Вслед за птицами
Глава 1. Кровь из носу
Все началось хмурым осенним днем, в самое обычное ежедневное столпотворение в петербургском метро. Среди людского потока, стремительно текущего по переходу в обе стороны, бежал рослый молодой парень в бежевой куртке. Короткие черные волосы, решительный взгляд. Судя по внешнему виду, он ехал с учебы и куда-то очень торопился. Даже среди прочих спешащих, толкающихся, ругающихся горожан он казался каким-то особенно целеустремленным. Вот он, почти как спринтер на дистанции, прошел поворот, побежал дальше – и чуть не упал, споткнувшись о собственные шнурки. Про себя проклиная все на свете, с трудом пробился сквозь толпу поближе к стене и там стремительно бросился их завязывать, надеясь, что здесь он будет в безопасности.
Это было напрасно. Идущая мимо женщина с огромной и довольно тяжелой сумкой, оказывается, совершенно не смотрела по сторонам, поэтому даже не заметила, когда ее сумка огрела как раз собравшегося подняться парня по лицу. Он от неожиданности вскрикнул. Женщина, как ни странно, обернулась и даже остановилась. Пострадавший за это время успел кое-как встать на ноги и стоял с ошеломленным взглядом, прислонившись спиной к шершавому холодному камню. «Вы в порядке, молодой человек?» – вежливо осведомилась дама. Он едва успел ответить «да, все нормально» и храбро улыбнуться, когда из его носа хлынула кровь. Она струилась по его лицу, темными пятнами стекала на куртку. А парень, кажется, не замечал ни крови, ни перепуганного взгляда дамы в нескольких шагах от него – все так же стоял неподвижно, глядя перед собой. Ему не было больно, только досадно, причем, как ни странно, исключительно из-за куртки. «Совсем новая ведь, дорогая, тетя из Европы привезла… – внутренне сокрушался он, – И ведь не отстирать будет…»
Женщина очнулась первой. Она достала из своего пальто маленькую дамскую сумочку – ее универсальный источник решений любых проблем – и начала в ней судорожно рыться. Через полминуты она с заметным вздохом облегчения вытащила оттуда упаковку бумажных платков и протянула своей жертве. Парень, за это время худо-бедно вернувшийся к реальности и уже успевший вспомнить, что торопится, чуть ли не выхватил у нее платки и, на ходу уже пробормотав слова благодарности, бросился вниз по лестнице.
Уже в вагоне он отдышался, вынул из пачки один платок и принялся сосредоточенно оттирать кровь с лица. Это не помогло: она продолжала капать, хоть и намного меньше, и он только сильнее ее размазывал. Соседи по вагону подозрительно косились на него и даже начали на всякий случай отходить подальше. Он отвернулся к стенке, как мог, заткнул нос бумажками и задумался. Отказываться от своих планов он все равно не собирался, во что бы там ни превратилось его лицо. Раз уж его товарищу срочно понадобилась помощь с учебой, какая разница, если он заявится к приятелю с вымазанной в крови физиономией? Главное, чтобы говорить мог. Одна проблема: время поджимает. А нужно ведь еще Эльку из школы забрать… Парень отработанным до автоматизма жестом взглянул на часы. Сощурившись, с трудом разобрал цифры на узком сером экране: 14:37. Что-то прикинул в уме. Едва заметно усмехнулся, махнул рукой и снова уставился в стену.
В это время у него зазвонил телефон. Почувствовав дребезжание сквозь два слоя одежды, парень быстро запустил руку в карман, вытащил на свет трубку – старую кнопочную модель – и несколько секунд безуспешно пытался разглядеть имя звонившего. Потом он все-таки прекратил эти попытки и просто прижал телефон к уху. Сквозь стук колес и помехи он едва разобрал знакомый негромкий голос совсем юной девушки, слабый и с придыханием:
- Привет, Слава. Ты… – Она надолго замолчала. – Ты ведь… придешь за мной сегодня?
«Опять она стесняется, будто не с братом родным разговаривает», – с некоторым раздражением подумал Слава, но уже через пару секунд опомнился и начал ее уверять:
- Разумеется, приду. Но ты, если что, готовься сразу выходить. Я тебя провожу, а потом побегу помогать однокурснику с учебой, ясно?
Снова долгое молчание в трубке, нарушаемое только постепенно затихающим щелканьем и треском. Слава легко представил себе, как его сестра где-нибудь в дальнем конце школьного коридора, куда никто никогда не заходит, стоит, стиснув трубку в тонких пальцах и устремив отсутствующий взгляд в пространство, и методично кивает головой, уже успев забыть, что разговор ведется по телефону. Это не было редкостью – такое с Элей случалось постоянно. За годы, проведенные рядом с ней, Слава все же сумел привыкнуть к ее своеобразной манере общения – как и к тому не всегда приятному факту, что даже в девятом классе его сестра требовала, чтобы хотя бы раз в неделю ее забирали из школы домой. Называть свою сестру «ненормальной» он давно зарекся, а окружающим и подавно не позволял сомневаться в ее полной адекватности и душевном равновесии. Его Эля, за которую он жизнь готов отдать – и вдруг ненормальная? Чепуха! А эти сложности с телефоном – так, сущие мелочи. У самого когда-то были такие же…
- Поняла, – неожиданно резко раздалось в трубке. А потом – гудки. Однообразные и бессмысленные. И в этом тоже не было совершенно ничего необычного.
Он вышел из метро на Черной речке. Над городом висели тяжелые серые тучи – по правде говоря, висели они там еще с конца августа. Взглянув вверх, Слава нахмурился, но уже через секунду забыл об этой незначительной проблеме и двинулся дальше. Он пересек улицу и бодро зашагал вдоль реки, то и дело косясь через перила на темную воду и напевая под нос какую-то веселую песенку на английском. При этом каждое его движение сквозило силой и уверенностью, достойными рыцаря с средневекового полотна, шаги были быстрыми и легкими. Слава и виду не подавал, что куда-то спешит, и на его лице не было ни тени усталости.
Второй телефонный звонок настиг его метров через пятьдесят. На этот раз, взяв трубку, он не ждал, как в разговоре с Элей, каждой реплики по полминуты, а, наоборот, тут же включился в разговор и живо затараторил:
- Слушай, Петь, я не дошел еще… А? Что? Не можешь? Ну ладно, зайду через пару дней… Что, в среду? В среду никак. Во вторник могу… Да брось, хватит извиняться, уж мне-то не привыкать… Знаешь, Петь, мне сейчас говорить неудобно, я за Элькой в школу иду… Что?! Да ты достал уже, дружище, над Элькой ржать! Есть вообще хоть что-то на свете, над чем ты не ржешь? Да не бойся, бить не буду… Иди, иди. Удачи на зачете.
Слава убрал телефон в карман, в очередной раз посмотрел на часы и с облегчением вздохнул. Он успевал без проблем. Конечно, после всех затраченных усилий было немного обидно, что встреча в образовательных целях не состоялась. Зато он в кои-то веки успеет и прогуляться, и в баскетбол поиграть, и после этого у него еще скорее всего будут силы перед сном дочитать книгу, время на которую у него пока что есть только по дороге на занятия. День обещал быть чудесным, и Слава так погрузился в обдумывание своих радужных перспектив, что на какое-то время сумел забыть и о сестре, и о разбитом лице, и обо всех мелких бытовых вопросах, которые обычно занимали его голову с утра до ночи.
Вернулся он с небес на землю только на подходе к школе. Сам парень ни дня в ней не учился, ведь рос он на другом конце города, да и едва ли дотянул бы по уровню знаний до этого более чем приличного учебного заведения. Но с тех пор, как туда в шестом классе перевелась его сестра, Слава после многочисленных родительских собраний, бесед с учителями и тех экскурсий по классам, которые когда-то устраивала для него Эля, начал ориентироваться во всех ее кабинетах, коридорах и лестницах чуть ли не лучше нее самой. Он знал в лицо и по именам всю Элину параллель и половину учителей. Но больше всего, разумеется, Слава был рад своему тесному знакомству со всеми сменами вахтеров и гардеробщиц. Что может быть полезнее для человека, регулярно являющегося на территорию чужой школы?
Слава легким движением распахнул дверь и шагнул в просторный вестибюль. В такое время там уже не сидели многочисленные родители первоклашек и прочих малышей, громко обсуждающие все нюансы жизни своих чад. Не считая бдительной вахтерши на посту, вестибюль был пуст. Слава, даже не оборачиваясь на нее, уверенно двинулся вперед. Вахтерша, пожилая женщина с грубым лицом и тяжелым взглядом, приподняла голову из-за своего стола и изумленно уставилась на пришедшего. Ее реакция на увиденное была мгновенной: резкое пронзительное «Стоять!» и такое суровое выражение лица, которому позавидовал бы, наверное, Иван Грозный. Только тут Славе наконец пришло в голову, как эта сцена выглядит с ее точки зрения и вообще с чьей угодно, кроме его собственной: заходит в школу, прямо к бедным маленьким детишкам, этакий гигант (здесь он существенно преувеличивал – росту в нем было всего лишь слегка за метр восемьдесят), с окровавленным лицом и в забрызганной кровью куртке, и решительным шагом направляется к лестнице, ведущей в классы. Сумев все это вообразить и осмыслить, парень покорно затормозил напротив стола и, насколько позволяла все-таки заявившая о себе боль в носу, вежливо улыбнулся.
- Извините за все это, – деловито начал он, рукой указывая на результаты давешнего происшествия, – Я за Фадеевой. Ее брат.
- За какой еще Фадеевой? – недоверчиво переспросила вахтерша, – Я вас не знаю.
- Не беспокойтесь, все вы знаете, – чуть ли не со смехом продолжил Слава, – Эльвира Фадеева, девятый класс. Я за ней каждую неделю захожу. Не помните?
Грозное лицо вахтерши озарилось едва заметной улыбкой.
- Так это вы, Владислав Георгиевич? – всплеснула она руками.
- Говорю же – знаете, – добродушно закивал Слава.
С этими словами он развернулся и направился в сторону ближайшей скамейки, на которой планировал провести следующие восемь минут ожидания сестры – желательно в обществе одной только любимой книги. Но, очевидно, вахтерша неожиданно озаботилась вопросом не то Славиного здоровья, не то престижа школы. Она поднялась с места и крикнула ему вслед:
- Ну и вид у вас! Пойдите хоть умойтесь, что ли…
А что, на ходу решил Слава, совет вполне разумный. Возможно, через какие-нибудь полчаса он все-таки будет дома, но за это время успеет напугать своим видом Элю, пару десятков ее соучеников и несчетное количество прохожих. Поэтому он передумал садиться на скамейку и свернул на лестницу. Стремительно взбежав на второй этаж, он остановился в коридоре и несколько секунд пытался сообразить, в какой стороне туалет. За это время на него успела обратить внимание какая-то первоклассница, бежавшая с каких-то только что закончившихся кружков – смешная крохотная девчушка, голову которой украшали два огромных шара из волос. Увидев Славу, она замедлила шаг и осторожно приблизилась к парню, сделав серьезное лицо и смущенно спрятав руки за спиной.
- Дядя, вы какой-то грязью испачкались… – несмело начала она. Потом девочка еще внимательнее вгляделась в лицо добродушно улыбающегося собеседника, и неожиданно ее глаза округлились, а рот непроизвольно раскрылся. В следующую секунду она пронзительно вскрикнула, отпрянув назад:
- А-а-а, это же кровь!
«Слишком умная, – подумал парень, – Нельзя маленьким девочкам быть такими взрослыми. А то именно так Эльки и получаются. Хотя нет, что это я, Элька всегда такая была. С рождения».
- Да, – продолжил он разговор с девочкой, – кровь. Но ты не бойся, ничего страшного со мной не случилось. Честно! – Он прекрасно знал, как важно порой в разговоре с детьми добавлять это «честно», чтобы окончательно убедить их, что иначе и быть не может.
Как это часто бывает с ее ровесниками, девочка успокоилась так же быстро, как переполошилась в начале. Чуть было не разревевшись, она вдруг передумала и с тем же очаровательно серьезным выражением лица обратилась к Славе, внезапно озаренная новой догадкой:
- Дядя, вам к доктору надо?
Слава рассмеялся. В разговорах с детьми – неважно, какими и в какой обстановке – в их беззаботности, их наивности, невероятным образом сочетающейся с удивительной сообразительностью, он испытывал какую-то особую радость. Ему вспоминалось собственное детство, безвозвратно ушедшие безоблачные годы – и детство Эли, никогда безоблачным не бывшее, но по-своему уникальное и замечательное.
- Нет, не надо, – заверил он первоклассницу, – Мне только умыться надо, и все будет в порядке.
- Умыться – это там! – авторитетно заявила девочка, махнув рукой в том направлении, откуда только что пришла, очевидно, очень гордая тем, что сумела что-то подсказать взрослому человеку.
Слава поблагодарил случайную собеседницу, весело помахал ей рукой и зашагал вдоль по коридору. Где-то на полдороге он осознал свою главную ошибку: последние сорок минут он упорно ходил в покрытой устрашающими кровавыми пятнами куртке. На ходу стянув куртку с себя, он свернул ее, зажал под мышкой и так пошел дальше.
Вернувшись на первый этаж, Слава немедленно спросил уже примирившуюся с ним вахтершу, не выходила ли за это время Эля.
- Ох, и сама не знаю, где бы ей быть. Звенело тут давно уже, ребята все разбежались, а вашей рыженькой что-то и не видно.
Он не беспокоился: ее могли задержать после уроков – иногда было за что, ведь она и на занятиях иногда выпадала из реальности – или она затеяла долгую познавательную беседу с кем-то из учителей, или просто села читать учебник и потеряла, как обычно, счет времени. А то, что он специально попросил ее выйти из школы пораньше, совершенно ни на что не влияло. Скорее всего, потом, вспомнив об этом, она будет рассыпаться в извинениях пять минут подряд, но пока что она явно находилась мыслями в каком-то совсем ином мире. Однако, вспомнил Слава, теперь он все равно никуда не торопится. Произошло нечто невероятное: у него, Славы Фадеева, было много времени. Он задумчиво листал книгу, желание читать которую у него напрочь пропало. Вообще, продолжать сидеть в душной комнате совершенно не хотелось. Он попросил вахтершу предупредить Элю, когда она спустится, и вышел на улицу. Там было зябко, а без куртки Слава довольно скоро начал дрожать так, что зубы стучали. Немного подумав, он достал куртку обратно и накинул на плечи, предварительно вывернув наизнанку. Это ему заметно помогло. Слава спустился с крыльца, подошел к растущему рядом со школой старому клену, и, прислонившись к его стволу, снова погрузился в свои мечтания.
Прошло всего несколько минут, когда он услышал тихие шаги за спиной. Он обернулся. По лестнице спускалась Эля. Она была ни капли не похожа на своего брата – маленькая, худая, с круглым, совершенно детским лицом. Она казалась такой легкой и невесомой, что большие ботинки на ее тонких ногах были похожи на гири, и будто бы только они и удерживали ее на земле. Жидкие рыжеватые кудряшки, аккуратно причесанные, немного не доходили до плеч. И только глаза ее были такие же, как у Славы – ясные, светло-серые, слегка оттененные голубизной.
Заметив стоящего внизу брата, она резко ускорила шаг, сбежала по ступеням и бросилась к нему в объятия. Она прижалась к нему, чуть не плача, так, будто десять лет его не видела. Он посмотрел на нее и улыбнулся. Со всеми своими странностями, со всеми неудобствами, которые это ему доставляло, она все равно была его сестрой. И он любил ее, как никого другого на свете.
- Привет… Ой, ты так долго меня ждал… А я… опять… – неожиданно осенило Элю.
- Ничего, ничего, я уже никуда не тороплюсь, – поспешил успокоить ее Слава, – Мы сейчас спокойно пойдем домой, и никуда бежать не нужно.
Вдвоем они вышли со школьного двора. Эля вцепилась в руку брата, не отпуская, и устремила взгляд вперед, на что-то, не видимое глазом. А Слава смотрел в небо. Холодный осенний воздух был пропитан предчувствием дождя и чего-то неопределенного. Он любил такую погоду. Только в мрачный, промозглый день он мог грустить без причины, радоваться непонятно чему и осознавать, что это не только нормально, но и правильно – быть собой. Да, такую погоду он очень любил. И хотя бы в этом их с Элей взгляды полностью совпадали.
Глава 2. Парень в черном
- Ну и как там твоя Элька? В норме? – допрашивал Славу его приятель, сидящий за соседним столом. Выглядел он как типичный ботаник из банальной комедии: в огромных очках, рыжий и растрепанный.
- Как, как… Да как обычно. Ты же ее даже видел когда-то. Сам знаешь, как. Поверь, за последние три года она не изменилась. Ни капли.
- Как всегда – значит, опять зависает? – не унимался Славин сосед. Сказал он это так, будто речь шла не о живом человеке, а о недавно починенном и опять успевшем забарахлить компьютере.
- Ну а ты как думал, Петь? – со смесью насмешки и раздражения спросил Слава и добавил, – Ты это у меня еще два года подряд спрашивать будешь? Что это тебя Элька так внезапно заинтересовала?
Петя наклонил голову набок и добродушно улыбнулся.
- И чего ты так кипятишься, а? Я же просто так спросил, надо же нам хоть о чем-нибудь говорить. А то сейчас лекция начнется, не поболтать будет. Ты лучше скажи… – он хитро прищурился, – можно я твой конспект посмотрю?
- Вот с этого бы и начинал, – ответил Слава, протягивая товарищу толстую тетрадь в потертой синей обложке, – Можно, конечно. Или ты сомневался?
- Слушай, а сфоткать можно? – продолжил свой список просьб Петя, открывая тетрадь. Получив молчаливый утвердительный кивок, он принялся листать конспект, не переставая при этом тараторить:
- А то я до вторника как следует у тебя проконсультироваться не смогу, ну так я пока хоть прочитаю, что пропустил. В этом и дело-то, я почти две недели проболел. Прихожу потом – и вообще не врубаюсь, о чем тут наш математик вещает. А сессия-то уже скоро. А ты же не хочешь, чтобы меня отчислили? Тебе же тогда скучно будет, правда?
- Конечно, – вздохнул Слава, устало облокотившись на стол и придерживая голову рукой. Петя, конечно, хороший парень, думал он, только вот больно шумный. Не совсем то, что нужно, когда вскочил в шесть утра, а накануне, наигравшись в баскетбол, до поздней ночи помогал сестре делать уроки.
Да, встать пришлось в шесть утра, потому что занятия начинались в восемь. Пятница – день недели, который он, вопреки всем стереотипам, терпеть не мог. Когда он выходил из дома, дядя с тетей еще спали. А вот Элька уже проснулась. Через застекленную дверь Слава заметил тусклый свет в ее комнате. В этом они с сестрой тоже были схожи: оба очень любили читать, используя для этого время, отведенное на сон. Только Слава обычно занимался этим вечером, борясь с сонливостью, каждые несколько минут возвращаясь к извечной дилемме: «что же будет дальше, не оторваться ни на секунду» против «завтра вставать аж в сколько-то там часов», а Эля предпочитала просыпаться за два часа до официального подъема в школу – она при этом непостижимым образом обходилась без будильника – и тогда как раз погружалась в чтение.
Слава негромко постучал в дверь. Эля вздрогнула и подняла голову. Однако, узнав брата, она тотчас же успокоилась и шепотом спросила:
- Что такое, Слава? Зачем ты так рано встал?
- Так у меня же сегодня занятия раньше начинаются, – объяснил он, – А так все в порядке. Решил вот заглянуть перед уходом, посмотреть, чем ты занята.
Эля почему-то застеснялась и стремительным движением спрятала толстую книгу под подушку.
- Да я так… читаю… – забормотала она, потом передумала, все-таки вынула книгу обратно и протянула Славе.
Название он разобрал не сразу. Если в целом его зрение было еще вполне приемлемым, то в полутьме у него начинало так рябить в глазах, что он даже не сразу отличил бы эту книгу от обувной коробки, не говоря уже о ее заголовке, тем более что книга была старой и затрепанной. Но с третьей попытки Слава все-таки сумел прочитать полустертые буквы. Это был Жюль Верн. «Дети капитана Гранта». Да уж, подумал парень, иногда в самые неожиданные моменты оказывается, что они с сестрой все-таки довольно во многом схожи. Он в свое время тоже с огромным удовольствием прочел этот роман, хотя в целом не слишком любил читать в соответствующем возрасте. Правда, львиную долю описаний экзотической природы он не глядя пролистывал, Элька же, напротив, подобные пейзажи, а особенно необычные, рада была отыскивать в любых произведениях, а потом часто помечала эти отрывки карандашом и вслух зачитывала их брату, тщательно делавшему вид, что ему это интересно.
- Погоди, так ты же эту книгу уже читала, – заметил Слава, задумчиво крутя в руках старый том, помнивший еще, кажется, детство его матери.
- Ну да, – подтвердила Эля, мечтательно глядя на отнятое сокровище, – Я просто перечитываю. Хотела найти… там ведь было… когда они на этом огромном дереве сидели, а потом еще оно загорелось… Там так красиво было, хочу снова прочитать…
При всем восхищении талантом любимых писателей сама Эля не могла даже внятно пересказать прочитанное. Поэтому обсуждать с ней любимые книги, которых у Славы с какого-то момента стало довольно много, к сожалению, не представлялось возможным.
Слава протянул книгу обратно. Эля быстро, почти автоматически раскрыла ее на нужном месте, еще раз заглянула в нее – и вдруг широко улыбнулась, как будто наконец что-то отыскала.
- Так красиво… – повторила она, – Вот бы это все нарисовать… Было бы чудесно…
- Так нарисуй, – поддержал ее брат, – Я уверен, у тебя отлично получится.
Да, подумал он в очередной раз, иногда с Элькой очень непросто взаимодействовать. Чтобы она решилась на какой-нибудь мало-мальски существенный поступок, нужно раз десять объяснить ей, что это кому-то нужно, и правильно, и непременно ей удастся.
- Ну не сейчас же… – протянула Эля, – Полчаса осталось…
- Не сейчас так не сейчас. Но все-таки займись этим, ладно?
Эля кивнула, потом резко отвернулась от своего собеседника и снова углубилась в чтение. Слава не ушел. Он продолжал стоять у кровати, опершись рукой на перила и отчаянно моргая, чтобы прогнать сон. Смотрел, как его сестра медленно перелистывает страницы, как едва заметно шевелит губами, вслух прочитывая особенно интересные слова, как пристально вглядывается в каждую строчку. И в очередной раз осознал, что Элька, с которой он жил бок о бок уже пятнадцать лет, до сих пор остается для него кем-то абсолютно незнакомым и чужим. Он смотрел на нее, и она казалась ему даже каким-то нечеловеческим, потусторонним существом, попавшим на Землю по чистой случайности. Но Слава быстро отогнал эту странную и неуютную мысль. Протянул руку, погладил ее растрепавшиеся кудри. И наваждение рассыпалось. Перед ним снова была знакомая Элька. Он слегка улыбнулся ее затылку и тихо, чтобы не отрывать ее от чтения, вышел из комнаты.
Провести два часа своей жизни, сосредоточившись исключительно на математике, не представляло для него большой сложности. Пока рядом с ним Петя пыхтел, скрипел зубами и возмущенно стучал карандашом по столу, очевидно, пытаясь хоть-что-то понять из лекции и последовавших после нее задач, Слава, низко склонившись над тетрадью, без остановки строчил в ней буквы, цифры и почти непостижимые выражения крупным, но предельно аккуратным почерком. Он знал, что, как только преподаватель исчезнет из их поля зрения, его приятель снова захочет взять его тетрадь во вполне понятных целях. А он, как всегда, согласится. Ему не жалко. Честность – понятие вообще условное и весьма спорное, а знания – нечто гораздо более объективное. А даже если не учитывать эти философские категории – они же все-таки друзья. Почти. Слава по своей природе не мог считать своим другом человека, которого знал меньше трех лет. Но ведь в самом деле не нужно быть такими уж близкими друзьями, чтобы друг у друга списывать решения задач.
