Встречи под акацией

Встреча первая. Романтическая

— Вот так и живем, ваше высокоблагородие, — проговорил Сенька и причмокнул губами, понукая свою старенькую кобылку Маньку повернуть направо.

Штольман поёжился, повыше поднял воротник (сегодня как назло мороз разыгрался не на шутку) и спросил:

— И что же, в этом районе есть смысл стоять? Тут довольно малолюдно, особенно после заката!

Его возница уже рассказал ему, что работает только по ночам, потому как у него сестра головой больная имеется, оставить днём её не на кого, а вот вечерами соседка к ним приходит за копеечку за Анюткой присмотреть.

— Так я на углу с Андреевской стою, — пояснил Семен. — Это вы меня по дороге уцепили, ваше высокоблагородие. Но вы знаете, разные тут люди ходят. Каждый раз везу кого-нибудь и только диву даюсь — кого только на белом свете нет!

Штольман внезапно встревожился. Он всегда полагал, что Анин дом стоит в округе спокойной и безопасной — на Царицынской жили люди состоятельные и благонадежные — а теперь, особенно после последних событий Анина безопасность стала для него своего рода пунктиком. Она только-только из больницы, три дня назад домой вернулась, и теперь Яков весьма тревожился за неё, хотя понимал, что она дома, среди родных и любящих людей. Хотя… Тут как посмотреть. В больнице, с молчаливого согласия Александра Францевича общаться им было не в пример легче. Теперь же приходится идти на уступки обществу. Мария Тимофеевна, узнав, что они уедут через две недели, превратилась в женщину неуравновешенную и склонную к нравоучительству. Никаких прямых поводов для разговоров среди затонского общества! Можно подумать, в ближайшие два месяца в Затонске произойдёт что-то, что может превзойти события последних недель!

Но нет! Мария Тимофеевна была непреклонна! Максимум, на что Яков и Анна могли теперь рассчитывать, это на семейный ужин, где Штольман почти явственно ощущал, как взгляд Аниной мамы превращается в стилетное лезвие, впивается ему под рёбра, пару раз проворачивается и с наслаждением выпускает пару литров его крови. Виктор Иванович, напротив, хранил гробовое молчание и с остервенением резал холодную телятину. Лучше бы уж высказал все разом, честное слово. Единственным, кто пытался немного разрядить атмосферу, был Пётр Иванович, который хоть и страдал от потери капиталов, но присутствия духа не терял, и поднимал всем настроение анекдотами и новостями со всего света. Помогало это мало, хотя Штольман был ему благодарен. Без его заботы они с Аней завыли бы от тоски. Пусть в больнице они с ней довольствовались пирожками с чаем, а не изысканным жарким, но зато во время их посиделок никто им не мешал, не цеплялся к словам и взглядам, не следил бдительно за тем, что между ними происходит.

Штольман отринул видение Ани в ночной сорочке, с ногами забравшейся на больничную кровать, и спросил у Сеньки:

— Что за люди, ты говоришь?

— Да самые разные, — пояснил возница. — Такие истории на моих глазах разворачиваются! Хоть в писатели иди!

— Расскажи, — попросил Яков, потому как ехать им было еще минут пять и, уверившись, что безопасности Анны ничего не угрожает, он успокоился. Его снова стал донимать холод, потому что пролетка у Семена была весьма древняя, складная крыша пестрела многочисленными прорехами, а Манька была хоть и работящей лошадкой, но весьма тихоходной по причине преклонного возраста. Штольман не возмущался, потому что ему повезло, что хоть кто-то проезжал по той улице, по которой он шел.

Он вернулся из Петербурга, зашел по крайне важному делу к кожгалантерейщику и решил, что до Царицынской он дойдёт пешком, потому как до часа их с Аней встречи оставалось еще довольно много времени. Нынче, чтобы увидеть Якова наедине, ей приходилось идти на ухищрения. Эх, какой всё же мороз нынче! Не выходить бы ей сегодня, только-только поправилась и перестала кашлять! Но не усидит ведь! И будет тосковать, если они не увидятся, он уже знает! Как-то он задержался, и особенно строгая бабушка санитарка не пустила его в палату. Утром Аня выглядела так, что он навсегда зарекся еще хоть раз так делать. Да и он сам и тогда извелся, и сегодня совсем истомился вдали от неё! Скорее бы Париж! Нет никакой мочи больше так жить! Кому нужны эти реверансы перед снобами? Нет, конечно, Аниным родителям еще тут жить, поэтому они должны хотя бы попытаться не изодрать в клочья хрупкую вуаль приличий!

— И тогда он мне аж три рубля дал, с пьяных глаз-то! — громко сказал Сенька, и Штольман, который прослушал всю историю, мотнул головой и вернулся в реальность. — Вот такие дела, барин! Но это не обман, это он от щедрости так. Душа у него развернулась в тот момент!

— Да-да, — невпопад ответил Яков. Они приехали. Улица была тиха и темна, только далекий фонарь виднелся вдалеке. Дом Мироновых смутно проглядывался за решеткой ограды, но и в нем окна не горели. — Возьми! — он протянул Сеньке деньги и спрыгнул с пролетки.

— Благодарствую, — поклонился на сиденье Семен и положил монетки за пазуху.

— Ты говоришь, на Андреевской стоишь? — спросил Штольман.

— Да, ваше высокоблагородие, — кивнул возница. — В самом конце. Цельную ночь я там, завсегда клиентов дожидаюсь.

— Хорошо, — кивнул Яков и направился к воротам. Аня сказала, что она оставит калитку открытой.

Дойдя до беседки, он повернул налево и, пройдя с десяток шагов, оказался под развесистой акацией, облепленной тонким покровом инея. Здесь из окон его увидеть не удастся, с улицы этот участок тоже не просматривался. Аня, лукаво улыбнувшись, сказала, что это их конспиративное место встречи. «Никто не будет про него знать, только мы!» — сказала она после позавчерашнего ужина. Вспомнив о её улыбке и сияющих глазах, Штольман почувствовал, что сердце забилось быстрее. Она была удивительно прекрасна. Яков достал брегет. Почти половина двенадцатого. Уже скоро. Яков поёжился, ветер разыгрался не на шутку. Нет, он не позволит ей мерзнуть, просто увидит её и всё.

— Ну наконец-то! — Аня появилась будто из ниоткуда. Горячее дыхание коснулось щеки, нос защекотал тонкий аромат сирени, и морозная, неуютная ночь ожила и стала не такой мрачной. — Я заждалась.

Сердце застучало, на лице Штольмана сама собой зажглась улыбка, и он обнял Аню, крепко прижимая её к себе. Она заждалась. Какое прекрасное слово! Не просто ждала, а заждалась. Но как же он её понимал! Весь путь в Петербург и обратно он думал об этой минуте, и никакие важные дела не могли сбить его с этих мыслей.

— Ты такой холодный! — воскликнула Аня, приложив горячие ладошки к его щекам. — И нос замёрз! — улыбнулась она и поцеловала Якова в кончик носа.

Штольман наконец отмер. Он был зачарован этой женщиной, появившейся под акацией из морозной тьмы и так радостно глядящей на него сейчас. Поцелуй развеял колдовство, и он смог пошевелиться, прижать её к себе, попытаться поцеловать.

— Подожди, — попросила Анна и отодвинулась от Якова. — Пойдём!

Она повела его по узкой протоптанной дорожке глубже в сад. Аня держала его за руку и периодически поворачивалась, ловя его взгляд и улыбаясь в ответ. Штольману вдруг показалось, что они совершенно одни на много верст вокруг, и она ведет его в их пещеру, в укрытие от мороза и холода. Он был недалек от истины, как оказалось. Аня привела его в конюшню.

— Проходи, — сказала она и закрыла за ними тяжёлую дверь. Снова взяв его за руку, она потащила его в самый дальний край помещения, где к изумлению Якова он увидел огромную гору сена, накрытую покрывалом, а в углу — маленькую жаровню, в которой тлели угли.

