Вспомни свою настоящию личность

Презренный плод благородных людей

Первые звуки, которые услышал Мино, были счастливыми возгласами. Последними — леденящее молчание.

Тот день стал самым важным в истории клана Лу. Роскошные покои утопали в ароматах дорогих благовоний, а все поместье, от слуг до старейшин, трепетало от счастья и нетерпения. Повсюду слышались оживленные шепоты о новом наследнике, ниспосланном самим Небом для благой жизни и процветания их рода.

Дверь в опочивальню медленно отворилась. На пороге появилась мать в шелковых одеяниях, бережно прижимая к груди сына. Его положили на теплые шелка, и первые прикосновения к его коже были нежными. Казалось, ничто не может омрачить этого момента.

Но едва беззащитное существо открыло глаза, желая увидеть счастье своего клана и лица родителей, — нежность умерла.

Возгласы стихли, перерезанные на полуслове. Воцарилась тишина, густая и тягостная, как свинец.

Казалось, время остановилось. Никто не двигался. Единственный, кто произнес тихое, наполненное безжизненной силой предложение, был мужчина лет тридцати восьми, одетый в красный ханьфу с золотыми узорами и вышивкой. В его глазах читалась напряженность и недоверие, а губы слегка подрагивали.

«Позовите священника», — сказал отец новорожденного, изуродованного, по его мнению, желтыми, словно расплавленное золото, глазами.

Не прошло и пяти минут, как дверь роскошного зала открылась и на пороге показался священник. Тихой, почти парящей походкой он приблизился к ребенку. Сев на колени перед маленькой кроваткой наследника, старец взял его хрупкую ручонку в свои морщинистые ладони и внимательно посмотрел на нее.

Прошло несколько минут, прежде чем священник сказал:

«Поздравляю, господин, наследник превзойдет даже вашу славу. У дитя чистое и доброе сердце, способное изменить мировоззрение всей династии!» — почтительно склонился священник.

«Но эти желтые глаза! Они не человеческие! Это не мой сын! Мой истинный преемник не может быть грязным демоном, не знающим ни норм, ни справедливости!» — леденящим басом произнес господин Лу.

Толпа одобрительным возгласом подкрепила утверждение своего столь благородного и любимого правителя.

«Это ошибка! Он не может иметь доброе сердце, посмотрите на его глаза! Небось и волосы будут такими же уродливыми! Превзойдет своего отца!? В чем!? Во власти!? Только этого не хватало! Чтобы презренное демоническое отродье правило столь великим кланом!» — протестовали старейшины и другие люди.

Священник поднялся с колен и устремил свой взор на разбушевавшуюся толпу. Затем спокойно поднял руки, призывая людей замолчать, и жестом позвал старейшин выйти для разговора с глазу на глаз. За стеной слышались разговоры о казни,о каре небес, о сожелении и о многом другом.Спустя пару мгновений совет старейшин вошёл в зал и вынес свой холодный вердикт:

«Да, в этих жилах течет кровь иная, и очи его видят мир иным. Но душа его чиста, и сила его возрастет, дабы затмить славу предков. И в этом — величайшая кара для него, ибо мир, что он заслуживает своим сердцем, мир, что он мог бы построить своей силой, будет отринут им из-за лика, коий он не выбирал. Мы не вправе убить его. Но мы не в силах принять. А потому — изгоним. Не как демона, но как живое зеркало, в коем нам является наша собственная слепота. Пусть его доброта станет его одинокой ношей, а его сила — щитом против мира, что мы для него уготовили. Он будет одинок, но свободен от наших пороков. Он будет страдать, но не ожесточится. И в этом — его проклятие и его величие.»

На этом церемония представления наследника своему клану была окончена.

На следующий день ровно в десять утра был начат обряд отречения от собственного отпрыска. В большом зале было прохладно и пахло сыростью. Дверь со скрипом отворилась, и мать, держа корзинку с младенцем, вошла в просторный зал.

Старейшина с поклоном приподнес фамильный свиток рода Лу. Отец взял руку малыша и, обмакнув его палец в красные чернила, зачеркнул тонкой линией имя «Лу Мино» — так назвали ребенка-демона, созданного из благородной крови и плоти. Затем зачеркнутое имя в свитке торжественно покрыли белыми чернилами.