Преподаватель вышел, Петя, как и было предсказано, занялся Славиной тетрадью, а сам Слава сидел, откинувшись на спинку стула и закрыв глаза, пользуясь минутной возможностью ни о чем не думать. Он не спал – просто отдыхал от необходимости размышлять, принимать решения и делать какие-то выводы. Обычно это бывало для него непозволительной роскошью. Петя давно знал об этой немного странной привычке приятеля и потому, даже разобравшись с задачами, не стал его расталкивать и обеспокоенно спрашивать, все ли в порядке, как он делал поначалу. Что ж – и Славу с какого-то момента уже перестала нервировать его безостановочная трескотня. Ведь нельзя подружиться, если не принять человека со всеми его странностями и не привыкнуть к ним, как к чему-то самому собой разумеющемуся. Все эти сложные мысли едва ли посещали несчастную лохматую Петину голову, но подсознательно и он подчинялся этим нехитрым истинам. Поэтому, пока Слава медитировал, он вытащил из своего кармана огромный смартфон-«лопату» и с большим интересом принялся в нем что-то листать.
- …Эй, просыпайся! Пора!
Слава открыл глаза и с трудом сфокусировался на возмущенном лице Пети, который ожесточенно тряс его за плечо.
- Ты что это? – пробормотал он, – Мы же договаривались…
Но тут он, уже совершенно инстинктивно, скосил взгляд на висевшие в аудитории часы и подскочил на месте:
- Действительно. Началось… – и он, схватив на ходу сумку, куда его товарищ предусмотрительно успел убрать конспект, и рванулся из аудитории и дальше по коридору. Петя едва за ним поспевал.
- Вот ни разу такого не было, Слава, – злился он, сбегая по лестнице, перепрыгивая своими длинными ногами по две ступени зараз, – Заснул ты там, что ли?
- Как ни странно – нет, – так же на бегу отозвался Слава, – Видимо, мой мозг очень уж не хотел приходить в себя и снова нормально выполнять свои функции.
- Опять ты что-то мудришь. А мне, между прочим, надо у тебя что-то выяснить. Я вот, пока ты там валялся, весь твой конспект пролистал. И ни-че-го не понял! Опять! А времени-то уже… И вот я подумал: а не можешь ты сегодня ко мне забежать? Не ждать до вторника? А то ты вроде вчера не так занят был, может, и сегодня тоже?
- Прости, Петь, не сработает, – печально улыбнулся Слава. А потом пустился перечислять: и куртку злополучную в стирку отнести, и Эльку к врачу сводить, и бумажки кое-какие подписать, и еще кое-что по мелочам.
- Погоди, а что твои дядя с тетей? – спросил Петя, когда они уже успешно обосновались в аудитории, на таком месте, где их точно не мог услышать весьма вредный преподаватель, – Неужели они тебе даже не помогают? Они же видят, сколько у тебя дел…
- В этом ты, конечно, мастер, Петь, – начал Слава, рот которого даже слегка скривился, – обвинять людей, даже не разобравшись как следует в ситуации. Во-первых, сам понимаешь, было бы странно, если бы они потащили стирать мою куртку. А во-вторых, у них у самих забот по горло. Ты сам, наверное, плохо представляешь, насколько мы с тобой еще далеки от взрослой жизни. Да и мы сами совсем еще не взрослые.
- Нет, не так. Ты-то взрослый. Это я балбес малолетний. Ума не приложу даже, почему ты до сих пор со мной общаешься.
Слава посмотрел на приятеля и удивленно нахмурился.
- Ты это брось, Петь. Ты замечательный человек, и с тобой правда интересно. Вот только давай потише, а то препода совсем не слышно. Это каким же нужно быть громким, чтобы его перекрикивать…
И снова грохочущий вагон метро, и привычный путь вдоль реки, и надоедливый, мелко накрапывающий дождик. Слава шел задумчиво, глядя в землю и спрятав руки в карманы. Вместо той злополучной куртки на нем была старая, из серой джинсовой ткани, которую он носил еще школьником. Она была ему немного коротка – вопреки всем прогнозам, за последние пару лет он успел еще заметно подрасти – но ему до сих пор нравилось надевать ее время от времени и вспоминать того себя, который был убежден, что в таком прикиде смотрится круче всех парней в классе, и почему-то считал это своим великим достижением. Как иногда можно до неузнаваемости измениться за каких-то три года! Тот Фадеев, для которого нормой было вечно спешить и не высыпаться неделями, не имел ничего общего с беспечным и самоуверенным Фадеевым-школьником. Пройдя через тяжелые испытания, прожив несколько страшных месяцев в полной уверенности, что жизнь уже никогда не сможет измениться к лучшему, он в конце концов повзрослел – резко и преждевременно. «А ведь все могло бы быть иначе, – порой думал Слава, предаваясь воспоминаниям, от которых у него до сих пор волосы вставали дыбом, – Если бы некоторые люди имели хоть каплю совести, а Элька была немного более адекватной, тогда…» Но он быстро оставлял это сомнительное занятие, твердо помня о том, что прошлого все равно не вернуть. Ни разу в жизни Слава не позволил этой истине ускользнуть от него. Поэтому только изредка он позволял себе, надевая потрепанную джинсовую куртку, в очередной раз проникнуться ностальгией по далеким школьным дням, по бесшабашным вечеринкам с приятелями, которых он теперь едва ли когда-нибудь встретит снова. И по счастливым, сияющим глазам чернокудрой Настеньки, которую он некогда наивно считал любовью всей своей жизни.
Остановившись на перекрестке, он в очередной раз взглянул на часы. По предварительным расчетам, в химчистку он успевал как раз между оформлением документов и Элькиным врачом. А расчеты такого рода ему давно уже легко давались. «Это вам не высшая математика в университете», – часто шутил он на эту тему, хотя на самом деле от таких шуток ему порой хотелось не смеяться, а плакать. Но многие люди со временем учатся очень метко подшучивать над собственными житейскими трудностями, а Слава и вовсе не привык жаловаться на жизнь. Поэтому и теперь, когда придуманная им же очень точная формулировка двух его извечных бед в одной фразе всплыла откуда-то из глубин его слишком уж хорошей памяти, он только слегка, одними уголками губ улыбнулся своим воспоминаниям – уже свежим, стабильно-суетного послешкольного периода – и снова направился вперед, на ходу пытаясь сообразить, в каком из многочисленных одинаковых дворов за линией фасадов была расположена химчистка.
В конце концов, десять минут покружив по лабиринтам полузнакомых домов с непонятно куда ведущими арками, промочив ноги и двадцать раз пожалев, что за три года так и не удосужился обстоятельнее изучить географию своего района, Слава все-таки отыскал в самом дальнем углу какого-то двора дверь с невзрачной вывеской и надписью «Химчистка». Поднимаясь по сбитым бетонным ступеням крыльца, он даже рассмеялся от облегчения – слишком уж глубоко в нем успел засесть страх куда-то опоздать. А еще он подумал с некоторым удивлением: как ни странно, остались еще на свете места, до которых не добрался грозный дух всемирной конкуренции. Пока что владельцам этого нехитрого предприятия не нужно было развешивать по всему городу огромных пестрых плакатов, на которых было бы написано что-нибудь вроде: «С нами ваша одежда в три раза чище!» с десятью восклицательными знаками и пятью подтверждениями из каких-нибудь высоконадежных источников. Той самой скромной обшарпанной таблички над входом им еще вполне хватало.
Слава торопливо распахнул дверь и вошел внутрь. Как он и надеялся, в середине рабочего дня посетителей почти не было. Три человека, не больше. С облегчением убедившись, что рассчитал все правильно, Слава начал аккуратно вытягивать из сумки шикарную европейскую куртку, ради спасения которой он туда и явился. Потом, оценив свои не такие уж высокие шансы вернуть ее в первоначальное состояние, он уже собрался было ее сдавать, как вдруг услышал из-за спины грубый окрик:
- Эй, парень!
Слава резко обернулся – не было никаких сомнений, что слова эти относились именно к нему – и в недоумении воззрился на кричавшего. Перед ним стоял высокий молодой человек, чья интеллигентная внешность не вполне вязалась с подобным поведением. Он был одет во все черное: совершенно новая, блестящая кожаная куртка, свежевыглаженные черные брюки и немного старомодные туфли. Волосы его, тоже черные, как смоль, были, в соответствии с недавней модой, выбриты с боков, а оставшиеся посередине длинные пряди – аккуратно зачесаны на одну сторону. Но что-то странное было в его длинном бледном лице, в презрительной усмешке на тонких губах – что-то не просто неприятное, а даже зловещее. Но самым, пожалуй, пугающе необъяснимым был тот факт, что Слава абсолютно точно помнил: когда он заходил в помещение, этого человека там не было. Либо он вошел буквально минуту назад, пока Фадеев стоял спиной к двери, либо… Дальше начинались такие жуткие и невероятные предположения, что он не решался их сформулировать даже в собственной голове.
- Эй, парень, – повторил свое сомнительное обращение незнакомец, удостоверившись, что сумел полностью завладеть Славиным вниманием, – ты что, кого-то убил?
- Что-что? – переспросил Слава, не веря своим ушам.
- Ты убил кого-то, я спрашиваю? Думаешь, я один заметил, как ты неумело пытаешься замести следы? А знаешь, я тебе могу помочь. Помочь уйти от правосудия. Или ты думаешь, у тебя еще остались варианты? Да здесь же полно людей – кто-нибудь да выдаст. Так что со мной у тебя единственный шанс на спасение, – без остановки говорил незнакомец, настойчиво пытаясь при этом схватить Фадеева за рукав и потащить за собой.
- Что вы себе позволяете? Я на вас в суд подам за клевету! – возмущенно заявил Слава, изо всех сил стараясь сохранять хладнокровие. Это ему не удавалось – слишком уж абсурдной, нелепой была вся эта ситуация, слишком неправдоподобной.
До человека в черном наконец дошло, что он обратился не по адресу, и он тут же с легкой тенью удивления посмотрел на Славу, а особенно пристально – на его куртку, которую он по-прежнему держал в руках.
- Погоди-погоди, – с сомнением спросил незнакомец, – Хочешь сказать, эти пятна на твоей тряпке ничего не значат?
- А что они, по-вашему, должны значить?! – Слава наконец не выдержал и рявкнул на своего собеседника. Сколько бы он ни грозился подать на этого странного типа в суд, на самом деле меньше всего ему хотелось раздувать из этой истории какой-нибудь долгоиграющий скандал. Однако продолжать бредовый диалог он тоже вовсе не собирался. Во-первых, времени до Элькиного врача уже почти не оставалось. А во-вторых, его не покидало ощущение, что от этого красавчика в черном следовало бы держаться подальше. Несмотря на то, что его предположения относительно происхождения кровавых пятен на Славиной куртке были скорее забавными, все-таки что-то в этом человеке по-прежнему казалось более чем подозрительным.
- Значит, обознался, – незнакомец издал противный смешок и развернулся к выходу, – Но ты, по-моему, очень странный парень. Не удивлюсь, если мы с тобой еще встретимся. Может быть, даже довольно скоро.
После этих слов он быстрым шагом направился прочь и – хотя это Славе, наверное, уже привиделось – исчез в воздухе, так и не достигнув двери. Слава несколько секунд постоял, поморгал, потом заставил себя хоть немного успокоиться и подошел к окну. Увидев своего недавнего обвинителя, со всех ног бегущего прочь через двор, он облегченно рассмеялся и вернулся к своей куда более насущной заботе – успеть-таки сдать эту злополучную куртку, пока не пришлось бросать все и спешить домой за Элькой.
Спустя четверть часа он уже стоял под окнами своего дома и набирал номер сестры на телефоне. Он нажимал кнопки почти на ощупь – слишком трудно ему было бы разглядеть цифры на крошечном неподсвеченном экране. Однако, написав весь номер, он все-таки поднес трубку близко к лицу, сощурился и сосредоточенно проверил каждую цифру – теперь, когда времени, чтобы успеть на прием к врачу, оставалось совсем немного, меньше всего ему хотелось дозвониться до кого-нибудь совершенно другого, чтобы потом еще тратить драгоценные секунды, объясняясь с незнакомцем и набирая номер заново. Все цифры были верными. Слава другого и не ожидал – слишком давно он наловчился выполнять подобные «фокусы», чтобы часто допускать в них ошибки. Удовлетворенно кивнув, он нажал кнопку вызова и прижал трубку к уху.
Гудки. Один, два, три… Шесть, семь… Десять, одиннадцать… И тишина, слышен только негромкий шорох – дыхание Эльки. Не дожидаясь, пока сестра чем-то выдаст свое присутствие, Слава немедленно приступил к делу, зная, что она все равно внимательно его слушает:
- Элька, я уже стою во дворе. Спускайся, я тебя жду.
- Понятно, – как обычно, коротко и резко ответила девочка и, судя по звуку, тут же встала со своего места и отправилась на поиски какого-то предмета своего гардероба.
Слава тихо рассмеялся и на этот раз сам сбросил вызов прежде, чем это сделала Элька. Потом он снова посмотрел на часы и по старой привычке засек время. Две минуты. Свет в окне погас. Еще минута. Тяжелая дверь открылась даже не со скрипом, а с металлическим лязгом, и на крыльце появилась Элька. Еще с утра ее предупредили, что погода обещает быть холодной и дождливой, однако выводы из этого она сделала не совсем верные. Во всяком случае, на улицу она вышла в длинном пальто горчичного цвета и нелепой шерстяной шапке, которая была ей слишком велика и постоянно сползала на глаза. Конечно, подобное недоразумение было очень некстати, но время уже не позволяло заниматься подобными мелочами. К тому же, Элькина одежда была в тот момент далеко не первым, что занимало мысли Славы. Куда больше его беспокоил тот незнакомец в черном, приставший к нему со странным разговором в химчистке. Чего он хотел? Почему так упорно обвинял Славу в каких-то мнимых преступлениях? И что это за непонятные слова: «Мы с тобой еще встретимся»? Вот это ему казалось особенно подозрительным. Значит, не просто так этот человек его отыскал… От этой мысли ему становилось совсем тревожно и даже как-то зябко.
Врач был давним знакомым Славиного дяди. Иначе как бы им удалось, позвонив ему, на следующий же день попасть на прием? Дело в том, что Элька уже полтора года не могла вылечиться от какой-то необычной хронической болезни. Опасности для жизни она, судя по всему, не представляла, но времени съедала порядочно. Приступы этой болезни очень напоминали обычную простуду, только протекали намного медленнее. И начинались они так же медленно – у Эльки уже накануне начался характерный кашель и появился нездоровый блеск в глазах, но, исходя из прошлого опыта, температура у нее поднимется только еще дня через три. Или не поднимется, если сегодня же чудесный врач найдет какое-нибудь редкостное средство, которое спасет Эльку от ужасной мороки на ближайшее десятилетие. Подобные мысли не могли не порадовать Славу, однако и их было недостаточно. Даже размышляя о болезни сестры, он в то же время снова вспоминал о встрече с человеком в черном. А вдруг… Такое предположение даже не могло как следует оформиться в его голове. А вдруг незнакомец может чем-то навредить Эльке? Едва ли Слава, одной из главных целей своей жизни считавший заботу о сестре, мог придумать что-то более страшное. Он крепче сжал руку Эльки. Нет, твердо сказал он себе. Будь что будет, а Эльку он в обиду не даст.
Глава 3. С нуля
Наступил вечер следующего дня – такой же темный и пасмурный, как и предыдущие. Непроглядные чернильные тучи сплошным ковром покрывали небо. Слава, отдыхая после затянувшейся учебы, дремал на мягком диване в гостиной, укрывшись старым зеленым пледом. Рядом на полу лежала открытая на середине недочитанная книга. Элька тем временем сидела в спальне за закрытой дверью и занималась каким-то одной ей ведомым делом. «Рисует, скорее всего», – предположил Слава. Еще накануне он все-таки уговорил сестру приняться за иллюстрацию к ее любимой книге, после чего она на несколько часов уединилась в своей комнате, а с утра, невообразимо гордая, показала Славе уже готовый результат своих трудов. Теперь, видимо, окрыленная своим давешним успехом, она начала какой-то новый рисунок. Далеко не все свои работы Элька кому-то показывала – такие случаи скорее даже были исключениями из правила. Нередко Славу разбирало любопытство: что же изображено на остальных ее «полотнах», кроме той ничтожной части, которую она выставляла на всеобщее обозрение? Во всяком случае, судя по тем образцам, которые ему доводилось видеть, это должно было быть нечто очень красивое. Иногда он едва сдерживался, чтобы в отсутствие Эльки не заглянуть в ящик, где хранились ее рисунки. А ведь она вполне могла бы стать замечательным художником, подумалось ему в полусне. Если бы только не ее невозможная застенчивость…
Сквозь сон он услышал, как ключ повернулся в замке и с легким скрипом отворилась входная дверь. Потом частые, семенящие шаги – в квартиру вошла его тетя. Это была полная, круглощекая женщина, постоянно красившая волосы в неестественный ядовито-рыжий цвет и носившая огромные, совершенно не идущие ей серьги и ожерелья. Она зашла, сняла роскошное пальто с меховым воротником, тяжелое и вымокшее под недавним дождем, сбросила с ног дорогие, но не слишком красивые туфли и направилась в гостиную. На ходу она вслух пожаловалась сама себе:
- А дождь так и зарядил. Четвертый день неба не видно…
Потом ее взгляд упал на спящего Славу, и лицо ее расплылось в умиленной улыбке.
- Владичек, миленький, как ты умаялся-то! Заучился, бедненький… Ну спи, спи… Ой, а Элечка-то где?
Слава приоткрыл глаза и, щурясь от неожиданно яркого света лампы, посмотрел на тетю.
- Там, – он высунул одну руку из-под пледа и большим пальцем показал себе за спину, на плотно закрытую дверь их с Элькой спальни.
- Хорошо. Спи-спи, миленький, я ушла… – с этими словами тетя вышла обратно в прихожую, заглянула в Элькину комнату и рассмеялась, – Рисует, родненькая. И как рисует…
Эти слова она уже бормотала себе под нос, уходя по длинному коридору куда-то за пределы слышимости Славы. «Никакого уважения к частной жизни», – недовольно подумал Слава и снова погрузился в сон.
Пока он спал, домой вернулся и его дядя. Он работал врачом и внешность при этом имел соответствующую – «сурового доктора», который наводил ужас на детей и вызывал уважение у серьезных личностей. Он был невысоким, худощавым, с идеально прямой осанкой, а его правильное, немного тяжелое лицо могло почти моментально из строго-невозмутимого становиться веселым и дружелюбным. Быстрым, чеканным шагом он обошел квартиру. Обнаружив в гостиной спящего Славу, в «детской» спальне – сосредоточенную на своем творчестве Эльку, а на кухне – жену за какой-то стряпней, он тут же обратился к ней со своей странной, острой и несимметричной улыбкой, означавшей, однако, наилучшее расположение духа:
- Видала, Ира? Пацан-то заснул. Ты, надеюсь, не будила его?
- Нет, – ответила жена, искренне считая, что именно так дело и обстояло.
- Вот и правильно. Нечего парня будить, пусть отсыпается. А знаешь, что Элька там надумала?
- Что? – автоматически переспросила Ирина, не отворачиваясь от плиты.
- Помнишь, на днях она просила меня ватман купить? Вот заглядываю в комнату – а у нее там ватман этот самый на полу расстелен, как коврик. На одном углу, значит, сидит, на другом рисует. Я думал, она его хоть на столе разложит, стол-то большой…
Хоть Слава и не слышал этого разговора, проснувшись, он довольно точно смог бы догадаться, что могли за это время обсудить его замечательные родственники и опекуны. Конечно, говорили они о своих племянниках, причем о каких-нибудь совершенно незначительных эпизодах их жизни. Славу не переставало смешить то умиление и восхищение, с которым они воспринимали любые мелочи, происходящие с ним и Элькой. При этом происхождение этих чувств было ему очевидно: единственные дети, о которых им довелось заботиться, достались им уже в почти взрослом возрасте. При этом они души не чаяли в своих племянниках и – нужно отдать им должное – заботились о них так, как не все о родных детях заботятся. Однако, при всей любви и уважении к своим родственникам, Слава никогда не забывал своего принципа, казавшегося ему непреложной истиной: вся ответственность за Эльку, за ее нынешнюю и будущую жизнь, лежит на нем. Он отдавал себе отчет в том, что без дяди с тетей им обоим пришлось бы тяжело, но даже на них он не смог бы полностью положиться. Нет, уберечь Эльку – это его обязанность. Он давно уже принял такое решение и не собирался от него отказываться.
Необходимость в этом решении возникла еще до того, как все началось – еще тогда, когда родители без конца спорили о правильном воспитании Эльки-первоклассницы, которая вела себя разве что «немного странно». Мать без конца таскала ее по разным сомнительным психологам и следовала их самым неожиданным рекомендациям, отец же в основном начинал нецензурно орать на дочь при любых ее попытках отмолчаться и уйти в себя. А Слава не следовал никаким методикам и не ставил определенных задач. Он с сестрой просто общался. Без всякой конкретной цели. И почему-то именно после разговоров с ним Элька оживала, и ее манеры приближались к тому, что большинство людей считает нормой.
А потом случилось страшное. Когда Слава только-только закончил школу и был готов делать первые шаги к своей мечте стать великим физиком, его матери не стало. А каких-то две недели спустя отец позвал горюющего сына к себе и объявил:
- Вот и все, Славка. Кончилась твоя беззаботная жизнь. Думай что хочешь, а я не стану больше держать здесь тебя и твою ненормальную сестру. И платить за вас, дармоедов, тоже больше не собираюсь.
На какую-то долю секунды Слава решил, что его отец шутит. Но разве это похоже на шутку, если человек, еще и только что потерявший жену, заявляет подобное с таким невозмутимым лицом и тяжелым взглядом? И мгновение спустя все его страхи подтвердились.
- Значит, так. Я даю вам три дня – собрать вещи. Обеспечьте себя необходимым, ведь я не очень-то хочу, чтобы вы подохли в канаве где-нибудь на второй день.
Пока он говорил, Слава уже прикидывал в уме свои перспективы. Он-то справится – ему хватило ума и везения устроиться на подработку уже в последний школьный год. И теперь, конечно, он согласится на любой самый тяжелый и неприятный труд. Но Элька… Ей же учиться еще нужно, и вообще, как она такие условия переживет? Это он и высказал отцу, на что получил следующий ответ:
- Знаешь, если бы не Наденька, которая непонятно за что ее обожала, твоя сестра давно уже оказалась бы на своем положенном месте – в психушке. Так что теперь это твой выбор: сдать ее куда следует или возиться с ней самому. Мне-то она на что? Она ни копейки в жизни не заработает.
Больше всего Славе хотелось со всей силы ударить кулаком прямо в это каменное лицо, но он вовремя осознал, что это лишит их единственного шанса на выживание. Особенно Эльку…
Этим вечером он уже стучался в дверь своего верного друга, пообещавшего приютить их с сестрой хотя бы на несколько дней. Кстати, среди немногочисленных вещей, унесенных из отцовского дома, был и тот самый кнопочный мобильник, который с тех пор продолжал верой и правдой служить Славе. Увидев, как он тайком складывает телефон к себе в карман, отец только презрительно пробормотал: «Все равно нисколько не стоит. Хотя кому, спрашивается, ты звонить-то станешь…»
Вот тогда Слава окончательно понял, что его ответственность – это далеко не пустое слово. Теперь только она и могла спасти его сестру. И тогда он поклялся своими силами обеспечить Эльке светлое будущее. Оформить это официально было даже не главным делом. Главным было осознание того, что чужая жизнь оказалась полностью в его руках. Отец их за это время продал квартиру и исчез в неизвестном направлении, стало очевидно, что теперь даже его будет не найти и что некому больше ответить за Эльку – хоть перед законом, хоть перед собой.
Первое время так и жили у разных знакомых – у одного неделю, у другого три дня, у третьего – о чудо! – целый месяц. Один Славин друг – не по его просьбе – рассказал о сложившейся ситуации Насте, бросившей Славу уже полгода назад. «Чего только не выдумает этот дурак, – передал он ответ, – чтобы вернуться ко мне! Не дождется…»
Слава с утра до ночи пропадал на работе, надрываясь за каждую копейку. Приходил в свое временное жилище, без сил падал на кровать, спал пять часов – и снова. Какие уж тут амбиции? С мыслью, что ему суждено всю жизнь работать грузчиком, он уже смирился. А вот Элька, решил он, непременно станет художником – раз уж она когда-то объявила, что именно этого и хочет. Все ради нее. Все! И Элька, как и прежде, ходила в школу. Он приводил ее, чуть ли не за ручку, за час до начала уроков, чтобы после этого успеть на работу – в противном случае она отказывалась идти. Слава едва сумел уговорить ее самостоятельно возвращаться.
