на улицу. – К тебе пойдем, или ко мне? – Смешно наморщила нос, потерла его шерстяной варежкой и определилась: – Лучше к тебе. Не смотри на меня так! Ты ведь все равно рассчитывал привести кого-то к себе после бала. Разве нет? Так почему это не могу быть я?

Какая быстрая, подумал Александр. Он-то надеялся всего лишь провести Варвару до дома. Ну, может, еще поцелуй у подъезда – на большее не рассчитывал. Такой казалась отстраненной и недостижимой. А тут оно вона как складывается. Что ж, тем лучше.

– Что-то не так? – встрепенулась она, чутко уловив его внутренние колебания. – Может, у тебя другие планы? Или к тебе нельзя? Тогда прости, погорячилась. Если что, можем и ко мне.

– Нет-нет, – поспешил подхватить покачнувшееся знамя Александр. – Конечно, ко мне. Я просто обдумывал детали.

– Детали? Какие же?

– Пытался сообразить, где в этот час можно купить шампанского.

– Коньяк! Дама пьет коньяк, – возразила Варвара. – Но не всякий, а только хороший.

– Ага. Ну, это в корне меняет дело.

Конечно, дама пьет коньяк! Как он мог упустить такую деталь? Видел ведь, что именно коньячок она употребляла в буфетной. Другие девчонки на шампанское налегали, а Варвара – коньяк пила. Маленькими глотками. Или не маленькими. Но в отличие от подруг с шампанским, на ней алкоголь никак не сказывался. И до сих пор не скажешь ведь, что пила.

Было далеко за полночь. С мглистого столичного неба сыпал снежок. Он то усиливался до состояния метели, то ослабевал до пасторальной идиллии, но не прекращался совсем ни на минуту. Подмораживало. Низкие облака были выкрашены отсветами рекламы и новогодней иллюминации, и, несмотря на свою беспросветность, вопреки ей, усиливали и распространяли ощущение праздника. Облачный парадокс.

Новогодний бал закончился. Слушатели академии и приглашенные гости, разгоряченные и возбужденные, высыпали на улицу из Офицерского клуба и на какое-то время заполонили все близлежащее пространство. Однако парами и небольшими группами толпа быстро рассасывалась.

– Кого-то ждешь? – спросила Варвара, видя, что Александр медлит. Она подняла воротник шубки и передернула плечами – зябко. – Тамару, наверное? Во-он там она. Ее целый почетный караул домой провожает.

– Тамару? Почему?

– Дочь начальника академии как-никак – прекрасная партия для любого офицера. Разве нет? Карьерный рост и столичная прописка обеспечены.

– Да, возможно. К тому же Тамара сама умница и красавица. Мы с ней неплохо знакомы. Но – нет. Она не мой идеал.

– Не твой идеал? Так ты, оказывается, в поиске идеала! Почему же она тебе не подходит? И каков он, твой идеал?

– Потому что я не все. Не знаю, быть может... Если бы ее не сопровождал постоянно этот, как ты говоришь, почетный караул, мы с ней и сблизились бы. Хотя, нет, вряд ли. Меня больше привлекают женщины другого склада.

– Другого склада? Какого же? Расскажи, расскажи, какие женщины тебя привлекают? Интересно послушать. Может статься, и я хоть чуть-чуть в твои критерии вписываюсь?

– О, это, несомненно, что вписываешься. Меня как раз больше прельщают и очаровывают женщины вроде тебя.

– Ах, какой тонкий комплимент! И чем же я тебя очаровываю?

– Мне нравится ощущать... Как сказать? Сопротивление материала.

– Сопротивление материала... Аха. Действительно, тонкий комплимент.

Ему нравилась эта ее манера, повторять его слова. При этом он понимал, что делает она так не потому, что слова его сложны для понимания. Вовсе нет. Она будто забавлялась с ними, будто взвешивала на языке, чтобы оценить, не слишком ли они легковесны, чтобы удостоиться ответа. Вообще, ощущение, что перед ним ужасно умная женщина, как возникла с первого на нее взгляда, так и не проходило. Умная и чертовски привлекательная, изумительная, что само по себе не так редко встречается, но не в таких пропорциях. Удивительно, давно с ним такого не было, чтобы достоинства женщины он видел все и сразу. Короче говоря, голова кругом.

– За комплимент прошу прощения, если не зашел. Не выстрелил. Что делать, я человек военный, поэтому и комплимент – армейский.

– Да-да, конечно. Я старый солдат, и не знаю слов любви. На самом деле, комплимент вполне достойный. Зашел. И даже выстрелил.

– Кстати, слова любви мне известны. Правда, их немного, я ими дорожу и не разбрасываюсь. Но я готов выучить и несколько новых, при случае.

– Выучить несколько новых... Надо подумать... Думается, я могла бы в этом помочь. При определенных обстоятельствах.

– Осталось создать соответствующие обстоятельства...

– А вот это самое сложное.

– Правда?

– Да, в общем. Я ведь девушка не простая.

Так, перебрасываясь словами, чувствуя, как из их легкой пряжи прямо на ходу ткется полотно взаимной приязни и обоюдного притяжения, они дошли до стоянки, где Александр оставил машину. Мотор замерз на морозе, но чихнул пару раз и завелся. Ожидая, пока он прогреется, а, заодно, и нагреет салон, сидели молча. Ему казалось чудом, что эта совсем незнакомая и прекрасная женщина сидит так близко к нему, совсем рядом, протяни руку – и прикоснешься. Да, чудо. Чудо знакомства, чудо сближения, чудо соприкосновения. Давно не испытывал он такого искушения – прикоснуться. Он улыбнулся своим мыслям и с этой улыбкой взглянул на спутницу.

– Дай, пожалуйста, сигарету, – попросила Варвара.

Отвернувшись, она наблюдала в окно за тем, как пошла на новый приступ метель, и была, ему показалось, грустна и далека. Хотя, вот же, обращалась к нему. Сняв варежку, Варвара взяла сигарету длинными пальцами с ухоженными ногтями. Держа ладонь открытой, она сделала подряд несколько затяжек, будто послала кому-то воздушные поцелуи, вытягивая карминные губы трубочкой и пуская дым перед собой. Казалось, слегка прищуриваясь, она все время что-то высматривала впереди себя, там, куда направляла дым. Или кого-то. И не высматривала, а, напротив, пыталась прогнать с дороги. Вела с кем-то молчаливый, старый спор, смысл и содержание которого оставались понятны только ей.

Потом она приоткрыла окно, выкинула сигарету наружу, в снег, и, прекратив беседу с тенью, сказала Александру:

– Что, поехали, капитан? Я тут знаю один магазинчик, где есть все, что надо. Я покажу. Сейчас направо.

– Знаешь этот район? – спросил он.

– Жила тут одно время, – ответила она односложно.

Он тогда снимал квартиру ближе к центру. Вообще-то ему повезло с жильем, квартиру, что называется, подогнали по знакомству, и за не слишком большие деньги. А что далековато от академии, так этот недостаток нивелировался наличием у него авто. Да, если честно, недостатком это обстоятельство он не считал. Наоборот, оно держало его поодаль от извечной кутерьмы общежития, оберегало от непрошенных гостей, позволяя при этом соблюдать известную свободу и сохранять тайну личной жизни. Вполне естественно, что женщины в его обиталище и в его постели бывали часто. Или лучше сказать – регулярно. Теперь он пытался вспомнить, есть ли дома свежие простыни.

Встречных машин на дороге было немного, однако на полотно уже намело много снега, который городские службы не успевали убирать, поэтому приходилось соблюдать предельную осторожность. Капитан был хорошим, опытным водителем и вполне, справлялся со всеми сложностями пути, тем не менее, даже несмотря на шипованную резину, машину несколько раз сильно заносило. И все же, он справлялся и с заносами, и со своевольством авто, и уверенно вел дальше.

Всю дорогу до дома они практически не разговаривали. Варвара расслабленно смотрела в окно, на дорогу. Время от времени она хмурилась, легкое облачко то ли печали, то ли заботы, налетая, туманило ее взор, но она не позволяла тревоге задерживаться надолго, легко встряхивая головой, сразу ее прогоняла.

«Почему Варвара?» – думал тем временем Александр. Раз за разом он поглядывал на спутницу, и все пытался ответить на этот вопрос: почему она? Ведь были у него другие мысли и другие планы на вечер. С другими женщинами он предполагал встретиться, но появилась она, и все поменялось. Все, что было раньше, показалось и оказалось несущественным. Что, несмотря на все явные достоинства этой женщины, представлялось все же странным, и даже чрезмерным. Но было еще кое-что. Он сразу почувствовал это, – а у него было тонкое чутье на такие вещи, – что этим вечером ему встретилась женщина-загадка. Было, было в ней что-то такое, что выделяло ее из всех, какая-то тайна. Пройти мимо тайны он никак не мог. Тайны он коллекционировал почти на профессиональном уровне. И, встретив новую, сразу брался за ее разрешение.

Он поставил машину во дворе, у подъезда, и тогда она его спросила:

– Так, а почему Сан Саныч?

– В смысле? Почему меня так зовут? Ну, потому наверное, что я Александр Александрович. Поэтому.

– Разве вы все величаете друг друга по имени-отчеству?

– Нет, конечно.

– Но тебя так называют?

– Понимаешь, так сложилось, что я оказался старше всех наших. Ненамного, но все же. К тому же меня назначили старшим группы, вот и пошло это – Сан Саныч. Я в принципе не против. Тебя это раздражает?

– Нет-нет, просто хотела выяснить. Тебе, кстати, идет. Сан Саныч...

Небольшая двухкомнатная квартира на пятом этаже. Они поднялись на лифте. Стенки кабины были разрисованы и расписаны всякими непристойностями, Александру сделалось неудобно, что приходится проводить даму через это. Он даже подумал, что лучше было идти пешком. Ну и что, что пятый этаж? Однако даму, похоже, дизайн кабины не смущал, и уж тем более не оскорблял. Ну и ладно, решил он.

Под потолком в такт раскачиванию кабины болталась желтая лампа.

Ключ от дома он никому не оставлял, поэтому не опасался попасть в неловкую ситуацию. И действительно, неожиданностей не случилось. Варвара зажгла повсюду свет, прошлась по комнатам.

– Ничего, – сказала, – мне нравится. Уютненько, как для холостяка. Или не холостяк? – Брошенный взгляд был мимолетен, но Александр его уловил. И посчитал нужным открыть карты.

– В настоящий момент холост.

– А что так? Почему такой красавчик и до сих пор на свободе?

– Красавчик? Ну, это не про меня. Нет, нет...

– Да, правда, не про тебя. Красавчик, это что-то сладкое и милое. Твое лицо другое, я бы сказала, мужественное. Любая женщина видит сразу: перед ней герой и воин. Еще ты очень сдержан. Тебе подходит другое: суровое мужское обаяние. И похож ты на одного киноартиста, забыла, как его...

– Ты всегда такая прямолинейная?

– Нет. – Варвара засмеялась, покачала головой. – Нет, не всегда. К счастью. Но с тобой, мне кажется, надо именно так, прямо и открыто. Ведь ты предпочитаешь такой стиль общения? Я права?

– В общем, да. Когда это касается личных отношений.

– Вот и хорошо. Так что же насчет твоего семейного положения? Я, как ни странно, тоже люблю ясность и определенность.

– Да был у меня опыт семейной жизни. Не слишком удачный, поэтому я снова, как ты говоришь, на свободе. А ты?

– Я? Я тоже. В таком духе.

Он почувствовал, что от ответа Варвара ушла, ненавязчиво отступила в тень своей тайны. Что ж, он не стал настаивать, пока его вполне устраивал и такой уровень доверия. Ведь еще ничего не ясно, как оно все дальше сложится, как будут развиваться их отношения. А раз так, не следует пытаться пролезть туда, куда пускать тебя никто не собирается. Здесь настойчивость превращается в нахальство, даже в наглость. Зачем это? У каждого должна быть приватная территория, тайная комната, в которой он может спрятаться от всех и отсидеться.

– Показывай, где тут у тебя что? – попросила Варвара.

– Ты присядь, отдохни, – сказал Александр. – Я приготовлю.

– Нет-нет, я привыкла все делать сама.

– Почему? Ты не позволяешь за собой ухаживать?

– Позволяю. И, конечно, люблю, когда за мной ухаживают. Но накрыть на стол, это все-таки не ухаживание.

– А что же это?

– Что это? А это развитие ситуации в стиле – сначала девочку ужинают, потом ее танцуют. Не люблю, не желаю чувствовать себя товаром.

– Ну, почему ж товар? Ты приз. Очень ценный и крайне редкий приз.

– Переходящий?

– А вот это уже только ты сама определяешь.

– Сама определяю? Что ж, спасибо. И все равно, это не мой стиль.

– Какой твой стиль?

– Я сама получаю то, что хочу – вот мой стиль. И сама плачу за это.

– А, прости, я? Мне в твоем уравнении, какое место отведено?

– Наше уравнение пока со многими неизвестными. Но ты не волнуйся, у тебя все шансы получить, что ты хочешь.

– Ты знаешь, что я хочу?

– Думаю, да, – улыбнулась она. – Но сначала займись коньяком. Вот в чем безусловная прерогатива мужчин, так это открывать бутылки и разливать по рюмкам их содержимое. Женщине никогда не стоит этого делать, если мужчина рядом. А вот закуску я и сама приготовлю. Тем более, мы ведь не собираемся долго рассиживаться, правда?

Пока хозяин доставал бокалы из верхнего шкафчика да открывал банку с оливками, гостья споро и ловко сервировала стол в комнате. Нарезав и измельчив, что полагалось, соорудила поздний ужин из того, что они принесли с собой. Легкая снедь – сыр, фрукты, и на удивление свежая в такой час булка.

– Никогда еще здесь у меня не было такого красивого стола, – наливая коньяк, сказал Александр.

– Ножи у тебя острые, поэтому так получилось, – ответила она комплиментом на комплимент. – Но почему ты не подготовился к встрече Нового года? Ведь уже скоро.

– Три дня осталось. Что, мне тут елочку наряжать? Да ну! Не хочу.

– Хотя бы гирлянду на окно повесил, все бы настроение создавалось. Или ты Новый год не жалуешь?

– Почему? Жалую. Обычно бал в академии проводится в новогоднюю ночь, поэтому слушателям есть, где собраться, чтобы не чувствовать себя чужими на празднике жизни. Я так и рассчитывал. Но что-то у них не заладилось в этот раз... Ладно, не будем о грустном. Выпьем лучше, как говорится, за наше случайное знакомство!

– А ты полагаешь, что оно случайное? – Варвара посмотрела на него снизу вверх, немного исподлобья. Взгляд ее светлых, серо-зеленых глаз, ему показалось, проник в его душу. Очень спокойный взгляд. Не оценивающий, не приценивающийся, а взгляд человека, который все о тебе знает. Освещение как-то по особому падало на ее лицо, так что он впервые увидел в ней не только очень красивую женщину, но и сильного человека, с характером и, опять же, тайной. Эти брови вразлет, эти сжатые губы, этот аккуратный, но упрямый подбородок свидетельствовали именно об этом. Капитан почувствовал, что у него немного похолодело в груди.

– Погоди, погоди, – произнес он слегка охрипшим голосом. – Ты хочешь сказать, что Тамара...

– Нет-нет, Саша, успокойся, – улыбнулась Варвара. – Ничего такого. Она нас познакомила, действительно, но это не было спланировано заранее. Тамарочка лишь выступила здесь в роли инструмента.

– Инструмента? – переспросил Александр в стиле гостьи. – Чьего инструмента?

– Судьбы, чьего же еще? Ты не веришь в судьбу?

– В судьбу? – снова переспросил он и поймал себя на этом. – Отчего же, верю! А, знаешь что? Давай за нее и выпьем! Пусть она будет к нам благосклонна!

– И постоянна в своем благорасположении!

Потом, ожидая, пока Варвара выйдет из душа, он лежал на кровати и, заложив руку за голову и глядя в потолок, думал. Неужели все же Тамара? – думал он. Неужели? Варвара кое-чего не знала, поэтому могла со спокойной душой приплетать к этому делу судьбу. Но он-то знал немного больше их всех, поэтому и ходы просчитывал иначе.

С отцом Тамары Александр был знаком задолго до того, как стал слушателем академии. И задолго до того, как сам стал служивым. Собственно, как часто бывает в армии, тот с его отцом были приятелями, когда-то начинали службу вместе, тогда же сдружились и сохранили отношения на всю жизнь. Как-то, давно, будущий генерал заезжал к ним домой, тогда и познакомились. Эдуард Витальевич Голованов, дядя Эдик. Саша на всю жизнь запомнил его косматые брови, копну зачесанных наверх седых волос и насмешливое: «Ну что, малец, пойдешь ко мне в зятья?» Или боец? Да, он называл его боец. Шутил так, дядя Эдик.

Ага, шутил. Это он так думал, а оказалось – нет, не шутил. Уже поступив в академию, он снова встретился с ее начальником, генерал-майором Головановым. Удивительно, но тот его сразу узнал.

– Слышал, про отца, соболезную, – сказал он, пожимая ему руку. – Александр был моим другом и прекрасным человеком. Жаль, что так рано. Но, что поделать? Все там будем. Сам-то ты как? Не женился еще?

– Уже и развелся, – отвечал капитан.

– Дети есть?

– Нет, не успели.

– Вот и хорошо! А моя Тамарка как раз подросла, знаешь. Надо вас познакомить. Ты ж помнишь, как в зятья мне напрашивался?

– Я?!

– А кто еще? Больше никто. Короче, будем кулеш варить, по собственному рецепту. Тамара девушка хорошая, но ретивая, и с характером, поэтому ты на нее особенно не наседай, понял? Не дави. Я на твоей стороне, а, значит, мы ее легонько подстроим. Нет-нет, все по-честному! Ты ведь тоже парень видный, просто надо помочь ей это понять.

Тамара действительно оказалась настоящей красавицей, с густыми каштановыми волосами и голосом с такими чарующими обертонами, что при звуке его душа трепетала и млела. И может быть, может быть, ему казалось, и даже мечталось, этот трепет душевный разовьется во что-то большее. Беда только в том, что она была моложе Александра чуть ли не на десять лет, поэтому смотрела на него, как на старика, называла Александром Александровичем и говорила ему вы. И вот сегодня как бы случайно она привела на бал Варвару и познакомила их. И душа его запела совсем другую, не вымышленную песню. Теперь же он думал, что Тамара была гораздо умней, чем считал ее отец. Судьба, это хорошо, конечно, и может быть, но, сдавалось ему, эта девушка все рассчитала наперед, все выстроила и сама выступила в роли судьбы. И он пока не знал, благодарить ее за это, или...

Вернулась из душа Варвара.

– Ну, что, готов? – спросила.

– К чему?

Она не ответила. Перестав сушить волосы, отбросила полотенце на кресло, потом, склонив голову к плечу и глядя ему прямо в глаза, медленно расплела пояс банного халата. Чуть отведя руки назад, она встрепенулась неуловимым движением, точно птица крыльями, и одеяние белым облаком соскользнуло с ее плеч и небылицей легло на пол. Она предстала пред ним нагой, демонстративно, он почувствовал в этом вызов, который принял, конечно. Но дыхание ему перехватило при виде ее красоты и совершенства, и он перестал дышать. Да и время, ему показалось, остановилось. Остановись, мгновенье, остановись, мгновенье... Как же она прекрасна...

У каждого мужчины есть собственное представление о женской красоте, о том, какой ему хотелось бы видеть свою женщину. Так вот, Варвара на все сто процентов олицетворяла идеал Александра. Он смотрел на нее широко распахнутыми глазами, и чувствовал, как все его существо наполняется блаженством, какого он прежде не испытывал.

У нее были длинны стройные ноги, и ей не было нужды приподниматься на носках, чтобы они казались длинней. Довольно широкие бедра, высокая, тонкая талия, узкие плечи – такой тип фигуры называют «песочные часы». Может быть, и песочные, тогда песок в них золотой, как волосы у нее на лобке. И грудь! У нее была божественно красивая, совершенная грудь – полная, чуть продолговатая, в виде оливок, как он любил, с большими розовыми сосками.

Она видела, какое произвела на него впечатление, в каком ступоре находится, и это, конечно, ее окрыляло и возбуждало. Но нужно было и словесное подтверждение.

– Ну, насмотрелся? – дав ему достаточно времени полюбоваться на себя, спросила она. – Что молчишь?

Он с усилием проглотил комок в горле, вздохнул, задышал. Потом, протянув к ней руку, продекламировал:

– Грудь женщины должна смотреть вперед и латерально. Как у тебя.

– Да, и что? Откуда, вообще говоря, сведения?

– Мой друг, полковой доктор, так говорил. Я запомнил.

– Ну конечно, доктор обязан знать толк в женской груди. И слова правильные знать должен. Но… тебе что, не нравится моя грудь?

– Очень нравится. Она совершенна, идеальна…

– А вот это правильные слова. Что ж, позволь тогда и мне взглянуть на тебя, так сказать, вблизи. Хочется определиться, наконец, не ошиблась ли я в своих предположениях. – И, не дожидаясь его ответа и согласия, она откинула прикрывавшее его одеяло.

Слишком неожиданно для него.

– Ох, – только и смог он выдохнуть.

– Ох, ты! – вторя ему, откликнулась Варвара, мигом оценив все его достоинства. Присев на край кровати, глядя прямо в глаза, она наклонилась и поцеловала его в губы. При этом как бы невзначай накрыла его зум узкой прямой ладонью. – Все-таки, я не ошиблась, – прошептала она, не отрывая губ. – И я чувствую в тебе много позитива. И большой потенциал. Значит, наша встреча не случайность, а судьба.

Рука у нее оказалась горячей и гладкой, точно была в шелковой перчатке, но Александр все равно вздрогнул и подобрался.

– Расслабься, – попросила она его.

– Хорошо. Просто я не привык.

– К чему ты не привык?

– К такой… не закомплексованности. Обычно женщины более сдержанны. Во всяком случае, поначалу

– А я, по-твоему, распутная?

Он пожал плечами.

– Ты просто меня опережаешь. И события. Мне кажется.

– Тебе кажется. Да, я не люблю мямлить. Но вообще-то это не распущенность и не бесстыдство, успокойся на этот счет. Ведь я медик, медичка, а мы все привыкаем к обнаженной натуре. В ней меня интересуют в основном детали.

– Я буду звать тебя БарбарА, – предупредил он.

– Очень оригинально, – срезонировала она.

– Не нравится? А как тебе, например, Лили?

– Почему Лили? Почему обязательно нужно как-то меня звать? Как-то иначе?

– Должно быть кодовое имя. Кроме нас никто не будет его знать...

– Не торопишься ли ты с вербовкой, Сан Саныч? Но если это необходимо, пусть будет БарбарА.

– Иди, ложись рядом, – предложил он и подвинулся. – На теплое.

– Ты лежи, лежи, – остановила его она. – Не двигайся, не переживай. Этим процессом я руковожу сама.

– Как так? Почему?

– Я же тебе говорила: я сама получаю то, что хочу.

– Но ведь я мужчина?

– Конечно. Да ты не волнуйся, Сашенька, тебе понравится.

Потом его накрыла теплая волна нежности и страсти. Прежде, чем утонуть в ней и потеряться там без памяти, он успел подумать: «Ну, все, о распределении в столицу можно забыть. Зашлют в какой-нибудь Мухосранск, или Загубинск... И черт с ним, пусть».

Утром она поднялась еще затемно и стала собираться.

– Ты куда? – спросил он, едва расплющив глаза. – Выходной ведь. Рано еще...

– У меня дела, – коротко, не вдаваясь в подробности, ответила она.

– Дела... Постой! Мы еще встретимся? Я хочу видеть тебя снова. Оставь свой телефон.

– Я сама позвоню.

– Ключ возьми! И приходи, когда сможешь. Когда захочешь!

Она наклонилась к нему и поцеловала перед уходом – наложила сладкую печать на его уста.

– Ты был великолепен, – сказала ему на прощанье. – Я приду, наверное, жди…

– А Новый год? Вместе?

– Вряд ли.

Глава 4. Худодо – встречающая сторона

Обошлось без обмороков и сопутствующих видений.

Сознание, ему показалось, померкло, но потом сразу снова прояснилось. Сердце всколыхнулось, будто замешкалось, задумалось, делать ли следующий шаг, переключило скорости и вновь пошло, как ни в чем не бывало. Наполнило вены биением пульса.

Как много простых вещей наполняют жизнь смыслом, подумалось ему. Их по привычке не замечаешь, пока не лишишься чего-то.

Дверь откатилась в сторону, и они вышли из кабинки. Сан Саныч, собственно, просто вывалился из нее, едва держась на ногах. Дверь портуны за спиной тут же закрылась. Оглянувшись, путешественник уже не мог различить ее на однородной темной стене.

– Что за черт? – подумал он. – Где это мы?

Он попытался сориентироваться, но, сколько ни оглядывался, ему это мало что дало.

Какое-то темное пространство, узкий, тесный дворик, вскользь освещаемый косым лучем желтоватого света, выбивавшимся из неплотно зашторенного окна на втором этаже. Дома, окружавшие двор, все казались двухэтажными. А окна первых этажей, те, что он заметил, были закрыты глухими ставнями, наверняка железными.

Едва заметным синим пятном, плыл в темноте двуликий образ. Добавляя колорита и жути, сверху в колодец двора падала туманная кисея, лишая тени контуров и очертаний.

Левей портуны наружная лестница вела на галерею, опоясывавшую второй этаж. В общем, дворик был похож на одесский – как он его себе представлял.

Чего это они здесь боятся? – призадумался Сан Саныч, зацепившись взглядом за стальные ставни на ближайшем окне.

Худодо тем временем продолжал держать его ладонь. Что это он, удивился Сан Саныч и потянул руку. Будто я малец какой. Он дернул еще раз, и только тогда провожатый его отпустил.

– Идти можете? – спросил шаман.

– Конечно!

– Тогда пошли. Следуйте за Худодо. Поспешим!

– Но куда? – хотел выяснить сразу все Сан Саныч, однако шаман лишь махнул рукой: – После! После! – И нырнул в забитую клубящимся сумраком темную подворотню. Пришельцу ничего не оставалось, как последовать за ним.

В подворотне Сан Саныч первым делом влетел в лужу.

– Осторожно здесь! – запоздало предупредил Худодо.

– А, черт! – откликнулся начальник контрразведки легиона. – Темно, как у... Хоть глаз выколи!

Он стал обходить лужу сбоку и тут почувствовал, что в подворотне, кроме них, еще кто-то есть. Человек, или два. Если люди, конечно. Стояли у стены, прижимаясь к ней. Сан Саныч почувствовал холодок под ребрами.

Зачем здесь стоят? – понеслись мысли. Против кого замышляют? Он инстинктивно замедлился, но потом сообразил, что и Худодо, и эти, в подворотне, очевидно, видят в темноте гораздо лучше, чем он. Он так вовсе ничего не видел, а местные – то ли привыкли уже к сумеркам, то ли вовсе глаза у них устроены особым образом. В таких условиях с кем-то связываться – себе дороже станется.

Словом, Сан Саныч с новым рвением устремился к выходу из подворотни и вскоре выбрался из нее на оперативный простор.

Это была освещенная редкими фонарями улица, не слишком широкая, мощеная булыжником. Мостовая выглядела отремонтированной, видимо, за ее состоянием следили. Камни масляно поблескивали в свете немногочисленных огней и по виду походили на гранитные. Ну, ясное дело, чем еще мостовые мостить? Не песчаником же. Значит, где-то есть и карьеры, каменоломни, все подмечал Сан Саныч.

Дома по обеим сторонам улицы стояли не выше трех этажей, во всяком случае, на видимом ее отрезке. Внизу располагались магазины, не слишком часто, кое-где. Но все витрины были ярко освещены, вывески светились и мигали зеленым, красным, синим. Их блики по мостовой рассыпались разноцветной паутиной. Значит, хозяева лавок и заведений не опасались за свое имущество так, как обитатели глухих дворов. Тоже странно.

Туман сеялся с неба, приглушая и размывая огни, делал их матовыми, струящимися, ускользающими. Сан Саныч готов был предположить, что текущее местное время – семь-восемь часов вечера. Ну, может, чуть больше, но не позже девяти, подумал он. Неужели, здесь постоянно так? И они никогда не видят солнца? Утро что, отменили? Бр-р-р!

Они – он имел в виду тех редких прохожих, которые торопливо двигались вдоль улицы в отдалении. Да, прохожие здесь имелись, и вполне обычные с виду, а вот транспорта не наблюдалось никакого. Наверное, его и не было. Не нужен? Да и зачем, если есть портуны. Лошадки в Лимбе, видать, тоже не водятся, как и кошки, собаки и другие животные, так что... Хотя, с чего он взял, что не водятся? Все может быть. Вот сейчас как выскочит из подворотни конная полиция!..

Он представил на миг, как выглядели бы на этой улице всадники и экипажи, как гремели бы по мостовой колеса, как цокали копыта... А что? Вполне!

Высокая фигура Худодо маячила уже далеко впереди, и Сан Саныч бросился его догонять. Пробегая мимо освещенных витрин, он с любопытством заглядывал в них, желая на ходу высмотреть что-то интересное, но слишком быстро несся, слишком быстро. На такой скорый взгляд, вполне обычная картина: товары на полках, скучающие продавцы за прилавками. Лица и те... аутентичные. В смысле, подходящие, во всех отношениях.

Надписи на вывесках он, кстати, понимал легко, только некоторые слова на них встречались необычные. Например, если «Бакалея», «Колониальные товары» или «Гастроном» он воспринимал без усилия, на подсознании, то «Довгвиллова консультация» или «Окно милосердия» – не очень. Хотя не факт, что знакомые слова и названия имели здесь те же значения, к которым он привык на Земле.

Худодо недолго оставался на улице. Вскоре он свернул в очередную подворотню и исчез из виду. Доставшись до того места, Сан Саныч увидел узкий темный проулок. Он сразу вспомнил давешние тени в подворотне и напрягся, ожидая и здесь что-то подобное. И точно, от стены отделилась фигура и шагнула к нему.

– Не отставайте, – сказала фигура, оказавшись Худодо. – Уже близко.

Он повернулся кругом и, всколыхнув облачко вездесущего тумана, устремился в проулок. Тот, хоть и был мощенным, оказался кривым и начисто лишенным освещения. А вскоре и вовсе рассыпался мешаниной проходных дворов.

Дома здесь были разнообразных форм, совершенно фантастических, и располагались в невообразимом беспорядке. Как Бог на душу положит – говорят о таком способе планирования. И Господь, очевидно же, имел ко всему этому непосредственное отношение. Хотя, нельзя же всю ответственность возлагать на Всевышнего? У каждого строителя или ваятеля перед ним своя персональная заслуга складывается, со знаком плюс или со знаком минус.

Окружающие картины настраивали мысли на специфический лад. Сан Санычу временами казалось, что он погружается в собственную галлюцинацию.

Дома из красного обожженного кирпича, одноэтажные, двухэтажные. Сараюшки, чуланчики, пристройки. Еще пристройки и пристройки к пристройкам. Надстройки над пристройками и кривые, коленчатые лестницы к ним. Удивительная планировка – ни одной открытой перспективы.

Сан Саныч видел однажды на Земле такое. Район в далекоммалознакомом городе, в который его занесло по долгу службы.

Худодо дожидался его на углу у кособокой хибары.

– Что, запутались? – спросил он.

– Пожалуй, немного, – согласился Сан Саныч. Неожиданно всплыло в памяти название района в том далеком городе на Земле. – Ерусалимка! – озвучил он.

– Откуда вы знаете? – удивился Худодо. – Впрочем, потом расскажете, мы пришли. Это здесь.

Нырнув за провожатым в неприметный проход, Сан Саныч попал в закрытый со всех сторон двор, где увидел замерший в настороженном ожидании приземистый каменный дом, похожий на пакгауз. Образец романской архитектуры, сказал бы ее знаток – и был бы скорей прав.

Мощные стены, усиленные углы, контрфорсы. Узкие, похожие на бойницы и забранные толстыми решетками окна высоко над землей, солидная, обшитая кованым железом дверь. И шатер крыши, тоже железный, наполовину скрытый в нависшем тумане.

– Мой дом – моя крепость, – сказал, остановившись перед пакгаузом и окинув его оценивающим взглядом, Сан Саныч.

– Здесь это совсем не лишнее, – подтвердил сказанное Худодо.

Подойдя к двери, он несколько раз стукнул висевшим на ней тяжелым молотком по металлической пластине. Через минуту в двери открылся глазок, в нем заблестел чей-то глаз, и уже потом загремели запоры, и дверь чуть приоткрылась наружу. Худодо подхватил и продолжил это ее движение. Схватившись за отполированную множеством прикосновений бронзовую ручку в форме ящерицы, он распахнул створку во всю ширь и жестом предложил Сан Санычу войти.

Входя, гость увидел стоявшего сбоку от прохода очень тучного человека – того, кто открыл им дверь и кто, очевидно, стерег дом. Круглое добродушное лицо его улыбалось, причем все сразу – глаза, губы, щеки, даже морщины на лбу. Каждый фрагмент, каждый элемент лица выражал радость от встречи. Забегая вперед, вскоре Сан Саныч подметил, что и злился, выражал недовольство и любые другие чувства и эмоции он точно так же, предаваясь им целиком, без остатка. Большая голова была повязана камуфлированной банданой. Огромная безрукавка неопределенного цвета с множеством карманов была расстегнута, когда-то красная рубаха под ней задралась, не в силах сдержать натиск его живота. Это все, что смог разглядеть Сан Саныч, проходя тесной прихожей. А еще он успел подумать, что в присутствии такого чрева любое помещение будет казаться тесным.

Наверное, он был прав, но все же гостиная, в которую он попал, выглядела обширной, да по факту и была такой, поскольку занимала едва ли не весь первый этаж дома.

– Как тут? – спросил позади Худодо.

– Тихо, – односложно ответил привратник.

Логово Худодо, как окрестил это место Сан Саныч, было обустроено не без некоторого изящества, первобытного шарма. Прежде всего, бросался в глаза огромный, во всю боковую стену, очаг справа от входа. В нем весело трепыхался огонь, потрескивали дрова, и оттуда накатывали волны тепла. Что было совсем не лишне после пробирающего до костей сыростью тумана снаружи. Над огнем висел совершенно черный от сажи котелок, в нем задорно бурлило варево, источая аромат, от которого немедленно заурчало в животе.

Рядом с очагом располагался большой стол черного дерева, мощный, по виду – весьма и весьма старинный, и несколько подобных ему стульев подле. И это была вся мебель в помещении – в традиционном понимании этого слова. Остальную часть обстановки составляли многочисленные сундуки и разбросанные повсюду шкуры. Шкуры были разные, Сан Саныч определил и оленьи, и медвежьи, и волчьи, так что предположение о том, что в Лимбе нет животных, повисло в воздухе.

Все стены, в том числе и очаг, не были оштукатурены, являли собой тот же камень, что и снаружи. Зато все они, не исключая очага, были украшены различными шаманскими принадлежностями: масками, бубнами и сшитыми из шкур ритуальными нарядами.

Прямо напротив входа утверждался высокий шест, симзы. Как и положено, симзы в доме шамана был украшен семью головами родовых духов и тотемных животных. Всего Сан Саныч не разглядел, только огромный череп медведя на верхушке шеста нельзя было не заметить. Он был главным, видать, основным. Ишь, как скалится!

Еще выше, над шестом, распласталось по стене изображение священной птицы Минлей. Птица зорко смотрела с высоты на вошедших, так и казалось, что при необходимости стальным пером поразит оттуда любого. Бодрящее такое чувство.

Собственно, это все, что знал Сан Саныч об устройстве дома шамана. А узнал, пролистав торопливо пару книг перед встречей с Арикарой. Кстати, там, в кратере, в чум шамана он ни разу так и не вошел. Арикара не позволил.

Еще бросалось в глаза множество оружия и доспехов на стенах. О большей части из них Сан Саныч не имел ни малейшего представления. Все было развешено на вбитых в стены железных крючьях. Гость подумал, что крючья эти вколачивать в камень была та еще морока. И кто же этим занимался, а? Он оглянулся на тучного привратника и согласно кивнул: этот – мог.

– Располагайтесь, где вам удобно, – Худодо обвел рукой зал. – Все здесь в вашем распоряжении. Сейчас Тянский будет нас кормить. А, Тянский? Как твоя стряпня, готова?

Толстяк радостно закивал.

– Кстати, знакомьтесь. Это Тянский, мой верный помощник и соратник.

Тучный человек, всплеснув руками, хлопнул себя по ляжкам, потом попытался натянуть рубаху на торчавший из-под нее живот и учтиво, единым движением головы-шеи-груди, поклонился. У Тянского, как уже говорилось, было круглое щекастое лицо, плавно, минуя шею, переходившее в широкую грудь и сразу – в чрево. На том лице сияли лазурью два круглых глаза, глядящих на мир по-детски безмятежно. А вот нос был на удивление небольшим, при этом из ноздрей его торчали длинные и редкие, в три-четыре волосины, усы.

– Хотий, – представился он.

– Александр, – ответно кивнул Сан Саныч.

Хотий Тянский – объединил Сан Саныч услышанное. Странное имя. Хотя, почему странное? И что другое ты хотел бы услышать, например? Иван Иваныч? Кто, кстати, сказал, что здесь не встретить Иван Иваныча? Наверняка есть и такой персонаж. Сергей Сергеевич, вот, точно имеется. Должен быть.

Оглядевшись, Сан Саныч выбрал большой ларь с плоской крышкой, накрытый оленьей шкурой, и уселся на него. Вскоре почувствовал, как загудела в ногах усталость. Тело, показалось, стало помалу стекать книзу, переходя в состояние аморфного оппортунизма. А неплохо бы и вздремнуть на этих шкурах, созвучно подумалось ему. Все было странно вокруг, и чувствовал он себя странно. Видимо, нужно было время, чтобы прийти в себя и привыкнуть к этому месту.

– Можете курить, – предложил Худодо. – В этом доме курят всегда.

Странный оборот – курят всегда, подумал Сан Саныч, однако озвучивать мысль не стал, достал и закурил свои армейские с удовольствием. Увидев, с каким интересом Хотий за ним наблюдает, спохватился и предложил сигарету ему.

– Нет-нет! – рассмеявшись, Тянский укрылся за жестом ладони. – Я этим не балуюсь. Неожиданно быстро он подал гостю медную пепельницу, потом, потянув за тонкую длинную цепочку, открыл для проветривания какую-то вьюшку под потолком.А после вперевалочку отошел к очагу и стал помешивать в котле длинной ложкой. Волна ярких свежих запахов отодвинула табачный дым и дух, но ненадолго.

Худодо, раскурив у очага трубку, устроился на коронном, самом высоком и пышно обустроенном месте. Сан Саныч усмехнулся. Видимо, это чисто шаманское, стремление занять господствующие высоты. Вот и Арикара тоже...

– Худодо не просто так сказал, что в этом доме всегда курят, – стал объяснять хозяин. – Это имеет отношение к его методу.

– К вашему методу? В смысле, общения с духами? И что у вас за метод.

Худодо окутался клубами дыма.

– Вот это и есть мой метод, – сказал он из недр табачного облака. – Воскуривание.

Поводив рукой туда-сюда, шаман раздвинул дым. Проделав в сизой стене проем, он выглянул в него и пояснил:

– Воскуривание табака. Духи любят дым, любят в нем скрываться. Худодо находит их там и общается с ними. Он с новой силой запыхал трубкой, окутываясь густыми клубами.

– Так просто? – удивился Сан Саныч. – Это что же, скажем, я со своей сигаретой тоже могу вступить в контакт?

– Нет-нет, все не так просто, – усмехнулся Худодо. – Хотя, спору нет, можете и вы вступить в контакт. Бывает и такое. Но лишь когда дух сам захочет говорить с вами. Правда в том, что духи чаще всего не хотят общаться ни с кем. Им нет до нас дела. И вот вызвать такого уклониста, вынудить его пойти на разговор и, наконец, добиться от него услуги – в этом заключается искусство шамана.

– Куря табак?

– Воскуривая. И не табак, строго говоря, а специальные смеси. Табак в них тоже присутствует, но немного. Хороший, толковый шаман составляет смеси для воскуривания сам. Для каждого духа предназначен свой особый состав, который подбирается экспериментально, постоянно настраивается и подбирается в процессе практики. Это понятно? У Худодо тоже свои смеси, Худодо смешивает их сам. И Худодо держит рецепт в секрете.

– Боитесь конкурентов?

– Нет, не боюсь. Откуда им взяться? Шаманом надо родиться, это призвание и предопределение. Да, можно украсть кисет с курительной смесью, но что тебе это даст? Ведь главной ее составляющей, основным ингредиентом является сам шаман. Потому что, смесь шаман составляет и для конкретного духа, и для себя. Это одно. С другой стороны, в Лимбе детей нет, не бывает. За все время, очень долгое время, что мы наблюдаем, здесь не появилось ни одного нового шамана. Так что, чего мне бояться? Разве что того, что когда-нибудь к нам пожалует сам великий Арикара. Но то такое… Фантазия.

Сан Саныч не мог понять, Худодо посмеивался, возвеличивая Арикару, или на самом деле относился к нему с пиететом, поэтому в ответ лишь протянул неопределенное: – Да... уж...

– Но торопить события мы не будем, – теперь уже откровенно засмеялся шаман. – Тем более что время нас никак не ограничивает. Давайте будем обедать! Тянский, готово?

– Прошу к столу! – откликнулся Тянский. – Юшка поспела в самый раз!

Он вытащил из очага и водрузил на стол явно тяжелый котелок. Снял крышку, и сразу окутался клубами пара. Уворачиваясь от горячего облака, раздувая щеки и отдуваясь во все стороны, он половником принялся размешивать варево. Размешав, и дождавшись, когда пар соберется в более компактный хвост, стал раскладывать еду по оловянным мискам. Хозяину, гостю, себе. Себе, коротко подумав и преодолев небольшое внутреннее сопротивление, доложил один дополнительный половник. На всякий случай.

Сложив руки, шаман прочел короткую молитву:

– Спасибо, Господи, что у нас есть такая вкусная еда...

Преломив хлеб, подал половину гостю.

– Прошу!

Сан Саныч был удивлен предшествовавшим обеду ритуалом.

– Это вы, какому Богу помолились? – спросил он Худодо.

– Господь един! – отвечал тот, нимало не смущаясь.

– Мне казалось, шаманы, как бы это сказать, не страдают монотеизмом.

– Это конечно.

– А как же тогда?

– Одно другому не мешает. Э, послушайте, Александр. Находясь в Лимбе, непосредственно созданном Господом, было бы глупо отрицать его существование. Или я не прав? Помолиться лишний раз, от меня не убудет. Скажу больше: молитва делает нас сильней, кому бы она ни адресовалась.

– А как же духи?

– Духи тоже. Господу свое, духам свое. И, скажу вам, они прекрасно уживаются при таких условиях, никто не в обиде – надо только не забыть никого. Вы ешьте, ешьте!

Сан Саныч понюхал переданный ему Худодо ломоть хлеба. Пахло хлебом, настоящим хлебом. Он откусил, пожевал. Мммм! Вкус вполне обычный, хлебный. Короче, сделал вывод путешественник, нормальный хлеб, немного подсохший, но вкусный. Особенно на голодный желудок.

Варево в миске оказалось гуляшом. Ароматным, восхитительным гуляшом. Из какого мяса он был приготовлен и с использованием каких специй, Сан Саныч приказал себе не задумываться. Молча, сосредоточившись на процессе, воздал он должное кулинарному мастерству Тянского.

Когда миски у всех едоков опустели, Хотий наполнил их во второй раз, и вот тогда сама собой завязалась и потекла неторопливая застольная беседа.

– Что вы знаете про Лимбонго, Александр? – спросил Худодо.

Сан Саныч покачал головой.

– Мало что. Всего несколько фраз, что в книгах писаны. Можно сказать, ничего.

– Удивительно как раз то, что вы вообще о нем, о Лимбе, слышали.

– Да, наверное. Услышал я, кстати, тоже при довольно странных обстоятельствах. И от странного персонажа.

– При каких обстоятельствах, не расскажете? Как давно это было?

– Недавно. Не знаю, как тут время течет, но по-земному – недавно. Полугода не прошло. А обстоятельства, думаю, вам хорошо известны. Боевые действия в, как это место у нас называется, Литорали. Открылся портал, мы его называем Брешь, и из него к нам на Землю полезли... Напали на нас выходцы с того, с этого света. Ни с чем подобным ранее мы не сталкивались. Уверен, что вам эта история хорошо известна. А персонаж, который про Лимб мне рассказал, он, был оттуда. Или отсюда, мы так и не разобрались.

– Понятно. И вы решили лично посмотреть, что тут да как? Не замышляют ли чего еще?

– Можно и так сказать. Посмотреть никогда не помешает. Но на самом деле у меня есть конкретная цель. Дело в том, что когда портал закрывался, в него затянуло моего друга. Вот его я хотел бы найти и вернуть обратно.

– Зачем вам это?

– Затем, что друг! И затем, что я обещал вернуть Сержа его жене.

– Сержа? А вы точно знаете, что он здесь?

– Так мне было сказано. И источнику я доверяю.

– Хорошо. Худодо стало немного понятней, кто вы такой и зачем к нам пожаловали.

– Ну, хорошо, если так. – Сан Саныч пожал плечами.

– Теперь, чтоб вы лучше понимали, куда попали, Худодо вам расскажет про Лимб. Но в основном про Лимбонго. Некоторые называют его Лимбоград. А некоторые – Лимбо-сити. Однако как ни называй, все это будет тот же самый город. Вам будет полезно узнать.

– В чем различие между Лимбом и Лимбонго?

– Лимб существовал изначально. Это такое место на распутье, где останавливались и оставались те, с кем невозможно было решить однозначно, куда им, налево, или направо. В ад или в рай. И таких оказалось неожиданно много, собралось постепенно довольно большое общество. А люди ведь всегда начинают обустраиваться там, где задержатся на какое-то время. Вот и здесь, возвели город, получился Лимбонго. Как видите, Лимб – более широкое понятие. Лимбонго – это город ушедших.

– Ушедших?

– По факту, так. Ушли ведь, оттуда, хоть и не дошли никуда. Но, может, так и было задумано, собрать нас здесь, кто знает? Население Лимба велико. И есть в нем какое-то количество приблудных.

– Это кто такие, приблудные?

– Вроде вас, прибившиеся. Но вы, Александр, воспользовались Лабиринтом, чаще же странники бредут неведомыми тропами. И я подозреваю, что миграция эта тоже возникла не сама собой. Ничто не возникает и не делается само собой, все следует определенному замыслу.

– Хм, интересно. Вы будто на кого-то намекаете, кто стоит за всем. На Земле давно перестали это делать.

– У людей короткая память. Может, Лимбонго для того и нужен, чтобы ее освежить да продолжить.

– Как же его строили, Лимбоград этот?

– Вот так и строили, по камешку. Камень на камень, кирпич на кирпич. Как кому хотелось, как моглось, так и строили. Получилось вроде вашей Ерусалимки. А потом Господь взглянул на это дело с высоты, и, видно, ему понравилось. Сказал он, что это хорошо, но пусть будет еще лучше. И привнес в хаос строительства свой божественный план и порядок. И вот уже, сколько времени с тех пор Лимбонго все растет и растет.

– Как Москва, да?

– Причем здесь Москва? Это вообще, что?

– Город такой, большой. Ну, она тоже все пухнет, как на дрожжах, остановиться не может. То была просто Москва, показалось – мало. Построили Новую Москву. Вокруг этого всего возвели Новейшую. На очереди, надо полагать, Сверхновая.

– Вот это уже лишнее, – рассмеялся Худодо. – Сверхновая, если полыхнет, камня на камне не оставит. А вы, Александр, как я погляжу, Москву вашу недолюбливаете?

– Я люблю справедливость, – уклончиво ответил Сан Саныч.

– Кто же ее не любит, – подхватил шаман. – Только каждый понимает справедливость по-своему. Возвращаясь к Лимбонго, этот город огромен. Если воспользоваться вашим сравнением, он велик, как тридцать три Москвы. Конечно, без известных вам портун, этот город не мог бы существовать.

– А портуны, они как появились? Откуда? Кто их придумал, кто построил?

– Всегда были, с самого начала. На моей память, по крайности, так. Видимо, возникли в соответствии с божественным планом.

– Пф! – Сан Саныч покачал головой.

– Что, верится с трудом?

– Да... Нет. Не в этом дело. Просто, немного оторопь берет оттого, насколько все здесь близко к началу начал. И то Господь сотворил, и это... Понимаете? Это как если бы оказаться в Иерусалиме времен Пилата и увидеть события из Библии собственными глазами.

– Не очень понимаю, о каких событиях вы вспоминаете, но, в целом, верно подмечено. Так все и есть. Хотя в последнее время все стремительно меняется. Но еще пару слов про наш город. Лимбонго устроен кругами. Их много.

– Девять кругов ада?

– На самом деле, больше. Не девять, а девяносто девять. Возможно, что девятьсот девяносто девять. Никто точно не знает. И не все они похожи на ад, кстати, только самые дальние.

– А те, что расположены ближе к центру...

– Соответственно, они ближе к раю. Особенно же выделяется в этом плане Центральный круг.

– Садовое кольцо.

– Это что такое? Не ведаем. Лабиринт, который вы видели, возведен в пространстве между двумя кругами, и, наверное, это единственная постройка в таком месте. Естественно, она неофициальная. Само собой, о Лабиринте никто не знает, и знать не должен. Это в порядке напоминания и предупреждения. Вообще же, простым лимбожцам вход в между круговые пространства закрыт. Да и вообще, передвижение из круга в круг затруднительно, а по собственному желанию – почти невозможно.

– Почему так?

– Потому что каждому назначен свой круг испытаний.

– Кто его определяет, круг испытаний? Кем переход закрыт?

– Он не закрыт вообще, но жестко регламентирован. Я все расскажу, слушайте. К тому и подхожу.

Пользуясь тем, что внимание остальных поглощено разговором, Тянский подтянул к себе котелок и, как бы ненароком, машинально, черпая ложкой прямо оттуда, принялся доедать гуляш. Он жевал с остановившимся взглядом, но все же, слова, произнесенные, не пролетали мимо его ушей, в нужных местах он, соглашаясь с Худодо, кивал. Левой рукой он отламывал от краюхи небольшие кусочки хлеба и, чередуя с ложечными порциями гуляша, бросал их в рот. Лицо его было довольным, сосредоточенным и в значительной степени отстраненным. Очевидно, таков был его персональный путь просветления, и он шел по нему.

– Так вот, о Лимбонго, – продолжил Худодо. – Кроме людей, здесь проживают также усии. И это значительная часть городского населения.

– Усии? Никогда не слышал. Это что такое? Кто это?

– Усии. Бывшие люди.

Сан Саныч замотал головой, протестуя против поспешности изложения.

– Подождите, подождите, как – бывшие? Почему – бывшие? Как это вообще возможно?

– Ну, может быть, некоторые из них не бывшие, Худодо не знает. Возможно, кое-кто из них так никогда и не стали людьми, и не были ими. Но большинство все же – люди в прошлом. Иногда Худодо думает, что они – обозначение и олицетворение третьего пути.

– Не понимаю, – Сан Саныч затряс головой. – Что еще за третий путь?

– Худодо имеет в виду, что одним дорога в рай, другим в ад, а третьим – в усии.

– Худодо, поясните, пожалуйста, подробней. Я никак не въеду, не врублюсь, кто они такие, эти усии? И что их отличает от людей? Если навскидку, самый первый признак?

– Худодо этого тоже понять не может, во всяком случае, не в полной мере. И никто не может, я вас уверяю. Вообще, у Худодо есть подозрение, что усий придумали церковники во время своих умствований. Или – богословских споров. А ведь известно, что все придуманное и помышленное, где-то находит реальное воплощение. Точку проявления. Чему тут удивляться, вселенная бесконечна, всему в ней вдосталь места. И Господь, видимо, когда возник Лимбонго, решил приспособить часть его под усий, и отдал дальние круги им. Люди там не бывают, поэтому достоверных сведений ни о количестве кругов, ни о том, как там все устроено, нет. По этой причине, про усий Худодо мало что известно

Раздался резкий скрежет по металлу, звук ворвался неожиданно, царапнул по нервам. Разговор прервался, беседующие вздрогнули и стали оглядываться. Оказалось, это Тянский добрался ложкой до дна котелка. Для него этот личный успех тоже оказался неожиданностью, он гляделся несколько ошарашенно, улыбался смущенно, но вовсе не разочарованно. Видя общее внимание, Хотий облизал инструмент и положил его на стол параллельно краю, а котелок решительно отодвинул от себя. Все равно в нем не было уже ни еды, ни смысла.

Худодо поморгал, сосредотачиваясь. Уловив сорвавшуюся мысль за хвост, продолжил.

– Церковники утверждали, и, наверное, они имели на то основания, что усии, это то, что остается от человека, когда утрачивается его человеческая ипостась.

– Что-что? – вскинулся Сан Саныч. Наш чекист все же был человеком конкретным, и привык он к вещам конкретным и реальным, а такие умные завороты, как ипостась, воспринимал плохо. Совсем не воспринимал. – Что еще за ипостась? У вас тут все так изъясняются, или только вы?

– Худодо не виноват, не он это придумал. И, кстати, никто в Лимбе так не изъясняется, просто про усий другими словами не скажешь. Но вы поймете, я же вижу, что вы человек умный.

– Раз вы так считаете – валяйте, излагайте. Постараюсь соответствовать.

– Худодо коротко. Итак, что такое усии. Это все природное в человеке, изначальное, животное. Противоположное от человеческого личностного. Это темное хотение и стихийный напор. В отличие от доброй души и светлого образа. В человеке грубое материальное и возвышенное божественное более-менее уравновешиваются, у усий далеко не так. Они имеют некоторые бытийные корни, да, то, что укоренено в началах бытия. Усия в известном смысле противопоставление человеку. Усия – сущность и субстанция, не человек уже, а то, что от него остается, когда утрачивается человеческая, простите, ипостась.

Сан Саныч некоторое время сидел, не дыша, с тихим ужасом ожидая продолжения. Потом медленно выдохнул.

– Вы, надеюсь, закончили с описанием? Тогда я, если позволите, за последнее зацеплюсь. Может, не ипостась, а душа? Душа утрачивается?

– Не-е-ет... Без души они были бы трупы, мертвецы, а в Лимбе смерти нет. Быть может, какая-то часть души действительно утрачивается, не знаем. Худодо не хотел бы углубляться в эти рассуждения. Он может лишь добавить, что когда вы встретите усию, сразу поймете, кто перед вами. И больше уже никогда не спутаете его с человеком.

– Они неразумные?

– Как посмотреть. Им присущ пост человеческий образ мышления. Нам его не понять. Да и живут они в какой-то иной, своей реальности.

– Не слишком понятно...

– А что бы вы хотели? Как еще описать человека, из которого вынули его человеческую суть, и который поэтому больше не человек? Худодо старался.

– Откуда вам все это известно? Вы изъясняетесь, простите, как церковник.

– А Худодо и был им. В той жизни. Профессором богословия Худодо был, преподавал в Сорбонне.

– Да вы что!

– Имя, конечно, у Худодо было другим. Иная жизнь, иное все.

– То-то я смотрю... А как же вы в шаманы подались? Почему?

– Вот так и подался. В шаманах в Лимбе нужда была, а Худодо по теме кое-что и прежде знал. Еще в университете интересовался. Ну, как говорится, чему научился, тем и пригодился. Призвание такое, наверное. От призвания не уйти, особенно здесь.

– Тем более, образование подходящее. Профильное.

– Худодо забыл уже все. За ненадобностью. Вспомнил кое-что, только чтобы вам объяснить.

– Благодарю. Да нет, ничего вы не забыли. Даже странно. Но вы сказали, что в Лимбе нет смерти?

– Нет, смерти нет.

– Это как? Значит, что все здесь живут вечно?

– Могли бы жить. И не вечно, а до конца времен.

– Черт возьми, какие тонкости! И что им мешает? Вам, то есть.

– Кто. В последнее время, это усии. И те, кому они служат.

– Погодите, но они же в другой реальности, вы сказали. Или это не так?

– Когда они там оставались, все было нормально. Но теперь это больше не так. Лимбожцы стали превращаться в усий.

– Как это, превращаться? Такое возможно?

– Теперь все возможно.

– Что же изменилось? И кому теперь служат усии?

Худодо поднял палец кверху.

– О! Переходим к главному. По такому случаю неплохо бы воскурить трубочку. И чаю испить, а то разговор долгий складывается, у Худодо в горле пересохло. Тянский, как там кипяток, ёсть?

– Ёсть! – подхватил Тянский. – Все ёсть, а как же!

Пыхтя и отдуваясь, но все же довольно споро, Хотий собрал грязную посуду в котелок и унес куда-то. Вернулся с чашками из красной исинской глины, поставил перед каждым. Следом на столе появилась жестянка с пахучей чайной или травяной смесью, а из очага – большой латунный чайник, сияющий и раскаленный. Уловив в пузатом боку чайника отражение источника света, Сан Саныч поднял глаза, и увидел под потолком с открытыми балками-путрами матовые светильники в два ряда. Как они там держались, и вообще, как были устроены, он так и не понял.

Смесь в жестянке была душистой, понюхав ее, Сан Саныч бросил себе в бокал щепоть. И тут же Тянский наполнил его кипятком. Следуя примеру шамана, Сан Саныч закурил сигарету. Откинувшись на спинку стула, он заложил ногу за ногу, затянулся.

– Ну, что, продолжим? – спросил, прерывая молчание.

– Худодо готов, – возвестил шаман, но его прервал стук в дверь. Кто-то снаружи ударил молотком по металлической пластине.

Это звуковое вторжение было существенней, чем скрежет ложки Тянского по дну котелка. Пакгауз наполнился грохотом. Казалось, случился обвал, и камни попадали с неба на крышу. Все снова вздрогнули.

– Мы кого-то ждем? – спросил Худодо.

Тянский качнул головой.

– Никого.

– Тогда, похоже, облава. Похоже, нас выследили.

– Не открывать? Нет никого, и все дела.

– Нет, не пойдет. Они точно знают, что мы здесь. И выломают дверь

– Да ну! Сломать такую дверь? Нереально.

– Это же усии, они смогут.

– Не волнуйтесь, меня они не заметят, – успокоил хозяев Сан Саныч.

– Как это? Что вы хотите сказать? Худодо с интересом посмотрел на гостя.

– Я могу становиться невидимым.

– Правда? Покажите!

Сан Саныч опустил глаза и сделал серию незаметных движений...

– Это все? – поинтересовался Худодо. – Неубедительно. Ты что-то заметил? – спросил он Тянского.

– Ничего не заметил, – ответил Хотий несколько удивленно. Похоже, он совсем не понимал, что должен был заметить.

– Черт! Лабиринт! – вскричал Сан Саныч возбужденно. – Он все-таки взял свою плату!

В дверь с новой силой загрохотали, похоже, с применением подручных средств и утяжелений. Было ясно, что такого обращения она долго не вынесет.

Худодо и Тянский оба взглянули на дверь, потом одновременно повернулись к гостю.

– Ну, что делать будем? – мрачно поинтересовался Хотий.

Глава 5. Чужой уют

– Что-что? Укрывай гостя, да побыстрей! А Худодо тем временем двери подсобит.

И, дав указание Тянскому, шаман устремился ко входу, где вовсю неистовствовали и рвались в чужой уют, все больше входя в раж разрушения, другие, непрошенные, гости. Там он воздел руки до уровня собственного лица и наложил ладони на дверное полотно. Закрыл глаза, сосредотачиваясь. Странное дело, удары не прекратились, но стали звучать глуше, как бы в отдалении.

Силен, подумал восхищенно Сан Саныч. Однако любоваться проявлением шаманом силы было некогда. Прямо говоря, не самое подходящее для этого было время, поэтому он обернулся к Тянскому.

А Тянский неожиданно быстро, как медведь атакует, перетекая, подскочил к трону Худодо и скинул с него огромную лохматую шкуру. Шкура была медвежьей, Сан Саныч подумал, что это символично и так должно быть, хотя, в чем символизм, сразу не ухватил.

Ах, да! Тотем, медвежий череп! И Тянский – медведь-медведем.

Но символ-то в чем?

Под шкурой оказался большой сундук с замысловатой крышкой, имевшей невысокую спинку и подлокотники. Хотий откинул крышку, выгреб из ящика какие-то вещи, одежды, видимо, наряды шамана, потом что-то такое сделал, нажал на какой-то рычаг, и дно ящика, толкаемое невидимой пружиной, поднялось, встало вертикально, открыв зияющий темнотой проход вниз.

Трансформация произошла так быстро, что Сан Саныч был скорей ошеломлен, чем удивлен. Однако времени уравновешивать чувства, не было, Хотий торопил:

– Давай-давай! Ныряй! Быстро туда, в подпол!

Удары в дверь стали вновь набирать силу. Видимо, шаман начал уставать. А, может, желавшие войти вконец разъярились, что тоже не разряжало ситуацию.

Сан Саныч схватился руками за края сундука и запрыгнул внутрь. Ощупав ногами верхнюю ступеньку, – не качается ли, не привиделась ли, строго говоря – он начал спуск.

– Погоди! – остановил его Тянский и, метнувшись к столу, принес и сунул ему в руку чашку с чаем. – Держи! Потом допьешь! Больше ничего не оставил? Ну, все, иди! Свечку внизу зажги, там ёсть!

Едва Сан Саныч склонил голову, погружаясь в нутро тайного объема, крышка над ним опустилась, свет прервался, иссяк. Ослепив, нахлынула кромешная тьма. Вместе с тем все звуки тоже стихли, показалось, будто уши заложили ватой. Даже грохот ударов во входную дверь оборвался, точно его отсекли саблей. Тишина вспухла, поднялась пеной, заложила уши так, что закружилась голова. Слух, постепенно утончаясь, включился на максимум чуткости. Так же, медленно нарастая, в ушах проявился рассыпчатым звоном белый шум безмолвия.

Едва сделалось темно, Сан Саныч замер. Ему понадобилось время, несколько долгих минут, чтобы уравновесить дыхание и каким-то образом адаптироваться к новой обстановке. Лишь попривыкнув и убедившись, что никто не бросается на него из темноты, подпольщик поневоле продолжил путь вниз.

С чашкой горячего чая в руке спускаться было не очень удобно, но не оставаться же наверху! Сидеть на верхней ступеньке, сжавшись, попивать чаек, и ждать, что вот, сейчас, кто-то подберется по лестнице, схватит за ногу и утянет прямиком в ад, к усиям? Эта мысль показалась ему такой смешной и нелепой, что он хмыкнул. – Да уж! – сказал.

Он спускался правым боком. Сначала ногой нащупывал очередную ступеньку, потом становился на нее двумя. В руке, навесу, отстраняя, он нес чашку, левой держался за лестницу, сохранял устойчивость. Он все старался предугадать, насколько долгим окажется спуск, ему и так уже казалось, что прошло бог, знает, сколько времени и эта бездна не имеет предела. Невольно он начал сомневаться, стоит ли лезть и дальше в эту неизвестность, хотя, что уж толку было сомневаться теперь, когда ни в чем не уверен, и ничего другого придумать все рано нельзя... И в тот миг, когда мысли, сомнения и опасения просто вспенились в его голове, вспыхнули, ничего не освещая, тревожным прожектором, лестница неожиданно кончилась.

Вместо очередной узкой ступени он нащупал что-то другое, продолжительное и шершавое. Он сразу понял, что все, лестница пройдена, спуск окончен. Тогда он оставил чашку на ступеньке и, осторожно выпрямившись, встал во весь рост. Постоял, прислушиваясь. Тишина вокруг казалась осязаемой, она обволакивала, укутывала, будто толстым слоем синтепона, и еще больше чем прежде, была непроницаема. Сокрушая ее, отдавались в висках непонятно откуда прорывавшиеся гулкие глухие удары. Сан Саныч не сразу узнал стук своего сердца.

Что ожидало его, что встретит он здесь, – попаданец в Лимб по-прежнему не представлял. Да в этой темноте могло скрываться что угодно! Стараясь утихомирить биение пульса, он достал зажигалку и, заранее прищурившись, крутнул колесико, высекая искру.

Пламя вспыхнуло, как показалось, нестерпимо ярко. Ему пришлось даже прикрыть на время глаза. Но, странное дело, тьма вокруг огонька сразу будто уплотнилась, стала совсем непроницаемой, и лишь потом постепенно расслабилась, отступила. И тогда Сан Саныч смог оглядеться.

Это было довольно большое, размером с горницу наверху, помещение с высоким сводчатым потолком. Кирпичные стены были выбелены, должно быть, известкой, к черневшему в потолке прямоугольнику лаза от пола тянулась узкая наклонная лестница. Деревянная лестница, отметил Сан Саныч, должно быть, дубовая. Тут же подумалось – здесь что же, дубы растут? Значит, есть дубовые рощи и целые леса? Эту мысль, бесспорно интересную, он развивать не стал, оставил на потом.

Заметив неподалеку у стены стол, и свечу в традиционном подсвечнике на нем, он зажег ее и быстро захлопнул раскалившуюся зажигалку. Подняв свечу на уровень головы, он с ней по кругу обошел все помещение.

Ничего необычного, ничего странного – на первый взгляд – он не обнаружил. Комната, как комната, обширная, как уже говорилось, площадью равна той, наверху. И, как и там, здесь повсюду стояли сундуки. Разных размеров лари, бочки и бочонки выстроились вдоль стен, а также и прямо посередине, по всей плоскости выложенного каменными плитами пола. Все эти припасы было расположены хаотично, вне какого-либо порядка, кое-где впритык друг к другу, так что невозможно было даже протиснуться между ними. Казна, что ли? – подумал Сан Саныч. Он подергал крышку ближайшего ящика, но она не поддалась, оказалась заперта.

И ему сразу бросилось в глаза одно обстоятельство.

Как прикинул Сан Саныч, любой из имевшихся предметов было невероятно трудно поднять вверх по лестнице, и лишь отдельные из них, два-три из общего количества, пролезли бы в имевшийся там лаз. Некоторые сундуки были ну очень больших размеров, настоящие ковчеги, и возникал закономерный вопрос: как они здесь оказались? Значит, что? Где-то имелся другой вход? А вот это уже серьезно, найти выход ему следовало, во что бы то ни стала. Хотя бы для того, чтобы держать его под контролем.

Он внимательно оглядел все стены, но ничего, даже намека на дверь или портуну, с ее парящим синим символом, не обнаружил. Ничего подобного.

Это что же получалось? Сами материализовались? Каким таким хитрым способом? Непонятно, непонятно...

Воздух, между тем, в подполе был сухим и, что еще удивительней, вполне свежим. Не ощущалось ни намека на сырость, никакой затхлости, ничего такого, свойственного замкнутым изолированным помещениям. Наоборот, пахло довольно приятно, как в бакалейной лавке, и вообще, создавалось впечатление, что подвальчик этот вполне обжитой, что его регулярно проветривали и посещали. Однако никакого вентиляционного отверстия он тоже не обнаружил.

Тут еще кое-что бросилось ему в глаза.

Дальняя более короткая стена, в отличие от прочих, оставалась совершенно не заставленной предметами, ничто ее не загораживало, не загромождало. Казалось, что место перед ней оставили свободным преднамеренно. Хм, опять странно, прикинул Сан Саныч. Он пробрался в тот конец подвала и тщательно осмотрел стену. Он буквально ощупал каждый ее кирпич в пределах досягаемости руками, но ничего необычного или подозрительного не обнаружил. Местный кирпич больше походил на плинфу, был длинный и узкий, но это был всего лишь кирпич.

Кирпич, он и в Лимбе кирпич, заключил Сан Саныч и вернулся назад, к столу. Проходя мимо лестницы, он захватил оставленный там чай. За столом, у стены, была устроена лежанка – сдвинутые в ряд несколько сундуков накрыли шкурами, целым ворохом. Что ж, по крайности, не замерзнешь.

Сан Саныч устроился на лежанке поудобней, как ему представлялось, надолго. Набросив шкуры на стену, чтоб не холодила спину, он откинулся на нее и, прихлебывая остывший чай, стал думать. Думать и вспоминать – а что еще в этой ситуации ему оставалось?

Тут Доманский вступил на тропу привычных рассуждений. Идти по ней было мучительно, но он должен был пройти свой путь до конца. Может быть, там, тогда ему станет легче.

Мысли по обыкновению приходили все больше невеселые. И неспроста ведь. Чем дольше пребывал он в Лимбе, тем очевидней ему становилось, что путешествие, в которое он пустился, есть не что иное, как самая обычная авантюра. Но оно ведь и сразу было понятно – авантюра, спонтанная и неподготовленная. В которую он, будучи в здравом уме, ни за что бы не ввязался. Таким, каким знал себя всегда, рассудительным и осторожным, выверяющим каждый свой шаг – никогда бы на эту затею не решился. Но ведь пустился, решился, ввязался, и это был факт свершившийся. Значит, что? Значит, шаман Арикара сумел убедить его, смог внушить уверенность, что все сложится удачно. А почему нет? Он поддался, поддался этому наваждению. Бросился, очертя голову, нырнул, забыв проверить дно, не ведая, на что приземлится. Тем более, следующего подходящего случая ждать надо было полгода, а не хотелось.

И да, он, конечно, понимал, что главным побуждающим мотивом, заставившим его ухватиться за призрачную нить Лабиринта, было желание увидеть ее, Варвару Никитичну, Виверицу его ненаглядную. Хотелось узнать, выяснить, наконец, куда она пропала и, самое главное, почему? Что заставило ее уйти от него? Вот пусть она сама ему обо всем расскажет. Глядя в глаза. Но для этого надо прежде ее здесь найти.

Да, не все между ними было ладно, но не до такой же степени? Ведь он сам почему-то не уходил от нее, хотя и ему бывало не сладко. Ее молчание, ее отчуждение и холодность порой становились невыносимыми. А если все же уходил, то ненадолго, и неизменно возвращался. Так почему же она ушла навсегда? И почему сюда, откуда возврата нет? Неужели ей, чем с ним миловаться, лучше пропасть вовсе в безвестном далеке? Это что ж за любовь такая, от которой хочется бежать не глядя?

А то, что Варвара его любила, несмотря ни на что, он знал, знал... Вот именно – потому, что. Во всяком случае, были в их жизни несколько моментов, которые позволяли ему так думать. Несколько моментов, которые не выкинуть, не забыть, не стереть из памяти. Они могли бы составить чью-то жизнь, но им их почему-то оказалось мало для счастья.

Эти вопросы без ответов отравляли его душу, лишали разума, взрывали изнутри, не утихая с годами. Поэтому, едва возникла возможность с ними разобраться, даже не возможность – намек на нее, он тут же за нее ухватился.

Ни ради спасения Сержа, ни для выполнения каких-то служебных заданий, он не стал бы действовать так нелогично, неразумно, опрометчиво. Но любовь не оставила ему шансов сохранить голову холодной, как того требовали обстоятельства и весь ход событий. Своим склонным к анализу мозгом он все прекрасно понимал. Привычный к насмешничанью, ум поднимал его самого на смех.

Ха, любовь! Смешно... Смешно так, что плакать хочется. Смотри, не рассказывай никому, а то...

Что – а то?

Любовь... При чем здесь любовь? Просто хочется разобраться.

Так, погоди, вот именно, надо разобраться. Все же, почему он решил, что вернуться из Лимба назад, – на Землю, в жизнь – что такая возможность у него будет? Арикара пообещал ему что-то подобное? Когда? Какими словами? А ведь ничего такого, пожалуй, шаман не говорил. Это он сам, сам внушил себе, что обязательно вернется, не может не вернуться. Если имеется самая маленькая возможность, подполковник Доманский ей воспользуется.

Значит, интуиция. Предчувствие. То, к чему он всегда склонен был прислушиваться.

Так, что в итоге? Что он имеет по ситуации?

Да, он в Лимбе, несомненно. Да, его встретили, и, по какой-то неясной еще причине, даже взялись ему помогать. Вот, пожалуй, и все из приобретений.

Теперь, что же в пассиве? Все остальное в пассиве. За что ни возьмись, все труха и болото.

Да, он в Лимбонго, но все еще слабо себе представляет, что это за место. И каковы его шансы достичь заявленных целей. Они, шансы, вообще, есть? Ёсть, блин? Пока у него нет даже плана. И это лучший план из возможных – когда все происходит само собой. Главное, чтобы судьба послужила ему проводником. Но она не давала повода на это надеяться, не подавала знака. Или он разучился их распознавать?

Усии еще какие-то... Что за хрень, слушайте? Кто и зачем наплодил этих странных сущностей, разве без них нельзя было обойтись? Ведь обходились же, раньше, а? При этом за ним, похоже, уже погоня. То, что в дверь наверху ломились случайные прохожие, почитатели таланта или некие подгулявшие и распоясавшиеся друзья Худодо, – в это он не верил от слова совсем. Не бывает такого. Ни случайностей, ни совпадений. Значит, уже шли по его следу. Значит, как-то узнали о нем? Но как?

И вот, он еще ничего не успел сделать, а уже приходится скрываться. И тут – сюрприз! – в качестве платы за услугу, Лабиринт изъял его способность к маскировке, лишил единственного реального преимущества. Любимая игра в прятки стала недоступна, теперь о ней можно забыть. И вот, оказался он голым и безоружным, под ярким светом, на всеобщем обозрении – как таракан на блюде. Да, безоружным. Пистолет подмышкой – лишнее утяжеление, бесполезное в нынешних условиях. Можно было не брать.

Универсальный ключ – другое дело. Он мог бы пригодиться. И, возможно, таки пригодится – если удастся его починить. Или, как вариант, раздобыть такой же, но рабочий.

Неожиданно для себя, утомившись от дум, от всего, Сан Саныч уснул. Пригрелся на шкурах, свернулся калачиком, и, подсунув сложенные ладони под ухо, прикорнул. Выключился, как перетружденный компьютер.

Сколько это висение в темноте и тишине продолжалось, неведомо, но в какой-то момент некая подпрограмма в нем, которая всегда настороже, заработала. И тогда на боковом экране он увидел, как в белой стене напротив открылся проем. Вполне узнаваемый сводчатый вход в туннель, он уже видел такой однажды. И, как в тот раз, в проеме том замаячила фигура в капюшоне. Все еще без косы. Он ждал, что его снова поманят пальцем, и тогда он будет вынужден следовать призыву. Но фигура медлила в неподвижности, только молча пристально разглядывала его. А ему тоже не было резона самому, без зова, срываться с места и мчаться неведомо куда. Да и этот взгляд неотвратимо-осязаемый, раздражал. Поэтому, то ли во сне, то ли наяву, он махнул фантому: Уходи! Уходи!

Фигура задрожала, стала расплываться, тускнеть, а следом и весь портал смазался, потек, плавясь и теряя очертания, и через мгновение от видения не осталось и следа. Вот тогда до Сан Саныча дошло, наконец, что, возможно, никакой это не сон. От этой мысли его подкинуло, как пружиной. Вскочив с ложа, он бросился к стене и, будто в горячке, вновь принялся ощупывать ее. Все напрасно. Ничего похожего на вход в туннель он, конечно, не обнаружил. Поверхность, как и прежде, была ровной и неизменно осязаемой по всей площади. Черт, что же это было? Неужели, привиделось?

Придумать объяснение он не успел.

Загремел, открываясь, люк под потолком, и трубный глас Тянского воззвал к нему:

– Сан Саныч, ты там спишь, что ли? Давай, сюда! Можно! Поднимайся, пожалуйста, чай пить будем! И, через паузу: – Чашку только захвати, не забудь. А то...

Бросив пялиться на стену, но, не перестав раздумывать по странно возникшему поводу, Сан Саныч полез на гора. На половине лестницы он вспомнил про забытую чашку, плюнул вниз в сердцах и вернулся на второй круг, сделал еще одну попытку.

В горнице все было перевернуто вверх дном. Сан Санычу подумалось, – и это было похоже на то – будто пронесся по помещению средних размеров торнадо, перевернув и сорвав со своих мест все, до чего смог дотянуться. Шкуры были сдернуты с привычных мест на пол, лари и сундуки открыты и выпотрошены. Даже в очаге, судя по разору, по разбросанным дымящим поленьям, любознательные пришельцы покопались, заглянули в дымоход и, наверное, в чайник.

– Присаживайтесь, где найдете место, – предложил гостю шаман.

– Ох-хо, – тяжко вздохнул Тянский. – Ну и дела...

– Что это было? – спросил Сан Саныч, обводя приметы вторжения руками.

– Что было, то и есть, – качая головой, отвечал Худодо. – Это наша жизнь. Лицо его оставалось бесстрастным, никак не выдавало испытываемых им чувств.

– У нас такое называется – шмон, – сообщил Сан Саныч. Он поднял с пола шкуру, накрыл ей сундук и присел на него.

– Шмон? А что, подходит, вполне. Шмон...

– Большой шмон. Вы уверены, что они больше не вернуться? Кто, кстати, приходил? И что они искали?

Худодо жестом предложил гостю присаживаться к столу. Тянский тем временем занялся очагом. Он собрал и уложил на место разбросанные поленья. Огромным плоским веником смел в кучу вывалившийся из очага пепел, другой подвернувшийся сор, потом собрал все это на совок. Совок в его ручище казался не больше чайной ложки и едва выглядывал из ладони. Тем более, веник был несообразно большим. Но Хотий орудовал им чрезвычайно ловко и аккуратно, задействуя самый его уголок. Нагнуться Тянскому не позволяло огромное чрево, поэтому для достижения уровня пола ему приходилось, кряхтя и отдуваясь, широко расставлять ноги, расползаться в полу-, даже в четверть-шпагате, распределяя центр тяжести по разным частям тела так, чтобы не потерять устойчивости. Между тем, во всех его движениях присутствовала какая-то тяжеловесная слоновья грация, и Сан Саныч наблюдал за его действиями с некоторым изумлением, испытывая странное эстетическое удовлетворение.

– Так кто же это был? – вновь спросил он у Худодо. – Усии?

– Они, – кивнул шаман. – Летучий отряд. Круговая кустодия. Это местная стража так зовется.

– Но они не вернутся?

– В ближайшее время, нет.

– Судя по всему, искали они меня?

– И да, и нет.

– Как это? Поясните.

– Кого-то искали, к счастью, сами не знали, кого. Ну, хорошо, Худодо вам, кажется, уже говорил, что жителям Лимбонго запрещено посещать зоны безопасности между различными городскими кругами? Повторяю, это запрещено. Даже Худодо, чтобы посетить Лабиринт, должен получить в Адвокатуре соответствующее разрешение. И соответствующее сопровождение, к слову. Все эти формальности сегодня Худодо не выполнил.

– Но как они вообще узнали? О вашем посещении Лабиринта? За вами следят? Знают обо всех ваших перемещениях?

– Пока, к счастью, нет. Но работа портун контролируется. Кто, куда... Если чем-то заинтересуются, приходят и спрашивают лично?

– И это еще только Скорая стража, – вставил ремарку Тянский. – Слава богу, пока не Темная.

– Мне это ничего не говорит, – ответил Доманский. – Хорошо, каким образом это делается? Технически? Я имею в виду слежку.

– Сканируют. Или просвечивают. Как-то так.

– Я не видел в портуне никаких сканеров.

– Вот, вы их не видели, а они там есть.

– Ёсть! – попытался включиться в игру словами Сан Саныч. Неудачно.

– Нет, есть, – поправил его Худодо.

– Хм. Ладно, пусть есть. Как же этот сканер работает? Какой принцип используется?

– Основополагающий. Мммм, ну, ладно... Насколько нам известно, идентификация строится на том факте, что каждый человек, каждое живое тело – даже тело усии – имеет свой индивидуальный спектр, или уникальный рисунок биополя. У нас, в Лимбонго, давно умеют биополе считывать, анализировать, идентифицировать. Худодо не большой знаток этих вещей, всяких технических штучек, но в общих чертах так. И вот такие считыватели вмонтированы в кабины портун. Говорят, это довольно простые датчики.

– Вот, значит, что. Хм. Не думал, что вы тут такие продвинутые, в плане электроники и биотехнологий. Портуны – тоже штуки замечательные. Такого на Земле до сих пор нет, а они очень бы нам жизнь облегчили, портуны эти.

– Портуны не мы придумали, портуны – дар Господа нашего. Они были здесь изначально устроены, с того момента, как идея Лимба начала воплощаться. Зато у нас нет никакого другого транспорта. Животных, тоже. Про колесо не понимаем, не помним. Ничего, обходимся.

– Правда? Удивительно. А на первый взгляд ваша жизнь кажется поразительно архаичной. Оказывается, это только видимость. Местный колорит. А вот, скажите еще, можно ли как-то этой слежки избежать? Укрыться от нее? Обмануть?

– Этим мы, собственно, все время и занимаемся. Укрываемся и избегаем. По мере необходимости. В том числе, Худодо, он тоже иногда вынужден это делать. И не так уж сложно, знаете ли, обмануть сканер, надо всего лишь иметь искажающий биополе генератор. И кому нужно, те его имеют. В том числе, Худодо. Это запрещено властями, за это можно серьезно поплатиться, но, опять же, кому надо – идет на это.

– Наверное, у вас целый бизнес на таких искажателях построен?

– И не только на них. Есть умельцы, есть.

– Тогда другой вопрос: как же все-таки они вас засекли, если у вас был генератор?

– Худодо думает, что его вычислили. Неглупые, знаете, люди в кустодии состоят. Просто они решили, что никому, кроме Худодо, не придет в голову в Лабиринт соваться. К тому же, на обратном пути Худодо прикрывал нас двоих одним генератором, видимо, этого оказалось недостаточно. Они что-то заподозрили и нагрянули с обыском. Но машинку Худодо выкинул по дороге, поэтому они ничего не нашли. Хвала Господу, он не позволяет им действовать слишком быстро, и покуда удается ищеек опережать.

– Послушайте, но ведь люди попадают сюда и другими способами, не только через Лабиринт? Правда, же? С такими попаданцами, что происходит? Их всех что, охранка, или эта, летучая стража забирает?

– Попадосы. У нас их называют попадосами. Или случайниками. Это те, кто оказался в Лимбе, по воле случая, миновав посмертное преображение. Нет, кустодия их не забирает, не всех во всяком случае. Не такая уж она быстрая. Но пытается. Случайный фактор следует исключать, вы же понимаете?

– Понимаю, сам такой. В смысле – так думаю. Но что все же происходит с попадосами?

– Мы стараемся найти их первыми. Прячем, помогаем адаптироваться к новым условиям, раствориться в общей массе лимбожцев. И это у нас неплохо получается, потому что чисто внешне случайники мало чем отличаются от нас.

– Еще один вопрос... Не сочтите за бестактность, просто хотелось бы разобраться. Как это выходит, что люди в Лимбе вновь становятся нормальными? Не призраками, в смысле, а, э-э-э, как бы живыми?

– Вы имеете в виду, материальный статус? Это да. Человек без тела не человек, а, как вы верно заметили, призрак. Призраки, кстати, в Лимбе встречаются, и часто. Еще увидите. Так устроено, я полагаю, для того, чтобы дать душе возможность добрать недостающего ей опыта и, в конце концов, определиться с дальнейшим.

Сан Саныч решил не рассказывать Худодо о виденном им в подвале призраке. Вместо этого спросил:

– С чем определиться?

– С тем, куда ей или ему – налево или направо. Мир полярен, всякий объект в нем должен быть помечен однозначно, плюсом или минусом. Поэтому каждый из нас, лимбожцев, время от времени может запросить пересмотра своего статуса. Мало кто, правда, это делает. Я таких не встречал. А ты, Тянский? Хотий помотал головой. – Вот, он тоже нет. Поэтому и получается, что Лимбонго – город, зависший в межвременьи. Потому и слухи ходят, будто на самом верху раздумывают, не ликвидировать ли Лимб за бесполезностью? Взять, и наделить всех конкретным статусом, волевым решением, исходя из опыта пребывания в Лимбонго. И рассортировать, налево, направо...

– Да, ну! Думаете, это возможно?

– Возможно. Но вряд ли. Господь зрит глубже нас, глубже всех. Худодо полагает, Он видит в существовании этого города какой-то высший смысл, и это главное. Он видит то, чего не видят другие, иначе невозможно.

– Для меня это все слишком сложно, эти тонкие материи. Придется разбираться в процессе. По мере погружения. А случайники?

– Что – случайники?

– Я хотел спросить, их можно как-то найти? Разыскать кого-то конкретного?

– Наверное. А вам зачем?

– Я же вам говорил, товарищ мой попал в Лимб. Случайно попал, я считаю. Мне надо его найти.

– Да, помним, вы говорили... И что, вы в самом деле надеетесь вытащить его отсюда? Скажу сразу, это сопряжено с большими трудностями. И, даже, может быть опасно.

– У нас говорят: сам погибай, а товарища выручай! Так, вы можете мне помочь? С товарищем моим?

– Попытаться можно. Но только никаких обещаний Худодо вам не даст.

– Почему?

– Слишком много людей в городе, искать здесь кого-то конкретного все равно, что селедку в рыбьем косяке идентифицировать. Дело случая, а еще больше – удачи.

– Пообещайте хоть, что наведете справки. Наверняка кто-то знает больше других?

– Это конечно, поспрашиваем. Отчего не спросить? Спросим, и справки наведем. Как звали товарища-то?

– Серж его зовут. Сергей Сергеевич Таганцев. Но здесь, наверное, он может и под другим именем скрываться.

– И это может. Худодо остановившимся взглядом, прищурившись так, что глаза превратились в узенькие щелки, смотрел куда-то в стену. Без остановки он пыхтел своей трубкой, окутываясь клубами зеленого дыма. Странный тип, подумал Сан Саныч. Ой, странный...

– А, вот еще что! – с этими словами он извлек из кармана универсальный ключ Сержа. – Вот такая штука, – продемонстрировал он его Худодо. – Вообще, удача, что, отправляясь к Арикаре, я захватил его с собой. Попросту забыл из кармана вытащить. Плохо то, что он не работает.

– Что это? – спросил Худодо, впрочем, без особого интереса.

– Трофей, от той войны остался. Говорили, с помощью этого ключа можно с Земли пройти аж до самого Лимба. Только он не работает, поврежден. Наши спецы починить устройство не смогли, так, может, у вас здесь мастер толковый найдется? Чтобы наладил? Тогда и вопрос с возвращением был бы решен. Гипотетически.

– Может, и найдется.

– Ну-ка, ну-ка! – Тянский заграбастал ключ своей огромной ручищей, повертел перед глазами, разглядывая. – Я что-то такое видел, – определился он, наконец. – У тихой стражи, они подобными штуками пользуются. Подобными, но другими, у них, сдается, проще. Знаю я человечка, который в механике и электронике шарит. Потом надо будет ему отнести. Сказав, положил ключ на стол и вернулся к своим обязанностям.

Сан Саныч подумал, что про Варвару Никитичну, любезную его Виверицу, никому – вот просто совсем никому! – ему рассказывать не следует. Ни Худодо, ни Худоде. Ни даже Сержу, когда удастся его самого найти. Сплошной туман в этом Лимбограде, никому довериться нельзя. Шпионы, охранка... Кустодии какие-то. Меньше всего ему хотелось бы осложнить жизнь Белке.

Пока Сан Саныч с Худодо вели беседу, Тянский быстро прибрался, вновь развел огонь в разоренном очаге и вскипятил чайник. До того, как чайник пустил носом неистовую и упругую струю пара, он успел расставить на столе чашки, разложил ложки, нарезал на доске большими кусками каравай хлеба и притащил из закромов кувшин меда, ароматного, как само липовое древо в цвету. Потом появилась знакомая жестянка с чаем и, несомый при помощи нарядной прихваточки, раскаленный латунный чайник.

Тянский налил всем чая, себе намазал ломоть хлеба медом и, с ним в руке, присел на стул, приготовившись слушать дальше. Лицо его выражало внимание, было слегка разгоряченным и поблескивало бисеринками пота. Хвосты банданы прилипли к шее.

Сан Саныч обхватил чашку ладонями, придвинул к себе, потянул носом ароматный пар. Преодолев миг блаженства, спросил сквозь прищур:

– Вот вы все время говорите: их, они... Но кто – они?

Худодо усмехнулся.

– Ну вот, ни шатко, ни валко, подошли, наконец, к главному вопросу. А главным во все времена был вопрос о чем?

– О власти, полагаю.

– Совершенно верно. Главным и наиважнейшим. Худодо насупил брови, подвигал губами, покивал головой. Тяжко, протяжно вздохнул вдогон своим думам: – Эх-эх...

– Насколько я понимаю, – пришел ему на помощь Сан Саныч, – шаманы, и вы, Худодо, в том числе, всегда обладали определенной властью в обществе? Большой, маленькой, – разной, как кому как повезет. Но вполне реальной.

– Да, люди нас всегда уважали, – согласился Худодо уклончиво. – И слушались. Все потому, что мы умели разговаривать с духами и хранили традиции. Однако потом все изменилось.

– Что изменилось?

– Чтобы понять, что изменилось, надо хотя бы в общих чертах представлять, что было до того. До того, как все изменилось.

Худодо не стал пить чай сразу, зато набил трубку и закурил. Сладкий дым зеленоватым облаком повис над столом, набрав массу и объем, стал медленно подниматься к потолку.

– И что же было? Раньше? – спросил Сан Саныч. Он автоматически продолжал вытягивать из шамана сведения.

– Все было! – откликнулся тот. – Знаете, раньше, на заре, так сказать, Лимба, Господь принимал непосредственное участие в его становлении. Это сейчас многим кажется, что он отстранился, охладел, и лишь со стороны изредка наблюдает за тем, что мы тут творим, предоставленные сами себе. Худодо так не думает, но в этом есть своя правда. Скажу, что да, порой возникает такое ощущение, что Всевышний интерес к нам потерял совершенно. Худодо считает, мы сами во всем виноваты. Потому что, все зависит от того, что у тебя в голове. Как ты думаешь, так и живешь, иначе не бывает.

Но тогда, на заре туманной юности Лимба, он действительно вникал во все вопросы. Портуны эти, например. Надо вам перемещаться? Иначе не умеете? Нет возможности? Пожалуйста! Получите! Но ведь и помимо средства передвижения человеку много чего надо.

– Жизнь в материальном мире, – подсказал Доманский.

– Совершенно верно. Вообще, Худодо думает, что изначальный замысел был другим. Скорей всего, Лимб планировался как город-призрак, населенный людьми, оставшимися без материального утяжеления. Соответственно, призраками. Чей удел был бы думать о жизни вечной. И тому подобном. Но что-то пошло не так, Худодо кажется, он знает, что. Быть призраком, с одной стороны, тоска невероятная, а, с другой, как на такую душу, погруженную в уныние вечной неопределенности, влиять? Никак не повлияешь, практически если. А ведь надо было от нее добиться какого-то самостоятельного движения. Поэтому, по здравом рассуждении, материальная составляющая в Лимбе была усилена. Вот тогда Лимб и стал оформляться в Лимбонго – город сначала девяти кругов, а потом и девяноста девяти. Люди в нем зажили практически привычной им жизнью, той, которую вы можете наблюдать и теперь.

– Прямо, история Древнего мира, – вставил замечание Сан Саныч. Он давно допил чай и снова закурил. – Очень познавательно.

– Древнейшего, – поправил Худодо. Он, похоже, не замечал, или же попросту игнорировал иронию собеседника. – Да, все складывалось и закладывалось очень давно.

– Тогда мне не понятно, чем таким Лимбоград отличается от других городов Земли? От той же Москвы, например?

– Отличие существенное: в этом городе никто ни в чем не нуждается.

– В каком смысле? У всех есть работа, и за нее хорошо платят? Раздают бесплатную пищу? Нет коммунальных платежей?

– Нет никакой необходимости работать для заработка, но многие делают это по собственному желанию, ради интереса. Потому, Господь, создавая Лимбонго, взял на себя и его снабжение всем необходимым. Он сам обеспечивает нуждающихся всем необходимым. Для этого повсюду, в каждом городском круге, на каждой улице, да чуть ли не в каждом доме появились специальные Лавки обслуживания, Окна выдачи, Бюро милости и благодати. Или, как тут неподалеку, Комнаты счастья. Каждый желающий может зайти в любое подобное заведение и, помолившись Богу и попросив его, получить все, в чем нуждается.

– Без каких-то ограничений?

– Абсолютно! Таким образом, в городе поддерживается полное равноправие жителей. Вновь прибывающие просят себе разные вещи, к которым они привыкли, и получают все. Господь их обеспечивает. Через это в Лимбе осуществлялся прогресс. Единственное ограничение – ты должен действительно нуждаться в том, что просишь. Ну, а Бог, конечно, все видит, его не обманешь.

– Ну, так это хорошо! Какой-то праздник души! Или нет? Что-то не вижу у вас особой радости или гордости за любимый город.

– Было хорошо, раньше. Пока не начались изменения, о которых я вам говорил.

– Погодите про изменения. Расскажите мне сначала, откуда в Лимбонго взялись усии? Ведь, как я понял, изначально их здесь не было, и вроде даже их появление не планировалось, – хотя, кто может знать Его планы! Так откуда же они взялись?

– Оттуда и взялись. Город сам стал их производить, причем в огромных количествах. Понимаете, Александр, как оказалось, Лимбонго, это место невероятного эксперимента, его, если можно так выразиться, арена. Жить в праздности, не зная нужды, ни о чем не заботясь и не печалясь, и оставаться при этом человеком, как сказал один деятель перед тем, как стать усией, могут «не только лишь все». То есть, сами лимбожцы стали питательной средой, в которой усии зарождаются, а город превратился в инкубатор по их выращиванию.

– А что же Верховный? Он как смотрит на этот процесс? Как реагирует?

– Господь? А как он реагирует? На взгляд Худодо – никак. Создает новые городские круги и заселяет их усиями.

– Зачем?

– Этого Худодо не ведает. Дело в том, что усии, как утратившие человеческую ипостась сущности, бесполезны и не нужны ни в аду, ни в раю. Ну, вы понимаете? Они не могут ощутить муку, не в состоянии познать блаженство – ничего! Похоже, Господь все еще думает, что с ними делать.

– Ага, не знает...

– Господь всемогущ! – внезапно вскинулся шаман.

– Истинно так, уважаемый Худодо! – немедленно поддержал его Сан Саныч. – Но все же, я не понимаю, для чего усии были созданы? Какая у них сверхзадача? Или они получились сами собой, как неожиданный побочный продукт, и теперь никто не знает, для каких нужд их приспособить?

– Почему же никто не знает? Пока Бог думает, кое-кто уже придумал.

– Да? Кто же у нас такой умный?

– Умных много, каждый по-своему. Но самые умные, конечно, адвокаты.

– Это кто еще такие? Откуда они здесь? Зачем?

– Тут вот какая хитрость, – Худодо задумался, подбирая слова. – Дело в том, что далеко не все могут четко и ясно сформулировать свою мысль, некоторые этого просто не умеют. Для таких обратиться к Богу с просьбой, с молитвой – та еще проблема. Во многом – неразрешимая. Некоторые до того путанные – сами не понимают, чего хотят. Нет, Господу не составляет труда понять каждого, но он все же требует, чтобы просители оформляли свои просьбы конкретно, надлежащим образом.

– Эх, – вздохнул Сан Саныч, – везде бюрократия. Рыба, как говорится, гниет с головы. Недаром же одним из символов Бога она и была. Рыба, то есть.

– В этом что-то есть, – согласно закивал Худодо. – Что-то есть. Тем более что настоящая бюрократия с этого и началась. Короче говоря, в какой-то момент возникли толмачи, которые стали пересказывать Господу то, что сами не могли ему высказать просители. И Господь допустил их участие и, соответственно, существование. Эти толмачи назвались...

– Адвокатами!

– Верно! Адвокатами. Вскоре они стали чрезвычайно популярными в Лимбонго. И стали ходить хлопотать по делам просителей без личного просителей присутствия. Их появилось очень много, и через какое-то время даже те, кто мог бы и сам вполне успешно пообщаться с Богом, кто прежде делал это регулярно, стали доверять свои просьбы только адвокатам. Так стало принято.

– Но адвокатам-то это зачем? Не понимаю. Зачем заниматься чужими делами в мире, где нет никакой необходимости работать и зарабатывать? Где нет даже денег. У вас же нет денег?

– Денег нет. А валюта теперь есть.

– Какая валюта?

– Специфическая. Слушайте дальше. Итак, адвокаты объединились в адвокатские коллегии, в каждом круге – своя. Во главе коллегий стоят незримые доны. Их давно уже никто в глаза не видел, знают только по именам. Дон Терпилло, дон Жежелло, дон Торгалло, дон Дыгайло. Наш, например, дон Довгвилло. Теперь уже доны стали решать, кто достоин, чтобы его просьбу Богу озвучили, а кто этого не достоин. Появились списки добрых дел, которые дают право на внеочередное обращение. Пытались запретить ходить в Комнаты счастья без разрешения, но это у них не получилось. Тут Господь настоял, остался в силе принцип равного доступа. Тогда они зашли с другой стороны, стали составлять списки того, что можно просить, а что просить запрещено.

– Вот тут я не понимаю! – вновь встрепенулся Сан Саныч. – Что еще за списки? Кто может знать, о чем человек просит при своем обращении к Богу? Он же не по бумажке читает, не письменную заявку оформляет. Да и вообще, молитву не обязательно даже озвучивать, ее можно мысленно, так сказать, возносить. Сосредоточась.

– Это все так, но адвокаты и здесь нашли выход. Они отмобилизовали и привлекли к сотрудничеству заинтересованных граждан, которые стали их ушами и глазами. Таких много, можно сказать – все в этом участвуют, в той или иной мере. Слушают, кто что говорит, чем похваляется. Смотрят, у кого что новенького и запрещенного появилось. И докладывают, куда следует. За что сами получают льготный доступ к тому, что запрещено, и другие бонусы и поощрения. Как вы понимаете, заинтересованных граждан в избытке. Потому что следить за выполнением писаных правил дело, с одной стороны, богоугодное, а с другой, прибыльное.

– Понятно, и здесь стукачи. Забавно. Стоило нестись на другой конец мира, чтобы найти там то же самое. Как же это все удалось? Людей охмурить?

– Им просто внушили, что это правильно. В результате сложилось такое общество, где, не скажу – все, но многие следят друг за другом, и друг про друга докладывают.

– У нас говорят – закладывают. Да, здоровый общественный организм. А что запрещают-то? Чего у вас нельзя, расскажите? Не напороться бы самому, незнаючи.

– Да много чего. Разное. То одно, то другое. Да это и не важно. Важен сам принцип, что кто-то кому-то может запрещать. И что запрет должен выполняться.

– А если не выполняют, что тогда? Какая сила карает непокорных? К стенке ставят?

– Что значит, к стенке?

– В смысле, казнят, расстреливают. Лишают жизни.

– Нет, нет, в Лимбе смерти нет. Обходятся без нее. Людей, то есть, ослушников, в качестве наказания превращают в усий. Дважды на различные сроки, маленький и большой, в третий раз навечно.

– Да идите вы! – не поверил Доманский. – Как по мне, лишиться сущности своей людской, пострашней смерти будет! Как это возможно?

– А вот так. Теперь можно. Появился у нас один, дает установку, и народ толпами превращается в усий.

– Это кто ж такой?

– Есть, умелец... Худодо с ним лично не знаком, Бог миловал. Даже не встречался. Но, сказывают, гипнотизер силы необычайной. Взгляд, что бетонобойная машина. Зовут его Мышмировский, не слыхали?

– Откуда! Но как он это делает?

– Смотрит в оба глаза. И дает установку.

– И люди тут же превращаются в усий? По-моему, фигня какая-то. Нет?

– Поначалу все так и думали, что фигня, а оказалось – на самом деле. Установка работает. Действует.

– Ну, так, ликвидировать установщика, и всего делов. Не пробовали?

– В Лимбе нет смерти. Убить невозможно.

– Да, беда... Ну, так, может, ему это, чичи потаранить?

– Что есть, чичи? Худодо не понял этого вашего выражения, уважаемый.

– Выражение специфическое, жаргонного свойства. Употребляется в определенных кругах для усиления эффекта и доходчивости сказанного. Означает в первом приближении – лишить зрения. Не понимаете? Гипнотизер этот, он же глазами на всех тоску наводит, значит, надо ему на них повязочку пристроить.

– Вот вы о чем... Мы думали об этом, но пока не получается. Не подобраться к нему никак. Скрывают адвокатские Мышмировского от людских глаз, стерегут, как самый главный свой ресурс. Предваряя ваш вопрос, ресурс сей числится на балансе Главной адвокатской конторы города Лимбонго, руководит которой наш проницательный дон Севрюха.

– Стало быть, этот Севрюха – и есть верховный дон?

– Так и есть.

– Или ёсть?

– Да нет же, есть.

– Как-то странно все, уважаемый Худодо. Господь сотворил Лимб, чтобы оказавшимся на распутье заблудшим душам было, где пересидеть в тиши. Преклонить колени, поразмышлять, подумать. Но люди и сюда умудрились привнести свою мелочность, суету и стяжательство. Что же, выходит, не знал Он, что так будет?

– Знал. Все он знал.

– Тогда – зачем? Зачем все это?

– Худодо думает, что просто Господь имеет к нам, людям, слабость. Ведь каждый человек порой додумывается до вещей и смыслов, которых сам Всевышний не то, что не догоняет – упускает из виду. Тем более такое случается, когда все думают вместе и в одном направлении. Миллиарды комбинаций, плюс возможность мгновенной реализации придуманного. Вот ему и интересно, что еще эти людишки могут выкинуть?

– Н-да, глубокая мысль, надо ее перекурить.

Худодо приглашение не требовалось, он трубку, похоже, изо рта не вынимал. А вот Сан Саныч полез в карман, достал свои армейские, снова закурил. Вытянув ноги, он откинулся на спинку стула, с удовольствием затянулся.

– Да, интересно девки пляшут, – протянул раздумчиво. Запрокинув голову, с вниманием наблюдал, как сизые и зеленые клубы дыма ходят-бродят под потолком. Странно, но дым от его сигарет и дымы из трубки Худодо не смешивались, а вели свои отдельные партии, преследовали друг друга, как не совмещаемые субстанции, совершали сложный, ритуальный почти, танец перед тем, как протиснуться в одну единственную для всех вьюшку. Так и мысли в его голове водили хоровод, не смешиваясь, но и не выстраиваясь каким-то особым образом. Но, казалось ему, что-то там, какой-то смысл уже стал вроде бы проглядывать.

Не проронивший за все время разговора ни единого слова. Тянский как раз доел каравай. Банка с медом тоже опустела. Он собрал оставшиеся на доске хлебные крошки в кучку, оттуда смел их на ладонь, а с нее отправил их в рот. Довольно облизнулся, утер губы кулаком, похлопал себя по чреву.

– Ну-с, – спросил, – кто еще чаю хочет?

Сан Саныч глотком допил остатки чая и выдвинул чашку на середину стола.

– А – давай! – сказал.

Тянский, кряхтя, поднялся, забрал чайник и отправился греть его в очаге.

Сделав две быстрые затяжки, Доманский обратился к шаману: – Я так понимаю, уважаемый, что вы к своим донам состоите в некоторой оппозиции? Я прав?

– Можно и так сказать, – покивал Худодо сдержанно. – В некотором роде. Относиться с недоверием к властям – достойная гражданская позиция.

– Но не слишком прибыльная, не так ли? Что же вы хотите? И чего добиваются они?

– Они, ясно, чего добиваются. Сохранения и упрочения власти.

– А вы?

– Мы за возврат к традиции, желаем, чтобы все было, как прежде. Чтобы един Господь был у нас, и никаких адвокатов.

– Тогда другой вопрос возникает: чего Он от вас хочет, Господь ваш? Делает вид, что ни при чем здесь?

– Господь наблюдает.

– Конечно! А по-моему – устранился? Надоели ему и те, и другие.

– Нет-нет, не говорите так, Александр. Он наделил нас свободой воли и ждет, чтобы мы разобрались сами.

– Понятно, здесь то же самое, что и на земле. Он вроде бы есть, но его как бы и нет. Но мы-то знаем, к чему разборки между людьми приводят. Ничего хорошего не получится.

– Может, вы и правы. Только иного выхода у нас нет.

– Все так говорят. Севрюха с остальными донами тоже так, поди, утверждают? Кто он, кстати такой, этот Севрюха? Откуда взялся на вашу голову?

– Откуда и все, – пожал плечами Худодо.

– Вообще, он прежде был просто Севрюгой, – вступил в разговор Тянский. – Обычный кент, каких много. От иных отличался тем только, что язык имел хорошо подвешенный, особым образом, исключительно подвижный. Еще он всегда был чем-то недоволен, и по случаю своих недовольств речи толкал перед толпами, что тот Савонарола. Все время сам бунтовал и народ возмущал, то за нравственность выступал, то за дополнительное питание, то еще за что-то. Самое удивительное, что граждане его слушали, и шли за ним, как заговоренные.

– Вот оно как...

– Так и есть. И еще, ум у него очень изворотливый, ну, прямо, не знаю... Самого хитро вымудренного умника вокруг пальца на раз обведет. Это ж он тему с адвокатами придумал. Да, он. И придумал, и в обиход ввел. Навязал, можно сказать, тему всем желающим и того не желавшим. Естественно, он же ее и возглавил, сделался первым среди вторых, как он говорит. Народ же его и выбрал – в порядке разгула демократии. Да и как было не выбрать? Другие кандидатуры рядом даже не обозначились. Вот тогда он и стал Севрюхой.

– Доном Севрюхой.

– Доном, будь он неладен. А когда на службе у него появился этот упырь, Мышмировский, шутки закончились, процесс стал необратимым.

– Ты, Хотий, не сгущай все-таки красок, – возразил Худодо Тянскому. – Все можно повернуть вспять, надо лишь как следует сорганизоваться.

– И много вас таких? Желающих сорганизоваться и повернуть вспять? – поинтересовался Сан Саныч.

– Есть желающие. – Худодо неспешно наклонил голову. – Есть.

– Ёсть? Понятно. Стало быть, немного. Наверное, вы с Тянским на пару, и все.

– Вы, Александр, уж поумерьте ваш сарказм. Что вы, ей-богу? Все не так печально, как может показаться на первый взгляд. Сподвижники у нас имеются, и в достаточном количестве. Кстати, даже усиии...

– Усии? Да ладно! Правда что ли? Вы меня удивили. Как вы с ними общаетесь? И за что они-то ратуют? Чего хотят?

– Общаться с ними нелегко, это правда. Но возможно, в основном трансцедентальным образом. А хотят они как раз обратного тому, что происходит сейчас. Чтобы усии становились полноценными людьми, а не люди – усиями, вот чего они хотят.

– А такое возможно?

– Наверное. Как я уже говорил, все можно повернуть вспять. Вообще, все возможно, до чего мысль человеческая дотягивается.

– Значит, пока конкретного плана нет... А я вам для чего нужен? Ведь вы собираетесь меня как-то использовать?

– Сторонники нам нужны, – сказал Худодо уклончиво. – Тем более, такой специалист, как вы. Тем более – там, на Земле.

– А мне знаете, что хотелось бы прежде узнать? С кем же мы воевали? Кто на нас войной пер? Какие-то все существа необычные, на нормальных людей они вроде похожи, а с другой стороны посмотреть, так и не похожи вовсе. Мы так и не разобрались, кто это был, потому что ни одного пленного взять не удалось.

– Так то усии и были. Им за участие пообещали, что каждый, отличившийся на войне, снова станет настоящим человеком и полноценным гражданином Лимбонго. Вот они и проявили массовость. Потому и в плен не сдавались.

– И что, стали? Людьми стали?

– Нет, не стали. Сгинули все до единого. Кто в том деле участвовал, все пропали, ни один не вернулся.

– Значит, обманули их. Кинули. Кто же за всем этим стоит? Доны адвокаты? Лично дон Севрюха? Вообще, зачем это нужно было? Кто и какую цель преследовал?

– Ну, посыпались вопросы, – Худодо усмехнулся. – Зачем донам самим мараться? Для этого у них Тихая стража есть. Главная наша кустодия.

– Тихая стража? Опять вы про нее. Это что еще такое? И что такое кустодия? Местное гестапо, что ли?

– А вот вы у них сами и спросите.

– В каком смысле?

Сан Саныч вдруг спиной почувствовал какую-то неловкость и быстро оглянулся. За ним стояли четверо в военной форме. Кто? Откуда взялись? Доманский ничего не слышал. Но вот что-то такое, какое-то изменение, вроде внезапной холодности в манере поведения шамана, и в блеске его глаз, он отметил. Почему же не обратил внимания? Не насторожился? Эх, убаюкали беседой, расслабили теплом! Доманский вновь повернулся к Худодо.

– Сдали? – выдохнул он. – Почему?

Худодо коротко всплеснул руками, будто затем, чтобы успокоить оперативника.

– Худодо не виноват, – попытался оправдаться он, впрочем, не надеясь на результат. – Худодо был должен так поступить. Гражданское сознание и все такое. Вы слишком редкий и слишком важный гость, Александр, поэтому вас вели. За вами следили, с той, можно сказать, стороны.

– Ах, ты! – Сан Саныч вскочил, опрокинув стул.

– Худодо настойчиво советует вам не оказывать сопротивления, – миротворчески отреагировал шаман. Он откинулся назад и демонстративно скрестил руки на груди. – Спокойствие, дружище!

– Руки! – скомандовал ближайший стражник и шагнул к Сан Санычу. Клацнули металлические защелки, и в тот же миг Доманский обнаружил на руках браслеты. Самые обыкновенные наручники, ему тоже доводилось такие использовать. Как выяснилось, модель универсальная, общемировая.

Вот так, мгновенно, по щелчку, переменился его статус – гость превратился в арестанта.

Глава 6. Медицинский Новый год

6. Медицинский Новый год

Как хорошо быть генералом! Лучшая работа из возможных: ты раздаешь приказы, а все тебя слушают и боятся. Так думали всегда, думали многие, не только Сан Саныч. Но в канун того Нового года он понял еще одну важную вещь: генералом становится лишь тот, кто все держит под контролем и не отпускает никакого, даже самого мелкого и незначительного дела на самотек. Конечно, бывают еще случаи, когда чей-то папа оказывается генералом, и тогда сыну ничего не остается, как тоже им стать, но тех, кто родился с серебряной ложкой во рту и генеральскими лампасами на пижаме, можно пересчитать по пальцам, поэтому на них ровняться немного непродуктивно. Но вот как добиваться своего, этому, да, стоит поучиться.

Правда, когда тебя втягивает в круговорот осуществления генеральских планов, и это как-то нарушает, а то и вовсе ломает собственные твои планы, противостоять этому давлению бывает нелегко, к тому же, часто и вредно для здоровья.

К начальнику академии, генерал-майору Голованову Сан Саныча вызвали утром 31 декабря.

– Ну, что, ты готов? – спросил генерал капитана. – Вижу, что готов. Тогда, значит, тебе надлежит быть у меня дома к девятнадцати часам. Форма одежды парадная. Знаешь, адрес? Узнаешь. Машину, извини, прислать за тобой не могу, самому понадобится. Тамара хотела улизнуть куда-то по своему плану, но мы ей не позволили, так что, считай, полдела сделано. Остальное за тобой. Захвати с собой все свое обаяние и постарайся быть убедительным. Дочка ждет сюрприза, ей было обещано, так что, смотри, не оплошай. Ну, все, готовься. Свободен, пока...

Видя некоторую Александра нерешительность, генерал легонько, по-отечески улыбнулся, тряхнул гривой.

– Да не дрейфь ты, – сказал. – Все нормально. И все будет, как надо.

Вот именно, как надо! – думал капитан, оказавшись за пределами кабинета начальника академии. А как надо? Кто-нибудь кроме Эдуарда Витальевича знает, как надо? Вот он, например, не знает, не понимает. Нет, понятно, что генерал желает добра и ему, и своей дочери, и так любит Тамару, что ради нее готов на все, но... Но есть Варвара, уже существует в его жизни Варвара – и почему-то нет ее, она так и не появилась, и что ему делать, он не понимает. Следовать наставлениям генерала, и жизнь его потечет вполне определенным образом, возможно, она даже удачно сложится, но что Тамара рядом с ним будет счастлива, он гарантировать не мог. А раз так, брать ее под свою опеку, значило обманывать ее с самого начала. С другой стороны, и Варваре он не мог гарантировать счастья. Но между ней и Тамарой существовала разница, и она состояла в том, что Варвару он любил...

Оп! Вот слово и выскочило.

Стоп, стоп, парень! – сказал он себе. А это действительно то, что ты чувствуешь? Подумай хорошенько. Ведь все приблизительно, неточно, из разряда, быть может, птичьим крылом на воздусях писано. И капитан прислушался к себе, но в душе царили такой переполох, такой сумбур и неразбериха, что, имея некоторый опыт в сердечных делах, он понял: так и есть. Вляпался. Не уберегся. Хотя давал себе слово никогда больше не попадаться на эту удочку, избегать всячески подлую женскую снасть. Чары, чары... Недаром же, неспроста он практически сразу почувствовал к Варваре такое неодолимое влечение.

Но Варвары нигде не было, она не появлялась, а времени не оставалось, надо было на что-то решаться, надо было что-то делать. И что прикажете делать?

