Вспоминая Бога

Глава 1

На равенстве таких начал

И я б руки у вас искал.

Мефистофель, «Фауст»

В изумительный светлый день на лестнице у входа в театр я застала Мастера за неуклюжими попытками отделаться от очередной провинциальной девушки, пытавшейся получить роль через удачное знакомство. Гелла кокетливо строила глазки, не оставляя режиссёру шансов. Не сказать, что она отличалась красотой, однако правильные кукольные черты лица актёрам скорее шли в минус. Я отметила обаяние Геллы, прежде чем мы разминулись. Мастер хотел затянуться папиросой, но передумал в последний момент. Работа полностью захватывала внимание. Играла я Низу: персонаж появлялся в конце истории, и хотя на сцене имел мало времени, в процессе воссоздания Ершалаима со страниц пьесы мне удалось добавить героине новые краски. Мастер, пока писал о Понтии Пилате, не задумывался, что Низа поставляла сведения начальнику тайной стражи и могла рассказать собственную историю. В общем, жизнь царила кипучая, я редко заходила домой, да оно и к лучшему: силы сражаться на кухне с соседками за право приготовить ужин иссякали после репетиций. Беды ничего не предвещало, только когда декорации начали разбирать на запчасти, до нас дошли слухи об отмене спектакля. Директор отсутствовал, «уехал в Ялту», как любили говорить. Режиссёр из состояния недоумения впал в тихую злость, и я злилась вместе с ним: нарисовывалась перспектива играть очередную колхозницу вместо интересной женщины эпохи Древнего Рима. Мастера было жаль. Мы не произносили его имени, оно звучало простовато и не отражало глубокую творческую натуру. Главред отшутился, мол, запрещёнку читают активнее, тираж-то раскупят сразу, как только прогремит новость. Спасибо и на том, однако у актёрского состава участь всё равно безрадостная. Алоизий похвастался, что уже представил парткомитету пьесу о трактористе. После этого резко захотелось уйти в запой на пару с любителем Ялты. «Я не оставлю вас одного волкам на радость. Произведение написано, нравится это критикам или нет», — сообщила Мастеру, когда услышала о назревающем собрании, и получила полный благодарности взгляд. Судить пришлось бы всех, кто приложил руку, если там наверху решили пролить кровь, образно говоря. Наш автор не угодил многим. Революцию не одобрял, идеологию коммунизма либо не обсуждал вовсе, либо ограничивался осторожной сатирой. Вчерашние герои быстро превращались во врагов. Лично я цеплялась за искусство как за широко распахнутое окно в иной мир, где существовали общечеловеческие ценности и идеи, а красота способствовала развитию ума. Родителям в революцию пришлось туго, хотя отец и мать с белогвардейцами и дворянством ничего общего не имели. Семья старалась не вспоминать об ужасах десятилетней давности. Те, кто с удовольствием рвал на части царскую Россию, тоже оказались в огне. Мастер к происходящему относился философски, а вот я, два года назад окончившая институт, близко не представляла, в какой стране буду жить: всё менялось стремительно. Кроме, пожалуй, пороков. Линчевать автора явились самые известные критики Москвы, в том числе Латунский, особо приближённый к действующей власти. Я чуть со стула не упала, когда бродягу Иешуа Га-Ноцри перепутали с Иисусом Христом, а из Мастера, историка по образованию, вылепили идейного христианина, вернее, воинствующего, насаждающего религию в неокрепшие умы простых советских граждан. «Читали ли они вообще пьесу?» — мысленно вопрошала, пока оглядывала с удивлением зал. Иван Бездомный — никому не известный поэт — рвался вперёд, словно собака за косточкой. Остальные на волне негатива излагали гневные отповеди и требовали возмездия. Находиться среди безумной и бездумной толпы было страшно. Ещё страшнее — видеть предательство главного редактора, который пару часов назад намеревался отстаивать написанное, а теперь, поджав хвост, изображал идиота. Я искренне сочувствовала Мастеру, который стоически выдерживал оскорбления в свой адрес. Мнением его поинтересовались в завершение казни, когда вердикт вынесли. Мастер молча надел шарф, забрал пальто и выскользнул на улицу. Я задержалась на несколько секунд, переживая позорную мысль, что привлеку внимание публики, если побегу следом, но гордость и самоуважение победили. Снаружи столкнулась с Алоизием. Тот успел перехватить нашего автора. Клятвенные заверения поддержки на события не влияли, однако Мастеру мы оказались нужны в такой горький момент: мужчина щедро пригласил к себе пропустить по бокальчику.

— Вам сегодня довелось сыграть своего же героя. Га-Ноцри двадцатого века, — высказалась, наконец, когда удобно устроилась в кресле в окружении гигантских книжных стопок. — Можно написать целый роман. Или роман в романе. В литературе же есть подобные приёмы?

— Поместить вашу пьесу внутрь нового произведения, шикарно, шикарно! — восторгался Алоизий. — Но о чём будет работа?

— Вопрос к писателю.

— Я не уверен, — смущённо отозвался Мастер. — Эту книгу не опубликуют. Историю о Понтии Пилате из журнала изымают, но её хотя бы разок напечатали.

— Пьесы Бернарда Шоу обрели популярность после его смерти. Представьте, если бы старина Бернард отказался что-либо сочинять без твёрдого обещания издательств с ним сотрудничать, — я одарила собеседников оптимистичной улыбкой. — Тогда мировая литература ограничилась бы заказными произведениями, и кроме Шекспира мы ничего бы толкового не смогли прочесть.

— Значит, весь следующий год я буду писать в стол? Тайно, по вечерам.

— При свечах.

— За занавешанными шторами, под шум дождя.

— А потом за распитием вина знакомить учеников с истинным творчеством.

— Нас пока двое, — добавил Алоизий. — Но, уверен, со временем сообщество разрастётся.

— Религия искусства вступит в противостояние с атеизмом, — я весело продолжала смеяться, но сбавила тон на последующем замечании: — Затем нас отправят на Соловки, а книга увидит свет лет эдак через пятьдесят или сто.

Алоизий крякнул, услышав про Соловки. Он-то планировал вылезти на трактористах.

— Я буду скучать по Низе, — сказала Мастеру. — Попробую из колхозницы сделать что-нибудь толковое. Пусть зрители разрыдаются.

— Зачем так жестоко?

— У актрисы тоже есть власть. Не надо думать, что мы бездушные инструменты. Герой на страницах и герой на сцене — разные люди.

Мастер внезапно вспомнил про Геллу, после чего спонтанно возникла идея посетить джазовое выступление, на которое девушка его пригласила. Алоизий жаждал приключений, мне тоже в крохотную коммунальную квартиру возвращаться не хотелось, и по итогу новоявленный Га-Ноцри над нами сжалился и уступил. Гелла нисколько мужчину не привлекала, да она и не скрывала, что ищет попечительства влиятельного лица, а не любви. Охотница умудрилась у кого-то умыкнуть роскошное платье, сшитое по европейской моде, и щеголяла в Доме Грибоедова, точно дива. Мастер вёл себя, как джентельмен, чем мне и нравился. Со дня знакомства я знала, этот человек не склонит к разврату, не начнёт шантажировать после неудачной ошибки, в то время как другие театральные деятели, подвыпивши, забывались в присутствии молодых женщин и делали непристойные намёки. Шампанское, американская музыка, блестящие наряды — в ресторане отметился весь бомонд, в том числе и критики, которые несколько часов назад ратовали за коммунизм. Я пристроилась за столиком рядом с Геллой, не собираясь соперничать за интерес окружающих: собственно, моё чёрно-белое платье в вертикальную полоску, надетое ранним утром, не спорило с кроваво-красным одеянием. Алоизий после пары рюмок сообразил устроить митинг за свободу творцов. «И завтра объявят, что мы боремся против волеизъявления партии», — со скепсисом возразила, пока этот дурак не прибавил проблем в довесок. — «Давайте не гнать лошадей. Пусть буря для начала утихнет». Чего мы не ожидали, так это швейцара Николая, который строго велел Мастеру отдать билет — право на посещение «Грибоедова». Мужчина вмиг посерел лицом. Он был известным писателем с репутацией, а его прилюдно унизили — очевидно, враги жаждали более сурового наказания за дерзкий отказ переделывать пьесу. Алоизий замолчал, Гелла вытаращилась. Мастер обронил что-то швейцару и медленно двинулся к выходу.

— Мой билет тоже заберите, — я протянула Николаю карточку. — Он привёл меня сюда, он и выведет.

— Даша, ты чего? — прозвучало сзади, но объяснять поступок не стала. А зачем? С Мастером мы встретились в театре, когда проводился отбор на роль Софьи из «Горе от ума». Он помогал другому режиссёру с постановкой и посоветовал из сотен претенденток меня, не ожидая взамен услуги или благодарности. Мы часто пересекались тут и там, горячо обсуждали новые произведения и современную живопись. Однажды позвал в ресторан, но лишь потому что не хотел справляться в одиночку с бешеными пролетарскими писателями вроде Бездомного и партийными литераторами, диктовавшими, как надо работать. Я получила редкую возможность ужинать в Доме Грибоедова благодаря другу, и проклянула бы себя, если бы осталась среди противников Мастера. Да и кому из присутствующих компанию составлять? Директору, который опять улетит в Ялту, судя по количеству спиртного? Легкодоступным дамам?

На улице шёл мелкий дождь. Давно стемнело. Мастер судорожно пытался зажечь папиросу, застыв у ворот, а завидев меня, неодобрительно покачал головой.

— Да, вот такая я упрямая, — усмехнулась в ответ.

А потом из черноты переулка образовалась фигура того, кто полностью перевернул нашу жизнь. Незнакомец помог закурить; мы оба поражённо уставились на странное необычное лицо, припрятанное за изящными очками. Пальто не советской марки, трость, которую венчала голова бога смерти Анубиса, вежливая улыбка. Я позволила Мастеру вести диалог, поскольку на голых инстинктах почувствовала от иностранца опасную силу.

— Мне сказали, здесь ресторан для писателей, — с акцентом произнёс он.

— Вы из Германии? — уточнил мой друг.

— Пожалуй, и из Германии тоже, — замешкавшись, согласился этот человек.

Далее поступило предложение вести разговор на немецком из уважения к путешественнику.

— Не беспокойтесь, я учила язык, — шепнула Мастеру, припоминая школьные уроки.

— Дарья Покровская. Актриса, на которую возлагаю большие надежды, — тот ловко представил меня. Незнакомец кивнул, взирая пристально и вызывающе, как будто видел в мокрой взъерошенной парочке отщепенцев нечто важное. Острый голодный взгляд препарировал с хирургической точностью.

— Я приехал ознакомиться с вашим удивительным советским экспериментом.

— По работе или для души? — полюбопытствовал Мастер.

— Для меня это одно и то же, — чуть наклонившись, он поделился соображениями с заговорщицкой улыбкой. Немец по всем параметрам подходил под описание шпиона. И как вообще пересёк границу? И гулял по Москве без сопровождения НКВД? Если только сам не служил в структуре.

— Тяжёлый день? — спросил, подметив, что спутник мой нервно поглядывал в сторону «Грибоедова».

— Его пьесу сняли с постановки, — мягко объяснила я. — Журнал изымают из продажи. И только что забрали удостоверение Союза писателей. Завтра ребята из МАССОЛИТа потребуют хорошенько подумать, на чьей я стороне. Будут убеждать, что я следовала не за той фигурой.

— Не гладь их против шерсти, — небрежно ответил дорогой учитель.

— Вот подумываю найти подвал. Может, из этого однажды образуется целое подполье?

Мужчина, подавляя смех, попробовал потрепать меня по макушке, словно ребёнка.

— Вы забавные, — прокомментировал иностранец. — Почему сняли пьесу?

— За то, что вчера было можно, а сегодня уже нельзя. Новая страна, новые правила, — Мастер устремился за колонны под навес здания, прочь от надоедливого дождя. Из окна ресторана лился яркий свет, и мы, встав напротив, наблюдали за развлечением публики.

— А люди новые? — проницательно спросил немец.

— Новые люди — это всего лишь забытые старые.

— Насколько мне известно, ведь ещё ни одна страна за всю историю человечества не пробовала избавиться от Бога и построить общество, которое проповедовало бы атеизм как религию. Это должно менять людей, вы не думаете? — незнакомец поднял интересную тему для дискуссии.

— Меняет, пока всё тихо и холодильник полон еды, — сказала я и поймала цепкий взгляд из-под очков. — А грядёт страшное, общество переобуется. Война, например. Знаете пословицу «в падающем самолёте атеистов нет»? Начнётся война, и люди обнаружат у себя бессмертные души. Партийные руководители первыми побегут к Богу.

— Почему война? — произнёс он настойчиво.

— Ещё ни одно поколение в этой стране не прожило без войны.

— В любом случае, всё это выглядит глазами иностранца довольно странно, — уклончиво заявил Мастер, прерывая ход рассуждений.

— А теперь представьте, как это выглядит оттуда? — мужчина указал пальцем на небо.

— Или оттуда, — писатель ткнул в землю, намекая на преисподнюю. Раздался мощный каркающий смешок.

— Неплохой сюжет для рассказа, разве нет?

— Дьявол, в которого никто не верит, решает лично посетить Москву? — тот жадно смаковал идею, после чего кивнул в мою сторону. — Дарья сегодня убеждала начать книгу. Даже если роман не напечатают.

— Пишите, чтобы вас не печатали, а перепечатывали, — выражение лица собеседника стало плотоядным. Это как смотреть на существо, надевшее человеческую шкуру — тревожно и поразительно.

— Знаете, кого вы напоминаете? — Мастер поневоле выразил общие впечатления, и хищник замер в напряжении. Чем бы разговор кончился, не известно, но загудел автомобиль, подъехавший к «Грибоедову» из темноты, а заодно возникла и Гелла, которая понуро покидала ресторан.

— Вам пора, профессор! — крикнул светловолосый тип, приоткрывая дверцу машины.

— Иду, товарищ Коровьев, — игриво отозвался немец и с лукавой улыбкой сообщил: — Кстати, не хотите со мной на приём?

— Не сегодня, если вы не против, — Мастер прибегнул к вежливому отказу, я тоже молча мотнула головой, понимая, что к приключениям не готова.

— Жаль, я бы пообщался с вами обоими, — немец протянул две визитки со знаком «W». — Я ещё какое-то время планирую побыть в Москве.

Гелла слышала диалог, быстро оценила богато одетого иностранца, авто, человека на подхвате и шагнула им навстречу, точно бродячая кошка, которая надеялась, что её решат приютить.

— Вы с нами? — бросил профессор Воланд, и девушка с энтузиазмом села в салон. Смелая, чёрт подери. Где-то в глубине души больно уколола булавка.

— А Гелла всё-таки нашла хозяина, — поделилась с Мастером, который мрачно усмехался собственным мыслям. — Ладно, меня ещё ждёт сражение за газовую плиту.

Ужинала, к счастью, в тишине: соседи в коммуналке спали. Уже в постели с книгой в руках и бокалом горячего чая, прокручивая воспоминания о случившемся, признала этот день одним из самых интересных в своей пока ещё недолгой жизни.

Воланд не обманул. Он остался в столице, заражая присутствием каждый уголок. Таксисты судачили об исчезнувших червонцах, уличных чёрных котов обвиняли в преступлениях и шпионаже, некоторые внезапно обзавелись валютой, хотя откуда бы её взяли? Москву пропитывала чертовщина.

Первыми под раздачу попали Берлиоз и Бездомный. Слухи распространялись с невероятной скоростью, звучали в разных интерпретациях, и вот незадолго до похорон популярностью пользовалась версия о нечистой силе, которая руководителя МАССОЛИТа погубила, а бедного поэта лишила разума. Тогда-то в разговорах и всплыл загадочный консультант из Европы. Михаила Александровича Берлиоза не особо оплакивали, для порядка принимали скорбный вид и повторяли заученные фразы о большой потере. Семьи у него не было, кроме дальних родственников на Украине, друзей тоже. «Куда ни глянь, кругом всё ненастоящее», — проскользнула мысль. — «Потому и нечисть кажется реальной». Иногда я сталкивалась с Алоизием. Без Мастера он вёл себя заносчиво, отпускал неуместные комментарии, впрочем, нас ничего не связывало, кроме тайны о создании романа. Как-то после репетиции кинодраматург присоединился к моему столику и обронил, что один общий знакомый влюблён в красивую женщину.

— Мы с Мастером никогда не состояли в отношениях, — сухо произнесла в ответ. — Я рада, что у него кто-то есть.

— Не просто кто-то, а любовница! Эта женщина замужем!

— Их дело. Взрослые люди, разберутся.

Под учителя наверняка копали, я не верила, что проблема сводилась к «Пилату» с его библейскими мотивами. Нет, гениальность этого человека раздражала коллег по перу; они видели, как Мастер на ходу сочинял качественные вещи, вынимал сюжеты, будто кролика из шляпы, чего не могли многие, даже именитые литераторы. Он был независим и во мнении, и в жизни, пока другие подстраивались под обстоятельства. Я тоже не играла те роли, которые хотела. Массовая народная культура — песенники с их музыкальными историями — была прививкой от бешеной агитационной муры. Вот в театре вместо «Пилата» готовили премьеру «Вперёд в будущее». Две тысячи двадцать второй год, СССР поглощает все страны мира, и на платене Земля объявляют коммунизм. Денег нет, одежда одинаковая, судя по костюмам актёров, люди трудятся за идею, а не за личные блага и нужды. Собственности тоже нет. Получилась бы крепкая сатира, если бы режиссёр аккуратно внедрил парочку забавных моментов. Например, сантехника, которого после починки крана радостно хвалят, а после распивают бутылку сами перед изумлённым лицом бесплатного работника. Неладное бы, конечно, заподозрили. Зато какая вышла бы картина! Однако Степан Богданович Лиходеев, директор, выкинул номер похлеще моих ехидных соображений: отменил парткомовский спектакль, и перед тем как свалить в Ялту, распорядился провести аж семь сеансов чёрной магии. Театр охватили скандалы, на верхах пили успокоительное. Ещё бы, билеты на грядущие представления уже были отосланы в Кремль: так Лиходеев приглашал добрых друзей на Колыму. Но меня занимал не столько абсурд, сколько профессор Воланд. Шептались, это тёмный маг, мистик, гипнотизёр, и я вспоминала сильный изучающий взгляд, разбирающий на органы. Похоже, с иностранцем никто не пересекался, кроме нас с опальным автором. Я отметила везение. И чуть-чуть позавидовала учителю, узнав, что с Воландом он встретился разок, снова случайно.

— С кем же мы имеем дело, с Калиостро? — спросила у Мастера. Подвал преобразился, да и сам мужчина выглядел бодрым. Он закончил первую главу. Листки лежали рядом с пепельницей, полной окурков.

— Вот и посмотрим, — прозвучало торжественно. — Профессор подарил два билета.

— Можете позвать кого-то из близких.

— В моём окружении остались вы, Дарья. И женщина, которую я вижу до пяти вечера, — в голос проникли горькие нотки. — Теперь появился Воланд, но у него своя свита.

Я тактично не спрашивала об особе, покорившей сердце несчастного писателя, вообще-то не чувствуя себя в праве вымогать подробности. Грубый материальный интерес толкал девушек на ранние браки: там не было любви, а я желала большего, чего не облекла бы в простые слова, чего-то сладкого, острого, как грех, и священного по сути. До революции венчались в церкви, перед ликом Божиим клялись в верности, — освобождала лишь смерть. Красная вера над сокровенным насмехалась. Никакие мечты не отводили во дворец бракосочетания, к пошлым вопросам о согласии и выдаче бумаг, подтверждающих право на человека и его имущество. Нет, в греховности моих идей заключалось первобытное, инфернальное. Пусть союз засвидетельствовали бы тысячелетние горы, и феи из дремучего леса играли бы на лютне мелодии, пока луна ласкала чистым холодным светом. Я тяготела к природе, когда думала о любви, к уединению и диким кострам в ночи. Наверное, поэтому с лёгкостью танцевала танго и порхала по сцене каждый раз как в последний. Разговор с Мастером обнажил внутренний надрыв; спустя несколько часов я пела в кабаке, где отмечали праздник знакомые со студенческих лет. «Был день осенний, и листья грустно опадали», — душа трепетала и наслаждалась строками. В женском исполнении песня обретала иное развитие, перед невзыскательной публикой исповедовалась та, кто боится приблизиться к мощной и опасной фигуре, тоскует и пророчит о трагическом исходе. С новым куплетом героиня избавилась от стягивающей её скромности и, беря ноты выше, пронеслась с одиночным танго по залу, заслужив в дальнейшем громкие аплодисменты. Есенин, помнится, выразил в стихах атмосферу кабацкой Москвы: я в полной мере ощущала её здесь, в окружении раскрепощённой смеющейся толпы. Только по завершении, оглядев собравшихся и кивнув друзьям юности, заметила за столиком в дальнем углу заведения мрачный силуэт иностранца. Я поражённо застыла, — секунды показались вечностью, — прежде чем сообразила, что нужно хотя бы из вежливости поздороваться, и, дабы отвлечь зрителей, предложила гитаристу представить аудитории его собственное сочинение. Не известно, ждал ли немец кого-то. Он грел в ладони коньяк, лениво закинув ногу на ногу, и пронзал меня напористым взглядом: пожалуй, это и послужило причиной, почему я покинула компанию товарищей, уверенная, что не сорву чужие планы. Тёмно-фиолетовый костюм смотрелся органично на Воланде. Зачёсанные назад волосы открывали широкий лоб. Тонкие губы делали лицо живым. Мужчина не был красивым в привычном понимании слова.

— Приятного вечера, профессор.

— Да, вечер необычайно хорош, — с акцентом произнёс иностранец и повёл рукой, призывая сесть рядом. — Мне советовали посетить злачные места столицы для исследования.

— А сеансы чёрной магии тоже входят в процесс исследования? — я решила подразнить его, чувствуя, что разгорячилась после энергичного танца и пения.

— Конечно. Где ещё можно посмотреть на людей разных сословий, кроме как не в театре?

— Только советских или вообще всех? Не очень-то верится, что советские граждане отличаются от американцев или вас, европейцев.

— Вы проницательны, — Воланд чуть наклонился над столиком, будто собирался доверить тайну. — Я выбрал Советский Союз на этот раз, поскольку отрицание Бога и, как следствие, бессмертной души должно сказываться на натуре человека.

Влезать в дебри экзистенциализма, когда напротив находился эксперт, не хотелось. И понижать градус настроения. Шумиха отступила на второй план: позади со струнами работали ловкие пальцы гитариста, юноши и девушки поднимали бокалы, однако здесь, в укромном местечке зала в окружении декоративных растений и тусклых ламп, имитировавших свечи, сохранялась атмосфера относительного спокойствия. Профессор обладал редкой и удивительной способностью забирать себе всё внимание, вытеснять из фокуса ненужные детали.

— Из-за ваших сеансов отменили другой спектакль, «Вперёд в будущее».

— Очень жаль, — ровным тоном солгал он.

— Нет, я рада. Перспектива увидеть ходячих роботов в две тысячи двадцать втором году пугает сильнее магии, какой бы тёмной она ни была. Все на сцене в одинаковых одеждах и радуются тому малому, что имеют. Инакомыслие истреблено. Нет индивидуальности, нет личности…

— Звучит правда тревожно, — яростный задор зажегся в глазах Воланда. — Я бы на такое посмотрел!

Проглотить улыбку не вышло. С кем-нибудь другим подобный разговор точно бы не состоялся, но этот странный человек определённо имел в рукаве козыри, если беззаботно щеголял по Москве и посещал приёмы на дорогом авто.

— Думаю, такая система, коммунизм будущего, требует создания кастового общества, как в Индии. Должен же кто-то выпекать хлеб.

— Потворствуя агитаторам, вы роете яму потомкам, — цинично подметил немец, за секунду обличив корень трагизма.

— Боюсь, что так, — я решила немного отвлечься от политики. — В прошлый раз, когда в России проводили сеансы магии, всё кончилось скандалом и погоней. Я о графе Калиостро.

— Ах.

— Говорят, он увеличивал драгоценные камни и призывал мёртвых. Сейчас, чтобы удивить неверующих, понадобится нечто особенное.

— О, это вызов, — Воланд обнажил зубы. — Я надеюсь хорошенько развлечься. Теперь технологии развиваются быстрее, и чудеса не производят сильного впечатления.

— Чудеса… Логическое объяснение нашли десяти казням египетским. Надеюсь, вы не казни москвичам приготовили?

— То, что одни сочтут наказанием, другие — благом.

Он был остроумен и не сдавался. В какой-то момент показалось, будто говорю с анакондой. Медленная речь, зоркие глаза, которые излучали веселье, уверенная поза очаровывали легко и быстро. Я не могла вспомнить, когда в последний раз испытывала восторг из-за мужчины.

— Держите интригу. Мы с Мастером будем там, — подперев подбородок рукой, спросила: — Вы знаете, что он пишет о вас роман?

— Неужели?

— Да, профессор Воланд появляется в первой главе.

— Вы довольно близки с автором книги.

Небрежное замечание вызвало неприятную ассоциацию с попытками Алоизия раскрыть, как он полагал, романтическую связь. Пришлось сделать паузу. Я бы предпочла вернуться к политике, нежели трогать личное.

— Настоящего друга можно встретить раз в жизни. Говорить вольно, без опаски получить нож в спину, в наши дни роскошь.

Профессора, похоже, вполне удовлетворил ответ. Если он намеревался сыграть на нервах, что же: такого рода дуэль будоражила, я бы насладилась каждым словесным выстрелом.

— Значит, именно со страха начнётся потеря индивидуальности.

— Моисей сорок лет водил народ по пустыне в ожидании, когда умрут все, кто помнил рабство. Вероятно, нам тоже понадобится сорок лет, чтобы полностью очиститься от свободомыслия и безусловной любви к ближнему своему, — смело парировала я, в награду получив довольную, но и плутоватую улыбку.

— Тогда мне стоит приехать вновь и проверить, силён ли человеческий дух.

— Заодно увидите вавилонскую башню.

Воланд качнул головой, выражением лица давая понять, что не разгадал намёка. Впрочем, иностранцу это было простительно. Душный кабак потерял актуальность, я поманила нового знакомого на прохладную улицу, в темень позднего апрельского вечера.

— Там на Волхонке в тридцать первом году взорвали большой храм. И теперь строят Дворец Советов, — сообщила, указывая за Москву-реку. — Обещают самое высокое сооружение в мире, если не ошибаюсь, более четырёхсот метров. А венчать здание будет вождь пролетариата. Чем не вавилонская башня? Ленина будет видно из окраин Москвы.

Небо прорезали прожекторы. Профессор смотрел вдаль, пока я изучала профиль, который в свете электрических фонарей обрёл резкие угловатые черты.

— Едва ли статую разглядят снизу, если только по пояс, — произнёс неторопливо. — Я заметил, здесь часто бывает пасмурно.

Взгляд поневоле скользнул по ещё пустому пространству. Сознание, покоряясь чужому слову, изобразило половинчатого идола, широко расставленные ноги, — верхнюю часть скрывали облака. Из груди вырвался бурный заливистый смех. Я не выстояла перед наплывом чувств и в то же время была потрясена из-за глумливого сарказма профессора.

— Если не брать во внимание абсурд, какой вы находите Москву?

Мы двинулись вдоль берега: со свежим ветром приходило внутреннее освобождение.

— Город привлёк интерес, — коротко ответил Воланд, не вдаваясь в подробности и явно не собираясь расхваливать направо и налево достопримечательности. Сколько стран немец объездил, сколько наблюдал вещей, если охотился не за архитектурными ансамблями и шедеврами искусства, а за людьми, как бы грубо ни звучало?

— А вы искушённый путешественник, — сказала я, уже в который раз отмечая загадочный образ. То, как лихо обращался с тростью, владел языками, непринуждённо держался.

— А ещё разборчивый и привередливый зритель.

— Камень в мой огород, — я без стеснения воззрилась на забавляющегося мужчину. — Такой зритель заставит работать лучше.

— И достигнуть совершенства.

— Надеюсь, нет. Достигшие совершенства скорее мертвы, чем живы. Разве в освоении магии не осталось границ, какие вы не преодолели?

Комментарий вынудил его задуматься. Повисло суровое молчание; на улице вдруг стало холоднее. И я вспомнила, что по-настоящему этого человека не знала, но опасения, к несчастью, постучали в дверь поздно.

— Пожалуй, одна существует, — признался Воланд. — Эта граница определяет всё.

За завесой на мгновение обнаружилось подлинное альтер-эго, кто выдавал себя за артиста, эксцентричного чародея. И он, другой, не готов был к знакомству.

— Жду-не дождусь представления, — мягко сообщила, желая, чтобы иностранец понял, какой силы надежду возлагала на его умения и талант.

— Любопытство… — прошипел профессор сквозь зубы, возвращая маску весельчака.

— Если чёрная магия подтолкнёт атеистов к Богу, это станет частью истории.

— А Мастер о ней напишет.

— Как о вас с Михаилом Берлиозом? В романе вы бедному руководителю МАССОЛИТа предсказали смерть. И он действительно погиб под трамваем.

— Можете ли вы поверить, что всё это произошло на самом деле? — шипящий голос прозвучал более чем серьёзно. — Я встретил Михаила Александровича Берлиоза и поэта Ивана Бездомного на Патриарших.

Почему же чувствовалось, что Воланд не лгал? И зачем учитель показал иностранцу текст? Однако проблема заключалась отнюдь не в магии, не в страшной судьбе литератора.

— Но ведь тогда Мастер подвергает себя риску, — я настороженно наблюдала за мимикой мужчины, уже не пытаясь добиться, был ли он реинкарнацией Калиостро, агентом или обыкновенным гипнотизёром.

— Га-Ноцри рисковал потерять не только друзей и спокойную жизнь, — твёрдо произнёс немец. Это наталкивало на вопрос, как близко успел подобраться к писателю, раз демонстрировал поразительную осведомлённость. И сколь глубока травма моего друга, если он распахивал душу при первых признаках доброты и участия.

— Учитывая, что Га-Ноцри из пьесы провозвестник Мессии, его участь горше. Как простого бродяги, не сына Божьего.

— Не соглашусь, — обронил Воланд. — Знать, что всем испытаниям подвергает Отец — мучение, которое не каждый вынесет.

Мы прервали мерные шаги: я из-за ряда соображений, он — из вежливости к собеседнику. Город засыпал, окна в домах гасли. Иисус остался в пустыне наедине с дьяволом.

— Годами жить с мыслью о своей будущей жертве, — я кивнула проницательным глазам. — Вы правы.

После чего, пропустив через лёгкие воздух, улыбнулась с намерением, подобно иллюзионисту, превратить тоску в радость, пусть и напускную. Прощаться на печальной ноте не хотелось: в повседневности хватало трений, забот и причин для досады.

— Раз уж выпал такой шанс… Не будет ли с моей стороны грубо просить вас и мою судьбу предсказать? — взволнованно выпалила, заломив руки за спину. — Она наверняка ужасно скучная.

— Не будьте к себе категоричны.

Воланд приблизился, и хотя ничего предосудительного не таилось в наклоне головы и в том, как высокая фигура заслонила от улицы, сделалось всё равно неловко. Я ожидала вердикта с замиранием сердца, хотя изначально рассчитывала просто развлечься, но, похоже, новоявленный Калиостро проводил настоящий колдовской обряд. Секунда, две, три, и задиристое выражение покинуло лицо профессора, изменившись на аскетичное и бесстрастное. Он вскинул подбородок, взирая сверху вниз оценивающе и будто бы недоумённо.

— Всё так плохо?

— Смерть — это не плохо, — скупо отозвался на изумление и растерянность. Шутки кончились. Кто-то непременно бы решил, что реплика, напряжённый взгляд и потускневшая ухмылка — часть розыгрыша, однако катастрофу я предчувствовала интуитивно. Грядущий Апокалипсис не имел отношения к Воланду. Беда надвигалась медленно, накрывала мир штормовым облаком. Обещала всё уничтожить. Сморгнув, я обнаружила нас на бульваре возле Москвы-реки; тихий вечер был на редкость прекрасен.

— Ангел смерти хотя бы не сегодня придёт? — бросила немцу, направляясь дальше вдоль берега.

— Нет. И не завтра, — пообещал профессор.

— Вы знаете, что ангел смерти ужасно злопамятный? В его духе заявиться как раз перед вашим выступлением.

— С Азраилом нельзя играть в игры.

— Он был врагом моего отца.

— Неужели? — иностранец заинтригованно ожидал продолжения.

— Отец в войну спасал солдат на последнем издыхании. Первоклассный хирург. С того света людей вытаскивал. Дома ему снились кошмары. Не просто сны… Я слышала, как он кричал. Словно его наказывали. А потом папа заболел гриппом, началось воспаление мозга. В бреду он видел покойных сослуживцев и родственников. Мы уже не о выздоровлении молились, а о скорейшем избавлении. В последний день отец смотрел на удивление ясно. Сказал, что ангел смерти наконец-то его простил, и он помирился со старым врагом.

Порыв ветра остановил обоих. Прислонившись к кованой ограде, я повернулась к Воланду, переживая невероятный подъём сил и воодушевление. Человек, свободный от предрассудков, любознательный и открытый всему новому, понял бы, что в признании не заключалось лжи и домысливания. Он дерзко навлёк ощущение обречённости, я лишь боролась с морскими волнами и искала опору.

— Вы первый об этом услышали. Другие назвали бы свидетельство моего отца обычной галлюцинацией. Как назовут ваши сеансы магии. Вот увидите.

— Я в этом не сомневаюсь, — профессор оскалился, наклонился так, что щёку мазнуло жаркое дыхание, приправленное ароматом хорошего заграничного парфюма, и прошипел с ярко выраженным акцентом. — Но вашим специалистам придётся сильно постараться.

Жаль. Жаль, время диктовало условия. Наступала ночь. Предаваться развлечениям в отрыве от реальности и всякой материальной ерунды у меня возможности не было. Сон, работа, репетиции. Репутация, конечно же: люди опять начнут спорить, почему возвращаюсь на квартиру за полночь. Сплетни — неудобство, с которым мирилась флегматично и философски. А потом улицу осветили фары чёрного автомобиля, светловолосый тип в клетчатом пиджаке, тактично храня молчание, приоткрыл дверь хозяину. По правде, на миг я испугалась, что Воланд предложит подвезти, — и обнаружит муравейник вместо уютного домика, куда бы в следующий раз вошёл на правах гостя. Опять же, жаль, что в Москве избавлялись от частной собственности как от признака опостылевшей буржуазии; на самом же деле дом моих предков — не московский, а сельский, — в такой ситуации бы выручил. Просторная гостиная, растопленная печь, полные книг шкафы, чай из свежесобранных листьев. Блаженная тишина. Запах дерева, брёвен. Аутентичность, которую мы, люди, променяли на идею коллективизма.

— Надеюсь в скором времени иметь удовольствие снова с вами общаться, — сказал мужчина, позволяя проникнуться облегчением.

— Взаимно, — искренне ему улыбнулась. И провожала взглядом машину, пока та не ускользнула во мрак.

Всё окружающее с уходом иностранца навалилось единой смешанной массой: суровый город, не привыкший прощать неудачи, пересуды, проблемы, неведение. Перепалки соседей, плач босоногих детей, простыни, которые обсыхали снаружи. А Сартр предупреждал, Ад — это другие.

Во дворе столкнулась с милой сгорбленной бабушкой и услышала совсем не милое:

— Опять вырядилась на ночь глядя, бесстыдница. Дьявол тебя заберёт, вот увидишь.

— И вам Бог в помощь, Зоя Сергеевна, — посмеялась над чужим возмущением. — Коммунизм не построят, пока вы живы.

Наверное, следовало прибрать волосы или совсем их остричь, надеть строгое платье в пол. Протестующий внутренний голос приводил только один, но самый убедительный довод в защиту: как ни старайся, не полюбят, а если себя сотрёшь, любить будет некого.

Глава 2

В те дни я не знала, куда заведёт знакомство с консультантом из Европы, не брала в расчёт шпионаж, предполагая, что наверху об иностранце осведомлены получше нас с Мастером, а значит, и беспокоиться не о чем. К писателю заскакивала время от времени после репетиций и уроков вокала, читала новые главы, передавала новости и спрашивала профессиональное мнение, верно ли понимаю своего персонажа. Алоизий тоже навещал друга. Ещё до рокового выступления мы собрались в Арбатском подвале послушать, как нечистая сила вышвыривает Степана Богдановича Лиходеева в Ялту. «Надеюсь, немец в самом деле не оккупировал ту квартиру», — подумалось вдруг. — «Иначе получится неудобно. Боюсь, в НКВД над этим не посмеются». Мысль в голове не задержалась. Могарыч попросил взглянуть на пьесу о работниках колхоза, на что Мастер отпустил высокомерное:

— Всех раскулачивают, а в конце герои танцуют.

— Или тракториста принимают за партийного чиновника, а доярка, чтобы выбраться из деревни, быстро его окучивает, — вставила свои пять копеек. — А что, «Ревизор» всегда актуален!

— Да ну вас! — обиженно бросил драматург. — Вам-то легко рассуждать о вечном, у вас же нет алиментов.

И сбежал, только пятки сверкали.

— Между прочим, идея неплоха, — сказал учитель, затягиваясь папиросой.

— Ну, бывает же так: вот общаешься с кем-нибудь, а он вовсе не тот, за кого себя выдаёт. Профессор Воланд, например, — я покинула тёплый диван и перебралась за столик, поближе к домовладельцу.

— Ммм, уже встретились?

— О книге многим стало известно. Я просто хочу, чтобы вы были осторожны.

Похоже, автор всерьёз противников не воспринимал, а зря: одни сбились в стаю и отрывали плоть маленькими кусками, другой же проникал в жизнь постепенно, но глубоко. Мы никогда не касались этой темы — почему Мастер занял важное место, почему я продолжала искать его общества, — истоки связи не влияли на ход событий, на чувства уважения и приязни. Мужчина напоминал отца, — не внешностью, нет, — скорее, опытом, независимым взглядом и смелостью выражения, а ещё тем, что в меня верил. Каждый раз, ловя одобрительную улыбку, мечтала, как смогу воплотить в спектакле сразу двух героев, положительного и отрицательного, сыграю противоположности характеров и выйду за грань привычного и изученного. Отец говорил, я рождена для сцены. Вдохновлял, пока был жив. Рискуя свободой, Мастер подносил к огню то единственное, чем дорожила, не подозревая, конечно, о существовании моей боли. Я удивлялась, зачем вообще излила душу Воланду, предъявила сокровенное — память об отце, — когда не рассказывала об этом даже другу. Трезвость ума вернулась лишь следующим утром. Там, у Москвы-реки, одурманили притягательность, сарказм, азарт и сила воли, какие собеседник открыто демонстрировал. Профессора следовало остерегаться. И всё же, не задаваясь вопросами о причинах странных порывов, заглянула к соседке, поскольку не определилась с нарядом — опять же, почему меня волновала одежда для сеансов Воланда?

— Светуль, можно я твоё платье надену? — постучалась к девушке. — Взамен гардероб на две недели в твоём личном распоряжении, кроме белья, естественно.

— Ой, а что такое? — у Светы засверкали глаза. — Какие жертвы, явно неспроста! Ладно, ладно.

Приталенное нежно-голубое платье без рукавов, пусть и выглядело простоватым в сравнении с тем, что носила Любовь Бенгальская, новая дива и партийная звёздочка, зато было элегантным и прекрасно сидело на фигуре; во всяком случае, выбором я осталась довольна, и отчасти это спасло от ошибки. Воланд испытывал наше мироощущение. Не думала, что когда-нибудь поблагодарю Бога за грязь, какую наблюдала за кулисами, за возможность научиться принимать себя и ценить. Ради славы, первых ролей, доступа в высшее общество продавали тела и души, потом украдкой утирали слёзы и пили из горла, пытаясь забыться. Но тогда я не знала, какие ужасы москвичам приготовили: предвкушая грандиозное зрелище, расчёсывала длинные волосы, напевала, шутила с соседкой и тайком размышляла, застану ли профессора после выступления.

Всё начиналось довольно обыденно: очередной поэт возле театра слагал стихи о «сыне страны Советов», люди со сдержанным любопытством перешёптывались, Мастер надеялся отвлечься от неурядиц, словом, когда мы занимали места, буря не сотрясала город, молнии небо не разрезали, — никто не ожидал трагедии. Конферансье судорожно оправдывался перед зрителями, мол, маэстро Воланд в совершенстве владеет техникой искусства фокуса, — ещё бы, начальство наверняка потребовало начертить красную линию, дабы не потерять кресло. Вот бедняга и надрывался. Атмосфера царила мрачная, готическая, от крикливого клоуна веяло угрозой, но куда большим вниманием пользовался котяра, который отпускал комментарии и вставал на задние лапы. «Да, Калиостро переплюнули», — проскользнула мысль. Явление Воланда было воистину захватывающим, я забыла, как дышать, когда тьма расступилась и на высоком пьедестале показался он. В изящных очках, фиолетово-синей мантии, сапогах из кожи и с тростью, обязательным атрибутом образа. Спинка трона — металлическая звезда с расходящимися лучами — ореолом окружала фигуру иностранца. Мужчина был подвижен, то закидывал ногу на ногу, то широко расставлял их, нагибался, когда обращался к марионетке, своему Фаготу, и настойчиво взирал на людскую массу. Чудилось, будто мы овцы, которых требовалось или остричь, или отправить на убой. «Горожане изменились. Внешне. Как и сам город, впрочем. Появились эти… как их там… трамваи, автомобили. Но мне, конечно, кажется, что гораздо более важный вопрос, изменились ли эти горожане внутри», — плавная речь с шипящими деликатными нотками завораживала. Я сжала подлокотники, когда Воланд направил трость на зрителей, сердце в груди замерло. Но забилось чаще и едва не оборвалось, стоило клоуну в колпаке выстрелить в парящий шар. При виде купюр страх почти у всех сменился восторгом; денег было так много, что народ набивал карманы до отказа, женщины вытряхивали из сумок мелочь, прятали пачки червонцев в нижнее бельё. Я подняла на профессора потрясённый взгляд и заметила торжество в его позе. Позе победителя, — он будто радовался, что выиграл в споре. Воланда не тревожил переполох. Интересовало только наблюдение. Эксперимент. Мы с Мастером почти не шевелились. Меня вообще пугала сумятица и подпрыгивающие вокруг люди. Странность заключалась и в том, что профессор заметил нашу реакцию, аккурат когда я подумала, не считывал ли он эмоции каждого присутствующего, — немца выдал наклон головы, и хотя расстояние не позволяло видеть глаза, ещё и за очками, я почувствовала любопытство с его стороны. Так добыча инстинктивно определяет в зарослях хищника. Это было волнительно.

А потом Воланд устроил следующее испытание — властью. «А увольте вообще из театра!» — крикнул про несчастного конферансье кто-то в первом ряду, а дамочка подхватила: «Голову ему оторвать!» Удивительно, я в разы сильнее боялась толпы, нежели клоунов, кота и их хозяина: отовсюду звучали безумные восклики. В средневековье сжигали ведьм, забивали камнями проституток, колесовали, линчевали. Двадцатый век объявил правление гуманизма, однако, похоже, трамваи с автомобилями, образование, медицина не влияли на глубинное сознание; человек по-прежнему обитал в пещере, охотился и убивал для забавы. Хлынула кровь. Туловище металось по сцене, а клоун за волосы поднял чужую голову, как трофей. Происходящее легко было списать на фокус, учитывая, что артист вовсе не умер, — да и кремлёвские спокойно наблюдали с балкона, будто так и надо, — но я знала Жоржа Бенгальского, родственника Любови, знала его натуру и слабую актёрскую игру, потому и задалась вопросом, почему конферансье в полной истерике молит о пощаде и даже готов отдать квартиру, которой хвастался и гордился. Туловище опустилось на колени перед Воландом, точно перед древним божеством, лишь после этого профессор явил милость. «Ну что же. Они люди как люди. Любят деньги. Но это всегда было. И милосердие иногда стучится в их сердца. В общем, напоминают прежних. Квартирный вопрос только испортил их, да», — лениво рассуждал Воланд. Мысленно я вдруг сравнила его с библейским змеем. По приказу иностранца Фагот водрузил голову задом наперёд, и артиста уводили со сцены коллеги, поскольку сам он не мог сделать ни шага.

С последним испытанием не справились и жёны руководителей, они тоже ринулись за бесплатными заграничными нарядами. Театр превратился в магазин и подиум, — к тому времени пьедестал уже растворился во мраке вместе с владельцем. Женщины с воплями перелезали через кресла, пытались поскорее добраться до красивой одежды, флаконов с духами и модных аксессуаров. «Нет, не Колыма», — изрёк внутренний голос. — «Бегите, товарищ Лиходеев. Бегите из Ялты!» Мастер глядел на действо со слезами. Мы не перекинулись и парой слов, переживая свой собственный ад. Завершила сеанс безобразная драка. Немного справившись с эмоциями и переварив всё, я решительным шагом устремилась за кулисы к Жоржу Бенгальскому, желая убедиться в уровне мастерства Воланда или… Режиссёр, танцовщицы, костюмеры с ужасом взирали на повёрнутую назад голову паренька, гладили его по плечам и отпаивали водой. Кто-то плакал у стеночки. Артисту не сворачивали шею, нет, однако то, что сотворили с ним, не было фокусом или иллюзией. «А в котором часу привезли декорации?» — спросила у ребят и получила ещё одно загадочное: «Так их вообще не привозили». Исчезновение платьев дополнило картину: визги стояли страшные. Пока все носились с голыми гражданочками, магазин пропал. Позже техники клятвенно заверяли, что подъёмных механизмов для этого «чёртового» представления не подготавливали.

Воланд рассчитывал развлечься, как я помнила из разговора. Вопрос упирался в порочность этого человека, преступно-гениальный склад ума. При мысли, что я бродила с профессором до самой ночи, бросало в холод. Он взялся из ниоткуда, надругался над москвичами, провёл чудовищный лабораторный опыт и скрылся. Однако что-то мешало принять ситуацию такой, как описывали её потом в газетах и вещали по радио; разум мучился от несовпадения деталей и общей неестественности, как если бы я попала в сон и поняла, что это сон. Некоторые чиновники степенно выходили из Варьете, безмятежно и с достоинством, словно рыдания и истерики их не касались. Другие, правда, возмущались, громко требовали у замдиректора отчёта, — их жён увезли в исподнем. На моё простенькое голубое платье смотрели с завистью, когда пробиралась по коридору обратно в зрительный зал: там я надеялась поймать Мастера. К сожалению, не успела, писатель покинул здание.

До темноты сидела в ближайшем парке в раздумьях. Любой фокус состоял из обмана зрения: вещи не могли кануть в небытие, их маскировали, — появление и пропажа ковров, огромных зеркал, парижских платьев требовали инженерной проработки. Но если деньги, вещи, даже декорации с натяжкой можно было отнести к примеру массового гипноза, мощного и умелого, то голову Жоржа нет. Между галлюцинацией и сращиванием сосудов и суставов — пропасть. «Вы из Германии?» — голос учителя в шуме весеннего дождя звучал глухо. «Пожалуй, и из Германии тоже», — ответ с задержкой в секунды позволил прийти к решению, не обязательно верному. «Неплохой сюжет для рассказа, разве нет?» — шипение прорывалось сквозь алчную улыбку. «Дьявол, в которого никто не верит, решает лично посетить Москву?» — Мастер подхватил идею, хотя Воланд ни словом не обмолвился о дьяволе. «Можете ли вы поверить, что всё это произошло на самом деле? Я встретил Михаила Александровича Берлиоза и поэта Ивана Бездомного на Патриарших», — утверждение, как непреложная истина, повисло в воздухе и вынудило гадать о последствиях этих событий, а вовсе не их подлинности. «Тогда мне стоит приехать вновь и проверить, силён ли человеческий дух», — надменные речи наталкивали на мысль, что Воланд не отождествлял себя с людьми. Руки тряслись. Я осторожно вынула из сумочки чёрную визитку с дважды пропечатанной буквой «W», а затем развернула карточку вверх ногами. «Мефистофель», — непреднамеренно сорвалось с уст. Я толком не прониклась вкусом открытия, оно казалось слишком невероятным, неестественным, опять же. Имя унёс порывистый весенний ветер: ранний апрель сулил жару днём и холода с вечера. «Вашим специалистам придётся сильно постараться», — обещание Воланда сопровождала проказливая улыбка. Не пострадай от магии кремлёвские жёны, о проделках кота и клоунов в газетах бы умолчали, вдобавок власть обвинила бы наивный неграмотный народ в суевериях, пристыдила, что комсомолки польстились на заграничные тряпки. Хитрый немец пригласил на сеанс богатых, элиту СССР, а элита унижений не прощает. Мне оставалось лишь гадать, какие опровержения предъявят в прессе, насколько обоснованными они будут. Воланд по этому поводу не волновался, да и о чём волноваться мужчине, у которого есть шикарный автомобиль и слуги в расцвет коммунизма; он всячески демонстрировал инаковость — в одежде, образе, суждениях — а после спектакля грозил навлечь на себя гнев НКВД.

Я хотела его понять. Разгадать суть этой необыкновенной, потрясающей, талантливой личности, раскрыть, словно книгу, и прочесть до последней страницы. «Мефистофель», — вновь произнесла вслух, с придыханием из-за боязни его силы и какого-то ненормального восторга. Главное, профессора не получалось обвинить полностью, — игра была коварной, конферансье пострадал, да, — но люди сами себя сделали гвоздём программы, требовали убийства и устроили бойню за даровщину. Фагот с петушиным хохотом и прямоходящий кот казались тогда меньшим злом.

Следовало предупредить Мастера, чтобы держался от иностранца подальше, навсегда отбросить мысль о встрече с Воландом, притвориться паинькой и окунуться в прежнюю жизнь. Я не была паинькой. Фигура в красивой иссиня-фиолетовой мантии прочно засела на задворках сознания. Потому по возвращении на квартиру сразу отыскала сочинение Иоганна Гёте. Плеснула крепкого чая в бокал. И заперлась в комнате, как если бы проворачивала аферу.

Прости, не мастер я по части громких слов;

но если б пышный слог я в ход пустить решился,

Сам рассмеялся б ты — ручаться я готов, —

Когда б от смеха ты давно не отучился.

Мне нечего сказать о солнцах и мирах:

Я вижу лишь одни мученья человека.

Смешной божок земли, всегда, во всех веках

Чудак такой же он, как был в начале века!

Ему немножко лучше бы жилось,

Когда б ему владеть не довелось

Тем отблеском божественного света,

Что разумом зовёт он: свойство это

Он на одно лишь смог употребить —

Чтоб из скотов скотиной быть!

Позвольте мне — хоть этикет здесь строгий —

Сравненьем речь украсить: он на вид —

Ни дать ни взять кузнечик долгоногий,

Который по траве то скачет, то взлетит

И вечно песенку старинную твердит.

И пусть ещё в траве сидел бы он уютно, —

Так нет же, прямо в грязь он лезет поминутно.

Дойдя до «Пролога на небе», со стоном закрыла книжкой лицо. Амплуа дьявола — нет, духа отрицания, единственного из тёмного воинства, кому Господь дозволил посещать Рай, — в невероятной степени соответствовало натуре Воланда. Не богоборец, но искуситель, сатирик, злой гений и разоблачитель людских пороков. Обращаясь к воспоминанию о сеансе магии, чудилось, будто трон занимал не иностранец, а Мефистофель, во плоти, из старинных легенд. Некоторые детали услужливо всплыли на поверхность: голову Михаила Берлиоза нашли спустя несколько часов, а Бездомный с иконкой и в кальсонах закатил истерику в «Грибоедове».

Благодарю: не надо мёртвых мне!

От трупов я держуся в стороне.

Нет, дайте мне здорового вполне:

Таких я мертвецам предпочитаю, —

Как кошка с мышью, с ними я играю.

— Скорее, как змея, — прокомментировала речи сатаны. Наш диалог с профессором смахивал на противостояние, дуэль, а не задушевную беседу, и что-то мне подсказывало, в этой борьбе Воланда победить невозможно, однако попытаться выжить — вполне. Я читала «Фауста» до трёх утра, наверное, пока не сморил сон. Очнулась от топота в соседних комнатах, детских визгов и грохота сковородки. Солнце жалило окна. Взгляд ненароком упал на голубое платье, которое поджидало на вешалке, прямо на двери шкафа, не убранное, и стойкое желание отправиться в дом на Садовой улице, в квартиру номер пятьдесят ударило, точно ножом в грудь. «Надеюсь в скором времени иметь удовольствие снова с вами общаться» — воображение заговорило голосом Воланда. Я знала, это полное безумие — предполагать, будто артист всерьёз поселился у Лиходеева, — однако бессмысленно было отрицать гибель Берлиоза на Патриарших. И горькую участь бедолаги-поэта. И повёрнутую назад голову Бенгальского. Обнажённых женщин. Кота, в конце концов — его тоже все видели.

— А правда, что у вас в Варьете червонцы по воздуху летали? — спросила Светка, когда я, в халате после душа, угрожающе наклонилась над бутербродом.

— Правда.

— Вот чудеса! — хихикнула девушка.

— За десять минут превратить цивилизованное общество в доисторических обезьян, вот настоящее чудо.

— Ой, странная ты.

Цирк продолжался и в такси. Коренастый водитель перво-наперво выпалил:

— Червонцы не принимаю!

Тогда-то и стало известно, не только парижские платья исчезли на достопочтимых гражданочках, денежки тоже изволили шутки шутить. Вместо них в кассах и кошельках обнаруживали наклейки, резаную бумагу, даже насекомых. И вроде безобидная магия, не опасная, однако подвох чувствовался — капля отравы, одна фальшивая нота. Я обеспокоенно поглядывала в отражение бокового зеркала: лицо обрамляли пышные распущенные волосы, которые немного вились из-за влажного воздуха. Ночью опять шёл дождь.

Хотелось бы думать, иностранца у Лиходеева нет.

Если брать во внимание озорную улыбку Воланда, он мог въехать к директору. Просто потому что мог. Я определённо играла с огнём.

Большой шестиэтажный дом № 302-бис от прочих не отличался: ни стаи ворон, ни чёрного облака, которые бы предупреждали незваных гостей, что им не рады. Мысли метались из крайности в крайность, я чувствовала себя глупо, когда на несколько минут задержалась возле парадной, гадая, были ли правдивыми строки из романа Мастера и что сказать Воланду, если вдруг он окажется там наверху. «Простите, вы случайно не дьявол?» Со вздохом прикинув варианты, всё же преодолела робость и медленным, неуверенным шагом начала подниматься на нужный этаж. Кого я точно не ожидала встретить, так это заведующего буфетом Андрея Фокича. Да и в каком виде! В причудливой шляпе с чёрным пером и мокрых брюках. Он тоже меня узнал: на красном лице появились стыд, растерянность, паника.

— Простите, вы из пятидесятой? — спросила для верности.

— Э-э-э… — промямлил мужичок, отмахнулся, вытер лоб и только потом нащупал странный головной убор. С остервенением кинул шляпу, плюнул куда-то за спину и, невнятно бормоча проклятия, устремился мимо меня к заветному выходу во двор. «Сеанс магии, дубль два», — подумала с изумлением. После такой картины путь в десять ступенек до площадки представлялся чуть ли не восхождением на эшафот. А между тем массивная дверь со скрипом распахнулась, и из квартиры выглянула… Гелла в преступно коротких шортах.

— Дарья Алексеевна, — томно произнесла она. — Проходите.

От вчерашней провинциальной девочки с румянцем и горящим взором ничего не осталось: мертвенно-бледная, с короткой стрижкой и ярким рубцовым шрамом на шее, Гелла смахивала на мифическую нежить вроде гоголевской утопленницы.

— Боюсь, я без приглашения, — хрипло сообщила в ответ.

— Вас ждут, — твёрдо заявила она, усмехаясь.

Итак, Воланд действительно поселился у Степана Богдановича, и не один, а в компании юной артистки, которая тем вечером села к нему в машину. Краски сгущались быстро. Сердце забилось в горле, тревога отозвалась пульсацией в висках и ушах, кровь в венах кипела. Разворачиваться было поздно, да и бессмысленно: вероятно, меня заметили из окна, когда расплачивалась с таксистом мелочью, — я хваталась за логические аргументы, поскольку иные, мистические, до основания разрушили бы весь порядок вещей. Гелла защёлкнула замок, и стойкое ощущение, будто угодила в западню, усугубилось. Шпаги и наброшенная на спинку стула мантия, сшитая из великолепной ткани густого чёрного цвета, своим присутствием в советской квартире добавляли ситуации сюрреализма; их бы отнести к элементам сценической жизни, весьма качественным даже для больших театров, да сомнения не позволяли, инстинкты, чутьё. Из комнаты, на которую указала артистка, в полутёмную прихожую лился мягкий желтоватый свет. Собравшись из последних сил и наполнив лёгкие воздухом, на негнущихся ногах я направилась к хозяину.

Поначалу, когда наши взгляды столкнулись в безмолвном напряжении, созданная в покоях обстановка не акцентировала на себе внимания: оно целиком принадлежало профессору. Воланд вольготно занимал кресло, одетый в белую рубашку, провокационно расстёгнутую под шеей, и брюки. Лёгкая улыбка на тонких губах ничуть не упрощала дело: в глазах застыло нечто ледяное и жёсткое, хотя и не враждебное. Лишь после я увидела необыкновенные витражные стёкла, и камин, где потрескивали дрова, и тигровую шкуру, и столик, накрытый на двоих. На красивом красно-золотистом шёлке стояли высокая ваза с виноградом и фруктами, изящные пыльные бутылочки, изъятые как будто бы из глубин погреба, кубки и пока ещё пустое блюдо. Мужчина не торопился приводить доводы, почему и каким образом устроился здесь по-королевски. Он вообще не сказал ни слова. Я поняла, что сделанный мною первый ход определит успех или поражение в этой новой игре.

Глава 3

— Вы дьявол?

Я не была оригинальна. Казалось, любая попытка увести разговор в сторону, слова вежливости, вопросы о настроении прозвучали бы глупо и даже оскорбительно для ума оппонента. Раскатистый громовой смех Воланда стал неожиданностью, отчасти захотелось, съёжившись под его натиском, отступить назад в спасительные потёмки коридора. Затем мужчина замолк, глаза оставались холодны, но не бездушны. Профессор изучал меня, как изучают животных для опытов.

— И вы пришли сюда, заранее это предполагая, — позабавленным тоном произнёс он. Акцент звучал слабее, почти не улавливался: не как в первую встречу возле Дома Грибоедова и после, в ресторане.

— Я рассматривала один вариант. Но у бессмертного алхимика нет ваших возможностей, как и у любого человека, а кроме того, всё, о чём написал Мастер, сбылось. И вас не арестовали за вчерашнее, а такое власть не простила бы даже приближённым. И вдобавок ни от кого не прячетесь, однако почему-то стражи правопорядка опрашивали всех подряд, где вас найти, не странно ли?

— И это привело вас к мысли, что я дьявол? — продолжал напирать Воланд, ещё и вернув акцент, да так ловко, что под давлением эмоций было не разобрать, правда ли полминуты назад речь слышалась чистой или же померещилось, как всё вокруг, начиная с тигровой шкуры.

— Вы мне скажите. Другие версии не работают, а значит, самое невероятное и есть правда.

— Зачем же ждать подтверждения, если знаете? Или, быть может, вам нужно седьмое доказательство, как товарищу Берлиозу?

«Не паниковать», — продиктовал внутренний голос. — «Сохраняй спокойствие». Я медленным взглядом обвела комнату, принявшую вид средневековой королевской опочивальни: искусные разноцветные витражи отсылали к готической архитектуре. С улицы мозаики видно не было. Чем не седьмое доказательство? Воланд наблюдал внимательно, жадно. Так вышло, мне посчастливилось встретить мастера игр. Не удивительно, что буфетчик покидал квартиру в ошеломлённом состоянии: этот страшный, великолепный мужчина довёл бедного Фокича до предела.

— А впрочем, где мои манеры, — сказал он спустя некоторое время с обманчиво-вежливой улыбкой. — Прошу, присаживайтесь.

Отнюдь не просьба слетела с языка, скорее, выражение пожелания, которое требовало обязательного исполнения. Удобный стул с бархатной обивкой и спинкой, узорчатой, полной мелких изобразительных деталей, предназначался для особ знатных, да и в нынешнюю эпоху не каждый себе позволил бы иметь подобную мебель. Я аккуратно заняла место напротив профессора и, больше опасаясь сурового молчания, чем угроз, выдохнула:

— Товарищ Берлиоз настаивал, что вас как дьявола не существует, а я, наоборот, это признаю.

— Здесь, в Москве, пока не доводилось говорить с человеком, который бы думал, что беседует с дьяволом, — Воланд соединил кончики пальцев, крупный перстень сверкнул в свете золотистого утреннего солнца. Осанка, непререкаемая уверенность во взгляде, движениях и положении, изысканность в одежде выдавали строгость и властность характера.

— А Андрей Фокич? — уточнила я, держа руки на коленях и потихоньку комкая ткань платья.

— Бедолага слаб рассудком. Шизофрения довольно распространена среди вашего населения.

Профессор магии снова шутил? Пролетарского поэта увезли в больничку в нижнем белье. И с иконой.

— Болезненная реакция на истину. Конечно, только если не наказываете москвичей за грехи.

— Люди с успехом наказывают себя сами, без посторонней помощи, — чуть более резко ответил Воланд. — Слова и действия влекут последствия одинаковой степени силы. Склонность к страданиям я нахожу частью саморазрушительной натуры. В вас она тоже есть, только складывается из чрезмерного любопытства и неуёмных авантюрных идей. Придаёт живости… Но я отвлёкся.

Ловкими жестами мужчина откупорил одну из загадочных пыльных бутылей и наполнил кубки. Несколько блаженных секунд передышки, — я в буквальном смысле заставила себя сосредоточиться и привести мысли в порядок, пока хищник изображал радушного хозяина.

— Эльзасское вино, — торжественно произнёс Воланд. — Его пили три раза, в последний — на банкете литераторов в тысяча восемьсот шестьдесят восьмом в Страсбурге.

— И какое же событие отмечали?

— Свободу публичных собраний.

Хорошо, он правда не оставил выбора. Безопасно ли было вкушать пищу с рук настоящего чёрта? Разумеется, нет: подвох чувствовался, размахивал красной тряпкой перед носом. Чем тогда завершился банкет литераторов, кто бы знал. Погромами? Отравлениями? Я взяла кубок, из последних сил, а точнее, из упрямства стараясь не подавать вида, что напугана. Шансы в голове вырисовывались ровно пятьдесят на пятьдесят, — их обычно для выживания хватало.

— И свободу слова за компанию. Мастеру бы понравилось.

— Далеко не только ему, — добавил Воланд с хитрым выражением лица. — Держащий хлыст о свободе мечтает не меньше того, кого хлыстом бьют.

— Прокуратор Понтий Пилат ненавидел свою должность, — я вспомнила содержание пьесы и строки из нового романа, а потом и громкие выступления критиков, скандал, грязные разоблачительные статьи. — Интересно, ненавидит ли работу Латунский.

— Когда-нибудь мы это выясним. Всякая тайна выходит на свет рано или поздно, гнойные нарывы вскрываются, — тщеславно оповестил мужчина и приподнял чашу. — Предложите тост.

Напиток в золотистом обрамлении сосуда никакого доверия не вызывал: Воланд должен был понимать, почему я медлила, почему искала намёки в тёмных непроницаемых глазах, и с бесстыдством выжидал, когда, удушенная волнением и трепетом, оступилась бы на самом простом. Что же могло сравниться по простоте с истиной? Ведь если немецкий консультант в самом деле сатана, не мошенник, это означало одно: разум одержал победу над смертью. Нам не грозило прекратить существование, превратиться в горсть праха, в чём неосторожно поклялся Берлиоз. Я бы уцелела, даже если бы от вина остановилось сердце, — враг человеческий ничего бы с этого не приобрёл. Страх отползал в сторону, далеко в глубины под силой странного воодушевления и пылкости, пробудившихся, едва я обратила на Воланда взгляд.

— За бессмертные души, — сказала с улыбкой. — И… добро пожаловать в СССР!

Его это очень развеселило: с уст слетело восклицание, каркающий смешок. Кубки мы пригубили одновременно. Вкус, нежный и ягодный, со сглаженными нотами, не слишком крепкий, казался идеальным для завтрака. Смакуя с нескрываемым удовольствием напиток, я с благодарностью кивнула хозяину дома.

— И чего же вы хотели бы от дьявола, mein einziges? — Воланд зашевелился в кресле, бойкость и задиристость в мгновение ока снесли неприступный фасад.

— Простите?

— По прибытии вы допускали мысль, что придётся иметь дело не с немецким шпионом или… фокусником, — мужчина слегка поморщился, затем оскалил зубы. — И вот он я, во плоти.

— Верно.

— Итак, я готов помочь маленькой актрисе совершить великие достижения. Главные роли в громких постановках, гастрольные туры, приглашения в Европу. Аплодисменты зрителей. Мировая слава. Обычно я не так щедр, но вы заслуживаете некоторого… усердия, — последнее слово Воланд подбирал тщательно, выделив для этого паузу. Продолжал ли он развлекаться или впрямь считал, будто человек всем рисковал и явился сюда исключительно из-за соображений выгоды? Испытывал ли мои моральные принципы? Проверял на устойчивость? Вероятно, так. Я неторопливо отпила из кубка, следующий ход планируя не менее скрупулёзно.

— Гелла играет в Варьете с тех пор, как села в вашу машину.

— Теперь Москва у её ног, — Воланд с нарочитым восхищением вскинул руки. Притворщик.

— Играет всё подряд, даже роль бездушной марионетки, комсомолки из будущего, — усмехнулась в ответ и с явным пренебрежением бросила: — Ей идёт.

— Почему вы злитесь? — с любопытством спросил профессор, склоняя набок голову. Как если бы животное почуяло кровь. Слабину. «Только не это», — проскочило нечто дикое и кошмарное: эмоция, которую сама ещё не раскрыла.

— Нет, я и в самом деле не должна злиться. Если думаете, что на гастроли и аплодисменты купите мою душу, значит, вы совсем не знаете меня. Большое облегчение!

— Должно быть, мните себя особенной, — тот решил зайти с другой позиции, со стороны гордыни, амбициозности и ошибочного самомнения, часто встречающихся у людей творческих. Но разве гордыня не числилась прежде всего его собственным пороком?

— Нет, отнюдь, — пожала плечами. — Просто есть разница между желанием и обладанием. Мечтать порой увлекательнее, чем видеть, как всё уже сбылось. Иногда за триумфом следует разочарование. Всегда следует, если цели добился незаконно, без каких-либо усилий. Исчезнувшие червонцы и платья тому пример.

Воланд посерьёзнел, улыбка с тонких губ спала. Я обнаружила, что пройден некий рубеж, — иначе не назвать случившуюся перемену. Прибегнуть к остаткам вина как к спасению от пронзительных глаз, ждать, когда вынесут вердикт, предложат ли настоящий диалог вместо глупой игры или прикажут уйти — вот и вся песня, короткая и некрасивая, исполненная на расстроенном пианино.

— Вы не напуганы.

— Я боюсь вас, — честно призналась, нисколько не стыдясь этого. Боялась бы, даже если бы в квартире обитал немец, а не сатана. Воланд был коварным и умным. Соединял в своём лице власть, превосходство и непостижимое тёмное величие.

— Не настолько, чтобы бежать вон и сделаться больной.

Взгляд невольно скользнул по опустевшей чаше. Я вдруг обнаружила, что горю: к щекам прилил жар, дыхание в стеснённой груди сбивалось. Пальцы не выворачивали край платья.

— Свобода слова, абсолютная! — сардонически изрёк искуситель, подводя нас к точке невозврата. От вина развязался язык, и хотя принимать эльзасское было легко, из-за сроков хранения напиток действовал с эффективностью оружия. Мужчина не выказывал презрения или предупреждения, — только исследовал на предмет, из чего слеплена душа. Хотел получить правду. Вытрясти из бесполезной плоти.

— Значит, это самый откровенный разговор в моей жизни. Но на исповедь всё равно не очень похоже, — сказала без тени смущения, из-за проклятого алкоголя проникаясь необычайной смелостью. — Итак, вы в Москве. Спустя две тысячи лет после казни Иисуса.

— Помилуйте, я часто навещаю смертных, — улыбнулся Воланд, быстро подстраиваясь под заданный тон беседы.

— И каждый раз ставите лабораторные опыты?

— А вы чувствуете себя мышью?

— Не совсем так… — я воскресила в памяти вчерашнее событие: раскрепощённый разум позволял анализировать страх как нечто отвлечённое, чуждое. — Меня пугает человеческая жестокость. Беспощадность. Зависть. Безумие. В сотни раз больше, чем вы. Я не мышь, я скорее потенциальная жертва их… их зла. Меня бы давно прикончили в древние времена, хорошо, что родилась в двадцатом веке.

— Думаете, в нынешнюю эпоху всё по-другому?

— Появились предохранители. Законы. Цивилизация, — тут я поняла, что не верила своим же словам, и с горечью добавила: — Только вы свели всё это на нет.

— Плохой дьявол, — он отпустил надменную ухмылку.

— Мефистофель.

— Ах, старое имя. Прошлое накладывает отпечаток. Я по-прежнему большой любитель пари, сделок, — Воланд слегка нагнулся и вкрадчиво произнёс: — От моего протектората не отказываются.

— Отказ не имеет к вам отношения. Это вопрос личный, — сообщила с осторожностью, искренне надеясь, что ему хватит благородства опустить неприятную и опасную для меня тему. Повисло молчание. Тишину нарушал треск поленьев в камине. Долго терпеть интерес к тайнам было невыносимо. Вроде он даже видел что-то под кожей и мышцами, о чём никто не догадывался, — я чувствовала себя не просто раздетой, а освежёванной.

— Двойная роль, — озвучил через минуту, глядя оценивающе, с прищуром. — Немногим выпадал шанс её получить. Очень немногим. Цель достойная для актрисы.

«Откуда…?» — хотелось вскричать. Воланд больше не прятался за образом интуриста, немецкого шпиона. Маски спали. Прогремело седьмое доказательство.

— Как видите, цель принадлежит мне одной. Другим мечту не исполнить, — я продолжала упорно защищать границы.

— Не реализуемо, если драматург не напишет пьесу, включающую двойную роль для развития сюжета.

— Я доверюсь судьбе. И творческому потенциалу наших людей.

Мужчина цокнул языком, то ли в раздражении, то ли из каких других побуждений. Похоже, он не брал во внимание вероятность того, что человек по легкомыслию и наивности вознамерился коснуться самой его личности и исключительно ради этого боролся с природным страхом перед зверем, символом и провозвестником погибели.

— Я бы посмотрел, справитесь ли, — наконец, выдал профессор, растягивая шипящие звуки.

— А чего бы хотели вы? — спросила у Воланда, не утерпев. — Простите, не поверю, что нравоучения атеистам или наказание непослушных москвичей входит в сферу ваших прямых интересов. Роман Мастера — совсем другое дело. Слово обладает властью. Что же он пишет для вас?

Выражение глаз, улыбка, всё совершенно переменилось. Вспышка триумфа и голодное ожидание чего-то большего, яростное удовлетворение вынудили вжаться в спинку стула в смятении и растерянности, полностью замерев.

— Сами скажите, когда работа будет окончена. Я — зритель и читатель в одном лице, — милостиво сообщил дьявол, после чего, не повышая голос, бросил в коридор: — Гелла, вызови для моей гостьи такси. Очень виноват, забываю, как алкоголь действует на молодых девушек. Выпейте воды, когда вернётесь домой.

Кот ослабил давление когтей и приподнял лапу, позволяя мыши улизнуть. Охота имела свои ритуалы и традиции. Меня отпускали, чтобы поймать в следующий раз.

— Подозреваю, французские литераторы не сдерживались, — сказала напоследок и, уже стоя в дверях, переживая неистовую потребность в равновесии и хладнокровии, отважилась сделать замечание: — А всё же хорошо, что вы здесь. Ведь это означает, в будущем я смогу увидеть отца.

И вышла, проигнорировав по дороге артистку с телефонной трубкой. В положении сидя состояние расслабленности ощущалось на порядок лучше, приятнее, чем в активном движении. За пределами опочивальни мир утратил сказочный флёр: Воланд в тусклую суровую повседневность привнёс фантастическое, — вот почему я окончила разговор на оптимистичной ноте. Обещание вечности знаменовало нашу с Мастером правоту, питало новыми силами сопротивление пропаганде, служило истоком неприятия атеизма — обещание вечности, воплощённое в изысканной фигуре дьявола. Я была совершенно потрясена открытием, но также не понимала, для чего Воланду эти игры. Зачем уделять десять минут своего времени любопытной Варваре из пословицы? Пытался добиться капитуляции ради очередной души? Собирал жатву? В любом случае, мне страшно повезло улизнуть из квартиры в целости ментальной и физической, чего не сказала бы про Фокича. Буфетчику пророчили шизофрению.

В салоне машины мысли навещали разные. Москвичи сновали по улицам в сладком блаженном неведении, и тут возникал вопрос, как чувствовал себя Иешуа, когда понял, что всё обстоит иначе, — легко ли было вести прежнюю беззаботную жизнь, или же он решил разрушить ложные установки, потому что притворяться оказалось выше его сил? Я обнаружила, что воспринимаю окружающее через призму присутствия Воланда в столице. Конца света не произошло, солнце по-прежнему согревало теплом, тем не менее, что-то было не так, — мешал изъян, сокрытый, как иголка в сене.

Закулисье Варьете напоминало горный пик, откуда лавина грозилась обрушиться на сам город. Червонцы уже разлетелись по карманам, магазинам, кассам; об их дальнейшей судьбе несколько позже узнала из сочинения Мастера. А в тот день, вскоре после встречи с «профессором чёрной магии» я отправилась к назначенному времени в театр, желая с помощью работы, уроков хореографии и вокала избавиться от вездесущего влияния князя тьмы.

— А репетиция? — спросила коллег, которые с потерянными лицами устроились возле сцены.

— Да какая там репетиция! — всплеснула руками Танюшка. — Римского задержали, всё начальство на допросе.

— Говорят, на Римского напали вампиры, — раздалось из тени.

— Вампиры? — озадаченно повторила я, а сама подумала: «Ну, Воланд!»

— И ты туда же! — не унималась женщина. — Ну, какие вампиры? Бухать меньше надо! А то кутили вместе с Лиходеевым, и где теперь наш директор? Эти туда же отъехали, в места не столь отдалённые.

— Тьфу ты, чего лепечешь зазря, — послышалось возмущённое. — Никто их не арестовал ещё.

— А Жорж как?

— В больничке. Бедняга, шею выкрутили ему вчера. За такое расстреливать надо.

— Любовь без конца плачет. Из гримёрки не выходит.

К группе присоединился ещё участник.

— Есть новости! — крикнул в пустой зал. — Нам назначат нового директора!

— Час от часу не легче, — буркнула Таня.

— И мюзикл «Вперёд в будущее» поставят. Я так думаю, чтобы подлизаться к… — тот ткнул пальцем в потолок, намекая на вождя компартии.

— Теперь гайки будут закручивать. Вот как Степана Богдановича угораздило с иностранцем связаться, а?!

«Знали бы вы правду», — пылало отчаянное. Версии строили разные, однако на чертовщину не ссылались, хотя свидетели, нашедшие рано утром нашего финансового директора седым, постаревшим на добрый десяток лет, готовы были поверить в мистику, но их осаждали, стоило о подобных вещах заикнуться. Любое отклонение от нормы причислялось к галлюцинациям. А кто-то и вовсе вычеркнул из памяти неудобные пугающие детали. Человеческий мозг защищался, как умел: всё сверхъестественное считалось крайне опасным. Наверное, стремление Га-Ноцри открыть населению глаза на истину не возымело бы успеха даже без содействия первосвященников и козней фарисеев: мы тяготели к обыденным и простым вещам, поскольку на фоне мелкого и незначительного видели себя у руля, владыками собственных судеб.

К вечеру после пяти по сложившейся традиции читала новую, двенадцатую главу в милой деревянной беседке. Покидать улицу не хотелось: поздняя весна пахла ароматами трав. Мастер налил вина для настроения; конечно же, он не подозревал, с чем связана улыбка по поводу красного в бокале. На скамейке рядом лежал кот. Он часто составлял компанию, хотя жил не в подвале, а вообще во дворах Арбата.

— Боговдохновлённый — так говорят про иконописцев и создателей Библии. А как называют тех, кого вдохновил дьявол? — поинтересовалась у учителя.

— Я черпаю силы от любви, — загадочно отвечал автор. — И мне помогает профессор из Германии.

— Вы часто общаетесь?

— Вскоре после представления я снова его встретил.

— Когда? Вчера? — с удивлением уточнила я, вскинув на друга настороженный взгляд. Похоже, нас обоих заманивали в ловушку. Мастер пожал плечами, искренне недоумевая из-за причины для волнения: интурист ему нравился. Воланд быстро очаровывал, вызывал какое-то ненормальное привыкание.

— Он настоящий сатана, знаете?

— Юным особам вроде вас Воланд вполне может таким показаться, — мужчина тихо рассмеялся, а затем вдруг выпалил резко и сухо: — Я намерен уехать из страны.

— Правда? И куда же?

— В Европу. Вот, подал прошение. Осталось дождаться, когда от меня наконец-то решат избавиться. Начну всё с чистого листа.

Мастер выглядел усталым. Путешествие пошло бы на пользу: новые места и заботы, а главным образом, конечно, освобождение от гнёта литературных критиков вернули бы огонёк живости. Он бы с лёгкостью влился в ряды белой эмиграции. Неизвестная Франция, неизвестная Германия влекли отверженных заскучавших мечтателей.

— Может, это и к лучшему.

— Я уеду с Маргаритой, — твёрдо сообщил учитель. Вспомнилось, что она любовница, состоит в браке и тоже скована по рукам и ногам.

— Значит, Маргарита. Красивое имя, — сказала я с улыбкой, полностью одобряя идею побега. В подобные моменты авантюрные наклонности проявлялись во всей красе: душу охватывали острые идеи, не всегда хорошие. Тайное бегство от мужа с нищим писателем из подвала в чужую страну, фактически в никуда, почему-то приводило в восторг. Эта женщина любила искренне, если укрепилась во мнении оставить понятную, сытую, размеренную жизнь здесь. Я пригубила бокал, намереваясь в уютной тишине выпить за союз несчастных сердец, однако Мастер с доброй ухмылкой предупредил:

— Не налегайте.

— Я с утра принимаю. Воланд накачал эльзасским вином, дай боже не соврать, тысяча восемьсот шестьдесят восьмого года. Или его пили в шестьдесят восьмом? Я забыла.

— Эльзасское вино, которое открывали три раза в истории? — тот напрягся, смешинки из глаз исчезли.

— Ну да. Оно какое-то особенное?

— Единственное безопасное для желудка. Все старые вина эпохи Ренессанса считаются отравой.

Вот честно, гораздо спокойнее было бы впредь ни о чём не знать. Наверное, Воланд изрядно повеселился, пока наблюдал за моими мучениями над золотым кубком. Как вообще подлость и благородство могли соединиться в характере?

— Он явно меня пожалел, — сказала спустя минуту, разочарованная в своих попытках играть с дьяволом.

— Профессор высокого мнения о вас, — не согласился Мастер. — И кстати, не думаю, что вам посчастливилось пить то самое эльзасское.

«Так, срочно открутите назад», — мысленно промелькнуло. Рукопись я решительно отодвинула в сторону.

— Теперь можно поподробнее, пожалуйста?

«Эти двое обсуждали меня, серьёзно?» — верещал внутренний голос.

— Я не буду сплетничать, — с ехидством оповестил Мастер. Ну, разумеется: из учителя слова не вытянуть, если держал оборону, как тогда, на партийном собрании. Стойкий оловянный солдатик.

— О, мужская солидарность. Ну и ладно, — ответила с нарочитой беспечностью, складывая на груди руки. — Я всё равно не продала ему душу.

— Похоже, вам точно хватит, — тот поспешил унести бокал от греха подальше. Интересно, долго ли замечания о нечистой силе будут превращаться в шутки? Седьмое доказательство Воланда обычно находилось в шаге от катастрофы. Если Москве полагалось гореть и сгинуть в священном пламени возмездия, я бы предпочла не видеть картины; разум снедали тревога и смятение относительно подлинных целей визитёра.

— Когда-нибудь я, наверное, тоже уеду. Только не в Европу, а к дальним родственникам отца, в Белоруссию, — рот скривила горькая улыбка. — К лавандовым полям. Озёрам. Лесам. Там мои корни.

Однажды снесут старый дом на Арбате. Устелют брусчаткой и заасфальтируют каждую дорогу. Памятники революционерам украсят многие значимые места города. Молодое государство, хотя и встало на рельсы после чудовищной гражданской войны, ещё не обрело самобытности; в будущем моего друга потянет назад в СССР, но уже другой, вырвавшийся из цепей агитационной политики, в страну тех, кто с годами простил и отпустил прошлое. Менять Москву на Париж, Берлин, Лондон казалось затеей глупой и обречённой: общество свергло монархию не в одной стране, перевороты и Первая мировая вызвали сдвиг в сознании всего человечества. Где-то там тоже голодали, и искали справедливости, и страдали. Если уезжать, то прочь от цивилизации и толпы. В деревню у синего озера, к бескрайним полям и одиноким бревенчатым часовням, которые остались с царского режима и, уверена, переживут новый.

А до тех пор я предавалась ностальгии. Хандрила до самой ночи. Жалела, что заговорила об отце дважды, причём сперва при Воланде. Наверное, из-за этого и случилась странность, чему объяснения я позже не искала. Боялась искать.

Сон отчасти являлся воспоминанием из детства. Отец привёл в сельский культурный центр, в пустой зрительный зал. Сцена восхищала, однако глаза впивались не в театральный подмосток и бордовые шторы, а в мягкое, родное, любимое лицо, обрамлённое светлыми волосами. Ростом я едва доставала до бедра. Тёплая мужская ладонь баюкала маленькие девичьи пальцы. Хотелось и плакать, и радоваться. «Итак, мой ангел, ты споёшь для меня?» — тишину прервал бархатный тембр. В блаженстве и восторге от встречи с единственным человеком, кого всегда ждала из командировок с трепетом и надеждой, — родителем, наставником, другом, — я поцеловала кисть, чем заслужила ласковое, почти невесомое прикосновение к щеке. И ринулась на площадку к микрофону. На сцене в винтажном платье с оголёнными плечами выглядела уже на двадцать пять, не ребёнком. Отец занял кресло в первом ряду. Мелодия, вызванная исключительно силой воображения, волнами разливалась по воздуху.

Что стоишь, качаясь,

Тонкая рябина,

Головой склоняясь

До самого тына.

А через дорогу,

За рекой широкой

Так же одиноко

Дуб стоит высокий.

Он должен был узнать, как я скучала по нашим беседам у костра, когда разбивали в лесу лагерь. Что оплакивала потерю даже спустя много лет.

Как бы мне, рябине,

К дубу перебраться.

Я б тогда не стала

Гнуться и качаться.

Тонкими ветвями

Я б к нему прижалась

И с его листвою

День и ночь шепталась.

Я бы пела для отца и выступала для него одного: слава ничего не значила в переменчивом мире. Это он бесконечно твердил, что видит меня среди звёзд, и просил учиться в Москве, откуда легче взобраться на вершину. Взгляд возвратился к темнеющей фигуре в зале. Однако там сидел не военный хирург, чьими достижениями гордилась, не тот, кто вкладывал в дочь большую часть себя, а существо чужое и грозное, преисполненное яростным любопытством. Мужчина с тростью наблюдал за выступлением требовательно и строго. Музыка продолжала звучать, сон не прерывался, как бы я ни старалась прекратить его, — оскал на тонких губах Воланда зажимал душу в клещи.

Актёру полагалось играть, даже если всё вокруг начнёт разрушаться. Я вновь приблизилась к микрофону. Голос не дрогнул вопреки ужасному чувству беспомощности, наоборот, раскрывался.

Но нельзя рябине

К дубу перебраться,

Знать, ей, сиротине,

Век одной качаться.

С последним куплетом даровали свободу.