Прошло невообразимо долгое время, прежде чем они смогли снять собственную квартиру. Не квартиру – так, тесную комнату. Но и этому были бесконечно счастливы – там они зависели уже только от себя, а не от настроения чьих-то чужих родителей. Их жизнь начала понемногу налаживаться. Скопив немного денег, Слава на день рождения Эльки подарил ей набор красок и толстую пачку бумаги. С этого времени одна половина их обеденного стола, и без того небольшого, была занята Элькиным рисованием – больше в комнате его хранить было негде.
И однажды случилось поистине великое чудо. Как-то раз Славе позвонили с какого-то незнакомого номера. Уверенный, что сейчас в трубку что-нибудь затараторит очередная электронная рекламная дама, он ответил на звонок. К его удивлению, с ним заговорил совсем не электронный, хотя и незнакомый, высокий до писклявости женский голос:
- Владичек, это ты? Я так за тебя боялась…
Слава застыл в недоумении. Формально, конечно, он вполне подходил под обозначение «Владичек» – во что только не превращают разные люди его имя. Но, все-таки, кому пришло бы в голову так его обозвать? И вообще, кто бы это мог быть?
- Простите, а вы кто?
- Так ты меня, пожалуй, и не помнишь… Я твоя тетя Ира. Вчера вот только из Германии прилетели. Как узнали, что с Надюшей-то случилось… Думали Гошу ее найти… Приезжаем – в квартире люди какие-то чужие, Гоши не видать нигде. Потом как узнали… А я уж думала – пропали вы, бедные детки…
На середине этой возбужденной речи он уже понял, с кем разговаривал. Он знал про некую мифическую тетю Иру, уехавшую за границу уже много лет назад и почти не заявлявшую о себе. Даже поверить трудно, что в этой беде именно она, в противовес всем «любящим» родственникам, махнувшим рукой, первой пришла на помощь. Конечно, очень уж поздно она узнала – так кто бы мог ей об этом сообщить? Повезло еще, что телефон у Славы остался и продолжал исправно работать – иначе его бы ни за что не отыскали.
И все пошло на лад. Еще полгода спустя, как раз к весне, Слава окончательно удостоверился, что в ближайшее время их с Элькой благополучию ничего не грозит, оставил тяжелую и выматывающую работу и без особого труда поступил в университет. Сестра в безопасности, рассудил он, – можно и за собственное будущее приняться. От своей мечты он не отступился, даже напротив – с новым рвением устремился к ней. Но, хотя мечты его и остались прежними, теперь это был совсем другой человек, и главное – он сам это осознавал.
Вот так и случилось, что у двоих, брошенных на произвол судьбы, снова появилась любящая семья. Но даже когда все стало так хорошо, как это вообще могло быть после всего пережитого, Славе и в голову не приходило переваливать свою тяжкую обязанность на кого-то другого.
- Элька! Можно войти?
Он осторожно постучался в дверь спальни. Уже два часа его сестра не выходила оттуда, работая над какой-то неведомой картиной. В таких случаях знать заранее, разрешит ли она посмотреть и пустит ли вообще в комнату, было решительно невозможно.
- Кто там? Слава? Хорошо, заходи. У меня тут просто… один рисунок…
Он наполовину приоткрыл дверь и проскользнул внутрь. Элька сидела на полу перед большим листом ватмана и сосредоточенно клала на него крупные мазки синей краски. Слава подошел ближе, взглянул на недописанную картину – и замер с раскрытым ртом, не смея ничего сказать от восхищения.
Элька изобразила шторм на море. Сверху – тяжелые, непроницаемые серые тучи, снизу –пронзительно-синие, удивительным образом схваченные в движении острые гребни волн. Откуда она могла знать настолько точно, как выглядит море? Как сумела так прекрасно изобразить то, чего в жизни не видела?
За окном в облаках, прежде сплошных и непроглядных, появился просвет, и сквозь него в комнату заглядывал голубоватый краешек полной луны. Лунные лучи падали на картину, подсвечивая ее холодным, потусторонним сиянием. И почему-то от этого изображенное на листе казалось еще более реальным, почти оживая на глазах Славы.
- Это потрясающе. Как тебе удалось? Где ты вообще видела море? – спросил он, по обыкновению не слишком надеясь получить внятный ответ.
Но, вопреки его ожиданиям, Элька, вначале задумавшись, посмотрев несколько секунд на него, потом несколько секунд на картину, все-таки объяснила:
- В книгах видела. А такое – она выразительно ткнула пальцем в свою работу – просто из головы выдумала.
Слава смотрел на Эльку и не мог перестать изумляться. Он ясно видел, каким живым блеском загорелись ее глаза, когда она услышала его похвалу. Нет, сказал он себе в очередной раз. Нет, и не ной! Хватит жаловаться даже себе самому! Запомни раз и навсегда: твоя сестра – гений!
Глава 4. Снова парень в черном
- И все-таки, Петь, ты поразительный человек, – неожиданно неформально закончил Слава свой, до того исключительно сухой и четкий, краткий курс высшей математики, повторяющий все пройденное их группой за два месяца, – Запустил все занятия дальше некуда, махнул рукой на лекции – и только перед самой сессией все-таки опомнился.
Петя кивнул, виновато опустив лохматую голову, потом снял очки, протер их рукавом и снова принялся сосредоточенно разглядывать верхний из небольшой пачки листов, исписанных аккуратными формулами с простыми и короткими пояснениями. Все это его приятель настрочил за последние два часа, при этом подробно излагая суть каждой строчки. Слава был доволен собой: очевидно было, что его усилия не прошли даром и его слегка бесшабашный товарищ все-таки осознал если не всю, то хотя бы большую часть информации, необходимой для выучивания.
Утомленный проделанной работой, он сидел за Петиным письменным столом и, подперев голову ладонью, задумчиво осматривал комнату, в которой оказался. С некоторым удивлением он мысленно отметил, что в квартире приятеля ему довелось побывать впервые. Петя давно уже жил один, и в его тесном жилище царил типичный холостяцкий беспорядок. Однако это не придавало комнате ощущения заброшенности и запустения, даже наоборот – в этом был какой-то свой особый уют. Слава мог бы по именам назвать чуть ли не десяток своих однокурсников, которые искренне завидовали Петиному образу жизни. Сам же он слишком хорошо знал на собственном опыте, что значит оставаться одному. И ему не раз приходилось выслушивать пространные жалобы приятеля о несчастных родителях, отправивших единственного сына в Петербург из уральской глуши и обреченных теперь жить от звонка до звонка, от одной утешительной вести до следующей. Было там и о самом сыне, чахнущем без материнской заботы и тепла, мечтающем о далеком дне, когда, найдя приличную работу и устроив свое уютное гнездышко, позовет их к себе, чтобы им не пришлось больше жить вдали друг от друга, не видясь по году. И Слава, как никто другой, понимал, что преувеличения в этом печальном рассказе были разве что незначительные.
Однако в тот день Петя был в самом замечательном расположении духа – видимо, от сознания того, что Слава только что спас его оценку и всю его хрупкую студенческую жизнь заодно. Поэтому он, насвистывая что-то на ходу, направился в кухню, а через несколько минут принес оттуда две больших кружки крепкого черного чая, плитку шоколада и миску со слегка раскрошенным печеньем. Все это он водрузил их прямо на письменный стол, после чего предложил товарищу разделить с ним эту скромную трапезу. Слава, не раздумывая, согласился – спешить ему в этот день было некуда, а возможность пообщаться с умным и приятным человеком он ни за что не хотел упускать. Все-таки Петя был единственным, кого он, пусть с некоторой натяжкой, все-таки мог бы назвать другом. Большинство его давешних школьных товарищей забыли о нем в тот самый момент, когда в последний раз переступили порог школы. Дело было, конечно, не в самом Славе, и он даже в скором времени это понял – просто слишком уж для многих начало новой жизни почему-то непременно означало полный отказ от старой. Но Слава и сам никогда не считал подобное общение настоящей дружбой и не надеялся, что оно будет длиться годами после окончания школы. Единственное, что он действительно перенес с трудом – разрыв с горячо любимой Настей. Те же немногие, кто не только не забыл его, но и протянул руку помощи в самые тяжелые дни его жизни, несмотря на все случившееся, так и не стали его друзьями. Конечно, Слава понимал, насколько им обязан своим спасением. Но с этими людьми произошло нечто такое, чего он совершенно не ожидал. Сделав свое дело и после получив за него заслуженную благодарность – кто денежную, кто просто словесную – они ему больше ни разу не позвонили, не написали, не предложили встретиться. Все они, несомненно, были людьми замечательными, но у них со Славой не было даже общих тем для общения. Конечно, нельзя назвать другом того, кто не поможет тебе в трудную минуту, но ведь и друг, существующий на случай беды – это служба спасения, а не друг. Поэтому дальнейшие отношения со «службой спасения» у Славы и не наладились. А уже потом, в институтской группе, в которой почти все делились на заучек-социофобов, весь смысл жизни которых сводился к зубрежке формул, и безголовый народ, болтающий на занятиях, массово курящий и не воспринимающий ни слова из лекций, единственным человеком, с которым Славе, как минимум, было о чем поговорить, оказался сообразительный, немного рассеянный и не в меру разговорчивый заядлый книгочей Петя.
Еще час они сидели за столом и вели безответственный разговор. Слава сам не знал, с каких пор начал так радоваться представившейся возможности не думать. Это вовсе не значит, что он не слушал своего товарища, просто сосредоточиться на чужой жизни и чужих заботах было все равно намного легче, чем на своих. Разумеется, он кратко упомянул о болезни Эльки и не мог не посетовать на «чудесное лекарство», которое ей почти не помогало. Но делал он это вовсе не из желания поныть и пожаловаться на жизнь, а только потому, что Петя сам периодически прерывал рассказ и начинал засыпать вопросами уже своего приятеля. Но в основном он говорил сам. Говорил обо всем подряд: о детстве, о недавно прочитанном романе Стругацких, о необходимости срочно купить пылесос, о новой подружке с биологического факультета – а Слава внимательно слушал, задумчиво глядя в потолок. В его голове мелькало множество разных мыслей, но только одна показалась ему достойной быть итогом этой незапланированной беседы: «А ведь, оказывается, не нужно быть гением или вечным искателем приключений, чтобы тебе всегда было о чем рассказать».
Выходил Слава от приятеля в отличном расположении духа. Конечно, ничего особенно радостного Петя ему не сообщил, просто после этого разговора жизнь показалась ему куда менее скучной и заурядной. Спускаясь в метро, он по старой привычке стал вспоминать, что же еще у него запланировано на этот и на следующие дни, а что уже было выполнено. «Посидел у Пети, помог ему с математикой, – перечислял он в уме, – Сейчас приеду домой, к Эльке, она опять захочет, чтобы я ей почитал вслух или рассказал что-нибудь. А потом опять строить какие-то планы, принимать какие-то решения… Потом учеба… и так год за годом… А что, разве это плохо? Разве мне скучно живется? Нет, да и особо тяжело тоже не приходится. Если быть честным, у меня есть все что надо. Крыша над головой. Любимая сестра и верный товарищ. Возможность учиться тому, что мне действительно интересно. Неужели этого мне мало?»
К тому времени, как Слава доехал до Черной речки, он чувствовал себя абсолютно счастливым. Всю дорогу в вагоне он стоял, прислонившись к стене, нелепо улыбаясь и напевая какой-то жизнерадостный мотив, первоисточник которого ему так и не удалось вспомнить. Выйдя из метро, он впервые за последний месяц не подумал о том, как давно надоел ему этот привычный маршрут. Вместо этого он, глянув на небо, отметил, что оно, вопреки всем прогнозам, все-таки прояснилось. Оно все равно уже не сияло той глубокой синевой, как это бывает летом, но своей красотой и прозрачностью по-прежнему поражало воображение. Осенний ветер, дувший, как обычно, пронзительно-холодными порывами, гнал по нему легкие облака, тонкие и рваные, как волны. При взгляде на них Славе вспомнился Элькин вчерашний рисунок, и он в который раз восхитился ее талантом, невероятной живостью ее картин. Это развеяло последние остатки его усталости, он ускорил шаг и чуть ли не перебежал улицу, что прежде позволял себе только в минуты особенной спешки. Потом он на секунду остановился на другой стороне, вдохнул полной грудью прохладный речной воздух и пошел дальше вдоль реки. Но стоило Славе заметить краем глаза какое-то движение, как он инстинктивно обернулся… и застыл как вкопанный, не смея пошевелиться от страха.
На перилах в самой непринужденной позе сидел давешний человек в черном, склонив голову набок и хитро улыбаясь. «Нашел!» – пронеслось в голове у Славы, заполнив все его тело пронзительным криком ужаса. Долю секунды спустя, когда к нему худо-бедно вернулась способность соображать, он первым делом резко отвернулся от реки и с места припустил почти бегом, на ходу пытаясь показать всем своим видом, будто он даже не заметил этого подозрительного типа. Но он напрасно надеялся – не успел он сделать и десятка шагов, как из-за спины раздался уже знакомый ему нахальный голос:
- Эй, ты что, не узнал? А мы вообще-то уже виделись!
Поняв, что бежать уже некуда, Слава остановился, развернулся лицом к незнакомцу и обреченно приготовился к любому дальнейшему развитию событий. Но если человек в черном и собирался сотворить со Славой что-то ужасное, он определенно с этим не спешил. Ловко спрыгнув с перил, он изящно облокотился на них и в своем презрительно-любопытном тоне обратился к вынужденному собеседнику:
- Ну что, ты до сих пор так уверен, что те пятна крови на твоей куртке действительно ничего не значили? Поверь мне, я вполне способен отличить кровь от краски, томатного сока или прочей красной пакости…
«Опять эта куртка! – с неожиданным для подобной ситуации чувством досады подумал Слава, – Да на что она ему сдалась?»
- А почему, скажите, вас так интересует состояние моей куртки? – он пытался говорить как можно спокойнее, – Между прочим, я вам уже в прошлый раз все доходчиво объяснил. И вообще кто вы такой и зачем лезете в мои личные дела?
- Ох, и правда, я даже и не представился. И где были тогда мои манеры? – пропустив мимо ушей основную часть Славиной гневной тирады, незнакомец неожиданно принял выражение крайней вежливости и даже протянул ему руку, – Меня зовут Артур. А тебя?
- А с чего бы я вам стал об этом говорить? Мне-то это зачем? Я вообще не понимаю, что вам от меня нужно, – постепенно приходя в себя, ответил Слава.
Незнакомец наклонился к нему поближе и вкрадчиво произнес:
- Я же сказал – я хочу тебе помочь. Из самых лучших побуждений.
Потом отошел обратно к перилам и добавил, уже с прежними интонациями:
- Скажи-ка, если ты и вправду не совершал ничего… противозаконного, скажем так, тогда зачем ты в тот раз так от меня рванулся?
- Вообще-то, «рванулись» первыми именно вы, – Слава ничего лучше не придумал, чем уличить оппонента во вранье, – Я из окна химчистки видел, как вы убегали. Не просто убегали, причем, а напрямик, по газону, через лужи…
- Согласен, сначала так оно и было, – Артур неожиданно стал похож на математика, доказывающего теорему, – Но потом, стоя на улице около арки, ведущей во двор, я видел, с какой скоростью ты оттуда выскочил...
«Следит!» – с ужасом подумал Слава. От страха его мысли окончательно смешались, и он ляпнул то, чего совершенно говорить не собирался:
- Да опаздывал я! Сестру к врачу отвести надо было, и так не успевал, а тут еще вы…
При этих словах на лице человека в черном изобразилась такая широкая и довольная улыбка, что Слава сразу почуял неладное. Но до него окончательно дошло, что же он только что наделал, только когда Артур сказал одну-единственную фразу – но сказал ее леденящим душу, совершенно злодейским голосом:
- Так, значит, у тебя есть сестра? …
«Вот и все. Пропал». В следующие секунды Слава судорожно соображал, что же ему теперь предпринять. Ударить отвратительного незнакомца? Или позвать на помощь, чтобы кто-нибудь вызвал полицию? Нет, все не то. Первое вообще ни к чему не приведет. Не убивать же он станет этого гада – сам потом из тюрьмы не выйдет, да и не получилось бы у него. А позвать? Что он объяснять-то станет? Скажет, что ему показалось, будто Артур – маньяк и собирается напасть на его сестру, которой нет рядом и о существовании которой он вообще впервые услышал? К тому же, пока полиция приедет, этот проныра сто раз сбежать успеет – как, впрочем, и при первом варианте.
Именно это сознание собственного бессилия вывело Славу из себя. Чувствовать себя беспомощным он не привык и никогда не собирался. И этого хватило, чтобы окончательно потерять голову. Отбросив в сторону все рациональные доводы и рассуждения, он сжал кулаки и бросился на незнакомца. Артур проворно отскочил в сторону, и руки Славы с глухим ударом врезались в металлические перила. А когда пронзительная боль наконец позволила ему выпрямиться и оглядеться, человека в черном уже не было.
Со злости Слава еще раз заехал кулаком по перилам, громко выругался, не обращая внимания на удивленные взгляды прохожих, и, устало понурив голову, продолжил путь домой. По дороге он все время осматривался по сторонам, заглядывал за каждый угол, проверяя: не шпионят ли за ним? Вроде все было чисто. Но Слава не терял бдительности до самого дома. Невольно пригнувшись – то ли от осторожности, то ли от стыда – он открыл дверь и юркнул в парадную, на ходу думая об одном: что он обо всем случившемся скажет старшим и Эльке?
У Эльки была температура. Пресловутое «чудесное лекарство» так и не помогло искоренить ее заболевание на начальном этапе, на что уже было понадеялся Слава, однако он напрасно так презрительно о нем отозвался: болезнь уже начала сходить на нет, когда обычно в это время она бывала в самом разгаре. Но пока Элька все еще лежала в постели, с нездоровым румянцем на щеках, с печальным, тяжелым взглядом полузакрытых глаз, то и дело вздыхая, бормоча вслух какие-то отрывочные слова и тоскливо глядя на дверь. Тетя ушла по делам всего лишь два часа назад, но за это время девочку уже с головой накрыло чувство холодного, всеобъемлющего, безнадежного одиночества. С надеждой ждала она той минуты, когда дверь распахнется и в комнату войдет… неважно даже кто, хоть кто-нибудь. Часов, висящих на стене за шкафом, с ее места было не видно, и она пыталась отсчитывать секунды в уме, раз за разом сбивалась и начинала снова. При этом накануне она, будучи оставленной одной в квартире, была совершенна счастлива: ей наконец-то открылся невообразимый простор для размышлений, и некому было мешать ей и сбивать ее с толку. Такие скачки настроения были для нее настолько в порядке вещей, что среди ее родственников и одноклассников уже почти не считались за странность.
Тянулся уже третий час одиночества, когда в коридоре, наконец, раздались приближающиеся торопливые шаги, потом дверь спальни открылась наполовину, и на пороге показался мрачный и запыхавшийся Слава. Несколько секунд он молча стоял, опираясь рукой о дверной косяк, тяжело дышал и смотрел в пол, будто нарочно не поднимая глаз на Эльку.
- Что-то случилось? – Несмотря на все сложности в общении, проницательности по части чужих эмоций ей было не занимать.
- Не знаю, – Слава сказал первое, что пришло ему в голову, а потом отметил, что в таком ответе есть доля правды: разумеется, в том, что случилось нечто ужасное, он не сомневался, но нужно ли – и можно ли – предпринимать какие-либо действия, чтобы это поправить, он действительно не знал. А тем более он не знал, о чем из этого стоит говорить Эльке.
Видимо, даже ее обширного ума не хватило, чтобы осмыслить странный ответ брата. Поразмыслив какое-то время над его словами, она решила, что большого значения этот вопрос не имеет, повернулась к Славе, пристально посмотрела на него своими огромными светлыми глазами и тихо попросила:
- Расскажи мне что-нибудь…
Такие просьбы от Эльки поступали довольно часто – не поговорить, а именно рассказать. В такие минуты Слава порой удивлялся, почему это требуется именно от него, а, например, не от дяди, обладавшего намного большим талантом рассказчика. Самому Славе никогда не удавалось так изложить какую-нибудь историю, чтобы его слушали с интересом. Это вовсе не значит, что он не умел связать двух слов – просто способность некоторых его знакомых сделать из пустяшного повседневного происшествия хоть анекдот, хоть драму шекспировских масштабов казалась ему чем-то невероятным и совершенно ему недоступным. Его же повествование обычно напоминало научный отчет – все точно, подробно, но сухо и безжизненно.
- Что же мне рассказывать-то? Может, я тебе вслух почитаю? Хоть того же твоего Жюля Верна?
- Нет, расскажи, – упрямо повторила Элька, – Ты же не книга. Ты живой…
Это был веский аргумент. Слава подошел поближе и присел на край Элькиной кровати.
- А о чем? Ты же, кажется, все обо мне знаешь…
Элька ненадолго задумалась, потом взгляд ее вдруг озарился какой-то неожиданной идеей, и она, снова внимательно глядя на брата, внезапно выдала:
- А расскажи, как ты влюбился в Настю.
Слава был слегка ошарашен. Не тем, конечно, откуда сестра прознала про его школьную пассию – он ни тогда, ни после большого секрета из этого не делал, тем более от Эльки. Дело в том, что ни разу еще эта тема не вызывала у нее ни малейшего интереса. Потом у него возникла догадка – он сам не мог бы сказать, абсолютно безумная и невозможная или самая что ни на есть очевидная.
- Погоди, Элька… ты сама, что ли, влюбилась?
Теперь настала уже очередь девочки изумленно воззриться на брата. В ее глазах читалось полное непонимание взаимосвязи между ее вопросом и реакцией на него.
- Нет… И почему ты так решил? Этого у меня никогда не получалось… – Ей вдруг показалось, будто ее брат видит какое-то отклонение от нормы в том, что она ни в кого не влюблена.
- Ничего, – успокоил ее Слава, очевидно, заметив озабоченность в ее лице, – Все еще будет. Так что же, тебе, значит, просто любопытно?
Элька энергично закивала. Слава добродушно улыбнулся и, немного подумав, начал свой рассказ. Он не упустил ни мельчайшей детали: как Настя пришла к ним в класс посреди учебного года, как он на дне рождения одноклассника случайно разговорился с ней о музыке и выяснил, что им нравятся одни и те же группы, как глазел на нее каждый раз, когда она отвечала у доски, как нервничал, готовясь пригласить ее на свидание, как они вдвоем облазали все окрестные дворы без всякой конкретной цели, как появлялись, невообразимо гордые, на любой вечеринке, устроенной кем-нибудь из знакомых, и закончил тем, как она за две недели до ЕГЭ заявила ему, что он скучный и туповатый, а ей нравится какой-то там веселый студент двухметрового роста (неужели она в этом видит преимущество?) и ушла, из-за чего он чуть не провалился на экзаменах. Только об одном он умолчал: о том, как она несколько месяцев спустя хладнокровно оставила их с Элькой в беде – об этом он сестре никогда не рассказывал и не собирался делать этого теперь.
Элька слушала внимательно, приподнявшись с подушки и не отрывая взгляда от Славы. Когда он закончил, она довольно заулыбалась, несмотря на возобновившуюся головную боль, и задала единственный, как всегда, неожиданный, вопрос:
- А она была красивая?
- Очень, – заверил ее Слава. Даже после всего, чем она ему отплатила за его любовь, в этом он отдавал ей должное, – Хочешь, покажу?
Пожалуй, его одержимые технологиями ровесники посмеялись бы над таким подходом к жизни, но Слава до сих пор любил распечатывать фотографии. Просто печатал на хорошей, глянцевой бумаге и в зависимости от степени их «секретности» либо прикалывал на стену, либо складывал в ящик стола. Это фото, вопреки всем рациональным доводам, висело у него на стене, чуть ли не на самом видном месте. Он подошел, аккуратно снял его и протянул Эльке. На этой фотографии они с Настей, закутанные в теплые куртки и замотанные шарфами, замерзшие, румяные и счастливые, в обнимку стояли на заснеженной дорожке какого-то парка. Когда-то она служила аргументом для заявления, что Настя одинаково хороша в любую погоду, а теперь… Даже и непонятно, не аргумент, а так… Но что-то в этой несчастной карточке было такое, что не позволяло Славе выбросить ее или просто бездумно сложить в стол и забыть.