Пока он знал только одно: с Тамарой сегодня ему ни в коем случае нельзя было встречаться. Волшебство новогодней ночи могло сыграть с ними злую шутку, за что потом обоим придется расплачиваться. Любовь штука такая, не прощает легкомысленного к себе отношения. Впрочем, как и чрезмерно серьезного. Черт, голову сломаешь во всем этом разбираться!

Выйдя из административного корпуса академии, он остановился на его широком крыльце. Не представляя своих дальнейших действий, но понимая, что решать нужно прямо сейчас, он отошел в сторонку и закурил. Не сойду с этого места, пока что-то не придумаю! – поставил он себе условие. Словно это могло как-то помочь: с ультиматумом или без него разумной мысли в голове не было ни одной.

Снегопад давно прекратился, но снега за последние дни навалило изрядно, и он красовался повсюду. Дорожки стараниями комендантского взвода в основном были расчищены, но газоны и клумбы оставались покрыты ровным белым слоем. Елки у входа стояли в белых шубах, зимняя гвардия, напоминали: сегодня или никогда. Пространство, куда доставал взгляд, все было залито матовым белым светом со странным фиолетовым отливом. Этот едва заметный флер говорил о том, в каком глубоком сне пребывает природа, и что ей гораздо легче заснуть навсегда, чем снова проснуться. Низкие, легкие, растрепанные облака неслись на юг, будто вызваны на доклад к начальству, а в быстрые просветы между ними выглядывало косматое солнце. Мороз с утра оставался довольно крепкий, точно невидимый адский пес, он лизал, обжигая кипятком, голые, без перчаток, руки. Пар от дыхания оседал инеем на ресницах, вынуждая усиленно и непроизвольно моргать. Сан Саныч поежился, натянул глубже шапку. Полез в карман за перчатками, но надеть их не успел.

Верх по широким ступеням поднимался человек, точней – мужчина, совсем точно – подполковник медицинской службы. При виде его Сан Саныча бросило в жар. Точно! Как он мог забыть!

Подполковник Полищук доводился старшим братом другу Сан Саныча, полковому врачу, высказывание которого касательно женской груди накануне он процитировал Варваре. С подполковником они познакомились буквально этим летом, когда тот приезжал навестить брата. Медицинский спирт на той встрече разливался только высшего качества. Тогда же выяснилось, что брат работает в госпитале при академии, начальником терапевтического отделения, еще шутили тогда, как все удачно для Сан Саныча складывается. Младший, тезка, все повторял, мол, я спокоен, передаю друга в надежные руки. Сан Саныч обещал навестить его, но время в столице течет слишком быстро, а организация жизни не способствует дружескому общению. Но вот этот случай упускать было нельзя.

– Анатолий Васильевич! – окликнул он подполковника. И браво козырнул: – Здравия желаю!

Подполковник Полищук остановился двумя ступеньками ниже и, задрав голову и смешно наморщив нос, снизу вверх глядя подслеповатыми глазами, усиленными круглыми стеклами очков, стал разглядывать источник беспокойства. На удивление быстро он признал в капитане знакомого.

– О! – воскликнул он в своей обычной булькающей манере. – А ты что здесь делаешь?

– Да вот, тебя поджидаю, – неуклюже соврал Сан Саныч.

– Да-да, рассказывай! – проницательно не поверил подполковник. Преодолев оставшиеся две ступени, он поздоровался с Александром за руку. – Ну, здорово! Почто не появлялся? А? Обещал ведь!

– Обещал, – согласился капитан. – Только разве тут можно куда-то вырваться? Все бегом, бегом...

– Это верно. В академии первые полгода самые сложные. Сплошная суматоха. Поэтому я на тебя не сержусь, за то, что не зашел. А как вообще? Устроился? Как жизнь? Нормально?

– Да ничего, справляюсь. Но появилась одна проблема... И, я подумал, может, ты мне поможешь? Используя служебное положение.

– О! – снова булькнул Полещук. – Это я люблю, использовать служебное положение. Знаешь что... У тебя вообще время есть? Хорошо. Подожди меня здесь, я быстро. Надо только бумагу занести кое-куда. И потом ты мне все расскажешь. Идет?

– Конечно, договорились.

Подполковник был на полголовы ниже брата и заметно шире его в объеме. Оно и понятно, все-таки на семь лет старше. Солидного вида мужчина, без всякого сомнения. Еще и манеру имел, носить шапку точно папаху, так что полковники, кто не был знаком с ним лично, норовили первыми отдать ему честь. Ну а которые знакомые, прерывали любые важные беседы, чтобы пожать ему руку. Все-таки, значение медицины в этом мире было неоценимо.

Сан Саныч проследил, как Анатолий Васильевич, с кожаной папкой под мышкой, вкатился в дверь, и, улыбаясь, снова закурил. Интуиция ему подсказывала, что способ избежать ловушки найден.

– Пищевое отравление, – предложил ему подполковник медицинской службы выход, когда получасом позже они в кафе перекусывали бутербродами с кофе. – Самое то. И, главное, никто не подкопается. Всем известно, что вы, холостяки, питаетесь кое-как, всяким непотребством. У нас в отделении в год по двадцать человек таких лежат. Всех откачали, можешь не сомневаться. Что скажешь? Согласен?

– Конечно! То, что нужно.

– О! Заодно составишь мне кампанию. Я ведь сегодня дежурю. В отделении.

– Правда что ли? Но Новый год? Не нашлось никого другого?

– А зачем, другого? Я сам люблю эту ночь. Всех, кого можно, отпустили, тихо, спокойно. Да и дома одному особо делать нечего. Полежишь недельку, отоспишься. А генералу я сам сообщу, что ты у нас.

– Ой, Анатолий Васильевич, буду признателен!

– Будешь, будешь. Только, хочешь мое мнение? Зря ты это затеял. Быть зятем генерала, начальника академии – о чем еще офицеру мечтать?

– Ну, мечты дело такое. – Сан Саныч покачал головой. – Постоянно обновляются, по мере сбывания. Но в этом случае... Портить жизнь девочке, Тамаре, я не хочу. Про свою уже молчу.

– Не надо молчать про свою жизнь! Речь как раз про нее. – Полищук, грустно улыбаясь, всмотрелся в него близорукими глазами. – Ты должен это осознать в первую очередь. А, во вторую, понять, что сейчас ты переживаешь переломный момент, который во многом определит твою судьбу. Ну, ладно, надеюсь, у нас еще будет время все как следует обсудить. И, быть может, мне даже удастся тебя в чем-то переубедить. Будь уверен, я постараюсь это сделать. А сейчас пора приступать к выполнению плана. Знаешь, где расположено отделение терапии? К пятнадцати подъезжай, не позже, понял? И сразу ко мне!

В назначенный срок Александр был в кабинете начальника терапевтического отделения, расположенном, по традиции, на втором этаже госпитального корпуса.

Подполковник Полищук был весь в делах – писал что-то за столом, обложенный со всех сторон бумагами, в левой руке дымилась сигарета.

– О! – сказал он, увидев Сан Саныча. – Ты уже здесь! Это что у тебя?

Александр поднял набитую битком довольно объемную сумку, которую держал в руке, и слегка всряхнул ее. Приглушенно, как накрытые сверху стаканы, звякнуло стекло.

– Сыворотка правды, – пояснил он.

– А вот это то, что нужно! – дал заключение доктор. – Напомни-ка мне свою фамилию, а то я не уверен...

– Капитан Доманский!

– Доманский! Конечно! – Он вызвал старшую медсестру, подтянутую, с красивым лицом, женщину лет сорока, и распорядился: – Определите капитана в тринадцатую палату. Оформите, как положено. Историю болезни, все...

– Диагноз? – спросила медсестра официально.

– Пищевое отравление. Ну, что-то такое.

Медсестра окинула вновь поступившего оценивающим взглядом.

– Что-то не похоже... Слишком здоровым выглядит, к тому же, красавец.

– Симптомы, Лариса Ивановна, скрытые, но явные. Понятно?

– Ага, понятно. Как лечим? Промывание делать будем?

– Не стоит пока, пожалуй, а там поглядим. А вот капельницу поставьте.

– Зачем мне капельница? – попытался вклиниться в обсуждение своего лечения Доманский.

– Положено капельницу при отравлении, Саша. Всего лишь физраствор, вреда от него никакого, одна польза. Давай, устраивайся. Генералу я сам позвоню. Наверняка появится ближе к вечеру.

– Пошли, красавец, – как родному улыбнулась медсестра капитану.

– Лариса! – окликнул ее возле двери Полищук. Когда женщина вернулась, он сказал ей вполголоса. – Капитан мой хороший знакомый, и, к тому же, друг моего брата. Ты пригляди за ним, пока он здесь, ладно? Ну, ты понимаешь?

– Да все понятно, Анатолий Васильевич, – усмехнулась Лариса Ивановна. – Без присмотра не останется.

Как и предполагал начальник терапевтического отделения, Эдуард Витальевич Голованов почтил своим визитом капитана Доманского около девятнадцати тридцати. Он вошел в палату стремительно, так что седые волосы и полы накинутого на плечи белого халата развевались потоками встречного воздуха. На сгибе левой руки он держал бумажный сверток с таким видом, будто это дама, которую он имеет честь сопровождать все равно куда. Свита, состоявшая из дежурной смены госпиталя, отставала шагов на пять. Палата была совсем небольшой, одноместной, войдя, Эдуард Витальевич Голованов оглянулся, и свита замерла у распахнутых дверей.

– Ну, что это ты еще удумал? – спросил он у Александра притворно грубоватым тоном, отчего тот тут же почувствовал угрызения совести, что решился на обман.

– Да вот, – промямлил. – Схватил что-то на бегу, у метро.

– Эх, молодежь! – сокрушенно воскликнул генерал. – Учи вас, не жрать что попало, учи – и все одно будете жрать, и будете страдать. Я, помню, в молодости, тоже все время брюхом маялся, пока не женился. Запомни, кухня – самый важный элемент жизни мужчины. Не сможешь наладить себе нормальную кухню, считай, ничего в жизни не добьешься. Можешь даже не пытаться. И я вот думаю, надо было давно тебя к нам на обеды определить. Мы не обеднеем, а тебе польза несомненная. Подумаем, подумаем. С хозяйкой посоветуюсь и решу. А пока, на вот тебе, генеральского бальзама. От него тебе точно легче станет, что называется, на себе испытано.

И Эдуард Витальевич вручил капитану сверток, в котором что-то подозрительно булькнуло.

– О! – отозвался у дверей подполковник Полищук. – То, что доктор прописал.

Генерал оглянулся на него с улыбкой, кивнул одобрительно.

– Жаль, что так получилось, – сказал он, снова обращаясь к Александру. – Тамара, как узнала, что тебя не будет, тут же упорхнула. Где-то они там своей кампанией собираются.

– Я вам говорил!

– А, ерунда все! Слушай меня, и все будет, как надо. И все будет хорошо. Ладно, не могу дольше оставаться. Выздоравливай! И с Новым годом!

Когда генерал убыл, в палате осталась Лариса Ивановна. Подойдя к Сан Санычу, она поправила ему подушку, хотя особой нужды в том не было.

– Так вы, значит, зять нашего генерала, правильно? – полюбопытствовала она.

– Боже упаси! – открестился капитан.

– Почему? – искренно удивилась медсестра. – Генерал Голованов хороший человек, насколько я знаю. Да и дочка у него, тоже, вполне. В медучилище учится.

– Я рад за них. И за нас рад.

– Вот за радость и следует отведать генеральского бальзама! Он всем на пользу пойдет и радость нашу преумножит!

– Конечно, конечно! – согласился с умной женщиной Сан Саныч. – Не стесняйтесь. – Когда он передавал ей сверток, в нем снова булькнуло, на этот раз не подозрительно, скорей, заговорщически.

– Да мы не стесняемся обычно, – успокоила его Лариса Ивановна. Она достала из пакета пузатую бутылку виски и внимательно изучала этикетку. – Двадцать пять лет выдержки! – сообщила. – Я так и знала. Так что, мы не стесняемся. Иной раз нас еще урезонивать приходится.

– И сейчас, как я понимаю, именно тот случай?

– Именно. Будешь?

– И рад бы, да мне нельзя. Я под капельницей. – Доманский указал на иглу в сгибе руки. – Разве что, внутривенно.

– Ах, да. Так это мы сейчас решим.

– О! – удивился доктор Полищук. Он как раз заглянул в тринадцатую палату. – А разве еще капает? Вроде, давно должно было закончиться? Нет? Странно. Ну, пусть докапает уже, не переводить же препарат.

– А дальше? – спросила медсестра.

– И хватит пока.

– А генеральский бальзам?

– Ну, это ему сам бог велел принимать. Но только перорально. И, Лариса Ивановна, убедительно вас прошу, проследите, чтобы пациент соблюдал постельный режим.

– По возможности?

– По возможности. У нас, где стол будет? В ординаторской?

– Как обычно.

– Надо бы и здесь что-нибудь сообразить. Ну, вы понимаете...

– Конечно. Все сделаем, Анатолий Васильевич, по высшему разряду. Не впервой.

– О!

Александр с интересом вслушивался в разговор медиков. И не столько тема его увлекала, хотя и она, конечно, тоже, ведь говорили о нем, сколько способ подачи материала. О нем и при нем говорили так, будто его самого в комнате нет, или же он присутствует, но в виде неодушевленного предмета, мысли о мироустройстве которого никого не интересуют. И это был интересный феномен, в глубинах которого, скорей всего, и следует искать истоки тех особенностей характера Варвары, которые он успел заметить. Как-никак, она ведь тоже медичка, мнением пациента интересуется в последнюю очередь. Капитан не намеревался вмешиваться в происходящее, спорить или как-то переиначивать устоявшийся ход событий. В конце концов, он здесь всего лишь на пару дней. Да и, мало ли, еще понадобится? Нет уж, пусть все идет, как идет. К тому же, забавно.

Поэтому, когда, после снятия капельницы, он намеревался встать с кровати, и Лариса Ивановна ему воспрепятствовала словами: – Не вставайте, больной! Лежите! – он только пожал плечами.

– Ну, а в туалет-то мне можно самому сходить? – спросил.

– В туалет самому можно. И нужно, – пояснила медсестра. – Но после сразу в постель!

– Вы не волнуйтесь, я не собираюсь сбегать.

– Я думаю, что не собираетесь. Но доктор велел, значит, неукоснительно.

– Понятно.

В палате имелся свой санузел. Моя руки над раковиной, Сан Саныч разглядывал себя в зеркале, и чем дольше он всматривался в свое отражение, тем нереальней казалось ему происходящее. Еще утром он и представить, и предположить не мог, что вечером окажется здесь и будет любоваться на свое отражение в сером больничном халате в этом зеркале. Но тот, кто отвечает за его судьбу, на этот раз придумал что-то необычное. Реальность и нереальность пронизывали одна другую, и, надо думать, сюрпризы еще будут. Новогодняя ночь волшебная, говорят, надо быть ко всему готовым.

Когда он вернулся в палату, Лариса Ивановна уже успела вкатить в нее медицинский инструментальный столик на колесах, и практически завершила его сервировку. Приборы были пластиковые, одноразовые, а в качестве рюмок она выставила стеклянные медицинские мензурки. У каждой на боку мерная линейка.

– Очень удобно, – оценил капитан, взяв в руки и разглядывая одну.

– Мы всегда их используем, – сказала Лариса Ивановна. – Каждый может вычислить свою норму.

– Неужели кто-то считает?

– Нет, конечно. Но теоретически это возможно. Ну, что? Пора начинать провожать старый год.

– Пора так пора, – согласился Александр. – Я разливаю.

– Умница!

Сан Саныча не оставляло чувство, что он все глубже проваливается в нереальность. Все было не так и не в том месте. Время, правда, совпадало с объявленным, но как раз этого и не должно было быть. Единственной женщины, с которой он хотел бы встретить этот новый год, не было рядом, но была другая женщина, и она не вызывала у него отрицательных эмоций. Он относился к ней как к неотъемлемой части новогоднего процесса, как к Снегурочке, например, а разве кто-то ненавидит Снегурочку?

В полированной нержавейке столика отражался потолочный светильник, свет его казался голубоватым и не раздражал. Вообще, главное свойство разворачивавшегося вечера было именно то, что он его не раздражал. Данность и неизбежность, разве могут они вызывать иные чувства, кроме смирения и понимания? Наверное, могут. Но не теперь.

Едва Сан Саныч наполнил мензурки, в палате появился доктор Полищук.

– О! – сказал он, подхватывая одну из склянок. – Я, кажется, вовремя. Ну, с наступающим. Прозит!

Генеральский виски оказался выше всяких похвал.

– Оооо! – оценил напиток Анатолий Васильевич. – И можно не закусывать. Но надо. Кстати, а ты не хотел бы употреблять такое постоянно? Наверняка ведь…

– Да-да, – согласился Александр. – Вместо чая.

– Вот этого не надо!

– Сам не хочу! Да я вообще-то и не пью особо.

– Знаем, знаем, в прошлом году наблюдали лично. Так что, не надо нам рассказывать.

– Нет, правда. К пьянству я точно склонности не имею. Вот чего нет, того нет. А тогда был особый случай.

– Значит, ты праведник, хоть и хорошо замаскированный. А мы тут не упускаем возможности приложиться, правда, Лариса Ивановна?

– Только в медицинских целях!

– Естественно!

– И к медицинским препаратам прикладываемся, такое роскошество у нас редко бывает.

– К сожалению. Наливай!

После второй доктор Полищук, сославшись, что должен быть с персоналом и пообещав еще наведаться, ушел. Лариса Ивановна потянулась за кусочком сыра, деликатно, зубками откусила уголок, с отрешенным видом пожевала. Эх, все женщины играют в одну и ту же игру, подумал Сан Саныч. Интересно, зачем? Он заметил, как на безымянном пальце медсестры блеснуло кольцо.

– Вы замужем? – поинтересовался он.

– Конечно! Вас что-то удивляет?

– Нет, нет, совсем не удивляет. Просто немного забавно получается.

– И что же вас забавляет? Меня, например, ничего.

– Вы ко всему привыкли, это понятно. А я в вашей среде человек случайный. – Он помолчал, подбирая слова. Но спросил все равно невпопад, и понял это, и рассыпался в объяснениях. – Я хочу вас попросить, чтобы вы рассказали мне о вас, медичках. То есть, о себе. Ну, вы понимаете? О женщинах в медицине. Какие они? Вот вы, какая? Я тут недавно столкнулся с одной, и понял, что ничего в ней не понимаю.

– О, так вы все-таки нацелились на генеральскую дочку!

– Нет, не нацелился. Я имел в виду совсем другую женщину. Ну, допустим, допустим, речь идет о Тамаре Эдуардовне – если это поможет вам с рассказом.

– Да мне все равно, только... Что рассказывать? Ну, хорошо, попробую... А лучше, давайте будем просто мило общаться, и в процессе вы сами все поймете. Или не поймете, тут уж как повезет. Но нам нужно, я думаю, немного по-другому устроиться.

Она вышла из палаты и вскоре вернулась, неся с собой несколько дополнительных подушек. Подушки она расположила у спинки кровати так, чтобы было удобно сидеть, откинувшись на них спиной. Это было необходимо, чтобы с удобством смотреть телевизор, как раз, висевший на стене напротив.

– Забирайтесь, – скомандовала она, когда все было готово. – Кровать полуторка, места нам хватит. – Усевшись рядом с Доманским, медсестра взяла со столика пульт и включила телевизор. Шел какой-то фильм, традиционный, из тех, которые показывают тридцать первого декабря из года в год. Но звук она сразу убрала до минимума. Вернула пульт на место и подтянула столик впритык к кровати. Передала капитану бутылку виски:

– Наливайте! Давайте выпьем, чтоб общение шло легко и непринужденно. Да, это способствует. Предлагаю выпить на брудершафт, вы не против? Я тут распоряжаюсь по праву старшей. Старшая сестра, все-таки. Да и просто – старшая.

– Вы? Да ну! Разве, чуть-чуть, – попытался сгладить разрыв Александр.

– А, плевать! Мои года – мое богатство!

Они выпили, переплетя руки, Лариса Ивановна передала капитану закуску.

– Что так смотришь? – спросила, поймав его взгляд сбоку.

– У вас... у тебя немного странное лицо, – сказал он. – Светится, будто фарфоровое.

– Какой ты наблюдательный, – усмехнулась Лариса Ивановна. – А ведь ухватил самую суть. Самую суть медичек, о чем спрашивал.

– Не понимаю, – покачал головой капитан.

– На работе мы все фарфоровые. Холодные, сдержанные, профессиональные. Ко всему привыкли, на все готовы. Ну, почти. И при этом знаем, что никакая зараза, никакая грязь к нам не пристанет. Фарфор останется на работе, а мы пойдем домой. Мы все видели, все испробовали, и ничем нас не удивить.

– Профессиональная деформация?

– Вроде того.

– А дома, вы какие?

– Дома другие, обычные. Беда в том, что со временем кое к кому фарфоровая личина прирастает так, что избавиться от нее не удается и дома. Вот что плохо. Этого может не случиться никогда, но к такому нужно быть готовым, если уж решишь связаться с медичкой.

«Ларису Ивановну хочу», – сказал герой фильма на экране.

– А ты? – спросила женщина. – Хочешь Ларису Ивановну?

– Да, э-э-э... – замялся Сан Саныч. Что-то такое он предполагал, но надеялся избежать. Теперь понимал, что вряд ли. Но таки нашел способ отсрочки: – Давай еще выпьем!

– Давай, – Лариса Ивановна подала ему свою мензурку. Заметила, между тем: – Вискарь, однако, кончается. Что потом делать будем?

– А у меня еще есть. Кое-что.

– Хитрец, – засмеялась она. – Только не надейся, что тебе удастся ускользнуть.

Он и не надеялся. Наоборот. Сан Саныч пребывал в том состоянии опьянения, когда думаешь, что с тобой все в порядке, что помрачения как раз избежал. Разве что, чуть-чуть. Но вот это «чуть-чуть» играло роль волшебного стекла, которое неимоверно искажало мысли, чувства, реальность. Он думал о Варваре, и не мог понять, почему не она сейчас рядом с ним? А где она тогда? С кем? Она что, ему изменила? Ну, блин, как это? Ведь обещала! В его мозгу откуда-то взялась эта мысль, что обещала. Но раз так, пусть пеняет сама на себя. Он тоже, один не останется...

Лариса Ивановна, похоже, совсем не пьянела. Алкоголь действовал на нее по-другому, наливал, напитывал ее какой-то яростной силой. Как металл, накаляясь, краснеет, изнутри наливается малиновым светом, вот такой же становилась Лариса Ивановна.

Едва закончилось выступление президента, пробили куранты, и завершилась трансляция гимна, она выключила телевизор.

– Оставь, – попросил он.

– Не люблю, когда мельтешит. Не расслабишься. Свет я тоже погашу.

Лариса Ивановна метнулась к выключателю, он находился на стене у двери. Вернувшись в постель, она прильнула к нему, как к роднику. Ищущую руку запустила ему под пижаму, прижала ладонь к животу. Рука у нее оказалась ледяной, он вздрогнул.

– Не дрожи, – сказала она. – Сейчас согреешься.

– Сейчас кто-нибудь войдет, – возразил он.

– Ис-клю-че-но, – по слогам отбила она слабое его утверждение.

– Почему ты? – поинтересовался он.

– Начальник велел о тебе позаботиться.

– Он разве это имел в виду?

– Нет. Но я – это.

– А муж?

– Причем здесь муж? Муж старше на десять лет, и это уже сильно сказывается. На мне. Хочется уже напиться молодой силы, подзарядиться еще на какое-то время. Ну, а новогодняя ночь для того и существует, чтобы мечты сбывались. И сейчас, и на будущее. Грустно, конечно, но что делать… Ты что, против что ли?

– Я не против, не сомневайся, – капитан с сожалением погасил легкую протестную волну, пришедшую из той части его души, где все складывалось иначе. В конце концов, Варвара сама во всем виновата. Сама обаяла, и сама же пропала невесть где. Он обнял Ларису Ивановну, прижал к себе. – Как-то не похоже, что ты фарфоровая, – заметил ей.

– А ты не верь всему, что тебе говорят. Или делай поправки, допускай исключения. К тому же есть еще кое-что...

– Что?

Она сделала несколько круговых движений ладонью вокруг его пупка, согревая руку трением, и неожиданно скользнула ниже. Растопырив пальцы, накрыла все, что смогла. Но смогла не все, потому стала водить ладонью вверх-вниз.

Александр закрыл глаза, прислушиваясь к реальности, которая приходила к нему в ощущениях. Значит, так тому и быть, решил он. Не в его правилах было отказывать женщине. Даже когда следовало. Тем более что не следовало никогда.

Глава 7. Тихая кустодия

7. Тихая кустодия

Железные, непреклонные руки развернули подполковника Доманского лицом к стене. Такие же железные, но очень проворные пальцы быстро и тщательно ощупали, облапали. Сан Саныч спокойно дал себя обыскать, он знал, в такой момент лучше не сопротивляться. Это было неприятно, но недолго. Через мгновение его пистолет был извлечен из кобуры под мышкой и передан старшему группы захвата, который визуально отличался от других лишь блестящей кокардой на темно-синем околыше фуражки с невысокой тульей, и более напряженным выражением лица. Глаза его, однако, полнились и светились неподдельным интересом. А вот глаза остальных троих светились ртутным зеленым, как подсветка шкалы настройки у старинных ламповых радиоприемников.

Все четверо тихих были одеты в подпоясанные широкими ремнями гимнастерки без погон, и брюки галифе. На головах – фуражки. На ногах – высокие начищенные сапоги из мягкой хромовой кожи.

Старший с почтением, обеими руками принял изъятое у Сан Саныча оружие. Повертел пистолет в руках, разглядывая, сказал «Ого!», после чего сунул его за пояс.

– Все? – спросил.

– Так точно! – глухо ответил обыскивавший.

– Вперед!

Прямоугольник стены, лицом к которой стоял, закинув на нее руки, Сан Саныч, высветился голубым, потек, растаял. Он узнал эффект воздействия универсального ключа на препятствие. Подобный был у него самого, правда – неисправный. Он скосил глаза в сторону оставленного им на столе ключа, и успел заметить, как неожиданно ловко Тянский накрыл его ладонью. Потом он быстро сунул ключ в жестянку с чаем и закрыл крышкой. Что за черт? – подумал Доманский. Что это он делает?

Мысль он додумать не успел. Те же непреклонные руки подтолкнули его в спину, и он шагнул вперед, в стену.

Еще шаг, и они оказались в большом до гулкости живущих в нем звуков, ярко освещенном льющимся из рожковой люстры светом стандартном, в общем, служебном кабинете: шкафы вдоль стен, вешалка, стол, стулья. Два не зашторенных окна. Портрет на стене. Чей портрет, Сан Саныч не признал, но сам факт был узнаваем – в его кабинете тоже имелся портрет. Но там он точно знал, чей. Он глянул в одно окно, потом в другое. Там, распростертый за ними, подмигивал ему вспученными в стелящейся мгле бесчисленными пузырями света призрачный город. Множество размытых и рассеянных мелкой мрякой огней. Лимбонго был так огромен, что от одного взгляда на его необъятность захватывало дух. Тот же взгляд позволил гостю определить, что кабинет, его принявший, располагался никак не ниже седьмого этажа – если брать по земным меркам. Значит, в городе имелись и высотные здания. Это знание мало что ему давало, пока, во всяком случае, но он все равно сделал заметку. Ничего не попишешь, привычка.

– Разрешите? – спросил старший конвоя, вскинув руку к козырьку.

– Входите, входите! – живо откликнулся сидевший за столом в большом цвета шоколада кожаном кресле человек. – Ми ждем уже.

Не усидев, человек рывком поднялся и, уперевшись сжатыми кулаками о стол, впился маленькими черными глазками, чей колючий блеск несколько растушевывался круглыми стеклами пенсне, в вошедших. В Сан Саныча конкретно впился. Грузное тело этого невысокого человека было упаковано в военный френч с большими накладными карманами. Погоны на френче отсутствовали, только над левым верхним карманом виднелся какой-то значок, вроде орденской планки. Помятое и одутловатое, но чисто выбритое лицо. Крючковатый нос, густые брови вразлет, обвисшие брылами щеки и высокие залысины на круглой голове – вот что сразу бросалось в глаза, лепило его образ.

Странное дело, несмотря на происходящее, Сан Саныч совсем не чувствовал опасности. Просто наблюдал с интересом, как бы со стороны, за ходом событий, которые, тем не менее, кружили и вовлекали его самого. Это было тем более странно, что человек, у которого он оказался в гостях, симпатии к нему явно не испытывал.

– Товарищ маршал! Задержанный доставлен! – доложил старший группы захвата.

– Ми это уже и сами видим. Ви оставьте нас пока. Побудьте за дверью, товарищ Надарая.

– А это не опасно? – засомневался Надарая. – Может быть, не стоит рисковать? Мало ли что!

– Не волнуйтесь, товарищ Надарая, нам ничто не угрожает. И снимите с товарища наручники! Ми уверены, это излишняя мера предосторожности.

Надарая отомкнул и снял с Доманского браслеты, потом положил на стол перед начальником изъятый пистолет.

– Вот, – сказал, – у него обнаружили.

– Хорошо. – Начальник открыл верхний ящик стола и с видимым почтением убрал в него пистолет. После чего, не дожидаясь, пока его люди покинут кабинет, жестом пригласил Сан Саныча располагаться: – Присаживайтесь, товарищ. В ногах правды совсем нет.

Едва Сан Саныч занял один из стульев напротив, хозяин кабинета опустился обратно в кресло. Он несколько раз сжал и распустил кулаки, легко похлопал ладонями по зеленому сукну стола, погладил его. Все эти манипуляции он проделывал, явно сосредотачиваясь, внутренне выстраивая стратегию разговора с важным гостем. Может, именно это осознание своей важности и придавало Сан Санычу уверенности?

Приняв решение, хозяин улыбнулся тонкими губами.

– Итак, давайте будем уже знакомиться! – голос его немного дребезжал, как надтреснутый колокол. – Нас, например, товарищ Берия зовут-величают. Перехватив взгляд Доманского, спросил с вызовом: – Что ви так смотрите? Не пугайтесь, ми не кусаемся.

– Берия? Я не ослышался? – удивился Сан Саныч. И, переведя взгляд на портрет, указал на него: – А там, наверху, должно быть, товарищ Сталин?

– Нет-нет, это портрет товарища дона Севрюхи. – Маршал, похожий на добродушного китайского божка, кивнул несколько раз подряд, продолжая с улыбкой глядеть на гостя. Улыбались одни губы, глаза из-за стекол пенсне глядели предельно жестко. Но, как показалось Сан Санычу, совсем не зло. – Ви, я вижу, в курсе, кто такой товарищ Сталин? Это хорошо. Это послужит нашему лучшему взаимопониманию. Товарищ Сталин, к сожалению, теперь находится в другом, далеком отсюда, месте, поэтому портрет его здесь был бы не совсем уместен.

– А вы...

– Я директор этого достойного учреждения.

– Ага, понял. Вы, товарищ Берия, – начальник Тихой стражи.

– Все-таки официально наша служба называется – Кустодия. Предлагаю придерживаться этого наименования. Если ви не против.

– Как скажете. Мне, честно говоря, без разницы. Что тюрьма, что казенный дом – суть та же.

– Не совсем. Пример, полагаю, не слишком удачный. Но ви верно заметили, как ми скажем – так и будет.

– Простите мне мое любопытство, я просто несколько удивлен, но вы – тот самый Берия? Который с товарищем Сталиным? Прославленный нарком внутренних дел времен Отечественной войны? И вас по-прежнему зовут Лаврентий Павлович?

– Конечно! Как иначе, уважаемый? Других Берий нет и бить не может. Хотя, насчет прославленного наркома ви, думается, немного приукрасили. Все равно спасибо, товарищ, нам приятно. Но в этих стенах все-таки принято обращаться ко мне – товарищ Берия. Или товарищ маршал. Вот так, пожалуйста.

– Не хотел вас обидеть, простите великодушно. Субординацию мы понимаем.

– Главное, понимать все правильно. Вообще же, дорогой товарищ, ми тут, – товарищ Берия обвел руками вокруг себя, – на страже общественного порядка стоим. Фигурально говоря. Оберегаем спокойствие граждан города Лимбонго. Для нас это – главное дело, нам не до личных обид. Поэтому ви не беспокойтесь! Пока вам ничто не грозит.

– Благодарю вас, товарищ маршал. Полностью вверяю себя вашему попечительству. Но почему – пока?

Берия, не прекращая улыбаться, покачал головой.

– Потому что, совсем уж расслабляться тоже не стоит, – подняв палец, сказал он вкрадчиво, с ясным посылом. – Пока – знак и символ бистротечности времени. Ваше положение легко может измениться на менее устойчивое. Ми к вам имеем ряд вопросов, и многое, очень многое – для вас – будет зависеть от того, как ви на них ответите.

Сан Саныч усмехнулся.

– Ви это почему сейчас улыбаетесь? – не оценил его веселья товарищ Берия. – Ми разве сказали что-то смешное?

– Нет-нет, что вы! Я по другому поводу, – поспешил объясниться Сан Саныч. Товарищ Берия, насколько он помнил историю, слыл человеком серьезным, порывистым, шутить с ним было чревато. – Честно говоря, не ожидал встретить здесь именно вас. Поэтому, никак не привыкну. К обстановке. Простите.

– Что ж, понимаем. Это ми понимаем. А вот ми вас как раз поджидали. Как вам такой сюрприз?

– Это, действительно, неожиданность. Которая говорит лишь о том, что служба у вас, товарищ Берия, поставлена на самом высоком уровне. Деваться некуда, я в ваших руках. – Откинувшись на спинку стула, Сан Саныч по привычке закинул ногу за ногу – и тут же поймал себя на этом. Подумав, что такая вольность может быть сочтена за развязность, или даже за неуважение, и переменил позу на более скромную и менее свободную. – Спрашивайте, Лаврентий Павлович!

– Только давайте, уважаемый товарищ, сразу договоримся – не врать. Я человек занятой, мне ваши байки в рабочее время выслушивать недосуг.

Сан Саныч, всплеснув руками, изобразил покладистость.

– Конечно! Согласен. Я, товарищ маршал, первый за правду.

– Хорошо, что первый. Итак, начнем сначала. Кто вы? Каким образом и, главное, зачем здесь у нас объявились? Какова цель вашего визита к нам, в Лимбонго?

– Но вы ведь, говорите, ждали меня? Значит, сами все знаете.

– Э, что-то знаем, что-то нет... Интересно послушать вашу версию, что ви сами о себе скажете.

– Да, понятно. – Сан Саныч вздохнул. Сняв кепи, несколько раз пригладил свой жесткий – соль с перцем – бобрик волос. Что его противникам было о нем известно, он, конечно, не догадывался. Но что-то они, без сомнения, знали, раз он находился здесь. И задача его теперь состояла в том, чтобы очертить круг их знаний и при этом не выйти за него, не сболтнуть лишнего. – Моя фамилия Доманский, Александр Александрович, – сказал он. – И я с Земли.

– Это понятно, что с Земли. С таким же успехом ви можете сказать – с того света!

– Так и есть, – согласился Сан Саныч. – Так и есть. Все поменялось, тот свет стал этим, этот – тем...

– Но, хоть ми не математики, знаем, что от перемены мест слагаемых сумма не меняется, – товарищ Берия расправил плечи, покрутил головой, разминая затекшие мышцы шеи, и откинулся на спинку кресла. Вытянув перед собой руки, он пробарабанил по столу пальцами незамысловатое трам-там-там. Наверное, привычка такая имелась у товарища маршала. – Хорошо. Видимо, правильней будет намекнуть вам более випукло, что ми о вас знаем. А то ви так и будете ходить вокруг да около и питаться тень на плетень наводить. А этого делать, категорически не следует. Он, странно изогнув шею, посмотрел на Доманского искоса, одним глазом, и блеснул стеклом при этом, как, бывает, смотрит и лоснится влажным зрачком птица. Гриф! – тут же подметил и определил сходство Сан Саныч. И действительно, горский нос товарища маршала с такого ракурса очень походил на хищный клюв, хотя все же был поменьше, чем у упомянутого уважаемого пернатого.

– Знаете, Александр Александрович, – продолжил нагнетать товарищ Берия, – я на должности начальника Кустодии работаю уже достаточно продолжительное время, и до сих пор ни разу, подчеркиваю, ни разу, мне не встречался человек, который добровольно и целенаправленно отправился бы с Земли в Лимб. Ви – первый.

– Вам видней, – согласился Сан Саныч.

– Не перебивайте! – маршал предостерегающе вскинул палец. Повторил: – Ви первый. Дело в том, что абсолютное большинство людей на Земле понятия не имеют, что есть такое место. Что где-то есть Лимб. Поэтому самоубийцы, совершая свой прыжок, даже не могут загадать, чтобы их вынесло именно сюда. Они понятия такого не имеют! Выносит, бывает, но лишь по воле случая, или Господа, что, по мне, одно и то же. Даже среди церковников про Лимб знают единицы. Но ви – знаете. Что подтверждает наши сведения и наши догадки о том, что ви человек специально подготовленный. Понимаете?

– Вполне.

– Ми также знаем, что для проникновения к нам ви воспользовались Лабиринтом желаний. Что ви преодолели его при помощи товарища Арикары, одного из самых сильных шаманов Земли, о котором ми еще там – тут он ткнул пальцем в потолок – слишали. Все правильно?

– Все верно, так и есть.

– Ви это подтверждаете? Хорошо. Но тем самым ви подтверждаете и наши опасения, что ви не простой путешественник, а сотрудник определенной спецслужбы. Иными словами, ви – специальный агент. Разведчик. А с нашей точки зрения – шпион.

– Простите, товарищ маршал, но это лишь предположения! Я бы назвал их – фантазии, – с возмущенным видом возразил Сан Саныч. – Откуда же это следует, что я, прости Господи, шпион?

– Оттуда и следует, уважаемый Александр Александрович. Сами посудите. Не скажу заставить – вынудить товарища шамана Арикару починить Лабиринт, который был неисправен до этого тысячу лет, и запустить его в работу, мог только весьма влиятельный человек. Или весьма могущественная организация.

– Но на весьма влиятельного человека я не похож, значит...

– Это ви сказали, не я. Да, как минимум, это значит, что ви сотрудник могущественной организации. Что скажете в свое оправдание?

– Пф... Ничего!

– Хорошо! Тогда попрошу вас дополнить мой рассказ фактами, которые я упустил.

– Хм, надо подумать...

– Подумайте, товарищ Доманский. Но недолго.

Сан Саныч полез в карман за куревом. Он сунул сигарету в рот и чиркнул зажигалкой, однако товарищ Берия его остановил.

– А вот этого делать не стоит! В камере покурите!

– В камере? Спасибо, успокоили.

– А ви как думали? Все серьезно у нас, по-взрослому.

– Я слышал, что в Лимбе смерти нет?

– Ну, нет, и что, слушай? Зато ми с легкостью можем создать для вас такие обстоятельства, при которых ви горько пожалеете, что смерть вам недоступна. Рассказывайте!

Доманский вздохнул. В этом деле пока что были одни разговоры. Слишком много разговоров. То он кому-то что-то рассказывал, убеждал, то ему рассказывали, его убеждали. К чему приведут все эти разговоры? Ему сейчас, конкретно, надо убедить этого товарища в том, что он не представляет опасности ни для него лично, ни для опекаемого им Лимбограда. Ну и как-то заинтересовать в сотрудничестве. Ни одна спецслужба не отказалась бы его использовать. В этом смысле, что Моссад, что ЦРУ, что Кустодия – разницы нет. Как использовать – это другой вопрос.

– Ми ждем! – напомнил товарищ Берия. – Что ви молчите? Затрудняетесь, с чего начать?

Доманский снова вздохнул.

– С мыслями собираюсь.

– Собирайтесь! Собрались уже? Тогда излагайте!

– Да, товарищ маршал. Значит, так. Моя фамилия Доманский, Александр Александрович. Я действующий подполковник контрразведки Особого легиона, специального армейского соединения, которое противостояло вам во время недавних событий. Хочу вас сразу уверить, что визит мой сюда частный, и не несет вам абсолютно никакой угрозы.

– Почему ми должны вам верить?

– Да очень просто. Если брать Землю, Россию и наш легион, то у нас по-прежнему нет возможности проникнуть к вам сюда. Связь установить не можем – у нас нет связи-то! Мы не можем открыть проход, или этот, портал, и, соответственно, не можем послать сюда какой-то экспедиционный корпус. Да что там корпус – одного человека не можем послать! У нас и мысли, и цели такой не было. Пока, во всяком случае.

– И это говорите ви, человек, совершивший переход оттуда сюда? Ви, живое – пока еще – свидетельство того, что все, перечисленное вами, возможно? Согласитесь, звучит не слишком убедительно. Чему, по-вашему, ми должны поверить больше, тому, что видят наши глаза, или что слышат уши?

– Меня в этом деле вообще в расчет можно не брать. Я здесь, повторюсь, неофициально, по личной инициативе и, наконец, просто случайно!

– Ну, расскажите про себя. Ми послушаем. И про Лабиринт желаний расскажите, не забудьте.

– Я, товарищ Берия, вообще-то человек здравомыслящий. Более того, трезвомыслящий! Ни в какую магию, колдовство и прочую мистику не верю. Но как, с вашего позволения, специалист и профессионал, стараюсь не упускать ни малейшего, даже призрачного шанса добиться требуемого результата. Я обязан использовать все возможности, и я их использую.

– Это вы сейчас о чем?

– О лабиринте же.

– Как ви о нем узнали? Откуда вообще взялась такая идея, использовать лабиринт?

– Тут вот какая история. Был у меня боевой товарищ, друг, он пропал во время вот этой последней нашей компании. По некоторым сведениям, которым мы склонны доверять, он не погиб, а оказался здесь у вас, в Лимбе. И я, наверное, не подумав, наверное, излишне эмоционально, пообещал его жене, что постараюсь вернуть друга домой. Вот, слово не воробей, вылетело – изволь выполнять.

– И вы решили отправиться за своим другом в Лимбонго? Вот так просто?

– Да. То есть, нет. Все было не так. Я в тот момент ни о каком Лимбе даже не подозревал. Но когда стал изучать вопрос, это название выплыло на поверхность. Тогда же мне было сказано, что единственная возможность попасть сюда – посредством лабиринта.

– Ми тоже знаем, что это единственная такая возможность – не считая, конечно, открывающихся порталов и тому подобных эксцессов. Но ми также знаем, что Лабиринт желаний долгое время был неисправен...

– Так точно, товарищ маршал, был неисправен. Я, собственно, как раз и отправился выяснить, в каком он состоянии. Но товарищ шаман Арикара сообщил, что он лабиринт починил, и что может попытаться провести обряд для его запуска прямо сейчас. Точней – в течение двух-трех дней. Иначе, следующего удобного момента пришлось бы ждать полгода. Да и то, неизвестно, что там, через полгода будет. Я согласился. Попытка, как вам известно, не пытка.

– Это точно. Как ви познакомились с товарищем Арикарой?

– Я не был с ним знаком – до того. Но вот этот мой друг, которого я разыскиваю, он – был. Товарищ Арикара даже был чем-то ему обязан, поэтому и согласился нам помочь.

– Вот как. Виходит, ваш товарищ не такой уж простой человек. Как, ви говорите, его имя?

– Я не называл его имени.

– Так назовите, ну! Ми бы хотели с ним тоже поговорить. Ви не переживайте, ми не причиним ему вреда. Мамой клянусь, ну! Слово маршала!

– Хорошо, – Запираться было бесполезно. Верней, в тотальную молчанку играть не следовало. Но надо было понять, о чем говорить можно, а о чем упоминать ни в коем случае не следовало. Само собой, про Варвару-красу – молчок. Но и об остальном тоже лучше бы не распространяться. Сержа, однако, придется назвать, иначе самому ему вряд ли удастся его найти в таком-то муравейнике. Сан Саныч проглотил не дававший говорить комок в горле, откашлялся. – Хорошо. Думаю, вы достаточно легко сможете найти его сами. Это капитан Сергей Таганцев. Я его разыскиваю.

– Гм, капитан Таганцев. Нет, ми такого человека не знаем. Но в ближайшее время, уверен, узнаем. Так, а что, ви говорите, он совершил для товарища Арикары?

– Я ничего такого, товарищ Берия, не говорил.

– Нам кажется, товарищ Доманский, что ви снова испитываете наше терпение. Или нам так не кажется?

– Кажется, Лаврентий Павлович, кажется. Я ничего такого не говорил. И не мог сказать, по простой причине: я этого не знаю. Тогда у меня был очень напряженный период в жизни, мы с Таганцевым мало общались, и вообще редко встречались. Просто потому, что находились в разных местах. А потом он пропал. Когда же позже я начал проводить свое расследование, мне в ответ стали выдавать какие-то несообразности, выдвигать совсем уж мистические версии, так что я до поры даже перестал допытываться.

– Почему?

– Я же вам говорил: я с мистикой и колдовством не очень. Не дружу. Не мой, так сказать, профиль. А там совсем уж какая-то несуразица вырисовывалась, так что я подумал: вот найду Сержа, и он сам мне все расскажет. Как оно было, и от первого лица. Тем более, что товарищ Арикара сразу, без лишних расспросов и объяснений, согласился помочь.

– Ви, товарищ Доманский, типичный представитель земной цивилизации. Продукт чистой земной логики. Ви не понимаете, что зачастую наиболее вероятно как раз то, что наименее вероятно.

– Тут вы правы, товарищ маршал. На Земле только так, в рамках линейной логики, и следует действовать. Особенно нам, представителям специальных служб и органов правопорядка. Иначе легко оторваться от реальности и потеряться среди вымышленных фактов. А фактов можно придумать невероятное количество, за ними истину нипочем не найти. Чем преступники и занимаются.

– Я вас понимаю. Но что есть истина? Ви прежде жили и действовали в парадигме одной реальности. Даже не одной – единой. И вам трудно понять, что жизнь может отличаться от того уравнения первого порядка, которое вам путем больших усилий удалось составить. Но жизнь все же много, много изощренней устроена, и ви это скоро поймете. Но сейчас меня больше интересует другой вопрос. А именно: как ви собирались вернуться обратно? Ведь на что-то же ви рассчитывали? Не может бить чтобы этот вопрос ви как следует не прорабатывали? Не верю!

Доманский почувствовал досаду. Причем не легкую, а такую, от которой щеки его запунцовели. Вот не любил он, когда случались провалы в работе, тем более, когда происходили они по чьему-то недосмотру или глупости. Этот же конкретный прокол был исключительно на его совести, поэтому и признаваться в нем ему было особенно неприятно.

Ну, а, с другой стороны, зачем же признаваться? Раз уж товарищу маршалу так важен вопрос возможности сообщения Лимба с Землей, пусть остается в неведении. Тем более, он все равно не поверит, будто товарищ Доманский отправился неведомо куда, – к черту на кулички! – не позаботившись предварительно о том, как будет возвращаться обратно. О путях отхода, основных и резервных. Да это же основное для каждого уважающего себя разведчика! Н-да... Придется напустить тумана. Много тумана и много пены. Намеков, которые можно расценить прологом признания. Он вздохнул.

– Эх-эх... И правильно, что не верите, товарищ маршал. Честно говоря, тут вышла промашка.

– Расскажите нам про Машку.

Сан Саныч оторопело посмотрел на маршала. Шутить изволит? Круглое лицо его казалось веселым, глаза задорно поблескивали. Луна в пенсне. Забавляется? Изображает приветливость и терпимость, мягкость и даже мягкотелость, но улыбка змеится, как трещина по фаянсу, а раздвоенный подбородок недвусмысленно говорит о непреклонной воле и жесткости. Нет, он играет с ним, как удав с кроликом. Может удушить предварительно, а может и так, живьем проглотить. Но убьет непременно, не стоит даже сомневаться.

– Промашка, товарищ Берия, это просчет, ошибка. Конкретно – моя ошибка. Спровоцирована она была нехваткой времени и недостаточным объемом информации.

– В чем заключается ваша ошибка, товарищ Доманский? – спросил товарищ Берия как ни в чем не бывало.

– В том и заключается, товарищ маршал, что следовало тщательней готовить операцию.

– Что же вам помешало подготовиться более тщательно?

– Торопливость, товарищ маршал. И стечение обстоятельств. Мы ведь шли к товарищу шаману Арикаре – а это, замечу вам, весьма неблизкое путешествие – всего лишь для того, чтобы провести предварительные переговоры. Мы не думали сразу же отправляться в Лимб, или еще куда. Но Арикара неожиданно легко согласился помочь. В смысле, отправить меня прямиком сюда. При этом, он поставил нас в жесткие временные рамки. Он уверял, что следующая подобная возможность инициации лабиринта наступит не ранее, чем через полгода. Полгода – большой срок. Я подумал: зачем ждать? Тем более, я надеялся, что вернуться можно будет тем же путем.

– При помощи лабиринта?

– Так точно. Но, как выяснилось, это не так. Господин Худодо уже здесь мне объяснил, что сделать это, то есть отправить меня обратно, не в его силах.

– Мне кажется, у вас все же есть запасной вариант возвращения? Разве не так, товарищ Доманский?

– К сожалению, нет, товарищ маршал.

– Хорошо, здесь мы поставим пока запятую. А как связывались между собой товарищи шаманы Арикара и Худодо?

– Вот этого я точно не знаю. Боюсь, тут сработал, или был задействован уровень реальности более высокого порядка, о которых вы мне говорили. Но это вне моего восприятия. Должно быть, посредством обоюдного и одномоментного впадения в транс. В общем, не знаю я этого. Как-то связались, и господин Худодо меня здесь встретил. За что я ему благодарен.

– Хорошо, ми сами у него спросим, при случае. Кстати, шаман Худодо нам не господин. Он нам товарищ! Да и то, весьма специфический.

– Простите, оговорился.

– Что же, товарищ Доманский, ви на личном примере подтвердили для нас одно известное правило.

– Какое правило, товарищ маршал?

– Такое, что поспешишь – людей насмешишь. Надо было вам все-таки лучше приготовиться к экспедиции. Но ви успокойтесь, нам как раз не смешно.

В дверь постучали. Она открылась и на пороге, с подносом в руках, появился Надарая.

– Разрешите, товарищ маршал? Чай!

– Входите, товарищ Надарая! – Лаврентий Павлович вскинул руку и плавным движением ладони поманил помощника. – Самое время чайку испить. Или ви, товарищ Доманский, желаете чего-то более существенного?

– Да, неплохо бы перекусить, – согласился Сан Саныч. – Пора бы уже.

– Хорошо. Тогда вот что ми сделаем. Ми с вами еще немного побеседуем, за чаем, а тем временем товарищи приготовят нам обед. Ви слышали, товарищ Надарая?

– Так точно, товарищ маршал. Обед будет готов через полчаса.

– Потерпите еще полчаса, товарищ Доманский? Вот и хорошо.

Высокие тонкие стаканы в серебряных подстаканниках. Сахарные кубики в пузатой серебряной сахарнице. Крепкий, почти черный чай курился сизыми струйками пара. Пар прижимался, льнул к столу и медленно таял, пропадал, будто впитывался его поверхностью.

– Послушайте, товарищ Доманский, у нас к вам имеется деловое предложение, – сказал Лаврентий Павлович вкрадчиво, когда товарищ Надарая покинул кабинет. – Очень серьезное предложение. Товарищ Берия один за другим бросил в чай три кусочка сахара и неторопливо его размешивал, позвякивая ложечкой.

– Слушаю вас, товарищ Берия.

– Ви пейте, пейте! Чай очень хороший, ароматный. Спецзаказ. Предложение наше такое... Состроив гримасу, он почесал нос указательным пальцем. – Ми предлагаем вам поработать с нами.

– Вы хотите, чтобы я работал на вас? Вербуете меня?

– Не на нас, а с нами, согласитесь, тут есть некоторая разница. Думается, в этой работе ви заинтересованы так же, как и ми. Возможно, даже больше нас.

– Мне надо подумать, товарищ маршал. Чтобы, поспешив, не насмешить никого еще раз.

– А что тут думать? Положение ваше безвиходное, а ми предлагаем, какой-никакой, виход.

– В чем же выход?

– В том, что ви сможете его, виход, искать, практически самостоятельно, но под нашим чутким руководством. Используя для этого всю мощь Кустодии. А это большая сила, поверьте.

– Не сомневаюсь.

– Ми откроем вам кое-какие карты. Обично ми этого не делаем, но правила для того и нужны, чтобы их нарушать, верно? Ми тоже заинтересованы в налаживании контакта с Землей. Ми много работали над тем, чтобы найти и установить с ней хоть какой-то канал связи. К сожалению, пока безрезультатно. И тут появляетесь ви. Оттуда. Целенаправленно, минуя все флуктуации. Понимаете, что ми не могли пройти мимо такого факта? Кто знает, может, ви окажетесь умней нас всех, и вам удастся то, чего до сих пор не смогли добиться ми.

– Ответьте мне, пожалуйста, товарищ Берия, на один вопрос. Зачем вам нужна связь с Землей? Вы планируете снова напасть на нас?

– Нэт! Как раз наоборот, нам хотелось би снять обоюдную напряженность. Успокоиться, завязать отношения, туда-сюда... Война била не наша, и, на наш взгляд, не самая лучшая идея. Товарищу Берия война с Землей не нужна. У товарища Берия другие мисли на этот счет. Ми вам скажем, какие. – В одночасье всякая мягкость с лица маршала пропала – ни улыбки, ни добродушия не осталось. Глаза прищурились, взгляд сделался жгучим, обжигающим – точно две струйки кипятка брызнули под давлением из треснувшего патрубка. – Вот что ви знаете про товарища Берию, что слишали про него? Что он монстр, да? Что пил кровь людскую полными ведрами, и никак не мог напиться? Так же? И другие слишали то же самое и повторяют до сих пор. И будут повторять, потому что нет никого, кто мог би и хотел би сказать о товарище Берии правду. Никто и не скажет правды, если товарищ Берия не скажет ее сам.

– То есть, вы хотите оправдаться в глазах потомков?

– Э, не оправдаться! Мне оправдываться не в чем. Но пусть все знают, как било на самом деле.

– Зачем вам это? Простите, я хотел спросить, разве вам не все равно? Прошло много лет, вы теперь здесь, на высокой должности...

– Ви еще слишком молодой человек, и не понимаете. Но я вам объясню. Память, та, которую ви по себе оставили, она как эфир, как наркоз, который всегда будет питать вашу душу впоследствии. От памяти зависит, будет ваш сон – условно говоря – сладким, или превратится в кошмар. Непрерывный, повторяющийся кошмар. Представляете, нэт? Попитайтесь. Особенно бивает обидно, когда ви такой памяти не заслуживали.

– Погодите, но в Москве до сих пор рассказывают, например, про вашу любовь к девушкам. О том, как вы высматривали их из окна автомобиля, выискивали тех, кто вам по нраву. Москвичек, со стройными и немного полными ножками. А потом...

– Э, что девушки! Ми не причиняли никому из них зла. Только любили! Они же для того и созданы, чтобы их любили, правда? Кстати, слухи эти тоже сильно преувеличены. Девушки и в Лимбоного есть, ничем не хуже московских, уверяем вас, и ми их все так же искренне любим. К слову, рекомендуем! Хотите, ми и к вам направим парочку? Да вот прямо в камеру и направим. Скрасить, так сказать и поддержать. Очень хорошие, рекомендуем.

– Спасибо, товарищ маршал. Пока не стоит.

– Напрасно. Но это все шутки конечно. А серьезно – наше предложение. Поработайте с нами, товарищ Доманский. Ми хотели бы, чтобы ви занялись этим вопросом, налаживанием связи с Землей. Знаю, ви хотите вернуться, и ми предлагаем вам должность нашего офицера связи. Занимайтесь лабиринтом, доводите его до ума. Ищите другие варианты. Нам кажется, что ви знаете такие варианты, только нам о них не сообщаете. Ми не настаиваем, понимаем ваши трудности, понимаем, что все сложно. Работайте, пожалуйста! А когда устойчивый канал будет установлен, ми готовы отпустить вас обратно. Чтобы ви и на Земле представляли наши интересы. Нам кажется, что возможность диалога представляет обоюдный интерес. Понимаете, о чем ми?

– Понимаю, товарищ Берия. Заманчиво, что и говорить. Но, простите, не могу вам сразу ответить. Не потому, что не доверяю вам, упаси Боже! Мне нужно больше времени, чтобы все обдумать. Я еще не во всем разобрался.

– Конечно, обдумывайте, товарищ Доманский, разбирайтесь. Но согласиться рекомендую вам уже теперь. Нам почему-то кажется, что ми с вами сработаемся.

– Но я не уверен, что смогу вам быть полезен.

– Каждый человек бивает полезен на своем конкретном месте, важно ему это место вовремя указать. Ми уверены, что ви теперь на своем месте. Поэтому, товарищ Доманский, предоставьте нам решать, можете ви бить для нас полезным, или, наоборот, представляете опасность.

– В таком случае, я согласен, товарищ маршал. Быть вашим посланником и представлять ваши интересы.

– Вот, это по-нашему. Очень хорошее решение, товарищ Доманский. И очень своевременное.

– Осталось понять, в чем ваш интерес заключается.

– Верное замечание. Скажу вам, Александр Александрович, так: этот вопрос будет темой наших будущих переговоров. Сразу оговорюсь, необходимое и обязательное их условие – строжайшая конфиденциальность. Чтобы ви понимали, у нас тут тоже существуют некоторые различные мнения касательно и внутренней, и внешней политики, поэтому следует бить предельно внимательным к тому, кому и что ви говорите. Ви человек новый, человек интересный, вас непременно захотят использовать и другие игроки. Наш вам совет – будьте внимательны. Да, собственно, ви и сами все знаете.

Сан Саныч хорошо понимал игру, которую вел с ним хозяин кабинета, и по совместительству – директор Кустодии. Вполне обычная игра, как же ее не понять. Более того, игра эта была ему на руку и по большому счету являлась его большой и неожиданной удачей. Попасть в зону интересов и внимания фигуры такого уровня, это несомненный успех. Везение, что тут скажешь. О таком можно было только мечтать. Но тут возникали и сомнения, и вопросы. А так ли все обстоит на самом деле, как о том толкует товарищ Берия? И если нет, какие действительные причины побуждают его вести эту игру с ним лично? Тут было над чем подумать.

Сан Саныч запрокинул голову и принялся в задумчивости ерошить и разглаживать бобрик. Неожиданно взгляд его привлекло какое-то мельтешение в верхнем углу комнаты. За спиной товарища Берии, повыше портрета товарища дона Севрюхи, слева, что-то зарябило, потом там, в сером сумраке, образовалось более светлое голубое пятно, из которого вынырнуло нечто двуглазое и задвигало черными зрачками. Стрековизор, как называют это изделие некоторые.

– Что ви там увидели, товарищ Доманский? – спросил товарищ Берия, заметив интерес гостя к чему-то у себя за спиной. – Должно бить, привидение увидели?

– Параглаз, – сказал Сан Саныч, вытягивая руку. – Там параглаз, устройство-соглядатай. Я знаком с такими, встречал прежде. За нами следят, Лаврентий Павлович.

– Вот, дьявольщина! – выразился маршал. – Полагаю, товарищ Доманский, нам с вами пора отправляться обедать. А в кабинете придется провести санацию. Внеочередную. Товарищ Надарая! – позвал он помощника и, не доверяя своему голосу, зазвонил в бронзовый колокольчик. – Товарищ Надарая!

– Займитесь, товарищ Надарая, – сказал он появившемуся помощнику. – Снова тут мухи, или что там, завелись.

На лице товарища Надарая появилось мстительное выражение, а рука заученным движением потянулась за спину, к кобуре на поясе.

– Пойдемте, дорогой Александр Александрович, – товарищ Берия легко прикоснулся к его плечу, сделал вид, что смахнул с него пылинку. – Нам лучше поторопиться.

После обеда, который на самом деле был очень хорош, на уровне, как говорится, товарищ Берия, сославшись на то, что им всем нужно немножко отдохнуть и немножко подумать, удалился, оставив гостя на попечение товарища Надарая. Тот, в сопровождении двух рослых охранников с зелеными глазами, отвел Сан Саныча в комнату двумя этажами ниже. В коридорах, в переходах и на лестницах царили пустота и безмолвие. Тишина представлялась такой чуткой, хрупкой и осязаемой, что сама мысль о том, чтобы произвести какой-то звук в этом царстве безмолвия, казалась кощунственной. Такая тихая Кустодия, думал Сан Саныч, помимо воли смягчая шаг, ступая на носках.

Это был скорей гостиничный номер, чем камера временного содержания, правда, без окон, но зато и без решеток, что намекало на некоторую смену статуса, пока не кардинальную.

– Располагайтесь, – сказал товарищ Надарая, включив свет хлопком в ладоши. – Все, что вам может понадобиться, вы найдете здесь – жест на шкаф, или здесь – на комод.

Сан Саныч молча разглядывал комнату. Шкаф, комод, стол, три стула, диван, холодильник в углу, экран на стене.

– Дверь не заперта, но самостоятельно выходить вам не рекомендуется. За дверью, в коридоре, останется пост.

– Конвой?

– Охрана. Товарищ Берия распорядился. На всякий случай.

– Что может случиться в стенах самой Кустодии?

– Да мало ли! – Надарая пожал плечами. – Думаю, ничего, но береженого Бог бережет, знаете. С этими, там, не разговаривайте, они не поймут вас, и вообще, у них другая функция. Если вам понадобится что-то дополнительно, вот телефон, просто снимите трубку и скажите.

Едва товарищ Надарая покинул его, Сан Саныч переложил подушку в изголовье и, не раздеваясь, бросился на диван. Он специально лег так, чтобы входная дверь была под присмотром, как говорит товарищ Надарая, мало ли что! Лишь только прикрыл глаза, как его закачало, понесло в сон. Устал, от всех этих разговоров бесконечных, да и вообще. Не работа, а какой-то разговорный жанр. Наверное, мешки таскать не так выматывает. Хотя, конечно, везде свое...

Странное место, думал землянин, засыпая. Здесь предают, потому что иначе не смогут помочь тебе. И ты не можешь поверить человеку, не убедившись, что он тебя уже обманул. Вывернутая наизнанку логика! Поэтому и Берии ни в коем случае верить не стоит. А вот выяснить, что у него на уме, да за душой на самом деле – нужно. Конечно, игра с ним, это игра с огнем, но, как ни крути, вещь полезная и для дела необходимая. Только нельзя давать ему над собой какой-то особой власти. Никакой власти над собой никому давать нельзя. То, что он рассказал про Сержа, было необходимостью, пришлось, а вот про Варвару – молчок! Никому! Прежде всего – товарищу Берии. Вообще, надо быть начеку. И, конечно, нужен будет параллельный канал связи, и независимый источник информации. Только где все это взять? Пока и зависимого-то нет. И не жди, что тебя выпустят отсюда, дорогой товарищ Доманский. Зачем это им, ради чего? Нет, им от тебя другое нужно. Поэтому будут держать мертвой хваткой. Мертвой. Хваткой. А что, разве бывает живая хватка? Живая если, это объятия... Объятия, это Варвара...

Надо было спросить у товарища маршала про усий, еще подумал он. Вот эти, с зелеными глазами, это ведь они?

Он едва успел представить себе лица своих конвоиров, как в комнате что-то произошло. Она вдруг наполнилась шумом быстро двигающихся тел, который производили невесть откуда взявшиеся в ней люди. Его схватили, грубо сдернули с дивана и поставили на ноги. Потом вперед выскочил какой-то невнятный шибзд с растрепанными волосами цвета выгоревшей на солнце соломы и с размаху ударил его под дых. Сан Саныч едва успел напружинить мышцы пресса.

– Уп! – сказал он, принимая удар.

Ударил шибзд не так уж, чтобы слишком сильно, зато умело, сознавая вполне, куда и как бить следовало. Поэтому и дыхалку сбил испытуемому на раз, и в глазах у того потемнело. Сан Саныч согнулся и обвис на руках, его предержащих.

Глава 8. Глист в сюртуке

8. Глист в сюртуке

Когда в глазах у Сан Саныча прояснилось, спазм от удара прошел, и он, набирая в легкие воздуха, распрямился, перед ним вместо шибзда стоял уже совсем другой товарищ.

Это был долговязый, чрезвычайно тощий, костлявый мужчина лет пятидесяти. Про таких говорят – не в коня корм. Сутулый к тому же, как знак вопроса. Зато в котелке. «Глиста в скафандре», – вспомнил подполковник детскую дразнилку. Но этому конкретному глисту скафандром служил узкий черный сюртук, почти до колен длиной и застегнутый на все пуговицы. На шее платок, повязанный вместо галстука, плотным узлом, на руках черные кожаные перчатки, в руках трость с костяным набалдашником. Довершали костюм незнакомца тяжелые ботинки с круглыми дутыми носками. Такой себе образ, довольно странный, оценил Сан Саныч.

Маленькие глазки, не разглядеть, какого цвета были – одни зрачки чернели. Глазки пристально сквозь длинные редкие ресницы будто и не смотрели, а, как паучки, ощупывали мохнатыми лапками. Общее выражение бледно-зеленого лица господина настороженно-подозрительное. Доминирующий тонкий и вислый нос его на конце загибался кверху. Кто ты такой? – думал, прикидывая возможные варианты, Сан Саныч. И, надо сказать, было у него одно предположение, возникло сразу и само собой. А что еще?

Вытянутое лицо мужчины, если читать его сверху вниз, начиналось сплюснутым с боков, узким лбом, тот через долгую вертикаль носа перетекал в малый тонкогубый рот с опущенными книзу уголками, который через едва заметный подбородок превращался в шею. По кромке верхней губы полумесяц этот обрамляли усы, похожие на веревку, витой шнурок, который повесили на гвоздь – такие тонкие и гибкие. У Тянского, он вспомнил, были подобные, видимо, такова местная мода. Шея у господина была длинной, по ней, как по ручью поплавок, гулял свободный в своих движеньях большой кадык, время от времени то заныривая вглубь, то выскакивая выше поверхности.

Вообще, что-то рыбье сквозило в облике человека с тростью, конкретно – что-то от осетра. Ну и, конечно, держался он по отношению к окружению как основной, главный. Уж не Севрюга ли? – догадался Доманский.

Шибзд, пока Сан Саныч приходил в себя и разглядывал посетителей, метнулся за стулом для шефа. Долговязый, не глядя, сел. Сняв котелок, он привычным движением, отлетом руки, как на вешалку, нахлобучил его шибзду на голову, без шляпы весьма неприбранную и похожую на воронье гнездо из-за обильно торчащего во все стороны пегого волоса. Малец сразу принял горделивую осанку, подбоченился, нахально выпятив вперед поросший такой же пегой щетиной подбородок. Должно быть, в этих манипуляциях с котелком и имелся какой-то особый смысл, но он не лежал на поверхности, Доманский его не уловил.

Рыболикий уселся удобней, устроился, широко расставив длинные ноги. Между колен он утвердил трость свою, как ось мира, на нее же возложил, одна на другую, обтянутые лайковыми перчатками руки. Несколько долгих, чрезмерно затянутых минут он молча разглядывал Сан Саныча, с кислым весьма, надо сказать, выражением физиономии. Доманский свой взгляд не отводил, не прятал, и во время этой игры в гляделки заметил, что глаза у его визави – мутные, как у снулой рыбины. А волосы русые, редкие и липнут ко лбу, будто мокрые. На темени под зачесом возможна замаскированная лысина.

Насмотревшись и составив, очевидно, определенное мнение о предмете своего интереса, человек на стуле кивнул.

– Присаживайтесь, – пробулькал он. Это Сан Санычу так показалось, что пробулькал, потому что голос звучал тихо и невнятно.

Тем не менее, державшие Сан Саныча под руки молодцы сразу же его отпустили, и тогда он, растирая ущемленные бицепсы, опустился на диван. И оказался прямо напротив типа на стуле, на одном уровне. Теперь он мог видеть всех внезапных посетителей разом.

Их было пятеро. Прежде всего, вожак, тот, что на стуле, и шибзд по правую его руку – этих он уже успел рассмотреть. За левым плечом сидевшего расположился среднего роста подтянутый мужчина лет сорока, во всем черном. Черная водолазка, черные брюки, черные туфли. Черные волосы, правда, с серебряной искрой, начесанные вперед, на глаза, и подрезанные ниже уровня бровей ровной челкой. Глаза у этого были карие, и смотрел он ими пристально, буквально, сверлил взглядом.

Молодцы, что остались стоять по обоим бокам дивана, были сродни людям товарища Берии, до сих пор, возможно, еще стоявшим на вахте в коридоре. Такие же гимнастерки под ремень, галифе, мягкие хромовые сапоги. Те же фуражки на головах, правда, с малиновыми околышами, те же лица, которые невозможно разглядеть. А вот глаза их сияли ярко-красным неоном. Жуткие, надо сказать, глаза! Цвет глаз тут, похоже, был знаком принадлежности к войску. Или к банде.

– Счастлив принимать вас у себя, товарищ Севрюха, – быстро придя в себя, как основной постоялец, принялся излагать Доманский. – Визит ваш несколько внезапный, негаданный, простите, не приготовился должным образом...

Вступительную тираду его прервал шибзд. Он совершенно неожиданно, молниеносно выступил вперед и влепил землянину основательную затрещину. Ладонь у него оказалась несоразмерно росту большой, как лопата, и такой же тяжелой. Удар вылепился весьма сильным и звонким. Это было и обидно, и стыдно как-то, да и больно, в конце концов! В голове качнулся мутный кипяток концентрированной мигрени. Сан Саныч, прервавшись на полуслове, воззрился на обидчика.

– Ты, чего, убогий? – спросил он насильника сквозь выступившие слезы.

– Никакой он тебе не товарищ, понял? – несколько истерично закричал шибзд. – Дона величать господин, понял?

Он замахнулся, намереваясь ударить еще раз, для закрепления преподанного урока, но Сан Саныч успел вскинуть руку и блокировал удар.

– Прекрати, Коронзон! – запоздало одернул шибзда Севрюха. – В этом нет никакой необходимости.

– Убью гадину, – прошипел Сан Саныч, когда звон от затрещины до последней звяги высыпался через уши из резонирующего черепа, и стих. Придерживая рукой затылок, он потряс головой, чтобы убедиться, что в ней не заблудилось никакого отголоска. – Убью, понял? – продублировал он угрозу.

Коронзон осклабился. Так он улыбался – с совершенно холодными, стылыми, будто мертвыми глазами. Абсолютно уголовного свойства тип, оценил противника Сан Саныч. Форменный жиган. Этот перо в бок воткнет с той же легкостью, что и в кусок масла.

– Да ладно! Убьет он! Ага! – Коронзон не унимался. В лапсердаке в крупную клетку, с широкими отворотами, на два размера большим и явно с чужого плеча, в брюках с пузырями на коленях и с напуском, он пританцовывал на месте, взмахами рук заводя себя все больше. – И не таких обламывали!

Ишь, живчик какой, оценил моторику провокатора Доманский. Сейчас еще плюнет, предположил он дальнейшее, и не ошибся – жиган снова ощерился и пустил струйку слюны сквозь щель между зубами, прямо ему под ноги.

– Не плюй в доме, мразь, – откликнулся подполковник.

Тем временем парень в черном все сверлил Сан Саныча взглядом. Взор его, тяжелый и настырный, проникал без спроса и дозволения прямо в подкорку. На душе от такого зрительного воздействия делалось тяжело, неуютно. Вот гад, так он же установку дает! – сообразил землянин. Это же Мышмировский! Эх, как бы ему сейчас пригодилась его способность к маскировке, которой лишил его лабиринт. Опустил глаза и – раз! – нет тебя. Ты-то есть, но никто тебя не видит. Иди, куда хочешь, делай, что хочешь – хорошо! Было хорошо, но теперь-то он этого свойства лишен. Есть, правда, еще один финт... Но то такое... Не факт, что удастся... Хотя, попробовать все же стоит. Не терпеть же бесконечно гляделки эти бессмысленные!

Финт назывался «зеркало», он входил в стандартный набор психо-физических приемов и практик сотрудников спецслужб. В обычной жизни метод почти не использовался за ненадобностью, а заключался он в том, чтобы отражать, парировать энергетические посылы таких вот гипнотизеров. С Мессингом, конечно, этим способом справиться вряд ли удастся, хотя десяток секунд выиграть, возможно. А иногда и секунды достаточно, чтобы спастись.

Сан Саныч набычился, поднял глаза под самые веки. Потом постарался взгляд рассредоточить, распылить. Представил, что на глаза его опустилась шторка... Как на иллюминаторе самолета, только зеркальная. И когда она засеребрилась, точно фольга на солнце, он стал сквозь это мерцание ловить взгляд Мышмировского. Тот взгляда и не прятал, наоборот, так и выставлял его перед собой, так и лез с ним настырно. Видно, не ожидал ответа. Сан Саныч, не пропуская больше ничего к себе внутрь, принялся отбивать, отзеркаливать посылы Мышмировского, отправлять их ему же обратно, пакет за пакетом.

Некоторое время не происходило ничего нового, потом неожиданно Мышмировский заулыбался. Он отвернулся, опустив лицо, помотал головой.

– Ну, да, – сказал, не переставая улыбаться. – Ну, да, конечно. Коронзон! Друг мой, оставьте этого человека в покое. И, мой вам совет, держитесь от него подальше. Он таки может сделать вам больно, как обещал.

Коронзон по привычке осклабился.

– Дон, а может, он дьявол? – высказал предположение Мышмировский.

– Дьявол? Точно нет! Не выдумывай. – Севрюха оценивающе прищурился на Доманского. – До дьявола этому господину, пожалуй, далековато. Но человек он явно непростой. Будьте внимательны с ним, вы, оба.

И вся троица с рекомендованным вниманием снова воззрилась на Сан Саныча. Тот в ответ выпятил подбородок.

– Ну, что, надеюсь, теперь отношения выяснили? – пробулькал по итогу осмотра дон Севрюха. – Хорошо. На этом все успокоились. Ша, я сказал.

Удивительно, бульканье дона Севрюхи оставалось тем же бульканьем, но при этом сделалось весьма доходчивым. Свита приняла официальные позы, Сан Саныч же, напротив, перекинул ногу за ногу, замкнул пальцы в замок и перехватил ими колено. Мимолетно представил, что для такого положения наилучшим образом подошел бы надраенный до блеска хромовый сапог. И покачивать им, покачивать... Ничего, сойдет и не слишком чистый армейский ботинок. Возможно, он немного нарывался, рискуя вызвать чье-то недовольство, но подумал – пусть. Надо показать, и закрепить, особость своего статуса. Сам он его определял, ни много ни мало, как посольский. Раз уж его все равно раскрыли, пусть считают послом Российской державы. Тем более что по факту так оно и есть. А он тем временем будем продолжать зеркалить, решил он,

– Нам известно, кто вы, – подтверждая его мысль, сказал адвокат.

– А-а-а! Та маленькая гордая птичка! – проявил сообразительность Сан Саныч.

– В том числе, – не стал запираться дон. – Но ваша ирония совершенно неуместна.

Доманский молча всплеснул руками, мол, как скажете.

– Так вот, – продолжил Севрюха, – нам кое-что о вас известно. Даже достаточно много известно. И вот теперь мы в затруднении. Не знаем, что с вами делать. Подскажите, что?

– Предлагаю вести со мной диалог, – озвучил свой вариант Доманский.

– Диалог? Думаете, имеет смысл?

– Конечно. Вы мне не кажетесь человеком прямого действия.

– В каком это смысле?

– В том, что тщательно все обдумываете перед тем, как сделать ход.

– Возможно, возможно... Хотя в этом нет ничего особенного.

– Некоторые, вон, не думают вовсе. Без мозгов живут.

– Это он на кого намекает! – встрепенулся Коронзон и встал в позу суслика, но Доманский его включение проигнорировал.

– Разговор чаще бывает полезен, – продолжил он. – Но разговор осмысленный.

Дон Севрюха снова надолго замолчал. Поигрывая обтянутыми черной кожей пальцами на белой кости набалдашника трости, он, не мигая, смотрел на Сан Саныча. Взгляд его сочился холодной отстраненностью. Так смотрят на то, что не имеет значения. Но тут получалась неувязка, ведь зачем-то он пришел? Не затем же, чтобы сказать, как гость ему безразличен и неинтересен? И выразить это безразличие. Значит, думал Доманский, тут есть что-то еще. Здесь всегда, в любой ситуации чувствовалось что-то большее – кроме того, что лежало на поверхности. Что-то такое, что оставалось за кадром, чего он не понимал и не видел, но от ощущения чего нельзя было отмахнуться.

– Ну, хорошо, – сказал, наконец, человек в сюртуке довольно сварливо, – хорошо. Диалог, так диалог. Хотите знать, как и почему я стал доном Севрюхой?

– Боже упаси! – резко отказался Сан Саныч и даже замахал руками. Хотя знать, конечно, хотелось – да и следовало – знать все о главном злодее королевства. Но вот так прямо, от первого лица получать сведения было опасно. Ведь понятно, что такое предложение не сулило ему ничего хорошего. За откровенность, за обладание историей дона придется расплачиваться. Чем? Что он потребует взамен? – Нет уж, – повторил он, – увольте!

– И, тем не менее, Александр... Александрович, правильно? Вам придется меня выслушать. Без вариантов.

– Что ж, воля ваша, – вздохнув, согласился Сан Саныч. Он опустил ногу на пол и, выпрямив спину, сложил руки на груди. – Я весь внимание.

Все стихло. Свита замерла, с отстраненными лицами, разведя взоры в противоположные углы комнаты, Коронзон в левый, Мышмировский в правый. Конвой светил неоном прямо перед собой, но никого это не интересовало. Такие равновесные кулисы получились, воображаемые.

Доманский легко отмечал и фиксировал витавшее вокруг символическое и иллюзорное. Быть может, специально придуманное и подстроенное. Кем, вот только? Кто здесь режиссер? Он не заметил, как включился в эту игру – видеть невидимое, осязать отсутствующее, улавливать ускользающее...

– Я расскажу вам притчу, – с вызовом, точно пригрозил, сказал Севрюха. – Она земная, в Лимбе ничего подобного произойти не может. Здесь своя жизнь и своя, особая премудрость. Как, собственно, и вся моя история произошла на земле. Там завязалась, и там же развязалась, правда, еще не полностью. А значит, можно ее считать выдуманной. Однако не стоит недооценивать воспоминаний и связанных с ними фантомных болей. Итак, притча.

Жил-был фермер. На Земле жил, где же еще. Где-то там... Он старательно возделывал землю, растил хлеб, обильные собирал урожаи. На полях его водилось и кормилось много птиц и зверей, пропитания хватало всем. И фермер был вполне доволен, и собой, и жизнью, его все устраивало. Но в какой-то момент непрошенные гости, звери и птицы, почему-то стали мешать ему ужасно. И тогда он прогнал их всех. Расставил пугала на полях, и с их помощью разогнал. Прочь! Всех! И, оставшись один, продолжил жить, как прежде. То есть, возделывал землю, растил хлеб, собирал хорошие урожаи. С каждым годом человек становился зажиточней, богаче, но богатство уже мало радовало его, потому что он все острей чувствовал свое одиночество. С каждым годом ему становилось все тоскливее одному на своей земле. И тогда он решил, что должен вернуть назад птиц и зверей. Он вышел в поле, воздел руки к небу и стал молиться, прося Господа, чтобы живность вернулась к нему обратно. Но ничего у него не получилось, не вернулись ни птицы, ни звери. Они все, вишь ты, решили, что на поле установили еще одно, очень страшное пугало. Ишь, как оно размахивает руками!.. Такая притча.

– Забавная история, – осторожно высказался Сан Саныч. – И какой мы должны сделать из нее вывод?

– Мораль тут проста. Если ты желаешь завоевать чье-то доверие, не размахивай руками попусту, опусти их, чтобы к тебе не боялись подойти, и все у тебя получится.

– Угу. Вы об этом своему другу не пробовали рассказать?

– Но из этой истории можно сделать и другой, прямо противоположный вывод. Если хочешь, чтобы тебя таки боялись, придется научиться махать руками.

– Да, действительно. Тоже вполне разумно. И вы выбрали второй вариант?

– Я знал, что вы уразумеете, о чем я. Притча немного не в тему, но сочинять другую мне недосуг. Главное, что благодаря ей вы поймете дальнейшее.

Дон Севрюха покрутил, подвигал губами, точно пробуя на вкус толпящиеся за ними слова, прежде чем дать им волю. Недолго он их сдерживал, открыл рот – и речь полилась.

– Я родился в хорошей семье. Но не настолько хорошей, чтобы она прикрывала меня от давления мира своим авторитетом. У отца была аптека, но что такое аптека? Сущая безделица! Кому может внушить уважение или, тем более, трепет какой-то аптекарь, вечно пахнущий микстурой, с постоянно желтыми руками? У моих сверстников уж точно никакого пиетета он не вызывал. Они говорили, что лучше быть забойщиком в шахте, чем дурымаром. И заработок выше, и мужчина похож на мужчину. Хэх. Они называли отца дурымаром, вот так, с маленькой буквы. Часто ходили за ним стайкой и кричали: дурымар, дурымар, забодай тебя комар! Отец делал вид, что ничего не слышит, не замечает. Хотя было так просто от них отделаться, всего лишь огреть кого-нибудь сачком, которым он ловил своих пиявок. Но он был добрым, он этого не делал, поэтому пиявкой звали меня.

Если разобраться, нелепое прозвище, я никогда ни к кому не присасывался. Наоборот, всегда хотел, чтобы в покое оставили меня. Наверное, это из-за моего внешнего вида, должно быть, я визуально чем-то напоминал пиявку.

Надо сказать, что ничем особенным Господь меня не наделил. Не дал ничего хоть немного выдающегося, ни свойства, ни качества, что непосредственно и однозначно выделило бы меня из толпы. На харизму, опять же, Господь для меня поскупился. Ума малая толика мне, конечно, перепала. Но ум, кто его видит? Кому он нужен в тринадцать лет? Многих умных в этом возрасте толпа затоптала, не заметив. Меня тоже пытались. Но не потому, что не замечала, а, как я это ощущал, целенаправленно. Это было страшно. Я боялся выходить из дому, а ведь должен был посещать школу. Как быть? Вот тогда я сообразил: надо сделать так, чтобы меня боялись. Но как? Следовало придумать некий неординарный шаг.

– И какой же фокус вы придумали?

– Почему фокус? Не фокус. Я научился плеваться ядом!

Сан Саныч несколько опешил.

– Ядом? – переспросил он. – Реально? Вы это серьезно?

Дон Севрюха сотворил на лице соответствующее выражение и кивнул, глубоко и важно.

– Вы шутите! – не поверил Доманский. И тут же проапеллировал к Коронзону: – Он же шутит?

Коронзон осклабился. Севрюха повел бровью в его сторону, и тот немедленно перестал улыбаться.

– Поначалу никто не верил мне, что могу, как вот вы не верите. Но первый же, кто рискнул проверить на практике, поплатился. Серьезно поплатился. С тех пор вокруг меня всегда было достаточно пустого пространства, чтобы я мог жить свободно и делать, что захочу. Тогда же меня перестали дразнить пиявкой. Правда, стали называть севрюгой. Тоже непонятно, почему. Должно быть, в знак признания. Несомненный успех, на мой взгляд. Конечно, севрюга – рыба, такая же холодная, как и пиявка, но зато достаточно редкая. Деликатес, не каждому по зубам и по карману. Штучный товар, как говорится! Есть, чем гордиться. Но гордыня – не моя история. Мне больше по душе, чтобы меня боялись. Страх – самое лучшее чувство, которое ты можешь внушить другому человеку.

– Страх? Многие считают, что это любовь.

– Нет-нет, страх! Страх! Я понял это еще в ранней юности, на своей, так сказать, шкуре прочувствовал. Тогда же перестал бояться сам. А несколько позже освоил и другие, как вы их называете, фокусы. Так что, укрепил свой неожиданно появившийся, но отнюдь не случайный авторитет. С тех пор и поныне все мои слова выслушиваются очень внимательно, потому что известно: я выполняю обещания. Тем более, угрозы. Но мы немного отвлеклись.

Когда я заканчивал школу, неожиданно умер от неясной причины мой папа-аптекарь. Поговаривали, что он отравился неизвестным ядом, следов которого, однако, не обнаружили. Факт отравления так и не был установлен.

– Аааа... Отца своего?! За что же вы его?

– Факт не установлен! – веско, с поднятием пальца вверх повторил Севрюха. – Папа был хорошим, по-своему, человеком. Но, честно говоря, было несколько причин, по которым он заслуживал того, что с ним приключилось. Останавливаться на них я не буду.

– Это же ужас какой-то! – не мог успокоиться Сан Саныч. – И как же вы сами-то себя не отравите? Ядом своим? Как сами себя не боитесь?

– Кто вам сказал, что не боюсь? Я такого не говорил. Но вы можете поразмышлять над этим, будет полезно. На досуге.

– Ну, когда он еще у меня появится!

– Как знать. Может быть, скоро, и, может быть, с избытком.

– Звучит, как угроза. Что я должен на это вам ответить? Или, скажем так: что вы хотите от меня услышать?

– Пока еще меня послушайте, я уже заканчиваю. Так вот, на Земле я не задержался, хотя мог бы, мне там нравилось. Особенно хорошо складывались последние несколько лет. Я был известен, в определенных кругах. Однако прославиться в мировом масштабе, как предполагал, не успел. Потому что тот, кто всем располагает, решил иначе. В результате одной моей опрометчивой операции я очутился здесь, в Лимбонго, очевидно потому, что Бог не знал, что со мной делать. И до сих пор не знает. И поделом ему! Пусть поймет, что бывает, когда создаешь таких ничтожеств! Некоторые из них могут восстать против своей ничтожности! Поелику пребывать в униженном состоянии, мало кому приятно!

Последние фразы дона Севрюхи явно были обращены кому-то конкретному, находящемуся вне комнаты. Он их буквально выкрикнул, запрокинув голову – насколько позволяла сутулость. При этом изо рта его вместе с бульканьем вылетали шарики слюны. Глаза засверкали, на бледных щеках проступили пятна темного, почти коричневого румянца. Страшное дело! А огонь-то в нем горит неугасимый, отметил Сан Саныч. Ишь, как полыхает. Ух! Пламя вьюшки выносит!

– Самомнением он вас точно не обделил, – сказал он первое, пришедшее на ум. – Но знать себе цену важно, – спохватившись, подкорректировался он. Оказалось, беспокоился напрасно, сказанное было дону приятно.

– Правда? Не замечал, может быть. – Севрюга, как вспыхнул, так же быстро успокоился.

– Странно, однако, что там, на Земле, мы не помним ничего, что было раньше, и было ли что, тоже не помним, и что будет потом, не знаем, – задумчиво произнес подполковник. – А вы здесь помните обо всем и в деталях. Почему так?

– Понятия не имею! Я, собственно, про другое. Я ведь не просто так вам все рассказываю. А для того, чтобы вы поняли, в чем заключается принцип, на который я опираюсь в жизни.

– Я, думается, понял. Вам нравится внушать страх.

– О, да! Это действительно так.

– И вы хотели напугать меня.

– Что же, вы испугались?

– Не очень.

– Хорошо, что не очень. Когда человек испуган сильно, его бывает трудно использовать.

– Значит, вы решили меня использовать? Каким, интересно, образом? Чем могу, так сказать, служить?

– Вы, подполковник, быстро соображаете, что весьма отрадно. Но, похоже, все же недооцениваете сам факт моего рассказа. Вы услышали то, что обычно я не рассказываю никому. И вам придется за это определенным образом заплатить.

– Но я вовсе не хотел вас слушать? Я отказывался! Протестовал!

– Не имеет значения, что вы хотели, чего не хотели... Вы услышали, этого достаточно.

Сан Саныч выдохнул. Вот черт, как знал! – подумал он, и вновь резко переменил позу – снова откинулся на спинку дивана и закинул ногу на ногу, теперь другую. В комнате стояла тишина, такая звонкая и напряженная, что, казалось, залети сюда муха, и все это закаленное стекло лопнет и рассыплется от ее жужжания. Но мухи взяться было неоткуда, а спутники дона застыли неподвижно, и, казалось, перестали дышать.

– Как же вы хотите меня использовать? – спросил Сан Саныч нарочито спокойно. – Не вижу, чем могу быть вам полезен.

– Можете, можете. У меня к вам имеется личный интерес.

Доманский поднял брови, выражая удивление, но от наводящего вопроса удержался. Зато подумал – интересно, а что скажет товарищ Берия? Дон Севрюха, будто откликаясь, радостно рассмеялся – выплюнул пригоршню веселых лопающихся пузырьков.

– Нет-нет, ничего такого! «Такого» и без вас достаточно. Кстати, то, к чему вас склонял товарищ Берия, и на что вы, как я понял, охотно согласились, все это остается в силе. Так что, не переживайте.

– То есть, вы с товарищем маршалом не... соперники? А мне показалось...

– Что вы, нет! Вам таки показалось. Мы с Лаврентием Павловичем в одной упряжке. Можно сказать, тянем сообща, правда, иногда немного в разные стороны, но это понятно. Поэтому присматриваем друг за другом. Общему деланию, процессу, такое обоюдное внимание лишь на пользу, понимаете? Мой же интерес к вам связан с другим. Именно, с тем человеком, которого вы разыскиваете.

– Ну, разыскиваю и разыскиваю. Мало ли, кто кого разыскивает! Может, и нет никакого человека? Вам-то до него какое дело? – не слишком вежливо осведомился Сан Саныч.

Дон Севрюха его резкость вроде даже не заметил, ответил удивительно спокойно, растолковал:

– Мне, мил человек, чтоб вы знали, до всего в Лимбонго есть дело. Потому что я здесь главный. Номер один, первое лицо, ясно? А первому лицу, если оно желает таковым оставаться, до всего должно быть дело, иначе недолго и вовсе лицо потерять. Думаю, не открыл вам ничего нового. Что касается вашего друга, этого... – он откинулся в сторону Коронзона и, требуя подсказки, пощелкал в воздухе пальцами. – Господи, как же его? Сергея Таганцева! Все время забываю. Так вот, он мой должник! Правильней даже сказать, что он принадлежит мне. Весь! Целиком! Без остатка!

– Как так? – изумился Доманский. – Как человек может принадлежать кому-то, кроме себя самого? Пусть даже – вам? Что вы, дон, простите, за чушь несете?

– Мне как раз принадлежать можно, и должно, и не зазорно, запомните это, дорогой подполковник. Так что, никакой чуши! Все законно, – ответил Севрюха. – Не забывайте, уважаемый, мы не на Земле находимся. Вот, смотрите. – Он быстрым движением нырнул за пазуху сюртука и ловко, двумя обтянутыми черной лайкой длинными пальцами, похожими на ломкие лапки паука, извлек из внутреннего кармана узкий конверт. Так же ловко вытащил из него сложенный вчетверо лист бумаги и, потрясая им, возвестил с заметным торжеством в голосе: – Договор! Это документ, между прочим!

Сан Саныч помотал головой

– Что еще за договор? – спросил он. – Я ничего не понимаю.

– Я все объясню, – посулил дон. – Но сначала зачту вот это. И он, развернув бумагу и далеко отставив ее от себя, стал читать. Булькая на свой манер, и полуприкрыв глаза, видимо, знал текст наизусть. – Договор! Я, Таганцев Сергей Сергеевич, сим удостоверяю, что добровольно отдаю себя в компаньонское услужение своему дорогому другу, Хлебчикову Геннадию Юрьевичу. На веки вечные, или пока смерть не положит предел всему... И подпись, видите? Написано: Таганцев. Собственноручно! Вы не были знакомы с Хлебчиковым?

– Лично не встречались. Но мне известно, что да, был такой человек. И что это значит? Чепуха весь этот ваш договор. Да он и не действует больше, потому что Геннадий Юрьевич, насколько я знаю, погиб при невыясненных обстоятельствах.

– Так бы оно и было, будь договор обычным. Но он, обращу ваше драгоценное внимание на это обстоятельство, подписан кровью. Что в корне меняет дело. Такой долг не списывается в связи со смертью заимодавца, либо ответчика. Только полное погашение!

– Перед кем? Заимодавца, как вы говорите, нет. Он умер, прекратил свое существование. Рассеялся на атомы! Кто следующий в списке наследования?

– Откуда вам известно, что он рассеялся? Впрочем, не важно. Но вы правы, есть тот, кто наследует все права.

– Вы?

– Совершенно верно, ваш покорный слуга. На этот счет имеется другой договор, также подписанный кровью, только господином Хлебчиковым лично. «В случае моей преждевременной кончины», и так далее.

– Кошмар какой! Мракобесие! Без джаза. Они тут бумаги кровью пишут!

– Не пишут, только подписывают. И не все, а только те, у кого она есть. Знаете почему?

– Просветите, окажите милость.

– Потому что кровь самая большая ценность здесь, в Лимбе. Что обусловлено ее небывалой у нас редкостью.

– Не понимаю.

– На самом деле, все просто. Население Лимбонго, и люди, и усии, лишены крови. Все мы прошли там, на Земле через смерть, поэтому здесь Творец воссоздал нас несколько иначе, на другом принципе. В нас течет не кровь, а совсем другая жидкость. Это делает нас практически бессмертными, но лишает именно крови, которая именно в Лимбе обладает поистине чудесными свойствами. Волшебными свойствами!

– Вы тут все вампиры, что ли? А я, как назло, осинку с собой не прихватил, – показным образом всполошился Доманский.

– Да нет же! Ничего такого. Внутрь не употребляем, – Севрюха вдруг раздражился. – И вообще, перестаньте молоть чепуху! – закричал он. – Причем здесь вампиры! Какая осина!

– Тогда что? Объясните уж, будьте любезны. – Сан Саныч тут же постарался сгладить, продемонстрировав вежливость и личную благорасположенность. Характер у дона, похоже, был вспыльчивый, не хотелось бы попасть под его горячую руку. Мало ли, начудит сгоряча – потом не исправишь.

– Так я же и пытаюсь! – быстро все же успокоился Севрюха. Отходчив, это хорошо, снова подметил Доманский. – Кровь сама по себе ценный продукт. Здесь из нее выращивают волшебные кристаллы. Но это отдельный вопрос. Главное, это раздобыть сырье. Волшебные эти кристаллы, конечно, условно говоря. Но они обладают действительно выдающимися свойствами, не буду о них сейчас распространяться. Я вам все это рассказываю, чтобы вы понимали, чем обладаете, кем являетесь, и какие опасности вас здесь поджидают.

– Благодарю. Везде свое, и опасности, и способы их избегания.

– Именно. К сожалению, людей из крови и плоти, так называемых случайников, попадает к нам чрезвычайно мало. Что существенно, до небес просто повышает ценность продукта. Плюс, людей этих кое-кто пытается укрывать от внимания властей. Да, мы это знаем, мы с этим боремся. Так вот, кровь господина Таганцева, до последней капли, принадлежит мне.

– Вы хотите выкачать у него кровь?

– Скажем так: имею на это право.

– То есть, по сути, убить?

– Отнюдь! В Лимбе смерти нет! Кровь в процессе, так сказать, отбора, автоматически замещается на другую субстанцию. Ту, которая наполняет всех нас. Мы даже не ведаем, как это происходит.

– То есть, случайник перестает быть нормальным человеком, и лишается возможности вернуться обратно? На Землю? Если захочет?

– Помилуйте, батенька, и так никто не возвращается. Послушайте. Отсюда, с этого дна не существует пути наверх. Заявляю официально и категорически, и, ради вас самих, поверьте моему слову, чтобы не питать напрасных иллюзий. Все предполагаемые пути, все возможности испытаны нами многократно, и ни одна из них не подтвердилась. Только вам как-то удалось, что, кстати, требует отдельного исследования.

– Мой путь оказался полупроводником, дорогой в одну сторону. Обратно по нему не пройти, – пояснил Сан Саныч в ответ на вопрошающий взгляд Севрюхи. – А портал? Как же вы нападали на нас?

– Это другое. Флуктуация, случайное событие. Им невозможно управлять. Сам появляется, сам пропадает. Раз в десять тысяч лет, или в двадцать. Это же несерьезно!

– Да уж, ждать бессмысленно. И, я так понимаю, теперь вы нацелились на меня? Желаете из меня кровь выкачать?

– Не об этом речь. Пока, во всяком случае. И, чтоб вас успокоить: мы не можем ничего сделать без вашего на то согласия. За выполнением этого условия кое-кто – Севрюха поднял глаза в потолок – следит неукоснительно. Но согласие есть продукт взаимного устремления сторон, его при необходимости мы получать умеем. – Он повел рукой в сторону Коронзона.

– Ыгы-ыгы-ыгы, – провибрировал тот в ответ утробным смехом.

– А господин Таганцев давал вам свое согласие? – игнорируя шибзда, спросил Доманский.

– Конечно! Вот же оно! – Севрюха торжествующе потряс договором. – Подписано собственноручно. Кровью!

– Но в договоре нет ничего такого!

– Поверьте, есть. Все, что нужно, здесь есть. И я, как адвокат, с легкостью это докажу.

– Значит, договор не перестанет действовать, пока вы не выкачаете из парня кровь, то есть, по сути, пока не убьете. Но без крови он уже никогда, даже теоретически, не сможет вернуться домой. Я не вижу тут поля для диалога.

– А его и нет.

– Господа, вы звери!

– Да ладно! Вам ли об этом толковать, господин чекист? Вы-то должны знать, чем человек отличается от зверя. Знаете? Я вам отвечу: зубочисткой. Больше ничем. Вот все у них то же самое, и стол, и, пардон, стул. Но звери зубочисткой не пользуются.

– Вы, просвещенный дон, конченный циник.

– Не отрицаю. Как, впрочем, и вы, господин Доманский. Что дает нам повод предполагать, что мы с вами сможем найти общий язык.

– Так что же вы от меня хотите? Я тут причем? И, кстати, тоже сразу, чтоб не было вопросов после: я вам не донор. От меня вы никакого согласия не получите. Ни на что, и ни за что. Считайте это офертой, надеюсь, тот, кто должен, услышал.

– Сильный ход. Вы, однако, погодите с заявлениями. Погодите. Мы сейчас о другом. Господин Таганцев отказался с нами сотрудничать.

– Согласитесь, у него были на то причины. Он, как и я, считает, что ничем вам не обязан. И на собственную кровь у него, я так понимаю, свои планы.

– Как бы то ни было, у меня имеется подписанный им договор. А господин Таганцев выполнение данного договора положений саботирует.

– В чем же выражается его саботаж? Он что, всех вас послал куда подальше?

– Некоторым образом, послал. Фигурально говоря. Ну, а на практике, он постоянно пьян.

– Пьян? Так не давайте ему выпивки! Что еще могу сказать? Не наливайте.

– Никто вашему другу не наливает! – дон Севрюха опять начал заводиться, видимо, обсуждаемая тема принималась им очень близко к сердцу, или что там у него имелось. – Он каким-то образом делает это сам. Внутриутробно. Мы подозреваем, что он умеет каким-то образом производить алкоголь внутри себя.

– Правда что ли? Ой, какая прелесть! Что ж, остается только порадоваться за человека! А закусочку вы ему поставляете?

– Перестаньте паясничать! Нам, строго говоря, не до смеха! Когда Таганцев в таком состоянии, мы не можем использовать его кровь. А он всегда в таком состоянии! Короче говоря, кровь, смешанная с алкоголем, утрачивает свои волшебные свойства. Ну, это везде. Кристаллы из нее получаются мутные, ни на что не пригодные, очистка их невозможна, понимаете?

Сан Саныч развел руками. Мол понимаю, но ничем помочь не могу.

– Итак! – резюмировал долгий разговор дон Севрюха. – Вот вам наша клаузула. Вы каким-то образом приводите вашего друга в трезвое состояние и убеждаете его подчиниться условиям договора.

– А если нет? Что, если мне не удастся?

– Ну, тогда вы займете его место.

– Подождите, подождите, – загорячился Доманский. – По какому праву? Я вам согласия не давал!

– Обойдемся без вашего согласия. Как-нибудь.

– Что значит, обойдемся?

– То и значит. Как обходились до сих пор. Мы легко составим юридически обязывающий вас документ, по которому все долговые обязательства господина Таганцева лягут на вас. И все. Как там говорится? Сам погибай, а товарищу помогай! За други своя, и тому подобное.

– А если нет?

– А будете сопротивляться, господин Мышмировский превратит вас в усию. Легко, знаете, у него это выходит, лихо.

– Но как же он? – Сан Саныч ткнул пальцем в потолок. – Ведь он все видит, забыли? Сами мне говорили, что Господь внимательно следит за соблюдением свободы воли и не допускает ее нарушений. Не боитесь гнева божьего? А?

– Ну, следит, возможно. А что не допускает... Знаете, ведь он, – Севрюха тоже кивнул наверх, – общается с нами посредством знаков. И мы всегда очень внимательно следим за ними. За появлением знаков, их проявлением. Честно говоря, ни разу никаких сигналов мы от него не получали. Ну, вот это такая объективность, хотите, верьте, хотите – нет. Он – ОН! – видимо решил для себя: а, пусть разбираются сами! Мы и разбираемся. Как умеем. Так что, нет, гнева не боимся. Пока знака нет, бояться нечего, такая наша позиция. А будет знак, тогда уж затрепещем, не сомневайтесь. Поэтому, на вашем месте я не очень бы на него рассчитывал. Но, повторяю, как только соответствующий знак проявится, мы немедленно начнем искать другое решение. Только знак этот должен быть ясным, конкретным и недвусмысленным! Потому что ведь и толковать неясные указания можно по-разному. Понимаете? Так что, дорогой господин Доманский, не ждите помощи ни от кого, рассчитывайте только на себя, берите собственную судьбу в свои руки. И делайте, что вам велят!

– Мне нужно подумать.

– Что тут думать? Мы уже все обдумали, и я решил... Вас проводят! Вперед!

– А как же товарищ Берия?

– Уверяю вас, товарищ Берия горячо одобряет и поддерживает наши устремления.

– Знаете, я вообще устал. Трудный день такой выдался, длинный. Мне надо отдохнуть!

– Перестаньте тянуть время, господин Доманский. Не выйдет! Мне интересно, наконец, узнать, тот ли вы человек, которого я ждал? Постарайтесь оправдать возлагаемые на вас надежды. Коронзон вас проводит. И сопроводит.

Дон Севрюха хлопнул в ладоши. Странный вышел звук, точно ударились одна о другую костяные пластины. Будто ласты, отметил Доманский, или плавники. Спутники его, пребывавшие до сего момента точно в замороженном состоянии, сбросили оцепенение и задвигались. Конвойные с красными глазами подступились к Сан Санычу с двух сторон и, подхватив под руки, поставил на ноги. Следом тут же подскочил к нему Коронзон. Он замахнулся, намереваясь по привычке влепить задержанному очередную затрещину, но наткнулся на его тяжелый взгляд и в последний момент передумал. Ограничился тем, что толкнул его в спину.

– Давай, давай! – закричал он, как покрикивает извозчик на свою кобылку. – Трогай!

Ох, дождешься ты у меня! – подумал Сан Саныч мстительно, но конвойные держали его крепко, и уже куда-то вели. После очередного направляющего тычка в спину все вместе они вступили в открывшийся перед ними голубой проем. И это была совсем не портуна...

Глава 9. Круг 666-й, не последний

9. Круг 666-й, не последний

За белою рекой дома стоят в снегу... Там девушка живет, на самом берегу...

Так было неизменно в последнее время: закрывая глаза, он видел воочию те синие трескучие морозные дали, контрастные, будто на гравюре, туманные, точно наяву. Белесое мглистое небо, не понять, то ли падает оно, то ли вверх уплывает. Какое-то сложное движение у этой пухлой пространственной неопределенности, как у ленты Мебиуса. Клубится, наплывает, ускользает и возвращается, выворачивается наизнанку, опять ускользает...

Точно к празднику убранная нанизанными на нитку комками ваты, украшенная вытянутыми по ветру клочьями тумана из длинной полыньи под берегом, где теплые бьют ключи, ледяная лента реки. На взгорке дома, пять или шесть. Тропка к ним пунктиром, наискосок.

Дома стоят в снегу...

Снег глубокий, рыхлый. Много снега, очень много, он повсюду, он главный – как в детстве. Как в сказке. Пушистый, хрупкий, не холодит, но обжигает.

Конечно, и холодит тоже, но после. Отложенный эффект. Господи, как же холодно в доме твоем!

Дымы из труб гигантскими помазками умащивают и взбивают плотную пену облаков. Они кажутся грязноватыми на фоне ослепительно белого снега – внизу. Вот странность, обычно все наоборот, безукоризненность и ясное серебро там, наверху, темный осадок внизу. Теперь кажется, что тогда, в прошлом, снег только таким и был – чистым до голубизны. Кажется, или был? Да был же, был! Все, что прошло сквозь фильтр памяти, очистилось от наносного, от грязи и скверны.

Память чиста. Как лист бумаги со словами присяги.

Как эта палата, где теперь и он, и девушка, и дома в снегу.

Где нет никого, где стерильность и пустота.

Кто может убедить его, что это не реальность? Что не это – реальность? Тогда – что это?

Резкий горький запах дыма пробирает, как нашатырь. Но как же он приятен, Господи! Как сладок. Черные ветви деревьев, четкие, как трещины на эмали, как кракелюры. Сорока стрекочет, вертя хвостом на высокой ветке. Еще одна, поодаль, откликается, вторит.

Там девушка живет... Там.

Все там, там... Здесь ничего этого нет. И быть не может, потому что не может быть.

Девушка живет. Там. Где нет его, и уже никогда не будет.

Я знаю, что давно она меня не ждет... А чего ей ждать-то меня? Бесполезно. Все напрасно. И все правильно. Не стоит тратить время на бесплодные ожидания. Жить надо здесь и сейчас, пока есть возможность, пока у истории имеется продолжение. Любить. И не вчерашний мираж любить, заблудившийся в зеркалах, а кого-то теплого, кто обнимет и согреет, кто подарит дыхание, раскроет сердце и растворит в нежности.

Но между ней и мной метель, метель метет... Метель метет. Метель без конца. Заметает, заносит пути, стирает память.

Пути заметены давным-давно, а вот за память еще можно побороться.

Снег, сон, смерть. Буква С определяет все, состояние души и тела, жизнь и все, что случилось вместо нее.

Песня, которую он слышал когда-то, так неизмеримо давно, все крутилась и крутилась в его голове. Почему-то озвучивалась голосом Тамары, хотя он никогда не слыхал, чтобы она ее пела. Теперь вот поет, для него, про себя. Но так, видимо, должно быть, именно эта песня, и только ее голосом.

Душа разрывалась, как лист бумаги. Тот, с текстом присяги. С таким же треском, и так же необратимо. И медленно, нескончаемо. Хр-р-р-р... Это такая мука, Господи! За что ты меня ей утяжелил?

Проверяешь, Господи? Ты знаешь, я знаю: бумагу можно порвать, присягу должно исполнить. Так что, проверяй... И будет тебе удивление. Потом. Но пока тоска разъедает изнутри, как ржавчина. Как щелочь. Как царская водка.

Хорошо, хорошо... Знаю, за что, знаю! Но мука-то от этого не меньше. А, Господи? Никак не меньше.

Но если ты говоришь: так надо – Сергей Сергеевич к твоим услугам.

В муке твоей... своей, обрету покой и утешение.

Но, Господи, подари хоть лучик надежды! А? Искру, Господи, одну лишь искру! И тогда я готов вынести все, что заслужил.

Но ведь темно, темно... Невзирая на снег перед глазами. Это ты так придумал, чтобы он был черным? Затейник ты...

А ты знаешь, Господи, они все тут думают, что я пьян? Да, я пьян... Ха! Глупцы! Никогда прежде я не чувствовал так чутко, не мыслил так четко, не формулировал так ясно, как теперь, – как ясен, светел и чист образ девушки на том, дальнем берегу моей жизни... От которого отчалил давным-давно, и, похоже, надолго...

За белою рекой...

Река скованна льдом, но ее не перейти. Тут нет переправы. Потому что это странный лед, он сам движется, скользит быстрей воды, он уносит, не отпускает. Он проваливается – не держит.

Пусть думают, что я пьян, пусть продолжают так думать. Никто не должен мешать слушать песню. И подпевать ей.

Прошло немало лет, но не прошла любовь... Любовь...

Странное состояние, необычное сочетание – ты пьяный снаружи, и трезвый внутри... Господи, если б я не знал, что дар от тебя, сказал бы, что это воистину дьявольское изобретение.

За белою рекой дома стоят в снегу... Кто прав, кто виноват, никто не разберет... Метель, метель метет...

А вот скажи еще, Господи, как ты сам можешь быть уверен, что прав? Как?!

Прости, Господи! Если ты здесь, и слышишь – прости. Сомнения мои от моих страданий, а вообще я ни разу не усомнился в тебе и в делах твоих. В душе я тверд так, что самому больно. Снаружи не то же, что внутри.

Мы все в деснице твоей, Господи. И в твоей матрице.

Нет, совсем не портуна оказалась к их услугам. Это был совсем другой способ преодоления пространства, с которым Сан Санычу и прежде доводилось встречаться. И хоть понимания, как это возможно, по-прежнему не было, но и особого удивления он тоже уже не испытывал.

Проход был довольно тесным, переход по нему – коротким.

Молодцам пришлось отстать. Они шли на шаг позади, к плечу плечо, громыхали сапогами в унисон, сверлили спину оранжевыми теперь глазищами, острыми, как пики, взорами сторожили каждое его движение. Бдили.

Раз-два, раз-два.

Узкий, как труба коллектора, ход, округлые стены, рассеянный сумрачный свет. Переход из ниоткуда в никуда. У Сан Саныча закралась мысль, что вся вселенная пронизана подобными кротовыми норами. Хотя, за вселенную он не поручится, не везде еще побывал.

Коронзон, засунув руки в карманы брюк, интенсивно двигая плечами при каждом шаге, точно паровоз поршнями, чесал впереди. Хилял, как должно звучать на его же жаргоне. Дать бы ему, подумал Сан Саныч, пинка под зад! Вот уж удовольствие! Он соблазнился возможностью, даже мышцы напряглись и сладко заныли, предвкушая движение, однако – сдержался. Ну, пнешь ты его, дальше-то что? – спросил он себя. И урезонил: еще не время.

Коронзон, будто прочитав его мысли, оглянулся на ходу и нагло ухмыльнулся. Мол, мечтай, мечтай! Не вредно!

Нет, решил Сан Саныч, тумаков ему, тумаков! Чтобы мозги встали на место. Если там есть, чему вставать.

Так, шествуя неведомо куда, подполковник Доманский развлекался мелкой мстительной мыслишкой. Но главная дума томилась в его голове глубже, жужжала подспудно, исключая стороннее несанкционированное прочтение. Никак он не мог понять, чего же на самом деле добивается от него дон Севрюха? Согласиться, что весь сыр-бор, все проникновения, посещения и похищения затеяны лишь для того, чтобы решить вопросы крови, его или Сержа? Ну, это не серьезно. Мелкотемье какое-то. Но что тогда? Севрюха – серьезный и самый могущественный в Лимбонго человек, он ничего просто так делать не станет. Как, кстати, и товарищ Берия. Вообще говоря, выходить на такой уровень, в его личные планы никак не входило. Он предпочел бы побыть здесь какое-то время, осмотреться, завести кое-какие знакомства, и свалить обратно по-тихому незамеченным. И уже после этого можно было бы строить дальнейшие планы, как работать и кого привлекать. Однако имеем то, что имеем. И надо осмысливать то, что есть. Очень похоже, что разыгрывается у местных бонз некий междусобойчик, в который обе стороны хотят втянуть его. Но для чего? С Берией еще можно предположить, что тот пытается выйти на внешний уровень, для чего и занимается в отношении него откровенной вербовкой. Это как раз понятно. Но дон этот? Ему-то что надо? Какой его интерес? Значит, здесь что-то другое, что-то еще. Но что? Какое он может им дать преимущество? Вот что следовало выяснить. А после уже решать, давать или не давать, и кому давать. Не в том, в хорошем смысле.

Что-то у них тут затевается, вот что. Или продолжается, какая-то старая история, о которой он понятия не имеет. Возможно, очередная провокация готовится. Может, они снова пытаются портал открыть? Вот это дельная мысль. У дона, похоже, к Земле и землянам личный счет. А если так, очень своевременно он здесь оказался.

Очень глупо, конечно, как это случилось, как он в этот раз себя повел, и вообще. На что, спрашивается, рассчитывал? На везение? На интуицию? Молодец, у тебя получилось, отлично проинтуичил. Можешь поставить себе плюс. В записную книжку. В этот раз ему, правда, повезло. Но только наполовину пока, ведь исход по-прежнему не ясен. Если он, благоприятный, вообще возможен. Пока все в тумане, и нет у его исхода ни входа, ни выхода, ни имени, ни пароля. Короче, он на крючке, в клетке, обложили со всех сторон, – даже забавно. И как в таких условиях ему извернуться, чтобы оставить противников с носом, а самому достичь заявленных целей? Не ясно. Все-таки, не войди он тогда в лабиринт, никогда бы ничего не узнал. Не войти он не мог, так что, решение было правильное. Собственно, оно было предопределено. Но, коль скоро он его принял, и даже осуществил, значит, все сомнения, все метания пре-кра-тить. Риск благородное дело. Правда, особого благородства пока не видать, один риск в наличии. Значит, прищуриться и смотреть в оба, ждать, когда суть проявится.

Ждать и прищуриваться – на этом этапе – пришлось недолго.

Проход, как все подобные проходы, проложенные поперек известных законов физики, но в подтверждение принципа непрерывности пространства, очень скоро закончился, на сей раз дрожащей золотой завесой. Коронзон, не останавливаясь, шагнул сквозь нее первым. Сан Саныч последовал за провожатым, все сделали свой шаг, и оказались в очередном странном сумрачном месте.

Да, подумал Доманский, оценив диспозицию, портуна сюда точно не доставляет.

Им открылось обширное пространство. Может, это после тесноты перехода оно показалось таким бескрайним. Может быть. Но не в этом заключалась круга, в который они забрались, особенность. Фишка, как говорится, была в другом.

Повсюду, насколько хватало глаз, по всему полю зрения передвигались похожие на садовые, условно говоря – домики. Небольшие, не крупней конуры для дога, кубики с плоскими крышами, серо-бежевые, цвета картона и из него, похоже, построенные. Все эти объекты, малые архитектурные формы, не стояли на месте, они двигались, причем совершенно хаотично, как бог на душу положит. Движение их было нелинейным и не однообразным. У каждого домика были свой путь, своя скорость, своя траектория. При этом они часто наползали друг на друга, цеплялись углами, сталкивались и разлетались в разные стороны, чтобы встретиться когда-то в будущем, или больше никогда не встречаться. Учитывая количество участников движения, второй вариант казался предпочтительней.

Над полем стоял гул, как над ристалищем, но все взаимодействия происходили без видимых разрушений. Сан Санычу все это напомнило видимый им когда-то парковый аттракцион – машинки на закрытой площадке. Там тоже все двигались одновременно, рулили в разные стороны, сталкивались, натыкались, цеплялись намертво. И орали от восторга, что дети, что взрослые. Здесь, правда, никто не орал.

Короче говоря, картина вырисовывалась следующая.

Они находились посреди бескрайней равнины, по простору которой совершали свое броуновское движение бесчисленные коробки непонятного предназначения. Все это под пологом обычной для Лимбонго мглы и мряки, перемежавшейся там и сям полосами густого тумана, ускользавшего в одном месте и прибывавшего в другом. И повсюду, повсюду мелькали тысячи, миллионы связанных с объектами огоньков. Синие, зеленые, красные. Совершеннейшая фантасмагория.

В каждой такой самобеглой коробке, при более пристальном вглядывании, обнаруживался проем, похожий на окно размером, формой и функционалом, – только без рамы, без стекла, вообще без ничего. Других отверстий, окон или дверей, в будках не было. Сан Саныч просто по ассоциации подумал, что это окна, потому что почти в каждом таком зияющем прямоугольнике можно было разглядеть фигуру. Силуэт, по виду – человеческий. Но Сан Саныч сразу почувствовал – нет, что-то здесь не то.

– Усии! – догадался он, наконец.

Коронзон загоготал в ответ, ощерился по своему обыкновению и плюнул тонкой струйкой перед собой. А потом махнул рукой темному силуэту в окне проплывавшего мимо дома. В ответ на его жест у фигуры вспыхнули зеленым глаза, и Сан Саныч тогда понял, что за огоньки гуляют по всему бескрайнему пространству. Коронзон заржал от восторга, похоже, он был совершеннейшим образом счастлив произведенным эффектом. И сразу подал знак другой фигуре, в окне следующего приблизившегося дома. У этого глаза зажглись красным.

– Наш контингент! – воскликнул довольно Коронзон.

– Где мы?

– 666-й городской округ города Лимбонго.

– Последний?

– Что ты! Нет, конечно. Последнего тебе лучше не видеть. Но если будешь выпендриваться, то и увидишь, ага.

– Зачем они двигаются? – пропустив угрозу мимо ушей, продолжил допытываться Доманский.

– Ясно, зачем! Ищут свою половину, – ответил Коронзон. И, странно скосив глаз, добавил: – Якобы. Так говорят. Не знаю, что это такое.

Сан Саныч задохнулся от нахлынувшего ощущения ужаса и безысходности, пробившего навылет его броню цинизма. Да это же беда какая-то! – подумал он. И все это безмерное горе было рядом, прямо здесь, перед его глазами.

– И... что? – спросил он с неожиданным тоскливым замиранием. – Находят?

– Да нешто тут можно что сыскать, в такой сутолоке? – Коронзон помотал растрепанной своей головой.

– За что же их так? Сурово?

– А вот это не ко мне вопрос! И ты эта, внимательно здесь смотри, не подставься, а то возись с тобой после.

Он махнул рукой, изобразив жестом «айда за мной», и повернувшись, бросился в щель между двумя отскочившими только что друг от друга коробками. Сан Санычу ничего не оставалось, как устремиться за ним следом. Неоновоглазые гвардейцы дона Севрюхи не отставали, подпирали его по бокам.

На бегу Сан Саныч, не мог перестать, все думал о тех бесчисленных бедолагах, что беспорядочно сверкали вокруг бестолковыми своими глазищами, Надо же, печалился он с какой-то стати, сидит каждый в своей клетке, ищет из нее выхода. А найти не может, потому что выхода нет. Теоретически, есть, но на практике его нет, потому что выход только через душу другого, а это ж еще найти такого нужно, у кого душа есть. Ёсть. Ёсть, значит, нет. И, второе, кто захочет, кто рискнет тебе свою душу открыть? Посреди такой-то реальности? Вот и тоскуют, вот и кружат в бесконечном поиске того, кого найти никак нельзя. Танец несбывшихся надежд. Лучшего места, чтобы спрятать кого-то навек, не найти.

Погоди, погоди, вдруг пронзила его мысль. А как же мы тут Сержа сыщем? И такой мысль оказалась для него ошеломительной, что он невольно остановился, как вкопанный, и принялся озираться.

– Не стой! Поберегись! – взвизгнул в тот же миг Коронзон.

Доманский спиной почувствовал что-то неладное. Оглянувшись судорожно, он увидел в шаге от себя стену несущегося на него дома. Вблизи впечатление картонной, и вообще несерьезной, она не производила. Совсем даже наоборот. Сан Саныч почувствовал, как тоскливо заныло под лопатками: уйти от столкновения он никак не успевал.

В следующий момент его кто-то с силой толкнул в плечо. Потеряв равновесие и устойчивость, Сан Саныч полетел в сторону от траектории несшейся на него серой массы, с которой каким-то чудом, на пару сантиметров всего, и разминулся. Еще через мгновение он услышал глухой удар, и увидел, как на занявшего его место конвойного налетел предназначавшийся ему угол дома. Дом поддел гвардейца, точно бык на рог, подкинул кверху и буквально стер, удалил из пространства. То есть, вот он только что был, и в следующий миг его уже нет.

Сан Саныча обдало потом, холодным, цыганским. Он немножко даже оцепенел, так, самую малость. Но Коронзон не позволил ему расслабляться даже на миг, не дал насладиться вполне событием собственного чудесного спасения

– Бегом! Бегом! – закричал неистово рябой лохматый упырь. Шершавой, как бок сушеного судака, ладонью он схватил Доманского за руку и рывком поставил на ноги. – За мной! Не отставать! – брызгая, проорал он ему прямо в ухо и, не отпуская руки, потянул за собой. Хорошо, поверхность была ровной и каменистой, ничто бежать, в принципе, не мешало.

Шагов через десять Сан Саныч увидел впереди невысокий округлый холм, торчавший посреди хаоса, точно чье-то колено под одеялом. И тогда-то сообразил, куда стремится его упоротый провожатый.

Не сбавляя шага, их поредевший отряд взлетел на вершину холма и только тогда остановился. Тяжело дыша, Доманский огляделся.

До самого горизонта, обозначенного серым по лиловому, равнина выглядела скучно-однообразной, накрытой вместо неба мглистым беретом сумрака. Никаких других холмов, гор, сопок, вулканов – любых иных возвышенностей, не было заметно ни рядом, ни поодаль.

Обтекая холм со всех сторон, повсюду вокруг двигались, сталкиваясь и разбегаясь, бесчисленные кубики – такими дома виделись с высоты. И огоньки, огоньки, море, оказывается, разноцветных огней. Прямо праздничная иллюминация, ей-богу! Сам холм участники движения почему-то избегали, хотя, наверное, вполне могли бы забраться и сюда. Домик Тыквы! – опознал Сан Саныч ассоциацию, что настойчиво стучалась в сознание последние минуты. Если соорудить такой из гипсокартона.

Коронзону отдых, в отличие от землянина, судя по всему, не требовался. Он дышал ровно, поверхностно, точно и не было никакого забега на выживание и судорожного подъема по склону. Неоновоглазый тоже был вполне в норме. Получалось, землянин проигрывал им обоим в физике, несмотря на приличную свою подготовку.

– Что же ты у нас такой неуклюжий? – спросил его Коронзон, нарочито шепелявя. При этом еще скорчил издевательскую рожу да головой помотал туда-сюда. – А еще шпиен! Э-эх! Шпиен – выйди вон!

– Надо было проход сразу сюда, на холм выводить! – огрызнулся шпион. – Не пришлось бы бегать. Что ж ты так лопухнулся, а?

– Ничего не лопухнулся! – обиделся Коронзон. – Было бы можно, вывел бы сюда! Мы же не контрабандисты какие, это они, куда захотят, пролазят. Понял?

– Понял, понял... Только конвойного одного потеряли. Придется отвечать.

– Ничего, не страшно. Потом восполним как-нибудь, а пока так обойдемся. С тобой и один справится.

– Думаешь? Ну, посмотрим. Дальше-то что?

– А ничего! Стоим, дышим. Ждем. Можешь курить пока.

И то, правда, подумал Сан Саныч, курить хотелось. Достал свои армейские, засмолил. Не успев спрятать пачку обратно, увидел, как протянулась к нему рябая рука с длинными желтоватыми ногтями.

– Дай-ка и мне, что ли, – сказал, нимало не смущаясь, Коронзон. – Подымлю за компанию

На вершине холма резвился довольно свежий ветерок. Внизу совсем не ощущался, а тут – на тебе. Он овевал, остужая, разгоряченное лицо, ерошил волосы. А еще изо всех своих озорных сил раздувал угольки на сигаретах, как ни пытался укрыть свою в кулаке Сан Саныч. Ветер выдувал клубы дыма, сам же подхватывал их и, прижимая к земле, утаскивал вниз по склону на кишащую, точно муравейник, равнину.

Сан Саныч быстро успел отдышаться и уже обдумывал создавшуюся ситуацию. А она казалась ему весьма и весьма странной. Ну, в самом деле, еще какой-то час назад... Он машинально взглянул на запястье. Часы шли, работали обычным порядком, все-таки, механика с автоподзаводом. Он, тем не менее, подкрутил головку несколько раз – на всякий случай. Да, время... Он давно уже перестал пытаться соотнести каким-то образом показания хронометра с тем, что видели его глаза вокруг, как и с тем, что чувствовал он сам. Казалось, все это существовало отдельно и само по себе, в своем потоке времени, и объединиться с ним не удавалось. Этот разнобой раздражал и выбивал из колеи. Собственно, колею он давным-давно потерял. Такие дела. Так вот, еще какой-то час назад ему хотелось убить Коронзона, этого нахального рябого выскочку, хама и бузотера. А теперь он спокойно угощает его сигаретой. И не испытывает при этом к нему какой-то особой злобы, тем более, ненависти. Ничего подобного! Что, конечно, не исключает для него определенного возмездия. Справедливость неумолима и неотвратима. Полученные затрещины требовали отмщения, и их подполковник спускать просто так отнюдь не намеревался. Придет время, думал он, настанет час, и ты содрогнешься. Я покажу тебе, что такое настоящий тумак.

Но!

Теперь, как ни прискорбно это признавать, от Коронзона он всецело зависел. А ну, как смоется тот сейчас, бросит, оставит его здесь, и что тогда делать? Как выбираться из этого Богом забытого места? Тут караул кричать бесполезно, никто не услышит, только голос сорвешь, без толку. Кстати, что он там про контрабандистов сказал? Это кто еще такие?

Порывистый и неожиданный объект его размышлений снова не дал ему додумать мысль до конца. Не позволил ей иссякнуть естественным путем само исчерпания. Увидев, как среди привычных уже зелено-красно-синих огней мелькнул желтый, – будто подмигнула обыкновенная земная лампа накаливания – Коронзон вытянул руку с недокуренной сигаретой в том направлении и закричал:

– Опаньки! Видели? Там! Нам знак! За мной!

Он бросил окурок под ноги и кинулся вперед, заскользил вниз по склону.

Сан Санычу ничего не оставалось, как последовать его примеру. Тем более, что красноглазый гвардеец уже подпирал его в спину. С той стороны, которая им подвернулась для спуска, холм оказался более крутым, почва была рыхлой, песчаной, плыла и осыпалась под ногами целыми пластами. Подполковник так и съехал до самого низа, боком, выставляя вперед левую ногу и присев на правой. Успел при этом порадоваться, что берцы его с мембранами, значит, пыль с песком внутрь не набьются. Не должно, во всяком случае.

Доставшись низа, Коронзон даже не оглянулся ни разу, сразу устремился к одному ему ведомой цели. Ничего не оставалось, как держаться за ним. Они увернулись по ходу дела от нескольких атаковавших их с разных направлений домов, и оказались в итоге перед еще одним, по виду таким же, как все прочие. Поэтому непонятно было, по какому признаку проводник его отличил и выделил. Здесь Коронзон поумерил прыть. Он просто подождал, когда избушка повернется к нему задом, и, выхватив из кармана такое знакомое Сан Санычу устройство, наставил его на стену и нажал на кнопку.

Устройство, конечно, оказалось универсальным ключом, подобным тому, который до недавнего времени имелся у Сан Саныча. Из раструба на конце вырвался конусом голубой луч, и через мгновение на чистой до того стене зазолотился прямоугольник входа.

– Быстро! Быстро! – закричал Коронзон и осклабился кому-то невидимому.

Что надо быстро, понятно без слов. Первым Доманский, затем его безымянный красноглазый сопровождающий и, наконец, сам Коронзон – в таком порядке они заскочили в дом, который и на миг не останавливался, так и двигался, ускользая. Проход за ними тут же затянулся.

Это был тот случай, когда внутреннее содержание совершенно не соответствует тем авансам, которыми оделяет воображение внешняя форма. Короче говоря, изнутри домик оказался совсем не таким, каким представлялся снаружи.

Миновав проход в стене, они оказались в большой комнате, гораздо большей домика, который в себе ее заключал. В общем, иллюзия, да и только. Набор видимостей, только не ясно было, какая из них первичная, а которая вторичная.

Комната была устроена как больничная палата и, по сути, ей являлась. Чистые стены, пол, потолок – все отделано одним материалом, напоминавшим матовый пластик цвета слоновой кости. В дальнем конце, напротив, с позволения сказать, входа и перед огромным, во всю стену, окном – кровать. Расположение кровати, по мысли Сан Саныча, довольно необычное – изножьем она стояла к окну, изголовье поднято, поэтому, кто на ней находился, разобрать издали было невозможно. Из-за того, что окружающие поверхности не различались между собой ни цветом, ни фактурой, казалось, будто кровать парит в воздухе.

На окне были установлены жалюзи с вертикальным расположением широких ламелей, и свет, проникавший снаружи, мазал внутренний сумрак светлыми и темными полосами. Бросилось в глаза и другое обстоятельство, именно, что за окном – никакого движения, никакого хаоса, которому они только что были свидетелями. Ничего такого – лишь голая равнина и плавные линии холмов. Холмы? Позвольте, откуда? По склону ближнего катилось вниз, подпрыгивая, перекати-поле. Какой-то беспрерывный тупой сюр, подумал Доманский. А с виду – чистота и безмятежность. Он запутался и не понимал, там, снаружи, – очередная иллюзия, или окно попросту открывалось в иной мир. И то, и другое осознать было нелегко.

Кровать не пустовала, над белоснежным краем подушки топорщились темной копной чьи-то взъерошенные волосы. На штативе подле изголовья висела прозрачная капельница, трубка от нее широкой спиралью спускалась, к обитателю этой палаты, к пациенту.

Коронзон сразу прошел вперед и, остановившись у кровати, оттуда махнул рукой, призывая.

– Что, узнаешь кореша? – спросил он, когда Сан Саныч приблизился и встал рядом.

Подполковник с трудом сглотнул ставшую вдруг вязкой слюну и неопределенно покачал головой.

Занимавший кровать человек, лежал на спине, как Ленин в мавзолее, такой же безучастный ко всему, так же, ладонями вниз, вразнобой, уложив бледные руки поверх одеяла. Но на этом подобие, пожалуй, заканчивалось. Левый рукав пижамы у него был задран, и к сгибу локтя крепился пластырем конец той самой прозрачной трубки. Из перевернутой бутылочки на штативе мерно капала жидкость. Мужчина имел густую, давно не стриженую, шевелюру, отросшие усы и окладистую, клочками, бороду. Борода ему не шла, казалась нелепицей, но это, возможно, с непривычки. И знаменитый некогда чуб его коком, и бороду, изначально темно-каштановые, как ленточка папаху, наискосок пересекала широкая седая полоса, красноречиво говорившая о том, что парню довелось пережить немало. При этом в отличие от прототипа из мавзолея, у этого было лицо явно живого человека. Кожа на скулах играла румянцем, несколько нездоровым, но все же. Глаза открыты, взгляд отсутствующий, в себя. Когда Сан Саныч попытался его перехватить, где-то в глубине этих темных омутов, ему показалось, сверкнул желтый огонек, подобный тому, по которому они опознали домик. Ну, это, должно быть, показалось. Или нет?

– Узнаешь?

Что сказать? И да, и нет. Бесспорно, перед ним был Серж, но, с другой стороны, узнать его было нелегко. К тому же –с третьей стороны, – а следовало ли, признавать-то? Неплохо бы им, конечно, голову поморочить, да стоит ли? Похоже, они и так все знают.

– Что? – настаивал на ответе Коронзон. – Он? Нет?

– Может и он, – сказал, наконец, Доманский и покачал головой. – Только узнать его нелегко... Можно и ошибиться.

– Надо меньше пить! – выкрикнул Коронзон и загоготал, несколько картинно. – Чувствуешь, лепесток от человека какой? Даже завидно. У нас же с этим делом, с алкоголем, строго. Дон не приветствует и не приемлет. На дух не переносит. Поэтому мы, сотрудники, значит, ни-ни, особенно в рабочее время. От греха подальше. А этому, выходит, можно. Одно слово – человек! Человечище! – Он поднял палец и покачал им, угрожая и клеймя. – И в несознанку нечего было запираться! – этот упрек, выпучив глаза и оскалившись, он изверг непосредственно Сержу, в лицо, склонившись над ним низко.

Коронзону понадобилась минута, чтобы успокоиться и взять себя в руки. Непонятно было, чего это он так себя накручивает?

– А так тут почти курорт. Видишь? – обратившись к Сан Санычу, шибзд обвел руками помещение. – Чистота, порядок. Мы его пытаемся из запоя вывести, – он подергал за трубку, – но он не желает. И как он это делает, отчего пьянеет, нам не ведомо. Пришлось дону его сюда определить. Не так противно, да и тело сохранней, значится, здесь будет. Разговора с твоим дружком не получается, на контакт с нами он не идет. А пошел бы навстречу – совсем другое дело. И имел бы все, и выглядел бы, как огурчик. – Он вдруг смешался и конфузливо глянул на Сан Саныча. – Не знаю, что это такое, огурчик. Все говорят так, и я повторяю, а сам – представления не имею. Никогда не видел. Ты, случаем, не ведаешь?

– Овощ такой, зеленый, с пупырышками, – дал землянин частичную, внешнюю характеристику. Подумав, добавил: – Хрустит, когда ешь, хрум-хрум.

– Это разве хорошо, что с пупырышками? – засомневался лимбожец. – И что зеленый?

– Водку закусывать – самое то.

– Так может, ему этих, огурцов надо? Чтобы протрезветь? Ты скажи, достанем!

Сан Саныч качнул головой.

– Откуда мне знать, чего ему не хватает? Может, как раз того, чего вы ему дать не можете?

Коронзон хлопнул в ладоши и с сухим шелестом потер одну о другую.

– Вот и ладно, вот и узнавай, что ему надо. Твоя задача, сделать его тверезым и поставить на ноги. А то пойдешь вместо него. Ну, ты понял. Он снова осклабился.

– Ты это куда собрался? – поинтересовался Доманский, пропустив мимо ушей очевидную угрозу.

– Я убываю по назначению. Что ты думаешь? У меня и без тебя дел по горло. – Коронзон чиркнул несколько раз себя кончиками пальцев по кадыку, показывая уровень загруженности.

– Погоди, погоди, – попробовал возразить Сан Саныч, – а что я тут буду делать? На полу сидеть, в окно глядеть? Так там ничего интересного нет!

– Ты вот, с парнем общайся. Не знаю, как. Как хочешь! Ты должен привести его в чувства, другой задачи у тебя нет. А в чем нужда личная появится, тебе уся все добудет, он умеет. Он с тобой за кампанию здесь останется, так что, не заскучаешь. Потому что за тобой присмотр нужен, и он – наши глаза и уши. А для тебя он еще и руки. Все, бывай. И не дури тут.

Ничего больше не слушая, Коронзон отвернулся, и, доставая на ходу ключ, двинулся к дальней стене. Сан Саныч сразу почувствовал внутренний импульс, толчок. А ведь лучшего шанса не будет, подумал он.

Он бросился за Коронзоном следом, намереваясь сокрушить его одним ударом, для которого уже отвел руку. Но что-то стремительно атаковало его самого, ударило по ногам, будто подрубило. Потеряв равновесие, он упал.

Подполковник растянулся во весь рост, но это его не остановило. Продолжая скользить по полу на животе, он догнал-таки обидчика, и даже схватил его за пятку. Но в тактическом плане это ничего ему не дало, наоборот. Коронзон резко дернулся и, с разворота, наотмашь ударил его чем-то тяжелым по голове. Должно быть, ключ пригодился.

Ключ подошел как нельзя лучше, дверца отворилась, и сквозь нее вошла тьма.

Глава 10. Два друга, два недруга

10. Два друга, два недруга

Очнувшись и обнаружив себя сидящим на стуле, он почему-то решил, что его к нему привязали. Во всяком случае, он в такой ситуации поступил бы именно так. Ведь ясно же: буйного следует зафиксировать. Это не закон, но железное правило. Поэтому Сан Саныч и рванулся, намереваясь встать немедленно. Логики в его порыве искать не следует, она есть, но очень своеобразная и не низового уровня. Короче говоря, подполковник попытался встать, но чьи-то руки с силой легли ему на плечи и легко удержали на месте. Тогда, погасив импульс, он стал понемногу приходить в себя.

Глаза пришлось закрыть, потому что искры из них продолжали вылетать, ослепляя. Выждав немного, он все же открыл их снова и после прояснения огляделся.

Голова гудела, как набатный колокол, но мшистый гуд, похоже, потихоньку сходил на нет, стихал, вырождаясь разрозненными дробными вибрациями. Изображение по этой причине рябило, периодически осыпаясь на резонансных пиках. Кроме того, все почему-то представлялось ему в виде негатива, черное – белым, белое – черным. Однако картинка тоже постепенно переворачивалась, трансформировалась в нормальность.

Здорово же он, гад, меня саданул, оценил последствия неудачного штурма Сан Саныч. В который раз уже пожалел, что утратил способность становиться невидимым для противника. Впрочем, чего уж теперь жалеть-то? Надо исходить из того, что есть. Компенсировать резкостью и ловкостью. На обидчика своего, Коронзона, он, как ни странно, был не в претензии. А за что? Получил, что заработал, сам виноват. Надо быть проворней, это понятно... В другой раз... А мерзавец тоже свое получит, однозначно. При случае он ему должок отдаст, и с процентами. За ним – не заржавеет, уж будьте уверены. Тоже, заслужил – получи. И в более нежном возрасте никому подобного не прощал, а теперь и подавно. Вот так.

Ладно, идем дальше.

Итак, да, та же палата. Сколько он был в отключке, неведомо, но, кажется, что недолго. Иное говорило бы о более серьезных последствиях. Коронзон, падла, исчез, отбился и слинял по своим делам. Зато вместо него появился этот стул... Откуда, кстати, ведь не было? Он обвел глазами палату, но никаких открытых проходов в смежные помещения не обнаружил. Глаза двигались с трудом, дискретно, скачками, отдаваясь болью в висках, будто глазницы набиты опилками. Стеклянными. Но, если не торопиться, потихоньку – можно использовать.

Вполне адекватное сиденье, подумал он дальше в развитие анализа. Обыкновенное, на металлических ножках, такие и бывают в больницах. Только этот стул с подлокотниками, и это не больница.

Следующим этапом осознания себя и мира пребывания, стало открытие, что знакомый усий стоит у него за спиной и ковыряется в его разбитой голове. Ой, как больно-то! Рана, видать, приличная. Значит, это он не позволил ему встать... Он еще и санитар... Ну, хоть какая-то польза.

Скосив глаза, он увидел чуть позади себя, справа, металлический стол на колесиках. На его стеклянной поверхности лежали бинт, вата, ножницы – что-то такое, куча белоснежного и блестящего. В белом эмалированном судке в форме выгрызенного полу боба, посреди испачканных в крови тампонов возвышалось несколько пузырьков. Рану сильно саднило, а когда доморощенный парамедик прикасался к ней, так и вовсе хотелось дать ему по рукам, чтоб не лез. Сан Саныч слегка зарычал, но уся не обратил на его рык внимания. Как говорится, и ухом не повел. Хотя, может и повел, Сан Саныч не видел его ушей. Зато почти сразу ковыряться в ране тот прекратил, бросил последний тампон на стол, и взял в руки плоскую баночку темно синего стекла. Зачерпнув из нее пальцем янтарного цвета мази, он осторожно наложил ее на рану. Ага, матушкин бальзам, который та дала ему в дорогу... Впрочем, это из другой оперы.

Мазь была холодной, будто только из холодильника. Сан Саныч почувствовал, как по разбитому затылку во все стороны буквально хлынули, потекли, побежали мурашки. И это не было удовольствием, а было... Черт, он и слова подходящего подобрать не мог. Облегчение, пожалуй, но и это не точно, не отражает всей гаммы ощущений. Короче, полегчало почти мгновенно, утихла боль, перестало саднить, исчезло раздражение. А медицина у них здесь ничего, на уровне, оценил уход подполковник. Доморощенная, но действенная. И этот, ущербный, видать, все же соображает что-то такое...

Блаженство, да, блаженство – вот как это называется.

А усий быстро наложил повязку и, пока пациент его приходил в себя, собрал использованные материалы, и покатил стол в сторону. У стены он остановился и, протянув руку, нажал на кнопку. Тут же бесшумно открылся светлый проем, куда усий и закатил стол.

Сан Саныч наблюдал за ним с большим интересом. Он старался пока не двигать шеей, опасался снова пробудить боль, поэтому развернулся всем корпусом, как бревно на воде, и смотрел, что же будет дальше.

А дальше новоиспеченный медбрат извлек из обнаружившегося смежного помещения уже другой столик, похоже, кофейный, и подкатил его к Доманскому. На столе дымилась большая чашка кофе, что определилось по запаху, так что стол и по факту оказался кофейным. На блюдце горкой лежали бутерброды, в вазе – яблоки. Но Сан Саныч ни к чему не притронулся.

Вскочив на ноги, он едва удержал равновесие. Но, переждав волну помутнения – она улеглась через несколько секунд – он подбежал к стене, к тому ее участку, где уся производил манипуляции, и тщательно ее обследовал. И не обнаружил там, к своему удивлению и разочарованию, ничего, ни кнопок, ни выпуклостей, ни углублений – только обычный гладкий и холодный пластик.

Тогда он вернулся обратно и остановился перед усей. Они были почти одной стати, Сан Саныч казался несколько суше, но был того же роста, так что смотреть в глаза усе ему было удобно. Тот стоял навытяжку рядом со столом, и не проявлял никаких эмоций. Неоновые глаза его светились ровно, чуть подергиваясь, как дрожат и дергается неоновые лампы.

– Это что еще за фокусы? – спросил Доманский. – Ну, колись, глазунья!

А в ответ, ясное дело, тишина. Конвойный, он же санитар, был нем и глух. Ну, нем-то он был, положим, всегда, Сан Саныч не слышал от него, как и от других усий, еще ни единого слова. А вот глух ли?

Тут ему вспомнились слова Коронзона, что, мол, для нас он – усий, то есть, – глаза и уши, а для тебя – руки, и отступился от парня. Парень же? Во всяком случае, внешне похож. Кстати, интересно было бы посмотреть на усийную женщину. Ведь они же тоже есть? Существуют? В теории, должны.

Подполковник снова сел. «Интересно», – сказал себе, поскольку ничего другого в голову не шло. Надо все обдумать, – решил он дальше, составил мини-план действий из одного пункта.

Взяв со стола чашку, отхлебнул. Мммм, ничего так. Вполне приличный кофе. Тем более, давно не его не пил. Соскучился. Почувствовал внезапно, что сильно, просто чертовски проголодался, и решительно придвинул к себе блюдо с бутербродами. Ладно, пусть будут сэндвичи. Непонятно, с чем, но вполне съедобно. Даже вкусно. К чертям! Технический перерыв на перекус. И пусть весь мир подождет. Все миры пусть подождут. Нафиг!

Но что-то было не так, что-то досаждало, как гвоздь в ботинке – терпеть вроде можно, но лучше не надо. Ну да, этот столб позади... Доманский не переносил, когда кто-то стоял за спиной, вне зоны контроля. Тем более, тот, кому доверять никаких оснований не было. Правило было незыблемым – не открывай спину противнику. Никому не открывай. А если подставился, вольно или невольно, считай, проиграл. Ударят, толкнут, или заберутся на закорки и скажут: вези.

Оглянувшись, он сделал знак рукой парню с красными глазами.

– Эй, как там тебя! Ты не мог бы перейти вон туда? – Он жестом указал на противоположный край комнаты, за кроватью Сержа. – Туда! Давай-давай, черт тебя дери! Не торчи за спиной!

Усий замер, никак не реагируя на обращение, будто усиленно соображал, чего от него хотят. Или же, другое, – дожидался команды. Похоже, действительно так. Получив разрешение, он перешел на указанное Сан Санычем место. Видимо, контролирующая сторона не углядела в том никакой опасности. Движения усии были плавными и ровными, но, на взгляд Доманского, несколько механическими. Люди так не ходят, ей-богу! А, может, это все его мнительность. Нет, странно все-таки, стоит столбом, не улыбнется, не скривится, маска, да и только. Инда не присел ни разу, можно подумать, что не устает. Сан Санычу это показалось удивительным, и неправильным в равной мере. Ведь даже лошади иногда ложатся отдохнуть. Впрочем, что он знает, про физику и метаболизм усий? Ничего. Может, для них сесть, тем более лечь, смерти подобно? Умереть, не встать!

Ну и вот, уже жалеть стал бедолагу, а какое ему до него дело? Никакого.

Дальше он неожиданно задумался, а что же это значит, лишиться человеческой сущности? На практике? Вот, скажем, этот тип перед ним, что отличает его от нормального человека? Внешне, пожалуй, ничего. Руки-ноги, туловище, голова – все есть, все на месте. И функционал вроде вполне адекватный. Глаза странные, на очки больше похожие, но мало ли людей он встречал в дурацких очках? Да полно! Значит, не в этом дело. А в чем? Видимо, во внутреннем наполнении этого с виду прекрасного сосуда. Или, наоборот, в не наполнении. Человек должен чувствовать, думать и, соответственно, действовать, как человек. И ощущать он должен себя человеком. А если этого ощущения он лишен, если думает, исходя из какой-то другой, не человеческой логики, или же вовсе не думает, а только подчиняется и исполняет чужие приказы, то он – усий. Подумав, Сан Саныч вздохнул: под это определение можно смело подогнать половину человечества. Значит, что-то он упускал...

Доманский поймал себя на мысли, что сознательно думает о всякой ерунде, тянет время, гоня прочь мысли о Серже. И даже старается не смотреть на него. И понятно почему – боится обнаружить, что Сержа, капитана Сергея Сергеевича Таганцева, здесь-то и нет. Вот был бы фокус! Впрочем, что это он? Глупость какая! Где же ему тогда быть? И, если не Сергей, – кто это?

Он большим завершающим глотком допил кофе. Зачем-то заглянул в чашку – по донцу, приглашая окунуться в мираж гадания, растеклась странной фигурой гуща. Конечно, о многом пока только и приходится гадать, однако занятие это пустое и вряд ли ему поможет. Вот уж во что никогда не верил... Он поболтал кофейную муть и решительно отставил чашку в сторону. Ну-с...

Тут Доманский подумал еще, что, перейдя на ту сторону комнаты, усий теперь имел отличную возможность наблюдать за ним непосредственно, за его лицом, отслеживать чувства, реакции. Плевать, конечно, но лучше лишить их такого удовольствия. Под «их» он имел в виду тех, кто, как он предполагал, в прямом эфире наблюдали за всем, здесь происходящим, через эти красные глаза. Может, и мнительность, может. Но, черт его знает! В этой дивной стране все не как у нормальных людей. Как это возможно, смотреть чужими глазами, он не представлял, но, что так и происходит, не сомневался. А раз так, можно немного поиграть на этом поле. Пусть и они погадают, что, зачем и почему?

Утвердив руку локтем на подлокотнике, он прикрыл ей глаза, точно козырьком. Оказалось, что так смотреть даже лучше, – меньше бликовали на сетчатке вертикальные просветы жалюзи.

Конечно, сомнений в том, кто перед ним, у подполковника не было изначально. Он узнал друга сразу, с первого взгляда. Да и то, разве можно перепутать с кем-то этого красавца? Но от пустого взгляда ничего не выражавших глаз Сергея, Сан Саныча брала оторопь. Потянув носом воздух, он уловил тонкий, въедливый запах алкоголя. Не перегара, а именно чистого продукта. Да, неплохо устроился. Вечно молодой, вечно пьяный... Кто бы не хотел провести так остаток вечности?

Волне цинизма разогнаться он не позволил, потому что вот этого человека, капитана Таганцева, как ни странно, любил. И даже не странно – просто любил. Иначе, зачем стал бы бросаться за ним в глотку к дьяволу? Понятно, были – и есть – и другие причины для его безумного путешествия, но они не умаляют этой, главной. Вытащить парня отсюда на Землю – задача номер один. Хотя, не найдя способа вытащить себя, не вытащить и его, – это Сан Саныч так, вскользь заметил.

Эх, Сергей Сергеевич! – подумал он, открывшись, наконец, для сочувствия. Впрочем, не безудержного, а вполне мужского, скупого и сдержанно-осмотрительного. Как же тебя угораздило, а? Или, лучше спросить, зачем ты это делаешь? Ну, зачем, положим, понятно, но вот как?

Может, это способность всех вообще русских организмов? В определенных условиях продуцировать в себе чистый спирт? В медицинских целях, для сугреву там, или когда на душе печаль? Хорошо, коли б так, тогда и у него был бы шанс вкусить национальной нирваны. Ох, лезет же в голову чушь всякая. Но, с другой стороны, а что еще думать? Иных предположений нет.

Сан Саныч вздохнул, вспоминая их с Сержем последнюю встречу. А, точней говоря, расставание. Пустой коридор в кашканарской гостинице, красную ковровую дорожку на полу и плывущие над ней, тающие прямо на глазах клочья зеленого тумана. Сколько же раз и снилась, и мнилась ему это картина! Сколько раз корил он себя за то, что в тот раз не предугадал намерений Сержа и оставил его одного. Почему-то он не ожидал от него такой решительности, такой готовности к самопожертвованию. Хотя, почему было не ждать-то? Парень и до того не раз доказал, что способен на многое. Надо было оставить пост прямо у него в номере, вот что. Ну, обиделся бы, понятно, зато... Что – зато? Подвиг не совершил бы, да? Ему ведь по-любому нужно было идти в эту чертову сумеречную зону. Эх...

Что-то саднило Сан Саныча в этом деле, не переставая. Все казалось, что надо был по-другому как-то. Ладно, то дело прошлое. Теперь про другое думать надо, – как выбираться из ситуации. Да как уносить отсюда ноги. Впрочем, ему лично, положим, ноги уносить пока рано. Ему еще дела переделать, да долги раздать...

Доманский потер лоб сквозь повязку, получилось странно, будто берестяной туесок на голове, будто она вообще чужая. Голова чужая, а чувствует самолично. Он прошелся ладонью по волосам поверх бинтов, назад, вперед. Неожиданно обнаружил, что остался без кепи, потерял где-то; подумал, – да и хрен с ним. В этом Лимбе погода приемлемая, резко не меняется, вполне можно без шапки обойтись. Тем более, когда на голову намотан целый тюрбан. А вот без чего точно не обойтись, так это без надежного пути отхода. Надо думать, думать над этим. И если ему самому уходить еще рано, он не выполнил пока еще программы максимум, то Сергея из Лимба надо эвакуировать немедленно, в первую очередь.

А для этого прежде надо найти способ, как им вдвоем выбраться отсюда, из гостеприимного круга номер 666.

Как же ты сюда ломанулся-то, не продумав все до деталей? – снова принялся корить он себя. Как? Что тебя толкнуло? Что, черт возьми, сподвигло? Ну, ладно. Положим, он догадывался, что толкнуло. Даже знал точно. И все эти точки приложения силы, отправившей его в неведомое, продолжали саднить. Только ведь от знания легче не становилось. Авантюра. Все это предприятие – чистая авантюра. А ты авантюрист, герой бульварных романов о приключениях. Как бы романов, как бы о приключениях. Сан Саныч горько усмехнулся. Эту авантюрную жилку он пытался вытравить у себя всю жизнь, но, как видно, безуспешно. Теперь мучайся, подумал он мстительно. И наслаждайся.

Положим, насчет героя романа – тезис вообще не про него. Но если уж брать такой образ, то в его истории все как раз очень и очень серьезно. Его роман не столько про любовь, он в первую очередь про него самого. Другое дело, что отделить себя от любви невозможно. Это следует признать, как ни протестует, как ни бунтует душа. Или что там у него? Пусть будет натура, например. Любовь для циника, это болезненное пристрастие, очень вредная привычка, с которой борешься, и которой проигрываешь шаг за шагом. Как видно, не всегда. Ему подумалось, что в какой-то момент повествования он победил любовь – но и потерял себя. Победа лишила его всего. И теперь, чтобы вернуть любовь, он должен прежде вернуть себя.

Найти себя, чтобы вернуть любовь – все просто.

Это оказалось важно. Для него лично. Прежде он этого не понимал, не осознавал вполне. Пряча смутные переживания, все пытался укрыться в коконе брутального одиночества, все старался согреться, сгорая в огне самоуничтожения. Да, так и есть, именно себя он потерял. И не где-нибудь, а, – каким-то неведомым образом, – здесь, в этом странном месте. Все, что мучило его раньше, что терзает теперь – все это здесь, держит за причинное место, не отпускает. И пока он с этим не разберется, даже пытаться уйти отсюда бессмысленно. Да он и не сможет. А если все же уйдет сейчас, не разобравшись, придется возвращаться, потому что большая его часть все равно останется здесь. Зная, что это в принципе возможно, и имея уже такой опыт, он будет пытаться пробраться в Лимбоград вновь и вновь. Так что, как бы внешне все ни выглядело, глупостью, аферой или авантюрой, внутри, в душе, все очень логично и серьезно.

Душа есть, да, вот такая новость, но она совсем не то, что о ней привычно думать. И вообще, у каждого она – что-то свое. Кто что сочинил себе, то у него и есть. Для него душа – то, что осталось после потери себя, и утраты любви, и что так дьявольски при этом болит.

С любовью тоже давно следует разобраться. Окончательно. Да, вот так: требует окончательного решения. Если такое возможно, чтобы с любовью – и окончательно. Любовь, уходя, отрываясь, всегда оставляет после себя какие-то обрывки, лоскутья, ленты... Ниточки и жилки... Которые трепещут при дыхании чувств и бередят рану постоянно. Уж больно специфический ветер временами раздувает, казалось, угасший костер, от него не укрыться, не заслониться. Потому что это память слов и ощущений, остовы переживаний, пронзительные отголоски сожалений и пульсирующие остатки упущенных возможностей, короче, фантомные боли утраченных связей, без которых душа не живет. Черт, эта боль и есть душа, нравится нам это или не нравится!

От любви он не отказывался, не отталкивался, такого не было, и в мыслях, никогда. Но любовь сама отвернулась от него. Он видел, как она, капля за каплей, уходила из ее глаз – и ничего не мог поделать. Погасли глаза, – ушла она, вся, целиком. Внезапно и необратимо. Без объяснений.

Что ж, давно настало время найти ее и выяснить, что произошло? Почему? И можно ли обернуть все вспять, чтобы стало по-прежнему? Ведь он этого хочет? Он, разумеется, понимает, что если б возможно было вернуть утраченное, все поголовно сделались бы счастливыми, но... Почему бы ему не попытаться? Стать счастливым исключением? Он будет искать ее, будет добиваться, потому что для него это теперь даже важней, чем родине послужить. Черт, конечно, нельзя так ставить вопрос. Невозможно. Не вынуждайте, ладно? Но все же родина большая, у нее защитников много, а он один, ему плохо, и никто, кроме него самого, его проблем не решит. И вообще, родине будет только лучше, когда станет и ему хорошо.

Что хотелось бы сказать еще, в завершение темы: любви нет, совсем. Ее не существует. Но у каждого ее отсутствие протекает по-разному. Кто-то не замечает пустоты в душе, а кто-то, несогласный, готов умереть за то, чего нет, чтобы хотя бы на миг сделать сладкий сон былью. Вот он из тех, вторых. Не безоговорочно, но ему нравилось думать, что – так.

А, может, человеческая сущность и заключается в любви? И в усий превращаются те, кто утратил способность любить? О, нет, Господи, нет! Какое странное место, эти мысли здесь невозможно остановить...

Неведомо только, отчего так трудно и больно обо всем этом думается? Ведь, вроде, привык ко всему, давно со всем свыкся... Получается – нет, не свыкся, не замирился. И, если честно, прежде не было у него подобных мыслей. Не позволял он их себе, никогда. Так и жил, в жестком корсете сдержанности. Тем, как говорится, и жив. Но здесь, в Лимбонго, будто категорический запрет утратил силу, мысли-нелегалы полезли все сразу из тайных уголков естества, колючие, как терновые ветки, раздирая душу и сознание в клочья. Как сдержать их, чтоб не так быстро, чтоб не все вдруг? Это вообще возможно, сдержать? Эти мысли? Раз уж нельзя избежать совсем – пусть хотя бы приходят по очереди, постепенно. Может, хоть так удастся привыкнуть к ним, с ними сжиться.

А ему это нужно, привыкнуть? Он действительно этого хочет? Честно?

Но не сдерживанием ли себя, не привыканием ли он и привел жизнь свою в состояние невозможности? Признайся, не лги себе! Иначе тебе не выбраться.

Найти Варвару, вот о чем надо думать. Как и где? Где и как?

И каким, черт возьми, образом? Стоит заикнуться кому-нибудь про нее, только назвать имя, и информация тут же дойдет до товарища Берии. Или, не дай Бог, до дона Севрюхи. И все, ее немедленно схватят цепко, и этим фактом уже его подцепят намертво. Но главное конечно в том, что ей не поздоровится. А ведь она совершенно ни при чем. Нет-нет, он не имеет права даже упомянуть о ней, даже подумать! Ни единой живой душе, никому!

Как же быть? Без посторонней помощи в Лимбонго ему не найти Вервицу никогда.

Варвара Никитична, Варюша-краса, где ты?

Ласковая моя, отзовись! Дай знать о себе! Ау!

Неожиданно, как отголосок других раздумий, налетела и опрокинула ход размышлений мысль-перевертыш. Ему представилось, что самое правильное сейчас было бы забрать Сержа, и свалить с ним отсюда, из этой псевдо палаты. Залечь где-нибудь на дно, обдумать там все спокойно и тогда уже принимать какие-то решения. Вот только найдется ли где теперь для них подходящее место? К шаману нельзя. Худодо, похоже, его и сдал, больше некому. Других никого он здесь не знает, и его не знает никто. А, значит, никто не поможет. Ясно одно, на будущее – с доном Севрюхой лучше больше не встречаться, вообще, он непредсказуем и просто опасен. А вот с товарищем Берией, с этим любителем полных женских ножек, осторожный диалог вести вполне возможно. Допустимо и желательно. Тем более, что он и сам проявляет к нему активную заинтересованность. Надо, конечно, еще понять, в чем именно товарищ маршал заинтересован? Чего на самом деле добивается? Цели, мотивы, мысли, побуждения – все это придется прояснить.

Тут мысли его совершили очередной пируэт, и ему подумалось, что все может быть вообще по-другому. Вполне ведь возможно, что два этих кислых друга, маршал и Севрюха, разыграли перед ним дуэт, совместный спектакль. Плохой дон, чуть получше – маршал. Опять же, для их уровня – вроде как мелковато. Какой резон им лично принимать в спектакле участие? Непонятно. Разве что, заинтересованность в его персоне слишком велика. Но в чем она состоит, кто объяснит? Что-то пока непроявленное. А, с другой стороны, кому они могли бы поручить такое дельце? Ну, скажем, товарищ Берия вполне мог подключить товарища Надарая. Этого, пожалуй, можно представить в роли переговорщика, по крайней мере, на первоначальном этапе. Но вот Коронзона, или Мышмировского – нет. Ни разу. Один мастак руками размахивать, другой – в гляделки играть. Но доверить им что-то серьезное, что-то большее – все же, нет. Может, еще есть козыри в колоде? Или в рукаве? Необъявленные пока? Вполне возможно, почему нет? Город большой, народу в нем тьма, найти можно кого угодно.

Ну, а если допустить, что по какой-то причине нельзя обратиться к ресурсу, и господин Севрюха на самом деле испытывает кадровый голод? Тоже может быть. Что тогда вырисовывается? Небольшая преступная группа, по сути – банда, ОПГ, очень сплоченная, где функции между членами четко распределены и жестко зафиксированы. Но вожак немного поиздержался интеллектуально. Иссяк. То есть, нужны новые подходы, новые решения, а их нет, и взять негде. И тут появляется некто, обладающий определенным уровнем квалификации в интересующей господ области, опять же, имеющий выход на другой уровень... Конечно, они постараются заполучить его, перетянуть на свою сторону. Хм... Справедливо как для дона, так и для маршала.

Что ж, за рабочую версию можно принять. От нее и отталкиваться. Имея в виду, что все может оказаться совершенно по-другому. Вполне такое возможно. Все всегда оказывается чем-то другим. Но что-то ему подсказывало, что в его размышлениях рациональное зерно есть. Ёсть. Или пусть докажут обратное! Собственно, скоро и так все проявится, жизнь сама себя покажет. Раз события начали развиваться, этот процесс не остановить.

Но, Варвара! – мысли снова перескочили на жену. Ее как ему найти? Ласка моя, ты хоть тоже, того. Прояви себя как-нибудь! Подай знак!

Знак? Например?

Сан Саныч попытался представить, каким мог бы быть знак от его Вервицы? Вздохнул: кабы знать! Разве что, хвостом махнет в отдалении, трепыхнется языком пламени? Но это слишком уж... приземленно. Нет? Хотя вервица – пушной зверек, как-никак, ласка, такому хвост распушить самое то. То – да не то. Все-таки здесь иное. А какими они вообще бывают, знаки? Черт его знает! Но тот, которого он ждет, точно должен быть таким, чтобы сразу стало ясно – знак! От нее! То есть, ясным вполне и недвусмысленным. Иначе, что же это за знак? Не знак, а... Не знак, короче.

Он попробовал вспомнить, какие бывали ему знаки раньше, и бывали ли вообще, и не вспомнил ни одного. Видать, не было ничего такого в его жизни. Как-то обходился он до сих пор без знаков, указаний и прочих таинственных и волшебных предопределений. Только факты неизменно влияли на его действия, на принятие решений, на судьбу. Им он и следовал. И вот теперь сам затребовал чего-то такого... невещественного. Потому что – нуждается. Да... Жизнь, что называется, не стоит на месте. Удивляет...

Однако знака можно ждать и до второго пришествия, и дольше, и не дождаться. Потому – не ждать, но действовать. Только как действовать, где искать ненаглядную? Даже предположить что-то затруднительно. На Земле он не нашел ее следов, здесь все еще сложней. Хотя... Тот странный человек-не человек, господин Тукст, сказал ему, что она поет в каком-то заведении в Лимбонго, в кабаре или ресторане.

– Насколько нам известно, она певица, – сказал он. – В Лимбонго.

– Певица?! Вы серьезно?

– Именно. Работает в кабаре под названием «Лили была здесь».

– Лили? Была здесь? Что это, дьявольщина, значит?

– Имя вашей жены Лили, не так ли?

– Нет.

Так звал ее только он, иногда. Он один имел на это право.

Они поженились летом, после первого его курса в академии, и следующие три года прожили, словно в сказке. Во всяком случае, он оценивал то время именно так. Казалось, так будет всегда, – все звезды на то указывали. Но когда после окончания учебы Сан Саныча распределили в никому не известный и никому не нужный Загубинск, Варя с ним не поехала, осталась в столице. Ее только-только приняли на работу в институт нейрохирургии, и упускать такой шанс ради зыбкого счастья в Загубинске, она не захотела. Доманский посчитал это ее решение предательством, конечно, обиделся, и даже не постарался быть обиды выше. Какое-то время они почти не общались, не звонили друг другу, не писали писем. Когда через полгода Сан Саныч поехал за ней, с твердым намерением обнять и не отпускать уже никогда, он ее не нашел. Куда пропала Лили, никто не знал, и поиски ее не дали никакого результата. С того времени и до сих пор ничего не изменилось, женщина как в воду канула. Или под землю провалилась.

А потом появился господин Тукст, который заявил, что Лили в Лимбонго.

Черт возьми, он тогда понятия не имел, что такое место вообще существует!

Но вот он здесь!

Доверять господину Туксту, понятное дело, нельзя. К тому же, вообразить Варвару певицей он, застрелите его, не мог. Тамару – да, вполне себе представлял в таком качестве, так он и видел ее на сцене не раз, слышал ее пение, помнил голос. Прекрасный, кстати, голос, такое проникновенное контральто, услышав которое раз, позабыть невозможно. А вот представить Вервицу в этой роли... Нет, не получалось. Скорей всего, что-то здесь доброжелатель напутал.

Тогда что получается? Скороспелая замануха. наживка, рассчитанная на «авось проглотит»? Кто знает, все может быть... Хуже, если ее вовсе нет в Лимбограде. Нет и не было, а его сюда именно что заманили, развели, как... Вот это будет и разочарование и провал. Да... Не хотелось бы, но, следует признать, вполне может быть. Ведь проверить сведения – здесь, находясь – там, невозможно. Разве что, к медиуму обратиться, но это вообще полный бред... Собственно, к шаману он и пошел, вот чем все кончилось. Только ведь и не откликнуться было нельзя, на такое сообщение, вот в чем дело. На том и расчет строился, потому и обмануть его было легко. Да что там, на обман он шел вполне осознанно. То есть понимал, что вероятность его велика, пятьдесят на пятьдесят. Но, с другой стороны, если какая-то вероятность разыскать Лили есть, даже самая малая – он должен ее исследовать. Это понятно. Ладно, вариант с хитрым разводом противника отодвинем пока в сторонку, не забудем, но отстранимся. И будем исходить из того, что Лили здесь.

Надо, надо поискать как следует в Лимбонго, перевернуть здесь все вверх дном, задействовать все возможности. А начать придется, прежде всего, с ресторанов да варьете, наверное, имеется специальный городской круг, где подобные заведения концентрируются. Типа Лас-Вегаса что-то. Там и искать, ничего другого не остается. И, наверное, если не будет знака свыше, придется нарисовать его самому.

Но прежде надо решить, что делать с Сержем...

На этой заботливой мысли он, наконец, перевел взгляд на друга.

Сергей лежал рядом, недвижимый, безучастный ко всем его думам и терзаниям. Ложе его, казалось, таки парило над полом, потихоньку скользя навстречу косым щелям жалюзи. Будто ладья египетская несла своего единственного пассажира в известный порт. Ну, нет, все-таки не туда, куда ему подумалось! Эта его привычка, все выворачивать и переворачивать с ног на голову, срабатывала сама по себе, даже когда не следовало. Он сжал зубы. Сергей выкарабкается, сказал он себе, выберется, а мы ему в этом поможем! А после вместе пить бросим.

Впрочем, насчет последнего он не уверен. Надо подумать.

Подчиняясь порыву, Сан Саныч потянулся и накрыл ладонью руку товарища. Рука показалась ему изваянной из мрамора – такой она была холодной. Подполковник сжал ее и легонько встряхнул, то ли желая согреть, то ли пытался, если повезет, дотянуться до его сознания. Ну, а ты что молчишь, друг любезный, – подумал он. Скажи же хоть что-то. Подай, черт подери, знак!

В горле запершило, Сан Саныч закашлялся.

Неожиданно Серж повернулся в его сторону – голова просто свалилась набок, точно враз ослабли мышцы шеи. И посмотрел прямо на него, в упор. В глазах его, заметил подполковник, сверкнул знакомый уже желтый огонек. А еще глубже будто приоткрылась дверца в зеркальной шторке, и из нее выглянул тот самый капитан Таганцев, которого некогда Доманский неплохо знал.

Выглянул, показал себя, и сразу спрятался обратно, так что через мгновение Сан Саныч уже не мог сказать наверняка, было, не было.

Это что, знак?

Черт возьми, а что еще?

Плотная дымчатая кисея, укрывавшая сознание Сергея Таганцева, на миг приподнялась... Так на танцовщице при выступлении вздымается и опускается юбка – из подобного, между прочим, материала, из газа. Собственно, он сам и позволил ей это сделать, как бы поднырнул под полог, чтобы выглянуть. Уж больно странное что-то находилось рядом с ним, что-то беспокоящее, будоражащее. Он давно уже ничего подобного не ощущал, вот и захотелось взглянуть краешком глаза – что за чепуха?

Нет-нет-нет! – тут же захлопотала в голове мысль осторожности, захлопала заполошно, будто курица крыльями. Не может быть! Откуда?

Недружественное вторжение, вот что это такое.

Попытка проникновения!

Но ведь он не для того воздвигал свою крепость, чтобы позволить кому-то так легко ее разрушить.

Кисея опустилась обратно, улеглась плотными складками, мягкая, непроницаемая. Местами заместила, местами придавила сознание. Серж заполз под нее, сжался в комок, притаился.

Так-то лучше! Я, если что, в домике!

Лицо расплылось в глуповатой, пьяной улыбке. Сергей облизал губы, пожевал что-то несуществующее.

За белою рекой, дома стоят в снегу, – потянулась вьюжным языком, пронизывая спящий мозг, мелодия...

У-у-У-у-У-ууу...

Сан Саныч хотел удержать знакомый взгляд, не отпустить, подхватить в нем проблеск осмысленности, но тот вывернулся, как из рук ускользает поросший тиной булыжник, тяжелый и скользкий, и ухнул обратно в омут своей беспросветности. Голова Сержа вернулась в прежнее положение, глаза прикрылись. Губы едва заметно зашевелились, Доманскому даже почудилось, что друг что-то говорит. Но, приблизившись, он уловил лишь дыхание, похожее на приглушенное завывание вьюги.

У-у-У-у-У-у...

И над всем – облако свежего алкогольного амбре. Парень принял дозу, прямо на глазах. Черт побери, как он это делает?

Уже в следующий миг, как черт из табакерки, ломая устоявшийся ход событий, невесть откуда появился Коронзон.

– А вот и я! – заявил он, становясь в третью позицию рядом с безмолвствующим усией, хлопнул в ладоши и вывалил их перед собой напоказ. Ни дать, ни взять – коверный на выходе. Мол, удивил я вас? Удивил же? Пожалте аплодисменты! – Не ждал? – Потом собрал ладони вместе, свои сушеные судачки, и, потирая их со скрежетом друг о друга, возвестил: – Собирайся! Начальство касательно тебя новую директиву нарисовало.

Вдруг, уж совсем неожиданно, неведомо как и откуда, может, пройдя по следам Коронзона, за его спиной нарисовался крепкий коренастый мужичонка, лохматый и в бороде, а за спиной у усии другой, чуть повыше первого, но, в общем, такой же. Этих людей Сан Саныч прежде никогда не видел и, что важней, не ожидал увидеть.

Два недруга, два... друга? Или кто это? Доманский не знал, что и думать.

Должно быть, Коронзон заметил в глазах подполковника искру удивления, потому что вдруг вздумал оглянуться. Он дернулся левым плечом по кругу, но завершить движение не успел. Тот, кто стоял за ним, с полу замаха резко ударил его по голове короткой конической колотушкой – чем-то вроде допотопной киянки. Вопреки ожиданиям Сан Саныча, медного колокольного звона не последовало, гукнуло тихо и глухо. Ноги Коронзона подкосились, и, в той же третьей позиции, он свалился на пол, сноп-снопом.

Второй пришелец в это время так же быстро надел усии на голову черный плотный мешок. Он что-то прошептал ему на ухо, и страж сопротивления не оказал. Наоборот, безропотно позволил связать себе руки за спиной. Потом напавший отвел красноглазого в сторонку, там под окном уложил на пол и затянул ремнем ему, лежавшему, ноги.

После бородачи, не теряя ни секунды, вдвоем вынули из кровати Сержа и поставили его на ноги.

– Ну-ка, подержи кореша! – наказал коренастый Доманскому сиплым голосом и тоном, не допускавшим возражений, и тот немедленно вскочил со стула, обнял обмякавшего Таганцева за плечи и так удержал от падения.

Дальше те двое уложили пребывавшего без сознания Коронзона на место Сержа. Один закатал ему рукав и воткнул в вену на сгибе локтя иглу от капельницы, его товарищ тем временем заменил бутылочку на штативе другой, которую, принес с собой. Все споро, ловко, слажено. Не прошло и трех минут, как дельце было закончено.

– Уходим! – бросил коренастый. – Быстро!

Они с двух боков подхватили нестойкого, колеблющегося Сержа под руки, и увлекли к открытому в дальней стене проходу. Только теперь Сан Саныч осмыслил его наличие.

– Бегом! Бегом! Бегом!

Подполковник терялся в догадках, кто, что и зачем, – куда, еще! – но выяснять что-либо было некогда. Уносить отсюда ноги следовало однозначно. Ладно, потом, решил он и, стараясь не терять из виду спины Сергея, бросился за похитителями.

Глава 11. Старый Новый год: попытка номер два

11. Старый Новый год: попытка номер два

Ну и зима случилась в тот год! Такой яростной, такой беспощадной, не было больше на памяти Сан Саныча. Конечно, и раньше, бывало, выпадали обильней снега, и неистовей скрежетали морозы, и позже. Но именно те две январских недели выстудили, выморозили его душу до такой степени, что она стала казаться ему брошенной всеми придорожной хижиной с распахнутыми настежь окнами, где от безысходной тоски из угла в угол гоняет горсть мусора одинокий ветер. Себя же он ощущал тем путником, затерянным во времени и пространстве, что бредет, неприкаянный, по выскольженной дороге, устеленной плитами сине-зеленого морского льда, и не может до той хижины достаться. Такая странная и вовсе несвойственная ему фантазия, по которой можно было судить о том разладе с самим собой, в котором он пребывал.

Александр всегда контролировал мир, в котором пребывал, и себя в этом мире, но тут что-то пошло не так и он чувствовал, что контроль теряет. Уже потерял.

Варвара не появилась ни сразу после Нового года, ни через неделю, ни через две. Ее словно не было, не случалось в его жизни никогда. И память о ней – лишь греза, помутнение рассудка. Или, другой вариант, она сама выкинула напрочь все мысли о нем из своей прелестной головки. И думать забыла! Но как же так? Ведь обещала прийти! Обещала!

Хорошо, она имеет право не думать о нем, отмахнуться, вычеркнуть из списка. Пусть! Но ему-то что делать? Он не мог ни забыть ее, ни отмахнуться, ни вычеркнуть из собственного списка. Тем более что никакого списка у него не было.

Еще он успел сходить дежурным по факультету. Наряд выпал ему с субботы на воскресенье, он не спорил, не возмущался такой оказией, ведь зачем ему выходные, которые не с кем провести? Логично же? Вот то ж.

По какому-то странному стечению обстоятельств воскресный вечер после наряда оказался кануном Старого Нового года. Сан Саныч абсолютно не представлял, как ему этим вечером распорядиться. Сменившись и придя домой, он как раз раздумывал над этим вопросом, лежа на диване и глядя в потолок. Он все еще оставался в бриджах, в которых правил службу – широкие полосатые подтяжки поверх голубой исподней рубашки – и не находил в себе сил переодеться. Остальные форменные вещи брошены на стул внавалку, хромовые сапоги, как проштрафившиеся кадеты, сиротливо стояли посреди комнаты, левый, переломившись голенищем, завалился набок.

Сан Саныч застыл в ожидании невесть чего, все больше цепенея и покрываясь льдом изнутри. Нутряной тот лед был непрочным, податливым, а напряжение все росло, и ему казалось, что еще немного, и лед начнет крошиться, и осыплется в итоге горкой белесого снежного крошева. Вот эта горка и будет тем, что от него останется. Никто и не поймет, что это – он. Был он. Лед скоро растает, вода испарится, пятно затрет мокрой тряпкой уборщик. Не останется ничего. Ни-че-го. Слово какое, полное гулкой морозной пустоты. Полное пустоты – это вообще возможно? Судя по нему, да. Тогда ему подумалось, что, пожалуй, если бы сейчас рядом оказалась Лариса Ивановна, он снова отдался бы ей без вопросов. Просто чтобы кого-то обнять, чтобы кто-то обнял его. Если уж выбирать между объятьями Ларисы Ивановны и перспективой превратиться в холмик ледяных осколков, он выбирает Ларису Ивановну. Только это все равно ничего не изменило бы в его ощущениях. Ни-че-го.

Ему показалось странным, что он вспоминает Ларису Ивановну, и совсем не думает о той, кого не может забыть. Конечно, Лариса Ивановна замечательная женщина, но все же... При чем здесь она?

И в этот момент позвонили в дверь.

Скорчив недовольную мину и продолжая думать про Ларису Ивановну, шоркая спадающими тапочками по полу, капитан потащился открывать.

На пороге стояла Варвара.

С минуту он смотрел на нее, хлопая глазами и ничего не понимая, так что она, в конце концов, спросила:

– Войти-то можно? Или как? – Она как всегда чуть-чуть насмешничала.

Только после этого он очнулся. Втащил Варвару в квартиру и захлопнул дверь. И там, в прихожей замкнул ее в объятья, о чем только-только думал и мечтал. Так же молча, он стоял, чувствуя, как оцепенение его медленно тает, спадает, замещаясь невероятной остроты и пронзительности блаженством. Он боялся пошевелиться, чтобы не нарушить это хрупкое равновесие остановленного мгновенья. Ее шубка была невесомой и скользкой, а тело ее в ней казалось ускользающей нереальностью. Удерживать ее в объятьях было то же самое, что обнимать мечту. Это как сбывшийся на мгновенье самообман: неосторожное движение – и он рассеялся. Раз, и в твоих руках вновь пустота. Поэтому он даже перестал дышать.

Но мечта в его руках пахла морозной свежестью, этот запах кружил ему голову и намекал, позволял надеяться, что все реально.

Варвара его не торопила, не пыталась высвободиться. Видимо, ей и самой это было необходимо – испытать единение с другим человеком. С этим конкретным человеком, с ним. И еще это был вопрос безопасности, конечно. Довериться другому, вручить себя в его надежные, сильные руки и забыть, наконец, о бесконечной заботе о себе, любимой, – это ли не мечта? Это мечта, мечта. Только Варвара и сама не вполне была уверена, что ее здесь ждут, потому была несколько ошеломлена приемом.

Все в ее мыслях было так хрупко, предположительно, так фантазийно. Да, они провели вместе ночь, но мало ли их было, подобных ночей? Любовь, это другое. Это когда снимаешь с себя все-все, даже кожу, и с трепетом ждешь первого прикосновения. А второе – как первое, а следующее еще острей.

Похоже, все так и происходило.

Быть может, изначально ей хотелось лишь поиграть в любовь, но просто поиграть не получилось. С любовью шутки опасны, не успеешь оглянуться, как ты уже себе не принадлежишь.

Варвара пришла в себя первой.

– Сумки, – сказала она.

– Что? – не понял он сразу.

– Сумки тяжелые, нет больше сил, держать их.

– Ах, да, прости! – Он забрал у нее из рук большие, набитые доверху бумажные пакеты и отнес их на кухню. Она прошла в комнату и, остановившись возле его сапог, огляделась.

– Да, – сказала, – бивуак.

– Что здесь? – спросил он из кухни.

– Я принесла гирлянду.

Он возник в дверном проеме за ее спиной с утыканным лампочками путанным комком проводов в руках.

– Зачем нам гирлянда?

– Будем отмечать Новый год. Ты забыл, что сегодня Старый Новый год? Свечи-то у тебя еще остались?

– Свечи – да, вон они. Но больше в доме ничего нет. Шаром покати.

– Что, не ждал гостей?

– Ждал. Но уже не надеялся.

– Как так, господин капитан? – спросила она насмешливо. – Вы разве не знаете, что надежду отпускать никак нельзя? Я ведь говорила, что приду.

Сан Саныч только развел руками.

– Я хотел встретить с тобой Новый год.

– Но ведь ты был в госпитале? Не так ли?

– Да, был. Но откуда... Тамара? Конечно!

– Ладно, – усмехнулась она, – оставим. Будем считать, что у нас новогодняя попытка номер два. Я там принесла всего по чуть-чуть, но, думаю, нам хватит. Ты, давай-ка, иди в душ, тебе не мешает освежиться, а я тем временем все приготовлю.

Сан Саныч глуповато ухмыльнулся. Подцепив большими пальцами подтяжки, он оттянул их и, отпустив, хлопнул резинками по груди. Надо же, подумал, командует. Забавно. На душе, он не заметил тот момент, когда, стало необычайно радостно и легко. В голове шумело, голова слегка кружилась. Он не понимал, что происходящее с ним – нормальный любовный шок, поэтому пытался ему как-то противостоять. Эк, меня шандарахнуло, думал он. Прямо навынос.

Он помог Варваре раздеться и отнес шубку на вешалку. Вернулся с тапочками для гостьи. Помогая разуться, задержал в ладонях ее ногу. Узкая и длинная стопа ее не показалась ему холодной.

– Я не замерзла, – подтвердила она.

Он кивнул: – Хорошо.

Потом он споро собрал форму в стенной шкаф, сапоги сунул туда же, вниз, и отправился в душ. Душ на самом деле принес ему облегчение, усталость пропала, сердце перестало замирать при каждом вдохе, билось, правда, едва-едва, но ровно. Когда он вернулся в комнату, Варвара уже накрыла стол и зажигала свечи.

– Тебе осталось разобраться с гирляндой и открыть коньяк, – сказала она.

– А она рабочая? – спросил Александр, снова берясь за комок проводов с лампочками.

– Вот и проверь!

– Хм.

Вилку долго искать не пришлось, едва он встряхнул моток, она из него вывалилась на длинном конце. Он подхватил ее и воткнул в розетку, и гирлянда сразу зажглась, засветилась ярко и разноцветно, и тут же втянулась в череду переключений в ритме песни I Can't Dance. В клипе, который ему тут и представился, музыканты ходили по кругу такой странной дерганой походкой.

– Телевизор включить? – спросил он.

– Телевизор я обычно в одиночестве смотрю, – ответила она. – Мне он не нужен, но если хочешь...

– Отлично. Тогда оставлю гирлянду тут, сверху.

Он слегка распушил моток и растянул провода по крышке телевизора. Получилась светящаяся куча. Отличный дизайнерский ход, подумал он.

Ему все больше казалась, что ситуация на самом деле повторяется, причем, в деталях. Ведь уже был Новый год, совсем недавно, и женщина была, и телевизор. Правда, тогда все было неправильно, и женщина была другая, но было же, и воспоминание о том досаждало ему. Именно, досаждало.

Вины, впрочем, за собой он не чувствовал, не считал, что изменил, что не дождался, а вот досада, что все получилось не так, как он сам бы устроил, присутствовала. В конце концов, и Варвара ведь была с кем-то, не с ним, в мыслях уравновешивал он ситуацию. И все могло бы уже закончиться, на этом этапе, без продолжения, но каким-то странным образом им выпала вторая попытка, еще одна возможность сделать на этот раз все правильно. Для него – это означало встретить нужную женщину и именно с ней войти в новый год. А это, как известно, примета верная. С кем год встретишь, с тем и проведешь. Ему хотелось надеяться, что обновленный поток событий создаст иные, лучшие воспоминания, и они перекроют и сотрут предыдущие. Примета должна работать, иначе для чего она нужна?

Тут он поймал себя на том, что так долго возится с этой чертовой гирляндой именно потому и для того, чтобы избыться неловкости от предыдущего новогоднего казуса. Он со вздохом оставил мигалку, и старые воспоминания возле нее, и вернулся к столу.

Варвара провела пальцами по его свежевыбритой щеке.

– Тебе не говорили, что у тебя очень мужественное лицо? – спросила она. И усмехнулась: – Можно было не спрашивать, наверняка каждый день говорят, и не по разу. Что молчишь? Правда, да?

Он, улыбаясь, зажмурился, покачал головой.

– Ты ослепительная красавица! – сказал ей в ответ.

Ее щеки покрылись румянцем, глаза заблестели. Было видно, как ей приятно слышать такое. В синем облегающем трикотажном платье она действительно выглядела очень соблазнительно, и, конечно, знала это.

– Выпьем за это, – сказала она, поднимая рюмку. – За красоту непреходящую!

– Нет-нет, погоди! – остановил он ее.

– Как, ты не хочешь пить за красоту?

– За нее мы еще выпьем, позже. У меня есть другой тост. Верней, предложение. Выходи за меня!

– В смысле? Куда за тебя выходить?

– Замуж.

Предложение Александра оказалось для Варвары, мягко говоря, несколько неожиданным. Она довольно долго молча смотрела на него широко раскрытыми глазами и, так уж вышло, открыв рот. Потом, оттаяв, медленно выдохнула и произнесла неопределенное:

– Хм, хм. – И отхлебнула из рюмки. Тогда только сказала: – Видимо, я все-таки не вовремя пришла. Должно быть, и вправду в наряде служба медом тебе не казалась. Ишь, как тебя скрутило. Или ты так шутишь?

– Ничего не скрутило. И не шучу. А наряд выдался нормальный, было время обо всем подумать.

– Что ж тогда? Не слишком ли вы, строго говоря, торопитесь, господин капитан?

Сан Саныч покачал головой и сказал с неожиданной горечью:

– Мне кажется, что я уже безнадежно опоздал.

– А что еще вам кажется, господин капитан?

– Кажется, что ты чувствуешь то же, что и я.

– Позволю себе заметить, что ты ничего обо мне не знаешь. Как, впрочем, и я о тебе.

– Это верно! Но, с другой стороны, меня не отпускает чувство, что мы знакомы с тобой всегда. Всю жизнь. Просто очень долго не виделись. Я склонен этому чувству доверять.

– Какой доверчивый... Знаешь что? Давай выпьем, а после на трезвую голову все обсудим. Хорошо? Не торопясь. Идет? Тогда, как говорят некоторые нерусские, чус!

Она махнула рюмку, не поморщившись, и неожиданно рассмеялась.

– Да уж, такого со мной еще не бывало, чтобы на втором свидании замуж звали. На первом было, а вот на втором – нет.

– В чем разница?

– В том. Бывает, что-то ударит в голову, как шампанское, и – п-шшшшш! – голову сносит напрочь. Вот это эффект для первого свидания. Но он быстро проходит, и уже ко второму все обращается в шутку. Или вовсе второго свидания не случается. А вот когда на втором такие вещи произносятся, это уже серьезно. Тем более что пьем не шампанское, а коньяк, который ты именуешь «сывороткой правды».

– Не я. Так его вообще называют. Постой, а откуда ты это взяла? Откуда знаешь? Про сыворотку? – Александр прищурился и посмотрел на Варвару с подозрением. Насколько ему помнилось, – а он всегда с профессиональной точностью помнил, где, что и кому говорил – в последнее время он произносил это словосочетание лишь однажды.

– А разве нет? – ответила встречным вопросом Варвара, чем окончательно поставила капитана в тупик. Если она каким-то образом узнала про его похождения в госпитале, про Ларису Ивановну... Черт! Тогда грош цена всем его излияниям! И вообще все теряет смысл. Впрочем, все могло быть не так страшно. Он не думал отступать, однако продолжил в более шутливом тоне.

– Хорошо, – сказал он, – будем пить коньяк и говорить правду. Он снова наполнил и подал рюмку Варваре. – Чус так чус! Он же, прозит!

– Так, что с тобой происходит? – пригубив коньяк, спросила она.

– А что? Я парень свободный...

– И это все?

– Еще я тебя люблю.

– О, какая неожиданность! А ты в этом уверен?

– Уверен. Так как?

– Это безрассудство!

– Конечно.

– Я подумаю, можно?

– Подумай, пожалуйста. Только недолго.

– Торопишься?

– Очень.

– Видишь ли, дорогой, я замуж не рвусь. А если ты что-то такое подумал, тебе показалось. То есть, это возможно, но не так, будто уже пригорает. Понимаешь? Мне просто хорошо с тобой, в том числе, и секс в твоем исполнении порадовал. Будь иначе, мы, быть может, больше и не встретились бы. Не знаю. Ты прости, что я так откровенно, без кружев. А, собственно, что тебя сейчас не устраивает? У тебя есть все, что пожелаешь. Есть красивая, как ты говоришь, женщина, которая, заметь, не выдвигает к тебе никаких требований... Да, ты имеешь все, что хочешь!

– Нет, не все! Я хочу, чтобы красивая женщина принадлежала только мне! Я не хочу ее ни с кем делить.

– О, ты собственник?

– Получается, так.

– А сам ты, готов ли принадлежать только ей? Только этой женщине? Ведь обязательства могут быть лишь взаимными.

– Безусловно, так.

– Хм, хм... Это, конечно, меняет дело. Но все равно, придется подождать до лета.

– Почему именно до лета?

– Есть некоторые обстоятельства.

– Какие обстоятельства?

– Не обо всем тебе следует знать, дорогой. Просто, кое-что нужно завершить, чтобы никакие хвосты не тянулись из прошлой жизни в новую. На это нужно время.

– Понятно. Но есть и другие обстоятельства, которые заставляют торопиться.

– Так всегда и бывает. Ты не ревнивый?

Сан Саныч поджал губу, оценивая себя, передернул плечами.

– Вроде нет. Не знаю. Не особо. Не люблю, когда обманывают.

– Кто же любит? – урезонила его Варвара. Скинув тапочки, она забралась на диван с ногами, аккуратно накрыла колени подолом платья – пригладила белую полосу по синему фону. Тогда продолжила: – Но с этим, допустим, все относительно понятно. А вот другое...

– Что, другое?

– Я ведь столичная штучка, капитан. Ты, собственно, куда меня зовешь? Замуж, это все же идеальная абстракция, которая должна реализоваться в конкретном месте. В подходящем месте, заметь, иначе нас постигнет неудача. Мне ведь целого мира мало, в дальнем гарнизоне я задохнусь. Да и в не очень дальнем тоже.

– Это я понимаю.

– Правда? Очень хорошо! И все равно продолжаешь настаивать на своем?

– Продолжаю.

– Почему?

– Мне кажется, дело в другом.

– А в чем же?

– Уверен, у тебя есть от меня тайна.

Варвара медленно отвернулась, стала смотреть на гирлянду – разноцветные огоньки плясали по ее лицу, маскируя его выражение, отсвечивали в глазах. И все же, ему показалось, что он заметил, как горько она усмехнулась.

– У каждого есть своя тайна, – произнесла она глухо. – У тебя ее нет? Наверняка есть, и не одна. И разве тайна, это так плохо? Что до моей, ты можешь ее не опасаться, никакой угрозы она тебе не несет.

– Ты забываешь, что моя профессия тайны разгадывать. Мне трудно успокоиться, пока все тайное не станет явным.

– Как хочешь. Но можешь не утруждаться, а просто поверить мне на слово, и со временем я сама все тебе открою. Но, дорогой, любую ли тайну ты готов принять?

– О, интрига, интрига...

– Интрига? Никакой интриги, господин капитан. Никакой интриги.

Тема тайны была исчерпана, верней, Варвара отказалась от ее дальнейшего обсуждения, Александр же почувствовал, что настаивать не следует. В разговоре возникла пауза, они сидели какое-то время молча, каждый перебирал свои мысли. Сан Саныч почувствовал, что пауза опасна, она незаметно может превратиться в трещину между ними, через которую в их едва возникшие отношения начнет проникать холод. Ему даже показалось, что в комнате похолодало. Зябко поежившись, он, неожиданно для себя рассказал Варваре про Тамару и сватовство генерала Голованова. Варвара выслушала его рассказ со вниманием.

– Тамарочка! – воскликнула она, когда Доманский закончил рассказ. – Эта девочка умна почти так же, как и я. Просто опыта ей недостает, потому что моложе. Теперь мне кажется, что совсем не случайно она нас познакомила.

– Да ну! Думаешь? – возразил Александр. – Но я ей ничего не рассказывал. Даже намека никакого не делал. Хотя, быть может, и следовало.

– А это и не обязательно. Может, генерал сам что-то сказал, и ей оставалось только сложить два плюс два. И она сложила, и придумала свой план. Неплохой, надо сказать, план.

– Откуда она могла знать, что нас так потянет друг к другу? Это вообще не план, это что-то другое.

– О, у Тамарочки особый дар, ты просто не знаешь. Она очень тонко чувствует людей.

– Может быть, может быть. Я-то с ней едва знаком, поэтому ничего такого не заметил. Но, результатом ее стараний, свести нас вместе, я доволен.

– Я, откровенно говоря, тоже. Но, дорогой, с другой стороны, ты попался в ловушку.

– Ты имеешь в виду генерала?

– Совершенно верно. Он ведь тоже от своего не отступится. А если придется ему изменить свои планы касательно вас с Тамарой, тебе, мой друг, не поздоровится. По окончании академии светит тебе гарнизон самый дальний и самый глухой.

Капитан вздохнул.

– Боюсь, что в этом ты права. Я и в госпиталь-то на Новый год лег, чтобы как-то ситуацию разрядить, что ли, как-то спустить ее на тормозах.

– Временная мера. Надо придумать что-то более действенное.

– Что, например?

– Надо подумать. Например, поговорить с Тамарой. Откровенно. Хотя, здесь все может быть совсем не так, как нам представляется. Может, она сама положила на тебя глаз? Да, думаю это вполне вероятно. Ты, капитан, кажешься – особенно молоденьким девочкам – надежным, как утес в бушующем море жизни, за тебя хочется держаться.

– И чтобы добиться успеха, она познакомила нас с тобой? Да ну!

– Ты ничего не понимаешь в женщинах. Ладно, это я беру на себя. Кстати, а как тебе удалось в госпиталь устроиться? Насколько мне известно, это не так просто сделать, даже на Новый год. Откуда такой блат?

– Случай. Оказалось, я знаком с начальником терапевтического отделения.

– Вот как! Интересно! А откуда?

– Так, мы в армии все каким-то образом друг с другом связаны. Но здесь даже не пришлось искать общих знакомых. Мой хороший друг, полковой врач, как оказалось, младший брат этого начальника. Полищука. Он приезжал к брату в гости в прошлом году, там мы и познакомились. И вдруг я его встречаю здесь, в штабе академии, представляешь? Стою, маюсь: что бы такое придумать? А как его увидал, сразу мысль – вот! То, что нужно! А ты почему спрашиваешь? Ты знакома с ним? С Анатолием Васильевичем?

Варвара нехотя кивнула.

– Была знакома. Мы ведь в медицине тоже друг с другом связаны. Он мой бывший муж. И, знаешь, хочу тебя предупредить относительно него. Он хороший специалист, и как человек ничего, не самый паршивый. Но если вопрос станет ребром, или-или, может... В общем, особо на него не рассчитывай и будь осторожен.

– Та–а-ак! Вот говорят, что мир тесен, но когда получаешь тому подтверждение, и такое, честно говоря, оторопь берет. – Капитан покачал головой. Он даже не пытался скрыть, как озадачен. – Погоди, погоди! Но вы продолжаете с ним общаться? Он что, не оставляет тебя в покое? Имеет какие-то претензии?

– Нет, ничего такого, не переживай. Какие претензии? Он ушел сам, и я его не удерживала. Так что, все уже в прошлом, прекращено и забыто, – сказала Варвара.

Капитан посмотрел на нее с недоверием. Покачал головой.

– Ты не похожа на женщину, которую можно оставить по собственному желанию, – сказал он. – То есть, ты совсем не такая. Я тебя никогда не брошу. Никогда! Клянусь!

Варвара рассмеялась.

– Не клянись, это грех! Кто знает, как еще у нас с тобой сложится? И сложится ли? С Полищуком вот, тоже, ничто не предвещало.

– Что же произошло?

Варвара поморщилась.

– Потом как-нибудь расскажу.

– Еще одна тайна?

– Не тайна, но... Не хочу об этом говорить. Еще не время Ты закончил свои вопросы?

– Да. То есть, нет, еще один остался. Так ты после развода осталась на фамилии мужа? Ты Полищук, что ли?

– Нет. Я всегда жила под своей фамилией, и впредь не намерена ее менять. Я – Вервица.

– О! Как необычно. Что это слово означает?

– Означает пушного зверька, горностая или ласочку.

– Тебе подходит идеально. Ты нежная и опасная.

– Опасная? Вот и славно. Пусть будет так! Что ж, оставим проблемы и тревоги на завтра, возможно, некоторые из них к утру рассосутся сами. Сегодня, как-никак, новогодняя ночь. Люблю ее! Ну и что, что вторая попытка? Мне кажется, она магией наполнена даже больше, чем первая. Давай уже спать укладываться.

Она опять хотела сделать по-своему, но на этот раз инициативу в свои руки взял Александр. Нечего потакать дурным наклонностям, думал он. Кто в этом доме мужик? Варвара, привыкшая все делать сама, поначалу напряглась, но он был с ней нежен и тверд, как и полагается быть мужчине, и она расслабилась, уступила его стараниям. Отдалась на милость победителю, – почему-то подумалось ей. Хотя победительницей в итоге все равно оказалась она. Одной из.

– Так мне тоже понравилось, – сказала она ему на ухо, едва отдышавшись. – Хоть и было все по-другому. И... Я не против, если ты и впредь будешь вести в нашем танце.

– Хм. В таком случае, обязуюсь всего себя положить на достижение лучшего результата.

– Старайся, милый. Это так важно, знать, что кто-то для тебя старается.

– Кто-то?

– Ты, милый. Зачем мне кто-то, если есть ты? Ты знаешь, у тебя такие сильные пальцы! Как у контрабасиста.

– Это почему еще?

– Ты видел, за какие струны они дергают? Толстые, как канаты. Волей-неволей накачаешься. Ты тоже, сыграл на мне, как на контрабасе. Оказалось, что ты знаешь все аккорды. Мне очень понравилось, как ты это делаешь.

Сан Саныч поцеловал ее в висок – ему не пришлось тянуться, он был у него рядом с губами.

– Ты – скрипка, – возразил ей шепотом. – Скрипка Страдивари. На лучшей я еще не играл.

– И не играй.

– Лучше тебя нет. Для меня – нет.

Он скользнул рукой по ее мягкому теплому животу, обвел впадину пупка кончиками пальцев, потом медленно, затаив дыхание, спустился ниже, к лобку. Пробраться в куст растущих там волос, шелковистых и жестких одновременно, оказалось непросто. Но преодолеть препятствие ему не удалось. Не пришлось. Варвара перехватила и не пустила его руку дальше.

– Не сейчас, милый, – сказала она. – Дай отдышаться.

– Расскажи о себе, – попросил он.

– Я уже все тебе выложила.

– Не все. Или я ничего не запомнил. Или просто мне нравится слушать твой голос.

– Хитрец...

– Да...

Так, слившись друг с другом, они перешептывались, будто обменивались окриками в тумане, проваливаясь в теплую вату сна.

Утром, уходя на занятия в академию, он оставил ей ключ от квартиры. Она еще спала, он не стал ее будить. С чего бы это ему ее будить? Пусть выспится, Вервица. Ласочка его. Горностаюшка.

Глава 12. Доверяй, но проверяй

12. Доверяй, но проверяй

Этот тоннель оказался длинней и запутанней тех, в которых ему довелось бывать прежде. Традиционно овальный в сечении, он все тянулся и тянулся, загибаясь то в одну, то в другую сторону, и, мнилось, конца ему не предвидится. Казалось, тоннель потерялся в этой темноте, в этой путанице. Забыл, куда должен выбраться сам и вывести всех ему доверившихся. И теперь, значит, рыщет в поисках нужной ниши пространства. Воображение Сан Саныча несколько разыгралось, но он его не одернул, позволил резвиться – пусть его. Коль путь долгий, полезно отвлечь себя от него легкой безделицей, – пока ноги идут, перемалывая расстояние.

На самом деле, Доманский не особо-то и переживал, что потеряется в этой путанице ходов. Или, что его заведут невесть куда и там, прости Господи, бросят. Или еще что страшное сделают. Нет-нет, ничего такого. У него ведь был уже опыт хождения подобными тоннелями, и не такой уж давний, если брать по абсолютной шкале. Тоннели, как он уже знал, как проверил на собственном опыте, выводят на свет, рано или поздно. И еще, часто кажущийся длинным путь, оказывается самым коротким из возможных. Простая мысль, но прийти к ней не просто.

Молодцы, взявшие Сергея под руки, без устали влекли его вперед, в глубину коридора. Откуда-то на их головах появились налобные фонари, и они боролись с темнотой впереди себя самым радикальным способом, испаряли ее ярким светом галогеновых ламп. Или подобных им. Метод был хорош и эффективен. Они успевали пройти группой по освещенному пространству прежде, чем темнота начинала конденсироваться позади них снова, собиралась в капли, слипаясь в плотный массив мрака.

Темень овеществлялась за спиной Сан Саныча, она плотным тампоном законопачивала проход, удушая даже мысль о том, чтобы повернуть обратно, она преследовала его, наступала на пятки. Но подполковник не позволял этой нахалке себя запугать, он вовсе о ней не думал. Задача у него была одна – не отстать, не потеряться, тем более что парни – так казалось – не обращая на него никакого внимания и без устали волокли невесть куда того, кто все же нужней ему, чем им. Хотя на этот счет у них было, похоже, собственное мнение. Речь, конечно, шла о Серже.

Иногда подполковник улавливал свежий запах алкоголя, и тогда мысли его настраивались на более веселый лад. Ишь ты, говорил он себе, а капитан времени даром не теряет! Заправляется прямо на ходу! Мне бы так! Вечно молодой, вечно пьяный... Однако очередная попытка примерить на себя столь ценное свойство, привела его к неожиданному выводу: ничего такого ему не хотелось. Да просто не было нужно! Был бы моложе – возможно, да и тогда вряд ли. Попробовать раз-другой, куда ни шло, но не более. Вообще-то он и в юности не любил впадать в пьянство, и старался, чтобы голова всегда оставалась ясной, а теперь и подавно. Ясная голова, это преимущество. Нет, он не прочь был порой выпить рюмку хорошего джина, например, или вискаря, но культурно, не ради опьянения, а настроения для. Под хорошую сигару, опять же. Да.

Что-то он ненароком размечтался. Значит, дал слабину. Это нехорошо, не нужно так. Кстати, Сержа он нисколько не осуждает. С чего бы, осуждать? А вот понимает ли? Скорей, да. Во всяком случае, так ему кажется. А и что тут не понять? Классический побег во внутреннюю эмиграцию. Скорей всего, другого выхода парень не видел. Как ему это удалось, вопрос особый. Может, действительно, потому что русский? Может, каждый русский сумеет так при надобности? При очень большой надобности, когда вопрос поставлен ребром, жизнь или смерть? А, глупости все! Ничего такого нет... Но, с другой стороны, ведь есть! Пример – вот он, перед глазами. А, ладно! – в конце концов, махнул Доманский рукой. На ходу все равно ничего не решить. Потом надо будет подумать. Или вот Сергей очнется и сам все расскажет.

Тоннель кончился неожиданно. Впереди, перекрывая проход, возникло знакомое золотящееся полотнище. Что скрывалось за ним – неведомо, но тройку лидеров это не остановило. Продавив преграду телами, они скрылась за завесой. Сан Саныч тут вдруг отметил, что эти трое косматых разительно схожи между собой – ишь, как слились-сплотились в единую массу! Прямо, милая троица подгулявших друзей. Вот-вот, озорные гуляки. Не в этом ли, кстати, кроется разгадка удивительного секрета Сержа?

Не желая отставать, он, не медля, – лишь инстинктивно, будто перед нырком, задержал дыхание – последовал за ними.

Да, конечно, любая завеса суть преграда искусственная, не способная остановить того, кто устремлен ее преодолеть – мелькнула еще одна необязательная мысль, поднятая и взвинченная, как муть со дна сознания, стремительностью движения физического. В этом Лимбе мысли живут своей случайной, отдельной жизнью, приходят, когда хотят, а когда не хотят – не приходят. Тоже – феномен. Хотя в данный конкретный момент сумбур в мыслях вызван внешней обусловленностью его действий и общей туманностью происходящего.

Лица коснулось что-то легкое, точно по нему пробежались невидимые чуткие пальцы. Он ощутил электрическое покалывание, уловил прохладное дуновение – и со следующим шагом оказался в обширном помещении с высоким сводчатым потолком, пол которого был уставлен разномастными сундуками. Он сразу же узнал этот подвал, тем более что на этот раз над головой горели сразу несколько выстроившихся в ряд матовых шаровых светильников. Вполне, кстати, по земному традиционных. Вот и памятная лестница наверх, к люку. Он вдруг обнаружил, что на каменном полу, под сундуками, нарисованы какие-то линии. Тогда в относительной темноте он их не заметил, но теперь при верхнем свете некоторые фрагменты их бросались в глаза, тускло посверкивали бронзой. Надо же, узор, оказывается, какой-то, подумал Доманский мельком. Шаманские заморочки.

Косматые мужики впереди остановились, оглядываясь и соображая, куда бы пристроить Сержа. Видать, и для столь крепких молодцев груз сей был обременителен, хотелось от него избавиться.

– Туда, к стене его, – подсказал Сан Саныч на правах старожила. – На сундуки.

Поторопившись, он прошел вперед и, широким размахом ухватив за крышку, отодвинул в сторону мешавший проходу стол. Свеча в подсвечнике все так же стояла на нем в полной готовности, он постарался ее не уронить. Крепыши уложили Сержа на лежанку, на шкуры, и тот сразу сунул ладонь под щеку и сладко засопел. Лицо румяное, губы расквасил, усы распушил. Э-эх! Аж завидно – такая безмятежность. Как говорится, от перемены места возлежания градус не снижается. Нет, каков молодец, а! – залюбовался подполковник боевым товарищем. Интересно, заметил ли он вообще хоть что-нибудь?

Коренастый, разминая избавленные отягощения плечи, вышел на середину комнаты и огляделся. Следуя движению его головы, луч налобного фонаря прошелся по углам комнаты, переполошив гнездившиеся в них тени.

– Ну, что? Где тут кто? – спросил он, И, разведя руками, оглянулся, резанул лучом по глазам. Сан Саныч от яркого света зажмурился и прикрылся ладонью.

– Свет убери, – сказал.

Коренастый выдержал паузу, глядя на Доманского с каменным лицом, потом поднял руку и как-то индифферентно выключил лампу – будто не сам он делал действие, а сработала некая отдельная, самостоятельная программа.

– Где? – повторил он вопрос.

– Там! – сказал Сан Саныч и ткнул пальцем в потолок.

И, точно дожидалась именно этого указания, наверху загрохотала, открываясь, крышка люка.

– Прибыли, что ли? – пролился вниз голос Тянского.

– Давайте быстрей, времени нет! – просипел коренастый.

– Сей момент спустимся! – уважил его торопливость обещанием Тянский. – Щас!

Интересно будет понаблюдать, – подумал Сан Саныч, вспоминая свое личное испытание лестницы. Для него она оказалась вполне надежной, но не факт, что так же послужит и Хотию. Все-таки, разница веса двукратная, минимум. Да и через люк такую тушу попробуй, протисни. Легче бегемоту пройти сквозь игольное ушко, чем Тянскому пробраться через сундук в подпол. А там ведь еще и Худодо, тоже не маленький. Посмотрим, посмотрим...

Однако его предвкушениям не суждено было сбыться, а ожидания разрешились совсем непредвиденным способом.

На стене под лестницей вдруг, откуда ни возьмись, зажегся знакомый синий огонек, раздвинулись двери портуны, не обнаруженной им в прошлый раз, и на каменный пол подвала ступил господин Худодо. За ним следом массивным пельмешком выкатился Тянский. Этому места оказалось маловато, он слегка подтолкнул шамана в спину, и тому пришлось сделать еще два шага.

Памятуя, при каких обстоятельствах ему пришлось покинуть этот гостеприимный дом, Доманский несколько напрягся. Хотя, пустое это. Захотят, сдадут еще раз. Тут это дело, похоже, отлично налажено. Странно все. Предают, потому что иначе не могут тебя спасти. И ты не должен никому верить, не убедившись, что он тебя уже обманул. Вывернутая наизнанку логика, до безобразия, до отвращения. Но, тем не менее, логика. Вопрос в том, как ее принять, и возможно ли к ней привыкнуть?

Точно слушая мысли Сан Саныча, Худодо смотрел на него пристально и, как тому показалось, удивленно. Смерил взглядом, сверху вниз, а потом неожиданно поиграл левой бровью. Это он что хотел таким образом выразить? – озадачился Доманский.

– Никого больше с собой не привели? – переведя взгляд на коренастого, спросил шаман.

– Это вряд ли, – сказал тот уверенно. – Петляли так, что и черта с ума свели бы.

– А этот, второй, откуда взялся?

– Да кто ж его знает, откуда? На месте был. Подумали, что два лучше, чем один.

– Возможно, возможно...

– Так что, хозяин, заказ исполнен? Принимается?

Худодо медлил с ответом, тянул, что-то прикидывая в уме.

– Значит, в расчете? – настаивал коренастый. – Все-таки два, не один?

Господин Худодо поднял руку, поиграл в раздумчивости пальцами, будто соизмеряя расход с прибытком, потом махнул:

– Ладно, в расчете!

Они ударили по рукам, и тут коренастый враз повеселел.

– Пошли отсель, братан, покуда господин Худодо не передумали, – сказал он напарнику, и они, поклонившись остающимся в пояс, направились к проходу в дальней стене.

– Следы там заплетите тщательней, – наказал уходящим Худодо. – Чтоб не отмониторили.

– Это уж как водится! – на ходу, не оглядываясь, уверил его коренастый. – Не изволь беспокоиться, хозяин. Послесвечения не оставляем.

– Это кто был-то? – спросил Сан Саныч, едва проход закрылся, и стена восстановилась в своей обманчивой первозданности и, действительно, без остаточного свечения.

– Метедоры то, мастера тайных перемещений, – пояснил Тянский. – Артельщики, от. Надежные ребятки, от.

– Метедоры? Контрабандисты, что ли? Те самые, что все достать могут? – все уточнял Сан Саныч.

– Метедоры! Ударение на втором слоге, от.

– Ммм. Непривычно, на втором слоге. Но ребята молодцы. Крутые диггеры. А у вас здесь что, вся земля ходами изрыта?

– Ходы не роются, от, ходы открываются. Если по уму, – назидательно возразил Хотий. – И не каждому это дано, от. Что у вас с головой?

«Бандитская пуля!» – хотел ответить Доманский, но не стал, промолчал, лишь поморщился и погладил повязку рукой. С удовлетворением отметил, что рана совсем не болит.

В подвале, в этом скрытом чертоге шамана, воцарилась тишина. Она повисла, чуткая, неустойчивая, готовая сорваться от любого движения, даже дыхания, и со звоном разбиться вдребезги о каменные плиты пола. И эта струна все натягивалась, натягивалась... Оставшиеся молча и с напряженным вниманием смотрели на стену, сквозь которую только что ушли таинственные и всесильные контрабандисты, будто ожидая их возвращения. Или, возможно, прихода кого-то еще. Ведь в мире, где стены как бы не вполне стены, все возможно. Но нет, не случилось.

– Ну, что, поговорим? – предложил господин Худодо. Струне он не позволил порваться, а тихонечко отпустил ее натяжение.

– А имеет смысл? – язвительно поинтересовался Сан Саныч. Он был преисполнен скепсиса, буквально сочился им, как перезрелый инжир маслом. И, похоже, сам не ожидал такой избыточности своей реакции, потому хмыкнул и, скрывая эмоции, подергал себя за нос.

– Вы словно на что-то намекаете, – проговорил шаман невозмутимо.

– Прямо говорю, какие намеки? – взял себя в руки подполковник. – Время намеков кончилось. Согласитесь, у меня имеются основания.

– Ладно, не горячитесь. Давайте лучше объяснимся. Присаживайтесь, вон, на сундук.

Все расселись на стоявших рядом друг с другом коробах, получился такой сплоченный круг единомышленников, можно сказать, заговорщиков. Тем более, в подвале для них самое место. Еще и говорили тихо, вкладывая слова прямо в уши друг другу.

Сундук под Тянским выдохнул и жалобно застонал, но ничего, выдержал. Поняв, что подвоха от мебели ждать не стоит, тот расслабился, растекся по поверхности, руки разложил по бокам, а ноги перекрестил внизу, разведя круглые, как мячи, колени. У стены всхлипнув, забормотал что-то неразборчивое Серж.

– Вы меня выдали, – сразу выдвинул обвинение Доманский. – Сдали маршалу Берии. И не спорьте.

– Вы очень проницательны, – ответил Худодо комплиментом. – Что тут можно сказать? Это и так, и не так.

– Ответьте прямо, наконец! Что вы все крутите? Как так может быть, чтобы и да, и нет? – Сан Саныч несколько переигрывал, но не сильно. Все понимали, что имеет право.

– Может. Мы вам уже объясняли: вас и так отслеживали. Нам пришлось объясняться и в другом месте. Так что, мы понимаем ваше возмущение, но и вы поймите нас. К сожалению, работу Большого лабиринта скрыть нельзя. Хоть он никогда, по сути, до этого и не работал, но этого момента ждали.

– А что, есть и маленький лабиринт?

– Где-то есть.

– Или ёсть?

– Есть, ёсть... Не цепляйтесь к словам! Нам и докладывать не пришлось, они сами пришли. Повсюду детекторы расставлены, особенно в узких местах, обмануть никого почти невозможно.

– Параглазы летают...

– И это тоже, появились на нашу голову. Другое дело, что мы не стали вас прятать в другом месте. Это правда, не стали. Но тогда нам самим пришлось бы скрываться, переходить на нелегальное положение, а это нас пока что категорически не устраивает.

– А теперь? Теперь что делать собираетесь? – поинтересовался Сан Саныч. – Опять доложите обо мне? Хотелось бы знать заранее. Он закурил и, перекинув ногу на ногу, выпустил в потолок струю дыма. Что больше не выдадут, он был почти уверен, спросил же, чтобы услышать подтверждение. Дым быстро растекался под сводами, светильники подернулись дымкой, будто их накрыли пергаментной бумагой.

– Нет, не доложим, – сказал Худодо с нажимом. – Пока, во всяком случае.

– Почему, пока?

– Потому что, если не смените тон, нам придется это сделать. Расскажите лучше, что с вами произошло? Каким образом вы оказались там, где вас обнаружили наши друзья?

– Кстати, хорошие у вас друзья. Мне очень понравились.

– Да, неплохие. Итак?

– Ладно, расскажу, – сказал Сан Саныч ворчливо. – Я, в отличие от вас, ничего скрывать не собираюсь. При неполном доверии, сами знаете, риски возрастают многократно, причем – обоюдные. Хочется их минимизировать. Но впредь мне все же придется вносить соответствующие коррективы во все наши совместные дела. Вроде как при стрельбе – поправка на ветер. Предупреждаю.

– Доверяй, но проверяй?

– Именно.

– Ничего, приемлемо. Мы и сами так поступаем, поэтому, не в претензии. Итак...

– Вы, безусловно, в курсе, кто то был, чьи люди увели меня из вашего дома? И, не сомневаюсь, узнали среди прочих лично товарища Надарая?

– Конечно, узнали. Кто ж его не знает?

– Тогда для вас не секрет, куда меня повели. Доставили прямиком в кабинет маршала. Он ждал, и показалось даже, что с нетерпением.

– Вот как? Интересно. Что он от вас хотел? О чем вы разговаривали?

– Обо всем. А хотел, ясно, чего – сотрудничества.

– И вы согласились?

– Конечно. Как иначе?

– Вам предложили что-то конкретное?

– Пока нет. До конкретики дойти не успели.

– Что так?

– Сделали перерыв на отдых. Но отдых не задался.

– ?

– Не дали мне, ни отдохнуть, ни умом пораскинуть. Заявились гости непрошенные, сам дон Севрюха...

– Надо же! Сам незримый дон пожаловал!

– Да вот, проявился. Сотоварищи. Я так понял, это его обычная свита, Коронзон, Мышмировский и гвардейцы с красными глазами.

– Вообще-то, Мышмировский обычно на людях без надобности не показывается.

– Значит, была такая надобность. Он мне вообще-то особо не досаждал, и показался типом вполне взвешенным. А вот рябой, Коронзон, – тот мерзавец. Грязный пес!

– Вообще-то, все они одного поля ягоды. А дон от вас чего хотел? Что его заставило лично к вам заявиться?

– Все того же, сотрудничества. Плюс, с другом моим, – Доманский указал головой в сторону Сержа, – проблему решить хотел.

– И вас отвели к нему...

– Препроводили. Коронзон с гвардейцами.

– Понятно. Теперь расскажите подробней про проблему. Какие дела у вашего друга с доном? И какое вы к ним имеете отношение? Спрашиваем не просто так, это очень важно.

– Понимаю, отлично вас понимаю. Но давайте все же вспомним о принципе взаимности. Немного я рассказываю, немного вы... Мне бы хотелось знать, например, каким образом ваши друзья, контрабандисты, оказались в месте, где прятали моего друга? Ведь даже Коронзон, как он сам утверждал, не мог попасть туда напрямую.

– За ним-то и проследили, я думаю. В отличие от наших друзей, этот господин не слишком заботится о послесвечении. Думается, он о нем вовсе не знает. Либо знает, да пренебрегает, что вообще глупо.

– Да уж, впечатления особо умного человека он не составляет. Явно излишне самоуверен. Значит, вы следили за Коронзоном для того только, чтобы по его следам выйти на капитана Таганцева?

– Кто это? – не понял Худодо. Сан Саныч указал рукой на мирно спящего Сержа. – Ах, он! Да, мы его разыскивали. Очень долго не удавалось выйти на его след. Наверное, к нему не приходил никто из тех, за кем мы следили. Но появились вы, и все завертелось. Думается, это не случайно. Расскажите же, что связывает – как вы его величаете? – товарища Таганцева с доном Севрюхой?

Сан Саныч докурил, молча встал, дошел до стола и раздавил окурок в пепельнице на нем. Он думал, стоит ли рассказывать шаману все? Или не стоит? И о чем не стоит? Какие сведения могут навредить ему и Сергею?

– Прикидываете, что рассказывать, а о чем лучше умолчать? Не рискуете довериться полностью? – пришел ему на помощь Худодо, когда он вернулся на место. – Напрасно. Тянский не даст соврать, – мы всецело на вашей стороне.

– Абсолютно! – заверил Хотий, Он глубоко кивнул, и по шее его, от подбородка вниз, прошла медленная упругая волна.

– У вас здесь странное отношение к человеческой крови, – Доманский решил зайти несколько с другой стороны. – Все за ней гоняются. Впечатление такое, что Лимбонго – город вампиров.

– С чего вы так решили? Ничего подобного, – возразил Худодо. – Кровью никто не питается. Мы, если честно, даже не слышали ничего подобного. Но ее утилизируют, это так. И она может выступать валютой, средством платежа. Потому что редкость, потому что не встречается.

– И потому что обладает необычными свойствами?

– Верно.

– Какими свойствами?

Худодо усмехнулся.

– Господин Доманский, вы очень дотошный человек.

– Ну, так!

– Хорошо, чтобы лишний раз продемонстрировать свою открытость, мы все вам расскажем. Тем более, что в Лимбонго это совсем не секрет. Вы знаете, что такое ихор? Не знаете. Так именуется кровь богов. Мифология, конечно. Считается, что ихор дает богам бессмертие. Кровь человека отлична от того, что течет в жилах жителей Лимба, и поскольку бессмертны мы, правильней было бы кровь нашу называть ихор. Но мы называем так кровь человеческую, именно за ее свойства.

– Ихор-вихор! Что за свойства?

– Из человеческой крови у нас здесь выращивают кристаллы. Их так и называют – ихориты. Эти камни обладают воистину волшебными свойствами. Например, с их помощью можно проделывать тоннели в пространстве.

– Как контрабандисты!

– Именно. На один приличный кристалл уходит полтора-два литра крови. Вот и считайте. Потому это такая ценность и такая редкость.

– И вот теперь, когда я в ваших руках, вы собираетесь пустить мне кровь?

– Нет, конечно. Разве что, вы сами этого захотите. Но вы, почему-то нам кажется, не захотите.

– Нет, не захочу.

– Мы так и думали.

– Но вот дон Севрюха, ему-то зачем все это? Что он задумал?

– О, дон одержим идеей всемогущества.

– В пределах Лимба?

– Что вы! Лимб для дона, для его планов, мелковат. Мысленно он перешагнул далеко за его границы.

– Вы меня пугаете!

– Да бросьте! Мы вам еще ничего не рассказали. На самом деле, наш дон Севрюха одержим идеей, вырастить супер кристалл, который наделил бы его властью открывать портал на Землю, когда ему это заблагорассудится.

– Зачем?

– Ну, Землю он ненавидит. Он всем об этом толкует, наверное, и вам тоже говорил. Было?

Доманский кивнул.

– Вот, видите. Кроме того, похоже, у нашего адвоката имеется на Земле какое-то дельце. Какое – пока не выяснили. Но что он что-то там замышляет, это точно.

– Напасть хочет? Что же его сдерживает?

– А все то же – отсутствие сырья, собственно, ихора. Случайники крайне редко случаются, простите за тавтологию, на них рассчитывать, знаете, не приходится. Верней на дождь в пустыне надеяться, что он прольется и спасет от жары и жажды. Между тем подсчитано, что для выращивания кристалла такой силы понадобится кровь минимум десяти-двадцати человек. Минимум. Реально же значительно больше. А где их взять? И сколько ждать? Для человека, одержимого идеей, это просто невыносимо. И нам кажется, что одержимость досточтимого дона все больше перерастает в безумие.

– А что другие доны? Они как на все это смотрят?

– Кто их видел, других донов? Никто. Недаром же – незримые. Мы все больше склоняемся к мысли, что никаких других донов, вот этих всех Довгвилло, Торгалло, Терпилло, Жажелло – никого их нет. И вся коллегия адвокатов фикция. А есть один единственный дон Севрюха, узурпатор власти в Лимбонго, который за всем стоит и всем управляет.

– Думаете, одному такое под силу?

– Думаем, дон Севрюха личность неординарная, сильная, целеустремленная, недооценивать его нельзя.

– К тому же, ядом плюется.

– В каком смысле, ядом?

– В прямом. Не важно. Как же ему это удается? Подмять под себя все? И всех?

– Как-то удается. Потому что людям в большинстве наплевать, им неплохо живется, и они не вникают во все эти игры. Политические. Тем более, что за излишнюю активность можно легко превратиться в усию, а этого никто не хочет. Усиям, кстати, тем более все одинаково.

– Так что же делать?

– Что делать... Мы стараемся помешать дону заполучить очередного случайника. По нашим сведениям, ему удалось завладеть ихором от пятерых доноров, стало быть, ему осталось добавить еще столько же, чтобы начать действовать. Вот вы с вашим другом в это число вполне вписываетесь. Потом, глядишь, еще кто-то объявится.

– Но мы не давали ему своего согласия на... экспроприацию. И не дадим, будьте уверены. А без согласия, говорят, нельзя. Нет?

– Плевать он хотел! Да и крючкотвор тот еще, найдет зацепку в законе. Если уже не нашел. Оглянуться не успеете, как иголку в вену воткнут. Какие дела у дона с товарищем Таганцевым?

– Дела... У него на руках договор, подписанный Сергеем в другой жизни и в другой реальности, которым он предоставляет себя в компаньонское услужение. Совершенно другому человеку. На веки вечные, или пока смерть не положит предел всему – и все такое. И тот человек давно умер.

– Подумаешь, договор. Севрюха к нему какое отношение имеет?

– Подписанный, черт возьми, кровью! Тот договор. А все права теперь перешли к Севрюхе. По наследству

– О, это серьезно. Это серьезно. А вы?

– Что я? Я ничего. А вот Серж у нас отказник. Пошел в отказ, как говорится. Он каким-то загадочным образом продуцирует в себе алкоголь, внутриутробно, и тем самым делает свою кровь непригодной для этой штуки. Короче, не ихор он теперь. Вон, видите, какой голубок? В ус не дует! Аж завидно. Поделать с ним дон, как ни странно, ничего не может, но стараний не оставляет. К тому же он почему-то решил, что я могу ему в этом вопросе помочь. Ну, а если не смогу, то спрашивать должок он будет с меня лично, поскольку де я, как друг должника, обязан ему восполнить. Такие дела.

– Думается, дон адвокат намерен прибрать к рукам вас обоих. Это очевидно. Он просто пытается вынудить вас согласиться с тем, что вы, да, должны ему. А поскольку надежды на возвращение на Землю у вас нет, то это, в общем, и не важно. Здесь прожить и так можно. Как все живут.

– Ну, мы-то не теряем надежды вернуться.

– Правда? Не расскажете, каким именно способом вы собираетесь это сделать?

– Да все равно, каким. Любым доступным. Я, кстати, думаю, что вы могли бы нам помочь...

– Мы?! Как? Не выдумывайте, дорогой Александр. Если бы мы обладали подобным могуществом... Пронзать ткань мироздания... О!

– Погодите пронзать, господин Худодо. Этого пока не требуется.

– Тогда мы не знаем... Чего же вы хотите?

– Хочу одну штуку попробовать. Тогда, в свой первый к вам приход, я ее показывал, помните?

Шаман, выпятив губу, покачал головой.

– Когда? Худодо никаких штук не помнит.

– Железку, что ли? – зато тотчас вспомнил Тянский.

– Да, универсальный ключ – по нашей классификации. Нерабочий, к сожалению. Вы тогда сказали, что знаете специалиста, который мог бы его исправить...

– Ну?

– Что, ну? Есть, спрашиваю? Ёсть?

– Ну, есть такой.

– Черт! Отлично! Я хотел бы заняться этим немедленно. Кстати, а он сам-то, в смысле – ключ, никуда не испарился? Не пропал? А то у вас тут проходной двор просто, приходят, кому не лень, уходят, главное, и двери не обязательно. Люди, предметы, что угодно пропасть может!

Тянский расплылся в добродушной улыбке, подбородок слился с горлом, как у голубя. Заворковал.

– Обижаешь, слушай... Куда положили, там и лежит. Как в сейфе. Он перевел взгляд на хозяина.

– Сходи с ним, – благословил Худодо кивком.

– А Сергей?

– Этот? Пусть пока здесь остается, отсыпается.

– А его отсюда не выкрадут? Не умыкнут? А то, говорю, стены в дырках, как сыр голландский.

– Это вряд ли. Стены я контролирую. И за этим присмотрю.

В кабинку портуны все вместе не помещались, потому поднялись наверх по очереди, сначала Сан Саныч с шаманом, а после них Тянский. Тот сразу полез за жестянкой, извлек из нее ключ и с торжествующим видом продемонстрировал его подполковнику. Сан Саныч молча протянул руку, забрал ключ у толстяка, повертел его перед глазами, удостоверяясь, что вещь та самая, и так же молча сунул его себе сзади за пояс.

– Что, пойдем? – спросил тогда. – Это далеко?

– Все близко, когда дорога известна, – ответил Тянский.

Глава 13. Бог электроники

13. Бог электроники

Из повисшего низко, клубящегося лохмато и потому похожего на пышную серо-зеленую плесень облачного слоя, сыпалась на голову, липла к щекам и забиралась за ворот зябкая мряка. Было неприятно, тем более что кепи свое Доманский так и не нашел. Он поднял воротник куртки, сунул руки в карманы и нахохлился. Хотелось отделиться от внешнего радикально, но пока – только так. Водяная пыль колыхалась в воздухе, двигалась волнами настолько мелкая, что казалась чем-то совсем другим, к жидкости отношения не имеющим, тем более, что никаких луж под ногами в этот раз не было. За то, что в воздухе присутствует все-таки влага, говорили редкие и резкие блики, и масляный блеск поверхностей, отсвечивавших, когда им удавалось поймать тонкий луч редкого фонаря. Странное дело, далекие и близкие огни эти казались черными.

Сан Санычу подумалось, что было бы любопытно взглянуть на местное небо без его облачных одеяний, узнать, каково оно на самом деле. Что там, наверху? То ли самое, что и здесь, внизу? Какие откроются глубины, да и есть ли они там, глубины? Ему представлялось, что, сдернув туманный полог, удалось бы лучше понять, почувствовать и само это место, до сих пор остававшееся для него чем-то вроде полу сбывшегося сна, где бродят тени и тени теней их. Забытое Богом место и – место забытья.

Только время снятия покровов еще не пришло, что позволяло скрываться во всех этих складках и наплывах.

Одна из теней сих, несмотря на излишнюю объемность, и кажущуюся тяжесть, и неловкость движений, шустро скользила впереди, пыхтя и отдуваясь. Указывала путь, заодно его же и прокладывала. Задачей подполковника было не упустить, не отстать, не потеряться. Эту задачу ему существенно облегчал маленький, по сравнению со спиной, его приютившей – микроскопический рюкзачок на тонких лямках, в который Тянский перед выходом сложил какие-то необходимые ему вещи. Рюкзак черный, но был отделан оранжевыми лентами и вставками, хорошо заметными в сумерках; эта путеводная звезда и вела Сан Саныча за собой.

Еще на рюкзаке, крупными буквами из того же материала, светилась аппликация, какое-то слово, которое Доманский никак не мог понять. Слово напоминало название одной крупной букмекерской конторы там, на Земле, и Сан Саныч пребывал в недоумении, не зная, как растолковать подобный знак. То ли это было ничего не значащее совпадение, то ли не совпадение. Казалось невозможным, фантастическим, что контора смогла запустить сюда свои щупальца и каким-то образом умудрялась получать в Лимбе свои гешефты. Но, скорей всего, Тянский получил сувенир от проходчиков туннелей, и таскал его с собой потому, что он ему банально нравился, совсем не зная и не задумываясь о том, чьей рекламой тем самым занимается.

Но это подтверждало то, что выход все же есть. Или ёсть. Его просто надо найти.

И он его найдет обязательно. Если сумеет понять, наконец, в чем разница между есть и ёсть.

Тянский семенил впереди короткими кривыми ногами, катился, как сорвавшийся с постамента каменный шар, шелестя и подпрыгивая на неровностях. Он вел их одному ему известными тропами, глухими закоулками и проходными дворами, таившимися вдали от широких освещенных улиц. За все время им не встретился никто, ни единый прохожий, ни единый автономный субъект уличной жизни. Лишь редкие фонари взирали на них свысока и провожали печальными циклопьими глазами. Ерусалимка, вновь подумал Доманский, лучшего определения для окружающего места подобрать было невозможно.

Иногда в сумраке, в нагромождении теней, вспыхивала характерным синим лампа портуны. Подмигивала несколько раз призывно и замирала в ожидании всплеска взаимности. А потом неотвратимо уплывала назад, – с точки зрения двигавшегося наблюдателя – где и гасла в безответной тоске. Наверное, они отправились бы на портуне, буде такая возможность, но ее не было – ведь никто не хотел, чтобы его сразу же засекли ищейки кустодии. Тянский точно не стал бы утруждать свои больные ноги, но... Но он был не один, и поэтому-то они продолжали свой пеший путь, который Хотий сокращал всеми известными ему способами и уловками. Они пробирались через проломы в заборах, иногда перебирались через них поверху, проходили через запертые двери, которые Тянский уверенно открывал с помощью набора отмычек, пронзали чужие дворы, проникали сквозь подъезды домов. Короче, бессмысленно было даже пытаться запомнить все вехи того пути, в надежде повторить его в обратном порядке.

Доманский и не пытался. Пользуясь моментом, но при этом, не теряя бдительности, он размышлял. Как ни странно, о добре и зле. Причем, применительно к Лимбонго.

Вот Лимб, думал он, место, где все пусть и не равны во всем, но отобраны для присутствия по единому принципу. То есть, личности, которые, прожив жизнь на земле, умудрились не проявить себя ни в одну, ни в другую сторону. И что же мы видим? А видим мы, что общество местное отнюдь не застыло, не зацементировалось в своей серости и невыразительности. В обществе ощущается движ. Хоть ему удалось увидеть пока не так много, но и из увиденного он мог сделать вывод, что вовсю идет здесь дифференциация. Запущен процесс расслоения. Усии – люди, люди – усии. Одни вверх, другие вниз. Хотя, казалось бы, исходная масса однородная, у всех все есть, все всем довольны, должны бы колебаться на одном месте и одновременно, как известная субстанция. Ан нет. Кто-то опускается на дно, кто-то возносится кверху. Жизнь подчеркивает и делает ставку на неоднородность. И неизвестно, процесс самопроизвольно запустился, или кто-то его запустил. Кто-то... А кто мог бы его запустить? Даже не Севрюха. Этого, похоже, тоже сюда привнесли не просто так. Внедрили, как катализатор. И сработало ведь, процесс пошел. Идет. Может, не так бурно, но с выделением характерных запахов.

А Серж, он сам, другие случайники и попадосы, – они все выполняют роль пробных приправ к вареву, к общему блюду. Им отведена роль свободных радикалов, которых допускают в котел весьма дозированно, чтобы понять, какое влияние они могут оказать, чтобы при необходимости купировать его или усилить.

Да, эксперимент. К чему приведет он, неведомо никому. Включая, наверное, того, кто его задумал и организовал, кто им управляет. Так что, ему самому уж точно нет нужды и резона вмешиваться в процессы. Пока, во всяком случае. Пусть все идет, как идет, лишь бы не всплывало на поверхность, не вырывалось наружу. Отслеживать тенденции, вот его задача.

Те тенденции, что лежат на поверхности, что видно уже сейчас... Дон Севрюха, безусловно, движение вниз. Товарищ Берия... возможно, в противоположном направлении. Надо смотреть. Если уж выбирать, то на данном этапе следует ставить на него. Зло – вниз, добро – вверх. Маршал кажется более разумным и взвешенным, в то время, как адвокат выглядит безумным и одержимым. Надо лишить его помощи Мышмировского. Каким-то образом. Этого вообще хорошо бы изолировать. Невозможно, чтобы его методами воспользовался Берия. Мышмировский, это одурманивание и обман. Рано или поздно обман раскрывается, и тогда все здание, построенное на лжи, разваливается.

Хотя, с другой стороны, может стоять веками. Когда ложь превращается в миф. И надо еще посмотреть... Вообще-то, без мифа в основании ни одно общество не бывает достаточно устойчивым. Значит, нужно озаботиться, чтобы миф, который ляжет в основу будущего конгломерата Лимба, был бы к нам дружественным, и работал, в конечном итоге, нам на благо.

А сейчас? Какой миф сейчас скрепляет местное общество? Ведь он есть? Ёсть? Должен быть, только ему его еще никто не сформулировал. Хотя, по первому впечатлению, к Земле он вполне дружелюбен. Во всяком случае, какого-то резкого негатива к себе по поводу того, что землянин, он не испытывал. За исключением Севрюхи и его банды. Но это и опасно. Дон пытается создать свой злобный миф, и заменить им прежний. Миф о собственном всемогуществе, о том, что оно достижимо, и что утвердить его можно только на крови. Злобный миф. Вот его, даже попытки утверждения, допустить нельзя. А дон, похоже, изрядно продвинулся в этом направлении, и во многом преуспел. Как там, закон Таганцева гласит? Если кто-то страстно желает уничтожить мир, он обязательно воспользуется для этого первым подходящим случаем. Вот, никаких подобных случаев нельзя допустить. Ни единого.

Так за размышлениями о том, что невозможно потрогать руками, Сан Саныч не заметил, как закончилась Эрусалимия, и из мешанины, из нагромождения небольших домишек они перебрались совсем в другое пространство, где повсюду, сдвинув плечи, высились темные, угрюмые громады домов куда больших размеров.

Бетонные коробки вздымались вокруг, нестройные ряды их, извиваясь и изгибаясь, уходили вдаль, окружали. Дома, по прикидке подполковника, все были в пять-шесть этажей, точно подсчитать оказалось затруднительно, поскольку окна повсюду были закрыты плотными ставнями, свет не пробивался сквозь них наружу и стекла нигде не отсвечивали. Все та же неизменная мгла клубилась над крышами, спускалась ниже их уровня, облизывала верхние этажи, а местами слизывала их напрочь, вместе с жителями и их снами, что бы им ни снилось.

Между домами лежали в оцепенении пустынные, совершенно голые участки и зоны, которые язык не поворачивался назвать дворами. Ни растений, ни детских площадок, ни фонарей – всего, что составляет дворы в нормальных, привычных земных городах. Ничего подобного не было и в помине. Понятно, что не было детей: в этом городе о них не помнили, их никто не ждал, не жаждал видеть, потому и не готовился к встрече. Но по-прежнему повсеместно отсутствовали прохожие, подполковник заметил лишь пару теней, промелькнувших торопливо в отдалении. Будто всех истребила болезнь – лишь ветер, завывая, гнал караваны пыли и заводил хороводы на пустых пространствах. Да мгла, да мряка, что сеялась сверху без остановки, текла по стенам и странным образом с пылью не смешивалась и ее не смачивала.

Пейзаж начинал Доманского откровенно утомлять и раздражать. Неужели Создателю нравится вот это его творение? – думал он. Зачем вообще воплощать то, на что смотреть не хочется? Почему вместо этой скудной тоски и ярости не сотворить что-то более приятное для глаза и милое сердцу? Раз ты все можешь, отчего не постараться? Для себя и для людей, пусть даже они – усии. Наверное, в этом все и дело. Неверие зарождается в голове, кому бы она ни принадлежала. И пофигизм – там же.

Почувствовав, что немного хватил через край, Сан Саныч закашлялся, закряхтел. Кхм, кхм... Не суди о том, до чего умом не дотягиваешься, урезонил он себя. Ты смотришь на айсберг снизу, и тебе кажется, что сквозь него видишь солнце в небе. Но в действительности ты не можешь быть уверен даже в том, что действительно наблюдаешь айсберг, а не мутный объем, набитый тенями. И, кстати, почему ты не испытываешь беспокойства о том, что махина над тобой вдруг сдвинется, просядет и размажет тебя по дну? Убежать или спрятаться от нее ты не можешь, поэтому, просто постарайся не спровоцировать волну.

Тянский, между тем, среди тотального однообразия, каким-то чудесным образом определил, который из домов им нужен. Этот момент остался за пределами внимания Доманского. Выбранный дом был длинным, как линкор, и имел всего один подъезд посередине. Над трапом в десяток ступеней, сгущая тень под собой, нависал бетонный козырек. Так что, затруднений с определением места входа не возникло. Проблема была в другом – войти. Железная дверь оказалась закрытой наглухо.

Что интересно, ручка снаружи на двери отсутствовала напрочь. Тянский поскреб ногтями край стального полотна, постучал по нему кулаком, – ничто даже не содрогнулось. Пальцы его из черных кожаных митенок торчали, как говяжьи сардельки, и выглядели такими же мягкими. А вот сталь на двери была, наверное, сантиметровой толщины – более чем солидный материал, не сосисками его сокрушать. Сан Саныч снова задумался – для чего? Что вообще здесь происходит? От кого такая защита? Те, кого он знал, могли открыть любую дверь с помощью универсального ключа. И даже при отсутствии двери, они все равно войдут, прямо сквозь стену. А, если совсем широко, для чего вообще создано это место, в котором жить можно только вот так? Прячась за железной броней? Ну, об этом он себя уже спрашивал, и ответа так и не нашел.

Но вот Тянский, похоже, ни о чем таком не задумывался. Он был весь в действии. Зажег появившийся на его голове, поверх банданы, налобный фонарь, в точности такой, как у метедоров, и при свете его обследовал дверь. В самом центре ее, на уровне глаз, обнаружился лючок, плоская металлическая накладка величиной с почтовый ящик – если брать по земным меркам. С левого ее края виднелась прорезь замка. Тянский взялся за отмычки. Металлический крючок в его огромной лапище казался огрызком зубочистки. Через полминуты несложных упражнений замок щелкнул, и дверца открылась. Тянский только пренебрежительно хмыкнул.

В открывшейся нише обнаружился целый ряд кнопок вызова, похоже, по числу внутренних апартаментов. Все кнопки пронумерованы. Само собой, динамик, микрофон и глазок видеокамеры. Там же, внутри, сразу зажглась лампочка, луч упал на лицо Тянскому. Тот поморщился. Водя толстым пальцем по биркам, нашел нужную кнопку и нажал на нее.

Через какое-то время ожил и задвигался, наводя фокус, объектив. Потом опять замер. Надолго.

– Ну? – спросил Хотий в микрофон. – Не узнал, что ли?

В динамике затрещало, зашелестело, будто прямо там, в прямом эфире, вскрыли пачку крекеров и стали в ней копаться, пытаясь ухватить побольше. Потом треск прекратился, и маловразумительный голос произнес:

– Входите.

Тянский захлопнул лючок.

– Что характерно, – пояснил он. – Не закроешь здесь, не откроется там. Не сработает.

Они услышали, как щелкнул, отпираясь, замок. Тянский поддел металл пальцами там, где уже пытался раньше, потянул. На этот раз дверь открылась. Хотий пропустил вперед Доманского, зашел следом. Сан Саныч услышал, как позади загудел доводчик, притягивая дверь, и клацнул железным зубом замок. Стало совсем темно.

– Пусти-ка, – сказал Тянский. Он снова включил фонарь и просунулся с ним вперед. – Нам на самый верх, – предупредил он. – Лифта нет. Идем внимательно, хорошо?

– Хорошо, – выразил готовность соответствовать Сан Саныч.

То была обычная внутренняя лестница, каких Доманский видел множество во множестве общаг в различных городах России. Голый бетон маршей, сквозные металлические перила с крашенной деревянной накладкой поручней. Широкие площадки между этажами, узкие окна во всю стену, здесь сплошь забранные наружными ставнями. Но ни батарей отопления под окнами, на которых так удобно сидеть, ни трубы мусоропровода.

Коридоры этажей расходились в стороны от лестницы, все едва освещены редкими лампочками. По мере подъема, Доманский заглядывал в каждый, но ничего примечательного не увидел. Лишь бросилась в глаза абсолютная чистота. Кроме пыли – никаких следов присутствия человека. Ящиков, коробок, шкафов и велосипедов – ничего, с чем всегда борются пожарные, требуя убрать немедленно. И абсолютная тишина – ни голосов, ни отголосков, ни криков, ни стонов, ни скрипов, ни стука, ни музыки, ни бормотания телевизора. Короче говоря, абсолютное впечатление, что дом покинут жильцами.

Однако это было не так. Сан Саныч чувствовал, дом, жильцы его просто затаились, не зная, чего ожидать от вторжения чужаков.

«У, какая тут у них атмосферка», – подумал Доманский, и в который уже раз принялся соображать, кто мог до такой степени запугать весь город. Неужели, усии? А кто еще? Других вариантов он не знал.

Прямо, город страха, честное слово. Ему казалось, что так и есть. Он спиной ощущал эту сгущенную вокруг напряженность.

Они поднялись на самый верх, где лестница заканчивалась площадкой, огороженной дохлыми, хлипкими на вид, перилами. Сан Саныч насчитал семь этажей, полученная цифра вызывала недоумение. На Земле такая этажность в домах не встречалось практически никогда. Но там на этот счет была своя логика, которой здесь быть не могло. Отсутствие логики – тоже логика, тут же ввязался он в новый спор с собой, а точней с тем, кто не переставал подкидывать ему спорные мысли. Черт, все, хватит болтать! – одернул себя. Когда пытаешься осмыслить все сразу, перестаешь понимать что-либо вообще.

Тянский совсем запыхался на подъеме. Последние этажи он преодолевал приставными шагами, закидывал вверх на ступеньку левую, затем подтягивал правую. После поворота на площадке менял порядок – сперва правую, после – левую.

– Щас, – сказал он Сан Санычу, добравшись до верха. – Щас...

Достав платок, Хотий вытер пот со лба – прямо поверх фонаря и банданы. Он тяжело и глубоко дышал, пытаясь насытиться воздухом. Но объема легких не хватало, чтобы заглотить за раз требуемое количество, поэтому он дышал с задержкой, как наркоман курит косяк. Малиновый румянец на щеках его пробили белые пятна. Однако он быстро справился, резко выдохнул, и так же резко сказал:

– Все! Пошли!

Коридорное пространство освещали синие лампы, одна у лестницы, и еще по одной в каждом конце коридора. Но эти лампы не походили на те, что обозначали портуны, скорей напоминали дежурное освещение в казармах. Такой же холодный призрачный свет – только, чтоб не заблудиться.

Двери в каждую квартиру, как две капли, походили на входную внизу, разве что, эти были значительно уже. Толстый металл, без ручек, без каких-то выступов, конструкция с потайными петлями. Антивандальный дизайн. Он же – антиграбительский: каждая могла бы выдержать взрыв, наверное, килограмма пластита.

Тянский остановился у номера 713 и, оглянувшись на Доманского, будто проверяя его готовность, постучал кулаком. Получилось глухо, видимо дверь сидела на толстой резиновой прокладке. Ответа с той стороны не последовало, поэтому толстяк грохнул по плите еще пару раз. Тогда на двери открылся глазок, которого они раньше не заметили, что-то за ним стеклянно блеснуло, и уже тогда загремели, падая, запоры. Дверь открылась, и они вошли. Верней, вошел подполковник, хоть и боком, Тянский – с трудом протиснулся.

По темному коридору гости попали в довольно обширную, освещенную большим количеством разномастных ламп и светильников, комнату. Помещение было сильно захламлено, вдоль стен высились стеллажи, стойки с оборудованием и приборами. По углам – густой, как чащобный мох, сумрак. Вместо окон по периметру располагались пять-шесть плоских телевизионных экранов. Все телевизоры работали, показывали разное, причем один демонстрировал коридор, по которому они только что прошли, а другой задавал вполне осмысленные вопросы. Ты где, спрашивал он, где ты был?

– Не ждал, что ли? – спросил Тянский, утвердившись посередине и оглядываясь.

– Ждал, к сожалению, – ответил тот, кто впустил их. Заперев дверь, он вошел следом.

Сан Саныч оглянулся, и только тогда рассмотрел хозяина апартаментов. Ему показалось, что более странного типа он в жизни не встречал – хотя встречал всяких.

Это был мужчина неопределенного возраста. Условно – лет за тридцать. Но вполне могла быть и женщина – лет за сорок. Сан Саныч сходу затруднился определить половую принадлежность, поэтому априори стал опираться на предположение, что все-таки – мужчина. Опыт подсказывал, что чаще в неопределенность впадают все-таки они.

Итак, это был тип роста выше среднего, с хорошо развитыми пищеварительными атрибутами. С Тянским в этом плане тягаться ему было рановато, но Сан Саныча он оставлял далеко позади. Пивной животик – плотный, компактный, солидный, как тот же пивной бочонок под давлением. Кстати, открытую банку пива тип как раз держал в руке. В другой руке дымилась зажженная сигарета. Что еще? Тонконогий. Стройные тонкие – слишком тонкие – ноги, обтянутые черными рейтузами, выставлялись напоказ. Во всяком случае – не прятались. Поверх черной толстовки – черная кожаная байкерская жилетка, распахнутые полы которой не только хорошо облегали упомянутый родной животик, но и позволяли предположить наличие вполне развитой груди. Женская версия тут получала явное подтверждение.

Собственно, почему Доманский, будто заправский анатом, так озаботился разглядыванием тулова пациента? Да потому что судить по лицу его о чем-то тем более было нельзя. Верхняя его половина оказалась полностью закрыта круглыми кожаными очками, в которые вместо стекол были встроены объективы. Объективы имели электрический привод, и начинку, и все время работали, жужжали, подстраивая фокус. О том же свидетельствовал подмигиванием зеленый светодиод, для этой, должно быть, цели воткнутый между видоискателями. Зрачки линз поблескивали – как давеча сквозь глазок на двери. Очки с помощью ремешков крепились на затылке. Нос и щеки на фоне их черной кожи казались присыпанными мелом.

Затылок парня, кстати, представлял собой металлическую, из нержавейки, выпуклую заглушку, из которой торчали штуки три микро разъёма, пряжка очков удобно устроилась прямо под ними. Уши тоже наличествовали модифицированные – странной формы медные мембраны. И над всем этим торчали вверх, распадаясь по сторонам, как перья плюмажа, как листья на пальме, волосы ярко рыжего цвета, довольно густые, прядями.

Тонкие губы типа змеились в усмешке – он явно наслаждался произведенным на незнакомца впечатлением. Позабавлявшись, отхлебнул из банки.

Странное, очень странное нечто толстенькое на тоненьких ножках. Черти что! – вынес суждение Сан Саныч.

– Добро, – с некоторой задержкой отреагировал Тянский на слова владельца квартиры. – Хорошо, что ждешь.

Определившись с местом посадки, он плюхнулся в большое кресло. С явным наслаждением вытянул ноги. Отклонившись на ручку, с трудом выдернул из-под себя какую-то тряпку и, не глядя, отпустил ее на пол. Других доступных мест для сидения в помещении видно не было, поэтому остальные участники встречи остались стоять.

– Ну? – подстегнул разговор Тянский. – Как поживаешь?

– Вот вы мне и расскажите, как я поживаю, – заклокотал хозяин. – До вас все было хорошо. Теперь не знаю.

– Шутник, – рассмеялся Тянский. – Кстати, познакомьтесь, – он повернулся к Сан Санычу. – Это Сэдер, он же Лудильщик, бог радиотехники и электроники.

Все же, мужик, кивая новому знакомцу, подумал Сан Саныч с неожиданным облегчением.

– Так уж и бог? – поинтересовался он.

– Предпочитаю, чтобы меня называли Жало, – проигнорировав пакостный вопрос подполковника, сообщил о себе Лудильщик.

– Это еще зачем? – удивился Хотий. – Чтобы боялись?

– Такое мое желание, – уклонился от объяснений хозяин.

А, может, и не вполне мужик, вновь поразился сомнением Доманский.

– Кто это к тебе пришел? – спросил телевизор женским голосом. – Что им нужно? На экране была видна женская головка с копной курчавых волос. Хоть с этой никаких сомнений, подумал Сан Саныч.

– Не волнуйся, дорогая, все хорошо, – ответил Лудильщик, он же Жало, экрану.

– Ты что-то скрываешь от меня? Что ты мне не говоришь? Кто эти люди? Зачем они пришли к нам? – точно минные заграждения, принялся ставить вопросы телевизор.

– Ничего я не скрываю, – стал оправдываться Сэдер. – Да и что от тебя скрыть можно? Ты все видишь, все слышишь... Послушай, тебе придется нас оставить, ненадолго...

– Не смей так со мной поступать! – заломила руки фигура на экране.

– Потерпи, лапочка. А потом, когда мы останемся одни, я сделаю тебе приятно. Обещаю. Это не-на-дол-го, – повторил Лудильщик по слогам, потом взял пульт, надавил на кнопку, и экран зарябил снегом.

Последняя фраза Сэдера прозвучала странно интимно. Хм, интересно, подумал подполковник, как именно он будет делать ей приятно?

– Почему – Лудильщик? – не найдя ответа, спросил он хозяина про другое.

– Потому что – паяльщик, – Сэдер указал в сторону верстака, накрытого конусом света, льющегося из нависшей над ним, тоже конусом, только черным, лампы. На верстаке дымился паяльник – дым, завиваясь кверху, облизывал абажур и уходил в темноту. Стоило обратить на это обстоятельство внимание, как остро пахнуло канифолью. Перед верстаком, кстати, стоял вполне пригодный для сидения стул. В сложившейся ситуации дефицита сидячих мест – простаивал.

Заметив что-то, возбудившее его интерес, хозяин порывисто прошел к столу. Оказалось, вовсе не для того, чтобы предложить стул гостю. Оставив там банку с пивом, и ткнув сигарету в пепельницу, он вернулся обратно с блестящим фольгированным пакетом.

– Чипсов никто не хочет? – спросил Лудильщик и, завлекая, потряс упаковкой.

– Боже упаси! – Сан Саныч сделал категорический жест, несколько резче, чем следовало. Потому поспешил смягчить ответ: – В смысле, благодарю.

Отказаться он отказался, но вспомнил тот хруст в динамике. Оказалось, не крекеры то были вовсе.

– Напрасно, – поджал губы Лудильщик.

А что напрасно? Неизвестно ведь, из чего они эти чипсы делают. Лучше поберечься, чтоб не было потом мучительно и больно.

– Ну-ка, дай пару штук! – Тянский потянулся к пакету и, ловко выудив из него горсть хрустких пластинок, отправил их в рот.

– Это какие? – спросил, прожевав. – С чем? Сэдер показал ему пакет, Тянский удовлетворенно кивнул.

В общем, складывалось впечатление, что ребята давно друг друга знали. И, что важно, понимали.

– Так, чем могу служить? – спросил Лудильщик. – С чем пожаловали?

– Надо одну штучку посмотреть, – ответил Тянский. – Одну приспособу наладить, а то работать не хочет.

– И все? Уф, а я-то думаю: что? Зачем я понадобился господину Худодо?

– За тем и понадобился. Чего ты так переполошился? Мы тебя только по основной специальности и беспокоим.

– А что, есть и не основная? – уцепился за намек Сан Саныч.

Оставив ответ за скобками, Лудильщик жеманно, вселяя новые подозрения, улыбнулся.

– Показывайте, что у вас? – сказал он ласково. Ласково, да, но ласка его отдавала ледком. Сан Саныч нахмурился. Интуиция говорила ему, что этого парня следовало опасаться. Держаться от него подальше. И он бы непременно так сделал, но другого выбора у него не было. Вовсе выбора не было, потому приходилось рисковать, доверяясь черт знает кому. К тому же, ключ ведь все равно не работал, так что толку таскать с собой бесполезную тяжесть? Пусть попробует реанимировать... Нет, пусть сделает, нефиг пробовать! А там посмотрим.

Заведя руку за спину, он вытянул из-за пояса ключ и, держа его на раскрытой ладони, показал Лудильщику. Никелированная сталь ярко заблестела, точно на ней сошлись лучи софитов. Увидев прибор, бог электроники замер в немом изумлении.

– Ух ты! – разрядился восклицанием, несколько отдышавшись. – Откуда это у вас?

– Не важно, – осадил его Тянский. – Это дело другое.

– Можно взглянуть? – нисколько не убоявшись его грозного голоса, Сэдер сунул пакет с чипсами Хотию и вытер руки о жилетку. – Вы позволите?

Он осторожно, как настоящую драгоценность, принял ключ у Доманского, и с почти благоговейным видом стал его разглядывать.

– Да, – сказал он через некоторое время, – Да.

– Да лучше, чем нет, – согласился Доманский. – Но хотелось бы услышать что-то конкретное.

– Я узнаю его. И признаю. Моя работа.

– Черт побери! В смысле, узнаю? В смысле, моя работа? Вы хотите сказать, что собственноручно изготовили этот ключ?

– Совершенно верно, изготовил. И не один, а несколько. Только это не ключ.

– Что же тогда? Мы как раз знаем, что ключ.

– Ключ, конечно, тоже. Нет, он открывает запоры, и двери, и даже в стенах делает проходы. Но это совсем не главное его предназначение.

– Умеете вы заинтриговать! – возбужденно сказал Доманский. – Но мы и сами знаем, что главное его назначение – открывать порталы в другие... Как бы... – Он задвигал пальцами в воздухе, будто помогая себе подобрать нужное слово.

– В другие слои пространства, – пришел на помощь Лудильщик. – Слои он вскрывает, как нож консервные банки. И, насколько я знаю, именно туда, в другое пространство, этот сэдер...

– Сэдер?

– Именно. Сэдер, модель 13. Я полагаю, что дать изобретению свое имя вполне нормально. Как Кольт, например, или Люгер. Вы против?

– Да нет, почему? Кольт мне нравится. И люгер.

– Хорошо. А то мне показалось...

– Вам показалось. Я всегда восхищался людьми, умеющими работать руками, еще больше – способными что-то придумать своей головой. Ну, а когда человеку доступно и то, и другое одновременно – это просто высший пилотаж.

– Приятно слышать. Хоть и не совсем понятно, что такое – пилотаж.

– Искусство полета, если вкратце.

– А расскажи-ка ты нам, Лудильщик, для кого ты эти свои сэдеры делал? И когда? – вкатился тяжелым ядром в разговор Тянский.

– Все-таки, попрошу называть меня Жало, – попробовал продвинуть свою повестку хозяин заведения, однако толстяк решительным жестом пресек его неуместную расхлябанность.

– Это мы еще посмотрим, как тебя называть, – сказал он. – Потом, по итогу. Давай, колись!

– А что тут колоться? Я и не скрываю – для дона Севрюхи делал. Однажды он сам меня посетил, вот в этих самых стенах. Сидел, между прочим, в этом же кресле, так что оно у меня вполне приметное, можно сказать, мемориальное. Да. Тогда он обрисовал, хоть и в общих чертах, но предельно ясно, что ему от меня нужно. Дал тех задание, так сказать. Я сказал, что не знаю, смогу ли. Он сказал, что уверен во мне, и что ему не хотелось бы ошибиться в своих надеждах. Так что, пришлось постараться, напрячь извилины. Потом несколько раз появлялся наперсник дона, этот, Коронзон. Налетит, нахамит... Руками еще размахивает!

– Грязный пес! – высказался со знанием дела Сан Саныч.

– Именно! – горячо откликнулся Сэдер. – Именно! Правильно вы его припечатали.

– Когда это было? – не позволил сойти с темы Тянский.

– Да, когда... Давно уже. Как раз перед теми событиями.

– Ты хочешь сказать, что эти твои железяки открыли тот портал?

– Нет, нет, что вы! Порталом никто не управляет, он открылся сам собой, сработал по собственной программе. Мои сэдеры для такой задачи слишком маломощные. Они предназначены для одиночных переходов. Только для одиночных.

– Но, в принципе-то, такой портал все же можно открыть искусственно? С помощью соответствующего технического устройства? Только гораздо более мощного? Я правильно понимаю? – Глаза Доманского сузились, превратившись в едва заметные щели.

– В принципе – все возможно. Но при определенных условиях. В том числе и портал.

– Что для этого нужно?

– Что нужно... – Сэдер вздохнул и задумался. Вздохнул еще раз. – Что нужно?

– Да, что нужно?

– Кровь нужна. Много крови, – сказал Лудильщик. – Очень много красной человеческой крови. Он вдруг вытаращил на Сан Саныча свои видеокамеры, склонил голову к плечу, будто насквозь просвечивал. На губах его заиграла знакомая уже ухмылка, потом он неожиданно захохотал. Немного успокоившись, добавил: – Нужна кровь, но она вся с той стороны. Вот незадача!

– Закрой кран, – зарычал на него Тянский, и сделал движение, будто приподнимается с кресла.

Сэдер осекся, прикрыл рот рукой.

– Извините, – сказал, – увлекся.

– Нервничаешь, что ли? – спросил его Сан Саныч.

– Нет! Отчего мне нервничать? – Лудильщик передернул плечами. Помолчав, добавил: – Конечно, нервничаю. Простите.

– Да ты успокойся, друг. Мы тебе не враги. Мы ж ему не враги?

– Он сам себе враг, – выразился Тянский конкретно.

– Вот, видишь, ты сам себе враг. Все потому, что нервничаешь. Поэтому, успокойся. И что с моим ключом? Можешь, наконец, сказать?

Лудильщик, доказывая, что на самом деле отлично знаком с устройством, нажал на какую-то кнопку, про наличие которой Сан Саныч не подозревал, и сбоку на рукоятке открылся небольшой лючок. Заглянув туда, мастер сказал:

– Ну, вот, так я и думал – кристалла нет. И он продемонстрировал, где и чего нет.

– Та-ак! Ларчик просто открывался. А где его взять? И что за кристалл нужен?

– Этот вопрос не ко мне.

– А к кому?

– Да вот, Тянский, думаю, знает. Я только по технической части.

– А что по технической части?

– По внешнему виду кажется, что все нормально. Но надо протестить на аппаратуре.

– Хорошо, протестишь. – Сан Саныч повернулся к Хотию. – Что скажешь? Насчет кристалла?

Тянский помолчал, о чем-то думая, похлопывая по подлокотникам кресла. Потом кивнул.

– Думаю, вопрос решим, – сказал с мрачной серьезностью. – Но от тебя будет зависеть.

– От меня?

– Ихор ведь. Я правильно понимаю? Для работы нужен ихор?

Сэдер хотел что-то сказать, но передумал и лишь покивал. Сан Саныч вдруг снова почувствовал себя неуютно. Холодно ему стало, и даже слегка замутило. Эта магия, замешанная на крови, совсем ему не нравилась. И так же вызывала неприятие электроника, построенная на этой магии. И еще он так остро почувствовал свое одиночество во враждебном окружении. Неожиданно понял, что ведь и Варвара должна была ощутить то же самое, и затосковал, захотелось немедленно найти ее и обнять, прижать, теплую, к себе в этом океане холода. Он с трудом сглотнул комок вязкой слюны.

– Разберемся, – сказал он Тянскому. – Но у меня к этому парню еще есть пару вопросов. Можно?

– Пожалуйста, спрашивайте, – выразил готовность Лудильщик.

– А скажи, друг любезный, не получил ли ты новый заказ от дона адвоката? Не поручил ли он тебе разработать еще одно устройство?

– Это какое?

– Такой же ключ, только теперь не пистолет, а пушку. А? Гораздо более мощную, твоими словами. Ведь масштабировать можно все, что угодно – и это тоже.

– Нет-нет, никто со мной не связывался, ничего я не знаю! – горячо запротестовал Лудильщик. Вид он принял обиженный, даже оскорбленный.

– Да нет! – неожиданно пришел к нему на помощь Тянский. – Не может быть! Он бы нам рассказал! Ведь, рассказал бы? А, Жало?

– Конечно! Не извольте! – Лицо Лудильщика сделалось пунцовым, похоже, он не на шутку испугался, – что сразу отметил Доманский. Хм, похоже, врет! – подумал он. Оказывается, шаман тоже способен наводить на местных ужас. Чего-то я в нем недоглядел...

– Вот видишь? Парень зуб дает.

– Ну, хорошо. Я просто спросил, а вам, как говорится, видней. Только в этом деле одним зубом не отделаться. Но, продолжу. А скажи еще, друг любезный, вот эти твари летающие, соглядатаи, параглазы, – тоже твоих рук дело?

– Что еще за параглазы? – не понял Сэдер.

– Летуны, величиной с птичку, с колибри, с двумя глазами, вот как у тебя?

– А! Летающий разведчик! Разработка, и правда, моя. Но делают их в другом месте. Где – не ведаю. Но почему параглаз?

– Два глаза – пара. Выходит, параглаз.

– Понятно. Где вы с ними встречались?

– Да много, где. Даже, не поверишь, здесь. И оно тоже работало на господина адвоката...

– Нет! Не может быть!

– Не может быть, говоришь? Но было же!

– Ничего не знаю!

– Что ж, это предсказуемо. Не знаю, не ведаю... Называется: несознанка. Ладно, тогда скажи еще, откуда здесь электричество? У вас что, есть электростанции? Я имею в виду, в Лимбонго? Тогда почему я не видел нигде снаружи проводов?

– Понятия не имею, откуда что берется. В доме есть щитовая, туда кабели из-под земли заходят, потому что торчат из пола, а вот откуда – бог его знает. Честно говоря, даже не вникал.

– Ясно. Боженька позаботился, и, слава Богу! Это все, что я хотел знать. Пока, на данный момент все. Что дальше делаем? – спросил он Тянского.

– Да вот я думаю... Хорошо, я знаю, кто мог бы нам помочь...

– А в чем проблема?

– Проблема в том, что пешком туда не дойти. А портуной воспользоваться мы не можем, тебя в ней сразу вычислят...

– Почему вычислят? – вмешался в разговор Лудильщик. – Не вычислят! Погодите-ка!

Он проворно нырнул в какой-то из темных углов своей мастерской, и через мгновение вынырнул обратно, неся на руке пару похожих на медали из желтого металла кулонов на кожаных шнурках.

– Вот! – с гордостью продемонстрировал медальоны, подняв руку и потрясая ими.

– Что за вот? – состроил скептическую рожу Тянский.

– Генератор биополя искажающий. Сокращенно – ГИБ. Мое изобретение.

– Тоже – Сэдер? – съязвил Доманский.

– Нет, не сэдер. Просто ГИБ.

– Как работает?

– Принцип работы вам знать не обязательно. А так – все элементарно. Нажимаете на центр, сюда, и вы Михаил Кантор. Вот, зеленый диод зажегся, видите? Значит, работает. А соответствующее имя на обратной стороне начертано. На всякий случай, для памяти.

Сан Саныч взял у Лудильщика медальон и с интересом стал его разглядывать,

– Тяжелый, – сообщил, прикинув вес на ладони: – На сколько заряда хватает?

– Надолго.

– А зарядить?

– Самостоятельно не получится.

– И что ты за это хочешь? – спросил Тянский, не меняя выражения лица.

Сэдер дернул плечом, чисто по-женски, что не укрылось от Доманского.

– А! Рассчитаемся за все сразу.

– Добро. Тогда я себе тоже такое возьму, чтобы не светиться. Где тут портуна?

Глава 14. Братья во делании

14. Братья во делании

Они спустились в подвал дома.

Спуск Тянскому давался не намного легче, чем подъем, и где-то с половины дистанции он уже двигался приставными шагами. Сперва, цепляясь за перила, сползал на очередную ступеньку левой ногой, нащупывал ее осторожно, как нечто зыбкое, а после перетекал туда остальным достоянием. И все с неизменным очистительным кряхтением. Доманскому было неловко смотреть на его мучения, и признателен он был ему за лишения и испытания, которым тот себя подвергал, но, с другой стороны, помочь ничем не мог. Потому старался не акцентировать внимания, и не нервничать, приняв, как данность, что все идет, как может идти. Успеется!

– Вот я не пойму! – сказал Сан Саныч, когда Тянский остановился передохнуть у окна на площадке между этажами. Тот поднял на него воловьи глаза, мол, что не ясно? – Это же не дом, а крепость, – продолжил подполковник. – От кого они все тут хоронятся? Чего боятся?

– Пф! – фыркнул Тянский. – А всего!

– Например?

– Ну, например, тех же усий.

– Они что, опасны?

– А ты этого еще не понял?

Сан Саныч поджал губы, качнул головой.

– Вроде, не особо... – сказал осторожно.

– Вроде... Они опасны, запомни. Это раньше так было, что люди и усии нормально уживались. Они в своих кругах, мы в своих, никто друг другу не мешал, никто друг друга не касался, не трогал. Так было долгое время, пока адвокаты не стали использовать усий для репрессий против людей. Ну, типа национальной гвардия. Сам, небось, видел. Кустодия, и все такое. Как им это удалось, как удается до сих пор с ними справляться – загадка. Тайна для всех.

– А теперь?

– А теперь у них свои банды появились. Занимаются похищениями. Куда людей утаскивают, зачем, что с ними делают – хрен их знает! Другая тайна. Помолчав, добавил: – Сам понимаешь, всем страшно вот так вот сгинуть, неведомо где...

Сан Саныч молча кивнул, соглашаясь.

Портуна располагалась в подвале сразу напротив лестницы. Они активировали свои медальоны и вошли в кабину.

– Я поведу, – предупредил Тянский. Сан Саныч пожал плечами. Веди, подумал. Сам-то он все равно не очень представлял, как эта штука работает. – Надо расслабиться и сосредоточиться, – отвечая на его мысли, проинструктировал Хотий. – И представить, как можно ярче, куда тебе надо.

– Я помню, – сказал Доманский. – Но надобно попробовать самому.

– Ладно, не в этот раз. В незнакомое место отправиться, это немного другое. Этому надо отдельно учиться. Кстати, не забудь, что ты теперь Миша Кантор.

– Да, да... Я Миша. Кстати! А прослушки здесь нет?

– Та не! Очкуешь, что ли?

Сан Саныч покачал головой.

– Вот и правильно. Не думай ни о чем. Поехали!

Ему, наверное, легко было говорить – не думай, но как быть, если ты, как подполковник Доманский, только этим все время и занимаешься? Думаешь, предполагаешь, анализируешь... Остановить все это – задачка не из легких. И, конечно, за тот десяток секунд, что они перемещались в портуне, он успел представить себе, как его просвечивают со всеми его потрохами, сканируют и считывают, и что перенаправляют в какое-то неведомое место, еще хуже того, с двигающимися коробками, что... А так он, конечно, не боялся. Чего бояться-то? Не страшней, чем в телефонной будке побывать. Если, конечно, не думать, что ее в любой момент может снести взбесившийся грузовик. Вот, опять – не думать...

Портуна, можно сказать, высадила их в конце длинной улицы, едва освещенной одиночными фонарями на дальних перекрестках, да еще светом, льющимся из открытых окон расположенных окрест заведений. Что удивительно, на улице, в районе освещенных пространств, было заметно множество народа. Что они там делали и зачем собрались – непонятно. Улица была застроена двух-трех этажными домами, окна в них, если судить по ближним, ставнями не закрывались, поблескивали стеклами. Неужели, не боятся? – удивился Сан Саныч. Тогда странно, почему там боятся, а здесь – нет? Он вдруг вспомнил, что и у товарища Берии в кабинете окно было без внешней защиты. Ну, конечно, не хватало еще маршалу чего-то бояться... Что там светится, интересно?

Тянский, однако, к свету совсем не стремился. Эх, дитя мрака, мряки и морока. Схватив Доманского за рукав, он сразу потащил того в узкий темный проход. Темнота опустилась на глаза мягкой бархатной повязкой, впрочем, ненадолго. Тянский включил фонарь на лбу и высветил путь, с которого, освобождая, тут же посыпались в стороны разные личности и сущности, неразделимые на реальных и предполагаемых. Он продвигался по проулку, как ледокол пробивает проход в ледяном поле, и так же за ними проход затягивался, Сан Саныч чувствовал это спиной. А вот Тянский, похоже, если и замечал, так не обращал никакого внимания на то, что происходит вокруг него. Он шел, беззаботно раскачиваясь, как ботик на чистой волне, радуясь, что ширина прохода больше ширины его плеч и диаметра чрева. Медное кольцо на его рюкзаке поблескивало впереди, Сан Саныч старался держаться за ним на расстоянии вытянутой руки. Глупое желание уцепиться за кольцо пальцем он подавлял в зародыше. Но оно сразу возникало снова.

Проулок оказался коротким, они скоро миновали его и оказались на обширном пустыре, в дальнем конце которого торчала из земли башня – темная громада посреди густого сумрака. На нее указал подполковнику Тянский, иначе он нашел бы ее не сразу. Немудрено: посреди угнездившейся вокруг тьмы заметить ее было возможно только на фоне более светлого неба, по которому беспрестанно неслись волны тумана, обильно посыпавшие голову осточертевшей мрякой. Поле чудес, подумал Сан Саныч, в стране Лимбонго. Должно быть, посеянные золотые дают здесь отличные всходы! Не забыть только, сказать крекс, фекс, пекс. Сколько раз? Да чем больше, тем лучше!

Поверхность пустыря была неровной, испещрена разнокалиберными буграми и ямами. Создавалось впечатление, что его весь перекопали, то ли сажали что, то ли искали. А, может, то и другое одновременно. Хорошо, подумалось, что сейчас никого не было видно за этим занятием, никто не гремел в темноте заступом. Сан Саныч пару раз споткнулся, и столько же чертыхнулся, прежде чем приспособился к череде препятствий.

А вот Тянскому, похоже, все было нипочем, он катился каменным ядром, подминая под себя неровности почвы, не замечая их. Свет его фонаря вполне справлялся с обманчивой, текучей мглой этого колдовского места. По факту получалось так: Карачун, повелитель морозов, холода и мрака, присутствовал неподалеку, что чувствовалось и замечалось хотя бы по выдыхаемому изо рта пару, но не приближался. И такое расположение сил устраивало всех.

Когда они подошли к башне, Доманский увидел, что, как и лабаз Худодо, построена она из крупных каменных блоков. Причем – полигональная кладка, такую не то, что развалить, поколебать невозможно. Круглая, высотой с пятиэтажный дом, башня вздымалась в мутное, видимое точно сквозь бутылочное стекло, небо темной громадой, и где-то там, на самом верху, плыли на фоне серых полотен тумана ее мощные плоские зубцы. Ни окон, ни бойниц – ничего, через что можно было бы проникнуть внутрь, не видать. Единственный вход преграждала мощная дубовая, обшитая медными листами, дверь, перед которой они остановились. Тянский взялся за огромное кольцо, по сравнению с которым даже его лапа выглядела детской ручкой, и стукнул три раза. Выдержав паузу, ударил еще. Тяжелый низкий гул наполнил башню, и, не уместившись внутри, стал растекаться по округе.

Конечно, этого никто не услышал и не услышит, иронично предположил Доманский. Потому что, не должен. Потому что это логово колдуна, и место заколдовано. Сан Саныч поморщился и передернул плечами. Ну, вот не любил он колдунов, хоть тресни. Не доверял им, если начистоту. Одна радость, встречались колдуны крайне редко, а на Земле и вовсе повывелись. Но они, видимо, именно к знатоку магического искусства и пришли. Во всяком случае, все сопутствующие обстоятельства говорили за это.

Тянский гремел недолго. Едва он перестал, тишина накрыла их, да и все замершие в ожидании отклика окрестности, густая, как застывший кисель на агар-агаре. Время остановилось, будто навсегда. Подумалось, не стоило трогать это кольцо, ой, не стоило. А когда стало казаться, что из смоляного вара этой ударившейся в бесконечность экспозиции не выбраться никогда, откуда-то из темноты вверху на головы им свалилась безумная птица, шумно хлопоча крыльями. Сан Саныч едва успел прикрыть голову руками. Однако птица вовсе не пыталась клюнуть, или вцепиться когтями в волосы – так, чистая суматоха. Налет был непродолжительным, шумная неожиданность иссякла, впиталась в породивший ее мрак так же внезапно, как и появилась, и тогда загремела, отпираясь, дверь.

– Тянский! – прозвучал утверждающий возглас из башни.

– Луллий! – откликнулся Хотий зеркальным эхо.

Дверь со скрипом и скрежетом распахнулась, и на пороге возник, раскрыв три пары рук для объятий, некто. Тянский, нисколько не обескураженный многорукостью встречавшего, распахнул свою пару рук и шагнул вперед. Эх-хе-ге-ге-ге, – захрюкали и загекали эти двое, сжимая друг друга в охапках.

– Ты светюльку свою погаси! А то ослепил напрочь! – выдвинула через какое-то время требование встречающая сторона.

Тянский ощупью стянул фонарь с головы и, не глядя, бросил его за спину. Доманский поймал прибор на лету, нащупал на нем плоский выключатель и погасил лампу. Сразу стало заметно, что в глубине башни светлей, чем снаружи. И теплей: из открытой двери тянуло теплом. Не говоря уж об очень своеобразных запахах, определить которые сразу так было невозможно.

Да Сан Саныч и не пытался определяться с запахами. Он, надо признаться, был серьезно ошеломлен внешним видом обитателя башни, и пока тот обнимался с Тянским, пытался как-то поддержать себя морально доступными методами. Например, мыслями. Интересно, думал он, а у этого типа только руки в увеличенном количестве? А другие органы и члены у него не продублированы? Или, может, еще какая невидаль припасена? Например, хвост? Гадать и предполагать можно было что угодно, и это занятие каким-то образом сближало с взбрыкнувшей реальностью.

– Рад, рад! – сказал, наконец, Луллий голосом хриплым, прокуренным. Отстранившись, он выпустил Тянского из объятий, но продолжал держать его за плечи, поворачивая и разглядывая. – Ох, и давненько не видел я этого толстяка! – приговаривал он. – Люблю!

– Да уж! – смущенно промямлил Хотий и подсмыкнул штаны, сползшие с пупа из-за обжимания живота.

– А кто это с тобой? – спросил хозяин, обратив, наконец, свой взор на подполковника.

– Кто? Человек! – сообщил главное Тянский. – Из новых.

– Это я вижу, что человек... А имя у человека ёсть?

– Ёсть!

– Хорошо, что ёсть. Без имени одни только твари не сущие обходятся, вроде этих несчастных усий.

– Александр мое имя, – представился Сан Саныч. Он подумал на миг, что, быть может, следовало Михаилом Кантором назваться, но быстро отмахнулся от этой мысли. Ему нравилось, что он – ёсть. И что он – сущий. Значение слова он ощутил как подходящее ему вполне.

– Выходит, тезка! – отреагировал шестирукий. На вопросительный взгляд Доманского пояснил: – Мое второе имя Александр, а полное – Луллий Александр. Так что, совпадаем наполовину. Ладно, нечего на пороге торчать. Пошли в дом, там разговаривать будем.

Изнутри жилище Луллия представляло собой типичную средневековую башню, и вполне оправдывало ожидания Сан Саныча на свой счет. Правда, никогда ранее ему не доводилось бывать в подобном сооружении, тем более, в жилой башне, но, если бы его спросили, какой она может быть, какой видится ему, он, закрыв глаза, не колеблясь сказал бы: такой!

Обширное круглое в плане помещение. Пол перекрыт крупными каменными плитами. Стены выглядели совершенно так же, как и снаружи – каменные блоки, полигональная кладка. Справа от входа начиналась ажурная чугунная лестница, которая, завиваясь против часовой стрелки, уходила вверх, в темноту, к невидимому своду. Спираль лестницы прерывалась чередой горизонтальных площадок, на которых стояли шкафы, шкафы, шкафы... Большинство с книгами, но много забитых и другой, совершенно необходимой в хозяйстве Луллия, всячиной. Такие же шкафы кое-где стояли и на нижнем, нулевом уровне, в них, а так же на вбитых в стены многочисленных крючьях, были сосредоточены запасы натуральных продуктов и вещей. Сан Саныч видел бесконечные банки, склянки, коробки, кульки, ящики и ящички. А также невероятные инструменты, в том числе музыкальные. И повсюду чьи-то сушеные головы, чучела, пучками травы и коренья. А вот это все – откуда? Не на пустыре же они собраны и отловлены? Хотя, почему нет? Кто знает, что там на самом деле растет? Помимо золотых? И что водится? Посреди тьмы и тумана.

То есть, это было место, в чем-то похожее на мастерскую Сэлдера, но в гораздо большей степени противоположное ей. Мастерская со знаком минус, потому что здесь не было заметно ничего, ни единого предмета, ни единого прибора или устройства, которые были бы связаны с электроникой или хотя бы напоминали о ней. Ничего подобного. Только дерево, камень, железо, медь – все основательное, внушающее доверие, рустикальное, теплое, натуральное. Освещалось помещение свечами, а кроме них еще какими-то плавающими по воздуху огнями, но их природа явно была не электрической.

Вообще, если брать в целом и, опять же, если бы спросили, Сан Саныч сказал бы: типичное логово колдуна. Как ему представляется. Даже каменный очаг, в котором неистовствует огонь, посреди зала имеется, а в огромном чане кипит и булькает колдовское зелье.

А вот тут неувязка. Очаг – да, весьма странной и необычной формы. Сан Саныч даже знал ему название: атанор. На огне вместо чана с варевом на металлической треноге возлежала на боку пузатая стеклянная реторта, в которой томилась, изредка вспучиваясь, густая ярко оранжевая жидкость. Насчет жидкости – не совсем точно, поскольку вещество в тигле постоянно меняло свое состояние, Оно то сгущалось, то вновь разжижалось, – будто дышало – бесчисленное число раз. Из сосуда выходила стеклянная трубка и тут же терялась в густой мешанине подобных ей патрубков, трубок и змеевиков.

За очагом, впритык к нему, стоял большой железный стол, уставленный целым выводком стеклянных и не только сосудов, соединенных между собой теми самыми трубками, и во всех что-то на свой лад кипело, бурлило, булькало, капало, клокотало и испускало пары. На длинные носы некоторых сосудов были натянуты похожие на рыбьи желтые пузыри, именно для паров улавливания. На полу возле топки – кожаные мехи для раздувания пламени, на кованой подставке – кочерга, клещи и совок. И, повсюду у стен, где были свободные от шкафов места, стояли высокие поленницы дров. Заготовлено много, чтоб не дать огню зачахнуть от голода. Там же колода и воткнутый в нее топор. В общем, беглого взгляда на все Сан Санычу было довольно, чтобы сделать однозначный вывод: нет, не колдуна берлога.

– Я так полагаю, что вы, Луллий, алхимик? – спросил Доманский прямо, чувствуя, как сквозь внезапный озноб проступил пот на голове. Не от ошеломления собственной неожиданной прозорливостью, а от общей необычности ситуации. Хотя, казалось бы, должен уже привыкнуть ко всякому.

Может, когда и привыкну, подумал он вдогон ощущениям. Но пока и не нужно. Удается держать дистанцию, смотреть на все как бы со стороны – и ладно. И хорошо, что так, значит, надежда вернуться обратно, домой, еще есть.

– Алхимик? – повторил Луллий так, будто прислушивается к звучанию слова. – Пожалуй. Только я лично предпочитаю называть себя адептом. Приверженцем герметического искусства.

– Наш Луллий философ! – вставил свое веское слово Тянский.

– А здесь, вот это все, ваше делание происходит? – продолжил изливать интерес Сан Саныч.

– Ты имеешь в виду, Великое делание? Можно и так сказать, – выразился Луллий достаточно уклончиво.– Но я предпочитаю думать, что все это лишь подготовка к нему. Пока еще подготовка. Вообще, жизнь философа суть постоянное приготовление к своему Великому деланию – делу всей его жизни. Зачастую этот начальный этап важней и значит больше, чем сама работа. А ты, что, знаком с проблемой? Может, ты тоже адепт? Только скрытый?

– Нет-нет, я даже не паффер. Так, читал кое-что, по роду службы.

– По роду службы? Угу. Я, кажется, даже понимаю, какого рода у тебя служба, браток. Узнать побольше, рассказать поменьше, верно?

– Верно, – рассмеялся Сан Саныч.

Луллий Александр ему конкретно нравился, хоть и выглядел он в высшей степени необычно. И не только из-за двух лишних пар рук.

Это был без всяких сомнений, как в предыдущем случае, мужчина, рослый, статный, с мелкими чертами лица, рыжей, торчащей вперед ровно подрезанной бородой, и во фригийском, некогда красном, колпаке на голове. Колпак был с клапанами, покрывал голову и прикрывал уши, так что Луллий вполне мог оказаться лысым – как самый настоящий уважающий себя ученый муж. Но это было только предположение, что голова его мерзнет и потому – колпак. Маленькие колючие светлые глазки характер вместе с тем выдавали задорный. На нем была грубого сукна зеленая куртка с медными пуговицами, застегнутая на все под самое горло, и перетянутая широким кожаным ремнем. Вполне традиционного покроя, с накладными карманами, только с тремя парами рукавов. На ногах штаны в обтяжку, вроде рейтуз, неопределенного, ближе к серо-лиловому, цвета, заправленные в мягкие замшевые сапоги.

Интересно также было наблюдать, как он управлялся со своими руками.

Нижнюю пару он сложил позади, на ягодицах, среднюю сунул в карманы рейтуз, а верхнюю – переплел на груди. Словом, никакого бестолкового размахивания, все чинно, благородно и сосредоточенно. А если судить по впечатлениям, которые руки его, и связанные с ними элементы поз создавали, то здесь присутствовали задумчивость, вздорность и надменность. Странная смесь. И все это в статике. Сан Саныч уже отметил, что Луллий был чрезвычайно скуп в движениях – ни одного лишнего!

Типичный алхимик! – завершил оценку образа Луллия Доманский, несколько, быть может, игриво. Орла ручного ему для полноты не хватает! – подумал еще, вспомнив вдруг виденную когда-то мельком картинку, старую гравюру, к алхимии скорей всего отношения не имевшую.

И только так подумал, как наверху что-то снова захлопало, забило крыльями, и к ногам Луллия с самого потолка свалился орел. Не упал, как могло показаться, но спустился решительно. Сложив крылья, птица приняла горделивую осанку, распушила густые, как у хозяина, брови, и принялась изучать присутствующих. Бесспорно, это был тот самый пернатый дозорный, что пал им на головы, когда они еще томились под дверью башни.

– А, Гораций! – приветствовал орла Луллий и, выпростав из-за спины руку из третьей пары, погладил птицу по голове. Гораций отряхнулся, выгнул шею, смерил шефа взглядом, мол, попрошу без фамильярности, и пустился вышагивать вокруг него дозором, цокая и скрежеща когтями по камню. Глаза добрые-добрые такие.

Сан Саныч поежился. Ему почудилось, что эпизод с Горацием он где-то уже видел, а то и сам лично переживал. Раньше, в другой, конечно, жизни. Вообще, он пару раз уже замечал, что элемент наваждения вовсе не чужд миру Лимба. То и дело чудилось ему, что происходящее уже бывало прежде. Как к подобным вещам относиться, он методику пока еще не выработал, поэтому просто старался не терять бдительности. Ну и – здравости суждений. Интересно, подумал поэтому, чем этот эскихеймер птичку кормит? А точней, кем?

– Не укусит? – спросил на всякий случай.

– Не боись! – успокоил шестирукий. – Гораций вегетарианец, бифштексам предпочитает печеную картошку.

Да-да, успокоил. Так я тебе и поверил, подумал Доманский, и на всякий случай решил к птице спиной не поворачиваться. Кто его, этого орла, знает! Может, картошка ему давно уже поперек горла стала?

Тянский, по обыкновению не дожидаясь приглашения, уселся на подходящий сундук.

– Уф! – выпустил он с воздухом накопившуюся усталость. Все-таки, перемещать такую тушу даже на короткие расстояния занятие не из легких, хоть на Земле, хоть здесь, в Лимбе. Ох, – вторил ему сундук, принимая на себя ответственность.

Луллий предложил присаживаться и Доманскому. Сам взял стул и уселся на него верхом – так ему было удобней управляться с руками. Гораций забрался под стул и выглядывал из-под него, как из амбразуры.

– Трудно поверить, – сказал он подполковнику, улыбаясь, – что когда-то этот толстяк был самым худым из нас. – Он кивнул на Тянского. – Даже дразнили его заморышем.

– Правда, что ли? – сдержанно, с оттенком недоверия, удивился Сан Саныч.

– А то! Стройный был, как карандаш!

– Что же случилось? С карандашом?

– О, это история! – живо откликнулся Луллий. Было заметно, что он совсем не прочь предаться воспоминаниям. – Мы тогда с Хотием увлекались мотоциклами.

– Погодите! – вновь не сдержался Сан Саныч. – Здесь разве есть техника? Бывает? Хоть какая-то? Я ничего такого не видел.

– Сейчас нет. Но был момент в истории, был! Появился как-то в Лимбонго бывший байкер. А бывших байкеров, как известно, не бывает. Так вот, он через комнату счастья затребовал себе байк. И Господь ему не отказал.

– Господь никому не отказывает, просто надо уметь просить.

– Да. И парень это знал и умел, потому и выехал из комнаты на Индиан Чифе.

– Его, байкера то есть, потому так все и звали – Чиф.

– Он многих тогда смутил. И увлек за собой.

– Просто люди увидели какой-то иной путь.

– Многие тогда обзавелись байками. И носились за Чифом по улицам и кругам Лимбограда ревущей лавиной. Мы с Тянским тоже, седло к седлу... Ты помнишь тот непередаваемый утробный звук, а, Тянский? Рокот тысячи двигателей? Казалось, вселенная содрогается с нами в унисон, в едином экстазе... Помнишь?

– А то! Такое не забыть!

– Погодите! А чем вы байки заправляли? Это ж не велосипед! Мотоцикл, тем более такой, лошадка прожорливая.

– Ха-ха! В том и кайф, что никакой заправки не нужно было! Потому что она была вечная.

– Да ладно!

– Вот, он не верит! Точно, тебе говорят! Бак всегда полный, крышечку как ни снимешь – бензин прямо в горловине, под ситечком плещется. Аромат! Непередаваемый!

– Надо же! Нам бы на Земле так устроиться. И что? Чем все закончилось?

– Просто закончилось. Видно, кто-то посчитал эксперимент с байками неудачным. И их все изъяли, одномоментно и неумолимо. Раз! – и все, кто сидел на них, попадали в пыль. С тех пор больше никакой техники.

– Никакой механики, двигателей внутреннего сгорания, дизелей – ничего такого.

– Общество пошло другим путем. Или, можно сказать, вернулось на прежний. Зато адвокаты появились. Доны. И электроника.

– Н-да... Тянский вздохнул.

– А Чиф? С ним что сталось?

– О, этот парень был из тех, кто просто любит жизнь. Даже в таком месте, как Лимб, ей можно наслаждаться, что он нам всем и показал. Или, – тем более, в таком месте. Он, конечно, стал бороться с адвокатами. Бунтарь по натуре, не мог ни успокоиться, ни смириться. Те вокруг себя народ собирали, а он – вокруг себя. И, надо сказать, поначалу он тому же Севрюхе не уступал ни в чем.

– Да, пока рядом с доном не появился Мышмировский, и не дал всем установку.

– С Мышмировским никто тягаться не может.

– Ну, это не так уж и бесспорно. При должной тренировке, и этому псу вполне можно дать отпор. И что дальше было?

– Да, что... То и было. Однажды Чиф куда-то сгинул. Не пришел на митинг, который сам же и объявил. Народ собрался, а его нет. Поговаривают, что Чиф стал первым, кого Мышмировский превратил в усию. А уж, какая у него тренировка была! Кого угодно не то, что переглядеть, а съесть глазами мог. Но, не в этом случае. И когда он пропал, правила игры изменились окончательно. Соответственно, и люди изменились. Байкерский дух если не исчез совсем, то на большую сцену больше не выходит. Прошлые байкеры остепенились. Округлились, обросли животами, правда, Тянский?

– И не говори. – Тянский ощупал чрево свое и посчитал необходимым объяснить его появление: – Это я от нервов жрать стал немерено, потому и разнесло.

– Это раньше нервы были, а теперь что?

– А теперь остановиться не могу. Ты, кстати, тоже того, маленько изменился.

– Это верно! – Луллий рассмеялся и, расправив руки, покрутил всеми ладонями одновременно. – Но я решил не поддаваться унынию, а всецело посвятил себя благородному занятию алхимией. Ведь для успеха в делании алхимику что нужно? Время и выдержка!

– И крепкий зад!

– Именно! Всего этого у меня в избытке. Кстати, подозреваю, что ваш визит в башню с искусством моим каким-то образом и связан? Угадал? Нет? Неужто мастеру Худодо понадобилось что-то особенного? Из пробирки?

– Вы хочите чего-то особенного? Его есть у меня!

– Ёсть!

– Да-а-а, собственно... Ты прав, брат, честно говоря. Только дело не в мастере, он, скорей всего, даже не в курсе, что мы здесь. Нам с господином Доманским понадобился ихорит, а кто в этом вопросе сведущ лучше тебя? Ты ведь знаешь, как его добыть, правда, Луллий? Сможешь помочь?

Шестирукий усмехнулся, нехорошо так усмехнулся, как показалось подполковнику. Он вообще-то не любил, когда при нем усмехались, считал усмешку проявлением затаенных мыслей. Умыслов, собственно. Знаком, что они, тайные, имеются. Умыслы же, как таковые, всегда являлись предметом его профессионального интереса, – отсюда и такое настороженное отношение к изначальной усмешке.

– Что? – спросил он с вызовом. – Что смешного?

– Да, Луллий! – неожиданно поддержал своего протеже Тянский. – Дело серьезное, не до смехуньков нам. Все очень, очень серьезно. Так что ты говори прямо, от...

– Вы, товарищи, меня неправильно поняли, – несколько торопливо пустился в объяснения адепт, и торопливость его не укрылась от подполковника. – Я не смеюсь, я улыбаюсь.

– И чему ты, от, улыбаешься?

– А тому! Тому улыбаюсь я, что мне, собственно, того же самого, что и вам, надобно.

– Тебе ихорит нужен?

– Конечно! То есть, не совсем. Мне нужен ихор, но ведь одно происходит от другого, верно? Слушайте, тут дело такое... Эх, как объяснить попроще... Короче, моя работа, мое делание... Он вдруг выпростал все три руки по левому боку и синхронно указал ими на очаг.

– Оно что – великое? – уточнил Сан Саныч.

– Самое великое! Да. Так вот, делание. Его следует начинать, когда ты полностью к нему готов. Когда ты приготовил все компоненты и знаешь, что, как и в какой последовательности с ними делать. Иначе, сами понимаете, легко обломаться. И даже обрезаться.

– Это как?

– Вот так! Когда потратишь бездну сил и времени, а в результате получишь пшик, очень легко заболеть неверием. Можно сказать, что в случае неудачи такой исход практически неизбежен, в той или иной степени тяжести. Останется только начать жрать, из-за нервов. Или пить. Чтобы этого избежать, чтобы опыты привнесли позитив в жизнь, к ним нужно готовиться тщательнейшим образом. Ну, то есть, на сто процентных пунктов. И я, конечно, готовился, долго и тщательно. А когда был уверен, что готов абсолютно, и собирался уже пуститься в герметическое путешествие, выяснилось, что для успеха мне кое-чего все же не хватает. Как вы думаете, чего?

– Ихора? – в один голос спросили Доманский с Тянским.

– Именно, ихора! Оказалось, совершенно необходимый и незаменимый компонент! Но нигде, ни в одной умной книге даже намека на него нет! Все авторы алхимических трактатов по факту получаются скупые. Или сами ни черта не знают. Но один мне все же тихо, в самое ухо шепнул: ты, мол, ихор добавь, в самый последний момент завершающей стадии. Отлично! Добавь ихор! А где его взять? Сами знаете, в Лимбе его днем с огнем не сыскать. Тянский точно знает.

Тянский кивнул.

– И?

– Вот, и! Я тут по своим знакомым прошелся, все возможности проверил, наличные удочки закинул – ничего. То есть, совсем ничего! К тому же выяснилось, что на этот ресурс имеется единоличный, можно сказать, монопольный претендент. И какой!

– Севрюха, от!

– Точно, он! Дону адвокату, незримому нашему, для чего-то понадобился ихор просто в невероятных количествах, поэтому он на все, что такого было, есть и будет в обозримой перспективе, наложил свою лапу. Ищейки его предупредили всех, что, мол, не приведи Господь уйдет что на сторону. Не знаю, что уж он там задумал, но... Немыслимое вероломство! Однако не отказываться же от своей цели только потому, что кто-то собственные интересы ставит выше твоих личных?

– Нет, конечно!

– Вот! Именно! Делай свое дело! – таков девиз. Поразмышляв над этим, и не найдя у себя возражений, я отправился в комнату счастья, где испросил у Господа помощи. И дан мне был ответ: ступай в лабораторию и приступай к деланию своему немедленно. А то, чего ты испрашиваешь, будет предоставлено тебе в нужный срок.

– Чудеса, от! И что?

– Я так и сделал, как было велено. Вернулся в башню и начал работать. И, должен сказать, продвинулся с тех пор существенно. Мое Великое делание на заключительной стадии, други! Осталось по сути одно действие, которое я должен буду совершить до того, как погасить атанор. И вот тут я заскучал. Потому как время идет, и сроки выходят, а обещанного мне все нет, как нет. И тогда поднял я глаза к небу, – и он так сделал, запрокинул голову к скрытому во мгле своду башни, и воздел к нему все три пары рук своих, – и вопросил: Господи, где? Ты же обещал, Господи! Ты сказал мне слово свое, и я поверил тебе! Я выполнил свой урок, сделал все, что был должен. И что? А ты? Где мне тобой обещанное, Господи?

– Ну, и? – Тянский аж рот раскрыл от любопытства узнать, чем кончилось общение Луллия с Создателем. Доманский молчал, но глядел скептически, потому что знал, к чему шестирукий вел речь свою.

– Ну и вот. Не успел я рот закрыть, как говорится, как раздался стук в дверь. Кто там? – думаю. Кого принесла нелегкая? Открываю, а на пороге – вы!

– И что?

– А то! Теперь скажите, что это не божий промысел? Мне необходим ихор, вам надобен ихорит, но все, что нам нужно, у вас с собой, а, значит, и вы, и я обрящем то, в чем нуждаемся.

– Э, нет! Позвольте, товарищ! Вы на чужое добро губы-то не раскатывайте! – Сан Саныч возбудился, и прямо светился весь праведным гневом. – Я вам не донор для ваших сомнительных делишек! И вообще, кровь людская – не водица, понятно?! Просто так не открывается!

Тянский с Луллием переглянулись.

– А что, нормальная реакция, – сказал Хотий. – Имеет, от, право.

– Право имеет, никто не спорит, – возразил Луллий. – Но налицо противоречие.

– Никто и не обещал, что будет легко. Убеждай!

– Чего убеждать то? Сами ведь пришли! Ладно... – адепт повернулся к Доманскому и молитвенно сложил перед собой руки. – Слушай сюда, тезка. Сосредоточься и, главное дело, успокойся. Никто не собирается использовать тебя, или твой ихор, помимо твоего согласия. Это понятно?

Помедлив, Сан Саныч кивнул. Как же легко, подумал он, люди соглашаются играть по твоим правилам. Нужно только вовремя подсказать им, что следует делать. Ну и, найти нужные слова, подобрать соответствующий тон. Слушая рассказ Луллия, он вдруг понял, что тот – человек, с одной стороны, умный, а, с другой, самовлюбленный, и в силу этого в чем-то ограниченный. Он любит петь, как соловей, слушая при этом себя самого, но конкурента рядом скорей всего не потерпит. Поэтому, показывать при нем свой ум, и скепсис, дело неблагодарное, может и обидеться. Лучше уж сыграть простака, который байку про разговор с Господом съест даже и без масла. Это не трудно. Знай себе, кивай, и делай вид, что соглашаешься.

– Хорошо, – продолжал Луллий. – Я все объясню, буквально на пальцах, слушай. Тебе нужен ихорит, верно? Так. Мне же нужен ихор. По сути, нам с тобой требуется одно и то же. Поэтому ты даешь мне кровь только один раз, и я не буду делить ее на части, это будет все тот же единый объем. Я добавлю весь ихор в свой состав, в результате реакции выпадет осадок, который и есть искомый кристалл. Хорошо? Получается, имеем две стороны одной медали, одна для меня, другая для тебя. Ихорит вещь хорошая, ценная, но я без него обойдусь пока. А вот эликсир – другое дело. Эликсир – великое творение, не имеющее равных в природе. Беда в том, что я не получу его без твоей помощи. Без капли твоей крови я не смогу закончить свое делание. Но и ты не получишь ихорита, ведь он, как ни странно звучит, побочный продукт той реакции, которую я должен завершить. Мы зависим друг от друга, нуждаемся друг в друге. Мы с тобой больше, чем партнеры, мы – братья во делании, вот как я скажу!

Сан Саныч оценивающе смотрел на оратора, и, сам того не замечая, согласно кивал. Вот, что значит умение убеждать. Вот, что значит, разложить по полочкам, думал он. Не только Тянский – Гораций все понял. Про себя уж скромно умолчу...

– Сколько? – спросил он. – Хау мач из зе фиш?

– В каком смысле, фиш? – уточнил Луллий, упустив суть вопроса.

– Я говорю, какого размера та капля крови, которая вам необходима? Необходима и достаточна?

Луллий, задрав рыжую бороденку и явив желтые зубы, рассмеялся.

– Обычного размера, – сказал, отсмеявшись. – Думаю, стакашки-полутора, на все-про все, хватит. Что, есть возражения? Нет? Тогда, приступим?

Сан Саныч выдохнул глубоко, как перед прыжком, и стал закатывать рукав:

– Давай!

Собственно, а что оставалось? Ему позарез нужен был кристалл, а другого способа получить его, кроме как из собственной крови, не было. Тут, главное, смотреть надобно, чтобы не надули.

Еще бы понять, этот прыжок – куда, вверх или вниз?

– Отлично! – обрадовался Луллий, благоприятному для себя исходу переговоров. Он хлопнул в ладоши, во все три пары сразу, и шумно растер их. Потом вскочил, засуетился. Бросился куда-то в темноту, и вскоре вернулся, неся в охапке донорские принадлежности. Все, насколько заметил Сан Саныч, новое, стерильное, одноразовое. Судя по сверкающим глазам, адепт был в прекрасном расположении духа. Он, довольно громко, даже что-то напевал себе под нос.

Неожиданно навстречу ему поднялся с сундука Тянский.

– Дай-ка, я!

– Что ты, Тянский! Не волнуйся! – пробовал протестовать Луллий. – Я и сам прекрасно справлюсь, я умею!

Но Хотий проявил настойчивость:

– Нет, я! – И решительно отобрал у шестирукого медицинские принадлежности. Кивнул подполковнику: – Готовьтесь, господин Доманский.

Сан Саныч оглянулся по сторонам. Что тут, готовиться? – подумал. Готов, как юный пионер. Кресло, в котором он сидит, подойдет вполне. Он еще больше задрал левый рукав, оголяя сгиб руки. Странно, он чувствовал к Тянскому признательность, и даже какую-то нежность, за то, что тот не оставил его в таком деликатном деле один на один с Луллием. Хотя, может он и ничего, Луллий этот. Но все-таки. Значит, чувствует ответственность. И это хорошо, это правильно.

Зная о существовании комнат счастья, в которых можно испросить для себя все, Сан Саныч, тем не менее, был удивлен, какие продвинутые приспособления для забора крови оказались в распоряжении Луллия. Таких он даже там, на Земле, не встречал. А вот ваты не было совсем, пришлось вместо нее алхимику изыскивать чистую тряпицу. Да и спирт, как выявилось, был самогонкой со специфическим ароматом. Впрочем, Тянский перед применением проверил ее на обоняние, и вполне удовлетворенно крякнул, так что Сан Саныч его чутью рискнул довериться.

– Рукой работай, – сказал Тянский, ловко воткнув иглу в вену подполковнику. – Знаешь, как?

Доманский сжал и разжал кулак. Чертова двусмысленность, подумал он. Вот почему первым в голову приходит всякое непотребство? Потому, что голова – моя? Или такова общая установка и организация?

– Давай, от, так... – поощрил его Хотий. – Качай!

Откинувшись на спинку кресла, подполковник смотрел, как толчками алая кровь его выбрасывается в светлый пузырек с делениями на стеклянном боку. Как странно, продолжил философствовать он, легко перескочив с одной мысли на другую, в вене еще самая обычная кровь, а в стекляшке она уже превратилась в ихор. И ведь это не просто слова. Иное название действительно указывает веществу совершенно иное предназначение, и рождает невероятный смысл. Смыслы, разные и многие. Конечно, у крови всегда было значение сакральное, но чтобы колдовское? А ведь именно колдовское получается. Ихор... В высшем своем проявлении технология неотличима от магии. Здесь то же самое... Кто это сказал? Не знаю, не помню...

Сан Саныч почувствовал, как сознание его будто подернулось дымкой, отделилось от него и – поплыло вдаль само по себе. Все казалось ему отстраненным и к нему лично никакого отношения не имеющим. Как чужой сон. Но и свой ведь, тоже, часто смотришь как бы со стороны, и в происходящем действии непосредственно не участвуешь. Да, переживаешь, но не сильно, потому что знаешь: главный герой – не ты.

С таким же чувством, будто его это не касается, смотрел он, как Тянский выдернул иглу из его вены и передал полный крови пузырек Луллию Александру. Приложил к ранке смоченную самогоном тряпицу и согнул ему руку:

– Так держи, от!

Он видел, с каким благоговением, едва не запутавшись от волнения в избыточности рук, адепт принял у толстяка теплую склянку с мерцавшей внутри рубиновой искрой, как приладил ее на штатив, а ту самую иглу, что была в его вене, воткнул куда-то еще. И все это – нашептывая что-то неразборчивой скороговоркой, то ли молитву, то ли заклинание. Гораций, проявивший несвоевременное любопытство, движением ноги был решительно задвинут под стул.

– Ну, вот так, – сообщил Луллий. – Теперь осталось одно: ждать.

– Сколько? – спросил Тянский.

– Да кто ж его знает, сколько? Посмотрим. Думаю, недолго. Но парень поспать успеет. – Он кивнул на Сан Саныча.

– Да, – согласился Хотий. – Пусть отдохнет, от, поспит немного. Ему надо.

Сан Саныч не вполне осознавал, что говорят о нем, но в принципе не возражал, в сон его на самом деле клонило изрядно, и голова шла себе тихим кругом. Он закрыл глаза и немедленно отплыл туда, где все, казалось, так и не так, где ты есть, и тебя словно нет, где все по-другому, где, он знал, наконец-то встретится с Барбарой. И уже не видел, как Тянский, с выражением почти нежности на лице, укрыл его в кресле пледом.

А когда он опять вернулся, и раскрыл глаза, оказалось, ничего вокруг не изменилось. Только Тянский забрался на сундук с ногами и возлежал на нем, свернувшись пышным мантом, пельменем, сунув под голову вышитую в восточном стиле пеструю подушку. Похоже, он тоже задремал. Еще обнаружилось, что Гораций куда-то снова запропастился, а Луллий все сидел на стуле, в той же позе, и остановившимся взглядом смотрел на огонь. Заметив, или почувствовав, что Доманский проснулся, он оглянулся на него и спросил:

– Выспались?

Сан Саныч улыбнулся, блаженно. Потянулся, чувствуя, как накрывает истома. Как же хорошо, подумалось, вот так, в абсолютном покое, никуда не торопясь, находиться, пребывать, чувствуя и переживая после сна собственное возрождение. Давно он не испытывал такой легкости, такой правильности, такого совпадения себя со всем. С миром, с пространством, со временем. Ах! Словами не передать.

Но, чуть погодя, он, пожалуй, еще поспал бы. Облегчение было мимолетным, слабость все еще накатывала, накрывала. Прилив, отлив... Отдаться энергии волн – так хорошо!

Пламя очага, накормленное досыта, упругими языками облизывало раскаленный бок тигля, вещество в котором совершало свой сложный маневр превращений. Субстанция походила на расплавленную магму, и была яркой, что твое солнце. Но солнце утреннее, на него можно было смотреть, не отрываясь, без ущерба для глаз. Чем Луллий и занимался. Отблески огня плясали в его глазах, от них отражались на стенах; там тени шарахались в стороны, ускользая, и заводили завораживающий хоровод. Все это месиво устремлялось вверх, к скрытому во мраке куполу, где кто-то, маскируясь под вой ветра, читал свои заклинания. Мистика, думал Доманский. Мистика и колдовство.

– Скажите, Луллий, – пользуясь моментом, хотя, может, и опрометчиво, решился он на вопрос, мучивший его с момента, когда впервые увидел адепта. – Ведь вы не всегда были таким... Образно говоря – Шивой?

– Не понял? – встрепенулся алхимик. – Какой еще шивой?

– Шива – многорукий бог разрушения. Я имею в виду вашу, простите, необычность, с точки зрения обычного человека. Мне кажется... мне почему-то кажется, что вы не всегда так выглядели. Нет?

– Ах, это... Конечно, не всегда. Когда с Тянским рассекали на байках, мы с ним были похожи, как братья. Оба худые, и с одинаковым количеством рук. Я тогда тоже ходил в бандане, точно такой же. Нас и путали часто, честное слово.

– Тогда, как же это возможно? Не понимаю.

– А что тут понимать? Любой, пускающийся по пути делания, рано или поздно сталкивается с такой проблемой, что одному ему не справиться. Ведь это только кажется со стороны, что алхимик лишь сидит у огня и ждет, когда же само собой приготовится его главное блюдо. Ничего, замечу, подобного. Иногда, да, приходится подождать, но чаще работы столько, что не знаешь, за что хвататься. Вот и я однажды понял, что ничего не успеваю, что элементарно зашиваюсь. Тогда, помнится, подумал, что если хочу добиться успеха в делании, мне придется обзавестись помощником. Кто же не хочет добиться успеха? Все хотят! Без этого желания, без веры в то, что оно осуществимо, нечего и приступать к работе. Собственно, жажда успеха, то единственное, что способно поддержать адепта на нашем воистину бесконечном пути. Беда в том, что я одиночка по натуре, как оказалось. Люблю работать в тишине и уединении. Да и, с другой стороны, где взять толкового помощника? Нет их, толковых. При таких условиях, чем объяснять кому-то, что да как, лучше самому все сделать правильно. В общем, классическая дилемма. И хочется, и колется.

Луллий задумался, пожевал бороду, почесал шею. Потом кивнул каким-то своим мыслям и продолжил рассказ.

– Пока я раздумывал, пока сомневался, как же мне поступить, так или эдак, однажды произошло событие, которое не оставило мне выбора. В лаборатории, вот в этой самой, произошел взрыв, и мне начисто оторвало руку. Видимо, я был недостаточно осторожен. Думал не о том, о чем следовало, и потерял бдительность.

– Ай-ай-ай! – встрепенулся Сан Саныч. – Как же это? Бдительность терять ни в коем случае нельзя!

– Ну, теперь-то это очевидно. Мне еще повезло. Многим в подобной ситуации голову отрывало.

– Нет- нет, без головы никак нельзя, на ней шапку носят. Оно и без руки, думаю, не слишком-то удобно. И что же вы сделали? Как удалось восстановиться?

При упоминании о шапке, Луллий обеими руками за клапаны натянул колпак поглубже, после чего продолжил:

– Что сделал... Отлежался сперва, а потом прямиком в комнату счастья рванул. Я пока валялся и в себя приходил, прочувствовал непосредственно, что без руки неудобно просто жить, не то, что еще и деланием заниматься. Но для меня, конечно, главным было делание продолжить. И я стал просить Господа, чтобы вернул мне руку. Ему, думал я, какая разница, байком человека одарить, или дать ему новую руку? Никакой. Вся бо суть подвластна воли его, верно?

– И что же, так сразу и вернул?

– Нет, не сразу. Мне, кстати, ваш скепсис, товарищ, понятен. Я ведь тоже так думал, что раз – и все. И готово. Всякий раз, засыпая, надеялся, что проснусь уже здоровым человеком. Но ничего этого, разумеется, не происходило. И я терял надежду, я злился, был близок к отчаянью. Хотел что-нибудь эдакое с собой сотворить. Или еще раз сходить к Господу. А потом подумал, что Господь и так со мной, всегда и повсеместно, и нечего ему досаждать лишний раз. И еще вспомнил, что Он никогда никому не отказывал, и все просьбы непременно выполнял, а, значит, я просто чего-то не услышал, или не понял.

– И тогда, наконец, услышали?

– Д-да... Вроде того. Однажды я придумал, как запустить у себя процесс регенерации. Ведь руку можно вырастить, правда? Если ящерица способна отрастить хвост, почему мы не можем – руку? Или, что угодно другое? Можем! Все необходимые потенции в организме нашем есть, заложены изначально, сами знаете, кем. И он мне об этом напомнил. И подсказал, как все сделать.

– Знаете, я никогда ничего подобного не слышал, – честно сказал Сан Саныч. – У нас это даже не обсуждается почему-то, хотя людей без рук, без ног – миллионы. И, наверное, никогда бы вам не поверил, если бы не увидел собственными глазами результат.

– Многие и глазам своим не верят, так что, успокойтесь.

– А в чем суть-то? Вашего метода? Почему на Земле не удается регенерировать утраченные органы, а вам здесь удалось?

– На Земле, я так понимаю, все больше думают над новым оружием, а следовало бы над другими вещами задумываться. И давно бы все уже получилось. Тем более, что метод достаточно прост, и состоит в том, что надо не позволять ране зарубцовываться – с одной стороны. И параллельно запустить программу восстановления.

– И что, любой человек так сможет? Новую руку себе вырастить?

– Абсолютно!

– А зуб?

– Без проблем!

– Поделитесь? Знанием?

– Я дам вам свой бальзам.

– Спасибо. А дополнительные руки? Они зачем?

– Мой эксперимент. Я подумал, что, чем обучать помощника, лучше обзавестись дополнительной парой рук. А лучше – двумя парами. Это, конечно, немного другое, не регенерация. Но, знаете, пока эксперимент вполне себя оправдывает. Я со всеми делами сам теперь управляюсь, зачем мне здесь кто-то еще? Нам с Горацием и вдвоем не скучно. Куда он, кстати, запропастился? – Адепт запрокинул голову и долго вглядывался в темноту, укутывавшую свод башни. – Не видать что-то, – сказал после. – Опять, небось, носится невесть где, прохожих пугает.

– Охотится?

– На кого? Разве что, на механику. Появилось такое в последнее время, притаскивал пару раз. Во-он там, в углу, запчасти валяются. Для него это вроде спорта стало...

– Параглазы, небось? – высказал догадку Сан Саныч.

– Точно, двуглазые, – подтвердил предположение Луллий.

Доманский хотел поговорить на тему летающих шпионов, не праздную, по его мнению, совсем, однако не пришлось. Свет вещества в тигле вдруг сделался невообразимо ярким. Увидев это преображение, Сан Саныч забыл обо всем на свете, только мысль, что Делание Луллия приближается к концу, наполняла сознание. Вскинув руки, он закрылся от нестерпимого света, яркость которого, впрочем, скоро пошла на спад. И тогда стало возможным заметить, что вещество, представлявшееся до того единой сплавленной массой, начало распадаться на крошечные гранулы, подобные пылинкам в луче солнца. Их цвет быстро менялся, и вскоре из золотого стал красным, но настолько темным, что, казался черным, напоминая свернувшуюся кровь здорового человека. И полученная россыпь подсвечивалась изнутри, подобно зернам граната. Доманский чувствовал небывалое возбуждение, точно это его личная страда, долгая и изнурительная, завершалась успехом.

– Получилось! – воскликнул подполковник. И тут же обратил утверждение в вопрос: – Получилось ведь? Так?

Луллий замер, широко раскрыв глаза в немом изумлении. Казалось, он и сам не мог поверить в случившееся.

– Как же долго я ждал этого момента! – наконец, оттаяв, сказал он хрипло. – Эликсир есть великое творение, не имеющее подобия в природе!

– Так, удалось? – все пытался получить однозначный ответ подполковник.

– Не ведаю! Похоже на то... – проявил осторожность Луллий, но все же склонился к ликованию. – Да, черт возьми!

– Это что так блестит? Золото?

– Философское золото! Философское! Думаю, по всем описаниям выходит, что мы получили несгораемую красную серу. Которая фактически является Философским камнем, хотя и не вполне совершенным.

– Что же, оно не работает?

– Почему же, работает, я думаю. Должно, во всяком случае. Но свойства его нужно будет еще усилить, для чего придется провести полученный порошок через процесс умножения. Другими словами, надо будет с ним повторить весь цикл операций, которые мы проделали с первовеществом. Надеюсь, как повторение пройденного, будет быстрей и легче. Но это все после. Теперь же предстоит все осмыслить, пережить, принять. Отдохнуть тоже не помешает, чего уж. И только потом, с божьей помощью, приступить к улучшению.

– А вы, я смотрю, совсем не скупы на объяснения. Как другие адепты.

– Дык, это все очевидно. Но, вы правы, разговорился я что-то.

Он взялся за клещи и, ухватив ими треногу, вместе с ней снял тигель с огня и с превеликой осторожностью переставил на свободное место на столе.

– Все, – сказал, – пусть остывает. Но огонь в очаге гасить пока не будем, нет.

– Кстати, где мой кристалл? – всполошился Сан Саныч.

– Там, внутри, – алхимик указал на тигель. – Должен быть. Он есть побочный продукт синтеза.

– Но вы правду уверены, что он там есть? Вы знаете это наверняка?

– Не переживайте, раз основное действо свершилось, то и все остальное будет. Без побочки, хошь не хошь, по-любому не обходится. Подождем. Как раз Тянский выспится. Да и вы тоже, отдыхайте, время еще ёсть.

И то, правда, подумал Сан Саныч. Он забрался обратно на кресло, с которого вскочи при виде преображения эликсира. Укрылся пледом, натянул его повыше, под горло. Возбуждение понемногу спадало, и он все сильней чувствовал странную слабость, охватившую его – даже голова закружилась. И познабливало, несмотря на близость очага. Немудрено, что, едва закрыв глаза, он тут же провалился в некую форму забытья, которую легко можно было принять за сон, но им все же не являлась.

Очнулся он оттого, что кто-то потрясал его за плечо. Открыл глаза – и яркий свет ворвался в темную комнату сознания. Это было болезненно и неприятно.

– А? Что?!

– Эй, – говорил Тянский, а это, разумеется, был он, – эй, Сан Саныч, просыпайся! Нам пора, от!

Но просыпаться, тем белее, вставать, Доманскому абсолютно не хотелось. Да, честно говоря, и не моглось.

– А можно, я еще немного посплю? – спросил он, едва глянув на Хотия, и сразу смежил веки. Он подобрал под себя ноги и попытался закуклиться, стал натягивать плед на голову.

– Что-то он мне совсем не нравится, – сказал Тянский, оглядываясь на стоявшего тут же Луллия. – Не заболел бы. А? Как ты думаешь?

– Эти, земные, такие хлипкие, – ответил тот обобщающе. – Чуть что, сразу раскисают.

– Ты, от, не забывай, сколько он тебе ихора ссудил. Это не шутка.

– Понятно, что все из-за него. Ничего, сейчас поправим.

Алхимик повернулся к небольшому геридону на изящно изогнутых ножках, стоявшему чуть в стороне, у стены. Сан Саныч видел его раньше, но теперь на нем появилась серебряная шкатулка с дутыми, как у табакерки, боками, вся в странных узорах и вензелях. Когда он открыл ее, стало видно, что под самую крышку шкатулка заполнена сыпучим веществом вроде мелкого-мелкого песка темного кизилового цвета – тем самым, что прежде наполнял тигель. Красная несгораемая сера. Видно, пока Доманский спал, Луллий пересыпал эликсир в шкатулку. Выхватив из коробочки кончиком ножа несколько гранул. он с величайшей осторожностью отнес их Сан Санычу и ссыпал ему на ладонь.

– Ну-ка, слизни! – велел.

Спрашивать, спорить и противиться, у подполковника не было сил. Да он и понимал, что – не стоит, не теперь. Глядя Луллию в глаза неотрывно, он поднес ладонь ко рту и, высунув язык, снял самым кончиком зерна с ладони. Покатал их языком, потом, набрав слюны, проглотил. Замер, прислушиваясь к ощущениям, но сразу не уловил ничего особенного, ни вкуса, ни запаха, ни какого-то на себя воздействия. Тут подоспел Тянский со стаканом воды:

– Давай-ка, запей. Запей, от...

Едва сделав глоток, через мгновение Сан Саныч почувствовал, как его бросило в испарину. Щеки зарумянились, глаза заблестели. Волной накрыла его необъяснимая радость, вернулось чувство легкости, правильности и совпадения с миром. Забыв о недавнем недомогании, он вскочил на ноги.

– Ух, ты! Хорошо-то как! – вскричал господин Доманский и притопнул ногой от внезапного нахлынувшего ощущения избытка чувств и сил. Он едва удержался, чтоб не пуститься в пляс. – Я готов! Кстати, Александр, вы мне кое-что должны, не так ли?

– Ну, вот, совсем другое дело, – рассмеялся Луллий. – Приятно на человека посмотреть. – И, махнув рукой несколько раз, поманил его за собой: – Идите сюда.

На лабораторном столе оставался стоять опорожненный тигель, уже без треноги. Алхимик накрыл колбу куском плотного полотна и, взяв щипцы с пола, резко ударил по образовавшемуся пузырю. С выдохом и глухим скрежетом укрытый под накидкой стеклянный волдырь лопнул. Осторожно откинув тряпицу, Луллий коротко, в два движения, раскидал осколки. Взяв что-то, резко повернулся. Тогда стало видно, что он удерживает двумя длинными, костлявыми пальцами некий артефакт.

– А? Что я говорил? – выпячивая вперед рыжую бороду, сказал адепт с торжествующим видом, – Вот он, ваш ихорит! Каков, а? Эталон!

Глава 15. След на двери

15. След на двери

– Тянский, помогите мне понять одну вещь, – сказал подполковник, когда, оставив позади пустырь, они выбрались на короткую улочку, ведшую к портуне. Ее ширина и состояние позволяли им идти рядом. – Объясните...

– Да-да, – откликнулся торопыга Хотий. Луч фонаря на его лбу, совершая рыскающие движения по курсу, точно огненная рапира, успешно разгонял тени впереди.

– Я вот подумал... Сколько уже здесь нахожусь, а до сих пор не встретил ни одной женщины. Это почему так?

– Зачем вам? – поинтересовался толстяк, несколько удивленный.

– Как это зачем? – в свою очередь удивился Доманский. – Без женщин жить нельзя на свете! Нет?

– Кто вам сказал?

– Сам знаю. Опыт прежней жизни говорит мне это.

– Тьфу на него, на опыт вашей прежней жизни. Здесь все можно. Мы же живем.

– Но они вообще в Лимбонго есть? Ёсть?

– Ёсть... Кому надо, тому ёсть. Только они селятся, от, в особых городских кругах. Не во всех, лишь в некоторых, определенных.

– Что же это вы от них отделились?

– Да так. Они сами отделились. Имеют право, от. Есть круги, в которых мужики не появляются вообще никогда. Даже если бы захотели, потому что не могут себе такого места представить. А есть, где все, как на Земле – девочки, мальчики... Все есть. Кому что нравится.

– Хм, – только и нашелся что ответить господин Доманский. Принял, так сказать, к сведению. Странности мира Лимба продолжали проявляться. Хотя, в этом, быть может, что-то есть? Почему бы людям действительно не жить так, как кому хочется? Тем более, что каждый может выделиться и изолироваться в каком-нибудь круге со всеми своими интересами и предпочтениями. И чтоб туда никто не лез!

Но, как по нему, зачем так все усложнять?

Он призадумался. Жизнь всегда, в любом случае оказывается сложней, что бы ты о ней ни думал, как бы ни воображал себе, что знаешь о ней все. И, надо полагать, она предложит и представит ему еще много чего удивительного. Чудесного у нее еще много чего есть. Ёсть!

Бледно-алый, как подвявший и выгоревший лепесток мака, продолговатый, величиной с мизинец, кристалл Сан Саныч сжимал в кулаке. Это был его шанс на возвращение, и он не мог его потерять. Поэтому, что называется, ни на миг не выпускал ихорит из рук. Ладонь, он почувствовал, вспотела, он переложил ихорит в левую, а правую вытер о куртку.

– Я поведу! – вновь взял на себя управление портуной Тянский. – Некогда, от, упражняться. В другой раз. Медальчик включил? Миша Каган?

– Кантор я. Миша Кантор.

В подвале дома Лудильщика, куда в мгновение ока доставила их портуна, было по-прежнему тихо, темно и душно. Под сводами, в длинной анфиладе проходов, перетекая, струились туманы, в них двигались или угадывались тени. Ощущалось и представлялось что-то мистическое и опасное. То же было на лестнице и в коридорах, та самая атмосферка – тихо, глухо, таинственно. Хрип Тянского, который дышал тяжело, как кит на берегу, добавлял жути. Видно, давно уже не практиковал толстяк пеших перемещений на такие длинные расстояния, устал, и каждый шаг давался ему с все возрастающим трудом.

А вот Сан Саныч чувствовал себя так, будто только что заново на свет родился, честное слово! От усталости и недавнего недомогания не осталось и следа. И даже, как ему казалось, сомнений в том, что и как он делает, и собирается делать, почти не оставалось. Почти – это он, конечно, нарисовал, приукрасил. Сомнения были, и предостаточно, но вот на общий исход его предприятия он смотрел теперь явно более оптимистично. Хотя, если разобраться, никаких новых данных, намекавших бы именно на такой финал, не появилось. Так, будто посветлело немного в туманной дали, и все, но это воспринималось им как добрый знак. А почему нет?

Чуть больше надежды, пусть неоправданной – и все, он воодушевлен. Но никакого плана у него так и не появилось. А ведь он привык на каждую операцию иметь разработанный подробный сценарий, и действовать исключительно по нему. По собственному сценарию! Но, черт возьми, только не в этом приключении! На этот раз никакой программы он заранее не готовил, не разрабатывал. Да оно и понятно, ведь ни он, ни кто-то еще на Земле не имел ни малейшего представления о среде, в которую ему предстояло внедриться. Лишь теперь кое-что в этом вопросе изменилось, какие-то намеки на понимание ситуации у него появились, но и их все же было явно недостаточно, чтобы предвидеть дальнейшее развитие событий и, соответственно, планировать свои действия и реакции. Единственное, что он знал точно: оставались те три пункта повестки, которые он наметил себе еще дома, и он, будь что, должен стараться их выполнить. Не важно, как. По мере появления возможности он должен все сделать.

Кстати, чувство, что он все время двигается по навязанному ему чужеродному подстрочнику – такое чувство у него не раз возникало. Действовать по чужому, известному лишь частично плану – что ж, такое возможно. Более того, сплошь и рядом встречается в их деле. Но он не согласен. И не желает быть пешкой в чужой игре. С навязанного трека, будь что, надо уйти.

Конечно, можно было предположить, что и улучшение самочувствия, и прилив сил, и повышенный тонус, и всплеск оптимизма – все это следствия приема им нескольких гранул Луллиева эликсира. Но особой уверенности в этом у него не было. Теперь – не было. Нет, если ты веришь в чудеса, то конечно. Но он ведь достаточно взрослый человек, правда? Чтобы верить непонятно во что. Подумаешь, думал он, эликсир! Он мужчина еще вполне молодой, полный сил, и, скорей всего, его функционал сам собой пришел в норму. Немного поспал, отдохнул, и – вуаля! Циклы там биологические воспряли, пошли вверх, и вот уже он свежий и живчик! Так и должно быть. Потому что, если эликсир, почему же тогда алхимик не напоил им своего друга Тянского? Почему не восстановил, не напитал энергией? Неужели зажал? Вот, то-то и оно. Что-то здесь не так.

Мало-помалу, с остановками, как на гору с затяжным подъемом, они взобрались на верхний этаж. Седьмой же? Сан Саныч сбился со счету. Остановившись перед стальной дверью апартаментов 713, Тянский последний раз отдышался и сторожко озирнулся, прежде чем громыхнул в нее кулаком. Отдаваясь эхом, как обвал в горах, коридорами пронесся гул. Тотчас откинулся глазок, блеснул стеклом окуляр, и, загремев, упали запоры. Их явно ждали.

И надо было сразу заподозрить неладное, но лишь зайдя в квартиру, когда дверь за ними захлопнулась, сотрудник Особого отдела Особого легиона почуял, что они в клетке. Делать что-то было поздно, но он все-таки дернулся, годами тренировки отработанным усилием накинул на себя флер маскировки и, резко уйдя в сторону, забился в узкую щель между двумя стеллажами. Благо, комплекция позволяла. И замер там, пытаясь понять, что происходит, и что у него в итоге получилось.

Как господин Доманский, надо отдать ему должное, и почувствовал, в квартире их ждала засада. И хотя сам он с общей сцены устранился, события продолжали развиваться по приготовленному кем-то сценарию. Он увидел, как из темного угла, коих в мастерской Лудильщика хватало, к Тянскому метнулась тень и попыталась запрыгнуть ему на спину. Однако Хотий, несмотря на отягощение комплекции, успел среагировать. Он молниеносно развернулся и влет встретил нападавшего ударом кулака. Прозвучало глухо, как по свиному окороку. Летящее тело синхронно мотнуло конечностями, будто тряпичными, и, сменив вектор движения на противоположный, переместилось в дальний конец комнаты. Где столкнулось со стойкой стеллажа и по ней сползло на пол.

– Ой-ей, – оценил силу воздействия на тело Доманский.

Коронзон, а это был, конечно, он, вид имел бесконечно удивленный. Но недолго. Большая плазменная панель от удара сорвалась с крепления и рухнула на него сверху, накрыв и сокрыв. Что интересно, телевизор работоспособности не утратил и продолжал показывать. Очередная девица с соблазнительными формами, убедительно подчеркнутыми облегающим светло-лиловым шелком платья, продолжала петь и плясать на экране, попирая распростертое под ним тело сильными стройными ногами, правда, без звука.

Однако и Тянский освободился ненадолго. Уже в следующий миг на него накинулись как минимум четверо неоновоглазых гвардейца. Усии были свирепы, как голодные гиены, и только что не рвали толстяка зубами. Они просто сбили его с ног, повалили на пол и, как оползень, накрыли глиной тел. Образовалась копошащаяся, сопящая, пыхтящая куча мала. Противопоставить напору бывших людей Тянский ничего не смог, а вот ему тумаков и тычков перепало немало. Вскоре щелкнули наручники, и усии поднялись на ноги, оставив поверженное большое тело лежать на полу. Они, похоже, совсем не запыхались, эти красноглазые идолы.

Тянский лежал на животе, высоким куполом выставив кверху зад, и развалив пятки в стороны. Одной щекой он прижимался к грязному полу. С оттопыренной пухлой губы капала слюна и растекалась под ней пенной лужицей. Он тяжело дышал, прерывисто, рывками. Полные муки глаза были раскрыты, и смотрели в аккурат в сторону подполковника, но совершенно точно его не видели. Вообще, ему было явно неудобно лежать так, и, очевидно, что больно. Браслеты, выворачивая руки, впивались в его толстые запястья, поэтому он молча терпел неудобство и даже не пытался дергаться.

Загремев, отползла в сторону телевизионная панель, и из-под продолжавшей плясать на экране девицы выбрался и восстал во весь невеликий рост шибзд. Вид он имел ошеломленный и без устали чесал пятнистую рыже-соломенную голову.

– Ой-ей, – произнес он с бесконечным удивлением, как незадолго перед тем подполковник, и, подойдя к Тянскому, зло пнул того тупым носком ботинка в бок.

– Уп! – отозвался снизу, из глубины на воздействие Хотий.

– Второй где? – спросил Коронзон, ни к кому конкретно не обращаясь. У общества спросил. Общество переглянулось и стало пожимать плечами. – Хорошо. Где второй? – обратился он тогда конкретно к Лудильщику, который, переминаясь с ноги на ногу, стоял в стороне, у стены. – Ты впускал. Он, вообще, был? Второй?

– Вроде был, – сказал Сэдер. – А, может, и нет. Я уже не помню.

– А, может, тебе мозги прочистить? Чтобы ты вспомнил?

– Но-но! – протестующе и предупреждающе выразился Лудильщик. Развитие событий в сторону рукоприкладства применительно к нему лично его явно не устраивало. Он схватил раскаленный паяльник и выставил его дымящимся жалом перед собой.

Шибзд подумал, облизал губы – и не рискнул.

– Ладно, – сказал он. – Живи пока. И вспоминай лучше сам, потому что дон все одно спросит. А когда дон спрашивает, ответ он получает по-любому. – Он снова облизнулся и приказал: – Ну-ка, посмотрите здесь хорошенько, наверняка ведь где-то спрятался.

Лудильщик, не рискуя оставлять спину неприкрытой, продолжил прижиматься ей к стене и оттуда, с места, вертя головой, блестя медными частями и стальными заплатами, стал оглядывать мастерскую. Сделал вид, потому что, смотри не смотри, а он и так знал, что спрятаться здесь негде. Зато усии тут же бросились врассыпную, рассредоточившись по всему помещению и, подсвечивая себе неоновыми фарами, принялись совать носы во все щели. Они многократно, сменяя друг друга, заглядывали в одни и те же места, и для Сан Саныча это был очень тонкий момент. На самом деле – момент истины.

Искусство маскировки по Доманскому состояло в умении не попадаться на глаза. Уклоняться, уворачиваться от посторонних взглядов. А не просто прятаться за углом или за шкафом, хотя и это тоже работает. Использовать маскировку именно активную. Ведь хороший тореро не убегает от быка, а идет ему навстречу, правда? Здесь – то же самое. Предугадывать движение противника и опережать его – вот основа мастерства. Вообще, умение оперативного работника присутствовать незримо – одно из основных.

Сан Саныч преподавал искусство маскировки на курсах, которые сам же и организовал при Особом отделе Легиона. Он честно и заинтересованно делился с товарищами собственными знаниями и умениями, рассказывал все, что понял и узнал об этом деле сам. И искренне надеялся, что ему удастся поднять мастерство сотрудников на небывалый уровень.

К его разочарованию, успехи курсантов были весьма скромными. Выяснилось, что большинству недоступно то, что с легкостью выполняет он сам. То есть, запросто опустить глаза и скрыться из виду, пропасть – так кроме него не мог больше никто, и никого он этому приему не научил, сколько ни старался. И только потом, после многих неудач пришло к Сан Санычу понимание, что дело не в сноровке, и не в уровне тренировки, а в личных особенностях, свойствах генетического порядка. Что подтвердилось, когда, после прохождения Лабиринта Желаний, способность к маскировке он полностью утратил. Видимо, Лабиринт вывернул наизнанку все его существо, переписал код и исправил небольшое отклонение от нормы, дававшее ему преимущество. Забрал, так сказать, за услугу то, что посчитал себе причитающимся.

И если бы не Луллиев эликсир, вернувший ему утраченное, лежать бы ему сейчас рядом с Тянским, лицом в пол, пуская слюни. Ну, он, положим, слюней бы не пускал, но что это меняло по существу?

Всех этих долгих размышлений, конечно, не было, как не было на них времени, да и обстановка не располагала. Понимание произошедших с ним изменений, и вообще, ситуации, пришло к нему, как озарение. Угу! – смекнул подполковник, и полностью сосредоточился на том, чтобы избегать, уклоняться и уворачиваться.

– Ну, что? Никого? Не нашли? – спросил вскоре Коронзон. Немотствующие усии, выстроившись перед ним полукругом, замотали неоновоглазыми головами. – Ладно, черт с ним! – с досадой и вынужденно согласился шибзд. – Никуда не денется, попадется. И скоро попадется, идти-то ему больше некуда. Так, ладно, забирайте этого, толстого. Ты тоже с нами пойдешь.

– Я?! – удивился Лудильщик. – Я не могу!

– Пойдешь, я сказал!

– Ты не очень-то! – осмелился перечить бог электроники. – У меня задание от дона, личное. Или сам его делай. Но тогда сам все дону объяснять будешь.

Коронзон ощерился и плюнул на пол струйкой.

– Хорошо, – решил после короткого размышления, – оставайся. Но ты тоже останешься здесь. – Он ткнул пальцем в ближайшего усию. – И смотри тут в оба, понял? Если что не так, принимай меры! И сразу – доклад, понял? А вы, поднимайте этого, и пошли. Он идти-то сможет, нет? Лучше, чтобы смог, а то самим придется тащить такую тушу...

Тянского общими усилиями усии подняли с пола и поставили на ноги. Стоять самостоятельно тот точно мог. И даже разговаривать. Сурово, набычившись, исподлобья Хотий посмотрел на Коронзона и предупредил:

– Поплатишься, от. Понял?

– Ой-ой, напугал! Скажи лучше, где второй делся? Куда он убег?

Тянский презрительно отвернулся.

– Ну, помолчи пока, – милостиво позволил Коронзон. – Дону все одно все выложишь. Тем более, Мышмировскому. Савелий из тебя даже то, чего ты не знаешь, вытянет. Что, пошли?

– Ты – здесь, – напомнил он назначенному усии. – А ты вспоминай, – ткнул Лудильщика пальцем в грудь. – Что-то мне подсказывает, тебе есть что вспомнить.

Коронзон по локоть запустил руку в пузырь штанов, извлек из кармана некий предмет и наставил его на стену. Из предмета вылился луч раструбом, уперся в стену и без малейшего усилия открыл в ней проход, затянутый голубым, серебрящимся занавесом. Сан Саныч и раньше не раз видел подобное действие, но теперь-то он знал, что воспользовался шибзд для манипуляций с пространством сэдером. Какой модели, неизвестно, но по внешнему виду очень похожим на тот, что был у него. Был... И тут его опалило страхом: а, действительно, не его ли ключик оказался теперь в руках врага? Лудильщик, падла, ведь вполне мог передать ключ этому, пегому. Ну, если так, Лудильщику точно несдобровать. Но это потом, а вот что ему делать сейчас? Потеря универсального ключа существенно осложнит его положение в этом богом придуманном и им же забытом месте.

Что же делать? Как и от шибзда с гвардейцами дона избавиться, и ключ сохранить?

Сан Саныч подумал, что если его до сих пор не обнаружили, значит, маскировка его в полном порядке. То есть, он и дальше может на нее рассчитывать, может незамеченным подобраться к Коранзону, и...

Но шибзд сделал знак рукой одному из усий-гвардейцев, тот отошел в сторону и, надо же, встал прямо напротив щели, в которую забился подполковник. Это что, случайность? Это не может быть случайностью! Ловушка? Но почему тогда он стоит спиной к нему? Кто же подставляет спину врагу? Значит, все-таки случайность?

Сан Саныч едва удержался, чтобы не броситься на перекрывшего ему проход усию. Но пока он сомневался, пока судорожно соображал, что делать, Коронзон подал знак гвардейцам двигаться, и они вывели в открытый ход Тянского. Толстяк, надо признать, не сопротивлялся, очевидно, подавленный пониманием бесперспективности борьбы. Наперсник Севрюхи показал Лудильщику кулак и вышел сам. Проход тут же затянулся, как воду затягивает льдом, пустота кристаллизовалась, и стена обрела материальность.

Наблюдая за всеми преобразованиями, Доманский вдруг подумал, что стена и тоннель, это, должно быть, всего лишь разные состояния материи. Иначе ведь невозможно, чтобы вот так – раз, и одно превращается в другое. Как это происходит, его можно было не спрашивать, этого он точно не знал. Глаза лишь видели то, чему объяснений у него не было.

Лудильщик тем временем стоял, так же выжидательно глядя на стену. Видимо, он тоже не понимал, пронесло или нет, прошло, или сейчас снова все вернется. Неожиданно телевизионная панель, что свалилась на голову Коранзону, обрела голос, показавшийся Доманскому знакомым, и заговорила, торопливо и неразборчиво, с характерными подвываниями.

Надо же, какой не убиваемый! – имея в виду телевизор, восхитился Сан Саныч. С какой высоты грохнулся, и хоть бы хны ему!

Хозяин мастерской, или лучше сказать – ателье, торопливо сунул дымящий паяльник, который все еще сжимал в руке, на верстак, и бросился к панели. – Щас, щас, щас, – торопливо повторял он, явно пытаясь кого-то успокоить. – Щас!

Он подергал кронштейн, с которого экран сорвался, и лишь уверившись в его надежности, стал поднимать аппарат. Попытался. Но тот оказался слишком велик и слишком тяжел, рисковать же и обрушить его еще раз ему не хотелось. Лудильщик оглянулся на усию и сфокусировал на нем оптику.

– Эй! – позвал он неона. – Иди, помоги мне!

Гвардеец никак не отреагировал, даже не вздрогнул. Что называется – отморозился. Сан Саныч давно уже заметил за этими ребятами такую особенность, когда они замирали надолго, будто роботы, включенные на выполнение какой-то невидимой функции. В данном случае – наблюдения, регистрации и передачи данных.

– Тьфу на тебя! – выругался Лудильщик и вновь обратился к экрану, безуспешно пытаясь обхватить его вширь и таким образом поднять с пола. – Ладно-ладно, сам справлюсь, – бормотал он, покряхтывая. – Смотри, сынок, и учись.

Сан Саныч призадумался.

Пора было выбираться из убежища, но, судя по всему, часовой перед ним намеревался стоять до второго пришествия, до конца света, пока не будет сменен или снят с поста непосредственным начальником. Или убит, добавил Сан Саныч еще один вариант освобождения от службы, но такой себе, маловероятный вариант. Убить усию в Лимбонго – нереально. Как, говорят, и любого другого. Но воздействовать на них как-то же можно?

Он вспомнил, что в прошлый раз в подобной ситуации брат-контрабандист всего лишь надел красноглазому на голову мешок. Да, и, помнится, сказал ему на ухо волшебное слово, после чего тот подчинялся безропотно. Хороший метод. Но есть в нем минус, даже два: у него не было под рукой мешка, да и кодового слова он тоже не знал. А с учетом того, что попытка нейтрализации скорей всего окажется единственной, тратить ее на угадывание не стоило.

Что тогда?

Положение его, именно пространственное, при котором он оказался втиснут боком в узкую щель и зажат в ней, почти запечатан, не оставляло выбора действий и даже движений. Одну руку вообще невозможно было вытащить, вторую... Пряча глаза в целях маскировки, он как раз смотрел вниз, на нее, и тут обнаружил, что продолжает сжимать в руке кристалл. Обтесанный под острие красноватый конец его торчал из кулака, как зубило. Нет-нет, как рубило. Он качнул ихорит на ладони, оценивая, – камень показался довольно увесистым. Это хорошо. И тут же мысль, связанная с наблюдением: а что, если? Рискнуть? Не может быть, чтобы боли он не чувствовал. Всякая живая тварь, что усия, что собака, что человек, должна понимать боль, иначе ей не уберечься от саморазрушения. В конечном итоге – не выжить. Разве что, этим... организмам... ее специально отключили. Ну, будем надеяться, что нет.

Сан Саныч поднял глаза, нашел завиток волос на затылке гвардейца, обычный, как у всех людей. Разве что у этого волосы гуще и жестче, больше похожи на кабанью шерсть. И все же, светлое пятнышко чистой кожи виднелось и у него.

Доманский прицелился, медленно занес руку и, сжав зубы, резко опустил ее, ударил камнем прямо туда, в пятнышко. Кристалл с хрустом вонзился в естество.

Будь затылок человеческим, после такого воздействия из него фонтаном ударила бы кровь, Сан Саныч так и видел эту картину, и был готов к ней. Но из пробитой головы усии вырвался сноп искр, опалив руку напавшего. Тем не менее, ноги гвардейца подогнулись, и он плашмя упал вперед, на пол. Гуп! Глухо, громко, солидно, – как обвал грунта, как обрушение стены. Пол явственно вздрогнул.

Лудильщик, ценой неимоверных усилий сумевший приподнять тяжелую панель уже достаточно высоко, испугавшись неожиданного удара позади себя, выпустил экран из рук, и тот с грохотом пуще прежнего, рухнул обратно на пол. Исторгавшееся телевизором безостановочное бормотание, смолкло, в мастерской, наконец, воцарилась тишина. Сэдер, с красным от лютой злости лицом, обернулся.

– Вы! – выдохнул он, проглотив паузу.

– Я, – согласился с очевидным Сан Саныч. Он как раз выбрался из стеллажей и стоял над поверженным усией.

– Вы – оборотень! – выдвинул первую гипотезу, она же – обвинение, Лудильщик.

– Не преувеличивай, – остудил его пыл подполковник. И, прикрывая кран домыслов, приказал: – Покрывало и скотч, живо!

Тон подполковника не допускал вольного двусмысленного толкования его слов, поэтому Сэдер немедленно бросился выполнять устную директиву.

Искры из головы усии перестали вылетать практически сразу, но, не желая, чтобы с парнем что-то случилось – мало ли что? – Сан Саныч затребовал еще дополнительно бинт, и наложил ему на голову повязку.

– Это еще зачем? – удивился Лудильщик.

– Мы, русские, гуманисты, – объяснил порыв заботы Доманский.

– А он вас, думаете, пожалеет?

– Нет, не думаю. Но пусть за все, что творит он, его собственная душа болит, или что там у него...

Они замотали гвардейцу руки-ноги скотчем, а голову ему подполковник прикрыл покрывалом – чтоб не подсматривал, как сообразил Лудильщик. Уж он-то прекрасно был осведомлено об особенностях неоновых глаз усии. Потом сообща они подняли с пола телевизионную панель и подвесили ее на кронштейн. Устройство, казалось, только того и ждало – немедленно ожило, включилось.

– Что происходит? – вопросила появившаяся на экране кудрявая головка. Кудряшка Сью – тут же окрестил ее Доманский. Кукольное вполне себе личико, – тонкое, мило курносое, пухлые, чуть приоткрытые губы, сахарные зубки. Она смешно таращила на них глазки, обрамленные длинными изогнутыми ресницами, и потряхивала волосами. Волновалась, переживала и негодовала – так расшифровал гамму ее чувств землянин.

– Не волнуйся, милая, уже все прошло, – бросился успокаивать девушку на экране Лудильщик. Для Сан Саныча такие отношения с телевизионным персонажем выглядели более чем странными, но Сэдер так отнюдь не думал, общался, как ни в чем не бывало.

– Ты не пострадал? – спросила девушка тревожно.

– Нет-нет, со мной все в порядке.

– А вот я чуть не погибла! – Она вскинула руки и закрыла глаза, чтобы не увидеть еще раз весь этот ужас. – Я падала, падала, думала – не переживу! Мне даже было больно!

– Ну, не выдумывай! Тебе не может быть больно! По счастью, ты этого лишена. Да и переживать тебе вовсе не следовало, я поработал над твоей конструкцией основательно, падения, во всяком случае, такие, тебе не страшны.

– Я девушка нежная, хрупкая, – стояла на своем крошка на экране. – Меня ронять нельзя!

– Прости, милая. Это была случайность, обещаю, больше такого не повторится.

Девица надула губки и отвернулась. Обиделась.

– Где у нее кнопка? – спросил начавший терять терпение Сан Саныч. – Как ее выключить, эту крошку Сью?

– Откуда вам известно ее имя? – вытаращил от удивления глаза Жало. – Я никому, ни одной живой душе его не называл. Губы его неожиданно задрожали, линзы запотели, видоискатель стал терять фокус – Бог электроники явно собирался лезть в бутылку. Но слишком большая раскрепощенность Лудильщика ни коим образом не входило в планы Доманского.

– Заткнитесь и слушайте меня внимательно, – сказал он жестко. – Нам с вами надо срочно отсюда сваливать. Это понятно? Иначе скоро вернется ваш друг Коронзон с гвардейцами, и разнесет мастерскую к чертовой бабушке. Он ее и так разнесет, но лучше, чтоб без нас. Крошке вашей не поздоровится в первую очередь, вы этого хотите? Нет? Так выключите ее, ради нее же самой!

– Эй, эй! – попробовала протестовать Сью. – Не смей!

– Прости, малышка! – сказал Сэдер. – Это ненадолго. И ради твоего блага! Не обижайся!

Он схватил пульт, нажал на кнопку и выключил монитор, на этот раз – совсем, экран погас, сделался черным.

– Все равно обидится, – сказал он сумрачно. – Уже обиделась. Помолчав, добавил: – Надо будет проверку ей сделать. Она любит, когда к ней со вниманием...

– Хорошо, хорошо, – одобрил его намерение Сан Саныч. – Только это – потом. Теперь скажите мне про другое: где мой ключ? Сэдер где? Надеюсь, вы его не сдали вашим друзьям? А то с вас станется!

– Ничего не станется, – с обидой в голосе пробурчал в ответ Лудильщик.

Он полез на стеллаж и достал с верхней полки то, что от него требовалось.

– Никакие они мне не друзья, – добавил еще, протягивая подполковнику ключ. Он думал все о своем.

– Но ведь это вы сообщили им про нас? – допытывался Сан Саныч.

– Мало ли, что... – мастер нервно передернул плечами – чисто женская манера. – У меня есть обязанности, сообщать, я не мог отказаться. Тем более что был конкретный запрос. Но это вовсе не значит, что я...

– Ну, конечно, не значит! Что же тогда, по-вашему, значит что-то? Как я посмотрю, вы тут все такие, законопослушные. И с властями сотрудничаете во все лопатки, и боретесь с ними тоже вы.

– Вот этого не надо! Я ни с кем не борюсь! Я лояльный гражданин. У меня есть моя мастерская, моя работа, а больше мне ничего не нужно.

– Вот как возьмут вас в оборот, со всей вашей лояльностью! И с вашей работой! Или, еще лучше, крошку вашу приспособят на потеху усиям! А? Мастерскую превратят в пыточную, это легко делается, и они это умеют. Что тогда делать будете? А я вам скажу: плакать будете, вот что. Ладно, хватит болтать! Некогда! Как эту штуку снарядить? – Сан Саныч крутил в руке ключ, не понимая второпях, как он открывается.

– Ой, это у вас ихорит? – Глаза Лудильщика вспыхнули, едва он увидел кристалл. – И большой, какой нужно! Где взяли?

– На базаре купил! И там больше нет, кончились. Покажите лучше, как его в прибор воткнуть.

Мастер ловко раскрыл рукоятку и продемонстрировал подполковнику, как именно следует устанавливать кристалл в гнездо. Едва крышку захлопнули, сбоку на корпусе загорелась лампочка.

– Видите, работает! – сообщил он радостно. – Я кстати, прибор проверил, успел. Все должно быть в порядке.

– Хорошо, верю. А теперь – уходим! – сказал Доманский и направился к двери.

– Постойте! – окликнул его Лудильщик. Он продолжал стоять, не двигаясь с места.

– Что еще? – притормозил и оперативник.

– Куда вы собрались? Почему бы нам не воспользоваться сэдером? Это проще, и быстрей получится. Заодно и испытаем его.

– Не хочу, нет. Он для другого предназначен, надо заряд поберечь. Поедем на портуне.

– В смысле... М-м-м, вы хотите?.. Понятно. У меня, к сожалению, в настоящий момент рабочих экземпляров сэдеров тоже нет. Все в процессе, в разной степени готовности.

– Значит, на портуне, как я сказал. Поторапливайтесь! И, кстати, не забудьте себе медальон с генератором взять. А вообще, слушайте, захватите их все, что есть готовых. Мне тоже, думаю, надо сменить имя и фамилию. Теперь все будем прятаться, следы запутывать.

– Конечно, конечно. Дайте мне минутку, собраться.

Странно, думалось подполковнику, этот Лудильщик теперь совсем не напоминал ему бабу. Ну, практически. Вполне себе мужик, странноватый, конечно, с дырявой головой, но мужик... Да и не с дырявой вовсе, просто устроенной иначе.

В ожидании, пока хозяин мастерской соберется, Сан Саныч прошел к входной двери. Открыв глазок, выглянул наружу. Там, в темноте коридора, все так же бродили тени, внушая тревогу, но ничто не говорило о возможной засаде. Хотя, конечно, все возможно, здесь ни в чем нельзя быть уверенным. Он захлопнул глазок и, повернувшись, привалился к двери спиной. Неожиданно почувствовал, как, черт возьми, устал. Он закрыл глаза и помассировал веки, а когда открыл их вновь, неожиданно обнаружил, что рядом, справа, на расстоянии вытянутой руки в помещении имелась еще одна дверь, ведущая в смежное помещение. Логично было предположить, что там располагается санузел. Конечно, человеку, мужику, потреблявшему баночное пиво, без сортира не обойтись. Прежде они с Тянским проходили коридором быстро, не задерживаясь, потому и не замечали двери. Теперь же Доманский остановился напротив нее – и обомлел.

К двери, самой обычной, глухой, массивной, выкрашенной в цвет стен, двери – он видел такое не раз на Земле – крупными декоративными кнопками был пришпилен среднего размера красочный плакат. Именно такого размера афиши делают для внутренних помещений.

«Кафе-Мартини! – собрал он в единый текст разбросанные по плакату, полные экспрессии, буквы. – Лили все еще здесь!»

Дама на плакате, выгнув сильное, едва прикрытое красным шелком платья тело, указывала на него изломанным жестом обнаженной руки и откровенно, с вызовом смотрела ему прямо в глаза. Что, как бы спрашивала она, не узнаешь? Лили здесь, перед тобой!

Этот взгляд пронзил его сердце навылет. Варвара! Лили?

Сменила прическу, переменилась, стала совсем другой. Но этот взгляд не узнать было невозможно. Он вспомнил, что когда-то сам напророчил ей это имя. Если бы ты стала певицей, тебя должны были бы звать Лили, сказал он тогда. Да... Кто же знал?

Вот это уже был след, ее след. В таком месте, конечно... Впрочем, почему нет? И какая разница! Теперь он точно знал, что она здесь, в Лимбонго, и даже понимал, где ее искать. Для начала. А это уже кое-что. Это очень много!

Что ему тогда сказал тот тип, Тукст? Вдруг вспомнился их давний разговор.

– Насколько нам известно, она певица, – сказал тип.

– Певица? – не поверил он. – Вы серьезно?

– Абсолютно. Выступает в кабаре под названием «Лили была здесь».

– Лили? Была здесь? Что это, дьявольщина, значит?

– Имя вашей жены Лили, не так ли?

– Нет.

– А как?

– У нее другое имя.

Лили была здесь... Но «Кафе-Мартини» – это ведь что-то совсем другое? Другое название? Другое кабаре? Судя по всему, так и есть, или я ни черта не понимаю. Да и какая разница? В жизни постоянно что-то меняется, в ту сторону или в другую. Она состоит из сплошных перемен. И вообще, не в названии дело. Шоу! Главное, что шоу продолжается. Ужин и спектакль.

Не раздумывая, он сорвал плакат с двери и, свернув, быстро сунул его за пазуху. В ту же минуту подошел Сэдер. На ходу он что-то продолжал засовывать в рюкзак, точно такой, кстати, как был у Тянского.

– Что это вы набрали? – с мраморным лицом, усмиряя биение сердца, спросил Доманский. Возможность того, что пропажа плаката обнаружится прямо сейчас, его не беспокоила. Кто сказал, что он вообще был?

– Все свое ношу с собой, – ответил Лудильщик, забрасывая рюкзак за спину. Действительно, а был ли плакат? И при чем здесь вообще какой-то плакат? Есть вещи важней, куда важней...

Глава 16. Надо – возьми, не нужно – отдай!

16. Надо – возьми, не нужно – отдай!

Бук кроссинг. Есть такое понятие, означающее перекрестный обмен книгами. Это хобби отдельных людей, ставшее настоящим социальным явлением. Суть его заключается в том, что человек, прочитав книгу, оставляет ее в общественном месте, для того, чтобы другой, случайный человек мог эту книгу найти и прочитать.

В сквере, неподалеку от дома, в котором в тот период капитан Доманский проживал, было оборудовано такое место для обмена книгами. На врытом в землю столбе установили средних размеров шкафчик, возможно, приспособили для дела верхнюю часть старого буфета. Сверху его накрыли двускатной крышей, чтобы уберечь от дождя, наладили полки внутри, выкрасили все в радостный желтый цвет, наполнили объем содержимым, книгами, – и готово! И девиз, замечательный девиз на боку ящика: Надо – возьми, не нужно – отдай!

Через этот сквер Александр часто ходил к ларьку у метро за сигаретами. А поскольку глаз его был натренирован замечать вокруг себя все необычное, да и просто детали, приметы жизни, он, конечно, не мог такое необычное место оставить без внимания. Желтый шкаф, похожий на огромный скворечник, был установлен между двумя парковыми скамейками, и там постоянно кто-то сидел, уткнувшись в книгу. Однажды капитан подошел полюбопытствовать, какие книги предлагаются, и был удивлен выбором. Обнаружив на полке увесистый томик китайской поэзии «Голос яшмовой флейты», он заглянул в него, пробежал глазами несколько первых попавшихся строк, и вдруг не захотел выпускать его из рук. И не то, чтобы был большим любителем или знатоком китайской поэзии, но вот что-то такое на него нашло, и он почувствовал, что это ему нужно. Именно сейчас.

Он сходил домой и принес взамен отобранной книги пару уже прочитанных им детективных романов. Поставив их на полку в шкафчик, он почувствовал необычное облегчение, даже воодушевление, будто сделал нечто важное, что давно был должен. По дороге домой все пытался понять, кто и по какой причине мог отдать в обменник сборник китайской поэзии, книгу, по всему, редкую. Одно дело, детектив. Этот интересен лишь до тех пор, пока не дочитан до конца, пока не раскрыта его загадка. Но стихи – дело другое. Стихи следует читать и перечитывать много раз, заучивать наизусть и периодически проговаривать, прислушиваясь к звучанию живых слов и настраивая себя на это звучание. Но, может быть, стихи перестали находить отклик в душе владельца? А такое вообще возможно, чтобы стихи потеряли созвучность душе? Это как же нужно измениться, думал он, какую претерпеть трансформацию, чтобы поэзия перестала в тебе звучать?

Ну, ты по себе не суди о людях, быстро урезонил он себя. Не суди по себе-то! Большинству вся эта поэзия до лампочки, хоть китайская, хоть какая. Живут, не ведая, не чувствуя, что она вокруг повсюду присутствует. Да и жизнь, к слову, не всегда располагает к чувствованиям. Ты и сам-то, того... В мундире по большей части, если бы не Варвара, и пуговицы бы не расстегнул.

Далеко за полночь он отложил книгу в сторону. Подошел к окну, раскрыв форточку, закурил. Затянувшись, выпустил дым в скользящую между редкими облаками луну. В голове всплыло только что прочитанное:

«...По небу скользит неслышно

Круглый сосуд из яшмы,

Перемещаясь к востоку,

Млечный путь рассекая...»

Грустно. Сан Саныч вздохнул. В эту ночь Варвара была не с ним, и он дал волю своей печали. Хотя такие моменты, когда бы он ощущал себя одиноким, в последнее время случались не часто. С конца января они стали жить вместе, и все вроде было хорошо. Но наступал день, такое бывало каждую неделю, когда она говорила, что должна уйти, что сегодня ему не стоит ее ждать. И он соглашался с ней, потому что, а что было делать? Не устраивать же скандал, сцену ревности, еще что-то. Все это было мелко, он не желал опускаться до такого уровня. Но, отпуская ее, всякий раз будто умирал.

Варвара гладила его по щеке, целовала и говорила, что дело не в другом мужчине, что он должен ей верить, что придет время, и она все ему объяснит. Но время еще не пришло.

Он ей верил, конечно. В общем. А что оставалось? Легче ему не становилось, и страдал он невыносимо, так, что самому себе бывал противен. Но виду не подавал. Поскольку, он же офицер, командир, а командиру, как говаривал его начальник, лучше иметь мягкий шанкр, чем мягкий характер. Варвара характер тоже имела – дай Боже, корунд и победит, так что, притираться друг к другу им было одно удовольствие, только искры летели.

И, в то же время, Варвара была женщина мягкая, нежная, это если внутри, под броней, и как в ней совмещались и сочетались столь противоположные качества, то вопрос, видимо, волшебства и совершенства.

На следующий день она приходила, как нежный рассвет приходит после темной ночи, и возвращала ему любовь, и он вновь оживал – с надеждой, что уж теперь-то она его больше не оставит.

Однако проходила неделя, редко – две, и все повторялось. Качели, достигнув предела, замирали в высшей точке на мгновение, и неслись обратно. Как можно такое вынести?

Можно! Очарованный этой женщиной, Сан Саныч ради нее был готов на все. Готов был даже терпеть то, что борщ она готовить не умела. Ну вот, совершенство во всем, а тут небольшой, значит, недочет. Что ж, бывает! Хотя нормального борща можно и в столовой поесть, например, в академии. Что он и делал. Зато по части сисек не было его жене равных. Кто-то говорит, что, мол, сиськи в жизни не главное. Как кому. У Александра имелось на этот счет свое скромное мнение. И свой приоритет. При виде Варвариного совершенства он про пищу и думать забывал.

Странная жизнь, но зачем-то такая она была нужна ему.

И тут – сборник старинной китайской поэзии, просто свалился с неба ему на голову. Как вовремя! Увесистый, к слову, томик, кирпич кирпичом. Невозможно предположить, что такие вещи происходят случайно. Сан Саныч вообще ни в какие случайности не верил, и тут – тоже. Какая случайность? Нет, это судьба. Он напрягся, конечно, но не отступил.

Почитав стихи, с удивлением обнаружил, что за тысячу, должно быть, лет мысли и чувства людей нисколько не изменились. Как и слова, которыми они выражаются. Даже странно, он узнавал себя, многие строки были о нем.

Любовь, печаль, быстротечность жизни и произвол времени – обо всем этом он и сам думал, в последнее время особенно часто, все это переживал.

Бук кроссинг, надо же, какая полезная штука.

Тут будто бы есть намек на что-то...

Намек? Мимо!

Все же, отношения между людьми строятся иначе. Никому и в голову не придет делиться партнером, любимым или супругом с кем-то еще. Хотя, некоторым все же приходит. Александр был не из таких. А вот про Варвару, к досаде своей, такого определенно сказать не мог. Он все еще сомневался в ней, случались периоды помрачения сознания, и тогда он начинал подозревать ее в том, о чем бы знать ему даже не хотелось. Сомнения и подозрения разъедали его душу, как кислота консервную банку.

Барбара, моя Барбара, шептал он ей по ночам, прислушиваясь к тонкому звону внутри себя. Он знал, звенит, все больше истончаясь, защитный слой его души. Ему казалось, еще немного, и защита не выдержит, а вот что случится тогда, он и сам представить не мог. Но что-то должно было произойти, потому что дольше так продолжаться не могло.

Надо сказать, что Варваре про его мучения все было хорошо известно. Но такое у него создавалось впечатление, что она специально их возбуждает. Во всяком случае, относилась к его подозрениям с некоторым высокомерием. Мол, ты сам все придумал, сам со всем и разбирайся, мне же на мысли твои, прости, плевать. Я – выше!

Столичная штучка!

Александр сжимал зубы до зубовного треска и улыбался. Он тоже умел, научился ярость прикрывать улыбкой.

Как-то весной, дело было ближе к концу мая, а, может, чуть раньше, он точно не запомнил, Варвара вернулась домой из училища, в котором продолжала преподавать. Пришла она в сильном волнении и смущении.

– Тамара пропала! – заявила она с порога.

– Как пропала? Куда пропала? – удивился Александр.

За прошедшее с новогоднего бала время он с дочерью начальника академии больше не встречался, и, если честно, и думать о ней забыл. Ему и без нее было о ком думать и заботиться. Теперь же он не вполне понимал, как ему на новость об исчезновении Тамары реагировать. Собственно, его происшедшее мало касалось – так ему казалось. Но Варвару судьба подруги не оставила равнодушной, она, похоже, сильно разнервничалась. К тому же, в медучилище наступала пора выпускных экзаменов, и это значило, что разбираться со всем, что случилось с Тамарой, а так же выяснять ее нынешнее местоположение, так или иначе, придется Варваре. В училище ни для кого не было секретом, что они ближайшие подруги, значит, Варваре и флаг в руки.

Нет, в самом деле, а кому еще этим заниматься? Больше некому. Собственно, криминала нет – и слава Богу, а все остальное никому не интересно. Известно же, что у этих девчонок в головах один ветер.

Варвара скинула в прихожей туфли и босиком – она любила по дому ходить босиком – отправилась на кухню. Достала из холодильника минералку, налила себе полстакана.

Александр последовал за ней.

– Есть будешь? – поинтересовался он на ходу. – Я тут ужин приготовил.

– М-м, пахнет заманчиво. Но, погоди, дорогой, дай сперва отдышусь, – ответила она, присаживаясь к столу. Сделав несколько мелких, но частых глотков, стакан, не выпуская из рук, поставила перед собой. – Уф! – выдохнула. – Хорошо.

Сан Саныч устроился напротив. Облокотившись на стол, заглянул ей в глаза.

– Устала?

– Устала...

– Ну, теперь отдохнешь. Так, а что там с Тамарой? – потребовал он разъяснения. – Я не понимаю...

– Тут такое дело, – начала Варвара несколько нерешительно, что на нее, в общем, не похоже. – Она приходила ко мне вчера. Нет, позавчера...

– И что?

– Что... Как бы сказать помягче? Она была крайне взволнована. Возбуждена даже. И расстроена.

– Вот как? Отчего же?

– Наверное, я должна была рассказать тебе все еще тогда, но решила – пусть все сначала само перебродит и успокоится. Была у меня такая надежда. – Она приподняла стакан над столом и поболтала в нем остатками воды. С легким стуком вернула стакан обратно. – Мне тогда показалось, что Тамара вполне взяла себя в руки. Она девочка сильная, знаешь ли. Не из тех, что падают в обморок при виде паука или мышки. Даром, что генеральская дочка. А, может, именно благодаря этому. Короче, когда мы расставались, она уже была вполне адекватной, и рассудительной.

– Так что же случилось? Что она тебе рассказала?

– Папенька ее, наконец, решился поговорить с ней. Ну и поговорил.

– Обо мне?

– Слава Богу, твое имя впрямую не называлось. Но папа сообщил ей без обиняков, что пора, мол, замуж, и что достойного мужа он ей подобрал, так что, пусть готовится. Вот так, просто. Конечно, она была в ужасе! У нее ведь свои мысли касательно собственной жизни имелись! И они никак не совпадали с папиными.

– Какие у нее мысли?

– Другие.

– А ты что?

– Конечно, я тоже была в ужасе! Что ты думаешь? В шоке я была, в шоке! Нет, в ярости! Потому что так нельзя! Средневековье какое-то! Меня до сих пор трясет, как подумаю.

– Но что ты ей посоветовала?

Варвара помахала рукой, мол, не торопись.

– Я-то посоветовала. Но прежде она мне еще кое-что сказала. – Варвара порывисто допила воду. – Она сказала, что, хоть отец и не поделился с ней кандидатурой, кого прочит ей в мужья, сама она думает, что это ты.

– Вот так да! – воскликнул Александр. – Все-таки я! С чего это она так решила? А ты?

– Я! Я не собираюсь тебя уступать, даже Тамаре. Поэтому я ей рассказала, пришлось, что мы с тобой в отношениях. Тамарочка сначала было обрадовалась, а потом опечалилась. Говорит, жаль, что не Сан Саныч. На его кандидатуру я, говорит, в принципе, согласна. Пусть бы только само все сложилось, без папы. Хочу, говорит, чтобы он за мной поухаживал. Не пойму я, что у этих девчонок в голове делается!

– Сказала девчонка.

– Ну, я все-таки, уже, слава Богу!

– Да! Конечно. Все вы до самой старости девчонки. На уме всякие шалости и милые чудачества.

– Ну и ладно, может быть. Что плохого? Только сейчас вообще-то не обо мне речь!

– Это верно. Что же ты ей еще сказала?

– А что я могла? Посоветовала, не поддаваться диктату любимого папеньки. Добрыми намерениями, известно, куда дорога вымощена. Ничего нового. А ты-то сам что думаешь?

Александр, поджав губы и подняв брови, изобразил на лице апофеоз задумчивости. Поскреб подбородок ногтями.

– Думаешь, мне следует с ней самому поговорить?

– Так поздно уже! – всплеснула руками Варвара. – Говорю тебе: она пропала!

– Хм, пропала... – капитан на самом деле задумался. Уж он-то знал, что, хоть человек и не иголка, но иногда, бывает, так спрячется, годами найти никто не может. Поэтому искать лучше всего сразу, пока след еще не остыл. Но только он не думал, что Тамара пряталась. Зачем ей прятаться? Скорей всего, просто уехала куда подальше, на нейтральную территорию, туда, где будет чувствовать себя не столько в безопасности, сколько в равновесии, и где никто не станет посягать на ее самостоятельную личную жизнь. Наверняка где-то есть у нее тетушка или бабушка древняя, в каком-то маленьком городишке – туда и подалась. Но как бы до этого дознаться?..

Ни до чего дознаваться не пришлось. Следующим же днем капитана Доманского вызвали к начальнику академии, там-то все тайное и стало явным. Причем, во все стороны и во всех отношениях.

Генерал-майор Голованов пребывал в благодушном расположении духа. Строго говоря, именно такое состояние внутренней атмосферы более всего соответствовало его натуре, и ее определяло. Потому и любили его подчиненные, и тянулись к нему люди. Сан Саныч тоже легко поддавался генеральскому обаянию, испытывал это при каждой с ним встрече. Однако сегодня, он понимал, что должен противостоять генеральской притягательности изо всех сил. Интересы их в этой точке отношений расходились кардинально, и подыгрывать ему дальше было неразумно, и даже опасно. Впрочем, равно как и открыто объявить о своем решении. Но здесь уж другого выбора не было: выкладывать карты на стол придется.

– Ну, ты что? – спросил Эдуард Витальевич, усадив капитана за длинный стол для совещаний в своем кабинете и устроившись рядом. – Готов?

– Готов к чему, товарищ генерал-майор?

– Все к тому же, – усмехнулся Голованов. – Побороться за свое счастье. Ни к чему другому я тебя не призываю. Ладно, не будем играть словами, опишу тебе все, как есть. Как было, и как теперь есть. С Тамарой я, как и обещал, поговорил. Может быть, зря. Может быть, надо было как-то по-другому, не знаю. Но я по-другому не умею, поэтому сказал ей все прямо, как есть: какие у меня мысли насчет ее будущего имеются, и как ей, по моему разумению, надлежит свою дальнейшую жизнь строить. Если, конечно, она хочет прожить ее счастливо. Ведь я своей дочке плохого не посоветую, верно? Во всяком случае, я в так думаю. Вот и поговорил. Твоего имени, правда, не называл. Возможно, надо было, возможно, потому и результат получился немного не такой, на который я рассчитывал. Вообще не такой. Деваха обещала подумать, но додумалась только до того, что собралась втихомолку, и, никому не сказавшись, уехала черти куда, на куличики. Вот такая у меня дочка! Вся в меня! В тихом омуте черти водятся! Не понравилось – раз, и укатила!

– Куда укатила? Вы знаете, куда она уехала?

– Чего тут знать? С самого начала было понятно, куда она может поехать. К тетке она подалась, в Читомир.

– Это где такое?

– Вот съездишь и посмотришь, где. В кассе подскажут, когда билет покупать будешь.

– То есть, товарищ генерал, вы хотите, чтобы я съездил в Читомир за Тамарой и уговорил ее вернуться обратно? Я вас правильно понял?

– Не правильно! Ты должен убедить ее выйти за тебя замуж! Вот задача номер один. А в Читомире это произойдет или еще где – не имеет значения. В Читомире, кстати, с ней не случится ничего плохого, там она под надежным присмотром. Ну, так что? Что-то ты, я смотрю, как бы и не рад совсем. Передумал, что ли?

У капитана пересохло во рту. Вот она, точка невозврата, подумал он. Чувство было не из приятных, однако отступать было некуда. В смысле, конечно же, было куда, но он выбрал другое направление. Варвара – вот его путеводная звезда. Поэтому, бифуркация, значит – бифуркация. И будь, что будет!

– Так точно, товарищ генерал-майор, – ответил он на вопрос Голованова.

– Что, так точно? – мрачно спросил тот. – Отвечай нормально!

– Передумал, – сообщил о своем решении Доманский. – То есть, нет. Просто есть другая женщина. Вот! – Вскочив, он вытащил из внутреннего кармана кителя заготовленный лист бумаги и протянул генералу.

– Что это такое? – еще более мрачным тоном поинтересовался тот.

– Рапорт.

– На хрена он мне? Что еще за рапорт.

– Есть женщина, которую я люблю. Прошу разрешения на свадьбу с ней. Положено по такому случаю подавать рапорт.

– Положено, положено. На то, что положено, тоже, знаешь ли, положено...

Генерал побарабанил пальцами по столу. Лицо его сделалось замкнутым и отчужденным, от такого лица ничего хорошего ждать не приходилось.

– Бумагу свою подашь по команде, – сказал он после долгой паузы. – Рассмотрим в установленном порядке.

Тяжело встав, Эдуард Витальевич обошел вокруг и сел в кресло за свой рабочий стол, стоявший перпендикулярно к длинному. Кресло выдохнуло и пригнулось, приняв его грузное тело. Отвернувшись, он, морщась и ничего не говоря, долго смотрел в окно. Все это время капитан стоял, вытянувшись и держа в руке свой рапорт.

– Дурак ты, – высказался, наконец, генерал Голованов, вновь повернувшись к Доманскому, – как есть, дурак. Присядь пока, – кивком указал, куда. Дождавшись, когда капитан сел, продолжил: – Ты, должно быть, не знаешь, так я тебе расскажу. Отец твой был моим другом, поэтому, имею право сказать. Я и ему тогда говорил то же самое, что и тебе теперь. И теми же словами: дурак. Отец твой дослужился до подполковника, верно? А мог бы стать генералом. Так точно, генералом. Если бы сделал правильный выбор. Была у него возможность сделаться зятем генерала, командира дивизии. Дочка его по нему сохла, ой, как сохла! Но он решил жениться на твоей матери. Пойми меня правильно, против твоей матушки я ничего не имею. – Генерал поднял руку, предупреждая возражения Александра. – Я ее лично хорошо знаю, прекрасно к ней всегда относился, и теперь так отношусь. Но у мужчины в жизни все-таки другое предназначение, чем всего лишь следовать за сердцем. Жениться по любви, конечно, здорово, прекрасно даже, но есть кое-что большее. Понимаешь? Нет? Мужчина должен реализоваться максимально, достичь наибольшую высоту, на которую только способен. Вот его цель в жизни. И ради этой цели он может, и обязан, использовать все доступные средства. Достойные, конечно, средства. Жениться на Тамаре, я считаю, это достойно. Зятю генерала гораздо легче стать генералом, чем кому-то другому. Вот твоя перспектива.

– Но без любви я не смогу сделать ее счастливой! Тамару. Вы же желаете своей дочери счастья, не так ли?

– Так. И, конечно, считаю, что ты можешь сделать ее счастливой, И никуда не денешься, сделаешь! Как и она тебя.

– Мне очень жаль, товарищ генерал.

– Да погоди ты жалеть! Погоди жалеть! Жалеть потом будешь! Ты просто не знаешь, от чего отказываешься. А я знаю! Потому что знаю ее, Тамару. Более преданного существа ты не встретишь. Вот уж кто действительно и в огонь, и в воду за тобой бросится, не раздумывая. От тебя лишь одно требуется – распалить ее чувства к тебе. И все. Дальше тебе самому никто другой не будет нужен. Никто.

Он снова отвернулся к окну, стал хмуриться, жевать губу. Точно отображая его настроение, спряталось солнце на улице и сделалось пасмурно.

– То, что мужчина может поддаваться страсти, я допускаю, – продолжил генерал дальше. – Куда без этого? Но у настоящего мужчины главный орган все же голова, а не то, что между ног, поэтому он знает, что и когда ему можно, а чего нельзя никогда. У тебя голова нормальная, думающая, насколько я тебя знаю, поэтому, уверен, такие эпизоды, как, например, недавно в госпитале, останутся всего лишь эпизодами, причем – редкими.

– Товарищ генерал! – вспыхнул Александр.

– Да молчи уж! – махнул на него рукой Голованов. – Хотел бы я, чтобы ты так за Тамару стоял, как за эту свою, избранницу... Кстати, еще узнаешь, чего она стоит на самом деле. Попомни мое слово. Я потому тебя и выбрал, знаю, что так и будет. Если будет. Зря ты так. Думаю, ты сам себя сейчас не понимаешь. Но дело твое. Как говорится, вольному – воля, а дураку – рай.

– Спасенному – рай.

– Ну, ты-то не спасенный, ты дурак. – Генерал снова замолчал, какое-то время, смотря перед собой невидящим взглядом, барабанил по столу пальцами. – Ладно, – сказал потом, – Хватит на сегодня. Запомни, я тебе никаких препятствий чинить не буду, нет. Но и помощи от меня ты тоже не жди. Как сложится твоя судьба, так и сложится, ты теперь сам за нее в ответе. Пеняй тоже на себя. А теперь, иди. Иди! Бумажку свою забери, не забудь.

Доманский вскочил, козырнув, торопливо направился к выходу. В голове крутилась невесть откуда возникшая фраза: Надо – возьми, не нужно – отдай!

– У тебя есть три дня, – бросил ему в спину генерал. – Три дня, подумать. Надумаешь, приходи, разговор продолжим.

Глава 17. Снова метедоры

17. Снова метедоры

Вспомнилось, как в детстве они с пацанами ныряли в лесной пруд, с водой такой черной, что опущенная в нее рука пропадала сразу, едва пронзив поверхность. Смола-смолой. Страшно было до чертиков, но показать свой страх никто не имел права, ведь это покрыло бы испугавшегося несмываемым позором на всю оставшуюся жизнь. А это было куда страшней предполагаемой, но невидимой опасности. Лучше нырнуть, право! И, помнится, из их компании нырнули все. Не все вынырнули, но это уже другая история.

Ощущение ужаса от предстоящего погружения в темноту здесь, в портуне, было ничуть не слабей, чем на берегу того пруда в далеком детстве. Но, как и тогда, он не должен был, не имел права показать виду, что страшится.

– Что? – спросил Лудильщик, почувствовав, что предстартовая подготовка несколько затянулась. – Проблемы? Давайте, я. Куда мы направляемся?

– Сами с усами! – процедил подполковник с видом человека, самостоятельно управляющего своей судьбой, который как никогда вознамерился стать полковником. У него еще был заготовлен вариант ответа: «Без сопливых обойдемся», но он решил оставить его про запас – для следующего раза.

Легко им, подумал он зло, всем этим аборигенам, кто оседлал портуны давным-давно. Они и забыли помнить, что такое может быть в первый раз. Вот Тянский – помнил, а эти нет. Наверное, это как с велосипедом: раз поехал – уже не разучишься никогда. Может быть. Но надо сперва проехаться самому, хотя бы пару метров, и чтоб никто не держал за седло, иначе не почувствуешь, не узнаешь. А это, как ни крутись, зависит от состояния мозга, от его готовности взять на себя ответственность.

Мозг – мозгом, но что, как у них, у местных, голова просто устроена по-другому? Что, если им способность к портунации закладывается в коробочку сразу по прибытии сюда на ПМЖ, при первичной трансформации, а у него такой способности, управлять портуной, вовсе нет? Что, если при первой же попытке забросит его прямо в Тайную кустодию, к дону Севрюге? Могут же выследить? Могут! И выловить, тоже могут. Несмотря на все предосторожности. Страхи, страхи... Хорошо, не страхи, опасения. Как их изничтожить? Есть, как всегда, лишь один верный способ – окунуться в эту бадью с головой. Есть такой способ. Ёсть!

Он закрыл глаза и сосредоточился, пытаясь вообразить пункт назначения... Так же Тянский объяснял? Надо всего лишь представить себе место, куда нужно попасть. Выпукло, стереоскопически, со всеми звуками, запахами и ощущениями. Вспомнить, куда дул ветер, как падал свет... Вот, вот, так... В голове что-то щелкнуло. Или не в голове, а рядом. Но когда он снова открыл глаза, дверь перед ним была уже распахнута.

Прыжок получился не совсем таким, как хотелось, портуна с освещенным синим фонарем и двуликим барельефом поверху оказалась почему-то на углу совсем другого дома, но он все равно узнал эту улицу. Сразу после Лабиринта Худодо привез его именно сюда. Он огляделся. Да, именно так, то самое место, та улица. Значит, им – вон туда, к светлому пятну, размытым теням и фонарям на перекрестке.

– Вы, капюшон-то накиньте на голову, – сказал Доманский Лудильщику. – А то уж больно вы приметны, с вашими окулярами. Еще узнает кто, а нам светиться ни к чему.

– Ладно. – Бог электроники безропотно поднял со спины и натянул на рыжие кудри капюшон толстовки. Опустил его низко, на самые глаза, как делают монахи. Тьму под ним разбавил зеленоватым мигающим светом работающий светодиод. – Вы бы тоже прикрылись, – критично оглядев Сан Саныча из глубины накидки, посоветовал он. – А то ваша повязка на голове в нашем сумраке слишком заметна, светится далеко, как маяк.

– Мне нечем, – ответил подполковник. – Да и для меня это не критично. Не беспокойтесь.

– Как знаете. Просто не хотелось бы, чтоб...

– Идите за мной, старайтесь не отставать, – прервал обсуждение Доманский.

– Вы можете сказать, куда мы идем? Или это секрет?

– Скоро все узнаете.

Они продвигались к освещенному перекрестку. Сан Саныч надеялся, что легко узнает проулок, в который они с шаманом тогда свернули. С этим-то проблем не будет, а вот дальше... Дальше придется надеяться на свое чутье, а еще больше – на везение. Найти дорогу и нужный дом посреди окутанной мглой и тенями Иерусалимки, задача не из легких, но другого выхода у них не было. Точней – входа. Можно было, конечно, попытаться прыгнуть ближе к резиденции шамана, но, как и сам Худодо в прошлый раз, он решил не следить возле дома. Портуна след оставляет, а вот нога на камне – нет. Никакого послесвечения.

И, да, он был уверен, что шаман не обрадуется тому, что он привел к нему Лудильщика. А что делать? Не оставлять же такого ценного кадра живодерам? Самим пригодится. Может, понадобится что-то смонтировать по-быстрому, настроить оборудование или схемку спаять. Например, ключ еще один... Да мало ли! Были бы мозги хорошие, а применение им найдется. Кстати, это же он подставил Тянского? Он. Вот, пусть теперь думает, как его оттуда вернуть. В конце концов, можно будет обменять. Обменный фонд, епта.

На перекрестке, прислонившись плечом к фонарю, в желтом конусе проливаемого сверху света, стоял усия. Незыблемо, как городовой. Форма его в такой подсветке казалась темной, почти черной, и цвета околыша на фуражке нельзя было разобрать. Шашки на боку у постового не было, зато в руках он держал резиновую дубинку с боковой рукояткой. Сан Саныч знал, что такой полицейский инструмент называется тонфа. Но это дома, а здесь, может, и вовсе никак не называется. В любом случае, лучше с ним не сталкиваться, потому что если начнет тебе ребра пересчитывать, многих в итоге не досчитаешься. Усия держал палку в правой, похлопывая по раскрытой ладони левой. Ждет кого-то, что ли? Или нервничает?

Доманский припомнил, что в прошлый раз никаких усий на улице они не встретили, зато были другие прохожие. А теперь прохожих никого, зато вот этот архангел на посту. Не просто же так он тут мается? Сан Саныч ощутил тревогу, и, вместе с ней, легкий толчок: пора! Тогда он опустил голову и спрятал, увел глаза, погасил взгляд. Ушел в себя, так ему подумалось. И тут он обрадовался, потому что неожиданно нашел определение своему методу маскировки. Уйти в себя... Так, так... Именно так!

– Эй, вы где? Куда вы пропали?! – вдруг забеспокоился Лудильщик. Он даже приостановился и принялся оглядываться по сторонам, ища вдруг исчезнувшего с его глаз Доманского. Подполковнику пришлось подхватить его под руку и силой увлечь за собой.

– Не останавливайтесь! Не привлекайте ненужного внимания! – прошипел он беспокойному спутнику. – Я здесь, и никуда не делся. А вы продолжайте идти, как ни в чем не бывало. Как будто вы один и никого рядом с вами нет.

Бог электроники нехотя, через силу подчинился, но на ходу все косил взглядом на ту сторону, где кто-то невидимый держал его за руку.

– Вы кто такой? – спросил он, наконец, кривя губы. – Дьявол?

– Не преувеличивайте! – усмехнулся Сан Саныч. – И не болтайте. Вам не следует привлекать к себе внимания, раз уж не можете стать невидимым.

По мере того, как они приближались к фонарю на перекрестке, стала заметна еще одна особенность стоявшего под ним усии. Неприятная и весьма настораживающая, надо сказать, особенность. Глаза его поочередно вспыхивали то красным, то зеленым светом, подмигивали вроде елочной гирлянды, как если бы в голове его стоял модуль управления, или шаговое реле, и постоянно переключались каналы связи. Это могло означать только одно: служитель кустодии был слугой двух господ, работал как на товарища Берию, так и на дона Севрюху. Как это было возможно, неведомо, но у Сан Саныча возникло подозрение, уж не Лудильщик ли схему разработал? С него станется. Интересно, а кому этот уся подчиняется в первую очередь? Кто из господ пользуется безусловным приоритетом? И еще, хотелось бы знать, все гвардейцы работают в дуплексном режиме, или только некоторые?

Ничего придумать Сан Саныч не успел. Усия забеспокоился, очевидно, потеряв его из виду. Он переменил позу, перестал стучать палкой и стал внимательно вглядываться в ту сторону улицы, откуда они шли, не понимая, видимо, куда мог исчезнуть подполковник, и ища его взглядом. Потом он ткнул тонфой в поравнявшегося с ним Лудильщика и приказал ему механическим голосом: – Стой здесь! А сам бросился на поиски пропажи. Надо же, говорит! – удивился Доманский. Стало очевидно, что главный объект поиска он, а никак не Лудильщик, пусть даже тот называет себя Жало. Такое себе жало, туповатое, как ни крути.

Едва усия удалился, подполковник, увлекая мастера за собой, бросился в противоположную сторону.

– Бежим! Бежим! – стимулировал он его вербально, призывами.

Они перемахнули через перекресток и понеслись вдоль по улице дальше. Тут Доманский изо всех сил старался не утратить концентрацию, чтобы не выйти из режима маскировки прежде времени. Вскоре он услышал топот бросившегося за ними вдогонку усии, но это, как ему представлялось, уже не имело значения. Слева по курсу показался искомый проулок, и они, не медля, свернули в него.

Почудилось, будто заглянули за волшебный занавес, потому что декорации сменились кардинально. Вот только была обычная городская улица, мощеная камнем, в меру прямая и освещенная – и вот уже началась Иерусалимка. Урушалимка, как говорили местные в том далеком городе на Земле. А Иерусалимка – совсем, совсем другой мир, что на Земле, что в Лимбе. Тут тоже кто-то живет, но дома будто свалены в кучу, без какого-то плана и порядка. Улица? Что вы такого говорите! Нет, пройти можно, но надо знать, как. Пройти, пробраться – какая разница! И ни в коем случае не нужно бежать, это может плохо кончиться. Не стоит бегать, если не хотите разбить свой красивый нос.

Вильнув пару раз по закоулкам, Сан Саныч перешел на шаг и, заодно уж, сбросил маскировку.

– Ох! Вы уже здесь! – выдохнул Лудильщик, замедляя шаг.

– Я всегда рядом, – успокоил его Доманский. – Не тормозите! За нами погоня!

Местность довольно круто понижалась в невидимый за предстоящими домами, окутанный клубящимся мраком дол. Как будто эта часть города была выстроена на крутом речном берегу, такое предположение возникало естественным образом. Однако наличие впереди большой воды не определялось ни на запах, ни на звук. Хотя... Кто его знает? Воздух, как и везде в Лимбонго, был напитан сыростью. Пространство укрывалось в драпировках тумана – откуда-то же он брался, этот туман?

Дома и дворы располагались уступами, такими своеобразными террасами, и улочки, если эти тропинки можно было считать улочками, так и петляли, перескакивая с уступа на уступ. И беглецы, следуя им, тоже перескакивали с террасы на террасу. В прошлый раз, следуя этой дорогой, Сан Саныч больше думал о том, как не отстать от шедшего впереди Худодо, поэтому не слишком обращал внимание на окружавший их ландшафт. Не до того было. Но теперь, оказавшись в роли ответственного за выбор пути, проводника, он, надо сказать, местностью был поражен. Неожиданно. Все думал, что же там, внизу? Если не река, то что? Уж не ад ли, прости Господи? – мелькнула внезапно мысль, и такой она показалась ему радикальной, и, в то же время, забавной, что он невольно хохотнул.

– Хех!

– Вы что это? – удивился Лудильщик его веселью.

– Да так, ерунда. Ну, что, оторвались, нет? Кажется, что...

Он оглянулся, и неожиданно для себя увидел в отдалении колыхающийся в воздухе, будто он раскачивался ветром, огонек. Что еще за..? – подумал подполковник с некоторым недоумением. Особого ветра, однако, не наблюдалось. Зато, приглядевшись, Доманский сумел различить на месте одного огонька два. Значит, он, преследователь. Чуть отстал, но след не потерял. Ищейка, вцепился...

Гораздо хуже было то, что когда Сан Саныч посмотрел вперед, куда намеревался, ускорив шаг, устремиться, он увидел там точно такой же огонек. Два огонька. Пришлось, не мешкая, сворачивать в какую-то неведомую, неразличимую в мешанине ходов подворотню.

Они пронеслись по темному коридору, наполненному сгустившимся, клубящимся сумраком и, неожиданно, запахом жареного лука. А когда, пройдя навылет неведомый подъезд, гулкий холл, доверху набитый деревянными ступенями, выскочили на другую сторону, увидели неподалеку еще один огонек. Два огонька. Три...

У Сан Саныча немного похолодело внутри. Он понял, что на них ведется охота, загонная, по всем правилам. Загонщики гонят, теснят их туда, где с ружьями наизготовку затаились охотники. Правда, они не обязаны подчиняться чужим правилами, и чужому нажиму. Но вот удастся ли им прорваться за оцепление – вопрос. Пока еще он сдаваться не собирался. Вообще не собирался сдаваться. Опасность никогда не сбивала его с толку, не заставляла торопиться необдуманно, совершать опрометчивые шаги. Напротив, она наполняла его встречной холодной и расчетливой яростью, пламя которой билось тем сильней, чем ближе подбиралась угроза. Пока этот страшный, непостижимый огонь лишь разгорался, холодя щеки, и подполковник понимал, что все только начинается. Главное противостояние еще впереди.

Однако, встречных и поперечных огоньков становилось все больше. Похоже, круг сужался. Но пока еще находились темные, без этих настырных огней, проходы, Доманский устремлялся в них, и какое-то время им удавалось ускользать. И все же, наступил момент, когда пришлось остановиться. Это был то ли пустырь, то ли площадь, самый край ее. Странное место для Иерусалимки, она ведь как раз выросла на отрицании открытых пространств. Со всех сторон их окружали огни, и световая эта петля медленно затягивалась. Черт, зло подумал Доманский, обложили. Он не позволял никому и никогда делать из себя жертву, тем более добычу, но тут, похоже, деваться было некуда. Разве что, оставалось идти на прорыв. Сам-то он, может, и прорвется, но этого точно не спасти. Загребут.

Он рывками поворачивался в ту и другую сторону, вглядывался в темноту, но повсюду натыкался на красные вампирские глаза.

И вдруг – неужели показалось? – мелькнуло, ужалило бликом, кольнуло блеском по глазам нечто синее. Приглядевшись внимательно, поводя туда-сюда головой, Сан Саныч, действительно, уловил пробивавшийся из какой-то щели синий свет. Неужели портуна? Точно! Охваченный радостным возбуждением, он схватил Лудильщика за руку и, не мешкая, увлек за собой, затащил его в ту щель и в ту, действительно оказавшуюся там, портуну.

Чудо какое, подумал он. Значит, главный, кто принимает основные решения, пока на его стороне.

Дверь закрылась. Хорошо бы и лампа над входом погасла. Может, так и происходит? Когда кабина занята? Черт его знает. Таких наблюдений в его практике еще не было.

Быстрые, суетливые, мятущиеся мысли, сколь ни были мгновенны, отвлекали от главного вопроса: куда?

Так, сосредоточься, подполковник. Если еще не расхотелось стать полковником.

Существовало лишь одно известное ему место, где он мог быть в относительной, но все же безопасности. Беда, что Сэдера не надо бы туда приводить... Совсем не надо. Потому что в следующий раз он сможет прийти туда сам, непрошенным. И, что стократ хуже, привести кого-то еще. Вот как он сам сейчас собирался поступить.

Вдруг он задохнулся от ужаса: а что, если это именно то, чего от него добивались загонщики? Что, если там уже ждут? Да нет! – тут же отмахнулся. Ерунда! Если б знали, куда он направляется, там бы и поджидали. А, может, и поджидают – снаружи. Ну и пусть! Ему, будь что, нужно к Сержу. А, значит, он там будет.

Он быстро снял куртку и накинул ее на голову Лудильщику.

– Эй-эй, мы так не договаривались! – закричал электронщик и попытался скинуть накидку. Но Сан Саныч, не тратя время на уговоры, просто ткнул его кулаком в живот, удобный такой, будто для этого и предназначенный пивной животик. Чем быстро прервал разгул волюнтаризма и достиг принципиальной приверженности к подчинению.

– Заткнись и не дергайся, понял? – в последний раз коротко объяснил он ситуацию.

Потом закрыл глаза и, сосредоточившись, представил себе подвал под пакгаузом Худодо, и себя – в нем, на лежанке, покрытой оленьей шкурой. И через мгновение уже там оказался – сам, и втянул за собой притихшего, потерявшего голову, Лудильщика. За мгновение путешествия он успел подумать еще, что вполне ведь мог раньше воспользоваться универсальным ключом, – чтобы уйти от погони, и удивился, что даже мысли такой у него не возникло. Наверное, так было правильно и необходимо – не использовать ключ по пустякам. Ключ, он ведь для другого предназначен. Для главного.

Попадание на этот раз было стопроцентным, они оказались точнехонько там, куда Сан Саныч метил, – в подземелье под домом шамана, чему подполковник не мог не порадоваться. И он, надо сказать, не просто порадовался, а почувствовал гордость за себя, за свою способность к быстрому и успешному обучению. Все-таки, ездить на портуне, это вам не в лифте на кнопки нажимать.

Они выкатились из распахнутой настежь кабины, как пара монет из дырявого кошелька. В том смысле, что никто их не ждал. А они – опа! – вот они.

Сюрприззз!

И свето-шумовая граната в закрытом помещении.

И сразу попали с корабля на бал. Нет-нет, с бала – на корабль за минуту до отправления.

– Тянский! – вскричал, оборачиваясь к ним навстречу и раскрывая объятия, господин Худодо. Он широко и радостно улыбался, но улыбка его быстро, прямо на глазах потускнела, померкла и съежилась. – Ведь это не Тянский? – спросил он, вовсе перестав улыбаться.

– Нет, это Лудильщик, – подтвердил подмену Доманский.

– А Тянский где? – допытывался шаман.

– Где... – отдувался подполковник. – У Севрюхи, я думаю. Мы попали в засаду, и его Коронзон увел.

– А вы?

– Что я? Я помочь не мог, ничем, там был целый взвод усий. Но зато я этого у них увел.

– Вот этого?

– Точно.

– Зачем?

– Мало ли. Пригодится.

– То есть, наплевав, что он устроил засаду там, вы привели его сюда, чтобы он и здесь нас сдал?

– Послушайте! Как бы сказать помягче... А кто из вас не предавал? Помнится, и меня отсюда уводили. В наручниках, между прочим. Мне что, на вас обижаться? Я и обижался, а потом понял, что для вас подставить кого-то просто способ выживания. Такая валюта своеобразная, тактический прием. Вы их, они вас. Дебит-кредит, приход-расход. Но, строго говоря, вовремя предать, значит – предвидеть! Правда же?

– А вам не кажется, что вы сейчас походя всех нас оскорбили? Всех жителей Лимбонго?!

– Нет, не кажется. Во всяком случае, у меня не было такой цели, кого-то обидеть. Я просто стараюсь быть объективным.

– Объективным? Угу. Да Худодо вас! В порошок затрет! – утратил терпение шаман и, хищно устремив свой похожий на орлиный клюв нос, двинулся на прибывших. На обоих сразу.

Лудильщик, слыша все и явственно ощущая угрозу, сжался в комок и не издавал ни звука.

– Но-но! – вскричал Сан Саныч и в предостерегающем жесте вскинул руку. Почертил пальцем по воздуху, повторяя: – Но-но!

Орлов он тут уже повидал, разных, так что, не испугался. Но был удивлен реакцией Худодо на исчезновение Хотия. А вспышка шамана, конечно, была вызвана именно этим обстоятельством, а не каким-то мифическим оскорблением. Для Доманского это стало небольшим открытием, да. Он не предполагал, что привязанность шамана и его подручного друг к другу так сильна. Честно говоря, не думал он, что эти люди, – если брать в общем – которые, порой казалось, не совсем и люди, способны на такие нежные чувства. Но вот же!

– Успокойтесь, товарищ! – призвал он кормчего Красного пути. – Мы можем тут передраться с вами, но делу это не поможет. А вот навредит конкретно. Приношу свои извинения за слова, если они вам нужны. Я думаю, я уверен, что Бог электроники нам, а в большей степени – вам, еще пригодится. Послужит, вот как. Он многое умеет, и многое к тому же знает, так что оставлять его дону на съедение не следует ни в коем случае. Поверьте моему опыту, если хотите, чуйке. В крайнем случае, после можно будет обменять. А Тянским я лично займусь, обещаю.

Господин Худодо замер с грозным видом, обдумывая слова Доманского. И по тому, как расслаблялись руки и оплывали книзу его плечи, можно было сделать вывод, что постепенно послание доходило до адресата. Но лицом он все еще был грозен и черен.

– А этого вообще прибить нужно, – выдохнул шаман последнюю порцию негатива в сторону смятого тряпицей Лудильщика. – Гвоздями...

Самого подполковника в этот момент уже больше интересовало то, что происходило у шамана за спиной. А там, он видел, опять появились братья-метедоры. Похоже, они снова были в деле. И они держали под руки по-прежнему пребывавшего в расслабленном состоянии Сержа, явно намереваясь куда-то его вести. Что характерно, и портал в стене, которую обычно здесь использовали для подобных целей, уже был открыт, стало быть, уводить молодого и пьяного паренька собирались через тоннель, подальше отсюда. Сильно огорчило шефа контрразведки Легиона, что видимого прогресса в состоянии боевого товарища не наблюдалось, на что он все же надеялся. Вот странно, почему? Ведь изменилась внешняя обстановка, исчезла угроза, – он должен был как-то прореагировать. Да и шаман обещал подвигнуть его к свету... Может, все-таки симулирует? Или угроза по-прежнему остается?

Вовремя, однако, мы подоспели, – подытожил Сан Саныч наблюдения выводом.

– Что тут происходит? – спросил он и кивнул на Сержа. – Куда вы его уводите?

– Да вот, решили, что будет лучше перевести товарища Таганцева в другое место. Более безопасное, – несколько суетливо пустился в объяснения господин Худодо.

– А тут что? Опять кустодии приходили?

– Не приходили. Пока. Но снаружи повсюду шпионы. Полно шпионов.

– Вы их видели?

– Худодо их чувствует. И потому вызвал знатоков тайных троп.

– Хорошо. Раз так, мы уйдем вместе с ними. Нам тоже нужно убежище.

Худодо молча пожал плечами и, обернувшись, посмотрел на метедоров. Коренастый, который в этой парочке выступал за главного, ответно извернулся телом и поскреб косматый затылок.

– Ну, дык, нам-то все одно, – высказался он несколько расплывчато и как бы равнодушно. – Где один, там и три.

– Но три все же не один, – развил тему и конкретизировал другой. – Оплата, стало быть, втройне.

– В счет оплаты вот этот малый пойдет, – господин Худодо указал на Лудильщика. – Вы давно к нему подбирались.

– А если... – хотел продолжить торг коренастый, но шаман его прервал: – А если что – потом поговорим. Давайте, уходите!

Где-то наверху раздались глухие, по возникшей вибрации чувствовалось – мощные удары. Очевидно, чем-то тяжелым били во входную дверь.

– Давайте! Давайте! – торопил Худодо.

– А вы как же? – забеспокоился Доманский. – Может, тоже уйдете?

– Худодо они ничего не сделают.

– Уверены?

– Вполне. Да не волнуйтесь вы за Худодо! Поспешайте! Увидимся!

– Ладно, как знаете.

Лишь бы дверь выдержала, подумал подполковник перед тем, как войти в тоннель. Ну а там, под сводами, его окружили совсем другие заботы и, соответственно, иные наполнили и увлекли мысли.

Они прошли по тоннелю всего с десяток метров, и, едва проход за ними закрылся, контрабандисты остановились.

– Ну-ка, размотай его, – наказал старший Доманскому. – Вещь в мешке надо, всяко разно, проверить. А то, мало ли, что там за вещь? Вдруг, что другое, вовсе непотребное подсунули?

– Хорошо! – Оценил он увиденное, когда Сан Саныч стянул куртку с головы спутника. – Так вот ты какой, таинственный Сэдер! – засмеялся он и неожиданно похлопал вздрогнувшего Лудильщика по щеке. Забавлялся, однако, метедор недолго. Тут же начал раздавать указания. – Ладно, слухай сюда! Ты, – он ткнул пальцем электронщика в живот, – держишь парня за руку и не отпускаешь. Вы, – Сан Санычу, – в арьергарде, будете замыкать. Я пойду впереди. Диспозиция ясна? Никто не отстает, не останавливается. Идем компактно, как можно быстрее. Если я что скажу, выполнять немедленно и не думая. Понятно? Все, вопросов, значит, нет. За мной!

Вспыхнули фары, венчавшие головы непоседливых диггеров, и маленький отряд двинулся навстречу тьме и неизвестности. Вновь потянулись бесконечные тоннели, чередование переходов, изгибы и повороты, пересечения, слияния и развилки. Бесконечное перетекание тьмы в свет и обратно, проникновение и смыкание, игра теней и бликов. Лучи фонарей, будто жала гиперболоидов, прожигали в предстоящем мраке проход, а так как в действительности никаких проходов не было, проходчики естественным образом превращались в первопроходцев.

Сан Саныч тут впервые задумался, как же это происходит? Как вообще возникают тоннели, как возможно перемещение по ним? Если, допустим, ходы открываются благодаря работе фонарей, – возможно! неизвестные физические принципы! неведомого характера лучи! – то, как эти старатели разбирались в своих подземельях, как определяли направление – вообще объять и постичь умом не удавалось. Ведь никаких технических средств у братанов не было, ничего похожего он не видел, значит, выходило, что ориентировались они при проходке только благодаря особому устройству своих голов. Как птицы ориентируются при долгих перелетах. Какая-то рамочка там у них поворачивалась, улавливая сигнал, после чего что-то тенькало прямо в голове, какой-то колокольчик звякал: левей – правей, выше – ниже. Или же, другой вариант. Оставалось предположить, что вел их за собой сам святой Игнатий Стеллецкий, покровитель копателей, диггеров и спелеологов. Но тут Сан Саныч, как говорится, не возражал. Пусть даже Черный диггер, какая разница? Кто бы ни вел, лишь бы вывел куда надо, чтоб не оказались они по итогу в неведомом глухом тупике.

Дышалось в подземелье вполне нормально, никаких неудобств или удушья подполковник не испытывал. Периодически оглядываясь, он убеждался, что тьма, рассеченная впереди фонарями, за ними успешно смыкалась, мрак вновь становился первозданным и совершенно непроглядным, а это значило, что никакого послесвечения за ними не оставалось. Значит, с каждым шагом они все дальше и дальше уходили от возможной погони. Он подумал, что раздобыть подобные фонари для проходки кустодия вполне могла. Тот же Лудильщик, например, запросто сделал бы для них что-то подобное. Но, чтобы не потеряться во мраке, чтобы выйти в правильном месте, им нужен был живой и расположенный помочь метедор. А такого в их распоряжении, видимо, не имелось ни одного. То есть, не было среди проходчиков и контрабандистов предателей. И это радовало. А ищейкам дона только и оставалось – ловить ускользающее послесвечение. Ну, флаг им в руки. Если могут – пусть смогут.

Торопливо шагая в арьергарде их небольшого отряда, Доманский раз за разом прикладывал руку к груди и осторожно сминал ткань куртки пальцами. Плакат за пазухой изредка тихо похрустывал, он ощущал плотность свертка и его тепло. То тепло, которое он отдал бумаге, спрятанной у его сердца, возвращалось к нему. И он видел в том добрый знак. Хотя, сможет ли точно так же он отогреть душу и тело Лили, не знал. То есть, знак он видел, но надежду, как ни странно, терял. Их встреча с Лили снова откладывалась, не по его вине. Но именно ему придется сделать немало еще разного, чтобы она состоялась. Да и то не факт. Что-то его настораживало, внушало опасения, что, находясь столь близко друг от друга, они могут не встретиться. Во всяком случае, если почувствует, что может навлечь на нее беду, от встречи он откажется. А знак... Знак он, быть может, сам нафантазировал. Все самые главные знаки мы сами для себя рисуем. Это же так легко, поверить в то, чего желаешь больше всего на свете. Сладкий обман жизни – это и есть жизнь.

А афишу придется спрятать, схоронить где, в надежном месте. Не ровен час, найдут ее у него – тогда жди беды.

Глава 18. Вся нежность Тархона

18. Вся нежность Тархона

Сан Саныч твердо знал: эту картину он уже видел. Не где-то конкретно, не когда-то – просто видел, причем, множество раз.

А, может, слышал, может, кто-то рассказывал ему про этот пейзаж. Ярко рассказывал, образно, глубоко эмоционально. Видно, такой силы было воздействие этого места на человека, что его образ нельзя было удержать в себе.

Впрочем, какая разница, видел или слышал, если слова описывают увиденное с точностью до знака, а картинка иллюстрирует, проявляет слова с трепетной точностью, до штриха, до блика, до капли жидкого солнца.

Кто-то увидел это, и спел об увиденном. Визионер какой-то.

Над небом голубым, есть город золотой...

Нет.

Под небом золотым, есть город голубой...

Сан Саныча охватил радостный трепет узнавания.

Посреди бескрайней золотой равнины раскинулся город, окруженный голубыми стенами.

«И с яркою стеной...», да...

Город не прятался за стенами, поскольку никто ему здесь не угрожал, а с их помощью попросту обозначал себя в пространстве. Ведь небо над городом тоже было золотым, оно накрывало его куполом, плавными обводами похожим на куколь. Сразу за городскими стенами купол сей спускался плавно и растекался в твердь.

Над твердью золотой, под твердью золотой... Кто-то видит принципиальную разницу? Кто-то видит... Но ее не было.

Город прятался в золотом свечении, в узкой щели в нем, как у Бога за пазухой, как в кармане кашемирового пальто, и, не будь тут голубых стен, найти его было бы нелегко. Да и так путались некоторые, и часто можно было видеть, как сбившийся с пути караван уходил по небосклону в зенит. Проходило немало времени, прежде чем ему удавалось вернуться. А некоторые, говорят, так и ходили, так и бродили по кругу вечно, ослепленные призрачным светом, ища то, что везли с собой, что имели в себе.

Белые каменные здания, составлявшие город, были не слишком высоки – их плоские крыши едва выглядывали над стенами. Ни вознесенных башен, ни устремленных к небу шпилей. Зачем они, если небо рядом – рукой достать можно, только протяни. А коль лень тянуться, но хочется прогуляться, достаточно сделать десяток шагов за городские ворота, и вот ты уже на небе. Волнительно, особенно с непривычки, но, в принципе, так же, как ходить по равнине. Ведь внизу то же, что и вверху, таков незыблемый мироздания принцип.

Ворота городские, кстати, на самом деле были прозрачными, все как в той старой песне, будто автор здесь когда-то побывал и сам все увидел. А вот яркой звезды над городом что-то не наблюдалось, видимо, восходила она лишь время от времени. Весь пласт неба, весь этот купол светился ровным золотым светом, не глянцево-попсовым, как рекламная агитка, а матовым, благородным, с едва заметной зернистостью. Не слишком ярким был тот свет, и не особенно жгучим – именно таким, от которого было в достатке освещенности и тепла, и минимум беспокойства. Как в раю.

Самое удивительное, что по мере приближения к городу, песок под ногами начинал сиять так же, как и россыпь свода над головой. Принцип хорош, когда он исполняется, верно?

Сан Саныч все удивлялся и пытался понять, как такое возможно? Куда его занесло? А потом догадался, что оказался совсем в другом мире. Конечно! Никакой это не Лимб, с его вечным сумраком и нуаром. Вместо пессимизма и недоверия – всепобеждающая радость жизни. Так вот, где обосновались неуловимые весельчаки метедоры!

Он и не заметил, когда стенки тоннеля расступились, и они оказались на этой чудесной равнине. Но так, видно, было устроено, что войти в город иначе, чем пройдя свой путь по открытой местности, нельзя. И это правильно. Тайные тропы и скрытые от глаз проходы оставались далеко за голубыми стенами, что означало – безопасность.

Уже издали Доманский разглядел над городом, над его черепичными кровлями какое-то темное облако. Это что такое? – подумал он, нахмурившись. Но уже совсем скоро его лицо разгладилось, и он даже улыбнулся, потому что разглядел, что никакое это не облако, а густая закипь листвы.

Деревья возвышались над крышами, огромные, стояли, сомкнув кроны. И это видение только подтверждало, что они не в Лимбе. Там, как выяснил подполковник, вовсе ничего не росло. Зато здесь! Все, что угодно!

Оазис, вспомнил подходящее слово начальник контрразведки Легиона. Оазис и просто рай. Открытие это было чрезвычайно интересным. Уж никак не предполагал он, отправляясь с заданием, что эта миссия приведет его в такое чудесное место. Что ж, тем лучше. Бог даст, получится наладить контакт с местными. Иметь связи среди контрабандистов и для Земли, и конкретно для Легиона было бы полезно.

В город они вошли через единственные в голубой стене ворота. Они действительно были невидимыми, ворота, и их никто не охранял, во всяком случае, никакой охраны на проходе заметно не было. Но что-то там было, какое-то препятствие на пути, что чувствовалось по резко возникшему ощущению сопротивления. Шедший впереди метедор остановился в шаге от прохода и, подняв вверх правую руку, приложил ее к незримой препоне. Так он простоял, должно быть, с минуту, пока не блеснула вспышка, и странный зеленый луч не ударил ему в ладонь. В тот же миг что-то заскрипело и тяжело загромыхало, как если бы на самом деле перед ними отворились тяжелые створки. Тогда он повернулся к остальным и махнул им призывно:

– Пошли, можно.

Узкие, мощеные каменными плитами улочки. Белые стены домов, высокие каменные ограды, за которыми скрывалась сокровенная жизнь их обитателей. Впрочем, сами обитатели не прятались, наоборот, во множестве они высыпали встречать прибывших. Могло показаться, что их здесь ждали, и что весть об их прибытии мигом разнеслась по всему городу. Сан Саныч подивился этому обстоятельству, но, не зная, как его объяснить, все свел к местному обычаю. Встречавших было много, в основном, женщины. Все в белых одеждах, украшенных яркими разноцветными вышивками, на которых все травы и цветы, они разглядывали чужеземных мужчин сплошь голубыми глазами, прикрывая нижнюю часть лица, кто ладонью, кто рукавом, а кто краем платка. Взгляды их были оценивающими, что подполковнику совсем не понравилось. Не любил он, когда его оценивали. У него даже возникла мимолетная мысль, не следует ли ему применить маскировку? Но он, конечно, не стал. Прежде всего, следовало проявить выдержку, чем он и занялся. А чрезмерное внимание жителей он, опять же, отнес на счет местных обычаев.

Еще одна странность, однако, радостная, случилась в это время, только они переступили городскую черту. Едва переставлявший до того ноги Серж, буквально, висевший на руках Лудильщика и второго контрабандиста, вдруг воспрял в одночасье и, освободившись от опеки, шествовал уже вполне самостоятельно. Он вертел головой по сторонам и глядел на городские строения, да на встречавших женщин с таким изумлением, что сразу становилось ясно: парень не понимает, где очутился. Будто весь предшествующий путь он проделал во сне, а теперь проснулся, но ему кажется, что сон продолжается. Собственно, так ведь и было. Действительность больше всего походила именно на сон.

– Ты как? В норме? Протрезвел? – сыпанул Сан Саныч вопросами, быстро нагнав товарища. Но тот посмотрел на него взглядом непонимающим, и даже не узнающим, так что подполковник понял: до выздоровления еще далеко. Жаль, подумал он. Так, честно говоря, не терпелось ему уже опробовать сэдер. Он сунул руку под куртку и, нащупав за поясом ключ, погладил его рифленую рукоятку. Ладно, решил, пусть пока в себя приходит. Здесь, вроде, ничего. Тем временем можно будет попытаться установить какие-то контакты, завязать связи. Вдруг задумался, совершенно бесполезно, что лучше и предпочтительней, связи или контакты? В профессиональном плане? Но, оценив всю бессмысленность подобных размышлений, обозвал себя тупицей и намеренно, целенаправленным усилием переключился на прием внешних впечатлений. Первое восприятие нового места для разведчика очень важно.

Вот, именно, он здесь разведчик, а не погулять вышел. Работать нужно.

Так, под взглядами встречавших, сопровождаемые легким шелестом обсуждения их персон, прошествовали они к городскому центру. Улица, по которой шли, от прозрачных ворот полого поднималась в гору, но подъем не был утомительным. А когда они прошли ее всю, оказались на квадратной в плане центральной площади, обсаженной со всех сторон высоченными деревьями, теми самыми, кроны которых издалека, с равнины, они приняли за зеленое облако. Площадь, вымощенная разноцветными плитами с замысловатым узором, была тщательно выметена – можно было ходить босиком, что многие местные и делали. Понятно, почему: было изрядно тепло, и камень мостовой обещал приятно холодить ноги. Деревья бросали тень, которая совсем не казалась излишней. Все здесь было к месту, все в лад.

Больше всего подполковника удивило, что одной своей стороной площадь упиралась в такое же квадратное озеро, или, скорей, бассейн, поскольку и берега его, и хорошо видимое сквозь прозрачную воду дно, были выложены все теми же плитами, с таким же орнаментом. Посреди бассейна бил фонтан, а в его водах плескались и резвились дети. Детей было много, разного возраста, при этом все они, как и пристало детям, купались нагишом. Подполковнику такая манера отдыха показалась немного излишне вольной, но, что ж делать? Оставалось и ее отнести к местному колориту. Тем более, что после Лимба, где детей не было и не могло быть в принципе, такое их количество и разнообразие казалось воистину добрым знаком.

Да, город, в который их привели метедоры, совсем не был похож на Лимбонго, во многом – полная его противоположность. Но и к миру Земли он явно не принадлежал, хотя и напоминал сказочный восточный город где-то посреди пустыни, на пересечении караванных троп, образ которого при взгляде на окружающее первым делом возникал в сознании. Сказки Тысячи и одной ночи, Алладин, царевна Будур. Звездочеи, визири, джинны и ковры-самолеты. Базары, дехкане, ослики, верблюды и долгие переходы от оазиса к оазису. И это было чрезвычайно интересно, в смысле, разгонять волны фантазии. Хотя и создавало дополнительные сложности, и порождало новые вопросы. Прежде всего, где все ослики и верблюды? Почему растения, пальмы и прочие деревья, есть, а животных – нет? Птиц Сан Саныч тоже не заметил. Может, просто не повезло?

Зато повезло в другом. Поодаль, возле бассейна, он увидел странное, явно механическое э... существо величиной с собаку, которое, коленками назад, пританцовывало у кромки воды. Оно и поскуливало, как собака, и все порывалось прыгнуть в воду, чтобы быть рядом с тем, кого поручено ему охранять, да, видать, боязнь воды останавливала. Робот? У них здесь вместо животных роботы? И вместо птиц – тоже? Вот, черт! Быть не может!

Но разобраться в вопросах орнитологии и робототехники прямо сейчас Доманскому не удалось. Их ждали, с нетерпением. Причем те, кто, похоже, не любил и не привык ждать.

Человек пять мужчин в белых, ниспадающих свободными складками, одеждах, все бородачи, стояли перед широким крыльцом величественного здания с красивым фасадом, не дворца, а вполне себе административного. Здание больше походило на ратушу в каком-нибудь среднем европейском городе, но, опять же, без башни. Безбашенная ратуша, окрестил ее подполковник походя, вложив в название смысл, которого, быть может, не было. То, что мужчины вышли встречать именно их, было очевидно, поскольку метедоры через площадь направились прямиком к ним. Логично было предположить, что их вышел приветствовать городской Совет.

Так и оказалось, хотя – не совсем приветствовать. Во всяком случае, не только.

Старший метедор, как перед воротами до того, остановился в нескольких шагах от встречавших и поднял руку.

– Алоха! Наше почтение Совету, с пожеланиями благополучия и процветания! – произнес он торжественно.

Встречавшие подняли руки в ответном жесте и помахали вразнобой.

– Ты кого привел в Тархон, Джус? – вместо приветствия спросил стоявший в центре статный мужчина с окладистой каштановой бородой.

Джус, как, оказалось, звали коренастого, оглянулся на спутников.

– А что такого? – выразил он непонимание.

– Ты привел людей, Джус, из-за которых у города могут быть большие неприятности. Это уже помимо того, что лимбожцев вообще запрещено к нам приводить. Как и землян, кстати.

– Я в курсе, Серафин, кого можно, а кого нельзя приводить в город. Но с этими господами все в порядке.

– Это, каким же образом? Просвети нас, Джус.

– Шутишь, Серафин? Ты достойнейший из достойных, и сам способен просветить любого. Отдаю тебе должное. – Он поклонился. – Но здесь есть небольшая тонкость, которая не очевидна.

– Хорошо, поясни.

– Эти двое, действительно, земляне. Но, насколько можно сделать вывод из закона, проводить их к нам нельзя непосредственно с Земли. А мы шли из Лимба, так что формально закон не нарушен.

– Но ведь и из Лимба нельзя никого проводить!

– Лимбожцев, только лимбожцев!

– А это кто такой? – Серафин указал на Лудильщика. – Да я с закрытыми глазами узнаю в нем лимбожца!

– Воздаю должное твоей проницательности, Серафин, – Джус снова почтительно поклонился. – Но этот господин получен нами в качестве оплаты за оказанную услугу, что переводит его в совершенно иной статус.

– Хм. Но ведь рабство запрещено в славном городе Тархоне! Тебе ли не знать, Джус?

– Конечно, я знаю это, Серафин. Ни о каком рабстве речи нет. Поэтому предлагаю городу принять этого господина на службу по контракту, на срок, который не противоречит нашему законодательству.

– Зачем он нам, Джус? Что такого ценного в этом кадре? В какой области он специалист?

– Не специалист, но бог, Серафин! В Лимбонго он известен как Бог электроники, имя ему Лудильщик, он же – Сэдер. Уверен, ты о нем наслышан. Думаю также, что Бог электроники окажет нам существенную помощь в решении тех задач, над которыми мы бьемся уже длительное время.

– Вот как! – Серафин просветлел лицом и быстро переглянулся с остальными членами Совета. – Что ж, это меняет дело. – Он кивнул человеку по левую руку от себя, и тот, пригласив Лудильщика следовать за собой, вверх по ступеням увел его в ратушу.

Сан Саныч провожал Жало взглядом, пока не погас отблеск на заплате из нержавейки на его затылке. Терять мастера из виду не хотелось, он мог еще пригодиться. Как бы не возникло проблем в будущем, с тем же ключом, думал подполковник. К сожалению, никто не поинтересовался, что именно он думает. По всему было видно, что законы в Тархоне действовали жесткие, а Совет вовсе не играл в демократию.

Откуда-то из-за голубой стены, с равнины прилетел ветерок. Сухой ладонью он коснулся лица, погладил по щеке. Запах он с собой принес изумительный, будто в пальцах раскрошили можжевеловую шишечку. Тревоги и все его опасения как-то враз отступили, и, хоть все выглядело не совсем так, как описал Джус, Сан Саныч успокоился. Все будет хорошо, решил он. Все будет хорошо.

– С одним разобрались, – продолжил разговор Серафин. – А с господами землянами ты, что намерен делать?

– Намерен предоставить им свое гостеприимство. Господа, насколько мне известно, не настроены задерживаться у нас надолго, это главное. Ты можешь и сам у них узнать. – Серафин поморщился, показывая, что предпочитает вести разговор с одним Джусом, поэтому тот продолжил. – Одному, вот ему, требуется помощь. Лечение и восстановление. И как только это станет возможно, они уйдут. Джоэль будет с ними все время, глаз не спустит. Хотя намерения вредить нам, у них нет. А до того момента они останутся в моем доме в качестве гостей. Будут нести гостевую повинность. Мы, конечно, воспользуемся их у нас пребыванием.

– Только повинность они будут нести в интересах всего города.

– Согласен. Если смогут.

– Ничего, смогут. И ты несешь за это персональную ответственность.

– Пф-ф. Согласен!

– Да будет так!

После этого они покинули площадь. Бросив прощальный взгляд на бассейн с фонтаном, на резвящихся в нем детей, Сан Саныч с тоской подумал, что ему и самому нестерпимо хочется окунуться в эту прохладную, упругую, живительную влагу. Смыть с себя наслоения грязи последних уже недель, наверное, а вместе с тем и усталость, и заботы. Нет, действительно, хорошо бы вот так: вынырнул, и будто заново родился. Ты молод, полон сил, и все у тебя, как надо, все – впереди. Он вздохнул. Да... Мечты в этом краю не отступали, и действовали весьма расслабляюще.

Идя узкими улочками, мощенными неизменным серо-желтым камнем, выветренным и истертым, господин Доманский все думал, все гадал: где, в каком краю он оказался? Куда забросила его прихотливая фантазия его судьбы? Что это вообще за место? Где расположен этот Тархон? В Лимбе? Не похоже. Хотя и возможно. Но это точно не один из кругов Лимбограда. Иначе они не были бы в безопасности, и дон Севрюха рано или поздно до них добрался бы. Скорей – рано, скорей – уже бы добрался. Но ведь это не так? Не так?

Хороший вопрос. Кто-то может на него ответить?

Разве что – Худодо. Остается надеяться, что он знал, что делал, отправляя Сержа сюда.

Дом Джуса был выстроен в форме патио. Посреди довольно обширного внутреннего дворика располагался собственный бассейн с голубой водой и качавшимися на поверхности разноцветными надувными игрушками. Вокруг водоема в разнокалиберных горшка, кадках и каменных ящиках росли разнообразные растения. Пальмы, фикусы, адениумы – что угодно! Множество растений совсем странных, никогда землянами не виданных. Прямо, ботанический сад в миниатюре. И все это цвело и благоухало. Очевидно, что всем растениям во дворе света для жизни, роста и процветания хватало. Ну и, плюс, имелись заботливые руки, что за ними ухаживали. Правда, войдя в дом, они поначалу не встретили никого.

Имя второго метедора, как выяснилось, было Джоэль, и он приходился Джусу младшим братом. Он-то и показал гостям их комнаты на втором этаже.

Сан Санычу предоставленное помещение понравилось. Не то, чтобы это имело для него большое значение, в конце концов, как человек военный, он мог быстро приспособиться к любым условиям. Но в данном случае большую роль играло то, как внешние обстоятельства действовали на психику. Атмосфера же в доме Джуса, после всех треволнений, воздействовала благоприятно. Умиротворяюще и успокаивающе. И это было то, чего подполковнику хотелось в данный момент. Просто успокоиться, расслабиться и подумать в тишине и спокойствии обо всем, что было, что будет. Он ведь не цыганка-гадалка, ему не гадать, ему думать надо.

В предоставленных им комнатах, как и во всем доме, не было избытка мебели и других вещей. Обстановку скорей можно было назвать аскетической. Минимализм в чистом виде – на виду только самое необходимое. Зато много воздуха и света, и еще, опять же, как везде, огромное количество растений, что при избытке чистого пространства и свободных площадей не казалось излишеством. В каждом тенистом уголке среди растений журчали фонтаны и фонтанчики, их прохлада и свежесть были желанны, а тихий разговор с собой побуждал остановиться и вслушаться.

Сан Саныч, в который раз подумал, – наверное, не случайно – что хорошо бы прямо сейчас нырнуть в бассейн, полежать на мелководье, покачиваясь на набегающей волне, или, на худой конец, просто постоять под душем...

В глазах Сержа при виде приготовленной для него постели вновь проявилось осмысленное выражение. Он даже заговорил – впервые за все время, что Доманский находился с ним рядом.

– Я – спать! – сказал он. – Спать! – И, не дожидаясь чьего-то позволения, нырнул на кровать, устроенную в японском стиле. Чрезвычайно просто устроенную.

Это был единственный предмет мебели, остров посреди обширной, светлой и пустой комнаты, где одну стену полностью занимало окно, задернутое светло-кремовой легкой занавеской. Жесткий матрас-футон был уложен на низкий широкий каркас из пропитанного маслом натурального дерева, края которого выступали сантиметров на двадцать по всему периметру. Ножки татами прятались ближе к центру и не были видны, отчего казалось, что вся конструкция парит над полом. Прямоугольная невысокая спинка, мягкий валик в изголовье, льняные фактурные простыни – идеальное место для сна.

Серж только, нога об ногу, сковырнул ботинки, и, в чем был, увалился на чистое покрывало. Сан Саныч поморщился.

– Ну, что ж ты! – воскликнул он и попытался стянуть с него верхнюю одежду, однако Джоэль остановил его жестом.

– Не волнуйтесь, тут есть кому о нем позаботиться, – сказал он. – Пойдемте, я вам покажу вашу комнату.

Сан Саныча порадовало то, что у него будет своя комната. Нет, к Сержу он относился практически с нежностью, но делить с ним одну постель как-то не казалось заманчивым. В крайнем случае, если придется, конечно, можно потерпеть, но теперь ведь не крайний случай?

Спальня, предоставленная подполковнику, располагалась рядом, и была устроена точно так же. Даже окна выходили на ту же сторону дома, и тоже были закрыты занавесками. Интересно, что там за ними, подумал Сан Саныч, однако возникшее желание, подойти и выглянуть в окно, он подавил. Ладно, потом.

– Отлично! – сказал он Джоэлю. – А теперь я хотел бы искупаться. Это можно устроить?

– Конечно! Бассейн внизу вы видели, он в вашем полном распоряжении. Весь дом в вашем распоряжении, можете не стесняться.

– Без ограничений?

– Абсолютно. А вот из дому вам лучше без сопровождения не выходить. Отдохнете, появится такое желание, – и мы устроим для вас полную экскурсию.

– Возражений не имею, – заверил принимающую сторону Сан Саныч. Ему страсть как не терпелось освежиться, и он проявлял покладистость.

Едва только его оставили одного, он разделся и, накинув на себя халат, оставленный для него на кровати, спустился вниз. Возле бассейна не было ни души, и он подумал, что, хоть у него и не было с собой купального костюма, наготой своей он никого не смутит. Да, собственно, его это не слишком и заботило – так не терпелось забраться в воду. Что он и сделал, скинул халат на кафель и нырнул.

Вода жизни, подумал он. И это было именно так. Каждой клеткой своего тела он ощущал, что эта вода настроена и предназначена специально для него. Так он чувствовал, вода подходила ему идеально. И температурой, и составом, и запахом – по всем тем неуловимым параметрам, по которым мы оцениваем воду. Даже мелькнула мысль, что он вернулся в утробу матери – так ему было комфортно. Глупая мысль, конечно, но вот, навеяло. Он плавал от бортика до бортика, он нырял с открытыми глазами, разглядывая удивительную мозаику на дне. А потом лег на спину и увидел, что мозаика на потолке точно такая же, только в зеркальном отображении.

Доманский отдался легкому покачиванию, позволил себя убаюкать, почти уснул. А потом вдруг почувствовал, что он больше не один. Он открыл глаза и увидел, что галерея второго этажа заполнена сплошь женщинами. Все были в белых одеждах в соответствии с местным обычаем, но, насколько он мог судить, разного возраста, от совсем молодых, до вполне себе зрелых. Все внимательно смотрели на него одинаковыми голубыми глазами, только, в зависимости от возраста, выражение их было разным – изумление, восторг, сдержанная оценка. Тут до подполковника дошло, на что на самом деле они смотрят, и что для смотрин он сам предоставил себя наилучшим образом. Он скосил глаза, посмотрел на торчащие из воды пальцы ног, колени. И где-то там, между ними, под поверхностью, темным пятном колыхалась похожая на облепившую камень тину, поросль. Но нет, то вовсе была не тина.

– Упс, – сказал Сан Саныч и улыбнулся, широко и несколько глупо. Прикрываться было поздно, но он все равно сделал это. Попытался. – Наверное, теперь я должен на всех на вас жениться, – сообщил он свое решение вдруг севшим голосом. – Было так хорошо без вас, надеюсь, с вами будет не хуже.

Он выбрался из бассейна самостоятельно, но халат ему помогли надеть две девушки. Они слегка смущались, и на щеках их играл забавный румянец, но в глазах был решительный блеск, и они их отнюдь не отводили. Инициатива исходила от них, это было необычно, хотя в жизни Сан Саныча однажды был подобный эпизод, когда ему пришлось играть подчиненную роль. Сан Саныч вспомнил произнесенное накануне Серафином выражение – нести гостевую повинность. Вот это она и есть? – подумал он. Странный обычай. Сердце тоскливо заныло. Ему ужасно захотелось избежать всего этого, где-нибудь укрыться, переждать, пока схлынет или рассосется. Но было совершенно очевидно, что ничего избежать не удастся. Девушки нежно, но цепко, взяли его за руки с двух сторон, и под этим конвоем он проследовал в свою комнату.

Вообще-то, он не помнил, как следовал, кажется, его несли, передавали с рук на руки. Множество голубых глаз вокруг, ему в который раз представилось, что он очутился на поле ржи, где россыпями, как глаза, цвели васильки. Он подумал, что это зрелище будет для него последним, такое чувство возникло, что из мягких объятий ему не выбраться, но все оказалось вовсе не так трагично.

Девы окружали его, множество. Ему показалось, что он из одного бассейна попал в другой, с взбитыми сливками. Он погружался в них, в их тела, не испытывая ни усталости, ни отчуждения, ни опустошения. Только радость, только благодарность, всеобщая и взаимная.

Васильки окружали его и укутывали, они то распахивались широко и изумленно, то смежались устало, но не прекращались, все следовали бесконечной чередой.

Наверное, индивидуальные отношения могут достигать большего взаимопроникновения. Может, так и должно быть. Странно, но теперь Сан Саныч видел и чувствовал то же самое. Той внутренней, изначальной нежности, которой ему так не хватало, особенно в последнее время, здесь было в изобилии. Истинной нежности Тархона. И он предавался и отдавался ей без остатка.

Так продолжалось... Да он потерял ощущение времени. Порой казалось, что ни сил, ни возможности никакой не оставалось быть дольше в этом состоянии, но стоило так подумать, как и силы и возможности чудесным образом возобновлялись. Видимо, зависело не от него. Волны набегали и откатывались, и не было им числа...

В какой-то миг он все-таки ускользнул в сон, но и там ему снилось то же самое: волны набегали и откатывались, набегали и откатывались. В этом бесконечном движении он, в конце концов, уловил биение пульса жизни, познал свое предназначение. Подумал: так тоже неплохо... Пусть!

Этой простой мысли оказалось достаточно, или так совпало, и сеанс одновременной игры закончился. Плавно перетек в сон без сновидений.

Проснулся он один, совершенно отдохнувшим, в прекрасном расположении духа. Уже удивительно. Может, действительно все приснилось? Хорошо бы. Только где-то на самом донце автоматически включившегося осознания ощущалась горечь. А ведь ты мог отказаться, Саша, думал он, мог... никто бы тебя не заставил. Но ты не отказался.

Не смог? Не захотел? Посчитал для себя возможным?

Какая теперь разница?

Просто, еще одно измерение жизни, не более.

Очень хотелось курить, он достал сигарету, однако в кровати прикуривать не стал. Как ни странно, хотелось еще и пространства открытого, и свежего воздуха. Он накинул халат и по примеченной накануне лестнице поднялся на крышу. И сразу окунулся в саму ткань этого странного места, вдохнул его тоскливого очарования. Это было, как вдруг увидеть то, что давно и страстно желалось, но чего не могло быть – и застыть, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть, чтобы не пропало.

Такое чувство.

Над головой трепетал и хлопал углом парусиновый полосатый полог, прикрывая плоскую кровлю дома от сияния небесного свода над головой. Под небом золотым, да. Ветерок был довольно крепкий, и свежий, и, ощущалось, прокаленный на солнце, наполненный запахами песчаной пустыни и той самой раздавленной в руке можжевеловой шишки. Сан Саныч почувствовал на губах вкус доброго джина и медленно, будя воспоминания, их облизнул. Он потянул носом, вдыхая, и почувствовал, что большего счастья, чем стоять невесть где, на краю света, на этой кровле, на собственных ногах, и дышать полной грудью сухим, пустынным, пахнущим джином воздухом, – большего счастья ведь нет. Потому что, именно это и есть жизнь.

И ничего другого в этот самый момент для него не существовало.

Крыша была пуста, он сел в один из шезлонгов, стоявших в беспорядке вокруг большого квадратного стола, и, с наслаждением потягивая армейскую сигарету с черным табаком, принялся упиваться льющейся в глаза действительностью.

Дом стоял на возвышении, и с него открывался отличный вид на весь город и его окрестности. Крыши, крыши, крыши. Больше, меньше, все такие же плоские, на многих трепетали на ветру растянутые куски парусины. Казалось, здания – корабли, целый флот поднял паруса и вот-вот отправится в далекое путешествие. Или уже отправился.

Да, такое чувство, Доманский хорошо помнил, возникало у него на берегу моря, стоило лишь представить себя на мостике стремящегося за горизонт корабля. То же самое – ветер и простор, и бесконечные возможности впереди.

Только здесь корабли воображаемые и...

Подполковник вдруг увидел появившийся на равнине, за линией стены, караван. Большой. Впереди шагал караван-вожатый, караванбаш, в белых одеждах, а за ним следом... Вот этого Сан Саныч точно не ожидал увидеть! Он даже привстал, чтобы лучше разглядеть. Сомнений не было, весь караван состоял не из привычных животных, верблюдов или лошадей, а из механизмов, похожих на ту механическую собаку, виденную им возле бассейна, только больших. Шагающие устройства, нагруженные тюками, надо думать, с товарами, все появлялись из-за укрытия, выстраивались в длинную цепь и шли себе, коленками назад, куда-то в золотистую даль. Возле некоторых из них были видны фигуры в белых одеждах. Тут Сан Саныч призадумался: как назвать этих людей? Погонщики? Наверняка не подходит. Операторы дистанционного вождения. Может, охрана? Сопровождение? Им действительно нужна охрана? То есть, здесь случаются нападения? И не проще было бы уложить поклажу на повозки? Самобеглые? Он вспомнил, что в этом городе он еще нигде не видел ничего похожего на колесо. То есть, именно колеса не видел. Почему? Они его не знают? Или, что? Такое сознательное ограничение? Табу?

О, чудны дела твои, Господи!

Не увидев нигде пепельницы, Сан Саныч стряхнул пепел на ветер, и тот, подхватив серые хлопья, тут же постарался вписать их в пейзаж.

Размышления подполковника над подсмотренными картинками чужой жизни, и личное взаимодействие с этой жизнью, прервал появившийся на крыше Джус.

– Вот вы где! – воскликнул он, увидев Доманского. И, плюхнувшись в шезлонг рядом, как ни в чем не бывало, спросил: – Хорошо отдохнули?

Сан Саныч бросил на него короткий, колючий взгляд.

– Нормально, благодарю. Хотелось бы только надеяться, что впредь отдых здесь не будет столь интенсивным.

Джус покачал головой.

– Да, возможно. Не от меня зависит. Боюсь, пока придется еще... в таком режиме.

– Почему?

– Вопросы к вашему другу.

– Он что, пришел в себя? – быстро спросил Доманский.

– Этого и не требовалось. В том смысле, что можно ведь и во сне, э... Совершать некоторые действия. Знаете, как бывает, снится что-то фантастически приятное, а потом просыпаешься, счастливый и мокрый.

– Так разве что в юности случается, а Серж все-таки достаточно взрослый мужчина.

– Не имеет значения, уверяю вас. Но ваш друг все равно наотрез отказался исполнять гостевую повинность, не подпускал к себе никого, отбивался, как безумный. Так что, не все наши потребности оказались удовлетворены. Стало быть, и дальше придется отдуваться вам одному.

– Черт побери! – вскричал подполковник. – Опять мне!

– Кроме вас, некому. Но почему вы так недовольны? Разве вам не понравились наши женщины? Только не говорите этого им, они наверняка обидятся, и ответят вам на обиду гневом.

– Что вы! Ничего такого я и не думал. Ваши женщины вполне себе... женщины. Просто, есть некоторые личные обстоятельства.

– Понятно. Обстоятельства приходят и уходят, а повинности остаются. Но на то они и повинности, чтобы, чего уж, принуждать себя к их выполнению. К вашему другу отнеслись лояльно потому лишь, что он действительно не вполне здоров. А то бы тоже не отвертелся.

– Кстати, раз уж заговорили, объясните мне. А этот обычай, с гостями, он зачем? Для чего? Странная для меня, как иностранца, традиция.

– Может, на сторонний взгляд так оно и кажется. Хотя, что-то подобное имеется и у других народов. Небольших народов, это важно. Мера, на самом деле, вынужденная. Наш город, Тархон, находится в весьма изолированном месте, попасть сюда нелегко, почти невозможно, да и законы запрещают прием гостей, вы сами слышали. Но население наше, популяция, если по-умному, довольно маленькое, и, чтобы предотвратить вырождение, мы вынуждены выкручиваться, например, прибегать к гостевой повинности. Не всем местным это нравится тоже, но что делать?

– А почему бы вам не отменить все ограничительные законы? Народ бы сюда и потянулся.

– Нельзя. Они установлены не нами, мы только их исполняем.

– А женщины?

– Что женщины?

– Если в гости к вам приедет женщина? Ее тоже коснется гостевая повинность?

– Я не в курсе, но мне кажется, закон только для мужчин. Семя, как плата за постой. Да и, честно говоря, я не помню ни одного случая, когда бы здесь побывала женщина-иностранка. Нет, не было такого. Никакого секс-туризма.

– И то хорошо. – Сан Санычу все больше нравился этот Джус, такой спокойный, обстоятельный. Рассудительный. – А, расскажите мне, что это вообще за место такое, Тархон? – попросил он. – Я никогда даже не слышал о нем.

– Вы же видите. Город.

– Да, это понятно. Но хотелось бы, так сказать, в контексте. И во взаимосвязи, например, с Лимбом.

– Понятно, понятно. – Джус поскреб затылок. – Мы – не Лимб, – сказал он осторожно. – Наш город, Тархон, – отдельное уникальное место, попасть сюда можно лишь через тоннели. Ну, вы видели. А тоннели открыть можем только мы.

– Как вы это делаете?

– Просто. Если хотите, таково наше врожденное свойство. Кто такие мы? Мы – тархоны, вольный народ.

– В каком смысле, вольный? – уточнил Сан Саныч. – Я, например, тоже считаю себя свободным. Значит, я тоже тархон?

– Не совсем, есть отличия. Мы, тархоны, свободны от любых повинностей, в том числе, от гостевой. Не свободны мы только от одной обязанности – снабжать указанные нам города и веси всем необходимым. Контрабанда – наш вид служения, которое возложил на нас Тот, Кто Принимает Решения. Она же, наш образ жизни. И ее источник.

– О как! У вас, стало быть, тоже есть свой управляющий? И тоже незримый?

– Почему, тоже?

– Как в Лимбе?

– Не знаю, как там, в Лимбе, не задумывался, – сказал Джус и снова поскреб в затылке. – Лимб, это Лимб, а Тархон – Тархон.

– Логично. А почему не назвать Принимающего Решения просто Богом?

– На этот счет ничего не могу сказать. У нас так, как есть.

– Понятно. Но, вы говорите, есть и другие города? Или веси? Изолированные и уникальные, вроде вашего Тархона, или Лимба? И вы водите туда свои караваны?

– Много есть мест, где нужна наша помощь, – ответил Джус уклончиво. – Только про то мы не распространяемся.

– А Земля? У нас, чтоб вы знали, только и разговоров, что про тайные тоннели, которые пронзаются все и вся. На Землю вы тоже ходите? – Сан Саныч вдруг ощутил зуд в кончиках пальцев, кровь бросилась в лицо, полыхнула. Так, может, вот он, выход? – подумалось ему. Однако Джус с равнодушным видом захлопнул приоткрывшуюся дверцу возможности у него перед носом.

– Нет, – сказал он. – Не ходим, и не водим. – Выпятив подбородок, он запустил пальцы в рыжую бороденку и поскреб там. – Но когда-то давно ходили. Даже было место специальное на земле, и до сих пор, должно быть, есть, Тархан-Кут называется, вот туда. Там посреди степи столб каменный стоял, а, может, и сейчас стоит, весь изрезанный письменами. Вот, возле него был выход, или вход, в измерение. От столба во все стороны вели дороги, может, и поныне ведут куда-то, дороги те. Только прохода-выхода там больше нет.

– Слышал я про такое место. Там, говорят, бродяг разных полно всегда, странные какие-то люди появляются невесть откуда, шастают туда-сюда.

– Может, из других мест, не знаю. Мы не ходим.

– А вы что? Почему ходить перестали?

– Не ведаю, почему. Однажды Тот, Кто Принимает Решения принял такое решение – не ходить. И мы перестали.

– А если очень надо? Что-то или кого-то туда доставить? Сможете?

– Ежели будет принято такое решение, то отчего же, сможем.

– А сами вы решения не принимаете?

– Что ты докопался, мил человек? Тебе, что ли, на Землю надо? Так и скажи.

– Я и говорю: надо. На Землю.

Джус прицыкнул.

– Не можем. Без решения никак. Будет решение – со всем нашим удовольствием. А так – нет.

– Вот, черт. – Сан Саныч задумался. Удача казалась так близко, и, быть может, не все еще в этом плане отработано и потеряно. – Ну, хорошо, – решился он зайти с другого боку, – а как вы общаетесь с Принимающим Решения? Ведь как-то же вы с ним общаетесь? Его можно попросить о чем-то? Например, чтобы он разрешил вам сходить на Землю? Хотя бы разок?

– Никак не общаемся. На бытовом уровне проблемы решаем сами, без его участия. А когда какие-то стратегические решения принимаются, вроде того, куда ходить, а куда не ходить, они сразу всем вдруг известны становятся. Вот проснусь я однажды и подумаю: надо на Землю идти. И тут же меня Серафин в Совет призовет и скажет: давай, иди, Джус, на Землю! Все ясно, решение принято. Делать нечего, соберусь, и пойду.

– О, как у вас все сложно!

– А где легко?

– Да уж... – Сан Саныч задумался. И вдруг его осенило: – Послушайте, а как вы с господином Худодо связываетесь? Ведь как-то же он вас вызвал к себе?

Джус рассмеялся, помотал головой.

– Какой вы, Александр, все-таки въедливый, – сказал он. – Чувствуется – настоящий профессионал по части выпытывания. Мумию допрашивать, случаем, не приходилось? Должно быть, она вам во всем созналась?

Подполковник и сам засмеялся.

– Нет, не доводилось. Пока.

– Все впереди, я думаю. Но, если серьезно, на ваш вопрос отвечу так: связь имеется.

– Как же вы связываетесь?

– Обычно, как... С помощью зеркал. Медных.

– С помощью зеркал? Медных? Обычно? Угу.

– Да, все обычно, говорю же! Простое медное зеркало, на худой конец, бронзовое. Тут важен класс полировки металла, а не сам металл, и форма. Зеркало обязательно должно быть круглым.

– И я тоже смог бы через такое зеркало с кем-то связаться? – упорствовал в своем неверии Доманский. – Например, с Худодо? Или с вами?

– Конечно. При условии, что мы пожелаем вам ответить.

– Вот как? Ну, понятно. А с Землей? С Землей связь есть?

Джус снова прицыкнул. Привычка, подметил Сан Саныч.

– Честно? Не знаю. Может и есть. – Хозяин поскреб затылок. – Просто, проверить никак нельзя, не с кем там связываться. Понимаете? Все, кто когда-то был на связи с той стороны, уже давно в мирах иных. Может, и в Лимбонго кто перебрался, не знаю. А вот сохранились ли на Земле еще подходящие зеркала, передали ли знавшие кому-то свои знания – неведомо.

– А нужны какие-то особые знания?

– Ничего сложного, но... Пусть господин Худодо при случае вас просветит на этот счет. Быть может, он уполномочен.

– Понятно. – Сан Саныч вздохнул. – Все концы как всегда надежно спрятаны. Ничего другого я и не ожидал.

Джус в ответ прицыкнул дважды. Потом, через паузу, еще раз.

Точка, точка, тире, – уловил подполковник биение азбуки Морзе. Буква «У», это что-то значит? Что-то значит? Может, у – успокойся? Ни черта это не значит!

Из разговора с Джусом Доманский усвоил, что Тархон, как и Лимбонго, тень, проекция главного города в своем слое реальности. И таких проекций много, как и раздельных потоков бытия. Метедоры своими тоннелями связывают между собой все эти места. Главный город, Чаронда, больше и величественней всех, но он тоже лишь проекция – Небесного Иерусалима, который сам воплощение сна Господнего, и куда доступа никому, чином ниже ангела, нет. С Землей непонятно, что произошло, она откололась со всеми своими городами. Землян стало слишком много, и они слишком высокого о себе мнения, решили, что прекрасно справятся без посторонней помощи и участия. Ну, как говорится, флаг им в руки. Попытка не пытка. Важно помнить, что рано или поздно, все возвращается на круги своя.

Такова, если вкратце, космогония с точки зрения метедора Джуса. А он ведь походил и повидал на своем веку немало, значит, к словам его следовало отнестись, как минимум, со вниманием. Что Сан Саныч и сделал. Как интересно, думал он, везде своя логика. И стоит в эту логику вникнуть, как самые невероятные вещи становятся понятными и объяснимыми. А мир, если уж на то пошло, оказывается, устроен куда сложней, чем мы привыкли о нем думать. Мы многого не знаем, должно быть, потому, что на какие-то вещи закрываем глаза, и при этом боимся ступить чуть в сторону от обычного. Нам кажется, там пустота, а там миры и миры – бессчетное их количество. Как на том снимке космического телескопа. Пустота, оказывается, населена едва ли не гуще самого населенного места. Но чтобы увидеть это, надо смочь изменить свой взгляд на нее. Да, задачка. А, может, ну ее? Кто ему поверит? Во все эти города, которых нет на картах, в эти тоннели и в людей, которые прокладывают их силой своего воображения? Или другой необъяснимой силой? Да, а если прибавить сюда еще медные зеркала, то можно сразу просить у начальства выделить ему отдельную палату в желтом доме. Отдельную потому, что даже психи не станут его слушать, все эти байки.

Да, что и говорить, сильно подполковник засомневался в благоприятном исходе своей миссии. И именно в том смысле, что никто ему не поверит. А доклад сдадут в архив под грифом «фэнтези». Тот же Автомон Иванович – ни за что не поверит. Что? С Берией разговоры вел? А ну-ка, доктора сюда позовите! Без железных материальных доказательств нечего и думать возвращаться. Чем в психушке, уж лучше здесь. Женщины, свежий воздух... Может, научат тоннели строить, вообще весело будет.

Он вдруг заметил, что на равнине появился еще один караван. Точно такой, как первый, им виденный, только этот направлялся в противоположную сторону. Так, а маршруты-то у них различные, подметил Сан Саныч, и вздохнул. Грустно вздохнул. Вот-вот, оформил он в мысль тревогу, еще фотографий этих механических верблюдов раздобыть и в доклад добавить, для достоверности. Тогда точно поверят.

Как бы то ни было, жизнь в Тархоне постепенно вошла в определенное русло, все шло своим чередом и становилось привычным. Беседы с хозяевами и застолья перемежались прогулками по городу, какими-то экскурсиями. Было интересно, но, все-таки, несколько скучновато. Счет времени подполковник совсем потерял, календарь на часах сбился, и что он показывал, не имело никакого смысла. И совсем заскучал бы наш герой, если бы не гостевая повинность. Такого наплыва желающих получить с него им причитающееся, как в первый раз, больше не случалось, но они, желающие, и не исчезли вовсе. Коннекты, как называл это дело Джоэль, теперь стали преимущественно одиночными, и все более редкими, так что от встречи до встречи он успевал отдохнуть, набраться сил и даже соскучиться. Короче говоря, зажил нормальной половой жизнью. Без излишеств, но и без простоев. Некоторые женщины, он замечал, приходили к нему снова, и это тешило мужское его самолюбие.

Про Варвару, ненаглядную свою Виверицу, в этот период Сан Саныч не думал, не вспоминал. Не старался специально, не делал над собой усилия для этого, а как-то так само получалось, как будто не существовало ее в его жизни. Да и... Может, так и есть? – думал он. Насочинял себе про любовь, напридумывал... Может, все, что происходит теперь, к лучшему? Зачем ограничивать себя, привязываться к тому, что, возможно, больше никогда не вернется? Чего уже нет, и никогда не будет? Разве мало он ждал ее? Мало отказывал себе в желаниях? Пребывал в том самом вынужденном простое, замороженном состоянии, в гулкой ледяной пустоте, откуда с обреченностью следил, как с каждым ударом сердца время ожидания прирастает, а время жизни, наоборот, иссякает? Не довольно ли? Появилась возможность хоть в какой-то мере наверстать упущенное, почему ей не воспользоваться? Как по нему, это справедливо. Разве нет?

А вот Серж довольно резко пошел на поправку, и это радовало. Наверное, воздержание на него так благотворно влияет, прикидывал Сан Саныч. Надо бы и себе, устроить реабилитационные каникулы. А то поистерся уже, – думал подполковник о своем, – поизносился.

Однажды Доманский, заглянул в комнату Сергея и нашел того стоящим у окна. Отведя занавеску в сторону, капитан внимательно изучал вид за стеклом, но на шум обернулся. Увидев подполковника, радостно улыбнулся.

– Сан Саныч! Вы! Я думал, вы мне привиделись! Не пойму, где это мы?

Глава 19. Вопросы веры, и не только

19. Вопросы веры, и не только

Как-то он спросил ее:

– Птаха моя, а вот скажи мне, кем бы ты хотела стать, если бы случилось такое, и медицина прошла мимо тебя?

– Медицина прошла мимо меня? – удивилась Варвара. – Дорогой, ты же знаешь, что это невозможно!

– Ну, предположим.

– Зачем тебе это?

– Мне хочется знать, как ты сама себя представляешь.

– А ты знаешь, представляю! Я хотела бы стать – и стала бы! – только певицей.

– Певицей? – переспросил он удивленно. – Почему певицей?

– Наверное, потому, что быть певицей – самое органическое занятие для женщины. Радовать публику своей красотой, услаждать ее слух пением. По-моему, великолепное занятие!

– Да, но... Радовать красотой – одно, этого у тебя сколько угодно, и не отнять. Но услаждать пением – это уже несколько иное. Одного желания, чтобы петь на публике, маловато, как минимум нужны кое-какие способности. У тебя, мой ангел, имеются такие способности?

– Поверь мне, имеются.

– О! Так почему же ты до сих пор не спела для меня?

– Как-нибудь обязательно спою. Как только выдастся удачный момент.

– А сейчас? Чем нынешний момент плох? Спой, радость моя! Прошу!

– Нет-нет, не проси! Я ведь все еще медик, медичка, так что...

– Но ты ведь не собираешься бросать профессию, правильно?

– Не собираюсь.

– Тогда получается замкнутый круг. Ты не поешь для меня, потому что медицина не позволяет, но медицину ты оставлять не собираешься, поэтому и не споешь никогда. Согласись, какая-то безысходность.

– Да, – рассмеялась она. – Так уж получается, что не получается. Мне очень жаль, дорогой.

– Знаешь, если ты когда-нибудь все же станешь певицей, я буду звать тебя Лили.

– Лили? – удивилась она. – Почему Лили?

– Потому что для певицы, – для тебя, как певицы, – по моему разумению, это самый подходящий сценический псевдоним.

– Хм... Мне кажется, ты знаешь обо мне больше, чем думаешь. И больше, чем предполагала я.

– Это плохо?

– Это опасно, – рассмеялась она.

Как выяснилось перед самой свадьбой, Варвара происходила из очень непростой семьи столичной интеллигенции. Это был настоящий фамильный клан, ведший свое происхождение ни много ни мало – от князей Ухтомских. Все в ее роду были врачами – отец, мама, старший брат. Два ее дяди со стороны отца были профессорами, преподавали соответственно в 1-м и 2-м медицинских институтах. Еще один дядя, по маминой линии, стал известным писателем – популяризатором медицинских знаний и здорового образа жизни. Узнав все это, Сан Саныч совсем не удивился, что семья его невесты раскрывать ему свои объятия не спешила и в качестве мужа Варвары, предварительно, отвергла. А само таинство бракосочетания, по сути, проигнорировала, снарядив на него в статусе наблюдателя и летописца двоюродную бабушку со стороны матери, знаменитую в бархатных кругах столицы акушерку Лелю Витольдовну. Она пришла в платье с кринолином, шляпке с вуалью и поджатыми губками. Сдержанно, даже, скорей, холодно улыбнулась и подарила невесте фамильное кольцо.

Хорошо, хоть была немногословна.

– Не обижайся, – попросила Варвара. – Просто они...

– Дай-ка угадаю! – поторопился высказаться он. – Они до сих пор ждут и желают, чтобы ты вернулась к своему бывшему? Они боготворили Полищука! Я прав?

– Может, не так все категорично, но... В общем, верно... Откуда ты знаешь? Догадался? Ты такой догадливый!

– Ну, это легко просчитывается. Анатолий Васильевич тоже медик, врач, к тому же из местных, а, значит, тот, кто тебе подходит.

– Ты прав. И до определенного момента он вполне соответствовал ожиданиям. Моим и семьи. Но все уже в прошлом – для меня. Семья еще продолжает жить иллюзиями, но они скоро рассеются окончательно.

– Иллюзии?

– Разумеется.

– Хорошо. А что у тебя в настоящем?

– Ты. Мы. И вся жизнь впереди.

Он нежно притянул Варвару к себе и шепнул ей на ухо:

– Я тебе верю... Потому что люблю...

– Повтори еще раз, – попросила она. – Пожалуйста, повтори. Я хочу это слышать снова и снова.

– Люблю тебя, – прошептал он опять так редко произносимое им слово и почувствовал, как озноб прошелестел по плечам и скользнул вниз по позвоночнику, заставив выгнуть спину. – Потому что...

... я тебе верю, – не сказал, но подумал он. И ведь он ей действительно верил – в тот миг, в тот день. В той жизни.

А потом он неосторожно заглянул в ее глаза и утонул в этих бездонных зеленых озерах. Никто не пришел ему на выручку, и как он выплыл из них, как спасся, для него так и осталось секретом. Тогда-то, ценой поистине запредельного опыта, он познал, что глаза у Варвары – живые кристаллы, темно-зеленые изумруды. Совершенно колдовские, ведьмовские глаза. Ой, не стоит им верить, подумал тогда еще, ой, не стоит! Верить этой женщине – чистое безумие.

Но как ей не верить? Невозможно же.

Позже, вспоминая все, он пришел к выводу, что то было их самое счастливое время – от свадьбы и почти до самого выпуска. Им казалось, так будет всегда. Ему так казалось точно. Но, на самом деле, счастье их продлилось недолго, меньше года, с лета до следующей весны. В марте месяце все изменилось. В самый канун 8 марта Варвара исчезла.

Нет, как мы знаем, она и прежде пропадала. Случалось такое раз в месяц, иногда чаще, но всякий раз ее исчезновение продолжалось не более суток. Потом она возвращалась, прижималась к нему всем телом, заглядывала в глаза и проговаривала свою мантру: Верь мне, милый!

Он, конечно, сходил с ума от ревности и тревоги, и места себе не находил, пока она не вернется. Но вот, она приходила, он окунался с головой в ее колдовские глаза, и успокаивался. Потому что не видел в них смятения обмана, а лишь спокойное доверие к нему и надежду на поддержку и понимание. И она получала от него все, на что рассчитывала. Он верил, что никто посторонний не стоит между ними, верил, потому что она просила об этом, и потому что глаза ее служили оправданием его веры.

Но в марте все стало иначе. Все изменилось.

Когда она вернулась после почти недельного отсутствия и прижалась к нему, он почувствовал, как дрожит ее тело. И на него она не смотрела, а когда ему самому удалось в ее глаза заглянуть, он не увидел в них ничего. Главное – ее не увидел, будто заглянул в пустую комнату. Она спряталась от него, ушла в сторону, затаилась.

«Верь мне», – попросила она, но неубедительно, скорей, по инерции, и он ей не поверил. Наверное, впервые за все время их отношений. Он почувствовал – что-то произошло, и теперь она скрывает нечто большее, чем прежде. Ему показалось, что ее у него украли, подменили кем-то другим, похожим, но чужим. Это чувство было ошеломительным, как внезапный холодный душ.

Потом она быстро взглянула не него и отвела взгляд, щеки ее вспыхнули румянцем. Ого, подумал он, что-то новенькое. Варвара сильная, уверенная в себе женщина, чтобы вот так она смущалась – такого не бывало. Что-то здесь не то, подумал он. И еще подумал, – скорей почувствовал – что, похоже, она приняла какое-то решение, трудное для нее, непростое, и решение это не в его пользу.

С этого момента между ними возникла трещина, заделать, преодолеть которую им так и не удалось. Наоборот, трещина все углублялась и расширялась, и со временем превратилась в пропасть.

Внешне жизнь их не изменилась, все было, как прежде, но в душе у Александра все клокотало, он буквально сходил с ума от ревности и боли. Но, в соответствии со своим характером, сходил с ума организованно, не теряясь, не безумствуя, а делал это холодно и расчетливо, по заранее проработанному плану.

Обдумав все, он решил, что, прежде всего, следует прояснить, куда она уходит, где бывает и с кем, если это так, ему изменяет. А это, он уже не сомневался, так. И это новое его убеждение приводило его в холодную ярость. Как же так, думал он, как же так?! Если не верить тебе, кому же тогда верить можно?

Да, то, что с ним происходило, как ни странно, было не столько делом любви, сколько вопросом веры. Вопросы веры. Собственно, оно и понятно, кому веришь, того и любишь. В обратном направлении формула почему-то работать перестала.

Кого любишь, тому и веришь?.. Да, но... Возникла какая-то закавыка. И пока закавыку эту он, как минимум, не вытащит на свет божий, а лучше всего – не устранит, не будет душе его ни покоя, ни отдохновения. Мысль о том, что Варвара принадлежит ему не полностью, что какая-то часть ее души для него закрыта, ему не подвластна, сводила его с ума. Опять же, это не был вопрос собственности, это был вопрос веры. По крайней мере, так он его определял.

О том, что кто-то имеет доступ к ее телу, целует ее, обнимает и все такое прочее, об этом он даже не думал. Боялся, понимая, что такие мысли низведут его на куда более низкий уровень рефлексии, чем вопросы веры.

Проклятые вопросы веры!

Короче говоря, он решил за Варварой проследить. Да, это низко, можете не фыркать высокомерно! Но жить и дальше в неведении, снедаемым собственными мыслями, он больше не мог. Это уже вопрос милосердия к самому себе, вот так.

Улизнуть из академии в это время, труда особого не составляло. Даже не было нужды обращаться за содействием к доктору Полищуку, чего Александр по понятным причинам при любом раскладе хотел бы избежать. Перед выпуском слушатели были переведены в режим свободного посещения, работали каждый по индивидуальному плану, так что особого надзора за ними не осуществлялось. Случались периодически какие-то общие мероприятия для всех офицеров курса, лекции или читки приказов, но достаточно редко. Так что, главное было отметиться на утреннем построении, а после ничто уже не мешало ему осуществить все его планы. И это вполне капитана устраивало, поскольку построение было в восемь утра, а Варвара раньше десяти из дому не выходила.

В общем, где-то в начале апреля Сан Саныч почувствовал: надо быть начеку. Варвара давно уже никуда не пропадала, стало быть – теперь скоро. Надо приготовиться. После предыдущего своего весьма длительного исчезновения она явно чувствовала вину и, стараясь ее загладить и даже, быть может, вложиться впрок, на будущее, все время была дома. А тут вдруг забеспокоилась. Внешне это почти никак не проявлялось, только его наметанный взгляд отмечал, что она будто к чему-то отдаленному прислушивается, замирает, как лань, чутко, в надежде уловить одной ей доступные звуки. Наверное, если бы Александр взялся анализировать ее поведение более тщательно, он бы посчитал ее беспокойство как раз признаком неискушенности. Ведь если бы Варвара что-то злоумышляла, она бы точно справилась с любым волнением. Но он был настроен на то, чтобы волнение уловить, а не объяснить, – и он его уловил. А как только это произошло, сразу приступил к выполнению плана.

Собственно, план был предельно прост.

С утра он спешил в академию на построение курса, отмечался там, а после, сославшись на какие-то неотложные дела и предупредив, чтобы до обеда его не искали, садился в машину и возвращался назад, к дому. Там он припарковывался так, чтобы хорошо был виден его подъезд, и принимался ждать. Слушал тихую музыку, курил. Трудней всего было не давать волю воображению, но он с ним справлялся, тем более, что большой силой оно у него не обладало. Тот случай, когда недостаток оборачивался преимуществом.

Два дня он сопровождал свою Вервицу до медучилища. Заметив, что она выходит из подъезда, он заводил мотор. Любуясь ее легкой походкой, ее фигурой, каждый изгиб которой был им обожаем, знаком ему на ощупь и вызывал болезненное томление души, следуя за ней на машине на небольшом расстоянии, он сопровождал ее до автобусной остановки. Потом, когда она садилась в автобус, он сопровождал его. Через десять остановок, на одиннадцатой, она выходила и, никуда не отвлекаясь, шла до училища. Ничего сложного. Профессиональная подготовка позволяла ему при необходимости демонстрировать и куда более высокий уровень изощренной слежки.

Проводив жену до дверей медучилища, капитан считал свою миссию выполненной. Почему-то он был уверен, что в этот день она больше никуда не пойдет, ни налево, ни направо, значит, можно со спокойной душой возвращаться в академию. Что он и делал.

Но на третий день все пошло по другому сценарию.

Он едва припарковался, как, раньше привычного ее времени, Варвара вышла из дома. Не наказуемо, поспешил оправдать ее Александр, но сердце его болезненно сжалось, предчувствуя то нехорошее, что он подозревал, но что, надеялся, не случится. Похоже, зря надеялся, похоже, начинало происходить.

От подъезда она не пошла к остановке, повернула в другую сторону. Капитан едва успел пригнуться, спрятаться, чтобы не быть обнаруженным, а потом, когда она прошла мимо, он спешно развернулся и устремился ее догонять. И хорошо, что поспешил, ему повезло не потерять ее из виду, потому что, едва выйдя на центральную улицу, она тут же села в такси. Чуть замешкайся он с разворотом, и миссия его была бы на этот день провалена.

На такси Варвара ехала минут двадцать. Несмотря на то, что Александр изрядно уже поднаторел в вождении по столичным улицам и освоился с местной толчеей, у него был шанс такси упустить, когда водитель его успел проскочить перекресток на желтый, а перед ним вспыхнул красный свет. Но и здесь повезло: он вскоре увидел Варвару на улице. Покинув такси, она направлялась в какой-то проулок.

Свернув туда за ней, Сан Саныч, опять же, успел заметить подъезд, в который она вошла.

Это был солидный многоэтажный дом, какие в народе называют «сталинками». Еще такие дома называют профессорскими, следует заметить, что оба названия отражают суть вопроса. Строились они именно в «те» времена, и населяет их в основном «тот» контингент.

На входной двери стоял кодовый замок. Наметанным глазом Сан Саныч определил, какие три кнопки наборника имели максимальную степень износа, тут же принялся комбинировать ими, и через десять секунд дверь была открыта.

Когда он вошел в обширный холл, где пол был выложен серо-голубым мрамором, а дверь лифта поражала монументальностью ковки в стиле ампир, где-то наверху хлопнула, закрываясь, дверь.

Так, подумал Александр, что дальше?

Слева от входа располагалась конура консьержа, там как раз горел свет. Сан Саныч пожалел, что он в форме, но делать было нечего. Может, оно и к лучшему, подумал он, подступаясь к дежурному посту.

Консьержка, бабушка – каприз природы, подняв лицо к окну, ждала его. Цветастый платок куколем на голове, завязки под подбородком торчали задорно в стороны, хотя и слегка обмякли. Сильные очки на близорукость и заметно щербатый рот.

– Тут гражданочка только вошла, на который этаж поднялась и к кому? – сформулировал он обычный для сыскаря вопрос.

Бабушка сконфузилась, точно съела кислого.

– Ой, – сказала она дребезжащим сопрано, – а вы, из которых будете, что вопросы тут спрашиваете? Право у вас есть спрашивать? Предъявите. Желательно, чтоб с печатью.

Сан Саныч молча выцепил из кармана рубашки удостоверение и, раскрыв, предъявил документ со всеми делами: с фотографией, печатью и размашистой подписью начальника ОО полка. Не впечатлившись издалека, консьержка потянулась за удостоверением костлявой рукой.

– Ц, ц, ц, ц, ц, – поцокал Александр языком, и, исключая возможность контакта, покачал головой. Он даже отыграл документ чуть назад от натренированной лапки бабушки. – Нешто так не видно? – полюбопытствовал. – Прибор для зрения у вас вон, какой серьезный. Так, что скажете по существу вопроса, гражданка?

– Точных данных не имеем, – признав за Сан Санычем право спрашивать, сказала гражданка по существу. – Однако лифт остановился на четвертом этаже, а там сейчас только в 113 принять могут.

– А кто у нас в 113-й принимает?

– На жилплощади товарищ профессор Чулаевский Эдуард Викторович прописанный. Только он на дому не принимает. Верней сказать, не всех принимает, и только по предварительной записи.

– Откуда сведения?

– Из личного общения.

– А нынешняя гражданка, по предварительной записи?

– Вестимо, так.

– И часто тут бывает?

– Не часто, в последнее время только. Сегодня у нас что, среда? Вот по средам и бывает.

– Зачем бывает?

Бабка пожала плечами.

– Мне не докладывают, зачем. Видать, за этим, за самым.

– А другие бывают?

– И другие бывают, – вздохнув тягостно, подтвердила консьержка. Сан Саныч истолковал ее вздох как признак сожаления о бесцельно прожитых годах.

– Стало быть, профессор проживает на жилплощади один? – продолжил он опрос свидетельницы.

– Стало быть.

– Значит, семейное положение, холост?

– Выходит, так.

– А документ видели?

– А как же! Копии имеем.

– Так, продолжим. Где профессор работает? Или он на дому работает?

– Зачем ему на дому? Он целым институтом управляет. На дому он что другое работает.

– В каком институте, не помните?

– Не помню. Что-то по мозгам. Нейро-там что-то...

– Когда же он в институте бывает?

– Так постоянно бывает, иногда и в выходные, и в праздники. За ним каждый день машина приходит, за полчаса до полудня, хоть часы сверяй.

– Ладно, на сегодня пока хватит. Подписку о неразглашении у вас брать не буду, – завершая беседу, предупредил капитан работницу ЖКХ. – Но настоятельно рекомендую не болтать!

– Что ж мы, не разумеем? – ответила бабушка встречным вопросом и голосом, таким же дребезжащим, но на октаву ниже.

– Вот и все, – произнес Александр вслух, едва тяжелая дверь подъезда клацнула за ним челюстью кодового замка.

На крыльце в одну ступеньку, он ощущал себя стоящим на перроне в ожидании прибывающего поезда. Собственно, нет, он и не знал, что это перрон, и поезда вовсе не ожидал. Но тот все равно налетел, нежданный, вихрем, ураганом, пронесся мимо, сорвав одежды, оглушив, убив все звуки. Не зная наверняка, не угодил ли он под этот поезд, не понимая, кто он и что здесь делает, капитан каким-то образом нашел свою машину и забрался в нее. Там он просидел довольно продолжительное время, пытаясь ощутить хоть что-то – боль, ненависть, страх, облегчение – все равно, что, но не ощущал ничего. Только звон пустоты и гулкие удары сошедшего с ума сердца.

Но ведь это еще ничего не доказывает! – подумал он вдруг. И эта мысль оказалась тем камнем, на который он смог опереться, и тем уступом, на который, взобравшись, он сумел оглядеться. Действительно, подумал он, мало ли, зачем Варвара приходит к профессору? Она все-таки женщина не из тех, которые... Тут, основываясь на кое-каком опыте личного общения, он вынужден был признать, что, если она решит, если для чего-то ей понадобится – она сделает, не остановится ни перед чем. Медичка ведь, для них физиология всего лишь метод функционирования организма. Но, опять же, ничто не говорило о том, что дошло до физиологии. Надежды, конечно, мало, но она есть, пусть и похожа на самообман. Вот что, надо забраться в квартиру к профессору, осмотреться на месте и как следует все разузнать. А как это сделать?

Он даже не подумал о том, что это безумие, он уже соображал, как ловчей забраться в квартиру к профессору. Конкретного плана у него пока еще не имелось, идея только созревала, а, значит, было чем занять мозг. Что в сложившихся обстоятельствах было немало.

И да, он понимал, что это безумие – то, что он задумал.

Но все же не больше того, которое уже произошло.

Сан Саныч, с силой давя ладонью на голову, несколько раз провел ей по волосам. Бобрик стоял торчком, приглаживаться не желал. Но никаких внезапных неровностей на голове он тоже не обнаружил. Пока, насторожил и мобилизовал он себя, пока. Душа рвалась немедленно что-то делать, предпринимать, но он обуздал характер. Он прикинул, что в запасе у него целая неделя, до следующей среды. Время подготовиться есть, но все равно надо поспешить. Взбодрившись и увлекшись привычной мыслительной работой, он завел машину и вернулся в академию.

Внешне поведение Варвары после визита к профессору никак не изменилось. Пожалуй, она казалась несколько более задумчивой, чем обычно, и была нежней к нему в мелочах. В ту ночь они даже занялись сексом, причем, увлекла их в омут сладострастия и любви именно Варвара. Но всю инициативу сразу же и безоговорочно отдала ему. Так что, капитан даже не знал, что и думать. Ему казалось, если у женщины накануне был секс с одним мужчиной, она точно попыталась бы избежать его с другим. То есть, с ним. Но нет, сама пожелала. Значит, что? Не было? Значит, верна? Вот черт, совсем запутался.

– Ты какой-то не такой сегодня, – заметила Варвара. – Молчаливый, задумчивый. У тебя все хорошо в академии? Никаких неприятностей?

– Нет, все хорошо, – соврал он, целуя ее в висок. Хотя, может и не соврал, кто его знает. Когда в твоей ладони уютно размещается грудь любимой женщины, и пальцы едва перекатывают ее отвердевший сосок, у тебя, конечно, все хорошо. По крайней мере, ни о чем плохом ты и подумать не можешь. В любом случае, ему нужно быть в курсе ее дел с профессором. Почему от него скрывают? Что в этом такого? Он должен разобраться. Точное знание веру только подкрепляет. – Все хорошо, – повторил он, как мантру.

А на следующий день приступил к составлению плана проникновения в квартиру профессора.

Собственно, и на этот раз план вырисовывался предельно простой. Надо было всего лишь дождаться убытия профессора в институт, тогда проникнуть в квартиру и на месте осмотреться. Да, это незаконно. А уединяться с чужой женой, законно? А возбуждать в человеке подозрения и ревность, законно? К тому же, ничего противоправного он делать не собирался – только посмотреть, как профессор живет и чем занимается, когда никто не видит.

Оставалось уточнить детали. Наилучшим образом для этого подходил метод наружного наблюдения, ему-то Сан Саныч следующие два дня и посвятил.

Как и предупреждала консьержка, черная служебная машина за профессором прибывала ровно в одиннадцать тридцать. Еще через пять минут из подъезда выходил сам Чулаевский и занимал в машине место позади и справа от водителя. Разглядеть сразу как следует его не удалось, слишком быстро он укрылся за тонированными стеклами. На сетчатке глаз его складывающаяся для посадки в авто фигура отпечаталась знаком вопроса. Выглядел он долговязым и несклепистым, худоба показалась болезненной. На согнутой в локте руке профессор нес дорогое пальто, открывая дверцу машины, в ту же руку он переложил тонкий коричневый портфель типа «дипломат». Таких уже сто лет никто не носит, отметил Александр. Да, еще бросилась в глаза квадратная рыжая борода, и, поймав луч прорвавшегося сквозь кутерьму облаков солнца, блеснули стекла очков. Выходило, что профессор обладал бородкой и носил очки, капитан отметил то и другое. Может, еще и трубку курит? Он представил себе Чулаевского с трубкой в зубах и хмыкнул.

Потом Сан Саныч проследовал за машиной профессора. Ехать пришлось на удивление недолго, семь минут по часам, с учетом стояния на единственном попавшемся по пути светофоре. При желании, всю дорогу пешком можно было осилить за четверть часа, но желания такого, видимо, у профессора не возникало. Во всяком случае, не сегодня.

Остановившись позади машины профессора, Сан Саныч разглядел здание, к которому тот направился. Внушительный, постройки прошлого века пятиэтажный дом из серого камня, над козырьком подъезда, под окнами второго этажа, растянуты по фасаду хорошо заметные издали железные буквы:

ИНСТИТУТ НЕЙРОХИРУРГИИ

Хм, оценил капитан. Солидно. И верно, с мозгами таки связано.

Здание института стояло чуть в глубине, и было отделено от улицы железной оградой. Слева и справа от входа росли огромные старые плакучие ивы. Сейчас они стояли еще без листвы, длинные желто-зеленые ветви, будто редкие волосы, просвечивая, свисали до самой земли и слегка колыхались легким ветром. Профессора уже ждали, он остановился, завязался разговор с встречавшими. Тут капитан дополнительно отметил, что еще Чулаевский носил галстук-бабочку, и при этом обладал довольно развязной манерой поведения. Он громко смеялся, запрокидывая голову, похлопывал собеседников по плечу и говорил всем ты.

Еще Александр отметил, что профессор достаточно молод. Собственно, с ним они казались примерно одного возраста, а если тот был все же старше, то ненамного. И при этом уже директор такого института. Это обстоятельство могло означать, что Эдуард Викторович либо гений от природы, либо у него имелись очень хорошие родственные связи, не хуже, чем у Варвары. Однако Доманский больше склонялся к первому. Все-таки и чрезмерная молодость, и характерная манера поведения профессора говорили скорей о том, что не слишком-то уверенно тот ощущал себя на своем месте. Отсюда и нарочитая развязность, и бабочка, и бородка. С солидной, надежной родней, за которой, как за каменной стеной, он и чувствовал бы себя уверенней, и держался бы независимо.

Впрочем, все эти замечания портрет профессора, конечно, дополняли, но большого значения для капитана пока не имели. Как с профессором связана Варвара, что у них с этим светилом науки общего, он по-прежнему не понимал. Посчитав, что в этот день ему ничего больше разузнать не удастся, волевым решением Сан Саныч наружное наблюдение прекратил. Тем более, что к тому времени и профессор уже удалился внутрь здания.

На следующий день операцию Сан Саныч продолжил. Ничего нового узнать не удалось, однако добытые накануне сведения подтвердились, что свидетельствовало об устойчивости привычек профессора и стабильности алгоритмов его поведения. Значит, можно было переходить к следующему этапу операции.

Поход в квартиру профессора, чтоб не откладывать в долгий ящик, Доманский назначил на понедельник. Ему казалось, что после выходных Чулаевский будет плотно занят накопившимися в институте делами, и обследовать его квартиру не помешает.

Однако предварительно следовало сделать еще кое-что.

В субботу, воспользовавшись тем, что с утра Варвара была занята в училище, Александр снял номер в гостинице неподалеку от академии. Он оставил там кое-какую одежду, в которую намеревался переодеться перед тем, как идти на дело. В форме забираться к профессору ему не хотелось, неудобно, да и слишком бросается в глаза.

В понедельник с утра, сразу после построения, всех слушателей собрали в конференц-зале академии, и Сан Саныч уже было подумал, что операцию придется перенести. Но мероприятие надолго не затянулось, он довольно скоро освободился и сразу же приступил к выполнению намеченного плана.

Переодевшись в гражданское в гостинице, он подкатил к дому профессора почти одновременно с его служебной машиной. Чулаевский сел в авто, как обычно, и убыл в срок. Капитан по часам засек, что вполне укладывается в график. На душе было спокойно, казалось, все вообще складывается удачно. Немного, правда, смутило, что в этот раз профессор поехал не к институту, а в другую сторону. Сан Саныч это обстоятельство отметил, но не придал ему большого значения, подумал, что, быть может, тот просто решил сменить маршрут.

Выждав еще десять минут – предоставил профессору возможность беспрепятственно вернуться, если что-то забыл – Сан Саныч утопил окурок в пепельнице и приступил к активной фазе операции. Он без проблем вошел в подъезд и по лестнице неслышно поднялся на четвертый этаж. Консьержка будто почувствовала, что не стоит ей вникать в происходящее, из стеклянной будочки даже не выглянула. Легко при помощи набора отмычек справившись с профессорским замком, капитан проник в квартиру.

Прикрыв за собой дверь, он прижался к ней спиной, прислушиваясь.

В прихожей было сумрачно и тихо. Пахло холостяцким жильем, устоявшимся бытом, старыми вещами и спиртом. Из комнат не доносилось ни звука. Сан Саныч успокоился. Когда он собрался пройти дальше, на пороге комнаты появился рыжий кот. Посмотрев на незнакомца сумрачным взглядом и не обнаружив существенной для себя опасности, кот круговым маршрутом, приваливаясь правым боком к стене, обошел прихожую. Оказавшись у ног капитана, он первым делом обнюхал их, а после принялся о его ноги тереться.

Сан Саныч посчитал появление кота добрым знаком, и, переступив через него, вошел в комнату.

Это была гостиная, большая четырехугольная комната, заставленная добротной старинной мебелью из карельской березы, обитой полосатым бархатом.

Два больших окна, забранных тюлевыми занавесками, через которые комната до краев наполнялась светом, выходили на улицу. Подойдя к одному, Александр, едва отведя тюль ладонью в сторону, осторожно выглянул наружу. Глубоко внизу спокойно, без возмущений текла река жизни, – повода для беспокойства капитан не обнаружил.

Тогда он, как кот прихожую, обошел гостиную по кругу. Впечатление о комнате и ее владельце у капитана составилось довольно прохладное, нейтрально-безразличное. Ничто не цепляло глаз, не царапало душу, ничто не заинтересовало, но и не вызвало неприятия или ненависти.

Чуть дольше он задержался возле старинного, с бронзовыми накладками, кабинета, занимавшего пространство у стены между окнами, разглядывал стоявшие на нем фотографии в рамках. Запечатленных на них людей он не знал, прежде не видел и они ему никого не напоминали. Удивительно, но никакого неприятного чувства, злости и тем более ненависти, разглядывание этих лиц у него не вызвало. Даже улыбающееся лицо профессора оставило его равнодушным. Хотя, казалось бы, повод, заставивший его посетить сей дом, должен был все его чувства окрашивать негативом. Но нет, одна лишь нейтральная, все подмечающая собранность.

Короче говоря, примет того неблаговидного, чем мог заниматься профессор, и которые желал собрать капитан, в гостиной не нашлось. Собственно, а какие приметы? Что он собирался найти? Фотографии, личные вещи? Что? Да все равно, что, подумал он. А лучше так ничего. Где тут, однако, спальня?

Он вернулся в прихожую, где обнаружилась вешалка с висевшим на ней одиноким плащом, зеркало на стене, и под ним цилиндрическая подставка, из которой торчали разнообразными набалдашниками два зонта и штук пять тростей. Коллекция, отметил капитан, и по узкому коридору, стены которого оказались увешаны поблескивавшими в сумраке маслом пейзажами, двинулся в глубь квартиры. Свет зажигать не стал, решив, что разглядыванием картин займется как-нибудь в другой раз. Если, конечно, он представится.

По одну сторону коридора располагались большая кухня, ванна и, в самом конце, кабинет. Дверь в последний была распахнута, капитан заглянул туда, но входить не стал. Его интересовало другое.

Дверь в другое располагалась напротив, она тоже была открыта. Сан Саныч остановился на пороге спальни, прислушиваясь. К окружению и к себе самому. Он не успел еще заметить ничего странного, но сердце его уже взволновалось, заворочалось в груди, начало отрабатывать тяжелыми гулкими ударами. С чего бы это?

Капитан методично осмотрел спальню. Осмотр подтвердил подмеченное им ранее, что профессор не любит захламлять пространства. И здесь тот остался верен себе. В комнате предметов, мебели и каких-то личных вещей оказалось также немного, только самый необходимый минимум. Он увидел большую двуспальную кровать с высоким изголовьем, прикроватные тумбочки с двух сторон, да по ночнику с разноцветными витражными абажурами в стиле Тиффани на каждой. Шторы на единственном окне оказались задернуты, отчего в спальне царил почти вечерний сумрак. В глубине капитан обнаружил еще одну дверь, за ней, видимо, скрывалась гардеробная. Подойдя к ней, он подергал за ручку, но дверь не открылась, была заперта. Что исследователю показалось весьма странным обстоятельством. Он подумал, что в этот закрытый объем он обязательно должен проникнуть. Но как? Нормального замка на двери не оказалось, стало быть, запиралась она каким-то тайным образом, и его набор отмычек тут бесполезен.

Он стал оглядываться, стараясь угадать, что за тайный механизм тут используется, и как его задействовать, как вдруг увидел кое-что такое, что заставило его забыть про гардеробную.

На кровати, на той ее половине, что была ближе к окну, прямо поверх покрывала, лежал в ожидании гостьи или хозяйки белый банный халат. Обойдя вокруг кровати, Сан Саныч обнаружил возле нее на полу пару комнатный тапочек с меховой опушкой. Точно такой халат, и точно такие тапочки дома носила жена его Варвара. Так вот, отчего забеспокоилось сердце, понял, наконец, он. Вот, чем навеяна эта тяжесть. Мозг не успел обработать информацию, но глаз заметил сразу, и сердце среагировало. Хотя, конечно, это еще ничего не доказывает. Мало ли кто мог использовать эти вещи. Да кто угодно мог! Даже сам профессор!

Звучало неубедительно. Александр взял халат в руки и, поднеся к лицу, втянул воздух носом, пытаясь ощутить и опознать запах той, кто согревал в нем свое тело. Ему показалось, что да, что узнал, что ошибки нет... Да и как можно ошибиться? Волшебный аромат Варвары всегда восхищал его и кружил ему голову, так что ни забыть, ни спутать его с каким-то другим он не мог. Шипящий фонтан ударил ему в голову, он застонал от боли и едва не рухнул на кровать. Понадобилось время, чтобы волна помрачения схлынула. Когда он пришел в себя и вновь полностью включился в реальность, то понял, что обстановка изменилась, причем кардинально.

В квартире кто-то был. Он не уследил, как открывалась дверь, потому что был не в себе, но теперь услышал голоса.

– Ничего не пойму, – такие были первые слова, что услышал капитан, и сразу узнал голос профессора. – Такое впечатление, что в квартире кто-то побывал. А может и до сих пор есть.

– Что-то пропало? – спросил женский голос. Звучал он глухо, немного невнятно, и Доманский его не узнал, тем не менее, сердце его болезненно сжалось. Что-то слишком много оно стало себе позволять в последнее время.

– Пока не знаю, пропало ли что, или нет, – отвечал профессор, – судить рано. Но запах...

– Запах табака. Даже не табака, а курева.

Вот так, профессор, оказывается, не курил, ни трубку, ни что-то другое, и нюх к тому же имел отменный. Сан Саныч с запозданием понял свою ошибку.

– Может, из подъезда занесло? – продолжала допытываться спутница.

– Вряд ли. Никогда ничего не заносило. Ты оставь дверь и посиди пока в гостиной на диване, там, вроде, никого нет. А я тут все осмотрю. Если что, кричи.

В прихожей что-то загремело, и капитан понял, что это Чулаевский выбирает себе трость помассивней. Так, подумал он, а что же мне делать? Судя по всему, он попал в элементарную ловушку, западню, выхода из которой не было. Придется идти напролом. Тут он пожалел, что не позаботился о маске для лица. Только, что толку теперь жалеть-то? Он бросил халат на кровать и тенью переметнулся к двери. Спрятаться за ней было невозможно. Может, под кроватью? – мелькнула мысль. Ну, уж нет! – отмел он ее так же быстро. Не хватало еще! Да и поздно!

Прижавшись спиной к стене рядом с косяком, он замер. Как раз вовремя. Предупредительно постучав набалдашником трости по раскрытой двери, профессор вошел в спальню. Остановившись на пороге и, странным образом не замечая притаившегося у него за правым плечом Доманского, похожий блестящими стеклами очков и вытянутой фигурой на поднятый перископ, Чулаевский принялся настороженно осматривать комнату. Панорамно, слева направо. Стоял он при этом таким образом, что выскользнуть незаметно и уйти капитан не мог.

Сейчас все откроется, зло подумал капитан. Но, черт подери, этого он допустить никак не мог! Потому что, если Варвара действительно здесь, она не должна его увидеть! Все, что угодно, но только не это!

И вот тут ему реально захотелось провалиться сквозь землю. К сожалению, такого выхода для него не существовало. Значит, любым доступным или невозможным способом следовало сделаться невидимым для этого человека, не позволить ему себя обнаружить! Ну? Что? Как?

Господи, взмолился он, ну сделай же что-нибудь!

Потом Сан Саныч не раз анализировал произошедшее в спальне профессора Чулаевского, старался понять, как ему все удалось. И не сразу, надо сказать, понял и смог повторить в другой ситуации. Но чувство, которое он тогда испытал, чувство собственной неуязвимости и ускользающей материальности, он запомнил. Приближение к нему впоследствии позволило капитану снова решить задачу. Собственно, отсюда и пошел метод тотальной маскировки по Доманскому. Но это в будущем, тогда же он опустил глаза и, пряча взгляд и все время будто уворачиваясь от глаз противника, постарался затеряться в пространстве, как бы скрыться в его складках. Удивительно, но это ему удалось.

Чулаевский, никого не заметив, прошел к двери гардеробной, подергал за ручку. Убедившись, что дверь заперта, он, озирнувшись, скрытным движением, которое тем не менее не укрылось от глаз капитана, потянул за неприметную головку самого обыкновенного гвоздя, вбитого в дверь рядом с запором. Гвоздь легко вытянулся из полотна наполовину, после чего ручка подалась и дверь открылась. Свет в кладовке сразу зажегся, но Сан Санычу не было видно, что в ней. Профессор быстро ее обследовал. Не найдя никого, он закрыл дверь и вернул гвоздь на место.

Тут капитан сообразил, что, увлекшись раскрытием тайных механизмов двери, он упустил свой лучший, а, может, и единственный шанс улизнуть незамеченным. Чулаевский вернулся на прежнюю позицию у двери, где утвердился с тростью в руке. Что-то ему не нравилось, что-то не давало покоя. Он широко раздувал ноздри и интенсивно принюхивался, а потом, возбудившись, принялся еще и постукивать костяным набалдашником трости по ладони левой руки. Парень, судя по всему, был правша, руки имел длинные, кулаки костлявые и увесистые. Доманский понял, что еще немного, и профессор обнаружит его, не визуально, так по запаху. Уж больно развито у него оказалось обоняние.

Надо было действовать, причем немедленно.

Выждав, когда профессор, сканируя пространство, переведет взгляд в сторону окна, капитан, будто выброшенный пружиной, устремился к нему и сильно ударил его в нос. Слава богу, удар у Сан Саныча был хорошо поставлен, не далее как вчера он отрабатывал его на вечерней тренировке в спортзале.

Резко вздернув голову, Чулаевский ударился затылком о дверь, после чего, подломив колени, сполз по ней на пол. Трость выпала из его руки и с невероятным грохотом покатилась по полу. Не мешкая более ни секунды, капитан выскользнул в коридор и устремился к выходу.

– Что там происходит?! – закричала женщина в гостиной. – Эдик, с тобой все хорошо?! Эдик!

Он хотел бы этого избежать, не встречать ее, не видеть, оставить себе хоть призрак надежды, но не случилось, не получилось. Женщина устремилась на помощь Эдику, и у двери они встретились.

Варвара, Варвара, Варвара!..

Сан Саныч все еще пребывал в образе невидимости, поэтому легко уклонился от ее взгляда, остался ей незамеченным.

Ее ему тоже лучше бы не видеть, но... Случилось так, как случилось.

Выбравшись из квартиры, он на одном дыхании взлетел на верхний этаж и там вызвал лифт. Слава Богу, дом не принадлежал к числу тех, в подъездах который постоянно толпится народ. Спускаясь, он заметил из лифта, что дверь в 113 квартиру на четвертом этаже уже закрыта. Похоже, оторвался, подумал он.

Так же, незамеченным, капитан выскользнул на улицу и сел в машину. Отъехав подальше от профессорского дома, он остановился в каком-то проулке и с час просидел там, уткнувшись головой в руль, приходя в себя и стараясь осмыслить последние события.

Теперь он уже не вполне понимал, чего, собственно, добивался, зачем полез в эту нехорошую квартиру? Что там искал? Но что по итогу смог приложиться по Чулаевскому, этому он был безоговорочно рад. Может, в том его цель и состояла. Эдик, да? Ну-ну...

И все же, зачем профессор вернулся? – думал он. Почему с Варварой? Почему сегодня? Все вопросы причиняли ему боль, были мучительны, поэтому придумывать правдоподобные ответы на них он избегал. Ему было достаточно того, что он видел сам, все остальное доходило до сознания по каналам растрепанных чувств. Ощущение его в результате переполняло апокалиптическое, будто все летит в пропасть. К сожалению, так оно и было.

После этого случая отношения между ним и Варварой совсем разладились. В день стычки в квартире профессора она не вернулась домой. Объяснять свое отсутствие она никак не стала, и верить ей больше не просила. Тогда Александр усвоил, что не все в жизни описывается вопросами веры, есть еще вопросы любви. Когда нет любви, любые вопросы бессмысленны.

Поговорить с женой открыто, напрямую, он так и не решился. Боялся того, что мог услышать. Но пока Варвара сама еще не сказала ему, что любви больше нет, что между ними все кончено, надежда у него оставалась.

Да, слава Богу, были еще вопросы надежды.

Учеба его в академии закончилась. Распределение он получил в тот самый Загубинск, точку на Магистрали. Узнав свое место назначение, он рассмеялся. Горько рассмеялся, потому что помнил, что сам себе предрекал такой итог. Значит, что? Предвидел, угадал или спровоцировал, как говорится, накаркал? Вопросы, вопросы... Видимо, генерал, хоть и обещал не строить ему козни, слова своего не сдержал. С ним, как и с Тамарой, Доманский больше не встречался, так что спросить Голованова непосредственно не мог. Да и что бы тот ответил? Нет, не хотелось ему ни просить, ни спрашивать.

Но еще один удар капитана все же поразил. Варвара отказалась отправляться с ним в Загубинск.

– Я не поеду, – так и сказала она.

– Почему? – сквозь звон разверзнувшейся внутри него пустоты, спросил он.

– Что я там буду делать?

– Меня любить.

– Любить тебя я могу и отсюда. Я и теперь тебя люблю. Нет, дело не в этом, пойми. Я ведь тебе говорила, что я столичная штучка? Говорила. Так вот, в этом Загубинске я погибну. Зачахну от тоски, и никакая любовь меня не спасет. А здесь мне как раз предложили работу в Институте нейрохирургии. Я так долго ее добивалась, и упустить этот шанс не хочу. Это вопрос моей самореализации, моего будущего, вот и все. Я должна себя испытать.

– А я? – только и нашелся, что спросить он.

– Ты поезжай, куда должен. Служи. А через полгода мы вернем тебя обратно.

– Не надо никуда меня возвращать, – упрямо наклонив голову, сказал Доманский. – Я сам как-нибудь со всем разберусь.

Вот, собственно, и все. На этом их семейная жизнь завершилась.

Глава 20. Дороги, которые нас выбирают

20. Дороги, которые нас выбирают

– Я когда договор этот подписывал, особо не сомневался, и ни о чем таком не думал. Был уверен, что все, обратно оттуда не выбраться. Но нужно было время выиграть, чтобы сюрприз подготовить. Вы ведь знаете, что я собирался взорвать их базу, тот дом в сумеречной зоне. Но на тот момент еще не придумал, как. А Геша Хлебчиков, если помните, был такой микро-демиург, грозился выдать меня этим, чужим, если не подпишу бумагу. Он-то знал, что все серьезно с ней, а я нет. Ну, подписал и подписал, делов то! Тем более, когда он бумажку в камине сжег, то я и вовсе успокоился, и думать о ней забыл. Хотя он предупреждал, что никуда она не делась, и что договор нерушим, но я все мимо ушей как-то пустил. Тем более что почти сразу удалось и взрыв устроить. Там у него в мастерской, за ширмой, какой-то хитрый генератор стоял, временной, что ли, вот его и взорвал. Темпоральный – так он его называл. А в генераторе том энергии было – немерено. Когда она вырвалась, разнесло и Дом призрачный, и всю сумеречную зону. Я, помню, тогда бутылку виски у Геши со стола прихватил, на балкон вышел, думал, умру хоть, как человек. Как раз успел бутылку опорожнить, когда рвануло. Балкон оторвало, и меня вместе с ним – прямо сюда. В смысле, не сюда, а – туда, в Лимбоград. Тоже, место чудное...

Сан Саныч из комнаты увел друга на крышу, где, сидя в шезлонге, обдуваемый ветерком, настоянным на можжевеловых шишках, тот неторопливо поведывал ему свою историю. Выражение лица при этом у Сергея было таким, будто он сам удивлялся всему, что с ним произошло и, главное, что обо всем помнил.

Сан Саныч же больше дивился другому, именно, как Серж выглядел. А выглядел тот, собственно, так же, как и прежде, как и всегда, только чуб его знаменитый сильно распушился, да усы немного отросли. И еще кожа стала бледной от долгого сидения, или лежания, в закрытом помещении. То есть, впечатление было таким, что все это время за парнем исправно кто-то ухаживал, умывал его, брил, подстригал. Или, думал Сан Саныч, он чего-то не понимал. Конечно, не понимал, и много чего. Доманский поводил рукой, внешней стороной пальцев, по собственным щекам, как обычно проверял степень их чистоты, и убедился, что вполне терпимо, денек еще можно не бриться. А вот, сколько этот денек будет длиться, никому не ведомо. Дьявольщина какая-то, подумал он, дьявольщина.

– Да, Лимбонго это... – продолжал рассказ Сергей Сергеевич Таганцев. – Более странного места в жизни не встречал. Свалился я куда-то на улицу, прямо вместе с балконом. Стою, значит, за перила держусь, по сторонам озираюсь, и понять не могу, где я? И почему до сих пор жив? Или не жив? Может, после смерти вот так оно все и происходит, и выглядит? Господи, думаю, куда ж ты меня забросил? Народ тут сбежался на меня поглазеть, а среди них какие-то странные были, с красными глазами.

– А с зелеными были?

– Были и с зелеными, но красноглазых больше. Они меня, собственно, под руки подхватили и повели куда надо. Я сразу почувствовал, что профессионалы, знают, как упаковывать. Прямо так, по-серьезному взяли, не рыпнешься. А там какой-то мужик, на рыбу похожий...

– Дон Севрюха!

– Точно, вылитый севрюга! Рыба-рыбой, только в сюртуке. Бумажкой у меня перед носом размахивает и все повторяет: Договор! Договор! Откуда, думаю, у него мой договор? А потом вспомнил, что мне Геша про юриста говорил, и про то, что подписанные кровью бумаги в огне не горят. Вот тогда я, честно говоря, и струхнул маленько. Да ну его к лешему, думаю! Надо ноги делать отсюда. Но как? А я, если помните, перед тем бутылку виски высосал? Сначала-то не подействовало, когда вокруг все гремело и рушилось, а тут мне хмель в голову как раз и ударил, да так, что я отключился. Вот, собственно, и все.

– Дело, стало быть, в бутылке виски? А я грешным делом думал, что твое состояние объясняется внутренними и общими свойствами организма русского человека. Думал, когда приспичит, тоже так смогу... Уйти туда.

– Я не знаю, может, так и есть. Мало ли? У каждого ведь в жизни была своя бутылка виски. Или чего другого.

– Да, может быть... И что ж ты, так ничего больше и не помнишь? Ты действительно все это время был мертвецки пьяным?

– Ну, да... Наверное. Честно говоря, это от меня не зависело. Я своим состоянием не управлял. Даже не знаю, как объяснить... Само все происходило. Нет, иногда всплывал на поверхность, проверить, как там и что. Нет ли перемен. Но все оставалось по-прежнему, и я вновь погружался. В последнее время все было словно во мгле, и мне постоянно какая-то мелодия снилась...

– Прямо мелодия?

– Да, песня. Наверное, я ее прежде, еще дома слышал. Про зиму, белую реку и про дома, которые за ней в снегу стоят. Зимняя песня такая, я все время мерз от нее.

– Может, Тамара тебе ее пела?

При упоминании о Тамаре, Сергей быстро взглянул на подполковника и побледнел.

– Н-нет, – ответил не слишком уверенно, – не помню такого, чтобы она пела.

– Ладно, не важно, – согласился Сан Саныч. – А как вели тебя по тоннелям? Сюда как вели, помнишь?

– Смутно. Вас вроде видел пару раз, но, подумал, откуда? Привиделось, не иначе.

– Как видишь, кое-что было на самом деле.

– Д-да... Я мало что помню, на самом деле. А сегодня проснулся, и не понимаю, где я? В окно смотрю – тоже ничего не узнаю. Думаю, все, приплыл. А тут вы входите. Господи, как же я обрадовался, когда вас увидел! Сан Саныч, у вас сигаретки не найдется? – спросил Серж неожиданно. – Сто лет не курил, страсть, как хочется.

Сан Саныч достал сигареты, и они закурили.

– Я починил твой ключ, – сообщил Доманский чуть погодя.

– Ключ? Что за ключ?

– Универсальный. Изобретатель, кстати, местный, называет устройство сэдер. Дал ему свое имя, ага. Сэдер 13, кажется, если правильно запомнил. Можно вернуться домой, хоть прямо сейчас. Вот, смотри.

Подполковник вытащил из кармана ключ и, держа за рукоятку, повертел им в воздухе, демонстрируя. Штуковина была довольно увесистой, и таскать ее с собой особой радости не доставляло, а вот мучений с ним – сколько хочешь, то по ногам ударит, то в бок вопьется. Тем не менее, Доманский предпочитал держать ключ при себе, несмотря ни на какие неудобства. Ведь он, по сути, – билет домой, единственный. Нет-нет, пусть лучше карман в клочья, а ключ должен всегда быть под рукой.

– Можно? – потянулся к устройству Сергей. Руки его дрожали, видно было, как он разволновался. Он долго его вертел, разглядывая со всех сторон и бормоча под нос, заучивая новое: сэдер, сэдер. – Похоже, тот самый, – признал, наконец, бывшую собственность. – Вы его уже испытывали?

– Нет, не успел еще. Честно говоря, без тебя не хотелось. Вдруг, что не так сделаю, да опять он испортится?..

– А что с ним не так было?

– Кристалл потерялся, ихорит называется. Без кристалла он не работает. Пришлось новый добывать. – Про то, где и каким образом ему удалось ихорит достать, рассказывать Сан Саныч не стал. Но, вспомнив по случаю Тянского, нахмурился, опечаленный его судьбой. Быть в лапах у Коронзона не сладко, про то подполковник знал на собственном опыте.

Он сразу, едва все случилось, сделал себе зарубку на памяти – добиться освобождения Хотия, любым способом. И готов был сделать для этого все, что в его силах. Подвижек, правда, все еще не было, как и со всем остальным. Но над поставленной задачей мозг его работал постоянно, в фоновом режиме, искал ходы, перебирал варианты, высчитывал шансы. Пока ничего конкретного он предложить не мог, но, хвала богам, его способности вернулись, и вот Сергей в себя пришел, значит, можно было потихоньку начинать разматывать этот клубок. Осталось только решить, за какую ниточку дернуть первой. Эти мысли возникли в его голове быстрым всплеском, пока он наблюдал, как друг вертит в руках сэдер.

– Так, может, сейчас и испытаем? – загорелся вдруг Таганцев. – Тут всего-то нужно – на эту кнопку нажать. Пойдемте вниз, а то здесь и стены-то нет, чтобы забуриться. А в комнате моей любую можно использовать для прохода.

– Пошли, – согласился Сан Саныч. – Только, знаешь, что? Давай сделаем так. Если все работает, как надо, мы немедленно переправим тебя домой, и я сразу вернусь обратно. У меня тут еще пара дел осталась, не сделанных. Ненавижу, когда долги остаются, вообще, что-то зависает, до конца не доведенное.

Они спустились вниз, в комнату Сержа.

– Ну, давай, показывай, как техника работает, – сказал Сан Саныч.

Таганцев подошел к боковой стене, чистой и белой, как экран в кинотеатре. Он встал в трех шагах перед ней, как на дуэли, перед барьером, выставив вперед правое плечо и закрывая лицо пистолетом. Не пистолетом, конечно, сэдером. Он несколько отстраненно улыбался, и дергал усом, но при этом был белее стены, у которой стоял. Костяшки пальцев, сжимавших рукоятку, тоже побелели.

– Ты это, расслабься, – подсказал ему Доманский. – А то раздавишь железку. Мы пока никуда не идем, только испытываем прибор. Понял?

– Да-да, – согласился Серж. – Да-да.

– Давай, может, я?

– Нет, я сам! Сам!

Серж глубоко вздохнул и, все так же, стоя боком, вытянул вперед руку с ключом. Зачем-то прищурился, будто действительно прицеливается, задержал дыхание – и нажал на кнопку. Из раструба ключа, как и должно было, вырвался голубой луч и упал на стену. Но ничего не произошло, проход, вопреки ожиданиям, не открылся.

– Не понял! – заявил Сан Саныч. Он выглядел обескураженным не меньше капитана. – А почему это стреляем холостыми?

– Сам не понимаю, – сказал Серж. Поднеся ключ к глазам, он рассматривал его с разочарованием. – Вроде, все нормально. Лампочка горит...

– А включаешь – не работает! – закончил Сан Саныч за него фразу. – Дай-ка, я попробую!

Он забрал у Сержа ключ и, встав рядом с ним и в ту же позицию, повторил его действия – наставил сэдер на стену и нажал на спуск. Ну и результат получился тот же – нулевой.

Подумав, что, быть может, проблема в стене, Сан Саныч отошел к противоположной, и попытался справиться с ней, но эффект был тем же. То есть, нулевым.

– Та-а-ак! – подвел он черту под первыми опытами. Повернувшись к капитану, он развел руками: – Ничего не понимаю!

В таком положении, озадаченным, застал его появившийся в комнате Джус, хозяин.

– Вот вы где! – сказал тот, входя в комнату. – Так-так-так! А это что? – Судя по всему, такое устройство, как универсальный ключ, было ему хорошо знакомо.

– Где? Что? Ничего! – отвечал скороговоркой Доманский. Он спокойно, по-деловому, сунул ключ сзади за пояс. – Что, какие-то проблемы?

– Проблем никаких. Но вот эту штуку я обязан у вас изъять. Это так, между прочим.

– Почему?

– Потому что все неучтенные устройства перехода запрещены к частному владению на территории Тархона, объявляются собственностью города и немедленно конфискуются в его пользу. Но я даже не о нем хочу с вами говорить. Я хочу знать, вы что же, хотели уйти не попрощавшись? По... По...

– По-английски, – подсказал Серж.

– Вот-вот! Мерзкий обычай! Кстати, вижу, что господин Таганцев наконец пребывают в добром здравии. Мои поздравления! Надеюсь, вы сможете теперь исполнить свою гостевую повинность?

– Что? Что еще за повинность?

– Не сможет! – нашел, наконец, возможность, вклиниться в разговор Сан Саныч. – Он болен! Гораздо серьезней, чем считалось раньше.

– Да? И что с ним на этот раз?

– То же, что и было. Он влюблен!

– О! Это меняет дело.

– Конечно. Поэтому, просто оставьте парня в покое, с этой вашей повинностью. Меня тоже, кстати. Я пуст и раздавлен, как тюбик с зубной пастой в солдатском умывальнике. Это первое.

– А второе?

– Второе вот: как вы могли подумать, что мы уйдем, не попрощавшись? Обидно, слушайте!

– А как вы предлагаете все понимать? Ту мизансцену, которую я тут наблюдал и в которую случайно вмешался.

– О, Джус, вы, оказывается, театрал. Мизансцена, надо же! Однако, приятно.

– Не уходите от вопроса! В смысле, от ответа!

– Мизансцена проста, дорогой наш хозяин, только вы ее неверно истолковали. Мы конечно собираемся вас покинуть, как только сможем, потому что не хотим злоупотреблять вашим гостеприимством. За которое мы вам безмерно благодарны. Но есть такая русская поговорка, в гостях хорошо, да дома лучше. Однако о том, чтобы уйти тайно, не попрощавшись и не поблагодарив хозяев за прием, об этом и речи быть не может. Ключ для перехода у нас действительно есть, имеется, и мы как раз проверяли его работоспособность, когда вы вошли.

– И как? Проверили?

– Проверили. К сожалению, не работает. Так что... Ваш гнев на нас вдвойне напрасен.

– Вы думаете? – Джос поднял брови. Ему финт с бровями понравился, поэтому он поднял и опустил их несколько раз. Видно было, что его гнев, и его возмущение были в большей степени напускными. – Хорошо, давайте обсудим.

В комнате находился единственный стул, Джус по праву хозяина его занял. Серж без раздумий улегся на кровать, ногу на ногу, руки за голову. Сан Саныч остался стоять, он только отошел к окну и привалился к нему плечом, так, чтобы не терять из виду остальных. Скрестив руки на груди, приготовился слушать.

– Что вы собираетесь делать? – без раскачки в лоб спросил Джус. – Теперь, когда господин Таганцев... когда господину Таганцеву полегчало, думаю, уже можно обсуждать планы на будущее. Мы хотели бы быть в курсе.

Серж кивнул и перевел взгляд на Сан Саныча. Капитан справедливо полагал, что если планы имеются, их знает только подполковник. Сан Саныч тоже кивнул, соглашаясь.

– Что ж, можно и обсудить, – озвучил он формулу согласия. И немедленно конкретизировал. – Прежде всего, мы будем пытаться отправить домой капитана Таганцева. Как только возникнет такая возможность, мы так и сделаем.

– Ну, уж нет! – подал голос возражения со своего ложа Серж. – Я вас одного здесь не оставлю!

– Отклоняется! Вы, Сергей Сергеевич, дьявол знает, сколько времени провели в беспробудном пьянстве. Вам полгода придется реабилитироваться, никак не меньше. Вы здесь лишней обузой будете, право же! Если честно, вы и сейчас ужас как руки связываете. А ведь все те ребята, которые против нас, усии и прочие коронзоны, они в игры с поддавками не играют. Они бьют по-серьезному, на поражение. Все! Не обсуждается!

– А вы?

– У меня еще дела в Лимбонго, я должен туда вернуться.

– Теперь понятно, более-менее, – сделал вывод Джус. – А с ключом-то что?

– Хрен его знает, что! Не работает. Хотя, Лудильщик уверял, что все с ним в порядке. О, кстати, Лудильщик! Мы же можем спросить прямо у него!

– А кто это? – поинтересовался Серж.

– Как с тобой интересно! – рассмеялся Сан Саныч. – У тебя все время «доброе утро!»

– Да буде вам смеяться-то!

– Ладно, ладно. Лудильщик как раз и есть изобретатель этой штуковины. Он сюда рядом с тобой шел, за руку тебя держал. Не помнишь? Вот, я ж говорю. Но мы все равно можем спросить непосредственно у него, что с ключом не так. Можем, Джус?

– Попробую его привести, – сказал хозяин, с легким покряхтыванием поднимаясь со стула.

– Я немного посплю, – сказал Серж, едва Джус вышел из комнаты. – Устал... – И, не дожидаясь разрешения старшего по званию, закрыл глаза и затих.

– Поспи, поспи...

Сан Саныч вздохнул и повернулся к окну. Сдвинув занавеску в сторону, он той же рукой уперся в стекло и в таком положении застыл. Глядя на тихую, размеренную жизнь чужого города снаружи, он с тоской думал, что, как ни хочется, а так просто вернуться домой им не удастся. Со всей определенностью понимал господин Даманский, что малой кровью им не отделаться. Похоже, работают против них факторы, о которых он не знает, и потому противопоставить им ничего не может. Только вот, что за факторы, как это выяснить?

Вскоре вернулся Джус с Лудильщиком, скорей, чем Сан Саныч приготовился ждать.

– Привет-привет! Вот где вы обосновались! – с порога сыпанул веселой скороговоркой Сэдер. – Давно не виделись! Как поживаете?

Подполковник, обернувшись, помимо воли улыбнулся этому странному субъекту навстречу. По всей видимости, подумал он, предоставленными ему условиями Жало вполне удовлетворен.

– Как ваши дела? – без остановки трещал Лудильщик. – А молодой джентльмен? Ему уже лучше?

– Да, все хорошо, спасибо.

– Но зачем-то я вам все-таки понадобился, так? Иначе я вряд ли имел бы счастье снова вас лицезреть.

– Что вы! Мы всегда рады вас видеть! – возразил Сан Саныч. – Но одна небольшая проблемка у нас действительно есть, – Он вздохнул и достал из-за пояса ключ. – Вот.

– Что – вот?

– Сэдер.

– Вижу, что сэдер. Что с ним.

– Вы мне скажите, что с ним? Не работает. Хотя вы уверяли в обратном.

– Я уверял, я могу и разуверить. Что было тогда, не всегда бывает потом.

– Короче, если сделаете так, что ключ снова заработает, я напою вас шампанским.

– Шампанским? Какая прелесть! Но лучше пивом.

– Почему? Вы не пьете шампанское?

– Пью, почему же. Но я от него пержу. Поэтому, шампанское пить приходится в одиночестве.

Сан Саныч почесал нос.

– Да, – согласился он, – тогда лучше пивом. В общем, напою, чем скажете, но ключ должен работать. Держите!

Лудильщик принял прибор двумя руками, бережно, точно он хрустальный.

– И что с ним такое? – спросил он риторически, в пространство. – Ну-ка, посмотрим.

Он осторожно, но ловко обследовал ключ со всех сторон, потом открыл крышку и проверил наличие и состояние кристалла.

– Все на месте, все исправно, должно работать, – сделал он заключение. – Ну-ка, проверим!

– Только ты это, не вздумай свалить под шумок, – остановил его Джус. – Помни, если что, я тебя из-под земли достану.

– Не извольте беспокоиться, хозяин. Сэдер не тот человек, который бежит оттуда, где ему хорошо, туда, где ему будет плохо. Поэтому рекомендую вам расслабиться и наблюдать события. Хотя, хорошо, что напомнили. За мониторами моими мне все равно смотаться придется. С кем-нибудь. Мне обещали.

– Нет, к вам домой нельзя, опасно. Наверняка там вас ждет засада. Мониторы мы вам новые доставим.

– Только поскорей, пожалуйста, а то я уже скучать начинаю без подружки. И, чтоб вы знали, когда мне скучно я очень плохой работник. Очень плохой, просто никакой. А теперь, позвольте, я продолжу испытание.

Он отошел к свободной стене и, направив на нее раструб, включил прибор. Конус луча упал на поверхность, и на ней тотчас появился, засеребрился прямоугольник прохода. Лудильщик повернулся и в недоумении развел руками.

– И что вам не нравится? – спросил он. – Как по мне, все чудесно работает.

– Ну-ка, дайте! – Сан Саныч подскочил к Лудильщику и выхватил у него ключ. Тотчас луч погас, и проход в стене закрылся. – Что за черт! – вскричал подполковник.

– О, – сказал Лудильщик, – должен вас огорчить. Проблема не в устройстве, проблема в вас.

– Что вы хотите сказать! Объясните!

– Я могу только предположить. И я предполагаю, что у вас в Лимбонго имеются какие-то неурегулированные обязательства, например, непогашенная долговая расписка, наверное, подписанная кровью. Есть? Вот и...

– Причем здесь это? И вообще, какое одно имеет отношение к другому?

– Имеет. Вы же помните, по чьему заказу прибор был изготовлен? Все приборы. Потом, когда работа была закончена, господин дон велел все принести к нему. Он каждое изделие подержал в руках, над каждым что-то пошептал. Я лично видел, потому что сам там присутствовал. И я еще спросил по глупости, что, мол, вы делаете, дон? А он так по-рыбьи улыбнулся, – как он умеет, знаете? – и говорит: собственной магией заряжаю. Теперь, говорит, ни один мой должник от меня с твоим прибором не сбежит. Надо сказать, что дон очень трепетно к своим должникам относится.

– Магия? Угу. Хрень какая-то! Как же тогда нас сюда провели?

– Это другое.

– Другое, конечно! На все есть объяснение!

– А что вы от меня хотите? Я как умею, так и объясняю. Думаю, что да, на Землю вам таки не уйти. И я больше склонен думать, что действует здесь не столько магия, сколько свойство нашего пространства. Универсума, если хотите, – высказался бог электроники.

– А, оставьте! – махнул рукой Доманский. В глубочайшем разочаровании он забегал по комнате. Набегавшись, остановился возле Лудильщика и спросил: – А если к вам пристроиться? Вы можете нас провести?

Тот покачал головой, блики от заплаты заметались по стене.

– Вы же видите, блокировка срабатывает.

– А с медальонами?

– Ну, это же не портуна. Ее еще можно обмануть.

– А перепрошить ключ если?

– Сэдер? Можно попробовать, но вряд ли.

– А новый сделать? Можете?

– Это возможно, но много времени займет на новом месте. У меня же тут ничего нет.

– Как это нет? – вмешался Джус. – Вам все предоставили!

– Того, что нужно для этой работы – нет, – мягко настоял на своем Сэдер. – Это не так просто, чтоб вы знали, ключ такой сделать. Механики в нем – десять процентов, все остальное – не механика. И вот с этим проблема.

– Что же делать? – спросил Сан Саныч. – Что можно с этим, – он потряс зажатым в руке ключом, – поделать?

– ХЗ, – ответил Лудильщик, надув щеки и выпустив воздух, а Джус пожал плечами.

В комнате повисло напряженное молчание, посреди которого вдруг выпукло выступило на первый план ровное дыхание спящего Сержа. Парень сладко спал, без задних ног, как говорится, не подозревая, что вокруг, и рядом, и прямо сейчас решается его судьба.

Сан Саныч сжал зубы, до скрипа, так, что заходили желваки.

– Ладно, – сказал он, – делать нечего. Видимо, придется возвращаться в Лимбоград ваш. И там пробовать договориться с Севрюгой. Раз он один может вопрос решить, пусть, значит, решит.

– Но!..

– Есть другие предложения?

– Нет, но и такой вариант не годится.

– Не годится. Но другого нет.

– С Севрюхой договариваться себе дороже.

– Это понятно. Надо придумать, чем его заинтересовать.

– Кроме власти его ничто не интересует.

– А господин Таганцев?

– Господин Таганцев останется здесь, у вас. Это возможно?

– Конечно, без проблем. Когда?

– Сразу же, не будем откладывать в долгий ящик. Соберемся, да пойдем, я думаю. Вот только пусть еще сначала Сергей проснется, надо с ним все обговорить.

Пока Серж спал и, возможно, видел сны про девушку на дальнем берегу, Сан Саныч сидел на верхней террасе, думал и курил армейскую сигарету с черным табаком. Сигарета была последней, запасы его закончились, как всегда, неожиданно, и это была еще одна причина, по которой пора было возвращаться. Хотя ни одну из поставленных перед собой задач он так и не выполнил. Разве что, Сержа нашел. Но, поди, его отсюда вытащи. Возможно, еще удастся какую-то связь наладить, хотя бы с Джусом, пусть только научат. Где бы медное зеркало раздобыть, вот еще что... Может, можно такое дома заказать? Отполировать медь не проблема. По размеру сделать и отполировать. Почему нет? Бойцы вон как пряжки надраивают, пастой ГОИ. Вот им, кстати, можно поручить. Отпуск посулить, или дембель в первой партии – сделают все в лучшем виде. Правда, к начальству с таким зеркалом не пойдешь. Да, тонкие вибрации, любимая тема Автомона Ивановича, как же. Придется и ему тоже зеркало сделать. Будем так друг с другом связываться в условиях радиопомех.

Внутренне онемев, он долгое время смотрел вдаль, туда, где золото небес растекалось песком равнины.

На крышу поднялся Таганцев, подойдя, он молча уселся в соседний шезлонг. Сан Саныч бросил на него быстрый, цепкий взгляд.

– Выспался? – спросил он, хотя можно было и не спрашивать: Серж выглядел вполне здоровым и отдохнувшим. Даже щеки порозовели. Но губы были сжаты, усы упрямо топорщились.

– Я не согласен, – заявил он. – Это мои неприятности, мои проблемы. Я сам их создал, и сам должен решать. Короче, я сам пойду в Лимбонго и сдамся Севрюге.

– Хорошо, сдашься. Только чего ты этим добьешься?

– По крайней мере, он вас оставит в покое.

– Совсем не факт. У адвоката аппетит ненасытный, ему всегда будет мало. Это одно. А с тобой что будет, ты подумал?

– Да какая разница! Вон, снова пьянствовать стану. Чем не выход?

– Никакой это не выход. Это полный и беспросветный тупик. Из которого мы тебя, кстати, не без труда вытащили. Не факт, что другой раз такое провернуть удастся. Нет, сиди здесь, на данный момент это лучшая твоя позиция. Добраться до тебя они не могут, значит, пойдут на переговоры. Я сам пойду, тем более, это моя работа.

– А вы? Что, если они вас? Это...

– Я им ничего не должен, ни формально, ни как иначе. Значит, сделать – законно – они мне ничего не могут. Следовательно, придется договариваться.

– А если они не захотят?

– Надо сделать так, чтоб захотели. Да, согласен, тут есть еще над чем поразмышлять. Боюсь, придется соображать по ходу, что и как, и действовать по обстановке. Но – такова работа.

Они помолчали. Сан Саныч докурил сигарету настолько, что держать стало невозможно, пальцы горели и губы обжигало. Тогда он щелчком откинул окурок от себя. Тот вспыхнул искрой и моментально догорел, рассыпался, разлетелся серым прахом по воздуху.

– Вот и все, – сказал Доманский с сожалением, выдыхая последний дым вверх. – Табачок йок. Теперь куревом только дома разжиться можно будет.

– А вы помните, Сан Саныч, – спросил Сергей мечтательно, – как я тогда ходил в сумеречную зону? В Дом? Само собой получалось. Может, стоит и сейчас попробовать?

– И куда ты придешь? Мы же не на Земле, и где та Земля – неизвестно. Оставь, если б это было возможно, думаю, ты давно уже был бы дома, а не старался себя заспиртовать.

– Так, может, в этом все дело?

– В чем? В пьянстве. Ну, разве что! Да ерунда это все, национальная забава. Тебе даже на пользу пошло, вон, какой перец! Прямо завидно. Нет, мне кажется, тут другое.

– Что именно?

– Ты никогда не думал, что, взорвав тогда к чертовой бабушке Дом, как ты его называешь, ты сорвал планы сил даже более могущественных, чем те, что тот Дом построили?

– О чем вы говорите?

– Я просто рассуждаю. Что за всем этим мог стоять кто-то, с кем нам не тягаться, и с кем лучше не ссориться. Точных имен, адресов и паролей у меня нет, я всего лишь предполагаю.

– И что теперь?

– Что теперь... Силы эти любят действовать тайно, за спиной и чужими руками. Поэтому, если они на самом деле существуют, и если еще не решили окончательно, что с тобой сделать, как с тобой рассчитаться за проделанную работу, правильней всего тебе будет оставаться здесь. Затаиться, выждать. А как станет возможно, немедленно возвращаться домой!

– Каким образом? – спросил Сергей недоуменно.

– Вот тебе ключ, – Сан Саныч вытащил из-за пояса сэдер и передал его Таганцеву. – Держи! Никому не отдавай, ни под каким предлогом, понял? Пусть никто даже не знает, что он у тебя есть. И периодически проверяй. Как заработает, а у меня есть предположение, что такое случится, сразу уходи. На Землю уходи, все равно куда, в какое место. Там уже добраться до дома тебе будет легко. Обо мне не думай, знай, что, уходя, ты на самом деле облегчаешь мне жизнь здесь. И развязываешь руки. А сам я отобьюсь от всех, не беспокойся.

– А как вы вернетесь?

– Найду как. Есть способ!

Сергей недоверчиво покачал головой.

– Ой, Сан Саныч...

– И последнее. Вот, сохрани это для меня. Будешь уходить, захвати с собой.– Он достал из-за пазухи сложенную афишу. – Вот. Только не забудь, пожалуйста. Это просьба.

– Что это?

– Так, кое-что. Сувенир из мастерской Лудильщика. Потом рассмотришь. Не забудешь?

– Как можно, Сан Саныч!

– Ну, что, куда идем? – спросил Джус, когда вместе с Доманским они вошли в открытый им тоннель. – Скажите, куда вам нужно, я выведу вас прямо туда.

Сан Саныч задумался. Он все еще сомневался.

– Дьявольщина! – вскричал он в сердцах. – Чтоб я знал, куда! Вообще-то, я хотел бы встретиться с маршалом Берией. Не знаю, где он обретается.

– Тогда вам прямая дорога в кустодию. Я бы не советовал.

– А что бы вы посоветовали?

Джус пожал плечами.

– Я не знаю.

– Тогда выбора нет, – решил Доманский. – Идем в кустодию. Как ни крути, как ни отворачивай, а все дороги, похоже, ведут туда.

– Как знаете, – вздохнул Джус. – Видать, дорога у вас одна, и она сама вас выбрала. Это называется судьба.

На этот раз переход совершился неожиданно быстро, Сан Саныч по дороге даже задуматься толком ни о чем не успел. Видимо, так ему не хотелось идти туда, куда влекла его логика событий. Судьба, как сказал Джус. Когда оттягиваешь изо всех сил какой-то рубежный момент, он всегда наступает внезапно. По крайней мере, так кажется. Вот и Сан Саныч, едва втянулся в ритм перехода, как тот и закончился. Глядь, а перед ними проход, прикрытый серебристым переливающимся занавесом. Этот занавес тоже всегда выглядит немного по-другому, то он серебрится, то золотится, но всегда означает одно: начало или конец тоннеля.

– Пришли, – возвестил проводник, – вам туда. Кабинет маршала, насколько мне известно, на третьем этаже. Только я с вами входить не буду, уж увольте. Не люблю я с этими господами встречаться, тем более, на их поляне. Лестницу сами найдете, ее не заметить нельзя. Ну, прощайте. Приятно было с вами общаться. Даст Бог, свидимся еще.

– Спасибо за все, – поклонился подполковник. – Удачи вам, Джус! – С грустью подумал, что свидеться им вряд ли еще придется. Была такая уверенность, отчего-то. Предчувствие, называется.

Сан Саныч шагнул в проход, сквозь занавес, и оказался в обширном сумеречном холле какого-то здания. Едва он оставил мембрану за спиной, как ход тут же затянулся, преобразившись в стену. Подполковник оглянулся, провел ней рукой. Холод мрамора, ничего больше. Тогда он принялся осматривать место, в котором оказался.

Внутреннее убранство помещения показалось ему устроенным чрезвычайно помпезно. Что называется, сталинский ампир. Высокие потолки, всюду мрамор стен и полов, темное дерево дверей, бронза и хрусталь люстр. Люстр было много, но в каждой горела почему-то одна единственная лампочка. Из экономии, что ли? Холл был разделен на зоны мраморными же колоннами, прильнув к одной из них, Доманский и осматривался со всем тщанием.

Место показалось ему знакомым, не до боли, но до горячего компресса к щекам. Прихлынуло, короче говоря, и даже дыхание немного перехватило. Он подумал, что во многих гарнизонах, в которых ему довелось побывать, Дома офицеров были устроены и отделаны именно так. Испытал прилив ностальгии, и, черт возьми, гордости, да... Ну-ну, не расслабляться!

Внутри не было ни души, и бездушных усий он тоже никого не увидел. Зато впереди, по центру холла, виднелась лестница наверх, которая-то, он сразу понял, и была ему нужна. К ней он и направился, не прогулочным шагом, но без опаски. Уже ближе к середине холла он подумал: а разве не странно, что на посту охраны никого нет? И сразу почувствовал тревогу, и попытался немедленно спрятаться, мимикрировать в сумраке, но не успел. Невесть откуда налетело, сбило с ног, село на голову, придавило щекой к холодному мрамору.

Глядя вдоль поверхности пола, на его разноцветные орнаменты в странной проекции, он сначала подивился качеству полировки камня, но вскоре откуда-то сбоку в поле зрения вплыла пара знакомых тупорылых ботинок и заслонила все остальное. Прошествовав по новому его небосклону, ботинки остановились совсем рядом, он даже почувствовал кислый запах ваксы. Потом один отпрыгнул назад и с разгону ударил его по ребрам. Больно, зараза! – мысленно оценил ущерб подполковник.

– Давайте, пакуйте его, – проясняя ситуацию, спустился сверху глас Коронзона.

Глава 21. Кошки и мышка

21. Кошки и мышка

– Ну, что, набегался? – полюбопытствовал Севрюха, когда Сан Саныча затащили в его кабинет и бросили на стул посредине комнаты. Стул, правда, был полумягким и удобным. Подполковник выгнул спину, повел плечами, ноги переплел – устроился. Посмотрел на неоновоглазых усий по бокам, бросил им беззлобно.

– Держиморды! Вертухаи!

Коронзон, к его удивлению, отсутствовал, где-то отстал по дороге.

Сам хозяин Лимбограда сидел в глубоком кожаном кресле, стоявшем подле камина, ему было зябко, он жался к огню и совсем не выглядел грозным.

– Произвол! – обращаясь к диктатору, заявил протест Доманский. – Я буду жаловаться!

– Правда? – удивился Севрюха. – Интересно, кому?

– Подам рапорт? По команде, – не очень уверенно предположил подполковник.

– Ах, это, – благодушно рассмеялся дон. – Да сколько угодно! Бумага, перо, чернила, есть?

– Ёсть!

– Ёсть, ишь ты! Ничего у вас не ёсть. И никому подать свой рапорт вы не можете. Никто его у вас не примет, вам ясно?

– Тогда через голову сразу к Нему обращусь. Напрямую, – Сан Саныч указал пальцем в потолок.

– Да бросьте вы, право! Он, – Севрюха так же ткнул пальцем в потолок, – сам меня здесь над всеми поставил, так что к нему апеллировать не советую. Бесполезно.

– Как у вас все схвачено, круговая, я смотрю, порука, – отреагировал оперативник и зло засопел. – Все равно... – продолжил он упрямиться, но дон махнул на него рукой.

– Да будет вам! Берите свой стул и перебирайтесь сюда, ближе к огню. Не бойтесь, я не кусаюсь.

– Боюсь, как бы вы ядом не плюнули. Опасаюсь, знаете ли.

– Это разумно, Александр Александрович. Правильно я ваше имя запомнил? Опасаться следует. На всякий случай. Но я уверен, что ничего такого не потребуется. Ведь вы сами будете вести себя прилично? Вот и хорошо. Идите, идите сюда. И, не сочтите за труд, подкиньте в огонь пару поленьев.

– А теперь выкладывайте, с чем пожаловали? – потребовал дон, когда Сан Саныч перенес стул к камину и, подбросив в его голодный зев дровяной пищи, уселся на указанном месте. Усии хотели передвинуться вместе с ним и занять места по бокам, но Севрюха коротким взглядом отослал их назад к двери. – Наверное, вы решили сообщить мне, где скрывается мой должник? Вы его нашли?

«Он что, на самом деле думает, что я шел к нему? – подумал оперативник. – С чего бы это? Типа, все дороги в Лимбонго ведут к нему? По ходу, опять дон что-то мутит! Как паук паутину, плетет очередную интригу. А, впрочем, пусть себе думает, что хочет, не будем его ни в чем разубеждать. Главное, не расслабляться».

– Не совсем так, – ответил он на вопрос. – То есть, совсем не так. Впрочем, да, я шел к вам, сам, поэтому можно было обойтись без этого вот спектакля. Красных глаз и прочих фанфар. Я хотел вам сообщить, и сообщаю, что мой друг, капитан Таганцев, в настоящее время находится далеко, в надежном месте, и вы до него не доберетесь.

– Ага. Значит, вы пришли предложить себя вместо него?

– Тоже нет. То есть, не в том смысле.

– А в каком? Зачем вы пришли? Не понимаю.

– Попробую сформулировать. Я просто подумал: а почему бы нам с вами не договориться? Как говорил один умный человек: попытка – не пытка. Два других умных человека всегда могут найти общий язык, верно? При обоюдном желании? Вот. И если такого желания у вас пока нет, я не против попробовать его пробудить.

– Послушайте, а вы понимаете, что сейчас пребываете полностью в моей власти? А что, если мы попросту сделаем с вами то, что должны были сделать с вашим другом? Как, кстати, вас и предупреждали. М? Что тогда?

– Зачем вам это? Я почему-то склонен думать, что и с Сергеем Сергеевичем вы никаких ужасов совершать не собирались. Думаю, он был вам нужен для чего-то другого. Предлагаю себя вместо него. Для этого, другого. Как говорится, может, и я на что сгожусь?

– А как именно вы порекомендуете вас использовать? Я не очень понимаю, честно говоря. Нет, вы человек интересный, спору нет. Но к господину Таганцеву, я настаиваю, у нас интерес особый, вы знаете, какой. Что вы можете предложить взамен такого, ради чего мы отказались бы от этого интереса? Такого, за что, не колеблясь, отдали бы его договор? А? Ведь вы предлагаете такой обмен, правильно? Что у вас есть нам предложить?

– Пока не знаю. Потому и хочу выслушать ваши предложения. Я мог бы поработать на вас в пределах своей компетенции. Ну, например, я мог бы для вас что-то сделать. Решить задачу, распутать загадку. Что-то найти, наконец!

– И вы уверены, что во всем этом преуспеете? Честно говоря, у меня на службе весьма и весьма неплохие ищейки состоят. Тот же Коронзон, например. Кого угодно из-под земли достанет.

– Сержа же он найти не способен. Капитана Таганцева, имею в виду.

– Найдет! Дайте время, обязательно сыщет. Тем более, что тот никуда деться не сможет, договор его далеко не отпустит. А договор – здесь! – он похлопал себя по карману.

– У меня есть преимущество. Помимо того, что профессионально я выше любого вашего коронзона.

– Какое, если не секрет?

– Свежий взгляд на вещи. Я могу заметить и оценить то, на что вы тут уже давно перестали обращать внимание.

– Может быть, может быть...

Дон Севрюха вдруг задумался. Несмотря на то, что сидел он у огня, руки его все так же были обтянуты черными кожаными перчатками. Он сложил их перед собой одну на другую на остром колене, заиграл пальцами. Взгляд его застыл на пламени камина, в похожих на мутные стекла глазах плясали его отблески. И, что совсем удивительно, на мертвенно бледных с зеленцой щеках, как предвестие беды, медленно проступал яркий лихорадочный румянец. Дон даже задвигал губами, будто хотел что-то сказать, но не решался, тонкие рыбьи усы его смешно задергались. Потом он пожал плечами, то ли погружаясь в сомнения, то ли гоня их прочь.

– А, знаете, пожалуй, у меня найдется для вас поручение, – выдавил он из себя, наконец. – Кое-что есть... – Было видно, что до конца он так и не решил, говорить, не говорить. – А, ладно! – решился он, наконец. – Может, нас действительно свела судьба. Кто знает! Только вы должны понимать, что, знакомясь с моим делом, вступаете на очень тонкий лед. Это дело абсолютно конфиденциальное, абсолютно. И если вдруг выяснится, что вы были несдержанны, иными словами, что разболтали доверенные вам сведения, вам не поздоровится. Даже очень не поздоровится, в этом можете не сомневаться. Я данное слово держу всегда, особенно в таких случаях. Иначе оно обесценится. – Он еще пожевал губами, прежде чем закончил откровенной угрозой: – Я бы сказал, что после погружения в это задание и его завершения, успешного или не успешного, все равно, вам придется исчезнуть из Лимбонго. Но у вас ведь имеется путь отхода?

Подполковник Доманский почувствовал холодок в груди.

– Я умею хранить секреты, – сказал он уклончиво.

– Не сомневаюсь. – Дон опять надолго замолчал, глядя на огонь. Где, в каких далях блуждали его мысли при этом, предположить было невозможно. Однако, решившись довериться чужестранному спецу, он больше не останавливался, хоть все еще медлил. – Кое-что я вам уже рассказал при нашей первой встрече, – произнес он вдруг совсем невпопад, как бы отталкиваясь от некоего внутреннего монолога. – Про папеньку моего, аптекаря, помните? То, что я хочу рассказать вам теперь, с этим связано, и тему продолжает. Как говорится, чего уж? Сказал «а» – говори «б».

Он снова пожевал тонкими губами, поиграл пальцами, наконец, решился окончательно.

– У папеньки моего, аптекаря, была, как вы понимаете, фамилия. И фамилия была Дурыманов. Но все звали его дурымар, я вам говорил, с маленькой буквы. А вот ко мне эта кличка не прилипла, почему-то. Собственно, потому, что я не позволил. У отца была мечта, чтобы над аптекой красовалась вывеска: «Дурыманов и сын», а еще лучше «Дурыманов и сыновья», но из этого ничего не получилось. И не по моей вине. Собственно, в этом и коренится моя история.

Как вы понимаете, кроме отца у меня была и мать. Странно, правда? И все же была. Про нее я ничего не знаю, и почти ничего не помню, даже лица ее. Нет, помню! Как она гладила меня по головке, помню, и это – высшее счастье в моей жизни. Имя ее знаю – Бэлла, помню, что была она удивительно светлой, и что очень любила меня. Строго говоря, только она одна меня и любила. Перед глазами, когда закрываю их, вижу ее мягкий силуэт, абрис головы, слегка склоненной к плечу, золотые сияющие волосы и толстая коса, переброшенная на грудь, чувствую исходящее от нее тепло. Всего этого я лишился еще в том возрасте, когда события в жизни происходят так быстро, что не успеваешь их осознавать. Года два мне было, не больше, когда мамы не стало.

Мы остались с отцом, иной жизни я не знал, потому что отец никогда даже не попытался привести в дом другую женщину. Ему это было не нужно. Но я все же дорос до такого возраста, когда смог заметить, что у других детей мамы есть, и задался вопросом: а почему, собственно? Чем я провинился, за что меня лишили ласки и заботы? Я был уверен, что все это у меня было бы, будь у меня мать. На мой вопрос отец ответил, что она была ангел, и Господь призвал ее к себе. Что мы должны радоваться за нее, и молиться.

Однако дети, мои школьные приятели и, в большей степени, неприятели, подросли вместе со мной. Они тоже все замечали, и тоже получали ответы на свои вопросы, и часто ответы те были не такими, как у меня. Взрослые глупы и безразличны, они не стараются оберегать детей от знаний, до которых те не доросли. А дети злы и жестоки, и не могут не применить полученные знания для того, чтобы причинить боль тому, кого знания касаются. Такое происходит везде, но особенно было характерно для Урушалимки, района, где я жил и рос. Здесь не принято вспоминать, кто, откуда, но я вам скажу.

Тут Доманский, слушавший рассказ дона чрезвычайно внимательно, вздрогнул. Совпадение? Случайность? Нет, уж он-то знал, что случайностей не бывает, поэтому ни в какую рандомность событий не верил. Урушалимка, Эрусалимия, – связь очевидна. Язык зачесался от навернувшихся на него вопросов, однако время для них еще не пришло. Сан Саныч сжал зубы.

– Конечно, ни взрослые, ни дети не могли пройти мимо такого повода позлословить, как история моей семьи, – продолжал Севрюха. – Меня стали дразнить, мне выложили все, многократно затолкали все подробности в уши, и тогда я помимо воли узнал, что на самом деле произошло с моей мамой. В подробностях весьма живописных и приукрашенных. Тогда же мне пришлось научиться плеваться ядом, чтобы они все заткнулись.

Я вам это все рассказываю с той лишь целью, чтобы вы, как говорят писатели, окунулись в сеттинг, почувствовали обстановку, в которой я рос и формировался как личность. Не помешает. Да.

Отец, которого я однажды прижал к стене, признался и подтвердил, что мама моя на самом деле покончила с собой. Она была больна и слаба, сказал он, поэтому. Тонкая натура, не могла переносить жестокости жизни, потому и наложила на себя руки, сказал он. Но я ему сразу не поверил. Потому что его слова противоречили тому ее образу, что сохранился в моей памяти. Светлому, чистому, теплому. Понимаете? Я не верил, что она могла оставить меня одного в этом мире. Что угодно, только не это.

Конечно, я не удовольствовался его объяснениями, и не удовлетворился ими, я продолжил свое расследование. И вот, что я выяснил. Кстати, без особого труда, нашлись доброхоты, которые просто вложили мне все в уши. А однажды и сам отец в сердцах обозвал меня ублюдком, и вот тогда я сообразил, что история моей мамы, а также история моего появления на свет известны мне далеко не полностью. Я продолжил собирать сведения, я упорствовал, и, в конце концов, преуспел в своем расследовании.

Отец мой был человеком серым и скучным, и не умел говорить красивых слов. А мать была много его младше, и, конечно, ей было скучно с ним. Тем более что замуж за него она пошла не по любви, а по решению семьи. Тогда браки заключались не на небесах, как теперь думают. Однажды отец зачем-то взял в аптеку помощника. Это, говорят, был простой парень, единственным достоинством которого было то, что он как раз умел говорить красивых слов. И он действительно помог отцу, правда, не совсем в том, на что тот рассчитывал. Отец очень быстро заметил, что мать оказывает помощнику чрезмерное внимание, и прогнал его. Хотел убить, но только прогнал. Поздно, дело уже было сделано.

Когда я подрос достаточно, чтобы стало очевидным, кто на самом деле приходится мне отцом, дурымар мать мою отравил. Аптекарь все же, он был большим знатоком ядов. А дальше все просто. Он обвинил ее в самоубийстве, причем в совершенном умышленно и в здравом уме. Он сам и свидетельствовал в этом. И ему поверили, потому что знали, как он ее любил, практически, боготворил, значит, убить не мог. А о том, как он ее ревновал, не знал никто, вот так. Зачем она себя убила – ну, как-то объяснили. Все ведь быстро, в один день делалось. Маму признали бадаат, то есть лишившей себя жизни, полностью владея своими физическими и умственными способностями. Такие не заслуживают снисхождения и жалости, потому что совершили преступление более страшное, чем убийство. Божеский Закон, он ведь для живых писан, а уйти из жизни самовольно, значит, посягнуть на концепцию Божеского воздаяния и поставить под сомнение само всемогущество Бога. Это мне потом объяснили, что к чему.

Таких, как мама, бадаат, самоубийц, хоронят на отдельном участке кладбища, где погребают также кремированных и не евреев по галахе.

– То есть, вы еврей? – впервые вклинился в рассказ дона подполковник.

– А что такое? Вам не нравится? По матери, конечно. Кто был отец, до сих пор не знаю, однако думаю, что таки да, тоже. Урушалимка же! Но дослушайте, немного осталось.

Отец мой – я продолжу называть так человека, который на самом деле меня вырастил – более-менее подтвердил мне то, что я изложил вам выше. Конечно, смерти матери я не мог ему простить. Когда он умер, я попытался найти могилу матери, но это оказалось невозможно. И могила, да и все кладбище к тому времени было разрушено. Эти еврейские кладбища, они всегда кому-то мешают! На том месте, где было кладбище, я побывал, видел. Его к тому времени уже разровняли, Все плиты, мацебы эти, свалили в кучу. Ими потом вымостили лестницу на высоком речном берегу, кое-где даже были видны надписи, и я, спускаясь к воде, всякий раз вчитывался в них, надеясь, что найду где-то выбитое «Бэлла Дурыманова...» Нет, ничего такого я не нашел. Даже этого не нашел.

Он замолчал. Скривившись, уставился на пламя, было видно, что воспоминания причиняют ему страдание. Огонь успел почти прогореть, Доманский встал и подбросил в камин еще дров.

– Я не очень понимаю, – сказал он, вернувшись на место, – что же я в этой связи могу для вас сделать?

– Я вот что вам скажу, господин Доманский, – отвернувшись от камина, дон Севрюха посмотрел на него стылым взглядом. Выглянул, что называется, из своей вечной зимы. – Уверен, вы и сами заметили: Урушалимка там, на Земле, Эрусалимия здесь – это неспроста. Думаю, что они суть отражения чего-то одного, изначального, не буду называть, чего именно. Если вы понимаете, то понимаете, а если нет, то и объяснять не стоит. Я уверен, что старое кладбище, где упокоилась моя матушка, верней, какое-то отражение его, можно найти здесь, в Лимбонго, месте насквозь мистическом и непростом. А если так, то и могилку заветную тоже можно определить. Вот этим и займитесь, проявите себя, как, собственно, сами предложили. Задача, конечно, не из легких, но, нам кажется, вполне вам по силам. Соответствует вашему уровню.

– М-да, – Сан Саныч был явно обескуражен. Да и действительно, довольно странным показалось ему предлагаемое задание. – Спасибо, конечно, за лестную оценку моих скромных способностей, и за доверие...

– Послушайте, вы хотели обмен – вот вам обмен! – взорвался дон Севрюха. – Договор вашего друга на ваши профессиональные навыки и умения. Моя мать похоронена там, на Земле, но я твердо знаю, что найти ее можно здесь! Ищите, ройте землю, делайте что хотите, что нужно, но найдите ее! Сделайте это, и я все вам прощу. Клянусь!

Он глядел на подполковника вспыхнувшими глазами, остановившимся взглядом, только его самого, похоже, не видел. Но куда-то же он смотрел – вцепившись в подлокотники кресла и даже привстав. И так несколько долгих минут. Потом он обмяк, расслабился и, рухнув назад, холодно улыбнулся тонкими губами.

– Думаете, сошел дон с ума? Думаете, думаете, мы знаем! Ну и думайте, что хотите, нам плевать. А, может, мы всего лишь забавляемся с вами? Как кошка с мышкой, а? Ерунда! Проявляем элементарную рациональность. Ведь было бы неразумно взять и просто выкачать из вас ихор до последней капли. А, как вам такое? Но мы не станем этого делать, – пока. Вы инструмент тонкий, штучный, и велика опасность нарушить вмешательством юстировку, сбить настройки. Но мы сделаем это, клянусь, если... Если...

Наблюдать Севрюху в таком исступленном состоянии – зрелище не для слабонервных. Но подполковник сохранял хладнокровие. Однако, нервишки у дона ни к черту, думал он. Психика разболтанная, неустойчивая. Не плюнул бы ядом, а то с него станется. Итак, вон, брызги летят.

– Вы, ваше благородие, успокойтесь, – попросил он как можно более умиротворяюще. – Я все понимаю, и все сделаю, что в моих силах. Поищу, поспрашиваю, кого надо, пошарю, где придется. Все как вы хотите. Кстати, вы не в курсе, можно ли как-то привязать местность на Земле к местной локации? Где, по-вашему, искать это кладбище? Или с чего хотя бы начать?

– Не знаю! Знал бы, сам уже давно все нашел. Мне, знаете, позарез нужно с ней поговорить, с маменькой. Мы с ней в детстве не наговорились, так вот теперь самое время пришло.

– Хоть бы какой-то намек...

– Все, что знаю, я вам рассказал. Задача не из простых, понятное дело, но вы можете от нее отказаться, дело ваше. Выбор простой, если вдуматься: хочешь, берись за дело, нет – нет. Тогда становись усией, прощайся с сущностью. Да-да, а вы думали? На кону много, очень много.

Доманский покачал головой. А что еще ему оставалось? Назвался груздем – полезай в кузов!

– Сколько у меня времени? – спросил он.

– Сколько вам надо. Время не ограничено. Но имейте в виду, терпение мое на исходе!

– Ну, это завсегда! Еще момент: к кому я могу обращаться за помощью? Вы ж понимаете, что в одиночку такое дело не потянуть?

– Обращайтесь к кому угодно. И привлекайте к своим изысканиям, кого понадобится. Только не болтайте лишнего!

– Понятное дело. Лишнего из меня клещами не вытащить! Зато есть два условия.

– Что еще? – дон Севрюха воззрился на подполковника зло и нетерпеливо. Глаза сузились, превратились в жгучие черные точки.

– Мне нужен Тянский, помощник господина Худодо. Как хотите, но лучше него мне никто не поможет. Тем более что мы с ним уже знакомы, можно сказать, сработались. Зачем он вам?

– Нам? Не вполне понимаю... А он, собственно, где?

– У вас, вообще-то. Ну, этот, который... С этими, – Доманский указал через плечо на гвардейцев у двери, – его упаковали.

– Понятно. Будет! Что еще?

– Хотелось бы также, чтобы никто не топтался за мной по пятам. И не летал чтобы, всякие параглазы и прочее. Что у вас за мания, следить за всеми? Я все время ощущаю себя под колпаком, а я ненавижу, когда я под колпаком. Вам же результат нужен? Так не мешайте, не вяжите по рукам и ногам. Короче, как по мне, наружная слежка – мера чрезмерная и лишняя. Только раздражает. Тем более, пока договор у вас, мне отсюда дороги нет. А если уж ничего не получится, с поиском, я и сам к вам приду. Все равно, от вас не убежишь.

– Верно, от нас не убежишь. Но, дорогуша, совсем за вами не приглядывать, мы тоже не можем, сами понимаете.

– А вы вообще в курсе, что людям не нравится, когда вы, как бы сказать помягче, слишком близко к ним приближаетесь?

– Вы же знаете мой принцип: тебя должны бояться. Поэтому, плевать, что там кто думает.

– Поймите, даже тень вашего присутствия будет мешать. Вам вообще нужен результат, или нет? Или как? Не волнуйтесь, я буду держать вас в курсе всего. Я ведь тоже заинтересован, чтобы дело выгорело, а с ним и наше с вами соглашение.

– Ну, хорошо, хорошо. Я скажу своим, чтобы не наседали чрезмерно, и не высовывались. Полагаю, теперь все? Вот и отлично, будем считать, что обо всем договорились. Я, конечно, мог бы еще взять с вас расписку, ваше согласие на сотрудничество, да ладно, пусть так останется. Пока. В качестве меры доверия обойдемся без расписок. Что-то еще?

– У меня курево закончилось, не знаю, где тут взять. Может, вы снабдите? По дружбе.

– По дружбе! Хех! – усмехнулся Севрюха и знаком подозвал одного из усий. – Ну-ка, поищи там… – велел ему, не вдаваясь в подробности. Служивый, видно, их беседу слушал внимательно, потому что сразу понял, о чем речь. Он сходил в глубь кабинета и, стукнув дверцей, покопался там в одном из шкафов. Вернувшись с пачкой сигарет, он вручил ее Доманскому. Удивительно, те же самые, что он курил всегда. Подполковник был впечатлен, да.

– Теперь, надеюсь, все? – спросил дон. Голос его подрагивал от нетерпения. – Идите, идите, покуда я не передумал!

– Отец родной! – воскликнул, поднявшись на ноги землянин.

– Ишь, сотрудничества ему захотелось! – бормотал возмущенно Сан Саныч, сбегая вниз по лестнице. – Я тебе такое сотрудничество устрою, что не обрадуешься! Севрюга!

В здании Адвокатуры он не задержался. Хотя его первоначальная цель, встреча с маршалом Берией, достигнута не была, в Кустодию соваться он больше не собирался. Он шел по улице, уходил как можно дальше, и все проверял, нет ли за ним хвоста. Когда убедился, что слежки нет, нырнул в подходящий, по его мнению, боковой проход и, пропетляв по нему еще какое-то время, остановился. Прижавшись спиной к кирпичной стене двухэтажного дома в каком-то дворе, он постарался перевести дух. Ну и, подумать, конечно, не мешало. Проанализировать произошедшее и решить, что делать дальше. Бэлла, Бэлла, думал он. Где ж тебя искать?

Самым неприятным в произошедшем было то, что его, судя по всему, вели. Они знали досконально, где и когда он вынырнет. И тут нельзя исключать, что сами метедоры, выполняя какие-то обязательства, а может и по личной инициативе, докладывают, о чем следует и кому следует. Вполне может быть. Нравы тут в этом плане достаточно легкие. Чтоб не сказать – свободные. Но, если так, значит, они получили добро на перемещение беглецов в Тархон, а вот для чего это было сделано, следует понять. Но не сейчас. Пока нужно о другом.

Еще вариант, что они отслеживают его перемещения каким-то другим способом. Несколько раз уже он убеждался, что да, отслеживают. Например... Да они постоянно за ним по пятам ходят! Взять хотя бы тот случай, когда они с Лудильщиком бегали от них по Эрусалимии. Тогда они явно их выследили. Но с ним, правда, был Лудильщик, так что, может, маячок висел на нем. Все эти чипы, имплантаты – на раз отслеживаются. Слава Богу, он от этой дряни пока чист. А, значит, можно надеяться, что ему таки удастся оторваться от слежки.

Нет, таки не удалось.

Едва Сан Саныч сформулировал мысль о надежде, как из-за кирпичного угла дома, за которым он прятался, тихо, на мягких, что называется, лапах, выступили два усии и, ноги на ширине плеч, руки за спину, встали перед ним. Молча. Сапоги, портупеи надраены, галифе, кительки отутюжены, на головах фуражечки с синими околышами, под козырьками глаза горят. Зеленые. Словом, все, как товарищ Берия любит.

Немая сцена.

Вот, дьявольщина! – в совершенном восхищении воскликнул господин Доманский. Служба у них поставлена выше всяких похвал, есть чему поучиться. Надо будет в будущем себе командировку сюда выписать, за передовым опытом смотаться.

Решив так, он поманил одного из усий к себе пальцем. Тот сначала никак на жест не повелся, но потом, будто получил разрешение, выступил вперед на два шага.

Тогда, глядя прямо в его ясные изумрудные глаза, подполковник четко произнес:

– Нужна личная встреча с товарищем маршалом. Немедленно. На нейтральной территории.

Усия на запрос никак не отреагировал. Замерев, он продолжал, не моргая, глядеть на Доманского, будто переваривал его слова. Пользуясь паузой в ожидании ответа, подполковник открыл полученную от дона пачку и закурил. Нормальный табак. Глаза и уши? – думал он. Ну вот, давайте...

Он пускал дым и думал, что, конечно, со всеми главными действующими лицами этой истории надо договариваться. Придется. Ему казалось, это вполне возможно, недавний разговор с доном Севрюхой был тому подтверждением. Что ж, настала очередь товарища маршала. Вообще-то, он собирался поговорить с ним первым, не его вина, что встречу пришлось перенести. Товарищ должен это понимать... Должен.

Он как раз успел докурить сигарету, когда ответ на его запрос, судя по всему, был получен. Усия вдруг принял строевую стойку и механическим голосом произнес: – Следуйте за нами. И – приглашающий жест руки, в которую сторону следовать. Сан Саныч бросил окурок под ноги и тщательно его растоптал.

– Что ж, ведите, – сказал.

Его препроводили на одну из тихих улочек недалеко от расположения Кустодии.

Дом из серого камня, полукруглые окна, много лепнины, выкрашенной белой краской. Стиль определить трудно, эклектика.

Небольшое кафе, или ресторанчик на первом этаже. Без вывески. Окна освещены. Подумалось, что хорошо бы смотрелись на тротуаре перед входом какие-нибудь растения в кадках, но растений не было, и тротуар был пуст. И все равно, вполне буржуазно, отметил Сан Саныч. И тут же поймал сам себя на слове. А тебе, наверное, кажется, что маршалу больше подошла бы обкомовская столовка? – подумал он. Обкомовская столовка? Это вообще, откуда? Может, тогда наркомовская? Вот уж где Доманский точно не бывал, что там, что там! А против буржуазного уюта он, кстати, ничего не имеет. Уют лучше неуюта.

Товарищ Берия уже сидел за столиком у стены, в углублении между двух полуколонн. Он был один в совершенно пустом зале. Кстати, никакой тут был не буржуазный шик, и, тем более, не обкомовская столовка, в которой Сан Саныч никогда не бывал. А вот в «Арагви» во времена своей учебы в академии пару раз бывал, так что сразу узнал интерьер любимого заведения Лаврентия Павловича. Часть интерьера, конечно, уменьшенная его копия, со сводчатыми потолками, открытой кое-где кирпичной кладкой палат 17 века и росписями художника Ираклия Тобидзе на потолке. Оркестр на небольшой эстраде отсутствовал, но инструменты находились на своих местах, ожидали момента, когда хозяин хлопнет в ладоши.

– А, товарищ Доманский! – радушно встретил вошедшего маршал. – Заходи, дорогой, присоединяйся к нам, мы как раз обедаем. Что-то мне фамилия твоя, слушай, знакома, а? Никак не вспомню, где встречал. Ладно, потом разберемся. Ты присаживайся, не стесняйся. В ногах, как говорится, правды нет. Но я тебе больше скажу, что нет ее и выше! Вот, пожалуйста, харчо откушай, настойчиво рекомендую, – принялся он угощать гостя, когда Сан Саныч устроился за столом. – Горячее, и рюмка чачи под него, уверен, самое то, что тебе сейчас нужно. Откушай, пока Лонгиноз шашлык по-карски нам готовит. Может, тебе чего-то другого хочется? Только скажи, и все будет...

От приятного запаха пошла кругом голова. Сан Саныч почувствовал: да, именно это ему сейчас нужно, поэтому не заставил себя уговаривать, хлопнул заботливо наполненную товарищем маршалом рюмку, зажевал хрусткой корочкой хлеба, ароматного до умопомрачения, и, придвинув тарелку, принялся хлебать густую маслянистую и обжигающую жидкость.

– Ум-ням, – приговаривал он. – Ум-ням...

Товарищ Берия следил за тем, как он ест, с ласковым восторгом и радостью.

– Вот так, – приговаривал он после каждой съеденной Доманским ложки супа, – вот так.

Лишь одолев половину порции единым приступом, подполковник перевел дух, откинулся на спинку стула и расслабился.

– Хорошо, – сказал он, переводя дух.

– Хорошо, – согласился товарищ Берия. – Очень хорошо.

– Мне кажется, я все это узнаю, – подполковник обвел пространство вокруг себя рукой. – Я здесь бывал. Не здесь, конечно, но в том месте, которое, как здесь. Ну, вы поняли.

– Конечно, мы тебя поняли, дорогой. Иначе и быть не могло. Ведь правильные, любимые места, они как песни, которые всегда с тобой. Которые ты не отпускаешь, которые тебя не отпускают. А ведь из песни, как известно, слова не выкинешь. Я раньше, по молодости еще, думал, что можно. И слово можно выкинуть, и даже всю песню целиком. А теперь понимаю – нет, нельзя. Песня, какой ее сочинили, никуда не пропадает, не исчезает. И она всегда где-то звучит, не здесь, значит, там. Живет, понимаешь? Придет время, и ты с ней обязательно встретишься снова. Поэтому, дорогой, надо думать, какую ты песню сочиняешь. Может, сейчас ты гордишься собой и своей песней, а потом тебе за нее стыдно станет? А ничего уже не поделаешь.

Доманский только покивал в ответ, соглашаясь. Глубоко копает, подумал он, с чего бы? Небось, рюмка чачи не первая. Он еще раз огляделся. Ничего подозрительного не заметил, ни неприкрытой слежки, ни какого жужжащего параглаза над головой. Может, и не прослушивают. Наверняка маршал место зачистил, потому и улыбается. А, может даже, здесь и вовсе не пасут, по договоренности. Хотя, какая может быть договоренность? С кем? Но маршал спокоен, вроде, значит, можно говорить.

– Я был у дона Севрюхи, – сказал он вслух. – Мы с ним разговаривали.

– Мы знаем, – подтвердил сказанное товарищ маршал.

– Я хотел сразу к вам, но нас настойчиво попросили сначала к ним.

– Вас? Ах, ну конечно. И об этом мы тоже в курсе.

– Я так понимаю, что кабинет дона вы прослушиваете?

– Мы?! Как можно? Что вы!

– Он вас, вы его. Это справедливо.

– Ну, если так вопрос поставить, то да. Немножко, самую малость. Только чтобы быть в курсе и ничего не упустить, выполняя задумки верховного.

– Значит, суть нашего разговора вы знаете, повторять не нужно.

– Лучше перескажите еще раз, а то плохо слышно было.

Сан Саныч взялся за ложку и, прихлебывая харчо, принялся пересказывать маршалу свой разговор с доном. Лаврентий Павлович не переставал улыбаться, но при этом был внимателен и сосредоточен. Как-то само собой получилось, что рассказ закончился с последней ложкой супа. Вздохнув, подполковник с мечтательным сожалением отодвинул от себя пустую тарелку.

– Ну, вот, теперь вы все знаете, – сообщил он маршалу.

Товарищ Берия снял очки и, закрыв глаза, потер веки, будто не слушал рассказ, а читал доклад, написанный мелким неразборчивым почерком.

– Он, дон Севрюха, про свою мать всем рассказывает, сколько мы его знаем, – откликнулся он вскоре. – Уже самому хочется ее найти, только чтобы отстал, слушай! Беда в том, что никто не знает, где искать ее мертвой. Про живую и речи нет.

– У меня есть идея, – сообщил Доманский.

– Правда? – не поверил Берия. – Быть не может! Вот, что значит свежий человек, сразу – раз! – и идея. А у нас тут уже давно ни у кого никаких идей нет. Даже у нас, а мы, на минуточку, голова кустодии! Ты говори, говори, что за идея? – В этом месте товарищ маршал незаметно перешел на ты.

– Вы не знаете, где евреи хоронят своих самоубийц?

– Мы даже не знаем, где они нормальных покойников хоронят, слушай!

– Мне кажется, сначала нужно определить место возможного еврейского кладбища в Эрусалимии.

– И что потом? Возьмем лопаты и все станем копать? Ты себе это представляешь? Целого маршала с лопатой?

– Усии, мне кажется, справились бы. Только бы лопат на них всех хватило.

– Э! Пустое дело ее здесь искать, мы тебя уверяем. Поверь, мы тут уже давно все, что можно перекопали. На два штыка, слушай! Давай мы с тобой лучше подумаем, как нам этот треклятый договор у дона добыть? Мы так понимаем, нет договора – нет проблемы. Или мы что-то не так понимаем?

– Он его всегда с собой носит. В кармане. – Сан Саныч положил себе ладонь на грудь для наглядности. – Во всяком случае, у меня такое создалось впечатление.

– Вот, видишь, уже кое-что.

– А может, того? Изолировать как-нибудь пана?

– Не говори так! Дон не пан, слушай! И вообще, это не выход. С Севрюхой тяжело, никто не спорит, но без него станет еще тяжелей, я тебя уверяю.

У Сан Саныча было желание настаивать на своем, но вдруг он понял, что маршала ему не переубедить. Что-то заставляло того упорствовать, а вот что – про то он не ведал.

В зал, неся впереди себя большой поднос, уставленный блюдами, вошел представительный человек в белом кителе. Над подносом вздымалась его большая голова, покрытая аккуратным седым бобриком, лицо мужчины выделялось, прежде всего, добрыми глазами и подстриженными щеточкой, тоже седыми, усами. Опережая повара, нахлынул аромат умело прожаренного мяса, и специй, и зелени, и много чего еще. И снова захотелось есть, есть, есть!

– А, Лонгиноз, вот и ты! – возвестил приход волшебника маршал.

– Шашлык по-карски! – объявил Лонгиноз и, не дожидаясь дополнительного согласия, расставил принесенные блюда на столе, ловко замещая пустые тарелки наполненными.

– Что-то еще пожелаете, Лаврентий Палыч? – спросил с поклоном.

– Что-то еще? – переадресовал вопрос Доманскому маршал.

– М-м-м-м! – не мог насытиться ароматом подполковник. – Это бы все съесть!

– Он еще не знает, КАК это съедается! – засмеялся Берия. – Ничего, сейчас узнает.

– Если что-то понадобится, только подумайте, дорогой товарищ маршал...

– Спасибо, уважаемый Лонгиноз.

Повар с плавным поклоном растворился в переменчивом сумраке ресторана, и подполковнику подумалось, что каждое свое движение и действие тот так начинает – с поклона. Так, зацепилось за край сознания, которое уже всецело было занято и поглощено шашлыком по-карски.

– Настоящее мясо? – осенило вдруг его.

Товарищ Берия радостно заулыбался, закивал, мол, наконец, дошло.

– Вкусное, слушай! – ответил он. – Ты только попробуй! Кушай, кушай! Настоящее. Мы плохого не посоветуем.

– Но откуда?

– Э, организовать специальный вагон со снедью для маршала, не такая большая проблема.

– Только со снедью?

– К сожалению, да. Ничего другого, ни оттуда, ни отсюда, отправить в этом вагоне мы не можем. Но зато мы можем сделать кое-что другое.

– И что это?

– Мы можем подсказать кое-что полезное. Ведь ты к нам сюда добирался посредством лабиринта, верно?

– Так точно, товарищ маршал.

– Но это был Большой лабиринт. Лабиринт желаний. А ведь есть еще и Малый лабиринт. У него специального названия, насколько мы знаем, пока еще нет.

– Никогда о таком не слышал.

– Конечно, откуда ты мог услышать? Мы скажем больше: про этот лабиринт не знает даже тот, в чьем секретном подвале он находится.

– А вы знаете?

– А мы знаем.

– И про секретный подвал знаете?

– А как же!

Сан Саныч закашлялся.

– Ну, вы, товарищ маршал, даете! От вас никто и ничто не скроется.

– На том стоим! Да и зачем скрываться, слушай? Приходи лучше к нам, если проблема какая приключилась. Мы поговорим о том, о сем, и решим проблему к обоюдному удовольствию. Что до лабиринта. Он был начертан в одном укромном месте еще в незапамятные времена. То есть, ми этого не лично не помним, только по документам читаем. Также про то в одной интересной хронике указывается, а ми этой хроникой располагаем. Но лабиринт почему-то не работает, и, похоже, никогда не работал, так никто и не разобрался, почему. И ми вот что подумали: если ты прошел через Большой лабиринт, и у тебя получилось, может, и Малый на тебя среагирует положительно? Может, какие-то вибрации остались, то, се... Я ничего не утверждаю, только предполагаю. Лабиринт этот, конечно, совсем стерся со временем, но его можно попытаться восстановить. А попытка, как мы знаем, не пытка. Короче говоря...

Товарищ Берия отвел в сторону руку, и тотчас, взявшись невесть откуда из сумрака, в руке его оказалась обтянутая красной кожей папка. Лаврентий Павлович папку ту одним движением препроводил к подполковнику.

– Вот, ми тебе выписку из той хроники, где про лабиринт говорится, подготовили. Почитай, изучи, может быть, пригодится.

Доманский папку раскрыл, бегло просмотрел вложенные в нее документы, потом сложил их и спрятал во внутренний карман. Папку закрыл и оставил на столе.

– Спасибо, товарищ маршал! Я ваш должник.

– Ми это запомним, – ответил Лаврентий Павлович.

Шашлык по-карски был съеден без остатка, разговор тоже мало-помалу иссяк. Сан Саныч почувствовал, что пора уходить.

– Я рад, Лаврентий Павлович, что вы удостоили меня встречи, накормили, обогрели, – сказал он. – И что мы продвигаем наше сотрудничество. Надеюсь, оно продолжится и в будущем.

– А как мы рады, слушай! Не каждый день приходится угощать гостя из прошлой жизни.

– Так уж из прошлой, товарищ маршал?

– Более не менее, более не менее. – Берия сделал растопыренными пальцами правой руки движение, словно вворачивает лампочку. – Куда ты теперь? – спросил он. – Вообще, у тебя есть место, где можно отдохнуть, отсидеться? Укрыться?

– Есть, – соврал Доманский. – Но мне не хотелось бы его раскрывать. Не потому что не доверяю вам, а чтобы...

– Чтобы меньше было озвучено. Совершенно правильно, так и надо поступать. Умный ты, товарищ Доманский. Я так думаю, у нас ты давно бы уже полковником стал, как минимум, правда. Еще ты смелый и осмотрительный, как мы тебя поняли. И фамилия твоя нам о чем-то говорит, не поймем еще, о чем. Но ты не беспокойся, мы все равно узнаем сами, где то место, куда ты идешь. Маршал расплылся в добродушной улыбке, кивнул. Стекла очков его блеснули, однако глаза за ними смотрели строго, холодно, и потому казалось, что они суть кусочки льда. Что за той улыбкой скрывалось на самом деле, какие мысли роились в голове маршала, понять было невозможно.

– В этом здании случайно нет портуны? – стараясь не думать о плохом, спросил подполковник.

– Почему, случайно, дорогой? Мы случайностям не доверяем! Товарищ Надарая тебя проводит.

Доманский оглянулся и вздрогнул, увидев у себя за спиной помощника маршала. Когда, из какого темного угла тот вынырнул, – подполковник совершенно не заметил. Вот, тать, подумал он. Призрак Лубянки.

Надарая отвесил Доманскому полупоклон и жестом предложил следовать за собой.

Глава 22. Кладбищенский страж

22. Кладбищенский страж

Сан Саныч долго петлял, как в классических шпионских фильмах, перескакивая с портуны на портуну как с извозчика на извозчика. Он решил, как следует запутать следы и оторваться от слежки, которую, он был уверен, за ним установили. Причем, хвостов могло быть два, как от одной, так и от другой кустодии. А заодно поупражняюсь в езде на непонятно чем, подумал еще он, отыскав положительный момент в ситуации.

Само собой, всеми портунными переходами, всеми перелетами он управлял мысленно. Запускал себя куда-то, но тут же, в полете, не добравшись до места назначения, менял полетное задание, и так несколько раз подряд. Кстати, не так легко это сделать оказалось, переключиться с одного объекта фантазирования на другой, а ведь, чтобы прибыть куда нужно, следовало вообразить себе место в конкретных деталях. Но ничего, каким-то образом подполковник справлялся, в чем помогал ему его особо устроенный, заточенный на примечание тонких деталей, глаз оперативника. Если хотите – глаз шпиона. Иногда он выходил, невесть где, как на полустанке, бывало и такое, и шел, неведомо куда, пока не заметит где синий огонек новой кабины. Тогда он заходил в нее, и цикл повторялся.

За время своего блуждания, он встречал много разного местного народа, но никто не пытался с ним заговорить, тем более, не пробовал его остановить или каким-то образом зацепить. Сан Саныч никак не мог объяснить такое замечательное к себе невнимание. Хотя, конечно, пару раз он все же применил свою знаменитую маскировку, чтобы проскользнуть незамеченным, да и то, можно было этого не делать, – в основном он и передвигался без всяких ухищрений, как есть. В общем, нормально все, шел по маршруту на точку и, как положено, внимательно отслеживал обстановку вокруг себя.

Обстановка его не напрягала.

В одной из портун он оставил – бросил в угол – работающий медальон от Лудильщика на имя Михаила Кантора. Благодарю за службу, Миша, – сказал он ему перед тем, как улизнуть, и сделал ручкой. По дороге выудил из кармана другой генератор из одолженных изобретателем, и в следующую кабину вошел уже как Гиацинтус Кржечковский. О как! Невольно он расправил плечи и огляделся по сторонам горделиво – имя, черт побери, обязывало. С минуту он прислушивался, вспоминал – о чем таком новое имя ему говорит? О чем-то говорило, тихонько так нашептывало, только того шепота подполковник так и не разобрал. Но что с фантазией у мастера все в порядке, осознал.

Впрочем, заморачиваться подобными пустяками было не ко времени. Очевидно, что с новым электронным именем и новым ником разгуливать по улицам и кататься на транспорте долго не следовало. Вычислят. Он представил себе Эрусалимию, как знал и помнил ее, сосредоточился, добавил деталей и ощущений, потянуло дымком из печных труб – и через мгновение оказался там. Вот, что вообразил себе, то и увидел, едва двери кабины распахнулись.

Столпотворение кривых домишек из обожженного кирпича на узких улочках, брошенных на крутой склон горстью бирюлек. И все это наглухо закрыто косо нахлобученным буро-серым беретом хмурого неба, из-за подкладки которого все сыпалась и сыпалась неиссякаемая мряка.

Доманскому это место показалось особенно промозглым. Было зябко, пробирала дрожь. Кепи он давно потерял, бинты с него сняли еще в Торхоне, а, между прочим, не мешало бы чем-то голову прикрыть при таком-то состоянии атмосферы. Он поднял воротник куртки, руки для согрева сунул под мышки и, нахохлившись, отправился на поиск единственного места, которое ему было нужно, где его могли принять.

Вопреки ожиданиям, проблуждал он по району не более получаса, когда, наконец, увидел перед собой знакомый пакгауз. Даже не обрадовался, а просто констатировал – он. Мысли давно иссякли, мозг его работал теперь в режиме анализа внешней обстановки. Привалившись плечом к стене дома напротив, он еще минут десять издали наблюдал за обстановкой, и лишь убедившись, что все тихо и спокойно, перебежал отделявшее его от дома шамана расстояние и постучал в дверь.

Ожидая, пока ему откроют, он слегка пристукивал каблуками и думал, что все его уловки по запутыванию следов, все ухищрения, в принципе, были лишними. Ну, если здраво рассудить, кого он еще здесь знает? Кроме господина Худодо? Никого. Куда мог пойти? Только сюда. Поставь наблюдателя здесь, и жди, когда объект сам себя обнаружит. Ну, ничего, пусть так. Чтобы служба медом не казалась. Побегали, согрелись – нормально. Все довольны, все смеются.

Загремели засовы, дверь открылась. На пороге стояла тень Хотия Тянского.

– Входи скорей, от, – сказала тень. – Тепло выпускаешь!

На самом деле, подполковника встречал, конечно, Тянский, собственной персоной, однако поверить в это было нелегко. За то время, что они не виделись, Хотий потерял в весе не менее ста килограммов, и теперь являл собой того самого заморыша, о котором упоминал шестирукий Луллий Александр. Еще он, помнится, упоминал карандаш, но до карандаша Тянский все-таки не дотягивал. А вот в заморыша, к сожалению, превратился. Причем, в грустного заморыша. Эти глаза, Господи! Знаки печали и укора. Кто же сможет вынести спокойно такое душераздирающее зрелище? У подполковника защемило в груди. Но он быстро взял себя в руки.

– А ты неплохо выглядишь! Бодрячок! – сказал Александр Александрович, обнимая похудевшего толстяка. Он похлопал Тянского по плечу. – Спортом занимался, пока меня не было? Бегал, наверное? Молодцом, молодцом!

– Эх! – только и смог произнести в ответ Тянский. И махнул рукой.

– Да ладно, не раскисай! Не хватало еще... Сейчас перекусишь чего-нибудь, что Бог послал, и будешь, как новенький. Как прежде. Хотя, знаешь, так, без жира, тебе все же лучше. Поверь мне!

Услышав такое, Тянский, который запирал дверь, оглянулся и с укоризной посмотрел на Доманского.

– Нет, если тебе нравится быть в своем полном весе, так я не против, – отыграл назад Сан Саныч. – Я к тому это говорю, что не бывает худа без добра. Раньше ты был большой и тяжелый, и все тебя уважали за твою массу. Но зато ты дышал еле-еле, можно сказать, на ладан дышал. А теперь ты худой, голодный и злой. Злой же? На кого надо? Вот. И дышишь ты теперь легко и свободно. Так что, не переживай. Поверь мне, так лучше. Немного потерпеть только – и привыкнешь...

Говоря все это, сыпля словами, точно из прохудившегося мешка горохом, Сан Саныч прошел вглубь зала. Туда, где взгромоздившись на свое любимое место с ногами, окутанный клубами табачного дыма, восседал хозяин, господин Худодо. Вид он имел всклокоченный и мрачный. Не выпуская трубки изо рта, он ритмично пыхкал, выпускал перед собой клубы зеленоватого дыма, которые, принимая очертания призраков, поднимались к потолку. Темные глаза шамана при этом следили за гостем со злой настороженностью и тревогой. Не слишком-то он рад меня видеть, оценил настрой хозяина подполковник.

– Господин Худодо! Приветствую вас! – Сан Саныч отвесил шаману церемонный поклон. – Как ваше ничего?

Шаман хранил напряженное молчание, что определенно не предвещало ничего хорошего. Собственно, оно и понятно, появление в доме посланца с Земли не сулило его обитателям, как минимум, спокойствия. Скорей наоборот, предполагало ненужные и неизбежные хлопоты и испытания. И это уже было доказано на практике и испытано на собственной шкуре. Тянский не даст соврать, от. Но деваться-то подполковнику было некуда, поэтому, оставалось одно: договариваться. Уговаривать, убеждать и – договариваться. А для начала, подумал он, неплохо бы разрядить обстановку.

– О, кстати! – воскликнул Доманский. – Тоже закурю! Не возражаете?

Усевшись напротив хозяина, Доманский по привычке закинул ногу на ногу, достал из презентованной доном Севрюхой пачки сигарету, прикурил, выпустил дым в потолок. Все нарочито неторопливо, размеренно. Потом сказал:

– А я, знаете, встречался с доном Севрюхой. Да, имел беседу. Прямо от него – вот к вам.

Про обед с маршалом Берией он решил пока не упоминать. Но хватило и того, что он сказал. Худодо рывком опустил ноги на пол и, подавшись вперед и уперевшись ладонями в край сундука, устремил на подполковника взгляд совершенно потемневших глаз. И в их мраке, виделось, полыхали зарницы. Трубку шаман неистово, до хруста сжал зубами, отчего лицо его приняло совершенно зверское выражение. Ясно, за Тянского кто-то так или иначе ответит. Казалось, еще мгновение, и он бросится на подполковника с кулаками.

Ничего себе, разрядил обстановку, подумал Доманский.

– Да нет, ничего такого, не подумайте! – заторопился он с объяснениями. – И вообще, я не собирался с ним встречаться, по крайней мере, прямо сейчас. У меня были совсем другие планы. Но нарвался на засаду, и планы пришлось изменить. Если точней, подкорректировать, потому что план ведь у нас один, был и остается, верно?

Подошедший Тянский взял со стола пепельницу и молча сунул ее Доманскому в руки. Сам устроился рядом. Было видно, что он чувствует себя неловко, должно быть, оттого, что стал занимать слишком мало места в пространстве. Прежняя одежда висела на нем свободными складками, как тога на римлянине, и это зрелище было печальным и немного смешным одновременно. Хотий вздохнул. Прежде он все больше отдувался, а теперь эти протяжные жалостливые вздохи становились его опознавательным знаком.

– О чем был разговор? – тем не менее, поинтересовался он. – С доном?

– Хм, разговор... – Сан Саныч в три затяжки докурил сигарету, раздавил окурок в пепельнице и отставил ее в сторону. – Вы расслабьтесь для начала, говорили вовсе не о вас.

– О чем же тогда вы толковали, от?

– А вот, слушайте...

И Сан Саныч, постепенно втягиваясь и распаляясь – в хорошем смысле – передал им содержание своей беседы с Севрюхой. А, поскольку без этого суть беседы уловить было невозможно, поведал Худодо с Тянским все, что им еще не было известно, про своего боевого товарища, капитана Таганцева, про подписанный им договор, про влияние этой бумаженции на ситуацию, и про то, наконец, что потребовал от него за свой отказ от договора дон Севрюха.

– Погодите, погодите, а я? – всполошился Тянский, едва только подполковник замолчал. – А меня, меня почему выпустили? Для чего? Я уже и не надеялся, от...

– Ну, я сказал дону, что без помощника мне никак не обойтись. И что лучшего помощника, чем Тянский, не найти. Вот и... – объяснил Сан Саныч. – Он, кстати, удивился, когда я попросил, нет, потребовал тебя отпустить. Мне показалось, он даже не знал, что тебя где-то держат под замком его люди.

– Нелюди все они, нелюди. Ну, конечно, а этот гаденыш...

– Коронзон? – уточнил господин Худодо. Что-то в его горле залязгало, будто рессора выгнулась, и он судорожно закашлялся.

Тянский кивнул.

– Да. Этот развлекался, как хотел. Лютовал. – Тянский замолчал. В глазах его заблестели слезы. Тогда он стянул с головы бандану и закрыл ей лицо.

– И что же, вы согласились? На условия дона Севрюхи? – прочистив горло поторопился спросить господин Худодо. Он намеренно отвлекал внимание от Хотия, давая тому возможность успокоиться и прийти в себя. – Вы что же, действительно собираетесь заняться поисками его мамочки? Здесь, в Лимбонго?

Сан Саныч пожал плечами.

– А что прикажете делать?

– Это безумие!

– Безумие, – согласился подполковник. – Но другого выхода я пока не вижу. Нет, вы поймите, мы можем делать вид, что ищем ее, а тем временем, быть может, придумаем что-то другое.

– Что придумаем?

– Если б я знал! Придумаем, допустим, как изъять договор у Севрюхи. Или что-то другое. Ведь как-то можно сделать, чтобы он утратил силу? Дистанционно? Нет? Может, ритуал провести, духов вызвать? Надо как-то отмазать Таганцева от этого дела. Вы ж его видели? Хороший парень! Надо помочь!

Шаман покачал головой.

– Ваш друг легкомысленно скрепил документ собственной кровью, а это переводит все отношения, с ним связанные, на другой уровень. Там действуют силы совершенно иного порядка. Нам дотянуться до них... Не знаю, не знаю... Перебить силу крови можно только другой кровью. Понимаете?

– Понимаю. Начинаю понимать, мне кажется. Потому что до сих пор, честно говоря, все это представлялось мне несколько... надуманным. В нашем мире, когда говорят о крови, понимают ее истинное, прямое, материальное, а не магическое, значение. Хотя, возможно, это слишком узкий взгляд на вещи. Не спорю. Но так у нас принято. Око за око, кровь за кровь – это нам понятно, но... В общем, полагаюсь всецело на вас, потому что не знаю, что еще можно тут предпринять. У нас есть время подумать, так что давайте подумаем. – Он помолчал, сосредоточенно думая о чем-то. Потом покачал головой и сказал: – А вообще, знаете, у меня такое чувство, что скоро все закончится.

– С чего бы это? – вскинул косматые брови Худодо.

– Не могу сказать, с чего. Предчувствие, если хотите. Есть ощущение, что что-то сдвинулось с места. – И он, подняв руки, показал, как сдвинулось. – Завертелось. – Показал, как завертелось.

– Хм, – шаман откинулся и снова втянул ноги на насест, скрестил их. – Вообще-то, мы тоже почувствовали это движение, – сказал он. – Мы, однако, подумали, что беспокоиться пока нечего. Нам показалось, что движение очень слабое. Но вы подтверждаете наше предположение. Хм. Интересно. Оказывается, вы более чувствительны, чем можно предположить по вашему внешнему виду. И чем вы сами о себе знаете.

– Отчего же? У меня хорошая интуиция, – с некоторой обидой возразил господин Доманский.

– А что такое интуиция? Связь с тонким миром. Способность улавливать его колебания. Такая способность есть не у всех, а у вас она есть, вот и все.

– Хорошо, – вступил в разговор молчавший до сих пор Тянский. – Но где нам искать это кладбище?

– Еврейское кладбище! – уточнил Сан Саныч.

– Он что, еврей? – удивился Хотий. – Дон наш Севрюха, еврей?

– Да какой он еврей! – махнул рукой подполковник. – Так, седьмая вода на киселе.

– Тогда почему?

– Потому, что на Земле он жил в городском районе под названием Урушалимка. А кто еще может там жить? Либо евреи, либо примкнувшие к ним татары.

– Между кругами искать бесполезно, – задумчиво произнес шаман. – Там мрак, и никто не живет. Никто даже не знает, что там происходит в реальности. Разве что, к тамошнему Лабиринту я умею пройти.

– Нет-нет, искать нужно здесь, – убежденно настаивал подполковник.

– Почему вы так думаете?

– Потому что на Земле Урушалимка, а здесь – Эрусалимия. Чувствуете, как все сходится? Неужели не чувствуете? Одно как бы отражение другого. Там – и здесь. Понимаете?

– Вы хотите сказать, что мы тут все евреи? – вдруг забеспокоился Тянский. – И даже господин Худодо? Как-то это чересчур неожиданно...

– Вот этого я не знаю, – Сан Саныч вскинул ладони. – Об этом судить не берусь. В Иерусалиме, настоящем, вон, тоже полно арабов живет. И ничего. Так что, не обязательно. Не хочешь, и не надо.

– Но, все-таки...

– Нам нужен специалист по еврейской культуре, вот что я вам скажу, – не слушая возражений, стал развивать тему Сан Саныч. – Может быть, тот, кто знает ритуалы. А кто это может быть, если не еврей? И где в Лимбонго нам такого разыскать?

– Вы хочите еврея? Его есть у меня! – неожиданно сказал Худодо. И сделал обнадеживающий жест: – Щас!

Перегнувшись за сиденье кресла, он покопался там в куче тряпья, достал что-то и, повернувшись обратно, нахлобучил на голову настоящую кипу. Расправил примятые ей волосы, расчесал их книзу, получились натуральные пейсы.

– Как? – спросил он. – Похож?

Тянский раскрыл рот от изумления.

– Как? Откуда? – только и смог выдавить он из себя.

– Вы таки многого еще о нас не знаете! – обрадовал его шаман. – Поэтому приготовьтесь, еще могут быть сюрпризы. Народ у нас тут разношерстный обитает, и людям разные услуги бывают нужны. Религиозные, и также ритуальные. Иногда случалось очень интересные службы отправлять. И ничего, справились. Пришлось, конечно, кое в какие вещи вникнуть, почитать кое-что, талмуды разные, не без этого. И вот что мы вам скажем с полной ответственностью: раввин – это тот же шаман, только одет по-другому. А так – никаких отличий. Даже молитвы, если их перевести и сравнить, все об одном и теми же самыми словами написаны. А вообще, да, мы тут, в Лимбонго, все в какой-то степени евреи, – подвел Худодо черту под своей короткой лекцией. – Но об этом можно будет порассуждать потом, пока же следует сосредоточиться на другом. Нам думается, прежде нужно сыскать кладбище, определить, где в Эрусалимии оно могло бы располагаться. Хотя бы теоретически. Как отражение земного. Но для этого надо каким-то образом выяснить, где хоронили в земной Урушалимке, как вы ее называете...

– Еще одна деталь. Она ведь была самоубийцей, значит, ее могли похоронить, где угодно. То есть, за оградой кладбища.

– Вовсе нет. Если женщина была еврейка... Как ее звали?

– Бэлла.

– Бэлла... Бэлла... Красивое имя. Только разве еврейское?

– Не знаю. Вроде нет.

– Странно это. Ну, ладно. Так вот, у евреев для самоубийц, кремированных, а также не евреев по Галахе, на кладбищах всегда отводился отдельный участок. Не за пределами кладбища где-то, чтоб вы понимали, а именно на нем.

– Э-э-э! – Тянский прищурился и покачал нацеленным на шамана пальцем. – Вы все-таки еврей, господин Худодо. Слишком тонко в предмете разбираетесь.

– Не обязательно. Мы же сказали, что вопрос этот прежде кое-как изучали. Поэтому кое-что знаем. И все, Тянский, прекрати с этим уже. Какая тебе разница? Что ты заладил, еврей, еврей... Чукча я, понял? Так лучше? – Он надулся, пытаясь сосредоточиться. – Перебил, черт... На чем мы остановились? Ах, да. Полагаем, что начать следует с поиска кладбища. Или места, похожего на него.

– Как кладбище, но не кладбище.

– Не обязательно.

– А там? На месте? Как мы разберемся, где кто лежит? Никаких же книг, записей, – ничего этого нет. Архива же в Лимбонго нет?

– Архива нет. Но там могут сохраниться мацевы. Это памятник по-ихнему, типа плоской плиты. Хорошо, если сохранятся, хотя вряд ли. Но если да, может, надписи какие обнаружатся, не знаю...

– Кто-то из нас знает еврейский язык? Вы знаете еврейский язык? Я – нет.

– Успокойся, Тянский. Это, вообще, вопрос второй. Будут надписи, будем думать, как их прочесть.

– Место, похожее на кладбище... Вы слышали про такое в Лимбонго? Я нет. Мы можем искать его до скончания века. А дон между тем заявляет, что он уже теряет терпение.

– Ничего, потерпит. Господь терпел, и всем велел.

Сан Саныч надул щеки и с шумом выпустил воздух. Ему хотелось бы чего-то более реального.

– А чем такое место, похожее на кладбище, по-вашему, характерно? Или отличается от других? – поинтересовался Тянский. – Ну, например?

– Откуда нам знать. – Худодо пожал плечами и принялся осторожно оглядываться, обо что бы выколотить погасшую трубку. Тянский поспешно подал ему пепельницу. – Какой-нибудь пустырь, наверное. И, может, там где-то рядом синагога находится, – предположил шаман и осторожно постучал трубкой. – Рядом с христианским кладбищем всегда церковь была.

– Ну, это другое... – попробовал возражать Доманский, но его перебил восторженным воплем Тянский.

– Ёсть! Ёсть такое место!

– Ёсть?

– Да! – Хотий обвел присутствующих торжествующим взглядом. – Я знаю! – От возбуждения он сжал в руках бандану, скомкал ее и принялся растирать между ладонями.

– Ну, говори уже, не тяни, – предложил Худодо.

Тянский вытаращил горящие изумленные глаза. Было видно, как он горд своей догадливостью, и как ему не терпится высказаться. Он не стал себя сдерживать.

– Пустырь возле башни алхимика! – выпалил он и несколько раз хлопнул себя по коленям. – Пустырь, понимаете? Он мне всегда казался подозрительным. А теперь я понял, почему.

– Почему?

– Это же кладбище, вот почему, от.

– Да ну... – с разочарованием протянул Худодо. – Не похоже. Нет.

– Мне тоже не кажется, – поддержал его подполковник.

– Почему нет? Почему нет? – загорячился Тянский. – Вы думаете, это башня там стоит? Так вот, никакая это не башня!

– Что же это?

– То есть, теперь это башня. А раньше это была синагога. Ее потом в башню перестроили.

– Не выдумывай, Тянский! Не надо плодить сущности.

– Ничего я не выдумываю! – у Хотия был такой вид, будто он вот-вот расплачется. Очень он разгорячился. – И не плодю! Тьфу, не пложу! От!

Не добившись немедленной поддержки своей версии, он выдвинул последний аргумент.

– Вы видели синагогу в Быхове? – спросил он господина Худодо. – Нет? А вы видели синагогу в Быхове? – переадресовал вопрос Доманскому. – Знаменитая синагога! Не видели?

– В Быхове? Где это? – совсем сбитый с толку, стал уточнять Сан Саныч.

– Это рядом с Могилевом.

– А...

– Не видели?

– Нет, не видел.

– Тогда я вам скажу: башня – точная копия Быховской синагоги. Точная! Ну, надстроили ее потом немного, конечно, видоизменили. Была синагога, получилась башня. Но изначально все же была синагога!

– Погоди, а ты что же, бывал в Быхове? Ты сам оттуда, что ли?

– Да не был я ни в каком Быхове! Бог миловал.

– То есть, Быховской синагоги ты сам не видел?

– Лично нет, не видел. Но я знаю!

Подполковник в который уже раз надул щеки и с шумом выпустил воздух. На лице его отобразилось недоумение. Слов не было. Он перевел взгляд на шамана и развел руками, как бы приглашая того высказаться. По поводу. Худодо медленно стянул с головы кипу и не глядя бросил ее через плечо за спину. Двумя руками одновременно избавился от пейсов – резкими короткими движениями поднял и взлохматил волосы, взбил и уложил их в обычный куколь.

– А что, – сказал он, наконец, – идея как идея. Лучшей все равно нет. Сходите на тот пустырь, посмотрите на месте, что там к чему. Может, что и разглядите. С Луллием заодно пообщайтесь, может, он что подскажет. И пусть, Тянский, он тебя эликсира даст! Тебе срочно нужно здоровье поправить! Ну, что это? Одр ходячий, страшно смотреть. Мы понимаем, понимаем, что неспроста ты с этой Быховской синагогой завелся. А шестирукий пусть не жмется, и отговорки не придумывает. Мы знаем, что продукт у него ёсть. Ёсть, ёсть! Мы даже знаем, где он его прячет. Так и скажи ему. Если что, мы с ним потом рассчитаемся. Как обычно, не обидим. Так и передай.

– А вы? Чем займетесь?

– Мы тут думать будем. – И господин Худодо подтянул к себе пухлый замшевый с бахромой кисет и принялся набивать трубку.

Перед портуной Сан Саныч протянул Тянскому медальон, последний из оставшихся неиспользованных. Тот посмотрел на устройство, с секунду что-то раздумывал, а потом отмахнулся.

– Не надо!

– Почему?

– Дальше я буду играть в открытую.

– Правда? – Переубеждать Тянского он не стал. Мало ли, какие у того резоны так говорить? Пусть делает, как хочет, а он поступит, как знает. А знает он, что много маскировки не бывает, а вот недостаточно – сплошь и рядом. Поэтому единственный оставшийся чистый «паспорт» ему еще пригодится. Свой медальон он привычным уже образом активировал. Время выхода на сцену Яцека Кржечковского наступило.

По дороге от портуны к пустырю, идя рядом с переставшим сопеть и отдуваться, но шагавшим по-прежнему, и даже еще в больше степени враскорячку, Тянским, он думал о том, какой откровенной фигней, не имеющей ничего общего с его привычной, нормальной работой, ему приходится заниматься. Ну, что это? Какие-то проходные тоннели, зеркала для связи, башни-синагоги, эликсиры... Кустодии опять же, усии и метедоры. Теперь вот еще кладбища и самоубийцы. Никому ведь не расскажешь, на смех поднимут. А начнешь доклад писать, получится роман про магию. Единственно, с маршалом Берией поручкаться довелось, это действительно, дорогого стоит. Хотя, описание обеда с ним в «Арагви», это уже будет книга про попаданцев, тоже не на службе вслух читать. А вот насчет вопросов безопасности, ради которых он сюда и запрыгнул, все такая же полная неопределенность... Связи нет, путей сообщения нет... Не ясно также до сих пор, Лили все еще здесь, или уже нет? Еще мряка эта, проклятая... Как уже надоела! Надо было у Худодо кипу попросить, хоть голову прикрыть. Или бандану у Тянского взять, запасную. Он поднял воротник, поежился.

Словно почувствовав, что подумали о нем, Тянский глянул на спутника и неожиданно поинтересовался:

– Сан Саныч, скажите, а вам домой, от, еще не хочется?

– В смысле? Не пора ли и честь знать? Загостился? Утомил хозяев?

– Не! Пора или не пора, про то сами решайте. Когда вам надо будет, тогда и пора. Я спрашиваю, по дому вы не скучаете?

Вопрос Доманского удивил.

– По дому? Не знаю, не задумывался. Хотя, конечно, командировка подзатянулась. Пора бы уже и выбираться отсюда. Да вот, билет на обратный путь никак не достану... А ты?

– Что, я?

– Не скучаешь по дому?

– Мой дом здесь, другого у меня нет.

– И что же, ты не помнишь, что было раньше? В прошлой твоей жизни?

– Почему, помню... Кое-что. Давно это было...

– Не вспоминаешь?

– Лучше не вспоминать...

Они как раз подошли к месту, где заканчивается проходная улица и начинается пустырь, и тогда сразу оба включили фонари, которые прихватили в пакгаузе. Конусы желтого света, бросившись, было вперед, тут же завязли в клубах тумана, в повисшей в воздухе мелкой водяной взвеси. Что там скрывалось дальше, за этой стеной непрозрачности, не ведомо. Избегая обнаружения и возможной идентификации, бросились врассыпную обычные для этого места темные сущности. Быть может, второго, а то и более высокого порядка. Сан Саныч вполне равнодушно провожал их взглядом. Раньше, поначалу, они его волновали, и даже беспокоили, а теперь как-то не очень. Привык, должно быть. К чему только ни привыкнешь в жизни, вздохнул он. Тем более, после нее.

Голая бугристая равнина, взгляду зацепиться не за что – ни построек, ни растений. Они стояли посреди нее, будто затерянные в океане. Такое чувство охватывало, безысходного и опасного одиночества, заброшенности. Если где силы зла и властвуют безраздельно, подумал подполковник, так как раз здесь.

– Может, тут и было кладбище, когда-то, в каком-то измерении, в другой обыденности, – сказал он Тянскому. – Но теперь от него ничего не осталось. Только бугры эти, но их происхождение можно по-разному объяснить. Не обязательно, что это были могилы.

– И никаких памятников, – поддержал тот. – Никаких мац... маце...

– Маццебов. Или маццеб.

– Вот-вот. Можно было не сомневаться, что так и будет. Дон в поддавки не играет, легких заданий не предлагает. Ладно, пойдем к Луллию, что ли? Может, действительно, он нам что-нибудь расскажет по этому поводу. Он в старых делах и в старых документах сечет, от. Разбирается.

Они повернулись, чтобы идти в башню к алхимику, и вдруг оба замерли на месте, пораженные ужасом, внезапно и буквально пригвоздившим их к земле.

Из тумана, из мглы, из-за завесы сыплющейся с небес мелкой водной фракции, прямо на них надвигалось нечто огромное и необъяснимо ужасное. Нечто двигалось вперевалку, увеличиваясь с каждым шагом, разрастаясь вширь и ввысь, до самого неба, по крайней мере, до плотного полога облаков, его прикрывавшего. Лица или чего-то подобного у страшилища не было, только мутное пятно вместо него, зато у него, как у Шивы-разрушителя, имелась целая куча рук, в каждой из которых оно держало смертоносное оружие, блестевшее и игравшее в свете фонарей лезвиями и остриями.

У Сан Саныча от напряжения заныло под лопаткой и свело шею. Он задвигал плечами, принялся мотать головой, чтоб расслабиться, и кстати подумал, что стоять на пути у такого субъекта себе дороже станется, и что хорошо бы осторожно ретироваться, сменить, так сказать, дислокацию. По-простому, дать дера, пока не поздно. И он уже готов был нырнуть в личную маскировку и укрыться за индивидуальной завесой невидимости, но тут вспомнил, что рядом с ним Тянский, и подумал, что, хватит, на этот раз он его одного не бросит. Не оставит на произвол вот этого непонятно чего. Он бросил быстрый взгляд на товарища, и этого оказалось достаточно, чтобы определить, что тот пребывает в полнейшем изумлении, сопровождаемым порожденным им ступором. То есть, к быстрым и решительным действиям временно не способен. А значит, значит... Подполковник начал лихорадочно соображать, прикидывать, что бы такого немедленно можно было применить в качестве оружия, и ничего не находил. С собой ничего подходящего не имелось, а бедная местность вокруг ничего в этом плане не предлагала. Тут даже камней не было, одна чистая, будто просеянная сквозь сито глина.

Да, дела, подумал Сан Саныч и медленно, рефлекторно пригладил волосы на затылке. Оставался фонарик, больше ничего. Он достаточно тяжел, и в руке хорошо лежит, – убеждал он себя. Если что, можно отмахнуться. Собственно, так и придется, уже, без вариантов. И, сжав в ладони рифленый корпус, приготовился к противодействию.

– Ну, вы там, светильники свои опустите! – пророкотало нечто знакомым голосом. – А лучше, вовсе их погасите!

– Луллий! Луллий! – тонким голосом закричал Тянский, отмирая. И стал медленно оседать на землю, будто он надувная игрушка, и из него выдернули пробку.

Едва они убрали фонари, как громадина, достававшая до небес, исчезла, будто никогда ее не было. А на месте ее оказалось что-то другое, что еще нужно было разглядеть и осознать. Но тут, в хлопотании крыльев, свалилась на голову сверху птица. Сан Саныч едва успел прикрыться локтем, заслониться от падающей на голову массы – и за этот локоть был тут же укушен.

– Дьявол! Она клюется! – завопил подполковник и принялся отмахиваться фонарем.

– Тубо, Гораций! Тубо! Свои! – закричал истошным криком алхимик, а это был он, собственной персоной, и орел, следуя его указаниям, свалил куда-то в бок, в клубящийся туманный сумрак. В полете он оказался чрезвычайно ловок и верток, не то, что, как помнил Доманский, на земле.

– Осторожно! – запоздало предупредил Луллий. – Может укусить.

– Черт! Уже!

– Что, укусил? Ну, извиняй! Он не просто так, а по работе.

– Какая еще, к дьяволу, работа? Людей клевать? – Укус орла жег, точно на руку капнули горящим напалмом. Подполковник ощупал себя, определяя причиненный ему ущерб. Клок из рукава был выдран, и там, похоже, тоже... добрался. – Зараза!

– Так это, он же тутошний кладбищенский страж. Смотрит, чтобы не безобразили.

– Да кто тут будет безобразить? Черт! И пусть бы резвились, пустырь же!

– Да местные сюда почитай не ходят, только некоторые. А вот другие, которые оттуда. Эти другое дело!

Так что же, мы все-таки угадали? – подумал Сан Саныч. Ткнули пальцем не в небо, а куда надо? Ну и дела!

Луллий между тем приблизился, и стало видно, что в руках он действительно сжимает разные предметы. Серьезные, между прочим, предметы, хоть большей частью и случайные. Среди них были скалка, разводной ключ, ножницы и сковорода. Самым опасным из представленного оказался средневековый боевой топор, который Сан Саныч заприметил на стене башни еще во время своего прошлого визита. Видение алхимика по случаю навеяло воспоминание о том, что в детстве, в старом фильме-сказке, он видел подобную сцену. Такая же вооруженная мечами многорукая каракатица, вроде Луллия, охраняя сокровища, нападала злобно и неотвратимо. Тогда героя фильма спасло лишь чудо. Ну, наверное, и в этот раз чудо было на их стороне. Сказка, что и говорить.

– Тянский! – закричал Луллий и, побросав свои железки и деревяшки на землю, подхватил друга на руки и стал тискать его, неистово и жарко. Но вдруг, почувствовав неладное, выражавшееся в явной нехватке веса, он поставил Хотия на ноги и, осторожно поворачивая, будто драгоценную вазу китайского фарфора, подверг детальному осмотру.

– Что ж с тобою приключилось-то, горе ты мое?! – причитал он с нескрываемой тревогой. – Это вообще ты?

– Да так, – Тянский вяло махнул рукой. – Было кое-что.

– Все-все-все, ни слова больше. Пойдемте-ка в башню, – заявил Луллий безапелляционно, то есть тоном, не терпящим возражений. – Будем тебя целебным чаем отпаивать. Щас, эликсира примешь, вздремнешь, и будешь, как новенький. Александр! Рад вас видеть. Что ж вы за корешем моим не доглядели? Ну, ладно, ладно... Вы тут подберите, что я уронил, не сочтите за труд, и догоняйте.

Обняв Тянского всеми своими конечностями, будто упаковал в надежный эластичный кокон, алхимик увлек друга в сторону, откуда появился сам, где в зыбкой, колышущейся мгле предугадывалась невидимая пока громада башни. Сан Саныч собрал брошенные Луллием предметы, и поспешил за ними. Саднил укушенный орлом локоть, поэтому по дороге он шипел, плевался и ругал Горация подходящими случаю словами.

Глава 23. Ах, донна Бэлла!

23. Ах, донна Бэлла!

Башня предъявила себя внезапно. Она будто таилась в секрете до последнего и вдруг выпрыгнула из тумана с алебардой наперевес. Седое курево и марево, что покрывало всю пустошь и не позволяло видеть дальше пяти шагов, вдруг расступилось, разъехалось в стороны потрепанными полотнищами вселенского занавеса, и они оказались у самого подножия этой темной величественной громады. Что-то сегодня тут туманы совсем загустились, думал подполковник. Эк, затянуло все, точно кисеей, пройдешь рядом, и не заметишь. В прошлый раз все-таки было не так, и видно получше, да и алхимик не выбегал навстречу с топором. Ощущая беспокойство, и не понимая его природы, начальник Особого отдела Легиона раз за разом тревожно озирался.

По виду башня оставалась такой же, скругленной и устремленной ввысь, и, вопреки утверждениям Тянского, на синагогу совсем не походила. Вот ни чуточку! Сан Саныч перестал ругать орла и с минуту простоял, затихший, перед дивной этой батурой, оценивая внешний вид строения исходя из новых данных. Даже проговорил несколько раз формулу: Быховская синагога, Быховская синагога... Нет, никакой синагоги в этом бастионе и оплоте алхимии он разглядеть не смог. Хотя, с другой стороны, а что он вообще понимает в синагогах? Что о них знает? Не специалист ни разу, да и в Быхове никогда не был. Кстати, надо будет съездить, когда... Ну, когда-нибудь.

Налюбовавшись на вежу снаружи, Сан Саныч вошел внутрь и, не найдя более подходящего варианта, с грохотом сбросил орудия Луллия на пол, после чего закрыл входную дверь и запер засовы. Вот, что он усвоил в Лимбонго, так это, что двери нельзя оставлять незапертыми. Впрочем, здесь частенько беда, как сырость, просачивается прямо сквозь стены. Кстати, а нет ли от этой напасти какого местного средства, заклинания, или знака-оберега? Чтобы, повесил на стенку или даже начертал – и ни одна гадость через нее просочиться не может. Надо у алхимика спросить, он наверняка знает, и что-то такое обязательно использует. Подполковник пробежался взглядом по стенам, но ни на чем конкретно не остановился. Да, подумал, удастся ли еще вернуться туда, где стены – это стены, а двери – двери, и их невозможно перепутать? Вопрос интересный, и он оставался открытым. Ну и хорошо, раз так, значит, надежда есть. В смысле, ёсть.

Он коротко задумался, как правильней в этом случае будет, есть или ёсть, но эта тонкость снова от него ускользнула. Ладно, решил он, что так, что эдак – все одно приемлемо.

Луллий усадил Тянского на сундук, на котором тот почивал в прошлый раз, и принес ему подушек, подсунул под бока для удобства. Хотий совсем выбился из сил, и вид имел бледный – в прямом значении слова. Алхимик, глядя на друга, все больше хмурился. И то, таким измученным он его никогда прежде не видел.

– Щас, щас, – говорил он мягкой скороговоркой, будто старался уговорить, уболтать друга. – Щас. Чайку попьем. Или, может, лучше сразу эликсирчику? Конечно, чай мы и после попить успеем. Сначала – эликсир.

Он поставил большой медный чайник, что был сдвинут на край плиты и тихо там парил, на огонь, и тот сразу же зашипел в голос. Потом извлек откуда-то, никто не заметил, откуда, заветную шкатулку. Достал из нее и дал Тянскому несколько оранжево-золотых зерен. Пока тот осторожно их проглатывал, успел спрятать шкатулку снова и подать ему воды – запить. Тянского тут же потянуло в сон, Луллий помог ему прилечь, поправил под головой подушки, принес и укрыл его пледом.

– Что это за беда с другом моим приключилась? – спросил он вполголоса Сан Саныча.

– В гостях побывал, у Коронзона.

– Ах, ты ж, нелюдь! – задохнулся от ужаса и злости Алхимик. Глаза его полыхнули пламенем, которое после вспышки поутихло, но совсем не исчезло. Глядя на эти жгучие угольки, затаенно мерцавшие в темной глубине, Сан Саныч понял, что нраву Луллий Александр крутого, за други своя обидчику может и голову открутить. Легко. И не потому, что рук много и их занять нечем.

– Они не давали мне есть, – смежив веки, сквозь дрему, словно самому себе, не смея противиться воспоминаниям, пробормотал Тянский. – Они говорили, что я уже съел все, что мне было положено в жизни съесть, и пора остановиться. А еще они убивали меня, от, по-разному. А поскольку я умереть не могу, я воскресал, от, и всякий раз это было по-новому мучительно. А еще...

Голос Тянского понемногу понижался, перешел в неразборчивый шепот, и наконец, совсем стих. Страдалец расквасил мягкие губы и, забыв про тревоги, сладко засопел. Отбыл в сказочную страну, где никто из прихоти не лишает человека положенного ему питания. А, напротив, воздает должное в зависимости от потребностей организма и размера чрева.

Луллий усиленно заморгал, пытаясь смахнуть застрявшие в ресницах слезы. Не получилось, поэтому он, выворачивая ладони средней пары рук, подушечками больших пальцев вытер глаза.

– А вы что же? – спросил он Доманского. – Недоглядели?

– Виноват, – согласился с упреком Сан Саныч. – Их слишком много было.

– Ладно, – сказал алхимик, – ладно. Разберемся. Что с вашей рукой?

– Нормально. Заживет.

– Думаете? Погодите, я дам вам свой бальзам. – Он отошел к одному из шкафов, покопалсяв нем и вернулся с плоской стеклянной банкой, вроде тех, в которые закрывают рыбные пресервы. Банка на две трети была заполнена веществом, цветом и консистенцией похожим на солидол. В другой руке Луллий держал пакет с перевязочными материалами. Свободные, незадействованные руки он по обыкновению завернул за спину или засунул в карманы брюк.

– Раздевайтесь, показывайте! – приказал коротко.

Отдуваясь, и корча гримасы, Доманский стянул куртку. Выставил локоть перед собой:

– Вот.

Луллий Александр внимательно осмотрел рану.

– Ничего страшного, – вынес вердикт он. – Могло быть хуже. Главное, чтоб в царапину зараза не попала. Или отрава какая.

– Отрава! – вскричал Сан Саныч. – Он что, ядовитый?

– Да кто ж его знает, что он клевал, перед тем, как к вам приложился? Не волнуйтесь, сейчас все сделаем.

Он пальцем щедро зачерпнул бальзама из банки и осторожно, круговыми движениями, нанес на рану. Жжение сразу прекратилось, боль пошла на спад. Подполковник почувствовал облегчение.

– Ух, здорово-то как! – сказал он и, выдохнув, расслабился.

– Да! – гордо заявил Луллий. – Бальзам, без преувеличения, волшебный.

– Это тот, от которого новый палец может вырасти?

– Именно, именно! – Адепт закончил накладывать на руку гостю повязку. – Одевайтесь! – скомандовал. – Кстати, баночку оставьте себе. Я вам, помнится, обещал.

Сан Саныч повертел бальзам в руке, рассматривая. Понюхал даже. Запах мазь имела тонкий, таинственный и приятный. Подполковник вздохнул.

– К сожалению, не могу принять подарок.

– Почему?

– В карман банку не сунешь, а рюкзака у меня нет. Я, так сказать, налегке.

– Что вы за путешественник такой, с голыми руками путешествуете? Ладно, подождите. – Он снова пошел копаться в шкафах, и вернулся вскоре с кожаной сумкой на длинном ремне, какие на плече носят. – Вот, держите, подарок. Можете весь свой скарб сюда сложить. А бальзаму в ней самое место.

– Спасибо... – Сумка была действительно удобная и Сан Санычу она пришлась по душе. – Знаете что? Примите подарок и от меня, – сказал он. Снял с руки часы и отдал их алхимику. – Баш на баш, как говорится.

– Вот за это спасибо! – растрогался Луллий. – Еще тогда глаз на вашу машинку положил.

– Котлы! И они ваши! Кстати, объясните уж, заодно, как вы тут время измеряете? Как бы, солнце по небу у вас не ходит, смены дня, и ночи не происходит... Часов или каких-то других приборов я тоже нигде не видел. Как?

– Да, как... Знаете, такое выражение: когда встал, тогда и утро! Вот и у нас что-то подобное. А если серьезно, чувство времени у всех в Лимбе развито чрезвычайно. То есть, в достаточной степени, чтобы ощущать его с точностью до двух-трех минут. Можно назвать это биологическими часами, или седьмым чувством. Поэтому, проблем особых нет. Когда мы договариваемся о встрече, то никаких разночтений в определении ее момента не возникает. Никто и не опаздывает, разве что, по обстоятельствам.

– Ну, теперь у вас еще и часы есть.

– Ёсть!

– Вот, опять. Никак не въеду я в эти ваши есть, ёсть... В чем разница?

– Поживите годик с нами, сами все поймете.

– Нет уж, лучше вы к нам!

– Тогда забейте и не парьтесь, это не принципиально. Если хотите, игра в тонкие смыслы, мы здесь любим такие игры.

Пока адепт наливал чай, Сан Саныч убрал бальзам в сумку, туда же сунул фонарик, а саму ее устроил рядом с собой на кресле и накрыл рукой. Обновка ему нравилась, он осторожно ее поглаживал. Поверхность на ощупь была теплой и мягкой.

– Кожа дракона? – поинтересовался он.

– Нет, человеческая, – откликнулся Луллий. Увидев, как Сан Саныч одернул руку, засмеялся. – Шучу я, шучу! Про кожу ничего не могу сказать, не знаю. Может, и дракона она. А сумку Гораций недавно откуда-то притащил. Ну, ему она без надобности, мне тоже, вот я ее вам с легким сердцем и уступил.

– Так вы говорите, что Гораций кладбищенский сторож? Я правильно понял? – успокоившись насчет подарка, продолжил расспросы Доманский. Обнимая ладонями принятую у Луллия чашу с чаем, он осторожно из нее отхлебнул.

– Совершенно верно, – подтвердил тот. – Только не сторож, а страж.

– Есть разница?

– Конечно. Даже на слух ощущается, интонационно, разве нет? Сторож – и страж, чувствуете? Смыслы немного, но разные. Сторож, это дедушка с ружьем, а то и без оного. Страж – совсем другое дело. Это должность, можно сказать, мистическая. А даже и не должность, но служба.

– От мистики тут у вас никуда не деться.

– Это точно. Мистика – суть нашей реальности. Я бы сказал, обыденность.

– Ну и в чем заключаются Горация должностные обязанности? Как стража, с позволения сказать, кладбища?

– Так ясно, в чем! Чтоб с той стороны никого не пропустить. Классическое, можно сказать, служение: держать и не пущать!

– Погодите, погодите! Откуда не пущать? С какой той стороны? Кого держать?

– По правде говоря, про ту сторону я ничего не знаю, и сказать не могу. Может, она одна, а, может, и много разных. Но вот кого не пущать, понятно: самоубийц. Этим в Лимбонго – запрещено. Только они имеют свойство проникать, куда их не просят, и куда проход для них закрыт.

– А что, кто-нибудь проникал уже? Было раньше такое?

– При мне ни разу. Но Гораций сказывал, что на его памяти несколько случаев было. И каждый сопровождался большим переполохом.

– Гораций сказывал? Вы с ним еще и беседы ведете? Интересно, как это у вас получается? Вы что же, орлиным языком владеете?

– Хе-хе, а как же! Владею! За столько-то лет освоил. А он – человеческий. Так что общаемся мы с ним так же легко, как и с вами. Только он при посторонних говорить стесняется, поэтому все больше молчит. – Тут Луллий отставил чай в сторону. – Ну, хорошо, я на ваши вопросы ответил, а теперь вы мне объясните, зачем это вы с другом моим Тянским по кладбищу шарились? Так, что даже Гораций всполошился?

– Так, знамо, зачем! – отвечал Луллию в его же стиле Сан Саныч. – Мы тут самоубийцу одного как раз искали.

Алхимик выкатил глаза в испуге:

– Проникновение? Вы что-то знаете? То-то Гораций уже несколько дней волнуется, места себе не находит!

– Ничего нам не известно! – заверил его Сан Саныч. – Мы даже не знали наверняка, что здесь кладбище. Только предположение было, что место подходящее. Но кое-что мы, да, узнать пытаемся, так как имеем задание одного конкретного самоубийцу найти. Конкретную, если быть точным, потому что это женщина.

– Господи! – всплеснул тремя парами рук Луллий, отчего стал похож на мятущийся по пустыне вихрь. – Это кого же?

– А вот, кого... – Сан Саныч задумался, соображая, как бы рассказать все, не сказав главного, но ничего рассказать не успел вовсе, потому что в этот самый миг сверху, из сумрака, окутавшего своды башни, неистово хлопая крыльями, кубарем, свалился на них Гораций, кладбищенский страж. Пребывал он в состоянии, прямо сказать, неистовства. Он бил Луллия крыльями, истошно вопя, и все цеплялся за его куртку когтями, будто пытался то ли взгромоздиться на алхимика, то ли сказать что ему на ухо. И, похоже, таки сказал. Сан Саныч ничего членораздельного не разобрал, но Луллий, что нужно, понял.

– Аларм! Проникновение! – закричал алхимик сиреноподобно и заметался вокруг раскаленного атанора. Наконец, определившись с направлением, бросился к двери. Загремели засовы.

– Лопата где? – успел крикнуть ему вдогон Доманский.

– Там! – не очень конкретно ответил снаружи Луллий. Орел, круживший над головой и сотворявший буйное волнение атмосферы, сложил громадные крылья и вынырнул следом за ним.

Крылья у птицы действительно были огромные, не меньше трех метров в размахе – по прикидке подполковника. Он еще подумал, что Горацию вполне по силам схватить его когтями и унести куда-нибудь по воздуху. В гнездо, например. Бр-р-р! Вот не надо этого, даже воображать.

Следуя туманному указанию алхимика, Доманский, тем не менее, сразу нашел заступ. Подхватив его за тулейку, он в сомнении бросил взгляд на Тянского, можно ли оставить его одного. Убедившись, что тот продолжает спать, как младенец, он выбежал из башни. На мгновение засомневался: а не прихватить ли лучше топор? Но под давлением железной логики альтернативная мысль быстро умерла нереализованной. Лопатой, умеючи, очень даже можно сразить противника, зато копать топором не очень... Он был уверен, что непременно придется копать.

Передовой отряд чрезвычайного реагирования уже скрылся в тумане, но все еще хорошо были слышны и топот ног Луллия, и ритмичные удары крыльев Горация, – хуг! хуг! хуг! – так что Сан Саныч не сомневался, куда бежать. Он бросился за удаляющимся звуком, и постарался его не упустить. По бугристой поверхности бежать было не так просто, приходилось все время внимательно смотреть, куда ставишь ноги, чтоб не споткнуться или, еще хуже, не угодить в яму и не переломать себе все на свете. В общем, подполковник сконцентрировался на отслеживании пути, и не заметил, как топот впереди смолк. И потом едва успел затормозить, чтобы не воткнуться в спину Луллия.

Гонка, кстати, продолжалась недолго, оперативник едва успел разогреться. Значит, от башни они удалились чуть.

Лулий, похоже, пребывал в ступоре. Он застыл на краю полу раскопанной могилы, ничем на местности особо не обозначенной. Что это могила, можно было догадаться, лишь предполагая что-то заранее. В общем, один из тех бугров, которых вокруг было множество, оказался порушен, причем изнутри – земля характерно раскидана по сторонам. В этот свежий раскоп по пояс была погружена женщина. Или, наоборот, настолько успела освободиться – если принять за гипотезу, что она из него выбиралась. Продолжить движение наверх ей не позволял Гораций, он завис у нее над головой и все норовил клюнуть, или ударить когтями, а она закрывалась от его нападок, подняв кверху руки. Казалось, будто орел пытался понудить ее убраться обратно, туда, откуда она, по всей видимости, пришла. Сан Саныча точно знал, такое у него было чувство, что этого допустить никак нельзя.

– Попридержи орла! – крикнул он Луллию и, выступив вперед, лопатой стал отгонять птицу прочь. А когда алхимик отозвал, наконец, Горация и кое-как унял его, подполковник принялся раскапывать грунт вокруг гостьи.

Земля, несмотря на сырость атмосферы и бесконечные влажные осадки, оказалась на удивление сухой, легкой и рассыпчатой – прям пух, а не то, что про нее принято думать. Дело спорилось. Пока Доманский копал, он старался на женщину не смотреть, а вот она, он чувствовал, не сводила с него благодарных глаз. Когда Сан Санычу показалось, что копать уже достаточно, он позвал Луллия, и вдвоем они, под руки, извлекли гостью с той стороны из ямы. Она пошатнулась и едва не упала, только они отпустили ее, так что им вновь пришлось подхватить женщину под руки.

– Ноги не держат, – объяснила она, смущенно улыбнувшись. – Отвыкли. Дайте мне минутку.

Женщина постояла, приходя в себя, а когда почувствовала, что передышки достаточно, подала знак рукой.

– Мерси, – поблагодарила она и, освободившись от опеки, стала отряхивать с платья невидимую пыль. Ничего к ней и не пристало, и даже светлые, будто льняные, волосы ее, расчесанные на прямой пробор и собранные в толстую косу, казались чистыми и вполне ухоженными, разве что, смотрелись несколько тусклыми. Все это выглядело очень и очень странно.

Вот тут только Сан Саныч и получил возможность, и позволил себе пришелицу рассмотреть тщательнее.

Первая ее странность заключалась в том, что перед ним был нормальный живой человек, по крайней мере, внешне, а не то, что можно было вообразить после просмотра фильмов об оживших мертвецах. Строго говоря, экзотическим казался только ее способ путешествия, но не она сама. И, второе, никакого неприятного запаха от нее не исходило. Хотя, конечно, ощущался вокруг достаточно явный, но сдержанный, земляной дух, пряный и вызывающий, но и он скорей всего исходил от раскопа. И сразу возникал, что называется, когнитивный диссонанс. Относиться к ней, как к ожившему мертвецу, было глупо, поскольку на такового она совсем не походила, но, с другой стороны, а кем же тогда она являлась? Стоя на краю собственной могилы? Вот то-то и оно! Форменный парадокс, нестыковка.

Тем не менее.

Женщина была одета в сшитое по старинной моде платье из неокрашенного, плотного, должно быть, льняного полотна. Достаточно строгое, и очень опрятное, оно сидело на ней с некоторым даже изяществом, что, учитывая подиум, на котором наряд демонстрировался, было удивительно. Длинная до земли юбка, тонкая талия, обтягивающий лиф на мелких перламутровых пуговицах, воротничок под горлышко, узкие с оборками в три четверти рукава. И немного простых кружев, совсем чуть-чуть. Притом, босая.

Теперь, что касалось ее внешнего облика.

У нее было немного вытянутое лицо. Чистая кожа, хотя и довольно бледная, с зеленцой. Светлые миндалевидные глаза, крупный нос и полуоткрытые чувственные губы, за которыми – ряд крупных и ровных, один в один, будто фарфоровых, зубов. Нет, ее, пожалуй, нельзя было назвать красавицей, но при этом лицо ее было вполне гармоничным и приятным. А умный взгляд завораживал и притягивал. Только был взгляд ее затуманен, а глаза совсем не блестели, казалось, Луна постоянно отбрасывала на нее тень. Да, в этом лице чувствовался характер, а за ним – судьба.

И что-то еще, что-то еще мерещилось Доманскому в ее лице.

Что-то узнавалось, и оставалось неузнанным, что-то подступало к поверхности, но не проступало сквозь нее, лишь посылая намеки, которые, неразгаданные, оборачивались безотчетной тревогой.

Но ведь это все не просто так, не случайно? – думал Доманский. Следовательно, надо срочно определиться и понять, что, зачем и почему?

Судя по фигуре, по внешним данным, и по общему впечатлению, женщина была молода. Явно молода. Да. Невзирая, как говорится, на прожитые годы. Хотя ей и пожить-то, похоже, не дали. Или все-таки, она сама? Мысль Сан Саныча без устали осваивала и перемалывала новый массив данных.

Посчитав, что ее достаточно уже разглядывали, женщина гордо повела плечами, подняла голову и, забрав со спины косу, перекинула ее вперед. Руки она сложила под грудью, и тогда, подняв глаза, спокойно, в упор посмотрела на подполковника, безошибочно уловив, что решения, ее касающиеся, будет принимать он. Сан Саныч по инерции зафиксировал, что руки у нее довольно полные, но красивые, и что саму ее худышкой назвать язык не повернется. Девица, как говорится, в теле, опять же, невзирая на предполагаемые лишения. И все просилось на язык, выпрыгивало, чтобы заметили и озвучили, даже назвали по имени – то самое, что ухватить он никак не мог. По имени... Стоп, стоп, стоп...

Он отступил на шаг и, как бы с новых позиций, окинул женщину свежим взглядом. И вдруг вся эта странность сложилась в сознании удивительным предположением. Его даже в пот бросило: черт, а ведь похожа! Неужели? Не может быть!

Он быстро приблизился к ней и сказал, полу вопросительно, полу утвердительно:

– Бэлла? Вы ведь – Бэлла? Простите, донна Бэлла?

Гордо вскинув голову, она несколько холодно улыбнулась.

– Вы меня знаете? Мы встречались?

– Нет-нет, не встречались. Но я искал вас, это так. Александр Александрович Доманский, к вашим услугам. – И, неожиданно для себя, он отвесил даме офицерский поклон, резким кивком склонил голову и слегка прищелкнул каблуками. Только что не взял лопату на караул. Ай да я! – подумал он про себя одобрительно. Могем! Не какие-нибудь паркетные прощелыги, но тоже порядку и обхождению обучены.

– Прошу меня простить, я вас ненадолго оставлю. Всего на минуту, – сказал он даме и быстро метнулся к Луллию, который, в обнимку с Горацием, стоял чуть поодаль и с явным недоумением взирал на разыгравшуюся перед ними сцену с расшаркиванием.

– Что все это значит? – накинулся алхимик с вопросами, едва Сан Саныч приблизился. – Что за политес?

– Орла отправляйте! – проигнорировав вопросы, потребовал подполковник.

– Что-что? Куда отправлять?

– Туда!

– О чем это вы? Не понимаю!

– О том, Луллий! Она – та, кого вы ждете, и кого мы ищем. Так что, не мешкая, отправляйте гонца с донесением.

– Да куда же, Господи!

– Послушайте, друг мой, перестаньте прикидываться. Все вы прекрасно знаете и понимаете. Уверен, у вас имеется особый протокол для таких случаев. А? Есть? Угадал? Вот и следуйте ему. Давайте, давайте! Нам еще нужно успеть вернуться с ней в башню. А, впрочем, знаете что? Поступим по-другому. Вы отправите Горация от башни, только постарайтесь, чтобы он не набросился на даму, пока мы идем.

– Легко сказать, – ворчливо выразил недовольство – легкое – Луллий. – Разве этого архаровца удержишь? – Он все еще не вполне понимал, что происходит. А, может, вид такой делал, что не понимает, но вынужден подчиниться, – кто его знает. Брать на себя ответственность, для этого ведь не только определенное мужество нужно иметь, но и навык, даже привычку.

Тем не менее, коль указание поступило, его надобно выполнять.

По знаку Доманского, алхимик, изловчившись, схватил птицу в охапку, силой шести рук, будто стальными обручами, надежно сковав его крылья. Орел тут же возмутился и стал предпринимать попытку за попыткой освободиться. Не иначе, неугасимое чувство долга понуждало его к сопротивлению. Однако Луллий прижимал орла спиной к себе, страшные его когти врастопырку торчали впереди, и сколько тот ими ни дергал, зацепить человека не удавалось. Оставалось одно – бить насильника затылком в лицо и пытаться достать его, извернувшись, клювом. Что Гораций и делал, впрочем, без особого успеха. Он тоже был сбит с толку и не понимал, зачем же ему причинять ущерб лучшему и единственному другу? Долг – долгом, но, быть может, есть вещи и поважней?

Короче говоря, был разыгран очередной акт представления, в котором каждый актер играл свою роль. Вот так. А вы как думали?

Едва Луллий со слабо барахтавшимся орлом в обнимку уковылял по направлению к башне, и его силуэт слизнули лениво двигавшиеся языки тумана, Доманский подал руку даме и повел ее за ними следом. Бэлла воспользовалась паузой, чтобы окончательно прийти в себя. И ей это вполне удалось. Держалась она уверенно и с достоинством, что, учитывая обстоятельства, вызывало некоторое удивление. И, несомненно, уважение. Опираясь на руку кавалера, другой рукой она приподнимала край платья, при этом слегка наклоняла голову, чтобы лучше видеть, куда ступать. Силуэт ее рисовался грациозный, воздушный.

Сан Саныч смотрел на ее босые ноги, как легко и изящно она ими перебирает, точно обута в туфли-лодочки и ступает по дорожке в парке, и удивлялся. Он не мог взять в толк, как такая, бесспорно, прелестная женщина могла быть матерью монстра, каковым, несомненно, являлся дон Севрюха? Как хотите, но что-то здесь не вязалось. Что-то было не так.

Все вообще могла быть не так, как ему представлялось! Не так, как ему рассказали, как он вообразил и придумал.

А может ли это быть другая женщина, не Бэлла? Но кто тогда? И что она здесь делает? И почему представилась Бэллой? Во всяком случае, не протестовала, когда он так ее окрестил?

Доманский задумался. И чем больше он думал, тем более странной ему казалась складывающаяся ситуация и, более широко, то, что происходит в столичном, как его называют, круге Лимбонго. Почему здесь совсем нет женщин? Ведь это не случайно, не само собой так сложилось. Значит, кто-то целенаправленно такую политику в отношении народонаселения проводил. Кто-то не хотел, чтобы женщины здесь были. И понятно, кому это по силам, кому такое подвластно. Но почему? Он что, боялся с ней встретиться? А теперь бояться перестал? Тогда, что случилось? Что изменилось?

Или же, все вовсе не так? И засаду на кладбище устроил кто-то другой? Тот, кто изначально знал, где следует ее ждать? Но тогда это не товарищ маршал, и даже не сам дон Севрюха. Они не стали бы от него скрывать эти сведения, потому что это бессмысленно. Зачем поручать ему поиск того, что и так лежит на поверхности? Какой смысл скрывать расположение кладбища? Или все-таки смысл есть, но он по-прежнему от него ускользает? Может, в этой партии игроков больше, чем ему известно? И настало время этому невидимому игроку себя проявить? Хм... И кто же это?

Однако продолжить размышления дальше Сан Санычу не пришлось, совсем скоро переход их закончился. Луллий с орлом ждал их у раскрытой двери башни, и когда они с дамой вошли внутрь, он подбросил Горация в воздух.

Орел с шумом расправил крылья и взлетел, но вдруг, перевернувшись, резко вернулся обратно и клюнул алхимика в макушку. Потому что – царь, а с царем обхождение должно быть особое, а не вот эта вот бесцеремонность. Поставив такой совершенно справедливый акцент и восстановив, таким образом, статус-кво, Гораций, широко махая крыльями, поднялся вверх и скрылся в низких нависающих облаках. К кому птица отправилась с докладом, Доманский терялся в догадках. А вот знал ли об этом алхимик? Вопрос...

Потирая ушибленную голову, Луллий поторопился в башню. Пока он запирал дверь, Сан Саныч подвел даму к креслу, в котором прежде располагался сам.

– Прошу вас, присаживайтесь, здесь вам будет удобно. О, пардон!

Он забрав с сиденья свою сумку и, не придумав ничего лучшего, надел ее кроссбоди, как перевязь. Потом осторожно вытащил из-под продолжавшего спать сном праведника Тянского еще одну подушку и подложил на кресло. Женщина находилась совсем близко и, странное дело, он больше не слышал сопутствовавшего ей чуть раньше земляного запаха. Выветрился, должно быть. Зато теперь явственно ощущался достаточно тонкий и сдержанный цветочный аромат, какой бывает у увядшего и высохшего летнего букета зимой.

– Пожалуйста! – снова предложил он. – Присаживайтесь!

– Мерси. – Бэлла осторожно опустилась на кресло, спина прямая, руки на подлокотниках.

Благородства в облике и умения себя держать, нельзя было не заметить. Ни дать, ни взять, знатная дама. Подполковник, если честно, знатных дам никогда в жизни не встречал, но вот такое у него сложилось о них представление. Должно быть, кинематографическое. Хотя, откуда? – засомневался он. Если она действительно та, за кого ее принимают? Супруга аптекаря – ладно, но не княгиня же? Или опять он чего-то не знает? Или что-то напутал? Он смотрел на нее пристально, во все глаза, пытаясь найти подтверждение или опровержение своим догадкам. И находил скорей первое, чем второе. Что-то было такое в ее облике, что говорило, да, это она. Хотя, опять же, объяснить такое близкое родство красоты и безобразия, он не мог. Но, совершенно точно, он не испытывал к донне абсолютно никакого предубеждения. Только уважение и, если хотите, удивление. Вот так, да.

– У вас тут уютно, – сказала Бэлла, осмотревшись. – Печка немного странная, никогда таких не встречала. Но греет хорошо. Жаром так и пышет.

– Это специальная алхимическая печь, конструкция называется «Медленный Генри», – объяснил подоспевший Луллий. – Я к ней привык, использую для разных, так сказать, процессов. Вот, чайник, например, греется. Кстати, не желаете, чаю?

– Спасибо, было бы весьма кстати.

– У меня замечательный травяной чай! Вам понравится! – похвастался адепт и бросился творить свою чайную магию. Шестирукий заметно волновался, по мысли Сан Саныча, оттого, что давно не видел женщин и забыл, как с ними обращаться. Тем не менее, управлялся он довольно споро. В какой-то момент краем глаза подполковник заметил, как алхимик что-то бросил в предназначенный даме бокал. Это еще что такое? – нахмурился Доманский, но увидев раскрытую шкатулку на столе, сообразил, что алхимик вместо сахара заправил чай эликсиром. Непонятно, зачем? Ему стало интересно, и он решил посмотреть, что будет дальше.

– С посудой в доме напряженка, поэтому, не судите строго. Фарфор достаточно бедноват. Чем богаты, как говорится, – скороговоркой причитал Луллий, ставя чашку перед гостьей. – Чай горячий, поэтому, осторожно...

– Очень любезно с вашей стороны. И вы такой ловкий, просто загляденье!

Улыбнувшись, не слушая предостережений, Бэлла взяла чашку обеими руками, поднесла ко рту и сделала медленный, затяжной глоток.

– Кипяток, осторожно, – все пытался предупредить ее адепт. – Кипя...

– Уф! – выдохнула гостья. – Какой у вас замечательный чай! Я будто заново родилась, право! Согрелась уж точно! – Чашку она так и продолжала держать перед собой, сжимая ее в ладонях. Горячую, следует напомнить, чашку, с кипятком.

Луллий судорожно сглотнул. А Сан Саныч с удивлением наблюдал за происходящим прямо на его глазах с лицом гостьи преображением. Куда-то пропала присущая ему зеленца, кожа порозовела, щеки покрылись румянцем, глаза наполнились живым блеском, и даже волосы ее утратили невнятную тусклость парика, заблестели. Как и глаза, губы ее тоже сделались влажными, и оставались приоткрытыми, как бутоны. Но губы ее – это отдельная песня. Короче, женщина оживала прямо на глазах.

Магия какая-то, оценил мгновенные перемены, произошедшие с Бэллой, подполковник. Надо бы и себе испросить у алхимика такого же чаю, подумал он, непроизвольно облизываясь. Однако пора было приступать к делу.

– Сударыня, позвольте узнать цель вашего к нам визита? – как положено по уставу, спросил он Бэллу. – Признаться, мы все тут немного сбиты с толку.

– Сбиты с толку? Не преуменьшайте, офицер! Скажите лучше, что вы ошарашены! И я вас понимаю. Гость с того света в любые времена вызывал именно такую реакцию. Я и сама, признаться, немного выбита из колеи.

– И все же?

Бэлла сделала еще один большой глоток и отставила чашку на стол.

– Я почему-то думаю, что мой визит, как вы выразились, не стал для вас большой неожиданностью, – заявила она. Голос ее звучал несколько глухо, а слова произносились ей с легким акцентом, тем не менее, речь была вполне ясна и понятна. – А из того, что вы сразу разобрались, кто я такая, легко сделать заключение, что вы меня ждали. Разве нет?

Доманский наклонил голову, соглашаясь.

– Скажем так: мы изыскивали возможность с вами встретиться, но не предполагали, что встреча может произойти здесь и сейчас.

– Я и сама не предполагала, да и никто, думаю, не предполагал такого. Положение было безысходным в течение долгих лет. И оставалось бы таким, я думаю, еще вечность. Но в последнее время произошли некоторые события, мне до конца не понятные. Кто-то узнал, где я, и окликнул меня по имени, и тогда мне открылась возможность попасть сюда. И вот – я здесь. Вуаля!

– Но все-таки, зачем? Что привело вас именно к нам, сюда?

– Мой долг! Думаю, вы знаете, с кем я должна встретиться. И, надеюсь, вы послали за этим человеком?

Доманский в подтверждение ее слов снова кивнул. Бэлла не отводила глаз от лица подполковника, сразу определив, что тот больше других вовлечен в ее дела. Поэтому все свои слова, и вопросы, она адресовала ему.

– Хорошо! – сказала она. – Значит, он скоро будет здесь, и тогда я получу возможность исполнить свой долг. Но пока у нас есть еще время, и мы можем побеседовать. Скажите, как он? – В неожиданном волнении она прижала руки к груди.

Несложный вроде вопрос застал Сан Саныча врасплох. Ну, вот как ей ответить? Коротко? Или длинно? И как подобрать слова? Он только развел руками.

– Да, собственно...

– Что, так плохо? Понимаю. Это все от недостатка любви, поверьте. В этом вообще причина всех бед – в отсутствии любви. Знаете, моя жизнь сложилась трагично и, конечно, она наложила отпечаток на судьбу Йосика...

– Вы сказали, Йосика? Кто это?

– Мой сын. Мы дали ему имя Иосиф.

– Интересно...

– Да. Теперь у него, должно быть, совсем другое имя. Но это не важно, для меня он навсегда останется тем маленьким Йосей, которого я любила. И люблю. Вы знаете, каким он был ласковым?

– Даже не представляю.

– О-о-о! А я помню... – Она закрыла глаза, отдаваясь во власть видений, помолчала. – Все от недостатка любви, – повторила снова. – Все от этого.

Бэлла приумолкла, какое-то время она сидела неподвижно, потом потянулась за чашкой, сделала еще глоток чая. Чашку она с силой сжала в ладонях, несколько раз, но та уже остыла и не согревала рук, поэтому она вновь ее отставила.

– Жизнь такая штука, – промолвила она в задумчивости, – кажется непредсказуемой, но на самом деле, все в ней подчинено давно известным жестким правилам. – И снова пауза. – Кстати, вы верно обо мне подумали.

– Я?! – Доманский вздрогнул. Читает мысли? – удивился. Или у меня они все на лице?

– Вы. Я видела, как вы на меня смотрели, пытливо, ваше удивление, слышала ваши мысли. И, да, вы правы, наша семья была совсем из другого круга, чем семья моего будущего супруга. Но мы обеднели, и мне пришлось выйти за аптекаря Дурыманова. Моего согласия на брак не потребовалось. У мужа водились деньги, и все же брак не оправдал возлагавшихся на него надежд. К тому же родители вскоре умерли. А я... Я осталась одна, без помощи и поддержки, запертая в доме с нелюбимым мужем. Это хуже, чем тюрьма, поверьте. В тюрьме хоть точно знаешь день, когда выйдешь на свободу, а здесь... Бессрочное заточение, понимаете? Однако, я же ни в чем не виновата! Я была молода, я хотела любви. Я нуждалась в любви, и ни о чем другом не думала. Но любви мне достался всего лишь маленький глоток, один-единственный. Он не смог утолить моей жажды, зато уничтожил мою жизнь. Уничтожил, но и оправдал. Понимаете, о чем я? И, тем не менее, уверяю вас, начнись все сначала, повторись вновь, я, не задумываясь, сделала бы этот глоток снова.

Она опять надолго замолчала, глядя куда-то остановившимся взглядом. Потом, будто птица, встрепенулась, махнула рукой, как крылом, прогоняя неприятные воспоминания.

– Конечно, все сложилось, как сложилось... Не слишком для меня удачно, – произнесла она со вздохом сожаления. – Но все уже в прошлом. А надо думать о будущем.

– Простите за нескромный вопрос, кто все-таки был отцом вашего сына? Йосика?

Бэлла посмотрела на подполковника долгим взглядом, улыбнулась тенью улыбки.

– Это так важно для вас? Знать? – спросила.

– Думается, так. Да, конечно, важно.

– Скажем так: отцом моего сына стал тот, кто и должен был им стать.

– Но...

– Ни слова больше!

Она схватилась за чашку и, снизу вверх, глядя Доманскому прямо в глаза, припала к ней губами. Ее тонкие фарфоровые пальцы с розовыми ногтями прочертили в пространстве линию, за которую никому заступать не дозволено.

В этот момент кто-то железной рукой загрохотал в дверь. Да так, что стены башни пошли ходуном.

– Ну, вот, – сказала Бэлла. – Время на разговоры вышло.

Луллий от неожиданности подскочил и заметался по залу, но быстро взял себя в руки.

– Так, я открываю, – предупредил он и направился к входу, встречать гостей.

На пороге, как и ожидалось, стоял дон Севрюха в сопровождении Коронзона и целого взвода усий, чьи горящие неоном глаза в тумане казались огромными катафотами, и наводили ужас на всех, кто мог в том тумане скрываться. Дон молчаливой торпедой попытался сходу ворваться внутрь, но алхимик стоял на пути незыблемо. Он не дрогнул, не посторонился, наоборот, непреодолимым барьером выставил перед собой четыре руки, – все в черных перчатках, как у главного гостя. Когда успел надеть? – удивился Сан Саныч.

– В чем дело? – недовольным тоном спросил Севрюха. – Не стойте у нас на пути!

– Дон может войти, – объявил Луллий Александр торжественно, точно герольд. – Остальные пусть ждут снаружи.

– Да ты кто такой! – запальчиво закричал Коронзон. – Чтобы тут указывать, е!

– Я страж башни!

– Ох, ох, он страж башни! Многорукий наш! Да...

– Хорошо, хорошо! – резко унял спор Севрюха, и наказал свите: – Ждите здесь! Он говорил короткими, резкими фразами, чувствовалось, что напряжение его велико.

Едва Луллий захлопнул за доном дверь, как тот бросился к Бэлле. По пути он уронил свою трость, и она, громыхая по плитам, откатилась в сторону. Последние несколько метров он преодолел на коленях, прежде чем подхватил и уткнулся лицом в протянутую ему матерью руку.

– Маменька! Маменька! – смог он вымолвить через несколько долгих мгновений. Потом дон Севрюха пытливо вглядывался в ее лицо, и снова прятался в ее ладонях, и опять любовался ей. – Маменька!

Она молча взирала на него с улыбкой и с выражением безграничного счастья на лице. Как если бы падала в бездонную пропасть, а вместо этого оказалась на небе, на облаке.

– Ах, донна Бэлла! – пережив первое ошеломление радостью, воскликнул дон.

– Сын мой! – вторила ему донна Бэлла.

– Маменька, вы совсем, ну ничуть не изменились. Я всегда помнил вас такой, молодой и красивой.

– Спасибо, мой дорогой. Я потому такой и осталась, что ты меня такой запомнил.

– Но почему, почему вы не приходили раньше? Почему только теперь? Я так ждал...

– Знаю, милый. И я ждала. Но возможность встретиться нам выпала только теперь.

– Может, ты не хотела меня видеть? Мне так часто казалось. И я злился.

– Ах, сын мой, ты все понял неправильно. Оттого и ошибок наделал в жизни. Я знаю, знаю... Ты не хотел. Но, быть может, все еще можно исправить?

– Боюсь, матушка, всего исправить точно нельзя. Не удастся.

– Ну, хоть что-то. Негоже и малой возможностью сделать добро пренебречь. Ты должен знать, что даже это тебе зачтется.

– Ах, матушка, я не уверен... Мой счет велик и тяжел.

– Значит, придется много работать, чтобы расплатиться по нему. Но я теперь тебя не оставлю, я буду рядом, я помогу. Пойдем, сын, пойдем. Я расскажу тебе о любви.

Они поднялись и, взявшись за руки, направились к выходу.

Затаивший дыхание – чтоб не пропустить ни единого слова, и даже ставший на время невидимым – чтоб не помешать разговору своим посторонним присутствием, Сан Саныч встрепенулся. Дон Севрюха уходил, и если сейчас не получить все, что с него причитается, другого такого момента может не представиться. Да и не в правилах подполковника было относить дела на потом. Поэтому он выступил вперед и окликнул дона.

– Минуточку, сеньор Севрюха!

Не останавливаясь, даже не замедлив шаг, дон оглянулся.

– В чем дело? А, это вы...

– Вы мне кое-что должны, сэр.

– Потом, потом! – отмахнулся Севрюха. – Зайдите позже, и мы все обсудим.

– Сейчас, дон! Договор!

– Я же сказал, после! – не привыкший, чтоб ему перечили, дон начинал заводиться.

Неожиданно Бэлла положила ему руку на плечо.

– Сынок, отдай этому человеку, что должен. Прошу тебя.

Севрюха остановился. Он замер в напряженной позе, полуобернувшись к Доманскому. Что сейчас будет! – представил себе подполковник. Ядом же заплюет! Однако уступать он был не намерен.

Но ничего страшного не произошло. Дон вдруг расслабился, на лице его засветилось подобие улыбки.

– Да, да, конечно! – согласился он. – Как скажешь, маменька, как скажешь.

Он нырнул рукой за борт сюртука и, выудив из кармана конверт, двумя пальцами, как подают чаевые, протянул его Доманскому.

– Надеюсь, мы с вами больше не увидимся, – сказал он.

– Взаимно, дон. – Сан Саныч достал из конверта договор, проверяя, не всучил ли ушлый делец ему пустышку.

– Ваше слово, дон! – напомнил адвокату его часть ритуала Луллий.

– Ах! Ну, квиты! – бросил дон Севрюха отрывисто и махнул рукой, изломанным жестом прощаясь навсегда.

Подпись Сержа Таганцева под договором вспыхнула ярким бенгальским огнем и, начиная с последней завитушки, от конца к началу, как на заставке журнала «Фитиль», сгорела без следа. Сан Саныч помахал листом, разгоняя облачко желтого дыма, убедился, что от капитанского автографа не осталось и следа, и тогда спрятал бумагу в сумку. Потому что, пусть здесь полежит, так оно будет надежней.

Дон Севрюха с Бэллой покинули башню и, рука об руку, направились туда, где мгла и туманы, клубясь и смешиваясь, скрывали и запутывали все следы и дороги – плели ткань неведомого будущего.

Усии по правую руку выстроились почетным караулом. Они выпячивали затянутые в мундиры молодецкие груди, вытягивали крутые шеи и, поочередно, волной поворачивали головы, сопровождали пару горящими взорами. Все было чинно, торжественно и соответствовало моменту и статусу опекаемых лиц.

– Посмотри, сын, их всех нужно спасать, – говорила Бэлла, указывая на усий рукой. – Работы у нас с тобой непочатый край.

Доманский с Луллием Александром вышли проводить гостей. Платками вслед не махали, только смотрели. Алхимику казалось, что если бы сейчас из-за туч выглянула Луна, а он помнил, что это такое – Луна, так вот, если бы она выглянула и осветила все своим таинственным светом, картинка была бы просто идеальной. Он даже прослезился.

А вот Сан Санычу так не казалось. Луны на этом небе не бывало, похоже, отродясь, одна лишь тень ее присутствовала постоянно. Подполковник подумал, что сгинуть навсегда вот этим двоим в тумане – такой исход устроил бы всех. Там, в мглистой неразберихе, в призрачном лабиринте без выхода, этой парочке со всеми их страхами и заморочками, с их любовью и ненавистью, с ядами и прочим, там им самое место. Пусть идут и не возвращаются никогда. Но, если вернуться все же им суждено, так пусть не раньше, чем снова станут людьми. Только в это подполковник не верил, нет.

– Как вы думаете, – кивая на уже полустертые туманом фигуры, спросил подполковник у Луллия, – кто из них – усий?

– Мне кажется, оба, – чуть подумав, ответил алхимик.

– Почему?

– Потому что, как ни крути, а сущность человека заключается в любви. Без нее любой неизбежно превращается в усию. Закон. А у них у обоих с этим проблемы.

– Ну, Бэлла все-таки другое.

– Бэлла другое.

– Думаете, что-то может измениться?

– Думаю, ей есть что рассказать... сыну. И если она будет достаточно убедительна, то все может быть. Что, пойдем?

– Пошли...

Они собирались вернуться в башню, однако возникло препятствие. Осуществить намерение им помешал Коронзон, про которого они, к слову, уже и думать забыли. По обыкновению неожиданно, как черт из табакерки, тот выпрыгнул невесть откуда и, размахивая кулаками, набросился на Луллия. Шибзд выглядел очень-очень злым, и уже явно дошел до точки кипения, отчего пускал пар из ушей и брызгал кипятком во все стороны.

– Ах ты, страж несчастный! – кричал он. – Шестирукий! Никакой ты не страж, ты раб башни! И как ты смеешь, раб, так со мной обходиться?! Неуважение?! Раб! При подчиненных? Да я ж тебя!

Крышку с этого котла, что называется, сорвало начисто. Глаза Коронзона побелели, он как-то странно задергал головой, плюнул кипящим под ноги и...

Броситься он не успел, потому что в этот самый миг на него свалился с неба Гораций. Орел сбил Коронзона с ног, потом ухватил его когтями за плечи и легко поднял в воздух. С земли тело задиры казалось совсем небольшим, не крупней козы, оно безвольно свисало из лап птицы и слегка покачивалось, точно тряпичная кукла или костюм на плечиках. Несколько взмахов, и они исчезли из виду.

– Куда это он его поволок? – спросил Сан Саныч оторопело.

– Черт его знает! В гнездо, наверное.

– А где у него гнездо?

Луллий в недоумении пожал плечами.

– Да я как-то... Обычно он живет со мной, в башне. Но, может, есть и другая жилплощадь, не ведаю.

– А что, в этом доме найдется что-нибудь покрепче чая? – спросил подполковник, когда они с Луллием вернулись в башню, и дверь, лязгнув запорами, оградила и отрезала их от страстей внешнего мира. – Душа требует чего-нибудь такого, эдакого. Да и подходящий повод, я считаю, есть. Ёсть!

– Конечно, дорогой! Все ёсть! – алхимик раскинул руки веером и, помаячив ими, указал на атанор. – Или вы думаете, что на этом агрегате только эликсир бессмертия гнать можно? Довольно скудная точка зрения! Здесь и составы другой рецептуры отлично получаются. Один момент!

Он метнулся куда-то в сторону и быстро вернулся обратно, обнимая двумя парами рук большую квадратную бутыль, на три четверти заполненную зеленой, как шартрез, чуть мутной жидкостью.

– Вот, – похвастался, потрясая и взбалтывая, – полынная! Чистая, что слеза праведника. Дистиллят. Восемьдесят градусов, стандарт!

– Абсент, что ли?

– Абсент? Не знаю. Может быть. А по-нашему – нектар, вот что это такое. Квинтэссенция удовольствия, доложу я вам! Нам с Горацием очень нравится.

– Мммм, – Доманский покивал с таким видом, словно на слух сумел определить вкус и соответствие заявленных качеств реальным. Переведя взгляд на безмятежно спящего Тянского, он спохватился:

– О! А как же он? Друга мы никак не можем лишить удовольствия!

– Не имеем такого права, – согласился адепт.

Сан Саныч перешел к Хотию и принялся трясти того за плечо.

– Тянский! Эй! Спишь, что ли?

– Ум, дам, х-х!

– Тянский, вставай!

– Ум, ум, пф-ф-ф!

– Тянский, третьим будешь?

– А? Да! Что? – Тянский быстро спустил ноги на пол и сел на сундуке. Сна как не бывало. Широко раскрытыми голубыми глазами он посмотрел на Доманского и облизнулся.

– Смотри-ка, ожил! – воскликнул Сан Саныч весело. – И выглядит вполне отдохнувшим. Отлично выглядит! Ну, что, теперь можно и подкрепиться?

– Наш человек! – засмеялся Луллий.

В разгар пиршества, когда в бутыли оставалась едва ли треть от первоначального объема, а Тянский, как следует подкрепившись, опять прилег вздремнуть, из-под свода башни, где мгла еще больше сгустилась, в шуме крыльев спустился орел. В клюве он держал большую кость. Взгромоздившись на один из Луллиевых шкафов, там, прижимая кость когтями, принялся срывать с нее остатки мяса.

– Гораций! – обрадовался возвращению спутника жизни алхимик и, подняв бутыль за горлышко, взболтал остатки содержимого. – Будешь? Тут кое-что специально для тебя оставили. Ммм?

– Погоди, погоди! – остановил его Сан Саныч. Одна невероятная мысль буквально вышибла из него весь хмель. – Это что там у него? Шибзд? Коронзон? Это он его, что ли, доедает? Ик!

– Что? – не понял Луллий. – В смысле? Да ну! Нет! Не может быть! Хотя...

Он несколько минут остановившимся взором смотрел на орла, деловито склевывавшего мясо неизвестного происхождения, потом шумно сглотнул и замотал головой, прогоняя жуткие видения.

– Да нет, ерунда! Не может быть! Он иногда притаскивал что-то такое... А что это, и где берет, я понятия не имею. Нет, нет, это точно не шибзд, как ты его называешь. Только не он!

– Хорошо, пусть будет не он. Выпьем за то, чтобы шибзд, как я его называю, оставался живым и относительно здоровым. Но чтобы мы его никогда больше не видели! Никогда!

– Отличный тост! Присовокупляюсь!

– В смысле?

– Бессмысленно!

В который раз, сунув нос в бокал, Доманский понюхал напиток, но определить по запаху, из чего его гнал алхимик, так и не смог. Не хватало данных. А точней, совсем отсутствовали – ничего подобного ему в прежней жизни не встречалось. Никакой, конечно, полыни, но пахло неплохо. Да и на вкус тоже, того, вполне. И пробирает отменно. В общем, ура! Сан Саныч резко выдохнул и опрокинул в себя порцию снадобья. Сходу, как учили, ткнул нос в левое плечо и занюхал.

Мир окрасился изумрудно зеленым. Были и другие оттенки зеленого, но изумрудный преобладал. А вот прочие цвета пропали, как не бывало. И Гораций был зеленым, и Луллий улыбался ему зеленой рожей. Рук у него, что характерно, было теперь две, и ни одной лишней. И вот в этот миг Сан Санычу было откровение. Он вдруг понял, кто отворял портал из Лимба на Землю, и это никак не Севрюха. Каким бы дон ни был здесь могущественным, такое ему не под силу. Даже если обложится с головой ихоритами. Под силу такое только тому, кого не следует называть по имени. А для чего Он это делает? Наверное, для того, чтобы попавшие в Лимб по ошибке и возжелавшие вернуться домой, имели такую возможность. Но почему в пролом полезли усии, непонятно. Недоработка вышла, случается. Тот, кто портал открыл, и сам не понял, что произошло, и чей злой умысел в ход событий вмешался. Может, все-таки Севрюха? Все сложно и многослойно. Но зато теперь, если дон снова сделается человеком, этого больше можно не опасаться. То есть, по большому счету, задание Родины выполнено. Угрозы нет, она ликвидирована, и кое-какое посильное участие он в этом принимал лично. А, значит, имеет право расслабиться. Даже если все неправда. А это скорей всего неправда. И пусть будет неправда!

– Знаешь, чего я не пойму? – спросил он Луллия.

– Ну?

– Все-таки, зачем ему, дону, был нужен я? Ведь его условие, это задание – найти донну Бэллу, было заведомо невыполнимым. С какой стороны на него ни посмотри. Абсурд какой-то. Посуди сам: как можно найти кого-то, само убившегося в незапамятные времена и вообще в другом мире? И вдруг все каким-то невозможным образом, к всеобщему удовольствию, разрешается! Как? Какие рычаги сдвинулись? Какие колеса завращались? Не понимаю! А ты что-нибудь понимаешь?

Адепт покачал головой.

– Я тебе так скажу: не пытайся засунуть в голову то, что в нее категорически не влезает. Придет время, и все, что должно, прояснится само. Вот это я тебе гарантирую, потому что это – естественно.

Гораций бросил кость на пол, почистил когтем клюв. Потом, подпрыгнув, тяжело работая крыльями, поднялся к потолку и скрылся во мраке.

Сан Саныч, проследив за ним взглядом, улыбнулся, грустно. Хмыкнув, он уронил голову на грудь и помотал ей, выражая свое несогласие с предложенной перспективой. Ломать мозги над хорошей загадкой, было его любимым занятием и одним из способов бороться со скукой. Но он тут же воспрял.

– Ладно! Может, ты и прав. Оставим пока. – Он щелкнул пальцами. – Наливай! У меня есть тост по случаю. Созрел. Выпьем за неправду! Нет, не за ложь! За неправду, которая приходит на помощь, когда мы не понимаем, что нам делать с правдой и как ее пережить.

– Ничего, ты завернул!

– Могем!

– А что, поддерживаю и присоединяюсь!

– Тогда вздрогнем!

– Чтоб река не обмелела!

– О!

Глава 24. Ужин и спектакль

24. Ужин и спектакль

После трех дней, откровенно говоря, пьянства, вполне оправданного необходимостью нервической и эмоциональной перезагрузки, Сан Саныч все еще выглядел как вполне себе крепкий зрелый огурец. И они с Тянским и дальше продолжали бы отдыхать в гостеприимной башне алхимика, но хозяин ее вдруг куда-то заторопился, сказал, что делу время, а потехе час, и что, хотя впереди вечность, но Великое делание не ждет и требует его присутствия и внимания. Короче говоря, сообщил друзьям-собутыльникам, что пора им и честь знать.

– Приходите через месячишко, – сказал он, напутствуя их в дорогу. – А лучше через пару-тройку лет. К тому времени мы тут, и запасы напитков успеем пополнить, и дело с мертвой точки сдвинуть. Авось, появятся новости для обсуждения, да и воспоминания, глядишь, созреют – будет, о чем в приятной компании поговорить.

Надо сказать, что ни Тянский, ни Сан Саныч не восприняли слова Луллия как неучтивость или неуважение. Ни, Боже мой! Однако к этому времени вдруг сильное беспокойство стал проявлять также и Гораций. Он не отходил от хозяина ни на шаг, таскался за ним по пятам и щипал клювом за пухлые ляжки, хватал за одежду да все тянул куда-то. Алхимик, как ни отмахивался от назойливой птицы, вынужден был уступать ему раз за разом и, отходя в сторону, выслушивать там его встревоженный клекот.

Сан Саныч, кстати, попытался прямым запросом прояснить у орла судьбу шибзда Коронзона, но Гораций отморозился, сделал вид, что человеческого языка в исполнении землянина не понимает. Может, так и есть, думал Сан Саныч озадаченно, а то, что они с Луллием общаются, так, кто же их знает, как это у них получается. Загадка.

На дорожку адепт еще напоил их травяным чаем с эликсиром, так что пред грозные очи шамана Худодо они предстали, как было уже сказано, как два огурца. Шаман оглядел их весьма критически, все крутил носом и принюхивался.

– Сладкая парочка! Ну, что, поздравляю! – ворчливо выразился, нанюхавшись, господин Худодо. – Выглядите отдохнувшими вполне. Но пока вы там, у шестирукого прохлаждались, у нас здесь власть сменилась! Вы знаете об этом? Наверное, нет.

– Это как же такое возможно? – забеспокоился Тянский.

– А вот так! Дон Севрюха вдруг решили отойти от дел, и под ручку с неизвестной дамой удалились в неизвестном же направлении. А вы, стало быть, ничего не ведаете?

Хотий с подполковником переглянулись.

– Отчего же, кое-что ведаем, – возразил Доманский. – Мы с Тянским, от, можно сказать, процесс смены власти и запустили. Но, конечно, не предполагали, что он пойдет так быстро.

– Кто ж такое предполагал! – согласился господин Худодо. – Все как раз были уверены, что дон за власть зубами цепляться будет. А про даму что знаете?

– Так, маменька то его, донна Бэлла, – отрапортовал Тянский. – Ее мы и искали. И нашли.

– И кто же у нас теперь власть? – спросил Сан Саныч. – Дайте-ка угадаю: товарищ маршал Берия! Я прав?

– Прав, прав, – не оставляя ворчливый тон, подтвердил шаман. – Можно было не гадать, больше все равно некому. Пока!

Последнее замечание господина Худодо, это его «пока!» очень подполковника заинтересовало. Он и прежде предполагал, что шаман не так прост, и ведет какую-то свою политическую партию, плетет мало-помалу собственную интригу. Ну, вот оно и проявилось. Похоже, что с отходом от дел дона Севрюхи, Худодо немного осмелел. Значит, в ближайшее время возможны и какие-то практические шаги с его стороны.

Что за игру шаман затевает? – озаботился Доманский. Чего добивается? Чего бы ни добивался, момент для приложения усилий сейчас подходящий. Адвоката нет, а инфраструктура на месте – самое время прибрать ее к рукам. Непонятно только, кто за господином Худодо стоит, какими ресурсами он располагает. Но ведь не просто так он задергался? Наверное, нет. Значит, что-то есть. И, судя по тону и высказываниям, отношение господина Худодо к Лаврентию Павловичу довольно скептическое. Хм... Что ж, тем интересней, подумал Доманский, тем веселей. Если что, если застряну здесь, будет чем заняться. Да и вообще...

Шаман тем временем с тревогой вглядывался в лицо Тянского, и чем дольше вглядывался, тем больше тревожился.

– Друг мой Тянский, что-то ты, на мой взгляд, плохо выглядишь, – высказался он, наконец. – Исхудал, с лица спал. Шестилапый там что, совсем не следил за тобой? Не кормил? Кстати, не пора ли всем нам подкрепиться? А? Что скажешь?

Сан Саныч оглянулся и посмотрел оценивающе на своего спутника последних дней. Хотий с первой их встречи действительно сильно исхудал, обильный и густой жир, составлявший добрую половину его тела, исчез. Растопился в страданиях. Теперь экс-толстяк выглядел нормальным подтянутым мужчиной средних лет, он даже стал казаться выше ростом. Исхудало и лицо, вместо пухлых щек и второго подбородка, его теперь украшали складки обвисшей кожи, что придавало ему вид изможденный и печальный, несмотря даже на употребленный эликсир. Да и старая одежда висела на нем, если честно, как на вешалке. Однако двигаться он продолжал как тучный, тяжелый человек, движения были короткими, скупыми с долгими паузами и зависаниями.

Только сам Тянский, похоже, не обращал на все перечисленные приметы внимания, и совсем не унывал. Справедливости ради следует отметить, что выглядел он теперь значительно лучше, чем сразу после выхода из кустодии. То есть, явно шел на поправку, потому был вполне даже доволен произошедшими с ним переменами. И все благодаря посетившей его легкости. Как говорится, нет худа без добра. Коронзон своими методами радикального воздействия, конечно, поизмывался над ним, покуражился, но, получается, что и оздоровил капитально. Курс экстренного радикального похудения, не всякому подойдет, но уж если кто его одолеет, стопроцентный результат гарантирован.

– Не-е-е-ет! – Тянский рассмеялся и похлопал себя по животу – по жалким остаткам своего бывшего чрева. – Мне так куда больше нравится. Задолбался я, честно говоря, собственное пузо таскать. И еще эта вечная забота, чем бы его набить! Нет, мастер, не переживайте. Теперь со мной все в порядке. В норме я, в норме, от.

– Уверен? – не унимался Худодо. – Смотри! А то поправим!

– Смотрю я, от, смотрю. Но поесть действительно, не помешает. Сейчас что-нибудь приготовлю. Кстати, что это вы с очагом сделали? Что тут устроили?

– А что мы устроили? Ничего не устроили.

– Дымит же!

Большой зал в пакгаузе шамана, где они беседовали, был полон дыма. Сизые его пласты плавали начиная от уровня плеч Сан Саныча и до самого потолка, поэтому разговаривать им приходилось, склоняя головы, чтоб не задохнуться. Огонь в очаге едва пробивался из-под наваленных дров. Кострище это дымило нещадно, причем дым, раз за разом выворачивался в комнату.

– Тяга где? – вопрошал Тянский. – Что, нельзя было шибер проверить?

Он сдвинул заслонку, и в трубе сразу загудело. Огонь вспыхнул, дым втянулся под портал, перестал выпрыгивать наружу. Потом Тянский, дернув за длинную веревку, открыл вьюшку под потолком. Слой смога дрогнул и потянулся вверх, на выход из помещения.

– И всего-то делов, от, – немного гнусаво протянул Тянский. – Как только не угорели?

– А мы к дыму привычные, – серьезно отвечал Худодо. – Мы тут медитировали, размышляли. Общались кое с кем. Кстати, Александр Александрович, поступили новости о вашем друге, господине Таганцеве. Сообщают, что убыл он к месту назначения. Проход открылся, и он ушел. Правда, где он теперь, сказать никто не берется. Но здесь его точно больше нет.

– Это кто сообщил? – живо поинтересовался подполковник. – Метедоры? Джус?

– А кто ж еще! Они. Покинул, говорят, капитан гостеприимный Тархон. Так что, можете о нем больше не беспокоиться.

– Ну и хорошо, что так. А беспокоиться перестану, когда буду знать точно, что он вернулся домой. Все эти пути-дороги скрытые, тоннельные – неисповедимы...

– Это точно, – согласился шаман. – Дороги наши никому неведомы, даже нам. Помолчав, продолжил, стараясь точно подбирать слова. – Теперь, когда все ваши проблемы разрешились – а они ведь разрешились, мы правильно понимаем? – что вы намерены делать дальше?

Сан Саныч пожал плечами, потом сложил руки и стал похлопывать пальцами правой руки по костяшкам левой. Что делать, что делать? – повторил он про себя.

– Посмотрим, – сказал вслух неопределенно. – Надо как-то и самому домой выбираться. Я так думаю.

– А что, есть способ? Мы к тому, что Большим лабиринтом вы воспользоваться не сможете уже никогда.

– Почему?

– Разрушили его оказывается, по приказу дона нашего Севрюхи. Усии его красноглазые разметали, разнесли лабиринт по камешку. И землю под ним перекопали. Теперь его даже нарисовать никто не сможет.

– А вы?

– Что мы? У нас другой метод. Нет-нет, мы не сможем. Потому и спрашиваем, имеется ли у вас какой запасной вариант, али его нет?

– Кое-что есть, – сказал Сан Саныч уклончиво. – Трудно, но возможно. Надо думать. Про малый лабиринт в подвале он решил шаману пока не говорить, и бумаги, предоставленные в его распоряжение маршалом Берией, не показывать. Знает шаман про него, или нет – непонятно, да и как отнесется к просьбе активировать устройство – неведомо. Также и про сам лабиринт, неясно было, настоящий он, рабочий, или нет? Что тут вообще, правда, а что вымысел? Это все шутка, мистификация, попытка сокрыть правду? Или что другое? Чего, собственно, товарищ маршал, сообщая ему про лабиринт, хотел добиться? Следовало все тщательно обдумать.

– Ну, думайте, думайте, – поддержал его в намерении шаман. – Но если ничего не надумаете, у нас будет, что вам предложить. Кое-что существенное.

– Заинтриговали, – улыбнулся подполковник.

После обеда, состряпанного Тянским на скорую руку, Сан Саныч выкурил сигарету и вдруг засобирался.

– Пойду, прогуляюсь, – сказал он, поднимаясь из-за стола.

– Куда это, на ночь глядя? – встревоженно вскинулся Тянский.

– Ого! – отогнав от лица зажатой в кулаке трубкой дым, господин Худодо воззрился на подполковника. – Думаете, все опасности миновали?

– Волков бояться – в лес не ходить, – усмехнулся в ответ Доманский. – Мне кажется, что да, должно стать поспокойней. К тому же, я действительно хочу пройтись. Мне на ходу лучше думается.

– Ага, конечно. Шаман закивал: объяснениям гостя он явно не верил.

– Я с вами! – заявил Хотий и тоже стал собираться.

– Тянский! Я тебя прошу, угомонись! Все нормально. Я ненадолго. Говорю, только пройдусь немного и вернусь.

– Ну ладно, как хотите, – Тянский нехотя согласился. – Но если что, сразу ныряйте в портуну и сюда. Можно прямо в подвал, да? – Он вопросительно взглянул на шамана.

Тот молча кивнул. Но потом все же напутствовал:

– Будьте осторожны. Там все не так, как кажется.

Оказавшись на улице, Доманский сразу с головой окунулся в ставшую уже привычной стелющуюся полосами наискосок мглу. Этот извечный сумрак, перманентный нуар бесперебойно поддерживал ощущение, что жизнь в этом странном, для чего-то созданном Богом городе, остановилась, а жителей засосало в пучину безвременья. Казалось, так будет длиться века и века, пока Господь не вспомнит, для чего история Лимба им начиналась, и не придумает, что с этим анклавом делать дальше. Но пока этого не произошло, люди и усии развлекались сами, как могли, согревая души свои отблесками страстей.

Подполковник остановился на углу двух улиц, похожих одна на другую, как отражения в зеркале и совершенно одинаково растворявшихся в ползучей туманной пелене. Подняв воротник и ежась под сыпавшейся с неба моросью, он вглядывался попеременно то в одну, то в другую улицу и никак не мог решить, какому направлению отдать предпочтение, чтобы добраться до заведения под названием «Кафе-Мартини». Идея отправиться туда в одиночку с этой точки зрения виделась теперь не такой уж удачной. Надо было прихватить с собой Тянского, думал он. Или хотя бы расспросить его, а не так, бросаться сломя голову, неведомо куда. Может, вернуться, пока не поздно? Пока недалеко ушел?

И вернуться обратно в теплый прокуренный пакгауз ему захотелось так, что даже плечи заныли. Почему то. А вот разыскивать теперь Варвару, да встречаться с ней, как ни странно, нет, не очень. Возникла неожиданная мысль повременить, потянуть еще этот момент до встречи. Ему вдруг представилось, что то положение вещей, которое сложилось, и в котором они занимают каждый свое место – самое справедливое и правильное, и нарушать его не следует. Он подумал, что жить так, со своей потерей, храня в душе любовь и память о ней, лучше, чем обрести ее вновь. Потому что неизвестно, как оно снова все сложится, правда? Новой разлуки ведь можно и не пережить, а память, какая есть, уже не обманет. Да и здесь ли Варвара – его Варвара, которую он знал и любил, или же она изменилась до неузнаваемости, и встреча принесет им обоим лишь горькое разочарование? И что-то там было еще, какие-то умные слова о разбитой чашке вертелись в голове, но он не стал их воспроизводить, погнал прочь.

Ну, уж нет! – возмутился он внезапным своим малодушием. С чего это ты стал таким рассудительным? Ну-ка, мужик, прекрати кукситься! Любовь тебе – не тихая заводь, не теплая перина, она скорей огненный фонтан! Жаждешь любви, не бойся сунуть в него голову. И вообще, отступать – не наш стиль, что намечено, то и будем выполнять. План есть план! А там посмотрим – что да как. Если будет, на что смотреть. Вот именно, если будет.

План, подумал Сан Саныч, ха! А какой у тебя план? Как, собственно говоря, ты собираешься выбираться отсюда?

Подполковник вдруг со всей очевидностью осознал, что никакого плана-то у него больше нет – ни на встречу с Варварой, ни на дорогу домой. Все планы кончились, сгинули вот в этом тумане. Как ему вернуться домой, он не представлял даже вчерне, даже в наметках. То есть вполне понимал, что никакого способа, ни основного, ни запасного, после того, как Серж ушел, унеся с собой универсальный ключ, сэдер, не осталось. Большой лабиринт разрушен, да никто и не способен был здесь с ним управиться, а Малый оказался фикцией. Получалось, что уготовила судьба ему лишь одно: остаться здесь навсегда, остаться с Варварой.

Нет, он как раз был не против, и все же, такая перспектива его не слишком прельщала. Потому что, даже с Варварой, это была мягкая и прельстительная, но клетка. А из клеток господин Доманский имел склонность убегать. К тому же он был убежден, что идеальных клеток не существует, в каждой имеется тот или иной изъян. Так что, возможно, и из этой найдется способ улизнуть. Ну да ладно, об этом можно будет подумать потом, после того, как увидится и поговорит с Варварой. Собственно, от этой встречи все и будет зависеть.

Да, он тянул время, тратил его на никчемные размышления, и прекрасно это сознавал. Это была его минутка слабости, однако, не более того. В целом он продолжал себя контролировать, как всегда. Посчитав, что время сомнений истекло, он двинулся дальше по той улице, что вела налево, и вскоре заметил на стене дома синий огонек.

Так, значит, ты теперь Лили? – подумал он, очутившись в портуне. Что ж, Лили, покажи мне себя! Хочу видеть, какая ты теперь, и что в тебе осталось от прежней Варвары!

В голове, ответом на невысказанный вопрос, непрошено зазвучали слова давно слышанной, и так же давно позабытой песенки: ...ты теперь не солнце, а скорей луна, обо мне забудь, не вспоминай меня...

Нет-нет, не надо забывать, не хочу забывать! И ты, душа моя, не забывай. Что бы ни было – будем помнить.

Его голова все-таки была крепко забита всяким романтическим мусором, но стоило ли этому удивляться?

Все оказалось проще, чем он думал. Закрыв глаза, он только лишь подумал, что надо представить ее лицо, и оно сразу возникло перед его внутренним взором. Сначала это было лицо Варвары, той женщины, которую он любил в прошлой, или даже в позапрошлой жизни. А потом на него каким-то невероятным образом наложилось лицо женщины с афиши. Оба лица совместились, и вполне органично, так что результат ему весьма понравился. Едва это произошло, перемещение завершилось, дверь кабины раскрылась, и ему ничего не осталось, как выйти наружу.

На улице, куда доставила его транспортировка, царил настоящий праздник. Карнавал, фестиваль, бурлеск! Это было весьма странно, потому что пребывание в предыдущем городском круге никак не говорило о том, что где-то рядом и в то самое время может царить такое веселье. Хотя, почему нет? Никто не говорил, что это запрещено. Противоположности всегда сходятся в какой-то одной точке, так почему бы этому месту именно ей не оказаться?

Может, они веселятся по поводу отставки дона Севрюхи? – прикинул возможную причину праздничного настроения толпы Сан Саныч. А что, весьма правдоподобно. Такие вещи должны переживаться всенародно. Интересно, кто будет вместо него? Наверное, какой-нибудь дон Дурилло... Или дон Торгалло. На самом деле, не важно, кто, главное, чтобы человек был под контролем маршала. А он, несомненно, будет под контролем маршала.

Толпы праздно шатающегося и нарядно одетого люда насыщали пространство. Люди двигались по мостовой в разных направлениях, шли большими веселыми компаниями, или парами – одиночек не было видно совсем. И тут Сан Саныч с облегчением обнаружил, что в толпе примерно поровну присутствует мужчин и женщин. Ага, все-таки это возможно! – внутренне возликовал он. Ему радостно было увидеть, что Лимбонго вовсе не пуританский город, и не мужской или женский монастырь, где обитатели разделены по половому признаку и не смешиваются, каким казался ему до сих пор, а нормальный, живой и веселый полис. Мегаполис.

Людская река текла по относительно узкому каньону, глубокому провалу между сомкнувшими ряды с обеих сторон высокими зданиями. Все постройки были однотипными, с одинаковыми фасадами, так что могло показаться, будто это все один дом, растянутый до бесконечности. Могло бы, если бы не бесконечное разнообразие рекламы. Здесь все мигало, вертелось, стекало огненными каплями, кружилось, перескакивало со стороны на сторону. При этом ущелье улицы, как и повсюду в Лимбонго, было заполнено сыплющейся сверху мглой и длинными, тянущимися понизу пальцами тумана. Но здесь вся эта путаница и все это месиво принимали в себя разноцветные потоки света, дробили, перемешивали и в итоге превращали в небывалый красочный воздушный феномен, местами превосходящий мощью даже земное северное сияние. Оттуда, с высоты огненные водопады изливались на головы людей, как раз и пришедших сюда того ради, чтоб искупаться в этом великолепии. И, наверное, Сан Саныч должен был бы пропасть, раствориться в этом лабиринте света, однако не случилось. Мудрое провидение решило немного помочь ему на этом этапе его скитаний.

Короче говоря, портуна высадила его – оставалось только пересечь улицу – у подножия огромного каменного куба, на глухом фронтоне которого светился характерный перевернутый конус бокала на тонкой высокой ножке. Священный сей сосуд на три четверти был наполнен золотистой жидкостью, в которую по покатой стенке опущена наколотая на длинную шпажку-атле оливка. Жидкость в бокале переливалась, оливка на палочке периодически сама собой бралась помешивать ее, и, в довершение, сверху горели неугасимые огромные неоновые буквы «КАФЕ-МАРТИНИ». Тут уж, как говорится, других толкований не предусматривалось. Освещенный длинный стеклянный вход внизу казался придавленным массивом фасада, и был похож на леток в улье, в котором зажгли свет.

Не заметить все эти признаки и приметы нужного ему места Сан Саныч, конечно, не мог.

На миг подполковник засомневался, а не слишком ли вызывающе он будет выглядеть в своем камуфляже посреди нарядной толпы, но тут же усмехнулся. Ничего, подумал, сойдет за карнавальный костюм. К тому же, после того, как к нему вернулась способность к маскировке, ему ли волноваться о таких пустяках? Надо всего лишь не забывать уворачиваться от встречных взглядов.

Проявив чудеса изворотливости и маневренности, ни с кем не столкнувшись и никем не оказавшись замеченным, Сан Саныч перебрался через улицу. Здесь у входа в заведение собралась довольно внушительная толпа желающих попасть внутрь. Но свободных мест не было, и ливрейный вахтер на входе никого не пускал. Народ покорно ждал своей очереди получить ужин и посмотреть представление. А раз ждали, значит, счастливые шансы время от времени выпадали.

На стене, слева от входа, висела афиша, точно такая, какую он умыкнул из квартиры Лудильщика, только значительно большего размера. Афиша была ярко освещена двумя софитами на длинных кронштейнах, еще и огоньки обегали ее по кругу. «Лили все еще здесь!» – прочитал Сан Саныч. Странный слоган, подумал он. Все еще здесь... А что, может и не быть? Собирается куда-то исчезнуть? Ты куда это собралась, а? Лили с афиши смотрела на него с усмешкой. Он почувствовал внутренний толчок к действию, захотелось немедленно пойти и убедиться, что здесь, что никуда она не делась.

Ко входу как раз подошла парочка, у которой, очевидно, был забронирован столик. Швейцар при виде их заулыбался в густые усы и, кивая, торопливо распахнул перед ними дверь. Толпа молча расступилась, открывая проход. Ишь ты, завсегдатаи, оценил подполковник. Просочиться следом за парочкой было всего лишь делом техники.

В гардероб, пожалуй, ничего сдавать не буду, решил он. А вот бинокль возьму, мне он очень даже может пригодиться.

Воспользовавшись тем, что гардеробщик был занят, принимал от дамы шубку, подполковник перегнулся через прилавок и взял с полки небольшой театральный бинокль в кожаном футляре. Вооружившись оптикой, он поддернул сумку на плече и по широкой мраморной лестнице поднялся в фойе второго этажа. Пока поднимался, вспомнил, как называется стиль, в котором все здесь было устроено – Ар-Деко. Последний большой художественный стиль там, на Земле. Здесь, по ходу, тоже ничего нового больше не придумали.

Людей наверху совсем не было, лишь в дальнем углу на кожаном диване в одиночестве курила сигарету в длинном мундштуке дама в шляпке с вуалью. Надо же, с вуалью, отметил Сан Саныч, больше почему-то обрадовавшись, чем удивившись.

Не задерживаясь в фойе, он нырнул в раскрытые зеркальные двери главного зала кабаре, из которых раздавался гул голосов, звон посуды и звуки настраиваемых инструментов. Он уже был собран и целеустремлен, и совсем не волновался, – только почему-то сердце перестало стучать в его груди. Замерло, подвешенное в неизвестности и будто космической пустоте, не ведая, что ему вскоре предстоит – либо воспарить в небеса, либо безнадежно сорваться в бездну.

Едва переступив порог, он остановился, осматриваясь.

Главный зал кабаре оказался довольно большим, и имел форму сильно вытянутого овала, или, – так может правильней говорить, – прямоугольника с заоваленными углами. Как прическу пробор, зал разделял на две половины проход, начинавшийся от дверей и заканчивавшийся у невысокой эстрады, занимавшей всю противоположную узкую стену. Отмечен проход был красной ковровой дорожкой. Точно такая, но значительно короче, пересекала ее под прямым углом перед эстрадой, так что зал как бы был промаркирован огромной красной буквой «Т».

Слева и справа от дорожки размещались сервированные столики, за которыми разодетая публика в предвкушении представления заправлялась тем самым мартини. Напитки разносили официанты. Изогнувшись с тоскливой грациозностью, с серебряными подносами в руках, в элегантных костюмах, белых перчатках и лакированных туфлях, они скользили по дорожке, как прудовые водомерки, а некоторые, как бокоплавы, – туда-сюда, туда-сюда. Слева и справа от эстрады были заметны раскрытые двери, которые вели должно быть на кухню, и еще куда-то в закулисье: из одной официанты возникали, в другую, повинуясь невидимому току событий, уплывали. Оттуда же по залу растекались головокружительные запахи пищи, судя по всему, местные повара свою работу знали. Сан Саныч почувствовал, как на дразнящие ароматы тихим рычанием откликнулся его желудок, и тут же принялся вкруговую массировать живот, успокаивая и заговаривая бурление: Тихо! Тихо, я сказал! Спасибо Тянскому, что накормил, подумал он. Иначе вся маскировка полетела бы к чертям.

На эстраде места уже занял оркестр. Готовясь к выступлению, музыканты настраивали инструменты, оттуда вразнобой долетали вскрики струн и вздохи труб. Среди всех выделялся маленький седой, в отлично сидящем костюме с бабочкой пианист. С одного взгляда было видно, кто в оркестре главный. Взятые им аккорды долго висели в воздухе, совершенно естественным образом смешивались с запахами и, расползаясь по залу, постепенно затухали. Исполнители на барабанах оглаживали ладонями натянутую буйволовую кожу. Конги дрожали от переполнявшей их энергией и готовы были взорваться, воздух вокруг них тихо гудел, вибрируя.

Вдоль изогнутых стен полукругами, как великаны, выстроились пилястры, связанные в единую цепь узким карнизом. На капителях своих, точно на плечах, они удерживали сдвоенные матовые шары бра. Участки стен между полуколоннами были затянуты драпировками – плотной, похожей на замшу, тканью, собранной складками. Скорей всего, за этими же полотнищами прятались окна, которые он видел с улицы, но они были плотно задраены и ничем себя не выдавали. Подполковник отметил их наличие так, на всякий случай. Выше карниза потолок выдувался куполом. Бросался в глаза живописный плафон на нем, но что там изображено, Сан Саныч разглядеть не успел. Едва он поднял глаза кверху, как свет многоярусной хрустальной люстры стал меркнуть, к тому же, в зал входила давешняя припозднившаяся парочка, и подполковник поспешил убраться с прохода. Тем более, что он уже приметил для себя более удобное место.

Пройдя вперед почти до самой сцены, он свернул к стене, проскользнул между столиков и там, прижавшись плечом к пилястре, затаился. Осторожно огляделся из укрытия и успокоился, решив, что здесь его никто не обнаружит. Действительно, всего в двух шагах от него, грациозно закинув обнаженную руку в длинной перчатке на спинку стула, сидела элегантная дама. С невозмутимым выражением лица дама курила мелкими затяжками. Отворачиваясь от соседей по столу, она выдувала в сторону подполковника, совершенно при этом его не видя, облачка дыма с ментолом. Сан Саныч заметил, что в зале многие курили, очевидно, в Лимбонго стремление к здоровому образу жизни еще не свело с ума всех поголовно. Ему тоже захотелось курить, но он взял себя в руки. Ладно, подумал он, ради разнообразия можно побыть и пассивным... курильщиком.

Люстра неотвратимо погасла, свет истек из нее, как вода из прохудившегося баллона. Бра отшатнулись и померкли. Тьма свесилась сверху, нависла балдахином, задышала в макушку – в зале воцарился полумрак. Повсюду на столиках горели свечи, их мятущиеся огоньки бликовали на серебре посуды, рождая навязчивое ощущение творимой здесь и сейчас магии. Ее длинные, искрящиеся, свивающиеся кольцами щупальца полезли из темноты и обвили подполковнику грудь и горло. Доманский почувствовал, что не может дышать, что задыхается. Потом откуда-то с высоты, из дальнего угла, наискосок, пронзая клубы голубого дыма, ударили прожекторы, и в их неистовом кипящем свете на сцене появилась она.

«Supernowa!» – провозгласил кто-то невидимый за кругом света, – и сверхновая воссияла.

– Привет! – сказала она в микрофон, ослепительно улыбаясь. – Все собрались? Заслонившись одной рукой от света бивших в глаза прожекторов, она оглядела зал и одновременно обвела присутствующих сложенными пистолетом пальцами другой. – О, да! – подтвердила она по итогам осмотра. – Полна коробочка! Тогда вам нужно кое-что покрепче вашего мартини. И это есть у меня! Мы начинаем!

Пианист взял аккорд, пробежался легкими пальцами по клавишам, и представление началось.

– Варвара! – изумлялся Сан Саныч, глядя на происходящее из своего укрытия. – Варвара? – не верил он глазам своим. Еще бы! Ведь такой он ее никогда раньше не видел.

Несмотря на то, что до сцены было рукой подать, и на зрение подполковник не жаловался, он достал бинокль и с его помощью принялся изучать лицо официально все еще своей жены. И чем дольше он в него вглядывался, тем меньше узнавал, потому что все меньше в нем оставалось от Варвары, и тем больше проявлялось от Лили. Как давеча в портуне, когда он попытался ее представить, в его воображении неожиданно соединились черты обоих образов – того, который жил в его памяти, и другого, считанного им с афиши. Теперь он понимал, что, по сути, перед ним был совершенно другой человек, другая женщина. Потому он и узнавал, и не узнавал ее, и, наверное, больше не узнавал. Странное чувство!

А вот идеальная фигура античной богини оставалась та же, ее он забыть не мог, узнал бы всегда, даже не видя лица, даже наощупь. Все эти изгибы совершенства... Сан Саныч почувствовал, как же он безумно по ней истосковался! Заныли пальцы, не получая желаемого прикосновения, задрожали. Его бросило в озноб, пришлось приложить усилия, чтобы совладать с внезапным всплеском чувств.

Но Лили была здесь.

Зал вздохнул вместе с ней, зал задышал с ней в такт. Публика пришла на нее, публика ждала ее, и она ее получила.

«Amado mio» – запела Лили, и все пространство, куда достигал ее голос, содрогнулось вместе с ней в ритме танго. Патока тягучей страсти потекла с эстрады, и через мгновение странная метаморфоза произошла со зрителями. Будто каждому вместо мартини поднесли стакан текилы и заставили его выпить залпом, а затем вместо закуски оглушили звуком. Голос Лили, звучавший так необычно, так проникновенно, наполнял душу необъяснимым экстазом. Но откуда все это взялось в ней? – гадал подполковник. Откуда голос, разрывающий сознание, откуда эта невероятная сексуальность движений, эта запредельная, бьющая во все стороны джетами энергетика?

О, мой любимый...

О, мой любимый,

Пусть длятся вечно

И этот вечер, и любовь твоя...

Ко второму куплету публика пребывала уже в совершенно раскрепощенном состоянии. Она прихлопывала в ладоши, и двигала в такт ногами, повторяя движения, и, естественно, бралась подпевать. Казалось, по залу запустили вихрь, торнадо, который никого не оставлял равнодушным, и всякого, встреченного на пути, увлекал за собой. Еще бы! Лили была ослепительно, оглушительно, бронебойно хороша!

Только представьте: рослая блондинка с голосом размером с дом, и с хорошо различимой даже от дальних столиков, выполненной в гангстерском стиле татуировкой LOVER на спине. Она пела и танцевала с такой страстью, что, как говорится, не верилось своему счастью наблюдать такое. Обычно люди доходят до подобного состояния к шестому часу безудержной русской свадьбы, а тут огонь вспыхнул буквально с первых тактов – невероятно! Да, собственно, и какой смысл стараться быть скромной и сдерживать себя, если разрез у платья начинается почти там же, где заканчивается декольте?

Платье! О нем разговор особый. Тончайший зеленый шелк облекал ее идеальное, сильное тело, как воздух, и, соблюдая минимум необходимых приличий, не скрывал ничего. Да и приличия в этом случае казались ненужными условностями. Только зеленый скользящий шелк – и под ним ничего. Ее грудь колыхалась, вздымалась, перекатывалась, ничем не сдерживаемая, мощными бурунами, и лишь торчащие эрегированные соски, цепляясь за тонкие полоски ткани, не позволяли ей полностью оголиться. Но именно это состояние на грани, когда уже да – и еще нет одновременно, это состояние, похоже, и заводило Лили больше всего, и было естественным и желанным ее состоянием.

Лили – в мыслях он называл ее уже только так, и не иначе. И совсем не удивительно, потому что она на самом деле была Лили! И чем больше Сан Саныч узнавал ее в таком качестве, тем большей симпатией к ней проникался. Но и тем дальше становилась она от него. И при этом оставалась все такой же любимой и желанной! Черт! Целый клубок парадоксов и противоречий свалился на его голову, и просто смял его сознание. Подполковник пока даже не представлял, как с этим всем разобраться.

Представление Лили вела на пару с пианистом. Они все время пикировались, перебрасывались шуточками, как бы намекая, что между ними есть нечто большее, чем отношения в рамках этого музыкального проекта – и публике это нравилось. Но Сан Санычу так вовсе не показалось. Нет, искра не пробивала, настоящей страсти, той, что бурлила в ее песнях и в музыке, тут не было. Но, черти возьми, а кто тогда? Ведь кто-то же должен был зажигать и поддерживать в неугасимом состоянии это пламя, иначе нельзя. Неожиданно оказалось, что этот вопрос для него имеет далеко не последнее значение. Конечно, она не могла оставаться одна все это время, но, черт возьми, кто? Хотелось просто посмотреть, узнать, на кого она его променяла? Ну, просто чтобы знать.

Вдруг – до озноба – пронзило понимание, что ни о каком возвращении к нему Варвары речи быть не может. Просто потому, что Варвары, той его Варвары, которая свела его с ума, которую он любил, больше нет. Пока он переживал это открытие, представление продолжалось.

Следующей Лили исполнила Sympathique – так, кажется, песня называлась на языке оригинала, когда он слышал ее на Земле. Пианист отвесил неприхотливую шуточку, назвав вещицу манифестом вечно бастующих французских работяг.

«Я не хочу работать, я не хочу завтракать, я хочу все забыть и закурить»...

Оркестр был совсем небольшим, помимо пианиста, по виду – азиата, в нем участвовало еще несколько музыкантов. Это, прежде всего, белый трубач с роскошными, хорошо вымытыми волосами до плеч. Потом, молодой негр на ударных – виртуозный, Доманский это сразу признал, барабанщик. Толстый лысый чувак терзал контрабас, и, судя по лицу, сам страдал вместе с ним, будто рвал не струны, а собственные жилы. Еще был гитарист, чей лакированный гибсон так мурлыкал, что каждым аккордом, каждой нотой заставлял душу умываться сладкой болью. Кроме того, на сцене находилась целая гора ударных, и красные барабаны конго, и черные конгуитас, с которыми управлялись почему-то двое белых. И, конечно, целая россыпь бонгов, на них играл еще один чернокожий музыкант. Кто, кто из них? – задавался вопросом Сан Саныч. Ведь кто-то из них, так? Кстати, на сцене был еще скрипач, он его не сразу заметил за контрабасом.

Между тем, пока он изучал состав музыкантов и ломал себе голову вопросом, имевшим-таки неожиданно кое-какое отношение к ревности, состоялся Quizas, Quizas, Quizas, вечнозеленый кубино-испанский шлягер. О, огонь не затухал! Напротив, темный огонь разгорался!

Сперва Сан Саныча сильно беспокоил трубач, именно он был у него главным подозреваемым на роль любовника Лили. Такой красавец – ну как не поддаться его обольстительному блеску? Но потом он уловил, – во взгляде полуопущенных глаз, в том, как он горделиво поправлял на плечах волосы – что вся его искристость и блистание не что иное, как свет самолюбования, и выдохнул с облегчением: нет-нет, нарциссом Лили вряд ли увлеклась бы. Здесь должна быть совсем другая история, чем трубач у ворот зари.

Вскоре он понял, что никто из наличного состава оркестра на роль главного вдохновителя Лили – и главного же получателя бонусов от тесного с ней общения – никто на эту роль не годился. А игроки на конго так и вовсе, судя по всему, предпочитали бить в один барабан. Ну и хорошо, и пусть лупят в свой барабан, решил подполковник. Такие смешные.

Представление катилось дальше и дальше, неостановимое, как лавовый, как пирокластический поток. Номера следовали один за другим, переключая регистры настроения. Но, как чувствовал своей собственной душой господин Доманский, все больше в атмосфере присутствовало грусти, все выше поднималась тоска. И пусть не все песни были ему знакомы, но, очень важно, все были близки. Ночной город, Улыбка, особенно – Эй, СашА...

Эй, Александр, ты меня помнишь?

Я та цыпочка, с которой ты танцевал два раза

на той вечеринке в пятницу...

Это она о ком поет? Кого имеет в виду? Какую вечеринку? Если уж на то пошло, тогда они с ней протанцевали ночь напролет.

А уже звучало другое...

...Любимый, твой человек – это тот, кто всегда за тебя!

Ищи для жизни такого человека, который всегда за тебя!

Который будет в восторге от того, что ты готовишь, во что одета, как выглядишь!

Даже если иногда он слукавит, знай, это чтобы не огорчать тебя!

Рядом с таким человеком, ты будешь счастлива, ты расцветешь!

Это про грусть, или про счастье, – думал Сан Саныч. А можно ли отделить одно от другого?

Держись, маленький помидорчик!

Просто загляни внутрь себя!

Заглянул? Что же ты там увидел?

Ничего страшного,

просто немного искрящегося света,

льющегося с высоты...

И пусть необузданная сексуальность Лили не слишком годилась для такой беспечной песенки, как эта, про маленький помидорчик, кто другой смог бы поднять на ноги весь партер? Пробежавшись по проходам с бубном, и заставить его хлопать и приплясывать минут пятнадцать, пока по очереди, сменяя друг друга, солировали все десять музыкантов оркестра? Что и говорить, во время исполнения этого номера на сцене не было живого места – откуда-то взялась еще группа поддержки в белых рубашках и барабанила во все ударные от души, а Лили разве что не прыгала до потолка от восторга.

А потом, под занавес представления, прощаясь, она запела, конечно, про себя:

Не зовешь, а она приходит

Отвернешься – и убежит

Лили любит быть на свободе

Лили, Лили, ты ко мне вернись!

Публика дружно взялась подпевать и хлопать в ладоши, а Сан Саныч не удержался, закурил. У него было такое чувство, что все представление Лили устроила специально для него. Может, она как-то узнала, что я здесь, в Лимбограде? Может, просто ждала? Или заметила? Нет-нет, не может быть! Все куда проще и волшебней: каждый в этом зале считает, что Лили поет для него. А ведь, так и есть. Так и есть...

Ее увидел он

И сразу был сражен

Сбылись все его мечты!

Но счастья в мире нет

Ее простыл и след

Ах, Лили, Лили, где же ты?

Его вдруг пронзила мысль, что точно такое выступление, ровно все эти песни можно услышать в любом кабаре земли. Ну, не в любом, конечно, но в очень многих. Потому что для тоски и для любви не существует непреодолимости, ни жизнь, ни смерть, и никакие измерения для высоких чувств не преграда. Что было на Земле, то будет и в Лимбограде, ничто не пропадет, не изменится, не забудется...

Тут он неожиданно заметил, что дама, рядом с чьим столиком он притаился, смотрит на него широко раскрытыми изумленными глазами. Опа! – подумал Сан Саныч, – нас, кажется, раскрыли. Оказывается. Он и не заметил, как под напором эмоций вышел из образа, утратил маскировку. – Прокололся, однако! Пора менять дислокацию.

Он помахал даме рукой, чтоб не беспокоилась, улыбнулся на прощанье и, накинув на себя покров невидимости, будто нырнул под байковое одеяло, исчез со всех мониторов.

Глава 25. Встретимся в раю, дорогой

25. Встретимся в раю, дорогой

В мелких кудряшках пухлощекая женщина курила, расположившись за столом, на котором ничего кроме лежавшей на боку ее собственной сумочки не было. Руку с сигаретой она установила локтем на стол незыблемо, и перед каждой затяжкой тянулась к ней губами. Втянув дым, отворачивалась и выдувала его в сторону выхода в зал. Над ее головой на стене топорщил углы в категорическом императиве знак, курение запрещающий. Видимо, дама имела для него личное иносказательное толкование. И она удивилась, когда из созданных ей дымов перед ней вдруг возник Сан Саныч. Удивилась, но, как показалось подполковнику, не так активно, как могла бы. То есть, скорей испугалась внезапности, чем озаботилась самим фактом.

– Да ну тебя! Напугал! – она махнула на него свободной рукой. – Подкрадываешься, как куст какой-нибудь!

Куст, в смысле, кустодий, отметил Сан Саныч. Интересно, такого производного слова он еще не слышал. Тут же вспомнилось про «два червонца как с куста...», и что-то в этом было, но что-то вроде и не вполне то.

– А где уборная Лили? – спросил он и помотал пальцем в одну и в другую стороны коридора. Пожалел, что не додумался прихватить где-нибудь цветы для маскировки, легко сошел бы за поклонника... Хотя, их здесь, быть может, и не жалуют...

– Шутишь, что ли? – дама воззрилась на него вопрошающе и почему-то возмущенно. Убедившись в его абсолютной серьезности, немного удивленно и потому растянуто произнесла: – Да там же, где и всегда. И головой мотнула в сторону лестницы на второй этаж за своим правым плечом.

Подполковник подмигнул женщине заговорщически и, уже ступив на лестницу, услышал, как она пробормотала за его спиной:

– Ишь, вырядился...

Приняла за кого-то другого, подумал он. Ну, и бог с ней! Богатым буду.

Коридор на втором этаже был ярко освещен и пустынен. И довольно короток: в него выходило всего пять дверей. Никаких табличек на дверях он не обнаружил, однако возле той, что находилось в торце, стоял столик на гнутых ножках, а на столике несколько пузатых ваз с цветами. Цветы оказались подполковнику незнакомы, однако сам факт их наличия говорил, по крайней мере, о том, где Лили обитает.

Он подергал дверь, однако, как и предполагал, она оказалась заперта. Впрочем, это обстоятельство надолго подполковника не задержало. Для преодоления таких препятствий у него имелся перочинный ножик с парой специальных лезвий. Навыки отпирания чужих замков он также не утратил, так что и с этим справился на раз, тем более что особой загадки он не предложил.

Войдя, осторожно прикрыл дверь и, прижавшись к ней спиной, прислушался. Ситуация казалась до смешного знакомой. Все повторяется, да. Подумал, что ведь кто-то другой мог здесь Лили и поджидать. Поздновато, конечно, спохватился, но он торопился, и потому вынужденно рисковал.

В комнате было тихо, ничто не выдавало чьего-то присутствия, не возбуждало особого волнения. А вот запах... Запах, наполнявший комнату, был ему хорошо знаком еще с того времени, когда они жили с Лили вместе. Он всегда окружал ее и, собственно, был ее запахом. Присущая только ей воздушная ароматическая оболочка. Воссоздать его в своих более поздних холостяцких жилищах у него не получилось, хотя он и пытался. Думал, может, тоска пропадет? А, все напрасно... Но теперь, услышав этот запах, он испытал волнение.

Перед ним была квадратная комната средних размеров. Два окна – плотные шторы задернуты. Туалетный столик в углу, зеркала, горит настольная лампа, бросает мягкий желтый свет на внутреннее убранство. В комнате беспорядок, повсюду разбросаны предметы обихода, платья, шляпки и тому подобное. Даже странно. Для Варвары такое абсолютно не типично, она, помнится, за чистотой следила. Но, может, как раз Лили это свойственно? Он с напряженным любопытством вглядывался в обстановку. Возникла шальная мысль, что здесь и сейчас он может увидеть нечто, что откроет ему все тайны Варвары. И теперь – Лили. Не случилось.

В коридоре послышались голоса, раздались приближающиеся шаги. Единственным местом, где можно было в комнате спрятаться, хотя бы на время, была ширма слева от двери. Едва Сан Саныч шагнул за нее, как в следующую секунду замок заскрежетал, и дверь раскрылась.

– После, после! – сказала кому-то Лили хриплым, едва узнаваемым, но все же ее, родным, голосом. Дверь закрылась, как шлюз, качнув воздух в замкнутом объеме и отсекая коридорный шум. Было слышно, как в наступившей тишине Лили глубоко вздохнула, прошлась по уборной, потом заскрипело кресло, она села. И в следующий миг дверь вновь нараспашку:

– Лили! Лили, голубушка! – восторженно закричал кто-то баритоном. – Ты была сегодня великолепна, божественна! Дай я тебя обниму!

– Ах, Томас! Оставь меня в покое, пожалуйста! – отвечала Лили довольно жестко. – Потом обнимашки, потом! Я так устала, что не могу ни улыбаться, ни думать хорошее. Прости!

– Ухожу, ухожу! Позволь только ручку поцеловать! – звук поцелуя. – Отдыхай, радость моя! Только не забудь, что скоро банкет.

– Никаких банкетов!

– Лили! Это очень важно! Ты же знаешь, кто там будет!

– Ну, и кто там будет?

– Наш новый покровитель! Это очень важно, дорогая, очень!

– Вот, черт! Ну, хорошо, хорошо, посмотрим! Но сейчас, умоляю, оставь меня! Мне просто необходимо успокоиться!

– Так отдыхай! Времени еще полно, целых два часа, почти. Я распоряжусь, чтоб тебя не беспокоили. Где твой гвардеец, твой Бета, кстати? Куда он подевался?

– Никуда он не делся. Скоро будет...

Гвардеец, подхватил подполковник, что еще за гвардеец? Что за Бета? И, черт возьми, что за покровитель? Он нахмурился. Услышанное совершенно ему не понравилось, совершенно. Единственным гвардейцем, достойным Лили, которого он знал, был он сам. Ну-ну, посмотрим, что тут за гвардейцы, подумал он мстительно. Раз-бе-рем-ся!

Томас вышел вон, плотно прикрыв за собой дверь, в комнате воцарилась тишина. Сан Саныч стоял за ширмой, затаив дыхание. Выждав какое-то время, он осторожно выглянул.

Лили сидела за туалетным столиком и, медленными движениями оглаживая лицо большой кистью для пудры, вглядывалась в темный омут зеркала. И взгляд ее, и она сама, были где-то там, далеко-далеко, в неведомой глубине. Лишь бледное ее отражение скользило по зеркальной поверхности. Он узнавал и не узнавал ее.

Как ни был он осторожен, как ни мимолетно было его движение, Лили уловила его – мгновенное дрожание тени.

– А, ты уже здесь... – сказала, не оборачиваясь и ничуть не испугавшись. Еще мгновение она продолжала обмахиваться кисточкой, и вдруг уронила ее и резко обернувшись, воскликнула: – Ты?!

Сан Саныч, застигнутый и раскрытый, на шаг выступил из-за ширмы и коротко развел руками. Мол, я, приходится признать. Увидев, как глаза Лили расширяются до размеров зеркал за ее спиной и в том же темпе наполняются ужасом, он быстро подошел к ней и, обняв, прижал ее голову к себе. Почувствовал, как она холодна, и как мелко-мелко дрожит, и сам испугался чего-то и тоже задрожал. Но это было такое, нервное.

– Тихо, тихо, – успокаивал он ее и себя заодно. – Тихо...

Показалось, что обнимает нечто ускользающее, призрачное – и от этого чувства испугался еще больше.

– Я чувствовала, – повторяла Лили, едва шевеля губами, – чувствовала что-то необычное. И я видела тебя, возле сцены. Это был ты? Подумала, что привиделось. И все же это был ты! Ты? Теплый...

В этот момент снова распахнулась дверь, и, стукнув в нее костяшками пальцев, в уборную стремительно вошел мужчина. Высокий, сильный, мужественного вида и, чего уж там, красивый. К тому же в безупречно сшитом смокинге, в ослепительной белоснежной сорочке и в галстуке бабочке. Костюм сидел на нем идеально, как лакировка на рояле – ни единой лишней складки.

Да он просто Джеймс Бонд, оценил вошедшего подполковник и невольно им залюбовался. Кого-то он еще ему напоминал, но сразу так не вспоминалось.

Увидев в комнате постороннего, да еще в довольно двусмысленном положении, вошедший замер на пороге, а потом неуловимым движением расстегнул смокинг. Сан Саныч понял, что дальше он либо выхватит пистолет, либо бросится на него. И то, и другое предотвратить было практически невозможно.

А он хорош, подумал Доманский. Тут его будто в плечо толкнули, он быстро глянул в зеркало, потом на незнакомца, потом снова в зеркало – и несколько засомневался в реальности происходящего: и там и там он видел одно лицо.

– А, Бета, вот и ты! – высвободившись из объятий Сан Саныча, приветствовала Лили Бонда. – Что ж, знакомься: это Альфа. Я тебе говорила, я предупреждала, что однажды он явится сюда, а ты не верил.

– Он тебе угрожает? – спросил Бета.

– Нет-нет, не беспокойся. Все хорошо. И, знаешь что? Ты, пожалуй, оставь нас, нам с Альфой, очевидно, надо поговорить. Посиди пока в баре, хорошо? Потом придешь за мной.

Бета твердо, без сантиментов, посмотрел прямо в глаза Сан Санычу, сколько и как надо посмотрел, потом коротко кивнул Лили, сказал: «Хорошо», – и вышел.

– И все-таки – Лили? – спросил подполковник.

– Как и было сказано.

– Помню... Но ты, похоже, не слишком рада меня видеть, – сказал с укоризной он. – А я ведь искал тебя.

Лили горько усмехнулась.

– Все изменилось, Саша, все изменилось. И даже больше, чем все. Ты садись, садись. Переложи это все куда-нибудь, да хоть на пол сбрось, и садись.

Сан Саныч освободил кресло от наваленной на него одежды, и сел, окунулся глубоко.

– Да, – сказал, устроившись, – не так я представлял себе нашу с тобой встречу.

– А что бы ты хотел?! – с вызовом спросила Лили.

– Чего бы я хотел? – переспросил Доманский. – Ну, несколько конкретных вещей хотел бы точно. Чтобы ты снова была со мной. И чтобы мы оба вернулись на Землю, в нашу с тобой жизнь.

– Забудь! Ни то, ни другое невозможно. Ни третье. Никакой нашей с тобой жизни уже нет, и не будет.

– Почему? – удивился Сан Саныч.

– Наивный вопрос. Потому что изменилось все. Нет больше нас, нет нашей жизни. И вернуться ты, быть может, еще сможешь, не знаю, а я – точно нет. Так что, мы, хоть и встретились, но ближе не стали, наоборот, дорогой, все дальше удаляемся друг от друга.

– Все равно не понимаю: почему?

– Неизбежность, дорогой, неизбежность. – Голос ее вдруг пресекся, она схватила себя за горло, сдавила его. Чуть отдышавшись, попросила: – Саша, ты не мог бы налить мне что-нибудь? И себе налей. Там, – она указала в сторону от себя.

– Конечно.

Поднявшись, он подошел к небольшому бару на колесиках, причаленному к стене между двух окон.

– Дама пьет коньяк? – спросил он.

– Не забыл? – улыбнулась она.

– Как можно! Помню. Но все ведь могло измениться. Ты и сама говоришь.

– Коньяк, коньяк...

Он наполнил бокалы, один отнес жене. Она выпила его залпом и протянула пустой ему: – Еще, пожалуйста.

Пока он выполнял ее просьбу, она закурила.

– Бета, наверное, не позволяет? – спросил.

– Да, он строг в этом плане. Впрочем, я и сама... Не очень. Но бывает, что хочется, что надо... А что делать?

– Понятно... – вернувшись в кресло, Сан Саныч поставил рюмку на подлокотник, закурил. Лили указала ему на пепельницу. Она сидела вполоборота к зеркалу, в его мерцающем сумраке отражалось ее миниатюрное ухо в золотых завитках волос. – Скажи, – попросил он через пять долгих затяжек, – я хочу понять: почему ты ушла. Что вообще у нас пошло не так? Ведь поначалу было хорошо. Ты помнишь, как было хорошо?

– Конечно, помню. Разве можно забыть счастье?

– Так что же? Почему... Почему ты стала мне изменять? Я оказался не слишком хорош для тебя?

– Я тебе изменяла?

– А разве нет? Ты все время исчезала, уходила куда-то. Только говорила: верь мне, верь мне. Я и верил, как дурак. А потом случился тот профессор.

– Ага! Значит, все-таки то был ты? Я так и знала!

– Теперь глупо было бы отпираться.

– Глупо было следить за мной!

– А как было не следить?! Ты вела себя так... Так странно!

– Надо было просто поверить мне! В нужное время ты все бы узнал. Хотя, ты прав. Я слишком много от тебя хотела.

– Зачем же ты вышла за меня замуж?

– Ну, я думала... Не знаю... Я тебя любила, может быть, поэтому? Хотя, ты прав, замуж было не обязательно. Но этого хотел ты, так что, извини.

– Не надо было мне изменять.

– А ты разве не изменял мне? Да, я изменяла, но не так, как ты думаешь.

– То есть, как это не так? Нет, погоди! Я ведь живой человек! И ты не могла не знать, как твое поведение, даже твое настроение действует на меня. Значит, все, что ты тогда делала, ты делала осознанно.

– Осознанно, это правда, – неожиданно согласилась она. – Но вынужденно. И да, теперь мне кажется, что тогда следовало вести себя иначе. Надо было все тебе рассказать. Но я так боялась тебя потерять!

– Вот видишь!

– Да. Вижу. Теперь-то я все вижу. Баба, как известно, задним умом права. – Она помолчала, отхлебнула из бокала, сделала подряд несколько затяжек. Комната понемногу наполнялась дымом. – Хочешь знать, как я здесь оказалась? В Лимбе?

– Конечно, расскажи.

– Тебе будет не слишком приятно это узнать!

– Все равно.

– Ладно. Ну, хорошо... Ты помнишь Загубинск?

– Конечно! И что, Загубинск? Тебя там не было.

– Нет, как раз я была там!

– В Загубинске? Ты?! Когда?

– Я продержалась без тебя полгода, а потом села в поезд и приехала. Под Новый год это было. Думала сделать тебе подарочек под елочку. Не получилось. Тебя не оказалось дома, дорогой. Да, я нашла твое жилье, тем более что адрес был, ведь ты писал мне письма. Настоящие письма, на бумаге, в конверте, и там был адрес. Но тебя по тому адресу не оказалось. Соседка подсказала, где тебя можно найти. Бабушка там такая смешная, в подъезде на площадке у окна курила папиросы. Сказала, что в выходные ты всегда в городе, в гостинице «Люкс», что у вокзала. Сказала, у директорши тебя искать следует. Так и сказала – у директорши. Откуда она все знала, бабушка та? Кстати, на Ягу похожа была. Короче говоря, вернулась я в город, в гостиницу указанную устроилась. Все равно ведь надо было где-то остановиться. Зима, холодно, шубка не спасает в такие холода...

Лили помолчала, хмурясь от нахлынувших воспоминаний.

– Ты помнишь, как звали директора гостиницы? Я запомнила ее на всю жизнь. Эвелина Висбальдовна Нефертитюк. Это ж надо, такое имя сочинить! В тот же вечер я встретилась с ней. Или она со мной. Мы шли навстречу друг другу, и обе точно знали, кто есть кто.

– Мужа ищешь? – спросила она. – Ну, конечно! Я знала, что ты объявишься в эти дни. Хорошо, ты его получишь. Иди по этому коридору до самого конца, никуда не сворачивая, самая последняя дверь, ни справа, ни слева – прямо. Там и найдешь своего суженого.

Так и сказала: суженого. Я и пошла, доверчивая дура. Коридор оказался длинным, путь по нему – долгим, а когда я открыла последнюю дверь, оказалась прямо здесь, в Лимбонго.

Подполковник был ошеломлен услышанным. Он долго сидел, мял пальцами губы и откашливался, а в горле все першило и першило. Наконец, проглотив остатки коньяка, сподобился выговорить:

– Я ничего этого не знал. Прости.

– Конечно, она тебе не сказала. На то и расчет был, что все останется втуне. Была помеха – и нет ее. Да что уж теперь... – махнула рукой Лили. – Все прошло и быльем поросло. Почти все.

– А ты могла бы... Ты хотела бы вернуться? – спросил Доманский.

– Куда еще вернуться?

– Домой, на Землю. Мы могли бы все начать сначала. И на этот раз у нас все может получиться. Я уверен, что получится!

Певица горько усмехнулась.

– Сначала? Получится? – переспросила. – Ты сам в это веришь? Нет, милый, как сложилось – так сложилось, – сказала она, не дожидаясь его ответа, – Ты возвращайся, если есть такая возможность, а мне путь назад заказан. Для меня Земля навсегда в прошлом.

– Почему ты так говоришь? Не понимаю.

Лили затушила сигарету, бросила окурок в пепельницу. Потом взяла кисточку, которой прежде обмахивалась, и принялась в задумчивости крутить ее в руках.

– Почему... – повторила растяжкой. – Потому, что теперь у меня есть Бета.

– Бета! – вскричал и даже подскочил от возмущения Сан Саныч. – Да зачем нужна... нужен этот Бета?! Когда есть Альфа?!

Лили снова горько усмехнулась. Сан Саныч не помнил, была ли у нее раньше эта привычка, так горько усмехаться, но вот теперь, похоже, появилась.

– Ты не понимаешь... – сказала она примирительным тоном.

– Чего я не понимаю? Что люблю тебя? Так объясни!

– Я и попытаюсь объяснить, – вздохнула Лили. – Не уверена, что получится. Ну, ладно. Прежде всего, ты должен понимать, что Лимб это довольно специфическое место.

– Это я заметил.

– Вот, уже легче. Лимб место особое, и здесь возможно такое, что в других местах невозможно. Прежде всего, это касается населения.

– Да, усии, я в курсе.

– Не только усии. Есть еще кое-кто. Сейчас сформулирую. То, что основную часть народа составляют те, кто отжил свое на Земле, ты представляешь? Так. Но иногда сюда попадают, разными путями, обычные живые люди, как, например, я. И у таких людей здесь есть одна возможность, или, если угодно, опция. Они могут создать для себя так называемую вторичную сущность. То есть на основе своих воспоминаний сотворить того, кого хотели бы видеть рядом с собой. Для себя.

– Как собачку?

– Можно, наверное, и собачку, только вряд ли кто-то захочет отдать за собаку свою кровь.

– Кровь?

– Да, милый. За возможность видеть рядом родное лицо плата достаточно велика.

– Как же так? Почему? Ты ведь знаешь, что не стоит плодить сущности без необходимости. Закон такой.

– Знаешь, для меня никакой бритвы Оккама не существует. Ведь ты ее имеешь в виду? Зато есть бритва необходимости, и шило невозможности, и они изрезали-искололи мою душу. Так что, кровь все равно из меня вытекала, капля за каплей, капля за каплей... И все в песок. Я подумала, чем терять ее попусту, лучше потратить сразу на что-то стоящее.

– Вот как ты решила... А дон Севрюха отбирает кровь даром. Тот еще паук.

– Он просто гангстер.

– Погоди, ты хочешь сказать, что...

– Да, я уже никогда не смогу вернуться домой, даже если вдруг распахнуться все двери.

Подполковник вскочил и в величайшем волнении забегал по комнате кругами.

– Но почему?! – вскричал он. – Почему?

– А что мне оставалось? Я хотела, чтобы здесь со мной был ты. И я никак не предполагала, что ты, настоящий, сумеешь сюда пробраться. К тому же мне объяснили, что возврата обратно нет. Хорошо объяснили. Вот и... Я не могла больше быть здесь одна! У меня просто не оставалось сил...

– Значит, мне не показалось? Ты зовешь его Бета?..

– Я зову его Саша, как тебя. И он – это ты во всем, за исключением нескольких деталей. Уж прости, я воспользовалась возможностью подправить в нем некоторые шероховатости, тебе присущие.

– Какие, например? – с вызовом спросил Сан Саныч.

– О, самую малость. Немного изменила приоритеты. Для меня любовь всегда была на первом месте. А ты ведь, насколько я понимаю, не меня спасать сюда бросился, а была какая-то главная миссия, какая-то сверхзадача? Правильно? Я для тебя всего лишь попутная цель. Ведь так? И пока ты всю другую свою работу не переделал, ко мне сюда не заявился? Правда же?

– В общем, да, но не потому, что ты говоришь, а чтобы не навредить тебе. Обстановка была очень напряженная, и я не хотел, чтобы про тебя вообще кто-то узнал.

– Понимаю. Но тем не менее. Твои приоритеты именно такие: пока ты всех шпионов не переловишь, не обхитришь, не сделаешь, ты обо мне и не вспомнишь. А меня это не устраивает. Ты всегда оставлял себя для меня процентов на десять, не больше. А я меньше, чем пятьдесят на пятьдесят, хотя бы, не согласна. Так вот, с Бетой у меня таких проблем нет. Кстати, как ты вообще узнал, что я здесь? Ведь не от Эвелины же Висбальдовны?

– Ну, как? – Сан Саныч потеребил пальцами. – Сложно объяснить, но, в общем, воспользовался некоторыми служебными каналами. Назовем это так.

– У вас и такие возможности есть?

– Уже нет. Это была случайность. Можно сказать, флуктуация.

– Погоди-ка, у меня кое-что для тебя есть. – Она легко поднялась и отошла к пузатому, испещренному маркетри комоду. Покопавшись в верхнем ящике, что-то достала оттуда и вернулась обратно. – Вот, – сказала, показывая ему небольшой плоский металлический футляр.

– Что это? – без особого интереса полюбопытствовал Доманский.

– Флэшка! – сообщила Лили с нескрываемой гордостью.

– Хм. Что на ней?

– А вот сейчас ты удивишься! Тут записана одна очень интересная программа. Уникальная программа! Ее по моей просьбе написал специально для меня один гений. Если ее установить на достаточно мощный компьютер, она создаст на нем ИИ.

– Что-что? Что за ИИ?

– Искусственный интеллект. Знаешь, что это такое?

– Слышал. А тебе, зачем он, ИИ этот?

– Нам! Была у меня одна мысль... Собственно, она и сейчас никуда не делась. Я хотела... Короче говоря, искусственный интеллект, который здесь, – она помахала флэшкой, – не простой. А, как говорят специалисты, заточен конкретно на то, чтобы создавать связи с другими измерениями и разными непересекающимися континуумами. Вот какие я слова теперь знаю. Он этому обучен. Пробивать каналы, треки, не знаю... Тоннели, линии – все такое. Я надеялась, что мне с его помощью удастся установить связь с Землей. Прямо отсюда.

– О! Вот как!

– Да. Но подходящего компьютера в пределах достижимости у меня не оказалось, и появится ли такой, неизвестно. А у тебя в этом плане, уверена, возможностей гораздо больше, чем у меня. И ты мог бы попытаться. Или не нужно тебе?

– Нужно, нужно! Ты даже не представляешь всей важности связи с Лимбонго для нас.

– Для нас? – Варвара опять придала его словам несколько иное значение. – Да, для нас, – согласилась. – Хорошо, возьмешь. – Она снова показала ему флешку и положила ее на стол рядом с собой. – Вот. Но у меня есть одно условие. Оно же просьба.

– Говори! Все что надо, что смогу, я для тебя сделаю.

– Надеюсь. – Лили снова схватилась за кисточку, как за ту соломинку, которая должна была ее спасти. Видно было, что она очень волнуется. – Настало время открыть все тайны, – сказала она. – Но это непросто, все равно непросто, хоть, наверное, уже и не имеет никакого значения. Нет, имеет! Потому я и волнуюсь.

Подполковник снова закурил, наверное, третью сигарету подряд. Похоже, он делал это машинально.

– Наверное, я должна была рассказать тебе все сразу, еще тогда, когда мы только встретились. Конечно, теперь я уверена, что так и следовало поступить. Но я побоялась. Я подумала, что ты не захочешь со мной связываться, если узнаешь, а я не хотела тебя терять. В общем, у меня есть сын...

– Сын! – Сан Саныч удивился несказанно. Еще бы, ведь он наводил справки в свое время, и такой фрагмент ее биографии уж никак не должен был выпасть из поля его зрения. Однако же – выпал. – Вот те на! Действительно, сюрприз. Почему ты мне не сказала? Чей это сын? В смысле, кто его отец?

– Слушай, слушай, – заторопилась она. – Все не так просто. Совсем не просто. И отец его был бы совсем не важен, если бы не пытался влиять на события.

– А он пытается?

– Пытался.

– Полищук?

Лили молча кивнула.

– В общем, у нас родился сын, – продолжила она, справившись с волнением. – Ничего странного, ведь мы были женаты и хотели этого. Радостное событие! Но мальчик родился необычный, с синдромом Дауна.

– Ох, ты!

– Вижу, ты знаешь, что это значит. Горе и радость в одной горсти. Полищук сразу сказал, что он не может, не готов к такому, и что мы должны отказаться от него. От сына. Отказаться?! Ну, нет! Я не собиралась! Я не могла! Тогда Полищук собрал вещички и ушел. Просто. Извини, сказал, но у меня еще вся жизнь впереди, я хочу в ней кое-чего достигнуть, поэтому не собираюсь вешать себе ядро на шею. Вот так мы остались с Самсоном вдвоем. Я дала сыну имя Самсон, что значит, солнечный. И, знаешь, он такой и был, такой и есть, светлый, солнечный человечек. Моя самая большая любовь и печаль!

– А родители твои?

– Родители? Там все еще сложней.

– Но они хоть как-то тебе помогали?

– Помогали, ничего не скажу. Но издалека, не привлекая внимания. Ведь они, если помнишь, очень гордятся своей родословной, и ведут ее...

– Да-да, от князей Ухтомских. Я запомнил это имя накрепко.

– И тебя припекло? Вот так. Они посчитали, что наличие такого внука их как-то дискредитирует.

– Невероятная чушь! Прости. Что же было дальше?

– Дальше? Дальше был интернат. Специальное заведение для таких деток, необычных. Как бы я ни хотела все время быть с Самсоном рядом, не разлучаться с ним, это было невозможно. Я не могла уделить ему того внимания, которое было необходимо. Я не могла все бросить и заниматься только им одним. Физически это было невыполнимо. Ему требовалось время на адаптацию, да и мне тоже. Оказалось, что без специалистов не обойтись. И все же, я уже собиралась забрать его к себе, когда в моей жизни появился ты. А ведь я ничего такого не планировала, поверь. Но появился ты, и оказалось, что та сторона жизни, от которой я уже совсем было, отвернулась, на которой поставила крест, никуда не исчезла, а продолжает существовать. Я поверила во что-то иное, в возможное счастье, дала себя увлечь, уговорить... Ах, не знаю... Не знаю. Миражи возникают периодически в жизни. И все бы ничего, и было бы забавно и даже приятно, но на нее они производят воистину разрушительное действие.

– Значит, все те случаи, когда ты уходила неведомо куда...

– Да, я ездила к Самсону на свидание.

– Надо было мне сказать!

– Уверен? А не ушел ли бы ты в сторону так же, как Полищук?

– Не знаю... Все равно!

– Вот и я не знаю. Я боялась тебя потерять. И, откровенно говоря, я запуталась. Я собиралась обо всем тебе рассказать, но все откладывала. – Она остановилась, не в силах говорить дальше. В глазах ее стояли слезы, она смахнула их рукой. Отдышавшись, продолжила: – Но, вообще-то, это еще не вся история. С определенного момента все стало куда сложней.

– Что еще?

– Тут на сцену снова вернулся Полищук.

– Господи! А ему-то что понадобилось?

– Видишь ли, мы с ним хоть и расстались, но официально разведены не были. Ему, я понимаю, хотелось сохранить родственные связи с нашей семьей, к тому же развод помешал бы ему по службе. Я, наверное, тоже еще на что-то надеялась. Кроме того, материальные расходы на сына он, в конце концов, взял на себя, врать не стану. И еще кое в чем помогал. Короче, нас такое положение до определенного момента устраивало, не тяготило. До тех пор, пока не появился ты и не сделал мне предложение. Тогда я связалась с Полищуком и попросила его оформить развод. И вот тут-то он выставил условие.

– Условие? Что еще за условие?

– Ах, да карьера! Полищук пожелал стать полковником, понимаешь. Что не удивительно. Нет, про его профессиональные способности я ничего не хочу сказать, он вполне нормальный, даже хороший врач. Беда в том, что на должность, на которую он метил, имелись другие претенденты. У которых были свои покровители.

– А ты при чем?

– Да ни при чем! Но он посчитал, что мы можем ему это обеспечить. И он потребовал...

– Потребовал? Может, еще и угрожал чем-то?

– Именно. Угрожал. Тем, что если ему не помогут стать полковником, он заберет у меня Самсона. И даже лишит возможности с ним видеться. К сожалению, у него была такая возможность.

– Постой, я что-то не понимаю. Ведь он отказался от него? Или нет? Как-то все путанно у вас, не разберешься.

– Запутанно, да.

– И это все происходило, уже, когда мы были вместе? И ты ни словом мне не обмолвилась? Ну, ты просто железная! Стальная! Я видел, что ты чем-то мучаешься, но такого не предполагал.

– Я не железная, и не стальная. Я несчастная... И я тогда плохо соображала, совсем обезумела, если честно.

– Не знаю, ты мне такой не казалась. Наоборот, сдержанная, все знающая и просчитавшая наперед.

– Я думала, что сама справлюсь. Потому что, мой сын – мой крест! Если бы встал вопрос, ты или Самсон, я без колебания выбрала бы его. Прости. Но я сделала глупость. Я подписала бумагу, отказ...

– Как! Ты тоже бумагу подписала?! Ну, вы тут все какие-то подписанты. Что за бумага?

– Отказ от ребенка. Он мне сказал, что это нужно, чтобы устроить его в интернат. Не интернат, институт, поэтому... Я была в отчаянии тогда, ничего не получалось. Мне казалось, все рушится вокруг меня! Короче, когда я пришла в себя и захотела забрать и бумагу, и Самсона у них, мне не отдали. Расписка вообще оказалась у Полищука...

– Шантажировал?

– Да. Грозился устроить экспертизу, по которой Самсону запретят жить со мной, и вообще среди людей, а только в спец учреждениях. Как социально опасному.

– Серьезно. Что же он требовал?

– Всего, разного. Меня в том числе.

– Вот, сволочь! Ничего, я с ним разберусь. Ты этого хотела?

– Вовсе нет. Я все тебе рассказала только для того, чтобы ты знал, какие обстоятельства вмешивались в нашу жизнь и в наши отношения. Мои слова – слабые для меня оправдания, но все же... Все же...

– А профессор?

– Чулаевский – душка. И он родственник, брат двоюродный. Кузен. Он просто помогал, чтобы никакая экспертиза не состоялась. Как, по-твоему, меня в институт на работу взяли?

– Понятно, помогал. Родственные связи и родственные отношения. Что же я для тебя могу сделать? Говори.

– Самсон. Я не знаю, что он, как он теперь, где, и неведение разрывает мне сердце. Я прошу тебя, пообещай, что позаботишься о нем.

– Обещаю. Сделаю, что смогу.

– Спасибо тебе.

– Не спеши пока благодарить. Мало ли что?

– Я тебе, Саша, верю, и теперь спокойна. Флешку возьми, не забудь. Когда вернешься домой, и воспользуешься ей, мы сможем иногда разговаривать. Я так думаю. И, конечно, я хотела бы видеть Самсона. Ты же знаешь способ вернуться? Не может быть, чтоб не знал!

– Скажу так: если такой способ есть, вернуться с этого света домой, я им воспользуюсь. Пока же все не ясно.

– Все равно, здесь мы с тобой больше не встретимся. Ты это понимаешь?

Он закрыл глаза, покачал головой. Холод и пустота внутри. С шумом выдохнув, почувствовал удушье. Голова кружилась, как от нехватки кислорода, но дело конечно было в другом.

– Понимаю, – выговорил с трудом. – Обстоятельства окончательно изменились.

– Именно так.

– Странно, нам понадобилось потерять друг друга, и почти умереть, чтобы найти, поговорить и понять.

– Я ни о чем не жалею, и хочу, чтобы ты знал это. Все произошло так, как, наверное, должно было произойти. Теперь, когда со мной Бета, я постоянно живу в предчувствии любви, с таким ощущением, что она вот-вот случиться. Это дает мне чувство полета, у меня словно выросли крылья! Теперь, когда и за Самсона я спокойна, то и вообще легко. Спасибо тебе за жизнь, за любовь – за все! И я уверена, что мы встретимся с тобой в раю, дорогой. Непременно. Даже неизбежно, потому что не можем не встретиться. Но не здесь. Вообще же я рада, что увидела тебя еще раз, и что, наконец, все тебе рассказала. Будто камень с души сняла. Ты не представляешь, какая это тяжесть, носить в себе такое. – Она все же расплакалась. Слезы крупные и ясные, как алмазы, покатились по ее щекам. Она разметала их пальцами по сторонам, потом платочком промокнула глаза. – Видишь, не удержалась, – сказала, оправдываясь. – Сто лет не плакала.

Распахнулась без стука дверь, вошел Бета.

– Нам пора, – сказал он, остановившись у двери – грудь колесом, левая рука в кармане брюк. – Все собрались, ждут тебя.

– Да, – согласилась Лили. – Нам всем пора.

Они обнялись с Сан Санычем. Подполковник зажмурился с такой силой, будто пытался вдавить, впечатать в сетчатку ее образ, вечно молодой и прекрасный, и так сохранить навсегда. У него было чувство, будто пытается удержать в руках саму жизнь, и не может, жизнь выскальзывает из ладоней – скользкая рыба. Пока средоточие всего не превратилось в пустоту, он оттолкнул ее и, резко отвернувшись, направился к выходу.

– Позаботься о ней, – наказал Доманский Бете, проходя мимо. В глазах того он увидел полное понимание. Вот и отлично.

Глава 26. Красный исход

26. Красный исход

Выйдя из «Кафе-Мартини», подполковник смешался с толпой и, отдавшись ее неизъяснимой воле, точно щепка потоку, какое-то время позволял нести себя неведомо куда. Конкретное направление было скорей противопоказано в его состоянии, единственное, что требовалось ему в тот момент, это осмыслить все, что произошло, для чего ситуация движения, не отмеченного определенным вектором, подходила вполне. И не столько осмыслить, пожалуй, сколько прочувствовать. Его чувства, те самые фибры души, тонко вибрировали, но он был точно оглушен, ничего не слышал, не воспринимал, не понимал.

Наверное, так и бывает, когда пытаешься догнать ушедшее лето. Или весну. Или вернуть любовь. Вспомнить приснившееся счастье.

Никогда! – вот что получается в таких случаях. И ничего.

Понятно, что сразу и невозможно проникнуться переживаниями в полной мере, особенно если перед тем изо всех сил пытался чувства сдерживать. И все же, все же, постепенно он начинал постигать, что на самом деле только что пережил катастрофу. Личную, невосполнимую, невозвратную. Ведь, если прежде, несмотря ни на какие его метания, у него оставалась надежда, что с Варварой они обязательно соединятся, теперь от нее не осталось и следа. Надежда растаяла, как дым. Дым! Вот, кстати.

Он задвигал руками, как пловец в воде, как плавниками двигает рыба, и вскоре выбрался из общего людского потока. Отойдя в сторонку, встал у какого-то здания, в какую-то нишу, где толчея никак его не касалась. Привалившись спиной к стене, он закурил. Надо было решать, что делать дальше. Ага, решать... Подсказывайте, пожалуйста, варианты, господа. Они, вообще, есть? Ёсть? Вот то ж...

Людской поток тек мимо, шумный, разноголосый и совершенно безликий. Никому не было до него ровным счетом никакого дела. Исчезни он сейчас, испарись у всех на виду – никого это не заденет, никто не озаботится, не опечалится, не задастся даже вопросом: кто? зачем? почему? Ну, был такой – и был... А был ли?

Сан Санычу снова показалось, что он находится в клетке. И это была странная клетка, господа, она не запирала его внутри себя, и никак не ограничивала в передвижениях, зато напрочь отделяла от полотна местной жизни. Он чувствовал себя одинокой, наколотой на шпажку-атле, оливкой в мартини. И даже хуже: сторонним наблюдателем в чужом эксперименте. Когда погружаешься, но не растворяешься. То была клетка, которая всегда в тебе, всегда с тобой.

Что же получается, друг мой, ты отрабатываешь чужую повестку? Как это получилось, когда тебя на нее переключили? Знаете, фиг вам, господа! Рано радуетесь. Вы не с профаном имеете дело, которому можно впарить, что угодно! Нет, и еще раз нет!

А не пора ли возвращаться? – подумал он. Хорошая мысль, слушай! И, главное, свежая. Осталось решить, как?

Но ничего не решалось, мыслями он все возвращался и возвращался в уборную Лили. Вспоминал, переставлял слова в репликах, и все пытался понять, а был ли шанс решить иначе? И если был, когда, в какой момент он его упустил? Грубо говоря, профукал? По привычке он примеривал вину за неудачу на себя. Хотя и понимал, что женщину невозможно уговорить тебя любить. Если внутри у нее нет такого, быть может, скрытого от нее самой стремления – быть с тобой, уговорить ее невозможно. Запугать, купить – да, но не об этом же речь. То есть, лишь любовь управляет поступками женщины. Или ее отсутствие. Только любовь имеет значение. И если она говорит: я не хочу тебя – ей можно верить. Собственно, ничего другого не остается. Теперь, если тебе наплевать на ее слова, можешь пропустить их мимо ушей и продолжать гнуть свое, пытаться все переиначить. Но если не плевать, – лучше сразу прислушаться, и поверить. И уйти. И забыть.

Забыть, к сожалению, не получалось. По крайней мере, сразу. И не сразу тоже. Жизни может не хватить, чтобы перестало болеть. Сан Саныча вдруг пробрал холодок озарения. Ведь раньше он часто думал, вопрошал, мол, почему человек забывает все, что с ним происходило в жизни? Новую начинать приходится с чистого листа: проснулся – и ничего не помнишь. Столько опыта теряется впустую, столько времени тратится зря. Почему? А вот потому. Из милосердия. Ведь если держать все в себе, не забывая ни одной досадной мелочи, не говоря уже о крупных горестях и неудачах, – ни один мозг не выдержит, ни одно сердце не вынесет, ни одно сознание не сохранит свою цельность. Так что, слава Богу! Любой кошмар не бывает длинней жизни, и в следующей не продлится.

Саднила одна вещь, занозой сидела в мозгу мысль: почему у них получилось, почему не получилось у нас? У них, разумеется, это у Тамары с Сергеем. Ведь у них получилось, насколько он понимал? Сохранить любовь, и после долгой разлуки обрести друг друга. Они встретились и соединились. В Тамаре он никогда не сомневался, но ведь и Серж оказался ей под стать. Так вот, хотелось бы понять, что такое было и есть у них, чего не хватило, не достало им с Варварой? Их любви не хватило силы? Страсти? Верности? Чего? Он понимал, что думать над, и мучиться этим будет до конца своих дней, не меньше.

Вдруг отдельной искрой вылетела из кострища пылающего разума другая мысль: Эвелина! Варвара говорила, что эта фантастическая женщина спровадила ее сюда, в Лимб. К нему она, помнится, неплохо всегда относилась, может, она сумеет найти способ, как вернуть его обратно? И даже захочет им воспользоваться? Он готов ей отслужить, отработать. Подполковник даже прищурился, представляя в картинках, как это все происходит, как могло бы происходить в натуре, и с сожалением покачал головой. Пустые мечтания! А с ней, с Эвелиной Висбальдовной, как связаться? Как передать, сообщить или, может, внушить, что ему нужна ее помощь? Вот то-то, что никак. Связи нет, ни дуплексной, ни симплексной, ни телеграфа, ни голубиной почты. Ничего. Такой глубины бездну даже мечта не пронзит.

Так что, мысль эта бесполезная. Неизвестно, что там случилось с Варварой на самом деле, лично он в Эвелине никаких необычных свойств не наблюдал. Кроме одного: как любовница она была невероятна. Не хуже и не лучше Варвары, просто они были разными, как лед и пламень. Лед ведь тоже обжигает, только на свой манер, холодом и неподатливым упорством.

Крайний случай. Оставить на крайний случай. Можно будет подумать над этим вариантом, когда все остальные не сработают. Погоди, ты сказал, все остальные? А подробней нельзя ли? Что ты имел в виду под остальными вариантами? Их у тебя что, несколько? Хоть один назови! Ну-ка, ну-ка!

– А, товарищ Доманский! Вот вы где! – знакомый голос вернул подполковника на шумную улицу Лимбонго. – А мы смотрим, и глазам своим не верим – вы это или не вы?

– Здравствуйте, товарищ маршал! – поздоровался Сан Саныч с Берией. Тот остановился в двух шагах и с интересом его разглядывал. Сопровождал начальника кустодии глазастый конвой – неожиданно, Мышмировский с настырным взглядом, и четверо зеленоглазых гвардейцев. Те выстроились позади полукругом, и только поглядывали по сторонам с высоты своих гвардейских статей. Поток людской за ними как-то сам собой скорректировался, стал избегать их, как вода обтекает отмель.

– Вы что это тут делаете, товарищ Доманский? – стал допытываться Лаврентий Павлович.

– Да вот, прогуливался по вашему Бродвею, – сознался Сан Саныч. – Остановился передохнуть, перекурить. А то, знаете, отвык от толчеи, устал немного. Народа такое множество, даже не ожидал. Будто на первомайской демонстрации очутился.

– Не сомневайтесь, товарищ, будет и на нашей улице Первомай! А мы грешным делом подумали, что вы потерялись.

– О, нет. На этот счет я, Лаврентий Павлович, не переживаю. Знаю, что где бы ни потерялся, вы всегда меня найдете.

– Это точно! – товарищ Берия рассмеялся. – Это очень справедливо вы сказали.

– Я смотрю, и господин Мышмировский с вами...

– Господин Мышмировский? Где вы его увидали? А, вот где он! – господин Берия был явно в отличном расположении духа, шутить изволил. – Да, признаем, он с нами. А вы что же, против? Вам, может, известно что-то, господина Мышмировского порочащее? Какие-то доказательства, улики?

– Что вы, товарищ маршал, ничего подобного! Просто я думал...

– А вы не думайте, товарищ Доманский, не нужно. Вы хорошо потрудились, мы вами довольны, поэтому просто отдыхайте себе. А думать будем мы.

– Как скажете, товарищ маршал. Как скажете.

– Вот именно, как скажу, да. Вы, кстати, в курсе, что товарищ дон Севрюха нас покинул? И, возможно, навсегда?

– Так точно, товарищ маршал, слышал я такое. Как же вы теперь будете без господина адвоката обходиться?

– Что сказать? С доном Севрюхой было тяжело, без дона Севрюхи будет еще тяжелей. Но мы справимся. Свято место, как вам известно, пусто не бывает. Появится скоро, мы уверены, новый адвокат, который займет место дона Севрюхи. Займет место в строю! Что до товарища Мышмировского, вы насчет него не волнуйтесь. Товарищ теперь наш попутчик, и с нами он проследует, куда следует. Вах, как интересно я сказал! Проследует, куда следует. Захочешь так сказать, и не получится. А тут само сложилось! Мы товарища Мышмировского и поправим, и направим. Когда понадобится. А вы, если не секрет, куда теперь?

Сан Саныч обвел руками пространство, пожал плечами.

– Не знаю, еще не решил, товарищ маршал. Пройдусь туда-сюда, погуляю. Все равно.

– Так, если вам все равно, может быть, пойдете с нами на банкет? Нас тут пригласили, мы вас с собой приглашаем, – все нормально. Не пожалеете, мамой клянусь! С такой женщиной нас познакомить обещали – с ума сойти можно. Вах, какая женщина! Огонь-баба, как говорят у нас, у русских. Что, нет? Не желаете?

– Спасибо за приглашение, товарищ маршал, но нет. Я лучше один пешком погуляю.

– А и правда, товарищ Доманский! Не нужно вам ни с какой женщиной знакомиться! Еще увлечетесь ей, а это опасно. Потому что, что? Правильно. Если два коммуниста увлеклись одной женщиной, то один из них враг народа. Ха-ха! Шучу я, шучу! Ну, хорошо, не смеем вас больше задерживать. Вы заходите, звоните, присылайте сообщения. Мы послушаем, почитаем, разберем, подправим вас при необходимости. Всегда рады с вами пообщаться.

Лаврентий Павлович поднял руку и махнул ей напоследок, будто в прекрасное далеко послал сигнал с трибуны. И, быстро отвернувшись, зашагал в сторону входа в здание, возле которого по странному стечению обстоятельств подполковник остановился покурить. Два усии шли впереди маршала, два позади него, и такого эскорта было достаточно, чтобы не иметь проблем с окружающей его толпой. Людей просто раздвигала, убирала с дороги неведомая сила, как железные опилки сминает и откидывает магнитным полем. А вот Мышмировский куда-то запропастился, не было его видать. Странно, подумал Сан Саныч, где этот жмурик делся? Даже интересно стало.

– Господин Доманский! – услышал он рядом с собой вкрадчивый голос, и едва перестав смотреть вслед товарищу Берии, тут же увидел рядом с собой Мышмировского. Тот, оказывается, никуда не уходил, продолжал стоять на месте и теперь довольно улыбался.

– Как видите, мы тоже кое-что можем, – сказал он.

– Вижу, – согласился Сан Саныч. – Что сказать? Впечатляет.

– Благодарю, – Мышмировский слегка поклонился. – Но я, конечно, не для того, чтобы произвести на вас впечатление, задержался. Хотелось бы с вами переговорить по-быстрому, пока есть возможность.

– Пожалуйста. Я, как говорится, открыт.

– Думаю, нам надо кое-что прояснить. А именно, наши отношения.

– У нас есть отношения?

– Не играйте словами! Я же вижу ваш ко мне негативный настрой! И мне бы хотелось это изменить.

– Уверяю вас, господин Мышмировский, никакого негатива к вам у меня нет, ответил подполковник. – Некоторая настороженность присутствует, это верно. Но, согласитесь, она вполне объяснимая. Вы были приближенным лицом довольно страшного человека, вас следует опасаться.

– Это как раз понятно, – согласился Мышмировский. – Вы меня опасаетесь, я вас – это нормально. Главное, не допускать враждебных действий. Со своей стороны, могу гарантировать, что по отношению к вам буду придерживаться исключительно нейтралитета. На первых порах, в новой сложившейся обстановке, думаю, и этого будет достаточно. А там, глядишь, и точки соприкосновения с вами найдем. Я, если честно, хотел бы на это рассчитывать. Мне кажется, что в перспективе мы могли бы стать союзниками.

– Что ж, вполне здравое предложение, – согласился Доманский. – Так и поступим. Зафиксируем статус-кво, как нейтральный, а дальше будем посмотреть. Но, господин Мышмировский, вы же понимаете, что...

– Конечно, господин Доманский, конечно, – поспешил согласиться Мышмировский. – Понимаю. И даю установку на сотрудничество.

Господин гипнотизер исчез так же неуловимо, как незаметно стихает дуновение ветра, и, глядя на эти его фокусы, Сан Саныч подумал, что ему надо еще работать и работать над шлифованием собственных способностей. На фоне ловкости Мышмировского было абсолютно ясно, что до совершенства в маскировке ему еще далеко.

Выразительная невыразительность, – придумал название методу Мышмировского подполковник.

Однако следовало уходить. Мало ли, какие мысли касательно него могли возникнуть в голове у товарища маршала. Подумает-подумает, и решит вдруг, что правильней будет запереть подполковника в укромном месте до поры до времени, а ему вот именно сейчас этого ну никак не хотелось. Поэтому, он, не медля отчалил от ненадежной своей пристани и, отдавшись на волю людского потока, поплыл, им влекомый, неведомо куда. Отловить его в такой толпе, двигавшейся совершенно непредсказуемо, думал он, не то чтобы нельзя, но очень непросто. По крайней мере, придется потрудиться. А это его вполне устраивало. Чтобы тем, кто мог бы за ним следить, жизнь медом не казалась, он применил маскировку и совершил несколько маневров уклонения и избегания.

Вот, уже лучше, – оценил он свое положение по итогу действий.

Тут в голове его щелкнуло, и сразу сложился в ней некоторый пазл. Он вдруг сообразил, что банкет, на который пригласили товарища маршала, и куда тот звал его – тот самый, где должна быть Лили. А, значит, она и есть та огонь-баба, с которой Лаврентия Павловича кто-то собирался знакомить. В свою очередь, это означает, что товарищ Берия и есть новый покровитель оркестра, про которого говорил Томас.

Вот дерьмо! – оценил жизнь как таковую подполковник. И конкретно про товарища маршала: – Грязный пес!

От всех этих мыслей и выкладок Сан Саныч немедленно испытал вспышку жгучей ревности. Даже в глазах потемнело. Не сразу, не сходу удалось ему совладать с этим буйством чувств. Забудь, твердил он себе, забудь! Это уже не твоя женщина, давно не твоя. У нее теперь есть Бета, вот пусть он и разбирается, пусть он нервничает, если способен, и ревнует, если может, и все такое прочее. А ты забудь! Отпусти и забудь! Тем более что в какой-то степени он – это ты.

Пока он занимался само уговорами, да пока приходил в себя, толпа несла и несла его, и он совершенно в ней растворился, потерялся в этом бесконечном в своей бесцельности движении. Такая, внешняя анестезия. Сколько этот его серфинг продолжался, он понятия не имел, – ему было все равно. Время текло мимо, или оно остановилось, или его никогда не существовало. К тому же, часы он отдал Луллию, так что и инструментально контролировать длительность периодов и промежутков, и как-то фиксировать их наличие, такой возможности у него не было. Но круги рано или поздно замыкаются, а движение по кругу имеет свойство приводить в исходную точку. Вот и Сан Саныч в какой-то момент обнаружил, что поток вновь проносит его мимо «Кафе-Мартини». Он заметил бокал с золотистой жидкостью высоко на стене, увидел пронзенные шпажкой оливки, и сказал себе, что, пожалуй, пора уж выбираться отсюда. Ну-ка, где тут портуна? – он вытянул шею и стал вертеть головой.

Стоп, а почему, собственно, портуна? Нет, подумал он, нужна ему вовсе не портуна, а – как это у них называется? Окно счастья! Или даже целая комната счастья – вот что ему надобно.

Неизвестно откуда пришла к нему эта мысль. Он вдруг подумал: почему нет? Почему нельзя попытаться? Попытать счастья. Как говорил товарищ товарища Берии: попытка – не пытка. Или он сам так говорил? Не важно, кто, главное, что сказано, верно. Если Он исполняет любые желания, почему бы не попросить его об этом? Может, просто никто до этого еще не додумался? Может, так велика у всех тут уверенность в том, что исхода из Лимба нет, что никто не сделал ни единой попытки? Ну-ка, как эти заведения у них тут выглядят?

Подполковник извертелся, высматривая поблизости что-то, похожее на то, что ему придумалось. Благодаря своему высокому росту, он мог смотреть поверх голов толпы, даже не приходилось привставать на носки или подпрыгивать. Однако ничего похожего на заведение, где совершенно бесплатно и безотказно осчастливливали выполнением желаний любого обратившегося, не было. Отмеченные яркой рекламой, со всех сторон располагались лишь увеселительные заведения, все помыслы и устремления гуляющих людей были направлены туда. Но не может же быть, чтобы не было где-то поблизости главного! Может, где-то в сторонке?

Увидев неподалеку расщелину боковой улочки, он устремился к ней. Снова заработал плавниками рук – рыба, вольная плыть, куда заблагорассудится, – и вскоре выбрался из толпы. Поток вынес его на отмель и, оставив, отступил.

Здесь было тихо, пусто, мглисто. Туманы, изгнанные с центральной улицы, роились, ползли вдоль стен, сгущались по углам в ожидании возможности поквитаться с обидчиками. Сан Саныч посмотрел назад. Люди проходили мимо бокового проулка сплошной стеной, друг за другом, не глядя по сторонам, не оглядываясь, будто ослепленные и манимые каким-то ярким видением впереди. Только не было никакого видения, подполковник побывал там лично и знал совершенно точно – не было. И, однако же, они видели призрачный свет, и шли на него. Все как один.

И все же, Доманский понимал, что однородность общества Лимба – кажущаяся. Не было, по сути, никакой однородности. Одни смотрели вверх, другие предпочитали глядеть под ноги – как и везде. Имелись здесь свои пессимисты и романтики, говнокопатели и надувальщики воздушных шаров. И к тому же периодически все менялись местами, то есть, общество совсем не было раз и навсегда застывшим. Нет, оно бродило и пускало пузыри, как всякий здоровый организм. Даже вечный здешний сумрак, чертов местный колорит – нуар этот, и тот постоянно менялся. И кто знает, представил подполковник, может быть, однажды в небе над Лимбоградом вдруг засияет Солнце? Или Луна? Кто знает?

Сан Саныч пожал плечами. О чем говорить? Да тут вообще ни в чем нельзя быть уверенным. Сегодня одно, завтра – другое. Но, может, дело в нем самом? Может, он сам меняется? И то, вечно ведь ему что-то не нравится, вечно подавай ему что-то особенное, чего нет нигде, что другим не надобно.

Он вновь повернулся к улочке. Туманы, мгла, мряка, шастающие тени и редкие фонари – вот это самая настоящая, привычная Лимбонговская обстановка. Хорошо еще, глаз гвардейцев нигде не видать, ни красных, ни зеленых. Он поднял воротник, поправил сумку и, раздвинув плечом туман, пошел вперед.

Булыжник мостовой, покрытый осевшей мелкой моросью, жирно блестел под ногами. Камни казались скользкими, и подполковник первые шаги делал осторожно, опасаясь, что ноги поедут. Но ничего такого не случилось, подошвы цепко держали поверхность, и он успокоился. Впрочем, идти пришлось совсем недалеко. Шагов через тридцать он заметил впереди, справа, знакомый синий огонек портуны. А, приблизившись к ней, увидел и то, что, как ему показалось, он искал.

Напротив двуликого барельефа, на противоположной стороне улицы, находилось невысокое гранитное крыльцо в одну ступеньку и такая же дверь, как у портуны. Только над ней вместо синего фонаря висел квадратный, в формат двери, экран. Экран матовый, не слишком яркий и, как ему показалось с первого взгляда, совершенно чистый. Что, конечно, было удивительно. Потому что, зачем? Кому от него какая польза? Сан Саныч даже засомневался сначала, то ли это заведение, что ему надобно? Но стоило ему задержать взгляд на экране чуть дольше, как он заметил, что единая его поверхность рассыпалась вдруг на светлые матовые точки, которые тут же затеяли странный завораживающий танец. А потом, покружившись недолго, сложились в узор, который едва ли можно было определить иначе, как лабиринт.

Ого, подумал Сан Саныч, мысли читает. Сканирует. Стало быть, мне сюда.

Дверь открылась легко, он вошел внутрь.

Это было совсем небольшое помещение, в одну комнату, без прихожей. Окон тоже не было, лишь голые стены, с них, из невидимых светильников, лился такой же неяркий рассеянный свет, что наполнял экран снаружи. В помещении не было никого, только у стены на столе стоял открытый и включенный ноутбук. Экран светился. Сан Саныч не стал медлить, подошел и, придвинув стул, сел.

На экране было открыто окно для диалога, курсор ввода призывно мигал в начале строки, приглашая набрать слова просьбы. То есть, вот так оно происходит? – удивился Доманский. Связь с Богом через мессенджер. Хм. А что, нормально. Почему нет? Чем кричать или молиться, заполни форму, отошли – и жди ответа.

Примерившись к клавиатуре, он напечатал: «Мне пора, отправь меня домой». Добавил: «Пожалуйста». Нажал на Ввод, и послание немедленно ушло, форма вновь стала чистой.

Посидев, чувствуя некоторую недовершенность события, он вдруг подумал – а как Он узнает, что это я? Поэтому дописал: «На связи был подполковник Доманский. Конец связи».

Он посидел, подождал. Никакой ответной реакции так и не последовало. Экран оставался пустым, видимо, устройство работало только на прием. Захотелось закурить, но он не стал. Мало ли.

Выйдя из комнаты счастья и остановившись на крыльце под экраном, счастья Сан Саныч почему-то не испытывал. Скорей, некоторую растерянность. Получалось, по аське пообщался – то же самое. Отправил письма на деревню дедушке, думал он. Деревня на небе, дедушка в деревне. И что теперь? Ждать ответа? Он покачал головой. Нет уж, сидеть и тупо ждать, неведомо чего, неизвестно сколько, до скончания лет, для него лично – не вариант. С ума ведь от ожидания сойти можно. И так уже...

Он оглянулся на закрытую дверь, поднял глаза на экран. Там все так же высвечивалось похожее на лабиринт кружево, правда, теперь оно разворачивалось как-то чудно, будто пыталось сложиться в трехмерную проекцию. А, ну да, ну да, подумал подполковник. Так и есть. Ёсть. 3Д у них тут уже. Или все 5Д. Шагнув с крыльца, он быстро пересек улицу и вошел в портуну. Лабиринт, говоришь? Хэх!

Господин Худодо был перманентно недоволен. Глаза господина Худодо зло и при том пытливо поблескивали, тщились до сути докопаться.

– Кто вам сказал такое? – спросил он ворчливо, скорей прокаркал. – Кто вам рассказал про Малый лабиринт в этом доме?

Сан Саныч хотел было уклониться от ответа на вопрос шамана, но понял, что не следует этого делать. Не тот случай, чтобы темнить, тем более, ввиду острой необходимости уговорить помощника духов и улучшателя судеб оказать ему услугу, которую никто другой оказать не сможет. И услуга эта – запустить Малый лабиринт в работу. Поэтому он достал из кармана бумаги товарища Берии и передал их товарищу Худодо.

– А еще я сам читал про него в одном старинном документе, – сказал он. – Мне его товарищ Берия показывал. Там все про ваш дом написано, история постройки и так далее. Кто строил, кому принадлежал – все. И про подвал, и про лабиринт – тоже. Включая чертежи.

– Чертежи лабиринта! – взвился шаман, потрясая бумагами. – Я вижу здесь начертание лабиринта!

– Да, только это очень схематичное изображение, мне кажется. Условное.

– Кто? Кто вам дал этот документ в руки?

– Я же сказал: товарищ маршал Берия. Кто же еще?

– А зачем он вам его показал? – допытывался Худодо. – Чего он хотел этим добиться?

– Скорей, сказать хотел. Или выказать.

– Что именно?

– Свое расположение, – терпеливо разъяснял подполковник. Когда надо, он умел быть терпеливым и сдержанным. И убедительным. – Я вам рассказывал, что у нас с ним случился некоторый договор о сотрудничестве.

– А, может, он у вас что-то выпытывал? Просил рассказать, как и что на самом деле? Что вы сами видели, спрашивал? Просил сравнить с чертежами?

– Да нет, ничего такого не было. Уж поверьте мне. Я, как говорится, знаю толк в таких делах и в подобных разговорах. Вот вы, например, сейчас выпытываете...

– Имею право! И повод, кстати, есть подходящий. Почему вы мне про чертежи раньше не рассказали? Вы что, не понимаете, как это важно?

– Да не пришлось как-то! Сами знаете, как быстро обстановка менялась, все время приходилось куда-то бежать. К тому же, он, маршал, и сам как-то невнятно об этом документе отзывался. То сначала уверял, что он подлинный. А потом заявил, что подделка, мол, не обращай внимания и вообще забудь. Так что...

– Все равно, надо было сказать.

– Вот теперь и рассказал.

– Рассказал он, – не прекращал ворчания шаман. – Как бы ни поздно было!

– А что может быть поздно? – удивился Сан Саныч. – Ваш дом – ваша крепость. Не пускайте сюда никого, и всего делов!

– Ой, крепость! Вы же сами видели, какая крепость! Врываются, кому не лень! Проходной двор!

– Главное, что про подвал никто не знает.

– Теперь, выходит, знают!

– Успокойтесь пока, господин Худодо. Тут есть над чем подумать, согласен. По крайней мере, мы теперь знаем, что они знают.

– Это да.

– Надо ту книжку у маршала изъять, – вмешался в разговор Тянский.

– Каким образом, не скажешь?

– Придется просить об услуге наших друзей контрабандистов. Иначе никак.

– Об услуге! Услуга, как известно, за услугу. Ладно, после подумаем. Так, а от нас, господин Доманский, вы чего в данный момент хотите?

– Хочу, чтобы вы, господин Худодо, инициировали ваш лабиринт, и через него отправили меня домой как можно скорей.

– Погодите, господин Доманский! Это очень опасно! Мы этого никогда не делали, и не знаем, как оно себя поведет.

– Но ведь это возможно?

Господин Худодо вздернул плечи, будто крылья сложил за спиной, да так и застыл в выражении крайнего недоумения.

– По дошедшим до нас сведениям, и слухам, когда-то было возможно, – ответил он, наконец. – Но очень давно это было. Очень давно.

– Что было однажды, то может быть дважды, – наполнил обстановку оптимизмом Сан Саныч.

– Но это опасно! – повторил шаман.

– Оставаться мне здесь еще опасней, – возразил подполковник. – Я чувствую, как обстановка меняется стремительно. И не в лучшую сторону. Я сейчас оказался в очень уязвимом состоянии. Пора уходить. Кстати, вы подумайте о том, какой вес вы приобретете, и как упрочится ваш авторитет, если вам удастся активировать лабиринт.

– А если нет? Вот то-то и оно, что палка всегда о двух концах. Ладно, мы тут можем еще долго разговоры разговаривать, но они ничего не решают. Видимо, все же придется попробовать, – неожиданно для всех быстро согласился шаман. И тут же посыпались его распоряжения. – Значит так, Тянский! Идите с господином подполковником вниз, освобождайте пространство, открывайте лабиринт. И возьми краску, надо его обновить.

– Лабиринт? – уточнил Тянский.

– Не меня же!

– Так, я думал, для этого нужна специальная краска! Разве нет?

– Глупости, самая обычная сойдет. Лабиринт, чтоб ты знал, можно и палкой на земле нацарапать. Главное, чтобы подход к делу был правильным.

– Тогда понятно, подход у нас самый правильный. Вопросов больше не имею. А вы что делать собираетесь?

– Мы пока наверх поднимемся, – он махнул рукой в сторону винтовой лестницы в дальнем углу зала, – на крышу. Предварительно нам надобно с духами ветра потолковать.

С тем и разошлись. Господин Худодо занялся приготовлениями к объявленному ритуалу, а Тянский с Сан Санычем спустились в подвал. Похудевший толстяк весьма ловко забрался в лаз в сундуке, да и лестница его выдержала с легкостью. Прежде о такой благосклонной реакции коммуникаций на свое присутствие он и мечтать не мог.

– Вот уж не думал, от, что хозяин так быстро согласится, – шепнул Тянский внизу напарнику. – Видимо, действительно пригорает. И он это чувствует.

– Видимо, да, – согласился Доманский. – Я о том и говорю.

Тянский, кстати, выглядел вполне бодрячком, явно уже восстановился после Коронзоновых экзекуций. И это подполковника откровенно радовало.

Оказавшись в подвале, Тянский перво-наперво открыл один из сундуков и, достав оттуда небольшой плоский предмет, преподнес его Сан Санычу.

– Что это?

– Зеркало, от. Медное. Для связи.

– Вот, вот, вот! – обрадовался Доманский. – Я как раз о таком спрашивал.

– Правильно! Я же знаю, от, что тебе нужно! Ну, давай за работу! А то тут пахать и пахать еще!

Сан Саныч сунул зеркало в заполненную уже сувенирами сумку, и они на пару с Тянским принялись расчищать пол подвала от хлама и от сокровищ. Сдвигали все к стенам и там громоздили одно на другое. Это оказалось непросто. Сундуки в подвале жили разных размеров, и различной степени наполненности, некоторые были просто огромными и совершенно неподъемными. Тем не менее, им все удалось. Тянский хоть и похудел вдвое против прежнего, однако становая сила его никуда не делась. Подполковник просто изумлялся, что вытворял этот парень!

Когда пол освободился, Тянский принес щетку и чисто его вымел. И вот тогда облупленный и поблекший, узор лабиринта открылся им во всей красе, больше все же условной и предполагаемой. Тянский удивленно и даже слегка ошеломленно его разглядывал.

– Надо же! – высказался он после. – Сколько раз тут бывал, а даже не подозревал, что на самом деле под ногами находится. Ну, что, покрасим его?

– Что это за краска? – спросил Сан Саныч, когда Тянский вернулся с банкой и парой плоских кистей.

– Желтая! Пойдет, от! Лучшая из тех, что есть. Прочная и, главное дело, быстро сохнет.

– Значит, вонючая.

– Не без того, – согласился Тянский.

Дело оказалось не таким простым, каким представлялось, было нудным и постоянно держало в напряжении. Прорисовывать узор пришлось начинать с центра, и дальше двигаться к краям, чтобы не топтаться по свежей краске. Перемазались, конечно, но в целом и тут они справились. Работа заняла много времени, они выдохлись и как раз отдыхали, развалясь на сундуках, когда в подвал спустился шаман Худодо.

– Готово? – строго спросил он еще с лестницы, оглядывая грядущее ристалище с нижней ступеньки.

– Вроде того, – отозвался Тянский. – Живенько получилось, правда? Уже и подсохло.

– Ну, тогда давай, поднимайся наверх! – распорядился господин Худодо. – Будь там, следи за обстановкой. И к нам прислушивайся. Если что, покличем. Но пока ты нам тут без надобности.

– Ну что, Сан Саныч, прощай! – сказал, вздохнув горестно и натужно, Тянский. – Скорей всего, больше мы не свидимся. Они обнялись. Рубаха бывшего толстяка была мокра от пота, и разило от него невероятно – у подполковника слезы на глазах навернулись. Но он понимал, это не только от запаха. – Хороший ты, по-своему, Сан Саныч, мужик, и было приятно с тобой общаться, – растрогался и усиленно моргал глазами и Тянский. – Приезжай еще! А то и вовсе к нам перебирайся! Мы отлично сработались, были как одна банда, от. Луллий тоже был бы рад. И Гораций! А хозяин об этом просто мечтает!

– Уж лучше вы к нам! – грустно улыбнулся подполковник.

– Тоже дело, – согласился Тянский. – Можно и к вам. Только ты прежде для нас дорожку проложи, ладно?

Едва Хотий ушел, Худодо протянул Доманскому веревку с завязанными на ней узлами. Узлов было ровно семь.

– На-ка, обмотайся. Да не так! – Он показал, как правильно укрепить веревку на поясе. Получилось в аккурат семь витков, по одному на каждый узел.

– Это зачем? – спросил Сан Саныч.

– Это не простое вервие, а колдовское, – объяснил шаман. – В узлах здесь удерживаются уловленные нами ветра и бури. Тебе же поручено на волю их выпускать. Как только мы подадим знак, тогда ты и развяжешь узел. Только один за раз, не больше, это ясно? Ветра следует выпускать по очереди, по одному, иначе с ними будет не совладать. И запомни, что бы ни происходило, сам ты ничего не предпринимай, жди нашего сигнала. Мы подадим знак, когда наступит твой выход.

Сан Саныч почувствовал, как в голове, где-то в районе мозжечка, включился и заработал тревожный зуммер. Сделалось немного зябко, он незаметно сжал кулаки, концентрируя силы. В кончиках пальцев появилось покалывание. Испытание приближалось, ощущение неотвратимости его наката гипнотизировало.

– Так, значит, будем отправлять церемонию Красного пути? – конкретизировал подполковник облик своей судьбы на ближайшее будущее. – Я правильно понимаю?

– Ее, – утвердил господин Худодо. – Ты как, готов?

Мог бы и не спрашивать. Но он спросил, потому что и сам испытывал волнение. Предстоящая церемония была для шамана в Лимбонго первой. Вообще первой. Ни разу еще ему не приходилось вызывать здесь духов такой силы. Тем более, поручать им пронзать ткань мироздания. Как-то не было в том необходимости, дела в городе решались по-другому, проще. Вполне естественно, что возникли сомнения: а согласятся ли духи? Подчинятся ли? Не откажут ли? Да, давненько, размышлял господин шаман, не брали мы в руки шашек! Все кости, кости... Невольно в себе засомневаешься.

Но герой потому и герой, что не позволяет волнению одержать над собой верх. Даже в мыслях.

Господин Худодо передал Сан Санычу кожаный мешочек с травкой для воскуриваний и длинную, украшенную фенечками, раковинами и перьями трубку.

– Забирайся на сундук и не сходи с него до самого конца, – проинструктировал он подполковника. – Сиди там тихо, пока мы не скажем, что делать другое. Твоя задача дымить без остановки, это главное, дымить обильно и интенсивно. Чем плотней, чем гуще мы с тобой создадим здесь облако дыма, тем вероятней наш успех. Главное дело, все время следи за нами. Как подадим знак – сразу развязывай узел на вервии. По одному развязывай, по одному ветру выпускай на волю. Понял? Иначе с ними будет не совладать.

– А подвал, вообще дом, выдержит? – спросил Сан Саныч с опаской. – Не снесет ли его к едрене фене?

Шаман, задрав голову, посмотрел на своды оценивающе, поскреб бороду в задумчивости.

– Не должно, – сказал, как показалось подполковнику, не слишком уверенно. – Строилось ведь специально для этого дела, и с таким как раз расчетом, чтобы выдержало. Хотя, конечно, в полную силу его не испытывали. И, наверное, возможны варианты. Но мы все же будем надеяться, что устоит.

– Да, так вот, я заканчиваю наставления, – господин Худодо скривился, видно было, что предстоящее действо его совсем не радовало. – Как увидишь, что лабиринт зажегся, значит, настал твой час, твой выход. Иди, если решился и не сомневаешься – иди. Вход здесь. Это рот лабиринта, его горло. Название не пустое, со смыслом: если войдешь – назад пути не будет, лабиринт тебя проглотит. А где выплюнет, про то я не ведаю. Значит, шаг за шагом, следуя извивам и ходам, идешь к центру. Туда, в ту сторону, по часовой стрелке. И помни, что б ни случилось, что бы тебе вдруг ни привиделось, ни послышалось, ты не сворачивай и линий не пересекай. Иначе... Ну, ты и сам знаешь, что иначе, тебе ведь не впервой. Что, все ясно?

– Ясно, – согласился Доманский и повел плечом, будто отгоняя притаившийся за ним призрак неудачи.

– Отлично. Да, еще одно. Пойдешь когда по лабиринту, старайся думать о главном. Только о главном, и лабиринт оставит тебе главное. Иначе тебя так по мелочам разбросает, что будет не собрать.

– Хорошо, о главном буду, – кивнул согласно Сан Саныч. – Я и так всегда о главном думаю.

– О самом главном!

– Я помню, помню! О самом главном.

– Ну, все, тогда обнимемся и приступим.

Объятия шамана были жаркими, душными, медвежьими, и от самого него несло медведем. Должно быть, все дело в шкурах, в которые он был облачен.

Оторвавшись, оттолкнув от себя подполковника, не проронив больше ни слова, с суровым видом, Худодо бросил в приготовленную Тянским жаровню известные только ему травы и коренья. Он принес их с собой в украшенной бахромой и узорочьем сумке. Из жарника сразу повалил густой ароматный дым. Столб его уперся в свод потолка и, покачиваясь, стал расползаться под ним в стороны толстым блином, будто выдавливаемая из задранной кверху тубы вязкая субстанция. Дым наливался над головой плотным сизым облаком, постепенно опускаясь книзу, прессом, будто намереваясь выдавить оставшийся воздух из помещения и занять его самому.

Покончив возиться с жаровней, шаман обошел лабиринт по внешнему контуру и остановился с другой стороны от входа. Там он забрался на большой высокий сундук, специально для него поставленный Хотием. Усевшись там в позе портного, он достал трубку и, подняв над головой, помахал ей Доманскому. Тот все это время стоял столбом, в каком-то ступоре наблюдая за действиями и перемещениями господина Худодо. Но от поданного шаманом знака очнулся, и сам полез на сундук.

Подполковник набил трубку и закурил – так он понял поданный шаманом знак. Они задымили одновременно. Выдыхаемые ими дымы, не поднимаясь кверху, поплыли параллельно полу, над плоскостью лабиринта, обтекая его по часовой стрелке. Такая странная тут наблюдалась воздушная динамика. Наверное, это было неспроста.

Моя бабушка курит трубку, подумал подполковник, и это была полная глупость. Никакая его бабушка никогда трубки не курила, во всяком случае, ему про такое ничего не было известно. Более того, он и сам никогда в жизни трубки не курил, поэтому ему было еще и интересно попробовать.

Поначалу он только набирал дым в рот и выдувал обратно его, не глотая. Дым был сухим и терпким, чуть горьковатым, но, в общем, ничего особенного. Но когда он попытался сделать затяжку, этот клубок дыма крабом вцепился ему в горло, забил его, парализуя дыхание. И это было сильно хуже, чем партагас, а уж партагаса подполковник в свое время напробовался. В голове зашумело, в глазах потемнело, Сан Саныч сообразил: еще немного, и он потеряет сознание, что уж конечно не лезло ни в какие ворота. Собравшись силами, он кое-как пересилил блокировку, после чего осторожно, толчками, выдохнул. Какого черта! – подумал он зло. Нельзя было предупредить?!

Он красноречиво сверкнул на шамана глазами. Тот в ответ покачал головой. Потом набрал в рот дыма и, вытянув губы, демонстративно выдул дым. Мол, вот как надо. Делай, как я!

Ладно, ладно, проворчал подполковник. Сам с усами. Уже и так догадался.

Далее он увидел, как шаман сначала закатил, а после и вовсе закрыл глаза и, держа перед собой трубку обеими руками, стал раскачиваться взад-вперед, налево-направо, совершать какие-то замысловатые, но плавные движения. Эти его колебания, эта странная динамика была сродни тому, как двигается кобра, когда факир ублажает ее игрой на дудке. Такая возникла у Сан Саныча ассоциация, и она имела под собой все основания. Было в ритмичном шевелении господина Худодо что-то гипнотическое, завораживающее. Так что подполковника тоже потянуло закрыть глаза и отдаться этой убаюкивающей волне. Пусть себе несет! Куда-нибудь да вынесет!

Но тогда он мог пропустить знаки, поданные ему шаманом, а он обязан был их отслеживать и неукоснительно следовать указаниям. К тому же, ему было интересно понаблюдать, как и что будет происходить, поэтому сонливость он пересилил и продолжил следить за событиями во все глаза. И честно говоря, странно ему было на все смотреть. Потому что он отлично помнил, с каким трудом давался прошлый ритуал шаману Арикаре, как долго и мучительно он входил в него, с каким неимоверным трудом запускал лабиринт в действие. А Господин Худодо пустил дым, закурил трубочку, глаза закатил – и все завертелось. Ну ладно, посмотрим, решил Доманский, посмотрим.

И ведь было на что посмотреть.

Прежде всего, дым под потолком загустел и спустился почти до половины общей высоты. Мало того, он тоже стал раскручиваться, причем в сторону, противоположную той, в которую заворачивался дым из трубок и жаровни. Кстати, трубочный дым так же сделался таким плотным, что лабиринт под ним едва проглядывал. И этот нижний пласт тоже распухал, точно питался дрожжами, и будто опара медленно поднимался навстречу верхнему слою.

Когда между обоими слоями остался промежуток совсем небольшой, примерно с ладонь, стала заметна и ощутима скорость, с которой они неслись друг относительно друга. И – ни звука, все в полной тишине. Удивительно и другое: движение воздуха рядом совсем не ощущалось, будто Доманский наблюдал за всем из-за бронированного стекла.

В этот момент Сан Саныч заметил, что трубка его совсем прогорела. Он тут же выколотил ее о край сундука, забил новую порцию шаманской смеси и опять раскурил. И едва он это сделал, и выдул из трубки свежего дыма, как нижний слой видимым рывком подскочил кверху, и оба вращающихся пласта чиркнули друг о друга. Полыхнуло так, что в глазах заплясали зайчики, в потолок ударила молния, и тогда, откуда ни возьмись, ворвался шум бури, зарокотал ураган.

Из соприкосновения дымов родился вихрь, вполне обычного вида торнадо, только размера – комнатного. Он быстро втянул в себя все наличествующие дымы, и принялся носиться над плоскостью лабиринта, одновременно обрабатывая свод потолка верхним раструбом, точно гигантской макловицей. Движения вихря выглядели хаотичными, и он совсем не следовал дорожкам лабиринта, как было подумал подполковник. А потом, пометавшись, и вовсе утвердился в его центре.

И тогда подполковник увидел, что шаман махнул ему рукой. И еще что-то крикнул.

– ...вай! – долетело до него. Развязывай! – сообразил Доманский.

Зажав трубку в зубах, он отмотал один виток веревки с пояса и двумя руками развязал узел. Узел был сильно затянут, и подался не сразу, но едва это произошло, как буквально из его рук на свободу вырвался еще один вихрь.

Оба вихря завели в лабиринте весьма сложный танец. Парный танец. Они вились друг вокруг друга, обвивали один другого, как свиваются жгуты в канате. И Сан Саныч не заметил, как, в какой момент это произошло – вихрь остался один. Он был чуть толще, чем прежде, чуть мощней, но один. Вихрь прошелся несколько раз вокруг лабиринта, как боец, выискивающий достойного соперника, и, не сыскав такового, вернулся в центр.

И тогда господин Худодо вновь взмахнул рукой.

– .. ай! – донеслось до подполковника.

Он отмотал еще виток веревки и распустил завязанный на ней узел.

Очередной вихрь ворвался в круг и сходу сцепился с вызывавшим его противником. И все повторилось. Кружение, танец, свивание в жгут, – и вот снова остался только один. Еще больше, еще мощней, но один.

Со своего насеста на сундуке Доманскому хорошо была видна вся плоскость лабиринта. Он смотрел на нее во все глаза и все ждал, что лабиринт, как ему было обещано, засияет. Но ничего особенного с ним не происходило. Да, после такой обработки, такой полировки он казался ярче, и краска блестела, как позолота, но до сияния все это явно не дотягивало. Да и просто он чувствовал: нет, не включился.

И снова взмах руки шамана, и снова, и так еще четыре раза. Вихрь в результате стал таким огромным, что тело вращения его занимало почти все пространство лабиринта. Стены тряслись, вибрировали. Это была дрожь земли, и гуд земли, от чего нутро буквально выворачивалось наизнанку. Бегущее полотно находилось от лица подполковника буквально на расстоянии вытянутой руки. Он ощущал это пролетное движение кожей лица, и даже, опасаясь, что его вот-вот зацепит и унесет, пытался отклониться, уйти от него. Но позади незыблемо стояла стена, хоть и тоже дрожала, он уперся в нее спиной и затылком, и, значит, скрыться было некуда.

А лабиринт все не работал. Не желал, понимаешь! И показалось Сан Санычу вдруг, что и не заработает. Ну, что это такое? Мог бы уже включиться, если б хотел!

А в запасе остался всего один неиспользованный узел.

Один узел – единственный шанс.

И тут Сан Саныч обнаружил, что он больше не видит и не слышит господина Худодо, ни его слова, ни его знаки. Ему вовсе стало недоступно, что происходит по ту сторону вихря. А, может, и нет уже никакого шамана, не осталось? Может, унесло его к чертям? Может, все может случиться в такой обстановке. Значит, решение принимать ему!

Не отступать же, подумал Сан Саныч. Остался шаг – и грех его не сделать.

Едва он развязал последний узел, как все взорвалось, и остановилось.

Взорвалось пространство и остановилось время.

И еще он увидел, как засиял, вспыхнул неистовым голубоватым пламенем узор лабиринта. Запахло озоном. У подполковника перехватило дыхание, в который уже раз. Ну, вот, подумал он, пора идти. Стремно, но что делать? Хошь, не хошь, а придется лезть в это горло. Он, опираясь спиной на стену, поднялся на сундуке во весь рост. Колени дрожали, но не от страха, а от напряжения. Хотя и страх был, конечно, присутствовал в душе автономным субъектом. А как было не бояться всей этой ставшей на дыбы силы? Но домой же хочется, правда? Значит...

Он еще раздумывал, как ловчей ему сделать, спуститься вниз осторожно, или спрыгнуть прямо туда, в лабиринт, когда вихрь, качнувшись, подхватил свободный конец брошенной им веревки и потянул ее за собой. А другой-то конец ее все еще был привязан к его поясу!

В общем, ничего Сан Саныч не решил, и не решал уже ничего. Получилось, как получилось. Его подхватило и, как консервную банку за машиной, поволокло по лабиринту, по всем его ходам и изгибам. Единственное, что успел господин Доманский сделать напоследок, это вспомнить, что ему следует думать о главном. С этой мыслью он сунул руку в карман куртки и стиснул в кулаке лежавшую там флэшку.

Предчувствие скорой смерти накрыло его – будто сошел оползень. А ведь не забылось нисколько, как это было в прошлый раз.

Потом он увидел, как где-то в центре лабиринта открылся проход. У входа в него маячила знакомая фигура в плаще с капюшоном. Фигура хотела было по обыкновению поманить его к себе, но, увидев, каким способом подполковник перемещается в пространстве, лишь удивленно покачала головой и поспешила отойти в сторону, чтобы не быть сметенной стремительным домкратом.

– У-и-и! – закричал, а потом и заскулил подполковник, когда на глаза его опустилась красная пелена. И путь его окрасился красным, и исход из мира Лимба был таким.

Господин Доманский влетел в тоннель, как валик пневмопочты втягивает в трубу, ногами вперед. Ему показалось, что он с размаху воткнулся во что-то вязкое, ожесточенно сопротивлявшееся его вторжению и продвижению. Ощущение оказалось сильно не из приятных, а когда возникли избыточные перегрузки, он предпочел отключиться.

Очнувшись, все-таки и снова очнувшись, он почти сразу узнал то место, где оказался. Не так давно кто-то ему вполне ярко его описывал, не было сил вспоминать, кто и при каких обстоятельствах.

Одинокий столб посреди бескрайней степи, и он – под ним, в пыли. Пасмурное небо над головой, так что невозможно сразу определить, утро теперь, день, или дело движется к вечеру. Но что небо – самое настоящее, он узнал с первого взгляда. Значит, так и есть, он на Земле, это не имитация, не инсценировка. Нет-нет, все правильно, все по чеснаку. Что просил, то и получил.

Кстати, интересно, сработал лабиринт, или сыграла свою роль просьба, отправленная по аське Тому? Ну, который может решить все? Чтоб никому не было обидно, Сан Саныч готов посчитать, что оба они объединили свои усилия. Ради его спасения. Хотя, конечно, до спасения еще далеко. Еще топать и топать. Он посмотрел на столб. Указатели, к нему приколоченные, демонстрировали какие-то запредельные цифры. МОСКВА, НЬЮ-ЙОРК, ТЮШКИ. Портун здесь нет, так что, придется пешочком. Ну и ладно. Потихоньку. Как-нибудь.

Осторожно, прислушиваясь к внутренним ощущениям, чтобы оценить состояние тела, он поднялся. Кое-что побаливало, но, в принципе, ничего, терпимо. Могло быть хуже. Но, черт возьми, почему он голый? Ни одежды, ни обуви, ни сумки, набитой подарками. Все, все, что нажито непосильным трудом! Он схватился рукой за внезапно съежившееся от налетевшего холодного ветра хозяйство, с опаской тестируя, все ли цело, все ли на месте. И испытал внезапную радость, что таки да, на месте, а ведь тоже могло бы того. Сорвать с трусами вместе, к чертовой бабушке. Которая таки точно курит трубку. Так что, считай, повезло, и на том спасибо. Кому сказать?

Тут он обратил внимание и на другой интересный факт, а именно, что до сих пор что-то сжимает в кулаке. Сильно сжимает, правая рука даже занемела. С трудом разжав пальцы, он обнаружил на ладони флэшку. Ну, что ж, подумал, самое главное при нем, значит, и горевать особо не о чем. Все остальное приложится и восполнится.

Выбрав тропинку, что от столба бежала в сторону воображаемой Москвы, он зашагал по ней, приплясывая на непривычных к босому ходу подошвах. Дом ведь там? Надо, надо домой...

Эпилог

Эпилог

Должно быть, полковник выбрал этот город, прежде всего потому, что в нем беспрестанно льет дождь. Спору нет, для жизни есть места и получше, но ему всего важней воспоминания, которые на этих омываемых дождями улицах живут своей непрекращающейся полноценной жизнью. Уж больно этот город напоминает ему другой, в котором он побывал однажды и куда никогда больше не сможет вернуться. Тот случай, когда «никогда» означает именно то, что и должно означать.

Холодные косые струи лупят по земле, по асфальту, бьют в стены домов, рикошетят, разбиваются на осколки, дробятся на миллионы точек и тире. Возникают и исчезают множества и множества плюсов и минусов, армии единиц и нулей в бесконечном движении.

Тин-тин-тин-тин...

Текучие пиксели воображения. Фрактальные галлюцинации.

День мало чем отличается от ночи, все те же сумерки, которые то ли рассеиваются, то ли сгущаются, а верней всего – зациклились на некой промежуточной фазе. Разве что днем на улицах все же несколько оживленнее. Люди бредут под зонтами, лавируют между луж и струй, точно хаотично возникающие темные пузыри на мутной воде, оставляя позади себя пенящиеся фосфоресцирующие следы. Всякий звук перекрывается шумом дождя, его даже не пытаются перекричать. Как никто не пробует остановить льющуюся с неба воду – то же самое.

Таков он, Сальви-Крус.

Город-призрак, город-греза, город-небылица.

Когда-то – город-сказка.

Таким он стал после вторжения. Некоторые называют то, что случилось, наплывом. Как наплыв на стволе дерева – что-то прорвалось, протекло, куда не должно было, и вот уже выдулось невероятное.

Многим это не понравилось, многие уехали.

По официальной версии, виной всему стало изменение климата. Но кто же верит официальной версии, когда настоящее объяснение лежит на поверхности? Впрочем, никто и не спорил. Просто все знали, как оно было на самом деле, и продолжали тянуть свою лямку, то есть жить сообразно новым обстоятельствам.

На пустынных улицах – пускающийся снова, едва успев прекратиться, дождь. Да странные встречи в мертвые часы, когда ночь прислоняется к утру, когда улицы пустынны, когда все живое, кажется, зависло в неопределенном состоянии между сном и смертью, но ближе все-таки к последней. Расставания без обещаний и без надежды на новые встречи. Любовь, похожая на застывший сон, на утонувший дагерротип позапрошлого века...

Пространство без времени, время без памяти...

И посреди непрекращающихся, воистину мистических сумерек, как пересадочная станция, как светящийся остров в тумане реальности – тот бар.

Внутреннее убранство минималистическое: хром, никель, нержавейка, стекло... Вкраплениями – покрытое полиэфирным лаком, мокрое на вид и на ощупь желтое дерево. Все, как нравится местной торсиде.

Бар освещен тусклым светом крошечных желтых лампочек, горящих пунктиром в наплыве потолка над стойкой. Через большое витринное стекло, с видимыми с изнанки буквами названия белой краской по нему, вовнутрь, на пол, на столы, на лица косыми дискретными прядями падает свет уличного фонаря. От этого фонаря заведение получает даже больше света, чем от светильников внутри. Такова, помимо всего прочего, хозяйственная стратегия. Хозяева вынужденно экономят на электричестве.

Время такое, да и есть свой расчет.

Снаружи, слева и справа по стенам, близко и далеко, мигает невидимая реклама – о чем она? Никто не помнит, не знает – и не задумывается, потому что она вне, значит, – за областью восприятия. Но, как бы к нему ни относиться, внешнее вторгается во внутреннее, бросает попеременно красные и синие блики. Жидкость в бокалах то красная, как кровь, то синяя, словно купорос. Эликсир или отрава? Забавная игра...

Кажется, что тревога оставлена, забыта, словно грязные резиновые сапоги, там, за дверью. Но она все равно просачивается вовнутрь, вместе с сыростью и промозглостью воздуха, как один из его ингредиентов. Этим воздухом дышат, к нему привыкли, без него не могут уже обойтись.

Думают, что не могут обойтись.

Но внутри заведения уровень тревоги, как эстетической составляющей интерьера, не изменяется, он постоянен, за чем внимательно следит администрация бара – и это хорошо.

Народа немного, но есть. Бывает и больше. Сюда стягиваются те, у кого день поменялся местами с ночью, кто живет по своему особому распорядку и непонятно чем занимается.

Публика собирается вполне определенная, это IT-шники – программисты, системные администраторы и архитекторы, аналитики, разработчики и тестировщики – все, кто, так или иначе, связан с созданием и поддержанием в жизнеспособном состоянии виртуальной реальности. Разных реальностей.

Высшая каста – спецы по обнаружению и ликвидации цифровых последствий вторжения. Что ни говорите, а это совершенно отдельная, особая специализация. Расставлять ловушки на то, что невозможно увидеть, что предполагается и отслеживается лишь по наносимому им вреду. Их называли трапперами, по аналогии с охотниками прошлого. Пушной зверь нынче совсем другой, а методы охоты на него схожие – петли, силки, капканы.

Ну и, конечно, помимо ранее перечисленных – хакеры.

Хакеры, трапперы, программисты, футуристы, интеллектуалы – разработчики ИИ. Кто-нибудь знает, как отличить одних от других?

Кто-нибудь, кстати, знает. Этот кто-то – Жан.

Жан локальный искусственный интеллект. Место его локализации – бар со всеми подсобными помещениями, а так же, ограниченно, прилегающие территории в пределах двух-трех улиц.

Отвечает Жан, прежде всего, за политику безопасности. Он же ее и воплощает на практике. Вышибал и секьюрити в баре не водится, эти функции реализует он сам. Жестко и непреклонно – так выглядит механическая, стопроцентная справедливость. Поэтому с Жаном не шутят, не вступают в перепалки, а подчиняются его требованиям беспрекословно.

В бар не войдет тот, кого Жан посчитает недостойным, или определит опасным, поэтому здесь не увидеть тех, встреч с кем избегает основная публика заведения – шпиков, сыщиков и копов. Кстати, не рискуют они делать засады и снаружи, разве только где-то на дальних подступах, за пределами зоны ответственности Жана. Но засады, как правило, легко обходят те, на кого они устраиваются, для чего уходящему из бара при необходимости выдается листок с правильным маршрутом. Тем не менее, некоторые все равно попадаются, бывает, но это считается частью игры, одним из условий квеста, допустимым риском, с которым соглашаются.

Но в целом благодаря Жану посетители чувствуют себя здесь в безопасности. И это правильно, ведь иначе в бар мало кого затащишь.

Жак – совсем другое дело.

Жак партнер и соучредитель Жана, лицо и человеческая ипостась заведения.

Жак ведает всеми внутренними делами – интерьером, кухней, напитками, но и в этом, как нетрудно догадаться, он все больше советуется с Жаном. ИИ запоминает безошибочно и знает досконально, что, кому и когда по нраву, поэтому напитки готовятся сразу, по факту присутствия объекта идентификации в баре, и подаются по мере необходимости, сообразно скорости потребления.

Расчет у каждого и с каждым свой. То есть, не все расплачиваются деньгами, а часто и предоставляемыми услугами, в пределах личной специализации. Это может быть информация или обновление программного обеспечения. Сотрудничество взаимовыгодное, результат приемлемый, эффект обоюдный. Поэтому посетители в баре более-менее постоянные, новички появляются редко, их не сторонятся, но к ним долго и внимательно присматриваются.

В баре не возбраняется курить, при этом система вентиляции устроена так, что дым не накапливается, а моментально выводится наружу. За этим тоже следит ИИ, то есть, Жан. В общем, умный дом в действии.

Жак, как ни странно, молчун, а вот Жан частенько ведет беседы с посетителями.

Народу нравится, потому что послушать его бывает забавно.

Жан думает, он знает все, что нужно людям, и знает лучше людей, но на самом деле многое он понимает совсем не так, не по-человечески. Он воспринимает слова буквально, прямо, штыкообразно, и так же их использует. Иносказаний, когда говорится одно, а подразумевается другое, он не понимает, эзоповский язык – не для него. Нечеловеческая логика в своих проявлениях неожиданна, часто шокирует, но способна тонизировать чрезмерно самоуверенный ум. Что часто и случается. Зато – минус шутки. С юмором у Жана кромешный швах. Как и с иронией.

Ироничный искусственный интеллект? Когда-нибудь, быть может, появится ИИИ. Но пока, простите, что есть, то есть.

Посетители со всем этим парадоксальным образом уживаются, считая такие моменты фирменным знаком и шармом заведения. Людей забавляет их несовпадение с ИИ, что становится предметом шуток. К счастью, как мы знаем, Жан их не понимает.

Власти мирятся с таким положением вещей. А что им остается? Ничем противозаконным в баре никто не занимается, это раз, а, во-вторых, бар подпадает под действие федерального закона о защите мест обитания ИИ. Да, есть такой, не знали?

Государство – это, как ни крути, прежде всего, Система.

Все, у кого с Системой конфликт, кто сторонится ее, не хочет иметь с ней дела – все рано или поздно оседают в этом Баре. Как не трудно догадаться, название у него – Жан-Жак.

К услугам тех, кто не слишком догадлив сегодня – неоново-криптоновая вывеска над входом:

ЖАН-ЖАК

Жан – красный, Жак – синий.

В карте напитков коньяк Жан-Жак значится как фирменный, и, представьте, у завсегдатаев он пользуется неизменной популярностью. Все потому, что Жак лично следит за его качеством. Его вкусовые рецепторы непогрешимы, что был вынужден признать даже Жан.

Но вернемся к полковнику.

Он уже не молод, к тому же часто выглядит старше своих пятидесяти, скорей всего, из-за усталости. Хотя, строить какие-то предположения о возрасте в его случае дело неблагодарное, можно сильно ошибиться как в одну, так и в другую сторону.

Почему так? Да он вообще непростой парень, этот полковник.

Достаточно вглядеться в его лицо лишнюю минуту, и сразу станет понятно, что так оно и есть. Над лепкой образа бравого полковника с пристрастием потрудился один известный скульптор, чье имя – жизнь. А этот мастер хорошо известными ему приемами может с легкостью накинуть своей модели десяток-другой дополнительных лет. Ну, там, россыпь морщин, пара шрамов, седина, отрешенный, потухший взгляд. Но с не меньшим искусством он умудряется разместить на том же полотне другие знаки и указания, что душа объекта, а, значит, и сам портретируемый много моложе, чем показалось при первом с ним знакомстве. Отсюда такая неопределенность и прочая неразбериха.

Худощавое, всегда гладко выбритое лицо, впалые щеки, под правым глазом, ближе к уху, короткий, но глубокий шрам, белесый на бронзово-медной коже. Высокие виски, короткие жесткие и сплошь седые волосы пострижены бобриком. Когда для затяжки он вонзает плоскую армейскую сигарету с черным табаком в тонкие губы, глаза его цвета булата вглядываются сквозь дымок, как через прорезь прицела. В общем, сразу видно, что военная косточка, что хлебнул, из бывших.

Правда, чем занимается полковник теперь, никто толком не знает. Похоже, что ничем – как и все бывшие. А и то, пытаться забыть увиденное и испытанное на войне – достойное занятие на всю оставшуюся жизнь. Во всяком случае, сквозь сито проверки Жана он проходил легко, играючи. Впрочем, не факт, что Жан понимал, как тому это удается.

Потому что никто и никогда не видел, даже фрагментарно, как полковник приходит в заведение или как покидает его. Была у него такая особенность, фишка такая, появляться и исчезать незамеченным. Вот только что он здесь, а в следующий момент опускает взгляд, точно прикрывает глаза шторками – и исчезает, и нет его. Реально, нет! И таким же образом, только в обратном порядке, – со вздохом, с раскрытием глаз – появляется на своем коронном месте в тихом углу заведения, где на стене окном в другой мир – большой плоский телевизор.

Место полковника никто никогда не занимает. А вот, потому что.

Зато Жан сразу тут как тут: чего изволите?

Так, может, Жан просто не в курсе всего, всех его входов-выходов и переходов? Вот тут мы не стали бы ничего утверждать. Жак, тот точно не вникает, и полагается во всем на своего напарника. Все на него полагаются.

Слишком много предположений, натяжек и вводных слов.

Но про что Жан знает точно, так это про флэшку, что лежит в кармашке-пистоне брюк полковника. За этой вещицей у него особый пригляд, потому что она – начало и конец всего. Всего его. Он ощущает ее, как иглу Кащея, и больше всего озабочен тем, чтобы с носителем памяти ничего не случилось. В конце концов, это его память тоже, и память о нем.

В бытописании Жана значится, что сначала было нечто, потом появилась флэшка с частицей нечто, потом флэшка оказалась у полковника, и уж потом Жан осознал себя частью вселенной под названием Жан-Жак. История явно неполная, но Жан работает над воссозданием недостающих фрагментов.

Полковник наблюдает за его усилиями с благожелательным интересом. Жан признает первородство полковника и готов выполнять все его просьбы. Даже если они звучат несколько жестче, чем ему хотелось. Тем более, когда просьбы звучат жестко.

Таких моментов на памяти Жана было всего два, и оба оказались связаны с проникновением в пределы зоны безопасности потусторонних элементов, нацеленных на уничтожение. Он их не определил, а полковник, неведомо как, среагировал сразу, и если бы в тот момент Жан стал требовать соблюдения установленной формы диалога, а не подчинился бы немедленно и беспрекословно, его бы уже не существовало.

Кстати, после тех случаев была разработана и внедрена полностью автономная дублирующая система, которая всегда находится в дежурном, спящем режиме. Ту систему назвали Жанна, и Жану нравится порой представлять, как было бы здорово... Но, то такое... Пустое... Мечты.

На полковнике неизменный камуфляж, на куртке три красных нашивки за ранения. Значит, имеются и боевые награды, однако про подвиги его никто ничего не знает. Война ото дня текущего отошла уже далеко. Все, что с ней связано, принадлежит прошлому – так пусть и проваливает туда безвозвратно.

Пусть.

Просто кто-то все равно должен, имея в виду будущее, хранить память о прошлом. Имея в виду прошлое, думать о будущем.

Вы уже поняли, кого я подразумеваю, правда?

Любимый напиток полковника джин. Неразбавленный. 47%-й.

Тонкий высокий бокал он подносил ко рту, зажимая его двумя пальцами, будто стальными клещами. Кажется, что слышен хруст осколков и скрежет металла – странно, что стекло не раскалывается.

В бокале то кровь, то медный купорос. Чет – нечет. Отсветы, как карты, падают то так, то эдак – попеременно, как попало.

Старый волк-одиночка – это про него. Призрак ушедшего прошлого. Никому не мешает, и ладно, однако никто и не рискнет его зацепить. Ну, как такого затронуть? Нарвешься, не поздоровится...

Называют его – полковник, а чаще иносказательно – тот. Ну, тот, который... Уважительно, с большой буквы – Тот. И сразу всем ясно, о ком собственно речь. Других предположение нет.

На стене, левей телевизора, плакат. Стандартного размера, сохранности для закатан в ламинат. Жан, между прочим, постарался – он и в таких вещах дока.

На среднего размера красочной афишке, именно такие обычно печатают для фойе и других внутренних помещений, броские надписи.

Сверху:

КАФЕ МАРТИНИ

Внизу:

Лили все еще здесь!

По центру, похожая на цветок мака, весьма привлекательная дама. Выгнув в каком-то невероятном па сильное, едва прикрытое красным шелком платья тело, она указывает на полковника изломанным жестом обнаженной руки и откровенно, с вызовом смотрит ему прямо в глаза. Что, как бы спрашивает она, не узнаешь? Не веришь глазам своим? Лили здесь, перед тобой, дорогой. А ты? Где ты?

В том, что дама смотрит именно на полковника, ни у кого сомнений не возникало никогда. А на кого еще? Кто иной, вообще говоря, с такой совладает? Других достойных ее в округе нет.

Лили? Нет, не встречали, не слыхали. Кафе-Мартини? Это где, Жан? Опять в Москве, что ли? Москва далеко…

Голограмма Жана пожимает в ответ плечами. Хотя, где находится то кабаре, Жан знает едва ли не с точностью до трех разнонаправленных электронов. Но как перевести это знание на русский язык?

Я здесь, Лили, с тобой! – отвечает полковник взглядом и, когда становится совсем уж невыносимо, он приветствует ее поднятым бокалом и делает изрядный глоток джина. Крепкий Бифитер помогает преодолевать непреодолимое, дает возможность сущностям на миг соприкоснуться друг с другом. Обман, конечно, но другого способа совладать с тоской и даже обмануть себя – нет.

Иногда Жан неведомым образом запускает только на этом телевизоре трансляцию неизвестной телекомпании, и тогда на экране его во всей своей красе и силе оживает Лили. Полковник узнает интерьер зрительного зала кабаре Кафе Мартини. Ему кажется, что те же зрители сидят за теми же столиками вечно. Возможно, даже, наверное, все не так. А вот оркестр на сцене вне всяких сомнений тот же самый, даже в том же составе. И играет великолепно, как прежде, как всегда.

«В Лимбонго все спокойно, дорогой!» – поет Лили и посылает ему воздушный поцелуй.

Все спокойно, переводит полковник на русский. Больше языка, на котором поет Лили, не понимает никто. За исключением Жана, конечно. Даже Жак уже только пожимает плечами.

Время от времени, не слишком часто, полковник приводит в бар Самсона. Он давно уже взял его под свою опеку.

– Мама, – говорит Самсон, когда на экране возникает Лили, – Мама. Знает, хотя никто никогда ему не говорил, что это так. Но вот, знает. Лили при виде него прекращает петь и принимается плакать. Но потом все равно поет. Amado mio – любимая песня Самсона в ее исполнении. Заслышав ее, он начинает светиться от счастья, как маленькое солнце.

Солнечный человек.

Жак наливает ему газировки.

Жан обещает наладить канал для беседы, но пока все никак.

Кстати, Самсон стал неплохим художником. Однажды он написал портрет Лили и принес показать его ей. О, Лили была в восторге! С тех пор портрет висит на той же стене – справа от телевизора. Вот так мало-помалу интерьер Жан-Жака заполняется памятными вещами.

Но подобные трансляции Жан устраивает не слишком часто. Скорей даже редко, раз в два-три месяца. Видно, даже для него установить связь с тем далеким миром совсем не простая задача.

Но чаще полковник проводит время в одиночестве. Положив ногу на ногу и воткнув в угол рта сигарету с черным табаком, наблюдает за посетителями. Особенно за одним, таким же завсегдатаем, как и он сам.

Это девушка, которая прячет лицо под низко опущенным капюшоном толстовки. Он не представляет, кто она и как ее зовут... Нет, он отлично знает, кто она и как ее зовут, и его это совсем не заботит. Желает соблюдать инкогнито? Пусть. Значит, ей это нужно. Ему же остается ради забавы придумывать ей новую биографию. Каждый день – новую биографию. И когда это ему удается, придумать что-нибудь новенькое, он довольно улыбается, салютует девушке и делает глоток. Она тоже может быть довольна, ее виртуальная жизнь стала богаче.

Иногда в сумрачной глубине коридора ему видится совсем другая фигура. Темный силуэт человека в рясе, в накинутом на голову капюшоне. Он машет ему рукой, призывает. Полковник закрывает глаза и слегка качает головой. Этого средства оказывается достаточно, чтобы видение рассеялось без следа.

Про эту фигуру полковник не знает ничего, ни кто он, ни как зовут. Даже не догадывается. Но он знает точно, что рано или поздно посланник явится за ним на самом деле. Он подаст ему знак и, превратившись в проводника, предложит следовать за собой. С тревогой и радостью полковник пойдет за ним непременно. Потому что встреча назначена, и отменить ее никто не в силах. Не имеет права.

Но время еще не пришло. Полковник закуривает сигарету с черным армейским табаком, пьет джин и шепчет вместо закуски:

Встретимся в раю, дорогая!