— Это что? — спросил он глупо.

— Признавайся! — наставила Аня на него палец. — Ты ведь в Петербурге не ел!

— Нет, — сознался мужчина. — Не было времени!

— Так я и знала! — покачала головой Анна и жестом фокусника подняла мохнатый тулуп, лежащий у края покрывала. Под ним обнаружились пирожки и толстостенный глиняный чайник. — Садись, тебе нужно согреться и поесть!

Штольман подчинился. Деятельная и хлопочущая вокруг него Аня была для него непривычна, но так удивительно желанна, что он безропотно сел и взял чашку и пирожок.

— Ты сделал, что хотел? — спросила она, разглядывая любимое лицо и отмечая, что впервые за долгое время видит признаки того, что ему стало немного легче. Она была так рада его видеть, что ощущение давно забытого детского, щенячьего счастья плескалось внутри и превращало полутёмную конюшню в царский дворец.

— Да, — кивнул Штольман, отпивая чай и чувствуя, что он в самом деле замерз, оказывается. — Деньги я снял, часть оставил банкнотами на всякий случай, а часть перевел во французский банк. По приезде мы сможем легко ими воспользоваться. С Володей тоже все в порядке. Он будет обеспечен финансами, формой и вообще всем необходимым. Мой поверенный займется всеми насущными вопросами, которые будут возникать.

— А… Нина? — запнувшись, спросила Аня.

— Так же, — коротко ответил Яков и замолчал. Тема это была острая, им обоим приносящая боль, поэтому говорить о ней он сейчас не хотел. — У вас всё в порядке?

— Да, — поняла его Анна и переключилась на насущные дела. — Дядя написал, что мы согласны снять домик у его друзей, и теперь мы ждем подробностей. Папа, кажется, почти смирился, а вот мама второй раз за сегодня начинала говорить о том, что Париж очень далеко от Затонска, что нельзя так резко менять свою жизнь, не продумав всё хорошенько.

Штольман усмехнулся. Мария Тимофеевна могла быть весьма убедительной, если хотела, поэтому он представлял себе, что именно пережила сегодня Аня.

— Она не понимает, — тихо сказала Анна. — Она не понимает, что я думаю об этом пять лет. И для меня всё давным давно ясно.

Штольман отставил кружку и поднялся с места. Чёрт побери! Когда он уже поумнеет? Когда поймёт, что внутри у этой женщины неиссякаемый вулкан из душевных переживаний, который не утихает, который не загасить за пару дней. Нельзя оставлять её одну! Особенно сейчас!

— Аня, — он приподнял её расстроенное личико и увидел, что в глазах у неё неуверенность, боль и любовь. Он вообще в последнее время научился распознавать это чувство в её взгляде. Еще недавно он не умел это делать, а теперь ему удавалось видеть её сквозь злость, обиду, горе и страдание. Она никогда не уходила из её глаз, это он был слеп и полагал, что всё кончилось. — Поехали прямо сейчас! В Петербург. Снимем там гостиницу и дождемся ответа от друзей твоего дяди. Или даже чёрт с ним, поедем сразу в Париж. Мы найдём, где жить, поверь мне.

Аня вдруг улыбнулась. Он говорил так живо, пытаясь её убедить, подбодрить, утешить и поддержать, что вся её дневная печаль пропала. Что ей разговоры и даже мамины слова, если у неё есть Штольман, который только что сказал, что готов наплевать на всё и сбежать с ней из Затонска куда глаза глядят, лишь бы она была счастлива? Это всё пустое!

— Нет, — покачала она головой. — Это совсем расстроит маму и папу! Давай дадим им немного времени, чтобы со всем свыкнуться!

— Давай, — немного разочарованно ответил Яков, и Аня улыбнулась.

— У нас с тобой есть еще немного времени, — сказала она и погладила его по щеке. — Только-только пробило полночь. Я не уйду до часу.

— Это слишком поздно, Анечка, — покачал головой Штольман, хотя сердце его снова запело. Еще целый час! — Тебе нужно больше отдыхать! Ты совсем недавно поправилась.

— Я здорова, — ответила Анна, радуясь своему ласковому имени у него на губах. Он совсем недавно стал так её называть, и это каждый раз окатывало её теплом до самого сердца. — А вот про отдых ты правильно сказал.

Яков ничего не понял, а когда догадался, что она имеет в виду, его бросило в жар. Ну что за женщина! Одной фразой всколыхнула море воспоминаний, от которых дыхание перехватывало. Такая же ночь, зима, но немыслимо, немыслимо!

— Просто поцелуй меня. Просто поцелуй! — попросила Аня. Здесь не было никого, кто мог бы им помешать. Не было любопытных медсестёр, не было трагичных взглядов и поджатых губ. Были только они. Неужели им даже в этой малости нельзя быть честными? Неужели для того, чтобы любить друг друга, им нужно разрешение окружающих людей, которые неодобрительно покачивают головами и моют им косточки за спиной? Зачем вся эта фальшь? Это ведь безумие! Безумие!

Штольман поцеловал. Поцеловал, как мечтал уже давно. Аня, кажется, всхлипнула даже от того, что чувствует его наконец так, как хотела много-много дней. Много-много лет. Скоро будет Париж и новая жизнь. Такую, какую они сами выстроят. А пока у них была только тьма конюшни, обжигающие поцелуи, нетерпение, которое с каждым днем становилось всё острей, и предвкушение. Предвкушение счастья, совместной жизни и незамутненной радости. Время неумолимо, и стрелки на брегете Штольмана отмеряли секунды до расставания. Оно будет недолгим, ведь утром Яков не выдержит и придет в дом Мироновых с визитом, что вызовет неудовольствие Аниной мамы и восторг самой Анны. Но до этого еще очень далеко — целая ночь, которую Аня и Штольман смогут прожить без тоски и выматывающего чувства одиночества, когда разомкнут объятия и разойдутся по домам, потому что они встретились сегодня под заиндевевшей акацией в Анином саду.

Встреча вторая. Трагическая.

— Яков Платонович, — дежурный постучал в кабинет Штольмана. — К вам барышня Миронова.

— Проси, — улыбнулся Яков.

Аня явно решила играть до конца и даже в управлении теперь проходила к нему исключительно через полицейского в приемной. Приличия, чёрт бы их побрал! Мария Тимофеевна будет довольна. Хотя будь её воля, Аня и на пушечный выстрел к нему не подошла бы.

— Яков Платонович, — чопорно сказала Анна, заходя в кабинет Трегубова, в котором нынче обретался Штольман. В управлении Затонска назревал кризис, и хотя Яков решил уже все вопросы со своим петербургским начальством и мог со спокойной душой и здесь выйти в отставку, по объективным причинам сделать этого не получилось. Николай Васильевич женился. То есть не женился еще, а находился в процессе скорой женитьбы. В связи с последними событиями он решил, что жизнь слишком скоротечна и никто не знает, сколько ему отмеряно, поэтому полицмейстер вознамерился вступить брак как можно скорее и теперь был откровенно занят приятными хлопотами. Штольмана же он слезно просил не оставлять пока службы и подстраховать его, потому как Коробейников в управлении не появлялся. Поскольку до отъезда у Якова и Анны было двенадцать дней, сыщик согласился. Так хоть есть чем заняться, пока ожидаешь встречи с Аней.

— Анна Викторовна, — не менее чинно поклонился Штольман. Он был безмерно рад её видеть. — Что вас привело сюда?

Аня подняла бровь, а потом решила играть до конца. Очень уж он сегодня ей напомнил прежнего Якова Платоновича, начальника сыскного отделения, к которому она частенько прибегала, чтобы поделиться своими соображениями о том или ином событии. Он вообще с каждым днем менялся, и это так её радовало, что она едва удерживалась от того, чтобы не захлопать в ладоши. До полного выздоровления еще далеко, если говорить медицинским языком, но Штольман сбрасывал с себя годы и тревоги, расправлял плечи, стал чаще улыбаться. Пока только ей, но это уже прогресс. Он в последнее время совсем осунулся, потерял вкус к жизни, если можно так сказать, устал отражать удар за ударом, поэтому видеть его сейчас таким было для неё большой радостью.