Элька сидела в кровати и разглядывала фотографию. А Славе почему-то представилось, как, наверное, всего через пару лет и ей доведется ощутить это прекрасное чувство. Да, непременно! И пусть злые языки не утверждают, будто такие, как она, никому не нужны… Какие еще «такие, как она»? Да ей, с ее умом и потрясающим художественным талантом, многие завидовать должны! Так что действительно все еще будет… И в этот день он испытает истинное счастье и законную гордость за свою сестру.
Глава 5. Защитница
В следующие дни погода опять резко ухудшилась. Снова задул холодный северный ветер, пробирающий до костей, небо снова затянуло сплошной тяжелой пеленой, пошел непрекращающийся мелкий дождь, такой привычный для любого жителя города и вместе с тем так неизменно раздражающий. Потом ветра усилились настолько, что поразили этим даже старожилов. А у Славы в группе только и разговоров было о том, в чьем районе на этот раз ломались деревья и возникали перебои с электричеством. Сам он пока ни разу не застал подобного бедствия на улице, но, выходя по утрам на занятия, начал намного внимательнее выбирать маршрут и постоянно, уже даже почти неосознанно, поднимать голову и смотреть вверх. Заботливая тетя предложила ему вообще оставить учебу на несколько дней, но он резонно решил, что все еще совсем не так плохо, а, значит, нечего портить себе самому жизнь в перспективе.
Элька тем временем пошла на поправку. Температура у нее уже перестала подниматься, слабость тоже понемногу сходила на нет. Она больше не спала по полдня и даже снова принялась за рисование – занятие, для которого ей требовалась предельная концентрация и полное душевное равновесие. И каким-то непостижимым образом ей удавалось найти это самое равновесие – чуть ли не каждый вечер она радовала Славу новыми набросками: там были и таинственные леса со странными корявыми деревьями, и жуткие безжизненные скалы, и диковинные животные, и потрясающе выразительные человеческие лица, изображенные всего несколькими штрихами. Слава не мог нарадоваться за свою сестру – мало того, что она выздоровела на три дня быстрее обычного, так она, кажется, и в творчестве, и в общении с людьми перешла на некий новый этап. Вообще он не любил употреблять эти неживые, отдающие канцелярщиной формулировки, свойственные в основном некомпетентным психологам, на которых он за Элькино детство с лихвой насмотрелся, но подобрать для этой ситуации другое определение, кроме как «новый этап», ему не удалось.
На общем семейном совете было единогласно постановлено, что Элька выйдет в школу, как только улучшится погода. Как всегда, водить ее в школу было некому, и вообще в такую погоду не хотелось кого бы то ни было лишний раз выпускать из квартиры. А у Славы были и еще кое-какие соображения на этот счет, о которых он, разумеется, умолчал. Элька выслушала это решение с непроницаемым безразличием. Как и прежде, посещение школы она не считала ни наказанием, ни удовольствием – раз надо, значит пойдет, когда скажут. Но погода ей действительно не нравилась. Мрачные предчувствия уже перестали ее посещать, но теперь, выглядывая через окно во двор, на качающиеся на ветру темные, почти голые ветви деревьев, то и дело задевающие стекло с жутковатым скрипом, она искренне радовалась, что выходить туда ей в ближайшее время не придется.
Хуже всего в эти дни пришлось Славе. Хотя ничего страшного не происходило, у него сердце было не на месте. В такую погоду ему всегда бывало как-то тревожно, а от воспоминаний о человеке в черном ему становилось совсем не по себе. От всеобъемлющего страха за Эльку его спасало разве что решение не отправлять ее в школу еще какое-то время. Но ведь в конце концов она снова начнет выходить на улицу, и к тому же… Эта мысль особенно не давала ему покоя: кто знает, не сможет ли Артур пробраться к ним в дом? «Брось эту паранойю, – порой говорил себе Слава, – только с ума сойти тебе сейчас не хватало. Может, все еще обойдется. Едва ли он еще придет – у безумцев память короткая, а нормальному человеку незачем нас разыскивать». Однако подобные разумные доводы не так уж часто его посещали. В какой-то момент Слава сам немало удивился, осознав, что его хваленый практический ум начал то и дело от него ускользать. Но парень списал это на то обстоятельство, что в последние дни он оказался в довольно загадочной ситуации, которую никак не назовешь нормальной. «Это пройдет, – в конце концов решил он, – когда прояснится».
Никто из окружающих не заметил резкой перемены в настроении Славы. Во-первых, в силу своего довольно замкнутого характера, он, как и прежде, почти не выдавал ее ни выражением лица, ни действиями. А во-вторых, не так уж многих людей, пусть и находящихся рядом со Славой, всерьез интересовало его глубинное состояние. Заботливые дядя с тетей, пожалуй, переполошились бы, узнав о хаосе, творящемся в его голове, но делиться с ними своими проблемами он, разумеется, не собирался, а самим догадаться им не хватало проницательности. А Петьке бы, пожалуй, даже хватило – если бы он мог себе позволить хоть пять минут кряду думать о чем-нибудь, кроме надвигающейся сессии. Собственно, занимающая все свободное время подготовка Пети к экзаменам – и своя в виде крошечного довеска – была единственным, что отвлекало Славу от тяжких размышлений и делало его жизнь хоть немного более похожей на нормальное повседневное существование обычного человека.
Было около четырех часов дня. С неба сыпал мелкий холодный дождь. Слава торопливо шел по тротуару в сторону метро, закутавшись в длинный, тяжелый, совершенно неудобный плащ, плотно затянув на голове капюшон и опустив взгляд в землю. От его извечной бодрости не осталось и следа. Раньше он всегда во время своих передвижений по городу погружался в свои размышления – обычно или радостные, или просто не несущие никакой эмоциональной окраски, вроде выработки плана на следующий день, и все это вне зависимости от погоды или времени суток. Но теперь в его голове оставалось единственное, что еще как-то, с натяжкой, можно было назвать мыслью, и заключалась эта мысль примерно в следующем: дождь, холодно, жутко, скорее домой, скорее к Эльке и не отходить от нее ни на шаг – и так далее, бесконечный поток страха и отчаяния. И ведь как незаметно на него упала эта завеса! День, когда его снова нашел человек в черном, и несколько следующих Слава провел еще почти в прежнем состоянии, хоть и омраченном беспокойством об Элькиной судьбе, но теперь… «Вот и погнулся мой внутренний стержень», – пробормотал он, пряча руки в просторных карманах плаща.
Все началось внезапно. Ветер, все это время дувший пусть и сильно, но вполне равномерно, налетел одним страшным внезапным порывом, все вокруг загудело, затряслось, и Слава пошатнулся, но невероятным усилием все-таки сумел удержать равновесие. Больше инстинктивно, чем осознанно, он закрыл лицо рукавом, чтобы заслониться от летящей в глаза пыли. После этого он понял, что окончательно перестал ориентироваться в пространстве: глаза были надежно закрыты, уши не улавливали ничего осмысленного за сплошным гулом ветра, и он совершенно не соображал, что делать дальше и где искать спасения от разбушевавшейся стихии. А действовать нужно было быстро, ведь этот невообразимый ураган уже готов был сбить его с ног и швырнуть навстречу каким-то неопределенным препятствиям, подстерегавшим его со всех сторон. Слава снова зашатался и уже успел на всякий случай подумать о тяжкой доле Эльки, которая потеряет последнего родного человека, как вдруг почувствовал чью-то крепкую хватку на своем плече. Все еще неспособный как следует оценить ситуацию, он понял только одно: загадочный «кто-то» только что помог ему устоять на ногах. Поэтому, когда его резко дернули за руку, совершенно недвусмысленно побуждая идти следом, Слава не придумал ничего лучше, чем подчиниться и пойти вслепую через свист ветра и тянущую назад силу, будто пытавшуюся сказать «нет, ни за что не отпущу».
Несколько секунд спустя все резко прекратилось. Шум в ушах утих, ветер больше не ощущался, хватка на руке ослабла, а потом и вовсе исчезла. Обессиленный Слава опустился на землю и тут же почувствовал под своей спиной твердую поверхность. Еще через какое-то время он убедился, что оказался в относительной безопасности, и осторожно открыл глаза. Он сидел в незнакомом дворе, прислонившись к кирпичной стене дома. Парень тут же стал оглядываться по сторонам, надеясь отыскать своего таинственного спасителя. Он повернул голову направо – никого. Затем посмотрел налево и обомлел: в двух шагах от него, почти в таком же положении, прямо на асфальте сидела девушка в длинном белом платье.
Несколько секунд Слава вглядывался в ее лицо, пытаясь понять, не знакома ли она ему, и остался в полной уверенности, что видит ее впервые. Тогда он просто продолжил молча ее разглядывать – что самое удивительное, девушка за все это время не произнесла ни слова и даже не пошевелилась. И чем дольше Слава на нее смотрел, тем более странной она ему казалась. Даже лицо девушки при ближайшем рассмотрении показалось ему «каким-то не таким». То есть с самим лицом все было в порядке – оно было правильным и довольно красивым, при этом совершенно не запоминающимся. Однако на нем написано было такое монашеское смирение, что Слава, глядя на нее, невольно представлял себе запертую в замке принцессу, терпеливо дожидающуюся принца на белом коне, который один и сможет освободить ее. Неужели это она только что, рискуя собственной жизнью, спасала его от ветра? Неужели вот эти тонкие, хрупкие пальцы, застенчиво сложенные на коленях, вцеплялись в его руку и уверенно тянули за собой? А потом он заметил ее ноги, высунувшиеся из-под подола платья. Они были босые. И это в такую-то погоду? «Сектантка какая-нибудь, не иначе», – без особых сомнений решил Слава. Это объясняло все: и ее кроткий взгляд, и ту самоотверженную храбрость, с которой она бросилась спасать совершенно незнакомого человека, увиденного на улице и, очевидно, избранного по каким-то непостижимым внутренним принципам. И невероятное, вроде бы, стечение обстоятельств неожиданно показалось ему понятным и логичным. «Все, хватит мистики, – сурово приказал он себе, – а то после этого Артура везде тебе какая-то чертовщина мерещится. А на самом деле все чрезвычайно просто. Что ж, сектантка так сектантка. С ней, конечно, посложнее объясниться будет, но такие проблемы вполне решаемы. Главное – из урагана она меня вытащила, и уже за это я ей искренне благодарен». Сумев после применения таких драконовских мер все-таки убедить себя, что все в относительном порядке, Слава уже почти не дрожащим голосом обратился к девушке в белом:
- Вы кто? – После всего случившегося вопрос прозвучал довольно смешно и неуместно, и парень даже сам это почувствовал, но решил, что это не тот случай, когда можно спокойно думать о впечатлении, производимом на окружающих.
- Подожди. Ты точно уже оправился? – неожиданно произнесла она с искренней заботой в голосе. Сам голос тоже показался Славе очень приятным: мягкий, нежный, при этом совершенно без фальшивой слащавости и кокетства. Именно таким голосом, наверное, должен говорить врач со своим пациентом, чтобы тот уверился, что все точно будет хорошо. Одно только не понравилось Славе: незнакомка сразу обратилась к нему на «ты». Прямо как Артур. Парень в черном – девушка в белом… От такого совпадения его даже передернуло. Но он тут же отбросил все эти мысли куда подальше, убедив себя, что не такие еще совпадения бывают, и, может, это в секте у нее такие порядки, и вообще, разве это первые в жизни люди, которые обращаются к нему на «ты»...
- Да, я уже вполне оправился, – как можно тверже и увереннее заявил он. Ему абсолютно не хотелось так долго ждать ответ на такой элементарный вопрос, как «кто вы?». Вопрос он даже на всякий случай повторил.
- Я… впрочем, ты сейчас сам поймешь.
Не дожидаясь, пока Слава осмыслит ее поразительный ответ, незнакомка поднялась на ноги, неторопливо подошла ближе и, наклонившись к нему, вкрадчиво произнесла:
- Тебе грозит опасность.
«Ну все, началось...» – обреченно подумал Слава. Он так растерялся – впервые ему доводилось беседовать с последователями каких-то незнакомых ему религий – что не придумал ничего лучше, чем нарочито неуверенно пробормотать:
- Это вы про ветер, да?
Глубокие серые глаза девушки смотрели на него приветливо, но вместе с тем с каким-то сожалением, будто на недалекого ребенка, в очередной раз не понимающего, как решить самую примитивную математическую задачу.
- Нет... Ветер – это всего лишь внешнее проявление. На самом деле, – она понизила голос, – за тобой следят. Даже не так: тебя преследуют...
Очевидно, на лице Славы слишком уж явно отразилось недоверие к этим заявлениям параноидального характера и вообще к загадочной незнакомке в белом, потому что она, глядя на него в упор, вдруг снисходительно улыбнулась и невозмутимо спокойным голосом сказала:
- Я так и знала. Ты не веришь не единому моему слову. Но это скоро пройдет. Смотри.
Она резко выпрямилась, повернулась к своему собеседнику спиной, а затем легким шагом направилась к низкой длинной арке, ведущей из двора на улицу, и нырнула в нее. После некоторых колебаний Слава последовал за ней. Двигало им всего лишь почти научное любопытство по поводу того, какие же доказательства ему сейчас будут представлены. И только дойдя до середины арки, он вдруг осознал: она собиралась выйти туда, где ветер! Да, для нее, быть может, и нормально жертвовать своей жизнью ради невнятного подтверждения непонятных заявлений, но он-то этого допускать не собирался. Слава опрометью бросился в проем распахнутых металлических ворот, через которые на улицу выезжают автомобили, и в последнюю секунду застыл, скорее догадавшись, чем увидев, что его спасительница уже там, снаружи, что все равно уже поздно, а потом...
А потом начало происходить необъяснимое. Сначала Слава подумал, что, видимо, за это время, ураган успел прекратиться. Но он тут же убедился в обратном: снаружи все так же трещали ветви деревьев, вопили автомобильные сирены, клубами летела пыль, а люди испуганно жались к стенам. Но на девушку в белом, не спеша шагавшую через улицу, ветер не оказывал вообще никакого воздействия. Он только слегка трепал ее длинные светлые волосы и полы ее платья. Но и это, как оказалось, еще не все. Выйдя на середину дороги, она остановилась, подняла руки вверх – и вдруг начала плавно подниматься в воздух. Слава изумленно посмотрел на это небывалое зрелище, потом протер глаза и взглянул снова. Девушка зависла в трех метрах над землей, и, судя по таким же пораженным лицам людей, стоявших у стен или выглядывавших из окон, это не было его личной галлюцинацией. А в следующую секунду прекратился ветер. Из своего сомнительного наблюдательного пункта Слава видел, как моментально выпрямились и застыли деревья, как остановилась на месте и медленно осела на землю пыль. Все это выглядело чуть ли не еще менее реалистичным, чем фантастическое представление девушки в белом. И теперь он был совершенно уверен – насколько после всего случившегося он мог быть уверен хоть в чем-то – что эти два события были взаимосвязаны.
Сама девушка еще какое-то время провисела в воздухе, потом так же медленно спустилась обратно на землю и сразу же все с тем же каменным лицом направилась к Славе. Приблизившись к нему на достаточное расстояние, чтобы ее слова можно было расслышать, она как ни в чем не бывало спросила:
- Теперь понял?
- П-понял... – ошалело пробормотал Слава. На самом деле, понял он только одно: эту незнакомку действительно стоило выслушать, потому что она... и с этого момента его мозг закаленного прагматика уже отказывался что-либо понимать.
- Тогда садись и слушай.
Они уселись прямо в подворотне, подальше от постепенно приходящих в себя горожан на улице. Девушке явно не хотелось, чтобы к ней начали приставать с вопросами по поводу того, как же ей удалось остановить ветер.
- Может, этого они как раз не заметили, – зачем-то поделилась она с Славой своими соображениями, – Не до того им было. А это точно к лучшему...
Потом она дала Славе еще несколько минут, чтобы окончательно убедить себя в реальности происходящего, после чего произнесла нечто совершенно сногсшибательное:
- В городе появились темные силы. Ветер – всего лишь вестник их приближения. И они за что-то невзлюбили тебя.
Слава судорожно пытался разобраться хоть в чем-то из случившегося. Темные силы... А она, значит, светлая... А темные – это Артур? Кстати, очень похоже. Его картина мира рушилась на глазах, но это не мешало ему начинать подсознательно строить новую – на основе того, что понемногу уже становилось понятным. Он пристально посмотрел на девушку – хотя, конечно, она могла быть кем угодно, но никак не просто «девушкой», он просто пока еще не знал, какое название действительно к ней подходит.
Она тем временем спокойно продолжала свою лекцию:
- Только мы можем им противостоять. Людям это не под силу. Поэтому мы согласны взять тебя под свою защиту. Ты согласен?
Славе оставалось только молча кивнуть. Конечно, просить у кого-то помощи вообще было не в его привычках, но здесь явно был не тот случай, чтобы отказываться. «К тому же, – снова начали появляться в его голове самые что ни на есть стандартные Славины мысли, – если они помогут мне уберечь Эльку...»
Дальнейшие его действия должны были быть удивительно простыми: в ближайшее время наступит день, когда небо закроют сплошные черные тучи и польет непрерывный дождь, и в этот день ему нужно немедленно отправляться за город, в некое место примерно в тридцати километрах от его дома, и там, на холмах, за лесом, он встретит представителей светлых сил, которые уже и позаботятся о его безопасности. Но самую главную для себя фразу он услышал в самом конце этого длинного разъяснения.
- Есть ли у тебя кто-то, кто тебе очень дорог? – внезапно спросила его девушка, уже довольно долго не дававшая ему вставить ни слова в ее монолог.
- Есть, – твердо заявил он и уже непроизвольно, еле слышным шепотом добавил: – Элька...
- Тогда бери ее с собой. Раз уж они встали на твой след, добраться до нее им не составит труда, если мы не вмешаемся.
Она замолкла. Слава тоже ничего не говорил, просто внимательно вглядывался в ее лицо, пытаясь понять, что еще можно ждать от этого фантастического создания. Он думал что-нибудь у нее спросить, но решил, что в таком случае вопросов у него будет не меньше сотни и они просидят под этой аркой до ночи. Потом она одним легким движением поднялась на ноги, ласково посмотрела на Славу и объявила:
- Я больше не могу здесь оставаться. Да, ты еще многого не понял, но все узнаешь, когда снова встретишься со мной и с такими, как я. Мы будем тебя ждать. Главное – ничего не забудь.
- Подождите! – неожиданно сам для себя закричал Слава, вскочив и бросившись за ней, – Можно один вопрос?
- Можно. – Девушка остановилась и смотрела на него уже с тенью любопытства.
Слава нахмурился и опустил взгляд в землю, собираясь с мыслями.
- Вы говорите – темные силы... Меня уже несколько дней преследует человек в черном и пытается выведать обо мне все... Это что – один из них?
- Может быть, – задумчиво отозвалась девушка, – Очень возможно. И как он выглядит?
Подумав еще с полминуты, Слава, как умел, воспроизвел внушающий ему ужас портрет Артура.
- Хорошо. Мы постараемся принять меры, – уже совершенно сухо закончила незнакомка свой разговор и, уже не оборачиваясь, вышла из подворотни.
Слава пошел за ней, надеясь, кроме всего прочего, увидеть, куда она теперь направится. И в очередной раз произошло нечто удивительное. Вначале девушка снова начала подниматься в небо над улицей. Потом последовала ослепительная вспышка, а в следующее мгновение на месте человеческой фигуры взмахнула крыльями белоснежная голубка. Прохожие провожали ее изумленными взглядами, пока она сделала несколько кругов над домами и улетела в неизвестном направлении.
Слава брел по знакомой улице, совершенно ее не узнавая. Весь мир вокруг внезапно сделался совершенно не таким, каким был вчера. Действительность взбунтовалась, перевернулась, встала с ног на голову и никогда уже не станет прежней. Это уже и отрицать бесполезно. Поэтому нужно свыкаться с новой реальностью, а вот для этого ее надо как минимум понять.
Итак, значит, существуют люди, умеющие летать. Люди, умеющие превращаться в птиц. Люди, одной своей мыслью останавливающие ветер. Абсолютно невероятно, неправдоподобно, невозможно? Конечно. Если бы кто-нибудь, даже великий ученый, кто-то из главных Славиных авторитетов, привел некие, по его мнению, рациональные доказательства о существовании такого народа, Слава бы ни на секунду ему не поверил. Но только что он увидел такого человека-птицу собственными глазами, а глазам своим он все-таки привык доверять.
«Не верить во что-то – еще не значит верить в его отсутствие», – задумчиво проговорил он себе под нос. Эта несложная фраза полностью выражала его отношение к любой мистике, выработавшееся еще в детстве. Дело в том, что еще в очень раннем возрасте ему пришлось выбирать между мировоззрениями двух людей, в то время очень ему близких. Бабушка его была глубоко верующей и внука пыталась воспитать таким же, а отец, напротив, твердил ему, что все на свете объясняется наукой и ничем больше. Вот он и начал выкручиваться, как мог: при бабушке молился, а при родителях уверенно заявлял – «никакого бога, только Большой взрыв». Во что он на самом деле верил, он тогда еще не знал. Уже в более старшем возрасте ему стало известно о существовании множества других религий – и о бесконечных спорах и даже войнах, которые из-за них постоянно начинаются. Это его удивляло: зачем любой ценой отстаивать свою веру в кого-то, чье существование вообще ничем не подтверждается? Слава много размышлял на эту тему, пока, в конце концов, не сумел сформулировать свою собственную точку зрения по поводу религии и вообще веры во что-то. Если он когда-нибудь лично встретит Иисуса, или Аллаха, или Будду, тогда он, конечно, все-таки в них поверит. И если кто-то сумеет предоставить ему неопровержимое доказательство их существования – простое, понятное, без всяких мудреных формулировок, прямо заявляющих о том, что их автор поставил себе цель непременно запутать своего собеседника – тогда, так уж и быть, тоже поверит. Если же наоборот ему смогут доказать, что такого быть не может, то он точно так же окончательно укрепится на позиции атеизма. Но пока все эти варианты представляются совершенно нереалистичными, решил он, ему незачем вообще ставить вопрос таким образом. Какой вообще смысл тогда рассуждать о вере и неверии? Точно так же он думал и про инопланетян, призраков и тому подобные необъяснимые явления. Сам увижу – тогда поверю, и точка.
И теперь это свершилось. Отныне ему, убежденному прагматику Славе Фадееву, придется жить со знанием, что на свете есть такие люди-птицы... Теперь уже этот факт никак не оспорить – он же своими глазами... Ладно. Успокойся, приказал он себе. И это, как ни странно, подействовало. Раз уж так все вышло, нужно хотя бы в этой ситуации действовать правильно. «А в этом смысле все замечательно: тебе даже дали подробную инструкцию,» – после этой неожиданной мысли он криво и не слишком весело усмехнулся, по старой привычке взглянул на часы и зашагал дальше, на ходу раздумывая, какую же из многочисленных возможных легенд об опоздании он изложит тете по возвращении домой.
- То есть, ты думаешь, что он придет?
Пологий склон холма со все еще зеленой травой был слегка подсвечен низким осенним солнцем. В небе, немного ниже слоя рваных облаков, кружили невообразимо огромные стаи самых разных птиц. Были там и лебеди, и голуби, и соколы, и такие редкостные пернатые, которых в этой местности встретить было бы вообще невозможно. Что самое удивительное, все они до одной были абсолютно, чисто-белые, и их оперение словно бы светилось от солнечных лучей, отчего небо как будто становилось ярче и яснее. У подножия холма стоял, неподвижно застыв на месте, высокий седой старик в белоснежном балахоне, с длинной бородой и такими же длинными волосами, спадающими на плечи. Его лицо являло собой эталон счастливой невозмутимости и отрешенности от всего земного. Перед ним, внизу, положив ногу на ногу и опираясь одной рукой на землю, со своей извечной ухмылкой и взглядом, полным нахального задора, одетый все в тот же неизменный черный костюм, снова совершенно чистый и аккуратный, сидел Артур.
- Мало того, я полностью в этом уверен. Я здорово его припугнул, пусть это и не входило в наши планы.
- В любом случае ты отлично справился со своей задачей. Значит, мы действительно можем рассчитывать на его появление здесь. Второй вопрос: с ним будет кто-то еще?
Артур на несколько секунд задумался, нахмурившись и устремив взгляд в небо, а потом снова посмотрел на своего собеседника и твердо ответил:
- Будет. Сестра Эля.
- Отлично. А теперь подробнее. – Теперь их беседа намного больше напоминала разговор шпионов или военных, продумывающих план очередной операции.