«Отныне ты не Лу. Ты — никто», — произнес отец, а мать легким кивком выразила свое согласие.

Мино торжественно передали на руки главе клана Лу — человеку, чье слово было законом для всей долины. И все замерли в ожидании благословения. Но могучие руки, сокрушавшие врагов в десятках битв, вдруг дрогнули и ослабели, едва он встретился взглядом с двумя бездонными озерами жидкого золота.

Все же мужчина спустя мгновение смог найти в себе силы и промолвил глухим, безнадежным тоном:

«Мой сын...Мой настоящий сын умер, не успев родиться. А ты... Ты пришел ему на смену. Ты унесешь с собой благословение этого дома. Ты будешь его проклятием. И я... я стану тем, кто тебя породил и кто тебя изгнал. Такова наша общая участь.»

Оба родителя развернулись спиной к корзинке. Священник аккуратно поднял ее с пола и передал одному из своих подопечных.

«Я даю тебе право решить, где будет новая обитель этого существа. Но новое место не должно быть никаким образом связано с кланом Лу. А теперь ступай, да направит тебя солнце и здравый ум.»

Человек принял ребенка, завернутого в простую холщовую ткань, и, спокойно ступая, вынес его из поместья и оставил у ворот заброшенного храма. Это было символическое «возвращение» темным силам, от которых, как они считали, он пришел.

Но темные силы приходят по ночам, а на рассвете к храму пришла она. Женщина в потертом платье, с корзиной для трав в руках. Ее шаги были беззвучны, а взгляд — таким же острым, как серп для сбора корений. Она склонилась над свертком, и в ее глазах не было ни страха, ни удивления — лишь бездонная, древняя печаль. "Так вот он какой, дар небес", — тихо прошептала она, забирая ребенка с холодных камней.

Глава 1 . Относись к другим так, как хочешь чтобы относились к тебе

«Относись к другим так, как хочешь, чтобы относились к тебе», — говорили они.

Плетеная корзина с маленьким Мино стояла на камнях у входа в заброшенный храм. Когда-то в этом святилище поклонялись Сан Хин Ши, богу процветания и спасения, но когда на этой земле разгорелась ожесточённая война, люди в страхе молили о спасении и победе. В храм приносили подношения и даже совершали жертвоприношения, всеми силами пытаясь умаслить божество.

Они проиграли.

Земли захватили войска империи Ци Лун, что пользовалась людьми, словно инструментами, превращая их в рабов и покорных слуг, не имеющих права жить без дозволения чужеземного наместника.

Храм был заброшен.Чудом выжившие последователи омрачили славу Сан Хин Ши, сделав его богом страданий, лжи и боли, а после навсегда отринули веру...

На долгие десятилетия эти земли погрузились во тьму нескончаемых страданий,что принесло иноземное иго, пока не пришло время освобождения.

Фунь Шу — так звали женщину, что подобрала брошенного ребенка.

У неё были белые,лоснящиеся волосы; казалось, они состоят из пепла, что вот-вот рассыпятся. Женщина носила ханьфу бледно-серого цвета с узором дождевых капель. При взгляде на неё создавалось ощущение, что её одеяния состояли из тумана и облаков, ведь они были практически прозрачными, и сквозь них можно было разглядеть худое, практически истощенное тело. Её кожа бросалась в глаза из-за несвойственной человеку бледности, но, несмотря на хрупкий вид, Фунь Шу двигалась достаточно уверенно, а на утончённом лице застыла нежная улыбка.

Подойдя к замерзшему, плачущему ребенку, она нежно достала его из корзины и прижала к себе. Тепло было ничтожно слабым, но Мино, почувствовав нежное прикосновение, сам обхватил руку Фунь Шу, что держала его. Слезы продолжали катиться по щекам мальчика, но он всхлипывал и рыдал настолько тихо, что возникало ощущение, будто плачет не младенец, а ребенок постарше, тот, что умеет сдерживать свои слезы и эмоции.

Женщина легким касанием губ о лоб дитя передала ему немного жизненной Ци, что позволило на время утолить голод ребенка. А после на этом месте появилась маленькая четырёхконечная звезда серо-зелёного цвета. Положив изящную руку на грудь Мино, она произнесла:

«Эта звезда будет оберегать тебя и твое доброе, хрупкое сердце. Когда-нибудь наступит момент, который сильно изменит тебя, и именно тогда мой дар поможет уберечь твою истинную сущность».