Тело на хлопковых простынях замёрзло. Стрелка в будильнике указывала на три часа.

Глава 4

В значение сна я старалась не вдумываться: при мысли о том, как Воланд притворялся отцом, чтобы залезть под кожу, и как трепетно целовала ему руку, делалось дурно и стыдно, словно меня застукали на чём-то непристойном. Пришлось себя уговаривать, что просто разволновалась. Немудрено: в городе поселился дьявол, и мы все угодили под дамоклов меч. Хотя жизнь, как ни парадоксально, продолжалась. Новый директор в искусстве ровным счётом ничего не смыслил, зато лояльно относился к линии партии, я бы сказала, являлся её инструментом — эдаким опричником царя Грозного, которого назначили специально для наведения порядка. Вместе с пьесой о коммунизме будущего решили ставить спектакли по «безопасным» произведениям Тургенева, Островского, Чехова и, конечно, взяли кое-что из европейской классики. На фоне выступления иностранца скандал по поводу тайной любовной связи между председателем театральной акустической комиссии Аркадием Аполлоновичем Семплияровым и Милицой Андреевной особого внимания не привлёк: провинциальную артистку быстро лишили роли Луизы Миллер, а чиновника сняли с должности. Почистили кадры. Показательная порка возымела успех: каждый занимался своим делом, не высовывался, не кричал о званиях, возмущаясь по поводу произвола начальства. Работу терять не хотелось. И всё же странно, думала я в те дни, что Гелла с лёгкостью избежала участи Милицы. Неужели парткомиссия не находила стремительный карьерный взлёт неизвестной актрисы, которая не получала ранее предложений, удивительным? Логично было бы для мюзикла, созданного исключительно ради услады кремлёвских политиков, выбрать Бенгальскую, чья репутация не оставляла сомнений. Пусть за «тёмной лошадкой» стоял сам сатана, происходящее настораживало. Как Воланд вообще протолкнул подопечную? При помощи угроз? Липовых документов, как в романе Мастера? Тогда новички во власти заметили бы несоответствие и задались вопросами. Такого рода попустительство не укладывалось в голове. Гелла, кстати, подруг не заводила, да и на посиделках с коллегами не присутствовала после репетиций, хотя всегда вела себя вежливо. От девушки веяло холодом. А иногда на её лице я находила выражение высокомерия и презрения. Если Гелла и предполагала, что попытаюсь вызнать информацию о Воланде, — увы, здесь она ошибалась. Я решила придерживаться другой тактики.

Профессор чёрной магии предупреждал, гнойные нарывы вскрываются. В Варьете их хватало. Однажды вызвали к директору на разговор, и у кабинета услышала женские возгласы: «Не нужно от вас ничего уже!» Это кричала Бенгальская. Ответили ей тихо. «Брата вылечить — вот мой единственный интерес!» — вновь донеслось из-за двери, а через минуту ещё: «Дуру-то могу включить, нетрудно. Смотрите, сами дураками не станьте». Любовь выскочила в коридор, как ошпаренная, и, громко щёлкая каблуками, побежала вниз по лестнице. Я осторожно заглянула в кабинет: Павел Иванович Рудской занимал кресло бедняги Лиходеева так, будто место давно ему принадлежало. Истерика нисколько его не задела, — а предыдущий руководитель долго отходил от подобных выкрутасов.

— А, Дарья Алексеевна, прошу, — благодушно произнёс директор, указывая на стул. — Много времени обещаю не отнимать. Есть хорошие новости: освободилась вакансия, роль Луизы. Милица Андреевна, к сожалению, больше нас не порадует. Надеюсь, вы примете обязательства и закончите её работу. «Коварство и любовь» будет идти два сезона, а там как карты лягут…

Павел Иванович совершенно не владел языком театроведов, мир искусства был ему чужд. Канцелярист, — но именно такой требовался членам партии, чтобы выжечь из умов неповиновение. Я не рискнула спрашивать лишнее, сухо поблагодарила за доверие и планировала улизнуть, но мужчина внезапно сообщил, сохраняя прежний деловой тон:

— Разумеется, до премьеры необходимо побывать на встрече с представителями МАССОЛИТа и народными комиссарами. В ознакомительных целях, естественно, в ознакомительных для наших попечителей, меценатов. Увидят вас, и будут спокойны за будущее Варьете.

— Простите? — я подняла на директора потрясённый взгляд.

— Состоится важный приём, — пояснил он без тени насмешки. — Не по случаю спектакля, нет, однако нашим актёрам и прежде всего вам стоит туда сходить.

Это мало напоминало добрый совет самаритянина. Степан Богданович подобные мероприятия устраивал, но не шантажировал женщин обязательными визитами; Бенгальская и некоторые другие артистки искали в среде должностных лиц любовников и защитников, и Лиходеев прекрасно понимал, что и для чего делается, хотя часто изображал пьяного идиота. «Наплачемся же мы с Рудским», — подумалось тогда. Павел Иванович с непроницаемым выражением серых глаз, худой и высокий трезвенник вроде бы ничего общего с кутилами не имел. От попоек ялтинского заводилы я не ожидала подвоха, а вот отвратительные условия сурового пиджака и блюстителя закона точно сулили проблемы.

Пока забирала сценарий, согласовывала расписание, обсуждала предстоящую работу с режиссёром, прошла половина дня. Благодаря хлопотам удалось отвлечься, — от предвкушения играть Луизу Миллер перехватывало дыхание, хотелось поскорее погрузиться в атмосферу восемнадцатого века, примерить образ. Проект обычно изучала в одиночестве, где-нибудь в отдалении от шумных компаний за чашечкой кофе, поэтому, отправляясь обедать лишь за тем, чтобы уделить чуть больше времени разбору персонажа, не думала пересечься с Любовью Бенгальской в очередной раз, да и где — на веранде у тополей, осыпающих всё вокруг белыми хлопьями. Люди держались в стороне от сугробов из пуха, но мне повезло избежать аллергии на цветение, чем и пользовалась, устроившись за столиком под деревьями. Женщина курила, горько всхлипывала, потом заказала у официанта водку. Это не было похоже на переживания за Жоржа; вернее, перевёрнутая голова брата лишь отчасти объясняла, почему она отказалась от главной роли, которую бы давно получила, если бы Семплияров не переспал с Милицей и не вывел ту в свет. Я наблюдала за несостоявшейся соперницей с удивлённым недоумением. «Не нужно от вас ничего уже!» — в памяти всплыли слова, которых она кричала Рудскому. Какие тайны связывали этого сухаря, приставленного в качестве палача, и известную актрису, звезду Варьете? Я захлопнула сценарий и, поразмыслив, попросила коньяка для Бенгальской, после чего присоединилась к ней, надеясь на положительный эффект от щедрого подношения и сочувствия. Вблизи лучше были видны следы несчастья: лопнувшие в белках сосуды, углубившиеся морщины, искусанная нижняя губа. Поначалу Любовь восприняла враждебно незваного собеседника, наверное, готовилась к жалостливым излияниям и некрасивому любопытству о состоянии Жоржа, — я сбила её с толку, когда в лоб спросила, что творится за кулисами и для чего Рудской требует ублажать московских политиков. «Мы же, прости Господи, не проститутки», — окончила речь, и Бенгальская вдруг засмеялась, прижав ладонь к напомаженному рту.

— Ещё какие, душенька, ещё какие, — сказала она хриплым голосом, ссыпая табачную труху в пепельницу. — И до тебя скоро доберутся. Обязательно доберутся.

— Кто? НКВД?

Женщина громко, с надрывом захохотала, и тут я поняла, какую сморозила чушь. Никто из комиссариата в безумствах и бесчинствах не преуспел бы больше немецкого гипнотизёра, под чьей личиной прятался сам дьявол. После громкого сеанса магии в газетах публиковали новости об аресте карточных фокусников и подозрительных граждан с фамилиями Вольман и Вольпер, — это обещало стать началом массового психоза. Бенгальская не хуже меня умела складывать два и два. По глазам видела, что умела. Трюк с откручиванием головы и мгновенным сращиванием шейных позвонков на галлюцинацию списать было трудно: показания врачей из фактов не выкинуть.

— Вы теперь стараетесь не привлекать внимания, поэтому отвергаете роли?

— Надо ли говорить, чем поплатился мой брат за внимание. А в чём вина-то его? Что выполнял распоряжения? Болтал без умолку? Так ведь приказали болтать. Мы же марионетки. Куклы. От нас этого ждут, — вымолвила Любовь со злостью и, вытирая нос, добавила: — Тошно мне. Тошно.

— А что будет, когда доберутся? И кто должен добраться?

— А кто вот таких, как я, избирает, покровительствует кто? Побрякушки проклятые дарит, квартиры, одевает по последней моде? Это же не бесплатно всё. И Жоржу моему, полной бездарности, думаешь, почему присудили звание народного артиста? По любви что ли великой? — Бенгальская лихо опрокинула стопку спиртного, поморщилась, встряхнулась. — А знаешь, где самое паршивое кроется? Что назад не повернуть уже, крест не поставить. Куда возвращаться, опять коров доить в колхозе? Курятники чистить? Нет, я не согласна. За другим в Москву ехала. Здесь и останусь. Даже если гореть всё будет и в пропасть провалится, останусь.

Я с изумлением рассматривала женщину: модная причёска, атласный наряд, изящные туфли, золотые кольца, серьги. Впечатление она производила совершенно иное — сильной успешной личности, а не загнанной в угол и поверженной чужим коварством.

— Ни слова бы не сказала, если бы они брата пощадили. Молчала бы, как труп. А тебе вот скажу, чтобы им насолить: не соглашайся. Сколько бы денег ни обещали, ролей, комнат — отказывай твёрдо. Не сомневайся, у них этого добра полно, не от сердца отрывают. А мы от себя… Господи, что за мука такая! — воскликнула Любовь, хватаясь за горло, а затем, вперив в меня острый взгляд, выдохнула: — Ты как лакомый кусок для тварей… Талантливая, умная. Правильная. Не знают они, что с тобой делать. Наблюдают, выжидают. А меня легко сманили. Так жить хотелось в достатке, знаменитой стать! Не голодать больше. Тряпьё не носить, стираное-перестираное. Вот и сманили, гады. А я девочкой была. Невинная, как ты. Мечтала о богатом муже. О сцене.

Следующее произнесла сквозь слёзы.

— Не прощу им Жоржа. Никогда не прощу.

Я чувствовала, как остывает кровь, напряжение и оцепенение почти полностью поглотили из-за попыток осмыслить страшное и неведомое. Мысли плавно перетекли к спокойным интонациям Павла Ивановича Рудского, предлагавшего встретиться с «меценатами», потом и к фигурам кремлёвских деятелей, посетивших сеанс Воланда. Некоторых чиновников не будоражила чертовщина, и когда улица тонула в криках москвичей, вместо негодования последовала какая-то ненормальная безучастность. Бенгальскую душил болезненный язвительный хохот на пару с икотой.

— Не задавай вопросы, если боишься ответов, — процедила сквозь зубы. — А смеюсь я вот почему, душенька. Эти идиоты верят, что нужны своему хозяину. Себя заживо закопали. Только он снегом в зимний день не поделится и по их костям проедет в первую очередь.

Большего добиться не получилось. Актриса потушила папиросу, промокнула салфеткой солёную влагу под веками, заплатила за алкоголь, даже не пересчитав купюры, поправила платье и отправилась обратно в сторону Варьете с приподнятым подбородком и идеальной осанкой. Я между тем с опаской взирала на листы бумаги, гадая, старались ли меня завлечь пьесой Шиллера в ад или же это захлёстывала паранойя. Аппетит пропал. Посидев несколько минут в тишине, решила, что уже достаточно глубоко погрузилась в морскую пучину, а потому напрасно давать задний ход, да и рановато в разгаре сражения пасовать. Вызвала такси — и на Патриаршие, прямиком к аллее, к пруду, заключённому меж высоких строений. Отыскать будку, где продавали нарзан, пиво и соки, труда не составило, — вон и скамейка под липами, которую занимали Берлиоз с Бездомным, и турникет с надписью «Берегись трамвая!» Мастер всё описал в точности до мельчайших деталей, хотя и не верил в правдивость строк. Но интересовала меня не смерть председателя правления МАССОЛИТа и не иностранец, учудивший переполох, а другой персонаж, который здесь тоже присутствовал. И с которым местные прекрасно были знакомы. За два червонца продавщица сдала Аннушку с потрохами, — жительницу дома № 302-бис не любили, называли кликушей, склочницей, сумасшедшей. Возле бакалейной лавки женщина с кем-то грязно ругалась, под конец высосала из противника всю энергию и, крайне довольная, ковыляя, направилась в сторону Бронной, но тут уже я её перехватила. Представилась журналистом из новой газеты, сказала, издание только-только принялось выпускать горячие новости, а поскольку редактор требовал информацию исключительно правдивую, не выдумки с гнусной целью сокрыть преступление, — нужны её, Аннушки, показания по странной квартире номер пятьдесят, где проживали разные сомнительные люди. Опять же, за денежки — а ведь как же, всем участникам при создании публикаций полагалась награда! — тётка в косынке разъяснила в подробностях, что у предыдущей владелицы квартиры Анны Францевны похищали арендаторов. Именно похищали. Если Беломута ещё могли тайно арестовать, то горничную Анфису точно нет, как и невинную жену Беломута, и соседей его.

«А милиционер тот, позвавший Беломута в отделение расписаться как раз перед исчезновением, белые перчатки носил! Вы когда-нибудь у кого из служащих перчатки белые видели?» — тараторила Аннушка, захлёбываясь эмоциями. — «Не зря Анфиска говорила, колдовство! Предупреждала жильцов, а утром как сквозь землю провалилась. Спать легла — раз, и нету её! А вещички-то остались, и чемодан несобранный. Куда без одежды уехала бы, а?»

— И никого в милиции не удивило это? — спросила у отчаянной комсомолки.

— Ах, если бы удивило! Сделали вид, будто так и надо. А вещи Анфиски прибрали, увезли с собой. Нет бы родных вызвать или отослать семье покойной. Так ведь комнату быстро очистили, гиены! Я на Францевну надежды возлагала, она богатой была, с нужными связями. Да не вернулась с дачи. Не успела. Чую, убили её. Ведь если бы арестовали, нас бы, соседей, в суд пригласили, нет разве? А когда суд состоялся, где? Чёрт знает.

— А происшествия два года назад начались? — уточнила у женщины.

— Два, два года уже граждане из квартиры пропадают! Директор театра испарился аккурат после гибели Михаила Берлиоза, интеллигента паршивого, а теперь вроде как не живёт никто в квартире, но звуки хорошо слышно. То музыку, то смех. Хотя двери опечатаны. Вот как понимать это, а? Нечистая сила! — изрекла Аннушка, выпучив глаза, и мне резко приспичило залечь в укромном уголке. Холодало. Поблагодарив за сведения, я понуро двинулась прочь от Садовой к Тверскому бульвару, искренне желая, чтобы вылазка моя для Воланда осталась незамеченной. Среди прочего покоя не давали белые перчатки. Впечатление странным образом напоминало реакцию на картину «Дама с горностаем» — когда смотришь на несуразную итальянку в чепчике и не можешь оторваться. Значение перчаток хитро ускользало от восприятия, однако интуиция буквально визжала об опасности. Горничная ловко связала атрибут с колдовством и заговорила об этом задолго до приезда профессора чёрной магии в столицу.

Кто-то готовился к прибытию дьявола. Организовывал комфортное пребывание хозяина в Москве. И средствами не гнушался, убивал и заметал следы. Если с ювелиршей Францевной приёмы сработали, и с Беломутом, и с армейским командиром, не вернувшимся со службы, то на Анфисе прокололись. Конечно, столько времени прошло, — копаться в старой истории не стали бы, хотя бы потому что арендаторы комнат не слыли важными персонами и покровителей не имели, кто бы за покойных вступился. Чуть что, виноват НКВД, — удобно. Мы же с Мастером особо ничем не отличились два года назад: он — драматург, я — вчерашняя студентка.

«В белом плаще с кровавым подбоем, шаркающей кавалерийской походкой, ранним утром четырнадцатого числа весеннего месяца нисана в крытую колоннаду между двумя крыльями дворца ирода великого вышел прокуратор Иудеи Понтий Пилат», — процитировал мужчина, помешивая чай в белой керамической кружке. Писатель выправил мне карточку для посещения «Грибоедова», и вот, после очередной репетиции оба устроились возле окна со сладкими пирожными, чтобы обсудить новую задумку. Мастер казался одержимым своим творением.

Детали медленно складывались в мозаичную картину. Я брела в прострации по шумным улицам, не обращая взгляды на встречных, кто задевал случайно плечом или прытко меня огибал, — разум выстраивал цепь событий, однако многое ещё предстояло открыть. «Ответственно вам заявляю, если бы у вас были проблемы, я бы первым об этом знал», — твёрдый тон Михаила Александровича внушал доверие и надежду, но, как выяснилось на собрании, партийные чиновники планами насчёт «Пилата» не поделились, да и Мастера приговорили быстро. А барон Майгель как распинался? Словно Христос его лично обидел.

Неужели Воланд заказал падение? Подтолкнул к страданиям ради книги? Ей учитель посвятил себя от безысходности, гнева, жажды мести и… любви. «Слово обладает властью. Что же он пишет для вас?» — спросила у дьявола в тот день на Садовой в доме № 302-бис: сердце пронзило его торжествующее, жаждущее, довольное выражение. Наверное, одна лишь прихоть останавливала паука от нападения на бабочку. Мы давно уже барахтались в паутине. Всё, что я делала, должно быть, Воланда развлекало, поэтому он позволял вольности.

Точки соприкосновения с обыденностью неожиданным образом сократились. Я начала лучше понимать Ивана Бездомного, который в кальсонах носился по Москве, — действительно, отбросить в сторону угрозу цунами оказалось невероятно сложно. Исключительно сила воли вернула к необходимости учить реплики Луизы Миллер, тогда как душа, напротив, стремилась к поискам материалов об оккультных группировках и сектах. «Это глупо», — внимала внутреннему голосу. — «Слуги сатаны не вчера появились. Успокойся и выполняй работу. Ты актриса, а не тамплиер». Иногда зов разума помогал, иногда нет. Протирая зеркало после купания в ванной и разглядывая лицо в отражении, приходилось быть честной: я не хотела вычёркивать Воланда из жизни, ведь с ним обещали уйти азарт, пламя чувств, пылкий задор, — всё снова обрело бы пресный вкус, мир стал бы маленьким, ограниченным. Скучным.

В следующий раз дьявола я увидела на премьере «Вперёд в будущее». Собственно, на само представление не собиралась — увольте, хватило репетиций, где Гелла с девушками совершали одинаковые движения, точно армия роботов, поднятая для захвата планеты. Мы с «Фердинандом» занимались вступительной любовной сценой, которая в пьесе отсутствовала, однако лучше демонстрировала привязанность героев и искренность их намерений, а именно — танцем. Порядком устав битый час вальсировать, я покидала Варьете с мыслями о горячем душе и чтении под одеялом, как вдруг громкое восклицание со знакомым акцентом: «Вперёд! В будущее!» — вынудило замереть на лестнице у входа в театр. Воланд в пальто, шляпе и с зонтом вместо трости изучал светящуюся в потёмках вывеску. Мастер в двух шагах от него докуривал папиросу.

— Дарья Алексеевна, — учтиво поприветствовал профессор.

— И вы здесь, — обронил мой друг, на что получил ироничное:

— О, нет, на страшилку я не иду.

— У нас есть третий билет, — ввернул Воланд, и Мастер с энтузиазмом закивал головой.

Стоп, что? С каких пор мы начали общаться так, словно не расставались?

— Разве у вас не строго мужская компания? — я пыталась прибегнуть к последнему аргументу для отказа.

— Вздор! — со смешком заявил тот. — Мы настаиваем, Дарья Алексеевна. Не так ли?

— Умоляем, — с доброй улыбкой произнёс писатель.

— Отлично, вы двое обезоружили меня и пленили.

«Она неподражаема», — через несколько секунд послышалось на немецком, пока поднималась по ступеням впереди остальных. Не реагировать на подобные замечания от князя тьмы было задачей практически невыполнимой: дыхание сбилось, тело опалила мощная волна жара. Воланд играл нечестно.

— Должен отметить, я нигде не видел такой уверенности в завтрашнем дне, как здесь у вас, — продолжал консультант, и учитель с охотой подхватил:

— Можно меньше думать о сегодняшнем, если жить в завтрашнем.

Окружающие понятия не имели, что гипнотизёр, раздевший их догола, миновал пункт охраны, сдал вещи в гардероб и направился в тот же зал, где проводил над людьми опыты. «Когда-нибудь на старости лет я над этим здорово посмеюсь», — блуждала мысль, а пока меня сопровождали настороженность и нервозность. Спустя минут десять по воле обстоятельств очутилась по правую руку своего палача, Мастер — по левую. Уверена, Воланд всё просчитал: решил держать в поле зрения обе цели. Путешествие в две тысячи двадцать второй мы начали с крепенького: кое-кто умудрился протащить флягу и в темноте разлил по стаканам. Из-за выпитого окутало приятное тепло, — даже Гелла почти не раздражала. Фальшивая радость будущих коммунистов причиняла моральную боль. Дьявол же, напротив, утопией наслаждался. Я в большей степени наблюдала за его реакциями, нежели за персонажами, и почему-то заулыбалась сама, когда Воланд на фразе «Все! Все республики мира!» зажмурился от глумливого веселья. Отработали коллеги на пять баллов: к синхронности в танцах и техническому исполнению песен не придраться, — тематику бы сменить, тогда мюзикл обрёл бы популярность.

— В сюжете нет личной истории, нет героя, кто вызывал бы сочувствие, — сказала компаньонам, когда по завершении спектакля, вставая в очередь за верхней одеждой, Мастер рискнул спросить наше мнение. — Если бы проблема государственного устройства шла фоном, а не подавляла действующих лиц, тогда из этого мог бы получиться толк.

— Отдельно взятый человек не интересует систему, она и есть тут главный герой.

— Чтобы её построить, многим придётся пожертвовать. И отказаться от денег будет труднее, чем от Бога, — прокомментировал Воланд, после чего с сильным акцентом запел: — «У нас всё поровну, у нас всё есть, и что надеть, и что поесть!»

— Мне срочно нужен обряд очищения, — пробормотала под нос, стараясь вызволить из памяти мотив «Утомлённые солнцем» и заодно думая о «Степном волке» Германа Гессе, ожидавшем в мягкой постели коммунальной квартиры.

— Я знаю, что для этого сделать, — с воодушевлением отозвался профессор. — Сейчас же едем в ресторан!

— М-м, прекрасная идея, — ответил наивный Мастер.

— Вы у нас в плену, Дарья Алексеевна, — дьявол не унимался. Немца-гуляку он отыгрывал виртуозно. Дорогой костюм, шейный платок под белой рубашкой, строго приглаженные волосы невероятным образом подчёркивали лихой вид. Виновата ли была живая энергичная мимика или взгляд, горящий мальчишеским пылом и азартом, сказать не решалась.

— Точно, — кивнула Воланду, заодно забирая пальто из рук гардеробщицы. — Прослежу, чтобы вы ничего не натворили.

И поторопилась к зеркалу, игнорируя ползущий вверх уголок губы: я не осмелилась бы на дерзкое замечание, не проведи мы последние полтора часа бок о бок. Для роскошных мест, как, например, Дом Грибоедова, одежда вряд ли годилась — повседневное облачение, широкие светлые брюки и пёстрая блузка с запáхом, не притязали на чужую лесть и восхищение, — однако неподготовленность зловещего спутника не волновала; похоже, в Москве ему были известны рестораны гораздо лучше, чем гнездо МАССОЛИТовских стервятников, где гостей проверяли на соответствие дресс-коду.

Настроение Мастера переменилось возле парковки, писатель резко побледнел и впал в ступор.

— Это она, ваша Маргарита? — бросил на немецком Воланд. Тогда-то впервые довелось узреть музу своего друга. В блестящем чёрном платье с обнажённой спиной и идеально уложенными волосами, женщина садилась в представительский автомобиль.

— Моя с двенадцати до пяти, — флегматичный тон норовил скатиться до горечи.

— А её муж что, из Кремля? — тихо произнесла я, быстро оценив моложавого партнёра Маргариты, для которого водитель распахнул дверцу.

— Совершил какое-то важное научное открытие, — ответил Мастер, явно повторяя чужие слова. — И обожает её.

— Чушь! — я почему-то рассердилась из-за пораженческих мыслей учителя и щуплого неказистого чиновника. — С Маргаритой он смотрится статусно, вот и всё.

Досада и печаль улетучились в мгновение ока: мужчина воспрянул духом, улыбнулся и, привычным жестом потрепав по макушке, — увернуться опять не успела, — прошептал: «Маленькая проказница».

— Едем без промедления, пиршество взбодрит вас, — Воланд хлопнул писателя по плечу. Знакомая машина откуда ни возьмись появилась у тротуара, и нас, о чудо, позвали в просторный, очень удобный салон. Правда, пришлось снова присоединиться к боку иностранца, поскольку Мастер оккупировал переднее кресло. Предатель. В зрительном зале близость не ощущалась настолько подавляюще и тяжело, как здесь; я старалась дышать ровно и лишний раз не коситься в сторону лжепрофессора. Не было сил впутываться в мирную философскую беседу, пока на ментальном уровне обжигала неодолимая раскалённая аура.

От других заведение отличалось отдельными комнатами, огороженными портьерами. Администратор услужливо проводил до столика, помог с пальто и, убедившись в благополучии гостей, раздал меню. В помещении царил приятный полумрак.

— Почему я раньше не слышал об этом ресторане? — учитель, бойко оглядываясь, задал риторический вопрос.

— Его открыли недавно, — с беспечностью отозвался консультант, после чего предложил оплатить любые блюда и напитки, какие выберем, и, пресекая смущённое возражение Мастера, добавил, как ценит наше общество.

— Кстати, о червонцах в романе, — я обратилась к другу, но взгляд скользил по лицу Воланда. — Буфетчик «отблагодарил» врача, и тот подхватил шизофрению, хотя на сеанс магии не ходил. Деньги оказались проклятыми?

— Кузьмин помогал пациентам за взятки.

— А у меня сложилось впечатление, что червонцы — переносчики тёмной энергии.

— Чем больше читателей, тем богаче книга, — заключил автор, довольный вниманием к творчеству, однако в действительности это была неумелая и забавная попытка дать знать противнику, что держу ухо востро.

— Мне сказали, вы играете Луизу, — настал черёд дьявола делать ход.

— Да, премьера уже скоро. Роль принадлежала Милице, но её уволили. Теперь навёрстываю: вместо обычных двух-трёх месяцев на всё про всё осталась пара недель, — едва договорила, как подбежал официант, и Воланд тотчас заказал красного вина на вечер.

— Штрудель, раз уж работаю с Шиллером, пью с Мефистофелем, а в постели ждёт Герман Гессе, — с этими словами я закрыла меню.

— По-моему, мы её испортили, — с демонстративным ужасом шепнул Мастер профессору. Хорошо: его наконец-то отпустило после неудачной встречи с Маргаритой.

— Я склоняюсь к леди Мильфорд, — Воланд не позволил отклониться от темы. — Ваш — образ герцогини, а не наивной простушки.

— Разве она не должна быть в возрасте?

— В двадцать пять дамы уже считались старыми девами.

В глубине глаз сверкала тьма, из-за чего вдруг померещилось, будто перенеслась обратно на 302-бис в золотую опочивальню с камином и витражным окном. В прорезях маски распутного удалого немца угадывалось всеведущее опасное альтер-эго.

— Рудской не позволит исполнять две роли одновременно, — вымолвила я чуть охрипшим неторопливым голосом, странно очарованная насыщенной внеземной силой, которую мужчина прятал ради нашего же спокойствия, и, припомнив своё уважение к леди Мильфорд, призналась: — Но технически это возможно: герцогиня и Луиза не пересекаются в эпизодах.

— Я впервые посмотрю русскую постановку этой пьесы, — рот растянулся в лукавой торжествующей улыбке. Каждое слово звучало подобно смертному приговору: так зверь клацнул зубами над добычей, посмевшей на него рычать.

— О, нет… — вырвалось из груди потрясённое и напуганное. Воланд превратил Геллу в звезду, его власти с лихвой хватило бы, чтобы убедить чинуш взвалить на человека новые обязанности, а в качестве предлога, например, предложить экономию на премиях.

— Что происходит? — произнёс Мастер, слегка сбитый с толку из-за молчаливого общения.

— Не спрашивайте, — предостерегающе бросила другу, чувствуя, как начала проигрывать партию. — Я иду мыть руки.

В уборной долго плескала холодной водой в лицо. Вздыхая, посылала вопросы высшей канцелярии, за какие грехи Господь поставил на пути Рогатого и Нечистого, впрочем, безрезультатно. После обрушившейся травли писатель тянулся к успешному, независимому, интеллектуальному незнакомцу и, польщённый его интересом не только к произведению, но и к своей жизни, позволил укорениться и даже манипулировать. Я не могла оставить Мастера одного с Воландом. Раненый, с кровоточащим воображением, больной любовью на грани агонии, он находился в шаге от западни, а тот, кому доверял, захлопнул бы ловушку с превеликим безразличием. Что до меня самой, дьявол грозил обратить мечту в наказание. Никогда жестокость не представлялась изысканной и утончённой, но консультант возвёл её в искусство. Будь ситуация иная, я бы восторгалась идеей воплотить и мещанку Миллер, и леди Мильфорд, да так, чтобы зритель не понял, разных видит актрис или нет. Обычно роль герцогини доставалась сорокалетним женщинам, — Воланд справедливо заметил, два столетия назад замужество в двадцать пять лет казалось для общества запоздалым событием, матерей и вовсе некрасиво нарекали «старородящими». В теории я могла это сделать. Если бы дали больше времени и не сжимали тёмным проникающим взглядом. «А что там про Луизу сказал? Простушка?» — возмущённо зашипели в голове мысли. — «Никакая она не простушка! Ну, рано лапки складывать! Такую Луизу он навсегда запомнит!» Распушив волосы, с напускной уверенностью я отправилась обратно в комнатку за портьерами: официант разливал вино по бокалам, Мастер боролся с желанием смеяться, Воланд, подогнув ногу, скалился с ехидной иронией.

— Вы подарили отличную идею! — восторгался писатель. — Роман приобретёт оттенок автобиографичности. Я смогу выразить больше чувств. Совершу вещи, на которые не осмелился здесь. Исправлю ошибки.

— Вы сами станете героем книги? — спросила, присаживаясь к другу на диван.

— Героем, который прохладным весенним днём, когда зацвела сирень, встретил женщину.

— Но тогда произведение выйдет за рамки сатиры.

— Не придерживайтесь рамок, lieber Meister, — раздался бодрый голос иностранца. — Рамки устанавливают специально для ограничения потенциала гениев. Вам не нужны никакие законы.

— Я думаю о жёлтых мимозах в руках Маргариты, — произнёс тот мечтательно, затем вдруг выпалил: — «Любовь выскочила перед нами, как из-под земли выскакивает убийца в переулке, и поразила нас сразу обоих! Так поражает молния, так поражает финский нож!»

— Großartige worte, — ответил Воланд и продолжил на ломаном русском. — Блестяще. Вы непременно должны записать, пока не забыли.

— Я храню каждую строчку своего детища.

— Вы не сатирический пасквиль рождаете и не бульварное чтиво о несчастных любовниках. Так что же это? — я испытующе вглядывалась в мягкие расслабленные черты мужского лица. Мастер приподнял бокал перед тем, как отпить.

— Евангелие, — сказал с необычайно серьёзной интонацией. — Евангелие от сатаны.

Воздух на целую минуту прекратил поступать в лёгкие. Мерещилось, будто погас блёклый неверный свет от электрических ламп и забрал с собой во мрак последнюю надежду. Осознание фатальной обречённости с привкусом святого мученичества нависало, как над мертвецом крышка гроба. Белые перчатки убийцы и Понтий Пилат в плаще с кровавым подбоем вернулись за вынесением страшного сурового вердикта. Я невольно обратила взор на человеческого душегуба, который наблюдал за нами плотоядно, хищно, режуще.

— Действительно, великолепная работа, — прошептала пересохшими от волнения губами.

— Я в любом случае не успеваю закончить роман, — беззаботно оповестил Мастер. — Мы с Марго уезжаем во Францию.

— И как скоро? — акцент Воланда стал сильнее.

— Для начала должны оформить разрешение. Мы связаны бюрократическими проволочками.

Официант появился с десертом вовремя. На тарелке красовался обсыпанный пудрой яблочный штрудель, разделённый на шесть частей, по две на каждого гостя. Печёный аромат помог выскользнуть из оков гнетущего впечатления. Я глотнула вина и, прибегнув к старому шутливому тону, изрекла:

— Да, на лошади вдаль не ускачешь.

— М-м, сейчас я вообразил Воланда верхом на чёрном коне. Он летит по ночному небу мимо грозовых туч, а луна освещает его строгий лик.

— И куда же направляется сатана? — полюбопытствовала у писателя.

— В будущее, — тот пожал плечами, намекая, что понятия не имеет о грядущих событиях.

— Полагаю, он едет в одиночестве, — медленно процедил настоящий Воланд.

— Почему же, со свитой. И кого-нибудь заберёт из Москвы.

— Жестоко дразнить главами, которые никогда не выйдут из-под пера, — голос консультанта потяжелел, и жертва, интуитивно почуяв угрозу, принялась зверя успокаивать.

— Не переживайте, я наверняка ими займусь в Европе. Мы все можем встретиться за границей через пару-тройку лет. И Дарья попробует настоящий немецкий штрудель, а не советское его подобие, — с усмешкой проговорил этот тихоня-интеллигент, и прежде чем услышать о привязанности к белорусской деревне, а также вопрос, с какой стати должна буду оказаться в Германии, вытащил папиросу и, сообщив короткое: «Простите, отлучусь», — испарился. Вернее, отправился курить. Только вот меня толкнул в пекло. «Нет слов», — думала со злостью и удивлением, после чего опрокинула полбокала, чтобы справиться с эмоциональным накалом.

— Евангелие от сатаны, — бросила в сторону тёмной неподвижной фигуры. — Потихоньку всё встаёт на свои места.

— До чего же упрямая мышь, — в пространстве оседал глубокий идеальный голос. — Мне не следует ожидать, что вы остановитесь, не так ли?

— Я беспокоюсь за друга. Не хочу, чтобы он пострадал.

— Разве дело в этом?

Ни одна деталь не напоминала о страстном лихом интуристе, профессоре Т. Воланде, который в шляпе и серебристых очках искал в Москве приключения; нет, меньше, чем в метре от меня на диване с удобством, облокотившись на бархатные подушки, устроился злой дух. И он вновь выжимал правду из тела и разума, извлекал со дна сердца чувственные постыдные тайны. Среди прочего, неутомимое любопытство к самой его натуре и личности.

— «Божественная комедия». «Потерянный рай». «Фауст». Скрипка Паганини. Вас привлекают гении? — рискнула задать темп беседы, фактически признавая всё, что выудил из меня Воланд.

— Я интересуюсь тем, что по сути является единственным в своём роде, — дьявол ответил с предельной честностью, на какую был способен. — А гении обладают редкой особенностью.

— Искрой Божьей? — отважилась предположить, воскрешая речи Мефистофеля.

По едва заметному наклону головы и дрогнувшим уголкам губ, окроплённых вином, сделала вывод, что мужчина доволен развитием ситуации. Он бы в любой момент прервал разговор и избавил себя от нежелательного общения, но вместо этого с настойчивостью и рвением продолжал, не отнимая всепоглощающего взгляда.

— В начале было Слово, — процитировал Библию. — Люди предпочитают не видеть, с какой силой слово воздействует на реальность. У романа великое будущее, Дарья Алексеевна. Не ваше поколение, так потомки оценят творение Мастера по достоинству.

— Бог знает, что вы делаете? — хрипло отозвалась я, негодуя из-за порочной власти над будущим. — Всё же это Евангелие, благая весть. Но вот вопрос, Бог наблюдатель или активный участник истории?

— Я дозволю спросить об этом снова, когда книга будет написана, — выдержав паузу, сказал он твёрдо, будто заключал меж нами обет, обязательный к исполнению. Потом улыбнулся: под веками образовались морщины и тут же придали лицу человечности. Так Воланд поступал, когда его хватка становилась для добычи чрезмерной, — снижал градус влияния дикой неистовой силы. Благодаря этой снисходительной улыбке я вдруг ощутила, как расправляются лёгкие, и с ужасом поняла, что совсем не дышала, пока смотрела на консультанта. Он запросто мог удавить, не пошевелив пальцем. Большой глоток — и терпковатый вкус напитка на языке остудил тревожные мысли. Хотелось срочно отвлечься, выбраться из вязкого болота предопределённости и беспросветности.

— Когда Гелла там на сцене объявила, что в СССР войдут все республики мира, вы смеялись. Почему?

— Из-за обворожительной глупости, — обронил дьявол, покачивая бокал в ладони и смакуя вино. — Практика показывает, фанатичная вера — самая слабая.

Нашло бы пророчество воплощение, переменило бы реалии настоящего, если бы Воланд его извергнул? Государство лишь недавно ожило после революции. В голове смешались майские демонстрации, реющие красные флаги, девушки в серых комбинезонах из мюзикла и похожий на крысу Латунский.

— Неужели коммунизм рухнет? — спросила я, немного осмелев в присутствии профессора.

— К его воцарению даже не приблизятся, mein einziges.

— Надеюсь, я ничего не пропустил, — резко зазвучало над ухом, вынудив позорно вздрогнуть. Из-за портьер выскочил Мастер, оглядел компанию и быстро присоединился к столику. Слышал ли он сладкое «mein einziges»? Наверняка.

— Как раз поспели, lieber Freund. Дарья Алексеевна споёт для нас, — решительно сообщил Воланд, в мгновение ока надев маску весёлого немца. Акцент тоже вернулся.

— Замечательно! — писатель кивнул в знак ободрения. — Давно не имел удовольствия…

— А я имел. И впредь не намерен упускать возможность.

Прямолинейный и бесхитростный учитель с улыбкой отрезал кусочек штруделя, не подозревая, что происходило вокруг. Я в полной растерянности подняла глаза — и поразилась открытию, какое наслаждение получал Воланд, пытаясь загнать цель в мышеловку. Без права отказаться, а иначе опять войдёт в сон, где буду более беззащитна, чем здесь, прикончила вино и, как ни странно, чувствуя гнев из-за его бессовестной игры в отца и жаркое стремление взять реванш, поискала фортепиано, — оно находилось в зале ресторана — однако, прикинув, что посредственное музыкальное сопровождение усугубит дело, выбрала наилучший вариант для атаки — старинную казачью песню.

— По-видимому, профессор совсем не против любовной тематики. Ваш роман тому доказательство, — сказала я доверчивому другу и, уперевшись на подушки, мысленно обратилась к красивой женщине в изысканном чёрном платье, к картине того, как терпит она нежелательные, подчас грубые прикосновения и считает дни до побега из страны, как жаждет покинуть клетку, роскошную квартиру со всеми удобствами, и спуститься в уютный подвал, где горят свечи и шуршат листы рукописи. Пусть это не перекликалось с сюжетом песни, боль Маргариты, её тоска и одиночество помогли абстрагироваться от нависшей надо мной беспощадной тьмы Воланда.

Вот вспыхнуло утро, румянятся воды,

Над озером быстрая чайка летит.

Ей много простора, ей много свободы,

Луч солнца у чайки крыло серебрит.

Но что это? выстрел! нет чайки прелестной,

Она умерла, трепеща в камышах,

Шутя ее ранил охотник безвестный,

Не глядя на жертву, он скрылся в горах.

Так девушка чудная чайкой прелестной

Над озером тихим спокойно жила,

Но в душу вошел к ней чужой, неизвестный,

Она ему сердце своё отдала.

Как чайке охотник, шутя и играя,

Он юное сердце навеки разбил,

Навеки убита вся жизнь молодая,

Нет жизни, нет веры, нет счастья, нет сил.

— Браво, — очарованно произнёс Мастер. — Я словно в раю побывал.

Поворачиваясь ко второму зрителю, невольно готовилась увидеть бездонную пропасть зрачков либо застать мужчину по обыкновению развлечённым. Однако ожидало совсем другое — сочетание чего-то сконцентрированного, острого, могущественного и ядовитого на лице, — выражение, которое истолковать не смогла. Тогда это чувство было совершенно непостижимым для меня и пугающим до смерти. Пришлось улизнуть обратно и припасть к простоте, искренности писателя, его безопасной доброй улыбке как к спасительной иконе.

Глава 5

«Богомаз под личиной писателя. Мы должны калёным железом выжигать из советской печати этот безобразный гнойник постылой белогвардейщины, прикрытой фиговым листом литературы».

— Потрясающе, — вынесла я вердикт, закрывая один любопытный журнал, на страницы которого Мастер поместил практически все критические обзоры на своё творчество. — Надо будет сделать такой же, когда начнут писать про ужасную актёрскую игру. И назвать дневник «Коллекция злословия». Или нет? «Шедевры зависти» звучит лучше.

— Латунский просто выполняет свою работу. Я и Маргарите говорил, на палачей не обижаются, — свойственным ему ленивым тоном ответил этот странный измученный мужчина с небритым подбородком и покрасневшими от недосыпа глазами; порой хотелось треснуть его чем-нибудь тяжёлым, однако вряд ли насилие вернуло бы вкус к жизни. Бегемот наблюдал за всем происходящим, сидя на верхотуре, и, наверное, думал, что мы полные идиоты. Мастер горячо привязался к коту: раньше животное присоединялось к нам только на улице, но, убедившись в добродушном отношении домовладельца, составлял компанию уже здесь, в подвале, особенно когда шли дожди.

— Маргарита видела статьи?

— Видела, читала. Собиралась бить стёкла Латунскому.

— Молодец какая, — я улыбнулась, после чего, поддавшись идее, соскочила с дивана и прогулялась по тёмной гостиной. — Между прочим, Латунский завидует вашему таланту. И я прекрасно понимаю, почему. Партия приказала отринуть буржуазное наследие прошлого и предложить обществу новые сюжеты. Однако историю не изымешь из воздуха. Может, Латунский и мечтает создать гениальное произведение, которое бы высоко оценила советская публика, но, увы, ему проще кусать тех, кем он не станет… Наказывать других за свою никчёмность. Маленькому человеку это дарит ощущение власти.

— Власть? — произнёс Мастер с загадочным видом. — Знаете, иметь в руках такой инструмент, как сила Воланда, и вершить судьбы окружающих… Хорошо, что моя власть ограничена пределами бумаги.

— Вы всё ещё верите, что он немецкий консультант? — я старалась скрыть разочарование в голосе, чтобы не тревожить разум друга: в его состоянии любая неприятность грозила обернуться последней каплей.

— Похоже, роман и впрямь производит сильное впечатление, если даже вы спутали профессора с персонажем книги, — Мастер погладил обложку рукописи так, будто хвалил за хорошие оценки ребёнка.

— Всё не то, чем кажется, — с этими словами я направилась с чашками и кофейником к раковине, лишь бы занять руки и одолеть в конце концов опасное неправильное желание рассказать о расследовании, об убитых жильцах квартиры номер пятьдесят и белых перчатках.

— М-м. Я всегда был сторонником идеи, что правду говорить легко и приятно.

— Да, если она выглядит как правда, а не как бред сумасшедшего. Есть разница, — бросила через плечо наивному учителю и, подняв взгляд на Бегемота, добавила: — Благие намерения часто ведут в ад.

— Я знаю, что Воланд не святой, — прокомментировал Мастер, с тяжким вздохом занял диван, где минуту назад читала выдержки из статей, и выпалил с шутливой интонацией. — Святой бы вам не понравился.

Как назло, ничего подходящего рядышком не нашлось, вещицы, которую бы с удовольствием метнула в автора. Одно дело — игнорировать сатану, чтобы лишний раз не ломать себе психику, а совсем другое — купиться на комплименты и блудливую улыбку консультанта, однако, судя по проскальзывающим намёкам, учитель уверовал в порочную связь между немецким агентом и молодой актрисой. Ради забавы Воланд подпитывал ошибочное мнение; у меня же просто не хватало сил бороться с ловушками. От злости шлёпнула мокрым полотенцем по столику — вот, пожалуй, и всё сражение.

— А если я скажу, что у профессора на подхвате армия сектантов, вам понравится такая правда? Хотя бы на рассмотрение её примете?

— Я решительно не понимаю, о чём идёт речь, — Мастер взирал с искренним недоумением, бледное лицо вытянулось от беспокойства и замешательства. «Книга высасывает из него жизнь», — внезапно обрушилось. Прежде он не избегал всякого рода тайн, а иногда сам сооружал невероятные легенды вокруг знакомых, чтобы скрасить скучные серые будни; и вот, спустя два года тесного общения на месте смелого фантазёра оказался трусливый неудачник, который выстраивал баррикады из банальностей, — я чувствовала, как зарождается ненависть к роману, пустая и обречённая.

— Уезжайте из страны как можно скорее. Не ждите премьеры. Получите разрешение, сразу на аэродром бегите. С ней вдвоём. Маргарита вас любит, это главное.

Кидать соломинку было крайне непросто, особенно если утопающий сопротивлялся попыткам спасения. В моём же случае действовал принцип «помоги себе сам». Две недели протекали в напряжённой обстановке, репетиции отнимали большую часть времени; я надеялась, о Мастере позаботится его муза, пока решаю собственные проблемы. Консультант, к счастью, не появлялся, — присутствие дьявола выражалось исключительно в нелепицах, а подчас и в совершенно безумных выходках. Так, Светка с испугом шикнула на бродячую кошку, хотя та наведывалась за угощениями за много месяцев до сеанса магии, — просто «на всякий случай», как объяснила соседка. На какой именно случай, не сказала, — то ли злодейка составляла компромат на советских граждан, то ли ведьма кошкой прикидывалась, — здесь варианты разнились. Люди жадно внимали слухам, хотя бы потому что в газетах свежие подробности о шайке гипнотизёров печатали осторожно, с оглядкой на цензуру, и это разжигало у населения Москвы страсть одинаково и к шпионским играм, и к сверхъестественному: атеизм потихоньку сдавал позиции. «Вашим специалистам придётся сильно постараться», — припоминала обещание Воланда. Эффект, какой немец произвёл на массовое сознание, сродни кругам на воде охватывал всё больше пространства, и чем дальше уносилась волна, тем невероятнее история звучала в чужих устах. Поздними вечерами я закрывалась в комнате, лишь бы не видеть возбуждения на лицах женщин, когда они смаковали унижение богачек, вынужденных в панталонах бежать по городу, и восхищение артистом, смешанное с острым пикантным ужасом. Ноги побаливали, голова гудела, и очередное Светино «Ну ты же была там…» вгоняло в тоску: хотелось заночевать на скамейке либо купить билет в Минск, а то и сесть в первый же поезд из Москвы в любой другой город. Причина, конечно, заключалась не в усталости от сплетен и глупостей, — душа ежечасно противилась встрече с так называемыми меценатами, аргументы, почему этого лучше не делать, разбивались о суровый приказной тон Рудского. Директор преследовал свои цели. Бенгальская затыкала горе крепким алкоголем, а при коллегах притворялась весёлой, с энтузиазмом пела и плясала, когда просили, — решила не терять планку, за которую столько лет билась. Я испытала облегчение, узнав, что она согласилась играть герцогиню: навряд ли попечители Варьете избавились бы от своей любимицы, даже если бы вскрылись, как у Милицы, её интимные связи с чиновниками. Однако участие Любови в спектакле не снимало перспективу досуга с наркомами, да и где — на квартире, а не в приличном заведении, — что тоже наталкивало на определённые мысли.

Конкретных ответов у меня не было. Только опасения. Я твёрдо намеревалась выстроить линию поведения, пусть это и испортило бы врагам планы, — образно говоря, прогнуться, чтобы нанести удар снизу, — и между репетициями поехала на окраину столицы в ателье к Лидии Семёновне. Раньше эта женщина работала в Варьете костюмером, но уволилась, не выдержав припадочных актрис и постоянных истерик за кулисами. Шила она замечательно, но главное, оставалась союзником на войне с сильными мира сего, чем девочки пользовались, когда в стремлении одержать победу просили «особенное» платье. Стоило это дорого — но оно того стоило. Ателье чем-то походило на подвал Мастера. Вместо коллекции книг — манекены, образцы тканей, аксессуары. Я ловко вручила цветастую коробку с конфетами из торгсина, подаренную благодарным зрителем, и, снискав внимание, поделилась с Лидией Семёновной соображениями насчёт званого вечера и наряда, который должен будет меня отличать от похотливых распутных девиц, — они-то придут на квартиру не просто поздороваться. «Вот ты задачку задала», — сокрушалась швея и быстренько перебирала эскизы, но всё, что попадалось на глаза, предназначалось для провокации — вызывать у противника низменный интерес и завлекать в романтические сети. Я же рассчитывала на иную реакцию. Пока она возилась с тканями и подыскивала нужный оттенок, — сошлись на пастельных тонах и холодных синих, — побродила по помещению, как вдруг среди готовых экземпляров прямо за шторкой увидела его…

— Матерь Божья, — сорвалось с языка. — Откуда эта красота?

— Вологодское кружево, — ответила Лидия Семёновна с мечтательной улыбкой. — Вот такие шедевры вяжут наши умельцы. Никто не покупает, кроме как на свадьбу… Да и на свадьбу редко берут. Не по карману. На такое платье полгода работы уходит.

Взгляд жадно витал по замысловатым узорам, ползущим вверх растениям и плотной сетке снежинок. На чёрной сорочке отчётливо выделялись даже самые мелкие детали полотна. Я осторожно коснулась тончайшего белого хлопка и тут же руку отдёрнула, побоявшись изделие замарать или случайно испортить ногтем.

— Значит, буду голодать полгода. Добрые люди накормят, — тихо пробормотала и, немного подумав, надела на манекен тонкий позолоченный поясок, а над воротом — широкополую шляпу, тем самым из свадебного наряд сделав вечерним.

— Аж курить захотелось, — с восторгом сообщила Семёновна.

— И мне папиросу дайте.

После семи успела посетить дом на Арбате. Забежала на минутку, чисто чтобы удостовериться в благополучии писателя. Мужчина безбожно поглощал вино и строчил, строчил, строчил, точно торопился куда-то; казалось, даже не заметил моего присутствия, а когда всё же сфокусировал зрение, огорошил неожиданной новостью: Марго приобрела билеты в Париж, вылет — послезавтра утром.

— Почему же вы не радуетесь? — я возмущённо уставилась на друга, на его неаккуратную щетину, растрёпанные волосы и старый халат.

— А чему радоваться? — вяло отозвался Мастер. — Она жертвует всем ради любви. Погибает вместе со мной.

От желания ударить чем-нибудь тяжёлым вскипела кровь.

— Вы достойны любви! — воскликнула от бессилия. — Позвольте Маргарите сделать вас счастливым. Доверьтесь ей!

— Да, только это и остаётся, — он мрачно ухмыльнулся.

Странный человек. Какие демоны глодали его внутри, убивали гордость и надежду, не знал никто, включая женщину, которая ныряла с головой в неизвестность; учитель был опустошён, выпотрошен и просто искал покоя. Евангелие требовало жертвы. Я с ужасом смотрела на исчерканные листы: подобно паразиту, роман выжирал душу до самой её сердцевины.

— Значит, мы встречаемся в последний раз? — сказала Мастеру, понятия не имея, какую предпочла бы реакцию в тот горький момент: неудачную шутку, бережные объятия или обещания несбыточного. Он ограничился кивком головы, а потом долго и мучительно глядел в лицо, будто запечатлевал каждый изгиб и морщинку, — что-то происходило тогда в больном агонизирующем уме. В смятении я отстранилась: воображение автора обладало разрушительной силой. Вероятно, поэтому из миллиона смертных для миссии Воланд избрал его одного, такого непритязательного и скромного, не смеющего пользоваться дарами, которых предлагала жизнь.

До самой ночи грустила во дворике: наблюдая, как колышутся на верёвке простыни и снуёт туда-сюда калитка в заборе, думала о причудливых хитросплетениях судьбы, о неотвратимости бедствия и тщетности своего сопротивления. Над Москвой появлялись первые звёзды после зимы. Откинувшись на лавочке, позволила расслабленности проникнуть в тело: вот знакомый с детства ковш угадывался среди прочих одиноких точек, и месяц понемногу округлялся. Вселенная была в порядке. Рядом пристроился пушистый усач с жёлтыми глазами.

— Свет, у нас осталась сметана? — крикнула я в распахнутое окошко.

— Тебе зачем? — донеслось из кухни.

— Гостя покормить.

— Опять котов привечаешь? — соседка высунулась на улицу, а заприметив, кто составил мне компанию, бросила: — И этот чёрный. Тьфу!

— Видишь, с кем жить приходится, — пожаловалась мурлыке. — Грехи мои тяжкие.

В постели поворачивалась с боку на бок, то стягивала одеяло, то, наоборот, пряталась в нём, словно в коконе. Мысли по поводу грядущего мероприятия сменились воистину ужасным откровением: если уедет Мастер, я навсегда потеряю и Воланда. Мир снова сузится до пределов горизонта. «…Тьма, пришедшая со средиземного моря, накрыла ненавидимый прокуратором город», — процитировала вслух строки из рукописи и представила, как облако нависло над Москвой, над уже построенным Дворцом Советов, вавилонской башней, и закончила, выдыхая: «Пропал Ершалаим — великий город, как будто не существовал на свете…» В бессоннице нашло затмение: в разуме обрисовывались надменные черты лица, высокий лоб и глубокие глаза, волосы, зачёсанные назад, и, конечно, трость. Поразительно: доминирующее и жестокое начало сливалось с озорным игривым нравом, коварство — с благородством, гордыня — с ребячливостью. Дьявол представлялся красивейшим многогранным чёрным бриллиантом, которым хотелось любоваться. Но он бы никогда не позволил человеку.

Просторная коммуналка превратилась в пристанище гедонистов и развратников, пьяниц, прожигателей жизни и шпионов-осведомителей. Я попросила таксиста вернуться через полтора часа, прежде чем поднялась на нужный этаж. Дверь открыла Гелла. Мы с изумлением друг на друга уставились: на миг почудилось, будто перепутала дом и подъехала на 302-бис, однако внутри шумела музыка и толпились люди, чего хозяин пятидесятой квартиры, уверена, не допустил бы. Взгляд бестии прикипел к белому кружеву платья, золотой цепи на бёдрах, волнистым прядям волос, перекинутым на правое плечо, а потом, обескураженный, замер на моём лице, однако я не стала ждать приглашения, а молча, потеснив женщину, вошла. И тут же напоролась на Рудского.

— Дарья Алексеевна, великолепная Дарья Алексеевна, — произнёс почти скороговоркой, изучая меня от макушки до каблуков. — Позвольте познакомить вас с…

В дальнейшем «Позвольте познакомить» мантрой звучало на протяжении десяти минут. Попадались и литераторы из МАССОЛИТа, члены «Союза писателей», публицисты, с которыми ещё в «Грибоедове» имела честь пить шампанское, и те самые загадочные наркомы, обещанные директором, — проблемы госбезопасности крепче затрагивали жизнь поэтов-однодневок и театралов, чем думала вначале. Алкоголь лился рекой. Гелла в длинном ярко-красном платье с кошачьей грацией двигалась между гостями, и от того, с какой угодливостью слушалась Рудского, невольно назревал вопрос, с большей ли охотой она подчинялась Воланду. Разозлившись на собственную глупость, я сосредоточилась на немолодом уже, статном мужчине, предлагавшем пройти к покерному столу. Наркомы развлекались карточной игрой в окружении прелестных дам, для эксцентричности рядом посадили мартышку в юбочке. Всё было неплохо — вежливые улыбки, пространные разговоры ни о чём, запах табака, попытки объяснить, что такое «борд», «фолд», «чек», — даже удалось расслабиться, пока в комнате не возник немец.

Небрежно расстёгнутый ворот рубашки полностью обнажал горло. Воланд являл собой совершенство порока. Плутоватая улыбка вдруг погасла, стоило тёмным пронзительным глазам наткнуться на мою фигуру. Однако поразмыслить над случившимся не довелось: позади профессора обнаружился Мастер. Как ни странно, выглядел он опрятно — побрился, надел костюм. «Извините», — шепнула новым компаньонам и, чувствуя раздражение из-за рюмки в руке писателя, отправилась на разборки.

— Дарья, не знал, что вы будете здесь, — несколько удивлённо сообщил учитель, жестом указывая на вакханалию.

— Взаимно, — я едва сдерживала рычание. — Вы не летите во Францию?

— Почему же, завтра утром покидаю страну. Профессор пригласил на прощальную вечеринку, — Мастер вскинул вопрошающий взгляд на Воланда, ожидая, похоже, защиты от обвинений.

— Для вдохновения, — ввернул консультант.

— Любопытно, на какой эпизод может вдохновить это мерзкое сборище?

— Бал у сатаны, — с усмешкой ответил писатель.

— Я должна была догадаться, — бросила им обоим и смочила губы шампанским, проглотив в довесок негодование и смущение.

— Интересуетесь покером? — произнёс Воланд, переключив внимание на сидящих за столом. Он ловко надел маску бодрого неунывающего интуриста и взялся читать людей, чужие мысли, чувства и настроение, как проделывал это на 302-бис со мной.

— Господа из наркома по госбезопасности любят всякого рода игры, — обронила нарочито беззаботным тоном, как если бы происходящее ни в малейшей степени не нервировало. — Будь то карты или театральные постановки. Довольно причудливо! Их связь с Варьете кажется сомнительной, и всё же они главные гости на приёме у Рудского. Если это вообще можно назвать приёмом…

— Здесь наркомов больше, чем в кремлёвской стене, — согласился дьявол, улыбнулся спутнику, который лениво поддакнул с явным нежеланием углубляться в подтекст, и попенял: — А вы боялись, что будет скучно!

Я невзначай задалась вопросом, почему агентов Кремля не цепляют акцент и речи на немецком, когда к нашей троице присоединились Рудской вместе с Латунским по левую сторону и полноватым лысым незнакомцем по правую. «Вот, товарищи, полюбуйтесь, кто у нас в гостях», — высокомерно выдал новоиспечённый директор, и Латунский взволнованно уставился на Мастера. Впрочем, куда сильнее меня занимал Павел Иванович, нежели МАССОЛИТовская крыса, а вернее, неоспоримый факт, что присутствие скандального гипнотизёра ни коим образом не задевало главу Варьете, даже больше — Воланда он или специально игнорировал, или не видел вовсе. В отличие от другого участника беседы, который, бегло глянув на консультанта, поджал губы, трижды постучал ладонью по области сердца и удалился на несгибаемых ногах. «Какого чёрта?» — зазвучало в уме тревожное. Профессор, судя по наклону головы, наблюдал за странным человеком в белой форме, правда, секундами спустя хватку ослабил и внезапно сосредоточился на моём лице. Пришлось искать спасения в шампанском. В коллекцию загадок прибавилась ещё одна, но по крайней мере версия с оккультным сообществом убийц на службе у сатаны обросла конкретным доказательством. Лысый мужчина не просто немца заметил, — он боялся его. Хотя носил на груди орден. «Ну, вы же понимаете, это всего лишь работа, ничего личного», — критик ломано оправдывался перед Мастером, заставив вспомнить, как ненавидел должность Понтий Пилат. И, конечно, обещание Воланда у камина: «Всякая тайна выходит на свет рано или поздно».

— И кто же ему, бедному, дал такую работу? — сказала вслух, допивая бокал.

— Рискну предположить, те же люди, которые вызвали вас услаждать взор наркомов, — насмешливо отозвался консультант и кивнул на группу за столиком. — Они настроены серьёзно.

Я по инерции обернулась: кремлёвские и впрямь изучали боковым зрением. Определить это было трудно, если не ожидать какую-нибудь подставу. А каверза заключалась в следующем: похоти от мужчин не чувствовалось, пламя имело иное свойство, охотничье.

— Им мало Бенгальской…? — выдохнула слабым голосом.

— Свежая кровь, — Воланд, казалось, смаковал испуг, однако дожимать не стал, наоборот, продолжил твёрдым серьёзным тоном без тени озорства: — Вы не должны были приходить.

— Сожалеть теперь поздно, — ответила, обнимая себя руками и, посмотрев в непостижимые бездонные глаза, добавила: — Зато кое-что удалось выяснить, а это уже плюс.

— Что я говорил о саморазрушении? — цыкнул Мефистофель. И тысячу раз был прав. Вылазка в змеиное гнездо грозила обернуться катастрофой. Танцовщица стянула платье и обнажила лиф, из-за чего в восторг впал не только дымящий папиросой гость, но и две пьяные девицы. Вывеска «Да здравствует рабоче-крестьянская власть!» на межкомнатной двери завуалированно оскорбляла партию.

— Люди не акцентируют на вас внимание. Некоторые, наверное, думают, что Мастер общался сам с собой, — зачем-то, сама не ведая причину, обратилась к альтер-эго профессора, дремлющему в потёмках зверю.

— Очень удобный навык, — Воланд чуть наклонился, словно делился секретом. — Могу сделать для вас то же самое.

— Спрятать от всех? — я ощутила жар, скованность из-за непозволительной близости к дьяволу и сладкое предвкушение.

— Наркомы точно перестанут замечать, — искушение сопровождала голодная выжидающая улыбка. Зверь проснулся. Поднялся на когтистые лапы, вняв бешеному ритму сердца добычи.

— Я актриса. Должна уметь с этим справляться, — мягкое возражение сквозило душевным разочарованием, жестоким ощущением, будто наказываю себя, когда противлюсь хозяйской милости. Судя по оскалу, маленький бунт его забавлял.

— О, барон Майгель! — громкий голос Мастера перекрыл гомон, вынудив отвлечься. В нашу сторону направлялся человек, с которым любой, кто коротал здесь вечер, предпочёл бы не пересекаться. При других обстоятельствах писатель бы прибегнул к оружию сухой вежливости, однако водка обладала способностью раскрепощать скромников, и учитель, прислонившись к Воланду, выпалил ужасное и язвительное: «У товарища Майгеля очень интересная история. Он ведь действительно был бароном. По слухам, ему предоставили выбор. Либо три года в исправительном лагере на Соловках, либо…» Учитывая, что вышеупомянутый немца в упор не видел, картина получалась дикой: я обречённо накрыла веки ладонью, тогда как дьявол прыснул от смеха. Ещё и послал вдогонку:

— Какие персонажи!

— Это бал мёртвых! — распинался Мастер, опрокидывая рюмку за рюмкой. — Они не знают, что мертвы.

А потом директор пригласил выступить Любовь Бенгальскую с подружками, и на импровизированную сцену выскочили звёзды эстрады и кино в блестящих непристойных нарядах; пришло время отсюда убираться, пока публика не потребовала приключений. Профессор погрузился в рассуждения о коммунизме и борьбе с буржуазией, и я, воспользовавшись редкой возможностью, решила рискнуть и перед уходом поговорить с единственным на мероприятии человеком, кто имел дело с посвящённым в тайну Воланда. Латунский почти не пил и, в отличие от собратьев, полуобнажёнными женщинами не интересовался: казалось, терпел со стиснутыми зубами спёртую душную атмосферу. «Господа!» — торжествующе прокричал Мастер, остановив пластинку на граммофоне. — «Тост! Давайте выпьем за коммунизм, построенный в отдельно взятой квартире!» Гелла высоко вознесла бокал, артистки, не сообразив о подоплёке услышанного, повторили за ней, а вот Рудской, Майгель, бравые наркомы взирали на писателя уязвлённо, предостерегающе и даже мстительно. Латунский обтёрся платком. «Браво!» — Воланд оценил сарказм, захлопал и, улучив момент, увёл жертву от зрительского гнева.

— Да он шизофреник! — раздалось из-за угла. — Сам с собой на немецком разговаривает.

— Почему на немецком, вопрос.

Тучи сгущались. Обвинение в шпионаже готовилось вот-вот сорваться, ропот растекался по комнатам: создавалось впечатление, будто тону в грязной реке. Кто-то догадался включить музыку, Бенгальская, покрутив голыми ногами, запела быстрое и весёлое, но ситуацию это не спасло. Я вспомнила о незадачливом критике и своей миссии, собственно, ради которой в преисподнюю явилась. Крысёныш, однако, не участвовал в избиении Мастера, от друзей отстранился.

— Вы извинялись за статью, — сказала Латунскому. Тот вздрогнул, заозирался, будто не верил, что женщина искала именно его внимания.

— «Воинствующий старообрядец», — процитировала название, не давая несчастному опомниться. — Любопытная вещь. Каждое слово такое хлёсткое. Разрывает на части. Я, наверное, не так образованна, не читала раньше литературной аналитики, но есть ощущение, что это лучшая ваша работа.

— Б-благодарю, — вымолвил Осип, заикаясь.

— Так зачем же извиняться? Кто-то ведь должен ограждать неокрепшие умы от буйной чужой фантазии. И вы отлично справились!

— Д-да, наверное.

— Напишите и обо мне рецензию. Вы наверняка слышали, я играю Луизу Миллер. Если заслужу отрицательный отзыв, пусть лучше выйдет из-под вашего пера, чем… — я махнула рукой, намекая на многочисленных безликих МАССОЛИТовских стервятников.

— О, хорошо. Конечно, — Латунский поправил очки и скривил губы в нервной улыбке. Похвала страшно ему нравилась. Щёки и лоб лоснились.

— А скажите, с кем вы пришли? Павел Иванович не успел перезнакомить всех гостей, — я качнула головой в сторону лысого здоровяка в форме, мелькавшего в пёстрой толпе.

— Да по правде, я едва знаю этого человека. Появился в моей жизни несколько месяцев назад, — наивно изрёк крысёныш.

— Случается, — ответила с нежной улыбкой, представив, как бы Мастер пытался хоть что-нибудь поведать о консультанте из Германии. — А позвольте поинтересоваться, вы в центре живёте или на окраине?

— В «Доме драмлита», — критик отозвался с особой гордостью.

— И давно? — встретив на узком бледном лице удивление, исправилась: — Простите, вдруг захочется написать вам после того, как прочту рецензию.

— Ах, — Латунский мигом успокоился. — Да нет, совсем недавно.

— Хорошая работа требует вознаграждения, — обронила напоследок, подразумевая скоропалительный въезд в роскошное жилище возле Арбата, но Осипа охватил экстаз при намёке на вознаграждение, поэтому смысл странной фразы благополучно опустил.

В коридоре снедала тревога по поводу Рудского и шайки красных охотников, — вдруг кто-нибудь окликнет, — даже заготовила аргумент, почему срочно нуждалась в свежем воздухе. Стискивая клатч, чуть ли не вприпрыжку выбежала на первый этаж. Во дворе дома царила тишина, в поздний час мало где горел свет. Близилось полнолуние. Таксист, увы, не вернулся по моей просьбе. Неуверенным шагом немного прошла вперёд, когда заприметила подозрительных типов возле машины; компанию им составил человек в белой форме. Успел, значит, выбраться из квартиры, пока всех развлекала новая сплетня.

— Дарья Алексеевна! — пронзительный голос чуть не вогнал на три метра под землю. — Ох, простите, Дарья Алексеевна, не имел намерения вас напугать. Карета ждёт!

Справа от парадной был припаркован автомобиль Воланда.

Растерянно посмотрела на водителя. Светловолосый, в клетчатом костюме и в пенсне, с тонкими усиками над губой и цепким испытующим взглядом, — это он доставил к ресторану и ещё ранее угождал профессору.

— Я домой собиралась, — сообщила в замешательстве.

— И мы отвезём вас домой, обязательно отвезём. В полной сохранности. За это ручаюсь!

Незнакомцы продолжали пялиться. Посетило настойчивое ощущение, что разворачивалось действо, логику которого большинство присутствующих на празднике не понимало, интуиция вопила: «Беги!», заглушая потуги отчаянного любопытства. Между злом человеческим и дьявольским остановилась на последнем. Отринув сомнения, позволила товарищу Коровьеву усадить в салон, а если говорить без обиняков — приняла покровительство Воланда. Обернулась к заднему окну: мужчины прекратили изображать истуканов и в темпе забирались в машину. Впрочем, преследование не состоялось, Коровьев в считаные мгновения вырулил на трассу, и мы быстрее ветра помчались по ночной столице.

— Можно задать два вопроса? — сказала клетчатому.

— Почему два?

— Потому что их два.

— Пожалуйста, Дарья Алексеевна, — он наблюдал за мной через зеркальце. — Сделаю всё возможное, чтобы удовлетворить вашу природную любознательность.

— Какая связь между белыми перчатками и оккультизмом?

— Решили заплыть в опасные воды? — произнёс с лёгкой насмешкой. — Ну-с, что же… Белые перчатки носят неофиты масонской ложи, новобранцы, если угодно.

— А что у масонов означает…? — трижды постучала ладонью.

— Дословно: «Разорвите мою левую грудь, вырвите сердце и отдайте зверям полевым и птицам небесным». Готовность понести наказание, проще говоря.

— Значит, в Москве существует тайная масонская ложа, — я придвинулась к водителю, обхватив спинку переднего кресла. — Жить становится всё интереснее!

— И что же будете делать с такой информацией, голубушка?

— А ничего, — ответила флегматично. — Есть какие-то варианты?

— Например, обратиться в соответствующие структуры. Сейчас модно писать разные жалобы. К вашей, уверен, отнесутся с особым вниманием.

— Ага. Убьют, как Анфиску на 302-бис. Об этих людях ещё Толстой писал в «Войне и мире». И говорят, Гёте состоял в ордене.

— Состоял, ещё как состоял! — хохотнул Коровьев.

Нельзя было притворяться вечно. Внутренности затопила горечь: она давно билась в двери, требуя отринуть легкомыслие. Любая игра заканчивалась с победителями и побеждёнными.

— У Мастера могло быть блестящее будущее. Карьера, поклонники. Новые романы. Это очень жестоко — ломать жизнь доброму невинному человеку, — поделилась с марионеткой, подмечая, как он посерьёзнел, утратил искру весёлости, и, опознав улицы, выдохнула: — Мы едем на север?

— Мессир желает вас видеть.

Чёрный автомобиль направлялся отнюдь не на Садовую, однако не имело смысла загадывать, как оно будет дальше. Я ни словом не обмолвилась, пока не довезли до парковой аллеи, примыкавшей к Москва-реке. Фигура в высоких кожаных сапогах и пальто отчётливо выделялась в сумраке; по правде, дьявол бы поглотил тьму, если бы та осмелилась спорить с его властью. Пришлось на чистом упорстве шаг за шагом преодолевать пространство: там у берега находился не консультант, не кутила и затейник, а подлинное средоточие кошмаров. Стук трости о брусчатку послужил сигналом замереть в нескольких метрах от палача.

— Куда же подевалась дерзость? — воздух разрезал глубокий голос. — Неужели маленькая мышь боится?

Воланд неспешно сократил расстояние, обогнул с намерением совершить круг над жертвой.

— В ваших силах убить меня, — прошептала одними губами.

— Нет, mein Schatz, вовсе нет. Представьте, если бы я убивал каждого на этой Земле. Осталась бы пять процентов населения. Люди — существа безнадёжные, — сообщил мужчина будто бы доверительно.

Я отказывалась понимать, какой ад здесь творился: чувствовалось, зверя явно что-то беспокоило. Лицо хранило суровое выражение.

— Даже самый отчаянный грешник способен на покаяние, — не соглашалась скорее по привычке, хотя карт-бланш на ситуацию тоже влиял. — Вы никогда не узнаете, какой путь человек выберет, смысл свободы воли в этом.

— И вы бы простили такого грешника?

К щеке прижался холодный набалдашник трости, и я воззрилась на Воланда широко распахнутыми глазами. Он нависал необозримой огромной массой, проникая внутрь и считывая эмоции, — малейшее уклонение грозило строгим наказанием.

— Зависит от обстоятельств, — сказала с беспредельной честностью, изыскав последние крохи смелости. — Этим мы и отличаемся от Бога. Бог бы простил всё на свете.

Тяжёлое молчание длилось с минуту. Затем хищник отступил, медленно и неторопливо.

— Посмотрим. Москва занимательный город, — произнёс меланхолически, скользнув взглядом по силуэтам многоэтажных домов на противоположном берегу и танцующим лучам прожекторов.

— Все, кто живёт здесь, мечтают в глубине души его сжечь. И кто не живёт тоже, — попробовала поддержать диалог.

Воланд позволил улыбку, совсем крохотную. В виде поощрения.

— Больше остальных этого желает автор. В его силах воплотить мечту либо позволить себя искусить свободой, — изрёк отчуждённо и бесстрастно, а через мгновение вдруг добавил: — Свобода не то, чем кажется.

— Завтра Мастер уедет, — решительно заявила я, ощутив боль за друга, да просто за человека, достойного как минимум сострадания. — Его спасение в любви, а не в книге.

— Вы ничего не знаете о любви, liebes Fräulein, — отрезал дьявол, но без презрения, без обвинительной интонации; так родитель журил дитя за глупость. — Любопытно, что о ней расскажет моё Евангелие.

— Это ваше Евангелие. Но не история о вашей любви. И не факт, что его напишут.

О словах пожалела, едва они слетели с языка. Очень пожалела. Даже Иисус не проверял границы Господнего терпения. Воланд резко перекинул трость в другую руку: казалось, сейчас ей с размахом ударит, — сердце чуть не выскочило из груди от ужаса.

— Многие, испытывая давление власти, становятся шёлковыми, — зазвучало над головой задумчивое. — Мне никогда не нравился шёлк. Холодный, скользкий и гладкий.

Я стиснула челюсти и прикрыла глаза в ожидании вердикта. А следующее, что услышала:

— Ступайте. Фагот отвезёт вас домой.

Глава 6

На то, что Мастер уехал, намекал замок на двери калитки. Старый дом на Арбате пустовал. Я на всякий случай подёргала дверь, — она не поддалась, — что означало, писатель уже распаковывал чемоданы где-нибудь в отеле, а может, пил кофе и гулял по Сан-Дени с Маргаритой, любовался Эйфелевой башней, покупал для меня открытку с милой надписью. Всё складывалось как нельзя лучше. После вечеринки ни Воланд, ни его свита о себе знать не давали, собственно, как и участники мероприятия; я просто хотела пережить премьеру, на подготовку к которой потратила неимоверное количество душевных и физических сил. Пьесы Шиллера советская власть одобряла, однако к личности Луизы Миллер критики относились односторонне, на образ смотрели поверхностно, — в мои расчёты входило раскрыть потенциал героини, поэтому проработка деталей — жестов, интонации, нечаянных вздохов, телесной дрожи — требовала особой тщательности. И всё же что-то было не так. Не утихало ощущение надвигающегося шторма. Вероятно, думала я тогда, связано это с эмоциями, которых не могла погасить: если люди по природе являлись видовой пищей сатаны, подобно зайцам для волка, страх был ожидаемой реакцией, но хуже другое — интерес к Воланду и восхищение им не ослабевали. Навряд ли в диких условиях лань любовалась тигром. Щека помнила холод металлического набалдашника. Мужчина ни разу не коснулся меня, руки часто прятал в перчатках, и порой перед сном, когда умолкали соседи и квартира погружалась в полную темноту, рисковала думать, какие они на ощупь, обладали ли нежностью музыканта или крепкостью военачальника; да и чем вообще занимался Воланд вдали от своей игрушки — Мастера. Бродил по Москве? Издевался над несчастными коммунистами? Это бы ему очень скоро наскучило.

В тихие минуты уединения, раз за разом проматывая в голове случившееся, приём у Рудского воспринимала за шахматную доску с расставленными тут и там фигурами; наркомы по госбезопасности отличились не так явно по сравнению с масоном, в котором, конечно же, масона не признал никто, кроме Воланда, и барон Майгель, вошедший позже остальных — он-то с какими целями посетил пьянку культурной элиты СССР? Развлечениями не пахло. Вернее, веселились простачки, обыватели. Сектант, судя по выражению ужаса, с хозяином столкнулся внезапно. Хотя, опять же, к чему было демонстрировать знак покорности, ещё и в окружении энкавэдэшников, если дьявол каждого слугу знал в лицо? А главное, какую роль отводили мне? Собирались предложить контракт, как Бенгальским в своё время? И в случае отказа избавиться? Я уже ни черта не понимала.

Скандалы, проклятия, ругань, треск стекла грубо вырвали из размышлений. Я сидела в гримёрке, когда услышала в коридоре злые крики режиссёра и приглушённые оправдания артистов. Леди Мильфорд пропала. Словно в воду канула. Послали паренька на квартиру, опросили жильцов, смотались даже в больницу к Жоржу, — оказалось, после праздника звезду Варьете нигде не встречали и, что с ней стало, не ведали. Предчувствие катастрофы усилилось. Маячила перспектива отменить спектакль за несколько часов — и окончательно похоронить репутацию театра. Я до последнего надеялась, ситуация сама собой разрешится, однако время неумолимо летело вперёд, а выхода не находили, кроме одного… Взять на роль герцогини актрису, которой не нужно учить реплики и с нуля репетировать. Десятки пар глаз лихорадочно уставились на мою фигуру, будто на Христа-спасителя. В тот момент открылась поистине чудовищная вещь: дьявол всегда получает желаемое. Режиссёр с горячностью убеждал сыграть «как-нибудь, пусть плохенько», партнёр по сцене Андрей, он же Фердинанд, отыскал логический довод — химия между нами есть, надо просто переодеться, а если оркестр в яме сделает музыкальный перерыв чуть дольше, сменить наряд успею дважды без всяких проблем, и зритель неладное не заподозрит. Выкарабкиваться из западни помогала здоровая честная злость. Не хотелось, чтобы за отказ приписали трусость, да и коллектив не был виноват. Многие полжизни посвятили Варьете: я не могла допустить, чтобы работы лишились из-за причин, воле неподвластных, тем более сама же имела к ним прямое отношение. Злость разгоняла кровь и освобождала от сомнений. В шестнадцать почти наверняка бы расплакалась от переизбытка волнения, благо к двадцати пяти приобрела моральную устойчивость. О планах Воланд предупреждал ещё в ресторане. Он только усложнил задачу, сократил сроки на подготовку от заявленных двух недель до тройки часов, чтобы понаблюдать, как мышь будет метаться в клетке. Подлое и жестокое создание… Странно, почему не пробудилась к нему ненависть.

Позднее начала понимать, по большей части в той ситуации поддерживала и вдохновляла мысль об удачном отъезде друга. До спектакля думала, что Мастер вдали от врагов наслаждается обществом тайной жены, гуляет по Парижу, — уговаривала сердце поверить в эту наивную до отвращения ложь. Радовалась мнимой победе. Позволила усыпляющему яду течь по венам. Расплачиваться за лицемерие оказалось не по карману. По чистой случайности, бросив взгляд на балкон, чтобы узнать, кто из наркомов и в каком количестве на «Коварство и любовь» пришёл, заметила Маргариту. Это точно была она, черноволосая и безумно красивая; женщин, подобных ей, крайне мало. Но как, почему? И если явилась с мужем в театр, где находился Мастер? Он бы не отправился в Париж без музы. Прячась за широкой спиной папаши Миллера, я судорожно вцепилась в предплечья актёра, пока фон Вальтер требовал тащить Луизу к позорному столбу. На присутствующих в зале обычно не смотрела, лишь по завершении, когда благодарила за аплодисменты, узнавала довольных зрителей, — впервые за два года работы разгорелось страстное желание обратить внимание на публику. Исключительно ради консультанта, ради ответов, которых он один мог дать. Но поворачиваться не стала, скрипя зубами поборола искушение: если бы после Маргариты взор упал на Воланда, на его ухмылку, точно утратила бы контроль. Удовольствие от игры уже упорхнуло.

Я провела чёткую границу между типажами, в мещанку вложила пылкость и ребячество, лёгкую степень безрассудства, тогда как в герцогиню — твёрдость, рассудительность и чувство собственного достоинства. Леди Мильфорд по сцене передвигалась мало, говорила негромко и тягуче, подбородок не опускала. Луиза же, напротив, танцевала с Фердинандом и часто обнимала отца, речи произносила пламенно, — нависшая над семьёй угроза едва не сломила дух девушки. Ближе к концу меня трясло вовсе не из-за интриг Вурма. Страх героини за судьбу Миллера уступал впечатлениям от исчезновения Мастера. И пока разочарованная Луиза вещала о свободе, призывала отца вместе бежать из страны, каждому её слову я посвятила боль потери; неприхотливый и порядочный писатель забирал важную часть жизни.

— Там такая толпа! Все тебя хотят, — пропыхтела Таня, заскочив в гримёрную. — Чего сидишь? Автографы людям раздай, сфотографируйся.

— Не сейчас, — еле-еле шевелила языком. От бойкого голоса коллеги глаза заволокло пеленой. Было душно.

— А когда, если не сейчас?

Я чувствовала, что близка к критической отметке. Еле сдержалась от грубого крика. Отдышалась, выпила воды. И вскинула взгляд на артистку, — та отшатнулась, не стерпев его неистовой силы. «У меня друг пропал», — сказала блондинке. Таня кивнула. В наши дни это случалось со многими, и о подробностях выспрашивали редко. На месте затянувшегося шрама открылась свежая рана: вспомнилось, как папа долго болел, в состоянии лёжа общался с покойными товарищами, но иногда в необъяснимом гневе метался по комнате, желая сломать всё кругом, а может, и убить. Мать запирала дверь, чтобы в бреду он не навредил близким. Я в полной мере познала беспомощность. Когда смотрела, как медленно угасал любимый человек. Неужели судьба решила дважды провести через круг ада? А впрочем, на сей раз виновато было конкретное лицо. Воланд воспрепятствовал отъезду. Лишь он определял участь Мастера и влиял на дальнейший исход событий. Капкан вот-вот бы захлопнулся. Из зеркала напряжённо таращилась ярко накрашенная девица в бело-розовом платье подобия рококо. Подумав, что одежду обязательно верну завтра, накинула на плечи лёгкое пальто и окольными путями попыталась Варьете покинуть. Голову сдавливала тяжесть; по правде, мыслей о предстоящем разговоре никаких не выстраивала. Я действовала на эмоциях, вдобавок слишком устала для выработки внятной стратегии.

— На Садовую, — бросила таксисту. И уже доставала деньги, как вдруг двое бойцов в форме тихо подкрались сзади и аккуратно взяли за локотки.

— На Лубянку, гражданочка.

Водитель быстро отогнал машину от греха подальше. Наверное, такую концовку ожидать стоило; я бы удивилась, если бы вечеринка у Рудского не получила продолжения. Однако энкавэдэшникам удалось застать врасплох. Возбуждение грозило перерасти в нездоровую апатию: спустя несколько минут развилась готовность к любому повороту событий. Странно: ещё полгода назад встреча с наркомами довела бы как минимум до испуга. Если у древних Землю подпирали слоны и черепаха, мой внутренний мир зиждился на репутации и возможности играть в театре. Дьявол обесценил всё материальное. Я пока не понимала, как глубоко перемены затронули восприятие реальности. Монолитное восьмиэтажное здание обещало два варианта — или смерть, или перерождение, — и оба не зависели от свободы воли и личных предпочтений; нет, то была русская рулетка, тотализатор, который правилам и законам не подчинялся.

— Гражданка Покровская Д. А., — сухо зачитал следователь. — Итак, приступим.

В кабинете громко тикали часы. Настольная лампа освещала половину помещения, остальную его часть прятала темнота. Гладко выбритый мужчина в погонах сверлил гаденьким неприязненным взглядом.

— С какой целью направлялись на Садовую 302-бис?

Идея изобразить дурёху отпала сразу. В погоне за Воландом энкавэдэшники многое раскопали. Должны были, если даже я, человек неподготовленный, сумела заполучить сведения о нехорошей квартире.

— Простите, в чём меня обвиняют?

— Извольте, — хмыкнул капитан. — Для начала в шпионаже. В оскорблении советской власти, если хотите. Вы же принимали активное участие в постановке «Пилата»? И даже защищали автора.

— Но пьеса никаким образом советскую власть не оскорбляет.

— Пропаганда религиозного мракобесия, гражданочка, в нашей стране под запретом, — съязвил он и, обратив вверх железное перо, постучал ручкой по столу.

— Тогда нужно запретить Достоевского, Толстого, Пушкина… В их творчестве полно христианских мотивов. Предлагаете выкинуть тысячу лет истории православной Руси?

— Я предлагаю отвечать на вопросы, а не ёрничать. Нам известно, что на 302-бис проживает иностранный агент Теодор Воланд. И вы собирались ехать к нему после премьеры. Не потрудились переодеться, так торопились?

Я постаралась пропустить мимо ушей грязный намёк и сосредоточилась на двух вещах: во-первых, в НКВД беспокоились отнюдь не из-за реакционного произведения, это странный немец сводил с ума милицию, а во-вторых, сатану звали Теодор? На визитке значилось «Dr. T.Woland», однако мы с Мастером не обращали внимание на инициалы и попросту о букве забыли; профессор и на страницах романа предпочитал нарекать себя Воландом, а не как-то иначе.

— Да, — коротко ответила, и следователь с довольной миной бросил несуразное:

— В каких состоите отношениях?

— Ни в каких. Ходила на его выступление, сеанс чёрной магии. Думала, откроет третий глаз и подскажет, где сейчас Мастер. То есть автор этого самого «Пилата», — быстро исправилась, поскольку энкавэдэшник едва ли использовал в протоколах псевдоним. — Он, увы, во Францию не улетел. Пропал без вести. Кстати, как и Любовь Бенгальская. Вам не интересно, куда подевалась звезда Советского Союза?

На пару мгновений повисла тишина. Мужчина явно намеревался выдать что-нибудь мерзкое, однако позади скрипнула дверь, и в кабинет вошёл человек, борьба с которым представлялась делом заведомо проигрышным. «Свободны, капитан. Дальше я сам», — твёрдо распорядился барон Майгель. Тот выскользнул в коридор без возражений; такая покорность натолкнула на мысль о важности моего будущего мучителя. Майгель спокойно сел в кресло. Он, в отличие от следователя, резких движений не совершал и чувств особых не выказывал, умеючи демонстрировал хладнокровие вкупе с притворной жалостью.

— Не бойтесь, — произнёс мягко. — Это приватная беседа. Вас ни в чём не обвиняют. Только, пожалуйста, поведайте о профессоре Воланде. Мы глубоко впечатлены загадочной личностью интуриста.

— Он дьявол, — сказала чистую правду.

— Ах, нет, я подразумевал не книжного персонажа. А существующего в действительности немецкого консультанта, доктора Теодора Воланда, — седовласый нарком соорудил насквозь фальшивую улыбку. — Каким бы вы его описали?

Любое определение требовало дополнительной окраски, большего количества слов для завершения образа.

— Превосходящий, — вымолвила через секунду.

— В чём?

— Во всём.

Губы на морщинистом лице сузились и поджались. Майгель испытывал недовольство, но сдерживался.

— Да, разговор будет трудным, — со вздохом изрёк. — Я ведь пытаюсь помочь.

Мастер предупреждал, барон занимался шпионажем, наблюдал за теми, кто общался с иностранными дипломатами, а значит, наверняка слышал, как мы втроём ели в ресторане штрудель. Официант описал бы клиентов с положительной стороны. Тесная компания, смех, казачьи песни, бутылка красного сухого… Отпираться бесполезно: в чужих глазах связь с Воландом выглядела интимной. Майгель ждал не хвалебных отзывов влюблённой советской девушки, а компромата, указания на слабое место.

— Правильно ли понимаю, мой друг арестован? — спросила я, заметив небрежность, допущенную им или специально, или по чистой случайности: похоже, нарком не воспринимал всерьёз новую книгу Мастера, игнорируя ценность, которой она обладала в первую очередь для профессора.

— Задержан, — деликатным тоном поправил. — К сожалению, его уже не спасти. Представьте, этот писатель утверждает, что на балу у сатаны меня принесут в жертву! Шизофрения, опять шизофрения! Понадобится долгое принудительное лечение. Но в вашем случае всё иначе складывается, не так ли?

Майгель наклонился над столом, с жадностью поглощая изумление и нарастающий ужас.

— Расскажите о Воланде ещё раз.

Зная, что написанное в романе имело свойство сбываться, мужчину можно было считать покойником.

— На празднике у Рудского вы стояли рядом с ним, когда Мастер раскрывал тёмные секреты вашей биографии. У профессора есть способность отводить взгляд. Не привлекать внимание.

— Гипноз высочайшего уровня, — с восхищением ответил барон. Стёкла очков блеснули в медовом свете электрической лампы.

— Что бы вы там ни задумали, не делайте этого. Невинные могут пострадать.

— Вижу, вы тоже боитесь консультанта. Напрасно, — жестом он очертил пространство кабинета. — Чёрная магия здесь бессильна.

— Я боюсь самонадеянности и глупости. В том числе своей.

Стрелка указывала на половину десятого вечера. Из-за мерного тиканья настенных часов, духоты, затхлости, волнений изводило желание поскорее добиться хоть какой-нибудь развязки, не потворствовать дурацкой шпионской игре.

— Посмотрим на ситуацию здраво, — с упрямством продолжал Майгель. — Поступает оперативная информация, что в Москву в скором времени приезжает магистр тайного преступного сообщества, доктор Т.Воланд. Конкретных сроков не называют, цель визита тоже не ясна. А однажды весенним днём квартиру номер пятьдесят в доме на Садовой освобождают её последние жильцы, Михаил Берлиоз и Степан Лиходеев. После чего профессор устраивает безобразное шоу. В то же время пребывающий в опале писатель сочиняет мистический роман, повествуя в подробностях, как товарищ Берлиоз погиб под трамваем, его коллега Иван Понырёв, он же поэт Бездомный, в результате нервного срыва попал в лечебницу, а директор театра в алкогольном беспамятстве унёсся в Ялту. Все сведения ваш друг узнавал непосредственно от Воланда, которого в силу болезни или наивности принимал за дьявола.

«Старик совсем свихнулся», — промелькнула мысль. Я потрясённо уставилась на наркома. Магистр тайного преступного сообщества? Как вообще хватило ума в открытую трезвонить о масонской ложе? Если даже обычную горничную убили только за её подозрения в том, что милиционер член ордена? «Не паникуй», — сказала себе. С Майгеля бы сталось устроить проверку, принадлежала ли сама к оккультной организации. Он прибегал к логике, и если позволил всплыть теме масонства, удавка стягивала не только мою шею.

— Вы читали рукопись? — уточнила у барона.

— Увы. Автор сжёг все листы в печке. О содержании книги сообщают письма Маргариты Николаевны, любовницы.

— Это ложь, — отчеканила возмущённо. — Она бы такое не сделала.

— Письма слали с её адреса, — невозмутимо произнёс нарком.

Шах и мат. Оставалось надеяться, никто учителю не доложил о предательстве единственного дорогого человека. Горечь достигла пика. Боль, разочарование, досаду сменил духовный паралич.

— Я возьму папиросу, капитан не будет возражать? — прошептала одними губами.

— Пожалуйста, — Майгель подтолкнул пачку и коробок спичек. — Сначала ваш друг поверил в дьявола, а потом в любовь богатой избалованной женщины, которой просто наскучило одиночество. Ничего потустороннего, как видите, в истории нет. Голая проза жизни.

Дым медленно проникал в лёгкие. Тяжёлый запах табака вызвал наслаждение, сознание прочистилось. Витавшие перед носом серые струи оттолкнули противника. Барон поспешил покинуть кресло, из-за чего снизилось давление, которое на меня оказывал. Я курила долго, жмурясь и потирая лоб. Руки дрожали. Внезапная идея начертить красную линию, определить точку невозврата и прыгнуть в бездну сумела даже развеселить.

— Магистр тайного культа… — сказала спустя минуту, упиваясь звучанием красивых слов. — Его последователей можно арестовать, но вы не торопитесь. Почему?

— Лишняя трата сил и времени. Мы намерены отрубить змее голову. Раз и навсегда. А что касается культа… — Майгель передёрнул плечами. — Эта маленькая группировка, к несчастью, состоит из людей уполномоченных. Из элиты государства.

— Ничего, если я спрошу? — улыбнулась мужчине. — Почему вы лично приняли участие в травле не особо популярного писателя? Такие хороводы вокруг «Пилата», а между тем «Божественная комедия» и «Фауст» есть в каждой библиотеке города. Христа можно найти во многих книгах. Так в чём же проблема пьесы? А может, дело вовсе не в ней… Я всё гадала, какой смысл было устраивать публичную казнь? А правда, она проще некуда: чтобы обратить человечество против одной невинной души. Замарать грехом каждого из нас. Разве не похоже на работу дьявола? Когда сердца отвергают Бога, последним рубиконом человечности становится совесть. Вот почему вы предложили Мастеру переписать пьесу и даже сменить направление, взять за основу Октябрьскую революцию. Ничего бы этого не случилось, если бы он согласился, не так ли? Латунский, кстати, уже признался: критику заказали наверху. Крысёныш наклепал отвратительную статейку и сразу въехал в «Дом драмлита», сорвал джекпот. А почему вы снизошли до балагана? Явно не ради денег и квартир.

Созерцая, как побледнело и вытянулось лицо Майгеля, добила:

— За баронский титул на Соловки не отправляют.

— Вы встали на опасный путь, — хрипло отозвался нарком, пытаясь оправиться от впечатления. — И теперь, когда маски сорваны, поможете Воланда поймать.

«Ах, вот оно», — торжествующе выпалил внутренний голос. — «Я его путёвка на 302-бис, куда бедолаге вход заказан».

— Битва проиграна. Подумайте вот о чём: Воланд вас видел, а вы его нет. Тогда как другие, истинно верующие, поприветствовали хозяина, — разъяснила загнанному в угол изменнику. — Мне жаль.

— Укажите на тех, кто консультанта приветствовал, — настаивал бывший масон.

— Нет.

— Нет? — Майгель приблизился и угрожающе навис сверху. — Эти люди уничтожили вашего друга. Довели до шизофрении. Неужели не хотите для негодяев справедливого наказания?

— Они наказаны, просто ещё не знают об этом, — прокомментировала я чужое отчаяние и глубинное чувство страха в ожидании расправы. — По сравнению с их участью мои три года на Магадане настоящий небесный рай. Давайте встретимся в суде?

Тростинка согнулась и выпрямилась. Так на Пилата смотрел Иешуа, — так смотрят люди, кому нечего терять в жизни, кроме своей души, очага чести и самоуважения. «Либо прикончат здесь, либо отпустят ради шанса выйти на господина немца», — сверкала бешеная азартная мысль. По какой-то причине Майгель слишком боялся умереть. Настолько, что, сделав два шага назад, смиренно оповестил:

— Ну, о Магадане грезить рановато. Вам обвинений не предъявлено.

Стрелка показывала цифру десять. Ночёвка в застенках Лубянки отменялась. Я потушила окурок и, поднимаясь с неудобного стула, поневоле взглянула на палача. Га-Ноцри утверждал, злых людей нет на свете; нарком не был злым, скорее, запутавшимся, — годы спустя вдруг обнаружил, что не управляет паутиной. Мужчине только предстояло получить седьмое доказательство. С одной стороны — НКВД, с другой — орден. Судя по ссутулившейся у окна фигуре, Майгель потихоньку постигал плачевность ситуации. У меня, однако, иссякли всякие моральные силы на то, чтобы его жалеть или облегчать советами положение. Мастер предупредил, чем всё кончится.

Снаружи долго пыталась отдышаться. Грудную клетку, рёбра ломило. К горлу подкатывала тошнота. Я свернула с главной улицы за угол дома и, согнувшись, позволила рвоте излиться: там была вода, благо поела утром. Скрученный от тревоги желудок ужина не просил. Сковывали усталость, измождение. Не оставалось иного варианта, кроме как в длинном платье восемнадцатого века брести по мрачной безлюдной Москве в поисках такси. И рисовать на лице улыбку для редких прохожих, намекая, что беспокоиться нет нужды.

Светка чуть не упала, когда я на слабых нетвёрдых ногах пересекла порог квартиры. Не задавая вопросов, буквально втащила в комнату, разобралась с хитрой шнуровкой, помогла снять одежду и уложила на кровать.

— Во дела! — покачала она головой. — Даже спрашивать не буду, как угораздило.

— Сама не понимаю как, — ответила, уже засыпая.

Пробуждение после полудня сопровождалось детским топотом, руганью соседа и пронзительным «мяу» во дворе. Еле-еле сползала в ванную, посокрушалась над растёкшимся макияжем, постояла под горячим душем и, воскресив в себе человека, отправилась пить кофе.

— Новая звезда вспыхнула! — восторженно прокричали над ухом, из-за чего чашка чуть не выскользнула из пальцев.

— А?

— «Новая звезда вспыхнула!» — Света со смехом размахивала газетой. — О, Луиза, ты похитила сердце Латунского. Только почитай это!

— Какого чёрта? — я пробежала глазами по строкам и, выцепив фразы «универсальная актриса советского театра», «фамилия, обещающая успех», бросила: — А где отрицательный отзыв?

— Да, обычно он всех смачно возит в грязи, — согласилась девушка. — Признавайся, ты взяла критика в заложники?

— Если бы, — с остервенением выкинула листы в мусорку и, устроившись на табурете, удивлённо проморгалась. — Бред какой-то.

— А вот и не бред! — восклицала соседка. — Ты упорно готовилась к роли, не спала почти. Я так горжусь, что живу со знаменитостью!

И пока разглагольствовала о перспективах, о важных встречах с высокопоставленными персонами, о деньгах и новых нарядах, я молча пила кофе, переживая странное чувство обманутости. Гелла бы справилась с волной славы, купалась бы во всеобщем обожании, выдавливала страсть из мужчин, а из женщин — зависть. Мне же после неприятного разговора на Лубянке хотелось спрятаться. Майгель норовил коварно использовать для поимки особо опасного преступника, товарищи — для обогащения.

— Свет, я уезжаю, — сказала через пару минут.

— В смысле?

— В прямом. В Беларусь подамся.

— Какая Беларусь, совсем мозги набекрень? — заверещала с ужасом. — Тебя в Варьете на руках носить будут!

Я же вопреки возражениям начинала находить привлекательность в сумрачном подвале на Арбате, и чем ярче представляла любимое место в окружении книг, свечей, растопленной печки, тем быстрее росло желание убраться из столицы. Вряд ли Воланд искал компанию в лице смертной, а уступать наркому в намерении вовлечь в сражение против повелителя демонов, ну, или магистра ордена, — всё равно что совершить кровавое самоубийство. И потом, Майгель наверняка будет зачищать следы, если, конечно, выживет. Мастер-то сообразил разыграть психованного, укрылся в клинике — а мне что делать?

Пересчитать финансы. Собрать чемодан. Отослать хорошенькое бело-розовое платье почтой в театр. Подарить вологодское кружево соседке за доброту и юмор, благодаря которым, собственно, выдерживала чёрные дни. Кота погладить, помахать Зое Сергеевне. И сесть на поезд в Минск, чтобы оттуда рвануть в деревню, к родственникам.

Безупречный план.

Жаль, Воланду он не нравился.

— Отменено направление на пять часов! — орали у кассы. — Следующий в семь!

Тогда я ещё верила в совпадения. Решила сгонять к матери в Рузу, точнее, к семье её второго мужа. Там бы в приюте не отказали.

— У автобуса поломка, выходим! — заорал водитель и под гвалт недовольных пассажиров куда-то убежал.

— Поезд на Рузу идёт без остановки! — громко сообщили, едва купила билет. Проклятая электричка пронеслась мимо станции.

— Нет сегодня автобуса, нет! — убеждённо тараторила кассирша, когда спросила, как добраться до Подмосковья.

Город поместили под непроницаемый купол. Заперли в клетке. Уехать не удалось с трёх вокзалов. Причём стоило от перрона удалиться, поезд вдруг появлялся, и люди с лёгкостью занимали места в вагонах.

Кое-кто делал из меня дуру.

Надо отметить, демонстрация власти возымела успех. Я испытывала робость, смущение, трепет; наверное, это к лучшему, что Воланд не удостоил появлением, иначе, морально опустошённая, постыдно бы разревелась перед ним.

И вот так, потаскавшись без толку с вещами, возвратилась назад в коммуналку.

— Ты разве не в Минске? — с недоумением изрекла Света, встретив в коридоре, точно как и вчера.

Складывалось устойчивое ощущение, будто за два дня прожила тысячу лет. Дьявол, судя по всему, игрушки терять не любил. А я, игрушка, чувствовала себя по меньшей мере рыбой на крючке.

— М-м, кстати, на твоё имя прислали письмо. Красивенькое, с буквой «W», — соседка с ухмылкой протянула конверт. Приятная плотная бумага и правда была помечена знакомыми инициалами. А памятуя о характере владельца руки, создавшей каллиграфический витиеватый текст, не следовало удивляться приказному тону любезного приглашения на прогулку.

Глава 7

Утро вечера мудренее. Скоропалительный отъезд начал казаться ужасной глупостью, ведь контракт с Варьете я не разрывала, а значит, была бы вынуждена выплачивать неустойку. Вмешательство Воланда фактически спасло от ошибки, хотя вряд ли он рассчитывал на такой результат. Выспавшись и вернув нормальный человеческий вид, я отправилась в театр, чтобы узнать новости, расписание, получить обещанные премиальные и немного развеяться перед встречей с «профессором чёрной магии»: толпы людей, суета, знакомые барельефы и карнизы зданий с рядами колонн и широкими вестибюлями странным образом заземляли, придавали ощущение реальности. Месяц-май плавно перетёк в июнь. Окружающие не спрашивали, где я провела два дня, хотя о задержании слух прошёл; никто бы потерю не оплакивал, не рвал на себе рубашку, а потому наблюдать, как хвалят за прекрасную игру, пожимают руку или стремятся поцеловать кисть, расшаркиваются, даже клянутся, будто всегда верили в мои способности, было неприятно, но также и занимательно. Бенгальская не объявлялась. Коллеги разочарованно покачивали головами, стыдили актрису за пристрастие к алкоголю и мужчинам, — какой-либо иной вариант несчастья, включая смерть, почему-то в мыслях не навещал их. Я понимала только, что Любовь не бросила бы брата, она пеклась о Жорже и пыталась любыми способами удержаться в столице. Директор расщедрился на гонорар, но с условием, что продолжу исполнять обе роли, пока не подыщут новую леди Мильфорд. Деньги были очень нужны: из-за бегства обязательно образовалась бы финансовая дыра, а садиться на чью-то шею гордость не позволяла. Воланд не собирался жить в Москве вечно, как и я — терпеть лицемерие.

Вопросов становилось больше по мере приближения заветного часа. Допустим, Мастер писал Евангелие, но вряд ли именно по этой причине дьявол тесно общался с людьми. Неужели за тысячелетия не изучил нас достаточно глубоко? Действительно ли полагал, что атеизм способен переменить души? Но тогда зачем понадобилась я, по рождению крещённая православная христианка, верующая в Творца по убеждениям? Доставлять удовольствие не хотелось — специально наряжаться, одалживать симпатичную одежду, как в злосчастный день фокусов. Решила обойтись приталенным чёрным платьем по колено и высоко заколотыми волосами. А развлекала бы пусть Гелла: создавать праздничную атмосферу было её прерогативой. Я уже не помнила, из-за чего злилась. К указанному в письме времени одолевало волнение, и голову наполняли всякие глупости.

У роскошного автомобиля поджидало знакомое лицо. Худой длинный гражданин в клетчатом костюме, улыбаясь, вежливо распахнул дверцу.

— Здравствуйте, Фагот, — кивнула демоническому компаньону и заняла место в салоне. Там внутри, позади водительского кресла сидел Воланд. Внимание сразу же привлёк блеск изящных очков, однако из-за темноты разглядеть мужчину подробно не удалось. Обтянутая кожаной перчаткой рука поглаживала набалдашник трости.

— Приятного вечера, профессор, — поприветствовала сатану, но ответа никакого не получила.

— Всё готово, мессир, — аккуратно, без капли иронии оповестил товарищ Коровьев, устраиваясь за рулём.

— Едем, — послышалось с левой стороны. От Воланда веяло холодом: он явно не стремился вступать в разговор, а слуга слишком уж опасался мрачное настроение исправлять и потому тоже хранил молчание. Машина набирала бешеную скорость, и хотя я знала — в аварию никогда не попадём, — сердце замирало от тревоги и беспокойства; многоэтажные дома, фонарные столбы, вывески, красные флаги, ларьки и магазины вихрем проносились мимо. Влияние гнетущей ауры уступило удивлению и восторгу от полёта. Припав к окну, я с жадностью наблюдала за уменьшившимися в размерах зданиями, которые оставались внизу. Москва невероятным образом обретала размах. Она охватывала площадь от горизонта до горизонта и казалась бесконечной.

— Подозреваю, у людей такие машины появятся лет через двести, — высказалась, не особо рассчитывая на результат. Однако Фагот не стал упускать возможность и с горячностью поддержал беседу.

— Зачем же столько ждать, любезная Дарья Алексеевна? Технологию изобретут в конце столетия. А впрочем, есть сомнения, что аэромобили выпустят на большой рынок. Если даже у кучеров не получалось избежать столкновения и брички ломались, страшно подумать, что натворят в воздухе сотни тысяч горожан.

— И правда. Куда мы направляемся? — спросила, заметив, что Кремль и звёздные башни быстро удалялись.

— За пределы столицы, — охотно сообщил Коровьев, после чего вдруг приглушённо отозвался: — Мессир?

Рядом шевельнулась окутанная тьмой фигура. Болтовня словно разбудила зверя от спячки.

— Намедни вам не терпелось покинуть Москву, — произнёс низкий голос. — Считайте, желание исполнено.

Эйфория и возбуждение от путешествия по воздуху мигом рассеялись. Я не знала, воспринимать ли реплику Воланда за выражение недовольства или издёвку, но судя по настороженности и вороватым взглядам блондина в пенсне, в предположениях следовало отталкиваться от худшего.

— Барон Майгель планирует вас арестовать, — медленно выговорила в ответ, борясь с пересохшим горлом. — И привлечь к этому делу меня. Пришлось действовать на упреждение: он не из тех, кто принимает отказы.

— Майгель не проблема, — послышалось резкое и чуть более громкое. — Уже нет.

Снова воцарилась тишина. Вспомнилось страшное пророчество Мастера, что наркома скоро принесут в жертву. От твёрдого категоричного тона мороз продирал по коже. Искоса я наблюдала за чёрным силуэтом: живописные пейзажи за окном не так сильно впечатляли, как неприветливый жестокий собеседник. Воланд был задумчив, почему-то казалось, он находился не здесь — не разумом, во всяком случае. Что-то другое гибло под прицелом внимания, пока мы с Фаготом, исключённые из фокуса зрения, обменивались безмолвными вопросами. Спустя несколько минут стёкла очков сверкнули, и кривая улыбка оттянула уголок губы. Меня пригвоздил тяжёлый интенсивный взгляд, от которого хотелось прикрыться.

— Вы ведь родились в Белоруссии, — изрёк Воланд намного деликатнее.

— Да.

— Тогда должны знать, какое наступает время.

Едва ли он имел в виду светские праздники, а христианские после революции отмечали в узких кругах. Пасха вообще состоялась в середине апреля, Троица завершала весну. В начале июня в деревнях, по крайней мере в юности моих родителей, старались не обременять себя работой и запрещали купаться в реках, а ещё украшали лентами какую-нибудь берёзу. Цивилизованное общество нарекло этот сакральный обычай милым народным гулянием. Я посмотрела на мужчину со смесью предвкушения и удивления, переживая мысль о явленных ранее чудесах, громадном коте на задних лапах и, конечно, о природе самого Воланда.

— Русалья неделя, — обронила с придыханием, а поймав в глазах плутовское начало, с воодушевлением выпалила: — Мы увидим русалок?

— Дарья Алексеевна, зачем же портить всё удовольствие! — вмешался Коровьев, задорно посмеиваясь.

— Простите, — я улыбнулась взъерошенному блондину.

— В этом году пересечение миров происходит особенно заметно, — сказал Воланд, после чего убрал трость в дальнюю часть салона и в странном жесте соединил ладони. — Русалки завистливы, они долго пробыли под водой и не простят моей спутнице красоту и невинность.

Консультант внезапно извлёк великолепную узорчатую маску, полностью сделанную из золота, только над прорезями век сияли инкрустированные в металл маленькие бриллианты. Сбитая с толку, я не успела издать ни звука, когда мужчина без предупреждения сократил расстояние до соприкосновения коленей, фактически загнал в угол и, близко наклонившись, принялся старательно завязывать тонкие шнуры в узел, ловко и бережно, чтобы не задеть заколку. Тело каменело и сжималось, но не от испуга, а больше от смущения, дуновения жара над ухом и скулой, от энергии его рук вокруг головы. Я наконец поняла, почему Воланд надевал перчатки. Он бы разломал череп простым нажатием. Человеческая плоть, в которую себя облёк, вмещала сумасшедшую по величине силу. Взгляд невольно скользил по его горлу и контуру надменной челюсти. Улыбка профессора отразила лукавство и стала на лице чуть ярче, — знал, как о нём думала, знал, но не говорил ничего по этому поводу.

— Не снимайте, пока гости не разойдутся, — повелел напоследок и отстранился, оставляя на милость снедавшим изнутри эмоциям. Маска от лба до переносицы легла идеально. Воланд взял трость и возвратился в прежнюю темень, но источал совсем другое настроение, даже Коровьев позволил пару весёлых комментариев о русалках. А у меня щёки пылали от фантомных ощущений крепкой ноги, восприятия контраста между мощью рук и нежностью, с какой обращались с тесёмками. Я боялась думать о широких плечах и налёту серебра в тёмных волосах, о бледной родинке над губой и потому сосредоточилась на видах за окном: там снаружи распластался густой дикий лес. Никаких зданий, улиц, дорог. За пределами Москвы граница между землёй и небом в сумерках размывалась. Всё было иным.

Вскоре машина начала снижаться. Мы оказались возле крупного озера в окружении старых высоких деревьев. Над поверхностью в центре водоёма парил терем, — установили его наверняка на сваи, просто вечерняя мгла их скрывала. От берега, где Фагот как раз припарковал лимузин, к строению вёл длинный узкий понтон.

— Мост есть, а тропки нет, — зачем-то сказала вслух, осматривая местность.

— Вы наблюдательны, — Воланд нарушил очарование тишины. — Человеку лучше не заходить в дом.

Еле-еле поборола желание фыркнуть. Нет, в словах собеседника нисколько не сомневалась: в радиусе десятка километров обитали разве что животные, а значит, загадочное сооружение над озером принадлежало тому, с кем встречаться не стоило. Проблема заключалась в другом.

— Самое время для предупреждений, — голосу я постаралась добавить больше сарказма.

— Надо полагать, это проснулся инстинкт самосохранения? — дьявол продолжал издеваться над плачевностью ситуации. Коровьев бы назад не повёз точно, одной из чащи было не выбраться, да и вообще, главную глупость совершила, когда отправилась на 302-бис после сеанса магии: по закону жанра все любопытные девочки умирали.

— Я пойду туда, потому что вам доверяю, — с упрямством сообщила Воланду, проникаясь отчаянной мыслью: «Он позвал сюда, он в ответе за мою жизнь». Надвигающаяся ночь прятала лицо мужчины не хуже золотой маски, но блики очков выдавали их владельца, оповещая, что глаза нацелились отнюдь не на озёрный терем.

— Держитесь рядом, — произнёс через мгновение, уже без насмешки. — И не бойтесь.

Уверенной поступью Воланд устремился по мостику к дверям дома, небрежно постукивая тростью, и я, заполучив бодрый кивок Фагота, с осторожностью потащилась за профессором; клетчатый друг замыкал процессию. Откуда ни возьмись возник новый участник мероприятия — совершенно разбойничьей наружности, клыкастый, в длинной мантии. Хозяину он поклонился с подлинным смирением и учтивостью, а после с важным достоинством процедил: «Мессир, он здесь». Затем цепочка изменилась. Воланд шёл первым, за ним — лихой коренастый слуга, а уж я третьей, что оказалось к лучшему, поскольку Коровьев помогал советами и подталкивал в спину, не позволяя зазеваться. Причин для этого хватало. Деревянная полусгнившая постройка таковой являлась снаружи, а за стенами находился настоящий античный зал с гранитными колоннами и мраморными фонтанами. Под струями плескались нагие девушки, очень красивые, с роскошными волосами до пят. Среди присутствующих выискались и мужчины, но они, в отличие от прелестниц, носили причудливые звериные маски. С замиранием сердца я поняла, что пересекла грань между измерениями, выпала из своего мира в чужой. Одна из женщин, не разгибая спины, проводила хозяина до знатного стола: у изголовья ожидал каменный трон. Богатое убранство не впечатляло дьявола, судя по бесстрастному холодному взгляду, который вдруг стал хищным и страшным, когда обратился в мою сторону. Воланд приподнял руку и жестом поманил к себе, указывая на скамью справа. Глубоко дыша от волнения, я заняла место, где и хотел. Огни на пьедесталах и факелы в форме чаши освещали черты лица, более резкие, жёсткие, чем там в Москве, — похоже, этот пласт бытия приоткрывал духовную составляющую, позволял видеть суть вместо привычной оболочки. Незнакомец в мантии встал слева от Воланда, тогда как Коровьев всё ещё маячил за спиной. К слову, в компании блондина делалось гораздо спокойнее.

Дальнейшее напоминало отточенный веками ритуал. К пустому столу каждая девушка приносила блюдо, воздавала хвалу и пила из одного и того же кубка, который ей протягивали. Что удивительно, на тарелках лежало мясо, мясо и только мясо в разных интерпретациях. Мелко нарезанное, кусковое, со специями, перчёное, прожаренное, с кровью… Воланд едой не интересовался, зато неназванный спутник жадно обглодал кость. Русалки — а это были они, инфернальные и соблазнительные — почему-то смотрели на меня с ненавистью, лютой злобой, портившей им облик. Жгучую красоту от уродства отделяла искра, эмоция, мысль. «Слово обладает властью», — фраза приобретала смысл иного рода, метафизического; здесь чувства и поступки были абсолютно равны, свирепость и потаённый гнев любого превращал в чудовище. Я испытывала неловкость, поскольку точно не желала обижать или оскорблять женщин, а причину их неприязни раскрыть не могла.

— Чудесный голос, не правда ли? — прошептал Фагот, заметив, как заслушалась пение огненно-рыжей дивы.

— Великолепный, — призналась в ответ.

— Вот так и заманивают жертв. Очаровывают незадачливых рыбаков, а после съедают, — клетчатый весьма натурально изобразил огорчение. Поющая русалка вызвала ажиотаж у гостей-мужчин, да и выделялась среди соплеменниц высоким ростом и зрелостью. Секундами спустя объектами моего внимания опять стали тарелки с мясной вырезкой. Худшее предугадывать боялась.

— Озеро в трупах, — вымолвила через силу.

— Зло порождает зло, Дарья Алексеевна, — пылко рассуждал Коровьев. — Сперва бедняжек утопили по приказу волхвов десять столетий назад. Кого по гнусным наветам, а кого из ревности. Вон ту малышку в здешних водах родная мать прикончила. Души эти мстительные, коварные. И жутко голодные!

Собеседник в пенсне неприлично посмеивался, тогда как я не считала убийства забавными. Красавицы не нашли справедливости при жизни, а после смерти их души, скованные собственной яростью, отвергли Бога. «Это очень грустно», — собиралась сказать, но не успела. К столу приблизился неизвестный в языческой разукрашенной маске и просторном халате, накрыл грудь ладонью и низко поклонился Воланду. Тот, закинув ногу на ногу, пронзал почитателя острым оценивающим взглядом.

— Великий магистр, — донеслось приглушённое. — Счастлив предстать перед вами.

— Мы не приветствуем лжи, — с лёгким шипением отозвался дьявол, а затем вдруг повернулся к своему клыкастому приспешнику. — Почему этот человек без подарка? Разве наше покровительство не заслуживает воздаяния?

— Простите, не знал об обычаях, — растерянно произнёс гость.

— Сорвите с него маску, — ленивым тоном приказал Воланд. Какая-то женщина подбежала и быстро стянула атрибут с головы; я во все глаза уставилась на лысого здоровяка, который составлял Латунскому компанию на вечере у директора Варьете.

— Bezauberndes süßes Fräulein, mein Schatz, — профессор улыбнулся мне. — Ужасно не рекомендую Якова Петровича Зуева, члена запрещённого в вашей стране культа. Яков Петрович примкнул к организации два года назад, и с тех пор дела его пошли в гору.

— Чрезвычайная щедрость, мессир, чрезвычайная! — встрял в разговор Коровьев. — Сотни тысяч хранятся в банках по всему миру, в том числе в самом популярном, швейцарском. А кроме того, господин Зуев много раз избегал смерти, используя на врагах магические практики. Кукол-двойников, например.

— Без нас этот навозный жук давно бы гнил в яме, мессир, — вторил другой слуга.

Мягкая мелодия стихла, черноволосая русалка прекратила играть на арфе, — все с жадностью наблюдали за разворачивающимся событием. Я подумала о милиционере в перчатках, который освободил пятидесятую квартиру от Беломута, Анфисы и прочих ненужных жильцов, о Бенгальской, предупредившей, что денег у её попечителей с избытком, и потрясённо воззрилась на неказистого неопрятного изувера-злоумышленника. Он, судя по испуганному выражению лица, никак не ожидал, что будет отвергнут хозяином в праздничную ночь.

— Вы здесь по одной причине, Яков Петрович. Моя спутница, liebes junges Fräulein, отказалась сообщать о вас барону Майгелю, несмотря на угрозу ареста и высылки, — Воланд наслаждался, вбивая каждую фразу, как гвоздь, в крышку гроба сектанта. — Мы не делим с предателями общество и не склонны тратить на них больше времени, чем это необходимо.

— О каком предательстве идёт речь? — откликнулся Зуев, нервничая.

— Да ведь это от тебя Майгель узнал о прибытии мессира в Москву! — страшным голосом закричал демон, потеряв терпение. Затем кротко промолвил: «Как пожелаете», услышав немое распоряжение, и извлёк из-под одежд изящный позолоченный кинжал.

— Яков Петрович не так давно поклялся нам в верности. «Разорвите левую грудь, вырвите сердце и отдайте зверям полевым и птицам небесным», — процитировал Воланд, после чего твёрдо заявил: — Я требую того, что моё по праву.

Гость сделался бледным, точно покойник.

— Бери! — клыкастый пытался вручить кинжал, но безуспешно. Кровь леденела в жилах при мысли, что от адепта культа хотели реального исполнения присяги, претворения обета: он должен был сам проткнуть лезвием плоть или даже исковеркать рёбра и вырезать орган. Я сжалась от страха, безысходности и предчувствия катастрофы. Пальцы скомкали ткань платья. «Ну, что вы переживаете, Дарья Алексеевна», — тихонько защебетал Фагот. — «Лучше пусть за грехи гадюка расплатится, чем мальчики из милиции, которых Майгель взял в моду отправлять к нам на 302-бис, как цепных пёсиков. Пёсики не ведают, что творят, в отличие от Зуева. И барона». А между тем убийца в панике отодвигался от массивной фигуры в мантии, оглядывался по сторонам в надежде на помощь, а потом заверещал:

— Нет! Нет! Вы все спятили! Спятили! А вас, магистр, скоро арестуют. Арестуют! Что же в Германии не сиделось? От новой власти бежали? Так здесь тоже расстреливают!

И захрипел в истерике:

— Боже! Боже…

— У всякого предательства есть истоки, — сурово произнёс Воланд со сдержанным отвращением. — Он хуже, чем атеист, Азазелло. Вероотступник. Не пачкай руки.

Дальнейшее обещало сниться в кошмарах. Грозное утробное рычание и отчаянные крики слились воедино. Кожа у женщин растрескалась, и под нею обнаружилась натянутая на скелет чешуя. Волосы сползали грязными мокрыми ошмётками. Русалки обхватили жертву и куда-то поволокли. Я чуть не задохнулась, когда зазвучал треск ломающихся костей. Гранитные колонны расплывались, и вместо них обнаружились деревянные балки. Мраморные плиты, фонтан пропали, остались какие-то доски, и сквозь щели прорывалась вода. Мы находились в склепе на дне озера. Утопленницы ликовали, Зуев всё ещё истошно вопил от боли. Нахлынуло ощущение, будто оказалась в положении Данте, по воле рока спустившегося в ад, но в моём случае Вергилием выступал дьявол. Я прикипела взглядом к строгому мужскому лицу, исключительно силой воли вынудив себя оторваться от вида гниющего потолка, затхлых стен и сбившихся в кучу тел. Воланд не излучал торжества или насмешки, нет; он наблюдал за реакцией с интересом учёного-знатока, разбирал, что творилось в маленькой человеческой душе. Я не моргала, потому как боялась и его исчезновения тоже, если бы глаза закрылись хоть на миг. Слизистую жгло. И не сразу стало понятно, что звуки борьбы, скулёж и причмокивание при поедании сменила тишина, а сырая комната превратилась в сухую светлую гостиную; с упорством продолжала смотреть сквозь прозрачные стёкла очков на тьму внутри консультанта. Он один мог увести из бездны. Внезапно Воланд смягчился и бархатным голосом снял морок.

— Дай ей выпить, Фагот.

Клетчатый засуетился рядом, прислонил к губам кубок, подбадривая:

— Залпом, вперёд! Чистая, колодезная.

В глотку попала не вода, а спирт. Я закашляла: воздух наконец-то поступил в лёгкие. Под металлической маской скопилась тёплая солёная влага.

— Говорю же, чистая! — восторженно воскликнул Коровьев, пока вытирала рот. Алкоголь топил желудок раскалённым углём. Руки дрожали. Я глотнула ещё, затем ещё и ещё: огненный напиток возвращал саму жизнь.

— Мы не рассчитывали на такой исход, — невозмутимо сказал Воланд. — Иуда не зря мёрзнет в Коците, на девятом круге. Врагу не пожелаешь иметь дело с предателями веры. Все планы из-за них кувырком.

— Ну-с, хотя бы девицы счастливы, — отпустил Азазелло с глумливой ухмылкой. Я с изумлением воззрилась на демона, опасаясь, как бы не стошнило при очередном упоминании о зверствах.

— Оставьте нас. Я обещал даме прогулку.

Оба с поклоном удалились. Обстановка в присутствии одного только дьявола, без свиты, почему-то не разрядилась, а напротив, сделалась томительной и напряжённой. «Идём, mein liebes, здесь слишком душно», — обронил Воланд и решительным шагом отправился через скрипучую дверь наружу. Преодолев скованность, я последовала на слабых ногах за профессором, покачиваясь из-за эмоциональной усталости и чувствуя, что непременно начала бы заикаться, потребуй он участия в разговоре. Тем же путём по понтону добрались до берега, тогда-то облегчение и накрыло приятной освежающей волной. Родная земля встречала колючим песком и благостным травянистым ароматом. Пусть застряла в лесу в ста километрах от Москвы — но это лучше, чем в водяной могиле с покойниками. Знакомая картина, небо над головой и шелест листьев на деревьях немного усмирили сердечный ритм. Я поискала в ночи Воланда: он замер в трёх метрах от меня, опираясь на трость скорее по привычке, нежели из необходимости.

— Вы человек неискушённый, далёкий от жестоких зрелищ и кровопролития, — сухо констатировал факт. — И никак не могли ожидать, что случится на празднике. Я готов наградить за стойкость и предложить достойную компенсацию.

— Нет, — выдохнула, пытаясь справиться с волнением, и пояснила, кивнув на водную гладь. — Я знала, что впутываюсь в историю. Наверняка это лишь малая часть тёмного мира. Обжечься — закономерный результат невыученного урока.

— Вы не жалеете, — заметил консультант.

— Только о том, что плакала.

Кожа под маской начинала из-за слёз зудеть.

— Не стоит, mein Schatz, — мужчина позволил плутоватой улыбке на несколько мгновений появиться.

На озеро наползал сизый туман. Очертания ветхого строения пошли рябью и растаяли, будто и не было странного заброшенного терема, однако я бы поклялась на чём угодно: там внизу на илистом дне разлагалось по крайней мере одно человеческое тело.

— Русалки творят зло в вашу честь, преумножают его на всех уровнях бытия, — сказала профессору, обдумывая интересную мысль о том, как пласты мироздания медленно расцеплялись прямо на глазах.

— Жажда отмщения превращает добычу в хищника, — ответил Воланд и тростью обвёл пространство вокруг. — Эти загубленные души из года в год проживают один и тот же круг ада. И сегодня он вновь замкнулся.

— В сказке Андерсена русалка переродилась в эфирное существо, когда пожертвовала собой ради принца. Круг можно разорвать.

Фигура в пальто приблизилась, и я с опаской подняла взгляд на спутника. Откровенность далеко не всегда сулила успех, а мой болтливый язык и вовсе осмелился бросить вызов. С оскалом Воланд наклонился и торжествующим тоном, смакуя слова, произнёс:

— Тьма никого не отпускает без борьбы. Имейте в виду на будущее.

После чего столь же внезапно отстранился и неторопливо двинулся к прослойке леса. Луна терялась в раскидистых кронах дубов: власть над ситуацией целиком принадлежала консультанту, и в необъятном мраке уязвимость и беспомощность ощущались острее, нежели среди усопших. Мастеру не удалось сбежать, я тоже потерпела неудачу: как птица, билась о прутья решётки, сатана же на клетку настилал покрывало, ограждая от Господа. Странность заключалась и в том, что чужеродные сущности свободно и вольготно вели себя на земле, пока человеческое сердце сжималось от тревоги из-за громадных силуэтов деревьев. Спрятанное в чаще место привлекало внимание Воланда, и я начала понимать силу здешних краёв, когда уловила ритм между шорохом веток, колебаниями травы и стрекотанием насекомых, — в порыве единения они заставляли ветер звучать наподобие флейты.

— Откуда эта музыка? — спросила, не удержавшись от любопытства.

Мужчина прервал шаг. Стволы и окутанные паутиной кустарники врезались в таинственную границу, дальше простиралась равнина. В чарующем благоговении я созерцала вальс крошечных жёлто-зелёных огней в воздухе, растения и цветы повторяли танец, пуская в бледном свете волну. Затейливая мелодия флейты заиграла насыщенно, с бо́льшим упоением.

— Феи обитают не только в Ирландии. Ваши предки называли их вилами и юдами, — негромко сообщил Воланд и поманил рукой, молчаливо приказывая встать рядом. Ноги сами понесли к гордому, грозному идолу, в честь которого в древности совершали обряды. Я почти слышала потрескивание костров, пение и пьяный задорный смех, представляла высоких бревенчатых истуканов и венки на головах девушек. Многовековые дубы помнили и свидетельствовали о временах, когда духовное и материальное тесно переплетались, стирался барьер между явью и навью. Корни хранили кровь верующих. Опавшие листья встрепенулись и закружили под аплодисменты ветвей.

— Это голос самой природы, — завороженно прошептала я.

— В каждом дереве скрыта душа, — отозвался глубоким пронизывающим тоном консультант. — Их жизнь совсем не похожа на человеческую, но это — тоже жизнь. Разум, отличный от вашего. Он говорит на языке вибрации и чувственности.

— Вы уже приходили сюда?

— Впервые — сотни тысяч лет назад. Повсюду росла секвойя, а озеро в размерах равнялось с морем.

В мыслях обрисовывались контуры, нечёткие линии угрюмого зловещего создания, наблюдавшего за переменами в мире. Тогда он не был Мефистофелем, и потомки Авраама ещё не нарекли Противоречащим. Похожий на чёрную скалу, суровый одинокий властитель теней обозревал очаг животворной энергии задолго до того, как люди в отчаянии и страхе произнесли молитву.

— Когда-нибудь вы вернётесь и найдёте не дубы, а красную пустыню, землю безводную и бесплодную на взгляд. Но после заката с дуновением ветра в дюнах запоют сверчки. Старую мелодию они сыграют по-новому.

Я не знала, зачем сказала это. Разве не потому ли, что дьявол останется после великих потрясений, потопа и катастроф в преддверии возрождения цивилизации? Воланд застыл в беззвучии: пришлось обернуться, чтобы прочесть по выражению лица ответ. Лёгкая улыбка на тонких губах начала меркнуть. Отметились на лбу параллельные бровям морщины и складки вокруг рта, скулы и челюсть обозначились чересчур резко. Хотелось отступить, смущение обдало жаром, — но трость дерзко обогнула талию и вонзилась в почву позади меня, икры ощутили холод предмета. Правой рукой мужчина дважды дёрнул за шнуровку маски и грубо откинул золотое украшение. Утратив последнее средство защиты, я могла только смотреть, как он нависает сверху. Оскорбило ли Воланда любование его образом на страницах вечности? Несчастные попытки выяснить, чем являлся по своей сути? Интерес, смешанный со стыдом и боязнью? Я решительно не понимала, отказывалась даже гадать, почему в омутах глаз отражалось сияние, — и не делала ничего для спасения.

В конце концов дьявол заговорил с тягучей, обволакивающей интонацией.

— Чем ярче горит свет, тем сильнее становится моя тень. А потому предупреждаю: если пламя вашей души угаснет, я жестоко покараю за это.

Прикрытая перчаткой ладонь мазнула аккурат между животом и грудной клеткой, вынудив чуть ли не закричать от неожиданного и незнакомого чувства. От жеста угрозой не веяло, скорее, он смахивал на дружеское прикосновение, как если бы Мастер потрепал по волосам. Воланд перед уходом дотронулся до священного, до самой души, царапнув краем ногтей оболочку. И пока я ссутулилась и тяжело дышала из-за странного вторжения, — нутро настигла паническая дрожь, — собеседник растворился в ночной темени.

Из прострации помог выбраться гудок автомобиля: на поляну выехал лимузин.

Фагот, приплясывая, распахнул дверцу.

— Садитесь, садитесь, Дарья Алексеевна, — трещал над ухом. — Вас очень утомил праздник?

— Всё хорошо, — борясь с хрипотой, я замолчала на пару мгновений, после чего добавила: — Было познавательно.

Блондин вытащил откуда-то изумительное нарядное пончо и надел на плечи, прежде чем заняла место в салоне.

— Вот, пока не простудились, — объяснился с озорным смешком. — Холодает! Не хватало ещё с температурой слечь.

Спорить желания не возникло. По коже действительно ползли мурашки, а кашемировая ткань, отороченная пышным густым мехом, омывала приятным теплом и убаюкивала. Через минуту взлетели. Из-за мягкого шума двигателя накатывала дрёма. Луна на звёздном небосклоне казалась слишком большой и белой.

— Его ведь с самого начала планировали принести в жертву? — спросила у Коровьева. — Я про Зуева.

— Ах, — кивнул клетчатый. — Ну, предатель запросто мог отдариться.

— Вырезать сердце? Вряд ли.

Внизу лес выглядел бескрайней горной грядой.

— Поправьте, если ошибаюсь. По традиции кто-то из гостей предназначался на корм русалкам. Женщины думали, я стану их ужином, поэтому и смотрели так страшно. А убийца до последнего не верил, что говорит с… с сатаной.

Фагот весело фыркнул.

— Даже тому, кто ратует за правду, бывает трудно её признать, — промолвил с хитрой улыбкой.

— Вы о Мастере? Он продолжает писать роман? — выпалила с излишней горячностью, хватаясь за спинку переднего кресла, а услышав тишину, твёрдо заявила: — Всё равно ведь выясню.

— Мы не сомневаемся, Дарья Алексеевна. В палате ваш друг работает продуктивнее, нежели в подвале. И кстати, кое в чём вы допустили неточность. Хорошо, что мессир спрятал личико под маской, а иначе вас с большой охотой утопили бы в следующем году.

— За что же?

— Обычно самой очаровательной русалке он позволяет выйти на сушу. Не навсегда, разумеется. До первых лучей солнца.

Глава 8

Я любовалась нежными руками мамы, сиянием света в волосах, когда заметила позади движение. На пороге застыл отец. Он прислонил палец к губам и подмигнул, призывая не выдавать его появления в классе. Мать продолжала наигрывать Вальс дождя на фортепиано, а я не могла оторвать взгляд от нежданного посетителя. Вернулся. Живым. Бодрым, как всегда, скрывающим за улыбкой тяжесть утрат и кровавых зрелищ, чему стал свидетелем на войне. «Прекрати вертеться», — послышался строгий голос. Но разве мог ребёнок усидеть на месте, когда хотел объятий, тепла и заверений в том, что всё будет лучше прежнего? Потому не удержалась, перелезла через скамью и побежала к дверям, хотя урок не окончился. Мама кричала вслед, а я уже забиралась к отцу на плечи, и вот так, кружась, цепляясь друг за друга, мы танцевали от школьного двора до посёлка.

— Прежде чем бороться с Тьмой, нужно победить её в себе. Величайшая битва здесь, — сказал этот высокий красивый блондин и накрыл сердечко широкой ладонью.

— А ты победил Тьму? — спросила, щурясь от солнца.

— Боюсь, моё сражение только начинается.

Через секунду отец метался на постели, весь мокрый, и бормотал бессвязное. Не успела оказаться в спальне, как мама, исхудалая и растрёпанная, громко потребовала:

— Выйди. Выйди!

Уставший от мучений, с красными воспалёнными веками он обнаружил дочь у кровати, и выражение глаз внезапно обрело ясность, совершенно преобразилось.

— Я навлёк на себя гнев ангела, — прохрипел из последних сил.

— О чём ты говоришь?

— Ангелу смерти не нравилась моя работа. Но всё уже позади. Я помирился со старым врагом.

Из сна прорывалась сквозь толщу воды, прикладывая волю, чтобы сбросить оцепенение и тяжёлый, окутавший сознание морок. За окном рассвело, часы показывали девять. Следом нахлынули воспоминания о минувшей ночи, чешуйчатых девицах, парящих огоньках и странных словах Воланда: всё это казалось фантазией, однако меховое пончо тут же намекнуло на обратное, — и русалки были, и убийство, и прогулка по чёрному лесу. Стоная и прячась под одеялом, с налётом обречённости подумала о раздвоении реальности, с чем решительно ничего не могла поделать: стены коммуналки, предметы быта, шум у соседей и виды зелёного дворика представляли один мир, безопасный, хотя и сумасбродный, нелепый, тогда как магия открывала другой — чуждый, пугающий, но привлекательный по своей правдивости, по которой я, надо признать, истосковалась. Третьим миром грозили стать видения разума, встречи с давно умершим человеком. Искала ли душа лазейку из тупика или же это сказывались неприятные впечатления, превысившие некий предел? Жизнь превращалась в борьбу. Я хотела кофе, и папиросу, и тишины, но кухня уже принадлежала Светлане. Она заулыбалась, наблюдая, как заваривала воду, и когда несколько минут спустя, добив последнюю банку из торгсина, села с чашечкой на колченогий табурет, девушка продолжала давиться смехом.

— Хорошее настроение? — поинтересовалась у соседки. — Что случилось?

— Это у тебя надо спросить. Лимузин. Шубка соболиная. Кто там у нас в Беларусь собирался?

«Отлично. Не хватало для полной картины сплетен о богатом немце», — потешался внутренний голос.

— Понимаю, как это выглядит, — вздохнула в ответ и обожгла горло глотком крепкого молотого. Вопреки здравому смыслу в теле нарастал жар, и пока мысли преступным образом не коснулись Воланда, вину торопливо списала на кипяток. Достаточно и того, как аккуратно мужчина надевал маску, позволив проникнуться мощью облачённых в перчатки рук, и использовал трость, чтобы не ускользнула от близости.

— Ой, неужели? — от Светы реакция не укрылась, но подруга только головой качала. — Ладно уж. Состоятельных поклонников иметь не стыдно.

— Это не поклонник.

Переубедить бы не получилось всё равно, любой довод она принимала за сущую нелепицу, а потому я изобразила увлечение кофе и забытой на столе газетой. Как-то неожиданно пришла идея, что точно так же посчитала предательницей Маргариту: письма с её адреса служили не бо́льшим доказательством измены, чем роскошный автомобиль — романтической связи с иностранцем. Мастер верил этой женщине. Я почувствовала себя неуютно из-за того, что позволила барону осквернить грязным языком их любовь, поддалась на провокацию, судила о музе лучшего друга, отталкиваясь от мнения не кого-нибудь, а шпиона и крысы.

— Ну, раз не поклонник, поносить дашь? — сострила Светлана.

— Нет.

— А говоришь, не поклонник!

Почему-то представлять на ней подарок было отвратительно, хотя мы часто помогали с выбором одежды. Делиться накидкой не согласилась бы ни на каких условиях, и не потому что жалела мех, — я ценила покровительство Воланда, пусть даже причины его поступков оставались непостижимыми.

— Это другое, ясно?

— Как скажешь! — весело откликнулась соседка, получив достаточно убедительный аргумент в пользу романа с немцем.

После завтрака отправилась на Арбат. Хотелось проверить теорию: писателя арестовали не очень давно, и если отношения для Маргариты действительно что-то значили, она бы околачивалась возле обшарпанного дома с полудня, примерно в тот же промежуток времени, когда по обыкновению Мастера навещала. Возможно, я идеализировала любовь, для понимания чувств ссылалась на подвиг жён декабристов, на персонажей, которые потратили лучшие годы в надежде вновь увидеть партнёра, — и с наивностью ожидала подобного от неё. Летом стройка шла активнее, и в уличной кутерьме не сразу обратила внимание, что калитка во дворик распахнута настежь. В подвальную квартиру рабочие затаскивали крупную новенькую ванну. Там же у входа суетился Алоизий Могарыч, указывал, куда и как мебель поставить, ещё и ругался на неаккуратность.

— Вот это номер, — сказала я, оглядывая творившееся безобразие. Проблеск смущения и отчётливого опознаваемого испуга на молодом лице разбудили негодование, даже свирепость; неужели из миллиона москвичей, да вообще из всех людей на планете именно он воспользовался неудачей и покусился на имущество Мастера? Алоизий озадаченно пялился, раскрыв рот, затем взял себя в руки, отринул наваждение, — стыдливость за грех смыло алчностью и желанием утвердить право на территорию. Мне стало интересно, всегда ли режиссёр притворялся борцом за справедливость. Ведь это требовало усилий — играть вдолгую, склонять к митингам, находить слова поддержки, пробираться в личное, чтобы в итоге сорвать куш. Паренёк не производил впечатления хитрого махинатора. Или дьявол был прав: я ничего не знала.

— А ты что здесь делаешь? — бросил Алоизий с крайне неуверенной претензией, готовый защищаться в случае неудобных вопросов.

От гнева в висках пульсировало, по венам тёк яд, смешанный из обиды и отвращения. Я смело шагнула навстречу старому знакомому, плавной поступью двинулась в глубь придомового участка.

— Где же советская гостеприимность? Разве мы чужие друг другу? Не так давно вино пили вон в той беседке. Забыл?

— Нет, не забыл.

— Обустраиваешься? — с кривой улыбкой спросила. — Не боишься, что хозяин вернётся?

— Так он же… — соперник проглотил фразу и робким жестом почесал затылок.

— Где?

Алоизий вздрогнул и, нервничая, осмотрелся по сторонам.

— Прошу, уходи. Сейчас нет смысла это обсуждать!

В уме что-то щёлкнуло, перевернулось: зверь почуял слабину добычи.

— А чего переполошился-то? Если въехал на законных основаниях. Наверняка и бумаги имеются, — вкрадчивым тоном сообщила, и собеседник, заикаясь, ответил:

— И-имеются.

— Тогда страх откуда? — припечатала Алоизия. — Знаешь, не слышала я раньше, чтобы за кляузу и клевету жильём одаривали. Между нами, по-свойски, назовёшь имечко, к кому в НКВД обратиться за квартиркой?

— Ты не в себе, — пробормотал режиссёр. Нижняя его губа лихорадочно тряслась.

— Имя! Кто подвальчик отдал за донос. И больше не пересечёмся, обещаю.

— Хватит, убирайся! — он попробовал схватить за плечо и вытолкать обратно на улицу. Зря. Терпение иссякло.

— Я не говорила, мы теперь с Латунским крепко сдружились, — ввернула с особым, едким удовольствием. — Он такие статьи шикарные пишет, настоящий талант. Я ему шепну, чтобы про твоё кино тоже начеркал опус. «Воинствующим старообрядцем» история не ограничится. Одного мастера уничтожили, пора за нового браться. Искусство требует жертв.

И после торжествующе добавила:

— Ох ты, злодействовать совсем не сложно. Как бы во вкус не войти.

Могарыч отпрянул. Ошеломлённо уставился, словно впервые увидел. Не рассчитывал получить змеиный укус от воспитанной девушки: но ведь в погоне за выживанием жертва превращалась в хищника.

— Он не энкавэдэшник, — тихо промямлил и ткнул пальцем в небо. — Кто-то из… Имени не назвал. А по внешности, ну, не выделяется ничем особенным. Серенький, невысокий. Неприметный, хотя и симпатичный. Сказал, проблем не будет, если сделаю как надо. А иначе за участие в контрреволюционной группе присел бы на…

Детали мозаики склеивались в единое полотно. Алоизий проглотил фразу. Магадан, Соловки, Колыма давно являлись ему в кошмарах. Злость отхлынула. Несколько мгновений я молча взирала на растерянного кучерявого щенка — иное сравнение в голове не отразилось, — припомнив, что парень терзался из-за арестов и таинственного исчезновения коллег. Трусостью и тщеславием просто-напросто воспользовались.

— Месть — блюдо, которое подают холодным, — озвучила вердикт. — Это муж Маргариты.

— Любовницы? — Могарыч задохнулся от удивления.

— Вот почему у Майгеля письма с её адреса, — с усмешкой кивнула собственным мыслям. — Ловко, ловко. А где наш герой? В какой клинике?

— У Стравинского, — выпалил Алоизий, и когда я, выцепив желаемую информацию, направилась к калитке, вдогонку воскликнул: — Постой, а как же…?

— Латунский?

Жалкий тщедушный тип уже не вызывал яркого возмущения. Только досаду и брезгливость, пожалуй. Прошлое не вернулось бы, покинь он дом на Арбате, а грядущее и так не сулило ничего хорошего. Долго бы иуда упивался возможностью спать, есть и мечтать в святилище Мастера, которому наверняка завидовал? Какие сочинил бы сценарии на месте преступления?

— Человек главным образом себе враг, — ответила я, глядя на потускневшее лицо. — Расслабься.

После столкновения с Могарычем возникли интересные идеи. Стало понятно, почему Маргарита присутствовала на премьере «Коварства и любви»: её наказывал муж, вынудив прийти туда, где раньше учитель работал. Кремлёвский чиновник метил углы, как псина. А во-вторых, из-за Воланда я менялась. От восприятия окружающего до отношения к людям, облечённых властью. Бить врагов их же оружием диктовала дерзость, которую в прежние времена удавалось обуздать. Дьявол снял внутренние предохранители, высвободил животное начало. Я наслаждалась, когда угрожала уничтожить репутацию Алоизия, смаковала превосходство над противником. Выискивать брешь и угрожать было нетрудно. Куда важнее — в диком порыве чувств не пропустить суть проблемы. И не перегнуть палку. Одно дело — выводить на чистую воду, совсем другое — причинять боль. Могарыч заслуживал презрения, но не более. Мстить инструменту системы бесполезно.

О докторе Стравинском я не слышала, в принципе не касалась вопросов медицины; не хотелось соваться в клинику для душевнобольных без предварительно собранной информации, что это за организация, правда ли там помогали или оказывали услугу политической верхушке, удерживая неугодных за решёткой. В Варьете, что удивительно, о больнице, да и о самом Стравинском, кое-какое представление имели благодаря Ивану Бездомному: того как раз увезли из «Грибоедова» по адресу за пределы Москвы. К врачам дебошира доставил Саша Рюхин, МАССОЛИТовский поэт, и он же был единственным, кто с главой клиники общался. Брюнета часто видели в ресторане пьяненьким: злые языки успели доложить, что с творчеством у Рюхина не ладилось, заказы не выполнял, да и вообще с апреля-месяца бездельничал. Не сегодня-завтра лишился бы членства в литературной ассоциации. В который раз меня поразила осведомлённость наших интеллигентов друг о друге, о секретах личной жизни. Жаль, никто не писал книгу о причудах МАССОЛИТа, получился бы замечательный сборник сатирических историй. Поэта я нашла вечером, как и предполагала, в гнездовье стервятников. В «Грибоедов» не попала из-за отказа от билета ещё тогда, в роковой вечер знакомства с интуристом, поэтому попросила администратора позвать Александра во дворик.

Разговор отнял пятнадцать минут, две папиросы и тонкую пачку купюр.

— Опять коридор с синими лампами, белые халаты, санитары, ампулы… — нашёптывал патлатый мужчина, шумно вдыхая табачный дым. — Зачем вам туда, Дарья Алексеевна, зачем? Хуже места на свете нет.

Нужда в деньгах победила низменный противоречивый страх перед иглами и ремнями на кушетках, заточения и своего бессилия. Рюхин согласился отвезти к Стравинскому — привык к вкусным блюдам и алкоголю, а в ресторанах бесплатно не кормили, — ещё и заверил, что врач этот вежливый, приличный, открытый для диалога. Но я бы рискнула просить о свидании, даже если бы больницей управлял каратель. Всё ради Мастера.

В путь отправились на следующее утро. Грузовик трясся и пыхтел на ухабах. Саша, чтобы как-то отвлечься, поначалу жаловался на Бездомного, на жуткую неблагодарность товарища, однако полностью того не винил; признался, что на многое уже иначе смотрел, пролетарские стихи находил бессмысленными и вредными для ума. Вот и пил безбожно — осознал в тридцать два года, что растрачивался впустую, верил в глупости, а свернуть на сторону не мог, бросить проклятый МАССОЛИТ и писательство. А я рядом, в соседнем от водителя кресле гадала, сколько же приспособленцев отвечало за будущее советского искусства, сколько людей помимо несчастного Рюхина публиковали свой абсурд ради значка отличия, пока настоящие гении прятались по подвалам в ожидании перемен, а человечество, застряв в развитии и будучи не способным снять с плеч ярмо государственной пропаганды, утрачивало шедевры. «Когда-нибудь должно же это прекратиться», — думала с налётом досады и грусти. К каким последствиям привело бы появление дьявола в Москве? Меня продолжало глодать ощущение надвигающегося Апокалипсиса. Тьма со Средиземного моря грозила накрыть великий город.

За густым лесом и речкой обнаружился трёхметровый забор с караульными будками. Машину пропустили после звонка из пункта охраны в центр. От напряжения Александр посерел, но до входа доехал, припарковал грузовик, а потом и вовсе вызвался составить компанию «на всякий пожарный», хотя от одного вида здания мужчине делалось плохо. Больница, надо отметить, выглядела помпезной: громадный дом с колоннами и балконами очень уж напоминал особняк, правда, не царской эпохи — на зрителя давил ампир массивностью и торжественностью. Назревал вопрос, с какой стати власти спонсировали обычную клинику для шизофреников, вкладывали финансирование в обрамление, украшательства, а также в сторожевые отряды. Если затея вызволить отсюда Мастера и навещала накануне голову, то, изучив ситуацию, поняла, что любой план подобного рода обречён на поражение. Мы прибыли в тюрьму.

Стравинский спустился к парадным дверям в сопровождении санитаров. Неужели и впрямь опасался нападения? Цепные собаки в халатах излучали абсолютную преданность главврачу и готовность ринуться в атаку. Хозяин сего учреждения производил впечатление прозорливого сложного человека. Такому не требовалось запугивать, чтобы добиться желаемого. Светловолосый, с острой бородкой и в прозрачных очках на приятном широком лице, он странным образом обезоруживал и располагал к себе. Рюхин в беседу не лез, маячил за спиной, переминаясь с ноги на ногу.

— Информацию не разглашаем, — пояснил профессор после обмена любезностями.

— А в качестве исключения?

— Никаких исключений.

— Значит, это правда? Интересно получается, доктор. Товарища нашего забирают, а в дом сразу же вселяется доносчик. И после этого я должна на слово поверить в сумасшествие? Особенно после всего, что писатель пережил?

— У вашего друга диссоциативное расстройство личности, параноидная шизофрения. Случай тяжёлый, лечение, предупреждаю сразу, предстоит долгое, — сообщил Стравинский мягким тягучим голосом.

— А ещё две недели назад никаких признаков…

— Ну, откуда же вам знать, Дарья Алексеевна? — моментально прервал попытку усомниться в компетентности. — Пациент жил совсем один. И как вёл себя в обществе, не говорит о наличии или отсутствии заболевания.

— Пообщаться с ним можно?

— Запрещено, — улыбнулся с притворной жалостью и уже поворачивал на мраморной лестнице обратно, когда услышал:

— Позвольте хотя бы посмотреть на друга. Наверняка это можно устроить так, чтобы пациент ни о чём не догадался.

— И что же вы надеетесь увидать? Как мы держим здорового мужчину в кандалах? Пытаем ради удовольствия? — Стравинский целился точно в яблочко.

— Нет. Нет, доктор, — я отступила, проникаясь мыслью, что нахрапом гору не взять. — Скажите, разве вы не хотели бы в последний раз взглянуть на отца, пусть и больного?

На мгновение в серо-голубых глазах сверкнуло сочувствие.

— При всём уважении, голубушка. Не положено, — отчеканил он и, посчитав дискуссию оконченной, шаг за шагом восходил на верхний этаж, куда санитары не пустили бы без приказа.

Оскорбительное «голубушка», треклятая ванна, дрожащая нижняя губа Алоизия, ухмылка барона навалились спаянной кучей, топили мозг горючей смолой. Разочарование и унижение возродили злость, отчаянную решимость и внутреннюю силу. «Я актриса», — рот извергнул отраву. — «Очень известная в Москве. И как вы догадались уже, часто имею удовольствие общаться с иностранными гостями. Самых разных профессий. Один из ярых моих поклонников — доктор из Германии. И ему будет крайне любопытно узнать, почему у музы и вдохновительницы плохое настроение. Лгать не стану: советская медицина жестока к творческим людям, жестока в той степени, что не позволяет близким убедиться в благополучии пациента. Вы уважаемый в СССР врач, но за пределами страны, боюсь, коллеги вас не поймут. А учитывая, как не любят русских за рубежом, репутация винтика репрессивной системы закрепится надолго. Прощайте, доктор».

Рюхин в ужасе сгорбился. Приспешники в белом изумлённо вытаращились. Я медленно начала спускаться по лестнице, когда Стравинский окликнул:

— Стойте.

Блеф сработал. Шах. Сердце яростно колотилось в предвкушении триумфа.

— Мы вместе навестим Мастера, — добавил соперник, вырывая победу из рук. — А по итогу хотелось бы услышать честное мнение, признаете ли его полностью адекватным.

Писатель утратил искру жизни ещё до ареста, перед бегством в Париж; в стенах больницы бродила безразличная, охладелая ко всему тень. Обритый, в пижаме и тапочках, мужчина апатично завтракал в столовой, изредка охватывая подслеповатым взглядом соседей и кивая, когда кто-нибудь громко ворчал или вскрикивал. Я прижалась к стеклу в тщетном старании подавить скорбь. Мастер определённо был нездоров. Часть сознания перекочевала на сожжённые страницы романа. Дьявольское Евангелие поглотило половину души и индивидуальности.

— А если увезти его в деревню? На чистый воздух? — спросила у Стравинского.

— И очень скоро он покончит с собой, — прозвучало в ответ категоричное. — На это указывают все признаки. Вы не врач, судить не можете. А мы такое каждый день наблюдаем.

«А ведь учителя спасли жёлтые цветы Маргариты», — вспомнила вдруг.

— Простите, если обидела. Я говорила неправду, — обронила со вздохом. А впрочем, о гневных словах не жалела: просьбой всё равно не добилась разрешения, так хотя бы возымела успех глупая угроза.

— Дайте угадаю, планировали похищение? — с усмешкой произнёс доктор.

— Так очевидно? — я прикусила губу, чтобы не зайтись истеричным смехом. — Чёрт…

— Моя вам рекомендация: приведите в порядок свою жизнь. Отдохните от Москвы. В сражениях люди не замечают, как теряют самих себя. А за друга не волнуйтесь. Здесь он в бо́льшей безопасности, чем где-либо ещё, включая эту вашу деревню.

И, ободрительным жестом коснувшись плеча, удалился. Мысли почему-то воскресили речи Га-Ноцри: «Я советовал бы тебе, игемон, оставить на время дворец и погулять пешком где-нибудь в окрестностях, ну хотя бы в садах на Елеонской горе. Гроза начнётся». В столице давно бушевала непогода. Я следила за вялой фигурой в пижаме, пока не обозначились санитары, желающие гостей спровадить, и сама, без уговоров и насильственных подталкиваний, вернулась на нетвёрдых ногах к Рюхину. Тот обеспокоенно метался возле парадной.

Накрыло уже в машине. Грузовик покинул территорию, ворота сомкнулись, лишь после этого захлебнулась слезами. Вдох-выдох, вдох-выдох. Глубоко и часто я сипела сквозь рыдания, хватаясь за живот и за грудную клетку, чем немало напугала приятеля. А когда из горла излились мучительные громкие стоны, Саша резко затормозил, чем и воспользовалась, выскочив навстречу ветру, пока не удавилась в жарком прокуренном салоне. Ничего нельзя было исправить: нутро огнём плавили безнадёжность и стыд.

— Воды? — спросил Рюхин спустя минуту и протянул бутылку нарзана.

Организм с жадностью пристрастился к минералке.

— Я как будто второй раз отца потеряла, — сказала поэту, после бури почувствовав себя лучше. — Спасибо.

— Поверьте, вы сделали всё что могли, — с настойчивостью заявил мужчина и аккуратно погладил по спине, а затем вдруг выпалил: — Хотел бы я иметь такого же верного друга и заступника.

Вместо плача зазвучал приглушённый диковатый смех.

— Дарья Алексеевна Покровская. Двадцать пять лет, театральная актриса. Любимый цвет синий, — изрекла в ответ, вытирая влажные после нарзана губы.

— По секрету доложу, мой тоже, — Рюхин ребячливо подмигнул. — А деньги, деньги заберите! Я теперь знаю, о чём писать.

И по дороге на Москву под ритм качки и дребезжания сочинил целую эпопею о крепких отношениях на фоне революции и опалы; я слушала рассеянно, краем уха, и хотя идею одобрила, сосредоточиться на мирной болтовне не вышло. Разумом тянулась к прошлому, к ночной аллее у реки, где Воланд в длинном пальто и щегольских кожаных сапогах напророчил судьбу моего друга: тогда слова о выборе между свободой и воплощением мечты казались непонятными, а ведь получилось, что Мастер от всего отказался в пользу рукописи, между реальностью и миром грёз предпочёл грёзы. За сутки до ареста в тёмном подвале меня оттолкнуло и напугало выражение его глаз — разрушительная сила и абсолютная непреклонность перед прыжком в бездну. Ни в какой Париж ехать он не намеревался, потому и согласился посетить «бал мёртвых» на квартире у Рудского, напился в хлам и стрелял по врагам едкими комментариями.

Мастер был обречён давно.

А в Варьете жизнь продолжалась. Работа не ограничивалась исполнением роли Луизы Миллер, я также играла Варвару, дочь купчихи в «Грозе». Островского быстро вернули после снятия Степана Богдановича с должности, так что скучать актёрам не приходилось, несмотря на перипетии в кабинетах власти. На репетицию, как ни странно, успела и часов до шести помогала Татьяне, коллеге по сцене, вникнуть в образ Катерины. «Луч света» изменяла мужу и покончила с собой, — по правде говоря, героиня вызывала не самые приятные ассоциации. Ненароком даже почудилось, будто в скором времени Маргариту настигнет похожая участь. Я ненавидела совпадения. Боялась принять их за знак свыше. Из-за перспективы опять тащиться в коммуналку протестующе сворачивался желудок. Я засела в гримёрке и в окружении зеркал, нарядов, пуфов и столика с разного рода косметикой, проматывая воспоминания о минувшем, осознала собственную готовность к риску — к совершению ещё одного безумства для изгнания ничтожности, пресного вкуса и уныния. Провела карандашом вдоль линии роста ресниц до уголков век, нанесла сияющие тени и, погадав немного, сменила блузку на платье нежного сиреневого цвета. Волосы распустила.

— Хозяин дома? — задала вопрос Гелле, когда та открыла после звонка, и прислонилась спиной к стене в покорном ожидании отказа либо приглашения. — Я ненадолго.

Мертвенно-бледное лицо девушки вытянулось от удивления. Она бросила опасливый напряжённый взгляд во тьму коридора, улавливая какие-то неведомые сигналы, — в квартире царила тишина, — после чего с напускной вежливостью сообщила:

— Вы можете войти.

В передней было мрачно и пустынно, из комнаты справа в коридор лился жёлтый свет, предупреждая об обитателях дома на Садовой. Гелла весьма тактично спустила сумку с плеча, молча предложив оставить её, и жестом направила в главные покои. Я замерла у распахнутой двери, внезапно почувствовав неуверенность в том, правильно ли поступала: снова ведь испытывала судьбу, будто прошлого опыта оказалось недостаточно. Обстановка соответствовала антуражу средневековой опочивальни: медные канделябры, свечи, звериная шкура на полу, огромный каменный камин. Там же у огня высокое кресло из дерева, искусно покрытого резьбой, занимал Воланд. В бордовом халате с чёрными отворотами вокруг шеи, мужчина находился в точности на своём месте.

— Тот, кто желает зла, в итоге делает благое, а кто с благими целями пытается всё исправить, попадает в ад, — озвучила основную проблему, терзавшую меня целый день. — Здравствуйте, профессор.

С короткой улыбкой он поставил бокал с вином на круглый низенький столик.

— Вселенная — это бессчётное множество забавнейших парадоксов, — произнёс мягким снисходительным тоном. — Один вы назвали. Присаживайтесь.

И, поведя рукой, указал на второй стул возле горящего очага.

— Прошу извинить за вторжение, — обронила на всякий случай, переступая порог комнаты.

— Глупости. Незваных гостей у меня не бывает, — в голосе промелькнули озорные нотки.

«Бедный буфетчик…», — скользнула колкая мысль, и воображение тут же нарисовало красное лицо Фокича. Впрочем, наверное, сама я не сильно отличалась от незадачливого визитёра с червонцами.

— Никогда не видела вас в чём-то кроме костюма и пальто, — зачем-то сказала вслух, устраиваясь напротив Воланда.

— Я ужасно придирчив в выборе вещей и очень ценю комфорт, — признался дьявол, вплетая в речи лёгкий акцент. — Предметы должны служить владельцам. Не наоборот.

Будь ситуация иной, с удовольствием бы обсудила стяжательство и поклонение роскоши. Душевное состояние, тяжесть, горькая смута не склоняли к беззаботной философской беседе, хотя атмосфера — треск поленьев, тепло, томный запах ладана, — странным образом успокаивала.

— Сегодня наши с Мастером пути разошлись. Боюсь, уже навсегда. Теперь встретить его смогу только на страницах романа. Он ведь умрёт, когда закончит работу?

— Освободится, — поправил Воланд, приподняв вверх палец. — Едва допишет последнюю строку, в тот же час познакомлю с главным мучителем, героем Евангелия.

— С Пилатом? — выдохнула удивлённо. — История прокуратора обрывается после разговора с Афранием.

И сразу вспомнила, как на допросе Га-Ноцри он бредил о яде, когда болела голова, а от жары тошнило.

— Лично я думаю, Пилата потом отравили приближённые, — поделилась гипотезой.

— Приближённые? — мужчина уцепился за это, намекая, что хотел бы знать причину обвинения.

— Разве кому-нибудь, кроме самого игемона, было выгодно усугублять конфликт между Римом и Иудеей? Развязывать полномасштабную войну? Первосвященник своё получил: казнь состоялась, раскола среди населения не случилось. К тому же дворец хорошо охраняли, а Каифа не имел влияния на Крысобоя и легионеров, — неторопливо рассуждала я, поглядывая в камин. — Друзья бьют больнее врагов.

— Смерть наступила сразу после глотка вина, — загадочно сообщил Воланд и с наслаждением испил из бокала. Несколько мгновений я всматривалась в лицо под тщательно приглаженными волосами, бегло изучив одинокую бесцветную родинку, чуть выпирающие скулы, широкий лоб и тёмные глаза, способные вынимать из человека содержимое.

— Он сам это сделал, — тихо произнесла в ответ, а в уме изложила суровый факт: «Если бы травили враги, Пилат бы уходил в агонии».

— Примерно через три года, — подтвердил дьявол, откинулся на спинку кресла и, шевеля ртом, чтобы скрыть усмешку, спросил: — Любопытства ради, как вы собирались вызволять друга?

— Ну… — со смущением подмечая, что здесь требовали только честности, какими бы глупыми не были оправдания, с понурым видом объяснила: — Прошлой ночью идея казалась чуть ли не гениальной. Найти владельца машины и заплатить за поездку в Беларусь, подкупить санитара, чтобы устроил свидание. Известить Мастера. Прямо как Левий Матвей с этим своим ножом, будь он неладен… Теперь понимаю, почему ангелы часто плачут.

Похоже, план похищения развеселил Воланда. Во взгляде отразилось безобидное лукавство, и тонкие губы улыбались уже откровенно.

— Расстраиваться нет нужды, — с деликатностью пролил бальзам на раненую больную совесть. — Я говорил Берлиозу, скажу и вам: любую точку зрения отриньте и доказательств не ждите. Достаточно верить. Тот, кто любит, должен разделять участь того, кого любит.

Безусловно, последнее относилось к Маргарите. Женщина не предавала Мастера. Конечно, об этом я знала после некрасивой стычки с Алоизием, а подозревала ещё раньше; мне предлагали совместить любовь, веру и надежду во что-то общее и неразделимое, названия чему человеческий язык не изобрёл. Перепоручить акт спасения и устраниться. Листать впоследствии роман, внимать тексту, как ученик Иешуа две тысячи лет назад — чернильным знакам на пергаментном свитке. По сути ничего в мире не менялось.

За витражным мозаичным окном совсем стемнело.

— Поздно. Пойду, — сказала хозяину пятидесятой квартиры. Услышанное всё равно необходимо было осмыслить.

— Останьтесь на ужин, — внезапно произнёс Воланд с твёрдой непререкаемой интонацией, силой голоса вынуждая сесть обратно. — Сейчас самое подходящее время для знакомства с моей свитой. Бегемот опять настроен на безобразные розыгрыши, надеюсь, присутствие junges Fräulein хоть немного укротит запал этого шутника.

Глава 9

В сложившейся ситуации у меня не было права на отказ, непоколебимость Воланда на корню погашала сопротивление. Потому пришлось избрать тактику молчаливого наблюдения, отслеживать движения хозяина квартиры, по чьей воле вспыхнули свечи в канделябрах на тёмной половине комнаты и показался длинный стол, сервированный на несколько персон, с изящными кубками и золотистыми блюдами. Тут же появилась Гелла с подносом. Платье с трудом прикрывало бёдра девушки, но я уже не удивлялась раскованности актрисы. После в дверях возник высокий светловолосый мужчина в неизменном клетчатом пиджаке и кривоватом пенсне. Подметив, что Воланд покинул кресло, предоставив мне личное пространство, нарисовал на лице улыбку и подошёл. В тот момент я впервые подумала, что обитатели дома 302-бис боялись дьявола, хотя состояли на службе не первый год.

— Коровьева вы знаете. Рыцарь, чародей и шут. А где этот прохиндей Бегемот? — вопрос прозвучал с недовольством, куда грубее, чем когда мы общались наедине. Профессор остановился у настенного зеркала, отражавшего не бордовый халат, а чёрный костюм и рубашку с брошами-булавками для воротника, связанными тонкими цепями; повернувшись, Воланд выглядел уже так, как и двойник за стеклянной поверхностью. Перевоплощение не должно было сильно поражать, не после увиденного в деревянном тереме в Подмосковье, когда утопленницы избавлялись от собственной кожи, и всё же я с трудом отвела взгляд. Тихо поприветствовала Фагота и ускользнула к окну, пока клетчатый с поклоном отвечал: «Бегемот вот-вот будет, мессир». А во дворике, между прочим, сновал некто с папиросой, шаркая и покачиваясь, а потом задирал голову и пялился вверх на квартиру.

— За вами пытаются шпионить, — с иронией сообщила собеседникам, и Коровьев мигом подскочил.

— Ох, не уймутся никак, представляете. Других дел что ли нет? — произнёс скороговоркой.

— А если сюда поднимутся?

— Обязательно, обязательно поднимутся! — ещё и усмехнулся вдобавок. — Каждый день врываются без приглашения. Но ничего необычного не случится, не извольте беспокоиться. Хитрости пятого измерения…

Я собиралась поинтересоваться об этом измерении, тем более что и раньше о чём-то подобном слышала, но вдруг наткнулась на громадного желтоглазого кота, с мордой совершенно бандитской, точно как у пирата, и лоснящейся густой шерстью. Мастер много о нём писал, однако между воображением бесовского зверя и встречей нос к носу пролегала кардинальная разница. Мысли мигом улетучились, и о чём хотела спросить, забыла. Бегемот зашевелил усами, впитывая аромат моего восхищения, волнения и лёгкого веселья. Хвост сделал дугу.

— Что на тебе надето? — раздался резкий голос Воланда.

Кот не оробел из-за сердитого тона, напротив, с гордостью продемонстрировал короткое облачение.

— Мессир, это простая жилетка, — заговорил совершенно по-человечески, чем поневоле вызвал восторг. — Сейчас её модно надевать на званые вечера. Разве бы я посмел предстать перед дамой неглиже?

— Бегемот, как сами можете убедиться, на ровном месте устраивает шоу, — прокомментировал его поведение хозяин, впрочем, без прежнего напускного негодования.

— Нас не нужно знакомить, мессир. Мы с Дарьей Алексеевной давно в близких отношениях.

— Простите? — я опешила, однако тот упрямо гнул свою линию.

— Как? — воскликнул в притворном возмущении. — Ужас, женщины такие забывчивые. Я-то надеялся произвести впечатление!

Внезапно в памяти всплыл эпизод, будто навеянный извне: в подвал загнал промозглый весенний дождь, Мастер разжигал очаг, а вот мне от скуки приспичило донимать арбатского питомца. Он не возражал, устроился на коленях, и пока чесала пушистое брюхо, забавно сучил задними лапами, шутливо отбиваясь от ласки.

— Ой, — выдохнула с острым неприятным смущением, поскольку Бегемот слабо ассоциировался с домашним животным, скорее, был юношей в шкуре кота; знай это заранее, не согласилась бы играть с ним в игры. — Да, определённо произвели.

Следующая посетившая идея заключалась в удручающем понимании: Мастера изучали и держали под контролем до столкновения с Воландом у «Грибоедова». Мохнатый сумел не только обмануть внешним видом, но и втёрся в доверие. Не зря Светка гоняла приблудыша, которого из жалости я прикармливала. Глупые легенды москвичей оказались вполне правдивыми. Впрочем, досадой томилась недолго: зеркало поплыло, и акцент внимания сместился на последнего члена свиты, коренастого рыжего демона, шагнувшего в гостиную прямиком из потустороннего мира.

— Азазелло, моя правая рука, — в объявлении Воланд подчеркнул значимость слуги. Я вежливо кивнула клыкастому мужчине, однако тот взирал исключительно на профессора, игнорируя остальных, и так продолжалось несколько напряжённых мгновений: никто не осмеливался прервать немой диалог, лишь когда дьявол с воодушевлением позвал за стол, Бегемот швырнул Азазелло: «Что опять у тебя с лицом? Наконец-то есть повод для радости, а ты как будто хоронишь кого. Вот, выпей ради приличия!» — и дерзко налил коньяку в бокал. На сверкающих тарелках красовались виноград, дольки ананаса, апельсины, гранат, редкая для советских людей экзотика, соседствовали с ними стейки с жареными овощами, фаршированные сыром и чесноком яйца и помидоры, икра, тушёные кабачки, рулеты. Пахло вкусной едой и пряностями. Ситуация усугублялась тем, что я проголодалась после работы, и стремление сразу на всё накинуться приходилось убивать каждую минуту: из ужина Воланд наверняка готовился сотворить хитроумную ловушку. В мягко-приказном тоне он сказал сесть рядом. Бегемот прошмыгнул на табурет по правую сторону от хозяина и очутился как раз напротив меня. Закруглённые когтистые пальцы, подушечки на лапах отнюдь не мешали орудовать вилкой и расправляться с кусками мяса. Признаться, зрелище стоило того, чтобы рисковать безопасностью. Пользуясь заминкой, кот нашипел сарказма в адрес Азазелло, и рыжий откликнулся:

— Клянусь, сейчас ты на тонком льду.

— Грубиян. Ох, не берите в голову, прелестная Дарья Алексеевна! — посетовал Бегемот с величайшей искренностью, какую не изобразили бы лучшие артисты СССР. — Наш приятель теряется при женщинах. А впрочем, не берусь судить его строго: вы и впрямь создания противоречивые. Во Вселенной не найти никого другого, в ком бы проницательность сочеталась с наивностью, милосердие с коварством, преданность с переменчивостью, и кто вдобавок был бы грациозен, подобно нам, кошачьим…

— Ты, как всегда, о себе да о себе, — мстительно ввернул демон.

— Разве я лгу, мессир?

Взгляды метнулись к Воланду, который, откинувшись в кресле, грел содержимое кубка в ладони.

— У Бегемота хорошо подвешен язык, — произнёс он с нотками одобрения.

Почувствовав облегчение из-за уютной атмосферы и дружеских безобидных колкостей, сразу, как глотнула вина, я выпалила неожиданное:

— Мужчины тоже очень разные. Чем больше отличий, тем интереснее компания.

— Дельное, дельное замечание, Дарья Алексеевна, — защебетал Коровьев.

— Компания богата на личности, каждый присутствующий здесь заслуживает высокой оценки, — ответил Воланд. — Иное, конечно, невозможно. А в продолжение темы, которую Бегемот озвучил: должен сказать, женщины преображаются с каждой новой эпохой.

— Глоток свежего воздуха! — мечтательно пробормотал кот.

— Не перебивай, — бросил ему профессор и продолжил. — Теперь люди совсем одиноки, хотя находятся на глазах у общественности. За всю историю этот парадокс не был распространён в таких масштабах.

— У нас появилось больше личной свободы, — пояснила я, когда консультант закончил, а члены свиты не торопились выражать мнение. — Порой нет ничего лучше, чем побыть наедине с собой. В кои-то веки человек избавляется от стереотипов, пусть медленно, постепенно, но избавляется… от стандартов, мишуры, от всего ненужного, что препятствовало на пути к счастью.

— Вот почему мы наблюдаем огромное количество разводов, мессир, — встрял Бегемот. — Всегда говорил, брак счастью мешает! Представьте, если бы моя жена вдруг решила бежать с каким-нибудь негодяем…

— Это было бы мудро с её стороны, — изрёк Азазелло.

Камень явно летел в огород Маргариты. Но разве она не мучилась осознанием, что потратила драгоценные годы на того, к кому любви не испытывала? И зачем? В погоне за ложными идеалами о семье, которая по факту не состоялась? За деньгами, достатком, удобствами? С выпадом Бегемота я категорически не была согласна, хотя бы потому что повторное замужество собственной матери на поверку вышло куда счастливее, нежели первое — с отцом. И, кроме прочего, сердцем я всё ещё верила в союз Мастера и Маргариты, в их духовную связь. Однако Воланд рассматривал вопрос намного глубже, растягивал в масштабах глобалистики.

— Если снять проблему выживания и необходимости борьбы за пищу и кров, как быстро распадётся человеческий коллектив? — он искусно вплетал акцент, давая понять участникам беседы, к кому конкретно обращался. И они смиренно хранили молчание: Коровьев методично нарезал мясо, шерстяной ложками пожирал икру, Азазелло увлёкся слезами коньяка на стекле.

— Думаю, все начнут жить по новым принципам. А коллектив не распадётся: мы социальные существа, — пришлось с большой неохотой позволить оппоненту втравить меня в философский спор.

— Горожане разрозненны. Находясь на одной жилплощади, едва ли желаете друг с другом говорить, — Воланд с лёгкостью отринул возражения. — Полагаю, степень количества тоже влияет на процесс. В малонаселённых пунктах люди стараются держаться вместе. Но там и выбора не так много.

За плотным слоем авантюрного настроя, задора, азартности пряталась Тьма, голодная и жестокая. Где-то в недрах естества обитало зло, и оно прорывалось сквозь маску харизматичного неунывающего немца. Канделябры, витражи, шёлковая скатерть, треск пламени в камине усыпляли бдительность, перекрывали чувство опасности очарованием. Мотылёк порхал вокруг источника света во мраке. Догадывался ли, что сгорит? Очевидно, подозревал, если даже разумная тварь вроде человека совершала ту же самую глупость, заранее зная, чем затея обернётся.

— Вы рассматриваете свободу как средство уничтожения? — приглушённо спросила я и заполучила пронизывающий до костей взгляд.

— Покорение кажется более привлекательным, — голос Воланда обволакивал. — Оса быстро разоряет пчелиный улей, когда не встречает единодушного сопротивления.

«Общество, расколотое на отдельные единицы, падёт к ногам дьявола», — улавливался подтекст.

— А что потом? Когда разорите улей? — уже почти шептала, не в силах выпустить из поля зрения кипящую, грозную и неукротимую энергию в омутах глаз. Контраст между фасадом и сутью, полярность натуры завораживали: как бабочка могла дивиться расхождению между чудовищностью паука и умением создавать с математической точностью паутину, что подвластно настоящему гению, так и я поражалась сочетанию аристократического достоинства и дикого варварского начала, свирепому первобытному зверю внутри гордого джентльмена. Удовлетворила бы его победа над человечеством или разочаровала? Как скоро острый подвижный ум захотел бы биться за новую цель?

— Клянусь, мессир, одна несмешная, но, как вы изволили выразиться, богатая личность меня в этом веку доконает, — заныл Бегемот, вмиг разрушив отшельническое взаимное созерцание. Я сморгнула и прислонила к губам кубок.

— Уж не просишь ли ты о свободе? — глумливо поддел Воланд, переключаясь на прислужника. — Азазелло будет рад ею воспользоваться, чтобы свести счёты.

— Позвольте, это лишено всякого смысла! — запротестовал кот. — Предлагать свободу тому, кто и так гуляет сам по себе.

— Хитрец, — профессор лукаво улыбнулся, после чего продолжил: — Итак, мы тысячелетиями наблюдали, как пастырь душит паству, кесарь губит народ, а диктатура Римской империи обратила в рабство половину Земного шара. Но времена меняются. Дарья Алексеевна верно заметила, в ход войдут другие принципы. Сколько же лет понадобится, чтобы свободой загубить не только жизни, но и души?

— Мы делаем ставки, мессир? — с трепетом произнёс Фагот.

— Как угодно.

— Вероятно, три сотни, — клетчатый отозвался без раздумий. — Во мне говорит прошлое.

— Двести. Ровно двести лет — и люди никогда не будут прежними! — Бегемот громко ударил по столу.

— Даю сотню, — послышалось от Азазелло.

— Пятьдесят, — с упоением сообщил Воланд. — По истечении пятидесяти лет вы вообще не узнаете этот мир.

От того, с какой страстью демоны обсуждали грядущую катастрофу, становилось физически плохо: пропал аппетит, вино утратило вкус, свечной огонь тоже потускнел, как если бы хотел помочь в сокрытии преступления. Я делила трапезу с хищниками, неумолимыми в намерении отправиться на охоту, и ничто не насытило бы жажду крови.

— Свобода не может быть так опасна, — перечила из упрямства, с врождённой потребностью добычи спастись.

— Желаете пари? — Воланд наслаждался эмоциональной агонией. — Помните в Варьете женщину из первого ряда, которая велела конферансье оторвать голову?

— На всё нужно время, в том числе и ребёнку, чтобы научиться ходить.

— Новые люди — это забытые старые, — повторил он слова Мастера и добавил с искажённым издевательским сожалением. — Вы не научитесь, потому что боитесь самих себя, и боитесь правильно.

Перед глазами замелькали кадры пережитого на сеансе магии, сквозь пелену пробился проблеск отчаяния. Дьявола удалось узреть не благодаря легендам и библейским историям, а через грехи окружающих, их мерзость, алчность и неистовство во вседозволенности. Козырей в рукаве не нашлось, чтобы отразить натиск.

— Пациентам Стравинского, наверное, больно слышать, что проблема в них, а не снаружи. И о необходимом лечении. Чем пороки страшнее, тем хуже методы борьбы с недугом, — произнесла я и вперилась взглядом в блестящий графин: давление Воланда становилось чрезмерным. — Хотя у меня недостаточно опыта, чтобы судить о таких вещах.

Хозяин квартиры переменил положение в кресле, закинул ногу на ногу и беззвучно постучал пальцами по деревянному подлокотнику, как бы перебирая ноты не известной никому мелодии. Полемика его распалила.

— Эх, я тоже в психиатрии не силён, — огорчённо сказал Бегемот. И тем самым разрядил напряжённость момента.

— Когда же ты замолчишь… — сквозь зубы процедил Азазелло, жмурясь от раздражения.

— Не ограничивай меня в правах! У нас тут не восемнадцатый век!

Завязалась потешная перепалка, которую прерывать не спешили. Воланд потягивал вино, я принялась за рулет и овощи, любезно подсунутые в тарелку Коровьевым. Было очень вкусно, и, к счастью, следующие полчаса сидящие за столом посвятили ужину, используя трёп усатого шутника в качестве радио. Коту нравилось провоцировать смех: стоило заиметь внимание зрителей, начинал стрелять остроумными фразами и быстро сочинял о приключениях, причём в подробных деталях, как если бы пережил каждое фантастическое событие. По завершении компаньоны с фальшивой укоризненностью пеняли на выдумки и враньё.

— А знаете, что отличает его рассказы от вымысла? — наклонившись, спросил меня Воланд. Бездонные глаза мерцали озорством. Я вновь ощутила обособленность от веселящихся, иллюзию изоляции, словно между нами и демонической троицей вырастала стена.

— Время, — мужчина улыбался.

— Значит, Бегемот потом воплощает истории?

— Большую их часть.

— Все, все они чистой воды правда! — восклицал кот. — А вот время и есть обман. Самый настоящий обман! И тому имеются доказательства.

— Так можно уже считать, что тебя подвесили на тропической лиане? — задал резонный вопрос Азазелло.

— Видите, Дарья Алексеевна, какая здесь царит диктатура, — застонал балагур и обиженно покачал головой.

Из-за последнего комментария возникло дерзкое непреодолимое желание прояснить кое-какой момент. Или пряное насыщенное вино толкало на неверный путь, или дурной характер, но отступать было поздно. Чувствуя, как сердце точило любопытство. буквально вгрызалось в него, я покосилась на Воланда.

— Интересно, а что случилось бы с Римской империей, с диктатурой, да и с миропорядком в целом, уступи власть кесаря идеям свободы? Если бы Иешуа избежал казни? — я хорошенько подумала, прежде чем сформулировала мысль.

Коровьев резко прекратил жевать. Бегемот изваянием застыл на табурете, но более неожиданным образом отреагировал рыжий приспешник: впервые за вечер Азазелло уставился на меня. Сразу сделалось неуютно, и внутренний голос в знак оправдания вещал, что дарованная свобода выбора дозволяла Понтию Пилату приговорить к смерти разбойника, а не Га-Ноцри, или Иисуса Христа, если ссылаться на библейский источник, не художественное произведение. Я вновь воззрилась на Воланда, беспомощная и уязвимая как никогда раньше.

— Позвольте, мессир, — ответил Фагот, а снискав милость, промокнул губы салфеткой и возбуждённо, в своей темпераментной манере заговорил: — На Востоке есть притча о герое, сразившем дракона. Допустим, иудеи побеждают римлян. Провинция одна за другой выходят из состава государства. Наступает хаос, прямо как в вашу революцию. Миллионы людей сбиты с толку. Им кричат: идите куда хотите, а куда — зависит от вас самих. Разгорается насилие. Зажиточные граждане типа олигархов организуют частные военные группировки, и власть сосредотачивается в руках счастливчиков, кто обзавёлся провизией и оружием. Все взгляды обращаются к зачинщику переворота с вопросом: а что дальше? Ибо после территориального раскола наступает автократия: нужно ведь порядок наводить! Иешуа это предвидел. Мы получили бы не Христа, а Антихриста.

В воображении терновый венец превратился в обруч из лавровых листьев и золота, вместо креста появился трон, тогда же из глубин памяти донеслось роковое: «Всё это дам Тебе, если, падши, поклонишься мне». Назаретянин, Га-Ноцри, бродяга, плотник и философ там в пустыне догадывался: человекобог и земной царь царей систему не сломает, а укрепит, не научит души смирению, а извратит ужасом, как будет перед Апокалипсисом. Пилат знал, спасение заключённого обернётся политическим конфликтом и междоусобной войной, понимал и Иешуа неизбежность жертвования. Наблюдая, как тени играли на лице Воланда, окрашенном из-за свечного пламени в медный цвет, а суровость перекликалась с предвкушением, я с изумлением думала о том, что три перечисленных в Библии испытания обладали воистину страшными смыслами.

— Могу я ещё спросить? — осторожно промолвила, и стоило губам профессора приподняться в поощряющей улыбке, повернулась к Коровьеву. — Вы сказали про пятое измерение. Что его определяет помимо длины, высоты, глубины и времени?

— Фундаментальная сила, заложенная в самой материи, — с жаром отозвался блондин, но затем посмотрел на хозяина с неуверенностью. — Разрешите, мессир?

— Нет, — отрезал Воланд и торжествующим тоном отпустил: — Ответ найдёте в романе вашего друга. Эта загадка дорогого стоит, поверьте.

— Сколько у Мастера уйдёт времени?

— Подозреваю, к Вальпургиевой ночи закончит.

— Что? — вскричал кот, привстав на задние лапы. — У нас вместо танцев будут чтения?! Ах, мессир, увольте! Я не откажусь от шампанского и увеселений с тиграми!

— Бегемот обожает бал ста королей, — с усмешкой прокомментировал Фагот.

— Утомительное мероприятие, — небрежно сообщил консультант, но, похоже, с его мнением мало кто соглашался. Озорник расписывал достоинства приёма, размах, пышность действа и, конечно, участие известнейших мировых музыкантов, клетчатый в пенсне понимающе кивал, а после добавил, что грядущее пиршество обязательно должно превзойти предыдущие.

— В честь чего же праздник? — спросила я, начав сомневаться, имел ли названый бал отношение к шабашу из «Фауста». В произведении Мефистофель знакомил героя с множеством созданий Тьмы и вводил во грех похоти, пусть и не очень удачно; событие вряд ли повторяло написанное Гёте.

— Мы собираем самых отъявленных грешников и мерзавцев в одном месте, — подключился к дискуссии Азазелло и припечатал грубым пронзительным голосом. — Убийц, насильников, отравителей и предателей…

— Я хочу, — произнёс Воланд, и рыжий тут же умолк, — чтобы смысл происходящего вы растолковали сами. Нам интересен свежий взгляд.

— Рекомендую быть внимательнее при ознакомлении с Евангелием нашего господина, — зашептал на ухо Коровьев. — Примените всю свою проницательность.

— Меньшего от рукописи я и не жду, — честно ответила компаньонам и выразила давнюю мысль о работе: — Поставить два зеркала друг напротив друга, получится лабиринт. Такова и эта книга.

— М-м, удачное сравнение, — одобрил блондин.

— Что же, до пасхальной недели почти год впереди, — произнёс Воланд со странно ликующим видом, и у меня сложилось впечатление, что он внезапно проникся идеей, посвящать в которую пока никого не собирался. В глазах окружающих сверкало любопытство.

— Энкавэдэшники целый год будут вас караулить? — я решила прибегнуть к иронии.

— Нет, мы вернёмся на квартиру ближе к сезону, — прояснил ситуацию мужчина.

— Её всё равно не займут, уж Бегемот постарается, — подметил Коровьев, и кот горделиво выпятил грудь:

— Не сомневайтесь, мессир. Чужаки заселятся только через мой труп!

Воланд до конца испил из кубка и сосредоточил внимание на Азазелло: тот позабыл об ужине и на безмолвный призыв ответил долгим многозначительным взглядом, как бы оповещая о чём-то важном, что не касалось остальных. Члены свиты напали на тарелки с едой, старательно игнорируя такого рода общение хозяина с демоном.

— Однако есть и другие дела, — примерно через полминуты изрёк профессор и резко поднялся из-за стола.

— Если угодно, я отвезу Дарью Алексеевну домой, — с осторожностью вклинился Фагот и обтёр губы салфеткой. Я была ему искренне благодарна, поскольку сама бы не попросила о помощи.

— Не сегодня, — возразил Воланд и твёрдо бросил в мою сторону: — Вы идёте со мной.

— Куда же? — выдохнула с удивлением, но дьявол устремился в коридор и даже успел из пустоты извлечь трость. Присутствующие упрямо держали рот на замке, Бегемот так вовсе перчил и солил фрукты, изображая крайнюю степень усердия над процессом.

— Я приятно провела время. Благодарю вас, — сказала троице. Азазелло не реагировал, Коровьев с широкой улыбкой поклонился на прощание, а кот, проглотив ананасы, проурчал:

— Как-нибудь на днях загляну.

От подобного обещания в жилах леденела кровь. Шутки становились аномальными.

— Не обращайте внимания, — смилостивился Фагот и, нагнувшись, щёлкнул безобразника по уху.

«Вообще-то в её доме угощают сметаной», — послышалось перед уходом. Они продолжали ужинать, Гелла же, выплыв из глубин квартиры, накинула на мужские плечи тёмно-синее пальто, а мне подала сумку. Красивое бледное лицо хранило редкую для её натуры бесстрастность. Воланд же вновь напоминал лихого гулящего немца, готовящегося погрузиться в атмосферу советской эпохи. Складки-треугольники вокруг рта, беспечная мальчишеская улыбка, вся эта неугомонность, проказливость возвращали ко времени, когда мы вскоре после знакомства под дождём мирно беседовали у реки, со смехом обсуждали Дворец Советов, коммунизм и будущий эксперимент — сеанс магии. Он счёл забавным покинуть 302-бис по-человечески через парадную лестницу и, поигрывая тростью, бойко пронёсся мимо ребят из милиции, которых шорохи в подъезде обеспокоили и напугали. Признаться, было очень волнительно, особенно когда вблизи обнаружился молоденький вооружённый энкавэдэшник. Дьявол быстро и виртуозно запутывал сознание, и хотя ощутимого вреда не причинял, в метаниях надзирателей и их глупых физиономиях всё равно чудилось зловещее. Я пыталась не думать, что Воланд мог сотворить с моим разумом, если бы, например, разгневался и преследовал цель наказать. Энергетика распространялась на ментальном уровне, охватывала и заражала предметы во дворе, сковывала незримыми цепями. Уже возле трассы потехи ради консультант ослабил нажим, и позади закричали: «Вон! Вон! Смотрите!» — пробудившись от морока.

— Не оборачивайтесь, — невозмутимо велел профессор. Я покорно шла нога в ногу, испытывая восторг вперемешку с ужасом. Милиционеры вот-вот грозили настигнуть, мчались в паре-тройке метров от нас, но вопреки законам физики и логики ничего не случилось: с Садовой Воланд с поразительной скоростью вывел на Баррикадную и Красную Пресню, оттуда — на Звенигородское шоссе и вторую Магистральную, к старым вымирающим домам. Расстояние между районами он сократил до жалкого минимума. Это полностью оправдывало сумасшествие поэта, оказавшегося у Никитских ворот после пересечения Спиридоновки, а сразу за площадью — на Арбате. С ошеломлением и трепетом украдкой я изучала спутника, для которого свёртывание пространства не представляло сложности, и гадала, для чего понадобилось в преддверии ночи являться к обшарпанным гнилым постройкам. «Зачем мы здесь?» — не удержалась от вопроса. Воланд прислонил к губам палец и набалдашником указал на группу за деревянным забором. Под фонарём толпились неопрятные женщины с плачущими детьми на руках, угрюмые печальные граждане, инвалиды с увечьями — все по очереди пересекали порог кривого одноэтажного здания, а у калитки радостно крестились и хвалили кого-то.

— Стоп, это же парткомовский. Как там его…? — тихо прошептала, когда в тусклом свете мелькнуло холёное лицо с жидкими усиками. Владелец отвратительной постной рожи устроил судилище над Мастером, а сам тайно молился вместе с какими-то сектантами.

— Я говорил, от Бога избавиться непросто, — отозвался с хитрым оскалом консультант.

После посещения дома младенец прекратил вопить, и его мать-комсомолка в исступлении и эйфории чуть ли не на коленях уползала на улицу. Многие плакали, но не от горя, а из-за блаженства, невероятного и неестественного экстаза.

— Исцеляющая сила болезни. Парадокс номер три, — сказала я с налётом изумления, поскольку наблюдать такое в атеистической постреволюционной Москве было совсем дико.

Вскоре процессия сирых и страждущих удалилась, и Воланд, перекинув трость в другую руку, направился в дом. В прохладной сырой комнате среди ветхой мебели и тряпья на диване восседала старуха с длинными серебряными волосами. Глаза её как будто зашили нитками. Электрическая лампа заморгала, едва мужчина чёрным изваянием застыл напротив горбуньи, а мгновениями спустя вспыхнула и погасла. Обитель погрузилась в кромешную темноту. Пришлось ухватиться за стену, пока привыкала различать рядом силуэты.

— Изыди! — слух осквернил скрипучий сердитый голос.

— Богатый пожинаешь урожай, — каждое слово сатаны пропитывала издёвка.

— Нечистый, нечистый! — скрежетало в ответ. — Апокалипсис наступит и кончится, знай. Не победишь, нет у тебя силы. А я людей спасаю. Совсем заморил ты бедные души, иссушил, измучил!

— Как же спасаешь, если паства тебе молится, не Создателю? — Воланд стукнул тростью по дощатому полу. — Я проникаю с пороками и грехами.

— Веру смутить хочешь? — прошипела старуха.

— А веришь ли, что громко после смерти прославишься? — с акцентом произнёс дьявол: зубы опасно блестели во мраке гостиной. — Не скоро это будет, но предрекаю: напишут тебе иконы, кости по храмам развезут, и с идолопоклонниками будешь ходить по моему царству. Не по Его.

— Лжец…

— Ты не защитишь потерянных овечек. Сердцем они отвергают Бога, а как известно, свято место пусто не бывает. Но я готов отступить и дам вольную верующим в тебя, только скажи, где спрятано что мне нужно.

— Сожги в преисподней, супостат. Никогда не получишь этого! — заверещала бабка, остервенело натягивая седые пряди.

— Я предупредил, а дальше поступай как заблагорассудится, — оповестил с притворной безмятежностью профессор: тени вокруг его фигуры дёргались и плясали, словно желали напасть на безумную женщину. Она ничком повалилась на ковёр, продолжая истошно стонать и ругаясь. Ноги старуху не держали, — не вытерпев жестокости зрелища, я подкралась к ней и, шепча: «Дышите глубже. Ушиблись?» — попробовала усадить на шерстяное одеяло и закутать пледом. Незнакомка затихла, проглотила истерику, а затем потрясённо воскликнула:

— Что за игры затеял? Эта душа тебе не принадлежит. Удумал-то чего, а? Удумал чего?!

Я отпрянула от слепой и вскинула взгляд на Воланда.

Он переменился. Уличный свет от фонаря обозначил заострённые черты. Всё лицо по неизвестной причине вдруг перекосило: правую часть стянуло ниже. Но не столько это привлекло внимание, сколько яркая мерцающая зелень одного глаза. Облик отражал плотоядное, голодное, жаждущее начало. Потусторонняя сущность пробивалась сквозь ширму, — мы снова созерцали друг друга. Из-за требовательного крика убираться я вздрогнула: перевоплощение вынудило забыть про горбунью, отрезало от реальности. Щупалец-теней поубавилось, а через секунду дьявол оставил дом.

— Лукавый когда увлекается, становится одержимым, — ворчливо пробормотала старуха. — Не подпитывай его одержимость. Не ходи никуда с ним.

— Что вы об этом знаете?

— Вот, запомни: какую судьбу Господь начертает, прими не ропща. Во Тьме не сбережёшься, нельзя туда! — надрывалась она с пеной у рта.

Обескураженная, я поспешила на воздух. Навалилась страшная усталость, вдобавок потряхивало в нервозности. Снаружи похолодало, либо ночная стужа мерещилась из-за пережитого кошмара: мысли адаптировались с трудом. За последние сутки сил истратила колоссальное количество; становилось не важно, с кем Воланд говорил — с пророчицей, целительницей, святой или проклятой ведьмой. От переутомления я чувствовала себя тяжёлой, поэтому и прислонилась к забору, прикрыв веки, пока спутник и палач не загородил фонарь. Внешне мужчина смахивал на прежнего немца-весельчака. Опять нахлынуло двойственное чувство, успокоение на пару с разочарованием. Сорокалетний харизматичный профессор был шкурой, камуфляжем, мимикрией под человека, довольно искусной, но не настоящим Воландом. Маску, сотканную из плутоватого выражения и беззаботной улыбки, надел исключительно для меня. Но зачем? Чтобы жертва не дала дёру? Подпустила ближе? Или он сроднился с актёрством и не умел иначе? Я обняла свои плечи в защитном жалобном жесте, хотя и понимала, насколько дьявол далёк от сострадания к меньшим, слабым созданиям.

— Это должно прекратиться, — вынесла вердикт спустя бесконечно долгие минуты взаимного наблюдения. — Вы, как Оле Лукойе, уводите в иное измерение. Чем больше чудес показываете, тем сложнее возвращаться к людям.

— Зависит исключительно от личного восприятия, — возразил Воланд. — Чем и кем предпочитаете окружать себя, а также от роли в собственной жизни.

— Сколько ролей вы уже примерили? — спросила из желания встряхнуться, нежели любопытства. Калейдоскоп впечатлений отсылал к диалогу в первую случайную встречу под дождём, когда я не могла отвести взор от подвижной мимики и необыкновенного лица за очками.

— Легион, — поведал хитрый консультант, поглощая острое внутреннее противоречие между настороженностью и благоговением.

— А какая понравилась больше?

Зверь наклонил голову набок, после чего выпалил с сардоническим смешком:

— Одно время я занимал место ветхозаветного бога. Требовал в качестве подношения золото и кровь покорённых. Люди не заметили разницы между мной и Сущим.

«Это должно прекратиться», — настаивал голос разума, взбудораженного демонстрацией могущества.

— Да, вы не скучаете, — отпустила шутку вместо того, чтобы попробовать разорвать пагубные узы.

— Пока я здесь, весь следующий год буду посещать разного рода мероприятия, — деликатный тон лишал возможности увернуться от хищных загребущих когтей. — На некоторые приёмы одному являться не принято. Предпочитаю вас в качестве компаньона. Не тревожьтесь, взамен обещаю полную безопасность. Никто не посмеет тронуть mein hübsches Fräulein.

Комплименты на иностранном языке обладали поистине магическим свойством: не только соблазняли довериться, но и напоминали каждый раз, что имела дело с Мефистофелем.

— Я чувствую, что ввязалась в игру, правил которой не знаю.

— Правило лишь одно — моё слово, — непреклонно промолвил Воланд. Где-то неподалёку находилась горделивая и агрессивная часть него, которая покушений не терпела.

— Русалки пусть не навредят, но я не буду в безопасности от вас, — парировала с упрямством.

— Риск есть в любом деле. Но вы же любите приключения? — он искушающе улыбнулся.

Сердцем догадывалась, противник всё предрешил заранее, а иллюзию выбора предоставлял, чтобы не вызывать панику: с оскорблённым достоинством сатана отмёл бы отказ и выкинул какую-нибудь дикую штуку, чтобы на следующий день или в крайнем случае послезавтра со слезами умоляла рассмотреть кандидатуру в партнёры. Я не была столь наивна, чтобы полагаться на лесть и обходительность того, кто тысячелетиями назад изображал Господа. Воланд не разрешил покинуть Москву до русальей недели: не похоже, что после увиденного на озере и позднее на 302-бис он бы позволил добыче сбежать.

— Только до Вальпургиевой ночи, — озвучила условие. — И я прочту роман.

— Обязательно.

Рукой в знакомой кожаной перчатке мужчина поманил к себе. Едва сделала пару осторожных шагов, как жёсткая сильная ладонь опустилась на позвоночник: тёплая волна тотчас прокатилась по спине. Мышцы и суставы расслабились, тело не знобило, не лихорадило на ветру, зато одолевала сонливость. Воланд повлёк прочь от заброшенных домов, полных тараканов, крыс, странных мистических личностей и преступных элементов, и пока мы синхронно двигались обратно к цивилизованной части города, я старалась постичь манипуляцию с физическим состоянием — и власть над восприятием вещей. Маска бодрого энергичного интуриста лучилась удовлетворением. Резко захотелось настроение подпортить: согласие на совместный досуг вовсе не означал, что буду под него подстраиваться и исполнять любые капризы, точно безмолвная Гелла. Профессор уронил взгляд, ирония лезвием разрезала краешек губ: дьявол улавливал мысли, и чем яростнее я отстаивала границы, тем задорнее бушевало пламя и теснее к хребту прижималась чужая ладонь.

— О какой вещи вы спрашивали ту женщину?

— Это большая тайна, — произнёс Воланд, после чего с моей стороны последовал вздох разочарования:

— Ещё одна?

— Недавно обнаружили кое-какой артефакт при раскопках, — не сразу, но змей всё же утолил любопытство. — Обычно в таких случаях говорят: «Я бы многое за него отдал», но, как вы успели убедиться, Тьма не поступается интересами, она забирает желаемое. По праву превосходящего.

— Вы не единственный, кто борется за артефакт?

Вместо опровержения ребяческого абсурда Воланд с ехидством сообщил:

— Конкуренция обостряет аппетит.

Буквально за углом начиналась новая Москва. Триумфальную и изысканную, её озаряла яркая иллюминация. На фоне монументальных зданий с карнизами, рядами колонн, портиками и барельефами, павильонов и памятников в торжественных победных позах, широких улиц и площадей маленький человек мог почувствовать себя особенным, приобщённым к великому, вечному. Преемница Рима преображала достоинство в тщеславие и чванливость.

— Всё это через тысячу лет исчезнет, не так ли? Другая столица унаследует старые имперские традиции.

— Новый Ершалаим, новый Вавилон. С каждым разом красивее предшествующего, — отозвался собеседник с неназойливым акцентом.

— Многих бы покоробило сравнение. Люди считают Ершалаим священным.

— Тогда им стоит поберечь его. Драгоценную вещь держат под замком, чтобы не осквернили и не сломали.

Сноровистые пальцы внезапно скользнули наверх, забрались под волосы и легли на шею. С замиранием сердца я остановилась; внутри всё сжалось от ощутимой хватки на мягких уязвимых местах, впадинах и пульсирующей сонной артерии. Действие скорее смущало, чем пугало: подобным образом никто ещё ко мне не прикасался. И вырываться было бесполезно, раскалённая рука мигом превратилась бы в железный обруч, посмей дёрнуться. Чувствуя, как безбожно сдавала позиции, почти не дыша, я ожидала продолжения, однако Воланд быстро отпустил. Повеяло прохладой. Услышать объяснение нелогичной выходке, в одинаковой степени угрожающей и интимной, не довелось.

— Ваш? — произнёс консультант, когда пределы видимости расширились, и растревоженный опьянелый разум кое-как опознал бульвар, металлические рельсы, тощие деревья и кованую оградку. Удивительно, но в поздний час трамвай ездил: судя по номеру, направлялся прямиком в район, где жила.

— Теперь даруете свободу? — спросила у своего тирана и стражника.

— Хватит на сегодня авантюр, — категорично заявил Воланд, чёрными пронзительными глазами наблюдая усталость и моральное истощение. Я робко воззрилась в ответ, понимая, что для дуэли не годилась. Серьёзным оппонент пробыл недолго, не утерпел от подначивания.

— Расстояние в нашем случае не определяет фактор разделения, — добил с порочной улыбкой. — Приятных снов, mein Schatz.

Глава 10

Следующие две с половиной недели выдались безумными, и у этого безумия был захватывающий сладкий вкус. Я любила каждую минуту, потраченную на создание чего-то правильного и запретного, а сладость испытывала оттого, что нами не могли командовать: жажда свободы вдохновляла на невероятные вещи. Демоны и магия не тяготели над сознанием, куда важнее казалось воплотить проект в жизнь, победить врагов здесь и сейчас. Всё началось с приглашения Тани и Андрея провести вечер в компании коллег и знакомых со съёмочной студии. Естественно, никто не знал, что судьба сделает крутой поворот, и из жалоб на комиссию и оплакивания сюжетов, погубленных волей вышестоящих лиц, разговор плавно перетечёт в маленькую идейную революцию. Молодой сценарист Константин, давний друг Андрея, места себе не находил после отказа брать в работу его мюзикл, хотя для запуска на экран ребята многое уже придумали и написали, включая песни. Кто-то опять усмотрел критику власти, либо Костя обрёл соперников среди членов партии, — по правде, молодёжь не столько волновали причины неудачи, сколько обрезанные крылья, боль за своё детище и невозможность развиваться. Вспомнили вдруг Мастера и его «Пилата». После нескольких бокалов холодного пива созрела мысль послать руководство к чёрту и реализовать проект собственными силами, на голом энтузиазме. «Почему кучка бездарей решает за меня, какие книги читать, кого любить, что есть и как одеваться?» — возмущался Андрей., а затем под восторженные аплодисменты громко поцеловал в губы Татьяну. — «Хватит! Они ещё не поняли? Это я — будущее! Мы — будущее!» Скандировать лозунги перед двадцатью обормотами, возомнившими себя великими, было так же опасно, как пытаться алкоголем погасить переживания последних нескольких дней; я вошла в раж и, наслаждаясь яростным чувством протеста, выпалила:

— Можно организовать театр. Собственный.

Повисла тишина, а потом резко понеслось:

— Ещё лет пятнадцать назад в стране полным-полно было народных театров.

— Верно-верно. Государство всё к рукам прибрало.

— Нужна ведь площадка, площадка…

— Шекспир вообще на поляне у леса ставил пьесы. И выступал в трактирах.

— Ты это к чему?

— Мы можем играть где захотим. В парках, кабаках, ресторанах.

— Истории должны жить.

— Я не для того учился, чтобы вечно о трактористах писать.

— Актёрам нужен вызов, или мы застрянем в одной роли, — к перекличке присоединился мой голос, и завороженные затеей ребята кивали в ответ. — Первая же работа пусть будет совершенно иной, не похожей на спектакли в Варьете.

Постепенно дошли до горячего обсуждения постановки: всю ночь дома у Кости читали его пьесу, а ближе к утру появилась более-менее внятная её интерпретация. Спали там же на полу, как тюлени, а следующим днём загадочно перемигивались: отныне нас связывала общая тайна, я бы сказала, сакральная, и это страшно увлекало. Мы готовились показать миру то, что не пропустила цензура, начинали с малого в надежде на дальнейший размах предприятия. Официальные репетиции сменялись неофициальными, по окончании уроков хореографии наша маленькая группа задерживалась в наполненном зеркалами зале и усердно тренировалась. Никто не ограничивал и не диктовал правила, не ругал за излишек раскованности и особенно за отказ от традиций в пользу эксперимента. Поскольку события в произведении разворачивались в Бухаре, я предложила смешать классическое танго и восточный танец живота, змеевидные движения рук, бёдер вплести во взаимодействие с телом партнёра. Песни решили исполнять после закадрового голоса рассказчика. Реквизитов использовали по минимуму во избежание эффекта дешёвой самодеятельности, упор сделали на костюмы: приехали к Лидии Семёновне с тканями и эскизами, а там на месте за чашечкой чая в компании профессиональной швеи наваяли новые образы. Я играла могущественную султаншу из соседних земель, куда Андрей, он же Тахир, отправился после изгнания, наказанный за любовь к девушке из влиятельной семьи. Любовь расцветала и в реальной жизни, поцелуй на вечеринке ознаменовал начало бурных отношений, за которыми все с удовольствием наблюдали. Чем стремительнее развивался роман, тем труднее Татьяне было убедить зрителя в страданиях из-за разлуки. Мне тоже непросто давалась задача проявить пламенную страсть к юноше — это отличалось от платонической возвышенной любви, — и продемонстрировать публике преодоление тёмных желаний. Султанша всячески соблазняла Тахира, но в конце концов поняла, что её попытки не только бесплодны, но и причиняли человеку моральные муки. Она отпустила возлюбленного с условием, что тот вернётся на родину и добьётся женитьбы на главной героине. Из лоскутов и цепочек Лидия Семёновна скроила экзотический наряд в сочетании карминно-красного и оранжевого оттенков: он состоял из длинной тяжёлой юбки и туники до локтя, что намекало на силу, свободный нрав и чувственность моего персонажа, тогда как Татьяну одела в белоснежное — символ невинности, покорности родителям и религии.

Порой я думала, что нам следовало бы поменяться ролями. В воспалённом мозгу неведомая ранее фигура лирического героя, к которому обращалась в песнях, обретала конкретные черты, волей-неволей мысли обрисовывали тёмный костюм, трость, приглаженные волосы и язвительную ухмылочку. Стоило вызволить воспоминания об ужине в пятидесятой квартире, и ощущения горячей руки, пальцев на сонной артерии тут же всплывали на поверхность. Разум раз от раза повторял, Воланд не мужчина, а зловещий дух из глубин ада, Мефистофель, совративший в легендах Фауста, библейский идол, который требовал кровавую жертву, — в нём не было ничего святого, и всё же я не могла выбросить из головы редкие встречи и разговоры. Не могла, даже понимая и принимая факт, что сатану наше общение просто развлекало. Другой мир, приоткрытое зазеркалье, манило и затягивало обратно. Потому и погрузилась в работу, по сути отвечая уже за три образа — Луизы, Варвары и Джанан. Однажды перед сном Света обронила, что я сжигаю себя заживо. Хотелось курить, но табак портил голос. Когда театр, студия оставались позади и шум вокруг прекращался, наваливалось одиночество; в соседних комнатах спорили, бранились и прыгали на матрасе, в моей же царила блаженная тишина и сумрак. Лёжа под одеялом с книгой, гадала, куда Воланд со свитой уехали с 302-бис, чем занимались в жаркие июньские дни и продолжали ли энкавэдэшники шпионить. «Почему у тебя такой вид?» — спросила Светлана, застав посреди ночи с кружкой чая на кухне. — «Признавайся, влюбилась?» Подобного вопроса я предпочла бы не слышать, поскольку оба варианта, и да, и нет, были в корне неверны. В рукописи Мастера любовь выскочила, как убийца из-под земли, и поразила финским ножом. Разве во время удара сердце не перехватывало? Боль не скручивала душу?

— А как ты узнала, что любишь своего жениха? — поинтересовалась у подруги.

— Когда Антон пообещал вытащить из коммуналки в приличный загородный дом, — она прыснула в кулак. — Лучшее предложение вряд ли получу. А годы идут, часики тикают…

— Поскорее бы они сломались, эти часики.

И огребла мокрым полотенцем.

— А если серьёзно? — не унималась Света, присаживаясь рядышком и толкая плечом. — Не просто же так спишь по четыре часа. Знаю тебя, Дашка, знаю!

— Там пропасть впереди… — попыталась объяснить ситуацию. Получалась совсем не романтическая картина.

— Ну, преодолеть можно пропасть, — вдохновенно произнесла она и обняла за плечи.

— Или сорваться.

— Если вместе прыгнете, друг друга подхватите.

— Ага, и вдвоём прямо в ад — нырь!

— А почему не в рай? — засмеялась девушка и внезапно щёлкнула по носу. — В невесомости ведь не ясно, где верх, а где низ.

— Слушай, ты откуда это берёшь? — я с удивлением уставилась на соседку.

— Вот начнёшь на свидания ходить, всякого от мужиков нахватаешься. Поют сказочно!

— А ты и рада чепуху повторять.

— Ну, точно Дашка влюбилась. Даже забыла, как шутки шутить.

— И не надейся! — настал мой черёд диванной подушкой колотить подругу. Дурачились до багрового румянца, пока из темноты квартиры не велели заткнуться: тогда уж понуро отправились по постелям. Светлане я ничего о последних событиях не говорила, заперла в клетку боль за Мастера, за утраченное прошлое в приятной обстановке подвала на Арбате, за «Пилата», сожжённого в печке, и за несбывшиеся мечты и перспективы. Бунтарка во мне представляла, как после разгрома на партийном собрании наш творческий коллектив превратил бы пьесу в мюзикл, и мы устроили шоу в каком-нибудь простеньком ресторане, куда по вечерам наведывалась молодёжь в поисках новых впечатлений. Русь кабацкая существовала отдельно от прилизанного целомудренного государства. Майгель бы, наверное, повесился на пару с Латунским, если бы узнал, что «Пилат» жив — пусть в другой форме и для другой публики, — но жив. Казнь гениального писателя не особенно удивила стариков, однако вызвала отторжение в рядах вчерашних студентов; юные сценаристы, актёры, композиторы сбивались в стаи, и хотя ко взлёту были ещё не готовы, общая травма и отчаяние укрепляли боевой дух. Ребята тайком составляли целую коллекцию из «запрещёнок», планируя в будущем реализовать каждую. Хозяева ресторанов не просекли в чём дело: мы привлекали посетителей, распространяя листовки в парках и зазывая короткими танцевальными эпизодами. Случайные зрители на улицах тоже не соображали, что смотрели снятую с постановки вещь. Узбекская легенда всем нравилась. Знойная атмосфера, страсти, авантюры, исламская культура, волшебство и трагизм быстро находили отклик. Несмышлёному атеисту Аллах казался неопасным, в отличие от Христа.

В семь вечера двадцать первого июня отец скромной набожной Гузаль подло и коварно вынудил Тахир-бея покинуть Бухару, и за границей, на чужбине герой подвергся испытаниям, в том числе пал жертвой любви султанши Джанан. Сплетни, народное презрение, жестокость шаха и козни завистника — в песнях мы обозначили пороки, которые в нынешнее время распространились с размахом эпидемии, и оттого воссоединение Тахира и Гузаль вышло до слёз трогательным. На эмоциональной волне в танцы с Андреем даже включилась импровизация, благо партнёра я не боялась — сотрудничали задолго до Шиллера, до обучения Луизы и Фердинанда, — вдобавок он принадлежал Татьяне, и мы могли без оглядки на настоящее играть любовников. Москвичи увидели совсем иное танго, не привычное глазу — с восточным колоритом и сменой элементов поддержки: иногда женщина помогала мужчине, что отвечало настроениям эмансипе и отображало характер моего персонажа, властность Джанан, её превосходство над героем. Буквально за несколько часов до концерта кто-то приволок из киностудии сабли, якобы на всякий случай, — без понятия, как это произошло и чем по голове стукнуло, но я использовала оружие в первой же попытке соблазнить Тахир-бея. После танго с саблями в ресторане хлопали долго. Я искренне жалела, что среди гостей нет Мастера. Тосковала по доброй улыбке. Хотела разделить триумф с тем, кто выразил ноту протеста до подросших, не оперившихся ещё птенцов. «Такое никогда не напечатают. Для кого же мне писать?» — после травли вопрошал у профессора. Блуждая по залу вдоль столиков и пожимая зрителям руки, мысленно я дозревала до истолкования слов: «Пишите, чтобы вас не печатали, а перепечатывали». Некоторые истории оставляли след, едва коснувшись человеческого разума, а сюжеты пересказывали, потому что они важны и любимы. Мертворожденное с годами забывалось.

— Ты не переоденешься? — полюбопытствовал Костя, заметив у парадных дверей в эксцентричном наряде. Я решила не избавляться от причудливого красивого облачения: своё обычное платье сложила в сумку.

— Не-а, — улыбнулась парнишке. — Этому городу нужны яркие краски.

Небо столицы полыхало заревом заката. Невзирая на поздний час, солнце за горизонт не торопилось. Июньская погода радовала тёплым ветром. Прохожие подозревали о роде моей деятельности: внимание встречных цепляла короткая туника, многослойная юбка до щиколотки и золотистые металлические змейки на бёдрах и в волосах. Я чувствовала себя свободной и открыто наслаждалась роскошными видами рябой тёмно-синей Москва-реки и зданий в стиле ампир, с балконами-эркерами и фигурными карнизами.

На Фрунзенской набережной перехватил Воланд.

Я обернулась на звук сигнала машины. Сам лимузин не удивлял, но появление Мефистофеля было всё-таки неожиданным событием. Выпрыгнул Коровьев в фирменном пиджаке в клетку, взъерошенный и по-прежнему весёлый, с приветствием «Guten Abend, schönes erstaunliches Fräulein» без разрешения отобрал сумку, закинул вещи в багажник и позвал в салон. Свобода упорхнула из рук, едва посчастливилось её поймать: дьявол знал, когда наносить удар.

— Подозреваю, именно так султанши и становились одалисками, — сказала владельцу чёрного блестящего автомобиля сразу, как заняла место. Слева прогремел довольный смешок. «Постараюсь поддерживать ваш настрой, mein einziges», — изрёк мужчина, сохраняя ложный, хорошо знакомый акцент. — «Не будем унывать в праздник летнего солнцестояния». Проникновенный тяжёлый взгляд прикипел к моему лицу, обнажённой талии, рукам и плечам: я внутренне сжалась под натиском чужого интереса, смущённая и странно пристыженная из-за наготы. Последнее «mein einziges» не сочилось холодным сарказмом, как раньше.

— Куда отвезёте на этот раз? К масонам? Волколакам? Вампирам? — за подначиванием попробовала спрятать волнение. Фагот уже находился на рулём.

— А кого бы вы предпочли? — произнёс Воланд, наклоняясь чуть ближе. Признаться, варианты вообще не нравились, достаточно было и хозяина, однако остроумные речи застряли в горле. Он наверняка прочёл, о чём я подумала, поскольку совершенно внезапно выпалил:

— После шабаша проведите со мной выходные.

Напугало не предложение, а скорее, неистовство и обещание подстерегающей опасности в тёмных глубинах глаз. Наконец вернулось осознание беспомощности и полной зависимости от зловещего спутника. К щекам, шее, подмышкам резко прилил жар.

— Это за рамками нашего соглашения, — отозвалась полушёпотом.

— В воскресенье Фагот доставит домой, если пожелаете, — вкрадчивым тоном сообщил Воланд, нахально и беззастенчиво смакуя растерянность, страх и лёгкое возбуждение. Какую бы игру ни затевал, от меня опять требовали доверия, а по сути просто не оставляли выбора.

— Значит, я ваша до воскресенья? — решила идти напролом.

— Осторожно, — тут же отреагировал сатана. — Слова имеют великую силу.

Автомобиль летел по трассе в сопровождении мягкого дорожного гула. Коровьев грамотно выворачивал руль и спокойно относился к разным возникающим препятствиям. Москва за окном мерцала багровыми искрами.

— Человеческие скорости слишком медленные? — спросила у блондина.

— Ха, когда за секунду преодолеваешь половину мира, сто, двести и даже триста километров в час кажутся черепашьим шагом, — фыркнул водитель.

— Так мы посетим шабаш? Настоящий, ведьмовской?

— Самый что ни на есть, Дарья Алексеевна. Поверьте мне, бывшему регенту, посвящённые в тайну магических практик подвергались гонениям в Средние века, а нынче же, в эпоху разгульного атеизма, получили гораздо, гораздо больше возможностей.

Я пока не понимала, что Коровьев имел в виду: энкавэдэшники мало чем отличались от инквизиторов, единственное, на кострах не жгли. Вдобавок тревожила мысль об утопленницах, которые не особенно обрадовались гостье в компании их хозяина; чутьё подсказывало, с ведьмами придётся сложнее. Я покосилась на Воланда в надежде, что профессор поведает о правилах или хотя бы расщедрится на предупреждение. А он точно в засаде сторожил. Прежде чем успела задать вопрос, строго и бескомпромиссно вымолвил:

— Вы будете есть и пить только из моих рук.

Повисла напряжённая тишина. Провокационными фразами сатана взялся поражать до победного. Изматывал и отбивал от действительно важной проблемы, постичь которую всё никак не удавалось.

— А если вообще не пить? — строптиво бросила я, но мужчина усмехнулся.

— Хотите слечь от обезвоживания?

На жаре, прогретом воздухе и правда не протянула бы до утра. Жидкости ведьмы заклинали, и к тому же, если отталкиваться от фольклора и сказок небезызвестных братьев Гримм, их помощь часто приносила горе. Воланд знал, деваться добыче некуда. Скрупулёзность и педантичность, с коими размещал капканы, отражались в идеальной рубашке под таким же безукоризненным костюмом, брошах-булавках и крупном перстне.

— Не завидую вашему конкуренту, — обронила я, вспомнив, о чём говорили в прошлую встречу. Уголки его губ медленно поползли вверх.

Лимузин промчался мимо излучины реки и зелёной лесопарковой зоны. С Воробьёвых гор Москва чудилась громадным каменным островом.

— Мы едем на юг? — спросила у Фагота.

— На юг, Дарья Алексеевна, — откликнулся тот с энтузиазмом.

— Останови машину подальше. Нас не должны заметить, — сухо велел консультант.

— Как угодно, мессир.

— Значит, легенды не врут? Дьявол всегда появляется на шабаше инкогнито? — не удержалась я, и мужчина придвинулся немного плотнее.

— Потому гостей не выдворяют с праздника. Любой забредший на торжество может оказаться… — скулу опалило дыхание Воланда. — Мной.

Сердце в груди замерло. Происходило что-то неправильное. Из-за короткой туники я чувствовала себя раздетой, беззащитной, боялась поднимать глаза, озадаченная выражением лица профессора, и старалась не шевелиться, как если бы рядом свилась кольцами анаконда. Левой рукой он плавно прокручивал трость с серебристым набалдашником в форме головы Анубиса. И отстраняться не собирался. Минута, вторая… Постепенно дыхание нормализовалось: тогда я ненароком подумала, что Воланд приучал к своему обществу.

За лесистыми долинами в отрыве от жилой территории, мелких деревень, у подножия холмов организовали ярмарку. Судя по состоянию просёлочной дороги, зрелище не предназначалось для простых смертных: нужно было приложить усилия, чтобы проникнуть на шабаш. Однако же в лагере царило столпотворение. Бесконечная вереница крытых шатров, площадка, где дрались петухи, лошадиное ржание и блеяние коз, разукрашенные деревянные маски заставляли лихорадочно озираться, пока раскатистый голос спутника — «Не отставайте!» — не возвратил самообладание. Коровьев за нами не последовал. Помимо мёда, чая, трав из далёких республик торговали восковыми свечами, рунами, продолговатыми бусинами, полудрагоценными камнями, пергаментными свитками и всякими амулетами из меди и серебра. Я с трудом верила, что находилась в Подмосковье, а не в параллельном измерении. Коммунисты бы разом все рехнулись, если бы от кого услышали про традицию справлять летнее солнцестояние в компании советских ведьм. Это в Кремле политики отреклись от Бога, а здесь на земле продолжали жить по-старому: и обычаи предков хранили, и порчу наводили, и детей крестили. «В Америке кризис и нищета, в Германии зачищают население. Я лучше отсижусь в Союзе, завтра же поеду на Алтай», — распинался смуглый низкорослый мужчина. «Вкладывать в банки нет смысла, деньги вот-вот обесценятся. Золото единственная валюта, которая всегда в ходу. А с годами оно дорожает», — объясняла незнакомка подругам. «Мужа официально признали недееспособным. Финансовые потоки теперь я контролирую, главное, по закону претензий нет», — послышалось от элегантной шатенки. Среди присутствующих обнаружились и весьма обеспеченные персоны: их случайные беседы наталкивали на интересные умозаключения. К грядущему событию, похоже, приманили колдунов с другого конца света. Воланд впечатлённым не выглядел, суматоха и сплетни его в большей степени раздражали. Немец излучал холодное безразличие и презрение. Чёрствый бездушный взгляд внезапно нацелился на меня, и, будто осознав, что уже долго являлся объектом тайного внимания, дьявол переменился в мгновение ока: губы украсила улыбка, и вокруг рта обрисовались треугольники. Он бодро качнул головой, призывая идти дальше. А после сократил между нами дистанцию, задевал плечом время от времени, когда останавливалась у какого-нибудь столика.

— Хотите подержать? — произнёс на ухо. Я застряла возле витрины со змеями. За стеклом лежал совершенно потрясающий полоз в красных, чёрных и оранжевых пятнах.

— Едва ли.

— Бояться глупо, — Воланд отмахнулся от возражений. — Животные не нападают без причины.

Профессор аккуратно вытащил из клетки рептилию и, непреклонно сказав: «Дайте руки», усадил на дрожащие ладони. Гибкое пёстрое тело сразу обмотало кисть. Чуть влажное, конвульсивное, гладенькое, оно дарило захватывающие ощущения, пускай и непривычные.

— Скорее да, чем нет? — поддразнивал хитрый консультант.

— Да, — восторженно выдохнула в ответ. — Очень даже да.

— Ей тоже у вас нравится, — изрёк мужчина, мягко снял змею и пристроил к сородичам. — Кстати, это арлекиновый аспид. Ядовитая тварь. Убивает в течение суток.

— Я не должна удивляться.

Опасность становилась чем-то естественным, учитывая, что обязалась развлекать самое могущественное и коварное создание во Вселенной. Мероприятие Воланду не нравилось, и всё же он решил потерпеть бесконечные разговоры о политике, экономике и выживании; реликвии, благовония, пузатые колбы с варевом скупали ради одних и тех же, банальных и пошлых целей. Обогатиться, совратить, вытравить плод, избавиться от соперника… С последними отблесками вечерней зари наступал апофеоз алчности, мелочности и жестокости. Причащение к магии внушало чувство собственной значимости, заполняло внутреннюю пустоту, но в корне людей не меняло.

— Косу, девушка, обязательно нужно заплести косу! — восклицал продавец красочных разноцветных лент. — Возьмите, поможет от дурного глаза!

— Он, между прочим, прав, — ввернул Воланд и, урвав повод лишний раз позабавиться, направился к прилавку с искусно вышитыми на тканях узорами. — Но эти обереги никуда не годятся.

— Пф, барахло для неофитов! — тот деланно засмеялся, а после вытащил деревянный сундук и продемонстрировал вещицы лучшего качества. — Вот безупречное плетение! И заметьте, нити пряли не из шерсти.

— Понимаю, — отозвался дьявол, быстро изучил содержимое ящика и вынул чёрно-золотую полоску со странным мудрёным орнаментом. Ошеломлённая, я проглотила все вопросы, когда крепкие горячие пальцы вторглись в копну волос и, ловко скрутив локоны, завязали ленту. «Хорошо, очень хорошо», — кивал торговец, скаля кривые жёлтые зубы, и секундами спустя ему в ладонь от Воланда упала крупная монета.

В дальнейшем мы хранили молчание, пока не добрались до главной площади. Действия консультанта обескураживали, навевали смущение, и хотя внутренний голос с упорством убеждал, что теологическая трансцендентная сущность играла на эмоциях, а вовсе не пыталась возродить любовные переживания, я не могла себя пересилить и проигнорировать случившееся. Кожа помнила фантомные ощущения от прикосновений. Он бы без труда соблазнил любую женщину, однако почему-то вновь и вновь возвращался к бесхитростной молодой актрисе, несведущей ни в магическом искусстве, ни в страстных удовольствиях; познание его природы грозило вот-вот перерасти в слепое преклонение, бесконтрольное восхищение не только образом — сплавом уверенности, неутомимой энергии, воли, — но и покровительственной опекой над спутниками. Не удивительно, что Гелла оставалась в свите.

Мягкое бренчание струн и ритмичные барабанные удары взывали к вниманию толпы. В толкотне воздух сгущался. Любопытные взоры прикипели к полуобнажённой высокой фигуре танцовщицы, которая медленно и чарующе извивалась под музыку. Бронзовое тело в закатных лучах источало сияние. Поражённые возгласы «Елена! Елена!» раздавались, подобно молитве. Покачивая голыми бёдрами и выгибая спину, брюнетка расхаживала на помосте, словно искала среди зрителей кого-то особенного. «Верховная ведьма ковена», — оповестил Воланд. — «Выбирает мужчину, от которого попробует зачать дитя». Желающих оказалось много: точёные черты лица, пышная грудь, обаяние и властность прельщали гостей праздника.

— Сколько огня, — с циничной улыбкой сказал профессор. — Как по вашему, она по-настоящему свободна? Никаких предрассудков, мишуры, стереотипов.

От услышанного прострелило током. Елена упивалась великолепием, наслаждалась восторгом и благоговением жертв, не стеснялась и не боялась; осуждение, отповедь моралиста насмешили бы её. Каждый присутствующий с радостью обменял бы душу на ночь с этой колдуньей. Мир сотрясала борьба за гражданские и человеческие права: она же отстаивала не паритет, а господство.

— Ваша ведьма счастлива? — я подняла взгляд на Воланда. — Это простой вопрос.

Ответом послужило долгое глубокомысленное молчание. Если такая неукротимая и гордая, как Елена, ради будущего материнства опустилась до звериного сношения, где-то явно произошла поломка.

— Судя по тому, как надрывается, вряд ли, — сообщила я с плохо скрываемой иронией, когда ворожея, широко раскинув ноги, подползла к симпатичному парнишке. — Такая красивая, а вся жизнь изуродована. Она не более свободна, чем сидящая взаперти Маргарита. Человека сковывают заблуждения.

Земля, наконец, поглотила солнце. Небо, почва под ногами, ярмарочные палатки исчезали в сизом мраке и клубящемся дыме от костров. Но наступление ночи я ощутила не сразу: правый глаз Воланда пленил яркой зеленью и искрами в глубине зрачка. Мы будто опять находились на 302-бис, за богатым столом вместе с котом, Коровьевым и Азазелло и продолжали спор. Язвительность и беспечная весёлость слетели с немца. Он смотрел иначе, без нахального задора, скорее, задумчиво, въедливо, как если бы ему загадали ребус.

Не существовало способа подготовить свой разум к шабашу. Это или становилось важным духовным уроком, или убивало. В темноте люди двинулись в сторону холма, забыв про ларьки и ценные вещи. Там на вершине, откуда открывались потрясающие виды на речку и лес, водрузили большой плоский алтарь. Поначалу с замиранием сердца я подозревала о кровавом ритуале, однако место использовали для иного: Елена, нагая и растрёпанная, поила юношу из ладоней и чем-то обмазывала, прежде чем повалить на каменную поверхность. Звучали громкие песнопения, хор женщин и отдельные голоса старух и мужчин на неведомом диковинном языке, не похожем на славянский и латынь. Пляски сквозили бешенством, остервенелостью, безрассудством. Я поняла, почему Воланд запретил утолять жажду. Заклятие распространялось паразитически, от одного к другому, точно червонцы из Варьете, заражало чувственное восприятие и раскрепощало, по сути же опрокидывало на уровень инстинктов. Консультант пропал. Он не предупредил об отлучке, потому внезапный уход встревожил и даже напугал. Я бродила мимо очагов пламени, только чтобы не возникло сомнений у присутствующих о чужаке в их рядах. «Во имя владыки нашего, правителя земли, царя мира сего, мы призываем Тьму поделиться с нами могуществом!» — закричала Елена, совершая толчки на взмокшем изнурённом мальчике. — «Распахни врата ада, приветствуй меня как сестру и друга. Дай милость, о которой прошу! Имя твоё беру как часть меня и живу подобно зверю в поле! Благоволю справедливость и проклинаю гниль. Покинь же бездну и отзовись на имена, претворив в явь желания! О, древний великий змей, дракон, повелитель роя, Люцифер, князь мира! Мы возвысились и присягнули тебе!» Завидев Воланда, ведьма слезла с алтаря и простёрла руки. Не только я — все на холме застыли в изумлении перед дьяволом. Огни мельчали и тускнели под напором невозмутимой холодной силы. Он не был профессором из Германии: двойственность лица, скошенный книзу угол рта, острота скул и бровей, чёрные впадины под веками намечали истинную ипостась.

— Владыка, — хрипло заговорила Елена, трогая живот. — Благословите плод чрева моего!

— Нельзя благословить то, чего нет, — низкий голос разрезал тишину. Мне показалось, Воланд издевался над женщиной.

— Владыка, помилуйте… — зашептала она и рухнула на колени.

— Помиловать? Ты, верно, меня с кем-то перепутала, — сатана утратил интерес к ведьме и, с лёгкостью перешагнув через неё, приблизился к румяной остриженной незнакомке, которая держала на руках младенца. — Родила сегодня? В день солнцестояния приходят особенные души. Хорошо заботься о нём, если хочешь, чтобы ковен возглавил твой сын. Как нарекла?

— Александр.

— Замечательно.

Та счастливо заулыбалась, а Воланд отправился вглубь взбудораженной ликующей толпы, рассекая её. Никто не замечал яростного взгляда Елены в сторону ребёнка; я обратила на это внимание, поскольку сам факт его наличия на шабаше производил впечатление горечи и противоестественности. Красивое лицо исказила ненависть. Мать малыша, усталая от боли после операции, поплелась прочь с холма, опираясь на верных соратниц; они не догадывались о порочных намерениях жрицы и разрушенной надежде. «Месса! Месса! Месса!» — пространство содрогнулось от торжествующих голосов. Но от идеи следить за Воландом я отказалась. Власть над общиной — единственное, что имело для Елены значение, и она явно готовилась к сражению. Дьявол семена посеял. «Нечестно, что тебя лишают права выбора», — подумала про малыша. Ему сулили чёрный обряд и членство в ковене, вмешивались в судьбу ради собственных прихотей. А растоптанная, униженная, опозоренная ворожея искала способ отомстить.

Предчувствие не обмануло. Елена накинула халат и неспешно двинулась за группой соперниц в сторону лагеря, но вскоре остановилась, и я поняла почему: в траве в потёмках белела какая-то вещь. Шум позади прекратился, на холме повисло безмолвие. Однако беспокоила не безмятежность после бесноватых отчаянных плясок, а детский носочек в смуглой руке.

— Отпусти! — я вцепилась в кисть женщины. — Ты не навредишь ребёнку!

И чуть не отпрянула в ужасе: по коже расползалась паутина чёрных сосудов, а глаза озарял таинственный зелёный свет. Оттуда, со дна зрачков будто бы наблюдала злая жестокая сущность Воланда.

— Он ведь не крещёный, — из горла выплеснулось глухое рычание. — И никогда не будет.

В запале я ухватилась за фразу о крещении, искренне, всецело желая, чтобы это сработало.

— Верю в Единого Бога Отца, Вседержителя, сотворившего небо и землю, и в Единственного Господа Иисуса Христа, Сына Божьего, рождённого от Отца прежде начала времен — Света от Света, истинного Бога от истинного Бога, имеющего единую сущность с Отцом.

— Что ты делаешь? — гаркнула чертовка.

— Ради нас и нашего спасения сошедшего с небес, получившего плоть и природу человека, распятого при Понтии Пилате, погребённого и воскресшего на третий день. Верю, Христос снова придёт во славе, чтобы судить живых и мёртвых. Верю в Духа Святого, в Господа, творящего жизнь. И да хранит Он тебя, Александр. Аминь.

— Бог здесь не поможет, — угрожающе шипела жрица.

— «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог», — процитировала я Евангелие. — Тебе не сбить меня с толку.

— Ты посмела прийти на нашу землю, на праздник!

— Землю сам Господь отдал людям в пользование. Что хочу, то и делаю. И река, и горка, и лес — всё моё! А кто о твоём праве заявит, ведьма?

Елена расслабила кулак и отшатнулась, кусочек хлопка удалось выдернуть, и мы в негодовании уставились друг на друга. Зелень померкла. А затем женщина резко согнулась пополам, и её стошнило. В тишине и безветрии на вершине холма чудилось неправильное.

— Это невозможно, — просипела колдунья, откашлялась и почему-то обратила опасливый взор на ленту в волосах. — Под каким именем знаешь владыку? Каким именем он назвался?

— Воланд. Доктор Теодор Воланд.

— Теодор? — вымолвила сквозь слёзы брюнетка. На возвышенности, где состоялся шабаш, вдруг вспыхнул пожар, и от неожиданности мы обе вздрогнули. Буйное пламя беспощадно пожирало остатки нечестивого культа. Елена завизжала, и сквозь вопли прорвалось страшное: «Сёстры… сёстры! Где они?» Отвечать не требовалось: интуитивное понимание, что участники ритуала погибли, кроме сопровождающих мать с младенцем, настигло без словесных разъяснений. И следующее потрясённое: «Это жатва» возвратило к мысли о каре и возмездии. Дрожь ломила изнутри, однако ощущения сырости, могильного холода вскоре сменились отрешённостью и даже вялостью. К угольно-чёрному небу взвивались огненные языки. С притуплением чувств умолк разум; когда сбежала ворожея, я не обратила внимания и не отреагировала на Фагота, который, обняв за плечи, тянул на песчаную тропу к лимузину. Часто повторяющееся «Дарья Алексеевна» не помогало делу, больше усыпляло бдительность, хотя не исключено, что рыцарь пытался убаюкать. Машина неслась сквозь лес.

— Что означает имя Теодор? — спросила у клетчатого, еле-еле шевеля сухими губами.

Коровьев поглядел через зеркальце, замешкав, стоило ли обсуждать хозяина. Либо я доставляла слишком много хлопот.

— Посланник Божий, — произнёс через какое-то время. — Или дар. Уж как вам нравится.

Едва ли я имела предпочтения. Блаженное забытье снимало полную ответственность за всё дальнейшее. Хотя порой дрёма отступала, и часть сознания угадывала тяжёлые руки поверх головы и край бокала у рта. Вода приятно освежала и расслабляла мышцы.

Пробуждению в полумраке вторили смятение и неуверенность, в реальности ли вообще находилась. Тёмно-синее пальто Воланда лежало на мне одеялом и грело свёрнутое калачом тело. Комната — гостиная, судя по громадному камину у стены, дивану, где спала, креслам и аккуратному столику с шахматной доской — пустовала. «Это не пятидесятая квартира», — мелькнула мысль, а обзор из окна сообщил об обширной территории, граничащей с мрачной сосновой чащей.

В Москву мы не уехали.

Глава 11

Разом навалились воспоминания о пожаре на вершине холма, где погибло множество людей, о чёрных сосудах и зелёных глазах ведьмы, пытавшейся наложить порчу через детскую одежду, об утопленницах, что вгрызались в плоть предателя, — всё это подкреплялось развязностью и весёлым настроением Воланда. Зачем меня привели сюда? Почему выманили из города? Где вообще находился дом, в Подмосковье? В другой стране? Чего хотел дьявол от такой, как я? Душу охватила паника. Настоящая, дикая. Впервые за такое количество времени, что общалась с тёмными созданиями, по сути, адскими монстрами, настигло понимание, что дело зашло слишком далеко: я рисковала не одной жизнью, а целостностью разума и личности. Из-за раннего восхода солнца снаружи не было мрачно, небо становилось синим, и хотя лес прятался в тени, какая-то часть меня жаждала рискнуть и попробовать отыскать дорогу к населённой местности. Загнанный зверь откусывал лапу, чтобы избежать большей, смертельной опасности. В голове творилась полная неразбериха: признаться, я не думала, когда выглянула в коридор и, никого не увидев, спустилась по широкой мраморной лестнице на первый этаж, а потом рванула к парадным дверям, которые оказались не заперты, и устремилась к сосновому бору. В лицо дул приятный холодноватый ветер, предвестник освобождения. Но радоваться начала рано. Отчаянное испуганное «Нет!» слетело с тяжёлыми вздохами, едва между усадьбой и чащей обозначилась сплошная высокая ограда. Откуда она взялась? Я могла поклясться, кованой решётки не существовало ещё минуту назад. Пришлось остановиться, и пока переводила дух, изучала обстановку, за спиной вдруг возникла до боли знакомая фигура. Воланд без лишних церемоний вскинул руку, после чего все суставы, мышцы резко расслабились, нервное напряжение отпустило, и ноги подкосились, не в силах удержать вес. Падение кончилось бы плохо, ударом затылка точно, однако случилось другое — я ощутила твёрдые руки под коленями и вокруг плеч, а затем сквозь ресницы наблюдала, как мужчина с выражением крайней решимости, сосредоточенности в глазах понёс обратно в особняк. Ужас понемногу отступал перед искусственной, вызванной извне сонливостью: это было похоже на проникновение яда в кровь.

— За вами нужно хорошенько присматривать, kleines ungezogenes Fräulein, — сообщил Воланд без тени насмешки. — Не забывайте, мы договорились провести вместе выходные. Должен заметить, гулять сейчас по лесу глупо: если бы вы поранились, простыли или заблудились, ответственность лежала бы на мне.

Рассуждения внушали острую тревогу. Язык совсем не ворочался. Дьявол беспощадно продолжал журить, зная, что деваться некуда и я не преодолею прилив чужой воли.

— Страх безоснователен. Мы имели удовольствие убедиться в вашей необычайной храбрости.

Присутствие профессора странным образом нагревало пространство: хотя утренний студёный воздух касался открытой кожи, озноб не мучил. Напротив, снедала жара. Я издала короткий стон несогласия, когда чёртов немец пересёк порог и дверь захлопнулась. Нас будто отрезало от мира. От Всевышнего — единственной силы, способной защитить. Уверенным неторопливым шагом Воланд поднялся по ступеням, — там наверху находилась спальня, — опустил на мягкое покрывало и, наклонившись над постелью, жадно уставился в мои зрачки. Пошевелиться, отвернуться возможности не было. Я боролась с дремотой и проигрывала. Абсолютная власть над разумом обескураживала: ничто другое не сравнилось бы с чувством полной принадлежности, от волоска до сокровенной мысли. Консультант считывал каждую и, судя по дрогнувшим уголкам тонких губ, явно наслаждался сопротивлением. «Спите спокойно. Здесь нет врагов», — услышала последнее перед тем, как провалиться в бездну забвения.

Веки разомкнула, когда комнату озарял яркий дневной свет. Эмоции из-за произошедшего накануне поутихли, сердце не билось в слепой агонии. По крайней мере, до сих пор мне не причинили вреда. Однако подобная опека внушала не меньше переживаний, чем шабаш. Удобная широкая кровать, массивный шкаф, кресло возле библиотечной полки, журнальный столик из прозрачного стекла, собственная ванная и полукруглый балкон с балюстрадой и зоной отдыха, — сомнений не оставалось, декорации подбирали для умиротворения и отвлечения внимания от ситуации. Я обнаружила красивое ситцевое платье и халат, а также пухлые полотенца и множество гигиенических принадлежностей, — для комфортного пребывания обустройство спланировали тщательно до деталей. А количество одежды на вешалках сулило достаточно долгий срок. Затеи Воланда при воплощении обретали размах и граничили с безумием. Оставалось надеяться, по истечении следующих суток он отпустит в Москву. Не хотелось бы застрять неизвестно где без связи с цивилизацией. А то событие несколько часов назад… Я безуспешно отгоняла мысль об объятиях и ощущении грубоватой ткани пиджака, о влиянии на тело и превращении в марионетку. Почему дьявол всякий раз останавливался перед жертвой? Не иссушал до дна, не калечил? Нравилось проверять границы самообладания и терпения? Или же это соответствовало злым намерениям? Я задавалась вопросами, пока мылась в горячей воде, рискнув воспользоваться столь любезно предоставленным шансом освежиться после вчерашнего. Любопытство вызвали флаконы с разными фруктовыми ароматами — роскошь для советских людей, да и не только для современников, но и предков, видевших ещё царя; пену для ванн, эфирные масла имели разве что аристократы, и, похоже, кое-кто, будучи среди смертных, в удовольствиях себе не отказывал. Я тоже была падка на подобные мелочи: как в торгсине пыталась заполучить кофе, так и здесь, дыша ванилью, плескалась в белых пузырьках. Внутренний голос подсказывал, что, развлекаясь, просто оттягивала момент, когда придётся из спальни выйти. И лучше бы принять неизбежное раньше, чем снова захлебнуться паникой.

Загородная усадьба производила двоякое впечатление. Здание в стиле неоклассицизма, построенное из бетона и кирпича, с крупными колоннами и арками у крыльца почти наверняка до революции принадлежало русскому помещику; в период Гражданской войны подобные дома подверглись разграблению, какие-то приспособили под нужды государства, но этот особняк хорошо сохранился. Даже слишком хорошо: итальянскую плитку под ногами не откололи и не оцарапали. Негромкие голоса завлекли вниз в гостиную. Бегемот чинно пил из крохотной фарфоровой чашки, а Фагот читал вслух газету и глумливо хихикал. Я замерла на пороге — мы не были близки, чтобы врываться без их дозволения в компанию, — но блондин мигом уладил спор, соскочив с кресла и предложив завтрак.

— Сладко ли спалось, Дарья Алексеевна? — осыпал частыми фразами. — Уж за полдень. Извините, Геллу решили не посылать: пусть, думаем, человек выспится.

— В следующий раз зовите, я тоже люблю играть в прятки, — загадочно проурчал кот.

— Прятки?

Соображала я туго. Благо Фагот с преувеличенной учтивостью выдвинул перед дамой стул, а то бы дальше стояла истуканом в дверях и разглядывала сказочного персонажа.

— В уловках тебе, конечно, равных нет. Но, дорогой друг, когда за дело берётся мессир… — Коровьев многозначительно улыбнулся.

— Ха, если за дело возьмусь я, мессир найдёт гостью лишь к вечеру! — парировал шерстяной. — Кстати, ещё можно всё устроить.

Безусловно, шутка затрагивала недавнюю мою ошибку. Крепость рук Воланда в памяти отпечаталась настолько ясно и отчётливо, что любое, самое невинное замечание о побеге воскрешало в душе неловкое волнение.

— А-а, нет, меня не надо похищать! Пожалуйста, — вежливо сообщила коту.

— А кто говорит о похищении? Бегемот в восторге от вашей попытки улизнуть от хозяина. Теперь соображает, как бы это половчее провернуть, — веселился клетчатый. Не известно, всерьёз ли парочка обсуждала проказы или просто действовала на нервы.

— Он разозлится, — ответила я.

— О, да, — озабоченно кивнул блондин. — Вы не шахматный король: боюсь, криком не обойдётся.

— Криком?

— Только между нами, — Фагот хитро подмигнул.

— Хуже, когда он молчит, — добавил кот.

— И правда.

— Мы в доме одни? — я прислушалась к тишине за стенами.

— Мессир отлучился, но не волнуйтесь, Дарья Алексеевна: скоро вернётся.

— Обязательно! — чёрный озорник всплеснул лапами. — Не оставит же нас чёрти где посреди леса!

— А то как будто потеряешься.

— Давайте вместе потеряемся? — Бегемот не унимался.

— Так, мы утром это обсуждали. Сейчас не время для игр.

— А, проклятье! На Садовой всегда было чем заняться. Честно, Фагот, я не протяну тут год!

— Бедолага… — мужчина с притворной жалостью почесал приятеля за ухом.

В комнату вошла Гелла с подносом.

— Ваш завтрак, — оповестила она и водрузила на стол тарелки с жареным беконом, овощами и омлетом.

— Спасибо, — шепнула девушке, а Коровьев и вовсе послал смачный воздушный поцелуй со словами: «Замечательно, очень аппетитно!» В подобные моменты я начинала сомневаться, реально ли у Воланда проживала актриса Варьете: бледная спокойная Гелла разительно отличалась от рыжей зажигательной бестии. В процессе выяснилось, экономка очень близка с Бегемотом, тогда как к Фаготу испытывала глубокое уважение и называла не иначе как Рыцарь. Дальнейшей беседе он с лёгкостью задавал направление. Примечательно, о занятиях и планах хозяина не судачили. Говорили о мошеннических схемах, способах заработка, а по правде, отъёме средств в условиях правящего коммунизма, о потенциальных возможностях для авантюристов, но личных тем не касались, в том числе вопроса моего пребывания среди демонов — будто это вообще считалось нормальным. Напряжение постепенно отпускало. Минутами спустя я посмеивалась над абсурдными историями, чувствуя, как эмоциональный накал уступает трезвости ума. Троицу, скорее всего, назначили сторожами. Пусть Коровьев с шутками-прибаутками вёл себя почтительно, он бы устроил катастрофу при первом же намёке Воланда на жажду насилия. Если верить роману, Гелла запугала финдиректора и напала на несчастного Варенуху. Я совершила бы стратегическую ошибку, если бы полагалась на благородство и ласковое отношение членов свиты. Потому на расспросы, понравилось ли мероприятие в кругу ведьм и не пожалела ли о выборе, отвечала нейтрально-вежливо: наблюдение за шабашем сулило интересный опыт. Большего не добились. Не помогли Бегемоту даже белые кавалерийские усы, которыми забавно шевелил. Привыкнуть к громадному коту, кстати, не получалось.

Против прогулки по окрестностям тюремщики не протестовали: оказалось, до ближайшего посёлка пешим шагом добираться не меньше суток, а во-вторых, при свете дня бродить было не опасно. Уединению я обрадовалась. Хотелось хотя бы так оградить себя, да и ждать Воланда в усадьбе всё равно смысла не видела. Душа наслаждалась ароматом хвои и приветствовала кривые коренья под ногами, шишки и мерцающую паутину на деревьях. Сосны и еловые иглы не являлись частью пятого измерения. Без влияния Тьмы затерянное в глуши здание давно разрушилось бы по естественным причинам: дьявол естественностью пренебрегал. Через полчаса бесцельных блужданий удалось отыскать овраг, над которым висела потрёпанная старая верёвка и сидушка из подгнивших деревянных досок. Когда-то здесь резвились прежние владельцы — до войны, конечно, до того как мир рухнул. Я осторожно поглядела вниз: за краем обрыва лежали острые валуны. Падение с качелей грозило инвалидностью или смертью. Двадцать лет пролетело, а спина прекрасно помнила боль. Верёвка перетёрлась, только когда настала моя очередь кататься, хотя могла оборваться раньше или позже. Дети плакали, я кричала. Повезло, не ударилась хребтом о камень: до него не доставало жалких сантиметров.

— Сильно ли случай влияет на судьбу? — голос звучал хрипловато. — На пятьдесят? Восемьдесят процентов? Или пять-шесть? Что если бы я задержалась в «Грибоедове»? Потеряла способность ходить? Бросила бы всё и уехала, когда узнала о голоде в деревнях? Мы никогда бы не встретились.

— Жалеете, что связались со мной? — вкрадчивым тоном произнёс консультант. С безмятежным выражением лица и расстёгнутым воротником рубашки Воланд производил впечатление обычного привлекательного мужчины. Мистическое происхождение выдавал кулон в форме скарабея.

— Акцентируете на себе внимание, потому что не знаете ответ? — рискнула его подразнить. В ночи не хватило бы на это духу.

— Куда же подевалась дерзость несколько часов назад? — профессор смотрел снисходительно, отчего я заупрямилась пуще прежнего.

— Побег был достаточно дерзким.

В глазах немца отразилась лукавая ирония.

— Не спорю, — мягко отозвался он. Воланд находился в хорошем настроении, как и тогда, во время премьеры «Вперёд в будущее».

— Масло на рельсах результат случая. Троекратное отречение товарища Берлиоза — личный выбор. Смерть под трамваем — судьба. Итак, что имеем? — с усмешкой продолжал дьявол и бодро занял качели, не заботясь о худой драной бечёвке.

— Есть ещё сила желания, — поправила я и в защитном жесте руками обняла себя. — Желания обосноваться в квартире Берлиоза. Литератор бы не угодил ни под какой трамвай, если бы разговор о Христе не привлёк ваше внимание. Тоже случай? Люди в белых перчатках зачищали квартиру на протяжении двух лет. И вы хотели смерти Михаила Александровича, ведь он посмел усомниться не только в Боге. Судьбу предрешило ваше желание наказывать… Но в чём провинились ведьмы? К чему такая жестокость?

Ребяческая беспечность во взгляде с поражающей скоростью сменилась внутренним напряжением. Мужчина воспринял замечание как вызов.

— Грехи имеют свою цену, — высокомерно изрёк и, наклонившись, уставился интенсивно и ожесточённо. — Четыре года назад вы получили неприятные сведения от родственницы. Должен ли я спрашивать, почему вы храните информацию в тайне? Не поделились даже с ближайшим другом.

Каждая фраза била под дых. Зря я упомянула голод, перечисляя разные переломные моменты. Воланд ловко находил уязвимые места для атаки. Он отверг бы любой ответ, кроме абсолютно честного. Честность требовала усилий.

— Это очень страшно. Некоторым вещам нет названия.

Я не знала, какую давать оценку. На происшедшее наложили вето, а отсутствие информации усугубляло конфликт. О преступлении на самом высоком, государственном уровне говорили за закрытыми дверями в узких кругах, а в народе — в основном иногородние, кто слышал о страданиях и смертях от свидетелей или застал бесчинства энкавэдэшников.

— Погибло пять миллионов, — вымолвил профессор.

— Что?

У меня не было причин сомневаться: дьявол не преуменьшил бы масштаб катастрофы, чтобы пощадить чувства.

— Геноцид — название преступлению, — невозмутимо сообщил консультант, впитывая растерянность, изумление и печаль из-за невероятного количества жертв. — Однажды о нём расскажут, когда сменится пара поколений.

— Но будет уже поздно!

— Вы все опоздали, — грубо отрезал. — Мёртвых не воскресить. Если устраиваете ад на земле, не удивляйтесь демонам.

Однако мгновением спустя голос ослабил напор до усыпляющих приятных ноток.

— Другое дело непорочность. Вчера ребёнок избежал проклятия, и теперь перед маленьким Сашей два пути — власть, магия, принятие прелестей Тьмы или скучное мучительное служение Богу.

Неуступчивость его, скорее, забавляла, нежели раздражала.

Вседозволенность, упоение превосходством быстро увлекали на дно: пусть обретённая сила помогала вознестись над человеческими законами, от божественной справедливости не освобождала.

— А шабаш не мучительный? Я видела внутреннюю пустоту. Надежду на грани отчаяния.

— А страсть? — Воланд предвкушающе улыбнулся. — В страсти великое удовольствие. Удовольствие залог счастья.

Контраргументы начисто смыла холодная волна смущения. Профессор выстрелил в непрочную чувствительную часть души; я не состояла раньше в романтических отношениях, а потому боялась судить. В книгах страсть казалась заманчивой, даже вызывала зависть. Изображать одержимость на сцене сложности не представляло, особенно если понимать поступки героини, мотивы её действий, — в реальности же агония не сжигала, не разрывала сердце. Обыденность была прозрачна для осмысления.

— Ребёнок выберет Бога, — твёрдо заявила я и, подумав немного, азартно выпалила: — Можем заключить пари, если игра сделает вас счастливым.

— Испытываете Его на прочность? — произнёс немец с ехидством.

— Нет, это выражение доверия.

По правде, мной руководил импульс, животный инстинкт защищать детёныша. К молитве, которую часто слышала из уст матери, обратилась по одной причине: Елена сказала, младенца не крестили. Внимание удалось отвлечь благодаря чистому везению, и не известно, чем бы кончилось дело, если бы не оберег в волосах и, конечно, не убийство. Оставалось уповать исключительно на провидение Создателя, который, допустив искушение дьяволом, вывернул линию человеческой жизни к Свету.

— Присоединяйтесь, — Воланд кивнул на качели, а обнаружив замешательство, добавил с самодовольным оскалом. — Они не сломаются, пока я сижу здесь.

Идея летать над пропастью восторга не внушала: я боялась повторять историю падения, когда чуть не сломала спину, но и пасовать не хотела. Профессор подвинулся, не дожидаясь согласия, а точнее, лишая выбора. Пришлось, превозмогая себя, устроиться под боком. Из-за тесного соприкосновения с чужим бедром дыхание замерло. Воланд беззаботно отталкивался от земли, и нас относило в пустоту над оврагом, снова и снова, однако мышцы сковывало не из-за опасного манёвра, а от близости к сильному мужскому телу и ощущения знакомых уже рук, способных на очень многие вещи. Мне нечего было противопоставить харизме, умению преображаться, переходить от пылкого безумия и неистовства к лёгкости и обезоруживающей нежности.

— Разве скарабей не должен защищать от зла? — задала вопрос, когда на глаза опять попался интересный чёрный кулон.

Воланд снял металлического жука и выставил на ладони для изучения.

— У этого насекомого особый талант — ориентироваться по звёздам. Оно различает полярный свет, движение Луны и Солнца. Видите? Держит огненный шар — новое светило. Знак возрождения. Когда ангела смерти ниспослали в Египет за первенцами, египетские жрецы попросили моей защиты. Я рекомендовал запечатать двери анкхом, ключом Нила — это крест, объединённый с кругом, пишется как «Тау» — последняя двадцать вторая буква еврейского алфавита.

— Вы Амон Ра?

— Ра символизировал день, Атом — ночь, Хепри — утро. Самосотворённый бог-демиург.

— Так скарабей — сообщение? Указание, кто перед нами? — предположила я.

— У мироздания свои законы. В их списке обязательное уведомление.

— И что, амулет действительно отпугивает смерть? Если даже Азраил не сумел войти к жрецам, — продолжала допытываться, ловя ироничный взгляд. — Вы сказали, анкх похож на еврейскую «Тау». Верующие накануне пометили дома кровью, как им велел Моисей. Чёрт, это обманка! Смерть ошиблась, перепутала анкх с другим символом. Вот что вы сделали!

— Редкое сочетание ума, обаяния и силы, mein Fräulein, — отчеканил Воланд, после чего вдруг обхватил талию. — Жаль, время вышло.

И резко стащил с качелей, аккурат перед тем как натянутая верёвка треснула и сколоченные доски рухнули вниз.

— Говорил же, не сломаются, пока сижу, — выдал с усмешкой.

Несколько мгновений я потрясённо смотрела на коварное мефистофельское лицо — живое олицетворение беспутства.

— Всё у вас с подковыркой, — я колебалась между негодованием и весельем. — Пудель и тот стал зловещим.

— Псы всегда охраняли врата в загробное царство. И выискивали людей, кому суждено умереть, — консультант нависал высоким монументом. — Между прочим, у ацтеков Солнце по подземному миру тоже сопровождала собака.

— И в Америке побывали…

Горячая ладонь покоилась на позвоночнике, не собираясь никуда исчезать, и я понятия не имела почему. Слух обласкал глубокий бархатный голос:

— Теночтитлан был красив до безобразия. Огромный город посреди озера, с множеством мостов до берега, дамбой и глиняными акведуками в четыре километра. Неизвестный конкурент Константинополя, западный Вавилон.

— Его ведь испанцы разрушили?

— Бойтесь данайцев, дары приносящих, — Воланд шёпотом процитировал известную пословицу. — Я предупреждал императора. Его пленили лесть и сладкие речи конкистадоров. Излюбленный парадокс истории: чем цивилизация могущественнее, тем быстрее её крах.

Нам не следовало стоять вплотную друг к другу. Жалкие осколки разумности ещё сражались за независимость, но я не рискнула бы оттолкнуть хитрого, неутомимого в плетении интриг дьявола, да и не испытывала желания отдаляться. Руки убеждали в надёжности, в безопасности от всего, кроме их владельца. Удивляло, как вообще появилась связь между Солнцем и таким тёмным существом; в мыслях возник образ Воланда, находящегося на пьедестале в окружении звёздных лучей. И сразу вспомнила, что Солнце — это звезда, которая не просто разграничивала ночи и дни, но и поддерживала общее равновесие. А также сулила уничтожение.

— Вы общались с вождём ацтеков перед вторжением иноземцев. Покровительствовали жрецам до того, как Моисей увёл евреев из Египта. Что теперь нас ждёт? — осмелилась спросить. — Пророчица говорила про Апокалипсис.

— Никогда нельзя торопить события, Mein Schatz.

— Будет война?

Улыбку профессора осквернила тень жестокости, вынудившая опустить глаза.

— Знания будущего не достаются бесплатно. Можете ли предложить цену? — он наклонился и ядовито произнёс, опаляя щёку. — Человеку всегда мало.

Издевательский тон развеял иллюзии и пьянящее наслаждение. Проглотив досаду, мгновением спустя на противника я взирала трезво, без прежней очарованности.

— Высшие силы играются судьбами, а нам мало? — яростно прошипела, вскинув голову. — Мастер вот ничего не получил, хотя заплатил жизнью!

— Получит, — властный тон предупреждал о замыслах яснее любых слов. — Я буду щедр.

Не отпуская от себя, оставив ладонь на талии, будто уже свыкся, Воланд повёл обратно через лес, никакой беседы не начиная. Шерстяной балагур не обманул: молчание беспокоило и поневоле внушало настороженность. Идеи немец выдумывал на ходу. Я до сих пор не понимала, зачем понадобилась. Почему дьявол требовал моего присутствия, взамен угождая стремлению постичь суть, скрытую за легионом имён?

Особняк выглядел странно на фоне дикого соснового бора, простиравшегося на многие километры, что, впрочем, сочеталось с противоречием внутри Воланда. Как свет заманивал во мраке мотылька, так и солидный респектабельный дом — бродягу, уставшего с дороги.

— Здесь вы проведёте следующий год? — решилась нарушить тягостную тишину.

— Бегемот успел нажаловаться? — бросил консультант, сверкнув зубами. — Резиденцией я доволен больше, чем квартирой. Если не устраивает спальня, скажите: свита позаботится о переделке.

— Простите? — пискнула в ответ. — Ради двух дней не нужно стараться.

— Желанному гостю предоставляют лучшее.

Он точно затевал страшные невообразимые вещи. Оскал на губах ширился. Морщины становились глубже. До самого порога я отказывалась вступать в диалог, поскольку профессор всерьёз мог озвучить перспективу заточения в усадьбе. В стенах очень кстати царила прохлада, но июньская жара не тревожила, в отличие от снедавшего меня пламени из-за мягкого нажима мужской руки и прикосновений к чёрной рубашке. И оно не исчезло, когда мы вошли в свежее пространство гостиной.

— Это что за новости? — внезапно громко вымолвил консультант, и я, переборов стеснение, сконцентрировала внимание на обстановке. На ковре лежала расколотая ваза, свечи превратились в воск, по воздуху парил пух из растерзанных подушек. Фагот, кряхтя, поправлял пенсне, тогда как Бегемот смачно упал с верхотуры прямиком к ногам Воланда.

— Мессир, клянусь… Пф! — кот выплюнул застрявшие между клыками перья.

— Знать не хочу, — строго отрезал хозяин, а оглянувшись, увидел мои безуспешные потуги сдержать смех.

— Идём, — изрёк уже благосклонно и, выцепив в потёмках угла горничную, добавил: — Гелла, подай вина в музыкальную комнату.

Помещение в конце коридора оказалось светлым и достаточно приятным; почти всю его половину занимало фортепиано, а другую сторону — зона отдыха. Отчего-то создалось впечатление, что владелец особняка коротал здесь время один. Вмятин на диване не нашлось, и красивое блюдо, куда клали лакомства, пустовало.

— Играете? — спросил профессор и устроился на скамье у инструмента.

— Не очень хорошо. Меня мама учила.

— Посмотрим. Составите партию? Для начала исполним что-нибудь лёгкое, — он жестом предложил сесть слева, как минутами ранее в лесу, безапелляционно и твёрдо, однако заставлять не было нужды. Тяга к искусству распаляла во мне жажду.

— «Грёзы» Дебюсси?

Пальцы Воланда покорно встретились с клавишами, и наше убежище затопила чистая мелодия. В каждом действии прослеживалась точность, выверенность — и нежность. Бережность, с какой обращался с хрупкой чёрно-белой панелью, зрительно возвращала к мыслям об аккуратных объятиях после побега и обуздании адской пагубной мощи; зверь не причинял боль, когда не хотел вредить.

— Смелее, — мужчина ободряюще улыбнулся.

Я боялась фальшивым аккордом испортить безупречную композицию. Но Воланд всегда добивался своего, и прежде чем успела возразить, прислонил руку к верхней части живота, в точности как после празднования русальей недели: тело обуяла яростная энергетическая субстанция и заключила ядро в непроницаемый кокон. Я задохнулась на первых порах, потрясённая из-за вторжения, напуганная силой, которая бы смяла изнутри, искалечила саму личность, если бы у консультанта имелись подобные планы. Старые байки о сумасшедших, утверждавших, будто ими завладел Нечистый, начали обретать смысл. Я подалась к клавишам, с удивлением понимая, что могу воспроизвести ноты правильно, и через пару секунд претворяла мелодию в жизнь. Воланд снялся с роли ведущего, позаимствовав мои пальцы, — и расслабился, позволив удовольствию течь по жилам. Ментальная связь работала в обе стороны. Его состояние покоя, развлечённости, впечатляющей по глубине уверенности считывалось на периферии собственного, окутанного сетями разума. И тогда я подумала, неплохо бы раздвинуть границы, на сопряжении дарованного знания и моей склонности к импровизации попробовать иной мотив. В нынешней ситуации классические «Грёзы» наскучивали, и потому, достигнув точки подъёма, не сбавила обороты, а решила слегка ускориться. Чувствование сна для лирического героя перерастало в кошмар, который он от реальности не отличал. Это по-настоящему захватывало: воображать на ходу, создавать своё, не волнуясь из-за недостатка навыков и компетентности. Рывок — для слушателя наступило освобождение, сон медленно рассеивался в утренних лучах, но ощущения сохранились и превращались в некую ностальгию. Закончив, я подняла на Воланда взгляд и с улыбкой призналась:

— Потрясающе.

Что-то изменилось за короткое время. Он не притронулся к бокалу с вином, ожидавшему на фортепиано, — когда Гелла успела зайти? — и не забавлялся общению. Внезапный экспромт явно сбил с толку, однако профессор не казался рассерженным или неудовлетворённым.

— Продолжим, — раздалось жёсткое, требовательное, словно пощёчина. Я уловила на противоположном конце узла чужое настроение: оно смахивало на натянутую струну, готовую в любой момент лопнуть.

— Это опасно, — прошептала с заминкой. С нажатием ладони кокон облегал плотнее.

— Вам ничего не грозит, — деликатно сообщил дьявол. — Я лишь мазнул по поверхности.

Он правда мог сделать больше. Совершить ужасное. Запутать. Вызвать миражи. Однако вместо прямой атаки ждал ответного шага. Треугольные складки вокруг рта, линии и впадины под глазами, изгибы бровей, бледная родинка над губой, приглаженные волосы — рядом находился сорокалетний мужчина, достигший всех богатств мира. Не известно, сколько о самом Воланде говорил лихой привлекательный немец, но я почти готова была обмануться, позволить искушению взять верх, наклониться чуть правее к тёплому рту. Женскому естеству нравилась сила — обещание покровительства и защиты. Однако часть сознания всё ещё пыталась обнаружить второго игрока — того, с острыми чертами, грубого и беспощадного.

— На одну и ту же ситуацию мы смотрим по-разному, — выдохнула, с трудом проглатывая стон, и отвернулась, втайне тоскуя по утраченному навсегда мгновению.

— От этого она не меняется, — сатана упорствовал.

— Зато меняет остальное.

Вожделение — я, наконец, сумела подобрать название пугающему сплаву напряжения и жадности на лице, — сгладилось и уступило новому выражению.

— В вас есть стержень, — произнёс Воланд с оттенком гордости и уважения, после чего нагловато, по-мальчишески улыбнулся. — Пообедаем?

В гостиной навели порядок, хотя, если честно, мне не было дела до сломанной мебели и осколков. Свита с почтением взирала на вошедшего хозяина, который, с придирчивостью оценив убранство комнаты и не найдя огрехов, с бокалом красного устроился на законном месте во главе стола. К нему быстро приблизился Азазелло, почему-то в чёрных перчатках, и, выхватив из вазы яблоко, вгрызся в мякоть.

— Тут негде выпить ледяной кружки пива. Мессир, разве есть необходимость покидать Москву? — с разнесчастным видом сетовал кот. Даже усы печально повисли.

— Совершенная необходимость, — непреклонно заявил профессор. — Вдобавок не придётся внимать бредням плутов и казнокрадов.

— Не соглашусь, буфетчик запомнится надолго, — сказал Коровьев и, выдвинув для меня стул, защебетал: — Представьте, Дарья Алексеевна, мужчину, который не выносит женской красоты, бежит от земных радостей, но зачем-то ворует крупные денежные суммы, хотя тратить их не собирается, просто потому что не знает на что. Поразительный человек Андрей Фокич!

— На Садовой шумно, очень много глаз, да и уродливых мыслей. Увы, не поддержу тебя, Бегемот: здесь вольготно, — между тем продолжал консультант, тогда как возникшая буквально из ниоткуда Гелла водрузила блюда с лёгкой овощной закуской, рулетами и сыром.

— Кому раньше принадлежал особняк? — поинтересовалась я, полагая, что ответит Воланд, однако беседу развивал блондин:

— Прежних владельцев счесть-не перечесть. Последний — граф-отшельник. Его с семьёй в революцию расстреляли. На заднем дворе, у стеночки.

И, поблагодарив экономку, принялся мелко нарезать сочный обжаренный перец.

— Других тоже убили?

— Кто повесился, не сумев выплатить карточный долг, а кто-то скончался зимой от болезни. Крестьяне нарекли дом «проклятой цитаделью», — Фагот сардонически усмехнулся.

— А он проклят?

— Не в привычном понимании слова, — обронил Воланд, а четырехлапый озорник взъерошился:

— То-то меня жуть берёт. Коты неладное чуют!

— Готовься ловить мышей, — изрёк рыжий демон ему на ухо.

Бегемот раскрыл от негодования рот и вытаращился на присутствующих, будто искал заступничества.

— Мессир, вы слышали?!

Воланд, однако, не спешил помогать пройдохе. Я только приступила к салату, когда искрящиеся глаза профессора заволокло тяжёлой пеленой.

— Вечером нас навестят. Теперь это вопрос решённый, — произнёс он холодно. Веселье улетучилось. Коровьев замер, прекратив жевать и хихикать.

— Будут ли особые приказания? — мрачную тишину развеял неторопливый голос Азазелло. Демон не волновался, скорее, предвкушал грядущее ненастье. На то, что в дальнейшем грозила обрушиться буря, намекала резкость и непоколебимость в чертах бледного лица.

— Пора загнать овец в стойло, — с чувством упоения оповестил свиту хозяин. — Я лично займусь гостем.

— Ничего подобного на моей памяти не случалось, — вставил Коровьев, и я вскинула любопытный взгляд на шутника в клетчатом, подмечая колоссальную разницу между ним и Азазелло.

— Человек не сдюжит, мессир, — веско добавил клыкастый приспешник, но кого конкретно имел в виду, не уточнил. Демон по необъяснимым причинам старался не смотреть в мою сторону. И я бы предпочла, чтобы так оно и оставалось.

— Теперь я убеждён в обратном, — со скупой улыбкой отозвался Воланд. — Фаготу, конечно, беспокоиться не стоит. Сегодня раунд завершится.

В торжествующем оскале расплылись ярко накрашенные губы Геллы, рыцарь в знак одобрения качнул головой, а Бегемот опрокинул рюмку спиртного. Похоже, суть происходящего ускользала от меня одной.

— Кто он, ваш гость? — спросила у профессора, не желая томиться в неведении.

— Отщепенец, — по слогам выговорил блондин. Со стороны казалось, чародей дерзко и невежливо опережал Воланда, но я давно прониклась идеей, что эти существа действовали в слаженном ритме и странным образом читали друг друга.

— Мы кое-что попробуем. Усложним задачу, — азартный тон консультанта навевал худшие подозрения. Мужчина немигающе наблюдал за мной, за нарастающим в душе изумлением, а затем приподнял бокал.

— Тост! За новые возможности.

— Какие уж тут возможности… — пробурчал кот, выпивая залпом. Специально для пушистого бедолаги Коровьев красноречиво расписал достоинства жизни за городом, и к теме таинственного посетителя не возвращались вплоть до сумерек, когда алое солнце затерялось в кронах деревьев. Жара схлынула. После обеда я освежилась, сменила платье на просторное и закрытое. Ужасная мысль, что едва не поцеловала Воланда, никак не хотела отпускать: из-за стыда и смятения сердце колотилось часто и сильно. Наверху в спальне не тревожили, позволяя верить, что из благородных побуждений палачи воздвигли определённые пределы; я вглядывалась в зеркало в надежде, что владелец усадьбы не зациклит внимание на румяной девушке с длинными волосами, не вырвет из груди покаяние в чувствах, сокровенных и преступных по своей глупости. Они не имели названия, однако влияли подобно сладкому наркотическому яду, раз от раза вынуждая возвращаться к дьяволу.

— Волнуетесь? — игривый вкрадчивый тон профессора отвлёк от созерцания огня в камине. Пальцы обжигала чашка ароматного травяного чая.

— Следовало бы больше, — сказала я, поражаясь простодушию и наивности, с какими подходила к вопросу будущего низвержения в ад. — Давно ли Фагот вас сопровождает?

— Он участвовал в Катарском крестовом походе. Не очень давно, если сравнивать с Азазелло.

Худой долговязый рыцарь в пенсне, нависая над шахматным полем, разгадывал стратегические планы Бегемота. Их зловещий партнёр пропал, и лишь поэтому я осмелилась спросить:

— Азазелло — тот самый Азазель из Библии, который подарил женщинам косметику?

Воланд не сразу соизволил приотворить завесу. Уголки губ норовили раздвинуться и явить блудливую улыбку.

— Знаете, есть такой волшебный крем, омолаживающий, — наклонившись, произнёс тихо, как бы по секрету. — Ведьма мажет им кожу и умирает. А душа летит прямо ко мне.

Смуглое в пламенном свете лицо окаменело в ненасытном ожидании. Я безуспешно пыталась найти намёки в чёрных бездонных омутах.

— Вы только что это придумали?

Немец засмеялся. Боковым зрением я заметила, как в противоположном углу гостиной Коровьев с котом озадаченно и немного опасливо посматривали на нас, хотя прикидывались, что увлечены фигурами.

Предавались веселью недолго. В камине вдруг неприятно затрещало, костёр начал угасать, и Воланд с отрешённым, на удивление бесстрастным выражением поставил бокал на журнальный столик. Перемену, сбрасывание маски всё же удалось заметить: доктор Теодор, любитель гулянок и остроумных речей, растворился в ком-то, кто до сих пор не представился. Дьявол извлёк из пустоты ярко-красную ленту, поднялся с кресла и бесшумно приблизился со спины.

— Помните моё обещание, — зазвучал низкий голос с оттяжкой в хрип. — Я завяжу глаза. Снимете повязку не раньше, чем получите разрешение.

На веки легла мягкая ткань. К прядям, вискам, затылку этот незнакомец прикасался так, словно имел право, — властно, настойчиво, спокойно.

— Расслабьтесь, — велел он, опуская на плечи раскалённые крепкие ладони. — Не ориентируйтесь на органы. Вкус, осязание, слух — всё это может в любой момент подвести. Раскройте разум.

Я встречала колкий мороз и абсолютную тьму с глубокими вдохами и приглушённым стоном, со слепой надеждой и отчётливым горьким пониманием: пути назад не было и не будет.

Глава 12

Я была напугана. Естественная реакция, если учитывать, что потеряла зрение и оказалась в крайне беспомощном состоянии. Воланд требовал максимального уровня доверия, при этом не спешил объяснять происходящее: эксперимент давно вышел за рамки, но дьяволу явно хотелось большего. Нечто противоестественное просачивалось в дом. Извращённое, чуждое. Оно не перебивало знакомую насыщенную энергетику; присутствие третьего лица наполняло пространство холодом и оставляло горечь на языке. Атмосфера разительно поменялась. Я послушно сидела на диване, изо всех сил стараясь не шевелиться, хотя руки то и дело норовили от волнения обнять плечи. Хозяин особняка переместился вперёд, закрывая от неведомой угрозы.

— Говори по-человечески, — раздался приказ. Профессор никогда не обращался ко мне или к Мастеру таким тоном. Визитёра суровый повелительный голос не смутил: демон сразу взялся за проблему, из-за которой явился сюда.

— Ковен уничтожен. Придётся начинать заново. Вы лишаете нас источника.

Существо в комнате находилось одно, но состояло из великого множества. Пальцы судорожно вцепились в обивку мебели. Меня совершенно потряс нестройный хор из рыка, завываний, выкриков, лая и даже пения. Он оглушал: последующая за ответом тишина чудилась нездоровой. «Муравейник», — нечаянно проскользнуло в мыслях. Вторженец злился, ненавидел, жаждал мести. И едва ли вообще обладал телесной оболочкой, если изрекал широкий диапазон звуков. Плотная повязка стала приносить облегчение. Демон ощущался грядущим бедствием, притаившейся за порогом опасностью, смертью, что поджидала за поворотом, — он без заминки заморозил бы сердце и опустошил душу.

— Мы не нуждаемся в каких-либо источниках. Ибо слабость в зависимости, — Воланд сохранял невозмутимость.

— Зависимость? — воздух вокруг колебался. — Ради ли артефакта вы сожгли наших служителей? Кто теперь соберёт культ?

Сказанное не впечатлило дьявола. Он по-прежнему ограждал от чудовища, которого я ни при каких обстоятельствах не пожелала бы видеть, спокойный перед разрушительными волнами, пытающимися нас захлестнуть. Странно: вслепую я воспринимала более отчётливо посетителя, а не консультанта. Потому ли, что привыкла к его обществу?

— Не будет нового культа. Ты и тебе подобные исчерпали возможности, — медленно произнёс Воланд. — Старому пора уйти в прошлое, а мертворожденному — сгинуть.

Это вызвало шквал негодования и агрессию. Трудно объяснить, каким образом удавалось считывать эмоциональный отклик, притом что на веках лежала лента; как жертва чувствовала хищника в зарослях, так благодаря инстинктам я поняла о готовности к нападению, — и продолжала удивляться сдержанности своего защитника. Раздразнив зверя, Воланд наблюдал, как ярость доводила противника до безумия. Внезапно лопнули бокалы, треснули зеркала. От нарастающего гула в стенах скрутило внутренности.

— Я то, чем вы брезговали. Презирали, — демон извергал сотни голосов единовременно. — Уныние. Отчаяние. Безнадёжность. Последний луч перед вечным мраком. Верёвка, сжимающая шею. Меня знают самоубийцы, ибо я погашаю в них пламя, я — безысходность.

— Тьма принимает твою жертву.

Низкое протяжное дребезжание вмиг исчезло, с ним прекратилось и частое прерывистое дыхание: переполненные лёгкие болели от напряжения, но страх вмешательства в безмолвие преодолевал неудобства. Воланд спектаклем наслаждался. Слишком поздно меня осенило, что столкновение он умудрился превратить в театральное представление, получил зрителя, которому надлежало вести себя хорошо, а из усадьбы сотворил сцену. Жалобное скуление вкупе с детским плачем, сопровождающиеся словами «Не надо, нет!» из уст демона подтверждали догадку. Гость проиграл бой, когда вошёл в здание. Вот почему плитка, облицовка, колонны, мельчайшие детали интерьера пребывали в идеальном состоянии. И почему жгучая энергетика Воланда расплывалась. Особняк если и существовал в реальности, для посторонних наверняка выглядел заброшенным строением, тогда как в пятом измерении пропитался силой главного обитателя и подчинялся исключительно его воле. Мы находились у края чёрной дыры. Дом пожирал вражеского налётчика. В буквальном и метафизическом смысле. Клетка. Дьявольская утроба. Ловушка вроде экзотического цветка, переваривающего муху. Ледяной шторм постепенно ослабевал. Я жадно глотала кислород, хотя этим и создавала лишний шум: демона ничего уже не интересовало. Он подражал раненым животным, будто жалобы смягчили бы приговор; позже навестила идея о неспособности в принципе воспроизводить звуки, кроме как повторять услышанное. Истеричные женские крики означали ужас и агонию. «Скоро наведаются и другие. Голод здесь! Хаос разразится в мире!» — выпалило существо. Его негодование разбилось о непреклонность. «Тьма усмирит бурю и встретит каждого», — донеслось негромкое и твёрдое: если бы сама неотвратимость обрела форму, она бы стала голосом сатаны, бездонной пропастью в левом глазу. Мерзкие щупальца растворялись в омуте, погружались в зыбучие пески — бескрайний океан власти Воланда.

Затем всё вернулось: шелест огня в камине, запахи и тепло. Я задышала свободнее и откинулась на спинку дивана, однако ленту пока не снимала: консультант почему-то тянул с распоряжением. Массивная фигура заслонила очаг и замерла. «Оставьте нас», — сообщил вдруг хрипло, позволяя обнаружить в противоположной стороне гостиной членов свиты. О них могла и не вспомнить. Ни Коровьев, ни даже Бегемот не проявляли себя. И также незаметно территорию покинули. Сердце разрывалось между побуждением сорвать повязку и прямым запретом. На мне сконцентрировалось внимание, что ранее доставалось демону; Воланд приблизился почти вплотную и, казалось, глубоко задумался, нависнув облаком. В томительном ожидании я мелко дрожала, кости, суставы окаменели. Из-за слепоты проще простого было вообразить алтарь, где распласталась перед закланием. «Любопытно. Сейчас зрение не обманывает, не так ли?» — пророкотало сверху чистое, без акцента, вынудив приподнять голову. Действительно: облик шального немца отвлекал от постижения натуры собеседника, впрочем, любая наружность, какую бы ни надел, словно костюм, отражала тысячную долю истины. От смертельного вердикта отделяло несколько мгновений, — секунды до принятия Воландом решения касаемо моей участи. Секунды осознания, почему рыцарь в клетчатом играючи перехватывал у господина фразы, имея наглость отвечать от его имени. Секунды, в течение которых ментальное общение с Азазелло подтолкнуло к идее о коллективном разуме. «Теперь вас стало больше», — изрекла я шёпотом, переживая мысль о том, как необъятная мощь целиком поглотила зловещего визитёра, вместе с его сутью и личностью. — «Повелитель роя». Смутное нечёткое движение уловила слишком поздно. Время истекло: горячая рука захватила горло в кольцо, и прежде чем успела воскликнуть, в распахнутый рот впились мужские губы. Затем колено резко продавило диван, а проворные пальцы затерялись в моих длинных волосах, сжимая и накручивая локоны. Наощупь ладонями я нашла мягкий шероховатый пиджак и поначалу трогала чужие плечи неуверенно и с сомнениями, однако бесконтрольно, по наитию впилась в крепкое туловище, стоило языку вонзиться. Дьявол не убил, а украл первый настоящий поцелуй — тот, что мечтала подарить возлюбленному, единственному, с кем прочно связала бы жизнь. Сожалений почему-то не последовало. Втиснув в диван, Воланд неумолимо продолжал, как если бы пытался выгрызть из души малейший намёк на отрицание. Меня снедал конфликт между сладким пленительным удовольствием и необходимостью это прекратить; кого-то другого непременно бы оттолкнула, но вряд ли правитель ада стерпел бы грубость. Я боялась консультанта и терзалась из-за нарастающего жара и желания объятий, от того, с каким упоением сминал губы, покусывая нижнюю. Склонный к доминированию, лишь он определял, когда и чему случиться. Воланд отпустил горло, изучающе огладил линию подбородка, после чего, сорвав две пуговицы у ворота, приспустил на груди платье и принялся обрисовывать силуэты ключиц.

— Не могу… Не стану заниматься этим без любви, — успела вымолвить, когда язык обжёг скулу. Честность до добра не доводила, и всё же, покуда зачатки гордости не засохли, рискнула высказать как есть. Отринуть благоразумие, подчиниться истоме и страстной неге хотелось почти до слёз, часть меня затосковала по трению одежды и жадным скольжениям рук. Но мы не любили друг друга: ничего из произошедшего здесь не имело бы ценности. А горше делалось от понимания, что Воланд играл чувствами, вероятно, отдавая отчёт, как сильно добыче нравился. Быстрым взмахом он скинул ленту и освободил веки. Проморгавшись, я увидела прямо перед собой разноцветные глаза — пронизывающий чёрный и с яркой искрящейся зеленью, — загорелое лицо с неправильными чертами, острыми бровями под высоким лбом, и в итоге потерпела поражение.

— А я не позволю Богу слепить из вас мученицу, — скатился циничный, до боли знакомый смешок. Медленным жестом мужчина прислонил ладонь к солнечному сплетению и, наклонившись, увлечённо испивал дыхание, которое участилось из-за странного тепла внизу живота и влажности. Воланд не упускал перемены настроения: изумление, смущение, робость, глупую надежду на милосердие, обречённость, смакование и стыд. Там под нежными складками между бёдер возникло нечто новое, оно покалывало и щекотало уязвимую кожу, при этом даже не существуя в реальности, — чёрт возьми, я вздёрнула правую ногу, однако ситуация только усугубилась. Отвернуть голову не позволили. Особенно громкий стон сопровождал невесомый дразнящий поцелуй. Использовал ли дьявол внушение в качестве мести, не известно; ментальные ласки ввергали в безумие и исступление. Бельё намокло, хотя к телу под юбкой консультант не притрагивался. Ёрзая и облизывая опухшие губы, с неловкостью подумала о его колене, которое должно было сместиться на середину, однако палач капризы не выполнял. От проникающего, пусть и ложного ощущения горошина внутри набухала, мышцы напряглись; я исхитрилась цапнуть манжету рубашки зубами, прежде чем пробили судороги, и, выгнувшись в позвоночнике, тесно прижалась к источнику одержимости. Зелёный глаз осветил янтарь, зрачок сузился до крошечного размера, но затем расширился и вернулся к нормальному, — и возбуждение, и восторг разливались в обе стороны связи.

— Вам стало бы проще, будь вы моей, — произнёс Воланд тяжёлым густым голосом, ужалив челюсть.

— Зачем проще? — сипло откликнулась, без охоты размышляя о том, что изюминка заключалась именно в сложностях, а острота — в невозможности. Почему-то эта идея рассмешила консультанта. Он отнял руку от живота и, плавно очертив контур головы, оставил неглубокий настойчивый поцелуй, словно в награду. Пока пыталась оклематься, мужчина отдалился, чтобы плеснуть вина в два свежих бокала, — тот, из которого пил, усеивал осколками пол, — после чего с удобством устроился на диване рядом. Оранжевое пламя танцевало на поленьях и углях, приятно потрескивая. О недавнем бое напоминал кривой излом на поверхности настенного зеркала. Сознание целиком занимали чувства покоя и уюта, застенчивости из-за горячей сырости гладкой ткани белья, расслабленности конечностей и удовольствия от терпкого прохладного вина. Я ещё не пришла в себя: пальцы, державшие хрустальный сосуд, подрагивали, в укромных местах выступил пот, а рассудок уничтожила беспредельная космическая пустота. Взгляд лениво путешествовал по комнате, пока внимание не зациклилось на висевшей над камином шпаге. Она попадалась всякий раз, когда я навещала профессора на 302-бис, и вот опять находилась на виду.

— Почему не меч? — приглушённым тоном спросила. — Меч выглядит более грозно.

— Espada, — поправил брюнет. — Оружие дворянина.

Миг — и клинок очутился здесь же с нами, щеголевато поблёскивая. Лёгким мановением консультант рассёк воздух лезвием и приблизил для рассмотрения. Эфес обвивали стальные дуги, похожие на змеи.

— Он идеален для поединка, — пояснил Воланд, нагнувшись к уху. — Тонкий. Изящный. Каждый удар точный, ювелирный. Владение шпагой не требует отличного телосложения, с ней управится и женщина.

— Это поединок, в котором вас можно победить? — поделилась неожиданными соображениями. Избавив стопы от туфель, я с ногами забралась на диван и, отвечая на немое приглашение, рискнула податься к сильному плечу, опереться на него.

— Схватка на равных условиях, — мужчина надменно улыбнулся, обнажая золотые коронки в правой части рта. — Если сочту противника достойным и, конечно, если окажется ловким и удачливым… Пожалуй, шансы есть. Даже у человека.

— Вы когда-нибудь фехтовали с человеком?

— Однажды. У нас и секундант был, всё согласно правилам, — безмятежность выражения окрасилась жестокостью и грозным ядовитым торжеством. — Мальчишка заплатил очень дорого за свою дерзость.

Интересоваться, какую расправу учинил дьявол над бедолагой, я опасалась. Из-за гордыни любая угроза власти и вызов сулили суровое наказание. Внезапно захотелось уменьшиться, да и вообще спрятаться. Улизнуть мешала рука, которой Воланд, небрежно окружив талию, подтащил меня, чтобы расположить комфортнее. Щёки налились румянцем.

— Возьмите, попробуйте, — сказал вкрадчиво, но довольно категорично. — Иначе нельзя оценить оружие.

Подмывало отказаться, с учётом, какие вещи собеседник вытворял с оппонентами. «Смелее, ну же!» — подбодрил консультант, хотя, скорее, приказывал; изумруд на смуглом лице сверкал. Я мягко обвила основание под металлической гардой. «Надо так», — он аккуратно сдвинул маленькую хрупкую кисть и сразу же накрыл её сверху. — «Иначе сломаете косточку во время удара». По спине бежали мурашки. В шпаге прослеживалась грациозность, поражающая красота; не удивительно, что воины предпочли её громоздкому увесистому мечу, а для благородного сословия она воплощала честь.

— Я бы сразилась с Майгелем, — поневоле обронила вслух. — Он серьёзный соперник.

Бывший масон, ныне шпион НКВД, бич литераторов и всех деятелей культуры, выродок революции, приспособленец, — хитроумный нарком представлял реальную опасность, тогда как МАССОЛИТовские фарисеи аккомпанировали ради банального выживания.

— Не тревожьтесь, многие желают барона убить, — радушно отозвался Воланд и зачем-то подул в шею, провоцируя волну жара.

— Мне нужно не это. Просто чтобы другим не ломал судьбы, — сконфуженная, я постаралась чётче сформулировать мысль. Загадочные игривые манёвры вынудили поелозить на месте: влага между бёдрами не исчезла. К сожалению, поздно заметила в тенях гостиной Азазелло, который каменной статуей замер вне поля зрения. Впрочем, хозяин о присутствии рыжего слуги знал прекрасно. Я отпустила рукоять и торопливо застегнула пуговицы на платье, гадая, как долго демон наблюдал за нами. Белое лицо не излучало никаких эмоций, хотя взгляд вновь и вновь возвращался к шпаге.

— Мессир, дело не терпит отлагательств, — сухо оповестил Азазелло, едва дождавшись молчаливого разрешения. — Наш враг будет в ресторане «Ассоль» завтра вечером. Информация достоверна.

— Отныне в Елене нет надобности. Всё равно… — Воланд выдержал паузу. — Ведьма не понимала простейших истин.

Настроения кардинально изменились: повисло напряжение, грёзы развеялись. Клыкастый, кутаясь в просторную мантию, с учтивым поклоном убрался в зеркало.

Про «Ассоль» много говорили наркомы, когда зазывали великосветских дам развлекаться. Лиходеев там тоже бывал, конечно, до скоропалительного отъезда в Ялту. Заведение превосходило Грибоедовский, снискав славу элитного, что подразумевало выгодные знакомства и приобщение к касте избранных. В воскресенье наверняка готовили шоу-программу: лето, выходной…

— Люди, — я обеспокоенно воззрилась на консультанта. — Они могут пострадать?

Мужчина ослабил ленивое полуобъятие и, отстранившись, встал около очага. Огненный ореол окружил мрачную фигуру, нарочито или нет отождествляя её природу с таинственной и неумолимой чёрной дырой, что каких-то полчаса назад вобрала в себя чужой дух. Воланд взметнул острие шпаги; свистнув, оружие преобразовалось в трость с навершием — Анубисом.

— Демонам помогал ковен. Без подпитки оставаться на Земле для них задача непосильная, — изложил без особого интереса, и отмашкой, и ровным бесстрастным голосом намекнув, что вопрос считал тривиальным и скучным, вдобавок съязвил в конце: — «Голод в ресторане», какой замечательный оксюморон.

Потихоньку разрозненные детали соединялись в мозаичное полотно. У сожжения ведьм, массового убийства появилась конкретная логическая причина.

— Артефакт в Москве, — нерешительно я сообщила о догадке. — Вы отсекли конкурентов от живительного родника. Ради преимущества во времени.

Поощряющая улыбка исказила линию рта.

— Однако почему «Ассоль»? Почему не пивной трактир? Не закусочная? — с упорством допытывалась: проблеск озарения пропал в водовороте беспомощности и растерянности. Чем обычные забегаловки не устраивали монстра? Завсегдатаи кабаков пили и набивали брюхо столько же, сколько чиновники и дипломаты на изысканной кухне; качество блюд, разница в ингредиентах вряд ли влияли на процесс.

— О, mein erstaunliches unschuldiges Fräulein, вы недооцениваете влияние денег на психику. Практика подтверждает, чем больше у человека возможностей, тем изощрённее его желания, — пояснил Воланд покровительственным тоном. — Богатые подвержены пороку алчности и ненасытны, как гиены.

— Значит, москвичи правда в опасности, — задумчиво отозвалась я. — Голод. Безысходность. С кем ещё вы боретесь?

— Со всеми, кто покушается на моё, — ответил с категоричностью сатана, изучая чёрным и зелёным глазом горячие щёки, растрёпанную копну волос и согнутые колени в кольце рук, и перед тем как стремительно понестись к парадным дверям, произнёс: — Время позднее. Завтра Фагот отвезёт в Москву.

Странный внутренний импульс вынудил резко вскочить на ноги. Вид удаляющейся спины, уверенная поступь подстегнули нервозность и даже панику. Я не перенимала опыт прежних ошибок, если снова ныряла в болото. Однако тревога из-за быстрого прощания сжимала в тиски почти до боли.

— Я бы пошла с вами, — бросила неосторожно и, когда Воланд уже на пороге замер, то ли из любопытства, то ли в предвкушении очередной потехи, постаралась обосновать глупый эмоциональный выпад: — Не хочу, чтобы демон кому-нибудь навредил.

— Разве имеет значение, как глубоко себя закопает нынешняя элита?

Он давил на чувство презрения, брезгливости, побуждая сказать, что высшее сословие заслуживало возмездия, а если кто жалости достоин, — точно не лжецы и лицемеры, которые, браня в микрофоны капиталистический мир, скупали иностранные товары и посмеивались над пролетариями с их идеями равенства. В «Ассоль» наведывались худшие. Жестокие к таким, как мои друзья, люди.

Личное отношение не являлось поводом для убийства. Как и оправданием позиции невмешательства.

— А разве Никанор Иванович нагрешил на расстрел? Он взяточник. Но взятки и пуля неравноценны, — вовремя вспомнив о содержании рукописи, я использовала роман Мастера, словно щит, против остро наточенных стрел своего оппонента и губителя. Сомнений не было, существо в теле мужчины от первоначальных замыслов не отказывалось, оно продолжало плести паутину, кропотливо и искусно. На чём прокололся учитель? На склонности к алкоголизму? Трусости? Унынию? На каких пороках сыграл Воланд, чтобы раскроить душу?

В медленном повороте головы, интенсивности взгляда отразилось по-настоящему звериное, недоброе, отчего я поневоле оцепенела, также примиряясь с фактом, сколь многое дьявол вообще знал о человеческой — и моей собственной — натуре.

— Голод будет прятаться, — сообщил консультант негромко и деликатно, как если бы проводил обряд посвящения и снимал покрова тайны. — Враг к поединку не готов. Удобнее всего в его случае — облачиться в смертную плоть, паразитировать на каком-нибудь безбожнике-атеисте. Два-три светских раута, и ваши лидеры накормят демона до отвала.

Вальяжным размеренным шагом Воланд приблизился с искусственной, но не лишённой озорства улыбкой и, костяшками пальцев огладив кожу от скулы до подбородка, сообщил:

— Завтра поужинаем в милейшей компании политиков и бюрократов. А теперь спать. В доме безопасно, ни о чём не волнуйтесь. Мне нужно уладить кое-какие дела, пока Азазелло не вознамерился подать в отставку.

На этот раз уходу я не препятствовала. Наоборот, хотелось продышаться. Особняк окутала неестественная жуткая тишина. Хотя в данных обстоятельствах она была предпочтительнее неугомонной болтовни Бегемота и Коровьева, которые, если бы сюда наведались, моментально поняли, чем занимался с гостьей хозяин. Корить и ханжески осуждать, хвататься за богобоязненность, стандарты морали совсем не тянуло — не возникало потребности, просто потому что униженной себя не чувствовала. Я впервые оказалась под крепким мужским телом, распахнула ноги от неодолимого желания взять больше и отдать всё. Противник отыскал первобытное грубое начало, вынудил тосковать по его прикосновениям, течь из-за бархатного насыщенного голоса над ухом, и в конце концов вытащил на свет настоящую женщину. Пылкую, румяную, с влажным блеском в глазах. Именно такая смотрела из зеркала, — и она не собиралась возвращаться к прежнему монотонному циклу, к миру без фантазии, даже принимая как факт, что ухаживание, соблазнение, забота идеально вписывались в сценарий и являлись частью игры.

Я поторопилась в спальню и там, вдали от чужого внимания постирала бельё, освежилась и переоделась в длинную атласную сорочку. Наряд дожидался на одеяле, — смущал не столько материал, баснословно дорогой, приятный на ощупь, и не его красота, сколько расчётливость, педантизм Воланда. Люди не зря говорили, дьявол кроется в деталях, — он действительно вникал в мелочи. Обещал другую, лучшую жизнь с помощью редких тканей, парфюма, богатого интерьера и деликатесов. В голове сразу же воскрес образ Маргариты из «Фауста», сидящей над ларцом с самоцветами, подарком Мефистофеля. Эпизод снискал зрительскую любовь в театрах, все с жаром аплодировали наивной Гретхен, танцующей с бусами и ожерельями в руках, однако в реальности перспектива стать, как эта немка, пугала до чёртиков — польститься на золото и влияние, перепутать любовь с обычной корыстью, пасть жертвой искушения. Гражданочки продали достоинство на платья от Шанель и духи Митсуко, — событие в Варьете послужило отличной прививкой от манипуляций.

Поздний июнь за окном приманивал тёплым воздухом и лёгким бодрящим ветром. Уснуть вряд ли бы получилось; я выскользнула на балкон и за наблюдениями, как мгла застилает сосновую чащу, устроилась в плетёном кресле. Луна иногда просачивалась через чёрные облака. Внизу стрекотала саранча. Перевалило за полночь, а дом всё пустовал: и кот, и рыцарь в пенсне, и тем более Азазелло наверняка с пользой проводили время. Я не знала, как поступили с Еленой после шабаша. Воланд был суров при упоминании её имени. Любому предположению сопутствовала мысль: во-первых, никто из свиты ведьму не пощадил бы, и во-вторых, порой лучше неведение, нежели грязные подробности. Рыжий, бесспорно, совершал насилие. Фагот запутывал жертв, жонглируя иллюзиями, а Бегемот… Бегемота следовало остерегаться. Пусть он много чудил и баловался, у хозяина находился на особом счету, а значит, вовсе не являлся безобидным плутом. Конечно, Воланд троицу превосходил: порой они глядели на брюнета с опаской. Я заметила настороженность Коровьева, когда консультант в общении со мной смеялся. За их почтительностью скрывался глубокий примитивный ужас. Что немудрено, ведь он поглотил демона, заключив в ловушку внутри своего чрева. Завладел и личностью, и могуществом. Воланд хотел, чтобы я имела о нём подлинное представление. Не просто потакал любопытству, тешил гордыню, довольствуясь девичьей увлечённостью, а решился разоблачить себя самого, хотя этим мог накликать беду. В трезвости рассудка стала уже сомневаться. Тело непроизвольно вздрагивало — и совсем не от холода.

К утру уверенности поднакопилось. Меня, к счастью, не дёргали и не пугали до наступления следующего дня.

— Ах, не скучайте, Дарья Алексеевна, — патетично восклицал Фагот, бегая по первому этажу. — До пяти вечера дом полностью в вашем распоряжении. Планы изменились, нужно всё подготовить.

— Я понимаю, — кивнула странно взволнованному рыцарю.

— В Москву отправимся в семь. Бегемот! — закричал блондин. — Ну, куда опять запропастился?

Кота обнаружили на лестнице.

— Кто же останется с гостьей? — с негодованием спросил усатый, задрав хвост. — А если девушку украдут? Столько негодяев развелось, того и гляди, нас самих вынесут. Нет, пожалуй, я тут посторожу Дарью Алексеевну. Ты прекрасно управишься один.

— Не заговаривай зубы. Вот ведь мошенник! Сейчас лучше не испытывать терпение мессира, — с непривычно серьёзной интонацией сообщил Коровьев, затем наклонился ко мне и быстро зашептал: — Особняк неприкосновенен, а для взломщиков смертельно опасен. Не волнуйтесь ни о чём.

Компания вскоре испарилась. Изоляция вызывала некоторое недоумение, но ответственность также лежала и на моих плечах: не нужно было вмешиваться в конфликт. Сожаления ситуацию не упростили бы. Я поступила наилучшим образом — проштудировала книжные шкафы и к своему удивлению раздобыла среди томов в кожаных переплётах роман «Мы» Замятина. «А это похлеще Евангелия от сатаны», — восторженно пропищал внутренний голос. Рукопись издали в конце прошлого десятилетия где-то на территории Европы, и то, по слухам, в сокращённой версии. МАССОЛИТовские часто приводили её в пример как «полную чушь» и творческую неудачу — а иное родиться от «страха перед социализмом» не могло. Два года назад я охотно верила их критике.

Воланд хранил оригинал.

«Вам предстоит благодетельному игу разума подчинить неведомые существа, обитающие на иных планетах, — быть может, ещё в диком состоянии свободы. Если они не поймут, что мы несём им математически-безошибочное счастье, — наш долг заставить их быть счастливыми. Но прежде оружия — мы испытываем слово».

Я чувствовала, фантастическая картина содержит нечто воистину ужасное; для осмысления требовалась работа ума, опыт, взгляд на политику, глобалистику и общество со стороны, а не с позиции того, кто вырос в системе. Автора, вероятно, вдохновило его собственное неприятие постреволюционных идейных настроений, вряд ли он до конца осознавал, что создал не рядовой пасквиль, а произнёс пророчество. Совсем недавно Воланд сказал, что свобода кардинально изменит нас меньше, чем за пятьдесят лет, — и это тоже не поддавалось объяснению, по крайней мере, пока. Роман обескураживал и пугал в разы сильнее, чем «Вперёд в будущее». В процессе приходилось отлучаться во дворик, на чистый воздух. Ближе к вечеру назрели вопросы, как из борьбы с Богом в принципе возникла тематика уничтожения личности в человеке, или человеческого в человеке — ведь под этим всегда подразумевали духовную и моральную основу, ту, что делала людей не животными, не обычными организмами, и какого рода интерес у дьявола к их эволюции — или трансформации. Любопытство Воланда к влиянию атеизма больше не казалось смешным. Он коллекционировал апокалиптические истории.

— Хорошо провели день? — бодрый голос консультанта возвратил к реальности. Хозяин принял обличие доктора Теодора, ворвался в гостиную в великолепном тёмном костюме с блестящими брошами и запонками, скользнул острым взглядом по книге и плеснул из графина гранатового вина в кубок.

— С запрещённой-то литературой?

Воланд на реплику ухмыльнулся и, завидев на пороге полуобнажённую экономку, произнёс:

— Гелла, помоги моей спутнице одеться. Я приготовил наряд, он наверху ждёт примерки.

И сразу переключился на Коровьева, который, тихо проникнув в комнату в сопровождении кота, покорно опустил голову.

— Итак, как ваши безобразия?

Актриса увлекла меня в спальню, — там на портновском манекене находилось потрясающее, гениальное платье, в каком по ряду причин женщина не посмела бы выйти в свет, хотя бы из-за его стоимости. Красивые причудливые узоры из серебряных нитей обволакивали насыщенное синее полотно. Тяжёлая ткань достигала пола, асимметрия выреза приоткрывала плечи. Я в растерянности обратила взор на Геллу, переживая, что гардероб диктовал отсутствие бюстгальтера, а во-вторых, приказ мог вампирше не нравиться: мы ведь даже в Варьете не общались.

— Тебе не обязательно это делать, — предупредила с осторожностью.

Бледное худое лицо затронула лёгкая ирония.

— Мессир оставил чёткие распоряжения, — ответила девушка, приблизилась и, ухватив несколько прядей, проверила их на ощупь. — Соответствовать определённому уровню, его уровню — напряжённый кропотливый труд.

Возразить было нечего, да и, если честно, справиться с причёской своими силами точно не удалось бы; в коммуналке я просила Светлану заплести косы и заплетала перед завтраком подруге.

— Я думала, мы идём на битву, — бросила Гелле.

— Это боевой камуфляж, — она надменно улыбнулась.

К семи часам я спустилась к мужчинам с убранными, заколотыми сзади волосами, в платье из плотной мягкой парчи, ощущая себя неприлично богатой игрушкой, которую вот-вот должны забрать жадные руки Воланда. Однако, кроме него самого, других обитателей дома не оказалось в гостиной. Брюнет не скрывал весёлости и энтузиазма, прямо как в прежние дни, когда бродил по городу с Мастером, а встретив моё появление, молча обогнул по кругу, придирчиво цыкнул и, совершив неуловимое движение, надел на шею подвеску. Ценой неимоверных усилий пришлось подавить желание обернуться к зеркалу, чтобы не доставлять палачу ещё больше удовольствия.

— Очень красиво, — с акцентом выговорил доктор Теодор, гнусный, распутный, бесстыдно привлекательный немец.

— Красота в глазах смотрящего, — изрекла вполголоса, и он, быстро прислонившись, с задорным оскалом выдохнул на ухо: «Вы непослушное упрямое дерзкое дитя».

Мальчишеские повадки исчезли по приезде в Москву. Мефистофель постепенно терял фривольность, пока мы на машине добирались до столицы. Коровьев предпочитал на редкие фразы мессира сухо со всем соглашаться, хотя раньше пылко обсуждал грязные подробности тех или иных событий, на что падало внимание Воланда, а я пыталась угадать о дальнейших действиях по медленному поглаживанию набалдашника, безупречной линии плеч и суровой мимике. Голод — демона называли так, — наплодил проблемы.

Почтенная публика собралась разношёрстная: и участники бурной политической жизни, и их скучающие дети, наркомы, военные, интеллигенты, кто воспользовался связями, дамы в роскошных одеждах. Администратор пропустил нас без замечаний, присутствующих персона подозрительного иностранца не озадачила, а если кто задерживал взгляд, через секунду источал безразличие, наверняка начиная считать, что турист из Германии здесь по приглашению. Вдобавок в ресторан прибыли европейские делегаты — судя по беглой английской речи, поэтому превосходно одетый немец советскую элиту не шокировал. В холле с множеством зеркал я нашла себя в отражении: на груди сверкала тонкая золотая цепочка с кристалликом в форме капли. Подарок удачно сочетался с выразительным нарядом и не спорил с материалом. О настоящей парче мечтали: я поклялась не любоваться видами, покуда не превратилась в бестолковую Гретхен, и сосредоточилась на поиске жертвы. Фальшивый смех, ядовитые улыбки, нездоровые беседы о новых веяниях культуры и моды нагнетали атмосферу. Ещё и помпезность обстановки, жуткая помесь королевского барокко и разнузданного модерна, навевала предположение, что мы где-то на краю ада, — ада Жан-Поля Сартра уж точно. Паразит взял бы любого.

— Он может быть женщиной, — сказала Воланду, из-за волнения стараясь не сжимать крепкий локоть.

— Женщины слишком яркие. Лёгкая цель.

— Тогда обслуживающий персонал. На его месте я бы прикинулась официантом.

— Простое решение, — консультант отклонил версию. — Дворецкого подозревают в первую очередь.

— Мы же не в детективном романе, — я хмыкнула, забавляясь от мысли, что дьявол изучал истории преступлений.

— Должен предупредить, я не настроен на беззаботный досуг. По известным причинам, — строгие нотки в голосе пресекли побуждение шутить. — Хотя высоко ценю ваше общество и попытки скрасить это скверное время.

Щёку накрыла его горячая ладонь, обвела контур скулы, порхнула к челюсти, а затем к впадине на горле. Сердце замерло. Опять вернулось ощущение, будто превратилась в кролика для анаконды. Тёмные глаза напротив сквозили напряжением и томительным ожиданием.

— Боитесь меня? — произнёс профессор, опаляя кожу дыханием.

— Да.

— Но не боялись вчера.

От воспоминаний о поцелуях, о его колене, пальцах в волосах и на ключицах и какую испытала эйфорию после манипуляций с бёдрами стало неуютно и тяжело, особенно там, внизу живота. Из-за модели платья Гелла избавила от лифа, поэтому я чувствовала себя более беззащитной и уязвимой, практически голой перед лицом Воланда.

— Я боюсь того, что сделаете в будущем.

— Начитались страшилок? — немец ощерился и аккуратно приобнял за талию. — Я войду туда, куда сами откроете двери. Признайте, Единое Государство товарища Замятина пострашнее чертогов ада. А ведь и то, и другое — изобретение человеческого разума. Меня ежечасно молят о наказании, когда надеются на справедливость, проклинают врагов и желают чистого первородного зла.

Казалось, мужчина целую вечность воспевал бы достоинства и безукоризненность Тьмы, если бы ему позволили.

— Скажите, что особенного в артефакте? Раз все демоны объявили охоту, — я обратилась к насущной теме, в первую очередь чтобы прогнать жар из позвоночника.

— У вашего любопытства нет никаких пределов?

— Почему же нет? А рамки вежливости и приличия?

— Gutes Fräulein, — пробормотал насмешливо, с притворным одобрением. — Это изобретение — вершина магической и технологической мысли. Артефакт не должен попасть к людям. Ни в коем случае.

— Мы говорим об оружии?

— Оружием он станет в руках смертных.

Я понимала, это максимум, какой сумела выхлопотать. Воланд информацией не спешил делиться. Он бы стребовал в ответ и за озвученные только что сведения.

Взгляд ненароком пролетел мимо какой-то девицы в пышном бежевом, — и тут же впился в незнакомку со смятением и замешательством. Она с жадностью расстёгивала ремень на поясе толстяка, который, невзирая на необычную ситуацию, глотал шампанское.

— Что-то не так, — сообщила собеседнику.

Подобная бесцеремонность гостей ресторана не тревожила. Кто уминал салат, а кто пил из бутылки, словно из Сахары выбрался. Кисть консультанта на моём боку резко окаменела.

— Два-три светских раута, говорите? По-моему, это его последняя вечеринка, — изъявила соображения, с тревогой осматриваясь по сторонам.

— Вы правы, — отчеканил Воланд едва ли не по слогам. — Он уже не голод, а ненасытность.

Глава 13

Я ненавидела неведение, особенно в нынешней ситуации, когда вопрос касался жизни и смерти. Противник не пощадил бы никого из присутствующих. Счёт шёл на минуты, судя по нарастающему безумию вокруг. Дамочка, которая приспустила брюки компаньону, удивляла не больше другой гражданки, забирающей ценные вещи, чужие украшения: подумать только, брюнетка в кислотно-зелёном снимала колье и серьги прямо с посетителей, а те, озабоченные огромным количеством вкусной еды и алкоголя на столиках, не обращали внимания на кражу. «Вот бы где пригодился Майгель», — подумала ненароком. Такое энкавэдэшникам бы понравилось. Воланд убрал руку с талии и медленно двинулся к центру зала, выхватывая цепким взглядом лица. Надо отдать демону должное, он всё предусмотрел, и метод, как прятаться от владыки ада, разработал хороший. Одержимый паразитом на фоне воров, жадюг и распутников едва ли выделялся. Но долго гадать, где враг находится, не позволил странный эмоциональный прилив. Я чуть пополам не согнулась: грудь, желудок, лёгкие пронзил жгучий, болезненно острый яд, и прежде чем успела окликнуть профессора, внутренности скрутило от желания… жажды… нужды… Оно накрыло волной, вынудив остатки разума барахтаться и сражаться за выживание. С трудом дыша, хватаясь за живот, прислонилась к прохладной бетонной колонне; мысли метались туда-сюда, от любования фигурой Воланда в тёмном изящном костюме к воспоминаниям о первой встрече, когда жалела, что не могла из гордости сесть в лимузин вместо Геллы и отправиться прочь по ночной Москве.

Мастер совершенно преобразился, полюбив Маргариту. Писатель казался деятельным и счастливым, пока не замаячила перспектива поездки в Париж и, как следствие, риск опрокинуть женщину на финансовое и социальное дно. Любить столь сильно, чтобы перечеркнуть собственное будущее, — я много читала о страсти и самоотверженности, наблюдала за знакомыми парами, Андреем и Таней, которые ради отношений часто поступались эгоистичными интересами, обращалась к образу родителей, к маме, терпеливо ожидающей отца из командировок, и пыталась представить чувство на вкус, узнать, когда и как оно завладевало человеком. Перевернула бы любовь мою жизнь с ног на голову или, наоборот, отрегулировала бы изъяны и помогла с решениями? Воланд вытеснил из фокуса других мужчин, заворожил, приковал обаянием и остроумием; минувшим вечером я почти сдалась и согласилась на близость, почти перестала сопротивляться, — и не жалела, совсем нет, ведь иначе не постичь глубину связи и прелесть принадлежности. Голод по таинственной незнакомой любви проникал вовнутрь по самые клетки. Сразу захотелось услышать хрипловатый насыщенный голос либо его предвестника, того, с наигранным акцентом, сократить расстояние и прикоснуться, пока дьявол не бросил здесь одну. Мы не располагали временем, меньше чем через год Воланд обещал мир покинуть. Это означало освобождение, но также и регресс. Потери я переносила тяжело. Тяжелее — смирение перед неизбежностью и неоспоримыми фактами, созвучными твёрдым стукам трости, что любое проявление привязанности лишь забава для хитрого коварного доктора Теодора, орудие победы, ловушка, и ещё, вероятно, доказательство для Бога, каких нелепых существ Он создал. Однако на мнение Господа сердце откликалось полнейшим безразличием. Святые и ангелы имели основания бесконечно осуждать за приязнь к властителю Тьмы, за любопытство и тягу к общению, но конкретно по этому вопросу не дождались бы покаяния и за десять тысяч лет; в какой-то степени я лелеяла свою человечность, новообретённое женское начало, греховную сторону бессмертной души, которая воспринимала всё с живостью и азартом, а не через призму сухого буквализма и эмоциональной, а может, и физической фригидности.

Воланд продолжал бродить по ресторану, увлечённый поисками, и не замечал бурю по соседству. Я надеялась, необъяснимая сокровенная жажда любви не покинет рамки, не облачится в слова, если вырвется наружу. Эта слабость, эта нетронутая, незапятнанная насмешками и укором вещь принадлежала лишь мне и никому больше.

Когда обернулась и увидела неподалёку Азазелло, который не просто пялился, но и вполне понимал терзания, чуть не умерла от шока; страх ударил с силой электрического тока, выветрив нагромождение идей. Какого чёрта клыкастый забыл в «Ассоли»? Нет, он не рыскал на пару с мессиром по начищенному до блеска залу, не вытряхивал дурь из посетителей. С минуту мы друг на друга взирали, изучая, анализируя; признаться, демону удалось застать врасплох, а если учитывать их с профессором общность, ментальную однородность, на удачу рассчитывать не стоило. Азазелло не зря ведь называли правой рукой Воланда? Рыжий ловил детали, которых мог пропустить хозяин, пока занимался основными делами. Худшее уже случилось, стрелка часов ускорила движение к отметке «Ад», испуг и возмущение из-за присутствия Азазелло уступили место фатализму. Порой проще плыть по течению прямиком в руки судьбы, нежели трепыхаться в ловчей яме и утопать в агонии.

А между прочим, волна схлынула, и острое желание уже не мучило, тогда как люди за столиками с упоением поглощали блюда, пытались насытиться поцелуями, пили из бутылок, отнимали понравившиеся аксессуары и не испытывали ни капли стыда. Голод изматывал. Гостям ресторана грозило массовое отравление и духовное истощение. Противник планомерно накапливал мощь. Готовился к бою. Развращённые желания жертв, низменные побуждения — удовольствие от редких в стране деликатесов и ношения заграничных побрякушек, соития и тактильного контакта — кормили сущность.

Я не знала, как остановить процесс. Однако если начала соображать трезво, не томилась иррациональными опасными желаниями, лазейка была — способ перекрыть выкачку энергии. Но почему Голод утратил на меня влияние? Что заглушило поток? Взгляд вновь пал на слугу Воланда. Судя по просветлению на хитром разбойничьем лице, с ответом он тоже определился. «Это же азбука. Как дважды два», — пробормотала под нос и устремилась на сцену, где певицы, жалуясь на жару, успели стянуть платья и задорно обливались шампанским.

— Граждане! Граждане, сюда едет НКВД! — выпалила в микрофон. — Но сперва вас увидит товарищ Майгель, ну, или барон Майгель, тут уж кому как удобнее. Он ведь на каждого напишет бумажку. Кто на ком сидел, кто сколько выпил, — ой, это шотландский эль, не советское пиво, я угадала? Нам всем конец, товарищи! Если успеем дать дёру, может, сумеем выпутаться.

При слове «НКВД» клиенты оцепенели, а после упоминания наркома некоторые аж поперхнулись: из-за щёк полезла еда, девицы в растерянности обняли себя, пряча наготу, а особо развязная хулиганка с криком отпрянула от чиновника и случайно ударилась макушкой о столешницу, затем размахнулась и влепила ему в нос. Страх в мгновение ока прогнал голод. Положение в обществе, репутация, высокие звания, благополучие составляли фундамент, были неотъемлемой частью жизни. Барон многих упрятал в тюрьму, не удивительно, что к его имени относились с отвращением и трепетом; грех водился за каждым, а Майгель в уничтожении неугодных использовал крохотные ошибки. Откровенную распущенность крохотной не назвать — кремлёвские опростоволосились перед европейскими дипломатами, уронили престиж, и завтра, если сплетни поползут в газеты, товарищи окажутся на Лубянке.

Воланд кивнул, одобряя инициативу. Градус накала снизился, перемена ощущалась в воздухе, как могла бы температура, с отчётливой разницей. Вряд ли дальнейшее зависело от меня, и потому, взволнованная, осталась на подмостке наблюдать за спутником. Долго, впрочем, исхода не ожидала. Профессор замер возле долговязого сухого старика. Тот, несмотря на шумиху, наслаждался своим коктейлем. В ресторане резко стемнело, люди замедлили движения, да и поблёкли, стали похожими на призраков. По воле дьявола нас выбросило за грань реальности. Зрелище не предназначалось для глаз смертных.

— А вот и ты, — бесстрастно произнёс Воланд. Я думала, демон ринется в атаку либо попробует сбежать, однако беловолосый старик в полосатом пиджаке изрёк мерзким холодным голосом.

— Разве она не прекрасна?

Зло замораживало само время. И когда консультант обратил взгляд в мою сторону, Вселенная застыла в ужасе.

— Лучшая за сотни лет, — вещало чудовище. — Бог любит прибирать лучших.

— Засада, — прошептала я, отчаянно стискивая микрофон.

Назревший конфликт грозил превратиться в катастрофу. Голод и правда насытился, если обратил силу против врага, шёл ва-банк. Черты профессорского лица заострились, в провалах под веками мерцали далёкие огни, разрез рта исказила судорога, край губы сполз. Старик не унимался, разглагольствовал о редких живых душах, витиеватые чужие языки сплетал с русскими фразами, так что из сказанного понимала не всё, кроме, пожалуй, главного — меня собирались убить, съесть или утащить в преисподнюю. С нападением Воланд не торопился: теплилась надежда, что он боролся с жаждой, пытался обуздать охотничьи инстинкты, но в определённый момент всё же уступил природе зверя. Сделал шаг, другой, третий, и я, сглотнув ком в горле, поневоле отступила, чем совершила непоправимое.

Микрофон шумно покатился по полу.

Суровость, ярость в глазах растворились под натиском алчности, неистовства, безумия, одержимости. Почему раньше не подмечала, какой Воланд высокий? Или же это я была маленькой в сравнении с ним и рядом с ним? Азазелло выскочил навстречу хозяину, однако напоролся на немое предупреждение и покорно удалился в тень. Ничего не мешало дьяволу захватить добычу, ни единого повода отказаться от цели. Я утратила способность дышать, едва на затылок легла тяжёлая ладонь. Пальцы ловко извлекли заколку и расплели волосы. Пряди рассыпались по плечам. Воланд очертил линию челюсти и огладил силуэт моей головы, прежде чем намотал на кулак локоны, и хотя не причинил боли, тело пробила нервная дрожь. Лишь он мог вернуть над ситуацией контроль, — страх вряд ли сработал бы во второй раз и явно не с доктором Теодором. Наверное, подобное случилось бы рано или поздно. Через год, скорее всего. Голод просто столкнул нас, довёл игру до логического финала. К его собственному сожалению, я имела обыкновение упрямиться. Вдобавок по окончании пьесы третий участник нам не требовался. Если дьявол возьмёт верх, то не благодаря помощи постороннего.

Мученики на иконах не защищались от бесов мечом. Исцеление происходило иначе.

От человеческой кожа Воланда не отличалась. Горячая, шероховатая, нежная. Мне позволили обвести линию носогубной складки, приласкать скулу, и пока хищник завороженно размышлял о своём, тихо вымолвила: «Не верю, не верю, что прихотям отдадите волю. Мы живые, но не животные. Пусть гордыня сохранит самое ценное — наш разум».

В глазу зажёгся знакомый изумруд, и на мгновение почудилось, будто приоткрытый в оскале рот вопьётся, втянет в жерло чёрной дыры. Спину по слепому наитию изогнуло, меня вжимало в твёрдое туловище, а затем сверху донеслось: «Вы ishah shemesh, вы знаете?» — после чего мужчина резко отпустил и повернулся к изумлённому противнику. Голод поднялся из-за столика, но в подробностях увидеть паразита не удалось: в «Ассоли» почернело, как в ночи. Воланд был зол, ибо не существовало силы, которая бы совладала с его гордыней, а то, что бросало вызов, следовало сокрушить, искоренить, выжечь из книги бытия.

Приближение Азазелло обнаружила поздно. Лукавый приспешник взлетел на сцену, почти сразу как её покинул мессир. «Оставаться нельзя, Дарья Алексеевна. Повеселились и хватит. Пора домой ехать», — сообщил с неприятной улыбкой. Вопросы задать не успела, да что там, даже шевельнуться не вышло: сознание отключилось, и с померкшим миром полностью разъединило.

Ishah shemesh. На каком языке говорил Воланд?

Я просыпалась с ощущением, будто упустила крайне важную информацию. За окном брезжил рассвет. В коммунальной квартире царила уютная безопасная тишина. Кровать, шкаф, шторы, лёгкая хлопковая рубашка вместо элегантного дорогого платья, букет белых роз на тумбочке… Цветы контрастировали на фоне всего обыденного, предметов, которые окружали в повседневности. Семь крупных благоухающих бутонов украшали комнату. В знак напоминания о вчерашнем на стебле висела золотая цепочка с каплей-бриллиантом.

Значит, ещё один конкурент за артефакт был повержен.

Мне же предстояло вернуться к прежнему распорядку: съездить в театр, порепетировать, пообщаться с ребятами. И определиться с днями, когда навестить маму. Раньше посещала Рузу на Иванов день, аккурат к седьмому июля уже гостила у семьи её второго мужа, — но в те времена никто расписание электричек не портил, не заставлял с чемоданом таскаться от вокзала к вокзалу. Гадать не хотелось, припасены ли у Воланда планы на праздник, как не хотелось расстраиваться из-за его беспредельных возможностей. Голод в жесточайшей форме показал, сколь велика и непостижима власть ада.

Из каких-то неизъяснимых побуждений меня не подвергали пыткам. Не трогали.

Взгляд прикипел к розам. Белые по традиции намекали на романтические отношения, символизировали чистоту намерений, благородство и искренность: с чего бы Мефистофелю их дарить? Паразит разоблачил внутреннюю нужду во взаимной любви, извлёк ключик из закромов сердца, разворошил гнездо — желание чувствовать, рисковать, быть готовой вместе с партнёром оставить настоящее в прошлом. Я бы обрела целостность и морально обогатилась, а не изнывала от скуки, пока другие наслаждались счастьем. «Любовь выскочила перед нами, как из-под земли выскакивает убийца в переулке, и поразила нас сразу обоих! Так поражает молния, так поражает финский нож!» — строки, выведенные рукой гения, били хлёстко, с жаром. Почему-то написанное возрождало картину первой встречи с немецким консультантом, забавный разговор под дождём — и разочарование из-за появления Геллы, приглашения её в машину. Уколола ли тогда ревность, уже не ответить. Актриса требовалась в качестве служанки, не любовницы, — раздражение довольно скоро испарилось, а проблема никуда не делась. Знал ли Воланд о переживаниях? Продолжал ли коварно играть, снабжая нашу неестественную связь острым привкусом?

Наркомы замяли скандал в ресторане. В газеты история не просочилась.

Летом в Москве жилось трудно. Пыль из-за активного строительства, духота, яркое солнце, отсутствие дождей вкупе с усталостью и тоской по Мастеру ввергали в депрессивное состояние. Работа удерживала на плаву, проекты вдохновляли, и всё же чего-то жутко недоставало. Чего-то особенного. Глупые байки Светы я воспринимала вполуха, с Андреем и Таней посещала творческие вечера, бегала от сплетен коллег и терпела обязательные приёмы у покровителей Варьете. Однако прозаичные будни не перебивали ужасающий опыт, не обращали его в подобие сна. С каждым днём идея поехать в Рузу казалась всё более привлекательной.

Из примечательного — друзья нашептали по секрету, что давно уже нравилась Константину. Мол, бедолага извёлся, боялся испортить впечатление, надеялся как-нибудь пригласить на чашечку чая. Нормальная девушка, которой в двадцать пять надлежало запрыгнуть в последний вагон, обрадовалась бы симпатичному поклоннику. Нормальной я себя не считала, а потому устроила свидание в библиотеке и не с автором пьесы о Бухаре, а с книгами сказок и мифов. Древние верования советских граждан развлекали. Иисуса не успели отнести на полку к Ахура Мазде, Ра, Зевсу. Христианство, в отличие от язычества, с атеизмом боролось, и сатана не пользовался такой популярностью у учёных, как шумерский Ангро-Майнью.

Дух зла и разрушения, повелитель тьмы из старых преданий сражался с творцом, потому что возжелал свет в пустоте, где обитал. Однако Воланд упоминал о солнце: бога Уту нарекали хранителем справедливости, он раскрывал злодеяния, путешествовал в подземный мир, а также предвидел будущее. Любопытно: Уту изображали с лучами за спиной и атрибутом, которую археологи признали пилой, хотя она смахивала на посох. Змея, бога утренней звезды индейцы считали создателем человека. «Одно время я занимал место ветхозаветного бога. Требовал в качестве подношения золото и кровь покорённых», — в памяти воскресал насмешливый голос. Большое внимание привлёк Тескатлипока, владыка ночи, разыскивающий преступников. Он был одноног и появлялся с магической палкой в руках. Судил преступников, мстил злодеям, обладал всезнанием. Скарабей у египтян знаменовал возрождение в посмертии, вечную жизнь, но также и власть. Амону служили фараоны и черпали от него силу.

Легион масок. Актёрство. Подражание Господу. Эксперименты над обществом.

Чем бы артефакт ни являлся, с его помощью Воланд вознёсся бы на вершину.

Но дела преисподней мало пересекались с реальностью. В первый же день июля мы со Светланой поссорились. Следовало отдать должное Майгелю, нарком не бросил тему культа и продолжал следить за единственным посредником, кто, по его мнению, мог к лидеру масонской ложи привести. В беснованиях гостей ресторана барон наверняка обвинял доктора Теодора: кто-нибудь да рассказал про гипнотизёра, пока оправдывался за свинство и кражи. Демонов в НКВД не жаловали, а вот шпионов и мошенников ждали с распростёртыми объятиями. Майгель совершенно заморочил голову соседке, и Светлана уже не восхищалась лимузином и соболиным пончо, а напротив, с осторожностью спрашивала, запугивал ли меня немец, раскидывался ли лживыми обещаниями, звал ли в Германию…

— А что думать прикажешь? Ты два года скромницей ходила, а теперь? — кричала она, краснея лицом. Наверняка воображала, будто всё это время бок о бок провела с преступником.

— А теперь про Варьете сливаю секреты наёмникам Гитлера, — кивнула блондинке. — Браво! Директору точно понравится: надо же, им интересуется фюрер. Лиходеева, очевидно, враги спаивали специально, чтобы уронить культурный пласт СССР.

— Не пытайся выставить меня дурой, — ощетинилась подруга. — Ты изменилась. Не знаю почему, но я чувствую, творится что-то очень плохое. Иначе зачем человеку из НКВД собирать о тебе сведения?

— Он копает не там.

— Эти люди профессионалы. Много шума вокруг Варьете, и не говори, что я преувеличиваю. Голые женщины, мистические исчезновения людей и проклятые червонцы… Повеселились знатно, не спорю, а сейчас, когда грозит арест и статья за измену Родине, смеяться уже не тянет!

Вот они — последствия. Для общества превращалась в изгоя, для мира и вовсе умирала как личность; Светлане мне нечего было ответить, а невинное притворство, будто просто развлекала туриста, влекло бесконечную ложь и осквернение, отчего в первую очередь потеряла бы к себе уважение. Бросать правду в лицо на поверку тоже вышло решением неудачным, — Мастер не реагировал на предупреждения, а он куда шире смотрел на мир, чем девушка, которая предпочитала понятную безопасную жизнь приключениям.

— Не вмешивайся, пожалуйста, — лаконично сообщила тогда соседке. — В одном могу поклясться: происходящее не имеет отношения к государству. Ни к нашему, ни к Германии.

— Все дают клятвы, — она поморщилась. — Слова ничего не значат.

Бегство в Рузу состоялось накануне седьмого числа.

Если впереди предстояло схлестнуться с Майгелем, а в этом я была полностью убеждена, хотелось найти прочную опору — и вовсе не ту, что предложил Воланд. Розы в комнате не увядали вопреки законам биологии и физики. Признаться, много раз надумывала их выкинуть, но боялась, что профессор плохо отреагирует на эмоциональную вспышку. От аромата цветов задыхалась сильнее, чем от полуденного жара. Света не заводила перед сном бесед, и одиночество начало медленно отравлять рассудок вместе с воспоминаниями о случившемся в «Ассоли» и чувствами к хищнику, охотившемуся на маленькую любопытную мышь. Я на удивление быстро уладила в Варьете дела и оглянуться не успела, как оказалась в электричке. Москва размыкала объятия: через каждые десять километров ошейник слабел. А с ним и иллюзии о счастливом финале.

Война. Апокалипсис. Ад.

Руки сами полезли к сборнику мифов об ацтекских богах, и под успокаивающий стук колёс попробовала сосредоточиться на историческом аспекте легенд. Конкистадор Андрес де ла Тапия утверждал, что дикари соорудили башню из ста тридцати шести тысяч черепов в честь бога Кецалькоатля. Сто тридцать шесть тысяч женщин и детей пали жертвами ритуала. Сто тридцать шесть тысяч погибших для пятнадцатого века — невероятно огромное количество душ. Согласно справочнику, Кецалькоатлем называли облачного змея, а для народа майя этот бог служил воплощением утренней звезды Венеры. «Люцифер», — в голове зазвенел внутренний голос, а потом снова и снова принялся повторять: «Люцифер. Люцифер. Люцифер…». Напряжение нарастало, изображение черепов на странице возвратило опасения по поводу трагедии четырёхлетней давности, когда энкавэдэшники отнимали у людей продовольствие и целые семьи обрекали на смерть от голода. «Погибло пять миллионов», — слова Воланда глубоко врезались в сознание. — «Грехи имеют свою цену».

Обратно в рюкзак книгу я убирала с отчётливым ощущением, что к геноциду прибытие дьявола имело самое прямое отношение.

А иначе масоны не ожидали бы его на протяжении двух лет.

Глава 14

С тридцать пятого года деревни начали жить лучше: с барского плеча правительство одарило разрешением на клочок земли возле дома, на содержание десяти овец, коровы с двумя телятами и свинью. Белорусский дед не застал коллективизацию, не узнал, куда подевался гектар, огромное хозяйство, лошади и стадо. Детские воспоминания хранили картину бревенчатого дома и участка с разными постройками — в одном складировали сено на зиму, в других держали скотину, кур, гусей, ещё баня стояла, под берёзами оборудовали зону отдыха, и там играли дети, бабка с матерью чаёвничали, соседи по вечерам собирались. Во многом переезд в Москву состоялся благодаря усилиям отца, заслуженного врача, — обратно я не возвращалась, поскольку пребывание у родственников означало дополнительный голодный рот, а почти всё, что им удавалось вырастить, уходило в жадные руки государства. Мать после повторного замужества обосновалась в Рузе: туда-то и моталась в жаркую июльскую неделю, просто чтобы посмотреть на родного человека. Газеты не писали о бедственном положении бывших крестьян, ныне — колхозников, радиостанции обслуживали интересы хозяев, поэтому путешествие за город сопровождали открытия и разочарования. В деревню я обычно везла редкости из торгсина, ситец, кофе, сахар, сладости, — хотелось близких порадовать и облегчить жизнь. Право на свой огород чудился язвительной насмешкой чудовищ, которые после революции до власти дорвались, но не поняли, что есть такое народ и как управлять многомиллионным населением. Мама строго-настрого запретила рассуждать о политике, поскольку критикующих из колхоза удаляли на выселки и обрубали связь с цивилизацией, а по сути, обрекали целые семьи на голодную смерть, — со слезами на глазах она, стиснув зубы, играла роль атеиста-коммуниста, преподавала в сельской школе и трудилась в колхозе, как все, а после указа сверху — ещё возилась с бурёнкой и птицами, чтобы семья имела чуть больше припасов, чем в предыдущие времена, когда личное хозяйство считали преступлением. Бенгальская продала душу, лишь бы не пахать от зари до зари ради прокорма, а я бежала от столичного блеска, фальши и повсеместной лжи в надежде, что земля, природа и материнские объятия вытеснят негатив. Отшельники, кто стремился к дикому полупещерному существованию вдали от общества, понимали корень проблемы. Опять люди ждали перемен, и опять поменялся антураж, а классовое расслоение, пропаганда высоких идеалов и взаимное презрение богатых и бедных не исчезли, собственно, как и религиозный фанатизм — тысячу лет назад христиане истребляли волхвов, в двадцатом веке атеисты взялись за христиан, — ярость, ненависть, жажда насилия остались прежними, и выкрик: «Голову ему оторвать!» из уст образованной московской комсомолки звучал громче лозунгов. Наверное, Господь мог бы прекратить бессмыслицу, наслать Потоп, но решил понаблюдать вместе с дьяволом, чем всё кончится, — как мы съедим друг друга в вечных распрях и войнах.

Я думала о войне, но слабо представляла её. Седовласая старуха предрекала Апокалипсис. Само появление Воланда расценивалось как обещание катастрофы — а уплывать на ковчеге некуда. Майгель зря полагал, будто предатели сумеют устроиться в Германии или где-либо после помощи врагам. У немцев на политической арене трясло сильнее, чем в СССР, и в Англии происходило что-то очень плохое — об этом свидетельствовало свержение короля и кризис. Удивительно, как нищета, мракобесие в головах, кровавая борьба убеждений сочетались с техническим прогрессом. Науке не мешали развиваться, мечтатели воплощали проекты, — восхищение метро, трамваями и дирижаблями, самолётами, высотными домами исходило из попыток доказать себе свою же разумность, победить ущербную обезьяну Дарвина или грешника, которому Бог повелел страдать ради спасения в раю. Я страдала на ухабистой дороге, пока добиралась до пункта назначения, желая, чтобы её поскорее заасфальтировали. Прогресс коснулся машин, тракторов, но не путей сообщения.

Усталость от жары и сварливое настроение упорхнули, едва выглянули засеянные до горизонта поля. Водитель автобуса нажал на тормоз: больше ста бычьих голов медленно шли на пастбище, заражая запахом навоза всё вокруг. Тогда-то впервые с момента отъезда удалость проникнуться ощущением, что Москва с её кошмарами осталась позади. Казалось, ни интриган Майгель, ни Воланд не заберутся в такую даль, и я успею насладиться заурядной естественной жизнью, прежде чем произойдёт нечто из ряда вон.

Дом отчима заметно преобразился. Народ потихоньку вставал на ноги, об этом свидетельствовал новый забор, цветущий палисадник у калитки и свежая пропильная резьба над окнами и дверью. К наличникам я питала особую любовь, а при скверном отношении власти к верованиям в фигурах берегини, знаках воды, плодородия и солнечного круга на простых деревянных зданиях невольно усматривала вызов безумным законам. Дмитрий Иванович не тратил зря время, сколотил помещения для кур и коровы, новенький сарай обустроил за домом. Крепкий поджарый мужчина с обветреной кожей отличался от изнеженных столичных интеллигентов и характером матери очень нравился: в трудные годы с ним не пропала, не тащила на себе волоком и не мучилась, как другие бабы, от алкоголизма. Некоторые спивались или вешались, или гоняли младших, били родных; я боялась за мать, когда вели чистки и люди срывали злость друг на друге, но Дмитрий Иванович оправдал репутацию главы семьи, ни разу не поднял руку и от проблем не отворачивался. С его дочерью Анной знакомство состоялось на свадьбе, общались мы в летние месяцы. Могли, конечно, переписываться, однако я не стремилась дружить со школьницей, которая смущалась из-за сестры-актрисы. А порой чувствовалось, Нюта незаконно заняла место кровного родича, — я её не выбирала, просто так получилось, что ребёнок Дмитрия Ивановича от первого брака дорисовал картину счастливой супружеской пары. Кто бы знал, каким огнём воспылает сестринская связь и что будущее тесно сплетётся с судьбой этой черноволосой кареглазой девочки, совершенно не похожей на меня внешне и внутренне, — увы, подобные вещи охранялись Богом, а иначе сбежала бы из Рузы тотчас, не рисковала бы сердцем. Хватило Мастера: боль потери пересиливала сладость приобретения. Вот и Светлану отняли, разрушили доверие. Безысходность положения венчали прихоти Воланда, желание заключить в недрах Тьмы глупую человеческую душу. А пока дьявольские манипуляции не увлекли в ад, тыкалась носом в мамино плечо, как и десять, и пятнадцать, и двадцать лет назад, ища успокоение и защиту.

Она не одобряла актёрское ремесло, но и не препятствовала выбору. На каком-то этапе по взаимному согласию мы предпочли не вмешиваться и не судить за неудачи: я ударилась в карьеру, мама — в замужество и деревенский быт. В городе ей было тошно, непривычно, впрочем, туда и не приглашал никто, не звал с пропиской. О Москве эта женщина всё поняла по глазам, рассказывать не понадобилось. Нюта слушала с придыханием о приключениях в Варьете, о смешных сценках и каверзах с соседями: загадочная столица разжигала детское воображение. Мама же молча, с налётом неодобрения наблюдала, как изображаю радость, чтобы не нервировать обитателей дома. Я беззаботно улыбалась, когда угощала шоколадом Нюту, демонстрировала ситцевую ткань для нарядов, делилась подробностями будней в театре и продолжала улыбаться при неловких вопросах о поклонниках и потенциальном партнёре. Маска успешной обеспеченной леди треснула после ужина. Девочку отослали спать, а Дмитрий Иванович благоразумно не встревал в личный разговор, так что мы воспользовались редким шансом поведать о боли и невзгодах, уединившись на скамейке под яблоней.

— Ты похожа на затравленную лису.

— Я похожа на того, кто теряет друзей, — пояснила в ответ и, чтобы занять руки, сорвала цветок клевера. — Как раньше уже не будет.

С минуту мы сидели в безмолвии. Две женщины, усталые от бесконечной борьбы.

— Три зимы назад я подготовила предсмертное письмо, — внезапно призналась мать и, словив поражённый взгляд, в быстром темпе добавила: — Но не отправила. Надеялась, выкарабкаемся. Не хлебом единым сыт человек… Во что веришь, в том и ищи силу, вот главное. Я черпала её в семье. А времена меняются.

На языке вертелись предупреждения о будущем, о разгуливающей нечисти и масштабе преступления против невинных.

— Что если опять война? — спросила приглушённо.

— Не удивительно.

— Нет?

— Ты родилась за несколько лет до начала революции, — сказала она с печалью в голосе, щурясь из-за позднего закатного солнца. — Никто и помыслить не мог, что империя прекратит существование. Но обидно не за страну. Больше за себя… как оболгали прошлое! Даже не задумываемся, что позорим предков.

— На лжи построена история. Ложью погубили моего друга. Для всех он шпион, враг советского народа, анархист. И про меня те же самые страшилки состряпают, — выдохнула в довершение, желая, чтобы достаточно оказалось намёка на арест и не пришлось пускаться в длительные разъяснения.

— Господи…

— Не уверена, что вернусь через год, — я медленно выговаривала каждое слово. — Не пытайся добиться справедливости, ладно? На тебе Нюта, ей гораздо больше нужны рядом близкие.

— А если уехать? Из Москвы?

— Да везде то же самое.

Прикосновение мягкой ладони разожгло внутреннее противоречие.

— Как же мы докатились до этого? — спросила в пустоту, на деле же представляя бесстрастного Майгеля и судей на парткомовском собрании. — Проповедовать отсутствие души после тысячи лет царствования православия. Как они в глаза родным смотрят? Неужели правда думают, что их маленькие дети лишены всякой души?

— В том и ключ расчеловечивания, — мама взялась баюкать тонкую кисть, поглаживать от локтя до пальцев. — Война, да? Боюсь, при таком раскладе новый конфликт будет пострашнее прочих.

Я не располагала возможностью сообщить о Воланде, не вызвав подозрения, и потому ограничилась повторением фразы: «Не хлебом единым…» Люди сталкивались со многими трудностями, потерями, голодом, неопределённостью, но не сдавались, даже обретали мудрость. Мама выглядела энергичной и свежей, куда красивее, нежели когда жила с отцом.

— Как ты поняла, что любишь Дмитрия?

— Ой. Неужто? — раздался преувеличенно радостный восклик.

— Просто ответь.

— С ним всё иначе. Я чувствую себя оберегаемой, всегда в центре внимания, — а потом вдруг она глупо и задорно захихикала. — В тяжёлую годину с печи не слезали. Нет еды, ну и к чёрту, думаем! Лишь бы ребёнок наши игрища не заметил…

— Ясно, без подробностей.

— А твой отец совсем из другого теста. Алексей ведь меня украл, знаешь? — запальчиво продолжала. — В ночи на лошади привёз в часовенку, а там уже священник наш, отец Феодор, ожидает. Вот смеху-то! Замуж хотелось очень. Для порядка упрямилась, не давала согласия. А Лёшка трижды сватался. На четвёртый раз похитил. Дурак!

Я обомлела от исповеди. До сей поры считала, всё там происходило чинно и благородно, без выкрутасов. Предки не хвастались приключениями, чтобы молодых не вдохновлять на подвиги, да и не смахивали на авантюристов, наоборот, являли образец традиционной семьи.

— Но отца ты не любила, как Дмитрия Ивановича, — произнесла с осторожностью, вспомнив, как часто мама бывала суровой и грустной. — Прости, если…

— Я рано разочаровалась. Алексей посвятил жизнь медицине, и твоё рождение нас не сблизило. А союз — это всегда двое, — сообщила она, деликатно улыбаясь с опасением задеть чувства, обидеть. — И вот ещё… Если мужчина действительно влюблён, он найдёт способ заполучить сердце девушки. Всё сделает. Абсолютно всё.

Счастье обретают по-разному, подчас женщинам виделся привлекательным статус трофея, когда партнёр добивался расположения потом и кровью или хитрыми интригами, однако в моём случае подобные вещи не кончились бы радужно. Я боялась думать о манипуляциях Воланда и ловушках, которые дьявол готовил для охоты, и томилась из-за минувшего — как заставил вздрагивать, стонать, биться в страстном экстазе. Ночевать потянуло в новенький просторный сарай на стог сена, где царил терпкий сладковатый аромат скошенной пожелтевшей травы. Удовольствие доставляла перекличка саранчи за стенкой, насекомые исполняли долгие музыкальные партии. Я поскорее переоделась в сорочку, плюхнулась на простынь поверх хрустящей соломы и по-кошачьи растянулась, планируя до самого рассвета смаковать чистый воздух, уединение и тишину.

— Почему не пойдёшь в комнату? — прозвучало у входа. — Обещаю не храпеть!

— Спать на природе романтично, — хрипло возразила Нюте. В потёмках с любопытством уставилась на низкорослую девочку с длинными чёрными косами. Преодолев смущение, она указала на грудь.

— Это бриллиант?

— Любишь украшения? — я дотронулась до цепочки, подаренной Воландом.

— Когда-нибудь тоже накуплю бриллиантов. Целую шкатулку!

— Счастье не в камнях и не в золоте, — и тут же со смешком себя одёрнула. — Сказал тот, у кого золото, ага.

— Каково быть актрисой? — ободрённая благосклонным тоном, Нюта уже без стеснения устроилась на сене рядышком.

— Ну… Провожу расследование.

— Как детектив?

— Скорее, психолог. Сперва нужно проникнуть персонажу в голову. Представить путь от начала, из детства до сегодняшнего момента.

— А что насчёт злодеев?

— Злодеев порождают другие злодеи. Неудачные обстоятельства. Собственное слабоволие. Жажда обогащения, зависть, осознание ущербности. Причин много. А у Гоголя зло самобытно. Читала его повести?

— Я люблю «Вечера на хуторе…»

— А мне всегда нравилась «Страшная месть».

Беседовали до глубокой ночи, пока веки от усталости не сомкнулись и, довольные, мы не уснули в обнимку. Разбудили бойкие удары веником и истошные крики петуха. «До полудня валяться собралась? Чай не барыня», — звучал весёлый мамин голос над ухом. Ребёнка она отправила в дом, а меня пригласила на утреннюю дойку, в качестве приза пообещав стакан парного молока. Снаружи лежала роса. Прохлада мигом пробралась под сорочку, освежая тёплое разомлевшее тело.

— На праздник пойдёшь?

— Вряд ли. Не до веселья сейчас, — призналась приглушённым голосом.

— Как в сарае спалось? — стараясь не касаться плохой темы, мать свернула диалог в другое русло, а повстречав широкую улыбку, удивилась: — Чего смеёшься?

— А! — отмахнулась. — Поняла теперь, почему в крестьянских семьях по двенадцать детей рожали. Глупая шутка.

И обе прыснули, ощущая необыкновенный подъём сил. Идея возлечь с мужчиной на сене рождалась из глубинного ядра, первобытной части, сокрытой под фасадом искусственных нагромождений — воспитания и правил. С недавнего времени эти вещи совершенно не беспокоили. Будь моя воля, соорудила бы сарай лишь затем, чтобы предаваться любви в летние месяцы.

— В Москве такой атмосферы нет? — проницательно заметила мама.

— Нет. Москва сегодня как Петербург Гоголя. С той разницей, что в царском Петербурге лиц не было видно за дамскими шляпками и модной одеждой, а в нашей столице люди стремятся к одинаковости и однотонности.

— А нечисть? Гуляет по городу?

Невинный интерес застал врасплох. Я замерла с вёдрами в руках.

— Почему спрашиваешь?

— Мы же Гоголя обсуждаем, — мать пожала плечами. — А у него черти, колдуны там всякие…

— Гуляет.

Воланд не объявлялся, скорее всего, продолжал искать артефакт. Никто не подозревал о бурных событиях, разворачивающихся почти перед глазами, и об угрозах; между демонами развязалась борьба, целый ведьмовской ковен прекратил существование, из людей высасывали энергию, но горожане особых перемен не наблюдали, за исключением распространения шизофрении. Я не могла пожаловаться на дьявола, что по вине любопытства попала в сети и, наверное, пропаду, не имела права вмешивать невинных, рискуя их благополучием. Из-за червонцев у врача сразу после прощания с Фокичем начались припадки, галлюцинации, чёрная магия заражала предметы и липла к любому, кто по неосторожности пересекался с носителем. Тёмная сила присутствовала в самом романе. Мама, Нюта, Дмитрий Иванович не заслуживали правды, которая норовила уничтожить жизнь каждого, кто бы о ней услышал. И глядя на слегка озабоченную улыбку, светлое лицо в обрамлении вьющихся волос под цветастой косынкой, утвердилась в намерении погибнуть вместе с тайной, до последнего вздоха хранить в сердце, даже если груза оно не выдержит.

В разгар дня, после того как помогла убрать во дворе, отправилась в лес, куда по обыкновению норовила уйти, едва выпадал случай отдохнуть на природе. Торчавшие из-под земли корни, пышные ели, шишки, паутина на ветвях, игра света и тени в кронах деревьев завораживали. Ориентироваться, в каком двигаться направлении, учили в детстве, поэтому страх потеряться не навещал, как многих. Лес утешал, будто лекарь, принимал страждущих, отрезал от внешнего враждебного мира и окутывал запахом хвои и сырой травы. Варьете, соседи по коммуналке, наркомы, интриги Воланда стали казаться чем-то далёким и отвлечённым. Аня следовала по пятам, хотя за собой ребёнка не звала.

— Праздник пропустишь, — ещё на опушке попыталась спровадить девочку, но та упорствовала:

— Ну и ладно. Глупые артисты! Ничего нового не увижу.

— А здесь, значит, лучше?

— С тобой да.

— Под ноги смотри, — предостерегла Нюту, когда она споткнулась.

— Ты тоже!

— Я родилась в белорусских лесах. А они необъятные, и болота есть, как зыбучие пески. Никогда не угадаешь, земля под тобой или могила. Подмосковные леса дружелюбные, не одичали за полвека.

А через какое-то время обнаружили старую деревенскую церковь. Здание обветшало, подгнило под куполами, крыша в некоторых местах обвалилась, — её оккупировали птицы, настроили гнёзда. Об иконах, утвари и речи не было.

— Заросла, бедная, — озвучила общую мысль Аня. — Мальчишки иногда забираются поиграть. А по ночам, говорят, там бес шалит.

— Никуда от них не деться, — с досадой прокомментировала я.

— От мальчишек?

— От бесов.

— Их же не существует.

— Ты это главному бесу скажи, — весело усмехнулась, не утерпев. После коллективизации и гонений на православных в пятом измерении наверняка поселился мерзопакостный мелкий дух. С вредителем иметь дел не хотелось, поэтому, ухватив горячую ладошку, повела сводную сестру к озеру. Оно пряталось за массивными вётлами, красивое, со сверкающей лазурной гладью и мостиком.

— Надеюсь, без русалок, — пробормотала под нос.

— Русалок тоже нет! — возмущался ребёнок, похоже, посчитав меня идиоткой.

— Если тебе так спокойнее.

— В Москве все верят в русалок?

— Конечно. Ведь это обычные утопленницы, жертвы насилия, а в убийствах нет ничего паранормального.

— А как узнать, умирали на озере люди или нет?

— Вот вечером и выясню.

— Придёшь сюда вечером? — потрясённо воскликнула Нюта и до боли вцепилась в руку. — Темно же будет. Я с тобой!

— Нет. Отправишься спать. А я — купаться.

— Маме это не понравится.

— Мне двадцать пять. Если кто получит ремня, точно не я.

— Нечестно! Скорее бы повзрослеть.

Грудь наполнила ностальгия по заплыву в прогретом водоёме — развлечению в компании подружек юности, занятию из списка разнообразных невинных игр, которым предавалась задолго до переезда в Москву. В столице пытались сковать, закрепостить, навязать чужие идеалы, вынуждали постоянно притворяться, бороться за место под солнцем; искусство быть собой превратили в некую привилегию для удачливых и обеспеченных, остальные подстраивались под обстоятельства, а потом привыкли. И кроме прочего, снедала знакомая жажда, но чего именно, не могла постичь, разве что это мощное и особенное, как, например, любовь, из-за которой Андрей караулил Таню, а Маргарита бегала к писателю в подвал; загадочная, обещанная в книгах любовь, воспетая человечеством, в реалистичной прозе оборачивалась похотью и стремлением одержать верх. Душа, напротив, желала свободы и любви и отвергала предубеждения, опасности, правила.

— Аня огорчена. Вы поссорились? — спросила мама по возвращении с работы.

— Нет, с чего бы?

— Опять будешь в сарае спать? — она обвела взглядом помещение, где хранили солому.

— Здесь неплохо.

— Конечно. И улизнуть можно незаметно, — добавила с проницательной улыбкой. — Ночью к русалкам не ходят.

— Успела наябедничать.

— Предупредила. Порой дети мудрее нас, — мама подошла ближе, пока я возилась с простынёй и одеялом. — Итак, что на самом деле происходит?

— Тайны есть у всех, — ответила уклончиво.

— Алексей тоже не делился переживаниями. А потом стало слишком поздно. Ты не НКВД боишься. В чём же тогда причина? В мужчине?

Мама чуяла неладное, а солгать язык не поворачивался, да и отрицать влияние Воланда не имело ни малейшего смысла.

— Мы серьёзно обсуждаем это в сарае? — попробовала отшутиться.

— Сама выбрала сено вместо постели.

— Год. У меня на всё про всё год, и конец истории, — через минуту я процедила сквозь зубы, не определившись с какими-либо вариантами, кроме как обозначить суть в двух словах.

— Если будешь искать объяснения вещам, которые прекрасны сами по себе и существуют, просто потому что существуют, пропустишь самое интересное, — со вздохом сообщила мама и покачала головой. — Знаешь, я не жалею, что согласилась на авантюру с Лёшей. Он создавал трудности. Много слёз пролила, Бог свидетель, но в любви мы сотворили чудо — тебя. Да, любовь рождает чудеса, поскольку по природе своей это чудо. Есть она или нет, иногда помогает разобраться разлука. И отсутствие Алексея, и Дмитрия сводило с ума.

К сожалению, испытаниям подвергал не мужчина, а злой дух, который принимал любую форму, какую хотел, и толкал грешников на новые преступления. И пока увлечённость дьяволом соотносила с банальной похотью, могла надеяться, что нахожусь в безопасности. Между любовью и тем, чтобы разделять концепцию любви, заключалась колоссальная разница: Воланд признавал чувства Мастера и, вероятно, даже уважал, но едва ли нуждался в подобных эмоциональных порывах. В заполнении внутренней пустоты.

— Спасибо, — кивнула матери. — Я, кстати, подумываю бросить Варьете.

— Приятно слышать.

— Приятно, что не поддаюсь зависимости, как папа? — парировала с ухмылкой, припомнив одержимость медициной.

— Нет. Что нашла силы двигаться дальше.

На закате, когда землю начинали накрывать первые сумерки, а раскалённый диск опустился наполовину, тихо, крадучись, отправилась к лесному массиву. Мостик под ногами поскрипывал, доски кое-где шатались. Над кронами плакучих ив и высоких деревьев торчал остроугольный купол церквушки. Солнце наконец исчезло, потускнела и вода, утратив желтовато-красные отблески; чернота медленно наступала и размывала очертания, делая мир иллюзорным. Я с упоением наблюдала за борьбой света и тени, а затем расстегнула платье, стянула тонкую кружевную комбинацию и, полностью оголённая, нырнула в озеро. Было тепло, точно купалась в парном молоке. И свежо. Проблемы, неопределённость маячили на берегу, оставленные на будущее, а пока и тело, и разум захлёстывали пьянящие ощущения безмятежности, истомы, простоты и самодостаточности. Лежать на покачивающихся волнах, раскинув руки, и смотреть вверх в омут облаков, — как же я мечтала о сладком прекрасном уединении, естественности и наготе всех явлений. Уже тёмная, лоснящаяся гладь, подобно колыбели, убаюкивала.

При долине — куст калины,

В речке тихая вода…

Ты скажи, скажи, калина -

Как попала ты сюда?

Как-то раз ко мне весною

Парень бравый прискакал,

Любовался долго мною,

А потом с собой забрал

Он хотел меня, калину,

Посадить в своём саду -

Не довёз, и в поле бросил,

Думал, что я пропаду

А я за землю ухватилась,

Встала на ноги свои -

И навеки поселилась,

Где вода и соловьи!

Ветер гнёт калины ветви,

Да я теперь не пропаду!

Надо мною солнце светит,

Я по-прежнему живу!..

Песня из дальних закоулков души лилась непрерывным потоком, летала над озером и достигала печальных вётел, которые шелестели на ветру неторопливо и будто бы неохотно. И так, разогнувшись на спине и раскачиваясь, доплыла почти до середины, когда вдруг зацепилась взглядом за фигуру сестры.

— Нюта? — крикнула девочке. — Господи, почему ты не в постели? Подожди, оденусь.

Ребёнок топтался возле мостика, не решаясь на него ступить, и взволнованно оборачивался то вправо, то влево.

— Всё в порядке? — спросила она, едва успела влезть в платье.

— Конечно. Видишь, цела. Русалки не утащили.

— Не смешно! Идём домой, пожалуйста.

— Одна шла через лес? — я с удивлением изучала безлюдные окрестности. — Мама убьёт обеих.

— Быстрее, ну же!

— Аня? Вот сейчас серьёзно пугаешь меня. Что случилось?

— Там кто-то стоял, — проглотив истерику, оповестила девочка и пальцем указала на мост. — Следил за тобой. Растворился в воздухе, когда я до берега добралась. Исчез, словно призрак. Клянусь, я говорю правду!

— Не сомневаюсь. Призрак, значит? — с усмешкой поглядела в сторону церкви, где, судя по местным легендам, балагурила сущность, но веселье прекратилось сразу, стоило Нюте с придыханием сообщить:

— Мужчина. И у него трость.

Это напоминало удар кнутом. Будто пощёчина, отрезвляло. «Домой. Живо», — велела я и, приобняв сестру, потащила к посёлку. Её скручивал иррациональный архаический ужас перед злом, хищником, что пожирал смертных. Нюта дрожала, хотя о подлинных причинах бурной реакции не знала, и мне очень хотелось, чтобы встречу с сатаной сумела забыть, приняла силуэт за обычный детский кошмар и не зацикливалась. Феномен инфернального, демонического смахивал на болезнь, распространялся на всё, до чего дотрагивались его соучастники. Присутствие Воланда сулило неприятности. Я отвела Аню в комнату на второй этаж, помогла устроиться под одеялом и, поразмыслив, свернулась на кровати рядом. Мы долго молчали, друг за друга цеплялись и только спустя где-то час, не обнаружив во тьме противника, расслабились.

— Утром в Москву поеду, — озвучила твёрдо и решительно.

— Почему? Из-за призрака? — прошептала сестра, тыкаясь носом в плечо.

— Когда-нибудь обязательно о нём расскажу. А до тех пор постарайся не думать, что было на озере.

Себя, к сожалению, легко убедить не получалось. Букет белоснежных роз, подарки, поцелуи у камина, ментальное проникновение и ласка, от которой текла и тёрлась об колено, предложение взять шпагу, поглаживания шеи, щедрые комплименты на немецком — и вот снова внимание, какое партнёр мог оказывать женщине. Воланд играл жестоко, с пониманием, что нравился мне. Затравленная лиса? Нет, не из-за Майгеля рушилась жизнь, не из-за политики и угрозы ареста. Я очутилась в плотно закрытой раковине, под колпаком манипулятора и кукловода. Персефона пыталась сбежать из царства Аида, но потерпела неудачу. Однако подземное божество любило девушку и страдало, а дьявола терзал лишь голод по душе, — иначе зачем всё это делал, зачем звал на шабаш и наблюдал в ночи?

Его интерес льстил. Доставлял порочное удовольствие. От догадки, что находил меня привлекательной, в жилах горела кровь.

Смотреть в лицо матери стыдилась. Близкие просили задержаться ещё на несколько дней, а я испытывала вину, что рисковала их спокойствием и, вероятно, жизнью. На электричке возвращалась в Москву, точно на каторгу, с тяжёлым сердцем и ворохом подозрений.

Там в городе, в непримечательном кабаке, где с Андреем обычно исполняла партии, за столиком ожидал нарком. Седеющий, но не растерявший шарма и обаяния, с холодным пронизывающим взглядом, Борис Петрович Майгель необъяснимым образом больше не провоцировал на позорную трусость, не вызывал неловкости и колебаний. «Добрый вечер, барон», — с приветливой улыбкой я заняла место напротив, ощущая азарт и готовность к схватке с умным, но не настолько сильным оппонентом, как Воланд.

Глава 15

Он выслеживал непокорных и наносил удар в самый неподходящий момент. С ловкостью забирался в голову и принуждал собеседника изменить мнение. Борис Петрович часто говорил вкрадчивым незлобивым тоном, пытаясь склонить жертву к сотрудничеству, и умел заглядывать как бы в глубь разума, на деле же — смотрел между век и читал правду по мимике и телодвижениям. Мастер имел наглость смеяться бывшему барону в лицо, впрочем, к тому времени мой друг уже не хватался за жизнь, не боролся за возможность вернуться к прежнему её ритму — к социуму, работе в Варьете и круговерти Грибоедовских банкетов. Меня не привлекали представители высшего света, наоборот, куда веселее проводила время в компании молодых дарований, голодных, нищих и жадных до вдохновения. В кабаках, в разных простеньких заведениях играли совершенно потрясающую музыку, не чурались даже песен русских эмигрантов, — так, каждый раз, когда отдавали дань творчеству «короля танго», я жалела о запертых на замок границе и утраченных возможностях. Догадаться, зачем Майгель явился на собрание вчерашних студентов, пока ещё безымянных артистов и композиторов, не составляло сложности. Одни старались игнорировать наркома, другие же взирали с пренебрежением, но не приближались к столику, где противник устроился. «Ишь, и не жарко ему в пиджаке», — промелькнула мстительная мысль-издёвка, подражающая строкам из романа. Жара не спадала, но Борис Петрович, судя по всему, считал ниже своего достоинства разгуливать по столице в майке или рубашке.

— Что надо этому ублюдку? — произнёс Андрей.

— Не поверишь. Я, — выдохнула с сожалением и, попросив приятелей оставаться на месте, направилась прямиком к монстру. Мужчина наблюдал с толикой заинтересованности, как неспешной походкой сокращала расстояние, попутно сообщив официантке о желании выпить холодного пива, и изобразила вежливую улыбку: «Добрый вечер, барон».

— Ваш кумир тоже был упрямцем, — отозвался Майгель, а затем встал и предложил стул, чего на моей памяти не делал на приёмах и встречах. Подразумевал, конечно, Мастера: тот часто намекал на отказ от титула, чем, вероятно, комиссара раздражал.

— Почему был? Или хоронить заживо людей — из профессиональной области?

— Прекрасное выступление, — парировал шпион, намотав на ус, что о судьбе писателя мне известно, и спокойно продолжал: — Вы украшение советского театра, редкая драгоценность. Любите примерять смелые образы, и должен отметить, новое видение старых сюжетов — ваша заслуга.

— Исповедую свободное искусство.

Принесли напитки, и несколько мгновений молчаливого ожидания позволили наркому безнаказанно изучать длинные распущенные волосы и летнее жёлтое платье — яркое пятно на фоне затемнённого полуподвального зала трактира; с львиной шевелюрой до поясницы я олицетворяла всё, с чем Майгель как инструмент системы боролся — непокорность, эгоизм, самость. Едва официантка удалилась, комиссар выпалил:

— Помнится, вас беспокоило исчезновение Любови Бенгальской. Ну, так вот, вашу коллегу обнаружили мёртвой.

И вынул из внутреннего кармана фотографию. Сперва было не очень понятно, что там, пришлось проморгаться, но секундами спустя содержание карточки удалось осмыслить. На дереве вниз головой висела полностью обнажённая кучерявая женщина, со связанными за спиной руками, вздёрнутая за правую ногу, — левую согнули в колене. Вкус хмеля и солода обжёг кислотой. Вне сомнений, перед глазами предстала Бенгальская, вернее, её измученное, изуверским способом выставленное напоказ тело. С ужасом я покосилась на Майгеля, на его серьёзное постное лицо, лишённое признаков иронии.

— Заключения патологоанатома таковы, несчастная сделала аборт перед кончиной, — оповестил нарком и убрал фото от греха подальше. — Об убийстве ничего в газетах не скажут, разумеется, во избежание шума и навязчивого любопытства обывателей.

— А Жорж? — спросила шёпотом, стараясь обуздать эмоциональный шторм. Поздним майским днём мы пили с Любовью коньяк под тополями, актриса курила папиросу за папиросой; случившееся на сеансе магии плачевно отразилось на её судьбе, будущее виделось туманным. В Варьете устали от истерик и срывов репетиций из-за употребления горячительных, поэтому к внезапному исчезновению отнеслись с чувством облегчения. Слухи о том, что она укатила с богатым на юг, за кулисами быстро обросли подробностями и превратились в целую историю, которой охотно верили.

— Жорж бесполезен, — сухо изрёк барон. — Голова бедного юноши всё ещё вывернута на сто восемьдесят градусов. Он не покидал больницу. И полезными сведениями не располагает, увы.

— Думаете, культ? — из-за накатывающей тошноты я с трудом выдавливала слова. — Похоже на какой-то ритуал.

— Да, и не просто ритуал, — с горячностью подхватил Майгель. — Поза вашей коллеги точь-в-точь соответствует двенадцатой карте Таро, Старшему Аркану. Вам, конечно, неведомы эзотерические штучки, однако нет необходимости заниматься магией, чтобы сразу определить — это жертвоприношение. И отнюдь не добровольное. Над женщиной надругались. Двенадцатый Старший Аркан называют Предатель: напоминает Иуду Искариота. Изображение на Таро также обозначает бесперспективность ситуации, изоляцию и давление: человека использовали против его воли.

— Любовь не могла раскрыть правду. Глушила горе алкоголем, — тихо отозвалась я, переводя взгляд на бокал янтарного пива с белой густой пенкой. — Бесперспективность? Вероятно, она утратила для начальства ценность. То, как поступили с Жоржем, выбило из равновесия.

В облике собеседника прорезалась толика изумления и смутного торжества: не подозревал, наверное, что меня уже просветили насчёт участия Бенгальской в тайной организации.

— Да, — решила не отпираться. — В оглушительном успехе Любовь винила кого-то из элиты, но имена хранила в секрете. Только предупредила, чтобы я держалась подальше от хитрых данайцев с дарами, с бесплатными квартирами в Москве. Может, других тоже выводила из-под удара? Здесь же много дурочек, кому важно подцепить опекуна… — и осеклась, осознав, что из-за волнения болтала лишнее. — Простите. Она не заслужила смерть. Клянусь, не заслужила.

— Понимаете ведь, почему обратился к вам? — обманчиво мягко произнёс Майгель. — Не хочется поднимать тему недавнего происшествия в «Ассоли», уж больно грязно. Но доктору Воланду зрелище наверняка понравилось?

— Я не буду обсуждать его.

— Звезду Советского Союза убил не дьявол, а человек.

— Согласна, — охотно кивнула. — Но за этим стоит не Воланд. Не доктор Теодор Воланд, если угодно.

— В дикой природе волчица жмётся к горлу самца, когда тот бьётся с соперником, — вдруг со смешком прокомментировал мужчина, прислоняя ладонь к воротнику. — Но мы не волки: соперник самку не пощадит.

— Вы ему не соперник. При всём уважении… У каждого свои пределы сил и возможностей.

— Так и есть. И вы способны на большее, нежели служить развлечением для магистра ордена. А иначе чем отличаетесь от дурочек?

— Ваши провокации не сработают, — я прибегла к яду и презрению, чтобы осадить пыл наркома. — Гордыня не мой порок.

— Нет, человека губят другие качества, — комиссар прищурился, нисколько не впечатлённый. — Свершившаяся казнь — предупреждение остальным. И эти остальные собирались или собираются покинуть тайное общество. Столетиями оно разрасталось, как раковая опухоль.

Он нещадно гнул свою линию, пробуждая любопытство к предмету разговора, и, признаться, в мирных условиях с удовольствием бы послушала про чародеев и мистиков. Если бы знакомую не подвергли пыткам, если бы мысль рисовала людей далёкими, будто персонажей из книг, а слова принадлежали не Майгелю.

— Бенгальская отказалась от роли Луизы, — промолвила я, стараясь преодолеть смятение и сожаления. — Да, Москва, звания, слава народной артистки ей были важны, но Любовь не ставила деньги и положение выше жизни родных. История с Жоржем тому доказательство.

«Она бы предпочла материнство», — неозвученное замерло в тёплом воздухе, и Борис Петрович клещом впился в свежую информацию: женщина аборт не выбирала, к операции принудили, прежде чем повесить за ноги.

— Удачи с расследованием, — кивнула барону и приподнялась с твёрдым намерением улизнуть, однако безуспешно.

— Американский посол Эдриан Райт организует костюмированный бал в честь дня рождения, — он напирал, не повышая голоса, с выражением мнимой доброты и сострадания на лице, как если бы разделял состояние тревоги, горечи и страха. — Это главное политическое событие сезона, и, разумеется, члены культа не пропустят мероприятие. На днях вышлю приглашение.

— Спятили? Я не пойду!

— Пойдёте.

Дружелюбие моментально сменилось невозмутимостью. Майгель извлёк визитку и, щёлкнув пальцами, толкнул листок в мою сторону.

— На случай, если возникнет необходимость связаться. Не откажите НКВД в помощи. Ради Бенгальской и тех, кто в ближайшее время пострадает, если ничего не сделать.

— У вас нет агентов под прикрытием? — спросила язвительно. Становиться марионеткой, лишь потому что над Москвой раскинули преступную сеть, а богатые занялись криминалом, не прельщало совершенно.

— Зачем Эдриану Райту окружать себя литераторами, художниками, артистами, которые критикуют социализм? Круг общения пополняется с каждым днём, и те, кто поначалу относились к американцу скептически, теперь всячески защищают. Несколько человек, сопровождавших мистера Райта на прогулку за город, покончили жизнь самоубийством, а некоторых мы вовсе не сумели найти после вечеринки, — разглагольствовал Майгель с поразительной холодностью, флегматично, будто об обыденных заурядных вещах, а не о судьбе осведомителей, наверняка печальной.

— Вломиться в посольство, конечно, не можете, — обронила я, подумав об аресте Райта и тут же идею отринув: без прямых доказательств наверху не пошевелились бы, да и побоялись портить дипломатическую репутацию СССР.

— Я абсолютно убеждён, доктор Теодор не позволит причинить вам вреда, — ввернул комиссар, цинично и беспардонно разглядывая, словно товар на ярмарочном прилавке, затем с ухмылкой добавил: — Если только из назидания припугнёт.

— Поэтому воспользуетесь мной, как щитом? Губите невинных и оправдываетесь высшим благом, — процедила с отвращением. Под ударом праведного гнева лёд в серых глазах не треснул.

— На Земле безгрешных нет, — он поморщился, будто от зубной боли, и высокомерно произнёс: — Члены ордена для чего-то ведь рисковали, когда решили казнить знаменитую актрису. Рано или поздно я выясню. И доберусь до Воланда.

Надеяться, что мужчина отступит, смирится с отказом, было глупо, в глубине души зрело понимание, что Майгель составил долгоиграющий план, однако до последнего верила в лучшее — ни на какой праздник не поеду, и к американцу отправят настоящего специалиста. Борис Петрович явно знал больше, чем говорил, и действовал в собственных интересах. В посольство заманил самым коварным образом, через Светлану: соседка прыгала до потолка, когда получила на бал приглашение. Её не сильно заботили причины удачи, перспектива знакомства с влиятельными персонами разжигала воображение. Девушка даже соизволила обсудить приготовление платья: прежде и на пару слов скупилась. Света упорствовала во мнении, что немец — преступник, задуривший голову, и я вроде как представляла опасность для простых советских граждан. Первый после ссоры диалог получился крайне неловким. Убедить подругу провести вечер дома не вышло, золушка мечтала о карете и принце, позабыв о цене вопроса. «Человека губят другие качества», — фразы наркома обретали смысл: позволить событиям развиваться самостоятельно означало подвергнуть риску ту, с кем бок о бок жила целых два года, кто помогал в трудную минуту. Так, с досадой начала думать о мероприятии и выборе наряда, покупка которого не затронула бы основной бюджет. От Эдриана Райта намеревалась держаться подальше, как и от прочих подозрительных личностей: только присматривать за неугомонной соседкой. Звонить наркому тоже не посчитала нужным, — на отдельный котёл в аду Майгель натворил достаточно.

— Почему неделю назад не обратилась? — посетовала Лидия Семёновна. — Я бы успела сшить что-нибудь оригинальное.

— Предпочитаю не оригинальное. Чем скучнее, тем лучше, — ответила портнихе и, заприметив тёмно-коричневое повседневное облачение идеальной пролетарки-комсомолки, со смешком выдала: — М? Работница цеха?

— Издеваешься?

— Проза жизни, — пожала плечами. — Зачем этого стыдиться? Бьюсь об заклад, многие возьмут костюмы в аренду.

— Тебя развернут на пороге, — пробурчала Семёновна, затем покопалась в закромах и вытащила белоснежные хлопковые ткани. — Есть идея. Древнегреческая Афродита. И стараться особо не надо: два отреза да побрякушки. Распустишь волосы, и прямо с картины сойдёшь: рождение Венеры!

— Она там обнажённая.

— Не придирайся.

Впутывая непричастных, Майгель обращался к моей совести. Жаловаться было некому: одиночество вселяло ложное чувство удушья, нехватки воздуха. Я часто растирала шею, смотрела, как дрожали руки, и уговаривала себя, что это нужно перетерпеть. Дни сменяли друг друга, время неслось вперёд, приближая концовку. Света, к счастью, сцен не устраивала, хотя раздражение переполняло соседку, но она предпочла тактику холодной вежливости. Пока добирались до пункта назначения, обе хранили тяжёлое мучительное молчание. Я всерьёз начала беспокоиться, что однажды тайн станет слишком много, и отношения перерастут во вражду, в колючую ненависть. Андрей тоже спрашивал о наркоме и услышал бестолковые фразы, как Света до него: тайны не просто отравляли, казалось, они искривляли саму реальность и превращали жизнь в абсурд.

Недвижимость посольства США включала особняк, некогда принадлежавший династии купцов, предпринимателей. Эдриан Райт славился горячим поклонником русской культуры, впрочем, даже эту малость я узнала только по прибытии на праздник. Гости весьма лестно отзывались об американце и источали наивную детскую радость из-за его внимания к советским театрам и музеям. Организаторы черпали вдохновение у венецианских маскарадов с их обилием ярких красок. Громадные люстры освещали залы, украшенные экзотическими цветами, а участники торжества выгуливали лучшую свою одежду. Света с завистью глядела на дам и с восторгом — на порхающих птиц за сеткой, на бассейн с лепестками роз, оркестр под прожекторами, после чего вдруг засмущалась, обнаружив, что окружена людьми совершенно чужими — атташе, дипломатами, директорами заводов, учёными, артистами, литераторами. Роскошь пленяла умы зрителей; кое-кто назвал бы приём демонстрацией превосходства западных империалистов над социалистами, но я, впечатлённая убийством Бенгальской, наблюдала слёт двух группировок: пресытившихся и притворщиков. Последние сильно удивлялись клеткам с медвежатами в саду и заграничным лакомствам, лелеяли везение, благодаря которому очутились у Райта. Мотивы щедрости первых вызывали больший интерес, но и те, и другие с лёгкостью повесили бы женщину ради потехи, запретного удовольствия. На столиках вместе с фруктами лежали эклеры, кремовые пирожные, шоколад, кусочки торта, аккуратные трубочки из слоёного теста, корзиночки, сердечки и разного рода десерт, изысканный и непонятный. «Любим же мы пускать пыль в глаза», — непроизвольно сообщила я вслух, размышляя над общей человеческой чертой кичиться процветанием и достатком, которого обыкновенно не существовало, стоило копнуть глубже.

— Очень похоже на праздники при дворе Марии Антуанетты, — произнёс голос по правую сторону. — Как пир во время чумы. Жадный вздох умирающего.

Рядом находилась молодая женщина в бархатном тёмно-фиолетовом платье. Под чёрной кружевной полумаской угадывались точёные черты лица, поразительно белого, словно фарфор.

— Да. Так и есть, — я согласилась с метафорой: надвигающийся Апокалипсис, если верить книге Откровения, предвосхищали блеск и величие безбожников, как и революцию во Франции.

— Не рекомендую закуски. Их готовили не сегодня, — предупредила незнакомка, смягчив тон.

— Всё-таки мы не в Версале, — в ответ поддержала ноту. Брюнетка улыбнулась страдальчески, как если бы разучилась проявлению радости или испытывала боль. Бесполезная беседа из вежливости непременно бы испортила настроение, и потому, кивнув на прощание, разошлись.

Толпа сгущалась у широкой мраморной лестницы: там на возвышении замерла фигура, вид которой вызвал у Светы бурную реакцию. Все с восхищением взирали на высокую изящную шатенку, красивую, длинноволосую; то была Ирма Уилсон, звезда американского театра и основательница школы танцев. Выяснилось, она вернулась на историческую родину, в Москву, с намерением влиться в мир советского искусства, проспонсировать его и поддержать, — протекция Райта и дипломатов открывала нужные двери. Я вспомнила, что о Уилсон писали в газете и в Варьете горячо обсуждали, изумлялись, так ли плохо за океаном, что таланты бегут сюда: у обладательницы выразительных скул, пухленьких губ и гибкой талии определённо была история.

— И чем ей не угодили Штаты? — проворчала Светлана, глотая шампанское.

— Не думаю, что нам скажут правду.

— Как насчёт работы, не знаю, но без поклонников такая маркиза точно не останется, — процедила соседка. Ирме вручили букет бордовых роз, и после приветственной речи зазвучали аплодисменты.

— Ты вроде хотела повеселиться?

В соседнем зале, где расположился оркестр, вальсировали первый танец. Приглашённые начали делиться на компании: кого-то американка не волновала вовсе, другие же наоборот теснились вокруг красавицы и пытались завязать диалог.

— Да, пойду прямо сейчас, — твёрдо заявила Света и, пожаловавшись на мою навязчивость, удалилась. Надо отметить, кавалером она обзавелась почти сразу, человек во фраке и белой маске, столкнувшись с подругой в дверях, протянул ей руку, и пара слилась с движущимися под музыку силуэтами.

— Ой, я вас знаю! — за спиной зазвучал чей-то весёлый голос. — «Коварство и любовь», Луиза, Варьете…

— Точно.

Я воззрилась на широко улыбающегося блондина, который избрал своим костюмом рясу католического священника.

— Дарья Покровская! Посол Райт ваш друг?

— Нет, мы не знакомы, — призналась, чтобы избежать неловкостей в будущем, и с коротким извинением попробовала улизнуть. Внимание цепляли громадные клетки с попугаями: причудливые птицы попадались разве что на страницах журналов и книг по естествознанию, — я намеревалась полюбоваться пернатыми, уже шагала к террасе, как вдруг особняк сотрясли счастливые восклицания: это из фонтанов хлынуло вино. Каменные основания окрасились в багровый. «Потрясающе!» — изрёк мой спутник. Чрезмерность, однако, настораживала. Память на подобные зрелища реагировала болезненно. Через грех чревоугодия Эдриан Райт обесценивал кулинарные шедевры и деликатесы; что-то неправильное таилось здесь. Мысленно я воскресила саркастичные напевы Воланда: «У нас всё поровну, у нас всё есть, и что надеть, и что поесть», — даже начала жалеть об отсутствии непоседливого немца на празднике.

— Принести выпить? — предложил блондин.

— В загробном мире не едят и не пьют, если хотят вернуться к живым, — поделилась соображениями.

— Зачем же покидать рай?

С ответом не нашлась: гротеск происходящего скорее служил намёком на издёвку, нежели отображал Божье царство.

— Слушайте, Ирма Уилсон заготовила обращение. Как раз на религиозную тему, — мужчина подмигнул. — Согласитесь, это необычно, но нас уже оторвали от реальности. Интересно, что американцы запланировали?

— Она тоже атеистка? — уточнила для верности. Иммигрантка не очень-то соответствовала представлениям о духовных практиках.

— Иностранцы в отношениях с Богом заступили несколько дальше.

Переодетый в монаха выглядел весьма решительно: похоже, его не смущали религиозные пристрастия мисс Уилсон, которая работала моделью для обложек и танцевала в театрах, а не занималась воспитанием умов. Сбывались худшие ожидания: приспешники культа почтили посла Райта визитом. Назревали проблемы. Мы проследовали в дальний зал — с постаментом по центру и возвыщающейся статуей, спрятанной под чёрным непроницаемым полотном. Стены заглушали игру оркестра, и каждая оброненная фраза, даже произнесённая шёпотом, становилась достоянием публики. Кто-то осматривался с долей любопытства и изумления, взгляды прочих сквозили внутренним напряжением; многие наверняка догадывались, с чем имели дело. Я заметила Светлану, которую сопровождал тот же человек в маске, быстро пересекла ряды гостей и присоединилась к соседке.

Помещение погрузилось в сумерки. Лампы горели только вокруг подмостка, где появилась Ирма. Она передвигалась с изяществом лебедя, плавно и неторопливо, и что примечательно, твёрдо, открыто смотрела в лица, как если бы черпала силы из чужих эмоций.

— Новая эпоха, — торжественно провозгласила она. — Новые люди. Новые устремления и мечты. Мы поклялись сорвать оковы, освободиться от гнёта навязанных ценностей и сдержали слово. Теперь отвоёванное нужно удержать.

Женщина медленно расхаживала по сцене.

— Господь так испугался, что призвал в наш мир дьявола. Хочет напугать, напомнить людям о смерти и наказании. Не бойтесь! — Ирма вскинула руку. — Безвинные одолеют врага человеческого, ибо разумные не осквернены пороками. Не бойтесь! Нам обещан скорый конец. Ангелов ниспошлют причинить Земле разрушения, демону Абаддону Бог прикажет поднять армию тварей с жалящими скорпионьими хвостами, дабы люди попрятались по убежищам и не видели правды. А правда в том, что союзников у нас нет. Мы совершенно одни. Едва появившегося из глины, человека нарекли виновником, осудили и изгнали за желание познать суть вещей. Это ли грех — познание? Именно благодаря познаниям мы построили цивилизацию, а теперь готовы на величайшее чудо — раздвинуть пределы существования. Нет, мы не погибнем от яда скорпионов и не сгорим в огненной геенне, не поклонимся Дракону, который спустится сюда с небес, и не сделаем того, что написано в Библии. Мы откроем для себя космическое пространство. На кораблях достигнем соседних планет. Мы создадим будущее свободных от зла и добра. Это дьявол должен бояться! Ибо он есть, пока мы верим в него, и исчезнет, как только вера иссякнет. Его власть держится на страхе. Примитивном животном страхе перед неизведанным. А неизведанного становится всё меньше и меньше.

Высокую дверь закрыли двое в масках, отрезав тем самым присутствующих от праздничной атмосферы снаружи; ни мне, ни Светлане не следовало соглашаться на участие в мистерии. Ирма Уилсон затевала нечто большее, чем лекцию по современной теософии, и, к несчастью, вскоре опасения подтвердились.

— Я благодарю за предоставленные доказательства, — американка явно наслаждалась моментом. — Благодарю. Советские граждане построили без Бога крепкое государство. Развили медицину. В прежние времена, когда церковь контролировала жизнь, медицину приравнивали к колдовству. Вдумайтесь! Две тысячи лет полного отсутствия понимания, как организм устроен. Две тысячи лет! Это же позор. Церковь запрещала изучать анатомию. Мы были лишены самого элементарного, потому что боялись. Боялись нарушить правила. Две тысячи лет рабства и унижения… Этому настал конец. Свершившаяся революция подарила избирательное право, право на образование для всех, гуманизм, право на жизнь и на сохранение человеческого достоинства. Но мы ещё не победили, нет. Мы в начале пути, друзья, братья, и впереди тяжёлые испытания. Не сдавайтесь. Не торопитесь бежать к идолам при первых же трудностях — вы умны. Храните себя от скверны, тогда не потребуется вера в богов и чудовищ. Ибо смерть естественна. Однажды она настигнет самого Бога. Процесс запущен. Вы победите Его, когда добро и любовь человеческие превзойдут Христовы, и когда наше зло превратит сатану в посмешище. Ибо то, что сотворим мы, окажется в тысячи раз ужаснее судьбы Содома и Гоморры.

Желая потрясти гостей, шатенка велела снять со статуи покрывало. Тусклые огни обозначили черты антропоморфного существа с мордой наполовину звериной, наполовину человеческой, с крыльями за спиной, звездой на лбу и двумя змеями под грудью. Грозное и тёмное, средоточие порока, оно внушало чувства противоречивые, и когда Ирма вскричала: «Взгляните!» — я с трудом подняла глаза на суровый обсидиановый лик.

— Бафомет олицетворял посвящение в мудрость. Его нарекали настоятелем храма мира. Учителя мечтали о прогрессе, о торжестве науки, искусств, и ради этого вручали души. Теперь сатане нечего нам предложить, ну а мы не станем просить его, угасшего и бесполезного.

Из тьмы показались фигуры с молотами и по молчаливому приказу принялись бить по статуе. Удары сопровождал оглушительный грохот. Сердце замирало, и ощущение, будто совершается святотатство, сжимало горло. Монумент рассыпался на куски.

— Это вызов, — поневоле сорвалось с уст.

— Что? — растерянно отозвалась Света.

— Надо уходить, — сказала подруге на ухо. — Кто-то повесил Бенгальскую. Любовь Бенгальская, актриса из Варьете, моя коллега мертва.

Девушка встревоженно изучала отколотую голову. Представление уже не забавляло, в воздухе витало напряжение. Смысл сказанного проник в её мысли не быстро. Осознав всё, Света тихонько вымолвила:

— Твой немец имеет к этому отношение?

— Возможно, — выдохнула я сокрушённо. — Но лучше не упоминать его имя всуе.

— Странно, — через мгновение произнесла соседка. — В Древней Греции тоже поспорили с богами, тогда море породило чудовище.

— А ты полна сюрпризов.

— Кто бы говорил! — она фыркнула в ответ.

— Дракон тоже выйдет из моря, — вдохновлённая строками из «Апокалипсиса», заключила я, а затем, воображая расправу над Берлиозом, добавила. — Самое время начинать беспокоиться.

К Ирме под ободряющие, пусть и жидкие аплодисменты присоединился виновник события, Эдриан Райт. Посол был немолод, достаточно хорош собой, темноволосый, с ясными голубыми глазами и ласковой улыбкой. Час назад он отметился в кругу дипломатов, наводил шумиху среди избранных неприкосновенных персон, вызвав зависть у группы рангом пониже. Эти вынужденно ждали удобного случая передать добрые слова хозяину, и вот неугодные режиму писатели, бедные скульпторы и художники жадно, болезненно смотрели на обсидиановые черепки, на Райта же — с благоговением, точно как на пророка, открывшего жрецам искусства новую идею, которая их не только вдохновит на великое, но и приобщит к прогрессивным деятелям.

— Благодарю! — американец прислонил ладонь к сердцу. — Я в одинаковой мере принадлежу Западу и Востоку, а потому предлагаю выпить за будущее для всего человечества. Будущее для тех, кто достоин. Кто устоит перед искушениями и победит врага внутри себя. Много столетий нам предрекали конец пути, а я заявляю о бессмертии и неустанном развитии. Вы энтузиасты, искатели истины, учёные, верные принципам. Не отступайте. Пусть сегодня вас изгоняют, оскорбляют, проклинают, именно ваши труды заложат фундамент для истории. Дьявол будет бороться за власть над умами. Пусть! Хаос, дезориентация, ярость, гнев — вот его оружие. Дьявол предсказуем. Бог тоже. А мы нет.

Двое неизвестных в белых масках, те же, что запирали дверь, лавировали между зрителями с подносами и навязывали каждому взять бокал.

— Мы приспосабливаемся. Выживаем. Ждём подходящего момента. И эволюционируем. Мы стали лучше. Физически, нравственно, ментально. Настолько лучше, что теперь судим Бога за гордыню, мстительность и обещание погибели этому миру, лишь потому что в Его религии перестали нуждаться. За человеческий дух! — громко провозгласил Райт, и отовсюду посыпались беспечные развесёлые: «За дух! За нас, за нас!»

Пить я не стала. В бокале в неверном свете ламп багровело вино — вряд ли отравленное, посол не решился бы на массовые убийства ради пятиминутной славы, хотя Майгель подозревал чего-то эдакое. Нет, мероприятие на голой интуиции воспринималось как причащение, как кровь Фауста на контракте, согласие со всем, что здесь прозвучало. И пока терзалась над бокалом, желая лишь одного — покинуть вместе с подругой мероприятие, — Ирма вдруг остановилась рядом.

— Пейте, ну же. Или предпочитаете служить старому богу? — произнесла она с расцветающим на лице недовольством.

Кисть Светланы замерла на полпути к губам, и после короткой заминки девушка опустила бокал.

— Должно быть, у гостьи есть возражения? — вмешался Райт и с ухмылкой наклонил голову. Он явно пытался обратить казус в свою пользу.

Работа на сцене давно меня научила исключать посторонних из поля зрения, однако в нынешних обстоятельствах игнорировать пронзительные взгляды оказалось куда сложнее. Посол не любил отказы, а я, когда чувствовала давление, сопротивлялась из внутреннего упрямства и гордости. Эдриан Райт наступал на обломки зловещего божества и всё же не мог его превзойти; в глубине мыслей виделся обыкновенным развращённым мужчиной, для которого лгать и дышать было синонимично, естественно. Слабую исковерканную натуру доказывала потребность унизить непокорного, чтобы не породить у других сомнения в авторитете и справедливости. Света придвинулась ближе, едва американец замер в нескольких шагах от нас.

— Нет, — выждав паузу, я вытянула руку и пролила вино на пол. — Вообще-то демонстрирую силу воли.

Дерзость не разозлила его.

— Я тоже кое-что продемонстрирую, — ответил Райт интимным, дружеским тоном. — Для начала правду. Правду говорить легко и приятно.

Последнее остудило запальчивость и заставило обратиться вслух, впиться в чужие глаза, блестящие пониманием и сожалением.

— Итак, позовём его? — вопрошал американец, не дав опомниться. — Доктор Теодор Воланд… Князь Тьмы. Велиар. Раньше думали, он откликается на кровопролитие, резню, беззаконие и истязания, но теперь полагаю, оскорбления подействуют лучше отчаянных мер. Да, и ещё: человек в НКВД ошибается. Не мы прикончили актрису. Можете передать той крысе, Любовь Бенгальская пострадала из-за своих же друзей. Я даже расскажу почему. Вот только крыса побоится восстать против нанимателей, а в одиночку вы ничего не измените.

Затем, лелея поражённое безмолвие, брюнет прошептал: «Нет нужды бояться. Людям следует беречь друг друга».

— Бенгальская, — я тут же отреагировала на имя коллеги и, уцепившись за призрачную вероятность добраться до корня, робко обронила: — Почему её убили?

— Артисты, представители полусвета очень близки к политикам и их детям. Компромат на семью влиятельного лица обеспечивает контроль над принятием решений. Бедняжку грязно использовали, а когда она попыталась спасти себя… — мужчина досадливо поджал губы. Информацией о преступлении он владел в подробностях, но к расправе не имел отношения либо притворялся неповинным. В любом случае, это подтверждало догадку наркома о расколе внутри культа. Райт определённо был не менее опасен, чем те, против кого шёл войной.

— Ей из утробы ребёнка вырезали, — сообщила я подавленно, еле-еле ворочая языком.

— Эмбриональная кровь продлевает молодость. И регенерирует раны, — с лёгкостью оповестил собеседник, миролюбиво улыбаясь. — Видите, как всё просто. Вот против чего мы сражаемся. Невежество губительно, а у человечества ничтожно мало времени.

В комнате воцарилась тишина. Карта Таро, каменная фигура демона и её осколки, обольстительный танец верховной ведьмы, страшное линчевание предателя и парящие в воздухе купюры запечатлелись яркими, почти осязаемыми образами, чёткими, как сам Эдриан Райт, застывший в ожидании капитуляции. Светлана подобралась вплотную и взволнованно обхватила мою ладонь. Тогда-то удалось вспомнить, чего ради я посетила костюмированный бал.

— И вы уверовали в силу знаний? — бросила с пренебрежением. — Сакральная наука помогала властителям сохранить место в иерархии, поддерживать миф о своей исключительности. Но знания, добытые не работой ума, а с помощью уловок, привели к краху все древние цивилизации. Мир всегда будет меняться, такова природа вещей. И Господь изгнал на Землю первых людей, чтобы мы забыли, как всё уничтожить по щелчку пальцев. Забыли, каковы на вкус плоды с Древа…

— Ошибаетесь, — посол прервал бурный поток речи и отшатнулся, словно получил пощёчину.

— Глядя на вас, я почему-то убеждена, что это было необходимо, — вымолвила напоследок, надеясь в глубине души, что американцы выдворят мятежников с вечеринки и безумие кончится. Но случилось совсем иное. Райт воззрился куда-то вдаль, затем резко обернулся к подопечной и с удивлением сообщил Ирме: «Музыка. Оркестр не играет».

Следующие три слова прострелили стены и разнеслись по особняку проклятием. Задиристость, неуёмное веселье, с какой они прозвучали, сжали сердце в тиски, кровь заледенела, и почудилось даже, будто в зале стало темнее: лампы наверху медленно гасли — так похоже умирали звёзды. Чернота грозила поглотить пространство. Три слова чрезвычайно встревожили присутствующих, Райт вовсе растерял былую раскованность и непоколебимость. Женщина метнулась к нему, когда до боли знакомый голос раздался снаружи: «Эйн, цвей, дрей!»

Глава 16

Следовало больше внимания уделять той стороне Воланда, которую смертным он не показывал для их же спокойствия, и был, пожалуй, благороден, чтобы эту часть личности скрывать от меня. Злое и безумное не стало откровением, однако, привыкшая к другому поведению — тактичному, почти человеческому, — я поразилась сложной и богатой гамме эмоций на маске немецкого профессора. Предвкушение возмездия, жестокость, отвращение и лёгкая степень азарта: он словно бы столкнулся с неведомым насекомым, которое хотел раздавить сапогом, но из любопытства не убивал, чтобы посмотреть, куда оно поползёт без крыльев и долго ли будет барахтаться. Такой взгляд наверняка принадлежал змею, когда первые люди совершили грехопадение.

Гости не понимали, почему обстановка разительно поменялась, но выступление перестало забавлять, а американец заметно разволновался, услышав иностранную речь за дверью. Голос Фагота я бы узнала из сотни тысяч других.

Оркестр исчез, и многие посетители тоже, оставшиеся зависли на месте в разных позах, которые имитировали ходьбу, танец, наклоны, поедание из тарелок. Глаза живых манекенов застилала белёсая пелена. «Вот теперь точно уходим!» — выдавила ошеломлённая Светлана и, ухватив за руку, потянула к выходу, куда стремглав рванули зрители, все, кроме Эдриана Райта и Ирмы Уилсон. Я собиралась последовать за подругой и покончить с кошмарным вечером, освободиться от бремени, судьба ведь давала шанс, — дела культа ни коим образом меня не касались, Майгель ошибался, пытаясь вовлечь в противостояние с орденом, — и всё же на лестнице, в коридорах и холле снова и снова оборачивалась, ощущая незримое присутствие Воланда. «Даша, умоляю, скорее!» — соседка почти визжала. Шаг, чтобы пересечь порог, требовал неимоверных усилий. Консультант находился в дальнем зале, откуда разносился звонкий заливистый смех; прибытие сатаны казалось чудом, а с учётом кощунственного представления разожгло желание вернуться.

— Садись в такси и подожди меня. Две минуты, — скупо обронила в ответ и отняла ладонь. Света, уже будучи позади, закричала: «Что? Нет, пожалуйста!» Я проигнорировала мольбу, целиком сосредоточившись на салоне за фонтаном, где ранее играли музыку и вальсировали. Замершие обездвиженные визитёры, которые волею случая попали под тёмное магическое влияние, тут и там встречались на пути к цели, вызывая смятение на грани паники. Массивная дверь в танцевальный зал была приоткрыта наполовину. От увиденного в проёме онемели ноги. Воланд в чёрной просторной мантии, напоминавшей ритуальное одеяние, занимал высокое кресло аккурат под тремя перевёрнутыми крестами, где висели мертвецы, рядом с ноги на ногу переминался клетчатый, а слева в длинном свободном плаще стоял Азазелло. Ирма Уилсон жалась к колонне, — женщину я заприметила не сразу, — а вот посол обнаружился прямо перед дьяволом, вдобавок дрожащим тоном разглагольствовал:

— Лицедей преисподней, воплощение семи смертных грехов. Мы не звали тебя, mastemah.

— Ну как же! — восклицал Коровьев, указывая на распятых. — Вот, чем не приглашение? Очень ясное извещение, по-моему, а ты как считаешь, Азазелло?

— Убийство есть убийство, — коротко изрёк демон.

— А о блуде и говорить не приходится! — надрывался переводчик с язвительностью. — Приглашениями вы нас буквально завалили, мистер Райт, мы деваться не знали куда от ваших приглашений. Отворачивается, смотрите-ка! Неужто плоды стараний не нравятся?

Райт натирал веки.

— Довольно, — выдохнул американец. — Я не убивал этих людей. К Майгелю ступайте: он на смерть их отправил.

«Энкавэдэшники, агенты», — сверкнула мысль. Барон о них предупреждал: шпионов зазывали куда-то в Подмосковье, но обратно никто не приехал.

— Безнадёжный случай, мессир, — Фагот продолжал глумиться, и перед лавиной издевательских выпадов я медленно отступала, начиная жалеть, что поддалась проклятому любопытству и другому необъяснимому чувству, всё ещё не получившему название. Воланд на троне мало походил на философа в домашнем халате или гуляку-туриста, который не прочь приятно провести время; нет, он принял роль карателя и судьи, бога собственной религии, — кресты над головой усугубляли ситуацию, делая невозможным моё участие в процессе. Преступления, раскол в ордене, казнь актрисы вкупе выглядели смердящим болотом, в которое обывателю соваться не стоило, и когда я решила тихо удалиться, пока не заприметила свита и сам хозяин, внезапно в воздухе зазвучало хрипловатое тяжёлое:

— Куда же вы? Фагот, приведи к нам Дарью Алексеевну.

В мгновение ока из-за спины вынырнул блондин, вынудив вздрогнуть всем телом, и молча кивнул на помещение за дверью. Наверное, шанс на спасение был упущен у порога особняка, роскошь выбирать демоны больше не предоставили бы. Я покорно вошла в зал, внутренне коченея не столько от обстановки, трупов под потолком, сколько от пронзительного напряжённого взгляда. Воланд не шевелился, вдобавок казался объёмным, словно свинцовая туча. Мрачная удушающая аура заглушала даже крохотный намёк на сопротивление. «Профессор», — одними губами прошептала в знак приветствия, растерянная и смущённая. Так повелось со дня знакомства, обращаться по имени на карточке, и до сих пор причин отказываться от традиции не возникло. Райт, однако, дёрнулся в несогласии и прервал неуютную тишину.

— Профессор? — бросил с пренебрежением. — О, нет, дитя! «Ловкий словоблудец за правду выдать мог любую ложь, мог исказить любой совет благой, столь мысли низменны его». Перед вами Князь ада Велиар. Алхимики описывали этого сатану с посохом или жезлом в руках. Ну, в данном случае с тростью. Обманщик и лжепророк. Последний из падших ангелов. И я полагаю, он именно тот, кто засвидетельствовал смерть Мессии. Трое распятых, как Гестас, Дисмас и Христос, перевёрнутые… — возбуждённо произнёс американец, вскинув голову, а после с тревогой воззрился на Воланда. — Что вам здесь нужно?

Посол, наверное, обезумел, если осмелился проявлять непочтительность к могучему существу. Дьявол наказал Берлиоза и поэта Понырева за их оскорбительное невежество, а что бы устроил за нарочную наглость, вызов на поединок, я думать боялась. Райт, конечно, в эзотерике разбирался, но образованность едва ли бы защитила. Лицо мессира выражало в равной степени брезгливость, развлечённость и озлобление — извращённую смесь превосходства над жертвой. Коровьев не раскрывал рта, и Азазелло наблюдал за действом бесшумно, с холодной мстительностью.

— Маскарад — время, когда миропорядок меняется, — тишину развеял басистый голос. — Король перевоплощается в простолюдина, а тот во властителя. Но вы пошли дальше, Эдриан. И хотя идея не нова: поверьте, с Богом и раньше боролись, и боролись люди умнее, способнее нынешних, всё же есть некоторая интрига в том, как долго продержитесь, пока будем вас… изучать.

— Изучать? — вторил Райт, не впечатлённый угрозой, и с улыбкой воскликнул: — Значит, я был прав. Вот живое доказательство, мисс Уилсон! Дьявол не способен навредить физически. Эксперимент удался!

Но Ирма не реагировала, и я понимала состояние женщины, для которой мифы облекались в плоть и переплетались с реальностью.

— Зачем нам утруждаться, когда сами всё сделаете? — ключая ядовитая интонация скручивала душу. — Мельчайшая искра сомнения, и крепость рушится. Разум чувствителен, хрупок, а зачастую болен. Люди смакуют предвкушение перемен, восторгаются открытиями. Старые догмы отмирают, пора создавать новые, но вот трагедия — верить не во что, сомнительными кажутся даже простые вещи, например, бессмертие души. Человек бежит к Древу познания, убеждённый, что если постигнет все существующие истины, превзойдёт Бога и навсегда освободится от Него.

— Знание избавило нас от иллюзий, — выпалил американец.

— И вдохновило сотворить другие, — парировал Воланд. — Одна из таковых — смертные будто бы способны управлять Вселенной, вершить судьбу мира. Вы не властны даже над своей, Эдриан. А впрочем, мы решительно позволим обустроить её на ваш вкус, проявить творческую фантазию, так сказать. Хотите взглянуть на итоги?

Здесь-то капкан и прятали.

— Безусловно, искушение слишком велико, — хищник оскалился, почуяв интерес мужчины к вопросу, и немного нагнулся вперёд. Райт покачнулся, обнял ладонями голову, а потом зажмурился и замычал. Через минуту покраснел будто бы от натуги и в приступе кашля сложился пополам. Его захлёстывали галлюцинации, поскольку, в кровь расчёсывая плечи, закричал: «Это неправда. Неправда!» Несчастный пытался содрать кожу в отчаянии и исступлении. Ирма, изнемогая от ужаса, осела на пол.

Я вдруг ощутила на себе внимание Воланда: тот уже стоял рядом. Вблизи отчётливо выделялись тёмные впадины вокруг глаз, превращавшие маску профессора в подобие черепа. Не было сил отвернуться, наполнить лёгкие: мышцы, суставы затвердевали. От паралича, как ни странно, избавил очередной громкий стон Райта.

— Что он видит? — сморгнув влагу, сипло промолвила и удивилась слезе на своей левой щеке.

— Будущее, жалкий мучительный конец, — надменно сообщил мессир, затем поймал на скуле горячую каплю и, с почти отеческой снисходительностью добавив: «Знания множат печали», быстро слизнул её с пальца. Интимный жест обескуражил. Беспомощность наверняка имела особый вкус, неплохой, судя по приподнятому уголку губ.

— Кто же даёт их такому, как он? — я покосилась на упрямого дурака, к которому постепенно возвращалось здравомыслие. Воланд прекратил порку и ослабил нажим.

— Действительно, — с задором сатана подхватил идею, стукнул тростью и опять нацелился на дипломата. — Ведь если борются со старым богом, в которого, как утверждают, не верят, где же тогда новый? Новый обязательно должен быть. Я, собственно, за ним и пришёл. Неужели вы правда думали, Эдриан, хотя бы на минуту могли предположить, будто имеете для хозяина ценность?

Американец вскинул бордовое оцарапанное лицо: вместо скорби там тлело обещание расправы.

— Я не столь наивен, князь, и не глуп, чтобы вставать между древними врагами. Мы осветили дела ваших служителей, предъявили сокровенное, разоблачили всё, что прячете во тьме, и за десятилетие разрушили культ, которому по меньшей мере тысяча лет, — заявил с гордостью, сглотнул и, превозмогая конвульсии, отчеканил: — Пусть страх не помешает забыть истину! Вам обещана бездна. Пустота на веки вечные. Одиночество. А его приход — свидетельство перемен. Признайте, человечество впервые достигло таких высот. Это кульминация!

Я поражённо уставилась на мужчину, осенённая запоздалым прозрением, что он фанатик, обрёкший себя на агонию во имя идеалов, опасных фантазий. Последняя реплика отчего-то взбудоражила Воланда: естественного в облике становилось меньше. В Азазелло тоже проснулся зверь.

— Падать больнее, когда взбираешься слишком высоко. Если не укрепить фундамент, здание обвалится при первой же непогоде, — холодно возразил сатана, нависнув над противником. — Цивилизации зарождались, расцветали, гибли… раз за разом, раз за разом. Всё всегда заканчивается огнём.

В отличие от меня, Райт суть услышанного уловил.

— Фагот, сопроводи Дарью Алексеевну до машины, — донёсся следом приказ.

Блондин без промедления взялся за работу. «Идёмте, идёмте. Поспешите, подруга заждалась», — нашептал на ухо и подтолкнул к коридору. Воланд не тронулся с места, казалось, от нападения удерживало лишь моё присутствие. Оставалось подчиниться, пока демоны не исчерпали терпение. Дорогу назад не запомнила, шла как во сне, направляемая Коровьевым, — отпустило, когда свежесть августовской ночи ударила в грудь, а свет от автомобильных фар ввергнул в привычную мирскую жизнь. Эмоциональный ступор помешал осыпать вопросами о конфликте в масонской ложе, убийстве Бенгальской и парней из НКВД, а также «древнем враге», спровоцировавшем, очевидно, всю эту ситуацию. Соседка сидела в припаркованном неподалёку такси, а заметив меня, распахнула дверцу и помахала. От осознания, что она не отправилась домой, хотя миновало почти полчаса, нагрелась кровь и потеплело внутри. Я оглянулась на Коровьева, но плутоватый надзиратель испарился.

Оцепенение сковывало и потом, в коммунальной квартире: наблюдая в окне робкие утренние лучи, молча раскуривали папиросы и пили самогон. Девушка порывалась стребовать подробности, начинала с неуверенных «А ты…?», «А как же?», осекалась и опрокидывала рюмку, пытаясь стереть жуткие картины из памяти. Светлане невдомёк было, о чём спорили мои мысли, как метались между образом Воланда там у реки, в Рузе, когда плавала обнажённая, и губителя, злокозненного чудовища, — уравнять их, соединить в целое мозг отказывался, но логика убеждала, что это так. Легион отображал представления о нём, использовал бессчётное множество ипостасей. Идолом, демоническим правителем пришёл на кощунственную проповедь: Райт знал его как Князя Тьмы, не лихим романтическим Мефистофелем. Князем довелось увидеть и мне по неосторожности, а если подумать, преднамеренно — разве другое ожидала, когда отправилась на судилище, разве воспринимала Воланда как старого, ненасытного до игр приятеля? Он предстал тем, кем являлся в первую очередь, будучи в опасной близости от желания сбросить человечью шкуру.

Майгель понятия не имел, с чем связался.

Нарком тихо забрёл в гримёрку после репетиции, потому что на приглашения я не реагировала, да и вообще морально приспосабливалась к рутине, состоявшей из выступлений, танцев, уроков вокала и милого общения с коллегами. Кто-то сетовал на скорый развод с мужем, Андрей восхвалял поездку в Ленинград — тривиальную бессмысленную чехарду затмевала перевёрнутая троица, которая глубоко запечатлелась в уме, и странное горящее чувство из-за украденной тогда слезы. Тратить время на энкавэдэшника не хотелось. Седовласый барон, однако, не собирался легко сдаваться.

— Вечеринка удалась на славу, — Борис Петрович без прелюдий кинул на столик несколько новостных газет с заголовками вроде «Бал сатаны в американском посольстве», «Наркотики или религиозное мракобесие?» — Гостей уже опрашивают. Прискорбно, никто не помнит, чем кончился праздник.

— Повезло, я вовремя смоталась. Не принимаю алкоголь в сомнительных компаниях. Как там Эдриан Райт, его уже посадили?

— Разыскивают, — признался комиссар и поморщился, словно от зубной боли. — Грядёт крупный скандал. Кровь участников действительно заражена препаратами: на сей раз гнаться за магистром не будут.

И вперил проницательный испытывающий взгляд.

— Он забрал Райта, не так ли? — процедил мгновением спустя, расценив недовольное безмолвие за согласие. — Можете ничего не говорить.

— Как насчёт извинений? — выдохнула я в ответ. — Вы использовали в грязных делах невинного.

— Нет никаких невинных, пора бы это усвоить, — заносчиво отрезал нарком и добавил уже спокойнее: — На дне рождения Райт планировал провести мессу. Что произошло?

— Все напились и отключились.

— Кроме вас.

Внезапно вспыхнула идея спросить, кому удалось «за десять лет разрушить культ, которому тысяча лет», и, поведав о статуе и глупых речах Ирмы Уилсон, что в принципе на ход расследования не влияло, выбить из Майгеля хоть какие-то сведения о предателях в ордене, вернее, кому предатели служили помимо Бафомета. Огонёк любопытства угас при воспоминании, что барон отослал ребят на верную смерть, ещё и без зазрения совести оплетал паутиной соседку; я бы предпочла смиренно ждать объяснений от самого дьявола, нежели сближаться с подонком, который ко всему прочему уничтожил репутацию Мастера.

— Кроме нас со Светой, — сымитировала улыбку и пожала плечами. — Приличные девушки не должны попадать в истории.

Надоедливый шпион оказался верхушкой айсберга, мучения продолжились с увеличением штата: новый директор не иначе, как при помощи чёрной магии, заманил Ирму Уилсон в коллектив Варьете, и более того, отдал американке роль Клеопатры из шекспировской пьесы. Мужская половина населения билась в экстазе, женская мечтала «утопить стерву в канаве» либо задушить где-нибудь за кулисами. Я же не могла взять в толк, почему она находилась здесь — не разделила судьбу единоверца, не вернулась в Штаты после ужасного праздника, не лежала с популярным диагнозом в клинике, — а, бодрая и весёлая, выслушивала комплименты и щедро предлагала дружбу любому, кто готов был целовать подол юбки.

— Успех спектакля определяет не столько игра главных актёров, сколько их престиж, — вещала шатенка. — Толпе не интересны скучные безымянные лица. А вот чудачества, эпатаж, необычное поведение артиста — это хлеб, который люди поглощают горстями, когда читают о последних событиях в городе. Вот, например, если бы Клеопатра и Антоний полюбили друг друга, пока работали на сцене, и даже поженились после премьеры, людям бы это понравилось. Они снова, и снова, и снова пошли бы смотреть шоу.

Лицо Геллы, которой, если верить сплетням, ранее обещали роль египетской царицы, выражало крайнюю степень отвращения. Рыжей стоило посочувствовать: по существу, она убирала дом за четырьмя мужчинами, а с такой задачей справилась бы не каждая хозяйка. Воланду следовало хорошо ей платить.

Ирма не остановилась на Варьете. Андрей всё чаще отлучался к компании её поклонников, находя занимательными и шокирующими разговоры о зарубежной культуре, и мы с Таней ощущали себя брошенными, словно старый выцветший материал. Коллега переживала, что это не просто любопытство, а настоящая влюблённость: Андрей относился к мисс Уилсон с благоговением, восторгался внешностью, изяществом в танцах, смелыми суждениями и ругал советских барышень за пресность и косность, чем, конечно, обижал. Костя, дабы отвлечь от проблем в театре, позвал на выставку художников-любителей, сообщив, что знает одного — Глеба Авилина. Выставка также подразумевала аукцион: посетители имели право приобрести картины. «Он надеется пригласить тебя поужинать», — Таня слила информацию, посчитав, наверное, что улучшит настроение и подтолкнёт к решению завести с Константином роман. В знак протеста я надела самое обычное платье, тёмно-зелёное в горошек, длиной ниже колена и дурацкими выпуклыми пуговицами под шеей. Парня, впрочем, это иллюзий не лишило, и пока друзья комментировали произведения в этническом стиле, сравнивая африканские мотивы в живописи с азиатскими, отвёл к детищам Авилина, на самом деле желая уединиться и на заветный ужин позвать.

Неловкости удалось избежать благодаря, как ни странно, художнику. «Тьма наступает», гласило внизу под рамой. На холсте была изображена Москва, но какая-то искажённая, фантасмагорическая, с помпезными величавыми объектами среди парковых зон и памятников, а над ней, залитой солнечным золотым светом, нависала грозовая туча. Мглистое облако дымилось, протягивало к земле нити; на горизонте угадывались ветряные столбы, смерч. Авилин проиллюстрировал неотвратимость. Я долго вглядывалась в написанное, затем, больше ради приличия, ознакомилась с другими работами и поспешила назад к «Тьме», ощущая странное — словно это про меня, и про Мастера, и про Пилата с Иешуа, и всех, кто позволил маленькой секте из двенадцати учеников развиться в религию и создал после кесарей цивилизацию.

— Он очень талантливый, — сказал Костя. — Жаль, но искусство для Глеба единственное окно в мир. Авилин глухонемой, а ощущение такое, будто излагает пророчества. Видит всё иначе. Может, это компенсация за болезнь?

— Или торжество духа над плотью, — мягко ему возразила.

Лучи отталкивались от крыш и окон зданий, врезались в кромочные стороны чёрной громады, пытаясь оттолкнуть, но, приближаясь к центру, таяли в омуте. Картина требовала наличия хорошей квартиры или дома, а потому, даже если бы удалось найти деньги, покупать бы не стала. Хотя очень хотелось. Музеи подобные вещи отвергали: критики считали пейзажи, дам с цветами, натюрморты устаревшими темами, в творчестве приветствовали злободневное и своевременное, соцреализм в натуре. Я надеялась, коллекционер о картине позаботится, и очень напугалась, когда заметила среди посетителей Ирму Уилсон.

— Её Андрей позвал, — Костя виновато вздохнул. — Без понятия, чего добивается, но ещё немного, и Татьяна взбрыкнёт.

Широкая зубастая улыбка американки имитировала приветливость. От пустоты в глазах отвлекало модное бархатное платье, лаконичная шляпка с вуалеткой и жемчужные браслеты. Она умело управляла мужчинами, балансируя между образом леди, хотя никогда статуса не имела, и «своей в доску» девицей, умудрялась удерживать жертв на коротком поводке. Я прекрасно понимала Таню, а с началом аукциона переняла жгучие чувства подруги: Ирма вознамерилась купить «Тьму». Из десятка картин — фруктов и вазочек на столе, чернооких полураздетых турчанок, речушек, лесов, горных массивов — актриса почему-то предпочла её. И это был удар ниже пояса. Примечательно, что Уилсон вела себя беззаботно, будто не пострадала после мессы, да и вообще с участниками мероприятия не пересекалась в посольстве — те её не помнили, а она успешно играла невинность.

— Приношу извинения! — воскликнул администратор, когда прочёл маленькую бумажку, крякнул и фривольно развёл руками. — Дело в том, что лот номер семь выкупили до аукциона. Клиент предложил сумму, в пятьдесят раз превышающую резервную цену. Таковы правила. Сожалеем, мисс Уилсон!

Ирма раскрыла от удивления рот, но быстро оправилась и не стала затевать скандал. Кто-то в толпе присвистнул. Душную, тесную для такого события комнату окропили восторженные любопытные шепотки. Таня, наблюдая за соперницей, победно ухмыльнулась. Мне тоже стало отрадно: «Тьма» заслуживала хозяина получше, чем эта женщина. Но кто расщедрился на Москву под облаком?

— Продолжим, — управляющий, чрезвычайно взволнованный из-за невесть откуда свалившейся прибыли, промокнул платком лоб и произнёс: — Следующий лот «Смуглянка с лилиями»… Начальная ставка…

Я оглянулась, пронзённая странным, но уже знакомым ощущением чужого присутствия, которое подавляло, даже вытесняло людей вокруг. Позади в последнем ряду сидел доктор Теодор — в элегантном щегольском костюме, с серебристыми очками аккуратной формы и лёгкой небрежностью причёски. Ни Фагот, ни Азазелло компанию ему не составили, впрочем, едва ли демоны интересовались советской живописью. Сквозь блестящие стёкла Воланд взирал немигающе и без всякого выражения, вероятно, не придумал, какую человеческую эмоцию вынуть из шляпы фокусника. Я постаралась отогнать глупую мысль, но опоздала: дьявол её поймал и впитал. Не разозлился, наоборот, сделался тем самым неунывающим озорным Мефистофелем, осклабился, когда сидящая рядом брюнетка попыталась проявить внимание, а затем проворно и незаметно для других покинул аудиторию. Я извинилась перед Таней и поспешила за ним, правда, двигалась неуклюже, хотя старалась от торгов не отвлекать.

Служащие успели возвратить «Тьму» в соседний зал. Воланд изучал картину, сцепив за спиной руки: стоило предположить, нашёл на полотне какой-то особенный, глубокий смысл, — но сразу мелькнуло сомнение в исключительной заинтригованности предметом, а уж тем более аукционом. И я боялась «профессора». Не на примитивном уровне, как, например, трепещала бы перед акулой или тигром, нет, переживала осознанный, настоящий страх, рациональный и оправданный: мужчина был средоточием угрозы, силы, опасности. А потому приближалась медленно, неохотно, будто подкрадывалась к спящему зверю.

— Не ожидала вас здесь увидеть, — начала со светской беседы, не вполне уверенная, в каком направлении в итоге выведет меня течение.

— Решил немного разнообразить досуг, — отозвался Воланд беззаботным ребячливым тоном. — Думаю, она подходит для гостиной.

Воображение быстро воссоздало интерьер дома, итальянский традиционный стиль, изысканную мебель и аксессуары.

— Только не напротив окна и не у камина. Огненные всполохи помешают передаче цвета, — поделилась мыслями и, вспомнив, где играли в шахматы Фагот с котом, добавила: — Над кофейным столиком будет хорошо.

— Согласен, место идеальное, — он кивнул. Я же, пользуясь благодушным настроением, собиралась спросить о подлинной цели визита и о самой картине, которая навевала разное и казалась чем-то действительно важным. Однако, обернувшись, столкнулась с Костей; загадки и секреты моментально выветрились.

— Познакомишь нас? — бросил приятель, наблюдая за высоким, превосходно одетым иностранцем. Две, три секунды, вздох отчаяния из-за столкновения миров или даже их противостояния, из-за бестактности и понимания, что человек вот-вот границу нарушит и пострадает, волна растерянности…

— Профессор Теодор Воланд, — компаньон откликнулся с деликатным немецким акцентом.

— Вроде бы я уже слышал это имя, — дерзко ответил Костя, и консультант наклонил набок голову. Точно встретил прелюбопытный экземпляр для исследования.

— Не удивительно, слава меня опережает.

— Интересно, в какой области вы профессор?

Простая неучтивость скатилась в откровенную грубость.

— Психиатрия, — произнёс Воланд с улыбкой. — В последний год работаю с тяжёлыми случаями шизофрении.

Во фразе ясно читалось предупреждение. Я порывалась влезть в неприятный диалог, пока Константин не наломал дров, но он с поразительной наивностью ляпнул:

— Так вы, должно быть, знаете Мастера? То есть Михаила…

— Мастера, автора пьесы «Пилат»? — подхватил консультант. — Ну, разумеется, знаю. Действительно гениальный писатель, не правда ли?

Отчего-то лицо парня помрачнело и вытянулось. Если до этого причиной неуважения я могла назвать банальную ревность: всё-таки, наверное, странно было видеть девушку с немцем, выкупившем картину за баснословную сумму, только чтобы не тратить время на участие в аукционе, — острую реакцию после замечания профессора не удавалось объяснить. Костя проморгался.

— Гениальный. Да, — сконфуженно вымолвил.

— Страдания придают историям пикантности, оживляют вещи, которые на первый взгляд являются всего лишь набором фраз, а ведь они легко забываются, — с обманчивой мягкостью изрекал доктор Теодор. — Страшная судьба, забвение, особенно для творца.

Понимание постепенно пришло ко мне, как раз когда лицо юноши искривила непроизвольная судорога, и он стушевался, стал мельче перед фигурой оппонента. Воланд выстрелил в самую уязвимую точку, ещё и публично.

— Я присоединюсь к друзьям, — сообщил надтреснутым голосом и размашистым шагом поторопился к Тане и Андрею, в спасительный круг. Я же поневоле удивлялась, почему пропустила у товарища с его болезненным отношением к конфликту между партией и писателями зависть к Мастеру, и давно ли червячок грыз душу; Костя восхищался пьесой «Пилат» и жарко ругал власть за то, что она уничтожила человеку жизнь. Мечтал ли он о смелости вести себя назависимо от мнения большинства, о внутреннем достоинстве, какими обладал Мастер?

— Это было необязательно. Играть на слабостях, — сказала оледенелым бесстрастным глазам дьявола.

— Просто проучил наглого мальчишку, исключительно в воспитательных целях, — профессор изобразил ухмылку.

— Костя боится, что у его произведений не будет зрителя. А ведь пишет замечательно.

— Копируя истории из народных легенд?

Воланд умел извлекать ноту протеста, растравливать чувства и пробуждать праведное возмущение. Ему нравилось выводить на эмоции, а поскольку воплощал гордыню и заботился о репутации дворянина, не прибегал ко лжи, по крайней мере, очевидной.

— С вами трудно спорить. В защиту Константина: сюжетов всего тридцать шесть. Любая история имеет первооснову.

— Будь мы на страницах книги, какой из сюжетов ваш? — консультант ловко увёл в сторону, заставив тут же позабыть взволнованного приятеля. Я силилась сосчитать хоть какие-нибудь: в голову лезли распространённые, часто освещаемые в театре ситуации вроде запретной любви или вражды между близкими — ни одна существующую проблему не затрагивала.

— «Туда и обратно», — определилась, наконец.

— Вот как? — Воланда ответ позабавил.

— Мне предстоит вернуться в родную реальность, когда уедете из Москвы. Никаких больше ведьм, чародеев, демонов…

— Ах, глупости, они никуда не денутся! — запальчиво воскликнул профессор. — Шабаш собирают каждый год. Представьте себе: без конца иметь дело с убийцами, тиранами, а хуже того, с предателями. Все они становятся одинаковыми, обезличенными, за них говорят только их преступления…

Дверь внезапно распахнулась, и из комнаты, где проводили аукцион, вырвался рой фантомов в серых костюмах и цветастых платьях, сотня не отличимых друг от друга силуэтов. Брюнет встретил их апатичным безучастным взглядом и вновь сосредоточил внимание на холсте с раскинувшимся беззащитным городом под властью стихии; я почему-то подумала, что там на картине уже не Москва, а Вавилон, в золоте и великолепии, как пророчествовал Иоанн. А в приветливом и благосклонном смехе, обсуждении цен на предметы искусства, поздравлениях счастливчиков, кто раскошелился на пейзажи и экзотических красавиц, чудились и желчность, и чванство, и стремление угодить, попасть в струю: я словно переместилась прямиком на шахматное поле, где всё делилось на чёрное и белое. Потёрла виски, желая наваждение сбросить.

— Может ли такое быть, что в силу специфики работы видите в первую очередь плохое… на уровне инстинктов? — рискнула спросить. — Человек состоит не только из грехов и слабостей.

Он обернулся, и что-то резкое, жёсткое в облике, в мимике и линии плеч успело подсказать: рядом находился отнюдь не Мефистофель, а некто, соприкасающийся духовно с Князем Тьмы, суровый и мрачный идол. Реальность его по кирпичику выстраивали не гардероб и деньги, не хлеб, лакомства, жильё, бетонные стены с обоями, — а эмоциональные порывы, надлом, порочность, испорченность и избалованность, в общем, первопричины злых поступков, толчки для развития и падения. Дьявол видел мир иначе. Изъян мог обнаружить в совершенном и чистом. Я завороженно смотрела в тёмную сверкающую глубину глаз, подмечая зелёные искры, хитрое и колдовское на дне.

— Поэтому не прекращал вас исследовать, — бодро ответил Воланд и разжал тиски, выпустив обратно к обычной толпе и любезным беседам. К присутствующим уже присоединилась Ирма. Преувеличенно громко актриса расхваливала молодые таланты и сетовала, что их ограничивает «мода на политику», но стоило выцепить из людской массы одного немца, замолчала и, извинившись перед слушателями, с недовольной миной умчалась вон.

— В посольстве она боялась сильнее, — тихо произнесла я.

— Мисс Уилсон пришлось избавить от некоторых воспоминаний, — Воланд умудрялся воистину страшные вещи объяснять аккуратно. — Было бы лучше, если бы женщину не звали на маскарад: дурные впечатления оставляют следы.

— Ну, теперь она точно злится.

— Злость разжигает тягу к борьбе.

Мозаика начала складываться. Медленно, правда, с опозданием. Дьявол прислал бы за картиной Фагота, если бы хотел заполучить «Тьму» и ничего, кроме этого, но предпочёл посетить торги в своём прежнем образе скучающего, жадного до увеселений иностранца. Вот и трость неведомо откуда вытащил — признак, что цели достиг, хотя даже не пересекался ни с кем особо.

— Значит, вы из-за Ирмы здесь? — выдохнула с затаённым раздражением.

— Могу поклясться, картина мне тоже нравится! — с зубастой улыбкой откликнулся консультант, раздобыв неприязнь к американке, точно какой трофей, и надменно известил: — Я бы в любом случае не потерял её из виду.

— Как и конкурента, который норовит ускользнуть? — попробовала сострить. Всё, конечно же, упиралось в артефакт: не высокие цели мотивировали сатану на лишние телодвижения, — наверняка амбиции, влияние, могущество и самолюбие. Пускай, преувеличенные десятикратно, и тем не менее, доступные для ограниченного ума простого смертного, кому повезло принять в охоте участие.

— Вам снова любопытно, — прокомментировал ход мыслей Воланд, впрочем, без осуждения или издёвки.

— Инстинктивно любопытно, — я ответила неловкой улыбкой, признавая за собой эту черту, как за компаньоном его мистическое происхождение. Обычно люди бежали от дьявола сломя голову, не задаваясь вопросами, какие истории он хранил и чем таким являлся по своей сути.

— Поужинаем? — огорошил брюнет. Опять меня сковало чувство беспомощности, тело обдало жаром. Воздействие было поражающим: внезапно всё вокруг утратило значение, кроме одной-единственной необходимости провести с ним время.

— Предупрежу друзей, чтобы не ждали, — обронила с надеждой, что постыдные жгучие волнения наперёд не вырвутся.

Коллеги умирали от нетерпения выведать подробности. Таня откровенно посмеивалась над взбудораженными ребятами.

— Поезжайте без меня, — сказала товарищам, собираясь держать их подальше от «чёрного мага»: Костя, судя по бледному виду, так и не оправился после знакомства.

— Ты не говорила, что общаешься с иностранцем, — Андрей прищурился.

— Тоже хочешь сеанс психоанализа?

— Обойдусь, — парень бросил настороженный взгляд на немца. — Он выглядит как тот, кому лучше не переходить дорожку.

— Вот именно! — возмущённо выпалил Костя. — Мы возьмём и просто отпустим Дашу с этим… профессором?

— Эй, чего разбушевался? Я взрослая девочка.

— Не обращай внимания, — покачала головой Таня и ткнула партнёра в бок. — Андрею тоже не мешало бы меня куда-нибудь пригласить.

— Это жалоба? — настала его очередь негодовать. — Все слышали упрёк?

— Встретимся завтра.

Стараясь игнорировать раздосадованные лица, я устремилась было назад, но простёртое над Москвой облако Воланд оставил: о чём-то спорил с администратором, а тот, переминаясь с ноги на ногу, умоляюще озирался, точно желал, чтобы кто-нибудь из толпы прибежал на помощь. Доктор Теодор со стороны и впрямь казался чужеродным — не из-за костюма, отменно скроенного, или фальшивого гражданства. Совсем другое привносило нездешность фигуре: подвижная энергичная мимика, игра эмоциями, плавная повелительная жестикуляция, осанка, жадное требование к человеку отдать самое важное и ценное. Андрей в выводах не ошибся. Доверился чутью, в отличие от бедолаги-сценариста.

— Сколько аукционеры отчисляют художникам? — как бы между прочим произнёс Воланд.

— Десять процентов. Больше — за редким исключением, — мямлил мужчина, поправляя запонки.

— Поразительно.

— Что именно, простите?

— Создатель картины должен получить как минимум половину уплаченной стоимости. Это было бы справедливо, вы не думаете? — с проказливой усмешкой напирал дьявол.

— Есть правила… — администратор покраснел.

— Разумеется, никто не спорит, что они есть! Но если художник лишится причитающегося вознаграждения, разве станет потом работать с тем же усердием, а в данном случае вдохновением?

— Мы заключаем договор.

— Предположу, если я однажды решу продать «Тьму», господину Авилину совсем ничего не перепадёт? — акцент профессора усилился.

— Именно так. Теперь владелец вы, — чуть ли не по слогам выдавил управляющий.

— А как быть с авторским правом? — Мефистофель не унимался.

— У Авилина звание автора не отбирают! Он отказался от права владения предметом.

— Почему же писателям идут отчисления всякий раз, когда в журналах перепечатывают статьи, романы? По-вашему, у литературы есть преимущество над живописью? — осыпая каверзными вопросами, Воланд сверкнул зубами, и управляющий совсем стушевался. — Остальное уладит мой переводчик Коровьев. Он и заберёт картину. Художника искренне не советую обижать: масло и кисть есть у многих, мало кто способен творить шедевры. А вот стяжатели, любители разжиться на несчастьях платят больше, чем могут себе позволить.

Администратору не хватило времени сообразить умную фразу. Дикий, богатый до чёртиков немец зажал под мышкой трость и, мягко коснувшись моего плеча, повлёк к парадным дверям, на свободу. Первые несколько минут я беспокоилась только о горячей мужской ладони на лопатке и опьяняющей близости, покорно следовала шаг в шаг, но с дуновением прохладного ветра, там на улице здравый смысл возвратился — и подсказал, что в бурной устрашающей манере спутник реагировал на подлость, вероломство, злодеяния, которым резонировал, а затем разрушал их источник.

— Организаторы знали о болезни Авилина. Он может и не понимать условий контракта.

— Увы, обмануть за мой счёт не удастся, — категорично отозвался Воланд. Кураж, веселье из глаз исчезли. Покалывание от пальцев профессора нет.

— Это гордыня или благородство? — я попыталась соблазнить на новую, уже искреннюю улыбку.

Край тонкого кривого рта дёрнулся кверху, и глубокий басистый голос изрёк:

— Они идут рука об руку, mein fräulein.

Глава 17

Позднее лето ознаменовал мелкий дождь, который длился недолго и приносил больше пользы, чем вреда: тучи раздувал сильный ветер, и дышать в городе становилось легче. После затяжной июльской жары и такой же весны августовская погода служила отличным перерывом, — золотой осенью опять обещали тепло. Пешеходы вежливо огибали высокого, хорошо одетого иностранца, не подозревая ни о каких причудливых сверхъестественных вещах. Я же испытывала странное чувство, сотканное из опасений, неловкости и любопытства, как если бы прогуливалась со львом или крокодилом, а тот бы щёлкал зубами. Впрочем, стоило очутиться в сквере, — решили удалиться от проезжей части, — и Воланд заставил выкинуть из головы всё лишнее, начав разговор о цирке, который разбили там же, среди аккуратно остриженных деревьев и клумб. Плакаты на столбах сообщали о гастролёрах из разных уголков СССР, силуэты зевак мельтешили вокруг шатров, играла музыка. Я отметила, что цирковые номера мало отличаются от театральных представлений, любую авторскую задумку превращают в плод коллективного труда либо убивают вовсе из-за несоответствия требованиям масс, хотя массы требований не выдвигали. Цирк, как и театр, ещё десять лет назад жил совсем иной жизнью. Революция раскрепостила умы. В строго очерченных рамках искусство держалось на силе и упрямстве личности. И, собственно, иллюстрация жонглёра в простой белой маечке на фоне аскетичного убранства сцены наилучшим образом доказывала происходящее: личность с её талантами и способностями создавала и берегла советскую культуру. Воланд, осмотрев вывески с перечнем дрессировщиков и мастеров арены, щедро поведал о цирке прошлого — того глубокого прошлого, которое смахивало на сказку, — упомянул бродяжников-цыган с их магией и индийских факиров, а после заявил, что я бы оценила танец огня, в своё время поразивший завоевателя Надир-шаха. Заслушавшись, — признаться, голосом наслаждалась так же, как историями, — совсем не обратила внимания, что пересекли мы половину парка. У бледно-голубого водоёма не было ни души. Раскидистые вётлы, тополя заглушали шум. Некстати вспомнилась ночь в Рузе: мирная беседа и атмосфера холёной Москвы вдруг превратила собеседника в привлекательного мужчину, не зловещую рептилию, готовую поохотиться на обезьян. Пробежала дикая мысль спросить, забавляла ли Воланда теория Дарвина, но вместо этого вымолвила куда более дикое:

— Почему вы пришли тогда на озеро?

И осеклась под напором жадного грубого интереса, какой он проявлял к жутким аморальным экспериментам, в минуты величайшего искушения. Признание с равной степенью вероятности могло и утешить, и совершенно запутать, однако, невзирая на страх перед обольстительным парадоксальным консультантом и грядущим откровением, знала точно: меня не высмеют и не унизят. Глаз лукаво сверкнул зелёным.

— Сокровища надлежит прятать. Если хозяин нерадив, пусть пеняет на себя, — вкрадчиво произнёс профессор, улыбаясь. Я завороженно наблюдала за движениями рта, который стал похож на глубокий поперечный разрез.

— У меня нет хозяина, — обороняясь, только раззадорила оппонента. Воланд выжидал. Кривизна губ прорисовалась заметнее: ещё две такие фразы, и прокричит петух. Хотелось уколоть в ответ.

— Раньше я думала, сатана не признаёт Бога.

— Тьме было бы скучно без Света, — возразил немец. — Свет вынуждает бороться. Меняться.

— Делает живым? — выпалила на чистой интуиции, будучи не в силах отвернуться от поразительного лица с гибкой, быстрой, неправильной мимикой. Наступило суровое длительное молчание: брюнет, казалось, озаботился из-за последней реплики и сосредоточенно, без капли веселья вглядывался в меня, словно что-то искал, — а я ничего утаивать не собиралась и притворяться тоже. Притворства хватало там, снаружи, где Воланд не присутствовал. С дьяволом душа, чувства, вся сущность обнажались: вот, смотрите, человек таков, какой есть, смущён и восхищён, взбудоражен, застигнут врасплох, раздавлен желаниями и мечтами — и это обычная смертная, которой посчастливилось встретить тысячелетнего дракона. С неба упали редкие холодные капли, и он воззрился наверх в смутном замешательстве: солнце медленно уплывало за дымные облака, нарушая планы. На пиджаке образовывались мокрые пятна. «Будет ливень», — профессор подтвердил очевидное, чем вызвал нежную растроганную улыбку, а выцепив её, точно какую добычу, внезапно предложил руку и сказал: «Вас следует укрыть, пока не началось, тем более я задолжал ужин». Под шероховатой тканью угадывались крепкие мышцы. Робкое прикосновение к сгибу локтя кончилось тем, что в тисках очутилась вся кисть, и Воланд бодрым шагом повёл от пруда по узкой песчаной тропе к незнакомым домам. Больше он не ощущался забавным невежественным интуристом: злой дух не путал направления и получше москвича ориентировался в закоулках старого города.

Ресторан с верандой почти пустовал. Тёмный угол занимала женщина с детьми, парень у барной стойки наслаждался пивом, одиноко слонялся официант. Не сговариваясь, мы определились с местом возле окна, — как раз хлынул дождь, — и заказали в первую очередь напитки. Перечень блюд не волновал нисколько, я едва ли бы отличила мясную нарезку от рыбной и совсем не понимала, что буду пить, кроме воды, о которой попросила.

— Позвольте выбрать за вас, — произнёс Воланд и притронулся к моему бокалу: содержимое вмиг обрело насыщенный кровавый цвет.

— Чилийское, бордосский сорт, гранд. Это вино славится тонкими, немного сладковатыми нотами вишни и пряностей, — оповестил с улыбкой, прекрасно сознавая, что повторил, а священники бы сказали, осквернил чудо Христово, лишь потому что желал угостить даму.

— Разве по происхождению оно не испанское? — решила полюбопытствовать.

— Уверяю, лозе хватило времени полностью переменить характер.

Справившись с удивлением и чувствуя лёгкий прилив веселья из-за мефистофелевской выходки, а ещё внутреннюю надобность творить шалости, я сделала несколько осторожных глотков.

— Потрясающее, — кивнула консультанту, смакуя на языке приятный долгоиграющий вкус. — Но эльзасское понравилось сильнее.

— Вы тогда опьянели, — без осуждения напомнил Воланд. И, безусловно, попал в точку: я бы уже не поделилась, чем именно вино трёх или четырёхсотлетней давности показалось особенным, и всё же считала, что оно лучше нынешнего.

— Виноваты впечатления. Тем утром я увидела кто вы, настоящий вы.

— Нет, не увидели, — допустив паузу для размышлений, дьявол качнул головой. — Но подходите ближе и ближе с каждым разом.

«Позволяете подходить», — осталось на поверхности мыслей. Странные отношения он мог прекратить одним махом, а вместо этого сам же привлекал к огню, давал повод за поводом, разбрасывал хлебные крошки, чтобы состоялся и разговор, и якобы случайные встречи, и поцелуй у камина. Желание познать, кто есть Воланд, перекликалось с его собственной жаждой, природу которой не понимала — или боялась постичь, ведь в конце концов она грозилась обжечь меня.

— Официант в ужасе, — отозвалась невпопад, подметив, каким дёрганым стал работник заведения. Наверняка растерялся из-за чилийского.

— Официант не различает, что в бокале, — обронил профессор, скользнув небрежным взглядом по худому светловолосому мужчине: бедолага почему-то вздрагивал.

— А там на самом деле вино? — рискнула уточнить. Зрители Варьете тоже думали, что покинули театр с червонцами.

— А чего бы вам хотелось?

— Это выбор между фантазией и реальностью? Или между верой в истину и тем, чем истина является?

— Настоящая мука для разума, — брюнет довольно оскалился.

Вопрос заключался в другом: насколько хорошо удалось познать коварного и гордого собеседника. Князь Тьмы не разменивался на мелочи, любая проказа раздувалась до эпохальных масштабов: в том, чтобы шутить над девушкой, одурманенной его интеллектом, силой, тайной, не было ничего эпохального.

— Здесь вино. Испанская лоза ведь превратилась в чилийскую, — сказала со слабой, но искренней улыбкой, а про себя, в глубинах разума продолжила отвечать: «Бог существует в атеистическом СССР, кот разгуливает на задних лапах, колдуны устраивают шабаш, и происходит многое из того, что заметить невозможно, но оно не исчезает из-за чьей-то примитивности и безверия, как не исчезают далёкие планеты в Галактике… или жизнь после смерти».

Изумрудный глаз Воланда налился золотым светом. Я очарованно, не моргая, наблюдала за мерцанием и очнулась, когда услышала:

— Почему вы бросили вызов Райту?

Рано или поздно мы добрались бы до темы злополучного вечера в американском посольстве. Перевёрнутые кресты с покойниками, замершие посетители, расколотая статуя чудовища не согласовывались с нынешней безмятежной ситуацией, с мокнувшей под ливнем Москвой и вежливым компаньоном в человеческом пиджаке.

— Познание — путь к спасению, каждый пишет судьбу силой своей воли, это ницшеанство. Идея мистера Райта несостоятельна хотя бы по одной причине: мы поглощаем информацию, но не созреваем в духовном плане. Это как если учёному под эгидой общего блага и прогресса медицины позволить проводить опыты на… пленниках, на «лишних» людях, гонимых властью. Разве конфликт кроется не здесь? — я пустилась в неторопливые рассуждения, посматривая на полосы капель за стеклом.

— Кое-кто думает, обретение знаний превратит в Бога, — с намёком на иронию изрёк профессор. Ещё в апреле он опрокинул грамотное общество двадцатого века на уровень неандертальцев. Почему же после мессы оголтелых нигилистов вновь вернулся к проблеме?

— Управлять материей не то же самое, что быть Богом, — на чистых инстинктах я удержалась от шпильки: сатана представлялся божеством в древности, разве его собственная игра не поспособствовала взрослению? Эволюции? Трансформации? Между «казаться» и «являться» пролегала пропасть.

— Михаил Александрович утверждал обратное, — негромко произнёс Воланд, уловив случайные воспоминания о Берлиозе. Тревога из-за бедного советского атеиста несла меньше вреда, чем из-за жестокого идола, противника Яхве.

— В подражании Богу обычно находят всесилие и превосходство, но никогда — самоотверженность и любовь.

— Что для вас любовь Бога? — мужчина отреагировал алчным вниманием, точно вгрызался в уязвимую плоть. Знакомые мне задор, страстность, насмешку перекрыло безумие или то, что на безумие походило. В чертах лица отразилась пугающая смесь настойчивости, свирепости, исступления. Секунда, вторая, третья… Броска не дождалась, зубы не впились в открытое горло, консультант просто изучал: объект попался занимательным. Я поневоле расслабилась, хотя удав не отпускал кролика на свободу. Вопрос, до ужаса сложный и простой до безобразия, сковал по рукам и ногам, захватил мысли прямо у их основания, у запрятанных корневых узлов в мозгу, — официант с блюдами маячил где-то вне поля зрения, — имели значение два коротких слова. Они ассоциировались с родным домом, объятиями отца и уроками мамы, и совершенно не хотелось знать, сколько христианского, подлинно библейского хранилось во вкладываемых лично мной смыслах.

— Бог отпустил нас в вольное плавание. Как родитель ребёнка. Позволил жить по собственному разумению, предупредив о рисках и последствиях ошибок. Он никого не бросал, хотя Его часто в этом обвиняют. Нет, Творец посвятил работе слишком много себя, — я прервалась, изумлённая, как быстро испарилось напряжение профессора, и он, вольготно откинувшись на спинку плетёного кресла, зашевелил ртом. Смена настроения сбила с толку. Грань между отчаянным звериным голодом и сытым удовлетворением сатана преодолел за шаг, за полученный ответ, за один человеческий выбор.

— О чём говорит ваша улыбка? Ещё одна сакральная тайна?

— Ничего сакрального в моей улыбке нет, süßes unschuldiges Fräulein, — Мефистофель уже не скрывал веселья, затем заявил с мягкой хрипотцой в голосе: — Ваше мироощущение построено на эмоциональных переживаниях. И я ценю честность.

— Не станете отрицать, опровергать доводы?

— Спорить с Богом не значит оспаривать Его силу. Даже если противоположен ей.

Между тем на хрустящей скатерти возникли графин, приборы и тарелки. Стол успели сервировать, подали овощное рагу и прожаренный сочный стейк. За окном смеркалось. В зале включили обволакивающий оранжевый свет. В отблесках пухлых приземистых ламп челюсть и скулы Воланда выглядели острее, выразительнее: от доктора Теодора осталось мало.

— Я намерен пригласить вас на концерт одного примечательного композитора. Событие обещают осенью, в ноябре. И хотя между гением и местной властью отношения складываются отнюдь не… товарищеские, нет никаких сомнений, симфонию всё же исполнят.

Интонация перетекала в плавное шипение, из-за чего казалось, что огромный змей сворачивал вокруг кольца. Притягательное, гипнотическое звучание — сладкий ядовитый мёд — не сразу оформилось в предложение.

— Вам не нужно меня бояться, — снисходительно сказал Воланд, упреждая чувства растерянности и опаски. Морок рассеялся, мы по-прежнему находились в ресторане. По окнам отчаянно барабанил дождь. Рука потянулась за бокалом, единственным верным средством от неловкости и разгоревшегося очага в области нервного сплетения под грудью.

— Тогда без подробностей о концерте: я хочу удивиться, — быстро выдохнула, пока врождённое упрямство, дерзость и озорство не растворились под натиском бескрайнего необузданного страха потерять достоинство. Мужчина немедленно пообещал исполнить пожелание и лихо, умело принялся орудовать ножом. Пальцы были длинноватыми и очень крепкими: они же порхали по клавишам, ласково извлекая мелодии, и держали за горло, чтобы не отстранилась от поцелуя. В попытке прогнать яркие лихорадочные ощущения я отвлеклась на старинное украшение, инкрустированное чёрным камнем. И вдруг подумала, что сатана едва ли надевал его из любви к роскоши.

— У каждого вашего перстня есть история?

Воланд поощрительно улыбнулся.

— Это подарок Понтия Пилата, — и широко оскалился в ответ на изумлённый вид. — На память.

А спустя бесконечно долгие мгновения тишины признался:

— Меня также назвали человеком, который никогда не совершает ошибок.

Игемон не был легкомысленным, по крайней мере, на страницах романа. Да и, если посудить, разве кесарь доверил бы управление провинцией с разномастным непокорным населением чиновнику, который привык к монотонной обыденной жизни в Риме? Прокуратор славился прозорливостью и обладал чутьём. Кто-то вроде Воланда обязательно показался бы ему загадочным, опасным и способным на очень многое.

— Значит, вы произвели сильное впечатление.

— В тот день Пилат поступил как истинный политик, — иронично и надменно промолвил консультант, продолжая нарезать влажное розовое мясо. Разделывался с добычей, как коршун, чётко, резко, методично.

— Стоит ли ожидать, что Мастер напишет об этом главу?

— Две главы. На меньшее не согласен.

— Мне всегда было жаль его героя, — рискнула пойти на откровенность.

— Ах, вот о чём точно не нужно печалиться, — тут же отреагировал брюнет, на сей раз без намёка на подтрунивание, и сообщил глубоким непоколебимым голосом: — Всё будет так, как должно быть.

Из-за непогоды улица рано погрузилась в сумрак. Цветы повесили головы-бутоны, кладка тротуара сменилась коричневой слякотью, и редкие прохожие, стараясь не упасть и не испортить туфли, прыгали через лужи, торопясь под крыльцо соседнего здания. У меня же внутри обмирало и коченело под властью сурового противоречия, разящего принципы и концепции. Я проникалась болезненным осознанием, что порождение легенд, бунтарь Джона Мильтона, древний семитский Ваал, покровитель воинов-захватчиков, никогда бы не произнёс подобного. Литературный образ обвеивали чистая злоба и страсть: та же картина «Люцифер, созывающий свои легионы», обнаруженная в учебнике по искусствоведению, отображала независимую грозную фигуру. Но объективные истины только отчасти совпадали с личной оценкой, — не удивительно, почему Воланда позабавил ответ про Бога. Революционеры возвели борьбу с монархией в ранг противостояния низвергнутого свободолюбивого гордеца и Господа, ада и рая. Тогда как настоящий дьявол наблюдал крах «старого мира» из столетия в столетие. Персонаж из книг и живописи был одним именем из числа тысяч других, именем наиболее понятным.

— Мы совсем вас не знаем, — заключила я и, чтобы избегнуть удушающего внимания, попробовала рагу. От пикантного вкуса заулыбалась: выбор блюд был безупречен.

«Попрошу документики», — раздалось над ухом. Возле столика неожиданно появился молодой мужчина в форме и как-то беззастенчиво, провокационно смотрел на профессора, будто бы затевая конфликт. Зал странно опустел, официант тоже испарился.

— Даже не представитесь? — Мефистофель обратил пылающий зелёным глаз на незнакомца, нисколько не беспокоясь из-за опалы.

— Майор Соболев, отдельный карательный Краснознамённый кавалерийский полк НКВД, — высокомерно отчеканил. — Паспорт покажите.

Я отложила вилку и потянулась к клатчу за удостоверением, однако, услышав, что слетело из уст наркома, притихла в кресле.

— Похоже, сорвал джекпот. Это и правда вы. А говорят, чудес не бывает.

— Это и правда я, — подтвердил Воланд, взирая на оппонента тяжело и презрительно, отчего хотелось сжаться в клубок.

— Прекрасно! — торжествующе воскликнул майор, а потом вдруг, впиваясь мне в лицо, изрёк: — Ну как, с немецким шпионом-то? Не жмотничает? Уже небось за границу намылилась? Хотя и от потаскух есть толк. А то бы сидел, подлец, дальше в норе, ищи его по всему городу… Да-а! Мужчину может сгубить только женщина!

Я опешила, проглатывая возражения. Даже Майгель не обвинял в аморальном поведении и соблазнении иностранцев, притом что имел на руках все козыри.

— Знаете, у гордыни есть интересное свойство, — произнёс консультант густым, вязким тоном. — Каждый раз, когда оскорбляют приближённого или гостя, чувствую себя так, словно оскорбили меня лично. А подставлять вторую щёку, увы, я не склонен.

Свет в лампах заметно потускнел. Тень позади Воланда разрасталась, пускала ответвления, пока на ресторан не напала ночь. Почуяв угрозу и особенно встревожившись из-за поглаживания навершия-Анубиса, агент быстро вынул пистолет из кобуры, затем, прикинув варианты, — на уме наркома творилась сумятица, — он выплюнул фразу, которую лучше бы сжевал во рту: «Хватит болтовни. Сначала я собирался отвести тебя на Лубянку, а теперь, если честно, думаю, мёртвым тоже сгодишься».

Щёлк. Щёлк. Щёлк.

Невольно я воскликнула от ужаса.

Майор нажимал на курок снова и снова, целясь профессору прямо в грудь, но ничего не происходило. Совсем.

Щёлк. Щёлк. Он стушевался, отступил на пару шагов, глянул, на месте ли патроны, опять взялся стрелять: неудача за неудачей. Осечки повторялись. Нарком потрясённо уставился на невозмутимого немца. И обнаружил вещи, ведомые ему одному, что в конце концов разрушило иллюзии. Объяснило чертовщину в Москве.

— Ты не человек! — вымолвил страдальчески, с трепетом перед безысходностью. Воланд поднялся из-за стола, выпрямился, выдвинул вперёд трость. И неотрывно, испытующе наблюдал, как лоб несчастного лоснится от пота, кожа бледнеет, а дыхание падает до сиплого шелеста. Щёлк. Энкавэдэшник воспользовался последней попыткой, пока не иссякла решимость, а не преуспев, обратился со страхом и мольбой к врагу, встречая лишь молчаливые, сверкающие в полумраке глаза. Зря я надеялась, что он ринется к спасительной двери под дождь: сатана раскраивал душу на куски, как тогда с Эдрианом Райтом, не позволяя ни шелохнуться, ни закричать. Не прошло и минуты — или пронеслась вечность? — рука майора сильно задрожала, и он, с трудом разомкнув челюсть, впихнул оружие между зубами, направляя дуло на себя.

— Нет, не надо! — я вскочила, но сразу растерялась: могла ли остановить действо, вклиниться между хищником и жертвой, отговорить от расправы? Мужчиной овладел чистый первобытный кошмар, а Воланд от милосердия был далёк и, к прочему, вознамерился просьбы игнорировать: застыл чёрным монументом перед нелепым, сникшим существом. Вероятно, осенила запоздалая мысль, официанту дали ориентировку на знаменитого гипнотизёра из Германии, и, завидев нас, работник на всякий случай позвонил майору. Тот верил, что защищает государство от интервентов, конечно, мечтал о награде, о новой должности, но разве заблуждения, грубость, наглость являлись причинами реального убийства? Приглушённое «Не надо» буквально отскочило от этих двоих: ситуация накалилась до предела.

Осторожные, застенчивые прикосновения к твёрдому плечу, лацканам пиджака и выше, к подбородку, щеке, линиям неподвижного лица отклика не нашли, в отличие от поцелуя в уголок тонких губ. Где-то с краю в лампе зажёгся огонышек. Я лезла к акуле в пасть, не в силах сказать, отчего замирало сердце — от страха быть поглощённой, отсутствия реакции или же отношения к палачу, от постыдного понимания, что эта акула мне нравилась. Едва отстранилась, словила сосредоточенный, пронизывающий до костей взгляд. Жалеть не жалела, главное, уберегла жизнь, а там — пусть буря и смела бы. Жар опалил шею, кольнул подмышки. Через мгновение к позвоночнику прижалась раскалённая ладонь Воланда. Точно ставила на спине клеймо. Человек позади затрепыхался, рухнул на пол, а после кинулся из ресторана прочь. Тьма чуть-чуть расцепила клещи, не полностью: консультант наклонился и ужалил рот. Тело, язык, мышцы ответили покорностью, как если бы надеялись, что их пощадят. Дьявол целовал деспотично и очень горячо, но не больно. Впитывал смесь добродетельной самоотверженности и греховного вожделения.

— Непослушное дитя. Теперь я просто обязан принять меры, — пророкотал с ухмылкой.

— Простите, — робко выдохнула, прислоняясь к прочной приятной ткани костюма.

— Я не Он, я не прощаю, — прозвучало над макушкой. — Но когда играл Его роль, был в крайней степени ревнивым.

Воланд не отнимал тяжёлой руки от талии. Хитросплетения речей мерещились заклинанием с важным и непостижимым смыслом. Зато прекратился ливень, и на разворошённую землю сошли хрупкие лучи закатного солнца.

— Я не считаю ужин безнадёжно испорченным, — добавил профессор, придирчиво исследовал зал вокруг и с недовольством цыкнул. — Предложу более спокойное место.

— Ваш особняк?

— Нужно лишь согласие, — голос обволакивал мягким бархатом.

Потребовался ещё один рывок — встать на носочки, чтобы следующим поцелуем обозначить наивное доверие, уязвимость и отвагу. Я находилась на острие ножа. Сохраняя сдержанную, но непристойную улыбку, этот змей аспид очертил кончиками пальцев виски, пряди волос, а затем закрыл веки.

Мир растворился в глубокой дрёме.

Глава 18

Голова раскалывалась, а при попытке пошевелиться тело отозвалось слабым протестующим стоном. Мерцающий свет свечей в канделябрах и пламени в хорошо знакомом камине разгонял полумрак помещения. Я бы предпочла и дальше лежать в тепле под одеялом, если бы не обстоятельства, которые вновь привели в эту гостиную, и не окружение. Затуманенный взгляд выхватывал тяжёлую антикварную мебель, скользнул по той самой картине Глеба Авилина аккурат над чайным столиком, где ранее предложила её разместить, и остановился на размытых фигурах возле окна. Кошачья взобралась на комод и поравнялась по росту с мужской. До слуха долетали лишь отрывки разговора.

— Разве обязательно было затевать суматоху? — звучало недовольное басистое. — Глупец получил слишком много внимания.

— Мессир, в чём же удовольствие от веселья, если в нём никто не участвует? — отвечал хитрый Бегемот. Оба замолчали, обнаружив, что я наблюдала за их оживлённой беседой.

— Как чувствуете себя, Дарья Алексеевна? — с откровенной иронией вопрошал Воланд, прекрасно зная о полуобморочном состоянии и лёгком ознобе. — Здесь не помешают нашему разговору… А общаться с вами, заверяю, мне очень приятно. Также ни одна душа в этом доме не посмеет размахивать оружием. Я ведь прав, Бегемот?

— Ну, разумеется, мессир. Стал бы я пугать даму? — кот напыжился и распушил усы. — Это по крайней мере невежливо.

— Теперь, когда во всём разобрались, изволь сообщить Гелле, чтобы подала ужин, — невзирая на целую коллекцию любезностей, тон хозяина содержал суровость, непреклонность, каким хотелось внимать и подчиняться на инстинктивном уровне. — И не устраивай беспорядок.

Бегемот опустил хвост и очень медленно, насколько позволяли лапы, отправился к выходу, шаркая и вздыхая, как будто ожидал колкой реплики, чтобы, пользуясь случаем, продолжить диалог, однако дьявол держался стойко, даже изображал равнодушие к потугам забавного компаньона. Наконец, массивная деревянная дверь, украшенная выжженными узорами, закрылась, и я сосредоточилась на осторожном изучении своего спутника, которого целовала, причём не один раз. В темноте глаз Воланда искрился золотом. Пока, обмотавшись одеялом, усаживалась на диване, мужчина разливал по высоким бокалам что-то красное — на поверку это оказалось душистым глинтвейном. Я почувствовала пряное облако корицы, острую гвоздику и взрыв цитрусовых, апельсин и лимон. С каждым новым глотком по горлу и груди растекалось тепло. А через минуту сделалось совсем жарко, но пока вылезать из укрытия не торопилась: Воланд занимал кресло напротив и потягивал напиток с безмятежным и загадочным видом, внушая тревожное ожидание.

— Не нужно нервничать, — произнёс он, утомлённый глупыми девичьими терзаниями. — Должен отметить, вы отлично справляетесь. И, кажется, не возражаете, что мы вас испытываем.

— Испытания дают возможность поработать над собой. Мне не на что жаловаться.

Консультант, чуть наклонив голову, отслеживал малейшее движение, наверняка даже слушал биение сердца, словно физические проявления лучше, в подробностях бы объяснили, почему мышь не только не убегала, но и посмела развлекаться в присутствии змеи. С момента первой встречи переменилось многое: в действительности же перестановка произошла внутри, не с миром вокруг. Каким-то образом наша связь побуждала на развитие. Например, я думала о вещах, к которым раньше не пришла бы, и очистилась от страха перед людьми вроде Майгеля. Воланд смотрел напряжённо, пристально, выуживая чувственное признание из глубин моего существа, затем вдруг улыбнулся.

— Прежде я обещал, до следующей пасхальной недели вас не тронут. Но если дам слово, что лично не причиню вреда, вы будете меньше нервничать?

У щедрого жеста наверняка имелось потайное дно. Дьяволу нравились сложные запутанные игры.

— Не уверена, что не нарушу обязательство, — отозвалась уклончиво, надеясь, что не придётся обнажать правду о причинах беспокойства. Горячее дыхание, вкус его губ и прикосновения дезориентировали, в душе бурлил хаос.

— Отказом вы предоставляете широкое поле для манёвра, — Воланд наслаждался атакой.

— Только если планируете нечто большее, чем делали раньше.

Появление Геллы прервало долгую томительную паузу. Приземистый полированный столик вампирша нагрузила яствами — миниатюрными шашлычками, обёрнутыми в бекон, бутербродами с жареной креветкой и овощами на шпажке, горкой ягод, посыпанных сахарной пудрой. Блюда готовили с изысканной простотой, так, что их можно было есть без приборов. С поклоном служанка удалилась в тень комнаты, не оставляя намёков на присутствие.

— Я заметил ваш интерес к Ирме Уилсон, — произнёс Воланд.

Из-за последних событий вопросы об этой женщине совершенно вылетели из головы. Пожалуй, об актрисе бы даже не вспомнила, пока не вернулась на работу.

— Её становится слишком много. Сначала Варьете, круг общения. Что дальше? Въедет в мою коммуналку?

— Только если обанкротится мистер Уилсон, — сатана охотно провоцировал на негодование и жгучий протест. — Хорошо, не буду мучить недомолвками. Нас тоже чрезвычайно заинтриговали её таланты.

Повинуясь мановению руки, означавшему приглашение ужинать, я потянулась за экзотической морской тварью, стараясь не уронить и не испачкаться. Во рту креветка ощущалась восхитительно. Смакование деликатеса не очень вязалось с серьёзной беседой, затрагивающей политику и убийства. Однако Воланд подобные драмы считал рутиной, очередной заурядной историей на ночь глядя.

— Разум — это конструкция, оригинальная, но не всегда надёжная. И выстроенная ухищрённо. Личину можно подделать. Способом гнусным, бесчестным склепать образ. А затем главное — надо поверить в маску. Что, кстати, нетрудно: отражение в зеркале красивее, чем скрытый за ширмой выродок. Чтобы прижиться в недружелюбном мире, Ирма Уилсон сочинила убедительную историю. Но детали, мелочи оставляют трещины.

Случай всё же выходил за рамки тривиального: мужчина помрачнел, наблюдая за танцем огня в каменном очаге.

— Представление в посольстве было организовано с одной целью — узнать о нас. И мы, конечно же, вызов приняли, — сверкнув зубами в жестокой улыбке, Воланд перехватил завороженный взгляд. — Вы мыслите в верном направлении. Я часть силы, что вечно хочет зла… Но ведьмы не поняли, какое зло посетило их. Тьма не покоряется чужой воле и границ не имеет.

В видениях прошлого Елена алчно молила о благословении чрева, но ад расценил за пораженчество то, с каким рвением жрица унижалась ради заветной мечты; похоже, от неё требовали другого — освобождения от ярма бесплодия, а не признания болезни своим наказанием. Жатва затронула души манипуляторов, соревнующихся с судьбой. Колдунья самонадеянно обратилась к загробному миру, предположив, что удержит опасного зверя на привязи, американец же вовсе зверя оскорбил, возомнив, будто всё определяет и направляет вперёд человек.

— Райт назвал встречу экспериментом, — сказала я, воскрешая в уме кульминацию праздничного вечера. — Ирма его использовала?

— В этой игре много пешек, — снисходительно ответил консультант. — Канал с источником силы находится в ней самой, в глубинах сущности. Но в состоянии ясности, в повседневной жизни мисс Уилсон ни о чём таком не помнит. Люди, увы, не владеют снами. А источник слишком хорошо заметает следы. Он предпочитает вдохновлять, дарит идеи, а жертва думает, будто поцелована музой.

Пальцы с поблёскивающими крупными перстнями сомкнулись в кулак и тут же разжались. Зрачок заливала яркая зелень. Воланд говорил чётко, монотонно, однако микроскопические, почти неуловимые движения свидетельствовали о ненастье. В гостиную проник Коровьев. Рыцарь в клетчатом обычно сглаживал углы пылкими весёлыми комментариями, но что-то в хозяине и его вынудило временно хранить молчание.

— На пике ярости люди избавляются от наносного, от воспитанности и целомудрия. Обнажают истинную природу. Театр идеальный полигон: там или возвышаются, или уходят на дно. Мы хотим довести ведьму до трагического эндшпиля, до катастрофы, — дьявол был щедр на презрение. — Гелла, как в Варьете относятся к мисс Уилсон?

— Мнения разделились, — из чёрного угла послышался мелодичный голос. — Её в равной степени обожают и ненавидят.

— Роль Клеопатры уже отдали?

— Да, мессир.

Я затаила дыхание, боясь в коконе одеяла пошевелиться. Как и Фагот, просто ждала, когда поток яда иссякнет.

— Что же, посмотрим, какую Клеопатру изобразит. Лично я не ожидаю многого, — внезапно сосредоточив на мне внимание, Воланд добавил со странной нежностью: — Царица редкого ума женщина, обаятельная и красноречивая. Кровь Птолемеев, кровь Александра Македонского… Её статуя из чистейшего золота украшала храм Венеры Прародительницы.

Глаза затягивали в бездну, и в беспредельных владениях кипучего интенсивного мрака чувствовать себя отрезанной от пространства снаружи было пьяняще, сладостно и волнительно.

— Удивительнее всего, Дарья Алексеевна, как при нескладной, я бы сказал, непримечательной внешности Клеопатра обрела славу соблазнительницы и богини, — ехидно произнёс Фагот, облокачиваясь на спинку дивана.

— В этом как раз ничего удивительного нет, — мягко возразил профессор, впуская в наш круг нагловатого, острого на язык блондина. — Ибо красота в глазах смотрящего.

Последняя фраза произвела эффект разорвавшейся бомбы. Меня оглушило и обезоружило, одеяло не защищало от натиска чужого немилосердного вожделения, поглощающей ауры, с какими никогда бы по незрелости и наивности не справилась. Казалось, поверхность вот-вот ускользнёт из-под ног, и мир провалится в преисподнюю. На лекциях в университете говорили, что древние создавали богов антропоморфными, пытаясь объяснить могущественные и далёкие вещи путём упрощения, отождествления. Тёмные волосы с вкраплением серебра, резко очерченные скулы и кривой разрез рта больше не отвлекали от пульсирующего, неукротимого в исканиях духа. Христиане считали, во Тьме нет жизни; но как океанская пучина, холодные беспросветные воды служили обителью для рыб, так же и на изнанке, обратной стороне вселенной правила бал вечно познающая, ненасытная сила. Её страсть растекалась по видимым и невидимым просторам, заполняла щели и прорехи.

— Кто он, ваш враг? — спросила я хрипловатым голосом. — Кого Ирма защищает?

Обрисовать иного антагониста, кроме Христа в надзвёздной безупречной натуре, попросту не получалось. Сразу навалилась тяжёлая, какая-то гнетущая тишина, нависла предгрозовой тучей.

— Наследие уничтоженного прошлого. Блуждающий дух, — медленно, отрывисто изрёк Воланд. — Во время обрядов, на мистериях и спиритических сеансах маги принимают его за учителя, волхва, даже пророка. В своё время он выдавал себя за Мессию, задолго до рождения настоящего. Мы познакомились в эру Льва в Кемете, десятки тысяч лет назад… и именно тогда я забрал его дар предвосхищать события. В обмен на безделицу, которая, как он считал, поможет обмануть смерть.

Всё это выглядело загадочно и страшно. В воображении возникали неясные силуэты в балахонах, пентаграммы, рукописные геометрические схемы, затем внимание переключилось на выжженную солнцем пустыню и на дракона, чья тень, спускаясь с вершины дюны, накрывала пески холодным чёрным полотном.

— Полагаю, сейчас он охотится за артефактом.

Происшествие в «Ассоли», когда паразит иссушал капризные развращённые души, и стычка здесь же с настоящей ипостасью безысходности не могли закончиться бесславно и напрасно. К Князю Тьмы были прикованы взгляды не только атеистов, энкавэдэшников и таинственных масонов.

— Могу я узнать, что вы ищете?

Воланд улыбнулся снисходительно, извращённо ласково, сохраняя в омутах глаз нечто непостижимое, первобытное.

— Для любого существа, во плоти или нет, этот предмет заменит дар всеведения, — мужчина вскрыл ещё одну карту. — Допотопная технология включала соединение науки и магии, а магию новые люди предали анафеме и, как вы понимаете, лишились права владения инструментом. Хуже всего, если предмет достанется ему.

— Учитывая проповеди, естественно, — прошептала я, позволяя фразам, которые тогда покоробили, зазвучать в воспоминаниях: «добро и любовь человеческие превзойдут Христовы», «наше зло превратит сатану в посмешище».

— Ирма выражалась предельно ясно. Да и те убийства…

— Он и раньше совращал дикарей запретными знаниями, — отвечал Воланд. — Изменилась обстановка, одежда, оружие, но не суть. Некоторые маги верят в смешение Света и Тьмы и что понятие о грехе напрямую зависит от веры. Будто бы, если размыть границы понятия, можно убрать у содержимого смысл. Христиане, напротив, ратуют за абсолютную победу Света, а жизнь на Земле обещают праведникам. Любопытно, это мечта об избавлении от греха, об очищении или обожествлении? Уподоблении себя Иисусу?

— А что думаете вы?

— Тьма не станет ни в чём уступать, — возвестил дьявол негромко и категорично. — В тот день, когда человек забудет о грехе, он превратится в животное. Животные не забивают голову вопросами морали и совести. Чтобы узнать о пределах своего Я, нужно оказаться в условиях нетипичных, аномальных. Покинуть зону комфорта. Ирма готова к жертвам как жрица, она хорошая ученица и слуга, но едва ли отдаст место королевы или, например, любовника, к которому привязалась, другой женщине. Двери нам откроют её отчаяние и гнев.

— Опасное сочетание, — ухмыльнулся Фагот.

За дискуссией я наблюдала со смесью робости и будоражущего любопытства.

— Почему Варьете, а не Большой театр? — задала резонный вопрос. Поскольку не планировала воевать с ведьмой, если Воланд вдруг намеревался втянуть в свои махинации. Американка действовала на нервы, но раздражение нельзя было отнести к хорошему поводу для конфронтации. Ирма всего лишь заняла место Бенгальской: за ними пришёл бы следующий эстрадный кумир.

— Приглашение на более высокую позицию вызвало бы сомнение. Если ведьма почует угрозу, она разорвёт связь с источником, — пояснил консультант, а Коровьев с трепетом перехватил инициативу:

— Либо возьмёт удар на себя, а хозяину даст уйти. Оба варианта никуда не годятся. Кроме того, мы хорошо знакомы с работниками вашего театра. Поле для битвы важно выбирать заранее.

Огонь возбуждённо плясал на поленьях и осыпал воздух искрами, гаснувшими во власти полумрака. Любительница светских раутов и бутиков, заносчивая избалованная имигрантка в жемчугах и бархате вступала в разящее противоречие с той, кого я видела на дне рождения Райта: мысли роились разные, услышанное хотелось переварить.

— Её правда зовут Ирма Уилсон? — уточнила насчёт ложной личины.

И затаила дыхание под гнётом твёрдого неумолимого взгляда.

— Мы давно отмечаем вашу проницательность, — вкрадчиво произнёс Воланд, отчего щёки опалило румянцем.

— Настоящая умерла несколько лет назад, — блондин в пенсне с сардоническим упоением развивал тему. — Жутким, предупреждаю, жутким образом! Да, не каждому везёт кончить дни на виселице или от выстрела из ружья… Впрочем, как вы уже догадались, обвинить в убийстве никого нельзя. Память-то чиста, ну прям белый лист. А сундучок надо отпирать старательно, чтобы не повредился.

— Какой же монстр из неё вылезет, когда Ирма вернётся к прошлому? — я тщательно подбирала слова, проникаясь идеями кровавых, грязных ритуалов.

— Вот! — патетично воскликнул Фагот. — Магический выродок, так вы сказали, мессир?

Но мужчина не успел сообщить помощнику. Удушающую атмосферу, где даже тени казались опасными, в мгновение ока развеял кот. Он тащил причудливую гитару с металлическим механизмом в корпусе и, не дожидаясь разрешения, запрыгнул с ней на диван.

— Зачем тебе инструмент? — бросил Воланд. — И во что ты опять вырядился?

Бегемот явился в пышной фиолетовой бабочке.

— А? Разве у нас не званый ужин?

— Вам очень идёт, — я похвалила комедианта.

— Не балуйте его, — предостерёг профессор, протягивая бокал Гелле, чтобы плеснула добавки.

— Спасибо преогромное, Дарья Алексеевна! — Бегемот приосанился и пощипал струны. — Я положусь на мнение дамы, а любые возражения буду принимать за критику. Между прочим, над моим гардеробом трудились дизайнеры очень известного дома!

— Которых ты попросту обворовал, — Воланд в долгу не остался.

— Мессир, как можно! Что обо мне подумает гостья?

— Что ты плут и мошенник.

Коровьев тоже не утерпел от подначивания. Наклонившись над макушкой друга, приторным голосом промолвил:

— Не советовал бы тебе, Бегемот, верить марке. Эту милую бабочку наверняка шила московская мастерица, а потом сбыла спекулянтам.

— А по материалу проверить? — я присмотрелась к шёлковой ткани.

— Материал хороший! — гордо декларировал кот.

— А то как же, вдруг выяснится, что украл мусор, — выпалил Воланд и обратился к бурному пламени в камине.

Перебранка разрядила напряжение и позволила выгадать время, чтобы навести в мыслях порядок. Четырёхлапый, как истинный образец чревоугодия, насадил на шпажку кусочек мяса и заглотил с долгим порочным мурчанием.

— Главное, дорогой Бегемот, не позволяй себя убедить, что одежда испачкана. Я слышал, есть доброжелатели, которые предлагают стереть пятнышко, а потом — бац! — ни кошелька, ни часов! — бормотал Коровьев над ухом.

— Ужас, — ответил кот, нисколько не впечатлённый. Гораздо больше он интересовался лакомствами.

— Где вы находите столько бандитов? — спросила я у Фагота. Этому гаеру нравилось разглагольствовать об авантюристах, прохиндеях, фальсификаторах. Из его уст новости о преступлениях лились рекой. И Москва чудилась уже центром криминального мира, а не идиллическим советским городом.

— Ну, не зря же говорят, запретный плод сладок. Людям неспокойным, с характером, прямо скажем, бойким всегда хочется преодолеть ограничения. Азазелло? — внезапно вскричал, и я вздрогнула, обнаружив позади последнего из свиты. Как давно демон стоял там? Он в любую секунду мог свернуть человеку шею, несчастный даже не заподозрил бы рядом хищника.

— Ты из нас единственный вертишься в кругах блюстителей закона. Как обстоят дела в органах?

— На Лубянке сегодня опрыскали ядом кабинет, — невозмутимо поведал самый страшный член группы, за исключением, конечно, их лидера. В мантии поверх костюма и кожаных перчатках Азазелло накалял чувства матёрым видом.

— Очаровательно! — восторженно улыбнулся рыцарь, а рыжий сухо опровергнул:

— Скучно.

Демон закурил сигару и отрицательно мотнул головой, когда позвали за столик. В гостиной повис запах табака. Воланд по-прежнему глядел на хаотичный танец костра и скрупулёзно что-то обдумывал. Его не смели отвлекать глупостями, Бегемот и тот, опустив гитару, молча занялся блюдами. Я поддержала усатого в решении поесть, тогда как неугомонный Фагот указал Азазелло на колоду карт. «Партию?» — спросил с надеждой. Они переместились в угол комнаты.

Аукцион, нападение майора и то, чем кончилась короткая схватка — денёк выдался насыщенным. Предыдущие неприятности начинали казаться разминкой перед новыми искушениями и мытарствами. «Кемет» отсылал к Африке, Сахаре, Нилу, к неизученной древности; я поняла только, что речь шла о египетском прорицателе, который по глупости лишился дара. Воланд процеживал информацию. Да и не была я готова к подробностям: там наверняка случилось ужасное. Библия, Ветхий Завет излагали отвратительные вещи, но такая царила жизнь в эпоху изобретения колеса. Слабость не прощали. Хотя мерзостей хватало и поныне. Например, как поступили с Мастером. Я тосковала по другу, по разговорам в полуподвальной квартире с печкой-буржуйкой и башнями из книг, по ленивым улыбкам. Гнев, нерастраченную любовь он выплёскивал на страницы романа. Глубинное Я отличалось от безобидного философа-пацифиста — мстило и убивало, и смеялось громко, с надрывом. Демоны не просто извлекли внутренности, но даже разделили личность, и мне становилось неуютно при мысли, каким способом злые силы заставят чудовище Ирмы Уилсон вылезти из пещеры.

Воланд пошевелил рукой, сбрасывая оцепенение, осушил до дна свой бокал и воззрился острыми глазами на происходящее вокруг.

— Составите компанию для прогулки? Дождя уже нет, и спать будете хорошо, — зазвучало вежливо-приказное.

Я выпуталась из одеяла и последовала за мужчиной на террасу, вдруг осознав, что ночь проведу в особняке под бдительным контролем его обитателей. В этом во всём таилось что-то мифологическое, священное. Отказ от гостеприимства нёс риски.

Погода соответствовала августу-месяцу, с ветром и густыми облаками, препятствиями для звёзд. Сосновая чаща обрамляла территорию по краям. Блаженную прохладу я вдыхала полной грудью, радуясь, что Воланд пожелал дом покинуть. Душа требовала сказать кое-о-чём, что дьявольских спутников не касалось. Это принадлежало лишь нам двоим.

— Вы присматриваете за Мастером?

Консультант ответил не сразу.

— Он завершил первую часть, — и, выдержав паузу, пояснил: — Некоторые вещи теперь оценивает совсем иначе.

— Думаю, ваш враг тоже им интересовался, — предупредила насчёт возможного знакомства Райта с бедным драматургом. «Правду говорить легко и приятно», — американец процитировал фразу, которую часто слышала от наставника. Но разве они пересекались в прошлом? В какой области нашли общий язык? Эдриан Райт вроде бы коллекционировал советские таланты, а вернее, внесистемных авторов, эдаких изгнанников, борцов за справедливость.

Ядовитая зелень над радужкой задорно вспыхнула. Воланд предвкушал смятение, ждал, когда начну себя истязать, с волчьим голодом впитывал ощущения мятежа, возмущения, отрицания.

— Вы не задавались вопросом, почему Мастер избрал творческую стезю? Почему отказался от родного имени? — с дерзким, блудливым оскалом профессор подталкивал к досадным выводам.

Я аппелировала только фактами, которые помнила со слов друга: о неудачном браке или на Марии, или на Варваре — женщине, про которую сумел позабыть без всякой магии, о пыльном архиве, где коротал время ради банального жизнеобеспечения. Рутину разбавляло самостоятельное изучение биографии разных деятелей. Мастер переводил тексты с греческого и латыни, а потом переквалифицировался в писателя — публиковался в журналах и благодаря забавным пьесам стал членом МАССОЛИТа.

— Его прошлое довольно унылое, — прошептала я, заглушая мысль о стремительном взлёте на литературном поприще.

— Оккультные практики, разумеется, веселее, — парировал Мефистофель и намотал на палец ниспадавший на плечо локон волос, обласкал взглядом ключицы, беззащитное горло, чуть наклонив набок голову, препарировал моё лицо, выцепил пересохшие губы, язык, который их смочил, и мышечный спазм под челюстью.

— Свобода, равенство, братство — наживка для отщепенцев, не нашедших себя в строгом кастовом обществе. Великие идеи тешат тщеславие, а благие намерения докажут необходимость любой подлости. И безумия, — Воланд приблизился к уху, согревая. — Афоризмы Дени Дидро, который вечно сомневался в существовании Бога, запустили гильотину на круглые сутки.

— Мастер не такой. Не масон, нет, — я беспомощно смотрела на лукавого мучителя. — Он полюбил искусство, а чтобы любить, не нужно воевать с высшими силами. Или низшими.

— Непокорная Fräulein, вас трудно сбить с толку, — консультант ничуть не огорчился, наоборот, заулыбался сыто, приветливо. — Преданность заслуживает награды. Что же, успокою вас: Мастер весьма умён и как историк знал, где копать.

— Значит, разоблачил сектантов?

— Удивительно другое, он раскрыл личность начальника тайной службы у Понтия Пилата.

— Афрания Бурра, воспитателя Нерона.

Немец бережно и по-хозяйски раскованно приобнял за талию и прислонился спиной к перилам, ограждая от пасмурной безлунной ночи. Я воспользовалась объятиями, чтобы увильнуть от зрительного контакта, а ещё укрыться от студёного воздуха: в летнем платье чувствовала себя почти раздетой.

— А он рассказывал, как в возрасте восемнадцати лет Афраний получил на войне ранение, тяжёлое и очень болезненное? А поправив здоровье, причём необычайно быстро, без протекции родичей и друзей вступил в должность командующего легионом? — в низкий голос вплеталось змеиное шипение, провоцировавшее мурашки вдоль позвоночника и напряжение в области поясницы.

— Да, самый влиятельный и страшный человек в империи.

— С одной римлянкой он боролся, как со всем христианским миром. Но об этом никому не известно.

Настырные пальцы впились в тело, а через мгновение расслабились и огладили кожу под тонкой, практически бесполезной тканью.

— И чем же провинилась женщина, кроме как верой в Сына Божьего?

Давным-давно, когда работу не сняли с постановки, Мастер обмолвился, что его герой после казни Иешуа охотился на проповедников и крайне агрессивными методами мешал распространению религии.

— Тем, что бросила вызов самому влиятельному и страшному человеку, — просветил Воланд с усмешкой.

— Полагаю, он хотел убить её.

— О, нет, нет! — профессор внезапно вспылил. — Как можно главную добычу отдать смерти?

— Ну, у мужчин странная логика, — пробурчала в ответ, намекая на плоды ревности. Сердце кольнуло от жалости к бедняжке.

— Её убили солдаты Нерона. Тогда всё и закончилось. — бархатный голос тускнел, медленно утрачивал азартность. — Я бы поведал больше, но сейчас вы устали.

— Вы присутствовали при событиях?

— А как же.

— И при сожжении Рима?

Дьявол вновь прикипел жадными разноцветными глазами, которые воздействовали эффективнее удара кнутом по оголённым нервам. Крепкая ладонь покровительственно легла на затылок.

— Все преступления тираны совершают с согласия большинства. Люди слишком далеко заходят в своей жестокости и поздно её пугаются. Опять же, вспомните сеанс в Варьете, — произнёс веско, назидательно. — Если бы конферансье не вернули голову, думаете, чёрному магу по-прежнему аплодировали? Нерон был популярен в народе.

— Вы очень хитрый, вы знаете…

— Я знаю далеко не обо всём, к вашему счастью, — сверкнул золотыми зубами. — Это также позволяет питать надежды.

— Разве надеяться плохо?

— Надежда — мать самообмана.

— А как же дар предвосхищать события? — я отважилась откровенно играть на чужом поле. — Он не позволяет обмануть время?

— Время коварнее меня. Но тсс! — вот ещё один секрет в копилку.

Привычный облик задиристого немца, доктора Теодора, растворялся во внешности другого мужчины, инфернального. Она не могла принадлежать никому больше и, как чёрное зеркало, отражала объёмистое, душераздирающее, космическое, из-за чего дыхание перехватывало и подгибались колени. Громкий треск за стеной и рычание Азазелло смели наваждение: я отпрянула от Воланда, проморгалась и по метким оскорбительным выкрикам поняла, что Бегемота поймали на жульничестве.

— Мэтр, рассудите нас! Я больше не вынесу! — воскликнул оборотень под визгливый хохот Фагота.

— Он всё-таки устроил беспорядок, — с недовольством прокомментировал дьявол. Негодование, впрочем, звучало фальшиво. Его подопечный обладал уникальной способностью доводить до абсурда чрезвычайные, подчас фатальные ситуации. Общество Бегемота высоко ценили.

— Плохие вещи не такие горькие, когда на помощь приходит юмор, — я невольно улыбнулась, испытывая прилив бодрости. Воланд поощряюще огладил хрупкие плечи и, не отнимая своей руки, утянул в тёплое помещение, пропахшее табачным дымом и сладким ароматом фруктов. Скандал к возвращению мессира разрешили. Азазелло громадным ножом счищал кожуру с апельсинов, а кот, усевшись под ногами Геллы, скользил по струнам пушистыми лапами. Дом наполнила бойкая, энергичная мелодия, совершенно не знакомая мне, да и чуждая на слух: она вся состояла из чувственности, ретивости, взвинченности и надлома. Гитара с блестящим металлическим блоком тоже выглядела странно. Коровьев со льстивой ухмылочкой попросил у господина шанс отыграться за прошлые неудачи, и Воланд охотно согласился, раз иных развлечений, кроме как вкушать музыку американского Юга, на ночь глядя не предвиделось, — Бегемот справлялся отлично. На чёрном лакированном столике у камина, уже пустом к тому времени, карты казались очень яркими, почти живыми. Мне выпала честь лицезреть интеллектуальную борьбу чародея с Князем Тьмы.

— У нас префлоп, Дарья Алексеевна, — консультировал немец. — Каждый получил по две карты, теперь нужно верно рассчитать их силу. Я повышаю ставку, пусть это будет меч Кусанаги-но цуруги, — как тебе, дорогой Фагот? Ты должен заплатить больше, чтобы вскрыть следующие карты.

— Коллирую! — взволнованно изрёк блондин. — Рекомендуюсь отчитаться за убийство Ющинского и разоблачить тайну Велижа. Сто лет уж резина тянется, только стригу нашу зря беспокоят.

— И какая мне надобность в проблемах стриги? — невзрачно ответил Воланд.

— Я убеждён, мессир, кто-то прикрывает ритуальными убийствами делишки более тёмные. Это напрямую связано с тем, что происходит в Германии, — заговорщически нашептал рыцарь, и Азазелло позади нас зашевелился.

— Эксперимент готовили целых сто лет? — уточнил хозяин, на пару мгновений задумался, затем твёрдо сказал: — Ну, хорошо. О подводных камнях я предпочитаю знать наверняка. Фагот уравнял ставку.

Клетчатый безмерно обрадовался, мне же приходилось гадать, что подразумевалось под «экспериментом»: собеседники говорили малопонятные вещи, однако в детали не вдавались, отсекали от информации, которая, вероятно, не предназначалась для посторонних, тем более для обычной смертной. Удивительно было и то, что Коровьев собирался обставить самого дьявола.

— Ему хочется побить рекорд Герберта Аврилакского, — произнёс Воланд с обманчивой нежностью. — Единственного, кто у меня выиграл.

— И какой приз забрал? — полюбопытствовала.

— Стал папой Римским.

Фагот не смеялся. Каким-то образом, наверное, по глубокомысленному, серьёзному выражению его глаз вдруг открылось, что рыцарь выторговывал свободу.

Музыкальные выступления Бегемота и карточную баталию сопровождали чудные истории, и тревожные, и оптимистичные, и забавные до неприличия, которыми я, затаив дыхание, наслаждалась. Ровно в полночь, ожидаемо одержав верх, Воланд объявил: «Поздно, не будем злоупотреблять любезностью нашей гостьи», — и все мигом согласились; они как будто бы нервничали из-за моего присутствия, кроме, пожалуй, Геллы. Её невозмутимость, граничащая с беззаботностью, произрастала из веры в безукоризненность хозяина. И если бы господин сюда притащил коня, как Калигула в Сенат, служанка бы не спросила зачем, а задала бы вопрос: «Надо ли накормить питомца?» Гелла даже вызвалась помочь переодеться, хотя содействие в этой сфере не требовалось — идеальная горничная.

— Не выходите из спальни до рассвета. Вам не причинят вреда, но кое-что может показаться неприятным, — предупредила она, виртуозно скрывая подлинное отношение к тому, что я поддерживала с нечистью какую-то необъяснимую связь.

Наверху уже горели свечи, и в оранжевом свете проступали нечёткие силуэты мебели, зеркала, портьеров, загораживающих балкон с балюстрадой. На постели лежала длинная сорочка, которая выглядела, как платье, и струилась в руках тонким шёлком. Я осторожно касалась невесомой, чарующей ткани и понимала, что больше не уверена, где в близости с Воландом мнимое, условное, а где непритворное и живое. Наверняка он увлёкся этим подобием романа из-за пресной шаблонной повседневности, которая и людей быстро утомляла, но какие бы причины не стояли за решениями, дьявол не лгал о желании видеть, как тёмно-красное, кровавое полотно нежно облегает свежее тело, обрисовывает горошины сосков и бёдра, а волосы рассыпаются по плечам тяжёлой волной. Я задула свечи, оставив лишь одну на прикроватной тумбе, распласталась на одеяле и устремила взгляд в потолок, не зная, усну ли.

Мысли вопрошали, каков мой болевой порог. Откровение о Мастере — что он общался с членами ордена и, вероятно, пытался влиться в их круг, пока над впечатлительностью не возобладал разум, — шокировало, но не настолько, чтобы расстраиваться. Каждый имел право на ошибку. Писателя вдохновляли мечты и фантазии культистов. В своей манере усталого сатирика он высмеивал наивные иллюзии политиков и оттого взирал на Майгеля колко, почти злорадно. Комиссар предложил сочинить о революции? «Боюсь, вам и это не понравится», — ответил обвиняемый. И правда, какую бы поведал историю? Что переворот спонсировали, подготавливали так же, как во Франции? Внезапно короткую перепалку с Майгелем я увидела под другим углом. Носители белых перчаток не просто пожертвовали Мастером, они мстили за неподчинение, за отказ разделить эфемерную и такую сладкую власть: Райт выражался недвусмысленно об их жестокости. В какой-то степени мы все повторяли за древнегреческим Танталом — причастность к великому, таинственному заставляла чувствовать себя особенными, пестовала гордыню, которая плодила безнравственность.

На дом напало беззвучие сродни кладбищенскому. Стены не пропускали ни шорохи, ни голоса, ни дуновения ветра, и я медленно погружалась в забытье, словно в пропасть. На минуты, а может, час, сказать трудно, отключиться удалось, однако затем случилось странное, что выдернуло меня наружу. Где-то за пределами спальни раздался крик ужаса. Истошный, пронзительный. И мигом, будто бы насильственно, заглох. Я соскочила с места, нашла себя, взъерошенную, в зеркале, а вспомнив замечание Геллы, смиренно обняла колени и вслушалась в происходящее за дверью.

Ничего. Тишина.

Ночь обещала быть долгой.

Глава 19

Одной из причин, почему на шекспировскую трагедию обратили внимание, стал вопрос о дальнейшей судьбе реквизита для пьесы «Пилат», — и вот так из Римской империи мы плавно перебрались в Египет, к истории о знойной любви и политических амбициях. «Клеопатра» уводила зрителя от набивших оскомину сюжетов: пролетарии, передовики производства — этим изобиловали литературные журналы, сцене же требовались колоритные образы. Даже новый директор с замашками бюрократа понимал разницу. К Ирме относились как к трофею — о боже, зарубежная звезда предпочла Советский Союз! — хотя, учитывая, как часто Майгель мелькал на задворках Варьете, участие дивы в нашем коллективе гарантировало проблемы, а не преимущества. Надо отдать должное, Уилсон играла великолепно. Раскованность, пластичность, смелость, с какой спорила с режиссёром, когда желала по-своему показать момент, и показывала удачно, убедительно, отличали американку от актрис, которые боялись эротизма, поскольку путали его эстетику с пошлостью. Ирма учила эротизму в действии, вначале для несведущих открывая любовь к телу как постулат, затем развивая эгоизм до уровня добродетели. В кулуарах спорили, уж не купалась ли она в горячем молоке, уподобившись царице, а если и купалась, это объясняло чрезмерную привлекательность и за безумие не считалось, — безумно было бы другим тратиться на столь корыстное дело. Я наблюдала за суетой вокруг примы, ожидая сверхъестественных событий, дьявольского вмешательства, но жизнь в театре текла равномерно. Близился сентябрь, а Воланд будто пропал насовсем, и никакая причуда не обещала помешать премьере. К тому же зацикленность на роли Хармианы освобождала от мыслей о потустороннем. Пришлось больше заниматься хореографией, чтобы не отставать от госпожи Клеопатры, и попутно служить арбитром между Таней и Андреем, чьи отношения портились с каждым днём. Подругу переполняла ревность, когда правительница Египта обольщала Марка Антония. Тяжёлые чувства, конечно же, имели последствия на площадке. Октавия получалась нервозной и раздражительной, напрочь лишённой аристократического холодка. Фиаско на репетициях подрывали авторитет Татьяны в глазах постановщика и коллег.

— В Америке мыслят прагматично. Экономическая ситуация, инфляция, классовое расслоение — всё это ужасно расстраивает. Трудно жить в атмосфере затяжной депрессии и духовного упадка, — изрекала на общих собраниях мисс Уилсон, и пока слушатели, кивая головой, ловили мелочи о загадочной «загранице», девушка нашептала:

— Стерва. Лжёт, как дышит. Дочка бизнесмена рассказывает про нищету, ходячий анекдот.

— Может, у отца не заладилось в бизнесе? — предположила я, дуя на чай в стакане, а Таня вдруг выпалила:

— И ты, Брут?

Она отказывалась понимать, что вернуть Андрея в полное распоряжение, приволочь на верёвочке не выйдет. Парень всерьёз увлёкся американкой и вдобавок уверовал, что с предыдущей пассией деградировал как артист, слишком долго топтался на месте, с Ирмой же постигал мастерство на высоком уровне. Уилсон бросала вызов, в профессиональной среде символизировала пьедестал и была квинтэссенцией того, чего мужчины желали. Порой я гадала, как бы поступила Бенгальская, и сожалела, что на схватку двух львиц не взглянуть. Бенгальская давила обаянием и превосходно владела голосом, она бы не успокоилась, пока не сравняла иммигрантку с землёй. Ирма беззастенчиво пользовалась отсутствием здоровой конкуренции. По её личному заказу костюмеры создали огромные, в человеческий рост, золотистые крылья, которые загоняли служанок Клеопатры в тень. Хитрая актриса отрезала соперницам путь до того, как они решились на конфликт.

С учётом гнетущей атмосферы, слабеющих дружеских связей и всего, о чём говорил Воланд, сложнее становилось сохранять нейтралитет. Однажды я скопировала из сборника пословиц «Ο άδειος ο τενεκές κάνει το μεγαλύτερο θόρυβο» и подкинула листок женщине, просто чтобы смеха ради проверить познания ведьмы. Реакция последовала незамедлительно. Ирма смяла бумажку и сердито огляделась в надежде обнаружить сотрудника, написавшего: «Пустая жестянка издаёт самый громкий шум». Я сомневалась, что за океаном преподавали греческий. Идеи навещали разные. Не зря ведь чудовище покинуло Штаты: предприниматель мог выяснить, что перед ним вовсе не его дочь, собственно, как и друзья настоящей мисс Уилсон. И если смотреть в нужном направлении, трещины, на которые сатана намекал, на слепленном материале проявлялись. Из болезненного стремления к совершенству ведьма обсуждала несоответствие эпохе деталей антуража и нарядов, как если бы имела точное представление, что надевали в Египте рабы, чем пользовались и не пользовались во дворце.

Попытки держаться подальше не укрылись от зорких глаз. С Ирмой мы постоянно пересекались в амплуа персонажей, но за кулисами в диалог не вступали, и ей, вероятно, надоело демонстративное равнодушие. Позже Андрей сообщил, что отчуждённость сильно смахивала на бойкот. Так, в перерыве между прогонами в закутке под лестницей я наслаждалась папиросой, рокотом ливня за дверью, распахнутой во дворик, и одиночеством, когда нарисовалось лицо вездесущей американки. Без расшаркиваний, с налёта шатенка повелела избавиться от привычки курить. «Или по крайней мере купите хороший табак», — посоветовала категоричным тоном. — «Горло в любом случае спасибо не скажет».

— У меня нет привычки, — сухо отозвалась на её странный способ контактировать.

— Тело — это дом. Вы же не носите мусор в дом? Наверняка моете полы, окна…

— В чужой дом со своим уставом не ходят, — спокойно парировала в ответ.

— Я вас, наверное, чем-то обидела, — Ирма ловко соорудила огорчение, но взамен вежливых оправданий услышала краткое и бесстрастное:

— Нет.

Прямой отказ не оттолкнул, напротив, раззадорил ведьму.

— Некоторые люди выстраивают стену и ждут, когда через неё кто-нибудь переберётся.

— Не мой типаж, — я наполнила лёгкие терпким горьковатым дымом в качестве жеста непокорности. Ирма, однако же, не колебалась из-за недвусмысленного возражения.

— Попробую подкупить, — женщина улыбнулась, быстро скользнула за спину и холодными пальцами притронулась к основанию шеи. — Вот здесь неправильно срослись связки. Поэтому при прыжках в танце вас немного ведёт влево.

И прежде чем злой едкий протест вырвался из моих уст, Уилсон нажала на точку в плечевом суставе.

— Тихо! — американка прервала недовольное восклицание. — На пару дней позвоночник придёт в норму, а пока найдите хорошего массажиста. Хотя о чём я… Они только в лечебницах обитают.

Усталость, поселившаяся в глубинах мышц, растаяла в мгновение ока. Узелки напряжения спали, и я ощутила приятное освобождение. Тугие путы отпустили хребет, груз больше не тянул вниз. Внутренности насыщались жизненной силой, воздухом, энергией. Мы обменялись короткими взглядами: благодарность, как оказалось, не просили. Ирма шагнула назад, подчёркивая уважение к личным границам.

— Вы упрямая.

— Полезная черта, согласитесь, — подытожила актриса, остро усмехаясь. С её уходом напрочь исчезло желание курить. До сих пор папиросы доставляли удовольствие, но, я задумалась, что если проблема заключалась в чисто физических параметрах, в организме, а не в психологии.

Уилсон подминала под себя окружение. После беседы на задворках не удивляло, почему толпа очаровывалась. Ирма была ураганом, дикой картой, умной и чрезвычайно опасной. Но мне не хотелось составлять диве компанию лишь потому, что другим нравилось её общество: приглашение на квартирную вечеринку отклонила сразу же, не используя никакого предлога.

Творческий коллектив отшельников-бунтарей распускался по швам, словно старый, неудачно проколотый свитер. В прежние вечера мы сидели в полумраке уютного московского бара, потягивали пиво и обсуждали интересные проекты, потом бродили по парку. Андрей игнорировал наши занятия хореографией и после репетиций садился в белый щеголеватый автомобиль, Таня ругалась, рыдала и копала себе яму, Костя смотрел глазами побитой собаки, а я тонула, потому что не знала, как, не упрекая в жестокости, сохранить отношения с партнёром на сцене, утешить подругу и ещё избавить от глупой влюблённости писателя. И вот тогда вспомнила о фортепиано. Уроки музыки у академика и педагога Лары Леонидовны Беркович, покинувшей по состоянию здоровья Московскую консерваторию имени Чайковского, предоставляли убежище. Стоило прикоснуться к клавишам, всё забывалось — сожаления, недосказанности, обиды, — в образовавшейся пустоте гаммы, этюды, произведения классиков позволяли дышать полной грудью. Пальцы поначалу не слушались, звуки получались фальшивыми, но непреклонность Беркович, моя одержимость инструментом и старания своё дело сделали. Квартира преподавателя чем-то напоминала 302-бис: просторная, с двумя лишь соседями, которые вечно пропадали на работе, с высокими потолками и антуражем, какой встречался у дореволюционной интеллигенции — много книг, много света, добротный письменный стол, черёмуха под окнами… Сама Беркович, смуглая, скуластая, требовательная и очень гордая, идеально отвечала настроению — не лезла в душу, не бурила скважину. Её чёткость, холодная вежливость помогали справиться с эмоциональными вспышками, пережитыми накануне.

Уроки музыки не просто заменяли встречи с приятелями и отвлекали от забот в Варьете. Я хотела, чтобы в следующий раз, если сяду за одно пианино с Воландом, смогу играть свободно и вдохновенно, без внушения с его стороны и невежества с моей, и чтобы мелодии сливались в безукоризненное и прекрасное единое полотно. Мысли о профессоре навещали внезапно: в гостиной Лары Леонидовны, на шумных, мокрых после дождя улицах, во время чтения книги про сложные моральные дилеммы и всегда перед сном — в темноте и тишине квартиры. Сколько бы ни гнала наваждение прочь, образ Воланда назойливо и упрямо возвращался. Пришлось признать, что скучала по нему. Глупо, наивно, безнадёжно. Что же, худшее давно произошло, только я не понимала очевидного либо предпочитала оставаться слепой. Дьявол не пощадил бы и вряд ли вообще озаботился из-за человеческого чувства, к тому же не свойственного его собственной природе. Двери капкана потихоньку затворялись. Доктор Теодор, князь Велиар, Мефистофель… Деспотизм и коварство в антропоморфной шкуре, бесконечная бездна, скрытая под маской контроля. В мире, где слова не имели веса и превращались в ложь, обещания Воланда были высечены на камне. Закрадывалось подозрение, в особняке подвергли кого-то пыткам — не зря перед полуночью отправили в комнату наверх. Ранним утром хозяин не почтил визитом, Фагот шутя упомянул о чрезвычайно насыщенном графике мессира, мы цивилизованно позавтракали и уехали в Москву — никакой магии, фантасмагории, фокусов. Я не спрашивала о криках, но не потому что сильно боялась. Демоны хранили свои тайны, пожелай они поделиться информацией, поведали бы, что случилось. Благодаря тому, как смотрел в перерывах между забавами рыцарь, одно усвоила точно: наше с Воландом взаимодействие не являлось чем-то типичным. Знаки внимания, забота о благополучии — жертвы? пленницы? — ухаживание, прикосновения, поцелуи удивляли и нервировали не только меня. К счастью, членам свиты не даровали право выражать недовольство по этому поводу или влиять на ситуацию. Воля хозяина имела абсолютный приоритет.

Но очень скоро мир сошёл с привычной оси. В Варьете гремела новость о выписке Бенгальского. Шептались, он не открывал гостям, и это не удивляло, ведь многих будоражил вопрос, вернули ли голову на законное место. Развлекать бывших коллег конферансье не собирался. Навещать Жоржа я не планировала ни в разгар репетиции, ни вечером, когда возвращалась с работы, однако серая коммуналка показалась такой унылой — вместе с простынями на верёвках и стайкой голубей во дворике, — что ноги сами понесли в центральную часть Москвы. Дом из мрамора со строгим швейцаром у стеклянного входа встретил настороженно, будто мошенника или вора. Бенгальский предупредил консьержа, чтобы не пускал людей, а в крайнем случае звонил по телефону: мой случай идеально попадал в параметры «крайнего». Единственный козырь — информация о смерти Любови — имел равные шансы как похоронить возможность пообщаться напрямую, так и заполучить на это согласие. Шипение в трубке сложилось в положительный ответ. Швейцар, резко переменившись и став вдруг почтительным, проводил к лифту и указал на нужный этаж.

Меня продолжали снедать сомнения, правильно ли поступаю. Майгель буквально втравил в приключения. Любопытство, непоседливость, жажда понять, пусть и с опозданием, намерения Мастера толкали вперёд к пропасти. Я была напугана и в то же время возбуждена. Квартира Жоржа совмещала буржуазную роскошь с отсутствием элементарного порядка: пыль, затхлый запах, раскиданная одежда говорили сами за себя. Пузатая лампа освещала просторную гостиную, там я и задержалась, рассудив, что хозяину не понравились бы прогулки по его владениям. Всё вокруг свидетельствовало о глубоко личном — бурной прошедшей жизни в компании весельчаков, любителей празднеств, о надеждах, упоении достатком, об утраченном счастье и разочарованиях. Внимание привлекла чёрно-белая фотокарточка на стене. Бенгальские обнимались, Любовь взирала на брата с искренней, нежной улыбкой. Актрису выделяла редкая античная красота: глянцевые белые волосы, покатые плечи, осанка. Жаль, иллюстрация не отражала задорный нрав, дурашливость, ершистость.

— Откуда вам известно, что она умерла? — прозвучал за спиной грубый охрипший голос. — Не оборачивайтесь!

— От Майгеля, — выдохнула, стараясь унять дрожь. Возникла неловкая, почти осязаемая пауза. За спиной в глубине квартиры шевелилась объёмная гротескная фигура, её чёрная сгорбленная тень выглядела огромной.

— Ему не следовало вмешивать посторонних.

Хотелось посмотреть Жоржу в глаза, но нетерпение нарушило бы хрупкий мир. Мужчина оберегал личные границы, похоже, боялся стать цирковым шутом.

— Нарком считает, вашу сестру казнили за предательство, — я рисковала, намекая на тайные дела погибшей и оккультную составляющую инцидента, а также на осведомлённость; если бы Бенгальский ни о чём не подозревал, то, как и все театральные деятели, верил в мифическое бегство за границу.

Повисла гнетущая тишина. На миг почудилось, пострадавший разозлится и выгонит вон. Пальцы нервно теребили край шерстяного жакета.

— Как я и сказал, это никого не касается, — ответил Жорж спустя целую вечность. — Нас бы при любых условиях не оставили в живых. Господи, какие муки пришлось вынести! Наказать одного было бы достаточно, но такова их концепция — в чрезмерности. Чтобы другие об отказе не могли даже помыслить.

Горестные утробные стоны вперемешку с глухим рыданием вынудили глянуть через плечо. Бенгальский скорчился, хватаясь за живот и направляя в потолок лицо, — со стороны мерещилось, вот-вот сломает позвоночник. Под подбородком вздувалась и подёргивалась спина, не грудь. Я зажмурилась и встряхнула себя в пыпытке задушить на корню чувства смятения и холодного ужаса. Вряд ли слова утешения имели здесь силу. Пришлось молча дожидаться, когда волны отчаяния схлынут и буря кончится.

— Вас тоже планируют убить? — мрачно спросила, когда Жорж сумел успокоиться.

— Ну, разумеется. Нет сомнений, они не будут рисковать, ведь я живое доказательство существования… — конферансье торжественно развёл руками, изображая мистический астральный мир, дьявола, зло, Бога и вообще нематериальное. — А все доказательства принято уничтожать. Я не питаю иллюзий, да и надо ли? Сколько унизительных процедур, операций, а толку? Меня признали жертвой чрезвычайного происшествия, и лучшие умы подтвердили эту омерзительную ложь. Бунтовать страшно!

Бенгальский прокричал: «Страшно!» и дико, свирепо захохотал. Из боли и обречённости, которые снедали долгие месяцы, начала прорастать острая, опасная эмоция. Загнанный зверь избавлялся от оков безволия и уязвимости. Жажда мести разжигала огонь. В карих глазах плескалась ненависть.

— Но вы должны поверить: те, кто отдаёт приказы, вовсе не является частью системы. Молитесь, молитесь святым и богам, чтобы власть не пришла в их руки! — изрёк с горячностью, наблюдая, выискивая проблеск реакции на обозначение «их», неназванных. Осторожные обтекаемые местоимения скользили по воздуху, подобно призракам. Я понимала одно: Жорж решился на откровенность, потому что готовился к смерти.

— Этим людям хватило возможностей погубить бедного писателя.

— Бедный писатель?! — рявкнул артист, напряжённо воззрившись, точно на обвиняемую, и пока боролась с внутренним раздраем, прикидывала варианты, как объяснить интерес к тайной организации, он расплылся в жестокой улыбке: — О, неужели? Разве Михаил не поведал настоящий смысл пьесы? Получается, пощадил вас…

Продолжая усмехаться, Бенгальский покачивался взад-вперёд, будто специально демонстрировал противоестественную внешность, и зловещий силуэт на стене колыхался в такт движениям.

— В «Пилате» нет Библии. Я был поражён, когда отменили постановку, да ещё журналы изъяли из продаж, плакаты посрывали. Автора вообще отправили в психушку, — конферансье хмыкнул и вновь погрузился в меланхолию: столь интенсивная вспышка вытянула немало энергии. — Давайте поступим так: возьмите книги, которые я сейчас назову. Они там, в шкафу. Это книги по истории, совершенно безопасные.

Резкие перепады настроения пугали до чёртиков. Я воспользовалась временным благодушием, быстро прильнула к библиотечным стеллажам и в потёмках нащупала шероховатые корешки.

— А у вас железные нервы. Бьюсь об заклад, скоро начнут судачить, как несчастный инвалид оступился на лестнице… — фыркнул позади Жорж. — На третьей полке об Окситании. Альбигойские войны. На четвёртой, повыше — ницшеанский «Заратустра». Я не храню ничего запрещённого, дом уже раз десять проверяли.

— Как с этим связаны американцы? Эдриан Райт, например? — осмелилась на ещё один шаг к бездне.

— Посол США? — артист замялся. — Я читал о Райте только в газетах. Его Люба видела.

«Разумеется, иначе откуда иностранцу знать, что женщину повесили, а ребёнка абортировали?» — промелькнуло в голове, но вслух сказала:

— Я могу что-нибудь сделать для вас?

Мы оба ощущали невыносимую тяжесть ситуации, испытывали растерянность и смущение. Неприятный разговор близился к завершению, но покинуть сломленного человека, просто сбежать из клетки с её удушающей спёртой атмосферой было бесчестно. Жорж всерьёз задумался над вопросом, и через минуту худое лицо обрело выражение детской наивности.

— Купите мороженое?

В воздухе витал предгрозовой запах дождя. Сентябрь принёс прохладу и меланхолию. Тогда я не имела понятия, вернусь ли за ответами, побалую ли мужчину во второй раз сладким, чтобы ожидание худшего не свело с ума. Просто двигалась по городу мимо фонарей, бросающих свет на мокрую брусчатку, новых и старых домов с чужими, безразличными окнами-глазами, ощущая себя незаметной — фантомом на поле битвы. Вдобавок я стыдилась реакции на искалеченное тело Жоржа. Внутренний голос утверждал, что испытывать ужас неправильно, следует быть выше этого, что коллега нуждался в опоре, в ком-то, кто скрасит одинокое существование. Но Бенгальский был психически нестабилен: эмоциональные взрывы тревожили сильнее внешности. С другой стороны, он сам отказывался от внимания. Жоржу хватало своих демонов, чтобы терпеть ещё нерешительность и волнение девушки. Я представляла, как позвоню в надежде на короткую беседу, которая получится для обоих неловкой, и станет ясно, что артист жив, загнивает в четырёх стенах, пока мир снаружи сверкает и меняется.

Назойливой мухой жужжала мысль попросить. Попросить за глупого конферансье.

Даже вообразила до мельчайших деталей сцену: я в квартире 302-бис перед Воландом, робко заглядываю в чёрные глаза, полные мощи и холода, говорю, что Жорж вовсе не плохой, объясняю всё жалостью и чувством вины, обращаясь так, словно молю Бога о милости, и вот тогда начинается настоящий кошмар. Сатана медленно обнажает зубы и требует… чего? Подчинения? Преданности? Свободы, жизни? Окропить контракт кровью, как в «Фаусте»? И я отказываюсь. Из эгоизма и страха. Рано или поздно Бенгальский падёт от рук в белых перчатках, преступная сеть не отпускала его. Жертва была бессмысленной.

Дома настроение совсем испортилось. Соседка опять насыпала перца в суп, чтобы скрыть несвежую говядину. А вспомнив, кто по четвергам ответственный за уборку зон общего пользования, решила отправить в чебуречную Свету, пока ларёк не закрыли на ночь: сама уже не успевала смотаться за вкусным.

— Пфф! Матери невозможно ничего сказать, сразу за сердце хватается. Скоро рехнусь! — возмущалась моя спасительница, пока я возилась с ведром и щёткой.

— Что случилось?

— Семейный обед! — патетично воскликнула Светлана, надевая пальто. — Ненавижу встречи с родителями. Как будто экзамен сдаю! Мама считает меня полной неудачницей. Если бы можно было купить мужа в магазине, я бы давно это сделала! Зря, наверное, запретили работорговлю.

— Тебе нужен муж или раб?

— А есть разница? — с серьёзным видом уточнила она, затем прыснула и упорхнула на улицу за едой.

Благодаря шутливым выходкам напряжение покидало плечи. Скрип по кафелю, шипение воды, запах хлорки постепенно погружали в транс. Стоило порадоваться хотя бы тому, что острые языки не мучили фразами «А не пора ли создать семью?» Общежитие, вечные студенческие подработки, скудные обеды стали частью реальности после переезда. Я научилась ценить покой и самостоятельность. А когда устроилась в театр, наконец-то обзавелась средствами на гардероб, модные кабаки и маленькие радости. Столица предлагала творческие вызовы, покорение высот, интересные знакомства, приключения. Сплетни о женихах, кольцах, свадебных планах пролетали лёгким ветерком, не задевая, поскольку собственная жизнь и без семейного очага казалась насыщенной, богатой на события. Я натирала углы, плитку, паркет, вымывая не только грязь, но и раздражение из-за того, что себя грубо, подло обманывала. Варьете терял значимость, жаркие ресторанные вечера наскучили, интриги за кулисами не забавляли, — в общем-то, поэтому бегала на уроки музыки, как раньше в подвал к Мастеру.

Сердце жаждало всепоглощающей любви. Не милого Костю или любого другого, кто восхищённо смотрел из зрительного зала. Согласиться на свидание, вести вежливый пустой разговор, позволить поцелуй и стерпеть безразличие, как неприятный вкус лекарства, страдать из-за бесчестия, из-за слабости перед ненавистной идеей, что женщине необходимо выйти замуж, — я не справилась бы с этой ролью, ударилась в алкоголизм или умерла внутри.

Никто не должен был знать о чувствах к Воланду.

Чёртов Азазелло знал.

Оставалось надеяться, дьяволу нет дела до девчонки, волею судьбы окружённой людьми обречёнными и глубоко несчастными. Опять же, зачем продолжала лгать? Как забыть крепкую руку на горле, сжимающую, точно раскалённый обруч? Его пальцы в волосах? Губы? Прикосновения к месту над животом, солнечному сплетению, где пряталась душа? Воланд смаковал меня, игрался, проверял на прочность и откровенно наслаждался уязвимостью и сопротивлением. Уступи, поддайся Тьме — и не придётся наяривать тряпкой, голодать из-за мяса второй-третьей свежести, просыпаться от воплей за стенкой и рубить дрова в зимние месяцы. «Вам стало бы проще, будь вы моей», — обещание обволакивало бархатом. Света искала раба, а я, похоже, хозяина.

— Нет. Нет, нет, нет, — мотала головой, пытаясь не думать, не анализировать, однако усталость, холод в коммуналке, отсутствие нормального ужина, сумятица после встречи с Жоржем заставили ностальгировать по своевольным тёплым объятиям, низкому голосу с хрипотцой, по неизмеримому присутствию, и, подняв взгляд на зеркало, обнаружила румяную возбуждённую девушку, не истощённую тень, какой считала себя.

— Принимай угощения! — прокричала подруга, хлопая дверью. Проскальзывая мимо, она заскочила в ванную и, оценив белое сияющее пространство, удивлённо выдохнула: «Ого! Хорошо постаралась! Молодчина!» Затем затащила сумки на кухню, приподняла крышку кастрюли и, пробурчав: «Фу, бяка», позвала чистить картошку. Я послушно исполняла Светины пожелания: труд, быт заземляли, обрезали фантазиям крылья.

— Споёшь что-нибудь? А то настроение хоть вешайся, — сказала она, распределяя продукты.

— Из-за мамы?

— Ну, не только. К нам пациенты поступают с укусами на шее. Говорят, вампиры, — соседка, смеясь, ткнула двумя пальцами в артерию. — Осеннее обострение. Скоро дни будут короткими, народ совсем кукухой поедет. Вот, уже началось. Вампиры!

— Не ты ли обвиняла кошек в шпионаже?

— Это другое, — Света внезапно нахмурилась. — Коты передают сообщения и следят за нами.

— Да, так и есть, — я охотно поддержала легенду. Раньше, до прибытия чёрного мага, её волновали осьминоги. Подруга обожала книги о морских обитателях. Показывая картинки, она вещала, что осьминоги очень умны и, если бы жили дольше, могли построить под водой цивилизацию. Восьмипалым гениям просто не хватало времени на развитие. Я не возражала: это смахивало на правду, не зря же Бог отвёл им три года. Но если моллюски вызывали восторг и лёгкую грусть, то кошки — необъяснимое недоверие. «Они отлично понимают человеческий язык», — шептала соседка, наблюдая за дворнягами. Бегемот, наверное, стал бы её кошмаром.

Толстые потрёпанные тома, посвящённые истории Франции и в частности Альбигойским войнам, на ближайшие несколько суток полностью завладели вниманием. Я читала о Средневековье так же много, как Света о поведенческом характере разной живности, — читала перед сном, в промежутке между репетициями, в трамвае и столовой, где обедала. Несколько лет назад всё это в подробностях изучил Мастер. В 1200-х годах — невероятно давно — Окситания превратилась в плацдарм политической борьбы. Ватикан стремился к независимости и утверждал примат папства над правителями, церковная юрисдикция становилась универсальной для европейских стран, золотая эпоха наступила для монастырей как центров образования и хозяйственной деятельности. Вражда с мусульманами только укрепляла авторитет Церкви. Никому не нравился Лангедок с его независимостью и богатствами. Окситания территориально граничила с эмиратами в Испании, местные не испытывали проблем из-за иноверцев, напротив, культура Кордовского халифата благотворно влияла на умы жителей Тулузы, юго-западной части Франции, и потому Крестовые походы не интересовали население. Бароны на севере, разорённые из-за периодических нашествий скандинавов, поддержали Ватикан в намерении присвоить имущество эмансипированного непокорного Лангедока. Нетривиальной ситуацию делали катары.

Их учение быстро распространялось из-за ненаступления Апокалипсиса. Окончание первого тысячелетия должно было поставить точку, неграмотные крестьяне верили, что умрут, и не заготавливали на будущий год припасы. Католикам это дорого обошлось. Паства, разочарованная из-за вранья про последние дни, ударилась в ересь. Большую популярность обрели катары — противники коррумпированного Ватикана с его канонами, иерархией и реликвиями. Автор честно отметил, что об истинном катаризме известно мало: призыв папского легата «убивать всех, Бог узнает своих» разродил геноцид, репрессии, массовые казни. Позднее о катаризме писали духовные сановники под цензурой, что едва ли вызывало доверие. Папа Иннокентий III не мог допустить создания новой вселенской церкви наравне с Римской и Константинопольской. Еретиков изобличали в поклонении Солнцу, что говорило о преемственности солярного митраизма, ведической культуры. Они отвергали Ветхий Завет, Иегова представлялся убийцей, князем мира сего, в отличие от евангельского, Христос же — не распятым, не человеком, а высшим существом, явившимся в виде иллюзии. Катары также уравнивали царство Света и царство Тьмы, всеблагого Бога и сатану, что укладывалось в концепции дуализма. Верили они и в переселение душ. Взгляд зацепился за фразу «добрые люди». Катары проповедовали честность и простоту, отказ от войн, насилия, материальных благ. «Добрые люди… Идеальные последователи Иешуа Га-Ноцри», — настойчиво звенело в голове, и после череды размышлений я обнаружила, что мы создали третьего по счёту Христа, второго — катарского — сожгли в пламени инквизиторы. Второй отличался от библейского, был скорее ангельским, чисто божественным. Тысячу лет назад плотское считалось вотчиной дьявола, что не удивительно, учитывая общий низкий уровень жизни и кровавую резню на Святой земле. В 1900-е мы воспели материализм: «Бог умер» в искусстве конца прошлого века, традиционные устои подорвали революции, а индустриализация изменила облик всего мира. Христианство нарекли моралью рабов. Смирение и самоотречение лишь маскировалось под добродетель, новой движущей силой нарекли стремление к знаниям и утверждению индивидуальности. «Смерть Бога», основанная на переживании отсутствия Бога и Его невмешательства в жизнь, открыла экзистенциализм — каждый определял сам, кем является, посредством своих действий, а не заданной природы. Ницше не стеснялся в выражениях: «Что такое обезьяна для человека? Посмешище или мучительный позор. И тем же самым должен быть человек для сверхчеловека, — посмешищем или мучительным позором». Предустановленное — происхождение, национальность, стереотипы, религия, этика, нормы — отрицалось в пользу одной воли.

Иешуа был сыном неизвестных родителей. Владел арамейским, латинским и греческим, на суде показал себя превосходным психологом, без демонстрации чудес понравился самой влиятельной в Ершалаиме персоне. Не превращал воду в вино, не совершал ничего сверхъестественного, что позволило бы претендовать на божественность. Магией обладало лишь Слово. Иешуа достаточно было поговорить с Крысобоем, и тот изменился бы, как изменился сам Пилат, услышав о «новом храме истины».

«В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог. Оно было в начале у Бога. Всё чрез Него начало быть, и без Него ничто не начало быть, что начало быть. В Нём была жизнь, и жизнь была свет человеков», — вспомнилось Евангелие от Иоанна.

Наверное, поэтому писателей подвергали гонениям чаще других.

Опасность слова признавал и Каифа: «Не мир принёс нам обольститель народа в Ершалаим…»

Точно так же в 1200-х боялся папа Иннокентий, когда читал о Христе катарском.

Испугалась и советская верхушка. Мастер сумел библейского персонажа, нет — самого Бога — поместить в идеологию строгого материализма, сотворил идеального сверхчеловека, и этим сверхчеловеком оказался Христос.

Шах и мат, атеисты.

С папиросой я вышла во внутренний дворик Варьете. Страницы с историями о рыцарях, осадах крепостей и жарких религиозных дебатах иллюстрировали нечто нереальное, а реальность — разобранная дорога, ямы, снующие туда-сюда рабочие, соседние дома — состояла из обыденных скучных вещей. Дождь, поливавший утром, скромно моросил, оставляя блестящие лужицы. «Он бы тебе не сказал», — мысленно откликнулась на чувства обиды и досады из-за умалчивания. — «Никто в здравом уме не признается, что изучает масонство, теологию и оккультизм. Даже ты не посвящаешь близких, не будь лицемерна. Жорж открылся, потому что умирает, а ты ему не друг, не приятельница. Майгель — потому что хочет использовать. Лишь Мастер тебя любил. Поэтому прогнал прочь, как Маргариту». Папироса тлела в руке. Обжигающий дым проникал в лёгкие, и кашель сотрясал грудь вовсе не от боли, а от переживания освобождения и отпущения. Физические ощущения — прохлада, потрескивание табака, шелест дыхания, запах города — возвращали к моменту здесь и сейчас.

Не успела вытряхнуть наваждение, как ворвался ещё один вихрь. В гримёрке разразилась рыданиями Таня. Актриса металась, опрокинула вазу с цветами и, размазывая по щекам слёзы, сообщила, что у неё отняли работу. «Ирма настояла, чтобы роль Октавии отдали Соколовой», — всхлипывала подруга. — «Всё рушится! Я на дне, на самом дне… Да будь она проклята!» Хотелось обнять, утешить, но я видела, истерику не остановить. У девушки увели возлюбленного, а поскольку ведьма не терпела конкуренции, уничтожила напоследок репутацию Татьяны.

Это было слишком.

Я быстро добралась до подмостка. Коллеги — кто мечтательно, кто исподлобья — созерцали на сцене красивую шатенку в полупрозрачном платье и с гигантскими золотыми крыльями за спиной. Плавные движения заставляли их трепетать, как настоящих, готовых взмыть в небо. По воздуху текла нежная мелодия, переплетающаяся с шумом волн Нила. Скрипки плакали, виолончели пели, им вторили альты, создавая звуковой ландшафт, который переносил во времена фараонов и пирамид. Каждый поворот головы, взмах, прикосновение, покачивания бёдрами имели смысл: Ирма прославляла власть и роковое влечение.

Она не заводила друзей, а приобретала людей в коллекцию, превращая в должников, учеников, поклонников. И нет, американка не играла Клеопатру. Царица боролась ради сына. Невзрачная внешне, Цезаря покорила умом, мудростью, а не похотливой натурой. Рим полнился раскованными обольстительницами, завоевателю незачем было покидать столицу, чтобы поглазеть на танец.

Ирма не понимала, что изображала себя.

Зато я знала, как буду действовать дальше.

Глава 20

Александрийский дворец, запах благовоний, шелест шёлковых одежд по мраморным полам составляли единственную жизнь, которую Хармиана знала. Её греческие корни были стёрты печальными обстоятельствами. Подаренная в юном возрасте Клеопатре, девушка стала тенью, верным спутником и исполнителем. Хармиана видела, как политические расчёты переплетались с личными чувствами и как хозяйка покорила властителя мира, находилась рядом в дни триумфа и в час падения, когда царица спешно покидала Рим. С возрастом рабыня осмелилась откровенничать о собственных желаниях, роль покорной усладительницы заменила другая — роль советника. Шекспир недаром делал упор на детали и скромному персонажу в пьесе уделил достаточно много внимания, чтобы меткий заинтересованный взгляд обнаружил, что Хармиана испытывала разочарование. Пока госпожа с ее неподражаемым талантом манипуляции плела паутину вокруг Марка Антония, стремясь упрочить власть над Египтом, сама угодила в водоворот страсти, — и тогда Хармиана напоминала о былой любви к доблестному отважному Цезарю, чью память Клеопатра попирала. Полководец же, прославленный за честное имя, ступил на путь борьбы, превратился в интригана и увядал вместе с расколотой империей. Он охотно женился на Октавии, солгал о намерениях сохранить политический союз с триумвиром и совсем затуманил голову супруге. Та добродетельно защищала его в Риме, не подозревая, что Антоний с Клеопатрой, готовясь к войне, объединили под своим началом народы Азии и Африки. Впоследствии Хармиана вела царицу чуть ли не силком к нему, опозоренному после неудачи в море — сквозь строй галер Антоний бежал с поля боя за женщиной — и просила проявить к любовнику сострадание. Презрение моя героиня сменила на жалость: она больше не осуждала человека, который, поддавшись страсти и амбициям, пытался занять место великого завоевателя и был заживо погребён под сетью обстоятельств. «Пороки же богами нам даны, чтоб сделать нас людьми, а не богами…» Ревнивая, непостоянная, капризная царица решилась на тайный сговор с врагом в надежде, что её с детьми пощадят и египетский трон оставят, — предательство обрекло Антония на громкое военное поражение. Именно Хармиана предложила Клеопатре укрыться в усыпальнице во время осады, пока разгневанный воздыхатель всюду искал «негодницу», чтобы убить. Затем публично короновала госпожу после её смерти, когда в гробницу вошли Октавиан с соратниками.

Я понимала, почему Уилсон вывела Таню из игры. В минуты отчаяния Антоний жалел об отказе от «редкостной жены» ради блудницы, а роман между актёрами создавал чувственность в общении с Октавией, тем самым отбрасывая Клеопатру как третью лишнюю. Но чего американка не предугадала, так это вспыхнувшее ярким светом пятно у себя под носом, голос разума и совести, не просто служанку — помощницу, способную усмирить ярость и утешить в скорби. В первом акте Хармиане предсказали, что она «влюблённой будет чаще, чем любимой», — и волею судьбы Хармиана сопереживала несчастным, жалела и полководца, утратившего доблесть под натиском вожделения, и царицу, задушенную противоречиями. В завершение пьесы рабыня доказала преданность Клеопатре, позволив змее укусить грудь уже после того, как правительница скончалась, — и тем самым явила величие любви, принадлежавшей «наследнице славнейших государей». Критики считали второстепенных персонажей Шекспира блёклыми, игнорируя тот факт, что драматургию создавали для театра, а не для лёгкого чтения, и вопрос, каким герой покажется, целиком зависел от артиста, не автора.

На сцене я чувствовала себя по-настоящему живой, наслаждалась каждым мгновением присутствия под софитами. Техники изрядно постарались: на фоне сцены возвышался сфинкс с мудрым каменным взглядом, в золотой дымке вырисовывались очертания пирамид, массивные колонны, иероглифы, канделябры и разные атрибуты дворца будоражили воображение. Когда поднялся занавес, реальность с её уродливыми конфликтами, бесцветностью, заземлённостью развеялась в пыль — воплотилась легенда. Больше двух лет я работала с волшебством мира кулис, знала, как использовать реквизит, чтобы донести сообщение до зрителя. В названии имя Антония предшествовало другому: это была его трагедия, запечатлённая Плутархом ещё в первом веке. И когда мужчина гордо занимал трон рядом с правительницей Египта, окружённый лизоблюдами, вождями разных племён, внебрачными сыновьями, жрецами чужой религии, Хармиана, которая танцевала вместе с полуобнажёнными наложницами и служанками, внезапно взяла в руки пурпурную мантию полководца. Я действовала иначе, не пыталась соблазнить властителя и понравиться, как девушки, которые извивались под бой барабанов, олицетворяя дух греховного разнузданного Востока, — нет, моя Хармиана предчувствовала беду и потому нежно покачивала мантию, которая со стороны выглядела окроплённой кровью. Я предрекала страшную участь её владельцу и в заключение действа, совершая коленопреклонение под рваную ретивую музыку, вознесла над собой одеяние как жертву во время ритуала: мы губим тебя и оплакиваем.

Неудивительно, что изображающий полководца Андрей откликнулся на язык жестов. Мы были партнёрами очень долго и интуитивно доверяли друг другу в импровизациях. Марк Антоний позволил рабыне надеть роковую мантию перед сражением, принимая сочувствие, — такая близость могла существовать между братом и сестрой, воином и монахиней, что по природе, конечно, отличалось от безумного влечения к Клеопатре. Венец богини Изиды я водружала на голову покойной медленно и с благоговением. Смерть разлучила нас, подарила желанную свободу, — мечтами Хармиана делилась с прорицателем, спрашивая про замужество, — чего стоило встретить победителей и войти в новую эру? Но ядовитые зубы впились в область сердца: я не могла переступить через госпожу, слишком любила и потому предпочла умереть в старой эпохе.

Зал взорвался овациями. После финала уставшие, но счастливые актёры выходили пожинать плоды. Ирме и Андрею достались бурные, но предсказуемые аплодисменты. Шум заметно усилился с моим возвращением, хлопки зазвучали громче и более страстно. Люди оценили попытку сотворить из второстепенного персонажа, чьё имя числилось предпоследним в списке, глубокий запоминающийся образ. От бешеного внимания я немного растерялась — в успех почему-то не верилось, — и метнула осторожный взгляд на звезду. Выражение лица Ирмы расшифровке не поддавалось. Я ожидала заполучить злость, обещание мести, что угодно, кроме загадочной пустоты: под маской холодности обычно таилась опасность. Варьете пылал от восторга и ненормальной радости. Костюмеры, музыканты, бутафоры и суфлёры поздравляли с выступлением. Во мне видели символ сопротивления и неприятия всего, что навязывали против воли, в частности популярного мнения о миссии американки, якобы она «спасёт советское искусство». Народу опостылели авторитеты. Таня пустила слезу, пока обнимала, и я отлично понимала состояние подруги, терпящей издевательства на репетициях: Ирма лишилась права чему-либо поучать артистов.

— Махнём в бар? — спросила девушку.

— А как же остальные?

— Предпочитаю твою компанию, — я улыбнулась блестящим голубым глазам. — Настроения нет общаться с кем-то ещё.

В спешке я стянула костюм, чувствуя, как кожа задышала после нескольких часов напряжения, единственное, от чего не избавилась — чёрных стрелок в уголках глаз. Уже натягивая шерстяное пальто на плечи, услышала скрип двери.

— Кто бы мог подумать, что в Варьете скрываются такие таланты?

Шатенка, медленно ступая по чужой гримёрке, придирчиво осмотрела ряд зеркал, манекены, столик с косметикой и ситцевое платье на моей фигуре.

— Здесь каждый находится на своём месте, мисс Уилсон, — я отвечала сухо, стремясь показать, что не намерена выяснять отношения или, хуже того, драться.

— Ирма. Мы всё-таки знакомы не первый день, — она оголила зубы.

— Ирма.

— Кое-кто может решить, у Клеопатры была соперница. Служанка бросила вызов госпоже.

Итак, дива ждала оправданий, смущённых заверений, что её достоинство вовсе не собирались ронять в состязании за титул главной солистки, вероятно даже, извинений за хорошую игру. Именно за этим она проникла сюда, как хищница: напомнить конкурентке, почему нельзя лезть на рожон.

— Люди оценивают картину исходя из своего опыта. Такова суть искусства, — я придерживалась старой тактики.

Дверь распахнулась, в комнатку ввалилась Таня с откупоренной бутылкой шампанского и бокалами, одолженными у коллег.

— Даша, ну ты как? — громко спросила подруга, а, заприметив Ирму, замолчала.

— Уже почти готова.

Столкнувшись лицом к лицу с человеком, чьей карьере вредила, американка сумела сложить два и два. Слова не требовались. Мне достался короткий, но весьма выразительный взгляд, прежде чем женщина вышла под звонкий цокот каблуков к толпе, снующей по коридорам.

— Змея приползла ужалить? — прокомментировала действо Татьяна.

— Знаешь, по сравнению с Майгелем она ужик.

— Червяк.

— Не сказала бы. Кусает больно. И атакует внезапно.

— Спасибо, — сказала она странно серьёзным тоном.

— За что?

— Ни у кого не хватило духу прищемить стерве хвост.

— Я просто делала свою работу.

— Чёрта с два! — вскипела Таня. — Ты опозорила звезду мирового класса! Рабыня превзошла царицу! Да Латунский такие статьи наклепает, он же тебя обожает.

— До сих пор не понимаю почему.

Мы долго дурачились, глотая пахучий и неприятный на вкус напиток, затем протискивались сквозь стену из многочисленных театральных работников, журналистов, поклонников и зевак на тёмную городскую улицу, где было по-осеннему свежо и гораздо тише. Ветер, наполненный ароматом сырой земли, весело трепал волосы. В мокром асфальте отражались огни иллюминации. В трамвае на нас косились, реагируя на заливистый смех, однако предупреждений не делали: до конца поездки все пялились в окно, стараясь игнорировать шкодливые перешёптывания. В баре царила непринуждённая атмосфера, захватывающая с первых же секунд, едва ноги пересекли порог. Кто-то извлекал на гитаре задумчивую мелодию, студенты организовали настольную игру с участием пива, вина и чего покрепче, влюблённые сидели обособленно, а солидные старички поднимали тост за покойных товарищей. Тогда-то судьба и свела в очередной раз с Сашей Рюхиным. Мужчина активно замахал рукой из дальней стороны зала, и мы с подругой, переглянувшись в лёгком сомнении, отправились к нему в полумрак хотя бы ради вежливого приветствия. Александр выглядел иначе, нежели весной; добротный пиджак, одеколон, причёска сообщали о положительных изменениях. Я представила Таню Измайлову, которая меньше чем за минуту расхотела покидать компанию нового знакомого, а ещё минут через десять на стеснённость не было и намёка. Поэму Рюхина — что-то о крепкой дружбе в период революции — встретили очень тепло. Вчерашние противники вдруг превратились в воздыхателей: тираж принёс внушительные деньги. Автор испытывал невероятный подъём сил.

— Муза посещает, не когда ты отключен от жизни, а когда проживаешь жизнь со всеми её аспектами, принимаешь и горе, и боль, и предательство, — с горячностью поведал Саша. — Раньше не только предназначением, но и самой природой искусства считалось подражание, но теперь я верю, истинный творец не копирует человеческое бытие. Для этого ведь не требуется чувствовать, достаточно технических навыков, например, ораторского мастерства и прочего, чему учат в академиях. Нет, творец воссоздаёт жизнь, а не имитирует вещи, понятные всем вокруг.

— Теперь вы нонконформист?

— Я прозрел слишком поздно.

— Если честно, — добавила Таня, — ты играла не совсем шекспировскую Хармиану.

— Возможно, моя Хармиана — это мои впечатления о шекспировской.

— Так и должно быть, — мужчина охотно согласился с утверждением и запальчиво продолжал: — Читатель находится не за пределами авторского мира, он берёт функцию соавтора, поскольку без его восприятия мира попросту не существует.

— Кант говорил нечто подобное, — весело отозвалась я. — Мы познаём мир не таким, какой он есть на самом деле. Всё, что видим и слышим — личное представление о реальности.

— Расскажите о своей революции, — задорный голос Татьяны обратился к Рюхину. — Если Кант прав, моя революция будет отличаться от вашей.

— Превосходная идея! — воскликнул поэт. — Проведём эксперимент. Греки считали, истина рождается в спорах, а мы найдём её здесь, с добрым хмелем и свиными рёбрышками.

— Так считал Сократ, не надо впутывать других греков. Они известные любители вина, — отвечала я, поднимая бокал: последний тезис не отразили никакими опровержениями. А через полчаса взаимных подначиваний, обсуждения новостей и планов открылась картина, которую, вероятно, партнёры ещё не осмыслили. Татьяна хохотала, прислонив ладони к губам, пока Александр делился наблюдениями за чем-то, что ускользало от моего внимания, и казался достаточно взволнованным. После бокала шипучего обнаружить, что девушка, эмоциональная, скромная, идеально попадала в пазлы мозаики, где располагался он, чуткий и мягкосердечный, было сродни удару молнии. Ей не приходилось доказывать свою привлекательность, гнаться за идеалами, чтобы заслужить признательность, актриса просто нравилась Рюхину, беспричинно, без нагромождения всяких отвлекающих от неё самой вещей — от пёстрого платья до связей по работе, — что ценили другие мужчины, которые бежали потом за более выгодной партией. «Чудны дела твои, Господи», — обронила я под нос и, прикончив шампанское, решила навестить бармена, а заодно не мешать страждущим.

Почему-то хотелось, прильнув к твёрдому плечу Воланда, смеяться над превратностями судьбы. Он бы подул в шею и упомянул парадоксы. Алкоголь вытаскивал наружу запретное и неозвученное из-за страха перед коварством, и обида, что Воланд свободно покинул рамки моего собственного бытия, снедала наравне с любопытством и щемящей тоской. Дьявола подобное, конечно, не мучило, это удел людей — страдать и упиваться страданиями, чтобы заполнять душевную пустоту.

— Добрый вечер, — тяжёлый голос выдернул из созерцания перечня напитков в меню и круглого лица бармена. Возле стойки в торжественно чёрном костюме очутился не кто иной как Майгель с хронически суровым выражением глаз за очками.

— Вы меня преследуете? — изумлённо спросила, быстро осматривая помещение. Комиссар невозмутимо отнёсся к молчаливым риторическим вопросам вроде «Какого чёрта понадобилось в кабаке?» и «Неужели опять?»

— Вижу, празднуете, — лаконично изрёк.

— Так премьера же. Сегодня всё можно, — с нахальной улыбкой я ткнула пальцем в иллюстрацию глинтвейна в журнале, намереваясь постичь прелесть лиходеевского состояния и, если повезёт, вызвать Воланда.

— Пару часов назад я говорил с директором Варьете. Убеждал, что ваш талант нужен стране, — ввернул энкавэдэшник, наслаждаясь замешательством.

— Он недоволен импровизацией?

— Рудской активно хлопотал, чтобы мисс Уилсон устроилась в театр. Как думаете, Павел Иванович сильно обрадовался, когда вы опрокинули его протеже на уровень бездарности? — медленный смакующий тон убил настроение напрочь. Адреналин выжег из крови токсины, мозговой механизм дал ход, и я догадалась, почему Ирма изъявила желание победеседовать. Её удивило, почему гроза НКВД, бич интеллигенции защищал актрису.

— Полагаю, нет, — кивнула Майгелю. — Знаете, не стоило беспокоиться. Завтра я бы сама поговорила с Рудским.

Комиссар быстренько изучил меню и заказал виски.

— Вам не нравится Ирма Уилсон? — рискнула полюбопытствовать.

— Эта женщина не та, за кого себя выдаёт, — ответил нарком, а обратив внимание на поведение бармена, который подобрался ближе, мягко взял за локоть и утянул к столику. Усадил, как джентльмен, распорядился насчёт закуски: явно хитрил, усыплял бдительность. Рюхин с Татьяной вообще пропажу не заметили, хихикали там в углу: меня могли уже на Лубянку везти, пока они о революции дискутировали и о философии.

— Ладно, вы ведь не ужинать пришли. Всё плохо?

— Есть подозрение, американка готовит террористический акт, — огорошил Майгель и, пока боролась с потрясением, закинул удочку. — Магистр что-нибудь о ней рассказывал?

— Магистр? — я не сразу сообразила, кого энкавэдэшник подразумевал под «магистром», как-то позабыла об альтер-эго Воланда. — Опять вы за старое!

Тот принял скучающий вид, мол, мы в это играли раньше, хватит.

— Ну, она ведьма, — неловко пожала плечами. Отрицать матёрый атеист ничего не стал.

— На собраниях Ирмы Уилсон участвуют научные деятели, профессура, композиторы, представители полусвета. Просвещённая публика.

— Просвещённая в какой теме?

Официант вовремя вклинился с янтарным виски и горячим глинтвейном, правда, пустым, без гвоздики и апельсина.

— Вы задаёте правильные вопросы, — Борис Петрович от странного диалога получал удовольствие. — Уже навещали господина Бенгальского?

— Хотела его проведать. Понятия не имею, чем бедолага занимался в ордене, если вас это интересует.

— Мы и так знаем чем. Бенгальские состояли в оккультной группировке, они и артисты из других театров Москвы и Ленинграда, — мужчина одарил скользкой улыбкой. — Людям нравится мистика.

Оставалось загадкой, как, взаимодействуя с масонской ложей, он укоренился в материализме.

— Голова Жоржа недостаточно мистическая?

Внезапно из груди наркома вырвался смех, дикий, ненормальный для его состояния. По спине пробежала дрожь. Точно кролик, я завороженно наблюдала за эмоциональным взрывом того, кто являлся глыбой, неприступной гранитной стеной, воплощением самоконтроля. В этом чудилось что-то первобытное, жестокое, скверное.

— В основе всего, что человек принимает за материю, лежит чистое сознание. А сознание влияет на реальность крайне удивительным образом, — Майгель пригубил виски и пустился в любезные объяснения. — Прямо сейчас мифологическая картина претерпевает глобальные изменения. Мы больше не живём в замкнутом пространстве между землёй и небом, как наши родители в начале века, когда не совершалось открытий в области астрономии, физики, психологии. Почитайте о теории относительности Эйнштейна: какие споры она породила! Мир не таков, каким был для сотен, тысяч поколений предков. И естественно, есть силы, которые пытаются подогнать старые мифы под новые правила.

— Изобразить Христа сверхчеловеком, например, — пробурчала я, недовольная покровительственным тоном и умилённостью, с какой он взирал поверх блестящих стёкол очков.

— Признать Магомеда ещё одним пророком, равным Христу, объединить обе религии в продукт гуманизма, — восторженно подхватил комиссар. — Я скажу это один раз, а вы сохраните в тайне. Марксизм целиком и полностью списывали с иудаизма. Того, кто разобрал программу на части, сослали строить Беломорско-Балтийский канал, ибо люди должны быть слепы и покорны, а не умны. Две тысячи лет назад зловещего Яхве превратили в любящего Отца, покровителя рабов: именно рабы составляли большую часть населения планеты. Так распространилось христианство. Сейчас из Бога лепят нечто совсем другое.

— Ну, Иисус не считал Яхве Отцом. Насколько я помню, бога Ветхого Завета в Евангелии прозвали «человекоубийцей» и «отцом лжи», — я возражала из чистого упрямства, памятуя вдобавок, как забавлял Воланда обман с золотым тельцом. — А ещё Христос сказал: «По плодам узнаете их». Иисус, Магомед, Будда, Заратустра важны не за то, кем были, а за деяния. Божественными они стали за слова, поступки, смелость. Они не будут пережитком прошлого, пока человек существо моральное. А в глубине души все хотят стать лучше.

— Не все, — отозвался энкавэдэшник с мнимой скорбью по благородным порывам. — Некоторые под «лучшим» понимают власть и силу.

Майгель, конечно, имел в виду Ирму и тех, кто состоял в ордене. Чтобы решиться на ритуал, влезть в чужое тело, стереть себя прежнего, необходимо обладать извращённым умом и чудовищной, воистину проклятой натурой. Мы, наконец, достигли причины, почему нарком находился здесь; спорить дальше, жонглируя словами, казалось глупо. И Борис Петрович тоже это почувствовал.

— Райт и Уилсон прямиком из Америки привезли любопытную книгу. С момента написания она неоднократно подвергалась редакторской правке, но, невзирая на изменения, вызвала широкий резонанс.

— Вам нужен экземпляр? — уточнила я со скепсисом. — Ладно, и о чём книга?

— Маг-мистификатор Алистер Кроули описал встречу с дьяволом в пасхальную неделю тысяча девятьсот четвёртого года.

«Пасха», — сверкнула мысль, и непристойное волнение от столь знакового совпадения смешалось с удивлением от того, как тонко в атеистическую панораму вклинивалась настоящая Тьма и как грубо разрезала холст.

— Вы же не верите в дьявола, — ухмыльнулась в ответ.

— Кроули принимал наркотики, — парировал Майгель. — Текст легко можно счесть фантазией, плодом больного воображения. Случай, как у вашего друга.

Мастера трогать не стоило: я бросила хмурый взгляд, намекая, что закончу полемику, если продолжит брызгать ядом.

— Однако, — тот уступил, возвращаясь к основной теме. — Однако никто не пошёл бы на жертвы ради пустых галлюцинаций, особенно элита. Богачи, политики, бизнесмены, банкиры… Нужно выяснить, какое сообщение Кроули получил от человека или существа, назвавшего себя Хором.

— Хором, — повторила со смутным ощущением тревоги и озадаченности.

— Это имя египетского бога, — нарком, метнув острый взгляд, с ехидцей произнёс: — Вы правы, я не верю в дьявола. Я собираю факты.

— Предлагаете влиться в компанию Ирмы?

— Приятно знать, что вы согласны сотрудничать.

— Мы не союзники, — предупредила возмущённым голосом. — Надо с этим разобраться из-за Андрея Булатова, он привязался к американке, и неизвестно, сколько моих знакомых у неё под каблуком. Если всё, что вы сказали, правда — про терроризм… Я не могу просто отбросить это.

— Как и всегда.

Беседа, хотя длилась недолго, вымотала до предела. Бар гудел, музыка, звон бокалов, мелькающие в свете ламп силуэты сливались в единый фон, и лицо Майгеля — живая декларация скрытого триумфа и снисходительности — преграждало путь в тёплое пространство беззаботности и эйфории. Он умел добиваться своего, манипулировал, я же не располагала опытом и часто была наивна, потому могла спасаться лишь бегством. Так и поступила: поднялась из-за столика и примкнула к старой команде. Рюхин вещал о футуризме, авангардизме и художественных выставках, Таня совсем расслабилась, а у меня кусок в горло не лез из-за всего, о чём сообщил энкавэдэшник. Место, где сидел, пустовало. Исчез.

Из фрагментов вырисовывался орнамент. Историю переписывали: закладывали идеи в фундамент, как раз когда человечество строило буквально всё с нуля — искусство, религию, модель мира — используя умы образованного меньшинства, не вписавшегося в государственную систему. И не важно, о какой системе шла речь, советской ли, германской, американской, — для международной организации границ не существовало.

— Что комиссар хотел? Есть проблемы? — поинтересовался Саша. Его лекция о «Чёрном квадрате» Малевича пролетела мимо ушей.

— Так, нервы трепал.

— По-моему, Майгель в неё тайно влюблён, — жарко нашептала подруга. Глинтвейн больно ужалил глотку, я поперхнулась и закашляла.

— Аккуратнее! — напугавшись, воскликнул поэт и постучал по спине.

— Возьми слова назад, — прохрипела Татьяне.

— Нет, это мнение коллектива, — блондинка широко улыбалась. — Многие заметили, он появляется в Варьете, именно когда у тебя репетиция. И кабаками не брезгует: всё ради запретной любви!

— Какой ужас. Нет. Нет, нет…

— Вообще-то между вами есть напряжение, — добавил Рюхин.

— Он мой заклятый враг! — подумав, что парочка просто издевалась, я с укором вымолвила: — Дураки…

Веселье кончилось на следующее утро, когда москвичи, во время завтрака или в дороге, открыли газеты и на полосе, посвящённой культурной жизни столицы, прочли рецензии о спектакле «Антоний и Клеопатра». Надо отметить, рецензиям верили безоговорочно, — не могли же начальники столь серьёзное дело поручить специалистам, не сведущим в театральном искусстве и литературе, — потому написанное становилось каноном сразу с момента публикации, а уж если кто брался оценку от критика оспаривать: ну что же, после драки кулаками не машут.

— Слушай, мне обидно, — Светлана дулась на кухне. — Ты должна была дать хотя бы один пригласительный.

— Извини, совсем замоталась, — ответила ей сиплым голосом и заглянула в холодильник, надеясь обнаружить там банку с огуречным рассолом. — Выступление на другой неделе, я достану билет.

— Нет, поздно. Боюсь, повтор не сравнится с оригиналом.

— Ты о чём?

Поверх аляповатой клеёнки на столе красовались жёлто-серые листы, и крупный заголовок на них «Хармиана и Антоний» послужили наилучшим объяснением гомерическому смеху соседки. Из сотни разбитых на колонки строк взгляд по отдельности выцепил: «На сцене не оказалось лишних», «Трансформация второстепенного персонажа рука об руку шла с мироощущением главного героя», «Клеопатра была от Марка Антония оторвана, её роль сводилась исключительно к наслаждению собой, что упростило образ до извращённой несуразности».

— Латунский в своём репертуаре, — отозвалась я, смакуя в голове ехидную фразу «извращённая несуразность», как если бы автор статьи интуитивно почувствовал в натуре Ирмы обманчивое и неестественное.

— Я бы продала душу, чтобы увидеть, как ты избивала Уилсон у всех на глазах. Нет, без шуток… Что ты устроила? Решила преподать мастер-класс звезде мирового уровня? Ещё и в день премьеры? — Света продолжала паясничать. — Бедная американочка! А что думает режиссёр?

— Понятия не имею.

— Ты отошла от плана, не согласовав изменения? — вскричала она возмущённо-восторженно.

— Майгель уже намекал на проблемы, — сообщила с тяжёлым вздохом, который по большей части относился к вопросу, как победить похмелье, нежели к грядущим неурядицам в Варьете. — Где чёртов рассол?

— В НКВД тоже интересуются постановкой?

— Скорее, интересуются мисс Уилсон. Она очень подозрительная.

— Не сомневаюсь, — скалилась Света. — На её месте я бы расцарапала тебе лицо.

— Кошмар. К счастью, она умная женщина и умеет держать удар.

О спектакле «Вперёд в будущее» забыли моментально, как только убрали декорации: не помогли ни рекламные вывески, ни отклики важных партийных лиц. С нынешним проектом творилась история совсем иная. Шоу хотели вывести за пределы кулис, темой публичного интереса обозначить любовные отношения Ирмы и Андрея: зритель бы следил за тем, как страсть Марка Антония обретает реальные черты, — а вместо романтики получили войну. Как ни странно, в войну верили охотнее. Тут и там возле театра ошивались журналисты, которые после пылких рецензий выковыривали детали скандала. Ажиотаж дирекцию в одинаковой степени радовал и беспокоил. Довольно быстро Варьете разделился на лагеря: поклонники Ирмы сочли моё выступление нечестным, противники радовались провалу актрисы, нашлись и разочарованные, кто польстился на новизну магнетизма и эротизма. Я не предполагала, что дерзкая выходка выльется в масштабное сражение, и боялась последствий. В первые дни откровенной и гнусной травли мисс Уилсон не появлялась в обществе, пока кругом вопрошали, чем оправдана чрезмерная благосклонность чиновников к живому олицетворению империализма и буржуазии. Создавалось впечатление, это теневые силы использовали мою работу как шанс превратить маленькую шекспировскую трагедию в политический конфликт, чтобы не просто похоронить репутацию, но разрушить жертву до основания, сжечь душу.

Можно искалечить душу, когда она есть.

Ирму не пугали пересуды и гнев толпы. Женщина выжидала удобный момент для атаки, давая время угомониться и, что важно, вычисляя сторонников и врагов. На милосердие надеяться не стоило. Я начинала догадываться, ведьма готовила изысканное, тщательно спланированное наказание, и что, конечно, с первым объектом для расправы определилась заранее.

Где-то в центре города меня выловил журналист, пока под ливнем пыталась добежать до булочной. Прежде чем успела вежливо отослать гражданина в пресс-службу Варьете, прозвучали гудки знакомого белого автомобиля. Из окна улыбалась холёная американка, а плечистый темноволосый водитель спешил распахнуть дверцу: отказ от приглашения официально подтвердил бы вражду с мисс Уилсон.

Она грамотно расставляла сети.

— Забирайтесь скорее, пока не слопали акулы, — сквозь шум дождя прорвался приветливый задорный голос.

Глуша протест и мысленно повторяя, что не ищу конфликтов, я села в салон.

— Спасибо, — сказала невольной сопернице. Пальто намокло, с волос стекало, ещё и потряхивало от холода. Актриса, наблюдая почти болезненное состояние, цинично прокомментировала:

— Какая жуткая погода. Будто кто-то важный умер. Ренат, дорогой, отвези нас в тот милый ресторан. Дамам нужно согреться и пообедать.

А обнаружив на моём лице удивление, припечатала:

— Не смотрите так. Что будете есть дома, кислые щи? Другое дело сёмга. Или ягнёнок, если не нравится рыба.

Она откуда-то знала, вчера мы со Светой готовили блюда из капусты и овощей с картошкой, и деликатно продемонстрировала, как близко разместила орудия для штурма. Ужасно не хватало Бенгальской: покойная умела отвечать на скрытую агрессию.

— Щи полезны для здоровья и очень питательны.

— Редкий человек не стыдится своей бедности, — она вмиг утратила фривольность и внимательно взирала на растрёпанный неопрятный вид, точно вдруг поняла разницу в нашем социальном уровне. Любопытно, поразила бы её мечта вернуться в подвал с печкой и книгами вместо того, чтобы обзавестись каменным замком? Или поехать в Белоруссию, а не во Францию?

— Думаю, какой-нибудь миллионер сочтёт бедной вас, Ирма. Остановите, пожалуйста, машину. У меня нет аппетита, извините.

Шофёр не реагировал, автомобиль всё так же рассекал по лужам, преодолевая туман и мощные струи воды. Повисло грубое молчание. А затем:

— Скажите, чем вас покорил Теодор Воланд?

На сей раз эмоции спрятать не вышло. Ведьма вкушала острую смесь испуга, настороженности и недоумения.

— О, здесь нет лишних ушей, — шатенка осклабилась. — Ренат немой от рождения, поэтому говорите смело. Я слышала, вы девушка немецкого предпринимателя. Или профессора? О герр Воланде подозрительно мало информации.

«Вот оно», — в лабиринтах разума били барабаны, опять и опять ритмично повторяя: «Вот оно, вот оно»: таинственное невообразимое оно знаменовало причину, почему Ирма спустя столько дней покинула уединение и совершила первый бросок.

— И кто же из нас интересен вам?

— Люблю сложных людей с потрясающей биографией, — Уилсон не сдавалась.

— Тогда поговорите с самим герр Воландом.

— Если бы его можно было найти.

— Можно, достаточно иметь желание.

Столкнувшись с упрямством и вызовом, ведьма изворачивалась аки змея на сковороде.

— Ваш приятель Константин Голубев считает этого немца опасным. И Андрей с ним согласен, — Ирма применила последнее, самое жестокое средство сломить сопротивление. — А учитывая, как обстоят дела, вам грозит шаткое положение. Слава вещь преходящая, завтра никто не вспомнит маленькую талантливую актрису.

— Для чего вы это говорите?

— Хочу предупредить. Андрей так много болтал о коллегах, его стоило бы повесить за предательство, — женщина сделала паузу, жадно выхватывая выражение боли, и закончила с садистским удовольствием: — Как Иуду.

Реальность сжималась до пульсации в груди, до сверкающих карих глаз напротив. Мы с Булатовым начинали, не имея полезных связей в верхах, держались вместе, испытали и безденежье, и потери, и сладкий триумф. Мой партнёр, мой Фердинанд затыкал рот каждому, кто тараном лез в личную жизнь, — я верила, что изучила его за два года достаточно хорошо, привязалась, пусть и не так крепко, как к Мастеру, доверяла во многих вещах, особенно что затрагивало цензуру. И почему отказался от Тани в пользу роскошной американки, не сильно тревожило: я сама увлеклась личностью Князя, который не был похож ни на одного мужчину, — предпочтение Андрея казалось обоснованным и предсказуемым. Предсказуемость крылась в обвинениях. Ирма употребила юношескую влюблённость, неопытность и наивность, словно ингредиенты для варки ядовитого зелья, собираясь из обиды и страха вылепить гомункула для своей мести. Манипулировать ей удавалось куда лучше, чем играть Клеопатру.

— Знакомство с герр Воландом общеизвестный факт. А что касается Андрея, он всегда был и будет моим другом, — я прибегла к остаткам терпения, желая стереть с густо напомаженных губ мерзкую фальшивую улыбку. И она выцветала: спадшую с лица живость заменила непроницаемая восковая маска. Автомобиль замер на светофоре, и пока Ирма соображала чем ответить, я выскочила наружу, громко хлопая дверью.

Сразу обдало ветром и дождём. Стихия несла освобождение.

Природа очищала московские улицы. А мне после тяжёлой схватки убежище не требовалось. Горькие чувства не исчезли полностью, но по крайней мере не ослепляли: свернулись комком глубоко внутри. Мышцы расслаблялись, омытые волнами облегчения. За это тоже пришлось платить, равно как за сиюминутную победу на сцене. Простуда не заставила долго ждать: дрожь пронизывала тело даже после горячего душа, и я, напившись чаю, улеглась под двумя одеялами, намереваясь проспать до Апокалипсиса. Валялась, к сожалению, до полуночи, режущая сухость в горле и телефонный звонок вытащили из блаженного забытья. Соседи вставать не торопились: назревал вопрос, приходил ли кто домой или всем выпали ночные смены. Повезло мне мучиться в одиночестве. До кухни добиралась впотьмах, — трубка надрывно звенела в коридоре, — наглоталась воды, лениво поразмышляла, есть ли смысл прикидываться ветошью, но затем любопытство взяло верх.

— Алло.

— О, Даш, отлично! Я боялась, тебя нет, — тараторил голос Светланы. — Тут такое дело, короче, ты должна подъехать сейчас к больнице. Слышишь? Это срочно.

— К больнице, — повторила хрипло.

— Ну да, где я работаю.

— Случилось что-то?

— Трудно объяснить, — прозвучало вместо ожидаемых «здесь помирает знакомый» или «коллега получил увечья».

— Свет, у меня температура, я на ногах не стою. Давай завтра?

— Я ведь никогда не просила, верно? — произнесла девушка без намёка на юмор. — Если бы могла отложить проблему, обратилась бы завтра, но это… Тебе просто нужно здесь быть.

— Ладно.

«Друзья быстрее заклятых врагов загонят в могилу», — свербело в усталом уме, когда ополаскивалась и надевала свежее бельё и платье, поскольку всё, что носила днём, отправилось в стирку. От табака почему-то отвращало, и папироса вернулась в портсигар. Но хотя бы распогодилось, ветра прогнали ливневые тучи. Я грустила и завидовала людям, которые за жёлтыми окнами наверху ужинали с семьёй и читали книги в тёплых постелях, а не искали приключения, не готовились прятать труп или совершать другие странности, чтобы помочь ближнему.

Позже выяснилось что к чему. С начала осени поступали пациенты с жалобами на нападение в тёмное время суток, но вместо ссадин и побоев предъявляли распухшую оцарапанную шею. Врачи отпускали шутки о диких любовницах, выписывали мазь для дезинфекции и больше с пострадавшими не встречались. А те не спешили идти в милицию с кровавыми следами над ключицей и смутными воспоминаниями о глухих переулках Москвы. И простому народу, и органам власти хватило истерии вокруг гипнотизёра и чёрной магии: с энкавэдэшниками лишний раз связываться не хотелось, в свою очередь служители закона не обрадовались бы вампирам. Так оно и продолжалось, пока однажды к Светлане в больницу не приполз её школьный учитель физики — прагматик, скептик, атеист — и не поведал, что с ним творятся невообразимые вещи, среди которых самое понятное — это периодическая потеря памяти, а воистину ужасное — жажда сырого мяса и неприятие нормальной еды. Несколько дней он, кривясь от отвращения, питался картофельным пюре и котлетами под зорким наблюдением доброй медсестры, половину проглоченного выплёвывал в унитаз, а потом сдался. Ночью Света нашла физика в отделении патологоанатомии и сразу заперла там, увидав, как мужчина обгладывал мертвечину.

— Дерьмо, — сказала я, обнаруживая через щель кого-то, сидящего на потолке. Оно не заметило вторжения. Облизывалось, чмокало и светило глазами. Мы забаррикадировали вход и поднялись на этаж выше.

— Если сообщу руководству, не поверят, а когда утром припрётся хирург, будут жертвы. Монстр либо сбежит, прикончив персонал, либо его поймают, а с нами что сделают, страшно подумать, — рассуждала девушка. — Твоего дружка за Иисуса Христа сослали. Интересно, сколько дадут за вампира? Нет, вру, не интересно!

— Он гуль, — выдохнула в ответ, устаиваясь на скамье. В голове возникала обрывочная информация из мифологии.

— Какая к чёрту разница?! — возмущённо прошипела Света.

— И правда, — кивнула, с опаской глядя то на мигающую лампочку, которая угрожала оставить во тьме, то на взбудораженную соседку. — Надо что-то решать.

— Позвони немцу.

Предложение застигло врасплох.

— Не глупи. Твой немец раздевал барышень в Варьете и фокусничал с валютой, — блондинка опустилась на колени и схватила горячие ладони. — Знаю, это был он. И в посольстве усыпил целую толпу. Не отрицай, пожалуйста, только не теперь!

— Он.

Свету трясло: прежние убеждения теряли почву, границы привычного маленького мира размывались, в вереницу изученного и простого скользкой змеёй внедрялось всё разрушительное и сверхъестественное. Удивляло, как скоро человек приспосабливался к новым обстоятельствам, шёл на уступки и допускал возможности, которые в личном плане не имели шанса на существование до того, как катастрофа не уничтожила фундамент самого этого плана. Когда-то и я переживала трансформацию. Нынешнюю ситуацию усугубляли два фактора: желание спасти пациента и беспомощность. Девушка сморгнула слёзы. «Я ведь, получается, лгала. Лгала, что вылечу, помогу», — нашептала в кулак, потёрла лоб, разглаживая морщинку, и, напористо уставившись в лицо, выпалила: «Звони. Пусть исправляет, что натворил».

Аппарат находился в регистратуре, другой такой же — в кабинете главврача клиники, куда мы не попали бы, не привлекая к делу охранников. Я по памяти накрутила на барабан цифры под знаком «W» с визитной карточки, гадая, располагался ли телефон Воланда на Садовой. Потому что если устройство связи бросили в квартире, когда переселялись в подмосковное захолустье, с пожирателем плоти грозило возникнуть больше сложностей.

— Слушаю, — донёсся тяжёлый мужской голос. Он отличался от пронзительного тембра Фагота и не обладал раскатистостью и мощью языка дьявола.

— Азазелло?

— Ну, — тот был поразительно краток.

— Простите за беспокойство, — прибегла к вежливости и замялась: рядом хмурилась Света, жестами обещая убить за лишние расшаркивания, хотя обращаться к демону ада без почтительности я рисковать не хотела. На той стороне линии не поторапливали.

— В общем, нас две девочки без оружия, а внизу вампир или гуль, — пробурчала чуть ли не скороговоркой. — Уже кое-кого съел.

Подруга вытаращилась, а я накрыла ладонью веки, ругая свою болезнь. Дипломатичные предложения измученный разум формулировать отказывался.

— Не высовывайтесь. Сейчас буду.

Тишину сменили гудки. Затем коридоры окутала вязкая тишина. Соседка не успела ничего спросить: одна из ламп замерцала, издала треск и погасла, вынуждая напряжённо глазеть в коридор, который медленно погружался в полумрак. Холод усилился, проникая сквозь шерстяное пальто и платье. Мы обе ощущали чужое присутствие, — оно выражалось в полной изоляции, загустевшем воздухе, сбое в электросети и искажённых тенях на стенах. Пальцы Светланы впились в локоть, когда крупный силуэт двинулся в нашем направлении, а через секунду из-за поворота вышел мужчина с рыжими волосами. Азазелло предстал в классическом, довольно дорогом костюме, ярком полосатом галстуке и лакированных туфлях, словно покинул торжественное мероприятие, но, невзирая на безупречный вид, всё равно удостоился испуганного: «Мамочки!»

— Да, — изрёк демон и прищурился, обозревая скромную компанию, после чего резко повернул голову, учуяв неладное, и через плечо бросил:

— Не ходить за мной.

Массивная коренастая фигура растворилась в темноте клиники.

Света обнимала отчаянно и с надеждой, что не отправлюсь следом, не брошу в неизвестности, как тогда в посольстве. Но меня тянуло вперёд, за Азазелло, осколком запретного и фантастического. Из-за температуры мысли путались. Мольба начинала раздражать: разве я недостаточно старалась, не рисковала здоровьем и тайной разоблачения из-за её ошибки? «Пожалуйста!» — восклицала она, прикладывая к пламенеющим щекам руки, и через мгновение злость, негодование отпрянули, сознание выстроилось в единую конструкцию. Я прислонилась к подруге и, уткнув нос в изгиб шеи, задалась вопросом, было ли это влиянием нечистого духа, почему зачатки эмоций, почерпнутые из закромов, многократно возросли с его появлением. «Ты в безопасности», — известила плачущую. — «Ступай к охранникам, попроси чаю, а лучше коньяка».

— Он же сказал… — простонала Светлана, когда я высвободилась из тисков и стремглав ринулась в чёрное пространство коридора. Лампочки за спиной включались, шорох чужих шагов развеял гробовое беззвучие, — чем дальше уходила, тем разительнее становился контраст между нормальностью и местом, где царило потустороннее. Когда преодолела лестничный пролёт, биения жизни, оставленного позади, уже не улавливала, путь к патологоанатомии заполнял вакуум. Я на собственной шкуре ощутила странное состояние безвременья, которое, впрочем, длилось недолго: из морга раздались визги и мерзотное рычание. Дыхание испарялось сизым облаком. Задержавшись ненамного у порога, толкнула дверь и украдкой проникла в хранилище. Среди кушеток, и пустых и нет, взгляд сразу вонзился в Азазелло, — тот возвышался над голым изломанным телом. Слева на столике с инструментами находилась грязная голова. Сам демон мял влажный багровый предмет, хлюпающий в кожаной перчатке — сердце вампира. Желудок скрутило в тугой узел, и я согнулась пополам, чувствуя горькую слизь в горле. Превозмогая тошноту и слабость, вытерла рот и вновь посмотрела на убийцу.

— Он был учителем физики, — хрипло сообщила невозмутимому Азазелло, пытаясь донести, что жертва имела большое значение, пока не заразилась. — Процесс необратимый, да? Что насчёт других? Этот мужчина не единственный, кого укусили.

— Природа рассудит, — отрезал демон, не заинтересованный ни в личности поверженного, ни в его заслугах, а после сердито изрёк: — Проклятый Варенуха!

Имя администратора Варьете, исчезнувшего аккурат после сеанса магии, обострило внимание. Вспомнилось, как описывал Мастер в черновиках его стычку со свитой Воланда, а ещё помешательство финдиректора, арестованного в Ленинграде. Меня осенило, что за происшествиями стоял Иван Савельевич, если Азазелло резко заговорил о нём, но не отважилась узнать подробности. В глазах губителя застыла ледяная бездна, пустое бесстрастное выражение.

— Мессиру вы об этом не расскажете.

Предупреждение изумляло не меньше, чем страшило. Где-то на периферии разума сверкнула догадка, что мы одни здесь, и что, несомненно, в будущем распоряжение исполню, поскольку ни бороться с колоссальной силой, ни защищаться от её ярости не могла. Оцепенение вперемешку с покорностью откатилось волнами, стоило созреть другой мысли, категоричной и непоколебимой: я не собиралась лгать Воланду.

— Серьёзно? — фыркнула, наблюдая за бледным недовольным оппонентом, который, похоже, забыл, насколько велики способности его хозяина.

— Просто молчите о том, что случилось, этого достаточно, — прошипел демон, но не пожелал объяснить, почему вампиров следовало вычеркнуть из программы.

— А когда мессир спросит, кто звонил? — воззвала к элементарной рациональности. — Наверняка ведь спросит.

— Бегемот прав, вы очень хитрая, — без нарочитой враждебности поделился он замечанием, и в ответ я легонько усмехнулась:

— Ну ничего себе. С каких пор очевидное принимают за хитрость?

В полемику Азазелло не вступил. Быстро оценил обстановку, — осквернённый труп обещал довести работников до истерики, — снял перчатки, поправил твидовый пиджак и твёрдой размашистой походкой двинулся отсюда прочь. Изувеченное лицо гуля с разрезами в уголках губ продолжало пялиться. Потирая плечи из-за жуткой картины и недомогания, я поспешила за собеседником. Тот сбавил скорость, только чтобы уточнить:

— С вашей девочкой не возникнет проблем?

— Со Светой? Вряд ли. Если смирилась с вампирами и котами-шпионами, остальное придёт само.

Демон потратил пару лишних мгновений, убеждаясь в искренности признания, после чего устремился дальше по коридору, таким образом заканчивая свидание и отсекая от всего, что принадлежало Воланду. К утомлению прибавилась грусть: мостик вот-вот пропал бы в реке, разделяющей скучную бытовую жизнь и инородную реальность. Я намеревалась занять палату, наглотаться лекарств и вздремнуть, как вдруг Азазелло замер, словно его сверху ударило, и гнусаво вымолвил:

— Мессир сейчас очень занят. В Москву прибудет с первыми лучами. Подождёте здесь или на Садовой? Только решайтесь быстрее!

— На Садовой, — поражённо выдохнула.

Внутренности затопила радость и сладкое предвкушение чего-то важного. Мы пересекли парковочную зону и безлюдные улицы, миновали достопримечательности, старинные особняки и непритязательные коммунальные дома, как если бы все они находились близко друг к другу, в одном районе, а не городе. В дороге рыжеволосый демон часто проверял, не потеряла ли энтузиазм, не отстала ли. У 302-бис галантно распахнул дверь шестого подъезда и, точно так же пропуская в квартиру, натянул маску вежливости.

— Располагайтесь, — коротко повелел, когда оказались в знакомой гостиной. Тусклое сияние фонаря выхватывало очертания антикварной мебели, лепнины и каменного портала камина. Я стянула пальто и приникла к бархатным шторам: соглядатаев в подворотне не наблюдалось.

— Благодарю, — улыбнулась мужчине. — В соседних квартирах услышат голоса?

— Только если проявят интерес, — скупо отвечал Азазелло и жестом разжёг свёрток с дровами. На сухих поленьях заиграло буйное пламя. Вместе с разливающимся теплом оно подарило возможность найти интимную часть комнаты, дубовую кровать за ширмой. Я перебралась к столику с шахматами, пытаясь абстрагироваться от мыслей, пользовался ли Воланд спальней, и обнаружила, что фигуры раскиданы по доске, а белые король с ферзём вовсе покоились на полу.

— Вы не возвращались сюда с тех пор, как переехали?

— Мессиру не нравится, когда его отвлекают по пустякам, — хищник сосредоточенно взирал из стратегически выгодной позиции, не освещённой огнём. Он не хотел щадить, как Фагот, не морочил голову и не пускал пыль в глаза.

— Шпилька в мою сторону? — попробовала отшутиться. — Я бы не стала навязываться без веской причины.

— Если уверены, что причина веская, тогда конечно, — проворчал издевательским тоном.

— Вы и сами всё знаете, — я порывалась рассказать об Ирме Уилсон, таинственных встречах с московской интеллигенцией, о Майгеле, готовящемся террористическом акте, книге какого-то оккультиста, но Азазелло внезапно возразил:

— Разумеется. Мы никогда не путаем повод и причину.

Выстрел — и в яблочко. С безнадёжностью одолевало ужасающее понимание, что он разоружил, напрочь смёл защитные механизмы, сломал броню и указал на чувства, которые любой бы обозвал крамольными, греховными, богопротивными, и которые я хранила под замком исключительно из уважения к тому, кто это смятение породил, а не потому что считала неправильным испытывать к Воланду нечто более глубокое, чем восхищение и вожделение. Мне не нравилось, как такие вещи оценивал посторонний, вменяя вину, насмехаясь, будто имел право на долю, на крохотную их составляющую, и с сожалением оглядела богатый интерьер гостиной.

— К чёрту, я еду домой! — бросила мрачной фигуре и направилась в прихожую. Однако Азазелло вскричал с суровым рычанием:

— Стойте!

Дверь громко захлопнулась, отчего задребезжали стеклянные фужеры в шкафу.

— Он хочет, чтобы вы были здесь, — сообщил демон многозначительно, а подметив, как в панике обнимаю себя руками и отшатываюсь, добавил: — Прекратите трястись!

— Не могу. Вы большой, мощный и явно недовольны, — тихо пробормотала, наблюдая угрюмое разбойничье лицо напротив.

— Женщины! — шипел тот с нотками досады. — Скажите на милость, что Бегемоту понадобилось в Европе? Лучше бы вас развлекал!

— Знаете, вообще-то хорошо, что Бегемота нет. Он собирался меня похитить и спрятать, — словив пронзительный взгляд мужчины, кивнула: — Это правда.

— Безумец, — выдавил Азазелло сквозь зубы, крякнул, потешаясь над затеей соратника, и только потом нацелил внимание на озноб, ломоту и подташнивание, неприятности, с которыми до сих пор справлялась.

— Нет, так никуда не годится, всё же налью вам настойку. Гелла много разного припасла. Без церемоний, садитесь ближе к огню! — приказал, толкая ногой кресло, и удалился в широкую тень, словно в проём между комнатами. Изнурённая, растерянная, снедаемая болезнью, я подчинилась, не находя внутренних резервов ни для спора, ни для осмысления сегодняшних событий. Веки слипались. Мерный шелест в камине убаюкивал не хуже колыбельной. Сон окутывал сладким ощущением безмятежности. Я проваливалась в него, словно в яму без дна. Гнетущая тяжесть, внутренний холод, пробирающая до костей дрожь отступали перед силой забвения и покоя. Не сказать, сколько прошло времени, прежде чем крепкие чужие руки выловили из глубины омута, а следом навестила странная невесомость. Не хотелось ни протестовать, ни покидать убежище, тем более когда одеяло образовало вокруг тела кокон.

«Мне нужен воздух», — накатило спустя целую вечность. Сознание медленно выбиралось из свинцовых оков беспамятства. Предметы перед глазами расплывались. Жара стала невыносимой. Танцующие на стене силуэты внушали иллюзию ада: чудилось, что вот так без предупреждения меня всё же уволокли вниз, к раскалённым печам и котлам. Ткань липла к распаренной коже. К сухим губам прислонили металлическую чашу, и я, спасаясь от духоты, жадно принялась глотать, полагая, что там вода, но рот наполнила густая жидность с ядрёным травянистым вкусом — смесь растительного сока и кислых ягод. Удивление было столь велико, что от сна удалось высвободиться. Сверху смотрел Воланд.

— Пейте. Вас мучает обычная простуда, а как известно, коварство кроется в простоте, — низкий голос обволакивал.

— Вы вернулись, — нашептала в ответ.

— Я много путешествую. На самом деле расстояние не разделяет меня с вами, поэтому о возвращении говорить не совсем верно.

Отвар принёс приятное чувство насыщения. Сквозь туман мыслей пробивался глупый вопрос, какого цвета костюм профессора: промежуточное звено между серым и фиолетовым вызывало ассоциацию с брусникой. Дьявол, как всегда, отличался изысканным вкусом. Комната плавно раскачивалась, подобно кораблю в море; в блёклых рассеянных лучах Воланд уверенно расхаживал в высоких сапогах с заправленными в них брюках. Долго удерживать внимание не получилось, болезнь затянула обратно в дрёму. Но позднее опять охватил приступ, я завозилась, откинула одеяло и скрутила подол, давая ногам дышать. Казалось, в этой постели сгорю заживо. Профессор, на сей раз без пиджака, прижал ладонь ко лбу, затем безмолвно, никак не комментируя происходящее, расстегнул маленькие пуговицы и ловко спустил платье с плеч, оставив распятой в одном белье. Наши взгляды встретились: бескомпромиссность соприкоснулась со смирением, пониманием и принятием грядущего. Воланд снял тонкую намокшую комбинацию, аккуратно избавил от лифа и оголил нежные тазовые кости: он как будто распаковывал товар, действуя чётко и бережно. Даже закоренелая блюстительница нравов не нашла бы в его манёврах ничего оскорбительного. Откуда ни возьмись появилась деревянная плошка, до краёв заполненная водой с плавающими цветочными лепестками. Я непроизвольно дёрнулась, когда влажная ткань заскользила по обнажённому телу, и, воззрившись на спокойное мужское лицо, очарованно замерла. Украшенная перстнем рука медленно обтирала шею и хрупкие ключицы, смачивала ложбинку груди, с почтительной осторожностью обводила каждый холм, даря прохладу укромным уязвимым местам. Марлевая салфетка погружалась в пиалу, напитывалась и вновь льнула к животу, округлостям и впадине на горле, направляемая то вверх, то вниз. Воланд не останавливался, огладил внутреннюю часть бёдер и достиг коленей. Парадоксально — в этом не было грубого вожделения, какое могла в такой ситуации ожидать женщина. Воспалённый разум видел умелого гончара, который лепил из глины кувшин, — дьявол обращался со мной, точно с сосудом, нуждающимся в особом уходе. К утомлению от пекла присовокупилось нечто иное, откликнувшееся напряжением в паховой области — колючее желание с оттенком стыда. Я беспомощно вцепилась в простынь, чтобы не выдать реакции, не сомкнуть ноги, подтвердив тем самым влечение. Температура повысилась: болезнь, сдобренная вожделением, превращалась в пытку. На лихорадочном румянце Воланд вырисовывал символы, используя лишь ткань, не свои пальцы, и так обозначал грань дозволенного, благопристойного: жертве надлежало пасть по собственному выбору, попросив о малости — дотронуться до средоточия наслаждения и приласкать. Несомненно, он знал, как плоть изнемогала от невинных, совершенно безопасных манипуляций, наверняка ощущал запах волнения и ждал, ждал с азартом охотника. Сквозь ресницы я наблюдала дерзкую порочную одержимость игрока и думала об одном: никто в мире не заинтересован во мне настолько, как это поразительное непостижимое существо, и после его исчезновения из Москвы, по прошествии десятка, сотни лет другой мужчина не заполучит глубоких ярких переживаний, какие предназначались Воланду.

— Я влюблена в вас, — сообщила тихим голосом.

Профессор задержал ладонь над подрагивающим от холодной воды чревом, где пряталась мятежная душа. Склонил набок голову.

— Это моя ответственность, — произнёс спустя бесконечно долгую минуту.

Я улыбнулась загадочности.

— Обычно говорят не так.

— И откуда же вам знать, как говорят обычно? — рассерженно и глумливо отозвался консультант, чем резко погасил задор. Девичья наивность, неопытность выливались в позорное невежество, в которое, словно щенка, он безжалостно ткнул носом.

— Вы получаете удовольствие? Когда причиняете боль? — пробормотала с лёгкой обидой.

— Разве вам больно, Mein Schatz? — собеседник скривил рот в ухмылке. Оба глаза, насыщенный Тьмой и зелёный с золотыми искрами, прикололи к смятой постели.

— Только дьявол догадался бы истязать заботой. Вы невозможны.

— А вы упрямы, — Воланд подался ближе к пылающему лицу и вмиг ошпарил дыханием, вынудив зажмуриться. — Боль сопровождает рождение, страсть, смерть и всегда — любовь. Помните, даже обожаемый вами Назаретянин не испытывал Бога Отца. Хотя имел все права потребовать доказательств Его любви.

Глава 21

На рассвете я отдавала себе отчёт в двух вещах: в комнате царила ласковая, благоприятная свежесть, а разум, несмотря на то что мысль работала чётко, был погружен в какую-то ненормальную летаргию. Апатия не усугубляла серьёзности положения, но и не приносила облегчения. Обычно внимание сосредотачивалось на потоках звуков за дверью: топоту в коридорах коммуналки, грохоту кастрюль, спорах и детскому нытью, — оттого непривычной казалась тишина в доме на Садовой, где проснулась совершенно нагой, растрёпанной, а лучше сказать — выпавшей из графика жизни. Опять же, кто-то другой воскликнул бы: «Катастрофа!» или, всплеснув руками, упрашивал бы о спасении души, однако слабость, утомление не позволили сделать ничего из этого. Страшный суд не наступил, мир не обрушился, и всё выглядело на удивление правильным. Смущало только собственное голое тело в хозяйской постели. Рядом на стуле ожидал пеньюар из тончайшей ткани с кружевом по краям. Гостиная пустовала, хотя о наличии жильцов предупреждал бордовый мужской халат и запах табака. Наверное, Азазелло опять курил. Медленно я добралась до уборной, испытывая острое желание смыть пот, прокрутила кран, и пока вода наполняла ванную, отыскала себя в зеркале. Бледная, почти прозрачная кожа придавала сходство с фарфоровыми куклами, только те были нарядными, с изысканными причёсками, а здесь взору предстали сбившиеся в беспорядочный кокон волосы да сухие губы. Болезнь выпила краски, эмоции, но не жизнь. Глубокий вдох отозвался в груди неприятным саднящим покалыванием. Пеньюар соскользнул с плеч. Я опустилась на дно, чувствуя, как напряжение растворялось в обжигающем жидком бархате, откинула назад голову, закрыла глаза, прижала мокрые ладони к лицу, спасаясь от тусклого света лампы, от проблем, которых реальность готовила для меня, и множества тревожных воспоминаний.

Спустя несколько минут — или вечности тишины — подняла веки и вдруг увидела Воланда. Будто пойманная в силки птичка, подскочила на месте, а обнаружив, что деваться некуда, соединила ноги и, скрестив руки, спряталась, как могла. Не то чтобы это имело смысл: дьявол в совершенстве знал укромные уголки человеческой плоти, и мои тоже, но стыдливость всё равно брала верх. Впрочем, ни испуг, ни девичья застенчивость не произвели на него впечатления. Невозмутимо, со спокойной уверенностью Воланд погрузил пальцы в воду, затем обмакнул их в вязкую текучую смесь, хранившуюся в золотистом флаконе, присел на край и принялся растирать пряди, уделяя внимание каждой. Он не говорил ни слова. Сквозь ресницы в сумерках комнаты удавалось различить перстни и блестящие булавки на лацканах рубашки, остальное ускользало от внимания, пока мужчина не покончил со странным, волнующим занятием. Воланд наклонился, одной кистью удерживая затылок, другой же коснулся лба. Намерение с головой окунуть меня в воду вызвало естественный, инстинктивный протест. Ногти вонзились в чужие плечи. Я по-прежнему не издавала ни звука, пытаясь прочесть ответы в глубоких омутах, но глаза напротив оставались бесстрастны. Тьма мертвела, замораживала потоки энергии, когда хотела утаить правду — или утвердилась в своём решении. Должно быть, дьявол и раньше открывался с этой стороны, — мысли путались, — но он впервые выступал палачом против меня, что потрясало до полного оглушения. А Воланд меж тем, крепко заключив добычу, наблюдал за душевными конвульсиями, за первобытным слепым страхом. Горло драло рваное дыхание, сердце пылало болью. Так не могло продолжаться долго: разум искал выход, волевое сознательное эго взлезало над животными импульсами. Я прекратила царапать одежду, мышцы постепенно расслаблялись. Мысль о том, что собственная жизнь с нервной дрожью, порывами, мышечным напряжением и пульсацией зависела от иного существа, богоподобного, слишком могущественного и необходимого, как огонь или солнце, внезапно перестала быть невыносимой. Почуяв перемену, дождавшись её, Воланд неторопливо, несказанно долго тянул голову ниже и ниже, пока вода не сомкнулась над носом. Я зажмурилась. Лёгкие сжались, сберегая кислород, — тяжёлая мужская ладонь всё ещё лежала на лбу, не дозволяя вынырнуть. И тогда пришлось взглянуть на него сквозь преграду, рискуя обжечь слизистую, лишь бы навсегда запечатлеть того, кому вверила себя, вверила целиком, не скрывая ни грубой природы плотских ощущений, ни природы интеллектуальной, бессмертной. Воланд надавил на затылок, вытащил на воздух, напоил глотком, а после вновь опустил, оглаживая волосы. И повторил третий раз.

Я больше не трогала локтями грудь, не стискивала колени. Беззащитно, с нотками возбуждения и интереса следила, как он смазывал шею и разминал хрупкие ключицы, будто заявлял права на полученное, не стремясь навредить, но и не доставляя наслаждения. Удостоверившись, что этого довольно, Воланд освободил из плена, внимательно осмотрел лицо, нежно провёл костяшками пальцев по скуле и, густым хрипловатым голосом сообщив: «Позавтракаем вместе», покинул ванную.

Я сидела в прострации, не в силах разгадать, что случилось минутами ранее. Суть ускользала, хотя опасные подозрения дразнили воображение. Вспенив губку, механически начала мыться и с пронзительной ясностью поняла, что округлости, бёдра, впадина на горле принадлежали отныне хозяину и ничего как прежде не будет. «Я влюблена в вас», — память воскресила признание, озаряя неизвестность, и ни внутренней борьбы, ни трусливого возражения это не повлекло. Воланд сделал ход. Заставил чувствовать себя вещью, глиняным сосудом, о котором заботятся, когда есть настроение. После купания, облачённая в ажурный просвечивающий халат, увидела за стеклом девушку с тёплым румянцем и большими глазами, бодрую и на удивление красивую.

Отринув суждения, вернулась в гостиную тихими шагами. Дубовый стол у окна декорировали блюдами: мясной и сырной нарезкой, булочками, омлетом с тушёными овощами, гроздьями винограда и элегантным чайником, — однако взгляд сразу прикипел к брюнету, который, вольготно устроившись в кресле, изучал какой-то предмет. Воланд аккуратно ощупывал многогранник, металлический додекаэдр с высеченными узорами, а заметив моё присутствие, моментально убрал артефакт, буквально растворяя в пространстве.

— Как ваши партии с Бегемотом? — вежливо спросила, отыскав на полу белые фигурки короля и ферзя.

— Его махинации повторяются. Может, к балу полнолуния наловчится, — вкрадчиво изрёк сатана, немигающе созерцая, как я осторожно пересекла комнату и заняла стул. С намёком на снисходительность налил в чашку травяной зеленоватый отвар, предлагая утолить жажду, которую вдруг почувствовала. Дневные лучи терялись в силуэте Воланда, попросту исчезая в его тени, и первое время я любовалась парадоксом, пока молчание не обрело нотки бестактности. Однако, разреши судьба выбирать, без сомнения предпочла бы немую уютную беседу, без того чтобы осквернять встречу комментариями о внешнем мире.

— Майгель отчаянно хочет с вами познакомиться, лишь поэтому я не арестована. Он даже спорил с директором Варьете. Сложно представить, как высоки ставки, если, конечно, это считать игрой.

— А какой куш надеетесь урвать вы, Дарья Алексеевна?

— Сохранить жизни. Раз уж речь зашла о террористическом акте.

Вскрывая причину беспокойства, я не знала, что слой за слоем избавлялась от доспехов, а исповедь дьяволу порождала не меньший катарсис, чем покаяние перед священником. Морщинки вокруг тонкого кривого рта Воланда ширились и обострялись.

— То, на что вдохновляет Ирма, идея, которую вкладывает в умы товарищей-интеллигентов, актуальна как никогда, — проникновенно и слегка насмешливо ответил. — Убить пять процентов населения во имя спасения девяноста пяти. Одним махом уничтожить лидеров, элиту, бенефициаров мировой финансовой пирамиды. Создать политический и экономический хаос.

Внутри лопнула струна, и я глубоко вздохнула, застигнутая врасплох масштабом и жестокостью правды. Руки потянулись к чайнику и едва не расплескали напиток. Нужна была пауза, антракт, перекур — минута успокоения. Ситуацию прекрасно описывала фраза «каждый сверчок знай свой шесток». Изверги повесили Бенгальскую, и Майгель предупреждал о расправе над энкавэдэшниками.

— Аналог Апокалипсиса, — судорожно нашептала, устремляя робкий взгляд на мужчину.

— Люди, подобные Ирме, верят, что это единственный способ предотвратить войну, — хладнокровно продолжал Воланд.

— Как ей удаётся…? Вряд ли она заманивает карточными фокусами.

Мысли с бешеной скоростью метались между вариантами, от заклятий до банального гипноза, харизмы и умения влюблять публику, пока не услышала рокочущий глумливый голос:

— Идёте на поправку. Вас снова будоражит опасность. Хотя мы предупреждали, на что эта ведьма способна. Как тогда объясните, зачем привлекаете внимание убийцы и, хуже того, бросаете вызов женщине, искушённой в магии?

— Я просто делала свою работу.

Стереотипную реплику твердила и режиссёру, и газетчикам, и коллегам.

— А может, потворствовали амбициям, кусая змею за хвост? Вы отняли у Ирмы славу и зрительскую любовь, растоптали гордость, а теперь ожидаете мести.

Вываленная на обозрение правда разрушила декорации в один момент. Сеанс разоблачения состоялся внезапно и без условностей; даже желая защититься, не получалось изобрести ни грамма лжи, никаких доводов в пользу невиновности. Строгая отповедь вынудила почувствовать себя по-настоящему нагой.

— Мне было приятно. Приятно спустить её с небес на землю, — коротко кивнула, вспомнив, о чём переживала в Варьете, когда американка танцевала на сцене. — Искусство не покупается. Пусть Ирма отняла у актёров их роли, все в итоге увидели, кто она. Да, я готова к последствиям.

Честность и бравада сочетались плохо. Атмосфера стала мрачной и переменилась так быстро, что толком понять ничего не успела.

— Уж не воображаете ли, что имеете влияние на меня и мою свиту? — прозвучал безжалостный вопрос. Самое страшное, прежде чем начала отпираться, из глубины сердца раздалось тихое: «Да», совершенно непроизвольно, и это послужило спусковым крючком. Сатана сорвался с места и меньше чем за секунду прижал к стулу, взгромоздившись сверху и буквально оседлав. Я вздрогнула, затрепыхалась, но чужие пальцы резво накрутили ещё влажные пряди и открыли лицо для жара дыхания Воланда.

— На чью же помощь понадеялись, когда швырнули в ведьму перчатку? Бога? Распятого Христа? — прогремел свирепый упрёк, за которым он не скрывал издёвки.

Паника накатывала волнами.

— Вашу, — поражённо вымолвила, как никогда полно осознавая собственную хрупкость. Это было интимнее, чем в ванной: ощущать тяжесть мужских бёдер, железные объятия зверя, его негодование и дикий нрав. Комнатой овладел полумрак, солнце выцвело, поблёкло.

— Попросите меня.

В чёрных глазах соперничали ярость и наслаждение. Как бабочку пригвождают к полотну, насильно расправляя крылья, так же поступал Воланд — распарывал переживания минувших дней, томление, тягу, упование на скорую встречу и восторг, когда Азазелло предложил отправиться на Садовую. Я пошевелила тазом, сомкнула веки, попробовала отвернуться, но куда там.

— О, Дарья, вам не хватает смирения, — отрывисто произнёс Воланд, потешаясь борьбой, какую вела в душе, поскольку телом давно проиграла. И раз не могла физически освободиться из цепких лап, решила пойти иначе: запрокинула голову, оставив горло незащищённым, обмякла и позволила противнику вершить судьбу. Если дьявол намеревался загрызть, размозжить череп, совершить любое злодейство, кто бы помешал ему или убедил проявить милость к грешнице?

— Это не смирение, Mein Schatz, — мужчина фыркнул.

— Я не ваша вещь, — уязвлённо возразила.

— Конечно, нет. С вещами я обычно поступаю так.

Графин вдруг взорвался, и следом гостиную окропил вопль ужаса. Мои ладони импульсивно припали к широким плечам Воланда. Он вдребезги разбил стекло, — гнев не улетучился, несмотря на ироничный тон.

— А теперь скажите, Дарья, всё ещё считаете себя вещью?

— Нет.

— Нет, — протяжно повторил. — Живую душу нельзя равнять с тем, что живым не является. А иначе придётся согласиться, товарищ Берлиоз был прав.

С трудом восстановив дыхание, я наконец подняла взгляд, изумившись, как остро задела простая и весьма популярная гипотеза это гордое существо и что вообще для Воланда означало пренебрежение бессмертием. Полчаса назад и саму одолевало впечатление, будто превращаюсь в куклу, но, похоже, произошедшее в ванной каждый из нас воспринимал по-разному.

— Хотите мою душу.

— У Вселенной слишком мало того, чего я мог бы пожелать, — басистый утробный голос изрёк бесстрастный ответ.

В ослепляющей близости не заметила, когда пеньюар съехал и оголил грудь. Важным казалось совсем другое, о чём порывалась сказать, хотя отыскать верные слова было нелегко.

— Теперь это всё часть души. Чувства. История. Вы.

Воланд сухо улыбнулся.

— Не боитесь погибнуть? Как Мастер? — провокации использовал, точно ловушки.

Раньше я терзалась из-за трагедии учителя, даже составляла план вызволения из клиники, пока не начала думать, какое его ожидало будущее, если бы подчинился, заключил с Майгелем сделку, работал по указке, не вдохновению, лгал, лгал и лгал ради квадратных метров, билета в «Грибоедов» и прочих прелестей. «Не погиб бы», — сверкнула ошеломляющая мысль. — «Сгинул».

— Мастер жертвует ради великой цели. Он живее, чем кто-либо, — отвечала смелее, нежели минутами прежде. — Мастер — это его любовь, и страдания, и мечта. Человек умирает, когда отказывается от самого себя.

Воланд помолчал чуть дольше необходимого, — угадывать настроение уже не пыталась, — затем возвратился к образу весёлого разудалого немца, убавив градус давления.

— Справедливости ради, это я дал повод уповать на мою мощь. И теперь не в праве вас разочаровывать, — сказал, обдувая мочку уха, и, вскочив на ноги, добавил: — Будьте здесь, пока не поправитесь. Поешьте, поспите, возьмите любую книгу, какая понравится. Гелла принесёт платье.

Мужчина бодро перемещался по комнате, умыкнул виноградину, подёргал запонки, вытащил откуда-то трость, лихо перекинул её в другую руку и плавным подкрадывающимся шагом подошёл, наблюдая с плутоватым, жутко довольным выражением. К счастью, его горячность больше не заливала мир монохромной палитрой, гостиную озарили тёплые жёлтые лучи, и всё вокруг окрасилось в естественные тона. Вот только пол усеивали осколки. Я запахнула халат, охваченная смятением, застигнутая врасплох необъяснимым холодом и странным ощущением покинутости. Усталость накапливалась постепенно, разговор отнял порядочно сил. Лёгким ласкающим жестом Воланд коснулся моего подбородка, демонстрируя и побуждения, и беспредельную власть.

— В квартире совершенно безопасно, что бы ни увидели и ни услышали, — сообщил негромким педантичным тоном, обращаясь будто бы к постороннему зрителю, находящемуся за стенами, а не ко мне лично, после чего исчез за дверью.

Голод не беспокоил, зато спать тянуло невероятно, а готовая постель хозяина этого дома являлась единственной альтернативой.