- Лет пятнадцати. Неуравновешенная. Они сироты. С кем живут – не удалось выяснить, но вряд ли одни. Это все, что я знаю. И еще могу гарантировать, что сюда он ее возьмет в первую очередь.
Старик почти не изменился в лице, но по глазам его было заметно, что он очень доволен.
- Блестяще, Артур. Задачу ты выполнил на сто процентов. А то, что небольшая группа людей теперь тебя боится – это не страшно. Это быстро пройдет.
Глава 6. Над городом сгущаются тучи
С самого утра у Славы были странные предчувствия. Они были настолько сильными, будто на всех стенах квартиры, во всех университетских коридорах, на любой вещи, которую он брал в руки, огромными буквами было написано: «Сегодня что-то случится». Здравый смысл однозначно подсказывал ему, что именно должно случиться. На лекциях он, против обыкновения, почти не слушал разглагольствования неизменно раздраженных преподавателей, а вместо этого, параллельно по привычке пытаясь писать что-то в своем конспекте, сидел, тупо уставившись в окно. Но за окном пока что все было спокойно. По белесому осеннему небу только изредка рваными клочьями пробегали неприятного синюшного цвета тучи. «Еще не сейчас», – чуть ли не вслух с облегчением бормотал он, после чего взгляд его начинал рассеянно блуждать по кабинету. Петя, как обычно, сидевший рядом, на этот раз, напротив, сосредоточенно ловил каждое слово лекции, и на лице его отражался тяжелый мыслительный процесс. Казалось, будто два товарища неожиданно поменялись своими характерами. А потом, когда, случайно взглянув на своего соседа, Петя обнаружил его в совершенно невменяемом состоянии, он резко скорчил сердитую гримасу, толкнул его в бок и зашипел:
- Эй, ты почему это ничего не записываешь?
Слава вздрогнул, чуть ли не подскочив на месте, завертел головой и быстро заморгал, пытаясь прийти в себя, потом сумел все-таки сфокусировать свой взгляд на Петином лице и еще несколько секунд вникал в содержание только что произнесенной им фразы. Убедившись, что растормошенный Слава взялся-таки за агрессивное конспектирование и даже стал похожим на живого человека, его приятель наконец успокоился и снова сосредоточился на содержании лекции, не теряя надежды получить после занятий подробную консультацию. «Эх ты, Петя, – думал Слава, все отчетливее чувствуя свой разрыв с нормальной человеческой жизнью, – а ведь тебе очень повезло. Вот ты сдашь сессию – и будешь счастлив. А мне до этой самой сессии еще дожить надо. Таинственная летунья совершенно прямо заявила мне, что для спасения своей жизни я должен добраться до места прежде, чем это сделают представители темных сил. Успею? Не успею? Неизвестно. Может, мы с тобой, дружище, сегодня в последний раз видимся. А даже если нет... Да кого же я обманываю? Что теперь ни делай – обратного пути нет. Я все равно знаю такое, что тебе и не снилось. Как нам после этого понимать друг друга? Вот и выросла между нами стена. И главное – мне об этом тебе даже не сказать...»
На секунду оторвавшись от тетради, Слава выглянул в окно. Сердце его екнуло. Первые тревожные знаки: туч сделалось больше, и шли они по небу уже медленнее, все чаще закрывая собой солнце. Он похолодел: сбывалось предсказание летающей девушки. Неизбежное началось.
После окончания занятий он, изо всех сил стараясь изобразить на своем лице доброжелательную улыбку, совал в руки ошарашенному Пете толстую стопку конспектов по всем предметам.
- Как же я возьму? Ты сам-то как тогда готовиться будешь? – упорно отнекивался Петя.
- Поверь, – ответил Слава, с трудом выговаривая слова, – сегодня мне точно будет не до того. В понедельник вернешь.
К тому времени, как два приятеля вышли из здания университета, на улице было уже заметно темнее, чем обычно. Тучи шли уже не наплывами, а сплошной черной массой, и только через прорехи в них низкое осеннее солнце все еще освещало землю. У Славы внутри все перевернулось, а Петя, видимо, еще не отошедший от очередной порции математики, этого даже не заметил. За углом корпуса стояли, оживленно разговаривая, человек десять их однокурсников с сигаретами в руках. Проходя мимо них, Слава выразительно кивнул в их сторону, а потом с немым вопросом воззрился на Петю. Может, они и не были лучшими друзьями, но уже очень часто умели понимать друг друга без слов. На глубокомысленный Славин взгляд Петя только молча мотнул головой и коротко пояснил:
- Я бросил.
- Молодец, – улыбнулся его товарищ, – Раз уж с этим справился, то и с учебой трудностей не будет.
Он хотел сказать совсем другое: что он рад был знать такого достойного человека, что конспекты – это что-то вроде прощального подарка, что мир вовсе не так прост, как кажется, и что им отныне не по пути – но не смог. Он молча шел, не поднимая глаз на своего спутника, а потом, неожиданно сам для себя, каким-то странным, не своим голосом произнес в пространство:
- А знаешь: все в мире взаимосвязано.
- А? – встрепенулся Петя, успевший уже глубоко погрузиться в собственные мысли, и удивленно взглянул на Славу, но тот снова уставился в землю и не реагировал на его вопрос.
Дальше они снова долго молчали. Прошло еще сколько-то времени, прежде чем Слава опять по какому-то новому наитию объявил:
- Слушай, Петь – очень советую тебе не выходить сегодня на улицу. Это может быть опасно.
Другой бы на месте Пети, возможно, решил, что его товарищ внезапно тронулся умом. Однако Петя давно знал, что Слава ничего не говорит просто так, а если суть сказанного им не удается понять, то виновата в этом только собственная Петина тупость. Поэтому, вместо того чтобы испугаться, он просто и относительно спокойно спросил:
- Почему?
- Посмотри на небо, – незамедлительно отозвался Слава и сам автоматически поднял глаза наверх.
- Вижу. Да уж, по такой погоде лучше дома сидеть.
- Вот поэтому. – Где-то в самой глубине мрачного переплетения Славиных мыслей проснулась слабая, едва заметная радость – он уже знал, что Петя его послушает, – А еще...
Он умолк. «Сказать – не сказать... – вертелась в его голове невообразимая дилемма, – Сказать ли хоть что-то? Нет... все равно не поверит... Или все-таки сказать?» Они дошли до перекрестка. Здесь их пути расходились.
- Так что «еще»? – нетерпеливо спросил Петя.
- А еще – потому что все взаимосвязано, – бессмысленно повторил Слава, сворачивая за угол.
Уходя, он в привычном жесте прощания вскинул руку над головой. Отчаяние настигало его, он боялся опоздать, угодить в ловушку темных сил, но больше всего в ту минуту он боялся оглянуться назад, туда, где на перекрестке в недоумении все еще стоял Петя, как последний верстовой столб старой, привычной, проторенной дороги, на которую ему отныне нет возврата. И Слава побежал. Слепо, ничего не понимая и не замечая, мчался он вдоль давно знакомой улицы, и ноги сами несли его в нужную сторону. А над его головой продолжали сгущаться черные тучи.
Перед тем, как закрыть за собой тяжелую дверь парадной, Слава снова взглянул на небо. Теперь его словно накрыли сплошным толстым слоем ваты – но не белой, как ей полагается быть, а иссиня-черной. Редкие солнечные лучи едва пробивались сквозь него, и улица была залита тусклым сумеречным светом. Взбежав по лестнице на верхний этаж, Слава несколько минут пытался отдышаться и только потом смог отпереть дверь в квартиру. Не разуваясь и не снимая куртки, он прошел по коридору и заглянул в свою комнату. Элька из школы еще не вернулась. Тогда он направился в спальню дяди с тетей. Там он принялся рыться в ящиках письменного стола. Он долго этим занимался, но в конце концов нашел то, что искал.
Это были ключи от машины – старенькой дядиной «тойоты», купленной им по единственному соображению: «Разве может уважающий себя современный городской житель обойтись без автомобиля?» Оказалось, может. Последние три недели машина была припаркована где-то в соседнем дворе, и никто даже не вспоминал о ее существовании. По давней привычке, выработавшейся еще за время жизни за границей, дядя с тетей за редким исключением ездили по городу на общественном транспорте. Иногда, конечно, случалось, что у Ирины внезапно возникала необходимость засветиться в присутствии каких-нибудь своих знакомых в максимально представительном виде, и тогда ее муж брал на себя роль личного водителя. Или сам он с утра перед отъездом на работу вдруг начинал жаловаться, что, мол, на улице холодно, до метро идти долго, и почему бы ему не взять и не доехать до клиники на машине, раз уж она у них все-таки есть? Мысленно Слава благодарил все силы природы за то, что в тот день подобного не случилось. Сам парень умел водить автомобиль – уже через пару месяцев после того, как дядя с тетей спасли их от тяжелой сиротской доли, он пришел к выводу, что может вновь стремиться к осуществлению всех своих планов, и в числе прочего решил получить водительские права. Это ему, в конце концов удалось, и теперь он имел совершенно официальное подтверждение того, что теоретически он мог бы немедленно сесть в эту пресловутую машину и рвануть, куда ему вздумается. Но на практике все оказывалось не так просто. Водил он плохо – из-за недостатка опыта. Однако, если поразмыслить как следует, над этим вопросом, что еще остается? Каким другим способом можно в ближайшие несколько часов оказаться на назначенном месте? Придется все-таки приложить усилия... С этой мыслью Слава решительно положил ключи себе в карман и принялся бродить по квартире, размышляя о том, что еще ему нужно взять с собой.
После нескольких минут блужданий придя к выводу, что брать не нужно решительно ничего, он в задумчивости опустился на стул, стоявший в коридоре, и замер, откинувшись головой на спинку. В его голове кружили беспокойные мысли, сразу много, тяжких и странных. Он подумал, например, что пришло время проститься с жилищем, которое, несмотря ни на что, он за три года начал считать своим домом. И этот свой трехкомнатный дом, нелепо обставленный, пропитанный запахами духов, лекарств и дорогого алкоголя, ему сегодня придется покинуть. Может быть, навсегда. Слава не привязывался к местам – он привязывался к людям. Но это место для него было неразрывно связано с добрыми, светлыми образами его дяди и тети. Ему будет горько расставаться с ними. Пускай его и раздражала тетина привычка говорить с ним, как с трехлетним, и дядино неизменное обращение «пацан» и попытки учить его жить, они все равно стали для них с сестрой вторыми родителями. Как же он теперь оставит их одних? Ему внезапно стало очень стыдно, на ум ему пришли растиражированные в литературе письма самоубийц, где они неизменно просили прощения у своих матерей... «Что за странные мысли? – вдруг спохватился Слава и сам удивился тому, насколько далеко успел зайти в своих рассуждениях, – Разве же мы на смерть идем? Наоборот, мы следуем по единственному возможному пути к спасению, так что хватит чепухи о прощании навеки и прочем в таком духе». Это заметно помогло ему успокоиться. Затем он мельком взглянул на часы – и вспомнил про Эльку. «Она ведь еще ничего не знает!» – неожиданно сообразил он и принялся размышлять о том, как ей объяснить всю сложившуюся ситуацию как можно проще. Он уже почти все успел придумать, когда в дверь позвонили.
Элька стояла в дверном проеме, удивленно глядя в лицо Славы. Своим проницательным взглядом она увидела у него на лице такую смесь волнения, тоски и делового мыслительного процесса, что сразу почуяла неладное.
- Что случилось? – спросила она негромко, но встревоженно.
- Элька... – Он уже собирался выдать ей все, что только что так обстоятельно обдумывал, но ему стало ясно, что в таком возбужденном состоянии он неспособен что-либо внятно изложить, – Собирайся, Элька. Нам нужно срочно кое-куда ехать. Объясню на ходу.
- Ехать? В смысле... на машине? – не поняла Элька.
- Ну да. На машине. А в чем проблема? – Как и всегда в подобных случаях, он никогда не мог заранее знать, какие именно из его слов покажутся сестре странными и непонятными.
- А дядя Коля говорил, что ты водить не умеешь... – пожаловалась она.
- Я не знаю, что он говорил, – успокоил ее Слава, – но я умею. Не очень хорошо, но умею. Так что давай. Ты тепло одета?
Элька уверенно кивнула.
- Тогда пора идти. Это вопрос жизни и смерти. Положи портфель – и пойдем.
- А как же уроки? – удивилась она.
Слава аккуратно поднял ее портфель за ручку, стянул с нее и поставил на пол.
- Подождут твои уроки. Это правда срочно.
Он уже начал было отпирать дверь, но вдруг вспомнил еще про одно несделанное дело. Он ушел в гостиную, нашел на столе ручку и вырванный тетрадный лист, несколько секунд подумал и начал писать – быстро, как только мог:
Дорогие дядя и тетя!
Мы с Элькой уехали. Пожалуйста, не беспокойтесь. Машину мы взяли. К вечеру не ждите.
Слава
Завершив это немудреное сообщение, он поднялся с места, без лишних слов взял Эльку за руку и направился к выходу. Свое послание он оформил в виде письма вовсе не для красоты и не ради пафосной сцены. Просто он знал, что если сейчас начнет звонить своим родственникам, придется им как-то объяснять ситуацию, они еще начнут его отговаривать, и это может затянуться надолго. А если он отправит свое сообщение им на телефон, они так переполошатся, что наверняка сразу же поедут домой разбираться, в чем дело, и в результате окажутся на улице именно тогда, когда это особенно опасно. Нужен был такой способ, чтобы они прочитали его письмо только вечером, когда все равно уже будет поздно что-то предпринимать.
Они сбежали по лестнице и вышли из парадной. Элька накрепко вцепилась в его руку, словно боялась потеряться. Слава шагал напрямик через двор. Его сестра едва поспевала за ним, семеня своими тонкими ногами. Небо над ними было уже совершенно черным, солнце просвечивало только через немногочисленные прорехи в облачном куполе. «Тойоту» они обнаружили не сразу. Слава быстро запрыгнул на водительское сиденье, Элька расположилась рядом. Он повернул ключ в зажигании, и в ту же секунду на крышу машины упали первые капли дождя.
Автомобиль он вел неумело, нервно, а скользкая дорога и плохая видимость из-за все усиливающегося ливня совершенно выводили его из себя. Стиснув зубы, он ожесточенно дергал руль то в одну, то в другую сторону, пристально вглядываясь при этом в пространство за лобовым стеклом, чтобы разглядеть несущееся навстречу препятствие прежде, чем они с ним столкнутся. Машину заносило из стороны в сторону, порой Славе казалось, что это все, конец, что в следующую секунду они с Элькой разобьются о стену, которую за пеленой дождя он даже не увидит. Ему хотелось заорать на всех матом, изо всех сил ударить кулаком по любой доступной поверхности или вытворить еще что-то подобное, но он сдерживался. Сейчас главной задачей было прорваться через неведомо куда направляющийся поток машин и успеть к месту назначения, пока небо не упало на землю. Элька между тем спокойно сидела, облокотившись на дверь, и отрешенным взглядом провожала знакомый пейзаж за окном. Она была абсолютно неподвижна, только изредка при самых опасных маневрах вздрагивала, медленно поворачивала голову и нацеливала свои пронзительные серые глаза на брата, потом, удостоверившись, что ничего страшного не случилось, отворачивалась обратно и снова погружалась в свои мысли. Элька, пожалуй, выглядела бы совсем ребенком, если бы не странное печально-задумчивое выражение ее лица.
Когда Слава вырулил на трассу, ведущую из города, ехать стало намного проще. В какой-то момент он начал настолько успешно справляться с управлением, что даже смог между поворотами, где он с трудом определял нужное направление, кратко и довольно сбивчиво пересказать сестре историю, в которую он непостижимым образом впутался. Элька выслушала это разъяснение удивительно спокойно, ни разу не перебила его и вообще не сказала ни слова. Только когда он закончил свой рассказ, она, как обычно, пристально на него посмотрела и произнесла с непонятным выражением: «Спасибо». За что спасибо, Слава так и не понял.
Они проехали еще километров десять, когда Элька, глядя из окна машины, внезапно изрекла: «Дождя больше нет». Сам водитель осознал произошедшую перемену еще несколько секунд спустя. Действительно, асфальт перед ними был совершенно сухим, небо прояснилось, хотя рваные черные тучи уже то и дело на него набегали. Заметив этот последний неприятный факт, Слава прибавил скорости, надеясь опередить ливень. Поэтому уже довольно скоро они затормозили на небольшом отвилке старой разбитой дороги, выходящей прямо к опушке леса.
Слава распахнул дверь и медленно выбрался из машины. По его стриженой голове ручьями стекал пот. Он потянулся, пытаясь размять затекшую спину, после чего огляделся по сторонам. В глубь леса вела единственная тропинка, узкая и раскисшая, теряющаяся в густых зарослях уже через несколько шагов. Выбора им явно никто не предоставлял, и это было к лучшему. Он снова посмотрел вокруг и принялся обдумывать план дальнейших действий. Тем временем Элька тоже вышла на улицу и теперь пребывала в совершенной растерянности. Она подбежала к брату и робко взяла его за руку. «Ну вот и справились...» – вздохнул он с облегчением и ласково пригладил ее растрепавшиеся кудри. Обычно это моментально ее успокаивало, но, видимо, пережитое потрясение было слишком велико – она по-прежнему испуганно жалась к нему. Слава на всякий случай осмотрелся еще раз – вдруг она заметила некую опасность, которую он по непонятной причине упустил из виду? Нет, никакой опасностью и не пахло. Тогда он снова посмотрел вперед, на заросли старых корявых деревьев, отбрасывавших странные тени на тропу, от которых издали тянуло болотной сыростью – и нервно рассмеялся. Конечно, после всего случившегося это было сущей мелочью, но мелочью довольно жуткой.
- Ты что, леса боишься? – спросил он негромко.
Элька молча кивнула.
- Нечего там бояться, – искренне заверил ее Слава, – Теперь уже точно нечего. Могу тебе точно сказать: самое страшное уже закончилось.
- Правда? – Элька все еще сомневалась.
- Правда. Ты готова? Тогда вперед. А то не успеем.
Идти по тропинке оказалось несложно. Она все время петляла между поросших мхом стволов, но ни разу не разветвлялась, и другие дороги в нее не вливались. Поэтому никаких дилемм относительно направления ни на этом пути, ни на обратном не предвиделось. Конечно, Слава не задумывался специально над такими вопросами, но подсознательно по старой привычке все примечал. Особенных препятствий перед ними тоже не возникало – видимо, тропой кто-то довольно часто пользовался – и довольно скоро они миновали полосу леса, вышли на открытое место – и остолбенели от представшей перед ними картины.
До самого горизонта, насколько хватало взгляда, простирались пологие зеленые холмы. В бледном, все еще чистом небе кружили необозримые стаи белоснежных птиц. По склонам бродили десятки людей, одетых в белое. Зрелище было совершенно фантастическое, сказочное и невероятно красивое. Несколько секунд Слава так и стоял с разинутым ртом, забыв все на свете, кроме слова «чудо». Потом он все-таки вернулся к действительности и задал себе очень существенный вопрос: «Куда теперь?» У подножия ближнего из холмов собралась самая большая группа людей. Слава решил, что направляться нужно именно туда.
- Давай, Элька, – подбодрил он сестру, – пойдем, выясним, что к чему. Не надо бояться птиц. Они не могут обидеть тебя.
Элька и без того уже не боялась. Она вышла из-под сени деревьев и пошла вперед, лицо ее лучилось наивным детским любопытством. А вот Слава теперь испугался не на шутку. Нелегкая задача – наладить контакт с народом потусторонних созданий. Он судорожно вспоминал разговор с девушкой, спасшей его от урагана, пытаясь сообразить, что он говорил и как она реагировала на его слова. Это ему нисколько не помогло, и он еще больше занервничал. Но Слава, как обычно, не подавал виду и тщательно изображал на лице железное спокойствие – из всех полезных навыков этот даже после всего случившегося остался при нем. Он приближался к этим непостижимым созданиям, и внутри у него все сжималось, но он продолжал шагать вперед, а за ним, по-прежнему изо всех сил вцепившись в его руку, семеня тонкими ногами, бежала Элька.
Пока они шли в сторону холма, от группы отделился высокий седобородый старик и выступил им навстречу. Слава остановился в нескольких шагах от него и, прищурившись по старой привычке, принялся внимательно его разглядывать. Улыбка на тонких губах незнакомца излучала доброту, но глаза его, блекло-серые, будто бы выцветшие, оставались непроницаемо холодными. Стоило парню взглянуть в них один раз, и ему стало совсем уж не по себе. Он почти инстинктивно отвернулся и посмотрел куда-то в сторону, туда, где терялись в тумане округлые вершины самых далеких холмов.
Внезапно в самом углу его обзора, в толпе птичьего народа мелькнуло что-то пронзительно черное. Слава резко обернулся и от неожиданности чуть не потерял равновесие. Он увидел Артура. Давешний преследователь стоял всего в нескольких шагах, нацелив на него пристально-насмешливый взгляд. «Итак, они его все-таки поймали», – таким было первое предположение, возникшее у Славы, как только к нему вообще вернулась способность соображать. Однако, внимательнее рассмотрев неприятеля, он сразу же в этом усомнился. Меньше всего Артур походил на пленника: все те же непринужденные манеры, довольная ухмылка, такой же абсолютно чистый и идеально сидящий костюм, а главное – полное безразличие к нему многочисленных людей в белом. Они как будто вообще не замечали, что в их рядах объявился инородный элемент – так же бесцельно бродили вокруг, о чем-то между собой переговариваясь. «Как же так можно? – недоумевал Слава, – Как можно это исчадие тьмы так вот оставить без надзора?» Загадочный старец, видимо, проследив его взгляд, понял причину его изумления и поспешил заверить:
- Не надо беспокоиться. Что бы ты ни думал, этот человек вовсе не враг. Это наш самый надежный помощник.
Мысли в Славиной голове беспорядочно заметались, кадры поразительных воспоминаний последнего месяца сменялись с невообразимой быстротой. Артур с суровым лицом, оценивающе разглядывающий его куртку и бормочущий что-то невнятное о возможности уйти от правосудия, Артур, вальяжно рассевшийся на перилах моста с нахальной усмешкой на лице, Артур, злодейским шепотом спрашивающий его о сестре... Все это позволяло очень разнообразно охарактеризовать одного из главных виновников этой фантастической истории, но точно не как «надежного помощника». «Помощник» тем временем подошел ближе, осклабившись уже скорее самодовольно, чем агрессивно – видимо, он очень гордился тем, что старик так его назвал.
- Я же говорил, Мастер, что они придут. Вот видите, на меня можно положиться, – беззастенчиво объявил он.
Мастер спокойно кивнул и даже улыбнулся, но глаза его оставались такими же холодными.
- Не сомневаюсь. Без тебя, Артур, мы бы точно не справились. И без вас тоже, – он выразительно посмотрел на изумленных гостей.
Слава был в полной растерянности. Если и было что-то, что он ожидал здесь встретить еще меньше, чем пресловутого человека в черном, то это были подобного рода официозные хвалебные речи. «Что еще за божественная бюрократия?» – ни с того ни с сего пробормотал он и нервно хихикнул. Хоть бы что-нибудь начало проясняться...
- А с чем именно мы помогли справиться? – спросил он удивительно ровным голосом, – А то я пока совершенно ничего не понял.
- Прошу не волноваться, скоро все поймешь. Собственно, зачем же нам медлить? Пойдем, прогуляемся по холмам – я тебе все и объясню. И девочка пусть идет. Ее это касается нисколько не меньше.
С этими словами старик в белом развернулся к своим собеседникам спиной и начал неторопливо подниматься по склону. Несмотря на свой возраст, он производил впечатление человека очень здорового и крепкого. Как и его соратница, уже знакомая Славе, он не носил обуви, и его загорелые жилистые ноги, заметные из-под развевающейся на ветру полы его балахона, легко и быстро ступали по жесткой примятой траве. Парень помедлил несколько секунд, все еще тщетно пытаясь осмыслить происходящее, а потом все-таки опомнился и, потянув Эльку за руку в качестве сомнительного предупреждения, последовал за Мастером. Они отошли уже на приличное расстояние от места встречи, когда снизу раздался голос Артура, в котором явственно слышались нотки возмущения:
- А мне что же, не идти за вами, Мастер?
- Сам управлюсь. Лучше посиди там, отдохни. Свою задачу ты уже выполнил, – даже не оборачиваясь, отозвался старик.
