Встреча в Итэвоне

Глава 1

Алина шла по ночному Итэвону, остывая от изнуряющей июньской жары. Её лёгкое зелёное платье холодило разгоряченную кожу, а рыжие вьющиеся волосы выбивались из собранного сзади хвоста. Вечерний ливень уже прошел, неоновые вывески теперь отражались в мокром асфальте, окрашивая улицы в розовый, синий и кислотно-зелёный. Она впитывала запах влажной листвы, уличной еды и сладковатый дым от грилей, чтобы чувствовать в себе огонёк неугасающей жизни. Было что-то такое, влекущее в неутихающий Сеульский район, но тяга эта не поддавалась простой логике... Впрочем, как и переезд в Корею.

Теперь Алина зачем-то толкала дверь круглосуточного магазина "Севен-Элевен" и оказалась среди продуктовых стеллажей в ярко освещенном коконе. Город снова был где-то "там", как навязчивая параллель с прошлым. Взгляд машинально цеплялся за уже привычный острый рамён, но на этот раз хотелось прихватить и бутылочку соджу.

Алина огляделась в поисках свободного места. Людей в магазине не то, чтобы много. Они приходили, быстро покупали какую-то мелочь и уходили, а широкий столик напротив большого окна почти никто не занимал. Она заметила, что за дальним краем у самой стены сидел мужчина в сером пиджаке и белой рубашке. Бог его знает, с чего Алина выбрала сесть черед один стул от него. Но оба почти синхронно открыли контейнеры с одинаковым рамёном и между ними поднимался вверх горячий пар, смешанный с ароматом специй.

Стараясь не смотреть слишком явно, Алина медленно помешивала лапшу палочками и боковым зрением замечала, как незнакомец делает то же самое, глядя в тёмное окно на мелькающих прохожих. На лицо ему слегка падала челка, плечи устало опущены, но выглядел он задумчивым, привлекательным в своей отстранённости и почему-то совершенно безопасным. Взгляд всё равно цеплялся, как тайный шпион. Еще чуть-чуть и мужчина бы точно раскусил. Но Алина не могла противиться чувству, что со времени переезда это первый кореец, которого не хотелось воспринимать частью общего фона. Почему? Вопрос так и остался где-то внутри, растворясь вместе с глотком согревающего соджу. Алине казалось, что часть её твёрдой как камень личности смягчается, превращаясь в глину. А между тем незнакомец первым нарушил общую тишину и сказал, всё еще глядя в окно и будто сам себе:

— Хорошая ночь сегодня.

Алина вздрогнула. Безупречная корейская речь, мягкий мужской голос, тихий, как утренний тёплый дождь. Нет, это был не урок на знание корейского. Все личные тесты давно пройдены, теперь оставался выбор — ответить или нет, уйти или остаться. Испугаться или рискнуть.

— Да уж, — выдохнула Алина, с трудом набираясь храбрости, — после такой жары очень кстати.

Незнакомец продолжал смотреть в окно, но уголок губ приподнялся как проба, загадка, только намёк на улыбку. Алина не понимала, что чувствует в эту странную паузу. Она попыталась заправить обратно в хвост непослушные пряди и тогда мужчина повернулся в её сторону чуть больше.

— У вас красивые волосы, — заметил он. — Нечасто тут встретишь такой цвет.

Щеки моментально вспыхнули.

— Спасибо...

Тогда он улыбнулся шире и Алина невольно умилилась — на верхних веках у него появились ровные стрелочки, делая взгляд по-детски выразительнее. Но тут он сказал:

— Не бойтесь. Обычно я не кусаюсь.

Алина почувствовала, как её ладони тут же стали влажными, сердце забилось сильнее, а по коже пробежали мурашки. Соджу приятно закружил голову, размывая границы смелости и безрассудства. Мужчина еще посматривал. Скользил взглядом по её лицу, задержался на веснушках, медленно спустился к открытым плечам, по тонким бретелькам зелёного платья... Без вульгарности, скорее из любопытства и интереса. Потом тихо, почти интимно спросил:

— Вы тоже сбежали? Всего на пару часов, подальше от дел?