Поддавшись ностальгическим воспоминаниям, Аня стянула свои перчатки и кинула их на стол Штольмана, усевшись рядом. Яков поднял бровь и аккуратно пристроил Анины вещи на краю. Это и ему напомнило о юной и порывистой барышне Мироновой, которая не всегда умела сдержать свои устремления и действовала порой эмоционально и страстно. Сердце сжалось. Сейчас Анна владела собой не в пример лучше, чем шесть лет назад, но в этой новой Анне, замороженной и сдержанной, проглядывала та девчонка на велосипеде и заставляла его тосковать о тех временах, когда между ними не стояли годы разлуки, неуверенности, горя и недоверия. Тогда между ними всё было гораздо проще, хотя его положение простотой не отличалось. Он не сдержался, подошел ближе, склонился над её рукой, сжал озябшие пальцы и поцеловал. Рука дрогнула, под его большим пальцем заколотился пульс.

Аня встала, подалась к нему, обхватила и прижалась щекой. Штольман прикрыл глаза. Она ничего не делала, просто обнимала его, стоя рядом и крепко держась за его талию. Голова закружилась. Просто обнимать её, без посторонних глаз и без мыслей о том, что о них подумают, было счастьем.

— Аня, — прошептал Яков.

Анна прижалась крепче.

— Ещё секундочку, — попросила она.

Штольман кивнул и, не удержавшись, поцеловал её за ухом. Волосы растрепались и беспокойные завитки не давали ему покоя. Аня задержала дыхание.

— Это нечестно, — прошептала она.

Может, и нечестно, но сердце вопило, что всё верно, что так и надо, и вообще — что за нелепая трата времени? Они в закрытом кабинете, Домна не стоит наготове за углом, чтобы в самый ненужный момент войти в комнату и внести чай, кофе, пирожные, газету и дальше по списку, составленному ей самой и её дальновидной хозяйкой.

Разумеется, в дверь постучали. Сразу же и весьма решительно. Штольман вздохнул, посмотрел в потолок, а после сделал шаг назад. Аня села обратно на стул и принялась внимательно изучать свои перчатки.

— Да! — громко сказал Яков.

— Яков Платонович, — виновато сказал дежурный, заглядывая в кабинет. Он прекрасно знал, что скоро они с Аней уедут, поэтому не хотел лишний раз им мешать. Он сам прекрасно помнил, как со своей невестой ему хотелось с глазу на глаз переговорить. Пусть здесь всё гораздо сложнее, но всё же. — Там вас просят, говорят — важно.

— Я сейчас приду, — кивнул Штольман, дождался, пока за дежурным закроется дверь, и посмотрел на Аню. — Извини.

— Ничего, — кивнула она, вставая и беря в руки сумочку.

— Ты приходила по какому-то вопросу? Или просто так?

— По вопросу, — согласилась Анна. — Сходи к Антону Андреевичу, пожалуйста. Ему явно нужна помощь. Я пыталась. Но тут не женское участие требуется.

Яков нахмурился. Он прекрасно знал, что Коробейников на службу не ходит не потому, что болен по официальной версии, а потому что решил залить горе привычным местным способом — алкоголем. Поскольку Штольман сам был косвенной причиной Антоновых горестей, он решил, что лучше ему пока у Коробейникова не появляться, дабы не усугубить ситуацию, но если уж Аня говорит, что дело плохо, то нужно идти.

— Насколько он… нуждается в помощи? — спросил Яков.

— Весьма, — вздохнула Анна, вспомнив состояние начальника сыскного отделения.

— Я зайду к нему, как освобожусь, — сказал Штольман.

— А потом к нашей акации! — напомнила Аня, улыбнувшись.

— Несомненно, — ответил на улыбку Яков. — С нетерпением жду!

После работы Штольман направился в квартиру, которую снимал Коробейников. В пригороде у него жила мать, а в Затонске он предпочитал не жить на казённом жилье, как раньше, а снимать две комнаты с ванной недалеко от работы. Перед дверью Яков помедлил. Он чувствовал, что Антон еще не готов разговаривать с ним без ощущения обиды и предательства. Разумеется, не он виноват в том, что так вышло с Полиной, но осадок у Коробейникова все равно остался. Да и вообще — столько всего между ними произошло после его возвращения, что Яков был не уверен, что именно он сейчас должен тут быть и помогать Антону Андреевичу. Но так вышло, что больше, наверно, некому. Он постучал, и невнятное мычание было ему ответом. Открыв дверь, Штольман первым делом встретился с перегаром, который почти сшиб его с ног и тяжелым облаком выплыл в коридор. Когда Яков перевел дух, он увидел Коробейникова, который лежал на кровати в обнимку с бутылкой.

— Жизнь — тлен, — провозгласил он, когда сумел сфокусировать взгляд и увидел Штольмана, и упал с постели на пол, потеряв равновесие.

Яков поднял брови, подумал, что вечер сегодня будет не из легких, тяжело вздохнул и вошёл в комнату.

***

Штольман опаздывал. У Ани не было возможности посмотреть на часы, но она по ощущениям стояла под акацией уже минут десять. Для пунктуального Якова это было катастрофически много. Вдруг Анна услышала шаги: снег скрипел под ботинками. Через пару минут на тропинке показался Штольман, и когда Аня его увидела, её брови поползли наверх. Он явно был пьян. Это вот так он помогал Коробейникову? Хороша помощь, ничего не скажешь!

— Яков Платонович! — всплеснула руками Анна.

— Жизнь — тлен, Аня! — ответил он нетвердо. — Жизнь — тлен!

Не зная, что ответить на столь философское восклицание, Анна поправила съехавший набок котелок и отряхнула снег с пальто мужчины.

— Яков Платонович! — снова повторила она. — Ну как так можно! Вы же совсем замерзли!

— Я шёл пешком, — пояснил Штольман.

— От Коробейникова? — ужаснулась Аня. Бог ты мой! Это же просто ужас как далеко!

— Я ему помог! — упрямо сказал Яков. — Как ты и просила! Теперь всё хорошо! Завтра… мммм… вечером, я думаю, вряд ли утром… он выйдет на работу!

Аня вдруг улыбнулась. Он был такой трогательный, расслабленный, немного сонный, сбросивший свою броню. Ну и ладно, что они с Коробейниковым выпили. Много ли она понимает в мужских способах излить душу и залечить обиды. Сработало ведь! Удивительно!

— Это такая трагедия, Аня, — сказал Штольман, не замечая её взгляда. — Ведь на самом деле трагедия. Полюбить человека, а потом выяснить, что он не достоин доверия, что всё было обманом, что ты все придумал себе сам. Что был фантик, вуаль, пшик. А у тебя больше нет сил, нет возможности выбраться, потому что выбор был сделан и зло причинено! Это настоящая трагедия, Аня.

Анна сейчас не понимала, о ком он говорит. О Коробейникове и Полине? О нём самом и Нине? О её собственном отношении к нему? Но было видно, что излечив Антона Андреевича, сам Яков добрался до чего-то в самом себе, потому что взгляд у него был нехороший, болезненный, устремленный внутрь. Что он там сейчас видел, Аня не знала, но было понятно, что ему больно.

— Яков, — позвала она, и Штольман вдруг мотнул головой, будто скидывая морок, и посмотрел на неё осмысленно. Увидел, улыбнулся, и Аня поняла, что алкоголь на него почти не подействовал по обыкновению. Это был просто момент, мгновение терзания, а теперь он снова здесь.

— Прости, Анечка! — он сжал её ладошки и снова улыбнулся. — Это я так. Всё уже хорошо. Антон Андреевич завтра будет в строю, втянется, и постепенно яд выветрится из его сердца.

— Да, — кивнула Анна, радуясь, что Штольман в порядке. Она обняла его и поцеловала в уголок рта.

— Пойдём прогуляемся, — попросил он, прикоснувшись губами к её виску. — Сегодня погода нам благоволит, совсем не холодно!

— Ты не нагулялся еще? — улыбнулась Аня.

— Нет, — покачал головой Штольман. — С тобой я готов хоть до утра тут бродить, но не буду. Тебе нужно отдыхать и восстанавливаться. Не спорь!

Аня была тронута. Где уж ей спорить с трогательным Яковом, который так заботится о её благополучии. Но он-то совсем замерз. Ах, ну почему так? Скорее бы Париж! Сейчас бы они пошли домой пить чай и греться под пледом, а не гулять по заснеженному парку! Ну ничего! Ждать осталось совсем недолго! А пока и прогулки будет достаточно. Она взяла Штольмана под локоть, крепко обхватила его, прижимаясь к Якову, и они пошли по тропинке, негромко о чем-то разговаривая и улыбаясь время от времени.

Встреча третья. Мистическая.

— Если мы не прекратим целоваться на морозе, у нас губы потрескаются, — сказала Аня, задыхаясь. Ей было так жарко, что казалось, будто на дворе лето, а не зима, пусть и жалующая их в последнюю неделю только лёгким морозцем.

— Это ваш диагноз как доктора, Анна Викторовна? — шутливо спросил Штольман, но рук не отнял, а напротив — обнял крепче и даже чуть приподнял над землей. В последние два дня Яков вообще отличался легкостью суждений, хорошим настроением и непривычным для Ани чувством юмора. Дело в том, что они прояснили все вопросы с дядиными знакомыми, перевели деньги в Париж, и теперь домик на улице Ришард ждал их приезда. Они с Яковом не знали, что их ждёт дальше, но Штольман вдруг перестал нервничать. Всё, Рубикон перейден, жребий брошен. Они едут, едут без всякого сомнения. Новые чемоданы, которые он заказал у кожгалантерейщика, были готовы (не зря же он платил за срочность), вещи потихоньку готовились к дороге (Мария Тимофеевна и Домна, будь их воля, весь особняк бы им с собой положили), билеты уже были куплены. Можно было хоть чуть-чуть, но отпустить поводья. Теперь оставалось только ждать. Но ждать с каждым днем становилось всё труднее.

— Именно так, Яков Платонович, — кивнула Аня и несмотря на свои слова снова потянулась к его губам. Они две ночи подряд встречаются под их акацией, и каждый раз уходить было просто невыносимо. Не было сил расстаться. Это было безбожно: знать, что они поедут в Париж через неделю, но не иметь возможности просто побыть рядом. Она обняла его и поцеловала так, что Штольман отступил на шаг, прислонился к стволу акации, и сверху на них пролился снежный дождь. Это хоть немного остудило Якова, и он усилием воли поставил Аню на землю, провел руками по её волосам и проговорил хрипло:

— Это становится невыносимым.

Анна покивала, а потом снова встала на цыпочки. Она была совершенно с ним согласна, но не могла придумать ничего другого, чтобы хоть как-то унять странно болезненное чувство внутри. Когда они целовались, то оно расползалось по всему телу и переставало так терзать её.

— Подожди, — попросил Штольман, у которого все было с точностью до наоборот. — Нужно перевести дух.

Он улыбнулся, не давая Ане заподозрить, что её близость заставляет его тело крамольничать и отказываться повиноваться. Так было всегда в её присутствии, но сейчас бунт отличали особенные накал и жестокость.

— Хорошо, — сказала Анна и вдруг лукаво улыбнулась. Порывшись в кармане, она вытащила оттуда маленькую стеклянную баночку с резной крышечкой, украшенной цветами. — Раз уж я поставила диагноз, то нужно выписать лекарство.

— Что это? — с подозрением спросил Яков.

— Фиалковый крем! — провозгласила Аня и спрятала улыбку. — Нужно помазать губы, иначе кожа потрескается.

— Я буду пахнуть фиалками и мазать губы… дамским кремом? — почти с ужасом спросил Штольман.

— Зато у тебя будет очень нежная кожа, которой не повредит мороз! — подняв бровь, сказала Анна, решив проверить, насколько сильно её влияние на неприступного сыщика.

Штольман некоторое время смотрел на баночку с кремом как на дохлую крысу, обнаруженную утром на пороге, а потом вздохнул. Чёрт с ним, пусть будет фиалка и крем. В конце концов губы и в самом деле щипало. Аня радостно встрепенулась, сверкнула глазами, сняла перчатку и двинулась вперед с видом заядлой искусительницы. Яков замер. Он никогда не видел такого взгляда у Ани. Она, оказывается, умеет быть соблазном, чистым и незамутненным, еще более притягательным по той причине, что Аня понятия не имела, как именно она на него действует. Анна открыла баночку, набрала немного крема и подошла совсем близко к Штольману. Сердце у неё колотилось, она даже сама не могла сказать почему, потому что ничего особенного она не делала, но чувствовалось это так, будто она его целует со всей страстью. Она почти невесомо провела по нижней губе Якова. Он закрыл глаза. Смотреть на неё он больше не мог! Это в самом деле становится невыносимым.

Вдруг Аня вскрикнула и дёрнулась в его объятиях. Штольман распахнул глаза и обнаружил, что она смотрит за его спину. Этот взгляд он хорошо знал.

— Кто там? — спросил он, поворачиваясь вместе с ней и прижимая крепче. Объятия, однако, пришлось разнять, чтобы закрыть баночку с кремом.

— Это Клюев, — произнесла побледневшая Аня.

— Что? — поразился Штольман. Ему что здесь надо? Нет, надо ему разобраться со всеми этими потусторонними проявлениями! Ну сколько можно к ней приходить и мучить её? Ну что за наглость в конце концов? Аня только-только поправилась, и бледность еще не до конца ушла с её щёк, а тут такое!

— Клюев, — повторила Аня, немного придя в себя. — Показывает на свой дом.

Штольман немедленно разозлился. Конечно, что еще можно делать в полночь, как не идти в дом убитого Андрея Петровича и что-то там делать по его просьбе? Ну что за люди? Неужели нельзя её поберечь?

— Аня, — начал он, но она вдруг посмотрела на него с мольбой.

— Яков, я уеду совсем скоро, — сказала она. — И не будет никого, кто мог бы помочь ему! А вдруг там что-то важное?

Штольман несколько секунд смотрел в её упрашивающие глаза, а потом вздохнул и сдался.

— Пойдём, — сказал он. — В доме никого нет. Пока разбираются с документами и наследством, всё заперто.

Они прошли по занесенной тропинке до калитки между двумя парками, оказались на территории клюевского особняка и дошли до самого дома.

— Просит внутрь войти, — сказала Аня, поглядывая на печального бывшего владельца дома.

— Ну конечно, — съязвил Штольман и, порывшись в кармане, достал оттуда отмычки.

— Ты носишь в кармане отмычки? — удивилась и восхитилась Анна одновременно.

— По работе, — коротко сказал Яков и принялся вскрывать замок.

Аня с трудом сдержалась, чтобы тут же не выспросить что да как, но промолчала. Вдруг она его с мысли собьёт или ещё что.

Дело было сделано, и Анна с Яковом вошли внутрь.

— На второй этаж, — сказала Аня, следуя за призраком.

Они дошли до кабинета Клюева и открыли нижний ящик стола. Он был пуст.

— И что? — спросил Штольман недовольно.

— Непонятно, — ответила Аня, глядя на печально смотрящего на стол Андрея Петровича. Судя по всему он не собирался ничего говорить.

— Так, — произнес Яков и решительно выдвинул ящик до конца. На пол выпали два конверта, завалившиеся за край.

Штольман и Аня, которая увидела, что Клюев оживился, прочитали письма, решив, что сейчас не до миндальничества, тем более, что дух сам их сюда привел.

Одно письмо было от неизвестной женщины, которая писала Андрею Петровичу о том, что деньги, которые он присылал в прошлом месяце уже подошли к концу, потому как пришлось покупать новую зимнюю одежду, а стоит она недешево. Она просила у Клюева дополнительной помощи, просила прислать нужную сумму раньше запланированного срока. В ответном письме Клюев писал, что деньги вышлет в субботу вместе с письмом. В субботу его убили.

— Нужно отдать это письмо поверенному Андрея Петровича, — сказал Штольман, складывая листы и вкладывая их в конверт. Он не знал, что связывает этих двух людей, но это было совершенно не их дело. — Неизвестно, в курсе ли он того, что Андрей Петрович оказывал помощь этой женщине.

— Она ведь не получила денег! — взволнованно сказала Аня. — Да, нужно передать всё адвокату.

Клюев рядом с ними радостно улыбнулся и исчез.

— Андрей Петрович одобряет наше решение, — сказала Анна и улыбнулась Штольману.

— Ну и хорошо. Мы сделаем, что нужно, — ответил Яков, спрятал письма в карман, вставил обратно ящик стола и протянул Ане руку. — Пойдём обратно. Уже поздно, а я хочу, чтобы ты хорошо выспалась.

Сам он, уходя от неё после их встреч под акацией, долго не мог заснуть, ворочался с боку на бок и грезил о пока несбыточном. Аня кивнула, они вернулись в её сад, она вложила в ладонь Якова баночку с кремом и, чмокнув его в щёку, убежала домой, хихикая и радуясь удавшейся шутке. Штольман, сжав пахнущую фиалкой вещицу, смотрел ей вслед и качал головой. Ждать Парижа с каждым днём становилось всё труднее.

Встреча четвертая. Лирическая.

За пять дней до отъезда ударили невиданные для первых чисел декабря морозы. Животные и птицы попрятались по норам и дуплам, домашние собаки отказывались выходить из дома, дворовые забивались под крыльцо или в конуру и даже носа оттуда не казали. Для городовых организовали развоз горячего чая. Уличные торговцы старались каждые полчаса заходить в какую-нибудь лавочку погреться, и их владельцы не возражали, как случалось обычно. Словом, весь Затонск стремился в тепло и уют. Кроме Штольмана, который не мог противиться Анне. Она буквально умоляла его прийти сегодня как обычно под их акацию.

— Ну пожалуйста, — Анна обняла его и встала еще ближе. В уединении полицейского кабинета это было нечестным приемом. — Я не могу представить, что мы не увидимся. Ну хоть на чуть-чуть, на полчасика. На пятнадцать минут.

И Яков пришел. Он не мог не прийти. Во-первых, Штольман сам привык к их встречам. Привык к колотящемуся от близости любимой женщины сердцу, к ощущению, давно забытому, но такому желанному, пения крови и почти счастья. Между ними больше не было секретов, не нужно было умалчивать о чём-то, терзаться и думать, как найти выход из замкнутого круга, в который превратилась его жизнь в последние годы. Была только Аня, Париж впереди и предвкушение чего-то необыкновенного, как в детстве. Яков отвык от спокойствия, отвык от человеческой жизни, ей-богу. Работа, которая его всегда спасала, помогла и в этот раз, но в глубине души у него оставалось чувство, что всё не так. Чувство сожаления, тоски, невозможности что-то изменить осталось внутри и отравляло даже гонку за преступниками.

Возможно, это из-за того, что много лет он не видел свободы и жил не как человек, а как загнанное животное. От нормального отношения тоже отвыкаешь, и народная присказка про то, что если человека дураком постоянно звать, то он им и сделается, приобрела реальное обоснование. Штольман сумел остаться собой, но это стоило ему таких усилий, что еще лет пять ему следовало восстанавливаться. Яков однако себя никогда не жалел и просто шел дальше, стараясь своей службой вытравить годы недоверия и сомнений. Он тем не менее предполагал, что его работа не приносила ему желаемого забвения оттого, что, встретив Аню, он узнал вкус совершенно иной жизни. Никогда он не встречал такой женщины, такого чистого, искреннего, доброго и жертвенного существа, способного любить бескорыстно и с полной самоотдачей.

Все годы в заточении мысли о ней спасали его от отчаяния, а свобода поманила несбыточными мечтами, который Яков запер в самом далеком уголке сердца, но они все равно прорывались наружу, напоминая о том, что он все еще жив. Он жив и может хотя бы попытаться что-то сделать. Штольман не знал, на сколько бы ему хватило терпения оставаться вдали от Анны. Если бы не было Крутина и угрозы для неё, которые дали ему формальную возможность приехать в Затонск, он всё равно бы оказался рядом с ней. И возможно в этом случае всё пошло бы по-другому. Они смогли поговорить бы совершенно по-иному. Не было бы столько недомолвок и недоговоренностей, не было бы тайны следствия. Штольман нашел бы слова, смог бы открыть сердце. Ведь Аня после его возвращения сходила с ума именно поэтому. Он не поговорил с ней так, как должен был. Не сказал ничего, что могло бы дотянуться до её израненной души, не успокоил её, не дал надежды. Это была его вина и только его.

Яков поднял воротник и поёжился. Теперь все по-другому. Они говорили столько, сколько он не говорил за все пять лет своего отсутствия. Сначала в больнице, а потом во время их встреч. И под акацией тоже. Ну, тут они говорили только тогда, когда не целовались, то есть весьма и весьма мало. Штольман улыбнулся. Фиалковый крем стал его незаменимым спутником. Без него ему пришлось бы туго.

— Прости, — Яков обернулся на виноватый возглас спешащей по тропинке Ани. — Я немного задержалась.

Штольман улыбнулся. Анна надела свой любимый вязаный палантин, но завернулась в него чуть ли не два раза. Холод донимал и её. Нужно поговорить с ней минут пять, а после отправить домой. Он был рад видеть её даже на такой короткий срок, дорога сюда и ожидание того стоили.

— Ничего, — сказал Яков. — Я рад тебя видеть.

— Я тоже, — просияла Аня, но не потянулась его поцеловать, как обычно, а взяла за руку и потянула за собой. — Пойдём.

— Куда? — поднял брови Штольман, думая о конюшне. Нет, слишком холодно, не стоит этого делать.

— Домна приготовила нам чай на закрытой веранде, — пояснила Анна. — Все уже спят, нам никто не помешает.

— Домна приготовила нам чай? — поразился Яков, вспоминая самые популярные способы обнаружить яд в напитках.

— Она сказала, что совести у тебя ни на грамм, будешь меня морозить. И сам заболеешь, и меня опять до больничной койки доведешь. Поэтому она решила нам помочь. Я всё равно к тебе почти каждый день бегаю, она же не слепая. А так хоть в поезд оба сядем без горячки!

— Ах вот оно как! — протянул Штольман, успокаиваясь. Домна за благополучие Ани голову могла откусить, но сейчас он был ей благодарен — на улице было и в самом деле слишком холодно, чтобы морозить там Анну.

Дойдя до дома и войдя внутрь через кухонную дверь, Яков оценил заботу горничной еще больше. Веранда могла составить конкуренцию любой турецкой парной по натопленности, на столе стоял самовар и несколько тарелок с самой разнообразной едой. Теперь можно было не волноваться: Анна тут не только не замёрзнет, но напротив — отогреется.

— Давай выпьем чая! — предложила Аня, снимая шубку и палантин. Подойдя к Якову, она стянула с него котелок и вдруг замерла. Этот жест напомнил ей другую декабрьскую ночь, когда она так же сняла с него головной убор.

— Давай, — хрипло ответил Яков, поспешил отвести взгляд и снял пальто. Его ассоциации были совершенно такими же. Он повернулся и обнаружил, что Аня так и стоит, смотря на него. Боже, эти глаза снились ему по ночам! Именно такие, зовущие, огромные, сводящие с ума. Штольман сглотнул. Он не знал, как можно противиться этому взгляду.

— Я всё понимаю, — произнесла Анна, и Яков шагнул вперед. Её голос буквально задевал его нервные окончания. Сердце колотилось, а дыхание перехватывало. — Но я тебя прошу, поцелуй меня. Это нечестно, я знаю, но просто пить чай я сегодня не могу.

Штольман сделал бы это и без её просьбы, он ведь не каменный. Всё было давно предрешено, они всё для себя определили, и ожидание просто сжигало его временами. Он ни за что не отказался бы от их встреч, но спал он вторую неделю подряд хорошо если часа по два каждую ночь. Тело и разум бунтовали против того, что постель его пуста и Ани нет рядом. Анне было не легче, он видел это. Им оставалось только ждать Парижа.

Штольман шагнул вперед, и Анна прикрыла глаза. В дверь постучали. Яков замер. Аня опустила голову и уткнулась лбом в его грудь.

— Я не верю в это, — почти простонала она.

— Анна Викторовна, — раздался из-за двери голос Домны. — Я бы не хотела вам мешать, но Мария Тимофеевна встали и изволят выпить воды. Я подумала, мало ли ей захочется вас проведать.

Яков покачал головой. Проведать смахивало скорее на проверить, но Домна была права. Они слишком увлеклись. Потеряли голову. Нет, это становилось невыносимо! Пять дней впереди — и всё!

— Иду! — крикнула Аня и подняла взгляд на Штольмана. — Придумай что-нибудь! — попросила она. — Так больше продолжаться не может!

Она виновато взглянула на него и ускользнула за дверь.

Штольман вздохнул, надел пальто и шляпу и вышел на улицу. Он сегодня пройдётся пешком. Спать ему всё равно не доведется.

Встреча пятая. Любовная.

Штольман нервничал. В третий раз поправляя ведро с шампанским на столе, он вдруг подумал, что в последний раз так волновался, когда пригласил Оленьку Синицыну прогуляться по набережной. Она сначала согласилась, а потом не пришла. Для желторотого Якова, который напрочь заморозил свой жалкий букетик цветов, ожидая девушку в условленном месте, это был настоящий удар. Ольга потом долго извинялась и говорила, что маменька, узнав обо всём, запретила ей выходить из дома. Штольман, конечно, горячо заверил её, что всё в порядке, но в сердце осталась, нет, не обида — неуверенность. Ольга спустя семь месяцев вышла замуж за графа, и он увез её в Италию. Яков же, который имел весьма серьезный разговор с господином Синицыным, стал понимать, что для большинства благородных домов Петербурга он останется человеком второго сорта, с сомнительным происхождением и туманными карьерными перспективами. Впоследствии, когда Штольман пообвыкся на службе, показал свои выдающиеся сыскные таланты, приобретя уважение начальства, и стал лучше понимать свет, он осознал, что был просто слишком юн и недостаточно представителен для семьи такого уровня. Он ни о чем не жалел, но сейчас волнение вновь захватило его, и Яков гадал, придет ли любимая женщина на свидание или нет.

Вчера, когда они с Аней вновь встретились под акацией, она не стала его целовать.

— Это только мучения одни, — покачала она головой. — Так нельзя больше.

Потом она, разумеется, нарушила свой запрет - невозможно было противиться желанию дотронуться до любимого человека - но, открыв глаза и переведя дыхание, Анна сказала:

— Не приходи завтра.

Штольмана будто под дых ударили. Он не ожидал, что эти простые слова так на него повлияют. Он… не мог не прийти, не мог снова отказаться от неё, это было выше его сил. Это было неразумно, он понимал это, но потерять её снова, пусть и на несколько дней… Невозможно, болезненно, мучительно. Пусть она делает, что хочет. Пусть целует и обнимает его, пусть дразнит или подшучивает, но не заставляет его оставаться вдали. Самый темный час — перед рассветом, самые горькие часы ожидания — перед отъездом. Провести их в одиночестве равносильно возвращению в каземат, где не хватало воздуха и хотелось царапать стены, лишь бы разогнать тишину.

— Папа приглашен к главе дворянского собрания на ужин, — пояснила Аня, глядя в глаза Якова. — Ужин поздний по обыкновению. Мама поедет вместе с ним. Отказаться невозможно. Они останутся там на ночь.

Штольман сглотнул. Он не стал притворяться и делать вид, что он не понимает, что именно она имела в виду. И не стал лгать самому себе, говоря, что не думал о том же, памятуя об Аниной вчерашней просьбе-мольбе. В своих фантазиях он дошёл уже до похищения и очередной поездки в Ярославль, но Аня сейчас говорила о совершенно реальном плане, который не включал в себя панику в семействе Мироновых и масштабную розыскную операцию Затонского управления полиции.

— У меня сейчас безлюдно, — проговорил Яков, имея в виду, что весь второй этаж в его меблирашках буквально вымер в последнюю неделю. С чем это связать, он не имел ни малейшего представления, но и не хотел знать. — И даже уборщица приходит раз в неделю.

Он пытался шутить, желая спрятать жуткое волнение и кружащее голову предвкушение, за своей обыкновенной маской. Он запретил себе надеяться.

Аня улыбнулась. Да уж, если бы не любопытная старушка, всё тогда пошло бы несколько по-иному и им не пришлось бы изобретать велосипед, думая, как поступать с Аниной репутацией.

— Прекрасно! — сказала она и сжала ладонь Штольмана. Она сама чуть ли не задыхалась, не веря в возможность того, что они смогут наконец встретиться наедине и… Дальше она предпочитала не думать пока, потому что одно дело воспоминания о той самой ночи и Ярославле, трепет и дрожь настоящих встреч, а совершенно другое - повторить всё заново. Она боялась. Если в прошлый раз она кинулась во всё, будто в омут с головой, сходя с ума от волнения, усталости, ощущения гончих, норовящих вцепиться в пятки, то сейчас она шла на это с открытыми глазами. Она хотела этого, хотела его целиком и полностью, без оглядок и сожалений. Как перед аналоем. Какая разница, когда они соединят тела так же, как давно соединили сердца и души? Сейчас или три дня спустя? Лицемерие затончан и двусмысленность всех условностей, которые декламировались на каждом углу, опротивели ей. В этом не было смысла. Ни в чем сейчас не было смысла. Был только Штольман.

— Я приду в наше обычное время, — улыбнулась Аня и крепче сжала кисть Якова. — Я войду через чёрный ход. Отдадим дань затонским кумушкам, они и почти в полночь могут быть на посту.

Штольман против воли улыбнулся. Она была права. Вчера они разошлись, размышляя о том, как всё будет, а сегодня Яков весь извелся, представляя, что Анины родители решат не ехать, что что-то случится, и сама Анна не сможет ускользнуть из дома, что… да мало ли что! Будто до этого дня у них было мало препятствий! Стараясь не думать о плохом, Штольман за два часа до назначенного времени все приготовил и теперь маялся, периодически глядя на часы. Нет, ну как мальчишка, ей-богу! Он прекрасно понимал, что все гораздо глубже, но не мог не иронизировать над своим состоянием. В дверь тихонько постучали. Вся ирония разом испарилась. Остался взволнованный мужчина, влюбленный и отчаянно желающий увидеть наконец свою любимую женщину.

Он подошёл к двери и, помедлив, открыл. Аня, румяная с мороза и такая же растревоженная, как и он сам, увидела Якова, совершенно явно обрадовалась и шагнула вперед.

— Закрывай скорее, — прошептала она. — Я никого не встретила и не видела, но ты же знаешь, как нам в этом отношении обычно везет!

Штольман так и сделал, и в самом деле опасаясь, что им вновь помешают. Повернув ключ в замке, он обернулся и вдруг почувствовал смущение. Ситуация показалась ему неоднозначной, шампанское на столе — пошлым, а он сам — пользующимся ситуацией.

— Позволь, — сказал Яков и подошёл ближе, чтобы взять у Анны шубку. Она улыбнулась, стащила палантин с головы и повернулась спиной, чтобы ему было удобнее. Штольман взялся за мокрый от снега мех, потянул и застыл. Под шубой оказалось такое платье, что все сомнения полыхнули жарким и ярчайшим пламенем и растаяли без следа. Ни одна женщина не стала бы надевать такой наряд, если бы не была уверена в том, какие мысли он вызывает.

Анна обернулась, и Штольман понял, что так оно и было. Аня прекрасно знала, что синее платье, обтягивающее её талию, подчёркивающее грудь и не оставляющее простора воображению, было коварнейшим искусом, чистейшим обольщением и непреодолимым наваждением. Ни разу он не видел на ней ничего подобного, ни шесть лет назад, ни после возвращения. Это и к лучшему, ему пришлось бы либо перестрелять всех мужчин в Затонске, либо жениться в первую неделю и увезти жену на необитаемый остров, где на неё точно никто смотреть не будет.

— Я купила его в Париже, — пояснила Аня, с восторгом заметив его реакцию. Да, да, именно для этого она его покупала, чтобы он вот так смотрел на неё, не в силах отвести взгляд. — Сама не знаю почему. Хотя нет, знаю. Я тогда зашла в магазин, очень большой. Человеческий улей, не иначе. Он стал для меня квинтэссенцией жизни. Там всё бурлит и движется, ни на секунду не затихает. Я зашла и вдруг представила, что всё не так, что ничего не случилось, что мы с тобой вместе и я иду с тобой в оперу, а потом в ресторан и мне нужно выбрать наряд. Я долго тогда перебирала модели, пока не нашла его. Я его купила, понимая, что никогда его не надену. А оказалось… вот.

Она замялась, глядя на Якова. На гамму эмоций, сменяющих друг друга на его лице. На сжавшиеся в волнении руки. В его глаза, которые всегда умели сказать гораздо больше, чем его губы. Штольман аккуратно положил Анину одежду на стул около двери, подошёл ближе. Положил ладони ей на плечи, провел по её рукам до тонких запястий, оглядел узорный расшитый лиф и юбки из шёлкового бархата и сказал:

— Оно великолепно!

Аня всхлипнула и почти бросилась ему на шею, с облегчением думая, что он вновь её понял. Ей не нужна была жалость. Её мечта сбылась, и платье сыграло свою роль. Яков прижал её к себе, вдыхая лимонную вербену, аромат которой исходил от её разгоряченного виска, и сказал, поглаживая её по спине:

— У нас есть шампанское. Оперу, конечно, нам не посетить, но ресторан мы вполне можем изобразить.

— Я не хочу шампанское, — проговорила Аня, взглянув на него, — я хочу тебя.

Штольман вздрогнул. Она сказала это просто, без жеманства или желания соблазнить. Она сказала это, потому что это было правдой. Антураж был им не нужен. Им нужны были они сами. Яков взял её лицо в ладони, нежно прикасаясь к скулам, чувствуя, что трепетная нежность, всегда рождающая в нем, когда рядом была Анна, уступает место страсти. А страсть — это энергия тёмная, плохо контролируемая, заливающая с головой и не дающая дышать. Штольман еще пытался бороться, но когда он наклонился, чтобы поцеловать Аню, вышло совершенно так же, как в первый раз — алчно, хищно и взахлёб. Но теперь всё было иначе: Анна ответила так же, как он — с жадностью целуя в ответ, приподнимаясь на цыпочки и чуть всхлипывая, желая быть еще ближе к нему и жалея уже, что платье у неё хоть и красивое, но крайне неудобное. Снимать его была одна морока.

Шпильки полетели на пол, звякнув на крашеном дереве. Волнистые пряди рассыпались по плечам, и Яков поднёс к губам одну из них, втягивая аромат лимонной вербены и розовой воды. Наваждение. Эти локоны не давали ему покоя, а в тюрьме он порой думал, что сходит с ума, потому что иногда просыпался, явственно ощущая, что его ладони только что гладили этот шёлк. Он отбросил тяжёлые волны за спину и поцеловал Аню за ухом. Она застонала и выгнулась, подставляясь под его губы. Штольман честно пытался не торопиться, но Анна вдруг повторила его ласку. Тёплые губы прикоснулись к мочке и обхватили её. Кровь заклокотала, перед глазами закружились разноцветные вспышки, всё вокруг завертелось. Аня замерла, осознав, что именно сделало её прикосновение. Яков не успел прийти в себя, а она уже повторила всё снова, а потом ещё раз, приходя в восторг оттого, что она может сделать это с ним. Постижение собственной женской власти сделало всё еще острей, еще пронзительнее. Она столько этого ждала! Его ждала! И вот наконец-то всё так, как ей снилось. Так, как могло быть только с ним.

Ярославль не в счет, там всё было не так. Ещё ничего не было понятно, не было определено, у них не было будущего, и Ане казалось, что это не их место, не их время. Комната Штольмана, с его пальто на вешалке, гирей в углу, бумагами на столе и кроватью у окна подходила им гораздо лучше. Лихорадка желания была и тогда, но жгла по-другому. Сейчас она хотела его не на короткий срок в номере гостиницы вдалеке от чужих глаз, а навсегда — в их постели, в их доме, в их совместной жизни. Хотела, как мужчину, как близкого человека, как отца их будущих детей, как друга, как соратника. Хотела душой и телом. До самого основания.

Яков приподнял её. Комната кружилась перед глазами. Ему нужно обрести опору под ногами. Ему нужно добраться до неё, а её губы на тонкой коже за его ухом не дают ему нормально соображать, не дают передышки, не дают даже секунды, чтобы собраться с мыслями. Старая кровать жалобно скрипнула, отвыкнув от такого напора. Шёлковый бархат был безжалостно вскинут наверх, и Яков, усадив Аню сверху, наконец добрался до изящных лодыжек, обтянутых тонкими чулками, коленок, окруженных кружевом подвязок, и бёдер, задрапированных хлопком панталончиков. В голове мутилось. Она была жаркая, трепещущая от его прикосновений, забывающая дышать. Он слышал, как она задерживала дыхание, ожидая, что будет дальше. Невозможная женщина. Как удержаться на краю? Как не спешить, захлёбываясь от радости обладания? Невозможно.

Ладони сжались на её ягодицах. Штольман закрыл глаза и сжал челюсти. Невозможно. Кровь бурлила и пенилась, голова шла кругом. Самым натуральным образом. Аня застонала, выгнулась в его руках, запустила пальцы в его волосы. Кто бы мог подумать, что так будет всегда. Всегда плавиться до основания, почти взлетать от удовольствия, не важно где — в старой затонской гостинице, в новом отеле Ярославля, в маленькой казенной комнате. Взрыв, вихрь, торнадо, огненный шторм. Отныне и навсегда. Жилет ей мешал, а пуговицы никак не поддавались. Аня разозлилась, но ворот его рубашки был расстегнут, и она извернулась в руках Якова и сделала то, что ей хотелось с тех самых пор, как она увидела его без пиджака и галстука, — лизнула его ключицу. Соленый травяной вкус, с горчинкой и лёгким ароматом Кёльнской воды. Теперь она знала, каково на вкус удовольствие.

Штольман чёртыхнулся, тряхнул головой, приподнял Аню, уложил на кровать и прижал её сверху. Всё, все реверансы будут потом. Нежность и флирт будут потом. Сейчас только она. Чёрт возьми! Дьявольское платье!

— Потом, — проговорила Аня, глядя на него чёрными, колдовскими, ведовскими, ставшими угольными глазами. — Мы снимем его потом.

Если бы у Якова были силы, он бы усмехнулся тому, как она умеет читать его мысли. Но у него их не было, как не было времени и желания изображать что бы то ни было. Мысленно поблагодарив её, он поцеловал Анну, убрал её руки от пояса брюк — он не выдержал бы этого, ей-богу — сам расстегнул их и вновь вернулся в её объятия.

Впереди была целая ночь...

Встреча шестая. Ностальгическая.

— Представляешь, уже утром мы будем в поезде, — проговорила Аня, чуть улыбаясь. — Я не могу поверить, что мы наконец это сделаем.

Это было чистой правдой. Всё было готово для отъезда Якова и Анны в Париж. Чемоданы уже отправлены на станцию, их утром погрузят в поезд. Документы и билеты лежали у Штольмана в саквояже. Помимо паспортов, там лежало свидетельство о браке, которое Якову помог выправить его давний товарищ. За немалую сумму, разумеется, хлопоты серьезные как-никак. Штольман заплатил безропотно. Аня не должна испытывать ни малейшего беспокойства из-за их положения. Она его жена — и точка! Аня, увидев метрическое удостоверение, провела по желтоватой бумаге с печатями и покачала головой. Оно на удивление не вызвало в ней никакого трепета. Они были мужем и женой с этой бумажкой или без неё. Оно давало ей статус в глазах общества, не более. Так будет спокойнее, она это признавала, но оно для неё не значило ничего. Значение имело только то, что было между ней и Яковом.

Штольман был гораздо более приземленным человеком, поэтому свидетельством дорожил и грыз себя, когда у него был такой настрой (гораздо реже сейчас по причине частых встреч под акацией), что запись в тюремной метрической книге содержит совсем другое имя в графе «жена». Грыз, но понимал, что сделать всё равно ничего не возможно, поэтому стоит идти вперед и думать о будущем. Завтра они сядут на шестичасовой утренний поезд, доедут до Петербурга, встретятся с Володей (мальчик попросил об этом, узнав, что Штольман уезжает надолго, скорее всего — навсегда), дождутся «Северного Экспресса», следующего на Париж, и два дня спустя будут на месте. Адрес особняка, в котором они будут жить ближайшие два года (именно на такой срок Яков оплатил аренду), был занесен в его записную книгу, как и номер телефона Поля Мартена, давнего друга Штольмана, который служил помощником префекта Парижа. Они списались десять дней назад, и ожидания от предстоящей встречи у Якова были самые радужные. Они с Полем раскрыли совместно несколько дел, дружили с самого раннего детства и по возможности всегда поддерживали друг друга. Проблем с организацией их с Аней агентства возникнуть было не должно.

Они уезжали почти с чистой совестью. Николай Васильевич обвенчается с Ольгой Матвеевной через неделю. Всё уже было готово, поэтому полицмейстер вернулся к своим обязанностям. Штольман прятал улыбку, посматривая на мужчину. Он напевал себе под нос, подкручивал усы, глядя на себя в зеркало, и производил впечатление человека счастливого и довольного своей жизнью. Штольман был искренне рад за него. Трегубов сожалел, что такой ценный кадр покидает его управление, но понимал, что выбора у них особо нет, поэтому пожелал им всяческого счастья и отпустил Якова. Тем более, что Коробейников, отошедший немного от истории с Полиной, вернулся в строй, и кабинет начальника сыскного отделения больше не пустовал. Ему было страшно стыдно. Стыдно за то, как он вел себя с самого первого дня возвращения Штольмана. Стыдно за его вмешательство в жизнь Анны. Стыдно за дуэль и мерзкое, непонятно откуда выползшее желание, чтобы Яков умер. Стыдно за Полину и свою слепоту. Стыдно за то, что он не смог справиться со своим горем иначе, чем через алкоголь. Стыдно за то, что не ходил на службу всё это время. Стыдно, что Аня и Штольман нянькались с ним, как с маленьким. Стыд стал его постоянным товарищем, но Антон видел в нём пользу. Он выжигал внутри него всё мерзкое и подлое, что накопилось за много лет. Это было лекарство от душевной гнили. Он проглотил эту горькую пилюлю, и она уже начала бороться со злом. Коробейников, правда, не смог смотреть в глаза Штольману, поэтому он невнятно попросил прощения, пожелал всяческих благ ему и Анне и поспешил укрыться за делами, которых почти и не было, но которые давали ему возможность хоть на секунду перестать испытывать чувство вины.

Мария Тимофеевна и Домна выплакали сегодня вечером все глаза. Это было настолько явно и настолько неиссякаемо, что Штольману стало неловко. Можно было подумать, что он готовился утянуть Аню в пещеру, приковать её там цепями и никогда больше никуда не отпускать (нет, что-то такое ему виделось, конечно, особенно про цепи и ложе, но не настолько же всё плохо)! Аня, глядя на всё это, и сама стала хлюпать носом и готовиться разреветься в полную силу. В конце концов Виктор Иванович и Пётр Иванович призвали женщин отставить потоп и не заливать последний Анин вечер в отчем доме горечью разлуки. Эти слова окончательно пробили плотину слёз, и мужчинам пришлось успокаивать нервы коньяком. В конечном итоге все успокоились. Скорбь утихла, слёзы высохли, и остаток ужина прошёл почти идеально. Штольман был особенно благодарен Аниному отцу за то, что он нашел в себе силы поговорить с ним по-человечески. Он видел, что Миронов не смирился до конца с выбором дочери, но признает её право выбирать то, как она хочет жить. Сразу было понятно, что без Якова она будет несчастна, поэтому Виктор Иванович вмешиваться не станет. Он просит лишь об одном — чтобы Анна была в безопасности и была довольна своей жизнью. Штольман пообещал сделать всё возможное и невозможное, чтобы это было так. Миронов посмотрел на него внимательно и почти удовлетворенно кивнул. Разговор завершился очередной рюмкой коньяка, что почти примирило Миронова с реальностью.

Яков не ждал от Марии Тимофеевны подобных милостей. И ошибся. Он не знал, что и думать, когда Анина мать подошла к нему и наговорила целую гору приятных вещей, приправленную, правда, наставлениями и опасениями, но общий посыл всё же был таков — будьте счастливы, берегите Анну, постарайтесь не влипнуть в очередную историю, обустройте ваш дом с комфортом и следите внимательно за слугами. Они могут быть весьма хитры. Штольман растерянно кивнул и обещал всё выполнить в точности. Мария Тимофеевна постояла несколько секунд, раздумывая, но обнять Якова всё же не решилась. Глаза её вновь налились слезами, и она отошла к столу, чтобы не расплакаться вновь. Ужин шёл своим чередом, разговоры становились громче, Пётр Иванович горячо доказывал брату, что французские парфюмеры — самые лучшие в мире, Анина мать что-то говорила Домне, а Аня и Яков решили ускользнуть и попрощаться с акацией, которая была их верной союзницей в течение двух недель.

— Представляю, — ответил Яков и прижал Аню крепче. — Завтра Затонск останется позади. И начнется совсем другая жизнь.

Они говорили, не размыкая объятий. Анна категорически отказывалась его отпускать. Ужин в кругу семьи — это хорошо, но она не могла дождаться, когда сможет обнять Штольмана. Улучив такую возможность, Аня пользовалась ей напропалую: обнимала его за шею, пока он держал её на весу, опасаясь, что она застудит ноги.

— Это будет удивительное приключение, тебе не кажется? — спросила она, целуя его в висок.

— Самое удивительное из всех, — кивнул Штольман, улыбаясь. Он в самом деле так считал.

— Мы будем счастливы, как ты думаешь? — вдруг спросила Аня.

— Несомненно, — твёрдо ответил Яков. В этом он был совершенно уверен. Всякое может случиться, но то, что они будут вместе, поможет им справиться с чем угодно.

— Я тоже так думаю, — улыбнулась Аня и поцеловала его.

Акация покачивалась на ветру и хотела уже подшутить над людьми внизу, сбросив на них снег с веток, но потом передумала. Они были увлечены друг другом и не поняли бы шутки.