Услышав все это, Слава окончательно решил больше ничему не удивляться до получения подробных разъяснений. Он старался вообще ни о чем не думать и просто поднимался на холм вслед за Мастером. Рядом с ним с отрешенным взглядом, устремленным, по-видимому, куда-то за пределы реальности, брела Элька, и ее золотистые кудри блестели в свете желтого осеннего солнца, все еще не исчезнувшего за идущими со стороны города хищными тучами.
Глава 7. Открытие
На вершине, продуваемой всеми ветрами, было зябко и неуютно. Стоило Эльке на секунду поднять голову из-за покатого склона, как она снова нагнулась, мотнула головой и решительно заявила: «Я туда не пойду». Они спустились пониже, на небольшую, почти ровную площадку, очевидно, вытоптанную множеством ног. Слава с сестрой довольно удобно устроились на плоской каменной глыбе, накрепко вросшей в землю, а Мастер встал напротив, гордо выпрямившись во весь рост, и, глядя на притихших людей сверху вниз, торжественно начал:
- Итак, вы были приняты под защиту великой расы Птиц. Да будет вам известно, что мы со всеми нашими братьями по всему миру многие века охраняем человечество от темных сил...
Эти первые фразы он произносил медленно, нараспев, с превосходящим все возможные пределы пафосом, странно сочетающимся с его равнодушным взглядом, и Слава уже испугался было, что вся его речь будет изложена в подобном стиле. Однако, чем дольше старик рассказывал, тем быстрее он говорил и подбирал все более простые слова для изложения своих мыслей. Очень скоро Слава уже едва успевал улавливать суть его рассказа, а о том, каково сейчас приходилось Эльке, ему страшно было подумать.
Из хитроумных объяснений Мастера он понял примерно следующее: оказывается, на земле чуть ли не с начала времен существует некая темная сила, стремящаяся повергнуть все сущее в вечный хаос. Это вовсе не армия злобных людей, одетых в черное, как по наивности своей предположил Слава из рассказа своей спасительницы. Сила эта совершенно абстрактна, невидима, и только Птицы способны чувствовать ее приближение. Хотя последствия ее прихода, разумеется, ощущаются и людьми – тот самый ураган, к примеру, начался именно по ее вине. Сгустки темной силы бродят по всему земному шару, и задача Птиц – выслеживать места их возникновения и уничтожать эти сгустки прежде, чем они нанесут вред людям. Своей главной целью они объявил защиту человечества. Как именно они борются с темной силой, осталось для Славы загадкой. Старик пытался изложить и это, но начал говорить какими-то совершенно не известными парню терминами и в конце концов бросил это бесполезное дело.
Слава слушал внимательно, стараясь не упустить ни одной детали. Удивляться услышанному или даже относиться к нему с недоверием он уже перестал. Скорее уж наоборот, теперь все произошедшее с ним за последнее время стало выглядеть хоть немного более логически обоснованным. А в некоторые моменты рассказ Мастера казался настолько похожим на университетскую лекцию по совершенно новой теме, полную малопонятной терминологии и пока еще непривычных взаимосвязей, что он едва сдерживал смех. Элька тоже вслушивалась в речь таинственного старика, как завороженная, и ее взгляд, пусть и слегка рассеянный, снова загорелся живым детским любопытством.
Покончив с общими разъяснениями, Мастер принялся в подробностях описывать собственную роль в этой странной системе. Он многие годы был бессменным предводителем этого отряда Птиц, ему много раз уже доводилось вступать в битву с темной силой, и они всегда выходили победителями. Пока старик описывал все это, Славе он положительно начал напоминать этакого деда-полковника из веселых советских рассказов, который поведывает внукам о былых похождениях, не упуская при этом случая существенно прихвастнуть. Однако стоило снова взглянуть ему в лицо, и этот образ разлетался на осколки: взгляд его оставался таким невозмутимым, что было совершенно очевидно – Мастер не ставил своей целью произвести впечатление и потешить свое самолюбие, которое у него, видимо, вообще отсутствовало. Он просто рассказывал все как есть, еще и стараясь изложить так, чтобы непосвященным людям (скорее всего, людей, посвященных в эту историю, попросту не существовало) было понятно, о чем идет речь.
Старик на минуту замолчал, и тогда Слава задал вопрос, мучивший его с самого начала этой удивительной лекции:
- Я одного не понял: кто же вы все-таки такие, Птицы? Откуда вы взялись?
Ему стоило невероятных душевных усилий просто выговорить все это, и, произнеся этот вопрос, он был абсолютно уверен, что Мастер и не подумает отвечать. Однако опасения его были напрасны: старик не только не обиделся на подобную постановку вопроса, но даже улыбнулся уже вполне дружелюбно и, немного подумав над формулировкой, продолжил объяснение:
- Все мы когда-то были людьми. Мы отказались от спокойной жизни среди себе подобных, чтобы посвятить себя борьбе с силами тьмы. Защита человечества навеки стала нашей единственной целью, и нам не нужно ничего другого. Ведь мы больше не люди – мы отказались даже от самих себя. Но взамен мы обрели многое, о чем и не мечтали прежде: бессмертие, невообразимую для человека силу и способность творить настоящие чудеса. Сам я уже триста лет служу людям, уберегая их от вечно грозящей им беды...
- А неужели эту тьму никак не победить? – Слава уже заметно осмелел, – Разве нельзя просто избавиться от нее раз и навсегда?
- Нет, – печально покачал головой Мастер, – Темные силы – это не один человек, не одна цельная сущность. Они есть везде, они будут всегда. Поэтому и наша работа вовеки не кончится. Да, пускай мы не можем их уничтожить, зато мы вполне способны их сдерживать. В этом наш долг – не давать им причинить вред людям. Это единственное, что нам остается – поддерживать такое вот хрупкое равновесие.
Несмотря на совершенно измотанное общее состояние и еще не окончательно испарившийся страх перед непостижимым, Слава на минуту полностью сосредоточился на сути этих невероятно емких высказываний и не мог не отметить, что применимы они вовсе не только к его потусторонним знакомцам. По большому счету, думал он, подобные мысли были бы уместны в адрес практически любой организации, объявившей своей целью работу на благо человечества в любом из возможных смыслов – естественно, в том случае, если они действительно хотя бы пытаются осуществить задуманное. Ведь и вправду большинство главных проблем общества заключены в самой человеческой природе, и вытравить их из людей не представляется возможным, поэтому единственное, что под силу некоторым особо успешным благотворителям и миротворцам – находить ту самую золотую середину, а точнее – узкую полосу, в которой неплохо живется и тем, и этим, и стараться не допускать сильных отклонений от этой, пусть порой и сомнительной, тропки. Образ тропки воскресил в Славиной памяти их с Элькой короткое путешествие через лес, после чего он снова внезапно осознал всю фантастичность ситуации, в которой оказался, и вернуться к сложным философским размышлениям уже не смог. Но из всего безумия последних нескольких дней по каким-то совершенно необъяснимым причинам его больше всего беспокоило странное поведение Мастера, а точнее – слова, сказанные им внизу, сразу при встрече. «Вы нам помогли». «Без вас мы бы не справились»... Казалось бы, первоначально дело обстояло совершенно иначе. Это ему была предложена помощь, точнее, им с Элькой, это они теперь были под защитой «великой расы Птиц». Никаких ответных действий с их стороны совершенно не предполагалось. Из объяснений летающей девушки, как и из рассказов старика, выходило, что Птицы спасают их совершенно бескорыстно, исполняя свой долг защитников человечества. Нет, если бы за их покровительство полагалась какая-то плата, Славу это нисколько бы не удивило и тем более не возмутило. Но почему он сказал «помогли» уже в прошедшем времени? Они еще только приехали и вряд ли могли кому-то принести пользу одним своим присутствием. Тогда в чем же дело? Стоит все-таки уточнить.
Он поднял глаза на Мастера. Старик возвышался перед ним четким белым силуэтом на фоне темнеющего неба, неподвижный и непоколебимый, как скала. Он молчал, глядя куда-то вдаль, в пространство за головой Славы, но не рассеянно-задумчиво, как нередко смотрел сам парень, а как-то веско, тяжело и, пожалуй, вполне прицельно. Как будто позади Славы в то самое время происходило нечто очень важное, и Мастер сосредоточенно наблюдал за процессом. Вполне возможно даже, что именно так все и обстояло. Славе опять сделалось совсем не по себе, и он перевел взгляд на Эльку.
Элька сидела рядом, обхватив руками колени и едва заметно дрожа от осеннего холода и сырости. Ее глаза беспрестанно медленно двигались из стороны в сторону, как будто сканируя окружающую ее обстановку: жесткие пучки травы на склоне, вершины соседних холмов и падающие от них тени, узкую полоску ясного неба между рваной линией горизонта и облачным фронтом, постепенно наползающим с юга, фигуру Мастера, таинственно застывшую напротив. Она чуть ли не дословно запомнила и осознала всю его пространную лекцию и в итоге решила, что, видимо, ее все-таки угораздило попасть в сказку. А если так, то этот красивый старик в белом – это, несомненно, тот самый добрый мудрец, без которого ни одна порядочная сказка не обходится. Но почему он так странно смотрит – не на нее, а будто бы сквозь нее, и глаза у него острые и холодные, как осколки льда? Нет, в этой сказке все совсем не так просто. Зато здесь есть птицы... Прекрасные белоснежные птицы... Она подняла взгляд к небу. Они кружили над ней в спускающихся сумерках, и от этого удивительного зрелища становилось сразу радостно и тревожно.
- Можно задать два вопроса? – Слава заговорил твердо и так внезапно, что его сестра, уже начавшая было уплывать куда-то в страну собственных грез, испуганно вздрогнула. Мастер неторопливо приблизился на несколько шагов. Лицо его выражало легкое любопытство.
- Отчего бы и нет? – задумчиво произнес он, – Только скажи, мальчик: твой первый вопрос не о том, чем вы должны нам помочь? Если об этом, то тебе придется еще немного подождать. Все в свое время.
«Все знает, хитрец», – с досадой пробормотал Слава. Разумеется, именно это он и хотел спросить у старика в первую очередь. Вообще Мастер ему положительно не нравился, и чем дальше, тем больше. «Почему он не рассказывает самого главного? Чего он ждет? Отмалчивается, отмахивается... Потом, потом... А почему не сейчас? Мы сюда неслись, как угорелые, а он даже объяснить ничего толком не может». После всего пережитого этих мыслей было более чем достаточно, чтобы привести парня в бешенство, но он молча поклялся себе не поддаваться и почти невозмутимым голосом ответил:
- Ничего страшного, подожду. В таком случае, мой второй вопрос: кто такой Артур?
Почему-то подобный поворот Мастеру очень понравился. Он довольно потер руки и начал рассказывать, вполне искренне улыбаясь во весь рот:
- О, Артур... Артур – случай особый. – Старик аж засиял от гордости. – Он у нас вербовщиком работает. Самый обыкновенный человек, хоть и обладает некоторыми птичьими свойствами. Вернее, человек он как раз необыкновенный. Чтобы справляться с его обязанностями, нужно обладать редкостным умом и проницательностью. А еще совершенно необходимо уметь оказываться в нужное время в нужном месте – очень незаурядный дар. Но главное – для этого дела нам нужен человек. Прежде мы пытались довольствоваться своими же собратьями, но люди им не верили и не прислушивались к ним. Пришлось найти этого красавчика и даже снабдить его бессмертием и кое-какими дополнительными способностями. Как Птица и как боец он все равно бесполезен, но он нам и нужен в других целях.
- Кем, вы сказали, он работает? – переспросил Слава, не дожидаясь окончания длинной тирады, которого, пожалуй, могло вообще не случиться в ближайшие два часа.
- Вербовщиком, – немедленно пояснил Мастер, – Вербует новых Птиц.
- Что-что? – в некоторой растерянности спросил парень, – Новых Птиц? Но зачем?
- Смотри, мальчик, – терпеливо начал старик, поняв, видимо, что до его осознания мира Славе еще расти и расти, – Наше бессмертие не совсем настоящее. Да, старость нам не грозит, да и упавший на голову кирпич едва ли смог бы причинить нам вред. Но темной силе нередко удается губить и наших товарищей. Тьма убивает не только тело, но и дух. А дух – это единственное, за счет чего мы живем. Если наполнить его тьмой и задавить, то и тело наше обратится в ничто. Поэтому в битвах с темными силами гибнут многие из нас, и нам приходится пополнять наши ряды. Для этого и нужен вербовщик. Он отправляется к людям и ищет среди них потерянных.
- Потерянных? – глухо повторил Слава. Описанная Мастером картина выходила понятной и даже логичной, но что-то в ней вызывало смутную тревогу, и он никак не мог понять, что именно.
- Брошенных. Оказавшихся в тупике. Тех, которым некуда больше идти. Больных, чья жизнь рассыпается на осколки, или преступников, сломавших ее собственными руками. Или тех, кому она просто надоела, кто устал и хочет начать все с чистого листа. Он предлагает им превратиться в Птиц. Отказаться от всего, что было, и стать другими. Но все люди разные, и объяснять каждому приходится по-своему. Для этого и нужен такой талант, как у Артура. Во-первых, он почти безошибочно определяет тех немногих, кого его предложение может заинтересовать, во-вторых, умеет находить общий язык с любым человеком, – при этих словах Слава иронично хмыкнул – он был на этот счет несколько другого мнения, – Ты понимаешь, мальчик: мы даем людям шанс. И нам пополнение, и им возможность начать сначала. Смертельно больные обретают новое тело, уставшие от жизни – новый смысл, сошедшие с верного пути – новую личность и незапятнанную совесть. Самое замечательное в таком превращении то, что после него даже самый закоренелый преступник никогда не возьмется за старое. Он станет совершенно иным существом, и цели у него будут иные. Новая жизнь – и притом посвященная благородной цели.
- И почему же вы таким образом не можете спасти всех несчастных и... как вы назвали это... потерянных? – поинтересовался парень, задумчиво разглядывая собственные руки. Да, наверное, именно этот вопрос его и беспокоил – а что же еще?
- Мы тоже об этом думали, мальчик, – почти ласково ответил Мастер, – Нам тоже очень жаль всех, кто не нашел себе места в этом мире. Но что поделаешь... Вот ты представь себе, какой переполох поднялся бы, если бы в одно прекрасное утро внезапно опустела целая больничная палата или тюремная камера. Или если бы вдруг за несколько дней количество людей, вышедших из дома и не вернувшихся, возросло в десятки раз. Ты можешь себе представить, что бы началось? Какие невероятные гипотезы стали бы строиться, какие слухи бы поползли? Вполне возможно, что в такой ситуации какой-нибудь местный гений все-таки смог бы нас выследить, а это была бы катастрофа. В мире людей о нашем существовании знают единицы, и мы вовсе не желаем, чтобы ситуация стала иной. Во-первых, это перевернуло бы все человечество с ног на голову и разрушило бы его хрупкое равновесие. Во-вторых, даже если до этого дело не дойдет, чье-то праздное любопытство будет существенно мешать нашей работе. А если бы нас так и не обнаружили, это, пожалуй, было бы еще хуже – меньше всего вам сейчас нужна волна новых религий и мистических сказочек без малейшего объяснения. Поэтому как бы нам ни хотелось, а помогаем мы лишь немногим – в основном, тем редкостным несчастливцам, чьего исчезновения вообще никто не заметит. Или, по крайней мере, заметят очень немногие. Особенная удача для нас – выйти на скрывающегося преступника. Здесь складываются все факторы сразу: о нем никто не знает, ему нечего терять, а заодно и в вашем обществе поменьше таких людей станет. У Артура особый талант – он с легкостью их находит, а главное – убеждает стать одними из нас. Но и он без промахов не обходится. Собственно, иначе ты бы здесь и не оказался.
- Так вот оно что... – непроизвольно вырвалось у Славы.
Старик продолжал говорить – за все время разговора он уже успел привыкнуть к постоянным попыткам «мальчика» его перебить.
- А что же он еще мог подумать? Все признаки налицо. Убийца, да еще совершенно нерадивый и растерянный. Принес в стирку куртку в кровавых пятнах, и еще спешит, и еще нервничает... Он все ваши эмоции за милю чует. Я сам иногда поражаюсь... Кто же знал, что ты просто по делам торопился? Вот он и стал тебя выслеживать. Потом прекратил, конечно, особенно когда про сестру услышал. А то он размышлял еще: студент-холостяк, одиночка, вполне сойдет за запасной вариант, если никого действительно нуждающегося не найдем, нас ведь сейчас мало стало, многих мы в прошлый раз потеряли, и... – Он замолчал на полуслове, бросил подозрительный взгляд на Славу, но ничего особенного, очевидно, не заметил и потому продолжил, – В общем, следить за тобой перестали. А потом, во время урагана, тебя наша девочка совершенно нечаянно вытащила – в том смысле, что она даже не представляла, что мы с тобой уже имели дело. И внезапно ты проговорился ей про Артура. Ей, конечно, пришлось тебе наврать – разве ты поверил бы тогда, если бы она про него все как есть сказала? Но мне она потом все передала, и я тогда еще решил: не следует тебя, мальчик, из виду упускать. Ведь если ты с нашими три раза дело имел и до сих пор жив и с ума не сошел, то это что-нибудь да значит. Не настолько, конечно, но девочка специально подчеркнула: абсолютно невозмутимая реакция. По крайней мере, по сравнению с тем, как бывало у некоторых. Ну так она и сама додумалась дать тебе инструкцию. Почувствовала, значит, что ты нам нужен. Я еще спрашивал себя: интересно, явится или нет? А ты приехал, да еще и с сестрой...
Осознание нахлынуло мгновенно, тяжелой ледяной волной, накрывшей с головой, сдавившей все тело. В следующую секунду Слава уже знал наперед все, что последует за этим разговором. Он посмотрел на горизонт. Тучи подходили все ближе. «Не успеем, – подумал он с досадой, – Кругом обложили. С одной стороны – одна сила, с другой – другая. И неизвестно даже, кто из них хуже». Он внезапно почувствовал себя безумно усталым. Ему хотелось лечь на траву, закрыть глаза и умереть. А еще больше – внезапно проснуться дома, в своей постели, и понять, что все случившееся было не более чем неприятным, но совершенно безобидным ночным кошмаром. Но второе не представлялось возможным, а первое просто было бы чересчур глупо. Поэтому, вместо того, чтобы ложиться и закрывать глаза, он, собрав все оставшиеся душевные силы, резким движением поднял голову и, решительно глядя в глаза Мастера, хрипло произнес, с нажимом выговаривая каждое слово, чтобы не перейти на беззвучный шепот:
- Я понял, для чего мы вам нужны.
- Да, ты правильно понял, – нисколько не изменившись в лице, ответил старик, – И сейчас наверняка начнешь засыпать меня вопросами: почему, да зачем, да за что нам такое несчастье... Объясню тебе очень просто: у нас не было выбора. Мы никого не нашли. Несмотря на то, что, чем больше в городе всего жителей, тем больше среди них потенциальных целей для вербовки – кажется, у вас это называется вероятностью? Пожалуй, нам просто не хватило времени. Обычно мы можем себе позволить пробыть на одном месте значительно дольше, но на этот раз темная сила подступала настолько близко, что Артур попросту не успел восполнить наши предыдущие потери. Конечно, его стараниями небольшое количество тех самых жаждущих нашей помощи людей все-таки нашлось, но их было бы недостаточно, чтобы отразить волну тьмы. Однако за триста лет нам уже приходилось оказываться в подобной ситуации, поэтому у нас давно есть план действий на этот случай. Мы решили считать, что если человек в разговоре с одним из наших товарищей или с вербовщиком согласился прибыть на место, временно избранное нашей территорией, значит, он согласился быть превращенным в Птицу. Но позже мы слегка изменили это правило. Отныне, если к нам явится группа людей, один из них обязательно должен стать Птицей, тогда мы отпускаем остальных, предварительно позаботившись об их безопасности в любых возможных смыслах. Итог таков: один из вас остается с нами, другого мы доставляем обратно в город, следя за тем, чтобы он не пострадал от темных сил.
Силы начали понемногу возвращаться к Славе: он уже понял, что не все потеряно. Он еще мог спасти Эльку. Конечно, без него ей придется еще тяжелее, чем прежде, но все-таки она будет жить, и это главное. Осталось понять, действительно ли эти создания помогут его сестре без новых сложностей добраться до дома.
- Что входит в ваши понятия о безопасности? – как можно спокойнее осведомился парень.
- Все необходимое. Приведем домой, если есть кто-то еще из родных – изложим им правдоподобную историю об исчезновении второго из вас, так, чтобы, в том числе, у них не возникало сомнений, что вернувшийся в этом не виноват. Если нужно, мы можем и самому человеку стереть память о нашем существовании, чтобы он спокойно жил в полной уверенности, что и вправду ничего подобного не видел и не знал.
- Даже не смейте, – неожиданно резко выдал Слава. Пусть помнит, решил он. Пускай ей не с кем будет поделиться удивительными, фантастическими воспоминаниями – это не имеет значения. Самое лучшее и почти единственное, что он может оставить ей в наследство – правда. Такая вот странная и печальная правда, которую он у сестры ни за что не отнимет.
- Я так понимаю, выбора у нас нет? – Мысленно Слава дивился собственному хладнокровию.
- Выбор у вас как раз есть. Он заключается в том, кто из вас согласится стать Птицей. Я даю вам час на принятие решения.
Слава кивнул. Он не испытывал никакого страха – только разочарование и какую-то смешную досаду от того, как невообразимо глупо все должно закончиться. Ему хотелось одного – провести этот час как можно дальше от отвратительного, надоевшего старика, который так и стоял рядом с непроницаемой физиономией и делал вид, будто все, что он только что сказал, было нормальным порядком вещей и вообще чем-то самим собой разумеющимся.
- Идите вниз и оставьте нас вдвоем, – спокойно объявил он.
Не сказав ни слова, Мастер развернулся и принялся медленно спускаться по склону. Слава несколько секунд, презрительно прищурившись, смотрел ему вслед, а потом обернулся к Эльке.
- Не бойся, все будет в порядке, – прошептал он, крепко прижимая сестру к себе. И добавил про себя, что решение он принял еще три года назад.
Глава 8. Прощание
Они сидели рядом на холме и смотрели вдаль. Небо над ними было словно разрезано надвое. Южная его половина представляла собой подвижную и изменчивую, но совершенно сплошную темно-серую стену, и прямо над их головами клубились ее неровные хвосты на линии разрыва. Зато на севере все небо так и сияло золотом от света заходящего солнца – само оно давно было скрыто от них полосой туч, но отсвет его в воздухе и на краях белых кучевых облаков, тех, обычных, бегущих легкими волнами от едва заметных порывов ветра, все еще не погас. Слава молча обнимал Эльку за плечи и то и дело на нее поглядывал, но мыслями при этом был далеко.
«Пожалуй, не худшее место, – думал он, – чтобы провести свой последний час на земле. Красивое. И закат чудесный... А раньше бы я, наверное, и не заметил. И все-таки глупо выходит: столько лет старался, работал, образование получал, а в результате все это мне даже не пригодится...»
Он начал вспоминать свои студенческие годы, вернее, тот год и три месяца, которые он так условно для себя обозначил. Перечислил в уме всех преподавателей, которые вели у него за это время. Крикливый математик, который все, что ни пытался донести до своих студентов, говорил так, будто гвоздями прибивал. Прежде он неизменно вызывал у Славы желание заткнуть уши и молча решать задачи на тему посложнее, и останавливало его лишь то, что одно было с анатомической точки зрения несовместимо с другим. Теперь же он во внезапном приступе ностальгии пришел к поразительному выводу, что и этот преподаватель, в сущности, неплохой человек. Потом он начал перебирать остальных, вспомнил вредную старую даму, поставившую себе четкую цель завалить его на экзамене и лишь чудом ее не достигнувшую, еще одного математика – застенчивого молодого человека со странной привычкой писать на доске очень много и очень мелко, по его собственному объяснению, «чтобы все успели записать», из-за которой Славе с его слабым зрением приходилось нелегко, потом преподавателей совсем уж несущественных для него предметов – всех до одного. Каждый представал перед ним с невероятной отчетливостью и почему-то пробуждал почти одни приятные воспоминания.