После этих слов звезда растворилась.

«Твоё истинное имя мне не известно, но отныне ты будешь зваться Мин. Я не могу дать тебе свою фамилию, но могу придумать новую. Ты будешь Цзян. 蒋 (Jiǎng).

«Цзян»— это имбирь. Корень, острый и жгучий на вкус, но несущий исцеление. Люди ненавидят его горечь, но ищут его силу, когда больны.

Твоя судьба— быть как имбирь. Твоя сущность будет жечь им гортани. Твою помощь они будут принимать, скрипя сердцем, как горькое лекарство. Они никогда не полюбят твой вкус, но ты будешь их исцелять. Это твой удел. Прими его, Мин Цзян», —

произнесла Фунь Шу, медленно направляясь в заброшенный храм.

Прошло десять лет.

Был вечер.

Десять лет — это десять кругов сезонов, сменивших друг друга у подножия Заброшенного Храма. Десять лет тишины, прерываемой лишь шепотом Фунь Шу и шелестом её туманных одежд.

Мин Цзян,мальчик с волосами цвета зари и глазами старца, сидел на мшистых ступенях. Перед ним на небольшом столике лежали свитки — не бумажные, а вырезанные Фунь Шу из коры. На них она магией выводила иероглифы, обучая его истории Китая, которую помнила со времён своего величия.

«Империя Цинь пала,— читал он вслух, — потому что император жаждал власти для себя, а не процветания для народа». Он поднял взгляд на Фунь Шу. «А люди знали о том, что правителю безразлично благополучие его народа?»

Её улыбка была печальна,как всегда. «Знают ли муравьи помыслы человека? Нет, дитя мое. Но они чувствовали гнет. Они протестовали, но ничего, кроме жестоких расправ с несогласными, добиться так и не смогли».

Мин Цзян с печалью посмотрел на Фунь Шу; та, в своё время, подошла к нему и заключила в свои холодные объятия, наполненные любовью и пониманием.

«Не печалься,— сказала она, — история нужна для того, чтобы мы видели ошибки, совершённые в прошлом, и не повторяли их в настоящем. Сегодня очень красивый небосвод. На сегодня мы пожалуй закончим, сходи, лучше, прогуляйся», —

сказала Фунь Шу, выпуская мальчика из объятий.

Первая звезда, холодная и одинокая, зажглась над бамбуковой рощей. Мин неспешно шёл по разрушенной каменной дорожке, ведущей к ручью.

Каждый вечер Фунь Шу разрешала ему уходить из храма, но лишь до старой ивы у реки.

«Мир ещё не готов принять тебя,дитя, — говорила она, поправляя его простое холщовое ханьфу. — Но он должен постепенно привыкать к твоему присутствию, как к горькому лекарству».

В тот вечер, сидя под ивой, Мин увидел его. На противоположном берегу ручя, покозалась группа молодых учеников одетых в зелено-белые ханьфу. Их маленький отряд вёл взрослый мужчина лет сорока в таких же одеяниях, что и дети. «Учитель», — понял Мин Цзян. Группа проходила по дальней дороге от ручья. Они были так чисты, так уверены в себе. И один из них, юноша с лицом, отточенным, как клинок, на мгновение повернул голову и встретился взглядом с Мин Цзяном . Мин почувствовал странный холодок в груди — то ли страх, то ли предчувствие. Он не знал, что этот юноша — Рэй, его будущая погибель и его спасение.

Глава 2 Будь моим искуплением

Цзян Мин резко поднялся с земли, в глазах цвета восходящего солнца промелькнула искра.

«Люди!? Что они здесь делают?» — пустился в раздумья Мин.

«Там был взрослый человек, и он вёл группу маленьких детей...Получается, он учитель...А учителя бывают в сёлах! Значит, тут есть село! Там есть люди!» — мальчик широко улыбнулся. Эта улыбка была настолько яркой и искренней, как будто Цзян Мину подарили что-то необычайно драгоценное и важное. Он уже открыл рот, чтобы окликнуть незнакомцев, но те скрылись в бамбуковых зарослях. Не теряя надежды и энтузиазма, Цзян Мин резво побежал к старому храму.

Достигнув цели, Мин начал судорожно искать глазами знакомую фигуру.

«Фунь Шу!» — громко окликнул женщину мальчик, застав её в тот момент, когда она поливала чахлые травы у стены храма.

«Фунь Шу...Я видел других людей! Они проходили по другой стороне берега, там ближе к поляне! Я думаю, где-то там неподалёку есть село или даже город!! Можно я...можно я пойду к ним? Хотя бы посмотреть?» — воодушевлённо протараторил Мин.

Рука женщины замерла. Она медленно повернулась, и в её глазах Мин увидел не гнев, а такую глубокую, древнюю печаль, что у него похолодело внутри.

«Дитя моё, — её голос был тих, как шелест засохших листьев. — Ты просишь яд, думая, что это мёд. Они не увидят в тебе мальчика. Лишь розовые волосы да золотые глаза. Лишь демона. И первое, что они сделают… либо бросят в тебя камень, либо отведут взгляд. Не знаю, что больнее. Но я не позволю им тебя ранить. Потому что я...» — женщина ненадолго замолкла, и её нежная улыбка, которая не сходила с лица многие столетия, вдруг потеряла мягкость.

«Мой долг — заботиться о тебе», — закончила Фунь Шу.

«Почему ты так считаешь!? Откуда ты знаешь, ты общалась с ними!? Ведь не все люди злые, и не все хотят мне только зла! Может, ты так говоришь, потому что людей не любишь!? Что плохого они тебе сделали!?» — с ноткой злобы произнёс маленький Мин, не осознавая всей тяжести и грубости своих слов.

Фунь Шу медленно поставила кувшин с водой на землю. Звук был глухим и окончательным.

«Что они сделали мне? — её голос прозвучал тихо, но в нём впервые послышалось что-то острое, как лезвие. — Они ничего не сделали мне, дитя. Они просто стёрли этот храм с лица земли, когда их молитвы не были услышаны. Они предали своего бога, а потом предали друг друга. Они сжигали таких, как я, на кострах, называя нас демонами, пока от нас не остался лишь пепел и тихий шёпот в стенах. Так что да, возможно, я не люблю их. Но я защищаю не их от тебя. Я защищаю тебя от них. И это — единственная причина, по которой я всё ещё здесь».

«Таких, как ты? О чём ты?» -спросил мальчик

Фунь Шу посмотрела на него с такой бесконечной тоской, будто в её глазах отражались руины всего мира.

«Я — последний вздох того, кого они когда-то звали Сан Хин Ши», — прошептала она, и воздух в храме замер.

«Они молились мне о процветании, а я принёс им разорение. Они ждали чуда, а я принёс лишь молчание», — её слова звучали отстранённо, будто повествование о чужой судьбе. «Когда божество не оправдывает надежд, его уничтожают. Не мечами — забвением. Я — та его часть, что не смогла забыть их глаза.

И ты...ты — мой шанс. Шанс доказать, что хоть капля той доброты, что была в нём, была не ложью. Если они убьют тебя, они убьют последнее, что от него осталось. И моё существование потеряет всякий смысл», — закончила женщина.

Земля ушла у него из-под ног Цзян Мина. Он не почувствовал ни жажды, ни усталости от бега — только ледяную пустоту, разливающуюся по жилам. Его сердце, ещё секунду назад бешено колотившееся от радостного возбуждения, теперь замерло, словно комок льда в груди. Звуки — шелест листьев, журчание ручья — пропали, сменившись оглушительным звоном в ушах.

Его сознание, такое простое и прямое, не могло обработать эту информацию. Оно разбилось, как стекло. В голове судорожно начали всплывать разные мысли:

«Фунь Шу...не Фунь Шу?»

«Бог...она была...богом?»

«Осколок...последний вздох...» — эти слова эхом отдавались в пустоте, не находя понимания.

Вдруг все звуки в голове Мина затихли, и в холодной тишине его сознания прозвучал вопрос, холодный и безжизненный:

«...Явсего лишь шанс для чужого искупления?..»

После этих слов в голове послышался душераздирающий крик и гул перешёптывающихся людей. Сотни голосов заполонили мысли, создавая такой громкий шум, что смог заглушить все остальные мысли.

Детская злость и обида, которые кипели в нём секунду назад, испарились без следа. Их место занял всепоглощающий, первобытный ужас. Не страх перед ней, а страх от осознания масштаба.

Вся его картина мироздания перевернулась. Заброшенный храм из «дома» превратился в гробницу бога. Ласковый шёпот Фунь Шу — в голос из-за грани бытия. Его собственное существование из «жизни мальчика» превратилось в «искупление бога». Это было неподъёмно. Это было не для ребёнка.

Он не мог вымолвить ни слова. Он мог только смотреть — широко раскрыв свои «демонические» глаза, в которых отражалась вся глубина открывшейся перед ним бездны.

Слова Фунь Шу повисли в воздухе, тяжёлые и окончательные. Мин не нашёл, что ответить. Внутри него была только пустота, звонкая и ледяная. Он молча развернулся и ушёл вглубь храма, в самый тёмный и пыльный угол.

Прошли часы. Мин сидел, обхватив колени, и в его голове, словно заезженная пластинка, крутился этот страшный, непостижимый набор слов: «последний вздох», «мой шанс на искупление». Он чувствовал себя не живым мальчиком, а артефактом. Предметом в великой трагедии, о которой он даже толком не знал и знать не хотел.

И это чувство было в тысячу раз ужаснее, чем любое другое в данный момент. Быть инструментом ради искупления Сан Хин Ши, надеждой ради Фунь Шу, пусть даже она его любила и растила как собственного ребёнка, — всё равно это было невыносимо.

Он поднял голову и увидел её. Фунь Шу стояла у входа в храм, её силуэт был неподвижен и печален. На её лице, как всегда, была нежная улыбка, её уставшие глаза смотрели на алый рассвет. И в этот момент Мин с невероятной ясностью понял:

«Мои нынешние мнение и чувства ей не интересны. Я для неё лишь инструмент».

Глубоко в душе Цзян Мин всё ещё верил, что её любовь к нему была настоящей, но в то же время осознавал, что она была порождена виной и отчаянием. И ради этого она будет оберегать его от мира, как величайшую драгоценность и живое доказательство своей невиновности, до самого конца. Его жизнь в этом храме из уединения превращалась в заточение в золотой клетке чужой памяти.

Невзначай ему в голову пришла одна мысль. Решение об осуществлении задуманного было очень тяжёлым, но Мин понимал: нужно что-то предпринять. Дождавшись момента, когда его решимость окрепнет ,мальчик начал действовать.

Вечером Фунь Шу находилась у поросшего мхом алтаря Сан Хин Ши. Мин не знал, чем занимался дух в столь поздний час, но раньше он предполагал, что женщина молится или преподносит подношения. Теперь же, узнав её истинную сущность, он не мог даже предположить, что она делает. Да и знать это было уже бессмысленно.

Цзян Мин поднялся с холодного каменного пола и бесшумно подобрался к старому сундучку. Внутри лежало всё его небогатое имущество: три пары штанов-таоку — белые, зелёные и чёрные. Зелёные были до того потрёпаны, что напоминали тряпки. Рядом лежали две уцелевшие куртки-дуаньдао — зелёная и белая. Чёрная, видимо, истлела от времени.

Он выбрал самый прочный комплект — белые таоку и зелёную дуаньдао, — прижал свёрток к груди и, сгорбившись, засеменил к выходу, стараясь слиться с тенями.

Покинуть храм оказалось просто. Темнота скрыла его, а глаза, привыкшие к сумраку забвения, быстро разглядели в ночи знакомую тропу. Спустившись к реке, он замер и обернулся.На фоне тёмного неба храм был похож на скелет забытого исполина.

«Спасибо... за всё», — его шёпот едва взволновал ночной воздух. — «Я верю, что ты был хорошим богом. И ты не виноват. По крайней мере, я... я любил тебя, Фунь Шу. Прости, что не смог стать твоим искуплением. Но я хочу жить среди людей! Я хочу стать частью их общества! Спасибо за имя... спасибо, что дала мне шанс на жизнь, и я буду ценить его. Прощай».

Тихо произнеся это, Мин повернулся в ту сторону, где, как ему казалось, находилось село, и сделал свой первый шаг в новую жизнь. Шаг, от которого сжималось сердце. Шаг, полный страха и надежды.