Алина улыбнулась свободнее:

— В моём случае — на месяцы, из другой страны. А теперь... может, и навсегда.

Тишина между ними не напрягала. Оба доверили эту паузу друг другу, ненадолго поглощенные острым рамёном. Алина успела привыкнуть к такой еде. И сейчас новое знакомство напоминало ту же самую пробу — любопытно, волнующе, непривычно, как первые дни в незнакомой стране. Алина чуть не забыла, для чего учила на родине этот чужой язык — увидеть кого-то, с кем можно поговорить просто так и не чувствовать рядом холодную стену формальности, с кем можно чувствовать себя комфортно, просто обменявшись хоть парой фраз. Даже не зная имён, всё оказалось просто! Его взгляд вернулся к ней, рука поправила сползающие к переносие очки и вернулась к стаканчику с соджу. Алина заметила, как он в задумчивости водит пальцами по краю стаканчика... медленно, почти лаская. Почувствоала, как по спине опять побежали мурашки, а в расслабленных мыслях только навязчивая картинка — эти же пальцы на её коже.

Голова приятно кружилась от соджу и навязчивого образа, но вот Алина снова потянулась за палочками и случайно уронила их на пол. Мужчина тут же наклонился, поднял палочки, аккуратно вытер салфеткой и положил на стол. Тогда она и уловила его запах — едва заметный одеколон с лёгкой мыльной дымкой и тёплой примесью кожи. От близости широких плеч под белой рубашкой перехватило дыхание. Как у девчонки, которая знала отношения пару неудачных раз на другом конце света и устала убегать в дешевые любовные романы.

— Ой, спасибо еще раз, — смутилась Алина, чувствуя, как густо краснеют щеки. И, пока он внимательно смотрел на неё сквозь очки, добавила, не успев подумать: — Мне кажется, вы без очков выглядите моложе.

В ответ мужчина так долго смотрел на неё, что секунды обрастали тишиной, как роса заполняет ночь. Алина и раньше видела эту особенность людей в Корее — не просто красота с яркой открытки, но живые интересные, очень разнообразные лица, ходячая эстетика во плоти. И тут вдруг... кто-то привлекательный, вызывающий искренний интерес, неуловимо, но до боли конкретно. Её взгляд скользнул по его губам, чуть растянутым в смущенной улыбке, поднялся к глазам и застрял на тех самых складочках с верхнего века, как нарисованные чей-то уверенной рукой линии, но милые даже через стекло.

Он коснулся оправы чуть пухлыми ровными пальцами, медленно снял очки и сложил перед собой. Смотрел теперь иначе — открыто, почти как вызов, с незаметной, прежде ухмылкой, будто снял с себя что-то поважнее очков. Затем сказал:

— Думаю, моя молодость — это уязвимость. Вам нравится видеть такую молодость?..

Алина не отводила взгляд. В груди поднялось необъяснимое волнение, не то глупое и трепетное, а тяжелое, пугающее в своей сути. Рука сама потянулась к своему стаканчику с соджу, но мысли с каждым глотком запутывались в своей же дерзости. Хотелось скорее вырулить на лёгкую почву, унять дрожь, перевести всё в шуту, но... Шутки не получилось.

— И ничего плохого, что вы уязвимый. Просто без очков вы не такой серьёзный, хотя... вам это тоже подходит. В очках вы производите впечатление ответственного человека. А это, знаете, тоже привлекательно.

Снова эта улыбка. Грустная, как прощание с чем-то важным. Глубокий вдох, его пальцы снова нашли стаканчик, смыкаясь на основании, только не лаская, но почти удерживая.

— Ответственность ничего не гарантирует, — сказал мужчина. — Даже, если ты хирург и обязан удержать пациента. Но вот я здесь, потому что... не смог. Пришел сюда, чтобы не думать, встретил вас, — он посмотрел на Алину и сделал многозначительную паузу, — и неожиданно рад приятному общению с вами.