Затем Слава подумал про Петю. «Все-таки люди вроде него, пожалуй, самые счастливые во Вселенной. Ведь им для счастья нужно очень мало, зато свое немногое они в конце концов получают. Не то что я... Решил непременно стать великим физиком – и все делал ради одной этой цели. Хотя нет, не только. Второй целью было Эльку на ноги поставить, что у меня вроде как даже получилось. То есть буду надеяться на это, а то проверить уже все равно не будет возможности. В любом случае я в нее верю. А что до моей собственной глупой мечты – берем линейку и зачеркиваем. Вот он какой, вкус утраченных перспектив... Главное – я совершенно не был к этому готов. То есть я, конечно, строил иногда теоретические предположения такого рода, что меня может внезапно просто сбить автомобиль на улице. Как-то раз, интереса ради, даже вероятность подсчитал – своеобразные у меня были развлечения... Или что у меня обнаружат какую-нибудь неизлечимую болезнь. И все-таки – первое слишком быстро, а второе, наоборот, вполне дает возможность успеть совершить нечто великое и даже побуждает к действию, что подтверждают многочисленные примеры. Но никогда я и вообразить не мог, что буду вот так сидеть и размышлять о том, что все уже потеряно. Даже в голове не укладывается...»
Постепенно мысли его перешли на Эльку. «Справится ли она без меня? Действительно ли я смог подготовить ее к жизни, и не сойдет ли все это на нет за полдня, как только меня не окажется рядом? Нет, другое надо было писать в той записке... Тете Ире вот – чтоб не лезла в Элькино личное пространство. А дяде Коле – чтобы нецензурно при ней не выражался и голос пореже повышал. И вообще как бы окружающие начали на нее дурно влиять... Ну ты, однако, и загнул, Слава! – он чуть не рассмеялся вслух, – Дурно влиять? Что дальше – рассуждения о том, какие нынче бессовестные старики пошли? Нет уж, и вообще хватит дергаться. Оставайся спокойным до конца, который и так уже недалеко. А на Эльку еще попробуй повлиять... Я вот восемь лет пытался – и разве что сейчас могу с уверенностью сказать, что что-то все-таки вышло. Все. Хватит. Успокойся и жди неизбежного».
Он почти автоматически взглянул на часы, с невеселой усмешкой отметив при этом, что, видимо, последними с ним обречены оставаться старые привычки. Оказалось, что у них в запасе было еще почти сорок минут. Почему-то этот факт показался Славе удивительно неприятным. Отсрочка его уже не радовала – напротив, он, пожалуй, был бы рад, если бы все закончилось уже в следующую секунду. Он повернулся к Эльке. Как обычно, она даже не заметила, что на нее смотрят. По крайней мере, у ее брата не было оснований считать, что она жаждет в оставшиеся минуты не отходить от него ни на шаг и пользоваться последней возможностью с ним поговорить. Поэтому Слава, быстро собравшись с мыслями, потрогал сестру за плечо, и, когда она, окончательно вернувшись к действительности, повернула к нему голову, решительно объявил:
- Все, Элька, пора прощаться. Я улетаю. Не могу больше терпеть ожидания. Пора.
Элька подняла вверх свои тонкие брови и изумленно воззрилась на Славу.
- Ты... улетаешь? – несчастным голосом пролепетала она, будто отказываясь поверить в происходящее.
На какой-то момент в голове парня мелькнуло сомнительное предположение, что она упустила все предшествующие события и теперь действительно не понимает, что случилось. Но одного взгляда в ее печальные серые глаза было достаточно, чтобы убедиться: нет, понимает. Тогда в чем дело? Слава чувствовал, что сестра ведет себя как-то... странно. Неправильно как-то, что ли... Казалось бы, как можно в такой ситуации вести себя не странно? Но нет, здесь дело было в чем-то другом. Просто она вела себя совсем не как Элька. И это почему-то встревожило Славу. Он почувствовал: вот-вот должно что-то случиться.
- Да, улетаю, – он все еще делал вид, что контролирует ситуацию, – Я понимаю, тебе грустно. Мне тоже. Но выбора у нас нет.
Внезапно Элька вскочила на ноги, подбежала к Славе спереди, схватила его руками за плечи и, сурово глядя ему в глаза, отчетливо произнесла:
- Я тебе не позволю.
- Что поделаешь, – снова попытался парень, – Ну хочешь, я останусь с тобой до конца отведенного времени... Ради тебя я согласен...
- Ты не понимаешь, – упрямо заявила Элька. Ее слова звучали не как вопрос – скорее как утверждение.
Слава молча кивнул. Он действительно ничего не понимал.
Элька нахмурилась, пытаясь сформулировать свою непростую мысль, а потом возбужденно затараторила, не отрывая от Славы пронзительного взгляда:
- Ты думаешь, что все правильно решил, но на самом деле ты решил так, что теперь мы оба будем несчастными, потому что... потому что... – она окончательно сбилась и в растерянности задумалась, выпятив нижнюю губу и стиснув руки в замок, – Потому что тебе здесь нравится, а я всегда мечтала научиться летать!
Парень только и смог, что изумленно выдавить из себя:
- Летать?
- Да... – с придыханием произнесла Элька, отходя от брата и поднимая взгляд к небу, – Так хочется подняться в воздух, увидеть мир с высоты...
Она продолжала что-то вдохновенно излагать, но Слава ее уже не слышал. Он сидел, сжав виски руками, и тупо смотрел в землю. Все перевернулось снова. Не нужно было гадать, о чем сестра попросит его в следующую минуту. Она захочет поменяться с ним местами. В реальность случившегося трудно было поверить, однако, судя по всему, у него опять не оставалось выбора. Потом у него возникла спасительная мысль: может быть, она просто врет? Может, она точно так же хочет уберечь его от безрадостной участи человека, потерявшего себя, как и он ее? В его душе на какой-то краткий миг затеплилась слабая надежда уговорить, исправить, вытянуть, но уже в следующую секунду лицо его исказилось горькой, болезненной ухмылкой – он слишком хорошо все понимал. «Не умеет Элька врать. Никогда не умела. Помню, еще давно, классе в третьем или четвертом, она как-то раз была отправлена в школу одна, но была в тот день не в настроении и в результате на уроки так и не явилась. Нам все это уже успела сообщить ее учительница – замечательная была, в Эльке души не чаяла – поэтому к тому времени, как она вернулась домой, мы уже обо всем знали. Мама спросила ее: «Ты была сегодня в школе?» А она шепотом: «Была...» – и глаза отводит. Куда уж ей искусственно изобразить такой порыв, такой восторг! Нет, как бы мне ни хотелось отрицать очевидное – все равно не получится. Что же делать-то теперь?»
- Но ты же хотела стать художником... – предпринял он последнюю отчаянную попытку урезонить сестру. Парень и сам отдавал себе отчет в том, что Эльку едва ли можно пронять разговором об абстрактных перспективах, но он слишком уж привык находиться в обществе, где понятия о будущем глобально сводились к тому, что если стать физиком, то, например, певцом уже вряд ли станешь, и наоборот.
Его сестра на такое заявление отреагировала очень неожиданно – она звонко расхохоталась.
- Какой же ты смешной, Слава! Зачем мне сидеть дома и выдумывать из головы чудесные моря, горы и леса, если можно увидеть их все взаправду? – она так же резко снова сделалась серьезной и даже печальной, – Ты считаешь, что все это очень грустно. И неправильно. А на самом деле все так и должно быть, понимаешь?
Пока Слава безуспешно пытался осмыслить ее слова, она подбежала к нему поближе, застенчиво протянув тонкую руку, ласково погладила его по плечу и с улыбкой произнесла:
- Ты станешь великим физиком. И обязательно будешь очень счастлив.
Потом Элька быстро повернулась к брату спиной, без всякого предупреждения сорвалась с места и помчалась вниз по склону. К тому времени, как Слава сообразил, что происходит, ее рыжая макушка уже скрылась за ближайшим перегибом. Парень одним невероятно ловким и отточенным движением вскочил на ноги и подбежал к тому месту, где начинался крутой спуск. Между ним и Элькой все еще было не больше пары десятков метров, и он без труда догнал бы ее. Он уже почти ринулся за ней вслед, но что-то его остановило. Несколько секунд он смотрел на убегающую вниз по склону хрупкую фигурку, и только потом до него дошло: а ведь Элька абсолютно права. Из них двоих как раз она сделала свой выбор честно и осознанно, понимая, на что она идет. Чего, как ни странно, не скажешь о нем самом. «Да уж, кто бы мог подумать, что я принял это решение... от страха? Просто страх мой довольно странный. Я вовсе не боялся все потерять. Я боялся знать, что я потерял. Мне было понятно, что расставание будет одинаково тяжелым для нас обоих. Поэтому я счел себя все равно что мертвым и, вспомнив очевидную истину, состоящую в том, что, мол, мертвым не больно, решил с легким сердцем отречься от всего земного, свалив всю тяжесть на Эльку. Да, может быть, мысль о том, что недопустимо стирать ей память, была и вполне благородной, но разве я хоть раз представил, как она будет жить без меня? По-настоящему подумал, а не из чистой формальности? Нет, конечно – не мне же с этим потом жить... А оказывается, что все-таки мне. И правильно – чтобы неповадно было. Значит, придется. Но как? Ладно, рано еще об этом думать. В конце концов, Эльку я еще не в последний раз видел...»
Он начал неторопливо спускаться с холма. В голове было пусто, как после трудного экзамена. Только где-то на задворках сознания всплывала мелодия полузабытой печальной песни – не той ли, где пелось о плывущих по небу облаках?
У подножия холма царило невероятное оживление. Птицы готовились отражать нападение темных сил. По высохшей траве носились во всех направлениях стремительные белые тени, и слышались кругом отрывистые фразы, слабо напоминающие нормальную человеческую речь. Элька стояла в стороне и что-то упорно втолковывала Мастеру, а он со своей извечной снисходительной улыбкой ей отвечал. Сидя поодаль от них, обессиленно откинувшись спиной на крутой склон позади, Слава хорошо их видел, но не слышал ни слова из их разговора. Он очень надеялся, что, закончив это обсуждение, Элька к нему еще вернется – а больше ни о чем думать он и не мог. Внезапно парень почувствовал, что кто-то на него пристально смотрит. Он резко развернулся и оказался лицом к лицу с Артуром. Поймав Славин уничтожающий взгляд, вербовщик стыдливо отвел глаза и, даже как-то ссутулившись, направился прочь. Парень только коротко выругался себе под нос и снова устало наклонил голову набок, бессмысленно наблюдая из горизонтальной плоскости за беседой своей сестры и Мастера.
Словно во сне, он увидел, как старик внезапно отвернулся от Эльки и быстрым шагом направился в его сторону. Слава поднял голову и с трудом заставил себя посмотреть на Мастера, параллельно обдумывая поведение Артура и все больше уверяясь в том, что именно этот тип в черном – главный виновник того, что случилось с Элькой, вернее, вот-вот случится. «Стыдится теперь, гад, глаза прячет... – в тихой ярости бормотал он себе под нос, – Раньше надо было думать...» Гнев его, однако, давно стал совершенно пассивным. Ему вовсе не хотелось догнать Артура и заехать ему кулаком в лицо, или натворить еще что-нибудь безумное и бессмысленное – или вообще что-либо делать. А особенно ему не хотелось общаться с Мастером. И все-таки, отчетливо сознавая, что любое слово этого отвратительного старикашки сейчас вполне может оказаться истиной в последней инстанции, он пересилил себя и даже гордо поднял голову при его приближении.
- Послушай, мальчик, – Мастер возвышался над ним, и складки его белого балахона почему-то удивительно напоминали трещины в ледяной глыбе, – Можно ли считать окончательным принятое вами решение?
- Да. – Это слово далось Славе с невероятным усилием, но ему было очевидно, что выбора уже нет. Все решилось – и решилось правильно, как бы ни было трудно это признать. И когда он еле-еле, тихо, хрипло, почти со стоном выдавил из себя эти два злополучных звука, у него на душе стало едва заметно легче.
- Ты поступаешь очень мудро, мальчик, – загадочно улыбнулся старик, – Иди прощаться с сестрой. Она уже готовится к отлету.
- Уже? – только и смог выговорить Слава.
- Не в наших принципах сразу бросать новичков в самую гущу боя. Поэтому перед сражением все, кто стал одним из нас лишь недавно, должны удалиться на безопасное расстояние. А время уже близится... Посмотри на небо – и сам в этом убедишься.
Смотреть на небо у Славы не было ни сил, ни желания, но он и без того видел, что окружающая местность уже почти полностью погрузилась во мглу. Только на склоне холма, немного выше его роста, все еще горел тревожный рыжий отблеск закатного солнца. «Начинается...» – в который раз за день подумал он, вспомнил давешний ураган, и ему стало не по себе. Больше нельзя было терять ни минуты. Слава с заметным усилием поднялся, выпрямился и тяжело, на ватных ногах побрел за Мастером.
Однако стоило ему сделать всего пять шагов, и его апатию как рукой сняло. Он разглядел впереди, среди мелькающих то здесь, то там белых теней, одинокий, до боли знакомый тонкий силуэт в ветровке на вырост, в нелепой форменной юбке и с окончательно растрепавшимися кудряшками. Не в состоянии думать ни о чем другом, Слава перешел с шага на бег. Из головы все моментально выветрилось. Он забыл все слова, он не знал, что должна услышать от него сестра в минуту расставания. Он просто подошел к Эльке и молча обнял ее. На миг ему показалось, будто все, что их окружает – и эти холмы, и Птицы, и накрывшая небо плотная тьма – не более чем выдумка, фантазия, быть может, даже его собственная. А реальна здесь лишь Элька, милая, наивная Элька, почему-то внезапно такая перепуганная и несчастная. Он неподвижно стоял, крепко прижав к себе сестру, ощущая тепло, которое, как и прежде, определялось вовсе не температурой, а самим пониманием близости. Этой близостью он и наслаждался, лишь смутно слыша вокруг шелестящие голоса чужаков. И тогда Слава вдруг понял, что все это было в последний раз. А потом Элька заплакала. Дрожа, всхлипывая, она изо всех сил прижималась к брату, а затем вдруг отстранилась от него и, пристально глядя ему в глаза снизу вверх, еле слышно прошептала сквозь слезы:
- Слава, мне страшно...
«Поменяемся?» – чуть было не предложил Слава, но вовремя прикусил язык. Через секунду он уже понял, что только что почти совершил недопустимое – пожалуй, при подобных обстоятельствах его поступок был бы немногим лучше, чем если бы он на чье-нибудь истеричное «открой окно, я выпрыгну» действительно открыл бы это злополучное окно. Поэтому парень отчетливо понимал, что был в шаге от того, чтобы окончательно все испортить, и легче ему от этой мысли не становилось.
- Не бойся, – начал он, сперва совсем нерешительно и слегка фальшиво, потом все увереннее, – Все будет хорошо. Ты будешь счастлива. И я тоже. Жаль только, что порознь...
Ты-то будешь, добавил он про себя. А я-то как? Неужели и вправду просижу всю жизнь над таблицами с вычислениями, убедив себя, что все делаю верно? То есть не в таблицах, конечно, дело. Дело в Эльке. Как я теперь без нее? Многие сценарии будущего представлялись мне порой – от приторно-радужных до абсолютно безнадежных. Но не было среди них такого, в котором нет Эльки.
- А ты будешь обо мне думать? – неожиданно спросила уже почти успевшая успокоиться девочка.
- Конечно, – как мог, улыбнулся Слава, – Каждый день, не реже.
- И я буду думать про тебя... то есть очень постараюсь. Жалко, я теперь буду очень занята. Не смогу залететь к тебе в гости, или хоть рукой помахать через окно...
«Мечтай, Элька, – невесело думал Слава, – Надейся. Не буду тебя разочаровывать. Ведь очень скоро ты будешь уже не ты. Да и я, наверное, буду совсем не я...»
За спиной девочки раздался чей-то неожиданно резкий возглас. Брат ее не разобрал ни единого слова, тем более, что он с какого-то момента почти целенаправленно игнорировал все, что говорили Птицы. А вот сама Элька внезапно встрепенулась и, печально глядя на Славу, застенчиво произнесла:
- Все, кажется, нам пора прощаться...
На этот раз Слава изо всех сил старался не допустить никаких «уже?», никаких истерик и бессмысленных попыток снова вернуть все на прежние места – и ему это, как ни странно, удалось.
- Прощай, Элька, – его улыбка то и дело превращалась в судорожную гримасу и обратно, – Просто будь счастлива.
- И ты тоже, – с искренней добротой в голосе ответила она, потом развернулась и легко зашагала прочь, туда, где ее уже поджидали верные помощники Мастера.
С дальнего конца ложбины между холмами, застыв от изумления на месте, Слава завороженно следил за картиной, разворачивавшейся перед его глазами. Элька стояла к нему спиной, раскинув руки, как крылья. Неподалеку от нее некто молодой, длинный и в белом, размахивая руками во все стороны, произносил бесконечно длинные предложения на непонятном языке. Все происходящее представлялось слишком сказочным, чтобы делать что бы то ни было, кроме как молча созерцать. Однако Слава слишком хорошо осознавал, что перед ним его сестра, а следующая минута станет последней, проведенной рядом с ней. Он уже сам не знал, что ему больше хочется: рыдать, или смеяться, или молча упасть на землю, или развернуться, убежать прочь и попытаться обо всем забыть. Человек в белом тем временем продолжал свою странную пляску, потом остановился, поднял руки к небу и что-то громко крикнул. За его выкриком последовала ослепительная белая вспышка. Слава не успел зажмуриться, и в его глазах отпечатался мерцающий изумрудный силуэт Эльки на фоне расплывающегося красного пятна. Он согнулся пополам и отчаянно заморгал, глядя в землю. Когда зрение наконец вернулось к нему, Слава поднял голову и увидел, как в темное небо над его головой, пока еще тяжело и неумело взмахивая крыльями, взлетает белоснежный лебедь.
Несколько мучительно долгих секунд парень отказывался поверить, что все случившееся ему не привиделось. Совершенно отчаявшись, он изо всех сил ущипнул себя за руку. Но, по правде говоря, он и без того уже знал, что расставание с Элькой – вовсе не сон. Будь это сном, это значило бы, что Слава не просыпался с момента первой встречи с Артуром. Нынешнее же событие стало вовсе не началом кошмара, а лишь развязкой, последней каплей, переполнившей чашу слез.
И слезы не замедлили появиться. Слава почувствовал, как что-то мокрое скатилось по его щеке. Потом еще раз, и еще, а потом они уже полились сплошным потоком, застилая глаза. А он по-прежнему через мутную пелену тупо смотрел на улетающую вдаль птицу, рассекающую небо взмахами длинных крыльев. И вдруг Слава понял: он еще может попрощаться подобающим образом с той, которая была и останется его сестрой, несмотря ни на что. Вначале он никак не мог собраться с мыслями, но потом все-таки решился, набрал в грудь побольше воздуху и, запрокинув голову к небу, не своим голосом, высоким, надрывным, отчаянно прокричал:
- Счастливого пути, Элька!
Услышала ли его сестра, он не знал, но продолжал тянуть звук, пока оставались силы. Когда они его окончательно покинули, он резко замолк, бессильно опустился на колени, а потом рухнул лицом в траву и разрыдался.
- Вставай, мальчик. Пора и тебе действовать.
Голос Мастера звучал почти ласково. Вокруг Славы уже успела собраться небольшая группа. Кроме старика, над ним стояли еще двое – юноша и девушка с совершенно каменными, безжизненными лицами. Они с легким любопытством взирали на распластанного на земле Славу, но, видимо, в первую очередь ждали, когда он в конце концов соизволит подняться на ноги.
Какое-то время Слава вовсе не реагировал на увещевания Мастера, но когда тот уже в третий раз повторил свое обращение, он нехотя приподнялся на локте и, повернув к старцу перекошенное судорогой лицо, слабым голосом пробормотал:
- Зачем?
Молодые Птицы переглянулись, своим лицом выразив некое подобие удивления, а Мастер принялся терпеливо объяснять:
- Сейчас мои помощники сопроводят тебя домой. Они проследят за твоей безопасностью в дороге, а также, в случае необходимости, изложат любым твоим родственникам правдоподобную причину исчезновения твоей сестры и предоставят все доказательства. Мы уже давно умеем правильно и слаженно действовать в таких случаях, и поэтому...
Слава не стал даже выслушивать до конца его разглагольствования. Ему и без того было ясно: пора. Элька, дядя, тетя, дом – все те понятия, которые за последнее время сделались для него чем-то вроде абстрактных философских категорий – внезапно снова стали значить то же, что и прежде. Он понял, что нужно делать. На данный момент достаточно вернуться домой, утешить несчастных родственников, а о дальнейшем можно пока и не думать. К нему постепенно начала возвращаться способность соображать, и он даже через силу улыбнулся вынужденным защитникам своих интересов.
- Я по глазам твоим вижу, мальчик, что ты и так все понял, – начал Мастер, а потом торжественно провозгласил:
- Пора отправляться в путь, ведь силы зла не дремлют!
Совершенно не собираясь ни минуты больше задерживаться на этом проклятом месте, Слава помахал рукой спутникам, обозначая этим, что готов идти, и, сопровождаемый ими, побрел вверх по склону, туда, где за вершинами холмов виднелась черная полоса леса.
Они едва успели пройти несколько шагов, когда за их спиной разнесся гулкий раскат грома. Все трое резко остановились и обернулись – как раз вовремя, чтобы увидеть, как сгустившуюся тьму одна за другой разрезали три молнии. Через секунду снова громыхнуло – гроза была почти над ними. Славе успело показаться, что молнии эти не очень-то похожи на обычные. Чем – он затруднился бы сказать, но точно понял одно: битва началась.
То же самое поняли и «свидетели». Наскоро о чем-то пошептавшись, они дружно, чуть ли не в ногу, устремились вниз с холма – в то самое место, откуда только что пришли. Слава сделал было несколько шагов за ними, но потом ему стало ясно: не затем они бегут в ложбину, чтобы спасти подопечного от грозы. На его глазах сначала юноша, а потом и девушка поднялись в воздух и, напоследок ярко вспыхнув, улетели вдаль парой белых птиц. С соседних холмов тоже уходили в небо пернатые войска. Во тьме их силуэты светились странным голубоватым сиянием.
И две стихии схлестнулись. Черные тучи ежесекундно то подсвечивались синими лучами, то раскалывались вспышками молний. Иногда тенями поверх яркого света проносились одна за другой едва узнаваемые с такого расстояния птицы. А порой среди бури цветов проступали вдруг обрывки абсолютной черноты, норовящие своими расползающимися щупальцами захватить летящие на них стаи. Слава, нелепо застыв на середине склона, позабыв обо всем, не отрывал глаз от поразительной картины. Едва ли он хоть на мгновение задумался о том, куда подевались его спутники. Едва ли он вообще о чем-нибудь думал.
А потом на него налетел ветер – такой же жуткий ураганный порыв, как тогда в городе, больше похожий на взрывную волну, чем на ветер. Слава вздрогнул, потом попытался сориентироваться, умело удержал равновесие, пригнулся и начал карабкаться на холм, чтобы быстрее через него перевалить и оказаться еще на несколько десятков метров ближе к дому. Это было нелегко: склон уходил круто вверх, подмерзшая земля и хилые засохшие стебли почти не позволяли за них уцепиться – но, несмотря ни на что, он упрямо лез и уже вот-вот должен был оказаться на вершине. Гроза бушевала. Далеко за лесом молния ударила в оставленную на опушке машину, мгновенно обратив ее в страшный обгорелый остов. Слава не мог этого ни видеть, ни знать, но испугался еще сильнее и по возможности ускорился. Он спотыкался, соскальзывал, но все-таки добрался до самого верху. И уже там его внезапно накрыл новый порыв, едва не сбивший его с ног.
В голове Славы словно щелкнул переключатель. Все мысли заслонил собой животный инстинкт, твердивший одно: бежать. Парень не протестовал. «К черту несостоявшееся алиби, – процедил он, обращаясь к остаткам своего замутненного сознания, – Беги, пока не поздно». Он помчался прямо вперед, не разбирая дороги, разве что по случайности удерживая примерное направление. Вниз, вверх, потом снова вниз, все дальше, дальше, чтобы спастись от молний. Он был уже почти у самого леса, но на последнем подъеме его настиг поток воздуха, оказавшийся несоизмеримо сильнее всех предыдущих, и вышиб землю у него из-под ног.
