Встречное движение. Поиск

Глава 1 Пробуждение.

Читать Груня научилась быстро.

«Больше боялась!» — смеялась про себя Груня. — Букварь освоила. Слава богу, не дал умереть дурой неграмотной».

Любовь Тарасовна с изумлением наблюдала за ее успехами. Скорее всего, Груня в детстве все-таки училась читать от братьев, но потом забыла. Чего только в жизни не бывает!

— Старайтесь больше читать вслух, это вам поможет, — советовала учительница.

И Груня старалась. Вовка был на седьмом небе: мама каждый день читала ему книжки. Хороших книг было не достать, и Любовь Тарасовна помогала Громовым с литературой. Чего только они не перечитали за зиму: русские народные сказки, сказки Пушкина, рассказы Толстого, Носова, Житкова и уйму других книг.

К весне появилась какая-то тоска, которую Груня никак не могла понять. Ее пытливому уму сказок было явно мало.

«Я как раскаленная пустыня, — размышляла про себя Груня, — сколько ни лей воды, вся просочится без следа. Как много я пропустила в жизни, чего уже никогда не наверстаю. А может быть, все-таки попробовать?»

Все решилось просто. Нужно было только преодолеть сомнения. Груня надумала изучить школьную программу. Как подойти к делу, обсуждали вместе с Любовью Тарасовной. Груня переменилась. Былая неторопливость сменилась решительностью. Жизнь набирала темп. Необходимо выкроить больше времени на учебу. Даже невообразимые Грунины юбки исчезли! Наблюдая за Любовью Тарасовной, Громова и одеваться начала по-другому. Она частенько бывала в областном городе по делам. На местном рынке все ее знали, и она знала всех. Когда деревенская женщина обратилась с просьбой к портному, тот ей не отказал. Сдвинул очки на лоб, присмотрелся к ней повнимательнее и снял мерки.

Программа начальных классов далась Груне легко, только писала она медленно.

Учиться решили так: Груня самостоятельно изучает раздел учебной программы, в трудных случаях обращается к Любови Тарасовне, а если все в порядке, то через неделю приходит «сдавать экзамен».

Со временем Груня и Любовь Тарасовна стали подругами. Они так много общались, что иначе просто не могло быть.

— Вы, Любовь Тарасовна, открыли мне глаза, разлепили уши, развязали руки, я как от сна отошла, — говорила довольная Груня.

— Если бы вы сами не захотели, ничего бы я с вами не сделала, — убежденно отвечала учительница.

Трудно сказать, для кого из них этот эксперимент был интереснее: Груне, чей незаурядный ум проснулся и требовал знаний все больше и больше, или Любови Тарасовне, которой за всю жизнь не приходилось видеть подобного чуда преображения.

Иной раз она делилась с отцом:

— Папа, вы представляете, Аграфена Савельевна за три месяца прошла программу начальной школы! Почти самостоятельно. Теперь она умеет читать, писать, считать.

Айболит, читавший до этого газету, встрепенулся, заулыбался, вспомнив Груню, и сказал с чувством:

— Ай, да Груня! Ай, да молодец! Послушай-ка, Любушка, а сколько ж ей лет?

— Папа, вы не поверите...

— Постой, постой, ну никак не меньше тридцати!

— Берите больше! Почти тридцать три года!

— Вот это арифметика... — протянул Тарас Иванович.

— А какая у Аграфены Савельевны тяга к знаниям! Я уверена, что она будет учиться и дальше!

— Ты вот что, Любушка-голубчик, Аграфене-то помогай, помогай! Это, друг мой, Любовь Тарасовна, дело исключительное. Можно сказать – феномен!

— Да, папа, вы, пожалуй, правы, это действительно феномен. Исключительная память, сообразительность, и это несмотря на возраст...

— Раньше она была такая тихоня, — стал припоминать доктор.

— Это уже в прошлом, — ответила дочь.

— А как дела у мальчика, как бишь его? — запамятовал Айболит.

— Володя Громов...

— Да, да, Вовка, Вовка, так его еще в больнице назвали, до того, как Груня его забрала, имя она менять не стала... по-моему, одного из братьев Громовых звали так же. Ну да, так и есть!

— Володя Громов способный мальчик, прилежный, учится хорошо, поведение отличное.

— Вот и слава богу! Награда матери за ее старания!

— Вы знаете, папа, а ведь Володя, хоть он и не родной сын Аграфене Савельевне, тоже своеобразный мальчик!

— И хорошо! Любушка, голубчик, да простые-то уж надоели! Любовь Тарасовна звонко рассмеялась, отец поддержал ее.

— Знаете, наш новый учитель физкультуры, Чжан Юньлинь, обратил внимание на Володю. Он говорит, что у мальчика незаурядные способности.

— Кто, кто? Чжан... как дальше? — заинтересовался Тарас Иванович.

— Чжан Юньлинь, папа. Он китаец, наш новый учитель. Мы с ним как-то разговорились. Оказывается, он окончил тот же институт, что и я. Только я его не помню...

— Так что же, все его так и зовут?

— Нет, — улыбнулась дочь, — для удобства стали звать Юрий Иванович.

— А что, правильно! — И запоздало поинтересовался: — А ему не обидно?

— Нет, что вы, Юрий Иванович — хороший человек, покладистый и очень любит детей. Например, Володю Громова Юрий Иванович начал тренировать. Он считает, что у мальчика большие способности и большое будущее. Мне тоже так кажется.

— И для здоровья хорошо. А то намаялась Груня с ним маленьким-то! Сколько болел!

— Да, папа, вы правы. А я у вас вот еще что хотела спросить...

— Любушка, чего это ты миндальничать начала? Говори, как есть! — посуровел Айболит. Он заметил, что дочь почему-то стесняется.

— Папа, вы не будете возражать, если я приглашу к нам на обед... Юрия Ивановича?

— Юрия Ивановича? — Айболит задумался, он уже успел забыть, кто такой Юрий Иванович, но вдруг громко воскликнул: — Китайца!

— Да, папа, — Любовь Тарасовна вздохнула, — китайца.

— Зачем?

— Папа, я же сказала: на обед!

— А я спросил: зачем? Я понял, что на обед.

Отец и дочь помолчали. Это была их общая чертя. Потом одновременно заговорили, перебивая друг друга, но дочь остановилась первой.

— Говорите, папа.

— Любушка, голубчик, ты только не обижайся!

— Я не обижусь, говорите... — Молодая женщина опустила голову

— Ну-ка, голову подними, глаза не прячь! Я отец тебе, или кто? — разгорячился Айболит. — Нешто я своему ребенку враг? Отвечай!

Это была излюбленная манера Айболита вести разговор, особенно она ему помогала, если требовалось время для размышления. Он задавал вопросы, на которые знал ответ, а сам тем временем размышлял. Дочь тоже знала манеру отца и покорно отвечала на его вопросы.

— Конечно, папа, вы мне не враг!

— То-то. Нешто мы с тобой не родные люди?

— Родные, папа, кроме вас у меня никого нет.

— Факт! Нешто мы с тобой, два родных человека, не сможем договориться?

— Сможем. Всегда могли и сейчас сможем.

— Именно! Всегда могли и сейчас сможем. Любушка, — отец неожиданно сменил интонацию, — что ты в нем нашла? Других что ли мало?

— Папа!

— Не перечь отцу! — грозно рявкнул Айболит и, тут же вновь изменив интонацию, спросил примирительно: — Что ты в нем нашла, Любушка? Хороший он, что ли?

По щекам Любови Тарасовны скользнули слезы.

— Хороший, папа, — упавшим голосом ответила дочь.

— Ну, коли так, давай посмотрим, какой он хороший. — Айболит грозно зафыркал. — Посмотрим, какой он хороший!

— Папа, мне... — Любовь Тарасовна не договорила.

— Знаю... я сам во всем виноват, старый дурак!

— Папа...

— Знаю, дочка, знаю! Это ты из-за меня в наш поселок вернулась из города. В городе для тебя пара давно бы сыскалась.

— Папа...

— А потому поперек дороги стоять не буду. Слышала? Не буду. Если он и вправду человек хороший, то... Посмотрим, как быть дальше. Слезы-то утри. Чего зря сырость разводить!

— Папа! — Любовь Тарасовна обняла своего отца.

— Папа! — передразнил дочь Айболит и погладил ее по голове. — Веди уж своего китайца. Смотреть будем.

Заниматься по программе начальных классов Груня начала в конце весны. Летом работы всегда больше, но дни длиннее. Время на занятия она всегда находила. К великой Груниной радости в начале осени все «экзамены» были успешно сданы. А в последнее воскресенье сентября сыграли свадьбу Любови Тарасовны и Юрия Ивановича — Чжана Юньлиня.

Глава 2 Мама, кто ты?

Июнь 1973 года. Поселок Привольный.

Когда Груня впервые взяла в руки книгу Любови Тарасовны на немецком языке, она еще не знала, что таймер заработал, отсчет начался. «Бомба с часовым механизмом» ожила. Жизни предстояло сделать крутой поворот. На обложке книги было написано: «Аппа Segers. Das Siebte Kreuz»* Анна Зегерс. «Седьмой Крест» (нем.)

Книга попала к ним случайно. Вовка нечаянно прихватил ее вместе со своими со стола учительницы. Громовы пользовались книгами из домашней библиотеки Любови Тарасовны. И вот Груня взяла в руки книгу. Время остановилось, замерло в нерешительности.

Клубок воспоминаний сначала медленно, нехотя, а потом все быстрее и быстрее стал разматываться, унося женщину в прошлое. Мама, дом и Груня, совсем еще маленькая девочка. Она стоит возле матери и смотрит на ее работу. Мама пишет, то и дело оглядываясь на дочку. Вот мама отложила карандаш, подхватила Груню и посадила к себе на колени. Девочка протягивает к рисунку пухленькую ручку и несмело водит пальчиком. Груня смотрит и дивится чудным буквам.

«Надо же, все понимает Любовь Тарасовна! Даже эти нерусские буквы, — с уважением думала Груня, листая книгу. — Может, картинки есть?»

Картинок не оказалось, а вот настойчивая мысль, что такие буквы она уже видела, поселилась в сознании, ворочалась и не давала покоя. «Где, где, где? Где я могла видеть такие буквы? Мамины рисунки вспомнились... При чем здесь они?»

Однако, повинуясь внутреннему позыву, Груня медленно встала, положила книгу на стол. Разрозненные кусочки мозаики в ее сознании последний раз перевернулись и легли правильно. Она все поняла и всплеснула руками.

Груня подошла к шкафу, открыла жалобно скрипнувшую дверцу и из просторных недр торопливо вынула заветную папку, в которой бережно хранила рисунки матери. Проворно смахнула невидимую пыль. «Мамина память» — так называла дочь драгоценную папку из толстого дерматина. Господи! Вот оно, вот! По телу пробежала дрожь. Всю жизнь на них смотрела, с малолетства, а разглядела через сорок лет! Груня внимательно рассматривала много раз виденные рисунки матери. Перебирала один за другим.

«Ну почему я раньше не узнала, кого мама нарисовала? Дура! Слепая дура! В детстве водила пальчиком по буквам. Думала, что мама такой узор рисует. Пыталась сама научиться, но не получалось. Девчонкой была. Потом мама заболела, не до того стало. Братья на войну ушли, и мама больше не рисовала. Забыла про свою папку».

Груня задержала в руках один рисунок. Ее внимание привлек портрет красивой статной женщины. Как завороженная, стояла Груня и неотрывно смотрела на изображение незнакомой женщины. Смотрела, не смея моргнуть, пока глаза не начало жечь. Волна нечаянной радости сменилась горечью неверия. Груня узнавала себя и не смела в этом признаться. Оглушенная своим открытием, Груня как безумная метнулась к зеркалу, сорвала платок с головы, подняла волосы наверх. Все еще не веря себе, дрожа от радости и возбуждения, лихорадочно переводила глаза с зеркала на портрет, снова в зеркало на себя, на портрет, на себя, пока не устала и бессильно опустила руки.

— А ведь я как будто! — Груня бросила вопросительный взгляд в зеркало, и по телу прошла знакомая дрожь. — Так и есть, я... Кого могла нарисовать мама? Ни подруг, ни знакомых у нее не было... Эта женщина — из прошлой маминой жизни! Кого мама могла нарисовать? Свою мать? Конечно, кого же еще? Мать? Бедняжка моя, мамочка родная! По матери тосковала. — Слезы навернулись на глаза Груни и соскользнули со щек. Пришла в голову радостная мысль: я на бабушку похожа! Груня стерла слезы, вновь прильнула к зеркалу и простодушно обрадовалась: — Надо же, моя бабушка!

Фредерика рисовала и вышивала лицо матери много раз. Она продолжала жить в своем мире. Портрет Матильды фон Гешеле получился очень удачно, на обратной стороне рисунка была подпись — «Meine Mutter zu Baronin Matilda von Geschele»*. Все рисунки с изображениями отца, брата, сестры, других родственников, любимой собаки были с подписями, словно Фредерика боялась забыть, кто есть кто. Может быть, так оно и было? Пока мать была жива, все ее картины висели на стенах. Родные лица и знакомые с детства пейзажи окружали Фредерику: Гиссельгентский замок, озеро, лес.

«Где же это? Откуда, из каких мест моя мама? Где ее родина? Кто и когда научил ее писать по-немецки? Где говорят по-немецки? — Груня еще и еще раз перебирала рисунки. — Надписи только по-немецки. Так, — задумалась Груня, — выходит, что моя мама умела писать только по-немецки!» Пришла мысль, от которой бросило в жар, — надо учить язык!

«Язык моей матери. Я должна. Что же это получается... я... наполовину немка?»

Груня вновь бросилась к рисункам. «Вот! Мужчина постарше... Кто он? Если бы могла читать, знала бы! Можно только догадываться. Мамин отец? Скорее всего. Воз­можно, что это мой дед! А это кто? Молодая девушка. Мамина сестра? Подруга? А этот молодой человек? Брат?»

Другой портрет, третий, четвертый... Всего одиннадцать небольших портретов и семь рисунков. Большой дом, нет, не дом — крепость.

«Мама здесь жила или просто нарисовала? Под рисунком есть подпись. Вот бы узнать! Лошади, собака, горы и сосны, водопад. Господи, что мне делать? — И сама ответила на вопрос: — Учить язык. Стоп! Любовь Тарасовна читает немецкие книги, значит, она знает язык в совершенстве? Да или нет? Да, точно! Ее еще в прошлом году приглашали на строительство, когда приезжали иностранцы, чтобы переводила... Ну вот, дело за малым. Мама, мама, мама, — кто ты? Кто я? Где моя родня? Где моя семья? Остались же у тебя братья и сестры, а от них остались дети — мои братья и сестры. Где они? Кто они? Неужели они меня не примут? Вот бы найти! А язык? Найду, а сказать не могу! Найти, найти... где найти? Шутка ли? Каким чудом мама оказалась здесь? Почему уехала из дома? Одна... неужели одна? Отец ничего не говорил. Да я и не спрашивала, дура! Отец... а знал ли он? Как можно было ничего не узнать о родных матери? Про отца все знаю, погибла вся его родня, сердешные, батюшка место на реке показывал; а про мать — нет! Темнота непроглядная! Ах, боже мой! Стою в дремучем лесу с завязанными глазами! Ничего не знаю! Ничего! Кто же я, мама? А ты сама кто? Мамочка, кто ты?»

В душе Груни поднялось копившееся годами недовольство и раздражение на собственную темноту и тупость. Она вдруг услышала свой голос и вздрогнула: сама не заметила, как заговорила вслух.

— Одни тайны! Да что же это? Нет! — громко кричала Груня. — Нет, не бывать такому! Все равно узнаю! Разгоню тьму, выйду на свет божий! Все узнаю! Насиделась в глуши! Баста! Освою язык, отыщу родню. Все узнаю, сил не пожалею, жизнь положу, а буду знать — кто я и откуда, — поклялась Груня, обращаясь неведомо к кому.

«Ну все, накричалась, пора за дела браться! — Груня встала на колени перед разложенными на полу рисунками и осторожно начала складывать их обратно в папку, но вдруг задержала руку с портретом «бабушки», решительно встала и подошла к комоду: — Пусть здесь стоит, рядом с портретом мамы, надо заказать рамку и — под стекло! Сомнения, конечно, есть, но очень хочется нет-нет да посмотреть на «бабушку». Нет, не может быть, что мама могла нарисовать постороннего человека. С чего бы это? Конечно, ты бабушка»

Груня, обращаясь к лицу на портрете, и поставила портрет на комод. Отступила на несколько шагов, полюбовалась.

— Дорогая моя, бабушка ты мне или нет, но мы с тобой очень похожи! Скорее всего, мы с тобой родственницы! — Груня улыбнулась и вернулась к своему занятию. Портреты «родственников» сложила в папку, встала и неожиданно почувствовала, что кто-то смотрит на нее. Груня обернулась. С комода «смотрела» бабушка. — Вот и хорошо, узнать бы еще, как тебя звали?

Как всегда Груня Громова к новой проблеме в своей жизни подошла не наскоком. Она занималась домашними делами, а мысли неспешно двигались в нужном направлении, выбирая верный путь. То, что этот самый путь ей предстоит пройти, Груня не сомневалась. Еще пять лет назад читать не умела, а теперь вон куда замахнулась!

«Для того и учусь, чтобы одну за другой ступени преодолевать. Жизнь требует, душа покоя не дает, наследство тяготит, — размышляла Груня. — Сын растет, двенадцать лет парню, о нем думать надо. Значит, буду учиться. Как-то все у меня получится? У Любови Тарасовны девочка маленькая, сможет ли она мне теперь помочь?

Так и не ответив себе на непростой вопрос, Груня встретила сына.

— Сынок, как ты? Нагулялся?

— Нагулялся, мы с ребятами на реку ходили! Накупали-и-и-и-сь! Страсть как есть хочу!

— Сейчас, сейчас! Ты руки вымыл?

— Мам, так я с реки... — сын протянул матери руки ладонями вверх.

— Вова! — Груня укоризненно покачала головой.

— Ладно, я мигом!

Вовка метнулся к умывальнику и заплескал водой. Вымыл руки и лицо.

— Ма! Все готово!

— У меня тоже. Садись, сынок.

Мать любовалась своим мальчиком, который проворно уплетал

еду.

— Ты, как покушаешь, посмотри — там, на столе, книга лежит.

— Какая?

— На немецком языке. Я ее увидела среди тех, что ты сегодня от Любови Тарасовны принес.

- На немецком? — Вовка замер и смущенно улыбнулся. — Я, мам, ее только смотрел у Любови Тарасовны, но брать не хотел — случайно вышло! Я отнесу!

— Ешь, ешь, не торопись... Отнесешь, конечно.

— Мама, мы в школе с осени начнем немецкий учить! Представляешь? Я потому и книжку смотреть начал, интересно было.

— Язык учить начнете? — обрадовалась Груня. Глаза ее засветились.

— Да, с пятого класса. — Сын озорно блеснул глазами. — Вот выучусь, а потом возьму эту книгу снова, тогда прочитаю тебе, что в ней написано, — победно закончил Вовка.

— Хорошо, сыночек, очень хорошо! Видно, бог сам того хочет...

— Ма-а-а... ты это о чем?

— Вова, я тоже хочу учить немецкий язык. Поможешь? Вовка растерялся, перестал есть, задумался.

— Мам! А как я тебе помогу? Я сам еще ничего не знаю... — Вовка отправил ложку в рот, медленно пожевал и улыбнулся. — Придумал! Слушай! Я в школе, — глаза сына заискрились, — буду внимательно слушать, чему нас на уроке будут учить, а потом все тебе дома рассказывать!

— Молодец! — Груня улыбнулась.

— Хорошо я придумал? Вместе будем учиться!

Вовка быстренько закончил с обедом и засобирался к учительнице. Зашел в свою комнату, быстро переоделся. Любовь Тарасовна была в глазах подростка непререкаемым авторитетом, мальчик не смел показаться ей на глаза одетым кое-как. Мать одобряла его поведение. Вовка вышел в брюках и рубашке, в руках нес туфли, которые на лето убирал в коробку и прятал в шкаф.

— Ма, спасибо за обед, я пошел! Я мигом и — делами займусь... Груня методично управлялась с домашними делами, со скотиной, и не переставала размышлять: «Как удачно все складывается. Надо же! Володя в школе немецкий язык начинает изучать, удача! Совсем как в первом классе, начинаем с сыном вместе учиться...»

— Уже прибежал? Ох, и скорый ты у меня! Вовка не улыбнулся, только сказал:

— Я отнес.

Груня, уловив настроение сына, тоже замолчала, решив про себя: «Захочет — скажет». Но Вовка молчал. Работал возле матери, старательно и размеренно, и молчал. Управились в хлеву, полили огород.

— Купаться будешь? — спросила мать. — Вода за день нагрелась...

— Обольюсь...

— Я пока ужин соберу.

Груня повернулась, чтобы войти в дом.

— Мам, — позвал сын.

— Что, сынок?

Груня видела, что Вовка переживает. Сын пытался что-то скрыть, но не мог. Мать ждала, не торопила. Вовка собрался с духом.

— У Любови Тарасовны девочка... плохая.

— Кто тебе сказал?

Груня сохраняла спокойствие.

— Сам слышал. У их дома «скорая» стояла, когда я к ним приходил. Мам! Ты поможешь?

— Конечно, помогу! Вова, ты не волнуйся, сынок. Если меня позовут, я ночью побегу и помогу. Любовь Тарасовна нам не чужая. Ты понял?

— Да. Только мне страшно... вдруг... — Мальчик осекся.

— Не надо думать про плохое. Успокойся, Вова! Там Тарас Иванович. Сам знаешь, какой он врач! Все будет хорошо.

— А «скорая»?

— А что «скорая»? Машина, да и все! Пойдем, намылся?

— Намылся, намылся... Мы с тобой зря поливали, вон солнце как садится, завтра дождь будет!

— Не ворчи!

Вовка оказался прав. Под утро пошел дождь, забарабанил звонко по крыше. Груня услышала нерешительный стук в дверь, но подумала, что это дождь. Стук повторился, и тут Груню словно пружина подбросила на кровати: «Ребенок!» Она метнулась к двери и, не спрашивая, кто там, распахнула. На пороге стояла Любовь Тарасовна, ее мокрое платье прилипло к телу, по волосам бежала вода. Она крепко прижимала к себе девочку, укрывая от дождя. Груня мгновенно поняла, в чем дело, рывком втащила бедную женщину в дом и забрала ношу из ее слабеющих рук.

— Вова! Вставай! — громко позвала Груня сына.

Мальчик, неодетый, выскочил из своей комнаты. Как и мать, в долю секунды оценил ситуацию, метнулся обратно, выскочил и без вопросов начал действовать. Стремительный, как белка, за считанные секунды оделся, накинул на плечи растерянно стоявшей посередине комнаты учительницы теплый халат, по-деловому бросил:

— Переоденьтесь, Любовь Тарасовна! Так и до простуды недалеко! Промокшую девочку быстро раздели и уложили в теплую Вовкину кровать. Груня ничего не спрашивала. Чего спрашивать, и так все ясно. Девочка уже не плакала, а жалобно скулила, вокруг рта разлилась синюшность.

«Правильно Вовка сказал, что девочка плохая. Ладно, хоть догадалась Любовь Тарасовна, принесла! — Груня положила ладонь на животик ребенка, личико малышки исказила гримаса. — Ясно!»

— Вова! — позвала мать.

Сын сноровисто растопил печь, запахло жилым, чайник, нагреваясь, застучал на плите.

— Ма, я здесь! — Через плечо матери мальчик наклонился к малышке, взглянул на нее и, не дожидаясь указаний, спросил: — Из той банки?

— Из той, но я сама. Побудь с маленькой.

Груня прошла в свою «аптеку». Распахнула дверцы шкафа, откинула покрывало, откупорила банку. Похожий на осьминога корень колыхнулся в янтарной жидкости. В пузырек от пенициллина Груня отмерила пипеткой пять капель и вышла. Терпкий запах настоя разлился по комнате. Распахнутые дверцы удивленно смотрели из «аптеки» вслед своей хозяйке, незакрытая банка взирала единственным глазом на окружающий мир, любопытный «осьминог» кружился в разные стороны, осматриваясь по сторонам, радуясь возможности взглянуть на белый свет.

На кухне из чайника добавила теплой кипяченой воды. Готово! Нужна соска, Любочка сама может и не выпить. Груня с сыном на какое-то время забыли о Любови Тарасовне, та сидела в комнате за столом, уронив голову на руки, и, видимо, задремала.

— Любовь Тарасовна, соска есть? — спросила Груня. Неожиданность вопроса напугала несчастную.

— Что-о-о-о? — страшным голосом закричала мать и подняла голову. Глазами, полными ужаса, она искала и не находила дочери. — Груня, где Любочка?

Любовь Тарасовна рванулась с места, но силы изменили ей, она упала на стул.

— Ну что ты, Любовь Тарасовна, что ты! Здесь, здесь Любочка, на Вовкиной кровати лежит. Успокойся. — Груня обняла несчастную женщину за трясущиеся плечи. — Успокойся! У тебя соска есть?

Учительница протянула соску.

У постели маленькой Любаши Груня застала Вовку, он лечил девочку по-своему. Мальчик взял в свои руки холодные ручки девочки, наклонился к ней и что-то шептал на ушко. Малышка, будто прислушиваясь, молчала, ее узенькие глазки были закрыты. Груня улыбнулась и подумала: «С таким доктором нам нечего бояться!»

— Вова, на вот! Выпои девочке.

— Давай, мам! Пей, пей, — мальчик приложил соску к губам ребенка, — поправишься. Мама, а ей будет лучше?

— Конечно! Мы же с тобой этого хотим! Значит, так будет. Выпила?

— Да. Я очень хочу, чтобы было лучше! Любовь Тарасовну жалко...

— Ну, вот и хорошо. Теперь так...

— Я в печку подкину. — Сын ушел, но через минуту вернулся. В граненом стакане был тот же янтарный настой корня. — Хватит?

— Хватит. Воды долей.

— Знаю.

«Молодец! А я замешкалась, не подумала! Так. — Груня вновь зашла в «аптеку». — Сын все убрал на место, — отметила мать, — что же мне взять? — Припоминая и размышляя, Груня отщипывала понемногу от разных пучков травы и складывала в картонную коробочку, в которой готовила сборы. — Ну вот, пожалуй, и хватит, ребеночек маленький. Пять месяцев! Крошечка, так настрадалась. Ну, с богом и за дело».

Груня принесла травы на кухню.

— Вскипела?

- Да.

— Спит?

— Обе спят. — Мальчик улыбнулся. — Я Любовь Тарасовну на диване уложил. Клади, мам, я приготовил.

На крошечном личике спящего ребенка отразилась гримаска, но девочка не проснулась и не заплакала, тепленький марлевый мешочек, наполненный распаренными травами, лег на животик ребенка. Груня обернулась. Вовки не было рядом.

«Как это у него получается?» — удивилась мать.

- Мам, клееночку бы постелить, а то она маленькая...

— Давай.

Мать улыбнулась и потрепала сыну волосы.

— А, мам, я забыл сказать, иди, посмотри, там у нас на крылечке...

— Что?

— Сама посмотри!

Озорные глаза сына блеснули. Груня догадалась, что кто-то пришел.

— Время-то как пролетело! Сколько уже?

— Не беспокойся, я Зорьку провожу! Ты тут с девочкой...

На крылечке дома Громовых сидели Тарас Иванович с Юрием Ивановичем. Дед и отец хмурились и молчали. Неведение тяготило. Старый врач курил. Груня вышла, поздоровалась с мужчинами, присела рядом. Дождь омыл воздух, дышалось легко. Солнце поднялось. Тяжелые капли дождя придавили траву и переливались как ртуть под утренними лучами. Запах табака широко распространился в утренней свежести, но не портил ее.

— Как они там? Кхе-кхе-кхе, — закашлял Тарас Иванович.

— Да ничего, хорошо все. Уснули они...

— Аграфена Савельевна, можно я посмотрю? Люба с ребенком три ночи не спала, — попросил Юрий Иванович.

— Отчего не посмотреть, посмотрите. Проходите в дом.

Юрий Иванович проскользнул в дом. Груня поймала себя на мысли: «Вот у кого Вовка научился так двигаться!»

— Грунюшка, как ты думаешь, что у Любочки? — Айболит не договорил.

— У моего Вовки так было, Тарас Иванович, только он еще меньше был.

— Вон как!

— Да...

— Чем пользовала? Не секрет? — поинтересовался старик.

— Какой секрет, что вы! Травушки-муравушки...

— Батюшка твой, Савелий Севастьянович, большим знатоком был. Никогда к врачам за помощью не обращался. Ты, видать, в него пошла.

— Видать, в него! В кого же еще?— улыбнулась Груня.

— Ан, не скажи, девонька! Не всегда так бывает. Статью ты, знамо дело, в отца, а лицом... в покойную матушку? Нет! Я, конечно, редко видел Анну Ивановну, но все равно помню. Редкой красоты была женщина. Нет, не скажу, чтобы у тебя ее лицо было. Глубже зачерпнула! От бабки или от деда. Вот брат твой, как бишь его звали? Что перед тобой рожденный, Груня, как его звали?

— Владимир.

— А-а-а-а-а... вон как! Точно! Точно, Владимир! Вот он Груня, лицом очень походил на вашу матушку, очень!

— Да, очень. Красивый был.

Тихо вышел из дома Юрий Иванович, присел рядом.

— Аграфена Савельевна! Я... так вам благодарен!

— Юрий Иванович, не надо! Бог с вами! Не говорите ничего, вы же мне не чужие! — Груня посмотрела на Тараса Ивановича. — Столько лет рядом живем, помогаем друг другу.

— Она проснулась... Любочка.

— И что?

— Все хорошо, но ее помыть надо.

— Помыть? Господи! Спасибо тебе! Радость-то какая.

— Пойдем. Пойдем, Груня. Это кишечник заработал. Пойдем, и я на внучку посмотрю, — засуетился старый врач, кряхтя, поднялся с места и пошел в дом.

Маленькую Любочку выкупали, переодели, малышка проголодалась и проявляла нетерпение. Пора будить маму. Юрий Иванович с дочерью на руках осторожно подошел к жене.

— Люба, пора вставать. Наша маленькая дочь проголодалась, хочет кушать!

Второй «день рождения» Любочки стал поворотным моментом в развитии отношений между двумя семьями. С этих пор ни один праздник в семье Любови Тарасовны не проходил без Громовых. А Любовь Тарасовна с маленькой Любочкой стала частой гостьей в доме Груни. Женщин связала настоящая дружба и глубокое взаимопонимание. Трое мужчин, считая Вовку, тоже стали неразлучной компанией. Ходили на рыбалку, изредка на охоту, собирали грибы. Груня понимала, что для воспитания мальчика необходимо мужское участие, и была рада, что Юрий Иванович уделяет внимание ее сыну не только как тренер.

В один из теплых осенних вечеров, когда мужчины отправились по своим делам, а маленькая Любочка спала, между Груней и Любой состоялся откровенный разговор. После той памятной ночи женщины перешли на «ты».

—Люба, ты знаешь, я недавно сделала открытие.

— Открытие? Как интересно! Расскажи.

— Я рассматривала рисунки моей матери, она очень хорошо рисовала, и обратила внимание на подписи. Все мамины рисунки подписаны...

— А что написано?

— Не знаю.

— Как это — не знаю? Почерк неразборчивый?

—Мама писала не на русском языке.

— Не на русском! А на каком?

— Думаю, что по-немецки.

— Вот это да! Ты не шутишь? Откуда твоя мама знала немецкий?

— Люба, я не знаю.

— Ладно, не будем загадывать, дай мне взглянуть — и все выясним. Любовь Тарасовна хотела встать.

- Сиди, я принесу. — Груня вынула из шкафа заветную папку. — Вот, смотри.

— Как интересно! Ничего не скажешь, действительно открытие, да еще какое! Да, Груня, твоя мама писала по-немецки. — Любовь Тарасовна пробежала глазами написанное. — Абсолютно точно. Писала четко и грамотно, буква «р» написана по-старому, но это и понятно — давно было. Грунюшка, твоя мама была немкой? — Люба улыбнулась. — Я не знала...

- Я и сама не знала, — призналась Груня. — Люба, почитай, что она написала, очень хочется узнать, кто эти люди.

— Пожалуйста, слушай.

Первым Люба взяла в руки портрет «бабушки», он лежал сверху, и прочитала:

— Meine Mutter zu Baronin Matilda von Geschele.

— Что это значит? Ты поняла?

— Конечно, тут совсем простой текст, ничего сложного. «Моя мама — баронесса Матильда фон Гешеле». Вот это да-а-а-а... Груня, «...моя мама баронесса...», что это значит? Если твоя мама пишет, что это «мама», то та дама — твоя бабушка, но я не понимаю, почему здесь написано, что она баронесса? А? — Люба уставилась на Груню.

— Баронесса! Люба, ты не ошиблась?

— Я-то нет, а вот твоя мама... Может быть, она так пошутила?

— Нет. Давай дальше почитаем.

— Конечно, почитаем. Вот. Mein Vater Baron Maximilian von Geschele. «Мой отец — барон Максимилиан фон Гешеле». То есть, Груня, она пишет, что ее отец — тоже барон! Какой представительный мужчина! А что, Груня, он похож на барона, правда?

— Барон! Господи, что же это? - Груня перекрестилась.

— Груня, слушай дальше. — Люба не спеша перебирала портреты, переводила подписи и раскладывала на две стопки. — «Моя старшая сестра — фрейлейн Дебора Гешеле. В замужестве графиня Ульрих». Графиня! Так, кто это? «Мой брат — баронет Якоб Гешеле». Дальше «Моя кузина — фрейлейн Мария». Дальше. «Моя любимая подруга — фрейлейн Марта Шварц». Собака какая-то. «Мой пес Ролли». Ну, хоть этот без титула. О, какой дворец! Нет, это не дворец. Что это? Так. «Наше родовое поместье — Гиссельгентский замок». Груня, почему ты молчишь? Дальше читать?

— Читай.

— Вот этот дедуся — близкий родственник. «Мой покойный дед со стороны отца — барон Альберт фон Гешеле». Груня, я не знаю, что и думать... А как ты считаешь, все, что написано, правда?

- Правда.

— Я твоих родственников рассортировала. Вот смотри — это мать, отец, дед, брат и сестра твоей матери. Остальные здесь. Груня, ну что ты молчишь? У тебя есть еще что-нибудь?

— Да, есть, Люба. Есть еще тетрадка! Я нашла ее в старом портфеле, среди документов. Она вся исписана маминой рукой, что-то вроде дневника. Я пролистала ее и увидела, что мама даты ставила, когда писала. Давно, еще когда из лесного дома перебиралась в поселок, я нашла эту тетрадку в отцовских книгах. Ты сама знаешь, я тогда и по-русски читать не умела, где мне было понять, что это по-немецки написано. Слава богу, что не выбросила, а в портфель положила. На вот, прочитай. Тетрадка толстая, думаю, что теперь мы все узнаем.

— Ты раньше ничего не знала?

— Нет. Отец мне ничего не говорил.

— А мама? Она тебе ничего не рассказывала?

— Люба! Моя мама была немой!

— Немой?

- А ты не знала?

— Нет. Уверена, что и мой отец ничего не знал. Если он и говорил про твою мать, то называл «Староверова баба-молчунья», да и только! А она, значит, немой была! Невероятно!

— Мой отец скрывал маму от людей. Я раньше этого не замечала, только теперь поняла. За всю жизнь не припомню ни одного случая, чтобы мои родители ходили в гости. Многие люди из поселка маму в лицо не знали, она очень редко показывалась на людях. Почему?

- Все, или, по крайней мере, многие, относили затворничество Анны Ивановны на счет обычаев и религиозных догм, которых придерживались староверы. Наверное, это все было только прикрытием... Груня, ты понимаешь?

-Понимаю...

— Груня, в истории твоей семьи кроется тайна. Да еще какая!

— Да, Люба, ты права. В христианскую церковь ни отец, ни мы, его дети, ни мама не ходили. Друзей не водили. Родных не имели. В деревенскую лавку тоже не наведывались — незачем. Все, что нужно, покупали в городе. В город мама ездила с отцом, это правда. Частенько ездили и меня с собой брали. Мама любила сама товары выбирать. Я тут вот что заметила... — Груня смущенно замолчала.

— Да говори уж, еще одно открытие?

— Люба, только ты не смейся.

— Не буду, говори.

— Наша семья в лесу жила намного... как бы сказать... цивилизованнее и богаче, чем многие деревенские. Точно! Тут даже сравнивать нечего! Я это заметила, когда переехала жить в Привольное. У нас в лесном доме давным-давно были такие вещи... ну...

— Например?

— Посуда, такой я до сих пор ни у кого не видела, вышитые салфетки, серебряные столовые приборы, мебель из красного дерева, ковры, картины, светильники, портьеры, домашняя утварь, какой в деревне не было! А патефон? А пианино? А наш дом? От ванной комнаты до дверной ручки был совсем не такой, как деревенские дома. Если бы мама пожила со мной подольше, я сама была бы другая! Я теперь понимаю, что она прекрасно одевалась. До сих пор вспоминаю мать как сказочную принцессу. Но... мама умерла, а отцу без нее... — Груня смахнула слезу. — Я выросла большущая, сама видишь. Подсказать мне было некому, я и ходила, как пугало. Сколько у мамы было цветов! Книги, газеты, журналы, ей все отец читал... Так! Отец читал! А это значит, что по-русски мама читать не умела!

— Может, она плохо видела? — предположила Люба.

— Может быть... Не знаю.

— Груня, а твоя мама все понимала?

— Еще бы! А уж как «красноречиво» она могла выразиться! У меня же было четыре брата. Представь себе, сколько с ними было хлопот! Мама умела сказать, что хотела. Я была маленькая, мои братья намного старше меня, но хорошо помню, как мама управлялась с делами. Наш отец был все время на работе.

— Кем он работал? Я не помню.

— Лесником. Лучше него лес никто не знал. Лес был нашим домом. Как-нибудь мы с тобой сходим в наш старый дом, сама увидишь!

— Груня, это все не просто так. За этим кроется тайна. Я уверена!

— Люба, я понимаю. Теперь понимаю! Я ведь осталась без матери, когда мне было четырнадцать лет. Отец после ее смерти ушел в себя и все больше молчал. А я боялась, ничего лишнего не спрашивала. Мы с отцом братьев ждали, ой, как ждали... А теперь я хочу узнать, кто была моя мать и кто такая я сама!

На глаза Груни навернулись слезы, чувства переполняли ее. Женщина перевела дыхание, по ее щекам скользнули слезы. Обеими ладонями одновременно она стерла соленую влагу.

— И на какие деньги так жил простой лесник с пятью детьми? Груня улыбнулась.

— На какие деньги — я знаю. Отец с братьями мыл в тайге золото! На него и жили. У отца были связи в Дальногорске. Его знали и уважали большие начальники, и не только как лесника. Батюшка был очень удачливым охотником. Всю городскую верхушку в меха одевал. И не только одевал, а еще и лечил! Иной раз по месяцу в тайге пропадал. Отец знал места, где росли редкие корни.

— А ты?

— А чем я лечила Любочку и тебя? — ответила Груня вопросом на вопрос.

— Ой, Груня!

— Редкой силы корень. Но добыть его нелегко!

- А связи в городе остались?

— Куда они денутся. Люди есть люди. Отец очень горевал перед смертью, что меня одну оставляет, — Груня тяжело вздохнула, — все мне передал. Я наследница!

Глава 3. Фредерика.

Фредерика увлеклась и убежала от замка так далеко, что он пропал из виду. В лесу было тихо и торжественно. Только потом девочка поняла, что такое затишье бывает перед грозой. Так и вышло. Фредерика спряталась от ливня под широкой кроной огромной ели. Плотная хвоя почти не пропускала воду, и девочка сидела под деревом как в домике. Здесь она и встретилась с большой лохматой собакой. Собака не лаяла, а просто подошла и села рядом с девочкой. У нее были большие добрые глаза. Фредерика замерзла и доверчиво прижалась к собаке, обняла ее и спрятала холодные руки в густой шерсти. Вместе им было тепло.

Переждав дождь, перепачканная, продрогшая девочка возвратилась в замок в сопровождении огромного лохматого сенбернара Ролли. Еще сидя под деревом, Фредерика придумала собаке имя — Ролли. С матерью у нее состоялся неприятный разговор.

— Фрейлейн Фредерика, извольте объясниться, где вы были? Нервные, тонкие пальцы дочери пришли в движение, Фредерика «разговаривала» руками.

— Я гуляла в парке, мама. — Фредерика потупила глаза. Она, конечно, понимала, что это не совсем так.

— Фрейлейн Марта и все слуги сбились с ног, разыскивая вас! Что вы на это скажете?

За спиной баронессы стояла заплаканная Марта. От мысли, что с Фредерикой может что-то случиться, она пришла в полное отчаяние.

— Да, я действительно ушла довольно далеко и немного заплутала. Прошу меня извинить.

— Фрейлейн Фредерика, что вы себе позволяете? Как можно в вашем положении так себя вести? И что это за грязная собака?

Голос баронессы звенел.

— Прошу прощения, мама, я очень виновата, но вы должны меня понять. Собаки — мои единственные друзья.

— Кто? Кто ваши единственные друзья?

— Пес Ролли — мой друг, он спас меня, и он тоже не разговаривает в отличие от всех вас!

Лицо баронессы окаменело. После паузы она сказала дочери примирительно:

— Вы можете идти. Примите ванну, вы совершенно озябли, так недолго и простудиться.

— Мама, а как же Ролли? Вы мне ничего не сказали!

— Ролли? Ах, да! Думаю, если ваш друг будет жить с нами, ему тоже не помешает ванна!

Баронесса чуть улыбнулась и вышла из кабинета.

С тех самых пор Фредерика повесила на шею маленький серебряный свисточек. Так ей было удобно подзывать пса. Ролли быстро привык к сигналу и, едва заслышав его, мчался на зов своей хозяйки, как пушечный снаряд, сметая все на пути. Верность и преданность Ролли не имела границ, пес готов был отдать жизнь за свою хозяйку. Ролли и Фредерика были неразлучны, пес даже спал в комнате девочки. Фрейлейн Марта некоторое время присматривалась к нововведениям, а потом сама попросила Фредерику придумать сигнал и для нее.

— Дорогая Фике, я буду точно знать, где вы, и что вы зовете именно меня! Я уверена, что эта идея со свистком очень удачна! Довольная Марта обняла подругу.

Фредерика хорошо понимала своего мужа — язык жестов универсален. В доме Громова стояла большая печь, в тех случаях, когда Савелий не понимал, чего она хочет, жена рисовала угольком на одной ее стороне.

На этот раз Савелий увидел уже знакомый ему ларец. Он подошел к стене и внимательно посмотрел. Да, ларец, тот самый. Сказал: «Нет!» Стер рисунок. Рисовать Фредерика умела. Ларец появился на стене на следующий день, и на следующий.

Только спустя неделю Савелий, наконец, заметил, что жена перестала есть. К вечеру принес в дом ларец. Но сначала поставил перед Аннушкой тарелку с едой.

В глазах жены блеснули слезы, когда она открывала крышку ларца. Савелий пристально наблюдал. Жена не спеша вынимала драгоценности и раскладывала на столе, любовно гладила, протирала и вновь любовалась. Наконец она нашла то, что искала. Проворно схватила, приложилась губами. Совсем простой медальон на длинной цепочке. Фредерика знала, как его открыть. На внутренней стороне створки медальона была выполнена крохотная миниатюра. Портрет ее матери.

Фредерика решительно накинула цепочку себе на шею. Больше ничего не взяла. В тот же день Савелий снова унес ларец.

То, что мать и фрейлейн Марта умерли, Фредерика знала. Когда в ту страшную ночь они остановились посреди непогоды, мать горячо молила бога, чтобы он не дал им умереть на чужбине. Но метель выла так громко, что бог не услышал ее молитвы.

Пока Савелий вынимал ее из саней, тормошил, растирал, разговаривал, девочка пришла в сознание. Первое, что она увидела — застывшее лицо матери. Фредерика все поняла. Мечта матери не сбылась.

Незадолго до родов Савелий понял, что его жену что-то гнетет. Уже не раз она пыталась объяснить ему свое желание. Наконец он увидел на стене рисунок. Это был тот самый возок, из которого он вынул еле живую Аннушку. Она показала на себя, трижды надавила пальцем на возок, вопросительно посмотрела на Савелия и сложенными руками показала крест. «Знает, что умерли, смирилась, хочет могилке поклониться», — догадался Савелий.

Через несколько дней Громовы пошли в лес. Шли медленно. Савелий просил у бога прощения за обман. Там, куда он вел Аннушку, могилы не было, только пепелище, но он не мог ей об этом сказать. Загодя на том самом месте, где когда-то был костер, он насыпал могильный холм и обложил дерном. Теперь он вел туда Аннушку. Дорогой она собирала цветы. И теперь, присев возле могилы, плела венок.

Видеть немое горе жены было невыносимо. От стыда и от жгучего чувства раскаяния Савелий отошел в сторону. Издали он видел, как она тихонько раскачивается, то ли поет, то ли молится про себя, а по щекам текут слезы.

Савелий был человеком верующим, страдал за веру. В бега подался ради нее. «Господи! Прости ты меня, раба грешного! Согрешил я, Господи! Бес попутал!» — каялся Громов и понимал, что всей жизни ему не хватит, чтобы замолить этот грех.

Будущая мать уговорила мужа приготовить для первенца детскую комнату. Савелий сделал перегородку в своем доме, выделил комнату для ребенка. Через коридор от нее получилась супружеская спальня. Комната вышла большая. Фредерика нарисовала эскиз, а Савелий воплотил ее замысел. Кроватка, которую смастерил Савелий для своего первенца, получилась ладная, как будто сошла со сказочной картинки.

Какими бы чудными ни казались Савелию затеи молодой жены, он охотно шел ей навстречу. Понимал, что его «непростая» жена устраивает дом по своему образцу — так, как она жила прежде.

Марта в свое время научила маленькую девочку шить одежду для кукол. Что это были за наряды! Нагромождение кружев, бантиков, складочек, оборочек, перламутровых пуговок, рюшей... Полученные навыки пригодились, когда Фредерика шила первые распашонки. Многие бы удивились, увидев у младенца, рожденного в глухой сибирской тайге, распашоночку из тончайшего голландского полотна, да еще украшенную кружевом ручной работы, затейливой вышивкой и фамильным вензелем баронов Гешеле. Не найдя более нежного материала, молодая мама спорола кружево и раскроила свои нижние юбки, в которых попала в лес, на приданое для малыша.

Роды проходили трудно. Савелий принимал роды сам. То и дело поил Аннушку своим снадобьем, ласково разговаривал с ней, подбадривал, промокал ей пот и взывал к богу. Ребенок родился крупный. Фредерика была полностью измотана, когда он наконец-то появился на свет.

Следующей весной Громовы развели цветник возле дома и разбили сад. Посадили яблони и вишни, кусты смородины. Молодая жена оказалась большой любительницей садоводства и огородничества.

И Савельева заимка, и деревенька Привольная, прилепившаяся неподалеку на берегу реки, находились в таком месте, что если случалась необходимость отправиться в город, было из чего выбирать: расстояние до трех больших городов было примерно одинаковым. Поначалу Савелий ходил по очереди в разные города, чтобы не примелькаться. Осторожничал. Не ровен час, кто заметит, что охотник набирает такие товары, которые ему никак не по карману. Каких только наказов жены он не исполнял! Ленты, кружева, крючки, булавки, различные ткани, газеты, книжки для детей, игрушки.

В кармане передника Фредерика всегда носила две свистульки. Пока у нее не было детей, свистулька была одна, эту детскую игрушку Савелий смастерил сам, так он мог издали услышать, как жена его зовет.

Позже, когда родился первенец Севастьян, для него сделали новую свистульку. Мальчик подрос, и отец объяснил ему, что как только он услышит свист — он должен бежать к маме. Малышу эта затея очень понравилась. Так было забавно играть с мамой! Для своих младших детей Фредерика сама придумала разные посвисты. Ее дети не слышали колыбельных песен, они засыпали под нежный свист. Впитав с молоком матери мелодии разных посвистов, они дополнили их разными значениями и сигналами. Вслед за матерью виртуозно свистела вся семья! Взрослые сыновья Фредерики, уходя в тайгу на охоту, не окликали друг друга, они обменивались посвистами. Где бы ни были молодые Громовы, в любой жизненной ситуации они могли узнать своих по только им известному посвисту. У каждого была своя мелодия, даже у отца и матери.

Дети подрастали, теперь они носили короткие зеленые штанишки на лямочках, вязаные чулки до колен и тирольские охотничьи шляпки. Перо каждый выбирал себе сам, чтобы не путать. Савелий улыбался, глядя, как чудно наряжает мать своих маленьких сыновей, дети «Вильгельма Телля» с гиканьем и свистом носились под кронами древней тайги. Другого Фредерика просто не знала, с местными жителями она не общалась, иначе бы и она заметила, что совсем не похожа на местных женщин. Савелий это прекрасно понимал и не выпускал свою Аннушку одну.

Постепенно Савелий начал заготавливать лес. Предстояло сделать пристройку к дому — он мечтал о большой семье. Так и вышло. Жена помогла Савелию. Она нарисовала, каким хотела бы видеть свой дом. Мартын, второй ребенок Громовых, родился в Холмске, а у лесного дома в это время надстроили второй этаж. Савелий не отступил от чертежа жены, все сделал, как она задумала.

Фредерика с детьми теперь чаще бывала в большом городе: там они проводили зиму.

Многому научилась у мужа. Громовы держали такую коптильню, на всю округу не было похожей. Что только не готовила Фредерика! Ее непоседливые сыновья частенько приходили домой чумазыми. Только глаза можно было разглядеть на озорных лицах. Фредерика, глядя на них, припоминала свое детство. Ласковая, нежная мать превращалась в мегеру, когда вставал вопрос о чистоте и порядке. Педантичная во всем, немка не давала спуску своим сыновьям и мужу. В семье Громовых никто не осознавал, что мама немая. Мать «разговаривала» с детьми и порой весьма красноречиво. Она научилась русскому языку только лет через пять, а когда Савелий учил первого ребенка разговаривать, учила язык и его жена.

Сыновья Громовых долго не женились. Люди говорили про них: «Своих, староверовских девок, видно, ищут, да найти не могут. Кругом живут люди православные, вот они и не женятся!»

На самом деле все было не так-то просто. Громовы были на редкость сплоченной семьей. Свято чтили отца, мать любили трепетно и нежно. Фредерика, даже родив пятерых детей, оставалась изящной и хрупкой. Груня, самая младшая и любимая всеми, к четырнадцати годам уже переросла маму на полголовы. «Мама — наш ангел», — говорили они. И были правы. Женская красота Фредерики расцветала с годами больше и больше. Братья Громовы, воспитанные изящной, утонченной женщиной, в жены себе хотели таких же, но в сибирской глухомани трудно было встретить девушку из семьи швейцарских баронов. Не всем так повезло, как Савелию Громову. Вот парни и не женились.

Глава 4. Дневник матери

Любовь Тарасовна быстро справилась с переводом. Старый дневник вызвал у нее огромный интерес. Мать Груни оказалась хорошо образованной, культурной женщиной. Через строчки дневника постепенно проступал истинный облик «Староверовой бабы-молчуньи». История Груниной семьи представлялась совсем в ином свете. Жизненный путь немой девочки из семьи швейцарских баронов соединился с судьбой сибирского мужика и судьбой России. Она прожила в Советском Союзе самые страшные годы, родила и потеряла четверых детей, была верной женой и матерью, была неизмеримо счастлива и столь же несчастна. Здесь прошла ее жизнь. И как бы ни было трудно, Фредерика сохранила себя, до последнего своего часа она хотела вернуться на родину и завещала свою мечту детям.

«4 апреля 1900 года. Дом лесного человека.

Я, Фредерика Анабелла фон Гешеле — в России, в незнакомой мне местности. К старому господину мы так и не попали, непогода остановила нас. Из-за ужасного холода умерли мама, Марта и старенький извозчик. От сильной простуды я болела девять недель и все еще не окрепла — чувствую слабость, быстро устаю. Я не могу долго писать. Иногда мне хочется умереть. Я хочу к маме! Мне страшно и одиноко».

«18 апреля 1900 года. Дом лесного человека.

Почему же нас не искали? Сопровождающие ехали следом на двух возках. Где они? Почему они нас бросили? Правильно говорила Марта, что Россия — дикая страна, в которой слуги бросают своих господ. Как это можно? По их вине погибли мама и милая Марта. Никогда им этого не прощу!

Мы заехали с этим несчастным стариком так далеко, что они нас не нашли? Нет! Не может быть, этого просто не может быть. Невероятно! Не могла мама так ошибиться в людях. Чужая страна. Здесь все по-другому. Я молю Создателя, чтобы он помог мне выжить в чужом краю и вернуться домой».

«13 мая 1900 года. Дом лесного человека.

Большой и сильный человек живет в лесу. Много ли других людей живет прямо в лесу? Я видела, в этом краю тоже есть большие города. Очень большие, намного больше, чем у нас. Россия — удивительная страна. Я узнала, что лесной человек нашел нас 29 января. Я опять была нездорова. Провела в постели две недели. Я хочу домой, но не знаю, как объяснить моему спасителю, что мне нужно в тот город, откуда мы так неудачно отправились с визитом. Как же мне быть? Савелий сам не говорит о моем отъезде. Я постоянно думаю, как сказать ему о моих намерениях. Иногда мне по ночам снятся кошмары, делается дурно, и я дрожу от страха. Тогда мой спаситель приходит ко мне, ложится рядом, обнимает и утешает меня. Он выходил меня, и поэтому я совсем его не боюсь, а ведь он — совершенно посторонний человек. Я без боязни прижимаюсь к нему, прячу лицо у него на груди и только так могу заснуть. С этим сильным молодым мужчиной я чувствую себя в безопасности. Помоги мне, Боже!»

«27 мая 1900 года. Дом лесного человека.

Мне трудно понять, что мне говорит Савелий. Русский язык такой сложный. Необходимо набраться терпения, иначе ничего не выйдет. Мне кажется, немного я понимаю, что он мне говорит или, скорее, чувствую. Главное, что этот мужчина очень добр ко мне, набожен и трудолюбив, и еще он очень простой. Мне по-прежнему одиноко, и я хочу домой. Прав да, в доме живет пес, он мне напоминает моего Ролли. Красавец и игрун. Я его очень люблю. А еще я заметила, что пес и хозяин очень похожи. Теперь я знаю, что такое баня!»

«2 июня 1900 года. Дом лесного человека.

Время бежит так незаметно. Наступила настоящая весна. Хозяина дома зовут Савелий, а меня он зовет — Анна. Это он сам придумал. Мне чудно и забавно. Мое второе имя — Анабелла. Он угадал! Савелий занимается работами на огороде, я ему помогаю. Как приятно работать с ним вместе. Савелий очень сильный, он — настоящий богатырь. Таких сильных и могучих людей мне никогда не приходилось встречать раньше. Какая в здешних местах земля! Просто чудо. Дома мы с Мартой разводили цветы, я знаю, какая земля у нас дома. В Сибири лучше. Задаю себе вопрос: почему нас не ищут? Как там мой папа и мои брат и сестра? Я скучаю по родным. Как им сообщить о себе?»

«16 июля 1900 года. Дом лесного человека.

Как ему объяснить, что мне нужны некоторые вещи, если он о них не имеет представления? Как уговорить его свозить меня в магазин? Ведь где-то здесь должен быть магазин? За время болезни я забыла название города, из которого мы приехали. Это трагедия! Когда мне еще встретится человек, который сможет понять, что я говорю? Надо ждать! Отчаиваться нельзя, иначе я не попаду домой никогда. Помоги мне, Господи. Я начала рисовать. Хвала Создателю, Савелий меня понял, но в город с собой не взял, а я так хотела! Хозяин дома — охотник. Это его профессия. Неделю я прожила совсем одна в лесном доме. Савелий был в отъезде. Мое общество составили две собаки. У меня прибавилось дел по дому и в огороде. Я умею доить корову и козу. Иногда я думаю, что жить в лесу хорошо. Особенно теперь, когда я знаю окрестности. Мой верный пес сопровождает меня во время прогулки. Без пса я из дома ни на шаг: в лесу водятся медведи. Савелий учит меня стрелять из ружья».

«8 октября 1900 года. Дом лесного человека.

Летом у меня было много дел, я постоянно была занята. Сколько всего нового я узнала и освоила! Мы с Савелием ездили в город, где он продал шкурки пушных зверей. Накупили товаров. Я повязала голову платком на крестьянский манер и нарядилась в простое платье. Уверена, что в городе на меня никто не обратил внимания. Я вела себя очень скромно. Пряталась за спину Савелия. Но товары выбирала сама. Савелий всё одобрил. Спасибо моей маме, это она меня всему научила. Наш дом не узнать. Мы приложили много усилий, чтобы сделать его уютным.

Мне немного грустно, когда я вспоминаю свой родной дом. Как там моя семья? Мы живем дружно, я ни в чем не нуждаюсь, почти довольна... Мы варим сыр и коптим колбасы и окорока. Думаю, что я вполне могла бы выйти замуж за иностранца и уехать из родной страны. Могла бы выйти за русского человека и уехать жить в Россию. Как хорошо было бы жить в большом городе и наведываться сюда, в лесной дом. Именно так мы жили на родине. Дом в городе и замок в лесу».

«10 декабря 1900 года.

У нас есть средства для жизни, очень большие! Савелий должен это знать, я не бедная! А он сам? Совсем простой человек. Очень-очень добрый, добрее и лучше я никого не знаю!

Мой отец думает, что меня нет в живых. Как бы я хотела написать ему письмо! Ужасно хочется узнать, как они там дома? У сестры Деборы перед нашим отъездом родился ребенок. Хотелось бы мне на него посмотреть, он теперь уже большой. Как я люблю малышей! Теперь я понимаю, почему Савелий возит меня в город с осторожностью. Мой дорогой спаситель не хочет меня потерять! Я все больше и больше доверяю ему. Савелий положительный, трудолюбивый человек. Я много рисую, так мне легче»

«25 декабря 1900 года.

Рождество! На Рождество Савелий стал моим мужем. Скоро Новый год, я очень счастлива! Рождество с мужем в моем новом доме очень отличается от того последнего моего Рождества, которое я провела в семье.

Как же я теперь поеду в город? Меня могут узнать и сообщить отцу. Он не позволит мне быть женой Савелия. Отец обязательно разлучит нас. Я потеряла репутацию, так как до замужества жила с посторонним мужчиной. Больше никто меня не возьмет в жены! Как была бы счастлива Дебора! Я помню, как она смеялась надо мной в день своей свадьбы: «Фредерика! Тебя тоже возьмут замуж, только папе придется много заплатить!» Нет, Дебора, ты оказалась не права! Мой муж любит меня, и я тоже люблю его!»

«31 марта 1901 года.

Мне исполнилось шестнадцать лет! Но я все еще не могу самостоятельно распоряжаться своими средствами, только мой отец. Все пропало! Да, мне придется подождать до моего совершеннолетия и жить скромно. Боже, как это долго! Бедняжка фрейлейн Марта учила меня, что если чего-то очень ждешь, нужно заняться делом, и время пробежит незаметно. Займусь вышиванием! Как давно все это было! Как мне вас не хватает! Хорошо, что там, на небе, вы вдвоем. Милая мама и милая Марта, я вышла замуж за простого, но очень хорошего человека, и... мне кажется, что я жду ребенка! Как бы вы отнеслись к моему поступку? У меня с моим мужем неравный брак! Это было бы ужасно, не случись со мной несчастья, а в сложившихся обстоятельствах — это прекрасно! Никто и никогда теперь не узнает, что случилось с баронессой фон Гешеле, ее дочерью и компаньонкой. Никогда... Я приняла решение. Пусть мой бог простит меня».

«25 сентября 1901 года.

1 сентября родился наш первенец. Мой любимый заботливый муж назвал его Себастьян. Я очень рада! Рождение сына далось мне очень тяжело. Ах, мамочка! Как трудно быть матерью, но я не жалею».

«14 февраля 1904года.

Спустя три года я вновь взяла в руки мой дневник. Перечитала сделанные ранее записи. Как отличаются мои мысли от тех, которые занимали меня прежде! Моему сыну Себастьяну два с половиной года. Это чудесный малыш. У меня под сердцем второй ребенок. Я счастлива! Мой горячо любимый муж заботится о нас. Эту зиму мы живем в городе Холмске в наемном доме. Я очень рада. Мы с сыном много гуляем в городском парке, ходим на цирковые представления, а с мужем в кинематограф. Для жизни в нашем лесном доме мой супруг подобрал семейную пару. Муж и жена глухонемые, но честные и порядочные люди строгих правил. Они будут содержать дом и заботиться о хозяйстве. Мой муж готовится к строительству. Я понимаю почти все, что говорят по-русски, наконец-то!»

«5 ноября 1904 года. Город Холмск, наш городской дом.

В начале года началась война с Японией. Мы следили за событиями по сообщениям газет. Нынешнее неспокойное лето я с моим сыном Себастьяном провела в лесу. Себастьяну исполнилось три года. 10 сентября мы вернулись в Холмск, а 3 октября родился мой второй сын, Мартин. Мы с мужем очень счастливы! Мой супруг — удачливый коммерсант! Его пушное дело расширяется. Построенная недавно Транссибирская магистраль проходит недалеко от города — это очень удобно. Мы планируем построить новый лесной дом. Как бы я хотела побывать у себя на родине, повидать отца, сестру и брата, показать моим родным своих сыновей. Уже четыре года я живу в России, вышла замуж и дважды стала матерью, а мой отец ничего не знает! Я жду своего совершеннолетия».

«15 июня 1905 года. Город Холмск.

В феврале и мае русская армия терпела поражения, мы все очень переживали. Из газет мы узнали о неудачных восстаниях в Санкт-Петербурге и других городах России. Савелий обеспокоен, но бог милостив, все утряслось. Наконец-то у моих сыновей появилась няня. Ее зовут Вера — это старшая дочь той супружеской пары, что занимается хозяйством в нашем лесном доме. Я с моими сыновьями жду лета. Мы вновь отправимся туда. Дом перестроили очень удачно, наша семья растет».

«10 сентября 1905 года. Город Холмск.

23 августа всё закончилось. Война осталась позади, какое счастье! Еще раньше, весной, мой муж обратил внимание на указ о веротерпимости и свободе вероисповедания. Это очень важно! Церковь и царь одумались — прекратились преследования старообрядцев. Это очень похоже на разногласия между католиками и протестантами. Мой муж из такой семьи, он очень рад. В стране неспокойно».

«3 июня 1907 года. Наш лесной дом.

Как давно я не брала в руки мой дневник! Сегодня особый случай. Мне очень грустно. Ни на одно из писем домой я не получила ответ. Родные отказались от меня, или письма не попали по адресу? Неужели международная почта в России работает так плохо? Мой горячо любимый муж сам отправляет письма и справляется на почте о нашей корреспонденции, но ответа так и нет. Он утешает меня и жалеет. Я давно уже достигла совершеннолетия. У меня была мечта поехать домой и вступить в права владения моими средствами. Мы могли бы жить совсем по-другому! Меня волнует будущее сыновей.

Но мои родные не отвечают. Я буду ждать. В этой стране страшно жить. Политическое положение очень нестабильно. Даже из газет трудно понять, что происходит. Выбирают Думу и распускают. Выбирают новую. Зачем?»

«12 декабря 1907 года. Наш городской дом.

Мои дети растут. Себастьяну почти шесть лет. Он рослый мальчик, очень подвижный и веселый. Мартин не отстает. Мартину два с половиной года. Мои сыновья похожи на своего отца — они крупные и сильные. У Себастьяна домашняя учительница. Она учит читать и писать моего сына. Я учусь вместе с ним. У меня получается! Покупаю много детских книг. Какое счастье — уметь читать!»

«25 января 1908 года. Наш городской дом.

Я научилась читать. Читаю все больше и больше. Мне нравится русская литература. Рассказать ли мне об этом мужу? Мой горячо любимый муж очень занятой человек. Дела идут хорошо, Савелий постоянно работает. Мы много времени проводим врозь. Я посвящаю себя детям. Себастьян занимается с домашним учителем, готовится в гимназию. Бог милосерден ко мне и детям. Сыновья научились понимать меня. Они «читают» по моим губам и весело смеются. Я могу разговаривать с моими сыновьями, это — счастье!»

«2 марта 1908 года. Наш городской дом.

Мой милый Мартин, чудесный ласковый ребенок! Как он похож на моего отца!»

«7 июня 1908 года. Наш лесной дом.

Только что вернулся муж. Он привез газеты. Слава богу, все спокойно».

«30 июня 1908 года. Наш лесной дом.

Боже милосердный! Какое странное, ужасное явление произошло на реке Тунгуске! Падение небесного тела. Мы почувствовали, какой чудовищной силы был этот ужасный взрыв. Все решили, что это конец света!»

«26 декабря 1910 года. Город Холмск.

Вчера было Рождество. Через месяц исполнится десять лет, как я живу в России. Уже прошло десять лет... Я по-прежнему думаю о моих родных. Писем из дома я так и не получила. В этом нет ничего удивительного, если мое письмо попало в руки Деборе, она, скорее всего, бросила его в огонь! Сестра Дебора никогда не любила меня. А брат Якоб? Когда мы были детьми... нет, я не буду вспоминать об этом! Все равно я молюсь о них, о моем отце, муже и моих сыновьях!»

«5 мая 1911 года. Наш городской дом.

Муж не желает и слышать о моей поездке домой. Между нами разногласия! Как мне быть? Я хочу повидать своих родных и настаиваю на поездке».

«7 мая 1911 года. Наш городской дом.

Я в ссоре с мужем. Как это ужасно! Савелий заявил мне, что никогда не отдаст мне сыновей. Я могу ехать одна... зачем?»

«22 июня 1911 года. Наш городской дом.

Это лето я в городе. Сыновья в лесном доме. Между мной и мужем — лед. Сегодня он поставил передо мной ларец моей матери и сказал, что я свободна. Для чего мне свобода? Я не хочу возвращаться к себе домой. Брат и сестра не простят мне смерти матери! И как я буду жить в родном доме без Марты, без матери? Снова выйти замуж? Нет! Судьбе было угодно, чтобы в сибирской тайге я встретила любимого! Я решила с ним не расставаться. Он так много для меня сделал. Савелий вырвал меня из рук смерти».

«13 июля 1911 года. Наш городской дом.

Наше примирение состоялось. Я больше не говорю с мужем о моих планах посетить родственников. Странно, что он так мало интересуется моими родственными связями. Не удивлюсь, если муж до сих пор не знает, кто я! Раньше, когда я не могла сказать, это было понятно, а теперь? Просто не желает знать? Или ему в голову не приходит спросить? Мой муж совсем простой человек, его нельзя винить за это! Может быть, он опасается, что я уеду от него навсегда? Скорее всего — да. Тогда я его понимаю! Мне досадно. Мои сыновья могли бы иметь совсем другую судьбу! Но против воли мужа я больше не пойду. Это решено».

«3 июля 1914 года. Наш лесной дом.

В Сараево убит наследник престола Австро-Венгрии эрцгерцог Франц-Фердинанд. Что будет? В Европе война. 15 июня родился мой третий сын, Михаэль. Муж встревожен, хотя наше дело процветает. Магазин Громова знают во всем городе. Наша коптильня работает без остановки. Меня называют «Староверова жена», это из-за религиозных убеждений моего мужа. Себастьян и Мартин пропадают с отцом в тайге. Мне жаль моего маленького Мартина, он еще совсем ребенок. У меня красивые дети. Видела бы их моя мать».

«17 августа 1915 года. Наш лесной дом.

Мне тридцать лет. Муж купил для меня фортепиано! Какое чудо, я так давно не играла! Вот это подарок! Не хочется думать, что во всей стране неспокойно. Россия воюет! Я вспоминаю давно забытые мелодии и играю, играю!»

«6 апреля 1917 года. Наш лесной дом.

Савелий вернулся из Холмска очень озабоченным. Он свернул нашу торговлю. Пока не прояснится обстановка, мы будем жить в лесу. Что творится в этой стране? Как бы я хотела убедить мужа уехать!»

«11 сентября 1917 года. Наш лесной дом.

Мы живем в напряжении. Что-то должно случиться! Чтобы унять тревогу, я много работаю. Наши торговые партнеры — китайцы. Дела не стоят на месте. Много разговоров о революции».

«25 декабря 1917 года. Наш лесной дом.

Почему мы не уехали? Что творится в этой стране! Нищета и голод! Я сама все видела. Европа воюет, а в России — переворот. Новости мы узнаём с большим опозданием. В марте царь Николай отрекся от престола. Я боюсь за благополучие нашего семейства. Власть в стране перешла к Временному правительству. Что будет дальше? На улицах ночами стреляют, бьют витрины магазинов. Я и мои сыновья выехали в наш лесной дом».

«29 декабря 1918 года. Наш городской дом.

Война окончилась. Я читаю газеты, и мне становится страшно. Лицо Европы изменилось. На месте одних государств образовались другие. И что? Кому от этого стало лучше? Что творится в России, лучше бы мы уехали ко мне на родину! Вчера я написала письмо моим родным. Мои старшие брат и сестра всегда ревновали меня к матери. Неужели два родных человека стали для меня заклятыми врагами? Но я не виновата, что наша мать всецело посвятила себя мне — младшей дочери. Неужели я навсегда их потеряла? Что будет с моими детьми в этой стране? Я молюсь о том, чтобы хоть один из них побывал на моей родине! Ходят слухи, что летом был расстрелян царь Николай и его семья. Боже, спаси и сохрани нас!»

«21 июня 1921 года. Наш городской дом.

Новое правительство поощряет развитие торговли, мы вновь открыли свой магазин в городе. 6 июня родился наш младший сын, Вольдемар! Старшему через три месяца исполнится двадцать лет, а младший только родился! Чудеса! Я очень рада. Мой муж предпринял поездку в Пекин. Жизнь налаживается. Надолго ли?»

«27 декабря 1922 года. Наш городской дом.

Россия стала именоваться Советским Союзом. Сыновья растут. Себастьян и Мартин — настоящие помощники. Если только позволяют обстоятельства, они всегда вместе с отцом. Наш старший сын — его копия! Милый Мартин немного ниже ростом, он еще очень молод, но невероятно хорош собой! Какое у него нежное лицо! Восьмилетний Михаэль рвется за старшими братьями. Он тоже очень похож на отца и Себастьяна. Маленькому Вольдемару полтора года. Малыш уже ходит».

«26 марта 1923 года. Наш городской дом.

Иногда я спрашиваю себя, как бы сложилась моя судьба, останься я дома? Мой отец выдал бы меня замуж за состоятельного человека? Наверняка! Была бы я счастлива? Не знаю... Чувствую, что где-то я совершила ошибку! Мне следовало действовать более активно! Сначала я ждала своего совершеннолетия. Ждала шесть лет! Потом, когда я достигла совершеннолетия и опасность разлуки с мужем миновала, я написала письма родным, чтобы наладить с ними отношения. Ответа так и не получила. Что же мне было делать? Ехать домой? Конечно, но началась война в Европе, затем свержение царя, политические волнения в стране. Ехать в такое время было очень опасно. А теперь выяснилось, что я не могу заявить о себе! Меня нет! Никакой Фредерики Анабеллы фон Гешеле в советском государстве нет. Мой муж выправил для меня документы, по которым я — Громова Анна Ивановна. А мои родные мне не отвечают... Как же мне быть? О, мой бог! Что же это такое? Когда мы будем жить по-человечески? Я постоянно молюсь».

«1 декабря 1927 года. Наш городской дом.

О, мой старенький дневник! Сколько мыслей хранится в нем? Как хорошо, что он есть у меня, в нем самые важные события жизни. Как бы редко я не брала его в руки, буду продолжать писать. Мне это очень помогает. Моя мать тоже вела дневник. О, мама, как ты была права!

Отношения с Китаем резко ухудшились. Правительства двух стран не могут договориться. А как быть нам? Деловые интересы мужа могут пострадать. Как трудно жить в этой стране. Возможно, что Савелий прав, он одобряет выбор сыновей. В этой стране проще жить в лесу, в стороне от активной жизни».

«13 июня 1928 года. Наш лесной дом.

Прошло полгода. Жить в городе сложно. Снабжение очень плохое. Населению выдают карточки на получение продуктов! Муж свернул торговлю. Магазин Громова закрыт. Деловые отношения с Китаем пока сохраняются».

«6 ноября 1929 года. Наш городской дом.

Муж получил должность лесничего. Мы переезжаем в лесной дом. Во всей стране невиданный подъем производства. Советское государство осваивает пятилетний план. Наши сыновья Себастьян и Мартин работают в соседнем лесничестве. Они, как и их отец — лесники. Я не могу сказать, что довольна выбором сыновей. Как жаль, что я не смогла дать им больше!

«30 мая 1930 года. Наш лесной дом.

В прошлом году между Советским Союзом и Китаем произошел вооруженный конфликт. Наши деловые отношения прервались. Конфликт из-за железной дороги. Многие люди пострадали. Я думаю, что невинно. Бог сохранил моего дорогого мужа. Мы вышли из этой ситуации без потерь».

«13 ноября 1931 года. Наш городской дом.

Какое счастье уметь читать! Мой горячо любимый муж почти не бывает в городе. Я приехала в город, набрала газет и прочитала старые новости. Только благодаря моей предусмотрительности я вовремя предупредила мужа о грозящей опасности. В газете «Правда» еще в прошлом году правительство заявило о курсе на вытеснение частного капитала из промышленности и торговли. Теперь решение о ликвидации частной торговли принято окончательно. В стране неурожай. Что будет с народом? Мы все больше времени проводим в лесном доме. Я молюсь за свою семью и за несчастный народ России».

«7 марта 1932 года. Наш лесной дом.

Муж говорит мне о том, как много людей кормится за счет леса! Приметы голода очевидны, но Савелий уверен — в Сибири голода не будет. «Тайга большая — прокормит», — говорит он. А в Москве взорвали храм Христа Спасителя! Бог отвернется от этой страны! Я уверена, этот чудовищный поступок не пройдет даром. В стране коллективизация».

«15 апреля 1933 года. Наш городской дом.

Украина, Северный Кавказ, Нижнее и Среднее Поволжье, Казахстан страдают от голода. Гибнут люди! В газетах об этом не пишут, помощи голодающим не оказывают — эти ужасные подробности мы узнаём случайно от людей, с которыми у мужа деловые отношения. Советское правительство скрывает правду от всего мира. Я живу в ужасной стране. Я не верю, что все эти люди — враги. К счастью, мой муж — в стороне от политики».

«18 марта 1934 года. Наш городской дом.

В феврале в Арктике погиб пароход «Челюскин». Вся страна следила за ходом спасения экипажа. Полярников спасла авиация! Мои сыновья лишены чувства романтики. Никто из них не захотел стать летчиком или моряком. Они — продолжатели дела своего отца. Мои мужчины очень преданны друг другу. Как только у них выпадает свободное время, они — вместе! Вольдемар не отстает от старших. Мой младший сын очень похож на меня лицом. Красавчик!»

«2 марта 1935 года. Наш городской дом.

Как редко я теперь бываю в этом доме! Слава богу, с Нового года отменили карточки на хлеб. Мой третий сын, Михаэль, заканчивает обучение. Младший, Вольдемар, еще учится. Два старших сына — егеря. Теперь к ним присоединяется третий. Недавно принят устав колхозов. Мой муж — единоличник, но он сдает свою норму. Нам грозят ограничения на ведение приусадебного хозяйства. Слава богу, муж умеет договариваться с властями. Я точно знаю — власти берут взятки!»

«19 сентября 1935 года. Наш городской дом.

Я приехала в город и накинулась на газеты. Отменили карточки! По всей стране — стахановское движение. Неужели наступают мирные времена? Простые люди трудятся с большим энтузиазмом. Большая победа социалистического строя! Власти очень довольны. Молодое государство ведет строительство. Всюду возводятся новые промышленные объекты. Невиданный подъем».

«20 декабря 1936 года. Наш лесной дом.

В России — новая Конституция. Возможно, что это добавит порядка в стране. Оказывается, у молодого государства много противников. Мы то и дело узнаём о новых врагах Советской власти. С ними жестоко расправляются.

Мое семейство в добром здравии. Сыновья — красивые рослые мужчины. Себастьяну пора делать выбор. Тридцатипятилетний мужчина должен завести семью. В нашей семье мужчины к этому возрасту уже женились. Милый Мартин красив, как Аполлон! Девушки не дают ему прохода, когда он в городе. Когда мы вместе идем по городским улицам, я замечаю, как все смотрят на моего Мартина! Я горжусь моими мальчиками. Но сыновья проводят слишком много времени в лесу, где же там найдется невеста? Как бы я хотела, чтобы мальчики побывали у меня на родине! Среди моих молоденьких родственниц для них нашлись бы невесты. Как беспощадна судьба. Я молюсь!

У меня есть некоторые подозрения, но я пока не уверена».

«5 июня 1937 года. Наш лесной дом.

Статья 58 УК РСФСР предусматривает наказание за политические преступления. Но при чем здесь мои сыновья? Себастьян и Мартин арестованы! Всемогущий Боже, спаси моих детей, они ни в чем не виноваты! Я их мать, и я знаю их чистые сердца! Они не враги Советской власти».

«21 июня 1937 года. Наш городской дом.

Мои дети вне политики, как и их отец. Что же будет? Мы с мужем в городе, он пытается прояснить ситуацию. Я жду ребенка. Зачем мне ребенок в этой стране? Что ждет моего малыша? Я почти не могу радоваться. Моя сестра Дебора была бы очень удивлена, что у меня ребенок в такие-то годы».

«27 июня 1937 года. Наш лесной дом.

Савелий вернулся домой. Новости неутешительные. Его связи не в состоянии помочь сыновьям. Я в отчаянии. Муж пытается меня успокоить, но я знаю: я потеряла своих детей. Мы еще думаем о том, как спасти их. Муж готов отдать наши семейные сокровища за их свободу! Они ни в чем не виновны! Горе. Огромное горе! В этой ужасной стране нет справедливости».

« 5 августа 1937 года. Наш лесной дом.

Себастьяна и Мартина не удается спасти. Они осуждены. Мои дорогие дети, я, ваша мать, в трезвом уме и твердой памяти, заклинаю вас уехать ко мне на родину! Там ваша семья. Там вас примут, как родных. Там мои средства, которые теперь принадлежат вам. Эта дневниковая запись — мое завещание!».

«25 сентября 1937 года. Наш лесной дом.

17 сентября я родила ребенка. Это девочка, моя единственная дочь. Я радуюсь с большим трудом. Мой муж назвал нашу дочь — Аграфена. Я называю ее Фанни. Чудесная крошка, какое будущее ждет ее в этой проклятой стране? Судьба милостива ко мне, если бы не этот ребенок — я не знаю, как бы я жила! Режим отнял у меня двоих сыновей. Я ненавижу эту страну, в ней нет порядка. Малютка Фанни — очень тихий ребенок. Состояние моего здоровья ухудшается, но муж делает для меня все возможное, я ценю его заботу. Порой мне не хочется жить... Я все время думаю о моих дорогих мальчиках!»

Люба остановилась.

— Все, Груня.

— Каким числом датирована последняя запись?

— 25 сентября.

— Со дня моего рождения прошла одна неделя! Отец мне говорил, что после родов мама слегла. Он сам ухаживал и за мной, и за мамой. Постепенно мама поправилась. Мое рождение вернуло ее к жизни. Она была очень заботливой. Писала письма сыновьям, собирала посылки. Севастьян и Мартын были в одном лагере. А потом началась война. Не случись трагедии с Михаилом и Владимиром, она прожила бы долго. Мамочка! Родная моя мамочка! Я сделаю все, чтобы исполнить твой наказ. Я исполню твое желание!

Глава 5. В гостях у Громовых.

Модест Борисович Извеков без малого сорок лет проработал заведующим городским архивом. Знал и хорошо помнил многие события из жизни страны и своей собственной длинной жизни. За годы службы выдал тысячи справок, ответил, на сотни запросов. Бывший офицер, выпускник Михайловской артиллерийской академии, Модест Борисович Извеков был человеком хорошо образованным и культурным. Он сидел за своим столом, сгорбившись, и рассматривал на письме штемпель Москвы, затем, поправив очки, стал читать.

«Так-так, значит, Страна Советов открыла «железный занавес», — размышлял Извеков. — В город Дальногорск едет иностранный ученый-историк. Из дружественной нейтральной страны, знакомиться с местными архивами. Любопытно. Весьма».

Иероним Гешеле третий месяц работал в городском архиве Дальногорска, скрупулезно просеивая информацию, относящуюся к началу века. Газеты, журналы, дипломатическая переписка, материалы дела. Ничего существенного он не нашел. Загадка так и оставалась без ответа.

«Следствию не удалось напасть на след! Вот в чем причина, — думал историк, потирая подбородок. — Они казнили ни в чем не повинных людей! Сара откровенно скучает, еще немного, и она запросится домой. А я так и не нашел ответа! И это следует признать. Что делать? Где искать следы?»

— Господин Извеков! — Иероним мерил шагами небольшой кабинет заведующего. — Скажите, вы верите в существование ясновидящего старца?

— Верю.

— Почему?

— Люди говорят. Иероним улыбнулся.

— И только?

— Нет, конечно, нет. Господин Гешеле, в Сибири выживают только очень сильные люди. Слабым здесь не место, условия не те. В борьбе за выживание сибирякам некогда предаваться романтическим бредням. Если люди говорят и память о нем сохранилась, значит, был такой старец. Ясновидящий он или нет, я утверждать не берусь, но то, что был — это точно!

— Ну что ж, это сильные аргументы. — Историк вздохнул. — И раз старик существовал, значит, где-то он жил. Я хочу посмотреть на его дом.

— Таежный скит.

— Да. Таежный скит.

— Ох и не простую задачу вы мне задали, господин Иероним. Ох и не простую! На таежный скит взглянуть решили... хм, хм.

Извеков призадумался.

— Нам понадобится проводник из местных, кто хорошо знает тайгу, — предположил историк.

— Интересно, весьма интересно! — Извеков продолжал думать про свое, казалось, он и не слушал Гешеле. — Это очень сложно — найти в тайге скит...

— Проводник нужен, — повторил Иероним.

— Да, нужен. Это верно. Жил здесь один человек, тайгу знал. Мало сказать, знал, был как у себя дома, ныне покойный лесник Громов. Человечище был необыкновенный. Прожил лет девяносто, не меньше. А рост, а голос, а мощь какая! Редкий человек... Таких больше нет. А если где и есть, то я не встречал. — Модест Борисович подпер подбородок, будто вспоминая что-то.

— И что же, никто после лесника Громова не остался? Другой лесник? — вывел его из раздумий голос историка.

— Лесники-то есть, толку — нет!

— А дети... дети у Громова остались? — подсказала Сара. — Может быть, они знают, в лесу, как-никак, выросли.

— Да. — Извеков оживился. — Были у старика дети, только я их не знал, не пришлось познакомиться, а слышать — слышал. Четыре сына, и все работали егерями.

— Все четверо избрали одну профессию? — рассмеялся Иероним.

— Да. Один за другим окончили лесотехнический техникум и работали егерями. Почему вы улыбаетесь?

— В моей семье точно так, как у лесника Громова! Мы все — часовщики, все как один, только я — историк.

— Как же нам быть, господин Извеков? Где найти проводника?

— Сыновья Громова воевали на фронте, и ни один из них не вернулся домой! Всех четверых забрала война.

— О, мой бог! Какая потеря.

— Я не могу вам твердо обещать, но постараюсь узнать, — хитро улыбнулся Извеков. — Под старость лет в семье лесника родилась девочка. Помню, сотрудники ЗАГСа очень удивлялись, когда отец выписывал метрики на ребенка. Сам-то уже седьмой десяток разменял! Дочь жива, это точно. Вот я и думаю, может быть, она нам поможет? Выросла-то она, как и братья, в лесу.

— Женщина-проводник? — засомневалась Сара.

— Не делайте поспешных выводов. Наберитесь терпения, а я постараюсь найти лесникову дочку.

Супруги Гешеле медленно прогуливались по оживленной набережной. Скупая сибирская весна подходила к концу. Впереди лето. Сара шла и всматривалась в текущий ей навстречу человеческий поток. «Какие вы, люди Советской России? О чем думаете? Куда спешите? Интересных лиц мало, — отметила художница, — женщины почти все без косметики. А как одеты! Ужас! Лишь бы прикрыться. Хмурятся, все тащат какие-то сумки. Что у них там? Одуреть можно. Тоска!»

Сара, не особенно скрываясь, зевнула — и замерла. Навстречу Саре шла... «Афродита! Амазонка!» — вихрем пронеслись в мыслях художницы сравнения превосходной формы, и все они подходили этой необыкновенной женщине, которая шла... Нет! Она плыла, настолько мягкой была ее походка. B отлично сшитом деловом костюме и… нелепом красном газовом платке на голове! Темно-синий шевиотовый костюм с тоненькой светлой полосочкой и белоснежнейшая блузка удивительно шли амазонке» Фигура этой женщины была безупречной! Сара глазами художника видела ее насквозь и не могла не восхититься! Шла легко, едва касаясь земли. Сара придирчиво рассматривала незнакомую женщину, пытаясь найти изъяны в ее облике.

«Хороша! — с некоторой долей досады и женской зависти подумала художница. — Хороша, но дура. — Сара нашла, за что уцепиться. — Повязала этот идиотский платок!»

Художница смерила женщину с ног до головы. На ногах «амазонки», на удивление Сары, была пара очень неплохо сработанных туфель — явно на заказ. Настолько неплохо, что сорок второй размер ноги совсем не бросался в глаза. «Что и говорить, — подумала Сара, — Страна Советов — страна

чудес!»

Импульсивной Саре с ее прекрасным вкусом нелепый платок на голове амазонки показался оскорбительным. Будь ее воля, она вмиг сорвала бы его с головы женщины, тем более, что под платком эта интересная женщина прятала собранные в большой тугой узел прекрасные золотисто-русые волосы.

«У этой женщины все «слишком»! Рост, фигура, лицо. А глаза? А волосы? Такими волосами можно гордиться! А эта советская дура их прячет», — ругнулась про себя Сара.

Облик этой женщины художница с ее цепким взглядом и тонким чутьем оценила и запомнила до мелочей. Тут же на месте родилась мысль.

«Боже! Как бы я хотела ее написать! Вот это фактура. Боже мой, такие люди редко встречаются. Породистые... — Сара улыбнулась своему сравнению. — И откуда она здесь взялась, в этом диком краю?» — с грустью подумала художница, почему-то заранее зная, что эта удивительной внешности женщина не согласится на сеансы.

Каково же было ее изумление, когда она подняла голову и поняла, что пара прекрасных сапфировых глаз русской «амазонки» прощупывает ее саму!

В течение всего дня после этой встречи Сара была под впечатлением и продолжала думать о своей «амазонке» с красным платком на голове.

голове. Когда она пошла вместе с мужем на встречу с господином Извековым, то продолжала рассеянно оглядываться по сторонам. В ее душе жила робкая надежда увидеть эту женщину еще раз.

— Добрый, добрый день, господин Иероним! Мадам Сара, добрый день!

Модест Борисович улыбался. За три неполных месяца знакомства историк и его жена сдружились с заведующим архивом. Господин Извеков был единственным человеком в Дальногорске, кто составлял приятное во всех отношениях общество супругам Гешеле. Они иногда вместе обедали, в перерыве пили чай, беседовали на самые разные темы. Извеков прошел старую школу. Мужу и жене было приятно встретить в Сибири человека, в совершенстве владеющего немецким языком. Кроме того, новый знакомый обладал светскими манерами, страстно любил и знал немецкую литературу и немецкую философию. Вместе им было интересно. Поэтому «господин доктор Гешеле» превратился в господина Иеронима, «госпожа Мартинсон-Гешеле» — в мадам Сару.

— Я чувствую, что у вас хорошие новости. Верно?

— Вы не ошиблись. Хорошие. Присаживайтесь, я вам все расскажу. Дочка старика Громова больше не живет ни в лесу, ни в деревеньке, что поблизости. Уехала.

— Уехала? — переспросила Сара упавшим голосом.

— Да. Уехала. — В глазах Извекова пряталась хитринка.

— Куда? Не очень далеко? — с надеждой спросил Иероним.

— Совсем недалеко. Не буду вас мучить, Аграфена Громова переехала жить сюда, в Дальногорск!

— Как вы это узнали? Надежные источники?

— Вполне. В поселке Привольное до сих пор живет мой старый друг, врач местной больницы, вот он мне все и рассказал про дочь Громова. Они хорошо знакомы. Послушайте, оказывается, дочка вся в отца пошла, весьма и весьма любопытная особа.

— Очень интересно! — Иероним и Сара переглянулись.

— Аграфена профессионально занимается охотой и лекарственными травами. Этим она зарабатывает на жизнь. Кроме того, ведет научную работу. Совсем скоро выходит ее сборник лекарственных трав. Вот так!

— Профессионально занимается охотой? Разве это — женское занятие?

— Не удивляйтесь, в Сибири встречаются женщины-охотницы.

— Как амазонки? — спросила Сара и вспомнила «свою амазонку».

— Да, пожалуй, вы правы, как амазонки!

— Вы уже узнали, когда мы сможем повидаться с Агр...

— Ее зовут Аграфена Савельевна, — напомнил Извеков.

— Иероним, говори — «госпожа Громова», так проще! — подсказала Сара.

— Ты права, дорогая. Так когда же, господин Извеков?

— У меня есть ее городской адрес и телефон. Я звонил, но пока дома никого нет.

— Жаль, мне не терпится познакомиться с этой женщиной. Кстати... Я понимаю, что это не очень удобно спрашивать, но... Госпожа Громова в силах, для нее экспедиция в тайгу не будет очень утомительной?

Извеков рассмеялся.

— Если она занимается охотой, то должна быть в хорошей физической форме. А кроме того, — Извеков сделал паузу, — она — дочь своего отца!

— Что же нам теперь делать?

— Что делать? Мадам Сара, вам остается ждать моего звонка. Как только я договорюсь с Аграфеной Савельевной, я позвоню вам в гостиницу, мы встретимся с ней и попробуем уговорить стать вашим проводником.

— А если она не согласится?

— Не будем забегать вперед. До встречи!

— С кем ты говорил?

Сара потянулась, она только что открыла глаза. Телефонный звонок разбудил ее. После обеда она прилегла на диване с книгой и незаметно уснула.

Муж подсел к Саре, улыбнулся.

— Как ты отдохнула?

— Отлично!

Иероним взял жену за руку и сообщил новость.

— Я говорил с господином Извековым, он сообщил мне, что госпожа Громова пригласила нас к себе для разговора.

— К себе?

— К себе домой! Как тебе нравится?

— Вполне. Мне хотелось бы посмотреть, как живут сибиряки, тогда?

— Сегодня в восемь часов.

— А который час? Я должна привести себя в порядок!

— Поторопись! Я заказал машину к половине восьмого. По дороге к дому Громовой Сара неожиданно для себя занервничала. На ее щеках выступили красные пятна. Муж уловил настроение жены.

— Почему ты волнуешься, малыш? — улыбнулся жене Иероним.

— Не знаю! Но у меня такое впечатление, что госпожа Громова...

— Что?

— Должна быть необычной женщиной!

— Увидим!

Если госпожа Громова и узнала Сару, по ее лицу ничего нельзя было прочитать. Сама простота и любезность. Никакого восторга и суеты по поводу встречи с иностранцами. Госпожа Громова называла их так, как представил Модест Борисович: господин Иероним и мадам Сара. Они не возражали, хотя в первый момент переглянулись, но поправлять старика не стали.

Прошли в дом. Сара автоматически заметила, что стены гостиной госпожи Громовой украшены неплохими акварелями, под ногами старинный, хорошего качества, ковер. Наличию в доме мебели из красного дерева Сара удивляться не стала, но один предмет привлек ее внимание и удивил по-настоящему.

«Ого! А это еще что? — ахнула про себя Сара. Цветов в доме было много. А в гостиной они красовались в прекрасной китайской вазе, насколько Сара могла судить, относящейся к временам династии Мин. — Ну что же, госпожа Громова, чудеса начинаются? Посмотрим, что будет дальше?»

Супругов Гешеле она принимала вместе со своим сыном Владимиром. Пока разговор шел о том, о сем, госпожа Громова предложила иностранцам чай. Для этого в гостиной сервировали низенький столик. Сын Громовой Владимир ухаживал за гостями.

«Так-так!» - отметила художница, принимая чашку и внутренне приготовилась выхлебать гадость, называемую в России чаем. С первого дня пребывания в Стране Советов Сара была недовольна местной кухней. Но теперь! Чай! Что за чудо был этот чай! Громова угощала пресыщенную американку удивительным напитком. Супруги улыбались, по глазам было ясно, что чай произвел на них впечатление.

— Прекрасный чай, госпожа Громова! — искренне похвалил Иероним. — Я никогда в жизни не пробовал ничего лучше! А ты, дорогая? — обратился к жене историк.

— Не могу с тобой не согласиться. Чай — просто чудо! Спасибо. Сара улыбнулась.

— Спасибо. Вернемся к вашему вопросу. Я не могу сказать, что знаю точно, где находится это место. Признаюсь, что мне не приходилось там бывать.

— Вы думаете, что разговоры о старце — фантазия?

— Нет. — Груня улыбнулась уголками губ. — Уверена, что такой старец действительно жил.

- Почему вы так уверены?

— Когда я была еще подростком, мой отец часто брал меня с собой в лес. И однажды, ради того, чтобы меня проэкзаменовать, он спросил, как нам идти. Я указала направление. А мой отец рассмеялся и сказал, что если бы я пошла в этом направлении, то попала бы к скиту старца.

— Ваш отец был знаком со старцем?

— Я не могу ответить утвердительно... Груня задумалась, повисла пауза.

— Госпожа Громова, вас что-то смущает? — Иероним внимательно следил за выражением лица Громовой. — Да. Меня смутил ваш вопрос... точнее...

— Да? Почему?

— Мне раньше не приходило в голову, был ли знаком мой отец с тем старцем. А теперь, когда я думаю об этом, мне вдруг показалось, что вполне возможно, что они были знакомы!

— Как интересно! Расскажите поподробнее!

— Я могу вам рассказать, но... теперь это нам вряд ли поможет. Ни того старца, ни моего отца нет с нами.

— Все равно расскажите, — попросила Сара, — это интересно!

— Хорошо. Слушайте. Я указала неверное направление, а мой отец — человек суровый и немногословный — вдруг рассмеялся. Он сказал мне:

— Если идти в том направлении, как ты показала — прямо и не сворачивать, выйдешь на невысокие горы. Они цепью стоят, а за ними — тайга. Сколько глаз хватает, тайга! К одной из горушек был когда-то пристроен скит. Хитро было все придумано, надежно! Коли сам хозяин не захочет открыться, постороннему человеку, как бы ни искал, ни звал — не сыскать его жилья.

— Даже вам, батюшка?

— Да. Я тоже не нашел...

— А кто жил в том скиту, что за человек?

— Глубокий старик.

— Совсем один?

— Не то чтобы совсем... Собака, птицы с ним были...

— А люди?

— Люди? Людей он чуял. Издали чуял. Выходил только к тем, у кого... кто помыслами чист, и у кого горе большое.

— А к нам он выйдет?

— Нет, Груня, не выйдет. Нету боле того старца, помер, — перекрестился отец, — давно уже.

Госпожа Громова и сейчас перекрестилась.

— На этом наш разговор оборвался. Мой отец, насколько я помню, никогда больше не говорил про этого старца.

— Да, я понимаю, почему у вас возникли сомнения. Из этого разговора можно понять, что ваш отец мог быть знаком с таежным старцем.

— Я не придавала значения словам отца, хотя хорошо помнила тот наш разговор. — Груня улыбнулась. — Я и не предполагала, что придет время, когда кто-то захочет узнать об этом старце.

— Вы не могли бы припомнить, в каком году это было?

— За точность я ручаться не могу, это мои детские воспоминания. После войны... после войны через год или два.

— Времени прошло немало. Вы уверены, что найдете то направление? Вы ведь были совсем ребенком?

Громова вздохнула.

— Видите ли, господин Иероним, лес — это мой родной дом! Историк облегченно вздохнул.

— Я рад это слышать! Госпожа Громова, вы уже знаете, что нам нужен проводник?

— Да, господин Иероним, я это знаю. Но пока я вам не ответила, у меня тоже будет несколько вопросов. Вы не возражаете?

— Пожалуйста, спрашивайте, вы имеете право знать.

— Насколько хорошо вам известны таежные условия?

— Таежные условия?

— Вам приходилось бывать в тайге? — уточнила Громова.

— В хвойном лесу — да. У меня на родине растут хвойные леса. А вот в вашей сибирской тайге — нет. Но я много работал на раскопках, я же историк-археолог и что такое полевые условия — представляю.

— Я не хочу вас пугать, а просто уточняю, что вам может встретиться в пути: топи, болота, завалы, дикие животные, гнус и комары.

— А... — подала голос Сара. — Скажите, на каком виде транспорта можно добраться до места?

Груня спрятала улыбку, но Сара успела заметить.

— Вертолет, — сказала она совершенно серьезно.

— Вертолет, — повторил Иероним и задумался.

— Я должна уточнить, что на вертолете можно проделать часть пути, но поскольку я не знаю места расположения скита точно, другую часть пути, так или иначе, придется проделать пешком. Если... вы все-таки решитесь на эту экспедицию. Более того, нельзя исключать возможность, что мы не найдем скит. — Груня сделала паузу, чтобы историк успел понять ее мысль. — А если мы и найдем его, то он может оказаться в разрушенном состоянии или...

— Госпожа Громова, я понял вас. И полностью разделяю ваши сомнения.

— Хорошо. Каков состав экспедиции?

— Я.

«Извеков не успел перевести ответ Иеронима, а на лице Громовой уже отразилось изумление, — отметила про себя Сара. Она почти не принимала участия в разговоре и имела возможность понаблюдать за хозяйкой дома. — Сдается мне, что госпожа Громова немного знает немецкий язык»

— Вы один?

— Да, я один. Моя жена не готова для таких дальних путешествий. Но мы можем взять носильщиков, не так ли?

- Да, можете взять.

— Госпожа Громова, мое предложение показалось вам неуместным? — Иероним смущенно улыбнулся. — Если это так, то скажите мне без стеснения. Я готов выслушать ваши замечания и рекомендации и... и я готов слушаться вас во всех вопросах, касающихся нашей экспедиции!

Все присутствующие рассмеялись. Обстановка разрядилась.

— Ну, раз так — слушайте. Пойдем искать скит втроем. Мой сын Владимир пойдет с нами. Нам понадобятся лошади. Раньше, когда мы с сыном жили в Привольном, у нас были хорошие лошади. Эти животные лучше всего подходят для таежных условий.

— Аграфена Савельевна, может быть, в Привольном мы и найдем лошадей для экспедиции?

Громова поняла и ответила по-русски, но никто, кроме Сары, не заметил оплошности старика.

— Конечно! Мы живем в городе пять лет, но часто бываем в гостях в Привольном. Я точно знаю, что от наших Лошадок есть приплод, так что лошади найдутся. Только о хозяевами надо договориться.

Извеков, чтобы иностранцы поняли, опять ответил по-немецки, не заботясь о Громовой.

— Этим вопросом я попрошу заняться моего старого знакомого из села Привольное. Я вам уже говорил о нем, это мой друг — поселковый врач Тарас Иванович.

При упоминании имени Тараса Ивановича мать и сын Громовы посмотрели друг на друга и улыбнулись.

- Продолжим, господин Иероним.

—Да, конечно!

— Я бы хотела узнать, есть ли у вас разрешение на ношение оружия? Без ружья в тайге нечего делать.

— Да, да! У меня есть разрешение, и оно у меня с собой!

— Отлично! Владимир, — обратилась Громова к сыну, — может быть, господин Иероним выберет себе ружье из нашего «арсенала»? Прошу вас, пройдите с моим сыном.

Иероним и Владимир поднялись со своих мест, Извеков засеменил вслед за ними. Стены комнаты, куда Владимир привел гостей, от пола до потолка были заставлены книжными полками. Кое-где оставалось место для фотографий.

«О! — воскликнул про себя Иероним. — Да эти Громовы — любители старины! Собор Святого Петра и Марии, замок Нойшванштайн, Зальцбургский собор, алтарь Михаила Пахера, церковь из Хольштатта, Собор Всех Святых из Бад Аусзее».

Историк с первого взгляда узнал известные европейские памятники истории и культуры.

Справа у входа оказался встроенный шкаф. Владимир распахнул дверцы.

Женщины остались одни. Повисла пауза, но неловкости не чувствовалось. Сара решила заговорить.

— Госпожа Громова, я, отправляясь в Россию, полгода учила русский язык, — по-русски произнесла Сара.

— Очень хорошо, — ответила Груня. — Значит, мы сможем поговорить. Мадам Сара, хотите еще чаю?

— С удовольствием.

Груня улыбнулась, она не сомневалась, что гостья говорит искренне. До прихода мужчин дамам удалось немного пообщаться. Разговор в основном шел о готовящемся к выходу в свет сборнике лечебных трав.

— Как только выйдет моя книга, я ее вам подарю. Мне очень приятно, что вы интересуетесь травами. Мир трав — это чудо природы... А вот и наши мужчины! Удалось что-нибудь подобрать?

— Господин Иероним выбрал вот эту двустволку, — сообщил Владимир, показывая матери ружье. — Она деда Савелия, правда?

— Правда. Господин Иероним, вы сделали хороший выбор. Ружье мы подготовим. И недели через две можем отправляться. — Груня перехватила вопросительный взгляд Иеронима и пояснила: — Я улажу все свои дела, а мой сын закончит летнюю сессию.

— О, Владимир студент?

— Да. Я учусь в медицинском институте.

— Прекрасно! С нами будет врач.

— Еще не врач, но первую помощь оказать я сумею, - сын обернулся к матери. — А если с нами моя мама, то о врачебной помощи беспокоиться не придется! — Глаза сына заблестели. — Мама — опытная таежница, с ней нам нечего бояться!

— Вот и хорошо, вот и слава богу! — облегченно вздохнул Извеков. — Гора с плеч свалилась.

— Как вы думаете, сколько времени может занять таежное путешествие? — поинтересовалась Сара. — Я буду скучать одна в гостинице, если вы задержитесь.

— Зачем вам скучать? — удивилась Груня. — Поезжайте в Привольное, ближе к природе, на свежий воздух! Там нас и подождете.

— В деревню? — Сара робко улыбнулась. — А где я там буду жить? Что я буду есть?

— На этот счет не беспокойтесь, — с воодушевлением начал Модест Борисович. — Любовь Тарасовна определит вас на постой и о столе побеспокоится. Правильно Аграфена Савельевна предложила, молодец! А места там какие красивые! — Старик поднял глаза к потолку. — Мадам Сара, с вашим художественным вкусом, я уверен, что вы найдете, чем заняться!

18 июня, рано утром, ровно через три недели после разговора в доме Громовых из села Привольное в тайгу ушли четыре человека. Еще в городе, выполняя указания госпожи Громовой, Иероним смог убедиться, что имеет дело с бывалым следопытом. Он поделился своими соображениями с женой, и она порадовалась вместе с ним. Супругам понравилась Громова. Ее спокойные манеры, опыт, деловой подход внушали доверие.

— Дорогой, а ты обратил внимание на ее внешность? — спросила Сара.

— Да, внешность у госпожи Громовой яркая, ничего не скажешь.

— А на ее дом?

— Дом? По-моему, дом у нее обыкновенный. Почему ты так улыбаешься?

На лице Сары блуждала загадочная улыбка.

— Ты говоришь, обыкновенный дом, сравнивая его со своим. А если его сравнить с местными домами?

— Да, надо признать, твоя наблюдательность делает тебе честь. Если дом Громовой сравнить с местными домами, то он, конечно, сильно отличается. А я знаю один секрет...

— Секрет?— Глаза жены загорелись.

— Старик Извеков рассказал мне о госпоже Громовой. Оказывается, в Дальногорске госпожа Громова вхожа в самые высокие круги, но никогда этого не афиширует! Это секрет! — Иероним поднял голову и посмотрел вверх. — Она лечит высокопоставленных лиц города и членов их семей. — Муж грустно улыбнулся: — Все мы смертные, и медицине подвластно не всё, а госпожа Громова использует исключительно натуральные природные средства, которые обладают мощным воздействием на иммунную систему человека.

Сара с пониманием покачала головой:

— Теперь я понимаю, откуда у них такая библиотека!

— Дорогая, уверяю тебя, в умственном развитии эти Громовы нисколько от нас не отстают! Я и ты — мы же говорили с ними. Эти люди не виноваты в том, что живут в этой стране, где нет таких возможностей, как в Европе или в Америке!

— Остановись, куда тебя понесло? — Сара не могла взять в толк, почему ее выдержанный муж так горячился. — Я с тобой полностью согласна! Еще не известно, чего добились бы мы сами, окажись в подобных условиях!

— Да! Ты сказала очень верно! Так вот, про библиотеку. — Мужчина вполне успокоился. — У них хорошее собрание. Чтобы не забыть, скажу сейчас: потом, после экспедиции, я сделаю им подарок...

— Книгу! — восхищенно сказала Сара. — Это прекрасно! А я — свою картину!

— Хорошо, дорогая. Но я не имел в виду свою книгу, хотя это тоже отличная мысль. Дело в том, что Громовы очень интересуются западной культурой. У них большая подборка литературы на эту тему... Я хочу подарить им интересующие их книги, которые выходят только в Европе.

— Как ты об этом догадался? Сара сощурила глаза.

— Просто! Издание «Замковая архитектура» на немецком языке. Где она ее взяла — не знаю. Они очень интересуются историей старинных замков. У них много фотографий, некоторые из них я даже узнал.

Сара задумалась, хмуря брови.

— Странное увлечение для сибирской крестьянки. С ума сойти можно!

— Госпожа Громова — не крестьянка. Ты же знаешь, у нее самой выходит книга.

— О замках Европы? В голосе Сары слышался сарказм.

— Нет, — сухо ответил муж. — Они тебе не нравятся? Скажи, почему?

— Они мне нравятся. Но кое-чего я не понимаю, — с вызовом заявила Сара. — Чем больше мы говорим про Громовых, тем больше интересных фактов узнаем из их жизни. А какие у них цветы! Просто чудо. Похоже... — Сара призадумалась. — Бизнес госпожи Громовой приносит ей приличный доход.

— Как ты это определила?

— А как ты думаешь, сколько может стоить ваза эпохи Мин?

— А они что, еще не все разбились?

Иероним сделал удивленное лицо.

— Иероним! Супруги рассмеялись.

— Да, дорогая, я тоже заметил эту вещицу. Как-никак, я историк. — Иероним задумался. — А сколько она может стоить... Даже трудно сказать... Четырнадцатый век!

— Если тебе трудно, я помогу. На последнем аукционе Сотби такая ваза стоила один миллион двести восемьдесят тысяч моих родных американских долларов! Ну как?

— Откуда такая точность, дорогая?

— Оттуда. Я купила такую вазу!

— Один миллион двести восемьдесят тысяч, а ты ее... За такие... Ты мотовка, Сара!

Иероним, дурачась, схватился за голову.

— Я? Мотовка? Да в Сибири, куда ни зайди, — такие вазы стоят! Я что — хуже других?

Супруги опять развеселились.

— И все-таки интересно, откуда у нее такая ваза? — спросила Сара.

— Наследство?

— Отца-лесника?

— Мда... Вот это вопрос...

— И он не единственный. Я уверена, что она понимает по-немецки, но почему-то не говорит. А ваза?

— Ваза — это вопрос! — Муж пристально посмотрел на Сару. — Малыш, я тебя знаю. Что у тебя на уме? Ты как-то притихла. Что за этим прячется?

— Ты уже хорошо меня изучил. Угадал! Появилась одна мысль.

— Говори!

— Сказать-то скажу, только не знаю, что из этого выйдет. Сара замолчала.

— Ты... хотела бы... написать портрет Громовой? Я угадал? — спросил Иероним, не дождавшись ее ответа.

— Да, — вздохнула Сара.

— Детка, я не знаю, смогу ли тебе помочь...

— Я понимаю. Материал, понимаешь, материал богатый! Жаль упустить. — Художница заметалась по комнате. — Она такая необычная! В ней есть все! — Глаза жены горели, она продолжала ходить, не находя себе места. — Как мне будет жаль, если я не напишу госпожу Громову. Можешь представить, сколько интересной натуры я встречала в жизни?

— Вполне. Ты несколько лет жила в Италии.

— Но ни разу ничего подобного я не видела! Какая женщина! Я просто болею ею.

Сара вздохнула и остановилась.

— Не грусти. — Иероним поймал жену за руку. — В любом случае, сейчас ты не сможешь осуществить свою идею. Нам следует дождаться результатов экспедиции, а там будет видно! Не грусти, договорились? —: Иероним повеселел. — Кстати, я хотел тебя спросить, что это Энн добавила сегодня в утренний чай? Она не смогла мне ответить и сослалась на тебя. А?

— Тебе понравилось?

— Очень! Вкус такой необычный... Что это?

— А как ты себя чувствуешь?

— Хорошо я себя чувствую. А ты как? Почему-то заговорила загадками. Малыш, что с тобой?

— Это был травяной сбор. Он тонизирует.

— А почему ты говоришь так мрачно? Тонизирует, значит... Вот и хорошо. А ведь и вправду тонизирует — я ощущаю прилив сил! Хочешь испытать? — Глаза мужа вспыхнули. — А то ты такая кисленькая, киска, соглашайся! — Иероним развеселился.

- Радуешься. А я тут одна остаюсь.

— Дорогая моя, я уверен, что ты найдешь, чем заняться. Может быть и в самом деле поехать в деревню?

— Что мне еще остается? Поеду!

— С языком проблемы не будет... Дочь местного врача владеет немецким языком. Тебе помогут устроиться, а потом ты проводишь меня в дорогу.

— Мне никто тебя не заменит! Сара закапризничала.

— Верю! Ты осмотришься и начнешь работать. За делом время пролетит незаметно. У меня будет для тебя поручение.

— Какое?

— Заказ. Мне нужен местный пейзаж. Хочу привезти домой картину. Издам книгу помещу в ней твою работу. Здорово придумал?

Сара улыбнулась сквозь слезы.

— Я тебе говорила, что ты лучше всех?

— Нет. Первый раз слышу!

Глава 6. Золотой скит.

Ночь перед выходом в тайгу они провели в Привольном. Груня проснулась рано. Ежедневная молитва преподобных Оптинских старцев особенно нравилась ей. Она молилась:

«Господи, дай мне с душевным спокойствием встретить все, что принесет мне наступающий день. Дай мне всецело предаться воле твоей святой. На всякий час сего дня во всем наставь и поддержи меня... — Каким бы привычным делом ни был поход в тайгу, таежница волновалась. — Во словах и делах моих руководи моими мыслями и чувствами. Во всех непредвиденных случаях не дай мне забыть, что все ниспослано тобой... — Иностранный историк удивительным образом повлиял на воображение Груни. Вольно или невольно, но она постоянно думала о нем. Казалось, что его умные, полные понимания глаза преследуют ее. Мысленно она говорила и говорила с ним. — Господи, дай мне силу перенести утомления наступающего дня и все события в течение дня... Аминь».

Первой шла Груня, за ней Иероним и переводчик Слава, замыкал Владимир. «Не выпустили-таки иностранца в тайгу без присмотра», — улыбнулась Груня про себя. Пока все шло хорошо. Солнце поднималось, щебетали птицы. За деревней шла хорошая тропа, а дальше синела тайга. Деревенские собаки, приученные к охоте, увязались следом.

— Аграфена Савельевна, — почему-то шепотом спросил Слава, — собаки-то следом за нами бегут, далеко уже ушли, а чем мы их кормить будем?

— Слава, мы их кормить не будем. Они себе прокорм сами найдут.

— Мышковать будут, а потом домой вернутся, — добавил Вовка. — Они охоту любят. Размяться хочется, а не сезон!

Первый привал Груня сделала через шесть часов, неподалеку от своего родного лесного дома. Владимир со Славой разжигали костер, готовили обед, а Груня ушла от стоянки проведать свое прежнее жилище.

Молодые люди быстро нашли общий язык. Издали был слышен смех и шумный говор. Владимир был моложе Славы и Иеронима, но ни в чем не уступал им. Груня знала, что в тайге он от нее не отстанет. «А как поведут себя немец и переводчик — посмотрим. На все воля божья!»

Молодежь решила попрактиковаться в языке. Вовка начал говорить с немцем по-немецки, а немец усиленно коверкал русские слова. Все их попытки изъясниться вызывали бурю смеха и шуток. Груня улыбнулась. Она знала от Сары, что перед отъездом в Россию они вместе с мужем полгода учили русский язык. Переводчик Слава хохотал громче всех, но дело свое знал. Как только немец открывал рот, Слава переводил его слова синхронно. Понукать его не приходилось, общались без проблем. Что и говорить, на работу в КГБ принимали классных специалистов.

«Хорошо-то как! Красота. — Груня вдохнула полной грудью. Если она и колебалась какое-то время в своем решении, то уговоры сына, хороший гонорар, выплаченный немцем, и желание побывать в лесу сделали свое дело. Теперь таежница была рада, что приняла предложение иностранцев. — Какое счастье! Я дома! Когда еще выберусь», — думала она, ступая на крыльцо.

Старый дом врастал в землю. Откуда вышел, туда и уходил. Груня вздохнула. Ей показалось, что дом стал ниже и приземистей. По самые окна он зарос ярко-зеленым мхом. Кое-где крыша поросла травой. Все остальное по-старому. Окна целы. Присмотрелась хорошенько: верно, в дом никто чужой не заходил. Отперла дверь, толкнула. Не поддалась.

«Ишь ты, разбухла», — подумала Груня и уперлась плечом. Дверь нехотя со скрипом распахнулась.

Вспорхнули встревоженные птицы. В темноту сеней метнулся бурундук. Сквозь прорехи в крыше косыми полосами пробивался солнечный свет.

— Так, значит, новоселы у нас в доме, — сказала Груня и вошла в сени. Под ногами прогнулись половицы. Она подумала: «Подгнили, как бы не провалиться».

Пустой дом. Дверь направо — в жилую половину, налево — в хлев. Запах плесени, пыль, паутина, запустение. Повернула направо, дотронулась до дверной»ручки, и вдруг на нее обрушился оглушительный шум. Она словно наяву услышала свисток мамы и многоголосый говор братьев, их веселые пересвисты, смех, топот ног, визг пилы, стук топора, громоподобный голос отца, мычание коровы, блеяние овец. Всюду жизнь. Запахи. Родные запахи. Мамины пироги, копченые колбасы, жареное мясо, печной дым, скошенная трава, парное молоко... Сдавило горло, слезы обожгли глаза:

«Мамочка, отец, братья... Как будто во сне прожила полжизни. Где вы все? Господи! — слезы хлынули из глаз Груни. — Я-то — дома».

Постояла, прислушалась. Тишина. Пришла в себя, перекрестилась, по привычке обернулась на красный угол. Пустой правый угол дома светлым пятном выделялся на фоне потемневших стен. Семнадцать лет прошло, как увезла Груня иконы из отчего дома.

Котелок каши и кружка с чаем ждали Груню, когда она вернулась. Вовка пытливо глянул на мать.

- Ты домой ходила? — тихо спросил сын.

Мать не ответила, а только тихо свистнула. Сын улыбнулся. Понял. И свистнул в ответ. «Не разучился! И как хорошо у него получается. От птичьего не отличить».

Переводчик с немцем не обратили внимания. Немец уже что-то писал, а переводчик привалился к сосне и закрыл глаза. Вот и хорошо. Настроение Груни чудесным образом улучшилось.

В тайге все хорошо, только много комарья и гнуса. Хотя, к слову сказать, разные места встречаются. Вот чудно-то: есть места, где обитают комары и гнус, есть, где только комары, а еще есть, где только один гнус. Но все же самое удивительное, что есть «чистые» места, где нет ни комаров, ни гнуса. Вот загадка природы! Груня с самого детства узнавала тайгу и помнила такие места. Про одни говорил отец, про другие братья — Михаил и Владимир. Некоторые открыла сама. В этот раз она гнала измученных путешественников до изнеможения, но первую ночевку в тайге они провели в «чистом» месте. Пока разбивали лагерь, охотница пошла осмотреться. В тайге все спокойно.

— Еще день пути по хорошей дороге, а потом болото, — сказала Груня за ужином. Мужчины промолчали. Вовка улыбнулся одними глазами.

— Под утро дождь будет. Надо все убрать...

— Хорошо, уберем. Спокойной ночи.

Весь следующий день шли по «Сахаре». Эти места Вовка хорошо знал. Впереди — болото. Мать и сын переглянулись. Груня по глазам сына поняла, что он узнал свою «Сахару». Мальчишкой Вовка назвал так сухой остров перед болотом. Раньше, когда они бывали в тайге, всегда отдыхали здесь. Однажды встретились с медведицей с двумя медвежатами. На «Сахаре» растет много малины. Десятилетний Вовка сначала обрадовался, когда из зарослей высунулась смешная мордашка медвежонка, а потом перепугался, когда вслед за медвежонком, ломая кусты, вышла его мама. С тех самых пор и повелось у Громовых, что «Сахара» стала точкой отсчета. Они могли сказать так: «на север от Сахары», «напрямик через сахару». Такие выражения стали привычными.

— Мам! На «Сахаре» привал?

— На «Сахаре». А где еще? Болото-то, поди, не высохло!

— Аграфена Савельевна, — обратился к Груне переводчик Слава, — вы эти места хорошо знаете, скажите, в болоте не глубоко?

Груня спрятала улыбку.

— Глубоко, конечно! Но мы с вами по гривам пойдем.

— Здесь до топей далеко, — со знанием дела добавил Владимир.

— Аграфена Савельевна! Господин Иероним не понимает, что такое «грива», а я пояснить не могу, — пожаловался Слава.

— Грива? А, поняла! Грива — это лесистый островок посреди болота.

Иероним и Слава продолжили объяснение.

— За «Сахарой» сплошь гривы. А вот дальше... мам, а как мы дальше пойдем?

— Догадливый ты у меня, сынок! Дальше мы пойдем втроем, а ты останешься. Там я одно место знаю... — Груня заметила, что у сына враз упало настроение. — За лошадьми присмотришь, нас будешь страховать. Мы будем возвращаться каждый вечер, пока не найдем скит. Иначе никак. Ты понял, сынок?

— Как не понять? Все ясно.

— Володя, там лошади не пройдут, — понизив голос, сказала мать. — Были бы мы с тобой вдвоем — провели. А с ними как? Самих бы довести.

— Да я все понимаю. Ладно.

Под вечер Вовка с ловкостью обезьяны взобрался на сосну. Груня смотрела на сына, с завистью. Не то чтобы она сама не могла забраться на дерево, но ее всегда удивляла ловкость, с которой он проделывает свои трюки.

— Говори, сынок, что ты видишь, — мать стояла внизу и, запрокинув голову, смотрела на сына.

— Ма-а-а-а-а... река недалеко! — кричал с дерева Вовка и показывал рукой. — Реку хорошо видно.

— Еще?

— Тайга на подъем пошла!

— В какую сторону?

— Туда! — Сын указал направление.

— А болото?

— Болото тоже хорошо видно. Все поросло! Слезу — нарисую!

— Ну, давай, спускайся!

— Аграфена Савельевна, — обратился к Груне Слава, — наш немец интересуется: есть ли карта здешних мест?

— Есть! Вот она. — Груня вынула сложенную в несколько раз карту местности.

— А что, по карте можно определить — где мы?

- Можно. Мы — вот здесь. — Груня показала точку среди тайги. — Болото не обозначено. А вот тоненькая ниточка — это река, про которую Володя сказал. Господин Иероним, не беспокойтесь, мы не заблудились! — с улыбкой произнесла Груня, обращаясь к историку. — Одна тайга. Больше на карте ничего нет.

— Господин Иероним хотел бы узнать, далеко ли до места падения Тунгусского метеорита? — перевел Слава.

— Далеко. — Груня склонилась над картой. — Мы здесь, а место падения примерно здесь. Так что судите сами, сколько будет...

Вовка спрыгнул на землю. Слава с улыбкой спросил у него:

— Скит видел?

— Нет, не видел. Потопать до него еще надо. Ма, иди сюда, я тебе болото нарисую. — Вовка достал блокнот и принялся по па­мяти рисовать. — Примерно так! Смотри, — позвал он, закончив работу.

Груня присела рядом. Вовка неплохо рисовал. Картинка получилась ясная и понятная. Очертания болота, река, направление подъема местности и сторон света.

— Ну как? — спросил Вовка.

— Молодец! — ответила она с улыбкой и потрепала его по волосам. — Спасибо, сынок.

— Жаль, что я завтра не пойду с вами.

— Ничего! Завтра все будет ясно. Пройдем через болото, посмотрим, в каком состоянии тропа, а там будет видно.

— Может быть, я к вам поближе переберусь...

— Посмотрим... Давай укладываться спать!

— Я мигом.

Утро выдалось туманное. Болото рядом. Всё как в молоке. Тепло, влажно и призрачно. Пушистые клубы тумана лениво расползались по сторонам. Пользуясь случаем, стали играть в прятки кружки, ложки, сапоги. Ружья вели себя серьезно — все оставались на местах. А вот мелочевка резвилась, не зная удержу. Уж на что Груня, собранная и деловитая, ан и та искала, искала, не могла доискаться своего мешочка с сушеными травками. А что творилось с ребятами! Отчаявшись найти свои вещи, все трое взялись за руки и на четвереньках поползли, прочесывая местность. Смех, шутки, причитания. Чего только не пришлось выслушать Груне, пока она разводила костер сухой трубкой бересты, а мужчины приводили в порядок свои вещи.

Старательно выговаривая незнакомые слова, немецкий историк в одном сапоге ползал вслед за Вовкой и Славой по поляне и шарил руками.

— Верниз! Я прощью тебье взё.

Вовка и Слава хохотали до изнеможения. Груня тоже улыбалась и подбрасывала в огонь сухие ветки. Чай она заварила сегодня особенный. В хмурый день необходима подпитка: зверобой, душица, цветы липы, боярышник.

Солнце поднялось уже довольно высоко, но туман еще держался, разобрали рюкзаки и ваги и двинулись в путь. Вовка долго смотрел вслед удаляющейся группе. Стало грустно, как в детстве. Когда мать уходила по делам и оставляла его одного, Вовка давал себе клятву вырасти побыстрее и никогда не отставать от нее. Старательно выполнял порученные ему дела и садился ждать маму. Иногда засыпал. Никого и никогда в жизни он не любил и не ждал так, как свою мать. В свои двадцать два года он мало интересовался девушками, по большей части видел в них ущербных дурочек. Ни одна из них и в подметки не годилась его матери. К счастью, у него было много дел и увлечений. На девушек оставалось не так уж много времени. Дом, учеба, спорт, соревнования и... мама. Он был рад отправиться с матерью в таежную экспедицию. Целый день в лесу рядом с ней.

Володя долго смотрел вслед уходящим, пока они совсем не скрылись из виду. Стреножил лошадей. И вслух сказал им:

— Отдыхайте, животинки! У вас выходной. А я пошел по делам. Как управлюсь, тренироваться будем.

Груня с тревогой посмотрела на заросшую тропу, лежащую под ее ногами.

— Ну, с богом! Пошли, ребята, — сказала таежница своим спутникам и сделала первый шаг.

Деревья взмахами развесистых ветвей разгоняли липкий туман, собираясь пробудиться. Ноги путников энергично ступали по мшистой земле. Шли молча. Шутливое настроение осталось на стоянке. Болото поражало обилием красок и тишиной. Прошли первую гриву, вторую, третью. Все спокойно. На третьей гриве остановились передохнуть. Под ногами хлюпало и плескалось, но тропа держала.

— Слава богу, ребятки! Пока все идет хорошо, но расслабляться нельзя!

— У меня в часах стекло запотело, — объявил Слава, — сколько времени?

— Половина двенадцатого, — ответила Груня.

— Аграфена Савельевна! Как это у вас получается? У вас же нет на руке часов?— звонко воскликнул Слава.

— Нет. Я в тайгу не беру часов, только компас.

— А-а-а-а-а-а... как?

— Слава, солнце-то светит! — улыбнулась Груня.

Иероним крутил головой, глядя то на Груню, то на Славу. Немец улыбался вместе с ними, но не понимал разговора. Слава перевел. Иероним улыбнулся еще шире и сказал, глядя на Груню, что по окончании экспедиции сделает сюрприз госпоже Громовой и переводчику Славе. Выпили по глотку воды, вышли на тропу.

Сюрприз случился раньше. Историк шел следом за Груней, и в первый момент казалось непостижимым, каким образом он провалился в болото. Груня прошла, а он, ступая след в след за ней, одним махом погрузился по пояс в болотную жижу. Груня обернулась на громкое восклицание Славы. Быстро сняла свой рюкзак и повесила на дерево. Без раздумий легла на живот, лицом к историку, и наткнулась на его взгляд, излучающий тоску. Иероним молчал. Осознание полной беспомощности парализовало его. Его тело, молодое и сильное, сдавленное тисками, потеряло управление. Если он пытался пошевелиться, то чувствовал, что неумолимо сползает в глубину. Любая попытка вырваться имела обратный эффект. Удерживаемый на поверхности какой-то невероятной силой, он, казалось, готов был соскользнуть в любой момент в бездну небытия. Человек замер.

— Иероним в «окно» попал! Слава, помогай!

— Что делать, Аграфена Савельевна?

— Ложись!

Слава лег, не снимая рюкзака. Свалился, как куль.

— Слава, сними рюкзак с себя! Живо! Брось мне свою вагу! Его засасывает!

Слава, в один миг сделавшийся неуклюжим и робким, забросил вагу далеко от Груни. Но она изловчилась и поймала. Обе палки лежали теперь под руками Иеронима. Он мог опираться на них.

— Снимай рюкзак, — приказала Груня, глядя в остановившиеся аза Иеронима. — Шевелись.

Немец понял, но не посмел пошевелиться.

— Снимай рюкзак, Иероним, — требовательно повторила Груня, — иначе я тебя не вытащу. Давай.

Только под яростным напором женщины Иероним начал действовать. Ваги, лежащие поперек окна, едва держали. Собственное тело сделалось чужим и страшно тяжелым. Не было надежды вырваться из болотного плена. Груня по-прежнему лежала, распластавшись на тропе.

— Слава, не паникуй! Достань веревку из своего рюкзака!

— Аграфена Савельевна! Я тоже погружаюсь в болото! — визгливо воскликнул переводчик.

— Если боишься увязнуть, ложись. Но веревку достань. Она у тебя. Давай быстрее. Иероним рюкзак снял сам. Молодец!

Историк, извиваясь верхней частью тела, выполз из лямок рюкзака и облегченно вздохнул. Ваги все еще держали. Эта победа стоила ему невероятного напряжения сил, но он это сделал. Рюкзак на глазах у хозяина стал медленно погружаться в болотную жижу.

— Аграфена Савельевна, у меня веревки нет!

— Слава! Не волнуйся и смотри внимательно. Ты выкладывал ее из рюкзака?

— Нет!

— Слава богу! Значит, она у тебя!

— Ну, вот! Нашел, наконец!

— Стоп! — увидев, как замахнулся для броска Слава, Груня остановила его. — Не мечись, смотри на меня и бросай. — Груня поймала конец веревки. — Вот так, теперь мы сможем помочь господину Иерониму.

Груня приблизилась к историку так, что его лицо уткнулось в плечо женщины, и пропустила веревку у него под мышками, вокруг туловища.

— Господин Иероним, — тяжело дыша от напряжения сказала Груня, глядя ему в глаза, — нам придется поработать. Вместе! Я вытащу вас, но вы должны мне помочь!

Забрав концы веревки себе в руки, она стала отползать от него, пока у нее за спиной не оказались деревца.

— Сейчас, сейчас!

Выбрав одно из деревьев, Груня уперлась в него ногой и потянула веревку на себя. Петля вокруг тела Иеронима стала затягиваться. Он поднял глаза на Груню и прокричал по-немецки:

— Winden Sie sich Mich ersticken!

— Аграфена Савельевна! Он жалуется, что его петля задавит, — перевел Слава.

— Вижу! Вижу, что давит. Да у меня другого выхода нет.

— Что делать?

— Что я делаю, то и делать, Слава! Попробуй пройти ко мне.

— Я не могу! Хотите еще одного утопленника?

— Нет, не хочу, — ответила Груня, тяжело дыша. — Нет здесь, Слава, топи. Это «окно» — случайность! Никогда здесь топи не было!

Груня бросила концы веревки возле ствола деревца и поползла к Иерониму.

— Очень туго? — спросила она, глядя ему в глаза. Немец понял и кивнул головой.

— Вижу, вижу, — приговаривала таежница и, подняв голову вверх, оглядывала кроны деревьев, — ну-ка, ну-ка...

Она поднялась на ноги, жижа потекла с ее одежды. Таежница перескочила на кочку, та моментально ушла в воду, и Груня провалилась о колено.

Оба ее спутника закричали в голос. — Тише, тише! Не волнуйтесь, я выберусь.

Она дотянулась до крайних веточек березки, затем хищно схватилась за ветви, как за волосы соперницы. Перебирая руками выше и выше и вытягивая свое тело в струну, подтянулась, как на перекладине. Деревце угрожающе затрещало. Груня замерла. Но оно выдержало, и женщина выбралась. У самого ствола почва была твердой. Груня уверенно встала и отдышалась.

Две пары глаз, следившие за каждым ее движением, светились человеческой тревогой. Она выбрала правильное направление. Деревца росли так удачно, словно сомкнутый строй солдат-новобранцев. Тонкие и гибкие, они как нельзя лучше подходили для ее цели. Таежница взялась за деревца, сколько смогла прихватить, и начала медленно наклонять их в сторону Иеронима. Все вздрогнули, как от удара, когда одно из них, не выдержав давления, хрустнуло. Груня, не обращая внимания на потерю, продолжала сгибать деревья. Приходилось нелегко. Упругие ветки выскальзывали, хлестали мучительницу, навязавшую им свою волю. Но уже было ясно, что идея Груни оказалась единственно верной. Иероним оживился, повернулся в сторону Груни и стал тянуть руки к ветвям. Вот уже макушки деревьев коснулись лица немца. Еще немного — и они накрыли его с головой. Груня продолжала наклонять деревца, пока Иероним не схватился за более прочные стволы и толстые ветви. Груня ползала, изгибаясь, как змея, все время приговаривала: «Давай, давай, еще чуть-чуть, давай!

Ободранная, грязная, Груня мертвой хваткой взялась за лямки комбинезона Иеронима. Она медленно отползала назад по тем же стволам деревьев, вырывая немца из объятий болотной тины. Иероним, изо всех сил вцепившийся в пару стволов, подтягивал свое тело наверх. Он неотрывно смотрел в глаза Груни. Такого напряжения душевных и физических сил ему еще никогда в жизни не приходилось переживать. Да и Груня Громова, много раз бывавшая в лесных переделках, за всю свою жизнь ни разу не тонула в болоте, и выручать утопающих ей тоже не приходилось. Судьба столько лет миловала, и вот...

Груня громко командовала:

— Я считаю: раз, два, на счет «три» — делаем рывок вместе! Начали!

Выручил пенек. Отползая миллиметр за миллиметром, Груня наткнулась на него локтем. «Слава богу! — успела прошептать женщина и, повернувшись, мощно уперлась в него ногой. Исход схватки был решен. Железные объятья нехотя, на короткое мгновение разомкнулись, но этого было достаточно, чтобы вырвать человеческое тело. Немец остался бос. Болотная трясина, недовольно чавкнув, разомкнула свои вонючие челюсти и отпустила несостоявшуюся жертву оставив себе сапоги. Тяжело дыша, Груня и Иероним упали на траву под тоненькими стволами. Немец, не успев как следует отдышаться, заерзал.

— Что?

— Pfahl! Pfahl!

— О, боже! — воскликнула Груня и рассмеялась. — Двигайтесь!

Человек, столько перенесший за короткое время и вновь обретший счастье жизни, сидел на земле, а в его ягодицу уже успел впиться кол! Жизнь продолжалась! Ствол той самой сломанной березки напомнил о себе.

Всеуничтожающий страх, мощной лапой придавивший человеческую душу, оказался целительным. В ней ничего не осталось от былых страстей, лелеемых годами. Беспощадная переоценка ценностей произошла решительно и бесповоротно. Он поднял голову и посмотрел в небо. Провел рукой по траве, глубоко вдохнул прелый, влажный настой леса, откинулся на спину: «Я жив! Мой Бог, ты спас меня, вложив в эту женщину великую силу и великую душу. Спасибо тебе». Иероним почувствовал, как что-то встрепенулось в нем. Пробудилось состояние необыкновенного доверия, не испытываемое им никогда раньше. Грязные, ободранные, обессиленные, исчерпавшие до самого дна свои человеческие возможности, два человека счастливо улыбались друг другу. Их руки и ноги дрожали от пережитого напряжения. «Госпожа Громова. Аграфена! — моментально всплыло в памяти трудное имя женщины, которое он раньше никак не мог запомнить. — Вы моя мать. Если в жизни случается чудо, и люди рождаются заново, то это происходит так, как это было у меня! Ну, пусть не совсем так! Но именно с таким напряжением, напором, страстью, мужеством, страхом, болью, отчаянием. Значит, я еще нужен на земле, раз судьба уготовила мне второе рождение. Аграфена!»

— Аграфена Савельевна! Что у вас там? — подал голос Слава.

— У нас? У нас все в порядке! Господин Иероним не успел выбраться из болота, как уселся на кол! Сегодня не ваш день, господин Иероним. Нам пора возвращаться на стоянку.

Груня все так же шла впереди, за ней брел Иероним, позади плелся Слава. Сумерки неслышно опускались, растворяя краски уходящего дня. Груня издали увидела огонь. Сын специально развел еще один небольшой костерок напротив тропы, чтобы путники увидели его издали. Он сидел возле костра и кричал по-птичьи. Мать услышала призыв и, собрав остатки сил, откликнулась. Чуткое ухо Вовки уловило тревогу, и он, повинуясь внезапному порыву, бросился по тропе навстречу матери, ни на минуту не умолкая в своем птичьем призыве. Они уже слышали шаги друг друга, когда Вовка решился подать голос:

— Ма-а-а-а-а, я здесь!

— Я слышу тебя, сынок, — устало откликнулась Груня. Разбрызгивая грязь, сын бежал к ней, не разбирая дороги.

- Что случилось? Ты цела? Вы целы? В его голосе слышалась детская тревога.

— Не волнуйся, мы все целы, только смертельно устали. Господин Иероним провалился в болото, за третьей гривой. Пока доставали, повымотались, а так ничего.

— Мы там все чуть не утонули! — пожаловался подошедший Слава. — Чудовищное болото.

— Как ты? Все в порядке?

Мать заглянула в глаза сыну. Вовка неловко улыбнулся.

— Да я-то что? На рыбалку сходил.

— На рыбалку? — удивилась мать. — Ну и как? Иди, мойся. Увидишь!

Иероним ужинать не стал. Только молча выпил чаю и сразу ушел спать. Хотя Вовка старался изо всех сил! И ужин у него вышел отменным. Слава уплетал за обе щеки и нахваливал. Груня тревожными глазами проводила Иеронима: не разболелся бы. Сын разделял ее тревогу.

— Как ты думаешь, завтра дождь будет? — задала Груня вопрос, ставший ритуальным.

Улыбнувшись, Вовка ответил:

— Нет, не беспокойся! Завтра дождя не будет. Ложись спать. Я тут сам...

— Спасибо, сынок! Если дождя не будет, вдвоем с тобой пойдем, посмотрим, что там и как. Зря я их сегодня повела.

— Мам! Ну, кто мог предугадать такое!

— Сама не пойму, откуда там «окно»!

— Не ломай голову! Ложись отдыхать, утро вечера мудренее. Ты устала...

— Спокойной ночи, мой мудрый сын!

Светящиеся стрелки часов Вовки показывали час ночи, когда он управился со всеми делами.

К утру перестиранная одежда Иеронима и Славы развивалась на ветерке. В тщательно укрытом котелке ждал завтрак, а матери и сына Громовых в лагере уже не было. Все инструкции содержались в одном слове: «Отдыхать».

— Хорошо-то как, сынок!

Груня с сыном вышли утром из лагеря в начале шестого. Благо, летом светает рано. Скользя бесшумно, как тени, собрались быстро, без лишней суеты. Вовка засиделся, ему хотелось на волю. Молодое резвое существо рвалось на просторы. Груня не утерпела и перед самым выходом заглянула в палатку к мужчинам. Она приблизилась к немцу, потрогала его лоб. Тихонько вздохнула, покачала головой, проверила наличие аспирина и положила походную аптечку на видное место. Подошедший Вовка шепотом спросил:

— Ну как он, мам?

— Горит. — Мать повернула к сыну печальные глаза. — Ну, ничего! Не дети малые — разберутся. Ты сапоги где оставил?

— Под навесом, на видном месте, там, где Славины стоят.

— Ладно, пора идти.

Шли легко. Вовка не пустил мать впереди себя.

— Я сам! Хватит тебе!

И правда, за спиной у сына Груня чувствовала себя легче. Шли в тумане как в жидком киселе. Под ногами чавкало и хлюпало. Горбатые кочки да колышущийся ярко-зеленый ковер — как толстая лохматая шкура древнего животного, прорванная кое-где от старости. Наконец край неба вспыхнул, как раскаленное железо, брошенное из горна под молот. Солнце поднималось медленно. Болото осталось позади. Вышли, передохнули, почистились. Шагать по твердой земле — одно удовольствие! Вовка помчался по лесу, как молодой олень. Верхушки-молодых сосенок приветливо махали победителю. Он уходил от матери в сторону и разведывал возможный путь. Груня делала заметки. В некоторых местах тайга росла так густо, что казалось не то что пройти — палку не просунешь. Громовы искали выход.

— Володя, имей в виду, сынок, что проход мог и зарасти. Наш дед Савелий если и ходил этим путем, то очень давно.

— Да я помню об этом. — Володя сидел рядом с матерью на земле. — Как ты думаешь, наши-то немец с переводчиком в тайгу еще сунутся?

— А как же? Немец нам за это деньги заплатил.

— А переводчик?

— Слава на работе. Ему контора заплатит. Ну, что? Как пойдем? Вовка поднялся на ноги.

— А почему ты с Иеронимом по-немецки не говоришь?

— Почему? Наверное, потому, что он от меня этого не ждет. Да и... нечего у Славы хлеб отбирать.

— Ладно, как знаешь. Ты направление выбрал? — повторила вопрос Груня.

— Я думаю, что только так — по подножью горы. Владимир показал рукой. Хорошее место, чистое. Груня с Вовкой подошли к подножию горы, выбирая наиболее подходящее для подъема направление. Летним днем под густыми кронами деревьев было сумрачно и прохладно. Цепь невысоких гор тянулась с севера на восток. Узкие впадины разделяли их. Слышался шум воды. Горные ручьи спешили слиться с речными водами. Старые, сильно разрушенные горы поросли молоденькими деревцами. Пройдет еще немного времени, и тайга поглотит эти маленькие горы, они полностью окажутся под ее покровом.

Мать и сын обозревали местность. Они легко забрались на невысокую горку, с которой открывался замечательный вид. Груня отмела, что цвет хвои деревьев, растущих вблизи гор, отличается большей густотой. Тайга стояла окрашенная в темный сине-зеленый цвет. По мере удаления от гор цвет разбавлялся, становясь светло-зеленым и голубым.

— Вот и подумай, где здесь старец мог поселиться? Где удобнее всего?

— А ты, мам, где бы поселилась?

— Нигде, я бы другое место нашла.

— Значит, пошли дальше, — заключил сын, — раз ты здесь селиться бы не стала, то и старец жил наверняка не здесь.

Груня с улыбкой посмотрела на сына.

— Тогда пошли. Вон там, внизу, мне чудится, будто тропка. Посмотри сам, видишь?

Груня передала бинокль сыну.

— Вижу, вижу. Может, это звериная тропа, но посмотреть стоит. Спуск крутой, иди осторожно!

Груня с сыном лазили по горам до самого вечера. Дважды спускались к подножию и вновь поднимались наверх. Замерзли и устали.

«От реки в глубь тайги проход был вполне удобным, но... как туда пройти? И зачем? Отец четко сказал: «если идти прямо и прямо». А тут зигзаги получаются», — думала Груня, шагая вдоль берега. Вовка уговорил ее возвращаться на стоянку другим путем, не через болото.

Сидя у костра, Иероним и Слава жадно слушали рассказ Груни. Весть о переселении в новое место они восприняли с радостью. Слава откровенно ликовал. Иероним рассеянно улыбался и выглядел задумчивым. Груня осведомилась о его самочувствии. Слава перевел и уставился на немца с немым вопросом в глазах.

— Не надо удивляться. Вчера я родился заново. Чувствую себя так, словно у меня послеродовая горячка.

— Господин Иероним, вы в состоянии продолжить экспедицию?

— Да, не беспокойтесь.

— Напротив! У меня есть все основания для беспокойства. Нам предстоит проделать большую работу.

— Я справлюсь.

— У нас есть рация. Мы могли бы связаться с базой и запросить вертолет для эвакуации...

— А я бы вернулся к завершению работ? — Иероним грустно улыбнулся. — Нет. Это не по мне. Вы мало меня знаете, госпожа Громова. Случай на болоте не характеризует меня. Я — участник многих экспедиций. И на этот раз настроен пройти испытания вместе со всеми, до конца. Мы найдем скит? — задал вопрос историк, глядя в глаза женщине.

— Да. Но нам придется поработать.

— Аграфена Савельевна! — обратился Слава. — А болото там есть?

— Есть, но оно в стороне.

— Хоть это хорошо.

— Не беспокойся, теперь все будет в порядке. Володя разведал новую дорогу. По берегу реки пойдем, там не провалимся.

День сменялся новым днем. Раз в неделю связывались с базой. За две недели трижды прилетал вертолет. Сара отправляла мужу и участникам экспедиции продовольствие, медикаменты, одежду и обувь. Секли дожди, пекло солнце, а участники экспедиции упорно обследовали горную цепь. Горки были невысокие, но хлопот хватало. Все, обдираясь об острые камни, уже не по одному разу лечили синяки и ссадины. Кроме того, в горах водились змеи. Это обстоятельство приводило в неописуемый ужас впечатлительного Славу. Груня чувствовала, что напряжение нарастает. Две недели в тайге для городского жителя превратились истинное мучение. При каждом удобном случае она старалась оставить Славу в лагере. Ей казалось, что даже Иерониму легче, когда Славы нет рядом. Вечерами историк заносил записи в свой полевой дневник, а утром, подтянутый и бодрый, отправлялся на разведку.

У Груни ныла лодыжка. Накануне она не удержалась на осыпи. Проходив целый день по горам, она устроилась отдохнуть среди камней на лапнике. Нагретые за день камни медленно остывали. Владимир и Иероним еще не подошли. Таежница рассматривала тайгу в бинокль. Мерещились квадраты. Глаза устали, и Груня на минуту расслабилась, уронив голову на руки. Сначала она решила, что гудит у нее в голове. Подняла голову, прислушалась к себе, вновь опустила. Убрала из-под головы руки, одним движением стянула с головы платок и прижалась ухом к камням. Да, сомнений больше не было — под камнями, в глубине гор, слышался шум воды.

Груня села. Усталости как не бывало. Сердце тревожно забилось. Еще не отдавая себе отчета в том, что она обнаружила, и в том, что за этим открытием может стоять, она интуитивно почувствовала, что нащупала ниточку.

С утра небо затянуло, но дождя не было. Вышли рано. Глядя, как таежница собирает в свой рюкзак веревки, фонари, перчатки, пакеты, лопатку, Иероним догадался, что она действительно напала на след. Им овладело возбуждение. Настроение улучшилось, душа встрепенулась, предчувствуя близость открытия. Работа предстояла большая.

Исследователи разошлись в разные стороны. Историк, подняв голову, оценил склон горы на пригодность для человеческого проживания, но она не отвечала никаким требованиям и не производила особого впечатления. Постояв еще некоторое время в раздумье, он повернул назад. Груня и Слава его уже ждали.

— Эта горка совсем невысокая, — начал обсуждение Иероним, — ее вершина наполовину срезана, и мы ее практически осмотрели. Думаю, что макушка горы нас вряд ли может интересовать. Северная сторона не представляет ничего интересного. Гора обрывается отвесно, к ней не подступиться, если ты не альпинист.

Иероним перевел дух. Слава, воспользовавшись паузой немца, поумничал:

— По восточной стороне мы поднимались — там ничего нет! Это точно.

— А как вы находите западную сторону? Иероним посмотрел на Груню.

— Западная сторона поросла деревьями! Там негде жить, — опередив Груню, влез со своим замечанием Слава.

— Госпожа Громова, а вот если бы вам пришлось устраивать себе жилье в горах, где бы вы предпочли поселиться?

— Где бы я предпочла поселиться? Да... это вопрос! И мне его, кстати, задают уже не в первый раз! — Груня остановилась и замерла. — Господи! Где бы я предпочла поселиться?!— развеселилась вдруг Груня.

Иероним и Слава смотрели на нее с нескрываемым удивлением.

— Я бы поселилась у подножия и с солнечной стороны! Господин Иероним, как же мы сразу не догадались! Ведь старец — человек немолодой, где ему по горам лазить!

— Дело не только в этом! Я хорошо помню, как вы пересказывали свой давний разговор с отцом. И поэтому боюсь упустить что-то важное. Ваш рассказ произвел на меня впечатление. Теперь посмотрите сюда. — Все трое высунулись вперед. — Эта гора с южной стороны имеет наиболее привлекательный вид. Она мне нравится! Гора, под

имаясь вверх, образует... м-м-м-м-м... ярусы. Разделим ее условно на четыре. — Иероним водил тоненьким прутиком, объясняя своим товарищам план действий. — Наша задача — обследовать каждый из них и взять образцы. Свидетельством близкого жилья человека может быть всякая мелочь, — с привычной деловитостью наставлял историк своих товарищей. — Это могут быть гвозди, осколки стекла, обрывки ткани, угли, обломки дерева, истлевшая бумага, обрывки кур животных, черепки, которые мы уже находили. Одним словом, всякий «человеческий мусор».

— Понятно, — протянул Слава, — но это небезопасно! Я не умею по горам лазить!

— Тебе и не придется, — сказала Груня, вынимая из своего рюкзака широкий кожаный пояс, — страховать будешь. Эх, Володька в этом деле был бы незаменим!

Но Владимир, ко всеобщему сожалению, лежал с растяжением.

— Госпожа Громова, — остановил историк Груню. — У меня на родине — а я живу в горной стране — мне приходилось заниматься альпинизмом. Позвольте мне выполнить эту работу. А вы и Слава будете меня страховать. Договорились?

— Конечно! — в который раз за Груню ответил переводчик. Подойдя к краю, немец взялся вбивать костыли и, глядя вниз, сказал:

— Что скажете, госпожа Громова, нравится вам эта сторона?

- Пока мне трудно сказать утвердительно. Надо посмотреть хорошенько, тогда я вам отвечу. Внизу у подножья горы — болото!

Груня достала полевой бинокль. Она медленно водила им, разглядывая болотце и выше него поросшую молодняком небольшую полянку. Теперь все внимание исследователи перенесли на южную сторону.

«Да, Иероним прав, с северной стороны неуютно, там старику явно делать нечего, — еще раз перебирала известные факты Груня, стравливая понемногу веревку. — Хотя кто знает, в каком возрасте он поселился здесь! Дров собрать негде, это факт! Гора обрывается отвесно, не прилепишься. Каменные валуны понавалены, обходить приходится».

— Взгляните. — Груня передала бинокль Иерониму. — Вот там, вдали, блестит река... Человеку без воды никак!

— Значит, мы на верном пути!

— Думаю, что так. С богом!

Иероним оказался хорошим альпинистом. Он без особого труда поднялся на уровень второго яруса и, уцепившись рукой за выступ, решительно орудовал лопаткой.

— Что вы там делаете? — спросила Груня, видя, какие усилия прикладывает историк.

— Разгребает что-то, — предположил Слава.

— Эта полка только казалась небольшой! — громко крикнул Иероним. — Я пытаюсь расчистить ее, и у меня получается!

— Зачем вы это делаете?

— Я смогу на нее встать!

— Ого! — воскликнул Слава. — Ну и дела!

Иероним продолжал работать, шаркающие звуки и грохот от падения камней разносились далеко вокруг.

— Как дела? — в очередной раз спросила Груня. Довольный историк возвестил бодрым голосом:

— Я стою на ногах! Мне удалось расчистить достаточно места, чтобы стоять в безопасности.

— Слава богу! Что видно? Расскажите!

— У меня под ногами много места, я стою свободно. Если мне удастся расчистить больше, один из вас сможет присоединиться ко мне!

Через некоторое время историк бодро позвал:

— Слава, вы можете подняться ко мне. Здесь достаточно места для двоих! Захватите с собой перчатки! Трава колючая!

— Как вы думаете, что вы раскапываете? — спросила Груня.

— Не просто думаю, я уверен, что это — горная тропинка!

— Куда она ведет?

— Мне хорошо видно, точнее — я могу угадать, как тропинка спускается вниз, к подножью. А что наверху, сказать не могу — здесь поворот!

— Ну, я пошел.

Слава приготовился к подъему.

—Ты не боишься? А то давай я! — предложила Груня.

— Нет! Здесь же невысоко! А там уже есть готовая площадка. Я пошел!

Груня, страховавшая Славу, почувствовала, как ослабли веревки, и Слава громко оповестил о своем прибытии. Работа пошла быстрее, грохот камнепада заполнил округу.

Мужчины дважды менялись, копали по очереди. Саперная лопатка и охотничий нож помогали им в работе. Камни на тропинке были небольшими и легко извлекались со своих мест. В основном тропа заросла травой и колючим кустарником. Наконец, места стало достаточно для того, чтобы и Груня смогла присоединиться к товарищам.

— Чем ты копаешь?

- Господин Иероним лопатку забрал, а я охотничьим ножом орудую.

— Он наверх поднимается?

— Да, он на том участке, что за поворотом. Здесь уже можно пройти посмотреть.

— Сдается мне, что этим путем пользовались, — присмотревшись, сказала Груня.

— Да, это точно! Господин Иероним сам так сказал.

— Правильно сказал.

- Вот здорово! Когда мы ее раскопаем, то станет ясно, куда нам двигаться! Хорошо бы эта дорожка сама нас к скиту привела!

Груня и Слава рассмеялись и принялись за работу. Копали долго. От охватившего волнения все взмокли. Приходилось часто вытирать пот. Глаза горели. Хотелось найти скит старца, и как можно быстрее. Когда-то дорожку прорубили в каменном ложе, и теперь она уводила Иеронима наверх, а Груню и Славу — вниз. Попетляв между камнями, она плавно сходила к подножию горы. Ступив на землю, Груня вздохнула с облегчением, отошла подальше и взглянула со стороны. От соседней горки ее отделял небольшой ручеек, погромыхивавший камешками и терявшийся ниже, в болоте.

«Старичок-то не простой был, по всему видать! — подумала Груня. — Ни за что на свете мне бы не найти этой тропинки, если бы ее Иероним сверху не углядел! Еще каких-нибудь лет пять — и никто бы уже ничего не нашел!»

Подошел немец. Вслед за Груней и Славой он спустился к подножию по расчищенной горной тропе.

— Отличная тропинка! Не правда ли?

Его глаза лучились радостью. Груня догадалась, что у него что-то есть. Немец бережно держал в руках первые находки. Как великую драгоценность все трое рассматривали полуистлевший тоненький кожаный ремешок и костяную пуговицу.

— Здорово! Поздравляю!

Исследователи, счастливые и торжественные, стояли и смотрели на находки. Последние сомнения рассеялись. Разгадка рядом. Они улыбались, каждый думал о своем. Изрядно проголодавшийся Слава вернул историка и Груню к действительности.

— Аграфена Савельевна, а обед скоро будет?

— Скоро, скоро, — встрепенулась Груня, — место надо выбрать, костер развести, воды набрать.

— Костер? Это я мигом, — оживился Слава.

Груня, подхватив котелок, отправилась к ручью за водой. Когда она вернулась, мужчины подошли напиться.

— Хорошо бы провести анализ воды, — предложила Груня.

— Да. Я согласен с вами, — Иероним продолжал рубить сучья найденного сухого дерева. — Госпожа Громова, я думаю, что вода минеральная.

— А на вкус — обычная! — объявил Слава. — Если старец ее пил, значит, она хорошая.

— Конечно, хорошая, откуда здесь плохой взяться? — поддержала Славу Груня, разжигая костер. — А я вот о чем думаю: цвет у травы необычный! И хвоя на деревьях темная...

— Вода поднимается с большой глубины, через горы...

— Ну и что?

— Как ну и что? Значит, в воде что-то есть. Скорее всего, господин Иероним прав — вода минеральная!

За поздним обедом решили продолжить работы завтра. Слава хотел отдохнуть, а историк — вооружиться техникой.

— Мне необходимо взять фотоаппарат и видеокамеру. Я с самого начала хотел все запечатлеть для семейной истории. Вы не возражаете, госпожа Громова?

—Конечно, нет, — обрадовалась Груня, — я тоже хочу поскорее в лагерь. Как там мой Вовка? Горную тропинку мы нашли, источник воды — тоже. Это немало для одного дня. Я очень довольна.

Утро выдалось ясное. Поднялись рано. Бодрые и энергичные, все ждали от этого дня больших событий. Собирались быстро, перебрасывались шутками.

«Вот хорошо, что Вовка рядом будет, — думала Груня, — мне с ним спокойнее. Бог даст, все закончится хорошо».

Груня прочитала про себя молитву и занялась привычными делами.

На том же месте, что и вчера, поблизости от горной тропы разбили лагерь. Вовке устроили навес — весь день впереди. Стреножили лошадь, принесли воды, нарубили сухое дерево для костра. Иероним зарядил и приготовил для съемки аппаратуру.

— Аграфена Савельевна, господин Иероним предлагает сделать фото на память, а потом работу начнем. Как вы на это смотрите?

— Положительно смотрю. Память останется, и аппаратуру проверим!

Все четверо встали в ряд. Груня поддерживала Вовку, который стоял на одной ноге. Фотоаппарат сработал в автоматическом режиме и запечатлел лица четырех таежных разведчиков. Они еще не подозревали о том, что ждет их впереди.

- Господин Иероним, где вы думаете установить камеру? — Я хотел вас попросить об этом. Не согласитесь ли вы, Слава, снять наиболее важные моменты?

— А как я узнаю, что они важные?

— О, об этом не стоит беспокоиться, я вам скажу.

— Хорошо, я согласен! Покажите мне, как пользоваться камерой.

— Конечно, это просто.

Пока Иероним проводил со Славой занятие по практическому применению видеокамеры, Груня поднялась по дорожке в гору.

«Так, ну и что мы видим? Работы здесь еще часа на два, может, три, а дальше что? Дорожка упирается в гору. Все, дальше идти некуда. Странно! Так вот почему Иероним вчера промолчал! Мы все были уверены, что дорога приведет нас в скит, а тут...»

- Госпожа Громова, — присоединились к ней Иероним и Слава — что вы об этом думаете?

— Удивляюсь...

— Вот и я вчера удивлялся! На какое-то время мне даже стало страшно! Полная иллюзия, что стена монолитная, правда? — с нескрываемым азартом сказал историк.

— А разве нет?

— Слава! Начинайте съемку. — Иероним был настроен очень воинственно. — Я хочу, чтобы мы потом могли посмотреть, каким нам показалось вначале это препятствие!

Все имевшиеся в запасе металлические предметы, хоть сколько-нибудь пригодные для раскопок, Иероним прихватил с собой. Решительно отослав Груню вниз, мужчины взялись за расчистку.

— Нам троим здесь не поместиться. — Иероним вручил Груне видеокамеру. — Как только мы обнаружим что-то интересное, мы позовем вас.

— Я могу присоединиться к вам, господин Иероним?

Груня, выждав час, вернулась на тропинку. Работа шла полным ходом,

— Конечно!

Было заметно, что историк озадачен.

— Аграфена Савельевна! Вот я говорю, — начал с горячностью Слава, — даже если мы уберем эти камни... они тяжелые, но занимают не так много места! Для человеческого жилья этого недостаточно, даже для самого скромного! А дальше — гора.

— У меня другое мнение, — тихо промолвила Груня.

— Возможно ли, что мы на ложном пути? — горячился переводчик. — Господин Иероним, все-таки у меня остаются сомнения!

— Почему?

— Гора поднимается! Тропинки больше нет! — выкрикнул Слава.

— Там есть пещера, — спокойно объяснила Груня.

— Да, — скромно согласился историк. Его лицо озарила счастливая улыбка. — Я тоже думаю, что там есть пещера. И то, что вход в пещеру замаскирован так тщательно, наводит на мысль, что...

Историк сам оборвал себя.

— Пеще-е-е-е-ра... — протянул Слава. Глаза его разгорелись. — Да-да, вполне может быть. Теперь мне все ясно! Значит, будем искать пещеру! Я за камерой схожу!

- Беги!

— Одни камни, и какие! — Груня взялась за работу на том месте, где работал переводчик. — Я была уверена, что мы найдем деревянное строение. Пусть сильно разрушенное... А тут одни камни!

—Я тоже немало удивлен, госпожа Громова. Верно, дерева пока не попадалось! Эти камни уложили сверху! И тот, кто этим занимался, был очень сильным человеком, уверяю вас! Настоящий богатырь!

— Господин Иероним, как? Как вы себе это представляете? Старец жил совсем один, — возразила Груня. — Мой отец мне ни о ком больше не говорил.

— Я не знаю, как. Можете меня упрекать, я это заслужил, но инстинкт ученого мне подсказывает, что в последний момент кто-то извне проявил участие! Сам старец сделать этого, конечно, не мог.

— Куда бы, интересно, он пошел? Его дом здесь, идти ему некуда. Слава уже успел вернуться.

— Смотрите! Слава богу, нашлось! Слава, камеру!

Зоркий глаз археолога выцепил среди трещин кусок гнилого дерева.

— Есть! Есть! Дерево! — закричал Слава. — Вова! Мы нашли дерево!

— Что-о-о-о? — еле слышно донесся голос Вовки.

— Слава, пожалуйста, сходи, скажи ему, что мы нашли, а то мучиться будет!

— Может быть, это был обвал в горах? — предположил Иероним. — Такое нагромождение камней! Я верю и не верю, что это — дело человеческих рук!

— Обвал? А как же тропинка? На ней больших камней не было!

— Верно! — подтвердил Слава.

— Уверена, что нет! Эти камни уложили специально!

Груня и Иероним методично работали. Стали чаще попадаться щепки. Догадка историка подтверждалась.

«Богатырь, богатырь, как тебя зовут? — думала Груня, выворачи­вая валуны. — Не батюшка ли мой камешки эти навалил?»

Прибежал Слава.

- Как он там?

- Нормально! Говорит, что погода может испортиться.

— Надо же! А мы палатку не взяли! — опечалилась Груня.

— Аграфена Савельевна! А почему вы верите в Бовины прогнозы?

Груня улыбнулась.

- Как не верить? С самого детства не было ни одного случая, чтобы он ошибся.

— А как Вольдемар угадывает погоду? — заинтересовался и историк.

— Не знаю. Спросите у него.

Исследователи выворачивали вросшие в землю валуны и сбрасывали вниз. Глядя, как они летят, каждый думал:

«Какой недюжинной силой нужно было обладать, чтобы затащить их сюда! Разбирать завал намного легче, чем укладывать. Это верно. Неизвестный богатырь здорово потрудился. Ломать — не строить!»

Груня и Иероним переглянулись. Оба уже чувствовали усталость.

— Перерыв? — предложил историк, сожалея, что на такой тяжелой работе у него нет другого помощника, кроме Груни.

Груня кивнула головой в знак согласия и подумала: «А богатырь-то наш один, небось, упирался!»

Не то, чтобы Груня очень устала — работа была ей не по душе. Томило что-то. Когда Слава пересказал слова Вовки, что погода может испортиться, Груня испытала душевное облегчение. Ей хотелось оттянуть момент встречи со старцем. Чуяла душа таежницы, что ничего хорошего эта встреча им не сулит.

— Площадка делается шире. После отдыха я попрошу Славу разбирать со мной. Госпожа Громова, вы не должны работать на тяжелой работе, — высказался, наконец, немец.

— Вы напрасно беспокоитесь, но все равно, пусть будет по-вашему А я шалашом займусь. Будет крыша над головой. От дождя спрячемся.

— Что такое шалаш?

— Походный дом из веток! — уточнил Слава.

Вовка приготовил чай. Иероним в который раз испытал истинное удовольствие от «громовского» чая. Никогда прежде он не пил такого напитка. Историк взял кружку обеими руками, закрыл глаза и втянул аромат. На его лице отразилось блаженство. Глазастый Вовка молча улыбался и поглядывал на немца.

Тучи наползали со всех сторон. Стремительно,захватывали участки неба.

— Вова, сынок, перебирайся в шалаш! Аппаратуру береги! Груне приходилось действовать очень быстро. Небо потемнело.

Слава и Иероним пришли вовремя. Груня только-только успела выкопать вокруг шалаша канавку для воды, как ударили первые капли дождя.

— Это и есть шалаш?

Иероним озирался по сторонам и притрагивался к стенам.

— Молодцы! Спасибо! — похвалил Слава. — А то мокнуть бы нам сейчас под дождем. — Шепотом переводчик поинтересовался: — А покушать у нас, случайно, ничего нет?

— Чего шепчешь? — рассмеялась Груня. — Найдем, что покушать, Володя постарался.

Для охоты и рыбалки у Груни времени совсем не оставалось, а Вовка лежал. Ко всеобщему удовольствию Сара щедро снабжала исследователей концентратами и консервами. Вовка успел разогреть еду в банках еще до дождя. Он забросил банки в кипяток и «поварил» их - еда готова!

Дождь затянулся. Бранясь и чертыхаясь, громыхал гром. Злилась хищная молния. Ее удары не достигали цели, старая поджигательница «мазала», а силы шли на убыль. Скрежеща и извиваясь, она сбежала далеко за горизонт. Поднялся ветер. Ветер был на стороне людей. Высокие деревья с интересом наблюдали за небесной баталией, то качались из стороны в сторону, то застывали в немом изумлении. А потом, обновленные и радостные, без устали махали разлапистыми ветками, приветствуя победителя.

После дождя продолжили работу. Пока было много камней, не осторожничали — выворачивали и сбрасывали. Ловко орудуя самодельным костылем, прискакал на одной ноге Вовка, принес горячий кофе и камеру. Иероним одарил Вовку взглядом, полным благодарности. Груня слушала, как они говорят между собой, и улыбалась. В отношениях между Вовкой и Иеронимом наладилось полное взаимопонимание, они становились друзьями. Оба говорили на невероятной смеси русско-немецкого языка, помогая мимикой и жестами. Вовка учил немецкий в школе, а в институте латынь. Все сгодилось. С самого начала экспедиции, в течение всех трех недель, проведенных в одной компании, Вовка говорил с Иеронимом только по-немецки, Иероним с Вовкой только по-русски, и результат не замедлил сказаться. Молодые люди учились и учили друг друга. Груне приходилось только удивляться: как они понимают друг друга? А они понимали и вели довольно содержательные беседы.

— Я тут с вами сижу? Мне тоже интересно, что там есть?

— Посиди. Как там Слава? — с улыбкой спросила Груня.

— Отдыхает. Тонкая натура!

— Тонкая? — с сомнением спросила Груня. — В народе говорят: так тонко, что толсто!

Мать и сын посмотрели друг на друга и улыбнулись. Почему-то улыбнулся и немец, наверное, понял.

Чем ближе становилась цель, тем внимательнее становились исследователи, присматривались, прислушивались. Вовка приник к камере. Сомневаться не приходилось, из-под камней они то и дело извлекали прогнившие до трухи деревяшки. Старое дерево скрипело и рассыпалось.

— Как я понимаю, из дерева была сложена целая стена и пристроена прямо к горе, под козырек! Я нашла дверную ручку и петли из толстой кожи, значит, здесь был вход! — объявила Груня.

— Браво! У меня есть кости, пуговица, кожа и много угля. Глина и глина. Много, я не беру.

Иероним то и дело откладывал в сторону найденные предметы быта. Вдруг он дотронулся до руки Груни и сделал знак прислушаться.

Замерли. Из глубины все явственнее слышался шум воды, чувствовалась сырость. Теперь они внимательно следили за кровлей. Раскапывали все глубже, забрались под самый козырек — на голову сыпалась земля и мелкие камешки.

— Как будто белка дупло чистит...

Груня не успела договорить. Закричал Вовка:

— Мама, осторожно!

Сын первым увидел, как сверху сначала тоненьким ручейком, а потом целой лавиной обрушилась масса земли, песка и глины вперемешку с камнями и мусором.

Груня и Иероним метнулись в разные стороны. Никто из них не пострадал, только выкупались в пыли и грязи. Отряхиваясь и кашляя, исследователи вышли наружу — отдышаться.

— Мама, Иероним, вы целы? Что это было? — спросил перепуганный Вовка.

— Я целый, — сиплым голосом сообщил немец, наглотавшийся пыли.

— Пусть пыль осядет, потом посмотрим, — ответила Груня.

Немного погодя она вернулась и взглянула вверх. Мельчайшие пылинки оседали и кружились в солнечных лучах. Сквозь провал заглядывало солнце.

— Смотрите! — воскликнула Груня. — Здесь дыра, оказывается, сквозная! Мы камни убрали, а «пробка» сверху и провалилась!

Иероним и Вовка, задрав головы, с интересом рассматривали образовавшееся отверстие. Иеронима осенила догадка, он подобрал лопатку и, вытянув руку вверх, взялся скоблить.

— Сажа? — спросила Груня.

— Она.

— Здесь печка была!— догадался Вовка, и его глаза заблестели.

— Верно. Там много угля! Я нашел много.

— Печка... — мечтательно протянул Вовка.

Оценивая взглядом расчищенную площадь, Груня сказала:

— Вот теперь становится ясно, как было устроено жилье. Одна стена наружу, а все остальное — в горе. Отсюда открывается отличный вид!

— У меня монолит! — воскликнул немец. — Я рыл до дна. Госпожа Громова, особая осмотрительность! Дайте мне это место!

Груня посторонилась. С ее стороны за камнями обнаружилась деревянная стена. В солнечном свете, проникающем сверху, было хорошо видно: бревна лежали горизонтально, одно на другом, и ничем скреплены не были. Движения историка сделались расчетливыми и осторожными.

— Мам, — Вовка вытянул шею, — это здесь! Смотри, там, наверное, еще один вход! Он заложен бревнами! Я снимаю! Сейчас увидим! Бревна не сбиты, ими просто загородили вход. Осторожно!

Вовка не смог усидеть на месте и, встав на колени, подполз ближе. Они оба, мать и сын, стояли за спиной археолога и, затаив дыхание, следили за его движениями. Тихо работала камера.

Иероним постучал по бревенчатой стене. Прислушался.

— Вам помочь? — горячим шепотом спросила Груня.

— Здесь не сложно.

Вот натужно заскрипело дерево. Не поддалось. Иерониму достались лишь трухлявые щепки.

— Вова, смотри тут! Я пошла за фонарями, — предупредила Груня.

— Ладно, мам, давай быстрее, — шепотом откликнулся сын.

Напряжение нарастало. У Иеронима от пота на спине потемнела рубашка. Наконец, историк вывернул верхнее бревно. Шум воды вырвался наружу.

— Ну что? — выдохнула Груня. Она вернулась, слегка запыхавшаяся — бежала в гору, боялась пропустить что-то важное. — Заглядывали?

— Заглядывали. Еле паутину разодрали, все заросло. Ничего не видно, только полоса света на дне, — доложил Вовка.

— А там не глубоко?

— Нет, — не поворачивая головы, сказал Иероним и бросил камешек внутрь.

Все прислушались.

— Верно, не глубоко и сухо! — согласилась Груня.

— Сухо? — В глазах Вовки встал вопрос. — А вода шумит.

— Пусть шумит.

— Фонарь! — попросил историк. Вынув второе бревно, он включил фонарь и просунул руку в отверстие.

Груня встала за спиной историка и вместе с ним заглянула в пещеру.

— Мам! — послышался жалобный голос сына.

— Не переживай зря! Пока ничего не видно! Одна чернота.

— Работаем, работаем...

Немец сосредоточился и почти не говорил.

К тому моменту, когда вход в пещеру был полностью освобожден, волнение достигло наивысшей точки. У историка чуть заметно тряслись руки, когда он застегивал на поясе карабин от страховки.

— Паутина как канаты! Надо же! — удивлялась Груня.

— Прежде всего — максимум осторожности! — наставлял товарищей историк.

Иероним шел первым. Груня и Вовка страховали. Стоя на входе, они осветили пещеру двумя фонарями. Оценить ее размеры не представлялось возможным, свет фонарей не достигал противоположной стены. Бесполезно рассеивался, отражаясь от мелкосетчатой паутины. Все пространство было плотно затянуто. Иероним сделал шаг — паутина начала рваться и трещать. Историк медленно двинулся в глубь пещеры.

— Мам, ты правда считаешь, что там могут быть ямы?

— А почему нет?

— А как тут старец жил?

— Обходил или заложил чем. Время прошло, сейчас провалы могут открыться.

— А вода?

— Вода там есть, это точно! Слышно, как шумит... Пещера большая, значит, это где-то в глубине.

Иероним вернулся весь мокрый. Грязь стекала по его лицу. Он утирался рукой, снимал с себя липкую паутину и счастливо улыбался, Громовы, не сговариваясь, проявили выдержку. Они не набросились с вопросами, а терпеливо ждали, когда историк сам заговорит.

— В пещере сухо. Вода дальше. Сначала — грязно и паутина, потом много воды. На стенах вода, на голову вода!

— А-а? — не выдержал Вовка.

— Никого не встретил! Пусто! — Иероним улыбнулся и принялся освобождать свои ноги от комков паутины.

Груня внимательно слушала историка. Вдруг в ее мысли ворвался голос сына.

— Ма! Ты почему молчишь?

— Думаю, сын, думаю!

— Нужен много света!

— «Нужно», — машинально поправил Вовка.

— Согласна! И я об этом думаю. Без факелов нам не обойтись. Пещера большая! Господин Иероним, вы пока отдыхайте, а я факелами займусь. Вова, осторожно! Давай, я помогу подняться! Береги ногу, а я — в лес.

Изготовление факелов — дело нехитрое и много времени не заняло. Груня, не входя в пещеру, засунула внутрь руку с горящим факелом и подожгла паутину. На мгновение все пространство осветилось, как днем. Пламя вспыхнуло и кинулось вглубь, сжигая на своем пути густую сеть, сотканную пещерными умельцами за десятки лет.

— Здорово! — восхитился Слава и приготовился нырнуть в проход.

— Слава, стоп! — остановил переводчика немец. — Особая осторожность! Максимум!

— Сначала факелы установим — выход отметим, а то станет темно, и не выйдем!

— Выйдете! — рассмеялся Вовка. — Я буду на входе сидеть и вас звать, чтобы не заблудились.

— Там может не быть много места! От темна... — Историк умолк, осознав, что говорит неправильно. — Там может не быть много места, — повторил он для убедительности.

— Слава, поджигай! — скомандовала Груня. В свете фонарей она вошла в пещеру, огляделась, нашла трещину на скале и уверенно воткнула факел.

Смола потрескивала, факел разгорался. Иероним и Слава вошли следом за ней и встали у входа. Как живые колыхались от малейшего дуновения обгоревшие лохмотья паутины. Исследователи прошли несколько шагов, не выходя за освещенный круг, воткнули второй факел.

— Ну вот, совсем другое дело! — облегченно вздохнул Слава. — Видно все как днем.

Исследователи цепочкой двинулись вперед. Шли медленно, дорогу освещали фонарями, через небольшое расстояние ставили факелы, поджигая один от другого. Вслед за людьми, осторожно пробуя силы, по стенам пещеры странно и причудливо потянулись огромные тени.

— Здесь поворот. Дальше — вода, — не оборачиваясь, предупредил Иероним.

Груня и сама уже почувствовала, как влага оседает на лице, шум воды слышался рядом. Сделалось тепло и влажно. Пахло как-то особенно, но определить запах пока не удавалось.

— Господин Иероним, зажжем факел? Посмотреть хочется, что здесь такое!

Укрепили факел, смола трещала и брызгалась, никак не хотела гореть. Черная тень от пламени странно и жутко заметалась по пещере, ломаясь и вытягиваясь в щелях.

— Не горит никак! — взвизгнул Слава. — Подальше надо воткнуть, здесь с крыши капает!

— Загорит! Влажность высокая! — откликнулась Груня, поворачивая факел.

И вот в красном свете факела исследователи увидели то, к чему стремились столько времени — подземный водопад! Из широкой горизонтальной расщелины в скале, с высоты полутора метров срывалась стена воды. Она ненадолго собиралась в маленькое бурлящее озерцо, но, не успев опомниться, соскальзывала через край и неслась дальше. Над озерцом стоял легкий туман.

— Ничего себе стиральная машина! — определил Слава.

— Джакузи? — улыбнулся немец.

— Тепло... Интересно, вода очень горячая? — с надеждой спросила Груня. После «купания» в облаках пыли ей захотелось помыться, понежиться в тепленькой водичке. — Песочек мелкий, чистый...

Исследователи примостились на краю озерца. Груня сначала осторожно вытянула ладонь над водой, а потом смелее побулькала рукой.

— Температура воды... — нарочно протянула Груня.

— Какая? — жадно спросил Слава.

— Умеренная. Потрогайте! Всех троих посетила одна мысль.

— В ручье вода ледяная, а здесь кипит! — буркнул Слава. — Можно, я залезу? Озерцо неглубокое... как ванна.

Груня и Иероним переглянулись.

— Давай! — скомандовала таежница.

— Аграфена Савельевна, подержите камеру!

Слава мигом разделся, пальцами худых длинных ног еще раз зачем-то потрогал воду и шагнул в водоворот.

— Ууууууух! — проревел переводчик, погружаясь в воду, и тут же, как пружина, подскочил от испуга.

«Ууууууух!» — только что народившееся, молоденькое, насмерть перепуганное эхо заметалось по пещере, не находя выхода.

— Тихо ты! — остановила парня Груня. — Эхо!

— Ой! Как я испугался! — Слава без сил опустился в воду. — Прямо сердце в пятки ушло.

— Господин Иероним, присоединяйтесь, а я пока осмотрюсь, — предложила Груня.

— А что тут еще осматривать? — поворачивая голову влево и вправо, спросил Слава. — Пещера закончилась, и слава богу. А то все думали-думали, как бы не встретить чего, не навредить, а тут ничего нет! — Непосредственный Слава высказал общие мысли. — Ой, водичка, хорошо-то как! Ой, благодать! Как давно я в теплой ванне не сидел! Потом схожу за мылом и мочалкой и помоюсь, как следует! Аграфена Савельевна! А может, и Вовку позовем? Нет, правда! Места хватит! Факелы горят, дорогу видно, ничего страшного... и водичка тепленькая!

— Я схожу за ним.

— Мама! — воскликнул сын. Засунув голову в пещеру, он разглядывал освещенные факелами черные внутренности горы, пока не увидел выходящую из-за поворота мать. — Мама! Как там? — нетерпеливо выкрикнул он. — Я слышал такой вой, все в порядке?

— Вставай, пойдем, сам увидишь! Где твой костыль?

— Вот он! А что вы там нашли?

— Озеро. Слава уже плещется, тебя зовет.

— Как это, — с недоверием переспросил Вовка, — плещется?

— Обыкновенно. Вода теплая.

— И все! — было видно, что Вовка разочарован. — Все, — буднично ответила мать. — Пошли.

Обнаженные тела мужчин поблескивали в свете факела, как намазанные маслом.

Вовку приветствовал восторженный голос друга. Немец молчал. Груня догадалась, что он молчит под гнетом разочарования.

— Володька, давай быстрее! Твоя нога вмиг поправится! Тут так хорошо!

— Сейчас! — Вовка запрыгал на одной ноге. Груня взяла в руки камеру:

— Уселся? — спросила она сына.

— Уселся, ой, хорошо!

— Только громко не кричи, здесь эхо! — предупредила сына Груня и обратилась ко всем остальным: — Ну что, дорогие мужчины, вы не будете возражать, если я вас сниму на память?

Ее слова потонули в ликующем гвалте. Идею приняли на ура. Слава и Вовка, несмотря на предупреждение, опять перестарались. Притаившееся было эхо усилило голоса и, перетрусив еще больше, чем в первый раз, рванулось, заметалось, с разбегу стукнулось о стену и плюхнулось в обморок. Все смолкло, ребята дружно захохотали.

Вечером все четверо сидели у костра. Солнце тяжело сползало с небосвода к самому краю земли, подпалив облака. Вся западная сторона неба была залита багрянцем. Но постепенно грандиозный небесный костер угасал, как и его младший брат на земле. Тьма все туже натягивала бархатное покрывало. Землю окутала мягкая летняя ночь.

После подземной ванны у всех проснулся волчий аппетит. Вовка совершенно серьезно и совершенно бесполезно уверял мать, что после купания его нога зажила как по волшебству, и он может ходить. Груня не поддавалась на уговоры сына. Она вскрывала горячие банки с консервированной едой и раскладывала в миски.

— Не спеши, сынок. Еще несколько дней — и встанешь на ноги.

— Мама, почему ты не веришь, что вода целебная? Живая вода! Неужели ты не почувствовала?

— Верю. Почувствовала.

— Тогда почему?

— Ешь и ложись, завтра поговорим, я тоже устала.

— Ясно, я мигом!

Угомонились быстро, без лишней суеты. Провалились в плотный сон без сновидений.

Иероним проснулся как от толчка. Было прохладно, утренний туман рассеивался, оставляя на траве блестящую, тяжелую как ртуть росу. В соседней палатке, по-детски посапывая, спал Вовка. Груни не было. Подобрав фонари, историк направился в пещеру. Чутье его не обмануло. В пещере горели факелы. Но на этот раз они отмечали дорогу не в сторону водопада. Груня воткнула их в другом направлении. Историк застал Груню за работой. Она разбирала еще одну кладку. Тот, кто это сделал, был, несомненно, талантливым человеком. Настоящий мастер маскировки. Подобрал и уложил камни под самый свод пещеры так, что не возникало никаких сомнений в том, что стена рождена природой, а не умелыми человеческими руками.

«У этой женщины абсолютный слух!» — удивился немец. Он только еще подходил, а Груня услышала его шаги, обернулась и позвала:

— Идите сюда! Здесь тайник!

Историк с восхищением посмотрел на женщину: «Я бы не догадался! Вот это чутье. Как ей это удалось?»

— Что это? — забыв поздороваться, спросил Иероним.

— Пока не знаю, но за камнями есть полость! Это точно.

— Как это вам пришло?

- Сама удивляюсь. Меня насторожило то обстоятельство, что все получилось как-то слишком просто. Пусть водопад, пусть озеро с целебной водой, пусть даже золотой песок! Но зачем все так тщательно прятать? Вот я и решила простучать стены. Доброе утро, сынок!

— Доброе утро! — откликнулся Вовка. — Как ты услышала?

— Имеющий уши — да услышит! — откликнулась мать. — А Слава что?

— Спит. Что вы делаете? Здесь еще что-то есть? — Вовка хотел засунуть нос.

— Возможно, — сухо ответила мать.

— Мам, я не вовремя пришел? — спросил Вовка и, не дожидаясь ответа, засобирался. — Тогда я пошел, у меня дел полно: костер разведу, лошадей напою, завтрак приготовлю, каши сварю. Меня уже нет, секретничайте!

Только после того, как Вовка скрылся из виду, Иероним спросил:

— Про песок как вы догадались? Темно...

— Отец всю жизнь мыл, смолоду, места в тайге знал. На это наша семья жила.

Иероним вспомнил про вазу династии Мин, виденную в доме Груни: «Ну вот, на одну загадку ответ нашелся».

— Госпожа Громова имеет острый глаз, большой опыт. Работаем, я помогаю вам.

— Что здесь может быть?

— Вы не... — у немца не нашлось слова, но Груня поняла его мысль.

— Догадываюсь, но боюсь своих мыслей! — призналась таежница.

— Уверен — могила, — заявил историк. Груня остановилась, уронила руки.

— Да. Скорее всего, вы правы. Вопрос теперь только в том: кто ему помогал?

— Ваш отец? — не задумываясь, предположил немец.

Груня уставилась на немца немигающим взглядом, поэтому и пропустила шорох. Иероним и Груня, стоявшие под стеной, опоздали на считанные секунды. Стена обвалилась до того, как они успели отскочить. Все произошло мгновенно. Сначала с сухим треском по стене рванулись вверх трещины, ломая и разрывая ее, как бумажку. А потом каменная кладь обрушилась с торжествующим грохотом. Взметнулось густое облако пыли. Обвал похоронил обоих исследователей.

Вовка проворно заканчивал дела. Ждал мать. Вот уже и Слава проснулся. Мать и Иероним не возвращались. Заткнув рот неумолчному Славе второй порцией каши, Вовка вернулся в пещеру.

— Ма-а-а-ма-а-а! Ма-а-а-ма-а-а! — в диком испуге закричал Вовка. — Ма-а-а-ма-а-а!

Он догадался, он уже понял, что мать под завалом. Мысль о том, что он может потерять ее, оглушила, сдавила горло. Вырывались нечленораздельные звуки, он орал, скулил и что было сил разбрасывал камни в стороны, не умолкая ни на минуту. Сознание отказывалось принять, что матери больше нет, что с ней произошло непоправимое. Все, что у него было в жизни с самого дня рождения — это мать. Сильная, мудрая, гордая. Потерять мать значило для него не меньше,

ем потерять собственную жизнь.

— Мама! Мама! Мама! — твердил Вовка. — Мама! Первое, что ему попалось на глаза — пара ног.

— Мама! — жалобно позвал Вовка и с еще большей яростью стал расшвыривать ненавистные камни. Душа дрогнула лишь на миг, а стальные челюсти страха уже вонзились в нее. Руки и ноги предательски задрожали. По спине пробежала змейка пота. Вовка был смертельно напуган. Так напуган, что сам не заметил, как жгучая волна необходимости не просто захлестнула его, она вырвала его из глубины самого себя. Сомнения растаяли. Победе не существует замены! Вовка это знал. Ему любой ценой нужна была победа. Проигрыш означал смерть. Мальчик превратился в мужчину.

Тревожить пострадавших Вовка не стал. Они оба были без сознания. Мать лежала на боку. Раскрывшаяся пола куртки Иеронима защитила ее лицо, а он сам, по сути дела, стал для нее щитом от камнепада. Видимых повреждений на теле матери не было. Груня дышала с трудом, неровно, часто замирая. Вовка наклонялся над ней и, затаившись, прислушивался. Дышит! Состояние немца вызывало большие опасения. Затылок мужчины представлял собой кровавое месиво. Немец изредка тихонько стонал, и это внушало надежду.

Вовка сбегал сначала к палатке, собрал все, что только было из медикаментов, подушки, одеяла. В следующий момент сорвал со стены факел и, обложив камнями, пристроил поближе, включил фонари. Время, в течение которого он бежал по тропинке — выпало. Уверовавший в целебность озерной воды, Вовка набрал полный котел и бережно обмыл лица матери и немца.

— Мама, мама, ты меня слышишь? – без конца твердил Вовка и гладил ее лицо. Остатками воды тщательно вымыл руки, обработал спиртом. Разложил на чистой салфетке все содержимое медицинской сумки. «Какое счастье, что Сара дала нам эту сумку. Здесь все есть! Вот что значит капиталисты — заботятся о себе. Иглы острые. Шприцы разовые. Капельницы пластиковые, а не то, что наши — сообщающиеся сосуды! Всё есть, всё — стерильное, работай в свое удовольствие, ничего кипятить не надо».

Вовка поудобнее устроил своих дорогих пациентов, укрыл одеялами. Предстояла трудная работа. Студенту-шестикурснику впервые приходилось оперировать в походных условиях. Но другого выхода не было.

«Сколько Слава провозится с рацией? Пока прибудет вертолет, сколько времени пройдет? – подсчитывал Вовка, готовясь к операции. — Мало ли, что может случиться. Один бог ведает... Я обязан оказать ему помощь».

Нисколько не стесняясь своих мыслей, Вовка прочитал про себя

молитву: «Господи Иисусе Христе, спаситель наш! Прошу тебя: помилуй и спаси рабов твоих Аграфену и Иеронима от внезапной смерти, от всякого зла, защити и помилуй, Господи. Аминь». Совсем ребенком он как-то случайно выучил ее, и она всегда жила в его памяти. Вот и пригодилась. «Ну, с Богом!» - повторил он слова матери и взялся за дело.

Два часа пролетели незаметно. Когда Вовка бинтовал голову несчастного немца, тоже молился. Ныла спина, от напряжения горели глаза, сомнения разъедали душу. «Слава даже не появился, — только сейчас заметил Вовка, — вот с...»

Вдруг сквозь строй невеселых мыслей к нему пробился слабый голос матери. Вовка подскочил как ужаленный.

- Получилось, сынок? - спросила мать, еле шевеля бескровными губами.

— Мама! — выдохнул Вовка и замолчал, его горло сдавило волнение. — Мама!

— Как он?

— А ты? — Глаза сына затуманили слезы, он не сумел справиться с собой.

— Руки-ноги целы... ушиблась сильно... голова гудит. А он?

— Не знаю, мам, — честно признался Вовка, — всё, что я мог — сделал. Обколол. Промыл, зашил, как учили, но не знаю... Хочу капельницу поставить, вдруг сотрясение или... Ничего же нет, как узнать? - Он осекся, но затем снова продолжил: — Слава с рацией возится, вертолет хотим вызвать, но что-то долго его нет...

— Сынка, помоги мне подняться...

— Мам, ты бы полежала! — сказал сын, а сам, бережно обняв мать за плечи, тихонько помогал подняться. Он знал, что мать разлеживаться не будет — не про нее это.

— Давай на волю. Больно темно здесь, на солнце хочу.

Мать и сын медленно брели к выходу.

— Тебе искупаться надо. Вода в озере живая, враз на ноги поднимет! Ты не один умный! Я за купальником пошла, — отшутилась Груня. Она брела, еле переставляя ноги. Как только вышли на воздух, мать закашляла и присела на камни отдышаться.

— Иди, посмотри, как там Иероним, а я посижу пока. Иди!

На тропинке послышался топот.

— Аграфена Савельевна! Как хорошо, что вы вышли, а то Вовка сказал, что вас завалило, — прозвенел Слава. — Пойдемте скорее, мне нужна ваша помощь, я ничего не могу сделать с рацией!

— Слава! Ради бога, не кричи, у меня голова раскалывается! Потом, всё потом... Костер горит?

- Нет, погас… Вовка ушел, а я с рацией этой возился, некогда было, - начал оправдываться переводчик.

— Запали заново! Давай...

— А вы как же? А где господин Иероним? Я же ничего не знаю!

— Иероним в пещере, там Вова его лечит, он больше меня пострадал… иди…

— Ладно, вы пока здесь посидите. Я мигом!

«Хорошо, что ушел - пустозвон,- с досадой подумала Груня. Голова сильно болела.— Похоже, что сотрясение.

Вышел Вовка.

- Ну?

— Стонет.

— Сейчас наш звонарь прибегал, что-то у него с рацией не получается. Пошли, посмотрим. Только вот что... Иеронима надолго одного оставлять нельзя. Не угробить бы нам мужика. Он же сам, по своей воле, меня собой накрыл. Понимаешь?

— Понимаю.

— То-то.

Груня долго сидела у костра, пила чай. Потом натерлась своей мазью, с головы до ног завернулась в простыню и легла отдыхать. Проспала пять часов подряд. К вечеру, прихватив фонари, пошла купаться на озеро. Проснулся аппетит. «Живая вода» подействовала благотворно — Груня пришла в себя.

— Ну как он, Вов?

— А ты?

— Яв порядке. Поспала, поела, теперь мне совсем хорошо! Я тебе помогать пришла. Иди сам поешь, там Слава ужин приготовил, а я с ним посижу. Давай!

- Ужин? Слава?

— Представь себе!

— А-а-а-а-а... банки! — догадался Вовка.

— Банки, но это лучше, чем ничего!

После ужина с великой осторожностью переложили пострадавшего в спальный мешок. Слава помогал, только при этом морщился и обещал упасть в обморок. Но все обошлось. Оказалось, что переводчик панически боится крови.

— Вова, разводи костер. Слава, заготовь дров побольше, ночью в пещере будет холодно. И мой спальник принесите, я буду в пещере ночевать.

— Как в пещере? — возмутился Слава. — А я что же, один буду на улице спать? Как хотите, а я с вами!

И, подумав, добавил:

— Помогать буду.

Слава подготовился просто. Нарубил огромную кучу дров и перенес в пещеру все, что было. Лошади и пустые палатки остались под открытым небом. Слава с чувством исполненного долга уселся у веселого костра, налил в кружку чаю и, жмурясь от удовольствия, как чеширский кот, потягивал ароматный напиток.

— Вова, скоро спать, пойдем искупаемся? За Вовку ответила Груня:

— Иди, сынок, иди, ты сегодня намотался.

— А рация?

— С рацией у нас проблема. Батарейки сели, — тускло сообщил Слава.

— Как же так? А запасные?

— Пропали!

— Славка, не мути, — взмолился Вовка, — у нас раненый! Вертолет нужен срочно!

— Вов! Я что, не понимаю? Не знаю, где они. Всё перерыл. Сейчас, когда переносил вещи, снова посмотрел — нету! Может, когда тот лагерь сворачивали, бросили где? Не знаю, честно! Слава остановился и замолчал.

- Вова, — тихо позвала мать, — иди ополоснись, и ложитесь. Я первая буду дежурить — днем выспалась. Утро вечера мудренее. За ночь все узнаем, иди.

— «Живой воды» принести?

— Принеси, и песка прихвати, — согласилась мать. Она все больше доверяла чутью сына. Вода действительно обладала целебными свойствами. - Смотрите, там ведите себя тихо — эхо разбудите!

Как только парни скрылись за поворотом, Груня подскочила и начала активно действовать. Разбросанные Вовкой камни она укладывала в одну кучу, так, чтобы получилась горка. До сих пор никто из ребят не обратил внимания на то, что открылось после обвала стены. Все были слишком заняты.

«Вот и хорошо, что не углядели, — думала Груня, лихорадочно складывая камни. — Всё потом, всё потом! Если наш немец не выживет, все старания будут напрасны!» В куче камней и пыли лежала длинная, в рост человека, деревянная колода. Чьи-то могучие руки срубили толстенное, в два обхвата дерево, распилили и выдолбили изнутри. Зачем — Груня догадывалась. Потемневшее и потрескавшееся деревянное ложе так и стояло на своем месте, до поры до времени не замеченное исследователями. Груня торопилась.

— Аграфена Савельевна, у нас договор с «Большой землей», — послышался голос переводчика. — Если мы не выходим на связь в установленное время, они связываются с нами. А если поймут, что связи нет, то вертолет прилетит сам, без приглашения!

— Ну вот и хорошо! Слава богу! А теперь спать! Доктор, ваши рекомендации?

— Песок на лоб. Если что — буди! Дождя не будет.

Дождя не было. Ночь прошла спокойно. Груня то и дело дотрагивалась до лба Иеронима, проверяла — нет ли жара. К утру похолодало. Груня подкинула дров в костер, укуталась поплотнее. Наклонившись к Иерониму в очередной раз, она поняла, что ее подопечный замерз. Чуть-чуть дрогнули веки, что-то изменилось в лице, немец пришел в сознание.

— Господин Иероним, как вы себя чувствуете? Немец приоткрыл глаза, но молчал.

— Вы меня слышите? Если вам трудно сказать, покажите глазами, — попросила Груня.

Немец молчал, но уже по-другому. Подполз чуткий Вовка.

— Ма, как он? — хриплым со сна голосом спросил молодой доктор.

— Пришел в себя, но молчит.

Вовка занимался историком. Утренний туалет с омовением «живой водой» пошел ему на пользу. Для ухода за раненым Вовка использовал мягкую губку. Тело мужчины было в сплошных синяках и ссадинах. Выступили гематомы. Иероним молчал, но все же смог выпить через трубочку Грунин настой. Его мутные глаза ничего не выражали.

— Мама, как ты думаешь, сотрясение есть? — шепотом спросил Вовка.

— Есть, и большое. — Предвидя вопрос сына, она объяснила: — Я по глазам вижу. Нельзя его тревожить. Сейчас для него лучшее лекарство — это покой.

— Ой-ей-ей! Что же делать-то? Ты чем его поила?

— В том-то и дело, что ничего путного у нас с собой нет! — с досадой сказала Груня.

— Есть, — горячо возразил Вовка, — Сара нам положила в сумку всякую всячину...

Он дотянулся до сумки и начал доставать из нее препараты. Громовы все обсудили. Молодой врач начал лечение. Груня пошла в лес посмотреть нужные травы. Тревожные мысли не оставляли ее, приставали и мучили. Обстоятельства складывались так, что экспедицию следовало немедля сворачивать. Заказчик лежал с травмой.

«С другой стороны, — размышляла Груня, — шевелить его нельзя. Набегут шавки, начнут выслуживаться, только напортят. Здоровый мужик, а еще дураком останется. А так полежит, все само на место встанет. Вот так. И хорошо, и плохо. А как рассказать ему о том, что мы нашли в последний день? Я должна выполнить свои обязательства».

Груня была довольно далеко от стоянки, когда послышался шум винтов вертолета.

«Вот и прилетели, — обрадовалась она. — Все само собой разре­шилось. Экспедиция закончена».

В лагерь Груня вернулась к вечеру. Вовка перенес все оставшиеся вещи в палатку. От костра шел одуряющий запах жареной рыбы. Сын тренировался: выделывал замысловатые па на ровном участке перед костром.

Глава 7. Открытие.

— Наконец-то! — проворчал Вовка.

— Не ворчи, а? — попросила мать. — Как пахнет! Молодец, сыночек! Как я по человеческой еде соскучилась!

— Устала? Как себя чувствуешь?

— Хорошо. Рассказывай, как все прошло?

- Как? Обыкновенно. Я им все подробно описал. Когда, как и что случилось, что сделал, чем пользовал пострадавшего, время указал, дозировку. Погрузили прямо в спальном мешке.

— Вот это хорошо, меньше растрясут!

- А то! Слава полетел с ним, рад и счастлив, что избавился от тайги. Иеронима сразу отвезут в областную больницу, обследуют. Меня приглашают...

— Туда. Показания давать. Чаю налить?

— Обойдутся! Налить. Спасибо, родной мой.

- Завтра домой, или делами займемся? – лукаво улыбнулся Володя.

— Как! Ты догадался?

— Имеющий глаза — да увидит! Мам, тут еще такое дело...

— Что?

— Слава, этот болтун, так быстро собрался, что половину вещей господина Иеронима оставил.

— Ну и что? В городе вернем. Сложи аккуратно.

— Я-то сложу, а ты пока вот это посмотри! — Вовка вручил матери блокнот историка. — Далеко не листай, ты же у меня деликатная. Прочитай, что на первом листе написано.

Груня взяла в руки добротный блокнот с обложкой из крокодиловой кожи и открыла. На первом листе стояла изящная надпись:

— «Der Doktor I. V. von Geschele, an Geburt Tag von Kollegen auf Arbeit. August 1982, Geneva»* — прочитала Груня и уставилась в одну точку. — Фон Гешеле, фон Гешеле... Вов! Он фон Гешеле!!! — в который раз произнесла ошеломленная своим открытием Груня.

— Ну как? — с довольной улыбкой спросил Вовка, но тут же осекся. — Мама, ты что?

— Почему? Почему? — Губы Груни тряслись и не слушались. — Почему его все звали «господин Иероним», это что, мода такая? — Безутешная Груня не находила ответа на свои многочисленные вопросы. — Выходит, что он сам приехал, чтобы... А зачем он приехал? Отыскать следы родственников? А я?

— Мама, я не хочу показаться пессимистом, но почему ты уверена, что он приехал именно с этой целью? А если... ну, сама понимаешь?

— Конечно, понимаю! Конечно... Сокровища — вот его цель! Это и понятно... Зачем же он тогда в тайгу полез? Сынок, — после минутного раздумья спросила мать, — а как ты считаешь, его сразу повезут в Швейцарию?

— Если голова на плечах есть, то подождут, — уверенно сказал Вовка.

— Вот и хорошо. Вот и слава богу! Пока он будет лечиться, мы успеем присмотреться. Узнаем, что он за человек, тогда и поговорим!

— А если это просто совпадение?

— Нет, Вова, — совершенно успокоившись, откликнулась Груня. — Таких совпадений не бывает! Это наш Гешеле.

Вход в пещеру заложить не удалось, оставили как есть. Старца похоронили. Оставлять его тело в открытой пещере не решились. Соскочившая крышка открыла их взору чудо — после смерти святые не подвержены тлену. Груня и Вовка прочитали молитву, перекрестились, покаялись, попросили прощения за невольный грех.

Громовы вернулись в Привольный 15 июля, через четыре дня после завершения экспедиции. Первой их встретила Любовь Тарасовна. Оглядываясь по сторонам, она страшным шепотом сообщила Груне новость.

- Груня, ты только не волнуйся, — дипломатично начала учительница, — но мне удалось кое-что выяснить! Пока вы были в экспедиции, я много общалась с госпожой Сарой Мартинсон-Гешеле! Груня, что с тобой? Почему ты улыбаешься?

Груня помолчала, собираясь с мыслями. Вовка опередил мать:

- Спасибо, Любовь Тарасовна. Мы уже знаем, что господин Иероним носит фамилию Гешеле.

- Люба, как так случилось, что к нему все обращались по имени? Так принято? Я не знала.

— Это все фокусы старика Извекова! Он к ним так привык, что стал звать по именам. Вот скажи, вас с иностранцами кто познакомил?

- Модест Борисович.

- Вот-вот! И меня, а когда заявил «мадам Сара», она поправила его, вот так и выяснилось... Ну и как? — В глазах Любови Тарасовны теснились страх и интерес.

- Никак. Мы поздно узнали. Иероним уже улетел.

— Как улетел?

Подруги засиделись за разговором до полуночи. Вовка тоже не терял времени даром. До изнеможения занимался с Юрием Ивановичем. Учитель по-прежнему был в хорошей спортивной форме и охотно демонстрировал это. Вовке пришлось попотеть. Потом поиг­рал с маленькой Любочкой, которая, наблюдая за отцом и Володей, в нетерпении прыгала на крылечке. Любочку Вовка любил как родную, и она отвечала ему полной взаимностью. А после пил чай с Тарасом Ивановичем и не спеша рассказывал, как прошла экспедиция.

Иероним пришел в сознание среди ночи. Приоткрыл глаза, пытаясь определить, где он. В воздухе сплетались странные запахи. Попискивалааппаратура. В тишине коридора послышались быстрые шаги. За иностранцем присматривали. К постели пациента спешил дежурный врач.

Выдержка то и дело изменяла Саре. Последнее время она стала реже появляться в больнице. Перевозить пострадавшего в Швейцарию врачи категорически запретили. Медленно тянулось время. Ждать Сара не умела. Сколько она ни просила, Энн никак не удавалось выполнить поручение хозяйки. Обе были в отчаянии. В сибирской глуши о стимуляторах читали только в газетах. Работники аптеки разводили руками и предла­гали валериановые капли. Сара кляла Страну Советов на все корки.

Третий день мадам Сара пребывала в состоянии ярости. Писка комара было достаточно, чтобы вывести ее из равновесия. Она никуда не выходила, о состоянии больного справлялась горничная.

Энн услышала шум битой посуды, как только вошла в вестибюль гостиницы. Она бежала по лестнице, а ей вслед укоризненно смотрела администратор. Анна метнулась к двери спальни, распахнула дверь и тут же отпрянула. Вовремя! В дверной косяк угодила лампа с туалетного столика. Горничная захлопнула дверь комнаты и заперла на ключ.

— Энн, — раздался из-за двери гневный голос Сары, — отоприте дверь!

Энн молчала, не зная на что решиться.

— Энн! — проревела хозяйка.

— Мадам! — голос Анны срывался. — Управляющий отелем уже предупредил, что выселит нас, если мы будем нарушать общественный порядок. А вы не послушали! Вы опять были неосторожны, мадам!

— Энн, отопри! Я не желаю сидеть под замком!

— Мадам! Поверьте, я никогда не позволила бы себе ничего подобного, но вчерашний наряд полиции... Мадам!

Голос Анны стал совсем жалобным. Она зарыдала и повернула ключ.

Замерев от страха, девушка села на стул возле двери. Она закрыла лицо руками и ждала. Дверь медленно отворилась. Сара в пижаме и одном тапке вышла из спальни. Она почернела и осунулась. Глаза провалились.

— Энн!

Девушка вздрогнула от голоса хозяйки, как от удара.

— Энн! Не надо так пугаться, это всего лишь я — ваша несчастная хозяйка!

- Мадам... — Анна всхлипнула и опустила руки. Спокойный голос Сары удивил и обрадовал бедную девушку. — Мадам, не стоит так волноваться! У меня хорошие новости. Сегодня утром я узнала клинике, что доктор Гешеле пришел в сознание. Он все помнит и понимает. Какое счастье, мадам! Анна прижала руки к груди.

— Спасибо, Энн! Действительно, прекрасные новости. Значит, доктор Гешеле пришел в сознание, — бормотала вслед за горничной потрясенная Сара, — он все помнит и все понимает. Хвала создателю...

Ноги Сары подкосились, и она повалилась на пол. Энн подхватила теряющую сознание хозяйку.

— О, мадам, для вас это было слишком сильное потрясение! Вы так измучились, вы так исстрадались. Доктор болен, а мы здесь совсем одни, это так тяжело! Как я вас понимаю. Но теперь, мадам, все будет по-другому!

— Энн, — позвала Сара слабым голосом, — не бросайте меня!

- О, мой бог, мадам, как вам это пришло в голову! Бросить вас в таком положении, мадам?

Анна покачала головой.

— Энн, вы не знаете... вы не знаете...

- Что такое? — насторожилась девушка.

— У нас... у меня... — Голос Сары слабел. — Будет ребенок... это точно...

— Мадам, мои поздравления, — тихо и с большим чувством сказала Анна. — Дети — это счастье! Пойдемте в спальню. Я уложу вас, приведу в порядок и приготовлю что-нибудь легкое.

В спальне царил чудовищный погром. Саре на мгновение стало стыдно.

— Простите меня Энн. Это... моя беременность, — неловко оправдывалась хозяйка.

- Ничего-ничего, все уже позади, — подбадривала горничная будущую мать, а сама быстрыми движениями стряхивала с постели осколки стекла и керамики прямо на пол. — Ложитесь, мадам, и ни о чем не беспокойтесь. Вы отдохнете, а вечером мы вместе навестим доктора Гешеле. Все встанет на свои места, все будет хорошо!

«Беременность! — воскликнула про себя девушка, уложив хозяйку в постель и оценивая масштабы разрушения. — Ну, если мадам собирается родить дракона, то тогда я согласна, что это из-за беременности, а иначе это никак не объяснить».

Анна, бесшумно скользя по комнате, собирала осколки в разодранную простыню. Сняла с окон занавески и портьеры. Портьеры были целы, но Анна все равно их сняла. «Они мне с самого начала не нравились, а теперь, когда мы ждем малыша, эти портьеры оскорбляют наши эстетические чувства! Все вокруг должно быть красиво! Когда будем уезжать — оставим. Надеюсь, что тогда в отеле не станут про нас сплетничать. Представляю, как будет рад доктор. Скорее бы он выздоровел. Господи, пошли ему исцеление! Иначе... Нет, не буду думать об этом. Мадам Сара, бедняжка, материнство должно изменить ее».

Пока Сара спала, Анна проделала большую работу. Спальня хозяйки преобразилась до неузнаваемости. Только простыня и подушка, на которой спала Сара, остались прежними, все остальное Анна заменила. В большой вазе благоухали белые розы, кружевная занавеска на окне колыхалась от дуновения ветра. Горничная все подобрала с большим вкусом. На туалетном столике хозяйки Анна заменила косметику. В красивом небесно-голубом флаконе стояли духи от Нины Ричи «Ожидание», специально для беременных. Новенькие розовые с мягкой опушкой тапочки без каблука и розовый, с чудесной вышивкой халат ждали хозяйку. Ничто не напоминало об утренней неприятности.

Сара села в постели и огляделась. Ее сердце затопила волна благодарности.

«Энн! Милая девушка. Что она от меня терпит! Какие тапочки, где она их раздобыла? Как красиво! У нее отличный вкус. Надо сделать Энн хороший подарок на Рождество!»

Сара сунула ноги в тапочки и прошлась но спальне.

— Энн, — тихо позвала Сара, но горничная не откликнулась.

— Энн, — не дожидаясь ответа, продолжила хозяйка, — эти портьеры мне нравятся! Теперь я понимаю, что меня так раздражало! Браво, моя маленькая Энн, вы блестяще справились с работой. «Да, это хорошая работа!» — так обычно говорил мой папа.

— Мадам! — В открытую дверь спальни заглянула Анна, она слегка запыхалась. — Я приготовила чай! С той травой, что нам подарила мадам Громова.

— Хорошо, Энн! Отличная идея. Мне необходимо привести себя в порядок.

Было очень удачно, что Громовы встретили в больнице Сару и ее горничную. Груня уже подумывала о том, что ей придется нанести визит жене Иеронима. Радость отразилась на лице художницы при виде Груни, глаза просияли.

— Ах, госпожа Громова! — воскликнула Сара. — Как я рада вас видеть! Господин Громов, добрый день, как поживаете?

— Добрый день, мадам Сара, спасибо, у меня все хорошо!

— Здравствуйте, мадам Сара! — Груня всматривалась в лицо молодой женщины. — Простите меня... вы хорошо себя чувствуете?

Сара не ответила на этот вопрос. Она представила Груню:

— Энн, эта дама — наша знакомая, мадам Громова.

— Мне очень приятно, мадам Громова, познакомиться с вами, — отозвалась приятным, мелодичным голосом горничная, которая, к удивлению Груни, неплохо говорила по-русски.

— Анна Клейн, моя горничная.

— Мне тоже очень приятно, Анна. Вы хорошо говорите по-русски! — похвалила Груня.

— Мадам Громова, — подала голос Анна, — мы рады вас видеть! Но испытания, выпавшие на долю мадам Сары, истощили ее силы!

— Не волнуйтесь, самое страшное позади. Мадам Сара, — Груня понизила голос, — мы уже не в первый раз приходим в больницу, но пас не пускают.

— И нас тоже. Выходит врач и говорит с нами и больше ничего!

— Вот мы и решились на... хитрость! Володя надел свой белый халат и шапочку и...

-Одним словом, я с господином Иеронимом виделся, беседовал, — вклинился в беседу Володя. — У него все хорошо. Он спрашивал про вас, мадам Сара. Очень соскучился. Велел не беспокоиться и беречь себя!

Груня бросила на сына взгляд, полный недоверия.

«Как складно излагает наш доктор, — усмехнулась она про себя. — В первом издании «Сказаний о докторе Гешеле» никаких упоминаний о жене не было! Молодец, вовремя сориентировался, поддержал бедную женщину Ну, стервец, погоди, задам я тебе! Бедолагу Иеронима перекосило бы от такой наглой лжи! Несчастный только глазами водить может, а он!»

— О, господин Громов, вы вернули меня к жизни! — на глаза Сары навернулись слезы.

— Давайте присядем, — предложил Володя, — и спокойно поговорим.

— Да, да, конечно! Столько волнений... Мадам Громова, вы должны дать мне обещание навестить нас, прошу вас, не отказывайтесь! Мне так одиноко, — попросила Сара.

«Что и говорить, тревога и беспокойство изменили эту женщину», — подумала Груня и согласилась.

— Ваша подруга — Любовь Тарасовна, та, что живет в поселке Привольный — составила нам очень приятное знакомство!

— Я рада это слышать! Мы давно знакомы с Любовью Тарасовной. Володя был ее учеником в школе.

— Очень милая, любезная дама. Мы жили, не зная неудобств! Сара глянула на горничную. Анна в знак согласия активно закивала.

— И все вместе собирали в лесу грибы, — добавила от себя горничная.

— О, грибы! — Лицо Сары озарила улыбка. — Мы тогда еще не знали, что с моим мужем произошло несчастье!

Все примолкли, не зная, что сказать. Вовка нашел выход из положения.

— Мама, мадам Сара, Анна! Вы пока тут посидите, а я попробую проскользнуть в отделение, к господину Иерониму! Узнаю, как там и что, и вам расскажу.

— Мы будем вас ждать, — вслед Вовке сказала Сара. — Какой у вас сын...

Груня заметила, как она осеклась и покраснела.

— Что? — Груня заглянула в глаза молодой женщины. — Я вас правильно поняла? — На лице у Груни появилась улыбка. — Какое счастье! Мадам Сара, я вас поздравляю!

— Да, это точно, я уверена! — Сара подняла на Груню счастливые глаза. — Я бы очень хотела, чтобы мой муж узнал новость. Я так боялась, что в обмен на ребенка бог заберет у меня мужа! Я так нервничала,— призналась художница.

В гости Громовы пришли с подарками. В красивой коробке Груня преподнесла травяной сбор, приготовленный специально для беременных. Сара, как ребенок, прижала коробку к груди. Будущая мама нуждалась в поддержке!

Накануне Груня была у Иеронима. Вовка, воспользовавшись белым халатом, провел мать к постели больного. На этот раз им удалось пообщаться с историком и его лечащим врачом. Иероним узнал Груню и улыбнулся глазами.

Громовы старались. Выходить Иеронима они считали своим долгом. Немец не только прикрыл Груню во время обвала, он, как-никак, был родственником! Громовы составляли питательные смеси, кормили его через трубочку. Нетолстый историк так похудел, что его нос заострился, проступили скулы, а тело с каждым днем занимало на кровати все меньше места! Дня через три после того, как его стали кормить «громовскими смесями», на щеках несчастного появился румянец. Груня решила, что настал момент, когда ему можно сообщить приятную новость. Вопреки ожиданию, Иероним отреагировал вяло. Груня повторила, полагая, что он не понял ее сообщения. Но ей пришлось убедиться, что приятная во всех отношениях новость не затронула немца. Саре знать об этом не полагалось.

Вечер в гостинице прошел прекрасно. Пили чай, говорили о здоровье Иеронима и о прогнозе врачей, об экспедиции, шутили, смеялись, строили планы. Основным итогом встречи стало соглашение. Груня позволила уговорить себя позировать. Сара была в полном восторге. Она будет работать над портретом Груни! Анна перевела дух и расслабилась. Вовка и Груня сделали первый шаг к своей цели. Все складывалось так удачно!

Глава 8. Портрет.

Россия. Город Далъногорск. Конец лета 1983 года.

Экспедиция окончена. Можно отдохнуть. Груня, долго не поддававшаяся на уговоры Сары, выбрала наиболее подходящий момент и дала согласие. Они отправились в гостиницу. Семья швейцарского ученого, доктора истории Гешеле снимала в гостинице три номера. Администратору загодя сообщили из обкома партии, что едут иностранные гости. Попросили приготовить лучшие номера. Все с любопытством ждали целую делегацию, а приехало только три человека. В одном номере жили Сара и Иероним, во втором была студия художницы, а третий отвели для горничной.

В хозяйском номере, куда направлялись женщины, не было никого, кроме Анны. С предыдущей горничной, Жюли, произошел несчастный случай, и Сара никак не могла найти ей замену. Требования мадам Мартинсон многих шокировали. Анна Клейн, двадцати шести лет, была блондинкой с длинными волосами, стройной фигурой и личиком повзрослевшего ангела. Ее прежние хозяева покинули страну навсегда и оставили Анне хорошие рекомендации. Они действительно были довольны ее работой. Анна была девушкой здравомыслящей, аккуратной, умелой, обладала утонченным вкусом. Она пришла на собеседование в числе последних. Сара устала выслушивать слащавые речи претенденток и уже собиралась закрыть двери своего дома, как вдруг ее взгляд остановился на прехорошеньком личике девушки, скользнул по ногам, оценивая на ходу детали туалета. Внешний вид новой горничной решил исход дела. Анна была одета недорого, но умело и с большим изяществом. Мадам Сара терпеть не могла безвкусицы!

Поступив на работу к Саре Мартинсон, Анна стала носить форменное платье. В этой одежде девушка выглядела великолепно. Строгое серое платье, белый кружевной воротник и манжеты, белоснежный длинный передник. Только такую горничную могла терпеть в своем присутствии мадам Сара. Советские граждане подолгу смотрели вслед Анне, когда она выходила из гостиничного номера по делам.

Горничная занималась гардеробом хозяйки, то и дело качая головой. Сара была неаккуратной, с ее одеждой постоянно происходили неприятности: пятна краски, затяжки, оторванные пуговицы.

«Сущее наказание эти пуговицы! — ворчала про себя Анна. — Ну где здесь, за границей, можно найти пуговицу к костюму мадам?»

И действительно, купить пуговицы к костюму от кутюр, стоимостью в три тысячи франков в городе Дальногорске было невозможно.

«Придется убрать его до возвращения домой. Мадам расстроится, она его так любит. Нужно приготовить другой, с белым воротником, возможно, он устроит мадам. О-ля-ля! — сокрушенно качала головой Анна. — Интересно, когда-нибудь мадам Сара престанет крутить пуговицы на одежде? Зачем она это делает? Казалось бы, все волнения позади. Господин Гешеле вышел из больницы — такая радость, а мадам даже не помышляет об отъезде домой! Ему необходимо продолжить лечение, а она? Все ее нервы! Как же она несдержанна! Господин Гешеле только спросил ее о работе над портретом, просто спросил, а она взорвалась! «Я ждала, когда ты закончишь свою работу в тайге! Ждала, пока ты выздоровеешь! Теперь твоя очередь подождать меня! Я работаю, не смей мне мешать!» Это значит, что пока она не напишет портрет, мы будем жить в этом городе. Бедный господин Гешеле, он ни в чем не отказывает жене. Мадам Сара беременна! Обычно во время беременности женщины становятся мягче, покладистей, а наша — рвет пуговицы! Такие красивые, дорогие вещи!»

Девушка тяжело вздохнула. Она вспомнила, как три недели назад хозяйка начинала работу над портретом...

Мадам Сара и ее гостья уселись в гостиной на диване. Сара хотела, чтобы мадам Громова осмотрелась, немного освоилась и вела себя свободно. Анна невольно задержала взгляд на Груне:

«Эта женщина такая красивая! Как много иногда Господь Бог отпускает в одни руки! Сдержанная, волевая, спокойная, а главное — какая умная! Мадам Сара слушается только ее. Она — прекрасная модель для работы мадам».

— Мадам Громова, что вы будете пить? На улице такая жара. Груня помедлила и ответила:

— Да что вы будете, то и я. Квасу-то у вас нет?

— Квасу? Квасу действительно нет. — Сара улыбнулась. — Энн, два чая со льдом.

— Сию минуту, мадам. Анна ушла в смежную комнату к холодильнику.

— В это время года у вас всегда так жарко?

Погода в Сибири летом ничуть не интересовала художницу, она тянула время.

Раз на раз не приходится, по-всякому бывает... Действительно, «через минуту» появилась Анна с напитками: Мадам, что-нибудь еще?

— Да. Останьтесь, вы можете понадобиться. Анна тихо отошла в сторонку и уселась на стул возле стены.

— Мадам Громова, вам прежде не приходилось позировать, я это знаю. Поэтому хочу попросить вас, чтобы вы не волновались.

Груня, смущенно улыбаясь, ответила:

— Лиха беда начало! Бог даст, управимся.

— Лиха беда начало. Да. Лиха беда начало. Хорошая пословица, я запомню...

Творческий азарт уже завладел художницей, и она постепенно погружалась в себя...

Сара начала готовить полотно для письма задолго до начала работы. Чувствовала, что оно скоро пригодится. Подготовка занимала иногда до четырех недель, но Сара не жалела времени. Обойными гвоздиками, не глубоко, прибивала холст к подрамнику из хорошо просушенной липы. Постепенно продвигаясь от середины сторон к углам, вбивала гвозди через каждые четыре-пять сантиметров. Натягивать холст приходилось очень сильно, так, чтобы он звенел, как струна, а после Сара мочила его водой для еще большей усадки. Этот подготовительный период был нужен художнице. Она настраивалась на работу, собиралась с мыслями, создавала нужную атмосферу.

Рецептов грунтовки Сара знала великое множество. В школе живописи в Милане и в Берлинской академии художеств технику живописи преподавали отдельным предметом. Перед грунтовкой она дважды покрыла холст теплой проклейкой. Работала с удовольствием, потому что знала: радость творчества впереди, ради этого стоит постараться. Очень строгая в оценке окружающих, Сара и к себе была беспощадна. Все должно идти точно по правилам. Грунт, приготовленный по собственному рецепту, наносила чистой сапожной щеткой...

Сара попросила Груню снять с головы платок. Распустила ей волосы и, раздумывая, какая прическа больше подойдет, укладывала их по-разному. В какой-то момент Груне стало неловко.

— Мадам Громова, можно я уложу ваши волосы иначе? — спросила Сара.

— Так коли взялись, чего уж, — неопределенно ответила Груня.

— Энн!

— Я здесь, мадам.

Сара обстоятельно растолковала горничной свой замысел, а что для этого нужно, Анна знала не хуже, а может быть даже и лучше самой мадам.

Горничная вышла из комнаты, отправившись по поручению хозяйки. Сара зашла в соседнюю комнату, чтобы переодеться, гостья осталась одна. Груня чувствовала себя как маленькая девочка в день рождения. Смущенная и потерянная от всеобщего внимания, она не знала, что ей делать, и как себя вести.

Вернулась Сара. Теперь на ней вместо нарядного платья была длинная рабочая блуза и легкие брюки. Дробно стуча каблучками, возвратилась нагруженная Анна.

— Думаю, мадам, я ничего не забыла, — сказала горничная, выкладывая на стол парикмахерские принадлежности. В парикмахерском деле Анна преуспела. Даже требовательная Сара не могла придраться. Своими умелыми пальчиками Анна создавала из волос настоящие шедевры.

— Это должна быть парадная прическа светской дамы.

Анна и Сара некоторое время посовещались, обсуждая детали. Анна, внешне спокойная и невозмутимая, вымыла руки и приступила к работе. Внутренне девушка ликовала: теперь она не будет скучать!

Вначале, когда мадам Сара объявила, что берет ее с собой в Советскую Россию, Анна очень обрадовалась. Бабушка со стороны ее матери — русская, и Анна довольно хорошо говорила по-русски. В столице страны они пробыли всего два дня. Москва Анне очень понравилась, но она мало успела увидеть. А теперь они заехали в такую глушь, что просто тоска смертная. Некуда выйти и не на что посмотреть.

«Ну вот все и изменилось, — думала Анна, начиная работу. Девушка очень любила наблюдать за работой художницы. — Мадам будет писать портрет с замечательной натурщицы. Как все отлично складывается!»

— О! Мадам Громова, у вас хорошие волосы. Густые, здоровые. Каким средством вы пользуетесь? — спросила Сара между делом.

— Как-нибудь расскажу, — улыбнулась Груня, но говорить не хотелось, она была полностью поглощена происходящим действием. Движения рук Анны доставляли Груне массу удовольствия. А ведь они не знали, что делали ей первую в жизни прическу! Мало-помалу Груня увлеклась. Ей стало ясно, зачем все это нужно. Художница создавала образ.

— Значит, женщина должна быть из старых времен?

— Да, совсем другое время, костюм, прическа... даже взгляд!

— Ой, да получится ли у меня? — улыбнулась Груня.

Анна продолжала расчесывать волосы, делала она это очень осторожно и деликатно, а Сара ответила:

— И даже очень неплохо.

Груне было непонятно, к чему относятся ее слова: то ли к прическе, то ли к картине, но переспрашивать не стала.

— Мадам, — обратилась к Груне Анна, — если будет что-то не так, вы только скажите.

По комнате распространился запах геля, увлажненные волосы Груни стали послушными, и Анна могла делать из них все, что хотела. В работу пошли мелкие и крупные расчески. Зажужжал фен.

— Я хочу посмотреть, как получилось, можно? — подала голос Груня. Как и всякой женщине, ей было свойственно любопытство.

Во время работы Сара становилась деспотом, Никто и ничто не должно ей мешать. Саре вполне достаточно было того, что видит она сама. На художницу сошла волна вдохновения. Просьба модели вызвала ее раздражение, но Сара вовремя опомнилась:

— Еще минутку! Еще терпение, — приговаривала она, скрывая свое недовольство и поправляя локоны. Груня уловила настроение художницы и уже пожалела о своей просьбе. Оценив свой промах, Груня успокоилась, выпрямила спину, подняла подбородок и замерла.

Ждать Груня умела. Сара начала работу. Груня ушла в свои мысли.

И вот с прической закончили. Волосы были подняты вверх и уложены высокой короной вокруг головы. Несколько выпущенных прядей, закрученных в тугие локоны, спускались на спину и грудь.

Сара была довольна. С первого взгляда было ясно, что прическа выбрана удачно. Груня, как по волшебству, превратилась в элегантную даму. Без лишних вопросов они освободили Груню из ее блузки. Как Сара и предполагала, шея, плечи и грудь были безупречной формы. Художница задумалась: к прекрасным глазам и матовой коже больше всего подойдет темно-синий, насыщенный цвет. Все так же в задумчивости Сара вышла из комнаты. Роясь в своем гардеробе и разбрасывая вещи, она особенно не задумывалась, что все это придется складывать обратно: для нее важно быстрее найти нужную вещь.

— Мадам, я могу вам помочь? — Анна заглянула в гардеробную и с ужасом увидела, что натворила Сара. — Что вы ищете?

Только на один миг Сара почувствовала раскаяние за учиненный беспорядок. Продолжая искать, она ворчливо ответила:

— Тот синий шарф, что мы купили где-то по дороге. Где он? Вы не знаете?

— Как же можно, мадам, конечно знаю! Он вот здесь, в коробке с другими шарфами, только лежит внизу. Вы давно им не пользовались.

Роскошный бархатный темно-синий шарф с золотыми обводами окутывал обнаженные плечи Груни, оставляя простор воображению художника.

«На эту шею и грудь просятся самые изысканные украшения», — подумала Сара.

Анна внимательно наблюдала за происходящими на глазах чудесными превращениями. «Только мадам с ее чутьем художника смогла рассмотреть в этой женщине поистине царственную особу!» — с гордостью за хозяйку подумала Анна. В уме девушки мелькнула блестящая догадка, глаза заблестели, ей одновременно с Сарой пришла мысль, что украшения на шее Груни были бы очень кстати.

Анна видела, что Сара занята, и без разрешения вышла из комнаты. Горничные умеют ходить очень тихо, когда нужно. Груня заметила перемещения Анны, а Сара нет. Да ей и ни к чему.

— Мадам, — тихо позвала Сару горничная, словно в комнате был больной. Она знала, что увлеченная хозяйка может взорваться от малейшего пустяка. Боже сохрани ей помешать, если она работает. — Только взгляните.

— Энн! Сколько раз... — Сара осеклась. Анна держала раскрытую коробку, где на черном бархате поблескивал гарнитур из жемчуга — серьги и колье.

— Я думаю, это как раз то, чего недостает? Не так ли?

— Боже, Энн! Ну, конечно! Энн, что бы я без вас делала, — с чувством сказала хозяйка.

— Спасибо, мадам, — скромно ответила девушка и уселась на тот же стул у стены.

Сияние жемчуга преобразило Груню, добавляя ей изящества и благородства. Придворная дама какого-нибудь Величества, да и только!

В мастерской, куда они перешли, Сара придирчиво выбирала место и усаживала Груню так, чтобы правильно падал свет:

— Положение туловища вот так, чуть-чуть развернем в сторону. Хорошо! Так. Еще немного! Отлично. Так, наша головка... Поворот головы небольшой, четверти на три. Ну, вот так! Теперь можно писать.

И вот в номере повисла тишина. Именно так Сара больше всего любила работать.

Рисунок на холсте Сара делала углем. Тщательно смоделировала форму будущего портрета. Проработала светотень. Работала с наслаждением: она так долго ждала этого момента. Когда рисунок был готов, Сара обвела его акварелью, стряхнула тряпочкой остатки угля.

Художница работала с большим азартом, кроме работы ничто на свете не волновало ее. О своей беременности она не заговаривала. Господин Гешеле уже вышел из больницы. Казалось, что Сара совсем не рада его возвращению. Они были как чужие. Разлука длиною в два месяца сделала свое дело. Мужу требовались уход и внимание, а жена целиком ушла в работу. Долгожданная беременность не радовала ни жену, ни мужа. Каждый жил в своем мире. Иероним был слишком слаб, а Сара — слишком занята. Историк, оставшись не у дел, не знал, куда себя деть. С утра уходил в библиотеку и возвращался только вечером. Он все еще чувствовал слабость, уставал, даже от небольшого напряжения болела голова. Сара едва ли замечала его отсутствие.

В этот день Сара особенно увлеклась. Только спустя пять часов, благодаря приходу Иеронима, Груня обрела свободу. Сара широкой кистью заканчивала первоначальный подмалевок, когда Иероним вошел в студию жены. Пахнуло настоявшимся запахом льняного масла, клея, скипидара и еще чего-то. Иероним уже хорошо разбирался в этих средствах, его интересовала работа жены.

Он знал, что помешает, и знал, как этого не любит жена. Он старался быть деликатным. Когда-то он любил Сару и ее одержимость в работе, по-прежнему ценил в ней талант художника. Иероним остановился и посмотрел на жену. Ею нельзя было не любоваться, настолько глубоко вдохновение охватило ее. Сара работала кистью, она сама, все ее существо было этой самой творящей кистью...

«Какого ребенка она мне родит? Что ж, увидим, когда он появится на свет. Терпение!»

— У вас был перерыв? — тихо спросил Иероним.

- Еще нет.

- А когда ты начала работу?

— Как только ты ушел.

— Бог мой, Сара, что ты делаешь?

— Мы работаем, Иероним, не мешай! — теряя терпение, ответила Сара.

— Я вижу, дорогая...

— Очень хорошо, не мешай!

— Сара, опомнись, меня не было пять часов! Госпожа Громова все это время сидит неподвижно!

— Не может быть. Боже, как быстро пролетело время! Мадам Громова, простите меня, — запоздало раскаялась Сара, — когда я работаю, то ничего не вижу. На сегодня сеанс окончен. Большое спасибо.

Сара с видимым сожалением накинула на мольберт покрывало, сложила кисти в специальную подставку с керосином и пошла мыть руки.

— Вы не останетесь с нами поужинать? — донесся до Груни голос Иеронима. — Сейчас самое время, я ужасно проголодался!

— Спасибо, поздно уже. Сын должен прийти домой, мы всегда ужинаем вместе, — ответила Груня, поправляя свою одежду.

— Как поживает Вольдемар? — вежливо поинтересовался Иероним.

— А вы приходите к нам в гости и узнаете! Володя будет рад повидаться с вами! Мадам Сара, я приглашаю вас к нам в гости! — Груня улыбалась. — В субботу у Владимира занятия до трех часов, так что к шести часам прошу!

Груня устала, но старалась не показать этого. Говорила бодрым голосом, улыбалась.

«Свобода! Слава богу, усидела. Да, у Сары тяжелая работа», — подумала Груня и, расправляя затекшую спину, встала на ноги.

Анна по привычке помогала: сняла с нее шарф и драгоценности и уложила в футляр.

—Мадам, — тихо сказала Анна Груне, — вы поразили меня своей выдержкой! Браво!

— Слава богу! Терпением не обделил, — ответила Груня, глядя на себя в зеркало.

Теперь она стояла в нерешительности, то и дело оглядываясь на зеркало и гадая, что же ей делать с прической. На выручку пришла Сара. Она заглянула к Груне и поняла, что ей не хочется разбирать прическу.

— Жаль?

— Конечно, жаль.

Анна предложила:

— А что, если я заколю эти локоны? Аккуратно подберу все наверх, и с этой прической можно будет проходить весь вечер.

— Очень хорошо, — облегченно вздохнула Груня, — спасибо.

— Дорогая мадам Громова, это вам спасибо, сегодня я работала как никогда. Давно я не получала такого удовольствия, этот портрет будет для меня памятным. У меня еще никогда не было такого послушного, а главное — выносливого натурщика.

Сара проводила гостью.

— А как же мое приглашение?

— Спасибо, я польщена! Но боюсь, что не смогу его принять. Моя беременность... Я хочу отдохнуть.

— Конечно, отдыхайте! У вас тяжелая работа. Старайтесь больше бывать на воздухе. До свидания, мадам Сара.

— До свидания, мадам Громова.

— До свидания, мадам Громова! — попрощалась и Анна.

— До свидания, Анна!

За Груней закрылась дверь.

У каждой из женщин после этой встречи остались свои мысли. Груня была почти в шоке. Усилием воли она заставила себя оторвать взгляд от зеркала, в котором отражалась женщина потрясающей красоты. Если бы не многолетняя привычка держать себя в руках, то она сейчас пела бы, кружилась, смеялась, прыгала на одной ножке от полноты счастья.

«Боже мой, — твердила она себе по дороге домой и старалась еще и еще раз увидеть свое отражение везде, где только можно: в окнах проезжающих машин, в витринах, — да неужели это я? Я? Такая красавица — это я?»

Никогда раньше тема красоты не волновала ее. Груня просто не думала об этом. Не до того было. И вдруг такое открытие! Из зеркала на Груню смотрело совсем незнакомое лицо. Дама! Именно дама, а не просто женщина!

«Господи, да я ли это? — в сотый раз говорила себе Груня. — Ах, если бы сейчас меня видела Любовь Тарасовна! То-то бы удивилась!»

Осознание собственной красоты ошеломило, потрясло, в душе бушевали страсти, неведомые чувства теснились в груди. Сотрясались и рушились многолетние привычные взгляды. Хотелось кричать во весь голос, просто взять и заголосить, что есть мочи: «Я красивая! Ура! Господи! Я такая красивая!»

В сознании Груни произошло грандиозное перерождение. Наутро она проснулась другим человеком. Вышла во двор к колодцу, набрала ведро ледяной воды, замерла на мгновение и вылила себе на голову: «Так! Я действительно красивая... И что дальше?»

— Как странно, я никак не могу разобраться в своих чувствах после сеанса.

Во время ужина Сара впервые заговорила с Иеронимом о своей работе.

— Что такое? Ты ведь была довольна? — сухо поинтересовался историк.

- Я довольна. Но я говорю о чувствах.

- Что с ними не так? — с улыбкой спросил муж. Переменившееся поведение жены его забавляло.

— С ними все так. Они странные.

— Насколько странные? — не унимался Иероним, на всякий случай пряча улыбку.

На этот раз Сара продемонстрировала завидное терпение. Она не взорвалась, а продолжала размышлять:

— Скажи мне, в Сибири все крестьянки имеют такую внешность, как у Груни? Все, да?

— Нет, конечно, все разные. Как и везде. Ты могла наблюдать их в деревне, не так ли? — Иероним понимал, что обязан сказать жене эти слова, пришедшие так кстати. Чуткая натура Сары уловила перемены, случившиеся в нем. Мужу хотелось этими словами усыпить ее подозрения. — Что особенного ты нашла в ней? Нет, я, конечно, понимаю, у госпожи Громовой хорошая фактура, интересное лицо. Многие сибирские женщины имеют высокий рост...

— Да нет же, — нетерпеливо перебила Сара, — я не об этом. Рост действительно хороший... И глаза, и шея, плечи, руки, нос... Мне нужно об этом поразмышлять, тогда я смогу разобраться.

— Когда у вас следующий сеанс?

— Следующий сеанс через день... Я устаю!

— Я тоже.

Слова мужа не произвели на Сару никакого впечатления.

— Мне необходимо хорошо подумать, разложить все... Иначе я не успеваю, и ускользает что-то важное!

— Ты работаешь очень интенсивно. Очень хорошо, что сеансы через день. А то вы обе будете очень уставать. И потом, Сара, у госпожи Громовой работа, не забывай.

— Да, конечно, а я тем временем успею закончить тот этюд, что начала писать в Привольном.

— Ты не хотела бы прогуляться пред сном? — Иероним слышал, как Груня советовала Саре больше бывать на воздухе. — Я целый день сидел в помещении.

— Да. С большим удовольствием, я тоже весь день была в мастерской, — ответила Сара, но Иероним видел, что ее мысли далеко.

Глава 9. Объяснение.

— Груня, а портрет как же? — качая головой, спросила Любовь Тарасовна.

Подруги начали совет. Время решительных действий приближалось.

— А что портрет-то? Дался вам этот портрет! Вовка тоже за него цепляется. Люба, ты же понимаешь, для чего он мне был нужен?

— Понимаю. К немцам присмотреться.

— Она еврейка.

— Пусть. Лишь бы человек был хороший.

— И не только поэтому. Сара как разъяренная кошка металась, а сама беременная. Ее нужно было к делу определить, чтобы не свихнулась, пока Иероним хворый был.

— Груня, это ведь только подумать надо! Мужика забросила ради картины. Я этого не понимаю. Конечно, ты этого стоишь, но человека тоже жалко.

— Ну... мы же его не бросили.

— И то верно, выходили! Груня... ты только не сердись, ладно?

— Чего мне сердиться? Не буду! Говори.

— Немец к тебе неравнодушен. Молчи! Не возражай! — строго одернула Груню, пытавшуюся возразить, подруга. — Это так красиво и так печально, — романтично продолжала Любовь Тарасовна, — он точно тебя любит, Груня. Хорошо-то как! Малая ты моя Грунюшка!

—Люба!

Подруга решительно перебила смущенную Груню. За ней такого не водилось, и Груня поняла, что Любовь Тарасовна настроена решительно.

— Груня, не скрывай от меня ничего! У тебя нет опыта в таких делах. Рассказывай, о чем вы шептались тогда на озере!

— Когда? Много раз бывали...

— Груня. — Люба насупилась. — Когда, когда! Когда в последний раз там были! Живо говори! За руку держал!

— Ты же к нам спиной стояла! — потрясенно произнесла Груня.

— Стояла! Ну и что? С кем поведешься, от того и наберешься! Что он тебе говорил, я не все расслышала?

- Люба, пощади, — взмолилась Груня. Ее щеки покрыл жгучий румянец.

— Та-а-а-к! Ты ко мне за советом пришла?

- Да.

- Как я могу давать тебе советы, если не знаю всех обстоятельств? — сбавляя напор, закончила учительница.

- Люба, ладно, я скажу тебе, только предупреждаю заранее, ты насчет Иеронима ошибаешься. Мы с ним действительно поговорили по душам. Нас за время экспедиции так много связало, что было необходимо объясниться. Знаешь, я, наверное, никогда бы не смогла выйти замуж за иностранца. Иероним столько времени молчал, потому что такие мысли и чувства через переводчика не передать, надо самому слова найти. Вот и навыбирал...

— Госпожа Громова!

Иероним окликнул женщину, когда в один из приездов в скит она шла купаться на озеро. Он стоял у того места, где на них когда-то обрушилась стена, ждал ее. О прошлой трагедии напоминала горка камней.

Груня медленно подошла и встала рядом.

— Госпожа Громова, на этом месте случилась трагедия. Мы не договорили в прошлый раз о...

— Вы уверены, что нам следует продолжить? Господин Иероним, нас бог наказал, мы перешли границы дозволенного.

— Я не хочу продолжить, теперь это не имеет значения.

Груня, не желая останавливаться возле печального места, не спеша шла в сторону озера, Иероним последовал за ней. Какое-то время он молчал.

— Я хочу сказать вам, что у меня внутри... мне не хватает слов, чтобы сказать вам по-русски.

Немец приложил руку к груди и... заговорил на родном языке. Он остановился и остановил женщину, поймал ее взгляд.

— Ты — мать моя, ты — чудо мое! Как мне отблагодарить тебя? — Иероним поднял руку, чтобы дотронуться до ее лица, но не посмел. — Всей моей жизни для этого не хватит. Моя жизнь? Моя ли она теперь? Ты родила меня заново. Теперь я ясно вижу, что был слеп. Я ошибся, связав свою жизнь с экзальтированной женщиной. Как объяснить Саре, что моя душа выбрала другую? Она не поймет и не примет моего решения. Я не вправе просить у тебя помощи. Но уверен, если бы ты захотела — решение нашлось бы! Мудрая, чудная, дивная, мать моя, любовь моя. Я говорю тебе — мать, потому что люблю тебя, как люди любят своих матерей — на всю жизнь. Навсегда, от рождения и до смерти. Ты дала мне жизнь, без колебаний, без условий, без корысти. Просто потому, что не могло быть иначе. Твое предназначение — давать жизнь, поддерживать ее, хранить. Я хотел бы быть твоим сыном, мужем, твоей тенью, твоим дыханием. Как мне жить теперь? Любовь бессмысленна, если она порождает только уныние и отчаяние! Как мне жить без тебя?

Мужчина умолк.

Уже не в первый раз они вот так смотрели друг другу в глаза. Взглядом сцеплялись намертво в минуты опасности, во взгляде друг друга находили понимание, когда не хватало слов. Переговаривались глазами, сверялись по глазам. Груня словно в лихорадке слушала страстный монолог немца. Иероним не смотрел на нее, он ждал, что она скажет, какое решение примет. Женщина сделала шаг, мужчина встрепенулся. Движение женщины он истолковал по-своему. Рывком привлек к себе желанную добычу. Их дыхание слилось, жадные объятья сомкнулись. Немец находился в невыразимом напряжении. От дикого первобытного желания его руки и ноги налились мощью. Мужчина прекрасно понимал — чтобы обладать такой женщиной, он должен превозмочь самого себя. Эта женщина не может просто принадлежать мужчине, повинуясь природе человеческой. Она сама делает выбор, и он, опьяненный счастьем обладания, зарычал, как лев, который могучим рыком оповещает о своей победе, и в полной мере вкусил щедрость женского тела.

— Я на всю жизнь запомню этот день!

Груня сидела в круговороте озерной воды. Спиной она опиралась на грудь Иеронима. Его руки обнимали ее за талию.

— Я тоже на всю жизнь запомню этот день! Я никогда не был так счастлив! Как хорошо, что мы встретились. Ты знаешь, я очень удивлен! У тебя такая тонкая талия, что еще немного — и я смог бы обхватить тебя пальцами рук!

Груня рассмеялась. Она подняла руки, запрокинула голову и погладила по щеке мужчину. Он не стал медлить, развернул ее к себе лицом усадил на бедра так, что ноги женщины остались у него за спиной.

— Как я жил без тебя столько лет?

В свете факелов стройное тело женщины отливало бронзой.

— И сколько же лет ты жил без меня?

— Тридцать пять несчастных лет! — Мужчина гладил руками лицо и плечи женщины. — Твоя фигура безупречна! Если бы ты только захотела, все подиумы мира были бы твоими. Груня рассмеялась.

— Скажешь тоже! Подиумы! Так-так, тридцать пять лет, говоришь, — повторила следом за Иеронимом Груня.

— Я не очень стар для такой красавицы?

— Никогда больше не говори так! Ты молод, и твоя жизнь не может быть несчастной! У тебя есть родители?

— Мать. Отца уже нет.

— Ты хорошо образован, у тебя есть любимая работа!

— Да. Ты все говоришь правильно.

— И... у вас будет ребенок!

Иероним погрустнел.

— Не грусти. Вспомни, как ты мне сказал: «Твое предназначение — давать жизнь, поддерживать ее, хранить». Мы обязаны помочь маленькой жизни развиться.

— Груня! Какая ты щедрая! — Иероним неистово прижал женщину к своей груди. — Даже моему нерожденному ребенку ты стала матерью.

— Я выполняю свое предназначение. Отпусти меня, медведь! — Груня рассмеялась. — Пора... Пойдем, нам уже пора!

— Любовь моя! Скажи, как мы теперь будем жить?

— Хорошо, что ты спросил. — Груня посерьезнела. — Мы встретились с тобой в такой момент, когда у каждого из нас есть обязательства. Ты согласен?

-Да.

— Мы не сможем изменить нашу жизнь, не причинив боль близким людям.

Иероним молчал. Они оделись и направились к выходу из пещеры.

— Какое солнце сегодня — как летом.

— Иероним! Мы не сможем изменить свою жизнь вот так, сразу! Не молчи! Я должна рассказать тебе очень много... о себе. И я это сделаю. Совсем скоро. Уверена, что тебе будет интересно.

— Послушаю с удовольствием.

— Учти, у каждого из нас внутри свое чудовище!

— Я заранее люблю твое чудовище! Ты меня не испугаешь!

— Знаю, что ты человек здравомыслящий! Не предпринимай никаких действий без меня. Хорошо? Думай о том, что только ты сможешь помочь Саре выносить здорового ребенка. У нее частые смены настроения. Это... никак не связано с наркотиками?

— Наркотики в прошлом. Все остальное — свойство характера. Сара очень богата. Именно это делает ее неуравновешенной. У нее нет чувства меры.

— Слава богу, что она не наркоманка! Я очень боялась.

— И поэтому стала позировать для портрета? Я угадал?

— Почти.

— Та-а-ак! Что же здесь еще кроется? Тайна?

— Да. Пока тайна, но я обещаю тебе рассказать.

Они спускались но горной тропинке. Возле костра стояла Любовь Тарасовна. Она помешивала еду в котле. Непростые мысли тревожили душу:

«Мало того, что он женат, Сара еще и ребеночка ждет. Господи, господи, грех-то какой».

Груня вздыхала, но не смела поднять своих глаз на образа. Румянец заливал ее щеки, повиниться в содеянном ей было очень трудно. Впервые в своей жизни она встретила такого мужчину, за которым могла бы пойти в огонь и в воду. Любовь нежданно-негаданно закружила ей голову. Груня была безмерно счастлива, как никогда прежде. Познав всю полноту женского счастья, она искала, но никак не могла найти в своей душе раскаяния. Но у каждого из них была своя жизнь, свое прошлое.

«Что же мне делать? — Груня в который раз задала себе мучительный вопрос. — Что делать? Чего тут гадать? — Груня собралась с мыслями и одернула сама себя. — Хоть и прошли наши пути-дороги рядом, да не пересеклись. О-хо-хо, — в который раз тяжело вздохнула женщина. - Божий суд скорый. Вот только радовалась, а уже и запечалиться пришлось. Отмолить бы».

— Люба, всё! Больше ни о чем не говорили.

Груня пересказала подруге разговор с немцем. Тайну Адама и Евы она сохранила в секрете.

— Ой, Груня! Какая бы вы были с ним пара! Но... И ведь ты сама ее вылечила, на свою голову! — всплеснула руками Люба. — Вот ведь судьба какая! Груня, ты ... влюблена, страдаешь?

— Как тебе сказать... Люба, ты же про меня все знаешь. То, что у меня было — так, ерунда! А с ним... Он умный, цельный, порядочный.

— Не продолжай! Уже много. А главное — искренне любит! Но ребенок...

— Я не обманываюсь. Вместе нам не быть. Но что было — за это спасибо! Я таких слов еще никогда в жизни не слышала. Спасибо ему. Я про себя теперь совсем по-другому думаю. — Груня рассмеялась. — Я вроде та же и в то же время другая! Он своими словами в меня что-то заронил, расшевелил во мне такие мысли...

— Правильно! Все правильно, — горячо заговорила подруга. — Ну скажи мне, кто в нашей глуши может оценить тебя? Да никто! Эти... да про них и говорить не хочу. Груня! Ты должна поговорить с ним. Должна все ему рассказать! Твое место — не здесь. Твое место — в Европе! Как он сказал? Все подиумы мира... Гру-у-у-ня! — Любовь Тарасовна мечтательно закатила глаза.

— Люба, ну он, может, и не догадался. Но ты-то знаешь, сколько мне лет. Какие подиумы?

- Молчи несчастная! - прикрикнула Люба. — Я тебя на двенадцать лет младше, а выглядим одинаково! Если не сказать...

— Люба! Не ерничай, лучше скажи, как мне с маминым наследством быть?

— Сама знаешь не хуже меня! Состояние ой-ей-ей! Значит, все должно быть по справедливости. Но свою долю не упускай. Столько лет хранишь, а воспользоваться не можешь! Разделите — со спокойной душой заживешь, потратишь, куда захочешь. Вот мое мнение.

— Любушка, ты все верно сказала. Со спокойной душой. Это хорошо.

— Все доказательства у тебя есть, я свидетель. Так что не робей. Когда в тайгу?

— Завтра с утра.

— Тогда давай спать!

Сеанс проходил за сеансом. Работа подходила к концу. Иероним был прав. Художница работала интенсивно. Теперь, когда приходила Груня, ее встречала Анна. Девушка нравилась Груне. Они занимались прической и нарядом, немного болтали. Когда все было готово, приходила Сара. Начинали работу. Художница работала по четыре часа. Как всегда, молча. Делали перерывы, во время которых Сара тоже молчала. Молодая женщина забывала во время работы обо всем на свете. Беременность протекала спокойно. Как проходит восстановительная терапия у мужа, Сара не интересовалась, на вопросы о своем самочувствии отвечала сухо. Груня не навязывалась.

Груня и Анна разговаривали очень тихо, боясь нарушить творческую атмосферу.

В воздухе мастерской появились новые запахи. Мадам прописывала картину тонкими мягкими колонковыми кистями. Палитра красок была небольшой, всего девять цветов, для каждого цвета — своя кисть. Время от времени в работу вступал мастихин. Художница неуклонно стремилась к совершенству, удаляя с холста неудачные смеси красок. На этом этапе работы подмалевок Сара выполняла интенсивными красками. У картины появлялась глубина, она оживала...

Только однажды Сара сама, нарушив тишину во время сеанса, сказала неожиданно и очень спокойно:

— Госпожа Громова, вы меня обманываете, вы не та, за кого себя выдаете.

Видимо эти мысли так ее занимали, что она невольно проговорила их вслух. Сара пристально посмотрела на Груню, стараясь уловить тайное движение в лице.

Груня была не из тех, кого можно было застать врасплох, да и скрывать ей было нечего. Ее лицо осталось невозмутимым.

— Боюсь, что вы ошибаетесь, мадам Сара, — так же тихо и спокойно ответила она.

Иероним проснулся среди ночи от запаха сигарет и от сквозняка. Сары в постели не было. Пошарив рукой очки и сунув ноги в тапочки, Иероним сел в постели.

«Так! Значит, мне это не казалось. Сара действительно в последнее время стала часто вставать по ночам».

Иероним пошел в гостиную. Сара стояла у раскрытого окна и курила. На мгновение Иероним оторопел. Остатки сна вмиг слетели с него. Сара, его Сара, рьяная сторонница здорового образа жизни — курила! Он не мог поверить своим глазам. Женщина, ожида­ющая ребенка!

— Дорогая, что с тобой? Ты здорова?

— Да, я ... нет...

— Ты работала? Ты чем-то расстроена? — Иероним подошел к жене и обнял ее за плечи, хотел прижать к себе, но Сара отстранилась. — Я ничего не понял, — чистосердечно признался он и опустил руки.

— Я... ты понимаешь, — начала Сара.

— Нет.

— Я не могу разобраться в себе. Мне кажется, что все, что сейчас с нами происходит, уже было... Понимаешь?

— Да, то есть нет. Что ты имеешь в виду?

— Господи, я не знаю, что я имею в виду. И не смотри на меня так, Иероним!

— Господи! Да как так, Сара? — все еще спокойно спросил муж.

— Ты не понимаешь — как? Ты думаешь, я не вижу? Да как на сумасшедшую! — Сара начинала стервенеть.

— Дорогая, успокойся. Хочешь чего-нибудь выпить? — захлопотал муж. — Или мне позвать Энн?

— Не смей! Не смей! Ты слышишь...

— Ты только успокойся, я все прекрасно слышу.

— Если слышишь, то не смей обращаться со мной подобным образом!

Женщину затрясло.

— Каким? Сара, успокойся, ты сводишь меня с ума. Я решительно ничего...

Сара не дала ему договорить:

— Иероним, так ты не понимаешь?

— Да, я не понимаю, чем вызвана такая буря...

— Как тебе повезло! Так вот. Не смей разговаривать со мной, как с больной! Я не сошла с ума! И я не заболела, — проорала она и, немного опомнившись, добавила: — Просто со мной творится что-то странное.

— Сара, присядь и расскажи мне все по порядку...

Иероним, никак не ожидавший такого взрыва, обнял Сару и повел к дивану.

— Да, да, конечно, ты прав.

Обессиленная вспышкой гнева Сара стала послушной и покорно пошла за мужем.

- Итак?

— Ты только постарайся меня понять. Мне кажется, что я уже писала портрет Груни раньше, но только забыла, а теперь, по ходу работы, как будто вспомнила, — торопливо выпалила Сара. — Дело в том, что я все вспомнила, все-все, каждую линию. И ее нос, глаза. Нос! Ты мне веришь? Все это один раз уже было! Я повторяюсь!

— А Груня это помнит?

— Что?

— Прости, дорогая, я сказал глупость. Пойми, все так запуталось. Иероним явно нервничал.

— В самом начале работы у меня было только странное ощущение, в котором я все время пыталась разобраться. Потом, позже, я разобралась, так как вспомнила, почему мне все это казалось странным, потому что... — Сара остановилась, понимая, что несет околесицу... — Господи, Иероним, ты меня понимаешь?

— Представь себе, да! — Иероним привлек женщину к себе и тихонько погладил по руке. Впервые за последнее время между ними возникла некоторая близость. — Я тебя понимаю. Ты знаешь, существует теория, что у каждого человека на свете есть двойник...

— Не подходит. Я не слышала ни об одном подобном случае.

— Что же тогда остается? Близнецы? Родственники? — В голосе мужа прозвучало сомнение, но он продолжал, размышляя на ходу: — У нас в семье многие родственники похожи друг на друга. Причем очень похожи. Вспомни, как ты рассматривала семейные портреты в Гиссельгентском замке и очень удивлялась нашему семейному сходству, — закончил Иероним вполне уверенно.

- Все это очень хорошо. — Холодная ярость охватила Сару. — Но Груня не ваша родственница! И вообще ничья! Я не знаю никого из ее родни. И никогда не знала. И не могла знать. Никогда. Никогда!

Сара вырвалась из объятий мужа и выпрямилась. Глаза ее горели решимостью.

— Тише, тише, дорогая. Успокойся. Тебе нельзя так нервничать! — Иероним стал говорить убежденно, голосом, не допускающим возражений. — Как бы то ни было, мы должны смотреть на вещи реально. Ты должна понять.

— Что?

— Что это сходство тебе только кажется. В действительности ты не могла раньше писать Груню. Даже если очень похож нос!

Иероним говорил с напором.

— Ну и что? — не унималась художница.

— А значит, ты писала, я это вполне допускаю, — Иероним сбавил обороты, к нему вернулось его привычное спокойствие, — кого-то очень, ну очень-очень похожего на нее.

— Я не знаю!

— Я знаю! А ты, Сара, должна с этим согласиться. А теперь постарайся вспомнить, чей это был портрет? Я уверен, тебе сразу станет легче.

- Иероним! — жалобно воскликнула Сара.

— Нет, нет, сейчас ты ляжешь в кровать, а твое подсознание начнет работу. Утром ты все вспомнишь! У тебя хорошая память, и ты все вспомнишь. Я тебе верю, Сара.

— Ты так думаешь? — неуверенно спросила его жена. Ее воинственность прошла. Вот за это она и полюбила его когда-то. Он сумел найти решение, взял проблему в свои руки. Снял груз сомнений с ее плеч. — Я тебе верю, дорогой, спасибо, ты мне очень помог.

Она приникла к мужу.

Иероним, как настоящий мужчина, рассудительный и здраво­мыслящий, не боялся ответственности. В самых критических си­туациях, когда вспыльчивая Сара выходила из себя, он никогда не пасовал.

—Конечно, возможно, мы еще и посмеемся. А сейчас спать, спать, спать...

— У русских есть пословица, я выучила — «утро вечера мудренее». Правда, здорово?

Совершенно успокоившаяся Сара прошла в спальню.

Свернувшись калачиком, она на удивление быстро уснула. Иероним долго лежал без сна, то смотрел на жену, то размышлял:

«Что мы знаем о Груне? Ничего! Дочь лесника. Умная, смелая, здравая, порядочная. Мало или много? Нам был нужен проводник, и мы пригласили ее. Конечно, она блестяще справилась со своей работой, это факт. Спасла меня, и не один раз — тоже факт! Ее сын сделал мне операцию — и как! Профессура одобрила! Но Груня-то здесь совершенно ни при чем. Если вспомнить, с каким трудом Сара уговорила ее позировать, то что? Скорее всего, эта мудрая женщина оценила и правильно поняла состояние моей жены и, чтобы помочь ей, согласилась на сеансы! Меня выходила! Что из того, что у нее красивая, своеобразная внешность? Что из того, что она, по мнению Сары на кого-то очень похожа? Вопрос. Конечно, я верю Саре, да и сам чувствую.... В Груне есть масса достоинств, и Сара это видит и чувствует. Может быть, даже ревнует? Мы провели много времени вместе. Только одна ее прекрасная фигура чего стоит. И что? И ничего. Нос. При чем тут нос? Я сразу, нет, не сразу, но как-то заметил, что она нетипичная сибирская женщина. Конечно, нетипичная! Сколько в ней силы и энергии, верности, дисциплины! Она, мне кажется, могла бы очень быстро разобраться в археологии. Я бы с удовольствием рассказал ей все, что знаю. Из нее вышла бы прекрасная помощница и подруга. Если бы только она захотела! Как бы мы могли быть счастливы! И она прекрасно все понимает. Даже по-немецки может говорить, но стесняется... Она очень похожа... на нас! Носом? О, мой бог! Привязались мы к этому носу. А на кого? На немку? Сибирская крестьянка, похожая на немку. Браво! Немцы сейчас все разные. Хотя наиболее характерные... — Его мысли путались. — Сможем ли мы что-либо узнать о ней? Есть ли в этом смысл? Нет! Да! Для собственного успокоения и для Сары я должен это сделать. Хотя большого смысла в этом не вижу. Но хоть чем-то заняться мне нужно! Извеков рассказал нам о ней достаточно, в остальном я убедился сам. У меня есть допуск в городской архив, дело у них поставлено не очень, но разобраться можно. Значит, завтра мы всё выясним. Что собственно мы выясним? Кто отец, мать. Что нам это даст? Что-нибудь да выясним, что-нибудь да даст! Стоит попытаться. Ничего другого просто не остается! Фамилия у Груни звучная — Громова».

С этой мыслью он уснул.

Саре снился мирный сон. Она выбирала натуру. Различные виды, один лучше другого, разворачивались перед ней. Художница не знала, на чем остановиться. Все было одинаково хорошо и одинаково знакомо. Сара смотрела спокойно и равнодушно, ей, как всегда, хотелось новизны.

Иероним всю ночь спал тревожно. Галерея семейных портретов, как кадры кинохроники, проходила перед его внутренним взором. По мере продвижения лица на портретах оживали и гримасничали. Иерониму все это очень не нравилось. Проснулся он в плохом настроении, в голове все еще крутились обрывки сна:

«Посмотри на меня внимательно! — густым басом просила из рамы портрета его прабабушка и усмехалась. — Посмотри! Открой глаза! Неужели ты ничего не видишь?»

Утро выдалось на редкость пакостным. Моросил редкий дождь. Было холодно. Голова болела. Жены в спальне не было. Иероним отправился на ее поиски… Вернулось беспокойство.

«Господи, чем же все это закончится! — Иероним спешил, ему хотелось поговорить с ней, узнать, как ее самочувствие и настроение. — Рано поднялась моя пташка! Интересно, как она спала? Эта беременность... Тяжело ей приходится в последнее время. Сейчас расскажу ей про свой дурацкий сон, то-то Сара удивится!»

Сара с раннего утра была на ногах. Перепачканная краской, в рабочей блузе она трудилась в мастерской. Художница передвинула портрет к стене, на белом фоне он смотрелся лучше. Теперь и свет падал по-другому. Вошедший в мастерскую Иероним сразу увидел, что Сара с ним уже поработала.

- Доброе утро, дорогая, когда же ты встала? Еще так рано...

Его вопрос остался без ответа.

— Взгляни еще раз, Иероним, посмотри на нее внимательно! Посмотри! Открой, наконец, глаза, — хриплым от волнения голосом попросила Сара. Иероним невольно вздрогнул от ее слов: — Неужели ты действительно ничего не видишь?

Сквозь толщу лет, властной рукой отодвинув завесу времени, на изумленного Иеронима и взволнованную Сару смотрела баронесса Матильда фон Гешеле...

Стряхнув наваждение, Иероним подошел к жене и обнял ее, как будто им грозила опасность. На щеках Сары горели красные пятна. В глазах светилось безумие.

— Что скажешь?

— А что здесь можно сказать? Пойдем, приведем себя в порядок, позавтракаем и подумаем, что делать дальше.

— И это всё?

Сара ненавидела его в эту минуту.

— Спокойно, я еще не все сказал. Не торопись. — Сара выглядела не самым лучшим образом. Иероним заправил жене за ушко выбившуюся прядь волос. — Да, дорогая, это очевидно, что у моей прабабки Матильды и Груни Громовой одно лицо. Надо отдать тебе должное, моя бедняжка, ты столько мучилась, но глаз у тебя острый. Да, Сара, ты — талант. Умница! Разглядела. Сходство поразительное.

— Ты думаешь? — Польщенная похвалой Иеронима, Сара начала приходить в себя и счастливо улыбнулась. — У меня груз с души упал, сколько я билась над этой загадкой!

— Я боюсь думать, боюсь делать предположения, но, как ты знаешь, чудес не бывает!

— Это не простое сходство, за этим что-то есть! Сара оживилась, в глазах вспыхнул огонь.

— Не торопись, мы должны всё спокойно разузнать. Идем.

Глава 10. Сорок восемь сапфиров Матильды.

Энн во все глаза смотрела на хозяйку. Что-то происходило: еще ночью она слышала разговор в хозяйской спальне, потом в гостиной. Говорили на повышенных тонах. Сейчас все мирно, значит, не ссорились. Энн вообще не могла припомнить, чтобы супруги когда-либо ссорились. Конечно, мадам со своим взрывным характером могла что-то сказать громко, но чтобы доктор Гешеле! Что же случилось? С самого утра мадам ее не спрашивала. Когда в назначенный час Энн вошла в спальню, обоих супругов на месте не было. Тревожные голоса доносились из мастерской. Пока Анна делала уборку, хозяева отправились завтракать в ресторан.

«Так! — Энн вошла в мастерскую. — О! Мадам сменила фон, на котором писала портрет мадам Громовой».

Что-то в портрете изменилось, но что именно — Анне уловить не удалось. Все еще размышляя над этими странностями, она занялась повседневными делами.

Сара всегда была недовольна обслуживанием в ресторане. Что бы она сказала, если бы ей довелось узнать, что для иностранцев специально готовил сам шеф-повар?

На этот раз она была так взволнована своим открытием, что не обратила внимания на качество сервиса.

— Сара, ешь, все остынет! Пожалуйста, сделай над собой усилие — ты не одна! Мы еще успеем все обсудить. — Иероним тщетно пытался успокоить жену. — В течение дня придет факс, но этого недостаточно. Возможно, что мне придется слетать домой. Молчи! Помни, что сказал тебе доктор. Я привезу портрет прабабки, мы все сопоста­вим, сделаем экспертизу и только тогда поговорим с Груней.

У Иеронима то и дело выскакивало имя любимой женщины, но Сара в пылу своего открытия не замечала этого.

— Возможно, у нее самой есть какие-нибудь доказательства?

— Не торопись! Это сходство может оказаться случайностью. — Иероним выговаривал нужные слова, не веря в них сам. Ему было необходимо успокоить жену. — Очень может быть, что никаких доказательств у нее нет. Мы напрасно расстроим человека. Не забывай, часть нашего семейного бизнеса принадлежит наследникам прабабки. Приданое Матильды стало основой для расширения часового дела. Без того капитала фирмы Гешеле могло сейчас и не быть. Если эта госпожа Громова — родственница прабабки, то она миллионерша! Представь, какой это будет шок! — Иероним понизил голос. — Страшно подумать, что тогда случится! Деньги, деньги.... Хотя для меня, ты знаешь, самое главное — узнать разгадку той давней истории. Ах, как хотелось бы! Куда же они подевались? Так ведь никто и не узнал. Велось следствие, были наказанные. Я видел все эти документы — за ними люди. Ни в чем не повинные... Значит, все это время мать и дочь спокойно жили в России и наживали наследников.

— Или не спокойно...

— Но почему их не нашли?

— Или они сами не захотели? Мы с тобой уже не раз ломали голову над этими загадками.

— Интересная версия. Матильда под предлогом лечения дочери сбегает в Россию... Пожалуй, в этом есть своя логика. В любой другой стране ее бы легко нашли. В этом отношении Россия — идеальный вариант. Такой размах, такие просторы, девственные леса, бездорожье, можно очень просто затеряться. Я видел все это своими глазами!

— Именно — затеряться. А им же нужно было где-то жить.

— Матильда вывезла в Россию огромные средства. Я тебе показывал перечень драгоценностей. Сумасшедшие деньги.

— Да, я помню. Но эти драгоценности как в воду канули. На что они жили?

— Матильда с мужем были счастливы. Так? Так.

Сара морщилась и допивала ужасный кофе, но не комментировала.

— Конечно! Вот поэтому версия об ограблении и убийстве кажется наиболее реальной.

— Да-а-а?

— Выходит, они не погибли... Мы с тобой зацепили тоненькую ниточку.

—Аза ниточку мы должны размотать весь клубок. Иероним! Мне так интересно, прямо как в приключенческом кино!

— Детка, это только начало. Обещай мне, что будешь беречь себя и не волноваться попусту.

— Обещаю. Вот это будет шок!

— Да, не только для Груни, для всего клана Гешеле. Как они любят деньги и как ими дорожат, ты знаешь.

— Бедный Карл.

Сара нехорошо рассмеялась.

— Честно сказать, я не понимаю, почему ты так не любишь Карла. — Иероним пристально смотрел в лицо жены. — Вы раньше были знакомы? Еще одна тайна?

— Дорогой, тебе не о чем беспокоиться. Я тебя люблю. Это главное.

— Корабль истории набирает ход.

Иероним задумался.

— Я хочу, чтобы ты отметил в анналах истории, что я ради тебя поехала в Россию и терплю их ужасную еду.

Сара все-таки не удержалась.

— О, моя дорогая! Я этого никогда не забуду. Настоящий подвиг. Совсем как жены русских декабристов, я тебе про них рассказывал.

Супруги рассмеялись, лед в их отношениях постепенно таял.

Распогодилось. Дождь омыл воздух, выглянуло солнце, небо заголубело. Супруги отправились на прогулку. Взявшись за руки, от медленно шли по набережной реки.

— Теперь, когда мы выяснили, на кого так похожа Груня, мне стало легче. Призраки рассеялись. — Иероним и Сара остановились любуясь проходящим по середине реки красавцем-теплоходом «Суворов». — С самого первого дня знакомства мне ее внешность показалась очень интересной. Ее жизненная мощь, сила, недюжинный ум и, самое интересное, всё за семью печатями, под маской скромной крестьянки. Но нет, Груня! Все тайное рано или поздно становится явным. Не зря я тебя разглядела. Вспомни, как я переживала, что не могу ее писать!

- Бедная моя!

— Но я и предположить не могла, что может произойти такой поворот в событиях, и мы будем искать доказательства родства Груни твоей семьи.

— У тебя еще будут сеансы с Груней? — Иероним заметил, что вслед за ним Сара стала называть госпожу Громову Груней.

— Нет, пока нет.

— Почему? Я сейчас чувствую себя как собака на охоте!

— Как кто? Иероним рассмеялся.

— Именно. Не как детектив, а как собака на охоте, которая взял след! Пока мы всё не выясним, я не смогу работать. И потом, все это время я жила в таком напряжении, что мне нужен тайм-аут.

Сара вздохнула. Иероним внимательно посмотрел на жену:

— Тебе жаль Груню? Почему ты вздохнула?

— А ты на чьей стороне? Мы должны решить это сейчас! Иероним, нашей первоначальной целью было стремление узнать о судьбе пропавших матери и дочери. Так?

— Так. А к чему ты клонишь?

— К тому, что если мы ничего не расскажем Груне, она может остаться в неведении и никогда не узнать о своем родстве с семьей швейцарских баронов — миллионеров Гешеле — и о своей доле в их семейном бизнесе. Теперь понял?

— Понял. Так вот ты о чем! А почему ты думаешь, что она ничего не знает?

— Уверена!

— Почему?

— Хотя бы потому, что она никак не отреагировала на нашу фамилию! «Гешеле» не произвело на нее никакого впечатления. Согласен?

Иероним не был согласен, но кивнул жене. Он хорошо помнил, как в тот их первый раз Груня пообещала рассказать о себе. Что?

— Ну вот, если она не узнает, то семейному бизнесу ничего не будет угрожать. А теперь скажи мне, ты на чьей стороне?

Сара пытливо смотрела в глаза мужу. Иероним задумался: «Вопрос не праздный, на кон поставлены интересы семьи. А с другой стороны, вполне может быть, что Груня и есть член семьи. Что из того, что она прожила половину жизни в России? О, мой бог! Груня — член семьи Гешеле! Ну почему я раньше не поехал в Россию?»

— Кстати, дорогая, а ты не знаешь, сколько Груне лет? — спокойно и неторопливо, словно рассуждая на ходу, спросил Иероним. — Если мне не изменяет память, Фредерика Гешеле родилась в 1885 году, значит... значит, ей сейчас 98 лет. Скорее всего, Фредерики уже нет на белом свете. Вот я и думаю, кем может быть Груня — дочь или внучка?

— Интересный вопрос. — Сара тоже задумалась. — На первый взгляд, Груня выглядит, лет на... тридцать пять — сорок. Но ты знаешь, я чувствую, что она просто очень хорошо сохранилась. Она старше. В ней столько мудрости...

— Сара, — в голосе мужа слышался скрытый укор, — в тебе говорит женская ревность?

— Какие глупости иногда приходят тебе в голову, дорогой! — абсолютно спокойно сказала Сара.

— Извини. Я пошутил.

— Ты мне не ответил. На чьей ты стороне?

— Как ты можешь сомневаться! Ты же знаешь, я на стороне справедливости! Давай пока будем говорить с оговоркой, Груня вполне может быть членом семьи, а может и не быть. Но если это так, и доказательства будут исчерпывающими, то ее бабка или прабабка принесла семье Гешеле приданое, на котором сейчас держится семейный бизнес. Вот так! Груня имеет все права. — Иероним глубоко вздохнул. — Я уже понял, сегодня нам не удастся думать или говорить о чем-либо другом. Все мысли крутятся вокруг этого вопроса!

Иероним грустно улыбнулся.

— Ну, еще бы! — фыркнула Сара. — Иероним, а кем тебе в таком случае доводится Груня?

Глаза Сары повеселели.

— М-м-м-м-м.... Дай бог памяти! Так, так... У Матильды и Максимилиана было трое детей: старшая дочь Дебора, сын Якоб и младшая Фредерика. У сына Якоба родился свой сын, мой отец, Август, от него — я. Груня мне доводится или двоюродной теткой, или троюродной сестрой. Прабабка Матильда у нас общая.

— Замечательно! Дорогой, Груня мне нравится! Я буду рада, если у тебя появится такая родственница, — закончила радостная Сара.

— Не забегай вперед, торопыжка!

— Я не забегаю, просто думаю, что вашей семейке не помешает немного свежей крови. Эта дурацкая манера жениться на кузинах приведет вас к вырождению. Вы уже и так все на одно лицо.

- В этом ты права. Не могу с тобой не согласиться. Мы с тобой — исключение. — Иероним улыбнулся. — Моя женитьба на тебе пришлась семье не по вкусу. Но то, что наш малыш будет сильно выделяться в среде родственников — это точно! Видишь ли, Карл преследует интересы...

Сара перебила мужа:

— Ничьи интересы, кроме собственных, он не преследует. Мерзкий ... — Сара осеклась.

— Продолжай, я хочу наконец узнать правду! Сара хранила молчание.

Сара не молчи. В чем дело?

— У меня болит голова. Ты можешь отвести меня в отель? И как можно быстрее!

У Сары действительно был утомленный вид, она побледнела. Иероним, глядя на жену, всполошился:

— Господи, дорогая, ну почему же ты молчала? А я еще надумал мучить тебя расспросами. Прости меня. Мы немедленно возвращаемся в отель.

За окном барабанил дождь. Начало сентября. В мастерской тесно. Гостиничный номер вдруг оказался совсем маленьким. Сара, Иероним, господин Извеков, Энн — все вместе пристально вглядывались в лица на портретах. Они сравнивали. Искали сходство. Только что законченное полотно с изображением мадам Громовой сравнивали с портретом баронессы Матильды фон Гешеле. Иероним только вчера доставил его в Россию. Полотна висели на стене рядом. Все присутствующие то подходили ближе, то отступали в поисках лучшего освещения. Смотрели по-разному, кто с азартом, кто с искренним изумлением, кто с тревогой.

Иероним вернулся в Швейцарию. Он срочно забрал портреты прабабки Матильды и ее дочери из галереи Гиссельгента. Уладил тысячи формальностей, и вот картины старого мастера отправились в Россию.

Перед вылетом самолета Иероним едва успел позвонить из аэропорта.

— Необходимо все тщательно проверить. Мы встретили в Сибири женщину, очень похожую лицом на Матильду Гешеле, — торопливо объяснял Иероним матери. — Мама, неожиданно много оказалось возни с выездными документами, я не смогу тебя навестить. Не волнуйся, вероятно, что уже совсем скоро мы с Сарой вернемся домой. У нас есть хорошие новости!

Родственники Иеронима были озадачены: «Куда? Зачем?» Да, большая загадка и очень интересная!

На обратном пути, в Москве, Иероним обратился в Швейцарское посольство. Не было смысла везти специалиста из-за границы. В этом вопросе Иероним доверял русским.

И вот он с картинами в Дальногорске, а до приезда эксперта, приглашенного из Москвы, осталось еще два дня. Портретная схожесть двух лиц была очевидна. У каждого портрета свой масштаб, поэтому сравнивать не очень удобно. Стали при­стально рассматривать детали.

Художник написал Матильду в полный рост. Женщина стояла у открытого окна. Чуть повернув голову, она смотрела вперед. Казалось, что женщина только что любовалась прекрасным видом из окна и вот перевела уставший, отрешенный взгляд на художника. Баронесса измучена мыслями о предстоящем путешествии. За спиной Матильды сквозь открытое окно виднеется озеро, еще дальше, в дымке — лес и горы.

Высокий лоб, корона золотисто-рыжих волос, не тронутых сединой. Глаза — прекрасные глаза — и, конечно, нос. Красивый нос! Ни один художник не смог бы пропустить этой детали. Характерная черта. Именно прописывая нос, Сара догадалась, что уже видела где-то такое лицо. Женщина на портрете одета в пышное платье из голубого муара, на ее плечах шарф из белоснежного прозрачного шелка. Грудь женщины бесподобна, ее украшает роскошное колье. Невиданная красота! Сорок восемь сапфиров. Почти касаясь нижнего среза декольте, они закрывают грудь женщины от нескромных взглядов, стреляют лучиками света в зазевавшихся наблюдателей.

Молоденькая Матильда, будучи невестой, впервые украсила себя этим колье в день свадьбы. Так она вошла в семью Гешеле. В этом украшении художник написал последний прижизненный портрет баронессы, сохранившийся в Гиссельгенте. Она дорожила этим колье не только потому, что вещь стоила безумно дорого, эту часть приданого изготовил ее отец, Якоб Штейн. Прекрасный ювелир, он постарался для своей единственной дочери, создал шедевр ювелирного искусства! Сапфиры. Эти камни ювелир выбрал не случайно, они повторяли цвет ее глаз! Сорок восемь камней. И каких! Баронесса увезла в Россию всё, что ей было особенно дорого, надеясь отдать в дар за лечение ребенка. Она надеялась на чудо. Но случилось то, что случилось...

— Сходство настолько очевидно, что у меня не возникает никаких сомнений.

Извеков говорил по-немецки очень хорошо, с явным удовольствием.

— Да, действительно очевидно. — Иероним взял с полки несколько крупных фотографий и передал Извекову. — У нас остались вопросы... А вдруг Сара могла увлечься, написать близко к тому портрету, который она реставрировала у нас в замке, а потом у себя дома в Америке? Эти фотографии мадам Громовой сделаны в самом начале работы над портретом. Они тем и хороши, что дают представление об оригинале, то есть о Груне, а масштаб мы изменили, как на портрете моей прабабки — так легче сравнивать.

— Иероним! — Сара не удержалась от восклицания, в ней заговорило самолюбие художника.

— Дорогая, — перебил Иероним жену, зная, о чем та может сказать, — не обижайся, мы должны предусмотреть все возможные варианты, даже твою ошибку.

— Ты хотел сказать, мою бездарность! — вспылила Сара.

— Не волнуйся. Самое главное — не волнуйся, тебе это вредно,

В разговор мягко вступил Извеков:

— На мой взгляд, «правдивость» портрета можно понимать по-разному. Можно находить внешнее сходство портрета и натурщика, некое «фотографическое сходство», а можно видеть и внутреннее сходство. То есть если художнику удастся уловить и передать психологические качества изображаемого, то на портрете отразится суть.

Извекову нравилась Сара, и он старался успокоить ее. Между тем старый работник архива внимательно рассматривал фотографии Груни.

— Пока мы пытались во всем разобраться, анализировали полотна, пропала мадам Громова, — выпалила Сара. — Энн уже несколько наведывалась к ней.

— Груня пропала? — удивился Иероним.

— А позвольте узнать, с какой целью вы хотели повидать мадам Громову и посылали за ней?

— Иероним был в отъезде, мы с Энн совсем одни, вот и решили пригласить Груню на чашку чая, а ее нет, — констатировала Сара. — Правда, странно?

— Разрешите, мадам?

— Когда я приходила справиться о мадам Громовой во второй раз, двери мне открыл молодой человек, сын мадам Громовой — Владимир. Господин Громов мне сообщил, что его мать уехала по делам.

— И это все? — уточнил Извеков.

- Да, — подтвердила Энн. — После, по распоряжению мадам Сары, я ходила еще два раза.

— Ее нет уже целую неделю, — уточнила Сара.

— У всего этого, дорогая, может быть очень простое объяснение. — Иероним, устав стоять, прошел к дивану, остальные потянулись за ним. Энн прошла к своему стулу. — Груня много работает, она занимается травами, фитотерапией, выпустила сборник. Мы это знаем. А редкие корни, те самые, о которых мы говорили раньше, растут в самых глухих местах тайги.

Иероним знал, что Груня отправилась по делам. Перед отъездом он успел с ней повидаться. «Она еще не вернулась!» — мысленно отметил историк и немного заволновался. Груня обещала, вернувшись поездки, встретиться с ним и рассказать о себе.

— Но сейчас осень! О каких травах может идти речь?

— Вот именно, осень! Самое время выкапывать корни. — Иероним взял в руки холодную ладошку жены. — Ты замерзла?

В гостиничном номере еще не включили отопление. Когда Анна жаловалась администратору гостиницы, что в номере доктора Гешеле холодно, растерянный служащий сообщил, что «отопительный сезон» еще не наступил.

— Энн! — Иероним обернулся. Он хотел сделать распоряжение насчет горячего чая.

— Да, господин доктор!

Энн уже стояла перед ним, ожидая указаний, но Иероним, охваченный каким-то порывом, медленно встал с дивана и, не обращая внимания на Анну, прошел мимо нее к портретам.

Сара и господин Извеков молча наблюдали за его действиями. Гешеле стремительно подошел к полотнам, снял их со стены и повесил снова, поменяв местами. Сара все мгновенно поняла и подскочила:

— О боже, Иероним, как ты догадался?

— Ну-у-у-у-у... — Иероним был явно польщен, но не остановился на этом. Он снова снял портрет Матильды и перевесил его еще раз. Теперь портреты разделял угол.

Оба полотна были написаны в сходном техническом приеме, когда фигура портретируемого направлена в одну сторону, а взгляд — в противоположную. Лицо Груни развернуто немного вправо. Лицо Матильды — чуть-чуть влево. Женские лица, похожие одно на другое, наконец-то смогли посмотреть друг на друга из тесного обрамления портретных рам. Их глаза встретились.

Иероним уловил эту особенность и догадался перевесить портреты «углом». Казалось, что эти лица всматриваются, разглядывают друг друга. Что «увидела» Матильда? Что «разглядела» Груня?

Все снова встали.

— Господин доктор, — напомнила о себе Анна. Она по-прежнему стояла в ожидании.

— Да, Энн?

— Извините, господин доктор, у вас есть для меня распоряжение? — тихо напомнила девушка.

— О, да! Это ты извини меня, Энн. Я хотел попросить приготовить нам чай.

Иероним был на редкость демократичен по отношению к горничной. Анна ему нравилась, и это вызывало у Сары раздражение. На последнем свидании с любимой женщиной Иерониму было нелегко, он сетовал, что не знает, как вести себя с Сарой. Груня дала простой и верный совет: «Веди себя с ней, как с ребенком. Сара и ребенок — единое целое. Заботясь о ней, ты заботишься о нем! Думай об этом, когда тебе станет тяжело».

Энн сделала книксен и удалилась. Иероним вернулся к полотну, приобнял жену и уперся подбородком в ее макушку.

— Портрет Матильды написан перед отъездом в Россию. Прабабке... Сколько же ей на портрете лет? Лет около пятидесяти!

— Женское лицо на фоне окна. Окно! — задумалась Сара. — Окно, мотив окна. Очень часто встречается в картинах немецких живописцев.

— Известно, кто автор портрета баронессы Матильды? — поинтересовался Извеков.

— Нет. Можно только предположить. Полотно очень пострадало до того, как попало мне в руки. Подпись художника установить не удалось. Но работа очень хорошая. Я сразу обратила на нее внимание. Одна из лучших в семейной галерее. Что касается письма, то оно отличается силой и большой жизненностью. Видно, что автор сопереживает своей модели.

— Окно. Дорогая, ты начала говорить про окно, — напомнил муж, - что с этим окном?

— Ах, да! Дело в том, что в философии немецкого романтизма с педантичностью, свойственной именно этой нации, — Сара повернула голову и с улыбкой посмотрела на мужа, — как ни в какой другой школе живописи был строго определен перечень мотивов и образов. Ничто случайно не попадало на полотно. Так вот, окно — это символ созерцания, мечты, надежды. Горы на горизонте — это символ высшей силы, граница миров. Вода — мечта о путешествии, об открытии новых земель.

— Ну, вот и всё ясно! — подвел итог Иероним. — Перед дальним путешествием Матильду не могли не волновать подобные чувства. Она боялась, ее мучили сомнения. Это видно. Художник сумел передать состояние души немолодой женщины.

Все примолкли, осмысливая новые факты. Вернулась Анна, она катила перед собой маленький сервированный столик на колесах. Миниатюрные вазочки с печеньем и крекерами, белоснежные салфетки, украшенные ручной вышивкой, изящные серебряные ложечки с позолотой и семейным вензелем. Роскошь. Тоненькие фарфоровые чашечки и блюдца просвечивали и тихонько позвякивали.

«Саксонский фарфор, — отметил про себя Извеков, приглядываясь к чайным чашкам, — как давно я не видел такую прелесть».

Сара объявила:

— А вот и чай, господа! — Анна остановила столик возле Сары. — Спасибо, Энн! Прошу вас господа.

Хозяйка разливала чай и передавала чашки мужчинам. В воздухе поплыл приятный чайный аромат. Вся обстановка мгновенно преобразилась. Сделалось тепло и уютно.

Сара взяла свою чашку и поднялась. Она стояла напротив портрета Груни. Вспоминала, как злилась из-за какой-то внутренней неудовлетворенности во время работы. А потом увлеклась, и ей показалось, что все в порядке. Художнице удалось создать интересный образ. Отобразить на холсте свое представление о модели, не исказив ее подлинного облика. И взгляд направлен именно так, как хотела Сара, и никаких лишних эмоций на лице и все-таки...

«И все-таки она меня обхитрила. Я не сумела рассмотреть в ней главного, — сделала для себя открытие художница. — Все с самого начала решили, что Груня — простая крестьянка примечательной внешности. Мы почти с насмешкой называли ее «госпожа Громова»! Конечно, нельзя отрицать, эта мужественная женщина прошла большой путь в своем развитии... А все оказалось совсем не так просто. Вот она. — Сара перевела взгляд на портрет Груни. — Ее глаза. Ее взгляд. Что в нем? Я сама его написала, и он остался для меня загадкой. Придется это признать. Да. Я верно передала его, но Груня мне не раскрылась. Что в ее глазах? Спокойствие, решительность и... Она наблюдает. Да, она смотрит как охотник, который выследил дичь и наблюдает за нею... Стоп!»

— Господи, Иероним! — вырвалось у Сары. Извеков и Иероним оборвали свою беседу.

— Что такое, дорогая?

Муж заволновался: только что жена была совершенно спокойна.

— Иероним, как бы ты оценил взгляд Груни? Что у нее на уме?

— Ну-у-у-у... Она совершенно спокойна. Это ясно. Какая у этой женщины выдержка — мы знаем!

— Так. Дальше!

— Ее внутренняя сила придает уверенность взгляду...

— Еще! — потребовала Сара.

— Она...

Выручил Иеронима Извеков.

— Мадам Громова, — сказал старик, — присматривается. Я бы даже сказал, что она спокойно наблюдает и ждет, что же будет дальше. Или я не прав?

— Да, вполне возможно, — согласился историк.

— Нет, не возможно, а точно, господин Извеков! Груня не просто смотрит, она наблюдает... за мной. Или за нами?

— Ты хочешь сказать... — протянул Иероним, но Сара не дала ему договорить.

— Что ее истинные чувства скрыты броней. Вспомни! Мы до сих пор ничего о ней не знаем!

— Вполне может быть, что ничего особенного мы узнать о ней и не сможем!

Иероним возражал, чтобы успокоить Сару, хотя в душе у него не было полной уверенности.

Сара горячилась.

— Саму суть, как сказал господин Извеков, я так и не уловила.

Груне удалось ускользнуть от художницы. Такого единения, как на старинном портрете у Матильды и художника, не получилось.

— Эта мадам Громова — сильная натура, — тихо произнес Извеков. — Вы смогли показать это. Женственный облик. Потрясающая красота и вместе с тем... сила и уверенность.

— Я постараюсь объяснить, — Сара подбирала слова. — В процессе рисования происходит преображение модели, подчас не вполне осознанно для самого портретиста. По ходу работы явное представление о модели заменяется и дополняется множеством, я бы сказала, интуитивных штрихов, которые словами описать нельзя. Художник еще до начала работы присматривается к модели, оценивает ее, отмечает... Нет! Ищет в ней что-то особенное, что является ее «загадкой» или «идеей». Самое главное. И ищет пути наиболее яркого их воплощения. Так происходит рождение художественного образа, того, как художник видит оригинал.

Сара замолчала.

— Это очень интересно, дорогая, продолжай, — попросил Иероним.

— Да, конечно, дорогой. Это важно. Несмотря на то, что во время моих сеансов в студии стоит мертвая тишина, между художником и моделью есть молчаливое взаимовлияние и... взаимопроникновение! — Глаза Сары заблестели. — Иногда это борьба! Портретист должен суметь проникнуть во внутренний мир натурщика, разглядеть вблизи его личность, прочувствовать тайные движения его души. Полученная информация в процессе этого совместного творчества может многое переменить в первоначальном замысле.

— А госпожа Громова?

— А госпожа Громова... Теперь, когда я смотрю на свое творение, я не могу выразить ее человеческую сложность. Энергетический «барьер» этой женщины сильнее моего художественного напора. Я... Мне лишь удалось...

Сара замолчала и опустила голову.

— О, мой бог! Сара, дорогая, ты расстроилась. Малыш, стоит ли об этом печалиться? — Иероним прижал к себе огорченную жену. — Послушай, Сара, но только благодаря тебе мы смогли...

Оглушительный раскат грома за окном заглушил слова Иеронима. Дождь усилился. Сверкнула молния. Никто из присутствующих не обратил внимания, что дверь мастерской открылась, и вошел еще один человек.

— Мадам, — встрепенулся господин Извеков, — я, как и ваш муж, считаю, что вам не о чем горевать. Портрет отличный. Вы выразили на полотне свое отношение к модели, ее понимание. Свое отношение к жизненным ценностям. Мадам Громова достигла очень многого. Всё говорит за то, что она вам нравится. По сути дела, вы в этом портрете формулируете свои идеалы. — Извеков улыбнулся. — Вы запечатлели их. Теперь пусть зрители увидят и постараются понять всю глубину образа. Вы свое дело сделали. В каждом портрете существует подвижное равновесие, я бы сказал, баланс между тем, что хотел сказать портретист о своей модели, и тем, что он сказал о себе. Не так ли?

— Благодарю вас, господин Извеков, — тихо промолвила Сара.

— Благодарю вас, господин Извеков, — так же тихо промолвил вновь прибывший человек.

Все резко обернулись. У двери стояла высокая женщина в плаще, ее голова была накрыта капюшоном. Немое изумление сковало присутствующих, наложило печать молчания. Анна до того испугалась, что обеими руками зажала себе рот, боясь крикнуть.

— Добрый день, господа. Простите за вторжение. Я постучала, но вы, видимо, не услышали.

— Госпожа Громова?!— воскликнул Иероним, как только капюшон был опущен с головы. — Это вы? Боже мой, да вас не узнать!

Немного растерянный, Иероним отпустил жену и обратился к гостье, шагнул ей навстречу.

Помолодевшая, она излучала свет вокруг себя. Ее обновленный облик завораживал и пугал своей красотой и пронзительностью.

«Неземная красавица! Чудо! — пронеслась мысль у Извекова. — Никогда не видел ничего подобного, вот так Груня!»

Горничная пришла в себя и с неизменным книксеном приняла плащ у мадам Громовой.

— Добрый день, мадам, на улице сильный дождь. Как вы добрались? От пережитого страха у Анны дрожал голос и сильно колотилось сердце.

«Господи, да что же я так испугалась? Это мадам Громова, я ее хорошо знаю», — думала Анна и подспудно понимала, что в этой жен­щине произошла решительная перемена.

— Добрый день, Анна. Спасибо, все в порядке. На руки Анне с плеч Груни упал длинный плащ.

— Я была в отъезде, мой сын мне передал, что вы справлялись обо мне. Надеюсь, ничего не случилось? Как вы себя чувствуете, Сара? Я вернулась накануне и сразу решила навестить вас.

Все вопросы Груни остались без ответа. Иероним, Сара, Извеков во все глаза смотрели на Груню. Немая сцена тянулась до тех пор, пока мерный стук каблучков Анны не нарушил повисшей тишины. Горничная отнесла плащ и вернулась. Теперь и она остановилась в дверях и так же, как и все, молча смотрела. Только теперь она увидела, как выглядит мадам Громова. В умненькой головке обескураженной девушки вихрем неслись мысли:

«Мало того, что мадам Громова заговорила по-немецки, она еще и выгладит, как королева. Серебряное платье, белый шарф — с ума сойти! О! На ней тот самый шарф, что мы покупали вместе. Боже мой! А это что? Сапфиры! Не может быть! Неужели это те самые, что на портрете баронессы? Вот это да! Рехнуться можно. Видит бог, я всегда знала, что все не так просто!»

Первым пришел в себя Иероним.

— Очень хорошо, госпожа Громова, что вы решили навестить нас, — проглотив комок в горле, с трудом произнес он. Груня застала его обнимающим жену. Иероним чувствовал себя как Иуда-предатель. — Мы очень рады. Проходите вот сюда, присаживайтесь. Энн!

— Да, господин доктор!

Девушка встрепенулась и мгновенно пришла в себя.

— Чай для госпожи Громовой!

Сара и Извеков зашевелились, стряхивая оцепенение.

Заговорила Сара:

— Мадам Громова, вы помните господина Извекова?

- Да.

— Прошу садиться, господа! Господин Извеков, мадам Громова.

Сара церемонно усадила гостью.

— Мне очень приятно вновь повидаться с вами, мадам.

— Аграфена Савельевна, — тепло улыбнулась Груня. — Зовите меня, как и прежде!

Забывчивый Извеков тоже улыбнулся, поцеловал Груне руку.

— Много наслышан о вашей экспедиции. Очень, очень рад, что наш выбор оказался таким удачным. Мы рассматривали ваш портрет, когда вы зашли, и решили, что он очень хорош.

—Спасибо мадам Саре, у нее блестящий талант!

— Нет, мадам Громова, это вам спасибо, — откликнулась Сара. Извеков, с довольствием растягивая слова, вынес резюме:

— Портрет, мои дорогие дамы, — это всегда совместное творчество!

— Ваш чай, мадам!

Анна поставила чашку перед Груней. Горящими от возбуждения глазами она наблюдала за всем, что происходит в мастерской. Господа делали вид, что ничего особенного не происходит, чего-то выжидали.

— Спасибо, Анна! — Груня отпила из чашки. — Отличный чай. Анна уже в который раз перевела взгляд с шеи Груни на портрет баронессы.

«Да, колье то самое. Никаких сомнений. Что теперь будет?» — с ужасом думала девушка, ее ладошки вспотели.

— Мадам, вы нам льстите! — Сара улыбалась. — Вот ваш чай — действительно отличный! Иероним, ты помнишь, каким чаем нас угощала мадам Громова?

— Конечно! Что касается чая, то лучше, чем у госпожи Громовой, мне пить не приходилось...

Иероним продолжал, Груня же отвлеклась от его хвалебной речи. Как только она зашла, то сразу почувствовала напряженность атмосферы, а вот теперь выяснила и причину. Груня перехватила тревожный взгляд Анны, когда та принесла поднос и вста­ла как вкопанная посреди комнаты. Таких промахов за Анной не водилось. Что-то из ряда вон выходящее заставило девушку вести себя так странно.

— Я... — Груня осеклась. — Позвольте мне взглянуть на этот портрет. Лицо этой женщины... Извините меня, я на одну минутку.

Груне, стоявшей в дверях мастерской, портрет Матильды был не виден. Он висел на той же стене, где находилась входная дверь. И только сидя на диване с чашкой чая и проследив за взглядом Анны, она, наконец, увидела портрет своей бабушки.

Груня встала и пристально посмотрела на портрет. Сомнений не было.

— Это моя бабушка, — не оборачиваясь, сказала она и сделала шаг навстречу, молитвенно сложила руки и... беззвучно заплакала. Она что-то невнятно шептала, видимо, обращаясь к лицу на портрете.

Иероним и Сара оборвали свой разговор и дружно уставились на Груню. Больше не было смысла притворяться, что ничего не происходит. На груди Груни блистало колье ее бабушки. То самое колье! Сорок восемь сапфиров!

— Госпожа Громова, — приблизился к женщине Иероним, — давайте присядем. Нам нужно о многом поговорить. Прежде всего, скажите, это колье... вы его купили?

— Нет! — Груня отрицательно качнула головой. — Это колье хранится в нашей семье много лет. Оно принадлежало моей матери.

— Вашу маму звали Анна Ивановна? — голос Иеронима был напряженным.

— Нет. Имя моей матери Фредерика... Анабелла фон Гешеле. Груня с напряжением произнесла имя матери.

— А как же запись в ваших метриках? Хотя... — Извеков махнул рукой. — В наше время все может быть.

Он пристально смотрел на Груню.

— Я так и не решила для себя до конца: знал ли мой отец, кем на самом деле была наша мама?

- Фредерика... то есть ваша мама... она так и не заговорила?

— Нет. Чуда не произошло.

— Но... как же вы об этом узнали, если она не заговорила? Глаза Сары горели, как два угля.

—Уже после того, как я осталась совсем одна, после смерти братьев, мамы и отца я взяла на воспитание мальчика. Мой сын Владимир, вы знаете, он уже совсем взрослый. Что только нам пришлось пережить! Последние двадцать лет в моей жизни были самые яркие. Можете мне не верить, но я научилась читать только шестнадцать лет тому назад.

- А теперь говорите по-немецки как мы!

Иероним, наконец, осознал этот факт.

— О-о-о-о-о-о! — только и смогла выдохнуть Сара. Ее глаза округлились — ничего подобного она и предположить не могла.

- У меня в жизни есть человек, который мне очень помог!

- Господи, да кто же этот кудесник? — Иероним почувствовал, как у него забурлила кровь — он ревновал!

- Школьная учительница Любовь Тарасовна! Вы ее знаете. Она — преподаватель немецкого языка. Мой сын учился в школе, а я — вместе с ним. Много лет мы прожили рядом, подружились. Для меня нет на свете другого такого человека, как Любовь Тарасовна. Я ей очень благодарна и полностью доверяю. Это она прочитала мне дневник моей матери. Надписи на ее картинах. Знаете, моя мама очень хорошо рисовала. Вот так я поняла, кто она была на самом деле. Это случилось восемь лет назад. Я всегда мечтала найти ее семью. Именно поэтому начала учить немецкий язык. Мы искали Гиссельгентский замок. Или упоминания о нем. Замок не иголка! Других-то ориентиров у нас не было. Только фамилия и все. Даже страны мы не знали. Отец мне ничего не говорил. Я родственников найти хочу. Иероним, я ваша родственница?

— Возможно, что это так. Я очень взволнован этим открытием! Преодолев стыд и смущение, он зацепился взглядом за Грунины глаза.

- Я тоже.

В глазах Груни не было осуждения.

— В сборнике «Замковая архитектура» о Гиссельгентском замке не сказано, — переборов внутреннее напряжение, вспомнил историк.

— Да. Не сказано.

— Он не особенно интересен в архитектурном отношении.

— Жаль, — встрепенулась Груня. И отпустила глаза Иеронима. — Вся моя родня со стороны матери говорит по-немецки?

— Да, мы все швейцарцы немецкого происхождения. Много поколений семья Гешеле живет в Швейцарии.

Иероним встал и нервно заходил по комнате. Смешанное чувство стыда и неуверенности, радость открытия, предчувствие больших сложностей — все это угнетало его.

— В Швейцарии! — воскликнула Груня.

— Да. Уже много поколений.

— А я все думала, откуда же родом моя мама. — Глаза Груни увлажнились. — Иероним?

- А замок цел?

- Да.

— Значит, мы вас рано или поздно нашли бы! — Груня счастливо улыбнулась.

— Что делать, Сара? — обратился Иероним к жене, ища у нее поддержки.

— Ты знаешь. Я предлагаю рассказать всю правду.

— Какую правду? — искренне удивилась Груня.

— Правду о вашем семейном состоянии.

Сара была настроена решительно. Модест Борисович слегка кашлянул. Сара вскинула на него взгляд.

— Господа, — Извеков поднялся, — мадам Сара, господин Гешеле, я очень приятно провел время в вашем обществе. Разрешите откланяться. Аграфена Савельевна, буду рад продолжить с вами знакомство, до свидания. — Извеков приложился к ручке Сары, пожал руку Иерониму.

Энн проводила Извекова до двери. Вернувшись, девушка спросила:

— Мадам, будут ли распоряжения?

— Нет, Энн, спасибо.

Анна укатила столик и прикрыла за собой дверь. В мастерской остались только члены семьи. Разговор между родственниками затянулся. На улице сгущались ранние сумерки.

— Я все знаю! — огорошила Груня супругов.

— Как? Каким образом? — искренне удивился историк. — Вы знакомы....

— Нет. Я ни с кем не знакома, кроме вас. Мне мой отец перед смертью показал сокровища, сказал, что это — мамино приданое! А я-то... я-то так была расстроена, что ничего у отца толком не выспросила.

Сара сдержала порыв Иеронима, сжав его руку. Гешеле решили послушать, что им расскажет их новая родственница.

— Семейное состояние цело и невредимо! Мы с покойным батюшкой все сохранили. Иероним! Я все отдам. Мы ничего не потратили, ничего! Трудно было, а сокровища не тронули. Мамина память. — Груня приложила руку к груди и потрогала колье. — Отец ведь сразу понял, что мама не из простых. Он очень боялся, что ее найдут, и она его оставит. Слава богу, все обошлось. Нет! Не из-за этих сокровищ, вы не подумайте! Любовь у них вышла... Если бы вы только знали, какая они были пара — мои отец и мать. Я вам еще расскажу. Мне ничего не нужно. Конечно, это несправедливо, что такие сокровища у меня одной хранятся. Иероним?

— Да, Груня?

Двое новоявленных родственников, взволнованные и счастливые, просто и незаметно стали называть друг друга по именам.

— А семья-то... у нас... большая? Та, что в Швейцарии? — с трудом произнесла Груня — Я ведь знаю, что были у мамы брат и сестра! Живы ли? А их дети?

— Да, Груня. — В голосе Иеронима слышалось много чувства. — Семья большая. Я — внук Якоба, старшего брата вашей мамы.

— Внук маминого брата! Вот счастье-то какое! Вот сын мой обрадуется! Послушайте, — горячо говорила Груня, — я работаю, Владимир в институте учится, мне во всем помогает, у нас все есть. И здоровьем бог не обидел. Как я живу, вы видели — не хуже других.

— Да, да, конечно, — кивал головой, слушая Груню, Иероним. Он был поражен величием ее души.

— Вот и хорошо, а то совсем я одна! Из родных только сын и Любовь Тарасовна. Девочка ее, Любочка. Большая семья — это большая сила. Я полжизни прожила в большой семье, а теперь вот...

— Как вы верно сказали: «большая семья — это большая сила». В нашей семье почти двести человек.

— Двести? Господи, по нашим меркам почти деревня! — рассмеялась Груня. — Как хорошо!

— Семья Гешеле — это очень большая сила.

— Мадам Сара, — Груня, наконец, обратила внимание, что у Сары очень напряженное лицо, — что-то не так?

— Просто Сара!

— Хорошо. А вы зовите меня Груней, ладно?

— Конечно! — Глаза Сары просияли. — Нет-нет, Груня, вам совершенно не о чем беспокоиться! Я нисколько не сомневаюсь в том, что вы наша родственница...

— Так вы в этом сомневались? — Груня удивилась и задумалась.

— Признаюсь, что да. Вы не должны обижаться! Все обстоит очень серьезно.

Груня сникла.

— Иероним! Наша... ваша семья будет меня стыдиться? Я простая...

— Груня, вы говорите вздор!

Иероним подскочил со своего места и начал мерить шагами комнату.

— Я давно знаю, что очень похожа на свою бабушку, — не слушая Иеронима, продолжала Груня, — с тех пор, как увидела мамин рисунок. Моя мама нарисовала портрет бабушки и подписала его. У мамы осталась целая папка с рисунками. Я вам все покажу. Вы сами убедитесь. Смотрите!

Груня вновь оживилась и раскрыла папку с рисунками. Ее неподдельная радость по поводу вновь обретенной семьи давила Иеронима. Он понимал, что теперь все очень осложнится.

— Груня, послушайте меня внимательно, — проникновенно сказал Иероним, снова сел рядом и машинально взял ее за руку. — Гешеле не только очень большая семья. Мы, ко всему прочему, и очень богатая семья. Мы занимаемся часовым бизнесом.

Лицо Груни осталось совершенно спокойным. Она не отреагировала на сообщение Иеронима о богатстве семьи.

— Часовым! Так те часы, что у нас хранятся, сделаны руками семьи? Мастера какие, боже мой.

- Груня, вы не бойтесь! — горячо зашептала Сара. Она сидела за спиной у Груни и рассматривала рисунки.

- Сара, я и не боюсь ничего! Груня повернулась к художнице и заглянула ей в глаза. Некоторая холодность, присутствовавшая в их отношениях, исчезла без следа. В глазах Сары Груня перестала быть просто «интересной крестьянкой». Как-никак, мадам Громова — наследница огромного состояния. При этом честная и порядочная.

«Редкое качество в нашей среде», — определила Сара и безоговорочно перешла на сторону Груни.

- Иероним, ей надо объяснить все подробно, она не поняла, — обратилась Сара к мужу, — давай, рассказывай, ты эту тему хорошо знаешь.

— Да. Я вижу, наша новая родственница совершенно бескорыстна. Как я счастлив, что вы оказались именно такой.

Иероним наклонился и поцеловал руку Груни.

— А я как счастлива! Иероним, Сара! Вы с самого начала нашего знакомства мне понравились, а теперь мы еще и родственники.

Глаза Груни увлажнились. Иероним слегка откашлялся и заговорил:

— Груня, выслушайте внимательно то, что я вам сейчас скажу. Я вас прекрасно понимаю, волнений сегодня предостаточно. Так вот, вы, Груня, — наследница. Все члены семьи имеют в бизнесе свою долю. И вы тоже. Принцип деления простой. Как наследница прабабки... нет, для вас Матильда - бабушка, и как дочь Фредерики вы имеете свою долю. Средства, принадлежавшие вашей бабушке и вашему деду, были поделены на равные части и достались ее детям, в том числе и вашей маме. Эта доля — одна из самых больших. Средства скапливались на счету в банке, на них росли проценты. Дело в том, что Матильда и Фредерика все еще считаются пропавшими без вести.

— Поэтому вы и приехали в Россию, чтобы узнать об их судьбе?

— Я историк, вы знаете. Недавно я решил написать книгу об истории семьи. Одна из глав посвящена матери и дочери, которые пропали в России. Я хотел пролить свет на загадку их исчезновения.

— Они не пропали, они заблудились и замерзли. Когда отец нашел маму в лесу, она была чуть жива.

— Да? И что с ними случилось?

— Вы опять отвлеклись! Иероним, она не спросила про деньги! С вами с ума можно сойти! — выкрикнула Сара. Она не выдержала и встала на ноги. — Груня, вы — миллионерша! Не могу поверить, что человека могут настолько не волновать деньги!

Иероним и Груня переглянулись и рассмеялись. Сара, вначале смотревшая строго, не выдержала и тоже поддержала своих непутевых родственников.

— Это надо отметить.

Сара позвонила, тут же послышался дробный стук каблучков Анны.

- Мадам?

— Энн, шампанского! — распорядилась Сара.

— Энн! — окликнул девушку Иероним.

— Да, господин доктор?

— Энн, возьмите бокал и для себя. У нас такая радость!

— Будет исполнено!

Анна радостно улыбнулась и отправилась выполнять поручение. «Хвала создателю, все обошлось очень хорошо, — думала она, поспешно вынимая бутылку из холодильника, — хозяин очень доволен, и мадам тоже. Мадам Громова мне всегда нравилась. Как бы узнать, до чего они договорились?»