Затаив дыхание, Алина наблюдала, как он залпом допивает остатки соджу. Они всё еще не узнали имени друг друга, но в воздухе висел немой вопрос "надо ли?", ведь молчание между ними стало бережным как тишина в коридорах чужой больницы.

— Хочу проводить вас, — сказал, наконец, мужчина и осторожно добавил: — если можно, конечно.

Предложение, от которого можно отказаться. Алина машинально кивнула, как делала это часто по привычке и, не успев подумать, но теперь почему-то чувствовала больше, чем согласие — готовность еще немного побыть с тем, кто скоро исчезнет, разделить на двоих время и сохранить в памяти еще один хороший момент в копилку опыта. Будет, что вспоминать, кроме первых трудностей в стране, первой работы, поисков жилья и бесконечного одиночества. Внутри что-то медленно переворачивалось, как лист в тетради, где еще не написано ни слова, но уже известно — "тут осталось кое-что важное".

Тогда они вышли на неутихающие улицы Итэвона, где неоновые огни еще бросали разноцветные отражения на мелькающих неспешных людей. Ночь была утешением для всех, устроивших негласный бунт против сна, но толпы значительно поредели и суета этого места больше не ощущалась под кожей. Алина шла рядом с мужчиной, чьё имя всё еще было тайной, а душа приоткрытой, как дверь от лёгкого сквозняка. Его мыльный ненавязчивый запах смешался с ароматом дождя и вдруг слова нашлись сами собой, не заготовленные заранее, но прошенные доверием.

— Я тоже кого-то потеряла. Причем очень давно и надолго. Бегу теперь через страны и месяцы, чтобы что-то найти и успокоиться, но... Вот я здесь, с вами, знаю, что мы расстанемся, а мне этого почему-то не хочется. Вас это не пугает?

— Пугает, — вздохнул он, поправляя пальцем очки и замедляя шаг, — но давайте не будем думать, что будет потом?..

Набережная Ханган раскинулась перед ними как чернильная лента под фонарями. Неподвижная вода отражала огни мостов и небоскрёбов, впитывала эту неумолимую жизнь и будто дышала самим городом. Алина заметила, как её временный спутник остановиля у перил, облокотился на холодный металл, и как его плечи (те самые, что еще полчаса назад были напряжены под белой рубашкой) опустились, расслабились и будто бы на время "сдались". Очки снова сидели на переносице, но лицо изменилось, сбросило напряженную хмурость и маску самого ответственого человека. Оно покорилось случаю, приятному стечению обстоятельств, а взглядом утопала в спокойной глади реки. Он смотрел в неё так внимательно и жадно, будто вспоминая тайный язык глубины, слушая этот зов и вспоминая нечто забытое, но очень родное.

Алина стояла рядом, физически ощущая близость — тепло его рук на перилах, чистоту его кожи и мыльный запах одеколона. Пока соджу разливалось жидким туманом по всему телу, края реального мира смягчались, ведь теперь в нём есть на одно приятное мгновение больше.

Значит... Я переехала не зря?

— Ли Сан Ву, — сказал, наконец, мужчина, глядя вперёд. Голос его был тихим, почти растворяясь в прохладном ветре, но она всё услышала, поняла и тут же дала ответ:

— Алина.

Простое слово зазвучало по-новому, как маленькое признание, как половинка чего-то, начатого давно и без неё. Он представился ей, она — ему, и всё это звучало как часть глобального, но очень ценного плана, как узнавание сквозь целые века. Не имена, а приветствия давних близких друзей, негласный кивок, мысленное "я тебя знаю" и "мы однажды встречались".

Сан Ву повернулся. В очках его глаза выглядели неуязвимыми, защщенными. Он внимательно смотрел прямо на Алину и в этом взгляде отныне не было ни врача, ни спасателя, ни того, кто всегда "держит лицо" и сохраняет дистацию. Был только он — уставший, растерянный и самый настоящий человек.

— Откуда вы, Алина?

— Из России.

— И почему же именно сюда?

Она вздохнула. Простой вопрос, на который она боялась ответить даже самой себе, а теперь, казалось, всё стало ясным. Она почувствовала странное облегчение, как на исповеди, но без церкви и суда. Просто ночь у этой тихой реки и чужой, которому можно поэтично приписать сакральный смысл, рассказывая всё как другу.

— Потому что это самое далёкое место, — сказала Алина, честно глядя ему в глаза. — Здесь никто обо мне не знает, ничто больше не напоминает о прошлом, можно просто начать всё с чистого листа среди совершенно других людей. Никто не похож на тех, к кому я привыкла. Да, все смотрят как на пришельца, но это... наверное даже забавно.

Ночь окончательно остудила день. Жара спала и ветерок, прохладный и ленивый, коснуся её открытых ног, заигрывая с подолом платья. Алина не поправила юбку, а Сан Ву это заметил, его взгляд скользил медленно — от лодыжек вверх, по икрам, к коленям, к тому, как ткань зелёного платья облегает бедро, а край юбки танцует при каждом движении ветра. Сан Ву смотрел как человек, уставшей от собствнной цензуры, который слишком давно позволял себе смотреть на женщину так внимательно и не желать отвернуться.

Алине казалось, что её трогают одними глазами, кровь приливала к щекам, но она не хотела отвернться, ловила Этот Момент. Стояла, позволяя ему смотреть и с каждой секундой испытывая нарастающий по телу жар.

Страшно ли мне? Или я просто боюсь признаться, что он мне нравится?..

Сан Ву поднял взгляд выше, теперь к открытым рукам, лежащим на перилах, к плечам, что покрывали мурашки от нарастающей прохлады... И вот их глаза снова встретились. Алина увидела этот его немой вопрос, а затем что-то еще, тёмное, низменное и вместе с тем парадоксально тёплое, уязвимое.

Замечая эту странную почти голодную тень во взгляде Сан Ву, Алина ощутила что-то давно утерянное, почти забытое в далёких уголках души. Кто-то назвал бы это возбуждением, но соджу постепенно выветривалось, как спадающий с плеч платок, и ясность сознания "опьяняла" лучше горькой воды. В самом центре её тела нарастало томление, пугающая тяга, которую невыносимо признать потому что Сан Ву — чужой случайный человек далёкого мира, почти незнакомый, как скрытый туманом остров. Он был как тихий холм, влекущий не только тайной, но и удивительным родством. Будто они уже встречались в какой-то другой жизни и ночи. Алина признала это про себя, утаивая от всех, но крупица здравого смысла шептала настырно: "неправильно", "слишком быстро" и "он соершенно не тот".

Сан Ву медленно подошел ближе, не коснулся, только встал и смотрел, не отрываясь. В воздухе повис запах волнения, человеческой уязвимости, потный, солоноватый и всё еще мыльный. Голос его сбивчивый, нерешительный, странно не похожий на врача, привыкшего командовать:

— Вы не сказали... куда вас проводить?..

Алина смотрела ему прямо в глаза и ответила без паузы и лишних мыслей, будто решение уже принято заранее:

— Туда, где вы сможете поцеловать меня... а я вас.

Выражение его лица изменилось. Взгляд стал пристальнее, а глаза угольными, почти неузнаваемыми, губы дрогнули в нераспознаваемой ухмылке, и воздух между ними повис, наполнился электричеством, напряженной паузой, как длинная натянутая струна. Их всё еще разделяла одна рука, невидимая, неназванная рука, пульсируя ритмичным напряжением и взывая к неуместной совести.

— А что, если я не удержусь? — спросил Сан Ву осторожно, будто и не спрашивал вовсе, а скорее "прощупывал почву", мысленно просил : Скажи, что тебе это нужно. Скажи, что я могу. Скажи, что это не будет нашей ошибкой.

Алина чувствовала нарастающий пульс в висках, горле, в самом низу живота. Она не отвела взгляд:

— И не нужно. Давайте будем там, где сможем не удержаться вместе.

Они пошли дальше по затихающим улицам, по переулкам, где гасли неоновые вывески, по мостовым, где остались только их шаги, неспешные, синхронные, будто они много раз ходили так раньше. Каждый шаг всё больше отзывался в теле. Алину не слушались ноги, сердце колотилось. А вместе с возбуждением пришла и тошнота — легкая, почти приятная, как предвестник чего-то главного и неизбежного.

Так они вышли в приличный жилой район с акуратными спящими многоэтажками и ухоженными дворами. В одном из домов — его квартира. И Алина шла к ней, не узнавая себя: где та женщина, которая никогда не видела в азиатах мужчин, которая давно поклялась никогда не ввязываться в такие приключения, не доверять никому... и не хотеть? Мысль эта была гладкой и черной как ночная река в Хангане:

Переезжать я ведь себе тоже однажды запрещала. Так почему бы не сделать выбор и просто не позволить себе снова? Не важно как это выглядит, надолго ли — я просто хочу быть с ним еще немного и будь что будет.

Скоро они оказались в чистом сонном подъезде и вместе зашли в лифт. Алина стояла рядом с Сан Ву в полумраке кабинки и дрожала от нетерпения. Мысль, что еще не время, что нужно пока "сохранять лицо" впивалась в тело, как горькая, но обоюдная цензура, как стерильный запах вокруг. Когда они вышли из лифта и прошлись по светлому коридору к нужной двери, Алине невольно захотелось странного бунта посреди безупречной идиллии. Слишком уж хороший тут был фасад. И мысль, что именно за этой дверью, где пальцы Сан Ву дрогнули на соседней цифре кодового замка, будет что-то вне рамок и правил, возбуждала её не на шутку.

Коридор квартиры оказался тёмным и узким. Сан Ву щелкнул выключтелем и всё осветилось тусклым светом с желтизной как в больничной палате. Никакой бурной страсти как в романах не случилось, в воздухе разлилось напряжение и неловкость, но Алина быстро поняла — он просто не часто приглашал гостей и понятия не имел, что делать теперь, кроме как пропустить её вперёд.

Алина вошла в комнату. Перед ней оказался большой матрас в углу, застиланный аккуратно и без излишества — простынь, пара подушек, лёгкое одеяло. Напротив был шкаф, рядом столик с закрытым ноутбуком и зелёной лампой. А вот широкое окно, занавешенное синими шторами в пол, как опущенные на глаза усталые веки. Это был маленький спрятанный ото всех кокон того, кто слишком устал, кто закрывает от себя целый мир и хочет покоя, кто защищается от чего-то большего, чем яркий дневной свет.

Голос Сан Ву непривычно выбивался из тишины:

— Может, чай? Кофе?..

Она обернулась на этот неуверенный тихий голос. Сан Ву стоял в полутени коридора и медленно снимал очки, будто это часть ритуала перед чем-то важным. Трансформацией, но не в хирурга, как привык, а человека, не видящего дальше своих дрожащих рук.

— Нет, спасибо, — сказала Алина, распуская волосы. Резинка плавно соскользнула, вьющиеся пряди были влажными, непослушными, слишком рыжими и чужими для этого места. Она чувствовала, как он смотрит на солнце посреди тьмы, цвет, который не встречался в его холодном мире. Сан Ву подошел ближе. Тихо и босиком. Остановился так близко, что она Алина поймала его прерывистое дыхание и странную тоску в глазах.

— Вам холодно? — спросил Сан Ву.

Она чувствоала, как по телу расползались мурашки, а руки задрожали не от холода. Затем смущенно улыбнулась и по сердцу разлилось мягкое как плед тепло:

— Нет, просто... Я и подумать не могла, что всё так обернётся.

— Как?

Сан Ву сделал шаг. Еще один. Дыхание совершенно сбилось, а внимание обострилось.

— Что я потеряю себя и найду здесь. Наедине с вами.

Он протянул руку медленно, как со стаканчиком в "Севен-Элевен", пальцы коснулись бретельки, провели в сторону, осторожно скользнули по плечу, любопытно отыскивая невидимую грань. Алина ответила дрожащими, мокрыми от волнения руками, пуговица за пуговицей его рубашка расступилась, а пальцы прошлись по гладкой, тёплой живой коже, чувствуя напряжение тела, как живот Сан Ву дёрнулся под ладонью. В глазах отразился страх и большое доверие, которое он не давал еще никому. Дыхание сбилось в унисон. Щека к щеке, она чувствовала гладкость его кожи, он — видел её веснушки. Когда платье соскользнуло на пол, Алина поняла, что оголялась не только для него, но и для торжества Себя, для личного выбора оказаться, наконец, видимой свободной от предрассудков и доверяющей рукам, не удержавшим пациента, позволяла касаться себя, сжимать, поглаживать, как что-то хрупкое, а потом, наконец, поцеловала Сан Ву первой и утонула в отчаянном порыве, когда можно, наконец, не думать, остановиться, всё отпустить.

Он спрашивал. Снова и снова. Через поцелуи, прикосновение, дыхание искал разрешения, не находя слов, чувствовала, как Сан Ву останавливается где-то на грани, парализованный, как тогда в операционной.

Алина шептала ему на ухо:

— Вы хотели... Помните? Не удержитесь, ладно?

И вдруг в лице Сан Ву что-то неудержимо сломалось. Мышцы вокруг рта, веки, лоб, всё раслабилось, будто прежде он нёс груз, о котором не знал. Потом издал что-то похожее на смех, один нервный, почти беззвучный выдох, следом еще один сродни всхлипу и тонкой грани с безумием. Ладонями он закрыл своё лицо, и Алина замерла от этого узнавания, ведь порой облегчение также маскировалось в ней под какую-то болезнь.

И вот Сан Ву опустил руки, дал на себя смотреть, видеть свою уязвимость и чуть покрасневшие глаза. Он снова коснулся её лица, тыльной стороной пальцев, будто бы профессионал и врач, но еще бережнее и медленнее, провёл по скуле, виску, запустил пальцы в волосы.

— Я не знаю, как, — шептал Сан Ву. — Как... Не удержаться.

Она положила свою руку поверх его, ласково прижала к своей щеке и сказала:

— Не нужно знать, просто... Поцелуйте меня.

И опять в глазах Сан Ву мелькнула знакомая тень, что-то вместо страха и робкости — благодарность за негласное прощение от непостижимой вины. Что было дальше, никто не помнил. Всё смешалось в один калейдоскоп прикосновений и страсти. Каждый обнажал грани своей души, с треском падая вниз или улетая вверх. Матрас, на который оба легли (или скорее упали) был их общей большой опорой. Ниже не упасть, только чувствовать вес, запахи и дыхание. Понимание ушло, оно больше не оказалось нужным. Алина двигалась над ним, чувствуя себя бесконечной рябью на той реке, и вода будто двигала их обоих. Сан Ву что-то говорил — или она думала, что говорил. Фрагменты, прикосновения, жадные поцелуи, как обрывки яркого клипа, корейские незнакомые слова, понятные как само пение — ничто не важно, кроме Сейчас. В моменте Алина закрыла глаза и увидела что-то синее, глубокое, как сам океан, силу, которая была в Сан Ву. Без знаний, сколько прошло времени, вечность или секунда, но оба достигли дна, где почему-то нет воздуха, но можно не умирать.

Когда всё стихло, Сан Ву лежал рядом на спине, смотрел в потолок и его грудь приподнималась так, будто он плакал без слёз. Алина положила ладонь ему на живот... и тот не дрогул, только коснулся своей рукой поверх её, сплетая общие пальцы.

— Алина, я...

Больше не находилось слов. Отныне их общее маленькое пространство нуждалось в покое и тишине. Алина прижалась к Сан Ву, желая продлить момент, остаться подольше, замереть как одно большое целое — ногой к ноге, лбом к плечу, слушать его дыхание, наблюдать, как он засыпает... или притворяется, боясь упустить Момент.