Слава был беспощадно оторван от земной поверхности и пролетел по воздуху, по дуге, прежде чем рухнуть обратно на склон холма. Пока он падал, к нему на краткий миг вернулась ясность мысли. «Вот ты все рассуждал о будущем, о перспективах, о грядущих успехах, – мелькнуло у него в голове, – готовился стать великим ученым, а теперь у тебя этого будущего осталось несколько секунд, и хорошо еще, если так...» Он упал на скользкую ледяную землю, растянувшись во всю длину, и почти успел обрадоваться, что все-таки выжил. Но уклон оказался настолько большим, что, едва успев сообразить, что происходит, он уже стремительно покатился вниз, все ускоряясь и ударяясь обо все неровности на пути. Все его лицо было в крови, тело стонало от боли. Слава подставил руку, отчаянно пытаясь остановить падение. Это было огромной ошибкой: рука под ним хрустнула. Он даже не успел испугаться.
Подумать он тоже ничего не успел, потому что в следующее мгновение та же сила снова подняла его и швырнула о противоположный склон. Он почувствовал тяжелый удар по голове, и на долю секунды пронзительная боль в затылке затмила все прочее, обратив весь мир в огромную красную вспышку в глазах. На смену боли пришла темнота, обволакивающая, всеобъемлющая, а с ней – моментальное осознание окончательности, осознание того, что теперь ждать уже нечего, что ничего больше не будет, и единственная отчетливая мысль, запоздало вспыхнувшая в угасающем сознании: «Теперь они точно поверят, что Эльки больше нет...»
Гроза бушевала. Небо вспыхивало жуткими фейерверками, пронзительно свистел ветер. На вершине холма, на корточках, закрыв голову руками и скрипя зубами, сидел Артур. Внезапно он подскочил, как ужаленный, и, отчаянно выкрикивая на ходу что-то нецензурное, бросился вниз по склону.
Глава 9. Когда все позади
Снова в мире людей, в тесной больничной палате на шестерых, Слава пытался все переосмыслить. Это ему не удавалось. Голова раскалывалась от боли, картинка перед глазами то и дело расплывалась и уходила во тьму, накатывала тошнота. А в редкие минуты прояснения его не переставал мучить единственный вопрос: зачем? Зачем выздоравливать, что-то делать, куда-то идти, если все, на чем многие годы держалась его жизнь, вдруг обратилось в ничто? И он снова лежал, тупо глядя в потолок, целенаправленно игнорируя окружающую действительность. Нельзя сказать даже, что ему хотелось умереть – ему вообще не хотелось решительно ничего.
Никто не знал, что творится в душе у Славы, да, пожалуй, и не должен был. Состояние его по всем показателям было вполне «удовлетворительным». Да, конечно, сотрясение мозга и два перелома, но жизнь его не висела на волоске, и любой среднестатистический врач наивно счел бы, что этого совершенно достаточно. Отчаяние его вообще никого не интересовало. И Славу в его отчаянии тоже, пожалуй, не интересовал никто.
В окно слабо сочился блеклый утренний свет. «Сколько я здесь провел? – недоумевал Слава, – Сколько все это длилось – два часа? Три дня? Месяц?» В палате он остался один. Спросить было некого. Боль и отчаяние понемногу отступали, на смену им пришла тихая, но вездесущая ноющая тоска. Он все так же прокручивал в голове те страшные минуты, когда его навеки покинула любимая сестра, силясь убедить себя, что это сон или больной бред, а в результате окончательно в этом разубеждаясь. «Как теперь без нее?» – все еще размышлял он, по-прежнему не зная ответа на этот нехитрый вопрос. В конце концов парню надоело терзаться дилеммами. Чтобы как-то отвлечься, он начал вспоминать по порядку все простые числа. От подобных упражнений Славу начало мутить, но он не сдавался. Как только ему не удалось вспомнить следующее число, он принялся их высчитывать. Чем больше занятие утомляло, тем дальше он уходил мыслями от всего случившегося. На какое-то мгновение Славе даже почудилось, будто он снова в школе, на горячо любимом уроке алгебры, который в расписании три года подряд оказывался последним, а это значило, что, как только раздастся звонок, будущий великий ученый, окрыленный свободой, наспех соберет портфель и поспешит домой, где его, конечно, давно уже ждут мама и маленькая Элька...
Пока Слава сосредоточенно размышлял над тем, есть ли делители у числа 2023, дверь в палату с резким скрипом открылась, и на входе возникли, наверное, единственные люди, которых он не мог просто игнорировать. Тетя мчалась впереди, как всегда, закутанная не по погоде, раскрасневшаяся, с размазанными по лицу остатками неумеренной косметики. Дядя шел следом, твердым чеканным шагом, безуспешно пытаясь изобразить спокойствие и уверенность – Слава видел, как мечется его взгляд и как он нервно стискивает тонкие пальцы в замок. Поприветствовав племянника неестественно перекошенной улыбкой, он чуть ли не с середины комнаты наигранно-весело закричал:
- Ну что, пацан, отлеживаешься?
Ирина возмущенно на него шикнула и, первой добравшись до Славиной койки, запричитала:
- Владичек, миленький, и как это тебя угораздило? Бедненький ты мой... бедные мои детки...
При слове «детки» дядя вдруг помрачнел, уже не пытаясь этого скрыть, странно дернулся и вытянулся, как часовой, выразительно глядя на жену. Она взглянула на него в ответ, и было ясно, что она вот-вот разрыдается. Слава наблюдал за этой жуткой переменой в настроении и сам едва сдерживал слезы. Он понял, что произошло. И теперь, пока у него оставалось несколько драгоценных секунд, он судорожно пытался определиться, какой линии ему придерживаться. А потом он плюнул на все и не в силах больше терпеть, хриплым голосом выдал:
- Это вы из-за Эльки?
Первой расплакалась Ирина – громко, слезно, как младенец. Муж ее скривился и застенчиво отвернулся, шаря по карманам в поисках носового платка. А потом и сам Слава начал трястись от беззвучных всхлипов. Слишком отчетливо все они чувствовали эту потерю, это общее горе. Про причины и обстоятельства можно было вспомнить когда-нибудь после – в ту минуту для каждого из них не оставалось ничего, кроме сияющего из глубин памяти наивного круглого лица в ореоле из золотистых кудряшек и пронзительных синих глаз, смотрящих на них откуда-то издалека.
Все прекратилось так же резко, как и началось. Все трое быстро и почти одновременно успокоились, по возможности вытерли слезы и снова принялись выразительно друг друга разглядывать, пытаясь сказать нечто друг другу без слов – каждый что-то свое, а, может быть, и абсолютно одно и то же. Первым высказать вслух свои нехитрые мысли решился Слава:
- Давно я здесь? И вообще объясните, что со мной случилось.
На лицах дяди с тетей отразилось искреннее облегчение. Очевидно, из всех ожидаемых вопросов этот казался им наиболее простым и безобидным. Они тут же принялись наперебой излагать несчастному племяннику отчеты каждого из врачей, с которыми им довелось пообщаться, и сделанные из них собственные выводы, рассказали, что в больнице он только второй день и что они уже приходили один раз, но он их не заметил. Объяснение их было вполне успокаивающим, но что-то по-прежнему было не так, и Слава отчетливо это чувствовал. Иногда кто-то из них начинал говорить и замолкал на середине фразы, а потом вдруг резко сменял тему. В основном это происходило при упоминании того дня, когда Слава с Элькой без предупреждения уехали из дома.
- В чем дело? – спросил он, когда ощущение недосказанности стало уже совершенно невыносимым, – Вы о чем-то молчите.
Еще немного, и их бы снова прорвало. Но дядя сумел проявить невероятную стойкость, подошел ближе к племяннику и, глядя ему в глаза, произнес почти сурово:
- Расскажи нам, что произошло в тот вечер. Ты об этом знаешь?
Слава кивнул, пересиливая боль. Он понимал, что за разговор ему предстоит. Больше всего на свете он боялся, что ему не удастся выдумать правдоподобную интерпретацию существующих фактов и внятно ее изложить. Остальное временно ушло на задний план. Не напугать окончательно своих несчастных родственников и не дать им ни одного случайного намека на сверхъестественное, который определенно уверил бы их либо в его помешательстве, либо в собственном – единственное, что в тот момент имело значение. Остальное все равно уже осталось в прошлом.
- Послушай, – на лице дяди отражалась плохо скрываемая мучительная тревога, – скажи сразу: что с Элькой? Машину нашли – там, в холмах. Все обгорело... Невиданные явления природы... Гроза на пустом месте... странная гроза... Просто скажи: Элька могла спастись?
- Нет, – тихо и отчетливо выговорил Слава, удивляясь собственному внешнему хладнокровию, – она не спаслась. Из-за меня.
Тетя в ужасе закрыла рот руками и тяжело осела на стоявший в углу стул, готовая разрыдаться. Дядя, видимо, и не надеявшийся на какой-то иной ответ, только недоуменно воззрился на племянника, явно выбитый из колеи его последним заявлением.
- Из-за тебя? Не говори так, парень. Я не поверю. Ты славный человек, и не бери на себя лишнюю вину.
- Нет, правда, – ему даже не приходилось изображать стыд, – иначе и не скажешь. Дело вот в чем... Мне после учебы один знакомый позвонил – из школьных еще, ему помощь была нужна. Он за городом живет. А Элька со мной захотела... Вы же ее знаете – захочет вдруг неизвестно с чего... Вместе поехали. А потом гроза, ветер... Остановились – я от страха вообще ничего не соображал. А потом...
Слава замолк. Ему слишком хорошо удалось вжиться в роль. Угрызения совести, которые он испытывал, были почти настоящими. Лишь где-то в самой глубине сознания оставалось понимание того, что в действительности все было совсем по-другому.
Ирина отчаянно замахала руками и собиралась что-то сказать, но муж остановил ее одним жестом и, глядя на Славу с искренней жалостью, произнес так ласково, как только умел:
- Не бойся. Говори. Так легче будет.
Парень тяжко вздохнул и продолжил, не глядя на своих собеседников:
- А потом я выпрыгнул. И бросился бежать. Перепугался. Эльке слова не сказал. Так и осталась. Бегу. Как можно дальше. Две секунды, вспышка, грохот оглушительный, сбиваюсь с ног и падаю куда-то в темноту...
Все трое долго не говорили ни слова. Тишина повисла над ними, тяжелая и непроницаемая. Тетя едва слышно всхлипывала, дядя виновато и совершенно непроизвольно улыбался, а Слава снова устало смотрел в потолок, и лицо его было лишено какого-либо выражения. К тому времени, как тишина все же нарушилась, он уже настолько свыкся с ролью труса и предателя, что был готов к любой реакции, но только не к тому, что его второй отец подойдет, погладит его по голове и скажет:
- Оставь это. Раз так случилось, значит, так и должно было быть. Пусть это станет твоим горем, но не твоей виной. Забудь и оставь.
- Постараюсь, – бесцветным голосом ответил Слава, окончательно запутавшийся в собственных реальных и вымышленных эмоциях, – Легко мне не будет, это точно.
Позже, когда тетя с дядей уже собрались уходить и не переставали повторять, что будут исправно навещать его ежедневно и не дадут ему затосковать, у парня от подступившего снова головокружения хватило сил только на один давно занимавший его вопрос:
- Спасибо, конечно, что вытащили меня. И все-таки как вам удалось узнать, где меня искать?
Дядя даже слегка опешил:
- Мы? Вытащили? А ты что, не знаешь?
Слава даже ничего не смог выговорить, но так выразительно посмотрел в ответ, что сомнений не осталось: он даже не представляет, о чем идет речь.
- Понимаешь, судя по рассказам врачей, тебя сюда принес некий странный парень – прямо на руках, причем. Не назвал своего имени, просто доставил тебя и исчез. Я-то уже решил было, что это тот самый твой приятель, к которому ты ездил. Слушай, ты вообще его знаешь? Говорят, он был высокий такой, лохматый и во всем черном. Не узнал?
Весь оставшийся день Слава провел в размышлениях. Он не подозревал, что после событий последних дней что-то еще способно его поразить, но этот момент все-таки настал. Артур зачем-то спас ему жизнь? Артур, этот высокомерный проныра на отвратительной должности вербовщика? Такого попросту не могло быть. С другой стороны, больше ни к кому это описание не подходило. Не могли же все окружающие одновременно ошибиться? Эта мысль мучила его, не отпуская ни на минуту. Даже сквозь приступы головной боли то и дело всплывали назойливые вопросы: как? почему? зачем? В истории, поначалу казавшейся очевидной и прямолинейной, несмотря на всю фантастичность, возникла неразрешимая загадка.
А на следующий день «загадка» сама пришла к Славе. Часов в десять, когда он наконец перестал ежеминутно ускользать в беспокойный сон, к нему зашла одна из медсестер – ее он давно уже отличал от прочих, маленькую, круглолицую и смешливую – и с лучезарной улыбкой сообщила:
- К вам посетитель. Тот самый молодой человек, который вас принес. С ним уже половина девочек побеседовать хотела, – и заговорщическим шепотом добавила, – Едва его у них отбила, а то он такой милый...
Задорно хихикая, она удалилась из палаты, а ее место вскоре занял... Да, это был никто иной, как Артур. Но внешний вид его за два дня преобразился почти до неузнаваемости. На его задумчивом лице не осталось ни намека на давешнюю ухмылку. Щеку пересекал свежий шрам, пронзительно розовый на бледной коже. Черные волосы были аккуратно зачесаны назад и прихвачены обручем, а сияющая кожаная куртка сменилась на нечто зеленое, мешковатое и с огромным капюшоном. В общем, Артура в этом новом человеке трудно было узнать. Зайдя внутрь, он скромно встал у дверей, прислонившись к стене, и без всякого приветствия отрешенно произнес:
- Если ты не хочешь меня видеть, я исчезну из твоей жизни и больше не вернусь. Но если разрешишь, могу с тобой поговорить. Быть может, тебе это зачем-то нужно... – кажется, на Славу он даже не смел лишний раз взглянуть.
Не сомневаясь ни на мгновение, парень поспешил прекратить его нерешительность:
- Заходите, конечно, – его слабый голос был едва слышен с другого конца помещения, – и объясните, что к чему, а то мне любопытно.
- Постараюсь удовлетворить твое любопытство, – Артур медленно подошел ближе, доброжелательно и немного устало улыбаясь одними уголками губ, – И не нужно называть меня на «вы», недостоин я подобной чести.
Слава взглядом указал на стул, так и оставшийся на прежнем месте после его тети. Артур несколько секунд помедлил, но все-таки сел, скрестив руки на груди и спокойно глядя на своего собеседника.
- Ты ведь действительно меня спас? – было первое, что пришло в голову Славе.
- Да, – ответ был кратким и простым, но от него ситуация ничуть не стала яснее. Несколько секунд парень прикидывал, как ему правильнее действовать, но в конце концов выдал единственную внятную формулировку, вертевшуюся в его замутненном мозгу.
- Рассказывай мне все. С самого начала и по порядку.
Артур обвел палату отрешенным взглядом, собираясь с мыслями, машинально пригладил волосы и начал рассказ – с той самой особой интонацией, свойственной исключительно людям с обширным и обычно тяжелым жизненным опытом.
- Все предельно просто. Знаешь, сколько лет я работал на Птиц? – краем глаза он заметил удивленные глаза Славы, – Не знаешь? Ты, наверное, не поверишь, но двести с лишним. Да, я действительно вполне бессмертный и неуязвимый, чем тебе наверняка не упустил случая похвастаться наш достопочтенный Мастер, – слово «достопочтенный» он произнес с максимально ядовитой иронией, и по лицу его уже поползла привычная кривая усмешка, – И об этом он даже ничуточки не наврал. Я и правда бессмертный. Точнее говоря – был, но об этом позже. Итак, все эти годы я добросовестно исполнял роль вербовщика. Но два дня назад я встретил тебя и твою сестру.
- Странно, чем это вдруг мы могли так неожиданно на тебя повлиять? – Слава задал этот вопрос в первую очередь сам себе, но Артур расслышал его сиплый шепот и не замедлил на него отреагировать.
- Скажу честно: повлияли не вы, а обстоятельства. Понимаешь – все эти годы я был уверен, что творю добро. Причем абсолютное и стопроцентное. Да, наверное, я все же не такой идиот, чтобы некоторые методы не вызывали у меня сомнений в их полной нравственной состоятельности. Но, глядя на вас, я понял, какие мы, в сущности, свиньи. И не смотри на меня так – я не привык отрицать очевидное. А такое иначе, как свинством, и не назовешь. Почему-то у нас считалось, что если спасаешь человечество, то парой-тройкой отдельных жизней запросто можно пожертвовать. И вообще можешь врать этим людишкам с три короба, давать обещания, которые не планируешь выполнять – все, что угодно, если это делается ради высокой цели. Вот обещали они двух людей – вас, то есть – защитить, а в результате что получилось? Одну превратили в Птицу и с собой забрали, а другого просто бросили на произвол судьбы... И в какой-то момент я это понял. Поздно ведь понял – девочка уже в десятке километров где-то воздух рассекает, а ты под холмом валяешься без сознания. Тут я и решил: исправлю все, что еще возможно. А что возможно было? Нашел тебя, на плечи закинул – и бежать.
- То есть как? До города ведь пешком и за три часа налегке не дойдешь...
- А так – я же не человек, правда? И я сейчас не о внутреннем содержании. Меня же они очень качественно переделали... Все равно ни на что, кроме болтовни, не годился, о чем они сами не упускали случая напомнить. Но поднять практически любую тяжесть – это пожалуйста. Другое дело, что до той минуты данная способность едва ли пригодилась мне хоть раз. Итак, я тебя схватил, понес – и слышу с небес громогласную речь Мастера. Не надо недоверчиво хихикать – все именно так и было. «Оставь его и возвращайся!» Или что-то в этом роде. Короче говоря, основное содержание было «Брось каку!», иначе и не выразить. А я взял и не бросил, ибо сколько же можно? Мне уже тогда стало очевидно, что это будет самым правильным действием за всю мою жизнь. Потом Мастер вконец рассвирепел и пригрозил отнять у меня мой дар и снова превратить в обычного человека. А я послал его куда подальше всеми известными словами – и дальше бегу. И вдруг замечаю, что бежать все тяжелее. Все понял. И знаешь – не пожалел ни на минуту, только ходу прибавил. И все равно не успел. Последние три километра чуть сам уже в обморок не падал. Но дотащил все-таки. Хотя, конечно, и это меня не оправдывает.
Он замолчал, а Слава смотрел на него, не отрываясь. Да, несомненно, перед ним сидел человек, сломавший ему жизнь. И вместе с тем язык не повернулся бы назвать Артура негодяем и виновником всех своих бед. Даже напротив, после этой речи парень почувствовал некую духовную связь с бывшим вербовщиком, не имеющую при этом ничего общего с благодарностью за спасение – если бы не Артур, он бы и не нуждался в спасении – просто необъяснимое сходство во взглядах на жизнь, которое слишком редко встречается у людей при повседневном общении.
- Не нужны тебе никакие оправдания, – наконец оформил он свою мысль в слова, – Я и без того тебя прощаю. Да, ты отнял у меня сестру, но тогда ты был лишь винтиком системы. А сейчас ты – человек, что бы ты сам ни думал на этот счет.
- Прощаешь? «Если тебя ударят по левой щеке, подставь правую»? Не надо так. Я не стою того.
- Поверь. Я действительно тебя простил. И я не подставляю щеку, а выражаю свое уважение к благородному человеку. И главное, я только сейчас понял: мы ведь нужны друг другу, Артур. Мы вместе пережили такое, что никому больше на свете и не снилось. У нас на двоих невероятный опыт, которым нам не с кем поделиться. И у обоих – полное непонимание того, как нам жить дальше.
- Почему? – удивился Артур, – Как жить дальше, я как раз знаю. Только теперь и знаю. Я ведь уже не бессмертный. И очень даже уязвимый, – усмехнулся он, трогая шрам на щеке, – Это я, кстати, тогда еще приложился, когда тебя тащил. Уже где-то на окраине города. Не о том речь сейчас. Знаешь, сколько личин я примерял за эти двести лет? Каким разным я бывал? Но никогда – собой. Как же мне это надоело... Хорошо, что все встало на свои места. Я прожил слишком много чужих жизней. А эта будет последняя, зато своя. Сразу так легко на душе... Не нужно вечно перед кем-то отчитываться, выполнять чьи-то приказы... А насчет того, как я эту жизнь проживу – есть у меня уже кое-какие идеи, но пока точно не знаю. Вот, например, эти ребята мне неплохо платили за сие мерзкое дело, только я все порастерял. Но кое-что по мелочи у меня все же осталось, так что первое время с голоду не помру, а там уж придумаю что-нибудь... А еще девушку себе найду. Что, кстати, и тебе бы не помешало.
- Девушек не ищут, – автоматически возразил Слава.
- Не ищут, – неожиданно легко согласился Артур, – Но находить-то находят, правда?
- Правда. Хотя какие уж тут девушки? – Слава внезапно помрачнел, – Да я смотреть-то на них не смогу. И без того сейчас в каждой медсестре Элька видится...
После этих слов случилось нечто совершенно, казалось бы, невозможное. Артур заплакал. Не как капризный малыш или обиженная женщина, а как человек, отчетливо понимающий, что ничего уже не вернуть. Он плакал, и слезы эти говорили намного больше, чем любые пустые и неживые слова извинений.
А потом он ушел. Быстро, не попрощавшись. Незаметно оставив рядом со Славиной подушкой маленький клочок бумаги. Когда за гостем закрылась дверь, Слава с трудом дотянулся до листка здоровой рукой и, поднеся его почти вплотную к лицу, все-таки сумел разобрать написанное. На бумаге тонкой черной ручкой, угловатым, но ровным почерком был аккуратно выведен номер телефона. Обыкновенный российский номер. Под ним стояла простая отчетливая подпись – «Артур», с изящным росчерком в виде звезды на первой букве. Просто Артур, без фамилии, без отчества, без должности. Просто пять букв и ничего лишнего. Хорошее начало для новой жизни. А самому Славе не светило подобной роскоши – отпустить, забыть и жить дальше. Пути назад не было. И пути вперед не было. Над ним неотступно витал призрак Эльки, и от пронзительной памяти было не скрыться. Все полезные советы Артура помогли бы, пожалуй, только ему самому. Придумает тоже – девушки...
Три недели спустя Славу выписали. Потом состоялись символические похороны Эльки, на которые кроме нескольких не знакомых парню родственников пришла только ее учительница начальной школы – один из немногих людей, кто любил и ценил девочку как личность, а не заботился о ней как о несчастной и убогой. Стоя на ледяном ветру и слушая торжественные речи, Слава не плакал, а едва удерживался от циничной усмешки. Ведь он знал, что Элька жива, что почти все, что говорится о ее смерти – ложь и фантазии, что она, наверное, сейчас даже счастлива, вот только...
Вот только он в этой жизни никогда больше с ней не увидится. Разве что после...
А еще через неделю, поздно вечером, он возвращался домой вдоль оживленной улицы. Было ясно, темно и пронзительно холодно, полная луна слабо подсвечивала верхушки кленов и елей в парке на противоположной стороне дороги. Он шагал по травянистому откосу, выходящему к железнодорожному мосту, и старался выбросить из головы все мысли. Ничего не получалось. Слава устало присел на край бетонного блока, когда-то в неизвестных целях положенного на верху склона, и стал глядеть вдаль, на дорожки парка в теплом желтом свете фонарей. И тогда его прорвало. Впервые со дня исчезновения Эльки он, думая о ней, вспомнил не минуту расставания, не ужасные мгновения после. Он вспомнил ее живой, настоящей. Бесконечные прогулки по тем самым аллеям. Как он читал ей вслух по ночам, когда она мучилась бессонницей. Лето, деревенский домик на берегу реки, прыжки в воду тайком от вездесущей бабушки. Элька в первом классе, огромные белоснежные банты на рыжих волосах. И все остальное, все, что было с ними за эти пятнадцать лет, невероятным образом сложившееся в одну невероятно долгую секунду.
И Слава все понял. Глазами, влажными от слез, он разглядывал мир, который моментально стал совершенно другим. Мир без Эльки. Мир, в котором для нее не было места. А для него было – это он тоже знал наверняка. Завтра же, решил он, нужно позвонить Артуру. Они вместе пойдут к пустой Элькиной могиле. Это нужно не Славе. И уж тем более не Эльке. Это нужно только самому бывшему вербовщику – чтобы он точно понял, что его простили и приняли за своего. А потом он непременно и незамедлительно вернется на занятия. В конце концов, жизнь продолжается. А раз так, то нужно с чего-то начинать.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге